Тайна Вождя

Глава 1. Тело

«Вина есть не только там,

где действуют, но и там,

где бездействуют,

когда могли бы действовать»

Запах дешевого табака и сырой суконной шинели въелись в стены моего кабинета еще при прежнем начальнике около десяти лет назад. Я сижу за казенным столом с затекшей спиной и методично вписываю фамилии задержанных в еженедельную милицейскую сводку. Дешевая ручка «Союз» периодически оставляет грязные чернильные кляксы на серой рыхлой бумаге. Кража в Московском районе числится раскрытой. Грабеж в Киевском районе отправляется в активный розыск. Убийство на бытовой почве в Черемушкинском районе успешно закрыто, а обвиняемый уже находится под стражей. Двадцать три типовых уголовных дела составляют мою обычную еженедельную норму.

Черная картонная тарелка радиоточки привычно бубнит под самым потолком. Диктор с хорошо поставленным бархатным голосом зачитывает официальную криминальную сводку за прошедшие сутки. Таким глубоким голосом можно рекламировать газировку или советские пылесосы.

«За истекшие сутки на территории города Москвы и Московской области чрезвычайных происшествий не зарегистрировано. Органами милиции раскрыто двенадцать преступлений, из них: три кражи, два грабежа, одно убийство на бытовой почве. Социалистическая законность торжествует».

Я поднимаю глаза на динамик и думаю о скрытой от граждан статистике. Радио никогда не сообщает, сколько неопознанных криминальных трупов лежит сейчас в холодных моргах, и сколько пропавших без вести детей мы равнодушно спишем по удобной категории «ушли из дома». Я оставляю эти крамольные мысли при себе, потому что пустая рефлексия никогда не входила в мой профессиональный профиль.

В коридоре раздаются тяжелые шаркающие шаги дежурного капитана Колесникова. Дверь моего кабинета открывается без стука, и капитан замирает на пороге, крепко ухватившись рукой за дверной косяк. Его серое помятое лицо и глубокие темные мешки под глазами выдают хронический недосып дежурной части. Колесникову едва исполнилось сорок лет, но он выглядит на все пятьдесят.

— Там нашли девочку, майор, — говорит он совершенно глухим голосом и делает тяжелый выдох. — Битцевский лесопарк, недалеко от северного входа.

Я откладываю ручку, и она медленно катится по наклонной столешнице к чернильнице.

— Какой возраст у погибшей?

— На вид около двенадцати лет. — Колесников намеренно отводит взгляд в сторону. — Наша районная опергруппа уже работает на месте происшествия, дежурный следователь из городской прокуратуры тоже выехал.

Я встаю из-за стола, снимаю с деревянной вешалки свою тяжелую влажную шинель и привычно рассовываю по карманам служебное удостоверение, портсигар и старую армейскую финку. Я достаю из кожаной кобуры табельный пистолет Макарова, проверяю полный магазин, убеждаюсь в наличии патрона в патроннике и возвращаю оружие на место. Уголовные дела с участием детей всегда оказываются хуже любого другого варианта, но я давно завязал с лишними эмоциями и просто делаю свою работу.

— Кто именно обнаружил тело? — спрашиваю я по пути к выходу из кабинета.

— Парковый сторож совершал вечерний обход территории и сразу позвонил в отделение. Местный участковый приехал первым и подтвердил информацию.

Я коротко киваю и выхожу в пустой коридор. Люминесцентные лампы дневного света противно и монотонно гудят над головой, вызывая привычную тупую боль в висках. Я прохожу мимо закрытых дверей пустых кабинетов, минуя приемную заместителя начальника Гурова, и спускаюсь по лестнице на первый этаж. Совсем молодой сержант вытягивается по стойке смирно у самого выхода из управления.

— Доброй ночи, товарищ майор.

— Доброй ночи, сержант.

Мой служебный «Москвич» покорно ждет у крыльца. Машина служит мне верой и правдой уже четыре года, и я поддерживаю ее в идеальном состоянии: серый кузов остается чистым, а лобовое стекло не имеет трещин. Я сажусь на водительское сиденье и поворачиваю ключ в замке зажигания. Двигатель заводится с пол-оборота. Я не трачу время на долгий прогрев мотора и сразу выезжаю на ночную улицу.

Передо мной лежат пустые и темные улицы октябрьской Москвы. Автомобильные дворники с тихим скрипом резины методично смахивают мелкую осеннюю морось с лобового стекла. Я выруливаю на широкое Садовое кольцо и направляюсь на юг столицы. Справа проплывает ярко освещенная витрина дорогой кондитерской на Крымском мосту. Внутри помещения сейчас абсолютно пусто. Я регулярно захожу в эту кондитерскую по своей красной карточке особого доступа за швейцарским шоколадом, эклерами и кофе с молочной пеной. Я ем этот дефицитный сладкий паек, а потом возвращаюсь в свой прокуренный кабинет и равнодушно смотрю на фотографии пропавших детей.

У круглосуточного гастронома на углу стоит длинная очередь из женщин в теплых платках и пальто с поднятыми воротниками. Они зябнут на пронизывающем холодном ветру ради куска мяса или банки дефицитного кофе. Моя жена Вера тоже часто стоит в подобных очередях. Я задерживаю на них долгий взгляд, а затем отворачиваюсь к дороге. Город кажется тихим и мирным, но это иллюзорная тишина тотального государственного контроля и постоянного напряжения. Я живу в этой глухой тишине последние пять лет, с тех самых пор, как сделал вид, что окончательно поверил в официальную гибель моего родного брата Виктора.

Я сворачиваю с проспекта к Битцевскому парку и сбрасываю скорость. Возле центрального входа уже стоят милицейские оперативные машины. Грязный служебный УАЗ соседствует с новой блестящей «Волгой» прокуратуры без единой царапины на черном кузове. Я паркую свой автомобиль поодаль у обочины и выхожу наружу.

Резкий холодный воздух немедленно бьет в лицо. Густой запах прелой листвы и сырой земли смешивается с выхлопными газами автомобилей. Совсем молодой милиционер с красными от холода щеками преграждает мне дорогу у натянутой ленты оцепления. Он вытягивается в струнку и поднимает воротник шинели.

— Товарищ, сюда нельзя проходить, — говорит он заученным строгим тоном. — Здесь работает оперативная группа уголовного розыска.

Я молча достаю из кармана и раскрываю красное удостоверение. Сержант вглядывается в золотое тиснение, меняется в лице и быстро отступает в сторону.

— Проходите, товарищ майор.

Мокрый гравий громко хрустит под подошвами моих ботинок. Темная аллея уводит глубоко в парковую чащу, а редкие фонари дают лишь прерывистый нервный свет. Влажные ветви старых деревьев низко нависают над головой, и с них постоянно падают холодные капли. Впереди двигаются неясные силуэты людей в ярком направленном пятне переносного прожектора. Штатный фотограф Сухов методично снимает мокрую траву со вспышкой, а криминалист перебирает металлические пинцеты в своем раскрытом чемоданчике. Двое оперативников курят в стороне и мгновенно замолкают при моем появлении. Один из них коротко кивает в знак приветствия.

Я подхожу к ним вплотную.

— Что мы имеем на данный момент? — спрашиваю я вместо приветствия.

— Сторож нашел тело на обходе и сразу позвонил в отделение, — отвечает один из оперов сквозь сизое облако сигаретного дыма. — Районный участковый приехал первым, оградил территорию и ничего не трогал. Тело лежит в первозданном виде.

— Кто работает от лица прокуратуры?

— Прокурорский следователь Трошин, вон там у дерева стоит.

Трошин курит возле толстого ствола старой липы в стороне от основной группы. Он носит дорогое импортное пальто с каракулевым воротником и модную меховую шапку-пирожок. Его холеное гладкое лицо выражает крайнюю степень досады на ночной холод. Он замечает мое приближение, но даже не пытается кивнуть в знак уважения.

— Майор Лосев из Московского уголовного розыска, — представляюсь я и останавливаюсь в двух шагах от него.

— Я в курсе вашей личности, — Трошин медленно выпускает дым через нос с явным пренебрежением. — Я вызывал на место своих людей, а не городское управление.

— Но приехал именно я.

Следователь смерит меня недовольным взглядом. В его глазах мелькает раздражение человека, которому мешают быстро закончить неприятную работу и уехать в теплый кабинет.

— Здесь предельно ясная картина, майор. Двенадцатилетняя девочка по имени Аня Стеклова. Парковый сторож обнаружил тело около двух часов назад без малейших визуальных признаков насилия. Мать работает на местном химкомбинате, родители находятся в официальном разводе. Это классическая бытовуха, и я сам напишу итоговое заключение.

— А я составлю свой собственный рапорт, — отвечаю я непререкаемым тоном.

Трошин замолкает на секунду, бросает тлеющий окурок в мокрую траву и тщательно растирает его носком дорогого ботинка. Он молча разворачивается и идет к своей теплой «Волге», не оборачиваясь. Я направляюсь прямо к освещенному телу.

Девочка лежит на правом боку со слегка поджатыми ногами и вытянутыми вдоль туловища руками. Школьная форма остается абсолютно целой, коричневое платье не испачкано грязью, а черный передник лишь немного съехал набок. Обе туфли находятся на ногах. Светлые волосы заплетены в косу, но лента потерялась, и влажные пряди разметались по земле. Отсутствуют любые следы борьбы, сопротивления или волочения.

Судмедэксперт Гольдберг стоит рядом с телом в натянутых резиновых перчатках. Этот сутулый человек в толстых очках с сильными диоптриями работает очень грамотно и никогда не лезет в чужие дела. Сейчас он держится непривычно скованно и старается не подходить слишком близко к умершей девочке.

— Какое примерное время смерти? — спрашиваю я.

— Около восьми или десяти часов назад, — отвечает Гольдберг и упорно смотрит себе под ноги. — Я сужу по степени трупного окоченения и падению температуры. Девочку привезли сюда уже мертвой. Следов волочения по земле нет, значит, ее аккуратно несли на руках.

Я опускаюсь на корточки и касаюсь холодной влажной земли. Прожектор ярко освещает спокойное бледное лицо ребенка с приоткрытыми губами и слипшимися ресницами. Внутри моей грудной клетки что-то болезненно сжимается, но я заставляю себя отодвинуть эмоции в сторону. Я нахожусь здесь исключительно для фиксации улик.

Я провожу рукой вдоль ее левого плеча и осторожно сдвигаю край мокрого рукава.

На бледном предплечье виднеется тонкий профессиональный хирургический шов. Такие аккуратные ровные стежки делают только квалифицированные хирурги в условиях хорошего стационара. Это не кустарная работа пьяного маньяка в грязном подвале. Я уже видел подобную ювелирную работу в закрытых медицинских отчетах пять лет назад.

Я поднимаю жесткий взгляд на эксперта. Гольдберг нервно сглатывает, и его острый кадык дергается над воротником рубашки.

— Вы обратили внимание на этот след? — спрашиваю я прямо.

— Да, — он снимает очки и начинает судорожно протирать линзы полой халата. Его обнаженное лицо сразу становится беззащитным и старым. — Это качественный хирургический шов. Так не зашивают резаные раны в полевых условиях.

Я продолжаю тщательный осмотр и сдвигаю влажный воротник школьного платья на шее. Чуть выше линии позвоночника темнеет крошечная синеватая точка с характерным желтым ободком старого синяка. Это неопровержимый след от прицельной глубокой инъекции толстой медицинской иглой.

Гольдберг тоже неотрывно смотрит на эту точку. Он больше не пытается отводить глаза в сторону.

— Вы же прекрасно понимаете, что мы видим перед собой не обычный послеоперационный шов? — тихо произношу я.

— Я сталкивался с подобным ранее, — отвечает эксперт сдавленным полушепотом. — Меня дважды вызывали в закрытый военный госпиталь к взрослым пациентам с похожими следами. Но мне никогда не докладывали о сути проводимых процедур. Я только констатировал смерть.

Я медленно выпрямляюсь во весь рост. Следователь Трошин уже греется в салоне своей машины, а оперативная группа спешно сворачивает кабели и осветительное оборудование. Никто из милиционеров не хочет задерживаться в сыром холодном лесу дольше положенного времени.

— Не вносите эти специфические детали в предварительный протокол осмотра, — приказываю я Гольдбергу.

Он понимающе кивает головой, стягивает резиновые перчатки и прячет их в карман. Он молча идет к своему служебному автомобилю, но внезапно останавливается и оборачивается. Он явно хочет добавить что-то важное, но страх оказывается сильнее профессионального долга. Эксперт машет рукой и садится в салон.

Я стою над телом Ани Стекловой еще минуту. Двенадцатилетняя девочка в школьной форме получила хирургический шов и пункцию позвоночника перед тем, как оказаться выброшенной на мокрую траву. Я достаю сигарету и закуриваю только со второго раза из-за замерзших непослушных пальцев. Дым смешивается с запахом ночного леса. Где-то за деревьями глухо шумит Москва — огромная столица победившего социализма.

Я сажусь в свой «Москвич» и завожу остывший двигатель. Вторая сигарета прикуривается от тлеющего окурка первой. Я кладу руки на холодный руль и думаю об увиденном шве. Аналогичное дело я закрыл пять лет назад ради сохранения собственной жизни и заключения сделки с кураторами. Тогда мне было что терять.

Выжимаю сцепление, включаю передачу и выезжаю с грунтовой дороги на асфальт. Обратный путь всегда кажется сильно короче. Я опускаю боковое стекло на пару сантиметров, и резкий ветер бьет мне по глазам. Гольдберг осознал правду и промолчал исключительно из страха. Если старый опытный судмедэксперт, ежедневно работающий с десятками трупов, так откровенно боится этих следов, значит, за этой смертью стоят очень серьезные люди.

На пустом перекрестке у Ордынки я останавливаюсь на красный свет светофора и смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида. На меня смотрит Железный Семен с глубокими тенями под глазами. Я вижу человека, который давно променял справедливость на спокойствие и спецпаек. Я задаю своему отражению безмолвный вопрос об усталости от постоянного притворства. Зеленый свет загорается, и я нажимаю на педаль газа.

Дежурный Колесников клюет носом за своим столом, когда я возвращаюсь в управление. Я прохожу мимо него без лишнего шума и поднимаюсь на свой этаж. В кабинете все остается по-прежнему: серый свет, въевшийся запах табака и молчащая радиоточка. Поверх разложенных вечерних сводок белеет короткая записка от заместителя начальника. Я узнаю размашистый почерк подполковника Гурова.

«Лосев. Дело Стекловой — НЕ РАЗДУВАТЬ. Зайди ко мне утром. Гуров».

Слово «не раздувать» написано большими заглавными буквами с сильным нажимом. Гуров никогда не писал подобных инструкций открытым текстом. Видимо, он сильно торопился или получил жесткий приказ сверху. Я отодвигаю записку на край стола.

Рядом со сводками лежит свежая милицейская ориентировка. Десятилетний мальчик Сергей Кольцов с испуганными глазами смотрит на меня с нерезкой черно-белой фотографии. Ребенок официально ушел из дома три дня назад. Обычно мы списываем такие удобные случаи без активного розыска и не портим отчетность.

Я не выбрасываю этот лист в корзину и не пишу дежурную резолюцию. Просто убираю бумагу в нижний ящик стола до наступления утра. Затем придвигаю к себе тяжелый телефонный аппарат и уверенно кручу диск. Линии нашего ведомства всегда прослушиваются, но у меня не остается времени на излишнюю осторожность. Гольдберга могут изолировать к утру, или Трошин напишет стерильное заключение.

— Слушаю, — раздается в трубке глухой хриплый голос Михаила после третьего гудка.

— Это Лосев. Мне требуется твоя неофициальное независимое мнение.

Михаил тяжело вздыхает на другом конце провода. Я физически ощущаю его страх через телефонную трубку.

— Ты просишь осмотреть тело?

— Да. Двенадцатилетняя девочка. На теле имеются странные следы: хирургический шов и пункционная инъекция. Официальное вскрытие назначено на завтрашнее утро, но я хочу получить твое независимое мнение.

— Ты прекрасно понимаешь степень риска, Семен, — говорит лаборант после долгой паузы. — Мой доступ в морг совершенно не рассчитан на посторонних людей.

— Никто не узнает о моем визите, — отрезаю я.

— Приходи завтра глубокой ночью, когда все врачи уйдут по домам, — сдается Михаил и вешает трубку.

Я кладу телефон на рычаг. Механизм запущен, и шестеренки пришли в движение. Раньше я всегда отступал перед подобными препятствиями и оправдывал свое бездействие заботой о судьбе брата. Теперь этот предохранитель окончательно сломался.

Гашу настольную лампу, надеваю сырую шинель и выхожу из кабинета. Сажусь в свою машину и еду по спящим улицам домой. Девочка с аккуратным швом на предплечье перестала быть для меня просто очередной закрытой статистикой, и завтрашний день обещает стать переломным.

Глава 2. Ориентировка

Я прихожу в управление еще затемно и специально не зажигаю верхний свет. Настольная лампа с зеленым стеклянным плафоном бросает тусклый желтый круг на разложенные документы. Рассвет за окном начинается медленно, серое октябрьское небо не обещает солнца, и город просыпается с большим трудом.

Я выдвигаю нижний ящик стола и достаю вчерашнюю милицейскую ориентировку. Лист шершавой бумаги ложится на зеленое сукно поверх старых сводок. Я прекрасно помню каждое напечатанное слово, но просто хочу держать эту фотографию перед глазами. Круглое детское лицо, испуганные глаза и темная куртка. Текст сухо гласит, что десятилетний Сергей Кольцов ушел из дома три дня назад. Я смотрю на фотографию несколько долгих минут, а затем убираю бумагу обратно в стол. Время для этого дела еще не пришло, и я должен действовать последовательно.

Записка подполковника Гурова продолжает лежать на самом краю стола. Я беру этот клочок бумаги, сминаю его в плотный комок и бросаю в мусорную корзину. Бумажный шар ударяется о железные прутья и проваливается на дно.

Управление постепенно оживает вокруг меня. Тяжелые двери хлопают в коридоре, телефонные аппараты начинают звонить в соседних кабинетах, и кто-то громко кашляет на лестнице. Я встаю со стула, поправляю ремень с кобурой и направляюсь к начальству.

Гуров сидит за своим просторным столом вполоборота к окну. Утренний бледный свет падает на его лицо сбоку и оставляет вторую половину профиля в глубокой тени. На полированной столешнице стоит хрустальный графин с водой, наполовину пустой стакан и свежий выпуск газеты «Правда». Подполковник держит газету обеими руками, но явно не читает напечатанный текст. Он просто смотрит в одну точку на странице и не сразу поднимает глаза при моем появлении.

— Ты пришел, Лосев, — говорит он глухим голосом и кивает на место для посетителей. — Садись.

Я опускаюсь на жесткий казенный стул с продавленным сиденьем и спокойно кладу руки на колени. Я сидел на этом стуле десятки раз и выучил скрип каждой пружины.

— Ты зачем приехал ночью на место происшествия? — спрашивает Гуров и откладывает газету в сторону. — Я же написал тебе русским языком: не раздувать это дело.

— Я совершенно не раздуваю ситуацию, — отвечаю я ровным тоном. — Тело ребенка найдено на территории моего оперативного района, и я выехал туда по стандартному протоколу. Что здесь особенного?

Он молчит несколько секунд, аккуратно складывает газету уголок к уголку и отодвигает ее на край стола. Затем он тянется к тяжелому графину и наливает себе воду. Я внимательно смотрю на его руки и замечаю мелкую дрожь в пальцах. Вода в стакане идет легкой рябью. Гуров делает большой глоток, ставит стекло обратно на поднос и тяжело смотрит на меня.

— Особенное заключается в самом факте, — повторяет он с нажимом. — Ты опытный опер, Семен. Ты прекрасно знаешь, как работает эта система. Тело ребенка без следов борьбы означает обычную бытовуху. Закрывай дело прямо сегодня и забудь о нем. Статистику управления не порть, у тебя и без того хорошие показатели раскрываемости.

— Вы говорите про статистику, — произношу я. — А что мы будем делать, если это убийство не является бытовухой?

— А чем еще оно может быть? — Гуров резко подается вперед, и его лицо полностью выходит из тени.

Глубокие мешки под глазами выдают его бессонную ночь, а плотно сжатые губы демонстрируют крайнюю степень напряжения.

— Ты увидел на теле нечто особенное? — продолжает давить подполковник. — Что-то такое, чего не оказалось в первичном протоколе осмотра?

Я понимаю бесполезность прямой лжи в этом кабинете. Гуров обладает достаточным опытом для распознавания вранья. Если я отвечу отрицательно, он сразу почувствует фальшь, а утвердительный ответ заставит его задавать опасные вопросы.

— Я не нашел ничего конкретного, — отвечаю я уклончиво. — Некоторые странности присутствуют на месте происшествия, но я пока не разобрался в деталях.

— Вот и не пытайся разбираться, — Гуров начинает раздраженно стучать указательным пальцем по столешнице. — Сдай все материалы в прокуратуру, и пусть следователь Трошин пишет итоговое заключение. У тебя хватает текущей работы. Капитан Добромиров принял твое дело с убитым фарцовщиком, а ты даже не поинтересовался ходом расследования.

— Я обязательно поинтересуюсь.

— Вот и займись прямыми обязанностями, а эту девочку оставь прокурорским, — он стучит пальцем быстрее и резче. — Не лезь в это дело, Семен. Я говорю тебе абсолютно серьезно: не лезь туда, оно того совершенно не стоит.

— Почему я должен отступить? — спрашиваю я в лоб.

Гуров мгновенно замирает. Его палец останавливается в воздухе над столом. Он смотрит мне в глаза, и я вижу в его взгляде не привычное начальственное раздражение, а настоящий человеческий страх. Этот страх парализует его волю и заставляет дышать чаще.

— Ты сам все прекрасно понимаешь, — отвечает он севшим голосом. — Хватит валять дурака, иди работай.

Я молча встаю и направляюсь к выходу. Я успеваю взяться за холодную бронзовую ручку двери, когда Гуров бросает мне в спину последнюю фразу.

— Если что-то действительно важное вскроется в процессе передачи бумаг... держи меня в курсе.

Я оборачиваюсь и смотрю на него. Он снова уставился в передовицу газеты, но его глаза не бегают по строчкам.

