Те, кого не помнит мир

Глава 1

Глава 1. Имя на пустой койке

Утром Михаил нашёл письмо между родословной и неоплаченным счётом за уголь. За ночь бумага не почернела, знак на обороте не изменился, новых строк не появилось. Кто-то сумел добраться до него без помощи древней книги и теперь спокойно ждал ответа.

Он ещё раз прочитал единственную фразу.

«Если ты действительно открыл десятую дверь, значит, ты ещё не знаешь о нулевой».

Вместо подписи был круг, пересечённый вертикальной чертой, с маленькой точкой в центре. Здесь чернила легли гуще, оставив почти незаметную выпуклость. Михаил провёл пальцем рядом. Золотая линия под кожей отозвалась слабым теплом.

Раньше этого хватило бы, чтобы он немедленно попытался узнать больше. Теперь он убрал руку и записал время в тетрадь.

— Если ты собираешься часами смотреть на конверт, — сказала Вера от двери, — хотя бы позавтракай. Иначе к полудню решишь, что дрожь в руках тоже означает приближение тайны.

Она держала две чашки и свёрток. Михаил встал, освобождая место на столе. Выбившаяся из причёски прядь мешала Вере смотреть; она откинула её запястьем и поставила чашку поверх незаполненного бланка.

— Это Екатерина передала. Сказала, что ты вчера забыл поужинать.

— Я не забыл. Мы поздно закончили.

— Она предвидела именно такой ответ.

Под тканью оказались хлеб, сыр и тёплый пирог. Запах еды сделал утро обыкновеннее. Михаил убрал казённые выписки в отдельную стопку, но Вера успела заметить верхнюю.

— Опять ответили?

Он кивнул и перевернул лист, хотя скрывать фамилию было поздно.

— Из пересыльного управления. По их сведениям, Егора к ним не доставляли. В прошлый раз написали, что сведения о доставленных временно недоступны. Подпись одна и та же.

— Арсеньев видел?

— Отправлю сегодня. Он просил не ходить туда одному.

Михаил взял хлеб, но есть не стал. Под фамилией Егора теснились даты, номера обращений, имена людей, обещавших проверить. Перечёркнутая строка означала ещё одно место, где друга не оказалось. Иногда он вспоминал, как легко Егор находил его в Академии: заглядывал в библиотеку, потом во двор, потом сердито появлялся там, где Михаил наконец решал спрятаться от всех. Для этого не требовалось ни разрешения, ни родовой справки.

Теперь Михаил знал названия шести учреждений, через которые проходили задержанные, и не знал, есть ли у Егора тёплая одежда.

Вера села напротив и некоторое время смотрела, как он выравнивает края бумаг.

— Ты сегодня собирался проверить конверт. Что именно хочешь узнать?

Он услышал в её вопросе осторожность. За последние месяцы они научились различать просьбу о помощи и предложение опять забыть обо всём ради Михаила Волхонского.

— Где сделали бумагу. Здесь водяной знак, только срезанный. У переплётчика есть старые каталоги. Потом зайду на почту: письмо доставили вместе с обычными, кто-нибудь должен помнить посыльного.

— А если ничего не выяснишь?

— Вернусь. И попробую снова завтра.

Вера приподняла бровь.

— Ты это сейчас мне обещаешь или себя уговариваешь?

Михаил откусил хлеб, оттягивая ответ.

— Пока не знаю. Но разницу уже замечаю.

Она улыбнулась. Под глазами легли тени, пальцы неподвижно обхватывали чашку. Зато сегодня в её сумке лежали ключи от лазарета, а не документы для нового побега.

— Сколько у вас человек?

— В палатах девять. На приём записали четырнадцать, если прибор опять никого не потерял. Вчера двоих пришлось записывать заново: их обращения куда-то делись. Надежда Петровна говорит, при прежнем порядке люди хотя бы терялись вместе с бумажками, а теперь бумажки находятся, и виноватым остаётся человек.

— Я могу зайти и посмотреть устройство.

— Можешь зайти пообедать. Устройство я пока не дам разбирать: без него нам не пришлют следующую партию белья.

Он опустил глаза к выпискам.

