Те, кого не помнят

Вступление

Психологическая мистика · Законченная история

Глава первая. Обычный понедельник

В тот понедельник у колодца умер старик по имени Савва. А к вечеру выяснилось, что никто в городе никогда о нём не слышал.

Но утром я ещё не знал, насколько странным окажется этот день. Проснулся я из-за того, что за стеной кто-то уронил ведро. Звук получился такой, будто на пол высыпали целый мешок гвоздей. Я лежал с закрытыми глазами и ждал, когда соседка Марта начнёт ругаться. Она не заставила себя ждать.

— Ещё раз поставишь его на край, и сам будешь собирать воду по всей кухне!

Кому предназначались эти слова, я так и не узнал. Марта жила одна и иногда разговаривала с вещами, как с непослушными детьми. Я улыбнулся, натянул одеяло на голову и решил, что могу позволить себе ещё немного сна.

Потом ударил колокол. Три раза, пауза, ещё три. В Рейвенхольме это означало, что город уже проснулся и мне пора перестать притворяться, будто я исключение.

Комната была холодной. Я сунул ноги в сапоги, нащупал под кроватью второй носок и поднял ставню. Внизу, во дворе, Марта стояла над опрокинутым ведром. Она заметила меня и подняла мокрую ладонь.

— Опять проспишь старика!

— Он всё равно скажет, что я опоздал.

— Потому что ты всегда опаздываешь.

— Сегодня ещё нет.

Она фыркнула и вернулась к ведру. Мне нравилось, что у нас были такие разговоры. Ни один из них ничего не значил, зато после них день начинался как положено.

На кухне оставался вчерашний хлеб. Корка зачерствела, и мне пришлось размочить её водой. Я съел половину, вторую завернул в тряпицу. Потом открыл дневник, чтобы проверить, не забыл ли записать вчерашние траты. На последней странице значилось: «Свечи — три монеты. Мука — две. Долг Эдмунду — одна». Я вычеркнул долг. Старик взял с меня монету не за работу, а за то, что я проиграл ему спор о пружинах.

С улицы потянуло мокрой землёй. Дождь закончился до рассвета, но камни мостовой ещё блестели. У булочной собралась очередь. Двое мужчин спорили, почему хлеб стал меньше, хотя стоит дороже. Рядом мальчик тащил корзину, которая была почти шире его самого. Он уронил яблоко, и оно покатилось ко мне. Я поймал его носком сапога и вернул.

— Спасибо, господин.

Я не любил, когда меня называли господином. В моём кошельке оставалось столько денег, что я мог купить яблоко, но уже не был уверен, что смогу позволить себе ужин.

Перед мастерской над крышами виднелась Слепая башня — высокая, без дверей и лестниц. Жители объясняли, что вход заложили ещё при прадедах. Меня удивляло другое: никто не мог назвать человека, который видел её изнутри.

В мастерской пахло маслом, железом и старой бумагой. Эдмунд сидел у окна, зажав между пальцами маленькую шестерёнку. У него была привычка смотреть на механизм так, будто тот намеренно пытался его обмануть.

— Опаздываешь, — сказал он, не поднимая головы.

— Колокол только что звонил.

— Ты всегда так говоришь, — буркнул Эдмунд. — Колокол не знает, сколько работы у меня осталось.

— И сколько же?

— Больше, чем ты успеешь сделать.

Это был обычный разговор. Он повторялся так часто, что я мог бы отвечать за нас обоих. Эдмунд протянул мне коробку с разобранными часами и велел рассортировать детали. Я хотел возразить, что вчера делал то же самое, но посмотрел на его руки. Они дрожали сильнее, чем обычно. Я промолчал.

К полудню дождевые облака разошлись. Мы открыли дверь, чтобы впустить воздух, и какое-то время работали в тишине. Потом пришёл сапожник с часами, которые отставали на четверть часа каждый день. Эдмунд заявил, что дело не в часах, а в хозяине, который слишком много требует от времени. Сапожник обиделся. Мне пришлось вмешаться и объяснить, что старик шутит. Эдмунд посмотрел на меня так, словно я испортил его лучшую шутку.

Когда сапожник ушёл, я спросил:

— Почему ты постоянно говоришь о времени так, будто оно живое?

— Потому что люди обращаются с ним хуже, чем с живыми, — ответил он. — Теряют и даже не извиняются.

Я хотел посмеяться, но почему-то не стал.

После работы я пошёл на рынок. У колодца собрались люди. Они говорили приглушённо; на каменном бортике лежала оставленная кем-то шапка. Мне объяснили, что старик Савва, который каждое утро чинил возле колодца корзины, сегодня умер. Я знал Савву: он однажды починил для меня ручку ведра и отказался брать плату. Я вспомнил, как он смеялся без передних зубов, и постоял немного, слушая колокол. Потом пошёл дальше.

Купил одно яблоко, потому что мальчик с корзиной напомнил мне о том, как давно я не ел ничего свежего. Продавец сначала назвал цену в три монеты, потом согласился на две, когда я сделал вид, что ухожу. Мне показалось, что я выиграл большую битву. Уже на соседней улице я понял, что яблоко было слишком кислым.

Домой возвращаться не хотелось. В комнате было холодно, а Марта наверняка заставила бы меня чинить расшатавшуюся полку. Я свернул к таверне «Старая лиса». Там обычно можно было просидеть час над кружкой воды, если хозяин находился в хорошем настроении.

У окна сидел незнакомый мужчина в красном шарфе. Шарф был слишком ярким для нашего города: красным, почти алым, с тонкой чёрной полосой у края. Мужчина смотрел на дождевые капли, оставшиеся на стекле, и улыбался собственным мыслям.

— Свободно? — спросил я, потому что других столов не было.

— Конечно. Я как раз устал разговаривать с собой.

Его звали Томас. Он сказал, что приехал с севера, хотя по его рассказам получалось, что он успел побывать на всех дорогах сразу. Мы заговорили о море. Я никогда его не видел и не особенно жалел об этом, пока Томас не начал описывать, как волны меняют цвет перед грозой.

— У тебя есть семья? — спросил я.

— Дочь, — ответил он и погладил край шарфа. — Упрямая, как я. Только умнее.

Он рассказал, что дочь любит рисовать корабли, хотя ни разу не выходила в море. Я подумал, что это странно: почему люди так часто мечтают о вещах, которых никогда не видели? Но не спросил.

Перед уходом Томас вдруг стал серьёзным.

— Если завтра увидишь меня, напомни, что я обещал рассказать тебе о маяке.

— Ты так быстро забываешь обещания?

— Нет, — сказал он. — Просто иногда полезно, когда кто-то другой помнит за тебя.

Я засмеялся, попрощался и вышел в прохладный вечер. Красный шарф ещё долго стоял перед глазами. На обратном пути я снова увидел шапку у колодца. Спросил торговца, куда унесли Савву. Он нахмурился.

— Какого Савву?

— Старика с корзинами. Он сегодня умер.

— Тут никогда не было старика с корзинами, — ответил торговец.

Я решил, что он новенький, и спросил ещё двух человек. Оба пожали плечами. Один посоветовал мне не путать имена. Я убедил себя, что всё объясняется ошибкой: в городе немало стариков, а я плохо знал Савву. Но прежде чем уйти, поднял его старую шапку с бортика. На подкладке было вышито «С.». Я положил её обратно, словно не имел права уносить чужую вещь.

Дома я всё-таки починил полку Марты. Она вручила мне кусок яблочного пирога и сказала, что я стал слишком худым. Я съел его на лестнице, обжигая язык горячей начинкой.

Перед сном я открыл дневник. Записал про дождь, сапожника, кислое яблоко, Савву, шапку у колодца и спор о времени. Потом добавил: «Познакомился с Томасом. Красный шарф. Расскажет о маяке».

Я считал запись о Савве нелепой случайностью, пока на следующий день не обнаружил, что и Томаса никто не помнит.

Глава вторая. Красный шарф

Сначала я подумал, что хозяин таверны меня разыгрывает. Он стоял за стойкой, протирал стакан грязной тряпкой и смотрел на меня с тем терпением, которое взрослые обычно оставляют для детей, задающих глупые вопросы.

— Мужчина в красном шарфе, — повторил я. — Сидел вчера у окна. Мы разговаривали почти час.

— У окна вчера никто не сидел.

— Я сидел.

— Ты сидел. Один.

Он сказал это так уверенно, что я на мгновение растерялся. Я вспомнил стол: две кружки, огарок свечи, влажный след от ладони Томаса на дереве. Вспомнил, как он смеялся, рассказывая о дочери. Не мог же я придумать всё это за одну ночь.

— Может, ты просто не заметил его?

Хозяин положил стакан.

— Послушай. У меня маленькая таверна. Я замечаю каждого, кто занимает стол и ничего не заказывает. Особенно если таких двое.

Я хотел ответить, что всё-таки купил воду, но это было бы смешно. Вместо этого спросил, где живёт Томас. Хозяин пожал плечами. Я вышел на улицу и долго стоял у порога, пытаясь решить, куда идти.

