Тайны Купальского леса

Глава 1 Что скрывается за елками

Боитесь ли вы нечисти? Болотников и кикимор? Русалок и Бабу Ягу? А может, ведьм… Тех, кто не привязан к одному месту и может следовать за тобой куда угодно. Подглядывать и путать. Пугать и дразнить, но никогда — не помогать.

Ведьмы живут скрытно, вдали ото всех. Взлетают над лесом в грозу, жаркую летнюю ночь и кружатся среди осенней листвы. Собираются на шабаши у старых курганов. Говорят, оттуда интереснее наблюдать за деревнями, городами и людьми.

А в Купальскую ночь наблюдать есть за чем.

На реке, в лунном свете, кипит старая игра. Девушки с одного берега пускают венки, парни с другого ловят их длинными шестами. Смех, плеск, переклички… А в камышах, тихонько хихикая, уже сидят русалки. Переглядываются, шепчутся, примериваются:

— Вон тот, кудрявый… Его первым?

— Нет, высокого! Водяному такой в самый раз.

Им нужно выбрать самого видного. Утащить на дно в дар богу воды. Чтобы река не серчала, а омут оставался щедрым и чистым.

На болоте тем временем Кикимора трудится. Не просто так она там живёт — хозяйка топей. Сегодня её работа — тропы путать. Жменями хватает высокую осоку, ловко завязывает в тугие узлы, а на особо упрямых пучках и бантик повязывает. Бормочет себе под нос, поправляя платок:

— Ишь, за цветочком побежали… А ну, милые, вот вам узелок, вот вам петелька. Идите, да смотрите под ноги, а я пока болотную росу соберу для настоя.

Кто с пути свернёт — тот к ней в гости. Надолго. Кикимора только усмехается: лишняя душа в болоте — лишняя подружка на век.

А Водяной, старый ворчун, сидит в омуте и перебирает свои «сокровища». В основном — лапти, что народ за века понабросал. Ворчит, швыряет их обратно на берег:

— Нынешние-то… Ткань дырявая, плетение кривое. Не то что в старину!

Один тяжёлый лапть шлёпается прямо в макушку зазевавшемуся парню. Тот вскрикивает, потирая голову, оборачивается к воде… И в лунной дорожке ему мерещится, как серебристый русалочий хвост скользит над гладью и ныряет в глубину.

Где-то высоко, над верхушками елей, со скрипом и позвякиванием пролетает ступа. Баба Яга, кутаясь в тулуп несмотря на июльскую духоту, делает контрольный обход:

— Опять искры в глаза сыпят, молодёжь неугомонная… То ли дело мой костёр — там кости чистые, да и пепел не летит куда ни попадя.

Она не спускалась вниз. Ей хватило одного взгляда, чтобы убедиться: нынче всё идёт по расписанию. Страшно, шумно да весело. Идеальный вечер!

Вы никогда не заметите этого, но нечисть всегда наблюдает за вами. Особенно в Купальскую ночь.

Лес в эту пору дышит иначе: сосны шепчутся, папоротники расправляют спящие листья, а воздух густеет от дыма, травяных сборов и смолы. Где-то внизу, за дымчатой рекой, уже трещат костры. Из-за стволов, из-под мшистых корней, из сплетений лозы выглядывают глаза. Не людские. Ведьмы не стоят столбом — они текут между деревьями, как сквозняк, как шорох сухой листвы. Их лица то вспыхивают оранжевым от пляшущих языков пламени, то снова тонут в синей купальской тьме. В воздухе кружатся искры — не просто угольки, а маленькие золотые пылинки магии, которые люди принимают за красоту, а нечисть — за сигнальные огни.

На поляне кипела жизнь. Люди водили хороводы, пели песни, в которых каждое второе слово тонуло в смехе, а каждое третье — в фальши. Девушки пускали венки по реке, парни размахивали руками, стараясь прыгнуть через огонь так высоко, будто от этого зависит урожай.

