Тайна замка Седьюр

Пролог. Ночь полная света

Луна выскользнула из-за туч, высветив жалкое подобие замка. Времена феодальных войн канули в прошлое: крупные землевладельцы, чьи предки когда-то были то гордыми вождями, то вассалами царственных захватчиков, то разбогатевшими на кровпролитии купцами — давно стали баронами, маркизами, графами и герцогами. С тех пор минули столетья. Но «мода» на те самые замки — теперь уже, конечно, не неприступные крепости, а просто жалкие подражания им, осталась.

Вот и Седьюр — вотчина барона Седьюр — только в качестве декорации выездного театра могла называться замком. Двухэтажное здание с высокими башнями по углам, вместо рва — заросшие бурьяном ямы по периметру. Никакого «рыцарского» подъемного моста — отнюдь, широкий подъезд к парадным дверям дома. Впрочем, и само здание больше напоминало муравейник, чем неприступную крепость: пристройки и флигели разрастались, облепляя главный корпус как грибы лесной пень. В общем, не замок феодала — а просто подражание прошлому, подвигам предков.

Вычурные, сделанные под старину башни усадьбы — все же не замка — укрыла ночь. Луна периодически выглядывала сквозь облака. И, если бы, как в настоящем замке на башне или крепостной стене стоял дозорный, зорко вглядывающийся в мглу, то он бы заметил много странных вещей.

По-хорошему локтей на триста вокруг такой крепости все должно было быть вырублено — чтобы никакой враг не подступил. Однако, так как старинная архитектура постройки просто была данью моды на старину, о борьбе с излишней растительностью никто не заботился. Деревья постепенно обступили жалкое подобие крепостных стен, тянули к ним свои руки-ветви, разве что не собирались идти на приступ.

Свет давно уже погас почти во всех окнах. Луи де Монтье насчитал шесть или семь окон усадьбы — язык не поворачивался назвать эту придавленную тучами двухэтажную пародию «замком». На первом этаже, здесь и здесь — наблюдатель ткнул в яркие огоньки пальцем, — поди, готовились отойти ко сну слуги; два, что еще левее, он знал, была кухня — значит повара намывали свои сковородки и котлы и делали заготовки на завтра. Выше горело еще три окна, не прикрытые алыми ставнями. Цвет — дурная причуда хозяина поместья.

Одно — кабинет барона, тот вечно сидел допоздна. Соседнее с ним — комнатушка секретаря, мажордома, личного слуги, или черт его знает, как правильно назвать этого старика. Еще два светящихся квадрата — сильно в стороне — детская. Бодрствовали только те, кому положено было бодрствовать в этот предполуночный час. Остальные слуги, как и было положено слугам, давно спали.

— Все готовы, де Марк? — спросил Луи у возникшего из тьмы паренька, затянутого в такие же черные латы, сливавшиеся с ночью, как и у самого де Монтье.

— Все на местах, господин. Ждем приказа, — курьер замешкался. — Ребята спрашивают, что делать со слугами? Которые женщины — те, что готовят, убирают, — пояснил он. — А еще там это… — ребенок.

— Командир пристально посмотрел на парня. Похож на отца, такой же дерзкий, но и такой же исполнительный — из него выйдет толк. Де Монтье перевел тему, спросил:

— Горючее готово? Раздали кувшины из обоих возов? Арбалетчики все здесь?

— Так точно, — отозвался паренек, которому на вид было не больше семнадцати. Иссиня-черные латы придавали ему строгости и возраста, но румянец на щеках выдавал возраст.

— Начинаем по команде, — медленно опустил голову Монтье. — Никто не должен уйти: дети, старики, женщины, графы, бароны — передай мой приказ, что даже если курица попытается выскочить, можно ее утыкать стрелами. Это понятно?

— Да, господин. — мальчишка де Марк смутился, но тут же взял себя в руки. — Когда начинаем?

— Скажи всем, что сигналом будет рог, — он тряхнул перед пареньком закрученным медным конусом, — нахмурился и впился глазами в юношу. — И, повторю, чтоб ни одна мышь не проскочила, это ясно?

— Приказ понятен, господин. Не дать никому уйти.

****

Кабинет барона мягко освещал трехглавый подсвечник. пожилой хозяин дома — он и сам-то стеснялся называть свою родовую цитадель замком — Рафаэль Седьюр склонился над листом бумаги, аккуратно скрипя пером по листу украшенному гербом. Вдруг остановился и шелестя полами домашнего халата подошел к окну, глядя на свое отражение Седовласый, но еще не старик — всего-то сорок пять. Коротко стриженые растрепанные волосы торчали ежиком в разные стороны. Нос-картофелина — не добавлял аристократичности, но все компенсировали голубые глаза — цвета ледяной воды.

Спокойствие вечера разорвал рев охотничьего рога. Барон Седьюр быстро-быстро заморгал, прогоняя минутное наваждение, а после бросил взгляд на трехглавый подсвечник с догорающими свечами. Огарки бы уже было сменить, хозяин замка раздраженно оглянулся на дверь и рявкнул:

— Георг!

Ответом было молчание. Барон выдохнул и сказал громче, нараспев, при этом, все еще не переходя на крик:

— Гео-о-орг!

Ответом снова была лишь шум ветра за окном. Хозяин кабинета раздраженно бросил перо. Капли чернил цепочкой брызнули по листу. Барон встал, подошел к шкафу орехового дерева, уставленному фолиантами. В щели, меж полками прятался шнурок от звонка.

— Аристократ дернул за конец, вызывая слугу. Где-то вдалеке зазвенело. И как только дребезжание стихло, в наступившей тишине он услышал серию ритмичных ударов. Казалось, что кто-то колотил в ворота замка — точнее, в данном случае просто толстенные двери в окружавшей поместье стене.

Рафаэль Седьюр быстрым шагом приблизился к окну, распахнул вовнутрь стеклянную раму, а после — уже наружу алые ставни, и выглянул. Вдоль невысоких стен, обвивших кукольную крепость, сверкала цепочка огней — то были факела. Барон попытался подсчитать, сколько людей сформировало это красное ожерелье, и понял, что, если вдруг, это нападение, то он, Георг с полутора десятком домашних, считая женщин, нападение не отобьют. И это при условии, что половина слуг не разбежится.

— Георг! — рявкнул барон еще раз. Но теперь так, что стены вторили ему. Это был не зов слуги, а рев раненого льва.

Дверь распахнулась. В кабинет вбежал взмыленный камердинер — почти уже старик, но все еще жилистый, высокий, худой и ладно сложенный, пусть и кажущийся неловким. Слуга поправил застегнутый не до конца камзол — видно, одевался на бегу — и запыхавшись выдавил:

— В ворота ломятся, господин барон. Их много, очень много. Лукас выглянул их окна южной башни и в него чуть не попали стрелой, еле успел отпрыгнуть. — Георг, опомнившись, дернул вниз двумя руками полы короткого камзола. — Не разбойники — все по форме, в черной и блестящей.

— Псы-ы-ы, — выругавшись проревел барон,. — Значит так, — подскочил к окну, распахнул раму, и, перегнувшись через подоконник, вгляделся в непроглядное пространство двора, едва подсвечиваемое факелами. — Твари уже сломали ворота и лезут…

Раздался щелчок, Седьюр не договорил, сделал шаг назад, а после развернулся лицом к камердинеру. В груди барона торчал арбалетный болт, вокруг которого расплывалось алое пятно, почти сливаясь с ярко-красным шелком халата. Георг бросился к хозяину, но тот остановил слугу на полпути жестом, подался назад и сполз на пол по стене.

— Георг, — барон подавился и харкнул кровью на дорогой ковер. — Иди… Возьми ребенка. Спасение в подвале левого крыла, ты знаешь. — осекся и снова закашлялся. — Уходите. Прочь, быстрее, — окончание последнего слова потонуло в новом приступе кашля.

Потрясенный старик-камердинер вышел из оцепенения, не скрывая выступивших слез отвернулся от мертвого хозяина. Мгновение спустя, развернулся на каблуках и выбежал прочь, чтобы исполнить последний приказ.

****

Они выползли из подземного хода на склоне холма, выбравшись из какой-то норы, словно дикие звери, все перемазанные в земле, влажном мхе и слизи. Еще на середине пути Георгу пришлось остановиться и взять ребенка на руки: малолетке не так-то легко выдержать темп, который задавал бодрый для своего возраста камердинер.

Вдвоем они бегом чуть ли не скатились к подножию, собирая по пути колючки с кустов. Перебрались кое как через почти обмелевший брод и, цепляясь из последних сил за торчавшие из земли корни взобрались на новый склон. На вершине расположились среди зарослей можжевельника, чтобы хоть сколько-то времени передохнуть.

Георг часто дышал, прижав к себе дрожащее тельце в детском плаще, накинутом поверх ночной рубашки. Он приложил ладонь ко лбу: в нескольких лигах от них пылало зарево — Седьюр горел. Раздался мощный взрыв и одна из башен вулканом выбросила столп искр в ночное небо и осела.

Старик закрыл глаза. Замок горел, а с ним — его прошлое. Что ж, пусть фамильное гнездо превращалось в пепел, сам древний род не должен прерваться. Раздался второй взрыв, сквозь веки проступило красное марево. Георг вздрогнул, но собрал волю в кулак. Его рука скользнула вниз, нащупала детскую ладонь и сжала ее. Секунда — и он ощутил ответное рукопожатие, Камердинер сморгнул слезы, надо собраться: хозяин дал ему свой последний приказ и верный слуга обязан его исполнить.

Глава 1. Дорога под низкими тучами

Пронизывающий ветер, невидимым кузнецом, ковал облака в свинцовые плиты над горными хребтами. Сосны гнулись под этим напором, роняя иголки, они, в свою очередь, кружились в воздухе, как зола от походного костра. Гийом Эстре втянул носом запах хвои и влажного камня — терпкий, как невысказанные слова. Вороной жеребец, с забавным для боевого коня именем Пастушка тряхнул гривой, от которой брызнули капли, сверкнувшие в тусклом свете осколками зеркал.

— Спокойно, — прошипел Гийом, поглаживая коня. Бархатная шкура под пальцами напомнила ему кожаную переплетную книгу из монастырской библиотеки, где он в детстве разглядывал гравюры замков. Этот конь — последний подарок судьбы, подумал он, вспоминая день, когда встретил цыганку. Тогда, на пыльной ярмарке в Прово, среди криков торговцев и вони жареных каштанов, старуха с лицом, как сморщенное яблоко, вцепилась солдату в запястье: «Возьми его, парень. Конь будет пасти твою жизнь, как овец на склоне горы. А когда время придет — приведет к пеплу, из которого ты рожден». Гийом рассмеялся, бросив ей серебряную монету. Теперь, когда Пастушка чуял волков за лигу, а в грозу находил тропу вслепую, он понимал — имя выбрано не просто так.

Вдалеке громыхнуло. «Не больше часа до дождя», — почему-то подумал всадник, машинально проверяя, на месте ли капитанская пряжка на груди. Левая рука — вернее, то, что от нее осталось — лежала неподвижно на луке седла, плотно перебинтованная под кожаным наручем. Несуществующая кисть заныла, снова напоминая о себе — невидимыми тисками сжимая отсутствующие пальцы.

— Капитан! — Пейоль, вечно недовольный слуга Гийома, откашлялся от дорожной пыли. Верхом на своей гнедой он плелся позади. — Мои боевые раны ноют — будет потоп.

Гийом хотел по-военному дать приказ «Отставить», но вспомнил, что больше не на службе и лишь согласно качнул головой, не отрывая глаз от дороги. Вообще, он привык к ворчанию Пейоля — толстяк вечно жаловался, но никогда не подводил. Даже сейчас, несмотря на нытье, его маленькие глазки бойко бегали по сторонам, высматривая укрытие от непогоды.

«Земли барона Седьюра... Дар короля за верную службу. Или?..» — задумался и сжал луку седла. — Говорят, барон сгорел заживо вместе с семьей в своем старом замке. Мать в детстве описывала, как пылал дом с необычными алыми ставнями. Гийому было шесть, когда он фактически остался сиротой, рос в монастыре неподалеку от Седьюра. И хотя его изрядно с тех пор помотало по королевству, на родину с момента ухода в кадетский корпус он вернулся впервые. «Мой отец был вассалом барона, а теперь все это достается мне…», — он усмехнулся причудам судьбы.

— Зато налогов не будет сорок лет! — довольно прохохотал Пейоль. — Может, хоть виноградники остались. Судя по всему, свои последние мысли его хозяин произнес вслух. Гийому стало стыдно, он откашлялся и огляделся.

Дорога вилась между холмов, то вниз, то вверх. В воздухе стоял запах сырости и камня. Вдоль тропы стояли вековые дубы, их корявые ветви смыкались над головой, образуя неровный туннель.

— Чертовы подъемы! — Пейоль, ехавший позади на гнедой кобыле, сплюнул, смахивая с лица мокрые пряди волос цвета ржавого железа. Бочкообразный живот раскачивался в седле, как мешок с овсом, а курносое лицо, вечно раскрасневшееся, напоминало перезрелую сливу. — Господин, давайте передохнем! У меня уже седалище онемело, как у монаха после всенощной!

Гийом потянул поводья и придержал Пастушку. Конец пустого рукава плаща колыхался на ветру, как знамя без армии. Кисть ужасно зачесалась, он было потянулся к ней здоровой рукой, но вовремя опомнился и чертыхнулся про себя, в очередной раз проклиная свое уродство.

— Ты который год клянешься научиться ездить, — проворчал он, повернувшись к слуге. — Шутиха тебя терпит только потому, что ты ее сахаром подкупаешь.

— Шутиха — дама с характером! — Пейоль потрепал гриву кобылы, которую он так назвал в честь смешливой трактирщицы из Амраза, что носила такое прозвище. — Помните, капитан, как она нам тот пирог с дичью подсунула? Вы тогда еще пообещали: «Пейоль, если выживешь — женись на ней».

— А ты съел половину и три дня жаловался, что желудок поет реквием.

— Зато теперь в аду мне котел не страшен!

Громкий треск сухой ветки оборвал их перепалку. Пастушка замер, навострил уши. Воздух стал наэлектризованным — сама природа затаила дыхание. Гийом плавно провел ладонью по эфесу. Старая армейская привычка — чуть что, хвататься за железо. Даже спокойная служба в гвардии не избавила от этого дурацкого дерганья.

— Волки? — Пейоль судорожно сглотнул, из рукава выскочил метательный нож. Лезвие блестело, как зубы голодного зверя.

— Хуже, — Гийом прищурил глаз. — Люди.

У поворота на тропе, рядом со входом в разваливающуюся лачугу, сидел старик в плаще, больше похожем на рыболовную сеть — дыры на локтях когда-то были аккуратно залатаны, но и заплатки уже протерлись. Он яростно ковырял кривым ножом ивовую корзину. Рядом валялся глиняный кувшин, от которого пахло забродившим сидром, на коленях старика дремал кот — полосатый, как спелый арбуз, и такой же круглый.

— Эй, дед! — Пейоль притормозил, широко улыбаясь. — Не подскажешь, как добраться куда-нибудь, где можно переждать непогоду?

Старик пьяно поднял голову, и Гийом едва сдержал смех. Борода, седая и лохматая, напоминала гнездо, в котором застряла сова — торчащие во все стороны волосы, листья и даже пара сухих ягод.

— Таверна? — просипел дед, тыча ножом в сторону, где тучи сбились в свинцовый комок. — Да вы что, слепые? Тропа-то под носом! Вон за тем деревом — направо, потом налево, потом через ручей… Хотя нет, тот сейчас разлился… — Он почесал бороду, вытаскивая из нее веточку. — Или налево, потом направо…

— То есть ты сам не в курсе? — Пейоль склонился в седле, подмигивая коту. Животина в ответ зевнула, демонстрируя полный рот отсутствующих зубов.

— Я-то знаю! — старик громко чихнул, роняя корзину. Прутья рассыпались. — Чертовы ивы! Совсем одичали, ломаются, как сухари! В мое время…

— В твое время корзины сами плелись, да? — Пейоль слез с кобылы, подбирая рассыпанные лозы. — Держи, дед. Сейчас я тебе помогу — у меня в юности талант был!

— Ты?! — старик обхватил свою голову, когда невесть откуда взявшийся горе-помощник начал втыкать прутья в корзину. Да так, что она стала напоминать ежа, в которого ударила молния. — Да ты ее совсем добил!

Гийом, наблюдая за этим, невольно улыбнулся. Пастушка тоже фыркнул, почуяв настроение наездника, а Шутиха, кобыла Пейоля, опустила голову, стыдясь своего хозяина.

— Ладно, — старик выхватил корзину из рук Пейоля. — Идите уже, пока вы тут все не разломали. Таверна там, — махнул рукой куда-то в сторону леса. — У старого дуба. Хозяин — Дидье, толстый, как бочка. Скажите, что Луи вас послал — может, вина подкинет.

Пейоль влез в седло и пришпорил Шутиху, догоняя господина — тот уже тронулся в путь. — Капитан, а дед-то, кажись, ворчливее меня!

Гийом лишь покачал головой, глядя, как первые капли дождя оставляют пятна на камнях. В мыслях мелькнуло детство — монастырский сад, где однажды попытался спрятаться от уроков в такой же корзине. Она развалилась под ним, а настоятельница потом неделю звала мальчишку «маленьким разрушителем».

— Дидье... — пробормотал он. — Надеюсь, он не такой же «радушный», как наш друг Луи.

Пейоль сплюнул и достал из кармана припрятанное яблоко. Путь к таверне обещал быть долгим.

К полудню тучи сомкнулись в сплошную свинцовую пелену, превратив день в сумерки. Воздух стал плотным, словно пропитавшийся влагой войлок, а первые редкие капли дождя застучали по листьям, как горох, рассыпанный по деревянному столу.

Решено было сделать привал. Гийом и Пейоль укрылись под разлапистой елью, чьи ветви, как зонтик, прикрывали их от начинающегося ненастья. Мелкая речушка поблизости журчала, перекатывая камешки.

— Вот это я понимаю — уют! — Пейоль с довольным видом расстелил на земле свой видавший виды плащ, достал из седельной сумки припасы: черствый хлеб, кусок копченой баранины, глиняный кувшин с вином, закупоренный воском и еще какую-то снедь. — Капитан, вы только гляньте — я даже сыр прихватил! Настоящий камамбер, как у герцога Ортанского!

— Герцог бы тебя повесил за то, что ты назвал этот кусок плесени камамбером, — Гийом усмехнулся, прислоняясь спиной к стволу ели. Он снял зубами перчатку, обнажив кисть правой руки, покрытую шрамами и мозолями — карту битв и походов.

— Вкус-то тот же! — Пейоль отломил кусок сыра, демонстративно засунул в рот и закатил глаза. — Ну… почти. — Сморщился, как если бы откусил кусок лимона, и потянулся за вином.

— Ты уже наговорил себе на веревку, — усмехнулся Гийом. — Напомню, что сенешаль Его Величества герцог Ортанский — третий человек в королевстве. После короля Кристиана и Монтье. Или второй: сразу после короля.

— Пусть они сами решают, кто там второй, третий или пятый. — сплюнул Пейоль. — Как по мне, один другого хуже.

— Скажи еще что-то про графа де Монтье, мой друг, и ты добавишь к своей веревке крепкий дубовый сук. — Гийом мотнул головой в сторону старого дерева, которое росло неподалеку от приютившей их ели.

— Ненавижу Псов, — сплюнул толстяк. — Вечно вынюхивают и вынюхивают.

— А теперь твои слова тянут не только на веревку и сук. — кивнул Гийом. — Но и на конфискацию всего имущества, — он поднял руки и хотел хлопнуть в ладоши, поаплодировав самому себе, но, взглянув на чертов обрубок, опомнился и делано засмеялся.

— Ха-ха, — притворно ухмыльнулся Пейоль, — Гончие. Псы. Овчарки короля. Да, хоть таксы — ковыряют носом каждую помойку и всех подозревают, — поднял ладоши вверх, сдаваясь на милость победителю. — Только ради вас, капитан, буду называть их «Господа, королевские следователи». Если встречу. Надеюсь, что не встречу.

— Ох, друг мой, — Гийом зажмурился и потер культей лоб. — Напомню, что я хоть и капитан дворцовой гвардии в отставке, но все еще по факту на службе. А это значит, что и я, и мой… камердинер… — должны чтить символы власти. Чтоб ты не привыкал говорить опасные вещи, давай договоримся, чтобы даже наедине мы будем употреблять не термин «псы», а просто «Королевские следователи» или «Длань Короля». В крайнем, случае, можешь сказать «Гончие Короля» — это тоже грубовато, но за подобное тебя хотя бы повесят не сразу. Договорились?

— Да, капитан. — Пейоль накрыл голову ладонью, изображая, что это шляпа, а другой отдал хозяину честь.

Тот благосклонно вздохнул.

— Попробуйте лучше утиные ножки, господин, — толстяк развернул тряпицу, в которой лежал целый букет золотистых ножек. — Я лично натирал их чесноком и специями, а потом полчаса стоял полчаса за плечом дурака-повара, чтобы тот не испортил все дело и жир не выпарился.

Гийом, заинтересованно посмотрел на действительно аппетитно выглядящее блюдо и потянулся к еде. Оказалось, что и вправду вкусно. Несколько минут они оба отдавали должное кулинарному искусству слуги.

Дождь усилился, зашипев на углях костра — огонь Пейоль с трудом разжег под прикрытием ветвей. Пламя, жадное и капризное, лизало сырые дрова, выпуская дым, который ел глаза.

— Помните, капитан, как мы в Тулпе у того монаха вино стащили? — Пейоль ловко поймал кусок хлеба, выпавший из рук Гийома. — Вы еще смеялись: «Если нас поймают, тебя будут жарить на костре первым!»

— А ты ответил: «Зато аромат будет — пальчики оближете!» — Гийом взял кувшин, сделал глоток кисловатого вина. — Всегда найдешь, что сказать.

— О, это еще что! — Пейоль оживился, размахивая ножом с куском баранины. — Я вам рассказывал, как в Лейне карманы зрителей на ярмарке опустошал? Мне тогда лет пятнадцать было.

Он замолчал, прислушиваясь к шуму дождя, будто искал в нем вдохновение. Потом, лукаво прищурившись, продолжил:

— Был там фокусник — бородатый, как гном. Показывал, как мышонка из шляпы достает. А я… — он ловко щелкнул пальцами, имитируя движение вора, — …кошельки из карманов выуживал. Один ротозей так увлекся, что даже не заметил, как я его поясной кошель срезал. А там! Целых десять монет!

— И что? — Гийом сделал вид, что удивился и приподнял бровь, хотя знал эту историю наизусть.

— А потом этот парень обернулся — здоровенный, как медведь! — Пейоль развел руками, чуть не опрокинув кувшин. — Я думал, конец мне. Но я ему: «Ваше благородие, вы монетку обронили!» — и сунул в лапу медяк. Тот такой: «Ах, спасибо, добрый человек!» — и отдал мне его же в качестве благодарности! — Пейоль залился смехом, хлопая себя по коленям.

Гийом покачал головой, пряча улыбку. Даже в самые унылые дни толстяк умел находить свет.

— После же, — продолжал слуга, облизывая пальцы от жира, — я купил на те деньги петуха. Жирного, важного! Думал, яйца продавать буду. А он… — Пейоль сделал паузу для драматизма, — …оказался бойцовым! Чуть не выклевал мне глаз, когда в клетку сажал. Пришлось отдать повару трактира — тот из него суп сварил.

— И ты остался без петуха и без денег? — спросил Гийом, подбрасывая в костер сухую ветку.

— Зато суп был отменный! — Пейоль хлопнул себя по животу. — После еще я повару пустой кошель того дурака подкинул — вроде как старая поварешка — и есть вор.

Дождь зарядил сильнее. Выходить из укромного убежища не хотелось. Капитан опять погрузился в себя, размышляя о превратностях судьбы «Барон? Я? Дурацкая насмешка судьбы. Отец вертелся бы в гробу». Отсутствующая кисть напомнила о себе и зачесалась.

Слуга явно заскучал, поковырял хвойную подстилку палочкой еще — вдруг под коричневым ковром хвои может обнаружиться что-то интересное? Потом отбросил ветку в сторону. Глаза его заблестели, словно он вспомнил нечто важное.

— Капитан, я давно хотел выложить вам одну историю — тем более, что вино еще есть. — Пейоль поболтал кувшином, в котором плескалась как минимум треть. — Времени вроде полно, а я про нее все время забываю.

— Давай уж, — Гийом вздохнул, но в глубине души знал, что, во-первых, толстяк не отстанет, а, во-вторых, спешить уж совсем сильно и некуда. Разве что от непогоды, но под крышей еловых лап она их хотя бы не сильно беспокоила. Однако ж подпортить настроение слуге стоило и он вставил заранее заготовленную шпильку:

— Кстати, дружище, ты вероятно не в курсе, но петухи не несут яйца.

Пейоль хитро улыбнулся и начал излагать, прихлебывая вино.

****

Было мне семнадцать лет, но выглядел я тогда на все тридцать — спасибо любви к пирогам с мясом неизвестного происхождения, которые я регулярно приобретал у одной бабули на рынке. Внутрь она, должно быть, совала не только фарш, но и какую-то древнюю алхимию, ибо лицо мое украшала не юношеская гладкость, а густая щетина, как у пропитого боцмана.

Сижу, значит, я в тот день в одной канаве за рынком, прислонившись к гнилому забору, выплевываю в лужу выбитый зуб и размышляю о бренности бытия. Кровь на губах соленая, а в голове — туман. Всего полчаса назад я был полон надежд на легкую добычу, но хозяин меховой лавки оказался слишком внимательным, а у его помощников крепкие кулаки. Вот и подарили мне на прощание пару увесистых тумаков и новый жизненный опыт.

И тут меня осенило — а не податься ли в святую братию? Вон в монастырском соборе народ с утра до вечера кается, и ничего, живут. Даже еду бесплатную нищим раздают — значит, у отцов ее однозначно в избытке. А если там еще и вино церковное имеется, то и вовсе красота. Мысль показалась мне настолько гениальной, что я даже забыл про зуб.

На утро я отмылся в относительно чистой луже, придал лицу максимально благообразное выражение, которое малость портил синяк под глазом, и предстал перед настоятелем собора — братом Мартином. Сурово смотрел тот монах, я вам скажу, будто насквозь сразу увидал все мои грехи.

— Душа просит очищения, — пробормотал я, сложив руки, как на фреске, и стараясь не смотреть ему в глаза.

Монах изучил мои рваные рукава, дырявые сапоги и вздохнул.

— Ладно, — сказал он слегка поразмыслив, — Попробуй. Только знай: здесь не кормят лентяев.

На следующий день после завтрака мне выдали рясу, а брат Мартин порасспрашивал о том и о сем. Потом обрадовался, что я грамотный, и дал задание — переписывать псалмы. Меня отвели в библиотеку — прохладное, тихое помещение, где пахло старой бумагой и ладаном. Чернила, страницы, шуршание пергамента… Казалось бы, идеальное место для размышлений. Естественно, через полчаса я заснул, уткнувшись носом в свиток. Правда, проспал недолго — разбудил вопль брата библиотекаря, который обнаружил, что я не только уснул, но и умудрился поставить кляксу на книжку. Чего орал-то — неясно, той ветхой книжице и так было лет двести.

Второй шанс, конечно, дали — у алтаря стоять и свечи подавать, мол, что может быть проще? Но к концу дня выгнали и оттуда — я же не знал, что воск такой горячий и пообжег человек несколько прихожан. Да и сам себе пару раз чуть спалил эту треклятую рясу. Повезло еще, что не заметили, как я присматривался к кружке для пожертвований. Не то чтобы я забрал уж совсем все, но без лишней пары монет братья уж как-нибудь проживут, чай не голодают.

В итоге, брат Мартин махнул на меня рукой и дал самую легкую, по его мнению, работу — делать на рассвете обход и будить монахов к заутрене. Он подумал, что наконец-то нашел мне дело, в котором никому не получится навредить. А я, дурак, на ранней заре в полутьме перепутал келью с кладовой. А там бочки с кагором — запах вина, тепло, тихо… Дал я слабину, выпил пару кружек и задремал тут же, на полу. Причем так крепко, что братья мало того, что проспали все как один заутреннюю, так еще и искали после меня добрых два часа.

На третий день меня вежливо попросили покинуть святую обитель. Правда, на прощание брат Мартин сунул мне булку — видимо, чтобы я не окочурился сразу от недоедания — и сказал:

— Дай ему Святой Элигий долгих лет жизни. И знай, брат… мы будем вспоминать тебя в молитвах. Не часто, но будем.

Так и закончилась моя духовная карьера. Впрочем, булка была вкусной.

Глава 2. В ожидании бури

Они молчали, слушая, как дождь барабанит по листьям. Верхушки деревьев раскачивались, и ель вздыхала, роняя сверху капли смолы. Пейоль потянулся за последним куском сыра, но тут порыв ветра ворвался под ветви, и костер захлебнулся, рассыпав искры.

— Пора двигаться, — Гийом встал, отряхивая плащ. — Пока все вино в таверне не выпили без нас.

Слуга вздохнул, с тоской глядя на опустевший кувшин, но покорно зашагал к лошадям. Дорога предстояла мокрая и противная, но он надеялся, что хотя бы не скучная.

Путешественники снова выехали на тропу, петлявшую меж скал, поросших мхом — он свисал с камней, как седые космы древних духов. Воздух был наполнен густой моросью, и она превращала деревья в размытые силуэты великанов. Кроны шелестели, перешептываясь с невидимыми сущностями, где-то вдали глухо ухала какая-то птица — предупреждая о надвигающейся непогоде. Пастушка шел осторожно, словно ощущая незримую угрозу, а Пейоль, ехавший следом на своей Шутихе, нервно покусывал губу, поглядывая на серебристое небо.

— Кажется, я понял, о чем говорил тот старик с корзиной, — Гийом потер висок все еще чешущейся культей. — Он внезапно придержал коня и посмотрел в сторону от дороги… Сдается, припоминаю эти места? Вроде бы тут можно срезать — Пастушка свернул с дороги, в просвет, едва видневшийся среди рассыпанных по обочине камней — каждый величиной в человеческий рост. Кобылка слуги потрусила следом.

Узкая, ужиком вьющаяся меж каменных столпов, тропка больше напоминала русло пересохшего ручья. Однако капитан успокаивал себя, что здесь просто редко бывают случайные путники — а местным пастухам довольно и этого. Одновременно с этим он подумал, что очень печально за спасение жизни короля получить в награду эти унылые каменистые склоны, руины старого замка и, вероятно, кучу голодных ртов, которые будут только и ждать, что новый хозяин накормит своих крестьян.

— Хозяин, там хоть бы куда идти видно было, — пыхтящий следом слуга отряхнул с плеча упавшую шишку, отвлекая капитана от раздумий, — Как слепые котятки бредем…

Чтобы отвлечься, Гийом решился на небывалое. Он решил использовать прием, которым доселе пользовался только в крайних случаях — добровольно попросить толстяка поведать какую-нибудь байку. Капитана не очень-то интересовали все эти россказни — вероятно, большинство из них было выдумано — однако ситуация требовала жертв, так как слуга совсем упал духом. Гвардеец состроил заинтересованную мину и спросил:

— Скажи-ка, мой друг вот что. Мы уже больше восьми лет вместе, но кое-что все это время меня гложет. Как так случилось, что родители дали тебе такое необычное имя? Оно хоть что-то да значит?

— А? Что? — от неожиданности Пейоль чуть не свалился на землю, не удержавшись на крупе своей кобылки. Потом осознал смысл сказанного и скривился — со стороны было непонятно, ему так сильно не терпелось ответить, или, наоборот, за этим вопросом действительно крылась некая история.

— Я просто поинтересовался, — увидев такую реакцию, спохватился капитан. — Если тебе неприятно об этом говорить, то не надо.

Слуга знал, что иногда его разговорчивость досаждает капитану, поэтому просто удивился вопросу. Тем не менее, он уже повис в воздухе, смолчать было тяжко: очередная история сама рвалась наружу. И остановить эту стихию, как бы Пейоль и не пытался, не мог — уж такова была его натура.

— Ох, — он выдохнул, словно действительно ждал заданного Гийомом вопроса все долгие годы их совместных странствий. — конечно же это не тайна. Более того — довольно забавный анекдот. Все дело в том, что мой дед был дикарем — индейцем из каких-то там далеких заокаенских пустынь…

Пастушка замер остановившись — не сам, его остановил наездник: Гийом ожидал какого угодно начала, но не такого. Спохватившись, капитан сжал бедрами бока коня и тот тронулся дальше. Рассказчик же продолжил:

— Вы же наверняка знаете, что когда эти авантюристы из Альмерии открыли далекие южные земли, оттуда начали завозить не только груды серебра… — он мечтательно причмокнул губами, — но и всякую экзотику — табак, невиданные фрукты и овощи, всякие туземные безделушки, а до кучи — и самих туземцев. — Пейоль на всякий случай решил уточнить, — Ну этих, с диковинной красноватой кожей. Чтобы выставлять их на потеху, как зверюшек.

— И твой предок, получается, был одним из них? — ни на йоту не веря сказанному, перебил Гийом.

— Чтоб мне провалиться на месте, хозяин, — слуга в доказательство своих слов даже перекрестился. Правда, сначала поднес пальцы к левому плечу, а потом к правому — наплевав на все догматы истинных приверженцев веры. И продолжил — Среди этих пугливых и забитых аборигенов оказался и некий индеец по имени Уэцин…

Эстре состроил гримасу, всем своим видом показывая, что не верит ни одному слову. Пейоль заметил это и опять осенил себя крестным знамением, но снова запутался. Между тем, нисколько не смутился и стал вещать дальше:

— Странного варвара купил ради развлечения один богатый торговец из Мондижо. Сначала показывал гостям — мол, гляньте-ка, какая потеха. Потом диковинка друзьям негоцианта приелась, и купчишка пристроил краснокожего к делу — помощником садовника у себя в имении. А бабка моя, значит, работала там же кухаркой — в общем, все у них и завертелось, — слуга покрутил указательным пальцем в воздухе, намекая на роман своих пращуров.