— Договорились, Константин Трофимович, — говорю я и выхожу в коридор.

Люминесцентные лампы продолжают монотонно гудеть под высоким потолком. Капитан Добромиров курит дешевую папиросу у открытого окна возле лестничного пролета. Этот молодой двадцативосьмилетний оперативник уже обзавелся глубокими залысинами и суровой складкой между бровей. Он работает всегда старательно, без особого блеска, но и без откровенной халтуры. Добромиров замечает меня и по-военному выпрямляется.

— Здравия желаю, товарищ майор, — приветствует он.

— Доброе утро, капитан, — киваю я в ответ. — Подполковник сказал, что ты принял в производство мое дело с убитыми фарцовщиками.

— Так точно, принял, — Добромиров тушит папиросу о жестяной край подоконника и прячет окурок в карман шинели. — Там произошло банальное убийство на почве дележа контрабандной партии джинсов. Я практически раскрутил всю цепочку, мне осталось дожать только одного упрямого свидетеля.

— Что за свидетель фигурирует в деле?

— Девушка убитого спекулянта. Она находилась в соседней комнате за час до выстрела. Она утверждает о своей непричастности, но я совершенно ей не верю. — Капитан делает короткую паузу. — Там предельно ясная картина, товарищ майор. Вы можете не переживать за результат, я доведу дело до суда в лучшем виде. Я просто хотел ввести вас в курс.

— Я нисколько не переживаю, — отвечаю я спокойно. — Продолжай работать.

Он кивает и быстро спускается по лестнице на первый этаж. Я смотрю ему вслед и приваливаюсь плечом к прохладной оштукатуренной стене. Добромиров не испытывает страха перед системой, он просто делает свою понятную милицейскую работу и не лезет в государственные тайны. Когда-то давно я работал точно так же.

Я отлепляюсь от стены и иду к лестнице. Архив городского управления располагается на цокольном этаже.

Запах сухой бумажной пыли и старой масляной краски постоянно стоит в помещении архива. Лампы горят через одну, и дальние металлические стеллажи полностью тонут во мраке. Кольцов сидит за своим обшарпанным столом в окружении картонных папок. Этот бывший патрульный сержант получил пулю в бедро во время ночного дежурства, списался на бумажную работу и теперь заметно прихрамывает. Он трудится предельно аккуратно и никогда не задает оперативникам лишних вопросов. Кольцов поднимает голову от толстого журнала учета при моем приближении.

— Товарищ майор, — говорит он уважительно. — У вас появилось срочное задание?

— Здравствуй, Кольцов, — я подхожу вплотную и кладу ладони на край его заваленного бумагами стола. — Мне требуются все сводки по пропавшим детям за последние три года. Меня интересуют исключительно незакрытые дела для составления годового аналитического отчета.

— За три года накопилось много папок, — сержант тихо присвистывает. — Я могу собрать этот объем к вечеру, если сильно постараюсь.

— Собери все за один час, — приказываю я. — Я подожду здесь.

Он внимательно смотрит на меня и молча кивает. Сержант привык за пять лет моей службы, что я не повторяю просьбы дважды. Хромота совершенно не мешает ему быстро и почти бесшумно исчезнуть в темном лабиринте стеллажей. Я сажусь на шаткий деревянный стул у стены, вытягиваю уставшие ноги и закуриваю сигарету.

Кольцов возвращается через сорок минут с высокой стопкой картонных дел. Папки глухо ударяются о стол и поднимают в воздух облако серой пыли. Архивариус тщательно отряхивает ладони о брюки.

— Готово. Здесь все нераскрытые дела по несовершеннолетним за указанный период. Я включил сюда бытовые побеги и настоящие исчезновения. Все документы подшиты в строгом хронологическом порядке.

— Спасибо за оперативность, — говорю я и поднимаюсь со стула.

— Товарищ майор... — Кольцов внезапно заминается и неловко переступает с ноги на ногу. — Там находится одно специфическое дело. Я положил его отдельно на самый верх стопки. Сергей Кольцов приходится мне родным племянником. Вы посмотрите его материалы... пожалуйста.

Я беру верхнюю тонкую папку. Фотография десятилетнего мальчика с испуганными глазами смотрит на меня с серого картона. Это та самая ориентировка, которая лежит в моем столе. Я открываю обложку и быстро просматриваю содержимое: заявление убитой горем матери, дата пропажи, домашний адрес. Мальчика последний раз видели возле школьного двора. В деле отсутствуют любые зацепки или показания свидетелей.

— Я обязательно посмотрю, — обещаю я и забираю всю стопку. — Спасибо за работу, Кольцов.

Он коротко кивает и сразу отворачивается к окну. Я замечаю напряженные желваки на его лице. Бывший боевой сержант, прошедший через жесткие уличные перестрелки, сейчас едва сдерживает подступающие слезы. Делаю вид, что ничего не заметил, и ухожу на свой этаж.

Я возвращаюсь в пустой кабинет и раскладываю гору папок на широком столе. Завариваю крепкий индийский чай из дежурного термоса, наливаю горячую жидкость в металлическую кружку и приступаю к методичной работе. Беру чистый лист бумаги и начинаю выписывать фамилии пропавших. Процедура требует внимания к деталям. Я фиксирую дату исчезновения, точный возраст ребенка и адрес последнего места жительства. Затем внимательно перечитываю рапорты участковых и вычеркиваю дела с логичным финалом. Большинство детей находятся через несколько дней у дальних родственников или задерживаются патрулями на железнодорожных вокзалах в попытке уехать на юг. Я уверенно вычеркиваю их имена из своего списка.

На белой бумаге остаются только четыре фамилии.

Эти четверо детей имеют пугающе много общего. Их возраст составляет строго двенадцать или тринадцать лет. Все они проживали в одном спальном микрорайоне на юге столицы, в квадрате между Битцевским лесопарком и станцией метро «Калужская». Все они воспитывались матерями-одиночками. Все исчезли абсолютно бесследно в течение последних двух лет.

Последней в моем коротком списке значится Аня Стеклова.

Я встаю, открываю дверцу шкафа и достаю старую потрепанную карту Москвы. Полотно пестрит масляными пятнами от пальцев оперативников. Я разворачиваю карту поверх открытых папок, нахожу нужные адреса и ставлю четыре жирные точки красным карандашом. Отметки ложатся на бумагу почти идеальным ровным кругом с радиусом около одного километра. В самом геометрическом центре этого круга располагается здание районной детской поликлиники номер семнадцать. Я обвожу здание поликлиники двойным контуром, откидываюсь на спинку стула и закуриваю новую сигарету.

Моя оперативная мысль работает предельно просто и логично. Неизвестный человек отбирает подходящих детей в этом конкретном микрорайоне. Маньяки-одиночки никогда не работают с такой системной точностью и не оставляют идеальных хирургических швов. Детей забирает организованная группа со знанием медицины и доступом к личным карточкам пациентов. Они прекрасно понимают, пропажа каких именно подростков не вызовет громкого общественного резонанса.

Я снова опускаю взгляд на выписанный список. Одна фамилия вызывает у меня болезненное чувство вины. Лена Петрова пропала два года назад в возрасте двенадцати лет. Я официально вел это дело и старательно делал вид активного поиска. Когда ее измученная мать пришла в мой кабинет во второй раз, я привычно солгал о продолжающихся оперативных мероприятиях. Женщина посмотрела мне прямо в глаза и произнесла мертвым голосом: «Вы же ничего не найдете. Вы уже знаете, что не найдете». Я тогда промолчал и отвел взгляд в сторону. Она повесилась в собственной ванной ровно через неделю. До сих пор помню серое лицо этой женщины в морге.

Я переворачиваю исписанный лист лицом вниз и закрываю последнюю папку. Аналитической работы на сегодня достаточно.

До официального судебно-медицинского вскрытия Ани Стекловой остается около двух часов. Я решаю заехать домой, принять горячий душ, переодеться в чистую рубашку и просто показаться жене. Вера должна видеть меня живым.

Паркую машину во дворе своего дома и поднимаюсь на третий этаж. В квартире стоит привычная тишина. Вера находится на кухне и стоит спиной к дверному проему у газовой плиты. Она методично помешивает содержимое небольшой эмалированной кастрюли. На кухонном столе лежит ровно нарезанный хлеб, стеклянная масленка, яркая пачка индийского чая со слоном и почти пустая жестяная банка сгущенки.

— Ты снова провел ночь на оперативном выезде, — констатирует она без вопросительной интонации и не оборачивается.

Я снимаю пиджак, вешаю его на спинку стула и сажусь за стол.

— Да, мы работали в парке. Опергруппа нашла тело девочки в Битце. Ее звали Аня Стеклова.

Вера медленно откладывает ложку на блюдце. Она вытирает влажные руки о кухонный передник и поворачивается ко мне. Ее лицо сохраняет видимое спокойствие, но я прекрасно знаю, каких колоссальных внутренних усилий ей стоит эта маска.

— Я ходила сегодня утром к ее матери, — говорит жена ровным голосом.

Я мгновенно замираю на стуле.

— Зачем ты туда пошла? И откуда узнала?

— Антонина Стеклова работает на одном химическом комбинате с моей родной теткой, — объясняет Вера. — Мастеру смены сообщили о смерти дочери утром, и Антонина не вышла на работу. Тетка позвонила мне и попросила зайти к ней по-соседски. Я просто хотела посидеть с убитой горем женщиной и налить ей чаю.

— И ты действительно пошла по адресу.

— Да, пошла. А что в этом криминального? — Вера гордо вскидывает голову. — Я сделала что-то плохое?

Я продолжаю молчать и напряженно смотреть на нее. Жена выдерживает мой взгляд, и я понимаю ее абсолютную неосведомленность. Она не совершила глупость намеренно. Она просто продолжает жить в иллюзорном мире обычных советских граждан, где соседка может зайти к соседке с утешением без оглядки на наружное наблюдение КГБ.

— Что именно она тебе рассказала? — спрашиваю я сухо.

— Совершенно ничего, — Вера пожимает плечами. — Она постоянно плакала и повторяла в пустоту, что Аня росла очень хорошей и послушной девочкой. Я посидела рядом и ушла через полчаса. — Жена делает паузу и пристально вглядывается в мое лицо. — Семен, объясни мне суть происходящего. Ты сейчас сидишь белый как мел.

— Ничего особенного не происходит, — я резко встаю со стула. — Просто больше никогда не ходи по таким адресам.

— Это еще почему?

— Потому что смерть Стекловой не является обычным бытовым убийством, — чеканю я каждое слово. — Это дело пахнет большой кровью, и сам подполковник Гуров до дрожи боится его трогать. За мной могут вести плотное наблюдение с этой ночи. Следовательно, за тобой тоже начнут следить после этого визита.

Вера упрямо поджимает губы. Она не закатывает истерику и не повышает голос. Моя жена всегда отличалась умом и выдержкой.

Дверь спальни открывается, и на кухню выходит наш сын Паша. Его школьная форма выглядит измятой, а русые волосы торчат в разные стороны. Он молча садится за стол напротив меня, берет кусок черного хлеба и начинает агрессивно намазывать его сливочным маслом. Он принципиально смотрит только в свою тарелку.

— Тебе вообще есть дело до моей завтрашней контрольной по алгебре? — спрашивает он с вызовом.

— Конечно, сынок, почему ты решил что мне все равно? — отвечаю я примирительным тоном.

— Да потому что тебе плевать на нас! — Паша бросает нож на стол.

Он резко вскакивает со стула и быстро уходит обратно в свою комнату. Дверь захлопывается с громким стуком. Я смотрю в пустой коридор и чувствую привычную тяжесть собственной отстраненности от семьи. Вода в чайнике на плите начинает бурно кипеть, но никто из нас не двигается с места.

— Когда уже закончится этот кошмар? — тихо спрашивает Вера.

— Кошмар этот закончится после завершения моей работы, — отвечаю я.

Я беру пиджак, надеваю его на плечи и выхожу из квартиры без прощального поцелуя.

Морг центральной городской больницы располагается в глубине просторного двора. Серое кирпичное здание с узкими окнами под самой крышей выглядит мрачно на фоне осеннего неба. Я паркую «Москвич» у обшарпанного входа рядом с грязным санитарным УАЗом и выхожу из машины. Влажный холодный воздух мгновенно проникает под одежду. Больничный двор насквозь пропитан тяжелым запахом эфира, едкой карболки и мокрого асфальта.

Я захожу внутрь и спускаюсь в подвал. В секционной горит яркий белый свет. Тело двенадцатилетней Ани Стекловой уже лежит на металлическом анатомическом столе под тонкой простыней. Однако рядом с телом стоит совершенно незнакомый мне человек вместо ожидаемого Гольдберга.

Молодой и подтянутый эксперт лет тридцати в безупречно накрахмаленном халате методично возится с блестящими инструментами. Он замечает мое появление и коротко кивает головой. Его лицо остается гладким и полностью лишенным эмоций.

— Майор Лосев из МУРа, — представляюсь я и останавливаюсь у порога.

— Я ознакомлен с составом опергруппы, — отвечает эксперт и не поднимает глаз от металлического лотка. — Я представляю окружную прокуратуру. Ваш штатный эксперт Гольдберг внезапно заболел ночью, и руководство прислало меня на замену.

— Каков диагноз моего эксперта?

— Я не располагаю подобной информацией, — сухо отрезает врач. — Мне просто выдали предписание и отправили по адресу. Мы можем приступать к процедуре?

Я молча киваю. Эксперт быстрым движением откидывает простыню и начинает работать. Его движения выглядят уверенными, формальными и лишенными лишней суеты. Острый скальпель легко входит под детскую ключицу, и длинный ровный разрез механически опускается вниз по грудине. Я стою у стены, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдаю за процессом. Эксперт проводит манипуляции в абсолютной тишине, и я тоже не произношу ни слова.

Спустя полчаса врач выпрямляет спину, снимает перчатки и начинает монотонно диктовать заключение подошедшей медсестре. Я внимательно слушаю каждое слово. Эксперт произносит фразы «острая остановка сердца» и «полное отсутствие признаков насильственной смерти». Аккуратный хирургический шов на левом предплечье полностью игнорируется и не попадает в официальный протокол. Глубокий след от пункционной инъекции в районе позвоночника также остается неупомянутым.

Эксперт либо обладает феноменальной слепотой, либо прекрасно проинструктирован кураторами. Система провернула зачистку улик с поразительной скоростью. Они изолировали честного Гольдберга за одну ночь и обеспечили стерильный протокол за одно утро. Я смотрю на умиротворенное лицо Ани и трезво оцениваю свои шансы. Если я сейчас подниму скандал и укажу на пропущенные раны, меня ликвидируют так же просто и незаметно. Но это наглое сокрытие фактов подтверждает правильность моего направления.

Я выхожу из секционной без прощания с экспертом. У меня остается еще одно важное дело на сегодня.

Домашний адрес Стекловой находится в том же злополучном микрорайоне на юге Москвы. Типовая панельная девятиэтажка уныло возвышается над пустым двором без деревьев. Разбитый ушастый «Запорожец» без всех четырех колес ржавеет у обшарпанного подъезда. Я захожу внутрь и поднимаюсь на четвертый этаж. На лестничной клетке стоит стойкий запах скисших щей и застарелой сырости. Я нажимаю кнопку звонка.

Дверь открывает женщина примерно сорока лет. На ней застиранный домашний халат, а ее русые волосы небрежно убраны под серую косынку. Глаза женщины воспалены от слез, но сейчас остаются абсолютно сухими. Она смотрит не в мое лицо, а куда-то в сторону дверного косяка.

— Антонина Стеклова? — спрашиваю я официальным тоном. — Майор Лосев, старший оперуполномоченный МУРа. Я расследую обстоятельства трагической гибели вашей дочери.

Она молча сторонится и пропускает меня в коридор. В квартире царит идеальная чистота и гнетущая пустота. Простая дешевая мебель расставлена вдоль стен, обои выцвели от времени, а на стенах нет ни единой фотографии. Только в дальнем углу на деревянной этажерке стоит прямоугольная рамка, но она повернута стеклом к стене.

— У меня крайне мало времени, — говорю я и прохожу в комнату. — Я задам вам несколько уточняющих вопросов.

Женщина покорно садится на жесткий табурет и крепко сцепляет руки на коленях. Я достаю из кармана служебный блокнот и ручку.

— Когда вы видели Аню в последний раз живой?

— За день до того, как она... — Антонина запинается на полуслове. — Она ушла в школу рано утром. Вечером она не вернулась домой. Я подумала о ее ночевке у школьной подруги. У нее есть близкая подруга Оля с пятого этажа. Я позвонила матери Ольги, и та подтвердила их совместный путь из школы. Аня сказала подруге о необходимости куда-то зайти по срочному делу.

— Куда именно она собиралась зайти?

— Я совершенно не знаю, она не поделилась планами. — Антонина произносит слова монотонно, словно читает заученный наизусть текст, и упорно не поднимает глаз.

— Аня страдала какими-либо заболеваниями в последнее время? Она проходила лечение в стационаре?

— Нет, нет. Она росла абсолютно здоровым ребенком.

— На левом предплечье вашей дочери имеется свежий хирургический шов. Вы знаете происхождение этой раны?

Она сжимает пальцы рук до побеления костяшек.

— Я.. я не знаю происхождение шва. Возможно, она случайно поранилась во время школьных занятий или на улице.

Женщина нагло и неумело врет. Хирургические нити не появляются после уличных травм. Я записываю в блокнот одно короткое слово «врет» и продолжаю допрос:

— Кто-то еще из представителей власти или медицины заходил к вам в течение последних дней?

— Нет, никто не заходил. Утром мне позвонили по телефону, и я сразу поехала на процедуру опознания в больницу.

Она наконец поднимает голову и смотрит на меня. Я вижу в ее глазах не бездонное материнское горе, а животный страх. Она боится совершенно не моего присутствия в квартире. Она смертельно боится тех людей, которые неизбежно придут после моего ухода. Я захлопываю блокнот и прячу его в карман.

— Позвоните в городское управление милиции и спросите майора Лосева в случае появления новых деталей, — говорю я напоследок.

Антонина покорно кивает головой. Я выхожу на лестничную клетку, и дверной замок за моей спиной мгновенно щелкает два раза.

Я поднимаюсь на пятый этаж и нахожу нужную дверь квартиры Ольги. На мой настойчивый стук выходит полная женщина в кухонном переднике. Она недовольно выслушивает мое представление и громко зовет дочь из комнаты. Оля выходит в тесный коридор и переминается с ноги на ногу. Эта худенькая тринадцатилетняя девчонка с двумя светлыми косичками смотрит на милиционера крайне настороженно. Я стараюсь смягчить тон и прошу ее вспомнить странности в поведении Ани в последние дни.

— Вы дружили с ней близко? — спрашиваю я.

— Да, мы дружили с первого класса, — отвечает девочка. — Мы делали домашние задания вместе и постоянно гуляли во дворе. Только Аня сильно изменилась в последние дни. Она вела себя очень странно. Она рассказывала о важном взрослом деле и постоянно хвасталась своей новой карточкой.

— О какой именно карточке?

— О красной карточке, — Оля пожимает худыми плечами. — Она говорила о ней как о настоящем пропуске и говорила, что у нее теперь есть важная карточка, как у взрослых, и ее пустят куда-то, куда другим нельзя.

— Куда она планировала проходить?

— Я не знаю точного места. Она хранила эту тайну и просто радовалась.

Красная карточка. Сердце в моей груди делает тяжелый удар. Я припоминаю случайный разговор с моим братом Виктором пять лет назад. Он неосторожно обмолвился в приватной беседе, что на их сверхсекретном медицинском объекте используют именно пластиковые красные карточки для обеспечения высшего уровня доступа. Тогда я списал эти слова на обычную ведомственную бюрократию. Сейчас ледяной холод медленно ползет по моему позвоночнику. Это совпадение выходит за рамки статистической погрешности.

Я коротко благодарю Ольгу с ее матерью и быстро спускаюсь по лестнице во двор. Сажусь на водительское сиденье своего автомобиля, но не спешу поворачивать ключ в замке зажигания. Смотрю на пустой асфальтированный двор, на низкое серое небо и на темные окна панельного дома. Девочка хранила дома ведомственный пропуск в закрытый мир, который ее методично убил.

Я возвращаюсь в управление МУРа ближе к раннему вечеру. Дежурный лейтенант протягивает мне сложенную вдвое записку от капитана Колесникова. Я разворачиваю листок и читаю короткий текст: «Судмедэксперт Гольдберг срочно переведен в закрытый военный госпиталь. Ведомственный приказ пришел сегодня рано утром, еще до начала официального вскрытия в морге».

Сминаю записку в ладони и бросаю ее в урну у входа. Система начала масштабную зачистку свидетелей задолго до моего появления в секционной. Красная пластиковая карточка, идеальный хирургический шов на вене, пропавшие дети из одного конкретного района и изолированный судмедэксперт складываются в единый монолитный пазл. У меня собирается достаточно косвенных фактов для осознания масштаба. Я копаю не под маньяка-одиночку, а под серьезный режимный объект. И об этом объекте Гуров смертельно боится говорить вслух.

Поднимаюсь в кабинет и смотрю на развернутую карту с жирным карандашным кружком вокруг поликлиники номер семнадцать. Буквы фамилий начинают расплываться перед уставшими глазами. Я снимаю тяжелую трубку телефонного аппарата и набираю заученный номер.

— Алло, — раздается глухой голос Михаила после третьего гудка. Он явно ждал моего звонка.

— Все в силе, — говорю я коротко. — Жди меня на месте.

— Я полностью готов, — отвечает лаборант.

Я кладу трубку на рычаг. Скрытый механизм запущен, и обратного пути больше не существует. Гашу настольную лампу, надеваю шинель и выхожу в коридор. Мои шаги гулко отдаются в вечерней пустоте управления. Я спускаюсь по центральной лестнице, выхожу на холодную улицу, сажусь в «Москвич» и еду навстречу ночи.

