Тайна старинного портрета

Главы 1-3

ТАЙНА СТАРИННОГО ПОРТРЕТА

1.

Кэтрин склонилась над картиной со специальной лупой в руке.

— Так что, мисс Найтингейл? Вы сможете справиться с ней?

— Думаю, да. Но не знаю, сколько это займет времени. Возможно, больше двух месяцев. Тем более, что придется работать здесь, а не в мастерской.

— Мистер Эрмитедж желает, чтобы реставрация проходила именно в поместье. И чтобы картина была готова через три недели.

Кэтрин откинула назад непокорную темную прядь. Ох уж этот мистер Эрмитедж и его срочный заказ! Он ничего не понимает в реставрации картин. Но ей очень, очень нужна эта работа.

— Я постараюсь. — Вот все, что она смогла ответить миссис Браун.

Эта миссис Браун и нашла Кэтрин по объявлению в интернете: «Реставратор полотен восемнадцатого-девятнадцатого веков, с опытом работы более семи лет, ищет… и т.д». Вероятно, пожилая домоправительница Кларенс-холла купилась на то, что Кэтрин работала до увольнения в Национальной Галерее, этой Мекке произведений искусства старых мастеров. И вот — вызвала Кэтрин сюда, в Дербишир.

— А эти пятна? С ними вы сможете что-то сделать?

— Постараюсь, — повторила Кэтрин.

— Они похожи на кровь… — В голосе миссис Браун прозвучало что-то, похожее на дрожь.

— О, это может быть что угодно, — спокойно ответила девушка, хотя… хм, действительно, темные пятна могли оказаться и кровью.

— Что же? — заинтересовалась домоправительница.

— Например, чай, кофе, шоколад, томатный сок. Если бы здесь поблизости была лаборатория, я бы провела анализ и смогла ответить вам, что именно пролили на полотно.

Кэтрин вновь склонилась над картиной. Портрет был мужской, как определила девушка на глаз, конца восемнадцатого- начала девятнадцатого века. Смуглое лицо забрызгано темными пятнами неизвестного происхождения. Остались видны лишь один глаз — темно-голубого, почти синего цвета, крупный прямой нос и нижняя часть — крепко сжатый, твердо очерченный рот, гладко выбритый волевой подбородок с небольшой ямочкой. Также остались незапятнанными волосы, забранные в хвост, — очень густые, смолисто-черные, и богатый, с белоснежным кружевным жабо, заколотым бриллиантовой булавкой, и пеной кружев вокруг кистей рук, элегантный черный костюм.

«Соответствующий концу эпохи Георга Третьего», — отметила опытным глазом Кэтрин.

«Красивый мужчина, — решила затем про себя она, рассматривая неизвестного. — Фигура отличная. Даже очень красивый». Ей почему-то очень хотелось узнать, что скрывается под испачканной пятнами частью полотна. И кто и за что так изуродовал этот портрет? И как зовут этого джентльмена? Имени на картине и раме не было.

Работа предстояла интересная. Кэтрин любила загадки, а здесь явно была скрыта какая-то тайна.

— Я берусь. — Она выпрямилась и взглянула на миссис Браун. — За три недели.

— Очень хорошо, мисс Найтингейл, — улыбнулась старушка.

Итак, у нее есть работа. И временное пристанище — миссис Браун была приходящей домоправительницей, нанятой мистером Эрмитеджем совсем недавно; она жила рядом, в деревне, и обещала предоставить реставратору комнатку в своем доме.

Кэтрин выдохнула. Три недели вдали от Лондона — достаточно ли будет этого времени, чтоб прийти в себя? Сердце болезненно сжалось. Джереми… Казалось, ничто и никто не сможет помешать их счастью. До свадьбы оставалось двадцать дней. Но любимый оказался подлецом, которого Кэтрин обнаружила неделю назад вечером в объятиях секретарши — в кабинете Джереми.

Девушка вздрогнула. Слишком свежо было воспоминание о той откровенной сцене, которая предстала ее взору…

Если б у нее был кто-то из родных, близких! С кем можно было бы поделиться, у кого можно было бы найти приют и зализать раны. Но Кэтрин была совершенно одинока. Мать с отцом давно умерли. В свои двадцать девять у нее осталась от них лишь крошечная квартирка на окраине Лондона. Да, еще и любимая работа. Которая занимала почти всё время, пока не появился Джереми…

Он пришел на должность заместителя директора музея — и сразу очаровал всех сотрудниц. Кэтрин не стала исключением, подпала под влияние его мужественной красоты и обаяния. И вот результат: теперь у нее нет работы, она уволилась сразу после того, как обнаружила его связь с секретаршей.

Кэтрин решительно тряхнула головой. Больше никаких мужчин не будет в ее жизни. Хватит, довольно. Никаких!

И снова Кэтрин бросила взгляд на портрет незнакомца. Лишь с такими она согласна иметь дело — с нарисованными мужчинами, давным-давно исчезнувшими с лица земли. Оставшимися лишь на фамильных портретах. Не способными изменить, солгать. Причинить боль.

-А как зовут этого мужчину? — спросила она миссис Браун. — Здесь нет никаких надписей.

— Увы, мисс Найтингейл, — ответствовала почтенная женщина, — каталог полотен, если таковой и имелся, сгорел давным-давно вместе со всей северной стороной поместья. Там находились библиотека и весь семейный архив.

— Понятно. Очень жаль.

Кэтрин вообще была изумлена состоянием Кларенс-холла. Обычно такие родовые гнезда содержатся столетиями в идеальном состоянии, но, видимо, род герцогов Кларенсов совершенно угас, и поэтому в поместье царили запустение и разруха.

Особняк располагался на вершине довольно крутого холма. Вдалеке, милях в пяти, пролегало скоростное шоссе. Но все равно вид отсюда на просторы Дербишира открывался чудесный. Правда, осень была ранняя, холодная и дождливая, деревья уже облетели, ярко-зеленые долины и холмы, так радующие глаз весною и летом, покрылись сейчас, словно пятнами ржавчины, рыжими и коричневато-терракотовыми прогалинами.

Что касается внутренности старого дома… Не только галерея с фамильными портретами — здесь всё нуждалось в реставрации, ремонте и обновлении. Стены, крыша, потолки, обои, люстры, камины, мебель. Не говоря уже об одичавшем, разросшемся саде, который, однако, сохранил при этом свою прелесть.

— Мистер Эрмитедж, так понимаю, потомок герцогов Кларенсов? — спросила она домоправительницу.

— Да. Последний в роду. Сейчас он находится за границей, но должен скоро вернуться.

— А почему ему нужен именно этот портрет?

— Не знаю, мисс. Он приезжал месяц назад. Осмотрелся здесь, сказал, что жить тут не будет, и велел отреставрировать это полотно. На нем, так понимаю, его прямой предок. Мистер Эрмитедж хочет забрать портрет в свой лондонский дом, а всё остальное, возможно, будет пущено с молотка. Сами видите, в каком здесь все состоянии, — вздохнула миссис Браун, — часть здания в руинах из-за старого пожара. Чтобы привести поместье в должный вид, нужны очень большие деньги.

Кэтрин кивнула. Она посмотрела на полотна на стене галереи — просторного помещения вытянутой формы, в котором легко можно было устроить даже бал.

Некоторых картин попросту не было — возможно, их украли, возможно, продали. Там, где они висели, остались лишь светлые четырехугольники и круги, и Кэтрин показалось, что это старый особняк опустил бледные веки, оплакивая свою обветшалость и неприкаянность.

Но картины рядом со снятым Кэт и миссис Браун полотном сохранились. На одном из них был изображен пожилой джентльмен весьма почтенной наружности, с лысиной и брюшком, с добродушным выражением лица, которое слегка портила лишь большая волосатая бородавка на носу. Добрый дядюшка, — так охарактеризовала бы его Кэтрин. На дядюшке был парадный лиловый костюм с золотой орденской цепью, — а сними эту одежду и цепь, так просто милый старичок.

На полотне же между пожилым джентльменом и снятой картиной красовалась прекрасная молодая леди лет двадцати, одетая в темно-вишневую амазонку и шляпку того же цвета с белой длинной вуалью, верхом на сером в яблоках скакуне. Дама была безумно хороша собой, ее блестящие, безупречно уложенные темно-каштановые локоны обрамляли белоснежное лицо, на котором, однако, застыло выражение заносчивости и крайнего высокомерия.

«Отчего она злится? — спросила себя задумчиво девушка, разглядывая надменную всадницу. — Что ей не по нраву?»

Она заметила надпись крошечными буквами в самом нижнем углу портрета и поднесла к ней свою лупу. «Мисс Кэтрин Мэриэн Найтингейл».

Кэтрин отпрянула. Какой-то холодок пробежал по позвоночнику, сердце тревожно сжалось. Гордая красавица была почти полной ее тезкой!

Кэтрин Найтингейл! Какое странное совпадение!

2.

Кэтрин очень быстро втянулась в работу. Каждый день она приходила в Кларенс-холл и проводила там порой весь день, трудясь в поте лица над портретом неизвестного. Но мысли о том, что происходило в этом старинном особняке больше двух сотен лет назад, не давали девушке покоя.

Ей даже сны стали сниться странные: то она танцевала на балу с прекрасным джентльменом с полотна, в огромной зале, сверкающей тысячами огней, и он улыбался ей и что-то говорил, и сердце Кэт замирало от восторга, что он так близко, и что ее рука лежит в его руке… То незнакомец преследовал ее в каком-то темном саду, а она убегала от него, петляя как заяц по дорожкам, и испытывала жуткий страх, что он догонит и поймает ее…

Что же касалось девушки на коне, оказавшейся её полной тезкой, то мысли о ней заставляли фантазию Кэтрин придумывать самые невообразимые варианты. Возможно, надменная красавица была дочерью господина с брюшком и орденской лентой, — а, быть может, и женой…

Нет, вряд ли. Скорее — женой джентльмена, которым занималась Кэт — и который занимал теперь большую часть ее мыслей. В любом случае, девушка жаждала узнать хоть какие-то подробности о судьбе своей тезки и незнакомца с реставрируемой картины…

Сегодня она проделала огромную работу, удалив с портрета неизвестного большую часть непонятных пятен.

— Ты очень красивый, — сказала она мужчине, смотревшему, казалось, прямо на нее с картины, — но я вижу, что ты и очень гордый к тому же! Как же тебя зовут, загадочный незнакомец?

И в этот момент… синие очи таинственного джентльмена расширились и вспыхнули, а на губах мелькнула легкая загадочная улыбка. Кэт даже отпрянула назад от неожиданности. Сердце так и подпрыгнуло, застряв в горле.

— Это… что это? — пробормотала Кэтрин в смятении, когда обрела голос. — Мне ведь показалось, да?..

Никогда, за все время работы реставратором, она не видела подобного. Но нет, конечно, ей почудилось! Слишком долго она трудилась сегодня над полотном, вот и привиделось.

Девушка потерла уставшие глаза. Затем, собравшись с духом, вновь склонилась над картиной. Уфф! Все тот же невозмутимый джентльмен; никаких изменений ни в лице, ни во взгляде. «Успокойся, Кэт. Тебе надо отдохнуть — вот и всё!»

— Ты меня напугал, — с укоризной промолвила Кэтрин незнакомцу и даже погрозила ему пальцем. — Не делай так больше, хорошо? Я сегодня не буду больше работать с тобой, лучше пройдусь по дому.

Так она и поступила. Отправилась, полная любопытства и готовая к приключениям, в северную половину особняка, которая, по словам миссис Браун, сгорела давным-давно. Кто знает, возможно, там найдется что-нибудь интересное.

…Осторожно идя по темному коридору Кларенс-холла, Кэтрин в очередной раз убедилась, что дом находится в ужасном состоянии.

Рассохшиеся плашки старинного паркета, покрытого, как и все вокруг, густым слоем пыли, скрипели под ногами. Серая паутина, свисающая грязными клочьями, напоминающими обрывки савана, со стен и густо облепившая каждый угол, создавала ощущение, что отважная исследовательница поместья оказалась в доме с привидениями.

Девушка осторожно переступила порог очередной залы; но у неё не оказалось времени даже на то, чтобы окинуть помещение взглядом. Кэт лишь успела услышать легкий треск над собою.

Что-то тяжелое с глухим стуком упало ей на голову откуда-то с потолка. Всё вокруг мгновенно потемнело, будто резко выключили свет, — и Кэтрин потеряла сознание.

3.

— Три дня как лежит пластом. Порой очухается минуток эдак на пять, воды попросит, постонет — и снова забывается…

— Что же случилось-то с ней?

— В саду нашли. Под старым дубом. С проломленной головой.

— Упала? Или что?

— Да кто ж знает-то! Вроде как рядом сук большой валялся, весь в крови. Может, упал на нее… А, может, — шепотом, — и что другое.

— Не приведи Господи.

— Да уж… Коли что другое — сам понимаешь, милорд всех со свету сживет, когда вернется.

— Жалко ее… Молодая.

— По мне, так и не особо жаль. Вот ей-богу: окочурится — не заплачу.

— Отчего ж?

— Злобная она. От нее одни подзатыльники да зуботычины достаются.

— Господа все такие. Им не угодишь. Наше дело — терпеть… Может, хоть платит хорошо?

— Ой, насмешил! Жалованье задерживает. А уж жадная! Платка носового рваного не подарит, не то что платья там прошлогоднего али шали какой.

Кэтрин лежала и слушала эту немного странную беседу. Два голоса — женский, вроде знакомый; и мужской. Не совсем рядом с нею, но и не далеко. Говорят по-английски, но с каким-то странным акцентом.