Вчера Томас упоминал дочь. Он сказал, что она продаёт ткани на восточном рынке. Мне потребовалось полчаса, чтобы найти нужную лавку. Девушка была примерно моего возраста, с коротко подстриженными волосами и чернильным пятном на большом пальце. На стене за ней висели полосы синего, серого и зелёного полотна.

— Простите, — сказал я. — Вы дочь Томаса?

Она подняла голову.

— Кого?

Я почувствовал неприятное напряжение под рёбрами.

— Томаса. Вашего отца. Он путешествует. Носит красный шарф.

Девушка нахмурилась, но не испугалась.

— Мой отец умер, когда я была маленькой, — сказала она. — Его звали не Томас.

— Он рассказывал мне о вас вчера вечером.

— Тогда он вам солгал.

Она вернулась к ткани. Я мог бы уйти, но заметил на гвозде у двери красную полоску материи. Тонкая чёрная нить шла вдоль края.

— А это чей шарф?

Девушка посмотрела на него.

— Не знаю, чей. Таких полосок у нас продаётся много. Почему вы спрашиваете?

Я ничего не ответил. Я надеялся увидеть доказательство, а получил ещё одно совпадение. Ткань была слишком похожа. Возможно, во всём городе существовала сотня таких шарфов. Возможно, Томас купил свой здесь. Я понимал это. И всё равно меня трясло.

В мастерскую я пришёл почти к полудню. Эдмунд не стал ругать меня. Это было хуже привычных замечаний. Он посмотрел на мои руки и молча придвинул табурет.

— Ты бледный.

— Я не спал.

— Тогда сегодня будешь чистить инструменты. Острые вещи я тебе не доверю.

Я сел и начал протирать напильники. Через некоторое время рассказал ему о Томасе. Старик выслушал, не перебивая. Я ждал, что он назовёт меня дураком. Вместо этого он спросил:

— Ты записал его имя?

— Да.

— Хорошо. Значит, у тебя есть то, что можно проверить.

Мне стало легче. Не потому, что Эдмунд поверил, а потому, что он предложил что-то сделать. После работы я побежал домой, достал дневник и открыл вчерашнюю страницу.

Запись была на месте. «Познакомился с Томасом. Красный шарф. Расскажет о маяке».

Я провёл пальцем по буквам. Чернила успели высохнуть. Почерк был мой. Значит, по крайней мере вчера я действительно считал, что разговаривал с этим человеком.

Я решил не торопиться с выводами. Возможно, он назвался чужим именем. Возможно, девушка просто не хотела говорить с незнакомцем. Возможно, хозяин таверны забыл посетителя. После вчерашнего Саввы четвёртого совпадения я уже не хотел. Но даже четыре странности не были доказательством чуда.

Вечером Марта попросила меня принести воду. Я сходил к колодцу, по пути купил у торговки пучок моркови и помог маленькому мальчику поднять упавшую корзину. Обычные дела успокоили меня. Когда я вернулся, Марта сидела на ступенях и чистила картофель.

— Ты сегодня будто за кем-то гонишься, — заметила она.

— Ищу человека.

— Нашёл?

— Нет.

— Может, завтра найдёшь.

Она сказала это просто, без загадочного смысла. И я был ей благодарен.

Перед сном я снова перечитал запись о Томасе. Потом взял чистый лист и написал всё, что помнил о разговоре: про море, дочь, маяк, шарф, голос. Я боялся, что утром забуду хотя бы одну подробность.

Когда я закончил, в комнате было темно. Я закрыл дневник, положил его под подушку и заснул.

На следующий вечер я обнаружил под своей записью ещё одну строчку.

«Не спрашивай о нём».

Я никогда не писал этих слов.

Несколько дней спустя я снова проходил мимо лавки с тканями. Девушка, с которой я говорил о Томасе, сидела у двери и распарывала неудачный шов. Игла то и дело выскальзывала из пальцев. Я остановился и предложил придержать полотно. Она посмотрела на меня настороженно, но отказываться не стала. Мы просидели рядом почти четверть часа, не вспоминая красный шарф.

— Ты ведь тот странный человек, — сказала она наконец.

— Который спрашивал про твоего отца?

— Который был уверен, что знает его лучше меня.

Я хотел оправдаться. Сказать, что не пытался причинить ей боль, что сам ничего не понимаю. Но она продолжала распарывать стежок за стежком и смотрела не на меня, а на испорченную ткань.

— Я помню, как он учил меня завязывать узлы, — сказала она. — Уж не знаю, зачем рассказываю это тебе. Когда мне было шесть, у меня не получалось завязать пояс. Он никогда не делал это вместо меня. Только сидел рядом и ждал.

— И ты научилась?

— Конечно. Но сейчас я бы многое отдала за то, чтобы он один раз завязал его сам. Просто потому, что мне уже не шесть.

Я не нашёл ответа. Тот, кого она помнила, не был моим Томасом. Возможно, я ошибся с самого начала. Но её воспоминание оказалось настоящим по-своему: оно делало больно даже человеку, который слушал со стороны.

Перед уходом я спросил её имя. Она назвалась Эльзой. Я записал его на чистой странице тетради, не в списке исчезнувших. Почему-то это казалось важным различием. И впервые мне пришло в голову, что помнить человека — не значит владеть его историей. Томас мог принадлежать моей памяти, но отец Эльзы принадлежал её собственной. Я не имел права отнимать у неё одно воспоминание ради доказательства другого.

В ту ночь в дневнике не появилось ни слова. На удивление, я не расстроился. Мне хватало того, что кто-то в городе умел завязывать узлы потому, что когда-то рядом сидел терпеливый человек.

Глава третья. День хлеба и мелких долгов

Если бы кто-нибудь спросил меня, что я делал в тот день, я ответил бы: почти ничего. Я ходил за мукой, спорил с пекарем, чинил дверную петлю и потерял одну медную монету. И всё это время думал о пяти словах в дневнике.

«Не спрашивай о нём».

Я пытался вспомнить, мог ли написать их ночью. Иногда я просыпался, чтобы записать мысль, и утром не сразу узнавал собственный почерк. Но на этот раз буквы были слишком ровными, будто человек старательно копировал мои привычные движения.

Я положил дневник в сундук и запер. Ключ спрятал под расшатанной половицей. Это было глупо: если кто-то проникал в мой дом, он мог найти и ключ. Но мне нужно было сделать хоть что-то.

На улице стояла ясная погода. После двух дождливых дней крыши парили под солнцем. Я пошёл к пекарю за мукой для Марты. У соседней лавки двое мальчишек спорили, сколько весит пустая бочка. Я задержался, чтобы рассудить спор, хотя не знал ответа. Они сразу забыли обо мне, как только увидели, что к ним направляется хозяин лавки. Их шумная жизнь казалась доказательством того, что город не обязан вращаться вокруг моей тайны.

У пекаря мы поссорились из-за веса мешка. Он уверял, что там ровно столько муки, сколько я оплатил. Я утверждал, что мешок легче. В конце концов он поставил его на весы и оказался прав. Мне пришлось извиниться. Пекарь, довольный победой, добавил сверху маленькую горсть муки.

— Чтобы не говорил, будто я жадный, — сказал он.

На обратном пути я остановился у колодца. Женщина, продававшая овощи, пожаловалась, что скоро подорожает соль. Я купил у неё одну морковь и спросил, видела ли она мужчину в красном шарфе. Она покачала головой. Я спросил ещё раз, уже описав его рост и лицо. Женщина ответила, что на рынке полно людей и она не обязана запоминать каждого.

Мне стало стыдно. Я поймал себя на том, что говорю с ней так, словно она скрывает преступление.

Дома Марта обнаружила, что я забыл купить масло. Она тяжело вздохнула, но ругаться не стала. Вместо этого посадила меня за стол и налила супа. Мы ели молча. В соседнем дворе кто-то пытался научить собаку приносить палку. Собака явно считала эту затею бессмысленной.

— Ты что-то не договариваешь, — сказала Марта.

Я посмотрел в тарелку.

— А если бы я рассказал тебе странную историю, ты бы поверила?

— Смотря какую.

— Например, что вчера человек был, а сегодня никто его не помнит.

Она поднесла ложку ко рту, но не стала есть.

— Я бы спросила, как давно ты нормально спал.

— Вот именно.

— А потом выслушала бы остальное, — добавила она.

Я поднял глаза. Марта пожала плечами.

— Не обязательно верить человеку, чтобы не оставлять его одного за столом.

После обеда я починил ей петлю на двери. Работа заняла больше часа: старые шурупы не держались, дерево рассохлось. Я вырезал тонкую щепку, вставил её в отверстие и закрепил петлю заново. Марта трижды проверила, закрывается ли дверь. Только после этого разрешила мне уйти.

Вечером я достал ключ из-под половицы. Сундук был заперт. Воск на замке, которым я пометил его утром, не тронут. Я открыл крышку, вынул дневник и перелистал страницы.

Ничего нового.

Я почувствовал такое облегчение, что даже рассмеялся. Наверное, мне просто почудилось. Наверное, я действительно написал те слова и забыл.

Потом заметил, что под последней записью остался крошечный след чернил. Я наклонился ближе. Там была одна буква, написанная настолько мелко, что её легко было принять за пятно.

«Я».

Я закрыл книгу.

