Тайны, которые я не хочу знать

Глава 1. Февраль на острове Покров

Моторная лодка резала носом серую воду залива, и каждый удар волн о днище отдавался у меня в позвоночнике. Я вцепилась пальцами в жесткую скамью и негодовала по поводу того, что человечество давно освоило полеты в космос, но для доставки неугодных студенток в элитную академию по-прежнему использует посудину, которую даже рыбаки сочли бы оскорбительной.

Сопровождающий – молчаливый мужчина в потрепанной куртке – крутил штурвал и делал вид, что меня не существует. За все время пути произнес ровно три фразы: «Садитесь», «Держитесь» и «Скоро прибудем». Возможно, это был рекорд его разговорчивости.

Февральский ветер забирался под воротник пальто, норовя заморозить намертво. Я натянула шарф до самых глаз, надеясь не околеть. В молочной дымке зимнего дня проступал остров Покров. Скалистый кусок суши посреди моря, официально числившийся заповедником, недоступным даже туристам Приморского края. Немногие знали о том, что на нем располагается академия ЭИР, ну или официально Академия экспериментального индивидуального развития имени Луки Аскерова. И я не могла похвастаться тем, что хочу сюда возвращаться.

Первый семестр выпотрошил меня подчистую. Три недели зимних каникул в родительском доме с папиными блинами, маминым ворчанием и отсутствием интриг пролетели в одно мгновение. На рассвете я стояла в пахнущей старыми обоями прихожей и смотрела на чемодан с такой ненавистью, словно он повинен во всех моих бедах. Сейчас чемодан подпрыгивал на волнах вместе со мной, а впереди вырастали очертания академического причала.

– Прибываем, – выдал сопровождающий четвертую фразу за час.

Берег приближался. Причал академии ЭИР походил на стоянку для яхт олигархов. На воде качались белоснежные громадины, поблескивая хромированными деталями и затемненными стеклами. Одна яхта была длиннее нашей лодки раз в десять и носила гордое название «Северная звезда». Чей-то папочка не поскупился на транспорт для любимого чада. Моя посудина на их фоне смотрелась как дворняга, случайно забредшая на выставку борзых.

Лодка ткнулась носом в резиновый отбойник. Я подхватила чемодан – небольшой, размером с увесистый рюкзак. Все необходимое и так хранилось в академии, а везти сюда что-то сверх того казалось мне кощунством.

Стоило выбраться на дощатый настил, как меня шатнуло. Ноги после качки слушались плохо, и какое-то время я привыкала к неподвижной тверди. Остров встретил меня тишиной и холодом. Всюду лежал снег – на крышах построек, на ветвях голых деревьев, на каменных выступах скал. Осенью здесь хотя бы было живописно: багряные клены, золотые дубы, шорох листвы под ногами. Нынче же пейзаж напоминал черно-белую гравюру.

У причала был припаркован черный внедорожник с академическим гербом на дверце – буква «А» во всем пафосе шрифта с завитушками. Рядом возвышался куратор моего курса Владислав Андреевич Строгин, заложив руки за спину.

Он из тех людей, чья внешность идеально соответствует фамилии. Поджарый, с военной выправкой и лицом, не знавшим ни улыбки, ни удивления. Вечно поджатые губы и аккуратно подстриженные темные волосы, тронутые сединой на висках. Одет был в длинное черное пальто из дорогого сукна и стоял неподвижно. Если бы не вырывающийся в морозный воздух пар от дыхания, его можно было принять за статую.

– Эрика, – голос у него был под стать внешности – сухой, точный и без лишних модуляций, – добро пожаловать обратно.

Я подавила желание ответить что-нибудь язвительное и ограничилась кивком. Строгин не прощал нарушения субординации, а я и так была на дурном счету. Зачем усугублять?

– Здравствуйте, Владислав Андреевич.

Он открыл заднюю дверцу машины и дождался, пока я заберусь внутрь. В салоне пахло кожей и хвойным освежителем – пресловутой «елочкой». Строгин сел за руль, и внедорожник плавно тронулся по расчищенной от снега дороге.

– Как провели каникулы? – спросил он, глядя на дорогу.

– Хорошо, – честно ответила я, – но мало.

– Летние будут длиннее.

– До них еще надо дожить.

– Ценю ваш оптимизм. – Строгин дернул уголком губ – у него это сходило за смех.

Я отвернулась к окну. Дорога вилась меж заснеженных елей, поднимаясь вверх по склону. У контрольно-пропускного пункта Строгин притормозил, в салон заглянул охранник в теплой куртке и махнул рукой. Вскоре высокий кованый забор остался позади.

Академия ЭИР располагалась в старинном поместье, которое построил еще в девятнадцатом веке барон с больной фантазией. Готический стиль был доведен до того предела, за которым начинается либо искусство, либо безумие. Низкое небо пронзали остроконечные башни со шпилями, с карнизов скалились каменные горгульи, покрытые снежными шапками. Стрельчатые окна светились янтарным светом, и весь архитектурный ансамбль напоминал иллюстрацию к роману о привидениях. С той разницей, что привидения здесь были бы самыми безобидными обитателями.

– Прямо замок Синей Бороды, – пробормотала я себе под нос.

– Простите?

– Говорю, что красиво.

Строгин ничего не ответил, но мне показалось, что в зеркале заднего вида мелькнуло нечто сродни одобрению.

Внедорожник въехал на территорию академии и остановился перед центральным крыльцом. К дубовым дверям, обитым металлическими пластинами с витиеватым узором, вела широкая каменная лестница.

– Дальше сами. – Строгин заглушил двигатель. – Расписание на завтра вышлют вам на коммуникатор.

– Благодарю.

Выбравшись из машины, я вдохнула морозный воздух и поспешила к дверям. Они поддались с низким утробным скрипом, в лицо пощечиной ударило тепло. Я стянула шапку, размотала шарф, расстегнула пальто и замерла посреди огромного главного холла академии.

Пространство метров шесть высотой. Сводчатый потолок, мраморные колонны. Пол – шахматная плитка из белого и антрацитового камня. В нем отражался свет гигантской хрустальной люстры, вдоль стен стояли кованые канделябры, только вместо свечей в них горели стилизованные лампочки – ровным холодным светом.

На стенах висели указатели в золоченых рамах, словно направляли не в столовую или библиотеку, а приглашали в королевские покои. Главный учебный корпус, женское, мужское и преподавательское общежития, тренировочный зал, торговый центр… Да-да, центр! Этот феномен академического быта заслуживал отдельного упоминания. Кто-то из прежних ректоров догадался, что дети из богатых семей не могут существовать без шопинга, и организовал прямо в здании крытый пассаж с бутиками. Там продавалось все – от эксклюзивных нарядов до ювелирки. Лично мне можно было лишь любоваться на витрины. Один крем для рук стоил как слиток золота.

Я перекинула пальто, шапку и шарф через руку, поправила простой, купленный в обычном магазине, свитер и направилась в сторону женского общежития. Светлые волосы, собранные в высокий хвост, мазнули по щеке влагой от перепада температур.

Соединявшая главный корпус с общежитием крытая галерея была застеклена с обеих сторон. За окнами простирался заснеженный внутренний двор с замерзшим фонтаном – каменная нимфа с кувшином в руках, из которого летом лилась вода, а теперь свисала ледяная сосулька. Ровным слоем лежал снег, нетронутый и девственно-белый. В сумерках начинающегося вечера казался подсвеченным изнутри.

Шикарность интерьеров давила, я же не богатейка. Мой отец – инженер на заводе, мать – учительница математики в школе. Нашу квартиру можно было бы трижды уместить в холле академии, и еще место бы осталось. Когда я только оказалась тут, все вызывало у меня восторг пополам с ужасом. Со временем восторг выветрился, а ужас превратился в откровенную неприязнь.

Навстречу мне попалась Нина Витальевна Песцова, преподавательница теории сверхспособностей. Молодая женщина в элегантном брючном костюме с планшетом в руках. Она скользнула по мне рассеянным взглядом и уронила:

– Эрика Варади.

– Добрый вечер, Нина Витальевна.

И все, даже никакого «здравствуйте» от нее не прозвучало. Радушие местного персонала не знает границ! Пусть я и восемнадцатилетняя «пигалица», могли бы проявить банальную вежливость.

У поворота к столовой мельтешил Роман Геннадьевич Белов в неизменном докторском халате. Преподавал основы медицины. Этот хотя бы кивнул по-человечески, но тоже без слов. Видимо, моя репутация распространилась и на преподавательский состав.

Я свернула в коридор женского общежития, и тут меня ждала первая полноценная встреча. У входа в жилой блок под табличкой «Посторонним вход воспрещен». Две девицы, словно позирующие для обложки журнала «Столичный бомонд». Сандра Юсупова – моя однокурсница и эмпатка – вырядилась в облегающее бордовое платье. Подле нее переливалась всеми оттенками серебра Рина Седова – второкурсница-иллюзионистка. Обе с кожаными клатчами и брезгливым презрением на лицах.

Едва я приблизилась, они зашушукались. До меня долетело несколько слов: «вернулась», «надо же», «лгунья». Театральный шепот – ровно такой громкости, чтобы я все слышала, но они могли сделать вид, что это приватный разговор.

Я остановилась в трех шагах от них, спросив громко и отчетливо:

– Вам есть что мне сказать?

Сандра выпрямилась. У нее было лицо хорошенькой куклы, но совершенно пустое, если не считать румянца негодования.

– Мы надеялись, ты не вернешься, – она растягивала слова, словно пробовала их на вкус. – Черная дырища!

– И правда. – Миловидная Рина издала короткий смешок. – Удивительно, что тебя не отчислили.

Две фарфоровые статуэтки, место которым под стеклянным колпаком с табличкой «Осторожно: мозг отсутствует». Какое еще отчисление? Юных дарований не бросают необученными. Если в твоей крови живет сила, тебя будут учить, даже если ты трижды неудобна. Но у обеих девиц мозги были куриные.

Я молча показала им средний палец и пошла дальше, не оборачиваясь. За спиной послышалось синхронное возмущенное аханье, но я толкнула дверь общежития и поднялась на третий этаж. Миновала ряд дверей, из-за которых доносились обрывки музыки и разговоров, и остановилась перед своей. Номер тридцать четыре. Табличка с двумя фамилиями: «Варади Э.» и «Шереметьева Е.»

Комната была шикарной, как и все в этой академии. Потолок с лепниной, обитые деревянными панелями стены, несколько больших окон с портьерами. Две кровати с резными изголовьями, два письменных стола из красного дерева, два платяных шкафа с зеркальными дверцами. На полу – пушистый ковер с орнаментом, в углу – электрический камин, косящий под настоящий. Санузел и ванная – отдельные, с мраморной плиткой и подогревом пола. Жили мы лучше, чем в пятизвездочном отеле.

На своей кровати лежала Лиза, задрав длинные ноги к потолку. Моя соседка. Крашеная, в отличие от меня, блондинка с курносым носом и вечным выражением легкого недоумения на лице. Она была в пижаме с единорогами и листала глянцевый журнал, держа его над головой.

Когда я хлопнула дверью, Лиза скосила глаза и уставилась на меня вверх ногами.

– А я думала, что ты не приедешь, – заявила она недовольно, – и я буду жить одна.

В другой день я, возможно, пропустила бы это мимо ушей. Но после лодки, Строгина и этих двух клуш была не в настроении.

– Что-что ты делала, думала? – переспросила я, ступая в комнату. – Когда научилась?

Лиза фыркнула и перевернулась на живот.

– Очень смешно, Варади. Прямо обхохочешься.

Я бросила сумку на пол у своей кровати, стянула свитер через голову и плюхнулась на покрывало. Матрас приветственно спружинил. Светлые волосы рассыпались по подушке – хвост растрепался за день.

Ну вот. Я снова здесь. В этом замке с горгульями и мраморными колоннами, где у подавляющего большинства студентов папочка владеет нефтяной вышкой или чем покруче. Меня же терпели только из-за редкой и опасной силы. Тут каждый коридор пропитан чужим превосходством, а каждая улыбка может оказаться иллюзией. И мне предстоит провести в академии еще четыре месяца, прежде чем наступят обещанные Строгиным длинные летние каникулы.