— Сейчас эта, в красной юбке, подпрыгнет и зацепится подолом, — лениво заметила ведьма, устраиваясь поудобнее на ветке старого дуба. — Ставлю стебель, что упадёт боком.

— А тот, лысый, думает, что выше всех прыгнет, — хмыкнула другая из соседних кустов. — Не прыгнет. Костёр ему просто чихнёт искрой в глаз. Лес нынче строг к тем, кто костры палит в сухой траве. Тфу.

Ведьмы тихо смеялись, и их смех сливался с шуршанием листвы. В молчании леса и шепотках из тьмы жила настоящая древняя сила.

На толстом суку старого вяза, скрытом густой листвой, устроилась троица. Ветвь скрипела под их весом, но держалась уверенно, словно знала, что спорить с ведьмами бесполезно. Рядом с ними, важно распушив хвост, сидел барсук Палыч. Он только что забрался на ветку (что для барсука — огромный подвиг) и теперь с философским видом наблюдал за аппетитными ночными мотыльками, порхающими вокруг пламени внизу.

Зара сидела, изящно вытянув ноги, и рассматривала свои ногти. Они были длинными, острыми и переливались в лунном свете всеми оттенками ночной фиалки. Она медленно проводила пальцем по ногтю, любуясь идеальной формой, и даже не смотрела вниз, на праздничную суету.

— Скучно, — протянула она, зевая так, что был виден клык. — Опять они бегают. Опять кричат. У них что, других развлечений нет, кроме как пугать собственную тень да траву топтать?

Милава, свернувшись калачиком рядом, лишь фыркнула, не открывая глаз:

— Зато чертополох растёт хорошо. На страхах он жирнее становится. Так что сиди тихо и любуйся маникюром, Зара. Это наш урожай.

А вот мелкая Дана не могла усидеть на месте ни секунды. Она ёрзала на ветке, то свешивая одну ногу, то другую, то хватаясь за кору, то отпуская её. Ей было тесно в собственной коже.

— Пойдём, — ныла она, дёргая Зару за край плаща. — Ну пожалуйста! Пошли смотреть ближе. На опушку. Там же виднее!

— Куда мы пойдём? — лениво спросила Зара, даже не повернув головы. — Зачем нам туда идти? Там пахнет потом, дешёвым вином и костровым дымом. Здесь воздух чище. И тише.

— А мне скучно здесь! — не унималась Дана, спрыгивая на нижнюю ветку и повисая на руках, как обезьянка. — Я хочу видеть их лица. Когда они понимают, что лес их не любит. Это же самое интересное!

— Лес никого не любит, Дана, — спокойно заметила Милава, наконец приоткрыв один глаз. — Лес и тебя не любит. А ты — шумная. Если Варга услышит твой писк, она спустится сюда и сделает из тебя метлу. Настоящую. С жёсткой щетиной.

— Не услышит, — буркнула Дана, ловко перепрыгивая на соседний сук. — Она сейчас занята своим гротом. А мы быстро. Только глянем. Ну пошли!

Зара вздохнула, оценивающе посмотрела на свой безупречный маникюр, потом на дергающуюся Дану и махнула рукой:

— Ладно. Но если я испачкаю подол платья о какую-нибудь человеческую слезу или грязь, я лично выдеру тебе все волосы для новой метлы.

— Договорились! — радостно пискнула Дана и, слезая с ветки вниз, увлекла за собой двух ленивых ведьм.

Она спрыгнула с вяза и свистнула. Из тени вылетела её метла — существо крайне неоднозначное. Сказать, что это метла, было сложно: больше она напоминала растрёпанного ежа, которого кто-то в гневе привязал к кривой палке. Прутья топорщились во все стороны, словно растопыренные волосы, а ручка была покрыта странными узлами, похожими на бородавки.

Но летала эта конструкция бодро.

— Хоть бы прутья причесала, — брезгливо сказала Зара, осматривая этот чихающий веник. — Надо же хоть что-то в чистоте и красоте содержать.

