Александра Турлякова

Тайна Соснового холма

Часть 1 Глава 1

Часть 1

Глава 1

Дождь шёл уже третьи сутки. На время он прерывался, давая возможность осеннему солнцу подсушить мокрый двор усадьбы Сосновый холм, и снова начинался, дробно стуча по дерновым крышам, по частоколу, по листьям близлежащего леса. Ветер заунывно гудел в ветвях вековых сосен, свистел в дымниках очагов. С моря тянуло холодом и предчувствием близкой зимы, хотя до неё ещё было довольно далеко.

В такое время все тролли выходили из своих убежищ и бродили в лесу, поджидая случайных путников. И горе всякому, кто попадал в их лапы.

К обеду третьего дня дождь в очередной раз прекратился, мокрая земля словно вздохнула полной грудью, сырая и распаренная, как после бани. Солнце грело, будто вернулось лето, но никто уже не верил в его тепло, таким оно казалось неожиданным и обманчивым после всего ненастья. А воздух взрывался от крика и перезвона птиц, проснувшихся разом в лесу.

Погожий день стоял до вечера, но немногие в усадьбе верили, что дождей больше не будет. А в сумерках в ворота Соснового холма постучали, и этот стук насторожил всех жильцов до последнего раба.

Кто это может быть, на ночь глядя?

Дежуривший у ворот воин доложил, что бояться нечего, с той стороны стоит одинокий путник, скорее всего, торговец, потому что ведёт он с собой в поводу двух лошадей: одну верховую под седлом, а вторую – с поклажей.

Хозяин усадьбы и хёвдинг близлежащих земель Инвальдр Асмульдссон нахмурился, но потом махнул рукой и распорядился отворить ворота. Можно ли бояться одного человека, будь он хоть трижды хороший боец? Да и негоже оставлять доброго путника по ту сторону ворот накануне ночи.

Рабы замерли у конюшни, любопытствуя, вытянули шеи. Из домочадцев на дворе оставался лишь двенадцатилетний сын-подросток Висмунд, и хёвдинг позволил ему быть рядом, уверенный, что бояться нечего.

В открытую створку ворот первой вошла лохматая огромная овчарка, потом её хозяин, тянувший за собой в поводу связанных друг за другом лошадей. Первую лошадь торговец вёл под уздцы, очень коротко подобрав повод, отчего лошадь высоко держала голову, кося лиловым выпуклым глазом. Незнакомец остановился и еле заметно повернул голову, глянув назад, за спину, где один из дружинников захлопнул за ним створку ворот и наложил засов.

– Удача твоему дому, хёвдинг, – проговорил гость негромко, глаза его смотрели прямо хозяину в лицо, глаза в глаза, твёрдо, как равному.

– И тебе... – промолвил тот в ответ, чуть приподнимая густые брови. – Кто ты такой? Зачем пожаловал?

Все рассматривали сейчас одного человека. Чужак, и правда, выглядел необычно. Высокий, довольно молодой, даже сильно молодой для торговца-одиночки. Вряд ли он видел хотя бы двадцать зим в своей жизни. Лицо открытое, чисто выбритое, и волосы длинные, светлые, доходили до плеч.

– Я – торговец, я торгую солью. Каждому в это время года нужна соль...

Хёвдинг перебил:

– Она нужна в любое время года! – На что торговец лишь согласно кивнул. – Ты слишком молод для торговца...

Инвальдр прищурил глаза, этот гость настораживал его.

– Я торгую всего второй год, мой отец торговал солью по всему побережью, но два года назад он заболел и умер, у меня остались сестра и мать... Мне пришлось взять всю торговлю на себя, так что... – Он примолк, всё так же глядя хёвдингу в глаза.

– Я ещё не слышал твоего имени и имени твоего отца.

– Я приду и уйду, если вас заинтересует мой товар, после меня останется только соль. Зачем вам знать моё имя и имя моего отца? Соль не может понравиться или не понравиться, соль – всегда соль. А качество моей соли вы можете проверить прямо сейчас, это самая чистая соль на этой стороне побережья.

Инвальдр молчал, обдумывая слова незнакомца. Все тоже молчали, слышно было лишь, как звенят удила лошадей, и тяжело дышит лохматая собака чужака.

– Мне нужна соль, – наконец, ответил хёвдинг медленно, словно пробуя слова на вкус. – Ты принёс в мою усадьбу солнце, и, кто знает, может, боги наградили тебя удачей, раз ты такой молодой путешествуешь один без охраны и занимаешься торговлей, не привлекая воров и разбойников. Возможно, твоя удача вместе с твоей солью частью останется и на моём дворе. Но если ты обманешь меня, я приложу все усилия и, даже не зная твоего имени, будь уверен, на этом берегу никто больше не купит у тебя соли, – усмехнулся хозяин дома. – Но и никто не скажет, что Инвальдр хёвдинг плохой хозяин и не умеет встретить случайного гостя.

– Спасибо за доверие, хёвдинг. – Гость учтиво склонил светлую голову, и волосы его посыпались вперёд, скрыли тонкие, сурово поджатые губы.

– Наверное, ты не будешь против, если я попрошу тебя отдать свой меч моим людям? – Инвальдр улыбнулся, прищурив тёмно-синие глаза. – Только из добрых побуждений, не из обид, предосторожности ради. Согласен?

Незнакомец ещё раз склонил голову, левой рукой вытаскивая из ножен длинный лёгкий меч, перехватил его в ладони и подал стоявшему ближе всех дружиннику. Глаза мальчишки Висмунда при виде меча заинтересованно сверкнули, наверное, отец ещё не подарил ему своего меча.

Хёвдинг продолжил:

– Ты, верно, устал с дороги? Моя семья готовится к ужину, я приглашаю тебя к моему столу, и, может быть, случится так, что ты назовёшь нам своё имя.

– Спасибо за приглашение, хёвдинг, ты щедрый человек, и хозяин, я думаю, хороший, но давай сначала закончим дело, с которым я сюда пришёл.

– Соль может полежать и до завтра, а хорошее пиво, мясо и хлеб – нет.

– Нет, хёвдинг! Извини... – незнакомец настаивал, и хозяин усадьбы пожал плечами.

– Ну, пойдём в дом...

Незнакомец передал в руки дружинника повод лошади, со спины другой снял большой мешок с поклажей, пошёл за хозяином. Перед входом в дом гость оглянулся, и тревога читалась в его глазах. Лошадей уводили в конюшню, а овчарку посадили на цепь у столба посреди двора.

Хёвдинг повёл торговца почему-то не в маленькую комнату мужской половины дома, а в просторную залу для пиров, увешанную по стенам шкурами, оружием и старыми щитами.

Это вызвало ещё большую тревогу в глазах продавца соли, но хёвдинг шёл первым и не заметил ничего. Да и вряд ли он мог разгадать что-то в незнакомом, чужом для себя лице.

Торговец положил свой мешок на лавку у стены, завозился с узлом, склонившись. Хёвдинг в это время стоял у него за спиной, беззаботно повествуя:

– Все эти дни, пока шёл дождь, к нам никто не заглядывал, дождь всех распугал... Удивительно, как жизнь людей зависит от погоды. Наступит лето, подуют ветры, и в море пойдут корабли с дружинами ярлов и конунгов... Наступит осень, и все вернутся домой к своим очагам...

Торговец развязал свой мешок, запустил в него руки и вдруг резко обернулся к Инвальдру, выхватывая из мешка короткий сверкающий в скудном свете меч.

– Извини, хёвдинг, я пришёл сюда, чтобы убить тебя...

Слова застряли в горле Инвальдра, глаза изумлённо смотрели в лицо коварного гостя. Нет, такого он нисколько не ожидал. Конечно, а кто бы другой на его месте мог сейчас поверить в то, что видит перед собой острый клинок, нацеленный в открытую грудь?

Сколько раз говорил отец в своё время: видишь врага – не тяни, не дари ему спасительные мгновения, не смотри в его глаза, не дыши с ним в такт – руби сразу и наверняка!

Он промедлил лишь миг, а хёвдинг воспользовался им, не думая. Тело сильного умелого воина изящно и легко скользнуло вбок и назад, уходя от меча на недосягаемую длину. Тут-то Инвальдр воздал хвалу Одину, что не позволил он умереть безоружным, а завёл именно в залу, просторную и широкую – отступай, куда хочешь!

А торговец этот коварный так и пёр напролом, стараясь достать этим мечом коротким.

Э, нет, братец, не ударил сразу, теперь пеняй на себя, сам виноват.

Инвальдр с ловкостью кошки уходил от меча, скользил назад и в сторону, то влево, то вправо, пинал под ноги непрошенного гостя пустые лавки. Благо, что меч у того оказался коротким, рассчитанным на один верный удар, самый первый.

Инвальдр схватил с лавки белую тряпку – это дочь его шила праздничную рубаху брату – бросил в лицо наступающему незнакомцу. Пока тот замешкался, уворачиваясь да закрываясь рукой, метнулся к выходу. В дверях хёвдинг развернулся лицом, и глаза его распахнулись от ужаса: из кухни на шум выбежала его дочь и лицом к лицу столкнулась с незнакомцем и его мечом.

В какой-то короткий миг в голове хёвдинга промелькнуло всё, что произойдёт сейчас с его золотоволосой красавицей Ингигердой. Он видел это, но предотвратить, помешать никак не мог, не мог остановить незнакомого убийцу, только крик, неоформившийся ещё, застыл в горле.

Но незнакомец этот только прямо глянул в лицо дочери хёвдинга и, словно не заметив её, ринулся на Инвальдра с новой силой. Под звонкий крик испуганной Ингигерды хозяин усадьбы метнулся из дверей.

Теперь здесь, на свободной площади двора, убить его было невозможно, даже безоружного. А потом почти сразу на крик и шум сбежались к дому дружинники, рабы, домашние и прочая челядь.

Под удивлённые взгляды собравшихся из дома вслед за хёвдингом сразу появился только что мирно ушедший с хозяином молодой торговец солью с коротким мечом в руке. Последними показались в дверях дочь хозяина, жена и другие домашние рабыни.

Поднялся гомон, воздух вечернего дня наполнился голосами, лаем собак и звоном оружия – один из дружинников бросил Инвальдру свой меч.

Если незваный гость и собирался коварно убить хёвдинга, то затея его, судя по всему, провалилась, теперь в окружении такого количества людей он не мог бы даже надеяться на то, что живым останется, а не то, что уберётся со двора. Но даже при таком явном поражении незнакомец и не подумал сдаться и бросить оружие, он кружил вокруг хёвдинга, намереваясь добраться до него, и даже не думал о том, что при любом раскладе это будет стоить ему жизни.

Инвальдр, чуть склонив голову, смотрел исподлобья, его губы еле заметно улыбались, он уже знал, чем закончится этот неожиданный поединок.

Мальчишка наступал, бросался с отчаянием волка, угодившего в капкан, но все удары его короткого меча хёвдинг отбивал ещё на полпути. Его длинный тяжёлый меч, как раз по руке, был в два раза длиннее, и позволял держать гостя на почтительном расстоянии. Два раза хёвдинг даже достал его в руку и в левый бок. Парень этот явно не торговец, а если и так, то имеет навык бойца, уж слишком уверенно он вскинул согнутую левую руку, будто прикрывался щитом, когда Инвальдр проводил меч ему под рёбра с левой стороны.

Случайные зрители бушевали, кричали, шумели: «Убейте! Убейте его, господин!» Рвалась с цепи овчарка незваного гостя. В глазах сына-подростка светилось радостное восхищение – он ни разу ещё не видел настоящего боя с кровью и яростью. Лишь прекрасная Ингигерда смотрела с испугом в огромных глазах и прижимала ладони к горячим щекам.

– Что сделал я тебе такого, скажи? – заговорил первым Инвальдр с незнакомцем. – За что ты появился на моём дворе с желанием убить меня? Разве я тебя знаю?

Хёвдинг ловко парировал смелый выпад молодого гостя и, уже уходя, словно играючи достал мечом пальцы руки, сжимающей рукоять меча, больше похожего на кинжал.

– Может, я обидел тебя, твоего отца или твоих родичей? Скажи мне, я хочу знать, за что ты обманом проник в мой дом, подло хотел убить меня на глазах моей семьи? В чём вина моя пред тобой?

Но незнакомец молчал, отступая под натиском длинного клинка в умелых руках. Он устал, уже больше уходил в оборону, отбиваясь с отчаянием, и даже меч его словно бы стал отвечать более звонко, с надрывом, с плачем.

– Господин, позвольте мне убить его? – предложил начальник дружины, телохранитель, хирдман Асольв Медведь, не зря получивший своё прозвище, сильный, умелый, но недалёкий умом.

Инвальдр усмехнулся на это:

– Не-ет уж, Асольв, этот человек пришёл по мою душу, и я хочу знать, за что?

Незнакомец пошёл на отчаянный шаг, возможно, последний, сорвал с горла пряжку тяжёлого походного плаща, смахнул его с плеч и резким движением бросил в лицо противнику, а сам, сделав обманный выпад, чуть сбоку подобрался к хёвдингу.

