Тайная Волшебница

Пролог-1

Сергей Челяев

Тайная Волшебница

(Денис Котик — 3)

Пролог-1

История начальная, в которой человек и лис начинают свою игру

Волшебник хмуро посмотрел в камин, где ленивое красное пламя ворочалось как живое и бросало тусклые отсветы на его лицо. Дрова явно отсырели, хотя для опытного волшебника — заклинателя веществ и минералов не составило бы никакого труда в два счета высушить древесину и оживить огонь, чтобы, наконец-то, согреться. Холодный август ощутимо давал о себе знать, волшебник то и дело зябко поводил плечами под теплой шерстяной накидкой — шотландским пледом. И вдобавок сырой и промозглый ветер неутомимо стучался в окна, качая мокрые ветви кленов и лип, отчего на душе, понятное дело, вовсе не становилось теплее.

На пустом столе перед волшебником лежала резная шкатулка старинной работы, покрытая синим лаком и окаймленная золотой вязью замысловатых узоров. Он поглядывал на нее с явным неодобрением и часто хмурил густые, кустистые брови. Словно ему именно сейчас очень не хотелось видеть ее на своем столе. Казалось, волшебник изо всех сил оттягивает неприятную минуту, и потому все больше хмурился и кутался в плед, словно его сильно знобило.

Ветер осторожно постучал в стекло тяжелой кленовой веткой. За окнами тревожнозашумели деревья. Волшебник вздрогнул, пробуждаясь от нелегких дум. Затем вздохнул, поднялся из кресла и подошел к столу.

Он положил обе руки на синюю шкатулку, смежил веки и прошептал несколько длинных слов. Значения этих слов не понял бы ни один переводчик или лингвист в мире, даже из числа самых лучших специалистов, поскольку они были произнесены на языке, которого давно уже не существовало на свете.

А потом волшебник осторожно поднял крышку синей шкатулки.

Внутри тонкого ящичка, на бархатной подушке лежал странный предмет. Это была мумифицированная лисья лапа, а, точнее, ее засохшая кисть, некогда отрубленная по самое запястье.

Казалось, скрюченные пальцы судорожно впились в подушку, словно некогда норовили располосовать, разорвать ее в клочки, и застыли, лишь подчинившись могучей и непреклонной воле смерти. Но, видимо, подчинились ее власти не сразу — на лапе не хватало одного, опорного пальца, а на двух отсутствовали когти.

Вернее сказать, они были вырваны, что называется, с мясом, и не на словах, а уже на деле. Об этом красноречиво свидетельствовали серые волоконца и ниточки застывших и стеклянистых от воздействия всесильного времени обрывков мышц и сухожилий, торчавшие на местах былых когтей.

Волшебник вновь вздохнул, прикрыл глаза и пробежал вслепую, чуткими пальцами по амулету. Он как будто пытался нащупать в нем последний, еще живой нерв. Но лапа была давно высохшей, с потемневшей кожей и свалявшейся шерстью.

Однако у волшебника на этот счет было иное мнение.

Он оглянулся на пламя в камине, слегка сощурился, словно оценивал его силу и жар. А потом покачал головой, точно замыслил то, что ему очень не нравилось. И вмиг онемевшими, бесчувственными пальцами с трудом выломал лисий коготь, один из двух оставшихся.

Серая грязная пыль в мгновение ока усыпала бархат подушки, точно споры лопнувшего, сильно перезрелого гриба-дождевика. Волшебник сдул ее, заботливо прикрыв окладистую бороду, тронутую давней сединой. Подошел к камину, отрывисто произнес короткое, лающее слово и бросил коготь в пламя.

Огонь моментально ожил, окрасился зелеными и золотыми язычками, точь-в-точь под цвет шкатулки. Он охватил и полностью поглотил коготь, сразу ставший черным как уголь. И хотя дров в камине было маловато, пламя вдруг разгорелось еще сильнее, тревожно загудело и угрожающе потянулось жадными языками к волшебнику.

Тот предусмотрительно отступил назад, а затем и вовсе отошел к окну и задумался.

Косые струйки дождя весело сбегали по стеклам, как слезы радости по щекам, и волшебник невольно загляделся на них. Он знал, что вызов услышан, но вот какая штука! — это его сейчас почему-то совсем не радовало.

Спустя несколько минут из камина внезапно повалил полупрозрачный рыжеватый дым. Очевидно, волшебник заранее предполагал нечто подобное, потому что он предусмотрительно отошел к дальнему окну комнаты. Но этот дым был необычен!

Из глубины камина самым странным образом потянуло тлеющей хвоей, смолистыми запахами сосновой коры и, что совсем уже казалось невероятным, — ароматами свежей листвы лесных деревьев!

Когда облако пахучего дыма понемногу рассеялось, из камина вдруг ловко выбралось и предстало перед волшебником удивительное существо. Это был получеловек-полузверь, в людском кафтане, ботфортах и даже при перчатках. Однако — с лисьими чертами лица, раскосыми глазами старого рыжего хитреца и заостренным носом, слишком напоминающим морду лисовина.

— Ты вновь потревожил меня, Берендей... — проворчало существо с видом крайнего неудовольствия. Оно стянуло кожаные перчатки, и под ними обнаружились совершенно лисьи лапы, с острыми когтями, опушенными мягким коричневатым подшерстком.

— Прости, Патрикей. Но у меня не было другого выхода, — просто сказал волшебник. Он подошел к столу и протянул руку к шкатулке. Однако тут же остановился под острым, неприязненным взглядом существа.

— Чтобы верховный чаровник Буяна попадал в неприятные ситуации, мне когда-то случалось видеть. И слышать, — медленно кивнуло существо. — Правда, очень давно. Но чтобы он не мог найти из них выхода — такого мне ни видеть, ни слышать еще не доводилось.

— Лукавишь, лисовин, — покачал головой Берендей и нахмурился. — Вон, сколько ваших когтей у меня осталось — последний только...

— Тем когтям счет известен, — возразил лисовин. — Но мы твердо знаем: когда-нибудь однажды ты бросишь в огонь и этот. И тогда наша следующая встреча дорого тебе обойдется, чаровник...

— Ну, когда еще это будет, — покачал головой волшебник. — Теперь же самое главное — что ты пришел. И я благодарю тебя за это.

— Услышал зов — потому и пришел, — неприятно усмехнулся лисовин. — Как же я могу устоять перед зовом Когтя?

При этом его поросшие шерстью щеки нервно дернулись, глаза же сузились до узких щелок. Необычный эффект усиливался еще и оттого, что зрачки лисовина были вертикальными, в отличие от продолговатых, как у лисиц; а теперь они и вовсе превратились в две тонких черточки.

Волшебник, казалось, медлил. Он сомнением разглядывал тонкий ободок золотого кольца на своем пальце. Золотого — или попросту рыжего, ведь прежде чаровник Берендей никогда не появлялся с ним прилюдно. Кольцо было частью обряда Вызывания Лисьего народа и постоянно хранилось в синей шкатулке.

Лисовин почтительно ждал. Он выполнил свою обязанность — явился в срок по первому зову. Теперь слово было за волшебником.

— Прежде чем я расскажу тебе о нынешнем деле, Патрикей, — разомкнул, наконец, уста Берендей, — хочу спросить вот о чем. Знаком ли тебе человек...

Он замялся на миг, подбирая слово поточнее. Но не сыскал и просто махнул рукою.

— Словом, известен ли тебе тот, кто называет себя именем Реймонд Пфаль?

— Такой... человек... мне известен, — кивнул лисовин.

Волшебник глубоко вздохнул с заметным облегчением и жестом указал своему необычному гостю место в кресле напротив. Тот почтительно наклонил голову и незамедлительно уселся, но при этом сделал тонкой лапой почти неуловимое движение, точно откинул невидимый хвост.

— Что ты знаешь о нем? — задумчиво спросил Берендей, также усаживаясь в кресло. Он протянул ноги к огню, и пламя послушно потянулось к нему, обдавая ласковым теплом и даруя уют.

— По-моему, это был известный и уважаемый купец? Много лет назад... — пустил пробный шар человек-лис. И сам же недоверчиво усмехнулся своим словам.

— Да. Старшина купеческой гильдии Лесного Норда, — подтвердил чаровник. — Но это была лишь одна из сторон деятельности человека по имени Реймонд Пфаль. Тебе известны и другие?

— Разумеется, — осторожно согласился лисовин. — Ты, наверное, говоришь о Волшебстве? — предположил он, иронически скривив губы.

— На самом деле Реймонд Пфаль долгие годы являлся главой совета магов всего Норда, — заметил Берендей и поджал губы. Так что сейчас по выражению его лица было бы трудно сказать, радоваться нужно такому известию или напротив, печалиться.

— И что из того? — бесстрастно произнес человек-лис.

— Из этого как раз и проистекает задание, которое я собираюсь дать тебе и твоим... Чуть было тоже не сказал — «людям», — покачал головой Берендей, однако даже без тени улыбки. — Слушай меня, Патрикей, и мотай на усы.

— Этого ты мог бы и не говорить, чаровник, — усмехнулся лисовин. И весь обратился в слух. Впрочем, для него, похоже, это было привычным состоянием духа.

— Нынешним летом мне принесли весточку от одного северного волшебника, весьма уважаемого в наших кругах, — начал свой рассказ Берендей. — Он, кстати, имеет отношение к той истории, что послужила началом нашему с тобой... знакомству.

— Вот как? — равнодушно процедил лис. — Мы с ним тоже знакомы?

— Более чем, — хмыкнул в бороду чаровник. — Это Фабрицио. Фабрицио Кляйнер.

— Тот, который потом стал ректором Академии нордов?

Человек-лиса притворился, что едва сдерживает зевоту.

— Со мной можешь не юлить, Патрикей, ты ведь все прекрасно понял, — покачал головой Берендей.

— Патриций! — предостерегающе поднял коготь лисовин. — Ты постоянно путаешь это, чаровник. Даже сейчас. За все годы нашего знакомства ты так и не выучился правильно произносить мое имя. О каком же понимании можно еще говорить?

— Ты всегда был не в меру тщеславен, — согласно кивнул волшебник. — Берегись, однажды это может сыграть тебе плохую службу.

— Возможно, — пожал плечами лисовин. — Но пока я все еще служу тебе, а это уже — плохая служба. Хлопотная и обременительная, знаешь ли.

— Ты будешь меня слушать, или я поищу в камине коготь? — осведомился Берендей. — Поверь, моих способностей хватит на то, чтобы возродить его из пепла.

— Пожалуй, не стоит, — поспешно тявкнул лис. — Мне больше нравится, что у тебя теперь остается только один. Так что там за история с этим ректором... Кляйнером? — поскорее перевел он тему.

С минуту Берендей внимательно смотрел на лисовина, не произнося ни слова. И все это время с его гостя слезала спесь. Словно клочья свалявшейся старой шерсти с тощего лесного лиса при весенней линьке. Это было почти физически ощутимо.

Наконец, видимо удовлетворенный результатом, волшебник набил трубку ароматным табаком и, не спеша, раскурил ее.

И опять лисовин Патрикей терпеливо ждал: время капризов прошло, начиналось дело.

— В ту пору Фабрицио Кляйнер еще не был ректором Академии, это тебе отлично известно, Па-три-кей, — с нажимом проговорил чаровник. — Да и никакой северной Академии Магисториум тогда еще не существовало. Кляйнер был лишь кандидатом в члены совета чародеев Лесного Норда. Молодым и подающим надежды волшебником Фабрицио. И для того чтобы стать полноправным членом совета, ему было необходимо пройти ряд серьезных испытаний.

Так вот, одним из последних таких испытаний для него неожиданно стало пребывание на известном тебе острове Ничейный.

— Прошу заметить — это вы, люди, его так называете, — тут же поспешно ввернул Патрикей. — Мы же называем его Остров Лисий, и он наш не только по имени, но и по праву.

— Давай-ка не будем сейчас говорить о правах, лисовин, — поморщился Берендей. — Для вашего брата единственно верным всегда только одно право — власть сильного.

— Между прочим, не вижу тут большой разницы между миром лис и смертных людей, — презрительно фыркнул лисовин.

— Возможно, — согласился Берендей. — Но в нашем мире на каждую силу, которая не желает слушать других, может найтись другая сила. И не менее могучая, смею тебя уверить.

Видно было, что этот обмен колкостями — отзвук какого-то давнего спора этих удивительных собеседников. И в этом споре пока никто еще окончательно не победил, твердо оставаясь при своем мнении.

— Что же наш юный Фабрицио? — сощурил глаза Патрикей.

— Он попал на остров Ни-чей-ный совершенно случайно, — вновь с нажимом выговорил Берендей. И лисовину только и оставалось, как состроить очередную саркастическую гримасу скепсиса пополам с откровенным недоверием.

— Фабрицио тогда как раз возвращался из трудного и полного опасностей путешествия на отдаленный Архипелаг, — продолжил чаровник. — Мы не знаем, чем он там занимался, да и не нашего ума это дело. В те времена у меня и без волшебников Норда хватало забот. Знаю только, что на обратной дороге он, видимо, решил спрямить путь. И оказался на Гремуч-острове. Даже не буду спрашивать тебя об этом месте, Патрикей — это ж ваши соседи...

И Берендей впервые глянул на своего причудливого собеседника с иронической усмешкой. Патрикей же, надо отдать ему должное, с честью выдержал ее; ни одна черточка мохнатого раскосого лица лисовина не дрогнула при этом.

— И надо же такому случиться! — повысил голос чаровник. — Именно в ту пору над морем летел волшебник с острова Буян, молодой Данила-мастер. Большой умница, но бесшабашная голова, надо сказать, на все он имеет собственное упрямство.

Данила только что изготовил воздушный корабль — деревянного летающего сокола. Но что-то у него вдруг не заладилось, застопорилось в полете, и Данила потерпел страшное крушение как раз возле Гремуч-острова.

И тоже на обратном пути. Как и молодой волшебник Фабрицио. Ну, не чудеса ли иные совпадения?

Патрикей никак не отреагировал на восклицание чаровника, только еще сильнее напрягся, как настоящая лиса в виду приближающейся своры собак, перед тем, как дать деру.

— Зная, что это за место, мы уж его заочно похоронили, помнится, — продолжил свой рассказ Берендей. — А потом Данила-мастер вдруг нашелся, да еще и абсолютно жив-здоров! Многие на Буяне сразу даже и не поверили...

Берендей даже руками развел в недоумении, точно до сих пор удивлялся этой странной истории давно минувших дней.

— Собственно, что я тебе все это рассказываю? — неожиданно сменил тон чаровник. Теперь лицо его приобрело деловитое, сосредоточенное выражение.

— Дальше ты и сам все знаешь, Патрикей, — кивнул он. — Юный волшебник Фабрицио в те поры как раз решил сделать остановку на Гремуч-острове, дабы отдохнуть и поднабраться сил. И во время прогулки по острову — тоже отчаянная была голова, чтобы запросто гулять в таких местах! — он нежданно находит обломки воздушного корабля — деревянного сокола.

Что-то ему там сразу не понравилось, и юный волшебник Фабрицио Кляйнер немедленно учинил поиск летуна. До сих пор удивляюсь, как сумел он превзойти в розыскном искусстве мастеров этого дела, далеко превосходящих его в следопытских искусствах, — всплеснул руками Берендей.

И тут же прибавил, царапнув человека-лису недобрым, пронзительным взглядом:

— Равно как и в хитром ремесле скрывать следы собственных злоумышлений. Если не сказать больше — свершенных преступлений!

— Что поделать, — горестно вздохнул Патрикей. — Чистая случайность. Виновный уже давно наказал себя сам. Бросился с утеса в бушующее море. Не оставил даже предсмертной записки!

И он притворно сочувственно хлюпнул хитрым острым носом.

— Ага, так я вам и поверил, рыжим бестиям, — жестко сказал чаровник, и в его голосе вдруг прозвенел металл. — Кто там у вас самый большой специалист по части несчастных случаев? Гидеон? Корсак? Или, быть может, все-таки Люсинда?

— Ты хорошо осведомлен о наших делах, чаровник, — медленно и с почтением наклонил голову человек-лиса. — Я уже теперь даже начинаю опасаться...

— Учителя были хорошие, — сурово отрезал Берендей. — Никогда не давали мне возможности взять свой ход назад. Увы, ни разу... Но, однако, мы, кажется, отвлеклись?

Пролог 2

Пролог-2

Чародей, лис и существо из детского сада

Услышав последний вопрос чародея, лисовин неопределенно пожал плечами, что на его многозначном и многогранном языке, должно быть, означало: да уж, это точно, так что хорошо бы ближе к делу. Берендей усмехнулся, но взгляд его острых, пронзительных глаз под мохнатыми, кустистыми бровями оставался все так же холоден и непримирим.

— В итоге юный Фабрицио обнаружил, что следы летуна ведут совсем на другой остров, который тогда считался ничейным. Это вообще очень странное место, но здесь не время и не место говорить об этом. Разгадал Фабрицио и личность летуна, и оттого сумел связаться со мной. Признаться, я и до сих пор удивляюсь, как ему это удалось тогда, молодому и зеленому, еще не нюхавшему толком пороха чародейской жизни!

Чаровник покачал головой. Лис развел лапами, более походими на обычные человеческие руки . При этом свои истинные мысли каждый из двух хитрецов, разумеется, утаил от своего проницательного собеседника.

— Спустя положенное время я явился на Гремуч-остров, хотя путь мне издавна туда заказан. Мы перебрались с Фабрицио на остров Ничейный, и там, надо сказать, нас поджидала крайне неприятная встреча с его обитателями. И в частности, тех, о которых прежде мы имели крайне смутное представление. Более того — мы вообще ничего о них толком не знали.

— Мы не афишируем свою жизнь и наши нравы. Таков Лисий Обычай, — сухо заметил Патрикей.

— Да, и нам с Фабрицио пришлось познакомиться с вашими обычаями на собственной шкуре, — подтвердил Берендей. — Для того, чтобы вызволить захваченного вашим братом, чародейскими лисами, Данилу-мастера, мне пришлось сразиться с вашим патроном, Патрицием. И победить главного Лиса, хотя и ценой его жизни.

— Патрикеем, — вежливо поправил человек-лис, не преминув состроить при этом страдальческую гримаску актера-стоика.

— Патрикеем после его смерти стал ты, — сурово сказал волшебник. — Тебе еще только предстоит в моих глазах стать истинным Патрицием. А не только по праву наследования.

— Это все игра слов, и только, — раздраженно махнул лапой лисовин. — Я вообще не понимаю, для чего нужно тут ворошить прошлое.

— Для того, чтобы ты не позабыл случайно, какой ценой мне досталась известная тебе лапа Патриция. И пока на ней еще остается хоть один коготь, твой народ будет верой и правдой исполнять мои приказания, — пояснил Берендей, тяжело вздохнув. Было видно, что и его тревожат и тяготят эти воспоминания. Но у волшебника сейчас не было иного выхода. Что поделать, за немалые силы и большие возможности подчас приходится очень трудно расплачиваться!

— Хотя у вашего брата понятия веры и особенно правды отличны от других, и все определяется только наживой, — добавил он. — Но сейчас я пустился в эти воспоминания вовсе не для того, чтобы лишний раз напомнить Лисьему народу о его долге. Дело вовсе в другом, поскольку события приобретают весьма неприятный оборот. Я хочу говорить с тобой, лисовин Патрикей, о человеке по имени Реймонд Пфаль. От этого человека ныне исходит очень серьезная опасность, и не только для острова Буян или нашего Лицея. И потому мне потребуется ваша помощь.

— Как я понимаю, речь идет не обо всем моем народе? — прищурился человек-лиса.

— Да, только о его малой части, — кивнул Берендей. — Она хорошо известна тебе.

— Следопыты?

Берендей некоторое время молчал, прикрыв глаза.

— Нет, — наконец, прошептал он. — Следопыты есть и на Буяне, и в нашем Лицее тоже есть хорошие специалисты сыскного дела.

— Ну, специалист специалисту рознь, — вздохнул человек-лиса. — Теперь, когда твои отношения с Орденом нищих Искателей, натянуты как струна, чаровник, вряд ли у тебя на Буяне найдутся разведчики, которые...

— Я не собираюсь обсуждать с тобою мои отношения с Искателями, — перебил его чаровник. — Мне нужны твои Охотники. И даже более того...

Он помолчал.

— Мне нужны Городские Охотники.

— Городские Охотники? Ого!

Острая физиономия человека-лисы выражала сильнейшее недоверие.

— Правильно ли я понимаю, чаровник, что ты не остановишься в твоем нынешнем деле даже перед...

Жесткие полукружья бровей человека-лисы медленно поползли вверх.

— Именно, — кивнул Берендей и быстро оглянулся на окно, словно там ненароком мог таиться тайный соглядатай.

И словно по команде, за стеклом дождь усилился, и капли тревожно принялись колотить по фрамуге и жестяному карнизу.

— Очень интересно... — тихо пробормотал Патрикей.

Он был заметно сбит с толку и здорово заинтригован.

— Городские Охотники... — он пожевал губами, точно пробуя эти два жестких слова на вкус. — Но ведь это еще и значит... Это значит — Игра?

— Да упасут тебя от этого все лисьи святые, — покачал головой Берендей. — Все должно быть сделано тихо и незаметно, лисовин. Даже из числа Городских Охотников тебе придется выбирать самых лучших. Потому что по крайней мере один человек из двух, которых вам потребуется найти в одном далеком городе, способен на многое! А готов — на все.

После этих слов чародея человек-лиса на некоторое время задумался. Берендей же просто смотрел в пламя огня. Проникнуть в его мысли сейчас не сумел бы, наверное, и самый проницательный мудрец, знаток чародейских душ.

Затем Патрикей кашлянул и холодно улыбнулся.

— Если предпоследний коготь Патриция обойдется нам столь дорого... Боюсь даже предположить, волшебник, чего ты потребуешь в качестве последней платы за Лисью клятву.

— Там видно будет, — сухо молвил Берендей. — Ты согласен?

Лисовин пожал плечами, мол, разве у меня есть выбор.

— Добро! Тогда теперь же начну с самого главного. Об опасности нас предупредил наш давний и добрый друг, которому мы совсем недавно оказали небольшую услугу. Его-то и зовут Фабрицио Кляйнер. И первым делом вам придется встретиться и поговорить с ним.

— Я знаю Академию Магисториум, — спокойно ответил человек-лиса. — И ее маленького и скромного воспитанника по имени Петер.

Берендей поднял удивленный взор на лисовина. Их глаза встретились — изумленные и встревоженные человека, и равнодушно-холодные лисы-оборотня. И теперь уже никто не отвел взгляда.

Детский сад «Родничок», в одном из микрорайонов города

(Более трех месяцев назад)

Пятилетняя девочка в розовом платье с множеством кружев, рюшечек и оборок, насупившись, сидела в уголке детской площадки. Она была очень похожа на печальную Мальвину, которая только что поссорилась со всеми куклами и друзьями, включая, наверное, даже преданного пса Артемона.

Поодаль детсадовская малышня затеяла громкую возню вокруг деревянной горки. Стоял необычно теплый май, и веселый ветерок обдувал косички, челки и непослушные вихры. Но шумные забавы сверстников девочку совсем не интересовали. С самым несчастным и обиженным видом она угрюмо ковыряла лопаточкой песок, но до сих пор не сделала еще ни одного приличного кулича или пирожка.

Воспитательница, зорко следившая за основной малышовой кучей-малой, изредка бросала на девочку тревожные взгляды. Но больше уже не делала никаких попыток подойти и развлечь девочку, отвлечь ее внимание и успокоить.

С самого утра она уже пыталась это сделать трижды, но все ее попытки и расспросы успеха не принесли. Девочка в розовом платье не хотела ни с кем разговаривать, только угрюмо и сосредоточенно копалась в песочнице и молчала. В ее глазах стояли крупные слезы, и поэтому встревоженная воспитательница не преминула на всякий случай позвонить по заветному номеру ее отцу.

Заветным для всей администрации детского сада этот номер был потому, что отец девочки, Антон Геннадьевич Аксенов, считался в городе весьма преуспевающим бизнесменом средних лет, но отнюдь не среднего достатка. А для воспитательницы, да и всего персонала детсада «Родничок», включая заведующую, которую подчиненные привыкли за глаза называть «директрисой», Аксенов был еще и весьма известным в районе криминальным авторитетом. Он уже неоднократно щедро помогал детсаду финансами и стройматериалами.

Поэтому его дочка Настя числилась в «Родничке» на особом счету и весьмапривилегированном положении. И детсадовское руководство старалось всегда, как говорится, держать руку на пульсе, бдительно приглядывая за Настей и всячески ее опекая.

Спустя полчаса у решетчатых ворот «Родничка» лихо затормозила длинная и приземистая иномарка цвета серебристого каменного угля. Из нее вылез отец Насти, Антон Геннадьевич Аксенов.

Кратко перекинувшись с воспитательницей парой встревоженных фраз, Аксенов быстро проследовал на территорию детсада и несколько минут, по своей давней бизнес-привычке, поначалу наблюдал за дочкой издали. Та по-прежнему мрачно копалась в песке, в то время как вся остальная малышня с визгом и криками носилась вокруг жестяного грибка и деревянного домика в догонялки.

Потом Антон Геннадьевич шепотом чертыхнулся, недобро нахмурился и, хозяйским жестом остановив воспитательницу, подошел к дочери и присел возле, на краю песочницы.

Настя совсем не удивилась неожиданному появлению отца. Она лишь поджала пухлые губки и разрушила неудачную заготовку для первого пробного куличика.

— Ты чего хмуришься, Настена? — преувеличенно бодрым тоном начал отец. — И не играешь ни с кем? Вон, даже на папу не смотришь... Что такое, малыш?

— А чего они дразнятся? И пугают... — бровки девчушки сердито нахмурились.

— Кто тебя обижает? Ну-ка, скажи! — в голосе Аксенова привычно звякнул металл, но он все-таки сдержался; лишь окинул внимательным, прищуренным взором галдящую неподалеку толпу остальных малышей.

— Кто-кто? — обиженно шмыгнула носиком Настя. — Мальчишки все... Петька и Руслан-баран.

— Петька и баран, говоришь? — деловито повторил отец, словно записывая имена в невидимый блокнотик.

— И еще Тараска с Мишкой, — прибавила девчушка. — И Максим, и Антошка-картошка, и...

— Да-а-а... Однако, тенденция... — озадаченно пробурчал Антон Геннадьевич.

Он уже понял, что причина проблемы — не в каких-то мелких раздорах из-за игрушки или подружки, а где-то поглубже лежит. Тут уже очень походило на бойкот. А на такие вещи у Антона Геннадьевича издавна глаз был наметан.

Он погладил дочку по голове, расправил две нагретых солнцем светлых косички и заглянул ей в глаза:

— А чего им надо, мальчишкам этим?

— Они... они пугают... — сдавленно прошептала Настя. — Все время пугают. Всякие рожи делают...

— Чем пугают? — уже настойчивее спросил отец. Он тоже нахмурился, как и его дочь — у обоих получалось очень схоже.

— Мальчишки в группе говорят... Они все время надсмеиваются... — повторила Настя. — Дураки.

С последним вердиктом своей дочери Антон Геннадьевич в принципе был согласен. Но ему хотелось деталей, чтобы легче потом вести расследование, и было что предъявить в качестве обвинительного заключения и без того перепуганной воспитательнице.

— А что они говорят, дочура? Чего им надо, дуракам этим? — весьма непедагогично поставил вопрос Антон Геннадьевич.

Впрочем, когда дело касалось спокойствия и здоровья его единственной дочери, ему, и без того весьма далекому от высоких и тонких материй, было не до педагогики.

— Говорят специально... Чтобы я боялась того... того, в стенке живет... — наконец выговорила Настя, и ее глаза вновь наполнились горькими слезами обиды.

Антон Геннадьевич вздохнул уже поспокойнее. И даже впервые улыбнулся — дети, что с них возьмешь!

— Глупости они выдумывают, ваши мальчишки, — дружески заявил он. — Просто они так глупо шутят. В стенках никто никогда не живет. Там кирпичи и провода, электрические, — не совсем уверенно заключил Аксенов. И подытожил:

— Называется — евроремонт. Помнишь — я же тебе объяснял?

— Евроремонт — помню, — кивнул Настя. — Но это не он. Это — тот, который в стенках шуршит!

— Вот видишь, — засмеялся отец, не преминув при этом царапнуть застывшую у грибка воспитательницу взглядом, не предвещавшим ей ничего хорошего. — Ты только что сказала — в стенке. А теперь говоришь — в стенах! Он что — по всем стенам гуляет? Там же кирпичи! В них нельзя лазать. Они твердые.

— Раньше он был в одной стенке, — надула губки Настя. — А теперь бывает и в других. Я его теперь слышу и в тихий час, и в комнате, где у нас игрушки и мячики. Только тут, на улице его не бывает. А недавно он в столовой сидел.

— Тоже — шуршал? — нервно поинтересовался Аксенов, машинально прикидывая в уме, когда теперь лучше вызвать в садик санинспекцию на предмет выведения крыс и мышей.

— Нет, он теперь говорит все время. Шепчет... — возразила Настя и, что было сил, зажмурила глазенки. Точно боялась вновь услышать этот голос настолько, что даже страшилась видеть при этом все вокруг. А, ну, как вылезет откуда-нибудь и набросится?

Сделав это нехитрое и очевидное наблюдение, Аксенов призадумался на миг. А потом сделал на его взгляд очень верный педагогический ход: не стал все отметать на ходу как несусветные фантазии, а дал дочке выговориться. Со словами выходят наши страхи, сказал ему как-то один умный человек. И Аксенов очень хорошо запомнил тогда эти слова.

— И что же он тебе говорит, дочура? — как можно мягче и спокойнее произнес он. И в два счета, но аккуратно и умело выстроил Настиным совком огромный, прямо-таки фундаментальный куличик.

— Мне он вовсе ничего не говорит... — пояснила Настя, довольная тем, что наконец-то кто-то готов выслушать ее по-человечески. — Он тебе говорит, папочка! Все время — и только тебе.

Она вздохнула и даже чуть пригорюнилась — словно печалилась, что этот неизвестный «кто-то» разговаривает не с ней. Ни дать ни взять — сестрица Аленушка на краю песочницы.

— Что значит — тебе? — с Антона Геннадьевича мгновенно слетели все его радужные педагогические одежды, белые и пушистые. — Ты что это болтаешь тут, Анастасия? — разом насторожился он.

— И вовсе даже и не болтаю!

На удивление Настя Аксенова даже нисколечко не обиделась на отца. Теперь она была хозяйкой положения: хочу — скажу, не хочу — не открою тайны. Но разве может пятилетний ребенок долго хранить такой жгучий секрет?

— Он всегда говорит так: скажи отцу — пусть придет ко мне. Иначе случится беда. Твердит одно и то же, как попугай.

Настя даже попыталась слабо улыбнуться, но обида все еще давала о себе знать. Она поджала губки и мстительно покосилась в сторону мальчишек, превративших деревянный домик по соседству в космический корабль, вооруженный убийственным оружием всегалактического поражения.

— А откуда ты знаешь, что этот... ну, этот голос... говорит с тобой? И — про меня? — озадаченно пробормотал родитель Аксенов.

— Просто больше никто его не слышит. Того, кто в стенке живет, — рассудительно пояснила Настя. — Я всех спрашивала — больше никто кроме меня. А зато мальчишки теперь надо мной смеются. Дразнятся, дураки несчастные!

— Я-а-асно... — протянул Антон Геннадьевич.

Он с минуту размышлял, а затем решительно встал, отряхивая дорогие, тщательно отутюженные брюки.

— Вот что, Настюха... — тихо сказал он дочери. — Покажешь, где ты этого чудика... где ты его слышала в последний раз?

Настя молча и с готовностью кивнула. Отец взял дочь за руку, и они молча прошествовали мимо взволнованной воспитательницы.

— Мы немного погуляем, — сухо бросил ей на ходу Аксенов.

Воспитательница несколько раз быстро кивнула как заведенная.

Отец и дочка, держась за руки, пошли дальше. Но возле ступеней главного входа свернули и поднялись на крыльцо. Спустя несколько мгновений они вошли в помещение старшей группы.

Стук захлопнувшейся за Крутым Родителем Аксеновым входной двери детсада показался перепуганной воспитательнице выстрелом из тяжелой пушки-гаубицы. И предвестником очень скорых и, увы, весьма крупных для нее неприятностей.

Часть первая. История первая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ОХОТНИКИ ОСТРОВА НИЧЕЙ

ИСТОРИЯ ПЕРВАЯ, В КОТОРОЙ ДЕНИС ВСТРЕЧАЕТ В ГОРОДЕ ШПИОНА, НО ВОВСЕ НЕ УДИВЛЯЕТСЯ ЭТОМУ

В тот день, когда Денис Котик впервые увидел подозрительного незнакомца возле дома девочки, которая ему очень нравилась, ничто не предвещало неожиданностей. И уж тем более он никак не мог предположить, что ему предстоит очень скоро встретить настоящего оборотня в его тихом и мирном городе. А его жизни будет угрожать смертью могущественный волшебник.

Все началось, как это часто бывает в жизни, совершенно случайно. Во всяком случае, на первый взгляд.

Если ты подолгу бродишь вокруг одного и того же дома и при этом беспрестанно глядишь на его освещенные окна, то рано или поздно вдруг поймешь, что здесь, во дворе или в подъезде, уже никто не обращает на тебя внимания. Ты примелькался — так это, наверное, называется.

Отныне жителям этого дома больше нет до тебя никакого дела. Они заняты своими повседневными заботами, куда-то спешат, торопливо выходят из дома и бегут на автобусные остановки, в магазины или в школу.

Ты же растворяешься в чужом дворе, становишься его частичкой и постепенно превращаешься в самого настоящего человека-невидимку. Вроде бы ты и есть, и в то же время теперь ты стал незаметен, на тебя никто не обращает внимания.

А если к тому же ты приходишь к этому дому регулярно, чуть ли не каждый день или вечер неизменно направляя свой маршрут мимо знакомых окон, ты уже все-все знаешь в этом дворе. Вплоть до последнего кирпича, наверное, что вывалился из кладки у подвального окошка.

То же самое касается и жильцов этого дома, лица которых очень скоро ты сможешь подмечать даже вдали от заветного дома, в толпе прохожих на людной улице или в набитом салоне троллейбуса.

Поэтому Денис Котик был немало удивлен, однажды заметив во дворе дома, где жила Кристина, незнакомого человека в легком сером плаще с поднятым воротником и кепке, надвинутой на самые глаза. Впрочем, одет он был, несмотря на конец лета, вполне по погоде. Уже два дня, как над их городом висели свинцовые тучи, часто шел колючий дождь, и в остальное время было сыро, туманно и серо. Денис даже с сомнением подумывал, а не привез ли он это осеннее ненастье с собой из Лесного Норда?