— Допустим, — снисходительно процедил капитан. — Но это пока не раскрывает тайну твоего имени.

— Ах, да, прошу прощения великодушно, — Пейоль, чья лошадь только что споткнулась, двумя руками схватился за луку седла и в который раз едва не свалился. Затем поерзал, взял в себя в руки и стал разглагольствовать дальше:

— Суть да дело, случилась там любовь — то, да се, в общем, вы поняли. — Он хихикнул, — Дальше родилась у них дочка, которую ейный отец — тот, что дед мой, — пояснил на всякий случай слуга, — назвал по-свойски — Коатликуэ. Естественно, никто и никогда этого слова выговорить не мог, так что окружающие звали ее просто — Катли. Хотя зря, — толстяк поднял глаза к небу. — Мать мне в детстве говорила, что у индейцев тех, эта Коатликуэ — какая-то там важная богиня, очень великая и могущественная. Ну, да ладно…

— Дай, угадаю — и тебя тоже назвали в честь древнего заокеанского бога… — оглянулся на слугу Гийом, в голосе которого все еще звучала нотка подозрительности, но, кажется, он уже был готов поверить в невероятный, но и именно поэтому похожий на правду, рассказ.

— Увы, — толстяк развел руками, отбросив поводья, но потом понял, что только что перестал контролировать Шутиху, и снова вцепился в грубую кожу седла, чтобы не свалиться — Но! Дед мой — тот самый дикарь, как оказалось, был у себя в родных местах колдуном… — Пейоль выпучил глаза и надул щеки, словно изображая загадочного индейского шамана.

— Кажется, я потерял нить повествования… — капитан посмотрел на небо и понял, что оно опасно налилось чернотой — дождь все еще не доставлял путникам особого беспокойства, но скоро мог превратиться в ливень или, что еще хуже, — в настоящую бурю.

— С вашего позволения, я все же закончу, — Пейоль загадочно улыбнулся — как делал всегда, когда хотел подпустить интриги.

— Давай уж… — Гийом не стал спорить. К тому же, ему самому уже стало интересно, каким будет финал.

— Итак, на чем я остановился? Ах, да… — слуга скорчил загадочное лицо и продолжил. — Дед мой — индеец — сказывал всем, что колдун. Но фокусов никаких не показывал, а любопытным пояснял, мол, чтобы творить волшебство, как он привык в этих своих пустынях, надо съесть какой-то кактус — называется пейоти, или как-то похоже.

Эстре уже совсем не скрывал заинтересованности. В отличие от привычных, набивших оскомину сказок Пейоля, эта и вправду захватывала.

— И тебя назвали в честь неведомой колючки? — гвардеец ехидно усмехнулся.

— Представляете себе!? — толстяк искренне возмутился. — Лежа на смертном одре, уже перед самым отходом в мир иной, дед твердил все одно, как молитву, зазывая свой кактус: «Пейоть, да пейоть». В общем, когда я через сколько-то лет родился, бабка, не стала мудрствовать лукаво, и строго наказала матери с отцом дать мне имя в честь последнего желания своего колдуна-супружника — правда для красивости, мать переделала этот самый «пейоть» в «Пейоля», — слуга замолчал.

Гийом понял, что рассказ закончился, хотел было засмеяться, но понял, что это может быть неуместно: все-таки, хоть его верный спутник и любил пошутить по поводу и без повода, тут речь шла об имени — вещи интимной. Поэтому капитан просто сделал вид, что сочувствует такому горю и понимающе покачал головой.

Тем временем, узкая тропа, что юлила меж скал, кончилась, они выехали на более или менее открытое пространство. Однако, куда дальше ведет дорога — и где она собственно есть — понятно не было. Они стояли на пологом склоне, усыпанном огромными каменными исполинами и редкими через одно скрюченными деревьями. Ни дать ни взять — настоящий лабиринт. Небо окончательно превратилось в почти угольного цвета море, собравшееся разразиться штормом, а понимания, куда дальше двигаться — не было.

— Зря вы предложили срезать путь, — в словах слуги проскочила что-то вроде внезапной обиды, — Вот так с дороги и сбились.

Гийом не ответил. Впереди что-то мелькнуло — тень за валуном. Пастушка встал как вкопанный, а из тумана выплыла фигура. Капитан схватился за палаш, но почти сразу же отвел руку. Судя по всему, это был местный охотник.

Человек стоял, прислонившись к толстенной сосне, буквально срастаясь с ней. Его плащ, сшитый из шкур разномастных зверей, почти сливался с корой, а лицо скрывал капюшон, отороченный уже давно свалявшимся мехом. В руках охотник держал короткий изогнутый лук из светлого дерева. На поясе болтались кроличьи лапки, какие-то мешочки и ножны с коротким топориком, покрытые потертыми узорами.

— Таверна где? — Пейоль обратился к незнакомцу, приподнявшись в седле.

Охотник лениво повернулся и посмотрел исподлобья на путников. Из-под капюшона виднелись лишь густые брови и глаза — черные, как смоль, без блеска. Он молча махнул рукой в сторону, где тучи сгущались еще плотнее.

— Далеко? — попытался уточнить слуга.

Ответом стало лишь неразборчивое ворчание. Подозрительный мужчина отвернулся, и отточенными движениями начал снимать тетиву с лука.

— Вежливости не учили, — пробубнил Пейоль, но тут же вздрогнул, когда охотник поднял голову.

Еще секунда — и он шагнул вперед, теперь можно было рассмотреть его лицо. Точнее спутанную и черную с проседью бороду, которая скрывала все, кроме глаз — взгляд был пронизывающим, как зимняя метель.

— Час, — выплюнул из себя одно слово он, и тыкнул пальцем, указывая путь.

— Час ходу? — уточнил Гийом.

Охотник буркнул неразборчивое «Да», развернулся и зашагал меж камней, шелестя своими шкурами.

— Ну и характер! — Пейоль вытер лоб, рукой поправляя шапку. — Я точно с горным духом поговорил. Хоть бы представился, страшилище.

Гийом тронул Пастушку вперед. Они проехали несколько шагов, следуя за охотником, как вдруг тот не оборачиваясь, все же ответил толстяку:

— Лоуп.

— Лоуп... — протянул слуга. — Звучит, как карканье вороны. — А меня Пейолем кличут.

Гийом представляться не стал, лишь глубже ушел в свои мысли. День складывался паршивее некуда, а встреча с непонятным Лоупом стала еще одним штрихом в тоскливой картине этого путешествия — штрихом, который не сулил ничего хорошего.

Скоро, благодаря из ниоткуда появившемуся проводнику, они выбрались на широкую нахоженную тропу, но стало темнеть. Погода становилась все хуже — с неба уже не капало, лило. Охотник прибавил шаг, перейдя на легкую трусцу — видно тоже понимал, что скоро грянет буря.

Так и вышло. Она настигла их у подножия холма, когда до таверны оставалось совсем немного — разъяренная и неумолимая. Уздечка вырывалась из рук, а дождь хлестал по лицам, пытаясь смыть всадников со склона. Пастушка, всегда спокойный, сейчас мотал головой, пытаясь увернуться от слепящих потоков воды. Гийом вцепился рукой в гриву, мокрая шерсть холодила пальцы. Каждая вспышка молнии освещала холм, и на его вершине маячила таверна — низкие стены, окружавшие двор, темная крыша, уже можно было даже разглядеть болтавшуюся на цепях вывеску.

— Капитан! — Пейоль, едва удерживаясь в седле, кричал сквозь шум ливня. — Лошади выбьются из сил!

Гийом не ответил. Он наклонился к шее Пастушки, сжав колени. Жеребец рванул вверх по склону, поднимая фонтанчики грязи. Копыта скользили по размокшей земле, и на крутом повороте Пастушка едва не упал, но выправился.

— Держись! — крикнул капитан Пейолю, видя, как Шутиха спотыкается о корень.

Таверна приближалась. Теперь можно было разглядеть за оградой какие-то постройки вокруг главного здания, трещины в стенах, закрытые ставнями окна и черный силуэт двери. Из трубы валил густой дым — видимо, внутри топили камин. Снова сверкнула молния, и Гийом рассмотрел изображение разлапистого дуба на качающейся от порывов ветра вывеске.

Двухэтажное строение выглядело добротно, но судя по всему, ушлый хозяин не стал утруждать себя и просто возвел новый дом то ли на остатках одной из башен сгоревшего замка, то ли на руинах замкового же флигеля.

— Сюда! — Пейоль, промокший до нитки, указал на узкий навес у стены.

Они спешились, едва переводя дыхание. Шутиха дрожала, а Пастушка бессильно опустил голову. Гийом провел рукой по шее жеребца, чувствуя, как тот напрягся.

— Живы, и слава богу, — Пейоль прислонился к стене, выжимая воду из бороды. — Еще пять минут — и меня бы ветром в овраг сдуло.

Вдалеке били молнии. Гром прокатился по долине, заставив Шутиху испуганно заржать. Дождь усилился, превратив склон в бурлящий поток.

— Внутрь! — перекрикивая бурю завопил Пейоль.

— Лошади! — прогремел Гийом, махнул культей в сторону конюшни и протянул поводья Пастушки слуге.

Тот чертыхаясь потянул животных к приземистому сараю. Вернулся буквально через минуту и скороговоркой ответил на невысказанный вопрос хозяина:

— Там чей-то конюх распрягает вороных из кареты. Сунул ему монету, чтобы расседлал и наших.

Гийом, не говоря ни слова, двинулся к двери. У самого входа они остановились. Из щели между косяком и полотном лился теплый свет, а вместе с ним доносились голоса, перестук кружек и металлических кубков Капитан рывком распахнул дверь и шагнул вперед. На пороге стояла лужа, в которой отражался огонь камина.

— Гостеприимно, — хохотнул Пейоль, заходя следом.

Внутри пахло дымом, жареным луком и мокрой шерстью. Стойка была заставлена бутылками и тарелками, а за ней суетился толстяк с красным лицом — видимо, тот самый хозяин Дидье, о котором говорил старик на дороге.

— Входите скорее, не впускайте непогоду! — суетливо крикнул он, заметив новых гостей.

Дверь захлопнулась за ними с грохотом, подхваченная порывом ветра. Гийом снял промокший плащ, тяжесть пройденного пути давила на плечи. Внутри было шумно, тесно, но безопасно — и это главное.

Глава 3. При свете огня

Таверна была просторной, но мрачной: закопченные балки, медные кружки на стенах, колесо от телеги со свечами под потолком. Свет мерцал, отражаясь в каплях разлитого эля на грубо сколоченных столах и в потускневших от времени оконных стеклах.

Гийом остановился на пороге, по-солдатски оценивая обстановку. Посетители имелись, и немало.

Неподалеку от входа за отдельным столом восседала дама с огненно рыжими волосами в синем бархатном платье. Ее пальцы с жемчужными кольцами перебирали янтарные четки, она держалась подчеркнуто отстраненно. Возраст аристократки — а та несомненно была из знатного рода — определить было трудно: есть женщины, те, что после определенного момента взросления до самых глубоких лет сохраняют свою красоту. И в тридцать, и в сорок, и, даже в пятьдесят — выглядят одинаково. Эта незнакомка была как раз из таких.

Рядом стояла молодая служанка в поношенном, но чистом платье — руки сложены перед собой, глаза опущены. За спиной аристократки, прислонившись к кирпичной кладке, замер седовласый ветеран с парой ухоженных пистолей на поясе. Ладони мужчины лежали на рукоятках с непринужденностью человека, который не расстается с оружием десятилетиями.

— Госпожа Мелисса Роган, — шепотом сообщил Пейоль, уже успевший разузнать имена постояльцев. — Говорят, едет в свои северные владения из столицы. Это ее кучер в сарае рассказал. — пояснил слуга и зачем-то добавил — Чумазый парень, как черт.

В центре зала у камина обосновались два близнеца в одинаковых коричневых камзолах с серебряными застежками, они ожесточенно спорили. Судя по разговору, это были купцы.

— Тысяча чертей, брат! — горячился один, опрокидывая кружку. — Эти земли не стоят и половины того, что ты предлагаешь!

— А я говорю — золотая жила! — второй швырнул на стол потрепанную карту. — Через год там пройдет королевская дорога!

С другой стороны от входа, съежившись на табурете, сидел какой-то простолюдин. Он нервно теребил шапку, украдкой поглядывая на служанку госпожи Роган. Пальцы выбивали грустный ритм по деревянной столешнице — то ли от волнения, то ли он напевал про себя какую-то песенку.

Все обернулись на вошедших. Разговоры смолкли, лишь поленья потрескивали в камине.

— Господа! — раздался масляный голос хозяина. Толстый, лоснящийся от жира и пота Дидье засеменил к ним, размахивая грязным полотенцем. Бакенбарды, напоминающие паклю, вздымались при каждом слове. — Какая честь! Вы капитан, судя по пряжке?

Гийом молча протянул мокрый плащ, который тут же подхватила неуклюжая девушка с бельмом на левом глазу. Она двигалась шаркающей походкой, но старалась не привлекать к себе внимания — вот и теперь возникла будто из ниоткуда.

— Овечка! — рявкнул Дидье. — Вина для господ! Лучшего!

Пейоль же успел устроиться за свободным столом, который располагался чуть в глубине зала, с наслаждением разминая затекшие конечности.

— Вот это я понимаю — роскошь, — присвистнул он, осматривая зал. Толстяк сразу же вычислил винный бочонок на краю стойки и блюдо с жареным фазаном на соседнем столе.

Гийом не спеша прошел вдоль стола, выбирая место с хорошим обзором. Острый натренированный ум привычно фиксировал общие детали:

Дама у входа — дорогие ткани, но без излишней роскоши. Служанка — ухоженная, но бедное платье. Телохранитель — потертый, но еще вполне приличный камзол, оружие в идеальном состоянии. Купцы — близнецы, даже перстни одинаковые, но у одного явно новее. Неподалеку — двое отставников, но с оружием — вероятно охрана торговцев. Крестьянин — видно, что растерян, не знает как вести себя в подобной компании. Почти рядом со стойкой, у лестницы, ведущей на второй этаж, коротала компания, судя по простецкой одежде, обитателей Седьюра. Еще несколько столов пустовали.

— Экое общество, — тихо заметил Пейоль, когда Гийом опустился на скамью рядом с ним.

В этот момент один из купцов в запале повысил голос:

— Поверь мне, брат, это не просто слухи! — один стукнул кулаком по столу.

— Бред пьяных моряков, — отмахнулся второй.

Капитан посмотрел на купцов, те заметив это, снова стали говорить тише. Тем временем, Овечка поставила перед ними два оловянных кубка и глиняный кувшин с вином. Жидкость была густой, почти черной, оставляя на стенках маслянистые подтеки.

— Спасибо, — кивнул Гийом, но девушка уже поспешно ретировалась, боясь обронить лишнее слово.

Пейоль тут же налил себе до краев и сделал большой глоток.

— Ничего, — оценил он, облизывая губы. — Хотя в Тулоне у монахов было покрепче.

Гийом лишь пригубил, ощущая, как тепло разливается по телу. Вино было крепким, с горьковатым послевкусием полыни.

— Капитан, — Пейоль наклонился ближе, — а вы заметили, как тот мужик у двери пялится на служанку богачки?

Действительно, крестьянин не отрывал глаз от девушки, пока та поправляла скатерть на столе своей Роган. Его пальцы продолжали наигрывать свою загадочную музыку.

— Сигнал? — предположил Пейоль.

— Просто нервная привычка, — пожал плечами Гийом, — Ты слишком долго общался с дворцовыми слугами и теперь везде видишь интриги.

Из угла донесся осипший баритон:

— Зловещая ночь... — Это говорил глубоко пожилой мужчина, судя по одежде ремесленник. Он сидел за столом в компании местных. Красное лицо говорившего было изборождено морщинами, как старая дорожная карта. — Когда в «Дубе» собираются такие гости — жди беды.

— Уймись, старик, — толкнул пьяницу в бок товарищ. — Как напьешься, так начинаешь чушь молоть. Это на тебя погода так действует.

За окном высвистывал свою арию ветер, он пробивался в щели и заставлял пламя свечей трепетать. Тени на стенах двигались, оживая под воем ветра.

Пейоль уже наливал себе вторую кружку.

— Ну что, капитан, — ухмыльнулся он, — с вином ночка всегда интересней.

Гийом не ответил и зажмурился. Гул голосов в таверне напоминал отдаленный шум морского прибоя — то нарастая, то стихая. Не размыкая век, гвардеец провел ладонью по грубо отесанной поверхности стола, ощущая под пальцами выбоины и царапины. Он открыл глаза: на столешнице тускнели застарелые винные пятна, складывающиеся в причудливые узоры.

Да, умей таверна говорить, она бы, вероятно могла рассказать кучу историй об останавливающихся здесь путниках. В углу, за стойкой, Гийом увидел ряд зарубок — возможно, отметки о долгах. Над камином висел почерневший от копоти щит с выщербленным краем — боевой трофей трагически погибшего хозяина замка, который предприимчивый Дидье нашел среди развалин, или просто случайное украшение?

Пейоль с интересом изучал меню, написанное углем на выбеленной доске, которая висела над стойкой:

— Капитан, тут и жареный кабан, и форель из горной реки... Хотя, — он принюхался, — пахнет больше луком и салом, чем деликатесами.

— Ничего удивительного, Пейоль в количестве этих разносолов нет, — пожал плечами Гийом. — Это оживленная дорога, до нашей столицы — Жирази — не так далеко. Вот хозяину и приходится держать марку. Судя по всему, он не бедствует — обрати внимание, даже стекла в окнах есть, хоть и набранные из осколков. Похоже трактирщик изрядно помародерствовал на этих развалинах.

— Надеюсь, они могут похвастаться не только количеством, но и качеством блюд, — проворчал Пейоль и снова сделал большой глоток.

Из кухни доносились звон ножей, шипение мяса на раскаленной сковороде и ругань хозяина.

— Эй, Овечка! — крикнул тот из-за приоткрытой двери. — Тащи новым гостям наш фирменный паштет! С хлебом свежим!

Девушка с бельмом поспешила выполнить приказ, слегка подпрыгивая на ходу из-за своей хромоты. Ее пальцы тряслись, когда она ставила перед Гийомом глиняную миску с мясом и ломоть черствого хлеба.

— Спасибо, — поблагодарил он мягко, но та лишь тряхнула волосами в знак согласия и поспешно отошла, боясь, что к ней прикоснутся.

Пейоль уже макал хлеб в паштет:

— Неожиданно съедобно. Гусиной печени и масла точно не пожалели. Хотя... — поморщился, — определенно с добавлением чего-то непонятного. Возможно, желудей — ради экономии.

Гийом присоединился и одобрительно покивал. Паштет на самом деле был хорош: хозяин точно знал толк в еде: блюдо ни капли не горчило, а это значит, что, во-первых, и масла было немало, и, во-вторых, бахнул Дидье его туда от души. Впрочем, послевкусие действительно было странным: то ли специи какие, то ли, глупость какая, уже упомянутые желуди. Но голод был так силен, а еда так хороша, что думать об этом даже не хотелось.

Разговор купцов становился все оживленнее:

— Ты не понимаешь! — кричал один, размахивая куском пергамента. — Эти земли принесут нам состояние! Там же… — он понизил голос, и Гийом уловил лишь обрывки: «... шахты... серебряная жила...»

Гийом отпил вина, размышляя о том, какую роль в жизни некоторых людей играют деньги. Сам он никогда не стремился к богатству и еще не до конца осознал, что стал землевладельцем. Черт возьми! Поместье Седьюр, хоть и со сгоревшим до тла замком — теперь его! Таверна стоит на руинах, значит с точки зрения закона, тоже принадлежит Гийому. Смешно.

Вино было терпким на вкус, с явным привкусом дубовой коры — видимо, для крепости. Вдруг внимание капитана привлекла интересная деталь: на стене за стойкой, среди прочих безделушек, висели ржавые рыцарские шпоры — такие же, какие носили в королевской гвардии. Интересно, как они сюда попали?

Вдруг дверь в кухню распахнулась, и в зале появилось новое действующее лицо — мальчишка лет двенадцати с перепачканным сажей лицом и огромным подносом в руках. Он ловко лавировал между столами, разнося заказы.

— Это Жак, — крикнул из-за стойки вышедший за пареньком Дидье, увидев любопытствующее выражение лица Гийома. — Мой племянник. Самый смышленый паренек в Седьюре! — и кабатчик снова скрылся в своем царстве кастрюль и сковородок.

Мальчишка между тем уже подошел к столу госпожи Мелиссы Роган и с поклоном поставил перед ней блюдо с каким-то изысканным кушаньем. Аристократка даже не взглянула на Жака, но служанка украдкой сунула мальчику что-то в руку — судя по всему, мелкую монету.

— Интересный табор собрался, — заворчал Пейоль, наблюдая, как крестьянин у входа вдруг напрягся, увидев этот жест служанки. — Все что-то скрывают, все за кем-то следят.

— Ты снова о загадках, Пейоль, парень просто запал на девушку, вот и ревнует к пацаненку, — опять одернул слугу Гийом. Хотя таверна действительно напоминала шахматную доску, на которой были расставлены разномастные фигуры, и каждая ждала момента, чтобы сделать свой ход.

Из кухни донесся новый взрыв ругани Дидье:

— Чтоб тебя черти побрали, Овечка! Ты где?!

Девушка встрепенулась и тут же скрылась из виду, а Гийом задумался — почему хозяин держит такую неумелую служанку? Из жалости? Он не похож на благотворителя, а нанять в деревне кого порасторопнее можно было бы без проблем.

Пейоль между тем, облизывая пальцы, уже заказывал еще один кувшин вина, оживленно беседуя с подошедшим мальчишкой-разносчиком:

— Ну что, парень, часто у вас такие знатные гости?

— Госпожа Роган — почитай, раз в полгода проездом, — ответил Жак, перед этим оглянувшись по сторонам. — А этих купцов... — он осекся, заметив грозное выражение физиономии выглянувшего в зал Дидье. Ловко развернулся и убежал на кухню.

Гийом еще раз окинул взором зал. Телохранитель продолжал следить за братьями. Крестьянин все так же пялился на служанку госпожи, та — украдкой ковырялась в складках платья. А Овечка... Овечка теперь, как и Гийом, наблюдала за происходящим, замерев столбом у входа на кухню. «Все-таки странная она», — подумал капитан и отвернулся.

Глухой удар грома сотряс стены таверны, заставив медные кружки на стенах звенеть, как колокольчики. На мгновение свет колесной люстры померк. Гийом машинально провел рукой по эфесу палаша — дурацкая привычка.

Разговор купцов принял неожиданный оборот:

— Тысяча чертей, брат! — один из купцов хлопнул ладонью по столу. — Ты что, предлагаешь иметь дело с этими... бандитами?

Второй оглянулся по сторонам и начал что-то взволнованно доказывать.

В этот момент Овечка подошла к их столу со свежим кувшином и блюдом с целой горой блестящих медными боками перепелок:

— Новое вино, господин.

Гийом хотел задать ей вопрос, но не успел. Из кухни донесся новый взрыв ругани: «Где мои чертовы травы, Овечка?!». И девушка похромала прочь от стола.

— Что-то случилось? — насторожился Пейоль, заметив выражение лица своего господина.

Тот покачал головой, и жестом показал, что все в порядке. Слуга кивнул и вернулся к перепелам, которые заняли все его внимание. Он шумно чмокал губами, обсасывая мясо с тонких костей — угодить искушенному Пейолю было сложно, но судя по всему, готовил Дидье действительно отлично.

Не обращая внимания на увлеченного яствами слугу, капитан заметил, что за одним из дальних столов, в тени сидит молчаливый охотник Лоуп — тот самый, что указал им дорогу до таверны. «Что за чертовщина!», — подумал Гийом. — «Когда он успел тут появиться? Вероятно, зашел через заднюю дверь и просочился через кухню в эту темноту вместе со своими шкурами».

В этот момент мальчишка-разносчик с грохотом уронил поднос. Металлическая посуда покатилась по полу. Обрывки слов повисли в воздухе.

Прозвучал будто еще один раскат грома — это с грохотом распахнулась дверь таверны, впуская порыв ледяного ветра, шум ливня, а вместе с ними и еще одного гостя. На пороге стоял молодой парень лет двадцати — мокрый до нитки, лицо перемазано грязью, волосы спутались, одежда облепила худощавое тело, словно вторая кожа. Вода стекала ручьями, образуя лужу у самых ног. Он дышал присвистывая, точно бежал сюда через всю бурю, а глаза, красные от усталости и ветра смотрели прямо перед собой.

— Места хватит? — выдохнул он, крик срывался на хрип, как у человека, который сильно замерз.

Дидье, выскочил из кухни, засуетился, размахивая руками в призыве закрыть поскорее дверь.

— Это кучер госпожи Роган! — громко пояснил хозяин таверны присутствующим. — Ну конечно, проходи, сынок. Садись там, с другими слугами, — он углядел собирающего с пола осколки разбитой посуды Жака, и щеки запылали от гнева. Трактирщик погрозил мальчишке кулаком и снова убежал.

Парень расплылся в улыбке, но перед тем как двинуться вглубь зала, на мгновение задержался около хозяйки. Мелисса даже не повернула головы. Кучер что-то шепнул телохранителю, а потом направился к дальнему углу, где у камина уже сидели двое крепких мужчин — охрана купцов. Их лица были грубыми, а руки — мозолистыми, но явно привыкшими не к сохе, а к оружию. Они молча подвинулись, давая новоприбывшему сесть, и один даже протянул ему свою кружку.

— Сообразительный малый, даже уже нашел себе друзей, а, Пейоль?

— Может, вино там лучше, — подмигнул капитану слуга. — Или разговоры веселее. — потом понизил тон. — А может, боится старого вояку. Видали глаза у того пожилого, господин? Как у стервятника.

Гийом поддакнул. Да, он заметил. Глаза телохранителя глядели на мир так, будто видели смерть столько раз, что перестали ее бояться. А еще отчего-то подумал, что уже где-то встречал паренька-кучера, только в других обстоятельствах. Но где?

В этот момент мощный порыв ветра ударил в ставни, и дверь таверны снова распахнулась настежь с воем — неужто сама безжалостная природная стихия ворвалась внутрь. Ледяной воздух пронесся по залу, задувая свечи на колесе под потолком одну за другой.

— Черт возьми! — выругался как раз появившийся в зале Дидье, роняя полотенце.

Не выдержал напора и огонек в камине. Он моргнул и погас. Таверна погрузилась в почти полную тьму, нарушаемую лишь слабым мерцанием углей.

Тишина длилась лишь мгновение.

Потом раздался крик — женский, пронзительный, вырвавшийся из самой глубины горла.

Гийом вскочил, сработали инстинкты, он выхватил палаш. В темноте послышался шум борьбы, шорохи, чей-то грубый мат, вылетевший сквозь зубы.

— Всем не двигаться! — прогремел командирский рык капитана, перекрывая хаос.

Но, по всей видимости, было уже поздно.

Когда Дидье, ругаясь, разжег камин, подбрасывая в огонь сухие щепки, свет вернулся, оранжевые языки пламени, выхватывая обрывки развернувшейся сцены: перевернутый стул, разлитое вино, испуганные лица.

И затем — самое страшное.

На полу, в нескольких шагах от стола госпожи Роган, лежала ее служанка. Из груди девушки торчал кинжал с позолоченной рукоятью, который слегка покачивался — не иначе, как в такт последним ударам сердца.

Гийом замер и, не отводя глаз с открывшейся ему картины, медленно вложил в ножны палаш.

Кровь растекалась по полу, смешиваясь с лужами дождя, принесенного кучером.

И в этот момент капитан понял: это была еще не буря, буря только начиналась.

Культя ужасно заныла, сморщившись, он сжал обрубок ладонью правой руки — дерьмовое уродство, дерьмовая гвардия, дерьмовая барония. Капитан стиснул зубы и вспомнил ту самую ночь, перевернувшую его размеренную жизнь с ног на голову.

Глава 4. Кровавый караул

Ледяные потоки воздуха носились по дворцовым коридорам, пробираясь сквозь щели старинных витражей. Каждый порыв был дыханием невидимого великана — то затихающее до едва уловимого шуршания, то вздымающееся в яростном порыве, заставляя плащи гвардейцев трепетать, как паруса в шторм. Сквозняк приносил с собой запахи ночного города — дым очагов, сырость каналов, а также едва уловимый аромат цветущих в дворцовом саду экзотических деревьев.

Гийом переминался с ноги на ногу, стараясь сохранить тепло в окоченевших пальцах. Сапоги скрипели по каменным плитам, нарушая ночное безмолвие. Четвертый час ночного караула у королевских покоев, он подумал, что это самая ненавистная смена, особенно в такую погоду, когда за окном то и дело накрапывает дождь, а организм безумно хочет спать.

Капли дождя, назойливыми гонцами, стучали в узкие окна-бойницы. Гийом машинально провел рукой по эфесу палаша — стальная рукоять неожиданно была чуть влажной от конденсата.

Сквозь одну из бойниц пробивался бледный лунный свет, отражался на лицах трех других дежурных гвардейцев. Все они старались стоять навытяжку, но было видно — тоже борются со сном.

Молодой Жиль, самый неопытный из всех, потер затекшую шею, стараясь не греметь оружием. Лицо уже закаленное службой, было бледным от усталости. Глаза будто бы потухли. Он нервно покусывал губу, прогоняя дрему.

— Скукотища, — зевнул он, нарушая молчание. Всегда звонкий голос сейчас звучал так, будто горло пересохло.

— Тише, солдат, — одернул подчиненного Гийом, не отрывая глаз от густой мглы коридора.

Что-то было не так — обычно в это время уже меняли факелы, но сегодня слуги опаздывали. Такого до этого не случалось никогда.

Он замер, затаив дыхание. Нервно тронул кинжал у пояса. Такое — больше церемониальное, чем боевое — оружие полагалось каждому гвардейцу. В битве, вдруг она случись, пришлось бы все равно полагаться на палаш, а этот короткий клинок? Так, дань традиции, оружие последней надежды. «Перерезать самому себе горло», если не убережешь короля», — как-то усмехнулся Пейоль, в первый раз собирая господина на дежурство.

Дождь стих, но ночной дворец дышал этим влажным дыханием — столетние камни поскрипывали от ночной сырости, где-то в отдалении капала вода, попадая в застоявшуюся лужу нежной размеренной барабанной дробью. Порывы ветра играли с гобеленами, заставляя вытканные на них сцены битв оживать в трепещущем свете угасающих факелов. Но среди этих привычных ночных звуков было нечто иное... Что-то лишнее.

Ладонь скользнула к эфесу палаша, пальцы привычным движением проверили крепление ножен. Левая рука сжалась в кулак, ногти впились в кожу ладони. По спине медленно стекла капля. Гийом поймал себя на мысли, что боится.

— Все — внимание, — его едва слышные слова повисли в воздухе, предупреждением, которое товарищи прекрасно услышали. Жиль, который стоял рядом, насторожился, пальцы новичка нервно забарабанили по рукояти меча. Более опытный Леон достал палаш и принял боевую стойку.

Зашипел, угасая факел, потом другой, третий… Все вокруг облепила тишина. Только погода продолжала свою игру, заставляя пламя последнего источника света метаться в железном подсвечнике. Черт бы подрал эти традиции: могли бы давно перейти на масляные лампы. Теперь же тусклый свет превращал очертания охранников в расплывчатые силуэты. И тогда раздался едва уловимый звук. Скрип. Не просто скрип старого дерева, а осторожный шаг человека, старающегося не шуметь.

Гийом повернул голову. В дальнем конце коридора, там, где тень была особенно густой, что-то шевельнулось. Не свет последнего факела на стене играл с тенями — нет, это было движение, плавное и расчетливое. Капитан ощутил, как внутри все сжалось в комок. Но это был уже не страх, а готовность к бою.

— Кто-то... — начал Жиль, но Гийом резким жестом снова заставил парня замолчать.

Тени на стене снова затрепетали. Теперь их было уже пять — и это были отнюдь не тени. Живые. Высокие, узкоплечие фигуры, двигающиеся почти танцующей походкой. Они вынырнули, словно из ниоткуда, как призраки — сначала размытые очертания, затем стали четче, пока окончательно не обрели форму. Черные одеяния сливались с ночью, только блеск глаз под капюшонами выдавал живых людей, а не порождения тьмы.

Опять стало страшно. Его поразило, что эти люди двигались слишком плавно, слишком синхронно — были частями одного механизма. Руки скрыты складками плащей, но он знал — там оружие. Острое, готовое к удару.

Первый из незваных гостей сделал шаг вперед. В свете угасающего факела блеснуло лезвие — длинное, узкое, специально созданное для того, чтобы проникать между пластин доспехов. Гийом инстинктивно отступил на шаг, занимая оборонительную позицию.

— Гвардия, к оружию! — крик капитана разорвал ночь, эхом отразившись от стен.

Нападавшие ринулись вперед, движения были отработаны до автоматизма — профессионалы, убийцы высшего класса. Плащи развевались, как крылья ночных хищников, когда они бросились в атаку.

Гийом едва успел среагировать, когда первый клинок просвистел в сантиметре от горла. Он парировал удар, сталь зазвенела от столкновения. Искры осветили на мгновение глаза противника — большая часть лица была скрыта под темной тканью.

— Защитить короля! — заорал Гийом не своим голосом, отступая к дверям, ведущим в покои Его Величества Кристиана.

Второй нападавший атаковал сбоку. Гийом едва успел увернуться, но лезвие все же скользнуло по боку, нашло щель в доспехе и оставило горячую полосу боли. Кровь тут же пропитала камзол, но рана была неглубокой — повезло.

