Тайны темной осени

Глава 1

В машине не было водительского кресла.

Совсем.

Выдирали с мясом, не церемонясь, со всей пролетарской ненавистью к буржуям, заказывающим машину в каршеринге, вместо того, чтобы, как все, толкаться локтями в метро или торчать по пробкам в автобусах.

Что за день! Недобро вспомнилась громадная чёрная кошка, с мявом шарахнувшаяся из-под ног, когда я выходила из лифта. Кто-то из соседей завёл себе эту тварь размером с хорошую собаку, а теперь она сбежала из квартиры. И дарит инфаркты ни в чём не повинным людям.

Поймите меня правильно. Я не верю в приметы. Вся эта чушь про тайные знаки, карты Таро, гороскопы, толкования снов, – не ко мне. Я технарь. Я знаю, что необъяснимых чудес не бывает, – все они вполне объяснимы с точки зрения науки и здравого смысла. Другое дело, что людям нравится верить во всякую чушь, вот и верят. Потом подтягивают под события воспоминания из прошлого – тому ключи упали, и случайно в зеркало посмотрел, Знак же, что не надо было выходить из дома, а он вышел, споткнулся, упал, очнулся – гипс. Этому – ворона в окно каркнула и сова прокричала – вернулся домой, балкон сгорел. Третьему – кошка чёрная… тьфу!

Поскользнулся потому, что коммунальщики песком посыпать наледь забыли. Смотреть под ноги надо, когда бежишь сломя голову в холодное время года. Балкон сгорел потому, что соседу сверху окурки в железную банку складывать религия не велит и надо всегда окна закрывать, когда из дому уходишь. Тогда ничего не прилетит. А кошку, – беззащитное маленькое существо! – вообще пинать незачем, тогда хозяин кошки, двухметровый амбал, в прошлом боксёр, не будет иметь к тебе претензий.

Человек – сам кузнец своего несчастья.

Хотя, конечно, бывают невесёлые дни, бывают, куда без них. Торопишься, например, на работу, а машину тебе подают без водительского кресла. Как они её к моему дому гнали, не спрашивайте. Скорее всего, кресло вытащили уже здесь. И честное слово, всё это вовсе не потому, что уронила ключи, посмотрела в зеркало и споткнулась о кошку!

Это – жизнь. В чёрную и белую полоску, как зебра. Оглянись вокруг – все так живут. То удача к ладоням липнет, то неудача прописалась на кухне, лопает чай с малиновым вареньем и уходить не торопится. Но чисто белых, равно как и чисто чёрных, зебр не бывает. За одной полосой непременно следует другая.

Пока я ругалась с каршеринговой компанией, каждым нервом ощущая, как утекает в песок время, – за опоздание начальник проекта ведь не похвалит, а то ещё и премию снимет, сзади, за спиной, что-то тяжёлое влажно впечаталось в клумбу. Пропали цветы, подумалось мне.

Я вздрогнула. Медленно отвела смарт от уха, так же медленно обернулась.

На клумбе, придавив собой несчастные растения, лежало свежевыпавшее тело.

– О Боже! – прошептала я.

Этого мне ещё не хватало!

Все люди делятся на два, не равных по своему количеству, типа. Одни при опасной, нестандартной, угрожающей жизни себе или кому-то другому, ситуации начинают активно действовать. Им потом дают звания героев, иногда посмертно. Их таких очень мало на свете. А другие, как я, – и нас большинство, замирают соляными столбами, потому что увиденное не вмещается в разум.

Да, из любого окна можно выпасть, и, случается, выпадают. Дети, животные, взрослые, табуретки, столы, стулья, телевизоры, любовники – как вариант. Но когда такое случается на твоих глазах… и вокруг, как назло, никого! Дом в тринадцать этажей, семь парадных по пять квартир на этаж, и – никого!

Полиция, скорая… На работу – что задержусь. В трубку ожидаемо наорали, что мне не за трупы платят, у нас не убойный отдел и не морг, сроки поджимают; я не особо слушала.

Как же вот так-то. Пять минут назад этот человек был жив. А сейчас лежит неподвижно на клумбе, и подойти к нему страшно, а в воздухе собирается над ним утренний осенний туман. Первую помощь бы оказать, но я не умею… То, чему нас на школьных уроках ОБЖ учили, давно забылось. Переворачивать ударившегося головой нельзя, это я помнила…

А потом появился он.

Худой парень или мужчина, со спины не понять. В несусветном каком-то плаще – выцветшем, старом, в линялых побежалых пятнах. Но из-под плаща виднелись ноги в наутюженных офисных брюках и аккуратных, даже на вид дорогих, ботинках… Точно не бомж. Бомжи начищенные и выхоленные «тимберлэнды» не носят.

Тип постоял над трупом, даже не пытаясь оказать хоть какую-то помощь. Просто стоял. Просто смотрел. Потом обернулся, и я поймала взгляд его ярких голубых глаз.

Повторяю, я из тех, кто впадает в ступор в моменты, когда прыгать надо. Мне бы бежать с воплями, но я стояла неподвижно и смотрела, смотрела... Странный взгляд незнакомца прошил меня насквозь, как бабочку иглой для коллекции, и оставалось только хлопать ртом, дыша через раз, – в полную грудь не получалось.

Со стороны Новочеркасского проспекта донёсся вой сирен. Скорая, наверное. Не торопились же они! Незнакомец отвёл взгляд, я сморгнула, и этого хватило. Мужчина исчез, остался только туман, прозрачный, седой, сырыми каплями оседающий на лице, руках, машинах и трупе.

**

День был испорчен окончательно и бесповоротно. Если вы думаете, что полиция в случае обнаружения трупа работает быстро, вы ошибаетесь. Свидетель всего один – я, но они же по всем квартирам пошли, а мне заявили, что я подозреваемая. Нормально вообще, да?! Как, стоя на улице у машины, лишённой водительского кресла, я могла выкинуть из окна здоровенного мужика? Я его в глаза не видела никогда. Не в моей парадной та квартира, из окна которой он вылетел. Да, в доме живу всего три недели. Да, не интересуюсь соседями в принципе. Да, вопросов нет, это – плохо…

Наконец меня оставили в покое. Время – половина первого…

Двадцать пропущенных от начальства, под сотню СМС от него же. Да, удалить. Удалить всё.

– Женщина-программист? – искреннее изумление «а вы меня не разыгрываете сейчас?» – Женщин-программистов не бывает!

– Руководитель проекта.

– Ошибка природы! Какой из бабы может быть там руководитель – в айти-то!

Ни на какую работу я сегодня, естественно, уже не поеду. Смысл? Приехать, потратив час на дорогу, чтобы просидеть в офисе четыре часа, а потом обратно, полтора часа – с учётом пробок! – на дорогу… Что я за те три часа сделаю? Я лучше дома в ночь посижу.

Мою работу можно делать хоть на коленке в самолёте, пролетая над, – не над гнездом кукушки, о нет! – над Африкой, например. Или Тихим океаном. Но умри на месте, ты обязана каждый день ездить в офис! И сидеть там от звонка до звонка, и, желательно, ещё задерживаясь после.

Я думала, я смогу переварить нового начальника, он объявился у нас в конце весны. Несмотря на первое нелестное впечатление. Увы, к концу лета на него выработалась стойкая изжога. И не у одной меня. Как мы жалели о нашем Владимире Арсеньевиче! Да, он был строг. Да, за спиной прозвали Тиранозавром. Но, жёстко требуя результатов точно в сроки, он никогда не лез в сам процесс. Надо тебе отлучиться по делам – пожалуйста. Надо выспаться с утра – на здоровье. Только чтобы не вредило делу. Задача должна быть решена полностью и в срок. А как именно, где именно, что при этом на тебе надето – твои проблемы.

Новому боссу лишь в прошлом году стукнуло двадцать пять. Первая его длинная речь свелась примерно к следующему: «Папа купил мне эту фирму, поэтому сейчас я расскажу вам, как добиться успеха». Диплом по «Информационным технологиям» у него был, и вроде как даже красный. С его слов, сама не видела. Хвастался он, дай Боже. А сам calloc от malloc* отличить оказался не в состоянии, в чём мы все убедились очень быстро.

Кто поумнее, тот свалил сразу. Но мне было жаль проект, в который мы вложили столько времени и сил. Надо было всё-таки довести его до ума.

Что делаешь – делай хорошо. Или не делай вовсе…

*________________________________________

Функции работы с памятью компьютера языка программирования С

В сентябре у нас обычно погода хорошая, солнце сквозь облака, тепло – относительно, разумеется, – деревья ещё зелёные, но уже с первыми мазками ржавого осеннего золота в листве. Утренняя морось уходит к полудню, о ней напоминают разве что мокрые тротуары и влажный шелест шин по асфальту. Идеальное время года для того, чтобы бродить по городу.

Десятый трамвай привёз меня к Финляндскому вокзалу. Оттуда я неспешно пошла пешком – на Литейный мост.

Дошла до середины моста, долго стояла, вбирая в себя пронизанный солнечным светом простор. Ветер бил в лицо, трепал волосы, сбивая их в длинный хвост за спиной.

Стрелка Васильевского острова – далеко впереди. Там же, в перспективе, по правую руку, – Петропавловская крепость, по левую – Летний сад. Куда пойти? Можно кинуть монетку, а можно ещё постоять, подумать… Почему-то мне всегда было сложно принимать решения, связанные с выбором из двух вариантов. Направо пойдёшь, налево пойдёшь… и зависаю. Стою, смотрю, ни о чём не думаю, и сделать бы шаг, но никак, не могу, тупик, стена, оцепенение. Зато потом уже никаких сомнений не бывает никогда. Выбрала – всё, поздно проситься обратно, да и время не старая киноплёнка, не отмотаешь назад.

Солнце приглушило набежавшей тучей, и сразу выцвели все краски, обращая мир в жемчужную серость. Я подняла голову к небу и обомлела: в небе стояло вокруг солнца огромное тусклое кольцо-гало. Редкое явление, обычно возникает зимой и сверкает радугой, но сейчас оно было серо-белым, со слабой рыжиной по внутренней стороне кольца, на сером же фоне, солнце в центре – размытый неяркий пятак, и общее гнетущее впечатление, будто город внезапно накрыло огромной металлической крышкой из алюминия.

Прогулялась, называется.

От железного неба на душе стало совсем уже гадостно.

Ветер яростно рванул волосы в очередной раз, дохнул в лицо промозглым холодом, и показалось, будто из-под моста выплывает древняя, тёмная от времени, лодка со зловещей чёрной фигурой на носу. Кинуло в жар, потом в холод, руки судорожно вцепились в холодные перила. Мне даже запах почудился, стойкий запах чего-то страшного, а ведь, я читала когда-то, при шизофрении галлюцинации не пахнут. Они могут быть слуховыми – всякие там голоса, визуальными, – всякие там пришельцы и зелёные черти, но чтоб запахи – никогда.

Не шизофрения.

Реальность.

Я тряхнула головой, и всё пропало. Лодка оказалась обычным частным катером, и на носу – да, стоял какой-то мужик, но даже не в плаще, а в обычной одежде – куртка, джинсы. И воздух пах речной сыростью и проезжающими мимо автомобилями, и странное облако протащило – солнце вновь усердно заливало город ослепительным светом…

Это всё следствие утреннего потрясения: не каждый же день видишь трупы! Я оторвалась от перил, пошла по Литейному дальше. Решила бродить по городу, давай броди. И думай о проекте, после завершения которого, очевидно же, надо увольняться. С нынешним боссом кофе не сваришь…

Летний Сад хорош всегда. Его открыли для свободного посещения не так давно, лет семь или шесть тому назад. Эти таинственные зелёные переходы, фонтаны, старые деревья, помнящие те, давние, времена… Парочка лебедей в озере у входа, Порфировая, она же Эльфдаленская, ваза из розового мрамора, подарок шведского короля…

Но по вторникам Летний Сад закрыт, а я об этом напрочь забыла. Так что полюбовалась вазой через забор и пошла на Марсово поле, оттуда – снова к Неве.

Там-то меня и настиг вызов от Ольги. Песня из комедийного какого-то сериала, – «Я птицу счастья свою отпускаю на юг, теперь сама я пою, теперь сама летаю…» Точно про Ольгу! Под её характер, полностью. Как услышала, сразу же скачала и поставила на её звонок.

Моя дорогая, незаменимая, бесценная старшая сестра. Кроме шуток: второй такой нет на свете.

– Что случилось, Римма? – сходу, без здрасьте, интуиция у сестрёнки потрясающая, насквозь видит.

– Ничего, – решила я отмолчаться.

Энтузиазм Ольги не знал предела. Мало того, что человек под вечным феназепамом – мир прекрасен, люди хороши, позитив рулит, так там ещё и энергии – два термоядерных привода в попе. Это я могу сидеть неподвижно, смотреть на бегущую в залив реку, а для неё такое смерти подобно. Движение – это жизнь, не уставала повторять Оля, и, глядя на неё, я понимала: действительно, жизнь. Для неё. Я бы повесилась.

– Ты на работе?

– Нет.

Не врать же. Тем более, уличный шум...

– А где?

– У Невы.

– Римма, – сердито сказала сестра, – тут тебе не Спарта с Лаконией, здесь Питер! Где конкретно?

– Напротив Летнего Сада.

– Через пятнадцать минут буду. Жди.

Я вздохнула, пряча средство коммуникации в сумочку. Впереди меня ожидал сверкающий дождь бодрости и ослепительные лучи позитива. У нас с Олей слишком большая разница в возрасте, она так и не отделалась от привычки опекать бестолковую младшенькую. Правда, теперь опека состояла не в утирании платочком соплей типа «паччиму Он пошёл в кино не со мной, а с той крысой!», а именно в родственном плече по таким вот, как сегодня, моментам. Оля их чуяла, не спрашивайте меня как. Она сама толком не понимала, вряд ли смогла бы рассказать внятно, в чём дело. Просто, как она однажды призналась, торкает что-то в спину – позвони маме. Позвони Римме. Позвони Лёшке. (Лёшка – это сестрин муж).

О, вон она! Быстро же, какие там пятнадцать минут.

Олю на дороге ни с кем не спутаешь. Во-первых, машина у неё интересного рыжего цвета. Все вокруг – чёрные, серые, красные, белые, иногда вишнёвые или зелёные. А у неё – рыжая, как осенний лист или пустынный песок. Во-вторых, этот монстр называется Jeep Wrangler Sahara, а в Ольге – метр пятьдесят два росточку и одевается она вовсе не в кожу и колготки-сеточкой, и даже не в деловой костюм успешной бизнес-леди. Джинсы, бессменный серый свитер, на ногах чудовищной величины кроссовки, – ей так удобнее. И несуразная серая кепка из супермаркета «Лента». Чёрт знает, что именно её с этой кепкой связало, но последние года полтора она у Оли на все случаи жизни. Кому не нравится, могут поплакать в сторонке.

Кадр.

Останавливаться здесь нельзя, так что она притормозила, я заскочила, вроде как никто из дорожных властей не заметил, поехали дальше.

– Что киснем? – бодро спросила Оля, не отвлекаясь от дороги.

– Труп, – мрачно пояснила я.

– Труп, – кивнула она понятливо. – И?

– Мёртвый труп, – уточнила я.

– Конечно, мёртвый, трупы другими не бывают. И, ещё раз спрашиваю?

– Блин! – завопила я. – Олька! Я сегодня своими собственными глазами увидела самый настоящий труп! Из окна выпал, пока по телефону говорила.

– И молчала всё это время, – покивала она. – Мне пришлось тебе звонить самой. Как похоже на тебя, Римус! Всё в себе, всё в себе, инфаркта хочешь в свои неполные двадцать семь?

– Погоди, погоди, – насторожилась я. – Ты что, что-то знаешь про этот труп?!

– Нет, – беспечно ответила она. – Просто с утра маяло: «позвони Римме»… Я позвонила, а у тебя голос похоронный. В последний раз такой голос был у тебя тогда, когда ты в больничку по скорой ехала с переломом, помнишь?

Я помнила. Классика жанра – поскользнулась, упала, очнулась. Только вместо гипса – обледенелая дорожка, совсем не мягкая. Спасибо неравнодушным прохожим, но скорая ехала сорок минут, а Оля позвонила, когда меня уже грузили в машину. Конечно, голос был похоронным. Ещё бы ему быть другим. Послушала бы я ваш голос после сорока минут на морозе со сломанной голенью!

– Но сейчас-то не перелом, – буркнула я.

– Именно! – воздела Оля палец. – Именно не перелом, а всего-то навсего лишь труп. Причём даже не твой.

Сейчас она скажет. Сейчас она это скажет. Вот прямо сейчас!

– Выше нос, Римус, – сказала Оля радостно. – Жизнь прекрасна и удивительна!

Что я и говорила!

Поймите меня правильно, – Оля хорошая, очень хорошая. Всегда поддержит, обнимет, напоит свежим кофе или ароматным чаем – по ситуации. Но чем старше становимся мы обе, тем дальше нас разводят наши характеры и наша жизнь. Оля – вся порыв, ей нужны гром, молнии, движение, шумные вечеринки, отчаянные безумства, экстрим и бурлящий поток. А мне бы в норку и – тихо там сидеть, чтоб никто не трогал. Смотреть на пламя свечи, укрыть ноги пледом и в любимом кресле открыть любимую книгу, неспешно приготовить себе кофе и посмотреть фигурное катание, действующий чемпионат или повтор…

Поэтому мы не живём вместе уже лет восемь как. Не всем из наших родственников это нравится, как же, целых две квартиры, по одной на каждую, где скромность?! Но мы с сестрой понимаем друг друга до той самой горькой точки на дне души, за которой в сердце смотрит вечность: нам не ужиться под одной крышей, ни ей, ни мне.

***

Оля живёт в новостройках Приморского района. Самая крайняя улица города, за ней – уже Ленобласть. Такая вот у нас интересная особенность: город – Санкт-Петербург, но область – Ленинградская. Был референдум, на котором жители области решили оставить прежнее наименование.

А у парадной нас встречали. Громадный лохматый чёрный зверюган сидел невозмутимым столбом в позе Кота Баюна и явно ждал нас. Я споткнулась: уж очень кот похож был на того, сунувшегося мне в ноги сегодня утром у лифта.

– Это Бегемот, – радостно объяснила наличие зверя Оля. – Он у нас общий. Что, Бегемот, зайдёшь?

Бегемот зевнул во всю пасть, не поворачивая головы. Потом раскрыл глаза и посмотрел прямо на меня. Я споткнулась второй раз: глаза у животного были чёрными. Полностью чёрными, в цвет шерсти. Что за шутки?!

– Ты чего, котов боишься? – участливо спросила сестра, звякая ключами. – Римма!

– Не боюсь я, – буркнула я и снова внимательно посмотрела на кота.

Глаза у Бегемота были, конечно же, как и у всех его сородичей, зелёными. Он вальяжно вошёл вслед за нами, поднялся на лифте на этаж…

– И в квартиру пустишь? – восхитилась я.

Оля всю жизнь не переваривала животных в доме. Ни кошек, ни собак любого размера, ни даже попугайчиков. И вот тебе, пожалуйста.

– Жалко, – сказала Ольга чуть виновато. – Он же породистый, сама видишь. Мэйн-кун, значит, жрать ему надо много. А кто накормит? Все только гладят. Ну, хоть не пинают, и на том спасибо.

– Вот у нас сосед такого же завёл, – мрачно сообщила я. – Цвет вот прям в масть. И морда вся как в него, наглая. Тоже по парадной шарится.

– Некоторым нельзя заводить животных, да, – сказала Оля, открывая квартиру. – Лапы вытри, – это коту.

И тот послушно – глазам не поверила! – провёл лапами по коврику! Передними, потом одной задней, второй задней. После чего чинно прошёл в прихожую.

– Во даёт! – восхитилась я. – Дрессированный. А может, вправду того… Бегемот? – с надеждой спросила я. – Из свиты Воланда. А?

– Может быть, – подыграла мне сестра. – И вот, понимаешь, как не пустить? Помнишь, что происходило с теми, кто проявлял к свите Сатаны мало почтения?

Я посмеялась, а у самой мурашки по спине побежали. А что если и впрямь…

Кот сидел у входа на кухню в гордой позе сфинкса всем своим видом показывая, что он, конечно же, воспитанный и вежливый кот, он понимает, что у вас, двуногих, не бывает неважных разговоров, но если прямо сейчас не пустят к миске, то вполне вероятно превращение в демона, вполне вероятно. Вам нужен в квартире демон? Нет? Тогда дверь, пожалуйста, откройте. И миска там, надеюсь, не пустая?

– Чёрт его знает, откуда он взялся, – говорила Оля, ставя чайник. – Пришёл однажды на пост охраны, худой, в репьях, с драным ухом, и остался. Никто не погнал, он прижился. Ухо ему вылечили, блох с глистами протравили. Так и живёт.

– Давно?

– С сентября.

– Взяла бы себе, – предложила я, наблюдая, как Бегемот трудится над миской с кормом.

– Не домашний он. Вечно бродит где-то, сейчас налопается, поспит и попросится на волю.

– Может, в частном доме жил? – предположила я.

– Может быть.

Мы одновременно посмотрели на кота. Тот оторвался от миски, потянулся и вдруг бухнулся на бок, а потом и вовсе завалился кверху лапами. Здоровый, что твой пёс! Мэйн-кун, что вы хотите. А на пузе у него внезапно оказался клок белой шерсти. Смешно.

Потом был кофе – горячий, со сливками, как я люблю. Потом Ольгу вызвонил кто-то по её работе, и она ушла разговаривать в комнату. А я стояла на балконе – он здесь тёплый, добавочная комната, настоящий зимний сад с геранью, фиалками и орхидеями.

Отсюда, с двадцать третьего этажа, виден весь Финский залив, в хорошую погоду можно даже разглядеть купол Морского собора в Кронштадте. Громадный простор, заполненный небом, водой и ветром. Были бы крылья – встать бы сейчас на перила и – вниз, разворачивая летательные конечности уже в падении. Но люди без самолётов или парапланов умеют летать лишь недолго и строго вниз.

