Тайна Зала №13

Глава 1: Бумажный самолёт Чарльза Вейла

Глава 1: Бумажный самолёт Чарльза Вейла

Бумажный самолёт. Маленький, неровный. На одном крыле — дырка, результат моей неаккуратности. Несовершенный самолётик.

Сминаю его в комок и бросаю в мусор — к остальным несовершенствам, вышедшим из-под моей руки.

Что такое творчество? И зачем человеку воображение? Наверное, они зависят друг от друга. Воображать я, вроде бы, умею… Так почему же я не могу ничего создать?

Не могу нарисовать хоть что-то достойное. Не могу написать ни строчки. Не могу петь, играть, лепить. Чёрт, я даже нормальный бумажный самолётик сделать не в состоянии.

Я беру стакан с водой, отпиваю и откидываю голову на спинку стула. Голова болит. Пил я таблетки. Почти соблюдаю постельный режим — кровать ведь в одной комнате со мной.

Ничего не помогает.

Беру чистый лист. Пробую снова.

Почему я вообще заговорил о творчестве и воображении? Наверное потому, что мне кажется — у меня нет ни того, ни другого. А ведь ещё пару месяцев назад я писал. Печатался. Отправлял тексты в издательства, ждал откликов. Был уверен, что всё только начинается.

А теперь — ничего. Наверное, это и есть тот самый «творческий кризис», о котором пишут в интернете.

— Чарльз, спускайся, доставка! — доносится снизу. Макс. Один из сожителей. Его голова появляется в люке. — Или я съем всё сам.

— Не начинай, Макс. Я не в настроении, — махаю рукой и поднимаюсь со стула. — Последний вечер спокойно живу.

— Крайний, — поправляет он тихо.

Я не отвечаю. Устал спорить.

Доктор сказал — надо писать. Хоть по строчке в день. Ладно. Буду выполнять. Наверное, легче всего начать с автобиографии. Не нужно ничего выдумывать — ни персонажей, ни интригу, ни мир.

Меня зовут Чарльз Вейл. Мне тридцать три. Я родился в Лондоне. В девятнадцать лет уехал в Германию, чтобы закончить учёбу. С тех пор здесь и живу.

Нет, так слишком сухо. Где мой стиль? Где жар, где детали?

Попробую ещё раз.

Меня зовут Чарльз Вейл. Недавно мне исполнилось тридцать три. Моя семья родом из Лондона — серого, вечно сырого города, в котором всё казалось чужим. В девятнадцать я решил, что Британия — не моё. Уехал учиться в Германию: хвалили систему, обещали свободу. Поступил в небольшой, но престижный университет на западе страны. Четыре года прожил в таком же небольшом городке. Учился на историка. Получил бакалавра. Потом — магистратуру.

Через год, после скитаний по подработкам, раздумий о всяком, я переехал в Кёльн. Устроился на работу в музей (а куда ещё пойдёшь после исторического факультета?), работаю вот уже восемь лет архиватором. Ну, знаете, веду перепись новых экспонатов, перебираю бумажки — всё то, что представляешь, когда кто-то говорит, что работает в архиве музея. Работа буквально пыльная, но на жизнь хватает.

Про жизнь. После переезда я съехался со своими друзьями. Один из них только что угрожал, что украдёт у меня еду — Макс Бройер. Этот высокий лоб младше меня на пару лет. Учился на факультете экономики, завалил экзамен в первый раз. После выпуска неожиданно пошёл на курсы «О том как пойти в политику». И нет, он не стал политиком. Но устроился с госаппарат. Тоже перебирает бумажки, только поважнее.

Второго нашего соседа я представлю чуть позже, когда хотя бы увижу его — парень умирает на подработках с самого начала года. Завёл девушку, а ей всё не хватает внимания и подарков. Мы с Максом пожимаем плечами. Горький опыт — тоже опыт.

…

Моя комната была небольшой. В ней стояла одноместная кровать, небольшой стол, полка с книгами и шкаф, заполненный одеждой. На шкафу томилось несколько коробок и чемодан. Белые стены моей комнаты часто давили на меня после переезда — я ощущал себя, словно сижу в больнице для душевнобольных — поэтому я обклеил всё светодиодными лентами и комната стала светиться синим.

Я спустился по лестнице на этаж ниже.

Дом, в котором мы живём, стоил немало, но поделить аренду на троих и мы могли многое потянуть. На первом этаже живут мои друзья, на чердаке — я.

Открыл входную дверь, за ней стоял парень с сумкой в руках. Он радостно меня поприветствовал по-немецки, но я быстро поправил его речью на английском — тот пару секунд недоумевал, но исправился.

— Вот чаевые, — я протянул ему пару монет.

Доставщик передал мне пиццу, поблагодарил и убежал в свою машину. Видимо, поспешил доставлять следующий заказ.

Такая вот у меня жизнь. Ничего не обычного. Еда с доставки, работа в музее, жизнь с двумя друзьями. И мне 33 года…

…

Ладно, это же никто, кроме меня не увидит, да?

Есть одна вещь, которую я скрываю уже больше года. Кажется… Я колдун! Ну, маг скорее, колдун как-то плохо звучит. Волшебник, в общем. Чародей. Ой, слишком много синонимов.

В общем, где-то около года назад, к нам в музей поступил новый экспонат. Книга. Сказали, что нашли на востоке при раскопках. На чёрной потрепанной обложке неаккуратно выведено название «Некрономикон», за авторством Абдула Альхазреда.

Когда его только доставили я не обратил внимание — что я, книжек не видал в музее? Да их тысячи у нас! Проигнорировав все заметки по аккуратному обращению, я взял книгу в руки — хотел её сразу отнести на место.

И тут всё случилось! В глазах потемнело, я услышал какую-то несвязную речь на арабском. Перед глазами всплыло несколько картинок: море, чудовища, космос, исполинские монстры. Я упал и вывихнул руку (ещё полгода потом в гипсе ходил!).

Я не верю в магию. Слишком в нашем мире много научных объяснений, чтобы я вдруг поверил, что мир создал бородатый мужик в сером балахоне, который сидит на облаках и смотрит как я захожу в режим инкогнито на компьютере. Ага, а потом, после смерти, припомнит мне это и отправит меня вариться в огромный котёл. Ну, сами подумайте.

Но после той смены со мной случилось невообразимое! Я получил удивительную способность!

Удивительную…

Я читал разные книги, конечно же, я читал и фэнтези. Я знаю, что происходит, когда главный герой обнаруживает, что он особенный. Он это скрывает, но, пока другие не видят, вовсю применяет свою новую способность — изменяет мир, изменяет себя. Потом он становится богатым, популярным и весь мир начинает крутиться вокруг того, что Он скажет.

Ну… В моём случае так не получится.

Эта удивительная способность заключалась в видениях… Нет, это очень мутное объяснение. Как бы это объяснить…

Люди очень эмоциональные существа. И наши эмоции — химия мозга. И видимо, хотя человечество этому ещё не научено, наши эмоции проявляются и в физическом плане. Так, например, когда вы получаете зарплату, держите в руках конверт с банкнотами и плачете от радости — на деньгах остаётся эмоциональный отпечаток. И чем эмоции сильнее — тем отпечаток чётче.

Как я и сказал, эмоции — нечто физическое. Возможно однажды учёные смогут декодировать эти отпечатки и… Не знаю, как-нибудь их использовать?

Нет, серьёзно. Я получил удивительную способность — слышать эмоции людей через предметы. Но что мне это даёт? Вау, спасибо, теперь когда я иду в уборную и дотрагиваюсь до туалетной бумаги, я чувствую анальную боль человека. Очень классно, спасибо.

А ещё! Дайте уж пожаловаться, раз начал.

Чем чётче отпечаток, тем лучше я «вижу». Например, однажды я был в метро. Девушка передо мной уронила свой кошелёк. Я, как законопослушный гражданин, поднял его и передал девушке. Но! Подняв его, я увидел — страх. Услышал «Прошу, подайте милостыню», а затем увидел, как эта самая девушка сидит в порванной одежде и лепечет о том, как ей не хватает на еду.

Уловили?

Чем сильнее эмоции, тем больше я увижу.

В общем, прошёл год, но эта «удивительная способность» меня больше травмировала, чем пригодилась. Не сосчитать сколько раз, прикасаясь к деньгам, я видел «клубничку». Сколько раз, я ощущал себя ничтожеством, когда работал в архиве — каждый экспонат нёс в себе частичку эмоции. Чаще всего, ненависть к себе.

…

Я надел белую рубашку, выглаженные брюки. Жилетка и чёрный пиджак. Кудрявые волосы меня бесили, но облысеть я всегда успею, так что пока терплю и их.

Тональником я замазал несколько порезов на шее, которые оставил утром бритвой.

Взяв портфель, я попрощался с Максом и ушёл на работу. Была суббота, Макс Бройер по выходным отдыхает у телевизора. Любит смотреть футбол. Да и, давайте честно, мы взрослые мужики. Каждому из нас иногда нужно побыть дома одному.

Пока я иду к Музею, замечаю, что у меня закончился проездной. Мало того, что закончился, так он ещё и подорожал. Плохо-плохо… Трамвай, или как они здесь называются, С-бан пришёл с задержкой. Как всегда.

Я не стал покупать новый проездной — проехать нужно было всего две станции, и я был уверен, что контроллер не зайдёт.

Я зашёл внутрь и сел на свободное место рядом с девушкой миловидной внешности. Она мне улыбнулась, когда я упал рядом, — я улыбнулся в ответ. Достал из кармана записную книжку и ручку — решил написать несколько строк, пока еду. Девушка что-то быстро лепетала на немецком. У меня был слабый уровень, среднячок. Я уловил только то, что она не оплатила налог на радио и жаловалась своему собеседнику на это.

О чем же я хотел рассказать ещё…

Меня зовут… Нет, стоп это я уже написал. Может быть, моё хобби?

У меня нет хобби. Как минимум, такого явного. Я люблю писать рассказы. Не всегда короткие, но никогда огромные и эпохальные. Скажем так, с «Игрой Престолов» мои писульки даже рядом не стоят.

Моё хобби читать книги. За годы подготовки к экзаменам, я прочитал много исторических документов. Попробуйте спросить меня что-то про революцию. Или я откушу вам пальцы, или убегу, визжа как девчонка.

Я люблю читать фэнтези, где у героев точно всё закончится хорошо. Не люблю плохие концовки. Люблю читать книги, где главный герой — обычный человек, такой же как я. Но он делает что-то такое, что его жизнь изменяется на 180 градусов. И в лучшую сторону.

Я давно хочу написать такую книгу, чтобы все вокруг поняли, насколько моё воображение отличается от других. Насколько запутанную, сложную, но очень интересную историю я могу придумать. Чтобы люди собирались на фестивали, посвященные моему писательскому Альтер-Эго, и обсуждали: почему же этот персонаж не сделал тогда всё по-другому?

Не осуждайте меня, каждый хоть раз хотел бы проснуться популярным, нет?

— Станция «Мэрия». Направление выхода — налево.

Моя остановка. Я шёл в строю людей, словно был в армии. Все шли друг за другом. Мы поднялись из метро. Я свернул из человеческой многоножки и пошёл к большому зданию на котором было написано «Städtisches Museum für Historische Sammlungen». Или же «Городской музей для исторических коллекций», незамысловатое название, правда? Тут я и работаю.

На входе стоял охранник. Низкий мужчина, лысая макушка, квадратные очки. Генри Вольф, 54 года, настоящий ветеран нашего музея. Иногда циник.

Он сидел в своей будке и говорил по телефону. Завидев меня, он устало помахал мне рукой. Я подошёл к его окошку и дождался пока он договорит, затем завёл разговор:

— Эй, как ночь?

— Весело и бодро, — монотонно проговорил Генри, а затем повторил, — Весело и бодро.

— Кто-то уже пришёл?

Охранник обернулся и посмотрел на табель.

— Доктор Краммер и его ассистентка. Даниэль Фукс из выставочного зала… Бриджитт Нойманн из… твоего отдела.

— Однодневок сегодня не будет? — спросил я, скрывая отчаяние от присутствия Бриджитт на моей смене.

— Мне не передавали.

Мы с ним снова ударили по рукам.

— Ладно, на обеде сходим куда-нибудь. Не умри тут.

— Ничего не обещаю, я уже досмотрел все сериалы и мне нечего делать, — буркнул Генри.

— Тогда, сожалею, придётся выполнять свою работу и сторожить музей, — я засмеялся.

— Это тебе не кино, чтобы кто-то ограбил музей.

Я протянул Генри свою пропуск и он отметил меня в табеле. Войдя внутрь я заприметил несколько уборщиц. Они сновали туда-сюда, протирая поручни и моя полы. Я вежливо поздоровался с ними и прошёл в комнату для персонажа. Сбросил там некоторые личные вещи, взял из своего шкафчика бейджик. Он у нас на случай, если администрация придёт и не вспомнит наши имена. Клянусь, за восемь лет работы, я ещё ни разу не видел, чтобы они спускались в архивы.

В архивах я встретил коллегу Питера Кноблауха. Нет, он не охотник на вампиров. Устроился сюда три года назад, помогает мне разбирать очередные бумажки и во время перерыва переписывается со своей женушкой. Хороший парень.

Бриджитт не было видно.

Я упал на своё место. На столе стоял компьютер и я быстро вошёл в систему. Было несколько непрочитанных писем на рабочей почте.

«Доброе утро, Чарльз,

пишу по поводу вчерашней сверки в архивной комнате 3B. При проверке инвентаря обнаружилось несколько несостыковок в документации, касающейся ящика № 417-B (гравюры XVIII века, раздел «Unbekannte Künstler»).

Судя по журналу, последний, кто оформлял доступ к материалам — Чарльз Вейл, 14 мая. Но один из листов (гравюра с надписью «Blick auf den Weserhafen») отсутствует. Мы не нашли ни отложенных заявок на реставрацию, ни упоминания о выдаче на экспозицию.

Я не хочу поднимать шумиху раньше времени, но меня просили разобраться до конца недели. Если у тебя есть какая-то информация — напиши, пожалуйста, как можно скорее.

С уважением, Юдиф Фрайманн»

Черт, пропавшая гравюра? И куда она делась?!

Я пытался вспомнить, как прошёл вчера рабочий день. Пришёл на работу, позавтракал с Питером Кноблаух. Проверил почту: всё было в порядке, из администрации пришло письмо, что нужно проверить экспонаты из архива восемнадцатого века. Сделал запрос на гравюры восемнадцатого века, да, было.

Я их осмотрел, всё было в порядке, но на всякий случай… А, ну да, мой промах — отправил их в отдел реставрации, а в журнале не отметил. Я быстро настрочил новое письмо и отправил. Что же, могу попрощаться с премиальными.

— Господин Вейл, доброе утро! — в мой кабинет вошла ассистентка доктора Краммера, — Как ваши дела?

— Доброе утро, Луиза, — я улыбнулся девчонке, — Всё хорошо, жалуюсь на спину и соседей. Как твои дела?

— Всё хорошо, спасибо.

Луиза Бергманн, 19 лет. Учится в Кёльнском университете, на историческом факультете. Первый курс. Кажется, родственница доктора Краммера, поэтому заранее закрывает будущую практику.

— Доктор Краммер зовёт к себе? — спросил я, взяв кипу бумаг.

Луиза сдержанно кивнула, потупив взгляд на мои руки. Затем она потрясла головой, и вновь посмотрела мне в глаза.

— Да, у него есть вопросы по поводу нескольких бумаг. Они были подписаны вами.

Ну что ещё я сделал не так? Поставил лишний крестик? Перепутал местами имя и фамилию? Почему сегодня всё всем не так?

Доктор Краммер. Зовут его Вольфганг Краммер. 62 года, вдовец. Две дочери. Есть докторская степень, несколько научных статей. Главный спонсор нашего музея. Часто приезжает из-за границы с новыми экспонатами — находка, а не человек.

Сам он, конечно, человек со странностями. Но это присуще всем гениям. Немного строгий, требовательный. Напоминает преподавателей из университета, которые говорят «Это надо не мне, а вам!».

Хороший мужик.

Я вышел из кабинета, прихватив с собой кипу бумаг и ушёл вместе с Луизой. Я оглядел её. Милая девушка, мне нравятся такие. Маленькая грудь, подтянутое тело, энергичная походка — прям как у доктора Краммера. Светлая кожа, веснушки, а волосы собраны в пучок — она старается казаться аккуратной.

Луиза огляделась по сторонам, я машинально повторил. В коридоре между выставочными залами никого не было. Мы стояли около лестницы.

Она быстро развернулась и почти прыгнула на меня.

— Чарльз, — сказала она с придыханием.

— А?! — я поймал её.

— Сколько ещё нам надо скрываться?

