Тайны проклятого домена

Глава 1, в которой будущие приключения никак не связываются с будущими неприятностями

В мире существует слишком много причин для смерти, чтобы умирать еще и от скромности.

«Апофегмы»

⎯ Дядь, а дядь, а не ты ли Благушей будешь?

Торгаш устало перевел взгляд на чумазую пацанячью рожицу, возникшую возле его прилавка, от края до края заваленного разнообразным товаром. Собственно, ввиду малого росточка вопрошавшего только эта рожица и была видна из-за прилавка. Темные узкие глазенки маленького манга, лет семи, весело блестели в ожидании ответа.

Суета кона была привычна Благуше чуть ли не сызмальства, но к концу напряженного трудового дня, когда изрядно притомилось не только тело, но и без перерыва работавший весь день язык, ему было не до шуток. Сейчас опять начнется ⎯ «помогите, люди добрые, кто чем не шутит…»

⎯ Ну я, пострел, – нехотя отозвался слав. – Чего надобно-то, оторви и выбрось?

⎯ Ага, а матюгальник-то правильный, ⎯ явно обрадовался пацаненок. ⎯ Ты и есть! Слышь, дядь? Тебе знакомая привет передает и просит сегодня к вечеру быть в трактире «Клёвые бабки», что находится в веси Утренние Слезы! Понял, дядь?

⎯ Понял, оторви и выбрось! ⎯ Сердце Благуши чуть не выпрыгнуло из груди от радости. Ждал ведь весточки, да еще как ждал, но все равно неожиданно как получилось! ⎯ А точнее не сказала, к какому часу?

⎯ А как придешь, так и хорошо будет! ⎯ звонко выпалил узкоглазик. ⎯ Лишь бы к полночи успел!

⎯ Ну, молодец, ну спасибо, парень, за весточку добрую! На, держи!

Благуша в порыве совсем не торгашеской доброты отсыпал вестнику целых пять бабок, вмиг исчезнувших с прилавка вместе с самим пацаненком – мелькнула светлая рубашонка среди толпы, и нет его, – а сам, с трудом сдержав первоначальный порыв побросать все как есть и ринуться сломя голову в указанное место, принялся спешно собираться. Спустя несколько минут весь товар с прилавка был перенесен в лавку ⎯ просторное дощатое строение, которое на территории кона принадлежало лично Благуше, где и был кое-как распихан по углам и полкам. Покончив с этим, Благуша заставил себя присесть на единственную не заваленную товаром скамью, чтоб хоть немного собраться с мыслями, но привычка взяла свое, и его хозяйский взгляд еще раз машинально обежал полки с товарами, выискивая какие-либо упущения. А лавка у него была богатая, тут было на что посмотреть: левый угол, к примеру, был занят дюарными сосудами, заполненными воздухом и предназначенными для дыхания под водой, с которыми русалы, жители Океании, спускаются на дно морское в поисках разноцветного морского гороха. Рядом – берестяные короба с самим морским горохом, каковой от теплоты тела как будто оживает и чудно искрится, завораживая взгляд, а потому и так любим нынешними модницами во всех доменах. Правее стояли плотно закупоренные бочонки с маринованными языками океанийской рыбы – стерви поганой. Стервь – рыба ядовитая и, обладая зловредным характером, обожает рядиться под рыбу обыкновенную, чтобы попасть в улов и испортить кому-нибудь жизнь. Да сама того не ведая, имеет язык с лечебными свойствами, хорошо помогающими от разных лихоманок – а особливо с перепою. Как и квашенная водяная капуста, что стояла рядом с бочонками, в глиняных горшочках – самое милое дело для закуси. А вот живые кончервы – тортильи, лежат себе, перевернутые на спину, и ластами медленно шевелят. Чем хорош товар – живет долго, особых условий для хранения не требует, не портится, пока не сготовишь, а для готовки и той же кастрюли не надо – в собственном панцире прекрасно пекутся. Еще дальше солидно громоздятся большие ящики с черным горюч-камнем, который даже в снежных доменах в самый лютый холод согреет, а потому пользуется у нанков устойчивым спросом. Да и понятно – у них ведь там и дров-то нормальных нет, не то что горюч-камня, а камень этот вызревает только в горных доменах…

Спохватившись, Благуша с усилием отвел взгляд. Так можно и до полночи разглядывать, а ему что, делать больше нечего, или подумать больше не о чем?

В безлюдной в данный момент лавке было хорошо ⎯ тихо, светло, покойно. Сквозь небольшие окошки под потолком проникали слабые, но еще ласковые лучи тускнеющего Небесного Зерцала, снаружи негромко доносился скрип груженых и пустых возов, снующих по дороге мимо, – к Раздраю и от него. Где-то все еще деловито и напористо лаялись торгаши, но шум постепенно затихал, как затихает каждым вечером к концу торговли. По времени пора было трогаться в Светлую Горилку, в родительский дом, хвастаться успехом и более полно, чем здесь, предаваться заслуженному отдыху… но полученная весточка сразу изменила привычный уклад дел на вечер.

Благуша глубоко вздохнул, не замечая, как его лицо расплывается в мечтательной улыбке. Минута… ах эти лукавые зеленые глаза, ах эти мягкие озорные губы… Сказать, что его тянуло к этой девице со страшной силой ⎯ значит, ничего не сказать. Лишь могучим усилием воли он справлялся с одолевавшим его смятением чувств, заставляя себя все эти дни заниматься привычной торгашеской работой. Кажется, на этот раз он все-таки влюбился. Без дудаков. По-настоящему. И все никак не мог для себя решить, стоит ли ему радоваться этому обстоятельству. Как известно, влюбленные глупеют, и торговым делам подобное состояние души вряд ли поспособствует. Но пока ⎯ Олдь, Великий и Двуликий, миловал, – пока все шло просто замечательно!

В первый день после возвращения на Рось ему пришлось торговать старыми запасами, что пылились в его личных амбарах и лавках, но ко второму Благуша уже успел развернуться. Торговля, она как обычно деется? Когда не знаешь, какой кон принесет после смещения, то и с закупками осторожничаешь (кошель, как-никак, не безразмерный), вот и скупаешь всего понемногу, чтобы любому домену потрафить. Благуша же одним чохом скупил все, что имело отношение к Океании ⎯ пастухам с мясных островов завсегда требуется железо, строевое и корабельное дерево, лесной мед и кедровые орехи, и так далее. Прогноз движения доменов, выданный ему Минутой по секрету на целую декаду вперед, подтвердился в первый же день, и когда к Роси вынесло домен меднокожих русалов, Океанию, Благуша огреб неслыханную прибыль! И тут же перевел все бабки в товар для горного домена ⎯ Вершины, что должен был появиться следом. Торгаши с родного росского кона не могли не обратить внимания на столь великолепно проведенную сделку, но большинство списало все на слепую удачу. А вот когда он и с Вершиной угадал, опять удвоив свою прибыль и доведя ее аж до пяти бочонков, народ заволновался. Не бывает таких слепых удач раз за разом, – справедливо рассудили пронырливые конкуренты, и кинулись скупать по примеру Благуши то же самое, что и он ⎯ все, что имело отношение к Оазису… да только невдомек было торгашам, что и здесь Благуша их перехитрил, заранее предвидя такую реакцию. Потому что мыслил не на день, а на два, на три вперед. Благо, мог себе такое позволить с таким-то прогнозом ⎯ от самого Бовы Конструктора. И совесть его ничуть не мучила. Ну и что с того, что он пользуется секретными сведениями единолично, исключительно к собственной выгоде, торгаш он или не торгаш, в конце концов? Но Бова-то, Бова Конструктор! Молодец, Бова ⎯ голова! Сумел-таки обучить свою Паровую Думовину хитрым долгосрочным расчетам!

Благуша с удовольствием потянулся в карман за томиком «Апофегм», чтобы узнать, что на этот счет может сказать любимая книжица, но в этот момент тихо скрипнула дверь, и в лавке возник посетитель ⎯ да не кто-нибудь, а….

⎯ Здоров будь, Благуша, песий хвост.

Выжига, собственной персоной.

Благуша насмешливо прищурился.

Могучая фигура другана, замершая возле порога, выглядела какой-то непривычно поникшей, нерешительной, бледно-зеленые глаза его, обычно жесткие, с хитринкой, понуро смотрели в пол, пышные усы под крупным носом поникли, словно трава от росы, и даже новый малиновый армяк бледнел и старел прямо на глазах. Казалось, еще немного, и сами собой начнут появляться заплаты. За дни, прошедшие после памятной свадьбы, Выжига так ни разу и не подошел к нему сам; Благуша же, проходя мимо по делам, запросто здоровался с ним, как ни в чем не бывало. Чем ставил своего другана (не бывшего, никак не бывшего, только тот об этом еще не знал, пусть помучается засранец, оторви и выбрось!) в тупик. И вот, – гляди-ка! – решился-таки, бедолага, выяснить отношения…

Ничего, время у него еще есть.

⎯ И ты, Выжига, будь здоров, оторви и выбрось. Да ты проходи, проходи, в ногах, как известно, правды нет, а кривды навалом. – Благуша приглашающе похлопал по скамье рядом с собой. – С чем пожаловал?

Выжига смущенно кашлянул, шевельнул светлыми усами.

⎯ Да ничего, постою я… А дело, значит, вот какое. Народ меня тут к тебе послал, выборным вроде как… Многие возжелали поставить тебя Паханом кона, ежели всем пообещаешь такую же прибыль, какую сам поимел…

⎯ Понятно, на халяву и зверь бежит, ⎯ неожиданно для себя изрек Благуша.

⎯ Ага… Что-то в этом роде… Ну, да дело не в этом, это – так, предлог к тебе заглянуть…

⎯ Всегда хотят купить то, что имеется в одном экземпляре, оторви и выбрось, ⎯ добавил Благуша, словно какой-то анчутка дернул его за язык.

Выжига удивленно умолк, сбившись с мысли.

– Жажда богатства усиливается по мере его роста… тьфу! да ты не обращай внимания, Выжига, это я так. Мысли вслух. Так что ты хотел сказать?

Тот еще немного молча потаращился на него, пытаясь уразуметь сказанное, потом нерешительно спросил:

⎯ Послушай, Благуша, друган, песий хвост, я понимаю, как сильно ты серчаешь на меня сейчас…

⎯ Да ну?

Выжига поперхнулся и опять умолк.

Благуша долго-долго смотрел на него пронизывающим (как ему хотелось думать) взглядом, заставляя Выжигу чувствовать себя все более неловко. Затем с грустной и снисходительной улыбкой изрек:

⎯ Иная у меня судьба, Выжига. Выпало счастье с Милкой тебе ⎯ так тому и быть. Как говорится, ежели мечты не сбываются, их следует уценить…

Вот тебе и на, еще и в стих заговорил, – с легким ошеломлением подумал Благуша. И неожиданно сообразил, что за напасть у него с языком приключилась. По своим торговым делам он знал лишь одну могучую неоспоримую истину, поведанную ему отцом: не важно, что вам говорят – вам говорят не всю правду, и не важно, о чем говорят – речь завсегда идет о бабках. Но все эти дни он так часто заглядывал в сборник «Апофегм», чтобы внять очередной мудрости слова печатного, что, в конце концов, к его глубочайшему изумлению, теперь вдруг обнаружилось, что книжицу ему уже открывать не обязательно ⎯ достаточно просто открыть свой рот, чтобы мудреные изречения так и поперли, теснясь и расталкивая друг дружку.

⎯ Вот… О чем это я? – Благуша почесал затылок, припоминая, где сбился. – Ах да. Короче, что со мной может статься? Есть же еще похер в похеровницах, никуда не делся, да и приметил я себе уже другую зазнобу. Может, с ней повезет больше…

Выжига прямо ожил от его слов, расцвел, словно красна девица, – усы встали торчком, глаза засверкали, плечи расправились, и даже армяк, казалось, снова начал наливаться сочным цветом прокисшей малины.

⎯ Благуша, друган! Песий хвост! Я так за тебя рад, что ты на меня не сердишься, я… ⎯ голос Выжиги прервался, он аж прослезился от нахлынувших чувств.

⎯ Ну полно, полно, ⎯ проворчал Благуша. Поднявшись со скамьи, он шагнул к Выжиге и благодушно похлопал его по плечу левой рукой – той, что не была занята книжицей. ⎯ Нечего нам делить. Забыто и быльем поросло. Лучше сделай для меня одно дело…

⎯ Да все, что угодно! ⎯ горячо выпалил Выжига.

⎯ Все что угодно мне не требуется, оторви и выбрось. А дело вот какое – мне тут приспичило отлучиться по делам, и я хочу попросить тебя об одолжении…

⎯ Да я завсегда для тебя, все что хошь!

⎯ Да погоди ты, дай договорить. Ежели к вечеру не вернусь, значит, меня не будет долго, может, несколько дней, оторви и выбрось, а то и декаду, и чтобы торговля не страдала, возьми на это время мою долю в свои руки, лады? За труды половину прибыли себе возьмешь, лишь бы дело не стояло. А я тебе, оторви и выбрось, секрет открою, как на завтра торговлю вести…

⎯ Да я и без всяких секретов, песий хвост!

⎯ Без секретов не получится. – Благуша наставительно поднял палец. – Никогда с деньгами не бывает так хорошо, как плохо бывает без них. Знаешь, какой завтра домен появится?

⎯ Оазис! ⎯ Выжига самодовольно осклабился. ⎯ Ты с самого утра долголед скупаешь, спрос на него до небес поднял. Народ-то уже смекнул, что к чему.

