Тайны моего дома

Глава 1. Возможен ли побег от себя?

От автора: когда-то бабушка сказала мне: «Напиши такую историю любви, чтобы душа свернулась и развернулась». К сожалению, она так и не прочла ни одного моего романа…

Посвящается памяти Раисы Кривенко.

Моему самому любимому человеку.

Мне тяжко тьму задач непраздных осилить силами своими: во мне себя так много разных, что я теряюсь между ними.

Игорь Миронович Губерман

Глава 1. Возможен ли побег от себя?

День был пасмурным. Жозефина разглядывала незнакомый город через окно машины и ощущала, насколько тот был хмур, стар и неприветлив.

Небольшой город под названием Олов располагался на севере Торении, у подножья горных массивов, вблизи Хмурого моря, на самой границе с Савергарном. Море, острой пикой упершись в горы, разделяло город на два неровных участка, словно мясник не до конца разрубил кусок мяса из-за слишком большой кости. На левом берегу находились преимущественно магазины, ресторан, паб, рынок и государственные учреждения, на правом — жилые дома. Правая сторона также делилась невидимой линией на ещё два участка: район победнее, располагавшийся ближе к морю, и побогаче, занявший место повыше и подальше от холодных морских ветров.

До маленьких отдалённых городков технический прогресс всегда доходил неспешно и скупо, поэтому девушка с удивлением рассматривала древние паровые машины и агрегаты. Некоторые экземпляры уже давно должны были выйти из эксплуатации. Они словно клещи присасывались к одноэтажным или двухэтажным на совесть сбитым домам, но несли не вред, а пользу, помогали улучшить людям жизнь.

От этой мысли Жозефине стало горько. Она откинулась на спинку заднего сидения, сложила руки на груди и грустно усмехнулась. Водитель кинул взгляд на зеркало заднего вида и произнёс:

— Лэри Жозефина, вы ещё можете отказаться.

— Поздно, Вальтер, — резко ответила девушка, поморщилась и добавила сердито: — Я же просила, пока мы в городе, не называть меня «лэри».

— Извините, — послушно ответил Скотт Вальтер.

Девушка вздохнула и добавила спокойнее:

— Мне известно, все недовольны моей выходкой. Но это моя жизнь, и распоряжаться я хочу ей самостоятельно.

— Как вам будет угодно, госпожа.

Жозефина вновь поморщилась, но одёргивать водителя на этот раз не стала. Прикрыв глаза, девушка прокрутила в голове ещё раз момент ссоры с родителями и свой отъезд. Хотя это было больше похоже на побег. Ещё бы она смогла понять, от чего именно пытается сбежать: от пересудов, от семьи или от себя?

— Мы приехали, — выдернул её из мыслей голос Скотта Вальтера.

Девушка открыла глаза и посмотрела в окно на когда-то белое, облупившееся от ветров двухэтажное здание с потрескавшейся краской на окнах и вывеской с синими выцветшими буквами: «Больница г. Олов». Больница располагалась немного севернее городской площади и отделялась от прочего мира высоким острым забором, словно воины с пиками охраняли покой больных… или здоровых.

— Благодарю, Вальтер, — девушка выдавила из себя подобие улыбки. — До встречи.

Признаться, ей было не по себе и ещё немного боязно. Жозефина впервые уезжала так далеко от родного города. Она боялась не оправдать надежды, но главное — подвести и не доказать самой себе, что способна на что-либо без громкого имени семьи, призраком маячившим за спиной. Это не был её единственный шанс… но сейчас казался именно им.

Девушка схватила за потёртые ручки коричневый саквояж, где лежали только самые нужные вещи, и потянулась к дверце, как её остановил виноватый голос водителя:

— Лэрн Кристофер просил присмотреть за вами, госпожа.

Жозефине захотелось возмутиться и приказать Скотту вернуться, но она сдержала порыв, понимая: ослушаться отца мужчина не посмеет.

— Благодарю за предупреждение, — прохладно ответила девушка, внутри кипя от раздражения и злости.

Она уже не маленькая девочка, за каждым шагом которой нужно пристально следить! Даже в детстве она выделялась внешним спокойствием и рассудительностью в отличие от своих братьев-близнецов-проказников и слишком любопытной и своевольной старшей сестры. Многие знакомые родителей замечали, что характером она напоминала бабку по матери, а потом тихо добавляли: «к сожалению, только характером». Понять, почему «к сожалению», Жозефина смогла только когда подросла.

— Не злитесь, госпожа. Ваши родители любят вас, поэтому волнуются, — позволил себе прокомментировать Скотт Вальтер на правах слуги, на чьих глазах росла юная лэри.

— Я уже не маленькая девочка! — озвучила девушка свои мысли, в эту самую минуту как никогда напоминая капризного ребёнка. — Мне двадцать два года!

— Для родителей вы навсегда останетесь маленькой девочкой, — заметил водитель и улыбнулся. — Это я по личному опыту знаю.

Жозефина осталась при своих мыслях.

— Всего доброго! — она порывисто выскочила из машины и, не сдержавшись, хлопнула дверцей.

Первое, на что девушка обратила внимание, — солёный воздух. В машине он чувствовался не так ярко и полно, поэтому первый же вздох заставил её закашляться. Пока лэри пыталась вернуть дыхание в норму, резкий порыв ветра швырнул в неё горсть палой листвы и мелкий мусор, растрепал светлые длинные волосы и дёрнул за юбку с такой силой, что Жозефина еле устояла на ногах. Ругаясь сквозь зубы, она с остервенением откинула прядь с лица и быстрым шагом направилась к больнице.

В вестибюле было прохладно — холоднее, чем на улице! — и сумрачно. Свет лился через два окна возле входных дверей, поэтому только часть помещения была хорошо видна, а вторая скрывалась в серых тенях. Жозефина огляделась и увидела с десяток сцепленных друг с другом деревянных стульев, пустующую стойку, размещённую немного левее центра. На стенах висели агитационные плакаты о пользе личной гигиены, несколько чахлых кустов в кадках стояли по углам, на потолке висели две люстры. В общем, обстановка была скудна.

Девушка подошла к стойке, и чувствительная лампа над ней зажглась, жалобно моргнула и вновь погасла. Звонка на стойке не оказалось, поэтому Жозефине оставалось либо дожидаться в вестибюле в надежде, что здесь кто-то появится, либо войти в одну из четырёх дверей и самой найти хоть кого-нибудь. Выбрав второй вариант, девушка для начала проверила все двери (когда она двинулась, чувствительная лампа вновь зажглась, мигнула и потухла). Ни на одной не было никаких указателей, и три из них оказались заперты. Только одна вела в длинный коридор, где было светло благодаря широким окнам с правой стороны. Девушка подошла к ближайшему окну и посмотрела в него.

Больница была построена в форме буквы «П». Внутри высадили несколько деревьев с кустами и поставили лавочки для больных, но большую часть занимало развешенное на верёвках бельё: простыни, наволочки, пододеяльники, исподние и ленты-бинты. Девушка в сером платье медсестры с белым передником и в накрахмаленном чепчике как раз собирала бельё в корзину.

Жозефина обрадовалась и поспешила в конец коридора, надеясь, что там будет дверь в «парк». Надежда оправдалась, и девушка через пару минут уже подходила к медсестре. Та, заслышав шаги, кинула взгляд через плечо, увидела незнакомку и полностью развернулась, взглянула на незваную гостью. В зелёных глазах любопытство перемешалось с настороженностью.

— Добрый вечер, — поздоровалась Жозефина, стараясь добавить в голос бодрости. — Я приехала к доктору Меин-тору. Будьте так любезны подсказать, где я могу его найти?

— Я могу проводить, — звонко ответила медсестра. Она была ниже Жозефины на полголовы и выглядела младше на несколько лет. — Только обождите немного, лэри. Я вещи досниму и проведу.

— Нет-нет, что вы, я не дворянка, — поспешно заявила Жозефина и даже свободной рукой замахала.

Медсестра кинула взгляд на её лицо и вернулась к белью.

Гостья постояла немного рядом, глядя на чужую работу, затем поставила саквояж на землю и спросила:

— Могу я помочь?

— Чёб и нет? — пожала узкими плечами медсестра.