Мне не хотелось больше ничего проверять. Я хотел, чтобы завтра Эдмунд снова назвал меня опоздавшим, чтобы Марта попросила принести воды, чтобы пекарь попытался обсчитать меня на полмонеты. Хотелось прожить ещё один день, в котором всё объясняется человеческими привычками.

Но перед тем как лечь, я всё-таки достал дневник и написал под маленькой буквой:

«Кто ты?»

Ответа не было.

Глава четвёртая. Площадь у колодца

Утром я решил, что не стану больше ждать ответов от бумаги. Если неизвестный собеседник действительно хотел что-то сказать, он мог бы выражаться яснее. Я умылся, натянул сапоги и вышел за водой. У Марты снова потекла крыша, а Эдмунд просил принести тонкой проволоки из кузницы. Эти дела казались мне важнее любых тайн, пока я не увидел возле колодца ту самую торговку овощами.

Она стояла под полосатым навесом, перебирая лук. Я купил две головки, хотя не собирался готовить, и спросил её имя. «Агнес», — ответила она. Я записал его на внутренней стороне ладони угольком. Женщина рассмеялась: «Неужели у тебя такая плохая память?» Я хотел ответить, что дело совсем не в памяти, но промолчал.

Потом кто-то толкнул меня в плечо. Мимо пробежал мальчишка, за ним — сердитый булочник. Я обернулся всего на секунду. Когда посмотрел на навес, там лежали только мокрые доски. Ни лука, ни корзин, ни Агнес. Я бросился к соседнему прилавку. Торговец сыром уверял, что рядом с ним никто не продавал овощей уже несколько месяцев. Я показал луковицы. Он пожал плечами: «Лук продают в любом доме».

От него пахло кислым молоком, от камней — дождём. Я стоял посреди площади с двумя луковицами, и впервые не нашёл ни одного вопроса, который мог бы задать прохожим без страха услышать ответ.

В мастерской я перепутал размеры шестерёнок. Эдмунд не накричал. Он только отодвинул мою работу и велел сесть. «Сначала назови три вещи, которые видишь», — сказал он. Я назвал тиски, окно и его разбитую кружку. «Теперь две, которые слышишь». Я услышал капли с карниза и его дыхание. Старик кивнул, будто мы выполнили сложнейшую работу.

Вечером я записал имя Агнес рядом с именем Томаса. Дневник, оставленный открытым, долго не менялся. Когда я уже собирался тушить свечу, под моим вопросом проступили слова: «Не бойся». Я хотел разозлиться. Вместо этого спросил шёпотом: «А если я уже боюсь?» Ответа не было. За стеной на мгновение послышалось движение. Я решил, что сосед перекатывает бочку, и затушил свечу.

Уже на следующей неделе я придумал правила. Первое: задавать не больше одного вопроса в день. Второе: записывать время и погоду, чтобы отличать случайность от закономерности. Третье: не доверять ответам, пока они не подтвердятся. Я вывел правила аккуратно, по линейке, и сразу почувствовал себя разумнее.

На следующий день я спросил: «Ты знаешь, что случится завтра?» Утром получил: «Пожалуйста, поешь». Я перечитал фразу несколько раз. Это был либо худший пророк на свете, либо человек, который не умел читать вопросы. Я сердито захлопнул книгу и ушёл к Эдмунду без завтрака.

В мастерской мы чинили настенные часы купца. Механизм был простым, но купец хотел, чтобы часы не только шли, но и выглядели богато. Эдмунд спорил с ним о цене, а я полировал латунь. В полдень старик положил передо мной хлеб с сыром. «Ты сегодня ничего не ел», — сказал он. Я едва не уронил инструмент. Дневник знал об этом заранее — или я сам слишком хорошо знал собственные привычки.

В течение недели я спрашивал о Томасе, об Агнес, о городской стене. Ответы были короткими и неуместными: «Я здесь», «Слушаю», «Сегодня лучше». Один раз появился лишь след от пера, словно пишущий передумал. Я сравнивал буквы с собственными. Петли и наклон совпадали, но некоторые окончания были чужими. Будто кто-то подражал мне по памяти.

В субботу Марта попросила помочь перенести бельё до дождя. Мы спорили, какая простыня сохнет дольше, и она победила, доказав свою правоту целой корзиной мокрой ткани. Когда я вернулся, на столе лежала книга. Я вдруг заметил, что весь день ни разу о ней не думал. Это испугало меня почти так же, как её записи: неужели можно привыкнуть даже к чуду?

Я написал: «Ты — это я?» Ответ пришёл лишь через два дня: «Я помню тебя». Я не знал, что делать с этими словами. Мне хотелось услышать «да», чтобы построить теорию о времени. Но кто-то — или что-то — предлагал мне не объяснение, а память. И почему-то именно это казалось важнее.

Глава пятая. Праздник и остановившиеся часы

В Рейвенхольме отмечали конец сбора урожая. Дети делали бумажные фонари, взрослые спорили о цене каштанов, а Марта настояла, чтобы я хотя бы на один вечер оставил записи дома.

Она взяла меня под руку так решительно, словно я был мешком муки, который следовало донести до рынка. Эдмунд выставил на площади деревянную птицу, приводимую в движение ручкой. Птица дважды клюнула зёрна и развалилась. Вся площадь засмеялась, и громче остальных — сам мастер. Я вдруг вспомнил, каким он бывает, когда перестаёт притворяться сердитым.

Мы ели горячий яблочный пирог на ступенях фонтана. Марта рассказывала, как в детстве украла яблоко и спустя три дня призналась хозяину сада, хотя он ничего не заметил.

— Зачем же ты призналась? — спросил я.

— Потому что в голове было страшнее, чем на самом деле. Я уже сочинила десять его ответов.

Я хотел возразить, но в этот миг сквозь музыку прозвучал женский голос: «Постарайся поесть хоть немного». Я повернулся. Марта спорила с торговцем о сдаче; рядом никто ко мне не обращался. Голос был тихим и уставшим, будто говорившая опасалась потревожить кого-то спящего.

Дома я записал вопрос: «Кто говорил со мной на площади?» Наутро появилась фраза: «Ты любил истории о море». Я вспомнил Томаса и его обещание рассказать о маяке. Связь казалась очевидной, но объяснить её я не мог.

Купец вернулся за своими часами и объявил, что они отстают. Эдмунд проверил механизм, перевёл стрелку и велел мне отнести часы домой к заказчику. По дороге я заглянул в витрину аптекаря. Его часы показывали без четверти четыре. На ратуше было без четверти четыре. В доме купца — тоже. Я подумал, что это обычное совпадение.

На обратном пути часы ратуши всё ещё показывали без четверти четыре. Солнце успело уйти за крыши. Я остановился и стал ждать движения минутной стрелки. Она не сдвинулась. Рядом торговались женщины, лаяла собака, пахло дымом. Время шло для всего, кроме часов.

Эдмунд выслушал меня молча. Потом снял со стены старый механизм и положил на стол. «Он сломан, — сказал старик. — Если я скажу тебе, что он показывает правду, станешь ли ты спорить?» Я ответил, что да. «А если все часы вокруг покажут то же самое?» Я не нашёлся что сказать. Он покачал головой: «Большинство ещё не значит истину».

Мы до вечера чинили пружину. Я порезал палец о металлический край и почувствовал настоящую боль. Мне вдруг стало легче: если мир способен причинять боль, значит, он существует. Эдмунд перевязал палец тряпицей. «Ты всё время ищешь один большой ответ, — сказал он. — А иногда надо сначала починить маленькую вещь».

Я ушёл с механизмом, который снова тикал. Но дома обнаружил, что у него нет секундной стрелки. Не было её и раньше? Я не мог вспомнить. На последней странице дневника написал: «Что, если часы остановились не сегодня?» Чернила высохли. Никакого ответа. Впервые молчание показалось мне честнее любого послания.

После праздника мы с Мартой не сразу пошли домой. Она несла бумажный фонарь, у которого оторвалась одна сторона, и сердито уверяла, что мастер, продавший его, должен сменить ремесло. Я предложил починить фонарь. Она ответила, что у меня руки заняты собой и своей мрачностью.

— А ты всё время шутишь, — сказал я.

— Иначе кто-то же должен.

Мы остановились на мосту. Внизу текла тёмная вода. Фонари отражались в ней длинными неровными полосами. Марта держала свой сломанный фонарь перед собой, и от него на её лице дрожало пятно света.

— Ты не хочешь рассказать, что тебя гложет? — спросила она.

— А если это такая история, после которой ты перестанешь со мной разговаривать?

— Тогда я, наверное, очень глупая старуха.

— Ты не старая.

— Вот видишь, уже врёшь ради моего спокойствия. Значит, и я имею право однажды соврать ради твоего.

Я рассказал ей о записях. Не обо всём; я опустил исчезновения, побоявшись услышать знакомое «ты устал». Сказал только, что иногда открываю книгу и нахожу в ней слова, которых не помню.

Марта долго смотрела на воду.

— Может быть, это твой почерк, — сказала она. — А может, и нет. Но скажи мне одну вещь. Когда ты находишь эти слова, тебе становится легче или хуже?

Я не ожидал такого вопроса.