— Даже вам?

— Нам в первую очередь. Мы получаем помощь из общего фонда, а фонд требует отчётность. Я могу принять человека без родовой справки, но потом придётся объяснить, почему потратила на него лекарства. — Вера подцепила крошку с края стола. — Знаешь, самое трудное — после такого спора вернуться в палату и не разговаривать с больным так, будто это он создал тебе лишние хлопоты.

Михаил хотел сказать, что она никогда так не делает, но остановился. Он не проводил в лазарете столько времени, чтобы иметь право на это «никогда».

— Если задержусь, пришлю записку. Ты будешь там до вечера?

— Пока всех не примем. Только не приходи с лицом человека, который намерен исправить каждую несправедливость в здании. У нас на третьей ступеньке гвоздь торчит. Начни с него.

Он рассмеялся. Вера встала, забрала чашку и прикрыла пирог тканью.

— И конверт не носи рядом с письмами о Егоре. Если он всё-таки что-нибудь делает с бумагой, не стоит проверять это на единственных копиях.

Михаил переложил послание в отдельную папку.

За окном со звоном проехал грузовой экипаж на левитационных ободах. Рабочие снимали старую вывеску. Под ней проступили буквы прежнего названия, и прохожий остановился, разглядывая их.

За три месяца Петербург привык к таким остановкам. Люди узнавали забытые улицы, вспоминали чужие имена, находили в семейных сундуках документы, которых там прежде будто не было. Одни радовались, другие просили закрыть архивы и оставить их в покое.

Михаил написал Арсеньеву сопроводительную записку, приложил выписки и только после этого взял папку с кругом на обороте.

***

Лазарет занимал нижний этаж бывшего училища. На старой классной доске Надежда Петровна отмечала повторные осмотры; ниже ещё виднелось объяснение дробей. Вера вошла через боковую дверь и сразу услышала спор.

— У меня двое детей, молодой человек. Я вам фамилию не от волнения перепутала.

— Я не говорю, что перепутали. Прибор не находит прошлый приём. Возможно, вас записали на девичью.

— На девичью меня последний раз записывали на танцы. Мне тогда шестнадцать было. Вы теперь и те списки проверять станете?

У регистратора сутулился высокий санитар Павел. Пожилая швея напротив держала одну руку в перевязи, другой прижимала сумку к коленям.

— Аграфена Тимофеевна, проходите, — сказала Вера. — Я помню ваш приём. Павел, найдите в моём журнале: вчерашнее число, после полудня.

Санитар обернулся с явным облегчением.

— Я и хотел посмотреть, только здесь стоит, что ручной ввод временно…

— Журнал лежит на полке. Он не подключён к ручному вводу.

Вера сказала это мягче, чем собиралась. Павел покраснел, взял тетрадь и стал листать. Швея поднялась, бросив на аппарат торжествующий взгляд, но у дверей остановилась.

— Вы ему объясните, барышня. Он парень хороший, только слишком уж верит этой коробке. Вчера мне воды принёс, сам предложил. А сегодня выходит, что воды не было и меня вместе с ней.

— Объясню. Вы пока устраивайтесь, я сейчас подойду.

Вера сняла пальто. Регистратор щёлкал: медный корпус, стеклянное окошко, прорезь для талонов. Его привезли неделю назад взамен сломанного. На боковой стенке ещё держалась наклейка ремонтной службы.

— Вы сердитесь? — спросил Павел, не поднимая головы.

— Немного. Но не из-за вас. Если машина спорит с вашей памятью, позовите меня. Пациенту не обязательно всякий раз доказывать, что вы вчера с ним разговаривали.

— После десятой двери люди чего только не помнят, Вера Сергеевна. У меня отец три дня был уверен, что служил на флоте. А он всю жизнь при конторе. Я думал, сверка для того и нужна, чтобы… — Павел запнулся и повернул журнал к ней. — Вот. Ваша подпись.

За его словами стоял настоящий испуг. Вера вспомнила, как неделю назад он просил отпустить его пораньше: отец не узнавал комнату и собирался уходить, пока хозяйка не потребовала плату. Тогда Вера посоветовала убрать из комнаты незнакомые вещи. Сейчас этот совет показался ей обидно маленьким.