— Не учи меня, как жить! — ехидно огрызнулась младшая. — Мне уже восемьдесят! А ты давай догоняй. Кто виноват, что ты метлу не взяла?

Зара закатила глаза и пошла следом.

Палыч, увидев, что компания расходится, неохотно спустился по стволу, ворча себе под нос. Он тут же принялся ловить ночных мотыльков, делая смешные выпады лапами, но те увертывались с насмешливой легкостью.

Рыжая ведьма решила: раз достать младшую не получилось, значит, надо отыграться на ком-то другом. Вдруг до её нежного обоняния донеслись такие ароматы, что хоть нос отрывай, да глаза выкалывай. Посмотрев себе под ноги, ведьма брезгливо поморщилась:

— Фу, Палыч, ты опять пахнешь как мокрый пёс, который нашел дохлую рыбу.

Она филигранно достала из кармана маленький пузырёк с зелёной жижей.

— Смотри-ка, зверь. Зелье от вонючести. Капну тебе на нос, и будешь пахнуть ландышами. Хотя бы минут пять, — гордо сказала рыжая.

Палыч фыркнул, пятясь назад. Он знал это зелье. В прошлый раз после него он чихал радугой три дня.

— Ой, отстань от него, — засмеялась Милава, которая уже подозвала свою метлу и медленно летела рядом. — Ему нравится его запах. Это запах личности.

Она лениво махнула рукой, и из рукава вылетел жирный земляной червяк, плюхнувшись прямо перед носом барсука. Палыч оживился, забыв про обиды, и ринулся за добычей, которую Милава продолжала подкидывать ему, словно кормя уточек в пруду. Барсук бежал следом за идущей ведьмой, то и дело подпрыгивая, а Милава хохотала, наслаждаясь представлением.

Дана, ведомая предстоящим зрелищем, петляла между стволами, совершенно не видя, куда летит. Изредка цеплялась за кору, царапая ноги. Шипя проклятия, она чуть не свалилась с транспорта, потому что загляделась на зайца и получила веткой дикой яблони прямо промеж глаз. Тогда уж она успокоилась и поняла: лучше лететь прямо, не отвлекаясь.

За ней следом, лениво отталкиваясь от стволов, плыла Милава. Её метла была другой породы — гладкой, тёмной и длинной, как диван. Черноволосая ведьма удобно улеглась на черенке спиной, подложила руки под голову, закинула ногу на ногу и уставилась в небо, будто собиралась так дрейфовать до утра.

— Ты бы хоть скорость прибавила, — буркнула Дана, притормаживая рядом и потирая покрасневшую шишку между бровями. — Варга нас заметит!

— Пусть смотрит, — зевнула Милава, не меняя позы. — Я сегодня в режиме энергосбережения. А вот тебе, моя дорогая, придётся несладко, когда она узнает, что ты улизнула из грота. — Милава хихикнула, сорвала лист щавеля, положила в рот и лениво поплыла дальше.

Дана сделала вид, что ей всё равно, но немного напряглась. Милава права: им-то ничего не будет, а ей влетит по самое небалуй.

Сзади послышался треск и ругань. Милава, обернувшись и расхохотавшись, даже свалилась с метлы в мягкий мох. Дана повернулась и от смеха чуть не врезалась черенком метлы в сосну, наблюдая уморительную картину под истерический хохот старшей ведьмы.

Из кустов орешника, ломая ветки и ругаясь себе под нос, выбралась Зара. Она выглядела так, будто только что подралась с ежевичным кустом и проиграла. Ведьма методично вынимала из своих идеально уложенных волос репейники, один за другим, и бросала их на землю с видом глубокого оскорбления.

— Если я найду того, кто посадил этот… этот колючий кошмар прямо на тропе, — шипела она, отряхивая зелёный плащ, — я превращу его в кактус. И буду поливать раз в год. Или вообще не буду. Пусть засохнет, кощей его дери! — пищала она, пытаясь параллельно стряхнуть с ноги лосиные какашки.