Ой, точно, наверное надо будет дополнить мою автобиографию фактами из личной жизни.

Луиза Бергманн, племянница доктора Вольфганга Краммера. И, с недавних пор, моя девушка. Мы скрываемся по многим причинам. Во-первых, доктор Краммер придушит меня. А во-вторых, небо-ольшая разница в возрасте, из-за которой доктор Краммер придушит меня дважды.

Пока я придумывал строки для автобиографии, Луиза поцеловала меня и вытянула из мыслей.

— Что-то случилось? — спросила она.

— Н-нет, просто беспокоюсь, что нас увидят.

Она отстранилась от меня. Тогда уже спросил я, что случилось.

— Я повторю, сколько ещё нам надо скрываться? — она отвернулась и скрестила руки на груди. Грудь у неё, надо признать, хорошая.

— Любовь моя, я думал мы это уже обсуждали, — жалобно протянул я, — Подождём, пока твоя практика закончится. Потом уже представимся твоему дяде, что мы столкнулись случайно и… Всё случилось.

Я мягко коснулся её рук, обхватив сзади. Поцеловал её в щёку.

Как же так вышло, что мы с племянницей почти-моего-начальника начали встречаться? Ах-ах-ха… Ну знаете, собраться выпить после работы. Доктор Краммер — а мы с ним в хороших отношениях — доверил мне присмотреть за ней и отвезти потом домой…

Он же не сказал, что я не могу поехать с ней домой? А после оказалось, что я подлец, соблазнил её, пока она была пьяна. Что ей только девятнадцать. Пришлось брать ответственность и признаваться в любви.

Так всё и вышло.

— Ладно, хорошо, я подожду ещё немного, — тихо сказала Луиза, недалеко от нас прошла уборщица.

Она поправила свою белую блузку. Её лицу вернулся невозмутимый вид. Мы снова начали подниматься по лестнице на второй этаж. Там находились офисы «головы» музея. Администрация, доктор Краммер и несколько других важных шишек.

— Мы с доктором Краммером поссорились на днях, не могли бы вы одни зайти к нему? — она говорила очень сдержанно, видимо после нашего разговора.

— Что случилось?

— М-м… Мы поссорились.

— Что-то серьёзное?

— До скольки вы сегодня работете, господин Вейл? — мы уже подходили к кабинету Краммера.

— Как всегда, до полуночи.

— Доктор Краммер уходит сегодня в десять вечера. Давайте встретимся у вас в кабинете в половину одиннадцатого. Я всё расскажу.

Я кивнул ей, пытаясь не выдать своё любопытство. Неудивительно, что старый Краммер со своими претензиями может расстроить молодую девушку. Но чтобы Луиза захотела встретиться в ночи? Значит он сделал что-то особенное.

Всегда хотелось покопаться в грязном белье доктора Краммера. Не в буквальном смысле.

…

Я ещё не знал о том, как много мне предстоит раскопать грязного белья Вольфганга Краммера. Не знал, какие секреты прячет этот дедуля, который всегда пил со мной кофе, перед концом рабочей смены.

Меня зовут Чарльз Вейл, мне 33 года, и я работу в архивах музея в Кёльне. И это глава моей автобиографии о том, как моя заурядная особенность помогла мне раскрыть одно идеальное преступление, свершенное в стенах этого музея.

Глава 2: W - значит Wolfgang

Глава 2: W - значит Wolfgang

Когда я вошёл в кабинет доктора Краммера. Вольфганга там не оказалось. Кабинет доктора напоминал мне родительский дом. Узкое помещение с высокими потолками было заставлено дубовыми шкафами, доверху забитыми книгами в потрёпанных переплётах, я знаю эти книги – многие из них я прочитал в свои студенческие года.

На полках между книгами стояли маленькие копии известных экспонатов: Розеттский камень, бронзовый циркуль – кажется 14 века; часы, якобы принадлежавшие Аврааму Линкольну. На шкафу, сверху, стояли: чернильный прибор с позолотой, пресс-папье в виде сфинкса и фотография в серебряной рамке: две девочки в одинаковых платьях стоят на фоне Бранденбургских ворот

В центре стоял широкий дубовый стол. Он был накрыт зелёной тканью. На столе был компьютер, несколько папок, письма и книги... На стене висели: Диплом Гейдельбергского университета с выцветшими чернилами, карта торговых путей Священной Римской империи.

У окна в углу – кожаное кресло с протертыми подлокотниками. На спинке висел пиджак с заплатками, из кармана которого торчала закладка с надписью "Ex libris W.K.".

Мое внимание привлекал небольшой сейф, спрятанный за столом, в стене. На его дверце виднелась царапина в форме WK. Ни разу не видел, чтобы доктор Краммер открывал его.

Запах в кабинете был сложный: коньяк и едва уловимый аромат лаванды – может быть, от платка покойной жены, который доктор хранил в верхнем ящике. Он часто достаёт его, когда они собираются выпить.

– Чарльз Вейл! – хриплый голос раздался позади меня, я рефлекторно обернулся, будто бы кот, которого поймали, когда он крадет угощения.

Доктор Вольфганг Краммер. 62 года. Преподавал в моём университете – так мы с ним познакомились, а он пригласил меня работать в этот музей. Я обязан ему многим. Его жена умерла из-за несчастного случая, во время одной из экспедиций, которую организовал доктор Краммер. Кажется, является потомком какого-то богатого немецкого аристократа, благодаря этому у него всегда есть средства для очередной экспедиции в Египет, или чтобы проспонсировать новую выставку в нашем музее.

Я ещё успею его детально описать, а пока хватит только маленькой сводки.

– Доктор Краммер, мне сказали, вы звали меня, – я протянул ему руку и тот её крепко пожал.

Он пригласил меня за стол. Я сел с одной стороны, он – с другой.

– Луиза, я так понимаю, ушла до моего прибытия?

– Она не заходила, – немного помедлив я поправил его.

Доктор Краммер открыл папку с бумагами. Сверху лежал белый лист, явно свежий. Я быстро пробежал глазами – текст на немецком – и увидел своё имя – “Charles Wail”. Очевидно, доктор Краммер вызвал меня отчитать за прокол с гравюрой.

Не стану наседать заранее. С доктором Краммером это бесполезно. Никогда не знаешь, что он сейчас выкинет. Может быть и правда отчитает, а может посмеется с отправителя.

Я потёр руки в коричневых кожаных перчатках. Интересно, я всегда старался прятать свою “особенность”, но с доктором Краммером всё наоборот. Мне очень интересно, как же думает этот старик? Хочется дотронуться прямо до него и просмотреть всё от начала до конца.

Мне кажется это будет похоже на немое кино с Индианой Джонс. Я вдруг понял, а правда ведь, доктор Краммер очень похож на Индиану Джонса! Взрослый (даже старый) мужик, который не может всё уняться и лазит по гробницам и раскопкам, ищет магические артефакты.

– Чарльз, ты очень ценный для меня человек, – вдруг начал доктор Краммер.

Такие нежные слова? От того самого доктора Краммера? Ха-ха, не подумайте лишнего, только послушайте дальше.

– Так как вы – живое доказательство тому, что эволюция иногда даёт сбой! – гаркнул он и кинул мне листок бумаги.

Там было сказано, опять-таки, насчёт моей ошибки по поводу гравюры. Началось…

– Как можно было забыть записать в журнале экспоната, что вы передали его в отдел реставрации! Нет, это немыслимо! – он вырвал у меня листок из рук и начал перечитывать, после продолжил бурчать, – Вы хоть понимаете какое историческое значение имеют эти гравюры?! А вы думаете, что можете отдать их кому-то и не записать это?! Это не-мыс-ли-мо!

Этой части его монолога достаточно. Пока доктор Краммер отчитывает меня, я пожалуй расскажу о чём-нибудь другом.

Как я и сказал, он был преподавателем в моём университете. Точнее, он был приглашенным преподавателем. Наш устоявшийся тогда уволился, а замены ему до сих пор не нашли. И вот на следующее занятие пришёл доктор Вольфганг Краммер.

Университет Эджмонт, пять лет назад.

Приглашённый лектор, «знаменитый доктор Краммер», должен был прочитать спецкурс по средневековым артефактам. В аудиторию он ворвался, как ураган: в потрёпанной кожаной куртке, с тростью, которой тут же отшвырнул со стола чей-то забытый учебник.

– История – не пыльные книги! – он писал мелом на доске, словно все двести студентов были сворой школьников, – Это кровь, грязь и безумцы, которые рылись в могилах ради знаний!

Группа замерла. Я сидел в первом ряду – и Краммер тут же ткнул тростью в мою грудку.

– Вы! Как думаете, почему викинги хоронили своих собратьев в кораблях?

Я ответил не сразу. На меня смотрел сам Вольфганг Краммер! Я срочно вспоминал все прочитанные мною книги.

– Чтобы они ушли в загробный мир также, как провели свою жизнь? – пробормотал я.

Аудитория затихла. Потом Краммер разразился хриплым смехом.

– Идиот! – прохрипел он, – Но хотя бы не ошибся про „путешествие в загробный мир“!

После лекции он подошёл ко мне: «Вы – или гениальный болван, или знаете то, чего не должны. Завтра в семь утра у ворот кампуса. Без опозданий».

Так началось моё «ученичество». Он выдал мне бумагу на прохождение практики у него в музее. Дал мне работу, за которую я ему буду благодарен долгие и долгие годы.

Наше время

Сейчас же Краммер закончил монолог, швырнул папку на стол и прищурился:

– Ты вообще меня слушал, Чарльз?

Я ухмыльнулся:

– Конечно. Вы сказали, что я – ошибка эволюции и позор для археологии, – он всегда это говорил.

– Хорошо! – он неожиданно просиял и улыбнулся, – Значит, вы это признаете и не всё потеряно. Если признать проблему, то будет легче её решить!

***

Время было позднее. Половина одиннадцатого. Я сидел в своём офисе и перепроверял бумаги.

Скоро пришла Луиза.

Тусклый свет настольной лампы выхватывал из темноты стопки папок и пыльные книги. Чарльз прислонился к стеллажу, скрестив руки. Луиза нервно перебирала распущенные волосы, пытаясь успокоиться. Я налил ей вина, спрятанного под моим столом. Выпил его и сам.

— Ну и зачем мы здесь, Луиза? Если доктор Краммер застукает нас в моём кабинете, он устроит лекцию о «профессиональной этике». А я сегодня не в настроении слушать про «благородство науки», как минимум во второй раз.

Луиза ударила меня в плечо.

– Я же сказала, что он уходит в десять! Он всегда уходит в десять!

Меня это смутило. Мы всегда засиживались с доктором Краммером до поздней ночи. А как смена заканчивалась, открывали коньяк в его кабинете.

– С каких это пор?

– Не знаю, он нервный в последнее время. И мы с ним не разговариваем, так что это ты должен знать, что с ним случилось.

Но я не знал. Доктор Краммер казался мне самим собой. Или, может, старик хотел, чтобы я так думал?

Мы разговаривали ещё несколько часов. В какой-то момент, не помню как это случилось, мы затронули тему отношений.

– Где-то около года назад, были у меня одни, хах, – говорила она, отпивая алкоголь из банки, – Обожглась, спасибо.

– А чего так?

– Ну, кому бы я их не описывала, все говорили что-то вроде: “Как ты вообще терпела?” или “Надо было сразу их заканчивать”, – махнула рукой она.

– Что-то вроде абьюза?

Луиза кивнула.

– Тёмная тема. Вроде нравитесь друг другу, начинаете встречаться, потом тебе запрещают общаться с другими девушками, ну, в твоём случае парнями, надеваешь только то, что нравится партнёру, любишь только то, что любит партнёр, – рассуждал я, повернувшись в сторону, – Потом ты не понимаешь, что ты уже находишься в этих сетях, а твоё партнёр даже не подозревает, что держит тебя за горло.

– А что у тебя? Тебе, – она сделала паузу, – 33 года, ты не женат. Тоже роковая любовь?

– Переборщил со стадией дружбы однажды. Знаешь… Очевидно, что при знакомстве парня и девушки, они в голове составляют, могли бы встречаться друг с другом? Это, конечно, в случае, что ни у одного, ни у другого нет партнёра, и что они, например, как раз были бы не против отношений – вы оцениваете друг друга. И если вы нравитесь внешне, то проблема следующая – вы не знаете, что в голове у каждого из вас, – я говорил в пустоту, не уверен, что Луиза слышала, потому что порою мой голос был таким тихим, что я не слышал его сам, – Вам нужно время познакомиться и узнать друг друга, то есть сначала вы становитесь с друзьями. И вот тут-то, наверное, парню стоит обозначить, что он имеет романтический интерес и правда хочет узнать девушку ближе. Ну… А я этого не сделал.

Её пальцы остановились, чтобы проскользнуть между моих и поднять наши руки. Она сжала мою ладонь – я сжал её.

– Мы были знакомы шесть лет. Сначала я думал признаться, но стеснялся, потом отказывался от своих чувств и подавлял их. Под конец, вроде, почти смог откинуть их, когда осознал свои цели в жизни, но, – я сделал паузу и опустошил банку с напитком, – В выпускном классе всё изменилось: я понял, что больше не увижу её и решил провести последние пару месяцев как можно ближе, перестав что-либо скрывать. А она через пару недель уже всё поняла и спросила меня о моих чувствах. Долгая история, в общем-то, продолжалась ещё дальше. Но, у нас осталось совсем мало времени.

…

Когда Луиза встала, я заметил, что она нервничает.

Я начал разговор, голос звучал более снисходительным, чем я хотел его сделать:

– Ты хотела что-то обсудить…

— Он что-то скрывает, Чарльз, – резко выдаёт Луиза, – Вчера видела, как он рылся в документах своей экспедиции. Там были фотографии… – она замолкает, глотая слова.

— Экспедиции? Фотографии? Луиза, я не понимаю. Может, он просто ностальгирует по временам, когда его статьи ещё цитировали?

— Не шути. Это были снимки экспонатов из Зала №13.

Зал №13…

– Того самого, куда доступ только у него и у охраны. И там... – она стала говорить шепотом, да так, что даже я её почти не слышал, – Там на стене — та же символика, что и в тех письмах, что я нашла.

Я нахмурился. Ещё и письма какие-то? Я отодвинулся от полки и подошёл к столу, когда Луиза начала рыться в сумке.

— Письмах? Каких ещё письмах? – спросил я между делом, а Луиза вывалила несколько бумаг на мой стол.

— Он получал их из частного архива в Берлине. Всё зашифровано, но я разобрала несколько фраз: «ритуал», «зал молчания», «цена ошибки». И подпись — «W».

Я взял в руки письмо. И правда, не знаю этого языка. Похоже на какой-то шифр. Одно было точно известно. “W” - Вольфганг.

— W? Как в дешёвом детективе. Может, Краммер вступил в тайное общество любителей кроссвордов?

— Прекрати притворяться циником! Ты же сам говорил, что вы сидите до ночи вместе, тебе лучше знать! – Луиза сделала паузу, – А вчера… я слышала, как он спорил с кем-то по телефону. Говорил что-то о «ликвидации улик».

Пауза. Я медленно сложил письмо в конверт и возвращает его Луизе. Не было непонятно ничего.

— И как же вы поссорились?

– Я.. Показала ему эти письма. Сказала, что они выпали у него из полки, – Луиза дрожала и я обнял её, поцеловал в щёку, – Не надо.

– А что он?

– Накричал на меня, пообещал, что вернёт меня домой.

Не в духе доктора Краммера. Странно.

– Хорошо, я поговорю завтра с твоим дядей. Уверен, он мне всё расскажет.

Я подал ей пальто, мы оделись. Уже на выходе Луиза вдруг положила руку мне на плечо.

— Спасибо. И... прости за давление.

— Всегда пожалуйста, да сохранит меня от гнева доктора Краммера тепло твоих рук. Или хотя бы кофе из автомата.

Мы растворились в полумраке коридора музея, оставляя за собой шелест страниц и множество вопросов.

***

Будильник зазвенел своей обычной песнью, то есть раздражающей, так и побуждая выбросить телефон в окно, или же просто накрыться подушкой. Ни того, ни другого я не сделал, а потому пришлось просто нащупать рукой источник надоевшего звука, провести пальцем по экрану и открыть глаза.

Потолок не изменился. Как и в всякое другое утро, тот же белый потолок, местами пыльный, по углам занятый домашними пауками. Не люблю пауков. Противные, так ещё и восемь лап, фу.

Нужно было вставать в душ. Я медленно поднялся с кровати, поскрипывая костями и издавая старческие звуки. Ох уж эти тридцать три.

Перед тем как начать утро, мне необходимо на минуту напомнить себе, что я ещё не совсем стар, а потому я потянулся к компьютеру на своем столе, он медленно включился.