⎯ Ничто не дается так дешево, как того хочется, – ухмыльнулся слав. – Не Оазис. Бурелом завтра будет.

⎯ Как же так… ⎯ Выжига растерялся. ⎯ Да я ж все бабки вложил…

⎯ Угу. Много вас таких, желающих мне навар перебить. А на надкусанном яблоке лучше увидеть целого червяка, чем его половину. Но раз ты теперь мой компаньон, то вот тебе мой совет ⎯ держи долголед и дальше. А завтра, когда меня не будет, еще подкупи, да у остальных уже по дешевке забери, когда их чаяния не оправдаются и торгаши кинутся от балласта избавляться. После Бурелома Оазис и появится. Смекнул? Тут ты и на коняге будешь, оторви и выбрось!

⎯ Дюже же ты поумнел после возвращения, ⎯ с уважением заметил Выжига.

⎯ Умными мы называем людей, которые с нами соглашаются.

⎯ Да откуда ж ты все это ведаешь? ⎯ не удержался Выжига от любопытствования.

⎯ Секрет, оторви и выбрось, большой такой секрет, – ответил Благуша, напустив на себя важный и загадочный вид. – И секрет, друган Выжига, не мой, ты уж извини.

Выжига задумчиво кивнул, подергал за левый ус, вздохнул, покачал головой, словно еще не веря, что дело для него так хорошо обернулось, против всяческих ожиданий – и помирился, и будущая прибыль вроде как засияла, и нерешительно уточнил:

⎯ Благуша… Так ты и вправду не жалеешь?

⎯ А-а, лучше жить, чем переживать, – беспечно отмахнулся слав. – Лучше сделать и жалеть, чем жалеть, что не сделал!

⎯ Да что это ты все загадками гуторишь, у меня от них уже голова болит…

⎯ Ежели голова болит, значит, она есть.

Благуша привычно поднял книжицу к лицу, но, спохватившись, снова опустил. И так уже наговорил с три короба. И откуда только берется? Прямо слово за слово цепляется, да так складно, что самому слушать себя приятно.

– Уж не из этой-то книжицы ты нахватался этакой премудрости? ⎯ смекнул тут Выжига, только сейчас приметив томик в руках приятеля.

– Точно. Хорошая книжица. «Апофегмы» называется, в храмовнике приобрел. Советы умные дает – страсть! И всегда своевременные. Словно живая, оторви и выбрось! Все никак надивиться на нее не могу.

– Ух ты, интересно! А мне совет какой-нибудь даст, песий хвост?

– Да пожалуйста, оторви и выбрось, жалко, что ли, читай.

Выжига склонился над распахнутыми страницами в руках Благуши.

– «Дудак – состояние, в котором может пребывать мужчина, не догадываясь об этом, ежели, конечно, у него нет жены», – прочитал он и нахмурился. – Не понял. Это к чему?

Благуша с трудом сохранил серьезность на лице, сдерживая прямо-таки конячий гогот, так и рвущийся наружу из его груди. Ай да книжица! Вот так уела!

⎯ «Самое приятное в детях ⎯ это процесс их производства», ⎯ перелистнув страницу, прочитал Выжига далее, и хмыкнул. ⎯ Верно глаголет, но вот первый совет я что-то не…

Надо было принимать меры, пока Выжига не скумекал и не обиделся.

⎯ Ладно, друган, пора мне, время поджимает. ⎯ Благуша передал Выжиге ключи от лавки и тяжеленный мешок с бабками. ⎯ Ну, бывай. Матушке с батюшкой моим бабки заработанные снеси, да передай, чтоб не волновались. Удачи тебе, как мне самому!

И не успел Выжига очухаться от такого доверия, а Благуша уже выскочил из лавки и стремительно зашагал через кон, ловко лавируя среди многочисленных прилавков и лавок, к Раздрай-Мосту, чтобы как можно быстрее оказаться в домене Простор, а там ⎯ и в веси Утренние Слезы.

Его ждала Минута, и этим все было сказано.

Глава 2, где выясняется, что мир тесен, и пути дорожки часто пересекаются

Вероятность встретить приятеля возрастает именно тогда, когда он на хрен вам не нужен.

«Апофегмы»

Как всегда, на кону было шумно.

В поисках гостинцев для своих домашних стражник-раздрайник Обормот бродил по рядам, разглядывая товар и попутно здравкаясь со знакомыми, а голове все вертелась забавная, но назойливая песенка, давеча слышанная в станционном трактире в исполнении известного романсера Фасо Бурчалкина, ныне посетившего их места:

Но где же, где же, видел ты,

Ты чудака такого,

Который бы вертел, вертел

Очаг вокруг жаркого!

Песенка Обормоту нравилась и задорностью своей и разумной постановкой вопроса. Действительно, где ж это было видано, чтобы очаг вертели вокруг жаркого? Вот только этот прилипчивый куплет насиловал голову уже битых три часа, и Обормот, не в силах от него избавиться, готов был даже возненавидеть не только эту песенку, но и ее исполнителя.

Впрочем, расхаживать по рядам это обстоятельство ему ничуть не мешало.

Служебная алебарда с широким полукруглым лезвием, надраенным до зеркального блеска, придерживаемая за нижний конец древка могучей дланью, важно лежала поперек плеча Обормота. И разночинный базарный люд едва успевал отскакивать или пригибаться, когда стражник, неторопливо вышагивая, куда-нибудь поворачивался, тем самым подстригая острым лезвием воздух за широкой спиной и грозя кому-нибудь снести голову. Впрочем, уворачивался народ привычно, даже особенно не замечая сей напасти, так как по-другому стража свое орудие труда и не нашивала, и сколько помнили старики, всегда так было. А что привычно, то и досады особой не вызывает.

А уж тем более таких мелочей за собой не замечал сам Обормот, лично полагавший себя доброй и наивной душой, недостаточно строго выполняющей свои служебные обязанности. Поэтому алебарду он таскал с собой постоянно, даже в свободное от службы время, и народ, можно сказать, гонял чуть ли не круглосуточно.

Подгребая к одному из торговых рядов, заваленным разными диковинками, Обормот громко топал пудовыми сапогами и решал про себя сложную проблему. Вот она: то ли в трактир заглянуть, чаркой угоститься, то ли штраф с кого для успокоения души содрать, а за что – всегда найдется, то ли сразу домой, к жинке под теплый и мягкий бок податься.

Тут-то он и увидел в суетящейся толпе своего нового знакомца из славов.

– Ага! – радостно гаркнул Обормот, причем гаркнул с такой силой, что народ вокруг него словно ураганом разметало в разные стороны, а некоторые от внезапного испуга даже за прилавки попрыгали, как матросы за борт с тонущего корабля. – Кого я это вижу, халваш-балваш, не своего ли другана Благушу?!

И устремился к нему, раскрыв ведмежьи объятия.

Слав хмыкнул, выходя на дистанцию прямого сближения, ловко уклонился от алебарды, сверкающей в правой руке стражника, и они немного помяли друг другу бока, обнимаясь, – здоров был собой слав, не слабее его, манга. Затем, весьма довольные собой, расступились, и стражник окинул торгаша более внимательным взглядом. Для Роси Благуша одет был привычно – красный, расписанный золоченой вязью армяк, синие плисовые штанцы, да крепкие яловые сапоги, блестевшие от черного дегтя.

⎯ Куда это ты опять намылился, на ночь-то глядя? – с неподдельным интересом пробасил Обормот в свою черную бороду, спутанные и буйные заросли которой победно поднимались едва ли не до самых глаз. – Да еще вырядился, как на свиданку, во все новенькое, как с иголочки, а, халваш-балваш?

– Почти в яблочко, Обормот, оторви и выбрось, – еще шире, но вместе с тем уже несколько озабоченно ухмыльнулся Благуша. – Свиданка и есть, только не простая, а деловая. Вот и спешу.

⎯ В нашем домене-то? – раздрайник безотчетно поправил сползающий на нос край остроконечного шлема. – А обратно как вернешься, халваш-балваш? Опять, что ли, Отказную устроишь? Нет, какая у людей интересная жизнь, завидую, халваш-балваш, по-доброму! Сплошные приключения… не то, что у меня – служба, да служба! Может, и меня с собой возьмешь?

Благуша с видимым сожалением покачал головой.

⎯ Да я тут недалече, слыхал про весь «Утренние слезы»?

⎯ Ха, так там я и проживаю, халваш-балваш! – от избытка чувств Обормот хрястнул древком алебарды в выложенную рифленым камнем дорожку средь рядов. – Ну, раз нам по пути, бросаю все дела и еду с тобой!

⎯ Да кто ж тебя со службы отпустит? ⎯ подивился Благуша.

⎯ Так я и не на службе, халваш-балваш, я так, после смены ошиваюсь…

Тут наметанный глаз стражника-раздрайника зацепился за спираля – малолетнего воришку-манга, пытавшегося под шумок что-то стянуть у глазевшего на них продавца диковинок, чей прилавок стоял с правого боку. И недолго думая, ласково отвесил тому ребром ладони по тощей шее. Впрочем, и этой малой толики «доброты» хватило, чтобы спираль с воплем перелетел через прилавок и зарылся головой в сложенный там товар.

– Проверь, не пропало ли чего, халваш-балваш, – посоветовал Обормот все еще разевавшему рот продавцу.

Опомнившись, тот налетел на спираля коршуном и, немилосердно вывернув карманы, с торжествующим криком обнаружил свою пляжку из черного обсидиана. После чего вознамерился от всей души отвесить ему пинка под худосочный зад, да не тут-то было. Малец вывернулся ужом, снова перескочил через прилавок и понесся вдоль рядов так, что только босые пятки засверкали, и ветер засвистел.

– А говоришь, не на службе, – пробормотал Благуша, задумчиво уставившись на пляжку в руках продавца.

– Да это я так, по привычке… – манг вдруг нахмурился и поправил коротким, намозоленным от воинских упражнений пальцем край шлема, снова норовивший сползти на нос. – Иль тебе моя компания не по нраву, халваш-балваш? Так ты скажи, не стесняйся, я мешать тебе в личных делах не собираюсь и никакой обиды на тебя держать не буду.

⎯ Да ты что, Обормот, друган, да я завсегда твоей компании рад, оторви и выбрось! – Благуша слегка растерялся от такого обвинения. – Встреча там у меня с Минутой, в твоей веси, деловая, конечно, как и говорил, но кто мешает нам по пути побалакать по душам? И вот что, друган, помнишь пляжку бодряка, что мне подарил перед Отказной, когда я в беде был?

– Ну?

Слав выдернул пляжку у продавца диковинок из пальцев, заплатил, не торгуясь, положенное количество бабок, и протянул стражнику.

– Вот, держи, оторви и выбрось.

– Что это ты мне возвратку делаешь, – возмутился стражник, – я тебе не одалживал, а дарил!

– Да какая же это возвратка! Я ж тебе ответный подарок делаю, оторви и выбрось, друган ты мой манг! Ежели б ты мне тогда не помог, разве я прибыл бы домой вовремя?

– Да разве ж вовремя? – несказанно поразился Обормот такому утверждению.

– Еще бы! В самый нужный момент… чтобы не жениться.

Проникнувшись шуткой, оба негромко, можно сказать, доверительно заржали, а вслед за ними захихикали и некоторые из окружающих зевак, из того люда, что всегда охоч до чужих разговоров. Но особо повеселиться стражник не успел. Почувствовав на своем затылке чье-то неприятное свербящее внимание, он нехотя обернулся и столкнулся взглядом с каким-то мужиком в сером армяке, по внешности – из домена Крайн. Тот стоял всего в трех шагах, позади пары обычных зевак – широкоплечий, рыжеусый, с бритой против обычая наголо башкой. И было в той бесстыжей плешивости что-то нехорошее, подозрительное.

⎯ Продаю злодейские услуги! – тут же нараспев прокричал усатый, продолжая хамски пялиться Обормоту в бородатое лицо. – Кому руки выкрутить, гонор обломать, мошну обчистить, подходи-налетай, договор заключай!

Несколько оторопев о такой наглости, Обормот, тем не менее, быстро обрел привычную уверенность и деловито осведомился, демонстративно шевельнув мощными плечами:

⎯ А по шее?

⎯ И по шее даю! ⎯ живо откликнулся нахал, широко расставив ноги и уперев кулаки в бока. ⎯ Как попросишь, служивый, так и будет, слово хозяйское ⎯ закон! Так что, дать по шее, или как?

⎯ А ну, покажь, как умеешь, халваш-балваш! ⎯ стражник грозно сдвинул брови и попер на проходимца с алебардой наперевес. Народ тут же бросился врассыпную, чтобы не попасть под горячую руку, а вместе с ними дал деру и лже-плешивый. Шмыг среди прилавков ⎯ и был таков. Не слишком-то храброго десятка оказался.

⎯ Где-то я эту рожу видел, ⎯ остановившись, задумчиво проговорил манг, глядя ему вслед. Обернувшись, он махнул волосатой пятерней подходившему поближе Благуше. – Ну, ладно, ты ж торопишься слав, верно, халваш-балваш? Пошли отседова.

– Надо бы попутную телегу поймать, – со странной задумчивостью проронил тот, тоже глядя вслед удравшему нахалу. – До веси-то топать не близко, а мне до полночи надо поспеть.

– Это мы запросто, халваш-балваш. У меня среди знакомых желающих подвезти – в очередь выстраиваются. Рыльце-то у многих в пушку, а я, чай, не дудак, случаем пользоваться умею!

И они дружно пошли ловить халяву.

Глава 3, в которой коса как не уворачивалась, а нашла на камень

Можно ли купить честного человека? Купить нельзя, продать – можно.

