Те, что живут во мгле

Пролог

Широкие, когда-то брусчатые улицы были заполнены хламом. Ржавые ободы от колёс, строительный мусор, камни. Изредка виднелись куски рваной мешковины — засаленные, пропахшие гарью, как и всё вокруг. Попадались и разбитые остовы автомобилей — древних, похожих на кареты. Видимо, они были слишком ржавыми, чтобы приспособить к делу, и лежали теперь, будто обглоданные кости погибших чудовищ. Вдоль дороги торчали пни от спиленных почти под корень деревьев. Пни были твёрдыми, будто железо или камень. Дорожная брусчатка щербато оскалилась глубокими ямами — так, что колёсному транспорту невозможно было нормально проехать. Целые тропинки из поломанных кусков мостовой виднелись местами. В небольших воронках — то, что осталось от системы ливневой канализации — иногда хищно поблескивали осколки битого стекла. Оранжевый свет немногочисленных работающих уличных фонарей едва разгонял тьму. Улицы были пустынны, лишь ветер иногда колыхал тряпьё.

Дома, в большинстве своём зияющие чёрными проломами в стенах и следами пулемётных очередей, молча взирали вокруг. Архитектура была довольно разнообразная, если удавалось её распознать. Были и каменные параллелепипеды быстрой застройки, и коттеджи с колоннами, и высотки более десяти этажей. Может, были и ещё выше — тогда, давно, когда не грохотали взрывы в городе каждую ночь. Шуршали крысы — это, кажется, были единственные живые создания. Не очень понятно, чем они питались в полумёртвом городе, но те, кто их отлавливал, вряд ли так уж сильно хотел узнать ответ на этот вопрос.

Город спал. Окутанный клубами тяжёлого дыма от вечно работающих заводов и угольных шахт. Сон этот был чутким, тревожным. Он нарушался порой тяжёлым лязгом механических гигантов, ходивших по нему. Нарушался выстрелами из огнестрелов. Да и был ли он — сном?

Сон — это время отдыха, когда есть время пересмотреть внутри себя всё, что было за день. Переварить, передумать. О чём мог думать город, который его жители назвали Шейд-ин-Холл?

Он вспоминал прошлое.

Вспоминал, когда по утрам чёрные тучи смога не закрывали солнечные рассветы. Когда люди по утрам спешили на велосипедах и конных упряжках на работу. Как изредка, чихая дымом и паром, проползали первые повозки. Дома, прищуренные занавесками и поблёскивавшие свежевымытыми стёклами, улыбались утру. Одни устремлялись вверх, будто желая окинуть взглядом всё вокруг, до самого горизонта. Другие уютно пристроились внизу, прижимаясь к земле и мостовым.

Деревья, словно зелёные солдаты, охраняли чистый воздух. Они тянулись вверх, к радостному голубому небу. Небо порой хмурилось и плакало дождём — но и этому радовались они. Стряхивали прозрачные свежие слёзы на суетящихся внизу прохожих, спешащих укрыться под крышами кофеен и чайных. А какие люди раньше были! Они знали своё прошлое и строили своё будущее. Каждый миг был наполнен энергией жизни, бьющей ключом. Они с надеждой смотрели вперёд, они изобретали, они жили так, словно каждый миг был последним. Каждый день был новым, не похожим на остальные.

Это были грустные, ностальгические сны. Но иногда город видел другие.

Иногда, когда ветер стихал и смог редел, в самых глухих местах — там, где когда-то стояли рощи, — можно было заметить странный свет. Он не горел, не мерцал, как пламя. Он просто был — бледный, переливающийся, похожий на отражение луны в старой воде. Те, кто видел его, старались не задерживать взгляд. Те, кто говорил о нём, делали это шёпотом и не называли вещи своими именами. Говорили — «Иные». Говорили — «Они». Или просто молчали.

Город помнил их. Город помнил всё.

Глава 1. Грэм. Кружево чертежей

Комната была изрядно продымлена. Впрочем, все в городе было продымлено, так что запах свежести был скорее исключением из правил. На стенах висели потрепанные схемы работы шагоходов, отпечатанные, но с многочисленными исправлениями и дополнениями. Правки были внесены очень аккуратно, линии прочерчены линейкой, а почерк - почти каллиграфическим. Непростое дело, когда пишешь на вертикальной поверхности.

Стеллажи вдоль стены были заставлены коробками и причудливыми деталями. Продавленное потертое кресло со странными дырами в спинке. Три кожаных дивана и обшарпанный металлический стол, заваленный кучей деталей и металлическими сетчатыми ящиками с деталями, украшенный пятнами ржавчины, припоя, краски, и еще-чего-то, уже не опознаваемого. Ящики стояли и на двух диванах, и на полу - в некоторых находились инструменты, в некоторых - баллоны с газом. Хаос, на первый взгляд, кажущийся абсолютным, при внимательном рассмотрении превращался в тщательно организованное пространство с учетом имеющихся ресурсов. Потому что в ящиках были однотипные детали и инструменты, а те, которые лежили просто так - были покореженными и поломанными. Единственный стул занимал парень лет восемнадцати, с бледной кожей, в гогглах и промасленной грубой робе с многочисленными карманами, оттопырившимися от сложенных туда инструментов. Он паял какой-то небольшой механизм, методично окуная жало паяльника в припой.

Хлопнула дверь, в комнату вошла невысокая русоволосая девушка в бандане, на ходу скидывая респиратор и кожаную куртку. От нее ощутимо напахнуло гарью. Парень поморщился, но работы не прервал.

- Грэм! Опять со своими игрушками возишься! - она подошла к нему и попыталась забрать механизм, на что он отмахнулся, едва не задев ее жалом паяльника

- Аккуратнее, оно же горячее! И вообще, Марсо, это не игрушки, а прототипы! Миллион раз тебе говорил! Не переделывать же мне Ахтунга или Алерта каждый раз, когда я придумаю новое усовершенствование!!

- Ага, придумаешь. На сто игрушек - один реальный апгрейд! Как только Фред тебе газ для паяльников выдает, он знаешь какой дорогой стал!

- Фред правильно дает. Ты ведь знаешь, что наши шагоходы - лучшие в городе. Никто не рискнет связаться даже втроем против одного. И при раскладе пять к одному еще неизвестно, чья возьмет. Чего ты вообще взъелась?

Марсо недовольно повела плечами:

- В гараже прибиралась вдвоем с Диком. Замаялась ящики с твоими игрушками… то есть прототипами - она кисло улыбнулась - перетаскивать. Да и сами игрушки по базе собирать не самое большое удовольствие

Грэм покраснел

- Ну я… это… не знаю, они сами расползаются…

- Сами, как же! - Марсо скорчила гримасу - Сама видела, как ты то в кухне их оставишь, пару нашла в туалете. Единственное, чего не понимаю - как одна из них оказалась в моей комнате?!

- У тебя? Я к тебе даже не заходил ни разу! - Грэм прикинул, какой может быть там бардак - А где та модель, которую ты нашла?

- Ко всем кинула, в ящике в гараже….

- Надо посмотреть… я некоторым вставлял перфокарты с маршрутами, но по лестнице на жилой этаж ни одного не прокладывал.

- Надо будет - сам посмотришь. Я в кухню, ужин через полчаса!

- Да… конечно… - Грэм уже погрузился в пайку модели.

Марсо ушла, оставив на диване небрежно брошенную одежду. Грэм, продолжая пропаивать шов миниатюрного парового котла, задумался.

Он уже больше десяти лет был механиком-изобретателем. Говорят, одним из лучших в Шейд-ин-Холле. Все это благодаря тому, что он изобретал всегда. В любое время дня и ночи. Не раз товарищи при ночном посещении туалета замечали свет в мастерской - озаренный внезапной идеей, Грэм не мог просто повернуться на другой бок и уснуть. Мысль терзала его, кусала маленькими острыми зубками, пока он не выдавливал ее из себя - сначала на бумагу, кружевом чертежей и надписей, затем - в прототип, действующую модель. Таких прототипов было много, больше сотни, с гениальными, при том - простыми - находками, которые он внедрил в их основные боевые машины, Алерт и Ахтунг. Но куда больше было неработающих машин, вяло шевелящими проклепанными конечностями, неработающих пулеметов и балансиров, а еще - взорвавшихся, рассыпавшихся на детали, покрытых слоем копоти изнутри от не выдержавшего давления пара котла. Это то, что не пошло в работу - но и не отняло жизни у его товарищей.

Так учил командир, Фредерик. Их маленькая группировка, всего-то 12 человек, благодаря гениально отлаженным машинам и мастерству пилотов, не давала себя в обиду. И даже Тараканы, группировка, насчитывающая более 300 человек и пятидесяти машин, не рисковала лишний раз применять силу, предпочитая договариваться миром. А уж Фред умел договориться и настоять на своем. Сейчас с большинством идет перемирие, прерываемое нападениями мелких групп, угнавших чужие машины и стремящихся захватить себе форпост. Но и они присмирели - последние двое суток ни разу не выла тревожная сирена, оповещающая о вторжении на защитный периметр. Эта сирена с чувствительными металлодетекторами - еще одно его детище. Точнее, его и Фреда.

Грэм покрутил в руках модель. Эта был маленький, около полутора ладоней в высоту, двухопорный шагоход с двигателем внешнего сгорания на каменном угле. Сделан был филигранно, как и все, вышедшее из рук Грэма. Механик поднес зажигалку к крошечному фитилю и переключил тумблер на спине. Раздались щелчки, гуление пламени, тихий скрежет крохотных шестеренок. Шагоход выплюнул несколько клубов дыма и слегка качнулся. Наверху, где обычно находится кабина пилота и стрелка, открылась щель. Грэм осторожно вставил туда картонку с прорезями - картонка неспешно втянулась и щель закрылась.

Шагоход бодро потопал вперед, громко клацая при каждом шаге и наращивая темп движения. К краю стола он уже бежал. Изобретатель испытующе глядел на него, плотно сжав губы, но не делая попыток остановить. На краю стола машина оттолкнулась обеими опорами и, звонко щелкнув, выпустила из них шлейф пара. На этом шлейфе она пролетела вперед несколько десятков сантиметров, после чего рухнула на пол с громким лязгом. Прокатилась чуть вперед и замерла, продолжая пыхать дымом. Взрыв ударил по ушам гулкой волной, и на мгновение Грэм оглох. Он чувствовал, как жар скользнул по щеке, как осколки застучали по стенам, оставляя новые вмятины на старых чертежах. Запахло горелым металлом и порохом. Он вылез из-за кресла, потирая ушибленный локоть, и посмотрел на результат своей работы. Прототип превратился в кучу дымящегося металла. Глаза Грэма расширились от ужаса, он одним махом перепрыгнул за кресло и спрятался.

В следующий момент модель взорвалась, добавив еще одно опаленное пятно на цементном полу. Взрыв ударил по ушам гулкой волной, и на мгновение Грэм оглох. Он чувствовал, как жар скользнул по щеке, как осколки застучали по стенам, оставляя новые вмятины на старых чертежах. Запахло горелым металлом и порохом. Он вылез из-за кресла, потирая ушибленный локоть, и посмотрел на результат своей работы. Прототип превратился в кучу дымящегося металла. Осколки добавили еще несколько дыр на чертежах и диванах, а одна из опор, будто в попытке отомстить своему творцу, угодила в кресло. Грэм вылез из-за кресла и отер со лба испарину.

Послышался топот ног и возбужденные голоса. В комнату вбежала Марсо, успевшая переодеться в серую рубашку и темные холщовые штаны в карманами. Ее сопровождал высокий парень в кожаной куртке. У него были темно-русые вьющиеся волосы, окружавшие голову подобием облака, а правый глаз заменял механический протез. Осмотрев место аварии, парень хлопнул Марсо по плечу.

- Давай сюда десять патронов! Я же говорил, что оно взорвется

Девушка с недовольной миной полезла в карман и отсчитала десять цилиндриков.

- Скоро зарекусь с тобой спорить, - проговорила она, протягивая ему выигрыш. - Я почти никогда не выигрываю! Как ты это делаешь?

Парень ухмыльнулся.

- Ты у нас всего пару месяцев, Марси. А я за прошедшие годы начал нутром чуять подозрительное затишье в этом жутком месте - он заговорщицки подмигнул Грэму.

- Ага, после того, как хотел за чашкой чая почитать книгу в мастерской - отозвался механик. - Нашел место, гений одноглазый… Хотя тогда ты был еще двуглазым гением, а, Дик?

- Я вообще удивлен, что в тот раз мне осколком глаз не выбило. И ведь тихо так было все, мирно, ты пыхтишь, паяльник шипит…

Марсо слегка побледнела - хотя, казалось, ее белая кожа на это была не способна. Бывшая одиночка, она не знала какой ценой создаются супершагоходы Грэма. Да и вообще - как шагоходы делают, как чинят и совершенствуют.

Дик покосился на нее и произнес

- А ты думала, только на улицах опасно? Нет уж, я лучше порулю Ахтунгом, сидя за толстой броней, чем еще раз поприсутствую во время эксперимента. Здоровье дороже, да и нервы. Ты ведь понимаешь, что в этой машине, - он кивнул на слегка дымящиеся останки модели, - могли быть мы? И отскребали бы нас от стен гаража!

Марсо побледнела еще больше, словно пытаясь конкурировать с мелом

- Э... знаете, я наверное пойду

- Вроде бывалый боец, 16 лет, а логики чуть-чуть, - Грэм неодобрительно покачал головой. - В 16 лет мозгов нет - значит, и не будет…

- Ты слишком строг к ней, друг. Она ведь недавно с рудника. Хорошо, хоть что-то знает, кроме как тележки катать и лифтом пользоваться.

- Ну и оставалась бы там! Притащил её Фред на нашу голову!

- Вот это ты зря. Она отличный стрелок, у меня никогда не было лучшего напарника. Позавчера нас Каменные Крысы на трех машинах решили щелкнуть. Так пока я уворачивался, она всем троим опоры перебила.

- Что за машины у них были?

- «Муравьи» базовой комплектации. Оружие не то, чтоб очень, скорость умеренная, но, заразы, бронированные, как моя печень. Она из легкого пулемета в суставы попасть умудрилась!

- Пфф… повезло! - недоверчиво фыркнул Грэм. - Вот набьете статистику, тогда поверю. А пока буду считать, что она просто тебе нравится…

- Как знаешь, друг, - спокойно ответил Дик. - Но за статистикой дело не станет, я думаю. Пора ужинать, кстати.

Дик вышел, закрыв за собой дверь, оставив механика наедине с его машиной. Грэм, тихо бормоча ругательства под нос, начал собирать осколки.

Глава 2. Киттон. Грибная каша с мясом

Кухня была одним из самых любимых мест группы Фредерика. И хотя она освещалась всего двумя тусклыми лампочками, здесь всегда витали чарующие ароматы жареного мяса (главное - не задумываться, чьего) и специй. Работала вытяжка и воздушные фильтры - это было единственное помещение на всей территории базы, где можно вдохнуть полной грудью, не боясь закашляться от порции гари, попавшей в дыхательные пути.

Помещение, строго говоря совмещало в себе функции кухни и столовой, и, при желании, могло вместить в себя до 30 человек за 6 столами. Сейчас собрались почти все, не видно было только Фредерика, но к этому все привыкли: он постоянно возился в подвале с какими-то штуками, и никто даже толком не знал, что это. Точно не оружие, и не шагоходы. Что-то новое, требующее электричества. И регулярно проводил испытания - вот и сейчас все лампы внезапно погасли, замолчал радиоприемник, крутивший песни радиостанции группы Маркони. Через пару секунд загорелся снова.

Невысокая худощавая женщина с перемазанным сажей лицом встала из-за стола, отодвинув тарелку, и быстрым шагом вышла, едва не сбив с ног входящего Грэма.

— Никки, поаккуратней! Я ведь не шкаф!

Никки только грозно зыркнула на него и потопала вниз по лестнице.

— Чего это она? — Грэм удивленно оглядел присутствующих.

Ему ответил мужчина лет 25, в очках, в белой (когда-то) рубашке с закатанными рукавами. Руки до локтя были покрыты химическими ожогами разной сложности и давности.

— С Фредом пошла разбираться, по-любому. Что-то сейчас будет… — Он слегка улыбнулся, затем его лицо приняло обычное, слегка рассеянное выражение.

— О, привет, Киттон. Я смотрю, недавно новые опыты ставил?

Киттон недовольно сморщился, слегка погладив свежий ожог, заклееный пластырем.

— Хорошо бы — эксперименты. Для Фреда электробанки делал.

— Опять? Он их ест, что ли? — Механик нагреб себе в тарелку немного грибной каши с мясом и подсел к химику. — Вроде на прошлой неделе ты ему новые кислотные делал, мы еще за сырьем мотались. А еще и генератор большую часть мощности к нему сбрасывает.

— Ты же знаешь, он не говорит. Но, зная его, это должно быть что-то важное. Как минимум, машина времени.

Грэм слегка хрюкнул, едва не подавившись кашей. Нет, Киттон, конечно, мужик со странностями, но с машиной времени он загнул.

— Не, Кит, невозможно. Скажи еще, лифт в Небесный Город!

— Шутки шутками, а исторические книги со всего Шейда стекаются в наш подвал, к Фреду. Зачем ему история? Кроме него, наверное, этим вообще никто в городе не интересуется. Да и за пределами его - тоже, я уверен.

— Кто знает. Может, он схроны ищет какие, склады старые. Иногда ведь делаем такие вылазки, не раз уже было.

— Я почти уверен, что это так, побочное. Он ведь не все подряд ищет, а по восемнадцатому веку.

— Зеленая эпоха?

— Она самая.

— Мечтатель.

— В том и беда, что нет. В прошлый раз он вбил себе в голову, что небольшая группа людей, достаточно талантливая и организованная, способна противостоять более крупным. Это было восемь лет назад, когда он ушел из Железной Пяты. И вытащил меня с угольного рудника.

— Да, я слышал эту историю краем уха. Хочешь сказать, он просто взял и собрал нас здесь?

— Как-то так, да. И никто не жалеет, что присоединился. Разве что, последние полгода брожения начались. С тех пор, как Фредерик почти всегда пропадает в своем подвале. Ещё и перебои со светом теперь регулярные - он никому не рассказывает, а Никки психует. Но она хотя бы честно, в глаза.

Грэм почесал затылок. Он жил своими механизмами, и довольно мало времени уделял тому, что творилось вокруг.

— А что, кто-то еще бесится?

— Тайтон. Он не понимает, чем занят командир, но достаточно проникся его идеями, чтобы захотеть распространить их на весь Шейд-ин-Холл. Подначивает наших, особенно новеньких.

— Война?

— Да, и не просто война банд. Войны против всех во имя великой дружбы людей. — Киттон грустно улыбнулся. — Ко мне тоже подходил, но я с Фредом.

Механик-изобретатель оглядел кухню, встретился взглядом с Тайтоном, сидящим за одним из столов. Тот дружелюбно, хотя несколько неуверенно улыбнулся Грэму.

— Что-то не верится.

— Не верь. Он еще подойдет к тебе, не беспокойся.

— Может быть.

Они некоторое время ели, а Грэм пытался прислушиваться, о чем говорит Тайтон со своими собеседниками — Тэш и Воробушком. Судя по долетающим фразам, обсуждалось одно из последних нововведений Грэма в устройство шагохода «Алерт» — электрический контур, который можно было включать при попытках противника десантироваться на корпус машины. В свое время парень немало времени угробил на то, чтобы контур срабатывал только снаружи, и не пытался поджарить водителя со стрелком. Тогда элементы питания тоже делал Киттон.

— А что за банки ты делал?

— О, это просто песня. Фред попросил пятидесятиамперные, на пятьсот вольт.

— Какие-какие? — В Алерте стояли на семь ампер, двухсотвольтовые. И это было уже ОЧЕНЬ опасно. Хватало их, правда, не больше, чем на 10 минут непрерывной работы.

— Не ослышался. Я устал состав и электроды подбирать. В итоге на сорок сделал пять штук. Пока в подвал спускал, чуть дважды не уронил. Там каждая банка по семь литров ядреной кислоты получилась. Хватит несколько трупов начисто растворить. Ну или живых, без разницы в общем-то. — Киттон кисло улыбнулся

— Ох, неплохо ты, Кит. А Фред что?

— Фред… «слабовато… громоздко получилось… вольтаж маленький…». Даёт в общем… Чего захотел — и в горку заехать, и топливо сэкономить. Компактно ему надо, и чтоб электричества много. Пусть бы молнию ловил в бутылку, если такой умный. Тесла вон тоже ловил один раз. На том и кончился.

— Да что же за механизм у него в подвале?!

— Вот и гадай, Грэм, — химик поднялся и понес тарелку к раковине. — А я все же попробую пятидесятку сделать.

Грэм ковырял свою порцию, размышляя над задачей. Фредерик был его учителем, и собратом по цеху - многие идеи по усовершенствованию шагоходов они проверяли вместе, и доводили до ума. Так они сделали более легкую и прочную броню, повысили скорострельность оружие и его точность - балансировка механических приводов навесных орудий, любовь всей жизни Грэма. Джойс, стрелок Алерта, на спор потом сбивала жестяные банки с расстояния двести метров - да, оптику они тоже поставили. Но ни разу он и словом не обмолвился о своей работе. «Ладно, — решил парень. — Захочет — скажет, а не захочет — все равно и клещами не вытянешь. Главное, чтоб он подвал вместе с базой не взорвал со своими экспериментами».

Кухня постепенно пустела, дежурные сегодня Марсо и Дик, переругиваясь и перешучиваясь, приступили к мытью посуды. Тайтон, по пути к раковине, подошел к Грэму.

— Привет, умник! Череп не жмёт, так думаешь много?

— Привет, тушенка! — Грэм не лез за словом в карман, и «тушенкой» в минуты неудовольствия называл пилотов и стрелков — мясное содержимое «консервных банок» — шагоходов. — А тебе банка не тесная? Или тесная — вот, смотрю, вылезти пришлось?

Тайтон не обиделся.

— Будет тут тесно, с нашими харчами. Как бы костями по кабине стучать не начали. Тогда точно крест на всех стелс-операциях. Динь-дон, колокольчик на ножках!

— Ладно тебе, благодаря Коулу весьма неплохо питаемся.

— Питаемся. Грибами с плантаций и мясом с крысиных ферм. Эх, свинины бы, сала, хлебушка вкусного…

— Это ты о чем вообще?

— Бабушка рассказывала, когда маленькая была. Как её мама всякие вкусности готовила. - Тайтон поставил свою тарелку на стол к Грэму и мечтательно закрыл глаза. - Вот времена были - много вкусной, свежей и, главное, разнообразной еды. Говорят, и сейчас места есть. Только Совет это в тайне держит, даже от своих. Жаль, что Фред не в Совете - группировка у нас крутая, но больно маленькая.

Грэм вопросительно поднял бровь.

— Да вы, батенька, гурман.

— Гурман. Несостоявшийся. По причине отсутствия необходимого элемента в жизни.

— Эх. Растравил вкусностями, а ведь Коул сегодня постарался!

— Постарался… было б из чего стараться. Вертится как может, но выше головы не прыгнешь. Давай, не скучай, умник. И мозги береги — они нам жизни спасают.

Тайтон ушел, оставив Грэма наедине с дежурными. Механик слегка зарделся от неожиданной похвалы.

— Поберегу, — смущенно пробормотал себе под нос, — не сомневайся.

— Давай, доедай уже! Нам еще прибрать всё, - это Марсо вытирала крошки со столов и уже дошла до него.

— Дай человеку поесть спокойно. Он уже сегодня придумал очередной способ нас убить, пусть отдыхает, - это Дик вступился за товарища.

— Да я, в общем-то, всё. Вам помочь?

— Иди уж, убийца мелких механизмов. Можешь, кстати, Фреда с Никки навестить - они на ужин не пришли, их порции уже почти остыли. Я могу, конечно, подогреть, но до утра дежурить тут не готов.

— Действительно, надо спасать шефа. А то Никки сгоряча и пристукнуть может. Не очень я верю, что она сумеет проделать это с Фредом, но кто её знает.

Грэм улыбнулся и встал из-за стола. Марсо и Дик слаженно убирали оставшуюся посуду и протирали столы. Команда есть команда - эти двое успели за пару месяцев неплохо притереться друг к другу. Механик пошёл было к себе, но по пути услышал звук льющейся жидкости и ругань Киттона.

— Что там у тебя... - с порога начал Грэм, но, увидев причины, закончил. - Вертящиеся шестерёнки, через три коленвала гироускорителем поломанные! Это теперь у тебя тут тайный проход к адским котлам, да? Или только до грибной фермы хватило?

Киттон, сам красный от злости как перегретый котёл, проглотил насмешку и только шумно выдохнул. И ещё пару раз. Молодой механик в это время с неподдельным изумлением разглядывал дымящуюся дыру в бетонном полу сантиметров пятнадцати в диаметре. По краю дыры, подобно леденцам, торчали оплавленные останки сосуда, в котором, судя по всему, и была изначально едкая жидкость. Грэм попытался было нагнуться и поглядеть поближе, но был немедленно схвачен химиком за шиворот и резко оттащен в сторону.

— Технику безопасности пишут специально для дураков. Благодаря другим дуракам, мёртвым и покалеченным. Что сделают с твоим лицом пары жидкости, которая без труда провела армированный стальной сеткой бетон?!

Грэм ойкнул и сам отошёл подальше, прикрыв, на всякий случай, нос и рот рукавом. Его товарищ удовлетворённо осклабился.

— То-то же!

— Это ты на пятидесятку замахнулся, да?

— Бери выше, на семьдесят... А вышло все сто...

— Ампер? У тебя получилось?

— Сантиметров ниже уровня пола! Ампер, да. Две секунды выдал сотку, потом реакция стала бурной, и жидкость растворила электроды и сам сосуд. Амперметр еле успел спасти...

— А как до этого стакан не растворился? Это электричество вызвало такую реакцию?

— Возможно, но вряд ли. Я два компонента смеси по отдельности держал, а потом залил в стакан, ещё и катализатор бросил, — тут у Киттона вырвался нервный смешок. - Две секунды...

— А что под тобой внизу? Гараж?

— Да нет, вроде, ничего не должно быть.

— Ну, главное, чтоб больше никто не пострадал. Кстати, Кит, о пострадавших... Что-то Никки у Фреда долго... Надеюсь, она не пинает его...

В этот момент раздался громкий мужской крик, полный боли. Химик и механик переглянулись и, не сговариваясь, побежали на звук.

Глава 3. Никки и Фред. Холодно для чудес

Никки быстрым шагом спустилась в самый низ здания, в подвал. Эта мастерская отличалась от берлоги Грэма как отличается торговая площадь от деревенского магазинчика. Она была большой, заставленной стеллажами с аккуратными стальными контейнерами на полках и озаренной ярким светом гудящих газоразрядных ламп. Из-за стены слышался басовитый гул электрогенератора. Пол и стены были отделаны серо-зеленой кафельной плиткой под мрамор, местами сколотой, но ещё довольно приличной. Были четкие рабочие зоны, выполняющие свои функции. Письменный стол у стены с разложенными и развешанными на специальных пробковых панелях чертежами, с настольной лампой на шарнире. Верстак с ящиками и закрепленными над ним инструментами. Несколько столов для прототипов, часть из них помещены в клетки Фарадея. Были и просто клетки разного размера, как правило, с какими-то приборами внутри. В воздухе пахло, кроме привычного аромата гари, озоном и резкими химическими реагентами.

Когда Никки вошла сюда, помещение казалось безлюдным. Еей желание хорошенько поругаться с командиром сменилось сначала неуверенностью, потом - любопытством. Нечасто мастерская оставалась без присмотра хозяина и открытой. Она прошла вдоль стеллажей, разглядывая содержимое контейнером. Провода, детали, фарфоровые изоляторы, снова провода. Какие-то электрические штуки, в которых она практически ничего не понимала. А еще - книги. Дневники и отчеты, учебники и тетради занимали целый стеллаж. Никки пробежала по корешкам - 1823 год, 1857, 1842… История, притом более, чем стопятидесятилетняя. Зачем? Хотя нет, не только история. На видном месте, изрядно потрепанное «Теория относительности времени в условиях мультивселенной» Стивена Хокинга, 2000 год. Неужели еще остались где-то типографии. Точно не в Шейде… ах, вот - издательство «Лондон-Сити», Центральный регион Стальной Империи. Метрополия. Там, возможно, и не такое есть.

Однако, пауза затягивалась - хозяин не появлялся. Никки начала озираться по сторонам - и увидела на одном из столов обычный будильник, который начал звонить. В это же время одна из клеток Фарадея в дальнем углу, куб со стороной два метра, расцвела электрическими цветами, шипящими и стрекочущими, словно разъяренное войско змей и кузнечиков. Раздался хлопок, и в клетке заклубился туман, достаточно густой, чтобы скрыть фигуру человек, судорожно кашляющего и хватающего воздух.

Никки торопливо подошла к двери в клетку, чтобы открыть - но вскрикнула от боли и отдернула руку. Прутья были настолько холодными, что ее пальцы обожгло холодом. Туман постепенно оседал, и она увидела, что в клетке стоит командир, Фредерик, шипящий от боли и держащийся за правый глаз. Его волосы, короткая бородка и одежда были покрыты изморозью, а кожа гораздо бледнее, чем обычно.

Командир открыл клетку изнутри, не глядя доковылял до кресла и упал в него. В мастерской ощутимо похолодало, но больше ничего необычного не происходило. Фредерик сбросил на пол толстые рукавицы, и начал расстегивать одежду окоченевшими пальцами. Зубы у него отбивали легкую дробь. Сам он, похоже, пребывал в прострации.

- Фред… Ты в порядке? - Никки коснулась его плеча. Фредерик вздрогнул, и сфокусировал взгляд. Женщина взглянула ему в лицо сквозь остатки морозной дымки, и тихонько ахнула. Кожа вокруг оптического усилителя на правом глазу местами покраснела, а совсем вплотную - полопалась и свисала лохмотьями.

- Ник.. ки… Что ты тут делаешь? - Голос его охрип и еле слышался. Губами он тоже шевелил с трудом. - Я же… про.. сил… без спроса… да и вообще… не входить.. - он снова закашлялся.

- Не входить? Да ты едва живой! Хорошо, что пришла! Тебе срочно нужно лечение… Идти можешь?!

- Погоди… сколько времени? Это… важно!

Никки недовольно тряхнула короткой прической, но все же заглянула на циферблат затихшего будильника.

- Сейчас 21:43. А ужин начался полчаса назад!!!

- Это хорошо… - Фредерик сморщился от боли, но трогать обмороженное лицо не стал, сдержался. - Значит - час… Хорошо, пойдем…

Командир группы встал, тяжело опираясь на спинку кресла, содрал с себя куртку - Никки заметила, что это не обычная кожанка, а толстый ватник - и сделал несколько шагов.

- Дьявол… голова все еще кружится… Дезориентация…

- Обопрись на меня… Ооо, я забыла какой ты тяжелый!

Вдвоем они медленно двинулись прочь из лаборатории. Фредерик молчал, иногда глухо постанывая от боли, а Никки решила отложить допрос. С трудом поднявшись по лестнице, они ввалились в медпункт.

Обитель медиков группировки была небольшой, но уютной. Пара кушеток, койка за ширмой - стационар. Стены и пол облицованы белым пластикатом - дорогущим новым материалом, который как-то делали из нефти. Посередине стоял небольшой стол с кружевной белой скатертью, за ним пили чай две женщины-медика в серых застиранных и изрядно залатанных халатах. Одна из них, постарше, Тэш, отличалась крупными мягкими формами, производившими, в целом странно-приятное впечатление - словно большое теплое облако приземлилось ненадолго. Как правило, она такой и была - доброй, заботливой. Обольщаться, впрочем, не стоило - в случае дурного настроение или критической ситуации она даже с Фредом могла сцепиться так, что только искры летели. Вторая, помладше, Сэйл, была маленькой, точеной, веселой и острой на язык. Больные, как правило, не рисковали симулировать в ее присутствии - в лучшем случае, она могла предложить клизму в качестве лечения, а в худшем - довести идею до логического завершения. Собственно, это она проделала только раз, с Тайтоном, и тот до сих пор на нее за это обижался. А Сэйл не упускала случая подначить его.

- Так… - Тэш с довольно громким стуком поставила свою кружку на стол, увидев входящую парочку. - На кушетку его, сейчас.

Они с Сэйл помогли уложить командира.

- Что произошло?

- Фред проводил какой-то эксперимент, судя по всему, потом… - Начала было Никки

- Плевала я на его игры, - резко оборвала ее Тэш. - Повреждения, помощь?

- Переохлаждение, обморожение - особенно - глаз. Остальное осмотреть. Больше ничего не должно быть, но я ведь не знаю, чем он там занимался!

- Понятно, свободна!

- Я…

- Можешь идти, говорю, дверь - там!

Никки слегка рассердилась, но вышла. Медпункт был местом, где спорить с Тэш было бессмысленно и вредно.

Тэш и Сэйл оперативно раздели Фредерика до нижнего белья. В подмышку был засунут градусник, на руку надета манжета тонометра.

- Готовь противоожоговую мазь, - Тэш лучом фонарика светила в зрачок пациента, предварительно осмотрев область вокруг правого глаза. Случайно коснулась поврежденной кожи. Фредерик вскрикнул. - И новокаин, если остался. А то нам даже намазать не дадут. Зрачок нормальный. Медицинская карта?

- Уже положила на стол, новокаин есть, сейчас сделаю.

- Да у меня… - Фредерик закашлялся, - … в порядке. Чего со мной как с больным?!

- Ты себя в зеркало видел? - Тэш что-то записала в карту. - Нет? Когда Никки тебя притащила, я даж засомневалось - тебя лечить или утилизировать. Ну, вроде все хорошо, только температура низковата… переохлаждение, надеюсь вирусов не подхватил, а то еще простуды не хватает для полного счастья.

Тэш убрала манжету и градусник, предварительно записав их показания. Протерла бинтом, смоченном в новокаине, пораженные места. Командир шипел, скрипел зубами, но терпел. Вскоре он ощутил успокаивающую прохладу, вливающуюся в сходящие с ума нервные окончания и уносящую боль. Только сейчас он немного расслабился, хотя зубы иногда начинали мелко постукивать.

- К черту пока мазь… Сесть можешь?

- Д-думаю, да. - Его слегка потряхивало, но сесть на кушетке Фредерик смог. Он взял кружку и сделал хороший глоток. Теплая волна прокатилась по пищеводу, распространяясь затем дальше, к рукам и ногам. Он ухмыльнулся, - Ваш чаек просто волш-шебный… А я-то все думал, почему Коул все сетует на перер-расход спирта в медпункте…

- Мало ли что… - встряла Сэйл, - Тысячу раз ему говорила - много нужно на протирание. Оптических осей микроскопа.

- Осей. Оптических. Протирание… Ваше счастье, что Коул не сечет в физике. А то протер бы вам оси - и оптические, и изометрические, и фрактальные. Особенно фрактальные. Ёршиком, - командир откровенно иронизировал над молодым медиком. Сэйл стушевалась перед шефом.

Тэш отобрала пустую кружку, и начала обрабатывать обмороженную кожу приготовленной мазью.

- Я не буду спрашивать, как ты умудрился так покалечится, но если ты когда-нибудь убьёшься совсем, лечить я тебя не буду! И вообще, снять пора твою оптику, развел антисанитарию! Она расстегнула ремешок, чтобы снять с глаза усилитель.

- Ааааа!!!

Фредерик внезапно закричал и оттолкнул Тэш, которая не удержалась и полетела назад, зацепив стол и все, что на нем было. Инструменты, банки и кружки посыпались на пластикат. Сэйл в ужасе сжалась и замерла.

- Ты чего, командир?! - Тэш поднялась с пола, потирая ушибленные места. Ее напарница выдохнула. Командира колотила крупная дрожь.

- Извини… - еле проговорил он, - Безумная боль… Будто молния прямо в центр боли.

Фредерик упал на кушетку, тяжело дыша и содрогаясь. Медики, видя, что его состояние стабильно, занялись наведением порядка.

- Сейчас точно кто-нибудь заявится, - заявила Сэйл.

И точно, постучав из вежливости, в дверь просунулись Дик и Грэм. Обведя медпункт взглядом, обратив внимание на лежащего Фредерика и царящий беспорядок, спросили хором:

- А где Никки?!

Сэйл удивленно изогнула бровь:

- Никки? А она-то тут при чем?

- Она психанула, что командир опаздывает на ужин, и побежала разбираться к нему в мастерскую, - механик смущенно потер лоб

- Мы решили, что она его убивает…

- …и хотели на это посмотреть!

Со стороны кушетки раздался затяжной хрип, перемежающийся кашлем. Тэш и Сэйл бросились было к Фредерику, но обнаружили, что того распирает от хохота.

- По… кха.. посмотреть!!! Биле.. кхе-кхе… билеты по пути не продавали?!

Парни смутились.

- Ну, судя по всему, если командир ржет как конь, пусть даже умирающий, ничего плохого с ним не случилось. Мы это, пошли, короче, и народ заодно успокоим.

Дик дернул Грэма за собой, и они вышли, закрыв за собой дверь. По гулу, доносящемуся из коридора, можно было определить, что там собралась небольшая толпа.

Тэш склонилась над лицом Фредерика, вооружившись увеличительным стеклом.

- Потерпи чуть-чуть, - пробормотала она, легонько оттягивая пинцетом кожу вокруг оптического усилителя. - Мда… Кажется, начальник, ты влип серьезней, чем мы думали.

Глава 4. Марсо. Час до рассвета

В коридоре на первом, техническом, этаже, собрались, судя по всему, все члены группировки Фредерика. Кроме него самого и медиков, разумеется. К двери, из которой вышли Грэм и Дик, протолкалась Никки.

— Что там с ним? — при ее словах все притихли и навострили уши.

— Все в порядке. Выглядит не очень, но с чувством юмора порядок. О, Никки, кстати, что ты с ним сделала? Неужели побила до полусмерти? — ехидно усмехнулся Дик.

Раздались сдавленные смешки.

— Ничего не делала, идиоты! Он и без меня справляется, — процедила она в ответ сквозь зубы, сплюнула и ушла на второй, жилой, этаж.

Собравшиеся зашумели.

— Что с Фредом?

— Что за крик был?

— Он ранен?

— Когда успел, никуда же не выходил!!!

— ТИХО!!! — это Тайтон привлек к себе внимание. — Наш командир сейчас несколько нездоров. Верно, ребята?

Грэм и Дик кивнули.

— Ничего страшного, я верю, что он поправится, как только сможет. Шум ему точно не поможет в этом деле. Я предлагаю всем собраться в кухне, хочу кое-что с вами обсудить.

Все потянулись наверх. Грэм успел поймать взгляд Киттона, который грустно усмехнулся и пожал плечами.

На кухне в одиночестве сидела Никки с очень задумчивым лицом. Она удивленно приподняла бровь, увидев толпу. Когда все заняли места и прекратили двигать стулья, Тайтон встал возле раздачи, на самое видно место, и откашлялся.

— У меня есть что вам сказать, друзья. Дело в том, что я очень уважаю Фреда. Он отличный командир, и благодаря ему мы вместе, и о нас знает практически весь Шейд-ин-Холл. Но последнее время он все меньше времени уделяет руководству, и все больше — каким-то своим делам. Зная нашего командира, я уверен, что эти дела весьма важны для нас, а возможно, и для всего города. И я думаю, что он позволил себе это, потому что уверен в нас, в том, что мы справимся без него.

— Ты это к чему клонишь? — поднял руку коренастый бородач с длинными волосами, стянутыми в хвост. Интонации были дружелюбные, но где-то в глубине ощущалась сталь.

— Я к тому, Воробушек, что сейчас у нас все есть. Но мы в стагнации. Есть старые договоренности, которые создавал еще Фредерик. Новых — нет. Мы варимся в собственном котле. Пока все хорошо, но скоро — особенно без нашего командира — начнем грызть друг друга. Нужно планирование. Нужны задачи. И нужен мозговой центр. Хотя бы из двух-трех человек. Себя предлагать не буду, но если хотите выдвинуть меня — я не против.

— То есть, стоило Фредерику чуть отвлечься, как на его место уже пытаются залезть?! — недовольно бросила Никки.

— Не залезть, а подстраховать. Ты ведь сама все видишь… — ответил Воробушек. Никки сжала губы и медленно кивнула.

Киттон поднял руку:

— Предлагаю Воробушка, он вывезет нашу повозоньку!

— Хей, полегче, парень, я простой разведчик…

— Да ладно тебе, не прибедняйся, я знаю, что ты опытный командир. И если б не попал к Фреду, свою группу бы сколотил. И, главное, я тебе доверяю. Кто за Воробушка? — Химик огляделся. Начали подниматься руки, и ладонь Тайтона была одной из первых. В самом конце поднялась рука Никки. — Отлично, единогласно, Воробушек, ты на самом деле не против?

— Да, возьмусь и справлюсь, ладно, только не нойте потом сами! И, это, кандидатуру Тая тоже предлагаю. Раз уж заварил эту кашу, пусть теперь помогает расхлебывать. Кто за Тайтона?!

Руки начали подниматься.

— Киттон? Грэм? Никки? — Воробушек почесал затылок. — Эй, вы меня одного оставить хотите?

— Ладно уж, только потому, что ты просишь… — Киттон неохотно поднял руку. Грэм последовал за ним.

— Извините, могу я воздержаться? — Никки мрачно смотрела в пол.

— А ты будешь подчиняться приказам Тайтона? Тут вопрос в субординации. — проворчал Воробушек

— Не надо подчинения, я предлагаю третью кандидатуру — Никки! — внезапно поднялся Грэм. — Мне кажется, втроем они вполне могут действовать не хуже Фреда. Опыт, шило в заду и волшебный пендаль, который будет отвешивать первым двоим, если они пойдут не туда. Голосуем списком? Воробушек, Тайтон и Никки!

Собравшиеся зашумели, но на лицах у многих были улыбки. Даже мрачная Никки посветлела. Люди начали поднимать руки. Одна, две…

— Единогласно! Ура, друзья!

— Главное, чтобы нам завтра не пришлось заново выбирать, потому что они друг друга поубивали!

— Воробушек если что по углам разведет!

— Что у нас еще на повестке дня?

Шум умолк.

— На повестке дня у нас, — серьезно проговорила Никки, — ночной авианалет Би-ин-Рума. Общалась сегодня днём со связистом из Маркони — он несколько длинноволновых передач с юга перехватил. Флот уже в пути, после двух часов ночи ожидается мобилизация под руководством Совета группировок. Предполагаемые зоны высадки — городская оранжерея, каменноугольный рудник, металлоплавильный завод. Наша зона ответственности — оранжерея, обороняем вместе с Каменными Крысами и Оцелотами. Крысы жалуются на три поврежденных недавно шагохода, так что выставить смогут только четыре оставшихся. Оцелоты, как обычно, только механизированная стелс-пехота. Воробушек, что по расстановке скажешь?

Воробушек встал.

— А что по расстановке? Все тоже, с поправкой на произошедшее. Тайтон и Джойс на Алерте, прикрывает Киттон и Грэм, Марсо и Дик — на Ахтунге, прикрывает Коул. Никки — разведка, я и Сэйл — в резерве. Тэш и Фред, очевидно, не в деле. Соответственно, его механброня остается в гараже. Сейчас Грэм готовит радиопередатчики, остальным всем спать. В час пилоты встают и разводят пары у шагоходов. Остальные встают по тревоге. Вопросы?

— Сколько радиопередатчиков и каких? — поднял руку Грэм.

— Алерт, Ахтунг, Никки, я — четыре. Компактные остались, чтобы Никки дать?

— Я посмотрю, поломано много — деталей нет, не починить. В общем, уже пошел.

Грэм пошел в свою мастерскую, остальные тоже стали расходиться. Некоторое время копался в своих коробках в поисках аппаратуры и деталей, прислушиваясь к стихающим шагам наверху. Скрипели древние деревянные половицы и пружины кроватей. Скрипнула входная дверь. Парень поднял голову.

— Марсо? А ты чего не спишь?

— Куртку забыла у тебя… — Девушка взяла куртку, но не вышла, а села на диван, положив ее к себе на колени. Грэм пожал плечами, и вернулся к своим коробкам. Некоторое время оба молчали. Шум наверху затих, только издалека, видимо — из медпункта, слышались плавное глубокое контральто Тэш и звонкий альт Сэйл. Дом погрузился в сон.

— Грэм…

— Да? — механик сосредоточенно развинчивал портативный радиопередатчик. Перед ним лежали еще два, разобранных.

— Ты, оказывается, в электричестве тоже понимаешь?

— Плохо. Командир научил кое-чему. По сравнению с механизмами — считай, и не знаю ничего.

— А почему ты не делаешь большие самодвижущиеся механизмы? Чтоб как шагоход, только без экипажа? Или это только с маленькими возможно?

— Без разницы, скорее, с большими даже проще, — улыбнулся Грэм. — Сам не хочу.

— А почему? Чтобы не мы с Диком, например, рисковали, а сам Ахтунг пошел стрелять. Уверена, ты и не такое можешь.

— Наверное, если Фредерик с электрикой подсобит. Только это как-то… нечестно, что ли. Вы с Диком знаете, зачем идете в бой, знаете, что если не вы — то никто. И Тайтон с Джойс знают. А Алерту и Ахтунгу незачем воевать, понимаешь? Им не нужна еда, вода, воздух. Они могут просто стоять в гараже. Да и вообще, сама тенденция. Сначала машины будут за нас воевать, потом — думать? А потом — жить за нас? А мы? Нет, нету тут ничего хорошего. Сейчас шагоходы — вроде как доспехи, а пилоты со стрелками — как рыцари. И даже самый лучший шагоход не поможет, если экипаж — неумехи. А умелые — и на развалюхе сумеют выиграть. Вон, как ты «Муравьев» нейтрализовала.

— Что, Дик рассказал? — покраснела Марсо.

— Ага. Я очень рад, что ты не стала добивать экипаж.

— Зачем? — Искренне изумилась девушка-стрелок.

Механик хмыкнул.

— Да незачем. Потому что для тебя это пока игра, верно? Ты уже успела кого-то убить?

— Что думаешь, я мелкая? Успела, и не одного. К нам на рудник регулярно всякие остолопы лезли, пачками. Там и ложились от моего пулемета.

— Это другое. Ты защищалась. Тут если не ты, то тебя. А другое дело — когда враг обезврежен, в общем, сейчас не опасен.

— Вот я о том и говорю — зачем убивать врага, который не опасен?

— А затем. Думаешь, Крысы простят тебе это? Ты же опозорила три экипажа разом. Уверен, они захотят отыграться, и не удивлюсь, если этой ночью.

— По-твоему, надо было убить?

— Я же сказал — рад, что оставила их в живых. Хоть это и опасней для тебя. Смерть — это финал, живой враг может когда-нибудь стать другом. Труп — точно нет. Смерть лишает надежды. О, ну вот, заработало вроде бы. — Грэм покрутил ручку на собранном из трех передатчике. Раздалось какое-то шуршание, треск, звуки смены волны. Проскочили обрывки музыки. — Ну вот, самое сложное сделал. Сейчас еще чемодан, а потом Алерта и Ахтунга проверить. О, кстати, вы с Диком передатчиком с шагохода пользовались?

— Ну да. Когда с Крысами обменивались идеями, кто от кого произошел и с кем состояли предки в отношениях. Все работало.

— Отлично, тогда Ахтунг проверять не буду. Спасибо.

— Да не за что. Хорошая машина, этот Ахтунг. К нему руководство правленое есть? Я стандартное читала по «Бегунам», но в Ахтунге от «Бегуна», судя по всему, ничего не осталось почти.

— Есть где-то… А, вот, — Грэм порылся в коробке с книгами и тетрадями, выкопал там замусоленный блокнот на металлической спирали и протянул девушке. — Для Блэка писал и дополнял. Но там еще с тех пор кое-что появилось. Блэк раньше с Диком катался.

Марсо пролистала несколько страниц, подняв бровь.

— Оххх… Я и не знала…. Дашь почитать?

— Только здесь. Без обид, это — единственный экземпляр. Я и сам уже всего не помню. Можешь даже сейчас полистать, пока я здесь. Пригодится. Ты ведь еще не переживала авианалет в шагоходе, верно?

— С вышки смотрела, со стороны. Полгода назад. Тогда этих шагоходов штук сто собралось. Мы еще боялись, как бы они нас штурмовать не пошли, когда все закончится.

— А, Тараканы. Рудник в их секторе. Не пошли бы. А то все остальные бы собрались и так поштурмовали!

— Да, мне начальник так и сказал тогда. И при этом хитро так косился на радиопередатчик. Но все равно страшно было. И неясно, кто на самом деле друг, а кто — враг.

— Другие группировки уж точно не друзья. Так, временные союзники. И то с оглядкой. Так что будет бой — не забывай оглядываться.

— Спасибо тебе, Грэм. За все. Я так рада, что сейчас у вас в Апгрейде. Это как семья. На руднике только муштра, дисциплина, и тяжелая работа. А здесь, пусть иногда кто-то ругается, но всегда по-хорошему решается. Договариваться стараются.

— Это все Фредерик, его школа. От него за крысятничество и грызню ох как доставалось. И мне тоже поначалу. А больше всех, наверное, Тайтону. Ты лучше читай, а то я скоро пойду.

— Хорошо.

Марсо погрузилась в чтение. Грэм выволок из дальнего угла тяжеленный чемодан. Открыл его — это оказался радиопередатчик. Не слишком компактный, зато мощный и надежный. И электробанки Киттон сравнительно недавно менял. Механик сдул пыль и для проверки пощелкал тумблерами. Все работало.

— Всё. Я закончил.

Они вышли, погасив свет, и разошлись по комнатам. Дом спал, только из медпункта доносились голоса медиков и командира.

Глава 5. Фред. Мгла

— Н-да, такого я еще не видела! — Тэш прихлебывала чай, сидя за своим любимым столиком. Инструменты уже были убраны, чай — заварен, а Сэйл притащила кружку Фредерика. Было уже немного за полночь, и медики буквально недавно закончили осматривать злополучный глаз командира. Результаты были и хорошими, и… странными. Хорошо было то, что Фредерик перестал так остро реагировать на манипуляции с оптическим усилителем. Странно — что кости черепа теперь непонятным образом плавно переходили в металл прибора. Плавно, гармонично и невозможно. И отделить одно от другого без риска случайно убить командира или, как минимум, оставить без глаза и части черепа, не представлялось возможным. — Когда-то я зареклась задавать тебе подобные вопросы, но сейчас очень хочу знать — КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО?!

Фредерик легкомысленно пожал плечами.

— Ошибся в расчетах. На крысах все работало как надо, не считая того, что они перемерзли. При воздействии поля, как оказалось, весь металл охлаждается чуть ли не до абсолютного нуля. Причем даже не при воздействии, а при исчезновении. Вроде как эхо… — изобретатель уже не столько отвечал Тэш, сколько говорил с собой — … причем длительность эха возрастает с увеличением времени действия поля… вот только которого времени — внешнего или внутреннего? И что будет, если поменять фазу поля… хотя в прошлый раз получился крысиный шашлык…

—Да, Фред, я поняла, больше не буду спрашивать. Потому что ты отвечаешь! — пробормотала Тэш. Сэйл фыркнула. — Будь добр, умолкни, а? Я все осознала, каюсь!

— Эээ… да, хорошо… а у тебя найдется бумага и ручка? Пришли в голову кое-какие идеи, нужно записать, пока не забыл.

Тэш положила перед ним пару листов и ручку.

— Пиши. Мысль номер один. Продумать, как не убиться при следующем эксперименте и не создавать работы медикам!

— Это, кстати, да. Дельно. Нужно либо защиту, либо нейтрализовать эхо… — Фредерик забормотал уже совсем неразборчиво, одновременно что-то черкая на бумаге.

— Кажется, мы его потеряли, — улыбнулась Сэйл.

— Это ничего, пусть работает, — Тэш некоторое время заглядывала в его записи, потом перестала. — Только ведь и нам не поспать с таким пациентом.

Старший медик щелкнула выключателем радиоприемника, висящего на стене. Через треск пробился преувеличенно бодрый голос.

— «… с вами, как всегда, радиоволна Маркони. Самое лучшее радио в Шейд-ин-Холл. Нас слушают все. И не удивительно! Ведь мы — единственное радио в городе. Только что вы прослушали композицию гениального джазмена Антонио Белуччи, записанную на винил в далеком 1950 году, и сейчас для вас — новости!

Щелчок, и голос сменился другим, более звонким и легкомысленным, почти мальчишеским.

— Спасибо, Валерио, итак, самая актуальная тема сегодняшней ночи — авианалет из Би-ин-Рума. Воздушный флот в пути, и ожидается в течение часа. Убедительная просьба всем, у кого есть зенитные установки, воспользоваться ими. Все летательные аппараты Шейд-ин-Холла остаются в ангарах, а значит, любое летящее средство — враг. Со стороны противника можно ожидать сброс бомб, аэропланы и десант, возможно — механизированный. Будьте готовы, и чаще смотрите вверх!

— Это был наш ведущий новостей Альберто Контадино, а я продолжу музыкальный марафон великолепным произведением…»

— Такие дела! — удивленно воскликнула Сэйл. — Ночью-то заварушка будет! Интересно, наши знают?! Фред!

Командир оторвался от записей.

— Что?

— Слышал радио?! Ночью авианалет!!!

— И что?

— Ну, надо же готовится, распределяться как обычно.

— В том и дело, что обычно. Я думаю, ребята не подведут. Только им нужен будет медик, на всякий случай. Скорей всего, кого-то из вас дёрнут.

— Ты не беспокоишься?

— Не очень.

— Фред, они ведь могут погибнуть.

— Это будет грустно, но всего лишь станет сигналом, что не способны выжить без меня. А ведь я тоже не бессмертен.

— Фредерик, твою ж святую механическую мать! Это же твои люди. Твои друзья. ТЫ что, совсем не волнуешься?

— Я же сказал, немного. Но если я сейчас пойду за ними, я могу закончится. Пока самое полезное, что я могу сделать — это стремительно выздоравливать. — Командир усмехнулся своим словам. — Надеюсь, не перегреют котел.

Напряженную тишину разбил протяжный вой сигнала воздушной тревоги, заставив всех вздрогнуть. Послышался топот ног, звуки торопливых сборов. Внизу, в гараже раздался приглушенный лязг и свист выпускаемого пара — это пилоты уже проверяли системы своих шагоходов.

— Ну вот, началось. Да помогут нам святые механики… — тихо проговорила Тэш.

В дверь без стука просунулась голова Воробушка:

— Сэйл, собирайся, боевая тревога. Мы с тобой в группе, дежурим в штабе.

— Иду. Где сбор?