Кэтрин совсем недавно пришла в себя. И лежала с закрытыми глазами, пытаясь вспомнить, что с ней произошло.

Да… Она пошла обследовать северную часть особняка. И, кажется, в той половине дома, где когда-то произошел пожар, что-то упало на голову…

Тут и послышались голоса. Интересно, о ком они говорят?

«Обо мне? Нет. Я в саду не падала. Это было в особняке. И что это за „милорд“, „господа“? И кто там жадный и злобный?»

Кэт решила, что пора посмотреть на странную пару. И открыла глаза. Но — ничего не увидела. Совершенно ничего. Полная темнота.

«У меня на голове повязка? И обмотано лицо? Да… Наверное… Я в больнице… А те, кто там разговаривает, наверно, медперсонал, и кого-то там обсуждают».

Девушка приподняла руку, — не без труда, но получилось, рука была тяжелая и казалась чужой, — и поднесла к лицу. И с изумлением обнаружила, что глаза ни бинты, ни повязка не закрывают.

«Боже! Что со мной? Я что… Ослепла?»

Кэтрин в панике застонала. И позвала:

— Сюда! Пожалуйста! Кто-нибудь…

У нее вышло очень тихо и очень жалобно. Но, к счастью, ее услышали. Женский голос тотчас сказал:

— Вот, слышишь: снова стонет! Пойду гляну, может, очухалась. — И, уже над Кэтрин: — Ваша милость? Вы звали?

— Пожалуйста… — прошептала Кэт. От страха, что ослепла, она почти не обратила внимание на такое к себе обращение. — Что со мной? Скажите, прошу вас…

— Ой, мисс! Да неужто вы в себя совсем пришли? Радость-то какая! Сейчас доктора позовем.

— Нет… подождите. Прошу вас. Что со мной?.. Я не вижу. Я ничего не вижу! — Девушка всхлипнула.

— Дак это… — Кэт слышала над собой сопение и перетаптывание, как будто говорящая с ней женщина переминалась с ноги на ногу. — Ударились вы головкой сильно. От этого, видать. Доктор вам скажет.

— А где… где я?

— В Кларенс-холле, мисс. Где ж еще?

— Не в больнице?

— Нет.

— А врач здесь? Позовите его, прошу вас… — Кэт щупала веки дрожащими пальцами. Боли не было. Легкое жжение. Боже, неужели она ослепла навсегда?.. Нет, только не это!

— Джордж! — позвала между тем женщина. — Беги за доктором, скажи, ее милость в себя пришли!

Затопали, удаляясь, шаги.

— Может, вам подушечку поправить? Водички дать? — спросила заботливо, но как будто не искренне, женщина. — Вы не переживайте. Мистер Филби его светлость от подагры вылечил, и с вашей болезнью справится.

Да, Кэт был знаком ее голос… Кто же это? Вдруг она вспомнила. Дочь миссис Браун, Молли. Ровесница Кэт, милая приятная девушка, работает в магазинчике в деревне, а еще увлекается театром.

— Молли?

— Я, ваша милость.

— Почему… почему ты так странно ко мне обращаешься?

После довольно продолжительного молчания, сопровождавшегося теми же сопением и перетоптыванием, Молли с недоумением сказала:

— Как это «странно», мэм? Как же мне к вам обращаться, коли я горничная ваша?

Кэтрин провела рукой по лбу.

Да, кажется, Молли говорила, что ее пригласили на небольшую роль в местный театр… И как раз в историческую постановку. Быть может, дочь миссис Браун пытается вжиться в свою роль — отсюда и эти необычные фразы, и упоминание о горничной, и поведение?

— Молли, я понимаю, что для тебя очень важна твоя роль… Но, прости, я сейчас не в том состоянии, чтоб оценить твою игру, — пробормотала она.

— Игру? — В голосе все то же недоумение и почти страх.

— Я ослепла — понимаешь? — продолжила Кэтрин. — Я ничего не вижу. Мне нужна поддержка. Сочувствие… — Она всхлипнула снова. — Пожалуйста, не называй меня «ваша милость», «мисс» и «мэм».

— Как вам будет угодно, ваша… — Молли шмыгнула носом. — А… как вы велите мне вас называть?

— Как? — растеряно переспросила Кэтрин. — Кэтрин. Или Кэт.

— Господь всемогущий, — пробормотала Молли.

Тут Кэт поняла. «Я не заметила ничего такого… Но, может, у нее есть отклонения в психике? Бедная миссис Браун», — подумала она.

— Молли, — мягко сказала она, решив не расстраивать несчастную больную девушку, — называй меня так, как хочешь.

— И «ваша милость» можно? — осторожно поинтересовалась Молли. — И «мэм»?

— Можно… Но где же врач?

— А вот он. Мистер Филби, проходите, прошу вас, сэр, вот, ее милость очнулась.

— Ну наконец-то, — послышался приятный тенор. — Мисс Найтингейл, очень, очень рад, что вы пришли в себя!

Иллюстрации 1-2

Познакомимся с нашим героем, таинственным джентльменом с портрета!

А также с Кэтрин Найтингейл, дочерью баронета, в тело которой переместилась наша героиня!

Главы 4-7

4.

- Мисс Найтингейл, как вы себя чувствуете? У вас что-то болит? - продолжал мягко врач, беря Кэт за руку и щупая пульс.

Самое главное, что волновало девушку сейчас, это незнание того, что происходило вокруг неё. А ещё темнота, которая не позволяла ей чувствовать себя хозяйкой положения.

- Я ничего не вижу! - воскликнула она, не в силах унять свои страхи. -У меня кружится голова…

- Мисс, вы получили очень сильный удар по голове, и зрение временно вас покинуло. По крайней мере, я надеюсь, что оно скоро вернётся. А пока вам нужно лежать в постели и не делать резких движений. Головокружение скоро пройдёт.

Доктор отпустил ее руку, ощупал место удара на голове, попросил Кэтрин закрыть и открыть глаза, раздвинул ей веки.

Затем откашлялся и обратился к кому-то, стоявшему рядом с ним:

- Мисс Найтингейл нужно поставить пиявки.

Кэтрин так и подскочила на кровати:

- Пиявки? Господи, зачем мне пиявки?

Она с детства боялась этих мерзких маленьких черных тварей.

- Затем, что они выпьют всю плохую кровь, скопившуюся в ваших органах, - удивленно откликнулся мистер Филби. - Я уверен, это поможет вашему зрению вернуться. Не переживайте, леди, пиявки у меня отличные, прямо из России.

Кэт нервно хихикнула. Помогут вернуться зрению? Пиявки из России? Что за дикость? Или таким образом добрый доктор хочет пошутить, чтобы ей стало легче?

- Нет. - Она в панике натянула одеяло до самого подбородка. - Никаких пиявок! Я не хочу. Ни за что!!

- Хорошо, мисс Найтингейл, - тут же согласился, к большому облегчению Кэт, мистер Филби, - как вам будет угодно. - Но, не успела она выдохнуть, как он добавил: - Ланцеты при мне, давайте сделаем вам кровопускание.

Нет, этот доктор точно хочет отправить ее на тот свет!

- Не надо ланцетов! - Она уже чуть не кричала. - Господи! Зачем? - И, постаравшись успокоиться, добавила шепотом: - Прошу вас, пожалуйста… пропишите мне просто лекарство.

- Лекарство?

У Кэт создалось стойкое ощущение, что они абсолютно не понимают друг друга.

- Да. Лекарство. Какой-нибудь антибиотик... Чтоб рана не загноилась… И, может быть, мне нужно сделать компьютерную томограмму?

- Томо… - Мистер Филби засопел почти так же, как недавно Молли. Потом кашлянул. Потом крякнул. Как будто больная заговорила с ним вдруг на китайском языке.

- Мисс Найтингейл, я пока вас оставлю, - осторожно произнес затем он. - Разрешите откланяться.

- Да. Спасибо вам. До свидания, - ответила Кэтрин. Слава Богу, он уходит! Откуда он взялся, этот странный эскулап? Пиявки, ланцеты… Словно он прибыл лечить ее из позапрошлого века!

Итак, доктор удалился, но Кэт недолго оставалась одна. Очень скоро послышался стук каблучков и легкий шелест, как будто какой-то ткани, похожей на шелк.

А затем тоненький голосок с милым иностранным акцентом произнес над головою:

- Кэтрин, ma cheri, как вы себя чувствуете? Я только что узнала о том, что вы наконец пришли в себя, и тотчас поспешила к вам!

5.

Кэтрин понятия не имела, как отреагировать на это вторжение. Однако в голосе незнакомки слышалось столько неподдельного волнения, переживания, как будто нежданная посетительница была ее подругой долгие годы.

Как странно! Ах, если б зрение вернулось, и Кэт могла хотя бы посмотреть, кто эта женщина или, скорее, судя по молодому голосу, девушка. Кажется, у Кэтрин не было знакомых, разговаривающих с таким милым акцентом… Хотя, растерянная и ошеломленная всем происходящим с ней, она уже ни в чем не была уверена.

Решив, что будет уместно пересказать неизвестной лишь то, что поведал ей доктор, Кэт произнесла:

- Мистер Филби сказал, что я получила удар по голове... Но, помимо полнейшей слепоты, вызванной травмой, я… Представляете, я ничего не помню. Совсем ничего! Мы с вами разве знакомы? Простите меня, я не знаю даже вашего имени...

- Mon Dieu! (Мой Бог — фр.) Как это ужасно! - Незнакомка помолчала, будто переваривая полученную от Кэт информацию, затем участливо осведомилась: - Вы совсем ничего не помните, дорогая? Совсем-совсем ничего?

- Абсолютно. Этот мистер Филби такой странный… Он хотел пустить мне кровь, поставить пиявки, — что за дикие методы? И почему я не в больнице?

- По-моему, мистер Филби - старый шарлатан! - с жаром сказала гостья. - Вот на моей родине болезни лечат совсем иначе!

- На вашей родине?

- Я француженка, Кэтрин. Меня зовут Жаклин де Буа. (Вот откуда этот очаровательный акцент!) Гарольд совсем недавно, три недели назад, привез меня с континента. - Незнакомка тяжело вздохнула. - Потому что, как вам известно, сейчас в Париже слишком опасно. А что касается лечения — уверена, что мистер Филби должен был прописать вам ртуть. Сейчас в Европе все лечатся каломелью, говорят, это лучшее средство от всех недугов.

Кэт была совсем сбита с толку. Жаклин де Буа? Что-то смутно припоминалось, но голова слишком сильно болела, и девушка боялась напрягаться. К тому же, у нее точно никогда не было ни одного знакомого по имени Гарольд, и она не знала, что в Париже сейчас опасно. Почему? Снова забастовки в аэропортах? Стычки протестующих с полицией?

И потом — странные слова как врача, так и Жаклин о лечении. Пиявки, ланцеты… А теперь еще и каломель! Господи, час от часу не легче!

Всё происходящее вокруг было слишком… Необычным. Нужно попробовать узнать, что же тут происходит.

- Жаклин, мне очень неловко вас об этом просить, - осторожно подбирая слова, промолвила Кэтрин, - однако, так как я ничего не помню, а вы с мною знакомы, не могли бы вы рассказать хоть чуточку, где я нахожусь и что со мной случилось?

- А вы помните, кто вы, дорогая? - задала француженка резонный вопрос.

- Кажется, да. Но… можете мне и это напомнить.

- О! С удовольствием! Вы — мисс Кэтрин Найтингейл, дочь баронета...

- Дочь баронета, - потрясенно выдохнула Кэт и снова провела по глазам рукой в напрасной надежде прозреть. Да что же это такое?? Ее окружают люди, которые хотят свести ее с ума?..

- Сейчас вы находитесь, - продолжала меж тем француженка, - в поместье своего жениха, его светлости герцога Кларенса, и очень скоро должна будет состояться ваша свадьба.

«Свадьба. Моя свадьба! Я выхожу замуж?? Господи, дай мне силы!»

- А... какой сейчас год? - Ошеломленная рассказом Жаклин, Кэтрин понимала, что ничего подобного точно не могло произойти с ней наяву. А это значит, что… Ну да. Она просто-напросто видит удивительный сон и очень скоро проснётся.

- Сейчас май тысяча семьсот девяносто третьего года, - спокойно и даже буднично ответила Жаклин.

Кэтрин не поверила бы своим ушам, не убеди она себя, что спит. Тысяча семьсот девяносто третий год!..

«Так, Кэтрин, спокойно. Это сновидение. Во сне ты попала в прошлое. Так бывает, да, конечно! Это объясняет, например, ужасные методы лечения, которые предлагал мистер Филби… И непонятное поведение и речи Молли… И появление вот этой француженки по имени Жаклин де Буа».

А вдруг это - явь? Какое-то уж слишком все вокруг подозрительно… настоящее. Звуки, голоса, даже запахи. Но как такое могло произойти? Неужели то, о чём она читала только в книгах, могло случиться с ней?

- Кэтрин, дорогая, я вижу, что вы слишком шокированы произошедшим! - взяв её за руку, произнесла Жаклин. - Вам нужно отдохнуть. Мне очень не хочется вас утомлять…

- Нет, нет, Жаклин, не уходите! - воскликнула Кэт, не желая оставаться одна в полной темноте.

- Конечно, я не оставлю вас, cheri! Я буду здесь, рядом. Но доктор строго велел не беспокоить вас долгими посещениями, - отвечала та. - Я зайду к вам попозже, обещаю.