В голове вспыхнула синяя картинка. Грусть. Досада. Да, даже этого хватит, чтобы я начал просыпаться – моей особенности.

На столе стояла чёрная кружка с каким-то, даже не знаю, соком или энергетиком, но опустошил я его без разглядывания содержимого. Что там было я так и не понял, но было сладко.

Я огляделся, окончательно открыв глаза. Спустился по лестнице вниз, прошёл в коридор квартиры, потирая глаза, и свернул направо к кухне, то и дело врезаясь в крутые повороты. Хотя, учитывая уродливые кирпичные обои, то я и не против моей с ними мини-аварии – они заслужили.

Кухня была небольшой: полки, плита, да раковина; холодильник в углу и стеклянный стол по центру. Именно на на столе меня ждал мой завтрак. Кто же автор этого завтрака?

Пришло время представить второго моего сожителя – Феликс Адлер. 31 год. По образованию, специалист по электронному документообороту. Должен был пойти работать в… Не знаю, муниципалитет какой-нибудь? Но что-то не срослось. Лёгкий на подъем, никогда не отчаивается. Так сказать, настоящая искра нашего дома. Всегда, когда уходит утром на работу, оставляет мне и Максу завтрак. Мы любим его за это.

Феликс оставил мне кофе и сделал несколько бутербродов. Невольно улыбнувшись такому проявлению заботы, я быстро покидал в себя еду.

– Доброе утро, бородач, – позади раздался сонный голос Макса.

Я провёл рукой по щеке. И правда, уже отросла.

– И тебе не хворать, мальчик, – я подметил то, что у Макса никогда не растут волосы на бороде.

– Как отработал вчера?

– Досталось от доктора Краммера, – я отпил остывшее кофе.

Макс рассмеялся.

– И что же ты снова сделал?

– Забыл отчитаться о передаче экспоната в отдел реставрации…

Мой сосед похлопал меня по плечу, словно я ограбил банк и мне дали двенадцать лет.

– А ты? – спросил я, сколько из вежливости, чем из интереса.

– А что я. Бумажки тут, бумажки там. Шеф душит особенно сильно после командировки в Бремен.

Мы поболтали ещё немного, прежде чем разошлись. Я ушёл в ванную.

Я почесал щетину, глянув на бритву. А ведь когда-то, помню, так хотелось бриться с отцом, теперь это стало таким тягостным действием. Лёгким нажатием, я выдавил немного геля и растер его по рукам, после чего начал наносить его на лицо. Оно сильно пенилось, так что очень скоро я стал новогодним маскотом. Пришлось расчехлить бритву, избавившись от новогоднего деда острым лезвием.

Закончив, я потянулся к полотенцу. Я снял одежду с себя и переступил в ванну. Осталось лишь закрыться прекрасной шторкой с изображенными на ней ракушками.

…

Выбирать гардероб не сложно когда ты мужчина. Обычно, у тебя два-три наряда, которые ты носишь по кругу. Первый в стирке, надеваешь второй, а третий, чтобы не казалось, что у тебя только два образа. А потом по новой.

До моего выхода оставалось три часа. Я сел за стол и открыл файл со своей автобиографией. Пополнил её несколькими страницами, которые написал вчера.

Я не смог бы назвать себя писателем. Где-то я и вовсе вычитал одну мысль: “Если у тебя нет талантов, но напиши книгу”, отчего я разозлился на автора поста, но в душе был согласен с ним. У меня нет таланта к писательству, как у значимых для меня авторов, но если не книги, то я занимался бы ленью и самобичеванием за чтением какого-нибудь рассказа.

У последней моей книги было что-то около пятидесяти просмотров на сайте. Я открыл папку со своими книгами, открыл последний из рассказов, в котором была история о парне, застрявшем в мире постапокалиптической игры: у него были невообразимые силы и друг в лице пса; за две главы, что я успел написать, они переночевали в лесу и очистили пещеру от монстров. Мне не особо даются живописные описания местности, да даже боя. Но, со словами “сойдёт и так”, я выложил вторую главу на сайт, закрыв страницу сразу после.

Последние приготовления. Я взял портфель и вышел из дома вместе с Максом.

Роковой день. Сегодня всё началось.

Глава 3: Виженер

Глава 3: Виженер

Радость. Грусть. Злость. Страх. Удивление. Скука. Презрение. Гнев. Отвращение. Восторг. Восхищение. Интерес. Настороженность. Доверие. Тревога. Ужас. Возбуждение. Раскаяние.

Я закрыл блокнот. Восемнадцать. Всего я обнаружил восемнадцать эмоций. За весь год, что я владею этой способностью — восемнадцать эмоций. От разных источников: деньги, продукты в магазине, одежда людей.

На всём остаётся эмоциональный отпечаток.

Я листал свои заметки. Только сильные эмоции оставляют отпечаток. Нельзя просто рассмеяться с шутки, а на твоём бокале пива оставить отпечаток радости — нет. Это действует как-то по-другому. Скорее всего на бокале пива я найду… Внутреннюю досаду.

— Станция «Мэрия». Направление выхода — налево, — проговорил голос мужчины в динамике.

Я покорно встал с места, убрал заметки в портфель. И вышел на своей станции.

Сняв перчатку, я провёл пальцами по перилам лестницы, ведущей к метро. Ничего нового. Тот же серый эмоциональный шум — лёгкое раздражение от толкотни, скука, редкие всплески чего-то живого.

Я вышел на улицу. Сегодня была ясная погода. Хороший майский день. Утро. Солнце ещё не успело разогнать ночную сырость, и тротуары блестели, будто покрытые тонким слоем масла. В воздухе витал запах кофе, выхлопных газов и чьей-то утренней сигареты.

Я нажал на кнопку у светофора и топтался на месте, будто торопился побыстрее прийти на работу. Хотелось побыстрее встретиться с доктором Краммером и обсудить, что же это были за письма? Почему он так накричал на свою племянницу, Луизу?

В поисках вдохновения и продолжения своей автобиографии, я торопился на работу.

Как назло, светофор мои стремления не разделял. В ожидании я достал пачку сигарет. Не то чтобы я заядлый куряга, нет, просто время от времени… Хочется пустить дым.

— У вас не будет огня? — спросил я у рядом стоявшей девушки, она курила самокрутку.

Девушка протянула мне зажигалку и я зажёг сигарету. Сделал первую затяжку.

Едкий запах никотина заполнил лёгкие. Я выдохнул. Дым смешался с моим парфюмом. Мне не нравился запах никотина, но я любил курить.

Я шёл привычным маршрутом: мимо булочной, где продавщица каждый день оставляла на монетах отпечаток лёгкой грусти (невыплаченный кредит?), затем — через сквер, где на скамейках застывали следы одиночества и похмельного стыда.

На подходе к институту меня догнал коллега, Питер.

— Вейл, ты сегодня выглядишь так, будто всю ночь пил, — хохотнул он, хлопая меня по плечу.

— Лучше бы пил, — я не стал упоминать, что до конца вечера пытался переписать вчерашний день в текст для своей биографии.

Он пожал плечами и зашагал дальше, оставив после себя шлейф своего парфюма.

Я задержался у входа, достал ещё одну сигарету. Что-то нервно мне сегодня. Зажигалку искать не пришлось — в кармане лежала та самая, от девушки со самокруткой.

Первая затяжка. Дым, горький и обжигающий. Я закрыл глаза, пытаясь заглушить чужие эмоции, но они лезли под кожу, как назойливые мухи.

Я затушил бычок и выкинул его в мусорку.

В будке охранника опять сидел Генри. Чёрт, этот мужик вообще отдыхает?

— Доброе утро, Генри.

— Доброе, а-а-о-ох, — охранник зевнул, не прикрывая рта, — Утро, Чарльз.

Я потянулся рукой в портфель. Я припрятал там один из бутербродов, который мне оставил Феликс. Отдал его Генри. Тот та-ак благодарно посмотрел на меня, что мне даже стало неловко.

— Спасибо тебе большое, Чарльз, с меня не убудет!

Я отметился в табеле и вошёл внутрь.

В холле музея пахло старыми книгами и лакированным деревом. На стойке ресепшена — пара девушек-однодневок. Кто такие однодневки? Студенты по найму, подписывают однодневный контракт и больше никогда сюда не возвращаются.

Но я поздоровался с однодневками.

Пройдя дальше, я столкнулся на лестнице с доктором Краммером.

— А, Чарльз! — доктор Краммер стоял внутри, сжимая в руках папку с бумагами. Его седые брови были грозно сдвинуты, — Как раз вовремя!

— Доброе утро, доктор Краммер!

— Не для всех, Чарльз, — он помотал головой, — Не для всех.

Он развернул меня, когда я хотел пройти к себе в архив. Схватив меня за плечи, он повёл меня наружу.

— У меня украли бумаги. Ценные.

Я обернулся на него. Старик сильно закивал. Даже через одежду я что-то почувствовал… Красные яркие картинки. Неужто доктор Краммер в гневе?

— Надо доложить об этому господину Вольфу, он должен проверить камеры.

— А что украли?

— Мои… Письма.

Осознание. Луиза! Эти вчерашние письма! Она украла их! Чёрт, она даже не подумала о том, что если доктор Краммер и правда что-то скрывает, то не следует давать ему понять, что мы его подозреваем в этом.

Чёрт-чёрт-чёрт. На камерах наверняка будет видно, что мы с Луизой просматривали их. И что будет дальше? Краммер уволит меня? Уволит Луизу?

И мы с ней вдвоём, безработные и бедные. Зато вдвоём? Романтика.

Ну уж нет, из-за малолетней дуры, которая не знает, когда надо остановиться — я не буду рисковать жизнью.

— Я их видел, доктор Краммер! — я остановил его рывком.

Вольфганг Краммер остановился и с удивлением посмотрел на меня. Он оглядел меня с ног до головы.

— Ну, письма, заглавная буква W? — я на ходу выдумывал что-то, а доктор Краммер щурил глаза, слушая меня, — Да, это мог быть кто угодно. Но не думаю, что госпожа Бергманн будет таскать почту для каждого.

— Луиза… Ну, конечно…

Доктор Краммер бросил меня посреди холла музея и умчался на второй этаж, громко стукая тростью. Он махнул мне рукой.

— Вы великий человек, Чарльз Вейл!

Кажется, я подставил Луизу. Неудобно вышло.

Я вернулся на свой маршрут и зашёл в кабинет. Передо мной оказались невысокая блондинка, загородившая мне дорогу. Ну да, ну да, конечно. Ладно, история будет неполной без неё.

Бриджитт Нойманн. 25 лет. Моя коллега по отделу, архивариус, как и я. И… Бывшая.

Та самая «бывшая», о которой стараешься не вспоминать, но она всё равно приходит в голову — в лифте, в коридоре, в отчётах.

Она стояла передо мной как стена, будто и не собиралась сдвинуться в сторону.

На ней был строгий светлый жакет, сидящий по фигуре. Под ним — белая рубашка без воротника, застегнутая до самой шеи. Узкая юбка до колен, подчеркивающая узкие бёдра. На каблуках она была едва ли выше метра шестидесяти — без них, скорее, и вовсе выглядела бы как студентка-практикантка.

Блондинистые волосы собраны в небрежный хвост — скорее жест профессионалки, чем модницы. Чёрные очки с толстой оправой сидели на кончике носа — она никогда не носила линзы.

И всё же в ней было что-то вызывающее. До сих пор.

— Утро доброе, — сказала она с едва заметной иронией, не глядя на меня.

— Опять кофе без сахара?

Я кивнул. Не хотел разговоров. Но с Бриджитт всегда всё возвращалось к словам.

Когда-то мы встречались. Недолго, кажется, около года. Мы начали встречаться, потому что рядом было удобно. Но в какой-то момент работа стала приходить домой. А домашние проблемы — на работу. Так что и разошлись мы тоже, потому что так было удобнее.

Она знала, как вывести меня на эмоции. И как выбить почву из-под ног одним только взглядом.

После расставания, мы оба сделали вид, что забыли, что между нами что-то было. Но на то мы и работаем в архиве, чтобы здесь ничего не было забыто.

— Сегодня не твоя очередь сверять поступления, — напомнила она.

— Меня попросили помочь.

— Кто? — она продолжала загораживать дорогу.

— Юдиф.

— И давно ты стал всем помогать?

— Он умеет убеждать, — я осторожно оттолкнул её в сторону, чтобы пройти к своему столу.

— Конечно, — она кивнула. — Юдиф умеет убеждать.

Я хотел сказать, что мне всё равно. Что у меня другие заботы. Что мне не до её характера.

Но Бриджитт уже подошла ближе, положила на стол кипу бумаг, и на секунду наши пальцы соприкоснулись. Я был рад, что надел перчатки. Не хочу знать, что за эмоциональные отпечатки на руках этой женщины.

Оставь это, Бриджитт, умоляю. Просто забудь уже обо всём. Уйди от меня. Хватит.

Но я молчал.

Она смотрела на меня в надежде, что я что-нибудь скажу. Но я просто убрал руки, снял пиджак и повесил его на плечи стула. Занял своё место на стуле. Включил компьютер.

Я не смотрел на то, как Бриджитт хмурится и гневно уходит от меня. Даже не касаясь её, я представил, этот ярко-красный оттенок гнева.

На рабочей почте скопилось несколько писем. Одно от упомянутого Юдифа. Он благодарил меня за то, что я признался в своей ошибке. Сказал, что в этом нет ничего плохого и что он не станет передавать дело дальше, а исправит всё за меня.

Золотой человек.

Рассылка, спам.

***

Архив. Моё царство и моя тюрьма.

Комната, заставленная стеллажами с папками, ящиками с гравюрами и коробками, в которых лежали вещи, о которых уже давно забыли. Здесь пахло старыми книгами.

— А вот и наш любимый архивариус, — раздался голос Питера, его коллеги, выглянувшего из-за стопки бумаг. — Как спится после вчерашнего скандала с гравюрами?

— Как мёртвому, — я прикрыл глаза руками, — Только мёртвым, наверное, спокойнее.

Питер захихикал. Потом заговорчески придвинулся ко мне и заговорил:

— Я видел ваш междусобойчик с Бриджитт, — Питер обернулся на блондинку в конце архива, она что-то пыталась достать с высокой полки, — Она тебя не съела?

— Съела, с тобой разговаривает мой труп, — честно признался я, и когда Питер снова засмеялся, я ударил его по лбу щелбаном, — А сейчас я убью тебя.

Питер упал на свой стул, потирая лоб.

— Ты меня пытался убить! Мне плохо!

— Подпиши форму 14-Б и иди в медпункт, — я громко выдохнул.

На перерыве я вышел в туалет. Умылся и пять минут смотрел в зеркало, пытаясь понять, как его лицо всё ещё выглядит человеческим.

— Ладно, — сказал он своему отражению. — Ещё один день — и ты свободен. И будут выходные.

Отражение не выглядело убеждённым.

Вернувшись на рабочее место, и разобравшись с некоторыми бумагами, я открыл свою научную статью.

«Стагнация в творчестве»

Всё не мог закончить. Последний аккорд. Финальная фраза.

Компьютер издал звук. Пришло новое письмо.

«Зайди ко мне, как все уйдут. W»

Доктор Краммер? Видимо, что-то о тех письмах. Надеюсь, Луиза не сильно злится на меня. Если ещё не всё потеряно, куплю ей цветы и шоколада. Вершина романтики, когда тебе нет и двадцати.

***

Мы сидели в кабинете доктора Краммера. Он вальяжно развалился в своём кресле. Я сидел рядом.

Мы обсудили несколько экспонатов, недавно доставленных в музей. Обсудили придурков, которые разрисовали стену. Пожалели Генри, который пытался их догнать.

Не было ничего интересного. Но потом.

— Луиза сказала, что вы вдвоём читали эти письма?

Сдала.

— И я ничего не понял, — я пожал плечами, — Так что сложно сказать, что «читали».

Доктор Краммер хмурился. Он встал с кресла, сначала он потянулся за коньяком, но потом нажал на кнопку своего телефона. Он позвал Луизу, попросил принести кофе.

— Новый сорт зёрен из Киля.

— Звучит дорого.

Краммер хрипло засмеялся.

— Знаешь, Чарльз. Моя обида была не в том, что вы с Луизой стащили мои письма. Нет, конечно, вы же даже не поняли, что там написано, — он достал одно из писем из своего пиджака, — Это, мальчик, письмо о подготовке зала № 13 к открытию.

Что? Всё-таки не шутка? То пустое помещение собираются открыть? А… А о чём оно будет? У нас и прошлые то залы не полностью заполнены, а зал № 13 и вовсе больше них всех.

Но спросил я его не об этом.

— Но почему оно зашифровано?