— В гараже.

Дверь захлопнулась. Сэйл зашла за ширму и стала торопливо натягивать уличную одежду. Плотные штаны, кожаная куртка с нашивкой на спине — побледневший от стирок красный крест на белом круге. И респиратор. Схватила сумку с медикаментами и выскочила. Фред и Тэш остались вдвоем.

— Вот видишь, Тэш. Сами справились.

— И тебе не грустно от того, что твоими людьми командуешь не ты?

— Разве что чуть. Я горд за них. Ох… — Фредерик неожиданно схватился за правый глаз. От него в череп ударила вспышка парализующей боли, окружающие предметы словно расплылись, реальность потекла и смазалась…

…темная комната. Большая, рядами стоят двухъярусные кровати. Все пропитано эманациями страха. Фредерик ощутил — не просто страха, а страха детского. Детский дом! Ребята не спят — они со страхом сгрудились у окон во двор. Над двором зависла исполинская округлая туша — грузовой дирижабль. Оттуда уже свисают десантные канаты, и по ним ползут вниз человечки, кажущиеся такими маленькими. Биты похищают детей! Вот их настоящая цель…

— Фред, очнись! Фред!

Фредерик пришел в себя на кушетке. Боль в глазу слабо пульсировала, отходя на второй план. Командир сел.

— Тэш, скажи, у меня нет никаких осложнений? Ну, кроме…?

— Нет, но тебе никуда не нужно…

— Они прилетели за детьми! Я уверен! Детдом никто не прикрывает!

— С чего ты взял?

— Тэш, потом объясню, правда...

Фред поспешно обулся и побежал в гараж.

Огромное каменное помещение напоминало пещеру Али-Бабы, если бы тот был фанатом механизмов. Оно могло бы вместить в себя небольшой дирижабль, но сейчас наполовину пустовало — шагоходы «Алерт» и «Ахтунг» были на задании. Стояли только пара полуразобранных «Бегунов» и один старый «Викинг», покрытый пылью. Ну, и конечно, механизированная броня, сделанная Фредериком исключительно для себя, и управлять ею умел только он.

Командир плавным движением открыл дверцы на спине, позволяющие влезть внутрь хитрого устройства. Подбросил несколько увесистых кусков каменного угля и брусок экспресс-поджига в топку. Кинул спичку, и поспешно закрыл дверцу: брусок, созданный из специально подобранных горючих составов, заполыхала мгновенно, почти взорвался. Проверив все клапаны, Фредерик залез в броню. Движение небольшого рычага — и дверцы на спине закрылись и заблокировались.

Механброня представляла собой сильно уменьшенную и невероятно маневренную версию шагохода. Фредерик в ней стал в полтора раза выше, в пять раз тяжелее и в сто раз опаснее, чем обычно. Зажужжали приводы пулемета, захватов и лебедки. Электрика, заботливо встроенная командиром и выполнявшая роль нервной системы, показывала, что все системы работают. Тяжело ступая стальными ногами, боец быстрым шагом вышел в ночь.

Красные проблески тревожных фонарей озаряли улицы, угрожающими кровавыми пятнами отражаясь в низко опустившихся тучах. Глухим эхом отдавался топот железных ног по улицам.

Быстрее.

В небо уперлись прямые щупальца прожекторов, зашарили по нему в поисках врага.

Еще быстрее.

Ноги высекали искры из камней, выворачивая некоторые из них. Стрелка манометра лениво, но неуклонна переползала середину желтой зоны.

Еще немного

Детский дом. Дирижабли зависли над ним, но еще не выпустили канаты... Некогда думать! Оценка ситуации. Нельзя на открытой местности. Нельзя в здании — там дети. Вывести — некогда. Варится вам в адских котлах без спускного клапана тысячу вечностей в перегретом паре! Срочно придумать... летят вниз канаты... Думай.

Глава 6. Дик и Марсо. Армия спасения

Темные улицы оглашал заунывный вой сирены. Мелькали лучи фар шагоходов и бронесолдат, слышались крики, которые заглушал треск автоматных и пулеметных очередей. Иногда громко ухали тяжелые орудия и рвались снаряды. Город проснулся, потому что началась война.

Гигантский полукруглый ангар оранжереи был оцеплен шагоходами Апгрейда и Каменных Крыс, над ними с воем носились аэропланы, поливаемые свинцовым дождем снизу. Радиоэфир заполняли команды, подкрепленные крепкими выражениями и криками докладывающих подразделений.

-Ахтунг — группе «Оранжерея»! Звено из пяти летунов приближается с севера! Разворачивайте пушки, будем мочить гадов!

Пять аэропланов снизились, чтобы расстрелять шагоходы, но их ждали. Смертельное облако металла накрыло их, и они задымили, стремительно теряя высоту. У одного отломилось крыло, и он, внезапно изменив траекторию, горящей кометой пошел вниз, в группу «Муравьев», которым конфигурация окон не позволяла смотреть вверх над собой. Они не видели летящую на них смерть.

Кабина Ахтунгу потонула в потоке выражений Дика.

— Заткнись! — Марсо схватила микрофон. — Крысы, десять шагов вперед, БЕГОМ!!! Это приказ, исполнять!

Не став спорить, пилоты на всякий случай послушались. Поршни взвыли, двигатели заработали на непривычных для них оборотах — но справились. Аэроплан врезался позади них в землю и взорвался, стуча осколками по броне. Один из пилотов, не успевший отвести машину на достаточное расстояние, почувствовал, как ее ударной волной валит вперед. Второй пилот успел выставить захваты, и вместо того, чтобы со всей инерцией разбиться о брусчатку, «Муравей» замер в подобии «упора лежа»

— Эй, Крыс, как там твой позывной? Говорит Ахтунг! Не время отжиматься, у нас тут бой идет!

— Кшиштоф — Ахтунгу! Да пошла ты! Мы чуть не разбились! И да, спасибо!

— Должен будешь! Хорош трещать! — Марсо чувствовала себя абсолютно счастливой, что спасла этих ребят, и это чувство кружило ей голову.

Шагоходы снова заняли круговую оборону, экипажи встревоженно вглядывались в окружающий пейзаж. Шум адреналина в крови слегка стих, а противник все не появлялся. Марсо потерла лоб.

— Ну где они?

— Не знаю, что-то не так. Удлини волну, свяжись с другими группами.

Марсо покрутила ручку передатчика, настроив на указанную Никки общую волну.

— «Оранжерея» всем группам! Враги прекратили атаку! Повторяю, враги прекратили атаку. Всего атаковало два звена летунов! Проверьте окрестности!

Из темных углов, казавшихся пустыми, отделились тени — это механбойцы Оцелотов выходили из засады, видя отсутствие десанта. Их броня давала им сходство с кошачьими: системы были тщательно отлажены, двигались они плавно, ловко и быстро. А еще добавлял сходства хвост, выполняющий роль балансира и держателя огнемета. Сквозь помехи пробился слабый сигнал.

— …рик — ..сем группам! … маневр! Они похищают наших детей! Повторяю — настоящая цель — детский …— помехи — .. уже почти высадились, здесь обыч... ...та, но их много! Прошу подкрепления!

— Что? Фред? — Марсо широко открыла глаза. — Он же… как… Ему точно нужна помощь, это рядом! Дик, жми!

Но Ахтунг и так уже стремительно бежал в сторону детского дома.

— Жму, давно уже, детка… Только бы топлива хватило… Ох, не рассчитывал я по всему Шейду бегать…

Минуты шли под мерные удары опор шагохода. Пилот побледнел от напряжения — инерция у железяки была колоссальная, и в случае ошибки их могло просто занести в стену. Девушка снова взяла микрофон.

— Ахтунг — всем группам! Мы у детского дома. Здесь три грузовых дирижабля! Здание оцеплено пехотой! Свяжите толстяков боем, и мы начнем штурм, иначе на нас посыплются бомбы! Нужна авиация!

— Оцелот-прайм — всем группам! Авиация не нужна, мы разберемся с толстяками!

Марсо только сейчас заметила, что они бежали сюда не одни. Два десятка гибких хвостатых фигур все это время сопровождали их. Сейчас они остановились, и стрелок увидела, как вспыхивают пиропатроны портативных лебедок. К дирижаблям, висевшим уже довольно низко, взлетели два десятка «кошек», увлекая за собой прочные стальные тросики. А может, и не стальные — уж очень они были тонкими. Оцелоты взлетели вверх, с явным намерением устроить веселую жизнь оставшемуся на дирижаблях экипажу.

— Оцелот-прайм — Ахтунгу! Начинаем штурм одновременно! Пятисекундная готовность! Четыре… три… два… один!

— Что ж, посмотрим, чего тут напихал Грэм! — весело проговорила Марсо, бодро дергая рычаги.

Вначале веером разлетелись пять бомб, покрывая проворонившую их приход пехоту горящим напалмом. Следом ударил шестиствольный пулемет, добавляя смерти и паники в уже смешавшиеся ряды. Некоторые бойцы попытались вернуться в дирижабли, но десантный канаты падали, обрезанные захватывающими транспорты Оцелотами.

— Группа «Рудник» — всем группам! У нас нападение усилилось… мать моя, они десантировали «Слона»… сейчас будет очень жарко! Кто может — на помощь! Нас сейчас задавят огнем!

— Группа «Оранжерея» — группе «Рудник»! У нас нападение завершилось. Можем выделить вам три шагохода! Ахтунг и Оцелоты обороняют детдом!

— Алерт — Группе «Рудник»! — прорезался голос Тайтона в радиоканале. — Идем к вам на помощь!

Тут Марсо и Дик увидели, почему пехотинцы прозевали их приход. Одно крыло здания детдома было изрядно побито автоматными очередями, но оттуда бодро и точно лупил пулемет, и периодически вылетали гранаты. Биты уже практически прекратили нападение, и метались между молотом и наковальней — Ахтунгом и неизвестным в здании.

— Надо им сказать, чтоб сдавались в плен. Дик, сделаешь? Тут громкоговоритель есть. А то у меня голос детский…

— Нашла время смущаться… Хотя ты права. Включай.

Внешний динамик выдал оглушительный свист, больно резанувший по ушам битов, а затем они услышали речь Дика, эхом отдающуюся от стен:

— Вниманию гражданам Би-ин-Рума! Спасибо, что посетили наш прекрасный город и провели несколько незабываемых часов за осмотром наших достопримечательностей! По техническим причинам желающие осмотреть нашу прекрасную оранжерею не смогут покинуть город самостоятельно, но мы позаботимся о том, чтобы у них было уютное подземное жилье на глубине двух метров. Скорей всего, оно будет типа «общежитие», но уж не обессудьте. Также рекомендую вам связаться с товарищами, находящимся на экскурсии на заводе и руднике и попросить их поспешить домой, иначе мы вынуждены будем предоставить им то же общежитие. В любом случае. А сейчас вы бросите оружие на землю и спокойным шагом пойдете прочь от детского дома. По ночам посещение детдома запрещено, тем более без согласования с директором. Спасибо за уделенное время!

Большая часть бойцов бросила оружие, но некоторые, особо ретивые, открыли огонь по Ахтунгу, в ход пошли автоматы и гранатометы. Марсо плавно повела шестиствольником, короткими очередями выкосив храбрецов, Дик сделал шаг в сторону, пуская ракеты мимо себя. Теперь уже все стояли с поднятыми руками, некоторых колотила нервная дрожь — как правило, это были те, кто избавился от оружия в последнюю очередь, видя, какие чудовищные смертельные раны получают оказывающие сопротивление.

— Ладно, они подняли руки. — Марсо растерялась. — Дальше-то что делать будем? Домой их отправим?

— А почему нет? Переключи на короткую волну.

— Сделано!

— Ахтунг — Оцелоту-Прайм! Доложите обстановку на дирижаблях!

— Оцелот-Два — Ахтунгу! Несколько наших ранены, в том числе командир. Экипажи захвачены в большинстве, часть погибло. Выношу вопрос на обсуждение: что делать с пленными?

— Ахтунг — Оцелоту-Два! Предлагаю собрать всех на одном дирижабле и отпустить на все четыре стороны с минимальным запасом топлива и продовольствия. Все оружие изъять или уничтожить, включая бортовое. Оставшиеся два отправить на помощь «Руднику», после боя — поделить, если будет что.

— Оцелот-Два — Ахтунгу! Вас понял, согласен, делаем! Конец связи.

С небес полетели куски железа — это механбойцы скидывали найденное оружие вниз. Несколько тяжелых орудий, пулеметы, автоматы. Вскоре этот странный дождь прекратился и упали десантные канаты.

Марсо вновь включила внешний динамик. Дик откашлялся.

— Уважаемые посетители! Ваш транспорт, следующий маршрутом от Шейд-ин-Холла до Би-ин-Рума без остановок, ожидает вас. В случае несанкционированного возвращения в город вас ждет смерть. Летите домой и не останавливайтесь! Ах да, оружие оставьте нам, у детей давно не было новых игрушек!

Несостоявшиеся похитители детей начали взбираться по канатам. Марсо хотела помахать им, но поняла, что машина не слушается. Дергала рычаги — все бесполезно. И только тогда она обратила, что не слышит привычного шума перегретого пара в котле. Двигатель молчал.

— Дик… Двигатель… Что с ним?

— Топливо кончилось. — Пилот постучал ногтем по манометру. — Давление упало, те два прыжка и твои выстрелы уже на последнем издыхании сделали. Не стал тебе говорить, что мы перед ними как котята… Котята-инвалиды с параличом конечностей. Холодная скользкая лапа запоздалого ужаса несильно, но крепко сжала нутро девушки.

— Но громкоговоритель-то работал!

— А что ему сделается… он на электробанках Киттона работает. Как и фары. Хорошо, что успели все сделать… — Дик задумчиво смотрел, как последние биты поднимаются вверх. Два других дирижабля, управляемые Оцелотами, уже величественно поплыли к руднику.

— Оцелот-Два — Ахтунгу! На пейзаж любуетесь? Там бой идет, битовский «Слон» почти задавил всех огнем.

— Ахтунг — Оцелоту-Два! Небольшая поломка, устраним и придем! — Дик решил, что всю правду говорить временным союзникам не стоит.

Дирижабль с битами поплыл на юг, к родным стапелям.

— Дик! Что они делают?! Почему?!

— Что?!

Заметные только благодаря мощным наземным прожекторам воздушного наблюдения, из гондолы посыпались крошечные черные фигурки, пять или десять, не больше. Затем гондола взорвалась, а вслед за ней заполыхал и весь аэростат, красивой и смертельно быстрой огненной птицей устремился к земле.

— Как глупо, не уследить за двигателем в последний момент… — потрясенно проговорила стрелок.

— Вряд ли — двигатель. Ты заметила, что бомбы из дирижабля не выкидывали, хотя они там не могли не быть, поскольку входят в стандартный комплект вооружения?

— Ну, они же взорвутся. И нас, и детей бы угробили!

— Да, Марси. Поэтому я думаю, что наши друзья решили — безопасней взорвать их в воздухе.

— Это да, безопасней, конечно… ох… — Марсо, наконец, поняла. — Они убили тех, кого мы хотели отпустить!

— Да.

Пилот выключил фары. Они еще некоторое время сидели в затихшем шагоходе, думая о чем-то своем. Негромко потрескивал остывающий металл, словно ледяная корка под шагами осторожно крадущегося бойца. С места расстрела доносились стоны — похоже, кто-то из битов был еще жив. Марсо и Дик смотрели в ночь. Ночь насмешливо щерилась в ответ отблесками покореженного металла, зло, хищно, беспощадно. И никогда еще ночная тьма не была такой черной и непроглядной.

Глава 7. Меркурий. Кто не спрятался

В темном четырехэтажном здании детского дома стало тихо. Еще час назад по нему прокатывались волны паники, подстегиваемые топотом и криками снаружи. Час назад воспитатели бегали в попытках собрать всех детей в одном месте — а те прятались. Кто под кровать, кто — в шкафу, кто — в туалете. Мужчины уже брали в руки оружие и вставали ко входам, чтобы не дать отнять у города одну из величайших ценностей, защитить детей даже ценой своих жизней. Уже затрещали от ударов прочные двери, вызывая нервные визги у женщин и детей. А потом раздались выстрелы. Кто-то из детей видел человекообразную фигуру в броне, смертоносной тенью пронесшейся среди рядов осаждающих, выкашивая бойцов десятками.

Потом… потом осаждающие опомнились и стали стрелять в ответ. Бронированная фигура влетела в мужское крыло, выломав собой дверь. Следом за ней в азарте погони влетело несколько атакующих, но незнакомец, оглянувшись мимоходом, пыхнул в них струей из огнемета. Загорелся дверной проем, загорелись и люди — и с воплями побежали прочь.

Детдом перестал быть беззащитной добычей — неизвестный бронепехотинец твердо обосновался в спортзале, отстреливая подходящих короткими очередями, явно экономя патронами и показывая, что он тут надолго, и подойти ближе просто так не даст. Стремительное нападение врага захлебнулось, план быстрого захвата с каждой секундой становился все более призрачным. Противник перегруппировывался, чтобы решающим ударом снести внезапную помеху, не считаясь с потерями.

И в этот момент пулеметы ударили им в спину. Очередной промах, очередная смертельная неожиданность. Выдержка битов, закаленных в боях воинов, дала сбой. Как? Почему? Не должно быть боевых машин в этом квадрате, являющимся нейтральной зоной. И тем не менее одна — была. Железный гигант стоял, треща скорострельным пулеметом, подсвечивая свои цели фарами, ослепляя бойцов, и будто тем самым говоря «Вы умрете. Вы проиграли. Ваши шансы выжить — даже не ноль. Они отрицательны!». А потом приказал сдаться. Уничтожил несогласных. И снова приказал.

Высокий мужчина худощавого телосложения в брюках и серой рубашке, с тяжелым дробовиком в руках, стоявший у окна, видел лица атакующих. Удивление, отчаяние, и надежда. Они будут жить, несмотря на то, что попытались совершить. Некоторые из них почти улыбались, бросая оружие и поднимаясь обратно, в свои небесные корабли.

И вот двор опустел, не считая тех, кто не смог уйти. Стихли выстрелы, замолчал незнакомец в спортзале, исчез куда-то шагоход. Мужчина вздохнул — и понял, что все это время стоял, стараясь не дышать, с трудом веря в неожиданное спасение. Он оглядел спальню младших мальчиков, в которой находился. Такая же, как и все остальные спальни: стоящие рядами двухъярусные кровати. Из-под некоторых торчат ноги спрятавшихся там детей. Кто-то чуть слышно всхлипывает от страха, кто-то шепчет молитву святым механикам.

— Выходите. Все закончилось. — голос мужчины был глухим и надтреснутым. Он выдавал поклонный возраст говорившего.

Под кроватями началось шевеление и появились мальчишки. Сопящие, испуганные, растерянные, некоторые — стыдливо прячущие глаза. Но не все прятались под кроватями. Один, небольшого роста, лет одиннадцати на вид, как оказалось все это время стоял в тёмном углу, тихо, незаметно. Со взведенным самодельным арбалетом в руках. И стрела на ложе лежала совсем не игрушечная

— Мастер Борхес, налетчики ушли? — он вытащил стрелу и со щелчком спустил тетиву вхолостую.

— Да, Меркурий, по большей части, — грустно улыбнулся Борхес. — Те, кто смог — ушли. Большинство остались лежать. Так что завтра у нас внеплановое мероприятие по уборке территории. А еще — ремонт спортзала. Можешь убрать оружие, но во двор лучше не ходи. Мало ли что придет в голову умирающему врагу.

— То есть мы так и оставим их умирать там?

— К сожалению, да. Загнанная раненая крыса становится во сто крат опасней обычной. Нужно подождать, пока у них кончатся силы. Если кто-то из них переживет эту ночь — можно попробовать вылечить. — «И допросить. Узнать, как они посмели атаковать детей!» — А сейчас ложитесь спать. Я думаю, нападать больше некому. Мне нужно обойти всех, узнать, как дела, не задело ли кого шальной пулей.

— Мастер Борхес, можно я пойду с вами? На всякий случай, вдруг где-то враг затаился.

— Хорошо, Меркурий.

Они пошли по коридорам, тускло освещенными дежурными лампами. Воздух был задымлен и дышалось тяжело — видимо, гари натянуло из разбитых пулями окон. Иногда Борхес заглядывал в очередную комнату, и Меркурий вслушивался в долетающие разговоры.

— … все живы, вроде целы. Эрику щеку осколком порезало — в окно смотрел, балда, во время перестрелки… Да, окно уже заклеили, сейчас фильтры на усиленный режим…

— … похватали оружие — ножи, самострелы. Чуть меня не порешали -старшая группа, бойцов вырастили на свою голову (неловкий смех подростков) …

— … полстены гранатой разворотило, многие отравились наружным воздухом, сейчас приводим в чувство… самые умные догадались — простыни смочили…

— … страшно было, когда снизу раздались грохот и выстрелы… очень громко … похоже было, что они в спортзал прорвались…

— Меркурий! — мальчик не сразу сообразил, что Борхес вышел и обращается к нему. Он помотал головой. — У меня есть для тебя интересное, но, возможно, опасное задание.

— Какое? — у юного воина заблестели глаза при слове «опасное». — Добить раненых и собрать оружие во дворе?

— Не настолько… — Борхес улыбнулся, затем снова посерьезнел. — Спуститься вниз и осмотреть спортзал. И на предмет повреждений, и проверить… того человека, который нас сегодня спасал.

— Ух ты! Конечно! — он сорвался было с место, но воспитатель удержал его за плечо.

— Погоди. Там все окна выбиты. Тебе нужен респиратор. Держи. — Борхес протянул резиновую маску, закрывающую нос и рот, с двумя дисками фильтров по бокам. — И орудие свое возьми. На всякий случай.

Ощущение значимости овладело им. Настоящее, взрослое дело! Меркурий нацепил на шею, и побежал в комнату за арбалетом.

Его соседи уже улеглись спать, кто-то уже посапывал. Он тихонько вытащил из своего шкафчика три стрелы, подобрал с кровати оставленный арбалет, и аккуратно притворив за собой дверь, пошел в спортзал.

При подходе к дверям на лестницу запах дыма и химических выбросов усилился — так пах воздух снаружи. Юный боец приладил противогаз, проверил фильтры, и быстро вышел на лестничную клетку, плотно прикрыв за собой дверь. Глаза слегка заслезились с непривычки от летучих примесей, и видимость была значительно хуже — внешняя атмосфера, и без того не слишком прозрачная, была обильно насыщена пороховым дымом. Проморгавшись, он осторожно начал спускаться по лестнице, пока не оказался нижнем этаже, между обгоревшим выломанным входом и дырой на месте запасного входа в спортзал.

Сам спортзал был разгромлен. Совсем. НА полу валялись куски поролона и ваты из разорванным матов. Вдоль стен — осыпавшаяся штукатурка и осколки стекол вперемешку с обломками рам. Стены усеяны следами пуль, было несколько проломов — судя по всему, сюда попали гранаты. Посреди спортзала стоял замершая трехметровая бронированная фигура, на ней уже даже успела немного осесть пыль. Двигатель был заглушен. Меркурий обратил внимание, что правая кисть титана вместе с встроенным огнеметом валяется на полу, а из самого бронекостюма бессильно свешивается рука. Видимо, пилот без сознания или убит — но больше значительных повреждений на нем не видно. Вмятины от выстрелов и осколков, пара небольших пробоин. Мальчик заглянул в смотровое окно, забранное жесткой стальной сеткой — и увидел лицо бородатого мужчины с какой-то штуковиной на правом глазу и сбившимся на подбородок респиратором.

— Вот оно что! И не поправить никак! — Он постучал кулаком по броне. — Эй! Открой! Я тебе помогу!

Мужчина не ответил — и вообще никак не прореагировал. Меркурий обследовал механброню со всех сторон и нашел дверцы на спине, намертво закрытые. Дальнейший осмотр показал, что существует рычаг для их открывания, но он даже не поворачивался. Мальчик задумался. «Если бы у меня была такая броня, то я бы не хотел, чтобы кто-то сзади взял и открыл ее. Я бы заблокировал дверцы изнутри, чтобы это не произошло. С другой стороны, при ранении у моих товарищей должна быть возможность открыть броню, чтобы вытащить меня, если я сам не могу этого сделать. Я бы замаскировал такой разблокировщик, чтобы им не могли воспользоваться, пока я в сознании. Он скорей всего спереди, и сделан так, чтобы им нельзя было воспользоваться случайно. Надо бы поспешить — если он еще жив, чтобы он не отравился окончательно». Он еще раз внимательно осмотрел переднюю часть — в центре груди была круглая эмблема диаметром сантиметра три с изображением перекрещенных молнии и гаечного ключа. Он попытался открутить, но она не поддавалась. «Это было бы слишком очевидно!». Мальчик начал крутить по часовой стрелке — и у него начало получаться: резьба была обратная, "левая". Внутри оказалось кольцо. Он дернул, вытащив полметра тросика — и услышал лязг открывающихся сочленений. Броня как будто вывернулась наизнанку до пояса коснулась верхней частью пола, показав свое содержимое — мужчину в кожаной куртке, лежащего лицом вниз на грудной пластине своих доспехов. Меркурий потрогал его руку, пытаясь нащупать пульс, мимоходом подумав — «Только не мертвец!». Пульс прощупывался, но слабо. Он как мог, поправил респиратор, и побежал за помощью.

Глава 8. Борхес. Слабый пульс

Борхес проверял женское крыло. Разрушений здесь было гораздо меньше, и любопытные девочки постоянно норовили выглянуть в коридора, несмотря на строгие выговоры воспитательниц в их комнатах. Сейчас по коридору шла женщина лет сорока, с брезгливым выражением лица. Вот ее появление как раз поумерило любопытство детей. Словно облако неприятного запаха сопровождало ее — улыбки превращались в кисловатые ухмылки, горящие глаза недовольно щурились, а двери закрывались, чтобы, упаси механики, не пересечься с Пугалом, как ее иногда называли за глаза. И это было еще одно из самых мягких прозвищ. Она шествовала не быстро, но уверенно, твердой походкой хозяйки. ПАфос этого шествия слегка смазывался скрещенными руками и пальцами, вцепившимися в рукава серой вытянутой кофты. Было заметно по ней, что ночное происшествие вызвало у нее скорее досаду, чем страх, хотя и последний присутствовал в немалой степени. Это была мадам Нест собственной персоной, директор детского дома.

— Добрый вечер, мадам директор! — Борхес учтиво наклонил голову в знак приветствия.

— Какое он, к дьяволу, добрый, мастер Борхес! Да и не вечер уже, а ночь, плавно переходящая в утро, что меня особенно злит, — она скривилась, сделав свое и без того некрасивое бледное лицо еще более неприятным. Голос был дребезжащим, с визгливыми интонациями. Борхес изобразил на лице сочувствие.

— Мне тоже этой ночь не удалось поспать, а мальчикам досталось — выстрелы были прямо под окнами, а несколько снарядов даже выбили окна! У девочек все в порядке?

— Ну, с одной стороны — да. Перестрелка до них не достала. С другой стороны, они решили, что началась тотальная война. Симона с подружками, крыски малолетние, судя по всему, сбежали. Забрав автоматы и респираторы из комнаты отдыха воспитателей. Поначалу надеялись найти их в доме, но когда обнаружили пропажу — поняли, что они где-то снаружи. Удачного похода им.

— Святые механики! Надеюсь, они не полегли во дворе… там была такая бойня… — Борхес побледнел.

— Ну и полегли даже… Другим урок будет! — сварливо ответила мадам Нест, и воспитатель слегка отшатнулся, поразившись ее бессердечием.

— Я попробую их найти. Вряд ли они далеко ушли. Сколько их было?

— Пятеро. Симона, Эльза, Лила, Анна и Тэра. Не найдешь — и тьфу на них. Если живы — либо сами найдутся, либо прибьются к кому-то из группировок. В крайнем случае — попадут на рудник. Четырнадцать лет уже, головой пора начинать думать.

— Я вас понял, мадам директор. Спасибо.

Борхес пошел в крыло мальчиков, к своим воспитанникам, продолжая раздумывать над пропажей. «Искать их, если они ушли достаточно далеко — что иголку в стоге сена. Завтра утром обращусь к Маркони, чтобы оповестили всех. А сейчас… ах, еще же спортзал!». Он ускорил шаг, торопясь за респиратором и за новостями.

Взяв респиратор и фонарь, он спустился в спортзал. Обозрев печальную картину разрушений он увидел оставленную Меркурием разобранную броню. Она была пуста, зато к двери по изрядному слою осевшей после боя пыли тянулась целая дорожка следов — судя по всему, бойца тащили, и явно несколько мальчишек. Поправив респиратор, Борхес отправился по задымленным коридорам в больничное крыло, сверяясь по оставленным грязным следам — они вели туда же.

Дверь была приоткрыта, и из-за нее доносились рассерженные реплики Перри, старшей медсестры.

— … А я вас спрашиваю — вдруг он враг? Не буду я его лечить! Вдруг он…

— … Мадам Перри, но он спасал… — пытался спорить Меркурий, но Перри его перебила:

— Не знаю я, кого он там спасал, слышала только, как наши воспитатели храбро отстаивают этот дом!

Дверь открылась, и Борхес встретился взглядом с рассерженной и испуганной старшей медсестрой. Ей было лет пятьдесят, и поведением своим обычно она более всего напоминала наседку. Сейчас же наседке как будто принесли в курятник спящую змею.

— Вот, и мастер Борхес пришел за вами! Шляетесь по дому ночью, вместо того, чтобы спать! Мастер Борхес, смотрите — ваши оболтусы мужика какого-то одноглазого мне притащили! Скажите им, чтобы унесли, пока он не очухался, и к остальным бросили. Туда, во двор!

Воспитатель заглянул в приемную. На кушетке действительно лежал мужчина с окуляром на одном глазу, а возле неуверенно топтались Меркурий с тремя мальчишками, своими друзьями. Меркурий с надеждой посмотрел на Борхеса.

— Мастер Борхес! Скажите! Это его я… мы из брони в спортзале вытащили! И сюда притащили! Это нечестно, он ведь всех спас… вот, это я у него с брони скрутил, чтобы вытащить… — он протянул увесистую круглую пластину с резьбой по краю. Воспитатель озадаченно поднял брови, изучая знак.

— Не припомню такого… Должно быть, какая-то маленькая группировка… У Оцелотов — кошачья лапа, у Крыс нет механизированной брони… Да, мадам Перри, Меркурий говорит абсолютную правду. Прошу вас, окажите этому человеку всю посильную помощь. Если бы не он, нас с вами, скорей всего, сейчас уже не было бы в живых. Думаю, что мы ему немножко обязаны, и не только простить разрушенный спортзал. — Учитель спрятал пластину в карман своего сюртука. — А знак я отдам ему, когда очнется.

Перри переводила взгляд с Меркурия на Борхеса. Мальчик победно улыбался.

— Ну хорошо… Только я все равно его боюсь. Он же из ЭТИХ, из ГРУППИРОВОК! И я даже не знаю, что с ним!

— Отравление содержащимся в воздухе угарным газом. У него в броне респиратор сбился, а поправить он его не мог — руки-то закованы в железо. Не знаю, почему он такую дурацкую модель взял… — Мальчик наморщил лоб, вспоминая. — А, у него может быть повреждена правая рука — вывих или перелом кисти. Правая рука бронекостюма было оторвана. Вот. — Он потупился.

— Ох… Ну это мы поправим. Если до сих пор жив — значит, встанет. Я займусь, а теперь кыш спать, малышня!

Ребята собрались было идти, но Борхес жестом остановил их.

— Подождите. Это важно. Сегодня вы совершили очень достойный поступок — спасли жизнь человека. Прошу вас, запомните это ощущение. Чтобы в следующий раз ваши чувства подсказали вам, что нужно сделать, чтобы поступить достойно. Хорошо?

Мальчики кивнули, протянули ему свои респираторы, и убежали к себе. Борхес задумчиво смотрел на респираторы.

— Интересно, где они взяли еще три?

К счастью, Перри его не услышала его — она уже возилась со своим пациентом. На лице мужчины уже был маска с кислородом, в вену на правой руке сестра вставила иглу-«бабочку» для введения препаратов. Мужчина даже не дернулся. Скверно.

— Ну, как он? — спросил воспитатель, глядя, как Перри надевает манжету тонометра на другую руку.

— Не очень… Главное — чтоб пережил эту ночь. Переживет — выкарабкается. И я хотела вас попросить. Побудьте, пожалуйста, здесь — вдруг он окажется агрессивным!

— Хорошо, мадам. Если вам будет спокойней, я сделаю это. — Борхес тяжело опустился на стул, прислонив к себе дробовик.

Медсестра еще некоторое время возилась возле подопечного, убирая лишние инструменты, поправляя кислородную маску. Затем повернулась к воспитателю.

— Спасибо вам, мастер Борхес. Я пойду, посплю. Если будут какие-то изменения, вы уж, пожалуйста кричите, будите.

— Да, мадам, — учтиво ответил Борхес. — Покойной ночи!

Перри ушла в заднюю комнаты, в спальню медперсонала. Некоторое время были слышны возня и шумное дыхание — женщина устраивалась на ночлег после тяжелой для нее ночи. Некоторое время она ворочалась, потом стало тихо. Воспитатель остался наедине с этим мужчиной, так вовремя подошедшим им на помощь. От нечего делать, Борхес внимательно рассматривал лежащего перед ним человека. Высокий, крепкий, лет 30-35, с убранными назад довольно длинными, до плеч, темно-русыми волосами. Некоторые пряди выбились и прилипли к щеке. Грудная клетка неровно поднималась, лицо было бледным и покрыто бисеринками холодного пота.

Кожаная куртка, висевшая на стуле у изголовья, тоже, судя по всему, принадлежала ему. На ней был нашит тот же символ, что и на пластине — перекрещенные молния и гаечный ключ. Одежда — обычная: плотные холщовые штаны с кожаным ремнем и множеством карманов, и тельник — одежда из мягкой серой ткани, не новая, и пропитавшаяся потом, порохом и кровью. Его внимание особенно привлек механический правый «глаз». Скорей всего, он использовался для прицеливания или мелких точных работ — а может, для того и другого. Возможно, это было что-то вроде протеза — воспитатель слыхал, что умельцы мастерили такие вещи, хоть и очень редко. Линза бы идеально чистой, прозрачной, и наполнена необычной глубиной. «Кристалл кварца? Алмаз?» — пронеслись мысли. А потом он заметил, что отражение комнаты не статично — как будто бы в комнате перетекали щупальца слегка фосфоресцирующего тумана. Борхес помотал головой, огляделся — ничего подобного, ну, разве что из-под двери слегка вытягивались чуть заметные клубы уличного воздуха, добравшегося сюда через разрушенные окна и двери. Бросил быстрый взгляд в линзу — ничего необычного, обычное отражение. Хотя, если долго расслабленно смотреть, то туман в линзе появлялся снова. Мужчина протер глаза — наверное, сказывалась усталость после напряженной ночи. Он сам не заметил, как слегка задремал. В ушах эхом отдавались отчаянные детские крики и просьбы, оглушающий грохот стрельбы и взрывов. От очередного громкого взрыва воспитатель резко дернулся, как от удара, и проснулся. Оглядев комнату недоуменный взглядом и убедился, что это был лишь сон. Он снова прислонил голову к стене и прикрыл глаза. Скоро в комнате из звуков остались лишь его ровное дыхание и металлическое щёлканье часов. А в линзе в это время едва заметно клубился и перетекал светящийся белесый туман.

Глава 9. Симона. Открытая дверь

Марсо вздрогнула, почувствовав, что кто-то схватил ее за ногу. Она едва не вскрикнула, но услышала знакомый шепот Дика.

— Тсс… Тихо! Прислушайся!

Девушка тихонько приходила в себя, медленно осознавая, что случайно крепко уснула. Они были по прежнему в Ахтунге. Дик взял ее за ногу, потому что место пилота в «Бегуне» находилось практически под местом стрелка, и до плеча он попросту не мог дотянуться. Наконец, она сообразила, что сказал напарник и обратилась в слух. Снаружи доносились приглушенные респираторами юные женские голоса, и, похоже, кто-то пытался забраться по опоре шагохода — судя по легкому покачивание корпуса на рессорах. Затаившись, она начала различать слова.

— Симона! Ты с ума сошла! А вдруг там кто-то есть! — донеслось снизу.

— Не трусь, Эльза! Тут никого — видишь, все выключено, — а это уже явно с опоры говорили. Видимо, отыскали лесенку.

— Давай электрический контур включим? — еле слышно прошептала Марсо.

— Нет! — также беззвучно ответил Дик. — Это дети.

Девушка удивленно приподняла бровь, потом ее лицо посветлело.

— Давай их разыграем?

— Давай!

Марсо, коварно улыбаясь, тихо-тихо перетекла ко входному люку, где настойчиво возились с замком, запертым изнутри, негромко ругаясь.

— Дьявол! Не поддается! Наверное, тут какая-то хитрость… Ой! — сказала неизвестная Симона, когда люк внезапно начал открываться — это Марсо неслышно сдвинула запор.

Снизу донеслись возбужденные голоса

— Ну что там?

— Получилось?

— Долго еще будешь?

— Давай я попробую, слезай!

— Ты погодите вы, я залажу. Лила, давай за мной, остальные — круговая оборона! Вдруг хозяева вернутся! — Марсо, притаившаяся за люком, одобрительно покачала головой, оценив продуманность действий. Она увидела, как в люке показалось сначала дуло автомата, затем — девичья голова в бандане и респираторе военного типа. Темные волосы были убраны в хвост и изрядно присыпаны сажей — Марсо и сама не раз пачкалась,поднимаясь вверх. Девочка ничего не видела — единственная тусклая лампочка светила над входом и изрядно слепила ее. Она щурилась, пытаясь разобрать хоть что-нибудь за пределами пятна света.

— Ну?

— Что там? Нашла, как запускать эту штуку?

Голоса торопили,мешали быть осторожной, и девочка решительно залезла в кабину.

В этот момент словно чертик вселился в Марсо. По крайней мере, больше она никак не смогла бы объяснить свой следующий поступок. Потому что, когда девочка залезла полностью, Марсо быстро выхватила у той из рук оружие, захлопнула ногой люк и прохрипела жутким голосом, искаженным фильтром респиратора:

— НУ ВОТ ТЫ И ПОПАЛАСЬ!

Дикий визг заполнил замкнутое пространство кабины Ахтунга. Девочка, как оказалось, может кричать громко и долго. Снаружи донесся шлепок упавшего тела — видимо, ее подружка решила не проверять, что там внутри произошло и оперативно сбежала. Топот ног показал, что всё любопытство удовлетворено сполна и девочкам достаточно приключений на эту ночь.

— Ну всё, всё, есть я тебя сегодня не буду, — насмешливо произнесла Марсо, видя, что пришелица переводит дыхание для нового вопля. — Скажи хоть, для начала, как тебя зовут?

— А... а... а?

Марсо сочувственно изогнула бровь, Дик хихикнул.

— Си… мона, — девочка постепенно оправлялась от потрясения. — А вы кто?

— Мы? — подал голос Дик со своего места. — Это мы должны тебя спросить, кто ты такая на нашу голову взялась! Сидим себе тихо в машине, никого не трогаем, и вот, пожалуйста — вломились к нам!

— Ну… вы ведь могли сказать?

— Что сказать? «Занято»? — Дик хохотнул. Или у вас тут регулярно бесхозные шагоходы для игр оставляют?

— Нет, не оставляют. Потому и хотелось особенно, — девочка поняла, что убивать ее не буду, и набралась храбрости. -А почему вы тут стоите, и никуда не идете? Бой ведь закончен? Или... у вас свидание?

Напарники дружно расхохотались. Марсо, кажется, смеялась чуть менее искренне и немного покраснела.

— И ты туда же! — отсмеявшись, проговорил Дик. — Топливо у нас кончилось. Все, Ахтунг никуда не пойдет… хотя… есть у меня тут резерв на такой случай. Только он где-то под сиденьем спрятан. — пилот зашарил у себя под ногами. — Вот! Минут на двадцать хватит, до дома дойти. А тебя, Симона, уже, наверное, ждут.

Улыбка сползла с лица девочки.

— Не уверена. Мы ведь сбежали с подружками, чтобы свою группировку сделать. Нас мадам Нест… директриса… и так ненавидела, а сейчас на порог не пустит, особенно меня. Девчонки струсили, и побежали сдаваться, я уверена — скажут, что меня сцапали и убили. Так что… Возьмите с собой, а? Я стрелять умею… и готовить немного… и шить. А еще командовать, если что.

— Давай попробуем! Понравишься нашей противоречивой тройке — останешься. Поехали! — согласился вдруг Дик. — Тебе лет-то сколько? Только честно!

— Пятнад… ладно, тринадцать. С половиной!

— Пойдет… Там, где-то, раскладные стулья на стенках есть. Сядь и пристегнись обязательно, — командовал пилот, пока Марсо разводила пары. Через минуты пламя уже весело гудело в топке, и люди почувствовали, что успели слегка озябнуть. Марсо заняла свое место.

— Дик не шутит, — обратилась она, пристегиваясь, — в этой штуке во время движения голову раскроить как нечего делать.

Симона пристегнулась и почувствовала, как кабина сильно задрожала,а затем начала резко дергаться из стороны в сторону.

— Что это с вашей машиной? Испортилась?

— Нет, это мы шагаем! — засмеялся пилот. — Это еще тебя не было, когда мы сюда галопом бежали! Я думал, из мозгов грибная каша будет, так трясло.

— Что, он еще и бегать может? Такая махина?! — пораженно спросила Симона.

— Не может. Но бегает. Это же «Бегун», — ответил Дик. — Модель названа так за более быстрый темп ходьбы, чем у подавляющего большинства остальных, до 15 км/час. Бегать она начала у нас, после доработки.

— Сколько, кстати, мы бежали? Ты смотрел спидометр?

— Конечно. Мы под сорок неслись. До паровозов, конечно, далеко, но для шагающей машины — прилично. Грэм еще говорил, что прыгать машина может, но рекомендовал не использовать прыжки — может металл не выдержать нагрузки при приземлении — опоры треснут, либо, что скорее, поршни полетят при подскоке давления. Не считая засорения котла.

— Ух ты! — восхитилась Симона. — А летать он, случайно, не может?

Дик и Марсо одновременно поперхнулись. У обоих всплыло в памяти черное пятно на полу мастерской и посеченная осколками мебель.

— Грэм… наш механик-изобретатель, работает над этим. Но пока испытания моделей пока говорят нам, что таким путем можно улететь разве что в рай, к святым механикам. Ни одна из них не прошла испытания…

— Все равно — это круто! Я хочу к вам!

— Ну, вот ты практически уже и у нас.

Появившееся гулкое эхо подтверждало, что они зашли в гараж. Дик заглушил двигатель.

— Все, можно отстегиваться. Пойдем сдаваться. Надеюсь, наши вернулись и с ними все в порядке.

Они вылезли наружу, и экипаж в первую очередь оглядел гараж. Тусклая дежурная лампочка слабо освещала огромное помещение, но ее света было достаточно, чтобы увидеть: ни Алерта, ни механизированной брони Фредерика не было.

— Странно. Фред уже должен был вернуться! — Воскликнула Марсо. — И остальные тоже

— Возможно, решил задержаться в детдоме, проверить, как там все. Не удивлюсь, если у него тоже топливо кончилось. Остальные… они ведь на рудник побежали, а это далековато, и в другую сторону.

— Предлагаю лечь спать, и съесть лягушку утром. Я не готова сейчас ни искать Фреда, ни представлять остальным Симону. Пойдем со мной, дорогая, я постелю в своей комнате. Дик, спокойной ночи.

"Своя комната" была маленькой и почти необжитой. три на два метра, койка, заваленная одеждой — и грустная настенная вешалка возле двери, с висящим на ней единственным респиратором. Металлические стул и стол — на стул Марсо немедленно бросила снятую куртку. Симона любопытно огляделась,тихонько попискивая от восторга. Комната! У Марсо была своя, СОБСТВЕННАЯ, комната. После 20-местных детдомовских спален жилище на одного казалось ей невероятно роскошным. Цепкий взгляд обратился к картам на стенах.

— Что это? Какие странные картинки!

— У вас в школе карт нет, верно?»

— Есть. И кости тоже. Хоть учителя не одобряют, а мадам Нест вообще в истерику впадает, если видит...

— Нет, не эти карты. — Марсо рассмеялась — Географические. Они очень старые, сделаны еще когда люди свободно передвигались по миру. Вот эта — карта Стальной империи. Видишь,какая она огромная... была. Вот столица — Лондон. Говорят,она занимает целый большой остров... а вот карта только нашего города — Шейд-Ин-Холла. Мне карту города Дик подарил,на день рождения... ой, как много интересного здесь у нас рассказывается, и еще больше — происходит.... так рада за тебя! Если б мне раньше получилось попасть в Апгрейд, хотя бы в твоем возрасте! Так,чего-то я заболталась... Ты пока можешь город порассматривать, а я матрас тебе приготовлю.

Пока Симона сосредоточенно водила пальцем по карте и шевелила губами,читая названия, Марсо оперативно перегрузила одежду на стол (кучей,как было — теперь стало понятно, почему он пуст), и сняла с постели один из трех лежащих там матрасов, самый толстый.

— Вот, это тебе. Если нужно что-то под голову — можешь взять одежду со стола... только не штаны, и не куртку,а то я не отвечаю за их содержимое. — Девушка хихикнула. — Рассмотрела?

— Да! Вот детский дом нашла, похож на наш,только что за пятна нарисованы на территории?Ну и вообще,по всему городу?

— А... это деревья. Фредерик сказал, что деревья росли на улицах... ладно, у меня,кажется, совсем топливо потухло... я спать. И тебе рекомендую.

Девушка уже успела переодеться в более мягкую одежду и вытащить из стенного шкафа пару старых тонких одеял. Теперь она устраивалась в постели поудобнее, подкладывая под голову видавший виды свитер.

— Ага... Доброй. Спасибо.

Счастливая Симона закрыла глаза.

Часы на кухне показывали четыре часа утра.

Глава 10. Фредерик. В тумане

Светящиеся белёсые щупальца тумана колышутся, незримо перетекая одно в другое, как живые нити, сотканные из лунного света и старого снега. Они не имеют ни начала, ни конца — они просто есть, пульсируя в такт с чем-то, что Фредерик не мог назвать. Он смотрит вокруг, пытаясь разглядеть хоть что-либо — но ничего. Только бесконечная, переливающаяся белизна, которая дышит вместе с ним. Он подносит к глазам руку — и понимает, что это действие не имеет смысла, поскольку у него нет рук. Да и его самого здесь нет — он понимает, что сейчас он и есть этот туман, ощущая его внутри себя, ощущая своё единство с ним. Он чувствует, как каждая частица тумана просачивается сквозь него, как он сам становится частью этой бесконечной, текучей материи, которая не знает времени.

Туман переплетается и изменяется, он напоминает более всего…

«…вероятности. То, что может случиться — а может, и нет. То, что существует независимо от своего реального, физического воплощения, вне времени и пространства доступных пониманию человека. Вероятность как вид существования — всегда и никогда, всё сразу и ничего конкретного… хотя, если присмотреться…»

Он чувствует, как где-то в глубине этого тумана, на границе восприятия, что-то начинает проступать. Сначала — как тёплое пятно, потом — как форма, которая обретает очертания, как будто кто-то медленно вытаскивает её из воды.

Одно из щупалец тумана начинает разворачиваться, овеществляться. Фредерик ощущает свою связь с существом, сидящим на камне. Связь глубока, но не полна — Фредерик лишь часть его, меньше половины. Существо более всего напоминает человека — и конкретно его самого. На его правом глазу переливается серебряный свет в линзе оптического усилителя, и этот свет пульсирует в том же ритме, что и туман вокруг. Само оно одето в подобие компактной механброни — не броня, а комплекс усилителей мышц, изящный, сверкающий начищенной медью заклёпок и сочленений. Он сидит на камне, на краю обрыва, сосредоточенно рассматривая устройство с крыльями в руках. Это устройство — не для простого полёта — приходит к Фредерику понимание. Оно для полётов между… здесь разум даёт сбой, не находя подходящего слова. Временами? Временными отрезками? Временными отрезками вероятностей? Это близко, но не правильно. Он чувствует, что это — для путешествий между тем, что есть, и тем, что могло бы быть.

Щупальце тумана продолжает разворачиваться. За спиной существа — город в мареве из смога и снега. Дымят трубы заводов, кричат птицы, раздаются гудки пароходов. Это Лондон девятнадцатого века, и его заставили развернуться…

Кто?

Он чувствует, как мгла вокруг него сжимается, как будто кто-то невидимый проводит рукой по ее поверхности, раздвигая, как занавес. И он видит.

Их трое. Они идут по подвесному мосту с невидимой отсюда другой стороны пропасти. Мужчина — Фредерика колит чувство, что это другая часть наблюдателя — в чёрных плотных штанах, гоглах на лбу, белой рубашке и жилетке, из кармашка свешивается цепочка часов. Его лицо выражает задумчивость, но что-то в нём напряжённое, как будто он чувствует, что что-то не так. Женщины — даже, скорее, девушки, одеты по-разному. Одна, с заплетёнными в две косички рыжими волосами, одета скорее в мужской костюм, напоминающий одежду мужчины. Вторая — в фиолетовом пышном платье с оборками, в длинных бархатных перчатках до локтя и с веером в руках. Лица всех троих задумчивы, на губах играет лёгкая улыбка. Они ступают с моста на твёрдую землю, и земля под их ногами кажется настоящей — твёрдой, осязаемой, в отличие от всего, что окружает Фредерика.

Мужчина неожиданно трясёт головой и оглядывается — он как будто только сейчас замечает светящуюся дымку, окружающую их. Его лицо становится напряжённым, он останавливается, придерживая за руку девушку в платье, и тянется ко второй — но она ушла вперёд, и между ними пролегло щупальце тумана.

— Света! Стой! — кричит он, и голос звучит приглушённо, тихо, как будто доносится из-под воды. Она не слышит его и уходит всё дальше. В Лондон. Девушка в платье в это время сама держит его за руку и не даёт бежать следом, и в её жесте есть что-то отчаянное, как будто она знает, что если он побежит, он тоже исчезнет.

И только сейчас существо встаёт с камня, прилаживая за спину крылья. Оно обращается к мужчине с девушкой — и голос его звучит нормально, пусть даже немного хрипло, как у человека, который долго молчал.

— Вы и так ушли слишком далеко. Возвращайтесь. Сейчас вам её не вернуть.

Оно хлопает крыльями, и заклубившийся туман закрывает Лондон от глаз. Закрывает дорогу туда. Видны остаются только обрыв и мост, ведущий в туман. Существо прыгает в пропасть, в перетекающую белесую мглу, его крылья раскрываются и силуэт теряет чёткость, расплывается, будто капля краски на воде, превращаясь в туман. Мужчина и девушка возвращаются на мост и скрываются из виду, и Фредерик чувствует, как их присутствие растворяется в тумане, оставляя только пустоту.

Фредерик видит светящиеся щупальца неизвестных вероятностей — они колышутся и перетекают, но развернуть их он не может. Он не знает законов этого странного мира, мира вероятностей как вида существования — всегда и никогда, всё сразу и ничего конкретного. Фредерик вместе с туманом переплетается и изменяется, туман вдохами входит в него, расправляя лёгкие, наполняя его чем-то, что он не может назвать. Он чувствует, как щупальца касаются его сознания, оставляя на нём невидимые отпечатки, как будто кто-то пытается что-то сказать ему, но язык этого мира — не слова, а ощущения.

Фредерик ощущал, что на его лице — маска, из которой в легкие вливается кислород. Он лежал на спине, на чем-то довольно мягком и в меру удобном. «Где моя броня?».

Командир попытался сесть, но мышцы плохо слушались — их сковывала чудовищная слабость. Поэтому он лишь слегка поднялся со своего ложа, и тут же плюхнулся обратно.

— Лежи! Не вздумай пока вставать! — услышал он глухой мужской голос. Открыл глаза — но перед глазами по-прежнему переливался туман, не давая разглядеть окружающую обстановку

— Кто здесь? И где я? — с трудом проговорил Фредерик, ворочая языком в пересохшем рту.

— Меня зовут Борхес. Я воспитатель детского дома Шейд-ин-Холла. Ты сейчас в нашем больничном крыле, мальчишки вытащили тебя из твоей брони — ты был без сознания. Толковые ребята. А ты кто такой? Из Би-ин-Рума?

— Я Фредерик, командир группировки «Апгрейд». Она не очень большая… но известная в определенных кругах — у нас лучшая техника в городе. — он чувствовал, что говорить становиться все легче, а туман в глазах начал рассеиваться. Его взгляду постепенно предстало небольшое помещение, стены которого были оклеены старыми газетами. Лампа накаливания ватт, наверное, на 60, уныло болталась под плохо оштукатуренным потолком. Разглядел он и своего немолодого собеседника, державшего наготове оружие. — Я пытался вас спасти от битов. Успел?

— Да. Не считая того, что наш спортзал полностью разрушен.

— Извините…

— Ничего, это лучше, чем быть убитым.

— Это вряд ли. Они хотели взять вас в плен. Иначе просто закидали бы бомбами с дирижаблей. Интересно, зачем им дети? Своих не хватает?

— Может, что-то случилось?

— Возможно. — хмыкнул Фредерик. — Но все равно это нарушение соглашения о нейтральных районах городов. Если так пойдет дальше — крышка всем. Надо вынести это на Совет… Адские котлы, у меня нет там знакомых сейчас. Мердок из Землероек погиб полгода назад…

— Может, я смогу помочь? Это ведь и в моих интересах.

— Вам нельзя изменять вашему нейтралитету, Борхес. Помните.

— Я просто сведу вас с одним человеком. А уж он… вернее, она, сама решит.

— Она?

— Дайса. Дайса О'Коннел. Директор оранжереи.

— Да, пожалуй, знакомство с ней поможет. — Фредерик, наконец, почувствовал, что мышцы приходят в норму, и сел на кушетке, снимая с лица резиновую кислородную маску.

— Я предлагаю навестить ее завтра… то есть, уже сегодня, вечером.

Командир устало потер ладонями лицо.

— Благодарю вас за медицинскую помощь, воспитатель Борхес. Скажите, что с моей броней? Она цела?

— Не знаю. Думаю, стоит пойти и лично посмотреть. Меркурий с друзьями все видели, но я их уже отпустил.

Боец начал вставать было с кровати, когда они с воспитателем в коридоре поспешные, и при том осторожные шаги — так ходят, когда пытаются двигаться одновременно быстро и незаметно. Несколько легких ног явно прошло мимо них. Борхес поспешно открыл дверь и увидел в витающей дымке гари и слабом отсвете от окон четыре удаляющихся девичьих силуэта.