Горожане не выходили из дома без зонтиков, и от вечно мокрых улиц у Дениса хронически не просыхали кроссовки. Целыми днями он торчал дома у Тигры, где они вдвоем увлеченно играли в компьютерные «стрелялки», слушали музыку и трепались ни о чем. После чего Денис шел ужинать, а перед сном отправлялся вновь побродить немного возле заветного дома.

Благо бабушка Дениса, Любовь Николаевна в принципе одобряла эти вечерние прогулки, считая крайне полезным для внука немного подышать перед сном вечерним кислородом городских скверов и парковых аллей. Она лишь постоянно призывала его к осторожности вечером, когда «все хулиганы вылезают из дома».

Денис уже не раз с удивлением ловил себя на мысли, что у него в обычной, не связанной с волшебством жизни ни разу не возникло даже малейшего желания рассказать верному другу Тигре о своих приключениях в Магисториуме. Или хотя бы даже в Лабиринте Озорина.

Разумеется, запретительные заклятия Лицея действовали безотказно. И это был, конечно, высший магический пилотаж, раз эти заклятия с легкостью справлялись даже с соблазном похвастаться перед другом Такими Приключениями, что Тиграну никогда и не снились. А еще говорят, запретный плод самый сладкий!

В тот вечер в городе, лениво перелистывающем свои последние августовские дни, тоже было серо и тускло. Но человек в плаще с поднятым воротником шел без зонтика, несмотря на то, что уже несколько часов накрапывал нудный и нескончаемый дождик.

У Дениса на легкой «ветровке» был капюшон — в свои пятнадцать категорических и самоуверенных лет наш герой презирал зонтики, плащи-дождевики, летние головные уборы и прочую «девчачью чепуху». Сидя под деревянным грибком в песочнице, надежно скрытый его тенью, Денис от нечего делать принялся поигрывать шнурками капюшона.

Именно в эту минуту он и увидел, как человек в плаще, проходя по двору, быстро поднял голову и царапнул по окнам быстрым внимательным взглядом. Со стороны могло показаться, что он проверяет, горит ли в каком-то из окон свет.

Спустя несколько мгновений незнакомец поспешно свернул за угол дома и исчез.

Вот и еще один несчастный воздыхатель, усмехнулся Денис, тоже покидая свой наблюдательный пункт. Иначе спрашивается, чего ради этому типу нужно было обходить весь дом, стоящий в микрорайоне отдельно от других многоэтажек, в стороне от магазинов и транспортных дорог?

На окна посмотрел, но не задержался взглядом даже на секунду, также отметил Денис. Нет, это не было праздным интересом случайного прохожего!

Денис верил в свою проницательность; и, кроме того, романтически вздыхая и скучая в одиночестве Кристининого двора дождливым вечером, так интересно было придумывать разные истории и целые судьбы даже таким вот случайным прохожим.

Скорее всего, этот незнакомец был когда-то влюблен в кого-то в этом доме, рассуждал наш герой. Но это было очень давно, и теперь он, случайно оказавшись в этих краях, попросту решил освежить воспоминания.

Во всяком случае, сейчас Денису Котику очень хотелось так думать. Именно потому, что сам он частенько приходил к этому дому и подолгу смотрел на его освещенные окна. А вернее, — на три окна четвертого этажа, которые неудержимо притягивали его взгляд, поскольку там, за ними жила самая красивая девочка их школы, а, может быть, и всего города.

Поэтому следующим вечером, когда Денис вновь увидел странного прохожего возле дома Кристины, он окончательно уверовал, что это — его коллега по несчастной судьбе всякого влюбленного молодого человека.

Впрочем, возраст незнакомца Денис точно определить не сумел, мешали все те же воротник и кепка, надвинутая на самые глаза. Но высоким чувствам, как в свое время объяснил нам поэт Александр Сергеевич Пушкин, все возрасты покорны. А другой великий поэт, тоже Александр, только по фамилии Блок, добавил, что только влюбленный имеет право на звание Человека.

Наш герой был абсолютно согласен с обоими классиками. И поэтому про себя Денис окрестил незнакомца, как ему самому показалось, очень красиво, поэтично и загадочно: таинственный Романтик под окнами Любви. Денис от души желал, чтобы с его незнакомцем так все и обстояло в действительности — романтично и немного таинственно.

Как и в прошлый раз, незнакомец быстро прошел мимо дома и вновь окинул взором окна. Правда, на этот раз Денису показалось, что этого неслучайного прохожего интересовали совсем другие окна и уже на другом этаже. Не хватало еще, чтобы этот тип в следующий раз принялся глазеть на окна четвертого этажа!

Поэтому следующим вечером Денис заранее занял свою ставшую уже привычной позицию на лавке в тени грибка и с легким нетерпением принялся дожидаться незнакомца. В том, что тот придет и сегодня, Денис почему-то уже ни капельки не сомневался.

Незнакомец опоздал лишь на пару минут. На этот раз он шел гораздо медленнее, аккуратно обходя глубокие лужи под окнами.

Теперь уже открыто, ничуть не таясь, он задрал голову и долго — Денису показалось, что за это время прошла вечность! — изучал глазами четвертый этаж! Незнакомец даже остановился возле Ее подъезда, чего не делал никогда прежде. Денис от злости и возмущения едва не лопнул под своим грибком!

Именно поэтому в этот вечер он сделал то, чего не совершал все предыдущие вечера в подобной ситуации. Когда незнакомец свернул за угол, Денис быстро вылез из своего убежища и рысью направился следом. Обогнув дом, он нагнулся, осторожно выглянул и неожиданно для себя едва не оцарапал щеку о край жестяной трубы для водостока.

Незнакомец в плаще стоял под высокой березой и внимательно изучал окна внешней стороны дома, обращенной к улице. Большая их часть оставалась темна, но кое-где уже горели люстры, лампы и торшеры. В дождливую погоду даже в августе темнеет рано. И за некоторыми занавесками и шторами смутно угадывались даже силуэты жильцов.

Незнакомец некоторое время стоял под деревом, после чего развернулся и торопливо зашагал к трамвайной остановке, откуда приехал сюда и Денис. Там он дождался первого же вагона, легко вскочил на подножку и уехал в центр.

Денис же только плечами пожал в недоумении.

После чего криво усмехнулся и тут же переименовал незнакомца. Отныне он будет для Дениса «Шпион под окнами Любви»! А разве может быть что-то интереснее, тем более для подростка, чем попробовать пошпионить за самим шпионом?

Поэтому Денис твердо решил следующим вечером, если тот придет опять, подкараулить незнакомца и проследить, откуда он является и куда уходит. В конце концов, это определенно сулило пусть и маленькое, но все-таки Приключение!

Нас испытывают не великие дела, а простые случайности.

Так Денису сказал когда-то один умный волшебник, а тот знал толк и в великом, и в простом, и уж тем более — в чудесном.

Даже с простыми случайностями нужно обращаться осторожно, и уж ни в коем случае не спешить запихивать их в карман, как найденный на улице новехонький рубль. Потому что за единственным словом порой может скрываться целый мир. И однажды, рано или поздно, приходит время вспомнить это слово и попытаться понять его смысл.

Сегодня таким словом для Дениса Котика, теперь уже девятиклассника школы № 55 с углубленным изучением истории и английского языка, было слово «осень».

Осень чувствовалась повсюду, хотя еще и норовила пока прятаться в листве деревьев, бродить на цыпочках следом, выглядывать из-за угла заветной девятиэтажки, куда Денис теперь повадился ходить по вечерам. Но кроны кленов и лип уже просвечивали рыжими подпалинами, над домом Кристины Заграйской все реже носились с тревожными криками неугомонные стрижи — веселые пернатые стражи лета. А над головой повисла полупрозрачная дымка, точно где-то совсем недалеко, за городом жгли листья.

В воздухе и впрямь пахло чистым горьковатым дымом, смешанным с тлеющей травой и теперь уже, увы, бензином. С окончанием лета в город вернулись автомобилисты. Люди после отпусков дружно отправились на работу и службу, а кто же сейчас туда ходит пешком?

Даже пенсионерами овладело странное беспокойство, которое называется «тягой к перемене мест». Они тревожно носились пешком и ездили на трамваях и троллейбусах из конца в конец города, оккупируя школьные базары, сельские рынки и магазины канцелярских принадлежностей. Неуклонно приближалась школьная пора. А ее первыми всегда чувствуют наши бабушки и дедушки, озабоченные, все ли готово у их любимых внуков и внучек к первому сентября.

Но сегодня в жизни Дениса был особенно знаменательный день. Денис впервые сочинил стихи.

Честно говоря, он даже и не думал этого делать, и не считал, что вообще на такое способен. Лавры Варфоломея Вдохновенного никогда его не прельщали. Особенно после того, как Денис вычитал в его сборнике очень ранней лирики столь же вдохновенный, сколь и краткий опус:

Вновь весна приходит,

Вылезли листы.

Мне никто не нужен

Кроме — Ты!

Но приходит осень,

Лето обманя.

Все счастливы очень,

Кроме — Я.

Очевидно, в тот ранний период своего творчества и изучения грамматики Варфоломей пристально изучал непростую роль местоимений в изящной словесности и собственной трагической судьбе, включая и творчество. А если твое творчество не трагично, то какой же ты поэт?

Но сегодня, шагая по лесопосадке, рассеянно прислушиваясь к тревожному шелесту листьев и чувствуя, как понемногу учащается стук его собственного сердца по мере того, как близился дом Кристины, Денис вдруг совершенно неожиданно для себя сочинил строчку. А потом произнес другую — и сразу в рифму!

Он даже остановился от удивления — так получилось складно. И это притом, что Денису всегда не очень-то давалось даже нехитрое искусство просто заучивать стихотворения по школьной программе. А не то, чтобы сочинять еще и самому!

— Словно осенней кистью

Осень раскрасила листья...

Это было тем более удивительно, что листья на деревьях еще были вполне зеленые, поэтому эти строки не были «зарисовкой с натуры», как говорят в их школьном кружке живописи.

Денис недоверчиво покачал головой и двинулся дальше, тщательно обходя бесчисленные лужицы в травяных дорожках. В кроссовках еще не хлюпало, но, похоже, уже собиралось.

И тут же невесть откуда в голове нашего героя возникли следующие слова:

— Тайнами, песнями, сказками —

Красными, рыжими красками.

А дальше — пошло-поехало. Точно кто-то диктовал Денису строку за строкой, которые почему-то немедленно застревали в голове и крутились снова и снова. И вовсе не желали забываться.

В результате по дороге к дому Кристины Заграйской Денис успел сочинить еще куплет с припевом. И теперь он на ходу монотонно бубнил себе под нос, поскольку особых музыкальных талантов, как у Тигры, у него, к сожалению, не было.

— И заблудившись где-то,

Ты у прохожих спросишь:

Мне надоело лето,

Я хочу снова в осень!

Конечно, «спросишь» и «осень» — не такая уж и рифма, но под нехитрый мотив дождя, по мнению Дениса, звучало вполне складно.

— Это не просто вовсе,

Скажет тебе прохожий.

Ты хочешь снова в осень?

Я, между прочим, тоже!

Летние песни спеты,

Я накупался в росах.

Мне надоело лето —

Я хочу снова в осень.

Хотя Денис на самом деле никогда в жизни по-настоящему не купался в росах — так только, несколько раз бегал босиком по траве на берегу Дунайки, — в главном он не погрешил против истины в своей первой в жизни песенке. В конце августа, когда лето уже катило к закату, Дениса Котика часто посещало чувство, что ему уже хочется осени, ее немножко грустной определенности, желтой листвы и встреч со школьными друзьями.

Потому что возврата к лету уже нет, и чего себя обманывать?

Но нынешним вечером погода словно решила поиграть с Денисом в прятки. Лето — вообще единственное время года, во время которого так заметны перемены в погоде в течение всего лишь одного дня. Утром было пасмурно, к обеду солнце победило и разогнало хмурые, раздосадованные тучи, так что до пяти вечера город купался в теплых лучах. А вот теперь опять вернулось ненастье, и дождь снова моросит в скверах, увлажняя траву и прибивая вечно запыленный песок парковых тропинок.

Денис вышел пораньше, чтобы не пропустить очередной визит незнакомца к дому Кристины. Он был почти уверен, что тот придет и сегодня, не меняя расписания своих регулярных визитов. А если нет — что ж, тогда можно придумать и какую-нибудь новую игру в этом духе, думал Денис.

Он вдруг понял, что слежка за незнакомцем — не просто увлекательное, но и полезное занятие. Ведь все-таки он уже два года проучился в Следопытном посаде Лицея Чародейства и волшебства. И никогда не помешает лишний раз попрактиковаться в своем ремесле; тем более, что нынешним летом будущим следопытам читали немало интересных лекций как раз по их основной специальности. А ведь у Дениса еще были приключения в замке Магисториум!

Воротившись домой из Лесного Норда, Денис сразу постарался забыть самые мрачные странички своих воспоминаний об этом путешествии. Потому что он сразу начинал зябко поеживаться при одной лишь мысли о темных подземельях Академии.

Только по ночам, когда мы не властны над своими снами, ему все еще мерещились ряды зубастых крыс, гибнущий Людвиг, призраки детей, тревожно проплывающие над ним под низкими сводами траурного зала.

Но чаще всего Денису почему-то виделась во сне отрубленная крысиная башка, жутко ухмылявшаяся ему окровавленной зубастой мордой. Она что-то говорила ему, страшная мишень зеркального мага Нектария, но в этом месте страшный сон Дениса всегда оставался безмолвным. Словно у спящего внезапно закладывало уши, или кто-то, безмерно всемогущий, выключал в эти мгновения звук во всем мире.

Поэтому Денис сейчас был отчасти даже и рад переключиться на что-то новое, никак не связанное с тревогами и страхами минувшего лета. Подумать только: оставалась всего какая-то несчастная неделя, а потом — суета и круговерть, новый учебный год, яркие впечатления, восторженные рассказы одноклассников, сувениры и трофеи, привезенные ребятами из летних путешествий.

И не беда, что Денис по большей части всегда отмалчивался на эту тему.

Потому что даже в родной школе он всегда мог рассчитывать на поддержку в своем молчании. Брошенный украдкой взгляд на одноклассницу Лесю Кобзарину, которая тоже училась в волшебном Лицее, ее понимающая улыбка, ответный кивок безмолвной поддержки всегда вселяли в Дениса уверенность и оптимизм.

Леся подобно Денису в последнее время тоже старалась не рассказывать одноклассникам о том, как она проводит каникулы. Правды сказать она не могла, а врать не хотелось. И причиной тому были вовсе не запретительные заклятия, которые будто бы накладывались на всех лицеистов Буяна в их обычной, совсем не волшебной жизни.

Денис вообще очень сомневался, что такие существуют, и эти заклятия — не досужие россказни лицейских старшекурсников, втихомолку посмеивающихся над новичками. Просто Леся всегда была спокойной, немножко замкнутой девочкой, а дисциплинированность и выдержка были ее самыми яркими отличительными чертами.

Так что Денис совсем не грустил об уходящем лете, а спокойно ждал осень, и особенно — ее самый первый, учебный день. День, когда он вновь увидит Кристину и тогда...

Что будет «тогда», он и сам пока не мог себе представить, и поэтому гнал от себя опасные мысли. Ко всему прочему, Денис Котик теперь увлеченно фантазировал, часто думая о таинственном незнакомце, дерзко шпионящем в Ее дворе.

Денис в глубине души отлично понимал, что, по всей видимости, все про этого человека сам и выдумал. И это просто прохожий, или живущий неподалеку сосед или родственник. Или же, на худой конец, какой-нибудь ответственный работник, проверяющий цвет балконов и состояние подъездов по направлению из горжилбыткомбината. Или еще чего-нибудь помудреней.

Неизвестно только, что думало об этом совсем другое существо — тонкое, изящное, ловкое и пластичное как гимнаст. Оно осторожно выглянуло из темной подворотни, мимо которой только что прошел Денис Котик, беззаботно насвистывая невразумительный мотивчик впервые в жизни придуманной им песни.

При этом по стене дома на миг пробежала тень головы существа, и что характерно — с удлиненными остроконечными ушами.

Существо втянуло ноздрями воздух, принюхиваясь и запоминая запах только что прошедшего человека. Затем тихо фыркнуло и проворчало со странным акцентом, точно позевывая:

— Волшебник-детеныш? И совсем не таится? Стра-а-анно...

После чего оно и впрямь зевнуло, тоненько взлаивая, а затем неожиданно резко захлопнуло пасть. И снова бесшумно скрылось в темной подворотне.

Во дворе прошуршали легкие, почти неслышные шаги, и потом наступила тишина. Лишь было слышно, как далеко впереди беззаботно насвистывает идущий по улице Денис. Он и не подумал обернуться — в его городе не было места для магии и сверхъестественных существ.

А, значит, он был в абсолютной безопасности.

История вторая

ИСТОРИЯ ВТОРАЯ, В КОТОРОЙ КРИСТИНА НЕ МОЖЕТ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ НАВЯЗЧИВОГО СНА, А СОСЕДСКИЙ КОТ — ОТ ТРЕВОЖНЫХ ПРЕДЧУВСТВИЙ

В жизни Кристины Заграйской никогда прежде не бывало, чтобы ее неожиданно выбила из колеи какая-нибудь ерунда или чепуховина. Однако все когда-то случается в первый раз, и теперь она была всерьез озадачена и встревожена не на шутку.

А все началось с того, как однажды, перед самыми весенними каникулами, она случайно увидела возле зеркала в школьном коридоре своего одноклассника Дениса Котика.

Событие это было само по себе малопримечательным, за исключением главного — самого Дениса, застывшего тогда перед зеркалом, как истукан. И то, как Денис смотрел на свое отражение, девочку очень удивило. И насторожило.

Кристина с самого детства была очень наблюдательной и проницательной девочкой, хотя, быть может, не все ее подруги и друзья об этом и догадывались. И она сразу поняла: у этого мальчишки есть какая-то тайна. И она каким-то образом связана с зеркалом. Этим или каким-нибудь другим.

А, значит, все дело может быть именно в стекле и том, что там отражается.

Что же так удивило Дениса в зеркале, думала она?

Сегодня Кристина не обращала никакого внимания на восхищенные взгляды пробегавших мимо мальчишек. Они ей уже порядком надоели, да и мысли ее теперь были заняты совсем другим, гораздо более интересным и странным, нежели восхищение однокашников.

Тайна, загадка, секрет — вот что притягивало ее во всей этой безмолвной истории, случайно подсмотренной в школьном коридоре.

Получается, что Кристина не ошиблась, когда в предпоследний день весны на вечеринке у Подольского в честь окончания уроков сама — это же надо!! — пригласила Дениса на белый танец. А он даже этого не оценил, тюфяк несчастный, и весь танец смотрел куда-то в сторону и с ней совсем не разговаривал.

Нет, в этом мальчишке определенно была какая-то тайна. Кристина это поняла сразу, еще тогда, у зеркала. Эти мальчишки вообще всегда такие скрытные, что можно все испортить одним лишь неосторожным словом или взглядом. Но она непременно узнает все, она откроет его тайну. Потому что у нее тоже был свой Секрет.

Кристина Заграйская была самая несчастная девочка в классе, и в школе, и в городе. А, может быть, даже и в целом свете.

Причина этого была на удивление проста. Вот только поверить в такое не смогла бы, наверное, ни одна из ее самых верных подруг. А они всегда окружали Кристину, сколько она себя помнила, как сиятельную королеву — достойная свита блестящих фрейлин.

Дело в том, что бедой Кристины Заграйской была ее собственная внешность. Подруги просто полопались бы от удивления, узнай они, что Кристина в глубине души ненавидела свою красоту изо всех сил!

В свое время, как и положено по школьной программе литературы, она прочитала известную пьесу драматурга и дипломата Грибоедова «Горе от ума». Во многом потому, что личность Александра Грибоедова показалась ей очень романтической — погиб в чужой стране от рук целой толпы фанатиков. И за его голову владыка Ирана подарил русскому царю знаменитый алмаз «Шах», подобного которому не было во всем мире.

Тогда Кристина была поражена коварным предательством царя Николая и благородным мужеством молодого дипломата. Она решила узнать о Грибоедове побольше и отправилась в читальный зал городской библиотеки.

Куда, если признаться честно, прежде заглядывала нечасто.

Но теперь все было иначе. С замирающим сердцем Кристина читала, как тело ее погибшего кумира везли в Тифлис на простой телеге, накрытое рогожей, без всякого сопровождения. Хотя этот человек заключил для своей страны очень важный мир с Ираном и был полномочным министром-послом.

Но больше всего изумленную Кристину потрясли простые и скорбные слова молодой жены Грибоедова Нины Чавчавадзе, высеченные на могиле драматурга, что на горе в тифлисском монастыре святого Давида:

«Ум и дела твои бессмертны в памяти людской, но для чего пережила тебя любовь моя?»

Потрясенная и взволнованная, Кристина оторвалась от книги — ее вдруг осенило. Ведь у нее, если подумать, такая же беда, как и у героя грибоедовской пьесы Чацкого!

Только у того Горе — от Ума, а у нее, Кристины Заграйской, первой красавицы класса, школы, и, может быть, даже города — от Красоты! Ничего себе, подумала Кристина, а ведь так оно и есть!

И с этой минуты знаменательного прозрения все мысли Кристины переключились с Александра Сергеевича Грибоедова на себя саму.

Вернувшись домой, Кристина даже всплакнула. И чтобы немного успокоиться, умылась и присела на краешке ванной подумать о своей нелегкой судьбе.

Она вдруг поняла, что на самом деле жутко одинока в своей жизни. Никому не нужна была девятиклассница Кристина Заграйская, никому не было дела до ее забот и проблем, смутных надежд и тайных мечтаний.

Конечно, все думают: откуда у такой красавицы проблемы? Разве с такой красотой тебя может в жизни хоть что-то заботить? Если ты всегда в центре внимания и постоянно ловишь на себе восхищенные взгляды?

Уж у такой-то девочки непременно исполнятся все ее надежды, сбудутся все мечты, и на смену им придут другие, еще радужнее, еще краше.

Для всех она была просто красивой куклой, считала Кристина. И оттого ее сердце переполнялось горечью и обидой.

Да-да, куклой, убеждала себя Кристина, и тогда ей очень хотелось поскорее как-нибудь скрыть свое лицо, уехать на обитаемый остров, на худой конец — поселиться одной-одинешенькой в лесу. Чтобы пить там березовый сок и воду из чистых и сладких родников, встречать напоенные утренней свежестью рассветы и кормить из рук диких, но очень доверчивых оленей. И чтобы у оленей были такие огромные и прекрасные глаза, совсем как у... как у...

Кристина подняла глаза в тщетных поисках достойного примера.

Перед ней было зеркало, большое круглое трюмо в ванной комнате. Кристина мрачно посмотрела в него. Очень хотелось погрозить зеркалу кулаком, совсем как красивая героиня в одном редком французском кино, которое она однажды видела на показе фестивальных фильмов.

Но у нее не хватило духу грозить самой себе — говорят, все-таки это очень дурная примета. И Кристина лишь состроила себе капризную гримаску и показала язык. А потом выскочила из ванной комнаты как ошпаренная.

Ей вдруг на секунду показалось, что собственное отражение в ответ погрозило ей кулаком! Чего только не привидится человеку в полутьме расстроенных чувств!

Кристина позавтракала без всякого аппетита, набрала поначалу номер верной подруги Даши Ким, но потом передумала. Сегодня ей хотелось побыть одной, просто побродить по городу и разобраться с собственными мыслями.

Дело было в том, что нынешней ночью Кристине приснился странный и даже страшный сон. Но в отличие от всех остальных снов, которых было в ее жизни видимо-невидимо, и которые благополучно забылись и давно растаяли в памяти как утренний туман, этот сон не хотел забываться никак.

Он и сейчас стоял у Кристины перед глазами: темная лестница, круто забирающая вниз, в полумрак. А там, внизу, на лестничной площадке, возле ряда стальных почтовых ящиков замерло оно. Жуткое существо с горящими глазами, оскаленными зубами и острыми кривыми когтями.

Вот оно медленно поворачивается и молча смотрит на Кристину. Смотрит долгим, невероятно долгим взглядом, от которого у Кристины начинает леденеть кровь в жилах. А потом у него начинает изменяться лицо!

Кристина в который уже раз вздрогнула при этом воспоминании. Ну и образина — прямо настоящий монстр! А еще говорят, что сны — это... Кстати, что же это на самом деле? Может, какие-то отголоски ее прошлого?

Но она все-таки не была уверена наверняка. И потому Кристина решила позвонить на этот счет кому-нибудь из друзей. Но только не Даше, та только трещит, да все без толку. Лучше спросить Уткина, их внештатного классного аналитика, как он сам себя гордо именовал.

За Уткиным ходила устойчивая слава предсказателя будущих событий. И, как правило, почему-то всегда неприятного свойства, как-то предстоящая контрольная по алгебре или проигрыш городской футбольной команды. А если ты на короткой ноге с будущими проблемами, то, наверное, и в неприятностях прошлого уж как-нибудь разберешься.

Уткин оказался дома. Он скучал перед телевизором и с удовольствием воспользовался возможностью лишний раз похвалиться перед кем-нибудь из одноклассников своей великой эрудицией.

— Сны, да будет тебе известно, Кристина, — тут же принялся нудить он в трубку, — вполне могут сойти и за отголоски прошлого. Равно как и за предвестие будущего. Но это — только с точки зрения банальной эрудиции, имей в виду...

— А если — не банальной? — торопливо перебила его словесные излияния Кристина.

Уткин всегда раздражал ее своей манерой задирать нос. Наверное, поэтому он никогда и не видел ничего дальше собственного носа. Например, самую красивую девочку в классе, или даже во всей школе и в целом городе.

Нельзя сказать, что Кристине так уж нужно было внимание Уткина. Просто она терпеть не могла, когда ее решительно не замечали. Даже всякие тюфяки, дураки или воображалы.

— Если не банальной, а, например... продвинутой, — самодовольно хохотнул Уткин на том конце города, — то это просто торможение.

— Чего? — презрительно протянула Кристина, чуть не забыв, что они говорят по телефону.

— В коре головного мозга, насколько я помню, возникает торможение. Из-за этого рождаются зрительные образы. Они-то и...

— Сам ты тормоз, — в сердцах сказала Кристина.

Чудище из ее кошмарного сна вновь предстало перед мысленным взором девочки, и она поскорее положила трубку.

Нет, надо поскорее выбраться из этой душной комнаты! Из этих стен, что, кажется, только еще не подмигивают ей: а мы тоже его видели, а мы тоже его помним!

Еще не хватало, чтобы зубастый и клыкастый монстр явился ей сейчас в зеркальном трельяже!

И Кристина поспешно выбежала из квартиры, захлопнула замок и бросилась вниз по лестницам. Подъездная дверь хлопнула как выстрел. И тут же легкий порыв ветерка налетел на девушку, шутливо затормошил, проказливо растрепал волосы.

Кристина рассмеялась, отмахнулась от озорника и огляделась.

Двор как двор — все те же деревья, скамейки, клумбы цветов. Качели и песочница детской площадки. И, значит, не было причин унывать или тем более — чего-то там опасаться.

Кристина привычно кивнула соседке, чей профиль угадывался сквозь тюлевую занавеску в раскрытом окне первого этажа. Они редко разговаривали — молодой женщине в последнее время постоянно нездоровилось. Но зато всегда обменивались дружескими приветствиями.

Однако на сей раз Кристину не заметили, и она в сердцах махнула рукой — подумаешь, очень надо! А потом шаг за шагом, квадратик за квадратиком, по уложенной плитке возле дома, пошла, еще сама не зная куда.

Мысли Кристины покуда были здорово растрепаны, точно в них тоже похозяйничал давешний шаловливый ветер. Нужно было их уложить, привести в порядок, а лучшее средство для этого — просто рассеянно и бездумно побродить немного по городу, по знакомым улицам и аллеям скверов.

Пусть это будет моя самотерапия, гордо сказала себе Кристина. И решительно зашагала по направлению к ближайшей садовой аллее.

Ветерок с минуту подумал, а потом припустил за ней со всех своих невидимых летучих ног. И дальше они с девочкой уже отправились по городу вместе.

Молодая женщина, соседка с первого этажа, отвела тюль и с минуту смотрела ей вслед. Потом печально вздохнула и задернула занавеску.

Очень скоро на ее месте появился толстый и пушистый персидский кот. Он с видимым удовольствием улегся на подоконнике, где хорошо пригревало солнышко, сладко зевнул и занялся исконным кошачьим делом — внимательно считать своих пернатых недругов, то есть пролетающих окрестных ворон.

Однако несколько минут спустя кот вдруг приподнялся, ощетинил шерсть на загривке и злобно зашипел. Острый взгляд его огромных янтарно-желтых глаз был прикован к сиреневым кустам, что бурно разрослись на краю их девятиэтажки.

Казалось, кот одновременно хочет и спрыгнуть из окна, и спрятаться в квартире.

Он чувствовал защиту своего дома и поэтому бесстрашно шипел на что-то, видимое только ему одному в сиреневых зарослях. Но покинуть дом кот все же пока не решался, потому что в его сердитом и яростном шипении любой знаток кошачьего языка безошибочно распознал бы нотки величайшего страха.

Однако этот кот жил здесь недавно — дальний родственник подарил его молодой женщине, что в последнее время совсем перестала выходить на улицу. И, наверное, поэтому его хозяйка еще не научилась правильно понимать своего домашнего питомца.

— Дуремар, ты что?

Из-под занавески выпросталась женская рука и по-хозяйски загребла кота с подоконника.

Дуремар — именно так звали кота — яростно зашипел, отчаянно цепляясь острыми когтями за крашеное дерево рамы. Можно было не сомневаться, что его когти оставят на подоконнике не одну бороздку-царапину.

— Да что с тобой случилось, малыш?!

«Малыш», который был явно крупнее всех остальных котов в округе, разом перестал вырываться и царапаться. Однако это была всего лишь уловка.

Своенравный «персик» почему-то повел себя вовсе не так, как на его месте предпочел бы сделать любой другой кот на свете. Поскандалив для вида и повозмущавшись вволю, он должен был отправиться в объятия заботливой хозяйки. И уж если и сменить их, так только на перспективу миски со свежей сметанкой, чтобы хоть как-то залечить свою расшатанную нервную систему.

Однако у Дуремара этот счет были свои планы.

Вроде бы сразу успокоившись и тем самым усыпив бдительность наивной хозяйки, коварный кот внезапно изловчился, вырвался из рук молодой женщины и стремительно выскочил на подоконник.

Оттуда Дуремар совершил великолепный прыжок прямо на цветочную грядку под окнами, благо это был первый этаж.

Хотя коты при большом желании могут спрыгнуть и с третьего этажа, и даже падение с карниза пятого для этих удивительных животных отнюдь не смертельно — при удачном приземлении только лапы отобьют, да и то лишь на короткое время. Глядишь — а усатый храбрец уже пробирается вдоль подвальных окошек или исчезает в зарослях.

Дуремар же приземлился среди высоких стеблей роскошных мальв, которые только-только начинали наливаться той особенной яркостью, которой горят по осени все крупные цветы на грядках. Спустя несколько секунд нашего кота и след простыл, несмотря на призывные крики хозяйки. И затем все стихло.

Удивительное дело: кот Дуремар, оказывается, отлично знал этот город! Он уверенно прошмыгнул дворами почти до самого парка, что по вечерам заманчиво крутил карусели и сверкал аттракционами в нескольких кварталах от дома Кристины Заграйской. По дороге кот лишь пару раз фыркнул на местных котов, что жались по углам, озадаченные и устрашенные размерами своего невесть откуда взявшегося соперника. Однако Дуремару было не до них: он сосредоточенно и целеустремленно мчался в сторону ограды городского парка.

Наконец он достиг ограды, уверенно свернул вправо и затем юркнул в дырку, проделанную в заборе словно бы специально для таких маленьких и ловких существ. А дальше его уже скрыли парковые деревья, аттракционы и ларьки с мороженым и прохладительными напитками.

Если бы эту картину наблюдал, скажем, Денис Котик, то он, как второкурсник Следопытного посада и один из лучших его учеников, вполне мог бы выдвинуть одно, но чрезвычайно ценное предположение.

Дело в том, что этот парк культуры и отдыха был такой большой и широкий, что его приходилось далеко огибать всем транспортным маршрутам. Зато стоило его пересечь в самом узком месте, и можно было очень скоро очутиться в совсем другом районе города. Вернее, даже в двух: граница между соседними районами плотно примыкала к парку культуры. И в свое время оба района даже спорили между собой, кому из них на самом деле должен принадлежать этот парк.

Однако, что самое удивительное, в этом споре ни один из районов как раз и не претендовал на то, чтобы парк принадлежал ему, а даже совсем наоборот.

Хозяин парка должен был нести за него ответственность, убирать и вывозить мусор, наводить порядок и содержать пусть и немногочисленный, но все-таки персонал продавцов, карусельщиков, билетеров и дворников. Никому не хотелось этого делать, поскольку парк требовал немалых расходов, и каждый район, как мог, открещивался от культуры и отдыха своих жителей.

Спор из-за парка тянулся до сих пор, уже много лет, и поэтому сейчас этот большой остров зелени и покоя на окраине города был основательно запущен и замусорен. Вдобавок парк зарос густым одичавшим кустарником и высокой травой, из которой весело и беззаботно торчали метровые стебли одуванчиков с опушенными шапками семян-парашютиков.

Это обстоятельство было весьма на руку сметливому Дуремару. Все-таки вид стремительно бегущего через весь городской парк роскошного и явно домашнего персидского кота кое у кого вполне мог вызвать подозрение.

Поэтому кот мчался во все лопатки, сломя голову, задрав хвост и обнаруживая необычайную и удивительную для «персиков» прыть. Но при этом все-таки не забывал выбирать для своего пути самые неприметные тропинки, самые густые кусты и самую высокую траву.

Кота одолевали тревожные предчувствия, он был сильно напуган и очень взволнован.

Поэтому весь путь он проделал в рекордно короткое время, и к обеду уже успел вернуться обратно. А забраться на подоконник постоянно раскрытого окна на первом этаже было для Дуремара все равно, что лишний раз махнуть своим роскошным толстым хвостом.

Затем, уже в квартире, Дуремар мягко спрыгнул на пол. Он покрутил огромной головой с заросшими шерстью ушами в направлении вкусных кухонных запахов и безошибочно двинулся на кухню.

Кот был уверен, что хозяйка, как человек добрый и мягкий, не будет сердита на него за своенравие. Во всяком случае, для себя самого у кота было единственное оправдание своего озорного поступка. С некоторых пор Дуремар считал себя полноправным хозяином этой квартиры.