Краммер опять рассмеялся.

— Вы, Чарльз, живое доказательство того…

— …что эволюция даёт сбой, я знаю, доктор Краммер, я знаю, — мой голос немного сорвался.

Не то чтобы мне обидно. Я слышу это по десять раз на дню, и слушаю это с двадцати лет.

— Вы — живое доказательство того, что я никогда не ошибаюсь, — с улыбкой закончил он.

Что?

…

В комнату со стуком вошла Луиза Бергманн. Я тихо поприветствовал её, она ничего не ответила, лишь обернулась на меня…

Чёрт.

На правой щеке красовался яркий синяк. След от перстня. Я оглянулся на Краммера, на его руке было несколько колец. Неловко.

— Кофе для вас, доктор Краммер и для вас, господин Вейл, — Луиза протянула мне блюдце с чашкой.

Я сразу отпил. Кофе казался остывшим. Как я люблю… Я глянул в сторону Луизы, она не смотрела на меня, но я знал, что она заварила мне явно другой кофе, видимо, принесла из моего кабинета.

Доктор Краммер, кажется, хотел мне что-то сказать, но присутствие Луизы его смущало.

— Спасибо, Луиза, оставь нас.

— … Конечно, доктор Краммер, хорошего вечера, — она почему-то поклонилась Краммеру и вышла из кабинета, в коридоре послышался стук её каблуков.

Доктор Краммер прокашлялся. Он поставил чашку на стол, после чего вынул платок из кармана. Вытер им рот. В воздух поднялся запах лаванды. После, снова взял кофе и отпил его.

Краммер подошёл ко мне и передал конверт. Иницалы W.K. Вольфганг Крамер. Почему-то мне показалось это правильным и я снял перчатки. Я вынул письмо из конверта. Отправителем значился M.E.

Оттенок я почувствовал сразу. Он оказался не таким отчетливым, как я подумал сначала. Это была… Радость? Или нетерпение. Отправитель М.Е. явно был очень воодушевлен, когда писал это письмо.

Я пытался прочитать его.

“эшяпесццим «нмеыготтэ», кацю

15 янпнря 2025 рьда

сьрорьй вьщьфрннг,

ынделяь, эаь пияймо хнстныет пнс в сьбрьъ здюнвиц, ыесъьтрм ыа втяь тьа хаья, коаьрыч пы ннхывнтте «ъбзечыой нсмиыцстюнцитч».

каш ц дорьваюцващцсь, ьапрнплял пам эьлнич спцяок нютевнктьп, гоаьвыг ш трныспьютиюьвкт п ваёт дрнроцтынот граыцлижт. сптдиащйно сщя внёей ыьвоч кксэьзидци «сьшропцща хнкаан» мы ьаобюнли эьисацне быикнщьнит экхтмпщмры:

эьзощьчеыыый яшарноей цх грьониди неонмоы (XIV пек сь н. э.) — аьт снъый, ь шотьюом пи таш еасаь упьъиннщи. усцвиатльыь согюанцщся, ытсмьаря ын поэиткц ьдньро их ыашцг раоьчиг цспьщьзьпатй тго шнк пютсс-энпьт.

яерторяыий рцауащйныч шинфнл с юбкомаью цх чеюыогь сертпа. пютдуэюежсню — лтхвит со сцг пою ьстюье. ннё реяаавюнтою аептюь хьсит я цнттюесыим шюнмоъ.

яемй нмущттоп бджна из анйнцша в стйр-кщь-бнгри. сн, вощйфгныг, иътннь яемй — ые сэюашцпайат, каш ыам бсальяь иг хапьщучцаь.

оаселйыо хьеу пютдуэюедцаь: яжцк № 4 (пьрреонльыня мняка) аюеббтт ояьборь обюнщеыця. пьяле цыцистнтн п алтшсаысриц (эомыцте аьго отдньро тнъожтынишн?) мы бэакьпалц тго п свочыой ящой япиндн. на пяякцч слбеай.

этрепьзкб ьргныизбтм чтюез ънрстщь — ннё стнюый сюуг шнпианн длоуа рнраыаирбтт «тцгое» эюохьфдеыце тнъожыц. ожцсайат грбх к 5 ньмбрм.

P. S. ыасетт ннёегь «ьсооьго сьгопьра» — м псе фсу пьствтюждтыия эь попьду атх тютх пютдмтаов цх ваётй лценоч шолщткццц. вы фт поъыитт, ь чеъ ъы гьпорцщи в птне?

P. P. S. Анна этреснет эюивта и сэюашцпаеа, шогсн вы ынкоытц пюцшлтае еч ае оотщаыыые ськуътнти ь рохтнкютйцтюах.

я ыаищбчшцъи пьфелныияъц,

М.Е.”

…

Бред.

Краммер смотрел на меня с самодовольной ухмылкой. Ему нравилось, что я ничего не понимаю.

— Чарльз, прочитай, внимательнее это письмо, — он подошёл ко мне и наклонился над письмом, — Что ты видишь?

— Набор букв.

— Это я вижу тоже, а есть что-то выбивающееся?

Я перечитал письмо заново. Цифры? Век? Номер ящика?

Я скользил глазами по тексту вновь и вновь, пока палец доктора Краммера не указал на одно-единственное слово.

“Анна”

— Это не слово, мальчик, — он улыбнулся и отошёл обратно к столу, чтобы отпить чая, — Это ключ.

Ключ? Слово? Как слово может помочь рас…шифровать. Ну, конечно.

— Шифр Виженера. Ключевое слово с помощью которого зашифрован текст.

Я взял блокнот и начал переписывать. Шифр Виженера заключается в том, чтобы зашифровать целый текст с помощью одного слова. Каждая буква зашифрованного текста сдвинута по алфавиту на позицию, соответствующую букве ключа. И ключевое слово повторяется бесконечно, пока не кончится шифр.

— АННА.АННА.АННА, — бормотал я про себя, — Н… А…

Когда я закончил, доктор Краммер допил кофе.

— И что же у тебя получилось?

Я перечитал письмо.

“Экспедиция «Аменхотеп», Каир

15 января 2025 года

Дорогой Вольфганг,

Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии, несмотря на весь тот хаос, который Вы называете «музейной администрацией».

Как и договаривались, отправляю Вам полный список артефактов, готовых к транспортировке в Ваше драгоценное хранилище. Специально для Вашей новой экспозиции «Сокровища заката» мы отобрали поистине уникальные экземпляры:

Позолоченный скарабей из гробницы Небамон (XIV век до н. э.) — тот самый, о котором Вы так часто упоминали. Удивительно сохранился, несмотря на попытки одного из наших рабочих использовать его как пресс-папье.

Серебряный ритуальный кинжал с рукоятью из черного дерева. Предупреждаю — лезвие до сих пор острое. Наш реставратор теперь ходит с интересным шрамом.

Семь амулетов Уджат из тайника в Дейр-эль-Бахри. Да, Вольфганг, именно семь — не спрашивайте, как нам удалось их заполучить.

Отдельно хочу предупредить: ящик № 4 (погребальная маска) требует особого обращения. После инцидента в Александрии (помните того бедного таможенника?) мы упаковали его в двойной слой свинца. На всякий случай.

Перевозку организуем через Марсель — наш старый друг капитан Дюбуа гарантирует «тихое» прохождение таможни. Ожидайте груз к 5 ноября.

P. S. Насчет нашего «особого договора» — я все жду подтверждения по поводу тех трех предметов из Вашей личной коллекции. Вы же помните, о чем мы говорили в Вене?

P. P. S. Анна передает привет и спрашивает, когда Вы наконец пришлете ей те обещанные документы о розенкрейцерах.

С наилучшими пожеланиями,

М.Е.”

— Вот оно что. Всё-таки ваша экспедиция удалась.

— Да! Чарльз, наконец-то! Всё не было зря! — он подозвал меня к себе, начал танцевать глупый танец со своей тростью, — Поэтому это такой секрет! Никто не должен узнать, что сейчас сюда едут экспонаты из Каира!

Краммер сделал широкий шаг в сторону, потом круг. Это был глупый «победный» танец. Это было нелепо, величественно и грустно одновременно — пожилой человек, почти профессор, скачущий по кабинету, как ребёнок, нашедший клад.

Он кружился вокруг кресла, пиджак развевался. Я даже засмеялся, впервые за много дней по-настоящему. Он этого заслуживал.

А потом — резкое движение.

Он остановился, будто налетел на невидимую стену. Вытянул руку. Я застыл в непонимании. Он продолжает играть? Доктор Краммер потянулся к столу, его пальцы дрожали. Старик обернулся на меня, а в глазах — растерянность.

— Чарльз… — голос хриплый, слабый. Он схватился за грудь, глотнул воздух — но словно не смог его проглотить.

— Доктор Краммер?! — я бросился вперёд.

Он рухнул. Раздался звон — его стакан с чаем упал на пол, тёмное пятно растеклось по ковру, как тень. Очки треснули от удара.

Краммер дёрнулся один раз. Второй.

И всё.

Я опустился рядом. Его рука, всегда твёрдая, тяжёлая, теперь была лёгкой, как старая перчатка. Лицо — побледнело, как воск. Изо рта пахло кофе. Но во вкусе воздуха было что-то ещё… Я увидел кровь.

— …отравление, — сказал я вслух. Словно это могло что-то изменить.

Так умер доктор Вольфганг Краммер.

Глава 4: Бюрократия

Глава 4: Бюрократия

Старый хрыч. Нет, серьезно, если бы кто-то решил создать эталонный образ профессора-зануды из черно-белых фильмов, они бы просто сделали слепок с Вольфганга Краммера.

Представьте: высоченный и сухой. Ходил так, будто у него позвоночник заменен на стальной прут – ни согнуться, ни расслабиться, ни боже упаси, по-человечески сутулиться.

Лицо – отдельная история. Будто вырублено топором из куска старого дуба: все углы, резкие складки, нос с горбинкой, который он вечно задирал, когда я путал даты в документах. А эти глаза... Светло-серые, холодные. Смотрел так, будто видел насквозь – и разочарованно вздыхал, потому что за моим черепом обнаруживал лишь пустоту и пару пошлых анекдотов.

Волосы – ну конечно же идеально седые, с этим дурацким пробором, будто он каждый утро вымерял его циркулем. И этот его вечный костюм... Клетчатый, потертый, с заплатками на локтях – не потому что бедный, о нет! Потому что "так носили настоящие ученые". Как будто дырки в пиджаке добавляли баллов к интеллекту.

А его руки... Длинные пальцы, вечно перебирающие какие-то бумажки, с желтоватыми ногтями.

Но самое противное – как он пах. Не табаком, как нормальные старики. Нет, смесью лаванды, старых книг и коньяка. Будто сам воздух вокруг него прошел стерилизацию и теперь слишком хорош для простых смертных.

И трость. О боже, эта дурацкая трость! Он ею не ходил, нет! Он ею дирижировал, как оркестром, когда читал нотации. Стук-стук по полу – внимание, сейчас будет мудрость. Стук-стук по моему столу – вот твоя ошибка, недоумок.

Самое смешное? Через все это сквозила какая-то театральность. Будто он играл роль "последнего настоящего ученого" в плохой пьесе. И играл так убедительно, что все, включая меня, в конце концов начали верить в этот образ.

А теперь он мертв. И знаете что? Я почти уверен, что даже смерть он встретил с тем же академическим достоинством – поправив галстук и удостоверившись, что его последние слова будут звучать как сноска в научной статье.

Черт возьми, как же он меня бесил.

И как я буду скучать по его неизменному “Вы – живое доказательство того, что эволюция может дать сбой”.

…

Он не дышал.

Я смотрел на его лицо, бледное, неподвижное. Совсем не похоже на обычное лицо доктора Краммера. Он всегда строил рожицы, гримасы. Кофе он, как оказалось не допил, он растекалось по ковру его кабинета. В голове гудело.

Первым делом я поспешил надеть перчатки. Не хочу сейчас касаться доктора Краммера. Боюсь увидеть там что-то.

Я ещё ни разу не касался… Тел.

Я подошёл ближе. Прикоснулся к шее. Ничего. Кожа холодная, пульса нет. Я сжал зубы и встал, отступив к креслу у окна.

Я видел, что грудная клетка доктора Краммера не двигается. Я не был врачом, но смерть… смерть ощущается иначе, чем я представлял.

— Эй! — крикнул я, оборачиваясь к двери. — Кто-нибудь!

Пока никто не прибежал, я поспешил за стол доктора Краммера. Как и во всех наших кабинетах, у него под столом должна быть кнопка тревоги. Она была и тут. Я нажал её.

Ступеньки в коридоре. Сперва ничего. Потом хлопнула дверь и вбежала Луиза.

— Господи, — выдохнула она, глядя на доктора, — Он... Чарльз, он…

— Не трогай его. Нельзя, — сказал я, чувствуя, что голос срывается. — Я уже вызвал полицию. Позови кого-нибудь. Охрана… Охрана, Луиза, беги за Генри.

Она кивнула, прижав ладонь ко рту, и побежала. Я остался один с телом. С Краммером. Только что он танцевал стариковский танец с тростью, а теперь… теперь чашка валялась на полу, а он лежал в тени от шкафа со своими дорогими книгами, словно просто заснул на полуслове. Но это не было сном.

Дверь вновь распахнулась, и ввалился Генри Вольф. Генри, охранник, морщинистый и квадратный, как старый сейф. Увидев тело, он остановился и быстро перекрестился. Первый раз видел, чтобы он это делал.

— Оставайтесь на месте, — сказал он глухо. — Я вызываю медиков. Никто не входит и не выходит. Ни одного шага. Вы... вы с ним были?

– Я был, – поднял руку я, – Луиза была снаружи. Я уже вызвал полицию.

Генри снова взглянул на Краммера, как будто проверяя — правда ли это. Затем достал рацию.

На другом конце коридора слышались шаги. Музей оживал.

— Чарльз… — Луиза снова вернулась. В её руках телефон, дрожащие пальцы, взгляд — как у человека, которого вытащили из-под льда. — Они едут.

— Хорошо, — сказал я, — Хорошо.

Но это была ложь. Ничего не было хорошо. И не будет.

Луиза подошла ко мне и упала ко мне на руки, обняв. Она тихо плакала, что-то бормоча в мой пиджак. Я понимал её. Это ведь всё-таки её родственник.

Понимала ли она меня? Почему я переживаю из-за смерти доктора Краммера?

Единственный человек, который правда понимал меня, сейчас лежит здесь в мёртвом сне. Вольфганг Краммер. Да, он знал меня. Знал, что я был не тем, кем хотел быть. Единственный человек, который никогда не спрашивал: “Почему ты не пишешь?”, в отличие от моих друзей-соседей. Он просто мог принести мне кофе. И сказать: “Скучный архив, да? А перечитай его весь. Мне кажется, здесь найдётся уйма идей для твоего гения”.

Теперь — всё. И мне не оставалось ничего, кроме как молча смотреть на него, на белое лицо, на пальцы, всё ещё сжимающие трость.

В музее стало тихо. Странная, гулкая тишина. Тот редкий момент, когда мне было нечего сказать.

…

Сначала приехала скорая. Фельдшер посмотрел на доктора Краммера так, будто увидел десятого мертвеца за неделю, кивнул и скрылся в коридоре. Луиза шепнула слово "полиция" — и началась вторая волна. В окно я видел, что сначала приехала одна машина полиции, потом вторая. Местная и криминальная.

И вот я понял, что музей стал местом преступления. А я персонажем из тупого детектива.

В кабинет Краммера ввалились двое, мужчина и девушка. Они были в форме, в жилетах. На них была форма полицейских. Они сказали нам, чтобы мы вышли и ждали снаружи. Я предложил, чтобы мы переместились в мой кабинет, в архиве.

Полицейские дали согласие.

…

Я сидел в углу архива, у окна, в котором не было ничего, кроме блеклого отражения самого себя. Луиза — через два метра, за шкафом, дрожала и ковыряла молнию сумки, пытаясь успокоиться. Слёзы из её глаз лились без остановки. Генри перекрыл коридор, ведущий в кабинет доктора Краммера.

— Вы Чарльз Вейл? — открылась дверь в архив и я услышал голос, совсем безэмоциональный.

Я обернулся. Высокий, крепкий, с руками в кожаных перчатках. Под пиджаком — серый свитер. Ни значка, ни оружия напоказ. Только глаза. Холодные, будто бы его уже ничто не удивляет, даже смерть.

— Да, — сказал я. — Работник архива.

— Детектив Эрик Бауманн, — кивнул он. — А это Карл Шрайбер. Он запишет. Ничего сложного.

Второй был моложе, с неопрятной причёской, слегка сутулый, с блокнотом и ручкой, которую он уже начинал грызть.