— Сверка бывает полезна, — сказала она. — Только ваш отец ошибался про флот, а Аграфена Тимофеевна правильно помнит приём. Нам придётся разбираться в каждом случае. Я понимаю, с очередью это трудно.

Павел кивнул и осторожно закрыл журнал.

— Ночью ещё одного оставили. Надежда Петровна сказала, пусть отлежится до вашего прихода. Очень слабый, хотя сам дошёл. Просил без извещения родне.

— Документы есть?

— Старое удостоверение переписчика. Фамилия Корин. Матвей, отчества не назвал. Талон предварительный, сегодня надо подтвердить.

— Сначала посмотрю его. Подтверждение подождёт.

На второй койке у окна сидел мужчина лет сорока в сером жилете поверх больничной рубашки. На пальцах темнели въевшиеся чернила. Он держал чашку обеими руками и пристально следил за дверью.

— Доброе утро. Я Вера Сергеевна. Надежда Петровна сказала, ночью вам было нехорошо.

— Ночью мне было лучше, чем снаружи, — ответил он и отвёл взгляд. — Простите. Не хотел прозвучать неблагодарно. Меня здесь очень хорошо приняли.

Речь у него была ровная, с отчётливыми окончаниями, будто он и в разговоре боялся пропустить нужную букву. Вера пододвинула стул, не загораживая проход.

— За благодарностью я не пришла. Расскажите, что случилось перед тем, как вы добрались сюда.

— Шёл. Потом пришлось долго ждать. Когда нашёл вашу дверь, ноги уже… — Он посмотрел на чашку. — Работать я могу. Если за содержание нужно будет рассчитаться, перепишу ведомости. У меня хороший почерк.

— Я пока не спрашивала о работе, Матвей. Вы почти не ели, плохо спали, у вас кружится голова. Этого достаточно, чтобы остаться и отдохнуть. Можно я посмотрю вашу руку?

Он помедлил и протянул запястье. Кожа была прохладной. Вера позволила дару отозваться ровно настолько, чтобы различить состояние тканей; под пальцами проступило слабое тепло. Никакой загадочной болезни она пока не чувствовала. Истощение, напряжение, усталость — всё то, чему не требовалось древнего названия, чтобы сделать человека беспомощным.

— Вы узнаете, откуда я? — спросил Корин.

— По пульсу? Нет. Но пойму, что вы слишком долго стояли на холоде и нуждаетесь в отдыхе. Остальное лучше спросить словами.

Он неожиданно улыбнулся. Исчезла подобострастная осторожность, с которой он встретил врача.

— Хорошо бы все предпочитали слова.

Вера отпустила его руку и открыла журнал.

— У вас есть кому сообщить, что вы здесь? Вы не обязаны называть родственников. Подойдёт человек, которому доверяете.

— Есть. Но… не родственник.

Он потянулся к жилету, остановился, посмотрев на открытую дверь. В коридоре щёлкнул регистратор. Матвей убрал руку.

— Скажите, вы ведь Оболенская? А с Волхонским знакомы? С Михаилом Алексеевичем.

Вера положила карандаш поперёк страницы.

— Знакома. Почему вы спрашиваете?

— Мне нужно передать ему кое-что. Не просьбу о деньгах. И не жалобу… хотя, наверное, он каждый день слышит, что это не жалоба. — Матвей потёр большой палец о запястье. — Я должен сам. Так просили.

— Он зайдёт позже. Я могу попросить его поговорить с вами.

— Он приходит сюда?

Удивление было таким искренним, что Вера улыбнулась.

— Иногда. Обычно забывает пообедать и делает вид, что пришёл по делу.

Корин выдохнул, словно только теперь разрешил себе опереться на подушку.

— Тогда я подожду. Если можно, здесь. Мне недолго нужно, только несколько слов. Я не стану отнимать у него время.

— Пока не закончится осмотр и вы не позавтракаете, никуда не пойдёте. Потом решим. А сообщение пока держите при себе, раз так спокойнее.

— Вы не спросите, о чём оно?