Расценив это как согласие, Жозефина присоединилась к работе. Бельё, издалека казавшееся белым, на деле оказалось в бледно-жёлтых въевшихся пятнах и неоднократно перештопанным. Несколько минут девушки трудились молча, затем медсестра кинула на гостью взгляд и спросила, перейдя на панибратский тон:

— А тебя как хоть звать-то?

Гостью это покоробило, но виду она не подала.

— Жозефина.

— А я Милина. Как малина, только вместо «а» надо говорить «и». Милина-малина! — девушка звонко рассмеялась, а затем подалась ближе и доверчиво сообщила: — Меня так мальчишки постоянно дразнят! — Она вновь рассмеялась и дружелюбно добавила: — Но ты можешь звать меня Милли.

Девушка в ответ только кивнула. Сокращать своё имя до «Жози» она не собиралась.

Милли, неожиданно для Жозефины, принялась беззаботно болтать о дразнящих её мальчишках, о новой красной ленте, которую ей купила недавно на рынке бабушка, о красивой и, несомненно, дорогой кукле Пэтти у соседской девчонки, которая жадина и не разрешает ей с ней играть… И то, о чём она говорила, а главное как, заставило гостью оторваться от работы, пристально посмотреть на девушку и мягко спросить:

— Милли, сколько тебе лет?

Медсестра не ответила, а обиженно поджала губы и отвернулась, всем своим видом показывая, что увлечена работой.

— Милли, я что-то не то сказала? — тем же тоном уточнила гостья.

Милина кинула на девушку обиженный взгляд и заявила:

— Ты разговариваешь со мной так же, как доктор Меин-тор! Но я не глупая! Я даже знаю, как пишется моё имя, и могу считать до десяти! Смотри! — Она подняла руки и принялась считать, загибая пальцы: — Раз! Два! Три!..

Жозефина не стала её перебивать, внимательно выслушала, вернулась к работе и с нарочитой небрежностью сказала:

— У меня есть два старших брата, поэтому мальчишки меня не дразнят.

— Ого! Завидую! Был бы у меня хоть один старший брат, он мигом бы надавал по шее Двулицему Гассу, чтобы тот меня больше не дразнил со своими парнями!

— Двулицему Гассу? — заинтересовало Жозефину необычное прозвище.

Выросшая среди знати, лэри мало что знала о "культуре" черни, поэтому тянулась к этим знаниям с любопытством вирусолога, изучающего новый штамм смертельно опасной болезни.

— А! Ты же не знаешь. Это главарь шайки «Оловские бандиты». — Милина весело хихикнула. — Они сами себя так называют, а вот моя бабушка и другие жители кликали их «Оловские пиздюки». Им это не очень нравилось, поэтому они всем, кто их так называл, ночью двери обоссали и говном загадили. — Медсестра смеялась уже в голос. — Так теперь горожане зовут их «Дерьмоголовые».

Жозефина для приличия выдавила из себя пару вежливых смешков, хотя совсем не понимала юмора ситуации. На месте мэра она бы заключила этих «бандитов» в колодки за порчу имущества и выписала бы штраф.

— Так а почему его называют «Двулиций Гасс»? — вернулась лэри к интересующему её прозвищу.

— А, так потому что лишаем переболел и у него на лице теперь борозда. Да как раз посередине морды. Представляешь? Вот так! — Девушка подняла руку к лицу, чтобы наглядно показать гостье изъян главаря местной банды. Затем она сделала рукой движение, словно паутину убрала, и подула на ладошку, приговаривая: «Лети-лети, а ко мне не вороти». — И одна часть лица не работает. Доктор Меин-тор как-то там объяснял почему так, но я честно не запомнила.

— Ничего себе лишай, — ужаснулась Жозефина. — Я думала, им болеют только дикие животные.

Милина вновь звонко рассмеялась:

— Откуда ты к нам приехала? Даже дети знают, что лишай можно подцепить, если бродячую собаку или кошку погладить. А у нас вовсе была… эта… ну когда люди болеют много…

— Эпидемия?

— Ага! Эпидемия лишая. Все болели, и дети, и старики даже. Я тоже! — с какой-то необоснованной гордостью добавила девушка, затем зачем-то задрала юбку и стянула до икры серый шерстяной чулок. — Вот смотри! Правда, клубнику напоминает?

Жозефина, поборов смущение, вгляделась и к своему удивлению вправду увидела отвратительный округлый шрам, который сужался книзу. Красные точки на коже от раздражения дешёвой тканью чулок ещё больше добавляли сходства со спелой садовой ягодой.

— Ничего себе, — протянула лэри, одновременно ужасаясь и не в силах оторвать взгляд.

— То-то же! Не всем так повезло. Например, Филиппа, что живёт от нас через два дома, облысела на полголовы, и доктор Меин-тор говорил, что волосы у неё больше никогда там не вырастут! Так ей и надо, жадине!

— Это у неё есть кукла Пэтти?

— Ага! Ей её отец привёз из-за моря, вот она и всем хвастается, а в руки не даёт.

— А сколько ей лет?

— Вот столько! — Милина показала четыре пальца.

— Четыре?

— Нет! Один палец, — медсестра продемонстрировала его новой гостье, а затем и остальные: — И три пальца! Один и три!

— Тринадцать?

— Ага! Ей недавно исполнилось, поэтому я ещё не очень запомнила, как показывать.

— А мне двадцать два года. — Жозефина показала число пальцами: — Два и два. Двадцать два.

Милина несколько раз повторила, после чего захлопала в ладоши и радостно произнесла:

— Два и ноль. Это просто! Я запомню!

— А тебе сколько лет? — подвела гостья к интересующему её вопросу.

— Вот столько! — Медсестра показала пальцами: — Мне два и шесть.

— Тебе двадцать шесть лет? — уточнила Жозефина, сдержав в голосе удивление, и добавила мягче: — Я думала, ты младше меня.

— А я думала, что ты дворянка, потому что ты говоришь пряменько, как лэри Трас-гер, в чьём доме мы живём с бабушкой, — с весёлой улыбкой ответила Милли, отдёрнула наконец юбку и вернулась к белью. — Но это оказалось не так.

— Значит, мы обе ошибались, — подвела итог гостья их разговору.

Вдвоём справиться было значительно быстрее, и через пару минут бельё было снято и уложено в глубокую плетёную корзину. Милина схватила корзину — Жозефина в изумлении смотрела, как миниатюрная девушка легко и привычно её поднимает, — гостья взяла саквояж, и они направились внутрь здания.

Милли повела гостью в другую часть больницы. В первом же коридоре на Жозефину пахнуло холодным воздухом, несущим запахи болезни, лекарств и плесени. Девушка зябко передёрнула плечами и спросила:

— У вас всегда так холодно?

Медсестра остановилась, удивлённо глянула на гостью и переспросила:

— Холодно? Совсем не холодно, сегодня даже тепленько… — Милина замолчала, нахмурилась, с непониманием наблюдая за гостьей. — Ты куда?.. Кабинет доктора Меин-тора там.

Жозефина не ответила. Она опустила саквояж на пол, подошла к стене, прикоснулась к ней ладонями и лбом, прикрыла глаза и прислушалась.

Дом Баргарон всегда славился своими металиранами — магами, способными управлять металлом. Но два поколения назад, посредством брака на единственной наследнице Баргаронов — лэри Регине Аско-льд — во главе рода встал отпрыск Виниарсков — лэрн Тристан Дельт-гор. Он был душевидящим — магом, способный чувствовать эмоции и душевные переживания людей.

Металл и эмоции… Две несовместимости, чей союз породил необычный симбиоз и новую отрасль в медицине — чувствительный протез. Следующее поколение расширило и углубило тему. Дочь двух выдающихся людей — лэри Альтиссия Аско-льд — стала первой во многих номинациях: первая женщина, окончившая два высших учебных заведения; первая женщина-металиран, ставшая хирургом; первая женщина-хирург, удачно пересадившая человеку искусственное сердце; первая женщина, родившая двух однояйцевых близнецов с разными магическими способностями. Её муж — лэрн Кристофер Аско-льд — взял фамилию жены, встал во главу рода Баргарон и приумножил богатство дома. На фоне выдающейся супруги у него, конечно, не было таких громогласных «номинаций». Злые языки говорили, что Кристоферу повезло в одном: стать первым и единственным учеником Регины, отчего брак с её дочерью и главенство рода были ему обеспечены. Разумеется, они не знали, что Альтиссия в детстве на дух не переносила Кристофера из-за ревности к родителям. Она даже чуть не вышла за другого, впрочем, история всё расставила по местам.