Глава 3. Ночная смена

Ключ с трудом провернулся в замке зажигания, стартер сухо щелкнул, и двигатель «Москвича» завелся со второго раза. Я включил фары, выхватив из темноты кусок мокрого асфальта у управления, выжал сцепление и медленно тронулся с места. Ночная Москва лежала впереди абсолютно пустая, укрытая тяжелыми осенними облаками. Фонари на проспекте Мира горели тускло, их желтый свет дрожал в лужах, а дворники ритмично смахивали мелкую морось с лобового стекла. Резина тихо скрипела по мокрой дороге. Этот звук обычно помогал мне сосредоточиться, но сегодня он только отсчитывал время, которого у меня почти не осталось.

В зеркале заднего вида появились две круглые фары. Неизвестная машина вынырнула из бокового переулка и пристроилась сзади на расстоянии примерно ста метров. Я ехал ровно пятьдесят километров в час, никуда не торопясь. Фары не приближались и не отставали, они просто висели в серой мгле, как привязанные. Я свернул в узкий проезд между домами, сбросил скорость перед трамвайными путями и снова посмотрел в зеркало. Машина полностью повторила за мной маневр.

Это была темная «Волга». Номера терялись в темноте, но характерный силуэт угадывался четко. Раньше я бы подумал, что это банальное совпадение или паранойя уставшего опера, но сегодня я не гнал от себя плохие мысли. За мной точно установили наружное наблюдение. Кольцо начало сжиматься, и система хотела знать, куда я поеду после визита к матери убитой девочки.

Я не стал ускоряться или пытаться сбросить хвост. Я вел машину ровно, привычно переключая передачи. Если они хотят смотреть на мою спину, пусть смотрят. Им явно многое известно: о том, что я знал о пропавших детях в своем районе, что стабильно убирал ориентировки в стол и молчал. Теперь эксперт Гольдберг исчез за одну ночь, а за мной ехала правительственная машина. Система никогда не прощала любопытства, даже своим верным цепным псам.

Светофор на перекрестке загорелся красным. Я нажал на педаль тормоза и остановился. «Волга» замерла в отдалении, не приближаясь. Зеленый свет загорелся через минуту, я включил первую передачу и поехал дальше. Больничный комплекс находился в трех кварталах отсюда, и я свернул в тупиковый проезд между глухими кирпичными стенами корпусов. «Волга» осталась дежурить на проспекте. Наблюдатели не стали заезжать в тупик, им было вполне достаточно контролировать выезды.

Я припарковал автомобиль у заднего служебного входа в морг. Металлическая дверь сливалась с кирпичной стеной, над ней тускло светила лампа в проволочной сетке. Я заглушил двигатель, сунул ключи в карман шинели и вышел под мелкий холодный дождь. Воздух пах мокрой листвой, бензином и близкой зимой. Я подошел к железной двери и нажал на кнопку звонка. Официально звонок не работал уже год, но внутри висел специальный зуммер для своих. Я нажал дважды: один длинный сигнал и один короткий. Мы договорились о таком стуке с Михаилом еще прошлой осенью.

За дверью было тихо. Прошла минута, дождевые капли стекали по воротнику моей шинели. Я уже поднял руку для повторного звонка, когда массивный замок тяжело лязгнул. Дверь приоткрылась внутрь.

В проеме стоял Михаил. На нем был надет старый синий халат поверх застиранного шерстяного свитера. Лицо покрывал бледно-серый налет усталости, густая щетина пробивалась на впалых щеках. Он посмотрел на меня исподлобья, затем быстро бросил настороженный взгляд на темный двор за моей спиной.

— Заходи быстрее, — сказал он тихо.

Я перешагнул порог, стряхивая воду с плеч. Михаил сразу закрыл дверь, дважды повернул ключ в скважине и задвинул тяжелый железный засов. В коридоре горела только одна тусклая лампа под потолком, стены были выкрашены казенной бледно-зеленой краской. Запах карболки, хлорки и сладковатого формалина мгновенно ударил в нос. Этот специфический запах всегда жил здесь, он пропитывал одежду и волосы за десять минут, и его невозможно было смыть обычным мылом.

— Ты не ложился, — констатировал я, глядя на его красные глаза.

— Да, ждал твоего приезда, — ответил Михаил и пошел вперед по коридору.

Его шаги были абсолютно бесшумными благодаря стоптанным войлочным тапочкам. Я старался ступать мягко, но мои казенные ботинки все равно оставляли гулкое эхо на бетонном полу. Мы миновали ряды закрытых дверей и вошли в его подсобку. Это была тесная душная комната без окон метров в восемь. У обшарпанной стены стоял продавленный скрипучий топчан, в углу громко гудел старый холодильник. На столе пепельница, полная окурков, а рядом стояла кружка с отбитой ручкой и остатками черной заварки. Возле кружки лежала смятая пачка «Беломора». На стене криво висела выцветшая репродукция Ван Гога, звездная ночь, кажется. Михаил повесил эти желтые подсолнухи пять лет назад, когда я помог ему исчезнуть из Института и устроил на эту тихую работу.

— Будешь чай? — предложил он, кивнув на чайник.

— Нет времени на чай. Готов работать?

— Готов.

Михаил подошел к металлическому шкафчику, достал чистый белый халат и молча протянул мне. Я снял сырую шинель, повесил ее на крючок у входной двери и надел предложенный халат. Ткань стояла колом от крахмала и пахла прачечной. Михаил тем временем достал резиновые перчатки и натянул их на руки, методично расправляя каждый палец. На его правой руке под тонкой резиной четко выпирал контур старого фамильного перстня.

Мы вышли из подсобки и начали спускаться по широкой бетонной лестнице в подвал. Здесь температура заметно упала, изо рта вырывались облачка пара. Свет горел намного ярче, длинные лампы дневного света гудели ровно и монотонно над головой. Мы толкнули двустворчатые маятниковые двери и оказались в секционной.

Помещение было просторным и стерильным. Стены и пол покрывал белый кафель без единого пятна. В центре стояли три анатомических стола из нержавеющей стали со специальными желобами для стока воды. На двух столах было абсолютно пусто. На третьем столе лежало небольшое тело, накрытое плотной серой простыней.

Михаил подошел к краю стола, взялся за угол простыни и откинул ее одним резким движением.

Аня Стеклова лежала на спине. Ее тело казалось фарфоровым в ярком электрическом свете, с легким синюшным оттенком на скулах. Дневной эксперт из окружной прокуратуры уже сделал свою формальную работу. На груди и животе девочки виднелся длинный, грубо зашитый суровыми нитками разрез. Она выглядела невыносимо маленькой и беззащитной на этом огромном стальном столе.

Я шагнул ближе к изголовью. Свет ламп отражался от кафеля и слегка резал глаза. Я смотрел на спокойное лицо Ани и искал внутри себя хоть каплю привычного сострадания. Мой внутренний голос молчал. Я запретил себе чувствовать жалость много лет назад, оставив только холодную профессиональную злость.

— Дневной эксперт ничего не внес в официальный протокол, — сказал я, не отрывая взгляда от лица девочки.

— Я догадывался, — глухо ответил Михаил. — Я читал копию заключения на столе у дежурного. Остановка сердца на фоне общего истощения. Очень удобный и безопасный диагноз для всех.

— Покажи мне шов на руке.

Михаил взял левую руку девочки и бережно повернул предплечье к свету ближайшей лампы. Я наклонился над столом. Шов достигал примерно пяти сантиметров в длину. Тонкие, идеально ровные стежки стягивали бледную кожу, края раны почти полностью зажили.

— Смотри внимательнее, — сказал Михаил, взял со столика широкую увеличительную лупу и протянул ее мне.

Я приставил стекло к глазам. Нитки оказались тонкими и синтетическими, хирургические узлы располагались на абсолютно равном расстоянии друг от друга.

— Это не скальпель пьяного участкового хирурга, — тихо прокомментировал Михаил над моим ухом. — Это очень тонкая ювелирная работа. Они использовали специальный инструмент и качественный дорогой шовный материал. У нас в городской больнице такого материала отродясь не было. Его выдают по спецраспределению только в закрытые клиники и военные госпитали.

— Для чего именно они делали этот разрез? — спросил я, возвращая лупу на поднос.

— Доступ к глубокой вене или артерии, — ответил лаборант, поправляя перчатку. — Возможно, они устанавливали постоянный катетер для регулярных заборов крови или специфических вливаний. Они брали у нее кровь постоянно. Много и часто. Детский организм просто не успевал восстанавливаться. Я бегло осмотрел ее внутренние органы до того, как дневной мясник зашил их обратно. Налицо все признаки тяжелейшей анемии и кислородного голодания.

Михаил аккуратно положил руку девочки обратно на холодную сталь.

— Теперь смотри на спину, — добавил он.

Он уверенно обхватил тело за узкие плечи и таз, после чего осторожно перевернул девочку на живот. Голова мягко повернулась набок, свет упал на тонкую шею и выступающие позвонки. Михаил указал пальцем в желтой резине на крошечную точку между позвонками в поясничном отделе.

— Вот здесь. Смотри через стекло.

Я снова вооружился лупой. Маленькая красная точка окружилась легким желтоватым венчиком старого синяка. Это был стопроцентный след от толстой иглы.

— Люмбальная пункция, — констатировал Михаил без малейших эмоций в голосе. — Классический забор спинномозговой жидкости или пункция костного мозга. Игла вошла точно между позвонками, без смещений и лишних проколов. Это не случайный медицинский укол в процедурном кабинете. Тот врач, кто это делал, имел колоссальный опыт и набитую руку. Еще есть след от инъекции в шейном отделе, но я не возьмусь предположить.

Я выпрямился во весь рост и положил лупу на металлический столик. Инструменты тонко звякнули в тишине подвала.

— Они методично выкачивали из нее стволовые клетки, — сказал я ровным голосом.

Михаил молча кивнул в ответ. Он принципиально не смотрел мне в глаза, его взгляд был прикован к крошечному следу от иглы на бледной детской спине.

— Я давно не работаю экспертом, Семен. Но такие характерные следы я уже видел своими глазами.

Я замер на месте. Холодный спертый воздух морга словно заледенел в моих легких. Я повернул голову и посмотрел на Михаила в упор.

— Где ты их видел?

— Прямо здесь. На этих самых столах, на других детских телах.

Михаил заговорил медленно, тщательно подбирая слова. Его глухой голос отражался от кафельных стен.

— Их привозили сюда глубокой ночью. На закрытых неприметных машинах, без милиции и без сопроводительных документов из прокуратуры. Мы оформляли их по указанию сверху как неопознанных беспризорников или замерзших на улице бродяг. У всех привезенных были абсолютно идентичные следы. Аккуратные швы на венах. Следы глубоких пункций на позвоночнике. У некоторых детей попадались зажившие шрамы на грудине. Всегда присутствовали признаки крайнего истощения и официальный диагноз остановки сердца.

Я слушал его страшную исповедь и просто фиксировал сухие факты.

— Сколько их было всего? — спросил я.

Михаил поднял голову и посмотрел мне прямо в лицо. Его взгляд был тяжелым, темным и бесконечно усталым.

— Намного больше, чем ты хочешь думать, Семен. За последние два года я лично насчитал около двадцати человек. Это только те, кто прошел через мой подвал в мои смены. Сколько таких детей прошло через другие районные больницы и закрытые крематории, я даже предполагать не берусь.

Двадцать детей только в одной больнице. Я моментально вспомнил свои пыльные стопки дел в кабинете и выписанные на листок фамилии. Восемь исчезновений. Четыре подходящих профиля в моем южном районе. Их было в десятки раз больше.

— Почему ты молчал все это время? — спросил я. Мой вопрос прозвучал ровно, без малейшего намека на осуждение. Я не имел морального права его судить.

— А кому мне было об этом говорить? — Михаил горько и сухо усмехнулся. — Тебе звонить? Железному Семену? Ты сам все эти пять лет стабильно закрывал глаза на милицейские ориентировки. Я прекрасно видел, как ты работал и как ты вовремя отводил взгляд от неудобных дел. Я просто хотел жить, Семен. Как и ты.

Он ударил меня правдой наотмашь, и мне нечем было крыть. Я действительно сам купил билет на этот спектакль и делал вид, что сцена пуста.

— Что они делают с телами после оформления? — спросил я, меняя тему.

— Увозят в неизвестном направлении, — ответил Михаил, потирая переносицу тыльной стороной ладони. — Через день или два приезжает санитарная машина с неприметными ребятами в штатском. Забирает тело вместе с протоколом. Официальная версия для нашего начальства — передача для захоронения в безымянной могиле за государственный счет. Куда они везут детей на самом деле, я никогда не спрашивал. Здоровее буду.

Я снова посмотрел на белую худую спину Ани Стекловой. Ей было двенадцать лет. Она хранила дома красную карточку и гордилась ею. Пропуск в светлое будущее оказался банальным пропуском в смерть.

— Переворачивай ее обратно, — приказал я.

Михаил осторожно перевернул тело на спину, взял край серой казенной простыни и накрыл девочку с головой. Белый кафель подвала снова стал стерильным, безликим и пустым.

Мы вышли из секционной в коридор. Михаил плотно закрыл двустворчатые маятниковые двери и щелкнул старым тугим выключателем. Подвал мгновенно погрузился во мрак. Мы молча поднялись по бетонной лестнице на первый этаж. Мои тяжелые ботинки снова монотонно отсчитывали серые ступени.

Вернувшись в подсобку, Михаил стянул резиновые перчатки и небрежно бросил их в мусорное эмалированное ведро под раковиной. Он тяжело опустился на скрипучий топчан, взял мятую пачку «Беломора», достал папиросу и привычно размял картонный мундштук грубыми пальцами. Спичка чиркнула о коробок с первого раза. Сизый дым поплыл к низкому потолку, смешиваясь с запахом карболки. Я снял белый халат, повесил его на деревянный стул и остался в костюме.

— Твоего знакомого эксперта убрали совершенно не просто так, — сказал Михаил, выпуская тонкую струю дыма в сторону Ван Гога. — Гольдберг старый опытный волк. Он сразу понял, на какие именно швы он смотрит в лесопарке. И он смертельно испугался.

— Я в курсе, — сказал я, подходя к раковине. — Приказ о его срочном переводе в военный госпиталь пришел сегодня ранним утром, еще до официального вскрытия.

— Они полностью контролируют систему на всех возможных уровнях, — продолжил лаборант. — От обычной районной поликлиники до руководства городского управления милиции. Ты сейчас лезешь с голыми руками прямо в пасть к дракону, Семен.

Я повернул ржавый вентиль крана. Ледяная вода с громким шипением ударила в пожелтевшую металлическую раковину. Я сложил ладони лодочкой, набрал воды и умыл лицо. Холод обжег кожу и мгновенно прояснил тяжелые мысли. Я снял со стены вафельное полотенце и насухо вытер щеки.

— Я уже нахожусь внутри этой пасти, — ответил я, бросая полотенце обратно на крючок. — Обратного пути у меня нет. Я окончательно засветился перед кураторами. Вчера вечером я опрашивал мать девочки и школьную подругу. Вера тоже ходила к Стекловым домой по своей инициативе. За мной уже пустили плотный автомобильный хвост.

Михаил перестал курить. Тлеющая папироса замерла в его руке, пепел упал на штанину.

— Вера? — переспросил он изменившимся голосом. — Ты втянул в это дерьмо собственную семью?

— Я никого никуда не втягивал. Она сама пошла к этой женщине. Из глупой человеческой жалости и желания помочь.

Михаил медленно покачал головой. Он превосходно знал, как безжалостно работает государственная машина. Он сам едва спасся от зачистки пять лет назад только благодаря моему вмешательству.

— Тебе нужно срочно думать о надежных путях отхода, — сказал он очень тихо. — Если кто-то поймет, что ты знаешь слишком много, тебя гарантированно уберут. И Веру уберут. И Пашку твоего не пожалеют.

Я подошел к столу и сел на стул напротив него. Ножки противно скрипнули по линолеуму. Я смотрел на выцветшую репродукцию и видел перед собой серую стену.

— У меня есть один сырой план, — сказал я. — Но он требует времени и везения. Мне необходимо найти железные доказательства. Найти само место проведения процедур. И найти того человека, кто непосредственно курирует отбор детей.

— Отбор курируют на самом верху. Ты сам это прекрасно знаешь с прошлого раза.

— Знаю. Но мне нужно фактическое подтверждение для передачи наверх или наружу. И мне жизненно необходимо встретиться с Виктором лицом к лицу.

Михаил раздраженно затушил окурок в переполненной стеклянной пепельнице.

— Твой гениальный брат давно мертв для нормального человеческого мира, — жестко и безапелляционно сказал он. — Он добровольно выбрал свою сытую сторону в закрытом санатории.

— Он должен ответить мне на один единственный вопрос. Вопрос о смерти нашей матери.

Михаил посмотрел мне прямо в глаза. Он уловил суть моей внезапной одержимости. Он не стал развивать эту опасную тему и просто понимающе кивнул.

— Если тебе понадобится радикальная помощь... — Михаил замялся, опустив взгляд на свои руки с въевшейся грязью. — Есть один нестандартный способ.

Молча жду продолжения. Я никогда не тянул из него слова клещами.

— Я неофициально обслуживаю некоторые спецобъекты, — продолжил он совсем глухо, почти шепотом. — Там, где тихо сжигают иностранцев. Закрытый дипломатический крематорий для иностранных граждан с посольскими номерами и особым статусом. Я туда стабильно заезжаю пару раз в месяц. Забираю биологические отходы на утилизацию. У меня есть постоянный пропуск на территорию. Я никогда туда не лез дальше положенной зоны разгрузки. Но если нас совсем прижмет к стенке...

Он намеренно не стал договаривать фразу до конца. Это не был готовый четкий план спасения. Это было совместное осознание появившейся возможности. Дипломатический канал передачи. Узкая серая зона. Единственное место в Москве, где всемогущая система не имела абсолютного тотального контроля над каждым квадратным метром и каждым вздохом.

Я медленно кивнул, принимая информацию к сведению.

— Запомню этот вариант. Спасибо тебе.

Я встал со стула, снял тяжелую шинель с крючка и набросил ее на плечи. Ткань все еще оставалась холодной и влажной.

— Больше не звони мне по открытой рабочей линии в управление, — предупредил я.

— Я прекрасно знаю эти правила игры, — ответил Михаил.

Он поднялся с топчана и проводил меня по длинному коридору до задней металлической двери. Засов лязгнул, отодвигаясь в сторону. Дверь приоткрылась, впуская порцию уличного холода. На улице продолжал нудно моросить мелкий осенний дождь. Я шагнул в сырую темноту, и Михаил молча закрыл за мной стальную преграду.

Я дошел до своего «Москвича» и сел за руль. Выехал из темного больничного двора на широкий освещенный проспект. Черной «Волги» нигде не было видно. Они либо временно сняли плотное наблюдение, либо передали меня по невидимой эстафете другому экипажу. Сейчас это не имело абсолютно никакого значения.

Я направил машину в сторону управления МУРа. Ночь постепенно отступала, сдавая свои позиции. Небо над спящей Москвой становилось из черного мутно-серым. Знакомые контуры монументальных сталинских зданий проступали сквозь утреннюю мглу. Город медленно просыпался под звуки первых трамваев. Огромный город готовился идти на заводы, в министерства, в школы и институты. Этот город свято верил в завтрашний день и совершенно не знал, что глубоко под его чистыми улицами работает отлаженная машина, методично пожирающая детей ради неизвестной цели. И я пять лет был послушной шестеренкой этой самой машины.

В управление я приехал ровно в семь часов утра. Длинные коридоры были еще полупустыми и тихими. Пожилая уборщица в синем халате лениво мыла полы на первом этаже возле дежурки. Я коротко поздоровался с зевающим лейтенантом за стеклом и поднялся по лестнице на свой этаж.

В моем кабинете было невыносимо душно после дождливой улицы. Я подошел к узкому окну и с силой потянул вверх тугой металлический шпингалет. Форточка открылась с сухим противным скрипом. Холодный свежий воздух ворвался внутрь, шевеля бумаги на столе. Я бросил случайный взгляд вниз, на проезжую часть.

На противоположной стороне дороги, прямо под голыми ветками старого тополя, стояла черная «Волга». Она стояла идеально ровно, двигатель был заглушен. В салоне неподвижно сидели два крепких человека в одинаковых темных пальто. Они не читали утренних газет. Они не разговаривали друг с другом. Они просто смотрели на фасад управления МУРа. Смотрели точно на мои окна.

Раньше я всегда гнал от себя подобные параноидальные мысли. Я убеждал себя, что это случайная ведомственная машина ждет свое начальство. Теперь я не гнал эту мысль. Значит, они засекли меня окончательно и бесповоротно. Либо мой ночной визит в морг к Михаилу, либо подробный допрос матери Стекловой переполнил чашу их терпения. Слежка перешла в наглую, открытую фазу. Они намеренно хотели, чтобы я их ясно видел. Они демонстрировали свою абсолютную власть над моей жизнью.

Я отошел от окна и сел за свой рабочий стол. Поверх моих вчерашних стопок с делами и сводками лежал небольшой белый листок бумаги. Это была свежая записка. Я сразу узнал размашистый почерк Гурова. Буквы нервно прыгали по строчкам, шариковая ручка в нескольких местах продавила тонкую бумагу насквозь.

«Срочно зайди ко мне. Гуров».

Смяв записку в плотный комок, метким броском отправил ее на пол рядом с урной. Я не стал торопиться выполнять приказ, достал из кармана связку ключей, открыл нижний ящик стола и извлек свой личный потертый блокнот в кожаной обложке. Быстро переписал на чистую страницу два важнейших адреса: точный адрес средней школы погибшей Ани Стекловой и адрес районной детской поликлиники номер семнадцать. Сунул блокнот во внутренний карман пиджака и привычным движением поправил кобуру с пистолетом на поясе брюк.

Вышел из кабинета, запер дверь на ключ и пошел по длинному коридору к кабинету заместителя начальника.

Массивная дубовая дверь Гурова была приоткрыта на ладонь. Я толкнул ее плечом и вошел внутрь без дежурного стука.

Гуров сидел за своим огромным Т-образным столом. Сегодня он выглядел значительно хуже, чем вчерашним утром. Его одутловатое лицо покрывал бледно-серый землистый налет. Под глазами залегли глубокие темные тени, превращая его в старика. На широком лбу блестели мелкие капли холодного пота. Он не пил свой любимый чай из подстаканника и не читал свежий выпуск «Правды». Он просто сидел неподвижно, положив пухлые руки на полированную столешницу. Его короткие пальцы мелко и безостановочно дрожали.