А, значит, должен был всецело отвечать за ее безопасность, как днем, так и ночью.

Кристина Заграйская рассеянно остановилась возле витрины богато украшенного ювелирного магазинчика. Она на минутку залюбовалась муляжами колец и других украшений, изящно выполненных и со вкусом размещенных за стеклом.

Витрина была зеркальной и отражала стоящую напротив Кристину, пешеходный бульвар и идущих мимо прохожих.

И в том числе — даже маленькое колечко с бирюзой на пальчике девушки, которое Кристина очень любила. Но теперь, на фоне ювелирных сокровищ, пусть и фальшивых, но таких стильных и богатых с виду, бирюза смотрелась как единственное скромное украшение бедной падчерицы.

Кристина с сожалением перевернула кольцо камушком вниз — тут хвастаться нечем! — и подняла глаза на витрину. Но тут же в ужасе прижала ладонь к губам.

Она отчетливо видела в зеркале магазина, как мимо нее только что прошло чудовище из ее недавнего кошмарного сна. Оно было не то в плаще, не то в балахоне. И у него что-то было с лицом, только Кристина не разглядела.

Девушка резко обернулась.

Впереди и позади нее шли люди, оживленный поток прохожих пересекал проезжую часть улицы. Впереди маячило и несколько спин в длинной темной одежде, но ни одна из них не походила на этого монстра даже приблизительно. Кристина это почувствовала тут же, каким-то внутренним чутьем.

Жуткое видение мелькнуло лишь на миг. Но, проходя мимо, это существо повернуло голову и холодно взглянуло на Кристину. Кошмарный монстр ничего не сказал ей, не выказал никакой эмоции, даже не усмехнулся, как это непременно сделал бы персонаж какого-нибудь мистического киноужастика. Он просто посмотрел на нее, всего лишь миг, но этот взгляд буквально пронзил ее с ног до головы, заставив похолодеть до самого дна души.

И еще одно тревожило ее. Что-то у этого типа было с лицом. Но Кристина никак не могла вспомнить, что же, хотя видела его всего минуту назад.

И теперь она растерянно стояла возле холодной, слепой отныне витрины, а мимо шли и шли люди, переговаривались меж собой, на ходу звонили друг другу по мобильным телефонам, спорили, ссорились или смеялись. И даже не подозревали, конечно же, что на свете бывают такие ужасные, темные сны, от которых нет спасения даже самым светлым днем.

История третья

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ ТИГРА РЕШИТЕЛЬНО ИДЕТ ПО СЛЕДУ КОТИКА

Тигран Аветисов, лучший гитарист теперь уже девятого «Б» класса, страстный футболист и просто незаурядная личность, сидел во дворе, в тени кустов сирени и маялся. Одиночество было тому причиной — жгучее, бессмысленное и безнадежное. Двор был пуст, беспощадно выжжен солнцем еще месяц назад, и только кузнечики электрически потрескивали в жухлой и редкой траве.

С самого утра самый верный друг Тигры Денис Котик куда-то запропал, даже не оставив никаких координат, где его отыскать в случае чего. Остальные одноклассники тоже как на грех разъехались кто куда. Одно слово — воскресенье!

А ведь когда-то Тигра со всей страстью своей кавказской крови обожал воскресенья и всегда думал о них с нескрываемой нежностью, особенно в начале учебной недели!

Совсем недавно они вернулись из Сочи, куда всей семьей ездили в отпуск. Там в собственном каменном доме, неподалеку от моря жили дальние родственники Аветисовых по маминой линии. Если только их способ существования в этом курортном городе можно было назвать жизнью!

Повсюду, куда ни кинь взгляд, в их доме сидели, лежали или спали «дикари» — так мама Тиграна называла отдыхающих, снимавших у моря квартиры, комнаты или просто отдельные койки и даже раскладушки.

Сами хозяева дома на горячий период летних отпусков перебирались в сарай и ютились там, не забывая водить на постой все новых и новых отдыхающих, которых они «ловили» на железнодорожном вокзале. Даже на море они купаться не ходили, изредка выбираясь на какую-то захудалую местную речку. Потому что, по их словам, это море у них давно уже в печенках сидит.

Первую неделю Тигра еще никак не мог понять, как можно так относиться к теплому и ласковому морю. К его зеленым волнам, на которых так приятно качаться, к плоской и горячей гальке, нарячейься к теплому и ласковому морю, к его зеленым волнам, на которых так приятно качаться, и к теплой гальке которой здорово растянуться после получасового плавания, почти до самых буйков.

Жить мамины родственники определили семью Аветисовых в маленьком флигельке, в мандариновом саду. Однако Тигра не раз ловил на себе задумчивые взгляды хозяина и живо представлял себе, как тот сейчас с большим сожалением подсчитывает про себя свои ежедневные убытки оттого, что флигель занят «бесплатными» родственниками-постояльцами.

Папа Тигры, кажется, тоже чувствовал косые взгляды хозяев и при всяком удобном случае предлагал маме либо переехать всей семьей в платный частный пансион, которых на побережье было полно, либо хотя бы пореже высовывать нос из флигеля в дневное время. Дабы не раздражать хозяев лишний раз.

— Самое страшное проклятие у жителей курортов: чтоб к вам на все лето все родственники приехали! Включая дальних!! — частенько повторял папа Тигры. А Тигра очень даже его понимал.

И только мама делала вид, что ничего не замечает. Она часами просиживала с хозяйкой, своей двоюродной сестрой, в их сарайчике, пила с ней чай, беседовала, делилась воспоминаниями. В общем, по ироническому выражению папы, изо всех сил поддерживала шаткие дипломатические отношения.

По этой причине семья Аветисовых старалась своей родне глаза особо не мозолить и пропадала весь день либо на пляже, либо в горах и парках. Но очень скоро, к своему глубочайшему изумлению, Тигра вдруг почувствовал, как вся эта субтропическая экзотика начинает ему понемногу надоедать. Несмотря на его глубокие закавказские корни.

Ему очень быстро приелись и гордые кипарисы, устремившиеся в небо темно-зелеными конусами, и могучие магнолии, усеявшие дорожки приморского парка глянцевыми желтыми листьями. На юге листья у деревьев постоянно обновлялись, и потому палая листва вечно шуршала под ногами, точно уже пришла осень.

И даже море не казалось уже Тигре таким поразительным и необычным, как в день приезда. Оно попросту перестало быть праздником!

Подумаешь, волны, скептически размышлял Тигра на десятый день пребывания на курорте, и швырял в зеленую пенистую воду плоские голыши прибрежной гальки. А пальмы — что я, этих пальм в кино не видел, что ли?

В глубине души Тигран, конечно, понимал: дело вовсе не в море и не в пальмах. Просто он здорово соскучился по своим друзьям-одноклассникам, по дому и даже по своему двору.

На пляже он так ни с кем и не познакомился, поскольку сверстников вокруг особо и не было — все больше лысые, пузатые дядьки с газетами и высокомерные сухопарые тетки с облезающими носами, в купальниках вызывающих расцветок. И очень скоро Тигру неудержимо потянуло домой, в средние широты, как шутливо пояснил солидарный с ним папа. Он даже вызвался разведать, где течет та самая речка, куда ходят купаться местные жители — «аборигены», как они, не сговариваясь, стали с отцом называть в последнее время экономных и практичных сочинцев.

Все признаки ностальгии налицо, заявил обрадованный папа и немедленно отправился на вокзал, разузнать насчет обратных билетов. Билеты на абсолютно все поезда были в дефиците: как выяснилось, очень многие отдыхающие, по всей видимости, испытывали чувства, сходные с Тигриными, и тоже вознамерились поскорее покинуть этот гостеприимный юг, причем именно поездом.

Но тут неожиданно пришли на помощь их хозяева: у маминой сестры на вокзале работала приятельница, и она помогла достать им не какой-нибудь плацкарт, а даже отдельное купе.

Тигра догадывался, почему их родственники вдруг проявили о них такую трогательную заботу: курортный сезон еще продолжался, приближаясь к своему апогею — бархатному. И флигель в саду им бы очень даже пригодился. Тигран ни на минуту не сомневался, что уже наутро после отъезда семьи Аветисовых тут появятся новые жильцы.

Ничего не поделаешь, рыночная экономика — пояснял папа, когда они стояли у открытого окна в вагоне, который стремительно мчался домой, в родные средние широты.

Тигра кивал и с наслаждением вдыхал прохладный вечерний воздух, с любопытством обозревал тянувшиеся мимо южные леса и предвкушал, как поделится курортными впечатлениями с друзьями. И, конечно же, с другом-Денисом — в первую очередь.

Тот тоже теперь каждое лето куда-то ездит отдыхать, и теперь у них будет что сравнить.

Странное дело: но сейчас, в поезде, что вез его домой, юг уже не казался Тигре таким приевшимся и оттого — пресным. Чем дальше от моря, пальм и гор, тем больше они погружались для Тигры в дымку восхитительной таинственности и туман былой экзотики.

Обычное дело, вновь объяснил ему всезнающий папа. Что имеем — не храним, потерявши — плачем.

Плакать о Сочи Тигра, понятное дело, не собирался. Однако, вернувшись домой, не раз вздохнул, крепко сжимая в руке твердую коричневую шишечку от цветка магнолии. Она была взята на память, вместе с коллекцией причудливых морских камней, обломков черноморских ракушек-рапан и отполированных морем кусочков разноцветного бутылочного стекла. А что еще можно привезти с моря? Разве что стойкий негритянский загар!

Так все и вышло. Обо всех курортных впечатлениях Тигран еще в первый день их встречи поведал верному другу Денису.

Тот выслушал с интересом и. в свою очередь, добавил несколько своих морских наблюдений, весьма к месту. Чему ж тут удивляться, если у друзей и впечатления об одном и том же должны быть сходны?!

После чего они провели восхитительную неделю. Родители Тиграна день-деньской пропадали на работе, потому что у взрослых, и тем более — ответственных работников долгих каникул, как правило, не бывает. И Денис с Тиграном несколько дней посвятили серьезному сравнительному анализу самых новых компьютерных «стрелялок», «бродилок» и виртуальных полетов на боевых космических кораблях и орбитальных станциях.

Одновременно с этим друзья весело трепались, поглощали чипсы и соленые орешки в угрожающих масштабах и были вполне довольны судьбой. Так продолжалось вплоть до сегодняшнего дня.

Утренний звонок Тигры не дал результатов: по оперативной информации бабушки Любови Николаевны, ее внук Денис спозаранку уже собрался, наскоро проглотил завтрак и затем исчез из дома в неизвестном направлении. И это притом, что на сегодня у них по программе выходного дня значился поход за город!

Там, в одном мелком и прозрачном пруду обитала целая колония крупных тритонов. Предполагалось, что несколько обитателей этого заветного пруда должны будут обрести новую среду своего обитания в огромном и пустующем аквариуме Тигры. И вот вам — такое преступное равнодушие друга, просто сродни коварству!

Правда, Денис очень скоро немного реабилитировался в глазах товарища. На тумбочке у собственных дверей Тигран обнаружил послание от Котика.

Несложный дедуктивный анализ в духе Шерлока Холмса безошибочно подсказал Тиграну: записка друга поначалу торчала в дверях, и ее обнаружили родители, уходя поутру на работу.

Текст записки был краток и не обременен излишней пунктуацией:

Извини не жди виноват подробности вечером очень спешу

Д.

Судя по тому, что в тексте практически отсутствовали знаки препинания, отчего он походил на текст срочной телеграммы, писал его Денис действительно в страшной спешке. Тигре оставалось только строить предположения и самостоятельно догадываться, где он и что с ним.

Но самое главное: что же могло настолько увлечь Дениса, чтобы он бросил сегодня старого друга и не сдержал вчерашнего уговора? Такого прежде не случалось, и Тигран, изрядно поскучав во дворе и пересчитав всех местных ворон и галок, решил отправиться домой и в одиночестве пострелять немного компьютерных монстров, упырей и прочую виртуальную нечисть.

Однако со стрельбой с самого начала почему-то не заладилось. За монитором Тигран был рассеян, невнимателен, и периодически получал от виртуального врага на орехи. То — из-за угла тяжелым рыцарским молотом, то очередь, выпущенную из космического бластера в упор, а то и струю из огнемета прямо в лицо.

Наконец, когда его опередил злобный монстряк с кровожадными красными глазками и руками толщиной с две Тигровы ноги, сшиб с ног и со злобным ржанием разрезал на кусочки бензопилой, Тигран с досадой остановился, решительно вышел из игры, даже не сохранившись, и попытался глубоко и серьезно задуматься.

Но в голову не лезло абсолютно ничего конструктивного, только какие-то бессвязные обрывки мыслей. Тигран вздохнул и повернулся к окну. Он понимал, что неожиданное исчезновение друга совершенно выбило его из колеи. И еще он никак не мог признаться себе в том, что удивлен и заинтригован не на шутку.

Ноги сами понесли Тиграна к телефонной тумбочке. Он снял трубку и без всякой надежды набрал номер Денисовой квартиры. Тигран сейчас ни на что особенно не надеялся, в лучшем случае — только услышать сообщение Любови Николаевны о том, что внук все еще не вернулся.

Однако он ошибся — трубку взял Денис.

— Ну, ты даешь, старик! — с облегчением протянул Тигран. Услышав голос друга, он моментально забыл про свою обиду. — Я, между прочим, тебя с самого утра жду-жду...

— А ты мою записку разве не нашел? — быстро заговорил Денис. Голос у него был запыхавшийся, и еще, похоже, он спешно прожевывал последний кусок от обеда.

— Нашел и прочитал, — уже с вызовом заметил оправившийся Тигран. — И должен тебе сказать...

— Тигра, будь другом — скажешь мне это потом, ладно? — перебил его Денис. — Извини, старик, но я страшно спешу! Вечером все объясню, лады?

И не дожидаясь ответа, он бросил трубку. А Тигран так и застыл в квартире с безмолвным телефоном и с разинутым ртом!

Но если вы думаете, что Тигран так и остался сидеть дома, мучительно переживая коварство друга, значит, вы ничего не смыслите в настоящей мужской дружбе. А один из ее неписаных законов непреложно гласит: если не можешь помочь другу явно, действуй тайно!

Поэтому Тигран раздумывал всего лишь несколько мгновений. А затем сунул в карманы румяное яблоко, пару печений — все, что лежало на столе — и выскочил из квартиры, на ходу захлопнув дверь. Он кубарем скатился с лестницы, благо было всего два этажа, и словно уссурийский тигр за оленихой, помчался через двор.

Денис жил неподалеку, и к тому же у Тиграна были быстрые ноги и огромное желание не опоздать. Поэтому он еле успел спрятаться за угол дома, завидев, как друг Денис торопливо выходит из своего подъезда.

План у Тигры был ясен как день: проследить, куда направился Денис, но как можно более скрытно. И если причина его стремительного бегства и нарушенного вчерашнего обещания вполне объяснима с точки зрения Тигры — тогда быстренько исчезнуть и преспокойно дожидаться товарища вечером, в тени кустов сирени.

Вообще-то подобных причин в их неписаном кодексе дружбы до недавних пор было только три — смерть, пожар и наводнение. Однако в последнее время в этот список добавились родители, денежные затруднения и девчонки. Причем Тигра искренне считал, что это все — явления одного порядка.

Денежный кризис в его табели о рангах примерно равнялся пожару. Ссоры с родителями вполне могли потянуть на хорошее, основательное такое наводнение. А уж девчонки по искреннему убеждению Тигры олицетворяли бы собой непременную и скорую смерть их прежде незыблемой мужской дружбы.

Справедливости ради заметим, что Тигран относился ко всем этим возможным угрозам мужской дружбе вполне философски.

— Чему быть — того не миновать, — шепнул он себе, осторожно выглядывая из-за угла. — Однако убедиться в этом стоит.

Времени свободного у него было навалом, и в своей слежке Тигран не видел ничего предосудительного — во всяком случае, пока. Вдобавок эта затея в любом случае казалась ему поинтересней бездумного околачивания в пустом дворе или стрельбы по компьютерным миражам.

Дениса уже и след простыл, и Тигран рысью метнулся вслед. Он еле-еле успел вскочить в задние двери троллейбуса и тут же съежился за спиной какого-то рослого гражданина. Денис в последнее время почему-то норовил в общественном транспорте входить в средние двери, а в маршрутках — сесть поближе к водителю. Вот и теперь он стоял в начале салона и с ленивым интересом заглядывал в цветной журнал сидящей рядом высокой дамы.

Через несколько остановок Денис сошел, и Тигра, пригибаясь и прячась за деревьями, последовал за ним. Теперь его планы изменились: Тигран уже предвкушал, как он подкрадется поближе, в самый неожиданный момент вдруг схватит друга за руку и, подобно прикольным героям сказки про Винни-Пуха, громко и торжествующе заорет:

— Ага!!!

С легкой руки Дениса у Тиграна и кличка была подходящая, как у полосатого героя Александра Милна, что любил на всех напрыгивать.

Вот только маршрут Дениса с каждой минутой казался Тиграну все более странным.

Сначала друг-Котик свернул в несколько переулков, о существовании которых Тигран и не подозревал прежде, а затем и вовсе углубился в старую часть города. Потянулись старые деревянные дома, покосившиеся заборы, дворы, из которых несло затхлыми, сырыми запахами. Некоторые здания и вовсе были разрушены, многие обгорели и развалились, оставив захламленные пепелища.

Тигра только диву давался: и чего, спрашивается, понадобилось тут Денису? Того и гляди, отправится по помойкам шарить!

Наконец Денис юркнул в узкую щель между обрушенными стенами, с которых свисали громадные лохмотья старых, пожелтевших обоев. Несколькими секундами позже туда с опаской заглянул и Тигра.

Его настороженному взору открылся заброшенный дворик, пахнущий старым курятником, в глубине которого темнели сараи и развалившиеся мусорные контейнеры. Дениса же нигде не было. Он словно сквозь землю провалился. Или сквозь помойку.

Тигра протиснулся в щель, подошел на почтительное расстояние, зажимая нос, и подозрительно оглядел замшелые контейнеры. Перспектива пробираться сквозь завалы застарелого тряпья, строительного мусора и чего-то еще, гораздо более пахучего, ему совсем не улыбалась.

Он внимательно осмотрел и сараи, но на каждой двери висел массивный замок, еще и ржавый к тому же. Нет, тут точно не ступала нога цивилизованного человека!

Тигран уже было собрался проверить один замок на прочность, просто на всякий случай, как вдруг произошло невероятное!

В самый неожиданный момент, когда Тигра склонился над ржавой замочной дужкой, кто-то сзади вдруг крепко схватил его за руку и, подобно героям из сказки про Винни-Пуха, громко и торжествующе заорал:

— Ага!!!

История третья (окончание)

ИСТОРИЯ ТРЕТЬЯ, В КОТОРОЙ ТИГРА РЕШИТЕЛЬНО ИДЕТ ПО СЛЕДУ КОТИКА (окончание)

Тигра как ужаленный выпрямился и в панике обернулся. Перед ним стоял самый необычный человек, которого можно было представить. И, как ни странно, он, наверное, лучше всего подходил к образу коренного обитателя окружающих трущоб. Это был типичный бомж, но при этом такой живописный!

Прежде всего, необычен был его головной убор. На голову незнакомец нахлобучил замызганную баранью ушанку. Да-да! Несмотря на теплые августовские дни, голову человечка украшала самая настоящая шапка-ушанка! И носил он ее так, что оба «уха» торчали в разные стороны, как у забавного дворника из пластилинового мультика «А, может быть, ворона».

На подбородке и над верхней губой этого подозрительного типа кустилась редкая рыжая щетина недельной давности.

Шапка вместе с головой крепились на длинной и тонкой шее, а та в свою очередь плавно переходила в худенькую спину. Незнакомец был облачен в черный пиджак необычного, старомодного фасона, каких сейчас уже нигде не шьют. Пиджак был ему явно не по размеру, словно бы с чужого плеча. У пиджака отсутствовала большая часть пуговиц, однако из петлицы франтовато торчала некогда белая, а ныне уже увядшая грязно-желтоватая гвоздичка.

Прямо-таки жених, даром, что руки все в цыпках, некстати подумал Тигра. И совсем уже некстати, против воли усмехнулся. Наверное, оттого, что грудь этого странного человечка была совершенно голой; а вместо черных брюк, которые по правилам любого фасона полагались бы к такому пиджачку, бомж щеголял в синих спортивных штанах с красными, чуть ли не генеральскими лампасами и чудовищно отвислыми коленками!

Добавим сюда ярко-красные носки и стоптанные кроссовки, и мы получим достоверный и исчерпывающий портрет чудаковатого незнакомца.

Сунув руки в карманы пиджака, незнакомец строго смотрел на Тигру. При этом он изредка морщился и что-то глухо бормотал себе под нос.

Но было и еще одно удивительное обстоятельство.

Как ни старался Тигра, он по первому впечатлению так и не смог определить, сколько же лет человечку, стоящему рядом с ним.

На первый взгляд, тот казался только чуточку постарше самого Тигры. Но, присмотревшись, Тигран вдруг понял, что этому обитателю городских трущоб на самом деле должно быть никак не меньше двадцати пяти.

Кто же он такой, и чего ему здесь надо?

Наконец человек сверкнул улыбкой, выказав при этом печальное отсутствие одного переднего зуба, и криво усмехнулся:

— Ну, что молчишь, как рыба об лед? Чего тут надо, а?

Именно это не прочь бы знать и сам Тигра!

— Ни... ничего... — пробормотал Тигран, осторожно оценивая обстановку. Парень он был физически крепкий, уже перешел в девятый, а этот тип с виду казался щуплым и хилым. Видимо, все-таки сказывался его нездоровый и антисанитарный образ жизни.

Поэтому наш новоиспеченный следопыт понемногу пришел в себя и взглянул на бомжа уже малость поуверенней.

— А что — нельзя? — с вызовом сказал Тигра и постарался принять как можно более развязный и самоуверенный вид.

— Ты чего, дорогуша, совсем слепой? — озадаченно воззрился на него незнакомец. — Не видишь разве, что здесь — частные владения? — нагло заявил он на удивление высоким голосом. — Ходит тут, вынюхивает чего-то... тоже мне!

— Больно мне надо нюхать тут ваши... — Тигра на миг запнулся, потому что с ходу не нашел ни одного приличного слова для описания окружающей помойки и миазмов плесени, исходящих от замшелых сараев.

— Тем более, — с какой-то собственной, непонятной Тиграну логикой заключил незнакомец. — Вот и шагай, куда шел. Всю рыбу мне тут распугаешь!

— Я друга ищу, — упрямо сказал Тигра, не двигаясь с места. Он выпятил нижнюю губу и для верности попытался угрожающе сверкнуть своим черным кавказским глазом. Однако глаз не послушался и вместо угрозы почему-то жалобно подмигнул незнакомцу.

— Нет тут никаких друзей, — отрезал тот. — Нешто не видишь?

И он широким жестом обвел весь дворик, заброшенный и заросший густым кустарником. В самом деле, Дениса тут, похоже, и след простыл.

— А вы случайно не знаете? Денис Котик, мой товарищ? Он здесь был только что... — наудачу спросил Тигра, уже заранее предчувствуя неудачу.

Незнакомец прищурился и смерил парня взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

— Котофеи тут ходят, это точно, — сообщил он. — Васьки, Мурзы, Барсики, Пушки... Даже одна Мурка есть. А Денисов не держим. Денисы нам ни к чему, вот тебе и весь сказ!

Он отрицательно замахал головой. Да так энергично, что Тигран даже испугался — а, ну, как отвалится? Вон какая у него тонкая шея!

— Не отвалится, — неожиданно ответил незнакомец. Тигран даже вздрогнул — настолько точно угадал этот тип его невысказанное опасение.

— А вот ты вали-ка отсюда, парень, да побыстрее, — внезапно заторопился жених с помойки. — Привлекать излишнее внимание совсем не обязательно, — почему-то добавил он.

И больше не говоря ни слова и ничего не объясняя, незнакомец бесцеремонно вытолкал Тигру на улицу. А сам сунул руки в карманы пиджака и зашагал по пыльной дороге совсем в другую сторону.

Тигран же остался стоять на улице, ничего не понимающий, изумленный и раздосадованный.

Этот двор можно было дальше и не проверять — Дениса тут уже и след простыл. Оставалось дождаться вечера и тогда... хорошенько подумать. А что теперь еще оставалось?

Детский сад «Родничок», один из микрорайонов города.

(Более трех месяцев назад)

Пятилетняя девочка в розовом платье с множеством кружев, рюшечек и оборок сосредоточенно копала совком в уголке детской площадки. Поодаль детсадовская малышня увлеченно разучивала с воспитательницей новую песню, в которой они все вместе старались подражать голосам известных птиц. Из-под навеса, скрывавшего детей от яркого солнца, неслось разноголосое карканье, кудахтанье, чириканье и кукареканье, больше напоминавшие сосредоточенный и дружный писк цыплят.

Настя Аксенова — так звали девочку — уже успела налепить целую гору куличиков и десяток плоских и бесформенных песочных блинов. Солнце, непривычно жаркое для конца мая, здорово нагревало голову сквозь панамку, но Настя упорно копала, не желая перебираться под сень грибка.

Со сверстниками учить песенку было скучно, одной возвращаться в свою группу ей не хотелось, хотя и могла — с некоторых пор по безапелляционному требованию отца Насте Аксеновой предоставили в садике полную свободу действий.

Больше всего Насте хотелось сейчас в Турцию, купаться в теплом синем море и есть разноцветное фруктовое мороженое с кусочками разных вкусностей. Но до их поездки в отпуск оставалось целых три невообразимо долгих, томительных дня, и девочка кротко пережидала их, как застигнутая внезапным ураганом в норке мышь терпеливо коротает непогоду.

Воспитательница, вяло дирижировавшая нестройным и разноголосым малышовым хором, тем не менее, зорко следила за Настей. Как и прежде, по настоянию отца Насти она не делала никаких попыток подойти и развлечь девочку. Не хватало еще чем-то рассердить чадо такого крутого родителя!

Воспитательница трепетно дорожила своим местом: благодаря Аксенову и еще нескольким родителям побогаче у персонала «Родничка» были нередки весьма щедрые премии, не предусмотренные скромной зарплатой детсадовских воспитателей.

Однако, всего на одну минутку увлекшись песней, она не заметила, как поодаль, за проволочным забором садика появился запыхавшийся большой рыжий пес. Собака немедленно улеглась в кустах и теперь тяжело дышала, высунув длинный розовый язык. Но она не замечала никого вокруг. Пес не спускал глаз с девочки за детсадовской оградой, одиноко сидевшей в куче песка.

Совсем недавно Аксенов организовал для «Родничка» целый самосвал с песчаного карьера у реки, где песок был особенно чистым и богатым прозрачным кварцем. Говорят, он полезен для здоровья, хотя никто толком не знает, чем именно. И теперь в песочнице было раздолье для юных архитекторов замков на песке и малолетних кулинарных специалистов по куличикам и блинчикам.

Впрочем мало у кого из детей возникало желание долго жариться на солнышке, которое старалось вовсю. Нынешним маем вся погода перепуталась. А ведь еще совсем не было и обычных в мае черемуховых дождей и холодов! Даже тень нового деревянного грибка, тоже специально установленного над песочницей, не давала достаточной прохлады. И только Настя отличалась особенной страстью к песочным забавам. Казалось, жара ни капельки ее не беспокоила.

Правда, у ее воспитательницы был свой взгляд на эту явную проблему: в последнее время девочка явно избегала подолгу оставаться в помещении группы одна. Воспитательница полагала, что это просто — причуда переходного возраста. А таковым она считала любой возраст, начиная от трех и старше.

Поэтому она втайне от заведующей детсадом и своих коллег давно считала денечки, когда папа Аксенов увезет свою дражайшую дочку к теплым и ласковым водам берега турецкого. Ей казалось странным, что этот, несомненно, богатый человек не хочет отправить пока девочку на дачу, за город, или на худой конец просто поручить Настю заботам домашней няни.

Так или иначе, до отъезда семьи Аксеновых из города оставалось всего три дня. И воспитательница уповала на то, что они пройдут тихо и благостно, как и все прочие майские дни в этом привилегированном садике, который, впрочем, работал и большую часть лета, в отличие от большинства других «Пчелок», «Ручейков», «Теремков» и прочих детских учреждений для среднего и старшего малышового возраста.

Именно поэтому воспитательница сейчас с легким сердцем увлеченно разучивала с остальными детьми новую песенку. На сей раз — про то, как имеют обыкновение кричать и издавать прочие звуки всяческие домашние животные:

— Лошаденка — стуки-стуки!

Поросенок — хрюки-хрюки!

Курочка по зернышку — кудах-тах-тах!

В этой песенке ничего не было про собак, особенно — крупных и свирепого вида. Иначе воспитательница, несомненно, услышала бы, как здоровенный рыжий пес подбежал к проволочной ограде детсада. Он присел, весь подобрался и великолепным прыжком в одно мгновение легко перемахнул забор. Не заметили этого и остальные дети.

Поэтому когда Настя, до того увлеченно копавшая глубокий тоннель, услышала, как рядом кто-то громко и тревожно дышит, она подняла голову и тут же замерла как загипнотизированная.

Прямо над ней стояла огромная собака с разинутой зубастой пастью, из которой свешивался длинный розовый язык. Глаза зверя горели темным огнем, мощная грудь мерно вздымалась, а хвост как заведенный помахивал из стороны в сторону.

Настя Аксенова в свои пять лет уже приблизительно знала, что когда собака машет тебе хвостом, это значит, что ты ей хоть немножко, но все-таки нравишься. Вот только — в качестве чего, интересно? Вдруг на тебя смотрят, как на аппетитную котлету или же вкусный бифштекс?

Настя заворожено смотрела в темные, блестящие глаза пса. Тот замер как изваяние, но не спускал с девчурки строгого, внимательного взгляда.

Потом вдруг наклонился к Насте, быстро дохнув ей прямо в лицо и обжигая горячим, звериным дыханием. Уголки рта собаки нервно задергались, словно от тика; редкие и коротенькие, как у всех собак, усы встопорщились, и она вновь приоткрыла пасть.

Несколько мгновений пасть животного была раскрыта и двигалась, точно оно что-то говорило малышке. Затем пес захлопнул пасть, широко зевнул, повернулся и исчез. Буквально растворился на глазах Насти.

Воспитательница, в очередной раз глянув на маленькую Настену, вдруг поняла: девочка слишком долго сидит в одной и той же позе. Приглядевшись внимательнее, воспитательница ахнула.

Настя Аксенова сидела на куче песка, вытянув вперед обе ручки, точно хотела схватить кого-то, и медленно, тихо покачивалась из стороны в сторону. Она была похожа на заводную куклу, у которой понемногу кончался механический завод пружины.

Воспитательница в ужасе кинулась к девочке, схватила ее на руки, прижала к себе как самую большую драгоценность на свете, и бросилась со всех ног в помещение средней группы. Сейчас у нее были такие же огромные глаза, как у давешней собаки, которую она, фигурально выражаясь, элементарно прошляпила.

Полчаса спустя папа Аксенов, позеленевший от злости и страха, выгнал из кабинета воспитателей всех собравшихся начальниц, усадил дочку на высокий табурет и заплакал.

Но это были слезы мужские, а стало быть, внутренние, незаметные для детей.

Так же незаметно папа Насти вытер лицо, промокнул лоб, высморкался, отхлебнул из стакана теплой, выдохшейся минералки и почти что со страхом тихо попросил дочь:

— Настя... пожалуйста, повтори то, что тебе сказала... что ты услышала... Что эта, как ты говоришь, собака...

— Я тебе уже сколько раз повторяла, папочка, — обиженно надула губки Настенька. — Это даже не собака — это самый настоящий пес, вот кто он был! И он со мной говорил. Правда-правда!

— Хорошо-хорошо, доча, — лихорадочно согласился Аксенов и изо всех сил сжал ладонями голову. Ему показалось, что она сейчас трещит так, что слышно в коридоре. — Просто повтори, ладно?

— Ладно, — пожала плечами Настя. — Так вот, эта собака... вернее, пес...

— Да бог с ним, с этим псом, — едва не взмолился отец. — Просто повтори, что он... ммм... сказал!

Он принялся быстро ходить по комнате, меряя ее шагами, бледный как полотно.

— Пес сказал так: пусть твой отец придет к Нему, — торжественным речитативом, нараспев произнесла Настя. — И Он все скажет! Иначе рыба не досчитает до двух... двух-сот... В этот раз уже не досчитает.

Она с сожалением взглянула на отца. Тот отошел и стоял возле окна, прижавшись горячим лбом к нагретому а, значит, бесполезному сейчас стеклу.

— Вот и все, папочка, — оживленно заключила Настя. — Уже я совсем наизусть выучила, как он сказал, а ты все — никак... А что это за странная такая рыба? Которая умеет считать? И пес удивительный, верно? Я никогда прежде не видела таких говорящих пёсов!

Но отец уже не слышал ее.

Антон Геннадьевич Аксенов стоял сейчас у окна, и в его блестящих, остановившихся глазах стыл неподдельный, ледяной ужас. Только губы этого крепкого, жесткого, самоуверенного, ничего не боящегося в жизни человека беззвучно и отрывисто твердили:

— Рыба... Иначе Рыба... не досчитает... до двухсот... Гос-с-споди... Кто они? И откуда... откуда они это... могут знать?!

Но что же Денис? С чего бы это ему вздумалось подводить верного друга, а потом еще и водить Тигру за нос, пусть даже и ненароком?

А Денис, разумеется, ни сном, ни духом не знал, что по его следу рьяно отправился уязвленный Тигран. Не подозревал он и о том, кого повстречал сегодня Тигра в заброшенном дворе на краю города.

Проследив вчерашним вечером таинственного незнакомца, Денис потерял его именно в этом дворе. Однако в отличие от Тигры он был более удачлив, а, может, просто немного настойчивее своего нетерпеливого и горячного друга.

Несмотря на подступавшие сумерки, наш герой тщательно исследовал двор, призвав на помощь все свои навыки и опыт следопытского дела. Не будем забывать, что в Следопытном посаде Лицея Чародейства и волшебства Денис Котик числился одним из лучших учеников! И в этом году он перешел уже на третий курс этой знаменитой в узких чародейских кругах школы волшебников.

В глубине двора, где исчез человек, что шпионил за домом Кристины, как мы уже знаем, стояли старые и по большей части давно бесхозные сараи. Уже никто, наверное, и не ведал толком, что за пустое барахло и старинный хлам скрывают их двери с проржавевшими петлями и замками. Скорее всего, эти прогнившие сараи были давно заброшены. Ведь никакие хозяева свое добро просто так не бросают!