— И так и так.

— Тогда не позволяй книге решать за тебя, когда тебе хорошо.

Она сунула фонарь мне в руки и поправила воротник моей куртки. Сделала это раздражённо, будто воротник лично её оскорбил.

— Завтра придёшь ужинать. Не спорь. Я наварила слишком много супа.

Мне хотелось сказать, что я не ребёнок и могу позаботиться о себе. Но я почему-то кивнул.

Наутро я обнаружил в кармане оторвавшийся кусочек красной бумаги от фонаря. Я положил его между страниц дневника. Там уже лежали имена исчезнувших, даты и подозрения. Маленький бумажный обрывок не доказывал ничего. И всё-таки я сохранил его осторожнее всех остальных записей.

Глава шестая. Список отсутствующих

Я купил тетрадь с плотными листами и вывел на обложке: «Те, кого не помнят». Под заголовком написал два имени: Томас и Агнес. Потом долго смотрел на пустую страницу. Я хотел сохранить их, но знал о них так мало. Томас любил море, носил красный шарф и боялся, что дочь забудет его голос. Агнес торговала луком и смеялась над моей памятью. Неужели это всё, что осталось от двух жизней?

В городском архиве меня встретил молодой писарь с чернилами на пальцах. Я попросил списки торговых разрешений. Он ворчал, но принёс книги. После нескольких часов поисков я нашёл фамилию Томаса на старом листе. Там значилось, что он платил сбор за въезд в город. Я прочитал запись трижды и позвал писаря. Тот пожал плечами: «Может быть, какой-нибудь другой Томас».

Только тогда я побежал за Мартой. Она пришла, не сняв кухонного фартука. Но когда мы открыли книгу, нужная строка оказалась пустой. Не зачёркнутой, не стёртой — пустой, будто на этом месте никогда не лежали чернила. Я ощупал бумагу. Край страницы был подозрительно белым, словно только что изготовленным.

На улице Марта спросила, что я собираюсь делать дальше. Я сказал: искать новые доказательства. Она долго молчала. «А когда ты в последний раз просто сидел с кем-то за столом?» — спросила она. Я возразил, что это не имеет отношения к делу. «Имеет, — ответила Марта. — Ты всё время собираешь следы тех, кого потерял, и перестаёшь замечать тех, кто пока рядом».

Я хотел обидеться. Вместо этого записал её слова на отдельной странице. Не как улику, а как обещание. В субботу я решил не заниматься расследованием. Марта настояла, чтобы я сам пришёл к ней без тетради. «И без вопросов о людях, которых я якобы должна помнить», — добавила она.

В назначенную субботу я пришёл к Марте с пустыми руками и сразу получил поручение. Нужно было починить калитку, купить нитки и отнести старые простыни к прачке. «Так выглядит настоящий выходной?» — спросил я. «Если хорошо поработаешь, получишь пирог», — ответила она.

Калитка оказалась упрямее часов Эдмунда. Дерево разбухло после дождей. Я подрезал край, заменил гвоздь, снова навесил створку. Марта проверила её три раза и объявила, что теперь дверь скрипит на полтона выше. Мы спорили об этом так серьёзно, словно решали судьбу города.

За обедом она рассказала о младшей сестре, с которой когда-то поссорилась. Причина была пустяковой, но обе слишком гордились собой, чтобы первыми попросить прощения. «Потом оказалось, что мы почти не помним, из-за чего спорили, — сказала Марта. — Зато помним годы молчания». Я спросил, помирились ли они. Марта кивнула. «Не сразу. Но успели».

Я хотел спросить, где теперь живёт её сестра. Не спросил. Впервые мне не хотелось превращать чужой рассказ в проверку. Мы доели пирог, вымыли посуду и вышли во двор. На верёвке висели простыни. Ветер наполнял их, как паруса. Я вспомнил Томасово море и неожиданно почувствовал запах чистого мыла — такой резкий, будто кто-то только что открыл бутылку рядом со мной.

Марта ничего не заметила. Она поправляла прищепки и рассказывала о соседском коте. Я слушал, стараясь удержать каждое слово. Вечером не открыл дневник. Лёг спать с ощущением, что впервые за много дней прожил время, которое не нужно доказывать.

Глава седьмая. Запах, которого здесь не было

В монастырской библиотеке я нашёл книгу о дальних землях. На одной странице был изображён город, где ночью улицы будто светились сами собой. Переводчик приписал на полях: «Фантазия автора; огню нужна копоть». Я засмеялся и перевернул страницу.

В этот миг между запахом кожи и старой бумаги возник другой — резкий запах лекарств. Не мыла, не травяной настойки, не дыма аптекаря. Я не мог назвать его, но знал: когда-то я уже узнавал его раньше, чем успевал открыть глаза.

Мне показалось, что рядом прошуршала ткань. Потом незнакомая женщина произнесла: «Сегодня он говорил о книгах». Я обернулся так резко, что едва не уронил стул. Монах у окна поднял голову.

— Вы что-то сказали?

— Нет. Ты давно не ешь? — спросил он вместо ответа.

Я заверил его, что всё хорошо, и вернулся к книге. В строках о далёких землях буквы путались, как после долгого чтения при плохом свете. Я закрыл глаза и представил себе человека, который сказал «он». Почему не «ты»? Почему обо мне говорят в третьем лице?

Вечером я нарисовал в тетради два столбца. В первом записал всё, что мог подтвердить: женщина говорила о книгах; я услышал её голос; рядом никого не было. Во втором — то, что только предположил: она знает меня; ей известны исчезновения; она пришла из будущего. Второй столбец оказался длиннее первого. Это разозлило меня больше, чем видение.

Я понёс рисунок Эдмунду. Он посмотрел на него и спросил, почему все мои линии ведут к одному и тому же выводу.

— Потому что он единственный подходящий.

— Или единственный, который тебе нравится.

Он взял две шестерёнки: одну блестящую, другую потемневшую от масла. По размеру обе подходили к механизму, но зубья были расположены по-разному.

— Не путай похожее с подходящим, — сказал Эдмунд. — Сначала приложи к делу.

По дороге домой я купил яблоко. Разрезал его пополам и попытался сосредоточиться на кислом запахе, на шершавой кожице, на настоящих вещах. Мне удалось дойти до крыльца, не думая о голосе. Но, когда я поднял защёлку, показалось, что где-то за дверью мягко стукнуло колесо. Так тихо, что я убедил себя: скрипнуло дерево.

К вечеру запах исчез, но я продолжал искать его в каждом углу. Дома пахло дымом, у Марты — луком и мокрой шерстью, в мастерской — медью и маслом. Ни один запах не был похож на тот резкий, чистый, будто чужой моей улице запах лекарств.

Я стал вспоминать, где встречал его раньше. В монастырской лечебнице? В детстве, когда болел? Каждый ответ представлялся подходящим, пока я не пытался вспомнить подробности. Тогда за названиями оставалась пустота.

За ужином Марта поставила передо мной тарелку похлёбки и, не спросив разрешения, подвинула свечу поближе.

— Опять глаза испортишь, — сказала она.

Я вздрогнул. Ровно такие же слова мне будто бы уже говорили. Только голос был другим. Тише, мягче, с усталостью на последнем слоге.

— Кто ещё так говорит? — спросил я.

— Все, у кого есть глаза, — отрезала Марта. — Ешь, пока не остыло.

Я пытался вообразить незнакомую женщину, произнёсшую эти слова. Лица не было. Только рука, передвигающая книгу из темноты к свету. И край белого рукава.

— Марта, — сказал я. — А ты когда-нибудь забывала человека?

Она перестала мешать похлёбку.

— Имена забывала. Голоса тоже. Когда я была маленькой, мне казалось, что я навсегда запомню мамин смех. А теперь иногда приходится усилием вспоминать, как он звучал. Зато я помню, что она всегда оставляла для меня самую сладкую ягоду. Я даже не знаю, почему именно это.

— Значит, люди исчезают дважды?

— Не говори так, — попросила Марта. — Ты будто заранее решил, что память обязана быть безупречной. Она не обязана. Я не могу удержать каждый звук. Но могу посадить рядом человека и рассказать ему про ягоду.

Она подвинула ко мне кусок хлеба.

— Вот. Теперь ты тоже знаешь.

Я тогда счёл её рассуждения утешительной глупостью. Я хотел точности, не истории о ягоде. Теперь мне стыдно вспоминать, как нетерпеливо я ждал, пока она договорит. Она пыталась поделиться со мной единственным, что у неё осталось. А я искал доказательство в словах, которые нельзя проверить.

Глава восьмая. Запечатанное письмо

Я решил проверить не чудо, а правила его работы. Если кто-то знал моё будущее, он должен был понимать то, чего не видел. Если кто-то проникал в дом, достаточно было поставить ловушку. Я придумал опыт, от которого хотелось отказаться ещё до начала.

Я положил серебряную монету под четвёртую половицу. Затем написал на листе: «Сегодня утром я спрятал монету под одной из половиц». Не назвал её номер. Запечатал письмо воском, оставил рядом с дневником и отметил на дверной щеколде пылинку угля.

В дневнике спросил: «Где монета?»