Увидев меня на пороге, он резко вскочил. Тяжелый стул с грохотом отлетел назад и ударился о деревянные панели на стене.

— Закрой эту чертову дверь, — прошипел он.

Я спокойно обернулся и плотно прикрыл за собой створку. Врезной замок сухо щелкнул, отрезая нас от коридора. Я подошел к столу и сел на свой привычный стул для посетителей.

— Ты совсем с ума сошел, Лосев? — Голос Гурова срывался на свистящий панический шепот. — Ты вообще соображаешь, что ты сейчас творишь?

— Я просто работаю, — ответил я максимально ровным тоном. — Провожу стандартное дознание. Опрашиваю ключевых свидетелей по делу об убийстве гражданки Стекловой.

Гуров стремительно обошел стол и навис надо мной. От него остро пахло потом, грязной рубашкой и аптечным валидолом.

— Я тебе вчера прямым текстом приказал закрыть это проклятое дело! Русским языком приказал! Не раздувать проблему! А ты самовольно поперся к матери покойной. Ты поперся к ее школьной подруге и задавал вопросы. Твоя жена тоже туда ходила и болтала с соседями. Ты хоть понимаешь, какую кашу ты заварил за одни сутки?

Я смотрел на него снизу вверх и видел его первобытный животный страх. Этот страх был абсолютно настоящим и осязаемым. Подполковник Гуров всегда был удобным винтиком системы. Он годами сидел в теплом кожаном кресле, подписывал нужные бумажки, распределял дела и регулярно получал спецпаек в распределителе. Он никогда не хотел лезть в большую политическую игру. И теперь эта большая игра сама пришла за ним и взяла за горло.

— Дело находится в активном процессе, товарищ подполковник, — сказал я официальным языком. — В первичных показаниях свидетелей имеются серьезные неувязки. Я по долгу службы обязан их тщательно проверить. Таков милицейский протокол.

Гуров изо всех сил ударил пухлым кулаком по столешнице. Хрустальный графин с водой жалобно звякнул и подпрыгнул на столе.

— Да пошел ты к черту со своим протоколом! — истерично крикнул он, но тут же испуганно понизил голос до шепота. — Ты ничего не понимаешь, Лосев. Это была не моя личная просьба закрыть дело. Это прямой приказ.

Он многозначительно ткнул дрожащим указательным пальцем в белый потолок кабинета.

— Приказ оттуда. С самого-самого верха. Дело Стекловой закрыто окончательно. Судебно-медицинская экспертиза в лице окружного специалиста подтвердила естественную остановку сердца без признаков насильственной смерти. Тело официально передано родственникам для немедленного захоронения. Все сопутствующие документы уже ушли в городскую прокуратуру. Следователь Трошин час назад подписал окончательный отказ в возбуждении уголовного дела. Всё. На этом поставлена жирная точка.

Я выдержал паузу и медленно скрестил пальцы рук в замок на коленях. Большие пальцы тихо стукнули друг о друга.

— Ваши документы ушли слишком быстро для обычной бюрократии, — сказал я, глядя ему в переносицу. — Опытного судмедэксперта Гольдберга перевели в военный госпиталь за одну ночь без объяснения причин. За мной пустили наружное автомобильное наблюдение. Прямо сейчас там внизу, под вашими окнами, стоит их черная «Волга» с двумя топтунами.

Лицо Гурова мгновенно побледнело, приобретя оттенок старого пергамента. Он отшатнулся от моего стула, тяжело обошел стол и бессильно осел в свое поднятое кресло. Он трясущимися руками достал из кармана брюк несвежий скомканный платок и принялся вытирать мокрый лоб и шею.

— Ты клинический идиот, Семен. Железный Семен, твою мать. Ты думаешь, ты самый умный опер в столице? Ты всерьез думаешь, что можешь в одиночку лбом сломать эту бетонную стену?

Он посмотрел на меня воспаленными глазами. В его взгляде стояли настоящие слезы управленческого отчаяния.

— Это они требуют твоей головы, — сказал он тихо и обреченно. — Они звонили мне сегодня ночью. На мой домашний телефон. Ты вообще понимаешь, кто имеет право звонить начальнику МУРа на домашний в три часа ночи? Секретариат Особой комиссии при Совмине! Они до секунды знают каждый твой гребаный шаг. Они знают, куда вчера ходила твоя жена и с кем она говорила. Ты хочешь, чтобы нас обоих завтра убрали в безымянный ров? Ты хочешь, чтобы твоя семья прямо сегодня пошла по этапу в лагерь?

Я молчал. Я спокойно смотрел на его трясущиеся пухлые руки с обгрызенными ногтями.

— Закрой это дело сам, Семен. Официально и красиво, — взмолился Гуров, подаваясь вперед. — Напиши подробный рапорт на мое имя. Напиши, что ты лично все перепроверил и полностью согласен с выводами следователя прокуратуры. Я немедленно подпишу эту бумагу. И мы оба навсегда забудем об этом инциденте как о страшном сне.

Он смотрел на меня с неприкрытой щенячьей надеждой. Он умолял меня спасти его жалкую номенклатурную жизнь. И заодно сохранить мою собственную.

Я медленно расцепил замок из пальцев и положил руки на подлокотники стула.

— Я не могу этого сделать, Константин Трофимович.

Гуров замер с открытым ртом. Грязный носовой платок выскользнул из его ослабевших пальцев и упал на сукно стола.

— Я уже написал свой итоговый рапорт, — солгал я абсолютно ровным и уверенным голосом. — Вчера поздно вечером. Я отправил официальную копию напрямую в городскую прокуратуру по каналам спецпочты. С прямым указанием на подозрительные медицинские улики на теле ребенка. Хирургический шов. След от глубокой пункции. Я физически не могу отозвать этот рапорт обратно. Он уже зарегистрирован во входящих документах канцелярии.

Лицо Гурова исказила жуткая гримаса животного ужаса. Он широко открыл рот, но его голосовые связки спазмировало, и он не смог издать ни единого звука. Он хватал спертый воздух ртом, напоминая выброшенную на сухой берег рыбу.

— Ты... ты уже труп, Лосев, — прохрипел он наконец, с трудом проталкивая слова через горло. — Ты просто ходячий мертвец. И меня за собой в могилу тянешь.

Я решительно встал. Деревянный стул противно скрипнул ножками по линолеуму.

— Я сейчас спасаю вашу личную репутацию, товарищ подполковник, — сказал я сухо, глядя на его панику. — Если это грязное дело завтра всплывет на поверхность, вы сможете с чистой совестью заявить кураторам, что я действовал втайне от прямого руководства. Вы абсолютно ни при чем. Вы честно приказывали мне все закрыть. Вся ответственность за последствия лежит исключительно на мне.

Гуров смотрел на меня снизу вверх с нескрываемой первобытной ненавистью. Его страх моментально сменился слепой злобой загнанного в угол маленького человека.

— Пошел вон из моего кабинета, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. — Сдай табельное оружие и удостоверение дежурному по управлению. Ты отстранен от оперативной службы до выяснения всех обстоятельств.

Я коротко кивнул.

— Слушаюсь.

Я развернулся и пошел к выходу, взялся за холодную бронзовую ручку двери.

— Семен, — бросил Гуров мне в спину. Его сорванный голос прозвучал неожиданно жалко и тонко. — Они не пощадят никого. Беги из города, пока еще можешь ходить на своих двоих.

Я не удостоил его ответом. Вышел в пустой коридор и плотно закрыл за собой тяжелую дубовую дверь.

Длинный коридор управления по-прежнему оставался безлюдным. Я прошел ровно десять шагов по вытертой ковровой дорожке и привалился плечом к холодной оштукатуренной стене.

Точка невозврата была пройдена окончательно. Я только что нагло соврал непосредственному начальнику, намеренно отрезал себе все легальные пути к отступлению и спровоцировал государственную систему на быстрые и жесткие действия. Я официально стал врагом власти. Бумажный рапорт, о котором я уверенно сообщил Гурову, никогда не существовал в природе. Но перепуганный подполковник гарантированно доложит о нем наверх через пять минут по спецсвязи. И маховик репрессий немедленно завертится с удвоенной скоростью.

Они наивно думают, что я испугаюсь их давления. Они рассчитывают, что я послушно сдам табельное оружие дежурному и трусливо побегу прятать семью по подвалам. Если я сломаюсь и отступлю прямо сейчас, ровно через месяц в Битцевском лесопарке найдут тело следующей девочки. С таким же идеальным хирургическим швом на худой руке. И я опять запру милицейскую ориентировку в нижний ящик своего стола. Я занимался этим долбаных пять лет. Пять лет я исправно платил за свой относительный покой и дефицитные пайки их никчемными детскими жизнями. Хватит. Лимит компромиссов исчерпан.

Я быстро зашагал по коридору в сторону черной лестницы. У меня оставалось катастрофически мало времени. Может быть, в запасе были часы. Может быть, неполные сутки. Мне нужно было максимально форсировать события. Невидимая система уже начала активно зачищать следы своих преступлений. Судмедэксперт переведен в изоляцию. Первичные документы уничтожены и переписаны. Мать убитой девочки запугана до полусмерти. Следующей закономерной мишенью чистильщиков станет технический персонал районной поликлиники.

Спустился на первый этаж, осторожно обогнул освещенный пост дежурного и вышел через неприметную боковую дверь во внутренний хозяйственный двор управления. Прошел вдоль мусорных баков к своей припаркованной машине и быстро сел за руль.

У меня на руках оставались две тонкие зацепки. Школьная медсестра из поликлиники номер семнадцать и старый уволенный лаборант из закрытого Института, чье имя я запомнил еще со времен официальной гибели моего брата. Мне необходимо было найти этих людей до того, как отдадут приказ об их физической ликвидации.

Я завел двигатель и включил первую передачу. Мой серый «Москвич» плавно выехал со двора через задние металлические ворота на соседний переулок. Черная правительственная «Волга» с двумя топтунами осталась преданно стоять перед парадным входом в управление. Они ждали, что отстраненный майор Лосев выйдет именно там с поникшей головой.

Я вырулил на широкий проспект и уверенно направил машину на юг столицы. К детской поликлинике номер семнадцать. Подковерная игра перешла в открытую фазу. Я больше не прятался по темным углам. Я атаковал.

Глава 4. Облава

Я выезжаю со двора управления и направляюсь на юг столицы. Черная «Волга» с наблюдателями послушно выныривает из переулка и пристраивается следом. Выезжаю на Садовое кольцо, и плотный утренний поток машин помогает мне немного оторваться. Я не пытаюсь сбросить хвост окончательно, потому что это бессмысленно. Просто выигрываю несколько минут форы.

Поликлиника номер семнадцать располагается на первом этаже длинного кирпичного дома в спальном районе. Я паркую машину у главного входа, глушу двигатель и захожу внутрь. Специфический запах кварцевых ламп, хлорки и теплого молока мгновенно бьет в нос. Длинные коридоры заполнены уставшими женщинами и плачущими детьми. Резкий контраст между этой обыденной детской медициной и тем ужасом из подвала морга фиксируется в моем сознании как сухой факт.

Прохожу мимо длинной очереди в регистратуру и игнорирую возмущенные окрики за спиной. Пожилая женщина в накрахмаленном белом халате за стеклом пытается остановить меня строгим голосом. Я молча достаю красное удостоверение МУРа, разворачиваю его перед ее лицом и требую назвать номер кабинета главного врача. Регистраторша осекается, судорожно поправляет очки на переносице и указывает пальцем на второй этаж.

Я поднимаюсь по вытертым каменным ступеням, нахожу массивную дерматиновую дверь с нужной табличкой и вхожу внутрь без стука. Главный врач оказывается полным лысеющим мужчиной в мятом костюме под расстегнутым халатом. Он возмущенно поднимается из-за своего стола. Снова предъявляю удостоверение и жестко требую предоставить мне информацию о школьной медсестре Галине Смирновой.

Главврач начинает бормотать дежурные фразы про врачебную тайну, субординацию и необходимость официального запроса. Я обрываю его на полуслове, бью ладонью по столу и обещаю ему немедленный арест за воспрепятствование уголовному следствию. Мой блеф срабатывает безупречно. Врач бледнеет, поспешно снимает трубку внутреннего телефона и отдает тихий приказ отделу кадров.

Я получаю нужную информацию через десять минут. Медсестра Смирнова не вышла сегодня на утреннюю смену. Она позвонила в регистратуру час назад, сослалась на высокую температуру и взяла больничный лист за свой счет. Я переписываю ее домашний адрес в свой блокнот, разворачиваюсь и выхожу из кабинета. Главный врач провожает меня испуганным и очень напряженным взглядом.

Сажусь в автомобиль и еду по полученному адресу. Типовая пятиэтажная хрущевка стоит в глубине микрорайона в окружении голых осенних деревьев. Захожу в темный грязный подъезд и быстро поднимаюсь на третий этаж. Возле нужной квартиры с номером сорок два я останавливаюсь и внимательно смотрю под ноги на бетонный пол.

На площадке лежит раздавленный окурок дорогих импортных сигарет с белым фильтром. Рядом темнеют свежие следы уличной грязи от качественных мужских ботинок с протектором, совершенно не похожих на дешевую обувь местных жителей. Я подхожу к двери и осматриваю старый накладной замок. Металл вокруг замочной скважины покрыт характерными свежими царапинами от отмычек.

Я стучу костяшками пальцев по дерматину. За дверью стоит абсолютная тишина. Соседняя дверь слегка приоткрывается, и в узкой щели появляется лицо бдительной пенсионерки. Я показываю ей удостоверение и спрашиваю про соседку из сорок второй квартиры. Пенсионерка нервно оглядывается на лестничный пролет и сообщает мне важные факты.

Галина спешно покинула квартиру около часа назад с большой дорожной сумкой в руках. Она выглядела сильно напуганной и постоянно оглядывалась. Спустя двадцать минут в подъезд зашли двое крепких мужчин в одинаковых серых пальто. Они долго стучали в дверь Смирновой, возились с замком, курили на площадке, а затем быстро спустились вниз.

Я благодарю соседку за информацию и спускаюсь к своей машине. Чистильщики работают гораздо быстрее меня. Мой вчерашний визит к матери и допрос подруги убитой девочки загнали медсестру в угол. Система начала масштабную зачистку всех причастных свидетелей. Галина подалась в бега, и ее шансы выжить на столичных вокзалах или в аэропортах равняются нулю.

У меня остается вторая зацепка из вчерашнего разговора с Михаилом. Я завожу двигатель и еду на другой конец города. Уволенный лаборант из закрытого Института проживает на северной окраине в старой коммунальной квартире. Я трачу больше часа на дорогу, паркую машину у обшарпанного фасада сталинского дома и захожу в длинный коридор. Помещение насквозь пропахло жареным луком, дешевым табаком и кошками.

Нахожу нужную комнату в самом конце коридора и настойчиво стучу в фанерную дверь. Дверь открывает совершенно незнакомый небритый мужчина в грязной растянутой майке. Я спрашиваю бывшего лаборанта по имени и фамилии. Мужчина равнодушно пожимает плечами и сообщает мне предельно сухие факты.

Прежний жилец погиб в дорожно-транспортном происшествии полгода назад. Пьяный водитель грузовика насмерть сбил его на темном пешеходном переходе поздно вечером. Виновника аварии так и не нашли, уголовное дело быстро закрыли за отсутствием улик. Освободившаяся комната перешла новому жильцу по официальному ордеру от исполкома.

Молча разворачиваюсь и выхожу на сырую улицу. Это очередной логичный тупик. Государственная машина никогда не оставляет оборванных хвостов. Мой брат Виктор надежно сидит в золотой клетке закрытого санатория. Эксперт Гольдберг полностью изолирован в военном госпитале. Бывший лаборант давно лежит на кладбище. Школьная медсестра находится в бегах и скоро гарантированно пополнит статистику несчастных случаев.

Я стою у своей машины и констатирую свое абсолютное профессиональное бессилие. Я отстранен от оперативной работы, подполковник Гуров ждет моего появления для официального ареста, а наблюдатели в серых пальто могут подъехать за мной в любую минуту.

На Москву медленно опускается глубокий вечер. Улицы погружаются в сырую темноту, и вдоль дорог зажигаются редкие желтые фонари. Мне совершенно некуда идти в этом огромном городе. Моя квартира находится под плотным круглосуточным наблюдением, и мое появление там только спровоцирует силовой захват и ускорит арест Веры. Парадоксальным образом самым безопасным местом в столице сейчас является мой собственный кабинет на Петровке.

Я возвращаюсь в управление МУРа и паркую машину на служебной стоянке. Черная опермашина преданно стоит на противоположной стороне улицы, и ее пассажиры фиксируют мой приезд. Я прохожу через дежурную часть на первом этаже. Вечерняя смена милиционеров работает в обычном суетливом режиме. Дежурный лейтенант оформляет протоколы и даже не смотрит в мою сторону. Гуров давно уехал домой, и начальственный коридор на втором этаже утопает в вязкой тишине.

Открываю свой кабинет ключом, захожу внутрь и намеренно не включаю верхний свет. Сажусь за рабочий стол прямо в сырой шинели. Бледный свет от уличного фонаря падает через узкое окно и разрезает комнату ровно пополам. Я достаю из кобуры свой табельный пистолет, кладу его на зеленое сукно стола рядом с пустой металлической пепельницей и закуриваю сигарету.

Я смотрю на черный эбонитовый телефонный аппарат. Очень хочу снять трубку, набрать домашний номер и услышать голос жены. Протягиваю руку, но вовремя убираю пальцы от пластика. Линия постоянно прослушивается, и любой мой разговор будет немедленно записан кураторами из Особой комиссии. Я убираю в стол фотографию брата, откидываюсь на спинку стула и просто курю в темноте. Мое нелегальное расследование зашло в глухой тупик, и я просто жду логичного финала.

В деревянную дверь моего кабинета тихо стучат. Звук раздается робко, с очень долгой паузой, словно человек в коридоре боится собственного решения. Я не жду случайных посетителей в такое позднее время. Беру пистолет со стола, бесшумно снимаю его с предохранителя и прячу под стопку старых бумаг.

— Войдите, — говорю я громко и ровно.

Дверь медленно приоткрывается, и в полосу уличного света шагает невысокая женщина. На ней надето дешевое темное болоньевое пальто, а на голове криво сбился мокрый шерстяной платок. В руках она судорожно сжимает объемную дерматиновую дорожную сумку. Я узнаю ее с первого взгляда по фотографии из личного дела, хотя мы никогда не встречались лично. Это школьная медсестра Галина Смирнова.

Я протягиваю руку и включаю настольную лампу с зеленым плафоном. Женщина болезненно жмурится от резкого света и отступает на шаг назад. Ее лицо выглядит болезненно бледным, бескровные губы мелко дрожат, а под глазами залегли глубокие темные тени. Она выглядит насмерть перепуганной и совершенно измотанной долгим бегством.

— Как вы прошли через пост дежурного? — спрашиваю я и убираю руку от спрятанного пистолета.

— Я использовала старую повестку, — отвечает она сбивчивым шепотом и делает неуверенный шаг к столу. — Следователь из районного отделения выдал нам бланки вызова на допрос еще вчера утром, когда опрашивал всех учителей по делу Ани. Я показала эту бумагу дежурному внизу. Там дежурил молодой парень, он мельком взглянул на печать и махнул рукой на лестницу. Я долго ходила по темным коридорам и читала таблички на дверях, пока не нашла вашу фамилию.

Она опускает тяжелую сумку на пол и обхватывает плечи руками. Она пытается согреться, но ее продолжает бить крупная дрожь.

— Почему вы пришли именно ко мне? — задаю я главный вопрос.

— Вчера днем в нашу поликлинику приходили серьезные люди в штатском, — ее голос срывается и переходит в хрип. — Они изъяли все медицинские карты учеников седьмых классов у главврача и строго приказали персоналу молчать. А потом регистраторша шепнула мне по секрету, что майор Лосев из уголовного розыска задает очень опасные вопросы про медицинскую историю Ани Стекловой. Я поняла вашу роль. Вы копаете это дело. Вы единственный человек в городе, кто не боится задавать эти вопросы.

Она переводит дух и делает еще один шаг к моему столу.

— Я собрала самые необходимые вещи и ушла из квартиры, — продолжает она. — Я поехала на Курский вокзал и хотела купить билет на ближайший поезд. Но увидела там усиленные патрули милиции с собаками и двух высоких людей в серых пальто прямо у билетных касс. Они показывали мою фотографию кассирам и внимательно смотрели на пассажиров. Я поняла их цель. Они искали именно меня. Я поняла, что не смогу уехать из города живой. Мне больше некуда было идти, кроме вашего кабинета.

Я указываю ей на жесткий стул для посетителей. Она покорно садится на самый край сиденья, не снимая пальто, и смотрит на меня умоляющим взглядом. Она видит во мне спасителя, хотя я сам нахожусь в шаге от ареста.

— Рассказывайте мне все, что вы знаете о плановых медосмотрах, — требую я без лишних вступлений и успокаивающих фраз.

Она судорожно сглатывает сухой ком в горле и начинает говорить. Ее рассказ звучит как торопливая исповедь человека, стоящего на самом краю пропасти.

— Министерство здравоохранения обязало нас проводить углубленные анализы крови у школьников раз в полгода. Мы забирали образцы и отправляли пробирки в закрытую специализированную лабораторию. Если кровь конкретного ребенка содержала определенные редкие генетические маркеры, нам присылали специальное уведомление с красной печатью. Мы вызывали этих детей в отдельный процедурный кабинет якобы для проведения плановой сезонной вакцинации.

Она замолкает на секунду и достает из кармана мятый носовой платок.

— Продолжайте, Галина, — говорю я.

— В этом кабинете сидели совершенно чужие врачи из другого ведомства. Они ставили детей на особый медицинский учет и выдавали им красные пластиковые карточки. Они называли это государственной программой оздоровления нации и обещали родителям льготные путевки в лучшие санатории страны. Родители верили врачам и радовались привилегиям.

— Вы понимали истинную суть этой программы? — спрашиваю я.