— Спрошу, если от этого зависит ваше состояние или безопасность других пациентов. Сейчас зависит?

— Не должно, — ответил Матвей после паузы.

Вера услышала, как осторожно он выбрал эти слова. Хотелось настоять, однако из соседней комнаты позвали её по имени. Аграфена Тимофеевна пыталась снять перевязь самостоятельно.

— Я вернусь. До этого побудьте здесь. Если что-нибудь изменится, позовите Павла.

Она записала имя, жалобы и время осмотра. В графе адреса оставила короткую черту: вернётся и спросит. Тогда это показалось мелочью, которую легко исправить.

У выхода старшая сестра несла стопку простыней, упиравшуюся ей в подбородок.

— Корин спрашивал про Михаила, — тихо сказала Вера. — Если тот придёт, направьте сюда. И проследите, пожалуйста, чтобы Матвей поел.

— За кашей я иду как раз после белья. А ваш Михаил пусть тоже поест. В прошлый раз половину оставил и уверял, что сыт. Я тридцать лет людей кормлю, эту ложь ещё без Старицких различаю.

Вера придержала ей дверь. Накормить голодного, дать усталому поспать — ради этого и стоило добиваться собственного лазарета.

***

У переплётчика выяснилось, что бумага старая, но обычная: такими листами снабжали конторы лет пятнадцать назад. Знак рисовали от руки. Выяснить, где именно, мастер не взялся.

— Если вам необходимо название учреждения, я могу придумать, — сказал он, возвращая конверт. — Но вы, кажется, пришли не за этим.

— Кажется, нет, — признал Михаил.

Михаил попросил записать названия поставщиков. Он пришёл с намерением действовать разумно, но втайне надеялся, что водяной знак сразу укажет нужную дверь.

На почте тоже ничего не добились. Разносчика заменял ученик; свободные конверты принимали прямо у крыльца, и никто не заметил, откуда взялось это письмо. Михаил оставил описание и адрес для ответа. От предложения проверить память служащего при специалисте он отказался.

Когда он вышел, дождь закончился. На мокрых тумбах висели листки с обещанием привести городскую связь в порядок. Один был приклеен поверх объявления о пропавшей женщине. Виднелся край её нарисованного лица.

Михаил осторожно отлепил угол верхнего листа. Бумага размокла и порвалась у него в пальцах.

— Михаил Алексеевич!

По мостовой бежал посыльный из лазарета, племянник кухарки. Добежав, он упёрся ладонями в колени и никак не мог отдышаться.

— Вера Сергеевна… просила вас. Сейчас.

Михаил уже убирал папку в сумку.

— Она цела?

— Да. Все целы. Только человек пропал. Она велела передать вот это, чтобы я ничего не перепутал.

На обороте аптекарского счёта было написано: «Приходи. Пациент исчез. Не ищи его через городскую сеть. Объясню здесь».

Последнее слово Вера подчеркнула дважды.

***

У крыльца стояла Надежда Петровна. Она встретила Михаила без приветствия и отправила посыльного на кухню за тёплой водой.

— Проходите. Только спокойно, у нас люди ждут приёма. Им пока сказали, что проверяют проводку.

— Вера где?

— В дальней палате. И ступеньку всё-таки почините, когда будет время.

Он едва не ответил улыбкой, но заметил, как крепко она держится за перила. Шутка понадобилась ей самой.

Вера ждала у второй койки. На тумбочке стояла чашка, рядом лежал сложенный талон. Одеяло было откинуто, на подушке сохранилась неглубокая вмятина. Михаил остановился в дверях: от этого обыкновенного беспорядка почему-то стало холодно.

— Матвей Корин, переписчик, около сорока, — сказала Вера. — Я говорила с ним утром. Он хотел увидеть тебя. Когда вернулась, его уже не было.

— Мог выйти?

— Мы проверили двор и обе лестницы. Пальто в гардеробе, удостоверение у Павла. Здесь есть несколько вещей, которые мне не нравятся. Посмотри на талон.

Михаил взял бумагу за край. На ней сохранились номер, дата, две служебные печати. Между словами «Пациент» и «Принят» оставалось чистое место.