— Ой, да ладно тебе, — фыркнула Дана, крутя в руках свою «лохматую» палку и делая усилие, чтобы не засмеяться. — Зато живописно. Пошли уже, а то пропустим все веселье.

— А тебе больше достанется! Малявка! Я тебя предупреждала: если я хоть что-то сделаю со своим платьем, тебе не поздоровится! — пищала ведьма настолько громко, что грачи послетали со своих гнёзд, а их птенцы за минуту научились летать. Лишь бы подальше от этого кошмарного голоса. Успокоив подругу, троица побрела дальше под уже тихую ругань и шипение рыжей красавицы в платье из репейников.

Они выбрались из чащобы, обходя коряги и перелезая через поваленную берёзу. Когда наконец вышли на открытое поле, ветер ударил в лицо, принеся запах скошенной травы, мокрой земли и приближающейся грозы. Вдалеке глухо ухнул гром, эхом отражаясь от верхушек деревьев. Дана вдохнула этот резкий, электрический воздух всей грудью и улыбнулась, высунув язык, как щенок.

— О, начинается, — закатила глаза Зара, всё ещё вынимая репейник из рыжих волос. — Ты это… следи за метлой. Не преврати её в горку пепла, а себя — в груду костей.

— Ой, ладно тебе. Ты же меня знаешь, — отозвалась Дана, хотя пальцы уже нервно сжимали древко своей метлы-коряги.

— Да че ты, — сквозь смех и слёзы прохрипела Милава. — Не в тебя ж молнией бахнет. Тем более она не маленькая. Пусть летит, — прохрипела черноволосая.

Дана поняла, что это зелёный свет. Свистнув, она разбежалась, подхватила взлетевшую к ней метлу и рванула в небо. Всё выше, к чёрным тучам. Молнии чувствовали теплоту её тела и хотели ужалить, но она ловко увертывалась, выписывая в воздухе такие пируэты, что ветер только свистел. Её зелёные глаза при каждой вспышке молнии светились, как два изумрудных фонаря. Под ней расстилался невероятный ковёр. Сначала ветер нёс её над бескрайними лавандовыми полями. Фиолетовые волны колыхались под порывами ветра, наполняя воздух густым, усыпляющим ароматом, который смешивался с запахом грозы. А следом началась жёлтая пустыня рапсовых полей. Яркие, кислотные цветы сияли в темноте, словно кто-то разлил по земле жидкое золото. Внизу маленькими огоньками уже сияли костры. Дана сделала мёртвую петлю, чувствуя, как ветер срывает лепестки и кружит их вокруг неё разноцветным вихрем.

Она смотрела вокруг, наслаждалась зрелищем, но, пролетая над серебристой рекой, вдруг в её голове, заглушая гром, зазвучал голос. Такой же серебряный, как река, как её волосы, и холодный, словно лёд. Голос старухи Варги: «Если я узнаю, что ты, мышь полевая, свинтила на праздник, будешь месяц мыть котлы и кормить лосей. И не дай Леший, ты подойдёшь к людям! Я тебе все тропы в лесу перекручу, что ты дороги не найдёшь из грота! Лет на сто посажу под домашний арест!»

Дана выгнала его из своей головы. Ничего не будет. Она осторожна.

Ведьма, опьянённая свободой, подлетала всё ближе к границе «Грота забытых имён», скрытого густыми лапами елей. Она знала: если старейшина выглянет из грота… Ой, худо будет. В Купальскую ночь ели расступались, и было видно, чем занимается нечисть на поляне грота. Яркие огоньки, котлы с варевом красных и синих цветов, бегающие малявки-ведьмаки, старые песни-пляски на поляне и куча лесных тварей.

Священное место. Красота….

И тут Дана вздрогнула. Ёлки-палки. Она же улизнула! Варга запрещала выходить в праздник. А она, вместо того чтобы медитировать на мхе, рванула смотреть на людские пляски. Если старейшина выглянет из грота… Ой, худо будет.