— У вас будет время на протокол. Пока — простые вопросы. Вы с ним были в комнате, когда это случилось?

— Был, — ответил я. — Мы пили кофе. Говорили о… документах. Потом он…

Я запнулся. Почему-то сказать "умер" было слишком прямолинейно. И слишком лично.

— …потерял сознание. Я нажал на тревожную кнопку

Бауманн даже не записал. Просто кивнул.

— Кто ещё входил в его кабинет в этот день?

— Я пришёл к нему только вечером, а кроме самого доктора Краммера… – слова плохо складывались, – Луиза Бергманн — его ассистентка. Возможно, кто-то из охраны. Но никого постороннего я не видел.

— Кофе кто принес?

— Луиза Бергманн.

Бауманн чуть заметно взглянул в её сторону. Та сидела на стуле, прижавшись к стене. Кто-то из медиков дал ей воду, но она её не пила. Смотрела в пол, и ковыряла свои пальцы.

В мой кабинет вошло несколько людей. Судмедэксперты, судя по бейджику. Они подошли к детективу Бауманну и отдали ему какое-то заключение.

— Причина смерти?

— Дата и время смерти будут подтверждены позже. На первый взгляд — остановка сердца. Возможно, отравление, — произнесла девушка-судмедэксперт.

Детектив снова повернулся ко мне.

– Вы тоже пили кофе?

— Да.

— И?

— Жив, как видите.

Шрайбер фыркнул. Бауманн не среагировал.

— Где была Луиза, когда это случилось? – спросил он.

— Вышла из кабинета.

— Вы знаете куда она ушла?

— Нет.

Он сделал шаг в сторону и просто сказал:

— До конца процедуры вы здесь. Не покидать здание. Телефон — оставьте включённым. С вами ещё поговорят.

— Разумеется, – сказал я.

Он уже собирался идти, но вдруг остановился:

— Вы с доктором Краммером близко общались?

Я замолчал.

— Скорее, я уважал его, а он верил в мой потенциал.

Он кивнул. Когда они ушли, я остался у окна. Луиза всё ещё сидела на месте. Генри, хмурый, с планшетом в руках, стоял у входа в архив, не пуская никого внутрь. Полиция что-то обсуждала с ним.

Чёрт, да как нам теперь работать без доктора Краммера?

***

Следующие два дня прошли в суматохе. Ко мне снова приходила полиция. Попросила мой телефон. Его полностью проверили. Меня вызывали для повторной дачи показаний, я снова пересказывал, как ночью Вольфганг Краммер вызвал меня для обсуждения работы. Уточняли, как часто мы встречаемся так.

Я честно признался, что мы часто могли выпить после окончания смены и были очень близки. Что этот вечер никак не отличался от другого.

Про письма я не упоминал первое время, но потом к моему “допросу” присоединился детектив Бауманн. Он меня чем-то нервировал.

– Так для чего вы собрались в этот вечер?

– Обсудить рабочие моменты.

– Что именно?

Имело ли это смысл? Какая разница, что обсуждают работники музея?

– Доктору Краммеру прислали письмо о том, что его экспедиция оказалась успешна, – я начал пересказывать содержимое письма, – После этого он выпил своё кофе и упал, когда я подошёл к нему – он не дышал. Я уже говорил.

Я сорвался, повысил голос. Детектив хмыкнул.

Меня снова протащили по кабинетам, заставили подписать несколько бумаг. Трижды повторить, чем я занимался в тот день. Время было полдвенадцатого дня, но я уже был вымотан.

Пока я ехал в метро, отправил письмо начальнику. Написал, что вымотан и не могу прийти на работу. Ответ пришёл неожиданно быстро — минут через тридцать, как раз когда я делал пересадку. Попросили принести справку из полицейского участка, подтвердить, что я действительно был там.

Бюрократия даже в трауре держит форму.

Дома было не легче. Макс и Феликс готовились к похоронам. Написали семье Краммера, предложили помощь — мы все, в той или иной степени, были с ним связаны. Он преподавал у нас на факультете. Курировал нашу группу. Был... кем-то вроде старшего наставника. Даже если я этого раньше не замечал.

Когда я вошёл, Макс сидел на кухне. Разговаривал на немецком — я уловил имя его дочери. Обсуждали, видимо, похороны. Или, может, просто в очередной раз выражали соболезнования.

Он говорил спокойно, но я видел, что ему плохо. Очень плохо. Взялся за голову, будто та слишком тяжёлая. И при этом — ни тени растерянности, только глухая усталость.

Я не помнил, чтобы они с Краммером были особенно близки. Почти не пересекались. Но это его дело. Мы с Максом не обсуждали личное.

Я бросил глухое “Привет” и поднялся к себе. Наконец тишина и покой.

Что за херня произошла в эти дни?

Упав на кровать, я прикрыл глаза, вспоминая, как доктор Краммер размахивает своей тростью. Он был доволен, что-то кричал, а потом вдруг схватился за серцде и упал замертво. Как это произошло так резко?

Полиция говорит, что вероятно остановка сердца. Всё сходится: он развеселился и не выдержал. Но мне что-то не давало покоя.

Я так и не видел Луизу со вчерашнего дня. Стоит написать Генри, он наверняка знает больше. Не знаю, как быть без руководства Краммера. Поставят ли нового начальника?

Вольфганг Краммер заведовал нашим отделом, архивом. Я вдруг понял, в теории, во главе отдела теперь должен встать я. Бриджитт слишком молода, Питер – мой “ученик”, двое других работников архива, Сабин и Йона, работают меньше года.

Я поднялся с кровати. То есть, я стану руководителем архива? Я стану новым доктором Краммером? Я должен буду всё-таки написать докторскую? Снова учиться? А как стать новым Краммером? Я тоже должен буду ездить на экспедиции? Искать новые экспонаты? А что делать с новыми экспонатами? Точно, нам же надо открывать зал №13, а как…

СТО-о-Оп!

Слишком сложно.

Я рывком поднялся с кровати и сел за стол. Надо записать эти мысли и эмоции. С пылу с жару.

Надо точно вспомнить, что произошло? Всё было так быстро. Краммер упал, я вызвал полицию, Луиза позвала Генри, тот вызвал скорую. Или я вызвал скорую, а Генри полицию? А ладно, не важно.

Полиция увела нас в мой кабинет. Луизу допросили отдельно.

Луиза… А что, если это сделала Луиза?

Нет, стоп, надо по-другому. Луиза сказала, что Краммер что-то скрывает и они поссорились, когда она об этом сказала ему. Затем, она украла его письма. Он ударил её, когда я ему рассказал об этом.

Луиза отравила Краммера в отместку? Странно.

Ладно, допустим. Видимо, поэтому её держали отдельно от меня и не дали поговорить. Она главная подозреваемая.

А если она расскажет, что мы с ней состоим в отношениях? Я буду соучастником? Мол, я отвлек Краммера и она отравила его? Или я даже помог?

А что если это не отравление? Может и правда просто сердце остановилось?

Хорошо. Хорошо. А почему до меня докапывался этот детектив? Считает, что я тоже причастен? А ведь у меня есть мотив, после смерти руководителя архива только в моей кандидатуре есть смысл, чтобы заменить доктора.

Что-то не вязалось. Я точно знаю, что я не убийца. Луиза слишком невинна, чтобы мстить за пощечину. А кроме нас в музее был только Генри. Генри – убийца? Ему слишком всё равно на окружающее, чтобы убивать. Да и они с Краммером даже не были знакомы лично.

Снизу раздался голос:

– Чарльз, спустись на минуту, – это был Макс.

Я повиновался приказу. Мысли всё равно были в хаосе – писать на эмоциях было плохой идеей.

– Да?

– Я звонил Эбигейл, – я знал её, это старшая дочь Краммера, – Она сказала, что тело Вольфганга отдадут через три дня. Сейчас она общается с нотариусом. Насколько я понял, Краммер записал в завещании, что хочет быть кремирован.

Я кивнул.

– Я уже написал Феликсу – он не против, чтобы мы помогли Эбби организовать прощальный вечер. Он пройдёт в эту субботу, – Макс не смотрел на меня, а пялился в телефон.

Только когда он договорил, он поднял взгляд на меня. Затем сказал:

– Я знаю, что вы были близки. Соболезную.

– Спасибо, – наконец выдал я.

***

Музей открылся позже обычного, но никто из посетителей всё равно не пришёл. На входе висело короткое объявление: “Временно закрыт по техническим причинам”. Видимо, смерть доктора Краммера тоже числилась технической.

Я сидел в зале заседаний, на третьем этаже, где обычно обсуждали план выставок и новые цены на кофейные капсулы. Теперь здесь было тесно. Сотрудников загнали как на утреннюю пересдачу: все сидели ровно, с усталыми лицами, но как всегда в формальной одежде.

Среди них — Луиза. Уставшая, без макияжа, в сером свитере и держала в руках шариковую ручку, крутила её в руках. Время от времени она смотрела в окно, будто там можно было найти способ отстраниться от всего.

Перед нами стояла госпожа Вальцингер — заместитель директора по административной части. Женщина с кривыми чертами лицами, глазами на разном уровне и, в целом временами, она была странной. Она любила протоколы, инструкции и речь в третьем лице. Именно с таким выражением она и начала:

— Уважаемые коллеги. Произошла трагедия, которую никто не мог предвидеть. Вчера умер наш уважаемый сотрудник, доктор Вольфганг Краммер, руководитель архивного отдела.

Тишина в ответ. Только кто-то в углу шмыгнул носом. Кажется, простуда. Я обернулся на звук. А, Бриджитт. Ну, понятно, почему слезовыжимательный завод открыли. Крамер ведь был главной карьерной лестницей для Бриджитт. Она всегда надеялась выслужиться перед ним, чтобы после его ухода на пенсию, она перескочила меня и встала на место руководителя архива.

— Полиция ведёт следственные действия. Мы сотрудничаем с властями и предоставляем всю необходимую информацию. До завершения расследования архивные помещения закрыты. Доступ разрешён только по специальному пропуску и в сопровождении охраны.

Я чуть сдвинул бровь. Значит, моё рабочее место теперь — зона отчуждения.

— Ассистентка доктора Краммера, Луиза Бергманн, временно отстранена от исполнения обязанностей до выяснения всех обстоятельств.

Луиза не шелохнулась. Только ещё сильнее сжала ручку в пальцах. Видимо, знала об этом заранее.

— Психолог из городской службы поддержки будет доступен в обеденные часы, — продолжила Вальцингер, словно это касалось сбоя в кондиционере. — Если кто-то нуждается в беседе — подойдите в канцелярию. Служба кадров открыта.

Наступила очередная пауза. Молчание — как после пожара.

— Мы просим вас сохранять сдержанность в разговорах с прессой и не делать комментариев без согласования с руководством. Это важно для репутации учреждения и нашей дальнейшей работы.

Кто-то закашлялся. Я поймал взгляд Питера — он сидел двумя рядами правее. Он непонимающе смотрел на мне, мол, а как нам работать?

— Это всё, — закончила фрау Вальцингер. — Вы можете разойтись. График на ближайшие дни будет выслан по почте.

Сотрудники начали вставать. Медленно, неохотно, словно ожидали продолжения. Но его не было.

Я остался сидеть. Хотел поговорить с Вальцингер.

Нужно было обсудить, что теперь делать нашему…

Нет, моему отделу.

Глава 5: Прощание с доктором Краммером

Глава 5: Прощание с доктором Краммером

Не скажу, что я был честолюбив. Но с пустыми кабинетами — всегда кто-то должен их заполнять.

Доктор Краммер умер. А архив без руководства. Ну это ведь неправильно? Всегда было так, что кто-то ошибался, переправлял ошибку мне — я отправлял её доктору Краммеру. А он решал все наши проблемы.

Краммера нет, теперь эстафета заканчивается на мне.

Один я знал, где лежит ключ от подвала и у кого дважды подряд списали инвентарный отчёт. Почему бы и нет? Я давно держал весь учёт в голове — пусть это неофициально, но факт. И если уж кто-то должен встать у руля… пусть это буду я.

Я постучал в дверь фрау Вальцингер дважды — и сам себе не поверил.

— Да?

Я вошёл. Её кабинет — как она сама: аккуратный, бедно светящийся и чуть резкий. Ни одной бумаги не сдвинуто, календарь стоял как выставочный экспонат.

— Госпожа Вальцингер. Доброе утро. Надеюсь, я не помешал?

Она подняла взгляд от бумаг, в которых явно не было ничего срочного, и сняла очки.

— Господин Вейл. Да, слушаю вас.

— Я… хотел бы обсудить вопрос руководства архивом. Временного, конечно, — я сделал вид, что не придаю значения словам. — Просто… доктор Краммер, как вы знаете, занимался распределением задач и ключей. На данный момент этим некому заниматься. Я готов взять на себя функции — пока не решите, как быть дальше.

Она смотрела на меня молча. Глаза были пустые, как чистая папка. Механизм в голове крутился, я это чувствовал — тик-тик-тик, не эмоции, а расчёт.

— Это похвально, — наконец сказала она. — Но в данный момент доступ в архив ограничен. До окончания следствия. Полиция будет производить осмотр и инвентаризацию. И только после этого мы вернёмся к вопросу о функциональных обязанностях.

Вежливо. Официально. Как отказ без отказа.

— Разумеется, — я кивнул. — Я просто подумал, что могу быть полезен. Всё-таки я проработал с доктором Краммером достаточно долго.

— Да. Мы в курсе. Спасибо за инициативу, Чарльз.

Она впервые назвала меня по имени. И это прозвучало как: «Теперь иди».

Я вышел. Кабинет снова закрылся за мной.

Наверное, я и правда не карьерист. Стоило чуть сильнее надавить на неё.

Ладно-ладно. Шансы всё равно есть.

А пока стоило забрать свои вещи из архива. Хотя, будто у меня там много вещей. Компьютерные очки и блокнот.

Я подошёл к отделу архива. Он был закрыт полицейской лентой. Рядом на стуле сидел Генри. Он понимал зачем я здесь. Поэтому буркнул:

— Пять минут. И без самодеятельности.

Я кивнул. Официально я ничего не нарушал. Просто забирал свою собственность.

Архив встретил меня запахом бумаги и пыли. И чем-то ещё. Привкус… тревоги? Или это просто тишина была слишком плотной?

Я зашёл внутрь. Что-то странное. Я понял, что это чувство мне знакомы и глянул на руки. Кожаные перчатки были на мне. Что за чёрт?

Впервые я чувствую эмоциональный отпечаток без прикосновения. Неужели он настолько силён?

В любопытстве, я снял перчатки. Взгляд упал на ручку. Это необычная ручка. Это ручка Луизы, которая она держала сегодня в руках — я видел эту ручку сегодня.

Луиза уже была здесь? Почему Генри не сказал? Я задумался.

А ведь именно Луиза всегда подавала ручку Краммеру, когда тот подписывал документы. Значит это ручка Краммера? Та самая, которой он почти каллиграфически подписывал документы. Металлическая. Чуть поцарапанная.

Я дотронулся до неё.

На долю секунды воздух сжался. Словно в комнате мелькнул кто-то ещё. Я вздрогнул — не от страха, от ощущения. Тонкая эмоция пронеслась через ладонь — вспышка — это была грусть. Кто-то плакал.

Перед глазами проскочил образ Луизы, она заваривала кофе. Слёзы падали прямо на стол.

И вдруг всё закончилось.

Генри появился в дверях.

— Всё? — буркнул он.

Я кивнул и сунул очки и блокнот в карманы. И ручку тоже.

Почему-то я не мог перестать думать о Луизе. Она плакала, когда наливала кофе. То есть… Она всё-таки убила Краммера? Это были слёзы, мол, я не хочу, но ты заслужил?

Или она плакала из-за синяка?

Хм.

Ничего не понимаю. Чертовщина какая-то. Стоило поговорить с Луизой, но как я ей скажу о том, как видел, что она плачет?

«Эй. Луиза, я потрогал твою ручку и увидел, что ты плакала. Расскажи, почему ты убила Краммера?»

Да и не могла это быть Луиза, чёрт побери. Я знаю эту девчонку. Она обижается, когда я говорю с ней как с ребенком, ходит и молчит. Не убивает.

Но кто тогда? Может стоит спросить Эбигейл, дочь Краммера? Она должна быть в курсе, как продвигается расследование. Может быть, экспертиза по телу уже готова и это правда, было простым инфарктом, а я просто уже подозреваю всех вокруг?

Если Эбигейл ничего не знает, то….

Макс! Макс ведь может узнать. У него наверняка есть связи в полицейском участке. Он работает в каком-то муниципалитете, и точно знаком с ребятами из полиции.

Спрошу на, как он сказал, прощальном вечер. Подожду, пока он выпьет и начну разговор, мол, не могу спать спокойно, пока не узнаю, что случилось с Краммером.