— Так и было?

— Нет. Я читала фамилию. Павел тоже. В регистраторе теперь указано, что номер не выдавали.

Она раскрыла журнал: «Корин Матвей», время, наблюдения, черта в графе адреса. Знакомый почерк немного успокоил Михаила. Хоть эта запись уцелела.

— Ты поэтому просила не обращаться к сети?

— Сначала исчезла фамилия на талоне. Потом Павел попробовал найти её повторно, и прибор перестал узнавать даже номер. Я не знаю, связано ли это с исчезновением. Не хотела, чтобы ты начал поиски тем же способом, пока мы не поговорим.

— Я попробую прочесть след на койке. Если он касался спинки…

— Попробуй. Только скажи мне, когда начнёт болеть рука. И не уходи за ощущением, если оно куда-нибудь потянет.

Михаил снял перчатку. За обычными напряжениями металла — кривым болтом, неровным швом — он почувствовал странность: спинка будто продолжалась в стороне от собственного очертания.

Он закрыл глаза, пытаясь различить направление. Чья-то ладонь сильно прижала перекладину. Ножки сдвинулись, но след движения обрывался раньше, чем должен был остановиться металл. Словно из слова вырезали середину.

— Кто-нибудь передвигал кровать?

— Утром нет. Надежда Петровна вчера отодвигала, чтобы вымыть пол. Что ты видишь?

— Движение. Недавнее. Но не могу понять, куда.

Он открыл глаза. На полу под передней ножкой темнела царапина длиной в палец. Дальше доска оставалась гладкой.

— Он был здесь, — произнёс Михаил.

Вера посмотрела на него, и он понял, что сказал лишнее: она не просила подтверждать существование человека, с которым разговаривала. Ей требовалось узнать, что с ним случилось.

— Прости. Я имел в виду, след ещё остался. Его не убрали вместе с записью.

— Хорошо. Тогда оставим всё, как есть.

В коридоре хлопнула дверь. Павел громко позвал старшую сестру, затем замолчал. Михаил повернулся прежде, чем Вера успела выйти из палаты.

Дверь бельевой находилась прямо напротив.

Когда он входил, она была ближе к лестнице.

Над притолокой дрогнула трещина. Донёсся скрип, латунная табличка на соседней двери медленно повернулась вокруг крепления.

Павел придерживал створку бельевой. За его спиной Надежда Петровна пыталась протиснуться с тележкой.

— Оставьте бельё, — сказала Вера. — Выходите сами.

Старшая сестра оттолкнула тележку, протиснулась боком и оглянулась на дверь. Угол простыни остался зажат между створкой и косяком. Она машинально потянулась за ним, потом резко отдёрнула руку.

— Там больной в малой комнате. Антон Петрович. Один не дойдёт.

Михаил уже протянул ладонь к стене. Под штукатуркой ощущались знакомые каменные связи, а за ними — чужое натяжение, уходившее вниз. Если нащупать его конец, возможно, удалось бы понять, куда делся Корин. Нить ещё дрожала, не успела затянуться. Он чувствовал это почти физически.

— Миша, подожди.

Вера не повысила голоса. Она стояла рядом и смотрела ему в лицо.

— За стеной люди. Ты знаешь, что произойдёт, если потянешь?

— Нет. Но след может исчезнуть.

— А они пока здесь. Помоги Павлу вынести Антона Петровича. Потом вернёмся к стене.

Он ещё секунду держал ладонь возле штукатурки. По пальцам пробежало серебро; промедление казалось невыносимым. Из малой комнаты донёсся осторожный мужской голос:

— Вы уж скажите, что делать. Я сам попробую, только стул бы сюда…

Михаил убрал руку.

Вера пошла к приёмной, поручив Надежде Петровне собрать ожидающих у бокового выхода. Павел пропустил Михаила в малую комнату. Здесь стояли две койки; на одной сидел пожилой рабочий с ногой в жёсткой повязке.

— Простите, что задерживаю, — сказал он. — Я ведь предупреждал, чтобы меня ближе к выходу положили. Не люблю, когда из-за меня…

— Сейчас перенесём, — ответил Павел, придвигая кресло. Голос у него стал увереннее, едва появилось понятное дело. — Сумку возьмёте на колени. Не спешите, мы здесь.