Глава 2. Не хочешь, а услышишь

Коммуникатор запищал в семь сорок три. Я как раз досматривала сон, в котором пыталась объяснить маме, почему от академической стипендии остались жалкие гроши, а мама голосом ректора Льва Борисовича Ионова требовала отчет о потраченных суммах. Пробуждение вышло приятным – хотя бы потому, что отчета ректору-маме можно было не давать. Да и та стипендия – все равно что насмешка. Что на нее здесь купишь? Маникюр и красивую ручку?..

За окном занимался рассвет. Мутный, сизый и неуверенный, словно сам февраль сомневался, стоит ли начинать этот день. Лиза храпела. Ее храп был единственной стабильной вещью в моей жизни – ритмичный, с присвистом на выдохе. Я уже привыкла…

Дотянувшись до тумбочки, схватила коммуникатор. Агрегат представлял собой нечто среднее между допотопной «раскладушкой» и устройством для пыток минимализмом. Черно-белый дисплей, кнопки, которые надо жать с усилием, ни одной камеры – их выпаяли еще на этапе производства спецпартии для академии. Обычные смартфоны здесь не ловили. Связь глушилась намертво, про интернет и говорить нечего. Снимать фото и видео категорически запрещалось – если кого-то ловили за попыткой запечатлеть интерьеры или сокурсников, смартфон изымали без разговоров. Так что годился он только для игрушек вроде «три в ряд» или сшибания свиней злыми птичками.

Расписание на сегодняшний день висело в личном кабинете, и я пролистнула его сонным взглядом. Общие лекции до обеда – история сверхспособностей у Цукермана и этика у Сладковой. После обеда – специализированные занятия. В моем случае – индивидуальные, потому что я обучалась на факультете Грани.

В академии было три «нормальных» факультета – Слово, Чувство и Око. На Слове учились те, кто работал с сознанием напрямую через голос, на Чувстве – эмпаты всех мастей, а на Оке – провидцы. Лиза, к примеру, была провидицей-интуиткой. Попой чуяла всякое – где опасность, где удача, где у нее в шкафу завалялась шоколадка. Помогало ей это редко: чутье отменное, а вот с выводами беда.

Факультет Грани был четвертым и не то чтобы факультетом в полном смысле – так, несколько студентов за всю тридцатилетнюю историю. Сюда определяли тех, чей дар не вписывался в существующие классификации. Редкий штучный товар.

Лиза выдала особенно заливистую трель и перевернулась на бок. Сейчас она наверняка чуяла, что одеяло теплое, а вставать рано – плохая идея. До первой лекции оставалось больше двух часов. Можно было поваляться, но ранний подъем давал тактическое преимущество: столовая еще пустая, самая вкусная выпечка не разобрана, и меньше мерзких физиономий, способных испортить аппетит.

Я натянула короткое платье, которое мама связала мне еще летом: бледно-желтое, с узором из кос, колючее ровно настолько, чтобы не забывать о его существовании. На плечо – сумку для тетрадей, тоже ручной работы. Мама называла это хэндмейдом и страшно гордилась. Поначалу я стеснялась таскать все это великолепие среди студентов, одетых в бренды, названия которых я выговаривала с трудом. Теперь это стало чем-то вроде вызова. Пошли вы со своими миллионами, золотые детки! У моего платья себестоимость – три мотка пряжи и мамина бессонница. И оно краше вашего кашемира.

В коридорах общежития стояла благословенная тишина, только гудела вентиляция да шаркала шваброй уборщица. Я пошла крытыми галереями в главный корпус. Было пусто, канделябры-лампочки лили на шахматный пол холодный свет.

И тут я услышала ритмичное цоканье каблуков. Из-за угла выплыли две фигуры. Я узнала их раньше, чем разглядела лица. По походке. Ева Ветрова и Тина Волконская с выпускного третьего курса. Сливки академии, если считать сливками то, что любит всплывать на поверхность.

Ева Ветрова – главная интриганка академии. Проекционистка с факультета Чувства, которая могла навязать человеку любую эмоцию. Заставить рыдать, хохотать, бояться собственной тени. Выглядела она соответствующе: с копной иссиня-черных волос, уложенных в сложную прическу, и лицом, что просилось на обложку журнала «Сучность и коварство». Одета была в красный брючный костюм, на шее – золотая цепочка с кулоном в виде змеи, кусающей собственный хвост. Символизм зашкаливает.

Тина Волконская шла рядом, правдозорка с факультета Ока. Та, что чует ложь. С красными волосами до лопаток, уложенными волосок к волоску, в платье цвета топленого молока и с жемчужными серьгами. Выглядела она тише и скромнее Евы, но я-то знала: это обманчива. И она-то, Тина, как раз сто процентов поняла, что Коршунов врал. Но нет – встала на его сторону. Потому что кому нужна правда, когда есть удобная версия?

Встречаться с ними в пустом коридоре было плохой идеей. Сандра с Риной – те просто курицы, горазды только языками чесать. А эти две – другое. Я метнулась в неприметную нишу за одной из тяжелых портьер, что висели вдоль стен. В складках ткани была щель – достаточно широкая, чтобы видеть коридор.

Ева и Тина прошли мимо, переговариваясь:

– …говорю тебе, он бросит ее до выпускного. Тори – отработанный материал.

– Не скажи, она вцепилась в него мертвой хваткой.

– Ему на нее плевать, поверь, всего-то с начала учебного года встречались…

Голоса стихли за поворотом. Я перевела дух и уже собиралась выбираться из своего укрытия, но в коридоре послышались новые шаги и голоса.

– …серьезно, Марк, нам надо поговорить.

Виктория Трубецкая, она же Тори, легка на помине. Девушка Марка Аскерова, которая станет бывшей, если верить сплетням. С факультета Слова, специализация суггестия – внушение желаний. Способна заставить человека захотеть чего угодно: от чашки чая до прыжка с крыши. Русоволосая, с точеной фигурой и зашкаливающей стервозностью. На ней был светлый кашемировый свитер и юбка-карандаш, подчеркивающая все, что можно подчеркнуть.

С Тори шел сам Марк. Конечно, я видела его и раньше. На общих собраниях, в коридорах и в столовой. Но одно дело видеть мельком, и совсем другое – разглядывать из укрытия, когда никто не знает, что ты здесь.

Брюнет. Волосы чуть растрепаны, трехдневная щетина – ровно такая, чтобы выглядеть не неряхой, а хищником, которому некогда бриться между подвигами. Резкие черты лица, широкие плечи, узкие бедра. Движения ленивые и точные одновременно. Тестостероновая бомба, главный мажор академии. И да, он был не однофамильцем Луки Аскерова, основателя академии, а внуком. Его семья – важные шишки научного сообщества, столпы экспериментов с одаренными. Марк носил эту фамилию как корону, и, надо признать, сидела она на нем ладно.

Я стояла, боясь дышать. Портьеры в академии были в пол, из плотного бархата, но, если кто-то решит их отдернуть, я окажусь в скверном положении. Как назло, они остановились в метре от меня.

Первой мыслью было уйти, но это означало выдать себя. А пока я раздумывала, Тори спросила то, что пригвоздило меня к месту:

– Так ты что, меня бросаешь?

Вопрос был задан с той особой надрывной ноткой, какая бывает у людей, привыкших получать все, и вдруг обнаруживших, что мир устроен иначе.

Ну отлично! Я случайно подслушала разговор, о котором посторонним лучше не знать.

– Мы это уже обсуждали, – интонации Марка звучали ровно, не холодно, не тепло – никак. – И приняли решение.

– Я не принимала такого решения! Ты сам все решил, а меня поставил перед фактом. У тебя другая?

– Нет.

– Тогда в чем проблема? – Она шагнула ближе, положила ладонь ему на грудь. – Ну хватит, малыш. Забудем эту глупую ссору.

– Перестань. – Марк взял ее за запястье и убрал руку со своей груди.

– В чем причина? Я имею право знать.

– Я пытался быть тактичным. Думал, разойдемся цивилизованно. Но раз ты настаиваешь – окей, скажу прямым текстом. Мне надоело. Стало скучно. Приелось.

У Тори даже рот приоткрылся.

– Приелось? – повторила она, будто пробуя слово на вкус и убеждаясь, что оно ядовитое. – Так давай внесем разнообразие…

– Внеси, – перебил он, – замолчи и уйди.

– Марк!

– Пожалуйста.

Тори вспыхнула. Развернулась на каблуках и зашагала прочь, чеканя шаг. Каблуки выбивали по мрамору: цок-цок-цок. Затихли.

Я стояла за портьерой и молилась всем богам, чтобы Марк тоже ушел. Прямо сейчас.

– Понравилось шоу?

Сердце рухнуло в желудок. Я закрыла глаза. Открыла. Чуда не произошло: он стоял в полуметре от портьеры и смотрел ровно в ту щель, через которую я подглядывала.

Выхода не было. Я раздвинула складки бархата и выбралась наружу, сообщив:

– Бывали в моей жизни шоу и поэффектнее.

Марк скрестил руки на груди. В коридоре было сумрачно, свет канделябров падал ему на скулы, и в этом освещении он выглядел как иллюстрация к фразе «неприятности бывают красивыми».

– Те, что ты сама устраиваешь?

– Давай просто забудем, что я тут оказалась, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мне нет до ваших отношений с Трубецкой никакого дела. Расставайтесь и сходитесь сколько угодно.

– О, я бы с радостью забыл, – Марк склонил голову набок, – но ты простояла там все представление. Аплодисментов не будет?

– Перебьешься.

Он хмыкнул.

– Скажи-ка вот что, – решила я, что нападение – лучшая защита, – тебе не понравилось мое присутствие из-за того, что ты не мог приказать ей уйти при мне? Сила не сработала, да? Пришлось сказать «пожалуйста»?

Марк глянул на меня с интересом – впервые за весь разговор не как на мебель.

– У тебя нога внизу торчала. С туфлей. Отличный камуфляж, кстати, – бархатная портьера и серая подошва сорокового размера.

Я опустила взгляд. Снизу портьера действительно не доходила до пола жалкий сантиметр. И мои туфли – единственная часть меня, не скрытая бархатом, торчали наружу.

– Сорокового? – переспросила я. – Тридцать восьмой вообще-то.

– Скажи еще, что не подслушивала.

– Я пряталась от Евы с Тиной, а тут вы со своим бразильским сериалом…

– И ты решила досмотреть до титров.

– Пошел ты, Аскеров.

Я направилась своей дорогой. Затылком чувствовала его взгляд, но не оборачивалась. Шагала быстро и остановилась только перед дверьми столовой.

Там было почти безлюдно, ранние пташки и те толком не проснулись. Я взяла поднос, нагрузила его овсянкой с ягодами, сырниками со сметаной и чаем. Повернулась, чтобы занять дальний столик. И встретилась глазами с Давидом Коршуновым!

Он сидел у окна и жевал тост, глядя на меня с привычным выражением. Злорадство пополам с самодовольством. Светлые волосы зачесаны назад, на губах ухмылка. Облачен в свитер с горлом, на запястье поблескивали массивные швейцарские часы – небось, по стоимости больше моей годовой стипендии.

Уходить было поздно: Давид меня заметил. Да и свалить – означало признать, что он имеет надо мной власть. Нет уж! Я прошла к самому дальнему столику и принялась за сырники, не поднимая головы. Но кожей чувствовала его пачкающие взгляды.

Говнюк. Обыкновенный, без примесей. Испортил мне репутацию, радуется жизни, и все ему сошло с рук. Таким, как Коршунов, всегда все сходит с рук. В справедливом мире позор должен был бы упасть на его голову – желательно чем-нибудь тяжелым. Но какая уж тут справедливость в академии ЭИР.

Я так сильно сжимала вилку, что костяшки пальцев побелели. В голову лезли всякие мысли. Например, метнуть вилку ему в лоб. А лучше между ног. Вилка острая – мало не покажется. Но нет, нельзя. Зачем мне второй вызов к ректору? Пришлось доедать сырники, глядя в тарелку, и делать вид, что мне нет до этой мрази дела.