— Стоять! — тихо скомандовал он, но четверка только прибавила ходу, удаляясь в сторону женского крыла. Старик покачал головой. — Молодежь… Интересно, а где пятая?

— Кто там? — Фредерик уже стоял рядом со своей кушеткой, ощупывая себя на предмет повреждений, и периодически болезненно морщился.

— Предполагаю, что сбежавшие девчонки. Хорошо, если они вернулись.

— Вы справитесь, или вам нужна помощь с их поиском?

— У нас тут дом, а не тюрьма. Если решили погулять — пусть гуляют. Вдруг найдут себе место, да и взрослые уже, вообще-то.

Фредерик улыбнулся.

— Хорошо, что есть такие мудрые люди, как вы, воспитатель. Благодаря вам я верю, что у нашего мира еще есть шанс.

— Шанс? На что? Идет война, в которой мы скоро перебьем друг друга. Не останется никого, кому можно будет доверить руины. А может, мы просто задохнемся. Святые механики создают миры, используя нас в качестве дров парового котла. Мы ярко и жарко горим — но что будет, когда дрова кончатся? — Борхес покачал головой. — Что будет с механизмом вселенной?

— Возможно, перейдем на новый вид топлива, — боец положил руку ему на плечо. — Может быть, есть что-то лучшее для вселенной, чем питать ее горящими человеческими жизнями. Только мы до этого пока не додумались. И я говорю о том, что ваши воспитанники могут додуматься — благодаря вашему воспитанию. А теперь расскажите мне, как добраться до моей брони.

— По коридору налево и прямо, мимо разрушенного входа. Ориентируйтесь на увеличение разрухи.

Фредерик криво ухмыльнулся и достал из чехла на поясе респиратор.

— Хорошо, я найду.

Он надел респиратор и двинулся в указанном направлении. Каменный коридор, прямой и узкий, едва освещался редкими слабыми лампами. Крохи свет скрадывал и легкий клубящийся дымок, становящийся все более плотным по мере приближения к цели. Слегка щипало левый глаз, не прикрытый от дыма оптическим усилителем. Стены и потолок были когда-то — возможно, пару месяцев назад — оштукатурены и побелены, но вездесущая гарь успела оставить на них свою грязно-серую тень, покрыв мелкой паутиной. Пол ощутимо выгибался к центру — десятки ног уносили за собой частички бетона. Когда-нибудь придется заливать его заново, чтобы пол не превратился в желоб. Кое-где виднелись и корявые надписи, большей частью замазанные. «Или мы — или нас!», «Директриса — злая крыса!», «Тюряга», — и еще разные, менее неразборчиво. Фредерик хмыкнул — кажется, в детдоме было какое-то противостояние между детьми и взрослыми. Наконец, он вошел в разрушенный спортзал, где посередине, поблескивая латунью и окруженная сеткой детских следов, стояла его открытая механброня. Он оглядел ее и озадаченно потер висок: после аварийного открывания собирать броню он предполагал в гараже. Часть поршней выпала из накопительных камер, некоторые — сломались. И, да — одну руку оторвало удачным выстрелом противника. Боец еще раз обошел свою броню, более внимательно осматривая все сочленения — осмотр показал, что нижняя часть вместе с топкой и основным котлом уцелела. Вот только уголь уже давно прогорел — а запаса у него не было.

— Адские котлы! Надо будет предусмотреть уголь вот на такой дурацкий случай! — тихонько воскликнул Фредерик, осматривая электрические цепи. Они были порваны, а из электробанки вытекла кислота, оставив на крашеном бетонном полу буроватое пятно, прекрасно сочетающееся с общей обстановкой разрухи. Он оглядел огромное темное помещение, потом его взгляд остановился на деревянных лавочках. — Ну, все равно тут все поломано… Может, для ног жара хватит.

Отломав от скамеек несколько уже трескающихся от старости ножек, он расщепил их тяжелым ножом и положил в топку. Древесина занялась быстро, но жара от неё было мало — слишком сухая, слишком старая, она горела, как бумага, не давая того плотного, тягучего тепла, которое даёт хороший уголь. Фред смотрел на пламя и думал о том, что когда-то эти скамейки были частью чего-то целого. Теперь они просто дрова. Как и его броня.

Верхнюю часть, уже державшуюся только на честном слове, отцепил. Металл поддался с неохотой — крепления, когда-то надёжные, теперь скрипели и стонали, как старик, которого просят сделать лишний шаг. Он отложил её в сторону, чувствуя, как в груди что-то сжимается. Эта броня была его гордостью. Он помнил, как собирал её по чертежам, которые вынашивал месяцами, как подгонял каждую деталь, каждое сочленение, чтобы она стала продолжением его тела. Он знал каждый болт, каждую заклёпку, каждый сантиметр стальной пластины, которая теперь была иссечена осколками и покрыта копотью. Она была его второй кожей. И теперь она умирала у него на глазах.

Внимательно осмотрел то, что осталось лежать: изрядно побитый осколками шлем, наплечники с торчащими из них проводами и паропроводами, искореженный гранатомёт. Когда-то эти детали были частью единого механизма — мощного, грозного, способного противостоять целому отряду. Пулемёт… вроде бы целый. К сожалению, тот был вмонтирован в руку механброни и весил вместе с ней килограммов пятьдесят. Он попытался поднять его, но рука дрогнула — слишком тяжело, слишком громоздко. Он представил, как тащит его через весь Шейд.

Фредерик покачал головой. Единственное, что имело хоть какой-то смысл спасать — ходовая часть. Перекрыв ненужные паропроводы и разведя пары, он влез в еле дышащие остатки брони и зашагал на базу. Каждый шаг давался с трудом — броня дергалась, скрипела, отказывалась подчиняться. Он чувствовал, как вибрация от повреждённых механизмов передаётся на его позвоночник, как холодный металл касается его спины там, где раньше была защита. Изобретатель поправил респиратор, вздохнул и зашагал на базу.

Глава 11. Тайтон и Джойс. Свинцовый сон

На руднике догорал бой. В какой-то момент бойцам Шейда показалось, что надежды больше нет: когда огромный «слон» на четырех транспортных дирижаблях, подобно стальной туче, величественно опустился посреди поля боя, еще в воздухе поливая Тараканов и Уховерток из двадцати 120-миллиметровых скорострельных пушек, расположенных по периметру. Этот боевой четырехопорный дредноут действительно возвышался над шагоходами шейдов как настоящий слон над стадом кенгуру. Когда же начала громко ухать двойная лобовая мортира, чьи коротки тупые стволы напоминали бивни, бойцы с рудника почувствовали, что периметр с турелями защищает их не больше бумажного листка. Составные танки Уховерток дымились, во многих местах пробитые тяжелыми снарядами, но продолжали плеваться свинцовым дождем из бортовых орудий. Большинство из них уже не могло передвигаться, но, как и предполагала конструкция, продолжали быть отличным укрытием для бойцов. У Тараканов осталось не более пятнадцати дееспособных «Муравьев», из первоначальных шестидесяти — остальные дымились, а пилоты судорожно бегали вокруг них пытаясь и выжить, и вернуть в строй свои машины. «Слон» методичными выстрелами мортиры уничтожал одну турель периметра за другой, постепенно продвигаясь к производственному комплексу. Впрочем, силы вторжения тоже терпели значительные потери. Десять звеньев летунов были разбиты, десантированная бронепехота — то, что от нее осталось — засела в ближайших зданиях, два десятка легких шагоходов бессильно лежали, из их нутра вырывались языки пламени. Доставившие битов дирижабли висели вне поля видимости — толку от них было бы немного, а вот подбить их и отрезать путь к отступлению — проще простого. В общем, обе сражающиеся стороны перестали смотреть наверх. Шейды — сосредоточив огонь на единственной сильной цели, биты — рассредоточив его по многочисленным слабым. И в тот момент, когда Тараканы уже готовились следовать главной тактике насекомых, давших им имя, с неба на «слона» посыпались бомбы.

Поначалу экипаж «слона» даже подумал, что произошла какая-то неисправность, и паровые котлы взрываются сами по себе. Бригады техников заметались внутри исполинов, в то время как пилоты и артиллеристы судорожно искали, из-за какого угла их так усиленно обстреливают. А два зенитчика погибли на своих постах, не успев сделать ни выстрела — слишком увлеклись происходящим внизу. Дредноут взревел резко добавившими обороты двигателями, как раненый зверь, пытаясь выйти из зоны бомбежки — но эта ходячая крепость была неприспособлена для бега, и каждая следующая бомба все больше усугубляла его положение. Уже открылось брюхо, выпуская раньше времени десант и эвакуирующуюся команду. Уже спрятавшаяся пехота догадалась посмотреть наверх — чтобы увидеть два дирижабля с опознавательными знаками своего города, которые почему-то сейчас, вместо того, чтобы отойти подальше, бомбардировали их собственный штурмовой механизм. Догадавшись, что толстяки захвачены, пехотинцы начали обстреливать их из гранатометов и пулеметов, которым явно не хватало дальности стрельбы.

И тогда послышались шаги, и на поле битва вошли еще четыре «Муравья» и «Бегун» нестандартной конфигурации, окруженные бегущими неподалеку бойцами. Выстрелы зажигательных бомб превратили укрытия бронепехотинцев, выстрелами открывших свое присутствие, в маленькие филиалы ада. Они с воплями выбегали из зданий под хлопки перегретых взрывающихся котлов. Оставшиеся в живых команда и десант «Слона» были окружены и сложили оружие.

Тайтон усмехнулся, слепя их фарами Алерта.

— Ну вот, «задавили, задавили». Сделали из мухи «Слона».

— Почти задавили, Тай! — откликнулась Джойс. Переключилась на короткую волну группы. — Алерт — группе «Оранжерея»! Доложите о потерях!

— Кшиштоф — группе «Оранжерея». Потерь нет.

— Оцелот-двадцать два — группе «Оранжерея». Потерь нет, плюс два «Толстяка».

Тайтон присвистнул и тихонько пробормотал:

— Удачно кошечки поигрались, еще и в прибыли! Неприятно, вообще-то. Слишком жирное преимущество

— Не думаю, что они всю правду сказали. Знаешь ведь, о потерях принято говорить, только если есть спорное имущество, а тут только их трофеи, и больше ничьи.

— Два десантных корабля для банды механбойцов… Пусть меня кинут в адские печи вместо угля, если они не попытаются кого-то нагнуть в ближайшее время. Вопрос в том, станут ли они это делать прямо сейчас, или сперва залижут раны…— Тайтон снова взялся за рычаги, с удовольствием вслушиваясь в ровный шум двигателя, набирающего обороты. Джойс включила микрофон:

— Алерт — группе «Оранжерея». Разбегаемся спать?

— Кшиштов — группе «Оранжерея». Емеля и Тиран в патруль, остальным — баиньки.

— Алерт, вас понял.

— Оцелот двадцать два, вас понял.

Алерт не спеша пошагал в сторону своей базы.

— Знаешь, Джойс, а Оцелоты точно наврали про потери. Иначе почему на связи был не Прайм, и даже не Двойка и не Тройка? Оцелот-Двадцать Два, надо же! А где остальные?

— Если это не хитрый ход. Оцелоты непростые ребята. Интересно, куда летят их новые «Толстяки»?

— Хм. А куда они летят?

— На их базу, я думаю. Вот только никто не знает, где их база.

— Проследим?

— Не вижу смысла. Они точно сначала за периметр города выйдут, а потом прибудут на точку. Им ведь нужно сбросить возможный хвост. Вот, видишь, остальные тоже не собираются пробивать их адрес, а расползаются по домам.

— Смысл есть, Тайтон. Если у них на борту раненые…

— Адские котлы, точно! Кошечки, кажется, мы вас раскусили! — Тайтон плавно поменял курс шагохода, делая вид, что просто обходит интересующие его завалы. — Они не скрылись из поля зрения?

— Нет, «Толстяки» — не самый быстрый транспорт. Хвала Святым Механикам. — Джойс усмехнулась.

— Кстати, о механиках и транспорте. Кажется, у нас уголь может закончится. Проклятье.

— Ну так пойдем, помародерствуем чутка. У рудника полно убитых машин. Спорим, что уголь у них еще остался?

— Джойс, ты гений! Ребятам, похоже, придется нас подождать. Передай по шифрованному домой «Есть срочное дело, не теряйте, будем в течение суток».

Джойс кивнула, включая телеграф.

_алерт_задержится_срочное_задание_зпт_вернемся_через_двенадцать_часов_тчк_джойс_и_тайтон_тчк_

В эфир полетел дробный ритм радиосигнала.

— Джойс, пойдем за углем, да?

— Сиди. Сама справлюсь. А то угонят нашего мальчика под шумок.

Стрелок отстегнула ремень и вылезла наружу, прихватив респиратор и пистолет. Тайтон из кабины невольно залюбовался сильной гибкой фигурой напарницы, которая подошла к лежащему рядом изувеченному "Муравью", и ловко вскрыла отсек с резервным топливом. Напрягся, сгорая от желания выйти и помочь, когда Джойс, согнувшись от веса каменноугольных брусков, шла обратно. Его глаза шарили по округе в поиске возможных противников — его напарница была слишком уязвима в этот момент. Наконец она вернулась и закинула уголь в топку. Стрелка манометра ощутимо дернулась, показывая, что шагоход готов идти. Джойс угнездилась на свое привычной место, тяжело дыша

— Побежали! — азартно улыбнулся Тайтон, положив руку на рычаг сцепления, но сверху на нее легла женская ладонь, затянутая в потертую кожаную перчатку без пальцев, не позволяя двигать машину.

— Остуди пар, торопыга! От штаба ответа не было! — Джойс покачала головой, и Тайтон прекратил попытки пустить железного гиганта трусцой

— Джойс, да ладно тебе!

— Ты знаешь инструкции, Тай. Сообщить командиру о передвижении, а затем, при получении подтверждения, делать.

— Джойс, чтоб тебя в шестернях закрутило, мы же упустим хвостатых! — он попытался снова сдвинуть рычаг, но девушка просто наступила на его руку заклепанным ботинком, благо посадка стрелка это позволяла. — Ай! Сшшшшссс..

Тайтон зашипел от боли — напарница наступила весьма неслабо.

— Больно ведь... И я тоже командир, я подтверждаю задание, поняла! Зачем было наступать...

— Не захотела второй раз загибаться, чтобы унять твой шаловливый манипулятор, _командир_ — последнее слово стрелок процедила с таким холодом, что до Тая наконец дошло, что он перешёл границу ее терпения.

Напряжение разрядил оживший самописец. Джойс оторвала выползающую ленту и привычно прочитала точки и тире:

— "Подтверждаем. Сообщите примерный район пребывания. База."

_направление_северо_запад_шейда_

— Вот теперь — побежали! — выдохнула девушка, убирая ногу.

Тайтон потер помятую руку и ухмыльнулся, плавно разгоняя шагоход до 40 км/час. Опоры тяжело лязгали по мостовой, высекая искры, пока та не кончилась, сменившись грунтовой дорогой.

-Тай, я вот чувствую... Что на этой скорости желудок больше не спорит с пищеводом за право быть сверху... Как-то мягче идём, да? Плавнее?

— Ага. Это Грэм гироскоп переделал, обещал, что можно будет чай пить за рычагами.

— Ну, это он преувеличил... — пробормотала Джойс, водя по сторонам башенным автоматом. — Но теперь мы имеем шансы, стреляя на ходу, попасть в цель. Процентов 20, но всё же...

— раз уж такое дело... Предлагаю тебе поспать... Нужен кто-то адекватный, когда прибудем на место.

— Хорошая мысль — стрелок сладко зевнула, устраиваясь на сиденье, и чувствуя, как убаюкивает мерный ритм тяжёлых шагов и треск пламени в топке.

Тайтон выдохнул, привычно ощущая железного исполина продолжением себя. Вот это он, большой и могучий, идёт по сумрачным улицам, выслеживая добычу высоко в небе — плавно двигающегося на северо-запад "толстяка". Пилот хищно ощерился и еле слышно прошептал:

— Не уйдешь.

Интермедия 1

Высоко над городом светила луна, освещая странный текучий пейзаж. Никаких людей, никаких строений, гор, лесов. Пустые антрацитово-черные волны, вязко шевелящиеся, медленно, едва заметно для глаза. Словно тягучая жижа, перемешиваемая в котле ведьмы — опасное, ядовитое варево, приносящее несчастье, болезни и смерть. Это были облака.

Облака черного дыма поднимались над городом. Шейд-Ин-Холл устало вздыхал продымленными легкими, утомленный шумными перестрелками и израненный взрывами. Ему хотелось плакать — над всеми, кто погиб сегодня. Бессмысленно, внезапно. Хотелось разделить горе со всеми, кто потерял сегодня друзей. Свои, чужие — старому гиганту было жаль их всех, отчаянно цепляющихся за жизнь, и неизменно проигрывающих в схватке со смертью. Горечь наполняла закопченый город. Криком безысходности взвыла сирена на руднике, когда вода закоротила контакты на разрушенной башне.

Вода. Мелкий, грязный, пронизывающе-ледяной, моросил дождь. Едва слышно шевелились и стонали смертельно раненые бойцы Би-Ин-Рума, пытаясь выползти из-под тел своих мертвых товарищей, полегших в мясорубке у детского дома. Капли барабанили по обшивке огромных дирижаблей, захваченных Оцелотами, их стук сливался в монотонный усыпляющий гул. Обессиленный боец с позывным Оцелот-Двадцать Два, стиснув зубы, держал курс на дальний выход из подземной базы своей группировке. В его глазах читались решимость и отчаяние. Отчаяние — потому что остальные бойцы едва цеплялись за жизнь после яростного боя на дирижаблях, который им дал человек в бело-серебристой броне с эмблемой Небесного Города. Теперь и он тоже лежал связанный и едва живой, непривычно темнокожий по сравнению с бледными телами шейдов и битов. Его броня, словно гигантская чешуя, порядком разодранная и оплавленная, лежала поодаль.

Дождь усилился. Грязные капли гулко колотили в металлическую обшивку «Муравья», не спеша следовавшего по земле за дирижаблем. Скрежетали и скрипели, поочередно отрывая тяжелую тушу от земли, изрядно посеченные осколками бронированные опоры. Пилот шагохода Кшиштов довольно поворачивал рычаги, предчувствуя скорую добычу — дирижабли, кучу оружия битов и в довесок как минимум пару экземпляров оцелотской механброни. Стрелок задумчиво смотрела в прорезь прицела, вспоминая непонятно зачем спасшую их девчонку. Она и сам не замечала, как его задумчивость постепенно превращается в дрёму. Командир экипажа что-то писал в бортовом журнале, иногда сквозь зубы чертыхаясь на неожиданные кляксы, которые срывались с пера во время резких толчков.

Сквозь дым и влагу величественно продвигались, набирая высоту, четыре “Толстяка”, доставивших “Слона” и несколько опустевших авианосцев. Их вес существенно уменьшился, и они уходили от возможных зениток единственным путем — вверх.

Дождь тушил огонь возле разгромленного периметра рудника. Покореженные шагоходы шипели и щелкали от попадающей на раскаленную броню влаги. Пилоты и стрелки, безуспешно пытающиеся подойти к своим подбитым машинам, облегченно вздыхали.

Хлопали одиночные выстрелы — отряд с рудника добивал обреченную, но не желающую сдаться, часть экипажа «Слона». Множество рабочих вышли наружу, методично и быстро устраняя повреждения. Словно воскрешенные, поднимались обратно башни, под сопровождавшую этот процесс брань и скрежет зубов. Рабочие знали, что их недавние защитники могут стать нападающими, как только придут в себя и поймут, что рудник ослаб.

Мальчишки и девчонки в детском доме укладывались спать, шепотом пересказывая и обсуждая события минувшей ночи. Разбитые окна были завещаны одеялами, воздушные фильтры работали на полную. Медкабинет, пустой вначале, был теперь забит под завязку — не все ребята догадались использовать респираторы достаточное количество времени, и сняли их слишком рано, поплатившись отравлениями разной тяжести. Не все они переживут ночь.

Шейд-Ин-Холл вздохнул порывом тяжелого ветра, высушивая влагу, занося черной пылью мелкие лужи. Люди становились все жёстче в постоянной войне всех против всех. Здесь нет места слабым, здесь только сильные могут выжить. И эти сильные только и делают, что доказывают свою силу. Доказывают, убивая всех, кто слабее. Убивая всех…

Глава 12. Квинс. Выжившая

Никки осторожно шагала по опустевшим после боя улицам. Эта осторожность была наработанной, привычной, она стала неотделимой частью ее самой. Разбитые в мелкую крошку камни мостовой иногда слегка хрустели под ногами. Походка человека, который хорошо умеет маскировать звук шагов. Шуршание стопы, волокущейся по земле, резкий шаг, несколько обычных, пара коротких — Никки искусно имитировала звук рассыпающихся от времени зданий, шорох мусора — никакого ритма, только вплетенные в одинокую мелодию города легкие ноты, звучащие в той же тональности.

Разведчица никогда не участвовала в крупных боях, ее профилем был взгляд со стороны. Взгляд, который никто не должен был заметить. Она хладнокровно наблюдала за боем у оранжереи, даже когда на Крыс начал падать сбитый летун. Их внезапное спасение тоже не вызвало у нее никаких особо ярких эмоций, только разве что бровь слегка приподнялась. А вот неожиданная стычка у детского дома ее заинтересовала. Тем более что здесь нападение прекратилось, а у рудника делать было нечего разведчице — в мясорубку лезть смысла было мало, и логика разведчика не позволяла ей бежать и совершать посмертный бессмысленный подвиг. Разведчик тем и ценен, что возвращается, а не умирает с добытой информацией.

Тогда она опоздала увидеть битву — к ее приходу дирижабли уже были захвачены, а нападающие разбиты. Она слегка улыбалась — найти выжившего и допросить, проще простого. Главное было вытащить из общей кучи тел.

Они умирали. Залитые кровью куски мяса, почти не похожие на людей. Никки шла медленно, ориентируясь на звук. Стон. Умирает, бесполезен. Хрип. Предсмертный, не подойдёт. Кашель. Повторяется. Слабый голос — “Кто там? Во имя святых механиков, молю, помогите!”. Никки слегка кивнула сама себе — нашла!

— Где ты? Что случилось?

— Здесь… пожалуйста…

Она увидела в куче девушку лет 19, которую колотила крупная дрожь. Поднатужившись, разведчица вытянула её верхнюю часть тела, стараясь держать в поле зрения руки. Беглый осмотр показал, что та в порядке, только вывернута правая кисть и на голове красуется приличных размеров гематома. В глазах читались усталость и растерянность. А ещё благодарность, которая сменилась ужасом, когда Никки направила на нее тяжёлый нож.

— Дорогая, ничего личного. Но ввиду крайне — Никки презрительно выплюнула это “крайне” — неприятной ситуации, в которую ты ввязалась, для меня услышать ответы чуть более ценно, чем получить удовольствие от того, как ты корчишься от боли. Я также допускаю, что произошла какая-то ошибка. Поэтому будь добра, объясни, как вышло так, что вы решили забрать себе наших детей?

Девушка вскинула голову, и ее взгляд стремительно наполнился такой ненавистью, что разведчица едва не отшатнулась.

— Ваших детей?! Что же вы обращаетесь с ними хуже, чем с крысами?! Почему они умирают от ваших издевательств??? Вы преступники против всего, что ещё осталось в людях ценного!

— Хуже чем с крысами? Что ты несёшь? Кто тебе такое сказал?!

— Все биты это знают!

Пленительница и пленница некоторое время сверлили друг друга взглядом, чувствуя, как негодованию на смену приходит понимание, что кое-кого жестоко обманули.

— И как давно все биты это “знают”? — уже даже слегка сочувственно ухмыльнулась Никки?

Пленница моргнула от неожиданности.

— Месяц или два… или три назад на совете группировок было устройство, из Империи, то есть, сохранившееся с Тех Времён. Оно показывало движущиеся картинки — дети, которых сжигали заживо, на которых ставили опыты по интеграции, — тут девушку передёрнуло от воспоминания, — механброни в человеческую плоть. Вы вживляли ржавое железо в живых детей!!! Они рыдали от невыносимой боли…

Никки удивлённо покачала головой.

— Это вряд ли… если б кто-то такое сотворил, мы бы узнали… и он бы очень пожалел, что у него есть нервные окончания, способные чувствовать боль!

— Не знаю… теперь не знаю. Мы летели спасать детей от чудовищ-шейдов. Несколько крупных группировок объединились ради этого!

— Хм… интересно, зачем вы на самом деле напали? Что вы планировали делать с детьми? Определить в свой детдом?

— Да… Даже какой-то специальный построили ради этого, я слышала краем уха

— Серьезно?! — брови Никки удивлённо взлетели, — за месяц отгрохали детский дом, нашли воспитателей?! Видимо, у вас их с запасом!

В ответ девушка нахмурились, вспоминая.

— Нет… Его начали строить тогда же.. или даже чуть раньше, чем разнесли клич о спасательной операции. Странно, вообще-то.

— Ничего странного, — жестко проговорила разведчица, — если этот “специальный детский дом” и был построен для экспериментов над людьми. И картинки, которыми вызвали волну негодование, записывали именно там.

Девушку будто ошпарили перегретым паром. Лицо стремительно покраснело, из глаз брызнули слезы.

— Значит, это мы… не спасать бы ваших людей повезли… а на опыты?! Святые механики, простите мне мою слепоту и смилуйтесь! Пожалуйста, прирежь меня прямо сейчас! Я не хочу с этим жить!

Никки, вопреки её просьбе, убрала нож в чехол на поясе и погладила девушку по щеке.

— Кажется, у нас есть общий враг. Так как тебя, говоришь, зовут?

— Квинс. Что мне теперь делать?

— А чего ты хочешь? — отозвалась разведчица.

— Для начала — выбраться...

— Разумно, — ухмыльнулась Никки. — Встать сама можешь?

Квинс попыталась выползти из-под мёртвого тела ракетометчика, придавившего её нижнюю часть тела — и, судя по всему, принявших на себя почти все пули, предназначавшиеся ей. Глухо застонала и прикусила губу от невыносимой боли.

— Нога? — участливо поинтересовалась разведчица. Налётчица кивнула в ответ, сдерживая слезы.

Никки подсела, взяла мёртвого бойца подмышками и стащил в сторону, вызвав сдавленный всхлип Квинс. Освобождена левая нога выглядела скверно, вывернутая в районе голеностопа под неестественным углом.

— Двигать можешь?

Девушка в ответ отчаянно замотала головой. Разведчика сняла с неё жёсткий сапог и внимательно ощупала ногу, прислушиваясь, в какие моменты раздавались стоны.

— Я, конечно, не Тэш, но помочь могу... Потерпи, сейчас будет адски больно... — почти невнятно пробормотал она себе в респиратор и резко дёрнул стопу. Квинс глухо взвыла и попыталась вцепиться зубами себе в руку, но дыхательная маска ей, естественно, не позволила. Но уже в следующую секунду удивлённо моргнула.

— Не болит...

— Ещё заболит, не обольщайся. Теперь идём? — Никки помогла своей внезапной пациентке подняться на ноги. Та аккуратно перенесла вес на левую ногу, и тихонько охнула.

— Да... Постой, мои товарищи... И Клейн... — она оглянулась на того самого здоровяка, которого стащил Никки. По щеке девушки скатилась слеза. — Ты всегда меня защищал, верный товарищ... И остальные... Если они живы, надо им помочь... Дирижабли! Адские котлы, они же были все наверху, кроме нас двоих... Значит, он должны быть живы и направляться в Би-ин-Рум!

— Есть такая вероятность — отозвалась Никки, пряча взгляд. И пробормотала в сторону, совсем тихо, — Но я бы на это не слишком рассчитывала.

— Тогда ещё пару минут, прошу. Последний долг.

Никки согласно кивнула.

Квинс доковыляла до тела павшего товарища, и села на колени рядом с ним, сплетня пальцы своей правой руки с его. Взглянула в остекленевшие глаза.

— Пусть душа твоя горит подобно небесному шару, чисто и ярко, без пепла, без дыма, без гари и без золы. Пусть жар твоей души согреет всех замерзших, пусть продолжится благодаря тебе движение механизма вселенной. Да существует тепло твоё вечно, и сейчас, и потом, покуда движутся Великие Шестерни. Пребудет тепло твоё с нами.

Она расплела пальцы и закрыла глаза Клейтону.

— Их ведь похоронят, да?

— Да, Квинс, ты же знаешь правила. Залижут раны и придут хоронить. Дети, скорей всего, тоже будут участвовать — это ведь их территория.

— Жестоко по отношению к детям. Заставлять копать могилы и иметь дело с изувеченными трупами.

— Это ТЫ говоришь теперь про жестокость? Вас ведь не звали сюда, и не будь этого дурацкого налёта, не появилась бы эта гора мяса. — Никки сдвинул респиратор и зло сплюнула в сторону. Квинс понурилась, и разведчика чуть смягчилась. — Мы все ходим по узкому мостик, с одной стороны которого собственная смерть, а с другого — убийство других. И чем раньше детишки научатся балансировать на нем, тем лучше для всех. Нас ведь не так много осталось.

— Ты про группировку?

— Я про человечество.

Квинс не нашлась, что ответить. Они некоторое время шли молча, перебираясь через завалы и обходя воронки. Нога Квинс болела, но она старалась не отставать, опираясь на плечо разведчицы. Никки двигалась бесшумно, как всегда, но теперь её шаги стали чуть медленнее — она подстраивалась под хромоту спутницы.

Где-то вдалеке слышались голоса — биты собирали своих раненых. Над городом, в разрывах смога, мелькнул силуэт дирижабля, уходящего на юг. Никки проводила его взглядом и остановилась, помогая Квинс присесть на обломок стены.

— Передохни, — сказала она. — Нужно кое-что понять.

Квинс кивнула, потирая ногу. Она выглядела бледнее, чем раньше, но в её глазах появилась та самая решимость, которую Никки видела у людей, переживших шок и начавших осознавать происходящее.

— Ты сказала, что картинки показывали на совете группировок, — начала Никки, садясь на корточки напротив. — Кто их показывал? Кто принёс это устройство?

Квинс поморщилась, пытаясь вспомнить.

— Я не была на совете. Я просто стрелок. Но я слышала, как командиры говорили между собой. Они называли его... «посланцем». Он пришёл из Небесного Города.

— Небесного города? — Никки фыркнула. — Могли бы что-то поубедительней придумать, чем старая сказочка. Как его хоть звали, этого небесного засланца?

Квинс задумалась.

— Кто-то называл его... Гаркан? Или Заркан? Я не уверена. Я слышала это только один раз. Но командиры говорили о нём с уважением. Сказали, что он предложил нам сделку. Что если мы поможем забрать детей из Шейда, то они помогут нам...сделают нашу жизнь лучше.

Квинс молчала, глядя в землю.

— Что теперь? — спросила она наконец.

— Теперь, — сказала Никки, помогая ей встать, — мы пойдём в штаб. И ты расскажешь всё, что знаешь, моему командиру. Всё, что слышала об это. Всё, что знаешь о Небесном Городе… точнее, о тех, кто вас дурачит. И мы решим, что делать дальше.

Они пошли дальше, и Никки чувствовала, что тайна, которую она только что приоткрыла, была лишь верхушкой чего-то гораздо более тёмного и глубокого.

Она шла и думала о том, что Квинс, возможно, рассказала ей больше, чем сама поняла. О том, что кто-то действует не напрямую, а через чужие руки. О том, что ядовитый смог скрывает куда больше, чем она привыкла думать.

Глава 13. Апгрейд. Стальной дом

Рассвет был сумрачным. Впрочем, рассветы всегда были таковыми, сколько себя помнили сидящие за столами бойцы и гости группировки Апгрейд. И без того слабый свет едва сочился сквозь покрытые сажей окна, делая тусклый свет двух полуживых лампочек никчёмным и бессмысленным. Как на фотографиях с фильтром “сепия”. Симона старалась держаться независимо, изображая из себя тертый калач, но выглядела скорее как крыска, застигнутая врасплох внезапно включенным светом посередине обеденного стола и ошалевшая от страха и собственной наглости. Напротив нее сидела Квинс, сплетая и расплетая грязные побелевшие от напряжения пальцы. На лице ее сменяли друг друга недоумение, жалость, злость, стыд, всегда, тем не менее, приправленные глубоким отчаянием. Тэш в расслабленной позе облокотилась о стол, уперев ладонь в щеку и с иронией переводила взгляд с одной гостьи на другую.

Затянувшуюся паузу нарушил Фредерик.

— То есть, если я правильно понял доклад Никки, в Би-Ин-Руме активно продвигают мысль о том, что у нас, эдаких извергов, необходимо изъять детей?

Квинс бросила на главу группировки быстрый взгляд, и, кивнув, снова уставилась в стол.

— Если ты нам не веришь, можешь поболтать с Симоной. Или сходить в детский дом на экскурсию. — Фред вопросительно смотрел на спасенную.

— Если можно, несколько вопросов… Симона, как часто и какими группами у вас пропадают дети?

— Эээ… — Симона явно пришла в некоторое недоумение. — Ну бывает, пропадают… Обычно старшие сбегают — на рудник, или в группировки. Или просто потому, что их вконец допекла мадам Нест…

— Я имею ввиду — внезапно. Утром просыпаетесь, и кого-то не хватает. И неизвестно, где он.

— Так и происходит. Какой дурак будет днём сбегать! Но слухи все равно ходят, даже примерно известно, куда ушли.

— А так, чтобы исчезали, и совсем непонятно куда?

— Квин, ты ведь уже получила ответ! — Никки тихонько подошла и погладила ее по плечу. — Вас обманули. Вопрос даже не столько — кто, сколько — зачем? Для чего нужны вам наши дети?

Квин покачала головой.

— Понятия не имею. То есть вообще. Показаны картинки — народ, понятно, занервничал, ведь дети — это наше будущее, неважно, в каком городе они живут и на чьей стороне собираются воевать. На совете группировок решили объединить усилия… я даже и не знала, какая нам доступна военная мощь, когда мы вместе!

— Эх, поговорить бы с кем-нибудь из вашего совета! Ты-то вряд ли в него входишь, если была на передовой. — недовольно проговорил Фредерик.

— Да, ты прав, — грустно усмехнулась Квин. И в бессильной злости ударила кулачком по исцарапанному столу, — Сколько народу полегло, и наших, и ваших — и всё из-за чьего-то грязного замысла! Святые Механики, как вы такое допускаете!

— Да уж, понятно, что ничего непонятно. — Фредерик перестал опираться рукой на стол, выпрямился, и как-то даже выше стал ростом. И проговорил уже громче, для всех, — Давайте разбираться с понятным! Всем, кто выходил с территории, отчитаться.

Никки отступила от Квин и повернулась к своему командиру.

— Выходили экипажи Алерт — Тайтон и Джойс, Ахтунг — Дик и Марсо. Отдельно я и ты, очевидно. Алерт радировал, что задерживается. Я привела Квин. Дик, расскажешь, что у вас было?

— Отбивали налет на оранжерею, поняли, что пустышка. Услышали передачу Фреда, пришли на помощь к детскому дому, — он покосился на Квин, и слегка виновато добавил, — это мы с Марсо расстреливали тебя и твоих товарищей. Мы и Оцелоты. Но ты все видела и слышала — мы предлагали отступить. И дали такую возможность. Кстати, Грэм, тебе про новые системы потом хочу некоторые комментарии сделать… и про старые — тоже.

— Не отвлекайся. Расскажи про девочку, — Фредерик строго взглянул на пилота.

— А, Симона! — боец хихикнул, — Она с подружками решила, что полазить по неподвижному шагоходу — отличное приключение…

— Вовсе не так! — покраснев, фыркнула девочка, — Мы хотели угнать его, чтоб сбежать от мадам Нест подальше… и создать свою собственную группировку!

“Апгрейд” насмешливо воззрился на нее всеми — полными и не полными — комплектами глаз. Даже Грэм отвлекся от прототипа, в котором ковырялся все это время. Симона стушевались было, но почувствовала за насмешкой теплоту и какую-то странную радость за нее.

— Серьезная заявка, — Фредерик погладил бороду, пряча улыбку. — Но поскольку шагоход был… занят… — тут Дик и Марсо переглянулись и одновременно прыснули, — каковы твои планы теперь?

Симона набрала в грудь воздуха, посмотрела на экипаж “Ахтунга”, и произнесла:

— Я хочу быть в вашей группировке!

И испытывающе оглядела присутствующих. Реакция была разная, но она уже поняла, что имеет значение только командир. Фредерик наморщил лоб, в задумчивости потёр его.

— Ну и что нам с тобой делать? Я не то, чтобы против, но совсем не знаю, чем ты можешь быть нам полезна… и зачем тебе быть у нас — тоже непонятно.

— Делайте что хотите… но в детский дом я не вернусь!

— Пусть будет разведчицей… — подала голос Никки. — Готова взять ее на себя, Фред.

Она переглянулись с шефом, тот слегка приподнял бровь. Отдельного описания заслуживает лицо Симоны — восторг, преданность, готовность прямо сейчас разведать все секреты группировок, в том числе и те, что они хранят у себя под подушкой. “Пожалуйста! Пожалуйста!” — беззвучно просило все ее существо. Фредерик крякнул.

— Ты просто не знаешь, на что напросилась, девочка. Ну хорошо, если возражающих нет, оставайся. И если что — ты это сама выбрала.

На этом месте Симона не выдержала, и прыгнула на шею Никки, издав победный вопль. Разведчица, не ожидавшая такого бурного проявления, сделала неловкий шаг назад, оступилась, и вместе с девчонкой повалилась на пол. Присутствующие захохотали, пока Никки пыталась выползти из-под внезапного агрессора. Потом она наконец догадалась ткнуть Симону в ребра, и та, хихикнул, сползла.

— Первое правило разведчика, — проговорила она, вставая и отряхиваясь, — всегда ожидать нападения… — компания расхохоталась было, но Никки подняла палец, показывая, что не договорила, — Второе правило разведчика — не бояться неожиданностей и использовать их с толком. Я даже не буду спрашивать, почему это у тебя при себе.

Никки показала на ладони небольшой складной ножик, а Симона в этот момент начала суетливо хлопать по карманам.

— Девочка, запомни, оружие для улиц, инструменты для мастерской. Грэм, тебя тоже касается. Заодно приберете тут после завтрака в качестве отработки штрафа.

— Никки! Я ведь шагоход проектирую! — возмутился было Грэм, но под ее насмешливым взглядом смутился. — Ладно, не буду подрывать дисциплину. Только вот девочку ни за что наказываешь — у нее, небось, даже личного ящика нет.

— Эээ… вот и будет стимул поскорее заняться обустройством своего жилья. Тема закрыта. Всем, кто был на вылазке — отдыхать, по прибытию Алерта снова собираемся.

Люди начали расходиться, пока Грэм и Симона не остались вдвоем. Девочка недовольно хмурилась.

— О чем думаешь? Не променяла ли пар на воду?

— Ну, вроде того. По-моему, Никки даже мадам Нест по несправедливости сто очков вперёд даст. Вот за что она меня оштрафовала? Просто ведь потому, что я ее уронила!!! Нечестно!

— Справедливость, о, да, это не про нее. А вот касательно управления людьми — здесь круче нее разве что Воробушек, который обычно этого не делает... или Фредерик. Одним выстрелом трёх крыс подстрелила! Или даже больше…

Грэм дал Симоне таз с водой и тряпку, а сам взял ведро и швабру, жестом показал на столы.

— Давай, включайся, столы сами себя не помоют. Ты ведь умеешь?

— Пфф, чего тут уметь! А ты прямо сам будешь мыть? Ты же инженер!

— И что? Я ведь хочу, чтоб здесь было чисто… и к тому же эта кухня — часть моего дома, о котором я забочусь. Иначе как определить, что он мой?

— Ну, ты в нем живёшь, разве этого недостаточно?

— Как сказать… а ты заботилась о своей комнате, коридорах, кухне, когда жила в детском доме?

— Зачем? Для этого есть младшие воспитатели… ну, кроме спальной комнаты и туалета. Там мы сами…

— А теперь скажи, какие помещения у тебя в первую очередь а ассоциируются с домом? Классы? Коридоры?

— Спальная и… Да, ты прав, наверное. Так Никки за этим меня “оштрафовала”?! Чтоб я быстрей начала чувствовать себя здесь как дома?

— Это только одна подстреленная крыска. Их тут не меньше трёх, а возможно — больше.

Симона молча оттирала столы от остатков пищи, пытаясь разобраться в резонах Никки. Мысли ее слегка плавали — бессонная ночь, полная приключений и впечатлений давала о себе знать. Грэм выжал швабру и загремел ведром — видимо, пошел менять воду. Девочка огляделась — нравился ли ей ее новый дом? Станет ли он ей домом вообще? Обшарпанные столы, укреплённые металлическими уголками. Шахматный кафель, бывший когда-то черно-белым, а теперь плитки изрядно поцарапаны, черные стали серыми, а белые — грязно-бежевыми. На стенах узоры из рыжих потёков, перекрывающие местами изображения неизвестной еды. Натюрморт — всплыло в голове слово. В одном месте висит лист какого-то материала, на котором изображена карта города. По крайней мере, Симона быстро нашла детский дом и оранжерею. Карта сравнительно свежая, и в нее в некоторых местах воткнуты флажки с эмблемами — судя по всему, группировок.

— Ну как, нравятся плоды твоего труда? Пол теперь чист, столы тоже. Почти дворец! — Грэм широко улыбался девочке.

— Да, и правда так гораздо лучше. А что такое дворец? Что-то вроде жилого ангара?

— Фред фотокарточку показывал старую. Это такое большое здание, красиво украшенное внутри и снаружи. В таких жили богатые и влиятельные… главы группировок. Я помню… Герцог Бэкингем, был такой… а значит, и дворец был — Бэкингемский. В Лондоне, в столице.

— В школе нам рассказывали, что Лондон постепенно сможет вернуть обратно к жизни Стальную Империю, тогда все боевые машины переделают в мирные, чтобы они еду делали. И оранжереи сделают огромные, под открытым небом. Только мы не очень верим — потому что если машины переделать, то как группировки смогут сражаться. А оранжереи под открытым небом вообще глупость — пойдет если дождь, и они все погибнут. И как воздух от них собирать — он ведь сразу улетучится!

— А вы историю проходите? Классическую, где говорится про рождение Стальной Империи?

— Ммм… это там, где Святые Механики создали первые машины, Солнце и Луну? Так это не история, а богословие!

Изобретатель слегка поморщился.

— Все в одну кучу накидали, а потом разделили как попало. Стальная Империя — это вовсе не начало мира. Это всего лишь государство Великая Британия, которое присоединило к себе остальные, благодаря своей промышленной мощи. И вот до начала присоединения почти все растения находились вне оранжерей, и было их так много, что они наполняли чистым воздухом весь мир. И дышать можно было без респираторов и масок, прямо на улице. И дворцов было куда больше… целых.

— А ты откуда это взял? Почему думаешь, что знаешь больше, чем учителя?

— Видел кое-какие из старых книг. Им лет двести. И сложилось стойкое ощущение, что за это время прогресс сначала достиг своего пика, потом остановился, а теперь постепенно устремился назад.

— Да ну, брось. Мало ли что там в твоих пылесборниках. С какой стати прогрессу останавливаться? Ты разве не видишь, что машины совершенствуются, ты ведь, кажется, и сам их улучшаешь? Сам прогресс и науку двигаешь!

— Я-то, может, и улучшаю. Вот только прогресс — это штука про всех людей, вообще. А не только про подвал отдельно взятой группировки. И все, что я делаю — оно ведь не для пользы. Для вреда. По большому счету. И эти наработки умрут вместе со мной. Может, даже завтра. Никому не достанутся. И никто на их основе не сделает ничего, более совершенного. Или хотя бы просто полезного. Не убивающего и не калечащего.

Симона озадаченно смотрела на Грэма. Даже лоб наморщила, пытаясь осмыслить сказанное им.

— Но ведь в школе говорят, что все не так. Просто прогресс пошел в сторону развития военной мощи, которую уже можно использовать и чтобы появлялась еда и вещи. А не в сторону скучного зем-... Земледелания! Конкуренция — двигатель человечества!

— Буксует твой двигатель. И шагоход человечества из ямы не может выбраться. Закидывает себя грязью, ворочается. А топлива почти нет. Еды нет.Вещи заканчиваются. Воздуха нет. И жизни почти нет, так, выживание. А ради чего? Что там, впереди? За следующей чередой стычек?

В общем-то, столовая и кухня уже давно были прибраны, насколько это возможно. Грэм поймал себя на мысли, что просто не хочет возвращаться к шагоходу. Он сказал вслух, отвечая девчонке, то, о чем и сам боялся думать. Симона уселась на стул, комкая ветошь в руках, задумчиво глядя в пол. Мысли ее были где-то очень далеко. А может — высоко. Выше туч, заслоняющих Шейд-ин-Холл, в попытке обозреть необозримое. Весь мир, выраженный лязгом стальных машин, чернотой забивающих глотку выхлопов и стрекотом пулеметов. Мир, к которому она привыкла, который считала единственно возможным и правильным. Почему бы и нет? Зачем смыслы, когда есть возможность участвовать в невероятных приключениях, управлять гигантскими шагающими машинами, абсолютно покорными твоей власти? А ещё нужно сражаться за свою жизнь, бегать по теням от зданий, и много всего интересного. А Грэм… видимо, совсем мозгами уже поехал от своих игрушек… трус. И глупец. Симона сама не заметила, как уснула. И даже не проснулась, когда глупый трусливый Грэм, слегка усмехнувшись, подхватил ее на руки и осторожно отнес в ее комнату.

Глава 14. Тайтон и Джойс. Кошачья нора

Предрассветные сумерки, серые и душные, окутывали обшарпанные дома в северном районе Шейд-ин-Холла. Клочковатые черные тучи по привычке брезгливо хмурились, недовольно мотали грязными лохмами, взирая на притихший город внизу. Город в ответ ухмылялся щербатыми окнами и насмешливо что-то нашептывал сам себе шуршащими в подворотнях крысами и тихим лязгом шествующих по своим делам немногочисленных шагоходов. Два из них, по разным траекториям, шли в одну точку, словно примагничиваемые неясным продолговатым силуэтом, смутно виднеющиеся сквозь тучу. Постепенно силуэт замедлил свое движение, и стал увеличиваться, приобретая очертания и объем.

Гигантская сигара толстяка неспешно, и даже как-то величественно опускалась вниз, сквозь мутную мглу. Часть баллона деформировалась, пробитая шальным снарядом. На бронированной гондоле, словно выпавшие внутренности, болтались покореженные грузовые захваты. Тайтон завороженно глядел, как неизвестный боец с кодовым именем Оцелот-двадцать два аккуратно стравливал газ из баллонов, заводя дирижабль в открытую крышу огромного ангара. Точная, филигранная работа, учитывая жёсткие порывы ветра с кусочками шлака, барабанящими по обшивке “Алерта”. На высоте он, должно быть, ещё сильнее — гондола мелко подрагивала, но с места в сторону не сдвигалась. Снизу ударил луч прожектора, потом ещё один. Слепо пошарив по небу несколько секунд, они упёрлись в массивную спускающуюся тушу.

— Попался! — зло прошептал Тайтон и усмехнулся. — Джойс, мы его нашли!

Он похлопал ее по ноге, дотянувшись вверх, до места стрелка.

— Кого? — Джойс вздрогнула, пошарила взглядом по засыпанной обломками площадке, посреди которой они стояли. Потом убрала руку с рычага, запускающего пулемёт. Широко и с наслаждением зевнула. — Тайтон, нет никого. Кого нашли-то?

— Ангар!

— Что — ангар? Ну вот он, стоит, и что?

— Оцелоты. Здесь база Оцелотов

— Толстяк опустился сюда? — Джойс прищурилась

— Ага. Выходим, прощупаем почву. Куда бы нашего парня спрятать только?

Тайтон осмотрел площадь в поисках укромного места. Джойс последовала его примеру.

— Тай, на десять часов есть место.

Пилот послушно глянул влево.

— Где?

— Разворачивай машину, увидишь!

Выпустив небольшую струю пара, “Алерт” переступил длинными ногами, меняя положение.

— Вон там, рядом с контейнером?

— Дальше, развалившийся гараж…

— Эээ… полезем?

— Ну пригнешься, первый раз, что ли?

Напарник скорчил кислую мину.

— Не в первый, потому и не хочу… ладно, это всё же лучше, чем оставлять беззащитного друга на всеобщее оборзение…

— Ты хотел сказать — “обозрение”?

— Нет.

Оставлять машину нельзя — слишком много желающих прибрать ее к себе, даже если не иметь ввиду, что она модифицированная, и те же Тараканы, улучшив подобным образом свои машины, получает ощутимое преимущество. А они — соседи Апгрейда, и позволять им этого нельзя. Тайтон перевел дух и аккуратно вдавил рычаг ходильника вниз, заставляя шагоход почти сесть на корточки, так, чтобы оказаться ниже уровня верхнего перекрытия гаража, уменьшив его таким образом в “росте” почти на полтора метра. Осторожно потянул рычаг вперёд, немного, на сантиметр, не больше. По его виску покатилась первая капля холодного пота, когда со скрежетом и хрустом машина сделала небольшой шаг вперёд. Пилот лютой ненавистью ненавидел маневр “гусиный шаг” — он требовал максимальной осторожности и ювелирной точности. Небольшая ошибка, неверное движение, и скованные чудовищной перегрузкой коленные шарниры просто заклинят, и вне мастерской не будет шансов починить такую поломку. Когда он “Алерт” сделал последний шаг и притих на минимальных оборотах, одежда Тайтона была насквозь мокрой, а его руки мелко подрагивали. Он устало откинулся на кресло и закрыл заслонку, перекрыв подачу воздуха в печь. Двигатель притих, а потом и вовсе замолчал. Джойс мягко погладила напарника по голове.

— Ты лучший пилот, Тай. Лучший из всех. Надеюсь, это было не напрасно. И надеюсь, ты сможешь проделать это ещё раз, когда нужно будет возвращаться.

Тайтон издал страдальческий стон.

— Издеваешься?!

— Извини, не удержалась… но ты и правда блестяще справился. Пойдем?

— Да.

Они надели респираторы, пояса с вооружением и вышли в безрадостное утро.

Гараж был пыльным, но недостаточно. Тайтон обратил внимание, что слой пыли посередине помещения вытоптан, и не только прошедшим на карачках “Алертом”. Присмотревшись, он разглядел ближе к стенам несколько сделав ног — больше размера нормальной человеческой ноги в ботинке раза в три, с тремя большими “пальцами” впереди. Он указал на находку.

— Оцелоты! Они здесь явно частенько бывают! Опасно…

Голос звучал глухо и не очень внятно, но напарница разобрала. Джойс ухмыльнулась под маской:

— Всё так и должно быть, Тай. Они пасут территорию вокруг базы. Но сейчас им должно быть сильно не до нас. На то и расчет, помнишь?

— Да? А, ну да.

Новоявленный заместитель командира группировки ощутимо нервничал, ощущая себя голым вне надёжного шагохода, посреди потенциально вражеской территории. Джойс, если признаться честно, чувствовала себя немногим лучше, нервно сжимая рукоять крупнокалиберного револьвера на бедре, но пыталась храбриться.

Тайтон покопался с машиной, поколдовал над хитрой системой, заклинивающей основные несущие механизмы. Потом заблокировал выпускной клапан парового котла, заодно переставляя пружину манометра на более тугую. Теперь, если кто-то все же сможет завести шагоход, то через примерно 20 минут котел взорвется, сильно ранив угонщиков осколками и изрядно обварив паром. А манометр скроет критические показатели давления. Тайтон рисковал когда-нибудь сам покалечиться от своей противоугонной системы, и, несмотря на недоуменные взгляды товарищей, крутившим пальцами у виска, считал этот риск стоящим.

— Готово! Теперь можно идти!

Он спрыгнул с колена правой опоры, похлопал ладони друг об друга, стряхивая налипшую сажу и грязь.

Они вышли из гаража, стараясь ступать негромко, и прижимаясь к стенам, словно крысы.Наконец, без приключений, они достигли ангара.

Огромный ржавый сарай нависал над ними, топорща драную обшивку, носящую следы пуль разного калибра, ударов и взрывов. Обшивка пестрела заплатами листового железа разного размера, но неизменно ржавого. Кто-то — и было теперь очевидно, кто именно — старательно делал вид, что ангар покинут и заброшен. Большие главные ворота были намертво запечатаны, небольшая калитка сбоку — тоже. Джойс искоса глянула на товарища.

— Может, постучим?

— Очень смешно…— недовольно буркнул в ответ тот. — Обойдем.

Обход закончился ничем, дверей не было.

— Адские котлы! Джойс, они что, только прилетают сюда?!

— Нет, вряд ли. Все же кошки, не летуны… кошки не летают… кошки… — оба, не сговариваясь, посмотрели выше на стену — прыгают!

Неприметный люк на высоте пяти метров и утопленные скобы рядом с ним.

— Хитро. — Тайтон зло сплюнул в сторону — И эффективно. Как забираться будем? Веревка есть?

— Ага. Только за скобы просто так не зацепить. Продумали, блохастые. Но ведь могло случится так, что и рация не работает, и костюм поврежден…. Есть!

Джойс, внимательно осматривающая стену под входом, потянула ржавую заплату за сильно выступающий болт, и та подалась, раскрываясь, подобно ступеньке. И выше ещё одна. И ещё, до самого входа. Они взобрались, и осторожно приоткрыли незапертой люк. За ним была темнота, нарушаемая вспышками красных ламп. И тишина… вернее, нет, приближающийся топот ног по железным ступеням, отдающийся гулким эхом, и звуки тяжёлого дыхания. Коридор был прямой и пустой — не спрятаться.

— Ни с места, нарушители! — Голос заставил их вздрогнуть, а потом слегка усмехнулся. Кажется, говоривший и сам был перепуган. Но выстрел, прогремевший будто гром в замкнутом пространстве, показал, что оцелот настроен серьезно. Пуля выбила искру в нескольких сантиметрах от подмётки Тайтона.

— Тише, парень, не сорви резьбу! — пилот постарался придать голосу дружелюбия и уверенности — А то потом закрутить не сможешь! Мы пришли помочь! Нас двое, больше никого. Не будь идиотом. И люк задрай, кстати. Если уж нормальной охраны входа не завезли.

Тайтон уже разглядел щуплую фигуру агрессора — того слегка потряхивало от переполнявшего кровь адреналина. Это одновременно и обнадеживало — вряд ли парень в такой момент хорошо соображал; и пугало — палец мог в любой момент случайно нажать на спусковую скобу крупнокалиберного револьвера.

— Положите оружие на пол, медленно!