Михаил помог пересадить больного. Когда они развернули кресло, проём уже сузился: створка упёрлась в подлокотник. Павел попробовал повернуть иначе и остановился. Снаружи вдоль стены прошёл тихий сухой треск.

— Не протолкнём, — сказал санитар. — Может, вдвоём на руках?

Антон Петрович крепче прижал сумку. Михаил увидел, как он старается не смотреть на повязку.

— Подожди. Подержи кресло, чтобы не покатилось.

Он присел у косяка и коснулся дерева. Нужно было изменить один небольшой участок — позволить ему чуть прогнуться под давлением, пока они пройдут. Никаких попыток удержать весь коридор, выяснить устройство стены или догнать исчезающий след. Только старое дерево под пальцами.

Это оказалось труднее, чем он ожидал. Чужое натяжение сбивало ощущение структуры, а за спиной слышалось дыхание больного. Михаил сосредоточился на волокнах, удерживая одну простую задачу.

— Павел, медленно. Я скажу, когда двигать.

Под ладонью стало горячо. Косяк подался на несколько пальцев; санитар повернул кресло, вывел одно колесо, потом другое. Антон Петрович сидел неподвижно, глядя на сжатые руки.

— Теперь дальше. К Вере. Здесь не стойте.

Михаил отпустил дерево. В кончиках пальцев осталась тупая нечувствительность. Он встряхнул кисть, но сразу прекратил: Вера увидела движение.

— Болит?

— Онемело. Немного.

Она коротко кивнула и указала на выход.

— Тогда веди тех, кто может идти. Я останусь с Павлом.

На лестнице Аграфена Тимофеевна спорила с мужчиной, желавшим вернуться за шапкой. Швея держала его за рукав здоровой рукой и отчитывала с такой убеждённостью, что он уже почти перестал возражать.

— Шапка ваша переживёт. Она, судя по виду, уже многое пережила. Пойдёмте, не мешайте людям работать.

Михаил подал ей упавший платок и придержал дверь. Во дворе пахло мокрой золой. Пациентов разместили под навесом у кухни; кто-то принёс стулья, кто-то — ещё не розданные одеяла. Посыльный стоял с ведром тёплой воды и не знал, куда его поставить.

— Отнеси на кухню, — сказал Михаил. — И оставайся там, пожалуйста. Надежда Петровна тебя найдёт.

Вера вышла последней вместе с Павлом. Она пересчитала людей, проверила журнал и только потом прислонилась к стене.

Внутри что-то негромко щёлкнуло. Скрип прекратился.

Здание осталось прежним: облупленный карниз, решётка над подвальной дверью, горшок с засохшим цветком на подоконнике. Ни одно стекло не треснуло.

От этой целости становилось страшнее. Через час здесь могли сказать, что ничего не произошло.

***

Приём перенесли в кухонную пристройку. Надежда Петровна послала за городским мастером, расставила скамьи и потребовала, чтобы никто не возвращался за вещами. Павла Михаил и Вера отвели к столу под навесом, подальше от остальных.

Санитар положил перед ними удостоверение Корина.

— Я не понимаю, что должен сказать. Когда Вера Сергеевна спросила, где он, я пошёл проверить приём. Там нет фамилии. И номер не выдавали. Решил, что ночью перепутал с человеком из первой палаты.

— А до того как посмотрели в прибор? — спросил Михаил.

Павел нахмурился.

— Думал, во двор вышел. Или в уборную. Человек же может встать без разрешения.

— Значит, вы помнили его.

— Да помнил! — Санитар повысил голос и смутился. — Простите. Вы спрашиваете так, словно я нарочно… Я сам талон выписывал. Он ещё попросил новое перо, потому что моё царапало бумагу. Сказал, левое остриё выше правого. Я месяц им писал и не замечал.

Вера пододвинула чистый лист.

— Запишите это. И как он выглядел. Только то, что сами помните. Не сверяйтесь с моим журналом.

— Зачем отдельно? Мы же об одном человеке говорим.