Опасный удар короткого меча грозил в живот, но Инвальдр разгадал манёвр; всё произошло в какой-то краткий миг, он не смог встретить меч мечом, успел закрыться лишь левой рукой от колющего удара, но сам тут же обрушил тяжёлый меч на голову гостя.

Все окружающие ахнули и разом примолкли. Инвальдр хёвдинг отступил назад, прижимая к животу проколотую руку, глядел исподлобья, хмуря тёмные брови. Глаза его смотрели в сторону молодого поединщика. Тот качнулся на слабеющих ногах, шагнул чуть в сторону, ловя равновесие, меч так и не выпустил, а потом упал вперёд на правое колено, роняя окровавленную голову на грудь, силился поднять её, и смотрел прямо перед собой огромными глазами, никого не видя, и, наконец, упал на бок. Светлые волосы, взметнувшись, закрыли его лицо.

– Вы убили... убили его! – зашумели молодые дружинники.

Жена хёвдинга, госпожа Гейрид, бросилась к мужу, белая лицом, как первый снег. Ингигерда стояла, не шелохнувшись, остановившимся взглядом смотрела на лежащего на земле гостя. Собака его рвалась с цепи.

Хирдман Асольв первым приблизился к незнакомцу, наступил ему на руку, сжимающую меч, прямо на пальцы, второй ногой отпнул оружие в сторону. Молодой торговец шевельнулся, застонал, дёрнув рукой, но Асольв и не подумал сойти с неё, обернулся, заглядывая в лицо раненого.

– Он ещё жив, господин! Вы ударили его плашмя... – Выхватил свой меч и подставил его к горлу чужака.

Сердце Ингигерды стукнуло громко и остановилось. «Убьёт!» – промелькнуло в голове.

– Давайте, я убью его? Господин? – Поднял голову хирдман, ожидая приказа.

Инвальдр отодвинул от себя руки обеспокоенной жены и приказал:

– Асольв, покажи мне его меч!

Тот вмиг забыл о раненом и подобрал с земли его оружие. Все заинтересованные потянулись к хёвдингу, послушать, что он скажет. Инвальдр долго осматривал необычный меч, крутил его в ладони, сверкающий, острый.

– Лёгкий... – заговорил задумчиво. – Будто нарочно для боя на коротке, хорош был бы в «стене щитов»... – Хмыкнул, пробуя лезвие на остроту подушечкой большого пальца раненой руки, уже перевязанной Гейрид головным платком. – Хороший металл... Я несколько раз встречал его на свой меч. – Словно для подтверждения своих слов, указал на меч в руке дружинника. – Остались зазубрины, стачивать надо теперь... А здесь... – Снова хмыкнул. – Почти ничего, вот, трещинка лишь... Где же куют такие мечи?

– Зато он короткий, господин! Разве это меч?

Хёвдинг только глянул в лицо Асольва и промолчал, чувствуя на себе восхищённый взгляд младшего сына.

Ингигерда слушала слова отца вполуха, она мало что понимала во всём этом, часто оборачивалась на владельца меча, хмурилась от ожидания того, что же будет с ним дальше.

– Кто он такой? Зачем он пришёл? Что всё это значит? – принялась задавать вопросы госпожа Гейрид. А все и забыли уже, отвлеклись на диковинный меч.

Инвальдр обернулся к жене:

– Он представился торговцем солью, как раз соли-то я у него и не увидел... Он пришёл сюда, чтобы убить меня... Прятал этот меч в вещах, поэтому мы и не забрали его... Да и кто бы мог ожидать такого обмана? На вид торговец торговцем, может, лишь сильно молод для этого, и пришёл один, а так... – Хёвдинг усмехнулся, стирая со лба капли холодного пота, огладил ладонью чёрную с еле приметной сединой бороду. – Коварно напал... – Обернулся к лежащему на земле. – Мог бы честно вызвать на поединок, если бы объяснил, что к чему... Я вижу его впервые, хотя-я, – протянул задумчиво, – думается мне, лицо его мне знакомо, может быть, когда-то мне довелось знать его отца. Не знаю, он сам так и не назвал своего имени и имени своего отца.

– А может, он колдун? – подал вдруг голос мальчишка Висмунд, глядя на хёвдинга огромными глазами. – Тролль? Его дожди привели... Ему надо надеть мешок на голову и утопить, пока он не наслал проклятий и бед...

– Какой колдун, Висмунд? – раздражённо перебила его сестра, нахмурив брови. – Сам посмотри, у него красная кровь, а у колдунов она синяя...

– Колдун – не колдун, – рассудительно заговорил хёвдинг, – но посмотрите на закат, он принёс нам солнце, завтра будет погода. Да и я не убил его сразу, верно, это везучий человек...

– Господин, – заговорил Асольв с тревогой в голосе. – Безрассудно оставлять жизнь тому, кто собирался вас убить. Он хотел сделать это раз, может попробовать и снова. Надо убить его. Пусть отправляется к Хель и пирует у неё за столом... Он подло припрятал меч, а может, у него ещё что-нибудь припрятано... Вот, этот меч он отдал сам, когда пришёл, – Асольв бросил на землю длинный меч, – а другой – он припрятал, напал на безоружного. Разве так поведёт себя честный воин? – Приподнял светлые брови вопросительно. – Его надо убить!

– Кого и надо убить, так это его собаку... – буркнул хёвдинг, обернулся к рвущейся с цепи овчарке. – Это так и будет продолжаться... Она не даст покоя всему дому. – Поморщился, как от зубной боли.

Асольв заговорил опять:

– Хёвдинг, её надо убить копьём или стрелой, так она не подпустит. Злая...

В подтверждение его слов собака припала к земле на передние лапы, оскалила белые зубы на ближайшего к ней раба, стоявшего с ведром воды. Прыгнула вперёд, стараясь укусить, и оглушительно залаяла на весь двор, натягивая цепь тугой струной.

– Когда она зашла сюда, она была спокойной, как щенок... – снова заговорил Висмунд. – Она взбесилась...

– А кто садил её на цепь? – задал вопрос Асольв, и молодые дружинники заозирались друг на друга, ища крайнего. – Пусть пойдёт и отпустит... Что?

Пока воины выясняли, кто же посадил овчарку на цепь, Ингигерда медленно, осторожными шагами начала приближаться к собаке. Никто не смотрел в её сторону, может, кроме старой рабыни Бюрн, но и она не успела ничего сказать, чтобы остановить хозяйскую дочь.

Ингигерда протянула руку, раскрытую ладонь, глядя на собаку в упор. Овчарка потянулась, хрипя, коснулась носом дрожащих пальцев и не тронула смелую дочь хёвдинга. Ингигерда не могла поверить, что решилась на это, что сделала это сама, отцепила металлическую застёжку с кольца на ошейнике – и собака рванулась вперёд из её рук.

Все уже заметили, что сделала отважная девушка, глядели изумлённо, а когда собака бросилась вперёд, испуганно отшатнулись, боясь оказаться покусанными острыми клыками.

Ингигерда выпрямилась и почувствовала, как от предельного удивления брови её сами собой поднимаются вверх. Грозная овчарка обогнула всех, стоявших посреди двора, метнулась к чужаку и принялась лизать ему лицо. Она никого не укусила, не сбила с ног, она преданно припала к хозяину, выказывая заботу о нём: скулила, лизала руки, глаза, лоб, щёки, и раненый незнакомец поворачивал голову на правый бок, но вряд ли он сейчас хоть что-то понимал, еле слышно стонал, хрипло дыша через зубы.

Некоторое время все молчали, удивлённо переглядываясь друг с другом. Первым заговорил Инвальдр хёвдинг:

– Ладно. Если доживёт до утра, пусть рабы оттащут его на конюшню... Я ещё хочу услышать от него, зачем он пришёл сюда и за что хотел моей смерти. А если Хель захочет его душу, пусть забирает, я не против. Если будет жив, ещё на одного раба станет больше на дворе, а все его вещи и лошадей я забираю себе, пока он сам не заявит обратное!

Все промолчали, внимая рассудительному слову господина, никто не сказал ничего против, никто не заступился за коварного гостя.

– Пойдёмте ужинать, – предложил хёвдинг, и снова все домочадцы согласились с ним безмолвно.

Глава 2

Заботы по дому захватили мысли Ингигерды, но потом она вышла на двор перед сном, и события вечера тут же вернулись к ней, когда в ночном сумраке овчарка подняла голову, и в свете звёзд чётко выделились острые, стоящие торчком уши.

Чужая собака. Чужой человек. Опасный человек. Он пришёл сюда с оружием, и настроен он был на убийство. Кого? Её отца убить? Да как он посмел? Как он мог? Её отца?!

Уже согреваясь под тёплыми шкурами, Ингигерда закрыла глаза и тут же чётко вспомнила серые твёрдые в своём желании убить глаза незнакомца под тёмными бровями в тот, первый момент, когда он взглянул на неё в дверях. Глянул прямо, а в руках был его короткий меч, и он мог убить её походя. Он за что-то хотел убить её отца, почему тогда не убил её? Что ему стоило? Но почему-то прошёл мимо...

Зря отец так поступил. Нельзя было оставлять его в усадьбе. Надо было утащить его подальше в лес, пусть бы тролли забрали себе его душу.

Ох-хо-хо! Пошли, Фрейя, тёплых дней и продли лето.

Продавец соли дожил до утра и, когда Ингигерда появилась рано утром на дворе, его уже не было – рабы перетащили его на конюшню, с глаз долой, и многие, посудачив немного, забыли о нём на время.

Лишь через несколько дней, потеряв старую Бюрн, Ингигерда осторожно зашла в конюшню, встала в дверях, не проходя вперёд, чуть-чуть заглянула за косяк, ища старую рабыню взглядом.

Первой её появление заметила овчарка, подняла голову, отрывая её от лап, а уже после собаки и Бюрн обернулась, глянула через плечо, сидя на земле, присыпанной сеном у раненого в изголовье.

– О, молодая госпожа, – улыбнулась приветливо старуха, прищуривая синие добрые глаза, отчего морщинки на её лице побежали лучиками. – Проходи, раз пришла.

Ингигеда быстро-быстро замотала головой, отказываясь, только глаза испуганно распахнулись, словно просили её не в конюшню зайти, а в гости к лесному великану.

– Матушка ищет тебя...

– Уже иду.

Бюрн поднялась на ноги, сбросив сухой ладонью прилипшую к подолу солому, пошла, старчески ссутулив плечи и пряча маленькую седую голову в платке. Ингигерда пошла за рабыней и только через несколько шагов спросила о том, о чём нетерпелось спросить:

– Зачем, Бюрн?

Рабыня молчала некоторое время, потом, пожевав губами, ответила:

– У меня было три сына, а не осталось ни одного. Может быть, кто-нибудь поднёс и им воды или хорошо накормил в чужих землях...

Ингигерда с детства слышала от старой рабыни про трёх сыновей её, проданных в голодный год проплывавшему мимо купцу, но только сейчас по-настоящему ощутила тоску и боль в её словах, нахмурилась и промолчала.

Всё-таки этот человек пытался убить её отца. Но кто-то же, в конце концов, должен присматривать за ним, а может, он и не выживет и не сможет повторить попытки.

Наверное, норны ещё плетут нить его жизни и не торопятся обрезать. Почему-то не торопятся...

* * *

Весь день она думала об этом, а на следующий, принеся кусок хлеба для собаки, набралась храбрости и зашла в конюшню, встретив приветливый взгляд Бюрн.

– Всё-таки зашла... – Губы старой рабыни растянулись в улыбке.

– Я принесла хлеба для собаки, – Ингигерда всеми силами старалась дать понять, что совсем не больной её интересует, и даже глядеть на него опасалась. Села рядом с рабыней, погладила собаку по ушам и по голове, стала ломать хлеб кусочками и скармливать их ей с раскрытой ладони.

Овчарка вполне спокойно принимала её угощение, осторожно брала хлеб с ладони и заглядывала в глаза, двигая рыжими бровями.

– Ешь, ешь... – приговаривала Ингигерда.

– Я уже приносила ей поесть, – рабыня хмыкнула. – Вы ей нравитесь, молодая госпожа. А как вы сумели освободить её! – хихикнула довольно. – О-о! Не всякий мужчина решился бы на подобное, это смелость... Это хорошо, тем более для девушки.

Ингигерда засмущалась от неожиданной похвалы, пряча лицо, отвернулась, и взгляд её упёрся в лицо раненого незнакомца. Он смотрел на неё прямо, словно и не болен совсем нормальным, всё понимающим взглядом. И Ингигерда, осознав это, отшатнулась назад.

Он живой! Он выживет! Он будет жить!

Ингигерда быстро поднялась на ноги, испуганно сжав пальцы в кулаки, глядела смятенно огромными синими глазами. Но взгляд незнакомца оставался неподвижным, как будто он ничего не видел перед собой. А потом чужак устало прикрыл глаза и ответнулся.

Плечи Ингигерды поникли. Даже если он и живой, он всё равно ненормальный. Он ничего не понимает. Ему всё безразлично.

Уж лучше б так и было для него, для всех.

– Я пойду. – Она пошла к двери.