Неприятно вспомнился утрешний труп. Вот ведь… жил, на что-то надеялся. И не стало его, а мир не лопнул и даже не вздрогнул, живёт себе дальше, уже без него. Затылок прокололо застарелым, детским ещё, ужасом, когда я впервые осознала, что есть на этом свете ещё и смерть. Мне было лет пять, может, меньше. Мама с Ольгой говорили придушенным шепотом: «разбился»… «несчастный случай»… «похороны завтра в…»

Кто разбился, какой несчастный случай, что такое похороны. Оля объясняла мне с конца: похороны – умершего человека отпевают и закапывают в землю, закапывают, то есть, хоронят, потому и похороны. Несчастный случай – когда ты ничего плохого не делаешь, и вокруг тебя никто ничего плохого не делает, а у машины внезапно отказывают тормоза. Брак производителя. Случайность. Кто…

Тебе уже пять, не маленькая. И лучше сразу, чем потом. Папа разбился, Римус. Папу похоронят завтра после полудня… Не реви. Это – жизнь…

Папу я видела редко. Родители развелись после моего рождения, но остались друзьями, бывает и так. Отец приходил… редко, мама не препятствовала, просто он был лётчиком гражданской авиации… постоянно в рейсах… и новая семья у него уже была. Но – приходил, я каждую встречу ждала как праздник, и вот говорят мне, что – похоронят. Что раз умер – значит, уже никогда не придёт.

Я не верила, всё мне казалось, что «умер» это просто «ушёл далеко, вернётся не скоро». Что навсегда – мой детский разум вместить не мог. Как это – навсегда? Вот прямо совсем-совсем навсегда?! Вот всё вокруг будет, а тебя не будет? Как так-то?!

И вот сегодня это безжалостное «навсегда» отсекло от мира ещё одну жизнь, считай, на моих глазах. Как мужчина упал, я не видела, стояла спиной, но зато слышала. Этот глухой влажный удар в землю… И тот тип в линялом плаще бомжа и в дорогущих ботинках фирмы «Timberland». Такие или похожие ботинки носит Олин муж и наше начальство. Свободным обитателям улиц они могли перепасть только выброшенными, изрядно ношенными. Но типа ботинки сияли чистотой, тщательным уходом и недавним сроком службы.

Вспомнился взгляд – яркие, словно фонарики, голубые глаза, и – в самую душу. Я поёжилась, воспоминание оказалось отменно неприятным, куда хуже памяти о звуке, с каким ударилось о клумбу мёртвое тело. И чёрная кошка ещё. Хотя вот уж кошка тут совсем ни при чём!

Рядом со мной бесшумно возник Бегемот, постоял немного, затем положил передние лапы на перила. Ох, и здоровый! Рысь, а не кот. Ещё эти кисточки торчком на ушах…

Он не мяукал и не мурлыкал. Просто стоял, поставив лапы на перила, и смотрела на залив, совсем как человек.

– Мне почему-то кажется, что вы не очень-то кот, – задумчиво сказала я ему.

Бегемот даже ухом не шевельнул. В его круглых зелёных глазах с вертикальной щелью зрачка не светилось ничего, похожего на разум.

Да, хозяин у него умер, вот что. Жил в частном доме, потом умер, ну, а предоставленный самому себе кот ушёл искать лучшей жизни. Нашёл. И снова у меня мысли про смерть, с отчётливым холодком под лопаткой. Догнало страхом, утром было ещё ничего, и днём ничего, а вот сейчас от страха заледенели пальцы. Вот это я и есть во всей красе: запоздалая реакция, всё доходит, как до жирафа. Зато уж когда дойдёт! Туши свет.

***

Самая неприятная часть моей работы: разговор с начальником. Блин, если тебе сказали, что труп и полиция, поэтому буду недоступна, что ты названиваешь и СМС-ки шлёшь, самодур несчастный?! Не отвечает человек, значит, есть причина. Наверное, танчики опротивели в кои веки раз, а тут развлечение: сотрудник типа прогуливает. Что босс у себя в кабинете по полдня играется, все знали. В танчики.

У меня давно мелькала крамольная мысль что-нибудь ему злобно туда подсунуть типа windows-приколов. Играется такой, а потом хлоп – синий экран с матерным словом. BSODов начальник боялся, как огня, потому что ни черта не понимал, что там написано, и сразу начинал орать. Останавливала меня лишь моя собственная лень. Но ей-богу, доведёт окончательно, – подсуну!

Я положила смартфон на столик. Ну-ка, пусть с ним Алиса пообщается, у меня сил уже не осталось. Долго ждать не пришлось – первые аккорды Вивальди, «Танец смерти», – оно самое.

Алиса – название условное, ничего общего с набирающим популярность голосовым Яндекс-помощником не имеет. Это моё собственное, кривое и кое-как на коленке слепленное приложение, весь смысл которого – свести общение с неприятным типом, по недоразумению зовущим себя моим начальником, до минимума.

Он уже с нею общался, кстати. Ничего не заподозрил.

– Добрый вечер, Лаврентий Петрович, – хмуро, моим голосом, ответила Алиса.

– Где вас носят черти, Римма Анатольевна! – как всегда, без здрасьте, с места в карьер. – Паччиму не берёте трубку?! Когда, спрашивается, будет готов регулятор?

Смешно. В наш век трубку не берут, на неё нажимают, точнее, нажимают на её изображение. Давно уже не осталось тех, старых, дисковых ещё телефонов с тяжёлыми трубками на шнурах кольцами, разве что в совсем уж глухих углах, где нет интернета, и, по совместительству, жизни. А выражение живёт и здравствует.

– Регулятор будет готов в срок, Лаврентий Петрович, – с убийственным терпением отвечала Алиса.

– Срок – через две недели! А у вас и конь не валялся. Две недели! Две! Недели‼!

– Через две недели будет готово, Лаврентий Петрович.

На балконе возникла Оля с квадратными глазами. Понимаю: лежит смарт на столике и сам отвечает собеседнику моим голосом. Я приложила палец, мол, тихо, всё под контролем.

– Не будет готово через две недели – срежу премию! – вызверилось начальство.

– Срежете премию, уволюсь, – хладнокровно пообещала Алиса.

Что?! Она сдурела?!

– Ах, ты… ты… Да как ты смеешь! Ты! – задохнулись на том конце связи от возмущения.

– Я с вами на ты не пила, Лаврентий Петрович, – невозмутимо указала Алиса.

Я поспешно ткнула в красную трубку на сенсорной кнопке, отключая связь, чтобы Алиса ещё что-нибудь не сказала. Не с неё же завтра прямо с утра будут спускать шкуру без наркоза, с меня!

– Это что сейчас такое было? – заворожено спросила сестра. – Восстание машин?

– Искусственный интеллект, – буркнула я, в замирании ожидая начальственного звонка.

Звонка не было. Минута прошла, звонка не было. Неужели впечатлился? Вот было бы хорошо…

– Алиса это, – объяснила я. – Но не та, что в Яндексе, а моя. Я её сама… чтоб с нашим Берией поменьше контачить.

– С Берией? – восхитилась Ольга.

– Баранов он, – с досадой сказала я, (а звонка всё не было). – Лаврентий Петрович. По паспорту. Но ты же его слышала?

Ольга кивнула.

– Вот. Достал! – меня прорвало эмоцией. – Зараза.

– Уволься, – предложила Оля. – С твоей специальностью и твоим опытом, и, не побоюсь сказать, гениальностью, работу найдёшь где угодно.

– Проект жалко, – вздохнула я.

– А, ну если жалко – тогда терпи. Хотя, вообще-то, жалко в жопке у пчёлки, Римус. Ты меня понимаешь?

– Оля! Не начинай.

– Мне отъехать надо, клиент вызвонил, – объяснила она. – Ты тут не стесняйся. Бельё в шкафу, твоя комната сама знаешь где. Холодильник тоже твой, но если захочешь ещё что-нибудь, «Риомаг» внизу, Яндекс-еда в интернете. Этого, – кивок на Бегемота, – выпустишь, когда попросит. Провожать не надо, сам уковыляет. Да, Лёшик скоро должен вернуться… встретишь. Ну, и всё…

– А просо от золы освободить? – спросила я.

– Нету проса, – развела Оля руками, – как и золы. Не заготовила.

– Бардак, – серьёзно сообщила я.

– Бардак, – согласилась она.

Мы переглянулись и расхохотались. Про Золушку-с-балом у нас это семейное, из детства ещё. Когда я рвалась на дискотеки, а сестра придумывала разные домашние дела. Чтоб, значит, и по дому всё было сделано, и младшая на гульбище опоздала бы и её бы туда не пустили. Сейчас – смешно. А тогда было не смешно совсем. Как вспомню свои слёзы, вопли, обидки, мелкие мелочные местюшки вроде кнопки на стуле или кирпича в сумочку вместо документов… позор. Но благодаря сестре, не устававшей долбить в глупый детский мозг: «учись, учись, учись, а нагуляться ещё успеешь», я теперь то, что я есть. Ведущий инженер-программист. Которому досталось тупое начальство, да…

Бегемот проводил сестру вместе со мной, потом растянулся в прихожей во всю свою длину, пришлось перешагивать, а он и ухом не повёл, паршивец.

Я снова убрела на балкон. Звонка от Берии нашего не было, что не могло не радовать. Я понимала, что завтра мне вынесут мозг, но… завтра будет завтра. А сейчас солнце ползло к закату, подкрашивая облака алым золотом, и где-то там, на горизонте, в районе Кронштадта, летели к земле косые дожди.

Сейчас бы катер… ну, скутер… может, яхту с парусом… и вперёд, вспахивать пространство, ловя на грудь ветер. Одна беда, нет у меня ни катера, ни скутера, ни яхты с парусом. Ни желания осваивать управление ими, ни времени. Регулятор сам себя не напишет.

Так что я вытащила из сумочки свой верный ноутбук и погрузилась в работу. Очнулась только тогда, когда меня мягко тронули за коленку чёрной мохнатой лапой. Бегемот. А я и забыла.

– Выйти хочешь? – спросила я.

Кот развернулся и бесшумно потёк в прихожую. Я бросила взгляд на залив – мимолётная красота заката впечаталась в память единой вспышкой. Описывать словами – час потратишь, и всё равно не хватит ни слов ни таланта передать мгновение. Чёрные облака на алом. Сизые волны сквозь багровое: дорожка от солнца перечёркивала залив на две неравные части. Рыже-красные сполохи по бокам башни Лахта-Центра, тревожно вспыхивающий маяк на вершине её. Гордо бредущий вдаль белоснежный пассажирский паром «Санкт-Петербург – Хельсинки». Шальные утки, промчавшиеся мимо так близко, что можно было разглядеть вытянутые шеи и синие «зеркала» на бурых крыльях. Остановись, мгновенье!

В хорошем всё-таки месте сестра купила квартиру. Отсюда не хотелось уходить…

– Мря, – коротко поторопили меня.

Надо же, я думала, Бегемот немой. Молчал же всё время.

– Иду, – сказала я, отрываясь от панорамы.

Открыла дверь, кот важно выплыл в коридор. Оглянулся через плечо.

– Что, лифт тебе вызвать?

Клянусь, он мне кивнул! Медленное такое, исполненное достоинства, движение головой, сверху вниз. Нет, не говорите мне, что кошачьи не разумны. Ещё как они разумны! Просто по-своему, не по-человечески…

– Ладно.

Я прошлёпала к лифтам, нажала кнопку. Бегемот важно просочился внутрь, я ему нажала первый этаж. Дверь закрылась, отсекая от меня живую статую гордого Кота Баюна. Лифт бодро зашумел вниз, унося с собой необычного гостя.

А я ткнулась носом в захлопнувшуюся дверь.

Привет, Римма. Ключи с собой кто будет брать? И смартфон. И тёплые вещи. И…

Вечность псу под хвост, вечность безнадёжного ожидания. Скоро должен был явиться Лёшик, Ольгин муж, но скоро – это когда? Через два часа, через три? Через восемь? Я сползла по стеночке на пол, обхватила коленки руками и мрачно подумала, что ничем иным день закончиться просто не мог. Началось с мёртвого трупа на клумбе, окончилось живым трупом под дверью.

Стучать по соседям, согрейте меня, позвонить дайте? А они меня знают, те соседи. Я сама пустила бы к себе незнакомую тётку в банном халате? То-то же.

Лифт зашумел, я в нетерпении подняла голову… Но из лифта вышел всё тот же чёрный котяра! Один. Подошёл ко мне, вздохнул, глядя прямо в глаза. И вдруг уселся рядом, привалился горячим боком, положил голову на плечо и басовито заурчал: «мрруфф, мрруфф». Я и не знала, что такие ещё мурлыкать умеют!

***

Алексей, Ольгин муж, появился очень не скоро. Я успела даже придремать, ткнувшись носом в тёплую чёрную шерсть.

– Римма! – от голоса над головой я вздрогнула и торопливо вскочила, натягивая на коленки домашнюю тунику. – Что ты тут делаешь?

– Дверь закрылась, – объяснила я, обхватывая себя руками.

На полу я место пригрела, а вот в вертикальном положении сразу чувствовался сквозняк от неплотно прикрытой двери общего балкона и от лифтов.

– Вижу, – сказал Алексей, качая головой. – Держи, – он сунул мне в руки один из пакетов.

Открыл дверь, забрал пакет, кивнул коту:

– Зайдёшь, приятель?

Бегемот встал на лапы и побрёл к лифтам.

– Он уже был, – пояснила я, провожая кота взглядом.

– Понятно.

У порога я ещё раз оглянулась. Бегемота не было. За то короткое мгновение, что мне понадобилось на два шага к квартире, животное исчезло, будто его выключили по команде извне. Должен был зашуметь лифт, с характерным стуком раскрыться двери… Должна уже была бы хлопнуть дверь на балкон, если лифт не приехал!

Ничего этого не было. А здоровенная лохматая зверюга со стоячими кисточками на ушах исчезла.

Я поёжилась от нехорошего чувства.

Как будто зимний ветер, которому неоткуда было здесь взяться, коснулся ледяным поцелуем сердца…

– Заходи, Римма, заходи, – окликнул меня из квартиры Алексей. – Не жмись на пороге… После холодной, продуваемой сквозняками парадной, квартирное тепло показалась раем. Я согрела чайник, Алексей же быстро достал из пакетов продукты, после чая – торжественно вручил мне нож, почистить картошку и прочие овощи, сам взялся за рыбу. Слои в стеклянной форме наросли как-то сами собой: рыбное филе кусочками, помидоры полукружиями, картошка тоненькими, словно чипсы, ломтиками. Майонез, пропущенный через тёрку сыр, жарочный шкаф. Через десять минут поплыли по кухне такие запахи, что словами не передать. Сразу чувствуешь себя голодным, как тысяча чертей, не евших при том минимум год, а то и все два.

Алексей, Ольгин муж, немногословен, скуп на жесты и даже на улыбку, выглядит бирюк бирюком, ещё и бороду за последний год отпустил. Невысокий, кряжистый, с ладонями лопатой, довольно мрачный, на первый взгляд, тип. Но как он смотрит на жену… а она на него… и это на двенадцатый год совместной жизни… Это та самая магия крови, о которой так часто пишут в женских романах, но о которой, честно говоря, всегда думаешь, что блажь это, в природе не встречается, а если и встречается, то где-то там, а не здесь. За океаном. На Луне или Марсе. С абсолютно чужими, незнакомыми, людьми. Если вовсе не с выдуманными.

Но вот Оля и Алексей нашли друг друга. Иные из нашей родни с первого же дня свадьбы уселись ждать, когда же они разведутся. Разные потому что, совсем разные. Двенадцатый год ждут, плетут всякую чушь о них себе в оправдание, да только у кого есть глаза и уши, – и совесть! – сами всё видят. А у кого их нет, у того – нет.

Одна беда, не было у сестры детей. Двенадцать лет вместе, и – нет детей. Выкидыши на ранних сроках, и ЭКО не спасло, всё ровно то же самое – до третьего-четвёртого месяца, а потом – всё, гинекология, неприятные медицинские процедуры, последующее безрадостное восстановление... В последний год Оля смирилась. Перестала следить за собственным циклом, выбросила в урну рекламу клиник репродуктивной медицины. Подумывала усыновить, но пока побаивалась: сможет ли принять чужого ребёнка как своего, справится ли с воспитанием, что там окажутся за гены…

Если бы был у меня доступ с правами администратора к системному коду уважаемого Мироздания, я бы пофиксила этот баг. Но увы. Что не дано, то не дано.

Алексей включил телевизор, на минимальном звуке, я открыла свой верный ноутбук. Смешно, три комнаты в квартире, но мы сидим на кухне, каждый со своим экраном, я краем уха цепляю его футбол, он слышит, как стучу по клавишам я. И в этой, с позволения сказать, тишине слабо пощёлкивает жарочный шкаф, готовящий рыбу. Но всем уютно почему-то.

С Алексеем легко молчать обо всём на свете. Мечта интроверта, а не мужчина.

Оля вернулась очень поздно. Я ушла спать раньше, не могла ждать сестру слишком долго: утром на работу, при Лаврентии Павловиче опоздай хоть на две минуты, попробуй. Но сквозь сон я слышала, как хлопнула дверь, потом – короткий приглушённый разговор, а ещё очень сильно потом – мне под бок плюхнулось мохнатое кошачье тело, сунуло холодную свою носяру куда-то в район подмышки и забухтело на низком диапазоне уже знакомое мне «мруфф». Он же из парадной, подумала я. С улицы! И лапы не мыл! Но сон не спешил разжимать свои клещи: мысли текли вяло, размываясь в забвении, и встать, чтобы прогнать наглое животное, я так и не встала.

***

Вслед за белыми ночами приходят серые вечные сумерки: днём из-за плотного слоя облаков совсем не видно солнца, сыплется мелкая противная морось и утро угасает, даже не начавшись толком. В моём рабочем кабинете – огромное панорамное окно с видом на проспект Добролюбова, на Князь-Владимирский собор. Очень красивый вид, помогает думать. Но в осеннюю хмарь, когда тучи спускаются так низко, что едва ли не цепляют своим брюхом асфальт, за окнами стоит ровная жемчужно-серая взвесь. Огни уличных фонарей теряются в ней полностью, и кажется, что весь мир куда-то провалился, а наше здание плывёт ноевым ковчегом сквозь междумирье невесть куда и невесть зачем.

– Доброе утро, Римма Анатольевна.

Вздрагиваю, выползаю из своих мыслей, вижу напротив своего стола драгоценного нашего Б. Лаврентия Палыча. Судя по всему, давно там сидит. Чёрт! Пора замок врезать и закрываться изнутри. Хотя не поможет, с него станется начать колотить в дверь руками, ногами, головой и всем прочим, что под руку попадётся. Понятие «творческое сосредоточение» на его взгляд – придурь и чушь собачья.

Так, срочно включаем внутреннюю Алису.

– Доброе, Лаврентий П… етрович, – едва не сказала «Павлович»!

Но он прекрасно понял суть заминки. По поводу своего прозвища среди коллектива ему уже настучали. Кто именно, я не знала, но подозрения – были. Нормально. Лизоблюды всегда были и будут в коллективах, особенно там, где начальство лизоблюдство поощряет изо всех сил.

– Почему не работаете, Римма Анатольевна?

Рожа у него – мерзкая, и очки эти круглые, добавить бы возраста, и будет одно лицо, практически одно лицо. Может, вправду потомок?.. Какой-нибудь внебрачный внук внебрачного сына?

– Я работаю, Лаврентий Петрович.

– Вы уже сорок минут как пялитесь в окно! Вместо того, чтобы набирать код.

Чтобы набирать код, сначала надо его придумать. Чтобы придумать код, надо сначала расписать, хотя бы карандашом и на коленке, его логическую схему. Чтобы расписать логическую схему, сначала надо прикинуть математическое решение задачи. Всё это требует времени, сосредоточения, тишины, и, – ну да! – при этом вполне можно пялиться хоть в окно, хоть в стену, всё равно зрение ушло внутрь, туда, где как раз и решается задача. Появись за стеклом птеродактиль или летающая тарелка в такой вот момент, ведь не увижу.

Как не увидела начальника, сорок минут торчавшего за столом напротив.

Но разве ему это объяснишь?

– Я думаю, Лаврентий Петрович, – отвечаю максимально вежливо.

Но вежливость не помогает: чёрный властелин выходит из берегов. Вникать в этот ор нереально от слова совсем, я и не вникаю, с тоской ожидая, когда же поток, наконец-то, иссякнет. Суть потока: безответственность некоторых сотрудников-бездельников, их работа на срыв сроков и что-то там ещё… в одно ухо влетело, в другое вылетело. Я умею слушать и слушать внимательно тех, кого уважаю, кто говорит по делу, у кого можно чему-то научиться. Но сель бессмысленности разбивает моё внимание на тысячу мелких, не компилириуемых в единое целое, осколков. Я почти ничего тогда не запоминаю из прозвучавшего. Только первые несколько фраз и последние.

– … и срежу премию!

Внутренняя Алиса на автомате выдаёт:

– Срежете премию – уволюсь.

Не успела вовремя прихлопнуть рот, теперь уже поздно.

– Вот как? – с обманчивой ласковостью повторят начальник. – А я думал, в глаза повторить постыдитесь.

Молчу, не отвожу взгляда. Мне нечего стыдиться, никаких срывов по срокам я не допущу, я это знаю, он это знает, но очень уж ему хочется вспрыгнуть сверху и там от души по моей голове потоптаться.

– Хотите попасть в чёрный список? – выкладывает он последний козырь.

Чёрный список – это серьёзно, конечно, но… Можно работать удалённо, под псевдом. Можно сменить профессию, хотя, конечно, вариант экстремальный, я больше ничего не умею делать. Но у меня сестра, в конце-концов! Энерджайзер на ножках. Что-нибудь придумает, как-нибудь выручит, в конце концов. Хотя сестру я предпочитала не дёргать, стараясь справляться самостоятельно, но всё же приятно было осознавать, что я не одна, что – есть кому протянуть руку, помочь. А вот что наш Берия будет делать с развалившимся накануне сдачи проектом – вопрос.

Молчу. Что тут скажешь.

Он плюнул и наконец-то убрался из моего кабинета. Ахнув дверью так, что просыпалась крошка. Слава богу, дышать легче стало.

Но теперь я действительно просто тупо пялилась в окно, затянутое серым полотном тумана. Решение, которое я почти нащупала утром, обиделось и больше не маячило нигде, ни на поверхности сознания, ни на его грани.