— Чтобы различить, что видели вы, а что услышали от меня. Я тоже запишу.

Павел взял карандаш. Руки у него дрожали.

— Я не хотел делать из него… никого. Просто подумал: если в книге есть, а в приборе нет, надо выяснить, какая запись верная.

— Надо, — согласилась Вера. — Только искать человека можно, пока разбираешься с записью. Одно другому не мешает.

Михаил заставил себя не торопить его. Хотелось немедленных ответов, но Павел не был тем, кто забрал Егора. И оснований обвинять его в исчезновении Корина тоже не было.

— Вы успели подтвердить талон? — спросила Вера, когда санитар остановился.

— Да. Вы ушли к Аграфене Тимофеевне, а из фонда прислали запрос на число оставшихся. Я решил закончить до обеда. Прибор долго думал, потом выдал, что предварительная запись ошибочна. Через несколько минут вы его хватились.

— Куда вы положили талон?

— Отнёс на тумбочку. Фамилия ещё была. Кажется… — Он прикрыл глаза. — Нет, вот этого не могу обещать. Я на неё не смотрел.

Вера записала время. На секунду сильнее сжала карандаш, но голос остался ровным.

— Так и напишите. Что не можете обещать.

После Павла позвали Надежду Петровну. Она вспомнила жилет Корина, его манеру благодарить и просьбу не доливать чай: чашка была с надколотой ручкой, и он боялся, что она не выдержит.

— Чашка у него была своя? — спросил Михаил.

— Наша. У нас три таких, всё собираюсь убрать, да жалко. А вы почему спрашиваете?

— Пытаюсь понять, что ещё осталось.

Она посмотрела на него без прежней иронии.

— Пальто, шапка, удостоверение. Каша в миске. Я ведь сердиться успела, когда Павел сказал, что койку не занимали. Решила, мальчишка опять с учётом напутал. Но каша сама себя не съела. Я принесла полную миску, забирала — было меньше половины.

Михаил записал и это. Никто из опрошенных не забыл Матвея целиком. Каждый помнил подробности, которых не было в чужих рассказах. Сомнения начинались после проверки через регистратор.

Ему хотелось немедленно назвать причину, чтобы перестать чувствовать под ногами пустоту. Вместо вывода он подчеркнул время подтверждения талона.

— Передачу данных мы остановили, — сказала Вера, проследив за карандашом. — Штатным рычагом. Но сам аппарат работает от внутреннего накопителя. Я не стала отключать всё: не знаю, с чем ещё он связан.

— Правильно сделали.

Она устало потёрла переносицу.

— Не уверена. Просто другого решения пока нет.

К ним подошёл городской мастер, пожилой человек с промокшими плечами. Наружная проводка оказалась целой; для проверки внутренних глифов требовался другой специалист. Услышав о перемещении дверей, он не усмехнулся, а попросил показать план училища. Это расположило к нему Михаила больше любых заверений.

В пристройке разливали чай. Антону Петровичу нашли высокий стул, Павел подложил одеяло ему под ногу.

Вера слушала вполуха. На чистом листе перед ней стояло имя Матвея. Наконец она приписала: «Спросил, могу ли я узнать, откуда он» — и отложила карандаш.

***

К койке Корина они вернулись после осмотра помещения. Движение стен не повторялось; мастер оставил контрольные метки, Павел остался у входа. Михаил всё же следил за расстоянием до двери.

В палате стало холоднее. Вера остановилась у тумбочки.

— Он хотел тебя дождаться. Я сказала, что ты зайдёшь. Даже пошутила про обед.

— Ты не могла знать, что случится.

— Знаю. Только всё равно возвращаюсь к разговору. Он боялся чего-то. Я заметила, но ушла к другой пациентке.

Она поправила одеяло и остановила себя, словно прикоснулась к улике.

— Не хочу говорить, что обязана была всё предвидеть. Просто он собирался что-то сказать, а я оставила это на потом.

Михаил не стал спорить. По утрам он сам находил десятки вещей, которые следовало сделать раньше.

— Что именно он хотел передать?