Утром пылинка оставалась на месте. Печать письма была цела. Под вопросом появились слова: «Под третьей».

Я бросился к третьей половице. Поднял её — пусто. Под четвёртой монета лежала там, где я её спрятал. Сначала я почувствовал почти детскую радость: наконец-то неизвестный ошибся. Потом стало тревожно. Почему он вообще назвал число, если не мог знать ответа?

Вскрыл письмо. В нём по-прежнему было написано «под одной из половиц». Никаких тайных указаний. Кто бы ни писал в дневнике, это существо или этот человек не был всезнающим.

Я пришёл к Марте и рассказал о проверке, умолчав о том, как сильно меня пугает каждая новая запись. Она выслушала, поглядела на монету и сказала:

— Ты так хочешь обмануть неизвестного, что совсем перестал задаваться вопросом, зачем он с тобой говорит.

Я вспыхнул. Сказал, что это не её дело. Она попросила меня уйти, если я намерен разговаривать таким тоном. Я ушёл и сразу пожалел. Но вернулся только вечером.

Марта долго открывала дверь. Потом молча поставила на стол горячую воду с мятой.

— Прости, — сказал я.

— Хорошо, — ответила она. — Но завтра попробуй сначала выслушать.

Позже я записал в дневнике: «Ты не знаешь, где была монета». Несколько дней ответа не было. Я всё чаще думал, что мой собеседник не угадывает будущее. Он отвечает на вопросы, которых я ещё не научился задавать.

Глава девятая. Три версии

Я разделил тетрадь на три части. Первая называлась «Заговор». Вторая — «Магия». Третья — «Время». Для каждой я выписал доказательства и слабые места. Заговор объяснял чужое молчание, но не исчезнувшие чернила. Магия объясняла чернила, но не белый коридор. Время объясняло предупреждения, но не заботливые фразы о еде и сне.

Я устроил проверку. Спросил у трёх разных людей, что произошло у колодца. Все ответили по-разному, но ни один не вспомнил Агнес. Затем положил рядом с дневником пустой лист и оставил их на ночь. Утром слова появились только в дневнике. Наконец попросил Эдмунда заранее записать завтрашнюю погоду. Он предсказал дождь, но утром было ясно. Мне захотелось смеяться: даже обычный старик иногда ошибался убедительнее моего невидимого собеседника.

После обеда я заметил в дневнике фразу, которой не понимал: «Снова попросил книгу». Она была написана в третьем лице, будто кто-то вёл за мной наблюдение. Я проверил почерк: он по-прежнему походил на мой. Но никто, пишущий себе из будущего, не стал бы называть себя так отстранённо.

Я попытался представить пишущего. На мгновение возникла женщина, склонившаяся над листами с ровными линиями. Я протянул к ней руку, и образ рассыпался.

В тот вечер я перечеркнул заголовок «Время». Не потому, что отказался от него, а потому, что больше не мог считать любимую версию самой вероятной. На чистом листе написал: «Что, если я неправильно задаю вопрос?»

Глава десятая. Марта не пришла

Марта обещала принести пирог утром. Я подготовил чай и даже убрал со стола свои записи. Время шло. Чай остыл. Я разозлился: она всегда требовала пунктуальности от меня, а сама, выходит, могла забыть обещание.

К полудню я отправился к ней. Калитка, которую я чинил, исчезла. На её месте стоял глухой забор. Я обошёл квартал, проверил соседнюю улицу, спросил у прохожих. Они говорили, что дом за забором пустует много лет. Один старик уверял, что там никогда не жила женщина по имени Марта.

Я вернулся к себе и увидел на столе пирог. Тот самый, с плетёным краем. Рядом стояла чашка, которую я приготовил для неё. Я попробовал кусочек. Начинка пахла яблоками. Точно так же, как кусок пирога, который Марта дала мне в первый понедельник. На плетёном краю даже повторялся маленький надлом — я помнил, как тогда отломил его пальцем. От этого повторения мне стало страшнее, чем от исчезнувшего дома.

Я бросился в мастерскую. Эдмунд слушал, не перебивая. Когда я закончил, он спросил, какой была Марта. Я начал перечислять: спорила из-за белья, умела чинить почти всё, не терпела пустых извинений. Потом вспомнил, как она прятала улыбку, отдавая пирог голодному мальчику. Голос сорвался. Эдмунд положил на стол чистую тряпку, будто это могло помочь.

Вечером я записал о Марте всё, что помнил. Не только приметы. Её шутки, привычку проверять калитку трижды, историю о сестре. Под конец добавил: «Она не была уликой». Чернила расплылись. Я не заметил, когда начал плакать.

На следующий день я проверил чашку, из которой мы должны были пить чай. На дне осталась тонкая трещина. Я уже видел её прежде — и не мог вспомнить, где. Мне хотелось сохранить хотя бы чашку, как сохраняют портрет, когда больше не осталось писем. Я завернул её в ткань и спрятал под кровать. В тот вечер впервые не написал в дневник ни одного вопроса. Я записывал только Марту. Как она называла меня упрямым. Как не верила, будто извинения отменяют боль. Как всегда ставила для гостя вторую кружку раньше, чем спрашивала, останется ли он.

Я снова и снова возвращался к её двери. Не стучал. Просто подходил, проводил пальцами по выщербленной доске и уходил. На четвёртый раз заметил под дверью записку.

«Суп в горшке. Не забудь разогреть».

Почерк был Марты. Я узнал по тому, как она писала букву «п»: слишком высоко поднимала первую палочку.

Я просидел на ступенях до сумерек, держа бумажку на коленях. Мне всё ещё хотелось разозлиться на неё за исчезновение. На соседей — за то, что они не помнят её. На город — за то, что он не дал мне попрощаться. Но записка не позволяла представить Марту загадкой или доказательством. В ней была женщина, которая даже в моём худшем дне думала о том, что я останусь голодным.

В доме действительно стоял горшок. Я поднял крышку. Похлёбка успела остыть, сверху застыла тонкая плёнка. Я разжёг огонь и сел ждать, пока она согреется. Огонь разгорался долго. Дрова оказались сырыми; дым щипал глаза. От этого, конечно, я и заплакал. По крайней мере, сначала решил именно так.

Я съел похлёбку прямо из горшка. Последнюю ложку не смог проглотить. Поставил посуду на стол и громко сказал в пустую комнату:

— Марта, я поел.

Ничего не ответило.

Я повторил тише, словно она спала за стеной:

— Я поел.

Впервые отсутствие ответа оказалось не загадкой, которую нужно раскрыть, а обычным человеческим горем. Я просидел за столом почти всю ночь и так и не открыл дневник. Утром похлёбка была холодной, а записка осталась в моей ладони, смятая до такой степени, что едва читалась.

Глава одиннадцатая. Гнев

На следующий день я обвинил пекаря во лжи. Потом накричал на писаря. На площади мне показалось, что прохожие смеются надо мной, и я поспешил прочь, прежде чем вновь обидеть невиновного человека.

Эдмунд застал меня за тем, что я швырял инструменты на пол мастерской. «Ты ничего не делаешь!» — закричал я. Старик молча поднял с пола сломанный деревянный корпус часов. Я ожидал, что он ответит, рассердится, выгонит меня. Но он сел за стол и начал склеивать расколотые части.

— Ты не понимаешь, — сказал я.

— Возможно.

— Все исчезают!

— Я вижу, что ты их теряешь.

— Это не одно и то же!

— Нет, — согласился Эдмунд. — Но я не могу помнить за тебя.

Я вышел, хлопнув дверью. Долго ходил по улицам, пока ноги не заболели. Мне хотелось доказать, что я прав, но каждая моя попытка превращала других людей во врагов. Марта сказала бы, что я опять ищу виновных. От этой мысли стало ещё хуже.

Поздно вечером я вернулся в мастерскую. Эдмунд оставил на столе исправленный корпус часов. Рядом лежал маленький листок: «Если хочешь помочь, приходи завтра». Я сидел над ним до темноты. Никто не обязан был ждать меня после всего, что я наговорил. Но старик ждал.

Глава двенадцатая. Дорога к северу

Я решил уйти из Рейвенхольма. Не навсегда — хотя бы на один день. Хотел увидеть место, которое не подчиняется моим записям. Купил сухари, набрал воды, положил дневник в сумку. На рассвете дошёл до северных ворот.

Стражник в сером плаще посмотрел на меня и устало вздохнул. «Опять?» — спросил он. Я сказал, что мы не знакомы. «Ты всегда так говоришь», — ответил стражник и пропустил меня. Я остановился: точно этими словами Эдмунд встретил моё оправдание в первый понедельник. Даже раздражённая интонация показалась знакомой.

За воротами тянулась дорога между полями. Я шёл долго, пока не перестал различать отдельные повороты дороги. Солнце стояло высоко, но тени почти не менялись. На деревьях шевелились листья, хотя ветра не было. Я ускорил шаг. Впереди показался холм, а за ним — каменная башня. Я поднялся на холм и увидел перед собой северные ворота Рейвенхольма.

Стражник всё ещё стоял на прежнем месте. «Не вышло?» — спросил он. Я попытался обойти город с другой стороны, но тропинка снова привела к воротам. В третий раз я сел прямо на землю. Стражник предложил воды. Я отказался.