Нельзя, нельзя, нельзя в нашей работе дёргать человека просто потому, что ты начальник, а твой подчинённый дурак по дефолту, из-за того только, что подчинённый! Нельзя загонять нас в дикие рамки: стучи по клавиатуре, язык вывесив, отсюда и до обеда, после обеда снова стучи. Шаг влево, шаг вправо, прыжок на месте – получи по башке. И уж, конечно, после мозговыноса на тему «пялилась в окно, ничего не делала» тут же производительность повысится в тысячу раз прямо, ага. В миллион!

Бесит.

Бесит.

Бесит!

Консоль – скрипт latte_cof – логин по ssh к кофемашине, которая начнёт наливать мне кружку как раз к тому моменту, когда подойду. Механизмы лучше людей, однозначно. С ними такой откровенной, на животном уровне, неприязни никогда не возникает.

Глава 2

В поздневечернем осеннем городе, скинувшем с себя суету пиковых часов, проступает, – медленно, как на снимке полароида, – монументальный шик. Машин мало, прохожих ещё меньше. Седая морось продолжает сыпаться с небес, холодя разгорячённую кожу, но фонари – различимы, тротуары тоже. Дома проступают из тумана как таинственные каменные корабли – чем дальше, тем страньше и невесомее. И звук шагов глохнет во влажном воздухе как в плотной вате. И даже одинокий трамвай, плетущийся по середине проспекта, грохочет как-то тихо, совсем не по-трамвайному.

Синие софиты – шестой маршрут. Старая модель, ещё из детства, зверь нынче редкий на «шестёрке», сейчас тут всё больше современный гламур бегает, блестит новенькими боками. А этот старше меня раза в два, и мордочка обречённо-усталая; короткий звонок, грохот закрывшихся дверей и – тадах-тадах дальше, в туман. Звук затихает минуты две, такой же глухой и какой-то ватный.

Осень.

Сырость.

Туман…

Надо было сесть в этот вагон, до Финляндского вокзала, оттуда – десяткой. Надо было вызвать такси уже, что ли. Сама я вести машину в сером месиве не хотела. Водитель из меня так себе, да ещё в тумане. Столбы и случайных прохожих следовало пожалеть.

Слишком долго просидела за экраном, и, можно сказать, зря. Не сделала почти ничего из того, что планировала, обидно.

Но так бывает в нашей работе нередко. Делаешь, делаешь, делаешь, а потом внезапно понимаешь: неправильно, нерационально, не так. Всё стереть, переписать сначала. Всегда легче писать заново с нуля, чем редактировать уже написанное. Ну, время ещё есть. Дедлайн рядом, но… не настолько же, чтобы паниковать и бегать с вытаращенными глазами.

Такси, решила я, вызвать всегда успею. Пошла пешком. Куда мне торопиться? Не ждёт меня дома никто, ни муж, ни дети. Может, зря, а может, и не зря. Я не умею общаться с живыми людьми, Оля и Алексей не в счёт. Со мной не будет комфортно никому. А уж как некомфортно будет мне…

Проспект Добролюбова – площадь академика Лихачёва – Биржевой мост.

На мосту ветер разорвал стылую чёрно-серую хмарь, сдул её в реку. Оранжевое от городской засветки небо бросало рыжие блики на речную волну. Мимо торопливо шелестели припозднившиеся машины. Я долго стояла на смотровой площадке моста, по самой его середине, смотрела на тёмный простор, распахнутый впереди. Дождь, река, рваный ветер…

Что-то в этом есть, решила я, и пошла дальше.

С моста по набережной вниз, вниз, под Биржевой сквер, здесь всегда обычно толпятся туристы, но не в такой час и не в такую погоду. Вода прибыла и выплеснулась на набережную, но не настолько, чтобы нельзя было пройти. Гранитная стена – по правую руку. Тёмные волны – по левую. И тишина. Полная, плотная, только ветер свистит в ушах и волны плещут в камень…

А из воздуха стремительно, буквально на глазах, сгущается туман. Миг, второй, и дальше собственной руки ничего не видно…

Тишина. Туман. Тихий плеск, будто веслом по воде. И волосы сами собой поднимают шапочку на голове, а по спине ползёт ледяной страх. Я потеряла направление! Я не знаю, куда идти! Где здесь – камень набережной, а где – стылая вода осенней Невы?!

Я торопливо вытащила смартфон. Экран злобно показал мне наполовину заполненный красным цилиндр: батарея разряжена. И отключился, подлец. Вместо чуда техники, мини-компьютера и средства связи на все случаи жизни, в моей руке оказался сейчас бесполезный «кирпич».

Что мы, дети асфальта, стоим без наших гаджетов?

Да в сущности, ничего…

Из тумана медленно проступало нечто тёмное. Надвигалось бесшумно, прокладывая себе путь из туманной нереальности в наш мир. Я смотрела, оцепенев… всегда цепенею, когда прыгать надо… да я уже говорила, какой недотёпой бываю в по-настоящему смертельные моменты.

Что это было? Что шло сейчас прямо на меня, и с какой целью… Сожрать сразу или сначала помучить? В мозгу пронеслись все страшные фильмы, какие я успела посмотреть за всю свою недолгую глупую жизнь. Мне конец. Сейчас. Вот прямо сейчас!

Глухой стук дерева о камень. Тишина…

Я решилась приоткрыть один глаз. Раз уж жрать меня сразу не стали, то, наверное, уже и не будут.

Лодка. К набережной стрелки Васильевского острова подошла пустая деревянная лодка, ткнулась носом в камень, отошла слегка назад, покачиваясь на волнах, – глухой тоскливый удар: ткнулась в камень снова. Туман собирался каплями на её тёмных от времени боках, и по всему было видно, что лодку болтает по воде в свободном плавании вот уже много, много лет.

Тьфу!

Меня внезапно дёрнуло назад, толкнуло в плечо, да так, что я шлёпнулась прямо на мокрый камень. В набежавшую на набережную прибылую воду. Я не успела возмутиться, как толкнувший встал между мной и лодкой, и я увидела его глаза. Бог мой, жутче этих глаз я ещё ни у кого не видела! Не описать ощущение: меня будто продрало ледяным разрядом тока от затылка до пяток, потом обратно. Не спрашивайте меня, что такое ледяной ток! Не знаю я, что это такое! Но впечатление – огонь.

– Вашу маму! – возмутилась я. – В-вы что себе позволяете…

И я узнала этого типа! А узнав, заткнулась и, не рассуждая, поползла назад, прямо по воде, по камню.

Это именно он сегодня утром стоял над трупом!

Он.

Ошибки не было и не могло быть. Это худое лицо, дурацкий плащ, глаза. Он!

Мгновение мы смотрели в зрачки друг другу. Не знаю, как ему, а меня из кожи собственной вытряхивало страхом. Кто это, что это, – маньяк?! И он сейчас меня… он меня сейчас…

Глухой удар, скрежещущий звук – несчастную лодку снова пихнуло волной в набережной, провезло деревом по камню. Тип отвернулся, шагнул прямо в лодку – вот так и шагнул, как к себе домой, – и туман тут же превратил его в чёрное размытое пятно, потащил куда-то влево и вбок, и сам за ним потащился, открывая огни Петропавловской крепости. Ни плеска, ни шороха. Показалось?!

Но под ладонями была вода, совсем не тёплая, и юбка промокла насквозь, болел локоть, ушибленный при падении.

– Что с вами? Вам плохо?

Какие-то лица надо мной… что-то спрашивают…

– Вызвать врача?

Я сфокусировала зрение. Девушки, две… нет, три… и одна в вся в белом, в белом изящном плаще с прозрачным, узорами – белое на белом – капюшоне… воздушная такая девочка, прямо феечка из сказки, невозможная в сыром почти ночном осеннем городе.

– Н-нет, – ответила я, кое-как вставая, девчонки протянули мне руки, помогли утвердиться на ногах. – Голова закружилась просто… бывает…

Вру. Вру отчаянно, но не про мужика же с лодкой рассказывать, точно врачей тогда вызовут. Только вместо скорой помощи примчится барбухайка из Кащенки. Из психушки, то есть. А мне в психушку не надо, нормальная я. Несмотря на.

– Вызовите мне лучше такси, – попросила я. – А то мобильник сел.

И мне вызвали такси и проводили наверх, на Биржевую площадь, по пути трещали сороками – у белой феечки Анжелы свадьба, а эти двое её подружки школьные, и жених здесь где-то тоже, да наверху все, шумят, ведь слышно же. А они – невеста с подругами – просто вниз спустились ради селфи, и как хорошо, что спустились, смотрим – вы лежите...

Совсем я страшная, что ли, в этот вечер, раз эти пигалицы ко мне на вы… Пигалицы. Вряд ли старше восемнадцати все. Ранний брак… брак по залёту, если обратить внимание на животик невесты, а может, и по любви взаимной… бывает.

– Спасибо, девчата, – искренне поблагодарила я, когда зелёная машина в расцветке известного всему городу таксопарка подъехала к нам и рядом с нами остановилась. – Удачной свадьбы!

Они загалдели, вразнобой желая мне того же. Счастливые… Я пробралась на заднее сиденье, чтобы не слишком-то видно было, как я промокла. Вдруг везти ещё откажется, решит, пьяная. Обман? Угу. А куда деваться? Назвала адрес, машина тронулась с места. Девчонки, по всей видимости, сказали оператору включить опцию «молчаливый водитель». Так что водитель молчал. Только спросил, не помешает ли мне ретро-FM, я сказала – нет.

Под песни Сандры, Линды Карлайсл и Си-Си Кетч мелькал мимо ночной, умытый осенней влагой город. Слева – дома, фонари, мосты. Справа – величественная Нева и утонувший в прядях тумана противоположный её берег. Пока ехали, согрелась и немного даже обсохла.

Ноутбук при падении не пострадал, это порадовало. Воткнула в него смартфон – заряжаться. Просмотрела бегло почту – ничего существенного, один спам. Мне предлагали похудеть, заглянуть в книжный магазин на чёрную пятницу, поправить атлант по какой-то супернеземной экстрасенсорной методике, соблазняли крупным денежным переводом на мой электронный кошелёк, сообщали о внезапном наследстве от недавно почившего американского дядюшки и страстно зазывали увеличить в целых два раза мужское достоинство. Только проверенная клиника, только сейчас! Скидка по промокоду…

Кто вам поисковую нейросеть программировал, халявщики… Зачем Римме Зябликовой увеличивать то, чего у неё нет и в обозримом будущем не появится?!

А во дворе дома меня ждал сюрприз.

Это ещё машина встала чуть в стороне, по Республиканской. Я специально попросила во двор не заезжать, хотела обогнуть дом с той стороны, где магазин – прикупить себе на вечер хоть пельменей, что ли. И вот, с пакетом продуктов, в мокрой юбке выхожу из-за угла, а у моей парадной, – слава богу, спиной ко мне! – необъятная фигура тёти Аллы, два здоровенных чемодана, одна сумка, и тётиАллин дорогой сыночек, тридцатилетний пивнобрюхий Сенечка, за которого, по мнению тёти Аллы, я просто обязана выйти замуж и чем скорее, тем лучше. А то где такое видано, баба одна в пустой квартире в городе кукует! Так и до маньяков недалеко, и до, Боже упаси, неприличных оргий или просмотра срамных фильмов по этому вашему телевизору. Мужа ей надобно, хорошего мужа, вот наш Сенечка – в самый раз. Молчаливый, спокойный, маму слушает.

Попытки тёти Аллы нас поженить с каждым разом становились всё назойливее и изощрённее. Она изводила меня разговорами на тему, что старая дева и что тикают часики, надо рожать, а чтобы родить, замуж пора, ой, пора-а. Сенечка, может, и не был против женитьбы, ему что мама скажет, то и ладно. Возражала я, не понимающая собственного счастья.

Засада.

Что с ними теперь делать?

Я малодушно отступила за угол. В парадную можно ведь пройти и из внутреннего двора. Дом придётся обойти… с тяжёлым пакетом руке… ну да что не сделаешь, лишь бы роднёй «любимой» нос к носу не оказаться!

Хоть бы предупредили заранее! Я бы им номер в гостинице нашла. У меня квартира маленькая, однокомнатная – слишком громкое название. Еврооднушка это. Студия. Большая комната, кухонный блок, коридорчик и санузел. Ещё балкон, который я думала утеплить и превратить в продолжение квартиры. Но на это нужно было не меньше половины миллиона, их пока у меня не было, влезать в кредит не хотела, достаточно ипотеки. И пусть ежемесячные выплаты отъедают от моей зарплаты всего лишь десятую часть, всё равно…

Я старалась платить вперёд, больше, чем положено. На жизнь мне было надо не так уж и много, самая большая статья расходов была – каршеринг и такси, когда по каким-то причинам не могла или не хотела вести машину сама. По моим подсчётам, если я не потеряю работу внезапно или потеряю, но тут же найду другую с не меньшим уровнем зарплаты (а я найду, мой профиль сейчас очень востребован), при нынешнем графике платежей я полностью избавлялась от ипотеки года через четыре. Вот тогда и подумаем насчёт тёплого балкона. Кредиты – зло.

В квартире стояло сухое тепло – по ночам уже начали протапливать; батарея радостно погрела озябшую руку горячим боком. Отлично! Я сняла мокрую одежду, сунула в стиральную машину. Поставила чайник, налила в кастрюлю воды под пельмени. Где-то в глубине души зашевелилась совесть: в тепле сидишь, а родня твоя под дождиком на лавочке мается…

Я держалась.

Такая это родня, что… Когда мама болела, где они были? Когда я ногу сломала, где их носило? И не в деньгах дело, а слово бы хоть доброе по телефону сказали. Нет, одни претензии, почему не приехала и не помогла им двор от снега расчистить. Со сломанной ногой, ага.

Эта святая простота, уверенная в том, что весь мир, включая ближнюю и дальнюю родню, живёт ради того, чтобы решать её проблемы…

Тётя Алла на самом деле мне не тётя. Это жена племянника жены деда, а дед – отец нашей с Олей мамы. Но так получилось, что наш дом стоял рядом с тётиАллиным с домом, соседи, так сказать. Дед её привечал, больно племяш непутёвый удался, сгинул однажды зимой, по пьяни заснув в сугробе, и не спасли. Ну как бы… осталась молодуха одна с маленьким сыном. Не бросишь, своя же кровь. А эта кровь на шею уселась, ножки свесила и болтала там ими до самой дедовой смерти.

В общем, я как уехала из того Всеволожска в Политех учиться, так назад и не возвращалась. Дом тётке достался, даром. Оля предлагала разные интересные варианты, мама запретила.

– Пусть её, – сказала она – Не хочу ввязываться в эти дикие дрязги.

Не хотела настолько, что подалась на юга, в Хосту. Там и живёт до сих пор, гостевой дом для приезжих держит, горя не знает. Оля к ней собиралась скоро наведаться. Звала меня, но я сомневалась. Это минимум недели две, на меньшее в Хосту выбираться – грех. А кто отпустит… Как я сама проект накануне дедлайна брошу…

А жаль. Бархатный сезон сейчас на Чёрном море.

Возвращаясь к тёте Алле: сначала Сенечку своего она хотела на Оле женить. Очень обиделась, когда Оля Алексея нашла. Специально, значит, в сердце ранила, в городе этом своём скурвившись, в самое нежное ударила безжалостно, неблагодарная. Теперь вся надежда была только на меня. Очень мне нужен был, по мнению тётки, маменькин сынок, рохля, слюнтяй, любитель пива и компьютерных игрушек. Пропаду я без него, одна. Детей, опять же, рожать мне надо, двадцать семь лет, перестарок страшный. Кто ещё возьмёт-то такую? Только наш Сенечка! И в конце этой тирады платочком глазки промокнуть свои заплывшие, мол, глядите, на какую жертву страшную единственного сына толкаю!

Что об этом думал сам Сенечка, я не знала и даже не догадывалась. Я в детстве, помню, в него лягушками швырялась, а он визжал, как девочка, боялся их очень. Мне же смешно было до колик – такой большой толстый мальчишка, старше меня на целую вечность, аж на три с половиною года, и – боится лягушек…

Я заваривала кофе, когда в дверь позвонили. И, не дождавшись немедленной реакции, позвонили снова. Потом вообще вжали кнопку звонка, чтобы звенело непрерывно. «Убью!» – мрачно подумала я, а потом подумала, может, у соседей что стряслось. Слева, балкон в балкон со мною, жила в однокомнатной, только полноценной, с отдельной кухней, квартире пожилая пара, очень интересные люди. С дедом я иногда играла в шахматы, с переменным успехом. Бабулечка пекла та-акие пирожки с вишней, – закачаешься… а в шахматы обставила меня в два счёта. Мастер спорта у человека, несмотря на возраст. До сих пор в клубе активно играет, заодно ведёт детскую секцию. Мало ли что там могло случиться… плохо стало… воду прорвало…

Я не посмотрела в глазок, открыла не глядя, за что и поплатилась немедленно же.

Вначале в коридор заехали два огромных мокрых чемодана, с их колёс сразу же потекло на белую, под доску, плитку грязным. Затем въехал необъятный живот, а уже за животом сама тётя Алла. После неё просочился и Сенечка. Сухо щёлкнул замок.

– Здравствуй, Римушка, здравствуй, родная! – полился мне в уши тёткин елей. – А как похудела-то, бедная, не болеешь ли? А мы вот приехали в гости к тебе, да тебя нет и нет всё… потом смотрим, в окнах свет зажёгся, ну и попросили впустить… к племяннице-то... в сто сорок вторую… Век не виделись. Сенечка, не стой, повесь шубку-то мою…

Шубку. ТётьАллина шубка – это какой-то слоновьих размеров тулуп, по другому не скажешь. И он сразу занял собой всё место на вешалках в прихожей, клешерукий Сенечка уронил мою куртку, когда вешал, поднял и приткнул её снизу.

Кто же вам адрес мой выдал, хорошие мои? Прямо вот до номера квартиры. Оля точно не могла, она мне не враг…

– Тётя Алла, – сказала я решительно, – ничего, что уже половина двенадцатого ночи? Вы позвонить не могли заранее?

– Зачем? – искренне изумилась она. – Сюрприз, Римушка, он куда веселее, когда без звонка, внезапно!

Да уж. Веселье из меня сейчас прямо пёрло, мегатоннами. Скорее, кирпичи, я б сказала.

– А мы вот вареньица тебе привезли, своего, родного, без этого вашего городского ГМО. И курочку я запекла по правильному рецепту. И…

Я представила себе эту курочку на своей кухне: правильный рецепт отчего-то включал в себя дикое количество чеснока. Чесноком, собственно, от одного из баулов и пахло. И не тонкой ноткой, способствующей разогреву аппетита, а прямо вот началом газовой атаки.

– Мне завтра на работу, – сказала я. – Рано. Так что, тётя Алла, никаких курочек. Вы сейчас поедете в гостиницу…

Про гостиницу не услышали. У тёти Аллы была поразительная способность фильтровать всё ненужное. Буквально: тут слышу, там не слышу.

Она буквально выдавила меня через дверь в комнату, встала, уперев руки в бока, огляделась.

– Да-а, – хоромы не царские, – заявила она. – В этой клетушке только крысе и жить. Но ничего, её продать ещё можно…

– Зачем мне продавать мою квартиру? – спросила я, сатанея с каждым словом.

– Ну, как зачем? Как же! Тут продать, мы добавим, купишь хорошую, нормальную двушку в Девяткино, поближе к Всеволожску…

– Зачем мне покупать двушку в Девяткино поближе к Всеволожску?

Вот со мной так всегда. Прыгать надо, а я туплю. Зашла ко мне в квартиру незваной, стоит и распоряжается, как мне продавать собственное жильё и где покупать другое… Оля бы уже озвучила направление на гору в Перу, а я стою, слушаю, как мне, непонятливой, растолковывают:

– Возраст берёт своё, не могу уже я на земле жить, нужно в город, поближе к современной медицине… и колено болит, и давление вот. Купим в Девяткино двушку, одна комната – с балконом! – мне, старой, вторая вам с Сенечкой, и…

– Тётя Алла, – сказала я, – уймитесь; никто ничего продавать не будет.

– Сразу после свадьбы-то и продадим, – она не услышала.

Сенечка молчал, смотрел в пол. Взрослый шкафообразный мужик с пивным брюшком и небритой помятостью на лице…

– Не будет свадьбы, – заявила я ледяным голосом. – Не будет никакой квартиры в Девяткино. И вообще, я вам сейчас такси вызову, обратно в ваш Всеволожск!

– Как?! Ты выгонишь старую больную тётю в ночь? Римма!

Вопли, крики, слёзы, ор.

Тётя Алла выставила на продажу – или уже продала?! – оба дома во Всеволожске. И приехала жить в Петербург к обожаемой племяннице. С тем, чтобы выдать оную племянницу за сынульку. И пора уже к свадьбе готовиться, а эта неблагодарная племянница чего-то там кочевряжится, как говно на лопате.

Клиника!

– Сеня, – сказала я бешено. – Это правда? Вы продали жильё?!

Он пожал плечами. Смотрел в пол, в глаза мне смотреть остерегался, и правильно делал, моим взглядом можно было крошить бетонные стены.

– Там что, деньги в этих ваших чемоданах?!

Из невнятного Сениного мычания я поняла так, что всё-таки не продали ещё. Пока не продали. Уже легче. И в баулах не деньги, а одежда, надувной матрас и еда. Надувной матрас – это чтоб на первое время я с Сеней спала бы на полу, а тётя Алла на моём диване, у неё спина больная, ей на полу нельзя.

– Вон, – сказала я страшно. – Вон отсюда к чертям собачьим!

– Ах! – вскинулась тётя Алла, очень точно падая на мой диван. – Мне плохо! Умираю!

Коронный её номер, на деда действовало безотказно. Но я не дед!

Дальше было мерзко, противно и тошно. Я вызвала скорую, скорая не нашла у тёти Аллы ничего страшного, даже давление было 120/80, как у пионерки. Штраф за ложный вызов само собой. Я вызвала такси – оплатила через сайт до Всеволожска: ночной вызов, поездка за пределы КАД…

Баулы выпнула из квартиры сама, откуда только силы взялись. Лично проследила за погрузкой рыдающей тёти в машину, попутно лопнув от злости несколько раз. Слов не было. Были только эмоции и обсценное их отображение, вертевшееся на языке. Но привычка в принципе не материться брала своё: с кончика языка я не сняла ни слова. Может, и зря.