Самый последний сарай с правой стороны, в углу двора тоже был заперт на замок. Но всякий уважающий себя следопыт, пусть даже пока еще и ученик Лицея волшебников, обязательно кое-что смыслит в навесных замках. И уж тем более для него не составит труда определить, что этот замок недавно открывали.

Несколько аккуратных, осторожных движений — и Денису улыбнулась удача. С тихим щелчком дужка вышла, и замок открылся. Денис взялся за дверную ручку, поднатужился и мягко, чтобы не скрипнуло заржавленное железо, приподнял дверь в петлях. На удивление, она открылась как по маслу, и Денис осторожно заглянул внутрь.

История четвертая

ИСТОРИЯ ЧЕТВЕРТАЯ, В КОТОРОЙ ДЕНИС ХРАБРО ПРАКТИКУЕТСЯ В ЗАКРЫТОМ ПОМЕЩЕНИИ, НО ПРИХОДИТ В ПАНИЧЕСКИЙ УЖАС, СЛУЧАЙНО ГЛЯНУВ В ОКНО

Внутри сарая царила полутьма, и виной тому были уже сгустившиеся сумерки и слишком маленькое окошко под крышей. Вдобавок еще задолго до прихода вечера с севера, как древние и дремучие завоеватели, пришли тучи, и теперь они быстро затягивали небо. В самый раз стоило немного поразмыслить.

Очевидно, что «Шпион под окнами Любви» скрылся именно здесь. Но сарай был пуст уже порядочное время, Денис определил это безошибочно по некоторым известным ему внешним магическим признакам, как только его глаза немного привыкли к сумраку.

Значит, «шпион» ушел через какой-то ход. И, скорее всего, тут был подземный лаз или погреб с отдельным выходом на поверхность, где-то за сараем.

Копаться во тьме было неразумно, а у Дениса не оказалось с собой даже фонарика. И он решил отложить расследование до завтра, благо еще тянулись последние дни летних каникул. Нужно только проснуться пораньше.

Правда, они договорились с Тигрой отправиться в поход за тритонами, но ему можно все объяснить и потом — ведь друг все-таки, должен и понять.

Тут определенно пахло пусть и маленьким и слабеньким, но все же Приключением. А на эти дела у Дениса в последнее время был хороший нюх.

Если ты сумел голыми руками открыть старый и ржавый навесной замок, после небольшой тренировки, скорее всего, сможешь и закрыть его обратно. Что Денис и проделал довольно-таки быстро. Но сперва он навесил дужку на петлю сарайной двери, чтобы, в случае чего, не вызвать у того незнакомца никаких подозрений. И с легким сердцем отправился домой.

Однако уже на полпути к дому Денис Котик вдруг остановился, замер и неожиданно звучно хлопнул сам себя по лбу.

Ну, конечно же!

Ему только что пришла в голову мысль, которая была очевидной для любого следопыта, но только не для него, растяпы и тупицы. Дверь сарая ведь была заперта снаружи! Как же таинственный незнакомец сумел такое сделать, если он исчез в этом злополучном сарае?

Теперь задачка обещала быть поинтереснее, чем это могло показаться на первый взгляд. И теперь Денис Котик уже с нетерпением ждал завтрашнего утра — для своего маленького Приключения ему позарез нужно было светлое время дня.

Утром он вскочил с постели ни свет, ни заря, наскоро перекусил и помчался к заветному дворику. И вот там-то его и ждало глубочайшее разочарование.

Нет, с сараем и дверью ничего не случилось! Но внутри Денис не обнаружил ни малейшего признака второго выхода, лаза или подземного хода. Да и крыша сарая казалась столь ветхой и ненадежной, что, вздумай Денис выбраться через верх, она неминуемо развалилась бы в труху.

Знаний, полученных нашим героем в Следопытном посаде Лицея Чародейства и волшебства, вполне хватало для того, чтобы безошибочно определить: земляной пол сарая если когда и раскапывали, то в лучшем случае — не позднее прошлого года. Опытному следопыту достаточно было бы одного взгляда под ноги, Денису же хватило, в итоге, пары минут неослабного внимания.

Если даже предположить, что незнакомец каким-то, пусть даже и магическим способом, что маловероятно, ушел из сарая именно подземным путем, все равно, как ни трамбуй, ни придавай естественный вид, серая земля здесь должна была неизбежно изменить рыхлость.

Так что идею о подземном ходе Денис, немного подумав, все-таки отправил вслед за версией о крыше.

И, кроме того, откуда в родном городе Дениса взяться магии? Да еще — в самый канун нового учебного года?

Значит, следовало получше изучить деревянные стены.

Первым делом Денис обследовал их на случай разных неприятных сюрпризов. И он все еще не мог себе признаться, что первым делом ожидает найти в стене сарая щепочку или доску от бешеного дерева.

Бешеным деревом еще со стародавних времен называли древесину, которая обладала собственным характером и нравом. И, как правило, очень неприятного свойства. Этаудивительная особенность бешеного дерева почти всегда была следствием наложенного на него заклятья.

Правда, чаровник Берендей Кузьмич когда-то, еще на первом курсе, рассказывал лицеистам-первокурсникам и другое. Будто бы на свете существуют и естественные, природные бешеные деревья, в которых сохранились еще отзвуки первобытной древесной магии, ныне давно забытой и утраченной миром растений и трав. Одна такая бешеная щепочка или даже сучок в доске способны за относительно короткое время расшатать и развалить целый дом.

По сути, это был особенный, древесный полтергейст, и его свойства прежде были хорошо известны плотникам, строившим дома с незапамятных времен. Именно поэтому строителей домов и прочих жилых зданий испокон веков почитали как возможных волшебников, способных при желании заложить в еще недостроенный дом залог будущей неудачи или даже горького несчастья его жильцов.

Кусочек такого дерева мог открывать и часть стены. Вообще, у бешеной древесины было немало свойств, как ни странно, еще до сих пор как следует не изученных мировой магией. И поэтому ее охотно применяли чародеи самых различных цветов и оттенков для своих секретных дел, зачастую удивительных, странных и темных замыслом.

В Следопытном посаде лицеистов учили в общих чертах, как определять бешеное дерево. Для этого нужны были особый угол зрения и словесная формула открывающего заклятия.

Поэтому Денис тщательно облазил весь сарай, на разные лады и стороны крутя головой, щурясь и закатывая глаза. Так что со стороны он бы, наверное, точно сошел за сумасшедшего.

Но никаких признаков бешеного дерева Денис в стенах сарая не обнаружил. Как говорится, не было ни сучка, ни задоринки.

Между прочим, на самом деле это выражение как раз и придумали волшебники, знатоки бешеного дерева, в поисках коварных сучков или «задорных» щепочек и заноз. Если их не находили, дом признавался «чистым» от козней и годным к проживанию. А уж потом так стали говорить и о разных прочих вещах, как об эталонах безупречности.

Тогда Денис решил обследовать сарай в поисках «невидимых дырок». Так наш герой для себя называл отверстия, которые могли быть в этих деревянных стенах в прошлом, а теперь по какой-то причине оказались закрыты.

К своему удивлению он тут же обнаружил одну из таких «дырок». Это было действительное отверстие — маленькая дырочка на месте выпавшего сучка, основательно забитая пылью и сухой застарелой грязью. Но все попытки Дениса прощупать его, как хоть сколько-нибудь связанное с магией, были обречены на неудачу. Это была обыкновенная дырка от обыкновенного сучка в обыкновенной доске. И никакой магии и в помине, даже легкого запашка!

Но ведь куда-то этот незнакомец исчез, после того как зашел в сарай?!

Оставалось последнее — возможный портал. И это Денису уже совсем не нравилось. Ох, как не нравилось!

Мало кто в Лицее досконально знал все о порталах — невидимых пространственных туннелях, по которым можно было в одночасье переместиться на многие километры. А, может быть, даже и сместиться по вертикали — в глубины земли, если только доподлинно знаешь, куда тебе нужно; или в заоблачные выси, где только птицы да самолеты летают.

О порталах в Лицее рассказывали разное. Но все разговоры и преподавателей, и лицеистов постарше, как правило, сводились к одному выводу: от пространственных порталов лучше держаться подальше, особенно если не знаешь точно, куда они выводят.

Бывали порталы односторонние, у других же было по два и несколько выходов. А Максим, одно время очень заинтересовавшийся их устройством, рассказывал даже, что будто бы встречаются, хотя и редко, порталы, схожие с метро. От основного русла такого портала в разных, обусловленных заклятием местах, отходит множество боковых рукавов.

На эту тему о порталах ходило много слухов и неясных легенд, многие из которых были или откровенно мрачными, или же смутными. Были разные открытия, высказывались догадки, предположения. Но доподлинно никто на острове Буян не знал: можно ли попасть через магический портал в то место, где не оборудована специальная площадка для выхода на поверхность.

Одним из таких порталов была небезызвестная Денису Котику детская площадка во дворе неподалеку от его дома. Он назывался Песчаным, поскольку был оборудован в простой детской песочнице, которая все остальное время, когда портал пребывал в деактивированном состоянии, ничем не отличалась от сотен других обычных песочниц в жилых дворах этого города.

С помощью именно Песчаного портала Денис минувшей весной не раз совершал путешествия на Буян и дальше, в Пограничье владений Князя Волчьего, добираясь до самого Лабиринта великого волшебника Озорина.

Поэтому Денису очень не хотелось произносить здесь, в старом сарае заброшенного двора, заклинание, активирующее вход в портал, если конечно, он тут и впрямь был. Этой словесной формуле его в свое время научил Маленький Мальчик — на всякий случай.

Стоит ли говорить, что всякий, пообщавшись с озорным волшебником из Шутилова посада, мог сразу и твердо убедиться: кроме «всяких», с Маленьким Мальчиком больше никаких иных случаев, как правило, и не случается! Поэтому рядом с ним всегда нужно держать ухо востро.

Но делать нечего: хочешь найти — ищи во всех возможных направлениях!

Поэтому Денис встал в центре сарая, как ему показалось, как раз в точке пересечения воображаемых диагоналей внутреннего прямоугольника. На этот раз словесная формула заклятия была на английском языке — Денис и сам не знал, почему.

Он прикрыл глаза, наморщил лоб, усиленно вспоминая, а затем отчетливо произнес, тщательно выговаривая каждое слово и следя за произношением. Хорошо хоть, в их школе было организовано углубленное изучение не только истории, но и иностранного языка!

— Each knows, where enters. But not each knows, where will leave!

Что в переводе означало:

«Каждый знает, где входит. Но не каждый знает, где выйдет!»

Ничего не произошло.

Стены не сдвинулись, в крыше сарая не открылось потайного окна, в полу не звякнула крышка магического люка. Лишь только дверь сарая противно заскрипела, да на ветвях окрестных деревьев тревожно закаркали вороны.

Затем рассохшаяся дверь скрипнула и чуточку отошла, впуская в сарай полоску робкого света со двора. И — только.

— Вот же невезуха! — в сердцах воскликнул Денис и раздраженно махнул на глупую дверь. Еще не хватало, чтобы сейчас кто-нибудь ненароком забрел в сарай и случайно обнаружил его здесь!

Дверь, словно испугавшись, как живая, нервно вздрогнула и, заскрипев, затворилась обратно. Только звякнули ржавые замочные петли, и внутри сарайчика вновь наступили тишина и полумрак.

— Неплохо для начала! — похвалил сам себя Денис. Это что же получалось — он только что силой одного лишь взгляда сумел закрыть изнутри старую и несмазанную деревянную дверь? Очень неплохо...

В глубине души Денис понимал, что это — не его магическая сила, а лишь отзвуки силы заклятия, формулу которого он только что произнес. Так сказать, остаточный магнетизм. Так сильно намагниченный большой гвоздь, оторвавшись от магнита, какое-то время все еще притягивает к себе мелкие гвозди и прочие железные предметы. Но потом эта сила очень быстро ослабевает и неизбежно исчезает.

И Денис вздохнул и продолжил поиски.

Он простукивал каждую досочку, тянул на себя малейшую торчащую щепку, с размаху откидывался спиною на стены и внимательно ощупывал валявшийся тут же немудрящий сарайный скарб, никому не нужный и проржавевший. Тут было дырявое проржавевшее ведро, несколько также дырявых автомобильных покрышек, мотки закостеневшей рыжей проволоки, точно выловленной со дна какого-нибудь болота, и еще несколько столь же важных в хозяйстве вещей.

Наконец Денис остановился.

Он понял, что все его попытки выйти на след исчезнувшего здесь незнакомца потерпели фиаско. И теперь Денис даже начал сомневаться: а так ли все было на самом деле, не подвели ли его собственные глаза?

Он с досадой отфутболил прохудившийся детский мяч, весь состоящий из красных резиновых ромбиков. Мяч как блин влепился в стенку с громким чмоканьем и сполз на пол. Денис рассеянно проводил его взглядом и тихо чертыхнулся: его великая миссия была завершена, больше ему здесь делать нечего.

За дверью сарая вновь сгустились тучи — в небе не осталось и следа давешнего солнца, озорно высматривавшего Дениса из дверного просвета.

В старом дворе стояла какая-то особенная и абсолютная, тревожная тишина. Так иногда бывает поздним летом перед грозой, когда даже птицы умеряют свои голоса, и город замирает в преддверии громовых раскатов и трескучих вспышек разрядов могучего небесного электричества.

Даже вороны, которым все нипочем, куда-то разлетелись, хотя Денис прежде отчетливо слышал их сварливую болтовню из приоткрывшейся двери.

Денис с самым расстроенным видом окинул напоследок череду сараев, помойные контейнеры и баки, ставшие за два дня ему такими знакомыми и уже почти родными. Затем сунул руки в карманы джинсов и угрюмо побрел со двора прочь.

Обычно в таких случаях люди, сломленные неудачей, долго бредут, куда глаза глядят, покуда не опомнятся и не придадут правильное направление и ногам, и, прежде всего, мыслям. Однако наш герой очень быстро опомнился, взглянул на часы и...

И, конечно же, отправился туда, где он и проводил в последнее время большую часть вечеров — в тот самый двор, к заветным окнам. Благо время в сарае, упрямом и неприступном для магии юного лицеиста, пролетело на удивление быстро, и скоро пора было идти домой, ужинать.

А перед тем еще надо зайти повиниться к Тигре; и, значит, дорогой нужно будет выдумать причину настолько убедительную, чтобы перед ней померкли и черные гребни коричневых самцов- тритонов, и гладкие спинки песочных самок. И при этой мысли Денис сразу прибавил шагу.

О том, чтобы сегодня пропустить вечер и не прийти к дому Кристины, у него не было мысли даже ни на секунду. Может, это была просто эпидемия, может, причуда, но самое главное, что Денису нравилось такое времяпровождение. И он шагал, презрев все виды городского общественного транспорта, на ходу сочиняя второй куплет своей первой в жизни осенней песни:

А если случайно окажешься

Ты этой самой прохожей —

Уйду поскорей с дороги,

Чтоб тебя не тревожить

И снов золотую россыпь

Развею я по планете:

Не будем грустить про осень,

А будем грустить о лете.

Денис даже присвистнул в восхищении — до того складно получилось, по его мнению. Только слово «планета» тут было немного шероховатое, точно он, Денис Котик, космонавт какой-то получается в его песне.

Ну, и ладно, сказал Денис и даже подмигнул сам себе. В конце концов, это моя собственная, личная песня, что хочу, то в ней и ворочу. Я же не собираюсь читать ее вслух хоть кому-нибудь и когда-нибудь, правда?

При мысли о самой возможности этого, пусть даже самого мизерного шанса Дениса даже передернуло от страха. Нет-нет, эти строки всегда будут его, только его и ничьи больше. Как тайна, которую бережно хранят от чужого взгляда на замке.

Денис еще не знал, что такие замки очень легко однажды открываются, и вовсе не потому, что кто-то будет прилагать к этому огромные усилия. Просто все, что искусственно заморожено, тем более — в твоей душе, рано или поздно все равно растает на солнце, под дождем или даже в потоке слез. Как льдинка от зеркала злого тролля в сердце у Кая.

И поскольку он этого еще не знал, Денис с легким сердцем принялся досочинять припев. Это было просто, потому что припев уже был придуман раньше, и на сей раз господин сочинитель только изменил в нем несколько слов — чтобы было интереснее.

Но ведь это несложно вовсе,

Скажет тебе прохожий.

Ты хочешь снова в осень?

Я, между прочим, тоже.

Наши дуэты спеты,

В травах просохли росы.

Мне надоело это —

Я хочу снова в осень.

Понемногу настроение нашего героя улучшилось. И в скором времени он уже стоял в глубине двора, смотрел на окна Кристины и улыбался.

Да, на этот раз незнакомец не появился. Но это Дениса не слишком расстроило: он, что называется, уже заглотнул наживку маленькой тайны. Или же большого секрета, пока еще неизвестно.

У старого заброшенного сарая была тайна, и Денис должен ее разгадать. Пусть даже для этого ему придется разобрать этот сарай до самой малой досочки, до последнего камня в фундаменте!

В таком победоносным настроении он в скором времени отправился домой. Но, проходя мимо крайнего подъезда девятиэтажки Кристины, Денис ненароком поднял голову. И в тот же миг в открытом окне первого этажа взметнулась занавеска. Но было уже поздно.

Несколько секунд Денис стоял как вкопанный, силясь осознать только что увиденное под покровом прозрачного тюля. Глаза его стали огромными и круглыми, как у кота, что сейчас сердито смотрел на Дениса из соседнего окна.

Так и не родившийся крик ужаса застрял в горле нашего героя жутким, давящим комом. На лбу Дениса выступила испарина, разом взмокла спина и, даже, кажется, ноги до колен.

За все время своих приключений в мире Буяна и Архипелага Денис видел немало страстей, ужасных образин и кошмарных морд. Но то, что он только что увидел в окне обыкновенного типового дома, возле которого проводил все свои последние вечера, превзошло все виденное во сто крат. Если только не в целых двести!

Еще совсем недавно, замирая от ужаса в подвале Академии Магисториум при виде оживающего тайного Братства Хитрецов, Денис Котик твердо понял одну простую, но очень убедительную истину.

Самым большим кошмаром для людей всегда будет монстр, который имеет человеческие черты, но при этом причудливо смешанные со звериными.

Так уж устроена людская природа, что нам всегда кажутся гораздо страшнее оборотни человеческого вида, нежели звериного или какого-нибудь фантастически-космического. И Денис считал, что это какие-то странные отголоски древней памяти человека о том, когда он еще имел примитивный мозг, жил в пещерах и ел сырое мясо. В общем, оставался еще сущим зверем.

И теперь человек современный и цивилизованный очень боится не просто почувствовать, но даже и просто увидеть любое проявление своего животного начала. Которое все еще сидит где-то глубоко в каждом из нас, без всяких исключений из правил.

И теперь, всего лишь на несколько секунд, Денис почувствовал на себе пристальный взгляд ужасного, непостижимого существа, которого не могло быть здесь. Оно просто никак не могло оказаться сейчас в этой обычной квартире обычного дома, населенного обычными людьми.

Денис увидел в окне необычно белое лицо, даже, пожалуй, немного желтоватое, какой оттенок бывает у старой слоновой кости. У лица были длинные и плоские черты, ужасная бледность кожи, скорбно сжатые тонкие губы, придававшие ему оттенок печали, но печали — нечеловеческой. Точно оно уже заранее сожалело о том, кому довелось хоть на миг заглянуть в его мертвые глаза!

Глаза были действительно закрыты и покоились глубоко в глазницах, вокруг которых были темные круги. Но только не как в фильме «Зловещие мертвецы», один вид которых сразу заставлял вспомнить о гриме, пластических накладках и прочих спецэффектах нынешнего кино.

Нет, цвета этого лица, подобного маске, были до жути естественными, и больше всего она походила на маску живую, под которой не было смысла скрываться иным чертам зловещего лица.

Нет, это лицо просто умерло на время, но может ожить в любой момент. И тогда горе тому, кто увидит цвет его глаз!

Все это Денис понял и осознал много позже. В тот миг он просто не успел ничего подумать — просто задохнулся немым криком.

И бросился бежать со всех ног из этого страшного окна, от этого жуткого дома, из этого кошмарного двора, в один миг ставшего для Дениса проклятым. Потому что здесь жила сама смерть.

И это, конечно же, была именно та смерть, таинственная и непостижимая, имени которой никто прежде еще не слыхал.

История пятая

ИСТОРИЯ ПЯТАЯ. ПРИСУТСТВИЕ ДУХА, ИЛИ ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ МАГА

Детский сад «Родничок»

(Три месяца назад)

— Ну, слава Богу, а то мы вас, признаться, уже заждались!

Заведующая детским садом жестом радушной хозяйки пригласила его в кабинет.

Вагнер благодарно кивнул и осторожно протиснулся вдоль широкого стола, что сделал бы честь какому-нибудь банку или даже министерству — необъятные размеры стола и его дубовая крепость совершенно не вязались со всеми представлениями Вагнера об интернатах, детсадах и прочих дошкольных учреждениях.

«Будущих хозяев жизни теперь пестуют в бронированных яслях», — рассеяно подумал он. Но тут же ругнул сам себя — дети-то здесь причем?

— Присаживайтесь, располагайтесь, и давайте знакомиться, — преувеличенно бодрым тоном приступила к делу заведующая садиком. — Меня зовут Анна Степановна. А это Светлана Тимофеевна — моя, если можно так выразиться, правая рука.

Вагнер вежливо кивнул рыхлой даме в желтоватом служебном халате, чрезвычайно подходившем к болезненному цвету ее лица, ноздреватого, землистого, почечного. «Правая рука» заведующей, видимо, так и не сумела справиться с собой и теперь затравленно смотрела на Вагнера со страхом и одновременно — жадным и брезгливым любопытством.

Вагнер спокойно выдержал ее взгляд; ему, в сущности, было на нее наплевать. Равно как и на всех остальных в этом кабинете.

— А это — председатель нашего попечительского совета, — лучезарно улыбнулась заведующая. — Антон Геннадьевич Аксенов, наш добрый гений и верный друг.

И она указала на крепко сбитое тело гренадерских параметров с коротко стриженной и оттого почти квадратной головой и такой же челюстью. Оно небрежно развалилось в центре стола.

Носитель квадратной головы смотрел на Вагнера задумчиво, но без скепсиса — видимо, он не разделял самое первое впечатление, произведенное Вагнером на детсадовское руководство. Знать, мужик был битый и тертый, и ранним впечатлениям не доверял.

Тем легче будет с ним потом разговаривать конкретно, подумал Вагнер и непроизвольно вздохнул.

— Ну, мы тогда, наверное, временно удалимся, — по-своему растолковала вздох гостя заведующая. — А уж все подробности тогда — с Антоном Геннадьевичем. Все-таки пригласить вас было целиком и полностью его идеей.

И обе дамы с достоинством удалились, нарочито плотно прикрыв дверь собственного кабинета.

Вагнер снял кепку, тонкий шарф, расстегнул плащ — на улице вовсю лили запоздавшие на две недели черемуховые дожди — и стал ждать. При этом он лишь раз покосился на большую лупу с длинной ручкой, лежавшую среди множества документов и картонных папок. Кто в этом кабинете истинный хозяин, было понятно и без увеличительного стекла.

— Ты Бирюка помнишь? — после некоторой паузы тускло спросил «попечитель». — Которому ты в позапрошлом году на его даче...

— Да, — кивнул Вагнер.

Он хорошо помнил свое первое испытание в рамках предварительной, пробной практики, которую ему устроил коварный Пфаль. Тогда Вагнеру пришлось повозиться со злобным и мстительным полтергейстом, и он истратил на искоренение неугомонного духа немало сил и магических средств из своего заветного чемоданчика.

Его собеседник некоторое время натужно молчал; видимо, не привык к тому, чтобы его по жизни перебивали. Вагнер его понимал, но ему на это было тоже плевать. И Аксенов это, похоже, сразу почувствовал и оценил.

— В общем, он мне дал наводку. На тебя. Я, говорит, с тех пор и думать забыл о всяких там...

— Антон Геннадьевич, — тихо, но твердо заметил Вагнер. — Давайте договоримся сразу. В стенах одного дома не принято говорить о столь приватных проблемах других домов. Такова уж, извините, моя специфика. Или, если хотите, соображения безопасности.

— Лады, — тяжело кивнул Аксенов. — Проехали... С чего тогда начинать?

— Самую суть, — пожал плечами Вагнер и принялся понемногу высвобождаться из отсыревшего плаща. — Что, где, когда... Поскольку вы сослались на господина Бирюкова, полагаю, мой прейскурант и расценки вам известны. И гарантии тоже.

— Известны. Я вот только подумал...

Наверное, видеть гримаску легкой неуверенности на такой шайбе было и странно, и отчасти забавно. Но причины, как странностей, так и забавных казусов нередко лежат именно в денежной сфере.

— Тут же это... метров больше. По площади. Чтобы изгонять.

— Не суть важно, — покачал головой Вагнер. — Рассказывайте по порядку, Антон Геннадьевич. Сегодня светлый день будет не слишком короток. А если мы сейчас договоримся, до вечера мне нужно еще обернуться домой.

Разумеется, это была ложь. Никакого дома в этом городе у Вагнера не было, да и не могло быть.

Неделю назад он остановился в маленькой гостинице, что пряталась в коротких улочках и похожих на аппендикс закоулках старого центра города. Гостиничный номер был нужен Вагнеру только на время выполнения первого испытания. Там он только спал.

А все необходимое носил с собой, никогда не расставаясь с маленьким чемоданчиком, защищенным заклятьями невидимости и легковесности. Но его теперешним клиентам знать это, разумеется, было совсем необязательно.

Впервые чьи-то осторожные шаги на втором этаже тут услышали около полугода назад.

В середине теплого мая в детском саду № 64 «Родничок» стали готовиться к ежегодному выпускному утреннику. По этому случаю с обычных пап и мам стрясли денег на косметический ремонт, а материалами и краской помогли родители из числа крутых. Крутые по утрам подвозили своих чад в «Родничок» на роскошных иномарках и могучих джипах.

Тогда-то ночью детсадовский сторож и услыхал, как над его головой скрипят половицы.

Будучи озадачен, но и только, сторож торопливо сбегал на второй этаж, думая, что это шалят местные старшеклассники, одурманенные теплым маем, первыми соловьями и предстоящей трехмесячной летней свободой.

Но на этаже было пусто, все двери заперты, и окна тоже в порядке. Вдобавок на стеклах была установлена местная сигнализация, пробуждавшая страшный басовитый гудок в холле первого этажа.

Все оставалось тихо, и сторож вернулся к прерванному изучению глянцевого журнала с исчерканными кроссвордами.

Так он сидел с полчаса, а потом наверху раздалось монотонное гудение, и кто-то жутко закричал.

Слухи бегут как крысы, и вскорости про злополучный детсад заговорили в округе.

Сначала были испуганные шепотки, недомолвки, обеспокоенные глаза родителей. Потом — прочесывание всех помещений и укромных уголков здания силами воспитателей и добровольцев из родительского комитета. И, наконец, явилась милиция в лице низкорослого и равнодушного старшего сержанта, молчаливого кинолога-проводника и грустной, явно пессимистически настроенной ищейки. Собака добросовестно нюхала воздух, резво таскала за собой проводника по всем этажам, но при этом все время норовила завернуть почему-то в сторону кухни.

Крутой Родитель Аксенов со своими братками, у которых дети тоже ходили в этот детский сад, полчаса топал за следопытами по пятам. А потом разозлился и попросту выгнал незадачливых пинкертонов из третьего городского отделения милиции. Вслед им Аксенов швырнул мятую бумажку в десять долларов.

— Это на жратву вашему кабыздоху! Не ровен час копыта откинет... — мрачно просипел он.

После чего устроил с братками военный совет прямо в кабинете заведующей.

Тут-то и всплыла версия о нечистой силе. Один из братков божился, что в тридцатые годы в этом здании якобы размещалось районное отделение какого-то «очень особого отдела», и «тут все такое было», так что «и сказать сейчас страшно».

Вызванная на совет заведующая детсадом ничего на эту тему сказать не могла, поскольку принимала дела давно и из каких-то десятых рук. Аксенов тут же позвонил по мобильному своему старому знакомому Бирюку. Тот выслушал вопрос, все подтвердил и согласился дать наводку на одного знакомого человека.

Однако серьезно предупредил, что человек тот — особый, с ним надо поделикатнее, и лучше миром. А иначе будет такая «буча», пояснил Бирюк крутому Антону Геннадьевичу, отчего-то понизив голос в трубке, «что и костей не соберете». И назвал расценки этого таинственного человека.

— Я ведь, чес-слово, думал, что ты будешь такой загадочный — как в кино. С крестом и святой водой. Бле-е-едный... — со вкусом выговорил Антон, цепко поглядывая на Вагнера. — Из духовного сословия, что ли? Поп-расстрига какой-нибудь?

Ему было чихать на Бирюка, лишь бы этот мужичонка отсюда чертей отвадил. Ладно еще тем дружкам, у кого пацаны; у Аксенова же пятилетняя дочка вторую неделю в садик ходить боялась. Мальчишки в группе ее запугивали, что в детсаде чуть ли не днем слыхать, как в стенах кто-то шуршит.

А деньги этот тип попросил не такие уж и великие; коли справится, можно и премировать дополнительно. Вот только еще как поверить до конца во всю эту чушь собачью?

— Боюсь, у вас на мой счет неверные сведения, — сказал Вагнер. — Я не экзорцист. Дьявола не изгоняю.

— Это почему? — с ходу опешил Антон Геннадьевич.

— Не верю я в него, — пожал плечами Вагнер. — Сказки это все. Россказни про чертей. К тому же не имею необходимого духовного сана для изгнания. Я человек сугубо светский.

— Погоди-ка, чё-то я не въезжаю! — нахмурился Антон. — А что же здесь тогда шуршит? В нашем садике?

— Судя по словам ваших людей и заведующей детсадом, в этом здании — дух, — ответил Вагнер. — Неупокоенная сущность, если вкратце. Может быть, даже и не один, хотя это маловероятно.

— Это почему? — машинально спросил Антон.

— Тонкие сущности плохо уживаются рядом с себе подобными, — пояснил Вагнер. — Разная энергетика, видимо. Но, к сожалению, покуда мы сами живы, мы это вряд ли узнаем наверняка. Разве что уже потом...

— Прям как люди. А ты, часом, не этот? Не «тарелочник»? — подозрительно и недобро прищурился Антон, имея в виду всяких безумных энтузиастов летающих тарелок, гуманоидов и прочих зеленых человечков.

Вагнер только хмыкнул, после чего криво усмехнулся.

— Вообще-то, нет. А что, обижали?

— Обычная история, — заключил Вагнер. — Где-то в этом здании заключен неспящий дух. Он давно жаждет покоя, но никак не может его получить. Поэтому дух сейчас нервничает и в дальнейшем будет как-то проявлять себя, еще активнее.

— Это... в каком смысле — проявлять? — не понял Аксенов.

— Кто ж их знает, — пожал плечами волшебник. — Могут охать по ночам и греметь, так сказать, цепями. А могут и обрушение здания учинить. Уморить всех, подсыпать какую-нибудь гадость в котел. Да мало ли...

— Ну? Вот это попали! — в сердцах сказал один из братков-родителей. — Рвать надо отсюда когти, вот что, парни! Мы тут все семейные, привыкли, что садик — вот он, под боком, из окон видать. А все нормальные, правильные пацаны детей в садики на машинах возят. Такие концы делают, что просто офигеть. И ничего, прикольно!

Аксенов как старший помолчал, закуривая тонкую коричневую сигарету. Затянулся от души и неожиданно сплюнул прямо на паркетный пол.

— Ну, а ты-то что? Как ты его воевать будешь, терминатор?

И он окинул Вагнера откровенно скептическим взором, не обращая внимания на всплывающее перед глазами лицо Бирюка, который предостерегающе качал головой как маятник.

— Надо договариваться, — вздохнул Вагнер. — Я умею находить с ними общий язык.

— С духами?? — лицо Аксенова непроизвольно вытянулось.

— И с ними тоже, — подтвердил он. — Понадобится только несколько капель вашей крови.

— Это еще зачем? — вмиг насупился родитель Аксенов. Всякие штучки с черной магией он не одобрял — насмотрелся на видике в свое время ужастиков и прочей мистической киночепухи.

— Приманить, — кратко пояснил Вагнер. После чего сделал маленькую паузу.

— Я духа отсюда отважу, и дело по рукам. Но... — он снова вздохнул, — аванс вперед.

— Ишь ты... — протянул Аксенов. — Ладно, коли так. Будет тебе аванс. Хотя, между прочим, советую таким пацанам, как мы, доверять. Слово пацана крепкое.

— А у вас бизнес в какой сфере?

— Автострада тут неподалеку проходит, столичная.

Вагнер кивнул, слушая в пол-уха.

— Держим по ней сеть минимаркетов. И нам выгодно, и городу, между прочим. Года три назад мы поднапряглись, и шоссе чуток спрямили. Поставили там передвижной рынок, чтобы торговать легче было, прямо с колес. Теперь такая ярмарка стала! И в городской бюджет копейка идет, от пришлецов всяких.

— Радеете, значит? — сощурился Вагнер.

— А как же? — довольно хохотнул Антон Геннадьевич. — В городе и так никакого закона не осталось, и начальство, и народ давно уже друг на друга плюнули. Только мы порядок и держим. Чтоб все правильно было.

— Да, — кивнул Вагнер. — Как дембеля в стройбате. Плавали — знаем. Только у вас ведь слово слову рознь. У вас подставить, кинуть — особым шиком считается. Так что давайте уж лучше мой гонорар считать. Еще домой обернуться надо.

— Хм... А не ошибешься, братан? — небрежно бросил Аксенов, поигрывая брелоком от ключей своей длинной иномарки.

— Хотелось бы...

От предложенных Антоном братков в помощь и тем более — услуг местного сторожа Вагнер вежливо отказался, не забыв, однако, поблагодарить. Он запер входную дверь детсада и неплохо устроился на диване в игровой комнате, докуда удачно дотянулся служебный телефон.

В «Родничке» был всего один телефонный номер на все здание. Второй, параллельный аппарат стоял в кабинете заведующей, запертом на кучу замков, поскольку там хранились подальше от детей большой японский телевизор с «видиком».

У Вагнера имелось в распоряжении трое полных суток, при условии, что дух обнаружит себя. Впрочем, волшебник надеялся управиться быстрее.

Последние весенние дни в городе не были ничем примечательны. Даже школьные выпускники после праздников последнего звонка из-за дождей особо по городу не гуляли, предпочитая отплясывать вечерами в клубных дискотеках. А то и вовсе отсиживались на дачах, которые сердобольные родители выпускников отдали им на веселое разграбление. В садовых участках невесело дымили жалкие костерки: даже по старой школьной традиции плясать над сгорающими дневниками и старыми тетрадями под нескончаемым дождем никому не хотелось.