Сердце ёкнуло. Дана резко свернула вниз, ныряя в кроны деревьев, подальше от глаз наставницы. Главное — тихо. Главное — не светиться. Но гроза решила иначе. Резкий порыв ветра швырнул её в сторону. Метла, верная лошадка, взвизгнула, но не выдержала натиска стихии. Дана почувствовала, как теряет контроль.

— Да твою ж ведьмууу! — крикнула она куда-то в ветер.

В этот момент мимо, тяжело дыша и распустив хвост веером, пролетел Палыч. Видимо, барсук решил, что высота — это тоже вариант спасения от скуки. Не зря он искупался в чане с зельем полёта, в которое окунают метлы. Увидев падающую хозяйку, он не растерялся. В последний момент, когда Дана уже готовилась к жёсткой встрече с землёй, Палыч ловко запрыгнул ей на хвост метлы, используя свой вес как противовес. Метла дёрнулась, выровнялась, но инерция была слишком велика.

Дана с грохотом приземлилась у самой большой ели. Очухавшись она не растерялась, спрятала метлу за кустом лещины, замаскировав её под обычный посох, и крадучись двинулась в сторону поляны. Хотелось просто понаблюдать. Посмотреть, как люди ищут Цветок. Как рвутся к нему, не зная правил. Дана усмехнулась. Да чё там сложного? С магией-то всё легко.

Палыч же, не дождавшись благодарности, попыхтел следом.

Ведьма ловко вскарабкалась на разлапистую сосну у самого краешка поляны. Ветки здесь были густыми, надёжными, как перила балкона. Она устроилась поудобнее, обняв ствол, и замерла. Внизу, на поляне, полыхал огромный костёр. Пламя взметалось высоко, выхватывая из темноты лица людей, раскрашенные огнём в рыжие и золотые тона. Искры взлетали вверх, словно стаи светляков, стремящихся к звёздам, и растворялись в ночном небе. Было красиво. Белые одеяния с красными узорами словно лебеди плыли вокруг алого зарева костра. Люди водили хороводы, пели и смеялись, бросали в огонь сухие ветки. Но Дану привлекло не это.

К краю поляны вышла кучка маленьких девчонок. На головах у них покачивались венки из полевых трав, в руках они держали маленькие свечки, защищая дрожащие огоньки ладонями от ветра. Они о чём-то тихо переговаривались, хихикали, а потом, словно сговорившись, побежали к реке.

«К воде пускать венки», — поняла Дана. Гадание на судьбу. Классика.

Ей стало интересно. Кто из них загадает любовь? Кто — богатство? А кто просто хочет, чтобы лето длилось целый год?

Она потянулась вперёд, стараясь разглядеть лица в полумраке. Ветка под ней предательски скрипнула. Дана спохватилась, но было поздно. Локоть зацепился за сухой сук, нога соскользнула с гладкой коры.

Мир качнулся.

— Ёлки-палк… — только и успела выдохнуть она.

*Плюх!*

Ведьма рухнула вниз, прямо в густые заросли крапивы и мокрой листвы. Метла, забытая в траве, насмешливо чихнула сухой травой.

— Замолчи! Сама ты неуклюжая тетеря! — огрызнулась Дана, приземлившись на спину, выбив из лёгких весь воздух. Она некоторое время лежала неподвижно, глядя в небо сквозь прореху в кронах. Поднявшись, она хотела проверить, много ли шуму наделала и не заметил ли кто её присутствия. Но стоило ей сделать шаг в сторону от тропы, как нога зацепилась за предательский корень. Мир снова качнулся. Ветки хлестнули по лицу. С глухим «ух!» Дана провалилась в кусты, увлекая за собой охапку мокрой листвы.

— Ах ты, жаба зелёная! — выдохнула она, вытирая щёку от хвои и чувствуя, как острый лист осоки чиркнул по лодыжке. — На кого ты стебли точишь?

Шорох стих. Она подняла голову. В двух шагах, замерев с венком в руках, стояла девочка. Смотрела не со страхом, а с тихим, почти детским любопытством.