У новой четы Аско-льдов родилось пятеро детей: старшая душевидящая Анабель, средняя металиран София, близнецы — металиран Леон и душевидящий Анигер, и Жозефина.

Светлые волосы и небесно-голубые глаза младшей из Аско-льдов говорили о том, что она унаследовала дедову кровь дома Виниарск. Вот только если Анабель и Анигер были полноценными душевидящими, то магические способности Жозефины подверглись странной мутации. Она могла чувствовать эмоции и болезни, но не людей, а зданий. Точнее, она могла ощущать остаточную энергию от большого скопления человеческих эмоций, особенно негативных.

В попытке описать свою способность семье, Жозефина сравнила её с запахом. Например, человек, прикованный несколько лет к постели, умер, и после него в комнате остаётся въевшийся запах нечистот, болезни и смерти. Даже если выкинуть всю мебель, перекрыть кровлю и перекрасить стены, Жозефина, зайдя туда, почувствует «запах» одиночества, страха и долгой мучительной смерти.

Вот и сейчас холод, который девушка ощутила, был проявлением её способностей. За десятки лет больница впитала в себя эмоции сломленных болезнями и умирающих людей, и в итоге сгустки негативных эмоций заразили камни здания, словно хворь клетки в теле. Девушка провела ладонью по стене, словно в попытке приласкать умирающего зверя.

— Что ты делаешь? — Милина поставила корзину и подошла к гостье, но та не ответила. Тогда медсестра положила ладонь ей на плечо, желая обратить на себя внимание, но мгновенно отдёрнула руку. Её переполнила непонятная грусть, страх и душевная боль. Она испуганно сделала шаг назад, словно пытаясь вернуться за рубеж привычного существования. Жозефина оглянулась, и Милли, увидев её ярко-синие глаза, которые, казалось, сверкали мягким светом, сделала ещё один шаг назад, перецепилась через корзину, упала, больно ударилась локтями, но совсем не обратила на это внимания. — Что?.. Что?.. — девушка никак не могла дать определение тому, что почувствовала, и сформулировать вопрос.

— Извини. — Жозефина подошла, протянула медсестре руку, но та с опаской на неё взглянула. — Не волнуйся, я прервала связь. Ты больше ничего не почувствуешь.

С сомнением Милли прикоснулась кончиками указательных пальцев к ладони.

— Вот видишь, — гостья одобрительно улыбнулась.

— Что это было? — испуг исчез из глаз девушки, и на смену ему пришло любопытство, да такое живое и всепоглощающее, что Жозефина невольно вспомнила свою старшую сестру.

Любопытство было неотъемлемой частью Анабель, и, казалось, оно было способно заразить своим авантюризмом всех вокруг. Даже Жозефина не раз и не два попадала под его очарование и присоединялась к старшей в очередной её шалости.

— Моя магия, — ответила с улыбкой Жозефина.

— Ма-ги-я? — благоговейным шёпотом протянула Милли. — Но ведь женщины не могут владеть магией.

Гостья, которая оказалась магом — самым что ни на есть настоящим магом! — выпрямилась и гневно воскликнула:

— Что за чушь! Кто тебе это сказал?

— Да все… Бабушка, лэри Трас-гер, дед Ванрон… — медсестра явно растерялась.

— Это чушь! — вновь гневно повторила гостья, и Милли показалось, что она хотела топнуть ногой, но сдержалась. — Моя… кх… мой кумир — лэри Регина Дельт-гор — доказала, что у этого нет никакого научного обоснования, и добилась того, что в 1006 году от Разлома был принят закон о праве женщин на обучение магии! А на дворе сейчас, на минуточку, 1058 год! Уже пятьдесят два года, как женщины могут учиться магии, а вы об этом не знаете!

— Ого! — Милина похлопала в ладошки от восторга, но тут же нахмурилась, словно что-то обдумывая. — Я сегодня обязательно и бабушке, и лэри Трас-гер, и деду Ванрону расскажу… А ты… ты правда училась? А я так смогу?.. Ты меня можешь научить, как у тебя?

Медсестра выскочила на ноги и уставилась на Жозефину как на какое-то божество. Девушке даже стало неприятно.

— Я… Извини, Милли. Это не так работает.

— А как?

— У тебя должна быть кровь магического рода…

— Кровь? Так это легко! — Медсестра от облегчения рассмеялась. — В больнице постоянно у кого-нибудь идёт кровь! Сколько надо набрать?

— Нет, Милли, ты меня не поняла, — Жозефине было всё труднее подбирать слова. — Ты должна родиться с особенной кровью…

— Я подхожу! И бабушка, и доктор Меин-тор говорят, что я особенная!

Жозефина на секунду сжала губы в тонкую полоску, а затем широко улыбнулась.

— Хорошо, я буду тебя учить, только с одним условием.

— Каким?

— Это будет нашим секретом.

— Секрет? Я плохо умею держать секреты. Мне уже не терпится всем пойти и рассказать, что ты будешь меня учить магии.

— Вот именно! Если все узнают, то они тоже будут просить меня научить их, то… — Жозефина замолчала, надеясь, что мысль сама дойдёт до головы Милли, но безуспешно.

— То научишь всех! — простодушно продолжила девушка. — Точнее, у кого особенная кровь, как у меня!

— Нет, — резко ответила лэри, утомившись от этого разговора. Знала бы — вообще бы про магию не заикалась! — Это значит, что у меня будет мало времени на тебя. Филиппа ведь никому не даёт играть с Пэтти. Понимаешь?

— Но она же постоянно хвастается! Почему я не могу?! — Милли сдержанности лэри обучена не была и позволила себе от негодования топнуть ногой. — Я тоже хочу похвастаться и утереть ей нос! Она точно не особенная и магии научиться не сможет!

«Потому что хвастаться тут нечем, ты лишь выставишь себя, и меня заодно, посмешищем!» — раздражённо подумала Жозефина, но вслух произнесла совершенно иное мягким голоском:

— Вот когда научишься магии, тогда и будешь хвастаться. Филиппа ведь не хвасталась, пока папа ей Пэтти не купил? Так?

— Ну да, — спустя несколько секунд раздумий ответила медсестра.

— Молодчинка, — Жозефина погладила девушку по голове. — Вот когда научишься магии, тогда сможешь хвастаться всем-всем, а пока это будет нашим секретом.

— И когда мы начнём? Сегодня? Я до четвёртого колокола работаю. Давай после него!

— Извини, я только сегодня приехала и устала. Как только обживусь, так и начнём. Хорошо?

— Ладно, — грустно ответила Милли и схватила корзинку с бельём. — А к нам ты вообще зачем приехала? Только не говори, что магии учить кого-то…

— Нет, меня пригласил доктор Меин-тор взглянуть на Гудвальда Монтерея. Знаешь его?

— Не-а.

— Он известный художник.

— А! Ты про калеку из Ивового дома! Я забыла, как его зовут… хи-хи…

— И что ты можешь про него рассказать? — Жозефина скрыла досаду под более точным вопросом.

— Я же уже сказала: калека, живёт в Ивовом доме, — явно потеряв интерес, протянула медсестра. — Больше я о нём ничего не знаю. — Милина остановилась и кивнула на дверь. — Вон кабинет доктора Меин-тора. Найди меня после четвёртого удара колокола. Я тебе наш город покажу.

— Спасибо, — с улыбкой ответила лэри, мысленно добавив: «Но я, пожалуй, воздержусь».

Попрощавшись с медсестрой, Жозефина сделала глубокий вздох и постучала в дверь с именной табличкой «Доктор Тибальд Меин-тор».

— Войдите! — тут же раздался приглушённый голос.

Девушка вошла внутрь и еле сдержалась, чтобы не поморщиться. Запах был удручающим… Приговор. Безразличие. Оборвавшаяся последняя надежда.

Когда-то мама сказала Жозефине, что хороший врач — это не тот, кто спасает каждого своего пациента, а тот, кто в первую очередь способен спасти себя.

Если судить по этой логике, то высокий, болезненно худой мужчина с седой головой и уставшими глазами себя не спас. Лэрн Тибальд Меин-тор выглядел намного старше своего возраста, а ещё, что смутило Жозефину, у него было отгрызенное левое ухо.