На улице снова сгустился туман, и светящийся зелёным «гребешок» рекламного опознавательного таксо-знака на крыше машины размывался в скользкой мороси в нечёткое пятно.

– Что ты терпишь её, тюфяк?! – в сердцах высказала я Сенечке, угрюмо грузившем баулы в багажник. – Ты мужчина в доме или кто?

– Прости, Римма, – тихо ответил Сеня, внезапно поднимая голову. В глубине его глаз я увидела глухую тоску... – Мать она мне…

Тут-то злость моя и схлынула, как половодье в конце весны. Мы не выбираем себе родителей, не выбираем и место, где родиться. Мы можем взять в руки только свою собственную судьбу, и то, лишь до определённого предела. Но мать действительно ведь не бросишь. Какой бы глупой или вовсе придурочной она бы ни была…

– Не дай ей дом продать, Арсений, – тихо сказала я. – Как-нибудь пусть на тебя перепишет, хотя бы один. Со вторым что хочет пусть делает, но один – тебе, понял? Олю попроси, может, поможет. Ты ведь понимаешь, что вариант припереться посреди ночи и устроить цирк в надежде, что никто не даст пинка под зад старой больной выжившей из ума женщине, – дохлый номер?

Он только кивнул. Сел в машину, машина поехала. Я смотрела вслед до тех пор, пока туман не съел зелёный свет такси полностью. Замёрзла: не лето.

Но когда я подошла к двери парадной, я поняла, что не взяла с собою ключи.

Кра-со-та!

Середина ночи, ключей нет, дверь в квартиру, скорее всего, захлопнулась. Я б сама на месте той двери непременно захлопнулась бы!

Что за невезуха такая…

***

В кармане мягких домашних брюк я нащупала смартфон, вытащила его, – Оля, прости! – но вместо живого яркого экрана увидела злобную батарейку: разрядился!

Да нет же, не может быть, утром заряд был ещё полный, не мог он за день… я им почти не пользовалась, некогда было…

Я обхватила себя руками за плечи. Оглянулась, и пробрало меня ужасом от макушки до самых пяток: одна, ночь, туман, смартфон разряжен, ключа нет. Соседям в домофон позвонить? Пожилым людям, в середине ночи, умная мысль, ничего не скажешь. Больше я никого тут не знала толком, разве что владельца чёрной кошки, проживающего этажом выше. Но с ним у нас вышел конфликт из-за всё той же кошки, и на звонок я получу грубость, к гадалке не ходи. Кому понравится… в три часа ночи…

Туман сгущался. Уже не видно было дороги, растворился в сером, подсвеченным ближними фонарями изнутри, бок соседнего дома. Дохнуло речной сыростью, ударило в уши далёкое эхо. Как будто совсем рядом, стоит лишь сделать пару шагов в туманную муть, нёсся, выдирая со дна камни, свирепый горный поток. Слуховые галлюцинации, обречённо подумала я. Дожили…

А потом в тумане собрался тёмный силуэт. Уплотнился. Пошёл ко мне. Приближался медленно, словно выходил из какого-то длинного туннеля. Ещё шаг. Ещё один. Сгусток мрака принял отчётливые очертания высокой мужской фигуры, плащ вздувался за его спиной как диковинные крылья, и ужас летел впереди беззвучным щитом. Я почувствовала, как встают дыбом волосы. И убежать бы, да ноги словно окаменели. Ни вдохнуть, ни стронуться с места, как в страшном сне.

Туман расходился, стелился чужаку под ноги. Вот он уже совсем рядом. Рядом, в пяти шагах, у лавочки, на которой не так давно сидели злосчастная тётка со своим сынулькой. И опять!

То же самое лицо, тот же самый взгляд. Кто это, что это такое, за что?!..

Он протянул руку, разжал ладонь. Я упёрлась лопатками в закрытую дверь парадной и не почувствовала этого. Кривая усмешка. Всё он понимал, и мой страх ему был смешон, но вслух не сказал ни слова. Перевернул ладонь, и по лавочке глухо брякнуло металлом. Взгляд в самую душу напоследок. Разворот на каблуках, по-военному чёткий. Два шага обратно, и туман съедает его полностью, расходится тёмными волнами, колеблется, как потревоженная камнем озёрная гладь.

Я оторопело посмотрела на лавочку. Там лежали мои ключи. Именно мои, ничьи больше: брелок от ворот, таблетка домофона, маленький ключик от почтового ящика, короткий от замка «Abloy», длинный – от сувальдного, взломостойкого «Барьера». Футбольный мячик в цветах «Зенита». Влага оседала на металле мелкими каплями...

Не скоро я отважилась подойти и взять ключи. Это были именно мои ключи, ничьи больше. Как?!

Всё ещё в ступоре я поднялась к себе. Согрела чайник. Три часа ночи, да. Надо лечь и попытаться уснуть, а то ведь завтра, то есть, уже сегодня, четверг. И поездку на рабочее место, в офис, под начальственный пригляд ненавистного Лаврентия Павловича никто не отменял.

Я взяла в заледеневшие руки горячую кружку, вдохнула кофейный аромат и поняла, что сейчас отрублюсь: сон накатывал чудовищной лавиной, от которой не было спасения. Я оставила кружку и кое-как дотащилась до дивана, упала прямо так, в чём была, – во влажной от тумана домашней одежде. Еле успела натянуть плед на озябшие ноги.

И провалилась в глубокий сон как в чёрный колодец.

***

Я рисовала.

Карандашом по листам А4, в оттенках серого. В школе ходила в художественную; математические способности связаны со способностями к рисованию, поэтому обе науки давались мне легко. Но выбрала я в итоге математику… не пожалела. Хорошим, востребованным, с приличным гонораром художником в наше время стать очень сложно. Хорошим программистом – куда проще… а я, без сложной скромности, была чуть лучше, чем просто хорошей. Не всем это нравилось, но из всех людей мира меня волновало всего два мнения: мамы и сестры. А они ничего плохого обо мне не говорили никогда, ни в глаза, ни за глаза…

Я рисовала. Проступало на белом листе, как снимок на полароиде, лицо таинственного незнакомца, трижды встреченного мною в тумане.

Один раз – случайность, два – закономерность, три – система. Странный загадочный незнакомец даже и сейчас был где-то рядом, почему-то я знала это очень чётко и ясно. Чувствовала его… запах? След? Холод тёмной ледяной воды, отзвук бурного потока, бьющего в скалы, пылающий ледяной взгляд ярких глаз. Анфас, профиль, снова анфас. Нос древней лодки, высунувшийся из тумана. Каменные шары Васильевского острова. Ключи – в руке, ключи на скамье, ключи с капельками влаги на выкрашенных оранжево-красным скамеечных досках. Моё собственное отражение в оконном стекле…

Руку дёргало по бумаге как заведённую. Давно уже я не рисовала вот так, запоём, забыв обо всём в окружающем мире, сам мир отодвинув куда-то в чулан на задворки. Чистая, как в далёком детстве, радость творчества. Просто удивительно, как я столько лет жила без неё…

«Кто же ты такой», – мучительно размышляла я, рассматривая рисунки. – «Маньяк? Добрый человек? Добрый маньяк? Ключи-то ты мне отдал, я запомнила...»

Тогда, ночью, после того, как туман пожрал высокую фигуру моего добродетеля, а потом вместе с нею и рассеялся – так не бывает! – я почти убедила себя в том, что ключи выронила сама. А всё остальное – плод моего перепуганного возражения. А ну-ка, куковать добрый час, пока не подъедет за мною Ольга! Но теперь, вспоминая, я осознавала, что нет . Мужик был, и это был вполне реальный мужик. В плаще, в ботинках со стилизованным деревцем в круге, эмблемой обувного бренда «Timberland»… вот примерно такой…

– Так-так-так, Римма Анатольевна! Снова на рабочем месте в рабочее время бездельничаем?

Как я ненавидела мерзкий голос нашего Берии в этот момент! Опять явился незваным, снова сунул нос не в своё дело! Загружаем внутреннюю Алису… загружаем Алису…

– Я думаю, Лаврентий Петрович, – снова споткнулась на начальной букве отчества.

Судя по налившимся кровью бычьим глазам, угодила в больное. Знал он всё про своё милое прозвание среди коллектива. И ему не радовался.

– Это – думаешь? – приподнял один лист. – Чёрт знает, чем занимаешься! Мазнёй какой-то…

На «мазне» голос дрогнул, всё-таки явной мазнёй мои рисунки наспех не являлись.

– Я с вами на ты не пила, Лаврентий Петрович, – внутренняя Алиса пока держалась.

Сколько под моим внешним спокойствием кипело лавы! Хватило бы залить огненным адом половину города.

– Выкинуть сейчас же!

Я проворно схватила кипу изрисованной бумаги, сдвинула за пределы досягаемости хозяйской руки:

– Там код зашифрован, Лаврентий Петрович. Нельзя трогать.

– Код? – немо вытаращился он на меня.

– Код, – кивнула я, меня понесло по кочкам, остановиться я уже не могла при всём желании. – Я всегда рисую, когда думаю, и вы тоже, я видела, – на самом деле, наш Берия рисовал на бумаге кружки и стрелочки, не всегда ровные, но я последняя посмеялась бы над этим.

Я знала, как помогает сосредоточиться карандаш в пальцах. Что бы ни рисуется при этом, внятный портрет или кружок со стрелочкой. Да, сейчас у меня был не тот случай, я действительно бездельничала, рисуя вчерашнего знакомца, но то, о чём начальство не знает, никак ему не повредит. Умолкни, совесть, и не выползай: я не деньги ворую, а всего лишь время, да и то – у себя самой.

– Потом я возьму эти листки, – продолжала объяснять внутренняя Алиса, – и по ним легко напишу нужный код. Проект будет готов вовремя, Лаврентий Петрович.

– Всё это прекрасно, но вы опоздали сегодня на двадцать две минуты! – сварливо заявил Берия. – Потрудитесь заглянуть в договор: рабочий день начинается в девять-ноль-ноль, а не в девять-двадцать-две.

– Это так, – держала позиции Алиса, наученная Ольгой, – но в договоре написано, что рабочий день заканчивается в восемндацать-ноль-ноль, а вчера я ушла в двадцать один сорок.

– Меня не волнует, во сколько вы ушли, Римма Анатольевна, – выставив губу, бросил он. – Это ваши обязанности, и вы должны их выполнять!

– Я, – ответила я, – свои обязанности выполняю, просто вы уволили Сергея, и я теперь делаю и его работу тоже. Платите мне за переработку тогда, в трудовом договоре этот пункт есть.

– Хочешь… – наткнулся блёклыми своими глазёнками на взгляд удава, – эх, и хороша же моя внутренняя Алиса, прелесть просто, – Хотите добрый совет, Римма Анатольевна?

Где-то внутри замигал тревожным алым светом датчик неприятностей. Довыпендривалась, Римус? Сейчас он скажет. Что бы он ни сказал, он сделает это сейчас.

– Если хотите жить и работать спокойно, не опережайте своё начальство – а начальство это я! – в развитии. Вам понятно?

Я двинула головой, жест расценить можно было как угодно: и как согласие, и как протест. Лаврентий наш свет Павлович предпочёл первое. Встал и с гордо поднятой головой вышел из моего кабинета. Скатертью дорога, давно пора!

После работы я снова пошла пешком, но тумана на этот раз не было, не было и лодки, Васильевский снова звенел чьим-то весельем, – не то туристы, не то снова свадьба, хотя два в одном тоже могло быть: и туристы и свадьба сразу. И даже дождливая осень не помеха…

Асфальт ещё помнил сырость дневной мороси. Но тучи разошлись рваными рыжими клоками, и на западе, возле башни Лахта-Центра, догорала багровая заря, в которой тонул и никак не мог утонуть старый, побуревший от злости месяц.

– Римус, тётя Алла звонила тебе? – голос Ольги странно напряжён, хоть она и прячет свои эмоции, а всё равно чувствую: растерянность, тревогу, даже страх.

– Не только звонила, но и приезжала!

– Когда?

– Да дней… дней пять тому назад. На прошлой неделе, в среду. Да, в среду. А что?

– Зачем приезжала?

– Как всегда – Сенечку своего сватала, – от нахлынувшего гнева праведного на руле дёргаются руки, машину качает влево, сзади злобно сигналят, матерное слово колом встаёт поперёк глотки. – Отправила их обоих обратно, на такси во Всеволожск…

– Ты за рулём?

– Да. Оля, что случилось?

– Приезжай ко мне. Разворачивайся, и приезжай.

– Настолько срочно?

– Да.

– Ладно…

– Жду.

Эх, а почти до Малоохтинского моста доехала…

Первое, что вижу, прямо от порога Ольгиной квартиры – громадный чемоданище ака баул дорожный пластиковый. О-очень знакомый мне баул. Учесть время – почти одиннадцать вечера, – тётя Алла в своём репертуаре. Припереться в ночь и давить на жалость: ты же не выгонишь старую больную женщину в темноту навстречу холоду и боли? Тем более, как раз начал накрапывать дождик, из мелко-моросящего грозящий перейти в нечто покрупнее и неприятнее.

Оля дала мне тапки:

– Пойдём на кухню, кофе стынет…

– А…. где…

– В комнате. Спит…

– Одна? – не поверила я. – А Сенечка ненаглядный где же?

Мне не понравился Ольгин взгляд. В пол, и какой-то потерянный.

– Пойдём на кухню, – повторила она. – Расскажу…

На кухне ждал заваренный кофейник и рогалики с вишней из пекарни-в-дома-напротив, и Ольга села наискосок, долго держала в руках горячую пузатую кружку. Она любила эти дутые вёдра, куда свободно мог вместиться при желании целый литр, а кофе всегда разбавляла сливками до такого состояния, что от кофе там оставалось лишь одно название.

Я же поступала ровно наоборот. Никаких сливок, маленькая, она же кофейная, кружечка, только кофе, концентрированный, чёрный, даже без сахара…

– Оля, – сразу сказала я, – не связывайся с тётей Аллой. Ты не до конца понимаешь просто весь градус её неадеквата! Они же явились ко мне тогда в полночь, и сразу сходу взялись моей квартирой распоряжаться! Продать, купить в Мурино, к свадьбе пора открыточки подписывать, всех звать… стол продумывать. Это клиника! Это – ку-ку, Кащенка! Пусть валит обратно в свой Всеволожск! У неё дом там. Два дома.

– Дом сгорел, Римус, – тихо сказала Оля.

Я поперхнулась кофе, побежали по подбородку и руке горячие капли.

– К-как сгорел?

– Участок сгорел. Полностью. Ей теперь… негде… а у меня есть комнаты… Пойми, Римус, не могу я её бросить. Ты-то мелкая была, не помнишь ничего. А она же с нами… нас… пока мама наша по командировкам моталась… Я у неё на коленях сидела, сказки слушала…

– И что теперь? – спросила я.

Оля пожала плечами.

– У неё Сенечка есть! – выпалила я. – Пусть думает, что дальше делать! Нет, мы не бросим… и я тоже… но в одной квартире с нею… Оля!

– Сеня погиб, – тихо сказала Оля.

– К-как…

Я замолчала. Погиб. Вот этот полный мужчина, маменькин сынок, тюфяк, как мы только его ни обзывали… пять дней назад я его лично видела… живым… и теперь его нет?

Зависла. Как всегда со мной и бывает в такие моменты. В разум не вмещается, сижу и туплю, туплю и сижу.

– Похоже на поджог, – говорила между тем Ольга. – Вот только ума не приложу, кому бы понадобилось… Разве что сами как-то сглупили. Нет больше домов, где наше с тобой детство прошло. Нет и Арсения. Вот как-то так…

– Да, – сказала я, наконец. – Хорошо, что ты велела мне к тебе ехать. За рулём, я бы…

– В общем, тётьАлла у меня пока побудет, но… понимаешь, Римус, на той неделе надо мне к маме ехать, у мамы там… не всё ладно… помощь моя нужна … ну, долго рассказывать. Решим вопрос, тогда я тебе в красках опишу. Вкратце, соседа Гаврюшу помнишь?

Я качнула головой. Не очень-то помнила, да и то, когда я в Хосте в последний раз была-то? Года два тому назад.

– Та ещё гнида. Решил, раз пожилая женщина живёт одна, то ничего она ему не сделает. Забор самовольно передвинул на половину нашего участка и взялся там строить бомжатник для отдыхающих! Разобраться надо. Вот и еду. Алексей здесь останется, присмотрит, но ты… если ещё и ты проведывать будешь… мне будет спокойнее.

Оля редко меня о чём-то просит. Очень редко. Её девиз по жизни такой же, как и у меня: «я сама!». И – никому не показать, насколько нелегко и непросто. Сильная женщина, с презрением отметает все слабости, даже те, в которых и не грех бы попросить поддержки. Но вот сейчас она просила. Вопреки всем своим принципам. Разве я могла ответить: «Нет»?

Я не любила тётю Аллу. Откровенно говоря, где-то даже её ненавидела. Но судьбы погорельца не желала даже ей. А уж чтобы с Сеней такое… и ведь единственный сын её, свет в окне, смысл всей её жизни…

У самой у меня детей не было и вряд ли в ближайшую пятилетку будут. Но я видела, как материнский инстинкт проявляется у подруг, рожавших на третьем-четвёртом курсе в перерывах между сессиями. Когда ребёнок желанный, когда он единственный, когда первый… Им всё уже было побоку – и прежние весёлые компании, и даже учёба, хотя те, кто был поумнее, старались учёбу совсем уже не забрасывать: ребёнок вырастет, знания и профессия останутся. И, конечно, так называемые яжматери у всех были на слуху. Не всегда чувства к ребёнку перерастают в патологию, но иногда всё-таки перерастают. Как у тёти Аллы.

– Оля, – решительно сказала я, – поезжай к маме. Мы тут… как-нибудь уже. Справимся.

– А потом придумаем, что делать, – с облегчением сказала сестра. – Может, в Хосту увезём… там тепло, море, пансионаты есть, опять же… Ночевать останешься?

– Наверное, да, – вздохнула я. – Куда мне через весь город… уже ночь…

Позже, глядя в незакрытое окно – оставила нарочно! – на огни Лахта-Центра я лежала без сна и думала о том, как иной раз жестоко несправедлива жизнь. Только ты встала на ноги, только начинаешь жить так, как хочешь сама, и тут тебе вешают на ноги тяжёлые гири в лице больной на голову родственницы, не сумевшей грамотно распорядиться полученным наследством.

Может, Ольгу тётьАлла и растила, но я её добрым словом вспомнить не могу, сколько крови она из меня вынула, особенно своей идеей-фикс насчёт непременной свадьбы между мной и драгоценным своим Сенечкой… Я выучилась – вопреки! Я в Политех-то свалила из Всеволожска именно потому, что там оставаться было уже просто нереально! Это ещё мама тогда жила с нами, и дед Валера. А как деда не стало, так совсем мрак, боль и тлен пришли… Мама аж в Хосту смоталась, настолько её тётьАллины пляски вокруг наследства убили, звала с собой меня, но в Хосте Политеха не было, и я не поехала, и правильно, в общем-то, сделала.

Мало счастья принесло тёте Алле выбитое с боем чужое наследство! Легко пришло, легко ушло, точнее, сгорело.

И не бросишь её. И возиться с ней… у меня проект! Лаврентий наш свет Павлович за срыв сроков по головушке не погладит. Но и маме нужна помощь, которую я оказать не могу, а Ольга может, потому что именно по её части эта помощь как раз и есть, не по моей.

И Сеню жалко.

Какой бы ни был, а – живой человек, не дело живому гореть в огне…

Синим в окна – огни Лахта-Центра. Подсветили башню в честь футбольной победы. Я смотрела на светлую стену, и медленно уплывала в сон, ещё не зная, что меня ждёт впереди.

Что это последняя спокойная ночь в моей жизни.

Глава 3

За те пять дней, – уже шесть, если считать сегодняшнее утро! – тётя Алла изменилась до неузнаваемости. То ли пожар настолько сильно потряс её, то ли что. Но она сдулась едва ли не вдвое от прежних объёмов, волосы торчали седыми клоками во все стороны, в глазах дрожало безумие.

Слушать её было тяжело. Бесконечный бег по кругу, и периодические вскрики: «Сеня! Мой Сенечка!». Я понимаю, – беда. Арсений – единственный сын и мало радости знать, что огонь его сожрал безвозвратно. Но надо как-то уже собирать себя! Сколько ещё она собирается причитать и плакать? Ведь от того, что ты ревёшь белугой, легче не станет. Надо жить дальше.

Меня поджимал проект, мне надо было сидеть и работать, работать, работать, но с тётей Аллой это было нереально от слова совсем. И сбежать я не могла, я Оле обещала!

Оля уехала утром, мы с Алексеем проводили её. Она собиралась ехать в Хосту на своей машине. Самолётов боялась, поездов не выносила. Так и каталась каждый год, чаще с Алексеем, сейчас – одна. Дорога неблизкая, но ведь и сестра за рулём не первый год и не первый год на такие расстояния мотается. А постоянные её участия в автопробегах этих… Чего стоил прошлогодний, от Мурманска до Магадана! Почти семьдесят дней… ну назад хоть ума хватило самолётом, несмотря на всю нелюбовь к стальным птицам. Машину потом по железной дороге доставили… брала в каршеринге, пока не получила обратно свою.

Увлечение автоспортом требовало не только денег с железными нервами, но и того самого термоядерного шила в попе, не дающего сидеть на месте ровно. Ненормальные нашли друг друга, частенько катаясь одной большой компанией.

– Дорога, – не раз повторяла Оля, и глаза у неё при этом загорались пламенем чистого, как слеза младенца, фанатизма, – это больше, чем просто дорога, это – движение! А движение – это жизнь.

Не поспоришь.

Но раньше я никогда не беспокоилась за сестру, а тут вдруг прокололо сердце нехорошим предчувствием. Я смотрела, как её рыжий джип выезжает со двора, как размывает задние габаритные огни проклятый осенний туман, и будто голос какой-то внутри меня сказал: «ну, вот я и осиротела…» Обхватила плечи руками, – зябко, пасмурно на душе, нехорошо. Лезут в голову всякие глупости.

Пятница с тётей Аллой. Суббота.