Старая Бюрн не стала её останавливать.

* * *

Каждый день украдкой Ингигерда приносила хлеб собаке больного чужака, иногда ей удавалось припасти для неё вяленую рыбинку или кость – овчарка брала всё, удивляя старую Бюрн, возившуюся с больным. С каждым днём Ингигерда привязывалась к овчарке, даже дала ей свою кличку, но, несмотря на это, собака не оставляла своего хозяина, постоянно лежала с ним рядом.

Ингигерда гладила собаку по голове, по мягким лохматым ушам, ласково разговаривала с ней:

– Ты молодец, ты верная, Рюд, – улыбнулась сама себе; старой Бюрн рядом не было, и Ингигерда разговаривала с собакой, не обращая внимания на больного. – Рюд, Рюд, собачка...

За эти дни Ингигерда настолько привыкла к присутствию раненого чужака, как к чему-то безликому, как к вещи, что уже почти не замечала его.

– Красивая... Рюд...

– Её не так зовут...

Рука Ингигерды замерла в воздухе, не коснувшись головы собаки, да и овчарка сама вскинулась на тихий голос хозяина, навострила уши, не сводя карих глаз с его лица.

Ингигерда медленно повернула голову и встретилась взглядом с глазами чужака. Нахмурилась, чувствуя некоторую злость, словно с ней вдруг заговорил предмет мебели, сундук, например, или скамья. Но незнакомец смотрел прямо, огромные серые глаза его на похудевшем с болезненно впалыми щеками лице смотрели неподвижно, как будто он был незрячим, но губы негромко шепнули:

– Её зовут Скальди...

Скальди? Ингигерда поджала губы. Что за шутка? Как одну из норн, ту, что обрезает нить жизни. Разве можно так? Хотя...

Она резко поднялась на ноги. Глаза незнакомца переместились чуть ниже, на девичьи колени, где к подолу платья пристали сухие соломины.

– Может, ты ещё скажешь, как и тебя зовут? – спросила резко, зная, что чужак всё равно не ответит.

Но он выдохнул с хрипом:

– Арн... Арн... – примолк вдруг, болезненно прикусив губу или вспомнив что-то. Он силился назвать имя полностью, но так и не договорил, отвернулся, закрывая глаза, только губы ещё раз шепнули неслышно, но Ингигерда сумела прочесть по губам: – Арн...

– Кто твой отец? Откуда ты? Есть ли у тебя родственники? Как твоё полное имя? – Ингигерда засыпала его вопросами, но ни на один не получила ответа. Нахмурилась недовольно. Возможно, он не слышал её, ведь он всё ещё был болен. Да и была ли ясной его голова? Вот это вопрос.

Губы Ингигерды шепнули слова заклинательной руны от колдовства и бед, а то передаст ещё этот странный человек ей свою болезнь или помутнение рассудка.

Фу! Фу! Фу! Тролли его забери!

Ингигерда поспешно вышла из конюшни, произошедшее разозлило её, и до вечера настроение было плохим, пока она не сорвалась на Висмунда из-за какой-то ерунды.

* * *

Пару дней она не показывалась у него, но потом припасла вяленую салаку и принесла её овчарке. Пока собака ела, Ингигерда смотрела на неё, склонив голову на бок, и приговаривала ласковым шёпотом:

– Скальди... Скальди...

Старая Бюрн в это время мокрой тряпкой протирала руки и лицо больного чужака.

У него началась лихорадка, и в последние дни держался жар. Бюрн пыталась сгонять его, остужая холодной водой. Мать Ингигерды тоже так делала, когда Висмунд болел простудой, и у него был жар. Все матери одинаковые. Хотя Бюрн совсем не мать ему, и он, наверное, даже не замечает её.

– Госпожа, откуда имя собаки знаешь?

Ингигерда вздрогнула и повернулась к рабыне.

– Он сказал...

Седые брови старухи вскинулись от удивления.

– Он – сам? – Ингигерда кивнула головой. – Он сам с тобой говорил? Да?

– Да. Ещё он сказал, что его зовут Арн...

– Арн? – Бюрн озадаченно смотрела в лицо больного, что-то шепча по-стариковски, жалуясь или просто думая вслух.

Наверное, ей было обидно, ведь она сколько возится с ним, а заговорил он совсем не с ней, а с той, что приходит сюда только ради собаки.

– Арн... – повторила рабыня. – Ну, Арн, так Арн.

Бюрн отыскала в соломе глиняную чашку с медовой водой, она варила её на каких-то травах, принялась поить больного чужака с ложки. Он мало что понимал, да и был ли в сознании, но воду проглатывал.

– Господин сегодня спрашивал, что с ним, и будет ли он жить.

– И что ты ответила? – Ингигерда, поглаживая собаку, смотрела на старую рабыню, следила за её руками.

– А что я могла сказать? Сказала, что не знаю. Оно ведь и так непонятно, будет он жить, не будет... Кто же знает? – Бюрн вздохнула, набирая очередную ложку питья. – Есть он ничего не ест, не разговаривает, в сознание не приходит... Чего от него ждать? Если и поднимется, то будет ли в рассудке? Злые духи захватили его память, поселились в нём... Добро и зло ведут борьбу в нём, кто кого одолеет ещё... Останется не от мира сего...

И тут со двора закричали:

– Бюрн? Бюрн, где ты? – Ингигерда узнала голос матери. – Куда запропастилась эта старая... – Голос Гейрид потонул в двором шуме.

Старая Бюрн вскочила на ноги, сунула чашку с ложкой в руки Ингигерды:

– Госпожа зовёт, допои его сама, молодая госпожа...

Она проводила рабыню удивлёнными глазами, перевела взгляд на медовый отвар в чашке. И что? Ей, что ли, поить его? Ещё чего!

Поглядела в лицо этого Арна исподлобья.

Длинные светлые волосы разметались по сторонам влажными прядями. Глаза закрыты, лишь веки подрагивают, словно сейчас он видит сон, скорее, кошмар. Щёки заросли за время болезни, брить его некому. На скулах румянец болезни, а на лбу крохотные капельки пота.

– Арн... – негромко произнесла Ингигерда, словно пробуя имя его на вкус. Что за имя? Странное имя.

Набрала полную ложку отвара и поднесла к губам больного Арна. Он сглотнул, даже глаз не открыв. Ингигерда набрала вторую и третью. Руки действовали сами, задумавшись, Ингигерда даже смотрела в сторону, на солому или на дремлющую овчарку. Добирая последнее в миске, она перевела глаза на ложку и замерла, заметив краем глаза, что Арн этот смотрит на неё.

Ингигерда чуть повернула голову и вздёрнула подбородок, не сводя взгляда с больших серых глаз. Он смотрел прямо на неё, и Ингигерда подумала даже, что смотрит он вполне здоровым ясным взглядом, нет в нём безрассудности, о которой говорила Бюрн. Всё он понимает.

От растерянности, от этого неожиданного прямого взгляда рука Ингигерды дрогнула, проливая последнее из ложки на шерстяное одеяло больного.

– Ой... – вырвалось у дочери хёвдинга.

– Кто ты? – спросил Арн.

– Я? – она удивилась, вскинув брови, убрала посуду в сторону. – Я-то ясно кто, а вот ты кто? – Но он не ответил, и она, не дожидаясь ответа, продолжила: – Ты пришёл сюда, чтобы убить моего отца. Зачем? Что он тебе сделал?

– Я... убить... – Незнакомец не сводил с неё глаз.

Нет, он не был здоровым, в чём-то Бюрн была права. Вряд ли рассудок ещё держался в нём после такого удара по голове. Да и всё ли о себе он помнил? Речь бессвязная, вопросы странные, да и своё ли имя он назвал в прошлый раз, хотя собака на свою кличку откликается.

Чужак болезненно моргнул, провёл языком по сухим губам.

– Я хотел убить... да...

– Зачем? – вытолкнула Ингигерда сквозь зубы, начиная злиться.

Если знал, если делал, почему не сказать тогда? Ведь для чего-то хотел он смерти Инвальдру хёвдингу – её отцу.

– Что он сделал тебе? Ну? Говори!

– Мне – ничего... – Голос его был чуть слышимым, но говорил он без страха.

– Зачем тогда? – Нахмурилась Ингигерда, и пальцы её стиснулись в кулаки.

– Так надо...

– Кому – надо? – она быстро задавала вопросы, желая услышать от него как можно больше. Может, хоть как-то пролить свет на случившееся. Отец, вот, тоже раны залечивает. А за что они ему?

– Не мне...

– А кому? Кому? Кому – надо?

Но Арн отвернулся, прикрывая глаза, словно не желая больше разговаривать, и Ингигерда разозлилась ещё больше, стиснула зубы, позвала требовательно, как обычно звала рабыню, когда надо было помочь одеться:

– Арн! Арн? – С каждым разом всё громче и увереннее. – Арн?

Он повернулся, открывая глаза, но прошептал совсем другое:

– Пить...

Она вздрогнула от удивления, от стыда за себя. Он же болен! Чего она хочет от него? Какие могут быть вопросы? Как его можно заставлять сейчас?

– Сейчас...

Налила в чашку воды из кувшина, поднялась на колени, подбираясь к больному ближе. Она не стала поить его с ложки, она приподняла его голову от подушки и поднесла к губам чашку с водой.

– Пей! Сам пей, ты сможешь.

И он смог. Стукнул зубами по глиняному краю, вода прохладой ударила по губам, сделал глоток один, потом другой, пока не выпил всю чашку. Поднял глаза на Ингигерду, глядя снизу и близко, шепнул, отстраняясь:

– Спасибо, красавица...

Руки её вздрогнули при этих словах. «Красавица»! Она помогла ему лечь, укрыла одеялом, сидела на подогнутых ногах, смотрела в бледное лицо, а в ушах это его последнее слово продолжало звучать: «красавица». Опять и опять.

Отец и мать говорили ей это слово иногда, но это родители, а он чужой. И голосом говорил совсем не таким, а мягко, словно улыбаясь. А сам не улыбался нисколько.

Она нахмурилась, собрала посуду и поднялась на ноги, выбежала на улицу, даже не заметив прилипшую солому на одежде, пока мать позже не сделала ей замечание.

Глава 3

Ингигерда никому и словом не обмолвилась о том, что Арн ей рассказал, да и можно ли было то бессвязное и непонятное принимать всерьёз.

Сам пришёл сюда, выдав себя за торговца, припрятав меч, желая одного – убить отца. А теперь говорит совсем непонятное: ничего плохого отец не сделал ему, и смерть хёвдинга Инвальдра совсем не ему нужна.

А кому тогда? И за что? Кто может мстить за себя руками чужого? Что за бред! Сущий бред больного!

Она думала об этом, когда вышивала праздничную рубашку для старшего брата в подарок. Скоро приедет он. Его вместе с дружиной привезут из похода корабли Аймунда конунга. Хоган всегда возвращается из таких походов с богатой добычей и всегда привозит что-нибудь любимой сестре в знак внимания: браслет, перстень, амулет, серьги, расшитый платок или пояс, гребень...

Ингигерда мечтательно улыбнулась и оторвалась от вышивки, наблюдая за матерью, прядущей шерсть. День подходил к вечеру. Скоро рабыни позовут за стол, а после ужина, с наступлением ночи, надо ждать прихода утра, когда прекрасная Суль, управляя колесницей Солнца, появится на небе, и два быстроногих коня – Ранний и Быстрый – Арвак и Альсвин – помчат огненный шар через весь небосвод. Начнётся новый день.

* * *

С каждым днём осень всё больше и больше охватывала землю, получала её в свою власть безраздельно, и лето смирилось, иногда лишь слабыми попытками пытаясь пригревать среди дня, овевало опушку леса тёплым ветром или дарило солнечный погожий денёк. И тогда жители усадьбы успевали просушить сено, промокшее в последний дождь, перебрать припасы на зиму.

В один из таких тёплых дней на двор выбрался Арн, завернувшись в плащ, сидел у конюшни на солнышке, а у ног его лежала овчарка Скальди. Сам он ни на кого не смотрел, глядел куда-то поверх ворот усадьбы на качающиеся на ветру макушки сосен. Жители усадьбы с опаской поглядывали в сторону чужого человека. Все знали хорошо, кто он такой, и тихо переговаривались друг с другом, осуждая господина за то, что он сохранил жизнь чужаку, про которого никто толком ничего не знал. Никто и не думал, что он выживет, а он ничего, поднялся, даже сам, на своих ногах выбрался на улицу.

Инвальдр хёвдинг стоял в дверях дома, заложив большие пальцы обеих рук за пояс и наклонив голову, исподлобья наблюдал за Арном. Молчал. В дверях показалась дочь хёвдинга, встала за спиной отца, проследила за его взглядом.

– Отец... О! – удивилась Ингигерда, заметив Арна на дворе.

Вышел! Он сам вышел! И Скальди рядом!

– Значит, будет жить, – медленно, словно думая вслух, проговорил хёвдинг. Ингигерда согласно кивнула.

– Что ты сделаешь с ним, отец?