— Не показал. Потянулся к жилету, потом посмотрел на дверь и убрал руку. Я разрешила оставить у себя.

Вера подняла чашку, собираясь проверить, не осталось ли что-нибудь за ней. К донышку прилип сложенный листок. Снаружи он намок от чайного кольца; внутренняя часть сохранилась сухой. Михаил придержал бумагу, пока Вера разворачивала сгиб.

Первые два слова он прочитал раньше, чем лист распрямился.

«Егор Сидоров».

Буквы на мгновение расплылись. Он моргнул, заставляя себя не сжимать края.

«Егор Сидоров жив. Соляной двор, внутренний проезд. Спрашивать у людей, не по сверке. Передать Михаилу Алексеевичу Волхонскому лично».

Внизу другим почерком было приписано: «Матвей донесёт».

На полях — круг с вертикальной чертой и точкой посередине.

Михаил сел. Утренние ответы вдруг показались нестерпимо пустыми: «Не поступал», «Не значится». А здесь человек написал: жив. Он боялся поверить и уже верил.

— Миша, дай мне посмотреть.

Он не сразу разжал пальцы. Вера не потянула лист, дождалась, пока он передаст его сам.

— Знак тот же. Но мы ещё не знаем, кто писал. И откуда у него сведения о Егоре. Совпадение не значит, что автору можно доверять.

— Матвей пришёл с этим сюда. Просто хотел дождаться. Он не пытался меня куда-то увести.

— Я помню, как он обрадовался. Не думаю, что это было притворство. Но его тоже могли обмануть. Нам нужно проверить адрес.

Михаил посмотрел на неё. Она не забирала у него надежду; ему понадобилось несколько секунд, чтобы это понять.

— Я не собираюсь идти один. Только не проси отложить до следующей недели.

— Я и не прошу. Сделаем две копии. Одну оставим здесь, другую отправим Арсеньеву с человеком. А сейчас убери лист в папку, пока я на него чай не опрокину.

Последние слова прозвучали почти сердито. Эта бытовая сердитость помогла ему подняться.

Они переписали записку под навесом. Михаил сохранил расположение знака и отметил, что приписка выполнена другой рукой. Пальцы слушались плохо, но буквы получились разборчивыми.

Вера принесла городскую карту для доставки припасов. По указателю Соляной двор нашёлся недалеко от старых складов. Михаил провёл пальцем вдоль набережной и остановился.

Внутреннего проезда не было. Вместо домов лежал светлый прямоугольник: «Участок освобождён. Жилые строения отсутствуют».

— Карта новая?

— Из фонда. Прислали вместе с прибором.

Надежда Петровна задержалась у стола.

— Соляной двор? Постойте. У меня осталась книга маршрутов. Нам её вместо ведомости привезли, я обещала вернуть с ближайшей поставкой.

Она принесла потрёпанную тетрадь попечительского общества. В рабочей книге возницы чередовались адреса лазаретов, столовых и ночлежных домов. Числа исправляли, названия сокращали; внизу одной страницы остался отпечаток мокрого пальца.

Вера нашла нужное место первой. Прошлая неделя. Адрес, количество хлебных порций, подпись получателя. Ниже — ещё доставка, потом третья.

Михаил пересчитал дважды. Больше шестисот за неделю.

— Может быть, старый адрес? — спросила Вера. — Строения перенесли, а название в книге осталось?

— Может быть. Нужно узнать, кто развозил.

Он представил, как войдёт в контору, потребует имя возницы и снова услышит «не значится». Чтобы не сорваться сейчас, отодвинул тетрадь и посмотрел на Веру.

— Я найду Корина. Не знаю пока, как. Но не оставлю это пустой строкой.

Она вложила копию записки в журнал осмотров.

— Начнём с тех, кто видел его и этот двор. Их ещё можно спросить.

Надежда Петровна позвала Павла разливать чай. У кухни кто-то засмеялся: Аграфена Тимофеевна рассказывала, как спасла незнакомого человека от верной гибели ради старой шапки. Михаил слышал эти голоса и смотрел на два документа, лежавших рядом.

По одному Соляного двора не существовало.

По другому туда всю прошлую неделю возили хлеб.