По телевизору показывали кучу старых фильмов, их реставрированные пленки были раскрашены неестественными ядовито-яркими цветами. Народ по большей части отсиживался дома, потому что стояли необычно запоздавшие черемуховые холода, и дождь, даже ослабевая, моросил задумчиво, точно некстати вспоминал о всегда возможном снеге.

Ночью полило сильнее, и Вагнер подолгу стоял у окна, смотрел на косые струи за стеклом, слушал жестяное дребезжание карнизов и ждал. Он знал, что если дух поселился в здании, то сейчас он тоже прислушивается, присматривается и примеряется к нему. Дух пока не знает, что человек приготовил ему сюрприз.

Наутро позвонил Аксенов, интересовался, были ли «жутики». Вместо ответа Вагнер продиктовал ему список всего необходимого для обряда. В том числе и немного крови в аптечном бутыльке.

На самом деле помимо крови основным компонентом ритуала обряда были свечи. Но свечи Вагнер уже давно не доверял покупать никому. У него были свои, причем нарочно на такой случай, из черного заклятого воска.

Спать захотелось, едва за окнами игровой комнаты стемнело. Дрема была липкая, лицо словно облепляло невидимой паутиной. В воздухе разлилась мутная тяжесть, было душно, и во рту отдавало привкусом полынной горечи.

К полуночи волшебник несколько раз умывался и сушил лицо возле пламени свечей. Их фитильки были предварительно окроплены кровью клиента, благо Аксенов не пожалел, нацедил чуть ли не четверть бутылька из-под таблеток.

Пару раз окна лизнул свет от фар проезжавшей ПМГ. Но, похоже, у родителя Аксенова была крепкая договоренность с милицией, и «уазик» всякий раз проезжал мимо.

Вагнер чутко прислушивался ко всем шорохам и стукам, но это были либо ветви за стеклом, либо обои, полгода назад оклеенные в комнате заново и теперь отстававшие по углам и под потолком.

Присутствие духа Вагнер впервые ощутил в два часа ночи. К тому времени у него сгорели две свечи, свет которых вызывал интерес духов и привлекал призраков. Они были почти обычные, эти восковые свечи; их секрет заключался в наговоре. И еще — в человеке, однажды произнесшем его над вязанкой длинных палочек угольного цвета.

Человека этого звали Реймонд Пфаль, и Вагнер не забывал об этом ни на минуту.

История шестая

ИСТОРИЯ ШЕСТАЯ. ОТСУТСТВИЕ ДУХА

Первым ожил телефон. Причем оба аппарата сразу. Поначалу резко и требовательно затрезвонил аппарат возле дивана в игровой комнате, где расположился Вагнер. И спустя несколько секунд ему в ответ разлился серебристыми трелями параллельный телефон на втором этаже.

«На втором!» — покосившись на свечи, безошибочно определил Вагнер.

Словно желая поспорить с ним, где-то в коридоре скрипнули половицы, хлопнула форточка, ветер зашумел березовой листвой за окном. Но тонкие колпачки свечного пламени дружно вытянулись в струнку, указывая вверх, точно намагниченные огромным магнитом, которым вдруг стал потолок над головой чародея.

У Вагнера было еще с минуту — духи не так быстро движутся над бренной землей, как это подчас представляется смертным. Но волшебник должен был упредить его. И Вагнер быстро вышел из комнаты и пересек вестибюль, остановившись у лестницы, ведущей на второй этаж.

Там, наверху, уже клубилось туманное, мутное облако. Оно словно нащупывало поручни витых перил.

«Как только дети у них ходят по этаким лестницам?» — некстати мелькнуло в голове Вагнера. И он недобрым словом помянул администрацию детсада. — «Тут же сам черт ногу сломит...»

Чародей знал, что присутствие духа поблизости всегда порождает в человеке странные, совершенно посторонние мысли, всегда несуразные и навязчивые одновременно. Самое неудачное, что мог предпринять в таком случае испытуемый чародей — попытаться избавиться от них. Отогнать прочь посторонние мысли усилием воли, да еще и подкрепленной магией.

Это — неверный, ошибочный путь. Мыслям, которые порождают духи, нужно предоставить возможность свободно течь сквозь тебя, отпустив сознание и сняв все магические барьеры. И они обязательно уйдут, как неизбежно уходит гордая вода в равнодушный песок, потому что им обоим нет друг до друга никакого дела.

Дух тем временем уже медленно и величественно спускался по лестнице. Он миновал несколько ступенек, и теперь Вагнер спокойно смотрел снизу вверх на клубящееся белесое облако. Он пока не собирался пропускать духа ниже лестничного пролета.

Там было очень удобное место — картина в виде витража из цветного искусственного стекла, главным образом, красных и фиолетовых оттенков. И такие цвета тоже были как нельзя кстати: они казались Вагнеру достаточно глубокими и объемными, эти куски оргстекла темных магических цветов, чтобы в случае чего попробовать загнать в них и поймать легковесную потустороннюю сущность неупокоенного.

Вагнер вынул из кармана маленький гвоздик, согнутый на манер пульки для мальчишеской рогатки среднего радиуса поражения. И легонько бросил, в точности угодив на ступеньку ниже лестничного пролета.

Духи не жалуют железо, особенно кованное. И туманное облако заколебалось перед каким-то жалким гвоздочком, замерло в нерешительности. А потом принялось быстро менять очертания.

Сначала это был дымный столб, мерно покачивающийся на лестничном пролете. С учетом того, что дело происходило внутри обычного, или как сейчас принято говорить, типового детского садика, картина эта выглядела очень впечатляюще. Особенно — в окружении разноцветных, аляповатых и наивных детских рисунков,развешенных по стенам творений юных живописцев явно из самой малышовой группы.

Затем дух превратился в шар, после чего неожиданно брызнул водяными с виду струйками по ступеням вниз. Однако тут же остановился возле крохотного кусочка железа, будучи не в силах с ним совладать или обогнуть. И все это время дух постоянно трансформировался, с ним происходили самые разнообразные и причудливые метаморфозы.

Призрачная фигура сменила еще десятки обличий, прежде чем обрела форму высокого человека в широком плаще, куполом окружившего его и ниспадающего наземь длинными полами призрачного тумана. Дух сейчас больше всего походил, наверное, на огромного персонажа венецианского карнавала, где, как известно, чем страшнее маска и наряд, тем считается эффектнее и привлекательнее.

Некоторое время он молчал, Вагнер же внимательно наблюдал за ним. Дым чародейских свечей, видимо, порождал в неупокоенном весьма неприятные ощущения. И, значит, желание поскорей покинуть здание.

Однако ему преграждал дорогу Вагнер.

Впрочем, по мнению чародея, у духа не было никаких шансов вырваться из детского сада, теперь ставшего для него ловушкой. По всему периметру здания Вагнер уже несколько часов как обновил и освежил запретительные заклятия. Особенно крепки были запреты, наложенные на окна и входную дверь.

Дух не сумел бы их осилить; во всяком случае, Вагнер никогда прежде не слышал о неупокоенных, обладавших столь мощной разрушительной силой. Заклятия эти были проверены вековым опытом Реймонда Пфаля, чародея, никогда не уступавшего в своей жизни никому и ничему. Даже — воле иной раз, казалось бы, всесильных обстоятельств.

— Ты заклял дом... — глухо проговорил, наконец, дух. Однако было непонятно, спрашивает ли он или дает понять, что знал об этом с самого начала.

— Двери и окна, — кивнул Вагнер. — В фитилях свеч — кровь того, кому ты пытался досадить.

Дух не ответил. Он, конечно же, не собирался делиться своими планами с невесть откуда явившимся сюда злобным чародеем. И судя по глазам — у духа они напоминали две жутковатые светящиеся точки, — это наметившееся противостояние не сулило чародею ничего хорошего.

— Ты не хочешь договориться? Выслушать меня? — глухо спросил дух.

Вагнер медленно покачал головой. И дух кивнул, если только можно было назвать кивком неуловимое движение остроконечной вершины купола, под которым была сокрыта сущность неупокоенного.

А потом двинулся вперед и осторожно перешагнул тонкий стальной стерженек.

Ничего не произошло. Холодное железо, неприятное для фейри, опасное для духов и порой смертельное для оборотней, осталось позади как обыкновенный гвоздь, оброненный каким-нибудь невнимательным мальчишкой.

Вагнер усмехнулся.

Задача усложнялась уже с самых первых условий. Тем лучше — куда как интереснее побороться с достойным соперником, нежели иметь дело с аморфным облаком одухотворенной пустоты.

И он поднял ладонь и с интересом посмотрел на нее.

В следующее мгновение на ладони Вагнера возникла и сверкнула в полутьме вестибюля тонкая кольчатая паутинка. Она тихо позванивала, вращаясь в воздухе, в каком-нибудь сантиметре, не касаясь кожи руки.

С минуту чародей любовно разглядывал ее, боковым зрением прекрасно видя, как медленно спускается по лестнице фигура духа. А потом легонько подул, и паутинка, колыхаясь и вращаясь, полетела ей навстречу.

В мгновение ока дух остановился, и — вовремя. Серебристая паутинка Вагнера на лету развернулась в сверкающую вуаль и с хищным свистом метнулась вперед, норовя опутать духа своими крыльями-сетями. Ей это легко удалось, однако дух тут же просочился дымными полосами сквозь ячейки сетей магической паутины. Причем неупокоенный проделал это с такой кажущейся легкостью, что Вагнер лишь мрачно покачал головой.

Он понимал, что огонь черных свеч уже не сковывает свободы духа. И теперь волшебнику предстоит поединок с этой мрачной неупокоенной сущностью на равных.

Дух между тем не отвечал на магическую атаку чародея. Он просто двигался вперед, хотя каждый шаг давался ему нелегко.

Столкнулись две магии, и если темное чародейство некроманта Вагнера подчинялось определенным законам и канонам Темных Искусств, то истинная сила духа была Вагнеру неизвестна. Поскольку никто не знает, что питает призрачную жизнь, и до каких пределов могут простираться возможности этой силы. И потому сотни раз проверенные заклятия, которыми можно стреножить и обездвижить любого духа, если только верить словам коварного Реймонда Пфаля, сейчас почему-то оказывались бессильны.

Странный дух, напряженно размышлял Вагнер, готовя для призрачного существа следующий сюрприз. Если бы только чародею знать сейчас наверняка, какие силы питают неупокоенного, не давая уйти навсегда по Ту Сторону жизни!

Дух продолжал спускаться.

Он уже преодолел почти всю лестницу, оставалась всего пара ступеней.

Вагнер сложил пальцами магический знак, прошептал только два слова, по одному на каждую, и ступеньки сложились под ногами призрачного существа, словно створки бумажной гармошки. И затем провалились и обрушились вниз!

Все это произошло беззвучно, лишь из глубины трещины поднялось серое облачко цементной пыли.

Дух на мгновение замер — Вагнер и сам не знал, как глубоко разверзлась под ним зияющая пустота. А затем неупокоенный сделал легкий шаг, проплыл над узкой пропастью призрачным облаком и материализовался по другую сторону ловушки.

И вновь стоял на полу, но теперь уже лестница кончилась.

Вагнер понял: два уровня магии не подействовали на привидение, значит, не сумеют его остановить и два десятка заклинаний, заранее припасенных на менее тяжелый случай. То, что такие духи не нападают, Вагнер предполагал. Однако именно это в свою очередь делало непрошибаемой и защиту неупокоенного. По всей видимости, секрет заключался в том, что с этого духа магия соскальзывала как капельки дождя с горячего стекла.

«Как с гуся вода», — с досадой сказал себе чародей. Разумеется, этот вид магической защиты ему был знаком. Но Вагнер прежде не очень-то верил, что ею могут обладать и бестелесные сущности.

Он просто хочет выйти из этого большого белого дома, чтобы потом раствориться в черной майской ночи. Из света в тень, как огромная бабочка, случайно залетевшая в этот мир с той стороны. Или все-таки — не случайно?

Вагнер сам по себе ничего бы не имел против этого, но приказание Пфаля было безапелляционным: уничтожить! Видимо, история духа была ему известна и имела какое-то отношение к поискам и Вагнера, и самого волшебника Реймонда.

Значит, сказал себе чародей, наилучшим для него будет отбросить все эмоции и отнестись к этому делу бесстрастно, как к очередному испытанию. Просто теоретическая задача: как победить противника, который не сопротивляется. Думаете, легко? А если он — бесплотный дух, которого не возьмет ни одно оружие? То-то!

То-то, сказал себе Вагнер, зло усмехнулся и, прицелившись, тут же ударил огнем. Хватит уже цацкаться с этой нелюдью, скоро рассвет!

С кончиков пальцев его протянутой руки сорвались струйки жидкого пламени и угодили в самый центр призрачной фигуры. Тотчас от нее повалил пар, какой-то серый дым; странно, ведь там нечему гореть, мелькнуло в голове чародея. А в следующее мгновение он оказался лицом к лицу с духом.

Смотреть в мертвые лица — занятие не из приятных. Смотреть же в лицо духу — неприятно вдвойне. Поэтому реакция Вагнера была единственно возможная. Он отшатнулся от духа как от губительного огня, даром, что от неупокоенного исходили обжигающе ледяные волны.

— Пропусти меня... — прошептал дух. — Прошу тебя!

И от его страшного, призрачного шепота у чародея зашевелились волосы на голове.

Вагнер вновь вспомнил суховатый, чуть надтреснутый голос учителя Пфаля. Эти слова, сказанные однажды, после одного очень трудного дня, на какое-то время забылись им. Но теперь почему-то сами собой всплывали в разгоряченном сознании ученика. Наверное, в этом и заключается истинное мастерство учителя — заложить в ум учеников мудрость, которая сама однажды оживает, находит дорогу и открывает все двери.

«Никогда не верь людям, утверждающим, что они не берут в долг. Если они не занимают у других, неважно что, значит, они всегда остаются в долгу перед собой и своей совестью.

Нет в подлунном мире тех, кто никому и ничего не должен. А все наши долги перед совестью — это самые жуткие кошмары и страхи, что преследуют нас всю жизнь. Все забывается, кроме уколов собственной совести. Они — та петля, что захлестывает горло неотвратимо, ибо мы набрасываем ее на себя собственными руками.

У каждого найдется немало таких смертельных удавок. И чем дальше, тем крепче они будут, еще прочней и опасней!»

В тот вечер Реймонд Пфаль был особенно милостив с учеником.

Он не заставлял его выучивать наизусть сложные, заковыристые рецепты зелий. Не проверял крепость и гибкость его мускулов на замысловатых снарядах дляспортивных упражнений — спорт сам по себе есть магия, сынок, магия упорства, ярости и победного духа!

Учитель Пфаль даже не испробовал на Вагнере одно из своих бесчисленных мелких заклятий, колющих самые уязвимые места и находящих просвет в самой изощренной магической защите, на которую был только горазд этот, безусловно, умелый и прямо-таки феноменально способный ученик. Волшебник Реймонд называл их «уколами совести», очевидно, имея в виду те мелкие промахи и недоработки в магической защите, которые все еще оставались на совести его ученика.

В тот вечер они сидели у пламени свечи, несмотря на то, что за окном еще не сгустились зимние сумерки. На столе стояла глубокая миска, а в ней недвижно покоилась длинная округлая рыба.

Рыба уже давно уснула — Вагнер поймал ее еще поутру в холодной стремнине быстрого ручья, весело бегущего с гор лесного Норда. Чешуя рыбы тускло отсвечивала со дна миски, и тогда Вагнеру казалось, что это пламя свечи проникает в воду и отражается в каждом зеркальце-чешуйке.

— Смотри же, Вагнер, — сказал тогда учитель Пфаль. — Сейчас ты увидишь нечто, что очень поможет тебе в будущем. Быть может, значительнее, нежели иные тома зорких наблюдений и мудрых выводов.

Волшебник простер руку и некоторое время держал ее над миской. Он не произносил магических формул, не шептал секретных слов — просто смотрел на рыбу, и в глазах его сквозила печаль. Точно он сочувствовал ей, еще совсем недавно такой сильной, упругой и ловкой, легко побеждающей тугие хрустальные струи воды стремительных горных ручьев.

И вдруг тело рыбы опоясало кольцо бледного свечения. Точно свет на поверхности ночной волны моря, или призрачное сияние гнилушек на трухлявом пеньке при свете луны.

— Видишь это кольцо?

Вагнер молча кивнул.

— Сейчас этой рыбы пред тобой нет, ученик, — задумчиво произнес Пфаль. — Только тело — но что с того? Сущность определяет дух, иначе будешь лишь кормом, пищей для более сильных и решительных. Но даже тело помнит долги, Вагнер! Не деньги, не слова, не обязательства, запомни это. Долги совести, которые мы уже не в силах ей вернуть. Это они захлестывают нас безумными петлями, от которых не спастись. Никому не спастись, мой добрый Вагнер!

И будто подчиняясь его словам, рыбу опоясали одно за другим пять колец тусклого свечения. Глаза рыбы блеснули, она вяло шевельнула хвостом. А потом...

Потом она распалась на куски.

Ровно по тем линиям, что еще мгновение назад отсвечивали тусклым белым пламенем, деля тело рыбины на неровные части!

— Теперь видишь? — назидательно произнес Реймонд Пфаль.

— Да, — почтительно кивнул Вагнер. — Но я хочу спросить. Вы дозволите?

— Разумеется, — улыбнулся учитель. — Что еще тебе неясно из того, что ты сейчас видел?

— Простите, учитель, но я не понимаю.

Вагнер склонил голову.

— Чего именно ты не понимаешь? — нахмурился Пфаль. — Не тяни времени, говори по существу. Не терплю лишних слов, и тем более — напрасных дел.

— Хорошо, учитель. Я преклоняюсь перед вашей мудростью и опытом. Но, господин Пфаль — ведь это всего лишь рыба! Какие же могут быть долги совести у рыбы? Эти скользкие твари холодные и бесчувственные, безмозглые и равнодушные ко всему, кроме еды! Откуда же у них это?

— Чем проще и примитивнее существо, тем яснее его помыслы, и тем более открыто оно для глаз волшебника, — вздохнул Пфаль. — Тебе предстоит в будущем немало встреч со странными, необычными существами и сущностями. Многие из них будут страшны, уродливы и отталкивающи, некоторые — просто ужасны. Мне встречались такие враги, что были сущими дьяволами, поверь...

Реймонд Пфаль провел рукой по морщинистому лбу, точно отводя паутину давних страхов.

— Но всех их можно победить, ученик, — сказал волшебник. — Если ты сумеешь проникнуть в их прошлое и извлечь оттуда их собственные страхи. Чаще всего они сковывают наш дух крепче любых цепей и сжимают наше горло похлеще всякой петли. Воспользуйся страхами твоего противника! Пусть даже он скользок и бесстрастен как эта спящая рыба. Напусти на него их как свору голодных псов!

Поверь, они давно дожидаются, чтобы вырваться наружу из сознания. Нужно только отыскать нужную дверь. И не терять присутствия духа. Никогда!

«Вот именно», — мысленно крикнул самому себе в лицо Вагнер. А мысленный крик — самый громкий, потому что это кричит в отчаянии твое собственное существо.

Никогда не теряй присутствия духа. Особенно — в присутствии этого самого духа.

Вагнер криво усмехнулся собственному каламбуру и медленно покачал головой.

— Не могу, — прошептал он в ответ, прямо в помертвелые синие губы призрачной сущности. — За тебя заплачено.

— Ты профессионал? Охотник? — усомнился дух. — Не похоже. Эти свечи? Заклятья на дверях? Они незнакомы мне.

— Не профессионал, — облизнул пересохшие губы Вагнер. — Но и не любитель. Я лишь выполняю волю моего учителя.

— Кто он? — поднял очи дух. Они были бесцветные — в серовато-синей водице не разглядеть ни зрачков, ни белков. Одна только пустота.

— Это тебе знать уже ни к чему, — покачал головой Вагнер. И тут же почувствовал за спиной холодное дыхание влажного и колкого тумана. Дух обволакивал его, намереваясь поработить волю.

Чародей осторожно согнул руку, чувствуя, как в сгибе локтя на его куртке трескается ледяной панцирь застывающих на глазах льдинок. Вагнер еле удержался от довольной ухмылки: этого момента он ждал. Дух пытается зачаровать его, превратить в стылого дурака, мерзлого истукана. И, значит, сейчас он проявляет себя, расходует свою оставшуюся жизненную силу. Ибо откуда духу и черпать силу, как не из себя самого, опустошая и истончая свою призрачную жизнь!

Самое время нанести удар, холодно подумал чародей.

И нанес его — расчетливо и выверено.

Тщательно подобранное заклинание проникло в самую суть бесплотного создания. Словно острый лемех плуга, взрывающий мягкую весеннюю землю на пашне, пласт за пластом, глубина за глубиною, уровень за уровнем. Где-то там должны быть заключены страхи неупокоенного. Не может быть, чтобы их не нашлось. Вот сейчас подденем его и вывернем наизнанку. Вот сейчас...

Дух неожиданно вздохнул, глубоко, протяжно, и медленно осел. Призрачные круги,окружности, конусы — все это разом смялось, потеряло форму и объем.

Ни дать ни взять — тающее ноздреватое облако покачивалось на полу серой студенистой массой, над которой вились мрачноватые дымки. А потом и оно стало опадать, сдуваться словно порванный воздушный шарик.

Ничего себе, поразился Вагнер! Наука учителя Пфаля вновь восторжествовала.

С первого раза тайное заклинание проникло в едва уязвимую лазейку в неупокоенном, имя которой — память. Но дух-то, дух каков?!

Получается, что вся основа его здешней жизни, его призрачного существования в этом детском саду покоилась только на отчаянии и страхе. Ими была напоена память привидения, и сейчас он, Вагнер, попросту дал им выход наружу. Точно воздуху из раздутого меха. Поистине, иногда все решает один короткий и точный удар!

Между тем высокий столб дыма, в который сейчас превратился прежний дух, один за другим охватывали золотые и красные кольца. Они возникали из воздуха, из ничего, словно диковинные корни невидимых растений. И все плотней сжимали истончавшуюся на глазах струю еще одухотворенного дыма.

А у чародея перед глазами возникла рыба из давнего прошлого, медленно распадающаяся на части.

Запахло странно — точно Вагнер стоял сейчас у берега осенней реки и вдыхал полной грудью прелые запахи сырого песка, гниющих ракушек и старых водорослей. Эти запахи исходили именно от духа.

Наверное, они были неразрывно связаны с самыми страшными и болезненными воспоминаниями того, кто некогда был этим человеком, размышлял Вагнер, рассеянно наблюдая, как постепенно умирает столб серого тумана. И вот теперь эта связь разрывается, высвобождая терпкие и болезненные запахи воспоминаний.

Теперь нужно было свершить главное. Вагнер закрыл глаза, сконцентрировал волю и направил ее внутрь серого тумана. Шаг за шагом он мысленно проникал в суть духа, читая его воспоминания, питаясь его памятью, выворачивая ее наизнанку. И ища Знак.

Неупокоенный громко воскликнул, точно выдохнул полную грудь затхлого, гниющего воздуха пополам с ароматами растительного тления. Он с размаху ударился о золотые кольца, точно о прутья клетки. Потом снова и снова, точно пытался расшатать заклятие, выраставшее из него самого. Из его ужасов и страхов земного существования.

Дух пойманной птицей бился в тесных обручах золотой клетки. Но чем больше он сотрясал ее, тем крепче сжимались объятия ловушки Вагнера.

Напрасно дух извивался змеей, норовил просочиться меж золотых петель струйками тумана, сотрясал их как плененный зверь. Магические петли неуклонно захлестывали туманный столб, в котором уже нельзя было различить прежние очертания фигуры неупокоенного.

— Пощади... — прохрипел дух.

Но с таким же успехом он мог обратиться с мольбой к каменным стенам или дверям детсада, до которых он так и не сумел добраться.

— Тебя уже никто не услышит. Никто не придет, — покачал головой Вагнер.

Теперь он знал все, или почти все, ради чего пришел сюда. Вагнер прочитал в умирающей сущности главное, что ему было необходимо. Потом, позже он все проанализирует, сделает нужные выводы и приблизится еще на шаг к открытию Той, что нужна была сейчас учителю Пфалю превыше всего.

Сегодня Вагнер узнал о Четверых, и это главное. Среди Четверых уже легче отыскать Одну. Дух был для Вагнера призрачным стогом сена. И сдув его мощным порывом своего ветра, чародей нашел под ним четыре ключа. Один из них должен быть верным, и Вагнер сумеет воспользоваться им по достоинству.

Он улыбнулся, как человек, добросовестно исполнивший трудную работу. Повернулся спиной к духу и спокойно зашагал к выходу.

Позади блеснула ослепительная вспышка, затем раздался пронзительный крик, и повалил серый удушливый дым.

Но Вагнер этого уже не видел и не слышал.

Он стоял на крыльце детсада под темными ветвями высокой сосны и улыбался. Даже соловьи притихли и не встречали предстоящее утро заливистыми трелями и замысловатыми коленцами своих майских песен. Впрочем, Вагнеру нынче было не до соловьев. Его давно ждал Пфаль, и значит — второе, предпоследнее испытание.

Вагнер не сомневался, что справится и с ним, какую бы хитроумную головоломку ни выдумал старый чародей. «Уничтожить — подчинить — отыскать», — неустанно твердил ему в последнее время учитель Реймонд Пфаль.

Старик свято верил, что убийство — это только крайняя мера, которая лишь устраняет противника, а значит — дает только Следствие.

Подчинение себе противника обещало контроль только лишь над Причиной.

И потому наивысшим достижением для чародея, а, следовательно, и его труднейшим испытанием Реймонд Пфаль полагал Поиск и Нахождение.

Найти истоки Причины для черного мага давало, по мнению великого магистра Пфаля, возможность владычествовать, контролировать и повелевать как Причиною, так и Следствием одновременно.

А это была уже высшая власть, к которой стремился Вагнер. Вагнер твердо знал: третье испытание станет истинной проверкой всему, что он постиг, научился и решил для себя в последние годы — окончательно и бесповоротно.

И он непременно добьется своего.

Потому что обратного пути для него уже нет.

По всем швам одежды Вагнера быстро таяли кристаллики льда. Казалось, его одежда густо присыпана солью.

Чародей усмехнулся при этом сравнении. Тому, кто попытался рассыпать эту соль, сегодня здорово не повезло. Ведь не зря умные и знающие люди говорят: просыпать ее — плохая примета. И Вагнер был с этим совершенно согласен.

Над деревьями медленно занималось утро. Поистине, когда ты занят серьезным делом, время течет незаметно, как вода. Или — струйки призрачного ночного тумана, которому всегда суждено умереть, едва восстанет солнце.

Спустя два часа, незадолго до открытия детского садика «Родничок» снова пошел дождь, и вслед за ним у дверей появилась большая желтая собака.

Она здорово запыхалась: грудь кобеля ходила ходуном, язык вывалился чуть ли не до плеч. Собака царапалась в двери, обеспокоенно заглядывала в окна, вставая на задние лапы, и жалобно скулила.

Однако в помещении детсада царила тишина. Никто не вышел во двор, не открыл ей дороги к теплу, не дал приюта, не накормил. А дождь между тем накрапывал все сильнее, и в скором времени уже вовсю барабанил по жестяным оконным карнизам.

Пес еще долго царапался под стенами садика, точно собирался подкопаться под стенами. Так продолжалось, покуда не явился сторож. Он сердито замахнулся на пса палкой, и тот испуганно отскочил. Однако все еще не убегал, и по-прежнему с тщетной надеждой заглядывал в окна садика.

Лишь когда к воротам «Родничка» с урчаньем и фырканьем подъехал вечно барахлящий старенький «форд» заведующей, собака сорвалась с места.

Она выскочила из калитки, на миг замешкалась, горестно глядя на мокрые окна «Родничка». А потом опрометью бросилась прочь.

История седьмая

ИСТОРИЯ СЕДЬМАЯ, В КОТОРОЙ КОШМАР НА УЛИЦЕ КРИСТИНЫ ОБОРАЧИВАЕТСЯ ДЛЯ ДЕНИСА НОВЫМ ЗНАКОМСТВОМ

Весь следующий день Денис пребывал в подавленном настроении. Мало того, что всю ночь ему снилось страшное лицо в окне, так он еще и проснулся под утро, когда только рассветало.

Денис прошлепал в кухню, стараясь не разбудить Любовь Николаевну, напился прямо из горлышка чайника, невзирая на строжайшие бабушкины запреты, вернулся к себе в комнату и бухнулся обратно на кровать.

И как это обычно бывает, снова уснул и за каких-то несчастных полтора часа ухитрился увидеть длиннющий, почти на полжизни, сон. Главным действующим лицом в этом сне, жутко реальном и почти физически осязаемом, было, разумеется, давешнее белое лицо.

Денис проснулся от собственного крика, и очень хорошо, что Любовь Николаевна не слышала его — она любила поутру, когда у нее не было настроения готовить на завтрак что-то особенное, отлучаться ненадолго в булочную по соседству за свежими плюшками и молоком.

Голова просто раскалывалась; вдобавок все тело Дениса ломило, точно он в перерывах между удираниями от кошмарного белого лица разгрузил во сне целую машину тяжеленных арбузов. Правда, спина болела так, будто это было не во сне, а наяву!

При мысли об арбузах Денис почувствовал, что ему вновь невыносимо захотелось пить, и побрел на кухню, поскорее ставить чай.

— Совести у тебя нет, вот что! — первым делом в сердцах сообщил оскорбленный в лучших чувствах друг Тигра, когда они поутру, наконец, созвонились. — А еще друг называется.

Аргумент был убийственный, так что Денису, как любят выражаться в старых фильмах уголовные картежники, было нечем крыть.

Тигра помолчал какое-то время, явно ожидая запоздалых извинений, однако так и не дождался. И тогда первым бросил трубку.

На самом деле он не так уж и сильно сердился на Дениса — какой вообще смысл в том, чтобы всерьез сердиться на друзей, если подумать? Но Тигран очень хотел дать понять ему, что старые друзья так не поступают.

Ясно было как день: у Дениса Котика завелась какая-то тайна. И очень может быть, что она личная, а, значит, касается только его, и никого больше.

Тигра покосился на гитару. Подхватил ее с гвоздя, лениво щипнул новенькие серебряные струны.

— Уйду с дороги — таков закон. Третий должен уйти, — вяло промурлыкал он и водрузил гитару обратно за шкаф.

— Тоска зеленая... — саркастически прокомментировал он ситуацию. И прибавил задумчиво:

— Эх, тоже в кого-нибудь влюбиться, что ли?

Сказано — сделано. И перед мысленным взором Тигры моментально и услужливо возник буквально из ничего список их теперь уже девятого «Б». Точно такой, как из их классного журнала.

Тигра знал его почти наизусть и первым делом сразу пробежался по наиболее перспективным, как ему сейчас казалось, фамилиям из числа прекрасной половины класса. Но уже через пару минут ему вдруг показалось, что он сидит на уроке, и идет опрос.

Тигран скривился и одним движением мысли, как великий волшебник, мгновенно стер весь класс с лица земли.

Нет, положительно, тигры никогда не охотятся рядом со своим логовищем, решил он. И решительно обратил мысленный взор на параллельные классы и даже чуть помладше. О том, что избранница его жизни и судьбы может быть хотя бы на год его старше, Тигре и в голову не могло прийти. Это ему попросту не позволял природный инстинкт тигра и древние законы его далеких кавказских предков.

— Правильно! Не все Котику масленица, — засмеялся Тигра и похвалил себя за удачный каламбур. Он даже на миг подумал: а не хватит ли коллекционировать стишки-страшилки и не взяться ли за каламбуры? К тому же — собственного сочинения?

Но этим можно заняться и позже, а сейчас ему предстоял серьезный выбор.

Тигра уселся за стол, открыл новенький блокнот, взял остро заточенный карандаш и приготовился заносить туда кандидаток на роль Прекрасной Дамы.

Перед его глазами вставали образы девчонок одна другой симпатичнее, и воображение его разыгралось: Тигра предавался сладким грезам и смелым мечтаниям. И совсем не заметил, как задремал за столом, как какой-нибудь жалкий лопоухий первоклассник, обдумывая первое в своей жизни сочинение на абсолютно свободную тему. А ведь только любовь делает человека абсолютно свободным!

А Денис тем временем подкрадывался к дому Кристины. Именно подкрадывался, таясь, как дикий кот, прячась за домами: даже привычная и сто раз пройденная им улица теперь казалась опасной, скрывающей неожиданности и неприятные сюрпризы за каждым кустом.

Конечно, Денис знал, что вчерашний кошмар на улице Кристины — так он окрестил свой недавний испуг — уже, скорее всего, рассеялся как сон иль утренний туман. Сейчас он даже не был до конца уверен, что увиденное им страшное лицо в окне реально существовало и не почудилось ему в тот краткий миг, когда задергивали занавеску.

Тем полезнее будет взглянуть на это окно при дневном свете, сказал Денис сам себе рассудительным тоном Маленького Мальчика. Потому что когда касалось дела, озорной волшебник из Шутилова посада, беззаветный любитель розыгрышей и проказ, умел быть и очень серьезным, и вполне рассудительным.

И теперь Денис очень надеялся, что опыт учебы в Следопытном посаде подскажет ему какие-то зацепки и версии уже непосредственно на месте преступления.

— Преступления? — Денис усмехнулся, но тут же упрямо сжал губы. — А как же еще можно назвать то, что я едва не помер со страху?

И он вышел из-под прикрытия газетного киоска и, уже не таясь, решительно зашагал днем сегодняшним навстречу вечеру вчерашнего дня. Дом Кристины был уже неподалеку.

Во всех этих романтических прогулках нашего героя была и еще одна положительная черта. Теперь Денису, чтобы добраться до этого района, уже не требовался трамвай, как бывало прежде. Он спокойно доходил сюда меньше чем за полчаса. Сказывалась привычка да еще — долгое пешее путешествие к Лабиринту Озорина вместе со следопытом-предателем Домиником.

Именно тогда Денис приобрел навыки ходьбы на большие расстояния, и теперь он играючи доходил до дома Кристины за двадцать минут. Наверное, при желании мог бы шагать и быстрее, но Денис нарочно не спешил. И не потому, что никуда, в общем-то, не торопился.

Он вдруг обнаружил, что незаметно полюбил свои одинокие прогулки по вечернему городу в тени сумрачных аллей, мимо клумб с засыпающими цветами и домов, в которых одно за другим зажигались уютные окна квартир. Так приятно было вдыхать ночную прохладу, воздух, смешанный с ароматами невидимого умирания листьев, отчего повсюду стояла прозрачная дымка, особенно по вечерам.