От ещё одного выстрела заложило уши звенящей ватой. Как во сне, Тайтон увидел, как падает Джойс, прижимая руку к бедру. Как бледнеет парень, роняя оружие, опускается и прислоняется к стене, сотрясаясь в беззвучных рыданиях и закрывая голову руками. Как он сам беззвучно орет что-то настолько неприличное, что Святые Механики, если б услышали, сто раз бы подумали, прежде чем в следующий раз выпускать в мир.

— … и вертеть на нем семь раз, пока поршень не заработает!!! Джойс?

— Царапина. Посмотри, что с этим… боевым охранным котиком…

Тайтон повернулся к котику. Парня трясло, он всхлипывал и подвывал, пытаясь сжаться в комочек.

— Адские котлы, крысиной мочой под завязку заряженные, парень, что с тобой?

-Вы… вы… я… нет… мы все умрем! Серебряный дьявол всех убил!

Глава 15. Света. Переход

— Ника! Радомир!

Света поняла, что забрела куда-то не туда. Кажется, даже вот так — "не тогда". Фотосессия на мотив стимпанка закончилась вообще не так, как ожидалось. Девушка попыталась вспомнить, с чего все началось. А началось вполне, на первый взгляд, безобидно.

Они неплохо общались — все трое, и любили приключения. А что может быть лучше приключений? Рассказывать про них! А что еще лучше? Конечно, показывать!

Вот, как-то так, собравшись в пиццерии на Вайнера, они сидели и трепались ни о чем, обсуждая прошедшие дела, и обдумывая последующие. Идея сделать классные фотки в платьях пришлась по душе всем.

— Кстати — Света помнила, как тогда засветились глаза Рада — Есть отличный подвесной мост на Георгиевских скалах. Там прямо огонь фотки будут! Девчонки, погнали, можно еще ребят с собой прихватить, заночуем с палаткой!

— Рад, ты долбанулся. Апрель. Ночевка. Серьезно? — Серьезно, Света верила тогда, что не поведется на горячие идеи этих двоих... экстремалов

— Светка, нормас! — А это уже вступила Ника, и тогда стало понятно, что идея будет реализована. — Зимние ночевки надо пробовать, а это вроде как не совсем зимняя... Снаряга есть, в принципе. Спальники. Я ништяков закуплю. Оооо!! Можно пельменей купить и в сугроб закопать! Пельмени в лесу — круто ведь? И платишки!

Это был шах и мат. Аргументов против не осталось — платишки же.

Вот так и получилось, что, захватив с собой Лёву, Пашку и Таю, уже на следующее утро они тряслись в электричке. Там стандартно попахивало кислым пивом и сигаретами, сверху, на багажной полке, лежали пропавшие дымом и лесом туристические рюкзаки, набитые, помимо походных вещей, ещё и костюмами, а ребята живо обсуждали предстоящее приключение.

— Вот, сейчас приедем, надо будет сразу костёр развести на месте будущей палатки. — Радомир говорил, как обычно, экспрессивно — Значит, быстро намутить дров. Я свою суперножовку взял, по-любому быстро получится на чурки распилить. Рогатины сделать, опять же, чтоб к вечеру было на чем готовить... Кстати, налобники ведь все взяли, да? А батарейки?

— Рад, а фоткаться когда будем? — жалобно подала голос Света.

— Когда лагерь поставим, естественно. Чтоб не ночью этим заниматься. Ненавижу экстрим!

Друзья захохотали.

— Ну да, какой здесь экстрим, — улыбнулась Ника. — Так, чай попить, пикник небольшой.

Все ещё раз рассмеялась, чуть более нервно. Всё же, предстоящее изрядно будоражило нервы.

Заброска прошла успешно. Почти час они топали по хрустящему подтаявшему снегу, вдыхая свежий хвойный аромат леса, далёкого от городского смога. Ясное небо благоволило приятной прогулке, а встречные лыжники и пожилые любители скандинавской ходьбы приветливо улыбались компании молодёжи.

Там и вправду оказалось живописно — тридцатиметровая скала вдоль текущей внизу речушки. Местами в скалу были вбиты стальные кольца — было понятно, что место не обошли вниманием альпинисты, используя в более теплое время в качестве своей тренировочной площадки.

— Ффух! — шумно выдохнул Лёва, скидывая свой рюкзак, самый тяжёлый из-за прикрученной к нему пятиместной палатки. — Красотища какая! Ой…!

В спину ему тут же прилетел снежок, рассыпавшийся белоснежными хлопьями. Он оглянулся, увидев Таю, прицелившуюся снова. Света улыбнулась, доставая из клапана своего рюкзака пачку сигарет. Закурила, с наслаждением ощущая, как морозный воздух сменяется теплом табачного дыма, растекающегося внутри.

— Я пойду, посмотрю, где можно пофоткаться, если вы не против! — она ещё раз затянулась. — Заодно травки к чаю посмотрю.

— Да, конечно. — Радомир уже отстегнул свою ножовку и топор. — Ника, Тая, займетесь костром и палаткой, а мы с парнями за более серьезными дровами сходим!

Света пошла по краю обрыва, переходящего в крутой склон, вверх по течению замёрзшей реки. Снега почти не было, он растаял на этой солнечной стороне, и под ногами шуршала сухая прошлогодняя листва, из-под которой уже начали пробиваться первые робкие ростки. Внезапно она бросила взгляд выше по реке и удивлённо подняла брови.

— Ух ты! Вот это точно отличное место для фото! Надо рассказать остальным... Уй!

Девушка резко обернулась и оцарапала руку о куст. Затем внимательно присмотрелась.

— И тут добыча! Добавка к чаю! — она аккуратно склонилась над коварным шиповником, сохранившем прошлогодние красные ягоды, собирая их в горсть.

В лагере уже поднимался дым от костра и стояла палатка. Лёва колол дрова, а Пашка пилил на части небольшую сухую сосну. Тая колдовала с котелком, будто ведьма над зельем, закидывая туда травки и какие-то ветки. Радомир и Ника потрошили рюкзаки, доставая оттуда костюмы и раскладывая их на толстом сваленном дереве.

— О, класс! Капец вы самолёты! — она помахала им рукой. — А я такое место там нашла для фоток крутое! И тебе, Тая, в твое варево, гляди!

Она подошла к Тае и раскрыла ладонь.

— Да, давай, кидай, лишним не будет, — улыбнулась та, показывая в котел.

— Э, ок... — Света скинула ягоды и увидела уже плавающие колючие ветки и маленькие зелёные шишки. — А это точно можно пить?

— Конечно! Можно и нужно! "Чай весенний лесной витаминный". Будет вкусно и очень полезно! Только ещё минут двадцать надо покипеть... Лёва, дашь немного колотых?

Лёва положил рядом с Таей несколько сухих сосновых поленьев, источающих тонкий аромат сосновой смолы.

— Вот, жарко будут гореть, быстро закипит!

— Спасибо!

— Пьем чай и выходим? — раздался голос Радомира. В одной руке он держал платье с кринолином на плечиках, в другой — пустую кружку. Парень уже успел переодеться в белую рубашку и жилетку, Ника оделась аналогично, добавить кожаный ремень через плечо. — Света, перекидывался давай! Твоя шкурка!

Света взяла платье.

— эээ... У... А как это надевается вообще?

— Давай помогу! — подошла к ней Ника. — Первое это корсет...

Они ушли в процесс надевания платья.

— Лёва, Пашка, Тая, вы тоже давайте потом, второй партией. Чаёк готов?

И вот, наконец, чай был выпит, и они втроём отправились к найденному Светой подвесному мосту. Тот качался под шагами, вызывая лёгкие приступы паники внутри. Девушки держали Радомира под руки, чтобы чувствовать себя в безопасности. Примерно посередине они остановились.

— Представьте,что мы сейчас перенеслись в прошлое, в Англию эпохи королевы Виктории... — самозабвенно вещал Рад, довольный женским вниманием. — Апрель, пригород Лондона, джентльмен сопровождает леди и ...ээээ.... — тут он покосился на Нику, выглядевшую в данный момент не совсем по-женски,— ... и еще одну леди.... на прогулку. Вон там, впереди, за мостом, дымят трубы мануфактур,а если прислушаться — можно услышать гудки пароходов, прибывающих в порт Темзы...

Тогда Света слегка вздрогнула — она и вправду услышала отдаленный гудок. Что-то будто позвало ее вперед, навстречу звуку, и она только краем глаза заметила, что вокруг нее раскинул щупальца неизвестно откуда взявшийся белесый туман. Она шла на звук, даже не смотря на то, что дорогу уже почти не было видно... даже совсем не видно... пока резкий порыв ветра на разогнал туман, заставив Свету зябко поежится. Все-таки легкая куртка, наброшенная на довольно тонкое платье — не самая лучшая защита от холода.

— Рад! Что за приколы?! — еще раз позвала она, уже гораздо менее уверенно. — Черт, что за ерунда... Даже экстренный не ловит. Как будто я в пещере... или на северном полюсе... брр! Ника! Радомир!?...

Она продела руки в рукава,запахнула куртку и огляделась. Деревья вокруг нее никуда не исчезли,но стали другие — вместо привычных сосен и берез — толстые дубы, гибкие раскидистые клены, уже успевшие отрастить первые нежные листочки и, гораздо реже, — густые темные ели. Иногда сыпал мелкий мокрый снег, покрывая свежую траву, и тут же истаивая. В чаще пересвистывались птицы, а воздух напоен ароматами пробуждающейся земли. Под ногами вилась узкая мощенная булыжниками дорога. Часть камней была раздроблена, периодически встречались кучки свежего и не очень лошадиного навоза

— Таак, не смешно. — она поспешно двинулась вперед, чтобы немного согреться на ходу. Пальцы уже немного побелели от холода.

Весь привычный пейзаж полностью исчез, как будто его некогда не было. Света закурила, в попытке сосредоточиться и хоть немного согреться. Тлеющий алый огонёк чуть поднял настроение. Девушка выругалась, услышав в ответ карканье ворон, перелетавших с ветку на ветку.

— Так, что сейчас произошло?... Мост, потом туман... Черт, я же держала Рада за руку... А потом отпустила... Проклятье!

Через час ходьбы ее нагнала карета, запряжённая четверкой лошадей. Дверь открылась, и из нее показался молодой мужчина в классическом костюме и в котелке.

— Ай нид хелп. Ай вери нид хелп! Из вежа вери колд фо ми энд ай абсолютли донт ноу вот из зе плэйс.

— I invite you to the carriage. Tell me what happened.

— Окей, сэнк ю, — девушка не удержалась и изобразила книксен в ответ на вежливую правильную английскую речь. — Вот из зе файнал оф ю трип?

Мужчина слегка поднял бровь, услышав неправильно построенную фразу, но ответил.

— London. We are going to London.

Глава 16. Грэм. Эхо времени

Маленькая комнатка освещалась бледным дневным светом, с трудом пробившимся сквозь тяжелые черные тучи и не менее тяжелые стальные ставни-жалюзи. Собственно, то, что сейчас день, помогала определить сама возможность рассматривать очертания предметов без фонаря. Ну, и стоящие в углу напольные часы с маятником, громко щелкающие и отсчитывающие уже час трицать семь пополудни. Их мерный ход помогал Грэму спокойно спать, действуя успокаивающе.

Он открыл глаза и некоторое время рассматривал потолок, на котором изображалась механическая небесная сфера — шестеренки и цепи, двигающие облака, рельсы, по которым двигались ночное и дневное светило, заклёпки-звезды, а в углу — паровой котел, к которому все это было присоединено, и из которого вдоль стен плыли угрожающе черные тучи. Эту картину рисовал он сам, намешав сажи, и сделав заранее эскиз-чертеж. Парню нравилось разглядывать потолок,и верить,что на самом деле все в мире устроено логично, и все имеет свой смысл и функцию. Верить, даже когда факты твердили обратное.

Грэм перевел взгляд на стену — где на большом стеллаже стояли самые удачные прототипы. Внезапно парень рывком сел на кровати.

"Алерт! Джойс и Тайтон уже скоро должны вернуться!"

Он потер лицо руками, прогоняя сон. Любопытство и переживание да товарищей погнало его на кухню. Одевшись и повесив на шею респиратор, он покинул свою комнату.

Кухня выглядела спокойно. Дежурили сегодня Сэйл и Коул — худощавый светловолосый парень, выглядящий гораздо моложе своих двадцати пяти лет. Коул заведовал продуктами группировки и составлял ежедневное меню — и как-то даже умудрялся делать его довольно вкусным и разнообразным. Эти двое не спеша что-то нарезали и закидывали в большую булькающую кастрюлю, Коул рассказывал вполголоса историю, а Сэйл периодически вставляла вопросы и прыскала от смеха.

За столиками было пусто, не считая единственного Фредерика, который не спеша читал книгу, развалившись на стуле и закинув ногу на ногу. Его наглазник загадочно поблескивал и еле слышно жужжал.

— Доброе утро, Фред! — Грэм уселся рядом с ним. — Что читаешь?

— Биографию Мэтью Болтона. — Фредерик отложил книгу и посмотрел на бойца. Оптика зажужжала громче, перефокусируясь, и Грэму на секунду показалась, что из хрустальной линзы на него смотрит кто-то другой, помимо командира. Молодой механик моргнул и наваждение рассеялось. — Я, кажется, нашел то, что искал.

— М...? — Грэм изобразил вежливый интерес, хоть и сгорал от любопытства. — Кто этот Болтон? Он из Би-ин-Рума? Глава группировки?

— Не совсем, — командир тонко усмехнулся. — Даже совсем нет. Он из Лондона.

— Из столицы? А что там сейчас такого важного? Или было важного?

— Грэм, учи историю! — он легонько дал затрещину. — Это деловой партнёр и покровитель Джеймса Уатта.

— Это который Пресвятой Механик?

— Да, теперь так его называют. Поскольку он положил начало всем паровым машинам и промышленной революции. Было несколько моментов в истории, которых я не понимал — слишком уж гладко все прошло тогда, и революция, и дальнейшая экспансия. В своих письмах он пару раз упоминает девушку, которую встретил по дороге в Лондон.

Грэм хмыкнул и пожал плечами. Девушка... Ну девушка, дальше-то что? Сколько их было, сколько их будет.

— Благодаря ей он был настолько окрылён, что легко преодолел все препятствия на своем пути? Обрёл дар предвидения?

Фредерик только криво усмехнулся на его скептическое замечание, и открыл книгу в месте, заложенном пальцем во время разговора.

— Почти. Вот, послушай. "Я встретил ее на дороге в Лондон, мою невозможную спутницу. По-английски она не говорила, хоть и была одета в платье, похожее на современное английское. Служанка сказала, что никогда не видела такой странной ткани и таких ровных швов. Я не смог толком понять, откуда и как она появилась. Но она знала много про то, что сейчас происходит — а самое главное, про то, что будет. Я поначалу не мог ей верить, но ее прогнозы сбывались... Правда, все реже с каждым годом. Из общения с леди Веттой я улавливал, что она появилась из будущего, хотя эта мысль была слишком невероятна. Рассказы про летающие машины, радиосвязь, опутавшую весь мир, наконец — про Великую британскую империю, утратившую свои земли, свое могущество, и превратившуюся в крошечное государство на единственном острове... Эти истории шокировали меня, изобилуя фактами, которые едва начали происходить..."

Лицо Грэма не прояснилось. Командир вздохнул.

— Слишком гладко, парень. Слишком легко. Будто бы он знал, какие земли где находятся, с какими деловыми предложениями выступать, где находятся слабые места его конкурентов. Это она ему сказала. Загадочная леди Ветта. Девушка из будущего. Нашего будущего.

— Хочешь сказать, она переместилась назад, и все? Как?

— Хотел бы я знать — как именно. Но теорию я разработал давно, и сейчас получил подтверждение, что сверхдальние темпоральные прыжки возможны. Не только короткие. И не только вперёд.

— Так ты всё-таки пытаешься создать машину времени?! — воскликнул младший механик.

— Тише, Грэм, не так громко. Нет, не пытаюсь. Я уже создал ее. И испытал. — Фред побарабанил пальцами по оптическому усилителю. — Это причина моих опозданий. Прыжки в будущее на несколько минут. Рекорд я поставил в прошлый раз — один час. И всегда это требует адскую прорву энергии.

Грэм почувствовал, как у него в голове словно только что набрали правильный шифр и повернули ключ — шестеренки-факты со звонкими щелчками повернулись и выстроились в комбинацию, в понимание того, что происходит. Парень охнул.

— Теперь понятно... Многое понятно, командир. Но ты, конечно, замахнулся!

— Если у меня все получится, все это, — он обвел руками их закопченое обшарпанное обиталище. — Всё это будет по-другому, пусть никто и не вспомнит первоначального варианта. Не будет дыма, не будет гниющего трупа Стальной Империи, не будет нескончаемой войны группировок. Это очень важно.

— А как же мы, Фред? Ты нас совсем кидаешь? Уходишь в прошлое?

— Конечно, нет. Слишком все зыбко, слишком много неизвестных факторов, и так много должно сложится ситуаций, чтобы у меня всё получилось... Дьявол, я пока даже толком не понимаю, что мне сделать, если я вдруг смогу вмешаться в историю. Убить леди Ветту? Или уговорить сэра Болтона умерить свои амбиции? Или что-то ещё? И меня очень беспокоит история с детским домом. Зачем это битам? Они ведь не дураки, знают правила, и знают, чем чреваты нарушения!

— А, кстати, Тай и Джойс что рассказывают? Они ведь вернулись?

— Нет. Но они радировали с базы Оцелотов, что нашли нечто важное.

— Э? Не буду спрашивать, чем их ошпарило, чтобы забраться к котикам, хоть меня это и интересует более чем сильно. Но что может быть важнее попадания на скрытую от всех базу механбойцов?

Фред внимательно посмотрел на собеседника. Чуть пристальней, чем требовалось для обычного ответа на вопрос.

— Серебряная механброня без использования пара, и, возможно даже электричества. Прочней и мощней наших шагоходов. Знакомо тебе такое?

— Не очень, так, сказки какие-то, про небесных ангелов вспоминаются. Ангелы возмездия, вот! Они приходят с небес, когда город погрязает в грехах и преступлениях, и карают всех. Они — благословение святой Стальной Империи, несут закон и порядок во все ее уголки... Но это просто истории, которые я слышал в детстве от родителей.

— Неплохо, дружище. Легенды про королевских гвардейцев ещё живут, хотя их почти не видят. Я тоже не слишком много могу рассказать. Трудно отделять факты от домыслов и преувеличений.

— И все же?

— Элитные королевские бойцы, появились после того, как Стальная Империя установила господство на всех четырех континентах... Я ведь рассказывал, что такое континент?

— Да, хоть я и не очень понял... Большой кусок территории окружённый большим количеством воды... Как остров, только больше. Я не вижу особых различий...

— Сейчас не так важно, — отмахнулся Фредерик. — Важно то, что они были очень сильными, настолько, что никто не мог им противостоять, и подчинялись напрямую королю Эдуарду VII, а потом — каждому последующему его преемнику. Их была сотня на весь мир, они появлялись в местах конфликтов, которые не могли закончить полицейские... Вроде рассказывал про них, типа боевой группировки, которая не даёт воевать всем остальным, хотя тем иногда очень хочется. У полицейских не всегда получалось, иногда им противостояли крупные силы, но королевские гвардейцы справлялись всегда.

— А почему они не захватили власть... А, ну да, по сути, захватили и пытались удержать.

— Удерживали. Потом, когда произошел упадок и раскол Империи, про них просто ничего не было известно. Ну ты ведь знаешь, как доходят новости из других городов.

— Ага. Знаю. Либо никак, либо боевыми дирижаблями.

— Точно. И вот, сегодня, судя по описанию, вынырнул один такой гвардеец.

— Это ведь хорошие новости, правда, Фред? Они теперь разберутся с Би-ин-Румом, и с нападениями на детдома? Может, даже войну группировок остановят?

— Не знаю, Грэм, не знаю. Если они попытаются вернуть власть — крови будет много. А учитывая, что гвардейца обнаружили на атакующем дирижабле битов, хорошими новости мне назвать трудно, как бы не хотелось. Но с этим потом. Я хотел позвать тебя в лабораторию, может, свежий взгляд поможет разобраться с подачей энергии. Вечером.

Грэм потянул носом — запахи еды уже заполнили всю кухню.

— А Коул-то просто превосходит себя! Я готов съесть все, что он нам предложит, вместе с тарелкой и ложкой.

— Их-то оставь. — командир ухмыльнулся. — Не так уж много комплектов осталось... Или ты сам их отливать будешь?

— Да ладно тебе. А почему вечером, а не сейчас?

— Причины две. Первая — я планировал встречу по поводу ночного налёта. А вторая... — Фред слегка скривился. — Вторая причина уже идёт сюда...

Вошедшая быстрым шагом Никки с грохотом подтащила к ним стул и оседлала его.

— Так, Фред, сейчас ты рассказываешь, какими дьяволом проклятыми делами ты занимаешься в последнее время? И как тебя занесло в детский дом?!

Командир тяжело вздохнул.

-Прости, Никки. Я все расскажу, что смогу. Через два часа вернусь и расскажу.

Он поднялся, аккуратно обошел кипящую гневом и любопытством разведчицу, натянул респиратор и пошел к лестнице, ведущей в холл на первом этаже. Его ждала неспешная прогулка до оранжереи.

Глава 17. Дайса. Остров среди пепла

Теплый, слегка желтоватый свет ярко освещал огромное помещение. Воздух был напоен ароматами влажной земли, свежескошенного сена и немного перегноем. Вдоль основной тропинки,протянувшейся через всю оранжерею, стояли многочисленные ступенчатые стеллажи с салатом, луком и петрушкой. За стеллажами были видны растущие кусты малины и вишни и даже несколько живых яблонь. Иной раз с басовитым гудением проносились пчелы, вызывая напряжение у любого, кто отвык от существования летающих насекомых. Например, у Фредерика, Который в первый раз, когда мохнатое создание подлетело к нему, изучая на предмет наличия пыльцы, неосознанно потянулся к кобуре. Подошедшая к нему невысокая женщина хрупкого телосложения звонко рассмеялась, резко встряхнув соломенного цвета волосами. Одета она была непривычно для любого жителя Шейд-ин-Холла. Серый льняной сарафан, открывающий белые плечи с вытатуированными на них переплетающимися двумя кольцами лозами винограда. За пояс заткнуты рабочие рукавицы,изрядно измазанные землей. Обувь — вместо привычных прочных ботинок простые сандалии, с ремешками до колена.

— Фред, ты серьезно? — отсмеявшись, вместо приветствия начала она, продолжая задорно улыбаться. — Думаешь, она несет опасность для твоей группировки?

— Дайса, привет... — Фредерик слегка смутился. — Оно странное, и изучает меня, а я не могу его изучить...

— Это пчела. Она изучает, не растут ли на тебе цветы. Пчела улетела, ведь, да?

— Да, почти сразу...

— Ну вот, видишь. Значит, точно не растут. — Она посерьезнела. — Мне передали, что ты хотел со мной поговорить. Это из-за того налëта, да?

Фредерик оставил в покое висящий на шее респиратор, который начал было теребить, и положил руку на плече собеседнице.

— Да. У тебя есть место, где мы можем присесть и поговорить без лишних свидетелей?

— Свидетелей? Я уверена, этот салат будет держать язык за зубами. Чеснок обычно тоже лишнего не болтает. Но есть еще петрушка... да, пойдем, он ненадежна. Уже были прецеденты.

Фредерик натянуто улыбнулся, когда Дайса увлекла его за собой по небольшой тропинке, уводящей в сторону боковой стены оранжереи. Пока они шли, воздух ощутимо потеплел и потяжелел, и появился запах горящего каменного угля. Усиливающийся ритмичный перестук тяжелых поршней подсказал, что они подходят к генераторной комнате. Дайса поморщилась и открыла тяжелую заклепанную дверь, приняв на себя волну тепла, шума и запаха масла.

— Не очень люблю это место. Но тут нас точно не подслушают, даже если очень захотят. — Ей приходилось говорить чуть громче, чтобы командир "Апгрейда" услышал. Она закрыла за собой дверь, отсекая мир механизмов от привычного ей мира растений. — Давай свои секреты.

— Да не секреты... — Фредерик покачал головой. — Просто не хочу ненужных сплетен и поспешных решений. Про налëт. Вернее, про то, куда именно целились биты.

— Оранжерея и рудник, разве нет? Ну и еще куда-то твои бойцы сбежали с эскортом из хвостатых. Я так поняла, была еще какая-то десантная группа, по ошибке высадившаяся не туда. С курса сбились, или что-то вроде этого.

Командир кисло ухмыльнулся и покачал головой.

— Если бы все было так просто... если бы. Рудник был второстепенной целью, а на оранжерею и атаки толком не было. Так, пара звеньев летунов. Основной десант — три полных "толстяка" — хотел скрытно захватить объект, атаки на который мы не ожидали совсем.

— Твоя мастерская?

— Нет. — Фредерик выдержал паузу, пристально глядя в глаза Дайсе. — Детский дом.

Повисло молчание. Женщина смотрела в бликующий глаз собеседника, пытаясь переварить информацию. Наконец, моргнула и выдохнула.

— Дети? Зачем им наши дети?!

— Хороший вопрос. Я тоже его задал. К счастью, мне попался человек, который мог ответить. Девочка, из битов. Никки вытащила ее из кучи трупов у детдома.

— Она еще жива? Как ты заставил ее говорить?

— Да, в общем-то, она сама все рассказала. Когда узнала,что мы не издеваемся над детьми и не пытаемся превратить их в биомеханическое оружие.

Брови Дайсы взлетели вверх.

— Что? Что за бред ржавого арифмометра?!

— Ага.

— Зачем... Ну, очевидно, кому-то из них это нужно. Вызвать праведный гнев?

— Дайса, похоже на то. После предыдущего налета непросто было снова отправить их к нам на убой, — командир криво усмехнулся. — А уж захватить детей — тут и вовсе нужно полное отсутствие совести и инстинкта самосохранения. И тут вопрос, который ты задала, следует переформулировать. Кому и зачем понадобились дети? И ответ на первый из них стал гораздо менее очевиден, так?

— Да, это точно не биты. Новое руководство? Кого они станут слушать? У нас даже Филера не всегда слушают, хотя у него техники и бойцов больше всех... Хотя, может, потому и не слушают... в любом случае, нужно быть либо очень могущественным, либо легендарным, либо то и другое сразу.

— Да. И тут выныривает человек, одетый в серебряную броню, очень похожую на механброню королевских гвардейцев. Прямо готовый символ рассвета Стальной Империи. Знаешь, я бы, возможно, и сам пошел за ним в бой, если бы он предложил светлое будущее.

— Гвардейцев... Смутно припоминаю, да. И отзывается как что-то родное, честное и непогрешимое. Они же практически символ... Ох, Фред. Но ведь броня — это просто броня, и надеть ее может кто угодно... Прикрываясь мифическим ореолом.... Не верю, что в Би-ин-Руме сидят дураки, которые не раскусят эту фальсификацию... А значит, им она для чего-то нужна... Либо им очень хочется в нее верить. Охо-хо. Теории, а нужны факты. А факты только в Би-ин-Руме... — она подняла взгляд Фредерика, с удовольствием наблюдавшего за ее рассуждениями. — Хочешь вылазку к Битам? Ты за этим сюда пришел, да?

Командир кивнул.

— Ты ведь знаешь, я не прошу других того, что могу сделать сам. А обратиться к группировкам лучше из совета.

— Из-за твоих подозрений отправлять разведгруппу?

— Не из-за моих подозрений. Из-за твоих рассуждений.

— Поймал-таки, дьяволов железячник! — Дайса улыбнулась и покачала головой. — Вот сколько я зарекалась иметь с тобой дело! И сдержала бы зарок, если б Борхес за тебя не попросил!

Фредерик изобразил виноватую улыбку.

— Хорош уже рожи корчить. Знаю что ты доволен. Но деталь за деталь: я выступлю на совете с информацией от тебя, и постараюсь сделать все, чтобы узнать больше про похищение детей.

— Но...?

— Но ты мне расскажешь! — она подала губы и подняла указательный палец вверх, а потом ткнула им в кончик носа Фредерика. — Ты, Фредерик Нойшванштайн, расскажешь мне, куда ты пропал последние несколько месяцев! Я регулярно слышу про "Апгрейд" и твоих зубастых крысят... — Командир заулыбался. — и не только хорошее, заметь! Но про тебя — ничего. Что ты задумал?

— Эээ... — мужчина замялся. — Я думаю, ты не поймёшь... А если поймёшь — не одобришь.

— Выкладывай.

— Давай так — я работаю в подвале над новым принципиально новым устройством, и его изготовление требует полной отдачи. Это не пулемет, не бомба, и вообще не боевой механизм, а исключительно мирная штука.

— Что. За. Устройство?

— Дайса, ты мне не веришь?

— Мы с тобой семь лет знакомы, и прошли вместе раздел территорий. Конечно, не верю.

— Хм. На настоящий момент оно позволяет переместить живое существо примерно на полчаса в будущее. Как бы перескочить этот промежуток времени. С вероятностью непредсказуемых последствий для организма.

— Ты шутишь...

Фредерик в упор гладко на девушку. В линзе оптического усилителя гипнотически переливался белый светящийся туман, проникая холодом, кажется, прямо в душу Дайсы. На секунду ей послышались отдаленные выстрелы, детские крики и плач. Она помотала головой.

— Не шутишь... А с глазом что произошло?

— Не знаю. Кажется, его больше не существует. Не могу объяснить. В общем, ещё много работы.

— Зачем тебе вообще эта штука? Полчаса в будущее, это такой мизер!

— Сейчас — полчаса. А потом, глядишь, счёт пойдет на десятилетия. А ты не хотела бы прыгнуть вперёд, лет на пятьдесят, и увидеть, каким стал город и мир?

— Не очень, Фред. Я боюсь будущего, и боюсь его оставить без себя — потому что тогда вообще только святые механики знают, насколько все может пойти наперекосяк. Не смейся! Может, это звучит самонадеянно, но мне кажется, что без меня оранжерея развалится. И город погибнет без еды и кислорода. Без тебя тоже будет плохо.

— Может — так, может — наоборот, может — что-то между, — Фредерик пожал плечами. — Я удовлетворил твое любопытство? Мы договорились?

— Ты не договариваешь, старый товарищ. Но мне, пожалуй, достаточно знать и этого. Я передам тебе сообщение по результатам совета группировок. Он будет через два дня.

— Спасибо... Но ты и так понимаешь, что это важно. — Фредерик встал и направился. Дайса задумчиво протирала висок. — Проводишь меня? А то я сам не выйду из твоих зарослей. Как вообще люди жили в лесу? Вообще невозможно дорогу запоминать!

— Дело привычки. Человек привыкает ко всему.

Дайса открыла дверь, и они направились к выходу из оранжереи.

— О, кстати, передай Коулу от меня презент! — она сорвала пять красных плодов с небольшого куста, мимо которого они проходили. — Он знает, для чего это.... И не вздумай пробовать!

— А то что? Крысеночком стану?

— Нет... Ну ладно, можешь один попробовать, но последствия за свой счёт!

Она сорвала ещё один.

— Можешь откусить крохотный кусочек.... Я не шучу. Крохотный. И пожевать.

Фредерик недоверчиво покосился на главу оранжереи, и послушно откусил немного от плода.

— И что тут такого... Ооо! — он шумно выдохнул воздух, щеки покраснели, из здорового глаза брызнула слеза. — Жжет!!!

— Ага. Приятного аппетита. — Дайса хихикнула. — Запивать бесполезно, можно только заесть. Это приправа. Пять штук вам хватит на пару недель.

— За что ж ты так со мной!

— Э, нет, дорогой друг. — Она положила руку ему на плечо и дружески похлопал. — Ты это сам придумал! Поздравляю тебя с получением нового опыта от растения "перец Чили"

Глава 18. Скайлорд. Дьявольское серебро

— Да уж, котятки, попали вы. — Тайтон обвел взглядом "лежбище". Просторное подземное помещение почти круглой формы с печкой посередине едва освещалось керосиновыми лампами. Вокруг печки, оправдывая неформальное название спальни группировки, были разложены старые матрасы — вплотную, образуя одну сплошную постель. Навскидку можно было предположить, что здесь может ночевать одновременно до сотни человек. Сейчас же было от силы двадцать — причем только двое старше восемнадцати. Остальные — совсем молодые, лет по 12-15, практически мальчишки и девчонки. На лицах читались отчаяние и усталость.

Тайтон вздохнул и взглянул на бородатого Дуана — самого старшего, а точнее, самого старого из Оцелотов. Тот покачал головой и отозвался скрипучим голосом:

— Жизнь — штука непредсказуемая. И мы там, где мы есть. Плохо, но лучше, чем быть убитым тем засранцем... Как там его — Скайлорд? Тьфу...

Дуан сплюнул тягучей слюной в печку, от чего та зло зашипела. Тайтон невольно взглянул в сторону, где, за периметром из стоящих наготове комплектов механброни, виднелась толстая дверь в оружейную группировки. Которую срочно переделали под содержание опасного пленника, вытащив оттуда кучу всякого интересного барахла.

— Да, Скайлорд. — Тайтон скривился, но от плевка удержался. — Небесный владыка, как же.

— Ладно вам, ребята, хорошо, что мы его "раскололи". — Джойс решила приободрить всех. — А то иначе жертвы Оцелотов были бы почти бессмысленными. Не считая "толстяка", ха! Вообще, тут практически легенда ожила на наших глазах... Небесный город, Королевский Гвардеец!!!

— Только легенда оказалась с запахом тухлятины... — Дуан прямо сочился ядом, но его можно было понять. — Надо же было придумать — летать наверху, поплевывать на нас, да ещё и использовать для добычи сырья. Втёмную. И зверски убивая наших детей!

На его последней фразе несколько Оцелотов подняли головы, и в их глазах что-то блеснуло. Что-то, похожее на жажду убийства.

— Поверь, Дуан, многие из шейдов, получив возможность, сделали бы ровно то же самое. Если ты думаешь иначе, я удивлен, что ты столько прожил.

— Да все я понимаю, Тайтон, — отмахнулся старик. — Но я-то на своем месте!

— Ну да. — Тайтон еле заметно поджал губы, стараясь не показывать свой скептицизм по отношению к нему и его положению в группировке — что-то среднее между уборщиком и нянькой. Хотя молодежь и называла его "воспитатель Дуан".

Воспитатель легко поднял бровь, демонстрируя, что мысли Тайтона от него не укрылись.

— Что планируете теперь делать? Когда одна половина ваших легла на дирижабле, а вторая — здесь, когда этот, — пилот "Алерта" мотнул головой на дверь оружейной, — каким-то образом снова надел на себя броню?

— Расковыряем броню, усилим свою за ее счёт. Пустим слух, что мы усилились, но полезли какие-то твари из-под земли, и мы пока отвлеклись на них. И будем надеяться, что нас не будут искать, пока мы не восстановим хотя бы половину численности. И что вы сдержите слово, и не расскажете, где наша база. Не уподобитесь битам.

Пожилой Оцелот внимательно взглянул в глаза Тайтона и Джойс. Те утвердительно кивнули.

— Есть более важные дела, ты же понимаешь. Если Небесный Город использует битов для помощи в добыче сырья, то у нас проблема гораздо бо́льшая, чем привычная грызня друг с другом. Хотя не удивлюсь, если кто-то захочет наловить крыс в грязном тумане. Нужно объединиться — даже не против Би-ин-Рума, скорее — против Небесного города. А это дьявольски опасно, хотя выигрыш того стоит.

— Слушайте, а я так и не поняла, — вмешалась Джойс. — Что это за сырье, и на кой дьявол им нужны дети?

— Я и сам не вполне вкрутился в эту тему. Вроде как оно просачивается сквозь руки взрослых и исчезает, а дети зачерпывает спокойно, наливают в стеклянные ёмкости, и там сырье затвердевает и превращается в серебристый икс-хром — штука, которая может все. Генерировать антипритяжение, вырабатывать тепловую и электрическую энергию, затягивать раны, менять форму по мысленному желанию. Я предполагаю, это не конечный список. Возможно, этот скайлорд чего-то не договорил. А может, и сам не все знает. Но уже перечисленного достаточно, чтобы я захотел поэкспериментировать с образцом. Проверить эти сказки.

— Лучше Фреду отдать, он лучше тебя эксперимент поставит, — улыбнулась Джойс.

— Ммм, ну, или так. Спасибо вам за этот кусочек, кстати! — пилот помахал стеклянной колбой с маленькой серебристой гайкой внутри. Гайка едва заметно переливалась белым светом. — Результаты опытов вам скажем. Учитывая, что единственный оставшийся у вас механик-изобретатель пока отходит от нервного срыва, — Тайтон вспомнил Оцелота, оказавшего им "тёплый" приём.

— Тебе спасибо, что помог упаковать и допросить этого. И броню с него еле сковыряли. Ощущение, что она к нему приклеена... Ооо, дьявол!!!

Дуан вскочил на ноги и побежал к двери оружейной. Возле двери серебрилась кучка обломков брони. Которая раньше лежала вообще в другой части помещения. Под ней будто было раскалённая печь — нижние куски понемногу растекались лужей, которая тонким ручейком всасывалась под дверь. Бойцы "Апгрейда" тоже повскакивали с мест, выхватывая револьверы. За ними потянулись оцелоты.

— Хватайте детали и оттаскивайте, живо! И держите! Живо!

Ребята похватали детали, чувствуя сопротивление — будто железяки тянуло к двери мощным магнитом. Осталась только втягивающаяся под дверь лужица.

— Нет, он опять надевает броню... Теперь ясно как... Невозможно! — Тайтон взвел курок и кивнул Дуану. — Открывай!

— Уверен? — заколебался воспитатель, поднося ключ.

— Конечно!

Дверь распахнулась. Отблесков света из основного помещения было достаточно, чтобы Тайтон увидел, как стоящий на одном колене и приложивший ладонь к земле скайлорд поднял голову. По его руке стремительно взбирался едва светящийся серебристый ручеек, дошедший до головы и груди, и уже застывающий там кусками брони. Скайлорд успел ухмыльнулся, пока его лицо не затянуло забрало шлема. Которое тут же рассыпалось на куски от выстрела, подобно удару парового молота прозвучавшего в замкнутом помещении. Голова скайлорда запрокинулась, фонтанируя алыми брызгами, и сам он завалился на спину.

— Ох, еле успели... Да молоть тебя тремя шестерёнками, сколько можно-то? — расслабившийся было пилот "Алерта" снова поднял оружие. — Джо, ты тоже.... Вот оно как происходит...

Остатки шлема снова стали вязкими и светящимися и затекли в чудовищную рану на месте глаза пришельца из Небесного города. С мерзким хлюпанье рана начала затягиваться, а серебристая субстанция превратилась в живую плоть. Через пару секунд мужчина моргнул новым глазам и застонал от боли.

— Ааа! Голова! Вы прострелили мне голову, крысы! — он поднял на них невесть откуда взявшийся у него в руке странного вида револьвер. Но воспользоваться не успел — два выстрела прозвучали почти синхронно, оторвав кисть с оружием и снова разворотив голову. Джойс ловко отпнула упавшее оружие, а Тайтон снял с корпуса уже начавший размягчаться кусок брони.

— Дуан, забери! — боец передал мужчине броню и отодрал уже ставший похожим на серебристый клей шлем, продолжая держать пленника на мушке. Несколько кусков опять просочились в рану, но их явно не хватило для исцеления. Тело скайлорда обмякло, а деформированный шлем в руке, напротив, снова стал твердым. За спиной он услышал несколько мягких ударов — это самые младшие оцелоты, державшие доспехи, упали, не успев скомпенсировать исчезновение притягивающей силы.

— Неужели наконец-то всё? — Тайтон провел тыльной стороной ладони по лбу, пачкая его сажей и вытирая капли холодного пота.

— Подожди, — Джойс убрала оружие в поясную кобуру и села на корточки возле скайлорда, ткнув два пальца тому под подбородок рядом с кадыком. Через несколько секунд кивнула. — Мертв. И вряд ли уже воскреснет. Но я бы подождала немного. На всякий случай.

Она отошла и положила руку на револьвер, чувствуя, как унимается у нее в груди громко бьющееся сердце. Напряжение понемногу отпускало и остальных. Оцелоты сгрудились вокруг входа в оружейную, разглядывая тело в полутёмном помещении.

— Отойдите, или принесите светильник! — Тайтон не сразу сообразил, что из-за толпы людей у входа практически ничего не видит. Кто-то передал "летучую мышь" — ее неверный свет показал по-прежнему неподвижное тело убитого пленника. Черты его лица заострились, как это и полагается покойникам.

— Вроде всё... Но я бы предложил сжечь тело. У вас ведь есть крематорий?

— Вообще-то нет... — тут Дуан замялся, глядя в пол, будто ему неловко было говорить. Потом поднял голову, будто вспомнив что-то важное, придавшее ему что и уверенности. — У нас принято крысиное погребение. Согласно договору с Зажигающими Свет.

— Э... Это ведь не то, о чём я думаю? — Тайтон замер, на его лице отразилось отвращение. Вы же не...?

— Мы — да. Если тебе что-то не нравится — это твои проблемы. Только вспомни о нашем обычае, когда будешь кушать в следующий раз. Особенно что-нибудь мясное.

— Это ужасно! — Джойс прикрыла ладошкой рот, будто испугалась вырвавшихся слов.

— Ужасно — это когда люди умирают от голода, и их трупы остаются гнить на улицах, вызывая смертельные болезни. А это — всего лишь добровольное включение в вечный цикл жизни и смерти. Пойдет такое погребение для этого негодяя?

Тайтон помотал головой, отгоняя приходящие в голову картины.

— Хм, думаю — да. — Он внутренне содрогнулся, и принял решение. — Пусть будет по вашему обычаю.

— Тогда нужно отнести тело в погребальную комнату. Поможешь, боец?

Дуан и Тайтон, взяв тело за руки и за ноги, выволокли его из оружейной. Молодые оцелоты расступились, пропуская их и отходя на пару шагов.

— А ну, куда? Хватайте палки и помогайте.

— Палки? — удивлённо приподняла бровь Джойс, но лицо ее вскоре прояснилось. Ребята принесли семь полутораметровых металлических трубок, и подложили их под тело поперек, как носилки. Затем, взявшись каждый за один конец, подняли. Дуан сложил руки скайлорда вдоль тела. Процессия медленно, в ногу, двинулась к другой части помещения, к широкой арке, плотно закрытой стальными двустворчатыми дверями. Один из Оцелотов, молодой парень, не держащий тело, подошёл к дверям, снял тяжёлый засов и с усилием открыл створки. За дверями оказалось небольшое помещение с возвышением в центре. На возвышение и положили тело, вытащив затем из-под него прутья.

Вделанные в стены керосиновые светильники потрескивали, отбрасывая неверные тени на отошедших людей. Дуан встал у изголовья, глядя на изуродованное пулей лицо скайлорда. Тонкие и твердые черты лица искажала гримаса предсмертное боли, единственный глаз остекленело смотрел в потолок. Воспитатель провел рукой, разглаживая застывшие мышцы лица и закрывая глаз. Достал из кармана какую-то тряпицу и прикрыл рану. Теперь казалось, что смуглый мужчина просто спит. Дуан откашлялся.

— Доставил ты нам неприятностей... Очень больших... И, сдается мне, не только нам... Но все мы равны в вечном круговороте, и поступаем так, как велят нам наши убеждения. И ты шел по своему собственному пути, который закончился здесь. Значит, это было суждено. Пусть душа твоя горит подобно небесному шару, чисто и ярко, без пепла, без дыма, без гари и без золы. Пусть жар твоей души согреет всех замерзших, пусть продолжится благодаря тебе движение механизма вселенной. Да существует тепло твоё вечно, и сейчас, и потом, покуда движутся Великие Шестерни. Пребудет тепло твоё с нами.

Когда он произнес последние слова, после паузы, длиной во вздох, в возвышении что-то щелкнуло, его крышка открылась вниз, и тело упало в шахту, скрывавшуюся под помещением. На секунду пахнуло смрадом канализации. Звука падения не было слышно — крышка сразу встала на место, отсекая и звук, и запах.

— Идите, бойцы, — обратился воспитатель к задумчивому экипажу "Алерта". — Я понял, что нам слишком много своих предстоит похоронить. Зарек, проводи их.

Глава 19. Мэтью. Иней на траве

Вечерние сумерки медленно высасывали цвета и радость из изумрудной зелени шиповника и сирени, погружая их в темные, таинственные сны. Воздух, ещё час назад напоённый ароматами цветущего жасмина и влажной земли, теперь становился прохладным и тягучим, словно сама ночь осторожно прощупывала пространство, готовясь вступить в свои права. Где-то в глубине парка неутомимо стрекотал сверчок — одинокий, настойчивый голос в наступающей тишине.

Небольшая деревянная беседка, окрашенная когда-то в ослепительно-белый цвет, теперь выглядела призраком, застывшим у берега пруда. Краска облупилась, обнажив серое, потрескавшееся от времени дерево, но в сумерках, окутанная сиреневым туманом, она казалась почти светящейся — будто часть лунного света спустилась на землю и задержалась здесь на мгновение. Вода в пруду была неподвижной, гладкой, как тёмное стекло, и в ней отражались первые, ещё робкие звёзды. Только иногда поверхность вздрагивала — это рыба касалась воздуха, оставляя после себя расходящиеся круги, которые гасли так же быстро, как и появлялись.

Худощавый мужчина в темно-зеленом сюртуке стоял у перил беседки, опершись на них локтями, и смотрел на воду. Он стоял так уже давно — плечи слегка ссутулились, пальцы правой руки безотчётно постукивали по деревянным перилам, выбивая медленный, задумчивый ритм. Его дыхание было ровным, но в груди, где-то глубоко, жила тихая тревога. С тех пор как в его доме появилась Ветта, мир перестал быть прежним. Она принесла с собой не только странные речи и невероятные знания, но и это чувство — что время течёт иначе, что за каждым углом может скрываться что-то необъяснимое.

Он вздохнул, тихо, почти беззвучно, и потянулся к нагрудному карману жилетки. Пальцы нащупали маленький предмет, который он носил с собой с того самого дня, как встретил её на дороге. Он извлёк его и поднёс к глазам, разглядывая в сгущающихся сумерках. Маленькое металлическое навершие — гладкое, чуть тёплое от тепла его тела, — сияло тусклым медным блеском. Изготовленное из неизвестного материала, напоминающего застывшую смолу, в которой белые и красные прожилки переплетались в причудливый узор, оно выглядело почти живым. Навершие венчало крохотное колёсико, такое маленькое, что его можно было крутить только кончиками пальцев. И при этом — слишком просто для предмета, позволяющего одним движением вызывать язычок пламени. Без долгих процедур с огнивом, без кресала, без трута. Просто — щелчок, и огонь.

Он покачал головой, вспоминая ту встречу. Она стояла посреди леса, замёрзшая, дрожащая, одетая так, будто вышла на прогулку в собственный сад — в лёгком платье, которое совершенно не подходило для апрельского холода. Её лицо было бледным, губы посинели, но глаза — глаза горели, как у человека, который видел нечто, что невозможно забыть. Она говорила с трудом, с каким-то странным, гортанным акцентом, и каждое слово давалось ей с усилием. Он тогда подумал — иностранка. Француженка? Немка? Но акцент был другим, незнакомым, не похожим ни на что, что он слышал раньше.

Мужчина нагнулся, поднял с пола беседки старую масляную лампу — тяжёлую, бронзовую, с закопчённым стеклом. Он покрутил колёсико на своём маленьком чуде — и сумерки озарились мягким, оранжевым светом. Пламя вспыхнуло ровно, без копоти, и осветило его лицо — которое, вопреки его возрасту, оказалось достаточно молодым. Лет тридцать пять, не больше. Небольшие, аккуратно подстриженные усы придавали ему солидности, но в глазах, тёмно-серых, с почти незаметной зеленью вокруг зрачков, пряталась та самая искра, которую он сам не замечал, но которая не давала ему покоя.

Он поднёс лампу к свету, поправил фитиль, и пламя загорелось ярче, выхватив из темноты очертания беседки: резные перила, чуть покосившийся стол, скамью с выцветшей обивкой. На стене, там, где когда-то была картина, теперь висела пустая рамка — он так и не нашёл времени заменить её. Вокруг, в саду, всё замерло. Только где-то в кустах шуршал ёж, прокладывая путь к старой яблоне.

Послышались лёгкие, почти невесомые шаги — и звук этот, хруст гравия под тонкой подошвой туфель, отозвался в тишине как музыка. Из темноты, скрывающей усадьбу, вырисовался женский силуэт. Она шла медленно, но уверенно, словно знала каждый камень на этой дорожке. Свет лампы скользнул по её лицу, и Мэтью увидел, что она улыбается — той самой таинственной, полуночной улыбкой, которая появилась у неё в тот вечер, когда она впервые рассказала ему о паровых машинах, которые будут двигать мир.

— О, Ветта, вы опять гуляете в парке без сопровождения? — мужчина слегка приподнял бровь, выражая свое удивление. Впрочем, не слишком сильное — за те три месяца, что девушка провела у него в гостях, он начал привыкать к разному. А твердый характер и несвойственное приличным девушкам поведение с лихвой компенсировалось острым умом, чувством юмора и — чего уж греха таить — привлекательностью. И это не считая невероятных знаний обо всем, что происходило, происходит и произойдет в мире

— Да, Мэтью, хотела насладиться свежим воздухом без вашего чудесного слуги. Он, когда на меня смотрит, похож на собаку. — Она уже достаточно хорошо владела английским, хотя акцент еще оставался. Странный акцент. Не французский, не немецкий, хотя твердость звуков была немного похожа. Швеция?

— Пса? Внешне ничего подобного не замечал. Откуда такие ассоциации?

— Ассоциации... — собеседница усмехнулась уголком губ. — У него текут слюни, и морда, как будто хочет меня облизать. И это в лучшем случае.

— Джон? Никогда за ним такого не замечал!

— Это потому, что вы не в его вкусе, Мэтью. Он как-то больше по девушкам. Опять сидите тут, один, как сыч! Не скучно?

— Нет. Я любовался прудом, природой, и планировал деятельность нашего с Джеймсом предприятия. Он-таки доработал доработал паровую машину — теперь она требует меньше топлива, и её можно сделать гораздо меньших размеров. И приспособить ещё для чего-нибудь, кроме откачки воды из шахт.

— Меньше? На сколько же меньше, Мэтью? — Ветта невинно захлопала глазами, и Мэтью, очарованный этим непосредственным выражением лица в неверном свете лампы, решил, что не так уж и умна бывает эта девица.

— В несколько раз, любезная. Я думал, приспособить ее для подъема корзин с рабочими из шахты

— Всего-то! Я уж было подумала, что вы придумаете что-то гораздо более интересное, — девушка хитро на него взглянула, и ощущение наивности развеялось полностью.

— Поинтереснее? Вы станете меня в тупик!

— Ну, столь умный и настойчивый мужчина наверняка найдет выход из любого положения! — она легонько коснулась пальцами его щеки — так, что Мэтью бросило в жар. — Давай, подумаем вместе. Двигатель, размером с.... хм, телегу?

— С четыре телеги, леди! — мужчина сглотнул. — С телегу, наверное, можно сделать... О, тогда можно сделать самоходную телегу, чтобы она возила грузы! Вместо лошадей!

— Вот это идея! — она, кажется, похвалила его, но где-то в глубине скрывалась маленькая искорка иронии. — Просто гениально! И, я уверена, ваш пытливый ум на этом не остановится!

Она наклонила голову, свет фонаря контрастно подчеркнул ее длинные ресницы. Мэтью страстно захотелось завоевать ее, придумать что-то такое, что эта едва заметная ирония сменится восторгом и восхищением. Настоящим, не наигранным — как бы хорошо не играла Ветта.

— Конечно, не остановится! — мысли джентльмена лихорадочно метались, в поисках необычных решений, которые с гарантией поразят это загадочное создание. — Мы поставим такие двигатели на всех насосах, и вода в дома побежит сама, в каждый дом?

— Паровой водопровод? — девушка изящно приподняла бровь. — Неожиданно... но стоит ли того... качать воду непрерывно... Но, я уверена, вы придумаете и более элегантное решение для этой задачи.

— Разумеется. Но это так, для гражданских. Главные деньги крутятся в военной сфере. Если сделать самоходную повозку,и на нее поставить пушку — это будет очень мощное оружие. А если еще сделать дополнительные щиты, и посадить экипаж с мушкетами — тогда подобную машину вообще ничто не остановит. Пятьдесят-шестьдесят таких повозок — и ничто не сможет остановить армию Великой Британской империи!

Он остановился,чтобы перевести дух, наблюдая за реакцией собеседницы. Ирония исчезла из ее взгляда,и в нем читалось теперь удивление. Мэтью наконец решил,что достиг цели, но тут удивление сменила знакомая лукавая улыбка.

— Ничто не остановит. Ничто. Кроме оврагов. — Девушка немного виновато опустила взгляд, будто извиняясь за то, что критикует человека, который предоставил ей кров и возможности высшего общества. — Если такие повозки — а я и правда считаю идею высшей формой вашего гения — наткнуться на неровности и болота,то останутся там,и мушкетерам придется двигаться дальше пешком, как обычным войскам.

— Хм. Тогда можно сделать механических солдат. И вот их действительно будет сложно остановить — главное, обеспечить углем... да... будет Джеймсу задачка!

Мэтью ушел в свои раздумья, не заметив на лице девушки того самого выражения, которого так долго добивался. Она качала головой, явно не ожидая ранее такого прорыва в идеях человека, живущего в восемнадцатом веке.

— Мэтью. Мэтью!

— А, что? Прошу прощения, эта идея захватила все мое внимание

— Я заметила... и не хотела вам мешать... просто, как-то дурно себя ощущаю... и похолодало. Вы не проводите меня в дом?

— Конечно, провожу. С величайшим удовольствием. Однако, не ожидал, что северный ветер доберется сюда. Пойдемте же! — он галантно подал даме руку, и она благодарно взялась за нее.

Джентльмен и сам ощутил накатившую волной тошноту — тягучую, противную, будто весь мир вокруг него слегка дрогнул и поплыл, как отражение в мутной воде. Слегка заложило уши, и в голове появился странный, почти металлический звон, похожий на тот, что возникает, когда долго держишь в руках вибрирующий механизм. Если бы он был более внимателен, то заметил бы, как воздух перед ними на мгновение стал плотнее, словно сама реальность сжалась, а потом отпустила — будто кто-то невидимый выдохнул. Это было почти незаметное, но отчётливое оптическое искажение — волна, прошедшая сквозь них и дальше, в глубь сада. Ветви деревьев на мгновение показались смещёнными, будто их нарисовали заново, чуть правее, чем они должны были быть.