Это идея. Хорошо.

***

Эти три дня мы прожили в необычной тишине. Феликс взял выходные, поссорился с девушкой и убирался дома — эти дни он провёл продуктивно. Даже Макс, который любил громко зачитывать заголовки из газеты «Мир», эти дни провёл в своей комнате. Он ни с кем не говорил. Только один раз крикнул, чтобы не шумели, особенно пылесос Феликса.

В первый день после новостей Феликс с утра написал какой-то формальный текст — письмо соболезнования, от нас троих. Он мучился над оборотами, как над речью для важного вечера, и в конце концов сдался, оставив «искренне скорбим» в кавычках.

Я… Я пытался работать, но ничего не выходило. То ли из-за похмелья, то ли из-за навалившейся кучи вопросов. Вместо дел я почему-то пошёл мыть плиту и помогать Феликсу. Но я услышал не «Спасибо», а «Из-за тебя сейчас вся столешница в воде, вот, вытирай». Больше убираться не буду.

На следующий день пришло письмо от Эбигейл: официальное прощание состоится в субботу вечером, в доме Вольфганга Краммера. «Приглашаются родственники, коллеги и близкие». Мы, вроде как, подходили.

Феликс сразу расписал план: когда выйти, что надеть, какие цветы купить.

— Белые лилии. Символ покоя.

— Символ аллергии, — вставил я, — особенно у Бриджитт.

— Тогда розы.

Макс ничего не сказал. Только открыл шкаф и вытащил костюм. Тёмно-серый. Выглаженный заранее.В пятницу Макс привёл себя в порядок. Побрился. Несколько раз кому-то звонил. Один раз, проходя мимо кухни, бросил:

— Всё будет организовано по высшему разряду.

Я не стал спрашивать, кто на линии. Знал, что Эбигейл.

Когда наступил вечер субботы, мы приоделись. Я — в чёрную рубашку и пальто. Феликс — в строгий пиджак с университетским значком. Макс — в том самом сером костюме.

За рулем был Феликс — у него были права и машина. У Макса были права, но не было машины. У меня не было ни машин, ни прав. Я был принцессой на пассажирском сидении.

Мы ехали под тихую рок-музыку. Я писал в блокноте то, что произошло со мной за эти дни.

Макс переписывал с Эбигейл.

Я снял перчатку с левой руки и коснулся края пиджака Макса. Было интересно, о чём он сейчас думает.

Хм? Какая… Странная эмоция для Макса. Что-то между грустью и тревогой. Не думал, что он правда переживает. Он же должен понимать, что доктору Краммеру было за шестьдесят? Был вопрос времени, когда он покинет нас.

***

Прощальный вечер прошёл формально.

Зал был серо-бежевым, как все немецкие залы. Цветы — белые. Люди в чёрном. Все говорили правильные слова. Я не знал большинства присутствующих. Видел пару коллег, видел Генри. Феликс сидел впереди стола и общался с каким-то парнем. Я сидел рядом с Максом и уплетал еду.

За столом затесались даже наши бывшие однокурсники. Один из них, рыжий, произнёс тост, полный пафосных фраз про «незаменимую утрату» и «наследие науки». Я к тому времени уже доел третий канапе и ловил себя на мысли, что Краммер бы сказал, что уже пора налить ещё одну рюмку.

И когда в следующий нам дали время размять ноги, я прошёлся по залу, осмотрелся.

Макс стоял у окна и говорил с Эбигейл. Я подошёл к ним в момент, когда Макс договорил:

— Да, Йенс сказал, что остановка сердца. Без следов вмешательства.

Что?

Я подошёл к ним ближе.

— Вы про доктора Краммера?

Они обернулись. Макс коротко кивнул:

— Говорим, как всё это произошло. Эбигейл только что рассказала, что отец жаловался на сердце ещё месяц назад.

— А-а? — я недоумевал, — И справку уже выдали?

Макс чуть замешкался. Эбигейл покачала головой:

— Нет, экспертиза готова, но мне её ещё не прислали, — девушка поднесла платок к глазам и аккуратно вытерла подступающие слёзы, — Но я не верю, что это убийство, Чарльз! Мой отец этого не заслужил!

Макс злобно глянул на меня. Да-да, теперь я понял, прости, дружище, я не самый тактичный. Я подумал, что уже всё готово, а ты просто её успокаиваешь.

На сцене кто-то играл на виолончели. Доктор Краммер любил виолончель.

Я вышел на улицу. Там стояло несколько незнакомцев. Я достал сигарету из пачки и закурил. Для апреля было слишком холодно.

Мне было холодно.

Я чувствовал как на сигарете остаётся мой эмоциональный отпечаток. Синий и грустный.

Хм.

***

Утро началось с разбившегося стакана. Феликс, как всегда, делал кофе и в порыве задел локтем сушку. Звон был громкий, как выстрел. Я проснулся окончательно.

На кухне Макс уже сидел. И пил. Не кофе — воду. Смотрел в телефон. Лицо было спокойным, почти каменным.

— Есть новости? — спросил я, проходя мимо.

— Скоро будут выборы, — выдал он, попивая, — Учёные выяснили, что бодрость от кофе — это плацебо. Так что кофе только вредит здоровью.

Видимо, поэтому он и пил воду. Но я имел ввиду другое.

Пока он говорил я прошёл до чайника и готовил себе кофе.

— А насчёт Краммера? — уточнил я.

— Да, — коротко сказал он. — Экспертиза пришла.

Он оторвался от экрана и посмотрел прямо.

— Вольфганга Краммера отравили.

Я замер, держа кружку с недолитым кипятком.

— Чем?

— Алкалоид. Какой-то редкий, из лаборатории университета. Быстро действует, почти незаметен.

Макс говорил ровно, почти отчуждённо. Будто читал бюллетень.

— Значит, это всё-таки… убийство.

Он кивнул.

Пауза. Я поставил кружку на стол.

— И кто? — я не унимался, — Может уже знаешь?

Он снова посмотрел в телефон.

— Официально, заведено уголовное дело и расследование, — Макс сделал паузу, — Неофициально, Луизу Бергманн уже задержали.

Что?

— Обыскали её дом, мне Йенс рассказал. В доме нашли упаковку кофе, какое-то странное, без марок и всего. Взяли на пробу, зерна были отравлены.

— А мотив? — спросил я.

Глупый вопрос. Как будто это вообще что-то решает.

Макс пожал плечами.

— Не знаю. Может, конфликт, может наследство. Тебе лучше знать, ты с ней работал.

— Я имею в виду, что говорят в полиции?

— Конфликт. В день своей смерти Краммер ударил Луизу. Видимо, девочка оказалась не из робкого десятка, решила ударить сильнее.

Я сделал кофе, а Макс предпочел сменить тон разговора и тему новостей. Прочитал мне несколько других научных статей. Рассказал, что у него сегодня вечером назначено свидание и чтобы я не забыл ключи. Затем он встал и вышел из кухни. Я остался с кофе наедине.

***

Позже в тот день меня вызвали в отдел кадров музея.

— До назначения нового руководителя архива, мы рассчитываем на вас, — сказала госпожа Вальцингер. — Вы хорошо знали доктора Краммера. И… сейчас, скажем так, вам доверяют.

Мне вручили ключи от его кабинета. Я немного поклонился в знак благодарности.

— Не нужно благодарить, — добавила она слабо, — Это всё временно.

Это было необязательно добавлять.

Кабинет Краммера пах бумагой и пылью, немного — кофейными зернами. Хотя, это скорее галлюцинация.

Глобус на подоконнике. Карандаши и ручки. Всё, как и в тот день.

Я подошёл к шкафу и начал осмотр. Классические вещи: папки, каталоги, старые карточки, коробка с таблетками. Множество копий экспонатов. Ничего необычного.

Я стоял без перчаток, но боялся коснуться предметов. Даже отсюда я ощущал богатство эмоциональных отпечатков. Их было очень много, кажется, только одна книга хранила в себе по несколько десятков таких отпечатков. А книг здесь десятки, если не сотни.

Проблема была в том, что я не знал какая эмоция скрывается за отпечатком. Плохая? Хорошая?

Однажды, в один рабочий день, я взял канцелярский нож в руки (способность у меня тогда только появилась, поэтому у меня не было привычки носить перчатки) и увидел как парень-однодневка взял его и вырезал на себе чьи-то инициалы. Я почувствовал сильную боль на запястьях, грусть и досаду, оттенки гнева.

В общем, я не рискую лишний раз залезать в чью-то голову.

Но голова доктора Краммера хранила. Возможно, она хранит в себе ответ на вопрос, кто мог захотеть его убить.

Я дотронулся до книги «О Подводных городах» за авторством Роберта Г. Что за Роберт «Г.»? Кто пишет имя, но не пишет фамилию? Глупость. В духе доктора Краммера.

Вспышка. Что-то жёлтое и ясное. Радость? Отпечаток оказался сильнее, чем я думал.

Я оказался в комнате. Вечер. Книжка в руках, мой голос был тёплым и нежным. Я, в лице Краммера, сидел на диване, в очках, в свитере с вытянутыми рукавами. Рядом — девочка, лет шести. Чёрные волосы, заплетённые в два торчащих хвостика. Эбигейл, доченька.

— …и тогда маленькая сова взмыла над лесом, — читаю я.

Эбигейл слушает, поджав ноги. Но я закрываю книгу и кладу её к себе на колени.

— А дальше? — спрашивает она.

— Но я ведь читаю эту книгу в третий раз, — жалобно протянул я, — Ты не устала?

— И что? — строго ответила моя дочь, — Ты же сам сказал, что если история хорошая — её можно и нужно перечитать.

Я сделал вид, что устало вздохнул, перелистнул страницу и продолжил читать:

— …и сова сказала: «Я всегда здесь, мой ребёнок, и я никогда и никуда не уйду».

Эбигейл уснула на мне. Я встал с ней на руках, положил книжку на стол. И ещё долго смотрел, как она сопит. И медленно, почти неслышно, Краммер сказал:

— История — это не то, что в книгах. Это — вот это. Всё, что мы боимся забыть.

…

Я вышел из видения как из тёплой воды. Комната снова стала пыльной и холодной. Книга дрожала в руке. Нет, дрожали мои руки.

Было тяжело снова видеть, как Краммер шутит и чувтсвует себя в покое.

У меня зазвонил телефон. Я достал его из внутреннего кармана пиджака. Посмотрел на яркий экран.

«Луиза» и знак сердечка.

Чёрт.

***

Посетителей к задержанным пускают по списку. Я не в списке. Но, как оказалось, если твой сосед имеет множество связей в полицейского участке, а умеешь вежливо смотреть и просить, то он может помочь с твоим появлением в этом списке.

Комната для свиданий выглядела так, как я и ожидал: пластиковый стол, стеклянная перегородка, динамик, который делает даже ласковые слова глухими и подозрительными. Сидения пластиковые. Жёсткие. Луиза уже была там. В сером свитере, волосы собраны, взгляд — острый.

Я уселся.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответила она.

Голос чуть охрипший. Она пыталась улыбнуться, но не получилось.

— Как ты?

Она пожала плечами.

— Сижу. Думаю, как объяснить, что я не отравила старика, который мне заменил отца.

Я кивнул. Не знаю, что было хуже — её слова или то, как спокойно она их сказала.

— Нашли упаковку с ядом. В твоих вещах, — сказал я.

— Я знаю, — она сказала так тихо, что у меня всё сжалось, — Не моя.

Я замолчал. Она тоже.

Странно. Мы встречаемся несколько месяцев. Но я совершенно не переживал за Луизу, и она это знала. Я понимал, что она уже не видит во мне какой-либо поддержки. Так и было. Я ничего к ней не чувствовал.

Минуту спустя я сказал:

— Ты правда убила его?

Луиза вскинула бровь.

— Ты знаешь, что нет.

— Я ничего не знаю.

Луиза вздохнула и посмотрела в сторону. На стекло. Будто видела за ним не меня, а стену.

— Думаешь, это похоже на меня? — спросила она.

Я не знал, что ответить. Потому что… нет. Не похоже. Но всё указывает именно на неё. И это пугало.

— Ты знаешь кто мог? — спросил я.

Она посмотрела в глаза.

— Нет. Если бы знала, то уже сказала полиции, — Луиза опустила взгляд и снова начала ковырять свои пальцы, — Как ты узнал, что я здесь? Ты первый мой посетитель.

— Есть связи, — ответил честно я.

— Тогда спроси у своих «связей», кто прислал мне это кофе, — проговорила она сквозь зубы, она опять злилась, вот-вот замолчит и перестанет со мной разговаривать.

Я кивнул. Не сказал ни «да», ни «нет».

— Какой кофе?

— Который они нашли у меня, не помню марку, — она вытянула руку, ничего не говоря и не глядя мне в глаза, — Сам посмотришь.

Луиза передала ключи.

***

На металлическом кольце висели длинный металлический ключ и пластиковый, с кнопкой. На пластиковом ключе были приклеена бумажка.

— Адрес: Альтвег, 14, — читал я.

Добраться до дома заняло полтора часа. Пригород. Поле. Лес. Улица тихая, почти пустая. Сухие листья на дороге, один голубой велосипед без седла у мусорки.

Я остановился перед калиткой. Деревянная, зелёная, облупленная. На табличке с фамилией было стёртое: «Krammer» — следы прежнего владельца.

Дверь поддалась легко. Щелчок, скрип, и я оказался внутри.

Первое ощущение — тишина. Дом был не заброшен, но застывший, будто выдохнул и ждёт нового вдоха. Пахло деревом, старой бумагой, корицей и — смутно — кофе.

Я медленно прошел в гостиную.

Стены — в книгах. Два кресла. Плед, аккуратно сложенный. Камин. На полке — фотографии: Луиза лет 10, в каске археолога. Рядом Краммер — в бежевой куртке, с картой. Оба улыбаются.

Я дотронулся до фото. Вспышка. Гордость. Любовь. Усталость. Он держал её за плечи. Краммеру очень нравился тот день.

На письменном столе лежала пачка писем, связанная шнурком. Я не стал открывать — почему-то я почувствовал себя неловко. Рядом с письмами валялся старый блокнот. Страницы покрыты графами, названиями, вырезками из газет. «Экспедиция. Урал. Фаза II». А на обложке от руки неразборчивая надпись на латыни. Доктор Краммер любил пафос.

Я прошёл дальше. Спальня чистая, застелена. На тумбочке — очки. Книга по прусской культуре. В шкафу висела старая куртка. Я коснулся её. И снова я почувствовал желтые оттенки радости, услышал звонкий смех и пение птиц.

В кладовке я нашёл коробки. Подписанные аккуратно: Архив. Экспедиция 1999; Наброски выставки Z13; Фотографии, не сортированы

Я взял последнюю. Сел на пол и начал рассматривать.

Чёрно-белые фото. Камни. Кости. Пещеры. Старые газеты. Одна — с заметкой: «Профессор Краммер возвращается из экспедиции с уникальными артефактами». Я повернул фотографию. Почерком Краммера написано: “Экспедиция 1999-ого. Я, М.Е. и А.Е.”

Знакомые инициалы.

…

Когда я выходил из дома Краммера, солнце уже садилось. В окне парадной я посмотрел на своё отражение — уставшее и бледное.

Домой я вернулся в одиннадцать вечера. Дверь в нашу квартиру скрипнула так громко, что все знали о том, как поздно я вернулся.

Феликс не выглянул из комнаты. Макс не прокричал саркастичное «Ну как там на личном?». Наверняка они подумали, что мне тоже нужно время наедине с самим собой.

Тишина.

Я бросил ключи на тумбу. Они звякнули, отскочили, упали на пол. Я оставил их там. Слишком был долгий день.

Кабинет Краммера. Дом в Альтвеге. Письма. Фотографии. Луиза за стеклом.

Голова гудела, как перегруженный архивный сервер.

Я сел за стол, достал блокнот. Тот самый, в котором когда-то записывал «восемнадцать эмоций». Теперь он был почти полон.

Перо скользнуло по бумаге:

«Смерть — это не событие. Это процесс.

Сначала ты узнаёшь, что человека больше нет. Потом — что его убили. Потом — что, возможно, убил кто-то из твоих. Что если его убил твой коллега?

Но самое мерзкое начинается позже.

Когда ты открываешь его дом и понимаешь, что воздух внутри всё ещё пахнет им. Когда находишь его очки на тумбочке, будто он только что снял их перед сном. Когда трогаешь куртку — и видишь его в этой куртке перед глазами.

И тогда смерть перестаёт быть фактом. Она становится местом, в которое ты постоянно возвращаешься.