В сумерках я вернулся домой и обнаружил, что сухари почти не тронуты. Я не помнил, чтобы ел или пил за целый день. Но голода не чувствовал. Я записал маршрут, стараясь не пропустить ни одной развилки. Карта получилась похожей на круг, нарисованный дрожащей рукой.

Внизу страницы появилась чужая фраза: «Ты можешь остановиться». Я разозлился и перечеркнул её. Потом долго смотрел на зачёркнутые слова. Может быть, я боялся остановиться сильнее, чем заблудиться.

Глава тринадцатая. Голос за стеной

В ту ночь я проснулся от разговора. Женщина говорила совсем близко: «Я принесла тебе книгу. Ты ведь любишь истории». Голос был мягким, но усталым. Я встал и приложил ухо к стене. За ней находился соседний дом, давно пустовавший. Голос больше не повторился.

Утром я нашёл в дневнике слова: «Сегодня говорил о море». Я вспомнил Томаса. Его рассказы были такими подробными, словно я сам видел гавань и мокрые канаты. Но теперь меня тревожило другое: почему чужой голос говорил обо мне так, будто давно меня знает?

Я отправился к Эдмунду и попросил разрешения остаться в мастерской до вечера. Мы работали молча. Когда старик порезал палец, я подал ему тряпку. Его рука на мгновение легла поверх моей. От этого прикосновения у меня возникло воспоминание: чужая ладонь на моём запястье, прохладная, осторожная. Я услышал тихое «Я здесь».

— Что с тобой? — спросил Эдмунд.

— Я вспомнил что-то, чего никогда не было.

— Откуда ты знаешь, что не было?

Я не ответил. Вечером сел у стены с зажжённой свечой и ждал голоса. Он не пришёл. Вместо него раздался нарастающий стук колёс тележки по непривычно гладкому полу. Колёса двигались мерно и близко, словно за стеной не было ни камней, ни порогов. Я прижал ладонь к дереву. Стук продолжался несколько мгновений, а затем резко оборвался. Я написал в дневнике: «Если ты не я из будущего, то кто?» Наутро увидел одну букву с точкой: «Л.».

Я долго стоял у стены, за которой слышал голос. В разные дни мне казалось, что женщина зовёт меня, читает что-то по бумаге, спрашивает, удобно ли мне. Она никогда не говорила загадками. Загадки рождались уже у меня в голове, когда я пытался соединить несколько несвязанных слов.

В тот вечер она сказала очень простую вещь:

— Ты можешь не отвечать.

Я сжал кулаки. Мне хотелось ответить. Я не знал, кому и как. Вокруг была только деревянная стена, за которой Марта раньше сушила бельё, а теперь стояла пустота.

— Я здесь! — выкрикнул я.

Женщина, если она существовала, не отозвалась.

Я начал злиться. Снова этот голос, который будто знал обо мне всё и не объяснял ничего. Снова милосердие, похожее на отказ от честного разговора. Я ударил ладонью по стене и спросил, чего она от меня хочет.

Потом вспомнил фразу «Ты можешь не отвечать» и вдруг понял, что в ней не было требования. Никто не просил меня правильно поступить, разгадать секрет или быть сильным. Мне впервые за долгое время разрешали не справляться с вопросом.

Я сел на пол. Доски были холодными. За стеной скрипнуло дерево, ветер шевельнул ставню, где-то за домами залаяла собака. Город продолжал существовать без моего расследования, и в этом было неожиданное облегчение.

Наутро я нашёл в дневнике строку: «Сегодня говорил чуть больше».

Я поначалу рассердился, словно кто-то вёл счёт моим словам. Затем вспомнил собственные записи о Савве и Томасе: рост, одежда, время, место. Я тоже записывал чужие жизни так, будто хотел сберечь их от исчезновения. Возможно, наблюдение не всегда означает холодность. Иногда люди записывают мелочи именно потому, что боятся их потерять.

Глава четырнадцатая. Неправильная пятница

Я проснулся от трёх ударов колокола. Пауза. Ещё три.

На столе лежало яблоко. Я был уверен, что съел его вчера.

Эдмунд сказал: «Опаздываешь». Я ответил: «Я знаю». Но он покачал головой: «Нет, сегодня ты пришёл раньше». Его фраза нарушила привычный порядок, и у меня закружилась голова.

В полдень я увидел мальчика с деревянной лошадкой. Верёвка у игрушки оборвалась, и я присел, чтобы помочь. Но мальчик не протянул мне лошадку.

— Ты обещал мне яблоко, — сказал он.

— Я?

— В прошлую пятницу. Когда мы чинили узел.

Я хотел возразить, что мы видим друг друга впервые. Однако мальчик назвал меня по имени. Я отдал ему яблоко, которое лежало в сумке, и долго смотрел, как он уходит. Я не помнил ни его лица, ни обещания. Меня пугало не то, что он мог ошибаться. Меня пугало, что он говорил уверенно и без всякой злобы.

Вечером на столе снова лежало яблоко.

Я разрезал его пополам и оставил на тарелке. Ночью проснулся, чтобы проверить: половинки потемнели. Значит, время всё-таки двигалось. Но утром яблоко снова было целым.

Я не пошёл к Эдмунду. Остался дома, открыл окно, долго смотрел на улицу. Колокол ударил трижды. Пауза. Ещё три. Я закричал, чтобы он замолчал. Звон оборвался на середине удара.

Тишина оказалась страшнее.

Я взял дневник и написал: «Я не стану сегодня повторять вчерашний день». Ответа не было. Когда я вышел на улицу, рядом с порогом лежала тонкая верёвка, завязанная аккуратным узлом. Я не стал искать мальчика и проверять, кому она принадлежит. Поднял её и положил в карман. Впервые за много дней я решил, что имею право не превращать каждую мелочь в улику.

Глава пятнадцатая. Пустой квартал

Переулок Марты исчез окончательно. Раньше я хотя бы видел забор. Теперь между двумя домами стояла сплошная стена, и прохожие обходили её, не замечая ничего странного. Я взял карту города и попытался нарисовать пропавшую улицу по памяти.

Линии не сходились. Дом Марты должен был стоять там, где на карте находилась моя спальня. Я решил, что ошибся с масштабом, и начал заново. Результат повторился. Я перевернул лист и обнаружил на обороте ровный пустой прямоугольник. Не помнил, чтобы оставлял для него место.

В мастерской Эдмунд смотрел на карту долго. «Если это твой город, — спросил он, — почему ты так мало знаешь о его границах?» Я хотел возразить, что город не мой. Но вспомнил дорогу, которая неизменно возвращала меня к воротам, и промолчал.

Мы попытались восстановить исчезнувший квартал по чужим рассказам. Один человек говорил о лавке сапожника, другой — о колодце, третий уверял, что там всегда был пустырь. Каждая версия казалась убедительной, пока я не пытался соединить её с остальными.

Вечером я поставил карту перед зеркалом. Пустое место на бумаге совпало с тем местом, куда падала тень моего лица. Я отступил. На секунду в зеркале мелькнула женщина в светлой одежде. Она что-то говорила, но я не слышал слов. Когда я приблизился, увидел только себя — бледного, усталого, с чернильными пятнами на пальцах.

Глава шестнадцатая. Море без берега

Я пошёл к реке, чтобы вспомнить рассказ Томаса. Он говорил, что море пахнет солью и железом, а утром гавань полна криков птиц. У нашей реки не было такого запаха. Вода несла листья, а на берегу сидел рыбак с пустым ведром.

Я закрыл глаза и представил гавань. Вместо чаек услышал протяжный гул. Он нарастал, будто где-то далеко по гладкой дороге двигалось нечто огромное. Я открыл глаза. На поверхности воды отражалась широкая улица, которой не было в Рейвенхольме: ровная, как столешница, с яркими огнями вдоль края. На одно мгновение всё отражение стало белым от света. Я зажмурился и, когда открыл глаза, увидел только реку.

Я отшатнулся, поскользнулся на мокром камне и сел прямо в грязь. Рыбак спросил, не ушибся ли я. Я хотел показать ему отражение, но вода снова показывала только облака. Рыбак протянул руку, помог подняться и посоветовал идти домой.

По дороге я вспомнил красный шарф. Когда-то у меня был похожий — не здесь, не в Рейвенхольме. Я видел себя маленьким в комнате с большими окнами. Кто-то завязывал шарф у меня на шее. Я не мог вспомнить лица этого человека, но ощущение ткани было настоящим.

Вечером я открыл список отсутствующих. Рядом с именем Томаса написал: «Может быть, я не нашёл его. Может быть, я создал его из того, что потерял». Я долго смотрел на эту строчку. Если это было правдой, Томас не становился менее дорогим. Но я впервые понял, что расследую не только исчезновения людей. Я пытаюсь восстановить собственную жизнь.

Я стал ходить к реке каждый вечер, хотя знал, что море оттуда не видно. Мне нравилось смотреть, как вода уносит листья. Томас рассказывал, что на берегу моря невозможно запомнить две одинаковые волны. Раньше это казалось красивой бессмыслицей. Теперь я видел в ней какое-то разрешение: мир мог меняться, и мне не обязательно было записывать каждое движение, чтобы оно произошло.