Покончив с завтраком, я сдала поднос и вышла из столовой. До лекции Цукермана оставался час. Возвращаться в комнату? Лиза точно проснулась и будет болтать без умолку. Идти в учебный корпус? Можно наткнуться на Еву с Тиной. Или на Тори. Или на Марка. Коридоры академии – минное поле.

Выход был один – библиотека. Главное книгохранилище академии. Вскоре я шагнула внутрь царства старой бумаги и абсолютного покоя. Сразу наткнулась на Всеволода Владимировича Тихомирова.

Старик караулил за своим столом у входа – огромной дубовой махиной, заваленной формулярами. Длинная седая борода спускалась на грудь, усы топорщились в стороны, а выцветшие, но цепкие глаза смотрели на меня поверх очков-половинок.

– Варади, – произнес он нараспев, – рановато для визита в библиотеку.

– Ну вы ведь уже работаете, – заметила я.

– Я всегда в библиотеке, когда бодрствую, – сообщил библиотекарь таким тоном, будто это было само собой разумеющимся. – Хотя студенты утверждают, что я хожу во сне и расставляю книги.

– А вы ходите?

– Этого знать не могу. Я же сплю.

Я невольно улыбнулась. Тихомиров был единственным человеком в академии, который не вызывал у меня желания закатывать глаза. Может, дело было в возрасте. А может, в том, что ему было глубоко плевать на интриги студентов.

– Мне бы в читальный зал.

– Ну идите, – он пожевал губами, размышляя, – только не вздумайте выносить книги без записи.

– Да помню я, Всеволод Владимирович.

Он махнул рукой, и я прошла вглубь библиотеки. Читальный зал был пуст – длинные столы, зеленые лампы, высокие стеллажи, уходящие в полумрак. Искала я кое-что конкретное. Не просто хотела побыть одна, пока не начался очередной кошмарный учебный день.

Я прошмыгнула в отдел картотеки. Вдоль стен высились деревянные шкафы с выдвижными ящиками – учетные карточки студентов за все тридцать лет существования академии. Никаких альбомов с фотографиями выпускников в ЭИР не было из соображений секретности. Но вот архив читательских билетов – другое дело.

Факультет Слова – несколько длинных ящиков, битком набитых карточками. Факультет Чувства – примерно столько же. Факультет Ока – чуть меньше, но тоже солидно. А дальше, в самом углу, отдельный шкафчик – маленький и сиротливый. На табличке значилось: «Грань».

Я выдвинула ящик. Карточек было ровно пять. Пять имен за всю историю академии. Я пролистала их одну за другой. Все студенты с одинаковой специализацией – абсорбция. Обнуление чужих сил. Мой дар.

Проще говоря, я гасила чужую магию. Приближался ко мне внушитель, и его внушения рассыпались. Эмпат пытался считать мои эмоции – получал глухую стену. Правдозорец врал сам себе, пытаясь понять, лгу ли я. Удобно? Пожалуй. Но именно из-за этого меня и прозвали черной дырой. Люди не любят тех, кто лишает их преимущества.

М-да, всего пять человек. И я шестая.

В прямом смысле не такая, как все. Редкая, опасная, неудобная. Ни один факультет не хочет такой студентки – потому что как учить того, кто отменяет способности других?

Я закрыла ящик и провела ладонью по деревянной панели. Пять карточек. Возможно, однажды нас наберется на полноценный ящик. Хотя, вероятнее, этот шкафчик так и останется стоять в углу, и еще через тридцать лет какая-нибудь очередная черная дыра будет листать карточки и думать: да уж, маловато будет.

– Варади, – донеслось от входа. – Вам нельзя находиться в картотеке, но я сделаю вид, что не заметил.

Я благодарно кивнула Тихомирову и покинула библиотеку. В коридорах толпились выползшие из общежитий студенты, а впереди была лекция Аркадия Александровича Цукермана – старого профессора с искрами безумия в глазах.

Что ж. День начался. Посмотрим, что он принесет.

Глава 3. Делай невозмутимое лицо

Лекционный зал наполнялся гулом голосов – студенты рассаживались по местам, скрипели сиденьями, перебрасывались новостями после каникул. Я сидела на галерке на самом верхнем пустом ряду. Собственно, ряд перед ним тоже пустовал. Мое личное силовое поле невидимой заразы работает исправно.

Отчасти это объяснялось репутацией, отчасти – моим даром. Стоило кому-нибудь из студентов приблизиться ко мне, как его способности временно отключались. А избранным не нравилось ощущать себя обычными людьми.

Действовало строгое правило: нельзя использовать сверхсилу на других в академии. Кроме, как на тренировках. Нарушителей ждали жесткие санкции. Но я была исключением – дар работал неуправляемо. Предполагалось, что когда-нибудь научусь его контролировать. Сжимать до размеров собственного тела, а не распространять на метры вокруг. Но пока успехов на этом поприще не наблюдалось.

У доски расхаживал Аркадий Александрович Цукерман. Старый профессор с копной седых волос, торчащих в разные стороны, и очками на цепочке, которые он постоянно забывал надеть. Сегодня на нем был твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях и шарф, который Цукерман не снял даже в помещении. То ли мерз, то ли забыл.

– Итак, – начал он, потирая руки, – история проявления сверхспособностей. Тема, которую вы все считаете скучной, потому что она не поможет вам сдать практику. И тем не менее.

По аудитории прокатились сдавленные смешки.

– Вы уже знаете, что способности проявлялись у людей еще столетия назад, – продолжал Цукерман. – В разных уголках планеты находились индивидуумы, которые умели видеть прошлое и будущее, диктовать свою волю, считывать чужие чувства. Информация эта, разумеется, засекречена. Вам ее дают, потому что вы внутри системы. Но если бы вы попытались рассказать об этом кому-то за пределами академии…

Он выдержал театральную паузу.

– Вам бы никто не поверил. И в этом ваше главное преимущество. Способности неявные. Недоказуемые. Никаких огненных шаров, заморозки воды и молний из пальцев. Все, что вы умеете, можно списать на совпадение. Повезло человеку – и все тут. Гиперчувствительный попался. Убедительный от природы, с харизмой. На шоу с такими способностями не пойдешь. Разве что к экстрасенсам…

Аудитория загудела.

– Но экстрасенсы – это сплошная постановка, как вы понимаете, – Цукерман хмыкнул, – никого с реальной силой туда не пустят. Все у нас на строгом учете.

Про засекреченность и контроль нам рассказывали еще в первом семестре. Нового Цукерман пока не говорил.

Раньше эти способности проявлялись крайне редко и только у случайных людей. Ни генетики, ни закономерностей. Чистый рандом. Но десятиления назад семья Аскеровых совершила научный прорыв. Была создана сыворотка, проявляющая способности у подростков. Какая именно способность проснется – непредсказуемо. Зависит от индивидуальных особенностей организма. Сыворотка крайне сложна и дорогостояща в производстве. И, разумеется, является тайной.

Купить ее могут только сильные мира сего для своих отпрысков. Суперсила в жизни всегда пригодится! Именно поэтому в академии сплошь золотая молодежь. Стоимость обучения фактически включена в стоимость сыворотки. Удобная бизнес-модель, ничего не скажешь.

Бывают и исключения. Те, у кого дар проявился от природы, спонтанно. Их принимают в академию на «добровольно-принудительной» основе и даже выплачивают стипендию. Говорят, подобные закрытые учебные заведения для одаренных существуют и в других странах. Но кто же в таком признается? Все хранится в секрете.

Скорее всего, после академии мне придется работать на правительство. Этого не озвучивали прямо, но догадаться было несложно. На мажоров не надавишь – у них папочки с собственными службами безопасности. А вот на простых смертных вроде меня – легко. Выучим, дадим диплом, а потом предъявим счет. И пойдешь отрабатывать. Эта перспектива не радовала. Впрочем, меня вообще ничего здесь не радовало. Я не просила этот дар! Свалился, как кирпич на голову, и переломал всю жизнь.

Цукерман дальше проговаривал прописные истины, а в мою тетрадь прилетел бумажный шарик. С предпредпоследнего ряда оскалились двое. Ян Громов – здоровенный детина с бычьей шеей и светлым ежиком волос. Проспектор с предсказаниями будущего. Подле него – Леон Оболенский. Тощий, вертлявый, с крысиным лицом и вечно прищуренными глазами. Проектировщик, мог передать другому любую свою эмоцию. Дуэт, развлекающийся превращением жизни неугодных в череду мелких неприятностей. А неугодной была я.

Второй шарик прилетел мне в плечо, третий упал на пустой ряд передо мной. Громов хрюкнул от смеха, Оболенский подвизгивающе захихикал. Цукерман не отреагировал. То ли не слышал, то ли предпочитал не замечать.

Я развернула один из шариков. На обрывке тетрадного листа была нарисована карикатура: фигура с моим лицом, вокруг которой все исчезает в черной воронке. Очень остроумно. Я скомкала бумажку и запустила обратно. Попала Громову в лоб.

– Варади! – голос Цукермана разрезал аудиторию. – Вас что-то отвлекло от темы лекции?

– Никак нет, Аркадий Александрович. Просто вернула чужую собственность.

Громов с Оболенским захихикали еще противнее. Теперь уже над тем, что замечание сделали мне, а не им. У них на лицах читалось торжество. Я сжала ручку до хруста и снова уставилась в тетрадь.

Вспомнилось, как у меня диагностировали сверхспособности. Я заканчивала школу в Подмосковье. Обычная одиннадцатиклассница с тройкой по физике и пятеркой по литературе. На медосмотре у нас взяли дополнительные анализы – сказали, что спонсирует частный фонд Аскеровых, заботится о здоровье молодежи. Никто не придал этому значения. А через неделю в школу приехали люди в черной форме.

Меня вызвали в отдельный кабинет. Вежливо и спокойно объяснили, что анализы показали «аномалию», и нужно пройти углубленное обследование. Посадили в машину и увезли в специализированный медицинский центр.

Дальше были трубки, датчики и бесконечные тесты. Меня заставляли сидеть в комнате с разными людьми и «просто общаться», затем спрашивали, что я чувствовала. Что-что… Собственные страх и недоумение! Им потребовалась пара часов, чтобы понять, в чем мой дар. Как они это выяснили – до сих пор загадка. Наверное, заметили, что в моем присутствии их одаренные сотрудники теряли силу.

Я получила направление в академию ЭИР. Якобы поступила во Владивосток на факультет менеджмента. У академии есть подставной офис в городе – несколько комнат, секретарша и учебные брошюры. Родители, конечно, недоумевали, почему их дочь решила улететь на другой конец страны. Мама плакала, папа хмурился. Они были против – все-таки из Подмосковья в Приморский край! Но Аскеровы прислали человека. Тот вещал о пройденном конкурсе, грантам и блестящих перспективам. Мол, я особенная, и мне выпал шанс выбиться в люди. Варади – семья небогатая, с венгерскими корнями, иммигрировавшая еще при Советском Союзе. Родители всю жизнь вкалывали, чтобы я могла жить достойно. И они согласились.

Было ли это предательством с моей стороны – не поведать им правду? Но что я могла сказать?! «Мам, пап, у меня обнаружили сверхспособность, я буду учиться в секретной магической академии на острове»? Прямой путь к психиатру. Да и люди из фонда жирно намекнули: разглашение недопустимо.

Цукерман тем временем вывел на доске таблицу. Я подняла голову и увидела то, что и так знала наизусть. Три столбца с названиями факультетов, а под ними – специализации.

Факультет «Слово»: суггестия, эрозия памяти, иллюзия, внушение. Факультет «Чувство»: эмпатия, усиление, гашение, проекция. Факультет «Око»: интуиция, правдозорство, ретроспекция, проспекция.

Факультета «Грань» на схеме не было. А зачем он там? Из-за меня одной рисовать еще один столбец, вот еще. Я – ходячее обнуление всех трех факультетов и двенадцати специализаций. Живое доказательство того, что любая сила имеет противовес.

Профессор забубнил про исторические примеры и первых одаренных, которых в средневековье считали ведьмами. Я слушала вполуха. На самом деле меня волновал только один вопрос: как я выдержу здесь три курса? Уже на первом хочется удавиться. Но они этого не дождутся. Я справлюсь. Чего бы мне это ни стоило.