— Я начала догадываться о плохом очень скоро, — она нервно вытирает нос дрожащей рукой и комкает платок. — Дети с красными карточками начинали бесследно пропадать. Сначала исчез один мальчик из пятого класса два года назад. Потом пропала тихая девочка из параллельного класса. Потом настал черед Ани Стекловой. Я видела закрытые списки кандидатов на столе у нашего главврача. Я случайно зашла в его кабинет без стука и прочитала эти фамилии.

Она поднимает на меня полные слез глаза.

— Главврач заметил мою осведомленность. Он пригрозил мне увольнением по волчьей статье и тюремным сроком, если я открою рот. Вчера я узнала про страшную смерть Ани в лесопарке. Они методично убирают всех случайных свидетелей. Главврач уже давно находится в доле и получает за это премии, а я оказалась опасным слабым звеном. Они убьют меня сегодня ночью, майор. Пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь. Я вас очень прошу. Защитите меня от них.

Я внимательно смотрю на эту сломанную и запуганную женщину. Она наивно верит в магическую силу моих милицейских погон и могущество советского закона. Она совершенно не знает, что я официально отстранен от занимаемой должности, а мое красное удостоверение превратилось в простую картонку.

Если она сейчас выйдет из здания управления на улицу, люди в штатском перехватят ее в первом же переулке. Ее собственная квартира стала смертельной ловушкой. У меня нет никаких официальных полномочий прятать ценных свидетелей на конспиративных квартирах, и у меня нет надежных союзников в этом здании. Я принимаю единственное возможное решение в этой ситуации.

Встаю из-за стола, открываю ящик и достаю чистый бланк протокола административного задержания. Я беру ручку и быстро заполняю нужные графы стандартным почерком. Я вписываю полное имя Смирновой и фабрикую обвинение в злостном мелком хулиганстве и оказании сопротивления сотруднику милиции при исполнении служебных обязанностей. Размашисто расписываюсь в самом низу страницы и ставлю текущую дату.

Это официальное процессуальное действие является прямым и грубым нарушением приказа подполковника Гурова. Дежурный по управлению внизу обязательно зарегистрирует этот протокол в толстом журнале учета, и завтра ранним утром мое начальство получит железный юридический повод для моего немедленного ареста. Я собственными руками даю кураторам из Особой комиссии официальную бумагу для моего уничтожения.

— Вставайте, Галина, — говорю я и беру протокол со стола. — Возьмите вашу дорожную сумку и идите прямо за мной.

Она покорно поднимается со стула и берет свои вещи. Мы выходим из темного кабинета в освещенный коридор и спускаемся по центральной каменной лестнице на первый этаж. Мы проходим мимо поста дежурного и спускаемся еще ниже, в глубокий подвал городского управления. Здесь располагаются камеры предварительного заключения для временно задержанных лиц. Тяжелый застоявшийся воздух в подвале густо пахнет сыростью, дешевой хлоркой и немытыми телами.

Я подхожу к зарешеченному окошку дежурного сержанта по блоку КПЗ. Я молча кладу перед ним на стойку заполненный протокол задержания и указываю кивком головы на женщину. Сержант мельком проверяет правильность заполнения бумаги, лениво берет тяжелую связку железных ключей со стола и идет по коридору. Он останавливается у последней двери и со скрипом открывает тяжелую металлическую створку пустой камеры.

— Заходите внутрь, — приказываю я медсестре.

Галина останавливается на пороге камеры и замирает. Она затравленно смотрит на голые бетонные стены, жесткие деревянные нары без матраса и грязную ржавую раковину в углу. Ее худые плечи начинают мелко трястись под дешевым пальто.

— Зачем вы это делаете со мной? — спрашивает она дрожащим севшим голосом.

— На улице или дома вас гарантированно найдут люди в серых пальто, — отвечаю я ровно и жестко. — В этой камере вы находитесь под официальной круглосуточной охраной дежурного взвода городской милиции. Посторонние люди с улицы сюда просто так не зайдут.

Она делает один неуверенный шаг внутрь одиночной камеры. Сержант немедленно захлопывает тяжелую стальную дверь у нее за спиной. Врезной замок громко щелкает, лязгает массивный железный засов, и этот металлический звук отдается гулким эхом в пустом подвальном коридоре.

Галина медленно подходит к решетке на двери. Она крепко обхватывает холодные стальные прутья обеими руками и смотрит на меня воспаленными уставшими глазами. В ее прямом взгляде смешиваются крайнее отчаяние, глубокое непонимание происходящего и животный страх перед системой.

— Вы меня прячете или сажаете? — спрашивает она тихо.

Я смотрю на ее тонкие побелевшие пальцы на грубой казенной решетке. Я не имею ответа на этот вопрос. Разворачиваюсь и молча ухожу по холодному бетонному коридору в сторону лестницы.

Глава 5. Имя

Бетонные ступени подвала остаются позади. Тяжелая металлическая дверь блока камер предварительного заключения захлопывается с громким лязгом. Специфический запах хлорки, сырости и немытых тел постепенно выветривается из ткани моей шинели. Поднимаюсь на первый этаж управления. Утренняя смена дежурной части только заступает на пост. Милиционеры переговариваются вполголоса, передают друг другу толстые журналы учета и проверяют связки ключей. Никто из них не обращает внимания на проходящего мимо майора. Система пока не разослала официальные внутренние ориентировки на мой арест.

Иду по центральной лестнице на второй этаж. Коридор начальства выглядит непривычно пустым и гулким для этого раннего времени. Дверь приемной заместителя начальника немного приоткрыта. Из-за деревянной створки доносится напряженный голос подполковника Гурова. Он не кричит, но говорит с максимальным нажимом и тщательно выговаривает каждое слово. Гуров пытается оправдаться перед невидимым собеседником на другом конце провода. Он обещает уладить возникшее недоразумение с задержанием медсестры в кратчайшие сроки и просит дать ему немного времени на решение проблемы.

Прохожу мимо его кабинета абсолютно бесшумно. Захожу в свой темный кабинет и плотно закрываю замок на два оборота. Снимаю влажную шинель, вешаю ее на железный крючок у двери и подхожу к небольшому умывальнику в углу комнаты. Открываю кран с холодной водой. Ледяная струя с шумом бьет по металлу. Подставляю руки под воду и долго умываю лицо. Жесткое вафельное полотенце растирает кожу до красноты. Вода смывает остатки ночной усталости и возвращает мыслям необходимую холодную ясность.

Бюрократическая государственная машина всегда работает медленно. Гурову требуются официальные письменные санкции и согласования с кураторами для ареста старшего офицера МУРа прямо в здании управления. Мой рапорт о задержании Смирновой сломал их привычный тихий сценарий. В запасе остается несколько часов относительной свободы до моего задержания.

Садясь за рабочий стол, открываю нижний ящик до упора. Под стопкой шаблонных бланков, на самом дне лежит маленькая жестяная коробка из-под монпансье. Открыв её вижу старый, затертый до дыр черный блокнот.

По официальной версии, мой брат Виктор трагически погиб во время секретных испытаниях на одном из научных объектов. Уже изрядно пожелтевшие страницы этого блокнота хранят в себе сухие результаты той давней и никому не нужной работы. Перелистывая их нахожу нужный список. Перечень сотрудников лаборатории Института состоит из двенадцати фамилий. Многие из этих людей бесследно исчезли или попали под повышение с последующим переводом в закрытые структуры.

Мой взгляд останавливается на имени Павла Сомова. Он работал старшим лаборантом в одном отделе с Виктором и имел доступ к базовой технической документации. Пять лет назад отдел кадров Института уволил его задним числом. Сомов сильно пил на рабочем месте и отличался крайне слабым характером. Кураторы проекта сочли его безопасным пьяницей и не стали тратить ресурсы на физическую ликвидацию. Силовики просто выписали его из хорошей ведомственной квартиры в центре Москвы и отправили доживать на рабочую окраину.

Снимаю холодную трубку телефонного аппарата и набираю короткий номер городского адресного бюро. Представившись телефонистке, называю ей свое звание и номер служебного удостоверения. Информсистема еще пока считает меня действующим сотрудником МУРа и пока это играет мне на руку. Попросив найти свежую прописку Павла Сомова, под ритмичные и успокаивающие звуки автоматического коммутатора и щелчков реле, приходится ждать на линии около семи минут.

Телефонистка возвращается на линию и диктует куда более подробные данные, чем можно было бы ожидать. Павел Сомов получил прописку в ведомственном рабочем общежитии при крупной районной котельной на севере столицы. Он официально трудоустроен там оператором газовых и угольных котлов. Записываю полученный адрес на чистый лист бумаги. Прячу блокнот обратно в металлическую коробку под кипой макулатуры и задвигаю ящик стола.

Надеваю шинель и поправляю форменный воротник. Проверяю наличие пистолета Макарова в кобуре и запасной магазин в кармане брюк. Выхожу из кабинета и запираю дверь. Спускаюсь вниз по узкой боковой лестнице. Покидаю здание городского управления через задний хозяйственный двор, избегая визуального контакта с дежурной сменой.

Служебный «Москвич» покорно ждет на стоянке возле кирпичного забора. Завожу двигатель и выезжаю за железные ворота. Утренняя Москва встречает меня плотным потоком машин, резким запахом выхлопных газов и мокрым блестящим асфальтом. Еду на север города и тщательно контролирую зеркало заднего вида на каждом перекрестке. Черная правительственная «Волга» отсутствует в зоне видимости. Топтуны Гурова потеряли меня из виду или получили приказ дождаться официального письменного ордера на задержание.

Дорога занимает больше часа из-за утренних заторов на Садовом кольце. Ровный асфальт центральных улиц постепенно сменяется разбитыми бетонными плитами промышленной зоны. Вокруг тянутся высокие глухие заборы номерных заводов, длинные ряды кирпичных складов и бесконечные железнодорожные пути. Районная котельная возвышается над серыми ангарами огромной полосатой трубой. Густой черный дым непрерывно поднимается в свинцовое небо.

Паркую автомобиль у распахнутых ржавых ворот. Огромная территория котельной покрыта толстым слоем черной угольной пыли и насквозь пропитана едким запахом пережженного мазута. Прохожу через незапертую калитку и направляюсь к главному кирпичному зданию. Глухой низкочастотный гул работающих промышленных агрегатов бьет по барабанным перепонкам и заставляет землю мелко вибрировать под подошвами ботинок.

Открываю тяжелую металлическую дверь и захожу внутрь цеха. Огромное помещение встречает меня удушающей жарой и густым полумраком. Грязно-желтые промышленные лампы едва пробивают постоянную взвесь угольной пыли в воздухе. Длинный ряд массивных черных котлов тянется вдоль дальней стены. Везде лежат бесформенные груды остывшего шлака, обрезки металлических труб и промасленные грязные тряпки. Горячий пар с громким шипением вырывается из неисправных старых вентилей.

Иду вдоль работающих котлов и внимательно осматриваю огромное пространство. Замечаю небольшую застекленную будку дежурного оператора в самом конце помещения. Подхожу ближе и за мутным стеклом вижу силуэт человека. Он сидит за металлическим пультом управления и безразлично смотрит на круглые циферблаты манометров.

Открываю узкую дверь будки и переступаю порог. Жара здесь ощущается немного слабее, но спертый воздух сильно пахнет дешевым табаком и кислым перегаром. Мужчина за пультом медленно поворачивает голову в мою сторону. Ему должно быть около пятидесяти лет, но выглядит он значительно старше своего возраста. Глубокие грязные морщины изрезали небритое осунувшееся лицо. Редкие седые волосы спутаны на макушке, а на худых плечах висит засаленная ватная телогрейка. Глаза оператора кажутся абсолютно мутными и безразличными к окружающему миру.

— Павел Сомов? — задаю прямой вопрос и останавливаюсь в дверном проеме.

Он прищуривает глаза и долго изучает мою казенную милицейскую шинель, строгую выправку и черную кобуру на поясе. Его начальное пьяное безразличие моментально сменяется животным паническим страхом.

— Я ничего не нарушал, начальник, — говорит он хриплым пропитым голосом и поднимает руки. — Котлы работают строго по графику, давление держится в норме. Выпивка должностными правилами не запрещена в ночную смену.

— Майор Лосев, Московский уголовный розыск, — представляюсь я предельно ровным тоном. — Пять лет назад вы работали старшим лаборантом в секретном Институте вместе с моим родным братом Виктором. Мне нужны прямые ответы на несколько вопросов об этом месте.

Даже под толстым слоем, уже ничем не смываемой угольной пыли, видно как Сомов побледнел. Он резко вскакивает со стула и опрокидывает пустую стеклянную бутылку на бетонный пол. Стекло громко звенит, но к удивлению не разбивается. Бывший лаборант пятится к противоположной стене тесной будки и вжимается спиной в кирпичную кладку.

— Уходи отсюда немедленно, — шипит он и выставляет перед собой грязные дрожащие ладони. — Раз ты интересуешься этим, значит уже ходячий труп, майор. И меня за собой в сырую могилу тянешь. Я ничего не знаю об Институте и ничего не помню о прошлом.

Он делает резкую попытку проскользнуть мимо меня к открытому выходу. Преграждаю ему путь плечом и жестко толкаю руками обратно в кресло. Сомов тяжело падает на продавленное сиденье и закрывает лицо руками в бессильном жесте.

— Вы глубоко ошибаетесь, Сомов, — произношу я и нависаю над его креслом. — Вы помните абсолютно все мелкие детали. Вчера глубокой ночью в Битцевском лесопарке нашли тело двенадцатилетней девочки. На ее левом предплечье красуется идеальный профессиональный хирургический шов. На пояснице зияет свежий след от глубокой пункции для забора спинномозговой жидкости.

Сомов заметно вздрагивает всем телом при точном упоминании следов. Он медленно опускает руки и смотрит на меня с неприкрытым первобытным ужасом.

— Убитая девочка хранила дома красную пластиковую карточку особого доступа, — продолжаю методично давить неопровержимыми фактами. — Опытный городской судмедэксперт Гольдберг провел первичное опознание шва в лесу и немедленно отправился под бессрочный арест в закрытый военный госпиталь. Школьная медсестра из районной поликлиники попыталась сбежать из города прошлой ночью. Я лично запер эту женщину в камере предварительного заключения городского управления для сохранения ее жизни. Невидимая система начала масштабную и безжалостную зачистку всех случайных свидетелей.

Бывший научный сотрудник начинает часто и судорожно дышать. Он суетливо шарит трясущимися руками по карманам ватника и достает измятую картонную пачку дешевых папирос. Он долго пытается прикурить от ломающихся деревянных спичек. Помогаю ему и подношу ровный огонек своей бензиновой зажигалки к краю папиросы.

— Мое появление в этой котельной уже зафиксировано наружным наблюдением, — наношу расчетливый удар по его психике. — Вы полностью засвечены перед системой самим фактом нашего текущего разговора. Ваше упорное молчание совершенно не гарантирует безопасность. Чистильщики придут за вами сегодня ближе к вечеру и привычно спишут вашу смерть на банальный несчастный случай на вредном производстве. У вас остается ровно один крошечный шанс выжить. Дайте мне конкретную цель в виде имени куратора, и я полностью отвлеку их внимание вашей персоны.

Сомов глубоко затягивается едким сизым дымом. Его напряженные плечи бессильно опускаются, а паника сменяется полной глухой безнадежностью. Он прекрасно понимает абсолютную правоту моих сухих слов. Пять бесконечно долгих лет он прятался в этой индустриальной грязи от собственного научного прошлого, но прошлое закономерно пришло за ним в милицейской шинели.

— Ваш брат был по-настоящему гениальным ученым, товарищ майор, — говорит Сомов очень тихо и неотрывно смотрит на тлеющий конец папиросы. — Виктор свято верил в скорую победу советской медицины над болезнями. Он создал этот уникальный препарат на основе редких стволовых клеток.

— Официальный проект «Регенерация», — констатирую я известный мне факт.

— Да, именно так он назывался в документах. Изначально этот проект щедро финансировался государством для поиска путей лечения тяжелых лучевых болезней и генетических отклонений. Но практические результаты превзошли все самые смелые теоретические ожидания. Экспериментальный препарат запускал процесс полного омоложения организма и эффективно останавливал клеточное старение тканей.

Сомов делает еще одну глубокую затяжку. Серый пепел падает на его грязные ватные штаны и рассыпается по ткани.

— Руководство страны мгновенно засекретило все наши разработки, — продолжает он монотонным голосом. — Проект полностью переориентировали на эксклюзивное обслуживание самых высших должностных лиц. Члены ЦК первыми оценили чудодейственный эффект сыворотки и закономерно захотели жить намного дольше обычных людей. Они забрали твоего брата Виктора в закрытый подмосковный санаторий и заставили работать исключительно на их личные нужды.

— Какова реальная цена производства этого препарата? — задаю прямой вопрос и смотрю ему в глаза.

— Цена измеряется сотнями детских жизней, — Сомов горько усмехается и качает головой. — Нужные стволовые клетки не берутся из воздуха или химических реактивов. Они постоянно требуют живого детского донорства. Необходимый уникальный генетический профиль встречается примерно у одного ребенка из многих тысяч. Государственная система организовала тотальную скрытую проверку всех московских школьников под видом банальных плановых медосмотров в поликлиниках. Подходящих кандидатов аккуратно изымали из семей и помещали в закрытые стационары. Дети становились просто расходным биологическим материалом для поддержания здоровья высшего руководства.

Он замолкает на полуслове и начинает кашлять сухим надрывным кашлем курильщика.

— Почему именно вы остались в живых после массового увольнения сотрудников? — спрашиваю я.

— Я работал простым лаборантом самого низшего технического звена, — отвечает он после сильного приступа кашля. — Я всего лишь мыл стеклянные пробирки и заполнял толстые журналы расхода химических реактивов. Я никогда не видел самих детей-доноров и не участвовал в медицинских процедурах. Но однажды я случайно задержался в лаборатории после окончания своей смены. Я услышал громкий разговор начальства в коридоре и выглянул из-за угла. Я увидел главного куратора всего проекта. Он лично проверял секретные списки отобранных школьников и жестко требовал увеличить нормы выработки препарата.

— Кто этот влиятельный человек?

Сомов медленно поднимает голову. В его мутных пьяных глазах внезапно вспыхивает застарелая яростная ненависть к чиновнику, навсегда сломавшему его жизнь и превратившему его в оператора котельной.

— Он занимает высокий пост заведующего Секретариатом Особой комиссии при Совете Министров, — говорит бывший лаборант предельно четко и без единой запинки. — Он крепко держит в руках все нити скрытого финансирования и лично контролирует отбор кандидатов по клиникам. Его имя — Борис Стрельцов.

Мозг фиксирует эту фамилию навсегда. У абстрактной и безликой государственной машины наконец-то появляется лицо и конкретная высокая должность.

— Забирайте свои вещи и уезжайте из города прямо сейчас, Сомов, — говорю я и направляюсь к выходу из стеклянной будки. — Возьмите наличные деньги из кассы котельной, садитесь на случайную попутную грузовую машину и прячьтесь в самой глухой деревне. Они обязательно будут искать вас именно здесь.

Сомов совершенно не двигается с места. Он бросает короткий окурок на бетонный пол, придавливает его тяжелым грязным сапогом и тянется к следующей непочатой бутылке водки под пультом управления.

— Майор, я уже никуда отсюда не уйду, — отвечает он абсолютно спокойно и обреченно. — Я больше не могу прятаться по углам и бояться каждого шороха в темноте на протяжении пяти лет. Я устал, понимаешь? Пусть сделают одолжение и придут за мной, мне нечего терять..

Он скручивает алюминиевую пробку и наливает прозрачную жидкость в граненый стакан. Его решение продиктовано не внезапной смелостью, а глубокой усталостью сломанного человека. Нет смысла тратить драгоценное время на бесполезные уговоры. Сомов сделал свой выбор. Я разворачиваюсь и выхожу из будки дежурного.

Прохожу обратно через длинный жаркий цех. Монотонный гул огромных котлов бьет по барабанным перепонкам, надежно заглушая звуки моих шагов. Открываю тяжелую железную дверь и выхожу на холодную сырую улицу. Резкий морозный воздух приятно обжигает легкие после удушающей жары котельной.

Стряхивая налипшую угольную пыль с рукавов шинели, подхожу к своему автомобилю. Сажусь на промерзшее водительское сиденье и вставляю ключ в замок зажигания. Двигатель заводится с полоборота и наполняет холодный салон тихим ровным гулом.

Смотрю через лобовое стекло на высокую полосатую кирпичную трубу и густой черный дым над ней. Стрельцов. Борис Стрельцов. Охота переходит в новую стадию. Включив первую передачу, машина плавно тронулась с места.

Глава 6. Прятки

Серый служебный «Москвич» быстро отдаляется от закопченных корпусов промышленной зоны. Резкий холодный ветер задувает в приоткрытое окно и выветривает из салона удушливый запах угольной пыли. За грязным лобовым окном мелькают темные безлюдные улицы. На очередном перекрестке виднеется одинокая телефонная будка с тускло горящей желтой лампочкой внутри.

Останавливаю машину у обледенелой обочины. Тяжелая дверца хлопает, и морозный ночной воздух моментально пробирает до костей. Стеклянная дверь будки открывается с противным скрипом несмазанных петель. Внутри пахнет застарелой мочой, сыростью и дешевым табаком. Пальцы нащупывают в кармане шинели мелочь. Монета со звоном проваливается в узкую щель монетоприемника.

Звонок в закрытый научный городок всегда сопряжен с огромным риском прослушивания. Комитетчики пишут все междугородние разговоры со спецобъектами на тяжелые бобины магнитофонов. Уличный автомат-таксофон дает лишь крошечную фору во времени, исключая моментальное определение моего местоположения.

Указательный палец привычно крутит холодный пластиковый диск. Сначала набирается код автоматического коммутатора, затем нужный добавочный номер отдела снабжения. В трубке долго щелкают реле, раздаются гудки, а затем линия соединяется с глухим щелчком.

— База слушает, — раздается на другом конце провода спокойный голос Витьки.

— Это Семен, — говорю прямо в трубку, игнорируя правила секретности. — У меня возникла крайняя необходимость в путевках на свежий воздух. Для жены и сына.

На линии повисает тяжелая секундная пауза. Армейский друг прекрасно понимает скрытый смысл этих простых слов. Фиктивные документы и нелегальный провоз посторонних лиц на территорию закрытого научного городка гарантируют ему военный трибунал в случае провала.