Третий удар пришелся в левую руку. Острый огонь пронзил все тело, когда клинок прошел сквозь мышцы и сухожилия. Гийом стиснул зубы, не давая себе закричать. Пальцы правой сначала непроизвольно разжались, но он тут же снова стиснул рукоять — слишком многое было поставлено на карту.

Где-то вдалеке раздались крики — подкрепление спешило на помощь. Но Гийом знал — они могут не успеть. Надо продолжать держать оборону.

Он видел, как упал Жиль — паренек даже не успел понять, что произошло, когда лезвие вошло ему в грудь между пластинами.

— Не умирать, солдат! — словно приказывая, зарычал капитан, но мальчишка уже не слышал.

Вторым погиб Леон. Вместе с Гийомом они прошли не одну битву, практически одновременно попали в гвардию. Капитан всегда старался держать ветерана подле себя, так как знал, что на старину Леона всегда можно положиться. Смерть боевого друга была тоже быстрой. Тот успел уложить одного из убийц, но человек, только что расправившийся с Жилем, со скоростью молнии метнулся ко второму гвардейцу и буквально в прыжке нанес опасный удар, который просто невозможно было отразить.

Последний подчиненный Гийома продержался дольше остальных. Хуго — кажется его звали так — капитан дежурил с ним впервые. Тем не менее, парень показал себя хорошо, отчаянно фехтуя, подобно дуэлянту со стажем, он отвлек на себя сразу двух противников. Взяли его хитростью: один из нападавших сунул руку в складки плаща, а после бросил в глаза охраннику покоев горсть то ли песка, то ли еще чего-то мелкого — Гийом был увлечен битвой и видел этот подлый маневр лишь краем глаза. Ослепленный гвардеец на секунду замешкался, но клинку убийцы этого вполне хватило.

Гийом подумал, что это конец, но собрал последние силы, из отрубленной руки хлестала кровь, кисть висела на лоскуте кожи. Только адреналин не давал потерять сознание. Палаш описывал в воздухе смертоносные дуги, отражая атаку за атакой. Каждое движение давалось через боль, каждое парирование требовало нечеловеческих усилий. Но он держался.

Когда подкрепление наконец добралось до места, все было кончено. Пятеро нападавших лежали мертвыми — один был повержен Леоном, одного все-таки прикончил Гийом, троих оставшихся добили гвардейцы из арбалетов еще на пути в залу перед покоями.

Капитан опустился на колени. Левая рука безжизненно болталась. Боль уже почти не чувствовалась — только тепло, обещавшее обманчивое успокоение: «Не умирать, солдат. Не умирать», — это он командовал уже самому себе.

Коридор наполнился людьми. Повсюду были разговоры, блеск доспехов и факелов, звон оружия, чьи-то приказы и топот ног. В какой-то момент Гийом увидел перед собой лицо короля, склонившегося над ним. Губы Кристиана шевелились: «Вы сохранили мне жизнь, капитан».

Последнее, что он запомнил — шепот королевского лекаря: «Вам нужно отдохнуть, капитан». Глоток чего-то, что противно пахло ландышем. Тьма.

****

Дни тянулись медленно, как густой мед, сознание возвращалось к Гийому урывками. Он просыпался, то в сумраке комнаты постоялого двора, где потолочные балки, почерневшие от времени, висели низко над кроватью, то в трясущейся карете. Каждый раз, открывая глаза, первым делом словно гипнотизер смотрел на свою левую руку — вернее, на то, что от нее осталось. Обрубок, туго перебинтованный чистой, но грубой тканью, пульсировал нестерпимой болью, напоминая о той ночи в коридорах дворца.

Пейоль не отходил от хозяина ни на шаг. Толстяк проявил неожиданную для него аккуратность в уходе за раненым. Он менял повязки трижды в день, обмывал культю отваром ромашки и шалфея, который выменивал у столичных знахарок. В редкие минуты, когда Гийом приходил в сознание, Пейоль подносил к губам хозяина деревянную плошку с теплым бульоном или медовым отваром.

— Пей...оль, — хрипел Гийом, еле-еле выговаривая слова сквозь сухие, потрескавшиеся губы. — Что... случилось?

Толстяк каждый раз отводил глаза, его вечно красное от вина лицо становилось неожиданно серьезным.

— Все хорошо, капитан. Вы герой. Король жив. А вам... вам подарили поместье.

Он не рассказывал тогда, как провел у постели хозяина семь долгих дней и ночей, не смыкая глаз. Как отгонял назойливых лекарей, предлагавших «для верности» отрезать еще немного, и сумел отстоять все, что выше запястья Как выменивал у торговцев лучшие бальзамы и мази, отдавая за них последние деньги. И как однажды ночью, когда Гийом не приходил в сознание, будучи в горячечном бреду, поднял за грудки королевского посланника, осмелившегося назвать его хозяина «калекой».

На второй день, когда жар еще не спал, в их скромное жилище явился сам сенешаль Его Величества герцог Ортанский. Старик, чье лицо было похоже на высушенную сливу, стоял подле ложа Гийома, ехидно ухмыляясь. Бархатный камзол и позолоченная цепь с медальоном, на котором был выгравирован фамильный герб с тремя лилиями, выглядели неуместно в непртиязательной квартирке Гийома. На шаг позади вытянулся худощавый слуга сенешаля — паренек, с наглым взглядом. Ливрея хлыща явно стоила дороже, чем все имущество в комнате, где тот стоял.

Сенешаль, который не сел и не снял шляпы, взглянул на лежащего в беспамятстве капитана. И исполняя свой спектакль перед единственным зрителем — Пейолем — с торжественным видом бросил на кровать кожаный мешок, звякнувший золотом.

— Капитану Эстре, — слова резали, как сталь. — По повелению Его Величества предъявлена отставка от службы из-за ранения, но с сохранением звания и всех привилегий. Вот награда за верность.

Пейоль молчал, понимая, что сейчас выполняет сугубо дежурную функцию: его задачей было все запомнить и передать потом каждое слово. Герцог Ортанский продолжил, разворачивая пергамент с королевской печатью:

— Господину Эстре дарована барония Седьюр со всеми землями, лесами и правами. А также налоговые льготы на сорок лет. — Он сделал паузу, и в глазах говорившего мелькнул неприятный огонь. — Его Величество вспомнил, что капитан родом из тех мест. Считайте, это жестом доброй воли короля.

Пейоль не выдержал и сам удивляясь своей наглости спросил:

— Почему... Седьюр? — он захлопал глазами. — Это вообще где?

Герцог Ортанский пожал плечами, перстни на руках старика сверкнули:

— Замок давно сгорел, барон погиб и не оставил наследников. Земли отошли короне. Его Величество счел... уместным.

Пейоль закивал, сделав вид, будто все понимает и принял из рук старикашки пергамент.

Вельможа, слава богам, скоро ушел, оставив после себя запах дорогих духов и что-то невысказанное в воздухе.

Путешествие на север заняло две недели. Первые дни Гийом маялся в старенькой карете, которую хитрый Пейоль то ли купил у вороватых королевских конюших, то ли просто «позаимствовал». Шутиха, старая кобыла Пейоля, и Пастушка, вороной Гийома, мерно трусили рядом, привязанные к экипажу. Никаких слуг, конечно же, у них не было.

Когда капитан окреп настолько, что мог сидеть в седле, они оставили карету в случайном постоялом дворе. Пейоль, с ней расстался с сожалением, но не преминул выторговать у хозяина несколько монет и еды в дорогу, продавая экипаж.

Так они неторопливо и ехали. С каждым днем, с каждой пройденной лигой Гийом ощущал, как в груди растет не то тревога, не то предвкушение. Он возвращался. Возвращался практически туда, откуда и начинал. В Седьюр.

Глава 5. Первый допрос

— Капитан?

Голос Пейоля, всегда громкий и бесцеремонный, на этот раз звучал осторожно. Гийома выплыл из воспоминаний, крутившихся в голове беспорядочными и колючими, будто первые снежинки.

Он поднял голову, ощущая, как тяжесть мыслей давит на плечи, невидимым грузом. Глаза, привыкшие за годы службы мгновенно фокусироваться на любой угрозе, сейчас казались затуманенными.

Пламя в очаге трепетало, заставляя лица присутствующих казаться то четкими, словно вырезанными из темной бумаги, то размытыми призрачными видениями.

— Я все еще капитан дворцовой гвардии, — бросил Гийом, и его обращение прозвучало глухо, точно доносилось из-под толстого слоя пепла, оставшегося после сгоревших надежд. Разжал пальцы, которые неосознанно впивались в край стола, оставляя на дереве следы от ногтей — маленькие полумесяцы, выдавленные силой подавленной ярости.

Он оглядел зал, все молчали.

— А значит, имею право вести расследование. — Пауза. — Кому-то нужно показать патент?

Гнетущее молчание повисло в таверне. Даже буря за стенами притихла, затаила дыхание, сама природа замерла в ожидании. Дрова потрескивали, редкие капли дождя глухо стучали по подоконнику — других звуков не было.

Гийом неторопливо переступил с ноги на ногу, каждый мускул в теле ныл от усталости. Правая рука, покрытая шрамами и мозолями, лежала на эфесе палаша — не угроза, но напоминание. О власти, которая все еще оставалась с ним, несмотря на отставку, несмотря на культю левой руки, несмотря на то, что король, которому он когда-то присягал, так неуклюже удалил верного солдата от себя.

— Покажите. — Общее молчание прервал требовательный голос госпожи Роган.

Пейоль замер, маленькие глазки прыгали в стороны, пытаясь узреть в поведении присутствующих что-нибудь подозрительное. Толстяк нервно облизал губы, оставив на них блестящий след слюны, а пальцы, короткие и цепкие, постукивали по рукояти одного из ножей, спрятанных во множестве складок одежды.

— Ну что, капитан… — начал он, но замолчал, увидев выражение лица Гийома.

Его хозяин поднял правую руку в сторону Пейоля, призывая замолчать. Потом сунул ее за отворот камзола и достал желтый конверт, хмыкнул, подошел и протянул его аристократке. Та молча зашуршала бумагой, достала патент, и стала читать текст, не меняя лица. Он отметил про себя, что дама дьявольски красива, особенно в мерцающем свете каминного огня. Интересно сколько ей лет?..

Не говоря ни слова, она вернула документ капитану.

Гийом убрал патент и сделал шаг к телу служанки. Сапоги проскрипели по деревянным половицам. Он остановился, глядя на девушку. Лицо той изменилось: вместе с жизнью ее покинула какая-то важная часть. «Да, вправду говорят, что смерть преображает человека», — подумал Гийом повидавший на своем веку немало мертвецов.

Кинжал тусклым цветком торчал из груди, проросшим сквозь ткань платья. Лезвие вошло под ребра, точнехонько в сердце. Удар был точным, профессиональным. Удивительно, но крови-то на теле почти и не было, хотя вокруг натекло уже порядочно. Навершие поблескивало золотом, то блестел хорошо знакомый герб — королевская корона.

— Кто-то знал, куда бить, — растерянно буркнул под нос Гийом, больше для себя, чем для остальных, а потом тряхнул головой, сгоняя наваждение, и подумал: «Будь я проклят, если это не офицерский кинжал Дворцовой гвардии». Сохраняя выдержку, как бы невзначай тронул рукой левую полу камзола, где за обшлагом в специальных, выполненных на заказ ножнах он держал свой такой же клинок, когда не надо было пристегивать его к поясу во время дежурств. Точнее, обычно держал. Сейчас оружия на месте не было.

Капитан беззвучно выругался. Все, что нужно для службы он всегда собирал не думая. Одежду и оружие готовил Пейоль. Но рана, последующая болезнь и это спонтанное путешествие напрочь выбили из него все привычки. Да, постоянно ощущалась привычная тяжесть палаша на поясе, он воспринимал как должное плащ гвардейца, а про этот дурацкий церемониальный клинок и думать забыл… Так, отставить панику!

Тягостные мысли прервал Пейоль, стоявший рядом — слуга словно подавился слюной и покачал головой:

— Кто-то очень постаралась, чтобы она не выжила, — в голосе слуги впервые за вечер не было ни намека на привычную шутливость.

Гийом не ответил. Пальцы снова машинально тронули пустые ножны под камзолом, рука обреченно опустилась и он подумал: «Кто-то в этой таверне — убийца. И я найду его».

— Никому не покидать помещение, — произнес Гийом спокойно, но так, что никто не осмелился возразить. Это прозвучало негромко, но в словах сквозила сталь — та самая, из которой ковали клинки для королевской гвардии. Не повышал тона, не хватался за оружие, но каждый присутствующий понял: это не просьба, а приказ человека, привыкшего, что каждая фраза — прямое руководство к действию. Хотелось бы ему, чтобы он и вправду был таким спокойным, как выглядил в этот момент со стороны. Будь проклят этот Седьюр!

Тишина повисла густая, как дым от потухших свечей. Даже всегда готовый к разного рода передрягам Пейоль замер, стесняясь нарушить хрупкое равновесие. Затем, с характерной для него смесью любопытства и практичности, начал действовать.

Опустившись на корточки рядом с телом, Слуга скривился. Его пухлые пальцы, такие ловкие, когда дело касалось кошельков или кусков мяса, теперь двигались осторожно, почти благоговейно.

— Лицо... такое... — он, словно обжегшись, отдернул руку от щеки убитой. — Поморщился, брезгливо вытер пальцы о камзол. — Будто мороз по ней прошелся...

Потом переключился на нож. Он не касался его напрямую, лишь водил пальцем в сантиметре от лезвия, как бы очерчивая контуры рукояти в воздухе.

— Ну-ка, ну-ка, гвардейский кинжал, — он прищурился. — Десятки таких повидал — клинок широкий, заточка с одной стороны, видите? — оружия из груди девушки слуга не вынимал.

Повернув голову, Пейоль глянул на Гийома, и в его только что веселых глазах появилась неожиданная серьезность. — Удар нанесен снизу вверх, с большой силой. Кто бы это ни был... — Он сделал паузу, облизнув губы. — Убийца знал, что делал.

Гийом сдержался, чтобы рука опять не метнулась к левой поле камзола. Он прикинул и подумал, что с момента пробуждения в карете, которая везла капитана из столицы, так и не вспомнил про проклятый клинок. Неужели Пейоль забыл часть вещей? Проклятый лентяй.

Капитан снова уставился на тело и отвернулся. Его глаза методично изучали окружающих, ожидая чуда — вдруг кто-то сознается.

Неподалеку от стойки стояла перепуганная Овечка. Ее бельмо сейчас выглядело зловеще в колеблющемся свете камина — белесое пятно отражало пламя, превращая девушку в потустороннее существо. Губы беззвучно шевелились, как если бы она повторяла про себя молитву. Или проклятия. Гийом пристально посмотрел на нее и девушка будто стала меньше.

Мелисса Роган сидела неподвижно, ее осанка оставалась безупречной даже сейчас. Пальцы, украшенные скромными для ее положения кольцами, переплелись. Лицо... лицо оставалось бесстрастным — видимо, годы аристократического воспитания брали свое. Лишь легкая дрожь в уголках губ, почти незаметная, если не приглядываться, выдавала внутреннее напряжение. Впрочем, ее дыхание было ровным, слишком ровным для человека, наблюдающего саму Смерть.

Чуть позади, у стены, скрестив руки на груди, замер телохранитель аристократки. Поза его казалась расслабленной, но опытный Гийом видел — каждый мускул натянулся как струна — как у хищника перед прыжком. Глаза следили за Гийомом, в них не было ни страха, ни волнения — только спокойная готовность. Ладонь небрежно лежала на рукояти одного из пистолей, словно музыкант положил пальцы на струны перед тем, как начать играть свою партию.

Гийом уже почти перевел взгляд в сторону, но краем глаза заметил, как телохранитель аккуратно, но быстро тронул за плечо госпожу Роган — быстрый, почти незаметный жест, но в нем читалось что-то... предупреждение? Отвлек Пейоль.

— Ее лицо, — произнес негромко слуга, больше себе, чем вслух, — Такое...

Он не договорил, его внимание быстро переместилось на другую деталь. Толстяк поднялся, сделал два быстрых шага к капитану и скороговоркой прошептал ему на ухо:

— Не знаю, что там за чертовщина, но это ваш клинок. На позолоте скол, который я ни с чем не спутаю, потому что сто раз трогал его этими пальцами, когда чистил ваше оружие, — Пейоль ткнул рукой в лицо хозяина, после тут же судорожно вцепился в его локоть и повторил, — Чертовщина!

— Кто находился ближе всего к покойной в момент убийства? — отстранившись от слуги, бросил Гийом, не обращая внимания на в который раз за этот день занывшую левую кисть. Капитан стоял, слегка наклонившись вперед — кто дрогнет первым?

Один из близнецов — тот, что всего час назад так убежденно доказывал брату перспективность предприятия с серебряными шахтами — нервно провел рукой по лицу. Капитан заметил, что та оставила на щеках влажные полосы. Торговец выглядел совершенно иначе, чем во время оживленного спора — теперь вся уверенность испарилась.

— Ее госпожа, — проговорил парень, сорвавшись на высокой ноте, и сглотнул, прежде чем указать в сторону дамы в синем у камина. — А еще этот солдат.

Его брат участливо кивнул, подтверждая эти слова. Насмешливость сменилась животным страхом — зрачки расширились, веки подрагивали. Он машинально потянулся к кубку с вином, но рука дернулась, и несколько капель пролилось на стол, они стеклись и образовали лужицу, похожую на маленькое кровавое озерцо.

Телохранитель не шелохнулся, стоя как вкопанный. Однако глаза — стальные, выцветшие от времени глаза старого волка — вспыхнули. Он плавно, с преувеличенной четкостью, поднял руки — будто уверяя всех в своей невиновности.

Гийом сделал шаг вперед, каблук гулко стукнул по деревянному полу.

— Твое имя, солдат? — спросил он, и это прозвучало не просто как формальность, а как требование, привычное для человека, привыкшего задавать вопросы и получать ответы. Словно офицер поймал в лесу дезертира и теперь допрашивал беглеца.

— Люк Мартен, господин капитан, — ответил ветеран. Голос осипшим и, похоже, испорченным многолетней простудой. Он произнес это с особой интонацией — не подобострастием, но с уважением воина к воину. — Служу дому Роганов пятнадцать лет. — Слова прозвучали не хвастливо, а простой констатацией факта, но за ней угадывалась гордость человека, для которого верность — не пустое слово.

Гийом слегка наклонил голову, изучая Люка. Капитана ненадолго заинтересовал выцветший шрам на щеке телохранителя, потом он мельком оценил потертый, но аккуратно починенный камзол, рукояти пистолей, отполированные до блеска многолетним использованием. Про себя отметил, что в армии он бы точно выделил этого человека среди прочих и держал подле себя — бравый вояка.

— И за все эти годы ни разу не подвели хозяев? — спросил капитан, в вопросе можно было расслышать едва уловимый вызов. Примитивная ловушка, но вдруг?..

Люк нахмурился, густые седые брови, похожие на кусты колючего кустарника, сомкнулись, образуя глубокую складку между ними. Губы плотно сжались, пряча желтые зубы.

— На что вы намекаете, господин? — прорычал он, и в басе появились нотки гнева. Поза старого солдата изменилась — плечи расправились, словно тот готовился к бою, но руки по-прежнему оставались поднятыми, демонстрируя мирные намерения.

Гийом не отреагировал. Он знал цену подобным ответам — такие слуги редко лгут прямо в лицо, но умеют недоговаривать. Вместо этого сделал шаг к хозяйке, и его силуэт, растянутый колеблющимся пламенем, заслонил ее.

Та не отпрянула. Сидела с прямой спиной, руки теперь покоились на коленях.

— Ваша служанка, — начал Гийом, намеренно делая паузу после этих слов. — Как ее звали?

Госпожа Роган подняла голову, рыжие локоны змеями заструились по вискам. Лицо было абсолютно спокойным — аристократическое воспитание научило скрывать эмоции. Однако у глаз собрались едва заметные морщинки, а губы слегка подрагивали, когда она отвечала:

— Ноэлла. — Она произнесла это имя мягко, почти нежно, но затем голос стал тверже. — Сирота из приюта Святой Клары, это не так далеко отсюда. Я взяла ее к себе некоторое время назад.

Капитана накрыла теплая волна воспоминаний — он сам был воспитанником этого монастыря. Захотелось зажмуриться, отгоняя прошлое прочь.

Тем временем аристократка продолжила:

— Она была... — В ее глазах мелькнуло что-то — может, сожаление, может, что-то еще, но говорившая быстро взяла себя в руки. — Она была хорошей девушкой.

Последние слова повисли в воздухе, в них прозвучала особая интонация — не скорбь, а скорее... смущение? Гийом заметил, как Люк слегка покачнулся, услышав это. Госпожа покосилась на своего телохранителя и между ней и старым солдатом опять пробежала какая-то невидимая искра понимания. Ох уж эти благородные… Он одернул себя — сам-то теперь тоже «благородный»…

С другой стороны от входной двери зашуршало. Гийом обернулся на звук — крестьянин, который до этого момента старался оставаться незаметным, встал. Грубые башмаки скрипели: он менял позу, готовясь то ли бежать, то ли упасть в обморок. Глаза — маленькие, карие, как у лесного зверька — бегали от капитана к двери и обратно, высчитывая расстояние до выхода. Пальцы ухоженных рук сжимали и разжимали потрепанную шапку, оставляя на ткани мокрые пятна пота.

— А вы что-то знали о девушке? — повернулся к нему Гийом, сделав шаг вперед.

Мужичок лихорадочно затрясся. Лицо, обветренное и покрытое щетиной, побелело, а губы подрагивали, когда тот заговорил:

— Я… я просто зашел переждать дождь… — голос несчастного дрожал, слова выходили прерывисто. — Почти не бываю в этой таверне… честное слово, господин…

Он покосился на дверь, затем на окна, ища спасения. Дыхание стало частым и поверхностным, Гийом смотрел, как грудь вздымалась под грубой домотканой рубахой.

— Врет! — неожиданно для всех вскрикнула Овечка. Ее слова заставили всех вздрогнуть. Она выступила вперед, ее бельмо в свете камина снова предстало мертвенно-бледным. — Постоянно крутится здесь! — Ее пальцы судорожно сжали подол передника. — Каждый раз, когда приезжают какие-нибудь торговцы…

Гийом поднял руку, прерывая поток слов. С нарочитой неторопливостью, подошел к крестьянину.

— Имя? — по-военному резко спросил капитан, остановившись в нескольких шагах от съежившегося мужика.

Тот проглотил комок в горле, прежде чем ответить:

— Клод, господин… — он покорно склонил голову, но глаза продолжали метаться, ища хоть какую-то лазейку.

Гийом изучал странного посетителя таверны — засаленная шапка в руках, потрепанный кафтан, руки, какие у него руки… Пейоль, прочитав мысли хозяина, заметил:

— Капитан, поглядите-ка на его пальчики — экие чистые ногти у деревенщины? Да я таких только у аптекарей видывал!

— Расскажи-ка, дружок, а как так вышло, у простолюдина красивые руки, которым любая красотка позавидует? — с притворной лаской поинтересовался Гийом, отбрасывая приказной тон.

Клод немного расслабился, уголки губ чуть раздвинулись и крестьянин бы даже улыбнулся, но потом вспомнил, зачем ведется этот разговор и снова содрогнувшись ответил:

— Я рано ушел на заработки в город — еще подростком. Помогал в аптеке, как правильно угадал ваш слуга… — Мужик откашлялся и поправился, слегка поклонившись в сторону подошедшего ближе Пейоля. — Как угадал этот господин. Но потом мой хозяин разорился, аптеку забрали за долги, новой работы я не нашел и вернулся в деревню к матушке…

— И что же земля теперь к твоим ногтям не прилипает? — ухмыльнулся Пейоль.

— Прилипает, господин. Но почтенный Дуале — тот, что хозяин аптеки — всегда требовал, чтобы руки были чистыми, а кто не следил, того нещадно бил. Я… я привык, уже следить за этим. Он научил всех помощников отмачивать руки каждый вечер в настое особых трав… Раньше матушка надо мной смеялась, а потом, когда сельские девицы стали покупать у меня тот настой, перестала…

Клод окончательно расслабился. Глаза перестали бегать по сторонам и теперь просто созерцали пол перед капитаном. Похоже, ему нравилось хвастаться перед посторонними своим необычным источником дохода. Гийом подумал, что дурак действительно неплохо устроился, зарабатывая в этой глуши таким необычным способом.

— Вы знали эту… Ноэллу? — перевел он тему разговора, намеренно делая паузу перед именем.

Крестьянин осекся. Побледнел еще сильнее, превратившись в обескровленное подобие себя. Губы отчего-то зашевелились, а язык несколько раз провел по ним, прежде чем выдавил из себя слова:

— Нет! То есть… — вся уверенность тут же улетучилась, он закашлялся, — Может, видел где-то… Наверное, на ярмарке… но я… я не говорил с ней…

Пальцы Клода снова принялись мять шапку, превращая ее в бесформенный комок. Он невольно отступил на шаг, но наткнулся на стену. От крестьянина буквально пахнуло животным страхом — это была не просто боязнь наказания, а что-то более глубокое, почти паническое. Гийом подобное видел неоднократно во время службы, так вели себя пленные мятежники, дрожали как зайцы, когда оказывались лицом к лицу с солдатами регулярной армии. Крестьяне — трусливое племя, их дело — навоз и вилы, а не сражения. Он внутренне скривился, прикинув, что теперь придется иметь дело с этими людьми постоянно…

В этот момент снова проснулся уже порядком набравшийся вина старик-ремесленник. Его скрипучий кашель раздался из угла, где обосновался он со своими приятелями. Лицо, изрезанное глубокими морщинами, как старая кожаная перчатка, оживилось:

— Лжет, — раздался его противный высокий голос, звучавший при этом удивительно четко. — Я видел, как они сегодня трещали о чем-то во дворе. Трясущейся рукой говоривший ткнул в сторону окна, где сейчас лежало тело Ноэллы. — Это было еще до начала бури, пока вас тут не было. Она что-то ему показывала — бумаги какие-то. Старик замолчал.

Клод затрясся сильнее. Глаза, широкие от ужаса, метнулись к двери, подсчитывая шаги до спасительного выхода. По грязной щеке скатилась капля пота, оставив чистую полосу на загорелой коже. Так и есть — трусливый заяц, которого вытащил за уши из силка охотник.

— Где ты был , когда погасли свечи? — настаивал Гийом, делая еще один шаг вперед, пересиливая отвращение перед этим дрожащим недоумком.

— Я… я… — Клод заикался, во рту пересохло, а язык прилипал к небу. Оглянулся по сторонам, ища поддержки, но встретил только настороженность.

Внезапно крестьянин рванулся к выходу. Опрокинул стул, который с грохотом упал на пол, и кинулся бежать.

Но Пейоль, несмотря на кажущуюся неуклюжесть и лишний вес, оказался проворнее. Бочкообразное туловище вдруг обрело кошачью грацию. Слуга Гийома рванул наперерез, ловко подставил ножку беглецу, а когда тот споткнулся, в одно мгновение заломил руку своей жертве за спину с такой силой, что та вскрикнула от боли.

— Не виновен — не беги, — шепнул толстяк на ухо крестьянину, и в его глазах появилась жесткость. Пейоль знал толк в беглецах — слишком часто сам оказывался на их месте.

Гийом подошел вплотную и навис на колотившимся Клодом:

— Последний шанс. Признавайся.

Мужичок разрыдался. Слезы, крупные и мутные, текли по обветренным щекам, смешиваясь с потом и оставляя грязные дорожки. Плечи тряслись, а голос прерывался на каждом слове — выглядело это отвратительно:

— Я не убивал ее! Она… — он всхлипнул, — Обещала бежать со мной… у нее были письма!

Гийом выдохнул и обернулся обвел глазами на всех присутствующих, остановился на Мелиссе Роган. Лицо дамы оставалось нечитаемым, осанка — безупречной. Но в глазах что-то мелькнуло. Может, страх? Или гнев? А может, что-то еще — что-то, что она тщательно скрывала за своим показным спокойствием.

— Значит, у нас есть мотив, — сделал вывод капитан, и в этих словах можно было услышать не торжество, а скорее разочарование: не постоялый двор — а пошлый роман, где столкнулись любовь, предательство и смерть.

Пейоль, все еще державший Клода, глазел на Гийома, всем своим видом выражая вопрос: «Что дальше, капитан?».

В углу старик-ремесленник снова взялся за свой кувшин сделал несколько глотков и закашлялся, нарушая растекшееся по залу молчание.

Глаза госпожи Роган вспыхнули, когда слова Клода про побег и письма повисли в воздухе. Гийом наблюдал, как свет пламени играет на огненной шевелюре аристократки, подчеркивая тонкие морщинки у глаз — все-таки она была уже давно не в девичьем возрасте, хотя и оставалась красоткой.

— Вы осмеливаетесь обвинять мою служанку в... — голос госпожи Роган вибрировал, но не от страха, а от едва сдерживаемой ярости. Каждое слово было отточенным, как клинок. — В связях с этим... — она пристально вгляделась в Клода, пыша таким отвращением, что крестьянин, которого Пейоль по-прежнему держал в руках, невольно съежился, пытаясь стать невидимкой.

Гийом украдкой взглянул на ее телохранителя. Люк стоял неподвижно, но капитан понял по его лицу — вояка тоже знал что-то, но молчал.

— Любопытно, — проговорил Гийом, обращаясь к аристократке, покачивая в пальцах пустую кружку, — почему служанка собиралась от вас уйти? И что это за письма, о которых говорит наш друг Клод?

Он намеренно смягчил тон, в который раз напоминая себе, что не на плацу. Капитан ждал ответа, но аристократка просто вздернула нос, хмыкнула и горделиво произнесла, чеканя слова:

— Это все досужая ложь. Я не желаю отвечать. Я любила Ноэллу, она была прекрасная, милая и скромная девушка. Не знаю, кто ее убил, и ваша обязанность, подчеркиваю, капитан — ваша обязанность — найти и наказать убийцу. — последние слова она произнесла уже с нескрываемой злостью.. — Найти и наказать.

Глава 6. Тени у камина

Гийом провел ладонью по подбородку — пора бы попросить Пейоля, чтобы побрил. Буря по-прежнему гудела в щелях ставней, а капли дождя стучали по крыше — невидимый барабанщик отбивал такт этому печальному спектаклю. Слава богу, хоть за окнами понемногу утихало.

Капитан перенес свое внимание со все еще пышащей гневом госпожи Роган на испуганного Клода. Крестьянин выдал порцию правды, приоткрыл завесу, но не стоит давить, иначе оба — и парень, и аристократка — ни слова больше не скажут. С ними надо будет еще побеседовать — только позже. Спешить нет смысла — непогода все равно никого не отпустит. Гийом повернулся к столу, где сидели купцы. Братья, тесно прижавшись друг к другу, напоминали перепуганных птенцов. Дорогие, но запыленные в дороге камзолы, расшитые серебряными нитями, казались неуместными в сумраке таверны, где собралась столь разношерстная публика.

— Пейоль, — показал Гийом в их сторону, намеренно делая голос чуть громче, чем требовалось. Слова разлетелись по залу, заставив даже задремавшего старика-ремесленника в углу встрепенуться. — Пора познакомиться с нашими гостями из торгового сословия.

Толстяк, все так же державший выкрученную руку испуганного Клода, встрепенулся, как опытный боевой конь, услышавший звук трубы. Круглое лицо стало серьезным, а глаза вспыхнули от возбуждения. Грубо протащив крестьянина через половину зала, он с силой толкнул его на скамью, которая стояла перед их с Гийомом столом. Пусть будет у всех на виду.

— Сиди и не дергайся, — прошипел Пейоль, погрозив неудавшемуся беглецу кулаком, размером с добрый окорок.

Затем, с притворной небрежностью, бодро подошел братьям. Движения толстяка, несмотря на кажущуюся тучность, были удивительно легкими — наследие лет, проведенных сначала за воровским ремеслом, а потом в армии. Гийом всегда поражался этой изящности.

Не спрашивая разрешения, Пейоль схватил ближайший кубок и лихо выпил содержимое до дна, громко чмокнув губами — капитан вряд ли одобрил такую наглость, но его переполняла безнаказанность.

— Ну-с, господа купцы, — начал он, разваливаясь на скамье с непринужденностью, позволенной разве что хозяину заведения. Толстые пальцы не выпускали пустой кубок из рук. — Небось, не ожидали, что ваша торговая поездка обернется таким... пикантным приключением?

Один из братьев приподнял руку в изящном жесте, явно копирующем манеры столичных аристократов. Перстни блестели в свете камина, отбрасывая блики на потертую столешницу.

— Меня зовут Тибо, господин, — ответил он с подчеркнутым почтением, обращаясь, правда не к Пейолю, а к его хозяину. Голос звучал слишком гладко для этих стен, пропитанных дымом и потом. — Мы здесь проездом, всего на одну ночь. И, клянусь святым Элигием, покровителем торговцев, не имеем никакого отношения к этой... трагедии.

— Это-то и удивляет, — перебил говорившего Гийом, усаживаясь за стол рядом с Пейолем. — потому что ваши разговоры о серебряных шахтах и рискованных сделках звучали весьма... взволнованно. Особенно для «простых торговцев».

Второй брат резко поднял голову. Его лицо, до этого оживленное и насмешливое, сейчас было бледным, а глаза горели тем особенным испугом, который бывает у людей, впервые столкнувшихся с настоящей опасностью.

— Извините, господин капитан, — заговорил торговец испуганно. — Это... это коммерческий секрет! Мы не можем...

— Как тебя зовут, юноша? — оборвал тираду Гийом, намеренно используя снисходительное обращение. При этом голос его оставался твердым, как если бы он допрашивал следующего дезертира.

— Юбер, господин.

— Так вот, Юбер, — продолжил Гийом, наклоняясь к обоим братьям, но не понижая тона. — Там, где только что было совершено убийство, — он остановился, убеждаясь, что торговцы прониклись сказанным, — никаких тайн не бывает. Особенно когда речь идет о землях — тех, что вы так активно обсуждали.