После истории была этика. Зинаида Петровна Сладкова вещала про этичное использование способностей так, будто оно вообще могло быть этичным. Преподша расхаживала перед доской в своем бежевом костюме с брошью в виде камеи и говорила приторным голосом, от которого у меня сводило зубы.

– Использование способностей на людях без их согласия есть тягчайшее нарушение этического кодекса, – провозглашала она, и ее брошь подрагивала в такт словам. – Особенно это касается факультетов Слова и Чувства. Внушение, стирание памяти, проекция эмоций – все это прямое вмешательство в сознание. Вы должны понимать меру своей ответственности.

Студенты с Ока переглядывались. Их-то способности были довольно безобидными – использовать интуицию, чуять ложь, видеть прошлое, предсказывать будущее. Никакого вмешательства в чужую голову. Им и слушать-то лекцию было скучно.

– Способности факультета «Око» тоже могут быть использованы неэтично! – тут же добавила Сладкова, заметив их расслабленность. – Подсматривать прошлое человека без его ведома, выведывать его намерения – это тоже вмешательство, пусть и не такое прямое.

Я подавила зевок. Вмешательство, невмешательство. Можно подумать, эти мажоры хоть на секунду задумываются об этике.

После лекции наступил обеденный перерыв. Я ненавидела этот момент. Столовая набивалась битком, студенты смешивались в бурлящую толпу, и преподавателей среди них не было – у них обед проходил отдельно, в преподавательской столовой.

Я встала в очередь у раздачи. Впереди маячили спины второкурсников. Сбоку от меня вдруг материализовались рыжий-конопатый Тим Алмазов и непримечательно безликий Кир Северцев – оба с Ока. Алмазов – интуит, Северцев – ретроспекционист. Первый чуял опасность, второй видел прошлое через предметы.

– А вот и наша нетакуся, – протянул Алмазов, даже не понижая голоса.

– Вся из себя особенная, – подхватил Северцев.

Я сделала вид, что не слышу. Они были из компании Коршунова – и этим все сказано. Его однокурсники и верные шакалы. Но сам Коршунов опаснее – усилитель эмоций. Мог раздуть ненависть, страх, гнев до таких масштабов, что человек терял контроль. Впрочем, моя ненависть к нему и так была на максимуме, раздувать было бы нечего.

Очередь двигалась медленно. Я дошла до раздачи, взяла на поднос борщ и котлету с картофельным пюре. Меня чувствительно толкнули в плечо. Поднос качнулся, борщ опасно плеснул с края тарелки.

– Ой, – произнесла Ева Ветрова сладким голосом, – ну что же ты такая неловкая.

Она сжимала в руках свой поднос и улыбалась. Улыбка у нее была отрепетированная – ровно настолько теплая, чтобы не придраться, и ровно настолько ядовитая, чтобы не оставалось сомнений.

– Это ты меня толкнула, – констатировала я.

– Разве? – Ева деланно изобразила удивление. – И что с того?

Она насмешливо удалилась, цокая каблуками. Я добралась до дальнего стола. Борщ все-таки пролился – по салфетке расползлось желтое пятно. Взгляд невольно скользнул по залу и зацепился за стол в центре.

Марк Аскеров обедал в компании друзей-однокурсников. Троицы с выпускного курса.

Алекс Воронцов, его лучший друг. Блондин с открытым лицом и обаятельной улыбкой – душа любой компании. Именно такие обычно ведут школьные дискотеки, а позже становятся ведущими на телевидении. Но за этой легкостью скрывались острый ум и специализация «эрозия памяти». Воронцов мог стереть или исказить воспоминания так чисто, что человек не заподозрит подвоха. Однако на людях он производил впечатление безобидного весельчака.

Макс Соболев – полная противоположность. Темные волосы в небрежном хвосте, непроницаемое лицо. Себе на уме, специализация – эмпатия. Чувствует настроение человека раньше, чем тот сам. Возможно, именно поэтому он всегда молчал: зачем говорить, когда и так все знаешь?

Четвертый – Артур Хорт. Этот даже не друг, а так, приятель. Редкостный гад. Позволяет себе все, что можно и нельзя. Частый гость в кабинете ректора, но дальше предупреждений дело не шло. То ли папочка прикрывал, то ли Ионов побаивался. Выглядел Артур соответственно: холеное лицо, стильно подстриженные медные волосы, костюм, который стоил как моя стипендия за семестр. Иллюзионист-провокатор – гремучая смесь.

Воронцов жестикулировал, что-то рассказывая, кажется, смешное, потому что Марк хмыкал, а Соболев улыбался краешком губ. Поодаль за отдельным столиком сидела Тори Трубецкая. Выглядела поникшей – плечи опущены, еда на тарелке не тронута. Но лицо держала. Спина прямая, подбородок вздернут. Не будь она такой стервой, мне было бы ее даже жаль. Пожалуй, впервые я видела ее без привычной маски превосходства.

– Можно к тебе?

Я подняла голову. Перед моим столом стоял Глеб Морозов. Однокурсник, чья внешность была бы самой обыденной, если бы не примечательные оттопыренные уши. Единственный, кто со мной общался, поскольку сам был не в фаворе. Не богач, но и не совсем простой: племянник Дмитрия Сергеевича Морозова, куратора третьего курса. Гаситель чувств. Мой почти коллега по цеху, только гасил он не силы, а эмоции. Убийца радости, депрессии, страха – всего, что мешало жить или, наоборот, помогало. Я бы воспользовалась его «услугами» по части депрессии, но на меня ничьи способности не действовали – такой вот побочный эффект моего дара. И отлично. Иначе студенты могли бы пакостить мне куда серьезнее.

– Уверен, что хочешь со мной сидеть? – осведомилась я. – А то заражу тебя нетакучестью.

– Меня тут все равно за своего не считают, – Глеб поставил поднос и сел напротив, – а травить поостерегутся из-за дяди.

Удобно. До меня преподам и кураторам дела нет. Строгин вообще как памятник, и на том спасибо. Лучше безразличный куратор, чем такой, который лезет в душу.

– В восемь часов вечеринка, – Глеб разломил хлеб, – в честь начала семестра. В банкетном зале торгового центра.

Я пожала плечами.

– Меня не приглашали. Да я бы и не пошла.

Противно лишний раз видеть эти рожи. На вечеринках обычно есть алкоголь, и подвыпившие мажоры окончательно теряют тормоза. Один уже показал, на что способен.

– Ну да, – помрачнел Глеб. – Прошлая вечеринка закончилась для тебя скверно.

Я отложила ложку и посмотрела на него в упор.

– Ты веришь, что я соврала?

Он отвел взгляд. Пожевал губу.

– Никому не важно, что я думаю.

– Мне важно.

– Коршунов – сволочь, – сказал Глеб негромко. – Как и большинство здесь. А врешь или нет… Правду знаете только ты и он. Но я склонен верить тебе.

Я кивнула. Пожалуй, впервые за весь день внутри что-то оттаяло. Совсем чуть-чуть. На донышке.

Доели мы молча. Глеб ушел, а я еще немного посидела над пустой тарелкой, глядя, как столовая постепенно пустеет.

Дальше у меня были индивидуальные занятия с Матвеем Эмилевичем Линдеманном. Единственным преподавателем факультета Грань. Единственным человеком в академии, который официально отвечал за мое обучение. И единственным, кто, возможно, понимал, что со мной делать.

Глава 4. Места, неподходящие для маневров

Зал для медитаций располагался в цокольном этаже – подальше от шума, поближе к земле. Попасть туда можно было по узкой винтовой лестнице, каждый раз вызывающей ощущение, будто я спускаюсь в бункер. В каком-то смысле так и было: бункер для тех, кто не умеет дружить с собственной головой.

Матвей Эмилевич Линдеманн ждал у входа, прислонившись плечом к дверному косяку. Листал что-то в планшете, который нормально функционировал на острове, поскольку являлся частью внутренней сети академии, как и коммуникаторы. Сухощавый, с пепельно-русыми волосами, стянутыми в низкий хвост. Возраст неопределим, но где-то между тридцатью и сорока. Из одежды – свободные брюки и водолазка.

Вообще-то его звали Маттиас, но он русифицировал имя, когда переехал из Германии и устроился в академию. Вот так вот – студенты выпендриваются, перекраивая имена на западный манер. Не Валентина, а Тина, не Леонид, а Леон, не Екатерина, а Рина. Ведь быть Валей, Леней и Катей – недостаточно пафосно. Линдеманн поступил ровно наоборот. То ли из скромности, то ли из желания не раздражать местных.

– Варади, – он оторвался от планшета, – пунктуальность – это уже половина успеха.

– Тогда где моя вторая половина?

– В медитации. Проходите.

Я шагнула в зал. Он был обустроен с особой тщательностью – за большие деньги и с фанатичной преданностью делу. Мягкие маты на полу – толстые, пахнущие чем-то травянистым. Вдоль стен – горшки с растениями: папоротники, орхидеи, какие-то вьющиеся лианы, которые в обычной жизни я видела только в ботанических садах. Из скрытых колонок лилась музыка – переливы флейты, звон воды, шепот ветра. В углу журчал небольшой фонтан, выложенный речной галькой. Все это великолепие должно было настраивать на умиротворение.

Меня оно бесило! День не задался с самого начала, и с каждой минутой становилось только хуже. Сначала встреча с Марком Аскеровым, потом лекция Цукермана и дуэт идиотов с бумажными шариками, затем Сладкова с ее приторной этикой и толчки от Евы Ветровой в столовой. Раздражение зрело внутри и искало выход.

– Садись в позу лотоса. – Линдеманн опустился на соседний мат. – Спина прямая, ладони на коленях.

Я попыталась свернуться в лотос. Получилось нечто среднее между лотосом и узлом, который сам себя не развяжет. Ноги затекали, спина отказывалась быть прямой.

– Закрой глаза, – велел преподаватель. – Дыши медленно. Вдох – четыре счета, выдох – шесть. Сосредоточься на дыхании.

Я закрыла глаза. Вдох. Раз, два, три, четыре. Выдох. Раз, два, три…

Мысли разбегались.

Картотека. Библиотека. Пять имен в ящике факультета Грани. Я успела их запомнить, пока перебирала карточки. Три женских и два мужских. Зинаида Ковалева. Елена Серова. Иван Петров. Василиса Григорьева. Андрей Савченко. Обычные имена, а фамилии не чета здешним Волконским, Оболенским и Трубецким. Никаких тебе дворянских корней. Такие же, как я, простые люди, у которых однажды проявился дар? Где они сейчас, что с ними стало?

– Вдох – четыре, выдох – шесть, – напомнил Линдеманн. – Мысли отпускаем. Наблюдаем за ними, как за облаками. Проплыла – и ушла.

Ага, ушла. Как же. Мои мысли – не облака, а коршуны, которые кружат над головой и норовят вцепиться когтями в темечко.

Наверняка эти пятеро теперь работают на правительство или частные корпорации. Идеальные охранники: ходят рядом с важным объектом, и тому нипочем внушения и манипуляции с сознанием. Абсорбция – дар, который делает бесполезными всех этих прорицателей, эмпатов и голосовиков. Мечта службы безопасности.

Только вот мне на такую работу не хотелось. Совсем. Даже если там платят баснословно много. Даже если там почет, уважение и государственная пенсия с сорока лет. Я предпочла бы свой путь. Вести блог, писать заметки. Может, вести колонку в каком-нибудь издании. Я вообще готовилась поступать на журфак. Эссе писала, статьи в школьную газету строчила, знала всех популярных обозревателей. У меня была цель! А потом пришли какие-то люди и сказали, что никакого журфака не будет. Кто же позволит мне податься в публичную стезю? Болтать на всю страну, мелькать в соцсетях, привлекать внимание? На меня наверняка имеются планы, просто никто не удосужился поставить в известность.

Ладони на коленях сжались в кулаки, ногти впились в кожу.

– Эрика, – голос Линдеманна прозвучал ровно, без тени раздражения, – расслабьте кисти.

– Не получается, – призналась я, разжав пальцы. – Не выходит сосредоточиться. Мысли лезут, и я не могу их отпустить.

– Я заметил.

Он сказал это без укора. Линдеманн вообще редко выражал эмоции – кажется, действительно пребывал в том дзене, которого от меня добивался.