- Спасибо вам! Ваша отзывчивость так ценна для меня! - И Кэт с чувством пожала тонкую нежную руку своей нежданной новой подруги.

6.

Шелест платья и стук каблучков Жаклин де Буа замерли за дверью; посетительница оставила также в комнате необычный, тонкий аромат духов. А Кэтрин, потрясенная всем, нежданно обрушившимся на ее и без того больную голову, в изнеможении откинулась на подушки.

«Успокойся, Кэт. Тебе всё это просто снится! Сейчас ты проснешься — и...»

Она крепко-крепко зажмурилась и больно ущипнула себя за руку. Еще раз. И еще. Затем открыла глаза… Но увы. Ее по-прежнему окружала полная темнота. Ничего не изменилось.

«Не похоже, что это сон… Тогда… тогда — что со мною? А вдруг… вдруг я сошла с ума?»

Она похолодела. Могло ли это случиться с нею? Она совсем недавно пережила боль предательства, была в глубокой депрессии. Уволилась с любимой работы, не без труда нашла это место, занималась реставрацией портрета в Кларенс-холле почти без отдыха… Все эти факторы вполне могли способствовать помутнению рассудка.

«Отсюда и странные люди вокруг, и их речи… Мне кажется, что я перенеслась в свой любимый век, который так хорошо знаю!»

Например, эта Жаклин де Буа. Что-то ведь знакомое… Точно! Ну конечно!

Когда Кэтрин была в Париже — она ездила туда на полгода по обмену во время учебы в университете — она часто посещала Лувр и другие музеи… И в Лувре видела «Портрет молодой девушки с собачкой» конца восемнадцатого века. Маленькими буквами там же, на этикетке, значилось: «Мадемуазель Жаклин де Буа, дочь графа де Буа».

На портрете была изображена девушка неземной, просто ангельской красоты: белокурые локоны обрамляли покрытое нежным румянцем личико; огромные серо-зеленые, широко распахнутые глаза смотрели немного насмешливо и вместе с тем невинно; пухлые губки мягко улыбались. А рядом был еще портрет этой же Жаклин с матерью, графиней Элен де Буа. Сходство двух женщин, их красота тогда сильно поразили Кэт...

«Ну вот, Кэтрин. Отсюда и появление в твоей комнате этой девушки-призрака. Тебе всё мерещится. Да…Ты сошла с ума!»

Она свернулась в кровати калачиком, обхватила руками колени. Слезы навернулись на глаза. Она начала всхлипывать. Боже, за что ей это? За что?.. Она не заслужила такого! Сошла с ума и ослепла! «Господь всемогущий, помоги мне выдержать все это!»

Допустим, ее вылечат. Да, возможно… Но зрение может и не вернуться. Как работать реставратором, если ты слепа?

Слезы были солеными и… очень натуральными. Они вдруг привели Кэтрин в чувство, заставили глубоко вздохнуть и сесть. А если все-таки она действительно попала в конец восемнадцатого века? И все происходящее с ней — не сон и не плод больного воображения?

О попаданках она читала не одну книгу, жанр фэнтези ей всегда нравился. «Но, — тут же спросила она себя, — разве в этих романах героиням так «везло», как мне? Я слепа! И неизвестно, вернется ли ко мне зрение! Обычно попаданки в прошлое — веселые и неунывающие девицы, они легко преодолевают все препятствия, находят любовь и в конце благополучно венчаются с какими-нибудь принцами! А я…

Так. Не раскисать. Не всё так ужасно, Кэт. Например, ты попала в век, который, слава Богу, неплохо знаешь. Ты проходила в университете историю, разбираешься в костюмах этой эпохи, в архитектуре, во всех областях искусства. Знаешь французский и итальянский языки. А ведь ты могла попасть, например, в гарем османского султана… Или к пещерным людям, в доисторическую эпоху!

А так — все более-менее тебе знакомо, люди вокруг говорят на том же языке, что и ты… И ты — дочь баронета, что немаловажно. Если, конечно, Жаклин сказала правду. Ты - дворянка, а не прислуга в этом мире. Тебе не нужно будет выносить за кем-то ночные горшки и подавать кофе по утрам».

Эти мысли немного встряхнули Кэт. К тому же, у нее есть жених… Как удивительно! Правда ли это? Если правда, то каков он собой?

«Вот бы это был мой загадочный джентльмен с картины! Такой красавец! Если я переместилась в тело той самой Кэтрин Найтингейл, я вполне могу оказаться его невестой… Ведь наши портреты висели рядом!»

7.

Это еще больше взбодрило Кэтрин. Даже мысль о слепоте больше не казалась такой ужасной. «У меня есть жених. Наверно, он любит меня. И не откажется жениться, потому что я не вижу. Если мы обручены, он не имеет права меня бросить. Это нанесет непоправимый ущерб его репутации, его честь будет навеки запятнана!»

Интересно, если она обручена — на пальце должно быть кольцо… Да! Вот оно. Довольно массивное, кстати… И камень крупный. «Значит, Жаклин сказала правду».

Девушкавдруг поняла, что хочет встать. Голова больше не кружилась, только болела, но не так сильно, как раньше. Лишенная зрения, Кэт имела осязание, обоняние и слух, и нужно было воспользоваться этими органами чувств, чтобы понять точнее, где она находится. И действительно ли перенеслась.

«Так. Вначале — кровать. Мягкая перина, гора подушек, пуховое одеяло… Пахнут свежестью и лавандой. Очень приятный запах! А что надето на мне? Рубашка... очень тонкого полотна… С вышивкой по рукавам. Наверно, белая, а рисунок — какой? Представим, что там цветочный узор, или райские птички. А это что? Похоже на кулон… Да, тут, на моей груди, крестик и кулон, может быть, золотые… Ну что ж, Кэт, идем дальше? Смелее! Спусти ноги вниз!»

Кэтрин сделала это — и ее ступни нащупали внизу мягкие уютные тапочки, отороченные мехом. Весьма удобные, на маленьком каблучке.

Взявшись за резное изголовье кровати, девушка встала. Отпустить опору было страшно, но Кэт твердо решила не бояться. Она очень осторожно шагнула вперед, вытянув перед собой руки…

«Так. Слева стена. Замечательно. Двигаться вдоль нее, не торопясь. Обои шелковистые, с тисненым узором… Какие подойдут спальне молодой леди? Наверное, розовые, в мелкий цветочек… А это что? Гм. Похоже на туалетный столик. Да, так и есть. Зеркало. Как жаль, что я не могу в него посмотреться! А перед зеркалом — осторожно, Кэт, не разбей и не урони, - флакончики… Баночки… Понятно. Место наведения моей красоты. Понюхаем-ка один флакон… Тяжелый, наверно, хрусталь. О! Какой приятный запах!»

Девушка открыла несколько баночек и понюхала и их. На столике перед зеркалом нашлись также коробочка, которую Кэт идентифицировала как шкатулку, видимо, с украшениями, а еще гребень. «Мои волосы… Я не могу их увидеть, а вот пощупать — пожалуйста!»

Она пропустила несколько прядей сквозь пальцы. Тяжелые, густые локоны. Таких у той, прежней Кэт Найтингейл, не было. И длинные — а та Кэт носила каре…

«Так. Стул перед зеркалом. Мягкая обивка… Резная спинка… Идем дальше?»

Она двигалась вдоль стены, найдя на пути круглый столик, на котором лежало что-то вроде вышивания и стояли еще одна большая шкатулка, видимо, с рукоделием, и ваза с цветами, - понюхав их, Кэт поняла, что это фиалки.

Далее за столиком обнаружилась удобная софа, на которой слепая исследовательница комнаты пять минут передохнула, нащупав в углу, на подушке, книгу, а за подушкой - какую-то тетрадь в мягком, похожем на кожу, переплете.

Затем был камин, на полке которого стояли, скорее всего, большие часы, а углы украшали фигурки… так, пощупаем… вроде бы с крыльями. Кэт подумала, что это могут быть ангелочки, и улыбнулась, мысленно представив пухлых крылатых младенцев.

...А дальше было окно. Которое Кэтрин, отдернув на ощупь занавесь, открыла, впустив в комнату солнце, согревшее лицо, а также поток свежего воздуха… и — о Боже, что это? - ошеломляющий, сладкий запах цветущей сирени. А ведь та Кэт приехала в Кларенс-холл в ноябре!

Девушка замерла, закрыв глаза, опершись на подоконник и впитывая в себя солнечные лучи и чарующий аромат. Теплый воздух… И сирень. А ведь Жаклин говорила, что сейчас май! Она не солгала.

«Как же хорошо! Весна!» Кэт медленно открыла глаза… И застыла. Смутное, размытое пятно перед глазами… Но это же, несомненно, оно, оно!! Солнце!!

Сердце девушки так и подпрыгнуло. «Зрение возвращается! Раз я вижу солнце, - значит, я не безнадежна! Боже, какое счастье!!»

Главы 8-11

8.

Кэтрин настолько обрадовалась своему открытию, что даже запела.

Тут в комнату кто-то вошел.

- Жаклин? - обернулась девушка.

- Нет, мэм, это я, Молли. Зачем вы встали, Господь всемогущий? Да еще и песни поете. Доктор велел вам лежать.

- Молли, представляешь: я вижу солнце!

- Вот и хорошо. - Горничная подошла к ней. - Но давайте-ка ляжем в постель, ваша милость. Смотрите: вы побледнели.

Да, у Кэтрин снова закружилась голова. Благодарно улыбнувшись, она протянула Молли руку, и с помощью служанки дошла до кровати и легла.

- Вот так-то лучше… Не нужно ли вам чего, мэм? Может, хотите чаю?

- Нет. Ничего не хочу. Скоро, наверное, вернется Жаклин, и мы с ней поговорим… Молли, скажи-ка: сейчас правда весна?

- Да, ваша милость.

- И сирень цветет?

- Прямо у вас за окошком, рукой дотянуться можно.

- Сорви, пожалуйста, одну веточку.

- Слушаюсь.

Через минуту Кэт прижала к лицу благоухающую ветку. Как хорошо!.. Этот запах почему-то почти полностью убедил девушку в том, что она действительно попала в прошлое.

«Мне придется смириться с этим. Может, это временное явление, и скоро я снова перемещусь обратно? Во всяком случае, мне надо быть осторожной в словах и поступках. Ведь меня могут счесть сумасшедшей и упечь в какой-нибудь Бедлам* (*сумасшедший дом в Лондоне)!»

- Я вижу, мэм, вам гораздо лучше, - сказала Молли.

- Да.

- А то я уж хотела попросить леди Блэкуэлл написать письмо вашей матушке, чтобы она узнала, что с вами приключилось.

- Моей матушке?.. - встрепенулась Кэтрин. О Боже! У нее есть мать?!

- Да.

- А… где она сейчас?

- В Бате, мэм.

- Ах вот как… - Кэт спохватилась. Нужно объяснить горничной, почему она задает ей такие вопросы. - Послушай, Молли, ты, конечно, удивляешься, что я об этом спрашиваю… Но, видишь ли, после удара по голове я… кое-что забыла и никак не могу вспомнить. Ты понимаешь?

- Еще бы, ваша милость! - ответила служанка. - Мне это ох как знакомо. Дядя мой, знаете, любил выпить, и однажды приложили его в трактире кочергой по башке. Так он ровнехонько месяц не мог ничегошеньки вспомнить, даже как его зовут и где он живет! И очухался, только когда кто-то догадался окатить его с ног до головы ведром с ледяной водой.

- Что ты говоришь!

- Да уж… Было дело. После этого он сразу вспомнил все, вот ей-богу, так и было.

- Тогда ты меня должна понять... Скажи: а

что моя мать делает в Бате?

- Она там лечится. Она сильно кашляет, врачи прописали ей воды.

- А… кроме мамы… у меня есть родные? - осторожно поинтересовалась Кэтрин.

- Никого. Ваш батюшка преставился два года назад, сразу после того, как помер ваш старший братец Томас. Упокой, Господи, их души.

«Мать! У меня есть мать!» Известие сильно потрясло Кэт. Какое-то время она лежала, глубоко задумавшись. Молли, сопя, что-то делала в комнате, не уходила.

- Доктора, может, позвать? - спросила вдруг горничная. - Он еще тут. Надо, верно, сказать ему, что вы свет увидели. И про память тоже.

- Пока не надо… - Кэт поморщилась, вспомнив о русских пиявках и ланцетах мистера Филби. - Молли, это про меня ты говорила, что я жадная и злая?

- Ну… - пробормотала та, похоже, очень смущенная, - вы, значится, слышали?

- Слышала.

- Это я так… Джордж мне нравится, мэм… И я хотела просто, чтоб он меня пожалел… Потому и ляпнула это.

- Значит, я не злая? И не бью тебя?

- Ни кончиком пальца ни разочка не трогали. Ей-Богу, - тотчас произнесла Молли.

- А насчет жадности?

- Ну… Есть такое… Да ведь оно понятно: вы с матушкой бедные, медяки и то считать привыкли…

- Бедные?

- Да.

- Но - я же, кажется, выхожу за герцога. Так ведь?

- Да, - оживилась горничная. - Уж и повезло вам, мисс! И матушка ваша так уж рада, так рада! Его светлость деньги дал, чтоб она в Бат могла поехать, дом для нее снял… А, ежели что, обещал отправить ее аж на Ма… на Мо... - Она пыталась вспомнить незнакомое название.

- На Майорку? Или Мадейру? - подсказала Кэтрин.