Заметив девичий взгляд, мужчина с усмешкой ответил:

— Одному пациенту пришлось не по душе, когда я пытался ампутировать его ногу на последней стадии гангрены. Он оказался крупным малым, пришёл в себя во время операции и вцепился зубами в первое, что увидел. Я в некотором роде даже рад, что это было ухо, а не пальцы… или что ещё… Кх… Впрочем, простите, подобные истории недостойны ушей лэри. Приветствую вас, лэри Жозефина Аско-льд.

Мужчина склонился, как и подобает представителю менее знатного дома.

— Всё нормально, лэрн Меин-тор. — Лэри изобразила на лице приветливую улыбку. — Я прибыла сюда не под своим настоящим именем и прошу вас не разглашать его.

Доктор с непониманием нахмурился:

— Можно узнать, чем вызвано подобное?

Лэри не ответила, продолжая держать на лице лёгкую улыбку. Её небесно-голубые глаза выражали игривость и тайну, а для понимающего человека — просьбу не лезть в чужие дела.

Лэрн Меин-тор вновь склонил голову, принимая условия:

— Как мне к вам обращаться?

Гостья на секунду замешкалась и улыбнулась:

— Жозефина Вальтер.

Глава 2. Смрад Ивового дома

— Хорошо, Жозефина Вальтер, присаживайтесь. Доктор Меин-тор и лэри опустились на стулья возле рабочего стола. На нём стояла модель трехмачтового корабля, которая тут же привлекла внимание гостьи. В этом месте это была единственная вещь, которая "пахла" аккуратностью, заботой, медленным поглаживанием пальцев по хрупкой конструкции. — Моя маленькая страсть, — поделился доктор, добродушно улыбнувшись. — Я располагаю собственным парусником и бывает выхожу в море. Если у вас возникнет желание, могу устроить вам морскую прогулку по Хмурому морю. Пока погода не испортилась. "Не испортится?" — с тревогой подумала Жозефина, вспомнив, как ветер рвал из рук её чемодан и поспешно ответила: — Благодарю вас, лэрн Меин-тор, но давайте перейдём к делу. — Разумеется. Признаться, ваше письмо меня… не побоюсь сказать этого слова, обескуражило. Откуда вы узнали о Гудвальде Монтерее? Жозефина нервно сжала юбку синего платья, в то время как на губах её расцвела улыбка. Она заговорила спокойно и мягко, словно находилась на чаепитии. — Гудвальт Монтерей — один из лучших выпускников Торенской Академии искусств. В 1052 году получил Вильменскую особую грамоту — самую престижную награду для художников-новичков. Через полтора года прошла его первая и единственная выставка, которая произвела настоящий фурор среди знати. Самая знаменитая его картина "Белая гнедая Глиф" была продана за семь миллионов, а потом пожертвована в Великий Королевский Музей. Ему пророчили прекрасное будущее, но спустя всего два месяца после выставки он бесследно исчез. Множество газет тогда писали об этом инциденте, были выдвинуты разные теории. По большей части, негативные, разумеется. Даже предположения, что его убрали конкуренты, но заявления от родственников в полицию так и не поступило. Со временем люди всё меньше и меньше интересовались Гудвальдом Монтереем, пока его имя не осталось на страницах истории. Точнее, не только там. — Жозефина перевела дыхание, наконец-то подойдя к сути своего приезда. — Я была очень удивлена, когда именно это имя всплыло среди примеров редких психологических травм на последнем консилиуме душевидящих… Мужчина, до этого слушавший девушку с нечитаемой тонкой улыбкой и стеклянными глазами, неожиданно перебил её: — Вы его поклонница? Жозефина, проглотив раздражение, спокойно ответила: — Нет. Но моя старшая сестра Анабель обожает живопись. "Белая гнедая Глиф" была куплена моим зятем на их помолвку. Она, разумеется, не стала добавлять, что перед поездкой посетила Великий Королевский Музей, чтобы посмотреть на самую знаменитую картину Гудвальда Монтерея, но не нашла в ней ничего впечатляющего. Напротив, от неё исходил "запах" заброшенной пустой комнаты. Это слегка озадачивало. — Теперь понятно, — доктор Меин-тор кивнул. — Пожалуйста, продолжайте. — Кх… Как я и говорила: на последнем консилиуме душевидящих история Гудвальда Монтерея разбиралась, как редкий случай, когда пациент уверен в том, что не может ходить. Хотя физически он абсолютно здоровый тридцатилетний мужчина. Нежелание идти на контакт с душевидящими, недоверие и агрессия к терапии усугубили ситуацию. Последний душевидящий, который с ним пытался работать, поставил ему диагноз "Посттравматическая социальная изоляция". А за всю историю болезни помощь Гудвальду Монтерею пытались оказать двенадцать специалистов. — И, как понимаю, вы хотите стать тринадцатой? — доктор криво улыбнулся, но его глаза оставались нечитаемыми. "Запах" отказа и оборванной надежды усилился. Девушка почувствовала, как холодная капля пота заскользила между лопатками, но сдержалась и плечами не поёжилась. — Именно, — коротко кивнула Жозефина. — Мне сообщили, что вы являетесь опекуном Гудвальда Монтерея, поэтому я прошу дать мне официальное разрешение стать его психологом. Доктор Меин-тор сцепил пальцы в замок и некоторое время рассматривал девушку, затем усмехнулся и ответил спокойно: — Я тоже наводил о вас справки. Лэри Жозефина Аско-льд рождена в самом известном, на данный момент, доме Баргарон, но не унаследовала дедову кровь душевидящих, несмотря на цвет глаз. Вы получили домашнее образование, хотя дворянские семьи давно уже отказались от подобной практики и отправляют своих отпрысков в общеобразовательные школы. Вы не окончили ни одно академическое заведение, не стажировались ни в одной больнице, но вхожи в круг душевидящих. Даже посещаете консилиумы. Это благодаря матери? Внешне Жозефина и бровью не повела, хотя внутри что-то сжалось с такой силой, что у девушки остро заболел живот. Наверное, поэтому голос и прозвучал с таким вызовом: — Благодаря дедушке и тёте Марии. — А, лэрн Тристан Дельт-гор и лэри Мария Айнс-фер. Действительно, это широко известные имена. И вы решили благодаря этому случаю своё имя прославить? Его слова ударили наотмашь. Жозефина предполагала, что это дело будет непростое, но не ожидала, что проблемы начинаются в самом начале. В одну секунду лэри захотелось возмутиться, вскочить на ноги, начать уверять его в том, что будь это правдой, то она бы не поругалась с родителями, не сбежала из дома и не взяла фамилию слуги. Но в следующую секунду девушка кое-что поняла и рассмеялась. Громко и зло. — Аха-ха-ха! Лэрн Меин-тор, вы серьезно думаете, что этот случай может каким-либо образом прославить моё имя? Так и представляю, как в учебниках истории Торении, среди великих достижений дома Баргарон, появляется гордое: это та самая лэри Жозефина Аско-льд, которая помогла давно наскучившей теме высшего света вновь встать на ноги! Некоторое время доктор буравил лэри нечитаемым стеклянным взглядом, после чего отрывисто спросил: — Тогда зачем вам?.. А вот этот вопрос Жозефина ждала и была к нему подготовлена. Она достала из чемодана папку из плотной бумаги и передала опекуну Монтерея. У лэрна Меин-тора удивлённо изогнулась бровь, когда он прочёл выведенное аккуратной женской рукой: "Методы лечения психологических травм без магического вмешательства. Жозефина Аско-льд". К слову, ширина папки была с мужское запястье. — Это моя научная работа и несколько сопроводительных листов от глав отделений в больницах, где я её применяла. Опережая вопрос, больниц моего дома среди них нет. Доктор Меин-тор открыл папку и вчитался в первый листок. Второй. Третий. Время шло. Стрелки на часах монотонно отсчитывали секунды, но звука никакого не издавали. Жозефина, прекрасно обученная лэри, сидела без движения и видимой нервозности, хотя девушке безумно хотелось начать грызть ногти. От этой пагубной привычки её не смогла отучить ни одна гувернантка. Поэтому ажурные или атласные перчатки были неотъемлемой частью её гардероба, хотя давно и вышли из моды. Но сейчас об этом можно было не переживать, ведь ухоженные руки не входили в обязательный атрибут простолюдинки. — "...место обитания больного и его окружение является одним из важнейших пунктов на пути к его выздоровлению. Казавшиеся на первый взгляд незначительные вещи, такие как свежее постельное бельё, букет цветов на прикроватном столике, свежий воздух — способствуют повышению положительных чувств больного. Мои пациенты неоднократно говорили, что после таких маленьких изменений в обстановке им становится "легче дышать". Был даже случай, когда лэри Н., находившаяся в депрессивном расстройстве в связи с потерей матери, пошла на поправку, когда её муж принёс в больницу шаль. Лэри Н. поделилась, что эту шаль ей связала мама и она напомнила ей о собственном детстве…" Это роман, или всё же научная статья? — проворчал опекун Монтерея. Жозефина оставила это замечание без ответа. Её не раз упрекали в отхождении от темы и "графомании", но девушка считала, что в такой деликатной теме, как "эмоции", сухой академический текст был неуместен. Впрочем, дальше читать лэрн Меин-тор продолжил в молчании. Прошло около часа, и всё это время Жозефина наблюдала за его лицом: доктор то хмурился, то усмехался, то перелистывал страницы с таким раздражением, что казалось — порвёт лист! Но несколько раз он очень грустно, понимающе, еле видно улыбался. — Это не ответ на мой вопрос, — бросил он, когда наконец отложил папку. — Напротив, именно он! — возразила лэри слегка хриплым голосом от долгого молчания. — Я уже больше года практикую психологическую помощь людям, которые по тем или иным причинам боятся и не доверяют душевидящим. Но это всё были лёгкие травмы. Гудвальд Монтерей, же, напротив, в некотором смысле, случай уникальный. И очень трудный. Если я смогу ему помочь, то это докажет, что мой метод имеет право не только на жизнь, но и на конкуренцию. — Девушка позволила себе улыбнуться. — В конце концов, вы ничего не теряете, если дадите разрешение. — Тут вы не правы, — вздохнул доктор и потёр переносицу. — Гудвальд Монтерей не просто находится под моей опекой. Он мой приёмный сын и ученик моей любимой супруги, которая покинула нас много лет назад. Мне невыносимо смотреть, как после каждого визита душевидящего его состояние ухудшается. Последний раз и вовсе… — мужчина осёкся и раздражённо кинул папку на стол, ближе к девушке. — Для вас он всего лишь уникальный случай для научной статьи, а для него — очередная попытка насильно влезть в его душу! — Я смею вам возразить, лэрн! — резко ответила Жозефина, ощущая лёгкую обиду на толстокожего доктора. — Да, я заинтересовалась его случаем из-за моей статьи, но я всегда искренне забочусь о своих пациентах и в первую очередь об их комфорте и благополучии. Неужели вы этого не поняли, прочитав мою работу? И я не душевидящая. Я не лезу в душу. — Девушка хлопнула по папке ладонью и что-то в стеклянных глазах доктора дрогнуло. — Я действую иначе. Несколько секунд лэрн Меин-тор тяжело молчал. Только палец на столе отбивал нервный ритм, показывая его внутреннюю борьбу. "Запах" отказов и оборванных надежд стал таким сильным, въедливым, что у Жозефины во рту появился неприятный вкус с оттенком железа и гнили. Захотелось смочить горло хотя бы водой, но лэрн не предложил гостье даже чаю. Девушка проглотила горькую слюну и решила нанести "последний удар" тем, чем умела лучше всего — искренностью. — Доктор Меин-тор, вы назвали этот корабль "своей маленькой страстью", но я знаю, что вы уделили ему множество времени, сил и своего внимания. Мои пациенты для меня — как для вас эта модель корабля. Я прекрасно знаю: одно неверное движение и всё рухнет. Дайте мне, пожалуйста, шанс показать вам мой метод работы. Если через неделю не будет никакого результата или же Монтерей откажет мне — я тут же уеду. Лэрн последний раз стукнул по столу пальцами и тяжело вздохнул: — У Гудвальда сложный характер и прошло не больше полугода, как у нас был прошлый душевидящий… Он может вас просто не принять. — Опекун Монтерея кивнул на папку. — И не понять всего этого… — Так и не рассказывайте ему об этом. Я даже настаиваю, чтобы вы и словом не обмолвились о том, для чего я приехала. Иначе это сразу поставит его в уязвимую позицию и вызовет лишь агрессию. Представьте меня новой горничной. — Горничной? — лэрн даже голос повысил. — Вы в своём уме, лэри? — Да, я в своём уме. Я знаю, что работа горничной тяжела… — Знать, и делать — это разные вещи! — возразил мужчина. — Нет, этот вариант не обсуждается. Мне совесть не позволит благородную лэри дома Баргарон заставить носить утки и латать одежду! — Палец забарабанил быстрее. — Я могу представить вас, как дочь моего покойного друга, которая осталась без средств. Вы могли бы стать его моделью, или помощницей… — Я согласна, — тут же ответила Жозефина. Лэрн Меин-тор словно опомнился и назидательно поднял палец вверх: — Но говорю сразу, если Гудвальд откажется, то заставлять я его не стану! — Вы главное представьте меня ему, а дальше уже я разберусь. Гостья таинственно улыбнулась.