«Апофегмы»

⎯ Нет, девица, и не упрашивай, ⎯ негромко, но решительно ответил Безумный Проповедник, уставившись на Минуту исподлобья слегка выкаченными глазами. ⎯ Не знамо мне то, о чем ты просишь. А что по пьянке гуторил… так чего по пьянке, скатертью дорога, не нагуторишь, чего не насочинякаешь, когда язык с башкой не ладит и поперед нее поспеть торопится!

Минута тихо вздохнула и посмотрела в окно трактира, рядом с которым стоял столик, приютивший их с Проповедником. Как же быстро летит время, подумала она. Только что за окном был день, и вот уже ночь прижала темные мягкие ладони к стеклу с той стороны, отгородив мир от света Небесного Зерцала. От стойки трактирщика, под стать ее настроению, тянулась вдумчивая песня, исполняемая худым белобрысым славом, являвшимся не кем иным, как известнейшим бродячим бардом Вохой Василиском. Оседлав табуретку, заезжая знаменитость под мелодичные звуки балабойки красиво выводила сочным баритоном:

…Мне казалось, одинокий,

Средь ночных светил,

Во вселенной, в тьме глубокой,

Позабыт я был…

Шикарная одежка барда – штанцы и рубаха из дорогого синего плиса с широкими красными лампасами по швам прямо-таки громогласно заявляла о его благополучии, но завистливых взглядов окружающих это не вызывало – честно заработал, чего там говорить. Мало у кого такой чудный голос имелся, как у Вохи:

…Там горели и играли

Искрами огня,

И в безбрежность улетали

Звёзды от меня…

Народ в зале, не забывая работать челюстями и опрокидывать чарки – для смазки, с таким же вдумчивым вниманием слушал Воху. Воха пел, а трактирщик Мудрый Фрол, пристроившись рядом с ним, не забывал подливать в чарку романсера, по мере опорожнения… да нет, не брагу – квас, надо же было чем-то певцу горло смачивать после песен, да и во время оных…

Минута снова вздохнула. Хорошо пел Воха. Да только и без того душу расстраивал пуще прежнего. Проповедник оказался упрям и непоколебим. Битых три часа, с момента его появления в трактире, момента, которого она ожидала более трех суток, она пыталась уговорить его открыть только ему известную тайну. Тайну, о которой и говорилось в том донесении, на доставку которого в храмовник – Бове Конструктору, по поручению его агента ⎯ трактирщика Мудрого Фрола, она положила столько сил. Но дед упорно отпирался, отнекивался, отказывался от своих слов, сказанных в присутствии Фрола под влиянием «веселых паров». Хотя Минута видела ⎯ прав трактирщик, знает дед тайну, но говорить не желает ни в какую, словно чего-то жутко боится. Вот бы узнать причину его страха, может, тогда сумела бы найти другой подход… И чем можно такого здоровяка напугать? Неужели только этими слухами о Проклятом домене, о том, что в нем никого живого давно не водится – ни людей, ни зверей, и только анчутки с ёлсами там обитают, да в таком количестве, что…

А дело, собственно, заключалось в том, что тема о Проклятом домене являлась в Универсуме особенной. Из пятидесяти четырех доменов он был единственным, в который доступа не существовало. Он исправно вращался вместе с остальными, исправно подставлял свои бока в полночь бокам других собратьев, но… По народному сказанью, с тех пор, как во времена давние был тот домен за непомерные грехи его жителей проклят Олдем Великим и Двуликим, навсегда обездвижились половинки Раздрай-Мостов, что соединялись над Бездоньем в одно целое с такими же половинками Раздрая из других доменов. И в том же сказанье народном вещалось, что рано или поздно наступит день, когда соединятся Мосты с роковым доменом, и будет тот день началом конца, и будет тот день Днем Страшного Суда, и хлынут елсы, анчутки, да феликсы железные тот Суд над всеми жителями Универсума вершить – каждому по грехам его, от мальца до старца… Минута не особенно-то верила в эти россказни, народ, как известно, любит себе разные страховидлы выдумывать, чтобы свою серую жизнь приукрасить, и тем больше их выдумывает, чем меньше их на самом деле существует… Но допускала, что не всегда слухи возникают на пустом месте… Так может и дед что-то этакое видел? Что-то, что напугало его до заячьей лихорадки?

У Бовы Конструктора, настоятеля Храма Света, в том домене были свои интересы. Почему-то он полагал, что именно там он сможет открыть тайну самого Универсума – кто и для чего его создал… И Минуте ничего не оставалось, как верить его убежденности в своей правоте, так как Бова был истинным гением домена Простор, и все, за что он брался, у него получалось, а все теории, казавшиеся на первый взгляд совершенно безумными, рано или поздно находили неопровержимое подтверждение. Взять хотя бы его Паровую Думовину – никто в нее не верил, сколько гонений на него было в ученом совете за жуткую растрату средств! Происки недоброжелателей, злопыхателей и зрявредителей едва не лишили Бову места настоятеля Храма Света! Но отстоял Бова свое детище, сумел закончить и доказать, что был прав – доказать изумительной работой самой Думовины…

А тут этот упрямый дед – не желает пойти навстречу…

Хмуря тонкие черненые брови, Минута покосилась на Безумного Проповедника, невозмутимо потягивающего квас из большого глиняного бокала. По различным сведениям ее собеседнику уже должно натикать лет сто, а то и больше, но его внешний вид ничуть не предвещал, что он готовится в последнее путешествие к Неведомым Предкам. Стать его была впору мужику в расцвете лет, но никак не вековому старикану ⎯ высокий рост, широкие плечи, и хотя тело его скрывал потрепанный серый армяк, столь длиннополый, что он вполне мог сойти и за утепленную рясу, под одежкой явно угадывались нехилая физическая комплекция. Ну, прямо не дед, а былинный герой. Из тех, что тучи руками разгоняют. Разве что борода его выдавала ⎯ седая и длинная, аж до пояса, да усы такого же размера и колера. Но волосы на голове были на удивление черны, как вороньи крылья. Связанные на затылке веревкой в длинный хайр, они были не короче его бороды, и прямо-таки кричали о молодости хозяина. Минута не могла не заметить, что этим контрастом цвета волос с бородой Проповедник очень сильно внешне смахивал на самого Бову Конструктора…

Воха Василиск в этот момент сменил песню, затянув что-то грозно-веселое, и Минута невольно отвлеклась, вслушиваясь:

Да! Расплачиваться надо

На миру!

За веселье и отраду

На пиру,

За вино и за ошибки –

Дочиста…

Наконец дед допил квас, отставил бокал и принялся пощипывать крепкими пальцами седые усы под крупным, горбатым носом, словно его руки не могли обходиться без какого-нибудь дела. Вернее, не усы, а усищи – вон, под стол свешиваются, концов не видно… Наткнувшись на отечески добродушный, но слегка насмешливый взгляд, которым он изучал ее из-под густых черных бровей, Минута смущенно потупилась. Колоритный дед. Но упрямый, что твой камил. Девица в который уже раз украдкой вздохнула. Неловкая пауза томительно затягивалась, она не знала, о чем продолжать разговор, ведь о всем уже было сказано-пересказано… Ведь ради науки же старается, не для себя лично, обиделась про себя девица. Неужто ничего не получится, и зря она за Благушей мальца с весточкой посылала? Ну, конечно, не совсем зря, повидать она его будет очень рада, но не хотелось ей без особой надобности человека от дела отрывать…

Едва она о Благуше подумала, как тот возьми и заявись в трактир. Да еще в компании со знакомым уже стражником-раздрайником, причем последний пребывал в полном служебном облачении, с алебардой в руках – явно недавно со смены. Сердце Минуты радостно екнуло, а щеки против воли зарделись. Проповедник, приметив такую реакцию, с любопытством оглянулся, развернувшись вполуоборот, ⎯ он сидел спиной к двери.

Благуша же, быстро отыскав девицу взглядом среди немногочисленных присутствующих в трактире, улыбнулся до ушей и вмиг оказался возле ее столика.

⎯ Привет, Минута, оторви и выбрось!

⎯ Здорова будь, девица, ⎯ приветливо пробасил Обормот, высовывая свою заросшую до глаз бандюковскую рожу из-за одного плеча слава, а широкое лезвие алебарды – из-за другого.

Минута молча кивнула, не в силах вдруг справиться со своим голосом от нахлынувших чувств.

⎯ Ну, вы тут делами своими занимайтесь, – благодушно добавил Обормот, – а я пойду с Вохой Василиском побалакаю, давно ёлса этого не видел, а мы с ним приятели давние… Да и вам не буду мешать…

⎯ Да разве ты помешаешь, оторви и выбрось! ⎯ воскликнул Благуша, но запнулся, перехватив укоризненный взгляд Минуты, и несколько стушевался.

Обормот, не бросая слов на ветер, хлопнул Благушу по плечу и двинулся к стойке, где ему навстречу уже лыбился Воха, не прекращая песню, да мудро улыбался трактирщик Фрол, щуря и без того узкие темные глаза. Несмотря на почтенный возраст, о котором напоминала только благородная плешь на макушке в окружении нимба редких седых волос, плешь, образовавшаяся, несомненно, от долгих и глубоких размышлений о жизни, манг Фрол был поджар и мускулист. Причём голова у него варила почти так же шустро, как и у самого Бовы – а других агентов у настоятеля Храма Света, как знала Минута, и не водилось, всегда по себе выбирал.

⎯ Присаживайся, Благуша, ⎯ пригласила Минута, кивнув на свободный стул. ⎯ Познакомься: это Безумный Проповедник, человек известный в этих краях глубиной мысли и силой слова...

⎯ Да и в наших краях тоже слыхивали, ⎯ хмыкнул Благуша, обходя стол сбоку и плюхаясь на указанное место. ⎯ Рад знакомству, оторви и выбрось!

⎯ А это мой помощник, Благуша, доброй души человек и толковый торгаш с домена Рось, прошу любить и жаловать.

Благуша аж покраснел от такой рекомендации, получив несказанное удовольствие.

– Да чего там, – засмущался он. – Я еще много чего умею, не токмо торговать…

⎯ Гм, ⎯ пробурчал Проповедник, впившись взглядом в его лицо так, словно собрался прямо сквозь голову разглядеть его затылок. Насмешливое добродушие деда, с которым тот внимал самой Минуте до прихода слава, куда-то подевалось, словно и не было. И вдруг Проповедник резко встал, отодвинув свой стул с таким шумом и скрипом, что на него оглянулись все прочие посетители ⎯ кто с недоумением, кто с раздражением или удивлением, чего он, по разумению Минуты, и добивался.

⎯ Людишки! ⎯ громко пробасил колоритный дед сочным, густым голосом. ⎯ Людишки, скатертью дорога! – И было в его голосе что-то такое, что все разговоры сразу прекратились, а те, кто не обратил внимания на Проповедника раньше, теперь тоже смотрели на него. Даже Воха озадаченно умолк на середине очередного куплета, а Обормот, пристроившийся поближе к приятелю послушать его чудных песен, недовольно нахмурился, крепче сжимая алебарду и одаривая деда недобрым взглядом – непорядок.

Но дед на все это недовольство явно чихал, продолжая заводиться:

⎯ Суетитесь, бегаете, а о будущем своем, неизбежном, неотвратимом, и не думкаете! Сделки, бабки, прибыль, навар, достаток… когда токмо устанете от энтой мишуры, скатертью дорога, когда токмо о душе своей задумкаетесь! ⎯ Голос его креп от слова к слову, он уже не говорил ⎯ вещал. Минута заметила, что Благушу сия речь особенно не удивила; он лишь многозначительно ухмылялся, слушая. Видно и вправду дед во многих местах известен, во многих доменах. ⎯ Суетитесь, бегаете, а того не знаете, что мир наш родимый, Универсум, всего лишь игрушка в руках Звездного Дитяти, каковой, наигравшись, закинул ее в Мировое Пространство, и вот плывет она теперича от одного звездного острова к другому, без собственной воли и желания, а мы плывем вместе с ней, того не ведая! Не ведая о судьбине, скатертью дорога, нам уготованной! Потому как мы, ⎯ в голосе Проповедника зазвенели трагические струны, наполняя воцарившуюся тишину в трактире и проникая, казалось, в самое сердце, ⎯ мы ⎯ всего лишь животворная плесень на энтой игрушке! Но настанет время нашей судьбины, и придут ёлсы, анчутки, да железные феликсы, кои есть ни что иное, как слуги Смотрящего, и уведут всех за собою, послушных и тупых как овцы, уведут в новый мир. Круглый! Кругл будет мир тот и неведом, но вы того не узнаете, потому как и сами вы вже изменитесь, и будет вам казаться, что всю жизню вы там и прожили, и весь ваш род до самого древнего колена, и ад, в котором вы очутитесь, будет вам грезиться обыденным, а несчастья ⎯ привычными, и смерть будет ходить за вами и вашими дитятками по пятам, скатертью дорога, словно самый близкий родич, и не будет от такой жизни избавления… Покайтесь грешники перед смертью неминучей… ибо зрел я, как энто было… ибо так бывает завсегда, когда люди перестают почитать и уважать друг дружку, когда старые друганы превращаются во вражин, а любящие – в ненавистников, когда в дом, в семью, в народ, в мир приходит Великая Ссора и Ругачка, и идут брат на брата, друган на другана, сосед на соседа с железяками смертоубийства в руках, скатертью дорога… Но можно, можно еще спастись! Помиритесь, покайтесь, возлюбите ближнего и дальнего, знакомца и незнакомца, родича и инородича! И вы будете спасены!