- Да. Вот. Куда-то туда.

- Понятно. - Кэтрин взбила подушку и собиралась расспросить горничную подробнее о своем щедром женихе, но тут в голове что-то словно выстрелило, и она даже вскрикнула от острой боли.

- Мэм, что с вами?

- Не знаю… Очень больно… - Кэт осторожно дотронулась до затылка. Там была большая шишка.

- Как же вас угораздило, - промолвила служанка. - Ложитесь-ка, вот так. Не шевелитесь. Удобно вам?

- Почти… Молли, а как это случилось? В саду, да?

- Точно так, в саду. Вы под тот дуб читать да рисовать ходили. И утречком, три дня назад, снова пошли. По холодку, значит. Час прошел, другой, солнце выше, выше… Дай, думаю, шляпку вашей милости отнесу, не ровен час головку напечет.

- И?..

- Иду и вижу: лежите вы под деревом, личико-то мела белее, ровно мертвая, а рядом сук валяется, здоровенный такой. Я подбежала… а голова ваша в крови, и сук, значит, тоже.

- Он свалился на меня сверху?

- Может, и так. А может… - Молли резко замолчала. Потом добавила: - Я побежала за подмогой, а тут как раз его сиятельство с леди Жаклин вышли из дому... Ну, в общем, его сиятельство поднял вас на руки и бегом перенес сюда. И три денечка вы тут и пролежали.

- Хорошо… Я поняла… - прошептала Кэтрин. - Ты пока ступай, Молли.

- Слушаюсь, мэм.

Горничная ушла. Кэт осталась одна. Ее хорошее настроение разом испарилось. Что-то подсказывало ей, какой-то внутренний голос, что произошедшее с нею три дня назад не было несчастным случаем.

Ее хотели убить. Кто? За что? Почему?

«Вдруг убийца где-то рядом? И ждет удобного случая, чтоб повторить попытку? А я слишком слаба… да еще и лишена зрения… И я ничего, совершенно ничего не знаю о тех, кто живет здесь, кто меня окружает! Может, это та француженка, Жаклин? Или тот, кого Молли назвала «его сиятельство»? Или сама Молли? А, может - мой жених, имени которого я так и не узнала? - Кэтрин натянула одеяло до подбородка, она вся дрожала. - Господи, мне страшно, страшно!»

9.

Однако предаваться страхам, быть может, совершенно напрасным, Кэт долго не стала. Кто знает - может, это все-таки сон, и она вот-вот проснется?

В любом случае, она ничего не могла предпринять. Приходилось положиться на судьбу. Слишком мало она находилась в этомвремени, слишком мало было у нее сведений о себе, об этом доме и его обитателях.

Она откинула одеяло, села в постели, подтянула к животу колени и уткнула в них подбородок, глубоко задумавшись.

«Никому не доверять. Да. Однако мне так нужен хоть один друг, союзник! Быть может, Жаклин? Судя по голосу, она молодая женщина. И вроде бы говорила искренне… Вот только ее фраза: «Вы совсем-совсем ничего не помните?» Как будто она хотела проверить, действительно ли я потеряла память…»

Горничная Молли? Тоже темная лошадка, хоть по речам и совсем простушка, но, похоже, падкая на деньги. «Такая может легко обмануть, предать...»

Кроме врача, Кэт больше ни с кем пока больше не общалась, поэтому, увы, ей оставалось лишь ждать, что будет дальше. Вот если бы ее мать была здесь…

«Мама. У меня есть мама! Как удивительно… Попасть в восемнадцатый век, чтобы обрести мать».

И еще — таинственный жених, его светлость герцог Кларенс. Он в отъезде, как поняла Кэт. Когда вернется? Какие у нее с ним отношения? Они вступают в брак по любви? И снова — воспоминание о портрете, над которым она работала. «Вот если бы это оказался он...»

И тут девушка вздрогнула. Она слишком погрузилась в свои мысли, но вдруг почувствовала… Да, в комнате кто-то есть. И этот кто-то смотрит на нее. Как он вошел так тихо? И кто это?

Кэтрин замерла, едва дыша, вперив невидящий взгляд в то место, где находилась дверь. Вошедший — или вошедшая? - стоял там, она явственно ощущала его присутствие.

Очень хотелось снова укрыться одеялом, с головой. Или громко закричать. Но вдруг это Молли или Жаклин? Вдруг ее страх не обоснован?

Кэт моргнула. И неожиданно… да, она увидела! Темную неподвижную тень, фигуру, показавшуюся испуганной девушке очень высокой. Фигура не двигалась. Была ли она мужской или женской?

- Жаклин? Это вы? - Кэтрин хотела спросить это громко, но вышел тоненький комариный писк.

Теньне ответила. Но она как будто шагнула вперед, став больше и заставив Кэт в панике выставить перед собой руки.

- Не приближайтесь… Кто бы вы ни были — не смейте… Я буду кричать…

Но сможет ли она крикнуть? Рот пересох, дыхание сперло от ужаса. А под рукой ничего нет, чтобы попробовать защититься. Почему, бродя недавно по комнате, она не открыла шкатулку для рукоделия? Там наверняка нашлись бы ножницы, и, возьми она их, спрячь под одеяло, — у нее было бы сейчас хоть какое-то оружие!

- Кто вы? - спросила девушка, стуча зубами. - Зачем пришли?.. Уходите! Уходите, я не боюсь вас!

Фигура, не отвечала. И тогда Кэтрин взвизгнула — и, схватив одну из подушек сзади себя, метнула в нее. Орудие Кэт, пущенное дрожащей неверной рукой, конечно, не попало. Подушка шмякнулась куда-то на пол.

Со стороны до смерти перепуганной Кэт то был жест отчаяния; но он спас девушку. Тень шагнула назад… И исчезла, так же тихо и молча, как и вошла.

Кэтрин долго не отводила глаз от двери. Ее бил озноб. Кто бы ни был приходивший — его намерения, очевидно, не являлись добрыми. Иначе он заговорил бы с Кэт, не стоял бы молча.

Девушка всхлипнула. Боже, как же он — или она — напугал ее! Она заплакала, и плакала довольно долго. А когда, наконец, слезы иссякли, Кэт вдруг обнаружила, что они произвели ошеломляющий эффект.

Она увидела очертания комнаты и окружающие предметы — да, размыто, тускло, будто сквозь толстое полупрозрачное стекло, - но увидела! Зрение возвращалось к ней.

10.

Кэтрин немного взбодрилась, страх отступил. Слепота проходила; возможно, совсем скоро зрение вернется полностью.

Пришла Молли. Кэт спросила, не заходил ли к ней кто-нибудь, но горничная отвечала, что была на кухне и не знает.

- Я вам поднос с едой приготовила. Кушать хотите, мисс?

- Ой, очень, - сказала Кэт, и желудок в подтверждение ее слов утробно заурчал.

Вскоре Кэтрин вкусно поела. Молли кормила ее с ложечки. Вообще-то, Кэт уже начала различать и мелкие предметы, но решила пока не говорить об этом никому. Кто знает, что ждет ее дальше?

Она исподтишка рассматривала Молли. Та оказалась рыжей полной девушкой, с копной буйно вьющихся волос, выбивающихся из-под белого чепца, с большими водянистыми, навыкате, светло-голубыми глазами и с россыпью веснушек на простодушном и в то же время лукавом личике.

Можно ли было положиться на служанку? Ее физиономия не внушала Кэт особого доверия. Скорее, в наперсницы годилась Жаклин де Буа… Ведь хоть кто-то здесь, в Кларенс -холле, должен же быть не против нее!..

После еды Кэтрин начало клонить в сон, и она часик вздремнула. А проснувшись, почувствовала прилив бодрости и сил.

- Молли, есть ли в моих комнатах балкон? Я хотела бы посидеть на нем, подышать свежим воздухом.

- Есть, ваша милость. Выходит как раз на подъездную аллею.

- Проводи меня туда. Там есть на чем посидеть?

- Кресла поставлены, мэм.

- Вот и хорошо. Я подремлю там немного.

Во время обеда Кэтрин так и подмывало спросить у горничной про своего жениха. Но она отчего-то боялась. Ее рассудок, она чувствовала, мог не выдержать, если герцог Кларенс окажется…

Да, себе она могла признаться. Окажется кем-то другим, а не джентльменом с картины. Которым, Кэт сознавала это, она увлеклась, еще когда реставрировала его портрет. Слишком красив! И, если даже мужчина на полотне вызывал в девушке бурю чувств, - то что будет, встреть она его наяву?..

Комнаты Кэтрин находились на верхнем этаже. С помощью Молли Кэт надела красивый, изумрудного цвета, расшитый золотом атласный шлафрок и шляпку с широкими полями. Ей ужасно хотелось посмотреть на себя в зеркало, но при горничной она не могла сделать этого. Придется подождать.

Опираясь на руку служанки, девушка вышла на балкон. Оттуда открывался изумительный вид — как и говорила горничная, на длинную, обсаженную тополями, подъездную аллею, заканчивавшуюся около ступеней, ведущих в нижний холл поместья, большим и широким, выложенным разноцветным камнем с геометрическим узором, кругом. В центре этого круга располагался бьющий струями фонтан с полуобнаженными наядами.

Кэтрин с трудом подавила возглас изумления и восторга, вовремя спохватившись: ведь она же слепа и не может видеть всей этой красоты. Как же отличался этот чудесный вид от того Кларенс-холла, который предстал ее глазам в том времени!

Кэт опустилась в одно из четырех кресел, стоявших на балконе — вернее, это была открытая терраса, просторная, огороженная балюстрадой из белого мрамора. Девушка отпустила Молли и осталась одна.

11.

Она сидела, рассматривая открывающуюся с балкона даль — холмистую, а кое-где и гористую, с нагромождениями скал и камней, возвышенность, на которой живописно, яркими мазками всех оттенков зелени, были разбросаны купы кудрявых деревьев. Кларенс-холл располагался на довольно высоком холме, и вид с верхнего этажа был великолепный.

Теперь Кэт была уверена, что действительно перенеслась. Напоенный солнцем и весной воздух был полон ароматов; гудели в кадках с цитрусовыми деревьями, высаженными вдоль балюстрады, пчелы и шмели, порхали бабочки. Куда ни кинь взгляд — картина покоя, мира, и ничто не напоминает о грядущих веках, с телефонами, телевизорами, машинами, самолетами...

Как странно было слышать тишину! Где оно, скоростное шоссе? Его не было и в помине; вон на его месте - извилистая узкая каменистая дорога, и по ней едет одинокий всадник; вон на пригорке пасутся коровы, и сидит под деревом пастушок с кнутом; вон двое фермеров едут на телеге, запряженной крепкой лошадкой…

Конец восемнадцатого века. С ума сойти! Как интересно было бы побывать и в Лондоне, и в Париже! Во Франции сейчас революция, как сказала Жаклин, — там опасно. Ну, а здесь, а тихом мирном Дербишире, разве нет? Ох, вот бы тот сук упал с дерева сам, как же страшно предполагать, что кто-то действительно хотел убить ее, Кэт!

Не думать об этом. Думать о том, что можно поехать в Лондон... И, конечно, и здесь всё осмотреть, заглянуть во все уголки графства…

Она вдруг увидела вдалеке, в конце широкой подъездной аллеи, двух всадников. Они явно направлялись в сторону Кларенс-холла. Оба в темных одеждах, один на вороном, другой — на рыжем коне.

Кэт надвинула шляпу чуть ниже, откинулась на спинку кресла и продолжала следить из-под широких полей за приближающимися путниками.

Они ехали не слишком быстро, но по мере приближения девушка смогла разглядеть их лучше. Один из всадников был мужчина, на нем были темно-серые сюртук и бриджи и коричневые сапоги. На голове — белая треуголка.

Рядом с ним гарцевала на рыжем коне дама, вся одетая в черное: она сидела в дамском седле, на ней была амазонка, голову украшала шляпка с длинной вуалью.

«Не мой ли это жених?» - подумала Кэт, пытаясь разглядеть лицо мужчины. - Высок… Хорошая фигура… Прекрасно держится в седле… Это вполне может быть он!»

Вдруг всадники остановились. Джентльмен соскочил с лошади, подошел к коню дамы и подал ей руку. Опершись, однако, не на нее, а на плечи мужчины, почти обвив их руками, черная амазонка грациозно и легко соскользнула на землю.

Какое-то время женщина так и замерла в этой позе, казалось, она обнимает джентльмена. Кэт вся обратилась в зрение.

Мужчина наконец отстранился — медленно и, как показалось Кэтрин, неохотно. Дама, видимо, начала что-то говорить ему, довольно бурно жестикулируя, размахивая маленьким хлыстиком и притопывая ножкой. Затем вдруг кинулась ему на шею и… «Она его целует!»

Ответил ли джентльмен на этот поцелуй, Кэт рассмотреть не смогла. Скорее, показалось ей, да, чем нет. Во всяком случае, он не оттолкнул даму.

А она так же неожиданно резко отстранилась от своего спутника, повернулась на каблуках, подхватила рукой в перчатке шлейф амазонки и устремилась почти бегом к Кларенс-холлу. Джентльмен неторопливо последовал за ней, ведя в поводу лошадей.

Теперь Кэт увидела лицо черной амазонки. Да… Несомненно — то была Жаклин де Буа, та самая девушка с портрета в Лувре! Раскрасневшаяся, с крепко сжатыми губами и ярко сверкающими — не от слез ли? - глазами, она подбежала к парадному крыльцу, на миг подняла голову вверх, на балкон, — Кэт едва успела отвести взгляд, — и исчезла из поля зрения, начав подниматься по ступеням.