Машина шла медленно, словно старик взбирался на горку. Сходство особенно добавилось из-за года выпуска авто — 1023 от Разолома. Тридцать пять лет для подобного агрегата было почтительным возрастом. Их ещё при дедушке Жозефины выпускали! Впрочем, машина "пахла" густым маслом и крепкой надёжностью. Улочка с каменной кладкой петляла среди двухэтажных домов, расположенных на спуске горы. Жозефина с тревогой смотрела на стены, мелькающие за стеклом авто слишком близко. Но доктор Меин-тор то ли был отличным водителем, то ли хорошо знал эту дорогу и ни разу ничего не задел. — Мне довелось в больнице познакомиться с Милиной, — произнесла Жозефина, крепче вцепившись в потёртую ручку своего чемодана. Дворянское образование научило лэри вести светские беседы, да и сама по себе она не очень любила молчание. Несмотря на сложившееся о ней мнение у высшего света и профессию, которая направлена больше на то, чтобы слушать пациента, болтать Жозефина могла часами. Был бы только подходящий собеседник. — А, Милина Ленос — печальный случай женской беспечности, — с неохотой ответил лэрн. — О чём вы? — нахмурилась девушка. — Её мать была ду… — мужчина осёкся, пытаясь подобрать выражение, более подходящее ушам лэри. — Женщиной мечтательной… даже рассеянной я бы сказал. У неё развилась преэклампсия, которая из-за её беспечности перешла в эклампсию… Ненаучным языком — это осложнение беременности. Сначала преэклампсия — давление, отёки… Если не лечить, начинаются судороги — эклампсия… Тут уже было поздно. Она была на седьмом месяце беременности, когда у неё случился припадок. Пока она была без сознания, я успел сделать кесарево сечение. Но её саму спасти не удалось — кровоизлияние в мозг оказалось обширным. — Доктор тяжело вздохнул. — Я понимал, что это ничем хорошим не закончится. Если бы не моё глубокое уважение к Эрине Ленос — это бабушка Милины — которая всю свою жизнь преподавала в начальной школе, пока не вышла на пенсию… Если бы она меня не умоляла, то я бы не сделал кесарево. Да и не было надежды, что плод выживет. Но Эрин Милину выходила. Вон какая дылда вымахала! Вот только болезнь матери и ранние роды сказались на её развитии. Здесь бы даже душевидящий уровня лэри Марии Айнс-фер не помог бы. Что уж говорить про ваш метод без магического вмешательства. Удар был болезненный, но Жозефине доводилось выслушивать и более болезненные слова. Девушка пожала плечами и спокойно ответила: — Мой метод и не рассчитан на врождённые патологии. — Впрочем, без ответа шпильку оставлять она не собиралась: — Как доктору вам не следует путать причинно-следственные связи. Опекун Монтерея прочистил горло, но остался безмолвным. То ли решил не влезать в глупый спор с молодой девушкой, то ли не пожелал связываться с отпрыском знатного дома. Остаток пути они проделали в молчании. Жозефина пыталась пару раз начать очередную светскую беседу, но потерпела поражение. На самом деле лэрн Тибальд Меин-тор очень сильно нервничал. Он прекрасно знал, каким непреклонным и грубым может быть Гудвальд и боялся, что слова сына могут обидеть отпрыска Баргарон. Но в то же время… лэри зародила в нём слабую, трепещущую под ураганом множества неудач надежду. Его голова наполнилась вопросами: "А что если?.. А вдруг?.. А может быть?..", а сердце билось с такой силой, что доктор боялся, что у него случится инфаркт от переизбытка эмоций. Наконец дом Гудвальда Монтерея показался впереди. И на что сразу же бросалось в глаза — огромное, почти вровень с домом ивовое дерево. Оно уже было голым, хотя сейчас была середина первого месяца осени. Не более десятка глянцево-жёлтых листьев устояло перед безжалостными морскими ветрами. Сам же дом был вытянутым, трёхэтажным, цвета тёмного ореха, с узкими прямоугольными окнами и острой крышей-шпилем. Он стоял на возвышенности над склоном горы, откуда открывался вид на весь Олов. — Название "Ивовый дом" он, несомненно, оправдывает, — прокомментировала Жозефина. — Моя… жена очень любила ивы. — Значит, это дом вашей жены? — Да. Олов её родной город. Когда ей… — мужчина осёкся. — Впрочем, это не имеет никакого отношения к нашему делу. Жозефина хотела возразить — она чувствовала, что за обрывком фразы скрывается нечто важное, — но доктор Меин-тор словно почувствовал это — машина резко затормозила, отчего лэри ощутимо тряхнуло. — Мои извинения, — соизволил он всё же бросить извинение. — Всё хорошо, — ответила гостья и услышала, как стукнула дверца — опекун Монтерея выбрался из машины. Жозефина поспешила за ним. Стоило ей оказаться на улице, как ледяной ветер вцепился в открытые участки её кожи, словно стая голодных волков. Дрожь прошла по телу, непроизвольно зацокали зубы. Лэрн Меин-тор без слов взял у неё чемодан из рук и хмуро бросил: — Тут вам не столица. — Б-б-благо-года-дарю. — Пойдёмте быстрее! Они поспешили к входной двери, но, не доходя несколько шагов, Жозефина резко застыла на месте. Она почувствовала, чем "пахнет" Ивовый дом: виной, тяжёлой, страшной, выталкивающей кости из плоти; надеждой, огромной, вязкой и липкой, неприятной, как падальщик, присосавшийся к умирающему; страхом, принявшим облик огромного паука, оплётшего всё вокруг своей паутиной, и глупец тот, кто думает, что сможет из неё выбраться; сгнившими красками растраченного таланта, в которых, как в нечистотах, копошились личинки и опарыши; скисшим грудным молоком, таким плотным и неподъёмным, давящим, словно гробовая плита; вечной пустотой, неспособной заполниться ничем и никогда… Жозефину затошнило. Она, словно ветка на ветру, покачнулась. В глазах темнело, горькая слюна стала плотной плёнкой в горле и не давала сделать вздох. И внезапно, среди агонии "запахов", прорезался... холодный взгляд тени гильотины на её шее. Словно утопающий, наконец выплывший из глубин океана, девушка сделала глубокий, жадный вздох. Резко обернулась, но перед её глазами предстала только покатая дорога, спускающаяся со склона, и редкие голые деревья. "Что это было?!" — мысли в панике носились в голове, лёгкие горели огнём, пальцы онемели. Жозефина впервые ощутила такой... нет, не "запах", самый настоящий "смрад"! Но поразмыслить об этом ей не дал сердитый окрик: — Вальтер! Что вы застыли! Ваши родители не скажут мне спасибо, если вас продует до костей! Девушка передёрнула плечами и направилась к дому, чувствуя во рту кислую горечь. Без стука лэрн Меин-тор распахнул дверь, пропустил гостью и вошёл сам. Они оказались в узком длинном коридоре с высокими потолками и тусклым светом настенных ламп. Лэрн самолично забрал у девушки пальто и повесил на вешалку, после чего повёл в первую правую дверь, которая вывела их в небольшую гостиную. Здесь стояла старая софа с пожелтевшей обивкой, ореховый