— Погода сейчас стоит плохая, Семен, — отвечает Витька ровным тоном. — Возможны серьезные осадки на контрольно-пропускном пункте.

— Осадки начнутся здесь прямо сегодня ночью. Они накроют их с головой.

Очередная пауза длится немного дольше. Слышно тихое дыхание на другом конце провода.

— Хорошо, — произносит друг сухую фразу. — Серый служебный УАЗ с моим человеком будет ждать возле старой булочной через два квартала от твоего дома. Ровно через сорок минут. Он отвезет путевки по нужному адресу. Поторопись.

— Спасибо.

Связь прерывается короткими гудками. Грязная трубка ложится на рычаг. Витька возвращает старый армейский долг жизни без лишних сантиментов и пустых расспросов.

Двигатель «Москвича» снова монотонно гудит в ночной тишине. Дорога до родного спального района занимает около двадцати минут. Оставлять машину во дворе собственного дома равносильно добровольной сдаче в руки топтунов. Автомобиль сворачивает в темный глухой переулок за три квартала до нужной улицы и замирает между высокими кирпичными гаражами. Ключ зажигания отправляется в карман.

Путь до дома проходит через проходные дворы и темные арки. Мокрый асфальт блестит в свете редких фонарей, а голые ветки деревьев царапают кирпичные стены. Знакомый двор встречает мертвой тишиной. Черная правительственная «Волга» с потушенными фарами ожидаемо стоит прямо напротив освещенного главного подъезда. Два темных силуэта неподвижно сидят на передних сиденьях и методично контролируют входную дверь.

Центральный вход надежно перекрыт. Движение продолжается вдоль длинного фасада дома к соседнему, пятому подъезду. Дверь поддается без скрипа. Внутри пахнет вареной капустой и кошачьей мочой. Бетонные ступени ведут на самый верхний этаж. Под потолком виднеется квадратный люк выхода на чердак, сорванный местной шпаной во всех подъездах еще прошлой весной.

Чердак встречает густой пылью, запахом табака и бутылками из под дешевой выпивки. Деревянные стропила уходят в непроглядную темноту. Карманный фонарик дает узкий пучок бледного света. Путь пролегает по узким доскам поверх стекловаты и строительного мусора. Отсчет подъездов ведется по вентиляционным шахтам. Первая, вторая, третья. Нужный люк находится прямо над родной лестничной клеткой.

Осторожный спуск на бетонную площадку проходит абсолютно бесшумно. Рукава шинели покрыты густым слоем серой чердачной пыли. Ткань отряхивается несколькими резкими ударами ладоней. Ключ привычно поворачивается во врезном замке собственной квартиры. Дверь открывается без единого звука.

В прихожей стоит абсолютная тишина. Настенные часы на кухне громко и мерно отсчитывают секунды. Влажные ботинки остаются на резиновом коврике у порога. Верхний свет не включается. Путь лежит прямиком в небольшую комнату, выполняющую роль кабинета.

Окно плотно зашторено плотными темными портьерами. Настольная лампа дает тусклый желтый свет. В углу комнаты в стену вмонтирован тяжелый металлический сейф. Кодовый лимб делает несколько точных оборотов вправо и влево. Механизм глухо щелкает, и толстая дверца отходит в сторону. Внутри лежат табельные патроны, сберегательная книжка и стопка старых документов в серой картонной папке.

Папка ложится на сукно рабочего стола. Тонкий картон хранит медицинские документы умершей матери. Больничные выписки, результаты бесконечных лабораторных анализов крови и скупые заключения врачей датированы прошлым годом. Перебирая бумаги, взгляд незамедлительно цепляется за сложный медицинский термин. Анемия гемолитического типа, поражение костного мозга, специфическая генная мутация.

Мгновенно вспоминаю слова уставшего лаборанта Сомова в грязной котельной. Даже спустя пять лет запоя, он смог описать уникальный генетический профиль, необходимый для создания сыворотки проекта «Регенерация». Стопроцентное совпадение всех параметров. Буквы на пожелтевшей больничной бумаге полностью пересекаются с рассказом о стволовых клетках.

Виктор лично изучал эти анализы матери год назад. Он прекрасно знал о существовании работающей экспериментальной терапии, способной гарантированно спасти ее жизнь. Но препарат создавался для высшего руководства страны и лечение рядовой советской пенсионерки не вписывалось в их планы. Виктор предпочел соврать о полной неизлечимости болезни, только ради сохранения своего положения в закрытом санатории.

Захлопываю медицинскую карту. Но дыхание остается абсолютно ровным. Руки совершенно не дрожат. Внутренний голос просто сухо констатирует новые факты. Виктор знал правду. Я догадывался о лжи, но закрыл глаза на это, потому что верил ему. Никто из нас двоих даже не попытался спасти мать. Отправляю документы обратно в сейф. Дверца захлопывается, а лимб сбивается легким движением пальцев. Все встало ясно.

Аккуратно иду в темную спальню. Вера, как всегда, спит на самом краю широкой кровати, укрывшись тяжелым шерстяным одеялом, за которым она шесть часов простояла в очереди в универмаге. Даже легкое прикосновение к плечу заставляет ее мгновенно открыть глаза. Она не вскрикивает и не задает лишних вопросов. Брак с офицером МУРа заставил ее правильно реагировать на ночные пробуждения.

— Вам нужно уходить немедленно, — звучит сухой тихий приказ в темноте. — Собирай только теплые вещи, все документы и аптечку .Все должно уместиться в одну дорожную сумку. У вас пятнадцать минут.

Жена молча встает с кровати и накидывает халат. В ее движениях нет суеты и паники. Она подходит к платяному шкафу и быстро достает шерстяные свитера и плотные брюки.

Дверь в детскую комнату открывается с легким скрипом. Сколько не смазывай петли, от звука не избавиться. Паша спит на сбитой простыне, обнимая скомканное одеяло. Подростка приходится трясти за плечо гораздо дольше. Он недовольно мычит, отворачивается к стене и пытается натянуть одеяло на голову.

— Вставай, Паша. Одевайся, — голос звучит жестко и не терпит возражений.

Мальчик садится на кровати и трет заспанные глаза. Его лицо быстро приобретает выражение колючего подросткового упрямства. Он смотрит на часы-будильник на тумбочке, показывающие третий час ночи.

— Куда мы должны идти среди ночи? — возмущенно шипит он. — У меня завтра контрольная по алгебре первым уроком. Я никуда не пойду.

— Контрольная отменяется. Надевай теплые ботинки и зимнюю куртку. Живо.

Сын злобно сбрасывает одеяло и начинает натягивать штаны. Его движения полны демонстративной агрессии и сопротивления непонятному армейскому приказу. Он совершенно не осознает реальной степени опасности. В его представлении происходящее является очередным самодурством вечно пропадающего на работе отца.

Требуется меньше десяти минут, чтобы вся семья собралась в тесной прихожей. В квартире не горит ни одна лампочка. В руках у Веры тяжелая дорожная сумка с вещами. Сама она надела теплое зимнее пальто и пуховой платок. Паша стоит рядом в куртке, пристально разглядывая пол, демонстративно сложив руки в замок.

— Выходите через черный ход по пожарной лестнице, — слова выходят холодными и отстраненными. — Идите строго через дворы до старой булочной. На большие улицы ни в коем случае не выходите. Рядом со служебным входом в пекарню вас будет ждать серый УАЗ без номеров. Внутри будет человек Вити, он доставит вас в безопасное место. Обещаю.

Вера молча кивает головой. А вот Паша внезапно поднимает голову. В его взгляде видно присущая только подросткам обида перемешанная с презрением. Посмотрев прямо в глаза, он произносит фразу, вложив в нее всю накопившуюся обиду на постоянное отсутствие отца в его жизни.

— Так ты нас хочешь спрятать или посадить? — спрашивает сын с неприкрытой издевкой.

Слова бьют в самое сердце. Те самые слова, запертой в подвале школьной медсестры, звучат в этой фразе с ужасающей точностью. Сын интуитивно нашел самое больное место, этим он напоминает меня. Свобода в этой стране достигается благодаря изоляции от внешнего мира.

Вера успевает положить руку на плечо сына, чтобы он не успел сказать еще что-нибудь. Она внимательно смотрит на меня. И видит не мужа, а майора. Снова. В ее глазах больше нет обиды, только бесконечная усталость и тоскливое понимание ситуации. Такое же как было у Сомова.

— А когда ты наконец начнешь спасешь самого себя и нашу семью? — тихо, словно про себя, добавляет жена.

У меня нет ответа. Ответа просто не существует. Давящая тишина заполняет прихожую. Открыв входную дверь, холодный воздух подъезда начинает заполнять теплую прихожую. Приобняв сына, Вера выводит его в темный подъезд. Вместе они бесшумно идут к пожарной лестнице черного хода, даже не оборачиваясь.

Захлопнув дверь, поворачиваю замок на два полных оборота. Щелчок механизма звучит как короткая серия пистолетных выстрелов в опустевшей прихожей. Квартира словно становится чужой.

Прохожу на кухню, не включая свет. Старый кухонный стул привычно скрипит под моими локтями. Достаю пачку сигарет из кармана, замечаю не плотно зашторенные окна. Уже поздно. Чиркнув спичкой на мгновение замечаю грязную кружку в раковине. Сизый дым медленно потянулся к форточке.

Семья уже находится на полпути к спецобъекту, недосягаемому для людей в серых пальто. Это место надежно прикрыто броней закрытого военного городка. Внутреннее напряжение немного отступает, оставляя после себя звенящую пустоту.

Оставляю недокуренную сигарету в пепельнице и возвращаюсь в кабинет. Металлический сейф хранит еще одну тонкую картонную папку. Достаю эти документы на свет настольной лампы. Условия моей давней сделки подразумевали полный отказ от оперативной разработки объектов Особой комиссии. Но профессиональная сыскная привычка заставляла выписывать странные бюрократические аномалии в отдельный блокнот. Сухие цифры государственных закупок всегда рассказывают гораздо больше перепуганных живых свидетелей.

Раскрываю сводную таблицу распределения фондов Совета Министров по Подмосковью. Ищу закрытые учреждения с высшим приоритетом снабжения. Карандаш подчеркивает три подходящих адреса. Первый объект принадлежит специализированной клинической больнице для номенклатуры в Кунцево. Вычеркиваю этот вариант немедленно. Близость к городу означает слишком много посторонних глаз и лишнего персонала. Второй адрес числится закрытым военным складом медикаментов. Этот вариант также отпадает. Армейская логистика подчиняется другому ведомству, а человек уровня влияния Стрельцова никогда не потерпит чужого контроля над своим личным проектом.

Остается третий адрес. Неприметный «профилакторий номер четыре» при Секретариате Совмина. Объект располагается в глухом лесном массиве по Новорижскому направлению. Изучаю скопированные товарные накладные за прошлый квартал. Официальный санаторий для пожилых партийных работников регулярно получает крайне специфические грузы. Документы фиксируют скрытые стабильные поставки диетического детского питания, хлопковых простыней уменьшенного размера и витаминных комплексов для подростков.

Разрозненные детали окончательно формируют четкую картину. Режимный объект посреди леса потребляет ресурсы для постоянного содержания десятков малолетних пациентов. Ручка переписывает точные координаты профилактория на чистый лист бумаги. Физическое местоположение базы найдено.

Резкий телефонный звонок разрывает тишину квартиры на мелкие куски. Тяжелый черный аппарат на подоконнике надрывается длинными пронзительными трелями. Звонок в три часа ночи никогда не предвещает хороших новостей, особенно теперь. Телефон продолжает звонить, игнорируя отсутствие света в окнах.

Рука тянется к холодной эбонитовой трубке. Пластик ложится на ухо.

— Слушаю, — звучит сухой и короткий ответ.

— Доброй ночи, майор Лосев, — раздается в трубке идеально поставленный, интеллигентный и вежливый мужской голос.

В этом голосе нет ни малейшей угрозы, крика или раздражения. Собеседник говорит ровно и вежливо, словно старый знакомый, звонящий узнать о здоровье. Это голос человека, обладающего абсолютной и безграничной властью, не требующей повышения децибел.

— Поздний час для оперативной работы, — отвечает голос после небольшой паузы. — Город спит, а вы продолжаете беспокоить уставших людей в грязных котельных. Это не делает вам чести.

— Борис Стрельцов, — констатирую факт сухим голосом. Наконец-то произношу это имя в слух.

— Я предпочитаю избегать громких имен по открытым линиям связи, Семен Павлович, — собеседник на том конце провода издает теплый смешок. — Вы проявляете излишнее и совершенно ненужное усердие в закрытом деле. Пусть на прямую вы этого и не знали, но именно мы заключили взаимовыгодный договор пять лет назад, и все это время вы получали щедрую плату за свою слепоту. Ваш демарш с арестом мелкой сошки в поликлинике и самовольные поездки по окраинам не вписываются в этот первоначальный уговор.

— Договор расторгнут в одностороннем порядке. Вы нарушили правила, начав убирать свидетелей и затронув мою семью.

— Вы сильно ошибаетесь, майор. Лишь сейчас игра начала набирать обороты,, — голос Стрельцова становится немного холоднее, при этом сохраняя светскую интонацию. — Это усложняет жизнь государственному аппарату. Это не допустимо. Государственный аппарат не любит сложностей. У вас замечательная семья, майор. Ваш сын, Павел, должен радовать свою мать хорошими оценками и успехами в спорте, а не кататься в этапных вагонах.

Слышу хруст пластика телефонной трубки. Слишком сильно ее сжал. Он произносит эту угрозу настолько обыденно и вежливо, словно утренний прогноз погоды.

— Советы, как и угрозы можете оставить для своих подчиненных в Особой комиссии.

— Я оставляю за вами право выбора, Семен Павлович, — спокойно завершает разговор Стрельцов. — Доброй ночи.

Связь прерывается. В трубке остались лишь холодные гудки отбоя. Спокойно опускаю эбонитовый пластик на рычаг аппарата.

Дым от истлевшей сигареты почти полностью растворился в прохладном ночном воздухе. Достаю и прикуриваю новую. Взгляд плавно опускается на циферблат наручных часов. Секундная стрелка методично отмеряет время.

Десять минут. Мы смогли опередить их на десять минут. Они решили исход этой партии. Мои родные уже едут в служебном УАЗике по пустынному шоссе прочь из этого города. Единственный рычаг давления Стрельцова на меня выведен из этой грязной игры.

Тушу сигарету в подаренной Верой хрустальной пепельнице. Завтра все измениться.

Глава 7. Подготовка

За окном туманное давящее утро. Ноябрьский сквозняк, проникающий через старые растрескавшиеся оконные рамы, быстро наполняет квартиру бодрящим холодом. На часах шесть тридцать, еще одно такое же утро для целой страны. Ночь без сна преподносит тупую пульсирующую боль в затылке и противный привкус табака с кофе во рту. Но главное семья успела добраться в безопасность. На закрытом военном объекте до них не доберутся. Пока не доберутся. Адрес профилактория за ночь плотно впечатался в мою память.

Обыденная проверка табельного оружия успокаивает и длится не более минуты. Большим пальцем нажимаю на защелку извлечения магазина и мельком проверяю наличие патронов. Все на месте. Привычный металлический холод согревает ладонь. Без колебаний, отточенным за долгие годы движением возвращаю обойму обратно. Нательная кобура с табельным под плотной милицейской шинелью возвращают полную уверенность в сегодняшнем дне. Пришло время идти вперед.

Гул тяжелых ботинок, эхом разносится по темному подъезду. Подъездная дверь легко, со скрипом, открывает передо мной улицу. Морозный уличный воздух приятно обжигает лицо и прогоняет остатки бессонной ночи. Улица как и обычно абсолютно пуста с умиротворяющей серостью в предрассветных сумерках. Местные дворники пока не вышли на привычные маршруты. Приковываю свой взгляд к служебному "Москвичу", припаркованному на обочине, через два дома.

Не доходя двадцати метром, замедляю шаг. Две крепкие мужские фигуры, одетые словно под копирку в качественные мышиные шинели и строгие шапки, явно не ошибочно стоят облокотившись о заднюю стойку машины и расслабленно курят. Их лица полностью лишены эмоций. Пальцем правой руки рефлекторно нащупываю предохранитель, не показывая лицом ни малейшей эмоции. В эту игру можно играть и втроем.

Без лишних резких движений, один из сотрудников, отрепетировано делает короткий шаг в мою сторону, вежливо улыбаясь одними губами. Глаза оперативника не теряют холодной концентрации.

— Доброе утро, товарищ майор, — бросив окурок, произносит мужчина спокойным, натянуто вежливым голосом. — Будьте добры, располагайтесь на заднее сиденье нашей машины. Мы доставим вас к подполковнику Гурову. Он ждет вас на службе для серьезного разговора.

Прохожу к припаркованной в чуть стороне от "Москвича", сияющей черной правительственной "Волге", без единого опознавательного знака. Второй сотрудник, с такой же вежливой и натянутой улыбкой, гостеприимно открывает заднюю дверь.

Никакого ожидаемого задержания с наручниками и ударами по почкам не следует. Это открытая демонстрация полного контроля со стороны Стрельцова. Неудобного майора, система не пытается скрыть в глухих подвалах Лубянки, с последующим расстрелом. Система отрепетированно и вежливо провожает сотрудника к его рабочему месту.

Медленно убираю руки от кобуры, по крайней мере сейчас нет никакой открытой угрозы. Да и сопротивление двум вооруженным профессионалам на пустой улицы не разумно. Демонстративно вдавливаю ботинком их непотушенный окурок и медленно опускаюсь на мягкое кожаное сиденье. Дверь за мной захлопывают с не присущим для этой машины тяжелым и глухим хлопком. Сотрудники синхронно садятся спереди, намеренно оставляя меня одного на заднем сидении. Мощный двигатель заводится с пол оборота, машина плавно трогается с места.

Дорога до управления на Петровке проходит в гробовом молчании. Водитель профессионально ведет казенный автомобиль, аккуратно, избегая резких торможений и малейших неровностей на дороге. Пассажир на переднем сиденье с пустым взглядом смотрит в сторону безлюдной дороги. В туже минуту логика могущественного куратора из Секретариата Совмина становится кристально ясной. Стрельцов уже понял, что потерял главный рычаг давления в виде жены и сына, и незамедлительно сменил тактику. Официальный арест лишенного страха за близких оперативника создаст опасного смертника и он это прекрасно понимал. Куда выгоднее посадить врага на максимально короткий шелковый поводок. Иллюзия свободы в привычной рабочей рутине могут спровоцировать ошибку. Работать под тотальным внешним контролем намного опасней, чем прятаться в подполье и вести партизанскую деятельность.

«Волга» непринужденно останавливается у главного входа в городское управление МУРа. Мужчина в пальто открывает мне дверь и вежливым кивком указывает на массивные двери здания. Еще один такой же рабочий день должен начинаться без малейших отклонений от штатного расписания. Шагами отсчитываю каменные ступени широкой лестницы. Дежурный лейтенант за пуленепробиваемым стеклом буднично отдает честь старшему по званию.

Весь второй этаж насквозь пропитался запахом мастики для пола и крепкого табака. Дверь в приемную открыта. Кабинет Гурова распахнут настежь, словно капкан на опасного хищника. Подполковник вальяжно сидит за своим фундаментальным дубовым столом в расстегнутом форменном кителе. Его внешний вид вызывает физическое отвращение. Лицо землистого нездорового цвета, а в мешках под глазами можно спрятать все сфабрикованные дела по детским смертям. Он нервно затягивается дешевой папиросой, словно специально стряхивая серый пепел мимо хрустальной пепельницы на зеленое сукно стола.

На столешнице, вместо привычного нагромождения дел, лежит единственный белый лист гербовой плотной бумаги. Документ с печатью Секретариата Особой комиссии при Совете Министров, не сулит ничего хорошего.

— Располагайся, Лосев, — подполковник произносит это надломленным голосом, и сигаретой указывает на самый обшарпанный казенный стул, принципиально не поднимая взгляда.

Стул для посетителей скрипит под весом тела так, словно сейчас развалится. Опускаю глаза на документ, и почти физически ощущаю могильный холод, исходящий от печати. Приказ о временном отстранении от оперативной работы был аннулирован высшей инстанцией. Они проигнорировали вчерашний сфабрикованный рапорт о задержании школьной медсестры. Приказано официально восстановить майор Лосева во всех должностных правах без каких-либо объяснений.

— Твой рапорт отозвали с самого верха ранним утром, — сухо констатирует Гуров и давит окурок в пепельнице дрожащими толстыми пальцами с нескрываемой озлобленностью. — Они просто взяли и позвонили по правительственной спецсвязи и приказали незамедлительно восстановить тебе все полномочия. На все служебные расследования наложено вето.

Подполковник резко замолкает, остаётся слышно только его тяжелое свистящее дыхание. Эта игра высшего руководства не на шутку напугала его. Единственное его желание, это избавится от страптивого майора, чтобы снять с себя всю ответственность за все возможные последствия.

— Меня не интересуют твои секреты, Семен, — устало произносит Гуров, доставая из папки новую напечатанную директиву. — Завтра государственная годовщина Революции. Управление переходит на усиленный режим несения службы. Тебя назначили командиром сводного отряда оцепления на Манежной площади. Уже сейчас начинается полномасштабная генеральная репетиция военного парада. Забирай официальное предписание и убирайся отсюда.

Откидывая бумагу на край стола, Гуров ложится на высокую спинку кожаного кресла с явным неприкрытым облегчением и улыбается. Он спрятал голову в песок и благополучно делегировал проблемного майора холодной Московской улице.

Предписание с показной аккуратностью отправляется во внутренний карман шинели. Без лишних слов выхожу из кабинета. Удаление от тяжелой дубовой двери несет облегчение нам обоим. Стрельцов произвел свой издевательский и расчетливый ход. Майор МУРа снова превращен в смазанную шестеренку государственного механизма и отправлен охранять покой системы в самом центре столицы.

Менее чем за двадцать минут, служебный автобус доставляет весь личный состав на Манежную площадь.

Весь центр Москвы плотно пропитан выхлопными газами тяжелой дизельной техники и жженым сцеплением. Эти запахи вытесняют даже присущей этому времени года морозную сырость. Оглушительный рев танковых моторов способен заглушить даже собственные мысли стоящих в оцеплении по периметру сотрудников милиции. Профили вождей мирового пролетариата с колоссальных транспарантов на красном кирпичном фасаде Исторического музея, беспристрастно наблюдают за проявлением торжества социализма.