Вскоре подошел и джентльмен. Он отдал поводья подбежавшему с низким поклонами конюху. Затем снял треуголку, затенявшую лицо, и передал головной убор еще одному слуге, который тоже тотчас появился будто ниоткуда и также начал низко кланяться.

И у Кэт захватило дух. Черные густые волосы, забранные сзади в хвост… Синие глаза — даже издалека она видела их густой насыщенный цвет… Это был он, он, прекрасный гордый джентльмен, ее мужчина со старинного портрета!!

Главы 12-15

12.

Сердце Кэтрин стремительно забилось. Ради встречи с одним этим мужчиной она отдала бы все на свете, чтоб переместиться в этот век! И ее желание сбылось! Он рядом, он здесь… Она видит его воочию!

И как же он хорош собой, какая гордая осанка, какие уверенные, четкие и вместе с тем полные достоинства жесты! При своем высоком росте и очень развитой мускулатуре, которых не скрывала ткань костюма, он двигался грациозно, словно крупный хищник — леопард или тигр.

Она не отрывала глаз от его смуглого лица. Оно было замкнутым и надменным; такое выражение и должно быть на лицах аристократов, он и на портрете выглядел высокомерным. Но это не отталкивало Кэт, наоборот, ее безумно тянуло к этому мужчине.

Он тоже поднял голову и посмотрел на балкон, и снова Кэт едва успела отвести глаза в сторону. Когда же снова взглянула вниз — незнакомец уже исчез из виду.

Но кто он? Неужели… Да, да, она была уверена: он и есть ее жених. Все говорило об этом: в каждом движении, повороте головы чувствовался хозяин поместья, а как подобострастно встретили его слуги! Конечно, он — его светлость герцог Кларенс, ее будущий муж! И никак иначе!

Но что означала тогда виденная ею, Кэтрин, сцена с Жаклин? Ведь не могло быть сомнений, что между этими двумя существуют отношения. То, как француженка соскочила с коня, как затем бросилась на шею герцогу и прильнула губами к его губам — всё было слишком очевидно.

Кэт сжала кулаки, ревность окатила ее горячей волной. Даже Джереми она так не ревновала, как этого мужчину — еще даже не будучи с ним знакомой, не зная его имени!

— Он — мой! Только мой! Никому его не отдам! Ни за что! Клянусь, ты его не получишь… — пробормотала она.

Кашель за спиной, в двух шагах, заставил Кэтрин подскочить в кресле от неожиданности.

Она обернулась. Высокая молодая женщина в темно-бордовом платье стояла прямо за ее спиной.

— Я вас напугала, мисс Найтингейл, — холодно произнесла незнакомка. И добавила язвительно: — Простите, не хотела помешать вам любоваться красивыми видами.

Во взгляде ее синих глаз Кэт уловила нескрываемую неприязнь. Эти глаза незнакомки и легкая смуглость лица говорили о том, что, возможно, она родственница герцога Кларенса, — вот только волосы у нее были темно-русые.

Последние слова женщины заставили Кэтрин вспыхнуть: незнакомка явно поняла, что больная вовсе не слепа. И, скорее всего, слышала бормотание Кэт…

«Ну и пусть: что тут такого? Герцог мой жених, и я могу называть его своим хоть с утра до вечера!» — подумала девушка. Но все равно, ситуация получилась крайне неловкая.

13.

— Оказывается, вы умеете краснеть.

Женщина не собиралась щадить Кэт. Тон ее был сухим, насмешливым и крайне нелюбезным.

Однако Кэтрин решила, что невесте герцога Кларенса не пристало стыдиться чего бы то ни было. Она сняла шляпу и гордо вскинула голову.

— Я совсем недавно поняла, что зрение вернулось.

— Это замечательно, поздравляю вас. Значит, мы будем иметь удовольствие лицезреть вас вечером за ужином?

— Непременно. — Кэт ответила незнакомке холодной улыбкой. Очень хотелось бы знать, кто она… Но спрашивать не хотелось. Женщина явно не была расположена к ней.

— В таком случае, будем ждать вас. Если вы забыли за эти три дня — ужин ровно в восемь. Кстати, мисс Найтингейл, к этому времени мы ждем и моего отца.

Последние слова были как будто особо подчеркнуты. Кэтрин слегка насторожилась.

— Я очень рада, — осторожно промолвила она.

Женщина усмехнулась:

— Еще бы, дорогая! Наконец-то ваш будущий муж вернется к вам. И вам не придется давать клятв, которых вы никак не сможете выполнить.

— Клятв?.. — растерянно ответила Кэтрин, пытаясь понять, шутит незнакомка или нет насчет своего отца.

— Да. Я же слышала — уж простите — ваши слова: «Клянусь, ты его не получишь. Он мой, только мой!» Мне кажется, мисс Найтингейл, удар по голове лишил вас памяти. Вы перепутали: вы выходите замуж не за Гарольда, о котором говорили так горячо, а за нашего отца — его светлость герцога Оливера Кларенса.

— Что?.. — пробормотала ошеломленная Кэтрин. — Я?.. За… вашего отца?..

— Именно так. — Незнакомка смерила ее презрительным взглядом. — Хэла… то есть, моего брата Гарольда, маркиза Эрмитеджа, — вы потеряли навсегда, отказавшись стать его женой. Нанеся ему страшный удар, опозорив при всех. И вините в этом лишь себя, милочка, — свои корысть, любовь к интригам, мстительность и хитрость. Я уверена, что это именно вы настраиваете отца против Гарольда! Вы жаждали реванша за смерть вашего брата, хоть Хэл и не был виноват в его гибели… Но вам придется расплатиться за всё, и скоро, я обещаю. А теперь позвольте мне покинуть вас.

И она повернулась и удалилась с балкона, оставив Кэт в растерянности и ужасе хлопать глазами. «Я — невеста герцога Оливера Кларенса!.. Отца этой дамы! Боже, как такое могло случиться? Нет, нет, только не это!»

Придя в себя, Кэтрин опрометью бросилась в комнату. Какое-то время она ходила по ней, схватившись за голову и потирая шишку — место удара снова начало сильно болеть. Но еще большим ударом было то, что сказала неизвестная леди. «Я собираюсь замуж за старика! Может быть даже — за того, с портрета… Доброго дядюшку с бородавкой на носу!»

Нет, нет, этому не бывать! Она не станет женой никого, кроме… Гарольда.

«Да, его зовут Гарольд. Или сокращенно — Хэл. Гарольд, маркиз Эрмитедж… Красивое имя, и фамилия — как у заказчика, которому я реставрировала картину… Но, Господи, как же так? Почему я отказалась стать его женой? Это правда? Предпочла ему — его отца? Может, я умалишенная? Может, мне и в самом деле нужно отправиться в Бедлам? Эта женщина… Она злая, злая! И ненавидит меня! Вдруг это она хотела убить меня?»

Она всхлипнула — и, наконец, остановилась. И оказалась перед зеркалом. На Кэт смотрела та самая девушка с портрета — красавица с надменным белоснежным лицом. Темно-каштановые локоны падали в беспорядке на плечи, спину и грудь. Красиво изогнутые, но бледные губы вздрагивали — над верхней губой, в углу рта, была маленькая черная родинка. Ярко-зеленые, обрамленные длинными ресницами, не нуждающимися в подведении туши, глаза сияли от не пролитых слез. На груди ярко сверкали золотой крестик и кулон с изображением маленькой птички — Кэт подумала, что это, скорее всего, соловей* (Найтингейл переводится как соловей).

«И такая красавица выйдет за старого герцога? — Кэт думала о себе настоящей, будто о какой-то другой девушке, не в силах осознать, что это она теперь и есть. — Зачем, зачем ты отвергла красавца Гарольда, зачем согласилась отдать руку старику? Кто заставил тебя? Та женщина сказала, что ты корыстна, хитра, что ты интриганка. Что ты мстила Хэлу за смерть своего брата… Томас, так ведь зовут твоего брата?.. Неужели ты такая и есть, мисс Кэтрин Найтингейл, дочь баронета, моя тезка? Не верю! Не верю!»

14.

Энн, дочь герцога Оливера Кларенса и вдова лорда Блэкуэлла, вышла из комнат Кэтрин Найтингейл раздраженная донельзя. Боже, как же она ненавидит эту выскочку, эту хитрую лгунью!

«Даже сейчас она умудрилась притвориться, что якобы ослепла! Может, и те три дня, что провела в постели, симулировала! Мнимая больная! О, она на всё способна, на всё! И ведь какая интриганка — заполучив нашего отца, всё еще думает о Гарольде!»

Пылая от гнева, Энн шла по коридору. И столкнулась в его конце с Гарольдом, идущим навстречу.

— Здравствуй, брат.

— Энн, дорогая, я хотел зайти к тебе утром, но твоя горничная сказала, что у тебя всю ночь была мигрень. Как ты?

— Если честно, Хэл, плохо. Но дело не в моей голове. А в этой мерзкой Кэтрин Найтингейл.

Красивое лицо Хэла потемнело.

— Прости, брат… Я понимаю, что тебе даже ее имени слышать не хочется. Но какая же она лживая и изворотливая! Врач сообщил, что она ослепла от падения на голову той ветки. И Жаклин подтвердила это, она была у нее. И я решила тоже навестить больную — все-таки она тут гостья, и мы должны, увы, соблюдать правила приличия, — и что же обнаружила?

— Что?

— Что она прекрасно всё видит, Хэл! Никакой потери зрения нет и в помине! — Энн была так зла, что даже ногой топнула, хотя была прекрасно воспитана и умела держать себя в руках.

— Ты ошибаешься, — ответил он. — Я заглядывал к ней — она в самом деле ослепла, она не увидела меня.

— Не знаю, — Энн раздраженно деренула плечом. — Меня — прекрасно увидела! Ох, брат, мы должны, должны что-то сделать с этой дрянью! Неужели она войдет в нашу семью, станет женой отца? Я не выдержу этого, Хэл! Я просто не выдержу!

— Энн, возьми себя в руки. — Гарольд взял ее под локоть и повел в гостиную, где они сели на диван. — Милая моя сестра, что мы можем сделать? Мисс Найтингейл уже обручена с отцом. Нам остается только смириться.

— Хэл, ты же видишь, какова она! Ты знаешь ее натуру! Как она изображала любовь к тебе, любая актриса Друри-Лейн* (старейший театр в Лондоне) позавидовала бы! И что же? Она бессовестно и нагло бросила тебя прямо в день помолвки, опозорила перед всеми, объявив, что выходит за нашего отца!

— Энн, прошу тебя…

— Я знаю, что причиняю тебе боль, брат. Прости. — Она накрыла своей ладонью его сжавшуюся в кулак руку. — Но неужели мы позволим ей стать герцогиней Кларенс? После нашей мамы…

— Да. После мамы, — задумчиво и мрачно произнес Гарольд.

— Хэл, милый… Что-то надо придумать.

— Что, Энн? Поговорить с отцом, убедить его? — Он криво усмехнулся. — А могу ли я называть его отцом — после того, как он так ясно дал мне понять, что не считает меня более сыном?

Энн вздрогнула. Но он не заметил этого и продолжал:

— Я удивлен даже тем, что он пригласил меня в Кларенс-холл. Я был уверен, что свадьба состоится без меня.

— В отношении к тебе папы тоже ее вина — этой выскочки, этой жадной нищенки! — вскинулась Энн. — Знаешь, Хэл… — она на мгновение запнулась, словно подбирая слова, — я уверена — это ее заслуга! Она наговаривает на тебя отцу, пользуясь тем, что он влюблен в нее. И знаешь причину?

— Скажи.

— Представь: если папа откажется от тебя и лишит наследства и титула маркиза… А эта особа родит ему сына… Всё достанется не тебе, а ее ребенку! На это она и рассчитывает, хищница!

— Возможно, ты и права. — Хэл потер ноющее плечо. Рана никак не хотела затягиваться полностью, постоянно ныла.

— Брат, болит? — тотчас встревоженно спросила Энн.

— Мистер Филби считает, что рана в неплохом состоянии. Что его бальзам поможет очень скоро.

— Дай-то Бог!

— Но вернемся к нашему разговору, сестра. Так ты считаешь, что мисс Найтингейл…

— Да. Это ее происки, уверена! Иначе почему папа так резко изменился к тебе? — Она нервно сжала руки. — Конечно, ты не был ангелом, ты вел разгульную жизнь… Впрочем, ты и сам это знаешь. Но теперь ты изменился. Влюбившись впервые, стал другим, бросил всех своих распутных приятелей. Как я радовалась за тебя! И к чему всё это привело?

— Да, — глухо сказал Гарольд.

— Батюшка всегда тебя прощал, все дуэли, пьянство, женщин… Списывал на твои молодость, темперамент, горячий нрав. Отчего же теперь он вспомнил прошлое, постоянно третирует тебя, грозится лишить наследства? Он ревнует тебя к этой особе, несомненно. Но тут есть что-то еще. И я знаю, что. Вернее — кто. В этом виновна она! Она таким образом мстит тебе за смерть своего брата Томаса. Но она к тому же еще и безмерно корыстолюбива и жаждет возвыситься. Дочь разорившегося баронета станет герцогиней Кларенс, супругой богатейшего вельможи Англии! Это ли не предел мечтаний для нее? Такие готовы на все, брат, пойдут по головам, лишь бы добиться цели!

15.