кофейный столик, пианино и несколько шкафов с книгами. Узкие окна занавешивали жёлтые тяжёлые тюли, в кадке чахла болеющая монстералла. Но самое главное — здесь был жаром пылающий камин! — Подождите здесь, Вальтер. — Б-благодарю, — откашлялась девушка в кулак. Слова словно задевали незажившие раны в горле Доктор Меин-тор ушёл, а лэри опустилась на софу, обняла себя за плечи. Жозефина сколько себя помнит умела ощущать остаточную энергию эмоций в вещах и предметах. Хоть она и описывала это как "запах", но на деле всё было чуточку сложнее. Ведь её магия ощущала это не осязанием, а словно дополнительным органом чувств, больше недоступным никому. Во всяком случае, никаких записей о подобных способностях Жозефина не нашла. Родители предположили, что её магические способности — мутировавший дар класса «осознающие». Как когда-то было с металлированием. Желая обезопасить дочь от ненужного любопытства, они скрыли её истинные способности, вписав в семейный регистр только "магия класса «осознающие»". Впрочем, это не помогло, напротив, будучи единственным "посредственным" магом в такой известной семье, вокруг младшей дочери четы Аско-льд это породило ненужные сплетни и глупые слухи. Понимала Жозефина, почему родители поступили так? Несомненно! Злилась из-за этого на родителей? Разумеется! Хотела утереть нос всем тем злословцам? Ещё как! Но в первую очередь Жозефина хотела понять: а чем именно ей вообще хочется заниматься в жизни? Да, она обладает необычными способностями, но никакой практической выгоды это не несёт. На жизнь заработать уж точно не поможет. А она хоть и была лэри знаменитого дома Баргарон, но родители с детства взрастили в ней жажду свободы и привили гордость к собственным деяниям. Тратить своё наследство на тряпки и украшения, удачно выйти замуж и всю жизнь проплясать на балах — это явно не та жизнь, которую для себя желала Жозефина. Любовь к психологии пришла к ней не сразу, но её магический дар, несомненно, повлиял на это. Жозефина с раннего детства, то есть с неосознанного состояния, наблюдала за важностью особенных вещей в жизни человека. Вырабатывала мнение, как влияние этих вещей может повлиять положительно или отрицательно на эмоциональное и психологическое состояние. Самый простой пример: заберите у ребёнка любимую игрушку и он будет плакать не переставая, верните — и он будет улыбаться. Со взрослым сформировавшимся разумом, конечно, всё намного сложнее, но тут ей на помощь пришли родственники дедушки — прославленные душевидящие дома Виниарск. Отсутствие нужных способностей у девушки никого не смутило, хотя в их профессии подобных ей встречали только как помощников и секретарей. Но, нельзя не согласиться, громкие имена открывают двери туда, куда обычным смертным путь заказан. С тринадцати лет Жозефина постепенно начала увлекаться психологией. Читала книги, много беседовала с тётей Марией, посещала симпозиумы и консилиумы прославленных душевидящих, и где-то к двадцати годам сформировала свою теорию лечения без магического вмешательства. При этом так никому и не рассказав об истинной природе своих способностей. Хотя даже название им придумала — тайновидец. Ведь её способность, как нельзя лучше, видела то, что желали скрыть от посторонних глаз — чувства. Вот и этот дом… Он ощущался странно. Неприятно. Одиноко. Покинуто. И в то же самое время — храмом, где боги слышат мольбы просящих. Всё это было очень противоречиво, странно, даже моментами страшно… и в то же время настолько загадочно и маняще, что Жозефина дала себе обещание разобраться тут во всём во что бы то ни стало. Дверь отворилась, и Жозефина от неожиданности вздрогнула, обернулась. К её удивлению, это оказался не доктор Меин-тор, а пожилая служанка. Под стать дому она была высокой и худой, с вытянутым лицом и острым подбородком. В простом коричневом шерстяном платье, с покрытой чепчиком головой и обувью на тонкой подошве, отчего её шагов было совсем не слышно. Жозефина мысленно усмехнулась: "Неужели только люди с такой фигурой и могут проходить сквозь здешние узкие двери?". — Лэрн Меин-тор просил принести вам чай, — прохладным, как местная осень, голосом произнесла служанка. — Сахар? Лимон? Мёд? — Мёд, пожалуйста, — ответила лэри и располагающе улыбнулась. — Благодарю вас за заботу. Служанка осталась невозмутимой и к улыбке, и к похвале. Жозефина обратила внимание на её руки, лицо, уши и поняла, что ей намного меньше лет, чем она выглядит. Впрочем, виду не подала и когда служанка кинула на её лицо взгляд, вновь улыбнулась. Чай оказался крепким, чёрным и, в принципе, сносным, мёд — горчичным, с карамельным оттенком и лёгкой горчинкой. Сделав несколько глотков, Жозефина почувствовала, как тревога сегодняшнего дня постепенно покидает её разум и тело. Тепло комнаты согревало, чай успокаивал, дрёма постепенно заволокла мысли пуховым одеялом… …Жозефина шла по узкому, высокому, бесконечному коридору. Она совершенно не слышала своих шагов, как и тяжёлых вздохов спёртого воздуха. Стояла оглушающая тишина. Одинокая свеча в её руке тускло освещала тёмные половицы, стены с тёмными разводами. Это место когда-то было затоплено? Жозефина не знала и ей почему-то было страшно приближаться, рассматривать пятна ближе, и уж тем более прикасаться к ним. Она продолжала идти вперёд по коридору без конца и в какой-то момент заметила: с каждым её шагом стены смыкались. Девушка запаниковала. Она бросилась назад, но стены всё продолжали приближаться. — …! — закричала Жозефина, но слова не вырвались из её рта, словно умирали, не успев появиться на свет. Тогда она сорвалась на бег. Вперёд или назад, она уже не помнила. Язычок свечи трепетал на ветру, откидывал на стремительно сужающиеся стены вытянутые тени с широко открытыми ртами и провалами глазниц. — …! …! — неустанно кричала Жозефина. И бежала, бежала, бежала по бесконечно сужающемуся коридору, мокрые разводы на стенах которого пахли краской с характерным металлическим оттенком… — Вальтер!.. Жозефина Вальтер!.. Лэри вскочила на ноги и только потом открыла глаза, сонно посмотрела на доктора Меин-тора, подавила в кулаке зевок. — Прошу прощения, горячий чай меня сморил. — Ничего, — ответил мужчина с таким выражением лица, словно сон в гостях считал самым страшным смертным грехом. — Я объяснил твою ситуацию Гудвальду. Он хочет поговорить с тобой, после чего примет решение. — Спасибо, что похлопотали обо мне, лэрн, — девушка сделала вежливый книксен. Мужчина махнул рукой. — В конце коридора центральная дверь. Ступай. Гостья направилась к двери, и в спину ей раздалось тихое: — Теперь всё зависит только от тебя. Лэри Жозефина Аско-льд мысленно усмехнулась: «Всё и всегда зависит только от меня» — и вышла из комнаты.