Голос Проповедника стих, взгляд словно потух, и он так же резко сел. Схватил обеими руками свой бокал, чтобы смочить пересохшую от проповеди глотку, да вспомнил, что тот пуст, и недовольно отставил.

Минута заметила, как, словно стряхивая некое наваждение, Благуша качнул головой и полез за своей любимой книжицей, к коей девица уже начинала ревновать: той Благуша иной раз времени уделял куда больше, чем ей самой.

⎯ Вот за то его Безумным и кличут, ⎯ послышался шепоток с соседнего столика.

⎯ Ага… Умеет горло драть…

⎯ А страсти-то какие наводит, любо-дорого послушать!

⎯ Страсти-мордасти… еще одна такая речуга – и побегу штанцы менять, вот только кто за спорченные платить будет, чай, бабки никогда не лишние!

⎯ А ты заранее сымай, когда Проповедник является!

Народ, услышавший шутку, потихоньку заржал, словно не решаясь окончательно спугнуть навеянное проповедью впечатление. Даже Воха Василиск, хотя и запел снова, но пел уже потихоньку, словно для самого себя – что-то душещипательное с трагическим оттенком, а звуки чуть пощипываемой балабойки бродили по залу, тукаясь в стены слепыми щенками. А Благуша уже уставился в книжицу и шевелил губами, читая очередное мудреное изречение по случаю.

⎯ Что энто у тебя? ⎯ вдруг резко спросил Проповедник.

Слав поднял на него взгляд, неопределенно хмыкнул, и протянул книжицу деду.

⎯ Ума палата, да карманного формата, ⎯ сострил он. ⎯ Почитай, дедуля, может, что интересное для себя вычтешь. Я для себя в ней, оторви и выбрось, завсегда что-нибудь нахожу.

Проповедник поднес книжицу к своему могучему носу, вздувая дыханием пышные усы, и глянул на раскрытую страницу. И вдруг и без того выпуклые синие глаза едва не выкатились из орбит, а лицо начало стремительно бледнеть. Минута от изумления аж рот открыла, того не замечая. А Проповедник, вперившись в страницу так, словно готов был испепелить ее взглядом, все бледнел и бледнел, пока не сравнялся цветом лица с белизной самой страницы.

⎯ Что-то не так, оторви и выбрось? ⎯ забеспокоился Благуша.

⎯ Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас, ⎯ помертвевшим голосом прошептал дед. ⎯ И подняв на Минуту взгляд, стылый, точно стужа в снежном домене, вдруг отрывисто обронил: ⎯ Я помогу. Я покажу. Я расскажу. Твоя взяла, девица, скатертью дорога…

В эту самую минуту дверь трактира с треском распахнулась и…

Глава 4, в которой никак нельзя обойтись без многих старых знакомых

Настоящий враг никогда тебя не покинет.

«Апофегмы»

В эту самую минуту дверь трактира с треском распахнулась и…

Вообще-то не с треском, а вполне нормально распахнулась дверь, и в трактир друг за дружкой, вполне чинно, потянулись странного вида крайны – все, как один, в добротных серых армяках, рыжеусые, но с бритыми головами. И с саблями на поясах. Благуша, хотя и сидел правым боком к двери, все равно увидел их первым, так как Минуте взгляд застила широкая грудь Проповедника. И уже не спускал с них взгляда, чувствуя, как в душе поднимается тревога. Что-то знакомое было во всей этой ватаге… Что-то знакомое…

А вместе с этой группой в зал вплыла задорная частушка, исполняемая басом под балабойку одним из лысяков:

Ах, как быстро вперёд

Наше время катится…

Кто не пьет и не ворует,

Тот потом спохватится!

Этот куплет зарубил песню Вохи прямо влет, как топор курицу, и бард снова озадаченно умолк, нервно тренькнув напоследок струной, а Обормот, на что уж душевный был человек, начал потихоньку приходить в ярость – опять послушать другана не дали.

Пришлые крайны, вместо того, чтобы как все нормальные люди присесть за один из свободных столиков, расходились веером от двери, словно окружая зал, причем самый рослый – исключительно здоровенный мосластый дядька с красной испитой харей, зыркавшей по залу крошечными злыми глазками, с хозяйским видом остановился посередке. Очень он был на Ухаря похож, этот дядька… на Ухаря? Догадка сверкнула молнией, заставив Благушу похолодеть. Да не на Ухаря, а на ватамана Рыжих, оторви и выбрось!

Минута тем временем, чуть отклонившись в сторону, тоже разглядывала прибывшую компанию. И раньше Благуши приметила, что последним за лысыми, как ошкуренное полено крайнами вошел и один «волосатый», правда, другого рода – кудрявый русоволосый красавчик из славов. Худощавый, стройный, с тонкими усиками и аккуратной бородкой клинышком. Внешне, на взгляд девицы, он выгодно отличался от своих спутников, и непонятно было, что же его привело в такую несоразмерную компанию. И еще непонятнее было, что же все это значило…

– Вот тебе и на, оторви и выбрось! – шепотом выругался Благуша, тоже заметив Скальца.

– Ты их знаешь? – полюбопытствовала девица.

– Да ты что, Минута, бандюков не узнала? – горячо зашептал Благуша, склонившись к ее ушку. – Они же просто башку обрили, делов-то!

Минута, присмотревшись, тихо охнула – прав был слав. Она же всех их в лицо сама видела, и очень даже близко, когда в тамбуре Махины на полном ходу ее друзья с ватагой схватились, не на живот, на смерть. А уж эту гнусную харю ватамана она точно должна была узнать – хотя бы по его огромному росту и усищам шире плеч. Сердце девицы испуганно екнуло и словно остановилось.

– Видел я одного сегодня на кону, – продолжал быстро шептать Благуша, – да не признал, хоть и морда знакомой показалась, а теперь, когда они все скопом заявились, только что слепой не поймет! Да, нет, я не в твой огород камень кидаю, оторви и выбрось… А вон тот красавчик знаешь, кто? Мой бывший друган Скалец! Объявился-таки! А я-то все гадал, где он пропадает, ведь горный домен, куда я его погулять отправил, уже на второй день к Роси вернулся, повезло паршивцу… Неужто по мою душу бандюков привел, оторви и выбрось?!

А в напряженной тишине, повисшей в трактире, похабно плыло:

По веси себе идём,

Охаем да ахаем!

А кто будет приставать –

Всю морду расх…яем!

На балабойке, понятное дело (теперь понятное), наяривал ни кто иной, как Ухмыл – среднего роста крайн с нахальными глазами, насмешливо кривящимся усатым ртом, и с жутковато белеющим от виска до подбородка шрамом на левой щеке.

– А ведь Ухмыл-то на кону и был, оторви и выбрось, – немного растерянно пробормотал Благуша. – Вот же странно, шрама-то я там у него не заметил, иначе опознал бы раньше… Замаскировал, подлюка рыжая, не иначе…

Взгляды бандюков, пошарив по залу, постепенно сконцентрировались на Благуше, и румянец цветущего здоровья на его лице заметно полинял. Наконец, опустив балабойку, Ухмыл шагнул вперед и развязно поинтересовался, обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу:

– Ну что, щучьи дети, узнали? – и прикрикнул, хотя никто не шевелился: – А ну сидеть всем! Сидеть! Бабки на стол, руки за голову, усы узлом! Дважды повторять не буду!

Кто еще ел, тот поперхнулся, кто уже давно молчал, онемел еще более. Народ окончательно притих. Оно и понятно – с голыми руками на сабли не очень-то сподручно кидаться, чай, руки-то не лишние в хозяйстве будут…

– Погодь, – скрипучим басом придержал подручного ватаман Хитрун. – Сначала со знакомцем нашим разберемся, кровь из носу…

Благуша вздрогнул и стиснул зубы, сохраняя самообладание. Нечего раньше времени пугаться, твердо сказал он себе, неизвестно, что еще получится…

Явно не вытерпев, вперед выступил Скалец и, уставившись на него, зло выкрикнул тонким голосом:

⎯ Что, друган Благуша, думал, не увидишь меня в ближайшую декаду, а то и монаду? Думал, избавился, разогни коромысло, чтобы совесть свою успокоить? Да не тут-то было! Сейчас-то мы, разогни коромысло, за все и сочтемся!

Побледневшее лицо слава после этого заявления еще и потемнело. Благуша с достоинством поднялся на ноги, упер кулаки в бока и недобро спросил:

⎯ За что же это за «все», засранец, оторви и выбрось? Что заслужил, то и получил, не более и не менее, а ежели надобно, так сейчас еще по шее накину! – и с отчаянной смелостью прибавил: – И знаешь, что еще скажу? Видно, с головой у тебя не все в порядке, Скалец, ежели с такой поганой компанией дела завел!

Но бандюки и ухом не повели на такие нехорошие слова в свой адрес – может, не впервой слышали, попривыкли?

– А ну прочь, сопля, – недовольный тем, что его прервали, ватаман громадной ручищей сграбастал не в меру ретивого Скальца за шиворот и, словно нашкодившую кошару, оттащил назад. – Сейчас здесь командую я. Сначала, кровь из носу, мы за Пивеня с ним сочтемся. А ты, сопля, кровь из носу, получишь то, что останется от твоего приятеля уже после нас…

– Эй, ватаман, у тебя что, халваш-балваш, гляделки вином залиты? – лениво поинтересовался от стойки Обормот, про которого уже все и забыли. – Ты что это представителя закона не замечаешь? Раз обрился наголо вместе со всей своей сворой, так и гонору прибавилось, что ли?

Минута обрадовано повернула голову – есть кому за них заступиться!

Обормот, лениво прислонившись спиной к стойке, представлял собой колоритную и внушительную картину. Остроконечный шлем блестит, лезвие уложенной древком в сгиб локтя алебарды сверкает, что зерцало, грудь под окольчуженным армяком солидно выпячена, морда – кирпичом. В смысле, совершенно волосатая и невозмутимая. Точнее, столь волосатая, что выражения и не поймешь. Только и видно, что насмешливо посверкивающий взгляд узких глаз.

– А ты, служивый, не лезь, – ватаман с хищным оскалом шевельнул усами, пытаясь просверлить в стражнике дырку взглядом – столько в том взгляде было злобы. – Ты один, а нас много, так что твое дело – сторона, кровь из носу.

Причем, пока ватаман говорил, его длинные узловатые пальцы левой руки медленно поглаживали рифленую рукоять свисавшей с пояса сабли, одетой в грубые, без всяких украшений деревянные ножны столь впечатляющей длины, что их костяной наконечник чуть ли не скреб по полу.

– Это как посмотреть, – по-прежнему невозмутимо отозвался стражник. – Кстати, халваш-балваш, теперь вас с такой приметой еще проще отыскать будет. Маскировка-то одноразовая, неудачная. И раз я, как ты говоришь, один, а вас вроде как много, даю твоей ватаге время на три вздоха, чтобы вымелись отсюда подобру-поздорову, со скоростью срамного веника.

– Ну, служивый, сам напросился. – Ватаман грозно сдвинул брови, расправив внушительные плечи. – Один на один выйдешь, или, ежели не гордый, сразу всех вязать станешь? Так нам, может, сразу в штабель складываться, кровь из носу, чтобы тебе сподручнее было?

Бандюки от такого предположения весело переглянулись.

– Да не, пся крев, он меня одной левой, – с деланно озабоченным видом предположил Буян.

– А меня, усохни корень, одной правой, – подхватил игру Жила.

– Вам хорошо, усы узлом, вас-то хоть руками, а на меня ж одни ноги останутся! – тоненько захныкал Ухмыл ребячьим голоском. – Вы ж гляньте, братки, какие у него сапоги! Не размер, а размерище! Как припечатает, неделю от дерьма отмываться! Ой, и страшный же дядька!

– А ватамана он тогда, усохни корень, чем брать будет, ежели на тебя ноги пойдут? Головой что ли?

– Как же, головой! – осклабился Ухмыл. – Бери пониже!

Все без исключения заржали, как конячий табун перед случкой, даже ватаман ухмыльнулся шире обычного.

– Да нет, гордый я, халваш-балваш, – спокойно отозвался Обормот. – Я сначала один на один…

Отлепившись от стойки, стражник, позвякивая железом своего служебного снаряжения, двинулся среди столиков прямиком к ватаману, сопровождаемый сочувственными взглядами завсегдатаев. Благуша едва подавил порыв встать с ним плечом к плечу. Но сейчас не след, – один на один ведь, честь по чести, оторви и выбрось. А уж потом… Потом, как бы дело не обернулось, всей душой погулять можно будет. После Отказной, со всеми стычками и схватками, он чувствовал себя совсем другим человеком. Готовым не только на словах, но и на деле постоять за себя – вот что значит практический опыт. Особенно с тем рукомахальником, которого он завалил одним ударом; как там его звали – Бычара, что ли?

Неважно.

За друга он постоит, и девицу свою, ненаглядную Минуту, обережет, чего бы это ему ни стоило. Впрочем, Благуша не сбрасывал со счетов, что послушница Храма Света и сама может за себя постоять: та картина в тамбуре Махины, где девица мгновенно вырубила Ухмыла, все еще была ему памятна.

– Благуша, – тихо сказала Минута, подступив вплотную со спины, – уходить нам надо, пока бандюки стражником заняты. Через кухню из трактира второй выход есть, Фрол нам покажет…

Благуша изумленно повернул голову, не веря своим ушам:

– Уходить? Да как ты могла такое предложить, Минута! Неужто я способен бросить другана в такой момент?! Нет, я Обормота не брошу, оторви и выбрось!