— Наверное, ты права, сестра, — промолвил с горечью Хэл. — Я не разглядел ее натуру, не понял, что она собой представляет.

— Ты все еще любишь ее?

— Нет. Конечно, нет. — Он надменно вскинул голову. — Эта женщина ничто для меня.

— Однако, когда ее нашли под дубом… Я видела, как ты нес ее на руках, как помчался сам, верхом, забыв о ране, за врачом!

— Я не хочу ее смерти, Энн. И, раз уж речь зашла об этом… Как ты думаешь, кто мог ударить ее по голове тем суком?

— Брат, ну что ты так смотришь на меня? — Энн вскочила. — Ты что — думаешь, что я могу быть замешана в подобном?..

— Твоя ненависть слишком бросается в глаза. Ты женщина решительная, смелая. И способна на такой поступок — ради своих близких.

— Я не делала этого! — с жаром вскричала она. — Хэл, и почему ты думаешь, что ее ударили? Сук упал сам!

— Я говорил с нашим садовником. Он служит здесь тридцать лет — и он человек достойный и ответственно относится к своей работе. Он сказал, что внимательно следит за всеми деревьями в саду и тотчас спиливает сухие ветки, когда они обнаруживаются.

— Он мог недоглядеть… Хэл, я не виновата! И мне претит оправдываться перед тобой. Ты что — мне не веришь? Никто здесь не мог так поступить! Ты — вне подозрений. Кто еще, кроме нас? Остается Жаклин — но разве этот ангел, эта девушка с золотым сердечком способна на такое? Видишь — нам некого подозревать! Ветка рухнула сама! Давай больше об этом не будем говорить.

— Хорошо, сестра.

— Поговорим лучше о том, что нам делать с этой выскочкой.

— У тебя есть идея?

— Да. Хэл, времени у нас мало. Вернется отец, день свадьбы приближается… Милый брат, то, что я придумала, тебе, безусловно, не понравится. Но, кажется, иного выхода нет.

— Говори.

— Ты должен скомпрометировать эту женщину в глазах нашего отца.

— Каким образом?

— Любым! Любым, каким посчитаешь нужным! Отец должен увидеть ее истинное лицо. Понять, на ком собирается жениться. И порвать с нею!

— Энн, выразись яснее. Что я должен сделать? Поцеловать ее? Уложить в постель?

Она покраснела.

— Что угодно. Эта тварь все еще в тебя влюблена, я сама слышала, как она говорила, что никому не отдаст тебя. Она низка и подла, и ты смог бы увлечь ее и…

— Ни за что и никогда! — Синие глаза Гарольда вспыхнули гневом. — Энн, я отвергаю твой план — и слышать о нем не хочу!

— Брат, но…

— Я сказал все. Dixi*.(лат. — я все сказал).

— Ну что ж, — вздохнула его сестра, — в таком случае… Она выйдет за нашего отца и очень скоро мы будем приветствовать ее как новую герцогиню Кларенс.

— Именно так, — подтвердил Хэл. — Кстати, Энн, возможно, скоро ты будешь приглашена на еще одну свадьбу.

— Какую?

— Мою и Жаклин де Буа.

— Вы с Жаклин?.. Хэл, ну хоть одна приятная новость! — Энн расцвела улыбкой. — Собственно, я так и думала… Заметила, как она смотрит на тебя! Брат, как же я рада! Эта чудесная девушка исцелит все, все твои раны!

Гарольд не улыбнулся в ответ, складка появилась между его прямыми черными бровями, и Энн тотчас заметила это.

— Хэл?.. Тебя что-то тревожит?

— Я не люблю ее, — сказал он тихо. — Вернее, люблю — но лишь как сестру.

— Но… тогда какая же свадьба? — растерянно промолвила она.

Он прошелся по комнате, кусая губы. Затем остановился перед Энн и произнес:

— Я вынужден жениться на Жаклин.

— Не понимаю тебя.

— Ты была замужем, Энн, и должна бы понять, — усмехнулся он.

— У вас… Вы… Вы что — были близки?

— Да.

— Когда же это… произошло?

— На корабле, на котором мы плыли из Франции.

— Хэл! Я не верю своим ушам! — ахнула в ужасе Энн. — Жаклин невинное дитя… наша кузина! Она совсем недавно лишилась отца и матери, пережила все ужасы французской тюрьмы! Как ты мог сделать такое с нею?..

Лицо Гарольда пошло пятнами. Он довольно долго не отвечал сестре, затем тихо заговорил:

— Я избегал разговора об этом, Энн, хоть ты и просила рассказать во всех подробностях, как я освободил нашу кузину. Время пришло. Слушай.

Главы 16-18

16.

— Хэл! Я не верю своим ушам! — ахнула в ужасе Энн. — Жаклин невинное дитя… наша кузина! Она совсем недавно лишилась отца и матери, пережила все ужасы французской тюрьмы! Как ты мог сделать такое с нею?..

Лицо Гарольда пошло пятнами. Он довольно долго не отвечал сестре, затем тихо заговорил:

— Я избегал разговора об этом, Энн, хоть ты и просила рассказать во всех подробностях, как я освободил нашу кузину. Время пришло. Слушай. Ты же помнишь, как Жаклин прислала известие, что находится в Консьержери* (тюрьма в Париже) вместе с родителями… Она молила меня о помощи, и я не мог не откликнуться на этот отчаянный призыв. Тем более, что меня ничто более не удерживало в Лондоне. Мисс Найтингейл порвала со мной, я был свободен…

— Да, я помню.

— Я немедленно отправился во Францию. Не буду рассказывать, как добрался до Парижа… Париж!.. Там все бурлило и кипело, головы аристократов так и катились под нож гильотин, везде распевали «Марсельезу»… И моя жизнь, поверь, висела на волоске, как и жизни Жаклин и ее родителей.

— Брат!..

— Сестра, там творился ужас. Увы, мне не удалось спасти тетю Элен и дядю Гюстава, их казнили еще до моего приезда…

— Какой кошмар!

— Но Жаклин осталась жива. Я дорого заплатил, чтобы выяснить, что наша кузина находится в Консьержери, в отдельной, к счастью, камере, в довольно неплохих условиях. Но нужно было немедленно вытаскивать ее оттуда. Мне помог один из тюремщиков, он получил много золота — и в одну ночь Жаклин оказалась на свободе, рядом со мной, и я смог обнять нашу несчастную кузину…

— Что же было дальше? — спросила Энн дрогнувшим голосом.

— Известие о смерти родителей — Жаклин все еще надеялась, что их просто перевели в другую тюрьму — почти сломило ее. Не стану описывать, как мы выбрались, рискуя жизнью, из столицы, как добрались до Кале. Там ждало судно, готовое доставить нас в Дувр… Но там нас ждал еще кое-кто.

— Кто?

— Смотритель тюрем, в том числе и Консьержери, из которой сбежала Жаклин. Некий ярый якобинец по имени Пьер Робен.

— О Боже! — ахнула его сестра, прижав руки к груди. — Брат!.. — Она так сильно побледнела, что Хэл испугался, что она упадет в обморок.

— Энн, Энн, милая сестра! Не бойся, я же здесь, и Жаклин тоже! Мы живы! Приди в себя!

— Да-да, — слабым голосом отвечала она. — Это… от неожиданности… Сейчас пройдет… Но продолжай, прошу тебя… Что было дальше?

— Я обманул тебя, Энн, сказав, что рану получил на корабле, при шторме, что сломалась мачта и плечо пронзил кусок дерева… На самом деле я вступил в схватку с Робеном и четырьмя его головорезами. Их я уложил, Робена ранил…

Энн закрыла руками лицо и застонала.

— …Но и он успел всадить мне в плечо клинок.

— Брат!.. — глухо повторила молодая женщина. — Говори… Говори же!

— Мы с Жаклин прыгнули в подошедшую за нами лодку и отчалили от берега. Пьер Робен валялся на берегу, истекая кровью, и осыпал нас самыми страшными проклятьями. Грозился отомстить… Но мы благополучно достигли нашего судна, поднялись на борт — и покинули французский берег.

— О, брат… — Энн отняла от лица руки. Из глаз ее катились слезы. — Значит, ранен… Ты был ранен… О, какие ужасы ты рассказываешь!

— Дорогая сестра, не плачь, все позади! — Хэл обнял ее и поцеловал. — Ну что? Тебе лучше?

— Да, — она слабо улыбнулась. Глубоко вздохнула, тихонько провела ладонью по его плечу и промолвила уже спокойным голосом: — Продолжай, прошу тебя.

-Так вот… Корабль действительно попал в шторм. Была ночь, судно прыгало по волнам. Моя рана кровоточила, начались жар и бред. Жаклин не отходила от меня, я лежал в крошечной каюте, а она прикладывала к моему пылающему лбу мокрую тряпицу… Потом меня начал бить озноб. И дальше — я ничего не помню, Энн.

— Ничего?.. Но тогда — как же?.. — удивленно промолвила сестра.

— Когда я очнулся, мы почти приплыли, уже показался берег. Я повернул голову — и увидел рядом с собою Жаклин. Она была полностью обнаженной… Я так и подскочил. Она проснулась и робко прикрылась простыней. И сказала, что мне было холодно и, чтоб согреть меня, она разделась и легла со мной.

— Так, может, между вами… ничего и не было?

— Хотел бы я, чтоб так и было, — мрачно ответил Гарольд. — Но увы. Алое пятно на простыне — плечо мне перевязали хорошо, и сквозь повязку кровь не просочилась — было слишком очевидным доказательством. Да и Жаклин подтвердила, что я овладел ею…. Она меня не винила, сказала, что я был в бреду и ничего не соображал… И что она сама не оттолкнула меня, позволила этому случиться. Она сказала, что любит меня, всегда любила. И всегда хотела принадлежать мне.

— О, брат!

— Энн, поверь: так и было. Неужели ты можешь думать иначе? Я никогда не позволил бы себе взять невинность Жаклин. Она мне такая же сестра, как и ты! Я люблю ее так же!

— Я знаю, знаю. — Энн села рядом с ним, обняла. — Ты был в беспамятстве… Ничего не помнишь… Да, да. Но, к сожалению, ты не можешь исправить содеянного. Придется тебе жениться, ничего не поделаешь.

— Но есть одно препятствие.

— Какое?

— Жаклин не хочет быть моей женой, — сумрачно сказал Хэл. — Она любит меня безумно, сама так говорит, она сгорает от страсти ко мне… Однако в то же время противится моему предложению. Вот только что мы ехали с прогулки — и я вновь заговорил с ней о помолвке. Но она и слышать не желает об этом. «Ты мой брат, Гарольд, и я знаю, что ты любишь меня только как сестру. Я не виню тебя за случившееся. Я буду жить с этим грехом, ничего не поделаешь. И какая может быть помолвка, свадьба, если я так недавно лишилась мамы и папы? — Так она говорит мне. И еще: — Если бы ты любил меня по-настоящему, я бы ни минуты не колебалась. Но у тебя нет ко мне такого чувства и не будет. Я не стану твоей женой, не стану портить тебе жизнь. Ты найдешь женщину, которую полюбишь всей душой, и я с радостью назову ее сестрою…»

— Хэл, и ты только сейчас рассказываешь мне это! — воскликнула с жаром Энн. Она вновь обрела твердость духа, слезы на ее лице высохли. — Мы должны переубедить Жаклин! Она слишком юна, слишком романтична… Да еще и потеря родителей, ужасы темницы, ваше бегство из Франции, и твой с нею поступок, — всё это, к сожалению, сказалось на ней… Она же такой ангел, никому не хочет зла, она не понимает, что жизнь гораздо сложнее, чем ей кажется! Я поговорю с ней.

— Поговори.

— Я найду слова… Смогу ее убедить. Ведь у той ночи — Господь всемогущий! — могут быть и последствия — она, конечно, такое дитя, что даже не догадывается об этом…

— Ты права, сестра.

— Хэл, вы непременно поженитесь! Ты ее полюбишь, она же просто золото, а не девушка! И богата к тому же: к счастью, ее родители успели перевести все свои деньги в лондонский банк. Жаклин мне говорила об этом… Брат, вернется папа — и, услышав, что вы собираетесь пожениться, всё тебе простит, вот увидишь!

— Надеюсь, что так и будет, сестра.

— Решено. Ты получишь ответ от Жаклин сегодня же, Гарольд! — сказала Энн. — И он будет положительным.

Она поцеловала его в щеку и удалилась. Гарольд провожал ее взглядом. Как хорошо, что у него есть такая сестра! Отважная, решительная, умная. Готовая всегда поддержать, дать ценный совет. Сегодня она, конечно, не сдержалась, испугавшись за него и Жаклин… Но в других ситуациях он всегда удивлялся ее выдержке.

Иногда, правда, он не понимал сестру. Например — почему она решила выйти замуж за лорда Блэкуэлла, который годился ей в дедушки? Решила в неполных семнадцать лет, на заре девичества и романтических грез?

У Энн было много поклонников, отец давал за ней хорошее приданое. Она могла выбрать любого. И вдруг — сообщила, что хочет стать леди Блэкуэлл. Как он, Гарольд, тогда отговаривал ее, да и отец тоже! Но она твердо стояла на своем. И вышла в итоге за дряхлого лорда.

Он скончался меньше чем через год, и Энн овдовела. После похорон она вдруг сказала Хэлу, поразив его своим цинизмом: «Я так и думала, что муж долго не проживет. Поэтому и вышла за него. Чтобы стать свободной и независимой, Гарольд. Чтобы иметь возможность путешествовать, видеть другие страны, города. Ни в чем не отказывать себе».