Глава 3. Первое впечатление (часть 1)

Дверь в конце коридора оказалась широкой, двустворчатой. Жозефина постучала по ней указательным пальцем — звук вышел тихим, робким — но голос с той стороны ответил мгновенно:

— Входите.

Это был мужской низкий бас. Холодный и неприветливый — под стать дому. В голове Жозефины тут же появился образ человека, которому он мог принадлежать.

Девушка нерешительно приоткрыла одну дверцу и вошла внутрь.

В комнате стоял «запах» паутины, который тут же обплёл её ноги, руки и… принялся выталкивать из комнаты, из коридора, из дома. Это показалось тайновидцу странным. Но на анализ времени сейчас не было.

Подражая слугам, гостья застыла на пороге и склонила голову в поклоне, ожидая слов хозяина дома.

— Поднимайтесь.

Жозефина выровнялась и окинула комнату быстрым взглядом. Это оказался большой и просторный кабинет тёмного цвета. Обустроен он был так, чтобы человек в инвалидной коляске чувствовал себя комфортно: минимум мебели, и она вся жмётся к стене, словно здоровые люди от чумного пациента. Сам хозяин восседал в центре, и вид у него был далёк от умирающего.

Образ в голове девушки оказался недалёк от правды. Внешность Гудвальда Монтерея была довольно специфична. Популярности в столице у молодых девушек он бы не сыскал.

Его лицо — грубо высеченная скульптура с острыми линиями скул, подбородка и носа с горбинкой. Губы тонкие, плотно сжатые, почти незаметны, словно сшитые. Глаза чёрные, глубоко посаженные. Веки полуприкрыты, отчего кажется, что он глядит на тебя с прищуром. Тяжёлые тёмно-каштановые локоны падали в беспорядке на широкий лоб и плечи. Даже сидя в коляске, он казался высоким и крупным, опасным. Большие руки с толстыми пальцами покоились на подлокотниках, и невозможно было представить, чтобы они держали кисточку. Ко всему, от него совсем не пахло краской, только свежим мылом и специфическим, неприятным запахом этого дома.

Жозефине пришла в голову мысль, что во внешности этого мужчины, казалось, не нашлось ни единого места для мягкости или уступчивости.

— Благодарю, что приняли меня, господин, — девушка заговорила тихим, печальным голосом, как и полагается сироте, оставшейся без крыши над головой. Ко всему ещё и руки сжала, принялась нервно тереть тонкие пальцы. — Лэрн Меин-тор объяснил вам мою ситуацию. Я буду очень благодарна, если вы поможете мне.

По дороге они обсудили легенду, и Жозефина была готова ответить почти на любые вопросы. А если чего-то не знает — честно скажет. В конце концов, по легенде, её отец и лэрн Меин-тор были хорошими приятелями по медицинской академии и после выпуска общались в письмах. Лично «дочка» приятеля отца не видела, только слышала разговоры, а уж пару фактов о его биографии Жозефина рассказать была в состоянии.

— Кому вы лжете, девушка?! — неожиданный окрик Монтерея заставил гостью вздрогнуть.

Внутри Жозефины зародилась лёгкая паника, что никак не отразилась на её лице.

А хозяин Ивового дома продолжал говорить своим низким басом, неприятно царапая барабанные перепонки гостьи:

— Как только вы зашли, я понял, что вы благородных кровей. Всё в вашем виде, манере речи, взгляде кричит об этом. Даже запах… — он осёкся, а Жозефина почувствовала, как её уши запылали. Не только от его слов, но и от понимания: она ведь тоже его нюхала.

У гостьи было всего пара секунд на раздумье и лишь два варианта: сделать вид, что не понимает, о чём он, и продолжать разыгрывать маскарад, или рассказать правду… удобную ей.

— Вы правы. — Жозефина расправила плечи, гордо подняла подбородок вверх и растянула губы в лёгкой полуулыбке, словно находилась на балу и кокетничала с партнёром по танцу. — Я действительно из знатного дома. Название Баргарон вам что-либо говорит?

Улыбка стала шире — она прекрасно знала ответ.

Во взгляде мужчины появился скептицизм и вопрос, но перебивать он её не стал.

— Моё настоящее имя — лэри Жозефина Аско-льд. Я являюсь младшей и любимой дочерью дома Баргарон.

Жозефина замолчала, и Монтерей всё же задал вопрос вслух:

— Зачем вы здесь?

— Я сбежала из дома, — пожала небольшими круглыми плечами девушка.

— Это не ответ на мой вопрос, — голос хозяина Ивового дома стал грубее, а гостья неожиданно звонко рассмеялась.

Гудвальд нахмурился, не понимая её реакции.

— Вы очень похожи на своего приёмного отца, — пояснила со смешком Жозефина. — Хорошо, не буду с вами играть в словесную игру и отвечу честно. Я сбежала из дома, потому что меня слишком… любят.

Во взгляде Гудвальда Монтерея что-то дрогнуло. Жозефина с азартом ухватилась за эту брешь и продолжила, как ни в чём не бывало:

— Казалось бы, любовь — такое светлое и прекрасное чувство… но меня оно душило пострашнее ненависти. В конце концов, я поняла, что если так и продолжится, то от меня настоящей ничего не останется. Будет только любимая младшая лэри дома Баргарон. Поэтому я сбежала из дома. А теперь, отвечая на ваш вопрос: я здесь, чтобы помочь нам.

— Нам? — Гудвальд опешил от подобной наглости. — Лэри, вы…

— Слишком много на себя беру? — с улыбкой прервала Жозефина.