Однажды у перил стоял мальчик с деревянной лошадкой. Он был слишком мал, чтобы гулять один, но не выглядел потерянным. Он проверял прочность привязанной к игрушке верёвочки и старательно не смотрел на меня.

— Ты обещал мне яблоко, — сказал он.

Я удивился:

— Когда?

— До дождя.

— До какого дождя?

Мальчик пожал плечами, как будто вопрос был глупым.

Я почти стал расспрашивать его, где мы встречались, что я говорил, не видел ли он других исчезнувших. Но он протянул мне лошадку: у неё отвалилось одно колесо. Я сел на корточки, достал из кармана кусок проволоки и закрепил ось.

— Вот, — сказал я. — Теперь поедет.

Мальчик покатил игрушку по парапету.

— А яблоко?

Я посмотрел на него и вдруг рассмеялся. Он не интересовался ни башней, ни моим списком. Ему было важно, чтобы взрослый сдержал обещание.

На следующий день я купил два яблока и оставил одно у перил. Мальчик не пришёл. Я долго думал, можно ли считать исполненным обещание, если некому его принять. Потом съел второе яблоко, а первое отнёс к дому Марты и оставил на ступеньке.

Вечером в дневнике появилась строка: «Сегодня улыбнулся».

Я больше не спрашивал, кто её написал.

Глава семнадцатая. Имя Лидии

Несколько дней я возвращался к букве «Л.». Сначала думал, что это знак места или неизвестного слова. Потом вспомнил женский голос, который называл меня по имени, и неожиданно понял: я знаю, кому могла принадлежать эта буква.

Я обыскал городской архив в поисках Лидии. Проверил списки жителей, учеников монастыря, торговцев, умерших и приехавших. Имени не было. Я расспрашивал прохожих, пока писарь не попросил меня оставить людей в покое. Мне казалось, что Лидия — название города за северными воротами или тайного общества. Так было легче думать, чем признать, что я ищу человека.

На страницах дневника появились странные пометки: «Ел мало», «Снова просил книгу», «Сегодня улыбнулся». Они были написаны не как ответы, а как наблюдения. Я прочитал их вслух и почувствовал, что слышу голос женщины из белого коридора.

В ту ночь я увидел её лицо. Не целиком: сначала глаза, потом выбившуюся из-под головного убора прядь волос, затем усталую улыбку. Она сидела у кровати и рассказывала о книге, которую принесла. Я пытался вспомнить название, но видел только обложку с кораблём. Мне странно было думать, что Томасов маяк мог начаться с простой книги.

— Лидия, — произнёс я в темноте.

Имя показалось знакомым. Не новым открытием, а давно потерянной вещью, найденной в кармане старой одежды. Я открыл дневник и написал: «Ты говорила со мной?» Чернила не изменились. Но в тишине послышалось: «Да. Когда ты хотел слушать».

Я просидел до рассвета, впервые не пытаясь решить, было ли это видением, сном или памятью. Мне хотелось запомнить её голос, прежде чем он снова исчезнет.

Глава восемнадцатая. Эдмунд останавливает часы

В мастерской было непривычно тихо. Эдмунд сидел перед настенными часами и не работал. Я спросил, что случилось. Он ответил: «Кажется, я больше не знаю, который час». Я посмотрел на циферблат. Стрелки стояли. На остальных часах — тоже.

Я рассказал ему о Лидии, белом коридоре и дороге, которая превращалась в круг. Старик не перебивал. Когда я закончил, он спросил, что я собираюсь делать, если узнаю правду. «Исправить всё», — ответил я. Эдмунд покачал головой: «Не всё исправляется. Иногда нужно научиться жить с тем, что нельзя изменить».

Я разозлился. «Ты говоришь так, будто знаешь конец истории». Он улыбнулся устало. «Я знаю только, что ты боишься его услышать». Потом достал из кармана маленький механизм и протянул мне. Это были часы без стрелок. «Ты всё время просил меня починить время. А я могу только показать, как оно устроено».

Я взял часы. Они были тёплыми, будто старик долго держал их в ладонях. Когда поднял глаза, мастерская показалась меньше. Я не мог понять, куда исчезли лишние шаги между столом и дверью. Моргнул — расстояние снова стало привычным.

Перед уходом Эдмунд попросил меня не забывать обедать. Это были почти те же слова, что приходили из дневника. Я спросил, почему он так сказал. Старик пожал плечами: «Потому что ты забываешь». Я вдруг понял, что любил его не за загадочные подсказки. За терпение, с которым он каждый день учил меня простым вещам.

Глава девятнадцатая. Дом, которого не было

Я вернулся домой и впервые осмотрел его как незнакомец. Почему в комнате нет ни одной вещи из детства? Почему я не помню, кто построил этот дом? Откуда взялась царапина на столе? Я знал ответы на сотни мелочей, но стоило спросить, откуда я их знаю, и ответы рассыпались.

В сундуке лежали рубашки, которые я никогда не покупал. На полке — книга о море. Я открыл её и увидел знакомый рисунок корабля. Тот самый, который мелькал в видениях. На внутренней стороне обложки стояла надпись: «Чтобы тебе было не скучно. Л.»

Я сел на пол. В голове вспыхнуло воспоминание: Лидия приносит книгу, поправляет край одеяла, спрашивает, нравится ли мне читать вслух. Я отвечаю, что иногда предпочитаю просто слушать. Она начинает с первой страницы.

Когда воспоминание прервалось, комната стала чужой. На одно мгновение я увидел за кроватью ровную белую стену без окон. Затем моргнул — и передо мной снова были доски моего дома. Но чувство чужого места осталось.

Я записал: «Я построил дом из вещей, которые хотел помнить». Долго не мог продолжить. Если это правда, значит, город был не ловушкой, поставленной чужой волей. Я сам держался за него. И всё же я не понимал, почему не мог вспомнить главное: что произошло со мной до первого понедельника.

Глава двадцатая. Последний разговор

Я нашёл Эдмунда на скамье возле мастерской. Он смотрел на улицу, по которой почти никто не ходил. Дома стояли на местах, но окна были тёмными. Даже колокол молчал.

— Если я уйду, ты исчезнешь? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он.

— Ты ведь не настоящий?

— А ты всегда уверен, что значит «настоящий»?

Я сел рядом. Впервые не стал спорить. Эдмунд рассказывал мне, как однажды испортил дорогие часы, потому что боялся признаться заказчику в ошибке. Я слышал эту историю раньше, но теперь заметил: в разных версиях менялись имя заказчика, цвет часов и время года. Не менялось только то, что старик всё-таки признался.

— Ты придумал меня слишком упрямым, — сказал он неожиданно.

Я повернулся к нему. Эдмунд улыбался. Мне хотелось спросить, откуда он знает, но слова не вышли. Вместо этого я поблагодарил его за работу, за хлеб с сыром, за сломанные часы и за то, что он не выгнал меня после ссоры.

Он кивнул, будто я наконец закончил долгую работу. «Не бойся забыть каждую подробность, — сказал он. — Иногда достаточно помнить, что тебе было хорошо рядом с человеком».

Я поднялся, но не сразу ушёл. На другой стороне площади зашумели шаги, и я отвернулся. Когда оглянулся обратно, Эдмунда уже не было: он, должно быть, вернулся в мастерскую. Дверь оказалась закрытой. На вывеске не было имени. Я держал в ладони маленькие часы без стрелок. И впервые не побежал искать доказательства, что Эдмунд существовал.

Но перед тем как уйти, я всё-таки остановился у двери. На старом косяке была едва заметная отметина от ножа. Когда-то мы с Эдмундом измеряли высоту стола и спорили, ровно ли стоит мастерская. Тогда он сказал, что дерево меняется от влажности, поэтому абсолютно точного измерения у нас не выйдет. Я обвинил его в том, что он просто не любит проигрывать. Он ответил: «Естественно. Иначе зачем я тебя нанял?»

Я провёл пальцем по отметине. Если Эдмунд был воспоминанием о другом человеке, кто же тогда шутил со мной у этой двери? Если шутка произошла только в моей голове, почему от неё становилось тепло?

Мне хотелось вернуться на скамью, ещё раз спросить его о часах, попросить рассказать историю про купца, даже если он опять перепутает детали. Но дверь не открылась.

Я впервые подумал, что расставаться трудно не только с теми, кто был настоящим. Трудно расставаться с теми, кто помог тебе дойти до правды, даже если эту помощь придумала собственная память.

— Спасибо за работу, — сказал я запертой двери.

На этот раз я не услышал ответа и не стал его выдумывать.

Глава двадцать первая. За белой дверью

Рейвенхольм постепенно стихал. На площади не осталось торговцев. У колодца лежала пустая корзина. На дверях домов висели замки. Я шёл по улицам, которые знал наизусть, и замечал, как легко они меняются, стоит отвести взгляд.

У северных ворот стояла дверь. Не ворота и не калитка — обыкновенная гладкая дверь с металлической ручкой. Я смотрел на неё и думал о людях, которые исчезли, а я оставался, чтобы записывать их имена. Мне казалось, что за дверью они окончательно окажутся выдумкой. Но ещё страшнее было никогда не узнать, зачем я их придумал.