Хёвдинг промолчал, будто не услышал вопроса дочери. Ингигерда прошла чуть вперёд, присела на корточки и позвала собаку. Скальди навострила лохматые уши, лениво поднялась и подошла, приветливо виляя пушистым хвостом. Девушка стала гладить овчарку по голове, что-то говорила ей негромко.

– Ладно, – Инвальдр перевёл на дочь тёмно-синие строгие глаза. – С собакой ты подружилась, а что мне делать с её хозяином?

– Что делать? – удивилась Ингигерда и поднялась в рост, глянула снизу. – А что с ним делать?

– Я тоже не знаю, что с ним делать. Я посылал людей по всему побережью разузнать о нём. Его видели, он продавал соль, ходил по нашему берегу всё лето, но, как и у нас, нигде не называл своего имени и имени своего отца. Странный парень... Он либо лгун, либо явился сюда с одной целью: убить меня.

– Почему? – Ингигерда нахмурилась, отдёрнула руку от собаки, и браслеты на запястье её мелодично звякнули. – Убить – тебя, отец? За что?

– Я не знаю. Я впервые в жизни вижу этого парня. Может, когда-то я знал его отца? Я не помню. – Хёвдинг вздохнул, чуть прищуривая глаза, продолжая всё также смотреть на Арна. – Он хотел убить меня, но причины не сказал. Я хочу это выяснить. Я хочу знать, что я сделал ему или его семье. Это не даёт мне покоя.

– Как, отец? Я пыталась говорить с ним – он молчит, он словно и не понимает, что я ему говорю. – Ингигерда склонила голову чуть на бок, всматриваясь в лицо отца, глядела против солнца. – Бюрн говорит, он... – замялась на миг, – он потерял разум! – Она вскинула ладонь к виску, сделав многозначительный жест, понятный любому. – Он выжил из ума после того удара...

– Ну-у, – Инвальдр усмехнулся. – Об этом судить ещё рано, он только в первый раз показался солнцу... А парень он везучий. – Улыбнулся хёвдинг. – Сначала я не убил его, а теперь ещё он и выжил после такого. Я узнаю, кто он такой и зачем хотел моей смерти... Убить его просто. – Инвальдр посмотрел в глаза дочери. – А что, если он принадлежит славному роду, и, убив его, я наживу врагов? Мне будут мстить! А зачем мне новые враги?

Ингигерда согласно покивала головой, шепнула:

– Ты прав, отец.

Конечно, он прав! Иначе его и не выбрал бы никто хёвдингом этих земель. И как хёвдинг, он должен всё подмечать наперёд и видеть значительно дальше.

Ингигерда сжала в кулак защитный амулет, висевший на груди поверх платья, и перевела глаза на Арна. «Кто ты такой? Кто?»

* * *

С каждым днём состояние его становилось всё лучше, он больше двигался, ровнее и увереннее ходил, по словам Бюрн стал есть, как здоровый человек. Но всё это видно было только внешне.

Работая на дворе, Ингигерда исподволь следила за ним, он окреп только телом, а сам по-прежнему не разговаривал ни с кем, окружающих почти не замечал, и на все вопросы Бюрн оставался хладнокровно спокойным. Если бы он был нормальным, он бы замечал внимание к себе и, конечно же, отвечал бы хоть как-то на заботу старой рабыни.

«Он спятил... Спятил!» – говорила сама себе Ингигерда, перебирая на липовых досках разложенную на просушку салаку. Она же сама видела, как отец ударил его по голове, и удар был очень сильным. Любой другой человек испустил бы дух сразу, но не этот... Вспомнились слова отца: «везучий парень». А может, он, и в самом дел, везучий? Зачем-то же Один сохранил ему жизнь.

При мыслях об этом Ингигерда сразу же вспоминала его глаза, пронзительные, серые, они словно в саму душу глядели. Что-то магическое было в них, а может, это была болезненная лихорадочность, раз они казались такими странными. Тролль! Недаром он явился во время дождей, и никто не знает, кто он такой. И имя у него какое-то...

– Хм... – хмыкнула вслух Ингигерда, и молодая рабыня-помощница подняла удивлённые глаза. Но Ингигерда и не заметила вопросительного взгляда на себе. Если он тролль, то только жди беды от него, пока он вновь не вернётся восвояси, обратно в свой лес, под свои мхи болотные.

Ох, и принесёт он ещё несчастий этому дому, ох, и не к добру он появился здесь.

Медленно Ингигерда перевела глаза на сидевшего Арна. Сгорбившийся всклокоченный человек плохо просматривался в тени кузни, а рядом вскинутая голова овчарки с навостренными ушами.

Ингигерда отвела взгляд, вернулась к делу, переворачивала и осматривала каждую рыбину со всех сторон. Если та высыхала полностью, кидала её в плетёный короб, это уже запас на зиму. Главное, не просмотреть влажных или сырых мест, особенно там, где жабры и плавники, иначе до зимы рыба покроется плесенью, и её придётся скормить собакам.

Снова перевела глаза к кузнице и невольно замерла. Из дверей вышел Асольв, вертел в руках какую-то только что выкованную безделушку. Он всё свободное время торчал у кузнеца, всё выдумывал что-то и просил сделать. Заметил Арна, остановился, что-то говоря ему.

Ингигерда стиснула зубы. Она не любила Асольва – он был болтлив, раздражителен и вспыльчив. Но хёвдинг хорошо знал его отца, да и жил Асольв в крепости уже порядка десяти лет, начинал простым дружинником служить, а сейчас уже хирдман – начальник дружины.

Он всё говорил, говорил Арну что-то, словно недоволен был чем-то, а тот только слушал безмолвно его, всё равно что его овчарка, одно лишь, что хвостом по земле не бьёт. Асольв вмиг сгрёб Арна за грудки, подтянул к себе вверх, что-то буркнул прямо в лицо, а потом откинул, как обычно он провинившегося раба отбрасывал или мальчишку из младших дружинников, только с большим презрением на этот раз.

Арн не без труда удержался на ногах, побрёл в сторону, сгребая сбившиеся на лицо волосы. Сползший с плеча плащ волочился по земле, и овчарка трусила следом.

Ингигерда сузила глаза, глядя на Асольва враждебно. Подлец! Это всё равно как ребёнка обидеть! Большого труда не надо! Он за себя постоять не может.

Обида вдруг взяла её за того, за кем ухаживала, кого сама с ложки поила. За что так его? В чём провинился сейчас? Лишь на глаза попался?

А сама избегала смотреть в сторону больного, словно стыдно ей вдруг стало, что считала его троллем, что бед от него ждала. Подхватила короб под мышку и пошла к дому. Уже на пути через двор вспомнила, каким увидела этого Арна в первый момент, какими глазами он посмотрел тогда на неё. В пылу боя, с поджатыми губами, нахмуренный, с разметавшимися волосами.

Он ведь тогда её убить мог!

Какая ему разница, отца убить или дочку заодно? Кто с него за это спросит? Один раз ударил бы мечом – и не стало бы её... «красавицы»...

Вспомнила опять, как он её тогда назвал так... И в сердце что-то шевельнулось. А Асольв, медведь этот, его как собаку... Разве можно так?

Аж остановилась, снова вспомнила Арна в первый день. Он тогда такой красивый был, когда только появился в этой усадьбе, такой молодой и лицом открытый, да и в бою с отцом держался отважно... Словно и человек другой. Уж лучше б отец убил его в том поединке, всё бы о нём другая память осталась, не то, что сейчас...

Вздохнула от таких мыслей.

Надо будет подыскать старую одежду из бросовой, что покрепче да покрасивее, и сказать Бюрн, пусть помоет его, пострижёт да побреет. Если он и выжил из ума, всё ж человеком остался пока. Да и отец говорил: а вдруг он из какого славного рода? Не престало ему, как троллю, в самом деле, выглядеть. Он, конечно, не гость, но всё-таки...

Опять вздохнула. Эх, не было до этого времени у Ингигерды забот такого рода, а вот, появились.

Глава 4

Корабли, подходящие к усадьбе, заметили ещё издали. Их давно уже ждали. Самые зрячие разглядели и рассказали остальным, что паруса знакомые – белые с красными полосами. А это значит, что держит к усадьбе путь Аймунд конунг, возвращающийся из военного похода либо с удачного торга вместе с ушедшими летом. Каждый год корабли конунга на пути к дому заходили вверх по реке на день-другой к гостеприимному Инвальдру хёвдингу, а заодно и привозили с добычей его сына – отважного Хогана и дружину его.

И как было заведено, к прибытию гостей на дворе усадьбы начались приготовления к пиру: кололи скотину, варили брагу, готовили к празднику просторную гридницу. Работы хватало всем!

Когда корабли показались близко, все жители в праздничных рубахах и платьях высыпали на берег встречать гостей. Весть о кораблях конунга быстро облетела округу, и на берегу с нетерпением ждали сыновья, жёны, родители тех, кто ушёл весной в поход. Но не во всех домах сегодня будет праздник, не все мужья и отцы вернутся под долгожданные крыши с богатыми подарками и свежими шрамами...

И правда, когда подошли к берегу лёгкие дрекки, когда шумные гости и вернувшиеся, наконец, домой сошли на землю, в нескольких группах встречающих стал слышен плач и причитания вдов и осиротевших детей. Конечно же, они получат равную долю добычи этого лета, но ничто уже не вернёт под эти крыши и на эти дворы ушедших на веки в море мужей, отцов и сыновей.

Такова жизнь и смерть тех, кто отважился отправиться в плавание, и тех, кто их проводил весной.

С самого утра, как сказали о кораблях, Ингигерда чувствовала волнующую тревогу – возвращался брат, которого она не видела всё лето. Ту рубашку, что она сшила для него, она успела украсить по горловине и рукавам яркой вышивкой затейливого узора. И уже представляла себе, как подарит её. Хогану должен понравиться подарок, он всегда любил младшую сестрёнку, заботился о ней с ласковой нежностью старшего.

Пировали в гриднице, с шумом, с яркими речами, обещаниями и похвальбой. Брага лилась рекой, от горячего мяса шёл пар. Так много людей прибыло в одночасье, что вся усадьба, казалось, гудела, как потревоженное осиное гнездо.

Пировали до ночи. Уставшая, но довольная Ингигерда покинула гостей, ушла в женскую комнату, села на кровать, рассеянно улыбаясь, стянула с рук серебряные обручья, снимала с шеи обереги и амулеты.

Конечно же, Хоган был в восторге от её подарка и в знак благодарности даже подержал руки сестры в своих больших сильных ладонях. Эти руки сшили и вышили эту рубашку, а в ответ Хоган надел на запястье сестры широкий серебряный браслет.

Вот он. Ингигерда подержала его на пальцах, тяжёлый и красивый. Отложила в сторону.

Старая Бюрн уже спала, и Ингигерда не стала её будить, сама убрала все украшения в деревянный ящичек, сама расстелила постель. Но, прежде чем лечь, она решила сходить на двор, а по пути зашла на кухню и выбрала кость для овчарки.

Она нашла собаку и Арна у конюшни, Арн сидел на чурке, завернувшись в плащ, и смотрел в сторону дома, откуда шумели чужие нетрезвые голоса. Овчарка лежала у его ног, вскинулась на шаги Ингигерды, в темноте навострила уши, но, узнав её, начала ластиться и забила хвостом о землю.

Пока собака возилась с костью, Ингигерда присела на корточки и заглянула в лицо молодого человека. Бюрн побрила его, помыла, подрезала волосы, теперь он приобрёл человеческий вид.

– Арн? – негромко позвала Ингигерда и чуть отпрянула удивлённо, потому что поняла, что он услышал её, он медленно перевёл на неё глаза и вопросительно приподнял брови. – Ты слышишь меня? Арн... Слышишь?

Он долго разглядывал её лицо, а потом, словно потеряв интерес, отвернулся к дому. Ингигерда поднялась уходить. От того открытия, что она сделала, волнение охватило душу. Он не безумен! Он слышал её! Слышал!

Из дома кто-то вышел, двое мужчин. Они о чём-то разговаривали. А потом один отправился прямо к конюшне, и Ингигерда отступила в тень, прячась за угол здания. Оттуда она не видела ничего, но ясно слышала, как зарычала, а потом заскулила Скальди, отпнутая ногой. А затем – глухие мягкие удары, как будто кого-то били кулаками. Ингигерда нахмурилась, стискивая зубы, хотелось броситься вперёд, остановить это, не дать бить его, больного, но не посмела. Она узнала вдруг голос брата Хогана:

– Сволочь... Я бы убил тебя за то, что ты отцу сделал... – хрипло говорил, сквозь зубы, а потом тут же ушёл.

Выглянув из-за угла, Ингигерда видела его спину. Ну, и конечно, у дверей в дом – она сейчас явно узнала в свете подвешенной у входа лампы – маячил Асольв. Кто бы лучше всех рассказал брату о коварном торговце солью?

Проходя мимо, Ингигерда глянула на Арна. Он стирал краем плаща кровь с разбитых губ, на неё даже не посмотрел.

В эту ночь, несмотря на усталость, Ингигерда долго не могла заснуть. Всё перебирала в уме и в памяти всё-всё, что случилось за этот долгий день. Слушала, как шумят за стеной гости, как укладываются они спать.