— …Душевидящая? — закончил мужчина, и вопрос прозвучал как приговор.

— Я маг, но не душевидящая.

— Опять лжёте! — Гудвальд сжал пальцами подлокотники кресла с такой силой, что казалось, мог порвать кожаную обивку. — Вы — душевидящая, и вы здесь из-за меня. Убирайтесь!

Жозефина осталась стоять на месте, но вся мягкость исчезла с её лица.

— Не смейте меня обвинять во лжи, господин Монтерей! — её голос был холоден и высокомерен, как и положено лэри самого знаменитого дома в Торении. — Я признаю, что изначально обманула вас, но после этого всё, что я говорила, — чистая правда. — Жозефина вздохнула и продолжила миролюбиво: — В первую очередь, я прибыла сюда, чтобы доказать себе, что чего-то стою без имени дома Баргарон. Вы вправе назвать это юношеским максимализмом — я не стану возражать. Но этот вызов для меня значит намного больше, чем вы можете себе представить. И сейчас я легко могу вернуться домой в свою сытую, комфортную… — голос у Жозефины дрогнул, — удушающе пустую жизнь. А могу и остаться здесь и иногда разговаривать с вами… В таком большом доме вам должно быть одиноко… мне бы было.

Взгляд у мужчины вновь похолодел.

— Вы слишком себе льстите, девушка, раз считаете себя достойной компанией для мужчины!

Жозефина аж покачнулась от такой вопиющей наглости! В каком прошлом он застрял, раз смеет принижать уровень её интеллекта только из-за пола!

— Тут я смею возразить вам, господин Монтерей! — голос Жозефины звенел от его обидных слов и горечи унижения. — Женщины давно добились того, чтобы стоять наравне с мужчинами! И моя семья имеет к этому самое прямое отношение. Так неужели вы думаете, что мне не дали достойного образования?!

Взгляд мужчины изменился, но девушка не успела рассмотреть появившиеся там эмоции. Гудвальд Монтерей прикрыл веки и скривил тонкие губы в насмешке:

— Вы уже провалились. — Мужчина посмотрел на гостю холодным взглядом. Понять что-либо в его чёрных глазах было так же невозможно, как рассмотреть чёрную кошку в безлунной ночи. — Вы высокомерны, эгоистичны и без имени своего дома ничего не стоите, о чём ваше вопиющее поведение просто кричит мне в лицо. Возвращайтесь назад. Туда, где и положено вам быть.

Жозефина почувствовала, словно ей плюнули в лицо. Она прекрасно знала, что многие в высшем свете обсуждали её. Не раз даже подслушивала о себе нелестные замечания. Но впервые кто-то осмелился сказать ей грубость в лицо… зная, к какому дому она принадлежит!

Лэри Аско-льд вздрогнула от своих мыслей и горько усмехнулась.

А ведь он прав! Этот мужчина в инвалидной коляске прав! До сих пор, даже не осознавая этого, она защищается домом Баргарон! Даже в мыслях!

Жозефина захихикала в кулачок, заставив хозяина дома в очередной раз недоуменно заломить бровь в немом вопросе.

Какой абсурд! Она сбежала, весь дом на уши поставила, так гордо говорила, что знатная фамилия ей не нужна, но стоило кому-то грубость сказать — тут же ею и прикрывается!

Жозефина встретилась с холодным взглядом Монтерея и неожиданно осознала, что ей даже понравилась его бесстрастная честность. Впервые лэри чувствовала себя справедливо неравной.

Действительно, кто она без имени Баргарон? Юная наглая девушка, которая потревожила его покой и смеет говорить о помощи, даже не показав, кто она есть на самом деле.

Да, в глазах Гудвальда Монтерея она была совершенно недостойна.

Но кто сказал, что она не может заслужить это право?

Жозефина кокетливо улыбнулась и нежным голосочком протянула:

— Верхний талиран. Одна игра. Выиграю я — останусь здесь на правах гостя. В случае вашей победы — тотчас вернусь туда, где мне и положено быть.

Мужчина открыл было рот, чтобы, Жозефина была уверена, отказаться, но она бросила с игривым вызовом:

— Ах, только не говорите, господин Монтерей, что вы боитесь проиграть женщине?

Скулы его заострились, словно обнажённые клинки. Сильные руки вновь сжали подлокотники кресла, где отчётливо виднелись вмятины — следы пальцев. Видно, он не раз так сжимал их от злости и бессилия.

— Одна игра! — выплюнул Гудвальд. — И не смейте плакать, когда проиграете.

Жозефина не стала сдерживать торжественную улыбку.

Вызов был принят!

— Позволю себе дать вам тот же совет.

Лэри легко и элегантно наклонила голову, но в этом учтивом поклоне было что-то, отчего Монтерей невольно почувствовал себя загнанным в ловушку. Впрочем, он быстро откинул эти мысли. Мужчина не являлся мастером, но неплохо умел играть. Ко всему, частенько коротал будни, разбирая различные тактические приёмы, о чём свидетельствовали стол с разложенной партией и несколько книг с играми мастеров. Тем более, в нижнем талиране многое зависит от удачи, а вот в верхнем нужен аналитический склад ума, умение продумывать свои ходы наперёд и анализировать соперника. Эта молодая особа, на вид которой было не больше двадцати, уж точно не обладала ни одним из перечисленных качеств.

Именно с такими мыслями Гудвальд уступил лэри право первого хода… и был повержен за семнадцать ходов! Да ещё с помощью приёма , о котором он и не слышал!

— Новичка везёт! — пробормотал он в конце, чтобы не столько задеть девушку, сколько хоть как-то утешить пострадавшую гордость.

— Две из трёх? — с холодной ухмылкой предложила эта… Эта! — И следующую партию я позволю вам выиграть.

Позволит?!..

Если бы Гудвальд умел ходить, он бы сейчас вскочил и гневно навис над наглой девчонкой. Но из-за своей ущербности ему оставалось только гневно смотреть на неё. «Немедленно покиньте мой дом!» — застряло в горле. Несмотря на характер, он был человеком чести и слово своё умел держать.

Но помечтать же ему никто не запрещал!

— Вы слишком много на себя берёте! — бросил он раздражённо. Внезапно вспомнил, что она, словно предсказав его реакцию, уже произносила эту фразу, отчего гнев в нём вскипел сильнее.

А незваная гостья подалась вперёд, улыбнулась и спокойно ответила:

— Я лишь отзеркаливаю вас.

И её улыбка казалась особенно мягкой, словно и не было между ними тяжёлого разговора, напряжённой игры… задетой гордости.

Гудвальд почувствовал себя так, словно отобрал у ребёнка конфету, но в ответ тот не расплакался, а принялся наизусть зачитывать уголовную статью про воровство.

— Вы можете остаться в моём доме настолько, насколько пожелаете, лэри, — учтиво склонил он голову и звякнул в колокольчик, который достал из кармана инвалидной сумки. Звук вышел громкий, звонкий, идеально вписавшись в какофонию неприятных вещей этого дома.

От колокольчика исходил «запах» поводка. Он стянул Жозефине шею с такой силой, словно желал переломить ей позвоночник, и дёрнул вверх… заставляя подняться… с кресла?

Не успела тайновидец разобраться с ощущением этого образа, как в кабинет беззвучно вошла пожилая служанка, которая приносила ей чай.

«Она ждала под дверью?» — неприятно удивилась гостья. — «Я не видела её, когда сюда входила».

— Аглая, Жозефина Вальтер останется у нас на некоторое время. Подготовь комнату на третьем этаже, — распорядился хозяин Ивового дома. — И оставьте меня, я устал.

Служанка поклонилась и перевела взгляд на гостью.

— Следуйте за мной, Вальтер.

Жозефина оценила, что он не стал разглашать её настоящее имя, а обошёлся выдуманным. Она сама хотела его об этом попросить, но не успела.

Девушка сложила руки перед собой, склонила голову в низком поклоне и произнесла самым страдальческим голосочком:

— Благодарю вас за оказанное милосердие, господин.

Гудвальд закатил глаза, но она этого уже не увидела. Развернулась, пошла следом за служанкой, размышляя об их разговоре.

Не извинился. Понял, но ошибку свою не признал. Посчитал, что его гордость была задета сильнее. Наверное, потому что больнее получать проигрыш от того, кого переоценил, нежели недооценил.