Но теперь стояло утро, и солнце робко проглядывало сквозь ветви пока еще густых крон деревьев. Мимо Дениса изредка торопливо пробегали прохожие, спешившие на работу. У них были задумчивые, напряженные лица; они сосредоточенно и беззвучно шептали губами, точно повторяли нечто важное, что боялись забыть за суетой и сутолокой предстоящего дня. И от этих привычных, будничных лиц у Дениса становилось легче на душе, и страх минувшего вечера и ночи рассасывался как свежий, глубокий, но уже не опасный шрам на душе.

Конечно, никакого белого лица с остановившимся чертами в том окне не было и в помине. Вместо прошлого кошмара теперь на окне безмятежно грелся вполне обыденный кот, хотя и огромных размеров во многом благодаря пышной шерсти.

— Перс, — безошибочно определил Денис, несмотря на отсутствие у этого лентяя приплюснутого носа. Нос как раз наоборот был хоть и плоским, но слегка курносым, точно кот задирал его по любому поводу. Впрочем, к этому коту такое наблюдение вполне подходило!

Большая и широкая голова — про такие бабушка Любовь Николаевна в шутку говорила «очень лобастый затылок» — плюс уши, из которых торчали пряди шерсти, были безошибочными признаками определения породы этих чванных и своенравных кошек. Ну, и, конечно же, роскошная длинная и мягкая шерсть, из-за которой вся порода походила на раздувшиеся пуховые шары.

Кот, нахально растянувшись на подоконнике, весьма скептически следил за Денисом, словно легко читал все его умозаключения.

— Кис-кис-кис... — машинально пробормотал Денис, обшаривая цепким взглядом тюлевые занавески, скрывавшие внутреннее пространство квартиры.

Как на грех, утреннее солнце светило так, что с улицы ничего нельзя было разобрать за плотным тюлем. Денис даже на цыпочки привстал, силясь разглядеть хоть что-нибудь и внутренне все еще страшась, что давешняя маска сейчас вдруг появится прямо перед его носом!

Кот презрительно фыркнул и вызывающе облизал вытянутую заднюю лапу.

«Для этого, к твоему сведению, и существуют шторы с занавесками», — словно говорили его огромные желтые глаза. — «Если бы мои хозяева хотели, чтобы за ними подсматривал каждый зевака с улицы, они бы, наверное, убрали тюль, как ты думаешь?»

— Больно умный... — сказал Денис коту.

Тот как раз не возражал против этого заявления.

Тогда наш следопыт решил отойти подальше, вглубь двора, чтобы из тени соседнего дома заглянуть в окно. Но едва он сделал два шага, как из-под занавесей просунулась рука и погладила кота, от затылка до хвоста. Тот недовольно поморщился, всем своим видом выражая оскорбленный покой и прерванную негу. Рука,однако, погладила его вновь, точно желая показать, кто здесь настоящий хозяин.

И Денис решился.

В глубине души он не верил, что кошмары имеют обыкновение повторяться дважды в одном и том же месте. И он неуверенным, ломающимся голосом окликнул занавеску:

— Эй... Извините, пожалуйста! Можно вас на минуточку?

«Ну, что? Если сейчас из окна высунется давешнее мертвое лицо, я, наверное, сразу умру. Вот тут же, не сходя с места...» — подумал Денис, так спокойно, точно речь шла о ком-то другом.

Занавеска колыхнулась. Рука стала медленно отодвигать ее. Глаза Дениса были уже как две пуговицы — такие же круглые и блестящие.

В окне, однако, появилась молодая женщина. Лет двадцать восемь или тридцать, не больше, показалось нашему герою, который пока еще не слишком разбирался в женском возрасте. И еще ему показалось, что она вполне симпатичная, вот только...

— Привет! — улыбнулась женщина.

С таким же выражением лица, наверное, и с той же спокойной, мягкой улыбкой она могла бы поприветствовать, например, усевшегося под окнами кота. Или проходящего мимо нескладного первоклассника с ранцем и второй обувью в болтающемся мешке.

Но уж коли идти ва-банк, так надо идти до конца, сказал себе Денис.

— Извините, пожалуйста... — произнес он заплетающимся от волнения языком. — Может, это покажется вам странным... и глупым... Но просто я вчера случайно видел в вашем окне очень странную штуку.

— Вот как? — вежливо осведомилась женщина и чуть прищурила теплые, карие глаза. — И что же именно?

Она не возмутилась, не отшила его сразу, а напротив — похоже, заинтересовалась. Это уже был добрый знак.

— Понимаете... — начал Денис, но тут же завяз, как Наполеон в снегах России, мучительно подбирая слова. Легко подумать — а попробуй, скажи человеку, что из его окна, из его квартиры, наверное, милой и уютной, как и он сам, однажды вдруг взял да и выглянул наружу кошмарный монстр!

— Пока нет, — усмехнулась молодая женщина. И даже эта усмешка была исполнена только интереса, и — ни капли иронии, что особенно порадовало нашего героя.

— Тогда я вам сейчас скажу, — кивнул Денис, собравшись с духом и готовясь прыгнуть прямо в ледяную прорубь. — Вчера в вашем окне я видел чудовище. Настоящее.

— Вот как? — осведомилась хозяйка страшной квартиры и задумчиво взглянула на него. — А в котором часу, заодно не скажете?

— Ну... Вечером... — растерянно пробормотал Денис.

Он, признаться, несколько опешил от такой будничной реакции на его заявление. Как будто чудовища имели обыкновение появляться в этом окне строго по часам, как по расписанию.

— Ага! — кивнула она, лишь на секунду задумавшись. — Кажется, я знаю, что вы имеете в виду. Минуточку подождете?

Денис тупо кивнул. И едва занавеска задернулась за этой странной обитательницей не менее странной квартиры, он решил, что неплохо бы дать отсюда стрекача, причем сразу и поскорее. Эта дама — явно не в себе, и от нее можно ожидать чего угодно. Вот, например, сейчас — ведра помоев на голову!

Но вместо помоев Дениса ожидало нечто худшее. Занавеска колыхнулась, и перед ним неожиданно вновь предстало давешнее мертвое лицо. Точно вынырнуло из-под воды!

Теперь оно казалось еще страшнее: взгляд недвижных глаз впился прямо в Дениса, и в их узких зрачках поблескивало злобное самодовольство и высвечивались коварные замыслы. Денис задрожал всем телом, но выдержал — не сорвался с места и даже не брякнулся без чувств.

А лицо вдруг шевельнулось, дрогнуло, и затем медленно съехало вниз как осенний лист по камню дорожного бордюра. И под ним оказалось совсем другое лицо — живое, симпатичное, со смеющимися глазами. Вот только...

— Это... маска?

Денис был поражен до глубины души. И как он только сразу не догадался?! Но зачем такая образина — этой милой женщине? Сейчас она показалась ему еще моложе, нежели пару минут назад. Если бы не...

— Конечно, — кивнула та. — Это она тебя так перепугала?

— И вовсе нет, — поспешно возразил Денис, но тут же с облегчением рассмеялся. — Действительно... А я-то, дурак, подумал... Это ж надо — маску не смог отличить от живого... В общем, от чудовища.

— Это не мудрено, — возразила женщина. Она вновь погладила кота и взяла с подоконника маску. — Это очень редкая маска. Ее привезли нам откуда-то из Центральной Азии еще в незапамятные времена. То ли из Бурятии, то ли из Хакассии. Честно сказать, уже и не помню.

— А зачем она вам? — искренне усомнился Денис.

Черты искусственного лица откровенно пугали его и, что еще более неприятно — остро тревожили что-то, глубоко запрятанное внутри его души. Точно холодное острие иглы осторожно прикасалось к зреющему нарыву, и с каждым разом нажимало все сильнее и настойчивее.

Молодая женщина пристально посмотрела на юношу.

— Я отдаю должное твоей тактичности, — медленно произнесла она, будто через силу. — Но ты ведь видишь, какое у меня лицо, верно? Даже когда смотришь на меня снизу вверх?

Денис лишь кивнул, молча сглотнув. Лицо молодой женщины было покрыто множеством бледных красноватых полосок. Точно кто-то с дьявольским усердием однажды попытался разлиновать воспаленную кожу собеседницы Дениса ядовитым фломастером, оставляющим незаживающие следы.

Еще в первый миг, увидев ее лицо, Денис подумал, что это — следы былого ожога. Возможно, решил он, когда-то ей прижали к лицу раскаленную проволочную сетку. Или она сделала это сама.

— Не бойся, это не заразное, — вздохнула женщина. — Но именно поэтому я пока не могу выходить из дома. Опасно для здоровья. Очень редкая болезнь. Специфическая. Понимаешь?

Денис толком не понял, но на всякий случай кивнул и тихонько вздохнул. Просто сказалась его природная вежливость, как он считал в таких случаях.

— Ну, вот и отлично, — заключила молодая женщина, тоже с легким вздохом облегчения. — Ну, что, давай знакомиться? Я — Нина.

— Денис, — представился наш герой и осторожно поинтересовался. — А как вас... по отчеству?

— Для тебя я — просто Нина, о, Денис — величайший из наблюдательных и скромнейший из юношей!

Ее насмешливая улыбка сдобрила эту тираду щепоткой чуть заметного перца.

«Так тебе и надо!» — злорадно сказал сам себе великий следопыт Котик. — «Впредь не будешь больше приставать с разными глупостями к больным людям в чужих домах!»

Но вслух, как это часто бывает, он произнес совсем другое — и опять, кажется, не слишком-то вежливое и тактичное.

— А зачем вы эту маску... Людей пугать, что ли?

И он окончательно смутился, сознавая, что сболтнул дурость.

— Главная проблема любого подростка — это то, что он всех меряет по себе, — весело прищелкнула пальцами Нина. Точно сейчас ей должен был попасться под щелбан Денисов нос. — В том числе и взрослых. Понятно?

— Не-а! — весело откликнулся Денис. Эта молодая женщина начинала ему нравиться.

Денис и не заметил, что уже добрых десять минут торчит под ее окном, задрав голову. В доме Кристины были удивительно высокие первые этажи. Наверное, строители боялись воров; и к тому же, возможно, кто-нибудь из них тоже получал тут жилье. А, значит, и для себя старались.

— Людей пугать я могу и без маски, как ты должен был убедиться, — заговорщицки сообщила ему Нина.

При этих словах кот широко зевнул и посмотрел на свою хозяйку снисходительно, точно говоря: может быть, вы, люди, и столь пугливы и впечатлительны. А вот чтобы произвести такое впечатление на наш кошачий народ, нужно еще сильно постараться!

Затем перс перебрался в конец подоконника и прикрыл желтые глаза, всем своим видом показывая, что совершенно безразличен к беседе своей хозяйки и ее нового знакомого.

— Маска мне нужна для лечения, — пояснила Нина. — Ты не поверишь, Денис, но эта маска обладает поистине волшебными свойствами. Сейчас я дам тебе ее рассмотреть получше. Ручаюсь, ты никогда в жизни еще не имел дела с волшебными предметами, верно?

Денис замялся, не зная, что сказать.

Нужно было подобрать какой-то ответ. А ему почему-то очень не хотелось врать Нине. И он решил просто промолчать.

Интересно, а как бы вы поступили на его месте?

История восьмая

ИСТОРИЯ ВОСЬМАЯ, В КОТОРОЙ ДЕНИС СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ ВСТРЕЧАЕТ ЖИТЕЛЯ АРХИПЕЛАГА И ЛОМАЕТ ГОЛОВУ НАД СТРАННЫМ СЛОВОМ

Распрощавшись с Ниной, Денис отчасти воспрянул духом. Если в Лицее и мире Архипелага чудеса и тайны неизменно привлекали его, тянули и манили своим неповторимым ароматом чарующей неизвестности, то в своем родном городе он предпочел бы, чтобы секретов и, уж тем паче кошмаров все-таки было по возможности поменьше.

Теперь, к счастью, один из таких кошмаров лопнул и растаял как сон или мыльный пузырь. И к тому же вдобавок обернулся хорошим знакомством.

Нина показалась Денису очень интересным и, что немаловажно, тактичным человеком. Наш герой сразу отметил, что в течение всего разговора молодая женщина так ни разу и не спросила, что же, собственно, Денис делает в их дворе?

Дом Кристины и Нины был построен уже много лет назад, и, скорее всего, жильцы давно примелькались друг другу. Денис был благодарен этой молодой женщине за то, что она не проявила нескромного любопытства, хотя была, по всей видимости, очень наблюдательным человеком. И это стало первой ниточкой доверия, связавшей их сегодня. Такие связи, как полагал Денис, чаще всего остаются незримыми, но зато и крепкими, как надежно натянутые струны.

После недолгого размышления Денис решил вновь отправиться в заброшенный двор и вновь попытаться все-таки отыскать разгадку того, куда исчезал незнакомец. А потом следовало непременно навестить Тигру — Денис почти физически ощущал, как опасно натянулись сейчас и эти стальные струны их прежде, казалось бы, нерушимой дружбы.

Добраться до загадочного сарая было делом двадцати минут. Дорога туда теперь стала для нашего героя привычной, а оттого и недолгой. Однако в заброшенном дворе Дениса на сей раз поджидал очень неприятный сюрприз.

Едва он заглянул во двор, как у сараев тут же раздалось угрожающее рычание. Возле заветной двери сидела собака.

Это был здоровенный рыжий пес с коричневыми подпалинами на боках. И самое главное — со страшенными желтыми клыками, которые тот оскаливал всякий раз, едва лишь Денис пытался сделать хоть шаг вперед.

Он явно чувствовал себя хозяином двора, этот пес; или, во всяком случае, крайнего сарая, это уж точно!

Денис нахмурился. Еще не хватало того, чтобы какой-то дурацкий бродячий барбос препятствовал осуществлению планов будущего могучего волшебника! И он решил избрать наипростейшее из арсенала своих средств, что следует использовать против незнакомых и агрессивных собак. Денис заговорил с рыжим псом по-человечески.

Собаки, как правило, в таких случаях теряются. А многие оказывается совершенно сбиты с толку. Об этом в свое время Денису поведал еще Маленький Мальчик.

«Чудак-человек! Я ж разговариваю с ними как с людьми! Вот в чем секрет» — утверждал тот еще во время их достопамятной встречи с Дитером фон Борзофф, князем Волчьим. — «Не забывай, что это все-таки звери. Одним словом, животные, пусть и с большим самомнением. О-о-очень большим. А любая собака всегда будет очень удивлена и здорово польщена, если с нею начать говорить по-человечески. Этого они от нас, людей, хотят больше всего. И за это готовы на все.

«Точно?» — поначалу не поверил тогда Денис.

«А ты думал?» — словно подмигнул ему из прошлого, кажущегося теперь уже таким далеким, маленький волшебник. — «Биологию надо в школе учить! Это же, братец, чистый Дарвин! Естественный отбор, понимаешь! Одним словом, век живи — век учись. Обалдевай знаниями, так сказать, но иногда умей применять свои знания и на практике».

И Денис, разумеется, тут же применил свои знания на практике. Спокойно, рассудительно и даже мягко, превозмогая копившееся раздражение, он попытался объяснить этой агрессивной зверюге, куда ей лучше отправиться из этого двора. Причем по возможности — немедленно и без лишних рычаний.

Однако рыжий пес вовсе не желал общаться по-человечески. Он мгновенно оскалил в ответ зубы, стопроцентно по-собачьи, и припал к земле, злобно поворачивая ощеренную пасть вслед за Денисом. К тому времени юноша решил попробовать обойти собаку слева, вдоль благоухающих мусорных контейнеров.

В результате переговоры были тут же сорваны. Рыжий пес стремительно вскочил, сверкнул мрачным глазом и молча кинулся на Дениса.

Тот едва успел юркнуть за контейнеры, стараясь держать между собой и злобной псиной один из этих стальных ящиков, наполненных почти доверху известно чем.

После чего в боевых действиях наступила стратегическая пауза.

Пес мрачно поглядывал на Дениса сквозь щель между контейнерами, но больше не нападал. Дениса очень удивило и тревожило сейчас, что собака даже не пытается на него лаять, как поступило бы, наверное, сто процентов ее собратьев по бездомной дворовой жизни. Пес только угрожающе рычал, точно предупреждая: в этом дворе я хозяин, так и знай! И лучше убирайся-ка ты отсюда подобру-поздорову.

— Вот еще! — хрипло пробормотал Денис, быстро оглядываясь в поисках палки или, что еще лучше, острого камня. — Буду я еще бояться всяких там шавок! Я все-таки будущий волшебник, как-никак!

«Скорее уж — никак!» — явственно сказали ему желтые глаза псины. И она как-то странно зашипела, что уж совсем не свойственно городским беспризорным собакам и прочим бывшим волкам.

— Ладно! — решительно кивнул Денис и сделал движение, будто наклоняется и шарит по земле.

Этот жест человека образумит любую собаку: она знает, что вот сейчас человек поднимет камень и тем самым обретет неоспоримое преимущество в оружии. Любая собака в таких случаях попятится.

Эта же рыжая образина ощерилась и как-то странно покачала головой. Точно предупреждая: вот этого-то как раз тебе и не следует делать, друг ситный!

С минуту человек и собака не отрывали друг от друга настороженных глаз. А потом случилось нечто неожиданное и очень неприятное!

Пес с места, без всяких там разбегов, перемахнул высоченный контейнер вместе с мусорной верхушкой, возвышавшейся над помойкой как шапка грязных талых снегов над закопченным пиком Эльбруса. И оказался в шаге от Дениса!

Ему хватило бы одного движения, чтобы перекусить нашему герою ногу. Да что там ногу! Клыки у пса были такие, что позавидовал бы любой голливудовский Дракула!

Денис замер и вмиг покрылся холодным потом. Такого поворота событий еще минуту назад он никак не ожидал.

Собачьи глаза тем временем превратились в два горящих зеленым пламенем угля. Из углов пасти зверя свисали две нитки серой слюны.

«Да он ко всему прочему еще и бешеный!» — мелькнуло в голове Дениса запоздалое наблюдение. Но в это время в глубине двора раздался странный звук.

Больше всего это походило на то, что кто-то громко зевнул. И при этом тоненько тявкнул, с хищным взлаиванием, отчего в горле издавшего этот необычайный звук послышались трескучие хрипы. Точно кто-то пробежался губами по треснувшей флейте, изготовленной, к тому же, давно обезумевшим мастером.

Собака и Денис одновременно обернулись.

По другую сторону мусорного ряда стояло на двух ногах невероятное существо. И не просто стояло, а пялилось на обоих задир без всякого стеснения!

Оно было ростом пониже Дениса и закутано в темный плащ, который придерживало на груди лапой. Именно лапой, потому что на ней были большие, загнутые крючками когти.

Лицо существа представляло собой причудливую смесь человечьих и звериных черт. Длинные, миндалевидные глаза, чуть раскосые из-за того, что располагались по бокам совершенно лисьего носа, не столь длинного, как у лесного хитреца, но столь же заостренного. Рыжие брови топорщились как у тигра, редкие жесткие усы торчали наподобие тонких прутиков лески. Что-то восточное было в выражении этой полуморды-полулица, и, прежде всего, из-за ее раскосых глаз. Они внимательно смотрели на Дениса — и при этом удивительное существо косилось и на собаку, чтобы держать под бдительным присмотром обоих соперников.

Если бы Денис Котик, будущий волшебник и примерный следопыт Лицея, встретил подобное существо на Буяне, он бы, конечно, удивился, но — и только. Но здесь!

Таким существам не было места в Закрытом мире, как называют наш мир жители Архипелага. Здесь Денис Котик предпочитал жить своей обычной, не волшебной жизнью. И если оно появилось в его городе, значит, что-то случилось именно в мире волшебства.

Человек-лиса вновь медленно зевнул, нарочито широко раскрыв пасть и демонстрируя красный язык в обрамлении множества острых зубов. А потом произнес с легким раздражением, резким, скрипучим голосом, словно в действительно вдруг обрела дар речи и заговорила обычная рассерженная лиса:

— Оставь его, верборген!

Если Денис и сам был далеко не баскетбольного роста, то это существо, как мы уже отметили, оказалось еще ниже его. И под плащом опытный и наблюдательный глаз мог бы разглядеть достаточно хрупкие пропорции тела человека-лисы.

Тем не менее, рыжий пес злобно заворчал и попятился. Либо он оценил как-то по-своему физические кондиции соперника, либо прежде слышал о таких существах только неприятное.

Пользуясь секундным замешательством зверя, Денис бочком-бочком отодвинулся и затем одним прыжком обогнул ряд контейнеров. Тем самым он вновь поставил между собой и злобным псом массивный железный ящик, полный мусора.

И одновременно оказался беззащитен перед существом, которое на фоне даже этой злобной и агрессивной зверюги выглядело сущим монстром, неведомым и таинственным!

Впоследствии Денис неоднократно размышлял, как случилось, что он перестал бояться явных чудищ, уродливых и чужих, но способен прийти в ужас, например, при виде картонной восточной маски. Конечно же, тут не обошлось без влияния Буяна и учебы в Лицее: тамошние учителя не уставали повторять лицеистам, что корни волшебного зачастую лежат гораздо глубже, чем порою кажется на первый взгляд.

У Дениса эта идея почему-то очень быстро трансформировалась в его заветное, железное правило: всякий, кто с тобой говорит, обычно не столь опасен, как молчащий. Потому что говорят всегда — с тобой, а вот молчать могут и против тебя.

И, значит, нужно всегда говорить — это Денис понял еще когда они с Маленьким Мальчиком распутывали драматичную и печальную историю следопыта Доминика и похищенных им двух магических книг.

— Уходи, верборген! — повторил человек-лиса. — Твоя нора открыта, можешь убираться...

«Верборген?» — удивился Денис. — «Что еще за галиматья? Просто язык сломаешь. Это что — вот этот пес и есть вер... бор...»

Пес, еще минуту назад злой как сам черт, вдруг прижал уши, поджал хвост и — невероятно! — поплелся к сараю с побитым видом. Возле покосившейся двери он оглянулся, окинул Дениса мутным, невыразительным взором и встал на задние лапы. Передними он с отнюдь не звериной сноровкой легко распахнул дверь и тут же скрылся в сарае. С тихим скрипом дверь затворилась, и тут только Денис понял, что на ней не было замка.

Он вопросительно обернулся к существу.

— Что происходит? — медленно произнес он.

Человек-лиса не ответил, лишь его миндалевидные глаза чуть сузились, став острее.

— Кто ты? Ты прибыл сюда с Буяна? — нервно спросил Денис. И тут же мысленно себя ругнул: больше всего это походило на диалог землянина и какого-нибудь марсианского крабо-паука-космического-дурака, которого только что угораздило вылезти из летающей тарелки как раз посреди этого заброшенного и вонючего двора. Где, между прочим, уже давно не обитает, похоже, ни один реальный носитель земной цивилизации.

Тем не менее, Денис упрямо тряхнул рыжими кудрями, отливавшими золотом на мягком августовском солнце.

— Значит, с Архипелага? — на всякий случай расширил он географию.

Еле заметный кивок в ответ. И зрачки глаз уже почти вертикальны.

— Тебе нужен я?

Человек-лиса помолчал с минуту.

Все это время Денис почему-то испытывал жгучее желание обернуться на дверь сарая, в котором только что скрылся злобный вер... бор...

— И ты тоже. Если быть точным, мне нужны пятеро, — скрипуче произнесло, наконец, существо. И для пущей убедительности показало Денису раскрытую пятерню. При одном виде лапы человека-лисы Денису стало не по себе.

Он, конечно, слышал и даже где-то однажды прочитал, что псовые, к семейству которых относятся и лисы, не способны вбирать когти. Но Денис не мог себе и представить, что — НАСТОЛЬКО!

Страшна была даже не величина этих когтей. Оторопь у всякого, кто глянул бы на лапу лисовина, вызвала, прежде всего, форма его когтя — острого, хищно загнутого, опасно сужающегося к острию. Казалось, что они крепки как сталь и остротой не уступят лезвию Денисова кинжала.

— Ты — один из пяти, — спокойно констатировало существо.

— Ничего не понимаю. Из кого — пяти? Зачем я тебе? — недоверчиво спросил Денис, уже во второй раз незаметно взглядывая под ноги в поисках хоть какого-нибудь оружия. Но, как на грех, рядом не было ни камня, ни палки — одни грязные полиэтиленовые пакеты с баллонами да какое-то старое тряпье вперемешку с картофельными очистками.

— Я не причиню тебе зла, — ухмыльнулся лисовин, от внимания которого не ускользнуло опасение Дениса. — Мне просто нужно, чтобы ты не мешал. Предупредить тебя об этом.

Он говорил мягко, словно бы извиняясь. И вместе с тем в его голосе сквозила нотка едва заметного удивления: и чего ради я тут расшаркиваюсь перед этим детенышем?

— Чепуха какая-то... — пробормотал Денис. — Ты, часом, ничего не путаешь, сударь?

Вместо ответа существо вынуло из складок одежды и протянуло ему круглый жетон. Секунду поколебавшись, Денис его взял.

Жетон был изготовлен из тусклого желтого металла, похожего на медь. На ощупь он показался гладким и холодным как лед. Однако едва жетон очутился в руке нашего героя, как тут же начал наливаться теплом.

Спустя несколько мгновений его поверхность осветилась золотым сиянием, и в центре окружности проступили буквы слов, выведенных четким, каллиграфическим почерком.

«Податель сего действует по моему распоряжению в общих интересах. Всем, разделяющим их, оказывать всемерное содействие.

Подпись: Берендей».

Денис еле удержался, чтобы не присвистнуть. Он отчасти ожидал чего-то подобного в смысле волшебства — обличье лисьего существа обещало магию, и ничего кроме. Но чтобы оно было послано Берендеем! Да еще с верительной грамотой, столь явно в духе писателя Александра Дюма?

— Я не послан Берендеем, — сухо заметил лисовин, безошибочно угадав невысказанный вопрос Дениса. Этим он тотчас напомнил нашему герою Маленького Мальчика — тот тоже в совершенстве владел нехитрым искусством угадывать Денисовы мысли. — У нас есть Патриций, он решает все. В том числе и с чаровником острова Буян.

Ага, мысленно воскликнул Денис, вот ты и раскрылся! Теперь он был окончательно уверен, что имеет дело с жителем Архипелага. А не просто — сумасшедшим ряженым, нашедшим волшебный жетон на помойке.

При этой мысли Дениса стал разбирать нервический смех. Это ж надо — додуматься до такого!

— А зачем я тебе? — спросил он, едва справившись с этим полуистерическим припадком. Не каждый день на дворовой помойке встретишь такого типа!

— Уже сказано, — пояснил лисовин без тени раздражения, отбирая назад свой жетон. — Ты должен уйти из этого двора и больше не приходить сюда. Как, впрочем, и остальные четверо, если они надумают.

— А они что — тоже здесь? — притворно сделал большие глаза Денис.

— Пока нет, — покачал головой человек-лиса. — Это — не ваш вопрос. Не вам его решать.

— А кто это — мы? — сощурился Денис. — Я не знаю больше никого, о ком ты говоришь.

— Люди Берендея, — просто сказал лисовин. — Он не захотел говорить с вами, он призвал нас. Вам больше не нужно заниматься делом Берендея. Поэтому теперь вы должны уйти. Уходи!

— Куда? — тупо произнес Денис, поначалу едва не остолбенев от такой наглости.

— В свою нору, наверное.

В голосе лисовина проскользнула нотка удивления.

— Ведь у тебя же есть своя нора, так?

— Норы у меня нет, — твердо заявил Денис. — Я не какой-нибудь там...

— Тогда вырой ее и затаись на время, — перебило его лисье существо. — Потому что сейчас уже не ваше время, волшебники с острова Буян. Мы вполне справимся и без вас.

— Да кто вы такие, дьявол вас побери?! — раздраженно воскликнул Денис.

— Городские Охотники, — последовал краткий ответ.

— А чего вам тут надо? — машинально спросил Денис. Он никогда прежде не слышал ни о каких Охотниках в Архипелаге, хотя, вроде бы, неплохо знал его историю и тем более — географию.

— Мы решаем вопросы, — с достоинством молвил человек-лиса. — После нас вопросов уже не бывает. Бывают ответы. Ответы мы приносим Патрицию. А тот отдает их заказчику.

— А заказчик — Берендей? — кое-как разобрался Денис.

Однако ответ существа, что последовал после некоторой паузы, был еще более странным.

— Пока — да. Но уже очень скоро — нет.

И не дав ему времени обдумать эти туманные слова, существо зевнуло — это у него было, как уже понял Денис, не проявлением лени, а предостерегающим знаком! — и тут же пролаяло, совсем как тявкающая в лесном пролеске лиса, выходя на охоту:

— Можешь задать еще вопрос — и потом уходи.

Теперь его глаза были холодны и злы. Существо отчего-то нервничало и уже дважды украдкой оглянулось в сторону улицы, край которой был виден в просвете между пустующими домами, ожидающими тут слома.

Денис понял, что время расспросов прошло. Хотя ему хотелось спросить этого лисовина о многом — о пяти людях Берендея, о его задании, о странном сарае, куда отныне Денис не должен приходить. Наконец, о том, какого черта явился сюда этот получеловек-полулиса и качает тут права!

Но в итоге Денис счел, что будет лучше сохранить благоразумие, и тихо, но твердо спросил:

— Что здесь делаете вы — Городские Охотники?

С минуту существо мрачно смотрело на него, а затем неожиданно выпалило стремительной скороговоркой, точно заученное стихотворение или клятву:

— Городские охотники шныряют по улицам, заглядывают в окна, вынюхивают в подворотнях, шарят в подъездах, проверяют транспорт, залезают в дома, заглядывают в души, прочесывают леса, роют в полях, исследуют тексты, разгадывают тайнопись, извлекают корни, собирают улики, изучают науки, обследуют трупы, следят за живыми и решают вопросы.

Оно умолкло, после чего медленно облизнулось и глухо проворчало:

— Выбери из этого то, что тебе больше нравится! А затем, маленький волшебник — убирайся!!

Оно резко выбросило вперед когтистые лапы, едва не чиркнув костяными крючками футболку на груди Дениса, и выдохнуло какое-то гортанное, лающее слово.

В тот же миг Дениса отбросило в сторону!

Он с размаху ударился о замшелые бревна заброшенного дома, а потом, как в тумане, повернулся и бросился прочь из этого тягостного двора.

Денис перепуганной мышью протиснулся в просвет между двумя покосившимися стенами и спустя мгновение был уже на улице. По ней шли спокойные и улыбчивые люди, их голоса были будничны, а лица веселы или озабочены.

Все было как всегда, кроме одного человека, сломя голову бегущего по тротуару с огромными глазами, на дне которых бултыхались целые озера страха. Это был Денис Котик.

Ему оставалось бежать еще добрых полчаса, пока он, задыхающийся от бега, с грудью ходуном и высунув язык, не остановится возле своей норы. То бишь многоквартирного дома, где они жили с бабушкой и родителями, круглый год пропадавшими в геологических экспедициях. Именно там должно было прекратиться действие заклятия, которым его отправил домой человек-лиса — Городской Охотник. Тот, который действовал по распоряжению Берендея и в каких-то, еще более непонятных «общих интересах».

Окончательно Денис пришел в себя только под вечер, когда он уже перестал поминутно бегать к окну и сквозь полупрозрачную занавеску следить за двором — не появился ли там страшный и загадочный человек-лиса. Заклятье было кратковременным — лисовин не хотел причинить вреда человеческому детенышу, как Городские Охотники определяли для себя всех людских детей, не достигших совершеннолетия.

Страх, опасения и беспокойство понемногу ушли из сердца нашего героя, а поскольку природа не терпит пустоты, на смену им пришли вполне объяснимое изумление случившимся в старом дворе и законное любопытство.

— Бабушка! — поинтересовался на всякий случай Денис, когда они вдвоем коротали вечерний час за чаем с вареньем и любимыми внуком тоненькими блинчиками на сметане. — А ты, часом, не знаешь, что такое — верборген?

Он спросил это так, на всякий случай, поскольку уже давно предварительно перелистал все имеющиеся в доме словари. И даже от нечего делать несколько раз прогнал чудное слово сквозь компьютерный автоматический переводчик с английского.

— Верборген? — переспросила Любовь Николаевна, чуть опустив очки на нос,чтобы лучше видеть внука в рассеянном, но таком уютном свете их домашнего торшера. — А это из какой оперы?

Денис лишь молча пожал плечами. Ведь не станешь рассказывать бабушке, что несколько часов назад это слово произнесло существо, которого нет и не может быть в ее мире — мире вкусных блинов, изысканных варений, накрахмаленных простыней и телевизионных сериалов из придуманной кем-то бандитской или южноамериканской жизни.

— Постой-ка... — на минутку призадумалась Любовь Николаевна. — Что-то знакомое, дай Бог памяти!

Она прикрыла глаза, наморщила лоб, отчего ее очки опасно заскользили к кончику носа. А затем шутливо хлопнула себя по лбу.

— Ну, конечно же! И как я сразу не догадалась...

— Что — вспомнила? — с радостным предвкушением раскрытой загадки воскликнул Денис.

— Если один раз выучил — никогда не забудешь! — назидательным тоном произнесла Любовь Николаевна. — Верборген — это ж немецкий!

— Немецкий? — недоверчиво и удивленно протянул внук. У них в доме не было, пожалуй, ни одного словаря немецкого языка. Поскольку в школе Дениса безраздельно господствовал английский и немного — французский.

— Ну да, — кивнула бабушка. — Немецкое слово. Причастие или прилагательное, не помню теперь уже точно. Грамматика в немецком языке — это, я тебе скажу, Денисушка, страхи господни. Помнится, мы зубрили ее...

— Бабушка! — весьма невежливо перебил ее Денис. — Давай об этом позже. Ты скажи про верборгена! Что это?

— Минутку, — потребовала Любовь Николаевна. Она прошептала что-то про себя, точно нащупывая ускользающую нить в своем вязании, и торжественно объявила:

— Ну, так и есть. Спрятанный! «Верборген» — значит «спрятанный». А тебе это зачем? — озадаченно покосилась она на внука.

— Да так... — неопределенно протянул Денис. И поскольку ничего лучше не придумал, пробормотал первое, что пришло на ум:

— Это в одной компьютерной игре было. Мы у Тигры сегодня играли...

— Вечно вы с Тиграном ерундой маетесь, — разом успокоилась и покачала головой Любовь Николаевна. — Эти ваши стрелялки да бродилки всякие — только время убивать. Лучше бы полезным чем-нибудь занялись, право слово! Учебный год на носу...