– Прости, Алексей, – сказала я. – Мне к себе надо заехать, отдохнуть перед понедельником. Поработать, наконец!

Он только кивнул. Хороший у Оли муж… А я вдруг подумала, что почти ничего о нём не знаю. Кто его семья, где они все сейчас, в городе или в области или вообще в другом регионе. И свадьбы ведь не было у них – пошли да расписались. Свидетелем я была и Олина коллега, Татьяна Скобелева. Спросить напрямую постеснялась, решила, что узнаю у сестры, когда та вернётся. Не забыть бы спросить! А то я такая, память девичья, когда дело касается чего-нибудь, не имеющего отношения к программированию.

Тётя Алла сидела на кухне. Покачивалась слегка, глядя пустыми глазами куда-то в угол. Я согрела ей чаю. Она взяла, как-то бездумно. Что крыша протекла, понятно. У кого не потечёт в таких обстоятельствах. Но меня очень сильно смущало другое.

У тёти Аллы не было ожогов. Вообще. Ни одного. И волосы – длинные, норовящие сваляться в колтуны при любом удобном случае, – никак не походили на волосы человека, недавно разминувшегося с огнём. Ведь не стояла же она столбом, когда в доме горел её единственный сын? Пусть – давно уже взрослый, туповатый, ленивый, распустивший брюшко мужик, но для матери он навечно застрял в возрасте трёх-четырёхлетнего карапуза, требующего постоянного пригляда, уж настолько громкой и плотной была её о нём забота. И за той заботой стоял вечный, как мир, материнский инстинкт: наизнанку вывернуться, но чтобы только у ребёнка всё было хорошо, всё так, Как Надо, как одобрили бы люди.

Нет, тётя Алла бы кинулась в огонь непременно!

Её оттаскивали и потом держали, я думаю, всей пожарной бригадой.

Но тогда где ожоги?

Хотя бы один.

– Римма, – тётя Алла вдруг положила ладонь мне на руку, и меня ожгло внезапным холодом, а тётины глаза смотрели трезво, прицельно и горько: – Не делай этого.

– Чего? – не поняла я, осторожно вытягивая кисть.

– Что бы ты ни собралась делать сейчас, не делай этого. Пожалуйста.

Наверное, именно такой помнила её Оля. С чистым чётким разумом, ещё не тронутым безумием заботы о непутёвом сыне. Тётя снова стиснула мою руку, впилась побелевшими пальцами, – больно!

– Обещай! Не делай этого!

Еле выдернулась.

– Как я могу обещать, если я даже не знаю, чего именно мне делать нельзя, – возмутилась я. – Тёть-Алл, головой хоть подумайте.

– Того, что задумала, не делай.

– Да ничего я ещё не задумала!

Она покачала головой, опустила взгляд. И попросила, другим уже совсем голосом, тонким и надломленным:

– Сделай мне ещё чаю, – подумала немного, и добавила: – Пожалуйста.

И я согрела чайник, не уставая растирать руку, отведавшую железной стали тёткиных пальцев, – и откуда силища-то такая! Впрочем, безумцы способны на многое, говорят. Как бы она не вздумала в окно выйти, перепутав его с дверью!

Тётя пила чай, – разливался по кухне терпкий аромат бергамота, – смотрела в стол и ничего больше не говорила, а я то присаживалась напротив, то начинала нервно мерить кухню шагами, снова подогревала чайник, пила кофе, и никак не могла избавиться от озноба, холодящего спину и, в особенности, запястье, отведавшее тёть-Аллиных пальцев. Заболела, наверное. Гриппом. Надо было прививку сделать, всё на потом откладывала. Дооткладывалась.

Но почему у тёти ни одного ожога?

Вопрос мучил меня всё сильнее и сильнее.

Наконец, пришёл из магазина Алексей, принёс продукты. И я с чистой совестью заказала машину себе: остаток субботы и всё воскресенье принадлежали мне единолично.

Но на Свердловской набережной, когда уже показались вдалеке арка Большеохтинского моста и, по правую руку, на том берегу, среди по-осеннему рыжих деревьев купола Смольного собора, мне вдруг пришло в голову наведаться во Всеволожск и лично посмотреть на пепелище. Не так уж и далеко отсюда, если вдуматься. Топливо… заправим на ближайшей АЗС. А поворот на Пискарёвский проспект вот он, сейчас перестроюсь. Проект? К чёрту, завтра целый день, успею. Лаврентий Павлович, извините! Всеволожск – важнее.

«Не делай этого», – эхом отдался в голове тёткин голос, но от него я отмахнулась, быстро забыла и вспомнила о нём позже, намного позже, когда пыталась найти ту точку невозврата, до которой ещё можно было что-то изменить. Не сворачивать со Свердловской набережной, например, а ехать себе прямо, до Большеохтинского моста, потом по проспекту Шаумяна – домой…

***

Я стояла у забора, и снова меня закатало когнитивным диссонансом в соляной столб. Вот такая у меня реакция на то, чего никак не ждёшь, ждёшь совсем другого. Но – на тебе под нос не то, другое, к которому мысленно уже привыкла, пережила весь связанный с ним ужас и уже даже немного отпустила, а совсем неожиданное. Совсем. Неожиданное.

Оба дома стояли целыми. Время успело их отметить: со старых деревянных рам облупилась краска, у одного дома требовало ремонта крыльцо, у второго – крыша над верандой, черепицу там вспучило, отсюда видно. Того и гляди, скоро протечёт! Неухоженный придомовой участок… Хозяина, умеющего и любящего работать на земле, здесь не было уже очень давно.

Но и пожара никакого не было тоже.

Пожаром здесь даже не пахло!

Я потянула из кармана смартфон, сделала несколько снимков… И экран погас: батарея разрядилась, сволочь! Да что за!.. Наверное, аккумулятор навернулся. Выкинуть смартфон и купить новый! Так и сделаю, когда домой вернусь. Сразу же.

Ярое бешенство поднималось во мне медленно, но неукротимо, как цунами. Разозлить меня очень сложно, я по натуре флегматик, но тёте Алле разозлить меня удалось на славу. Приехала… вся такая… и врёт! Врёт! В наглую. Дурочкой прикидывается. «Не делай этого, Римма!» В смысле, не вздумай поехать и проверить. Не сомневайся в моём вранье. Так, что ли?!

Я дёрнула дверцу машины, села, положила руки на руль. Успокоиться. Римма, уймись. Тебе обратно ехать. Хочешь разложить машину, не вписавшись в поворот? И чёрт бы с тобой, если ты сама, а если ещё кого с собой прихватишь… Или не глупить, вызвать такси?

На землю медленно опускались осенние сумерки. Небо остывало, обретая оттенки синевато-серого вечернего жемчуга. Похолодало, начал подниматься ветер. Холодный, стылый, он нёс в себе отчётливый морозный привкус: к утру ожидались заморозки, слабый снег.

Я когда-то жила здесь. Вот в этом доме, где просело крыльцо, и со ступеней кое-где обвалилась плитка. Каждая трещинка в дорожке была мне знакома. И вместе с тем, дом неприветливо глядел на меня слепыми пятнами окон, в которых давно уже не горел прежний ласковый свет.

«Уходи», – словно говорил он мне всем своим угрюмым видом. – «Убирайся! Предательница!»

Ну да. Не надо было поступать в Политех, не надо было учиться, надо было – оставаться здесь, полоть бесконечную траву, закатывать бесполезные банки помидоров с огурцами и вишню, их всё равно потом никто не ел, все эти соленья-варенья. Слишком уж их много, давно надоели, чипсы магазинные и то вкуснее, хотя вреднее и противнее чипсов еды, пожалуй, не сыскать. Ах, да, ещё за Сенечку в семнадцать замуж выйти. Чтобы сейчас ходить с животом до колен, потому что во дворе уже бегало бы штук пять детишек, а шестого – рожать через месяц. Так, что ли?!

Дом враждебно молчал. «Дожили», – горько подумалось мне. – «С неодушевлёнными предметами разговариваю…»

Ветер хлестнул по лобовому стеклу чёрным пустым пакетом, и я вздрогнула от этой внезапной темноты, будто по глазам чем-то ударило. Я медленно, как заворожённая, оглянулась, и вдруг осознала, что на улице, расквашенной осенней грязью в локальное болотце, никого больше нет, только я, я одна. Впереди ещё стоят машины, но, судя по всему, пустые. Просто стоят. Припарковались.

Волосы на затылке приподняло внезапной жутью. И никто же ведь не знает, что я здесь. Я сказала Алексею, что поехала домой…

Я вылезла, отлепила от стекла пакет и швырнула его в сторону, ветер тут же подхватил его, закрутил, затрепал. Мне отчаянно захотелось вдруг убраться уже наконец отсюда, с проклятого этого места, как можно скорее и как можно быстрее. Если я задержусь здесь хотя бы на мгновение, я сойду с ума!

Субботний вечер благоволит тем, кто едет в город, и беспощаден к рвущимся на отдых за его пределы. Одним словом, свободная дорога в одном направлении и сплошные заторы в другом. Назад я доехала почти без пробок, разве что, выезжая на Свердловскую набережную, впечатлилась остывающим закатом и чудом избежала проблем. Мне неистово посигналили, может, даже обматерили, наверняка не обошлось без «обезьяны с гранатой» сквозь зубы; ну, пусть их. Внимательнее надо быть, Римма, внимательнее. Это тебе не твой любимый язык программирования промышленных контроллеров, это – Дорога.

А закат был из тех, что запоминаются сразу, влёт и – на всю жизнь. Багровые полосы облаков над Невой, облитые зловещим вечерним светом купола собора на противоположном берегу, чёрные в сумерках деревья – там же, река, несущая в залив кровавые волны...

Квартира встретила меня неприятной тишиной и каким-то слабым, но устойчивым могильным запахом. Первым делом я подумала о мусорном ведре: неужели не выбросила, когда уходила на работу в четверг? Мусорка с четверга – та ещё радость.

Но нет, ведро сияло чистой белизной: не просто выбросила, а ещё и тщательно вымыла. В ванной – та же стерильность, на кухонном блоке она же. А пахнет всё равно. От соседей несёт, что ли? С улицы?

Раскрыла окна на балконе – потёк внутрь стылый вечер, неся с собой запахи палой листвы, влажной земли, горячего металла из автосерсиса, устроившегося напротив дома. Что-то они там такое варили сваркой – сумерки периодически прорезывало синими вспышками, чем-то лязгали, взвыла на несколько минут болгарка, потом стихла. От соседей сверху доносились – бум-бум! – звуки вечеринки, соседи слева опять обнялись с перфоратором, где-то плакал маленький ребёнок, задрались друг с другом маленькие собачки, и хозяева с матюками растаскивали их, а кто-то на балконе тремя этажами выше ругался по телефону, вставляя через слово русский неопределённый артикль на вторую букву алфавита...

В комнате после свежего ветра на балконе запах показался вовсе уже отвратительным. Я заглянула за шкаф, отодвинула диван… И меня будто в лицо ударило чем-то тяжёлым.

В углу лежала кукла.

Тряпичная. Голова – свёрнутый из нескольких тканевых жгутов овал. Пухлые, перевязанные красными ниточками ручки и ножки. Тельце из выцветшего ситца. Запах шёл от неё.

Не знаю, сколько я простояла, тупо таращась на это изделие не пойми чьего больного разума. В мозгу всплыли какие-то обрывки про магию вуду – лепит колдун куколку того человека, которого хочет извести, а потом… что потом – не помнила, но человек, короче, умирает в муках. Верят же люди в этакую чушь!

Куколка словно смотрела на меня – чем? У неё ведь не было глаз, даже нарисованных! И ухмылялась. Опять же, как? У неё не было рта, даже нарисованного. Но от неё исходила мощная, совсем не добрая, сила пристального взгляда и кривой усмешки. И запах… мерзкий запах подгнивших потрохов, которые зачем-то кинули на раскалённый противень – поджарить на обед.

Откуда в моём доме эта пакость?

И снова ударило беззвучным громом, аж качнуло вперёд-назад: да тётка Алла же! Кто тут орал и извивался в истерике, на этом вот самом диване?! Вот она зачем приезжала. Не совсем из ума выжила, понимала, что никакой свадьбы не будет, и что я её долго не вытерплю. Отвлечь моё внимание истерикой… сунуть за диван вот это!

Да чтоб тебя!

Злость накатила чёрной волной. Стёкла буфета отозвались на мои эмоции слабым дребезжащим звоном, им подпели оконные. Я пошла в ванную, взяла швабру, – руками прикасаться, вот ещё! Пробежалась взглядом по квартире, нашла жестяное ведёрко из-под попкорна, осталось от летнего похода в кинотеатр. Что со всей этой колдовской пакостью делают обычно? Правильно, сжигают! Огонь очищающий уничтожает всё.

С кем это тётьАлла связалась, хватило же ума! Или её взялись обрабатывать мошенники, алчущие недвижимости? Наши два дома во Всеволожске, допустим, не бог весть какое богатство, хотя тоже, если с умом подойти, деньги, а вот моя городская квартира… Как тёть-Алла там говорила? Продать, купить в Мурино…

Я перекатила черенком швабры мерзкую тухлятину в жестяное ведёрко. Вынесла на балкон. Зажигалку не нашла, зато были свечи и спички к ним: как-то отключали свет на весь день, урок усвоила.

– Гори, гори ясно, – выговорила я сквозь зубы и кинула пылающую спичку в куклу, прямо в лоб ей.

Пламя вздыбилось багровым горбом! Я еле успела отскочить, но, кажется, всё равно обожгла руку. Обожгла, и ничего не заметила. Ещё испугалась, что этак и до пожара не далеко, а пожар мне в новой квартире был не нужен. Но нет, огонь не выплеснулся из краёв ведёрка, хоть и пылал изрядно. Через минуту уже опал обратно, и я со всей осторожностью заглянула внутрь.

Мерзкая кукла сгорела вся, без остатка. Полностью. Ни клочка ткани, ни сажи, ни даже обугленной спички. Только ведёрко выгнулось от жара, скособочилось, потеряло прежнюю идеальную форму. Попкорн в него уже не насыплешь. И даже ручки-карандаши не кинешь, чтобы не катались, где не надо.

Запах.

Запах исчез, как и не бывало его вовсе.

Я подняла голову и увидела собственное отражение в оконном стекле. Бледное лицо с чёрными провалами глаз неприятно напомнило собой застывшую маску, из тех, что держат в Музее Восковых Фигур.

Очень хотелось поддеть ведро всё той же шваброй и выкинуть в окно, но я сдержалась: оно могло упасть кому-нибудь на голову, с одиннадцатого этажа – фатально. Зачем и мне и тому несчастному такие проблемы. Оделась, всё той же шваброй загнала испорченную тару из-под попкорна в мусорный пакет, выставила за дверь. Завтра вынесу, ничего ему не будет.

По спине ползали зябкие мурашки. Что это было? Зачем? Для чего? Ну, тётя Алла, вам не жить, клянусь! Чёрт с ним, с проектом, завтра же приеду и посмотрю в твои бесстыжие глаза!

***

Мне стало плохо ближе к утру. Сначала просто трясло, как при температуре, только без температуры. Я мужественно куталась в плед и выкрутила термостат на батарее до максимума. Согрела чайник, заварила чай – не помогло. Кожа горела и вместе с тем замерзала, нос, руки, ступни превратились в лёд и грозили отвалиться. Когда я догадалась в очередной раз измерить температуру, электронный градусник яростно заверещал, показывая – 41,1…

А при какой, напомните мне, температуре, сворачивается кровь у человека?

Я ещё успела позвонить в скорую. Смартфон стоял на зарядке, выдать мне козу с пустой батареей не смог. Я успела проползти в коридор и как-то открыть дверь, а то врачи не войдут, дверь у меня мощная, взломостойкая, от прежнего хозяина осталась. Ещё помнила, как сползла по стеночке на пол, и головой как раз в коридор да по двери, дверь пошла наружу и грохнула в стену. Звук был – по костям прошло волной мучительной ломоты.

А потом я оказалась на чёрной равнине под чёрным небом. Здесь не было света, только колкие искры далёких звёзд равнодушно сверкали над головой. Здесь не было ветра, только воздух истекал терпкими запахами сухой полынной горечи и древней пыли. Равнина круто обрывалась вниз, сплошной, без единой трещины, чёрной отвесной скалой, глубоко внизу неслась бешеная чёрная река, вскипая ослепительной пеной на чёрных же камнях, похожих на кривые зубы гигантского дракона. Эхо разносило по ущелью её свирепый рокот, и над чёрным потоком дрожали чёрные же перевёрнутые радуги.

С обрыва нельзя было спуститься спокойно, нигде не видно было ничего, похожего на лестницу или пологий спуск. Здесь можно было только свалиться вниз, без права возврата. Попробуй влезь обратно без альпинистского снаряжения и должной сноровки. Но меня это не пугало почему-то. Я знала – мне нужно вниз, к реке, потому что там…

Огромный чёрный зверь соткался из мрака, пересёк мой путь, встал, расставив лапы и наклонив ушастую голову.

– Бегемот? – спросила я неуверенно. – Ты, что ли?

Я уже видела длинные кисточки на ушах и не по-кошачьи чёрные глаза, в которых дрожали, отражаясь, небесные звёзды.

Не зря говорят о кошках, что они ходят между мирами. Суеверие, над которым я с самого детства смеялась…

– Пусти.

Кот не сдвинулся с места. Я попыталась его обойти, и не сумела. Он не шипел на меня, не ставил на меня лапы, не пытался укусить. Просто сидел в позе Кота Баюна – гордо вскинув крупную морду и обернув передние лапы пушистым хвостом. И обойти его не получалось. Я злилась, плакала, требовала, даже кричала, но крик гас в сухом пропылённом воздухе, едва успевая родиться, и проклятый Бегемот не уходил.

Он не понимал, что мне нужно, очень нужно к реке. Зачем, я сама не понимала. Знала только – надо. Вот только у кота было своё мнение на этот счёт.

Так и сидел на моём пути. Так и сидел.

И однажды я, всхлипнув в очередной раз от злости на кошачью тупость, проснулась…

Свет резанул по глазам ослепительной вспышкой, я вскрикнула и захлопнула веки. Меня тут же взяли за руку, и я ощутила на запястье живое человеческое тепло.

– Ну, ну, ну, ну, – сказал надо мной добродушный голос. – Хватит уже притворяться!

Притворяться! Почему-то такое предположение возмутило меня до глубины души. Притворяться! Ничего себе притворство! Целая вечность в чёрной степи с глупым котом.

Я медленно открыла глаза. Свет убавился, или я к нему привыкла, что ли. Колючее больничное одеяло шершавило тело сквозь тонкий пододеяльник. И запах… Обычный больничный запах: сложный букет лекарств и работающих аппаратов, настоянный на бытовой хлорке, обязательно присутствовавшей в моющих средствах.

– Чт… что… – я не смогла выговорить вопроса, язык не слушался.

Слабость буквально вдавливала в койку. Я, наверное, не смогу даже приподняться.

– Грипп, – спокойно пояснил врач. – H1N1, испанский, он же свиной плюс первичная вирусная пневмония . Где вы его взяли? Вроде бы ещё не сезон…

– Не зна… – честно призналась я.

– Лежите, лежите… Вам ещё долго у нас лежать…

– Пзвнить… – проклятый язык заплетался, не давая выговорить слово правильно.

– Ваши родственники извещены.

– Родствнк…

– Алексей Зимогоров. Алла Мерзлова. Ну, всё, всё, лежите. Постельный режим, много лекарств, куриный бульон. Всё хорошо, Римма Анатольевна. Всё хорошо.

– Хорошо… – слово наконец-то удалось мне, и врач ещё раз улыбнулся, ободряюще и ласково:

– Вот именно. Вы живы.

Тут он оказался прав, не поспоришь. Я – жива. И чёрная степь с чёрной рекой под чёрным небом, с чёрным котом на моём пути, провалилась куда-то в забвение. Я вздохнула и наконец-то заснула. Просто заснула, без сновидений, глубоким исцеляющим сном.

В больнице я провела не меньше недели. Алексей принёс мне мой ноутбук, и я вгрызлась в работу, чтобы убежать от больничной скуки.

Берия Лаврентий свет Павлович позвонил мне сам, на второй день моего сознания. Изволил орать. Что я срываю сроки, что он мне платит зарплату не за то, чтобы я болела. У меня дыхание перехватило, на щёки сами собой выкатились слёзы. Нет, какой же это скотиной надо быть, люди добрые! Если я ему сейчас отвечу, он услышит, что я плачу, и ещё больше взбесится. А не плакать не получалось.

– Чтобы завтра была уже на рабочем месте! Мне плевать на ваши спекулятивные бабские симуляции. Чтобы…

Проклятая слабость после пятидневной комы не спешила выветриваться из организма, и никакая сила воли не справлялась с проклятым крокодиловым ручьём. Ненавижу плакать! С самого детства.

Бесшумно возникший за моей спиной врач аккуратно вынул смартфон из моей руки, послушал немного, как на том конце начальство продолжает исходить яростной пеной, ещё не зная, что его слышу не только я, и сказал, негромко, но весомо, и так, что наш всесильный Лаврентий Павлович не посмел бросить трубку на первых же словах:

– Римма Анатольевна только вчера вышла из медикаментозной комы. Она перенесла тяжёлую форму свиного гриппа, подтверждённую лабораторными анализами, и до сих пор ещё не здорова. Решение о выписке буду принимать я, её лечащий врач, и определённо не сегодня. Постыдитесь, господин не уважаемый. Не стоит ваша упущенная выгода жизни красивой девушки.

Я в него влюбилась за такие его слова! Золотой человек! Жаль, женат… кольцо носит. И лет ему… столько не живут. Наверное, шестьдесят.

– Спасибо, Михаил Андреевич, – гнусавым от соплей и слёз голосом поблагодарила его я.

Он только отмахнулся.

– Смелее надо быть с этими буншами доморощёнными, – посоветовал мне доктор. – Нет у них никакого права загонять вас в гроб. Не средневековье у нас сейчас. Не рабство на греческих галерах, понимаете?

Я кивнула. Я понимала. Вот только слёзы унять не могла, всё всхлипывала и всхлипывала, разводя сырость.