– Не суди поспешно, Благуша, – с укоризной шепнула Минута, не желая привлекать лишнего внимания бандюков. – Тайна, которую готов нам доверить дед, очень важна для всех нас, а не только для Бовы Конструктора! А бандюки могут этому помешать, они про нее знать не должны…

– Я его не брошу! – отрезал Благуша, насупившись. Ведь уже не было никаких сомнений, что бандюки пришли именно за ним, и это из-за него, слава, стражнику пришлось с ними схватиться. Поэтому беспомощного взгляда, который девица бросила на Безумного Проповедника, он постарался не заметить. Хотя и чувствовал себя от желания разорваться надвое, чтобы и Минуту послушаться, и Обормоту помочь, прямо-таки паршиво.

– Все наши беды от нашей же воинственности, скатертью дорога, – пробормотал Проповедник себе под нос, чем его участие и ограничилось.

Благуша лишь передернул плечами, не отрывая взгляда от главного действа.

Ватага Рыжих между тем потеснилась в стороны, пропуская в образовавшийся круг Обормота с ватаманом – на свободное от столов место возле двери. Впрочем, видя такое дело, некоторые завсегдатаи сами поспешно оттащили к стенкам свои столики, чтобы не попасть под горячую руку – избавь Олдь Великий и Двуликий от такой участи! Хитрун с протяжным скрипом, от которого в жилах стыла кровь, вытянул длиннющую саблю, а стражник выставил ему навстречу острый наконечник алебарды, и оба бойца неторопливо закружились друг против друга, сохраняя дистанцию, оценивая манеру движения противника и примеряясь к первому удару. Алебарда против сабли, почти не уступающей ей по размерам – задачка не из легких, ежели оружие находится в умелых руках, а так оно и было. По крайней мере, с ватаманом – того Благуша уже успел оценить в бою еще на Махине.

Благуша затаил дыхание – как и большинство народа в зале, и даже не почувствовал, как Минута, сама того не замечая, ухватила его за руку.

– А ну дайте ему место! – вскочив с табуретки, закричал Воха Василиск остальным бандюкам, размахивая своей балабойкой не хуже сабли. – И нечего со спины прицениваться! Драчка-то честная!

– Да никто его и не трогает, акромя ватамана! – тонко вякнул Скалец. В отличие от бандюков он приперся безоружным, и потому сейчас отирался за спинами своих новых покровителей. – Чего вопишь, разогни коромысло!

От Благуши не ускользнуло, что Красавчик, с того момента, как обнаружил в трактире знакомого стражника-раздрайника, старательно отворачивал свою смазливую морду от его взгляда, словно тот еще его не узнал. Неужто, оторви и выбрось, после такого бесчинства он еще рассчитывает спокойно объявиться в Светлой Горилке, паршивец этакий? От этой мысли в голову Благуши ударил гнев. Поведение Скальца по сравнению с предыдущим, когда он пытался надуть их с Выжигой, выглядело теперь бесчестным вдвойне.

– Спокойно, Воха, халваш-балваш, – отозвался Обормот, насмешливо улыбаясь в бороду. Продолжая двигаться по кругу, он в этот момент оказался спиной к двери, так что мог за тыл не опасаться. – Усе под контролем, друган…

И тут бандюки вдруг все вместе бросились на него с саблями наголо!

Стражник, не растерявшись, резко отступил на шаг и сделал стремительное движение секущим лезвием своего грозного оружия из стороны в сторону, заставив ватагу остановиться, но явно не поубавив написанной на их лицах решимости разделаться с ним.

– А теперь вали отсюда, служивый, – зловеще проскрипел ватаман Хитрун с высоты своего огромного роста, поигрывая огромной саблей с такой легкостью, словно держал в громадной ручище игрушечную, а не стальную, – дверь у тебя за спиной. Зови себе подмогу, а нам с тобой некогда цацкаться, не до тебя нам, кровь из носу!

По залу пробежал возмущенный ропот и стих. Благуша сжал кулаки и начал спешно оглядываться в поисках какого-нибудь сподручного предмета для драки – не с голыми же руками лезть на выручку Обормоту. Но кроме столов и стульев на глаза ничего не попадалось… А чем плох стул-то? Ежели засветить прямиком по башке, так в самый раз!

– И это ты называешь честной схваткой? – рявкнул стражник в делано равнодушное лицо стоявшего напротив него Хитруна.

– О какой честной драке ты балаболишь? – с издевкой выкрикнул Ухмыл. – Мы же бандюки!

– Нет, ну посмотри-ка на него, усохни корень! И где только таких дудаков на свет белый плодят? – поддакнул худощавый, юркий Жила, приплясывая от возбуждения, и сорвал свободной рукой с пояса свой знаменитый аркан, которым он был способен с лету выхватить трепыхалу с небес – с явным намерением пустить его в дело.

– Да чё с ним гуторить, пся крев, мочи его, ребята! – решительно тряхнул головой Буян, обладавший, как помнил Благуша из описания в вантедке, самым бешеным нравом в ватаге, и следовательно, не бросавший слов на ветер.

– Ах вот как! – вскричал вдруг за спиной Благуши Воха Василиск, заставив его подскочить от неожиданности и оглянуться. – Ах вот как, обертон по ушам! А получай-ка тогда, бандюковская морда, подарок от романсера!

И на глазах слава он с диким воплем запустил в ватамана своей любимой балабойкой. Пролетев через весь зал быстрой птицей, балабойка устремилась точнехонько в затылок Хитруна… Увы – не попала, родимая. Каким-то шестым чувством ватаман успел пригнуться… А за ним как раз стоял Обормот – вот ему-то балабойка близкого другана и припечатала – да прямо в лоб. Звону было – на весь трактир, – и от шлема, что лоб стражника прикрывал, и от самой балабойки, свернувшей этот шлем Обормоту на затылок.

Ошеломленный раздрайник аж присел, подавшись корпусом назад и раскинув руки в стороны – и тем самым открывшись для вражьего удара. Хитрун, дудаком никак не слывший, мгновенно воспользовался столь удачным для него поворотом дела, и со всего размаху нанес этот самый удар – тяжеленной рукояткой сабли, зажатой в кулаке. Естественно, по тому же месту, куда чуть ранее стражника приласкала балабойка. Силен оказался удар Хируна, дюже силен! Так силен, что стражник, налетев на дверь трактира спиной, снес ее с петель и вылетел вместе с ней наружу, загремев там всем своим раздрайным железом вперемешку с косточками. Только алебарда от него в трактире и осталась, грохнувшись на пол.

– Ух ты, как резво он за подмогой-то рванул, усы узлом! – съязвил вдогонку Ухмыл, и вся ватага, кроме ватамана, глумливо заржала.

– Ну, побаловались, а теперь пора и к делу приступить, – спокойно сказал Хитрун, поворачиваясь к залу лицом. – Подайте мне сюда этого слава, кровь из носу, и девку его не забудьте…

Амбец, – похолодел Благуша, глядя, как бандюки шустро просачиваются среди столиков по всему залу, отрезая пути к бегству, и двигаются к нему наперехват. Лишь Красавчик Скалец остался маячить за их спинами бледной неприкаянной тенью – двоюродный братец Выжиги явно уже был не рад, что ввязался во всю эту историю. Поделом тебе, подлюга, вот погоди, очнется Обормот, так возьмет тебя в оборот!

Тут Минута настойчиво потянула его за рукав.

– Бежим, Благуша!

– Правильно, тикайте отсюда, – поддержал ее из-за стойки трактирщик Фрол, – через заднюю дверь! Ничего они твоему Обормоту уже не сделают, не до него будет!

Теперь Благуша упорствовать не стал. Больно уж убедительными были аргументы у бандюков в руках – в виде сабель. Против таких аргументов с одним табуретом никак не попрешь, ежели жизнь дорога. А жить славу, естественно, пока не перехотелось.

И они драпанули.

И Благуша с Минутой, и Безумный Проповедник, и зачем-то увязавшийся за ними Воха Василиск. С громким топотом, точно стадо строфокамилов, они пронеслись через кухню, мимо трех хозяйничавших в ней толстяков-стряпчих, только и успевших, что удивиться вторжению непрошеных гостей, как тех уже словно ветром сдуло, да и нырнули в заднюю дверь – вон из трактира, в спасительную для беглецов ночь.

А вслед взвились громкие, азартные крики бандюков:

– Лови их, кровь из носу!

– Держи, пся крев!

– Хватай, усы узлом!

Глава 5, отчаянная...

..в которой наши герои приближаются к тайне Безумного проповедника примерно с той же скоростью, с какой их преследуют бандюки

Люби ближнего. Но не попадайся…

«Апофегмы»

Драпали, понятное дело, со всех ног – по темному, безлюдному в столь поздний час яблоневому саду, что тянулся за трактиром до самого Бездонья. Впереди, задавая небывало отчаянный для таких седых лет темп, зайцем петлял меж деревьев Безумный Проповедник; края его долгополого серого армяка трепыхались и хлопали по ногам в ночной тишине, словно крылья неведомой птицы. Сразу за ним не отставали Благуша с Минутой, а следом, высоко вскидывая ноги в мягких яловых сапогах, азартно несся Воха Василиск, силясь разглядеть что-либо в темноте вытаращенными от напряжения глазами.

Как некстати, озабоченно подумала на бегу Минута о Вохе. Только барда им для полного счастья и не хватало. Собственно, ничего такого она против него не имела, но лишний свидетель дедовой тайны ей был не надобен. А вдруг дед снова заартачится? И отшивать как-то неловко – можно сказать, из-за них же бард и пострадал, даже балабойкой любимой пожертвовал! Как же тут прогонишь, разве что совести совсем нет… А надо бы ему бежать в саму весь и будить стражу в караулке, да поднимать жителей против наглых бандюков, чтобы те на своей шкуре узнали, почему весь эта называется «Утренние слезы», но… попробуй тут объяснить. Не время и не место для объяснений.

Мешок с нехитрыми припасами, который она заранее собрала в дорогу для предполагаемого путешествия, тяжко оттягивал ей плечо. А дед впереди чесал – хоть бы что, хотя его сидор был на вид раза в три крупнее. Сразу заметно, что давно привык дед в скитаниях все свое носить с собой, так что и не в тягость ему было, да и здоровенный сам, дед-то, не ей чета. Тут Благуша, словно услышав ее мысли, подхватил ее котомку за ремень и перекинул на свое плечо.

Минута и не думала сопротивляться. Зато как же ей сразу стало легче поспевать вместе со всеми! И как она была благодарна славу! Но мог бы и раньше догадаться, совершенно по-женски – невпопад, тут же подумала она. Впрочем, видно было, что с непривычки Благуша тоже уже запыхался от бега – на кону, понятное дело, ему разве что малолетних спиралей гонять приходилось, да и то редко, где уж тут привычку иметь?

Они и дальше мчались бы молча, ежели бы у Вохи Василиска, бежавшего порожняком, но сопевшего и топавшего почему-то громче всех, первым-то язык и не развязался:

– Куда бежим-то дедуля?

– К Бездонью, сынуля! – в том же ерническом духе ответил Вохе Проповедник, не оборачиваясь и не снижая скорости.

– А на кой ляд нам Бездонье? – этот вопрос задал уже Благуша, вопрос, который Минута ожидала, ведь толком она ему еще ничего и не рассказала.

– Девице я твоей обещал помочь в ее изысканиях, скатертью дорога, – проворчал дед.

– Ну и?

– Он покажет, как на ту сторону, в соседний домен, можно и без Раздрай-Моста переправиться, так, дедушка? – досадливо вступилась Минута, которой при Вохе не особенно-то и хотелось распространяться на эту тему, но не хотелось упускать инициативу, чтобы дед чего лишнего не наговорил. Нет, точно ёлс этого барда с ними потащил!

– Так, девица, так, дорога скатертью, – отозвался дед. – А заодно и от лихоимцев избавитесь, что к вам причепились, как репейник к песьему хвосту.

– Это кто же здесь песий хвост? – обиделся вдруг Воха Василиск, похоже, не расслышавший разговор толком.

Ты, кто же еще, с нехарактерным для нее раздражением подумала девица. Песий хвост и есть! Но тут же мысленно смутилась – как бы там ни было, но Воха Василиск и его песни ей всегда нравились, она была его давней поклонницей. В другой ситуации она была бы и рада такой оказии, чтобы познакомиться с бардом поближе, пообщаться, о жизни его интересной расспросить. Но не сейчас, ох, не сейчас…

Не снижая ходу, Проповедник поднырнул под оказавшуюся прямо на пути низко нависшую ветку яблони. Минута ловко повторила рискованный маневр, Благуша тоже успел пригнуться, а Вохе, судя по его воплю, повезло меньше – бард с разбега приложился лбом. С потревоженного дерева на макушки и плечи незадачливых беглецов осыпался дождь крупных ядреных яблок, добавив охов и вскриков. Оглянувшись, Минута прыснула в кулачок. Да уж, бег по ночному саду таил в себе немалые опасности. Хорошо хоть земля была ровной, без рытвин, да звезды с небес хоть немного освещали путь.

Они дунули дальше, стараясь не упускать Проповедника из виду.

– Погоди, как это на ту сторону, да без Раздрая? – только теперь дошло вдруг до Благуши. – Это что же, прямо в Рось, через Бездонье? Ух ты, оторви и выбрось! Это ж сколько ж бабок можно сэкономить на стражниках-раздрайниках!

– Не отставай, Благуша, потом о бабках думать будешь! – поторопила Минута.

– Вот-вот, бандюки-то вас ждать не будут, – добавил дед.