После выпрямился, и лениво достал из внутреннего кармана камзола еще один лист — тоже с королевской печатью.

— Вы говорили о шахтах. Подозреваю, что о тех, что расположены на бывших землях барона Седьюра.

Гийом развернул документ, давая близнецам возможность увидеть королевскую печать. А если быть совсем уж точным, — он намеренно сделал паузу, наблюдая, как купцы жадно вчитываются в документ, — Шахтах, расположенных на моих землях.

— Ваших?.. — Тибо побледнел так, что его лицо почти слилось с когда-то белоснежным кружевным воротником.

— Дар короля, — согласился Гийом, сворачивая бумагу с преувеличенной медлительностью. — И мне крайне интересно, почему вас так волнуют мои земли. Тем более что, насколько известно, все серебряные жилы здесь давно истощены.

Юбер заерзал на скамье, точно по ошибке сел на муравейник. Обернулся к своим охранникам, ища у них поддержки. Те отставили кружки и внимательно наблюдали за происходящим, но готовности действовать, а тем более агрессивно, в их позах не читалось.

— Мы... мы просто изучали возможность восстановления шахт, — выдавил из себя Юбер. — Для торговли углем. Ведь угольные пласты там все еще...

— Углем? — Пейоль засмеялся так громко, что вино полилось у него из носа.— А серебро в ваших разговорах — это, выходит, поэтическая метафора? Вы, господа купцы, вдруг увлеклись стихосложением?

Тибо выпрямился, чуть не упав со скамьи. На щеках парня выступили красные пятна.

— Вы не имеете права нас так допрашивать! — торговец сорвался на крик. — Мы знаем свои права! Мы...

— Имею, — спокойно отрезал Гийом, — Если вы пропустили первое действие этой трагедии, то напомню: я капитан королевской гвардии, — он подпустил в свой командирский тон елея, однако его все равно никто его не прерывал. — А еще — новый хозяин этих земель. Так что ваши права сейчас зависят от моего настроения. Дважды.

— Ладно, — Юбер потянул брата за рукав обратно, произнес уже негромко. — Мы... ходят слухи, что в выработанных штольнях остались запасы серебра...

— И мы готовы заплатить за право разработки, — поспешно добавил Тибо, уже другим тоном — заискивающим и слащавым. — Королю. И феодалу, конечно же. Но это всего лишь слухи! Мы даже не уверены...

— Слухи, — повторил Гийом, изучая их лица с видом человека, разглядывающего интересных насекомых. — Которые, похоже, уже стоили жизни одной девушке.

— Мы не убивали ее! — Тибо нервно облизал губы.

— И серебро здесь не при чем, — скороговоркой добавил Юбер, будто пугаясь, что брат скажет лишнего.

— Но вы знали, что у нее были некие важные бумаги, — надавил Гийом, и перегнулся через стол, чуть ли не коснувшись лбом Юбера. — Иначе зачем бы вы так следили за ней?

— Мы не следили, господин капитан!

— Мы просто купцы!

— Нас интересует только коммерция!

Они наперебой выкрикивали оправдания, соревнуясь, кто быстрее убедит капитана в своей невиновности. Их голоса сливались в нестройный хор, и сложно было разобрать, кто что говорит.

Пейоль, который наблюдал эту сцену с насмешливой ухмылкой, вдруг прыгнул опять с неожиданной для собственной комплекции ловкостью. Змеей протек по залу и остановился перед одним из купеческих охранников — бородатым верзилой с лицом, изборожденным шрамами.

— Капитан, — ткнул наблюдательный слуга пальцем в пояс здоровяка. — Какой у нашего друга симпатичный нож на поясе... Не кинжал ли это гвардейца?

Гийом снова ощутил предательский холодок, вспомнив про свое оружие, торчащее в груди Ноэллы. А все гости таверны посмотрели на охранника — там действительно висел узкий клинок с позолоченной гардой и узнаваемой короной на навершии.

— Откуда у тебя это, дружище? — толстяк напустил в свою речь заведомо фальшивой доброжелательности.

Охранник открыл рот, но прежде чем успел что-то сказать, его напарник — худой, жилистый мужчина со смешными клочковатыми усами — заверещал почти фальцетом:

— У половины провинции такие, господин! Это не настоящий, как у гвардейцев —— подделка! Качество почти такое же, а королевский герб для красоты, и позолота ненастоящая — можете сами убедиться! — не спрашивая разрешения, выхватил клинок из ножен на поясе у товарища и протянул уже успевшему подойти сюда Гийому рукояткой вперед, демонстрируя почти собачью покорность. Добавил — Чтобы лихих людей отпугивать. Кто же решится связываться с бывшими гвардейцами?

Пейоль, перехвативший клинок, с видом знатока поковырял ногтем позолоту, затем даже попробовал куснуть навершие, точно проверяя на подделку золотую монету.

— Все в порядке, хозяин, — наконец объявил он, возвращая оружие. — Поддельная подделка, поддельнее не бывает. Даже жуется, точно леденец — чистая позолоченная жесть.

Гийом покачал головой. Капитан понимал, что купцы что-то скрывают, а охранники слишком нервничают, но, судя по всему, эти секреты и вправду не имели никакого отношения к убийству. Дельцов интересовало только серебро. Да, пусть юридически это возможно было и его серебро (хоть какой-то толк от этой драной баронии), но сейчас это к делу не относилось.

****

Гийом вздохнул. Мозаика не желала складываться. Узор все время рассыпался, несмотря на все попытки собрать кусочки то так, то эдак. Да, уж. Капитан Эстре может вести солдат в бой, спасать короля, продираться сквозь дворцовые интриги, в конце концов, — в этом он тоже немного поднаторел — но не расследовать убийства. За этим надо было обращаться, выражаясь языком Пейоля, к псам графа Монтье. Уж они-то умеют развязывать языки и искать улики. Он прислушался к шуму ветра за окном — а вдруг за грохотом бури раздастся гром копыт и в зал ворвется толпа агентов Длани. Наивный. Надо продолжать допрос. Настала очередь очередных слабоумных селян.

Капитан прошел в дальний угол таверны, где за грубо сколоченным столом сидели местные — не крестьяне, а, в отличие от Клода, ремесленники. Но тоже, та еще беднота: засаленные кожухи, грубые рубахи и неухоженные бороды ярко контрастировали с нарядными камзолами купцов.

— Пейоль, — подозвал он слугу.

Тот, не выпуская из рук кувшина с вином — где только успел взять — вслед за хозяином бодро направился к дальнему столу.

— Ну что, почтенные, — начал он, усаживаясь без приглашения, — как ваши дела?

— Дела? — переспросил хрипло давнишний старик, подняв на Пейоля мутные глаза. — Да какие у нас дела? Сидим, пьем… дождь пережидаем.

— А до дождя что видели? — не отступал Пейоль.

— До него? — старик задумался, почесал всклокоченную бороду, прикрыл глаза и уронил голову на руки — вино снова взяло свое.

Его товарищ, коренастый мужчина с руками, покрытыми ожогами — видимо, кузнец — устало выдавил:

— Мы с утра по мастерским были, господин, потом сюда зашли по стаканчику пропустить, а тут непогода. А дальше вот это все, — он с опаской покосился на мертвую Ноэллу, все еще лежавшую посреди зала.

Гийом подумал, что надо хотя бы накрыть девушку чем-нибудь. Убирать пока не стоит — мало ли какие обстоятельства вскроются, а вот прикрыть в самый раз. Жестом подозвал хозяина таверны, который испуганно жался за стойкой. Тот мгновенно подбежал, понял в чем суть и услужливо закивал. Убежал куда-то вглубь кухни, потянув на ходу за рукав Овечку.

Через минуту оба вернулись с каким-то покрывалом. Старательно укрыли Ноэллу, не обращая ни на кого внимания, и так же быстро ретировались. Правда, если быть до конца справедливым, исчез с глаз только Дидье. Овечка никуда уходить не собиралась и, хоть и заметно нервничала, по-прежнему перебирая подол платья, заняла свой непременный пост у камина, с плохо скрываемым любопытством взирая на происходящее. Гийом подумал, мол, надо же, осмелела, а буквально только что сжималась под капитанским взглядом, словно еж перед лисицей.

— И ничего странного не заметили? — продолжил разговор с ремесленниками Пейоль.

— Ну… — кузнец почесал затылок. — Дидье вчера новую бочку эля привез. Кислятина, но пить можно.

Третий, самый молодой из них, худощавый парень с вечно испуганным выражением лица — видимо, подмастерье — вдруг оживился:

— А я видел, как эта девушка… та, что… — быстро поглядел в сторону накрытого тела, — Разговаривала на улице с тем — что у двери.

— Когда? — встрял в разговор Гийом, подходя ближе.

— Да… до того. Еще раньше, как вы пришли.

— И о чем?

— Не слышал. Просто видел, что болтают, пока ее хозяйка в комнатах была.

Кузнец вздохнул обреченно:

— Простите, господин. Ничего такого мы не видели. Просто сидели, пили… Ничего особенного. Вот тот, нет, не тот… вон тот, — мастеровой неуверенно ткнул пальцем в сторону кучера аристократки, — спорил с хозяином насчет лошадей.

— И? — без участия уточнил Пейоль.

— Пустая болтовня. Кто-то что-то недоплатил, а этот говорит, что рассчитался по полной… обычное дело.

Гийом вздохнул. Эти люди действительно не знали никаких подробностей, касающихся дела. Просто случайные свидетели, застигнутые ливнем в неподходящее время. Впрочем, чего взять с сельских дурней. Теперь, правда, это его сельские дурни.

— Ладно, — он понял, что толку из этой беседы не будет. — Если вспомните что-то важное…

— Да вспомним, не вспомним — какая разница? — прошамкал проснувшийсяс старик, и снова уткнулся в свой кувшин.

Капитан покинул их и отправился за ставший уже родным стол.. Через минуту вернулся Пейоль и изрек и так понятную истину:

— Пусто.

Эти разговоры были пустой тратой времени, но их нужно было провести — чтобы исключить все возможности.

Гийом потер ноющую руку и внезапно подумал, что, когда все это кончится, неплохо бы было съездить в родной дом. Раз уж усадьба Эстре находится на землях Седьюра, то можно и переселиться туда. Уж этих чумазых пейзан рядом точно не будет: отец хоть и владел небольшим клочком земли, никаких батраков они сроду не держали.

Глава 7. Уроки выживания

Туман, густой и непроглядный, как прокисшее молоко, полз по полям, цепляясь за пожухлую траву и обнаженные ветви деревьев. Маленький Гийом вспомнил утреннюю картину: молоко окутывало остатки усадьбы Эстре — некогда крепкого родового гнезда, а теперь лишь тени былого величия. Двухэтажный дом, когда-то гордо возвышавшийся на холме, теперь стоял поникший, с потемневшими от времени дубовыми балками, покрытыми сетью трещин. Зиявшая то тут, то там дырами крыша, пропускала дождь, оставляя на полу второго этажа лужи, которые никто не спешил вытирать.

Теперь же Гийом стоял у ворот монастыря, ноги вязли в грязи. Ему было шесть лет, и он не понимал, почему мать так крепко сжимает его руку, будто боится, что сын исчезнет, если ослабит хватку хоть на мгновение.

— Ты будешь вести себя хорошо? — спросила она, присев перед ним так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

Ее голос был натянутым, как тонкая струна, которая была готова лопнуть, но глаза оставались сухими. На щеках застыли бледные следы от слез, высохших еще до рассвета.

Мальчик молчал, не в силах вымолвить ни слова. Знал, что мать больна — последние несколько недель она кашляла, и каждый раз, когда прикрывала рот платком, на белой ткани оставались алые пятна. По ночам ее стоны разносились по всему дому, заставляя Гийома сворачиваться под одеялом клубок, пытаясь стать меньше, незаметнее, чтобы не мешать.

Но сегодня утро было особенным.

Рядом стояла сестра Маргарита из монастыря Святой Клары, синий плащ сливался с туманом, а лицо, обрамленное белым головным убором, казалось почти бесплотным. В руках монашка держала сверток с документами — аккуратно перевязанный тесьмой.

— Мальчик будет под нашей опекой, — сказала монахиня, кладя руку на плечо мальчика. Ее ладонь была прохладной и твердой, как камень. — Мы дадим ему кров и образование.

Госпожа Эстре не ответила. Лишь наклонилась к сыну, и в этот момент Гийом отметил, как что-то внутри сжалось в тугой узел. Объятия были крепкими, почти болезненными — мать прижала сына к себе так сильно, что у него перехватило дыхание, а щека уткнулась в колючую ткань платья, пропитанную запахом лекарственных трав и чего-то горького, как дым.

— Я люблю тебя, — эти слова прозвучали как заклинание, как последний подарок.

Потом разжала руки и отошла, не оборачиваясь.

Гийом стоял, не двигаясь, глядел, как фигура матери растворялась в тумане. Он не плакал, просто наблюдал, пока силуэт не исчез.

— Пойдем, дитя, — сестра Маргарита мягко, но настойчиво взяла мальчика за руку. — Теперь это твой дом.

И он пошел, не оглядываясь, зная, что это зябкое утро навсегда останется в памяти — с туманом, сжатой материнской рукой, сопровождаемый звуком шелестящих от порывов ветра листьев, который звучал громче любых слов.

****

Монастырские стены, возвышающиеся неприступными скалами над узкой долиной, стали его новым домом. Серые громады, выбеленные известкой, казались неприступными — высокие окошки едва пропускали солнечный свет, а массивные деревянные ворота с железными засовами глухо стучали за спиной каждый вечер, напоминая, что путь назад отныне закрыт.

Первое утро началось с колокольного звона, пронзительного и властного, заставившего Гийома вскочить с жесткой соломенной подстилки. Сестра Маргарита, уже ожидавшая у дверей, молча протянула ему грубую рясу из некрашеной шерсти.

— Сегодня ты начнешь жить по нашему распорядку, — она поправила складки на плече Гийома. Ее пальцы двигались быстро и четко, как у портнихи. — Утренняя молитва в пять, завтрак в шесть, затем уроки до полудня.

Анфилады монастыря казались бесконечными — стылый пол под ногами, запах воска и ладана, приглушенные голоса за толстыми дверями. В трапезной его посадили за отдельный стол рядом с другими «божьими детьми» — так здесь называли сирот, принятых монастырем на воспитание.

Уроки латыни вела сестра Люсьен, подслеповатая сухопарая старуха. Ее костлявые пальцы нещадно стучали по столу, когда Гийом путал declinatio и conjugatio.

— Повтори! — гремела она, и у мальчика тряслись руки, когда он перелистывал страницы потрепанного учебника.

Арифметика давалась легче. Цифры подчинялись логике, в них не было этой бесконечной путаницы родов и падежей. Но настоящим откровением стали уроки истории, которые вела сама мать Изабелла. Ее кабинет, маленький и душный, с единственным окном, вдруг преображался, когда та начинала вещать о великих битвах прошлого.

— Твой отец был солдатом, — напомнила мать Изабелла однажды, выпрямляя спину мальчика. Ее ладонь, твердая и шершавая, как наждак, легла между лопаток. — Он сражался под знаменами короля. И ты должен быть таким же — прямым, как меч, и твердым, как сталь.

Гийом замер. Отец... Гийом почти не помнил его — лишь обрывки, как кусочки разбитого зеркала: высокую фигуру в серебристом мундире с золотыми пуговицами; сильные руки, поднявшие сына однажды на плечи; громкий смех, от которого дребезжали стекла в окнах. Больше ничего.

Но однажды, убираясь в монастырской библиотеке — это было наказание за разбитый кувшин с водой, — наткнулся на большую кожаную книгу с потрепанными уголками. На пожелтевших страницах оживали гравюры — рыцари в сверкающих доспехах, осады неприступных замков, кровавые битвы, где клинки сверкали, как молнии. Он провел там весь вечер, забыв о времени, пока одна из сестер не нашла мальчика спящим прямо на полу, где Гийом сопя, обнимал древний фолиант.

С тех пор мальчик знал, что пойдет по стопам отца. Эта уверенность горела в нем ярче лампад перед алтарем.

Когда ему исполнилось десять, мать Изабелла вызвала Гийома в свой кабинет. Комната показалась еще меньше обычного — низкий потолок давил, а мутный свет из узкого окна падал ровной полосой на стол, заваленный бумагами. Настоятельница сидела неподвижно, ее лицо напоминало зловещую морду горгульи — одну из тех, что облепляли стены монастыря..

— Усадьба Эстре продана, — начала она без предисловий, положив перед ним документ с печатями. Чернила блестели на пергаменте, как свежая кровь. — Земля отошла месье Готье. Деньги я положила в банк Святого Креста. Они будут твоими, когда тебе исполнится шестнадцать.

К горлу подкатил ком. Усадьба... Последнее, что связывало его с семьей, с тем миром, который он почти не помнил. Он взял себя в руки — Настоятельница не терпела слабостей.

— Спасибо, мать Изабелла, — покорно опустил голову Гийом. Но в душе уже зрел план — через шесть лет он возьмет эти деньги, купит меч и уйдет в армию. Как отец.

****

Шестнадцатилетие повзрослевший Гийом Эстре встретил в учебном корпусе для дворянских детей — сером, угрюмом здании на окраине города, окруженном высоким забором с железными шипами. Деньги, полученные от продажи усадьбы, позволили ему заранее оплатить два года обучения – последний подарок матери Изабеллы, переданный вместе с аккуратно перевязанным кошельком и строгим наказом: «Не позорь имя отца».

Дни здесь, как и в монастыре, начинались одинаково — с визга звонка, врывающегося в спальню ровно в четыре тридцать. Гийом вскакивал с узкой койки, натягивал серую форму. Ткань была грубой и неприятно колола тело.

— Новички! Быстрее! — ревел дежурный, хлопая ладонью по косяку. — На построение тридцать секунд!

Коридор заполняли такие же, как он — юноши от шестнадцати до восемнадцати, торопливо застегивающие мундиры, протирающие сонные глаза. Запах дешевого мыла, пота и металла витал в воздухе, смешиваясь с ароматом жареной колбасы, доносящимся из столовой.

Сразу после завтрака начиналась строевая подготовка. Потом дни слились в один, но одно из первых занятий навсегда врезалось в память.

Плац, выложенный крупным булыжником, пылал под утренним солнцем. Инструктор — капрал Лебран, коренастый мужчина с обожженным лицом, — расхаживал перед шеренгой, сверкая начищенными сапогами.

— Ноги сдвинуть! Плечи расправить! Голову выше, вы же дворяне, черт возьми, а не крестьянские дети!

Спина вспотела, но Гийом стоял неподвижно, разглядывая точку на кирпичной стене напротив. В монастыре научили терпеть —– долгие часы молитв на каменных плитах, многочасовые переписывания текстов при свечах...

— Эстре! — проревел Лебран, останавливаясь прямо перед ним. — Ты что, спишь?

Гулкий голос инструктора разнесся по плацу, заставив пару воробьев вспорхнуть с карниза. Гийом выпрямился, горячая волна стыда поднималась к щекам. Он не спал — просто на мгновение задумался, вспоминая монастырскую библиотеку: тихий шорох страниц, запах древних книг и кожи, золотые блики на корешках фолиантов...

— Нет, капрал! — ответил четко, как учили.

Лебран прищурился, его желтые, как у старого кота, глаза изучали Гийома с ног до головы.

— Тогда покажи, как ты обращаешься с пикой!

Древко, брошенное ему, оказалось тяжелым. Гийом едва удержал оружие, грубая древесина впилась в нежные ладони. В монастыре он не поднимал ничего тяжелее перьев и четок — это ощущение было для него чем-то абсолютно новым.

— Стойка! Быстро! — загремел Лебран.

Уже на следующий день ладони покрылись волдырями, которые лопались и кровоточили. Плечи ныли от непривычной нагрузки, а ноги подкашивались после многочасового марша в полной выкладке. Но Гийом стискивал зубы, вспоминая слова матери Изабеллы: «Твой отец был воином».

По вечерам, когда другие кадеты валились с ног, Гийом шел в пустующий зал для фехтования и повторял движения с деревянным учебным мечом — раз за разом, пока пальцы не переставали слушаться. Иногда к нему присоединялся старший кадет Дюран — он один не смеялся над монастырским прошлым Гийома.

— Ты упрямый, как осел, — говорил Дюран, поправляя товарищу хват рукояти учебного меча. — Но это хорошо. Здесь выживут только упрямые.

Через месяц волдыри превратились в мозоли. Через два — Гийом мог держать пику так же уверенно, как сестра Люсьен держала свое перо. А когда подошли первые экзамены по тактике, Гийом оказался в пятерке лучших.

— Неплохо для монастырского крысенка, — пробурчал Лебран, вручая ему зачетный лист. В голосе инструктора впервые прозвучали нотки уважения.

Гийом не говоря ни слова взял бумагу. Он знал — это только начало. Впереди была армия, настоящая служба, возможность доказать, что достоин имени своего отца. Это был его путь — трудный, болезненный, но единственно возможный. И готов был пройти эту дорогу до конца.

****

Через два года упорных тренировок, бессонных ночей за изучением тактических схем и бесчисленных марш-бросков с полной выкладкой, Гийом получил заветную сержантскую пряжку. Церемония проходила на том же самом плацу, где когда-то капрал Лебран впервые бросил ему в руки пику. Теперь пожилой инструктор, прищурившись, сам прикрепил знак отличия к плащу воспитанника.

— Не подведи, монастырский крысенок, — пробурчал наставник, и Гийом впервые услышал от Лебрана что-то похожее на гордость.

****

Через неделю их отряд погрузили на баржи и отправили к восточной границе, где участились стычки с кочевниками. Дорога заняла три дня — три дня тряски по разбитым дорогам, ночевок под открытым небом и бесконечных проверок снаряжения. Его люди — два десятка новобранцев, еще пахнущих домом и мылом — робко перешептывались по ночам, а утром с тревогой вглядывались в горизонт.

Первый бой случился у переправы через реку с непривычно звучащим названием — Лайер. Они прибыли к полудню — узкий деревянный мост, с одной стороны обрушенный, дымился. В воздухе стоял едкий запах горелого дерева.

Не успели они расположиться на привал, как дозорный протрубил тревогу. В тот же миг из кустов раздался первый мушкетный залп противника.

Лейтенант Дюваль, непосредственный начальник Гийома, даже не повел бровью. Его голос, привыкший перекрывать грохот выстрелов, прорезал воздух:

— За мной!

Гийом рванулся следом, ощущая спиной, как два десятка новичков двинулись следом. В ушах стоял такой гул, что почти заглушал крики. Молодой сержант чувствовал, грубую рукоять пистоля в одной руке и палаш в другой, а еще отметил, что в плотно застегнутом мундире очень неудобно бежать.

Выстрелы слились в сплошной грохот. Кто-то кричал неразборчивые приказы. Дым от выстрелов застилал глаза едкой пеленой, превращая фигуры в размытые тени. Он даже не заметил, как оказался отрезан от своих. Оглядевшись, увидел лишь трупы в знакомых еще со времен корпуса серых мундирах и троих разномастно одетых противников, которые не торопясь брали зазевавшегося одиночку в кольцо. Их глаза горели той особой яростью, которую дает только ненависть, выношенная годами.

Первый — коренастый верзила с окровавленным тесаком — накинулся на Гийома с душераздирающим воплем. Сержант инстинктивно сделал шаг назад, уткнувшись спиной в ствол дерева. Палаш взметнулся вверх, отражая удар, а затем молниеносно рванулся вперед — стальной клинок вошел в горло нападающего с мягким хрустом. Тот рухнул, захлебываясь собственной кровью.

Второй — молодой парень с алебардой, больше похожей на топор дровосека — замер в нерешительности. Пальцы врага судорожно сжимали и разжимали рукоять, глаза бегали от Гийома к трупу товарища.

— Брось оружие, — произнес Гийом спокойно, хотя сердце колотилось как бешеное. Он держал палаш наготове, с лезвия которого все еще капало алым. Помедлив добавил: — И останешься жив.

Оружие с глухим стуком упало на землю. Третий нападавший, увидев это, сбежал, продираясь сквозь кусты.

Только тогда Гийом позволил себе перевести дыхание. Вытер свой клинок о штаны убитого и огляделся — бой стихал, враги бежали. Пленник лежал на пожухлой листве, уткнувшись лицом в землю. Его солдаты — те, кто выжил — уже искали своего сержанта:

— Вы живы!

— Жив! — Гийом сопя, поправил сбившуюся перевязь. И в этот момент понял — монастырский мальчик умер. Родился солдат.

****

После того случая Гийома Эстре заметили. Незримая рука судьбы вывела молодого сержанта из серой солдатской массы, выделив среди других. В полку новобранцам рассказывали сказки, как молодой сержант в одиночку противостоял уж чуть ли не полутора десяткам солдат противника, как лично зарубил половину, а вторую принудил сдаться одним только своим грозным видом.

Капитан Морле, налысо обритый ветеран с седыми усами и шрамом поперек черепа, спустя пару месяцев позвал Гийома к себе в палатку. Внутри пахло кожей, табаком и чернилами. На грубо сколоченном столе лежали карты, испещренные пометками.

— Эстре, — офицер разглядывал сержанта, как лошадь на ярмарке. — Мне тут твердили всякое. Я, конечно, поделил все эти сказки на четыре, но все равно — ты либо чертовски везуч, либо чертовски умен. В любом случае, оба качества я ценю.

Гийом вытянулся столбом. Не ждал карьерного взлета, а больше боялся, что в полку за спиной офицеры будут шептать: «монастырский выскочка», «счастливчик» и тому подобного.

— С завтрашнего дня будешь помогать обучать новобранцев. — Усмехнулся Морле в свои усы. — И да — пиши домой, что теперь у тебя отдельная палатка.

Домой писать Гийом не стал — просто было не кому. Но это происшествие стало началом длинного, монотонного, но понятного для солдатского образа мышления пути. Месяцы армейской службы превратились в годы — бесконечные марши, ночные дозоры, стычки в пограничных деревнях, подавление восстаний. Гийом учился читать карты, предугадывать замыслы противника, находить слабые места. Подчиненные — сначала недоверчиво косившиеся на выскочку-сержанта — теперь беспрекословно выполняли приказы, зная, что тот не пошлет их на верную смерть.

В двадцать три года — он хорошо помнил ту осень, потому что именно тогда дожди превратили лагерь в болото — пришел приказ о производстве Гийома в новый чин. Командир части, полковник де Варенн, вызвал сержанта Эстре к себе — на столе, застеленном хоть и потертым, но чистым сукном, уже лежала блестящая лейтенантская пряжка.

— Поздравляю, — де Варенн навалился грузным телом на трость — старая рана в бедре всегда давала о себе знать в промозглую погоду. — Ты будешь хорошим офицером, сынок.

Гийом ничего не ответил. В этот момент перед внутренним взором промелькнули образы: бледное лицо матери и туманное утро расставания; суровые черты настоятельницы Изабеллы, склонившейся над документами о продаже усадьбы; пыльные фолианты в монастырской библиотеке, где он впервые увидел гравюры с битвами.

Полковник, приняв это молчание за скромность, сипло рассмеялся:

— Черт возьми, наконец-то нашелся офицер, который не болтает лишнего! Держи. — де Варрен протянул ему лейтенантскую пряжку. — Помни — теперь ты отвечаешь за целую толпу солдат, сынок. Твои решения будут стоить жизней многим людям.

Гийом взял блестящую бляху в руки, ощущая ее вес. Это был не просто кусок серебра — а своеобразная точка, поставленная в конце долгого пути. Пути, который начался в тот день, когда шестилетнего мальчика отвели в монастырь. Пути, который вел его сюда — к моменту, когда он наконец стал кем-то значимым. Не просто сиротой, не просто послушником, не просто солдатом — офицером. Тем, кем, возможно, мечтал бы видеть отец.

Да что там! Не точка — запятая, — поправил он сам себя. — «Капитан Эстре!» — звучит в сто раз лучше, чем «лейтенант Эстре», а «полковник Эстре» — в тысячу!» — Гийом усмехнулся себе под нос, покидая палатку де Варрена.

Гийом вышел под моросящий дождь, сжимая в руке новенькую пряжку. Завтра начнется новая глава жизни. Но сегодня он позволил себе одну слабость, вернувшись к себе — достал из-под подушки потрепанное письмо от матери Изабеллы, последнее, полученное полгода назад. «Ты сделал правильный выбор», — писала настоятельница. Теперь, наконец, новоявленный лейтенант мог с уверенностью сказать — да. Все, что случилось, все потери и трудности — все это привело Гийома Эстре именно туда, где тот и должен был оказаться.

Глава 8. Разговоры продолжаются

Гийом сжал кубок, но даже не пригубил напиток — мысли крутились вокруг мрачных обстоятельств убийства. В камине все так же трещали дрова, а за окном продолжал грохотать ливень.

— Капитан, позвольте я еще раз осмотрю тело Ноэллы? — спросил Пейоль, стоявший рядом. Маленькие глазки блестели от нетерпения.

Гийом лишь небрежно отмахнулся, разрешая не только осмотр, но и все что угодно.

— Спасибо, хоть не пошутили про то, что мне лишь бы девок лапать, — хмыкнул Пейоль, допивая залпом остатки вина. Шумно поставил пустую посуду на стол и, поправив пояс, направился туда, где лежала убитая служанка.

Все присутствующие невольно следили за движениями толстяка, хотя делали вид, что заняты своими делами.

Пейоль аккуратно опустился на колени рядом с телом, его пухлые пальцы двигались с удивительной ловкостью, для тех кто не знал о его прошлом. Бережно приподняли край ткани, прикрывающей убитую, и начали методично обследовать складки платья. Движения были точными и выверенными — сказывались годы воровского ремесла, когда приходилось незаметно ощупывать карманы и сумки. Гийом в который раз удивился этому странному мастерству своего слуги — уж этот-то точно не пропустит ни одной мелочи.

Госпожа Роган, наблюдая эту сцену, брезгливо поджала тонкие губы. С явным отвращением она отвернулась к своему телохранителю Люку, сделав вид, что хочет что-то спросить. Однако Гийом заметил, как ее глаза украдкой следят за происходящим.

Братья-купцы тоже проигнорировали это действо, демонстративно уставились в свои кубки, делая вид, что не замечают происходящего. Лишь Юбер, не смог удержаться и украдкой поглядывал в сторону убитой.

Ремесленники в своем углу, вообще не обратили внимания на действия Пейоля. Старик продолжал похрапывать, кузнец в чем-то убеждал подмастерье, а тот лишь тупо кивал, напуганный происходящим. Одна Овечка, притаившаяся за камином, с неподдельным любопытством наблюдала за обыском. Гийом отметил, что в ней все же есть какая-то своя, чужая красота.

Пейоль возился недолго — прошло буквально пару минут, когда лицо слуги вдруг озарилось торжествующей ухмылкой. Он что-то вытащил из-под тела и, ловко вскочив на ноги, в два прыжка снова оказался у стола.

— Взгляните-ка, — слуга протянул находку, часто дыша от возбуждения, а щеки покраснели.

Капитан принял маленький медный медальон, ощутив прохладу металла. Кровь Ноэллы оставила на нем темные пятна, но сквозь них явственно проступал рельефный рисунок. Повертел находку, пытаясь разглядеть детали в полумраке таверны.

На потертой поверхности угадывался изысканный герб — три стилизованные лилии под графской короной. Работа мастера, хотя само украшение явно был не новым — края стерты от долгого ношения.

— Это... — Гийом не договорил. Рука непроизвольно сжала украшение.

— Герб королевского сенешаля, — продолжил Пейоль, наклоняясь ближе. От него пахнуло вином. — Герцога Ортанского.

Судя по всему, последнюю фразу слуга произнес громче, чем следовало. Потому что Мелисса Роган резко обернулась, рыжие волосы взметнулись. Она поспешно пригладила прическу, но ее до этого бесстрастное лицо побелело, а глаза расширились от чего-то, что Гийом мог бы назвать страхом, если бы не успел понять эту женщину. Во всяком случае, по его мнению.

— Где вы это нашли? — она произнесла свою реплику неестественно высоко, почти визгливо. Пальцы вцепились в собственный рукав.

Пейоль, явно наслаждаясь произведенным эффектом, громко ответил, потирая живот:

— Под телом. Должно быть, выпало, когда девушка падала. — толстяк, преисполненный важности, нарочито вяло обвел взглядом таверну. — Интересно, как вещица с гербом ажно самого королевского сенешаля оказалась у простой служанки? — Он бросил украшение своему господину.

Люк сделал непроизвольный шаг вперед, но Гийом уже спрятал медальон за пояс.

— Лилии, — задумчиво проговорил он, пристально глядя на госпожу Роган. — А на гербе вашего дома?

— На карете, что стоит в сарае, намалеван орел, — услужливо подсказал Пейоль.

Гийом отметил изменения в поведении женщины. Веки Мелиссы дрогнули — едва уловимое движение, как от порыва ветра. Ее пальцы напряглись, а брови вздернулись. Даже дыхание ее участилось — капитан видел, как быстро поднимается и опускается кружевной воротник платья.

Люк, стоявший за спиной хозяйки, тоже повел себя странно. Если до этого бывший солдат был непроницаем, как скала, то сейчас его лицо на мгновение исказилось — как у больного, проглотившего горькую пилюлю. Рука, расслабленно лежавшая на рукояти пистоли, слегка дернулась, а глаза хищно сузились.

Но капитан демонстративно отвернулся, и наклонился к Пейолю, чтобы только слуга мог разобрать слова:

— Итак, что мы имеем? — начал методично перебирать возможных подозреваемых. — Пьяный дедуля, кузнец и подмастерье… — Гийом посмотрел в угол, где сидели местные. Старик, похожий на высохший корень, все так же уткнулся в свой кувшин, кузнец что-то нашептывал, а подмастерье тупо пялился в стену. — Селяне, по всей видимости, не при чем. Так?

— Логично.