Что будет ещё? Что будет дальше?

* * *

Гости пробыли в усадьбе хлебосольного Инвальдра хёвдинга несколько дней, потом засобирались в дорогу, их ждали дома, а тревожные утра осени напоминали об этом с новой силой – каждый новый день.

Аймунд конунг одарил хёвдинга щедрыми подарками, сказал пару скупых слов об отваге его старшего сына, похвалил красоту дочери, нашёл слова и для любопытного младшего Висмунда. Долго стоял на борту быстрой дрекки, молчаливым взглядом полуприщуренных тёмно-синих глаз провожал гостеприимные берега Соснового холма.

А с пристани провожали его и другие корабли жители усадьбы и сам хёвдинг. Говорят, много лет назад конунг Аймунд и Инвальдр ходили в общие походы. Это было давно, а сам хёвдинг хвастать о подвигах своей молодости не любил, даже за праздничным столом.

Жизнь в усадьбе вошла в прежнюю колею, всё угомонилось. Хоган, поделив добытое в этом походе по справедливости, распустил свою дружину до весны. Вся семья хёвдинга была теперь в сборе. Постепенно, день за днём всё ближе, подступала зима.

В один из тёплых дней Ингигерда вместе с другими девушками ходила на болото за поздней клюквой, провалилась и промочила ноги. Несмотря на все старания матери, всё же приболела, начался жар и кашель. Госпожа Гейрид не отходила от дочери, сама поила приготовленными своими руками отварами.

За эти несколько дней болезни Ингигерда о многом успела передумать, и в первую очередь, конечно же, об Арне. Ведь он точно так же болел, пережил жар и беспамятство, правда, возле него не было его матери, как у постели Ингигерды. Но эта общая, почти одинаковая болезнь, словно вдруг позволила понять его, сблизила её с ним. И как только Ингигерда почувствовала себя лучше, она захотела увидеть Арна. Увидеть во что бы то ни стало.

Она поднялась и вышла в пиршественный зал, услышав в нём голоса и шум присутствующих домочадцев. С утра, по словам матери, шёл мелкий дождь, поэтому все были в доме.

Ингигерда остановилась на пороге из женской комнаты, прихватив у горла тёплый шерстяной плащ, укутавший её до самых пят. Замерла, широко распахнув синие глаза.

Здесь были все. Все, даже Арн!

От того, что увидела Ингигерда, дыхание её замерло, а, чтобы не упасть, она прислонилась плечом к косяку дверного проёма, так и стояла, позади – женская комната, впереди – общий зал, полный людей и голосов.

Асольв – большой, тяжёлый, совсем здоровый! – держал Арна, просунув одну руку ему под локти, а второй рукой удерживал через шею, так, чтобы вздёрнуть голову повыше. Асольв никогда не отличался излишней мягкостью, и рядом с ним Арн казался ещё меньше, ещё болезненнее.

Рядом, заложив большие пальцы обеих рук за пояс, стоял Хоган, смотрел в лицо Арна исподлобья, и видно было, с какой силой стиснуты его зубы. Напротив, на лавке, сидел отец, Инвальдр хёвдинг. Направо и налево от него все остальные – жена, младший сын, старшие и младшие дружинники, рабы и рабыни.

Ингигерда прислушалась к разговору.

– ...Никакой он не безумец. Он притворяется. – Асольв чуть-чуть придвинул предплечье правой руки к груди, и Арн ещё выше вздёрнул подбородок, хрипло захватив воздух зубами. – Он играет, как те нищие, что на праздниках воплощаются то в медведя, то в коня, то в птицу... Чтобы ему верили.

– Его надо просто хорошо придавить, и он сам всё расскажет. – Хоган сделал шаг ближе к Асольву, и пальцы его рук, оставив пояс, стиснулись в кулаки. – Дать ему хорошенько, чтоб повеселел.

– Конечно! – Асольв встряхнул Арна и ещё сильнее придавил, отчего тот передёрнул плечами, крутнул головой, пытаясь вырваться. – Я тоже так думаю. Он много скрывает и знает, что все хотят это знать, поэтому и прикидывается безумцем, чтобы не было вопросов. Если он на них ответит, он расстанется с жизнью. Он не дурак, поэтому и не хочет, чтоб его спрашивали. Я бы тоже так же поступил на его месте.

– Можно я это сделаю? – Хоган метнул короткий взгляд в сторону отца, но не стал дожидаться его разрешения. – С большой радостью... – Мягко, так, словно играясь, ткнул тяжёлым кулаком под рёбра обездвиженного Арна.

А Ингигерда на своём месте чуть не упала от жалости к больному, оттого, что происходит на её глазах.

– Х-х! – выдохнул Арн после удара под дых и насколько имел возможность уронил голову и согнулся всем телом вперёд.

Но Асольв, приложив усилия, снова вернул его к себе, лишь голова Арна так и лежала на груди. О том, что Арн ещё переживает боль, говорили его стиснутые кулаки.

Хоган запустил пятерню в светлые волосы Арна и вскинул голову его вверх, чуть нахмурился, всматриваясь в серые глаза. В них он не видел ни злости, ни ненависти, одно какое-то пустое безразличие, как в морозном безветренном небе.

– Либо он хорошо притворяется, как скальды сочиняют, либо, в самом деле, безумен... – Хоган разжал пальцы и отступил назад.

Отвернувшись и подняв голову, наконец-то, заметил огромные глаза сестры, что следили за ним от самых дверей другой комнаты.

– Ингигерда? – Пошёл к ней. Но девушка словно бы и не видела его, смотрела поверх плеча туда, за спину, таким же взглядом, не замечающим ничего. – Ингигерда?

Хоган распахнул руки, принимая сестру к себе на грудь, закрывая собой весь дверной проём.

– Милая, ты что? Зачем ты поднялась? Что ты делаешь здесь? – Приобнял, утопая пальцами в мягком плаще, а через него чувствовал, как дрожит девичье тело, охваченное болезнью. – Пошли, я помогу тебе. Тебе нельзя быть здесь...

Рядом уже была госпожа Гейрид, охала и причитала, но Хоган сам вернул сестру в женскую комнату, уложил безвольную в кровать, стал укутывать мягкими шкурами.

Мать уже держала в руках чашку с каким-то горячим отваром. Ингигерда не сопротивлялась брату, но вдруг заговорила срывающимся голосом:

– Хоган, прошу тебя, не позволяй им... не давай им обижать Арна...

При звуках чужого имени Хоган и мать его переглянулись. Гейрид шепнула, нахмуриваясь:

– Арн? – С тревогой глянула в лицо дочери.

– Не надо делать ему больно, он и так болеет... Прошу, Хоган, не разрешай им... – Но госпожа закрыла рот дочери чашкой, заставила пить.

Хоган видел смятение в лице матери, неловкость в движениях, какими она поправляет у лица Ингигерды тёплые рысьи шкуры, да и сам так и вышел нахмуренным в общий зал.

За это время Асольв разбил чужаку лицо, и тот сидел на полу, спиной к стене, смотрел куда-то в пол, мимо всех. Хоган остановился и посмотрел в лицо его, прошептал:

– Арн... – потом позвал чуть громче: – Арн?

Но тот никак не отозвался, будто и не слышал, только окровавленные губы подрагивали беззвучно, да на скуле наливался синяк.

«Ненормальный. В самом деле, безумец...» – подумал Хоган и поднял глаза.

Все, кто в этот момент были в пиршественном зале, шумели, что-то обсуждая между собой, только Инвальдр хёвдинг молчал, слушая спокойно. Глянул на сына из-под густых бровей и вдруг выставил руку, разом заставляя всех замолчать.

– Всё это так! Так! Но это только догадки, никто не может с уверенностью сказать, кто же он на самом деле, никто даже имени его не знает... Хватит просто молоть пустоту в жерновах! Пусть живёт, благо, рыбы заготовили много, да в этом году будет, по гаданиям, много дичи в лесах. Может быть, он, и правда, везучий. В этом году мой сын вернулся домой без единой царапины и с богатой добычей. А разве это не удача? – Хёвдинг поднялся на ноги, пригладил ладонью усы и седеющую бороду. – Он может приносить удачу даже будучи безумным, а раз так, какая разница?

Все согласно закивали головами, понимая справедливость слов своего господина. Он, конечно же, прав, и это его дело, кормить ему или не кормить лишний рот этой зимой.

Хоган ещё раз посмотрел в лицо незнакомого парня. Теперь он обнимал себя ладонями за плечи и всё также смотрел мимо. Вспомнились слова Ингигерды: «Не надо делать ему больно, он и так болеет...» Хоган прищурил тёмно-синие, почти фиолетовые глаза, позвал осторожно:

– Арн?

И незнакомец вздрогнул всем телом, вскинулся, но глаз не поднял. И сын хёвдинга поджал губы: «Странный ты малый, хотел бы я тебе сказать... Я всё равно узнаю, что ты за птица, что ты за Арн такой везучий... Дай только время!»

А на улице незнакомо выла собака, наверняка овчарка Скальди.

Уже вечером хёвдинг говорил своему сыну негромко, боясь потревожить спящего младшего:

– Он казался странным ещё сразу, да и оружие его... Ты же его видел? Мне не попадались такие мечи ни разу в жизни...

Хоган согласно кивнул:

– Мне тоже.

– Я приглашал его к столу, он отказался. Он знал, зачем пришёл сюда, пришёл совершить убийство, поэтому не стал делить хлеб и пиво, хотя мог бы этим втереться в доверие. Я бы доверился ему и даже ночевать бы его оставил под своей крышей...

– Это точно. – Хоган улыбнулся, вспоминая радушие и гостеприимность отца, за которые слышал много хороших слов от Аймунда конунга.

– Вот только зачем ему это? Я вижу этого парня впервые, за что ему мстить мне? Никто не знает, кто он, я посылал по всему побережью... Он нигде не называл своё имя. Он пришёл сюда, на этот берег, за моей жизнью. Это ясно!

– Кто он, отец, надо выяснить. Кто он?

– У нас зима впереди и осенний тинг...

Хоган согласно кивнул на это.

Арн, Арн, Арн... Крутилось в голове.

Он не стал говорить отцу, что узнал имя этого странного парня от сестры. Если хёвдинг узнает, что это имя пришло от дочери, Ингигерде будет несдобровать. Что за связи у неё с ним? Сплошные тайны.

Глава 5

Через несколько дней Инвальдр хёвдинг с охраной и с Асольвом уехали на осенний тинг. Там собирались почти все свободные жители побережья, либо их представители; должны были разбираться судебные дела, обсуждались некоторые цены, планы на весну, иногда даже заключались помолвки между молодыми людьми.

Хоган ехать не захотел, решил остаться дома, присмотреть за усадьбой, походить на охоту, благо, позволяла погода.

Не поехала и Ингигерда, ещё слабая после болезни. Она выходила погреться на осеннее солнце и следила за работой служанок и рабынь на дворе.

Висмунд всё время торчал то в конюшне, то в кузнице, то смотрел, как прячут на зиму в корабельные сараи потемневшие от морской воды корабли. Им зимовать здесь до весны, пока не пригреет тёплое солнце, пока не станет старший брат Хоган собирать дружину для нового похода в чужие края. Тогда мастера выкатят корабли на свет и займутся тщательным осмотром, и, если надо будет, проконопатят и просмолят крутые бока.

Ингигерда, ничем особо не занимаясь, прохаживалась по двору, плотнее запахнув на себе плащ, поднимала голову, подставляя лицо осеннему солнцу. В груди ещё жил кашель, который не могли пока победить все средства хозяйки Гейрид.

Возле конюшни сидел на чурке Арн, и Ингигерда молча подошла, погладила овчарку и тоже присела на соседнюю чурку. Долго всматривалась в неподвижный профиль молодого человека, а пальцы правой руки сами собой теребили серебряный амулет на груди. Наконец, она позвала:

– Арн?

И он обернулся к ней, посмотрел прямо открытым взглядом, как на равную, и даже казалось, что сейчас он заговорит, как нормальный человек, или уж точно что-то ответит, но он промолчал, а Ингигерда от нетерпения аж подалась вперёд.

– Ты слышишь меня? Арн? Я же знаю, что слышишь! Скажи мне... Умоляю... Или я сама себя буду считать безумной...

– Да...

Плечи её поникли, она сцепила пальцы в замок, глаза её загорелись от облегчения, от веры в себя.

– У тебя ещё что-нибудь болит?

От этого вопроса он удивлённо дрогнул бровями, конечно, она спросила его совсем не о том, о чём спросил бы любой другой при случае.

– Нет... голова иногда... по утрам...

– Ты не мёрзнешь по ночам? Тебе хватает еды? И... – Он, отворачиваясь, согласно кивнул головой, и Ингигерда заторопилась: – Арн, Арн, о, боги... – Быстро потерла лоб пальцами. – Пообещай мне, скажи мне честно, ты не тронешь больше моего отца? – Арн быстро повернул к ней голову, смотрел прямо в глаза, и Ингигерда, заметив тёмный синяк на его скуле, растерялась вдруг почему-то. – О, Тор, о чём я говорю? О, отец... – Смутилась и отвернулась, качая растерянного головой. – Ты же пришёл убить его, а я спрашиваю...