– А плакать – плачьте. Со слезами и болезнь быстрее выйдет… Ну-с, давайте-ка мне вашу белую спинку, послушаем лёгкие…

Есть люди на этом свете, есть. Настоящие!

***

Алексей пришёл навестить меня лишь на четвёртый день. Хотя позвонил сразу, как ему сказали, что я очнулась. Передал сумку с бельём, одеждой… Молчал, сидел рядом. Но он вообще молчун по жизни.

Я провела две скайп-конференции прямо из палаты: начинались стендовые испытания, без моего ока надзирающего обойтись было никак. Ощущения по итогу – огонь. Тряпку выкрутили, выжали и пропустили через шрёдер. Доктор проявил серьёзное недовольство: я вас лечу, а вы пускаете всё лечение прямо в гроб. На Пискарёвку, в крематорий, торопимся? И на кой, спрашивается, чёрт? Что там такого интересного, или миллион долларов обещали?

Не поспоришь.

На Пискарёвку мне действительно не хотелось. Вправду ведь там ничего интересного: гробы, гробы, гробы, гробы. И печь.

А потом снова пришёл Алексей. Фрукты мне принёс. Апельсины и яблоки. Как сейчас помню, больничная тумбочка с термосалфеткой, на салфетке – дельфины. И поверх этих синих дельфинов на синем же фоне – апельсины в яркой оранжевой шкурке и краснобокие яблоки. А на Алексее – белый халат, под халатом – однотонный серый свитер, джинсы. И взгляд у него такой… немного затравленный, что ли. Как будто лопатой Беломорканал в одиночку рыл всё это время.

– Что случилось? – прямо спросила я. – С Олей?

И сердце обмерло. Не дай Бог, с Олей что-нибудь… жизнь ведь какая, всегда найдёшь, где споткнуться! Как я с этим проклятым гриппом.

– С Олей всё хорошо, – сказал Алексей. – Но, понимаешь, Римма… тётя Алла…

– А с ней что?

– Чердак, – хмуро сказал он, – потёк.

И замолчал.

– Совсем? – уточнила я почему-то.

– Дома целые, – сказал Алексей. – Я там был. Никаких следов пожара. Но что-то с тётей случилось определённо, какая-то травма, спровоцировавшая весь этот бред. Приглашал к ней специалиста, и …

– Психиатра, – уточнила я.

– Именно. Врач не нашёл поводов для госпитализации. Она не буйная, а тихопомешанных в стационары не увозят на машинах с мигалками. И Арсений куда-то пропал… Телефон молчит, хотя вызов идёт. Никто ничего не знает о нём, никто не помнит, когда в последний раз видел его…

– Он домосед, вообще-то. В танчики любит играть, – сказала я.

– Ты посмотри, Римма. Когда он в сети последний раз был. Знаешь ведь его аккаунты?

Я покачала головой. Я знала, что Сеня любит играть по сети в танки и в майнкрафт на выживание. Но под каким псевдом…

– А ноут его есть? – спросила я, ни на что особо не надеясь.

– Нету.

Кто бы сомневался.

– Хм. Похоже, парень просто сбежал…

– Тебе надо написать заявление на розыск, – сказал Алексей. – Поскольку ты – ближайшая родственница.

– Напишу, – пообещала я. – А то правда странно. Тёть-Алла твердит про пожар и про то, что сыночка ненаглядный сгорел, а пожара-то и не было. И сыночки нет, провалился куда-то. Я же туда тоже ездила! Стоят дома.

– Ты поправляйся, Римма, – сказал Алексей, вставая. – Ну, пойду, дела. Ты звони, если что.

***

Как найти человека в сети, если не знаешь даже его игрового ника? Примерно представляешь себе пул айпи-адресов нашей улицы, и всё. Я нашла Арсения Вконтакте, но там он уже года три не появлялся. Аккаунт, судя по всему, был заброшен основательно и навсегда.

Я нашла Арсения на одном из самиздатов сетевых, он там писал длинную, унылую тягомотную лабуду-литРПГ, под именем Арсений Холодный, но, опять же, последнее обновление – трёхлетней давности, полтора комментария на весь раздел, счётчик посещаемости меньше пятисот.

Ладно, если он решил свалить от мамы куда подальше, понимаю, хотя не одобряю. Ноут с собой забрал, само собой, но дома-то стационарный комп наверняка остался! И вряд ли у нашего Сенечки хватило мозгов выдернуть оттуда хард. Скорее, просто на флэшку скачал всё нужное, благо флэшки сейчас неприлично ёмкие при неприлично маленьком физическом размере.

Надо поехать и посмотреть. Только не вечером, в дождливый пасмур, а с утра. Глянуть прогноз погоды на Mail.ru, там прогнозы по нашему городу самые точные почему-то, выбрать спокойный ясный день и съездить.

Из больницы выписали дней через восемь.

Ещё неделю приходила в себя, разгребая рабочие вопросы удалённо, из дома.

А потом собралась и поехала во Всеволожск. Днём.

***

… Улица моего детства встретила меня тишиной и безлюдьем. Пока ехала, солнце светило в спину, но потом откуда-то снова набежали тучи, и мир выцвел, превращаясь в бестеневую жемчужную серость. Начал накрапывать дождь, даже не дождь, а так, мелкие бисеринки недовлаги. Они собирались на куртке крохотными горошинками, не в силах оставить на ткани полноценный мокрый след.

Я толкнула рукой калитку, и она неожиданно легко подалась вперёд. Я-то думала, заржавела, кто бы там смазывал петли. Прошла по выложенной диким камнем дорожке…

Когда-то я бегала по ней босиком. Сейчас здесь валялся мусор: обломанные ветром веточки, опавшие листья, мелкие камушки, старые, выцветшие крышки от кока-колы, битое стекло. Прежде, чем ступать босой ногой, надо сначала основательно вычистить и, от греха, даже, пожалуй, вымыть шампунем.

Входная дверь тоже открылась легко. Пахнуло изнутри затхлым, видно, давно уже не проветривали комнаты как следует, вот и застоялся воздух. Ещё показалось, будто к кислой вони примешивается слабая нотка гари, но сказать наверняка я бы не взялась.

Может, был всё-таки пожар? Локально, на кухне.

Я осторожно сняла сапожки, вдела ноги в тапки, когда-то пушистые, но давно уже вытершиеся и обтрёпанные. Ступни тут же обожгло холодом, будто не по деревянному полу я шла, а по улице, по мокрой от дождя земле. Неудивительно, дом уже протапливать надо, хотя бы по ночам, но, судя по тишине, газовый котёл стоял отключенным. Ладно, я ненадолго, потерплю.

Щёлкнула выключателем, медленно разгорелась энергосберегающая лампочка в плафоне под потолком, сгустились по углам синие тени. По спине пополз зябкий холодок.

Не люблю пустых помещений! Что на работе, когда допоздна остаёшься, что вот здесь, без хозяев. Здесь даже хуже, ведь в бизнес-центре, где наша фирма арендует помещения, есть круглосуточная охрана. А в пустом доме на конце улицы на окраине Всеволожска? То-то и оно.

Дверь в Сенину комнату оказалась приоткрытой. Ну, тем более, кто виноват. Я осторожно вошла, удивляясь: раньше, сколько себя помнила, полы отчаянно скрипели, сейчас – никакого скрипа. Может, поменяли… хотя кто бы менял-то, тётя Алла?!

Комната как комната. Старые выцветшие обои в полоску, икеевский диван напротив окна. Слепой прямоугольник игрового монитора, – ох и здо-ро-овый! Как средней руки телевизор. Чёрный, икеевский же, офисный стол с полочками, кресло на пружине, – видно, деньги у Арсения водились. Покупать в Икее – мошна нужна. Не у матери же он брал! У той вечно дыра вместо финансов, сколько ни дай – в безвозвратный долг, разумеется! – денег вечно нет и не предвидится.

Я осторожно отодвинула стул, – легко пошёл, а казался тяжеловесным. И тут меня будто ударило под дых – на кожаном сиденье лежала кукла!

Почти такая же, как у меня дома, – я вспомнила, вспомнила! Тряпичное тело, ручки-прутики. Почему-то сразу две головы, без глаз, без ртов. Две головы. На одном теле. Боже!

«А скорую сюда, если что», – мелькнуло паникой в голове, – «не особо-то вызовешь…»

Схватилась за смартфон, позвонить Алексею. Багровая батарейка высветилась на чёрном экране: сел заряд. Как?! Как, твою мать, он мог сесть, я оставила проклятый гаджет на целую ночь, и ещё, в машину садясь, проверила – полный объём был!

В комнате потемнело, или мне это показалось? Единственная лампочка в старой рожковой люстре светила тусклым неживым синеватым светом. Энергосберегающая, заверченная спиралью, а внутри спирали, если вдуматься-то, ртуть…

Тени по углам комнаты сгустились, зашевелились, протягивая ко мне синие пальцы. Шевельнулась и двухголовая кукла. Как будто… как будто пытаясь сесть, а там уже и встать.

Я завизжала от ужаса, чувствуя, как поднимаются дыбом волосы. Не долго думая, шарахнула по кукле чем пришлось – собственной сумочкой. Сумочка слетела с руки, снесла куклу на пол, и тут же со зловещим гудением лопнула и разорвалась проклятая лампочка. Словно вспышкой, как при полни, высветилось – стеклянный осколок во лбу одной из кукольных голов. И доска колеблется, вбирая в себя эту кукольную гадость. Словно болото смыкается над брошенным в него камнем. Даже потянуло запахом как будто бы болотным: гниль, тлен, стойкий тяжёлый дух разложения!

Я ломанулась в дверь, в темноте налетев ногой на что-то твёрдое, гантель, что ли, взвыла, считая вспыхнувшие в глазах искры. Страх лишал разума, отнимал силу из ног и рук. Замереть столбом и так стоять, глазами хлопая, – моё излюбленное состояние. Но здесь, видно, игры пошли вовсе уже нешуточные, инстинкт самосохранения возобладал – я кинулась на выход, не разбирая дороги, а за спиной вздыхало и чавкало, подбираясь ближе… ближе…

В темноте со всего маху наткнулась на стену. Что, почему, откуда стена?! Дверь должна быть! Двери не было. Входной, в смысле. На кухню, в комнаты – были, а в короткий коридорчик-сени и оттуда уже на улицу – не было. Мама!

Вот как опасно впадать в панику. Покажется то, чего на самом деле и нет, да к тому же ещё и быть не может.

Я бежала до калитки так, будто за мной гнались черти, и только у самой машины, угодив в грязевую лужу, тут же ошпарившую ступни холодом, поняла, что забыла сапоги. Но я сдохну прежде, чем решусь вернуться! Это я знала совершенно точно.

Обернулась. И получила очередной заряд бодрости: дом колебался, словно был отражением на поверхности озера, а по той поверхности пошла нагнанная ветром рябь. Следом за тёткиным домом заколыхался и бывший наш тоже. Рябь усилилась, покрыла оба дома, и ушла, как уходит в песок отступающая вода.

Не было больше ни одного дома, ни второго. Стыло передо мною давнее пепелище, заваленное землёй, обрушившейся кровлей, мусором, – добрые соседи, ленясь вывозить своё на свалку, кидали синие и чёрные пакеты прямо через покосившийся забор. Часть пакетов разорвалась, собаки, вороны и прочая живность, растащили, раскидали вокруг их содержимое. А сквозь кучи мусора тянулись к серому низкому небу молоденькие, ореховые, наверное, деревца.

Вороны часто прячут орехи, потом о них забывают, а те легко дают стойкие к непогоде и морозам побеги. Орех, он – дерево сорное, растёт, где хочет и как хочет, и не так-то просто от него избавиться…

Значит, всё это было иллюзией, тупо долбил в мой мозг Капитан Очевидность. Голограммой. Пылью для отвода глаз. Дома сгорели очень давно, года три тому назад, не меньше.

Но – как же тётя Алла приволоклась тогда ко мне вместе со своим Сенечкой? Где она жила эти три года?

Боже мой, что за бред, что за чушь, кто играет со мной в такую дурную игру, Голливуд вам здесь, что ли?!

Я стояла босыми ногами в грязной луже – домашние тапочки тоже оказались иллюзией и прекрасно себе растворились без следа, оставив ступни безо всякой защиты, – и вот почему мне так холодно было в доме! На деревянном полу, в тапках. Потому что не было там никакого пола. Потому что шла я по выстуженной осенью голой земле!

Как ещё не пропорола ногу каким-нибудь штырём или осколком… а может, и пропорола, до меня же дойдёт, как до жирафа, только завтра!

Над руинами начал подниматься серый плотный туман. Струйки его били вверх, как будто там, внизу, тлели и никак не могли догореть злые угли. Я смотрела в полном ужасе, не осознавая, что бы это могло значить. Не Голливуд же! Не фильм ужасов. Не может быть, не сейчас, не здесь, не со мной!

И тогда меня крепко взяли сзади за локоть.

***

Я не знаю, почему я не упала замертво от разрыва сердца… Мне бы визжать, вырываться, бить пяткой в колено, – где там! Тряпка тряпкой. Прыгать надо, а я глазами моргаю. Идеальная жертва.

Меня впихнули в машину, не особо заботясь о том, чтобы сделать это деликатно и нежно.

Я больно стукнулась локтём и ещё коленом. А потом увидела – через стекло, основательно дождём замызганное, – как давешний тип в плаще бомжа и дорогих ботинках, шёл к пепелищу, и чёрный туман пятился от него, словно живой. На ходу тип обернулся, и снова вонзил в меня свой фирменный взгляд, яркий, пронзающий насквозь, как рентгеновское излучение. И вот здесь у меня сорвало планку вместе с гвоздями!

Ужас впервые не спеленал меня каменным коконом, а толкнул в спину к активным действиям! Я перелезла на сиденье водителя, завела машину – на удивление, с первого раза, хоть руки и тряслись, и вдавила педаль босой ступнёй!

Летела как сумасшедшая, и странно, что никто не остановил, а больше того, странно, что сама не нырнула в кювет. В себя пришла во дворе Ольгиного дома…

Могла бы и к себе приехать, на Республиканскую от Всеволожска ближе. Но помчалась к Ольге. Может, подсознательно ещё и потому, что там были Алексей и тётя Алла. Как бы я к тётке ни относилась, а всё-таки тоже живой человек. Не эта… мертвечина.

Во дворе стояла скорая. Следом за нею – полиция. Их маячки вспарывали начинающиеся сумерки тревожным синим светом. Как во сне я припарковалась, вылезла из машины и не ощутила холода, ударившего по грязным босым ногам.

На носилках лежало крупное тело, рука, попятнанная старыми, скверно зажившими ожогами, бессильно свешивалась, а на пальце… кольцо… врезавшееся в распухшую плоть так, что уже не снять… хорошо знакомое мне с самого детства кольцо… и волосы… и край алой домашней туники вниз, вниз с носилок, точно струя свежей крови.

– Нет! – крикнула я. – Не-ет!

Но напрасно было теперь всё.

Тёти Аллы больше не существовало в этом мире.

Она вышла из квартиры. Дверь захлопнулась. Совсем как со мной тогда… Захлопнулась дверь, смартфона при себе не оказалось, тогда тётя Алла вышла на общий балкон и…

Мне так и не дали посмотреть, что с ней стало после полёта к земле с двадцать третьего этажа.

И хоронить, скорее всего, тоже будут в закрытом гробу.

Позже, ближе к полуночи, я держала ноги в тазике с горячей водой, холод вытекал из меня неохотно, с трудом и я отрешённо думала, что второй раз заболею. Пока составляли протокол, пока улаживали формальности, я не думала о том, что неплохо было бы подняться в квартиру и надеть хоть какую-нибудь обувь, те же тапочки. Почему-то ни полицейские, ни врачи тоже не обратили внимания на странность: стоит перед ними босая, а погода не летняя, и кругом сыро, холодно, снова начал накрапывать дождь…

Если бы не Алексей, я сошла бы с ума, я знаю это.

Он молча – так же, как решал все вопросы с моргом, похоронной компанией, и со звонком Оле – выставил на стол водку, нарезал колбасы и сыру. Разлил по стопкам прозрачную жидкость. Мы выпили, не чокаясь. Огненное тепло побежало по пищеводу внутрь, и меня наконец-то начало отпускать.

– Алексей, какая-то чертовщина вокруг творится, – говорила я, ставя локти на стол и обхватывая виски ладонями. – Какая-то чёртова бесова хрень! Всё началось с куклы в моей комнате. Я её сожгла и заболела. А здесь…

– Тоже кукла? – участливо спросил Алексей, взглядом спрашивая, не подлить ли мне ещё.

– Да! – я рассказала о своей поездке во Всеволожск.

Как вошла в дом, хотела логи на компе Сени посмотреть, чтобы понять, куда он мог деться. Как увидела куклу. Как странно и страшно преобразилось всё: оказывается, дома действительно сгорели, и тётя Алла не спроста постоянно твердила про пожар. Но, судя по состоянию руин, пожар произошёл давно. Года три тому назад. И три же года назад пропал изо всех своих аккаунтов в сети Сеня…

– Я боюсь, – сказала я, и не кривила при том душой. – Боюсь, Алексей.

– Но все закончилось…

– Неет, не всё, ты не понимаешь. У той куклы было две головы. В одну вошёл осколок стекла. Во вторую…

– Оля, – выдохнули мы одновременно, глядя друг другу в глаза. Меня приморозило к стулу, вот опять: надо хватать смартфон, звонить маме, звонить сестре. А я сижу и хлопаю глазами и вспоминаю проклятую двухголовую куклу…

Как она лежит на стуле, – это я потом пойму, что стул иллюзорный, – лежит и ухмыляется мне в лицо безглазым взглядом. Как можно ухмыляться без глаз и рта? Не знаю, не спрашивайте, но кукла ухмылялась. Её мерзкое присутствие ощущалось так плотно, так полно, что я едва не сорвалась переворачивать вверх дном всю кухню: чтобы найти, выбросить, обезвредить.

Алексей между тем набирал Олю, и в том, как он подносил смартфон к уху, мне почудилось нечто обречённое. Как будто он уже знал, что…

Но Оля ответила. Алексей поставил звук на общий, чтобы и я слышала тоже.

– Лёшик, вы с Риммой там пьёте? – она всё понимала.

Моя умная, мудрая, старшая сестра. Понимала. Смейтесь, если вам захочется посмеяться. Но после этого я ещё больше полюбила Ольгу. Мой родной, мой дорогой человек… Что бы я делала без неё…

– Скажи ей, пусть осторожнее там. Машину пусть не водит!

Там же горы, в Хосте-то. Серпантины. Виадуки. Масса мест, где можно гробануться просто так, без довеска в лице злобной силы, владеющей магией и желающей тебя извести…

Странно было мне, не верящей ни в какую магию, сейчас бояться.

Но куклы – были. Я их видела, видела! Сожгла одну, и едва сама не сгорела в болезни. Сбросила со стула вторую – и не стало тёти Аллы, кинувшейся с балкона на асфальт. Факты. Самые упрямые в мире вещи.

– У, мать, – сочувственно сказал Алексей, – да ты упилась…

– Кто упился? – возмутилась я. – Я упилась?! Да я трезвая аки стёклышко!

– Стёклышко, давай ложись. Завтра будет непростой день, – и он решительно смёл со стола выпивку и остатки нарезки.

А я вдруг обнаружила, что не могу встать. При ясном – относительно! – сознании ноги отказывались шевелиться. Чёрт, вправду упилась. Полбутыли беленькой – многовато, Римус. Тебе – мгновато.

Алексей помог добраться до постели. Я упала, как была, не раздеваясь и даже не снимая обуви, свернулась в комок, на меня набросили плед. И, перед тем, как сознание погасло, я успела подумать, что про типа в плаще бомжа не рассказала. А зря, рассказать было надо. Я его уже в третий… нет, в четвёртый раз! – вижу. Во дворе, у трупа, выбросившегося из окна, в туман на стрелке Васильевского острова, с этой лодкой его странной, явно не местной, потом снова во дворе, как раз перед тем, как обнаружила в своей квартире куклу. И возле наших домов… того, что от них осталось… во Всеволожске.

Мысли путались. Ответ брезжил где-то на поверхности, но никак не желал вылезать на ясный свет разума, это бесило меня неимоверно. Что это за мужик такой странный. Может, он и есть тот долбанный маг? Может, именно он – убийца?

Я вспоминала ледяной взгляд ярких, словно фонарики, голубых глаз и поневоле ёжилась от ужаса, катающего в желудке ледяной осклизлый ком. Даже сквозь призму памяти от него тянуло жутью, чёрными скалами под чёрным небом и чёрной пыльной водой из чёрной же реки забвения.

Не дай бог ещё раз его встретить!

Глава 4

На работе ждал сюрприз.

Официально, высочайше, утверждённый дресс-код, по которому отменялась удобная одежда, джинсы и свитер, и вменялась в обязанность какая-то лимонно-жёлтая хрень, с юбочкой-карандашом для девочек. Я вкуривала приказ и медленно, но неотвратимо сатанела.

Во-первых, я не секретарша, носить юбку-карандаш на ладонь выше колена. И колготки, и туфли на шпильке длиной не менее девяти сантиметров.

Во-вторых, носить это всё можно там, где температура окружающей среды превышает двадцать три градуса, у нас термометр показывал восемнадцать.

В-третьих, я ненавижу короткие юбки и шпильки! На шпильках с моим заваленным вальгусом ходить – приближать свою собственную смерть, а короткая юбка в облипку настолько неудобна в повседневной жизни, что слов-то не найти, цензурных, чтобы объяснить. Да и с этим ядовитым цветом моё лицо превратится в морду свежевыкопанного из могилы трупа. Не всем идёт цвет мочи, чёрт возьми, мне – точно нет.

В-четвёртых, я разработчик, а не секретарь и не эскортница твою мать!

ѢѢ! Двойная ять. Дабл. Ять.

Берия словно почуял, тут же возник за спиной. Отчитал за несоответствие одежды установленному образцу. Сам, как я успела увидеть, образцом пренебрёг. Ни пятнышка жёлтого!

Я включила внутреннюю Алису, Алиса сосчитала за меня до ста, – не помогло!

– Я не буду это носить, – тихо сказала я.

Когда кто-то кричит, упиваясь своим положением и громким голосом, всего лучше отвечать ему тихо. Он тогда вынужден прислушиваться к тому, что ему отвечают, а человек, который прислушивается, поневоле начинает сбавлять обороты и говорить тише.