— Крестьянин… — Гийом обратил внимание на Клода, сидевшего в нескольких шагах от них. Тот вжался в стену и пытался стать частью деревянных панелей. Культя капитана бессмысленно вскинулась, но потом он осекся и опустил руку. — Крестьянин — причем. Но пока непонятно, как именно.

— Так, — согласился Пейоль.

— Аристократка с солдатом… — Гийом слегка повернул голову, краем глаза отмечая, как госпожа Роган украдкой наблюдает за ними. — Тоже причем, да еще как.

— Купцы и их телохранители… — Слуга мельком взглянул на братьев: Тибо снова что-то доказывал Юберу, судя по всему, опять болтал про пресловутые шахты. Тоже мимо.

— Их охранники — туда же, — добавил его хозяин.

— Кто у нас остается? — уточнил Пейоль, откинувшись на спинку скамьи. Выпрямился и обратил свое внимание на охотника Лоупа, который все так же сидел в углу, невозмутимо попивая вино. Плащ из звериных шкур казался живым в мерцающем свете камина, глаза, скрытые под капюшоном, блестели, как у хищника.

— Если считать совсем всех, — начал Пейоль, понижая голос, — мальчишка-разносчик Жак, Овечка, хозяин таверны, и еще, если есть кто-то там… — Он сделал паузу, махнув рукой в сторону кухни. — Плюс наш друг в звериных шкурах — Лоуп, или как его…

— Еще кучер. — напомнил Гийом.

— Кстати, у меня такое ощущение, что я видел этого чумазого где-то раньше. Вот только не могу вспомнить где… — слуга задумчиво потер лоб.

— В каретном сарае пару часов назад? — съязвил капитан.

— Тогда с кого начнем? — Пейоль сделал вид, что не заметил поддевки.

— Не начнем, а продолжим, — Гийом тиранул тыльной стороной руки щеку, ощущая, как жесткие волоски впиваются в пальцы. — Не забывай, что мы все еще не закончили с крестьянином и так ничего и не узнали про бумаги, о которых тот упоминал.

— Тогда в каком порядке? — Пейоль отхлебнул вина, оставив на губах красноватый оттенок, потом слегка качнул головой в сторону стола, где сидели телохранители купцов и кучер. — Паренек? — Слуга имел в виду мальчишку Жака. Сорванец то и дело выбегал из кухни с подносами. — Или… — Пейоль наклонил голову в другую сторону, — косоглазая девчонка? Глядите, как пялится.

Овечка стояла у печи, сжимая в руках грязную тряпку, и, казалось, ловила каждое их слово, хотя находилась слишком далеко, чтобы что-то услышать.

— Все равно, — Гийом отпил вина, ощущая, как терпкий вкус растекается по языку. — Давай разделимся, чтоб не тянуть время. Иди на кухню и поговори с Дидье и мальчишкой. Уверен, что они ни при чем, но для очистки совести надо проверить и их — мало ли что.

— А вы, капитан?

— Иди. А потом я потолкую с девчонкой. Бедняжка, конечно, напугана, как… — Гийом на секунду замялся, подбирая сравнение. — как овечка. — он усмехнулся. — Но кажется, наблюдательная. Все. Иди.

Тучная фигура поднялась на мгновение и заслонила свет камина. Гийом зевнул, поднял руку, чтобы заслонить рот ладонью, но вспомнил, что ладони здесь больше нет и, спохватившись, прикрылся культей.

Пейоль же решительно направился за стойку, по пути плечом задел хозяина таверны, который как раз нес поднос с едой.

— Эй! — возмутился Дидье, однако толстяк остановился и потянул его за собой вглубь на кухню.

Кабатчик пожал плечами, спокойно поставил поднос на стойку и проследовал за слугой. Гийом поразился такой невозмутимости: на улице весь вечер бушевала непогода, посреди зала лежал труп, безрукий гвардеец в отставке учинял гостям допросы, а хозяину хоть бы что. Всем бы такую выдержку. Хотя, возможно, человек с иным складом характера подобное дело и не потянет.

Гийом встал из-за стола. Предстояло еще несколько разговоров. Пускай первой будет Овечка. Затем Клод. А там, глядишь, и до госпожи Мелиссы с ее Люком можно будет добратьтся.

Гийом потянулся, усталость накатывала волной. Игра продолжалась, но безумно хотелось просто остановиться и прийти в себя. Он решил не спешить и дождаться слугу.

Глава 9. Конец партии

Пейоль вернулся из кухни, шумно вытирая потный лоб грязным рукавом камзола. Широкое лицо стало нездорово бледным, а губы подрагивали, будто замерзли. Он с присвистом дышал, и каждый вдох сопровождался легким присвистом — признак того, что толстяк разочарован.

Произведя большое количество шума, он плюхнулся на скамью рядом с Гийомом. Дерево жалобно скрипнуло под тяжестью упитанного тела, протестуя против такой небрежности. Механическим движением Пейоль потянул к себе кубок, до краев наполненный густым, почти черным вином, но вместо того чтобы осушить одним махом, как обычно, замер. Он вглядывался в смолистую глубину напитка, надеясь разглядеть в винных глубинах ответы на вопросы, которые даже не решался задать вслух.

— Ну? — Гийом отодвинул от себя пустую тарелку, на которой остались лишь крошки хлеба да жирные следы от мяса. Правая рука легла на стол, пальцы нетерпеливо постукивали по грубой деревянной поверхности. В глазах капитана читалось нетерпение, смешанное с усталостью — слишком долго они топтались на месте, слишком много вопросов оставалось без ответов.

— Ничего, — Пейоль шумно выдохнул, с силой поставив кубок обратно — так, что несколько капель вина брызнули на стол. Провел ладонью по лицу, стирая с него следы усталости и разочарования. — Дидье — делает вид, что он тупой, как топор, мальчишка — пугливый, как заяц. — Махнул рукой, широким жестом, как если бы отгонял назойливую муху, а заодно и все свои надежды на быстрый результат. — Ничего не видели, ничего не слышали.

Гийом прищурился. Он знал Пейоля слишком хорошо, чтобы не заметить, как тот отводит глаза.

— Хотя… — добавил толстяк, внезапно замявшись.

— Хотя? — Гийом наклонился вперед, произнеся это тихо, но жестко.

Пейоль оглянулся через плечо, проверив, не подслушивает ли кто, затем наклонился совсем близко.

— Овечка, — слуга сказал это почти беззвучно. — Уверен, она что-то знает. Вы поговорили с ней, хозяин?

Гийом оставил эту реплику без внимания, а снова обратил свое внимание на угол у камина, где стояла девушка. Хромоножка, как всегда, держалась в тени, ее худенькая фигурка казалась еще меньше на фоне массивного очага. В одной руке сжимала грязную тряпку, в другой — потрепанную щетку для золы, но пальцы ее не двигались — словно одеревенела.

А еще — смотрела на них. Не испуганно, но робко. Ее здоровый глаз, напоминавший чем-то спелую черешню, был пристально устремлен на Гийома. Девушка как будто взвешивала, стоит ли доверять незнакомцу свои секреты, или лучше промолчать и исчезнуть за дверью кухни.

Гийом почуствовал, как по телу пробежали мурашки — такое часто бывало перед боем. Левая кисть, будь она проклята, начала зудеть.

— Ладно, — он поднялся со скамьи, ощущая, как усталость давит на плечи невидимым грузом. — Пришла пора поговорить и с девчонкой.

Пейоль согласно хмыкнул, а потом, отчего-то нервничая, налил себе еще вина — струйка напитка пролилась на стол.

— Только осторожно, — пробормотал толстяк, не глядя на капитана. — Она очень пугливая. Как овечка, — и сам улыбнулся своей шутке.

Капитан ничего не ответил. Он уже пересекал зал, а тень, удлиненная колеблющимся светом камина, тянулась за ним, как преданный, но зловещий спутник.

Девушка, вопреки опасениям, не убежала. Лишь слегка отступила, прижавшись спиной к теплым камням. Но ее пальцы — тонкие, с обкусанными ногтями — вцепились в подол запачканного сажей передника. Она похоже пыталась раствориться в камне, стать частью этой старой таверны, лишь бы не отвечать на вопросы.

— Ты что-то знаешь, — бросил Гийом, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта.

Девушка молчала. Гийом подумал, что глупышка так ничего и не скажет, но ошибся.

— Я... — наконец выдавила служанка, облизнув пересохшие, потрескавшиеся губы. Голос ее был тихим, будто она редко им пользовалась. — Я не хочу проблем.

Капитан сделал шаг ближе, и теперь между лицами оставалось не больше двух ладоней:

— У нас и так есть проблемы, — сухо ответил капитан, не отрывая своих глаз от ее. — Мертвая девушка на полу — это проблема. И скосил глаза в сторону накрытого тела, где пятно крови уже успело проступить сквозь грубую ткань покрывала.

Овечка смешно нахмурилась. В этот момент Гийом впервые заметил, что под слоем грязи и сажи на ее лице скрываются тонкие, почти аристократические черты: «Черт возьми, а девчонка действительно, пусть и жутко, но красива».

— Она уже бывала несколько раз здесь. Встречалась… И сегодня искала, — ответила Овечка еще тише.

Гийома накрыл азарт. Но он не стал торопить ее, зная, что спешка сейчас может все испортить. Вместо этого лишь дал понять, что ждет продолжения. Между ними натянулась невидимая нить понимания.

— Клода, — замявшись на какое-то время, наконец выдавила Овечка. — Тот пьяный старик за столом говорил правду. Я знаю, что они встречались неподалеку отсюда: то в роще, то в развалинах. — Повисла пауза, лицо девушки стало отрешенным — так, словно что-то вспоминала. — Я видела их несколько раз. Болтали меж собой и все такое.

Гийом вспомнил странное поведение Клода, страх в его глазах... И еще тот что-то говорил про письма. Мозаика потихоньку собиралась в картинку. Но пока не так быстро, как хотелось бы.

— Что-то еще? — голос капитана звучал спокойно, хотя он чувствовал, как его накрывает азарт.

Овечка пожала плечами — затем, после мгновения колебаний, отрицательно покачала головой, давая понять, что сказать больше нечего.

— Ты смелая, — он ободряюще погладил ее по руке чуть повыше локтя и вернулся к Пейолю. Однако, постояв с пару секунд, направился к двери — туда, где сидел Клод.

Бывший помощник аптекаря сидел на своем стуле, низко сгорбившись. Он казался маленьким и жалким, как будто пытался физически уменьшиться, стать незаметным среди грубых деревянных столов и прочих посетителей. Каждое движение его выдавало ураган эмоций, бушевавший внутри.

Когда Гийом подошел, крестьянин был сам не свой: плечи дернулись вверх, а испуганные глаза метнулись к двери, оценивая шансы на побег. Но остался сидеть, пригвожденный страхом или, возможно, пониманием, что бежать уже поздно.

— Ты знал Ноэллу, — в этой реплике скользило равнодушие, Гийом опустился на скамью напротив. Положил обе руки на стол — пальцы правой словно отстукивали размеренный ритм, отсчитывающий последние секунды перед признанием.

— Я… — Клод облизнул пересохшие губы, оставив на них блестящий след слюны. — Она обещала…

— Что? — Гийом наклонился вперед и приказал, словно солдату. — Отвечать.

— Убежать со мной… В город… Любила меня. — последние слова вырвались сдавленным шепотом.

Гийом уже слышал это признание. Картина происшедшего все четче вырисовывалась перед его глазами, но оставалась пара неясных моментов. Поэтому, он решил надавить на единственного человека, который мог хоть как-то прояснить ситуацию:

— И? — короткий вопрос упал, как камешек в тихую воду, оставляя круги на поверхности спокойствия.

Клод замялся. Всеобщее внимание обратилось на него, хотя тихого разговора никто и не мог слышать. Госпожа Роган сидела неподвижно, будто бы гипнотизируя Клода. Люк стоял за ее спиной, рука телохранителя лежала на рукояти пистоля, а глаза неотрывно следили за происходящим. Даже купцы бросили переговариваться и глазели в их сторону, а старый ремесленник в углу даже перестал храпеть.

— Она отдала мне письма, — наконец выдавил Клод, опуская голову так низко, что подбородок почти коснулся груди, произнеся эти слова так тихо, что Гийому пришлось наклониться еще ближе, чтобы расслышать. — Те, что привезла.

— Что было в них? — Гийом увидел, как подобрался Люк, как Мелисса Роган замерла, превратившись в статую — видимо часть разговора они все же услышали..

— Я не знаю, господин. Там… там о деньгах. — Клод поднял глаза, и в них читалась смесь страха и решимости. — А еще о короле, о совете и о каком-то герцоге.

— Ортанском, — выскочило у Гийома, и в этот момент его сердце забилось так сильно, что он почти услышал шум крови в ушах. В голове всплыли истории Пейоля — сенешаль с сопровождающим, масляная улыбка хитрого старика, желтый конверт с королевской печатью…

— Может быть, я не помню, — пролепетал Клод, закрывая руками лицо.

— Где эти письма? — Гийом произнес эти слова, будто вбивая каждое в сознание крестьянина.

— У меня. — ответил Клод, и в испуганном голосе впервые прозвучали нотки чего-то кроме страха — может, гордости, а может, вызова.

— Отдай, — приказ прозвучал коротко и ясно, как удар клинка.

— Они не здесь. — Клод вдруг поднял голову, его глаза встретились с глазами Гийома. — Точнее здесь, но я их спрятал.

— Где? — это было даже не вопрос, а требование.

Клод медленно встал со скамьи и сделал шаг вперед.

В этот момент Пейоль, не слышавший их разговора, судя по всему, подумал что-то свое — неладное. Слуга подорвался со своего места у стола. Массивная фигура двинулась наперерез Клоду, блокируя путь к двери. В руке толстяка блеснул нож.

— Стоять! — рявкнул слуга.

Казалось, что пространство таверны сжалось, все внимание сфокусировалось на трех фигурах: Гийоме, Клоде и… проявившем себя телохранителе. Люк, до этого стоявший как изваяние за спиной госпожи Роган, сделал два плавных шага вперед. Подошвы его глухо стукнули по деревянному полу, и этот звук прозвучал очень громко в натянутой тишине зала.

— Не надо, — произнес он тихо, почти ласково, но каждый слог этого предупреждения прозвучал так четко, что даже Дидье, стоявший в противоположном конце зала за стойкой и занятый протиранием кружек, замер с тряпкой в руке.

Гийом повернулся к Люку, совершая свое движение с обманчивой плавностью. Все мускулы были наготове, как тетива натянутого лука, но внешне капитан сохранял полное спокойствие. Руки оставалась на виду, пальцы правой расслаблены, левая — оканчивающаяся культей — безвольно висела вдоль тела — но опытный воин вроде Люка мог заметить, как одна нога капитана слегка отступила назад, принимая стойку, удобную для мгновенного рывка.

— Это не твое дело, солдат, — произнес Гийом, и в слова не было вложено ни страха, ни гнева — только констатация факта. Он с вызовом уставился на Люка.

— Ошибаетесь, капитан, — ответил Люк, голос которого изменился — исчезла привычная хрипотца, появились стальные командирские нотки. Левая рука сделала почти незаметное движение — жест, адресованный не Гийому — Мелиссе Роган. А та — с нескрываемым любопытством наблюдала за происходящим.

Дождь за окном, до этого неистово хлеставший по ставням, притих и затаил дыхание вместе со всеми присутствующими. Воздух стал густым.

— То, что это вы убили девушку, я понял давно. — Гийом не отводил глаз от Люка, — Вы единственный, кто стояли достаточно близко, чтобы провернуть все так быстро. Да, был еще господин Юбер. — капитан ткнул в сторону купца, и тот съежился. — Но зачем это ему? А тут всплыли дурацкие письма и все сразу стало понятно.

Телохранитель никак не отреагировал на эти слова. Он продолжал буравить своим колючим взглядом гвардейца, словно обвинение его не касалось.

— Клод, — Гийом обратился к крестьянину. Это прозвучало без агрессии, спокойно, так интересуются у приятеля погодой, а не ждут страшной развязки. — Давай сюда бумаги.

Крестьянин икнул так громко, что этот звук разнесся по всей таверне. Его горло двигалось, как у человека, пытающегося проглотить слишком большой кусок. Он нерешительно глянул на телохранителя, а затем так же — на капитана.

Гийом ободряюще улыбнулся, с королевской величественностью, даруя крестьянину этим выражением своего лица прощение за все прегрешения. Его глаза на мгновение встретились с Клодом — и бывший помощник аптекаря узрел в обнадеживающем взгляде капитана обещание защитить, гарантию того, что отважный гвардеец, а по совместительству новый владетель Седьюра, никого не даст в обиду.

Пейоль уловил настроение хозяина, затем сделал три почти танцевальных шажка и услужливо взял Клода под руку — толстые пальцы слуги обхватили тощее запястье крестьянина с показной заботливостью, но это была железная хватка, не оставляющая сомнений — бегство теперь невозможно. Толстяк даже наклонился к крестьянину, как будто собираясь что-то шепнуть своему спутнику на ухо, губы уже начали складываться в ободряющую ухмылку...

Грохот, оглушительный, как удар грома, потряс таверну. Пламя в камине сыпануло искрами — то треснуло полено, вторя выстрелу. Гийом потрясенно взирал на дымящееся оружие в руке Люка Мартена. Потом повернулся — скользнул глазами сначала по замершему Клоду, потом по своему слуге.

Пейоль пошатнулся — руки безвольно упали вдоль массивного тела. Лицо, минуту назад оживленное, исказилось гримасой удивления — он не мог поверить, что это произошло именно с ним. Толстяк сделал быстрый шаг назад, — и рухнул на пол, производя страшный шум, при падении он неловко ударился головой о скамью, отчего короткая рыжая шевелюра колыхнулась, будто ветер взъерошил колосья в поле. Все это произошло буквально в долю секунды.

Разряженный первый пистоль телохранитель не глядя передал хозяйке. Роган, не вставая, ловко подхватила оружие одной рукой. Без суеты и лишних жестов она запустила тонкие пальцы в маленькую кожаную сумку, висевшую на поясе Люка, и достала оттуда пороховницу, пули и шомпол.

Ее руки работали быстро и уверенно, как у заправского мушкетера: насыпала порох, забила пулю в дуло. Все это она проделывала, не отрывая глаз от Гийома, и на лице аристократки читались прагматизм и восхищение перед лицом опасности. Он даже восхитился внутри себя: невероятно, что знатная дама так мастерски владела оружием — пальцы не дрожали, движения не теряли точности даже в этой напряженной ситуации.

Люк плавным, отработанным движением вытащил из-за пояса второй пистоль. Стальной ствол блеснул в тусклом свете, описывая в воздухе смертоносную дугу, прежде чем остановиться, он был направлен прямо в грудь Гийома. Пальцы старого солдата не сжимали рукоять, а нежно обхватывали ее, будто оружие было продолжением его руки.

Пораженный происшедшим Клод подался назад. Ноги крестьянина с глухим стуком натолкнулись на скамью, подкосились, и он сел. Рот был неестественно широко открыт, обнажая зубы. Глаза выкатились из орбит, белки стали видны со всех сторон, придавая лицу выражение абсолютного, животного ужаса. Грудь подрагивая вздымалась — каждый вдох давался с трудом. Пальцы судорожно впились в деревянную доску. Казалось стреляли в него, а вовсе не в Пейоля.

Телохранитель Мелиссы все так же стоял перед ними с оружием наготове, лицо не выражало ни одной эмоции. Его госпожа тем временем зарядила второй пистоль, положила его на стол, накрыла ладонью рукоять и направила дуло в сторону капитана. Посетители таверны замерли в ожидании — кто-то затаил дыхание, кто-то молился, а кто-то уже мысленно прощался с жизнью.

Капитан стоял потрясенный, мышцы перестали слушаться. Все окружающие звуки — треск дров в камине, шум стихающего дождя за окном и испуганные вздохи присутствующих слились в один далекий гул — так человек слышит звуки, оказавшись под водой. Он не отрываясь смотрел на распростертого перед ним Пейоля. Мертвого Пейоля.

Толстяк лежал на спине, красное лицо постепенно становилось восково-бледным. Из уголка рта пробивалась тонкая струйка слюны, она стекала по щеке и капала на деревянный пол. Живот покоился неподвижным мешком, маленькое отверстие на груди чернело обгоревшими краями ткани.

Что-то внутри Гийома Эстре разорвалось. Не боль, не горечь — что-то более страшное и окончательное. Ногти впились в ладонь до крови, но он этого не почувствовал. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли красные пятна, и он прошептал себе под нос бессмысленный приказ, адресованный верному Пейолю: «Не умирать, солдат…». В голове кавалькадой неслись обрывки воспоминаний — картинки последних восьми лет, которые верный слуга провел бок о бок со своим хозяином.

Глава 10. Кровь и верность

Ярмарка в Прово шумела, как разворошенный улей. Воздух гудел от криков торговцев, смешиваясь с запахами жареных пирожков, конского пота и переспелых фруктов. Над рядами лотков колыхались пестрые тенты, отбрасывая тени на землю, утоптанную тысячами ног. В толпе, где крутились карманники, нищие и зазывалы, упитанный, но тем не менее юркий, паренек с хитрой ухмылкой, ловко скользил между людьми, будто угорь меж камней.

Пейолю было восемнадцать, и он уже считал себя королем улиц. Пальцы, короткие и толстые, но цепкие, за считанные секунды освобождали пояса и карманы от кошельков, а язык умел так виртуозно врать, что даже самые подозрительные купцы верили россказням этого весельчака. Сегодня он работал у лотка со специями — толпа здесь была гуще, а еще вор суеверно считал, что резкие запахи перебивают чутье стражников.

— Святые угодники, да это же чистый жемчуг! — воскликнул он, хватая проходящего мимо купца за рукав и указывая на груду дешевых бус. — Такие в Жирази по десять серебряных за штуку берут!

Когда хозяин лотка, расплывшись в улыбке, начал рассказывать потенциальному покупателю о «редком товаре с Востока», Пейоль уже примеривал к поясу купца лезвие. Кошель сменил хозяина с тихим звоном, но спустя миг железная хватка сдавила запястье карманника.

— Ну-ка, верни, дружок, — раздался чей-то голос над ухом.

Плут дернулся, но вырваться не получилось. Воришка обернулся и натолкнулся на высокого мужчину в офицерском мундире. Рассудительные серые глаза изучали карманника без злобы, но и без снисхождения — будто он был досадной помехой.

— Что вернуть, господин добрый? — Пейоль изобразил искреннее недоумение, одновременно пробуя вывернуть руку. Но пальцы незнакомца сжались, как капкан.

— Кошелек. И не вздумай кричать, что это твой. — Офицер слегка наклонился. — Иначе будешь объясняться городской страже. Там, думаю, тебя уже заждались.

Пейоль скривился. Стражники воришку действительно знали. Последний раз пройдоха сбежал из камеры напоив тюремщика ловко сбереженной при аресте бутылкой бренди, но вряд ли тот простил бы повторение фокуса.

— Ладно, — парнишка с неохотой протянул тугой мешочек. — Только отпустите, а? Я больше не буду.

Солдат взял кошель и кинул его прямо в руки облапошенному купцу, который так до конца и не понял, что происходит. После, не выпуская Пейоля, оттащил негодника в сторону. Встряхнул, будто куль с крупой, и произнес:

— Ты ловок. Слишком для человека, судьба которого — кончить на виселице, — произнес он неожиданно весело. — Как тебя зовут?

— Пейоль, — ответил вор, настороженно прищурившись. Потом понял, что отчего-то не соврал, как обычно в таких ситуациях, а сказал правду. — А вам-то зачем?

— Потому что у меня есть для тебя предложение, приятель…

Тут толпу рассек громкий крик:

— Держи вора!

— Вот дерьмо… — прошипел восемнадцатилетний проныра.

Из толпы к ним шагнул рыжий детина с увесистой дубиной. Пейоль побледнел. Это был подручный главаря одной из здешних банд, с которым два дня назад воришка неосмотрительно пообещал делиться нетрудовым доходом. «Неосмотрительно» не потому, что делиться Пейоль ни с кем не собирался, а потому, что глупо попался на глаза промышлявшим тут же карманникам из местных. Пришлось поклясться, что ежедневно будет приносить часть заработанного в общую казну. Выполнять свое обещание Пейоль, конечно, не планировал, а работать впредь старался аккуратнее. Но вот, не вышло.

Офицер вздохнул, предвидя неприятности, и разжал пальцы.

— Беги, если хочешь. Или останься и получи шанс.

Пейоль не раздумывал ни секунды. Он рванул в сторону, но путь ему преградили еще двое плотно сложенных персонажей. Дубина рыжего свистнула в воздухе, целясь в голову, но вдруг ее владелец рухнул с глухим возгласом — тот самый офицер, двигаясь с пугающей быстротой, ударил нападавшего локтем в солнечное сплетение. Второго Пейоль, действуя инстинктивно, ткнул ножом в бедро.

— Неплохо, — бросил офицер, отшвыривая третьего громилу ударом сапога. — Но если хочешь выжить, придется учиться драться по-взрослому.

Незнакомец сцапал Пейоля за шиворот и буквально втащил в узкий проход между палатками. Погони слышно не было, но офицер не останавливался, пока они не выбежали к окраине ярмарки, где стояли армейские повозки.

— Вы военный. — Не спрашивая, а утверждая, выпалил запыхавшийся Пейоль.

— А ты догадливый малый, — усмехнулся офицер. — Меня зовут Гийом Эстре. Для тебя — лейтенант Эстре, и, повторю в последний уже раз, у меня есть для тебя предложение.

— М!? — вопросительно поднял бровь Пейоль.

— Два месяца назад мой прежний денщик помер от отравления железом…

— Это как? — перебил лейтенанта воришка.

— Получил стрелу в пузо, а желудок не смог переварить слишком большую порцию металла. Такое знаешь ли бывает.

Пейоль скривился, а Гийом Эстре продолжил:

— Он был проворный парень, мог без масла выскочить из любой передряги и достать все, что угодно даже в самой глухой деревне. Мне нужен новый толковый помощник, да вот беда — в полку нашем сплошь одни суровые вояки, а тут требуется кто-то… Кхм… — офицер откашлялся и продолжил. — Кто-то с более гибким мышлением. Я, конечно, рискую: но ты мне нравишься, дружок, и я предлагаю тебе выбор: поступить на службу, либо сдохнуть через пару лет на виселице неподалеку от очередной ярмарки, где тебя наконец поймают.

Пейоль замер. Армия означала дисциплину, грязь и вероятную смерть. Но виселица означала смерть гарантированную. Воришка умел думать: из тех ребят, кто периодически промышлял вместе с ним, до восемнадцати дожил лишь один — сам Пейоль.

— А если мне не понравится и я сбегу? — наигранно хихикнул он.

Тот, кто назвал себя Гийомом Эстре, усмехнулся:

— Попробуй. Но учти: я ловлю таких, как ты, быстрее, чем они успевают сказать «невиновен». Но мы попробуем сделать так, чтобы тебе понравилось. Как минимум, больше, чем качаться на виселице.

— Ладно, — вздохнул Пейоль. — Но только если научите драться так же, как вы.

Надо же было, в конце концов, когда-то остепеняться.

****

Первый месяц службы Пейоль проклинал все на свете: жесткую соломенную подстилку в казарме, вонючие сапоги, которые натирали ноги до крови, и особенно — утренние тренировки под надзором лейтенанта.

— Опять! — рычал офицер, когда Пейоль в сотый раз ронял палаш, пытаясь отразить удар. — Ты держишь клинок, как баба прялку!

Пейоль, красный от злости, вытирал капли пота со лба. Спина ныла после бесконечных приседаний и марш-бросков.

— Да я вон лучше ножом управляюсь! — огрызался он, но Гийом лишь хмурился.

— Нож — оружие вора. Палаш — оружие солдата. Хочешь остаться живым — учись.

И Пейоль учился. Тем более, что уроки стали привычкой. Каждое утро начиналось с одного и того же:

— Подъем! — голос Гийома разрубал спокойствие утра.

Вчерашний вор, еще не до конца проснувшись, сползал с нар, спотыкался о чьи-то сапоги и вываливался во двор казармы. Там ждал лейтенант — невозмутимый, сложенный из гранита столп.

— Десять кругов. Бегом.

Первые дни Пейоль едва доползал до пятого, но Гийом не делал скидок.

— Если на поле боя ты упадешь — тебя затопчут. Вставай.

И Пейоль вставал. Лейтенант честно пробегал все десять кругов рядом с ним.

Потом были удары по чучелу, бесконечные стойки, парирования, уколы. Ладони покрывались волдырями, лишь однажды офицер сжалился и бросил ему кожаные перчатки:

— Носи, пока мозоли не загрубеют.

Иногда он ловил себя на мысли, что ненавидит своего нового господина. Но вот какое дело — чем жестче были тренировки, тем меньше хотелось сбежать.

Единственное, что давалось легко — ножи. Однажды вечером, когда лагерь уже затих, Пейоль вытащил из-под подушки три своих ножа — тонких, отточенных, с рукоятями, обмотанными кожей.

— Покажи. — Гийом появился в дверях так тихо, что Пейоль испуганно дернулся.

— Я просто… — начал он оправдываться, но капитан перебил:

— Брось в ту доску.

Пейоль прицелился и метнул. Сталь воткнулась в дерево в паре сантиметров от центра. Гийом хмыкнул, а потом достал из-за пояса собственный клинок — длинный, с узким клинком. Бросок был стремительным, но почти небрежным — лезвие вонзилось в центр импровизированной мишени. Пейоль присвистнул.

— Научите?

— Если завтра пробежишь десять кругов без остановки.

На следующее утро он их пробежал.

***

Не то, чтобы хитроумный Пейоль не пытался сбежать. Однажды, когда полк стоял в деревне у старого дремучего леса, бывший воришка ночью собрал вещи и уже было двинулся в чащу. Но на полпути остановился. Не из страха. Просто в голове вдруг всплыли слова Гийома:

— Ты можешь бежать. Но тогда так и останешься тем, кто трепещет перед каждым стражником.

Беглец оглядел свои руки — уже не чуткие пальцы карманника, а крепкие ладони солдата. И вернулся в казарму.

Настоящее понимание того, зачем он остался, пришло после первого боя. Небольшой отряд из полутора десятков солдат под командованием Гийома попал в засаду мятежников. Пейоль, еще не пробовавший настоящей схватки, оцепенел, когда из кустов выскочило под полсотни разномастно вооруженных оборванцев с топорами, вилами, трухлявыми солдатскими пиками и охотничьими луками.

— Спину держи! — рявкнул Гийом, отшвырнув вырвавшегося вперед нападавшего ударом эфеса.

И Пейоль держал. Уже не помнил, как метнул первый нож, но один из бандитов тут же упал мешком. Потом был второй. Пейоль рубился своим палашом, потерял его, подхватил с земли чужой, крутился и вертелся, стараясь все время быть поблизости от своего лейтенанта.

Бой хоть и был неравным, но вчерашние крестьяне могли попробовать задавить хорошо обученных солдат разве что только числом. Не вышло — половина нападавших полегла, остальные разбежались. Отряд потерял троих, четвертый умер от ран, не прожив и часа. Остальные отделались по большому счету царапинами и ушибами. С тех пор Пейоль пообещал себе, что не будет снимать свои легкие пластинчатые доспехи даже, если отправится на сеновал с девицей — в первой в его жизни битве они не раз спасли ему жизнь.

После лейтенант молча протянул ему флягу с вином. Этой мелочи хватило, чтобы бывший жулик понял: он больше не вор — солдат. И Гийом Эстре — единственный, кто поверил в уличного прохвоста.

****

Дождь хлестал по плащам, превращая дорогу в грязное месиво. Они возвращалась из разведки у границы провинции Ларок — задание было простым: проверить противоречивые слухи о банде мародеров. Дело казалось легким и Гийом сам вызвался перед капитаном возглавить пятерку разведчиков.

Полдня солдаты рыскали по полям и перелескам. В одной деревне крестьяне слыхом не слыхивали ни о каких мародерах. Другая — всего в часе пешего пути от первой — оказалась разграблена и сожжена. Отъехав от нее на половину лиги, они и попали в ловушку.

— Засада! — раздался крик одного из солдат.

Пейоль, шедший в арьергарде, едва успел отскочить за дерево. Стрела завибрировала в сантиметре от щеки.

— Черт! — он выхватил палаш и проворчал под нос, — Где-то я уже такое видел.

А Гийом уже командовал: «Круг! Щиты вверх!». Пятерка сгруппировалась, но нападавших было больше — человек двадцать, все в кольчугах и с секирами.

— Лейтенант, это не мародеры… — проорал верный Пейоль. Гийом не успел ответить — началась резня.

Если в первом своем бою парнишка дрался неуклюже, как разъяренный слон, то теперь со стороны больше напоминал льва на охоте — удары палашом были выверены, ножи летели без промаха, каждый после попадания тут же находил следующую цель.

Вдруг Пейоль услышал стон — Гийом, пробившийся вперед, получил страшный удар в плечо, который, если бы не доспехи, разрубил бы лейтенанта напополам. Офицер, шатаясь, опустился на колено. Нависший над ним наемник занес секиру второй раз.

— Нет…

Он даже не помнил, как рванулся вперед. Влетел в нападавшего, сбивая его всем своим немалым весом, и вонзил последний метательный нож в шею. Теплая кровь брызнула в лицо, застилая глаза. Невзирая на это, Пейоль вскочил, подхватил из выпадающих рук лейтенанта палаш и прикрыл раненого, встав в боевую стойку. В другой руке по-прежнему был заляпанный бурым нож.

Наемники окружили все еще стоявшего на одном колене лейтенанта и Пейоля, который угрожающе размахивал палашом. Все было кончено: товарищи мертвы, а наемников убавилось разве что в половину.

— Сдавайся, толстяк. — усмехнулся один из врагов — судя по всему предводитель. — Твой командир уже труп. А ты… ты хотя бы будешь жить.