— Ладно, баб, мы исправимся! — заверил ее Денис, улыбаясь и оттого, что сам себе сейчас не верил ни на йоту. — Спасибо огромное, я так наелся — сейчас просто лопну!

Он чмокнул Любовь Николаевну в щеку и поскорее отправился к себе в комнату. Денису нужно было многое обдумать.

Но сначала следовало сделать один телефонный звонок. Должен же знать Тигра, что Денис по-прежнему остается его верным другом! Просто в последнее время — очень занятым важными делами. Например, дома, по хозяйству.

Звонок Тигре оставил в душе Дениса неприятный осадок и чувство недосказанности.

С одной стороны, друг-приятель сразу сказал, что не злится, мол, все понимает и все такое прочее. С другой стороны, он так сопел носом в телефонную трубку, что у Дениса было ощущение, что он разговаривает с обиженным носорогом.

В общем, так они и расстались по телефону — не обсудив прошедший день и не договорившись на завтрашний.

В итоге весь следующий день Денис бездумно слонялся по квартире, пару раз бегал на рынок пополнить запас тетрадей и ручек к учебному году и листал учебники, всякий раз ужасаясь, каким премудростям предстоит им еще научиться в школе. По сравнению со школьной программой предстоящего девятого класса даже учеба в Лицее Денису показалась занимательным мистическим фильмом о магии пополам с увлекательной компьютерной игрой-стратегией.

Наконец пришел вечер, а с ним и резонное решение. И Денис Котик не раздумывая, отправился на улицу, справедливо полагая, что иногда стоит, подобно лодке, отдаться на волю волн. А в данном случае — идти, куда глаза глядят и ноги несут.

Разумеется, на этот раз глаза и ноги Дениса были единодушны: их обладатель уже целые сутки все еще не удосужился побывать под окнами несравненной Кристины Заграйской. А в сторону памятного двора с благоухающей помойкой и таинственным сараем глаза и ноги нашего героя наотрез отказывались не то чтобы идти — даже просто поворачиваться и смотреть в ту сторону.

Поэтому через двадцать минут Денис уже огибал привычной тропой в кустах знакомую девятиэтажку.

Окно в комнате Кристины было открыто, но задернуто занавеской. Зато Нина сидела у окна, поглаживая Дуремара, судя по специальной щетке, в преддверии важной и ответственной кошачьей процедуры вычесывания. Появление Дениса во дворе она встретила приветственным жестом.

Наш герой тоже помахал в ответ рукой и непринужденно приблизился к окну первого этажа.

— Я смотрю, ты часто бываешь возле нашего дома, — заметила Нина, тщательно вычесывая пушистую шерсть Дуремара.

Тот сердито морщился, выгибал спину и постоянно норовил вырваться из цепких хозяйских рук, чтобы дать деру.

Тогда Нина бережно гладила его, почесывала лобастую, медвежью голову Дуремара за широченными ушами, из которых торчали согласно канонам персидской кошачьей породы длинные клочья шерсти. И тихо нашептывала ему на ухо тихие и ласковые слова успокоения.

— А я разве вам не говорил еще? Странно, — деланно удивился Денис. — Я ведь когда-то жил в этом доме. И вот иногда прихожу сюда, вспомнить, так сказать, молодость.

— Сентиментальность — не порок, — тонко улыбнулась Нина. И стала в этот миг немного похожа на свою маску — узкая черточка красиво очерченного рта, легкий, наверное, болезненный румянец и тихая тайна в глазах, блеск которых делал молодую женщину такой привлекательной.

Прямо мадонна какая-то, чуть не присвистнул Денис, впервые в жизни удивляясь, какая необычная мысль явилась в его голову, не спросив соизволения, просто сама по себе.

Потом они распрощались, и Нина отошла от окна; наверное, ужинать со своим мужем, читать книги по восточной философии и воспитывать непокорного и своенравного Дуремара. Денису почему-то совсем не представлялось, что эта женщина, эта семья, эта кошка, наконец, могут просто сидеть у телевизора и пялиться в него как глупые лакированные матрешки.

А сам он еще долго сидел на своем, теперь уже привычном месте, под деревянным грибком, и смотрел, как в окнах квартиры Кристины зажгли свет. И тут же, словно откликнувшись, в небе мигнула первая вечерняя звезда.

Денису было так хорошо сидеть здесь, на теплой, нагретой дневным солнцем доске, смотреть вверх и ни о чем не думать. Он замечтался и окончательно пришел в себя только когда уже окончательно сгустилась ночная тьма.

Тут же пришло ощущение усталости, легкой дремы, и холодок ночной прохлады пробежал по рукам. Денис вскочил и, вдруг вспомнив, бросил испуганный взгляд на табло своих электронных часов. Ведь он клятвенно пообещал Любови Николаевне купить на завтрак булку хлеба!

По счастью, не так уж и далеко, через несколько кварталов, располагался ночной магазин, работавший круглые сутки. Туда Денис и помчался, чертыхаясь, что все подобные торговые точки, встречавшиеся ему по дороге, почему-то были закрыты.

История девятая

ИСТОРИЯ ДЕВЯТАЯ, В КОТОРОЙ ДЕНИС ВНОВЬ ВСТРЕЧАЕТ ГОРОДСКИХ ОХОТНИКОВ И ВДОБАВОК РАЗГОВАРИВАЕТ С НАСТОЯЩИМ ПАТРИЦИЕМ

Ночные улицы любого крупного города похожи друг на друга почему-то именно электрическим, искусственным светом. Быть может, как раз потому, что в нем сильнее, нежели в солнечном, отражается тьма.

Одинаковые в своей темноте улицы и бульвары; магазины, расцвеченные рамками потрескивающего неона реклам; столбы фонарей, которые тем тусклее, чем дальше от городского центра. И даже призрачные огоньки, изредка пробегающие по крышам домов и парапетам мостов; странные звездочки в небе над центром города, которых не отыщешь ни на одной небесной карте; колдовское сияние на острых шпилях древних башен и благородные отсветы нездешнего пламени на покатых куполах старинных церквей.

Все это — ночной свет городов, а об остальном ведомо лишь тьме.

Так или примерно так размышлял Вагнер, мужчина неприметного вида с бесцветным взглядом, шагая по окраинным улицам города поздним вечером. Сейчас он торопился, и не случайно: неподалеку, в старом центре, у него была назначена встреча с неким существом, которая была очень важна для Вагнера, мага, проходящего последние Испытания.

Испытания были назначены ему человеком по имени Реймонд Пфаль. И Вагнеру очень не хотелось подвести Реймонда Пфаля. Даже в ничтожно малом. Именно поэтому существо, с которым намеревался повстречаться Вагнер, вовсе и не подозревало об этом.

Более того, покуда оно и о самом Вагнере не имело ни малейшего понятия. Поскольку чародей с испытательным сроком Вагнер, мужчина неприметного вида с бесцветным взглядом, не любил излишнего внимания к своей персоне. И для того, чтобы этого избежать, у него имелось немало возможностей и способов воздействия или убеждения.

Вагнер подошел к мосту, когда уже смеркалось. Веселая и неукротимая городская речушка упрямо несла свои воды, несмотря на былую летнюю жару и ее неизменную спутницу — засуху. По ту сторону моста темнел ряд домов, рассеченный посредине переулком, на котором не видно было машин. Над головою Вагнера серело небо, понемногу набирая в свою безоблачную палитру фиолетовых красок — ночью должна была случиться гроза.

А внизу, под бетонными опорами моста чернела вода. С тихим плеском она катилась плоскими волнами, безразличная и к городу, и к его обитателям, и к самому Вагнеру.

Чародей усмехнулся: мир, откуда он прибыл, относился к этому городу примерно так же, как и эта ночная река — им дела не было друг до друга, поскольку каждый был полностью занят своей собственной жизнью.

К своей жертве Вагнер подобрался сзади. Хотя он и никого не боялся, а сделал это, скорее, по старой привычке.

Он уже давно видел маячившую впереди спину идущего человека. При этом Вагнер не раз мысленно подивился странному выбору учителя Пфаля. Старый чародей предпочел из пяти вариантов именно этот.

Интересно бы понять, почему, задумчиво размышлял Вагнер, одновременно прикидывая на ходу, напасть ли на волшебника со спины — так представлялось надежней, особенно коли ты имеешь дело с истинным чародеем.

Или же заступить ему дорогу и одолеть в прямом единоборстве.

Ну, или не очень прямом, усмехнулся Вагнер. В исходе предстоящего поединка он не сомневался, поскольку еще днем продумал все до мельчайших подробностей. Прямое нападение было бы лучше для действия заклятья — если нападать сзади, из засады, волшебные формулы такого рода почему-то частенько давали сбой.

Он был уверен в удачном исходе еще и потому, что твердо знал, куда сейчас направлялся этот волшебник, посланец чаровника Берендея. Еще бы, ведь он, Вагнер, сам тщательно и кропотливо направил своего врага по этому пути, заранее наследив и, как принято показывать в людских фильмах про бандитов и убийц — основательно «подставившись».

Минимум трижды Вагнер появился в том районе, где он уже давно приметил верборгена. В просторечье их называют оборотнями, однако это не совсем так. Оборотень может быть урожденным перевертышем, может оказаться жертвой роковой случайности, несчастного случая; наконец, его просто мог укусить другой оборотень. Верборген же не случайно означает «спрятанный»: им становится только жертва специально — и весьма искусно — наведенного заклятия.

Вагнер не знал, кем прежде был этот здоровенный рыжий пес, что регулярно являлся в здешних березовых рощах и крутился в окрестных дворах. Ему достаточно было того, что это знал учитель Реймонд Пфаль.

Рыжий пес — верборген был очень важным звеном в Испытаниях черного мага Вагнера. Он должен был стать одновременно и слепой наживкой, и безмозглым живцом, у которого оставалась еще определенная степень свободы; или даже бессловесным, но опасным орудием для борьбы за обладание бесценной и заветной целью Пфаля.

Той, ради кого Вагнер и околачивается в этом городе уже столько дней. Кого старый чародей и мрачный хитрец Реймонд Пфаль очень редко именует, и почти никогда — вслух.

Нельзя спугнуть птицу-удачу, не устает повторять он своему самому способному ученику. Хотя Вагнер ни на минуту не сомневается: помимо него, должно быть, еще не один десяток учеников Пфаля разыскивает по всему Закрытому людскому миру Ее.

Ту, ради которой Реймонд Пфаль, не задумываясь, отправит на гибель их всех.

Потаенную Волшебницу.

Старый хитрец Реймонд так окрестил ее для себя, потому что Волшебница эта очень странная. Не осознает она своей истинной силы. Более того, Пфаль уверен, что она даже и не подозревает о том, кто она на самом деле. Это же надо: могущественнейшая чародейка, великая магичка, искуснейшая чаровница живет себе своей привычной, обыденной людской жизнью, подобную которой влачат в этом городе сотни и тысячи других людей.

При этой мысли Вагнера даже передернуло от возмущения. Да неужто и впрямь можно быть настолько слепой?

Реймонд Пфаль считает, что с Великими чаще всего как раз именно так и случается. Словно гусеницы в куколках, они вечно пребывают в коконах собственного неведения, не понимая, не зная, не умея превратиться в ярких, великолепных бабочек.

Вагнер вообще всегда завидовал бабочкам. Они ведь сродни и цветам, иптицам. Но пернатым доступна лишь часть из возможностей бабочек.

Всего лишь две из четырех великих метаморфоз, которые переживают за краткий цикл своего существования и великолепные парусники-махаоны, и скромницы капустные белянки, и крошечные мотыльки-поденки, которые по-настоящему живут всего пару дней, и ядовитые бабочки-медведицы с вызывающе красно-черными треугольными крыльями.

Птица никогда не постигнет радостей гусеницы, смысл жизни которой заключается в том, чтобы постоянно есть, накапливать силы и расти.

Птица, как и бабочка, происходит из яйца, но ей незнакомо великое одиночество куколки. Неподвижность застывшей жизни, в которой из одного существа, рожденного лишь ползать, созревает другое, способное и умеющее летать.

Вагнер тоже очень хотел летать. Может быть, не в прямом смысле слова, но он страстно жаждал для себя абсолютной свободы, власти делать, что хочешь, и не спрашивать при этом ничьего мнения. Даже — страшно подумать! — мнения самого учителя Реймонда Пфаля.

Поэтому Вагнер сам себе частенько представлялся гусеницей, а иногда — уже почти куколкой, почти постигшей всю отмеренную ей судьбой мудрость земной жизни и теперь страстно желающей взлететь над всей этой земной суетой.

Поэтому ради такой великой и радужной мечты можно и потерпеть немного. И приобрести еще немного бесценного опыта и знаний его учителя, черного мага Реймонда Пфаля. А потом удалиться от всех, лучше в горы; исчезнуть из мира людей, превратиться в холодную и неподвижную куколку, чтобы в одиночестве и глуши переосмыслить, проанализировать и сделать единственно правильные выводы. А, значит — превратиться.

Вагнер не раз представлял себе миг своего триумфального возвращения в мир. Разумеется, это будет его новый мир — мир магов и чародеев. Потому что люди к тому времени Вагнера будут интересовать лишь постольку, поскольку они смогут стать инструментом для исполнения и его великих целей, и мелких, но таких приятных прихотей и удовольствий.

Он появится на рассвете, холодным и бодрящим утром. Проплывет на могучих крыльях над лугом, где мельтешат над цветочками всякая мелочь вроде бабочек-капустниц и прочих жалких мотыльков. Властно и молча оглядит их с высоты, и они застынут, почувствовав смертельный холод, исходящий от одной лишь его тени. Длинной крылатой тени огромного бражника «мертвая-голова», что наконец-то явился в этот мир, дабы милостиво владеть им, повелевать и устанавливать свои порядки.

Потому что сила порождает лишь недолгую, кратковременную власть, а знание и магия — власть вечную, не имеющую пределов во времени и пространстве.

Поэтому Вагнер и не верит в Потаенную деву. Что бы там ни твердил ему учитель Пфаль! Неужели можно обладать поистине беспредельными магическими возможностями, волшебными силами, равными которым не обладает никто во всем Архипелаге, и даже не догадываться об этом? Возможно ли такое неведение Куколки?

Нет уж, дудки, считал Вагнер, разумеется, помалкивая об этом. Сила рано или поздно даст о себе знать, ее нельзя не почувствовать. И тогда... вот тогда...

Что будет тогда, Вагнер, честно говоря, пока не мог себе и представить. Но он твердо знал — дева затаилась и только ждет удобного случая, чтобы заявить о себе всему миру. Тайная Волшебница — вот кто она на самом деле. И она должна, просто обязана осознавать свою силу, иначе и быть не может. Такое шило не утаить ни в каком мешке!

Тайная Волшебница очень скоро станет явной. И, значит, ему, Вагнеру, нельзя терять попусту ни дня, чтобы не упустить своего часа.

Окрыленный собственными мыслями, Вагнер ускорил шаг. Вот уже и густая дубрава, совсем в двух шагах.

Обычай высаживать лесопосадки в городских районах возник и укрепился давно. Задача их предельно проста: снабжать город новыми порциями живительного кислорода. Однако никто и никогда, высаживая эти дубы, вязы и клены, не мог бы себе и представить, что такую посадку однажды облюбует для своего черного дела темный маг. Да откуда ему и взяться в нашем обычном, совсем не волшебном городе?

Вагнер вовсе не собирался вплотную сближаться с посланцем Берендея. Из осторожности он не хотел открывать ему даже своего лица.

В свое время Реймонд Пфаль прочно вдолбил в голову своему ученику обычай по возможности ничего не творить самому, а все делать чужими руками. И если сейчас сам Вагнер был этими руками Пфаля, то ученику мага для боевого заклятия тоже требовался посредник. И теперь Вагнер терпеливо ждал, покуда посланец Берендея не войдет под сень деревьев. Древесная магия ему немного поможет.

Выждав полминуты, когда посланец окончательно углубился в лесопосадку, Вагнер подошел к одному из самых могучих дубов, росшему здесь еще с незапамятных времен, и положил обе руки на прохладную шершавую кору. Он торопливо, но четко прошептал заклинание, и еще на полуслове улыбнулся, ощущая ладонями, как все дерево тревожно напряглось, чувствуя чужую и непреодолимую силу.

Древесное заклятие силы действовало быстро. От пальцев Вагнера по дубовому стволу стремительно потекли невидимые волны. В густой кроне они размножились, охватили еще несколько деревьев и в мгновение ока просочились над головой посланца. Тот, ничего не подозревая, даже замедлил шаг, с удовольствием вдыхая вечернюю прохладу и ароматы осенней листвы. В конце аллеи его уже поджидали избранные Вагнером деревья.

Едва лишь посланец поравнялся с ними, как несколько самых длинных ветвей стремительно наклонились, обхватили его со всех сторон и в мгновение ока опутали крепчайшими узами. Это было похоже на ловушку с петлями, которые изобретательные охотники любят устраивать на зайцев и прочих мелких животных на длинных ветках деревьях. Только теперь петли не лежали в траве, а мгновенно спустились с самих деревьев. И самое главное — древесные петли были живыми.

Вагнер не спеша приблизился к схваченному волшебнику. За те несколько мгновений, в течение которых все и произошло, посланец не издал ни звука. И все же Вагнер выждал пару минут, прежде чем осторожно повернул его лицом к себе.

Пойманный посланец Берендея сейчас больше всего походил на большой и длинный куль, оплетенный густыми ветвями, свисающими с деревьев. Вагнеру показалось даже, что он почти уже слышит скрип напряженных стволов. Склонить к себе налитые летними соками дубы, пусть даже и не столетние пока, было нелегким делом для чародея, покуда не прошедшего последнего Испытания учителя.

Медленно, даже нарочито, слишком вязко, чародей проговорил заклятье, дающее власть над человеком. Власть была тайной, именно той, что осуществляла удаленный контроль над заклятым.

Наложивший заклятье мог в любую минуту узнать, где находится его жертва, и при желании был способен в некоторой степени даже направлять ее поступки. Тут все зависело от личности самой жертвы.

Как ни странно, на волшебников и чародеев контролирующее заклятье действовало сильнее нежели простых смертных: видимо, зерно заклятья в этом случае попадало на благодатную почву, уже взрыхленную магией самого волшебника, теперь в свою очередь угодившего под контроль другого.

Отзвучало последнее слово магической формулы, смолк язык, которого никто прежде не слыхал в этом спокойном и безмятежном городе. Вагнер для верности встряхнул посланца, и легкая презрительная усмешка коснулась его губ. Скоро, очень скоро сила заклятья ослабнет, и заклятый придет в себя. Не сознавая, что теперь он — уже проводник.

Чародей решил, что настало время освободить бесчувственного пленника из тесных объятий крепких веток. Он самолично разорвал узлы и сплетения многочисленных гибких древесных рук несколькими движениями руки, в которой еще хранилась память о заклятии; а, стало быть, и недавняя сила.

Однако в конце дубовой аллеи Вагнер вдруг отчетливо расслышал какой-то новой, очень тихий звук. Словно зашелестела на земле аллеи дубовая листва, навсегда умирая под подошвой идущего человека.

Это было тем более странным, потому что сила заклятья уже глубоко проникла в соки деревьев. И сейчас для всякого человека или зверя, проходящего мимо, от деревьев исходили очень неуютные волны страха и неприятные ощущения неясной опасности. А на этого ночного бродягу неприязнь высоких темных дубов почему-то не подействовала.

Вагнер решил не рисковать и оглянулся в поисках кустов, чтобы спрятаться и понаблюдать, кто же это такой смелый разгуливает тут, несмотря на тревожную ауру древесных заклятий. Но как назло лесопосадка была совершенно чистой от всякой высокой растительности. Наверное, чтобы старичкам-пенсионерам можно было спокойно прогуливаться по двум тропинкам, тянувшимся параллельно друг другу как ветки железнодорожных рельсов.

Можно было, конечно же, попросту спрятаться за ближайшим стволом самого большого дерева. Но в ту же минуту Вагнер и сам вдруг ощутил приступ острого, колющего беспокойства. Где-то рядом была новая опасность. И она приближалась с противоположной стороны лесопосадки. Прямо навстречу этому незадачливому ночному гуляке.

Это уже было плохо.

Вагнер шестым чувством ощущал новую магию, однако столь чуждую ему, что он с трудом сумел бы определить на расстоянии ее цвет или хотя бы даже оттенок. Единственное, что ему стало ясно уже в первый миг явления магии — то, что она была чем-то сродни ауре посланца чаровника Берендея, что лежал сейчас недвижно под деревом, в окружении тихо тлеющих обрывков ветвей. Те сгорали без дыма и запаха, уже не нужные сейчас, израсходованные контролирующим заклятьем вчистую.

Вагнер чертыхнулся и бросился в ночную темень. Хорошо, что фонари на двух столбах, у начала и в конце посадки, горели тусклым, призрачным светом. В нем совсем нелегко было разглядеть даже самым зорким глазам темный силуэт, быстро шмыгнувший за стену могучих деревьев.

Спустя несколько секунд он уже исчез во дворе дома, что возвышался неподалеку и понемногу зажигал окна своих квартир.

История девятая (окончание)

ИСТОРИЯ ДЕВЯТАЯ, В КОТОРОЙ ДЕНИС ВНОВЬ ВСТРЕЧАЕТ ГОРОДСКИХ ОХОТНИКОВ И ВДОБАВОК РАЗГОВАРИВАЕТ С НАСТОЯЩИМ ПАТРИЦИЕМ (окончание)

Тем временем Денис Котик, будучи в самом приподнятом настроении, возвращался восвояси от дома Кристины Заграйской. И в эти минуты он тепло думал об этой девушке и о том, что она почему-то уже давно не показывается во дворе.

Удивительное дело: когда человека не видишь долго, все его слабости и отрицательные черты очень быстро отходят в памяти на второй план и становятся очень мелкими и несущественными. И тогда ты думаешь о нем только хорошее. Причем порой — настолько сильно, как вряд ли ты думал совсем недавно, еще до разлуки. Во всяком случае, так у Дениса получалось всегда, так он думал, оставаясь один, и о Кристине, и о своих родителях, и даже о верном друге-приятеле Тигре. Хотя уж, кажется, уж Тиграна-то он знал как облупленного, со всеми его «дуростями» и «тупизмами».

Думал Денис и о Нине, отдавая при этом должное ее удивительной проницательности и такту: вряд ли она поверила наспех выдуманной Денисом истории о том, что он когда-то жил в этом доме. Но ведь даже и виду не подала!

Думал Денис и о себе.

Об осени, что уже явственно чувствовалась в воздухе горьковатым запахом бездымного тления листьев, особенно по вечерам, когда большой город затихал, и даже проезжавшие машины, казалось, вели себя тише и приличнее, нежели днем.

О том, что скоро в школу.

О том, что с ним будет, когда он окончит Лицей.

И о том, что родители уже сто лет не брали его с собой в какую-нибудь, пусть даже самую незначительную экспедицию, хоть на пару недель.

Да мало ли о чем думает человек, который на днях пойдет в школу, уже в девятый класс! И который теперь всерьез считает, что осень как время года — вовсе не хуже весны, а любовь — совсем не сказки взрослых, а вполне объективная реальность, данная каждому в ощущениях. Во всяком случае, так говорится и об электрическом, и о магнитном поле во всех справочниках и учебниках.

А что такое и есть любовь, как не электричество души, всерьез считал Денис? Да еще и помноженное на такое мощное притяжение, перед которым бледнеют любые, даже самые мощные электромагниты!

Но впереди уже показалась дубовая лесопосадка, и Денис невольно вынужден был отвлечься от философских рассуждений. Он сегодня порядком припозднился, городской транспорт тут ходил нерегулярно, и к тому же даже самые быстрые маршрутки обычно делали здесь большой круг. Можно было, конечно, порядком спрямить дорогу, рванув напрямик, через лесопосадку, однако там сейчас было темновато и безлюдно.

Денис поморщился, вспомнив, как заботливая и предусмотрительная Любовь Николаевна всячески советовала ему никогда не ходить вечерами по чужим дворам и в особенности, как она любила выражаться, «лесным массивам». По ее мнению все районные хулиганы только и ждали, когда кто-нибудь из «приличных ребят» ненароком сунет нос в такой «лесной массив». А стало быть, прямиком в засаду ко «всякой шпане».

Любовь Николаевна, разумеется, и понятия не имела, что собойпредставляют, например, песьеголовцы. Или крысы-оборотни из Братства взрослых Хитрецов. Зато ее внуку после встреч с этими, прямо скажем, малоприятными существами улицы его родного города теперь были, как старому морскому волку — море по колено.

Конечно, никогда не стоит искать неприятных приключений на свою голову, и умный всегда предпочтет обойти стороной любую подозрительную гору.

Но Денис очень спешил, а хулиганов он не боялся уже целый год. С тех пор, как Маленький Мальчик дал ему несколько весьма нечестных с точки зрения рыцарского благородства, зато очень эффективных и надежных советов о том, как удержать от себя на почтительном расстоянии целую шайку городских хулиганов.

К тому же настроение у Дениса сегодня было отличное, сердце переполняли приятные мечты и щенячий оптимизм. И он, долго не раздумывая, свернул на дубовую аллею и зашагал по старой листве, которая из-за ранней осени уже принялась устилать резными и узорчатыми паззлами здешние тропинки.

Денис прошел половину аллеи, когда позади его негромко окликнули, из какого-то пятна сгустившейся полутьмы. И при этом наш герой впервые в своей жизни удивился дважды за одну секунду!

Прежде всего, Денис был поражен до глубины души, что кто-то сумел спрятаться и таиться там, где он только что прошел. Как мы уже знаем, в лесопосадке не было высоких кустов. А Денис все-таки учился в Следопытном посаде и умел замечать вокруг себя все подозрительное.

Но еще больше удивило опытного следопыта не то, что его окликнули, а то, как это было сделано. Потому что за спиной он услышал, как ему сказали буквально следующее:

— Эй, маленький волшебник... Остановись-ка!

Разумеется, Денис остановился и замер как вкопанный. Замерло у него все, даже сердце, кажется, разом похолодело и застучало реже.

— Теперь можешь оглянуться, — сказал тот же голос, все так же требовательно, но уже громче.

Денис, затаив дыхание, обернулся.

Вот так встреча! Перед ним стоял еще один лисовин!

Точь-в-точь как тот, что повстречался нашему герою возле памятного сарая, где исчез тот... как его... Верборген, вот кто! Правда, этот Городской Охотник был пониже, более хрупкого телосложения.

Зато от него волнами исходило ощущение такой опасности, что у Дениса волосы зашевелились на голове. Точно этот лисий оборотень действительно был наэлектризован магией до самых кончиков своих заостренных ушей.

А ведь Денис еще минуту назад был искренне уверен, что электричество — это, прежде всего, любовь души. Вернее, совсем наоборот!

— У тебя поразительное свойство — всегда оказываться не там, где следует, — опять прозвучал голос с характерным тявкающим лисьим акцентом. И вновь — за спиною Дениса!

Они что, в кошки-мышки с ним вздумали играть, рассердился наш герой. И только теперь совершил, наконец, именно то, что, как следопыт Лицея, был обязан сделать в первую очередь.

Денис извернулся боком и резко отпрыгнул в сторону.

Теперь он видел обоих лисовинов. К нему только что неслышно подобрался уже знакомый ему лисий человек из заброшенного двора. Интересно, что они делают тут ночью, неподалеку от дома, в котором живет...

— Я вижу, вы знакомы, — тускло проговорил первый лисовин. — Полагаешь, ему можно доверять, Гидеон?

— Учится в Берендеевом Лицее на Буяне, патрон, — вместо ответа бесстрастно констатировал второй, судя по почтительному обращению, явно подчиненный. — Отделение Следопытов. Пользуется расположением Берендея. Неоднократно отмечен благодарностями. Устными, — добавил лисовин, и Денису послышалась в голосе Охотника явственная нотка иронии. Хотя, наверное, и не злой.

— Понятно, — сухо молвил патрон. — Ты никого здесь не видел, юный волшебник? Каких-нибудь людей, к примеру?

В отличие от общения с подчиненным, Дениса он спросил с явным интересом, даже с тревогой, пожалуй.

Тоже мне, начальничек, презрительно подумал Денис. Подчиненных нужно уважать, это тебе не сор под ногами!

И он недовольно пробурчал:

— Никого. Кроме двух лис.

И с вызовом глянул на патрона.

Тот некоторое время смотрел на нашего героя без всякого выражения, как на пустое место. Даже глаза у него при этом были какие-то пустые, словно бы остекленевшие. После чего мотнул головой, точно отгоняя внезапную дремоту, и покосился на Гидеона:

— Думаю, ты уже можешь оставить нас наедине.

Такого неприкрытого, высокомерного хамства Денис давно не слышал и не видывал среди жителей Архипелага. Тем не менее, Гидеон настороженно смотрел на своего чванного начальника и явно беспокоился за него. Это ж надо!

— Вы всерьез полагаете, Патриций, что сейчас можете остаться... одни?

— Думаю, да, — милостиво отпустил его патрон. — Будь рядом, и в случае чего ты знаешь, что делать.

Денис вдруг почувствовал, что он уже не очень понимает смысл разговора двух Охотников. Вообще картина, должно быть, выглядела живописно: полутемная аллея, тревожно шумящие дубы, и под ними, на дорожке — два лисьих оборотня и обычный девятиклассник из простой средней школы, пусть даже и с парой гуманитарных уклонов.

Он саркастически покачал головой, представив их со стороны глазами нормального человека Закрытого мира, не имеющего понятия ни о Берендее, ни о Буяне, ни об Архипелаге, со всеми его волшебными обитателями и магическими реалиями.

Лисовин же расценил его жест по-своему.

— Слушай меня, молодой чародей, — произнес он чуть хрипловато. — Хочу сразу поставить все точки над «и». пчу сразу поставить все точки над твоим «ми и магическими реалиями. о буяне, ни ои под ними.

Я, признаться, не очень знаю, что это означает в точности. Но у вас¸ людей, так почему-то принято объясняться. Я согласен тоже так говорить.

— Чего? — не понял Денис ни слова из этой пространной филиппики лисовина.

Лисовин кивнул со стоическим видом.

— Меня зовут Патриций, — подступил он к Денису с другой стороны. — Я старшина Городских Охотников. Тебе о них в общих чертах уже известно.

— Нет, — упрямо возразил Денис. — Только в общих чертах, в том-то и дело. А для меня это слишком мало.

— Что именно тебе известно? — вздохнув, осведомился Патриций.

— Ну... — замялся наш юный следопыт. — Мне пока известно только, что вы действуете в городе по просьбе Берендея Кузьмича.

— Это и значит — «в общих чертах», — кивнул Патриций. — Большего тебе знать и не следует. Так будет спокойнее во всех отношениях. И тебе, и нам. Просто поверь в это, юный волшебник, и все!

— А что говорил этот ваш... Гидеон... про других посланцев Берендея? — невинным тоном осведомился Денис.

Патриций взглянул на него уже с некоторым интересом.

— Небось, постоянно попадаешь в истории, а? — доверительно пробурчал он. И этим здорово удивил Дениса.

Патриций теперь в его глазах уже не очень походил на тот образ чванного и высокомерного начальника, который Денис успел выстроить себе по первому впечатлению на дубовой аллее. Видимо, и вправду поспешил?

— А ты, однако, вовсе не лишен известной проницательности, — то ли заметил, то ли пояснил Патриций. — Но пока еще не умеешь вовремя делать правильных выводов из того, что тебе говорят собственные глаза.

И он живо отвернулся и тихо фыркнул в сторону, совсем по-собачьи. Очевидно, на людском языке это должно было означать «и слава Создателю, что не умеешь, иначе моментально спутаешь нам все карты».

Денис вновь не понял лисовина. А когда он раз за разом не мог понять своего собеседника, в нем глухой волной всегда закипало раздражение.

— Я хочу знать... про посланцев, — упрямо повторил он.

— Я тоже хочу... чтобы ты знал... про посланцев, — отрывисто проговорил лисовин. И внезапно очень быстро провел рукой по горлу, точно ему на мгновение вдруг стало трудно дышать.

— Вот как? — удивился Денис.

У него вдруг появилось ощущение нереальности всего происходящего здесь, на дубовой аллее. В преддверии ночи, у которой уж точно не будет ответов на эту загадку Патриция.

Между тем лисий человек уже справился с минутной слабостью. Он разминал шею и массировал горло. А наш герой заворожено следил за осторожными, бережными движениями его лап, оснащенных страшными когтями.

— Теперь я понимаю, что ты сказал мне не все, что мог, — медленно произнес Денис, переводя взор и напряженно глядя на лисовина.

— Это верно, — немного помолчав, согласился Патриций. — Я сейчас сказал тебе только то, что мог. Я и не мог сказать тебе всего, понимаешь, мальчик?

И вновь фраза лисовина прозвучала как-то уж слишком двусмысленно. Точно старшина Городских Охотников играл сейчас в какую-то непонятную игру со словами. Вот только непонятно — с Денисом ли?

Денису-то казалось, что старшина играет именно сам с собой, пытаясь не то обмануть себя, не то как-то обойти, обхитрить, найти выход. Он никогда в жизни еще не видел подобного. Так вот они какие — лисьи люди! Ни за что не разберешься с тем, кто стремится первым делом обмануть самого себя!

— Это хорошо, — медленно, как сомнамбула, произнес Патриций. — Хорошо, что ты меня понимаешь. Проницательный мальчик. Значит, будет толк.

— Угу, — кивнул Денис. — Будет.

Этот старшина Охотников удивлял его с каждой минутой все больше.

Только недавно он был серьезен, важен и даже немного напыщен — обычный надутый и важный начальник, гордый своим чином и исполненный дурацкого самомнения. И вот уже он совсем иной — безмятежно смотрит куда-то, поверх плеча Дениса, и у него совершенно отсутствующий взгляд. А еще — чуть приподнятые брови, приоткрытые губы, слегка удивленное выражение лица.

Ну, вылитый Макс в тот момент, когда он обычно обдумывает свое очередное великое изобретение, которое в будущем непременно облагодетельствует ни много, ни мало, а все мировое человечество!

— Хорошо, — покладисто согласился Денис. — А что, в таком случае, ты мне не сказал? Чего не мог?

Поразительно, но, похоже, с этим существом всякий разговор, на любую тему, тотчас превращался в легкую головоломку. И вовсе не потому, что ее легко было разгадать, а потому что после разговора с Патрицием каждый рисковал заработать себе легкую головную боль. А Денис — тот, кажется, уже ее заработал только что.

— Не так уж и много, — пожал плечами Патриций с самым безразличным видом. Отсутствующее выражение теперь совсем не покидало его лица.

— Например? — нетерпеливо потребовал Денис.

— Например, что тебе лучше не иметь дел в этом городе с посланцами чаровника Берендея, — пожал плечами Патриций. — Может выйти — себе дороже.