Часть листьев с деревьев осыпалась — не от ветра, которого не было, а словно по чьей-то невидимой команде. Они падали медленно, кружась, но без той лёгкой танцующей грации, с которой листья обычно прощаются с ветками. Они падали тяжело, будто устали держаться, и шуршали сухими краями по земле, оставляя на ней неровные, хаотичные узоры. При этом ни одна ветка не шелохнулась. Ни один куст не качнулся. Тишина стала абсолютной — даже сверчки умолкли.

А потом с поляны, неподалёку от их беседки, ощутимо дохнуло настоящим морозом — тем самым, редким гостем в этих краях, который появляется только в самые глухие зимние ночи, когда небо чисто, а звёзды колются, как осколки стекла. Мэтью почувствовал, как холод коснулся его щёк, и на мгновение ему показалось, что он слышит хруст инея под ногами — хотя под ними был только мокрый гравий. Трава у края поляны начала белеть, покрываясь тонкой ледяной коркой, и в этом белом свете, в этом неестественном морозе, что-то двигалось. Что-то, чего не должно было быть здесь.

— Далеко собрались? — резкий мужской голос заставил обоих вздрогнуть.

Посреди ближайшей полянки, весь покрытый инеем, стоял человек. На его глазу был странный монокль, внутри которого клубился и перетекал светящийся белый туман, а в руке держал странный предмет, весьма похожий на оружие. Оружие, направленное на Ветту. Сказать, что Мэтью изумился — не сказать ничего, поскольку он не мог представить ни что это за человек, ни откуда он здесь взялся, хотя на краю сознания ощущал связь между стремительно таявшим инеем на его поблескивающей неизвестными механизмами одежде и накатившим холодом. Но еще больше стало его удивление когда Ветта обратилась к нему, будто узнав старого знакомого.

— Радомир?

— Ты меня с кем-то путаешь. — Незванный гость отвечал по-английски, но с непривычным рычащим звукопроизношением. — Меня зовут Фредерик.

— Фре... Фредерик? — Ветта приподняла брови... — Ты же Радомир, не разыгрывай меня! Ты пришел за мной!

— Я пришел за тобой. Чтобы остановить тебя, не дать разрушить этот мир.

— О чем ты? Я не понимаю тебя... кто бы ты ни был!

— Не понимаешь? А что вы сейчас обсуждали? Вот ты! — он обратился к потерявшему дар речи Мэтью. — Что ты только что обдумывал? Не победоносное ли шествие Великой Британской империи?

— Я... да, и что?! Я — патриот! И я жажду величия своей страны! А вот кто вы такой... сэр? И почему явились незваным в мой сад и напугали мою гостью? Немедленно убирайтесь!

— А то — что? — одноглазый нехорошо ухмыльнулся.

— А то я лично вас отсюда вышвырну, за ворота!

— Сомнительно, что у тебя это выйдет. — Пришелец покачал головой.

— Ах, ты... — Мэтью неплохо умел драться на кулаках, и решил наказать наглеца, ударом в челюсть. Но его рука была перехвачена Веттой.

— Стойте, Мэтью... Это какое-то недоразумение! Радо... Фредерик... откуда ты и зачем вообще здесь появился?

— Из будущего. Оттуда же, откуда и ты. И удивлен, что ты ничего не понимаешь. Ведь именно из-за тебя мир стал мертвым. Ты сбежала сюда, в это изобилие, но там, откуда ты пришла, люди все так же на краю гибели.

Мэтью удивленно уставился на Ветту.

— Ты из будущего... но как? Что стало с миром?

— Не понимаю, о чем он! Какой еще мертвый мир, что за бред? — девушка беспомощно мотала головой

— Неужели ты забыла? — удивился их "гость". — Неужели по ночам тебе не снится ядовитый дым, проникающий во все щели и пронзительный вой воздушной тревоги? Как такое можно забыть... Ветта?

— Не понимаю, о чем ты... но если это и правда так, — она покосилась на оружие, которое тот все еще держал, слегка опустив, — что мне сделать, чтобы этого не случилось?

— Не рассказывай. Ничего, что знаешь. Я легко узнаю, сдержала ты слово или нет. И если нет — я приду и заберу тебя.

— Хорошо. Я обещаю. Я ничего не расскажу из того, что мне может быть известно, сверх того, что узнала сама, находясь здесь в гостях. — она пристально смотрела на человека, так напомнившего ей старого друга.

— Я поверю тебе. В этот раз... А ты, — он снова обратился к белому от злости мужчине, — ты ничего не будешь использовать из того, что узнал от нее. Если не хочешь, чтобы твои внуки жили посреди обгорелых обломков пылко любимой тобою страны.

— Да кто ты вообще такой?! — вскинулся было снова джентльмен, но тут снова подкатил приступ головокружения, будто земля разом ушла из-под ног, а температура воздуха упала ниже нуля. Фигура неизвестного безумца окуталась слоем инея, а через мгновение оказалось, что под инеем никого нет. Он крепко обнял стучащую зубами Ветту, глядя, как мелкие ледяные кристаллы осыпаются на замерзшую траву.

— Кто это был, Ветту? Вы его узнали? О чем он толковал? У меня к вам много вопросов!

— Ах, Мэтью, если бы я сама знала ответы...

Девушка сильнее обняла его, уткнулась носом в жилетку и тихонько заплакала. Мужчина несмело погладил ее по волосам, удивленно качая головой.

— Почему вы плачете? Ведь все закончилось!

Ответ звучал приглушенно, и слова перемежались с всхлипываниями, но Мэтью разобрал.

— Нет, Мэтью... Увы... Все только началось...

Глава 20. Радомир. Пляски фейри

Алые искры костра улетали в небо — чёрное, звёздное, холодное, такое высокое и пустое, что казалось, будто оно давит сверху, прижимая к земле. Сосны тёмными великанами обступили лагерь, смыкаясь вокруг него плотной стеной, словно прислушиваясь к ночной беседе, не пропуская наружу ни звука, ни света. Их иглы, тёмно-зелёные, почти чёрные в темноте, казались сотканными из мха и времени, а стволы, покрытые глубокими трещинами, хранили тепло дня, которое уже почти ушло. Где-то высоко, над их вершинами, чуть слышно шевелился ветер — он не спускался вниз, не касался земли, а только перебирал кроны, создавая тот самый, едва различимый шорох, который можно принять за дыхание леса.

Ника сидела у костра, прислонившись спиной к валежине, с отстранённым лицом помешивала суп в закопчённом котелке. Движения её руки были механическими, будто она делала это уже сотни раз и могла бы продолжать и во сне. Она не смотрела на огонь — она смотрела сквозь него, в ту точку за спинами товарищей, где заканчивался свет и начиналась непроглядная тьма леса. Где-то там, за этой тьмой, исчезла Света.

В темноте, метрах в десяти от костра, громко и сухо треснула ветка. Она прошуршала по ветвям, срываясь, и с глухим ударом свалилась в нерастаявший сугроб, оставшись лежать там, наполовину утонув в грязном, подтаявшем снегу. Вокруг сугроба земля уже начала проступать — чёрная, мокрая, с редкими прошлогодними травинками, прибитыми к земле дождями. Лёгкий мороз пощипывал щёки, заставляя кожу гореть, и каждый выдох превращался в плотное облако пара, которое медленно таяло в свете костра. Пахло дымом — густым, чуть горьковатым, смешанным с запахом разогретой смолы и сырой коры. Дым оседал на одежде, пропитывал волосы, но не мог перебить льдисто-свежий аромат хвойного леса — тот самый, который запоминается навсегда, который остаётся в ноздрях даже через годы.

Радомир сидел на бревне, протянув руки к костру так близко, что пальцы начинали покалывать от жара. Он смотрел на огонь и не мог нарушить молчание, воцарившееся после их возвращения с поисков. Его лицо было застывшим, но глаза двигались быстро, перескакивая с одной искры на другую, будто он пытался прочитать в них ответ. Где-то в глубине леса, за спиной, снова хрустнуло — теперь тихо, почти неслышно. Может быть, ветка. Может быть, зверь. Может быть, кто-то ещё.

Пашка сидел чуть поодаль, на корточках, обхватив колени руками, и тихонько прихлёбывал из термокружки, которая празднично поблескивала в свете костра — новенькая, серебристая, купленная специально для этого похода. Горячий витаминный чай пах травами и мёдом, и этот запах казался почти издевательским в их ситуации — таким домашним, таким обычным, таким неуместным здесь, в этом лесу, где только что исчез человек. Его брови сошлись в недоуменно-расстроенной гримасе, рука слегка дрожала — то ли от холода, то ли от напряжения. Он не пил, а скорее притворялся, что пьёт — просто чтобы занять руки. За спиной у него, прислонённый к сосне, стоял его рюкзак, и из него торчала рукоятка топора, которым они рубили дрова, когда ещё не знали, что Света пропала.

Время текло медленно, тягуче, как смола на стволах. Костер потрескивал, кидая вверх снопы искр, и они улетали в холодное звёздное небо, таяли там, в вышине, оставляя после себя только тёплый след, который тут же исчезал. Никто не знал, что сказать. Никто не знал, что делать. Только тишина, густая, как ночной лес, обступала их со всех сторон.

— Ну как так то?! — выразила общее мнение Ника, потирая озябшие плечи. — Ни следов, ни-че-го! Испарилась.

— Давайте ещё раз, по порядку. — Пашка вылил в снег остатки чая с заваркой и повесил кружку на гвоздик, вбитый в большой пень, который служил импровизированным столом и полкой для посуды. — Вы со Светкой пошли по мосту...

— Пошли, да. Ну это не сначала — поморщился Радомир. — мы сначала тусили по берегу, Тая нас фоткала. Мы как-то сами с собой заигрались в игру "Две леди и джентльмен на прогулке с фотографом" . Там фоточки с веерами, часиками. И типа Тая — наш личный фотограф, призванный запечатлеть. А потом такие — о, смотрите, мост через Темзу. На том берегу должна быть новая мануфактура мистера Биглза. И пошли.

— И дошли до мануфактуры? — Пашка недоверчиво поднял бровь. — Фотограф это запечатлел?

— Три раза "Ха". — Тая скрестила руки на груди. — фотограф в это время целился в объектив, чтобы взять ракурс с мостом. — Только хрень странная получилась. Вот, смотрите, я вам сразу пыталась показать, а вы ломанулись, как поленом ударенные.

Друзья сгрудились у вытащенного из чехла "Никона"

— Эм, Таюха, у тебя что, объектив запотел? -

— Запотел, и продолжил потеть, да? — съязвила задетая замечание девушка. — А потом — ррраз! — и распотел. Сказала же, хрень странная.

— По-моему, обычная влага на линзе... — Пашка пожал плечами

— Погоди, Паш. Тут три момента, на которые следует обратить внимание, — Рад поднял вверх указательный палец, привлекая взгляды товарищей. — Первое! — он покачал пальцем показывая, что это пункт первый, а не просто жест. — Влаге неоткуда взяться. Там подряд несколько кадров, в каждом следующем наши фото все больше туманятся. А потом — хоп, и резкое фото, но уже без Светки. Ни капель, ни туманного ободка по краям.

Паша попытался что-то вставить, но Радомир приложил указательный палец к губам, призывая дослушать. Потом выставил ещё и средний палец в жесте "Виктория"

— Второе. Вот тут и тут в кадр немного попал запястный ремешок. Тая, косяк! — Таисия попыталась было виновато опустить глаза и начать оправдываться, но Рад ей не дал. — Очень удачный косяк. На всех фото резкость и цветность ремешка не изменилась. А должна, если объектив запотел. И третье.

На этом месте парень показал третий палец и повернулся ко второй свидетельнице исчезновения.

— Ника. Белый туман. Ничего не напоминает?

— Ммм.. Как в тумане, ха... Но да... Я, когда по мосту шла, видела как будто странный туман клубился. Не видно ни черта стало, только мост под ногами. А потом он будто спустился вниз, и стало видно какие-то крыши, трубы и дым. Светка вперёд рванула, а мы остановились, будто кто-то сказал поворачивать... Не помню.

— Ника, правда больше не помнишь ничего? Это я сначала крикнул Светке, а потом сказал, что куда-то мы не туда зашли, и надо возвращаться, иначе случится что-то опасное. Теперь понятно, что именно. Тоже бы пропали неизвестно куда.

Тая помахала фотоаппаратом

— Делать-то что будем? И что светкиной матери скажем? Желательно, чтобы она не подумала, что мы её дочку сами прикопали. Если скажем правду — так и подумает. Соврем — скорее всего догадается, что что-то не так.

— Куда не кинь, везде клин, — грустно произнёс Радомир. — Но что точно нужно — так это понять, что произошло, и вернуть её обратно, если это возможно. Это, может, чертовщина. Но мы можем попытаться изучить эту хрень, вдруг не только с нами такое было. Ну и сами голову включить и проанализировать.

— Дома проанализируем, — задумчиво включился в диалог Пашка. — Поисковики херовы. В МЧС надо обращаться. Или Лизу Алерт. Ну, мало ли. В яму попала, под лёд провалилась.

— Павел, ты голова. Звоню 112. — Радомир вытащил телефон. Друзья внимательно смотрели, пока тот терпеливо слушал длинные гудки. — Здравствуйте. Пропал человек в лесу. Возможно, заблудился. Свердловская область, возле посёлка Коуровка, на Георгиевские скалах. Хорошо, жду...

— Ну, что?!

— Переключают линию. А, вот... Здравствуйте. Пропал человек, девушка, в лесу. Телефон недоступен, найти не смогли. Свердловская область, возле посёлка Коуровка, Георгиевские скалы, у Аннушкина моста. Пожалуйста, помогите. Сами искали, не нашли, как сквозь землю провалилась. Телефон не отвечает. Одета... очень легко, сейчас, скорее всего, замерзает уже. Можете? Хорошо, будем ждать.

— Едут?

— Ага, едут. Только обещали приехать в течение двенадцати часов. — Радомир окинул тоскливым взглядом скудную стопку оставшихся дров. Их планировали оставить на утро — Сейчас мы можем лечь спать, чтобы не жечь зря костер, и не искать по темноте чем топить.

— У тебя, Рад, наверное, нервы из стали, а совесть в сейфе!

— Тай, ты о чем вообще?

— О Светке, конечно. Я не усну, не зная, что с ней и где она.

Радомир обвел взглядом сидящих у костра.

— Ладно, понял. Палатки мы зря поставили. Пойдем за дровами, да?

Пашка и Ника поднялись с бревна, служившего им сиденьем. Девушка вытащила тихо зазвеневший топор. Радомир оглядел их лагерь, обдуваемый колючим ночным ветром.

— Ник, давай мы с Павлом вдвоем сходим, а вы с Таей экран навесите. Я полиэтилен взял, и степлер тоже.

— В рюкзаке?

— Ага. Степлер в клапане, плёнка внутри.

Парни пошли в лес, слегка поеживаясь от пронизывающего холода и стараясь двигаться энергично.

— Блин, как же я ненавижу ночью лесозаготовками заниматься, — недовольно пробурчал Радомир.

— А что, был опыт? — отозвался товарищ.

— Угу. Новый год отмечали зимой. Приперлись под вечер, часов в восемь. Час чистили от снега площадку под шатер. А потом дрова искали, пилили и кололи.

— Чем чистили? Лопату притащили что ли собой?

Радомир скривился.

— Нет. Сидушками копали, руками и ногами. Так себе аттракцион.

Они замолчали, шагая по хрустящему снегу. Сосны качались и скрипели на ветру, будто переговариваясь, делясь новостями на лишь им известном языке. Ребята внимательно смотрели вверх в поисках засохшей кроны, которая выдала бы предназначенное огню дерево.

— Вот, смотри! — Паша указал на кряжистый расщепленный вверху ствол. — На всю ночь хватит!

— Эээ... — Рад почесал в затылке. — Действительно, на всю ночь. Только девчонки замерзнут.

— Почему?

— Ну, пока мы всю ночь пилим его, у них дрова кончатся. Давай вон ту сосенку срежем, быстрей будет. И все погреются, не только мы.

Все же физический труд прочищает мозги. Пока парни пилили на бревна непослушное дерево, напряжение от пропажи подруги начало их отпускать. Свежий колючий воздух тоже не располагал к унынию. Пляшущий свет налобных фонарей уже через полчаса выхватывал кучу сучьев разного размера и четыре бревна средней длины.

— Ну что, первый пошел? — усмехнулся Радомир, выдыхая клубы белого пара. — начнем с толстенького?

Они вдвоем взвалили бревно, которое когда-то было комелем, и зашагали по своим следам к лагерю.

Издали увидели размытые оранжевые огни, будто от матового плафона в ванной.

— Молодцы, девчонки наши! Все правильно сделали!

— А нафига? Чтоб спину не дуло, да, Рад?

— И это тоже. И чтоб тепло отражалось обратно. Почти как юрта, только более примитивная.

Деревья вокруг костра были обмотаны прозрачной пленкой до высоты в два метра, с небольшой щелью внизу для притока воздуха к огню. Пленка и искажала свет костра, отчего конструкция напоминала гигантский бумажный фонарь. Один конец полиэтилена был предусмотрительно нацеплен на сучок. Ребята воспользовались импровизированным входом и проникли внутрь.

Там было гораздо комфортней, чем снаружи. Огонь весело потрескивал, испуская волны сухого жара. Парни дружно расстегнули куртки и протянули руки, чтобы экстренно погреться и подсушиться.

— Принесли? — Тая уютно хлюпнула горячим чаем в крышке от термоса. Чай ароматно пах чабрецом.

— Да, но не все. Еще сучья остались и несколько бревен. Жаль, что Лёвка днем смотался, руки бы сейчас пригодились. Хотя может оно и к лучшему. Тая, угостишь?

Девушка улыбнулась, блеснув отражением костра в глазах и передала Радомиру крышку-кружку. Запах чабреца, легкий издали, наполнил и обогрел ноздри подмерзшего парня.

— Хорошо! — шумно выдохнул он, сделав глоток, и напоролся на взгляд Ники.

— Что?

— У нас друг в беде, а ты наслаждаешься, да?

Радомир вернул чай Так.

— А что прикажешь делать? Волосы рвать на себе?

— Хотя бы не радоваться жизни так откровенно!

— Ник, послушай. — Парень уселся на бревно рядом с девушкой. — Я бы переживал, но сейчас нам бы самим пережить. Ночь холодная, и, возможно, завтра потребуются все наши силы и все самообладание, чтобы помочь поисковикам. А от того, что я буду дергаться и хандрить, никому ведь лучше не будет, так?

— Ну... Ей там может быть холодно, страшно. Возможно, прямо сейчас она насмерть замерзает? А мы.... Мы просто сидим и пьем чай.

— Ника, где — там? Мы сделали все, что в наших силах, и немного больше. Если спасатели вместо одно потерянной девушки найдут четыре закоченевших тела, мы точно никак Светке не сможем помочь. Выдыхай. Время бегать и дергаться наступит позже.

Ника, словно и правда следуя совету товарища, шумно вздохнула.

— И что, мы будем сейчас ничего не делать?

Пашка встал, застегивая куртку.

— Почему — ничего? Нам надо дрова на ночь заготовить.

Через час раскрасневшиеся и порядком уставшие ребята снова расселись вокруг костра. Пашка даже разлегся, подобно дракону на груде золота, на заготовленной куче дров.

— Жизнь-то налаживается. По крайней мере, наша, — проговорил он, держа в озябшей руке кружку горячего напитка. — Может, подумаем рационально, куда Светка пропала?

— Не получится рационально, — отозвался Рад. Он сидел на бревне, обнимая Нику. Та положила голову ему на плечо, задумчиво глядя на огонь. — Нет ее следов ни за мостом, ни под мостом. Ни живой, ни мертвой.

— Но где-то она должна быть? Ничего просто так не пропадает в никуда, — это Тая подала голос, закончив пристраивать сушиться свою промокшую обувь. — Если пытаться объяснять нерационально! Вдруг она в портал провалилась?

Радомир дернул бровью, Ника покосилась на приятельницу. Пашка подавился чаем.

— Не смейтесь, читали же, наверное, какие-то книги про попаданцев в другие миры. Вдруг она в параллельный мир и угодила? Какой-то ученый проводил свои опыты, и — хлоп — всосал нашу Светланку! Что вы там, говорите, видели?

— Трубы. Вроде как Тауэр. Лондон конца восемнадцатого века. — Ника говорила, не глядя на Таю.

— Да это вы себе сами придумали Лондон. Просто какой-то мир, где город похож на Лондон восемнадцатого века. Может, даже магический! — тут глаза Таи увлеченно блеснули. — Или в стиле стимпанк! Или... Как в Аркануме, то и другое сосуществует вместе!

— Так... — Радомир впечатал ладонь себе в лоб. — Таю к АТ больше не подпускать. И к Литресу — тоже. Нафантазировала... Хотя что-то в этом есть. Мы играли — и игра будто исказила реальность. Безо всяких машин и ученых... Ничего о таком не слышал никогда, даже в фантастике.

— А я у эзотериков читал! — Пашка аж приподнялся и пересел в позу лотоса. — То ли у Кастанеды, то ли еще у кого-то. О том, что намерение формирует реальность. Или как-то так. Вы вот намеревались попасть в Англию — и попали. Типа намерение у вас было сильное, да еще и совместное!

— Они, как я помню, для этого грибы ели, или траву курили. А чай у нас, конечно, хорош, но не настолько, — улыбнулся Радомир. — Мне нравится ход мыслей. То есть подумать не о том, где сейчас Света, а как она туда попала. И можем ли мы повторить?

— Или это маловероятное совпадение многих факторов, которое никогда больше не случится, — тихо проговорила Ника, отстраняясь от парня. — И тогда мы ее никогда больше не найдем. Но мы же не возьмем это как основную версию, правда?

Радомир обнял девушку, погладил по волосам.

— Конечно. Мы найдём её.

Повисла тишина. Все смотрели на огонь, каждый думая о своём. Пашка задумчиво помешивал чай в кружке, глядя, как пар поднимается кверху. Ника уткнулась в плечо Радомиру, чувствуя, как усталость и безысходность смешиваются в одно липкое, тягучее чувство.

— Я читал кое-что, — сказал Пашка, не поднимая головы. — Не помню где. Может, в какой-то старой книге, может, в интернете. Там говорилось о том, что есть места, где мир тоньше. Не порталы, не двери... просто... трещины. И что в этих местах можно увидеть то, чего нет в обычной жизни.

— Трещины, — повторила Тая. — Как тогда, на мосту? Когда мир вдруг стал другим? Когда мы увидели те трубы и тот туман?

— Не знаю, — ответил Пашка. — Но там ещё говорилось, что в таких местах иногда можно встретить... ну, не людей.

— Кого? — спросила Ника, поднимая голову.

— Не знаю. Не помню. Там было слово какое-то странное. — Он поморщился, пытаясь вспомнить. — Вроде "Иные". Или "Соседи". Что-то про то, что они живут рядом, но мы их не видим. И что иногда они вмешиваются. Не потому что хотят помочь или навредить, а просто... потому что так надо.

— "Пляски Фейри" Геймана? Полые холмы? Брось, мы не в Британии. Здесь слишком холодно для брауни и лепреконов, — усмехнулась Тая, но в голосе её не было уверенности.

— У нас тоже есть аналоги, — тихо сказал Пашка. Он поднял голову, и в его глазах мелькнула та самая странная искра, которую Радомир иногда замечал у него, когда тот задумывался о чём-то важном. — Нечисть. Домовые, лешие, кикиморы... Называй как хочешь. Они всегда были здесь, в наших лесах. Просто мы перестали их замечать.

— Ты серьёзно? — Радомир приподнял бровь. — Лешие? В двадцать первом веке?

— А почему нет? — Пашка пожал плечами. — Мы живём в городах, мы перестали ходить в леса. Мы не оставляем им еду, не говорим с ними. Но они никуда не делись. Они просто перестали показываться.

Ника поёжилась, плотнее закутываясь в плед.

— Помните стихотворение? "Лесной царь"? — спросила она тихо. — Гёте. Там ребёнок видит что-то в лесу, а отец говорит, что это просто туман. А потом мальчик умирает.

— Он не умирает, — поправил Радомир.

— В оригинале он умирает. В переводе Жуковского — "дитя вздохнуло, онемело". Это смерть.

— Вот именно, — сказала Ника. — Он видел что-то, чего не видел взрослый. И это что-то забрало его.

Тишина стала гуще — не той тишиной, которая бывает, когда все замолкают, а той, когда сам воздух перестаёт двигаться. Костер потрескивал, и искры улетали в чёрное небо, но даже их полёт казался замедленным, как будто время вокруг сгустилось, превратившись в невидимый сироп. Где-то в лесу снова хрустнула ветка — сухо, отчётливо, так, как будто её наступили нарочно, чтобы привлечь внимание.

Все замерли, прислушиваясь.

Ника перестала дышать. Её пальцы вцепились в плед, побелели, и Радомир чувствовал, как она дрожит — не от холода, а от чего-то другого, что пробегало по её спине. Пашка застыл с кружкой у губ, не донеся её до рта. Тая, стоявшая у плиты, замерла с шумовкой в руке, глядя в темноту за окном.

Звук не повторился. Но ощущение, что кто-то стоит там, за пределами света, за границей костра, не прошло. Оно стало плотнее, как будто невидимая фигура сделала шаг ближе, но остановилась, не желая показываться. Воздух стал холоднее, и Радомир почувствовал странный, почти забытый запах — влажной земли и старого дерева, смешанный с чем-то горьким, похожим на дым от сырых листьев. Этот запах не имел отношения к костру. Он пришёл откуда-то извне, из той самой темноты, где только что хрустнула ветка.

Ощущение длилось несколько секунд — может быть, десять, может быть, двадцать. Никто не знал, сколько времени прошло. Время внутри этой тишины текло иначе — как вода, которая замерзает на глазах, превращаясь в лёд, но продолжает течь где-то под ним, невидимо и неслышно. Потом, так же внезапно, как появилась, тень исчезла. Воздух снова стал обычным, запах ушёл, и тишина стала просто тишиной — пустой и безразличной.

Глава 21. Фред. Граница возможного

В комнате, заставленной книжными стеллажами, витало напряжение. Казалось, по-спартански жесткая кровать, застеленная старым бордовым одеялом, напряглась и желает сорваться подальше, сбросив своего седока — усталого молодого мужчину с окуляром вместо глаза.

Фредерик чувствовал себя на редкость неуютно в компании с раздосадованной маленькой женщиной. Разведчица уперла руки в бока и сверху вниз смотрела на сидящего командира. Причем, даже встань он во весь свой почти двухметровый рост, она продолжила бы смотреть сверху. Способность у нее такая.

— Никки, когда ты так смотришь, я пытаюсь найти себе оправдание, — наконец, со слабой улыбкой произнес мужчина. — Даже если ни в чем не виноват.

— Да? Ну тогда, может, просветишь меня, почему ты едва живой сбегаешь из медпункта, и возвращаешься вообще полумертвый!!! И сними уже этот дурацкий окуляр!

Фредерик прочистил горло.

— Давай по порядку. Пока я отдыхал и рассказывал Таше бородатые анекдоты, поступила информация, что настоящее нападение битов будет на детский дом. Я решил проверить, и оказался прав. Зато благодаря нам, дети почти в порядке. А окуляр я снять не могу. Возможно, больше никогда.

— Что, даже когда мыться пойдешь?

— Даже в таком маловероятном случае. Из-за перепада температур и действия энергии металл сплавился с костью. И, как ни странно, зрение не пострадало.

В доказательство слов Фред закрыл здоровый глаз и точно подхватил стакан с отваром. Никки с недовольным лицом покачала головой.

— Доиграешься ты! Со своими экспериментами... Про которые, кстати, так и не рассказал.

— Вообще-то рассказал.

— Да ну?

— Ну да.

— И кому же?

— Грэму.

— Очень смешно.

— Правда, давай я потом расскажу, когда будет все понятно.

— У тебя семь дней.

— Никки, не так. — Фредерик слегка покачал головой. Он говорил вроде все так же мягко, но женщина ощутила, что с ней говорит командир. — Я скажу, когда посчитаю нужным. Когда будет смысл говорить. Может в течение семи дней, а может, позже. Пока пусть все считают это моими глупыми непонятными экспериментами.

Собеседница поджала губы.

— Ну хорошо, Святые Механики с тобой и твоей лабораторией. Что будем делать в связи со штурмом детского дома?

— Здесь могу поделиться предварительной информацией. На ближайшем совете будет поднята эта тема, и, возможно, будет экспедиция в Би-ин-Рум. Возможно, разведывательная, возможно — диверсионная.

— Откуда узнал?

— Не узнал, леди. Инициировал.

Никки снова покачала головой, но на этот раз неодобрение было напускным. Фред снова был на шаг впереди всех.

Послышался слабо заглушенный перекрытиями скрежет снизу и тяжелые шаги боевой машины. С потолка привычно осыпалось несколько комочков штукатурки.

— О, а вот и наши следопыты вернулись! — улыбнулся Грэму Фредерик. — Кажется, поход в лабораторию откладывается еще на определенный срок. Никки, пойдем встречать?

— Пф, сами поднимутся.

— Фред! Фреееед! — вопли Тайтона донеслись аж из гаража, как только затихли движки шагохода.

— Похоже, у них новости, шеф.

— Надеюсь что так. И надеюсь, что получим хоть какие-то ответы. Вместо новых вопросов. Голова уже пухнет. Слишком много изменений

— И что, ты даже не ломанешься узнать, чего они там узнали?

— Неа. Маловероятно, что они не дойдут... — дверь в комнату распахнулась, и в тесную комнату ввалился испачканный экипаж "Ахтунга", блестя ошалевшими глазами — ...сюда.

— Командир, ты не поверишь... -

— Фред, у тебя башка щас в узел завернется!... — они начали одновременно и осеклись, глядя друг на друга. Фредерик едва заметно усмехнулся.

— Джойс, давай отчет. Краткий.

Тайтон судорожно глотал воздух, негодуя, что спросили не его. Джойс вытянулась, и полушутливо взяла два пальца "под козырек"

— Командир. Следовали вдоль маршрута "толстяка" до база Оцелотов в старой производственной части города. Проникли на базу. Узнали текущую численность и примерную добычу группировки. Взяли неизвестный материал для исследования. Вернулись без происшествий. Потерь нет. Всё.

— К пустой голове пальцы не прикладывают! — проворчал пилот. Джойс откровенно усмехнулась, взлохматив ему волосы и вызвав еще одну недовольную гримасу. Командир сделал вид, что не заметил этой пантомимы:

— А весь ажиотаж, как я понимаю, вызван неизвестным материалом, так? Что в нем необычного? Тайтон, рассказывай, а то сейчас тебя разорвет на детальки.

— Это вообще отвал башки, Фред! Такой штуки просто не может быть!

— Интересно. Но пока не содержательно. — Фредрик слегка склонил голову, доброжелательно глядя на своего бойца, который от волнения с трудом формулировал мысли. — Что он делает? Что ты видел?

— Ооо! Во-первых, он очень прочный. Во-вторых, он меняет форму... Ну, как это, как его, жидкое серебро...

— Ртуть?

— Да. Только сам по себе! Из одно формы в другую, будто знает, что делать.

Командир приподнял бровь и переглянулся с Никки.

— Это интересно, Тай. Правда интересно. Откуда он берет энергию на трансформацию? И откуда "знает", какую принять форму? Хммм... Это все? Нет?! Что же еще может быть такого?

— Лечение. Он прирастает к ранам и превращается в живые ткани.

— Эээ... Что?

— Сам видел... Адские котлы, да эта дьяволова штуковина чуть не воскресила бойца с половиной черепа! И не воскресила только потому, что ей помешали! Просто — раз! — и восстановила кусок черепа.. И мозга!!!

Фред и Никки перевели взгляд на Джойс — так энергично закивала.

— Фред, я бы сам не поверил, если б своими глазами не видел. Вот она, эта штука. — Парень бережно достал из кармана обернутую тряпицей пробирку. — Смотрите!

Фред удивленно потряс головой, глядя на таинственно мерцающую за стеклом гайку. Самое странное, что изображение двоилось. Его живой глаз видел гайку, как и глаза его товарищей. А вот измененный оптический протез давал несколько иную картинку. Мужчина внимательно присмотрелся сквозь свой мистический окуляр. Гайка дрожала и расплывалась, будто фокус постоянно терялся — Фред даже пару раз покрутил колесики настроек окуляра и постучал по нему пальцем. Ничего не изменилось, и появились новые визуальные эффекты: гайка исчезала на несколько секунд, оставляя пробирку пустой, наливалась багровым цветом, что начинало казаться, будто она состоит из крови. От нее начинали отходить тоненькие призрачные щупальца, некоторые упирались в головы бойцов "Апгрейда", несколько тянулось в стены, к каким-то удаленным невидимым отсюда объектам. А еще все эти фокусы — то ли своей изменчивостью, то ли непредсказуемостью — неуловимо напоминали изгибы белесого тумана, которые Фредерик помнил по своим видениям. Что-то их роднило. И будто подчиняясь его воспоминаниям, гайка снова исчезла, став туманными облаками, не оседающими на стенках своего вместилища, а перетекающими внутри от незримого легкого ветра, будто эти облака были вырезаны из другой реальности, с которой по-прежнему оставалась связь.

Он открыл здоровый глаз и увидел, что гайка больше не лежит на дне пробирки, как ей положено, а висит в центре нее вертикально, медленно вращаясь по часовой стрелке. По зеркально блестящим граням змеились крошечные молнии.

-Взорвись мой котел! Это еще что за представление?! — не удержался Тайсон. — Что происходит?

Фред, не менее озадаченный, приподнял бровь.

-Исходя из предоставленной вами же информации, визуальный анализ подсказывает мне, что происходит что-то неизвестное. И очень интересное.

Командир перехватил пробирку у своего бойца — та двигалась с небольшим трудом, будто гайка заняла нужное ей место в пространстве и не хотела сдвигаться, вращающиеся грани скребли по стеклу.

-Хм. А если так? — Фредерик отпустил руку с пробиркой.

Повисла изумленная тишина. Пробирка осталась в воздухе, поддерживаемая гайкой.

-Да ладно?! — выдохнула обычно хладнокровная Джойс. — Как так-то? Так ведь не бывает… Да, Фред?

-В данном случае вынужден с тобой поспорить. Хотя объяснить это я могу… никак… и что-то мне подсказывает, что сюрпризов с этой гайкой много, например, какая грузоподъемность… и какая мощность электрических разрядов… сила тока. В общем, спасибо вам, дорогие мои. У меня теперь есть новая срочная задача — разобраться с этой сажей адского котла, которую вы к нам притащили. Тай, Джойс — отдыхать. Вахта и дежурство по расписанию. Никки — позови Грэма в мою мастерскую и тоже иди отдыхать.

— Но, Фред… — начала было Никки. Командир вопросительно приподнял бровь — Ты ведь расскажешь, что получилось?

— Конечно. Как только сам пойму. И еще… не заигрывайте с войной группировок. Мы — в стороне. Нейтральны.Понятно?

Никки озадаченно потерла затылок

-Хорошо, да я как бы и не собиралась…

— А я и не тебе говорю, Ник, — командир посмотрел прямо в глаза Тайтону. Тот поймал взгляд, некоторое время упрямо смотрел в ответ, но в какой-то момент опустил глаза. — Тай. Я в курсе. Апгрейд — маленькая группировка, и в прямом противостоянии нас размажет как крысу в закрытом кривошипно-шатунном механизме. А играть в политику вам еще учиться и учиться. Сбавь обороты. Вектор "Апгрейда" — на апгрейды. На исследования. Хочешь повоевать и поиграть в железных солдатиков — дуй к Каменным Крысам или Тараканам. Они любят это делать. Да и численность позволяет мясо в бой отправлять, не особо задумываясь о последствиях.

— Я понял, командир, — проговорил Тайтон, глядя в сторону, как провинившийся ребенок. Все участники поняли, что он все равно будет гнуть свое. — Найду, что улучшать и исследовать.

— Вот и хорошо, боец. И спасибо тебе за гайку. С удовольствием поделюсь с тобой результатами. — Говоря это, он внимательно смотрел на Джойс, и та понятливо кивнула. Фред немного выдохнул — за непоседливым пилотом будет присмотр от его стрелка. Если, конечно, они не договорятся.

— Ну, вроде основные вопросы решили. А теперь кыш все из моей комнаты!

Когда комната опустела, Фред направился в свою лабораторию.

На пороге его ожидала Никки.

— И? — Фредерик удивленно приподнял бровь. — Я же сказал, чтобы вы шли по комнатам

— Неа, Фред. — Саркастически улыбнулась разведчица. — Ты сказал выйти из твоей комнаты. Так что не вижу проблем

— Фред тяжко вздохнул, борясь с желанием выгнать неугомонную девушку.

— Хорошо, Ник, и зачем ты меня караулишь?

— Сам не догадываешься?

— Ты мне скажи!

— Мне интересно, что ты с этим мусором адской печи сотворишь в своей лаборатории. Фред, ну правда. Неужели такой секрет

Командир потер лоб рукой, нимало не заботясь о том, что этот жест явно транслирует его мысль “глаза б мои на вас не смотрели”.

— Ладно. При одном условии. Приведи сюда Грэма.

Под быстрый удаляющийся топот ног он наконец вошел к себе в лабораторию.

Щелчок рубильника заставил гудеть трубки газоразрядных ламп под потолком, осветивших помещение.

— Так, и с чего же начать? — он вытащил пробирку с гайкой из кармана и посмотрел на свет. — Как же ты летаешь, малышка? И сколько можешь поднять?

Он аккуратно открыл притертую пластикатовую крышку и щипцами вынул гайку. Пока она вела себя прилично, как и подобает себя куска металла.

— И что же мне с тобой делать? Ну, допустим…

Фредерик оставил подвел щипцы к своему лицу, и разжал. Гайка, насмешливо стуча гранями, упала и покатилась по полу, закатившись под стол.

— Интересно… То есть без внимания толпы зрителей ты не работаешь? Или дело в другом? — Ладно… Куда ж ты укатилась? — он полез под стол за злополучным артефактом.

— Все-таки, у тебя отличная задница, Фред! — неожиданно раздался голос Никки. — Правда, Грэм?

— Эээ… Да? Извиняй, Ник, но я как-то не смотрел на задницу командира… под таким углом… Фред, а ты чего туда залез?

— Гайку потерял…

— Да и Механики с гайкой… Стоп, ты ТУ гайку потерял?!

— Да

— Святые механики… Может, фонарем посветить?

— Не поможет… Хотя есть одна идея…

Фредерик закрыл здоровый глаз. Гайка сразу нашлась, и одновременно стало понятно, почему ее найти не удавалось. Собственно, гайка очень убедительно притворялась куском пола, и только искры, которые начали от нее пробегать все сильнее под пристальным взглядом окуляра, выдали расположение непонятного едва заметного серого пятна на сером бетоне

— Ну чего же ты… Иди сюда, я я тебя на обижу… — Фред потянул к пятну руку, не забыв, впрочем, надеть рукавицу. Пятно послушно взмыло над полом и собралось в гайку, плавно опустившуюся в ладонь. Он вылез из под стала, словив тревожный взгляд Грэма и довольный — Никки. — Ты точно пришла на эксперименты смотреть?

— Да… И начало мне понравилось… Продолжим?

– Эээ… – Фред кажется даже покраснел. – Продолжим, но давайте в вертикальной плоскости!

– Ну, ты сам перешел в горизонтальную. Задача команды — следовать за командиром! – глаза Никки блеснули.

– Ладно, один–ноль в твою пользу. Зато я кажется кое-что выяснил! Смотрите! – он на раскрытой ладони показал гайку своим бойцам. Под его пристальным взглядом она взлетела на пару сантиметров, потом начала крутиться. Остановилась. Начала крутиться в другую сторону.

– Святые Механики… Опять? Это она сама? Или это ты? А я так могу? – Грэм даже начал пританцовывать от нетерпения. – Дай мне! Я попробую!

– Перчатку надень сперва…

– Конечно… Вот! – Грэм вытянул руку в рукавице. Гайка, явно повинуясь мыслям Фредерика, опустилась в руку молодому механику. Тот немедленно напыжился, изо всех сил буравя ее взглядом. Даже покраснел. Гайка издевательски ничего не делала, изображая собой обычный кусок металла.

– Грэм, не лопни! – хихикнула Никки. – Или еще чего чтоб не произошло… Конфузное!

– Да что с ней не так! – Воскликнул он наконец.

– Подожди, парень, есть идейка… – Фред окуляром вгляделся в гайку. Сейчас у нее было только два туманных щупальца. Одно из них уходило вниз, а второе — в голову его самого. – Давай, малышка, можешь так… – Из гайки вылезло третье туманное щупальце и коснулось головы Грэма. То никак на это не реагировал.

– Пробуй снова, должно получится!

Грэм даже не успел напрячься. Гайка взлетела, стоило ему подумать об этом.

– Ой!

– Да ладно!

Вопли Грэма и Никки раздались почти одновременно. Фредерик усмехнулся.

– Командир, а командир… А дай мне эту гайку… На опыты… НУ хоть кусочек отпили, а?

– Кусочек.. Ну попробуй, сам отпили… – Фред подал изобретателю ножовку по металлу, уже предполагая, что будет дальше.

– А тиски? Зажать?

– А ты так попробуй…

Грэм наложил полотно ножовки на зависшую в пространстве гайку. Да продолжала висеть, будто зафиксированная, не падая и не смещаясь в стороны.

– А не бахнет?

– Не знаю. Вот и проверим… Никки, ты точно не хочешь выйти? Ну хотя бы за стеллаж спрятаться?

– Знаешь… Подожду я немножко за дверью… Ценность разведчика не в храбрости, а в том, что он возвращается и приносит данные.

Никки вышла за дверь, вслушиваясь, как Грэм елозит ножовкой по гайке, сначала медленно, потом быстрее.

– Чтоб тебя адским шестернями размололо! – раздался гневный возглас парня.

Разведчица немедленно вернулась. Фред давился смехом, а злющий Грэм стоял в поломанной ножовкой в руках. Гайка висела в воздухе на прежнем месте, поблескивая идеально гладкими гранями.

– Что, ни царапины?

– На гайке — нет. – Грэм потряс инструментом. – На ножовке — да…

– Неужели не получится ее разделить на две маленькие гае… чки…

На этих словах гайка разделилась на две, меньшие по размеру. Обе новые гайки дальше висели в воздухе.

– Эх ты, механик! – Фред похлопал его по плечу. – Только зря мне инструмент поломал.

– Ты знал?! – Пораженно воскликнул Грэм

– Неа. Но подозревал. Забирай и иди развлекаться.

– Спасибо, Фред! Я потом такое из этого сделаю!

Механик, счастливый, как ребенок в Рождество, немедленно сбежал в мастерскую.

– Отлично. А теперь, кое-что более интересное, – Фред пошарил в одной из коробок и достал лампу накаливания, которую цоколем прислонил к гайке, мысленно пожелав подать электричество.

– Фред. – Никки, глядя на электрическую дугу и светящуюся лампу, почесала затылок. – Ты хотя бы изобрази удивление, что ли! Ну просто так, ради, меня.

– Никки, я просто устал удивляться. Сейчас у меня в голове вопрос, и я боюсь ответа на него, и одновременно надеюсь что его получу.

– Какой вопрос?

– “Сколько электричества он может дать?”

– А какого ответа боишься?

– “Сколько угодно”

Глава 22. Коул. Чай и перец

Пропитанная запахами мяса и специй кухня тихонько дремала, ожидая утренней смены. Особая предрассветная звенящая тишина, в которой слышны далекие звуки — скрипнула кровать под ворочающейся Никки. Ей все снились эксперименты с гайкой и Фредерик, который не способен быть достаточно осторожен. И не способен понять, как он важен для всех них. Как он важен для нее лично.

Громкий храп Тэш, перевернувшейся на спину. Жалобные постанывания Симоны — видимо, ее все еще тревожило вероятное наказание от мадам Нест.

Тихий звон будильника Коула и его же недовольное бурчание, пробивается сквозь слои сна. Пять утра — это довольно рано, но молодой завхоз и главный шеф-повар группировки привык. Парень пошевелил покрутил руки в запястьях , повращал ступнями под старым шерстяным одеялом, мягко разгоняя кровь по телу. Нечто между зарядкой и валянием ему нравилось — проснуться надо, а резко вылазить из-под одеяла лень. Посгибал ноги в коленях, поскручивался — и тело уже не так недовольно предстоящей ранней сменой на кухне. Он рывком сбросил одеяло и сел на кровати. Несмотря на сорочку с коротким рукавом, Коул поежился: в комнате было довольно зябко. Вчера Грэм вместо того, чтобы в свое дежурство подкинуть угля в котельную, ускакал в мастерскую и закрылся там. Завхоз покачал головой и поморщился, надевая холодную одежду. Проклепанные грубые штаны с кожаными вставками и такая же куртка смотрелись несколько великоваты на сухощавой, даже излишне хрупкой фигуре, но Коула не слишком беспокоил его внешний вид. Гораздо важнее было то, что одежда защищала от брызг масла и кипятка, а еще — имела множество кармашков, в которых парень таскал всякую кухонную мелочь — специи и приправы, ножи и вилки. Был отдельный карман под блокнот с карандашом: завхоз коллекционировал рецепты, искал новые, узнавал про специи и находил либо их, либо заменители.

Наконец, по сонному дому Коул дошел до кухни. Щелкнул рубильник, запуская вытяжку и освещение над зоной готовки. Отдельная маленькая лампочка зажглась над комодом со старым граммофоном.

— Так-так… — бубнил себе под нос парень, перебирая пластинки — Кто же сегодня будет меценатом моего настроения? Эдди, пожалуй, ты… Да, забористо будет!

Шипение и треск пластинки сменилось первыми мерными звуками композиции “В пещере горного короля”, а он направился готовить. Резать вымоченные в рассоле крысиные тушки, шинковать грибы — и мариновать в уксусе острый перец, который принес ему Фред из оранжереи.

Со стороны жилых комнат послышались приближающиеся шаги и тихое бурчание, а вскоре показалась и сама Никки. Коул поднял глаза от засаленной и изрядно уставшей разделочной доски, на которой лежали пять выпотрошенных крысиных тушек.

— Не спится тебе в такую рань, Никки.

Та метнула в него испепеляющий взгляд, потом вздохнула и виновато развела руками

— С твоими музыкальными предпочтениями мало шансов выспаться, тем более у меня чуткий утренний сон.

— Это ты из-за моей музыки проснулась? Прости, я не думал, что будет слышно

— Не парься, с радостью тебе помогу. Дай только в руки хороший нож!

— Я бы посмеялся, но глаз дергается.. На, держи. Пошинкуй вот эти клубни, мне с нового места их выменяли свалкеры, с окраин. Крепкие, не дряблые — должно быть вкусно с грибами и мясом.

— Что за очередная дрянь? — сморщила носик заспанная разведчица, принимая тазик с едой, доску и небольшой остро заточенный кухонный нож

Коул фыркнул.

—— Сама ты — “дрянь”! Это потэйт, отличная штука, вкусная… стой! Я хотел сказать “после термообработки”... — повар со смесью ужаса и сочувствия глядел на свою плюющуюся помощницу по кухне. — А сырым это гадость редкостная… чтобы горечь ушла, нужно тушить, варить, жарить или запекать… Я не ожидал от тебя такого поступка, Никки. Вкусняшку с утра захотелось?

— Угу — поморщилась та.

— Вот, держи, пожуй. Это вкуснее.

— Сушеные грибы?

— Да, почти. Я кое-какими специями приправил, когда сушил, должно быть вкусно, только оно солёное и острое. Пить захочешь

Никки забросила в рот несколько невесомых серых кусочков.

— Слушай, Коул, а ничего так! Только соленые и острые, как ты и говорил. Зачем?

— Я экспериментировал для сухих пайков, чтоб с собой брать. Просто добавь воды, закипяти — и суп готов. Или второе, если воды мало налить. Ну и просто так жевать на ходу. Неплохо ведь, согласись?

Собеседница помолчала, нарезая потэйт и обдумывая мысль повара.

— Вообще, да. Только с водой всегда проблема, она грязная, и источник найти непросто, чтоб из глубины шёл. Иначе шлак и зола будут.

— Вариантов-то тут всегда немного. Либо готовую еду брать — это вес. Либо вот так, с поисками воды.

— А ты собственно чего так заморочился, Коул? В Шейде так далеко ходить не надо, так что можно здесь покушать, или на крайний случай в шагоход запихнуть набор для пикника.

— Ты права, дорогая… — загадочно улыбнулся повар.

— И — ?

— Что “и”?

— Давай, сознавайся, куда собрался и как мы проживём без твоей превосходной кухни

— Я никуда не собрался, не переживай. Это для Зажигающих Свет

— Кто это?

— Никки, вот ты сейчас серьезно? — Коул даже оторвался от готовки, что укоризненно взглянуть на разведчицу.

— Да. В первый раз слышу.

— М-да… Правы Фред и Грэм… даже ты не замечаешь важных вещей, которые у тебя под носом…

— Коул, чтоб тебя крысы покусали, скажи уже нормально, хватит из себя святого механика строить!!! — закипела Никки. — Чего я не вижу и кто такие Зажигающие Свет?!

Повар с усмешкой воткнул нож в тушку крысы.

— Вот ты часто ходишь по улицам города ночью… не темно тебе?

— Нет… фонари же горят…

— Ага. А кто их зажигает? Небесные механики?

— Эээ… Нет, конечно… По идее, как-то горят, и всё..

— Ага, именно! “Горят и все”. Группировкам это неинтересно, поддерживать свет, никому не интересно, кроме подземных жителей. Знаешь, у нас под городом — целый подземный лабиринт. Старая канализация и пещеры. Мы же вообще-то практически в горах Большого Камня, а тут много древних протоков… было. И в нескольких больших пещерах есть закрытое поселение — Килутин. Странные ребята, со странной религией, я ее не совсем понимаю. И есть у них такой ритуал — зажигать свет на поверхности. Ночами выходят небольшими группами и заправляют фонари

— Кажется, видела пару раз… только они с самострелами, сначала стреляют а потом разговаривают… хотя нет, потом тоже стреляют, до победного. Неразговорчивые, в общем.

— Да, это они. Оружия немного, зато агрессивности хватает. Вообще, это у них обет — не контактировать с жителями поверхности. Считают нас злом, и я их понимаю — устроили здесь непонятно что.

А вот под землей с ними можно договариваться, если повезет. Мне вот повезло, договорился на некоторый ремонт и апгрейды в обмен на грибы, они их у себя выращивают в количествах, превышающем потребности. Думаю, не я один такой, у многих поставки налажены.

— Ладно, поняла, зажигают свет и поставляют грибы… но зачем им сушеные грибы!? Свои ведь есть

— Влажно у них очень. А еще со знаниями не очень, они ведь дикие почти. Пещерные жители. Как ты понимаешь, с водой у них нормально, а с хранением еды и сухими пайками — плохо. Вот и сошлись на взаимных интересах. Интересные ребята, вообще-то. Хоть и сложные в общении.

Никки недоверчиво покачала головой и замолчала, обдумывая сказанное.

— А знаешь, что еще у них интересного?

— А есть что-то еще?

— Есть, и в свете последних событий, очень даже интересное. У них есть легенда, что они появились от Небесных Людей, которые спрятались в пещере, чтобы переждать дымный ад на поверхности. И им суждено выйти наверх, когда за ними прибудет Небесный Ковчег, и заберет в небо, в полном составе, со всеми женщинами и детьми. Ничего не напоминает?

Никки внимательно посмотрела на Коула.

— Небесный Город? Они ждут, что их заберут в Небесный Город?!

— Не знаю, но очень похоже, согласна? Давай сюда потэйт, я брошу в чан. Пусть пока варится вместе с мясом. Грибы помешай на сковородке пока, чтоб не подгорели.

— Да, очень похоже. Слишком. А кто-то из наших в курсе?

— Фред — точно да. Грэм частично, я ему самострелы в ремонт приносил. Киттон… делал электробанки маленькие. Но эти двое просто знают, что есть такое поселение. Или даже думают, что это группировка такая. Знаешь, мне кажется, проблема города не в отравленном воздухе, и не в разрухе. Проблема — в головах. Люди перестали задавать вопросы, интересоваться окружающим. Как будто каждый замыкается в своем личном маленьком мирке, а вокруг — ничего не существует. База-город-бой-база. По кругу, снова и снова. Я думал, что здесь, в “Апгрейде” все иначе, но… просто круг чуть шире, и все.

Повисло молчание, разбавленное финальными аккордами “Танца Анитры” и шипением грибов на сковороде.

— Слушай, Коул… А что ты знаешь о Шейде? Я вот от родителей слышала, что это был город-завод, со своей базой металла и каменного угля. И что все, кто тут жили — это начальники, рабочие и их семьи. Шагоходы тут вроде делали, и танки, для этого и строили.

— Не так много знаю, на самом деле. — Завхоз зачерпнул поварешкой содержимое чана и внимательно посмотрел на него, будто надеясь увидеть там ответ. По кухне распространился запах мяса.— Но чуть больше. До шагоходов здесь делали рельсы, паровозы и самоходные повозки. Чтобы быстро передвигаться по Империи. У меня от деда книжка осталась, с картинками.

— Рельсы? Это как те, по которым в руднике вагонетки катают?

— Ага. Только по ним огромные паровые машины ходили. Впереди — повозка с паровым мотором, а за ней вагоны… телеги такие, огромные. С людьми, грузами. В город везли продукты из-за города, а взамен увозили инструменты, и всякие машины для делания продуктов. Не спрашивая, какие, понятия не имею. Мне вот это “делали продукты” самому непонятно. Вроде овощи и трава за городом лучше растут и их больше, как-то их садили и собирали видимо машинами.

Людей не знаю зачем туда-сюда возили.

— Наверное, был какой-то смысл! Ну, например, если в городе не хватало рабочих — из-за города еще привезти. Или наоборот.

— Механики их знают.

Парень мелко порезал половинку перца чили, забросил в чан, и под любопытным взглядом Никки тщательно вымыл руки золой. А потом еще раз. И еще один.

— Эээ, Коул? Ты в порядке? Ты в курсе, что три раза руки вымыл?

— Да. Это же чили!

Он пососал палец, скривился, и начал мыть еще раз.

— Коул!

— Проведи пальцем по доске и лизни его.

— О! Ооо! Как жжется!

— Ага. Иногда чем сто раз услышать, лучше один раз… попробовать.

— Шутник… — Никки налила стакан фильтрованной воды и залпом выпила. Жалобно посмотрела на Коула. — Не помогает!

— Ага. Вот, держи.

На протянутой ладони лежал маленький бурый комочек.