Морозный утренний ветер безжалостно бьет в лицо и забирается под поднятый воротник. Солдаты в оцеплении переминаются с ноги на ногу и ритмично бьют суконными рукавицами по бокам. Процедура принятие командования сводным сектором занимает не более получаса. Проверка расстановки постов, короткий инструктаж младших офицеров и организация радиосвязи проходят строго по заученному наизусть уставу без малейших ошибок. Рутина оперативной работы привычно поглощает внимание и заставляет мозг функционировать в полностью автоматическом режиме.

Генеральная репетиция парада предстает во всем своем пугающем величии. Колонны только что сошедших со станков танков Т-62 медленно, но неотвратимо выкатываются на старую брусчатку. Металлические гусеницы с громким лязгом не оставляют ни малейшего шанса тонкой утренней корочке льда. За тяжелой бронетехникой идут идеально выверенные коробки парадных расчетов. Земля вибрирует под толстыми подошвами казенных ботинок. Тысячи солдат, с точностью до градуса, синхронно чеканят шаг под звуки невидимого полкового оркестра.

Величие огромной страны должно демонстрироваться с максимальным размахом. Фасад непобедимой империи должен сиять золотом генеральских орденов в перемешку с полированной сталью зенитных орудий. Эта демонстрация силы имеет только одну цель — подавление воли и внушение трепета пред масштабом государственной машины любого, кто это увидит.

Но для меня теперь все иначе. Снова прокручиваю в голове сухие строчки больничных выписок и сфабрикованных дел. Вид идеальных хирургических швов на детских ручках. Теперь это внушает мне отвращение, но больше не подавляет волю. Системе всегда требовалась безупречная маска. Зависимость старых вождей от свежей детской крови, для поддержания своего жалкого существования. Контраст между великой идеей и ее чудовищной ценой ужасает. Это не больше, чем неопровержимый факт.

Портативная рация на кожаной портупее издает звук статического треска, заставляет отвлечься от раздумий. Доклад дежурного сержанта о внештатной ситуации на третьем посту сухой и короткий. Гражданский пытался прорваться сквозь линию оцепления.

Быстрый шаг вдоль линии металлических заграждений согревает. Тот самый третий пост располагается между массивным фасадом ГУМа и временными деревянными трибунами. Молодой милиционер с красным от мороза лицом безучастно держит скрученного мужчину. Задержанный извергает громкие ругательства, пытается вырваться из железного захвата сотрудника, но только и распространяет вокруг себя вонь дешевого портвейна. Он просто напросто перебрал алкоголя ранним утром и привычным маршрутом двинулся в сторону дома.

Коротким кивком сержанту даю понять, что полностью беру ответственность за нарушителя общественного порядка. Жесткий профессиональный захват за локоть, пока еще не выученный молодым сотрудником, заставляет пьяного мужчину немедленно прекратить вопить и брыкаться. Строгая инструкция требует немедленной доставки опасного элемента общества в специальное помещение комендатуры, которая располагается на первом этаже ближайшего правительственного здания в закрытой охраняемой зоне.

Задержанный тяжело спотыкается на скользкой брусчатке, но уже тихо матерится сквозь зубы. Наш путь лежит через рамку металлоискателя и первый внутренний пост сотрудников девятого управления КГБ. Красное удостоверение МУРа и кивок на пьяного нарушителя не вызывают дополнительных вопросов.

Дежурный сотрудник открывает перед нами дубовую дверь, за которой наблюдается контраст между коридором и улицей, пронизанной холодом и танковым шумом. Здесь душно, давяще тихо и пахнет дорогой паркетной мастикой. Красная ковровая дорожка от начала и до конца коридора надежно заглушает звуки шагов. Стены украшены резными дубовыми панелями и бронзовыми бра. Охранник в строгом штатском костюме стоит в самом конце длинного коридора и внимательно смотрит в высокое окно. Задержанный мужчина послушно плетется рядом, растеряв остатки пьяного запала в атмосфере казенного великолепия.

Взгляд скользит по ровному ряду высоких дверей из красного дерева. Одна из массивных створок приоткрыта на ширину ладони. Из узкой щели падает яркий луч электрического света на красный ковер. Замедляю шаг на долю секунды. Случайный взгляд проникает в закрытое помещение.

Просторная комната полностью оборудована под профессиональную театральную гримерную. В центре находится высокое зеркало, обрамленное рядом ярких круглых лампочек. В кожаном кресле перед зеркалом неподвижно сидит старый человек. На его сутулые плечи наброшен строгий военный мундир с тяжелыми маршальскими погонами. Густые усы и характерную линию волос безошибочно узнает каждый житель огромной страны по миллионам официальных портретов, плакатов и газетных передовиц.

Молодой гример в накрахмаленном белом халате кружится около кожаного кресла. Он аккуратно придает искусственную седину вискам старика и трепетно наносит тонкий слой дорогой пудры на морщинистые бледные щеки.

Использование профессиональных двойников для длительного стояния на ледяной трибуне мавзолея — обычная часть государственного протокола. Преклонный возраст настоящего Вождя требует бережного отношения к его здоровью. Подмена первого лица во время публичных мероприятиях уже давно не было секретом для сотрудников профильных силовых ведомств. Эта практика абсолютно логична и полностью оправдана законами госбезопасности.

Но внимание привлекает не факт присутствия загримированного двойника. Внимание намертво приковано к отражению лица в ярко освещенном зеркале.

Старик смотрит прямо перед собой абсолютно пустыми и мертвыми глазами. В этом прямом взгляде нет и намека на величие мудрого правителя, ни страха маленького человека перед ответственностью, ни даже банальной усталости актера. Там зияет первозданная, пугающая пустота. Этот человек даже не помнит ни своего имени, ни своей прошлой жизни, ни собственных мыслей. Годы постоянного ношения чужой маски без остатков уничтожили его истинную личность. Он давно был превращен в послушную куклу из плоти и крови. Из него создали идеальный ходячий портрет.

Охранник в конце коридора замечает постороннее движение и резким движением плотно захлопывает тяжелую дверь. Яркая полоска света на красном ковре исчезает мгновенно. Врезной замок производит тихий щелчок.

Рука продолжает крепко сжимать пьяного нарушителя. Шаги продолжают свой ровный ритм по направлению к дверям комендатуры. Мозг методично анализирует увиденную картину. Этого мгновения хватило, чтобы взгляд опытного майора зацепился за каждую мелочь. В увиденном нет места внезапных философских откровений. Только сухая, жесткая констатация факта. Все присутствующие здесь люди лишь выполняют определенные функции.

Старик в кресле покорно выполняет свою функцию публичного портрета. Профессиональный гример с пудреницей выполняет функцию художника портрета. Испуганный Гуров выполняет функцию слепого должностного лица. Гениальный брат Виктор добровольно стал функцией в стенах закрытой лаборатории для высшего света. Майор Лосев долгих пять лет выполнял функцию надежного прикрытия для районных исчезновений детей.

Огромная государственная машина, чтобы работать должна состоять исключительно из таких послушных функциональных деталей. В системе нет места для души, совести или страха. Она просто работает по заданному кровавому алгоритму.

Задержанный сдается дежурному офицеру комендатуры, для этого требуется только размашистая роспись в регистрационном журнале. Обратный путь по тихим коридорам проходит в полном одиночестве выверенных шагов. Входная дверь выпускает обратно на морозную улицу.

Манежная площадь продолжает содрогаться от лязга широких танковых гусениц. Сводный военный оркестр начинает играть громкий и торжественный марш. Медные трубы ярко сверкают в тусклом утреннем свете. Сотни солдат чеканят шаг по ледяной брусчатке.

Руки глубоко погружаются в карманы теплой шинели. Холодный ветер больше не обжигает лицо. Единственным логичным выходом в сложившейся ситуации, кажется уничтожение главного оператора системы. Борис Стрельцов должен умереть.

Ясный разум быстро просчитывает возможные варианты штурма. Санаторий представляет собой хорошо укрепленную неприступную крепость. Поездка в лес с одним пистолетом Макарова и двумя обоймами патронов является актом показательного самоубийства. Охрана объекта ликвидирует одиночную угрозу еще на дальних подступах к забору.

Смерть на снегу не пугает. Пугает полная бессмысленность этой смерти. Если Стрельцов победит в перестрелке, тайна лабораторного журнала и медицинских опытов будет навсегда похоронена в архивах Особой комиссии. Смерть детей продолжится по утвержденному графику.

Охотнику необходим надежный гарант. Требуется страховка на случай провала операции. Добытые доказательства должны гарантированно покинуть пределы страны, если штурм закончится провалом.

Единственный существующий канал вывода информации находится в подвале городского морга. Бывший лаборант Михаил имеет постоянный пропуск на территорию дипломатического крематория. Этот человек умеет молчать и знает истинную цену страха.

Направление удара меняется. Поездка в закрытый профилакторий откладывается до наступления темноты. Сначала необходимо подготовить капкан и взвести пружину.

Марш продолжает греметь над площадью. Усиленный наряд оцепления будет стоять здесь до самого вечера. Дежурство необходимо закончить без привлечения лишнего внимания кураторов. Сразу после наступления сумерек путь ляжет в секционную к Михаилу.

Глава 8. Шестое

С наступлением сумерек манежная площадь медленно опустела. В конце дня центр Москвы превращается в серое, пропитанное социалистической силой месиво. Генеральная репетиция парада наконец-то подошла к концу. Танки с ревом покинули искалеченную брусчатку, которая за ночь сможет спрятать свои новые шрамы под тонкой коркой льда. Измученный полковой оркестр бездумно и методично паковал медные трубы и барабаны в засаленные брезентовые чехлы. Солдаты внутренних войск на ночь убирали наспех возведенные металлические ограждения и с усталостью грузились в кузова армейских ЗИЛов. Единственное, что не хотело покидать это место — въевшаяся в каждый кирпич окружающих зданий вонь сотен литров жжённой солярки и набирающего обороты мороза.

Сдача поста заняла ровно тридцать шесть минут. Бюрократические процедуры не терпят спешки. Дежурный комендант сверил номера патрульных секторов по своему планшету, с поданным мной рапортом и размашистой закорючкой в толстом журнале передачи смен, занял мою роль в правоохранительной системе на ближайшую ночь. Формальности должны быть соблюдены строжайшим образом. Официальный приказ на отдых для усиления получен.

Выйдя за периметр убранного ограждения, направляюсь на Моховую улицу. Ветер бьет по лицу противной ледяной крошкой. Поднимаю воротник шинели и пытаюсь поймать такси, чтобы добраться до дома. В это время город уже начинает отходить ко сну, перед тяжелым трудовым днем и голосование на опустевшей дороге занимает порядка пятнадцати минут. Изрядно замерзнув, открываю заднюю дверцу подъехавшего желтого такси, ничем не примечательной "Волги" 24-01, коих в городском таксопарке насчитывается порядка четырнадцати тысяч. Называю водителю адрес где оставил свой "Москвич" и закрываю глаза, изображая легкую дремоту. Нет никакого желания вести беседы и он это прекрасно понимает. Двадцатиминутная поездка проходит с умиротворенной тишине.

Доехав, расплачиваюсь с таксистом и молча выхожу из автомобиля. В ста метрах от своей машины замечаю черную правительственную "Волгу". Они терпеливо ждали меня в тепле и комфорте. Фары были выключены, чтобы привлекать меньше внимания, но двигатель работали и из выхлопной трубы в морозный воздух непрерывно вырывался густой белый пар, предательски привлекая лишние взгляды. В темном салоне с трудом можно разглядеть два знакомых силуэта в серых пальто. Люди Стрельцова. Они педантично выполняли приказ начальства — в открытую висеть на хвосте и давить постоянным молчаливым присутствием.

Спокойным ровным шагом подошел к "Москвичу". Прикоснувшись к обжигающе холодной металлической ручке и с усилием открыл дверцу. Сев на ледяное сиденье, невольно подумал что в следующий раз нужно будет попросить их прогреть машину перед моим приходом. Мысль вызвала непроизвольную, первую за последние сутки улыбку. Повернул ключ в замке зажигания. Стартер сухо щелкнул, и мотор завелся только со второй попытки. Сразу включаю печку и закурив выхожу обратно, на уже не кажущуюся такой холодной улицу. К концу сигареты по грязному лобовому стеклу медленно начала ползти полоса оттаявшего льда.

Сажусь в начавший оттаивать автомобиль и включив первую передачу трогаюсь с места. "Волга" незамедлительно тронулась следом, пристроившись сзади. Они принялись так же демонстративно держать дистанцию примерно пятьдесят метров.

Двигаюсь по ночному городу в южном направлении. Столица активно готовилась к главному государственному празднику. На фасадах монументальных сталинских высоток висели огромные транспаранты, ярко освещенные нижними прожекторами. Рабочие заканчивали монтировать портреты членов Политбюро на фасадах зданий. На улице почти нет людей. Обычные граждане уже давно укрылись в теплых квартирах.

В зеркале заднего вида неотступно маячили две круглые желтые фары. Наблюдатели вели себя предельно аккуратно. Они не пытались подрезать на поворотах, не прижимались вплотную к бамперу. Это была обычная оперативная рутина. В визите старшего следователя уголовного розыска в городской морг поздним холодным вечером нет ничего удивительного. Кураторы из Секретариата обязательно зафиксируют этот мелкий факт в своем ежедневном отчете, но силовую тревогу поднимать не станут. Мотаться по секционным помещениям для опознания тел или бесед с дежурными экспертами — обычная часть работы оперативников убойного отдела.

Свернул в темный, уже покрытый льдом двор центральной больницы, паркуюсь у заднего входа в морг. Заглушил двигатель. Фары погасли. Черная «Волга» предсказуемо останавливается прямо у въездных ворот, наглухо перекрывая единственный путь к отступлению на автомобиле. Двое сотрудников не спешат покидать прогретый салон.

Мне же приходится выйти из машины. Мерзлые лужи приятно хрустят и ломаются под тяжелыми ботинками. Подошел к покрытой инеем железной двери и дважды нажал на тугую кнопку звонка. Один длинный сигнал. Один короткий.

За металлической створкой не было слышно ни единого звука. Прошла почти минута, прежде чем внутри с грохотом лязгнул тяжелый засов. С противным скрипом, дверь приоткрылась.

Михаил устало стоял на пороге в своем застиранном халате, под которым виднелся старый шерстяной свитер. Его пепельно-серое лицо в тусклом свете одинокой коридорной лампы было лишено эмоций. Густая щетина покрывала впалые щеки. Без слов, просто коротко кивнув, он отошел в сторону, пропуская гостя вовнутрь.

Сделав шаг в узкий коридор, замок за спиной резко щелкнул два раза. Железный засов с тем же грохотом вернулся на свое место. Мерзкий запах хлорки, едкой карболовой кислоты и старой крови привычно ударил в ноздри. Делаю несколько глубоких вдохов, чтобы привыкнуть, но это как и всегда не помогает. Приходится дышать ртом, чтобы голова перестала кружиться от этого букета запахов подвального помещения морга. Молча, мы быстро спустились по стертым бетонным ступеням.

В просторной секционной, кроме нас не было ни одной живой души. Только несколько накрытых простынями тел, на анатомических столах из нержавеющей стали. Дневная смена судмедэкспертов закончила работу пораньше и ушла домой готовиться к праздничным выходным. Люминесцентные лампы под потолком умиротворенно гудели.

Следом за лаборантом прошел в его тесную подсобку, именуемую кабинетом. Стянув тяжелую изрядно вымокшую шинель, бросил ее на деревянный стул. Михаил тяжело опустился на свою скрипучую топчанку. Достав из кармана халата мятую пачку "Беломора", не спеша размял картонную гильзу папиросы пальцами и чиркнув спичкой о коробок, закурил. Сизый дым тонкой ароматной струйкой потянулся к пожелтевшему потолку.

— Наружка висит очень плотно, — сказал я, присаживаясь на соседний табурет. — Комитетские топтуны пасут машину от самого здания управления. Гуров официально отозвал приказ об отстранении. Вернул мне все должностные полномочия и табельное оружие. Кураторы решили не закрывать меня в камере. Они предпочли посадить меня на короткий поводок.

Михаил выпустил новую струю дыма. Его глаза смотрели исподлобья в самую душу.

— Что с семьей? — спросил он глухим, простуженным голосом.

— В полной безопасности. Качественные документы выправил знакомый снабженец. Вера и Паша сейчас находятся на территории закрытого военного объекта. Людям Стрельцова туда просто так не сунуться, армейские особисты не пустят. Точный адрес секретного профилактория на Новорижском шоссе я тоже вычислил по старым бухгалтерским накладным.

Бывший лаборант медленно кивнул. Он больше не поднимал глаз с тлеющего красного огонька папиросы. В тесной подсобке повисла тяжелая, вязкая пауза, которую нарушало только натужное тарахтение старого холодильника в углу.

Настало время окончательно расставить все точки. Долгие годы взаимных недомолвок потеряли всякий смысл. Достал свою пачку сигарет, но закуривать не стал. Просто нервно крутил пальцами картонный прямоугольник.

— Пять лет, Миша, — сказал я ровным, констатирующим сухие факты голосом. — Пять гребаных лет я смотрел на ориентировки, прекрасно зная, что дети закономерно пропадают в одном районе. И каждый раз я методично скидывал эти бумаги в самый нижний ящик стола. Их жизни — моя цена спокойной и сытой жизни. Все. Хватит.

Он не выразил удивления, не стал читать морали. В этой огромной стране выживали исключительно те, кто умел держать рот на замке и мы оба это знали. Именно он провел в этом пропитанном смертью и хлоркой подвале пять лет, вздрагивая от каждого резкого стука в дверь.

— Я знаю, Семен, — тускло ответил он. — Мы оба играли свои роли все это время, чтобы выжить. Но теперь нам терять нечего.

Михаил устало встал с топчана. Подошел к криво повешенной дешевой репродукции Ван Гога. Снял деревянную рамку с гвоздя и аккуратно поставил ее на линолеум. За картиной была старая вентиляционная решетка, густо заросшая слоем черной пыли. Лаборант достал из ящика стола плоскую отвертку и быстро выкрутил четыре заржавевших шурупа. Металл звякнул об пол.

Он сунул руку в темную вентиляционную шахту по самый локоть. Пошарил внутри и достал прямоугольный плотный сверток, крест-накрест перемотанный пожелтевшей медицинской клеенкой. Положил его на стол рядом с переполненной стеклянной пепельницей.

Старая клеенка сухо захрустела под пальцами. Внутри лежал толстый лабораторный журнал в синей коленкоровой обложке. На лицевой стороне виднелся выцветший красный штамп секретного Института.

— Я забрал эту рабочую тетрадь за день до официального увольнения, — сказал Михаил. Он бережно погладил обложку ладонью. — Раньше не было абсолютно никакого смысла доставать ее на свет. Это билет в расстрельный подвал Лубянки. Мы сидели по своим норам и тряслись от страха. Но раз уж ты решился дойти до конца, эта проклятая тетрадь будет работать на нас.

Он раскрыл её ровно по середине. Желтоватые страницы были полностью исписаны мелким почерком. Колонки цифр, сложных химических формул, рукописных графиков и схем человеческого тела, переплетались между собой, запутывая любого кто взглянет на них без подготовки.

— Тут все базовые протоколы, — Михаил с отвращением переворачивал страницу за страницей. — Строгие параметры отбора донорского материала. Возрастные требования. Генетические маркеры. Пошаговый процесс люмбальной пункции для забора стволовых клеток из костного мозга. Этот журнал — неопровержимое доказательство. Любой независимый западный эксперт посмотрит на эти формулы и впадет в ужас, как только поймет как это все работает. Проект «Регенерация» — не выдумка диссидентов. Это поставленный на поток конвейер, по убийству детей во благо партии и вождя.

Он поднял голову и посмотрел мне прямо в глаза, с трудом сдерживая слезы.

— Но тут нет самого главного. Нет финальной формулы очищенной сыворотки. Твой брат разработал ее уже после закрытия лаборатории. Журнал — лишь часть правды. Без готового препарата — это пусть и смелая, но бесчеловечная теория. Не имея на руках конечный продукт, никто в здравом уме не поверит, что найдется хотя бы один монстр, способный ее проверить, не говоря уже о постановки на поток.

Оперативная задача окончательно обрела кристальную ясность. Идти на вооруженный штурм хорошо охраняемого профилактория имело смысл только ради одного. Вырвать ампулу с сывороткой из рук Виктора. Журнал, плюс реальный препарат. Эта связка создаст информационную взрывную волну такой колоссальной силы, что ее не сможет погасить даже всемогущий секретариат Стрельцова.

— Дипломатический канал готов к передаче груза? — спросил я.

Михаил вернулся на продавленный топчан и раздавил тлеющий окурок в пепельнице.

— Контакт есть, — кивнул он. — Мой хороший знакомый. Техник из шведского посольства. Они регулярно используют наш закрытый крематорий для сжигания своих биологических отходов по специальному договору. Машина ездит с красными дипломатическими номерами. Ее категорически запрещено досматривать на выезде с объекта. Работает нейтральный статус государства. Если мы передадим запечатанный пакет ему в руки, через пару суток он благополучно окажется в Стокгольме.

Мысленно прикинул маршрут и хронометраж. Доехать до Новорижского шоссе, тайно проникнуть за высокий забор санатория, найти брата в жилом корпусе, забрать ампулу и вернуться обратно в морг к раннему утру. Что может быть проще?

— Завтра ночью я иду на объект, — сказал я твердо.

— Нет, — Михаил жестко покачал головой. — Завтра ночью ты будешь крепко спать в своей постели.

Брови невольно зависли в удивлении.

— Проблема в их строгом графике, — пояснил лаборант. — Шведская санитарка не мотается в наш крематорий каждый божий день. Завтра седьмое ноября. Красный день календаря. Праздник. А послезавтра, восьмого числа, все посольские гаражи наглухо будут закрыты на инвентаризацию. Никто никуда не едет. Первый плановый рейс шведской машины состоится только ранним утром девятого ноября.

Эти несколько сухих фраз с треском ломают мой первоначальный оперативный план.

— Девятого — твердо повторил я.