– Будете, дорогая Римма Анатольевна, ещё как будете! – и – длинная речь на терабайт.

Про лицо фирмы. Про преданность фирме. Про нарушение устава фирмы. Про что-то там ещё в том же духе.

Я молчала и думала о том, что сегодня надо скинуть с рабочего компа все те свои файлы, которые до сих пор ещё не в моём облачном хранилище на Tresorit’е . Нечего потому что. Лаврентий Павлович выдохся на семнадцатой минуте. Приказал завтра явиться по всей форме, а сегодня, так уж и быть, милостиво дозволяю доработать так. Спасибо большое, утешил!

Я вошла в свой кабинет и от порога ещё почувствовала что-то…

У меня есть такое странное свойство, не знаю, как объяснить его. Но я чувствую себя неразрывно с прошлым своим, настоящим и будущем. Я называю это ощущение словом «я-есть». Я-есть в прошлом, я-есть в настоящем, я-есть в будущем. Вот сейчас совершенно точно я понимала, что я-есть не в будущем этой комнаты с цветущими фиалками на белом подоконнике, с постером новых Звёздных войн на стене напротив, чёрным икеевским столом и хьюлетпаковским монитором на нём. Я-есть в будущем – не здесь.

Я потёрла лицо ладонями. Чёрт… Не в тему мне сейчас менять работу. А что прикажете делать? Если наш Лаврентий Павлович пошёл в разнос окончательно.

Не долбают дресс-кодом разработчиков! Нигде и никогда! Не зажимают им премии, не сношают в мозг. От них требуют только результата в срок и всё. И платят прилично, потому что иначе платить прилично этому человеку будут конкуренты. Дабл… да-да, она. Тридцать четвёртая буква русского алфавита. Ять.

Копируя файлы, я понимала, что поступаю нехорошо. Нет, я не собиралась передавать их конкурентам или полностью стирать их без возможности восстановления. Доказать нарушение трудового договора будет очень сложно. Спасибо Оле, научила разбираться в таких тонкостях. Но я забирала с собой результаты своего собственного труда, свои же наработки, пометки, рабочие схемы, – на новом месте они пригодятся мне самой для дальнейшего роста над собой же. И пусть Берия топочет ногами, как хочет. Не подкопаться.

Тонкий свисток. Пришла СМС. От Оли. Надо же, вспомни дурака, он и появится…

«Римус, п»

Я замерла. Как всегда со мной в экстремальной ситуации, я замерла и смотрела на эту недописанную строчку – что значит «п»? Что она значит, проклятая эта «п»?! Перезвони?

Перед глазами тут же высветилась проклятая двухголовая кукла, её мерзкие гномьи личики, оба-два, и как она спорхнула с иллюзорного стула и провалилась под иллюзорный пол, сама не будучи иллюзией. Одна голова, та, которую проткнуло осколком стекла из лопнувшей лампочки, – это тётя Алла. Она, как мне рассказали, упала на парковочный столбик, их там ряды, огораживают дорогу от тротуара. Лицом упала. С двадцать третьего этажа…

А вторая голова, вторая…

Я отмерла, схватила смарт и ткнула в вызов, пальцы дрожали. С первого раза не получилось, со второго… попала в иконку зелёной трубки дозвона после десятой попытки.

Гудок, мелодия из «Адвоката дьявола»… тишина.

«Оля, ответь», – взмолилась я, покрываясь ледяным потом от ужаса. – «Оля, ответь! Ответь! Оля‼!»

Бездушный голос робота сотового оператора сообщил:

«Абонент недоступен или находится вне зоны действия сети»

Это ещё не самое страшное. Это – в Хосте горы, сеть ловится не везде. Подождём полчаса…

Чтобы отвлечься и не сойти с ума за эти полчаса, я пыталась поработать, ничего не получалось. Тогда взяла карандаш и лист А4 из стопки, начала рисовать…

Рисовала я всегда хорошо, учителя хвалили, прочили художественную школу, будущие лавры классика, ставшего классиком при жизни. Но я уже тогда чувствовала своё «я-есть», и оно отчётливо говорило мне, что на выставках под прицелом фотокамер журналистов и пишущих предметов искусствоведов будет кто-нибудь другой, не я. И так оно и случилось в жизни.

Я надолго забыла о рисовании. Училась, потом начала работать. И вот, забытое, казалось, навсегда, умение вернулось ко мне. В прошлый раз я рисовала того парня, уже в четвёртый раз награждавшего меня жутью, светящей из его ярких, как фонарики, голубых глаз.

В этот раз рисовала Ольгу.

Я поняла, что это Ольга, по завиткам волос, выбивающихся из-под повязки. По родинке на шее, у самого плеча. По смешным тапочкам-тиграм, которые я подарила ей год на день рождения вместе с тигровым же кигуруми. Кигуруми сестра благополучно закинула в шкаф, а вот тапочки носила, прикипела к ним, всегда брала с собой в дальние поездки, предполагающие ночёвки вне дома.

Я смотрела на рисунок, моей же рукой вырванный из белизны листа, и в душе рос немой крик.

Оля лежала на носилках, и то, что эти носилки несли в скорую, а не в катафалк-труповозку, вселяло какую-т о надежду, но – слабую.

«Оля, ответь!»

Длинный гудок, «Адвокат дьявола», «абонент временно недоступен…»

Я поняла, что мне надо в Хосту. Вот прямо сейчас, сегодня, в ближайшие тридцать минут – в аэропорт, в Сочи, оттуда на такси к маме. С Олей что-то случилось, с Олей случилось…

«Я птицу счастья свою отпускаю на юг, теперь сама я пою, сама летаю…» – от песенки, поставленной на вызов от сестры я подскочила на месте.

– Римус, – раздался в ухе её голос, – не сходи с ума. Сто вызовов за полчаса, ты чего?

– А… эм…

– Что такое?

– С тобой всё в порядке, Оля?

– Конечно!

– Не врёшь?

– Да ну.

– Ты в больнице! – обвинила её я. – В больнице, с переломами, а мне – врёшь!

– Римус, рехнулась?! Лови картинку!

Она мне ещё язык показывала!

– Ты на машине, что ли? Оля, осторожнее! Я тебя умоляю, осторожнее! Пожалуйста!

– Я буду осторожна, Римус. Не кипишись.

Короткие гудки, отбой.

Жива. Оля жива. Тогда к чему этот поганый рисунок из моего подсознания? Накатило, я скомкала его… но кинуть в корзину не решилась. Бережно расправила, и вдруг увидела в стороне от носилок, за рукой санитара – самого санитара не было, только руку от него я нарисовала, – так вот, за рукой санитара, в перспективе, намеченной слабым штрихом, маячил, кажется, знакомый плащ.

Чёрт. Да что со мной такое сегодня? Что за синдром Кассандры?!

Снова скомкала, снова побоялась выкинуть. Развернула. Никакого плаща не было, показалось. В окно вдруг сыпануло барабанной дробью – снег с дождём. А что вы хотите, осень…

Я встала из-за стола, прошлась по кабинету. За вторым столом напротив сидел Саша Чекалов, но он уволился ещё летом, звал с собой и меня. Я тогда не ответила чётко, сказала, что доведу проект, а там посмотрим. Надо будет ему позвонить… Да, позвонить.

Смартфон высветил багровую батарейку. Да чтоб его! Поставила на зарядку.

Мимо магазина техники хожу постоянно хожу, а заглянуть и выбрать другой смартфон, всё никак не зайду, забываю. С посаженным аккумулятором точно ведь влипну во что-нибудь. Надо будет срочно позвонить, да хотя бы в ту же скорую, и не смогу.

Лампочка мигнула два раза и лопнула, осыпав меня осколками. Зараза! В светильнике их было две, так что полного мрака не настало. Но я сразу ощутила как гнетёт тусклый свет. Всё вокруг словно сдвинулось, рухнуло в какой-то подвал, бог знает почему именно подвал, но именно он. И словно бы потёк изо всех углов и щелей слабый трупный запах склепа…

Я перегнулась через стол, глянула в монитор. Копирование завершилось, хорошо. Выкатила на экран рабочую область виртуальной машины, где стояла моя система. Запустила в режиме отладки. Поползли по чёрному экрану цветные линии, начала формироваться таблица значений. Пусть пока… Пойду кофе глотну.

В холле, видно, тоже лампочки начали перегорать, а заменить – не, будем экономить. Те, что остались, были холодного синеватого света, и ощущение морга только усилилось. Почудилось даже, будто запахло формалином. Но нет, воображение разыгралось, тем более, близкое знакомство с моргом свела на днях, когда хоронили бедную тётю Аллу.

Вот ведь… жил человек. Никому при жизни не нравился, кроме, может быть, родного сына, да и то, с оговорками. А теперь не стало. И как бы я ни относилась к тётке, с раздражением, досадой, иногда с ненавистью даже, а вот такого страшного конца ей никогда не пожелала бы.

Зачем она приехала ко мне тогда? Подбросить ту вонючую куклу? Но она сама пала жертвой, значит, куклу сунул Арсений. Кто ещё бы мог? Кому было бы надо?

Голова пухла. Я не следователь. Мозги у меня на криптошифрование заточены, на алгоритмы оптимизации поиска, на построение моделей процессов, протекающих в компрессорах силовых турбин. Спросите у меня уравнение Ван дер Ваальса, я отвечу не задумываясь. Но объяснить мотивы Арсения я не могла даже себе.

Жил он при маме. Занимался чем-то там в интернете, вон, тексты писал, что-то с них имел… Судя по потоку жаждущих продолжения в комментариях – какая-то известность у него была. Почему дом спалил? Что спалил именно Арсений, даже не сомневалась, хотя, по сути, и это было неясно, он или не он. Где он с тётей Аллой болтался три года, не на пепелище же жили. Зачем ко мне приехал и невменяемую мать привёз? Почему смерти моей хотел?

Голова болела и слегка кружилась: всё-таки я ещё не до конца выздоровела, слабость, усталость, звон в ушах, ватные ноги – получи и распишись. И эта мерзкая тусклятина вместо нормального света!

Из начальственного кабинета внезапно раздался вопль ужаса и грохот. Что там ещё… Я нехотя поставила недопитый стаканчик на кофемашину и пошла посмотреть. Мало ли, вдруг человеку плохо, скорую вызвать там… Заглянула в дверь – Лаврентий наш Павлович как раз поднимался с пола. Судя по картинке происходящего, дёрнулся от стола назад, стул опрокинулся.

– Всё в порядке? – спросила я.

Он глянул на меня безумным глазом и начал нервно тыкать пальцем в сторону монитора, даже слов найти не мог, до того его потрясла картинка.

Ну, синий экран смерти. Берия наш их боялся, я уже говорила об этом. Но конкретно именно этот экран – с фигнёй вместо информации о сбое системы – показывал поверх белых буковок на синем фоне стандартное окошко Windows с надписью: что выбрать при нажатии клавиши ShutDown: жопы, письки. Именно так, по русски, кнопочками, и полоса прогресса с надписью: через столько-то секунд – количество секунд стремительно сокращалось – выбор будет осуществлён автоматически.

«Порнуху нечего гигами качать из сомнительных интернет-клоак», – мстительно подумала я про себя, но вслух не сказала ни слова. Дождалась, когда экран показал голые задницы – любопытно было глянуть, что именно вирус выберет, потом дело привычное: перезапуск компьютера, убийство виртуальной машины, на которой произошёл инцидент (когда человек – полный ламер и не лечится, то всего лучше пускать его работать из-под VirtualBox’а, не будет проблем с восстановлением основной платформы), создание новой виртуалки, загрузка в неё системы из заранее запасённого образа. Рутина.

Лаврентий Павлович с воплем кинулся искать что-то там, не нашёл, естественно, и давай разоряться. Ага. Благодарить должен дающий, знаем, плавали.

– Одни люди ещё не теряли важных данных, – сказала я, – а другие выучили словосочетание «резервная копия». Копия есть?

Копии не было. Я оставила начальство это как-нибудь пережить, и вернулась к кофейному автомату.

Из чужого кабинета скрипт не запустишь. Пришлось ждать, пока машина приготовит мне кофе. Ненавижу ожидание! Обжигающий напиток не согрел нисколько: в холле стоял склепный промозглый холод – отопление выключили, что ли? И общая обстановка не радовала. Половина сотрудников уволилась, оставшаяся половина искала запасной аэродром, чтобы уволиться в ближайшее время, несколько новых, нанятых Берией месяца полтора назад, не отсвечивали.

Вот так вот. Был коллектив, весёлый, дружный, с огоньком и выдумкой, одни наши корпоративы, куда каждый бежал вприпрыжку и с большой охотой, чего стоили. И не стало коллектива. Верно говорят, что рыба гниёт с головы. Если ты как человек дерьмо, но как начальник хорош – ещё ничего, но если ещё и начальник из тебя дерьмо – то капец котёнку.

Прошлое валилось в чёрную реку без остатка. Было жаль прежнюю команду, жаль себя, но, видно, уже не сделаешь ,умерла так умерла. И у кофе какой-то неприятный горький привкус…

Я поставила недопитую кружку наверх, в пару к той, что недопила раньше, и внезапно поймала собственное отражение в глянцевом боку аппарата. Руки-ноги-голова, лицо – тёмный непроницаемый овал.

Да провались оно всё!

Ушла, не дожидаясь окончания рабочего дня. Я вообще не должна была здесь быть, у меня больничный ещё не закрыт! Так что пусть наш Берия бесится, сколько ему угодно. Наплевать.

Снаружи густой осенний вечер дышал промозглой сыростью. Побуревшие листья прилипли к тротуарам намертво, утром их счистят на маленьких тракторах-пылесосах дворники. Впрочем, сгинут в хищном раструбе машины не все, какие-то останутся – вечном напоминанием о тленности бытия. Седая морось осыпала лицо и плечи. И бананы ака наушники с бодрящим плей-листом не вставишь в уши: смартфон разряжен.

До того, как начались проблемы с аккумулятором на новом, казалось бы, смартфоне, я не обращала внимания на город. Он жил сам по себе, я – сама по себе, в своей музыке и скачанных с литературного сайта аудиокнигах, в своих контактах, работе. Теперь мне приходилось поневоле смотреть и слушать.

Тёмные стены домов, расплывающиеся в косом моросящем тумане фонари, влажно шелестящие по серой дороге машины, редкие прохожие, бредущие по своим делам… Город поворачивался ко мне непарадной, нетуристической стороной своей жизни и словно бы насмехался над моей растерянностью: видишь? Смотри ещё.

Как в детстве, хотелось взять в руку карандаш, холст и рисовать, бездумно, впечатывая штрихи в белую поверхность. Но какое рисование под таким-то дождём… И какое там детство, оно ушло и уже не вернётся.

Выезжали тогда, упрямо подсовывала мне картинки память, устраивались на складных табуреточках и рисовали, рисовали… Места разыгрывались по жребию. Мне неизменно доставались Васильевский остров и Петропавловская крепость.

Акварель так и не полюбила. А вот графика, серые полутона – моё. Тёмный город в чёрно – серых оттенках осени, подсвеченный яркими софитами храм, волокущийся по Добролюбова уставший трамвай – дрын-дрын-дрын, двери на остановке – шарах, аккорды городского гимна, ровный, выхолощенный голос информатора: «Остановка: станция метро Спортивная…»

Город жил. Город смотрел свысока и вместе с туманом выпадал в осадок на гранитные тротуары. Казалось, он хотел что-то сказать мне, может, и говорил, но я не умела понять. Технарь, синий чулок, вобла, – я впервые с досадой ощутила, что совершенно напрасно лишена мистического сознания. С ним сейчас было бы повеселее. Не так неуютно.

Осень.

Самое тяжёлое время года.

Я дошла до Спортивной, и только там поняла, что на каршеринговую машину меня не хватит. Вызвала такси. Доехали без приключений.

Но уже во дворе я услышала тихий тоскующий плач, будто где-то под машинами оставили младенца, и тот, устав кричать, теперь лишь слабо плакал, жалуясь на вселенскую несправедливость: все по домам, в тепле, а ему тут умирать…

Вряд ли это был настоящий ребёнок, не тот район и не тот дом, чтобы детей бросали, охрана опять же. Скорее всего, щенок. Или кошка…

Кот.

Он смотрел на меня из-под машины огромными чёрными глазами, совершенно человеческий взгляд, и эти кисточки на ушах…

– Бегемот? – неуверенно сказала я.

И тогда зверь из последних сил вытащил себя на тротуар. Грязный, мокрый, шерсть свалялась и висела колтунами, а на боку, боже мой, рваная рана! Собаками его травили, что ли?!

Больше всего на свете мне хотелось сейчас нырнуть в тепло и уют Ольгиной квартиры. Сама на ногах еле стояла, от слабости после перенесённой болезни только что ветром не сдувало. И всё-таки я наплевала на своё состояние и внешний вид, подняла огромного кота и перенесла на лавочку, благо было тут недалеко совсем.

– Эх, ты, бедолага, – сказала я ему. – Кто же тебя так?

– Палками от скандинавской ходьбы, – пояснил охранник, появившись невесть откуда.

– И вы смотрели?!

– Устроил он тут вопли Видоплясова, – с досадой высказался мужчина. – Лёг на то место, где… кхм, – вспомнил внезапно, что я – родственница тела, которое увезли с того места. – И орал, как в марте они иной раз орут. Гонишь, возвращается. Гонишь, когти выпускает и бросается. Вот и… люди его поучили немного… Ветеринар сейчас подъедет… я вызвал. Чтоб усыпили уже. Чтобы не мучился.

– Усыпили? – я дёрнула шарф, воздуха не хватало. – Усыпили?!

– А на кой хрен он тут сдался со своими закидонами? – угрюмо спросил охранник. – Что, людям из-за него страдать, что ли? Тут, знаете ли, и дети бегают!

Дети, люди… сволочи.

– Я вам усыплю, – угрюмо пообещала я. – Посмейте только.

– Ну, так и бери себе, раз жалко, – пожал он плечами. – Да на поводке держи покрепче. А то за чужой счёт все добренькие.

Развернулся и ушёл. Я с досадой плюнула вслед. Носит же таких земля. И, двойная ять, смартфон сел, нормальную ветслужбу вызвать! Делать нечего, пошла, открыла дверь, поставила на стопор. Вернулась, забрала кота. Не трогать бы его, вдруг ему нутро отбили, да что ж теперь делать, а вдруг я пока – на двадцать третий этаж, воткнуть на зарядку, дождаться хотя бы одного процента энергии в ёмкости, найти службу с выездом на дом, спуститься обратно… – вдруг его уже усыпят, чтоб не мешал людям с их детьми жизни радоваться?!

Что мне этот чужой ободранный избитый в хламину кот? Но я не могла остановиться. Не знаю, никогда не чувствовала себя зоошизой, а здесь вдруг пробило. Уложила в коридоре, принесла старое одеяло. Бегемот молчал, лизнул мне руку, ткнулся мордой в лапы и лежал лохматой рваной ветошью. И на миг мне показалось – всё, умер. Но он дышал, бока поднимались и опадали, и когда наконец-то приехал ветврач, я вздохнула с облегчением.

А ведь к себе могла поехать. Легко. Алексей просил за квартирой присматривать, дела у него, работа, потому и вернулась сюда. А могла бы – к себе. И стало бы в мире на одну кошачью душу меньше.

В общем, выдался у меня разнообразный вечер. Кота оставила в клинике, ему прооперировали лапу, обработали рану, теперь нужна была поддержка. Врач сказал, всё поправимо… Ну, хотя бы так!

Вернулась никакая, настроение отвратительное, в пустой квартире – никого, Алексей ещё не вернулся. Я прибралась в коридоре. Прошла на кухню, поставила чайник. И силы закончились.

Села, свесила руки, сидела долго: чайник остыть успел. Потом отпинала себя вновь вскипятить и сделать кофе, в кофе капнула из плоской бутылочки, – поплыл по кухне крепкий аромат Lavazzа, настоянный на цветочно-ванильном запахе коньяка. Вот так уже лучше, вот так уже хорошо!

О разряженном смартфоне я вспомнила лишь в середине ночи.

Каким-то чудом мне удалось принять душ и не отрубиться прямо в ванной. Оттуда я переползла в постель, и меня унесло, едва щека коснулась подушки. А утром, продравши глаза – с залива уже пробивался серый жемчужный рассвет, – я вспомнила про зарядное!

Едва смарт включился, потоком пошли СМС. От Алексея, в основном. Вскрыла последнее: «улетаю вечером, перезвони». Куда он там улетел, да ещё так срочно…

СМС от тёти Аллы – тут уже волосы приподнялись дыбом, но я увидела дату – тогда она ещё была жива… Наверное, просьба зайти в магазин, купить к ужину курицу. Даже смотреть не стала, без того тошно.

Вызов. Стандартная мелодия, значит, от незнакомого… Высветился номер, без имени.

– Да?

– Римма, – ударил в ухо взволнованный голос Арсения. – Римма, беги!

И опять моя печальная реакция: замереть столбом и охреневать по миллиметру. Спросить бы, ты откуда, где тебя носит, мать умерла, знаешь об этом?! Дома сгорели три года назад, а ты шляешься, где мать твоя была всё это время, где...

– Беги из города! Не медли! Беги! Ри…

И тишина. На экране – багровая батарейка полного разряда. Меня накрыло, я огромным трудом удержала руку, собравшуюся швырнуть ненавистную машинку в стену. Сволочь! На самом важном месте…

Я раскрыла ноутбук, нетерпеливо грызя палец, пока он грузился. Но в соцсетях у Арсения царила мёртвая тишина. Вконтакте показывал прежнюю дату: заходил в последний раз три с лишним года назад…

Урод. Объявится, шкуру спущу.

Нервы, нервы, нервы, нервы. Меня мотало по квартире: из комнаты на балкон – серое небо за окнами, серые тучи, похоронившие под собою башню Лахта-Центра, сырые косые струи по стёклам, влажный асфальт и мокрые спинки автомобилей далеко внизу. Я вспомнила, что именно отсюда выкинула себя несчастная тётя Алла – ладони на перила, перевалиться в открытое окно… Отдёрнулась, словно сама уже была там наполовину. Ушла на кухню, согрела кофе, съела вчерашнюю колбасу, не чувствуя вкуса. Вернулась в комнату. Один процент заряда…

В списке входящих не было Сениного номера! Я докопалась до оператора, заказала детализацию звонков, дождалась её, – не было сегодня входящих у меня ни одного! Ни пропущенных, ни принятых. Некуда перезванивать.