— Очередная гадость? Может, ты слишком много общаешься с Ки́том?

— Топленый крысиный жир. Гадость, но поможет. Либо подожди немножко, само пройдёт.

— Твои лекарства хуже болезни. Я, пожалуй… уфф!... Подожду.

— Чего именно? — раздался новый избыточно бодрый для раннего времени голос.

— А, Фред! Доброго утра! Я познакомил Никки с перцем чили!

— Ну ты и садист. Много дал?

— Лизнуть палец, которым провела по доске

Никки бросила на завхоза гневный взгляд. Фредерик загадочно улыбнулся:

— А, тогда ничего страшного.

— А ты чего так рано, шеф? — Никки наконец отошла от нового впечатления и с любопытством взглянула на командира

— Да вот, сегодня планируется небольшое собрание группировок. Хочу попытаться пролезть

Глава 23. Дайса. Тень неба

Полуденное солнце пыталось пробиться сквозь облако удушливого смога и гари, уже много лет висящее на городом Шейд-ин-Холл. Получалось слабо, но все же улицы, заполненные грязно-серой пеленой, были освещены лучше, чем ночью. Правда, отчетливая видимость была не более десяти-пятнадцати метров. Идущий по центральной улице шагоход модели “бегун” будто был в облаке, из которого порою выплывали разрушенные стены, целые и поваленные фонарные столбы, обломки самоходок. Тяжелый лязгающий металлом шаг то эхом отражался от стен, то будто тонул бесследно в клубах клочковатой мари. Наконец, он подошел в своей конечной цели.

Это здание сохранилось в городе гораздо лучше большинства остальных. Сделанное из серого гранита, оно сопротивлялось изо всех сил и дождю с ветром, и снарядам, и беспощадному времени. Покрытое барельефами в виде механизмов, оно гордо смотрело на окружающие развалины, будто творение самих небесных механиков. Никто бы сейчас не взялся сказать, каких точных расчетов и трудов стоила эта идеальная подгонка фигурных плит — шестерней, клапанов, передач — без капли строительного раствора. Серый куб опирался на четыре огромные шестерни, будто вырастающие из брусчатки и делающие его похожими на четырехногого паука, если смотреть сверху. Громада была покрыта выщербинами от пулеметных орудий, хотя их было не так много, как на окружающих зданиях. Это был один из самых заметных и весомых памятников прошедшей эпохе, и даже самые отбитые группировки старались оставить его в целости. Благодаря этому здание стало нейтральной зоной, где было запрещено оружие любых видов — потому что шейды прекрасно понимали, что где будет нож — появится пистолет, а дальше дело дойдет до крупного калибра и тринитротолуола. И, конечно же, шейдам просто было необходимо место, где можно поговорить спокойно и без разборок.

Перед зданием была большая мощеная площадка, размеченная на прямоугольники. В некоторых прямоугольниках еще сохранились остатки разрушенных самоходных повозок. На других — ближайших к центральному входу, группами замерли боевые шагоходы самых крупных группировок Шейд-ин-Холла.

“Бегун” подошел к ним ближе и тоже замер, немного присев на длинных коленчатых опорах-”ногах”.

— Уффф… Чтоб я еще раз…. Хотя, сколько я уже зарекалась? А, Фред? — маленькая женщина в респираторе и великоватом ей серо-зеленом балахоне по выдвижной лесенке спустилась на брусчатку и энергично разминалась. Следом за ней спустился атлетичного телосложения мужчина в тяжелой проклепаной кожаной куртке, плотных штанах из темно-серой ткани и с поблескивающим над маской респиратора окуляром.

— Дайса, ты имеешь ввиду по-крупному или вообще? — голос звучал глухо, но по веселым морщинкам вокруг глаза было понятно, что он улыбается. — Или конкретно по катание на шагоходах?

— Пфф! Последнее. Вообще — ты устанешь считать.

Из шагохода вылезли еще двое — высокий парень с механическим протезом глаза и русоволосая круглолицая девушка.

Фредерик задумчиво почесал затылок рукой в кожаной перчатке с обрезанными пальцами.

— Про шагоходы сегодня третий. Первый — когда мы угоняли новую машину Крыс, второй — когда ходили на разведку к Дьявольским скалам, там еще топливо закончилось, и пришлось несколько раз заходить в дома и искать старую деревянную мебель. Марсо, Дик — хватит уши греть! Много будете знать — сложнее засыпать.

— А какую вы машину у Крыс угнали? — поинтересовалась Марсо, невинно накручивая локон на палец.

— Вот эту, — Фред для наглядности постучал по толстому металлу опоры стоящего рядом “Ахтунга”. — А теперь вы позволите мне сопроводить Дайсу на собрание?

Пилот и стрелок молча отошли с дороги

— Спасибо. Пойдем? — он галантно подставил локоть, и Дайса кокетливо положила на него руку. Оглянулся. — Ребята, до встречи. Думаю, час-два мы там пробудем, и это как минимум. Грэм там что-то опять накрутил ночью в машине, я записи на сиденье оставил. Изучите, на обратном пути потестируем.

Они поднялись по широкой гранитной лестнице к парадному входу в здание. У дверей дежурили двое бойцов в пластинчатой броне пехоты Тараканов.

— Привет, мальчики! — махнула им рукой Дайса. — Уже без меня все начали?

— Доброго дня, мисс О'Коннел. Не знаю, только собрались. Наверное, нет. А кто с вами?

— Это? Мой давний… друг. У него тоже есть информация по сегодняшней встрече. Собственно, с его подачи она и организована. Я решила, что проще взять его с собой, чем пересказывать. Пустите?

— Под вашу ответственность, мисс.

— Хорошо, дорогой. Фред, слышал? — она легонько пихнула его в бок. — Не шали.

Фредерик поднял к небу взгляд, будто прося Святых Механиков послать ему терпения.

За дверью был просторный холл со статуей Мэтью Болтона. Святой механик стоял с раскрытой книгой в одной руке и пером в другой, устремив взгляд вдаль, будто заглядывая за горизонт. Пара обошла статую, и вошла в малый зал заседаний.

За гранитным овальным столом уже собрались люди, что-то негромко обсуждая. Фильтры работали на полную, и все были без респираторов Прямо напротив входа сидел тщедушный старичок, который поднял руку при виде вошедших. Разговоры постепенно утихли, только в дальнем краю двое о чем-то продолжали спорить, не обращая внимание на происходящее.

— …а я тебе говорю, надо его позвать! Как минимум послушать… тем более, что если бы он захотел вломиться, он бы вломился! И ничего мы бы не сделали — курчавый, с заросшим черными волосами парень для убедительности размахивал пальцем, не тушуясь перед огромным бритоголовым мужчиной, который уже начал багроветь от ярости.

— У тебя в голове видимо все шестеренки посыпались, Альберто! Ты разве не слышал, какую резню он устроил на “толстяке”, когда его Оцелоты захватывали? Даже взрывать пришлось, чтоб не ушел! Сейчас он может запросто обезглавить Шейд! — здоровяк для убедительности ударил кулаком по столу — но жест выглядел не слишком грозным, поскольку холодный камень стола не очень захотел отзываться грохотом

— Альберто, Шафран! — неожиданно звучный голос старичка пресёк разгорающуюся ссору. — Дайса здесь, начинаем. Потом обсудите!

— Но, Дзар… это тоже относится… — энергично начал курчавый Альберто.

— Хорошо, дадим слово и вам. Но потом.

Альберто сник, Шафран довольно ухмыльнулся. А суровый Дзар продолжил своим хрипловатым надтреснутым басом, гораздо тише и спокойнее.

— Итак, Дайса О'Коннел. Обычно ты не вмешиваешься в нашу… как ты там тогда сказала — “крысиную возню”?. Что же случилось в этот раз, что ты попросила всех собраться? Твою драгоценную оранжерею мы отбили, и ты можешь продолжить. — В голосе Дзара явственно слышались насмешливые нотки.

На лице миниатюрной Дайсы не дрогнул ни единый мускул, несмотря на то, что присутствующие явно начали подглядывать на нее недружелюбно после выпада грозного старичка. Она даже позволила себе слегка усмехнуться, и голос ее был твердым.

— Рада, что ты запомнил! Значит, твоя память еще тебе не изменяет… ни с кем не изменяет… — кто-то едва слышно прыснул от смеха на этих словах, — я так и сказала, и все еще придерживаюсь такого мнения: и вы, и биты занимаетесь крысиной возней, которая по-настоящему нужна не вам, а… — она сделала театральную паузу. Собрание притихло, ожидая, продолжения. — А кому она нужна, это хороший вопрос. Потому что прошлый налет биты организовали не по своей инициативе. Их обманули и обманом убедили прилететь и забрать наших детей из детдома.

— Что?

— Как?

— Какой детдом, оранжерея и рудник!

Лидеры группировок возмущенно зашумели. Фред и Дайса обменялись взглядами.

— Послушайте Фредерика Нойшванштайна, лидера “Апгрейда”. Кое-кто из вас знаком и с ним, и с его острозубыми крысятами. Дзар, ты ведь не против узнать из первых уст?

— Фредерик… А, тот самый, который увел нашу новую машину! Ладно-ладно, что с бою взято, то свято… хотя был ли там бой, или простое крысятничество… кхм… — на этих словах Дзар, предводитель “Каменных Крыс”, немного смутился. — Шустрый ты парень, Фред… уел меня без слов. Рассказывай, что ты там подсмотрел.

Командир “Апгрейда” недовольно дернул щекой, но все же выступил чуть вперед и заговорил:

— Основная масса битов — три “толстяка” и целая толпа пехоты высадилась у детского дома. Я был там по своим делам и помог продержаться до прихода “Ахтунга”, с которыми в начале штурма связался по радио. После боя взяли “языка” из Битов и аккуратно допросили. Нет, правда — аккуратно! — акцентировал Фред, видя, что на словах “допросили” некоторые зашумели: жестокость и пытки в рядах городских бойцов не приветствовались. — Им внушили, что мы здесь ставим опыты над детьми, против их воли заменяя и дополняя их тела механпротезами. И показали движущиеся картинки, как все это делали, и детей после операции, занятых какой-то тяжелой работой.

— Это полная чушь! — взволнованно вскочил Альберто и по обыкновению энергично взмахнул руками. -Никто из нас… никто! Не стал бы покушаться на детей! Это полная глупость и бессмыслица! Мы не твари какие-то глупые и жестокие!

Фредерик с легкой усмешкой наблюдал за этим взъерошенным человеком, краем глаза наблюдая как хмурятся и кивают ему в такт остальные, даже его недавний оппонент Шафран.

— Это первая несостыковка, которая бросилась в глаза всем моим….

Он замолчал на полуслове, внимательно оглядывая собрание, будто ожидая чего-то.

— Картинки-то зачем об этом делать? Такое лучше в секрете хранить… — негромко проговорил невысокий жилистый парень с пронзительными серыми глазами, грубая кожаная куртка которого была обвешана блестящими металлом цепочками и амулетами.

Это парень сидел наособицу от других, будто его здесь с трудом терпели, но выгнать не решались.

— А вы, “Свалкеры”, видимо, много об этом знаете? — с угрозой спросил его Дзар, буравя взглядом. Парень не смутился.

— Знаем.

— Спасибо, Рык. — кивнул Фредерик. — Все верно: если кто-то делает что-то запретное, то постарается сохранить это в тайне.

Он встретился глазами с Дзаром, и через секунду тот отвел взгляд. Потом внимательно обвел взором собравшихся — один за другим опускали головы, пока не остались только Альберто, Шафран и Рык. Докладчик покачал головой.

— Речь не о вас. Речь о несостыковке. Теперь простой вопрос: в каком случае могли создать эти картинки? Я вижу два варианта: отчитаться перед командиром за выполненную работу и…

— Подставить кого-нибудь! — не удержался Альберто. — Ну конечно! Они решили подставить нас!

— Кто это — они? — удивился Шафран.

— А вот это — главный вопрос и суть повестки, уважаемые. Я все. — слегка поклонился Фредерик. — Дайса, резюмируешь?

— С удовольствием, дорогой! Кто-то качественно убедил битов забрать наших детей. Этот “кто-то” проводит жестокие опыты на детях, в неизвестных целях. С ними как-то связаны Гвардейцы. Конец клубка — в Би-ин-Руме, и чтобы его размотать и предотвратить похищения, необходимо туда добраться и задать неудобные вопросы неудобными способами. Если кто-то что-то еще знает, или может дополнить — будет весьма к месту это высказать сейчас.

Альберто Контадини подскочил, будто под ним взорвалась толовая шашка.

— Есть! Еще как! К нам на собрание напрашивался Гвардеец!

Все мгновенно потянулись к поясам с оружием, которого — к счастью или нет — на месте не было: перед собранием его сдавали, чтобы споры не становились слишком громкими и разрушительными.

— Серьезно, Ал? — Фредерик прищурил единственный глаз, а в линзе его окуляра будто плеснули белесой сыворотки, такой густой туман отразился в нем. — И где он?

— В соседнем зале. Одном из. Он мирный, и сказал, что хочет говорить с нами. Он без оружия.

— Немыслимо! — вскричал Дзар. — Тут он всех нас и положит, как новорожденных крысят.

— Вот и я тоже самое пытаюсь втолковать этой кучерявой крысе с оловянной стружкой вместо мозгов! — осклабился Шафран. — Предлагаю по-тихому уйти, не ожидая “переговоров” с этим типом. Лично я без десятка боевых машин говорить с ним отказываюсь! Причем чтобы я сидел в одной из них на месте стрелка.

— Как ты меня назвал, слизень-переросток? Да я тебя сейчас в грибную кашу уделаю! — Альберто бросился было на Шафрана, но был удержан ближайшими мужчинами, которые были готовы к его импульсивности на собраниях. Шафран хмыкнул и пожал плечами, уверенный в собственной безнаказанности.

— Знаете, а вот я готов говорить… — задумчиво произнес Фредерик. — С вами или без вас. И шагоходы мне без надобности. Можете уйти и оставить меня переговорщиком. Либо остаться. Я уверен, что все пройдёт хорошо.

Собравшиеся зашумели, обсуждая новую вводную. Многие отправились на выход, оставив Фредерика, упрямую Дайсу, Альберто, и неожиданно Дзара и Шафрана.

— Веди его, безмолвный проводник! — усмехнулся Фредерик, глядя на Альберто.

— Безмолвный? А, ну да. Пошел.

— Что ты задумал, хитровыдуманный маньяк? — полюбопытствовала Дайса. — Вот не поверю, что у тебя нет миномета за пазухой! Фигурально выражаясь… — она подозрительно покосилась на своего старого товарища.

— Твоя наблюдательность все еще с тобой… или это только в моем отношении работает?

— Колись давай, не спрыгивай с темы!

— Ладно-ладно, — он шутливо поднял руки в жесте “сдаюсь”. — Карты раскрывать не стану, но в рукаве есть козырь. То есть я уверен, что он там есть..

— В смысле? Есть или нет… ох!

Дверь в зал совещаний открылась, и внутрь вошли двое. Альберто и Королевский Гвардеец в закрытой серебристой механброне.

— Приветствую, — забрало шлема разошлось в стороны, показав загорелое лицо прибывшего, довольно привлекательное, гладкое, с плавными восточными чертами.

— И мы приветствуем тебя, Гвардеец! — первым взял слово Дзар. — Не могу сказать, что рады тебя видеть. Но готовы говорить.

Гвардеец мягко улыбнулся и кивнул. Речь его тоже была какой-то очень мягкой и доброжелательной.

— Я вас понимаю. Я очень даже в курсе сложившейся ситуации, и понимаю ваши чувства. К сожалению, всего раскрыть не смогу, но готов пояснить ключевые моменты. Давайте к делу, господа… и дама. И у меня, и у вас, не так много времени. Меня зовут Анк-Иф, я один из скайлордов Небесного Города. Там мы пытаемся разобраться с тем, что произошло внизу и исправить то, что натворили наши предки. Но есть отдельные течения, занятые своим. Как раз одно из них и организовало попытки похищения детей в ближайших к Би-ин-Руму городах. Часть из них были успешными, но они не остановятся.

— Ближайших? — Дайса приподняла бровь. — То есть, кроме нас, они нападали еще на кого-то?

— Да, леди. — слегка поклонился скайлорд. — Магнет-Маунт, Кос-дза-наг и даже Каз-дзанг не отбились и лишились своих детей. Справились вы и Сно-ин-Волл.

— Конечно, сноки отбились. У них почти все под землёй! Попробуй выковыряй их оттуда! — вырвалось у Дзара. Скайлорд посмотрел на старикана с любопытством, но комментировать никак не стал.

— Сейчас представители течения Небесного Города, ответственные за налеты, находятся в Би-ин-Руме, и ближайшие дни и недели скорей всего продолжат заниматься все тем же. Если вы доберётесь до них, то сможете купировать их усилия. А если у них сорвется их план — они потеряют значительную часть поддержки в нашем правлении

— Так, то есть это не просто частная инициатива отдельных крысородков, а одобренная в высших кругах акция? — возмутилась Дайса.

— Да… и нет. Вы хотите сейчас обсудить нашу административную структуру, или решить ситуацию?

— Сейчас, конечно, ситуация, — Фредерик очень холодно посмотрел на Анк-Ифа. — Но потом дойдем и до структуры.

— Может, и дойдем, — легко согласился Гвардеец. — Но сейчас о насущном. Если план “крысородков”сработает, то проблем у вас — и у меня — прибавится. Так что нам всем нужно решить этот кризис в Би-ин-Руме. А для этого вам придется своими силами доставить туда боевую дипломатическую группу. И не позже, чем через 7 дней.

Глава 24. Ночная кухня. Ритуал

От рассохшегося деревянного окна в довольно потрепанной жизнью кухне ощутимо тянуло ледяным холодом. Никки куталась в мохнатый синий плед и жалась к Радомиру на коротком диванчике. Тая стояла у плиты, механически помешивая шумовкой в кастрюле. Пашка, рассевшись в единственном кресле, которое, казалось, было облюбовано невидимым котом — на обивке виднелись старые царапины. Он задумчиво ковырял остывшие пельмени в тарелке. Тусклая желтая лампа в запыленной люстре упорно пыталась разогнать ночную тьму. Тиканье часов нарушало повисшее молчание. Участники поисков впервые за неделю, прошедшую со времени пропажи Светы, собрались вместе.

– Мрак. — Наконец нарушил молчание Радомир. – Понятно, что ничего не понятно

– Ага. – Кисло ухмыльнулся Пашка. – Несколько дней поисков и допросов – и мы с тем же, что и было раньше. Светка просто исчезла. Мистика какая-то.

– Мистика… Задумчиво протянула Тая. – А что если… да нет, бред…

– Что? – вскинулся Радомир – Есть идея?

– Есть. Но она тупая.

– Ну, умных у нас нет, так что давай.

– В общем, если это какое-то колдовство — значит и решать нужно колдовством. Ну знаешь, книги черной магии, вот это все… Говорю же — тупая идея.

Никки задумчиво посмотрела на нее

– Предлагаешь пиковую даму вызвать и у нее спросить? Или чертика? Гнома-матершинника?

– Ну, типа того. Только без чертей и дам, как-нибудь. Типа ритуала провести…

Радомир смотрел на нее, и было видно, что шестеренки у него в голове скрипят, пытаясь переварить информацию. Наконец, его лицо посветлело, и он выдал:

– Ты гений! Только ритуал мы проводить не будем, а вот воссоздать условия — можем попробовать, вдруг что-то получится.

– И как же?

– Давайте выделим, что у нас было. У нас было полное погружение в ситуацию, как будто мы в прошлом, и возможно своим убеждением в реальности происходящего мы заставили реальность подчиниться нам. Давайте попробуем, стафф вроде есть подходящий.

Через полчаса активных сборов кухня преобразилась — на столе появилась кружевная скатерть, на ней — чайный сервиз, печеньица в вазе. Ребята тоже переоделись в костюмы, похожие на те, что носили в Англии 19 века.

Радомир, сквозь монокль посмотрел на карманные часы.

– Что ж, леди и джентльмены, мы собрались здесь, чтобы обсудить дела нашей индийской колонии, где произошел срыв поставки пряностей. Леди Тая, ваш муж должен был сопровождать груз, но вернулся без него. Что вы можете сказать по поводу этого?

Тая подхватила импровизацию товарища:

– Он сказал, что из-за эпидемии цинги рабочие не смогли осуществить погрузку товара в срок, и пряности залило водой на открытом складе. Это так досадно!

– Как же так! — Воскликнул Паша — Ведь построили отличные склады, крытые! Почему не стали хранить мешки там? Тем более накануне сезона дождей?

– О, сэр Джон, с крытыми складами произошла неприятность – строители были настолько неумелыми, что крыша развалилась через три дня после постройки.

Друзья так увлеклись этим диалогом, что не заметили, как по краям комнаты стал клубиться белесый туман, скрадывая обстановку. Первым заметил это Пашка, и глазами стал показывать остальным. Сквозь туман уже стали просвечивать какие-то другие стены, послышался стук копыт за окном. А потом пространство будто пошло трещинами, разбивая эту странную картинку, и туман начал рассеиваться. Упала с полки и разбилась чашка, заморгал свет, резко затарахтел холодильник. Все сидящие ощутили присутствие какой-то жутковатой силы, что была крайне рассержена происходящим. В самом темном углу кухни тень кажется сгустилась и обрела плотность. Радомир четко ощущал, что там находится нечто, пристально — и недовольно — наблюдающее за ним. Парень покрылся мурашками.

– Ребята… — тихонько проговорил он – Давайте закончим… И разойдемся…

— Это вот что сейчас было? — еле слышно спросила бледная Тая

Радомир качал головой, отходя от шока.

— На мосту было иначе. Ника, помнишь? Только туман и все!

— Да, будто кому-то в доме не нравится, что у нас получается попасть в прошлое. Кому-то незримому, и сверхъестественному… знаете, это похоже на кельтские мифы. Соседи, незримый народец… ну!

— Ника, это же у кельтов! Где они, и где мы!

— Есть нюанс, Рад… — Ника немного замялась, поправляя плед. — Упоминания о них встречаются у всех народов, так или иначе. Мы же сами в лесу говорили про Пляски ..ммм.. “соседей”… и Лесного царя. Я сейчас скажу, только давайте не называть прямо, говорят — не следует делать этого.

— Ээ, ну ок…

— Пашка, я серьёзно, твою ж кавалерию! Тебе мало чертовщины?

— Да понял, говори… намеками, только чтоб я хоть как-то понял…

— В общем, про наших “соседей” — Ника выделила голосом это слово — вы тоже знаете. И конкретно — про того, которого называли хозяином дома.

—— А, ты про домово….

— Молчи, умник! Сказала же! Да, про него.

— А почему раньше он не проявлял себя? — почесал затылок Пашка. — он же типа тут всегда был?

— Может, потому, что мы ничего такого никогда не делали? — догадался Радомир. — А сейчас мы вынудили его проявить себя… Прости нас, хозяин дома… — проговорил он в воздух. — Прости нам наше незнание, и спасибо, что стоишь на страже моего жилища!

Ответа не было, но ощущение надвигающейся жути схлынуло. Друзья переглянулись, понимая, что неизвестная сущность, чем бы она не было, услышала их. Рад посмотрел на Нику.

— Что еще ты знаешь про соседей?

— Ммм, разное. У них есть разделение, по мнению некоторых авторов. На тех, что однозначно вредят людям, и тех, кто могут помочь. Все они следуют внутренним правилам, и если люди их нарушают — то огребают, с теми или иными последствиями. Нас предупредили о том, что мы нарушаем, и это хороший признак, на самом деле.

— Только мы теперь не можем связаться со Светой.

— Из дома точно больше этого делать не надо. И еще кое-что. Есть предположение, что они сами живут где-то в параллельном пространстве, и могут путешествовать… и возможно, перемещать людей. Если договоримся, или это зачем-то им самим нужно.

Тая, молчавшая все это время, включилась в диалог:

— Знаете, моя жизнь не будет прежней. Теперь это не вопрос веры, теперь я точно знаю — они существуют, они все время рядом… жутко.

— Ну, ничего не изменилось, на самом деле. Я считаю, что наоборот — это возможность! — уверенно заявил Радомир. Пашка выразительно покрутил у виска.

После нескольких уже ничего особо не значащих фраз друзья начали собираться домой. Ника, обняв Радомира на прощание, спросила:

— Тебе не страшно одному будет сегодня ночевать? После… произошедшего?

— А ты хочешь составить мне компанию? — ухмыльнулся в ответ парень.

— Ну… нет… — Ника стушевалась, незаметно краснея в тишине коридора. — Дурак. Переживаю за тебя. Ладно, пока. Если что — звони. Даже ночью. Ладно?

— Хорошо, “мама”!

На этом они расстались, под хихиканье Таи и недовольное бурчание Ники. Пашка пожал руку и молча серьезно взглянул в глаза Радомиру.

После того, как дверь закрылась и затихли шаги на лестнице, Радомир поежился — ночевать ему и правда было жутковато.

— Ладно… Где пока еще наша не пропадала.

Парень налил в стакан теплого молока, накрыл его пряником и поставил в уголок кухни.

— Угощайся, хозяин дома. Надеюсь, тебе понравится. Если захочешь вдруг помочь в нашем сверхъестественном деле — будь добр, не останавливай себя. Советом или делом.

Отчасти успокоенный, он разделся и, ежась от прохлады избыточно проветренной квартиры, залез под тяжелое одеяло. Сон пришёл не сразу. Он долго ворочался, сбрасывая одеяло и снова натягивая его до подбородка. Глаза слипались, но в ушах всё ещё звенел тот странный звук — колокольчик, который он слышал во время их "ритуала", или просто эхо от разбитой чашки. Он не мог понять. И это не давало ему уснуть.

А потом он провалился.

Ему снился лес. Не тот, где они искали Свету, не тот, где стоял мост, и не тот, что был за окном его детства. Этот лес был другим. Он был одновременно и знакомым, и чужим. Сосны здесь были выше, чем в реальности, их ветви тянулись к небу, переплетаясь, создавая плотный, почти непроницаемый шатёр. Свет не проникал сквозь него — только редкие, бледные лучи, похожие на лунные, хотя Радомир не видел луны. Всё вокруг было залито каким-то серым, холодным сиянием, которое не имело источника.

Он стоял на тропинке, узкой, заросшей мхом и папоротником. Под ногами хрустели ветки. Где-то впереди, за поворотом, кто-то шёл. Он слышал шаги — лёгкие, почти невесомые, как будто идущий не касался земли. Или у него не было ног.

— Кто здесь? — спросил Радомир. Голос прозвучал глухо, как будто он говорил через плотную ткань.

Шаги остановились. Тишина стала густой, почти осязаемой. А потом из-за поворота показалась фигура. Маленькая, ростом с ребёнка, но в ней не было детской лёгкости. Её лицо — если это можно было назвать лицом — было бледным, почти прозрачным, с крупными, тёмными глазами, в которых отражалось что-то, что Радомир не мог понять. Она была одета в длинное, серое платье, которое струилось, как туман, и не касалось земли. В руках она держала что-то маленькое, светящееся — Радомир не мог разглядеть, что именно. Пальцы у неё были тонкими, слишком длинными, почти как у куклы.

— Ты ищешь её, — сказала она. Голос был высоким, чистым, но в нём слышалась древняя, усталая мудрость. — Ты ищешь ту, что ушла.

Радомир хотел спросить, кто она, но слова застревали в горле.

— Она не просто исчезла, — продолжила фигура. — Она ушла туда, куда не все могут войти. Мы не открываем двери каждому. Но ей мы открыли. И теперь она там.

— Где? — выдохнул Радомир. Голос наконец вернулся к нему.

Фигура покачала головой. Её движения были плавными, как вода.

— Ты не готов узнать это. Ты ещё не видел того, что нужно увидеть. Но ты будешь искать. Мы знаем. Мы всегда знаем, когда кто-то ищет.

Радомир хотел шагнуть вперёд, но не мог пошевелиться. Он смотрел на фигуру, чувствуя, как холод проникает в его грудь.

— Как мне найти её? — спросил он.

Фигура посмотрела на него. Её глаза были бездонными, как старый колодец.

— Ты уже начал искать, — сказала она. — Ты даже не знаешь этого. Он тоже ищет. Он в другом месте, в другом времени. Но вы ищете одно и то же.

— Кто? — спросил Радомир. — О ком ты говоришь?

Фигура не ответила. Она подняла руку и указала куда-то в сторону. Радомир посмотрел — и увидел мост. Тот самый мост, с которого исчезла Света. Но он был другим — старым, покрытым инеем, как будто его вытащили из зимы.

— Там, — сказала фигура. — Но ты не должен идти туда. Не сейчас. Иди туда, когда будешь готов. Когда твой друг придёт к тебе.

— Что это за место? — спросил Радомир.

— Это место, где смыкаются края, — ответила фигура. — Мы живём там. В краях. В щелях между мирами. Ты не увидишь нас, пока не научишься смотреть. Но ты уже начал.

Она шагнула ближе. Радомир почувствовал, как воздух вокруг неё стал холоднее, как будто она принесла с собой мороз.

— Она жива, — сказала фигура. — Она не умерла. Она просто в другом месте. Но она не сможет вернуться сама. Ей нужен кто-то, кто откроет дверь.

— Как я могу открыть дверь?

Фигура улыбнулась. Её улыбка была странной — не злой, не доброй, а просто... другой. Как будто она знала что-то, что он никогда не поймёт.

— Ты уже держишь её в руках, — сказала она. — Ты просто не знаешь этого.

Она исчезла. Просто растворилась в воздухе, оставив после себя только холод и странный, едва уловимый запах — как от старого дерева, покрытого мхом. И снова — звон колокольчика. Один раз. И тишина.

Радомир проснулся. Он сидел на кровати, чувствуя, как сердце колотится в груди. Ночная тьма в комнате была густой, но в углу, там, где начиналась кухня, ему показалось, что он видит слабый, бледный свет. Он протёр глаза — и его не стало.

В комнате было тихо. Только металлические щелчки будильника нарушали тишину.

Радомир медленно выдохнул. Он чувствовал, что сон был не просто сном. Что-то в нём было настоящее. Что-то, что не ушло вместе с пробуждением.

Он опустил взгляд — и увидел на тумбочке маленький предмет. Камешек. Гладкий, белый, почти прозрачный, как кусочек обкатанного водой стекла. Его там не было, когда он ложился спать.

Взбудораженный организм был подобен натянутой струне, резонирующей от малейших звуков. Шорох колес за окном и отсвет фар на потолке. Машина.

Тишина, усугубленная металлическими щелчками будильника. Снова шорох.

На кухне. Будто кто-то маленький, но тяжелый неспешно ходит. Радомир старательно дышал, гася поднимающуюся истерику внутри. Давно ему не было так пронзительно страшно. С самого детства, когда целое лето, днем и ночью, после поклейки обоев он слушал шорохи и щелчки, стоило остаться в комнате одному. Будто дом примерял свою новую бумажную одежду, ерзал, пытаясь устроиться поудобнее. Взрослые смеялись, особенно старший брат.

Пауза. Но ощущение чуждого присутствия не пропало. Совершенно точно в кухне кто-то был. Шаги снова раздались, потом кто-то маленький запрыгнул в постель, и, замурлыкав, улегся в ногах.

— Ну здравствуй, мурлыка. — тихонько, с благоговением и страхом прошептал Радомир, расслабляясь. На съемной квартире кота у него, конечно же, не было.

Глава 25. Фредерик. Рассвет на площади

Ночь в лаборатории была холодной, как всегда. Холод здесь был особым — не уличным, пронизывающим до костей, а сырым, липким, въедающимся в кожу. Стены из старого кирпича покрылись изморозью, которая поблескивала в тусклом свете единственной лампы, висящей под потолком на скрученном проводе. Капли воды собирались на сводах и падали вниз с мерным, убаюкивающим стуком — кап, кап, кап. Фред сидел на старом ящике из-под деталей, сгорбившись, опустив плечи, и смотрел на машину времени.

Она стояла в углу, накрытая брезентом, и напоминала огромный сундук с мертвецом. Брезент был старым, с пятнами масла и прогарами, когда-то светло-серый, а теперь — мышиный, как всё в этом подвале. Из-под него выглядывал край металлической рамы — медь, потускневшая и покрытая зеленоватым налётом, и несколько проводов, скрученных в жгут. Мужчина помнил каждую деталь, каждую заклёпку, каждый виток проволоки. Он собирал его по ночам, когда все спали, при свете керосиновой лампы, пальцами, которые дрожали от нетерпения. Он помнил, как впервые запустил прототип — маленькую коробочку с шестерёнками, которая, когда он нажал на рычаг, начала светиться изнутри. Тогда ему казалось, что он держит в руках ключ ко всем дверям.

Теперь он просто смотрел на этот брезент и чувствовал только усталость. Тяжёлую, въевшуюся в кости, как холод этого подвала.

Фред провёл ладонью по лицу. Кожа была сухой и шершавой, щетина колола пальцы — он не брился уже три дня. Под ногтями — въевшаяся грязь, чёрная, как угольная пыль. Он опустил руки и посмотрел на них. Пальцы, которые когда-то создавали машину времени, были покрыты мелкими шрамами и ожогами — следы неудачных экспериментов. Белые линии на коже, похожие на трещины на старой керамике. Он помнил каждый из них. Тот, что на указательном пальце — от кислоты, когда он уронил колбу. Тот, что на ладони — от перегретого пара. Тот, на запястье, который до сих пор иногда чесался — от осколка взорвавшейся детали.

Он сжал пальцы в кулак и снова разжал. Руки человека, который слишком долго пытался исправить то, что нельзя исправить. И нельзя исправлять.

Фред встал, и в тишине лаборатории скрипнули половицы. Он подошёл к столу — длинному, заваленному бумагами, инструментами и книгами. Среди этого хаоса выделялась одна книга в потёртом кожаном переплёте. Он открыл её на заложенной странице, и пальцы сами нашли знакомые строки.

"Я встретил её на дороге в Лондон, мою невозможную спутницу. По-английски она не говорила, хотя была одета в платье, похожее на современное английское. Я не смог толком понять, откуда и как она появилась. Но она знала много про то, что сейчас происходит — а самое главное, про то, что будет. Я поначалу не мог ей верить, но её прогнозы сбывались..."

Фред перечитал эти строки в сотый раз. Когда-то они казались ему доказательством. Доказательством того, что он может изменить прошлое. Что он может вмешаться и сделать всё правильно. Сделать так, чтобы она не появилась в этом мире. Или, наоборот, чтобы она появилась, но сказала что-то другое. Чтобы мир стал тем, чем он должен был быть. Чтобы в этом мире не было войны. Не было смога. Не было мёртвых детей.

Он захлопнул книгу, и звук глухим эхом разнёсся по подвалу. Запах старой кожи и пыли на мгновение смешался с запахом сырости и ржавчины.

Фред вышел из лаборатории. Коридор был узким и тёмным, стены из грубого камня покрыты паутиной. Где-то в глубине капала вода — кап, кап, кап, — и этот звук казался единственным живым существом в этом месте. Он поднялся по лестнице, ступени скрипели под его ногами, и вышел на первый этаж.

Здесь было тепло. Тепло — но не то, что согревает, а то, что просто есть. Запах машинного масла, угля и старого дерева окутал его, как одеяло. Гараж Мытного двора был большим и высоким, с арочными сводами, которые когда-то держали крышу конюшни. Сейчас здесь стояли шагоходы — два огромных силуэта, которые в темноте казались спящими чудовищами. Их металлические корпуса тускло поблескивали в свете единственной лампочки, висящей над верстаком. На стенах висели инструменты — ключи, отвёртки, молотки, — аккуратно разложенные по местам. Это был порядок, который создавал Грэм.

Грэм сидел за верстаком. Спиной к Фреду, слегка сгорбившись. В руках он держал маленький механизм — что-то размером с ладонь, с множеством мелких деталей. В комнате было тихо, только слышалось, как кончик паяльника касается металла, и шипение припоя. Грэм работал, даже не оборачиваясь.

— Ты опять не спишь, — сказал он, не поднимая головы.

Голос был ровным, без удивления. Фред понимал, что Грэм знал — ждал его. Или, может быть, просто привык к тому, что ночи — это время, когда они встречаются.

— Я думаю, — ответил Фред.

— О чём?

— О том, как я ошибался.

Грэм отложил паяльник и повернулся. В тусклом свете лампы его лицо выглядело уставшим — тени под глазами, бледная кожа, пятна масла на щеке. Но глаза были ясными, внимательными.

— Садись, босс — устало улыбнулся Грэм, кивнув на ящик напротив верстака.

Фред сел. Ящик был холодным и твёрдым, как и всё в Шейд-ин-Холле. Он опёрся локтями о колени и уставился в пол. Масляные пятна на бетоне — чёрные, въевшиеся, с расплывчатыми краями, похожие на старые карты. Копоть, застывшая на стенах, и следы от осколков — память о том, как взрывались его прототипы.

Он сидел молча, и Грэм не торопил его. Тишина висела между ними, плотная, как смог за окном. Слышно было только, как за стеной шуршат крысы — единственные живые существа, которые, казалось, никогда не спят. Фред поднял голову и посмотрел на Грэма.

— Помнишь, когда я впервые пришёл к тебе? — тихо спросил тот.

— Помню, — ответил Фред. — Ты был просто пацаном. Хотел строить шагоходы. У тебя были руки, испачканные маслом по самый локоть, и глаза, полные идей.

— А ты сказал...

— Я сказал: «Не пытайся сделать мир лучше. Просто сделай что-то, что поможет кому-то сегодня».

Грэм кивнул.

— Я забыл это, — сказал Фредерик.

— Я понял, — тихо ответил Грэм.

Они помолчали. Фред почувствовал, как в груди поднимается что-то тяжёлое, что он держал внутри слишком долго. Слова, которые он не хотел говорить, но которые нужно было сказать.

— Я думал, что если смогу изменить прошлое, то всё станет правильно, — начал он, глядя на свои руки. — Что я нажму на рычаг — и мир станет другим. Не будет войны. Не будет смога. Не будет … вот этого всего.

Он замолчал, чувствуя, как слова встают в горле комком. Грэм слушал, не перебивая. Его лицо было спокойным, но Фред видел, как дрогнули уголки его губ. Потом Грэм тоже опустил взгляд и тихо сказал:

— Когда я впервые увидел, что сделал с прототипом, я думал: «Всё, я провалился. Никогда ничего не получится». А ты подошёл и сказал: «Провал — это когда ты перестаёшь пробовать. А пока ты пробуешь — ты учишься».

Фред поднял голову. В глазах Грэма было что-то тёплое, давно забытое.

— Ты помнишь это? — спросил Фред.

— Каждое слово, — ответил Грэм. — Ты не знаешь, как много ты для меня значил тогда.

Фред хрипло выдохнул. Смешок, похожий на кашель, вырвался у него из горла.

— Я думал, что у меня есть ответы, — сказал он. — Что я могу научить других, как жить. А я просто прятался в подвале от тех, кто мог бы меня научить.

Грэм откинулся на стуле и посмотрел на потолок. Там, в тусклом свете, висела карта звёздного неба — рисунок, который Фред когда-то нарисовал. Когда-то давно, когда ещё верил, что звёзды могут указывать путь.

— Знаешь, что я понял за эти годы? — спросил Грэм. — Что ты всегда искал ответы в прошлом. В старых книгах, в историях, в своей машине. А ответы всегда были здесь. В настоящем.

Он посмотрел на Фреда.

— Ты учил нас, что важно делать что-то сегодня. Но сам ты этого не делал. Ты просто пытался переписать то, что уже было.

Фред молчал, глядя в пол. Капли масла на бетоне, копоть на стенах. Он чувствовал тяжесть этих слов, их простоту и правильность.

— Я не хочу переписывать прошлое, — сказал он наконец. — Я хочу научиться жить в этом мире. Каким бы он ни был.

Грэм улыбнулся. Улыбка была уставшей, но в ней чувствовалась надежда.

— Тогда тебе нужно выйти из подвала.

— Я уже вышел, — ответил Фред.

— Я имею в виду — по-настоящему. Не просто дойти до улицы и вернуться.

Фред кивнул. Он встал и положил руку на плечо Грэму.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Грэм, поворачиваясь обратно к своему механизму. — Иди уже. Я работаю.

Фред усмехнулся и направился к выходу. У двери он обернулся и увидел, как Грэм снова склонился над паяльником — пальцы двигаются быстро и уверенно, кончик жала касается металла, раздаётся шипение. В этом был свой порядок. Свой мир. Мир, который Грэм создавал своими руками, деталь за деталью.

Утро наступило серое и холодное. Обычное весеннее утро Шейда. Смог висел над городом, похожий на плотное одеяло из грязи и копоти. Солнце пыталось пробиться сквозь него, но получалось слабо — только тусклый, водянистый свет, который не грел, а лишь рассеивал темноту.

Фред стоял на пороге. В руках он держал респиратор — старый, потёртый, с потрескавшимся фильтром. Он смотрел на него несколько мгновений, перебирая пальцами кожаную лямку. Этот респиратор был его защитой. Его барьером от мира. Его клеткой.

Он убрал его в карман куртки и вышел на улицу.

Воздух был тяжёлым и горьким, пахло углём и гарью. В лицо ударил ветер — не холодный, а скорее сырой и колючий, как мелкая пыль. Фред закашлялся, но не надел респиратор. Он просто шёл вперёд, в этот смог, в этот день, в этот город.

Улицы были пустынными. Разбитая брусчатка хрустела под ногами — камни, покрытые слоем копоти, издавали сухой, ломкий звук. Вдоль стен домов валялся мусор: обломки кирпичей, ржавые куски металла, старые тряпки.

Фред шёл медленно, разглядывая город. Дома были разрушены. Чёрные проломы в стенах зияли как раны, пустые оконные проёмы смотрели на него пустыми глазницами. На стенах — старые граффити. Лозунги группировок, чьи-то имена, рисунки. Он узнал несколько символов: эмблему Тараканов — толстый жук, нарисованный углём; символ Крыс — острые зубы и длинный хвост. И один рисунок, который он не ожидал увидеть. Круг с двумя пересекающимися линиями внутри — прототип символа «Апгрейда». Он нарисовал его много лет назад, когда они только начинали.

Фред прикоснулся пальцами к стене. Шершавый кирпич, холодный и грязный. Он чувствовал, как этот рисунок — часть его жизни, его прошлого, его ошибок. Но в нём была и надежда. Маленькая, едва заметная, но она была.

Он пошёл дальше. Завернул за угол и оказался в небольшом дворе. Здесь было тихо и пусто, только в центре двора сидела женщина. Она была старой — морщинистое лицо, седые волосы, сбитые пальцы. Она сидела на камне, согнувшись, и перебирала мусор: ржавые гвозди, куски дерева, тряпки. Складывала их в небольшие кучки — металл отдельно, дерево отдельно. Каждое движение было медленным и аккуратным, как будто она перебирала драгоценности.

Фред подошёл ближе. Под ногами хрустнул камень. Женщина подняла голову — глаза у неё были мутными, но в них чувствовалась настороженность.

— Чего тебе? — голос хриплый и сухой.

— Просто смотрю, — ответил Фред. — Не хочу мешать.

Она посмотрела на него долго, оценивающе. Потом снова склонилась над мусором.

— Смотреть нечего. Ступай своей дорогой.

Фред не ушёл. Он подошёл к ближайшей стене, прислонился к ней спиной и сел на землю. Прямо там, на холодной брусчатке. Достал из кармана небольшой хлебный кусок — тот самый, который взял с собой, и отломил половину. Протянул женщине.

Она посмотрела на хлеб, потом на него.

— Зачем?

— Я не голоден, — ответил Фред.

— Всегда можно съесть, — сказала она, но протянула руку и взяла хлеб.

Она отломила маленький кусочек, положила в рот и долго жевала, закрыв глаза. Морщины на её лице разгладились, и на мгновение она показалась моложе — лет на тридцать, не больше.

— Давно не ела хлеба, — сказала она, не открывая глаз. — Спасибо.

— Не за что.

— Ты не из «Тараканов»? — она прищурилась. — Они не дают хлеба просто так.

— Я не из них.

— А из кого?

Фред молчал.

— Странный ты, — сказала она. — Все бегают, стреляют, ищут. А ты сидишь.

— Мне нужно подумать, — ответил Фред.

— О чём?

— О том, что я пытался исправить всё сразу. А надо было просто посидеть рядом с кем-то. И помолчать.

Она посмотрела на него и усмехнулась. Зубы у неё были редкие и жёлтые, но в улыбке не было злобы.

— Умные речи, — сказала она. — Только они не греют.

— Я знаю.

— Ладно, сиди, — она кивнула. — Не мешаешь.

Фред кивнул и закрыл глаза. Он чувствовал, как холод от брусчатки проникает сквозь одежду, как ветер шевелит его волосы, как где-то далеко лязгает металл. Звуки города — далёкие, приглушённые, но живые.

Через несколько минут он открыл глаза. Женщина всё так же перебирала мусор — медленно, аккуратно. Её руки дрожали, но движения были уверенными, отточенными годами практики.

— Сколько вы здесь живёте? — спросил он.

— А что? — она не подняла головы.

— Просто интересно.

— Долго. С тех пор, как война началась, — она кивнула на разрушенные дома. — Это всё было целым. Люди ходили, смеялись. А теперь — только крысы и такие, как я.

— Вы не уходили?

— Куда уходить? — она усмехнулась. — Везде война. Везде грязь. Здесь я хотя бы знаю, где лежит ржавый гвоздь, а где — ещё пригодится. Город — он как старая вещь. Если знать, как с ним обращаться, он ещё послужит.

Фред посмотрел на неё, и в груди у него потеплело. Старая женщина, мусор, разбитые стены. Но она не сдавалась. Она просто продолжала жить.

— Вы сильная, — сказал он.

Она подняла голову и посмотрела на него долгим взглядом.

— Сильная? — она покачала головой. — Нет, сынок. Я просто упрямая. А это разное.

Она встала, опираясь на палку, которую держала в руке, и с трудом выпрямилась. Потом сказала:

— Иди уже. Мешаешь мне работать.

Фред встал. У дверей он обернулся и сказал:

— Спасибо.

— За что?

— За то, что вы показали мне, как быть упрямым.

Она махнула рукой: «Ступай». Но в глазах у неё мелькнуло что-то — может быть, улыбка, может быть, просто тёплый отсвет.

Фред шёл дальше. Он прошёл через пустые улицы, мимо обгоревших домов, мимо заросших грязью фонтанов. Брусчатка под ногами была изрыта воронками, где-то торчали ржавые прутья арматуры. Город казался мёртвым, но в его смерти чувствовалась какая-то странная, упрямая жизнь. Ветер шуршал обрывками газет, где-то кричал ребёнок, далеко, за домами, лязгнула сталь

Он вышел на площадь. Когда-то она была центром города — здесь стояли статуи, работали фонтаны, люди гуляли по вечерам. Сейчас площадь была пуста, только в центре возвышался старый фонарь. Столб был изогнут, стекло разбито, но внутри всё ещё горело пламя. Маленькое, тусклое, жёлтое. Оно колебалось от ветра, но не гасло.

Фред подошёл к фонарю. Он смотрел на это пламя, на этот упрямый огонёк, который отказывался умирать, несмотря на дождь, ветер и годы. Он подумал о своей жизни — о том, как он искал ответы в прошлом, как пытался найти свет в том, что уже угасло. А свет был здесь. Прямо перед ним. Горел в этом фонаре, в этой женщине, которая перебирала мусор, в Грэме, который работал ночами над своими механизмами.

Он долго стоял, глядя на пламя. Мимо прошёл человек — мужчина в потёртом пальто и с большим мешком за плечами. Он посмотрел на Фреда с подозрением, но прошёл мимо, не сказав ни слова. Фред не повернулся. Он смотрел на свет.

Когда он уходил, в груди было тихо. Впервые за долгое время.

Он вернулся, когда день уже клонился к вечеру. В гараже было тихо — шагоходы стояли на своих местах, не работали. Только из кухни доносился запах еды и голоса — кто-то уже собрался за столом. Но Фред не пошёл наверх. Он поднялся в свою комнату и закрыл за собой дверь.

Комната была маленькой и почти пустой. Кровать с железной сеткой, стол, старый шкаф. На стене — карта Шейд-ин-Холла, которую он сделал много лет назад. Она была потёртой, с пятнами и пометками. Он подошёл к столу и сел.

Перед ним лежала стопка бумаг — чертежи, расчёты, планы. Всё это когда-то было его жизнью, его надеждой. Теперь это была просто бумага. Схемы машины времени, испещрённые пометками, формулы, вычисления. Он перечитал несколько строк — формулы, которые он выводил ночами, когда никто не видел. Они были правильными. Он знал, что его расчёты были верны. Машина работала.

Но он больше не хотел в неё верить.

Фред взял верхний лист — схему машины времени — и долго смотрел на него. Аккуратные линии, стрелки, пометки на полях. Всё это было частью его прошлого. И он чувствовал, что готов с ним попрощаться.

Он отодвинул чертежи в сторону и взял чистый лист.

Ручка была старой, чернила почти высохли, но он написал на листе первые слова:

«Выйти из подвала»

Дверь тихо открылась. Вошла Никки. Она остановилась на пороге, глядя на него. Увидела лист на столе, его лицо, его глаза. И на её лице появилась мягкая улыбка.

— Ты не спишь, — сказала она.

— Я думаю, — ответил Фред, поднимая голову.

— О чём?

Мужчина промолчал. Никки подошла ближе и села на край его стула. Просто села рядом. Не спросила, что он пишет. Не сказала, что пора ложиться. Она просто сидела рядом, смотрела на него.

В комнате было тихо. Слышно только, как за окном шумит ветер. Ветер, который приносил с собой запах угля и гари. Но Фред не обращал на это внимания.

— Ты в порядке? — тихо спросила Никки.

Фред повернулся к ней. В глазах у неё была тревога, смешанная с нежностью. Она ждала его. Ждала всё это время.

— Я больше не хочу убегать, — сказал он.

Никки кивнула. Потом положила руку на его, и её пальцы слегка сжали его ладонь. Тёплые, живое прикосновение.

— Тогда оставайся здесь, — сказала она. — Мы справимся. Вместе.

Фред смотрел на неё несколько мгновений. Потом улыбнулся — той улыбкой, которой не было у него уже много месяцев.

— Хорошо, — ответил он. — Остаюсь.

Он взял ручку и снова начал писать. За окном светили огни города. Кое-где — тусклые, жёлтые, упрямые.

Ночью, когда все спали, Фред снова спустился в лабораторию. Он подошёл к машине времени и долго стоял перед ней. Потом медленно, аккуратно снял брезент. Машина открылась перед ним — металлические детали, провода, шестерёнки. Всё, что он создавал годами.

Он смотрел на неё, и в груди у него была тишина.

Глава 26. Борхес и Нест. Колодец желаний

Детский дом просыпался медленно, как старый человек, который не хочет видеть новый день. Серый свет сочился сквозь закопчённые окна, падая на стёртый линолеум коридоров, на облупившуюся краску стен, на лица детей, которые уже сидели на кроватях, но ещё не встали. Кто-то кашлял — сухо, надрывно, как будто пытался выкашлять сам Шейд из лёгких. Где-то скрипнула пружина кровати, кто-то всхлипнул во сне.

Борхес шёл по коридору третьего этажа, и каждый шаг отдавался в груди глухой тяжестью. Он не спал уже вторую ночь.

Он остановился у двери в спальню младших мальчиков и приоткрыл её. Внутри было тихо — только ровное дыхание девяти спящих тел. Он посчитал их. Девять. Десять должно быть. Кого-то не хватало.

Борхес закрыл дверь и пошёл дальше, чувствуя, как в груди разрастается холод. Он знал, кто отсутствовал. Мальчик, который всегда просыпался раньше всех.

Борхес нашёл его на лестнице, ведущей в подвал. Меркурий сидел на ступеньке, сжимая в руках старый арбалет — тот самый, с которым он стоял в углу спальни во время налёта. Он крутил в пальцах стрелу, задумчиво разглядывая наконечник.

— Ты опять не спишь, — сказал Борхес, садясь рядом. Ступенька была холодной, и холод проникал сквозь ткань его брюк, но он не обратил на это внимания.

— Ага, — ответил Меркурий, не поднимая головы. — А вы? Вы тоже не спите.

— Я думаю, — сказал Борхес.

— А я не хочу спать, — сказал мальчик, откладывая стрелу. — Мне снятся плохие сны. Про тот налёт. Я слышу, как они кричат. Даже когда не сплю.

Он помолчал, потом повернулся к Борхесу:

— Я прошёл мимо неё вчера, — сказал Меркурий, и его голос стал тише, будто он делился чем-то очень важным. — Она стояла в коридоре, у окна. Я шёл из столовой. Мы почти столкнулись. Я сказал: «Здравствуйте, мадам Нест». А она...

Он замолчал, нахмурившись, и Борхес видел, как мальчик пытается подобрать слова.

— Она посмотрела на меня, — продолжил Меркурий. — Ну, то есть она смотрела в мою сторону. Но не на меня. Прямо сквозь. Как будто я — стена. Или пустое место. Я стоял прямо перед ней, почти вплотную, а она смотрела сквозь меня. Как будто меня нет.

Он помолчал. Потом добавил, понизив голос до заговорщического шёпота:

— Знаете, что самое странное? Она не моргнула. Я смотрел на неё, а она не моргала. Просто стояла и смотрела в стену за моей спиной. Как будто ждала чего-то.

Борхес нахмурился. Это было странно — даже для Нест. Он знал, что она холодна к детям, знал, что она избегает их взглядов. Но чтобы вот так — стоять и смотреть сквозь человека...

— Может, она просто задумалась? — предположил он.

— Ага, — Меркурий фыркнул, но в этом звуке не было насмешки. — Задумалась. Прямо передо мной. Я даже рукой помахал — вот так, — он показал, помахав ладонью перед лицом Борхеса, — а она даже не моргнула. Просто стояла и смотрела. Как кукла.

Он замолчал, потом поёжился.

— Жутко это было, — признался он. — Я даже испугался сначала. Думал, может, она заболела. Или умерла стоя. А потом она просто развернулась и ушла. Как будто меня и не было.

Мальчик передёрнул плечами и плотнее запахнул старую рубашку. В подвале было холодно, парень съёжился на ступеньках.

— А вчера я видел, как она что-то прятала в колодце, — сказал он.

Борхес насторожился. Холод, который он чувствовал в груди, стал острее, будто ледяной иглой коснулся рёбер. Он смотрел на мальчика, стараясь не показывать волнения.

— В колодце? — переспросил он. — В старом, во дворе?

— Ну да! — Меркурий кивнул, и его глаза загорелись. Он даже подался вперёд, будто хотел оказаться ближе к этой тайне. — Я же говорю — я плохо сплю теперь. Сидел у окна на третьем этаже, смотрел на улицу. Ну, просто так. Думал, может, пройдёт кто — или ещё что. А она вышла.