— Это почему еще? — искренне возмутился Денис.

Надо же — этот лисий оборотень еще будет ему указывать, с кем иметь дело, а с кем...

— Потому что один из них — чародей под заклятием. По всей видимости, — скучным голосом пробормотал Патриций. — И тебе, молодой волшебник, лучше от него держаться подальше. Иначе сгоришь.

— Чего-о-о? Ты что, совсем спятил? — физиономия Дениса вытянулась чуть ли не в лисью морду. — Что еще за чародей? Под каким заклятием?

— Более могущественный маг может наложить его на слабого чародея, — медленно и раздельно произнес Патриций.

Казалось, он диктует Денису выдержку из книги по магическим искусствам и заклятиям.

— Равный чародей способен наложить чары на равного. И очень редко, но — случается так, что слабейший маг способен наложить заклятье на того чародея, который превосходит его в волшебных искусствах.

— Теперь поня-а-атно... — протянул Денис, напротив, окончательно сбитый с толку. — А если, например...

— Я сказал тебе все, на что способен, — опять как-то уж слишком неуклюже высказался Патриций. — Теперь иди и помни, что я тебе не сказал, молодой волшебник.

— А почему — посланец Берендея? — сердито взметнул брови Денис. — Я еще не видел в нашем городе никого из посланцев Берендея. Да тут никто о нем и знать-то не может! То ли дело — в Лицее, на острове Буян...

— Иди, — глаза Патриция опасно сузились. — Уже все сказано. Даже то, что лежит под запретом. Иди и подумай, о чем не спросил тебя я.

Денис уже было повернулся, чтобы уйти. Но что-то в интонации лисовина его насторожило. Он искоса глянул на Патриция.

Тот вновь массировал горло, тихо, сдержанно покашливая.

— Так о чем ты не спросил меня? — проговорил Денис, чувствуя, как его сердце почему-то обрывается и падает куда-то вниз, в пропасть нежданной, но уже, наверное, совсем неизбежной беды.

— Безделицу, — хрипло тявкнул Патриций. — Что ты делаешь здесь. А если еще точнее — откуда ты сейчас возвращаешься?

Денис помертвел. Еще не хватало, чтобы этих оборотней заинтересовалаКристина! И сердито переспросил:

— Я обязательно должен это сказать?

— Нет, уже не обязательно, — покачал головой лисовин. — Можешь на этот счет не беспокоиться, юный волшебник. Теперь мы знаем это и без тебя.

История десятая

ИСТОРИЯ ДЕСЯТАЯ, В КОТОРОЙ РЫБА ВСПОМИНАЕТ СВОЕ БЫЛОЕ ИМЯ, А К ДЕНИСУ ЗАЯВЛЯЕТСЯ НАСТОЯЩИЙ ПОСЛАНЕЦ БЕРЕНДЕЯ

Антон Геннадьевич Аксенов отнюдь не всегда был крутым родителем, крепким мужиком и сомнительного рода бизнесменом. В детстве он выглядел довольно хилым хлопцем с сутулой спиной, узкой грудью и короткими руками. Весь он был какой-то узкий и плоский, с глазами снулого карася, невыразительным взглядом и мыслями человека, который давно и постоянно пребывает в состоянии «себе на уме».

Может быть, поэтому его в свое время друзья по двору и детским шалостям и прозвали Рыбой.

Кличка прижилась, и юный Аксенов никак не мог ни стряхнуть ее с себя экстравагантными и безрассудными поступками молодости, ни вытравить кислотой своих полукриминальных делишек. Старые друзья детства, большинство которых пораскидало по жизни, по тюрьмам и уже, увы, кладбищам, первое время все еще помнили рыбью кличку Антона Геннадьевича и порой поминали ее, расчувствовавшись от передозировки спиртного на дружеских вечеринках и юбилеях.

Нельзя сказать, чтобы Аксенову это было по нраву, но близким друзьям иногда можно позволить маленькое панибратство. Тем более что их становилось все меньше буквально с каждым годом.

Поэтому в час, когда родная дочь Настена рассказала отцу о странной собаке, умеющей говорить не менее странные слова, именно эти слова-то и убедили Аксенова окончательно, что дочь не сочиняет сказку, не выдумывает чепуху и не фантазирует, как это свойственно всем детям в пять неполных лет.

— Пес сказал: пусть твой отец придет к Нему, — торжественным речитативом, нараспев произнесла Настя. — И он все скажет! Иначе рыба не досчитает до двух... двухсот. В этот раз уже не досчитает.

Аксенов долго потом стоял у окна, не чувствуя под собой теплого дощатого пола. Вместо него под ним казалась разверзшаяся бездна. И странно было, что он еще удерживается каким-то чудом на поверхности того глубинного страха и ужаса, что вновь проснулись в сердце бизнесмена Аксенова после долгого многолетнего сна.

Лишь только губы Антона Геннадьевича неустанно шептали как заведенные:

— Рыба... Иначе Рыба... не досчитает... до двухсот...

Гос-с-споди... Кто они?

И откуда... откуда они это... могут знать?!

Когда им было по двенадцать-тринадцать лет, четверо подростков, намаявшись и уже почти обезумев от скуки в пустом городе, раскаленном июльской жарой, придумали и заключили между собой пари. На первый взгляд — совершенно безобидное.

Суть его была в том, чтобы окончательно увериться: кто дольше продержится без воздуха на дне тихой и безмятежной речушки Игры, на берегу которой четверо приятелей проводили все последнее время.

Чтобы не играть «на пустой интерес», решено было скинуться поровну из карманных денег. Победитель получал все, но обещал угостить остальных мороженым, как было заранее условлено, «от пуза».

Наутро приятели собрались пораньше на берегу. Погода стояла как раз для купания — жаркая и безветренная, а поскольку был понедельник, берег оказался совершенно пуст. Лишь прибрежный песок местами был утрамбован следами автомобильных и мотоциклетных колес, да кое-где курился дымок над кучами воскресных ночных углей, пустыми бутылками и рваными газетами — следами затянувшихся до рассвета разудалых пикников.

Чтобы никто не мешал чистоте эксперимента, четверо друзей отошли подальше; туда, где было поглубже дно, и со дна пробивались студеные родники. Позади стеной возвышались тростники и темнели продолговатые бархатистые камыши, похожие на причудливые опушенные эскимо на длинных палочках-стеблях.

— Ну, давайте, что ли? — неуверенным тоном пробормотал Мишка, зябко поводя плечами, несмотря на то, что солнце пригревало, будь здоров!

— Пора, — кивнул Заяц. — А то еще Инка заявится. Хватится, что нас нет во дворе, и побежит на речку, подглядывать...

Инна была девчонкой из того двора, где жил Заяц, и одноклассницей всех четырех приятелей. Девчонкой она слыла романтической, а потому — очень любопытной, даже порой излишне. И, тем не менее, все четверо, кажется, были в нее тайно влюблены. Даром, что на самом деле Инку звали по-другому, и это имя она себе взяла невесть почему именно для игр, вне школы.

В результате с той поры все ее Инкой и звали, в том числе и в классе; и ей самой это очень нравилось.

Пари же было чисто мужской затеей, на смелость и выносливость, и слезливаядевчачья натура запросто могла смутить суровые сердца четырех отчаянных спорщиков.

Поэтому решено было не медлить, и по команде Шныря, главного заводилы их кампании, как раз и выдумавшего это немудрящее пари, четверо ребят нырнули. На всякий случай избрали не самое глубокое место — меньше двух метров над головой. И подальше от тростника, где от ила вода всегда оставалась мутной.

Результат каждого спорщика сравнить с другими было просто: кто позже других вынырнет, тот и огребет весь «банк» карманных денег.

Чтобы как-то вести подсчет времени, ребята решили считать про себя. Шнырь хвастался, что досчитает до ста двадцати, и, значит, просидит под водой почти две минуты, если не больше. Заяц пообещал столько же, а Мелкий — так звали Мишку Мизина, самого низенького из всех — собирался оставаться на дне, раз такое дело аж до ста пятидесяти секунд.

Рыба оказался чуть в стороне от других, ближе к зарослям; зато вода здесь была потеплее.

Несмотря на свое рыбье прозвище, Антошка Аксенов уже на исходе первой минуты с ужасом почувствовал, как у него понемногу закипают легкие, как охватывает их жадный, нещадный огонь. Обычно кислороду Рыбе хватало и вдвое дольше, когда они ныряли на спор — кто дальше проплывет под водой. Но тогда такого уговору не было, чтоб до конца под водою сидеть, до последнего.

И струхнул Рыба, перегорел, как кислород в его легких. На последних остатках воздуха он открыл глаза, хотя не любил этого — от воды они у него краснели и здорово чесались, как при аллергии, даром что кличка ему досталась подводная. Антон в отчаянии задрал голову, думая, как сейчас всплывет навстречу будущим смешкам и подначкам, и вдруг увидел — о, чудо! Над головой, всего-то в метре над Рыбой проплывал длинный стебель тростника.

Все еще продолжая судорожно считать про себя — «восемьдесят пять, восемьдесят шесть, восемьдесят семь!», — Рыба осторожно оттолкнулся от дна как лягушка, растопырив ноги. Подъем от этого замедлился, и он, выбросив вверх руку, ухватил потихоньку тростинку. А затем так же медленно, точно застывшая фигура танцора в причудливом восточном ритуале, опустился на дно.

При этом он старался удерживать кончик полого стебля над поверхностью воды, но только лишь самую малость. На тот случай, если кто-то из приятелей уже вынырнул и сможет заметить его маленькую хитрость. На это у Рыбы ушло еще четыре драгоценных секунды.

И хотя легкие уже горели не на шутку, Антон нашел в себе мужество спокойно и аккуратно прихватить губами тростинку.

Он и сам не помнил, как высосал из нее остатки воды, придерживая отверстие пальцем, и при этом окончательно не захлебнулся. Но в тот миг, когда Рыба наконец-то втянул из соломинки живительного речного воздуха пополам с затхлой влагой гниющего стебля, он вдруг с гордостью ощутил себя древним славянским витязем. Именно они так маскировались в воде, чтобы в нужный момент броситься на ошеломленного врага прямо с речного дна.

И еще он продолжал считать, всасывая все новые порции воздуха, что казался теперь великой благодатью.

«Пожалуй, так я смогу продержаться и до двухсот», — мелькнуло в голове Антона. — «Дальше уже не стоит — вызовет подозрения пацанов».

И он с удвоенным рвением принялся считать секунды, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не торопиться. Все-таки тростинка плохо пропускала воздух.

«Сто девяносто один, сто девяносто два, сто девяносто три...» — мысленно шептал Антон, чувствуя, как внутри него закипает теперь уже ликование, и сердце охватывает победный восторг. Он точно победил, никому из всех четверых вовек не побить такой рекорд!

Когда Антон в последний раз глубоко вдохнул, он задержал дыхание и тщательно притопил на дне свою импровизированную дыхательную трубочку. А потом с шумом и плеском выскочил из воды, нарочито громко отфыркиваясь и отплевываясь.

Шнырь и Заяц встретили его понуро, без особого энтузиазма — ясно было, что они теперь проигравшие.

— Уфф-ф-ф! — выдохнул Антон. — Чуть не задохся, слово пацана!

Он огляделся и с удивлением протянул:

— А где Мелкий?

Заяц и Шнырь не ответили. Они тоже с тревогой всматривались в то место на воде, куда нырнул Мишка Мизин. Но гладь реки оставалась ровной.

Трое приятелей медленно, точно во сне, переглянулись, все еще не веря случившемуся. А затем как по команде бросились нырять.

С тех пор Антон Геннадьевич Аксенов в своей жизни избегал глубоко нырять, и не только в воду, заключать пари по чужим правилам, и до сих пор испытывал странный, необъяснимый страх перед подсчетом «про себя». Причем именно до двухсот. Даже деньги он теперь пересчитывал, шевеля губами, шепча и всячески стараясь проскочить проклятое число.

Наверное, виной тому была смерть Мишки Мизина, у которого, к несчастью, именно в тот день, в реке, отказало сердце. И дело оказалось вовсе не в том, что бедный Мишка был, как говорят в народе, сердечником, родившись уже сразу с врожденным пороком сердца.

То ли из гордости, то ли из боязни глупых насмешек он никогда не говорил приятелям, отчего раз в два года ложился в больницу на серьезное и долгое обследование. Мишка всякий раз придумывал этому новое объяснение и очередной, совсем не страшный недуг. А друзья-приятели всякий раз удовольствовались этими будто бы правдивыми объяснениями, потому что кто же из нас в детстве всерьез интересуется здоровьем? И не только чужим, но и даже своим, собственным?!

Причина страхов Антона Аксенова была только в нем самом. У него как-то странно отложилось в голове, что Мишка погиб именно в результате этой маленькой хитрости его, Антона по кличке Рыба.

Раз за разом, многие годы спустя Антон Геннадьевич Аксенов мысленно возвращался в тот день, когда черт, а если вернее, то Генка Максимов по кличке Шнырь, дернул их заключить то злосчастное пари. И твердо считал, что не смухлюй он тогда, не воспользуйся той соломинкой, подброшенной ему во спасение самой судьбой, то вынырнул бы раньше всех.

И тогда Мишке уже не было бы надобности так долго сидеть под водой, чтобы получить те злосчастные деньги. И тогда его сердце не разорвало бы от напряжения.

А, может, оттого, что он еще раньше наглотался воды, прежде чем Мишкино сердце остановилось.

А, может, погода была неблагоприятная для сердечников, давление там, температура, размышлял Антон Геннадьевич.

Или просто все было действительно — гораздо проще. И в тот день просто пришло время Мишке умереть, потому что так ему было на роду написано.

И эта страшная, оглушающая простота угнетала Антона Геннадьевича, и он всю жизнь искал ей иное, более сложное объяснение. Ведь не должно же быть на свете, чтобы мир был устроен так просто и так... страшно.

Человек по прозвищу Рыба умер в нем на третий день спустя похорон Мишки. Сразу после того как к Антону домой вдруг заявились Шнырь и Заяц.

Ни слова не говоря, они протянули ему комок смятых бумажек и так же молча ушли. Только Шнырь, спускаясь по лестнице, на миг оглянулся и ожег Антона колючим и цепким взглядом холодных серых глаз.

Только когда за его приятелями громко хлопнула дверь подъезда, Антон опустил глаза и увидел, что в его руке зажаты деньги — несколько купюр мелкого и среднего достоинства. Это были карманные деньги Зайца и Шныря, их доля за проигранное пари.

С тех пор никто больше не называл Антона Аксенова Рыбой. Дружба четырех приятелей умерла сразу после того, как их осталось трое. И дело было даже не в бедном Мишке.

Антон на всю жизнь запомнил последний взгляд из-за плеча, брошенный на него Шнырем. И он готов был поклясться, что Шнырь тогда, на реке, видимо, все-таки заприметил его злополучную тростинку. Он точно видел ее. Но никому ничего не сказал.

Через два месяца родители Антона разменяли квартиру на другую — поменьше, зато в престижном районе, неподалеку от центра города. Антон уехал и больше уже никогда не встретил приятелей своего детства.

По слухам, Заяц уехал куда-то за границу, да там и пропал бесследно. А Шнырь стал криминальным авторитетом, и в один не самый удачный для него день длиннющую белую иномарку Шныря вместе с ним и водителем расстреляли братки-конкуренты. Это Аксенов узнал по своим каналам, когда уже сам был не последним человеком в городе. Но у них со Шнырем были разные города для жизни и судьбы, и после того злополучного пари вместе им уже не суждено было встретиться никогда.

Именно поэтому Антон Геннадьевич Аксенов сразу и безоговорочно поверил и в говорящую собаку, и в прочий детский лепет пятилетней дочери.

Ни она, ни кто-либо другой в этом городе, да, наверное, уже и в целом свете не знал, что Антона Аксенова когда-то звали просто Рыбой. И что однажды он сумел досчитать до двухсот, и это круто изменило всю его дальнейшую жизнь.

Отныне он уже научился находить необходимые тростинки, а если понадобится — крепкие и верные соломинки, которые надежно удерживали его над той или иной жизненной пропастью. В то время, как окружающие Антона Аксенова — партнеры, знакомые и просто чужие люди — подчас срывались туда бесповоротно и навсегда.

Сегодня Аксенов вернулся домой раньше обычного, когда дома никого не было. Пройдя в свой рабочий кабинет, Антон Геннадьевич отодвинул край пушистого настенного ковра. Под ним была обычная электрическая розетка с евроразъемом.

Аксенов взял со стола тонкое миниатюрное шильце, стилизованное под офисный сувенир, и вставил его в одно из отверстий розетки. Затем легонько повернул, по привычке шевеля губами и, видимо, считая число поворотов. На двенадцатом повороте внизу, под краем настенного ковра послышался тихий и сухой щелчок.

Аксенов отодвинул ковер.

В перекрестье обойных узоров тускло и матово поблескивала невесть откуда появившаяся кнопка. Антон Геннадьевич осторожно утопил ее чуть дрожащим пальцем. И в следующее мгновение из стены, подобно проигрывателю СиДи-Ром, только необычной, овальной формы, выдвинулся ящичек. В нем лежала пара ювелирных безделушек, деньги на текущие семейные расходы, некоторые деловые бумаги, слишком ценные, чтобы можно было держать их вне сейфа.

И еще внутри ящичка покоилась маленькая шкатулка. Она была инкрустирована слоновой костью, давно пожелтевшей от времени.

Аксенов вздохнул, на миг задержал дыхание, как перед прыжком в воду, и раскрыл ее.

Шкатулка была почти пуста за исключением нескольких старых и мятых бумажек.

Это были деньги.

Мелкие купюры, которые уже много лет как вышли из употребления. Теперь они представляли бы интерес лишь для коллекционера-нумизмата, да и то, наверное, из далекого будущего, когда о бумажных деньгах уже забудут окончательно и бесповоротно. Как о странном и дурном сне неразумных жителей Земли.

— Шнырь... — беззвучно, одними губами прошептал Аксенов, бережно разглаживая старую бумажку

«Заяц...» — хладнокровно возразила ему купюра.

Разумеется, это произошло только в воображении Антона Геннадьевича, и он хмыкнул, насупив брови. Столько лет уже прошло, а он все никак не может отличить Шныревы деньги от Заячьих.

— Просто наваждение какое-то... — прошептал Аксенов. — Заколдованный круг...

Это были карманные деньги, полученные им давным-давно за выигранное пари. То самое, в котором погиб Мелкий.

Мишка Мизин.

И тем самым угробил их дружбу, наплевав на то, что это было нечестно, и братство мальчишек свята. Как им казалось прежде, в более светлые времена.

История десятая (окончание)

ИСТОРИЯ ДЕСЯТАЯ, В КОТОРОЙ РЫБА ВСПОМИНАЕТ СВОЕ БЫЛОЕ ИМЯ, А К ДЕНИСУ ЗАЯВЛЯЕТСЯ НАСТОЯЩИЙ ПОСЛАНЕЦ БЕРЕНДЕЯ (окончание)

И вот теперь прошлое вдруг вернулось. Получается, что кто-то очень хочет возвратить из былого парня по имени Рыба. Кто-то хочет поговорить с ним.

А в противном случае грозит, что ему, Антону Аксенову по кличке Рыба, больше не удастся досчитать до двухсот.

Это казалось столь невероятным, и одновременно — не подлежало никакому, даже малейшему, сомнению, что Антон Геннадьевич сейчас, наверное, смог бы поверить во что угодно, и не только в говорящую собаку. Но он хотел теперь только одного: любой ценой, во что бы то ни стало заставить замолчать это прошлое.

А сделать это можно было, лишь загнав его обратно, на самое дно старой и душной реки, из которой Антон Аксенов долгие годы никак не мог выплыть в своих снах. Потому что с судьбой трудно заключить пари на равных. Но несравненно труднее его выиграть, потому что судьба обычно не терпит нечестных правил.

И Аксенов задумчиво поглаживал старенькие, порядком вытершиеся на сгибах деньги. Странное дело, рассеянно размышлял он, напряженно думая совсем о другом, таинственном, решительном и страшном.

Но ведь и вправду: у этих бесполезных ныне бумажек был очень потертый, прямо-таки затасканный вид.

Несмотря на то, что они долгие годы неподвижным, но таким тяжким грузом лежали в шкатулке его души.

Встреча с Патрицием оставила в душе Дениса неприятный и очень тревожный осадок. На душе у него было неуютно, и не только оттого что в родном городе Дениса появились какие-то слуги Берендея, не желающие иметь с Денисом никаких дел.

По всему выходило, что Патриций явно включил и его, Дениса Котика, в список подозрительных волшебников, могущих быть под заклятием неведомого врага. Отсюда, наверное, и его такой холодный, подозрительный и неуступчивый тон.

Старшина Городских охотников с Острова Ничейный явно не случайно упоминал о каком-то туманном посланце Берендея. По его словам, именно этот посланец предположительно и был наивернейшим кандидатом на роль предателя, продавшегося какому-то врагу, пусть даже и не желая того, по воле заклятья, сковавшего его волю. Вот только никаких посланцев Берендея в городе не было; во всяком случае, Денис о таковых ничего не слыхивал.

Возле подъезда он кивнул случайно встреченному соседу и бросил взгляд на свои окна.

Бабушка, должно быть, дома и сейчас печет обещанные оладушки. Со сметаной и вареньем, облизнулся Денис и машинально пересчитал всех известных ему обитателей города, имеющих непосредственное отношение к Архипелагу, острову Буяну и чаровнику Берендею Кузьмичу лично.

— Максим... Леся... хм... Ах, да, и я сам, конечно же!

Но при этом оставались ещё двое. И о них ученик Лицея, и еще пока даже не старшекурсник, вполне мог и не догадываться, и даже не подозревать. Значит, нужно срочно выяснить, где сейчас Макс с Лесей. Просто так. Просто так...

Успокоив себя таким образом, Денис торопливо взбежал по лестницам и спустя минуту уже был дома.

Бабушка Любовь Николаевна встретила его озабоченной улыбкой.

— А я уж тебя совсем заждалась, Дениска! Ты где это бродишь так поздно?! Давай поскорее переодевайся и к столу. Гости у нас. От родни поклон привезли. И не забудь руки вымыть и волосы расчесать. Вечно ходишь как растрепа, право слово...

И она поспешно скрылась в кухне, откуда тут же донесся ее оживленный голос. По всему видать, там сейчас были ее хорошие знакомые. Это красноречиво подтверждали и аппетитные запахи печеного теста, расползавшиеся из кухни по всей квартире дивными ароматами.

«С луком и с яйцами», — безошибочно определил нос нашего героя, уже натренированный по части стряпни Любови Николаевны. — «И с капустой. А с яблоками не пахнут, но тоже должны быть», — уверенно решил он.

И поплелся в ванную комнату.

Умывшись и наскоро расчесав изрядно запыленные рыжие кудри, Денис на цыпочках прокрался мимо закрытой двери кухни — там Любовь Николаевна разливалась прямо-таки соловьем! — и шмыгнул в свою комнату. Там он оседлал стул и принялся спешно набирать телефонные номера.

Правда, было уже поздно, но Денису не терпелось, и он принялся звонить наудачу.

Откликнулись оба. По счастливой случайности, а, может, странному совпадению и Макс, и Леся были дома и еще не спали. Однако оба разговора Дениса с друзьями оказались на удивление краткими.

— Старик, ты извини, я тут немного занят... — почти уже после первой дежурно-приветственной фразы озабоченно пробормотал Макс. — Давай созвонимся попозже, лады?

И он положил трубку. Даже не дождавшись ответа друга!

А с учетом ночного времени, что сейчас показывали настенные часы в комнате Дениса, попозже — это ведь уже будет раннее утро.

Денис, вмиг разъярившись, ткнул пальцем в кнопку повтора вызова и приготовился высказать самому великому изобретателю мира и окрестностей все, что он думает о вежливости, такте и об их дружбе в целом. Однако ответом ему были только издевательские короткие гудки.

Максим явно следовал примеру Дениса — уже кому-то рьяно названивал. Вот только кому, интересно бы знать?

Ладно, мстительно подумал Денис, как говорится, гора с горой не сходятся, а два человека всегда, рано или поздно, но сойдутся. Особенно когда оба они — будущие волшебники или что-то навроде того. И уж тогда Денис отыграется сполна. Будет знать Максик, как бросать трубки, невежа несчастная!

Леся взяла трубку не сразу — видно, была тоже чем-то занята, или уже собиралась спать. Однако Денис не успел еще и слова вымолвить, как она безапелляционно заявила ему:

— Ну, наконец-то! Как я понимаю, Денис, у тебя, наконец, проснулась все-таки совесть, да? Но только взгляни, пожалуйста, на часы — не поздно ли, а?

— В к-каком... с-смысле? — чуть запинаясь от столь неожиданного начала разговора пролепетал Денис.

— И он еще спрашивает! — холодно и назидательно произнесла трубка Лесиным голосом. — Уж сколько дней прошло, как вы вернулись из Магисториума? А толком рассказать, между прочим, что у вас там да как приключилось, до сих пор не собрались?! И Макс тоже молчит, как воды в рот набрал. Разве это по-товарищески, молодые люди?

Трубка ждала ответа, а Денис, честно признаться, не знал даже, что и сказать. И то правда, друзья называются: один от него отмахивается, как от докучной мухи, другая чуть ли не допрос учинить норовит.

И тут Денису в голову пришло простое и изящное, как ему показалось, решение. Благо в голове его все еще звучали недавние слова Макса.

— Лесь, ты извини... — промямлил он. — Я как тут только что выяснилось, немного занят. Вот как раз сейчас. Давай созвонимся лучше завтра, лады?

И не дожидаясь ответа, поскорее положил трубку на рычаг.

Денис отчетливо представил себе выражение лица Леси в эту минуту. И даже примерно те слова или выражения, которые ему сейчас адресуются.

У него даже холодок пробежал по спине. А что делать?

Что ж, пусть я буду пока свиньей, грустно покачал он головой. Самое главное — что оба в городе. И теоретически их нельзя исключать из числа этих самых... посланцев Берендея.

Сколько их, кстати, получается в итоге?

Денис принялся торопливо загибать пальцы.

Ну, первый — это, конечно, он сам. Он ведь учится в Лицее, значит, теоретически может быть посланцем Берендея. И сейчас, пребывая под наброшенным на него заклятием коварного врага-невидимки, уже вынашивает дьявольские планы, непонятные покуда даже ему самому!

Денис хмыкнул. Это же надо такое вообразить! Какая же чепуха иногда лезет в голову!

И он аккуратно вычеркнул себя воображаемым карандашом из этого краткого списка.

Дальше идут Максим с Лесей. Могут они быть посланцами Берендея, находящиеся с какой-нибудь тайной миссией в их городе, порученной им могущественным чаровником?

Теоретически — да. Правда, у Макса на это шансов поменьше, наверное. За те несколько дней, что они провели в Лицее после возвращения из Магисториума, трое друзей — Денис, Макс и Антон практически не разлучались.

К тому же никого из них Берендей не вызывал к себе для отдельного разговора. Просто выслушал их всех вместе в самый первый день после возвращения из Лесного Норда, скупо похвалил и велел немедленно идти отдыхать. Взяв, разумеется, предварительно слово со всех троих не болтать ничего лишнего о том, что произошло в Академии.

И строго-настрого запретил раскрывать хоть кому-то тайну личности зеркального мага Нектария.

Зато у Леси гораздо больше вероятности быть посланницей Берендея!

Во-первых, вновь принялся загибать пальцы Денис, пока они были в Норде, у Леси состоялся какой-то очень серьезный разговор с Берендеем. И в нем почему-то принимали участие преподаватели Магисториума.

Это была какая-то темная, неизвестная Денису история, о которой Леся рассказала лишь в общих чертах. Тогда ребята решили, что все дело — в общеизвестной Лесиной скромности. Теперь же Денис был склонен думать, что — не только.

Во-вторых, Леся пользовалась большим уважением Берендея. Она по праву считалась одной из лучших учениц Лицея, будучи при этом серьезной, собранной и немногословной. Поистине лучшая характеристика для человека, умеющего хранить чужие важные тайны.

И, в-третьих — то, что Денис прекрасно понимал, хотя и всячески гнал от себя эту мысль. Он понимал, что волшебники Буяна ничем не уступят темной магии по части комбинаций.

Игры, в которые играют мудрые, чаще всего не доступны разумению учеников. И даже по окончании опасной игры, когда уже и все карты, казалось бы, раскрыты, они могут лежать лишь на поверхности айсберга, большая часть которого так и останется скрытой в глубине тайны и неизвестности.

Вдобавок помыслы такого могучего чаровника как Берендей вообще не ведомы никому. А то, что в городе появились сыщики-оборотни, действующие по заданию этого умного и решительного чаровника, напрямую свидетельствовало о том, что какая-то новая игра Берендея началась. И Лесе Кобзариной в ней вполне могли отвести одну из главных ролей, при этом, возможно, тайных и неизвестных по сути даже ей самой.

Денис еле дыхание перевел. Этак моя фантазия и игра в шпионов, которая после Магисториума только укрепилась во мне, может далеко завести, озадаченно подумал он. Ведь, в конце концов нас, из Лицея — только трое. А кто тогда еще двое — из тех пятерых, упомянутых сыщиком-лисовином?

Но тут размышления Дениса неожиданно прервала бабушка.

Она резко распахнула двери Денисовой комнаты, даже без стука, чего за ней никогда не водилось, и прямо с порога решительно подбоченилась:

— Ты, часом, не уснул тут, внучек? Идем скорее, пироги уже все простыли. Да и перед гостем неудобно. Он совсем уж носом клюет, ожидаючи-то...

— Ага... — машинально кивнул Денис и столь же автоматически пригладил волосы. — А кто хоть приехал-то?

— Сейчас познакомлю, — подмигнула Любовь Николаевна. — Ты его не знаешь, он из Отрадного, земляк нашей Веруни.

— Ну да? — изумился Денис. — Правда, баб? Чего ж ты меня сразу не предупредила.

Ответный взгляд Любови Николаевны был столь красноречив, что Денис счел самым наилучшим для него юркнуть в кухню мимо бабушки, притворно насупившей брови.

Спиною к нему, за столом, уставленным бабушкиными яствами, сидел невысокий человек. Он сильно сутулился, и худая спина гостя, казалось, просвечивает через кургузый пиджачок каждым позвонком.

— Знакомься, Денис, — торжественно и церемонно провозгласила Любовь Николаевна. — Земляк и хороший знакомый нашей Веры Николавны, Мальцев Пал Палыч. А это мой внук Денис, Павлуша! Прошу любить и жаловать.

Пал Палыч Мальцев медленно обернулся.

И Денис почувствовал, как у него стремительно подкашиваются ноги.

Перед ним сидел... Маленький Мальчик. Озорной волшебник из Шутилова посада Лицея чародейства и волшебства.

Собственной персоной.

Но какой же у него теперь был вид!!

Первым делом следует отметить, что на этот самый странный вид, который только бывал у маленького волшебника, ему сейчас было лет двадцать восемь — тридцать.

Про таких в народе издавна говорят: вот кавалер не первой свежести. На физиономии Пал Палыча уже при первом взгляде сразу и резко выделялся сильно небритый подбородок, и это притом, что щеки этого многоликого волшебника были чисты, гладки и румяны, как у пятиклассника. Разве что они поблескивали маслом от пирожков!

Острые глаза буравили Дениса как две черные букашки. Шевелюра Пал Палыча изрядно разлохматилась, и мокрая прядь ниспадала на лоб, покрытый мелкими капельками пота. Впрочем, пирожки Любови Николаевны были так вкусны и сытны, что после долгого их употребления и одновременной дегустации разных сортов чая, до которых бабушка была большая охотница, вообще трудно было зачастую и просто подняться из-за стола.

Костюм Пал Палыча Мальцева в свою очередь заставлял думать о провинциале, заявившемся в большой город из сельской местности. Достаточно было сказать, что фасон его был далек от любой моды, разве что пятидесятилетней давности. Футболка тоже особой свежестью не отличалась.

И Денис готов был поклясться на что угодно, что в прихожей у двери стоят старые стоптанные кроссовки, уже давно выцветшие и потерявшие последние остатки, как принято выражаться, товарного вида.

А он, забежав в дом, разумеется, даже не обратил внимания на чужие кроссовки, стоявшие буквально у него перед носом! А еще следопыт называется!

Но почему — Мальцев? И откуда это странное имя — Пал Палыч?

И в этот миг перед его мысленным взором встала сцена из минувшей весны. Помнится, тогда Денис несказанно удивился: уж больно странным показался ему путь из Закрытки в Архипелаг, к началу которого привела его удивительная бабушка из Отрадного Вера Николаевна.

— Павлуша тебя встретит, — сухо сказала старая волшебница.

— Какой Павлуша? — покосился Денис.

— Известно какой, — проворчала Вера Николаевна. — Мальчонка наш. Он же все в маленьких ходит, и по сию пору. Одно слово, мальчик-с пальчик.

«Павлик — пальчик...» — моментально сложил в голове два слова Денис и только головой покачал. Вот оно что! Значит, у Маленького Мальчика и впрямь простое людское имя есть, как у всех! А почему бы, собственно, и нет?

Так вот оно что! А Мальцев — это просто производная от «Мальчик». Ну и Шутила, вечно он что-нибудь эдакое придумает!

— Ну, здрассьте... — первым нарушил воцарившуюся тишину Пал Палыч. И сказано это было таким тоном, точно чародей недовольно пробурчал: вот еще новости!

— Здравствуйте! — медленно проговорил Денис.

Честно сказать, он все еще был ошеломлен неожиданным явлением своего старшего учителя и друга.

— А у меня для вас гостинцы.

Мальцев кивнул на смятый цветной пакет в углу стола.

— Да и на словах надо кое-чего передать.

Он потянулся за пакетом, одновременно вставая из-за стола. Сделал неловкое движение и нечаянно спахнул на пол розетку, доверху наполненную яблочным вареньем с абрикосовыми косточками, гордостью Любови Николаевны. Розетка не разбилась, зато прозрачные яблочные дольки в жидком сиропе далеко разлетелись по всей кухне.

Мальцев коршуном бросился за ними. Он бухнулся на колени, прямо на пол, взмахнул другой рукой с зажатым в ней пакетом с гостинцами. И с размаху угодил локтем в розетку!

Денис давно уже не видел таких круглых глаз у Любови Николаевны. Только очень давно, когда Денис решил устроить в кухне взрывчатый опыт по химии и перепутал реактивы, отчего всю квартиру надолго заволокло темным удушливым дымом.

А Пал Палыч поднял на бабушку и внука удрученные, блестящие глаза и виновато пробормотал:

— Вот такой я гость, понимаешь... Посланец... мира! И типа доброй воли...