– У тебя плохо с медитациями, – добавил он. – Пока в голове такой бардак, до чистого сознания далеко. А без чистого сознания ты не сконцентрируешься на даре.

– Я его ненавижу.

– Это я тоже заметил. Давай попробуем иначе. Представь, что твой дар – это свет. Горит внутри тебя. Сейчас он расходится во все стороны, как от лампочки без абажура. Твоя задача – мысленно надеть на эту лампочку колпак. Сжать свет до размеров собственного тела. Представь, как он перестает выходить за пределы кожи.

Я честно попыталась. Представила себе лампочку. Абажур приладила такой, как у нас дома на кухне, с цветочками. Но свет сочился сквозь щели и расползался в стороны. Сила, которую я не просила, бушевала во мне, словно дикий зверь, не желающий сидеть в клетке.

– Матвей Эмилевич, не выходит.

– Пробуй еще.

Я пробовала. Раз за разом. Лампочка с цветочками, колпак, сжатие, свет, тьма, границы. На секунду показалось, что я чувствую какое-то движение внутри, будто сила на секунду притихла. Но тут же в голову полезла мысль: «А вдруг показалось?» – и все рассыпалось.

За окнами наверняка вечерело. В зале для медитаций окон не было, только мягкий золотистый свет от скрытых светильников, но я представляла, как снаружи сгущаются сумерки. Время тянулось медленно и мучительно, как зубная паста из почти пустого тюбика.

– На сегодня хватит, – сказал наконец Линдеманн.

Я открыла глаза и с трудом распрямила затекшие ноги. Лотос определенно не моя поза. Может, у меня вообще нет своей позы. Может, я бесформенное нечто, которое не способно ни к чему, кроме как гасить чужие таланты.

– Прогресса пока нет, – сообщил Линдеманн, поднимаясь с мата. – И даже намека на прогресс.

– Ну ничего, – я криво усмехнулась, – у меня на это еще два с половиной года есть.

Собственные слова резанули слух. Два с половиной года. Я произнесла это так, будто речь шла о тюремном сроке. Впрочем, так оно и было, разве что тюрьма с фонтанами и орхидеями.

– Получится раньше, если будете стараться.

– А если не получится? – Я поднялась на ноги и принялась растирать колени. – Меня что, оставят на четвертый год? Или на пятый? Пока не научусь?

– Пока таких случаев не было.

– А другие абсорбисты быстро достигали успехов?

– Последний абсорбист выпустился пять лет назад. – Линдеманн поправил манжету водолазки. – Я тогда еще не работал в академии. Меня пригласили в этом году.

Фактически ради меня. Целый преподаватель, целый зал для медитаций. Все для ходячей аномалии.

– У тебя особенный дар, – молвил Линдеманн.

– Конечно, особенный, – я подхватила с пола свою вязаную сумку, – ничего не делает, только портит.

– В этом и проблема: ты не принимаешь себя. Значит, и дар контролировать не можешь. Подумай об этом.

Подумать я могла и вне этого зала. С меня хватит. Я устала слушать про принятие, лампочки с абажурами и свет, который нужно сжать. Мой дар – это не свет. Мой дар – это черная дыра, которая пожирает все вокруг, и чем больше я пытаюсь ее ужать, тем сильнее она сопротивляется.

Я попрощалась и вышла.

В коридорах было пусто. Часы показывали начало восьмого – большинство студентов уже готовились к вечеринке или просто сидели по комнатам. Я прошмыгнула в столовую, надеясь, что не вляпаюсь в неприятности. Повезло.

– Можно мне с собой? – спросила я у сотрудницы на раздаче. – В контейнер.

Немолодая женщина за стойкой с усталым лицом и седыми прядями, выбившимися из-под поварского колпака, собрала мне ужин. Курица с гречкой, салат из свеклы, компот в пластиковом стакане с крышкой. Она протянула картонный контейнер и вдруг сказала:

– Вообще-то выносить еду не положено.

– Я не намусорю в комнате, – пообещала я клятвенно.

Сотрудница отдала мне еду, не став спорить. И на том спасибо.

В комнату я пришла, умудрившись не нарваться ни на кого по пути. То ли интуиция внезапно проснулась, то ли все гады уже оккупировали банкетный зал. Как бы то ни было, я с наслаждением захлопнула за собой входную дверь.

Лиза собиралась на вечеринку. Ее шкаф стоял распахнутым настежь и напоминал магазин, в который завезли партию люкса. Платья, юбки, блузы, брючные костюмы – все это висело плотными рядами и переливалось. Лизин гардероб занимал весь шкаф и половину отдельно стоящей вешалки. Мой же был заполнен едва ли на треть.

– Ну как? – Лиза вытащила очередное платье и приложила к себе. – Слишком красное?

– Слишком, – отозвалась я, даже не взглянув.

– А это?

Я подняла глаза. Теперь она держала темно-синее с серебристой нитью – дорогое, явно дизайнерское, с вырезом, который заканчивался где-то в районе поясницы.

– Нормально. Надевай и иди уже.

– Ты ничего не понимаешь в моде, Эрика.

– И горжусь этим.

Лиза фыркнула и стала перебирать наряды дальше. Я устроилась на своей кровати, открыла контейнер и принялась за гречку. Холодная уже, но есть можно. Лиза тем временем остановилась на чем-то изумрудном с пайетками и юркнула в ванную переодеваться.

Через полчаса она все еще красилась. Через сорок пять минут – делала прическу. Я доела, выбросила контейнер и одноразовую вилку, переоделась в пижамные штаны и старую футболку с выцветшим принтом – когда-то там был логотип рок-группы, теперь не разобрать. Лиза же выплыла из ванной, благоухая духами так, что у меня засвербело в носу.

– Ты не пойдешь? – спросила она, поправляя сережки.

– Не пойду.

– Ну и зря. Там будет весело.

– Ага. Особенно мне.

Лиза передернула плечами и упорхнула. Я осталась одна. Благословенная тишина!

Вытянувшись на кровати, я достала из-под подушки свой смартфон, который не ловил сеть, но хранил фотографии. Мой маленький портал в нормальную жизнь.

Листала долго. Родители – папа в клетчатом пледе, мама на кухне с лопаткой для блинов. Наш двор – хрущевка, облупленная скамейка у подъезда, старый тополь, который каждое лето засыпал все пухом. Подруги – Марина с глупым селфи на фоне школьной доски, Света с букетом на первое сентября. Я сама – с дурацкой челкой, которую носила в десятом классе, с тетрадкой по литературе, с учебником по обществознанию. Как же я была счастлива… Но даже не знала об этом.

Я выключила телефон и сунула обратно под подушку. В дверь постучали. Кому я могла понадобиться в такое время? У Лизы имеется ключ. Глеб? Нет, он на этой дурацкой вечеринке, притворяется, что ему весело. Кто еще? Неужто одна из местных фурий решила заглянуть на огонек?

Встав, я распахнула дверь. На пороге стоял Владислав Андреевич Строгин. Одетый с иголочки – темно-серый костюм, белая рубашка. Прямая спина, поджатые губы. В руке – планшет, такой же, как у Линдеманна.

– Добрый вечер, – изрек он.

– Добрый? – Я и не пыталась скрыть удивление. – Что-то случилось?

– Почему вы не на вечеринке?

Я моргнула.

– А должна?

– Да. Вы студентка академии. Празднование начала семестра – мероприятие для вас.

Я оперлась плечом о дверной косяк и скрестила руки на груди.

– С каких это пор вас, Владислав Андреевич, волнует моя жизнь?

– Я куратор вашего курса, – произнес он весомо. – А у вас проблемы с социализацией. Их надо исправлять.

– У меня нет проблем с социализацией. У меня есть проблемы с конкретными людьми.

– Это одно и то же. Собирайтесь.

Я не двинулась с места.

– Они меня ненавидят. Вы в курсе.

– Я буду рядом следить за порядком. Никто не посмеет устроить провокацию в присутствии куратора.

– Вы серьезно?

– Более чем. У вас десять минут.

– Десять?!

– Ладно, пятнадцать.

Строгин закрыл дверь перед моим носом, оставив меня стоять с открытым ртом.

Пятнадцать минут. Чтобы одеться, привести себя в порядок и идти в банкетный зал торгового центра, где меня ждут все те, кто с удовольствием утопил бы меня в проруби.

Но Строгин – не тот человек, с которым можно спорить. Сказал идти – надо слушаться. Иначе – вызов к ректору, разбирательства, лишнее внимание. А его мне и без того хватает.

Я отлепилась от двери и подошла к своему шкафу. Он смотрел на меня сиротливой третью, в которой висели простые вещи: два платья, юбка, пара свитеров, джинсы. Никаких дизайнерских шмоток.

Так и быть, потерплю полчасика для приличия. Покажусь, отмечусь и свалю. Строгин увидит, что я была, и отстанет. А остальные пусть давятся своей пафосной вечеринкой.

Я вытащила из шкафа единственное платье, которое годилось для подобных случаев. Темно-синее, без рукавов, с глухим воротом. Скромное и неброское. То, что нужно, чтобы не выделяться. Хотя я все равно буду выделяться. Черная дыра в центре галактики – такое не спрячешь.

Стянув футболку со штанами, я надела платье и подошла к зеркалу. Из отражения смотрела бледная девица с растрепанными длинными волосами до поясницы и затравленным взглядом. Зато глаза красивые, серо-голубые. Расчесавшись, я плеснула в лицо холодной водой из-под крана, прикусила губы, чтобы хоть какой-то румянец появился. Не краситься же, право слово. Обойдутся.

Глава 5. Правда или действие

Торговый центр тонул в тишине и мраке. Днем здесь бушевала жизнь – бутики работали, продавцы скучали за прилавками, а студенты шатались между витринами с таким видом, будто шопинг был их основной специализацией. Сейчас в девятом часу вечера все замерло. Магазины стояли темные и запертые, лишь витрины подсвечивались. Ровный холодный свет выхватывал из темноты наряды, сумки и обувь за баснословные деньги. Подсчитывать нули было откровенно лень.

Строгин не проронил ни слова с тех пор, как мы покинули общежитие. Его шаги были широкими и размеренными, мои – короткими и нервными. Со стороны мы, должно быть, походили на конвоира и арестантку.

Со второго этажа доносилась музыка – сквозь стены пробивались глухие басы. Чем ближе мы подходили к лестнице, тем громче становились ритмичные удары. К ним примешивались смех, выкрики и звон бокалов. Вечеринка шла полным ходом.

Внутри все сжималось в тугой узел. Хотелось сбежать. Прямо сию минуту, пока не поздно. Но Строгин поднимался по ступеням, и я поднималась следом. Запретила себе тушеваться. Ну что еще они мне сделают? Репутацию уже растоптали, прозвище приклеили, друзей нет и не было. К тому же присутствие куратора обнадеживало. Главное – не отходить от него далеко. Пусть будет моим персональным громоотводом.

Вход в банкетный зал украшали золотые и серебряные воздушные шары. Колыхались от сквозняка и терлись друг о друга с мерзким скрипом. Рядом темнел закрытый бутик с вечерними платьями. На витрине, среди шелковых складок, застыл манекен. Вроде бы он шевельнулся – тень качнулась. Я прищурилась. Нет, показалось. Пластиковая кукла с отрешенным лицом.

– Варади, – голос Строгина вывел меня из оцепенения. – Вы заснули?

– Любуюсь местными красотами.

Он хмыкнул, и мы вошли в банкетный зал. Он сиял. Огромное пространство с потолками в три метра, золотистой драпировкой на стенах и усеянным конфетти полом. Столы с закусками выставлены буквой «П», в центре – диджейский пульт, вокруг которого извивалась танцующая толпа. Окна выходили в черную февральскую ночь, и в них отражались огни гирлянд. Вдоль стены тянулись диваны и кресла, а еще «шторки-двери» комнаток – там обычно играли в карты, пили что покрепче и занимались всяким, о чем кураторам лучше не знать. При взгляде на одну из таких шторок меня передернуло. Оттуда я выбежала три месяца назад, прижимая к груди ладонь с чужой кровью под ногтями. Мало тогда Коршунову рожу расцарапала, даже шрама не осталось…

Конечно, мое появление заметили. Десятки голов одновременно повернулись, десятки ртов приоткрылись, чтобы отпустить очередную шпильку. Но при виде Строгина мгновенно захлопнулись. Удивительно, как присутствие одного человека может превратить свору гончих в стадо овечек.