«Но, Энн! Как это на тебя не похоже! — воскликнул он тогда с изумлением. — Я не узнаю свою сестру… И не понимаю! А как же любовь? Неужели ты никогда не хотела выйти за человека, которого полюбишь?»

«Милый брат, — она странно улыбнулась. — У меня есть моя семья. Ее членов я и буду любить — всегда и всех. А что касается иной любви… Видимо, я не способна на нее. Так что не будем больше об этом».

И она действительно часто покидала роскошный лондонский дом, оставшийся от покойного супруга. Путешествовала по Европе. Порой Гарольд не видел ее месяцами.

Иногда ему казалось, что тем замужеством Энн наказала себя за что-то, неведомое ему. Или — что-то была некая жертва, принесенная ею. Но — за что она так поступила с собою? Для него это так и осталось загадкой, сестра более не возращалась к этой теме.

Он снова потер плечо, невидящими глазами глядя в окно. Итак, Энн намерена действовать быстро… Убедит ли она Жаклин? И — хочет ли этого он, Гарольд, маркиз Эрмитедж?

«Нет. Не хочу! — сказал он себе. — Да, я должен жениться, я обесчестил Жаклин. Но я не люблю ее. О, Кэтрин Найтингейл! Смогу ли я когда-нибудь вырвать тебя из своего сердца? Да, ты коварна и безжалостна, ты полна алчности и мстительна… Но я все еще люблю и хочу тебя!»

17.

Та, о ком думал Хэл, ломая руки, металась по комнате. На каминной полке красивые золотые часы с пастушком и пастушкой пробили шесть раз. Через два часа ужин… Но Кэтрин ужасно боялась идти на него.

В своих комнатах она ощущала себя уже достаточно уверенно, здесь у нее было хоть небольшое чувство защищенности от внешнего мира, от настоящих или же мнимых врагов. Но, если она покинет этот уголок, выйдет из него, — что ждет ее там? Пока ни в ком, кроме Жаклин, она не чувствовала к себе расположения. Все, с кем она общалась, казались враждебно настроенными или же равнодушными к ней. А, если еще вспомнить о той страшной фигуре…

К тому же, кроме людей, находившихся в Кларенс-холле, был еще и весь этот мир, знакомый Кэт лишь по книгам, учебникам, картинам, фильмам. Мир, в котором ей еще только предстояло найти туновую Кэтрин Найтингейл, в которую она так странно воплотилась.

Ах, если бы она знала хоть что-то о себе, об обитателях этого поместья! Было бы гораздо легче…

В расстроенных чувствах она опустилась на софу. Нервным движением схватила подушку и прижала к животу, прикрываясь ею, словно щитом, как делала это, будучи маленькой девочкой, в детском саду. И тут… увидела ту самую тетрадь в темно-коричневом кожаном переплете, которую недавно вслепую ощупывала рукой. Что это?

Кэт взяла тетрадь. Она была довольно пухлой. Девушка открыла на середине — и замерла. Это был дневник.

Каллиграфический, красивый мелкий почерк явно принадлежал женщине. А, если учесть, что эти комнаты были отданы в данное время ей, Кэтрин Найтингейл, — то естественно полагать, что записи вела именно она.

Дневник! Воистину сама судьба приготовила для Кэт этот нежданный подарок. Вот откуда можно почерпнуть многие сведения! Кэтрин поспешно открыла его на первой странице.

Дневник начинался с весны позапрошлого года, страница датировалась десятым мая. И первые же строчки заставили Кэтрин вздрогнуть и не поверить своим глазам.

«Я ненавижу Гарольда, маркиза Эрмитеджа, сына герцога Оливера Кларенса! Ненавижу всей душой, всем сердцем! Хочу, чтобы он провалился в преисподнюю, чтобы сгорел в аду!»

Кэт вздрогнула — и, забыв обо всем, углубилась в чтение…

Кэтрин, дочь баронета Джонатана Найтингейла и его супруги, достопочтенной леди Фелиции, жила в Лондоне, в довольно большом доме. У нее был также брат Томас, двумя годами старше, к которому тезка Кэт была очень привязана — в дневнике обнаружились два портрета, сделанных карандашами, на них был изображен весьма привлекательный и похожий на Кэт молодой джентльмен.

Том год назад сдружился с Гарольдом, маркизом Эрмитеджем — и с тех пор приятели стали почти неразлучны. Увы, образ жизни будущего герога Кларенса едва ли можно было назвать безупречным. Гарольд сорил отцовскими деньгами направо и налево, пил, волочился за дамами не только полусвета, но и высшего общества, играл в карты ночи напролет.

Том быстро пристрастился ко всем этим светским развлечениям. Но, если маркиз Эрмитедж мог легко спустить пару сотен, а то и тысяч фунтов в игорном доме или на какую-нибудь актрису, и его отец без возражений оплачивал сыновние счета, то будущийбаронет Найтингейл был достаточно ограничен в средствах. Иочень скоро кутежи и проигрыши Томаса стали для семьи Кэт настоящим бедствием и беспрестанной головной болью.

Никакие уговоры, доводы, скандалы, слезы матери и Кэт не действовали на Тома; тот погрузился в омут развлечений и не хотел и не собирался вылезать оттуда. Он возвращался с гулянок пьяным посреди ночи, а бывало, что и только утром, заставляя мать и сестру ждать его не смыкая глаз, заваливался спать, не снимая даже сапог, а, проспясь, вновь уходил к своему «дорогому другу Хэлу».

Этот период и описывала Кэт в ярких красках: свои и родителей горести и волнения, вызванные постоянным страхом за безумные траты и распутство Томаса.

В тетради было много рисунков, сделанных весьма профессионально. Тут были большей частью лица: Кэтрин долго рассматривала и портрет отца своей тезки — строгое лицо, пышные бакенбарды и усы, умные проницательныеглаза. И портрет леди Фелиции — красивая, но очень худая, почти изможденная, женщина, огромные, зеленые, как у Кэт, глаза, в заостренных чертах лицазатаенное страдание…

Итак, и родители Кэтрин, и она сама безумно переживали за Томаса. Но было еще кое-что, внушавшее им всем наибольшее опасение.

Маркиз Эрмитедж, помимо пьянства и разврата, был заядлым бретером и не проходило месяца, чтобы не участвовал в поединке не на жизнь, а на смерть. Кэт и ее родители ужасно боялись, что Том может тоже ввязаться в какую-нибудь дуэль; это было в доме баронета Найтингейла предметом постоянных страхов…

18.

У Джонатана Найтингейла давно пошаливало сердце; теперь же, из-за волнений, связанных с Томом, приступы становились все чаще. Баронет очень переживал за сына и наследника.

Для Кэт было мучительно и больно смотреть на страдания родителя. После одного из таких ночных приступов, когда отец лежал в своей спальне, полностью обессиленный, и слабым голосом звал Тома, как всегда отсутствовавшего, девушка решилась на отчаянный шаг.

Втайне от матери она велела кучеру заложить экипаж, надела скромный темный плащ и шляпку с широкими полями и отправилась в дом маркиза Эрмитеджа, куда накануне уехал Том — на очередную вечеринку.

Стояло раннее пасмурное утро; столица была окутана туманом. Сердце Кэтрин трепыхалось, как птичка в клетке, ей было страшно, но она не намерена была отступать.

Дворецкий, когда девушка назвалась, окинул ее внимательным и подозрительным взглядом, но провел в одну из малых гостиных огромного богатого особняка. Вскоре послышались шаги, и Кэтрин обернулась.

В дверях она увидела Гарольда Эрмитеджа, небритого, с красным опухшим лицом и всклокоченными волосами. На нем был богатый алый халат в восточном стиле. Он держался за косяк, так как не твердо стоял на ногах, и глупо, отвратительно ухмылялся.

Кэтрин собрала все свои силы и заговорила с маркизом. Она сказала, что отцу очень плохо, и он хочет видеть Томаса. «Здесь ли мой брат? Если здесь, пусть он придет. Он нужен папе, он нужен своей семье!»

Гарольд, пошатываясь, прошел в комнату и плюхнулся в кресло. «Да, Том здесь, — ответил он, — но едва ли, мисс, он сможет последовать сейчас за вами. Он немного утомился, играя в карты, а затем занимаясь… некоторыми вещами, о которых, милая леди, вы едва ли осведомлены, с двумя актрисами, которых я пригласил».

Тут Кэт не выдержала. Она назвала его мерзким животным, развращающим невинного юношу. «В кого он превратился по вашей вине? Он был добрым, хорошим, отзывчивым! А вы сделали его похожим на себя — гнусной скотиной, думающей лишь о собственных удовольствиях!»

На все это маркиз отвечал лишь взрывами пьяного хохота. Затем сказал: «Что ж, мисс Найтингейл, я вижу, вы преисполнены решимости, раз явились сюда, в гнездо разврата и порока. Я, пожалуй, готов отдать вам вашего брата и более не подвергать его соблазнам. Знаете что? Заключим-ка мы с вами договор».

«Договор?»

«Да. Знаете, это такой документ. Обычно его подписывают чернилами… Но иногда и кровью».

«Кровью?» Кэтрин непонимающе смотрела на него.

«Именно, леди. Вы получаете вашего братца — со всеми потрохами, и я более не приглашаю его в свой дом, порываю всякие сношения с ним и предупреждаю хозяев веселых заведений, чтобы они закрыли ему кредит там, — а вы платите мне вашей кровью. Согласны? Плата, скажу я вам, невысока. Вы смелая девушка, и хорошенькая к тому же. И, надеюсь, понимаете, что я имею в виду. А если не понимаете, я объясню и даже покажу. Это кровь из маленькой щелочки между ваших ножек, той, что скрывается под вашими юбками».

И он встал, шагнул к ней и, крепко схватив за руку, одним движением развязал завязки плаща и сорвал его с плеч девушки; а затем попытался приподнять подол платья. Тут Кэтрин, догадавшись, наконец, о смысле его слов, вырвалась и со всей силы залепила ему звонкую оплеуху. Он отступил, едва не упав и даже немного протрезвев, в изумлении потирая щеку.

«Да вы просто фурия, мисс Найтингейл! Так понимаю, это и есть ваш ответ?»

«Вы все правильно понимаете! — отвечала Кэт, вся дрожа. — Вы омерзительны мне! И я желаю одного — чтобы вы как можно скорее провалились прямо в преисподнюю!»

«Что ж, — пожал плечами Гарольд, — нет так нет. В таком случае — ваш милый братец останется моим верным другом и спутником. Так сказать, моим Патроклом*, (Патрокл — друг Ахиллеса, участник Троянской войны, погиб от руки Гектора). — Он хихикнул. — Что же касается вас… — Он снова шагнул к ней и навис над Кэт, заставив внутренне сжаться. — То я не забуду эту нашу встречу, леди. Я не привык к отказам, тем более к пощечинам — даже от самых знатных дам, что уж говорить о какой-то там дочке нищего баронета! Вы станете моей, мисс Найтингейл, я даю слово маркиза Эрмитеджа, что станете, придет день! И, — он ткнул длинным пальцем в вырез ее платья, отороченный кружевом — туда, где в ложбинке между грудей сверкал золотой кулон с фигуркой маленькой птички, — и я увижу, что скрывается ниже этого птенчика, увижу всё самое сокровенное, до самых кончиков пальцев ваших ног! Поверьте, я слов на ветер не бросаю!»

И он вызвал колокольчиком дворецкого и велел тому проводить посетительницу.

Кэтрин вернулась домой в растерзанных чувствах, заглянула к отцу — к счастью, он и мама заснули, — и проплакала в своей спальне, свернувшись клубочком на кровати, несколько часов. Воспоминания о встрече с маркизом, его жуткий вид, его оскорбления и угрозы не выходили у нее из головы. Ее щеки пылали так, будто это он надавал ей пощечин. Она была безмерно унижена. А главное — она понимала, что Томаса ей не спасти. И сердце ее обливалось кровью.

Главы 19-21

19.

А через несколько дней случилось непоправимое. То, чего так боялись Кэтрин и ее родители.

В то самое утро, после отъезда Кэт из особняка маркиза Эрмитеджа, туда ввалился некий граф Саутворк. Этот аристократ содержал одну из актрис, приглашенных Гарольдом на вечеринку, и теперь явился за нею, пылая от ревности и праведного гнева.

Разразилась ссора между Томом и графом, к счастью, в нее вмешался подоспевший маркиз, знающий, что приятель не слишком искусный дуэлянт… И Саутворк вызвал Гарольда.

Поединок решено было провести в Гайд-парке, в одной из уединенных аллей около озера, на рассвете. Маркиз Эрмитедж взял Томаса с собою как своего секунданта; вскоре на аллее показались и граф Саутворк со своим секундантом и врачом.

Дуэль началась, противники скрестили шпаги. Однако очень скоро оба так распалились, что забыли о дуэльном кодексе и, сцепившись, упали на землю. Томас подбежал разнять их, наклонился… И получил от Саутворка удар шпагой в живот.

Том кричал от боли так, что поединок тут же прекратили. Врач перевязал рану и сказал, что нужно немедленно везти юношу домой.

И вскоре несчастного Томаса, белого и недвижного, потерявшего сознание, доктор доставил его родителям и сестре. О дуэли врач, конечно, не сказал, сообщил лишь, что нашел истекающего кровью Тома на улице.