– Да ты никак заядлый торгаш, парень, – хмыкнул сзади неунывающий Воха Василиск, звучно хрупкая невесть когда подобранным яблоком.

– Точно, Воха, торгаш и есть, оторви и выбрось! – судя по довольному голосу слава, тот явно был польщен тем, что бард вот так с ходу определил его ремесло. – Кстати, а ты-то с чего с нами увязался?

– А я почем знаю! Все бегут, вот и я побежал!

– Понятно, жить будем плохо, но зато недолго…

– Это ты о чем, слав?

– Да вот огребешь теперь столько же, сколько и мы, ежели бандюки догонят, дудачина ты этакая!

– Переправа, переправа, Бездна слева, Бездна справа… – дурным голосом вдруг завопил Воха Василиск, словно без балабойки разом утратил всю свою напевность. От неожиданности Минута тоненько ойкнула и чуть не вписалась в спину Безумного Проповедника, который как раз в этот момент почему-то решил остановиться.

– Да тише, тише ты, чего бандюков наводишь! – рассерженным шепотом осадила Минута чересчур беспечного барда.

– Эх, оторви и выбрось, балабойки на тебя не хватает, право!

– И не напоминай слав, как сердце-то кровью обливается! Чтоб тем бандюкам пусто было! Чтоб им век воли не видать! Чтоб им бешенный камил попался! Чтоб они в Бездонье навернулись! Чтоб… – от избытка чувств Воха аж поперхнулся.

– Таким ором он их скорее распугает, скатертью дорога, чем наведет, – хмыкнул дед.

Они сбились в тесную кучку и прислушались. Сердечко девицы билось как заполошное, несмотря на былые тренировки в Храме, но дыхание ее было неприметным – в отличие от остальных, сопевших, как лесные ведмеди, и громче всех, понятное дело, старался Воха Василиск. Сперва кругом было вроде как тихо, где-то тренькали ночные птицы, шлепались на землю созревшие плоды с близстоящих яблонь, да ночные жабы выводили переливчатые рулады, приглушенные расстоянием.

Неужто оторвались?

Минута смахнула карманным платочком испарину с лица, повернулась к своим спутникам, и… и замерла. Невдалеке послышался какой-то шум. И этот шум быстро приближался в их сторону, перерастая в злой и нетерпеливый топот многих ног. А вскоре до ушей донеслись и знакомые, хотя и едва слышные пока, матюгальники бандюков, исполненные ярости.

Девица порывисто вздохнула – не убежали! Вот незадача!

– Оторви и выбрось, да ведь это бандюки за нами ломятся, – выразил Благуша общую мысль.

Минута резко обернулась к Проповеднику:

– Дедуля, куда нам теперь? Бандюки вот-вот будут здесь! Мы не заблудились?

– А мы уже на месте, скатертью дорога, – заявил ей дед, махнув рукой. – Разве не видишь? Вот оно, Бездонье.

– Как? Где? – воскликнул Воха, недоуменно озираясь. – Эх, страсть как люблю приключения! – После чего достал из-за пазухи еще одно яблоко и смачно захрустел откусанной половиной.

– Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы оно не вешалось, – насмешливо прокомментировал Благуша.

– От торгаша и слышу! – не остался в долгу Воха Василиск, догрызая яблоко и тут же доставая следующее.

– Ты когда успел яблок-то набрать? – удивился слав, только сейчас приметив, что рубашка у Вохи на животе довольно сильно оттопыривается.

– А чего их набирать, хрум, на бегу сами в руки лезли, – беспечно пояснил Воха. – Так что там с нашими приключениями? Хрум-хрум.

– Не те это приключения, паря, которым следует радоваться, – почему-то горько вздохнул Проповедник.

– Не ворчи, дед, хрум-хрум-хрум, прорвемся!

Минута уже разглядела то, о чем сказал дедок. И впрямь! Всего в десяти шагах позади него, сразу за веховым олдем, только сейчас попавшимся ей на глаза, Край домена обрывался в неизведанную беспредельную пустоту, испокон веков отделявшую домены Универсума друг от дружки.

– Показывай уж, дедуля, что нам делать, чего время тянуть, – поторопил Благуша. – А то мы этих приключениев, оторви и выбрось, сейчас огребем по самую макушку.

– И вправду, дедушко, пора, – согласно подхватила Минута.

– Ну что ж, – Безумный Проповедник окинул путешественников неожиданно строгим взглядом. – Видно так тому и быть! Видно – на то воля Неведомых Предков... Идите за мной, скатертью дорога.

И направился прямиком к олдю, которым при более внимательном рассмотрении показался девице каким-то странным – во-первых, этот истукан не светил своими глазами-указателями, потому-то девица его и не разглядела сразу, во-вторых, он оказался более приземистым, чем обычный. К тому же два лика его, которым было положено смотреть в противоположные стороны, почему-то оба пялились в сторону Бездонья, словно узрели там что-то настолько интересное, что даже камень не смог сдержать любопытства.

– Диво-то какое, обертон по ушам, – ахнул Воха Василиск, на миг даже забыв про свои яблоки, к которым, судя по неуемному поглощению, был весьма неравнодушен. – Это кто ж ему, бедняге, обе морды вместе своротил?

Но Минуте было не до шуток. Она внимательно следила за действиями Проповедника, уже подступившего вплотную к истукану, стараясь ничего не упустить, чтобы в отчете перед Бовой Конструктором не вкралось никаких неясностей.

– Эх паря, паря, – с какой-то странной грустью сказал Безумный Проповедник непонятно кому, и вдруг с размаха шлепнул по одному из каменных лбов ладонью. В то же мгновенье олдь полыхнул, как небесное зерцало – прямо изнутри камня во все стороны ударил яркий свет и окутал его сияющим коконом, полностью повторившем прежние очертания! Казалось, олдь вдруг раздался ввысь и вширь, умножившись вдвое, но теперь словно состоял из одного света!

А в ответ ему так же ярко и весело засиял олдь по ту сторону Бездонья.

Минута даже замерла от восторга. Такое оно видела впервые. Дивно-то как сиял олдь! А темнота вокруг него, напротив, казалось, сгустилась еще более, так что даже смутные силуэты яблоневых деревьев пропали из ее глаз.

– Ух ты, оторви и выбрось! – восхищенно вырвалось у слава. – А теперь что?

– Буян, Ухмыл, слева заходьте! – хлестнул вдруг из темноты, совсем рядом, яростный крик ватамана Рыжих, разом заглушив все прочие звуки. – Жила, Скалец, отрезайте справа! Прижимайте их к Бездонью, никуда им уже не деться!

Но звучно возвысившийся бас Проповедника – как давеча на проповеди в трактире, легко перекрыл вопли бандюков:

– А теперь – за мной, отроки мои! – скомандовал он, и тяжко, словно к ногам у него были привязаны пудовые гири, шагнул в окружавший олдя световой круг.

Шагнул – и исчез.

Глава 6, в которой бандюкам подобные приключения и не снились – оно и верно, кому они такие нужны!

Не знаешь – молчи. Знаешь – помалкивай!

«Апофегмы»

Ошибся Хитрун.

Редко он ошибался, недаром же ватаманом был, но на этот раз – ошибся.

На глазах изумленных бандюков ярко засиял в ночи веховой олдь, что торчал на краю Бездонья – в сиянии этого света вдруг бесплотными тенями проступили четыре фигуры преследуемых… да тут же и исчезли, словно их и не было.

Спустя минуту сбившаяся в кучу ватага растерянно перетаптывалась у диковинного олдя, сияющего, словно зерцало. Бандюки не понимали, что же произошло, но старались не касаться странного света, искрящегося веселыми бликами на их саблях. От удивления они даже забыли о многочисленных шишках и ссадинах, заработанных в суматошной погоне по густорастущему саду.

– Это как? Это ж что? Куда ж это они? – растерянно забормотал Жила, опустив аркан, который до этого лихо, и как оказалось, бесполезно, крутил над головой.

– Пся крев! – рявкнул Буян и секанул саблей молоденькую яблоньку, некстати для себя оказавшуюся рядом, перерубив ее начисто.

– Да вон они! – завопил вдруг Скалец, тыча перед собой рукой. – Вон же, на той стороне, разогни коромысло!

Бандюки пригляделись – и впрямь. Знакомая четверка, оказавшаяся чудесным образом по другую сторону Бездонья, дернула прочь от такого же светящегося олдя на той стороне и сгинула в ночи. И, как всегда бывает на самом интересном месте, как раз в этот момент оба олдя вдруг погасли, погрузив все в кромешную тьму.

– Кровь из носу! – с нескрываемой досадой выругался ватаман, вкидывая свою громадную саблю обратно в ножны. – Ушли, елсовы дети!

Ватага приуныла – как же, их жертвы, которые вот-вот должны были попасть им в лапы на законную расправу, ухитрились в очередной раз ускользнуть…

– Что ж ты, Жила, братан, своим арканом их не прихватил, а? – зло сказал Ухмыл. – дождался, усы узлом, пока не сгинули!

– Помахаешь тут, среди яблонь, как же, – не менее зло огрызнулся Жила. – Ежели такой вумный, так сам аркан и бери! А я погляжу, как управишься!

– А ну цыц, – оборвал перепалку Хитрун. – Цыц, кому говорю, кровь из носу!

И кто бы мог подумать, что положение поправит не кто иной, как этот смазливый сморчок, недавно принятый в ватагу вместо многострадального Пивеня, предательски захваченного и сданного властям братом самого ватамана – махинистом Ухарем. Пока ватаман гневно сопел в усы, а ватага, не в силах сдержать распаленных всей этой историей чувств, тихо переругивалась и почесывала свежие шишки в ожидании его решения, Скалец робко, бочком, придвинулся к ватаману и тихонько дернул за рукав.

– Слышь, ватаман, а этот дед, кажись, с лицом олдя что-то делал…

– Да ну? – презрительно буркнул Хитрун, а бандюки враз примолкли, развесив уши.

– Век воли не видать, разогни коромысло, истинную правду глаголю!

Ватаман поморщился – что-то этот красавчик раньше времени бандюковской феней баловаться начал, хотя еще не заслужил такого права. По сусалам ему что ли, съездить, чтоб место свое знал? Словно учуяв его настроение, Скалец боязливо отступил на шаг. Ватаман усмехнулся. Далеко пойдет засранец, есть у него чутье – правильное, бандюковское…

– С лицом, базаришь… – задумался Хитрун, пристально разглядывая двуликого истукана. И властно распорядился: – Ну, раз ты такой глазастый, так и сделай так же!

Скалец почесал в затылке, понял, что деваться некуда, шагнул к олдю и, ухватив его за один из носов, выдававшихся из плоских лиц круглыми загогулинами, попытался выкрутить набок. Нос не поддался, даже самую малость не шевельнулся. Истукана явно устраивало нынешнее положение его причиндал, в каком их прилепили еще Неведомые Предки на заре сотворения Универсума.

– А, чтоб тебя, разогни коромысло, – злобно зашипел Скалец, не испытывая особого желания получать от Хитруна подзатыльник, на которые ватаман был горазд – в чем слав успел уже убедиться на своем личном опыте даже за столь недолгое знакомство с ватагой. А еще ватаман, кроме всего прочего, любил сворачивать виновным носы – недаром сии предметы у всей ватаги давно и надежно смотрели вкривь и вкось, так что родовой матюгальник Хитруна давно уже вжился в плоть и кровь каждого. Лишь Красавчик пока мог еще щеголять целой физией, но только потому, что окончательно в ватагу еще принят не был (чему, честно говоря, особенно и не печалился, так как внешностью своей дорожил и совсем не собирался отказываться от своей популярности у девиц). – Я же видел, как тот дедок тебе что-то крутил...

Он вцепился в соседний нос, пытаясь проделать с ним такое же изуверство, что и с первым, и не отрываясь от дела, украдкой скосил глаз. Вся ватага в полном составе стояла рядом и мрачно наблюдала за его безуспешными действиями, почему-то, против обычая, не прикалываясь ни словом, ни жестом. Что-то в этом зловещем молчании показалось Скальцу особенно пугающим.

Особенно – в безмолвности Хитруна.

Потому что усы ватамана начинали прямо на глазах слава раздуваться от подступающей злости. Красавчик заторопился пуще прежнего, изображая лихорадочную деятельность, и оставив нос олдя в покое, принялся дергать каменные уши. Но и это ничего не дало.

В отчаянии, чувствуя, как тело с головы до ног покрывает холодная испарина, он заехал двуликому истукану кулаком в ближайший лоб...

После чего, вопя от боли и размахивая ушибленной рукой, как ветряная мельница лопастями при сильном ветре, отскочил от олдя и запрыгал на месте.

И тут чудо все-таки случилось!

Словно в ответ на его крик олдь полыхнул прежним светом – сверху донизу, и перепуганные бандюки едва не бросились врассыпную. Но, вовремя заметив, что бесстрашный ватаман даже не двинулся с места, остановились. Дело в том, что явные проявления трусости ватаманом карались неотвратимо и беспощадно, и одними свернутыми носами подобные проступки не ограничивались.

– Ага! – вскричал Хитрун. – Ну, раз они смогли, то и мы смогем! Ну, чего стоите, кровь из носу? Сигайте в свет!

Несмотря на начальственный окрик, никто не торопился.

– Понятно, – зловеще усмехнулся Хитрун, обводя взглядом всех поочередно, – нужен доброволец… Ну, кто же у нас самый храбрый?

Бандюки лишь втягивали головы в плечи, нерешительно переминаясь с ноги на ногу и переглядываясь. Тут взгляд Хитруна остановился на Скальце – и тот враз понял – пропал! Пропал, разгони коромысло!