Пейоль взглянул на небо и подумал, что перспектива кончить жизнь на виселице все же была не такой уж гарантированной, а смерть в бою становилась, наоборот, очень уж реальной. Он сплюнул на землю.

— Знаешь, у меня в детстве был петух. Дерзкий такой. Однажды на него напал пес — вдвое больше птицы. И что ты думаешь? Петух выжил. Потому что дрался.

Противник, не понимая о чем речь, сморщил лоб, но не успел ничего сказать. Взмах руки — лезвие ножа вонзилось наемнику в глаз. Противник заревел и повалился на бок, и в этот момент из леса полетели арбалетные болты. Подоспело подкрепление. Пейоль устало разжал руку, палаш упал на сухие листья, а сам он кряхтя стал взваливать на себя обмякшего командира. Точнее, не командира, а уже друга.

****

Мятеж погас так же внезапно, как и начался. Королевские гонцы привезли весть о том, что основные силы восставших сдались, и полк Гийома получил приказ вернуться в пункт постоянной дислокации. Пейоль, к тому времени уже заслуживший звание капрала, сидел у костра и чистил свои ножи, когда к нему подошел Гийом.

— Завтра выступаем. Ты со мной.

Пейоль согласно буркнул, не поднимая глаз:

— Куда прикажете, лейтенант?

Гийом помолчал и опустился рядом на колоду.

— Я ухожу из армии.

— Как это? — тряпка в руках Пейоля повисла качаясь.

— Мне предложили чин капитана в Дворцовой гвардии. Интриги, охрана, расследования… — Он поморщился. — Не по мне это. Но отказываться глупо.

— Значит, мне теперь в казармы? — Пейоль бросил грязный кусок ткани в огонь.

— Нет. Я хочу, чтобы ты пошел со мной, — Гийом поднял глаза и пристально посмотрел на того, кто спас ему жизнь.

— В гвардию? — толстяк скривился. — Я не для дворцовых церемоний. Да, и кому там нужен маленький некрасивый капрал со своими ножами?

— Не в гвардию. Со мной. Лично.

— Вы предлагаете мне быть вашим слугой? — Пейоль с любопытством поднял брови и замолк. Даже треск костра в этот момент показался ему чересчур громким. — Что ж, вором я уже был, солдатом тоже. Значит пришла пора побыть камердинером капитана-который-живет-во-дворце. — он покатал эту фразу во рту и причмокнул. — Что ж, мне, пожалуй нравится.

Гийом усмехнулся:

— Я предлагаю тебе быть тем, кем ты уже стал. Моей правой рукой.

****

Дворец оказался куда опаснее войны. Пейоль, привыкший к грязи казарм, теперь должен был помнить о много. Во-первых, держать в уме сотни имен и не забывать, кто кому враг. Во-вторых, научиться не плевать на мраморные полы. В-третьих, и, в самых главных, — не тыкать ножом в каждого, кто косится на Гийома.

— Ты не на улице, — ворчал капитан, когда Пейоль в пятый раз не так поклонился какой-то напыщенной герцогине.

— А что, ей нравятся те, кто недостаточно низко кланяется?

Гийом вздохнул и не нашелся, что ответить.

Однажды, когда они вдвоем пили вино в одном из городских трактиров, Гийом спросил:

— Почему ты все-таки согласился?

Пейоль подумал.

— Потому что, вы… лейтенант… Он запнулся. — Потому что вы, капитан, увидели во мне не вора. А я… — толстяк махнул рукой. — Считайте, что я просто заплатил вам за это.

Гийом поднял кружку.

— За принципы.

— За принципы, — хмыкнул Пейоль.

И они выпили.

Так началась их история.

Глава 11. После бури

Дым от выстрела все еще витал в воздухе, расползаясь по залу, подобно развевающемуся по утру туману. Каждый клуб казался живым — белые языки переплетались между собой, то вытягиваясь в длинные серые ленты, то сгущаясь в пепельно-серые облака у потолка.

Этот дым смешивался с запахами кухни. Запах пороха — едкий, горький, перекрывал все прочие, присущие любому постоялому двору, ароматы. Воздух стал таким густым, что его можно было почти пощупать языком, и каждый вдох вызывал першение в горле, заставляя людей непроизвольно кашлять и тереть глаза.

Привычные звуки — гудение ветра в трубе камина, скрип половиц, шорох одежды — все стихло. Было слышно только прерывистое дыхание толстого Дидье. В углу со скамьи сполз на пол чей-то плащ, и этот, едва слышный шорох, прозвучал, как еще один выстрел, заставив присутствующих оцепенеть.

Похоже, что даже погода прислушалась к тому, что происходило внутри таверны. На улице стало тихо, только редкие капли дождя глухо стучали по крыше. Их мерный перестук напоминал тиканье огромных часов, отсчитывающих последние секунды перед неминуемой развязкой. Где-то вдали прогремел гром, но звук был приглушенным, словно доносящимся из другого мира.

Люк медленно опустил пистоль, который пару мгновений достал из-за пояса — заряженный и готовый убивать. Рука телохранителя замерла в полусогнутом положении — ствол по-прежнему был направлен в сторону Гийома. Пальцы, привыкшие за долгие годы к оружию, крепко сжимали рукоять — так сильно, что кожа на костяшках натянулась и побелела, а сухожилия выступили рельефными жгутами.

Старый солдат стоял неподвижно. Даже грудь почти не поднималась при дыхании — только легкое трепетание ноздрей выдавало, что перед капитаном замер живой человек, а не монумент. Но глаза... Глаза были живыми — скользили по залу, изучая каждого присутствующего с безжалостной внимательностью опытного следователя.

— Вы — все, — произнес Люк, и его голос звучал с неестественной четкостью. Каждое слово было подобно удару меча — он говорил отрывисто, звонко, без возможности оспорить сказанное. — Руки вперед. На стол. Чтобы я их видел.

Телохранитель сделал паузу, давая своему приказу проникнуть в сознание каждого посетителя таверны, затем добавил чуть тише, но это звучало не менее угрожающе: — И никаких резких движений. Первый, кто пошевелится или сделает что-то, что мне не понравится — получит пулю. Вопросы есть?

Первым отреагировал Лоуп. Охотник, до этого неподвижно сидевший в углу, слегка двинулся, зашелестев своим плащом из шкур. Звук был похож на шорох сухих листьев под лапами лесного зверя. Затем, не торопясь, поднял руки — движение было плавным, почти изящным. Губы, скрытые темной бородой, слегка приоткрылись, но он не проронил ни слова. Этот странный человек просто вытянул перед собой ладони и положил их перед собой на стол, как показалось Гийому, даже с преувеличенной театральностью.

— Хороший зверь, — удовлетворенно прошипел Люк, в этих словах можно было расслышать смесь удивления с уважением. Уголок рта телохранителя шевельнулся, будто он хотел улыбнуться, но потом передумал. — Умный. Знает, когда сопротивляться бесполезно.

Он оглядел остальных, выражение лица телохранителя снова стало непроницаемым.

— Господа, пожалуйста, последуйте этому прекрасному примеру. Только быстро. У меня не безграничное терпение.

Охранники купцов переглянулись — их глаза встретились всего на мгновение, но этого хватило, чтобы понять друг друга без слов. Бородатый верзила, чье лицо из-за переплетения шрамов разной степени давности напоминало карту боевых действий, с видимой нерешительностью потянулся к поясу. Толстые, покрытые мозолями пальцы аккуратно приблизились к рукояти гвардейского кинжала — того самого, с фальшиво позолоченной гардой и королевским гербом, который он демонстрировал ранее.

— Не надо.

Люк даже не повышал голос, но в этих двух словах было столько льда, что температура в таверне упала на несколько градусов. Пистоль в руках отставника, до этого направленный в пустоту, чуть приподнялся и переместился: черное дуло теперь уставилось прямо в лоб бородачу. В глазах телохранителя не было ни злости, ни ненависти — только сдержанность профессионала.

Бородач замер, превратившись в колоду. Пальцы, уже почти коснувшиеся рукояти, застыли на волосок от оружия, будто на пути возникла невидимая преграда. Глаза расширились, зрачки превратились в две точки, и там отражалось осознание — он стоит на краю пропасти, малейшее неверное движение отправит его в бездну. Капля пота скатилась по виску. Верзила не стал испытывать судьбу и плавно положил руки на стол.

Его напарник — парень с клочковатыми усами, чье лицо весь вечер то и дело расплывалось в насмешливой ухмылке — действовал ровно наоборот. Руки его взлетели вверх с нечеловеческой скоростью. Ладони, покрытые давнишними ожогами, широко раскрылись, демонстрируя что там нет ничего представляющего опасность. Затем, не отводя взора от Люка, парнишка так же, не торопясь опустил их на вытертый стол, покрытый слоем жира и бесчисленными царапинами от ножей. Лицо его стало белым, как свежевыпавший снег. Рот приоткрылся, обнажив кривые, пожелтевшие от табака зубы. В глазах читалась паника.

— И ты умный малый, — протянул Люк, в голосе прозвучало что-то вроде одобрения, какое старший волк мог бы выразить щенку, усвоившему урок после наказания. Но в следующее мгновение тон снова стал жестким, как сталь, — Все прочие тоже. Быстро. И повернулся к соседнему столу.

Братья-купцы одновременно подняли руки — движения совпали настолько, что их можно было заподозрить в долгих годах совместных тренировок. Говорливый и самоуверенный Тибо стиснул зубы так сильно, что на скулах выступили желваки, а вены на шее набухли, канатами. Он взглянул на Люка — это был не вызов, но в глазах читалась печальная злость, смешанная с горьким бессилием человека, привыкшего покупать все, что ему нужно, и вдруг осознавшего, что некоторые вещи не продаются. Губы лепетали что-то — то ли, проклятие, то ли возможно, молитву.

Юбер, напротив, вот-вот готов был расплакаться, как мальчишка, у которого отняли любимую игрушку. Дыхание его стало частым и прерывистым, грудь поднималась и опускалась, как у бегуна, пробежавшего длинную дистанцию. Пальцы беспомощно шевелились, как лапки пойманного жука.

— Мы… мы просто купцы, — протараторил он. Слова выходили прерывисто, через силу: — Мы ничего не видели. Ничего не знаем. Мы просто...

— Молчи, — бросил Тибо сквозь зубы. В этой фразе можно слышалась вся злость, все раздражение и страх, смешанные в ядовитый коктейль.

Люк лишь усмехнулся — коротко, беззвучно, но этого было достаточно, чтобы всем стало по-настоящему страшно. Губы искривились в подобии улыбки, но глаза не выражали эмоций.

— Правильно. Молчите. — Старый солдат обвел второй рукой, свободной от оружия, зал. — Так у вас всех есть шанс уйти отсюда живыми.

«Живыми». Последнее слово повисло в воздухе, обрастая невысказанными угрозами. Оно звучало не как обещание, а как жест милосердия, на который способен только тот, кто полностью контролирует ситуацию. В нем слышалось предупреждение — этот шанс может быть первым и последним.

Паренек-кучер, казавшийся до этого невидимкой, вдруг преобразился — выпрямился, а движения стали точными и выверенными, как у тренированного солдата. Вместо испуганного юнца перед всеми предстал человек, прекрасно знающий, что делает. Он подскочил, отодвинув бедрами скамью, на которой сидел, освобождая себе пространство для маневра. Каждый его жест был продуман до мелочей — ни одного лишнего движения, ни грамма потраченной впустую энергии.

Глаза юнца, до этого притворно-испуганные, теперь излучали решимость. В них не было и следа той растерянности, которую он демонстрировал ранее, когда вбежал в таверну, мокрый и грязный от дождя.

Между ним и Люком произошел безмолвный диалог — вопросительное движение бровей и едва заметный кивок в ответ. Этого хватило, чтобы понять друг друга. Парень наклонился к своему соседу — купеческому охраннику — его рука молниеносно выхватила пистоль из-за пояса ошеломленного усача. Оружие легло в ладонь как родное, а пальцы автоматически нашли правильный хват, большой палец проверил курок.

Кучер госпожи Роган обвел глазами зал, ствол нацелился на Дидье — хозяин таверны замер, толстые пальцы разжались, и грязная тряпка, которой он протирал кружки, бесшумно упала на пол. Затем оружие указало на охотника Лоупа — тот лишь поджал губы, но остался неподвижным. Наконец очередь дошла до ремесленников. Но они давно сидели, дрожа, как испуганные кролики.

Мелисса плавно вскинула лежащее перед ней оружие. Движение было изящным, почти грациозным — как если бы дама поднимала фарфоровую чашку с чаем. Пистоль лег в руку удивительно естественно — видно было, что она знает, как обращаться с подобными аксессуарами.

— Для начала верни мне мою вещь, капитан. — она требовательно посмотрела на Гийома.

— Что? — непонимающе переспросил он.

— Тот медальон, который стащила эта глупая курица, — Мелисса небрежно качнула подбородком в сторону лежащей на полу Ноэллы. — Ну же! — требовательно почти прокричала она. — Только без фокусов.

Гийом, стараясь не делать лишних движений, сунул два пальца за пояс. Нащупал теплый металл и аккуратно вытащил украшение, следом потянулась цепочка. Она раскачивалась перед капитаном, когда он вытянул руку, будто хотела загипнотизировать гвардейца. Подумал, что можно бы было швырнуть безделушку в лицо даме, а самому метнуться к двери… Или на телохранителя… Нет, отставить — не успеет.

— Скорее, — проявил нетерпение Люк.

Гвардеец подбросил блестящую вещицу в сторону аристократки, медальон описал дугу и спустя миг очутился в ее ловко подставленной ладони. При этом ни глаз ни оружия, она с Эстре не отводила.

— Теперь садись, капитан, — тон аристократки был мягким, почти ласковым. Украшение исчезло в кармашке платья. — Ты же понимаешь, мы все предусмотрели. Каждый твой шаг, каждое возможное действие. — Дама слегка наклонила голову, и рыжие локоны упали на плечи. — Не заставляй делать то, о чем мы потом будем жалеть.

Гийом опустился на скамью, ловушка окончательно захлопнулась. Оценил ситуацию: аристократка, телохранитель, «кучер»… Заметив взгляд капитана, парнишка насмешливо подмигнул гвардейцу.

— Клод, — обратился Люк к крестьянину, не опуская пистоль. Он произнес это устало, ему надоело повторять одно и то же. — Письма. Доставай. — Потом сделал паузу, чтобы была понятна вся серьезность ситуации. — Не хочу совершать непоправимое. Ты же понимаешь — я не блефую.

Клод вяло, скованный невидимыми цепями, двинулся к своему прежнему месту у двери — тому самому, где сидел всю первую половину вечера. Шаги были неуверенными, ноги не слушались, но страх смерти гнал его вперед.

Все замерли, наблюдая за кульминацией драмы. Даже Овечка выступила из-за камина, забыв о своей робости. Ее здоровый глаз широко раскрылся, отражая смесь ужаса и любопытства. Бельмо же, как всегда, оставалось неподвижным, создавая жутковатый контраст.

Клод, опустившись на колени, запустил руку в щель между досками пола. Пальцы шарили в пустоте, пока не нащупали спрятанный сверток. После он выпрямился и с видом окончательно сломленного человека протянул драгоценные письма Люку. В этом жесте была покорность проигравшего, осознание своего поражения.

— Сюда, — приказал телохранитель, жестом указав на стол. Пистоль по-прежнему был направлен на Клода, палец лежал на спусковом крючке.

Бумаги с глухим стуком упали на деревянную поверхность. Люк, не опуская оружия, свободной рукой начал перебирать документы. Глаза телохранителя быстро скользили по строчкам, выхватывая какие-то фразы. Наконец закончил:

— Все здесь, госпожа, — объявил он, излучая удовлетворение. — Можно уходить.

Уголки губ Мелиссы Роган расплылись в улыбке, но ее рука по-прежнему лежала на пистоле. Оружие лежало перед ней на столе, дуло было направлено в сторону Гийома. Ее пальцы перебирали рукоять — словно выстрел мог прозвучать в любой момент. В глазах аристократки читалось торжество — она добилась своего, и теперь оставалось лишь завершить спектакль.

— Отлично. Теперь закончим наши дела здесь. — ее голос, низкий и властный, разрезал густой воздух зала. Роган уже мысленно отмечала, кто из них достоин жизни, а кто нет. Свет свечей бросал неровные тени на стены, искажая лица, превращая их в гримасы страха и недоверия. Затем, уже обращаясь ко всем, кто имел несчастье собраться в таверне в этот вечер, громко произнесла. — Давайте же обсудим условия всеобщего молчания.

Ее слова повисли в воздухе, лезвием топора палача, замершим перед падением. Гийом стоял неподвижно. Знал, что любое проявление слабости сейчас — смерть. Но не выдержал:

— Вам не скрыться от правосудия, — он постарался, чтобы это прозвучало спокойно.

Мелисса рассмеялась — звонко, почти искренне, будто бы в ответ на легкую шутку.

— О, капитан, — протянула она, качая головой. — Вы так наивны. Те, кто не захочет держать язык за зубами в обмен на золото, никому ничего не скажут — просто потому, что будут мертвы.

Потом сделала паузу, давая понять, что не шутит. Купец Юбер шумно сглотнул, некто невидимый перенес тяжесть тела на другую ногу, заскрипев башмаком, но никто не осмелился возразить.

— Естественно, вам, господин Эстре, деньги никто предлагать не будет. — Ее губы изогнулись в усмешке. — Мое предложение касается лишь прочих. Кто не согласен, может сказать об этом сразу и отойти вот к той стене. Она небрежно махнула стволом в пространство перед собой. — Мне будет удобнее целиться.

— Нельзя купить всех, — процедил Гийом сквозь зубы, но в глубине души понимал, что она права.

— Как показывает мой опыт и опыт моего нанимателя, — ответила Мелисса, поворачиваясь к нему, ее глаза сверкали в полумраке. — Вполне можно.

— Герцога Ортанского? — уточнил он, пристально глядя на нее.

Мелисса лишь улыбнулась в ответ — напомнив капитану кошку, играющую с мышью. Слова не были произнесены, но фраза как бы прозвучала в его голове: «Ты уже проиграл. Ты просто еще не понял этого».

В наступившей тишине можно было слышать, как капли дождя, отсчитывая последние секунды чьей-то жизни, тихо стучали по крыше.

— Буря закончилась, госпожа, — Люк, все еще державший пистоль наготове, вдруг оскалил зубы в подобии улыбки.

— Что ж, капитан, пришло время прощаться, — слова аристократки прозвучали ровно, без эмоций — это был голос человека, для которого убийство являлось просто работой. Гийом в очередной раз проклял эту внезапную королевскую награду: он еще не вступил-то толком во владение чертовой баронией, а уже следует здесь умирать.

Люк повернулся к кучеру, который, как и прежде, попеременно держал на прицеле то Дидье, то охотника. Парнишка всем своим видом демонстрировал спокойствие. Ствол просто методично перемещался между двумя целями, будто рука его никак не могла определиться, кто опаснее.

— Готовь карету, — приказал телохранитель, обращаясь к кучеру. — Только быстро.

Паренек хмыкнул, сунул оружие за пояс и пронесся к выходу, даже не оглянувшись. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Люк переключил свое внимание на Гийома.

— Пора расставаться, капитан, — его палец плавно лег на спусковой крючок.

— А как же последнее желание? — попытался сострить Гийом.

— Извините, у нас нет времени. Давайте в следующий раз, — парировал старый солдат.

Гвардеец подумал, что по законам жанра, надо бы зажмуриться, но пересилил себя и собрал всю свою волю в кулак и посмотрел на Мелиссу. Та, увидев это, весело сморщилась. Люк взвел курок и поднял оружие перед собой, целясь прямо в лицо капитану.

Глава 12. Глас Короны

Тишина в таверне «У старого дуба» снова сгустилась, как дым после выстрела: «Свинцовыми тучами, что висели над Седьюром последние несколько дней», — подумал Гийом и мысленно усмехнулся — мгла неизвестности сопровождала их весь путь сюда, зловещим предвестником охватившего эту ночь хаоса.

Огонь в камине едва теплился, угасающие языки пламени лениво лизали почерневшие поленья, нехотя выполняя свою обязанность. Тени все так же создавали на полу и стенах узоры, которые могли бы показаться красивыми в иной обстановке. Длинные, изломанные щупальца обнимали застывшие фигуры людей, превратившихся в колонны.

Гийом отметил, как лица присутствующих отражают всю гамму человеческих эмоций. Скажем, Овечка еще сильнее съежилась у камина. Братья-купцы — оба застыли с открытыми ртами…

— Черт бы побрал... — раздался ворчливый голос, разрушая драматургию момента.

Головы всех посетителей, включая целившегося в капитана Люка, как по команде, повернулись к источнику звука. Еще минуту назад мертвый, Пейоль сейчас натужно поднимался с пола, одной рукой опираясь о край ближайшей скамьи, а другую завел за голову.

— Черт бы... — повторил слуга Гийома, с шумом выдохнул и сел, пробуждаясь от своего вынужденного сна. Лицо его было необычно белым, как мел, а глазки щурились от боли. Он что-то продолжал бурчать себе под нос, время от времени потирая затылок, где уже набухала внушительная шишка размером с куриное яйцо.

— И зачем я клялся не снимать эту проклятую железяку... — ворчал Пейоль, постукивая костяшками пальцев по своей груди. Доспех под камзолом — а это был он — ответил глухим звоном. — Уж лучше бы помер. И голова гудит, будто уснул под колоколом перед заутреней...

Толстые пальцы не желали слушаться, когда толстяк стал расстегивать верхние пуговицы камзола. Под тканью показался потускневший от времени стальной нагрудник, набранный из тонких пластин. Посреди одной из них зияла глубокая вмятина.

— Проклятая железяка, — продолжал ворчать Пейоль поглаживая углубление, которое спасло ему жизнь, и не обращая внимания на то, что привлек всеобщее внимание. — Да что ж такое… Всю голову разломило на части…

Гийом обмер — то ли от страха за свою жизнь, то ли от радости за воскресшего товарища. Внутри капитана в этот момент происходило смешение самых разных чувств. Последним стало всепоглощающее облегчение, мягкое, будто трава пробивалась к свету после долгой зимы — в тот момент, когда Пейоль зашевелился.

Он колыхаясь поднимался с пола. Движения были неуверенными — то ли моряк, впервые ступивший на твердую землю после долгих месяцев качки, то ли медведя, разбудили посреди спячки.

— Капитан! — вдруг гордо выкрикнул Пейоль, не осознавая, что сейчас является центром внимания. — Я вспомнил!

Он сделал паузу, жадно втягивая в себя ртом воздух, как человек, только что выбежавший из горящего дома. Затем вытер рукавом под носом, оставив грязную полосу на лице — жест одновременно и грубый, и по-детски беспомощный. Маленькие глазки были замутнены, как запотевшие стекла, но в них уже возвращалась привычная живость — это напоминало солнце, пробивающееся сквозь утренний туман.

— Что? — спросил участливо Гийом.

Это неожиданное, но пока никому не известное, открытие Пейоля, казалось, поразило всех. Даже Люк, еще несколько секунд назад намеревавшийся сделать роковой выстрел, чуть опустил оружие и заинтересованно глядел на поднимающуюся с пола тушу.

— Мальчишка, — продолжил Пейоль, тыча пальцем в сторону стола, где сидели купеческие охранники, а еще недавно — и кучер. — Это тот самый придворный щеголь, что приходил с герцогом! Ну, же?

Слуга замолчал, морща лоб так сильно, что между бровей образовалась глубокая складка. Он пытался собрать воедино разрозненные воспоминания, как ребенок складывает разбитую вазу — осторожно, боясь упустить хоть один осколок. Затем его озарило, и слова снова полились рекой:

— Только тогда этот дворцовый дурачила был намазан белилами, что клоун в цирке, а тут мы его видели вечно уделанного в грязи.

Пейоль огляделся в поисках поддержки, понимания или хоть какого-то уж знака, что он не сошел с ума. Но вместо этого увидел лишь растерянность и страх, застывшие на лицах окружающих — будто бы на него взирала толпа в масках на карнавале. А потом узрел все еще стоявшего наперевес с пистолью Люка.

— Кстати, где этот хлыщ? — спросил толстяк, все еще не понимая, что происходит, но продолжая развивать свое озарение. — В смысле, мальчишка?

Он повернулся к Гийому, но его хозяин оставил вопрос без ответа. Мысли бились в голове, как пойманная в ловушку птица: с одной стороны, гвардеец был потрясен воскрешением Пейоля, с другой — краем сознания помнил о том, что вот-вот и прозвучит очередной смертельный выстрел.

— Господин капитан? — еще раз, но уже вопросительно повторил Пейоль.

Теперь в словах слуги можно было расслышать нотку беспокойства, он осознавал, здесь что-то не так — он пропускает нечто важное и опасное. Затуманенные глаза начали метаться по сторонам, пока не наткнулись на взволнованно смотревшую на него госпожу Роган. И на оружие в руке Люка — дуло теперь глядело в его лицо.

Пейоль подавился словами, рот остался полуоткрытым. А потом медленно, очень медленно, с обреченным выражением слуга поднял руки ладонями вверх.

— Ох, — только и выдавил он, глядя в жерло ствола. — Вот это поворот...

****

Все глаза в зале были прикованы к вернувшемуся с того света мертвецу. Гийом подумал, что сама смерть на мгновение отвернулась от Пейоля, позволив ему вновь встать на ноги. Он потрясенно таращился на толстяка, пока тот поднимался с пола, кряхтя и потирая затылок — показывая своим видом, что не упал, просто оступился, а не получил пулю в грудь. Воскрешение выглядело настоящим чудом — пуля, которая должна была оборвать жизнь старины Пейоля, оставила лишь глубокую вмятину на старом и потрепанном нагруднике, который хитрец, однажды поклявшийся никогда не снимать, носил под одеждой уже много лет.

— Жив... — прошептал Гийом, и это короткое слово, вырвавшееся из пересохшего горла, прозвучало как самая искренняя благодарность Господу.

А пока все внимание присутствующих было захвачено восставшим из мертвых Пейолем, Лоуп — молчаливый охотник — действовал. Воспользовавшись отсутствием до этого наблюдавшего за ним кучера, он плавно скользнул рукой под стол, и пальцы нащупали топорик у пояса. В следующее мгновение клинок уже со свистом описал смертоносную дугу. Стальное лезвие с глухим чавкающим звуком вонзилось в плечо Люка.

Ветеран ахнул, суровое лицо исказилось гримасой боли. Пистоль выпал из ослабевших пальцев и с глухим стуком ударился о деревянный пол.

— Вот, дерьмо... — прошипел Люк, сползая по стене. Ладонь судорожно сжала рукоятку топорика, торчащего из плеча. Сил, чтобы вытащить оружие хватило, но не более. Алая струйка крови стекала вниз, окрашивая камзол в багровый цвет, темное пятно расползалось по ткани, как вино по скатерти.

Мелисса вздрогнула, ее рыжие волосы метнулись вслед за резким поворотом головы в сторону сообщника. Изящные, ухоженные руки с жемчужными кольцами на пальцах подхватили второй пистоль со стола с необычайной ловкостью. Теперь дуло было направлено на Лоупа.

— Не двигаться! — ее голос, до этого звучавший уверенно, сейчас был сдавленным. В нем слышались нотки того, что, по мнению Гийома было не характерно для этой женщины, — настоящего страха.

— Бросьте оружие, сударыня, — Гийом сделал шаг вперед, все так же держа руки на виду, — Просто отдайте бумаги и уходите прочь. Даю слово офицера — никто не тронет вас.

Он действительно был готов сейчас отпустить ее, оставив безнаказанной. Бес с ней, с этой авантюристкой — Пейоль жив-здоров, убийца служанки найден и обезврежен. А что же до дамочки, то все равно далеко не уйдет…

Мелисса Роган молчала. Еще несколько минут назад эта она была воплощением невозмутимости, а теперь — стала самой растерянностью. Аристократка взглянула на Люка, ища поддержки, но тот, стиснув зубы, пытался остановить кровотечение, не обращая на хозяйку ни малейшего внимания. Лицо старого солдата стало серым, а губы дрожали от боли, собираясь в почти детскую гримасу.

— Он может умереть, — тихо, но отчетливо произнес Гийом, делая еще один шаг вперед. — А после, вероятно, умрет и его госпожа. У вас всего одна пуля, а нас много. И учтите, каждая секунда на счету.

Аристократка колебалась. Ее рука, словно стрелка компаса, оказавшегося рядом с магнитом, качалась в разные стороны: от Гийома к Пейолю, от Пейоля к Лоупу, от Лоупа снова к Гийому, словно Мелисса не могла решить, кто представляет наибольшую угрозу. Уже второй раз за этот долгий, бесконечный вечер она показала свою слабость. Требовалась лишь ничтожная песчинка, один неверный шаг, одно неосторожное слово, чтобы склонить чашу весов в ту или иную сторону.

И песчинка упала.

Лоуп кашлянул и поднял руку в стремительном жесте, ловя невидимую нить внимания всех невольных обитателей таверны. Взгляды, как нити паутины, стремящиеся к центру, скользнули к его фигуре, застывшей в свете от коптящей люстры.

С преувеличенной медлительностью артиста на сцене, охотник начал свое представление, все действия были рассчитаны на то, чтобы не спровоцировать на выстрел взволнованную Мелиссу, все еще сжимавшую пистоль. Руки Лоупа приблизились к капюшону, и ткань, грубая и поношенная, зашуршала, когда он отбросил ее назад с церемониальной торжественностью.

Перед зрителями проявилось скрытое под густой и спутанной бородой лицо. Далее его обладатель провел пальцами по щеке — жест, исполненный театрального величия, но в этой ситуации каждое движение было оправдано: пальцы скользнули под бороду, и с легким шорохом та отделилась от кожи, обнажив гладкое, бледное, аристократическое лицо мужчины средних лет. Черты были угловатыми, так неведомый скульптор мог высечь гордого рыцаря из камня — высокие скулы, прямой нос, тонкие губы, сложенные в жесткую линию.

— Что... — начала Мелисса, но ее голос предательски завибрировал, а слова острыми осколками застряли в пересохшем горле. Пальцы непроизвольно сжали рукоять пистоля крепче, но в глазах читалось сомнение — поднять оружие на охотника она не осмелилась.

Лоуп продолжил спектакль. Руки так же картинно двинулись к застежкам плаща — с очередным взмахом площадного мистификатора, он сбросил свое одеяние, сшитое из грубых шкур. Присутствующим открылось зрелище, заставившее всех непроизвольно ахнуть. Под плащом обнаружился тонкий — явно ручной работы — металлический панцирь. Не грубый, наспех склепанный доспех наемника или разбойника с большой дороги, а изделие высочайшего мастерства — в огне свечей отливала темной синевой тонкая сталь, каждая пластина была отполирована до зеркального блеска. Доспехи сидели как вторая кожа, подчеркивая широкие плечи и узкую талию.

Но сильнее всего собравшихся в этом, внезапно ставшем тесном помещении, поразила эмблема на груди — выгравированный с величайшим искусством королевский герб: золотая корона, точь-в-точь как на гвардейском кинжале Гийома — ныне торчащем из груди Ноэллы. Только здесь, на доспехе Лоупа, корона не была потертой, как на навершии старого клинка. Эмблема ослепительно сверкала, точно сам король Кристиан осенил своим присутствием эту захудалую таверну, выросшую на развалинах замка Седьюр.

— Я, — голос Лоупа грянул, как удар грома, заставив всех обмереть, — Длань и Слово Короля. — Он вгонял каждое слово, как убийца вгоняет клинок в плоть. Глаза обводили комнату, останавливаясь на каждом лице. — Я Луп де Марк, следователь короны. — Колосс произнес свое имя чеканя каждый слог. И затем, после паузы, которая показалась вечностью, закончил, указывая пальцем, твердым, как сталь его доспехов: — И я пришел за Вами, — палец рыцаря в доспехах цвета ночи артистично впился в аристократку, в глазах которой читалась паника.

Остальные замерли, понимая, что перед ними не простой охотник, и даже не охотник за головами, а посланник самой Короны, и сопротивление ему равносильно сопротивлению самому монарху.

Мелисса Роган застыла. Пистоль чуть не выскользнул из рук, но она вовремя взяла себя в руки и удержала оружие в трясущихся пальцах. Тем не менее, на лице ее проступили белые пятна, и прежних уверенности и нахальства в глазах уже было не видно.

— Мелисса Роган, — продолжил Лоуп, а точнее Луп де Марк — представитель всемогущей Длани. — Она же маркиза де Гилле, она же девица Белоне, она же… и прочая, и прочая. — Голос звучал как на судебном заседании, где королевский следователь будто бы читал свой обвинительный акт, — Вы арестованы. Прошу сейчас же передать мне лежащие перед вами на столе бумаги и сдаться на милость правосудия.

— Вы лжете… Ты… лжешь, — наконец выдавила аристократка, но прежней стали уже не было слышно, только хрупкость разбитого стекла. Слова повисли в воздухе, жалкие и беспомощные, как оправдания ребенка, пойманного на воровстве варенья из буфета в столовой.

Мелисса замолчала. Она искала хоть одну лазейку, хоть одно слабое место, хоть какой-то шанс. Дуло пистоля — вначале указало на растерянного Гийома, потом — на купцов, которые подняли глаза к потолку, не желая вообще иметь ничего общего со сложившейся ситуацией; от купцов — к разинувшему рот Дидье, а после — к Овечке, чье лицо выражало лишь животный ужас…

Наконец оружие в ее руках остановилось. Роган посмотрела на Гийома, затем на пистоль в своей руке. Но капитан был уверен точно: она не выстрелит — ни в него, ни в королевского следователя, ни в кого-либо еще.

Луп де Марк — не упустил движения ее глаз: он снова поднял руку и покачал головой, словно предупреждая: «Не смей» — дав ей одним этим жестом понять, что не стоит даже и думать о сопротивлении. А вслух негромко сказал:

— Игра проиграна, Мелисса..