Три дня молодой человек промучился в постели. На вопросы, как он получил рану, отвечал, что случайно напоролся на лезвие сам, решив поупражняться в фехтовании, и что никого винить не надо. Но слухи о дуэли в Гайд-парке до семьи все-таки дошли, и довольно быстро…

В полночь на четвертый день раненый испустил последний вздох. А вскоре после похорон скончался и отец Кэтрин, не вынесший гибели любимого сына.

Кэт с матерью остались вдвоем — и к тому же без крыши над головой и денег, так как Томас спустил в своих кутежах всё, что было у семьи.

Увы, лондонский дом, как и загородное поместье и титул, входили в майорат и, таким образом, доставались дальнему родственнику по мужской линии — человеку весьма черствому и скаредному, с которым у леди Найтингейл и ее дочери никогда не было добрых отношений.

Этот родственник со своим многочисленным семейством, состоящим из супруги, такой же холодной и чопорной женщины, как и он сам, и полудюжины детишек, очень быстро явился в дом к несчастным, одетым в траур, погруженным в глубокое горе женщинам. Обрадованный получением титула и наследства, родственник милостиво разрешил дамам «пока пожить в пристройке».

Что означало это великодушное «пока», Кэт очень скоро поняла. Ей недвусмысленно дали понять, что ее и ее мать готовы терпеть, если девушка согласится давать уроки отпрыскам родственника. Кэт прекрасно играла на арфе, клавесине и фортепиано, пела, вышивала, рисовала и знала несколько иностранных языков. И вот теперь — ей, дочери баронета, предлагали за кров и стол стать гувернанткой!

«Папа не раз говорил: „Дочь, если тебя заставляют склонить голову — поднимай ее еще выше! — писала Кэт в своем дневнике. — И я всегда следовала его совету… Но наступило черное время для меня и мамы, и могу ли я высоко держать голову, когда мы так обездолены, несчастны и унижены? О, будь проклят, будь навеки проклят тот день, когда наш несчастный Томас познакомился с этим исчадием ада, с этим чудовищем — маркизом Эрмитеджем!“

Однако в леди Фелиции и ее дочери было еще достаточно гордости, чтобы отказаться от предложения новоявленного баронета Найтингейла и покинуть дом, более им не принадлежащий. Родных у них не было, обратиться за помощью было не к кому. У матери Кэт оставались кое-какие фамильные драгоценности, у Кэт тоже было несколько дорогих ее сердцу золотых вещиц. Бедные женщины продали часть украшений и на вырученные деньги сняли крохотный домишко на окраине Лондона и, взяв с собою только двух служанок — Молли и старую верную горничную матери — перебрались туда. Однако средства даже на содержание этого маленького жилища таяли с катастрофической скоростью.

«Мы так долго не продержимся, Кэти, — сказала однажды леди Фелиция дочери. — Мы или вынуждены будем снова пойти на поклон к нашему родственнику, или же… — Она всхлипнула и тут же закашлялась — поздняя осень была холодной, топить было нечем, они ужасно мерзли в своем домишке. — Ах, доченька, страшно подумать, к чему нас приведет нищета! Не прачками же нам с тобой идти. А, если не прачками, то…»

Она содрогнулась. Вздрогнула и Кэт. Она поняла то, о чем недоговорила мама.

«Кэти, я вот что решила, — продолжала леди Фелиция. — У нас есть еще немного драгоценностей. Ты юная девушка, красива как картинка, прекрасно образована, из хорошей семьи… Давай продадим все, что у нас осталось, сделаем тебе гардероб, купим ложи в самых лучших театрах, наймем коляску — и начнем после Рождества, когда срок нашего траура подойдет к концу, вывозить тебя в свет. В этот сезон, доченька, ты непременно должна выйти замуж».

20.

Так они и сделали. Продали даже золотой кулон с фигуркой соловья* (соловей по-английски звучит «найтингейл»), который подарил Кэтрин когда-то брат.

Нажав на клювик, можно было открыть тайничок в тельце птички, туда Томас вложил крохотную бумажку с незатейливым двустишием: «Спой песню Кэти, соловей, Сестре сны сладкие навей!»

Расстаться с этим подарком девушке было особенно больно, и она долго горевала по нему.

Но Кэтрин прекрасно понимала, что это ее единственный шанс, что упустить его она никак не может, что это вопрос жизни и смерти для нее и мамы, и старалась как могла привлечь внимание потенциальных женихов. Отсутствие приданого искупалось, по мнению леди Фелиции, красотой дочери, умением держать себя в свете, талантами.

Кэтрин, действительно, заблистала на музыкальных вечерах, балах, маскарадах, в театрах и на прогулках, привлекая к себе внимание мужчин. Вокруг юной мисс Найтингейл скоро образовался большой круг поклонников, и не было дня, чтоб к дверям домика, где она жила, посыльные не доставляли дюжину, а то и больше, букетов и корзин с цветами.

Все восхищались прелестной дочерью баронета, ее манерами, начитанностью, музыкальными способностями. Мамаши и папаши семейств, вывезшие дочек в свет, рекомендовали последним брать с нее пример; у нее не было отбоя на балах от желающих потанцевать, и ее бальная книжечка была расписана на каждый танец.

Мисс Найтингейл всегда была со всеми одинаково приветлива, любезна и ровна, всегда улыбчива и обходительна; однако никого она не выделяла особо, и это еще больше распаляло поклонников. А естественно бледное и худое, что было чрезвычайно модным, прекрасное лицо юной леди сияло таким неземным, ангельским светом, что приводило всех окружающих в полный восторг.

Однако Кэтрин предстояло наконец сделать выбор; времени на раздумья не было, деньги заканчивались. В один прекрасный день она посоветовалась с матерью, и трудное решение было принято. Они остановились на виконте Флайнтри, благообразном мужчине лет сорока, вдовце с тремя детьми.

Виконт обладал титулом, немалым капиталом и слыл человеком очень достойным; он явно увлекся Кэтрин, и она была уверена, что он готов сделать ей предложение. Ей предстояло завтра ехать на музыкальный вечер в салон леди Марпл; там она и намеревалась дать понять избраннику, что его предложение будет принято самым благосклонным образом.

Всю ночь Кэтрин проплакала. Жених был ей неприятен. Он был высоким, тощим и сутулым; его холодные влажные липкие ладони, его маленькие, будто масляные, глазки, противный запах изо рта, гнилые, торчащие вперед, как у зайца, неровные зубы, — все это вызывало отторжение, все было противно.

Но ей, бесприданнице, нечего было рассчитывать на более выгодную партию; к тому же, мама всё больше кашляла и слабела, и сердце бедной Кэт сжималось от плохих предчуствий…

Пока Кэтрин страницу за страницей в нетерпении глотала листы дневника своей тезки, Гарольд Эрмитедж в своих комнатах сидел за столом и рассеянно смотрел в окно. Он тоже вспоминал прошлое…

В то время, когда мисс Найтингейл блистала в Лондоне, кружа головы мужчинам, Гарольд как раз вернулся из заграничной поездки. Надо сказать, что после случившегося с Томасом он неоднократно пытался навестить Найтингейлов и принести им подобающие соболезнования, а, возможно, и извинения — ведь Том погиб, и практически по его вине.

Но, естественно, баронетом был отдан строжайший приказ слугам не пускать его сиятельство даже на порог.

Когда же сэр Джонатан скончался, и леди Фелиция с дочерью оказались в крайне затруднительных обстоятельствах, снова возник Гарольд, он предложил свою помощь вдове и Кэтрин — и опять-таки получил от ворот поворот.

Маркиз сделал еще несколько попыток, он был человеком упорным и не лишенным чувства совести; но в конце концов даже самый терпеливый и настойчивый человек перестает стучаться в закрытую наглухо дверь. И Гарольд отступил, так и не увидевшись ни с леди Фелицией, ни с Кэтрин.

Он тяжело переживал потерю Тома и глубоко чувствовал свою вину. И твердо решил измениться к лучшему. Исполняя свою клятву, он отправился на континент и пропутешествовал довольно долго, побывав в Италии, Испании, Греции. В Риме к нему присоединилась давно овдовевшая и любившая не меньше него путешествия сестра, к которой Хэл был нежно привязан.

Энн всегда старалась образумить брата; его разгульный, безнравственный образ жизни претил ей. Сейчас она была очень рада тому, что он встал на путь исправления, и они проводили много времени вместе, разговаривая, делясь впечатлениями от увиденного и, конечно, строя планы на будущее.

Обновленный и готовый к новой чистой жизни, маркиз Эрмитедж вернулся в Лондон. Вместе с сестрой он сразу направился во дворец к герцогу Кларенсу, своему отцу. И объявил родителю, что более не намерен позорить свою семью распутным образом жизни, что порвал со старыми порочащими связями и намерен как можно скорее жениться.

Известие обрадовало старого герцога. Он горячо обнял единственного сына. «Женись, сынок! Я так мечтаю о внуке! Сейчас как раз в разгаре сезон. Самые прелестные девушки съехались в Лондон. Выбирай любую невесту по своему вкусу!»

И вот, воодушевленный одобрением отца, маркиз Эрмитедж отправился на музыкальный вечер в изысканный салон леди Марпл, где должны были собраться самые красивые дебютантки этого сезона. Он твердо решил взять быка за рога и без промедления найти себе невесту.

21.

Гарольд увидел ее сразу же, как только вошел. Она сидела, окруженная стайкой мужчин, скромно опустив глаза и обмахиваясь большим кружевным веером.

Но если б она сидела и в гордом одиночестве, он не смог бы отвести от нее взгляда, так она была хороша. Воздушное бледно-розовое платье, перехваченное на талии серебристым поясом, необыкновенно шло ей, оттеняя белоснежную кожу лица и открытых плеч, черная бархотка с крошечной розовой жемчужинкой обвивала стройную гибкую шею.

Гарольд не был знаком с нею. Или… Что-то проскользнуло в памяти. Да, вот эта родинка над уголком верхней губы, черное пятнышко, напоминающее расплавленную капельку шоколада, которую так и хотелось слизнуть языком, почувствовав ее сладость… Эту родинку он помнил, он видел такую — но когда и где?..

И тут леди взмахнула длинными темными ресницами — и подняла взгляд. Боже! У Гарольда перехватило дыхание, словно он получил удар в живот. Да, эти зеленые, яркие, бархатистые, похожие цветом на мох глаза… Это она! Кэтрин Найтингейл, та, которая приходила к нему когда-то ночью, прося за брата! Которую он так страшно оскорбил тогда, которая ударила его по щеке!

Кажется, он после этого что-то наговорил ей… Что? В голове зароились обрывки собственных гнусных фраз. «Я не привык к отказам… Вы станете моей… Я увижу то, что скрывается ниже этого птенчика…»

Какого птенчика?.. Ах да. У нее на груди был тогда золотой кулон с маленькой птичкой. Сейчас его нет…

— Что скажете, ваше сиятельство? Красива, да? — Рядом выросла фигура старого приятеля, барона Фиц-Уолтера. — Клянусь честью, не будь я помолвлен, не устоял бы, хоть она, поговаривают, и бесприданница.

— Это Кэтрин Найтингейл, не правда ли? — хриплым голосом спросил Гарольд.

— Она самая. Дочь баронета Джонатана Найтингейла — который, если помните, скончался не так давно вслед за сыном… — понизив голос, — ну, вашим другом, Томасом. Мать вывезла ее в свет — и вот, пожалуйста, фурор.

В этот момент Хэл заметил, что один из мужчин, долговязый и тощий, как-то особенно низко склонился к Кэтрин, протягивая ей бокал с лимонадом. На губах этого джентльмена играла самодовольная улыбка. У Гародьда вдруг зачесалиь кулаки — так захотелось стереть эту улыбку с лица поклонника Кэтрин. Фу, и какие же у него желтые зубы, и как мерзко они торчат вперед! Выбить бы парочку.

— Виконт Флайнтри, — кивнул на него барон. — О, он уже уверен в том, что заполучил эту кошечку! Конечно: он богат и с титулом, и, думается, мисс Найтингейл долго раздумывать не будет, к тому же ее мать так старательно обхаживает виконта, что это уже всем бросается в глаза…

Хэл до хруста сжал челюсти. И шагнул вперед, беззастенчиво раздвигая широкими плечами поклонников юной мисс Найтингейл.

Как же изменилось ее лицо, когда она увидела его! Она вся вздрогнула, не справившись с собой, губы брезгливо искривились, а бледные щеки вспыхнули алым румянцем. Веер в ее руке заколыхался гораздо быстрее положенного, грудь над обрамляющими корсаж платья кружевами начала бурно вздыматься.

— Разрешите выразить вам свое глубокое почтение, леди, — низко поклонившись, сказал Гарольд. Она не сразу протянула ему затянутую в белую перчатку руку — а, когда все-таки сделала это, и он взял ее пальчики, чтоб поцеловать, почувствовал, как они дрожат.

Черт побери, каким же негодяем и подонком он себя ощутил в этот миг! Он вспомнил — о, он вспоминал так часто! — лицо Тома, когда Саутворк пронзил его шпагой. Вспомнил дикие крики друга, и то, как кровь забила из раны, испачкав его, Хэла, руки, которые он прижал к животу Тома… Эта кровь все еще на его руках, и сможет ли он смыть ее, сможет ли забыть о содеянном?

«Если эта девушка простит меня, если согласится стать моей женой… Тогда моя душа и совесть обретут наконец покой», — подумал он. В этот момент он принял решение...

Мои дорогие читатели! Это ознакомительный фрагмент книги. Полностью она будет выложена на другом лит. сайте, который нетрудно найти в интернете - под тем же названием.

Всем доброго дня и отличного настроения!