– Ага, кровь из носу, – снова вскричал ватаман, – вот и желающий! Смотрите и учитесь, ёлсовы дети, малый не из ватаги, но смелее всех вас будет!

– Да я не… – заикнулся было незадачливый слав, но тут могучая фигура Хитруна резко надвинулась и загребущие лапищи вздернули его в воздух, ухватив за штанцы и за шкирку, словно малого дитятю. Скалец и пикнуть не успел, как волшебное сияние каменного истукана окутало его с головы до ног.

В тот же момент у него в глазах полыхнуло, и…

И он очутился уже в соседнем домене, возле такого же олдя.

– Эй, Скалец, ты жив или как? – донесся через Бездонье заинтересованный бас ватамана.

Скалец лишь слабо махнул в ответ рукой, пытаясь прийти в себя от свалившейся на его бедную голову напасти, и на ослабевших ногах отошел в сторонку – на всякий случай.

Бандюки же, разглядев сигнал, начали сигать через Бездонье один за другим, причем появляясь возле Красавчика, каждый считал своим непременным долгом от всей души хлопнуть того по плечу. Последним с важным видом появился Хитрун, и Скалец поспешно отступил еще дальше, пока его плечо не отвалилось от бандюковских поощрений. Всякое желание мести у него к этому времени уже пропало, и он страстно возжелал очутиться где-нибудь подальше от ватаги, и поближе к родному дому.

– У, истукан каменный, завел елс знает куда, – пробормотал под нос Скалец с тихой ненавистью. И зная, что тут же пожалеет, не удержался и со злостью врезал носком сапога прямо в каменный пах, что стыдливо прикрывался руками олдя. После чего, зашипев как гадюка, запрыгал на одной ноге.

И вдруг в ночи оглушительно загрохотало, заставив ватагу шарахнуться в разные стороны:

– Вследствие критического износа служебный портал становится на техническое обслуживание!

От испуга Скалец едва не прыгнул выше головы, моментально забыв об ушибленной ноге, и резко обернулся, завертев головой. Что это? Где? Неожиданно он понял, что могучий голос, от которого, казалось, дрожала сама земля, шел из самого олдя!

– При необходимости воспользуйтесь соседним порталом!

Голос умолк. В тот же момент глаза олдя замигали яркими вспышками, а сам истукан, загудев, как сотня пчелиных ульев, завертелся вокруг оси, и с громким шорохом ушел в землю – даже макушки не осталось!

Это чудо поколебало даже невозмутимость ватамана. Мало того, что весь светится, так еще и говорит! Утробно всхрапнув, Хитрун ломанулся куда-то в темноту со всех ног, подальше от жуткого олдя, причем проделал это с такой скоростью, что его вздыбившиеся усы, отброшенные встречным напором воздуха назад, заполоскались за спиной на манер конячьей гривы. А ватажники, глядя на такое дело, со всех ног припустили за ним, опережая друг дружку и разнося далеко окрест беспорядочные вопли.

– В гробу я видел эти чудеса, пся крев! – громче всех дурным голосом орал Буян.

Отбежав от страшного места, Хитрун вспомнил о своей пресловутой храбрости и устыдившись порыва, остановился. Честно говоря, зря он это сделал так внезапно, не подумал ватаман о последствиях – все ватажники, скакавшие следом, впечатались ему один за другим в спину, как картинки в колоду. И устоял бы ватаман, могучий и кряжистый как столетний дуб, широкоплечий и необъятный, как торговый сарай… ежели бы не Скалец, впечатавшийся в спину последнего из бегущих...

Короче, когда ватаман выбрался из под барахтающейся кучи бандюков, то в голове у него изрядно штормило, а ярость его была просто неописуемой. Щедрыми пинками подняв своих ватажников на ноги и выстроив по ранжиру, он приказал всем заткнуться, а Скальцу, вставшему в строй последним, крякнув, с удовольствием заехал кулаком в лоб. Скалец только и успел, что дрыгнуть ногами, с воплем улетая в темноту, а ватаман, выпустив таким образом пар, сразу успокоился.

– Что, совсем нюх потеряли, кровь из носу, – уже негромко рыкнул Хитрун на ватажников, повинно опустивших буйные головы, – куда поперек батьки в пекло лезете?! Лучше б беглецов наших так резво ловили, как от какого-то драного олдя драпаете!

Никто, естественно, не посмел напомнить, что первым от олдя ломанулся сам ватаман. Более того, Жила начал оправдываться за всех сразу:

– Где же мы будем здесь их искать, усохни корень? Ночь кругом, не видно ни зги!

– А ну тихо, – оборвал Хитрун, налитыми кровью глазами обводя ватажников, в том числе и Красавчика, который с охами и вздохами кое-как доковылял до своего места в строю, обеими руками хватаясь за пострадавший лоб. Под взглядом ватамана Скалец вздрогнул, вмиг опустил руки по швам и умолк, пытаясь стать меньше ростом. Наконец, основательно потоптав его самолюбие, Хитрун перенес внимание на других, оставив слава в весьма относительном покое, но с унизительным ощущением, что об него только что долго и тщательно вытирали ноги.

– Задача у нас такова! – объявил Хитрун. – Надо поймать их прежде, чем они успеют улизнуть на Махине, или перебраться через Раздрай обратно. Всем ясно?

– Ясно, батько, – вразнобой ответили бандюки.

– Но куда двинем сначала, к Раздраю, или к Станции? – решил уточнить Ухмыл. – Или разобьемся на две ватаги?

– Мысль хорошая, но преждевременная, – наставительно ответствовал Хитрун, подымая указательный палец, – распылять силы не будем. Сначала прогуляемся к Раздраю, подошлем Скальца к стражникам (Скалец при этом сообщении лишь втянул голову в плечи, но возразить не посмел – лоб после ватамановской плюхи у него еще гудел изрядно), выясним, не проходили ли наши беглецы, и ежели нет, сразу чешем на Станцию. Впереди у нас еще вся ночь, так что до отхода Махины времени вполне достаточно, прихватить беглецов успеем, ежели, правда, еще где не спрячутся. Но сдается мне, что эта храмовница обязательно попытается смыться именно на Махине, к своему начальству в храмовник под защиту.

– Верно, батько… – снова согласно закивали головами бандюки.

– Ну, а раз все ясно, кровь из носу, то тогда ноги в руки и за мной!

Глава 7, в которой не все так просто, как могло показаться

Съешьте с утра живую жабу, и ничего худшего в этот день с вами уже не случится.

«Апофегмы»

После того, как наши путешественники продрались через лес, заполонивший край этого домена особенно густо, и вряд ли бы их пропустивший, ежели бы под ноги так удачно не легла полузаросшая тропка, ближайшая весь встретила их странной тишиной. Настолько полной и всеобъемлющей, что слабый шелест ночного ветерка и далекие крики лесных птах, оставшихся позади, казались Благуше болезненно громкими, заставляя его невольно вздрагивать и морщиться, когда звучал очередной вскрик. Притихнув от необъяснимой странности этого места, и подгоняемая неясными предчувствиями, вся компания торопливо топала к центральной улице, где в любой веси обычно располагается постоялый двор, а мимо них молчаливыми жутковатыми тенями проплывали в ночи призрачные силуэты домов, тянувшихся по обе стороны дороги непрерывными вереницами. Порой Благуше казалось, что по бокам сидят затаившиеся до поры до времени неведомые страшилища, поджидая подходящего момента для нападения… Ни живого огонька в окнах, ни людского звука – как повымирало все.

Вот проклятье, оторви и выбрось, озабоченно подумал слав, подправляя на плече ремень котомки, вроде и не пил, а такие страсти мерещатся.

– Умеет тут народ дрыхнуть, – присвистнул Воха, отшвыривая в сторонку огрызок очередного погибшего яблока, коих, казалось, у него за пазухой не счесть. Обнаружив наконец искомую центральную улицу, которую от прочих можно было узнать по ширине, он свернул на нее первым. – Никогда не видел, чтобы народ разом так дрых, хрум, прямо как без задних ног…

– А по мне – так нет тут никого, – не согласился Благуша, топая следом за бардом вместе с Минутой и Проповедником. – Псов и то не слышно, оторви и выбрось. А такого ни в одной веси не бывает. Не знаю как вам, а мне здесь не нравится…

Проповедник после этих слов почему-то подозрительно шумно засопел, а Минута вздохнула, словно было ей известно то, чего не знал слав. Воха Василиск же и вовсе обернулся, заставив остановиться всю компанию, и подбоченившись, осведомился:

– Это почему же нет, хрум-хрум? И куда же они все подевались? На гулянку в соседнюю весь всем миром забубенились, хрум-чавк?

– Ага, Воха, угадал, вместе со всей живностью домашней и дворовыми псами в придачу гулять отправились, – хмыкнул Благуша, продолжая прислушиваться и неуверенно оглядываться, хотя, что в такой тьме высмотришь – все звезды в небесах, как назло, в этот момент тучками прикрыло. – Тебе бы только о гулянках думать, оторви и выбрось…

– Скорее когда, чем куда, – загадочно сказала Минута, мягким прикосновением беря слава под руку. – Впрочем, куда – тоже никто не знает…

– Это ты о чем? – не понял Воха Василиск. Еще один огрызок улетел в темноту.

И тут до Благуши вдруг дошло. Да так дошло, что всего испариной прошибло. Жарко ему стало под любимым красным армяком, дюже жарко…

– Вот тебе и на… – пробормотал Благуша дрогнувшим голосом. – Так значит, мы уже после полуночи на эту сторону сиганули, когда домены сместились? То-то мы через этот лес с таким трудом продирались…

– Да о чем вы балаболите, обертон по ушам! Подрядились загадками говорить, что ли? Хрум-хрум-хрум-чавк.

– Да о том, парень, – мрачно молвил дед, – что занесло нас с Простора в тот домен, в каковом мирным людям бывать не должно… Да уж, не думал, не гадал, скатертью дорога, что сызнова сподобиться здесь очутиться, да так нежданно… но видать – судьбина моя такая, такая же проклятая, как и энтот домен…

Воха тихо зарычал, оторвавшись от яблока, и Минута, явно пожалев барда, спокойно пояснила:

– Мы сейчас в том самом домене, Воха, который Предками проклят. Надеюсь, наслышан о таком?

Слово было сказано. И оттого, что оно было сказано, действительность показалась славу еще страховиднее, чем вначале. Да уж, оторви и выбрось, сдержала Минута свое обещание о приключении – как бы еще похлеще Отказной гонки не оказалось. Некоторое время все молчали – кто переваривал саму новость, а кто деликатно, без помех, предоставлял время сделать это другим. Надо заметить, молчалось в темноте Благуше не слишком уютно, но первым, опередив его, гнетущую тишину нарушил Воха Василиск. И, странное дело – когда Воха подал голос, то оказалось, что эта новость его ничуть не испугала.

– Ни фига себе, хрум, – проговорил бард с набитым ртом, усиленно работая челюстями. Проговорил озадаченно, но довольно спокойно. – Сколько в детстве разных страшилок, хрум, про это место наслушался, сколько их сам сложил… Постойте, – спохватился Воха, – так что, хрум-чавк, постоялый двор нам теперь не светит?

По голосу барда чувствовалось, что его разочарование не ведает границ.

– Тут нам вообще ничего не светит, – покачал головой Благуша, прекрасно его понимая. После всей этой беготни он изрядно притомился, и отдых в постоялом дворе, где можно было бы сносно провести остаток ночи, а потом уж утром, на свежую голову кумекать, что делать дальше, ему бы не помешал. Что уж тут говорить об остальных – особенно о Минуте. Только дедок держался еще более-менее бодро, словно и не таскал всю дорогу на спине здоровенный сидор. Интересно, оторви и выбрось, что же он там такое держит?

– Так может, тогда к олдю возвратимся? – задумчиво проговорил Воха Василиск. – Эх, обертон по ушам, хрум-хрум, что-то нет у меня желания снова с бандюками встречаться, и так еле от них ушли, чавк-чавк… Поди, они и поныне нас на той стороне караулят… хрум-хрум… ежели их народ из Утренних Слез не разогнал…

– Да прекрати, паря, яблоки свои жрать! – неожиданно вспылил дед. – Сколько же чавкать можно! Ну что за молодежь пошла, скатертью дорога, ну никакого воспитания!

– Тебе что, завидно, дедуля? – огрызнулся Воха. – Я, может, с утра не жрамши, а ты мой ужин зажимаешь!

– Ладно, Воха, остынь. И вправду, хватит чавкать, всех уже достал, – вступился за Безумного Проповедника Благуша. – Так что, дедок, будем возвращаться, или другие предложения есть?

– Не надо, – буркнул Безумный Проповедник. – Не надо возвращаться. Мы к другому олдю пойдем, он не один тут такой особенный имеется! Правда, далековато будет, попутных возов, ясное дело, мы здесь не отыщем, но ничего, к полудню доберемся, скатертью дорога. Сперва надо до Раздрая дойти, потом еще столько же в другую сторону, а там и...

– Эх, ничего себе, и все на своих двоих?! – возмутился Воха. Бард достал следующее яблоко, но теперь, после упреков и замечаний, медлил за него приниматься. – Ноги-то у меня не казенные, дедуля! Утешил, называется!

– А тебя никто и не упрашивает, хочешь – здесь оставайся, – снова принял сторону деда Благуша. – На кой ляд тебя вообще с нами понесло?

– Да потому и понесло, что я свою собственную балабойку в драке за вас обломал!

– Да ты ж ее о голову Обормота расчекрыжил, оторви и выбрось!