– Ингигерда? – Она вздрогнула и вскинулась на зов старшего брата. Он стоял у входа в дом и выглядел хмурым до предела. – Иди сюда!

Ингигерда поспешно вскочила и быстро пошла к дому, овчарка несколько шагов провожала её лёгкой трусцой, но потом вернулась к хозяину.

– Да, Хоган? – Ингигерда глянула в его лицо снизу, боясь расспросов.

– Ты разговариваешь с ним, да? Он говорит с тобой? – Она отрицательно замотала головой. – Я же видел!

– Я... Я спросила его, а он... Он ничего толком не может ответить... Он...

– Но ты же знаешь его имя! – Хоган перебил её решительно и поверх плеча глянул в сторону конюшни.

– Я?! – Ингигерда опешила. С чего это он взял?

– Ты сама говорила.

– Когда? – Вспоминала усиленно, когда же это она проболталась о его имени, о том, что он хоть что-то ей говорит. Иногда, конечно, но она в тайне надеялась, что когда-нибудь сможет разговорить его, думала, что он, может быть, доверяет ей больше, чем кому бы то ни было на этом дворе.

А теперь? Что же теперь? Несдобровать ему, если Хоган узнает, а он, как видно, уже всё знает.

– Я не помню, Хоган. – Ингигерда улыбнулась растерянно.

– Ты болела тогда и сказала... Арн, ты назвала его Арном. Это его имя? Он сам тебе сказал? Ты разговаривала с ним?

Отпираться было бесполезно, он, в самом деле, знал его имя, выходит, она сама проговорилась. О, Фрейя! Что же ей делать теперь?

– Он сказал мне только имя, он вообще ничего больше не говорит...

Но глаза Хогана уже опасно сузились, всё также глядя в сторону конюшни, и Ингигерда прекрасно знала, что это означает. Заговорила быстро срывающимся голосом:

– Хоган, пожалуйста...

– Значит, безумный? – Согласно чуть-чуть кивал головой Хоган, и Ингигерда уже боялась его взгляда. – Прикидывается больным? Все головы ломают, а он... – говорил чуть слышно, но не высота его голоса пугала сейчас Ингигерду. А Хоган усмехнулся и повторил: – Безумный... – Перевёл глаза на сестру. – Я ещё узнаю, что у тебя с ним за отношения...

Обошёл её стороной, решительно направляясь как раз туда, куда Ингигерда больше всего боялась, туда, куда он всё время смотрел поверх её плеча.

Что за обвинения? Какие это ещё отношения? Что он говорит? И что он собирается делать?

От волнения, от страха за Арна, от обиды и даже злости в груди заворочался предательский кашель. Ингигерда закрыла лицо ладонями, откашливаясь, и через пальцы видела, как Хоган поднял Арна на ноги за грудки на уровень своего лица, а потом бросил на стену конюшни. Хотелось закричать, остановить его, но кашель, хриплый, раздирающий лёгкие, не давал и продохнуть, не то что закричать.

В дверях дома показалась госпожа Гейрид с бледным лицом и огромными глазами, обхватила за плечи, повела к огню, начала чем-то поить. Ингигерда, кашляя, пыталась ещё что-то сказать, объясняла, показывая руками, но Гейрид не поняла дочери, увела в постель, ругая за прогулки на улице.

Уняв кашель, она долго лежала, уткнувшись носом в рысий мех, думала. А вечером дрова к огню занёс Арн, молча разложил их вокруг, чтобы просыхали. Ингигерда огромными глазами смотрела на него, следила за лицом, за руками.

Хоган сделал из него раба, нагрузив обязанностями по дому, значит, да и синяков на лице его прибавилось. Но он был жив, а это значит, что он так и не сказал ничего.

* * *

С того дня жизнь несговорчивого Арна изменилась. У него появились дела по хозяйству, из задержавшегося гостя он превратился в раба. Выметал двор, и дружинники, охраняющие усадьбу, посмеивались над ним, самые смелые ставили подножки, подзывали к себе, а потом гнали пинками под общий смех и измывательства. Он колол и носил дрова в дом, на кухню, к очагу. Больших дел ему не поручали, всё же рабочих рук хватало на дворе, поэтому много времени у него оставалось свободным.

Тогда он сидел у конюшни и что-то строгал старым ржавым ножом из кузни. Или просто сидел, завернувшись в плащ, смотрел на сосны, а рядом неизменно его овчарка.

Но даже эти незначительные перемены стали важными для него. Когда через три дня Ингигерда столкнулась с ним на дворе нос к носу, она изумилась. Исчезла та пустота в глазах, что пугала её всегда, тот отстранённый остановившийся взгляд сменился прямым открытым взглядом серых глаз. Увидев её, он даже попытался сказать что-то, но только губы шевельнулись, он промолчал, но даже это молчание было уже не тем молчанием, что прежде, быстрый взгляд в сторону указал на то, что кто-то видит их.

Ингигерда оглянулась – опять Хоган! Быстро пробежала мимо. Он что, задумал следить за ней?

В доме Хоган подсел к ней на лавку, и Ингигерда опасливо отодвинулась, подбирая на колени новую рубашку, что сшивала теперь по боковым швам.

– Хочу спросить тебя... – Хоган подобрал с лавки моток цветных ниток, зажал клубок в ладони, а пальцами второй руки оттянул нитку. Она зазвенела, как натянутая струна.

Ингигерда глянула сбоку и опустила руки с шитьём, пальцы её дрожали, не слушались.

– Что случилось, Хоган?

– Я давно наблюдаю за тобой... и за ним... – добавил для чего-то.

– За кем? – удивилась Ингигерда.

– Ты хорошо знаешь, о ком я говорю. Сегодня вы опять с ним...

– Мы – с ним? – Она вскинулась, поражённая, подняла огромные глаза на брата. – Тебе показалось, Хоган, у меня с ним ничего нет и не было. Тебе показалось... – повторила зачем-то, собираясь встать, но брат удержал её за локоть, вернул назад.

– Куда ты торопишься? Разве ты уже дошила рубашку?

Ингигерда промолчала, строго поджимая губы, старалась не глядеть на Хогана, но его глаза внимательно следили за её лицом.

– Ему шьёшь? – спросил шёпотом.

– Да ты что, с ума сошёл? – Ингигерда попыталась вскочить на ноги, возмущённая нелепым обвинением. Щёки её пытали вмиг прилившим румянцем.

Ничего себе, братец! Шить рубашки, значит, в тайной связи признаваться! Как он может такое ей говорить? Да чтобы она, сама, да с этим?!

– Да сядь-сядь ты, успокойся, – шёпотом продолжил Хоган, озираясь, чтоб не видели другие, – что ты сразу вскакиваешь?

Ингигерда села, опустив голову, губы её дрожали, и пальцы впились в ткань злополучной рубашки.

– Я Висмунду... – буркнула в ответ на прямой взгляд брата. Хоган усмехнулся:

– Конечно, Висмунду, кому же ещё...

– Что тебе надо? – Она глянула на него в упор. Хоган мотнул головой:

– Ничего. – Он поднялся с лавки, поймал сестру за ладонь и вложил в неё моток ниток, но руку задержал на мгновение и шепнул, глядя прямо в глаза: – Узнаю, что ты с ним – убью обоих. Его – первым – на твоих глазах...

Губы Ингигерды распахнулись от безмерного удивления, но что-то сказать она не успела – Хоган ушёл.

Глава 6

Через два дня случилось то событие, после которого уже никто не сомневался, что Арн вернулся к людям всем своим умом, а не витает где-то между нормальными и ненормальными.

Он на дворе поленницу из расколотых дров складывал, прятал от будущего дождя под навес, а трое молодых гестов-дружинников от ворот наблюдали за ним, о чём-то переговариваясь. Шутили и посмеивались.

Один из них отделился от группы и пошёл в сторону Арна. Тот как раз шёл навстречу, нёс дрова. Дружинник остановил его, начал о чём-то спрашивать, но ответа не получил ни на один вопрос и вспылил. Перехватив копьё, стал подталкивать Арна подтоком копья под руки, под рёбра, зло шептал в лицо обидные слова. Арн уворачивался, когда ему удавалось, смотрел прямо, не говоря ни слова.

Чем-то должно было это завершиться, тем более, что подтянулись остальные от ворот, а из конюшни вышел старший сын хёвдинга. Всё развернулось прямо на его глазах. Арн, каким бы больным или сумасшедшим он ни казался, потерял терпение, в один миг бросил под ноги обидчику охапку дров, может, и по ногам достал, и, воспользовавшись мигом замешательства, вырвал копьё из рук воина, ловко перехватил, и теперь оно уже было у горла задиры, но совсем не подтоком, а острым лезвием. Дружинник отступил и, запнувшись о полено, упал на колено, но копьё у горла его не отставало, тоже опустившись ниже.

Все замерли. О том, что Арн не в своём уме, знали на дворе все, а сейчас же в руках его оказалось оружие, да и угрожал он им совсем не безобидно. Молодой дружинник снизу смотрел огромными глазами с бледного, как снег, лица, а товарищи его не знали, что делать. Шутка на шутку уже не походила, а если бы они ещё знали, что их видит молодой господин...

Хоган тихо подошёл сзади, и Арн, в последний миг лишь уловивший звук шагов, обернулся. Рука Хогана перехватила копьё, он дёрнул его из рук Арна, и тот подчинился, разжимая пальцы. Со всего маху Хоган ударил его кулаком в лицо, а потом пнул под рёбра и незадачливого дружинника. Закричал:

– Что это устроили здесь?! С оружием играете?! Шутки шутите? Да я вас сейчас... – Замахнулся копьём на остальных дружинников. – Убирайтесь вон! Где ваше место? Вон!

Они незамедлительно убрались к воротам усадьбы, Хоган проводил их глазами, а потом хмуро глянул на Арна. Тот сидел на земле, зажимая раскрытой ладонью разбитые до крови губы, смотрел поверх большого пальца.

– Что всё это значит?

Арн стёр кровь ладонью, прошептал:

– Они первыми начали...

– Они – это они! Кто тебе давал право хвататься за оружие? Ты забыл о своём месте на этом дворе? Я тебе не отец, я не буду с тобой возиться...

Арн поднялся на ноги и смотрел теперь в глаза Хогана прямо.

– Я знаю, – ответил он.

– Тоже мне, приносящий удачу... – Хоган усмехнулся, смерил Арна глазами сверху вниз.

– Мне никто никогда такого не говорил. Как-то не замечали, чтобы я кому-то приносил удачу. – Пожал плечами, но глаз не отвёл, смотрел, как на равного.

Хоган нахмурился, сказал:

– А отец, вот, заметил...

– Ему виднее, он же хёвдинг...

Хоган помолчал немного, разглядывая грязное и в размазанной крови лицо Арна.

– Раз ты такой говорливый, может, ты назовёшь, кем был твой отец?

– Он умер два года назад...

– Но имя-то у него было.

– Я не хочу называть его...

Хоган не удержался, и на этот раз он ударил дважды – в лицо и под рёбра, ударил так быстро, что Арн не успел ни увернуться, ни закрыться руками. Он упал на колени, закашлялся, удар кулака сбил дыхание, а неожиданная боль ошеломила его.

– Работай!

Хоган пнул носком сапога валявшееся на земле полено, стиснул кулаки от злости. Он убил бы сейчас его, разорвал бы одними руками, но это было бы слишком просто, ведь ещё столько нужно узнать у него. Кто он такой? Зачем хотел убить отца, за что он мстил?

* * *

Они столкнулись с ним в узком месте на заднем дворе, в проходе между конюшней и сеновалом, столкнулись буквально лицом к лицу и замерли в шаге друг от друга.

Ингигерда смотрела на него во все глаза, смотрела и не могла поверить, что он так близко, что он рядом, и таким же, как и у неё, взглядом, смотрел и он. Она коснулась вдруг кончиками пальцев уголка разбитых губ, потом скулы под правым глазом.

– Что это? Кто это тебя так? Хоган?

Арн дёрнулся, но не от боли, а от её прикосновений, от которых сердце его застучало так, как не стучало ещё никогда, ни разу в жизни.

– Пустяки... – Отмахнулся он небрежно.

– Почему он всё время бьёт тебя? За что?

Арн поймал её за ладонь, сжал дрожащие пальцы, а сам только в глаза лишь и смотрел.

– И я бы бил на его месте...

Тень промелькнула на лице Ингигерды, она сразу вспомнила, кто он такой, что он делает здесь и как оказался. Спросила тихо:

– Кто ты?

Арн глянул поверх её головы, опасаясь, что кто-то может увидеть их вместе, двинулся назад и в сторону. Ингигерда пошла за ним, понимая, что он хочет что-то рассказать ей, но только в укромном месте. И такое место он нашёл, да и Ингигерда сама знала о нём.

Несколько лет назад они с маленьким Висмундом играли в прятки, и она нашла брата именно здесь. Узкий-узкий проход за стеной коровника, здесь проходила стена частокола, огораживающая усадьбу. Пройти можно между стеной и оградой только боком, да и то – по узкой доске завалинки.