— Во сколько?

— Не знаю. Поздно. Уже все спали. Она вышла из дома и пошла во двор. К колодцу. Остановилась, огляделась — вот так, — Меркурий показал, как Нест поворачивала голову из стороны в сторону, проверяя, не следит ли кто. — Я спрятался за штору, чтобы она меня не заметила. А она подошла к колодцу, нагнулась и сунула что-то под большой камень. Тот, что слева. И ушла.

Борхес смотрел на него. В глазах мальчика горел азарт — он чувствовал себя настоящим разведчиком, добытчиком тайных знаний. И вместе с тем в нём чувствовалась осторожность, которая появляется только у тех, кто уже знает, что за любопытство можно заплатить.

— И что потом? — спросил Борхес. Его голос был спокоен, но в груди стучало. Он ждал, что скажет мальчик, хотя уже догадывался.

— А потом я подождал, — Меркурий говорил быстро, захлёбываясь словами, будто боялся, что его перебьют. — Я подождал, пока она уйдёт в дом, и спустился. Я так тихо шёл — по стеночке, чтобы никто не услышал. Вышел во двор, подошёл к колодцу, нагнулся, поднял камень... — он сделал паузу для эффекта. — А там ничего нет. Пусто. Камень лежит, а под ним — ни конверта, ни бумажки. Ничего.

— Может, ты просто не там искал?

— Ну, я же говорю — я видел, куда она клала! — Меркурий даже обиделся. Он выпрямился, и его голос стал чуть громче. — Я не маленький, я понимаю, что вижу. И я не просто смотрел — я ждал.

— Сколько?

— Ну... — мальчик задумался, наморщив лоб. — Три минуты. Может, пять. Я спустился сразу же, как только она ушла. Я бежал. Никто не мог успеть забрать. Кроме...

Он замолчал. Его глаза стали шире, и Борхес понял, что мальчик сам только сейчас осознал это.

— Кроме того, кто уже был там, — закончил он за него.

Меркурий медленно кивнул. Его лицо стало бледнее, и в голосе появилась нотка, которую Борхес слышал у него только в самые тяжёлые моменты — когда тот говорил о налёте.

— Я думал, может, я просто не заметил, — сказал он тише. — Ну, темно же. Может, я просто не так посмотрел. А потом сходил ещё раз — утром. И там тоже ничего не было. Как будто её и не было. Ни следа.

Он помолчал, потом добавил, глядя куда-то в сторону:

— Или, может, это те самые? Ну, про которых говорят? Которые двигаются незаметно, как тени? Я слышал, они могут проходить сквозь стены. Или прятаться в колодцах.

— Кто? — переспросил Борхес.

Меркурий посмотрел на него. В глазах мальчика была смесь страха и любопытства — того самого детского любопытства, которое ещё не знает, где заканчивается игра и начинается опасность.

— Ну, те... — он понизил голос до шёпота. — Кого нельзя называть. Те, кто живёт под землёй. Или в стенах. Которые забирают вещи и оставляют знаки.

Борхес смотрел на него. Ему хотелось сказать мальчику, что это просто сказки, что не надо верить в то, чего нет. Но он не мог. Потому что сам не был в этом уверен. И потому что сам в детстве оставлял подношения в углу комнаты, когда зимние ночи становились темными и жуткими.

Мальчик помолчал, потом добавил, чуть тише:

— Вы ведь знаете, что делать, да?

Борхес не ответил сразу. Он смотрел на мальчика и думал о том, как быстро дети в этом мире учатся быть осторожными. Как быстро они перестают доверять.

— Я думаю, нам нужно поговорить с мадам Нест, — сказал он наконец.

В кабинете мадам Нест было душно. Тяжелые портьеры были задернуты, хотя на улице уже давно наступило утро. Свет пробивался сквозь щели в ткани, падая на пол тонкими, бледными полосами. Керосиновая лампа горела на столе — тусклая, желтая, почти бесполезная, но она позволяла не зажигать электричество, которое в последнее время часто отключалось. Нест сидела за столом, перебирала бумаги и не смотрела на вошедшего. Её пальцы двигались быстро, почти лихорадочно, как будто она хотела закончить работу до того, как кто-то прервёт её.

— Мастер Борхес, — сказала она, не поднимая головы. — Вы сегодня рано. Что-то случилось?

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал он, закрывая дверь. Щелчок замка прозвучал громко в тишине кабинета. Нест на мгновение замерла, но не подняла головы.

— Я занята. Приходите вечером, если это так важно.

— Это важно, — сказал Борхес. — И это не ждёт.

Она подняла голову, и в её глазах мелькнуло раздражение. Но она быстро взяла себя в руки — привычка многих лет, привычка держать лицо, когда всё внутри кипит. Она аккуратно сложила бумаги, которые держала в руках, и положила их в ящик стола.

— Хорошо, — сказала она. — Я слушаю.

Борхес сел напротив. Он смотрел на неё, и в его голове проносились обрывки мыслей: её спокойствие во время налётов, её холодность к детям, ночные прогулки к старому колодцу, синяки на руках детей, которые возвращались после того, как она уходила. И сейчас, глядя на неё, он видел это всё яснее, чем когда-либо. Её руки, которые лежали на столе, были идеально чистыми. Слишком чистыми для человека, который работает с детьми. На её пальцах не было ни царапины, ни въевшейся грязи.

— Я знаю про колодец, — сказал он.

Она не дрогнула. Но он заметил, как её пальцы на мгновение замерли, касаясь края стола. Только на мгновение. Потом она снова взяла себя в руки.

— Я не понимаю, о чём вы говорите, — сказала она ровно. Её голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь.

— Я говорю о том, что вы оставляете записки под камнем у старого колодца, — сказал Борхес. Он смотрел ей прямо в глаза, не отводя взгляда. — О том, что вы помогли им устроить тот налёт.

Она молчала. В комнате стало тихо. Слышно было только, как за окном шумит ветер, как где-то вдалеке лязгает сталь. Потом она подняла глаза, и в них больше не было раздражения. Только лёгкая усталость.

— Вы не знаете, о чём говорите, Борхес, — сказала она. — Вы не знаете, что я видела. Что я знаю.

— Расскажите мне, — сказал он. — Я слушаю.

— Вы не поймёте.

— Попробуйте.

Она сняла очки, которые висели у неё на груди, и положила их на стол. Этот жест был медленным, почти ленивым. Борхес заметил, что её руки дрожали — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но дрожали.

— Я работаю здесь десять лет, — начала она. Её голос был тихим, но твёрдым. — Десять лет я смотрю на этих детей. На их грязные лица, их сломанные руки, их пустые глаза. Я вижу, как они приходят — избитые, голодные, напуганные. И я знаю, что большинство из них не выживут. Они умрут от болезней, от голода, от пуль. Или просто от безнадёжности. Вы знаете, как это — смотреть, как умирает ребёнок? Как он смотрит на вас пустыми глазами, и вы не можете ничего сделать?

Она замолчала, и в её голосе не было злобы — только усталость. Такая же глубокая и въевшаяся, как холод в подвале Фреда. Борхес молчал, чувствуя, что она говорит правду. Не оправдывается — объясняет. И это было хуже, чем ненависть.

— А потом, — продолжила она, — ко мне пришли они. Они сказали: «Мы можем забрать их. Мы можем дать им шанс. Их будут учить, кормить, лечить. Они станут частью чего-то большего». И я поверила.

— Вы поверили им? — спросил Борхес, стараясь сдержать голос.

— Я хотела верить, — сказала она. — Я хотела, чтобы кто-то пришёл и сказал мне: «Всё будет хорошо. Мы всё исправим». Я так устала, Борхес. Я так устала видеть, как они умирают. Я просто хотела, чтобы они жили. Я думала, что в Би-ин-Руме им будет лучше. Они обещали, что их будут кормить. Учить. Что они станут частью чего-то большего.

— Вы верили им, — повторил он.

— Я хотела верить, — поправила она.

Борхес смотрел на неё и молчал. Он хотел сказать что-то важное. Что-то, что заставило бы её понять, какую боль она причинила. Но слова не шли. Он видел её руки, которые дрожали. Её глаза, которые смотрели куда-то в пустоту — не на него, не на бумаги, а сквозь них, в ту точку, где она спрятала свою совесть.

— А теперь? — спросил он.

Она подняла на него глаза. И в них было что-то, что он не мог прочитать.

— Теперь я не знаю, во что верить, — сказала она.

Он хотел сказать: «Вы предали их». Или: «Вы ошиблись». Или: «Вы должны ответить». Но он не сказал ничего. Он просто стоял и смотрел на неё, чувствуя, как в груди разрастается что-то тяжёлое — не гнев, не ненависть, а что-то другое. Что-то, что не имело названия.

Потом он взял её под руку и помог встать.

— Я отведу вас в кладовую, — сказал он. — Там есть койка. Вы сможете отдохнуть.

Она не сопротивлялась. Просто встала и пошла за ним, как будто всё, что она могла — это подчиняться.

У двери она остановилась.

— Борхес, — сказала она. — Скажите Меркурию...

— Я скажу, — перебил он. — Но пусть он услышит это от вас.

Он закрыл дверь. И остался стоять в коридоре, глядя на замок.

Он не знал, что чувствует. Может быть, усталость. Может быть, пустоту. Может быть, что-то среднее между ними.

Меркурий ждал в коридоре. Увидев Борхеса, он подошёл ближе, заглядывая за его спину.

— Она там? — шёпотом спросил он.

— Да, — ответил Борхес.

— Она... она призналась?

— Да.

Меркурий сжал губы. Потом спросил:

— А вы её... ну, ударили?

— Нет.

— А надо было бы, — буркнул мальчик, но без особой злобы. Потом помолчал, переминаясь с ноги на ногу. — Я хотел. Когда вы вышли, я хотел зарядить арбалет и... ну, вы поняли.

— Я понял, — сказал Борхес.

— Но я не стал, — продолжил Меркурий. — Потому что... ну, если бы я её убил, это бы не вернуло тех детей.

Борхес положил руку мальчику на плечо. Мастер оглянулся на дверь кладовой, за которой скрылась Нест, и тихо произнес:

— Жалко её, что ли. Она ведь просто старая и глупая. Думала, что делает как лучше, а получилось.... Старая глупая мадам Нест

Борхес пошёл по коридору. Ему нужно было подумать. Нужно было понять, что делать дальше. Но вместо этого его ноги сами принесли его в спортзал — туда, где ещё пахло гарью и порохом, где стены были иссечены пулями, а пол до сих пор не отмыли от копоти.

Он хотел побыть один. Но спортзал оказался не пуст.

В центре помещения стоял Крэй. Бывший солдат, потерявший ногу ещё до того, как Борхес пришёл в детский дом. Он стоял, опираясь на костыль, и смотрел на детей, которые сидели на матах в кружок. Их было около двадцати — мальчишки и девчонки, от десяти до четырнадцати. Они смотрели на Крэя с горящими глазами, как на героя.

Борхес остановился в дверях, невидимый в тени. Он хотел уйти, но голос Крэя заставил его замереть.

— Вы думаете, что этот мир — справедливый? — говорил Крэй, и его голос был низким, хриплым, как будто он не пил воды несколько дней. — Вы думаете, что если будете хорошими, то вас не тронут? Вы уже видели, что происходит, когда вы слабы. Они приходят и забирают ваших друзей. Они приходят и убивают тех, кто не может защититься.

Он замолчал, обводя взглядом детей. Они сидели тихо, затаив дыхание. Кто-то из них сжимал кулаки, кто-то опустил голову, чтобы скрыть слёзы.

— Но есть и хорошая новость, — продолжил Крэй, и в его голосе появилась усмешка. — Вы можете стать сильнее. Каждый бой делает вас сильнее. Каждая победа — быстрее. Каждая потеря — умнее. Это эволюция. Выживают только те, кто умеет сражаться.

Он поднял костыль и указал им на стену, на следы от пуль.

— Вы видите это? Это следы нашей первой победы. Мы выжили. Мы стали сильнее. И теперь мы знаем, что можем защитить себя. Не надеяться на кого-то — а защищать себя сами.

Один из мальчишек, лет двенадцати, поднял руку. Его голос дрожал, но он старался говорить твёрдо.

— А как стать сильнее, если ты уже слабый? Если у тебя ничего нет?

Крэй посмотрел на него. И улыбнулся — широко, почти зло.

— Ты ищешь то, что может тебя изменить. Есть вещи, которые дают силу. Не просто оружие — а настоящую силу. Ту, что меняет человека. И если ты сможешь её достать — ты станешь тем, кого никто не сможет победить.

Дети зашевелились. Кто-то переглянулся с соседом. Борхес почувствовал, как холод пробежал по его спине.

— Где её найти? — спросил другой мальчик, постарше. В его глазах горел азарт.

— Это секрет, — сказал Крэй. — Но я могу рассказать тем, кто готов идти до конца.

Борхес шагнул вперёд, из тени в свет. Его шаги были тихими, но в тишине спортзала они прозвучали как удар.

— Дети, оставьте нас, — сказал он ровно.

Дети подняли головы. Увидели его лицо — и быстро начали подниматься. Они знали, что когда Борхес говорит так, лучше не спорить.

Когда последний ребёнок вышел, Борхес закрыл дверь и повернулся к Крэю.

— Что ты делаешь? — спросил он. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. Он смотрел на Крэя, и в его взгляде было что-то, что заставило бы другого отвести глаза. Но Крэй только усмехнулся.

— Я даю им надежду, — ответил Крэй. Он опёрся на костыль и переступил с ноги на ногу. — Надежду на то, что они могут изменить свою жизнь. Ты же сам всегда говорил, что детям нужна цель. Ну вот, я им её даю.

Когда последний ребёнок вышел, Борхес закрыл дверь и повернулся к Крэю.

— Что ты делаешь? — спросил он. Его голос был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. Он смотрел на Крэя, и в его взгляде было что-то, что заставило бы другого отвести глаза. Но Крэй только усмехнулся.

— Я даю им надежду, — ответил Крэй. Он опёрся на костыль и переступил с ноги на ногу. — Надежду на то, что они могут изменить свою жизнь. Ты же сам всегда говорил, что детям нужна цель. Ну вот, я им её даю.

— Цель — не искать то, что их убьёт, — сказал Борхес.

Он шагнул ближе, и в его голосе появилось что-то, чего Крэй не слышал от него раньше. Не гнев — что-то более тяжёлое. Разочарование.

Крэй хмыкнул, поправил костыль и усмехнулся:

— Убьёт? Ты так уверен? Ты вообще знаешь, что это такое?

— Я знаю, что ходят слухи, — сказал Борхес. — Что есть нечто, что даёт силу. Что его можно найти за городом. И что те, кто его ищет, не возвращаются. Этого достаточно.

— Слухи, — Крэй фыркнул. — Ты всю жизнь живёшь слухами. А я живу тем, что видел своими глазами.

Борхес нахмурился:

— Что ты видел?

Крэй помолчал. Его лицо стало серьёзным, и в голосе появилась та самая горечь, которая прорывалась в нём каждый раз, когда он смотрел на свою ногу.

— Я видел человека, — сказал он. — Старого солдата. Он потерял подвижность руки после тяжелого ранения в бою. Не мог даже ложку держать. А потом… — Крэй сжал челюсть, — через месяц он начал двигать пальцами. Через два — сжимал кулак. Через три — держал оружие.

— Откуда ты знаешь, что это правда?

— Я видел это, — сказал Крэй. — Своими глазами. Он показывал мне. Он говорил, что нашёл нечто за городом. В мёртвых землях. Что это исцеляет. Что это даёт силу.

Борхес смотрел на него. Он хотел сказать, что это просто совпадение. Что люди иногда выздоравливают сами. Но он видел лицо Крэя — и знал, что тот верит в это.

— Где он это нашёл? — спросил Борхес.

— Он не говорил, — ответил Крэй. — Он говорил, что это не место. Что это… нечто. Что оно само находит тех, кто готов его искать.

— И что с ним стало?

Крэй помолчал. Его голос стал тише, и в нём впервые за весь разговор появилась неуверенность.

— Он умер, — сказал он. — Через полгода. Но он умер целым. И это стоило того.

Борхес посмотрел на него. На его искалеченную ногу, на костыль.

— Ты не знаешь, что это было, — сказал Борхес. — Ты не знаешь, откуда оно взялось. Ты не знаешь, что он заплатил за это.

— А ты знаешь? — резко спросил Крэй.

Борхес не ответил.

— Вот видишь, — Крэй усмехнулся, но в его усмешке не было радости. — Ты ничего не знаешь. Ты просто боишься.

— Я боюсь за детей, — сказал Борхес. — За тех, кого ты хочешь послать на поиски того, чего не понимаешь.

— Я не посылаю их, — Крэй повысил голос, и в нём впервые прорвалось что-то похожее на гнев. — Я даю им выбор. Ты всегда учил их, что они должны решать сами. А когда они решают идти за мной — ты называешь это предательством.

— Ты врёшь им, — сказал Борхес. — Ты говоришь им, что там есть сила, а не говоришь, что за это платят жизнью.

Крэй замолчал. Его челюсть сжалась, и он долго смотрел на Борхеса, прежде чем заговорить.

— А ты врёшь им, что мир станет лучше, если они будут просто сидеть и ждать, — сказал он. — Ты врёшь им, что кто-то их спасёт. Никто не спасёт их, Борхес. Никто. Только они сами. И я даю им шанс стать теми, кто может спасти себя.

Борхес молчал. Он смотрел на человека, которого когда-то уважал. На солдата, который потерял ногу, защищая детский дом. На человека, который теперь готов был послать детей на смерть ради собственного исцеления.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — спросил он тихо.

— Понимаю, — ответил Крэй. — Я делаю то, что должен. Чтобы выжить.

— Чтобы выжить, — повторил Борхес. — Ты готов пожертвовать детьми, чтобы выжить. Ради своей ноги.

Крэй не отвёл взгляда. Его лицо было твёрдым, как камень.

— Я готов пожертвовать теми, кто не сможет выжить в этом мире, — сказал он. — Я даю им шанс стать сильнее. А ты даёшь им только надежду, что кто-то их спасёт. Но никто не спасёт их, Борхес. Никто. Только они сами.

Он замолчал, перевёл дух, и в его голосе появилась усталость.

— Ты думаешь, я хочу этого? — спросил он. — Думаешь, мне нравится смотреть на них и знать, что кто-то из них не вернётся? Но лучше так, чем они умрут здесь, в этой дыре, не попытавшись даже.

— Лучше умереть, пытаясь изменить свою жизнь? — спросил Борхес.

— Лучше умереть, пытаясь, чем умереть, так и не попытавшись, — ответил Крэй. — Я это знаю. И ты это знаешь.

Он развернулся и пошёл к выходу, тяжело опираясь на костыль. Его шаги были неровными, но в них чувствовалась решимость. У двери он остановился и обернулся.

— Ты думаешь, что я плохой, — сказал он. — Но я просто честный. Я не вру им о том, что мир станет лучше. Я учу их выживать. А ты — учишь их умирать.

Он вышел. Дверь за ним закрылась, оставив Борхеса одного в спортзале.

Борхес стоял и смотрел на закрытую дверь. Он думал о том, что Крэй, возможно, прав в одном: мир не станет лучше сам по себе. Но он не был уверен, что правильный путь — это сделать детей такими же жестокими, как их враги.

Он сел на старую скамью, стоявшую у стены, и закрыл глаза. Пыль осела на его плечи, и пахло здесь всё той же гарью и сухим деревом. Где-то в коридоре слышались голоса — дети разбредались по комнатам, обсуждая то, что сказал им Крэй.

Вечером Борхес сидел в своём кабинете, глядя в окно на сумрачный город. На столе лежал блокнот, в котором он записывал всё, что произошло.

В дверь постучали.

— Войдите.

Вошел Меркурий. Он был без арбалета, но его осанка была прямой, как у солдата. Он стоял на пороге, глядя на Борхеса, и в его глазах было что-то, что заставило Борхеса отложить блокнот.

— Вы разговаривали с Крэем? — спросил Меркурий. — Я видел, как он выходил. Злой был.

— Да, — сказал Борхес. — Я с ним поговорил.

— Он... он плохой? — Меркурий помялся. — Ну, он говорит, что надо воевать. Что мы должны стать сильнее. Что слабые умирают.

Борхес посмотрел на мальчика. Он думал о том, как быстро дети в этом мире учатся различать добро и зло. Как быстро они понимают, что взрослые не всегда правы.

— Я не знаю, хороший он или плохой, — сказал Борхес. — Я знаю, что он ошибается. И я знаю, что ты прав.

— Я?

— Ты хочешь чинить окна, а не воевать. Ты хочешь, чтобы младшие не мёрзли. Это и есть правильный выбор.

Меркурий улыбнулся — неуверенно, но тепло.

— Стрелять я тоже умею. Но теперь уже не очень хочу это делать.

Поздно ночью, когда весь детский дом уже спал, Борхес сидел на крыльце и смотрел на город. Где-то вдалеке горели огни — тусклые, жёлтые, упрямые. Они горели, несмотря на всё. Как и люди, которые жили в этом городе.

В дверях показался силуэт — маленькая фигурка в сером одеяле. Меркурий выскользнул из дверей, закутанный в старое одеяло, и плюхнулся рядом.

— Вы опять не спите, — сказал он. — А я думал, я один такой.

— Я думаю, — ответил Борхес.

— А я есть хочу, — признался Меркурий. — Но столовая уже закрыта.

Он поёжился, кутаясь в одеяло:

— Холодно сегодня. Младшие опять кашляют. У них окна разбиты, а мы заклеили бумагой, но она не греет.

— Я знаю.

Меркурий помолчал, потом сказал:

— Завтра я хочу починить окна в спальне младших. Я видел, как Грэм из «Апгрейда» стекло резал. Если попросить, может, даст кусок или научит. Или хотя бы доски найдём, чтобы забить.

— Хорошая мысль, — сказал Борхес.

— Ага, — Меркурий зевнул. — Я вообще много чего хочу сделать. Вот Нест больше нет, может, нам спокойнее станет. И мы сможем... ну, жить по-человечески. А не как крысы в норе.

Лиса покачала головой. Посмотрела вдаль тем самым своим взглядом, от которого у многих детей — да и у взрослых тоже — мурашки по коже.

— Нет, Марк. — Тебе нужно уйти завтра. С Апгрейдом.

Меркурий вскинулся.

— Что? Зачем?

— Ты ребенок. Как и я, но я трусиха, а ты смелый, как Симона. Но Симона уже почти взрослая. Нужен смелый ребенок.

Мастер Борхес потер затылок, пытаясь переварить сказанное девочкой, и понять хотя бы к чему она клонит.

— Там дети, Марк. Биты похитили детей. Взрослые похитили детей. Дети не пойдут с другими взрослыми — они не поверят. Иди с Грэмом.

— Ты хотела сказать, с мастером Фредериком, уточнил Меркурий

Лиса снова покачала головой, не отрывая взгляда от точки где-то вдалеке, видимой ей одной.

— С Грэмом. Отпустите Меркурия, мастер Борхес.

Борхес не ответил сразу. Он смотрел на скупые огоньки улиц города, на этот упрямый свет, который горел даже в самой глубокой тьме.

— Я не отпускаю тебя. Слишком мне тревожно, чтобы отправлять в Мертвые земли. Но препятствовать не буду, — сказал он.

Меркурий устало кивнул кивнул:

— Ладно. Но это завтра. А сейчас спать, наверное, надо, — пробормотал он. — А то глаза слипаться будут. А я хочу быть бодрым, когда пойду к Апгрейду. .

Он замолчал, и через минуту его дыхание стало ровным. Он уснул прямо на крыльце, сидя, уткнувшись подбородком в колени.

Борхес осторожно поправил одеяло, укрывая его плечи, приобнял притихших детей, и остался сидеть рядом, глядя на спящий город.

Глава 27. Апгрейд. Те, что уходят

Грэм сидел в своей мастерской, и в воздухе витал тот особенный запах, который появлялся только перед важным делом — смесь машинного масла, нагретого металла и старого дерева. На верстаке лежали разложенные детали, каждая на своём месте, аккуратно и продуманно. Рядом — план «Алерта», испещрённый пометками и стрелками, которые он делал последние три ночи, почти не смыкая глаз. Он перебирал инструменты, проверял, всё ли на месте, и чувствовал, как в груди разрастается то самое напряжение, которое он всегда испытывал перед важным делом — не страх, нет, скорее предвкушение, смешанное с тягучей тревогой.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, не оборачиваясь.

Вошел Воробушек. Он был спокоен, как всегда, но Грэм заметил, что его движения стали чуть быстрее, как будто он уже мысленно был в пути, шагал по тем улицам, которые ждали их впереди.

— Как продвигается подготовка к выходу, Грэм? — спросил Воробушек, подходя ближе и заглядывая через плечо на разложенные чертежи. — Нам нужно быть уверенными, что «Алерт» выдержит, если придётся уходить через мёртвые земли. Там не будет места для ошибок.

— Почти закончил, — ответил Грэм, не поднимая головы. — Я хочу переделать систему подачи пара в третьем контуре и установить дополнительный теплообменник на магистраль высокого давления. Если мы пойдём через ту часть, где грунт размокший от подземных вод, нагрузка на двигатель будет выше обычной на порядок, старая схема элементарно не выдержит, и мы застрянем посреди нигде с остывшим котлом. Но это не всё. Я поставил в топку экспериментальную вставку — экранированную капсулу с тем самым веществом, которое мы нашли. Она крепится на термостойком каркасе прямо над основной камерой сгорания.

Воробушек нахмурился:

— Ты о чём, Грэм? О той гайке, которая зависала в воздухе и вращалась без всякого видимого воздействия? Ты хочешь сказать, что она внутри топки?

— Да, — Грэм отложил гаечный ключ и подошёл к чертежу, проводя пальцем по схеме топливного отсека. — Я сделал герметичный контейнер из жаропрочного сплава, с кварцевым окошком для наблюдения. Внутри него помещена та самая гайка — одна из двух, которые мы разделили. Вторая осталась у Фреда для лабораторных исследований. Эта находится в топке «Алерта», и я провёл серию тестов, пока Фред был в отлучке.

— И что показали тесты?

Грэм усмехнулся — той самой усмешкой изобретателя, который понимает, что его творение работает так, как он и предполагал.

— Самое удивительное, что она не нагревается, — сказал он. — Температура в топке превышает тысячу градусов по Цельсию — обычный металл давно бы расплавился и растёкся по поддону. А с этой штукой — ничего. Она просто висит внутри капсулы и вращается, как будто её окружает не раскалённый пар, а лёгкий ветерок. При этом теплопередача через стенки контейнера увеличилась где-то на тридцать процентов. Мы получаем больше тепла при том же расходе угля, а значит, и давление в котле растёт быстрее, и мы можем дольше держать высокую скорость без перегрева.

— Как это работает? — спросил Воробушек, и в его голосе появилось то любопытство, которое он редко позволял себе показывать.

— Я сам до конца не понимаю, — признался Грэм. — Вся механика там работает, но кажется, что вещество... ну, оно как-то перераспределяет энергию. Как будто отбирает лишнее тепло, которое могло бы расплавить контейнер, и отдаёт его обратно в пар, но уже в виде более равномерного потока. Мы можем выжать из котла на треть больше мощности, не опасаясь, что клапаны заклинит. Я тестировал на холостом ходу — давление держится стабильно, даже когда мы перекрываем подачу угля на время манёвра. Это даёт нам преимущество в скорости и маневренности.

Воробушек подошёл ближе и посмотрел на чертёж, на котором Грэм нарисовал схему нового узла топки. Маленькая капсула с надписью «Экспериментальный модуль Т-01» была помечена красным.

— Ты уверен, что это безопасно? — спросил он.

— Настолько, насколько может быть уверен человек, который впервые ставит что-то подобное на боевую машину, — ответил Грэм. — Я провёл шесть запусков на стенде. Ни одного сбоя. Температура в контейнере стабильная, давление в магистралях не превышает критических значений, все предохранительные клапаны срабатывают как надо. Если что-то пойдёт не так — я предусмотрел аварийный сброс: достаточно дёрнуть за этот рычаг, — он указал на красную рукоятку в кабине пилота, — и капсула отстреливается наружу через люк в нижней части корпуса. Но я не думаю, что это понадобится.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы закончить установку?

— Час. Может, два, если придётся заново калибровать датчики давления.

— У нас есть четыре часа, — сказал Воробушек. — Через четыре часа мы выходим. Ни минутой позже.

Грэм кивнул и снова повернулся к верстаку. Его пальцы уже сами находили нужные инструменты — гаечный ключ, отвёртку, маленький паяльник, который он держал наготове.

— Ты уже определился с составом группы? — спросил он, не глядя на Воробушка.

— Марсо, Дик, Симону, Меркурия. И Квинс, — ответил Воробушек.

Грэм замер. Его рука, тянувшаяся к ключу, остановилась на полпути.

— Квинс? — переспросил он. — Ту самую, которая была с битами? Ты уверен, что это хорошая идея? Она же вчера ещё по нам стреляла.

— Она знает Би-ин-Рум, — ответил Воробушек. — Она выросла там, знает его улицы, знает, кто там командует, знает, где можно спрятаться, а где не стоит даже соваться. И у неё есть личная причина хотеть добраться до тех, кто использовал её и её товарищей втёмную. Кроме того, Фред доверяет ей — после того, как она перешла на нашу сторону, она ни разу не сделала ничего, что могло бы нас выдать. Она рискует не меньше нашего: если биты узнают, что она с нами, ей не жить.

— Я не спорю, что она может быть полезна, — сказал Грэм. — Но я не хочу, чтобы она оказалась у меня за спиной с ножом, когда мы войдём в город.

— Она не предаст, — сказал Воробушек. — Я говорил с ней. Она хочет найти тех, кто отдал приказ о налёте на детский дом. Она потеряла там друзей. И она хочет знать, кто за этим стоит.

Грэм молчал, глядя на свои руки.

— Хорошо, — сказал он. — Но она будет в «Ахтунге» с Диком и Марсо. И если я замечу что-то подозрительное — я сам разберусь.

Воробушек кивнул.

— Через три часа мы встречаемся в гараже. Не опаздывай.

— Ты уверена, что хочешь идти? — спросила Марсо у Квинс, которая сидела на краю скамьи в углу гаража.

Квинс подняла голову. Она выглядела уставшей, но в её глазах горела та самая решимость, которую Марсо видела у людей, которым нечего терять.

— Я должна, — ответила Квинс. — В Би-ин-Руме остались люди, которые знали, что мы делаем. Которые давали нам приказы. Которые сказали нам, что мы спасаем детей от чудовищ. А мы просто помогали им красть детей. — Она сжала кулаки. — Я хочу посмотреть им в глаза. Я хочу спросить их, зачем они это делали.

— Это опасно, — сказала Марсо. — Если тебя узнают...

— Меня не узнают, — ответила Квинс. — Я была просто стрелком. Я не была командиром. Меня не знают в лицо. А если и узнают — я лучше умру, пытаясь узнать правду, чем буду жить с этим грузом.

Марсо посмотрела на неё и кивнула:

— Тогда держись рядом со мной. Я не дам тебе умереть.

Квинс улыбнулась — горько, но благодарно.

— Спасибо. Но я не собираюсь умирать. У меня ещё есть дело.

На кухне было шумно и дымно. Коул уже начал готовить еду на дорогу. Марсо сидела за столом, проверяя снаряжение: патроны, запасные обоймы, ремонтный набор для пулемёта. Рядом с ней сидела Симона, которая перебирала патроны и складывала их в отдельные мешочки.

— Ты уверена, что хочешь идти? — спросила Марсо, не поднимая головы.

— Уверена, — ответила Симона. — Я не собираюсь сидеть здесь и ждать, пока кто-то решит за меня. Я уже однажды так сидела в детском доме, и это привело к тому, что я сбежала. Теперь я хочу сама решать.

— Тогда держись рядом со мной в бою, — сказала Марсо. — Я не дам тебе умереть.

— Спасибо, — ответила Симона с улыбкой. — Но я и не собираюсь умирать.

В детском доме было тихо. Дети уже легли спать, и только в комнате Меркурия горел тусклый свет керосиновой лампы. Мальчик сидел на краю старой койки и смотрел на свой арбалет. Он чистил его тряпкой, протирая каждую деталь, каждую заклёпку, каждую царапину на ложе, и старался не думать о том, что ждёт его впереди. В комнате пахло старой древесиной и пылью, где-то за стеной слышался храп — кто-то из младших уже спал, укрывшись с головой одеялом.

Дверь скрипнула, и в проёме показалась Лиса. Она скользнула внутрь бесшумно, как всегда, и присела на корточки рядом с койкой, глядя на него своими узкими внимательными глазами.

— Ты реально собрался идти? — спросила она. — Я думала, Воробушек просто пошутил, когда сказал, что берёт тебя с собой.

— Я сам попросился, — ответил Меркурий, не поднимая головы. — Я не хочу, чтобы кто-то решал за меня, что мне делать и где быть.

— Даже если это опасно?

— Тем более, если это опасно, — сказал он и поднял голову. В его глазах была та самая решимость, которую Лиса видела у него только в самые трудные моменты. — Я не могу сидеть здесь и ждать, пока кто-то другой вернётся и расскажет мне, что происходит. Если у нас есть шанс узнать, кто стоит за налётами, кто приказал похищать детей — я должен быть там. Я должен видеть это своими глазами.

Лиса помолчала, глядя на него. Потом разжала ладонь — на ней лежал маленький камешек, гладкий, белый, будто из реки. Тот самый, который она нашла у колодца.

— Держи, — сказала она, протягивая его.

— Что это? — спросил Меркурий, беря камешек. Он был гладким и немного тёплым, как будто его только что согрели в руке.

— Не знаю, — честно ответила Лиса. — Но он появился у колодца после того, как я оставила хлеб. Может быть, это знак. Может быть, защита. А может, просто камешек. Но я хочу, чтобы он был у тебя. На всякий случай.

Меркурий сжал камешек в руке, чувствуя его гладкую поверхность.

— А что, если это просто камешек, а я возьму его и ничего не случится?

— Тогда у тебя будет просто камешек, — ответила Лиса. — Но если это не просто камешек — у тебя будет что-то важное. Носи его с собой, хорошо?

Меркурий кивнул и положил камешек в карман, рядом с запасными стрелами.

— Я вернусь, — сказал он.

— А если нет? — тихо спросила Лиса.

— Вернусь, — повторил он.

Лиса на мгновение опустила голову, пряча глаза, и Меркурий увидел, как дрогнули её плечи. Он хотел что-то сказать, но она подняла голову и улыбнулась — грустно, но с надеждой.

— Тогда иди, — сказала она. — Но если ты не вернёшься, я пойду искать тебя. Даже если придётся идти до самого Би-ин-Рума.

Меркурий улыбнулся в ответ:

— Договорились.

Лиса встала и скользнула к двери, как тень.

— И скажи Симоне, что я её не простила, — добавила она уже из коридора. — За то, что сбежала. Но если она поможет тебе вернуться — может быть, я её прощу.

Она исчезла. Меркурий остался один, сжимая камешек в руке.

Через полчаса он был уже у дверей — с арбалетом за спиной, с рюкзаком, в котором лежали стрелы и хлеб, с камешком в кармане. В коридоре его встретил Борхес. Он стоял у окна, глядя на улицу, и, когда Меркурий приблизился, повернулся к нему. В его глазах была та самая мягкая тревога, которую Меркурий видел у него каждое утро.

— Ты уходишь, — сказал мужчина.

— Да, — ответил Меркурий. — Я иду с ними.

— Я знаю. Ты уже сказал мне.

— Вы не пытались меня остановить.

Борхес помолчал. В коридоре было тихо, и Меркурий видел, как Борхес смотрит на него — серьёзно, устало, но без осуждения.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты остался здесь. Чтобы я знал, что с тобой всё хорошо. Но я знаю, что если я тебя остановлю, ты никогда не простишь мне этого. И ты никогда не станешь тем, кем должен стать.

Меркурий подошёл ближе.

— А кем я должен стать? — спросил он.

Борхес посмотрел на него, и в его глазах была та самая теплота, которую мальчик запомнил навсегда.

— Тем, кто умеет выбирать, — сказал он. — И тем, кто готов платить за свои выборы. Ты уже сделал свой выбор. Теперь тебе нужно заплатить за него.

— Вы не боитесь, что я не вернусь?

Борхес улыбнулся. Улыбка была грустной, но тёплой.

— Боюсь. Каждый день. Но я знаю, что если ты не вернёшься — ты сделаешь это, пытаясь защитить тех, кого любишь. И это лучше, чем умереть, просто сидя и боясь.

Меркурий посмотрел на него и почувствовал, как в груди становится тепло.

— Я вернусь, — сказал он. — Я обещаю.

Борхес кивнул.

— Иди, — сказал он.

Меркурий вышел в ночь.

Когда он добрался до штаба «Апгрейда», в гараже уже кипела работа. Грэм стоял у «Алерта», закручивая крепления на топливном отсеке. Марсо и Дик переговаривались через открытый люк «Ахтунга». В углу Симона разговаривала с Воробушком, разложив на ящике карту и показывая что-то пальцем. Рядом с ней стояла Квинс, прислушиваясь к их разговору.

— О, а ты всё-таки пришёл, — сказала Симона, заметив Меркурия. Она подошла к нему и окинула взглядом с головы до ног. — И даже не забыл арбалет. Молодец.

— Я же сказал, что приду, — ответил Меркурий.

— Я знаю. Я просто хотела убедиться. — Она усмехнулась, но в этой усмешке не было насмешки. — Мне бы не хотелось, чтобы ты потерялся по дороге.

— Я не потеряюсь.

— Я надеюсь на это, малыш.

Она протянула руку и потрепала его по голове.

— Я не малыш, — сказал Меркурий.

— Я знаю, — ответила она.

Она убрала руку и стала серьёзной:

— Держись рядом со мной, когда начнётся стрельба. Я не дам тебе умереть.

— Я не собираюсь умирать, — сказал Меркурий и сжал в руке камешек, который дала ему Лиса. Он был всё ещё тёплым.

Симона посмотрела на его руку, но ничего не сказала.

Воробушек сложил карту и подошёл к остальным.

— Всё готово, — сказал он. — Через десять минут выходим. Последние проверки.

Меркурий отошёл в угол и сел на ящик, положив арбалет на колени. Он смотрел, как Грэм закрывает смотровой люк топки, как Марсо закидывает в «Ахтунг» последний мешок с углём, как Дик проверяет пулемётное крепление. Он чувствовал, как в груди колотится сердце, но он не хотел показывать этого.

Через десять минут группа стояла у ворот. Воробушек дал последние инструкции. Грэм забрался в кабину «Алерта». Симона и Меркурий встали рядом с шагоходами.

Меркурий повернулся и посмотрел на город. Вдалеке горели огни — тусклые, жёлтые, упрямые. И он знал, что это — начало.

Грэм закончил работу через два часа. Он поднялся наверх и увидел, что в гараже уже собрались почти все. Воробушек стоял у ворот, проверяя маршрут по карте. Марсо и Дик загружали последнее снаряжение в «Ахтунг». Симона и Меркурий стояли в стороне, тихо переговариваясь. Квинс стояла чуть поодаль, проверяя пистолет и запасные обоймы.

— Всё готово? — спросил Воробушек.

— Да, — ответил Грэм, устало вытирая руки об промасленную ветошь. — «Алерт» готов. Экспериментальный модуль установлен, все соединения проверены дважды. Должно выдержать любые перегрузки, которые мы можем встретить в мёртвых землях.

Он подошёл к «Алерту» и открыл смотровой люк топки. Внутри, сквозь кварцевое окошко, была видна маленькая капсула, внутри которой мерцала та самая гайка — она медленно вращалась, переливаясь тусклым серебряным светом.

— Ты уже запускал её в реальном режиме? — спросил Дик, подходя ближе.

— Только на стенде, — ответил Грэм. — Но я уверен, что она выдержит. Это даст нам почти вдвое больше времени на максимальной скорости без дозаправки и возможность маневрировать там, где другие застрянут. Только угля нужно брать с запасом — расход всё равно высокий, даже с этим модулем.

Он закрыл люк и проверил крепление.

— Я беру с собой три мешка брикетированного угля и запас дров на случай, если придётся пережидать в холодной зоне, — сказал Грэм. — Этого хватит на двое суток непрерывной работы в щадящем режиме. Если пойдём полным ходом — на сутки.

Воробушек кивнул:

— Хорошо. Должно хватить. Мы не планируем там задерживаться.

За час до выхода в гараж спустился Фред. Он остановился на пороге, и в тусклом свете дежурных ламп его лицо казалось бледным и уставшим. Он переводил взгляд с одного бойца на другого, будто запоминал их — Грэма, который возился с последним креплением на «Алерте», Дика и Марсо, уже занявших места в кабине «Ахтунга», Симону, проверяющую ремни рюкзака, Меркурия, который стоял в стороне, сжимая арбалет. И Квинс, которая сидела в углу на ящике, проверяя пистолет и запасные обоймы. Она делала это медленно, сосредоточенно, будто хотела запомнить каждое движение.

Фред подошёл к ней.

— Ты уверена, что хочешь идти? — спросил он негромко, чтобы остальные не слышали.

Квинс подняла голову и посмотрела на него. В её глазах была та самая решимость, которую он видел у неё в первую ночь — когда она поняла, что её обманули, и выбрала остаться с ними. Но сейчас в этом взгляде было что-то ещё. Что-то более жёсткое.

— Я должна, — сказала она. — Это не просто желание, Фред. Это необходимость. Я должна узнать, кто использовал нас. Меня, Клейна, Фаджа, других ребят. Кто сказал нам, что мы спасаем детей, пока мы на самом деле помогали их похищать. Если я не узнаю этого — я не смогу жить дальше. Каждое утро я просыпаюсь и вижу лица тех, кто погиб в тот день. И я не хочу, чтобы они умирали зря.

— Если тебя узнают в Би-ин-Руме… — начал Фред.

— Меня не узнают, — перебила она, и в её голосе появилась сталь. — Я была простым стрелком, не командиром. Я никогда не появлялась на публике, я всегда была в тени. Но даже если меня узнают... — она помолчала, и в её глазах мелькнула та самая горечь, которую Фред видел у неё в первые дни, — я лучше умру, пытаясь узнать правду, чем буду жить с этим грузом до конца своих дней.

Фред посмотрел на неё. Смотрел долго, как будто хотел убедиться, что она действительно готова. Потом кивнул:

— Хорошо. Но если что-то пойдёт не так — если станет слишком опасно — ты возвращаешься. Ты поняла меня? Ты не должна умереть там. Ты должна вернуться и рассказать нам, что ты видела.

Квинс улыбнулась — горько, но с благодарностью.

— Я вернусь, — сказала она. — Я не собираюсь умирать, командир. Мне ещё нужно разобраться с теми, кто всё это устроил. И я хочу сделать это живой.

Фредерик тихонько стукнул ей кулаком в плечо — “не расслабляйся”. Она фыркнула и отвернулась.

Грэм стоял у «Алерта», проверяя смотровой люк топки. Он уже закрыл его, но всё ещё ощупывал крепления, проверяя, надёжно ли закручены болты.

— Всё в порядке? — спросил Фред.

— Более чем, — ответил Грэм, отрываясь от работы и вытирая руки об промасленную ветошь. — Даже если мы попадём в механизм Создателя, машина выдержит. Я уверен в этом.

— Ты хорошо поработал, — сказал Фред, подходя ближе и заглядывая в открытый люк топки, где сквозь кварцевое окошко тускло мерцала та самая капсула с веществом.

— Я знаю, — усмехнулся Грэм, не оборачиваясь, продолжая затягивать последний болт на креплении. — Я вообще всегда хорошо работаю, если не считать тех трёх раз, когда я чуть не взорвал мастерскую. Но это, я считаю, была не моя вина — у меня просто руки чесались проверить теорию на практике.

— Теорию насчёт того, что можно смешивать кислоту с щёлочью в открытой колбе?

— Это была проверка на прочность, Фред. И кстати, она прошла успешно, если не считать небольшого пожара.

— Ты сжёг половину верстака, Грэм.

— Половину, — согласился он, закрывая люк и поворачиваясь к Фреду. — А вторая половина осталась целой. Это я считаю наполовину положительным результатом.

Фред покачал головой, но в глазах его мелькнула улыбка.

— Я мог бы пойти с вами, — сказал он уже серьёзнее.

Грэм выпрямился, отряхнул руки от масляной пыли и посмотрел на Фреда с той самой спокойной, немного насмешливой улыбкой, которую он так хорошо знал.

— Серьёзно, Фред? Ты? В Би-ин-Руме? Ты же там через пять минут начнёшь читать им лекции об устройстве паровых машин и доказывать, что они всё делают неправильно.

— Я бы не стал читать лекции, — возразил Фред.

— «Не стал бы», — передразнил Грэм. — Или подошёл к их главному механику и сказал: «Знаете, у вас тут клапан неправильно стоит. Давайте я покажу, как надо». И всё, командир уже улучшает котлы похитителям детей.

— Я бы не...

— Ты бы, — перебил Грэм и хлопнул его по плечу. — Оставайся здесь, Фред. Здесь твоё место. Ты нужен тут. И вообще — кто будет следить за Никки, если мы уйдём? Она уже третий раз за сегодня прошла мимо гаража и сделала вид, что не смотрит на нас.

— Она переживает, — сказал Фред.

— Она ходит по стенам, — поправил Грэм. — Сделай что-нибудь с этим. Напои её чаем. Или скажи ей что-то ободряющее. Или… ладно, проехали.

Фред усмехнулся:

— Ага.

— И не взорви ничего без меня, хорошо?

— Я тоже постараюсь, — ответил Фред. — Но обещать не могу. У меня тоже иногда руки чешутся.

— Тогда хотя бы используй мои чертежи, — сказал Грэм. — У меня на столе лежит папка с пометкой «Не трогать». Это как раз на случай, если меня не будет, а тебе придётся что-то делать самому.

Они обменялись взглядами, и в этом взгляде было всё — и годы работы вместе, и ночи, проведённые за паяльниками, и взрывы, и удачи, и те тихие моменты, когда они просто сидели и молчали, зная, что понимают друг друга без слов.

— Возвращайся, — сказал Фред.

— Вернусь, — ответил Грэм. — У меня ещё столько идей, что если я помру сейчас, это будет преступление против Святых Механиков. Есть одна мысль насчёт улучшения системы охлаждения — мысль гениальная, между прочим, — так что я не могу её не проверить. Кроме того, я должен лично убедиться, что ты не сожжёшь мастерскую.

— Я не сожгу мастерскую. Максимум — взорву или аннигилирую

— Успокоил, шеф. — кисло ухмыльнулся механик

Фред улыбнулся и хлопнул его по плечу:

— Привези мне что-нибудь из Би-ин-Рума. Говорят, у них там есть хорошие детали.

— Я привезу тебе целый котёл, если смогу, — ответил Грэм. — Только чтобы ты не говорил, что я о тебе не забочусь.

Он повернулся к «Алерту» и полез в кабину. Уже с высоты он крикнул вниз:

— И смотри за Никки! Если она начнёт крушить мебель — скажи ей, что мы вернёмся!

Фред поднял руку в ответ:

— Я скажу!

Загудел двигатель, выпуская клубы пара. Грэм высунулся из люка и добавил:

— И не взорви ничего!

— Я уже понял! — крикнул Фред.

— Просто чтобы ты помнил!

«Алерт» сделал первый шаг. Грэм скрылся в кабине, и больше его не было видно.

Командир стоял и смотрел, как шагоходы уходят в серую мглу. Рядом с ними шли Симона, Меркурий и Квинс — три маленькие фигурки, которые скоро станут невидимыми.

Воробушек подал сигнал. Группа двинулась вперёд.

Фред стоял на пороге, пока шаги не стихли. Потом повернулся и пошёл в дом, где его уже ждала Никки — с чашкой чая и с тем самым выражением лица, которое означало: «Я не буду говорить, что переживаю, но я переживаю».

— Ушли? — спросила она, протягивая ему чашку.

— Ушли, — ответил он, беря чай.

— И ты их отпустил.

— Я не мог их остановить. Они сами выбрали.

Никки фыркнула:

— Грэм сказал, чтобы я следила за тобой, чтобы ты ничего не взорвал.

— Он уже сказал мне это. Три раза.

— Значит, он переживает.

— Он переживает, — согласился Фред. — Мы все переживаем.

Они стояли в коридоре, глядя на закрытую дверь. За окном шумел ветер. И где-то далеко, за городом, уходили в темноту те, кого они любили.

Глава 28. Анк-Иф. Предложение

Фред шёл через Центральную площадь, и его шаги гулко отдавались от мокрой от недавнего дождя брусчатки. Серая вода собиралась в выбоинах между камнями, отражая тусклое небо, на котором уже начинали проступать первые звёзды, хотя до темноты было ещё далеко. Вокруг было пусто — редкие прохожие торопились по своим делам, кутаясь в потрёпанные пальто, и никто не смотрел по сторонам. Шейд не любил, когда на него смотрят. Шейд предпочитал, чтобы его просто пережидали.

И в этой пустоте, у старого фонаря с погнутым столбом и треснутым стеклом, стоял Анк-Иф.

Фред замедлил шаг, потом остановился совсем, чувствуя, как по спине пробегает холод, не имеющий отношения к погоде. Гвардеец стоял, прислонившись плечом к ржавому металлу, и выглядел так, будто всегда здесь был — чужой, но на удивление уместный в этом сером, выцветшем мире. Его броня переливалась серебром даже в этом тусклом, больном свете, будто она сама излучала сияние, которое не зависела от солнца. Казалось, что свет просто обтекал её, не касаясь, оставляя тонкую светящуюся кайму по краям наплечников и наколенников. Рядом с ним не было ни души — ни охраны, ни свиты, никого, кто мог бы подтвердить, что это вообще происходит. И это было неправильно. Гвардеец, стоящий на нейтральной территории, посреди площади, на виду у всех, один.

Анк-Иф оттолкнулся от фонаря и сделал шаг навстречу, и его движения были плавными, почти текучими, как будто он не шёл, а скользил над брусчаткой. Фред заметил, что даже его тень двигалась иначе — с запозданием, не синхронно с телом, словно не хотела следовать за ним.

— Фредерик Нойшванштайн, — сказал Анк-Иф, и голос его прозвучал мягко, почти дружелюбно, с той особенной интонацией, которая была у людей, привыкших, что их слушают и слушаются. — Я надеялся встретить вас. У меня есть предложение, которое может быть вам интересно.

Фред смотрел на него, не отводя взгляда. Ветер шевелил его волосы, принося запах угля и гари — привычный, почти родной запах Шейда, который казался особенно густым в присутствии этого чужого человека.

— Я слушаю, — сказал Фред, и голос его был ровным, без интереса и без страха.

— Я знаю, что ваши люди готовятся к вылазке в Би-ин-Рум, — продолжил Анк-Иф, и его улыбка стала чуть шире, как будто он делился с Фредом секретом, который уже не был секретом. — Я знаю, что вы хотите остановить тех, кто охотится на детей. Думаю, вы уже догадались, что эти люди — не просто бандиты и не просто биты. Они связаны с Небесным Городом. И они — мои враги. Мои враги среди моих же слишком жестоки. Они используют детей для своих целей, и я хочу остановить это так же, как и вы.

Фред молчал, и Анк-Иф продолжил, чуть наклонив голову вперёд, словно подчёркивая важность следующих слов:

— Помогите мне остановить их — и я помогу вам восстановить Шейд. Я дам вам технологии, которые вы и представить не можете. Еду. Чистый воздух. Материалы для строительства. Всё, что нужно, чтобы ваш город снова стал живым.

Фред смотрел на него. Гвардеец говорил красиво, плавно, как будто репетировал эту речь много раз. Каждое слово было на своём месте, каждая пауза — выверена. Всё в нём было правильным — слова, жесты, улыбка, даже наклон головы. Слишком правильным.

И в этот момент мир вокруг него изменился — без его ведома, без его согласия. Стеклянная линза чуть заметно потеплела, и в ней начал клубиться тот самый белесый туман, который он иногда видел в своих видениях.

Вокруг Анк-Ифа двигались тени. Они не были похожи на обычные тени, отбрасываемые предметами. Они жили, дышали, перетекали одна в другую — серые, белесые, почти прозрачные. Они клубились вокруг Гвардейца, но не приближались к нему, держась на расстоянии вытянутой руки, будто не хотели касаться его брони. Тени отступали, сжимались, сгущались в углах площади, и в их движении было что-то похожее на настороженность. На предупреждение. Они не любили его.

Анк-Иф говорил, его губы двигались, но Фред почти не слышал его слов. Он смотрел сквозь него — на тени, на то, как они сжимаются вокруг Гвардейца, как они не хотят к нему приближаться.

— ...и я помогу вам восстановить Шейд, — донеслось до него.

Тени качнулись. Одна из них, самая крупная, почти чёрная, скользнула по брусчатке и остановилась у ног Анк-Ифа, но не коснулась его.

Фред моргнул. Окуляр остыл. Мир снова стал обычным — серым, пустым, пропитанным гарью.

— Что я получу взамен? — спросил Фред. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

— Вы получите город, который сможет жить, — ответил Анк-Иф, и в его голосе появилась едва заметная нотка терпения, словно он объяснял очевидное человеку, который не хотел понимать. — Разве это не то, чего вы хотите? Разве не ради этого вы работали всё это время?

Фред помолчал. Он чувствовал взгляд Анк-Ифа — лёгкий, почти невесомый, но настойчивый, как будто Гвардеец знал, что он скажет, и ждал только, когда он это произнесёт. Ветер донёс запах гари, и Фред подумал о том, что этот запах всегда будет с ним — даже если Анк-Иф сдержит своё обещание.

— Я подумаю над вашим предложением, — сказал он.

Анк-Иф улыбнулся, и в этой улыбке было удовлетворение, которое он не пытался скрыть. Он слегка наклонил голову в коротком, почти неуловимом поклоне.

— Я буду ждать, — сказал он. — Но не слишком долго, Фредерик. Время — не наш союзник. Чем дольше вы ждёте, тем сильнее они становятся.

Анк-Иф протянул шейду крошечный предмет, который тот автоматически взял.

— Когда решишь — нажми. Я услышу.

Он развернулся и быстро, бесшумно пошёл в сторону переулка, и его шаги не оставляли следов на мокрой брусчатке. Через несколько мгновений он скрылся в сером тумане, и его серебряная броня растаяла в дымке, как будто её и не было.

Но Фред не смотрел на него. Он смотрел на то место, где только что стояла тень. Её уже не было. Она растворилась вместе с Гвардейцем, оставив только мокрую брусчатку и утренний холод.