Доктор Краммер мёртв. Но я до сих пор слышу, как он кричит на меня за забытый журнал. Вижу, как он тычет тростью в мою грудь, требуя ответа. Чувствую, как его смех — хриплый, как двигатель старого «мерседеса» — разрывает тишину архива.

Он мёртв.»

Я отложил перо.

За окном шумел дождь. По стеклу ползли капли, словно кто-то проводил по нему мокрыми пальцами. В воздухе я учуял эмоциональный отпечаток.

Я взглянул на свои перчатки и снял правую. Медленно. Будто срываю пластырь.

Пальцы дрогнули, когда коснулись страницы блокнота. Тревога. Ярость. Бессилие.

Это были мои эмоции.

Я хотел найти правду.

Глава 6: Маттье

Глава 6: Маттье

Я купил дешевый фотоаппарат на барахолке. Полароид. Всегда в детстве мечтал о таком. Фотоаппарат и шесть картриджей к нему. Всего 48 кадров. Пришлось выложить круглую сумму за такое добро.

К чему это я…

Итак, меня зовут Чарльз Вейл, мне 33 года.

Ах-хах, нет, шучу. Я ещё не совсем сошёл с ума. Просто пытаюсь привыкнуть к новой жизни.

Что за новая жизнь у Чарльза Вейла? Его начальник и наставник, доктор Вольфганг Краммер, умер. Главная подозреваемая — его девушка, видимо, уже бывшая, а также, по совместительству, племянница Крамера. Луиза Бергманн.

Прямо накануне его смерти, доктор Краммер поссорился с ней. Сильно. Впервые видел, чтобы он поднял руку. Позже вечером, Луиза принесла Краммеру отравленный кофе. И вот, мы здесь.

Я назначен временным руководителем архива. И казалось бы, ладно, жизнь продолжается. Но что-то мне не даёт покоя.

Моя необычная особенность заключается в способности чувствовать эмоции, точнее, эмоциональные отпечатки, оставленные на вещах людей. Бесполезная способность, чаще травмирующая. Но в последние дни я стал пользоваться ей чаще.

Что-то не даёт мне покоя. Луиза, очевидно убившая доктора Вольфганга Краммера, чувствует грусть и страх. Вещи Краммера источают радость, то есть он не был сильно рассержен и опечален. Возможно, конфликт Луизы и Вольфганга Краммера — раздут из ничего. Может быть, я вообще ничего не знаю о том, что произошло в тот вечер.

Поэтому я купил фотоаппарат. Принес доску для пинов и повесил в своей комнате. Не буду упоминать реакцию моего соседа, Феликса Адлера, который впервые видел, чтобы я принёс домой не книгу.

Я сделал несколько записей и организовал майнд-карту.

Что известно?

Вольфганг Краммер. 62 года. Ученый. Богат. Успешен. Семьянин. Был убит в своём кабинете в музее. Отравлен. …Жертва.

Я прикрепляю бумажку рядом с его фото: «Старик без скелетов в шкафу? Таинственный М.Е. появляется во многих вещах Краммера. Стоит перечитать его зашифрованные письма и просмотреть отпечатки его личных вещей»

Луиза Бергманн. 19 лет. Студентка. Практикантка в музее. Ассистентка Краммера. Моя «бывшая девушка». Убийца.

Я прикрепил лист рядом с ней: «Всё указывает на то, что она и правда убила своего дядю. Надо попросить Макса узнать, что с ней. Стоит ещё переговорить с Эбигейл, она должна что-то знать о завещании Краммера»

Чарльз Вейл. 33 года. Архивист. Главный свидетель. Оставлю без комментариев.

Хм. Эти трое. Мы трое, главные герои этого преступления.

Надо подумать. Стоило читать больше детективов. Ладно, что я знаю об убийствах? О жертвах и убийцах.

Мотив! Конечно, нужен мотив. Наверное, в полиции какой-нибудь детектив Бауманн уже вовсю рыщет в поисках мотива. Или… Скорее он его уже нашёл. Возможно, стоит спросить Макса, чтобы он спросил, как проходит дело. Конечно, тогда придётся признаться в том, что мы с Луизой встречались.

А если Макс узнает, что я встречался с 19-летней девушкой, то я до конца жизни буду заклеймлен преступником.

— Ладно, какой у Луизы может быть мотив? — бормотал я, прикрепив её фотографию к пиновой доске, рядом со своей и Краммера, — Деньги? Не думаю, что она есть в его завещании. Думаю, что старик Краммер всё оставил своим дочерям.

А что ещё? Может, хотел мне улучшить жизнь? Знала, что я следующий в очереди на должность руководителя архива. Может быть, они с Вольфгангом Краммером обсуждали это?

— Аа-а-а-а! — застонал я.

— Всё в порядке?! — крик Феликса раздался снизу.

— Да-да, прости, просто… Творческий кризис!

– У тебя всё получится, я в тебя верю! – крикнул Феликс.

Да. Феликс прав. Всё получится. Надо снова встретиться с Луизой.

У меня есть много времени, пока архив не откроют. Госпожа Вальцингер должна прислать письмо, когда архив будет открыт.

Архив. Точно, наверное надо спросить у Генри, видел ли он Луизу в день убийства Краммера. А ещё поискать Бриджитт и похвастаться, что я стал руководителем архива.

План был намечен. Чем заняться в первую очередь? Купить сигареты, коньяка и вернуться в кабинет Краммера. Самоё легкое и простое в исполнении, самое тяжелое в моральном – придётся лезть в стариковскую голову.

– Феликс, я поехал в музей, – крикнул я, накидывая пальто на себя, – Передай Максу, чтобы позвонил мне - не могу до него дозвониться.

***

Музей встретил меня серым стеклом и пустым холлом. Воскресенье, закрыто, тихо. Только автоматическое освещение и лёгкое эхо моих шагов.

Я зашёл через боковой вход, показывая пропуск охраннику, которого не знал. Где Генри, непонятно – обычно он работает все семь дней в неделю. Новый парень, худой, как совиная тень, кивнул без слов.

Я вошёл в кабинет Краммера, в мой кабинет.

Я поставил на стол маленький коричневый пакет: сигареты, коньяк, батончик, блокнот.

– Ну, профессор, – пробормотал я, – придётся немного поговорить.

Сел в кресло. Снял перчатку. Дотронулся до деревянного подлокотника. Потом — до ручки, но на них ничего не было.

Я налил себе глоток коньяка. Второй.

И только потом — нащупал пепельницу. Необычная, керамическая, подарок от Эбигейл Краммер. Я знал эту часть декора — стояла тут, наверное, лет пятнадцать. Дотронулся. Вспышка.

Голос Краммера, тихий, почти шепот:

– Да-да, Маттье, я знаю, что мы уйдём в минус. И что?

Всё моментально прекратилось. Маттье. Видимо, таинственный М., который так часто мелькает в вещах доктора Краммера. Великий сыщик Чарльз Вейл нашёл первую улику – у Вольфганга Краммера были друзья.

Я открыл ящик стола, там лежала кипа бумаг, которые мне когда-то – всего пару дней назад – показал Луиза. Все были, конечно зашифрованы. Одно из них я уже читал. Что тут было ещё?

Помню, Луиза говорила что-то про ритуалы, цены… Где она это вообще нашла?

Весь день я провёл за расшифровкой писем. Краммер успел рассказать мне, что письма зашифрованы кодов Виженера. Ключом для писем от Маттье Е. стало имя “Анна”, а для писем от Краммера – “Эбигейл”. Интересно, почему Краммер выбрал имя старшей дочери? Чем ему его младшая дочь не угодила?

Ладно, это, наверное, к его смерти отношения не имеет.

Что же в этих письмах? В первых письмах Маттье и Вольфганг ведут переписку ещё более скрытно, чем сейчас.

“Берлин, 2 Марта.

W.,

Я перечитал наше последнее письмо трижды — не из интереса, а чтобы убедиться, что ты действительно имел в виду именно то, что написал.

В который раз ты позволяешь эмоциям брать верх над договорённостями.

Мы оба знали, что сотрудничество требует дисциплины, особенно когда дело касается закрытого фонда. Ты знал, какие ограничения наложены. Ты подписывал документы. Ты согласился с условиями.

Но вместо этого — самоуправство, досужие разговоры с третьими лицами, недвусмысленные намёки в адрес «коллекции», которые ты себе позволил в беседе с коллегами. Всё это, Вольфганг, недопустимо.

Я предупреждаю тебя: ещё одна такая ссора — и ты можешь забыть об открытии зала №13.

Не потому, что я мстителен — а потому, что ты не оставляешь мне выбора.

Ты увлечён идеей сделать из зала витрину — но мы с тобой оба знаем, что некоторые вещи не годятся для витрин. Особенно если они ещё не отпустили нас, как ты сам выразился в прошлом октябре.

Приди в себя, старикан.

Когда ты будешь готов говорить как исследователь, а не как человек, утративший бдительность — я отвечу.

P.S. Анна желает тебе всего наилучшего.

М.Е.”

Пролить свет на то, кто этот “Маттье Е.” может помочь Эбигейл. Увы, я с ней не в очень хороших отношениях. Зато у меня имеется друг, который в каждой бочке затычка. Мало того, что Макс продолжает общаться с Эбигейл, он может сказать, кто такой этот Маттье. Как минимум, я знаю первую букву его фамилии и даже город.

Нужно всего лишь проверить, был ли второго марта в Берлине некий Маттье.

Зазвонил телефон, я поднял трубку – это был Макс Бройер. Он что, подслушивает меня? Знает, что я о нём говорю за глаза? Ой всё, надо искать новую квартиру.

– Феликс сказал, что ты мне не мог дозвониться, – А нет, всё в порядке, Макс ни о чём не знает, – Прости-и, был занят с одной дамой.

Да уж.

– Всё хорошо, Макс, я понимаю, у тебя свои заботы. Хотел лишь уточнить, если тебя это не смущает и тебе не сложно.

– … – пауза продлилось достаточно долго, – Это насчёт Краммера, так?

– Точно, – и на упреждение его отказам, я продолжил говорить, – Макс, послушай, это правда очень важно!

Ещё одна продолжительная пауза. Я пытаюсь подобрать слова. Но тут заговорил Макс:

– У тебя есть пять минут, чтобы убедить меня.

– Мне хватит и двух! – сказал я с выдохом, он был готов выслушать меня, – Значит так, меня назначили руководящим архива, я порыскал в вещах Краммера – ну не могла Луиза убить его. Ну ничего у них не случилось такого, чтобы она его отравила!

– Он её бил.

– Она украла у него письма и обвинила его в, почти, масонском заговоре! Старик не сдержался! Луиза не дура, чтобы убивать своего дядю из-за старческого маразма.

– … Ладно, и?

– Луиза отдала мне ключи от её и Краммера дома. Сегодня я снова пойду туда, осмотреться. Она сказала, что оставила там ту пачку кофе, которую ей привезли и которую она заваривала в день смерти Краммера.

– Что? Разве полиция ещё не обыскала её дом?

– Ну, видимо нет, – я пожал плечами, хотя находился один в кабинете.

С другой стороны телефоны я услышал чьи-то голоса. Видимо, мой соседушка был на работе. Горжусь им.

– Хорошо, что тебе надо? – наконец сказал Макс.

– У меня есть две проблемы: у меня есть некий Маттье Е., 2 марта он появлялся в Берлине, явно связан с нашим историческим делом. Он должен знать, кто хотел подставить Луизу и убить Краммера.

Макс угу-кал мне в ухо, явно записывал. Главное преимущество Макса – он не задает лишних вопрос. Да, повозмущается, повозникает. Но когда согласится помочь – сделает всё в лучшем виде.

– Второе, я переживаю за Луизу. Можешь узнать, как проходит дело? Может я тут бегаю, ищу что-то, что упустила полиция, а она уже сидит в тюрьме.

– Ха-а, Чарльз, давно ты стал так переживать о Луизе?

– … Мы встречаемся. Или встречались, уже даже не знаю.

– Что?! Что ты сказал, Чарльз?!

– Эй-эй, всё хорошо, по обоюдному согласию!

– Блять, я не об этом!

Макс бросил трубку.

А что случилось? Неужели его так задело это? Или он теперь думает, что меня тоже будут подозревать?

…Или теперь у полиции появится ещё один возможный мотив признать Луизу виновной – она решила продвинуть меня по карьерной лестнице, получить наследство и избавиться от обидчика. И всё одним убийством.

М-да. Если они узнают о наших отношениях, то жизнь Луизы будет сочтена. Следует помалкивать об этом. А Макс не проблема, просто попереживает за меня и всё будет в порядке.

Если Макс найдёт мне Маттье, то я пока могу снова влезть в дом Луизы – поищу воспоминания Краммера.

Глава 7: Глубокое погружение

Глава 7: Глубокое погружение

Я ехал в метро. В ушах играла поп-музыка, а я весело притоптывал ногой. Справа от меня сидело двое иностранцев и что-то энергично обсуждали.

В руках я крутил ключи от дома Краммера и Луизы.

Вчера я снова погрузился в воспоминания Краммера. И глубже. Далеко-далеко. Нашёл настолько сильные эмоциональные отпечатки, что почти сам поверил, что я – Вольфганг Краммер. Это было жутко.

И я хотел написать об этом в своей автобиографии.

Мне не нравится писать про других людей. Всегда кажется, что у меня самая интересная жизнь, а у других – нет. Мне не нравится писать про других людей. Всегда кажется, что у меня самая интересная жизнь, а у других – нет. А тут ещё и история, рассказанная через воспоминания другого человека. Не подумайте, что воспоминания – это чётко сформулированные мысли. Я могу их видеть, но понять? Приходится интерпретировать как умею.

А ещё, признаюсь честно, я испугался его воспоминаний. Они были сухими, как будто я читал некролог. Он не думал о пустяках, будто был роботом. А ещё он начинал поглощать меня, зрителя.

Но если уж я собрался докопаться до правды, то должен смотреть. И смотреть по-другому. С чужой точки зрения. И я должен заглянуть туда, куда раньше никогда и не подумал посмотреть.

Например, в Штутгарт конца шестидесятых. Туда, где начинался Вольфганг Краммер.

…

У каждого взрослого есть призрачный макет его детства. Кто-то вспоминает запах пирогов, кто-то — облупленные батареи. У Вольфганга Краммера всё было аккуратнее.

Он родился в доме, где не любили шумные празднества. Дед по отцу — аптекарь, бабушка — учительница старой школы. Такие люди не говорят громко, а скорее всегда по делу. Маленькому Вольфгангу всегда доставалось от них за баловство.

Его отец, Йозеф Краммер, хирург, никогда не был ничем доволен и всегда просил делать больше. А мать, Элизабет, пианистка, учила Вольфганга смиряться с тем, что иногда против правил не пойдёшь.

Отвратительная семейка. сугубо на мой взгляд, конечно.

По утрам в доме пахло чёрным кофе, спиртом и моющим средством. Он проходил мимо книжного зала в их доме, в котором было множество высоченных книжных полок, а книги в них были выровнены строго по высоте обложек. Ни одна не стояла под углом.

Вольфганг любил этот книжный зал и ухаживал за ними – именно он складывал книги. И у него была своя система! Истории на верхней полке, справочники на средней, сборники эссе – на самой нижней.

В возрасте восьми лет он построил первую библиотеку по эпохам. Она занимала четыре полки в старом шкафу, где раньше хранились духи матери и аптечка.

Друзей у него почти не было. Звали пару раз играть в футбол во дворе, но мяч казался ему слишком шумным. Куда интереснее было копаться в яме под старым дубом — он там когда-то нашёл кости и был уверен, что раскопал великана. Потом хранил её в коробке из-под обуви и подписал: "Великое открытие Вольфганга Краммера". Позже его отец рассказал, что это кости его пса.

Лето. Самое тёплое воспоминание — это балкон, на котором мать читала ему сказки о королях и графах, пока отец занимался записями в кабинете. Ему нравилось, когда его мать проводила время с ним, а не ссорясь с отцом. Нравилось смотреть, как красиво её волосы переливаются на свету.

В пять лет он впервые запомнил слово «ренессанс». В шесть — «сепсис»…

В семь — умер дед.

Вольфганг тогда впервые увидел своего отца в слезах. Он плакал, но совсем не так как мальчик. Он просто тихо лил слёзы у кухонной раковины. Вольфганг это помнил особенно ясно.

***

Однажды, ему позволили поехать на автобусе в центр одному Там была ярмарка старинных книг. Он потратил все карманные на карту Европы XVII века (именно от неё я получил этот эмоциональный отпечаток), и три дня после этого тайком держал её под подушкой.

Когда Йозеф Краммер нашёл эту карту, то забрал её. Потом повесил в коридоре, в красивой рамочке.