— Именно так. Если ты возьмешь санаторий штурмом сегодня или завтра ночью, ампула окажется у тебя на руках слишком рано. Нам придется прятать ее здесь слишком долго. Стрельцов немедленно обнаружит пропажу сыворотки. Он поднимет по боевой тревоге весь силовой аппарат Особой комиссии. Они перевернут всю Москву вверх дном меньше чем за сутки, вскроют этот подвал консервными ножами и найдут всё задолго до прибытия шведа. Мы обязаны передать груз из рук в руки. Без малейшего промежуточного хранения.

Логика была абсолютно железной. Взять базу нужно строго в ночь на девятое ноября. Прямо перед самым приездом шведской машины.

— Значит, мы ждем, — я сунул сигареты обратно в глубокий карман. — Под непрерывной слежкой.

— Выдержишь такое давление?

— Другого варианта нет. Ты пока не высовывайся из подвала. Журнал спрячь обратно в шахту. Я начну аккуратно собирать информацию по системе их охраны и подготовлю безопасный маршрут отхода.

Но в этой новой, отложенной схеме зияла одна огромная дыра.

Галина Смирнова.

Школьная медсестра прямо сейчас сидела на голых деревянных нарах в одиночной камере предварительного заключения. Я самолично запер ее там глубокой ночью. Оформил по фиктивному административному протоколу за злостное мелкое хулиганство.

Завтра ровно в восемь утра наступит неизбежная расплата. Подполковник Гуров приедет на Петровку. Дежурный лейтенант положит ему на стол утреннюю сводку задержанных за сутки. Подполковник прочитает фамилию женщины, из-за которой вчера я стоял в его кабинете. Он моментально поймет суть моей комбинации. Гуров не станет разбираться сам — он снимет трубку правительственной спецсвязи и доложит обо всем Стрельцову.

Оставить Галину в сырой камере пока все не закончится, было невозможно. Особисты просто приедут в городское управление с официальным ордером, заберут ее из изолятора и увезут в неизвестном направлении. Я был обязан вытащить ее оттуда. Легализовать ее статус. И сделать это в ближайшие двенадцать часов, постоянно находясь под круглосуточным прицелом наблюдателей из черной "Волги".

Задача казалась совершенно невыполнимой. Вывести ключевого свидетеля из охраняемого здания МУРа так, чтобы этого не заметила собственная наружка.

Встал с табурета и надел холодную шинель.

— Я ухожу, — сказал я, застегивая пуговицы. — Слушай внимательно. Если до утра девятого числа я не появлюсь здесь с ампулой — отправляй журнал шведам один. И немедленно уходи сам. Понял?

Михаил посмотрел тяжело и мрачно, но утвердительно кивнул.

— Удачи, Семен.

Вышел из секционной. Поднялся по бетонной лестнице. Ржавый засов протяжно скрипнул, и уличный морозный воздух резко ударил по легким.

Черная "Волга" преданно стояла у выездных ворот больницы. Ребята внутри явно заскучали от долгого ожидания, но мощных моторов не глушили. Густой пар продолжал валить из выхлопной трубы.

Сел в свой "Москвич". Завел остывший двигатель. Искушение было велико. Дать по газам, нырнуть в соседний проходной двор больницы, выскочить на параллельную улицу и навсегда сбросить этот навязчивый хвост в лабиринте переулков. Я знал этот район досконально. Оторваться от преследователей заняло бы не больше трех минут.

Но правая рука включила поворотник, и машина медленно выехала на широкий проспект.

Сбросить хвост прямо сейчас означало в открытую объявить войну. Мне нужно, чтобы Стрельцов искренне верил, что я окончательно сломался. Что утренний, унизительный для майора МУРа, вызов на площадь возымело нужный эффект. Я был обязан изображать покорную, сломленную собаку, ждущую очередную подачку хозяина, которая послушно едет спать в свою конуру после тяжелого рабочего дня.

Спидометр замер ровно на сорока километров в час. Так же как и я, послушно едущий в конуру, "Волга" послушно сопровождала сзади.

Знакомый темный двор. Пустая парковка возле крайнего подъезда. Вышел из машины, даже не посмотрев в сторону остановившихся наблюдателей, словно они лишь плод моего изнуренного воображения. Зашел в обшарпанный подъезд. Поднялся по ступеням на свой этаж.

Ключ привычно провернулся в замке. В квартире стояла мертвая тишина. Больше не было слышно тихих и родных шагов Веры на тесной кухне. Не бубнил старый радиоприемник, который мы подарили Пашке на последний день рождения. Громкое тиканье настенных часов оглушало.

Тихо закрыл входную дверь, словно боясь кого-то разбудить. Повернул вертушок до упора. Прислонился спиной к холодной дерматиновой обивке. Тяжело выдохнул. Из красных от напряжения глаз предательски полились слезы.

Завтра ранним утром нужно решить критический вопрос с Галиной, пока она еще жива.

Ловушка громко захлопнулась. Но мы еще посмотрим, кто именно оказался в ней заперт. Успею.

Глава 9. Прятки

На настенных часах шесть утра. Мрачный рассвет седьмого ноября неотвратимо проникает в комнату сквозь покрытые инеем оконные стекла. Сегодня главный государственный праздник, который диктует свои правила всей стране. Пока стоящая на кухне, черная картонная тарелка радиоприемника транслирует бодрые военные марши и торжествующие речи дикторов с красной площади, батареи рядовых хрущевок едва прогревают промерзшие квартиры граждан страны победившего социализма.

Для спуска по бетонной подъездной лестнице требуется меньше минуты. Входная дверь, открывшись на морозную улицу, представляет за собой все тот же серый и безлюдный двор. Только сегодня на фасадах соседних домов реют огромные красные флаги, напоминая любому прохожему о празднике. Черная правительственная "Волга" неизменно продолжает нести свою круглосуточную вахту, терпеливо дожидаясь моего выхода. Встретившись взглядом с сидящими внутри прогретой машины сотрудниками, киваю им в знак приветствия. Думаю, это они тоже фиксируют в протоколе слежки.

Завожу служебный "Москвич" с характерным натужным гулом замерзшего двигателя. Отмечаю про себя, что забыл вечером попросить наблюдателей прогреть машину к моему приходу. Плавно выезжаю со двора и держу путь к управлению. В зеркало заднего вида уже привычно отмечаю "Волгу". Праздничные дни всегда самые напряженные для сотрудников милиции. На усиленный режим несения службы переводят весь состав городского управления. Подполковник Гуров это утро проведет в своем кабинете, проверяя ночные рапорты и контролируя оперативную обстановку.

Праздничное патрулирование столицы всегда сопровождается массовыми задержаниями случайных пьяниц, уличных дебоширов, мелких хулиганов и прочих нарушителей общественного спокойствия. Городские улицы должны быть идеально чистыми перед объективами иностранных телекамер. Изоляторы временного содержания традиционно переполняются арестованными гражданами. Срок административного задержания школьной медсестры Галины Смирновой истекает именно сегодня утром.

Сфабрикованный позавчера протокол содержал искаженные данные. Фамилия задержанной была намеренно вписана неразборчивым почерком и с ошибкой, а графа о наличии документов осталась проигнорирована. Эта простая бюрократическая уловка позволила временно спрятать нужного человека среди десятков безымянных алкоголиков и дебоширов. Пока люди Стрельцова методично обыскивали городские больницы, вокзалы и морги в поисках важного свидетеля, никому и в голову не придет искать пропавшую женщину на грязных досках переполненного милицейского спецприемника.

Но, как и любой бюрократический щит, это работает только до определенного момента. Утренняя смена дежурной части обязана подготовить сводные списки задержанных, а начальство, в свою очередь, должно их проверить и подписать. Подполковник Гуров обязательно сядет изучать документы ровно в восемь часов утра. Глаз опытного руководителя обязательно зацепится за странно оформленный рапорт задержания и увидит подпись старшего следователя МУРа, от которого последнее время одни проблемы. Звонок людям Стрельцова займет не больше пары минут, что принесет задержанной женщине верную смерть.

Паркую машину на спецстоянке управления Петровки, так же, как и последние пять лет. В свою очередь, черная "Волга" останавливается на противоположной стороне улицы, так же, как и последние пару дней. Двери здания управления не перестают открываться. Зайдя внутрь, наблюдаю знакомый хаос, усиленный праздничной суматохой. Несмотря на открытые окна, через которые проникает утренний свежий воздух, стоит стойкий запах перегара и дешевого табака. Коридоры забиты вымотанными милицейскими, которые сопровождают толпы помятых людей с разбитыми лицами.

На лицо дежурного капитана читается неприкрытая усталость. Галстук сбит набок, форма измята, а в красных, после бессонной ночи глазах, лишь ненависть ко всему происходящему. Толстый журнал учета задержанных лиц небрежно свисает на самом краю стола.

— С праздником, капитан, — приветствие звучит с натянутой радостью. — Подготовь задержанную гражданку Смирнову из камеры номер четыре. Требуется провести срочный допрос для закрытия материала.

Капитан бросает на меня резкий недовольный взгляд, тяжело вздыхает и начинает недовольно листать журнал.

— Камеры забиты битком, товарищ майор, — жалуется дежурный хриплым голосом, просматривая записи. — Патрули привозят алкашей каждые десять минут, нет времени даже покурить. Куда их всех девать, совершенно непонятно. Нашел, ну и почерк, ничего не разобрать. Сейчас отдам распоряжение поднять вашу злостную хулиганку в третью допросную на втором этаже.

Пока капитан отворачивается и разговаривает с конвойным, быстрым движением руки извлекаю черновой листок сфабрикованного рапорта и прячу его в карман шинели. Время работает против нее. Шведская дипломатическая машина прибудет в крематорий только девятого ноября. Еще двое суток. К сожалению комфортный подвал МУРа, не сможет так долго спасать ключевого свидетеля.

Поднимаюсь по лестнице в привычном ритме. Третья допросная на втором этаже является самой тесной из имеющихся. Капитан специально выбрал ее, в ответ на мое поздравление. Узкое окно в серых холодных стенах забрано ржавой металлической решеткой. Массивный деревянный стол намертво прикручен к полу большими болтами. Два жестких стула стоят по разные стороны, нещадно исцарапанный непослушными задержанными столешницы. Яркая лампа без плафона бьет по глазам допрашиваемого резким холодным светом.

Конвойный сержант заводит Галину Смирнову в комнату и молча выходит за дверь. Школьная медсестра абсолютно сломлена. Две ночи на жестких деревянных нарах в холодной камере способны морально уничтожить любого адекватного человека. Дешевое болоньевое пальто измято и покрыто серой пылью. Волосы висят грязными прядями, а лицо приобрело землистый оттенок. Она нерешительно опускается на стул и испуганно обхватывает плечи руками.

Кладу толстую картонную папку на стол. Замок дипломата открывается с сухим щелчком. На грубую столешницу ложатся несколько официальных бланков с гербовыми печатями, дешевая шариковая ручка и небольшая картонная коробка из-под медикаментов.

— Галина, время безопасного пребывания в изоляторе истекло, — голос сухой и жесткий. — Подполковник Гуров прибудет на службу через полчаса максимум. После этого, в течении десяти минут, он увидит вашу фамилию в списках и вызовет бригаду ликвидаторов из Особой комиссии. Вывести вас из здания тайно невозможно. Все выходы круглосуточно под наружным наблюдением.

Женщина поднимает воспаленные глаза. Слез уже нет. Ее губы пробирает мелкая дрожь.

— Ты обещал меня спрятать, — ее сорванный голос пропитан обидой и злобой. — Ты сказал, что они не смогут пройти подвал милиции.

— Они не заходят в подвал для ареста мелких уличных хулиганов, — следует холодный ответ. — Но у них есть полное право забрать любого подозреваемого по ведомственному запросу государственного уровня. Их бумажные полномочия перекрывают любые милицейские инструкции. Они заберут вас в закрытый автомобиль прямо с крыльца управления абсолютно законным образом. И вы никогда не доедете до пункта назначения.

Сдвигаю коробку из-под медикаментов на середину стола. Внутри лежат десять стеклянных ампул с прозрачной жидкостью и несколько заполненных рецептурных бланков.

— Особая комиссия работает в комфортной тени, — стараюсь методичное объяснить сложившуюся ситуацию. — Чистильщики Стрельцова могут тихо и незаметно ликвидировать случайного свидетеля в темной подворотне. Они могут подстроить автомобильную аварию или несчастный случай на производстве. Но они ненавидят и избегают громкие официальные скандалы и судебную бюрократию.

Чистый лист бумаги с печатным заголовком «Чистосердечное признание» ложится поверх ампул тяжелым грузом.

— Вы сейчас возьмете эту ручку и собственноручно напишите признание в совершении тяжкого уголовного преступления. Вы детально опишете процесс систематического хищения наркотических препаратов и сильных обезболивающих из медицинского кабинета вашей школы. Эти ампулы с промедолом были изъяты при обыске в вашей дорожной сумке. Я лично сфабриковал понятых и протокол изъятия вещественных доказательств. Тут сразу две тяжелых статьи. Хищение наркотических препаратов и госимущества. Уголовный кодекс предусматривает наказание в виде лишения свободы на срок от трех до пяти лет в колонии общего режима.

Галина смотрит на чистый бланк расширенными от неконтролируемого ужаса глазами. Она резко отодвигается от стола, словно бумага источает смертельную опасность.

— В тюрьму? — ее голос дрожит и переходит в сдавленный крик. — Я обычная школьная медсестра! Я никогда в жизни не брала чужого! У нас даже нет наркотиков в медпункте! Меня убьют уголовники в лагере!

— Мертвой женщине совершенно не нужна справка о хорошем поведении, — пытаюсь перекрыть истерику. — Тюремная система Министерства внутренних дел является гигантской неповоротливой машиной. Обычная городская кутузка в нашем случае не более чем картонная коробка. А Бутырская тюрьма для вас — бронированный сейф. Особая комиссия не может просто так прийти туда и забрать официально осужденного человека без десятков согласований уровня прокурора республики. Любой письменный запрос оставит бумажный след, размером с футбольное поле, а Стрельцов никогда так не рискнет из-за рядового свидетеля.

Ручка ложится поверх пустого бланка.

— У вас нет другого выбора. Это единственный реальный шанс остаться в живых. Как только вы подпишете бумагу, я займусь оформлением официального этапирование в следственный изолятор. Потребуется меньше двадцати минут и вы попадаете в жернова пенитенциарной системы, где будете под охраной вооруженного конвоя внутренних войск. Власть Стрельцова велика, но не безгранична, ему придется смириться.

Галина закрывает лицо грязными руками. Ее начинает трясти и плач плавно перетекает в истерику. Шок от осознания происходящего ломает ее последние надежды на чудесное спасение. Встаю и нежно кладу руку ей на плечо.

Она поднимает на меня полные бессилия глаз.

— Вы сломаете мне всю жизнь, майор, — произносит она сквозь слезы.

— Ваша жизнь была сломана в тот момент, когда в руках Ани Стекловой появилась красная карточка. Обещаю, если моя предстоящая операция закончится успехом и Стрельцов потеряет власть, я лично изыму ваше дело из архива городской прокуратуры. Улики исчезнут, свидетели пропадут и дело рассыплется до начала суда. Вы выйдете на свободу через несколько месяцев с чистой биографией.

Громкий стук каблуков конвойного доносится из коридора. Остатки времени начинают стремительно утекать сквозь пальцы.

— А если ваша операция закончится провалом? — женщина опускает руки и смотрит прямо в лицо.

— Тогда вы отправитесь шить рукавицы в мордовскую колонию на долгие три года. Живой, в отличии от всех тех детей в лесополосе. Выбор за вами.

Галина не моргая смотрит на шариковую ручку. Слезы скатываются по ее щекам. В голове она взвешивает два чудовищных варианта. Смерть в подворотне или годы лагерей. Страх смерти и его напоминание о произошедшем с детьми перевешивают чашу весов и помогают ей принять единственное правильное решение.

Дрожащей рукой, она медленно берет ручку и пустой бланк чистосердечного признания.

— Вы меня прячете или сажаете? — она тихо повторяет собственный вопрос, заданный два дня назад.

— Я пытаюсь спасти вашу жизнь единственным в этой стране способом.

Шариковая ручка аккуратно скользит по бумаге. Галина послушно пишет под диктовку слова о хищении наркотических препаратов и госимущества. Слезы падают на бланк, оставляя размазанные следы чернил. Размашистая подпись старшего следователя МУРа перечеркивает жизнь честного советского гражданина.

Чистосердечное признание отправляется в толстую картонную папку к сфабрикованному протоколу обыска и заключению эксперта. В момент закрытия дипломата, в дверь допросной комнаты заходит конвойный сержант привычно гремя ключами.

— Начинайте передачу подследственной Смирновой спецконвою, — нарочно громко произнесенный официальный приказ сотрясает стены допросной. — Статья двести двадцать четыре уголовного кодекса РСФСР. Дело отправляется в городскую прокуратуру. Подготовьте все необходимые сопроводительные документы для немедленного этапирования в Бутырский следственный изолятор.

— Так точно. — Сержант равнодушно берет женщину за локоть. Галина Смирнова, словно тряпичная кукла поднимается со стула и выходит в коридор. Она не оборачивается на прощание.

Спецмашина МВД вызванная по внутреннему телефону дежурной части приказом старшего следователя, приезжает за десять минут. Вся процедура оформления заняла меньше двадцати. Система умело справляется со страшными преступниками, расшатывающими столпы спокойствия социализма. В тоже время, коридоры управления продолжают наполняться праздничным шумом и запахами задержанных дебоширов.

Стоя на втором этаже смотрю в широкое окно, выходящее во внутренний двор Петровки. Замысловатые узоры инея придают происходящему холодный и зловещий тон. К высокому крыльцу спецприемника подъезжает серый тюремный фургон с зарешеченными окнами, ловко маневрируя между припаркованным служебным транспортом и толпой сотрудников.

Вооруженный автоматами конвой выстраивает живой коридор. Десятки задержанных медленно идут сквозь него. Скованные наручниками, они пытаются спрятать лицо от дующего прямо в лицо пронизывающего ветра, но безуспешно. Агрессивный лай служебной овчарки заставляет их ускориться.

Среди помятых мужчин в телогрейках выделяется маленькая женская фигура в дешевом болоньевом пальто. Галина. Смотря себе под ноги, она с трясущимися плечами поднимается по металлическим ступеням исчезая в темном нутре мрачного тюремного фургона. Спустя пару минут, сверив списки и получив все документы, конвоир с силой захлопывает дверь фургона. Металлический лязг бьет по ушам арестантов, словно выстрел расстрельного оружия. Навесной замок надежно фиксирующий стальную щеколду, еще несколько раз бьет по тяжелой двери, будто последнии удары по гвоздям в крышку гроба.

Фургон включает синие проблесковые маячки и медленно выезжает со двора управления. Машина поворачивает на широкую улицу и проезжает мимо припаркованной черной правительственной "Волги". Сотрудники Стрельцова лениво провожают равнодушными взглядами стандартный милицейский транспорт. Они не подозревают, что их главная мишень только что благополучно покинула здание под усиленной охраной автоматчиков внутренних войск. Свидетель надежно замурован за метровыми бетонными стенами Бутырского замка.

Звук открывающейся двери заставляет обернуться. Подполковник Гуров врывается в кабинет без стука. Его лицо приобрело пунцовый оттенок, а дыхание сбивается от быстрого бега по лестнице. Глаза начальника расширены от паники и едва сдерживаемого бешенства.

— Где эта женщина, Лосев? — хрипит Гуров и тяжело опирается обеими руками на столешницу. — Где школьная медсестра Смирнова?

Подполковник сглатывает густую слюну и озирается по сторонам, словно надеясь найти задержанную под столом или в шкафу.

— Мне только что позвонили по правительственной спецсвязи из Особой комиссии, — его голос дрожит. — Кураторы рвут и мечут. Они проверили ночные милицейские сводки по всем районам и наткнулись на твой странный рапорт о задержании хулиганки Смирновой. Люди из Комитета уже едут сюда. Не пройдет и десяти минут, как они явятся сюда с официальным ордером на ее изъятие по государственным интересам. Отдай её немедленно!

Кладу копию уголовного дела на стол прямо под нос начальника.

— Константин Трофимович, вы опоздали, — голос предельно спокойный и холодный. — Гражданка Смирнова оказалась обычной воровкой.

Гуров непонимающе моргает и опускает взгляд на серую картонную папку. Трясущимися пальцами он открывает первую страницу.

— Она написала добровольное чистосердечное признание в систематическом хищении наркотических препаратов из школьного медпункта, — сухо пересказываю ему содержание дела, смотря прямо в его глаза. — Вещественные доказательства в виде ампул с промедолом официально изъяты и приобщены к материалам дела. Все запротоколировано в присутствие понятых. Она официальная этапирована в Бутырский следственный изолятор до начала судебного разбирательства.

Подполковник быстро пробегает глазами по строчкам признания. Его пунцовое лицо начинает бледнеть, приобретая мертвенный оттенок.

— Тюремный фургон покинул территорию нашего управления ровно пять минут назад, — не скрывая удовольствия, завершаю доклад о проделанной оперативной работе. — Дело передано в городскую прокуратуру. Мы больше не имеем никакого отношения к этой гражданке.

Гуров бессильно опускается на стул для посетителей. Бумага падает из его ослабевших рук на пол. Многоопытный номенклатурщик прекрасно осознает весь масштаб произошедшей катастрофы.

Советская система сама захлопнула ловушку перед носом Особой комиссии.

— Ты сошел сума, Лосев, — шепчет подполковник побелевшими губами. — Ты заживо похоронил ее в Бутырке. Стрельцов не простит этой наглости. Он сотрет тебя в порошок.

— Пусть попробует, — отвечаю с неприкрытым раздражением.

Возвращаю толстую картонную папку обратно в дипломат. Шахматная доска полностью зачищена от лишних фигур.

У Стрельцова больше не осталось ни одного рычага давления. Семья в безопасности на закрытом объекте. Ключевой свидетель за толстыми решетками следственного изолятора. Шведская дипломатическая машина приедет в крематорий через двое суток.

Настало время переходить в решающее наступление. Праздничные парадные марши на улице продолжают заглушать гул повседневной милицейской работы. Охотник готовится к ночному визиту в профилакторий.