Аристократка крепче сжала свой единственный шанс к спасению — пистоль, но Гийом увидел, как на ее глазах выступили слезы. Свободной рукой она с силой толкнула бумаги, которые пролетели несколько шагов и упали под ноги Пейолю. Толстяк присел, не сводя глаз с госпожи Роган, поднял сверток и, так же не торопясь, сунул его куда-то в складки одежд.

Гийом посмотрел на следователя и подумал: мало того, что он стал участником этой дикой интермедии с убийством, так похоже еще и оказался в центре каких-то политических игр. Он порядком устал еще на службе в гвардии уворачиваться от всех этих придворных интриг, а тут на тебе — настигло. Лучше бы все же остался в армии…

Глава 13. Между молотом и наковальней

Дворцовые коридоры в этот час дышали величием. Высокие своды, украшенные позолотой и длинными вымпелами с гербами династии, нависали над узким переходом, напоминая о незыблемости королевской власти. Свет раннего утра просачивался сквозь витражи с изображением сцен из жизни святых и дробился на тысячи разноцветных бликов.

Гийом шел размеренным шагом, привычно отмечая каждую деталь вокруг — вот там, в нише, давно стоило бы поставить часового, увеличив общее число караульных; здесь на повороте всегда сквозняк, от которого трепещет пламя свечей; а тут, под третьим окном, плитка чуть проседает под ногами... Обувь мерно стучала по отполированному веками камню, и эхо, отражаясь от стен, создавало ощущение, будто за капитаном следует целый отряд верных гвардейцев.

Он размышлял, что, несмотря на уже довольно долгую службу в гвардии, так и не привык к этой работе. В армии было гораздо проще: устав, четкие порядки, строгая иерархия. Здесь же, несмотря на кажущуюся схожесть, все было по-другому. Гвардия — не просто полк солдат. Это политическая сила. Более того, возглавляет ее племянник короля — маркиз де Бо, первый человек в очереди на престол, если, не дай бог, что случится с королем. Поэтому с гвардейцами считались: аристократы старались задружиться с не только с офицерами, но и с рядовыми вояками, а то и просто подкупали…

Эх, какого черта он согласился на эту политическую синекуру. Сейчас бы муштровал новобранцев где-нибудь на краю света и знать не знал всех этих баронов, герцогов и маркизов….

Мысли сопровождали редкие звуки пробуждающегося дворца: где-то вдалеке звенела посуда — кухни уже начали работу; скрипнула дверь — вероятно, кто-то из камергеров спешил на утренний доклад своему господину; умолк едва слышный разговор двух служанок, быстро ретировавшихся в боковой коридор при виде начальника караула.

— Капитан Эстре...

Голос прозвучал за спиной чуть ли не громом выстрела, и Гийом потянулся к эфесу. Он остановился, не оборачиваясь, мгновенно узнав эту бархатистую интонацию, которую невозможно спутать ни с чем. Граф де Ланже — человек из ближнего круга сенешаля короля.

— Ваша светлость, — Гийом не спеша повернулся, совершая идеальный полупоклон — ровно настолько, чтобы соблюсти этикет, но не показать и тени подобострастия.

Граф предстал перед ним во всем своем великолепии: фиолетовый камзол из дорогой ткани, расшитый серебряными нитями, при каждом движении они вспыхивали завораживающими искрами. Идеальная бородка была подстрижена с математической точностью, а духи с нотками амбры и сандала окутывали фигуру едва уловимым облаком.

— Как поживаете, капитан? — де Ланже сделал шаг ближе, и Гийом уловил, как солнечный луч, пробившийся сквозь витраж, окрасил лицо графа в багровый цвет. — Надеюсь, ночная смена не слишком измотала вас?

Пальцы графа усаженные перстнями — фамильная печать, знаки расположения короля, дипломатические дары — нервно теребили рукав шелкового плаща. Этот жест, вроде и незначительный, выдавал больше, чем все тщательно отрепетированные слова: де Ланже волновался.

— Служба есть служба, — ответил Гийом, специально сделав свой голос плоским, лишенным эмоций. Он заметил, как тень пробежала по лицу графа — тот ожидал более развернутого ответа. — Ночные смены — часть рутины дворцовой гвардии. Ко всему привыкаешь.

Де Ланже улыбнулся, но в нем все равно что-то напоминало лицо статуи — красивый, отполированный, но совершенно безжизненный персонаж.

— Скромность... — он попробовал на вкус это слово, — ...действительно украшает вас, капитан. Но позвольте заметить — при дворе Его Величества ценят не только слепое исполнение приказов, но и... — он наигранно сделал паузу, — ...гибкость ума. Способность видеть то, что скрыто за буквой устава.

Гийом понял, что боится. На войне это происходило редко, в бою все было просто — вот враг, вот твое оружие, вот товарищи рядом. Здесь же, в этих позолоченных коридорах, жизнь больше напоминала клубок змей, где все были против всех. Капитан старался оставаться в стороне от интриг, оставаться так далеко, насколько было возможно. Судя по всему, вечно это продолжаться не могло. Граф не просто так завел сегодняшний разговор.

— Мой добрый товарищ герцог Ортанский, — продолжал де Ланже, уже тише, — часто упоминает ваше имя в наших беседах. — Он сделал еще шаг ближе, и теперь Гийом мог разглядеть мельчайшие детали лица — тонкую сетку морщинок вокруг глаз, следы пудры… — Считает, что человек с вашими талантами... — граф намеренно запнулся, — ...мог бы занять куда более значительное положение, если бы имел влиятельных друзей.

Капитан напрягся. Это уже не было намеком — почти прямым предложением. Ладони вспотели, но лицо оставалось невозмутимым.

— Я служу королю, — ответил Гийом, тщательно подбирая слова. Он заметил, как брови графа чуть приподнялись — видимо, такой ответ его не устраивал. — И моей преданности Его Величеству вполне достаточно для исполнения долга.

Посланник герцога вздохнул — это было шедевром придворного искусства, здесь смешались и разочарование, и снисхождение, и едва уловимая угроза.

— Капитан, — собеседник произнес это почти по-отечески, — Король — это символ, знамя, под которым собирается нация. Но даже самое прекрасное знамя нуждается в крепком древке, чтобы не сломаться при первом же порыве ветра. — Граф наклонился так близко, что в нос Гийому ударил запах дорогого вина. — Герцог Ортанский... он и есть то древко, что поддерживает знамя. И щедр к тем, кто уважает его расположение.

Молчание повисло между ними, малоприятное и многозначительное. Гийом понимал — от ответа зависит многое. Один неверный шаг — и либо станет пешкой в чужой игре, либо приобретет могущественных врагов.

— Ваши слова... лестны, — наконец произнес гвардеец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Но я простой солдат, Ваша светлость. Политика — не моя стихия.

Де Ланже отступил на шаг, и лицо графа вдруг стало отстраненным, не выражающим абсолютно никаких эмоций.

— Подумайте над этим предложением, капитан, — произнес собеседник, делая изящный полупоклон. — Герцог ценит преданность... но еще больше — дальновидность. Он будет рад видеть вас среди своих... друзей.

С этими словами граф развернулся и зашагал прочь, плащ развевался за спиной, как крылья чудной птицы. Гийом стоял неподвижно, наблюдая, как фигура придворного растворяется в длинном коридоре, пока наконец не скрылась за поворотом.

Только тогда он позволил себе набрать полную грудь воздуха, ощущая, как сердце бешено колотится в груди. Гийом понимал — это был не просто разговор, это было первое серьезное испытание его нейтралитета. И судя по всему, следующие будут куда сложнее.

****

Кабинет капитана дворцовой гвардии был небольшим, но уютным, точно специально созданным для того, чтобы в нем можно было сосредоточиться, не отвлекаясь на излишнюю роскошь. Стены, обшитые дубовыми панелями, поглощали звуки, создавая ощущение изолированности от шумного дворца. Большую часть пространства занимал простой дубовый стол, покрытый царапинами и пятнами от чернил — следы долгих часов работы. На нем царил привычный хаос: кипы донесений, карты, перья, стоял недопитый кубок вина.

Рядом располагались два стула — один, более массивный, с высокой спинкой, предназначался для хозяина помещения, другой, попроще, — для редких посетителей. В углу возвышался шкаф с документами, полки были плотно забиты свитками и папками.

Прямо напротив Гийома висел портрет короля. Художник изобразил монарха в полный рост, пронзительные глаза короля следили за каждым движением капитана, напоминая, кому тот служит.

Гийом сидел за столом, механически перебирая бумаги. В дверь постучали — три четких удара, потом один медленный — словно протяжный, знакомый ритм.

— Войдите, — отозвался, не подняв головы.

Дверь тихо скрипнула, и в кабинет вошел Пейоль, втаскивая внутрь поднос с едой: по центру стояло блюдо с еще дымящимися бараньими ребрами, присыпанными зеленью; его окружали более мелкие тарелочки, в которых было мозаично насыпано всякого — какие-то соусы, мелко нарубленные тушеные овощи, аккуратно нарезанные ломти хлеба, кусочки фруктов… Круглое, румяное лицо слуги, ограбившего королевскую кухню, как всегда, светилось улыбкой, но сегодня в глазах читалось беспокойство. Он аккуратно поставил обед на свободный угол стола, стараясь не задеть разложенные бумаги.

— Капитан, вам стоит поесть, — слуга был мягок, но настойчив. — Вы с утра даже крошки не брали в рот, а вечером смена.

Гийом взглянул на принесенную снедь — простую, но сытную: толстый ломоть жареной баранины с хрустящей корочкой, свежий хлеб с тмином, кусок сыра и кувшин молодого вина. Аромат мяса смешался с запахом бумаг, создавая непривычный контраст.

— Спасибо, Пейоль, — капитан не спешил браться за еду.

Толстяк задержался, пальцы нервно теребили край камзола.

— Что-то случилось? — нахмурился Гийом, отложив бумаги и пристально глядя на слугу.

— Да нет… — Пейоль почесал затылок и взглянул на портрет короля Кристиана. — Просто… слышал кое-какие разговоры.

— Какие именно?

— Псы… — толстяк скривился, слово обожгло ему язык, но пересилил себя. — Люди Монтье проявляют к вам… повышенный интерес.

Гийом вздохнул. Чего еще можно было ожидать? Двор жил интригами и если кто-то слишком долго оставался в стороне, его начинали подозревать в собственной игре.

— И что еще известно из этих разговоров? — спросил он, стараясь говорить ровно.

— Что вы слишком долго остаетесь в тени. Что пора определиться. — Пейоль тихо цедил слова, боясь, что кто-то услышит этот разговор даже здесь, в закрытом кабинете. — Я понимаю, что вам это не нравится, но… может, стоит хотя бы сделать вид? Иначе будет сложно жить в… во всем этом…

Гийом смежил веки. Знал, что Пейоль прав. Двор — это гнездо рептилий, где нейтралитет считался слабостью, а честность — глупостью. Но не хотел участвовать в подковерной возне.

— Я солдат, Пейоль, — он наконец открыл глаза. — Моя работа — служить, а не играть в политику.

— Но капитан… — Пейоль развел руками, круглые щеки покраснели от волнения. — Здесь все в нее играют. Даже король. Нам тоже стоило бы выбрать сторону, иначе гордого гвардейца и его милого слугу могут счесть угрозой. И тогда…

— И тогда что? — перебил Гийом. — Убьют? Не смеши, Пейоль, уж не мне тебе рассказывать, сколько раз нас обоих пытались укокошить. Сошлют? Куда? Охранять границу? Мы там уже были и вроде даже неплохо повеселились.

Пейоль замолчал, но было понятно, что он беспокоится.

— Королевский сенешаль слишком могущественен, капитан, — наконец выдавил слуга. — А еще слишком богат. Поэтому с ним не просто опасно ссориться — с ним дважды опасно ссориться.

— Но и дружить с ним против графа де Монтье я тоже не намерен.

— Да. Потому что Монтье — сумасшедший маньяк, которому запытать пару десятков человек до смерти «ради блага Короны» — как мне вина перед обедом выпить, — Пейоль понизил голос так, что его стало еле слышно. — Старика боятся все в этом дворце. Разве что кроме короля. Но, пожалуй, я не удивлюсь, если узнаю, что и Его Величество выбирает слова, разговаривая со своим сторожевым псом.

Он сделал паузу, давая Гийому время осознать его слова, а затем добавил многозначительно:

— Так что вы… точнее, мы — между молотом и наковальней, капитан.

Капитан задумался.

— Ладно, ты прав, — ответ прозвучал на выдохе. — Мы стоим спиной к пропасти, глядя в глаза разъяренному тигру. И с этим надо что-то делать.

Он смягчил тон, видя, как Пейоль занервничал.

— Я подумаю об этом. А теперь оставь меня. Мне нужно подготовиться к смене.

Пейоль поклонился и вышел, оставив хозяина наедине с его мыслями.

****

Через несколько дней история получила продолжение. Очередная смена подходила к концу, Гийом стоял в коридоре у окна, опираясь локтем о стылый подоконник. Усталые глаза следили, как багровый солнечный диск скрывается за зубчатыми стенами цитадели, окрашивая в пурпур башни и шпили этой жемчужины королевства — блистательной Жирази.

Два дня прошло с того разговора с де Ланже, но тревога не покидала капитана. Внизу, во внутреннем дворе, гвардейцы сменного караула отрабатывали приемы с пиками, команды сержанта доносились приглушенным эхом. Где-то вдалеке звонили колокола кафедрального собора, призывая горожан к вечерней молитве.

Сзади бесшумно появился незнакомый придворный. Эстре в отражении оконного стекла увидел, как из полумрака отделилась невзрачная фигура. Капитан не шелохнулся, продолжая наблюдать за городом, но все чувства обострились, как перед боем.

— Капитан... — голос настолько бесцветным, что его можно было забыть еще до окончания фразы.

Гийом повернулся. Перед ним стоял человек, которого действительно можно было назвать «никем» — среднего роста, средних лет, с лицом, не запоминающимся ни одной чертой. Даже камзол, хоть и сшитый из дорогой ткани по последней моде, был выполнен в нейтральных тонах синего цвета и чуть ли не сливался с тенями в коридоре.

— Ваша милость, — сделал легкий поклон Гийом, намеренно используя менее почтительное обращение, чем с де Ланже. Глаза капитана скользнули по перстням на пальцах незнакомца. На одном можно было увидеть фамильный герб графа де Монтье, главы Длани. Так, игра продолжается.

Придворный сделал изящный полупоклон, но в его движениях не было той выверенной грации, что отличала людей герцога Ортанского. Скорее практичная эффективность, характерная больше для слуги, чем для аристократа.

— Граф де Монтье просил передать вам, — вероятно, этот человек много лет тренировался говорить так, чтобы быть услышанным ровно настолько, насколько нужно, — что высоко ценит вашу... исключительную преданность короне.

Гийом отметил едва уловимую паузу перед словами «исключительную преданность» — нюанс, но какой красноречивый. Лицо гвардейца оставалось бесстрастным.

Придворный продолжил, слегка наклонившись вперед:

— Длань, как и гвардия, ревностно охраняет покой государства. Мы все служим одной цели, капитан, — глаза незнакомца загадочно блеснули, — но в любые времена разумные люди держатся вместе. Граф был бы рад видеть вас среди... союзников.

Повисла пауза. Где-то в глубине дворца упал металлический кубок — звон разнесся по коридорам. Гийом перевел взгляд обратно на окно — последние лучи солнца цеплялись за шпили, не желая уходить.

Придворный изучал капитана, ожидая ответа. Внизу гвардейцы закончили тренировку и, переговариваясь, строем шли к казармам. Простые солдаты с простыми мыслями... Как же он завидовал им сейчас.

— Передайте графу... — Гийом намеренно сделал паузу, наблюдая, как последний солнечный луч скользнул по лезвию пики одного из шагавших по двору вояк, — Что я всегда буду исключительно предан короне. Исключительно короне.

Реакция придворного была мгновенной — плечи опустились, а веко слегка дрогнуло. Он замер на секунду, проверяя, не последует ли продолжения, затем совершил безупречный поклон.

— Как вам будет угодно, капитан, — в глазах появилась стальная твердость. — Граф непременно... оценит вашу принципиальность.

С этими словами он отступил на шаг и растворился в коридорах так же незаметно, как и появился. Гийом еще долго стоял у окна, наблюдая, как закат поглощает город, не сомневаясь что человек-никто прекрасно понял ответ.

На башне пробили часы. Последний луч солнца угас, и дворец погружался в полумрак. Вдалеке зажглись первые факелы. Гийом выпрямился и твердым шагом направился проверять караулы перед сменой.

Глава 14. Бегство

Дверь в таверну с грохотом распахнулась, словно буря так и не утихала, а просто задремала, зачарованная разворачивающимися в таверне событиями и подслушивала все это время снаружи. Деревянное полотно с треском ударилось о стену, и в проем хлынул ветер. Он ворвался в зал, заставив пламя в камине взметнуться вверх и осыпать искрами закопченные камни. В проеме возник кучер госпожи Роган.

Его фигура в полумраке казалась призрачной — не человек, а действительно сама непогода приняла человеческий облик. Лицо, по-прежнему перемазанное, блестело от освежившей грязь мороси, покрытое, будто масляной, пленкой. Капли стекали по щекам, смешиваясь с потом и грязью. Мокрые волосы прилипли ко лбу, а широко раскрытые глаза, отражали мерцающий огонь свечей, торчавших в колесе.

Из-за пояса небрежно торчал пистоль — тот самый, что паренек стащил у купеческого охранника. Кучер сделал шаг вперед, сапоги, покрытые грязью и листьями, оставили мокрые следы на полу. Открыл рот, чтобы объявить, что карета готова, но слова застряли в горле.

Внутри все застыли в молчании. Прислонившись к стене, сидел раненый Люк. Лицо старого солдата стало белым как мел, губы были плотно сжаты, было видно, что он сдерживает вырывающийся стон. Пальцы впились в рану на плече. Капли крови падали на пол, образуя смолистые лужи, которые почти сразу впитывались в дерево, оставляя после себя лишь липкие следы.

Пейоль памятником стоял неподвижно посреди зала. Рядом с ним застыл Гийом. Рука капитана лежала на эфесе палаша, пальцы слегка сжались, готовые в любой миг к действию.

Центром всеобщего внимания был, возвышавшийся колонной в своем темно углу Луп де Марк. Латы цвета самой ночи, отполированные до зеркального блеска, превращали следователя в живое воплощение тьмы. Будто сама буря приняла облик воина.

Никто не шевелился. Никто не дышал. Даже время замерло, завороженное этой сценой.

****

Первой начала действовать Мелисса Роган. Ее движение было стремительным, как бросок кобры — лишь мгновение она стояла неподвижно, а в следующие секунды уже действовала. Подняла свое оружие, прицелилась в Гийома и нажала на спуск. Полыхнула вспышка, грохот выстрела окутал таверну, прозвучав оглушительным ударом грома среди ясного неба.

Пистоль выплюнул облачко дыма, окружающее пространство заполнил запах сгоревшего пороха. Пуля прошла на волосок от бока Гийома и нашла себе другую цель. Ею оказался Клод, который все это время пытался стать невидимкой, вжимаясь в скамью.

Крестьянина отбросило назад. Его глаза расширились — сначала от неожиданности, затем от осознания произошедшего. Губы затряслись, но не успели издать никакого звука, кроме короткого хрипа. Руки инстинктивно потянулись к груди, где алая лужица уже расползалась по грязной рубахе. Он осел, ноги отказались повиноваться, и Клод завалился на бок.

Госпожа Роган даже не взглянула на умирающего. Не дожидаясь, когда стихнет эхо выстрела, она отбросила уже ненужное оружие. Последовавший за этим прыжок аристократки был стремительным, грациозным движением хищной кошки, бросающейся на добычу. Платье, казавшееся со стороны неудобным, не помешало, наоборот, словно превратилось в крылья, взметнулось вслед за хозяйкой — миг и она оказалась у двери, где все еще стоял разинувший рот кучер.

Пальцы Мелиссы ловко выхватили из-за пояса паренька пистоль — тот самый, что кучер стащил у охранника. Она повернулась к Гийому.

— Ни с места! — ее голос вроде бы только-только дрожал от волнения, а теперь звучал властно, и жестко, не давая даже и мысли возразить. — Второй раз я не промахнусь!

Роган сделала шаг назад, к двери, не сводя стальных глаз с капитана. Молниеносным движением она схватила кучера за шиворот и с силой дернула парнишку за собой, как если бы тот ничего не весил. Дверь в таверну с шумом захлопнулась.

Всех охватило оцепенение. Но практически сразу Пейоль и Гийом, будто освободившись от наваждения, синхронно рванулись вперед — вдогонку за беглецами. Луп же, стоявший у камина, даже не шелохнулся. Он наблюдал за происходящим с любопытством, почти научным интересом алхимика, изучающего реакцию в стеклянной колбе.

Гийом и Пейоль вернулись буквально через пять минут. Капитан вошел первым. Лицо было искажено гневной гримасой — брови сдвинуты, губы плотно сжаты, а в серых глазах бушевал ураган. Пейоль, ввалился следом, он тоже был зол — могучая грудь вздымалась, как кузнечные мехи, щеки пылали ярким румянцем, контрастируя с бледностью остального лица. Маленькие глазки яростно сверкали.

— Сбежали, — процедил Эстре, обращаясь к Лупу. — И лошадей наших увели. Шутиху и... Пастушку.

Последнее слово он произнес с особой горечью — жеребец был не просто конем, а настоящим подарком судьбы, верным товарищем во всех передрягах.

Королевский следователь хищно улыбнулся. Губы растянулись в волчьем оскале, лишь отдаленно напоминавшем улыбку. Не торопясь он подошел к капитану и его слуге и миролюбиво произнес:

— Далеко не уйдут, — еще минуту назад жесткий командный голос стал бархатистым, — Все дороги перекрыты Гончими. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом своих слов. — Еще один отряд людей Длани уже на пути сюда. Буря задержала их, но... ненадолго, — в глазах Лупа мелькнуло предвкушение.

Зал же тем временем наполнился шумом. Купцы загалдели, перебивая друг друга, их лица исказились гримасами страха и возбуждения. Юбер вскочил со скамьи, опрокинув кубок с вином. Тибо потянул брата к себе и что-то начал объяснять ему.

Охранники торговцев тоже начали с жаром переговариваться. Дидье, стоявший все это время за стойкой, приоткрыл дверь, ведущую на кухню и заикаясь пересказывал случившееся своему юному племяннику.

Овечка же бросилась к Клоду. По пути она споткнулась о перевернутую скамью, но даже не замедлила шага. Упав на колени рядом с крестьянином, девушка протянула тонкие руки к его шее — пальцы скользнули по коже, пытаясь нащупать пульс. Но было уже поздно.

Глаза Клода остекленели, стали похожими на плохо отполированные камни. Грудь не двигалась, губы слегка приоткрылись — может хотел что-то сказать в последний миг, но так и не успел? Капля крови ползла по подбородку, оставляя после себя яркий след.

На лице Овечки застыл немой вопрос. Она посмотрела в глаза Лупа, королевский следователь, не выдержал и отвернулся. Но тут же собрался и заговорил — уже обращаясь в сторону купеческих охранников: голос звучал жестко и четко:

— Перевяжите раненого. — он указал на Люка — старый телохранитель все так и сидел у стены, лицо было серым от боли, одна рука судорожно зажимала рану на плече, — Потом обыщите и свяжите. — Теперь Луп де Марк повернулся к хозяину таверны, уже обращаясь к нему, — Дидье! Веревку!

Все послушно бросились исполнять указания.

Охранники подскочили, чуть не опрокинув свой стол — дерево грохнуло, кубки и кувшины посыпались на пол. Молодой — тот, что с клочковатыми усами — споткнулся о собственные ноги, но тут же вскочил и понесся к Люку. Бородач со шрамом просеменил за ним, достал нож и принялся резать на полосы край плаща раненого, так усердно, что ткань трещала.

Дидье, несмотря на тучное тело, угрем проскользнул в узкий проем приоткрытой кухонной двери. Через мгновение оттуда донесся грохот падающих кастрюль и ругательства.

Пейоль опустился на скамью. Толстяк смахнул со лба пот и дождевые капли широким движением рукава.

— Хоть бы Пастушку вернули, — проворчал, но в этой фразе можно было услышать нотки тоски. — И Шутиху, конечно... — добавил чуть тише, вспомнив, что старая кобыла тоже достойно выполняла свою лошадиную работу.

После обернулся, точно выискивал кого-то — наткнулся глазами на Овечку, та все еще стояла над телом Клода, ее плечи слегка вздрагивали.

— Эй, милая! — дружелюбно крикнул Пейоль. — Принеси-ка нам что ли вина — чтоб согреться.

Девушка на миг обратила свой взор на толстяка, потом снова опустила голову и прихрамывая поспешила к стойке.

Капитан сел рядом со слугой. Каждое движение давалось с огромным усилием. Он протянул правую руку, и пальцы сжали кубок, который Овечка услужливо поставила перед ним.

Гийом и Пейоль молча выпили, тепло разливалось по телу. Но усталость, липкая, как смола, не отступала, напоминая о том, что этот день еще не закончился.

Луп тем временем подошел к лежащей Ноэлле. Шаги королевского следователя были бесшумными — точно тот не касался пола. Он остановился над телом, присел на корточки и откинул покрывало с лица служанки.

Кожа мертвой девушки была бледной, почти прозрачной, как у восковой фигуры. Казалось, она просто спит. Луп замер, глядя на ее застывшие черты, его глаза, до этого безжалостные, на мгновение смягчились. В их глубине на мгновение мелькнула искра сострадания. Но почти сразу исчезла.

Королевский следователь набросил ткань обратно. Потом выпрямился, снова превратившись в человека с лицом без тени эмоций — ни намека на то, что он вообще способен что-то чувствовать.

Глава 15. Время Длани

В таверне было тихо — все уже сказали друг другу все, что хотели. Гийом сидел, обхватив кубок пальцами, но не пил — вино почему-то потеряло вкус. Пальцы правой руки время от времени потирали культю левой руки, несуществующая кисть болела — невидимые иглы впивались в пальцы. Капитан уставился в пустоту, но мысли лихорадочно перебирали события прошедшей ночи, как монах перебирает четки — одно за другим, пытаясь связать все между собой.

Пейоль, напротив, засуетился. Маленькие глазки беспокойно бегали по залу, выхватывая детали: пустые кубки на столах, пятна вина, застывшие в причудливых узорах, брошенный плащ госпожи Роган на спинке скамьи. Даже ноги подрагивали, готовые в любой момент поднять тучное тело.

Многострадальная дверь таверны с шумом распахнулась. Первые лучи восходящего солнца, пока еще бледные и не несущие тепла, ворвались в зал, разрезая полумрак золотыми клинками. В проеме, очерченные этим неестественным светом, грозным черным ангелом застыла фигура — высокая, прямая, вырезанная из самой ночи. Темные латы, покрытые тонким слоем дорожной пыли, поблескивали, а плащ, тяжелый от ночной влаги, струился по плечам водопадом. Прибыли Гончие.

В зал вошли шестеро. Старший отряда — исполинского роста мужчина с широкими плечами — шагнул вперед. На нагруднике серебром был вытравлен королевский герб. Сапоги, покрытые засохшей грязью и листьями, глухо стучали по деревянному полу, оставляя после себя грязные следы. Каждый шаг отдавался, как удар молота.

Он направился прямо к Лупу, все это время остававшемуся недвижимым в своем углу. Наклонившись, старший что-то прошептал на ухо следователю, губы едва шевелились. Потом поднялся Луп, и начал что-то быстро объяснять, длинный палец пронзал воздух, указывая то на раненого Люка, чье лицо уже стало землистым от потери крови, то на мертвого Клода, то на Ноэллу. Гончая слушал, не перебивая, лишь изредка кивал. Периодически он поглядывал на стоящих у входа подчиненных — те дисциплинированно замерли в ожидании приказов.

Пейоль, притворившись, что поправляет пояс, подался вперед, стараясь уловить хоть обрывки слов, но сути не уловил… Но разговор был уж кончен, Гончая поспешил к своим.

Еще через несколько минут, когда все слова были сказаны и приказы отданы, люди в черном рассредоточились по залу, их движения были отработаны до автоматизма — каждый знал свое место и свои обязанности. Они действовали с поражающей эффективностью, словно выполняли рутинную работу, а не убирали следы ночного убийства.

Двое приблизились к накрытому грубой тканью телу Ноэллы. Напарники двигались повторяя движения друг друга, как части часового механизма. Один аккуратно убрал покрывало, обнажив бледное лицо девушки. Его напарник, не говоря ни слова, взял покойницу за плечи. Они подняли Ноэллу с почти церемониальной осторожностью, будто боялись разбудить. Голова девушки бессильно откинулась назад, и длинные пряди волос закачались в такт их шагам.

В другом углу зала еще одна пара людей Длани занялась телом Клода: люди в черном закинули руки крестьянина себе на плечи и потащили мертвеца к выходу — будто набравшегося вина старого товарища. Безжизненные руки крестьянина повисли вдоль туловища, а голова беспомощно болталась из стороны в сторону — Гийому он напомнил тряпичную куклу.

Люк, все это время молча сидевший у стены, открыл глаза и закусил губу — видимо, боль от раны в плече пронзила с новой силой. Перевязка, сделанная наспех из кусков плаща, уже пропиталась кровью, и алый почти идеальный овал расползался по ткани. Солдат попытался встать, уперев здоровую руку в пол, но в этот момент перед ним возник старший Гончих. Не говоря ни слова, парень толкнул ногой Люка в грудь. Удар был рассчитан с коварной точностью — такой сильный, чтобы успокоить человека, но не настолько, чтобы усугубить ранение.

— Не дергайся, старик, — произнес он спокойно, подтягивая кожаные перчатки. Голос звучал беззлобно, даже с оттенком профессионального сочувствия. — Побереги силы, тебе еще надо будет пережить допросы.

Тибо, один из торговцев, косясь на хозяничающих в таверне внезапных гостей, встал и сделал несколько неуверенных шагов в сторону Лупа, дорогой камзол купца из тонкой шерсти, некогда гордость провинциального щеголя, теперь был покрыт пятнами от вина. Он беспокойно поправил кружевной воротник, хотя тот безнадежно потерял свою форму, и провел ладонью по волосам. Пальцы тряслись, когда щеголь наконец остановился перед следователем, держа дистанцию, достаточную для проявления уважения, но не настолько большую, чтобы показаться трусом.

— Господин... — начал Тибо, отрывисто выдавливая из себя слова. Сглотнул, его горло пересохло. — Мы... то есть мой брат и я... Нам уже можно... то есть, не возражаете, если мы уедем?

Луп задумался, его взгляд скользнул по напуганному купцу, затем препрыгнул на брата, который остался сидеть, но уже сжимал в руке кожаную сумку с документами. Наконец, следователь коротко кивнул, движение было едва заметным, но достаточным, чтобы Тибо вздохнул с облегчением. Однако разговор был не закончен.

Повелительным жестом Луп подозвал к себе одного из своих людей, стоявшего у дверей — молодого парня с острым, как у хорька, лицом. Не сводя глаз с подчиненного, следователь ткнул пальцем в сторону замершего торговца:

— Показания.

Гончая молнией метнулся к выходу, гулко стуча каблуками по половицам. Через минуту вернулся, неся в руках походный письменный прибор — деревянную шкатулку со встроенной чернильницей, ящичком для перьев и выдвижной панелью для письма. Подсел за стол к Юберу, отодвинул пустые кубки и тарелки, и жестом пригласил сесть напротив второго брата, все еще жавшегося возле следователя. Потом взглянул на сидевших неподалеку охранников. Те поняли все без слов и опустились на скамью, расположившись по обе стороны от Тибо.

После там воцарился хаос. Купцы наперебой заговорили, перебивая друг друга. Тибо, размахивал руками, Юбер перебивал брата, вспоминая новые подробности. Изредка свои реплики вставляли охранники, добавляя новые детали. Гончая никого не прерывал, просто быстро записывал, уткнувшись в бумагу перед собой. Перо быстро скользило, оставляя ровные строки аккуратного почерка. Лишь изредка паренек поднимал глаза на того или иного из свидетелей.

Когда последняя точка была поставлена, Гончая разложив листы на столе принялся посыпать их песком, чтобы чернила скорее высохли. Купцы же поспешно поднялись. Они стали суетясь собирать свои вещи. Тибо судорожно застегивал пряжки на дорожном мешке, Юбер проверял, ничего ли не забыто. Охранники уже стояли у двери, поджидая хозяев.

Писец же переместился за стол ремесленников, все это время тихонько сидевших в углу и повторил процедуру еще раз. Судя по всему, ничего нового те не рассказали. Гончая молча покивал и дал понять, что они тоже могут отправляться восвояси.

Луп поднялся и приблизился к братьям. Остановился в двух шагах и негромко произнес вместо прощания:

— Вы же понимаете, — начал он, тихо и почти ласково, но даже сидевшие на достаточном удалении Пейоль и Гийом расслышали каждое слово, — Что вам стоит забыть все, что вы видели сегодня. — следователь сделал паузу, — Если я узнаю, что кто-то болтает лишнее... — Его ладонь аккуратно легла на плечо Тибо. Торговец отшатнулся, точно в него ткнули раскаленным железом. Луп сделал вид, что не обратил на это движение внимания, опустил руку и продолжил. — В общем, тогда при следующей встрече люди Длани будут с вами менее дружелюбными. А с теми, кто станет трепать языком, эта встреча обязательно состоится.

Братья синхронно дернули головами, послушно соглашаясь, могло бы показаться, что кто-то в этот момент дернул за привязанные к их подбородкам ниточки. Не говоря ни слова, они поспешили к выходу. Дверь захлопнулась с глухим стуком, оставив в таверне гулкую тишину, которую нарушал только треск догорающих в камине углей.

Глава 16. С открытыми картами

Таверна опустела. Дидье скрылся на кухне, Овечка тоже куда-то исчезла. В зале остались лишь сидящие за своим столом Гийом и Пейоль, да подошедший к ним Луп.