– А хотел об голову ватамана, ты что, не видел, или издеваешься?!

– Мало ли что хотел, досталось-то Обормоту!

– Да ты никак бочку на меня катишь, обертон по ушам?

Тут уже и слав начал заводиться, не замечая, что Минута уже несколько раз предупредительно дернула его за рукав. К тому же именно сейчас ему припомнилось, какие оценивающие взгляды Воха бросал на его девицу еще в трактире, явно собираясь, оторви и выбрось, к ней пристроиться и поухаживать, когда выпадет подходящий момент. И наверняка выпал бы, ежели бы Благуша в трактир вовремя не заявился. В груди слава зашевелилась запоздалая ревность, как известно – штука неприятная и нервная.

– Да на тебя и матрешки хватит! – пренебрежительно парировал торгаш Воху.

На что тот совершенно по-детски выпалил, явно обидевшись:

– От дудака и слышу!

– Я не такой дудак, каким ты выглядишь! – не остался в долгу слав, которого после сравнительно недолгого, но плодотворного общения с книжицей апофегм непросто было сбить с толку столь простым выпадом.

– А ну замолкните, все! – неожиданно властно рявкнул дед, разом прекратив быстро набиравшую обороты перепалку, и повернувшись к Минуте, спросил: – А ты что молчишь, девица, скатертью дорога? Твоя ведь затея была, тебе я все энто показываю, а не энтим балбесам. Тебе и решать – идем к энтому олдю обратно, счастья пытать, или двигаем к следующему.

– Ну, наконец-то хоть кто-то моим мнением поинтересовался, – чуточку напряженно улыбнулась Минута. – Спасибо, дедушко. А я вот что скажу – двинем-ка мы сперва на Станцию! Раз уж я сюда попала, то должна выяснить, что в этом домене творится, как обстоят дела с транспортом – то бишь, с Махиной. Тем более что и крюк-то выходит небольшой. А там и к твоему олдю, дедушко, подадимся. Ничего, что идти долго придется, я и не на такие расстояния хаживала.

– Ага, а в трактире на Станции и отдохнем, раз здесь не удалось! – прикинул сразу повеселевший Воха. – Это мне подходит!

– А с чего ты взял, что там кто живой окажется, раз здесь нет? – насмешливо проворчал еще не совсем остывший слав. – Я лично в этом сильно сомневаюсь, оторви и выбрось.

– Вот и проверим, обертон по ушам! Все лучше, чем стоять! Лично мне зябко что-то становится, ночка-то прохладная здесь выдалась! – И Воха, как бы ставя завершающую точку в этом споре, не удержался и все-таки звучно хрумкнул яблоком, которое уже долго держал в руке.

С последним аргументом барда Благуша не мог не согласиться, а потому препираться больше не стал. Вохе ведь и здесь не повезло – удирать из Утренних Слез пришлось в одной рубахе да штанцах, хоть и плисовых, поэтому неудивительно, что бард начал зябнуть. Остальные-то были одеты потеплее.

На том, собственно, и порешили, дружно двинувшись по центральной улице в сторону Станции. Словно желая им помочь, небо в этот момент очистилось от туч, и глазастые звездочки, засияв мягким призрачным светом над головой путешественников, уронили этот свет им под ноги – указывая дорогу.

Глава 8, в которой бандюков тоже ждут пренеприятнейшие сюрпризы – один хуже другого

Сколько в жизни дерьма – аж в голове не укладывается!

«Апофегмы»

Подсылать Скальца к стражникам на Раздрай-Мост, чтобы выяснить о пути беглецов, ватаману не пришлось, потому как стражников на месте не оказалось.

Вот только никому от этого легче не стало.

Ежели бы дело этим и ограничилось, то бандюки только порадовались бы беспрепятственному проходу... Но! В том числе на месте не оказалось и самого Раздрай-Моста, который должен был соединять домен с соседним!

А это вам уже не матюгальники на заборах рисовать.

Некоторое время, столпившись у самого Края Бездонья, бандюки ошеломленно таращились на зияющую возле ног пустоту, протянувшуюся от края до края на тридцать совершенно непреодолимых шагов, не зная, что и подумать. Как всегда в затруднительных ситуациях, подобных этой, руки бандюков сами нашли себе привычное занятие, способствующее мыслительному процессу – попросту говоря, ватага в полном составе усиленно чесала скрюченными пальцами бритые затылки. Хруст стоял изрядный, особенно учитывая то, что у некоторых уже пробивалась жесткая, как проволока, щетина.

Лишь Скалец не смог последовать примеру остальных, причем при всем желании – до самого Раздрая ватаман заставлял его проверять все попутные олди на пригодность к перемещению на ту сторону – так, на всякий случай, впрок на будущее. Поэтому после десятков каменных лбов, к коим Красавчик успел приложиться по пути, руки у него, отбитые едва ли не по самые ухи, распухли и гудели, что станционные колокола, заставляя его молча морщиться от непреходящей ноющей боли. Да и собственный лоб тоже опух после памятной ватамановской плюхи. Так что, молча исходя тихой ненавистью к ватаману лично, он уже был рад даже тому, что тот хоть на время о нем забыл, а в его черном мысленном списке имя ватамана после сих насильственных процедур попало на первое место, уверенно потеснив бывшего другана Благушу – потому как слав с ним такого никогда не вытворял. Эх, разогни коромысло, тоскливо думал Скалец, будь проклят тот день, когда он встретил ватагу и сгоряча, пылая жаждой мести, обратился к ней за помощью. Какой же он дудак после этого... Кто ж знал, что у ватаги с Благушей свои личные счеты? Мало того, что эти подлюки две откупных матрешки отобрали, так еще и с собой его потащили – отслужить за услугу, так сказать, натурой. Вот и служил… Чтоб этих олдей молниями повыбивало, чтоб их ёлсы в Бездонье уволокли, желательно вместе с ватаманом, чтоб…

Скалец бы еще долго ругался про себя, облегчая душу, ежели бы в этот момент не заговорил ватаман, как всегда, соображавший быстрее остальных:

– Сдается мне, – мрачно молвил Хитрун, не отрывая взгляда от Бездонья, – что влипли мы, как никогда ранее.

Бандюки согласно кивнули, подсознательно чувствуя то же самое, но еще не понимая, что же все это значит.

– Да куда ж Раздрай-то подевался, батько? – Буян вопрошающе зыркнул на Хитруна, словно тот был панацеей от всех бед.

– Еще не поняли, где очутились, кровь из носу? А вы вокруг посмотрите, да повнимательнее.

– Да ничего особенного, усохни корень, – неуверенно пожал плечами Жила. – Обычный лесной домен – травка мягкая и зеленая, лес ветвистый и густой…

– Как твои рога, балбес, которые тебе давно пора приставить да к ёлсам в гости отправить, – Хитрун язвительно усмехнулся в свои громадные усы.

– Чего лаешься, батько, – не на шутку обиделся Жила. – Кто же спорит, что ты у нас самый умный, вот и растолкуй, чем попусту воздух сотрясать...

– Ну-ну, поговори мне еще, – прикрикнул Хитрун, но тут же остыл – лесть Жилы, хотя и нечаянная, сделала свое дело, и принялся объяснять наиболее доходчиво, почти как малым дитятям, от которых бандюки умом своим не особенно-то и отличались, иначе бы в ватагу не попали. – Напротив любого Раздрая, олухи, всегда торговый кон есть. Так? Так. А вокруг любого кона всегда какой-нибудь люд ошивается, даже ночью, так? Так! Одни бездельники норовят в это время что-нибудь стянуть, что плохо лежит, а другие, из хозяев, или нанятых сторожей, присматривают за лавками, чтобы плохо не лежало. Одна стража ведь за порядком не уследит, так уж испокон веков заведено, не мной придумано. А где вы тут хоть один огонек в этой тьме видите, а? Ни стражников, ни сторожей, ни спиралей – вообще никого. А через Бездонье гляньте – вон они, огоньки, хоть и далекие, но есть.

Вся ватага, а с ними и Скалец, внимательно слушали ватамана, пораскрывав рты. Ужасная правда их положения хоть и медленно, да верно просачивалась в их черепушки. Но после того как ватаман умолк, еще не скоро самые догадливые решились подать голос.

– И вправду, пся крев, темно, как в заднице у камила…

– И тихо здесь, как повымерло все в одночасье…

– Ой! – тонко вырвалось у Скальца. – Да неужто…

– Ах ты, пся крев! А как же мы обратно? Раздрая нет, с олдями тоже ничего не вышло…

– Ну, вижу, вижу – созрели, – хмуро молвил Хитрун. – А раз так, будем думать, как судьбу перехитрить. Впрочем, думать нечего, выход у нас только один. Соображаете, какой?

– Благушу найти, разогни коромысло! – простонал Скалец, с отчаянья хватаясь руками за голову – за те места, что еще не были отбиты.

– Вот-вот. Сдается мне, что двинут наши герои прямиком к Станции, так как больше вроде и некуда. Значит, и нам туда надобно, да так, что аж кровь из носу, а надобно. Потому как акромя них никто теперь не сможет вернуть нас обратно… А заодно, думаю, и пограбить можно будет – народу здесь нет, а добра наверняка навалом…

– Ежели только ёлсы нас раньше не оприходуют, – ляпнул Ухмыл и сам себе зажал рот.

Ватажники снова умолки, испуганно поблескивая друг на дружку глазами в темноте, сами в этот момент смахивая на ёлсов, а Скальцу стремительно поплохело. Ведь по слухам тут, в Проклятом домене, только нечисть всякая и обитала, а нормальный люд давно повывелся. Да что же это деется, мысленно стонал он, с трудом удерживаясь на ослабевших ногах. Да за что же ему такое наказание? Да кто же его так сглазил, разогни коромысло, чтоб ему пусто было, что вот так все наперекосяк пошло-поехало, что и не остановить?! Неужто все из-за Благуши? Или из-за Милки? Или еще из-за кого? Сообразив, что перебирать варианты можно до бесконечности, а значит, как ни кинь, грешков у него вагон и маленькая тележка, Скалец застонал уже вслух. Пропал! Нет, ну точно пропал, разогни коромысло!

– Так, – твердо сказал Хитрун, единолично владея ситуацией, – вижу, окосели все от страха. Ну, ничего, дорога из вас дурь-то эту всю повыветрит. Нашли, во что верить – в каких-то ёлсов, ну, словно дети малые, неразумные. Нечего здесь стоять, нам еще на Станцию поспеть надо, а то вдруг на Махине смоются птахи наши перелетные…

И тут Скалец увидел за спиной Хитруна некое явление, вид которого мгновенно ввел его в ступор. Мгновением позже это явление заметили и остальные ватажники, в неведении остался лишь ватаман, да только некому было ему об этом сказать – ступор охватил уже всех.

– Да что это с вами, чего гляделки-то выпучили? – недовольно рыкнул Хитрун, заметив, что его никто не слушает. – Куда это вы уставились?

Запоздало почуяв неладное, он резко обернулся.

В двух шагах за его спиной стоял какой-то мужик, ростом с самого ватамана. Мужик был абсолютно голый и жутко волосатый, словно бы шерстью песьей покрытый, а между ног его нахально болтался огромный инструмент. В правой руке, упирая концом в землю, этот тип сжимал древко внушительного вида трезубца, а в левой – горлышко не менее чем пятилитровой бутыли. Судя по характерному запаху, разящему из бутыли на несколько шагов, от которого чуткий нос Хитруна прямо-таки затрепетал, плескалась там самая, что ни на есть паленая сивуха.

– Эй, парни, а вы как здесь оказались? – спросил мужик, удивленно разглядывая окаменевших от ужаса людей. – Людям здесь быть не положено!

После чего, откидывая голову назад, отработанным движением приложился к горлышку бутыли и глотнул… и тут все ясно разглядели на его макушке короткие витые рожки, при движении головы блеснувшие отраженным светом звезд.

– Эх, пропала вечеринка, – вздохнул мужик, опуская значительно полегчавшую бутыль и обводя взглядом всю компанию еще раз. И с явной досадой хлестнул по кривым ногам длинным и не менее волосатым, чем остальное тело… да-да, вы правильно подумали, именно хвостом и хлестнул. – Придется мне теперь вести вас к…

Куда он хотел их отвести, сказать мужик не успел.

Вид хвоста народ и доконал, не оставив больше ни у кого сомнений в том, что же им сподобилось узреть этой беспокойной ночью.

– А-а-а! – не дослушав, тонко и пронзительно заорал Скалец, и рванул от Раздрая прочь – куда глаза глядят.

Паника, как известно, штука заразная, к тому же бандюки и так изрядно нервничали, попав в такое отчаянное положение, поэтому крик Красавчика упал на благодатную почву и спровоцировал повальное бегство – и снова, раздувая усы и выкатив от натуги глаза, свою ватагу победно опережал сам ватаман.

Отдадим Хитруну должное – не потому он всех обогнал, что испугался больше всех, совсем не потому, а просто больно уж здоров собой был наш батько Хитрун, да и ноги у него были подлиннее, чем у остальных крайнов.

Не смог догнать он только Скальца, у которого практика сматывания удочек от разгневанных женихов и мужей своих многочисленных зазноб была куда как богаче, чем у Хитруна – практика побегов от стражи.

Как выяснилось чуть позже, глаза Красавчика глядели в нужном направлении – в сторону Станции, куда ватага, отмахав без малого целую веху на одном дыхании, вскоре и прибыла – причем, значительно быстрее, чем рассчитывала.

Но благодарить за это ёлса – а это был никто иной, как ёлс собственной персоной, живой и взаправдашний, никто, ясное дело, не стал.