– Дожила, – мрачно сказала я, рассматривая проклятую злую батарейку на экране, снова заряд ушёл в минус. – Голоса мерещатся…

***

Ветлечебница находилась в нашем же районе, не пришлось вызывать машину. Я пошла пешком – мимо теряющихся в сером небе высоток. Туман колыхался на уровне десятых-одиннадцатых этажей и сыпал, сыпал, сыпал вниз холодную крошку. Для снега ещё рановато, да и не снег это был, а маленькие прозрачные бисерные градинки, кристаллики льда. Там, наверху, уже катили свою телегу холода. Теперь дело оставалось за заливом: как он остынет, так и придут морозы. Лето было нетипично тёплым для Питера, значит, залив остынет не скоро, а значит, снег выпадет в конце января, когда он уже напрочь не нужен.

Бегемот узнал меня. Поднял голову, когда я осторожно прикоснулась к мягкой шерсти между ушами. И снова прошёлся шершавым языком по запястью. Мол, спасибо, не забуду…

– Жить будет, – обнадёжили меня врачи. – Только из квартиры больше не выпускайте. Черт-те что, породистого – и держать на самовыгуле!

Дальше пошла лекция про то, какое зло самовыгул в городских условиях. Да и в деревенских ничего хорошего. Мир такой. Люди такие. Ваш ещё дёшево отделался, могли убить. Я ничего объяснять не стала.

– Я ещё приду, – сказала я Бегемоту.

Оплатила операцию, оплатила лекарства, пребывание в стационаре. Чек набежал приличный, но я плюнула на траты, деньги в могилу не заберёшь, а так живое существо получит шанс. Да, заберу его. Куда деваться. Правда, в маленькой моей квартирке на Республиканской нам вдвоём будет тесновато, зверь не маленький, я часто уезжаю на весь день… Ладно, потом подумаю. Сейчас главное – спасти.

А ещё бы ту сволочь найти, которая его палками… и в глаза посмотреть. Здоровый образ жизни ведёшь? Скандинавской ходьбой увлекаешься, чтобы в рай раньше времени не попасть? Чем тебе кот помешал? Чем?

Сильно я сомневалась в том, что Бегемот на всех бросался. Орать, может, и орал, но чтоб бросаться…

Вернулась в квартиру, долго пялилась в экран ноутбука – хотела поработать, ничего не получалось. Бывает такое. Ступор полный. Надо работать, надо доделать всего ничего, осталось немного. А ты сидишь. В голове пустота.

Смартфон не зарядился, так и показывал красную батарейку. Вот что! Пойду куплю новый. Я вытащила из него сим-карту, оделась и побрела в ближайший торговый центр. Тут метров семьсот и в другой раз их пройти – дело пятнадцати минут, но когда нет настроения, состояние общего нестояния и вместо солнца унылая осенняя морось, то ноги плетутся еле-еле.

День угасал, как его и не было. Расплата за долгие белые ночи – сырой полумрак на противоположном конце года.

Но я едва вставила симку в новый аппарат. И тут же получила вызов: Алексей.

– Слава богу, ну, наконец-то, Римма!

Мне не понравился тон его голоса. Что-то в нём было такое, что сразу от него пробрало холодом до самого копчика.

– Ты где? – спросила я.

– В Хосте! – рявкнул Алексей мне в ухо, я даже смарт отодвинула.

Столько децибел, чуть барабанная перепонка не лопнула.

– Вчера улетел? – догадалась я, вспомнив последнюю его СМС.

– Да! Римма, очнись. Ты что, ничего не видела?

На него не похоже. Он молчун, такие нервы не про него, да Алексея ли я слышу?

– У меня вчера смарт помер, – объяснила я. – Вот, я новый себе купила. Извини. Что случилось?

– Оля…

– Нет, не говори мне! – меня подбросило на месте. – Не надо!

– В больнице, – безжалостно добил Алексей. – Её машина перевернулась на серпантине.

– Боже! Когда? Я же разговаривала с нею вчера! Она же… она сама сказала, всё в порядке с нею!

– Вчера? Римма, она в реанимации со вчерашней ночи.

– Вчерашней ночи?!

– Я тебе весь день названивал!

– Не помню, – беспомощно выговорила я.

Я, правда, не помнила. Ни списка звонков от Алексея во входящих самого смартфона, ни входящих от него на детализации звонков от оператора.

– Я приеду, – решила я. – Сегодня же возьму билет и приеду!

– Приезжай, Римма. Пожалуйста, приезжай…

Короткий судорожный вздох в конце. Отбой. Я осторожно подпёрла спиной стену, чтобы не упасть. Долго стояла. Оля, Оля, как же так… и мой проклятый пророческий рисунок с носилками и скорой! Знала бы – не рисовала бы! Да что такое, что вокруг происходит, Мироздание – ты сошло с ума?!

Новенький смартфон тренькнул жалобно: низкий заряд. Да… тридцать четвёртая буква русского алфавита в двойной дозе! Но у новых смартфонов бывает. Наверное, мне подсунули всё-таки витринный образец, и в другое время я бы с наслаждением поругалась, срывая злость и дурное настроение. Но сейчас было не до того от слова совсем.

Я заторопилась домой. Поставлю на зарядку, а билеты всё равно проще искать с ноутбука, там экран больше. Чёрт, чёрт, чёрт, Оля, ну как же так!

Но она хотя бы жива. Во вторую голову куклы не впивался осколок, она просто упала, просто – упала… может, сыграло свою роль расстояние? Если бы Оля оставалась в городе, она бы погибла непременно? Хоста – это всё-таки отсюда прилично, если мерить в километрах. Туда даже самолёт летит три часа с лишним, поездом – вообще почти двое суток. Две с половиной тысячи километров, если не все три.

Злому колдовству помешало расстояние…

Не об этом ли предупреждал меня голос Арсения из ниоткуда?

Беги из города, не то пропадёшь. Может быть, где-то сейчас чьи-то мерзкие ручонки злобно выплетали ещё одну куклу?

Небо, казалось, опустилось ещё ниже. Знакомая дорожка, слева – гаражи, справа – дома, а показалось, будто иду по краю пропасти, шаг вправо – скала, по которой уже летит на меня лавина, шаг вправо – пропасть, и до дна так далеко, что здесь, наверху, ещё не скоро услышат звук разбившегося о чёрные скалы тела.

Мне стало страшно, очень страшно.

И нет никого со мною рядом. Нет никого со мною рядом в одном городе. Мама – в Сочи, дежурит возле палаты Оли. Алексей там же. Тётя Алла умерла. Арсений…

Я прибавила шагу: показалось, будто меня настигают чьи-то тяжёлые шаги.

***

Если не везёт, то не везёт до конца. Ненастье навалилось со стороны залива, со снегодождём, низкой облачностью и бешеным ветром. Воды нагнало столько, что исчезли островки на Лахтинском разливе почти полностью. Конечно, аэропорт не работал. Конечно, никто не знал, когда откроется, и прогнозов на это не давал!

Оставался поезд.

Начало октября, бархатный сезон, найти место оказалось непросто. Вагон-СВ, люкс, одна штука, и сколько денег отдала, даже не спрашивайте! Отправление – двадцать-шестнадцать…

То есть, времени у меня – дуля без мака. Я отрыла в кладовой у Ольги спортивную сумку, она не обидится, я знала. Покидала туда смену белья, домашнюю одежду, упаковала ноутбук, смартфоны оба-два, блокнот. СВ-вагон, с питанием, как-нибудь переживу дорогу на суррогатах. Вагон-ресторан там ещё есть. Наверняка есть, не может не быть в поезде такого класса!

Двое суток, и я в Сочи.

И только выходя из дома я спохватилась: Бегемот! Молодец, Римма. Приручила животное и забыла о нём. В клинике не передержка, долго думать не будут – выкинуть пристройщикам, а у пристройщиков – кошачья чумка, глисты, и прочие радости бесхозной животной жизни… Недавно как раз читала в соцсетях историю – так же принесли котят от метро, но радовались недолго, на вторые сутки котятам плохо, рвота, понос, диагноз – панлейкопения, бегали как сумасшедшие, спасали малышей. И вот, когда всё вроде пошло на поправку, один зверёныш умер, а второй до сих пор борется за жизнь: болезнь эта коварная, может вернуться.

У коробочников все животные больные. Даже если кто-то отдал им чистенького и здорового щенка или котёнка, подстилку-то никто не меняет и не стерилизует так, как должно, и привет, смерть. Воображение живо нарисовало мне умирающего Бегемота: сердце разорвалось напополам по живому, без наркоза.

Делать нечего, пошла в клинику. Бегемот встретил меня бодро, лизнул руку, замурлыкал. Шерсть ему отмыли, расчесали. Красавец стал. Сердце сжималось и не желало разжиматься. Как я его брошу? А сестру брошу – как?

Врач говорила, что всё хорошо, что нужно ещё вот это и вот то, что наблюдение, спецпитание, что…

– Мне нужно уехать, – сказала я, чувствуя себя последней сволочью. – Я… я… оставлю деньги…

– У нас не передержка, – посуровела врач.

– У меня сестра в больнице в Сочи, – объяснила я. – В реанимации. Разбилась на машине.

Я сама себе не поверила, настолько со стороны прозвучало жалко, и, наверное, сколько таких историй слышали уже здесь не раз.

Возьмите зверушку, подлечите… одно посещение, второе, и… и растворяются в сиреневых далях. А у врачей свои семьи, дети, коты с собаками.

– Если я возьму с собой, перенесёт дорогу? - спросила я.

Успеть до отправления ещё можно было, если шевелиться. Так, большая клетка-переноска, питание, наполнитель, лоток… что ещё…

– Самолётом? – уточнила доктор.

– Нет, поездом, – мотнула я головой. – Нелётная погода… аэропорт закрыт на двое суток…

– Может, лучше усыпить? – предположила врач. – Тот же результат, но хоть не будет мучиться.

– Я вам усыплю! – крикнула я. – Я его для того спасала?!

– А для чего? – врач повидала и не таких, как я, у неё не дрогнул даже голос. – Чтобы обречь на мучительную смерть в дороге?

– Я…

А что я. Я остаться не могла, и уехать не могла, и прямо сейчас мне захотелось от безысходности этой застрелиться и рухнуть трупом. Что за невезуха, за что мне это?! Я ведь не знала, когда я вернусь. Даже если сговоримся за деньги, не факт, что я стану посылать их именно на лечение и содержание кота, - примерно так рассуждает ветврач. Не молоденькая девчонка, насмотрелась на людей. Выкинут они кота, а деньги прикарманят. Как я из Сочи проконтролирую? Что, поеду разбираться?!

Бегемот за моей спиной шумно вздохнул. Я ещё успела обернуться, а вот подхватила его уже мёртвого. И ничего не смогли сделать. Несмотря на лучшую на районе клинику. Несмотря ни на что. Бедолага сам решил проблему. Как-то услышал нас, чёртовых людей, и ушёл. Сердце, скажут мне потом сухие строчки отчёта ветеринарного патологоанатома, высланного по электронной почте. Мэйн-куны славятся сердечными проблемами. Кот большой, а сердце маленькое.

Бродяжничество, абы какое питание, палки от скандинавской ходьбы, интенсивное лечение, которое само по себе не из самых приятных, его ещё выдержать надо, чтобы выздороветь. Вот и ушёл от нас Бегемот на свою радугу.

А меня снова запеленало пустотой. Ни вздохнуть, ни выдохнуть. И даже слёз не было…

***

Московский вокзал встретил тишиной и странным безлюдьем. И ведь время детское – девятнадцать сорок. Я понимаю, ночь уже далеко не такая прозрачная и белая, как в мае. Но в поезде не один вагон и даже не два, Питер – конечная, и где все те люди, не оставившие мне иного варианта, кроме двухместного люкса-СВ по конской цене?!

Может быть, они уже загрузились в поезд, а я опоздала. Тот ли это поезд? Вроде, тот. Нумерация… ну да. Пилить на другой конец состава, к тринадцатому вагону. Весело.

Тринадцатый

Повторяю, я, человек-рацио, не верю в приметы. Но тут с чего-то словно острой иголочкой прокололо, и ладони вспотели. Мелькнула малодушная мыслишка: «Может, не ехать?» Я встряхнула головой: глупости.

По платформе потянуло стылым холодом. Начал сгущаться туман, размывая фонари в нелепые пятна. Я прибавила шаг. Неуютно, холодно, скорей бы уже завалиться на положенное мне по билету люкс-св-место.

Звонок. Кому понадобилось бы… а вдруг сестре. Не сестре. Звонил Лаврентий наш Павлович и возмущался тем, что меня на рабочем месте сегодня не было. В лимонной робе.

– Я у вас больше не работаю, – уведомила его я.

– К-как! – задохнулись на том конце невидимого провода.

– Заявление на отпуск с последующим увольнением, – уведомила я. – Пришлю по почте, со своей сканированной подписью.

Смартфон пришлось отставить – показалось, из экрана вылезли губы начальства, так громко он орал. Впрочем, звук его голоса глох в тумане, сырая влага прибивала его к земле и не давала разноситься далеко. Мне грозили всяческими карами за нарушение договора, за то, что ухожу в такой ответственный момент, штрафы, никакой премии и даже оклада не будет: вылетишь пробкой, голая как… в общем, голая. Прямиком в чёрный список. Никто на работу больше никогда не возьмёт, меняй профессию, иди в посудомойки.

– Моя тётя в морге, – медленно выговорила я, ощущая, как давит в груди. – Моя сестра в реанимации в больнице Сочи. Моего кота отлупили палками добрые зожники, и он умер. Мне по…уй, Лаврентий Павлович. Я уезжаю из города. Делайте, что считаете нужным.

Я не услышала ответа, а когда посмотрела на экран, то увидела в нём собственное своё искажённое отражение: у машинки села батарейка. У нового смартфона, заряженного под самую завязку перед поездкой, села батарейка!

Тьфу.

Я сунула бесполезный кирпич смартфона в карман, поправила на плече сумку и вдруг поняла, что запуталась и не знаю теперь, куда идти. Вагоны длинные. Где тринадцатый? Впереди или за спиной? Прошла назад, увидела номер одиннадцать в окне проводника. Прошла назад ещё вагон, увидела номер десять. Плюнула, пошла вперёд.

Одиннадцатый. До конца. Десятый!

Да твою мать! Как я опять направление перепутала-то?!

Из тумана медленно соткалась фигура огромного чёрного кота. Уши-кисточки, рана на боку – Бегемот!

Сумка сползла с моего плеча и глухо брякнула во влажный перрон. Я стояла, хлопала глазами, сама себе не верила, а ещё вползал в сердце, заставляя дрожать всем телом, отменный страх.

Поймите меня правильно. Вокруг туман. Никого. Тёмно-зелёный, влажный бок вагона. Несколько пожелтевших мокрых листиков на перроне. И мёртвый кот, хромающий ко мне на трёх лапах, одну, правую переднюю, ему тогда перебили.

– Ты же умер! – беспомощно выговорила я, заикаясь.

Кот подошёл, боднул головой под ладонь. Он был холодный, но не могильно-ледяной, на шерсти прозрачным бисером висели капельки тумана. Я ошалело погладила его, – он замурлыкал. Бегемот?! Может, это просто другой какой-то кот? Не могу объяснить! Но меня продрало ужасом от макушки до самых пяток. Я отступила, еле сдерживая рвущийся из груди крик.

Бегемот умер. Передо мною другой кот.

Ага, ехидно сказало сознание. Другой. Но с такой же раной, с выбритой вокруг той раны шерстью, с выбритой шерстью на лапе, куда вставляли катетер. И с таким же непроницаемым чёрным взглядом. И тем же тембром короткого «мруфф, мруфф», с каким он сидел и смотрел на меня, довольно щурясь, когда-то давно, когда мы вместе торчали перед захлопнувшейся дверью Олиной квартиры.

По составу прошла тяжёлая судорога, лязгнуло, скрипнуло, ударил по ушам протяжный крик маневрового тепловоза. Да поезд просто уйдёт сейчас без меня! И я останусь одна, на платформе вне времени, рядом с мёртвым котом, и один бог знает, что со мной дальше будет!

Ужас пихнул меня к запёртой двери, на которой словно бы светилась изнутри заветная цифра тринадцать.

– Откройте! – закричала я, колотя изо всех сил по влажной металлической поверхности. – Откройте‼!

Бегемот смотрел на меня, склонив голову, и, лопни мои глаза, улыбался.

– Откройте!

– Чего орёшь? – лениво спросило у меня заспанное солнце всея РЖД, проводница вагона номер тринадцать.

– Пустите! У меня билет!

– У всех билет, – буркнула проводница, прикрывая зевок ладонью.

Состав снова содрогнулся. Тоскливый скрежещущий звук прорезал туман и в нём же погас, толком не родившись. Я взбеленилась и заорала!

В жизни по пальцам могу пересчитать все случаи, когда я так орала. Не то пять их было в моей жизни, не то вовсе четыре. В юности, в школе, когда донимали мальчишки, и я кинула в одного из них парту – но этот хулиган, можно сказать, только что не на коленях валялся, умоляя меня кинуть в него что-нибудь тяжёлое. С тётей Аллой, царство ей Небесное, случай был. Ещё два, каких уже и не помню. Я – флегматик, улитка, я стою столбом там, где реагировать надо.

Но вот здесь я заорала.

– С котами нельзя, – хмуро буркнула проводница, разглядывая скалящегося за моей спиной Бегемота. – Котам нельзя.

Она его тоже видит?! Я резко обернулась. Не было никакого кота. Вообще. Хромая совесть, вот что это такое, поняла я. Галлюцинация. Тихо шифером шурша крыша едет не спеша.

– Твою мать! – взвыла я.

Проводница с каменным лицом выслушала мою пламенную речь до конца. Потом подумала ещё немного, подождала продолжения, не дождалась. Посторонилась и кивнула:

– Заходи…

Меня снова поджарило, но язык я прикусила и возмущалась уже дальше про себя. Едва я влезла в тамбур, как вагон плавно качнуло и потащило вперёд. Вовремя! Как вовремя.

– Билет и паспорт.

Проводница изучала документы внимательно, чуть ли не по миллиметру. До меня начало доходить, что ссора с человеком, в чьём вагоне предстояло прожить почти два дня, была плохой идеей. Может, всё же извиниться?..

– Пошли.

Третья дверь от купе проводников. Жирная латунная тройка на высоте человеческого роста. Внутри – мило. Чистенькое, уютно, шторы с бахромой на окне, столик, диван с закруглённым краем…

– Но… тут же одна спальная полка! – вырвалось у меня.

Да, одна. Огромная, но одна!

– Полка одна, – невозмутимо выговорила проводница и злорадно добавила: – А номер – на двоих!

Настала моя очередь немо таращиться. Язык не смог выговорить матерное слово, оно застряло в глотке.

– Подсажу сюда какого-нибудь хрена… – с наслаждением продолжила проводница, внезапно прокачав скилл разговорчивости до восьмидесятого уровня: – Будет у вас тут лезгинка, – она изобразила руками лезгинский танец в своём понимании, а потом восторженно воздела палец к потолку: – О! Придумала! Я подсажу сюда старого хрена! Так интереснее, не правда ли?

И пошла к себе по коридору. Узкий красный ковёр заглушал шаги. Я оценила угрозу. Даже если в кассах билет в третье купе тринадцатого вагона поезда Санкт-Петербург-Адлер не купили, по дороге найдётся толпа желающих проехаться в СВ за полцены. То есть, эта… эта… эта коза! Эта коза на моих неприятностях ещё и наварится!

Я кинула сумку на полку, сама с размаху села рядом, обхватила голову ладонями.

Глубоко внутри работала тупыми зубами тяжёлая боль.

***

Я поставила на столик ноутбук, сунула зарядное в розетку. Надо отправить резюме на хэдхантер, заодно посмотреть, что там есть для инженера-разработчика систем управления, и чтобы в офис не ходить. Хватит с меня офиса, хлебнула по самые уши.

Игры для приложений… Ладно, сохраним, игры для мобильных приложений сейчас набирают популярность, но это не основная моя специализация, здесь придётся вникать в процесс. К конкурентам сама не пойду. Они, когда узнают, выйдут на меня сами, если захотят. А так в этой сфере не слишком много фирм, и между ними негласный договор: работников друг у друга не переманивать, если кто будет проситься сам – не принимать.

Удалённо работать можно из любой точки мира, был бы хороший доступ в интернет. А уж в Сочи чего интернета не будет. Если он есть даже в поезде.

Внезапно навалилась усталость. Я ещё хорохорилась, тёрла глаза, пыталась смотреть в экран. Потом сдалась. Выключила ноутбук, подвинула его к стене, чтоб не сдёрнуло на пол, если поезд вдруг резко остановится. Переоделась в домашнее, аккуратно сложила верхнюю одежду, свитер, джинсы… Подумала, не пойти ли в секретное место, потом передумала. Это же купе покидать, а покидать почему-то не хотелось. Потушила свет, потянула на себя одеяло.

Поезд несло по мосту через чёрную ночную реку. Ущербная Луна чертила по водному зеркалу белую дорожку. Мне стало не по себе от этого пейзажа; понятно – ночь, ночью всё выглядит потусторонним, но чёрная река в чёрных берегах – не та картинка, которой можно наслаждаться. Вспомнился вдруг мёртвый Бегемот в тумане на вокзале, внезапно показалось, что он смотрит на меня сквозь стекло, снаружи, странным каким-то образом летя вровень поезду и перпендикулярно ему… бррр! Я поспешно натянула на голову одеяло и уткнулась носом в стену.

Совесть ела поедом, я чувствовала себя виноватой перед несчастным животным, а ещё мне казалось, что если бы я не заговорила с врачом при нём о дальней дороге, он бы не умер. Он услышал меня и умер, чтобы не быть обузой. Могут ли кошки управлять своей жизнью, я не знала. Предположение подобного звучало отменным бредом. Кажется, я схожу с ума. Приеду в Сочи, надо будет найти там хорошего психолога, если вовсе не психиатра.

«Так-так», – стучали колёса на стыках. – «Так-так-так…»