– Чтобы ты, Вольфганг, никогда не забывал, чего хочешь достичь, – и это было самое тёплое, что он когда-либо говорил.

А в десять лет — больница. Авария. Лавандовое поле, которое казалось ему сном.

Отец мёртв. Мать мертва.

Громкие разговоры взрослых. Какой-то опекун. Ему говорили, что он переедет к чужим людям. В чужие руки. Будет жить в чужой постели. Его успокаивали, что он сможет взять свои самые любимые книжки. Обещали новые знакомства, новые шкафы… где всё стояло не на своих местах. Ему угрожали этим.

Он испытывал такие разные эмоции. Грусть, ужас, тревога, страх, тревога, грусть. И всё по кругу. Я испытывал очень много разных эмоций.

***

Мне пришлось взрослеть, хоть я это и не выбирал, но мне это было необходимо. Моей опекуншей стала моя бабушка по маминой линии – я никогда её не видел раньше.

Её звали Изольда, она жила на деньги, которые ей посылал мой отец. Когда она приехала в детский дом, то сказала, что я должен буду вступить в права наследования. Я не знал, что такое права наследования. Но я вступил в них, потому что она сказала:

– Сделаешь это, и сможешь вернуться домой.

И я сделал.

В первый день, когда я и бабушка Изольда вернулись в мой дом, то пошёл и разбил рамку с той самой картой Европы. Я взял её и пошёл во двор, к большому дубу. Сидел и плакал, как маленький и трусливый мальчишка.

Сейчас я думаю, что прожил очень яркую жизнь: тихий дом, смерть семьи, бабушка Изольда, университет, встречи, любовь, раскопки, музей. Но в основе всего этого всегда был мой дом в Штутгарте. Дуб и кости под ним, и моя карта.

***

Университет в Штутгарте тогда напоминал мне огромную библиотеку, в которой кто-то расставил людей между книжными стеллажами — и теперь они пытались друг другу что-то доказать. Я был на втором курсе. Уже не новичок и уже знаю, чего ждать от преподавателей, но ещё не начал лизать им пятые точки ради хороших отметок.

Я сидел всегда на втором ряду. Первый — для отличников с амбициями. Я не был амбициозным. Последний ряд – для лентяев или альтернативно одаренных. Я не был и таким.

В первый день четвертого семестра рядом со мной села Мириам. Она пахла корицей и бумагой, чернилами. Она достала блокнот, который был исписан каракулями, заметками и цитатами. На полях было нарисовано много глупых и кривых человечков.

Когда она заметила мой взгляд, то наклонилась и спросила шепотом:

– Ты ведёшь записи?

Я, конечно же, кивнул.

– Можешь потом дать списать?

…

Я, конечно же, кивнул снова.

Так они и начали общаться — через конспекты. Она забирала его записи и рисовала в них странные вещи: солнце с римским шлемом, церковь в форме сердца, курицу с гербом Франции.

Мне это жутко не нравилось, потому что она портила священные записи. Только благодаря им я мог ещё учиться тут. И я ей честно говорил об этом!

– Ты всё портишь.

– Ты слишком серьёзный, Краммер, – отвечала она.

Я не умел флиртовать. Она — не могла не флиртовать.

Я впервые пригласил её в городской архив в восемьдесят пятом. Не на кофе. Не в кино. В архив.

Там было пыльно, а я забыл карточку доступа. Мириам смеялась весь день. Я потом полчаса молчал и слушал, как она рассказывает о храме в Пальмире, который мечтает увидеть.

И мне пришла глупая мысль, которую я почему-то произнес вслух. Может быть, только потому что я тогда сказал это, она выбрала меня.

– А почему бы нам не поехать? Вместе? После выпуска.

Мириам замолчала, смотрела на меня ошарашенно. Смотрела, впервые, как на мужчину. Будто бы только в тот момент она впервые увидела меня. Но ответила она только:

– Если больше не забудешь карточку, то я подумаю.

И мы поехали.

Сначала — по Европе. Потом — Турция, Греция, Египет. Волонтерствовали в раскопках, писали статьи о находках, проводили недели в пыльных поездах, листали бесконечные каталоги, а наши споры не прекращались ни на минуту..

Я был скептиком. Мириам — мечтательницей.

Я искал ответы и закономерности. Она — ответы и символы.

Один французский поэт, Поль Жерарди, писал: “Нужно иметь что-то общее, чтобы понимать друг друга, и чем-то отличаться, чтобы любить друг друга”

И мы полюбили.

Потом была свадьба. Простая. Без танцев. Только они, друзья из института. Один из них тогда сильно напился и начал говорить тост:

– Короче, однажды, когда мы сдали все экзамены, Вольфганг напил-л-лся, – я краснел, Мириам смеялась, а друга пытались заткнуть, – А ну! Руки уберите! Я ещё не рассказал, как он потерял свои трусы!

***

Север Турции. Маленькое село, название которого я ни разу не произнёс правильно.

Мы жили в доме, который сдавали археологам раз в год. Там пахло табаком, козами и солью, впитавшейся в стены. В окно виднелся холм, похожий на спину гиганта, забывшего проснуться. Под этой спиной, как считалось, были остатки какой-то византийской дороги. Или святилища. Или ничего.

Иногда история врала, как мне рассказала Мириам.

Мириам просыпалась раньше меня и уходила гулять по полям. Она любила рассматривать каждый уголок этого села, говорить с местными, рассказывать им интересные истории из своей жизни.

А иногда могла уйти в лес с лопатой, и нет, не закапывать недовольных её историями. А потому что кто-то из местных сказал, что в том лесу можно найти скрипку шестнадцатого века, выполненную в форме змеи.

Я повернулся на другой бок и увидел записку:

“Я нашла поющую змею!”

Я вздохнул. Это значило, что она снова где-то ковыряет грунт на слух. Мириам, по какой-то неизвестной мне причине, уверена, что если она закопана, то стуча по земле можно услышать струны той скрипки.

…

Я нашёл её сидящей у оврага. В руках — кисть, лопата и щурящийся взгляд.

— Это не поёт змея, — сказал я, — это, скорее всего, сельскохозяйственный водопровод.

— Тебе всё нужно объяснить с точки зрения прагматики? — Мириам не смотрела на меня, — Здесь что-то есть. Я чувствую.

Я сел рядом. Почувствовал пыль в лёгких. Тепло земли. Усталость. Мириам ковырялась медленно, как будто боялась разбудить нечто живое.

— Пойдём пообедаем, — предложил я через час.

— Хочешь упустить шанс стать тем, кто первым тронет скрипку, не видевшую света три сотни лет?

— Хочу кофе. И бутерброд с сыром.

Она ударила ещё раз. Потом ещё. И вдруг… звук. Не земли. Не глины. Камень. Полый? Я встал, и мы начали расчищать. Уже вместе.

Через сорок минут между нами на земле лежал кусок деревяшки витиеватой формы. Этот кусок был чёрным от сырости – конечно, вся древесина прогнила и отсырела. Чудо, что сохранились её очертания.

Но Мириам была восхищена.

Я решил не портить момент и мы просто смотрели молча на кусок деревяшки, который был для нас частью истории.

Мириам не хотела уходить без неё, а я не давал ей взять скрипку в руки, потому что знал, что она развалится от одного касания.

Принёс старый фотоаппарат и сделал три разных кадра, с каждой из сторон. Она счастливой прыгнула мне на спину.

Это была не самая ценная вещь, которую мы найдём. Не самая древняя. И уж точно не самая красивая.

Но именно с неё началась история зала №13.

Именно тогда Я впервые понял: история — это не хобби. Это единственный способ сказать себе, что ты не зря роешься в пыли.

***

Быт. Это слово пугает археологов больше, чем слова “нас сейчас завалит!”. Потому что от завала можно отскочить и спастись.

А вот от супа без соли — уже нет.

Мы жили в квартире над музеем, в котором работали. Это было удобно и уныло. Если в два часа ночи мне приходила в голову мысль о древнеассирийской системе счисления — я мог спуститься и проверить.

Если Мириам просыпалась с идеей новой экспозиции — она могла прямо в халате пойти в зал и двинуть манекен. Или стул. Или экспонат.

Музей оставался открытым только благодаря нашим вложениям, так что этот музей почти был нашей второй квартирой.

Мы почти не ругались.

Во-первых, потому что оба были упрямы и спорить бессмысленно. Во-вторых — потому что слишком хорошо знали, как больно бывает терять коллег.

Мириам готовила ужасно. Я убирался плохо. Зато я мог часами перекладывать документы в шкафу. А она — разбираться в тканях, швах, гравюрах.

Иногда, по вечерам, мы включали старый проигрыватель и слушали пластинки. Иногда танцевали. А иногда она засыпала у меня на плече с открытым каталогом в руках.

Иногда я думал, что вот — так и выглядит любовь.

Без фейерверков. Без цветных лент. Без поцелуев на вокзале. А с лёгким запахом чая, с шумом стиральной машины и вопросом «Ты видел мою кисточку №5?».

А однажды она принесла домой цветок. Кактус. Маленький. Красный горшок.

— Чтобы был хоть кто-то, кто радуется солнцу, — сказала она.

Я поставил его на подоконник.

Он погиб через неделю.

— Типичный музейный экспонат, — сказала она, стуча меня по спине, будто это была потеря всей моей жизни, — красив, но недолговечен.

***

Это случилось в июле.

Мы тогда купили дом на улице Альтвег, 14. Уже некоторое время жили там.

В Кёльне стояла влажная жара, от которой старинные каменные здания пахли, как мокрые полотенца. В музее кондиционеров не было, только сквозняки, и мы все шли по залам, как привидения, тащась от вентилятора к вентилятору.

Мириам была беременна.

И это не история о том, как беременная жена выносит мне мозги. Мириам не была такой. Только выдала мне список того, что «не трогай, я потом с этим разберусь» и «эти данные запиши в отчёт — я забуду».

Когда время пришло, я сдержал своё слово перед ней. Был рядом.

На родах, правда, выглядел так, будто сам рожаю. Стоял, как ученик у школьной доски: потный, растерянный, без понятия, откуда берутся ответы.

— А ну не теряй сознание, — прошипела Мириам, стиснув зубы.

— Я просто не знал, что человек может ТАК кричать, — честно признался я.

– Неженка!

Она родила в пять утра.

Я смотрел, как эта… маленькая штука… появилась на свет. Сначала ничего не понял. Только кожа, крик, влажные пальцы, движение. Потом — глаза.

Мы назвали её Эбигейл.

Почему? Потому что это было первое имя, которое Мириам произнесла после фразы «Дай мне просто полежать».

Я согласился. Если она хочет, чтобы нашу дочь звали Эбигейл, кто я такой, чтобы ей сказать “нет”?

На следующий день я принёс в палату книгу. Сказал, что буду читать ей вслух, чтобы она с детства привыкала к античным структурам.

— Только не «Илиаду», пожалуйста, — простонала Мириам, она не любила её.

Вечером мы сидели в палате вдвоём, точнее, теперь уже втроём. Мириам держала нашу дочь. Я сидел рядом и пытался понять, почему не могу нормально дышать.

— Это же не экспонат, — прошептал я.

— Нет, — она посмотрела на меня, — это экспонат, за который ты будешь отвечать всю жизнь.

Я боялся взять её на руки. Мириам положила девочку мне на грудь. Ребёнок был тёплый, пах молоком и правда напоминал мне музейный экспонат. Я до сих пор гадаю чем.

В тот день. В день рождения Эбигейл я впервые забыл о работе. Не строил планов с Маттье Эскофье, моим другом по университету, на новую экспедицию.

Я просто смотрел на дочку. И впервые понял: будущее — страшнее прошлого. Ведь, я не могу точно знать, что в нём будет. Но, возможно, оно того стоит.

***

Когда Эбигейл исполнилось четыре, а нашей второй дочери, Изольде (я спросил разрешения у Мириам, мог ли я назвать нашу дочь в честь своей бабушки, которая спасла меня однажды – она дала добро) было три, Мириам наконец-то смогла выбраться из дома.

Она уехала далеко, сказала, что ей нужно наконец-то побыть одной и побыть просто “Мириам”, а не: женой, матерью двух дочерей, домохозяйкой, работницей музея и Мириам Краммер. Она хотела побыть собой.

Для меня это было ново и я не знал как реагировать, боялся, что она устала от наших отношений, боялся, что она бросит меня. Что она бросит наших детей. Но я отпустил её, ведь не мог запереть в доме.

Мириам оставила список, что и как делать. Он был напечатан на трёх страницах, в алфавитном порядке, с примечаниями и пояснениями.

Я его где-то потерял в первые два часа.

Изольде, моей дочери, было три года. Она уже умела говорить «нельзя», «не хочу» и «это не Троя».

Последнее — моя заслуга. Я однажды пытался убедить её, что коробка с игрушками — это захоронение царей. Не прокатило.

Я попытался уложить её так, как делала Мириам: плед, вода на тумбочке, ночник с жёлтым светом. И — сказка.

— Папа, расскажи.

— Эмм… Конечно, расскажу. Сейчас.

Пауза. Она ждёт. Я в панике. Все мои истории начинаются со слов «в IV веке до нашей эры…».

Но трёхлетних это не впечатляет. К сожалению, я узнал это только благодаря плачу Изольды.

В следующий раз я был хитрее!

— Жила-была девочка, — начал я.

— Я.

— Ты, да. И она… пошла в лес.

— Почему?

— Потому что там… прятались знания.

— Скууучно!

— Хорошо. Там был кот.

— Белый?

— С фиолетовыми полосками.

И Изольда смотрела на меня с интересом. Наконец-то! Успех!

В какой-то момент она уснула, уткнувшись лбом мне в рубашку. Я сидел рядом, глядя, как дышит этот маленький человек. Боялся сдвинуться, потому что тогда мне придётся рассказывать ту сказку снова.

Я остался сидеть в темноте. В этой комнате была только она и я. И запах детского крема.

Позже я запишу эту сказку в блокнот. Сделаю себе пометку: придумать вторую часть.

Потому что теперь у меня есть кто-то, кому надо рассказывать истории. Была Изольда, моя дочка

Прошло полгода, как Мириам ушла. Эбигейл постоянно дулась и обижалась на меня. Кричала, что ненавидит, что мама ушла из-за меня. Я не знаю, что ей ответить: такого в экзаменах по французской революции не было.

Мы постоянно ссорились с ней. Даже когда прошёл год с ухода моей жены, а моей старшей дочери нужно было идти в первый раз в школу. Она кричала и говорила, что пойдёт сама. Пришлось просто идти рядом.

Мириам, я скучаю по тебе.

***

День был как день.

Я сидел на полу, между двумя детьми, в старой домашней рубашке, с фломастером в руке. Эбигейл, семилетняя — серьёзная и аккуратная — раскрашивала карты Европы. Она решила сама определить, какие страны входят в её «историческую империю». Рядом с ней — Изольда. Ей пять лет, пухлые щёки, нос испачкан краской.

Они спорили, кому достанется последний зелёный фломастер. Я должен был быть судьёй.

— Отец, она опять раскрасила мою Австрию, — пожаловалась Эбигейл.

— Австрия — теперь моя, — хихикнула Изольда. — Скажи ей, пап!

Я вздохнул. Как археолог, я разбирался в правах на территорию. Как отец двух дочерей — сдавался при первой же атаке фломастерами.

Зазвонил телефон. Старый, с крутящимся колесом. Он стоял на подоконнике.

Я пошёл к нему, всё ещё со следами фломастера на руке.

— Алло?

— Это доктор Краммер? — незнакомый голос. Мужчина. Официальный тон.

— Да.

— Мы… звоним из Мехико. С вами должна была связаться экспедиционная группа.

Пауза.

В горле пересохло. Я смотрел, как дети в зале дрались за фломастеры. Изольда победила и забрала зелёный фломастер.

Эбигейл фыркает.

— Что случилось? — спросил я. Спокойно. Без дрожи.

— Произошёл обвал в зоне работ. Под завал попали трое. Одна из них — Мириам Краммер.

Я закрыл глаза.

Не потому что не хотел слышать. Просто — моргнуть не смог.

— Она…

— Мы… сожалеем. Это случилось быстро. Падение плиты. Глубокий уровень. Она погибла мгновенно.

Я не поблагодарил, не попрощался. Просто повесил трубку.

Вернулся и сел обратно на пол. Я не сказал дочерям ни слова, просто обнял. Эбигейл вырывалась, а Изольда веселилась и обнимала в ответ.

Эбигейл выкрикнула:

— Отец, ты что, заболел?

— Нет, — ответил я. — Просто немного устал.

Я не заплакал. Тогда — нет. Плакать буду потом. Когда дети уснут. Когда отключу свет в кухне. Когда открою шкаф, а её халат всё ещё будет висеть там — слегка пахнущий пустыней и кофе.