Фред медленно перевёл взгляд на фонарь. Столб был ржавым, стекло треснутым, но внутри всё ещё горел огонь — маленький, упрямый, жёлтый. Пламя колыхалось от ветра, но не гасло.

Фред подошёл к фонарю и коснулся пальцами холодного металла. Он думал о том, что увидел в окуляре. Тени не доверяли Гвардейцу. Они отступали от него, сжимались, не хотели касаться его брони. И они показывали это Фреду — не словами, не звуками, просто своим присутствием. Просто тем, как они двигались.

Они знают, — подумал он. — Они знают, что он врёт. И они хотят, чтобы я тоже знал.

Он убрал руку. Ветер снова донёс запах угля и гари.

Он стоял так долго — может быть, минуту, может быть, пять. Город вокруг него дышал, жил своей привычной тяжёлой жизнью. Где-то вдали лязгнула сталь, кто-то крикнул, и голос затих в тумане. На площади было пусто.

Фред поднёс руку к окуляру. Он был холодным. Обычным. И больше не показывал ничего.

— Ну и что это сейчас было? — спросил он шёпотом, обращаясь к нему или к теням, или к самому себе.

Фред стоял на площади, сжимая в руке маленький серебристый передатчик. Он был гладким, тёплым, почти живым — как будто внутри него что-то пульсировало, невидимое и тихое. Он не знал, как это работает. Он не знал, можно ли ему доверять. Но он знал, что держит в руках нечто, что могло изменить всё.

Он поднял голову и посмотрел на фонарь. Огонь внутри всё ещё горел — маленький, упрямый, жёлтый. Он горел, несмотря на холод, на ветер, на время. Он горел так же, как горели фонари в Шейде, когда никто не смотрел. Фред подумал о том, что кто-то зажигает их каждую ночь. Кто-то, кого он никогда не видел. Кто-то, кто верил, что свет имеет значение.

Он перевёл взгляд на свои руки. Пальцы, сжимающие передатчик, были бледными, с въевшейся грязью под ногтями. Руки человека, который слишком долго пытался исправить то, что нельзя исправить. Руки человека, который только что получил предложение, от которого нельзя было отказаться. Или можно? ОТвет не знают наверное ни Тесла, ни Эйнштейн, не Уотт, и никто из Святых механиков.

Он подумал о Грэме, о Марсо, о Дике, о всех, кто ушёл в Би-ин-Рум. Они не знали, что он встретил Гвардейца. Они не знали, что он держит в руках передатчик, который может изменить всё. Они просто шли, как и он когда-то, не зная, что ждёт их впереди. А он стоял здесь, на пустой площади, и держал в руках нечто, что могло спасти их — или предать.

Он сжал передатчик в кулаке, чувствуя, как его гладкая поверхность вдавливается в ладонь. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, сможет ли он доверять Анк-Ифу. Он не знал, сможет ли он доверять себе. Но он знал, что если он ничего не сделает, они не вернутся.

Он убрал передатчик в карман и пошёл дальше, в туман, оставляя за собой пустую площадь и старый фонарь, который всё ещё горел.

Глава 29. Апгрейд. Мертвые земли

Северный Периметр встретил их привычным серым светом и запахом ржавчины и гари. Группа остановилась у старого бетонного столба, на котором кто-то давно нацарапал знак — круг с перечёркнутой линией. Свалкер-проводник стоял в стороне, курил самокрутку и смотрел в туман. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось картой давно вымерших земель. Пальцы, державшие самокрутку, были сбиты, с обломанными ногтями.

— Дальше я не пойду, — сказал он, не оборачиваясь. Голос его был сухим, безжизненным, как шорох старой бумаги. — За Периметром — ваша дорога. Моя — здесь.

— Нам нужен проводник, — сказал Воробушек, подходя ближе.

— Я провёл вас до Периметра, — ответил свалкер, не поворачиваясь. — Дальше вы сами. Я не хожу туда.

— Ты же свалкер, — сказал Грэм, подходя ближе. Он держал в руках гаечный ключ, пальцы в масле. — Вы ходите за Периметр. У вас договор с ними. С Иными.

Свалкер наконец повернулся. Его глаза, мутные и выцветшие, смотрели на Грэма с той спокойной уверенностью, которая бывает у людей, переживших слишком много, чтобы бояться.

— Договор, — повторил он, и в голосе его появилась горечь. — Мы оставляем им еду на границе. Они не трогают нас. Мы не трогаем их. Это не значит, что мы ходим туда, куда нам не следует. Я не знаю, что там, за этим лесом. Я знаю, что есть места, куда даже свалкеры не суются. И ты не хочешь знать, почему.

Он затянулся, выдохнул дым в серый воздух.

— Я проведу вас через мёртвые земли. До старой дороги. Дальше — сами. Я не хожу в Белую землю.

— Что значит — Белая земля? — спросил Меркурий. Он стоял в стороне, сжимая в руках арбалет. Его пальцы побелели от напряжения, но он старался, чтобы голос звучал ровно.

Свалкер посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на туман, на серое небо, которое нависало над ними.

— Там, за старой дорогой, — сказал он, — время течёт иначе. Там земля помнит то, чего не было. И там есть свет, который не греет. Мы не ходим туда. Мы знаем, что там — не для нас.

Он замолчал, и в этом молчании было что-то большее, чем слова.

— И не разговаривайте с тем, чего нет, — добавил он. — Даже если оно позовёт вас по имени. Даже если оно покажется знакомым. Не разговаривайте.

Он повернулся к туману и сделал шаг.

— Идём, — сказал он. — Я проведу вас, пока могу. А дальше — вы сами.

Он не обернулся, но его шаги стали увереннее, и группа двинулась за ним.

Меркурий шёл последним, сжимая камешек в кармане. Он чувствовал, как тот нагревается, и знал, что старик говорит правду.

Мёртвый лес обступил их беззвучно. Деревья здесь были серыми, как кости, и тянулись к небу сухими ветвями, похожими на пальцы мертвецов. Их кора была потрескавшейся, глубокие трещины уходили внутрь стволов, как старые шрамы. Земля под ногами была твёрдой, как камень, и на ней не росло ничего. Только пыль, которая поднималась при каждом шаге и оседала на одежде, на лицах, на механизмах. Пыль была горькой на вкус, сухой и колючей, как песок.

Свалкер шёл впереди, не оглядываясь. Его шаги были уверенными, он знал эти тропы. Иногда он останавливался, смотрел на землю, на странные отметины на стволах деревьев — и менял направление, обходя что-то, чего другие не видели.

Грэм шёл последним, стараясь не отставать. Ему казалось, что кто-то смотрит на него со стороны — не wраждебно, но настойчиво, почти любопытно. Он обернулся — за ним была только дорога и серое небо, низкое, тяжёлое, давящее. «Показалось», — подумал он. Но внутри засело чувство, что он ошибается.

Меркурий шёл рядом с Симоной, сжимая в руках арбалет. Он чувствовал, как в кармане становится тепло — сперва едва заметно, а потом всё сильнее. Он сунул руку и нащупал камешек. Тот был почти горячим, как будто его только что подержали над огнём. Мальчик оглянулся — вокруг были только серые, мёртвые деревья. «Здесь кто-то есть», — подумал он.

Симона заметила его взгляд.

— Ты чего? — спросила она тихо. Её голос был приглушён респиратором, но он слышал её чётко.

— Ничего, — ответил он и убрал руку из кармана. Но камешек всё ещё грел его через ткань.

— Не смотри в тени, — сказала Симона. — Лиса говорила мне. Не смотри в тени и не оборачивайся, если слышишь своё имя.

Меркурий хотел спросить, что это значит, но она уже отвернулась и пошла быстрее.

Они шли молча. Только ветер иногда шуршал сухими ветками, и этот звук был похож на шёпот. Меркурий старался не слушать его, но слова пробивались сквозь шум: тихие, почти беззвучные, как дыхание. Он не мог разобрать их, но они были там.

Свалкер остановился на мгновение, поднял руку, призывая группу к тишине. Он смотрел на что-то впереди — на старый пень, на котором лежал белый камешек. Меркурий замер. Он узнал этот камешек. Он был таким же, как тот, что лежал у него в кармане. Свалкер посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл взгляд на Меркурия. Ничего не сказал. Просто пошёл дальше.

Когда они остановились на привал, солнце уже клонилось к закату, хотя никто не мог сказать точно, сколько времени они шли. Часы на руках у Грэма показывали странное время — они то спешили, то отставали. Он снял их и постучал по стеклу пальцем, но стрелки продолжали бегать беспорядочно.

— Здесь что-то не так, — сказал Грэм, глядя на циферблат. — Время ведёт себя странно.

— Это мёртвые земли, — ответила Квинс. Она сидела на камне, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. — Здесь время всегда идёт по-своему. Я не знаю, почему. Но так оно есть.

— Ты была здесь раньше? — спросила Марсо, садясь рядом с ней на корточки.

— НУ, да, была, в каком-то смысле. Когда пролетала на дирижабле к вам на экскурсию, — Квинс кисло улыбнулась, — уже забыла как была нашим гидом?

Марсо прикрыла глаза рукой в стыбливом жесте

— Не тушуйся. В общем, часы тоже чудили, и навигация. Пилоты говорили, что тут всегда так. Ах… значит они летали сюда!

Она замолкла и гневно смотрела вперёд, на мёртвый лес, который стоял вокруг них. Марсо не стала давить — она видела, что Квинс и так на грани.

Свалкер стоял в стороне, глядя на туман. Он не садился, не отдыхал. Он просто смотрел вперёд, как будто ждал чего-то.

— Долго нам ещё? — спросил Воробушек, подходя к нему.

— До старой дороги — полдня, — ответил свалкер. — Дальше — сами.

Воробушек кивнул. Он хотел спросить ещё что-то, но увидел, что свалкер смотрит на что-то в тумане. Он проследил за его взглядом — там ничего не было.

— Что ты видишь? — спросил Воробушек.

— Туман.— старик резко отвернулся, будто приходя в себя, потряс гривой седых волос. — Нельзя смотреть в туман

Грэм подошёл к «Алерту». Тот стоял в сером свете мёртвого леса, как огромное, присевшее на корточки чудовище, готовое к прыжку. Его корпус из потёртой, но всё ещё прочной стали был покрыт слоем въевшейся копоти и ржавчины — следы сотен вылазок, тысяч километров грязных дорог. Паропроводы, оплетённые медной сеткой, толстыми змеями тянулись по бокам. Тяжёлые опоры, каждая высотой в два человеческих роста, были испещрены царапинами и вмятинами, и заканчивались массивными ступнями, похожими на копыта доисторического зверя. Из-под брони, в промежутках между сочленениями, виднелись рычаги и тяги, покрытые каплями смазки. Над всем этим возвышалась рубка — узкая, со скошенными боками, с несколькими смотровыми щелями, бронированными толстым стеклом и стальной сеткой. Внутри, за этой бронёй, угадывалась сложная путаница приборов и рычагов, которые Грэм знал на ощупь, как собственное тело.

Шагоход стоял неподвижно, но в нём чувствовалась скрытая мощь, запертая в стальном корпусе, готовая вырваться наружу. Пахло нагретым металлом и машинным маслом, смешанными с едва уловимым запахом угля — так пахнет паровая машина, которая устала ждать.

Грэм провёл рукой по холодной броне опоры, ощущая под пальцами шершавую поверхность металла, и уже взялся за ключ, чтобы проверить крепление, когда шагоход издал странный звук. Это был не обычный скрип металла, не шипение пара — а что-то другое. Протяжный, низкий скрежет, похожий на крик. Он родился где-то в глубине ходовой части, отозвался эхом по всей стальной конструкции и замер, оставив после себя звенящую тишину.

Грэм замер, положив ладонь на броню. Он чувствовал, как металл под его пальцами продолжает вибрировать — едва заметно, но отчётливо, как будто внутри шагохода что-то живое и болезненное дёргалось, пытаясь выбраться наружу.

— Что это было? — спросил Дик.

— Не знаю, — ответил Грэм. — Но я должен проверить.

Он открыл смотровой люк и заглянул внутрь. Через мгновение он выругался сквозь зубы.

— Трещина в поршне. Час работы, не меньше.

— У нас есть час? — спросила Марсо, оглядываясь на мёртвый лес.

Воробушек посмотрел на свалкера. Тот пожал плечами.

— Время здесь течёт по-своему, — сказал он. — Час может быть вечностью. А может — мгновением. Я не знаю.

— У нас нет выбора, — сказал Воробушек. — Чини.

Грэм открыл люк, достал инструменты и начал работу. Дик стоял рядом, подавая ему ключи и отвёртки. Остальные заняли круговую оборону, вглядываясь в серые тени между деревьями.

Грэм работал, чувствуя, что за ним наблюдают. Каждое движение отдавалось лёгким скрипом металла, и этот звук казался слишком громким в мёртвой тишине. Он слышал звуки, которых не было, — шорох, шаги, тихий смех. Он старался не обращать на них внимания, но они становились всё отчётливее.

— Ты слышишь это? — спросил он Дика, не поднимая головы.

— Что? — ответил тот.

— Голоса.

Дик остановился и прислушался. В лесу было тихо.

— Ничего, — сказал он. — Тебе просто кажется.

— Мне не кажется, — сказал Грэм. Его руки дрожали, но он продолжал работать.

Свалкер стоял в стороне и смотрел. Он ничего не говорил. Но его лицо было бледнее, чем раньше.

Через час, когда Грэм уже почти закончил, Квинс встала и отошла в сторону. Она смотрела на землю, на следы, которые не заметила раньше. Они вели в сторону от их маршрута — глубокие колеи, как от тяжёлых повозок, и маленькие следы, слишком маленькие для взрослых. Она встала на колени и провела пальцами по следу, как будто могла прочитать что-то, скрытое в нём. Её лицо побледнело.

— Марсо, иди сюда, — сказала она тихо.

Марсо подошла и посмотрела туда, куда указывала Квинс.

— Что это? — спросила она.

— Дорога в Серебряный рудник, — ответила Квинс. — Я узнаю эти следы. Я видела их раньше, когда была в Би-ин-Руме. Они возили детей не в город. Они возили их туда.

— В Серебряный рудник?

— Так они называли это место, — сказала Квинс. Её голос был твёрдым, но она не смотрела в глаза Марсо. — Я видела такие же следы на земле, когда нас отправляли в Шейд. Я думала, что мы спасаем детей. А мы просто вели их … туда.

Свалкер подошёл ближе, посмотрел на следы и покачал головой.

— Я не пойду туда, — сказал он. — Я провёл вас до старой дороги. Дальше — сами.

Он повернулся и ушёл в туман, не оборачиваясь.

Группа осталась стоять у следов, глядя на дорогу, которая вела в неизвестность.

— Мы уходим с маршрута, — сказал Воробушек, глядя на Квинс. — Ты уверена?

— Я уверена, — сказала она, и в голосе её появилась сталь. — Я знаю, куда ведут эти следы.

Воробушек молчал, глядя на неё. Грэм поднял голову от шагохода и посмотрел на Квинс. Марсо стояла рядом с ней, сжимая оружие. Симона держала Меркурия за плечо, чувствуя, как он дрожит.

— Идём, — сказал Воробушек.

Группа погрузилась в “Алерт” и двинулась по следам. Грэм чувствовал, как капсула с икс-хромом в топке начинает вибрировать — слабо, почти незаметно, но он чувствовал это всем телом.

Дорога привела их на окраину того места, которое свалкер называл Белой землёй. Воздух стал тяжёлым, холодным, даже в жару. Деревья вокруг были искривлены, будто пытались сбежать от того, что находилось в центре. Их стволы были покрыты странными наростами, похожими на застывшую пену, и пахло от них сыростью и гнилью. Часы Грэма начали отставать на несколько минут, стрелки дёргались. Он посмотрел на циферблат и увидел, что они движутся назад.

— Здесь время течёт иначе, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Квинс. — Мы близко. Дальше пешком.

Оставив безопасный шагоход, они вышли на открытое пространство, и воздух стал другим — тяжёлым, холодным, как перед грозой, которая никогда не разразится. Земля под ногами была серой, потрескавшейся, покрытой тонким слоем белой пыли, которая не поднималась, даже когда по ней ступали.

Впереди, в нескольких сотнях метров, земля обрывалась. Это была воронка — неправильной формы, с неровными краями, словно кто-то вырвал кусок мира, не оставив даже следа инструментов. Глубины её было не разглядеть: края уходили вниз под острым углом, и там, внизу, не было тьмы. Там был свет. Он не освещал, не согревал — он просто существовал. Белый, холодный, пульсирующий, как дыхание спящего зверя. Он поднимался из глубины, не касаясь стенок, не отражаясь от камней. Он просто был, заполняя пространство и делая его чужим.

С той стороны воронки, на краю, стояли бетонные строения — низкие, приземистые, без окон. Некоторые были разрушены, в стенах зияли чёрные провалы. Рядом с ними — палатки, старые, выцветшие, с провисшими полотнищами. Между ними были видны следы телег и машин, и снова — маленькие следы.

А по периметру, примерно через каждые сто метров, возвышались башенки. Невысокие, сложенные из бетонных блоков и листового железа, с узкими бойницами и прожекторами наверху. Из некоторых торчали стволы пулемётов — старых, но явно рабочих, ухоженных. Между башенками тянулась колючая проволока, натянутая на ржавые столбы. Прямо перед ними был въезд — широкие ворота из стальной сетки, за которыми виднелась пустая дорога.

— Тихо, — сказал Воробушек, жестом показывая группе пригнуться. — Идём в обход.

Они двинулись вдоль края воронки, стараясь держаться в тени бетонных обломков. В небе, над всем этим, висел город. Он был высоко, почти на границе видимости, скрытый в рваных клочьях облаков. Металлические шпили, подвесные мосты между строениями, тусклые огни, которые не мерцали и не гасли. Небесный Город.

Меркурий сжал камешек в кармане. Тот был горячим, почти обжигающим. Он чувствовал, что они пришли туда, куда не должны были.

— Что это за место? — спросил он тихо.

Квинс посмотрела на него. Её лицо было бледным, как у мертвеца.

— Серебряный рудник, — сказала она. — Так они это называли. Но когда я смотрю на это, я понимаю, что это не рудник. Это что-то другое.

Она замолчала, глядя на воронку, на свет, который поднимался из глубины.

Они лежали на холодной земле, прижавшись к ржавым бетонным обломкам, и смотрели вниз. Воронка открывалась перед ними, как тёмная пасть, из которой сочился белый свет. Он не грел, не освещал — просто существовал, пульсируя, как дыхание спящего зверя.

И в этом свете они увидели детей.

Их выводили из полуживого шахтерского лифта. Дети выходили цепочкой, держась друг за друга, сгорбившись, грязные, худые, почти невесомые. Один мальчик, лет семи, споткнулся о камень, и охранник, стоявший рядом, поднял его за шиворот и поставил обратно, даже не замедлив шага. Ребёнок не заплакал. Просто побрёл дальше, опустив голову.

— Святые механики, — выдохнула Марсо. Она сжимала оружие так сильно, что побелели костяшки.

Группа молчала. Меркурий смотрел на детей, и в его груди было пусто. Он чувствовал, как камешек в кармане нагревается, но сейчас ему казалось, что это просто тепло его собственного тела. Он смотрел, как дети исчезают в здании без окон — бетонной коробке, стоящей у самого края воронки, — и ничего не мог с этим сделать.

— Сколько их там? — тихо спросила Симона.

— Не знаю, — ответила Квинс. Её голос был ровным, слишком ровным, как у человека, который привык видеть такое. — Но мы видели больше десяти. И это только одна смена. Их может быть в два, в три раза больше.

Воробушек отодвинулся от края и сел, прислонившись спиной к бетонному блоку.

Они собрались в небольшом углублении между обломками, где их не было видно с башен. Шагоход остался в укрытии за полкилометра отсюда, и Грэм, который только что вернулся от него, сидел на корточках рядом с Воробушком. Его лицо было испачкано маслом, руки дрожали — не от холода, а от напряжения.

— Охрана не ходит по периметру каждые десять минут, — сказал Воробушек. — Наверное. Пока никто не выходил, и тропинок нет натоптанных. Башни, прожекторы, колючая проволока. Вход в казарму закрыт, но дети иногда выходят из шахты и идут туда. Внутри, скорее всего, их кормят или дают отдохнуть. Или просто держат.

— Это здание без окон, — сказала Марсо. — Мы не знаем, что внутри. Может быть, там клетки. Может быть, там просто комнаты. Мы не знаем.

— Мы можем взорвать ворота, — предложил Дик. — Шагоходом. Быстро, сильно, и пока они не очухаются, мы забираем детей и уходим.

— Если взорвать ворота, — сказал Грэм, — они включат прожекторы. Мы будем как на ладони. И детей не вытащим — они просто испугаются и не пойдут с нами.

— Ну и что, что на ладони, твоя машина ведь крутая, да, Грэм? — сказала Симона, сверкнув глазами. — Прорвёмся! В смысле, мы с тобой, твой шагоход — и эти облезлые башенки разлетятся в щепки!

Грэм потрепал её по макушке, но в улыбке его не было веселья.

— Крутая, но есть риск. Не сильно большой, если у них нет крупного калибра, — он помедлил, глядя на очертания башен. — Но если есть — мы просто дадим им цель.

— Нету, — коротко отозвался Воробушек, не отрываясь от разглядывания башен. — Я смотрел. Некуда там поставить, места мало. На крыше — только прожектор и пулемётный ствол. Не та штука, что пробьёт шагоход.

Наступила тишина. Все обдумывали услышанное. Воробушек говорил так же, как обычно отдавал приказы — спокойно и по делу. Если он сказал, что крупного калибра нет, значит, его действительно нет.

— Есть ещё вариант, — сказал Грэм, и голос его стал тише, как будто он сам не до конца верил в то, что говорил. Он поднял голову, и в глазах его мелькнуло то самое выражение, которое Марсо знала по его мастерской — когда он придумывал что-то, что могло и не сработать, но стоило попробовать. — Я могу использовать капсулу. Гайку, которую притащили Тайтон и Джойс.

— Ту самую? — Симона перестала улыбаться.

— Ту самую, — кивнул Грэм. — Она в топке «Алерта». Маленькая, но я могу управлять ею. Могу заставить её светиться, летать, менять форму.

— Она же должна греть котёл, — сказал Дик.

— сказал Дик. Он нахмурился, глядя на Грэма с искренним недоумением. — Без неё он просто встанет. Мы останемся без шагохода.

— Она не греет котёл, — ответил Грэм, чувствуя, как его пальцы слегка дрожат. — Она улучшает его работу. Позволяет держать давление дольше, даёт больше мощности. Если я вытащу её — «Алерт» станет просто как до нее. Неплохим, в общем-то, механизмом!

— Если вытащишь — мы не уйдём быстро. На летунах догонят и будут выматывать до перегрева или пока патроны не кончатся. А они кончатся, — вздохнул Воробушек..

— Я знаю, — сказал Грэм. — Поэтому у нас есть два плана.

— Первый — я использую её как супер-отмычку. Режу проволоку..

— Ту точно знаешь как отмычки работают.. — вмешался было Дик, но Марсо пихнула его локтем. — Ай!

Грэм покосился и продолжил

— СУПЕР-ОТМЫЧКА! Режу проволоку, прохожу к казарме, открываю. Прикроете меня тихим оружием? Вывожу детей и спокойно, как крысы в подземелье, уходим отсюда. Тихо, без шума, без крови.

— А второй план? — спросил Дик.

— Второй — я использую её как оружие, — сказал Грэм. — Световая вспышка, ослепление, удар по прожекторам. Если они нас заметят — я вырублю всё, что смогу, пока вы будете прикрывать нас громким оружием.

— А шагоход? — спросила Симона. — Если мы не сможем тихо, мы используем его?

— Еще как!. Считаем, что у всех начинается шоу с песнями и плясками. И игрой “Убеги от шагохода если сможешь”. Организаторы — Дик и Марсо. И Воробушек на дереве! С дальнострелом. Меркурий, дашь Квинс самострел? Она прикроет нас троих, пока мы выводим ребят?

— О, я думал, это я прикрою! Это ведь мой самострел! — возмутился мальчишка.

— Это факт, но ты нужнее будешь в казарме — тебе проще будет убедить детей пойти с нами, вы примерно одного возраста. Симону могут принять за взрослую. Видел же, там все не старше двенадцати лет.

Меркурий неохотно подчинился, протягивая арбалет Квинс. Грэм едва заметно выдохнул. Он очень не хотел, чтобы мальчику пришлось убивать людей, или смотреть, как убивают — снова, как в ту ночь.

— Спасибо, приятель. Как все уже поняли, мы трое — с Симоной и Меркурием — вызволяем детей. Сейчас вытащу гайку, и начнем.

— Сейчас? — изумилась Симона. — Я думала, часа в четыре утра, когда все спят.

— Да нет, все правильно. — улыбнулся Дик. — Ты конечно права, для диверсантов, это лучшее время. Но когда надо вывести маленьких детей — лучше так не делать. Они спросонья и не поймут ничего толком. Надо сейчас, пока они укладываются спать.

Симона и Меркурий некоторое время молчали, глядя на выбирающего себе дерево Воробушка.

— Сейчас начнется веселье! — Квинс хлопнула по плечам ребят, явно мандражирующих перед авантюрой. — Приуныли?

— Да, боязно как-то… — отозвалась Симона. — Мало ли что, опасное это дело.

— Понимаю. Представьте, что это игра. Как прятки. Незаметно надо переместить толпу спрятавшихся, чтобы водящий не увидел.

— Ну ты сказала… — недоверчиво пробормотала Симона.

Меркурий посветлел лицом:

— Точно! А если нас застукают, то нужно будет бежать! Быстро! До столба и дальше.

— Погнали, братцы-крысятцы! — вполголоса сказал Грэм, крутящий в руке гайку. — Чемпионат Серебряного рудника по пряткам объявляю открытым.

Гайка перерезала колючую проволоку, как нож — масло. Грэм отодвинул край и пропустил остальных. Они пригнулись, пробежали через проход и замерли у стены казармы, прижимаясь к холодному бетону. Внутри — тишина.

Дверь поддалась гайке через минуту. Меркурий проскользнул первым. Внутри пахло сыростью, грязью и чем-то кислым, как старая одежда, которую никто не стирал. Дети сидели на полу, сгрудившись в кучу, как испуганный крысята. Они не плакали. Они просто смотрели.

— Мы из Шейда, — сказал Меркурий, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мы пришли за вами.

Они не шевелились. Только глаза.

— Шейд — это где? — спросил один, самый маленький.

— Это город, — сказала Симона. — Другой. Мы узнали про вас и пришли помочь.

— А нас не накажут?

— Нет, — сказал Меркурий. — Мы вас заберем. Больше вы сюда не вернетесь.

Тишина. Потом одна девочка встала. За ней — ещё один. Медленно, неуверенно, как будто боялись, что это ловушка.

— Мы пойдем, — сказала она.

Меркурий кивнул, развернулся и повёл их к выходу. Симона шла сзади, подталкивая тех, кто застыл, не веря, что это происходит. Они вышли в темноту. Охрана патрулировала периметр, но не смотрела в их сторону. Они успели. Они миновали проход и уже бежали к «Алерту», когда с неба упала серебряная фигура.

Она приземлилась между ними и «Алертом» бесшумно, как сова, оплетая пространство вокруг шагохода и детей звенящей паутиной — тонкой, почти невидимой, но осязаемой, как стальная струна. Она тянулась от её пальцев к земле, к металлу, к воздуху.

— Далеко собрались, грязные черви? — донёсся искажённый шлемом голос скайлорда. — Я не разрешал уводить рабов.

Он был невысоким, но в броне казался выше, чем человек. Серебряная чешуя, которая двигалась и дышала вместе с ним. В руке он держал что-то — не оружие, а скорее продолжение брони. И он смотрел на них сверху вниз, как на мусор.

Грэм сжал гайку. Та отозвалась теплом и тихой вибрацией, готовая к действию. Дети замерли, прижавшись друг к другу.

— А ну в сторону! — крикнул Грэм, заслоняя детей.

— Стоять, — сказал скайлорд, и голос его был спокойным. — Никто не уйдёт. Вы думали, что сможете просто прийти и забрать их? Это не ваша территория. Это мой рудник. Мои рабы.

Воробушек и Квинс опустили оружие. Они беспомощно наблюдали, как к ним стремительно приближаются едва заметные в непроглядной тьме еще три крылатые фигуры, отсвечивающие серебром.

Глава 30. Командир Фредерик. Кнопка

Шагоход ступал тяжело, разбивая замёрзшие лужи на брусчатке. Пар вырывался из клапанов, оседая в утреннем воздухе белыми клубами, и тут же таял, смешиваясь с серым смогом, который висел над городом. Брусчатка была скользкой — ночная изморозь ещё не сошла, и стальные ступни оставляли на ней глубокие царапины, которые через минуту затягивались тонкой ледяной коркой. В кабине было тесно — Тайтон сидел за рычагами, Джойс на месте стрелка, а сзади, на сложенных ящиках, разместились Киттон и Сэйл. Киттон держал ящик с инструментами на коленях и старался не задеть паяльником соседа, хотя места для манёвра почти не было. Сэйл прижимала к себе медицинскую сумку, в которой позвякивали стеклянные банки, и каждый раз, когда шагоход наклонялся, она придерживала её локтем, чтобы не разбить.

— Могли бы и пешком дойти, — проворчала она, когда шагоход накренился на очередной яме.

— Могли бы, — отозвался Тайтон, не оборачиваясь. — Но я не хочу тащить твои банки на себе.

— Ты бы и не смог, — ответила она беззлобно.

— А мог бы, — вставила Джойс, не отрываясь от смотровой щели. — Тайтон, ты когда-нибудь вообще смотрел на дорогу или только на свои рычаги?

— Я смотрю на дорогу, — сказал Тайтон. — Я просто не хочу её менять.

— Святые механики, — вздохнул Киттон, отворачиваясь к смотровому окну. — Мы едем чинить окна, а не воевать. Может быть, вы оба успокоитесь?

— Я спокоен, — сказала Джойс.

— Я тоже, — сказал Тайтон.

— Вы оба врёте, — сказал Киттон и уставился в окно.

Снаружи проплывали разрушенные дома. Стены с чёрными провалами, как выбитые зубы. Редкие прохожие поднимали головы, глядя на шагоход, но никто не останавливался. Все привыкли к тяжёлому лязгу и гудению пара.

— Долго ещё? — спросила Сэйл, поправляя сумку.

— Десять минут, — ответил Тайтон. — Если не застрянем.

— Не застрянем, — сказала Джойс. — Я не дам тебе застрять.

— Ты мне не дашь?

— Я смотрю на дорогу, — ответила она. — В отличие от тебя.

Киттон прикрыл глаза.

— Вы двое ещё даже не отошли от базы, а я уже устал от вас, — уныло проговорил он

“Ахтунг” продолжал шагать вперёд, оставляя за собой следы на мёрзлой брусчатке. Пар тянулся за ним шлейфом, и где-то впереди, сквозь серую дымку, уже начали проступать очертания детского дома.

Резко дёрнувшись, шагоход замер, встряхнув весь экипаж. Киттон едва не выронил ящик с инструментами, Сэйл прижала сумку к груди, а Тайтон выругался так, что даже Джойс приподняла бровь.

— Чтоб тебя паропроводом засосало, ты ж сказала, что смотришь на дорогу?! — возмущению Тайтона не было предела.

— Если бы ТЫ смотрел на дорогу, то меньше бы возмущался, — спокойно ответила Джойс, поправляя ремень. — А теперь открой люк и впусти мелкую.

— Э?! — удивление Тайтона рассеивалось, по мере того, как до него доносились звуки карабкающегося по лесенке ребёнка. — Ну допустим… А ты ещё кто?

Голова, показавшаяся в проёме люка, была маленькой и бледной, но глаза — тёмные, слишком внимательные.

— Вы ведь от мастера… Нойшвайн… вайнштайна? — задыхаясь, проговорила она, просунув голову в приоткрытый люк. — Это важно. Мне нужно поговорить с ним.

Тайтон переглянулся с Джойс.

— А рация у тебя есть? — спросил Тайтон.

— Нет, — ответила Лиса. — У вас есть. Дадите?

Ошеломленный такой непосредственностью Тайтон хотел сказать, что рация не игрушка. Но Джойс уже достала из крепления портативный передатчик и протянула его вниз, к люку.

— Держи, — сказала она, с любопытством оглядывая серьезную малышку.

Лиса взяла рацию, поднесла к губам и нажала кнопку.

— Мастер Нойвайн..штайн, — сказала она, голос её звучал тихо, но отчётливо.

— Да. Кто это? Джойс? — пробился мужской голос сквозь треск помех

— Я не знаю, помните ли вы меня, я Лиса… подруга Симоны… И Меркурия. Я знаю, не могу объяснить откуда, но знаю: Грэм не справится один. Там, за Периметром, то, что они ищут, слишком большое. Он не знает, куда идёт. Никто из них не знает. Посмотрите, они говорят, вы умеете, я говорю правду. Если вы не поможете, они могут погибнуть, или хуже. Прошу вас.

Динамик щелкнул, и девочка, затаив дыхание, ждала ответ. Наконец, с той стороны донеслось:

— Посмотрю что можно сделать. Береги себя, Лиса.

***

Никки стояла у двери, скрестив руки на груди.

— Ну? — спросила она. — Кто это был?

— Лиса, — сказал Фред, не поднимая головы. — Ты ведь слышала. Я и сам большего не знаю.

— Слышала. И ты ей веришь? — в голосе Никки прорезался металл.

Фред поднял голову.

— Она не врёт.

Никки хмыкнула. Она хотела возразить, но его взгляд был твердым — так смотрят люди, которые уже сделали выбор, даже если ещё не произнесли его вслух.

— И что ты собираешься делать? Сидеть здесь и ждать?

Фред повернулся к ней. Она посмотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не видел раньше. Не страх. Не злость. Что-то другое.

— Я пойду к Анк-Ифу, — сказал он.

— Это вообще кто? Имя чуднОе.

— К нам на совещание группировок вломился. Королевский гвардеец. А потом еще меня отдельно нашел, в Шейде, предлагал помощь. Подозрительный. Одни похищают детей и убивают наших бойцов, другие говорят что помогут нам. С первым как-то понятней, — командир криво усмехнулся

Никки поставила кружку на стол. Она смотрела на него долго, как будто проверяла, не шутит ли он.

— Ты серьёзно? — спросила она.

— Он предлагал союз, — сказал Фред. — Я сказал, что подумаю. Я подумал.

— Ты хочешь заключить сделку с Гвардейцем, — сказала она. — С тем, кто похищает детей.

— Он не похищает детей. Он хочет убрать тех, кто это делает.

— И ты ему веришь?

— Нет, — сказал Фред. — Но если он может помочь им, я готов пойти на это. У них там свои терки, наверху. Он не друг, но наши цели совпадают. Пока что.

Никки встала, подошла к нему, остановилась в шаге.

— А ты поймешь, когда они перестанут совпадать?

— Может, да, может — нет. Но, — хитро прищурился командир . — Броня у них сделана из вот такого материала.

Он выложил на стол крошечное серебристое устройство с кнопкой, которое ему дал гвардеец в их прошлую встречу.

— Как та гайка, да? — лицо разведчицы посветлело.

— Точно. И у меня есть теперь от него маленький, но неприятный сюрприз

Она смотрела на него, и в её глазах было что-то тёплое, что она прятала за колкостями.

— Ты совсем спятил, — сказала она.

— Возможно.

— Идиот.

— Вероятно.

Никки вздохнула, отступила на шаг.

— Ладно. Если ты решил — я не буду тебя отговаривать.

— Я знаю, — сказал Фред. — Ты никогда не отговариваешь.

— Потому что бесполезно, — ответила она. — Ты всё равно сделаешь по-своему.

Она хотела сказать что-то ещё. Но вместо этого просто кивнула и вышла, оставив его одного.

Фред остался один. Он сидел за столом, глядя на маленький серебристый предмет, который лежал на ладони. Анк-Иф дал его ему на площади. Сказал: «Когда решишь — нажми. Я услышу».

Он нажал.

Ничего не произошло. Он нажал снова — и услышал тихий гул, как будто где-то далеко включился механизм. И голос.

— Я слушаю тебя, Фредерик Нойшвайнштайн.

Голос Анк-Ифа был ровным, без удивления, как будто он сидел и специально ждал сигнала.

— Я согласен, — сказал Фред.

— Я знал, что вы придёте, — ответил Анк-Иф.

— Они ушли в Би-ин-Рум. Они хотят освободить детей. Они не справятся.

— Я знаю, — сказал Анк-Иф. — Я вижу их и того скайлорда, который отвечает за рудник и собирается их убить.

Фред замер.

— Что?

— Я вижу их, — повторил Анк-Иф. — Я уже там.

Тишина. Фред сжимал артефакт так сильно, что побелели пальцы.

— Помоги им, — сказал он.

— Я помогу, — ответил Анк-Иф. — Помни — делегация Шейд-ин-Холла в Би-ин-Руме. Осталось четыре дня.

Гул стих. Артефакт погас.

Фред сидел за столом. Книга Болтона лежала перед ним, раскрытая на середине. Он не читал — просто смотрел на страницы, на строки, которые уже знал наизусть. Рядом, на краю стола, лежала та самая гайка. Она медленно вращалась, переливаясь серебряным светом, как будто ей было скучно без дела.

Он взял её в руку. Почувствовал знакомое тепло. И в этот момент что-то изменилось.

Не звук. Не движение. Просто воздух стал плотнее, тяжелее. Фред поднял голову и посмотрел в угол, где тени лежали гуще, чем должны были. Они сгущались, становились темнее, почти осязаемыми.

Не звук — ощущение. Как будто кто-то разорвал плотную ткань слишком близко к уху. Молочно-белая линия прорезала пространство, исторгая клубы тумана. Они вырывались, как пар из прорванного котла, и в этом паре Фред увидел, как из трещины шагнула фигура.

Тот, кого он видел в видениях. Тот, кто говорил с ним в пространстве тумана.

Он был невысоким, сутулым, одетым в тёмное, и в его руке была старая книга — та самая, которую Фред держал секунду назад. Он не смотрел на Фреда. Он смотрел на книгу, перелистывая страницы пальцами, которые были слишком длинными, слишком тонкими. Он не казался угрожающим. Он казался уставшим.

— Ты, — сказал Фред. Голос его был сухим.

Фигура подняла голову. Её лицо было трудно разглядеть — тени лежали на нём, и только глаз светился тем же холодным белым светом, что и окуляр Фреда.

— Я, — ответил он. Голос был тихим, как шорох старой бумаги.

Трещина затянулась так же быстро, как появилась. Туман осел, тая в воздухе.

Он перевёл взгляд на гайку. Она вращалась медленно, переливаясь серебром. И только когда он опустил глаза, он увидел — на столе, там, где раньше лежала книга, теперь лежало что-то другое. Маленький прямоугольник. Фотография.

Он взял её в руки. На ней были люди в старинной одежде, стоящие на мосту. Мужчина в жилетке и монокле. Девушка с двумя косичками. Ещё одна, с короткой стрижкой, смутно напоминающая Никки. И Ветта. Она стояла рядом с мужчиной, но смотрела не в камеру. Она смотрела в туман.

Фред перевёл взгляд на мужчину. Тот смотрел в объектив, но его лицо было напряжённым. Что-то в нём было знакомым. Очень напоминало то самое лицо, которое он видел утром. В зеркале.

Интермедия 2

Шейд-ин-Холл просыпался, подобно уставшему гиганту, которого щекочут, тыкают и дергают лилипуты. Он ощущал, что жизнь внутри него становится более беспокойной, непривычной. Что-то менялось. Токи жизни, которые, казалось, пересохли навсегда, снова начинали пульсировать. Между краями ран, разделивших районы, захваченные группировками, будто бы потялуись тонкие нити связей.

Город чувствовал, что его тело, разбитой войной на осколки, будто бы снова пытается стать целым.

И он понял, что изменилось.

Выстрелы. Уже несколько дней не было ни одного выстрела. Шагоходы по привычке обходили свои районы, но ни одного столкновения, ни одной попытки захвата. НИщие стали с меньшей опаской выходить на улицу. Удивленные, они встречались, переговаривались. Кто-то радовался затишью, кто-то ощущал это как ожидание еще большего нарастания конфликта. Между группировками, между городами… Между небом и землей.

В детском доме, окруженные стайкой ребят, Киттон и Тайтон чинили окна. Тайтон недовольно косился в сторону боевого товарища — тот частенько увлекался, отвечая на вопросы, и почти совсем не помогал. Джойс с Борхесом, Лисой и еще командой детей прибрали спортзал, и теперь прикидывали, как можно его улучшить, какие простые тренажеры можно устроить здесь. Перекладина, брусья и канат уже получили отклик в душах воспитанников. Сэйл проводила медосмотр, качая головой под недовольные взгляды мадам Перри, которая не слишком охотно пустила в свой кабинет. Несколько воспитанников уже были обриты наголо и покрыты узорами зеленки. Сэйл подошла к этому делы с фантазией, и бритые макушки были украшены нарисованными листьями и лозами.

Маленькая женщина вышла из оранжереи на крышу, где была устроена обзорная площадка. Вместе с ней здесь расположились прямо на полу работники — пожилые мужчины и женщины, также как и Дайса, любившие работать с растениями. Они щурились от непривычного солнца, шкодливо заглядывающего в разрывы клочковатых туч. Хрипел радиоприемник, стараясь передать поставленные Маркони звуки старинных вальсов. Дул свежий весенний ветер, унося привычную пелену смога.

И город, почувствовав это дыхание, почти улыбнулся. Где-то глубоко, в старых шахтах, в пустых трубах, в фундаментах разрушенных домов, что-то дрогнуло. Что-то, что помнило времена, когда не было войны, когда дети не прятались по углам, а воздух не нужно было фильтровать.

Он не знал, продлится ли это затишье. Но впервые за долгие годы он позволил себе надеяться.

Глава 31. Серебряный рудник

Три крылатые фигуры, отсвечивающие серебром, двигались синхронно, как одно целое, стремительно и неуклонно приближаясь к уставшим бойцам и преградившему им путь скайлорду.

— Видите? Шансов у вас нет совсем, — торжествующе проговорил скайлорд, не глядя указав на спускающиеся фигуры. — Вам конец. Финал истории.

Три струи раскаленной голубой плазмы ударили, пыхнуло жаром и раскаленным воздухом. Одна — в корпус. Вторая — в затылок. Третья — в крестец. Яркая вспышка поглотила скайлорда, он не успел ни удивиться, ни закричать. Его броня засветилась белым, потом оранжевым — как успел заметить Дик через обзорную щель “Алерта”в свой окуляр-протез, пока его не перегрузило потоком фотонов. Остальные просто отвернулись, закрывая лицо рукой, чтобы сберечь глаза.

Когда люди проморгались, перед ними стоял только пустой доспех — серебряный, закопченный, по колено вплавленный в исходящую багровым жаром землю . Внутри было пусто. Дети замерли. Меркурий смотрел на пустую броню и не мог отвести взгляд.

— Это… это всё? — спросил он.

— Это всё, — ответил один из гвардейцев, уничтоживших скайлорда.

Он подошёл к пустому доспеху, положил руку на его грудь, и на мгновение — всего на мгновение — показалось, что он не просто рассматривает его, а чувствует что-то. Потом он выдохнул. Под его внимательным взглядом броня начала трансформироваться. Не сразу, не быстро — она как будто отзывалась на его прикосновение с неохотой, но подчинялась. Серебряные пластины отделялись друг от друга, распрямлялись, вытягивались, образуя ровную поверхность. Трубки сплетались в основание, лёгкое и прочное, которое не касалось земли, а висело в воздухе, чуть покачиваясь.

— Что ты делаешь? — спросил Грэм.

— Даю вам шанс, — сказал гвардеец, не оборачиваясь. — Твой шагоход не вместит всех, и я хочу, чтобы вы попали в Би-ин-Рум. А здесь есть материал, который может доставить в Шейд-ин-Холл двадцать детей.

Платформа из серебряного материала медленно вращалась, переливаясь серебряным светом. Она была похожа на причудливое сооружение из трубок и пластин — не транспорт, а скорее идея транспорта, воплощённая наспех, но удивительно точно.

— Вставайте, — сказал гвардеец детям. — Это безопасно. Я обещаю.

Дети не шевелились. Они смотрели на платформу, на то, как она висит в воздухе, и не могли поверить, что на неё можно ступить.

— Я пойду первым, — сказал Меркурий.

— Стой! — окликнул его Грэм и Меркурий замер. — Кто ты вообще такой? Куда НА САМОМ деле увозишь детей?!

— Фредерик хорошо воспитал своих бойцов, — шлем гвардейца, подчиняясь мысленной команде сложился в воротник, обнажая правильное загорелое лицо с немного восточными чертами. — И вот как мне теперь выполнять свою часть сделки? Я обещал вашему командиру, что помогу вам, если семеро из вас прибудут в Би-ин-Рум.

— Эээ, что?! — Воробушек озадаченно посмотрел на Грэма и остальных. — Фред?!

— Все равно не поверите… Ладно, на ваш страх и риск, вот вам выбор. Или платформа полетит за вами в Би-ин-Рум. Или со мной в Шейд.

Воробушек огляделся, взгляды детей и Квинс скрестились на нем, как самом старшем. Грэм попытался что-то сказать, но боец похлопал его по плечу, и тот замолчал.

— Дети не задохнуться? У нас нет респираторов на всех, а свежий воздух рано или поздно сменится пеленой смога.

Гвардеец улыбнулся и покачал головой. В свете фар “Алерта” его черты лица казались резче и суровей, чем были на самом деле.

— Поле платформы фильтрует воздух.

— Мы не верим тебе “Королевский Гвардеец”. — то ли это свет мигнул, то ли гвардеец действительно вздрогнул от того, как его поименовал шейд. — Пусть платформа летит с нами. Если она не потеряет “внезапно” управление — значит, ты достоин доверия.

Едва заметно боец в броне выдохнул.

— Хорошо. Вот маяк, — он протянул Воробушку серебристое кольцо. — Платформа будет следовать за ним на той же высоте, на расстоянии 5 метров. Теперь ваша часть — дойти до Би-ин-Рума и рассказать, что их использовали для похищения детей из разных городов. Узнайте, как звали того скайлорда, что сотрудничает с ними. Скорей всего, это Зар-Кан или Гор-Лис. Я думаю, вы примерно этого и хотели, верно?

— Да. — Воробушек сам себе кивнул, не найдя противоречий. — А как звать тебя?

— Простите, не представился. Меня зовут Анк-Иф. Передайте командиру Фредерику Нойшвайнштайну, что я выполнил свою часть сделки.

Дети начали подниматься. Сначала по одному, потом по двое. Держась друг за друга, ступая на платформу, как на тонкий лёд. Но она держала. Она держала всех.

Анк-Иф отошёл в сторону, давая им пространство. Он смотрел, как они поднимаются, как Меркурий стоит на краю и держит руку, помогая другим. Его лицо было спокойным, почти безразличным. Но Грэм заметил — он смотрел на детей с тем же выражением, с которым смотрел на пустую броню. Он не улыбался. Он просто смотрел.

Квинс робко подошла к Воробушку.

— Он ведь тоже человек — она глазами указала на оплавленный круг. — Разреши его отпустить?

Воин кивнул, смутно понимая, что она хочет сделать.Девушка встала на колени перед место гибели посланца Небесного Города.

— Пусть душа твоя горит подобно небесному шару, чисто и ярко, без пепла, без дыма, без гари и без золы. Пусть жар твоей души согреет всех замерзших, пусть продолжится благодаря тебе движение механизма вселенной. Да существует тепло твоё вечно, и сейчас, и потом, покуда движутся Великие Шестерни. Пребудет тепло твоё с нами

Она встала, наблюдая, как последний ребёнок ступил на платформу. Анк-Иф подошёл к Воробушку.

— Я оставлю её на высоте, — сказал он. — Она будет следовать за маяком.

Он развернулся и ушёл в туман, не оглядываясь. Платформа бесшумно поднялась, отрываясь от земли, и поплыла над ними, как серебряная тень.

Они двинулись вперёд, в Би-ин-Рум. А платформа с детьми и Меркурием плыла над ними, как обещание, которое они ещё не могли прочитать.

Эпилог

Утро на кухне было серым и обычным. За окном — тот же город, те же серые дома, те же люди, спешащие по своим делам. Кто-то выгуливал собаку, кто-то нёс сумку с продуктами, кто-то просто стоял на остановке и смотрел в телефон. Апрельское солнце, ещё слабое и робкое, пыталось пробиться сквозь плотные облака, и от этого свет казался водянистым, размытым — как акварель, которую только что развели водой. Где-то на газоне уже пробивалась молодая трава, и кто-то из соседей уже начал убирать прошлогоднюю листву. Весна входила в город медленно, неуверенно, но неумолимо.

Никто из них не знал, что в этой комнате, за этим столом, происходило что-то, что не вписывалось в их мир. Они жили своей жизнью — простой, понятной, предсказуемой. Они не знали, что где-то, за пределами их реальности, есть другой город, где люди дышат через респираторы, где дети спят на холодном полу, а небо закрыто смогом. Где даже весна не пахнет землёй и молодыми листьями — только гарью и углём.

На плите закипал чайник, и пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом старого дерева и утренней сырости. Запах был привычным, почти неощутимым — как и всё, что окружало их каждый день. Кто-то из соседей включил радио, и из-за стены еле слышно доносилась спокойная музыка. За окном чирикали воробьи, и было слышно, как они шуршат в сухих листьях под окном. На подоконнике стояла чашка с недопитым чаем, и солнечный луч, пробившийся сквозь облака, упал на её край, заставляя жидкость мерцать тёплым янтарным светом.

Всё было правильно. Всё было на своих местах. И в этом была странная, почти болезненная красота — мир, который не знал войны, не знал голода, не знал холода, который въедается в кости. Мир, где можно было просто сидеть и пить чай, не думая о том, что завтра может не наступить.

Ника, Пашка и Тая сидели за столом. Кто-то заваривал чай, кто-то молча смотрел в окно. Радомир сидел напротив, сжимая в руках кружку, которую даже не подносил к губам.

— Мне снился туман, — сказал он. — И мост. Она стояла на краю и звала меня. Я не видел её лица, но я знал — это она.

— Ты уверен, что это не просто сон? — спросила Ника. В её голосе не было насмешки, только тихая тревога.

— Может, ты слишком много думаешь о ней? — добавил Пашка. — Это нормально. Мы все о ней думаем.

Радомир не ответил. Он смотрел на стол, на свои руки.

Тая молчала. Она смотрела на фотографию, которую распечатала накануне. На ней был мост, туман и они все вместе. Света стояла на краю, улыбаясь, как будто знала что-то, чего не знали они.

— Я знаю, что она жива, — сказал Радомир. — Я чувствую это.

Никто не возразил. Никто не сказал, что это глупо. Они просто сидели в тишине, глядя на фотографию.

— Мы можем попробовать снова, — сказала Тая.

— Как в прошлый раз? — спросил Пашка.

— Нет, — сказала Тая. — Не так. Тихо. Не игра, не шум. Просто ритуал.

Они переглянулись. Никто не сказал «нет».

Радомир встал, прошёл к столу и положил фотографию в центр. Она лежала на деревянной поверхности, чуть поблёскивая глянцем, — Тая распечатала её на хорошей бумаге, и теперь снимок выглядел почти как настоящий, почти живой. Он поправил её, чтобы лежала ровно, и на мгновение задержал на ней взгляд. Света на мосту, туман за её спиной и та странная, отстранённая улыбка, которая появлялась у неё в последние дни перед исчезновением.

Потом он отошёл в угол кухни, к тумбочке, где уже несколько дней лежала чистая тарелка. Он поставил на неё стакан молока — тёплого, почти парного — и положил рядом кусок хлеба, свежий, с хрустящей корочкой.

— Для домового, — сказал он, глядя в пустой угол. — Чтобы не мешал. Мы не будем шуметь. Мы просто попробуем ещё раз. Тихо.

Он не ждал ответа. Он просто знал, что это правильно. В прошлый раз они ломали границу шумно, как будто врывались в чужой дом без стука. А теперь он просил разрешения.

— Мы не хотим тебя тревожить, — добавил он тихо. — Мы просто хотим найти её.

Ничего не изменилось. Ни свет не моргнул, ни половицы не скрипнули. Но Радомир чувствовал — его услышали. Он вернулся к столу и сел.

— Теперь можно, — сказал он.

Они сели вокруг стола, глядя на фотографию. Никто не знал, что делать. Никто не знал, как это работает. Но они знали, что должны попытаться.

— Закрывайте глаза, — сказал Радомир.

Они закрыли глаза. Тишина накрыла их, плотная и тёплая, как одеяло, в которое заворачиваются холодной ночью. Радомир думал о Свете. О том, как она стояла на мосту. О том, как она улыбалась. О том, как она исчезла.

Время тянулось медленно, густо, как сироп. Радомир не знал, сколько прошло — может, минута, может, больше. Он просто держал её образ в голове, как единственное, что имело значение.

В комнате похолодало. Не так, как бывает от сквозняка, — а по-другому. Глубже. Как будто кто-то открыл дверь туда, где всегда зима. Волосы на руках встали дыбом, и Радомир почувствовал, как что-то тяжёлое и невидимое прошло сквозь воздух, не задев его, но оставив след.

Он не открыл глаза. Он знал — нельзя. Если он откроет, всё исчезнет. Он просто ждал, чувствуя, как тепло уходит из комнаты, как воздух становится плотнее, почти осязаемым, как кто-то заходит в кухню, касаясь края реальности, но не вторгаясь в неё.

Пахло озоном и сухим льдом — запах, который он не мог объяснить, но который запомнил навсегда. Где-то за окном, на границе слышимости, послышался звук — не звон, не шёпот, а скорее тихое, почти нежное потрескивание, как будто лёд лопался на замерзшей реке. И в этом звуке была странная, неземная музыка, которая рождалась и замирала сама по себе, не подчиняясь ни ритму, ни логике. А потом тишина.

Долгая, глубокая тишина, в которой даже его собственное дыхание казалось громким.

Когда Радомир открыл глаза, фотографии на столе не было.

На её месте лежала старая книга в кожаном переплёте. Она была потёртой, с выцветшим тиснением на обложке. Радомир протянул руку и взял её. Она была тёплой, как будто её только что держали в руках. На ощупь — как живая, как будто внутри неё что-то билось, невидимое и тихое, как пульс старого мира. Он открыл её.

Первая строчка, написанная по-английски аккуратным каллиграфическим почерком, легла на страницу:

«I met her on the road to London—my impossible companion, dressed in a gown that seemed woven from another time...»