– Продолжайте веселиться, – велел Строгин. – Я просто присмотрю за порядком.

Овцы закивали и притворились, что их ничего не парит. Я топталась рядом с куратором, чувствуя себя комнатной собачкой на поводке.

– Не надо быть ко мне приклеенной. – Строгин покосился на меня. – Я и так буду рядом. Идите, общайтесь.

– Общаться? С ними?

– Для начала можно поесть. Вон стол с закусками.

Я подавила вздох и двинулась к столу. Закуски были отменные. Крошечные канапе с красной рыбой, тарталетки с икрой, сырная тарелка, фрукты, нарезанные так ровно, будто их измеряли линейкой. Я взяла кусочек сыра и принялась жевать, попутно осматривая зал. Разведка.

Давид Коршунов с подпевалами Тимом Алмазовым и Киром Северцевым оккупировали дальний столик. Жрали, будто их три дня не кормили. Ржали. Коршунов выглядел как кот, объевшийся сметаны. Сандра Юсупова и Рина Седова дефилировали мимо них в роскошных платьях. Одна в алом с открытыми плечами, вторая в серебристом с разрезом до бедра. Вылитый подиум.

На танцполе дурачились Ян Громов и Леон Оболенский. Изображали танец, но получалась какая-то пародия на конвульсии. Близняшки-рыжули Алиса и Алина Шуваловы хихикали, глядя на них. У столика слева стояли Артур Хорт, Макс Соболев и Алекс Воронцов. О чем-то болтали – вернее, болтал Воронцов, размахивая руками. Соболев кивал, Хорт ухмылялся.

Чуть поодаль Ева Ветрова пыталась утянуть Марка танцевать. Положила ладонь ему на плечо, но он снял ее руку и покачал головой. Та надула губы. В углу у столика стояла Тори Трубецкая и смотрела на Еву исподлобья. Взор у нее был такой, что, обладай она даром поджигать, соперница бы уже полыхала. Рядом с Тори возникла Тина Волконская – сочувственно тронула за локоть, что-то сказала. Лицемерка. Ведь утром я слышала, как эти две перемывали Тори косточки.

Меня затошнило. От их притворства, от этих взглядов исподтишка, от улыбок, за которыми прятались зубы. Я запихала в рот канапе и отвернулась.

– Ты все-таки пришла!

На меня вихрем налетела Лиза. Изумрудное платье переливалось, прическа держалась, несмотря на активные танцы, а вот макияж немного поплыл – тушь под глазами смазалась. Вот вам и дорогущая косметика.

– Только что попало нацепила, – добавила она, сморщив нос от моего облика. – Хоть бы накрасилась.

– Я тут ненадолго.

– Ой, да брось. Смотри, сколько еды, нам специально приготовили! Не столовка.

– Я уже ем.

– И правильно. Ты вообще ешь слишком мало. И одеваешься, как…

– Лиза.

– Молчу-молчу.

Она упорхнула обратно к танцующим, а я осталась жевать. Настроение было – бросаться канапе в людей.

Внезапно музыка стихла. Давид Коршунов встал у пульта, отодвинув диджея и подняв руку с бокалом. Улыбался. Улыбка у него была та еще – липкая, самодовольная, как у торговца подержанными машинами, который точно знает, что втюхивает вам барахло.

– Дамы и господа! – провозгласил он. – Игра «Правда или действие». Участвуют все, отказы не принимаются.

По залу прокатился одобрительный гвалт. Я напряглась. Сейчас точно ко мне прикопается. Спросит что-нибудь гадкое или заставит делать какую гадость. Я поискала глазами Строгина – он стоял у колонны и наблюдал.

– Итак, начнем… – Коршунов обвел зал хозяйским взглядом. – Виктория Трубецкая!

Тори вздрогнула и отставила бокал.

– А правда, – Коршунов выдержал паузу, смакуя, – что ты теперь свободна?

В зале повисла тишина. Тори встала. Несколько секунд глядела на него в упор, потом процедила:

– Действие.

– Отлично. – Коршунов потер ладони. – Поцелуй меня.

Она прошла к нему через весь зал – медленно, с прямой спиной. Коршунов издевательски вытянул губы. И огреб от нее пощечину. Прокатился хлесткий, оглушительно звонкий звук. Голова Давида дернулась в сторону, на щеке заалело пятно.

Тори развернулась и выбежала из зала. Каблуки процокали по паркету и стихли в коридоре.

– Вот нервная, – пробормотал Коршунов, потирая лицо.

– Я еще и добавлю, – хмуро сказал Марк.

– Всем успокоиться, – велел Строгин от колонны.

– Ладно-ладно, – Коршунов примирительно поднял руки. – Я же не со зла.

Кажется, мажоры нашли себе новую жертву, на сей раз из числа своих. Может, от меня немного отстанут?..

– Следующий, – объявил Коршунов, и я внутренне подобралась, готовая отражать атаку. – Ева Ветрова!

Она изящно выгнула бровь и холодно сказала:

– Правда.

– Ты хочешь встречаться с Марком?

Ева даже не вздрогнула.

– Пошел ты куда подальше, придурок.

Зал загудел, а Марк… Движения у него были ленивые, но в этой лени таилось что-то опасное. Он взял Коршунова за шиворот и, не говоря ни слова, поволок к выходу. Тот упирался, бормотал про шутку, но Марк просто вышвырнул его в коридор и захлопнул дверь. Строгин не шевельнулся.

Я выдохнула. Придурка убрали. Теперь его нет в зале. Но радость длилась недолго – до первой здравой мысли. Коршунов снаружи. Если я сейчас уйду, то рискую столкнуться с ним в пустом коридоре торгового центра. Или на выходе. Без свидетелей и Строгина за спиной. Нет уж. Придется отсидеться здесь еще чуть-чуть.

Заиграла музыка, танцы возобновились. Я сосредоточилась на канапешках – они хотя бы не разговаривали. Не тут-то было. Ко мне подплыли Ева и Тина. Первая держалась так, будто не ее только что пытались унизить при всем честном народе. Вторая шла следом, как верный адъютант.

– Да ты сегодня статус королевы вечеринки возьмешь, Варади, – пропела Ева, оглядывая мое темно-синее платье.

– Какая нарядная, – поддакнула ее подруженька.

– Спасибо, не надо. Делите этот статус сами.

Тина вдруг подалась вперед и схватила меня за руку. Пальцы у нее были холодные и цепкие.

– Давай веселись, хватит жрать!

И потащила меня на танцпол.

От неожиданности я поддалась. Она волокла меня сквозь толпу. Я пыталась высвободить запястье, но хватка у правдозорки оказалась стальной. На танцполе Тина отпустила меня и растворилась в толпе, словно ее и не было.

Я попыталась уйти, но путь преградили Тим Алмазов и Кир Северцев – сладкая парочка из свиты Коршунова. Тим скалился, Кир поигрывал бровями.

– Потанцуй с нами, – протянул Алмазов.

– Обойдетесь.

Я шагнула влево – он шагнул влево. Шагнула вправо – Северцев шагнул вправо. Вроде как в шутку. Но отступать не собирались.

– Да ладно тебе, – Алмазов придвинулся ближе, – чего ты как неродная.

Я резко подалась назад, потом вбок, использовала корпуса танцующих как прикрытие и прошмыгнула мимо них. За спиной грохнул хохот. Не злой, скорее снисходительный. Так смеются над дворнягой, которая отказалась дать лапу.

Где Строгин?!

Я завертела головой. У колонны его не было. У стола с закусками – тоже. У окна – обслуживающий персонал, которому нет дела до поведения студентов. Прекрасно, лучше не бывает. Единственный человек, на которого я могла рассчитывать, испарился в самый нужный момент.

В мою сторону полетели зубочистки. Одна вонзилась в волосы, другая стукнула по плечу и упала на пол. Ян Громов и Леон Оболенский, явно подвыпившие, ржали и целились снова. В руках у Громова был целый стакан этих деревянных снарядов.

Я юркнула в ближайшую комнатку. Знал бы кто, как я ненавидела эти комнатки. Но выбора не было. Конкретно в этой – дверь для обслуги. Через нее можно выйти в служебный коридор, а оттуда – к лестнице и в обход всего торгового центра. Как раз не идти мимо Коршунова.

За шторкой было темновато, узкое окно выходило во внутренний двор. Вдоль стены – несколько диванчиков. Я уже шагнула к двери, когда поняла, что не одна.

У подоконника стоял Марк Аскеров. Вполоборота, засунув руки в карманы. В полумраке черты его лица казались еще резче.

– Уйди, – обронил он.

Ай-яй-яй, приказ. Я знала эту интонацию с тренировок – так звучал его дар. Голос. Подчинение через звук. У любого другого человека ноги сами понесли бы его прочь.

– На меня твои приказы не действуют, – напомнила я.

И замерла из вредности. Вообще-то сама собиралась уходить, но теперь, когда он меня выгонял, это казалось поражением.

– Вот поэтому тебя никто и не любит.

– На кой мне сдалась ваша любовь? Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Марк шагнул ко мне. Расстояние между нами сократилось до метра. От его близости стало не по себе. От темных глаз, в которых читались раздражение и напрягающее любопытство.

– Да рядом с тобой находиться неприятно, – процедил он. – Через несколько минут начинает будто фонить пустотой.

– Так не находись. Уйди.

– Я первый сюда пришел.

– А я вторая. И что с того?

Марк усмехнулся, его взгляд скользнул по мне сверху вниз – от растрепанного хвоста до туфель без каблука.

– Что, хочешь прокомментировать мой наряд? – поинтересовалась я.

– Мне плевать на твой наряд. И на тебя.

– Ну да, на меня тут разве что не плевали.

– Ты ведешь себя так, будто ты вся такая особенная и лучше всех. А потом удивляешься, почему это всех бесит.

– Вас бесят те, кто отличается, – зло рассмеялась я. – Ну уж извините, что у меня нет папочки с нефтяной вышкой. Или с научной корпорацией.

– Завидуешь?

Я фыркнула. Представить себя на месте этих расфуфыренных кукол было решительно невозможно.

– Ты с первого дня кичишься тем, что у тебя дар природный, а у нас – нет, – припечатал Марк.

– И кто кому завидует?

На этот раз фыркнул он. Мы стояли друг напротив друга в темной комнатке, отгороженные дверью-шторкой от вечеринки, и смотрели волками. И в этом было что-то почти честное. Никаких улыбочек и притворства. Двое людей, которым нечего делить, кроме взаимной неприязни.

– А-а-а!.. – из зала донесся душераздирающий крик.

Я узнала бы его из тысячи – Лизин. Он пробирал до костей, как скрежет не стриженных ногтей по стеклу. Через секунду музыку перекрыли другие голоса – взволнованные, громкие. Кто-то звал Строгина.

Мы с Марком переглянулись и, не сговариваясь, кинулись за шторку.

Глава 6. Не обращайте внимания на идиота

Я вылетела из уединенной комнатки первой, Марк – сразу следом, и на секунду меня посетила дурацкая мысль: со стороны выглядим так, будто выскочили с тайного свидания. Какая глупость…

Толпа сгрудилась в центре зала. Музыка уже не играла – кто-то вырубил звук. Раздавались только взволнованные голоса и надрывный Лизин крик.

– Да вставай ты уже! – голосил Леон Оболенский.

Он сидел на корточках над Яном Громовым, растянувшимся на паркете, и тряс его за плечи. Увалень лежал на спине. Лицо бледное, рот приоткрыт. Не шевелился.

Лиза стояла в двух шагах от них и орала. Тонко, заливисто, как пожарная сигнализация. Ее изумрудное платье смялось, прическа рассыпалась, тушь текла по щекам черными дорожками.

– Заткнись, а! – рявкнула на нее Ева Ветрова. – Твоей сирены тут только не хватало.

Лиза зажала рот ладонью и умолкла. Пальцы у нее дрожали. Марк шагнул к Леону и Яну, отодвинул плечом кого-то из зевак.