Арн прошёл первым, приставляя одну ногу к другой. Ингигерда не отставала. Теперь они стояли рядом на узкой доске, прижавшись спинами к бревенчатой стене коровника. Впереди – брёвна частокола, но, если поднять голову, прижаться затылком к бревну, то можно было смотреть на небо, видеть облака, наполненные осенним дождём, и следить глазами за ветками и тёмными иглами сосен, качающимися на ветру.

Они молчали, вместе следили за макушками сосен за стеной усадьбы. Ингигерда вздрогнула, озябнув, она вышла на двор совсем не надолго. Арн сбросил плащ и, изловчившись, умудрился закрыть их обоих плащом спереди, одним краем на плечо ей, другим – себе. Они прижались друг к другу, и Арн осторожно нашёл её ладонь, сжал холодные пальцы, согревая их в своих.

– Кто ты? – спросила Ингигерда шёпотом. Арн промолчал, и она опять спросила: – Ты, правда, пришёл сюда, чтобы убить отца?

– Да. Я пришёл, чтобы убить хёвдинга.

– Зачем? – Она чуть-чуть повернула голову, чтобы видеть его лицо, но видела только профиль закинутой головы.

– Это не моё желание, хёвдинг мне не сделал ни чего, я выполнял приказ...

– Чей? Кто хотел смерти отца?

– Я не могу сказать, вы всё равно не знаете этого человека...

– А отец... отец его знает?

– Знает, наверное... Это дело прошлого, даже я всего не знаю...

– Почему ты? Почему именно ты?

– Меня заставили... Этот человек грозился убить моих родных... – Арн осёкся вдруг, сменился в голосе и повторил уже еле слышимым свистящим шёпотом, с надрывом: – Убить моих...

– И что теперь? Ты не выполнил приказ, он что, убьёт их теперь?

– Я не знаю, но он может... Он способен на всё... – Помолчал и добавил тихо: – На всё...

– Кто он тебе?

– Он мой конунг.

– И что теперь? Что будет, Арн?

Он ничего не ответил ей, он и сам не знал, так и стоял, глядя на мечущиеся на ветру ветки сосен, и тоска охватывала его сердце.

Разве он сам знал, что теперь будет? Но здесь, в этом уголке, было тихо и спокойно, и весь мир, казалось, остался где-то далеко, а рядом был тот, кто занял всё свободное место в сердце, всё то, что разом вдруг освободилось. И ничего как будто и не надо больше.

Со двора донеслось:

– Ингигерда!

Согревшиеся пальцы в ладони дрогнули и пропали – она ушла, выскользнув из-под плаща. Она ушла, не сказав ни слова. Плащ повис с одного плеча, а второе, открытое, замёрзло сразу, оставшись без тепла того, кто миг назад ещё был рядом. Но Арн не поправлял плаща, так и стоял, закинув голову, следил за соснами, и сердце, казалось, плакало от тоски одиночества.

* * *

Утром Ингигерда проснулась с улыбкой на губах.

Удивительно, насколько меняется всё в жизни, само отношение ко всем окружающим, к самому миру, когда в этом мире находится кто-то один, которым заняты теперь все мысли. Заняты всё время, что бы ты ни делал! Ты ешь, пьёшь, шьёшь рубашку Висмунду, разговариваешь с матерью, смотришь в огонь, раздеваешься, засыпаешь, а мысли – все-все! – думают только о нём... И этого никто не знает, это её маленькая тайна. Знать её может только один человек на всей этой земле, во всём мире людей.

О, Фрейя!

Ингигерда вздохнула с улыбкой. Старая Бюрн, убирая шкуры на постелях в женской половине дома, покосилась на неё, но ни о чём не спросила.

– Молодой господин сильно сердит сегодня... – сообщила между делом.

– Хоган? – Ингигерда неторопливо одевалась, для неё новый день только начинался.

– Он-он... – Бюрн сокрушённо покачала головой. – Ой, сердит... ругает всех.

– Что-то случилось? – Ингигерда умылась холодной водой из бронзового тазика, теперь возилась с волосами, собирая их деревянным гребнем.

– Этот Арн...

Ингигерда замерла, вмиг сменившись в лице.

– Что случилось, Бюрн? Что с Арном?

– Он сбежал сегодня ночью.

– Что?! – Она аж села на постель, уставилась в сторону, мимо старой рабыни. – Сбежал? Как – сбежал? – Глянула в лицо Бюрн. – Как?

– Его нигде не могут найти. Ни его самого, ни его собаки. Как в воду канули... Всё обыскали, никаких следов... Наверное, он перелез через стену... А сейчас вот только что маленький господин нашёл в старом подвале собаку... Он закрыл её, а сам ушёл... Он же не мог перетащить её через частокол... А мы-то подумали поначалу, что он, как тролль, растворился в воздухе...

Ингигерда долго молчала, всё обдумывая.

Ушёл. Он ушёл. Ещё вчера они разговаривали с ним, он был так близко, он держал её за руку.

Невольно дрогнула пальцами левой ладони.

Почему? Почему он ушёл? Как он мог уйти от неё? Взять и уйти? Это как-то неправильно! Это же предательство!

Она поджала губы обиженно и сердито. Он и словом не обмолвился! И даже не попрощался! Он просто ушёл!

– Господин Хоган собирается ехать искать его.

Ингигерда дёрнулась от звука голоса старой Бюрн и вскочила.

– Он убьёт его! – Она схватилась за голову.

Как она могла так думать о нём? У него же родные в опасности. Он же сказал ей об этом вчера! А Хоган... Хоган теперь убьёт его... Догонит и убьёт.

– О, Фрейя! – Она собиралась броситься прямо в том, в чём была, метнулась остановить брата, но Бюрн, сохраняющая рассудок, перехватила её:

– Нельзя, госпожа! Нельзя так...

Она помогла надевать верхнее платье, тёплую юбку, жилет, подала все обереги и амулеты, что-то шептала о непристойности и мужских глазах в гриднице. Но Ингигерда плохо слушала её, торопясь с одеждой.

Хогана она застала ещё в гриднице, он собирал оружие, затягивал на себе пояс и перевязь. Раб держал в руках тяжёлый походный плащ, в котором Хоган обычно возвращался из военных походов в море.

– Хоган! – Ингигерда бросилась к брату. – Хоган, пожалуйста, прошу тебя... Не убивай его... Хоган...

– Не мешай мне, сестра! – процедил тот сквозь зубы очень твёрдо.

– Пожалуйста... Отец не разрешал трогать его...

– Я – не отец!

– Ну, Хоган... – Она заглядывала ему в лицо с мольбой блестящими от слёз глазами. – Хоган...

– Не позорь себя перед рабами, – ответил Хоган сухо, даже не взглянув в её лицо. – Было бы, за кого просить...

– Ну, пожалуйста...

Хоган громко усмехнулся на это и рывком вырвал плащ из рук раба, приказал ему строго:

– Когда поеду, выпустишь его собаку, она сама его найдёт. – Набросил плащ на плечи, собирая застёжку на груди. – Проверим, какой он везучий...

– Хоган... – прошептала Ингигерда, кусая себя за пальцы, но только мельком глянул ей в лицо и прошёл мимо.

Глава 7

Вернулись они только на четвёртый день, и каждый этот день был наполнен мукой для Ингигерды. Она ждала и боялась их возвращения, ждала, что снова увидит того, кто заставил её сердце биться по-другому, и боялась увидеть Хогана одного. Это могло значить лишь то, что он нашёл и убил Арна...

Но они вернулись вместе. Хоган привёл его почти невменяемого, избитого, уставшего и связанного.

Ингигерда встречала их нахмуренным взглядом синих глаз, стояла на пороге дома и боялась отвести взгляд.

Живой! О, красавица Фрейя!

Скальди ткнулась мокрым носом в пальцы правой ладони, и Ингигерда вздрогнула от неожиданности, дёрнулась: она даже не заметила, как овчарка подошла к ней. Вот уж кто действительно был рад возвращению!

Ингигерда медленно пошла к конюшне, туда, куда Хоган уволок Арна; рабы крутились возле лошади, и к ним пристала Скальди. Дочь хёвдинга зашла и встала на пороге, заглядывая вглубь. Со света плохо было видно, но зато она слышала голос Хогана:

– Вот здесь и будь пока... Тролль... – Глухой удар, тонущий в чём-то мягком. Ингигерда нахмурилась – он бил его. – Я подумаю, что с тобой сделать... И ты подумаешь... – Опять удар.

Переживая его, Ингигерда прикрыла глаза, давя в себе стон боли и отчаяния. Ей так хотелось знать, что же случилось в эти три полных дня. Вздрогнула и отшатнулась, распахнув глаза – прямо перед ней стоял Хоган, и вид его лица – грязного, заросшего, окровавленного и злого – напугал её до предела. Аж ахнула от страха. Таким своего брата она не видела ни разу.

– Что здесь делаешь?

Она молчала, не зная, как ответить на вопрос.

– Где... где ты нашёл его?

– Он дошёл до самого города, до пристани... Искал того, кто возьмёт его на корабль... Хотел уплыть через пролив, в Центральный Альд... Хозяин постоялого двора подумал, что он беглый, и запер его в подвале... – Пока Хоган рассказывал, лицо его становилось более знакомым, узнаваемым Ингигердой. На скуле проявился чёткий кровоподтёк, который раньше в полумраке она не заметила. Подрался? С кем? Неужели с Арном?

– Его нашла его собака... Если бы я догнал его в лесу, я бы убил его, а так... – Хоган отвернулся и поскрёб ногтями заросшую щеку. – Он сидел в подвале, как загнанная крыса... – Дёрнул подбородком нетерпеливо и зло. – Ещё и злится, дёргается, лезет на рожон, как ненормальный... – Глянул исподлобья в сторону, буркнул сквозь зубы: – А убить безоружного всё равно не могу... А выпрашивает... – В упор посмотрел в лицо Ингигерды. – Пусти!

Она только сейчас поняла, что закрывает выход, может только поэтому он и стал разговаривать с ней, а не прошёл мимо.

– Хоган? – она позвала, посторонившись в сторону, и быстро спросила, встретившись глазами с вопросительным взглядом брата: – Ты не развяжешь его?

– Я ещё подумаю, что сделать с ним.

Ингигерда осталась одна в дверях конюшни. Он всё равно уже не убежит, зачем надо держать его связанным? Медленно прошла вглубь, ища глазами.

Арн сидел на старом сене, привалившись спиной к стене, от усталости скатился вбок, придавив телом связанные спереди руки. Ингигерда опустилась к нему, осторожно протянула руку, боясь коснуться светлых спутанных волос. Позвала шёпотом:

– Арн? Арн? Ты слышишь меня?

Он не отзывался, и тогда она смело коснулась его головы, боясь, что опоздала, не уберегла того, кого любит. Но Арн вздрогнул от её прикосновения и поднял голову, глядя Ингигерде в лицо. Долго молчал, дрожа разбитыми губами.

– Вы? Зачем? – Попытался сесть, опираясь на руки, передвигая лопатками, поднялся по стене, прижался к ней спиной, смотрел нахмуренно. – Зачем вы... Не надо было... М-м-м... – выдохнул с болью через стиснутые зубы. – Я сам виноват...

Но Ингигерда поймала его грязные руки, стала крутить верёвку, ища, как её развязать. Он настолько был слаб и обессилен, что не мог даже сопротивляться, смотрел остановившимся взглядом на её пальцы.

– Сейчас... потерпи немного... Я помогу... Я не дам тебе умереть... Сейчас...

Она справилась с верёвкой, вскочила и бросилась в дом, пробралась на кухню, дрожащими руками наливая в миску молока, оглядывалась, чтобы её не заметили домашние. Увидела Бюрн, чистящую рыбу.

– Бюрн, покорми собаку Арна.

– Сейчас, я дам ей потрохов. А вы куда, госпожа?

Но она не ответила, пробралась в конюшню, торопливо и аккуратно, с заботливостью матери, ухаживающей за ребёнком, напоила Арна молоком. Потом, зачерпнув в миску дождевой воды, помыла ему лицо и руки, осторожно вытерла своим покрывалом. Всё это время Арн смотрел на неё неподвижными, как будто сонными глазами.

– Я думала, он убьёт тебя... Арн, – поглядела ему в глаза с тоской и болью, – я так боялась за тебя...

– Мне надо домой... – прошептал он еле слышно, и Ингигерда опустила руки от бессилия.

– Тебе нельзя больше убегать, Хоган убьёт тебя... Он и сейчас очень злой... Арн, нельзя...

– Мне надо...

Она поняла, что переубеждать его нет смысла, и села рядом, прижавшись спиной к стене, как он сидел. Через момент голова его упала на грудь, посыпались грязные пряди. Он заснул, вымотанный от всего пережитого за эти дни. Ингигерда смотрела на него, впитывая каждую чёрточку бессильно склонённой головы: чёткая линия профиля, чуть приоткрытые губы, округлость подбородка. Всё в нём казалось ей самым лучшим. Самым-самым... И она заплакала от осознания того, что она всё равно не удержит его, он уйдёт, он сказал: «Мне надо...» А не уйдёт, так сойдёт в мир ещё дальний, в мир смерти, в мир дочери Локи, потому что Хоган не вытерпит, он догонит и убьёт его. Заплакала тихо и беззвучно, так, как плачут только в одиночестве, когда никто не видит, и не нужна истерика, а только слёзы сами собой текут из глаз. Самые настоящие слёзы тоски и боли.