Я положил ладонь на ручку. От металла шёл холод. Потом холод исчез — и я вспомнил.

Не другую комнату за дверью. Не переход в будущее. Я вспомнил белый потолок, запах лекарств и книгу с кораблём на обложке. Вспомнил медсестру Лидию, сидевшую рядом с моей кроватью и читавшую вслух, когда мне было трудно говорить. Она работала в хосписе третий год. Когда-то я спросил, не устаёт ли она от одних и тех же историй. Она ответила, что у всякого человека есть право рассказывать о себе столько, сколько нужно.

Лидия не знала Рейвенхольма. Я тоже не знал его, пока не придумал из прочитанных книг, рисунков старых башен и собственных мечтаний о мире, где можно начать заново. Слепая башня была из картинки на полях книги. Город не существовал ни на одной карте.

Одних людей я помнил, других придумал. Не обязательно целиком. Томас получил свои рассказы о море от героя книги, а красный шарф — от моего смутного детского воспоминания. В Агнес угадывались жесты одной из женщин, помогавших мне в последние недели. Эдмунд говорил терпеливо, как врач, который объяснял мне сложное простыми словами. А Марта поправляла мне одеяло и ставила рядом еду так, как это делала Лидия. Именно поэтому их слова иногда звучали одинаково.

Я вспомнил нашу последнюю беседу о том, почему люди боятся быть забытыми. Лидия не стала обещать невозможного. Она спросила, какие истории я хотел бы оставить после себя. Я рассказал ей о городе с башней без дверей, о часовщике и человеке, который умеет помнить пропавших. Она записала несколько слов в свой маленький блокнот.

Позднее моя жизнь закончилась. Когда именно воображение превратило воспоминания в этот город, я не знал. Я знал только, что больше не находился в том мире, где Лидия могла взять меня за руку. Её голос не проникал ко мне сейчас через стены. Это я хранил его, перебирал и превращал в строчки дневника.

И сам дневник никогда не был её блокнотом. Я придумал кожаную книгу, в которой наши два почерка смешались: мои вопросы и её короткие наблюдения. «Ел мало». «Попросил книгу». «Сегодня улыбнулся». Я считал эти фразы посланиями из будущего, потому что мне легче было поверить в путешествие во времени, чем посмотреть на собственное прошлое.

Я вспомнил и письмо с монетой. Дневник ошибся, назвав третью половицу: память не видела будущего, а воображение не могло знать спрятанного заранее. Я сам потребовал от него быть пророком и сердился, когда он им не оказался.

Мне хотелось решить, что всё это делает Марту и Эдмунда ненастоящими. Но ведь я на самом деле чувствовал вину перед Мартой, когда обидел её, и благодарность к Эдмунду, когда он оставил мне записку. Это были чувства, которые нельзя было отменить одним словом «выдумка».

Я отпустил дверную ручку. Рейвенхольм всё ещё стоял вокруг меня: колодец, каменные стены, дорога к северу. Теперь я понимал, почему она неизменно приводила обратно. Я не мог добраться по ней в страну, которой не существовало. Я мог только вспомнить, зачем её нарисовал.

А потом я вспомнил один совершенно непримечательный вечер.

Лидия сидела у окна с раскрытой книгой. Я просил её читать только интересные места, и она, конечно, возражала: «Как ты поймёшь, что место интересное, если пропустишь всё перед ним?» Тогда я отвечал, что мне всё равно. Она улыбалась и переворачивала страницу.

В тот вечер за окном шёл дождь. Я спросил, запоминают ли людей, которые ничем не прославились. Не королей, не путешественников, не авторов великих книг. Просто людей, которые однажды жили и с которыми случались обыкновенные вещи.

Лидия задумалась. Потом закрыла книгу пальцем, чтобы не потерять место.

— Знаешь, моя бабушка терпеть не могла подгоревшую кашу, — сказала она.

— И что?

— Ничего. Просто, если я однажды забуду её голос, я всё равно буду помнить, как она ворчала над кастрюлей. А ещё я иногда ворчу так же. Она даже не представляла, что оставит мне это.

— Но ведь это не подвиг.

— К счастью, — сказала Лидия. — Не нужно совершать подвиг, чтобы значить что-то для другого человека.

Я тогда отвернулся к окну. Мне казалось, что она не понимает вопроса. Я хотел гарантии, что моё имя останется навсегда, что кто-то будет помнить каждый день и каждое слово. А она рассказывала о каше.

Теперь я стоял перед северными воротами и понимал: она ответила точно. Просто её ответ был меньше моего страха и поэтому казался недостаточным.

Я не знал, сохранила ли Лидия мой рисунок корабля. Не знал, вспоминала ли меня спустя годы. Я больше не мог проверять это, как проверял замки на сундуке и записи о монете. И вдруг ощутил, насколько несправедливо было требовать от памяти невозможного. Я сам не помнил лиц самых близких людей во всех подробностях, но это не делало нашу близость ложью.

Мне вспомнилось, как однажды я сказал ей: «Наверное, после меня останется только пустая страница». Она не стала убеждать, что всё будет иначе. Попросила нарисовать на этой странице что-нибудь. Я нарисовал корабль с нелепо высоким парусом. Она спросила, где этот корабль побывает, и я заговорил о море, хотя никогда его не видел.

Так появился Томас. Так начался Рейвенхольм. Не из смерти, не из тайны — из разговора о том, куда может добраться корабль на листе бумаги.

Я закрыл глаза и позволил себе помнить её не как голос из будущего, а как человека, который однажды слушал меня достаточно долго, чтобы выдуманный город появился на свет.

Глава двадцать вторая. Имя на первой странице

Я снова оказался в комнате Рейвенхольма. За окном шёл дождь. На столе лежал дневник, открытый на пустой странице. Я прислушался: колокол не звонил. Город будто ждал, что я решу, каким он останется в моей памяти.

Я мог бы написать, что всё было ложью. Что Эдмунд не существовал, Марта не пекла пироги, Томас никогда не видел моря. Но тогда пришлось бы назвать ложью и мою благодарность, и стыд за причинённую боль, и радость обычной субботы. Эти чувства я действительно пережил.

Я открыл список отсутствующих. Имена были на месте. Рядом с Томасом я записал: «Научил меня слушать». Рядом с Мартой: «Не оставляла одного за столом». Рядом с Эдмундом: «Учил чинить то, что ещё можно починить».

Потом долго смотрел на чистую первую страницу дневника. Я столько времени пытался доказать существование других, что не заметил, как сам перестал спрашивать, кем был до этого города. Теперь я вспомнил не всё. И, наверное, уже никогда не вспомню. Но у меня осталось главное: голос женщины, которая называла меня по имени, и память о том, что даже короткая жизнь состояла не только из страха.

Я взял перо. За окном дождь стал тише. Впервые мне не нужно было ждать ответа от неизвестного собеседника. Я сам мог написать первую строчку.

Я открыл первую страницу и начал писать своё имя.

Я перечитал первую строчку списка и зачеркнул заголовок «Отсутствующие». Над ним написал: «Те, о ком я могу рассказать».

Это не возвращало никого. Но меняло мой взгляд на страницы. Раньше список был обвинением миру: посмотрите, кого вы украли. Теперь он стал попыткой выразить благодарность.

На отдельном листе я записал три простых случая. Как Эдмунд молча положил передо мной хлеб с сыром. Как Марта оставила горшок похлёбки. Как Томас, которого, возможно, никогда не было, рассказывал о море так увлечённо, будто каждое слово было приглашением.

Я заметил, что не написал ни одной великой тайны.

И впервые не испытал разочарования.

Эпилог. Одна запись

В другом времени, за пределами города, которого не было ни на одной карте, Лидия открыла старый блокнот. Между заметками о книгах и коротких разговорах лежал листок с нарисованным кораблём.

Она достала с полки книгу о море. Её обложка истёрлась на сгибе, но корабль под серым небом всё ещё был виден. Лидия села у окна и прочла вслух первые строки. Не для того, чтобы услышал тот, кто давно ушёл. Просто так она могла закончить разговор, который помнила.

Потом вложила рисунок обратно в блокнот. На обложке было записано имя. Она провела по нему пальцем и поставила книгу рядом, а не спрятала в ящик.

На кухне закипела вода. Лидия поднялась, выключила огонь и сделала себе чай. День был самый обычный: завтра ей рано вставать, нужно купить хлеб, у окна давно не закрывалась защёлка. Она вспомнила всё это и вернулась к столу.

На чистом листе блокнота она написала: «Он хотел придумать город, в котором никого не забывают». Ниже добавила: «У старого часовщика там всегда находилась работа». Подумала, улыбнулась и записала ещё одну подробность: «Мальчик обещал принести яблоко».

Потом перечитала написанное и заметила, что не помнит, какого цвета у него были глаза. От этого стало грустно. Она поставила чашку, взяла книгу о море и продолжила читать вслух с того места, на котором когда-то остановилась. Теперь в комнате никого не было, но слова всё равно заслуживали быть произнесёнными.

Имя она помнила.

А остальное — рассказывала.