— Что ж, господа, — выдохнул королевский следователь. — Нам стоит окончательно прояснить обстоятельства произошедшего и раскрыть все карты.

Пейоль исподлобья зыркнул на Гончую, но промолчал. Гийом же, наоборот, дружелюбно махнул рукой, приглашая собеседника присесть к ним.

В дверь таверны постучали. Капитан даже вздрогнул: каждый раз за последние несколько часов, когда кто-то входил в зал, сразу же происходило нечто необъяснимое. Однако сейчас сдержал себя, понимая, что эта ночь наконец-то закончилась. Тем более, что Луп взял ситуацию в свои руки, прокричав «Входите!».

Вошел еще один человек из Длани — все они в своих черных латах выглядели щенками одного помета, поэтому был ли это один из тех ли, кто уже торчал здесь или нет, капитан не взялся бы сказать. Гончая быстрым шагом подошел к Лупу де Марку и остановившись возле него замялся.

— Ну? — спросил следователь.

— Э… — вошедший стрельнул глазами на Гийома и Пейоля, после обратил взор на начальника.

— Докладывай уж, — вздохнул следователь. — Эти и так слишком много знают.

— Поймали, господин де Марк, — выдохнул гончая. — В трех лигах отсюда, по дороге на север.

— Парень? — спросил Луп.

— Ребята помяли чуть-чуть, но жить будет.

— Начинайте допрашивать.

— Уже начали.

— Если что-то по делу скажет, сразу докладывайте, — де Марк вскинул брови. — А что ж девица?

Гончая замялся, потупился, но потом все равно поднял голову и посмотрел в глаза Лупу:

— Сбежала, — и не давая начальнику разозлиться, быстро продолжил. — Достала из рукава стилет, пырнула Карла в шею, прыгнула как бестия на его коня, хлопнула каблуками по бокам и улетела в чащу. Мы бросились вслед — тоже верхами, — но куда там. Звериные тропы — не лес, а лабиринт. Полчаса рыскали, без толку, — он пожал плечами и снова виновато опустил голову.

Луп стукнул по столу — так, что кубки зазвенели.

— Тварь. Конечно, поди-то найди ее, каждую тропку здесь с детства знает, — следователь по-звериному оскалился.

Гончая отшатнулся. Луп махнул в сторону тыльной стороной кисти, мол, иди. Но не успел тот подойти к двери таверны, как его снова окликнул де Марк:

— Допросите как следует парнишку-кучера. И вот еще что, Артур, — следователь, показывая, что не злится на гончую из-за промашки, назвал того по имени. — Поставь человека у двери здесь. А еще кто-нибудь пусть озаботится, чтобы Дидье и его ребятки не подслушивали со стороны кухни. Будь добр. — Еще секунда и Луп бы даже улыбнулся, но нет. Это был просто приказ.

Гончая вышел, а следователь пошарил глазами по столу, увидел ничейный кубок — стоявший одинаково далеко, как от Гийома, так и от Пейоля, ухватился пальцами за ножку, поднял и сделал несколько глотков.

— Итак, продолжим, — он хлопнул кубком об стол.

— Госпожа Роган… — скромно начал Пейоль, — Вы сказали, что она знает эти места…

— Мелисса — дочь барона Седьюра, — перебил Луп. — Незаконнорожденная.

Гийом помотал головой, потом, не отводя глаз на следователя, спросил.

— Мелисса Роган, она же все кто-то там, кого вы так долго перечисляли — дочь барона Седьюра, на развалинах замка которого мы сейчас сидим?

— А что вас удивляет, капитан? — пожал плечами Луп. — Девчонка каким-то чудом смогла выбраться из горящего поместья. — В его глазах мелькнуло какое-то воспоминание. — Что ж, в жизни всякое бывает.

— Получается она наследница этих земель, а мы с капитаном, так — мимо проезжали? — вмешался Пейоль.

— Я сказал, незаконнорожденная. Будь она сыном — еще бы попыталась отстоять свои права на земли, но дочь — нет, — отрезал Луп.

— Замок Седьюр сгорел, незаконнорожденная дочь барона чудесным образом спаслась… — Гийома словно осенило. — То есть, та трагедия была не случайностью?

Лицо королевского следователя стало серьезным. Он шмыгнул носом, как бы не боясь начать свое повествование, потер пальцем щеку, но все же решился:

— Понимаете, господа… — повисла пауза, — Надеюсь, что все сказанное сейчас останется между нами?

Гийом чертыхнулся про себя, проклиная всех политиков королевства вместе взятых. Однако вслух ничего не сказал, а только кивнул.

— Естественно, — проворчал Пейоль. — Мои части тела больше рады сосуществовать друг с другом коллективно, а не в разных частях комнаты, после того, как их разложат по углам люди Длани.

Луп понимающе улыбнулся, но продолжил:

— Итак. У барона Седьюра, помимо страсти к молоденьким горничным, было еще две чрезвычайно вредных привычки. Во-первых, коварный аристократ зачем-то хранил в подвалах башен своего маленького замка гигантский запас пороха — столько, что хватило бы на пару захватнических войн. — Следователь многозначительно посмотрел на тех, кто сидел перед ним, лицо его было серьезно, он воздел перед собой правую руку, держа ладонь параллельно столу.

Гийом отставил кубок и теперь не скрывал своего любопытства. Все же его отец был вассалом барона Седьюра. Пейоль, наоборот, то и дело прикладывался к вину, а де Марк продолжал:

— Во-вторых, наш аристократ очень любил строить заговоры против короны, — Луп поднял вторую руку, заведя ее снизу — под правую, — Возможно, оба этих недостатка так и остались бы незамеченными, но у слуг барона были о-очень длинные языки, — рассказчик многозначительно оглядел своих слушателей, — И вот это уже привело к ужасному несчастью.

Следователь хлопнул в ладоши. Звук эхом отразился от стен залы. Пейоль поперхнулся вином и брызнул красными каплями на стол. Гийом же так и продолжал сидеть, не моргая, пару мгновений помедлил, сомневаясь, нужно ли уточнять, но потом все же спросил:

— Вы сожгли барона вместе с замком и всеми домашними?

— Корона наказала предателя, — жестко парировал Луп де Марк и потянулся к своему кубку. Все молчали.

— Давайте вернемся к сегодняшнему, а точнее вчерашнему вечеру, господин следователь, — попытался разрядить обстановку слуга. — Я все пытаюсь понять, что же все-таки сегодня произошло. Давайте с самого начала.

Лицо Лупа смягчилось. Не глядя на все еще сурового Гийома, он повернулся к Пейолю и спросил:

— Что вы хотите принять за точку отсчета?

— Подождите, — капитан перебил следователя, подавив в себе зарождавшуюся внутри злость — сильнее хотелось узнать правду. — Я буду выкладывать все по порядку, а вы — господин Слово и Длань Короны — дополнять, — Гийом подпустил в свой голос яда.

— Но-но, не забывайтесь, — с показным добродушием улыбнулся Луп, но глаза его оставались серьезными. — Впрочем, мне нравится ваша идея. Давайте. Начните с той злополучной ночи, когда произошло покушение на короля Кристиана. Точнее с момента, когда вы пришли в себя после этого происшествия. Наш милый Пейоль, — гончая благодушно повернулся в сторону толстяка, — Тоже подскажет, если появятся какие-либо упущения.

Гийом замолчал, вынужденно соглашаясь с разумным подходом королевского следователя. А потом начал:

— Сначала факты. Под утро, когда я дежурил перед королевскими покоями с тремя другими гвардейцами, к нам ворвались пятеро убийц…

— Замечу, что слуги, которые должны были сменить к этому времени факелы, по какой-то причине опаздывали, — встрял Луп.

— Так и есть. Это-то меня и насторожило, — я приказал солдатам прийти в боевую готовность… кажется, — Гийом замялся. — Но знаете, сейчас это неважно. После в комнату ворвались люди в черном… Мы сражались… — он задумался, вспоминая события той ночи, — Бой был скоротечным, товарищи погибли, нападавшие тоже. Подоспела подмога. Меня ранили в руку, — капитан продемонстрировал все еще забинтованную культю. — Потом я потерял сознание. Здесь все, — подытожил он.

— Дальше? — мягко подтолкнул Луп.

— Дальше я ничего не помню. Тут лучше знает Пейоль. Потому что я был без сознания, меня там чем-то поили, мазали, обертывали руку…

— Не «поили» и «мазали», а «поил» и «мазал» — конкретно это был я, — обиженно вставил слуга.

— Да-да, — рассеянно пробормотал Гийом, потом опомнился и повернулся к Пейолю, — Иначе б я не выжил… — капитан замолк, потом добавил, — Наверное во дворце шло какое-то расследование

После этого он обратил свое внимание на Лупа, думая, что тот продолжит, но следователь молчал и ждал продолжения.

— Так вот, — Гийом продолжил, — По словам Пейоля, я отлеживался в своей комнате, когда пришел герцог Ортанский с этим… — гвардеец повернул голову в сторону входной двери в таверну, — кучером. Герцог выразил благодарность короля за то, что я спас Его Величеству жизнь и в качестве награды выдал мне бумаги на земли барона Седьюра и освобождение налогов на сорок лет.

— Ага, — пессимистично встрял Пейоль, — а еще они сперли ваш гвардейский кинжал и отправили вас в отставку…

— Хочу обратить ваше внимание, — перебил слугу Луп. — Это важно для дела. Запомните несколько вещей. Первое — предположительно, именно тогда украли клинок. Второе — вас отправили в отставку, но с сохранением звания. Третье — о чем, возможно вы и не подозревали — бумаги на передачу баронства Седьюр сенешаль подделал, король об этом не знал.

— Ах он ссу…, — зашипел слуга.

— Молодой человек, мы к этому еще вернемся, пока же давайте только фиксировать факты, — остановил Пейоля жестом королевский следователь.

Толстяк шумно втянул ноздрями воздух, но спорить не стал. Просто молча взял свой кубок и сделал несколько жадных глотков, после чего грохнул металлом об стол. Гийом не обратил на это никакого внимания:

— После этого Его Светлость настоял, чтобы мы с Пейолем немедленно уехали из столицы — понятное дело в Седьюр. Мы и поехали…

— Давайте я продолжу, с учетом обстоятельств, которые вы не знаете и не можете знать, — мягко прервал следователь. — Вы выехали — сначала тряслись сколько-то там дней в карете, потом двинулись верхом. Так? — Пейоль и Гийом молчали, не имея возражений. Луп стал говорить дальше, — Примерно в это же самое время в Жирази происходили следующие события, — Луп перевел дыхание и тоже глотнул вина. — Некая особа, известная нам под именем госпожи Мелиссы Роган, получила от своего хозяина — герцога Ортанского несколько весьма конфиденциальных писем к членам королевского Совета, касающихся политических союзов…

Следователь остановился, вскинул руку, вспомнив нечто важное. После чего протянул ладонь в сторону Пейоля и, как бы невзначай напомнил:

— Кстати, дружок, верни мне их.

— Пожалуйста, не очень-то они мне и были нужны ваши записочки, — пробурчал слуга Гийома, но было видно, что он вытаскивает сверток из-за пазухи с видимым сожалением.

— Спасибо, — улыбнулся Луп, принимая письма. На полминуты замолчал, перебирая бумаги и одобрительно сам себе кивая. Потом свернул их в трубку и сунул в карман плаща. После снова обратился к Пейолю — Я же, с вашего позволения, не буду останавливаться. Итак, наша коварная Мелисса — доверенное лицо и один из лучших агентов Ортанского — обязуется развезти конфиденциальные письма некоторым членам Совета. Однако в дело вступает еще один персонаж — Ноэлла.

Следователь. перевел дыхание, потом снова взял — теперь уже ничейный — кубок со стола и отпил, а после продолжил:

— Некоторое время назад девушка влюбилась в простого парня Клода — они встречались несколько раз, когда та проезжала со своей госпожой через родные места — земли покойного барона Седьюра. Клод же — оказался не простым парнем, он долгое время работал в городе помощником аптекаря, познал красивую жизнь, поэтому и мог разговаривать со служанкой аристократки на одном языке…

— Вся эта романтика — ваши догадки, — хмыкнул в свои рыжие усы Пейоль, перебивая следователя.

— Допустим, но предположим, что все было именно так. Не мешайте, — Луп с наигранной грозностью обратился к слуге капитана, — На чем я остановился? Ах, да. Девушка спуталась с этим дурачком и они придумали гениальный, с их крестьянской точки зрения, план: Ноэлла находит некий компромат на свою госпожу и продает его заинтересованным лицам. Компроматом стали письма Ортанского к своим конфидентам. В качестве покупателей должны были выступить люди Длани…

— Ну, это вы однозначно придумали, — воскликнул Пейоль.

— Ахах, — теперь уже следователь откровенно насмехался над толстяком, — Она действительно вышла на нас и хотела продать эти письма. Причем, глупышка сама не понимала, какие бумаги попали ей в руки. Увы, мы не успели договориться о цене, — следователь с сожалением вздохнул. — Просто Роган спешно уехала из города и, естественно, забрала с собой Ноэллу. Любопытно, что в этот раз с ней ехал еще один человек Ортанского — тот самый паренек, что играл роль кучера. У него была одна задача — указать агентессе на Гийома, ведь она-то не знала в лицо ни капитана, ни вас, уважаемый Пейоль.

Слуга капитана зарделся, будто ему предложили сыграть главную роль в спектакле королевского театра. Луп, увидев это, снова решил перевести дух и ухватил кубок.

— Но все равно, я запутался, — Пейоль воспользовался паузой, чтобы задать еще один вопрос. — Допустим, эта Роган была гонцом Ортанского и везла куда-то эти подозрительные письма. Допустим, Ноэлла сговорилась с Клодом и хотела их продать людям Длани, чтобы начать красивую жизнь. Но откуда эта… — он остановился подбирая слова, — Эта коварная лисица могла знать, что встретит здесь нас?

— Прекрасный вопрос, мой друг, — снова обратился к нему Луп. — Это подозрительное совпадение. Понятно, что теоретически такое могло случиться: дорога в Седьюр и дорога, по которой ехала Роган — это одна и та же дорога. Но вряд ли они надеялись, встретиться с вами, тем более в бурю в стоящей на отшибе таверне. Вероятно, служанку в тот момент, когда карета агентессы выехала из столицы, уже подозревали в воровстве. В другое время, ее бы просто прирезали кинжалом почтенного господина Эстре, где-то по пути, — следователь уважительно посмотрел на капитана, — а потом выбросили в придорожных кустах.

— Получается, что они заранее надеялись по дороге убить двух зайцев: избавиться от Ноэллы и подставить меня, обвинив в этом преступлении? — спросил Гийом.

— Готов поспорить на свое годовое жалованье, что да, — согласился Луп. — А теперь представьте, как они обрадовались, когда вы появились здесь, так вовремя. Оказалось, что можно решить несколько проблем одним махом. Все герои пьесы собрались на одной сцене: Клод, Ноэлла, беглый гвардейский капитан…

— Беглый? — вскинулся Гийом.

— Конечно, — парировал следователь. — Напомню, что вас «отпустил» герцог Ортанский. Ни король, ни люди Длани, ведущие следствие, об этом не подозревали.

— Но в итоге все пошло не так? — на всякий случай спросил Пейоль, заранее зная ответ.

— Мы же следили за Ноэллой с тех пор, как она предложила агентам Длани выкупить письма. Плюс и госпожа Роган — не посторонний для нас человек. А тут еще и капитан дворцовой гвардии, который героически спас короля от убийц, почему-то поспешно покинул дворец, — Луп развел руками. — Вы совсем не уважаете господина де Монтье. Не послать доверенного человека следом он просто не мог.

— Ладно, — Пейоль был согласен со всем сказанным. — И это Люк все же убил Ноэллу?

Следователь дал понять, что это правильное предположение. Пристально взглянул сначала на капитана, потом на слугу:

— Есть ли еще что-то, господа, чтобы вы хотели прояснить?

— Есть! И полно! — подскочил Пейоль. — Как вы узнали, что все в итоге будет происходить здесь? Ведь вы сами говорили, что Псы… — слуга хмыкнул и исправился, — Что люди Длани пережидали бурю неподалеку отсюда. Как так?

— Вы слишком горячитесь, господин Пейоль. Если бы у нас под рукой была карта, я бы просто показал вам, что эта таверна — самая вероятная точка пересечения путей господина капитана и Мелиссы Роган, если учитывать скорости передвижения. Ну… Ну, а еще господин Дидье некогда получил это жирное место на бывших землях барона Седьюра для своей будущей таверны именно благодаря Длани. С тех пор он иногда оказывает нам незначительные услуги. Например, рассказывает, что часто путешествующая одинокая госпожа, сопровождаемая служанкой и кучером,имеет привычку останавливаться на ночлег в этом заведении…

— Хорошо, — этому я, пожалуй, не буду удивляться. — Пейоль насупился и вроде бы даже притих.

— Последний вопрос, господа, — Луп де Марк устало поднял руки. — Время, извините.

Гийом молчал, обдумывая все, что только узнал. Ох, в какой клубок политических интриг их затянуло. И это, несмотря на все те усилия, которые он прилагал, чтобы держаться от всех этих Ортанских, Монтье, Ланже и прочих подальше.

— Можно еще два вопроса, господин де Марк, — взмолился Пейоль. — Ну, пожалуйста, — толстяк картинно сложил руки — ни дать, ни взять священник возносит молитву.

Губы следователя расплылись в легкой улыбке.

— Так уж и быть, только быстрее.

— Первый, — скороговоркой выстрелил слуга. — Что было в этих письмах?

— Письма прелюбопытные и связывают герцога со многими членами Совета, которые раньше предпочитали не лезть в большую политику. Однако большего я вам не скажу. Второй вопрос?

— Если сенешаль Его Величества выписал капитану бумаги на земли барона Седьюра без ведома короля, то получается, мы остались ни с чем?

Гийом вскинул брови. Похоже, он, в отличие от ушлого Пейоля об этом так и не подумал. Мелькнула мысль, что раз уж из дворца его попросили, то можно было бы снова вернуться в регулярную армию — не капитаном, конечно. Но хотя бы лейтенантом. Пусть и в захудалую часть, где-нибудь на границе. Все это уже в его жизни было, не такая уж и страшная участь… Скорее даже наоборот.

Луп потер руки, ему надо было принять важное решение. Потом скорчил хитрую рожу и повернулся к Гийому:

— Покажите мне бумаги на землю, Эстре.

— Сейчас, — Гийом полез за отворот камзола и достал свернутый вчетверо листок.

Луп развернул и бегло прочитал, после обратился к Пейолю:

— Выйди наружу, сынок, и попроси у кого-нибудь из гончих перо и чернильницу. Там должны ошиваться минимум пара-тройка ребят с походными наборами. Только давай мигом.

Толстяк проворно подскочил, пересек в мгновения ока зал, врезался всем телом в дверь, распахнул ее, выбежал наружу и заорал: «Эй, орлы, господин де Марк требует перо и чернильницу!».

Через минуту письменные принадлежности лежали на столе перед королевским следователем.

Следователь аккуратно разгладил лист бумаги, который чуть ранее передал ему Гийом. Примерился, макнул перо в чернила, а после размашисто черканул что-то внизу — под печатью и подписью королевского сенешаля. После посыпал лист песком и помахал им, дожидаясь, когда чернила высохнут, аккуратно сложил документ и вернул капитану.

— Что ж господин Эстре, баронство Седьюр, теперь ваше.

— Э-э… — Пейоль, застыл возле стола, — Вы это? Вы что?.. Как так-то?

Луп встал со скамьи и двинулся в сторону стойки. Отойдя на пару шагов, развернулся. Лицо следователя приняло грозный вид. Он упер одну руку в бок своих мрачных лат, другую обратил ладонью к капитану и его слуге и произнес, изображая из себя дешевого ярмарочного актера:

— Я — Длань и Слово Короля. Все, что сделано и сказано мною, есть повеление, слово и деяние Короны.

— А что, так можно было? — Пейоль вылупил глаза, не понимая, всерьез это было сказано или нет.

Луп сменил картинную позу на более простую, опустил руку и расслабился. А после пояснил, усталым голосом:

— Вы не понимаете? Я и вправду есть Слово Короля. Герцог Ортанский подсунул вам фальшивку, а королевский следователь Луп де Марк — точнее считайте, что сам король, сделал из этой пустой бумажки настоящий документ.

— Подождите, — вскинулся Пейоль, — А если вас.. не знаю, засудят там за самоуправство. Де Монтье или еще кто-нибудь?

— Мой глубокоуважаемый начальник граф де Монтье за этот поступок может разрезать меня на двенадцать кусков и скормить свиньям. Или привязать к ногам кусок мрамора и кинуть в море. Или сунуть связанного в клетку к тиграм в королевском зоопарке, — с грустью сказал Луп. — Но отменить этого решения не может. Оно же не мое — а короля. Как вы не понимаете? Если де Монтье отменит решение следователя Длани, то получится, что следователи Длани ничего не решают. Поэтому Седьюр — ваш.

— А вас бросят тиграм? — на полном серьезе спросил Пейоль.

Луп расхохотался, наверное впервые за время их знакомства выразив настолько искреннюю эмоцию. Он не стал отвечать на вопрос слуги капитана. Следователь отошел от стола, обогнул стойку и, подойдя к двери в кухню, громко постучал в нее. Почти мгновенно та приоткрылась, выглянул Гончая — кто бы удивился.

— Позови мне девчонку, — коротко бросил следователь.

Через секунду на пороге появилась Овечка — как всегда, робко потупившая глаза. Луп жестом пригласил ее в зал и, не глядя идет ли она за ним, подошел к камину, не обращая внимания на застывших в недоумении капитана и Пейоля.

— Ты хорошо себя показала этой ночью, — королевский следователь остановился и повернулся к покорно следовавшей за ним девушке. — Я же, в свою очередь, хочу предложить тебе службу в Длани.

Она оторопела, ее руки инстинктивно прикрыли разинувшийся то ли от удивления, то ли от ужаса рот: Дланью в деревнях до сих пор пугали детей. А тут такое.

— Если ты согласишься, тебя ждет новая жизнь. Придется много трудиться и многому учиться, но за добросовестное отношение к службе будешь хорошо вознаграждена, — продолжил Луп. — Поверь мне, я хорошо разбираюсь в людях и знаю, что у тебя получится: тем более, я уже знаю, чем именно тебе придется заняться после обучения.

Овечка перестала дрожать и, кажется, сумела взять себя в руки. Глаз ее, не обезображенный бельмом, сверкнул серьезностью, которую никто, наверное, никогда в ней не наблюдал. Она сжала обеими руками передник и выдавливая из себя слова спросила, заикаясь — то ли от по какой-то причине пробудившейся в ней наглости, то ли от необходимости произнести столько слов за раз:

— А-а.. у мен-ня буд-дет своя ком-м-м-ната, гос-с-подин?

— У тебя будут две своих комнаты и даже своя собственная служанка, черт возьми, — прогремел громом Луп.

Он взял недоумевающую Овечку под локоть и повел к выходу из таверны. Гийом привстал и спросил тихо, глядя в спину уходящему Лупу:

— А что будет с Ортанским?

Следователь замедлил шаг, обернулся через плечо:

— С сенешалем? Ничего, я думаю.

— Постойте. — возмутился Пейоль. — А как же подделка бумаг на баронию? Письма? Убийство Ноэллы? Показания кучера, в конце концов.

Луп остановился и повернулся к ним всем телом, продолжая держать под руку Овечку и, тщательно расставляя слова, ответил на все аргументы слуги:

— Право на землю подтверждено Дланью. Письма, как я упоминал, интересные, но, по сути, это просто финансовые переговоры. От убийства герцог точно открестится. А кучер… Свалить второго человека в государстве на основе показаний какого-то сопляка? — следователь пожал плечами, потом повернулся к двери и продолжил движение.

— Да, как так-то же! — хлопнул по столу ладонями возмущенный Пейоль.

Но Луп с Овечкой уже не слышали этого возгласа — дверь за ними захлопнулась. Было слышно, как звучат на улице приказы офицеров, шуршат колеса возков и карет, ржут лошади. Через какое-то время все стихло. Капитан и слуга остались в таверне одни, и ничто не нарушало покой этого утра. Гийом размышлял, на кой ляд хромоножка понадобилась Длани, но потом понял, что все равно не поймет логики Лоупа, переключил внимание на толстяка.

— Знаете, к какому выводу я в итоге прихожу, капитан, — сделал загадочное лицо Пейоль и замолк.

— Ну же, не томи.

— Самое худшее свойство богатых людей — это жадность. — философски изрек слуга и поднял свой сарделькообразный палец вверх, изрекая эту великую мудрость.

— Поясни, — обратил на него свой взор Гийом.

— Посудите сами, — пояснил Пейоль. — Если бы этот всяко могущественный и лопающийся от чувства собственного достоинства сухарь герцог Ортанский не пожадничал и выдал вам вместо этих заштатных руин какое-нибудь сытное графство на юге, — толстяк повел головой в сторону окна, — Все бы только выиграли. Вот считайте. — он растопырил ладонь, — Роган бы преспокойно укокошила дурочку-служанку, забрала бы у нее письма и тряслась бы сейчас в своей карете за сто лиг отсюда — это раз. — слуга загнул один палец.

— Так, — протянул Гийом. Но Пейоль уже продолжал.

— Клод был бы жив, хоть и без своей зазнобы — это два. — толстяк загнул второй палец, — Теперь дальше. Сам королевский сенешаль радовался бы, что все у него идет по плану и люди Длани не дежурят под его окнами. Это три. А мы с вами нежились бы на берегу залива, попивая виноградный нектар — чем не четыре?

— Тебе не откажешь в мудрости, друг мой, — Гийом не выдержал и расхохотался.

— Вы никогда меня не слушаете, а я знаете сколько всего умного узнал, пока был в монастыре, — Пейоль картинно воздел руки к небу.

— Увы, дорогой Пейоль, южного солнца нам не досталось, поэтому придется сажать свои кущи на этой бренной земле. — капитан притворно вздохнул, подыгрывая слуге. — Говорят, на пепле получаются самые лучшие всходы.

— Так выпьем же за это, капитан! — и они стукнулись кубками.

Эпилог. Игра продолжается

В дворцовом парке было светло как днем, несмотря на то, что солнце давно уже село. Слуги с факелами стояли неподвижно через каждые два десятка шагов. Всюду горели, развешенные на раскидистых ветвях деревьев разноцветные фонарики. Яркие вспышки в глубине освещали попеременно, то жонглеров, виртуозно подбрасывавших огненные шары, то столпившуюся вокруг них публику.

По дорожкам прогуливались парочки. Кое-где толпились группы придворных дам и кавалеров, шушукавшихся между собой. То тут, то там раздавались взрывы хохота. Слышался звон бокалов. Сновали лакеи с подносами, уставленными едой и напитками. Жизнерадостный гомон и смех разливался по парку, создавая непередаваемое ощущение. Однако, ничего удивительно тут не было — День урожая, выпадавший на осеннее солнцестояние, действительно был главным праздником королевства. А двор, в целом, умел отмечать праздники с размахом, не говоря уже о таком важном.

Дворец гудел, предаваясь веселью, но главное событие вечера было еще впереди — всех собравшихся ждало Большое Королевское представление. Специально для этого раз в году, за месяц до заветного дня, в столицу съезжались лучшие актерские и цирковые труппы, считавшие, что им не зазорно похвастаться своим мастерством перед самим королем. Претендентов строго отбирали люди сенешаля Его Величества. Как итог — король и немногочисленные приглашенные на праздник могли насладиться выступлением лучших из лучших.

Впрочем, и простой люд тоже праздновал. За стеной, которая ограждала территорию дворца, на площади перед дворцом гремело свое торжество. В честь Дня урожая королевские виночерпии выкатили на площадь большие бочки — на радость простым горожанам. На кострах, разложенных тут же, отливая политыми маслом боками, жарились быки. Всюду выступали музыканты, фокусники, акробаты — столица веселилась.

Граф де Монтье стоял на широком балконе, выступавшем из второго этажа королевского дворца, словно высунутый каменный белоснежный язык. Острый взгляд немолодого, но еще не старого главы самого смертоносного оружия Его Величества — беспощадной Длани — был устремлен поверх парка. Где-то в ночной тьме, над острыми зубцами стены он видел что-то, лишь одному ему доступное.

Хищный профиль всем своим видом выдавал готовность к атаке: прищуренные карие глаза, слегка прикрытые желтыми от возраста веками, крючковатый нос, тонкие поджатые губы, седой хохолок волос, растрепанный ветром — все это напомнило бы стороннему наблюдателю, будь таковой тут, готовящегося к атаке коршуна.

Гончая так погрузился в свои мысли, что не сразу услышал стук трости за спиной. Потом медленно повернулся. Навстречу ему шел пышно разодетый сенешаль короля. В полушаге от него, не отставая, за левым плечом плыл граф де Ланже. Оба остановились на фоне яркого арочного проема бальной залы, где тоже бушевало пиршество.

— Герцог, — Монтье отвесил дежурный, ни к чему не обязывающий, легкий поклон в сторону Ортанского. Потом легким кивком поприветствовал его спутника. — Граф.

Сенешаль тоже качнул головой. Де Ланже же, наоборот, поклонился, чуть ниже, чем стоило. С одной стороны, они были равны по статусу — оба обладали графскими титулами. С другой — за спиной Луи де Монтье стояла всемогущая Длань и в иерархии дворца Гончая стоял на одной ступени разве что только с Ортанским.

— Я хотел спросить, — все ли в порядке. — Вежливо поинтересовался сенешаль короля, отвечавший по должности за устройство праздника.

— В каком смысле, — не поняв, удивленно переспросил де Монтье.

— В смысле безопасности, — герцог небрежно обвел рукой пространство возле себя. — Я, конечно, понимаю, что половина присутствующих — это агенты Длани…

«А вторая половина — твои, хитрый лис», — подумал про себя Гончая. В то же время, герцог Ортанский, делая вид, что поддерживает светский разговор, продолжил:

— После того прискорбного случая с покушением… — он замялся и прервал реплику на полуслове. — Кстати, как обстоят дела с расследованием? Я слышал, все нападавшие мертвы. Есть ли какие-то зацепки?

— Длань ведет следствие. — сухо бросил граф, — Надеюсь, заказчики этого гнусного преступления недолго будут разгуливать на свободе.

— Ходят слухи, что при одном из нападавших обнаружили альмерские дублоны… — сенешаль не стал продолжать, а просто ждал ответной реакции.

Де Монтье хотел было скривиться, но сдержался — крысы Ортанского проникли в его святая святых. Он не мигая смотрел в глаза королевскому сенешалю, тот отвечал взаимностью, но первым все же уступил Гончая.

— Я крайне удивлен, видя вас здесь граф, — он повернул голову к де Ланже.

— Почему? А где я должен по-вашему быть? — смутился тот.

— Мои люди сообщают мне, что в Ланжероне неспокойно, — изображая участие, начал говорить Монтье, притворно забыв о пикировке с герцогом. — В водах залива видели пиратов. Два рыбацких поселка разграблены. Сдается, что в такое непростое время владетель побережья должен решать эти срочные проблемы, — де Монтье с показной дружелюбностью улыбнулся.

— Я… Я не знал. — замялся де Ланже. — Возможно гонец с этими новостями еще в пути.

— Я бы не слишком доверял гонцам в наше время, — де Монтье как бы отвечал на реплику графа, но сам пристально обратил свой взор на Ортанского. — Особенно, если речь идет о важных письмах.

Глаза герцога полыхнули яростью, но лицо осталось невозмутимым. Усилием воли сенешаль погасил это пламя, но внимательный Гончая заметил, как пальцы политического соперника сжали набалдашник трости.

— А что же, Монтье, — Ортанский взял себя в руки и спросил, будто ответ на следующий вопрос его совершенно не интересовал, — Этот капитан… как там... — герцог покрутил в воздухе пальцем.

— Эстре. — де Ланже постарался, чтобы это прозвучало услужливо.

— Да, Эстре. — делая вид, что только что вспомнил имя гвардейца, согласился Ортанский. — Он разве не причастен к покушению? Ведь так поспешно покинул столицу.

— Что вы, герцог, — показно возмутился Гончая, сделав вид, что не заметил, что собеседник пропустил приобщавшую его к аристократии приставку «де» — Да ведь вы и сами вручили потерявшему руку бедняге якобы королевскую благодарность. — Слово «якобы» было произнесено с нажимом,и Ортанский на миг смутился.

Почти не делая паузы, де Монтье продолжил.

— Вчера я разговаривал с Его Величеством. Он счел этот дар соответствующим поступку храброго офицера. Единственное, о чем король жалеет, что не смог лично поблагодарить смельчака, спасшего жизнь владыке государства. Хотя… Я думаю, что скоро такая возможность предоставится.

— Думаете, что этот безрукий капитан вернется на службу? — ухмыльнулся из-за спины герцога де Ланже.

— Если подобное случится, то уверен, Его Величество будет непротив. Но я не об этом. — Де Монтье посмотрел сначала на встрявшего в разговор графа, потом снова вернулся к Ортанскому. — Позволю напомнить, что вы. Именно вы всучили Эстре от имени короля никому не нужную маленькую баронию. Но это значит, что вместе с землями бравый капитан получил и соответствующий титул, а следовательно — и голос в королевском совете. — Гончая замолчал, а глаза его удовлетворенно сверкали.

Герцог подобрался, пальцы еще сильнее впились в трость. Потом развернулся вокруг своей оси и быстрой походкой направился прочь — к входу в бальную залу. Следом за ним семенил де Ланже.

Раздался громогласный звук гонга, после которого шум — и внизу в дворцовом парке, и за ярко освещенной аркой, отделяющей балкон от праздничной суеты — внезапно стих. Раздался зычный призыв церемониймейстера:

— Дамы и господа, прошу вашего внимания. Большое представление начинается!

Де Монтье, будто соглашаясь, кивнул.