– Не трогай его, – рыкнул он на Оболенского. – Хочешь до больницы дотрясти?

Леон поднял на Марка потерянные глаза. Крысиное лицо, еще десять минут назад кривившееся в ухмылке, сейчас выглядело по-настоящему испуганным.

– Я просто… Я думал, он прикалывается…

– Что случилось? – спросила Сандра Юсупова, пробиваясь сквозь толпу. Ее алое платье мелькало сигнальным флагом.

– Пить меньше надо, вот что, – процедил Артур Хорт, не сводя глаз с лежащего. – Вечно этот кабан перебирает.

– Да ни фига он так не надирался! – возмутился Леон, вскидывая голову. – Нормалек был. Недавно в туалет отошел вполне ровной походкой. Вернулся – постоял, побледнел и рухнул. Я решил, шутит, а он…

Из соседней зашторенной комнатки показались двое. Строгин и Глеб. Куратор шел быстро, но без суеты. Увидела я их не сразу – только когда толпа расступилась, пропуская. Ну надо же. Явился-нашелся. Где он был, когда меня пытались зажать на танцполе, вопрос отдельный.

– Разойдись, – велел Строгин, и студенты отхлынули, как вода от носа лодки.

Он опустился на одно колено рядом с Громовым. Пальцы легли на шею увальня – туда, где была сонная артерия. Тишина в зале стала такой плотной, что я слышала собственное дыхание.

– Живой, – сказал Строгин через несколько секунд, и над толпой пронесся выдох облегчения. – Пульс слабый, но ровный. Медики вызваны, будут с минуты на минуту.

Лиза снова взвыла. Тина Волконская прикрикнула на нее:

– Ну ты тут главная пострадавшая, что ли? Хватит уже!

Я подошла к Лизе, встав рядом. Тина скривилась и отвернулась.

– Чего они такие злые? – шмыгнула носом соседушка.

– Ты только заметила? – не удержалась я.

Медики явились даже быстрее, чем обещал Строгин. Двое санитаров с носилками и Майя Михайловна Черная – та, что вела у нас генетику и биологию. В темно-синем медицинском костюме, с гладко зачесанными волосами и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. Впрочем, другого выражения у нее я и не видела.

– Расступитесь! – бросила она, проходя сквозь толпу.

Санитары уложили Яна на носилки быстро и профессионально. Подняли. Понесли. Черная задержалась на секунду, что-то тихо сказала Строгину и вышла следом.

– Вечеринка окончена. – Он обвел зал властным взглядом. – Все расходятся по комнатам.

– Из-за одного-то перебравшего? – возмутился Артур Хорт. – Серьезно? Да он проспится и завтра будет как новенький.

– Нечего тут спорить. Вам вообще не следовало разрешать вечеринку с алкоголем.

– Мы все совершеннолетние, – напомнил Алекс Воронцов. Улыбался, но как-то натянуто.

– Если Ян чем-то отравился или еще что произошло, – подал голос Марк, – продолжать веселиться дальше опасно. Для всех.

– Да мы тут все примерно одно пили и ели! – Тим Алмазов всплеснул руками. – Может, у него аллергия на креветки? Навернул пару канапе – и готов?

– Угу, – подала голос Рина Седова, – приступ обмороков, конечно. От креветок.

– Банкет окончен, – повторил Строгин и кивнул сотрудникам зала, которые уже маячили рядом с ним. – Сворачивайте столы.

Близняшки Шуваловы, стоявшие у окна, синхронно вздохнули.

– Вот и отпраздновали начало семестра, – протянула Алина.

– Лучше не бывает, – поддержала Алиса.

Лиза разревелась. Без прежнего воя, но слезы текли и текли, и она даже не пыталась их вытирать.

– Варади, уведите Шереметьеву в общежитие, – приказным тоном изрек Строгин. – И проследите, чтобы легла спать.

– Я ей нянька, что ли? – спросила я, но взяла Лизу под локоть.

– Не пререкайтесь, – буркнул он.

Стало ясно, что спорить – себе дороже. Да и что-то моя соседка действительно не в самом адекватном состоянии. Уведу и прослежу, чего уж.

По дороге до общежития Лиза всхлипывала, спотыкалась и поминутно оглядывалась через плечо, будто за нами кто-то шел. Но это звук наших шагов эхом отдавался от каменных стен. Коридоры были пусты, канделябры лили холодный свет, и он казался особенно мертвенным.

В комнате я первым делом усадила Лизу на ее кровать и нашарила в тумбочке бутылку с водой.

– Пей.

Она сделала глоток. Потом еще один.

– Давай снимем с тебя это платье. В пижаме будет легче.

Лиза покорно подняла руки и позволила стянуть с нее изумрудный наряд. Я помогла ей натянуть пижамные штаны и кофту с единорогами. После отвела в ванную и умыла – оттерла остатки туши, которая превратилась в черные разводы.

– Теперь ты похожа на человека, – сказала я, протягивая ей полотенце.

Она всхлипнула в последний раз и вытерла лицо.

– Что тебя так напугало? – спросила я, когда мы вернулись в комнату. – Ну упал увалень на вечеринке. Может, и правда перебрал.

– Он так закатил глаза… – Лиза села на кровать, поджав ноги, и обхватила колени руками. – Так упал! И даже не дышал.

– Строгин проверил пульс. Все нормально. Медики его забрали, помогут.

Не то чтобы я переживала за этого идиота, который швырялся в меня бумажками и зубочистками. Но и смерти ему не желала. Пусть живет. Где-нибудь подальше от меня.

– Ты не понимаешь! – повторила Лиза, и ее глаза снова наполнились слезами.

– Ну да. Не понимаю.

– И не поймешь!

– Куда уж мне.

Она замотала головой, и волосы рассыпались по плечам спутанными прядями.

– Я прямо чувствую, что все это плохо. Очень и очень плохо. Почти как начало конца!

И снова заплакала. Уткнулась лицом в колени, плечи затряслись. Я вздохнула и села к ней на край кровати.

– Ты сама-то сколько выпила?

– Мало, – уверила Лиза. – Пара глотков шампанского.

– А ощущение, что все три бутылки.

– Ты не веришь мне!

– Я верю, что ты испугалась. Наверное, твоя интуиция разыгралась на нервной почве.

– Именно, дело в интуиции! – Соседка вскинула голову. – Она словно заработала лучше, прямо-таки разогналась. И я тебе точно говорю: это все неспроста.

Ну ей пора на факультет паранойи переводиться. Вслух я этого, естественно, не сказала.

– Брось, завтра Громов явится на занятия. Ну, как протрезвеет. Может, промывание желудка сделают или еще чего. Увидишь его целым и невредимым.

– Это ты увидишь, что я была права, да поздно будет!

– Ой, давай спать. Утро вечера мудренее.

Я переоделась в свою флисовую пижаму – приятно мягкую. Забралась под теплое одеяло и закрыла слипающиеся глаза. Лиза еще долго всхлипывала в темноте и отчаянно ворочалась. Я спрятала голову под подушку, но тщетно – всхлипы пробивались даже сквозь перьевую толщу. Беруши бы…

В конце концов я провалилась в сон. Мутный, тяжелый, без сновидений. Но это даже хорошо, после такого денька вряд ли приснится что-нибудь хорошее.

Утро наступило с безжалостным пиликаньем будильника. Я нашарила на тумбочке исполняющий его функцию коммуникатор и вырубила. Ощущения были такие, будто я сама вчера надралась до беспамятства. Голова чугунная, тело ватное, настроение препаршивое. Прямо как после вечеринки, которая удалась. Только эта совсем не удалась.

Лиза спала. Беспробудно. Я тронула ее за плечо – ноль реакции. Потрясла – она что-то промычала и перевернулась на другой бок.

– Лиза, лекция через сорок минут.

– М-м-м.

– Этикет. Знаменская. Отметка о посещении.

– М-м-м-м.

Я махнула рукой. Ее выбор. Проспать лекцию по этикету – не самое страшное преступление. Я бы и сама проспала с превеликим удовольствием. Анна Алексеевна Знаменская – строгая дама с пучком седых волос и монотонным голосом, погружающим в сон. Вела предмет, который я могла бы без зазрения совести игнорировать. Зачем мне этикет? Без разницы, какой вилкой что есть, если я даже за общий стол с этими людьми садиться не хочу.

Но Строгин вчера ясно дал понять: он следит за моей социализацией. Пропуск лекции заметит. Пришлось вставать.

Я натянула джинсы и серую кофту – без узоров, зато уютную. Волосы собрала в низкий хвост, плеснула водой в лицо. Оно немного посвежело. Сойдет.

На завтрак я просочилась тенью, быстро перекусила и пошла на лекцию. Шагала по галерее и почти чувствовала, как февральский холод сочится сквозь стены. За окнами все тот же снег, все та же нимфа с сосулькой.

У аудитории, где должна была проходить лекция Знаменской, уже толпились студенты. Вернее, не толпились – так, кучковались. Учеников-то на каждом курсе не наберется и десятка человек. Если быть более точной, на третьем и моем первом – по семь, на втором – шесть.

Леон Оболенский стоял у дверей, засунув руки в карманы. Вид у него был помятый, под глазами залегли тени. Рядом переминалась Сандра Юсупова и что-то ему выговаривала вполголоса. Яна Громова не было.

Я не успела додумать эту мысль, потому что меня отозвал в сторонку Глеб.

– Что такое? – спросила я, когда мы отошли к подоконнику.

– Слышал от дяди, – он понизил голос, – Яна с утра увезли с острова.

– Ого.

– Вот тебе и «ого».

– Что с ним – серьезное?

– Не знаю. Дядя не сказал. Но просто так посреди учебы никого не забирают. Видимо, понадобилась помощь на материке. Может, скоро вернется.

Я кивнула, принимая информацию к сведению. Не буду по нему скучать уж точно. Но осадочек остался. Вспомнились Лизины слова – «начало конца», «я чувствую». Однако Леон выглядел расстроенным, но не убитым горем. Потерял собрата-задиру, и то, скорее всего, временно. Теперь будет один бумажками кидаться. Или найдет себе нового напарника. Например, нашего сокурсника Дэна Власова, который ранее набивался к нему в друзья. С виду тихушник, но всем известно, что водится в тихом омуте.

Все-таки Лиза – не проспектор с видениями будущего, как Ян. Ее чутье – опасность, слабые места, вероятности. Но вчера она твердила, что все плохо, а сегодня Яна увезли с острова. Совпадение?

Я тряхнула головой, отгоняя дурацкие мысли. Интуиция – штука хитрая, срабатывает через раз. А страхи Лизы могут быть просто страхами.

В аудиторию прошествовала Знаменская – прямая, словно проглотила палку, с неизменным пучком и в очках на цепочке. Леон и Сандра потянулись внутрь.

– Идем, – поторопила я Глеба. – Иначе опоздание запишет.

– Да уж, нам оно не надо.

Мы вбежали в аудиторию. Он сел к Дэну, а я – на галерку, одна. Благо никто из преподов никогда не просил пересесть поближе. Спина Леона маячила впереди. Место Яна рядом с ним пустовало, и эта пустота казалась какой-то слишком заметной. Эдакая дыра в ровном ряду зубов.

Знаменская крепила к доске схему правильной сервировки, я достала тетрадь и ручку, готовясь страдать. За окном падал снег, крупные хлопья липли к стеклам. Как бы там ни было, я не чувствовала ни опасности, ни угрозы. Только глухое раздражение и усталость. Но я-то и не интуит…

Глава 7. Подозрения от подозрительного типа

Следующей была лекция по биологии и генетике. Знаменская отпустила нас с миром с пятиминутным опозданием, но я успела выпить воды из кулера и сбегать в туалет. После заняла свое законное место на галерке.

Лиза вплыла в аудиторию в последний момент. Выглядела так, будто ее всю ночь жевала корова. Волосы собраны в кривоватый пучок, лицо бледное, под глазами круги, которые она толком не замазала консилером. Она плюхнулась на первый ряд рядом с Сандрой Юсуповой и лениво подперла щеку ладонью.

– Ты как? – осведомилась Сандра тоном «вообще-то мне плевать, но я вежливая».