— Она всегда так кусается? — спросила девочка. — Или это только тебя?

Дана фыркнула, поднимаясь и отряхивая юбку. Нужно было сохранить лицо.

— Да у нас с ней давние тёрки. Я ей как-то… кхм… наступила. На лист. Она до сих пор обиду помнит. Норовистая, понимаешь ли.

Девочка улыбнулась, и в её глазах вспыхнули весёлые искорки:

— Понимаю. Моя кошка так же шипит, если на хвост наступить.

Дана присмотрелась. Никакой алчности во взгляде. Никакой жадной цели. И, что интересно, никакого страха. Простой детский интерес.

— А ты чего здесь одна? — спросила ведьма, стараясь говорить спокойно. — Лес опасное место ночью.

— Иду за Цветком, — ответила та, поправляя венок из полевых трав. — Тот, что раз в год цветёт. Говорят, желание исполняет.

— И что загадаешь? — не удержалась Дана.

— Первое, что в голову придёт. Пока не знаю… — быстро выпалила та.

Дана опешила. За восемьдесят лет она видела десятки искателей. Все они шли с чёткими, жадными целями. Вернуть красоту. Разбогатеть. Заставить любить. Никто не шёл просто «без цели».

В груди шевельнулось что-то тёплое и очень опасное. «Провожу её, — решила ведьма. — Глянуть интересно, что будет. С магией справимся быстро».

Она протянула руку к зарослям папоротника, чтобы открыть тропу для девочки, и мысленно шепнула знакомое слово, подталкивая силу к кончикам пальцев. Обычно ветки расступались сами, тропа выравнивалась, корни прятались.

Но сегодня случилось другое.

Воздух сгустился. Словно невидимые пальцы сомкнулись у неё на запястье. Тёплая волна магии внутри сжалась в тугую, холодную нить и ушла глубоко под рёбра. Ветви не дрогнули. Папоротник остался скрученным и непроходимым. Дана моргнула. Попробовала ещё раз. Пусто. Только тяжесть в ногах и запах мокрой земли. Лес понял: она собирается помочь. А значит, по древнему уговору, магия отзывается из твоего тела. Остались только она, её ноги и знание народных примет. Ну и Палыч, который уже задолбался лазать по деревьям.

— Эй? — окликнула её девочка. — Ты чего замерла?

— Ничего, — Дана криво улыбнулась, поправляя метлу что спрятала за спиной и чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Проверяла дорогу. Иди за мной. Ступай по моим следам. И не спотыкайся. Здесь корни… коварные. Могут и схватить.

Где-то в вышине, на высокой ветке, послышался тихий шёпот:

— Ставлю три чертополоха на то, что она сейчас споткнётся и попробует на вкус землю.

— Пять, если на неё еще и Палыч свалится. Лес уже заметил нарушение устава, — ответил второй голос, циничный и писклявый. — Пусть идёт. Лес сам разберётся с теми, кто не слушает наказов. А чертополох-то жирненький в этом году будет, — потирая ладошки, сказала Милава.

— Ну вот, когда я выиграю, так уж и быть, разрешу тебе развесить его у меня дома, — засмеялась Зара.

— Ой-ой-ой, зубы свои развесь, пусть просохнут, а то ты, видимо, много болотной воды выпила, омолаживаясь. А я тебе говорила: не бери настойку у Кикиморы. Фигня это.

— А ты мне не указывай, что делать! Я и без настоя красотка!

— Да да, Кикимора покрасивше-то будет!

— Ах ты, фасоль вялая, я тебе сейчас задам!

— Тихо ты! А то услышат! Ай да отцепись ты!

Дана провожала девочку в чащу, попутно закатив глаза и слушая удаляющуюся перепалку двух соперниц.

Узкая тропа вела вглубь чащи, где светлячки горели не как огоньки, а как сотни маленьких глаз. Дана впервые за восемь десятилетий шла по лесу как обычный человек. И впервые за эти годы ей стало по-настоящему страшно. И по-настоящему интересно.