– Нормально, – Лиза отмахнулась, – вчера просто психанула. Вот меня и понесло.

– А я думала, ты реально конец света почуяла.

– Я тоже так думала.

Они обменялись короткими смешками, и меня немного отпустило. Значит, все-таки «три глотка шампанского». Это у Лизы не цепная реакция предчувствий, а обычный стресс. Бывает. Со мной на прошлой вечеринке вообще случилась истерика…

Но что же стряслось с Яном?

Да мало ли что! Может, болен. Не в смысле, что на всю голову – это и так понятно. Чем-нибудь, несовместимым с алкоголем. Таблеточки какие принимал и забыл, что с ними нельзя пить. Хотя весь первый семестр с ним все было в порядке, надирался и не падал. Но вдруг с тех пор ситуация изменилась? Почки там, печень, давление. Увалень-то он увалень, а здоровье у всех разное.

Леон Оболенский сидел не один – рядом пристроился Дэн Власов. Ходячая тень, которая ранее держалась особняком. Теперь он оживился и набился в друзья к главному задире. Леон что-то рассказывал ему, понизив голос, тот слушал и кивал. Быстро же нашлась замена Громову. Прямо с рекордной скоростью.

Глеб засел на первом ряду, в одиночестве, и сосредоточенно писал в тетради. Домашку внезапно решил доделать?

В аудиторию вошла Майя Михайловна Черная. Женщина, от которой у меня мурашки бежали не потому, что я ее боялась. Дело в том, что от нее веяло чем-то лабораторным. И это лицо без следов косметики и возраста… Ей можно было дать и тридцать пять, и сорок, и все пятьдесят.

– Сегодня говорим о генетической предрасположенности к проявлению способностей, – начала она без предисловий. – Записывайте. Спонтанное проявление дара, как показывают исследования, не связано с наследственностью напрямую, однако…

– Майя Михайловна, – перебил ее Леон, даже не потрудившись поднять руку.

Она замерла с мелом у доски.

– Слушаю, Оболенский.

– Почему увезли Яна?

Повисла тишина. Все головы повернулись к Леону, потом к преподавательнице. Черная положила маркер и сцепила пальцы перед собой.

– Это частная информация.

– Он мой друг, – произнес Леон с вызовом. – Я имею право знать.

– Другого ответа у меня нет. Но Ян Громов жив и здоров.

– Почему его не оставили здесь? – подала голос Сандра. – В лазарете. Медицинский корпус оснащен всем необходимым. Зачем везти на материк?

– Мы перестраховались. Не могли рисковать. – Черная явно подбирала слова. – На материке больше возможностей для диагностики.

Я чуть не фыркнула. Транспортировка человека в таком состоянии по морю в феврале – это не риск? А понаблюдать за ним в собственном лазарете, оснащенном по последнему слову техники, это риск? Ну-ну.

– Раз он жив и здоров, – Лиза подняла голову от сложенных рук, – то скоро вернется учиться?

– Довольно вопросов, если они не по теме лекции, – отрезала Майя Михайловна. – Продолжаем.

Мел заскрипел по доске. Студенты нехотя раскрыли тетради. Я – тоже, но мыслями была далеко. Ответы Черной настораживали. Что-то тут нечисто. Она не сказала ничего прямо – сплошные обтекаемые формулировки. «Жив и здоров», но на острове его нет. «Частная информация», хотя еще вчера весь банкетный зал видел, как он рухнул. «Перестраховались», ага.

Впрочем, какое мне дело до Громова? Не вернется – и черт с ним. Меньше народа – больше кислорода. Минус один студент из числа тех, что меня травил. Хотя он-то был довольно безобидный. Дальше бросания легкими предметами дело не шло. Не чета Коршунову. Вот кого бы увезли – я бы лично проводила до причала и помахала платочком.

После лекции сокурсники потянулись в столовую. Я выждала, пока они выйдут, и только потом высунулась с галерки. Незачем толкаться в дверях с теми, кто при виде меня либо шипит, либо делает вид, что меня не существует. Глеб уже ушел – в одиночку, как всегда. Леон с Дэном умотали вперед, оживленно обсуждая меню. Лиза поплелась за Сандрой. Я замыкала шествие.

И тут меня дернули за руку. Сильно. На повороте в коридоре, возле ниши с пожарным щитом. Я не успела ни вскрикнуть, ни дернуться! Меня втащили за угол и прижали спиной к холодной стене. В нос ударил запах дорогого парфюма с древесными нотками.

Марк Аскеров.

– Что ты себе позволяешь?.. – выдохнула я, вырывая запястье из его пальцев. – Руки убери!

Он убрал. Отошел на полшага, загородив собой выход из ниши. Взирал при этом так невозмутимо, будто мы не в темном углу возле пожарного щита, а в гостиной за светской беседой.

– Это чтобы ты точно со мной пошла. Есть разговор.

– А словами отозвать в сторонку не судьба?

– А ты бы пошла? – Марк склонил голову набок. – Любишь же пререкаться.

Что ж. Окликни он меня – я бы с огромной вероятностью сделала вид, что не слышу, и ускорила шаг.

– Ну вот не попробовал – не узнаешь, – огрызнулась я. – И вообще, что за тайны? Или не хочешь, чтобы нас видели вместе?

Марк поморщился. Чуть заметно, но все же. Конечно! Увидят его со мной в уголке – пойдут разговоры. Повод для сплетен на неделю. Я бы на его месте тоже не хотела.

– Если ты закончила пререкаться, – проигнорировал он мою подколку, – ответь на один вопрос.

– Валяй.

– Ты была рядом с Громовым перед его обмороком?

– Что за вопросы? – взвилась я, хоть и следовало бы сохранять хладнокровие. – Я была с тобой. У тебя провалы в памяти? Мы вместе выскочили из комнатки на крик Лизы.

– А перед этим? До того, как ты вошла ко мне?

Я открыла рот, чтобы сказать «нет». И закрыла. Вспомнила. Ян и Леон кидались в меня зубочистками. С довольно короткого расстояния. От них я и сбежала в комнатку. А через несколько минут Ян уже лежал на полу. Щеки вспыхнули.

– Это что за намеки такие? – Мой голос прозвучал довольно резко. – Думаешь, это я виновата в его приступе?

– Я хочу знать ответ на свой вопрос, – повторил Марк, не повышая тона.

– Ян находился в том зале, как и все остальные, – процедила я. – Но да, вполне себе рядом. Кидался в меня зубочистками вместе со своим дружком Оболенским. Совсем близко стояли. Доволен?

Он глубокомысленно хмыкнул. Надо же, не сказал ни слова, но заставил меня почувствовать себя подозреваемой.

– По-твоему, я ему что-то подлила? – отказали у меня тормоза. – Во-первых, как бы я это сделала при всем честном народе? Во-вторых, что бы это было? Перед отправкой на остров все вещи обыскиваются, ты в курсе. Что я могла пронести, а? Цианистый калий в рукаве?

Марк не прерывал мой словесный поток. Это бесило еще больше.

– А, точно! – Я всплеснула руками. – Бултыхнула ему в пиво средства для мытья посуды, тайком стыренное с кухни. Только странно, чего он без чувств-то грохнулся. От средства для посуды обычно пеной плюются, а не в отключку падают!

– Да уж, – протянул Марк. – Тут обморок без рвоты маловероятен.

Я замерла. Переварила его тон. И вдруг поняла.

– Ты считаешь, дело в моем даре?

Он не ответил, но его молчание было красноречивее всяких слов.

– Если бы я умела вырубать людей своим даром, – выплюнула я с чувством, – то начала бы с Коршунова.

– Его к тому моменту в зале не было.

– Тогда бы начала с тебя!

Марк вскинул бровь. Не испугался – скорее, заинтересовался.

– Варади, а меня-то за что?

– Как преемника этой тюрьмы, – выпалила я.

И рванула прочь. Протиснулась мимо него, вылетела из ниши и почти бегом понеслась по коридору. Он не стал догонять, и на том спасибо.

Только завернув за угол, я перешла на шаг и прижала ладони к горящим щекам. Ну я молодец! Светоч разума и образец выдержки. Марк подозревает меня невесть в чем, а я ему еще и угрожаю. «Начала бы с тебя». Блестяще. Теперь решит, что я не просто черная дыра, а черная дыра с криминальными наклонностями.

С другой стороны – а чего он ждал? Что я буду оправдываться и хлопать ресницами? Нет уж. Обвиняешь – получай ответку. Правда, ответка вышла так себе. Угрожать Аскерову в его собственной академии – не самый умный поступок. Однако…

Выходит, ему что-то известно про Громова! Неспроста эти вопросы. Уж кому и быть самым осведомленным студентом – так это «преемнику тюрьмы». Что же произошло с Яном?! Или они сами не знают, вот Марку в голову и приходят столь гениальные идеи?

В столовой я набрала еды на поднос, стараясь не встречаться ни с кем глазами. Суп с фрикадельками, гречка, компот. Села за дальний столик и принялась жевать, радуясь, что сейчас ко мне никто не лезет. Народ кучковался группками, обсуждал вчерашнее. Долетели обрывки фраз: «…увезли ночью…», «…Черная сказала, жив…», «…Строгин запретил…» Но в мою сторону даже не смотрели.

Коммуникатор завибрировал, я вытащила его из сумки. Сообщение от администрации. Целая простыня текста, помеченная значком важности.

«Вниманию студентов и преподавателей. По данным метеослужбы, в регионе ожидается резкое ухудшение погодных условий. В конце недели к острову Покров подойдет циклон. Прогнозируется штормовой ветер, обильные снегопады и обледенение. Продолжительность шторма – от трех до пяти суток. В связи с этим будет введен временный запрет на выход из зданий академии. Перемещение только по крытым галереям. Морское сообщение с материком приостанавливается с пятницы до особого распоряжения, большая часть работников уплывет, торговый центр будет закрыт. Просьба отнестись с пониманием».

Дочитав, я положила коммуникатор обратно в сумку.

Ну прекрасно. Теперь еще и это!

Шторм на несколько дней. Остров отрежет от материка, персонал преимущественно разъедется. Или расплывется? Если что-то случится – помощи ждать неоткуда. Но не мне об этом тревожиться. Я всего лишь студентка, которая хочет спокойно доесть суп.

За окнами столовой небо затягивало серой пеленой. Снегопад усиливался, в стекла бились крупные хлопья. Сильного ветра пока не было, но он придет. Как всегда приходит – неотвратимо и беспощадно.

Я доела гречку и запила компотом. Мысли крутились вокруг двух вещей: разговора с Марком и предстоящего шторма. Первое злило. Второе нагоняло тоску. Дни взаперти. С этими людьми. В этих стенах. Хоть я и не любитель шататься снаружи по морозам…

Тюрьма, сказала я ему. Не самые дипломатичные слова. Но, положа руку на сердце, не соврала. Академия ЭИР была тюрьмой. Красивой, с фонтанами и орхидеями. И Марк – наследник всего этого. Когда-нибудь займет место деда. Будет управлять системой, которая отлавливает таких, как я, и запирает на острове. Конечно, он на стороне этой системы. А я – сбой в матрице, который нужно либо исправить, либо изолировать.

Интересно, что он обо мне думает? Что я опасна? Что мой дар способен не только гасить чужие силы, но и вредить? Если так – у меня проблемы. Серьезные.

И чертов шторм… Природа не признает академических интриг. Ей все равно, кто кого подозревает и кто чей преемник. Придет циклон – и мы все станем просто людьми, запертыми на скалистом острове посреди студеного моря.

Я отнесла поднос и пошла к выходу из столовой. В коридорах было сумеречно, хотя часы показывали начало третьего. Снег за окнами шел сплошной стеной.

Где-то там, за морем, мои родители думают, что я грызу гранит науки во Владивостоке. Ходят на работу, варят борщ, смотрят телевизор. И не знают, что их дочь здесь, с людьми, которые ее ненавидят, и с даром, который она ненавидит сама. Может, это и к лучшему. Меньше знаешь – крепче спишь.

Я сунула руки в карманы кофты и зашагала в общежитие. Нужно было переодеться перед занятием по физкультуре. И, желательно, больше ни с кем не ругаться.

Хотя второе вряд ли получится.