Зачем только он появился в её жизни? Зачем заставил страдать? Почему ей было не полюбить другого?

На дворе залаяли собаки, загомонили люди, появились рабы с чужими лошадьми, но Ингигерда не двигалась с места, боялась пошевелиться, словно берегла сон того, кто рядом.

А когда выбралась на двор, когда пришла в дом, узнала, что вернулся отец с тинга. С ним приехали чужие люди, много гостей. В доме всё завертелось, и об Арне на время забыли, всем стало не до него. Вечером Ингигерда смогла смело отнести ему поесть и закрыла тёплым зимним плащом из шкур.

* * *

Прибывшие гости задержались в доме щедрого Инвальдра хёвдинга на три дня, особенно бурным был последний, в ночь перед отъездом устроили пир, много пили, много ели, много говорили. Вспоминали свои походы, перемалывали новости с тинга, сплетничали о знакомых и незнакомых. Хмельные пиво и добрый эль многим развязывают языки, а уж под горячее мясо и хлеб и подавно.

Ингигерда устала от всего этого уже на второй день, мысли заняты совсем другими заботами. Хотя по отцу она и успела соскучиться, но ждала его не с таким большим количеством чужих людей.

Хорошо было Висмунду, он слушал все эти похвальные речи с открытым ртом. Было, что рассказать и Хогану.

Среди гостей выделялся молчаливый торговец, он почти всё время сохранял трезвый рассудок и следил за языком, присматриваясь к остальным с улыбкой пренебрежения. Он был из той породы людей, которые больше слушают, чем говорят, но они совсем не глупы, и это не значит, что им совсем нечего рассказать. Они много знают и много видели, вот поэтому-то и знают цену слову.

Мягко и неторопливо он называл Ингигерду «красавицей» все эти дни и смотрел прямо в глаза, незнакомо улыбаясь. Ингигерда даже сама стала избегать его, вот и сейчас она была на кухне и была не одна. Под шум пира она смогла задержать Арна, когда он принёс к очагу сухие дрова. Сейчас он сидел на лавке, а она поила его горячим бульоном и кормила мясом и хлебом.

За эти дни он уже вернулся к хозяйским делам, тем более, что с приездом гостей рабочих рук не хватало, а сейчас почти все рабы сидели в гриднице, слушая, что говорят.

– Завтра они уедут... – Ингигерда сидела рядом, прислушиваясь к разговорам в зале.

– Тебя не потеряют? – спросил Арн, а она отрицательно мотнула головой.

– Я сказала, у меня болит голова.

– Болит? – Арн нахмурился, тёмные пятна синяков Ингигерда уже приучила себя не замечать, смотрела только в глаза.

– Нет. Но я устала... – Она поднялась и налила в кувшин пива, подала Арну. – Столько суматохи с самого утра...

Её перебил громкий голос из зала:

– Тихо, тихо, сейчас Надольв будет говорить! Он говорит мало, но по делу. Правда, Надольв?

Ингигерда нахмурилась, зная, о ком речь, поджала губы, прислушиваясь. Через момент препирательств и смешков в самом деле заговорил Надольв:

– Я посетил ваш тинг, я многих видел, – усмехнулся. Ингигерда как видела воочию эту его усмешку на тонких губах под огненно-рыжими усами. – Всё-то у вас на этом берегу хорошо, слишком много веселитесь...

Все замерли.

– Что ты имеешь в виду? – спросил кто-то.

Надольв помолчал, раздумывая, потом опять заговорил, неторопливо, медленно подбирая слова:

– Я был на другом берегу, в Центральном Альде. Там по-другому... Всё по-другому...

– А почему там должно быть, как у нас? Или у нас, как у них? – это спросил Хоган, его голос Ингигерда узнала сразу.

– Дело не в этом, – Надольв сделал паузу, и все вокруг тоже молчали. – На том берегу готовятся к войне...

Какое-то время он больше ничего не говорил, но и другие вокруг него тоже не говорили ни слова.

– С кем?

Ингигерда не узнала голоса спрашивающего, мельком глянула в лицо Арна, он тоже слушал, и пальцы его рук, сжимающие горлышко кувшина, напряжённо побелели.

– Они не говорят, с кем.

– Ну и пусть воюют! Нам-то что? – это беспечно сказал Асольв Медведь. – Почему это должно нас заботить? Может, они готовятся к войне друг с другом? Пусть воюют...

Все вдруг разом зашумели, поддерживая его слова или задаваясь новыми вопросами. Но негромкий голос наблюдательного Надольва заставил всех снова замолчать:

– Они не собираются друг с другом воевать, можете поверить моему слову. Они готовятся к войне с внешним врагом и поплывут до него на кораблях...

– Откуда это можно знать? – опять подал голос Хоган.

– Я был на том берегу летом, их корабли были в походах, а на верфях строили с десяток новых дрекки... Зачем? – Надольв сделал многозначительную паузу, видимо, обводя всех красноречивым взглядом. – Если они собираются воевать между собой, зачем им корабли? Да к тому же так много?

– А может, они воинов доставлять будут морем, а не по суше? Это их дело! – Вспыльчивый голос Асольва выдавал лишнюю чарку хмельного пива.

– Хватит! – это громко перебил хёвдинг. – Продолжай, Надольв Свенссон! Что ты ещё хотел нам сказать? Какие у тебя есть вести?

И Надольв продолжил:

– Они не будут воевать друг с другом. Месяц назад умер конунг Западного Альда, он был уже стар, если вы помните, а конунгом был выбран его внук – сыновей у него не было, а дочь осталась без мужа, да и умерла в прошлом году. Молодой конунг Гутред Безотцовщина – не знаю, кто его отец, или проще называть его по деду Арлссоном – уже заключил мир с конунгом Центрального Альда...

– Игурдом Ормссоном? – спросил хёвдинг негромко, и голос его был твёрдым, незнакомым, а может, просто Ингигерда за все эти дни подзабыла, как звучит голос отца.

– Ты прав, хёвдинг, с Игурдом Ормссоном. Так что они не могут воевать друг с другом.

– А как же Восточный Альд? – это спросил уже Хоган, да и многие подумали о том же.

– Восточный Альд принадлежал младшему да ещё и двоюродному брату Игурда, Дарну Хальмссону. Может, вы не знаете, но он умер два года назад. Единственный сын Дарна пропал куда-то, кто-то говорит, он тронулся рассудком после смерти отца... Потерял его на восемнадцатую зиму свою, а говорят, сильно его любил... – Надольв усмехнулся громко, и Ингигерда нахмурилась, вслушиваясь в его усмешку: разве любить отца – это плохо? – Кто-то говорил даже, что он где-то на вашем берегу, но, думается мне, это неправда. Что ему делать здесь? Я слышал от одного пьяного смелую мысль: Игурд конунг нашёл своему племяннику интересное дело и отослал его подальше, а он и сгинул с концами... Конунгом-то его так и не выбрали – дружина не поддержала, так что... – Надольв вздохнул, продолжил немного помолчав: – Не знаю-не знаю, но в слова этого пьяного можно поверить. Игурд уже прибрал к рукам земли своего родственника, весь Восточный Альд, его дружина поддержала, теперь он конунг единых земель. Теперь он заправляет там всем... Жена его брата с дочерью были у него, в Еловой круче, я слышал он... – Надольв замолчал на миг, подбирая слова, – ...они умерли обе, недавно. Говорят, тут не обошлось без рук Игурда...

Резкий звон рядом заставил Ингигерду вскинуться от неожиданности и отпрянуть в сторону – Арн выронил кувшин с пивом, и он грохнул об пол с оглушительным звоном, разбрызгивая осколки и капли пенной браги.

– А-а-ах! – невольно вырвалось у Ингигерды. Она вскинула глаза с осколков на лицо Арна. – Что... – но договорить не успела, потому что некому было говорить: Арн развернулся и ушёл из кухни на улицу, не сказав ни слова.

– Арн? Арн, подожди!

Но он будто и не слышал, ушёл стремительно.

В пиршественном зале шумели, услышав грохот бьющейся посуды, но пока кто-то из рабов заглянул, Ингигерда уже стала собирать осколки.

Что случилось? Почему он так? Разве она не угодила ему едой и питьём, а может, всё дело в другом?

Торопясь и переживая, она порезала палец об осколки, зажала порез зубами. О том, что говорили дальше в гриднице, она уже не слушала, да и было ли ей до этого сейчас. От горькой обиды и непонимания случившегося, от непомерной усталости за весь день хотелось расплакаться, но волю слезам она дала только в постели, когда угрелась под мягкими шкурами.

На следующий день провожали гостей, менялись подарками и добрыми пожеланиями, заверениями в дружбе и в согласии, шумно и долго прощались. Ингигерда не видела Арна за всей этой суетой, а молчаливый Надольв не сводил с неё глаз и еле заметно улыбался в рыжие усы. Ингигерда не привыкла к подобным взглядам, они тревожили её, она старалась всячески отгородиться от высокого гостя, но всюду встречала на себе его взгляд. Чего доброго, ещё соберётся сосватать, зашлёт сватов, этого ей как раз и не хватало. Быстрей бы уезжали они, что ли.

Глава 8

Только на следующий день она разыскала Арна в дровеннике. В тени навеса он неторопливо складывал поленницу из расколотых дров, заметив Ингигерду, улыбнулся, но без большой радости, словно мысли его были заняты чем-то другим, и совсем другое занимало его, несмотря на работу.

– Арн... – позвала дочь хёвдинга.

– М-м-м... – отозвался он, чуть двинув подбородком, укладывал полено, а оно, хитрое, попалось с сучком, и он прилаживал его поудобнее, чтоб не мешало положить наверх другие.

– Я ещё вчера хотела найти тебя, у меня не получилось...

– Гости... – добавил он причину этого сам.

– Да. – Она согласно покивала головой, амулеты и обереги на груди её зазвенели. – Ты так быстро ушёл тогда и... – Ингигерда хотела сказать о разбитом кувшине, но подумала, что он обидится, будто бы она жалеет посуду. – Это из-за меня ты ушёл, да?

Какое-то время он молчал, а потом ответил негромко:

– Нет, всё по другой причине...

– Какой?

– Это неважно, и я сам не хочу об этом говорить.

Ингигерда помолчала, раздумывая, подобрала из-под ног два полена, они лежали в стороне от всех, и подала Арну по-одному. Взгляды их двоих встретились на мгновение.

– Ты говорил, что собираешься уйти, снова сбежать, я просто хотела...

– Я не сбегу! – перебил он её и обернулся, не глядя, поправил полено. Ингигерда опешила, удивилась.

– Нет?

– Нет. Уже нет...

Она обрадовалась невольно, и сердце очень часто застучало, глаза загорелись немой надеждой, и Ингигерда спросила шёпотом:

– Это из-за меня?

Светлая Фрейя, как ждала она сейчас положительного ответа, как всякая женщина ждала бы на её месте и будет ждать всегда, наполненная тайной надеждой и влюблённостью. Но Арн ответил по-другому:

– Нет.

Она строго поджала губы от внутренней боли и невольного разочарования. Наверное, она виновата была сама, что не стала причиной отказа от побега, но что она могла изменить, раз сердце её уже было отдано этому странному человеку? Разве мы выбираем тех, кого любим?

Зря она надеялась на что-то. И сейчас надо было просто взять и уйти, а она не могла сдвинуться с места, стояла и смотрела, наблюдая на его руками, укладывающими поленья. Дочь хёвдинга, влюблённая в полураба, незнакомца, не называющего даже своего рода, имени своего отца и даже своего полного имени.

Где твоя гордость, Ингигерда?

Почему ты, хёвдингова дочь, позволяешь ему это? Ты, отдавшая сердце чужаку, стоишь и терпишь его холодность и безразличие...

Уж лучше бы ты ушёл, не сказав этих слов, не показав своих мыслей, а я бы по-прежнему тайно любила тебя, искала бы твои черты в лицах и в делах других мужчин, и, возможно, приучила бы себя видеть их в своём будущем муже, посланном богами и данном отцом.

Арн обернулся к ней и долго глядел в лицо, пока не понял, что она плачет всего лишь от одного его слова.

Но разве можешь ты сам рассказать о своём горе, о той боли, что разрывает сердце и не даёт дышать?

Кому в этом мире он мог бы поведать о ней? Кто, как не эта дочь хёвдинга, эта молоденькая Ингигерда, могла бы выслушать его? Разве не она стала самым близким здесь человеком? Разве не её ли ищут глаза среди других женщин на дворе?

Но он не лукавил, когда сказал «нет»...

Бросил дрова и двумя шагами сократил расстояние, обнял вдруг, прижимая к себе, чего никогда ещё до этого не делал. А она и не сопротивлялась, уткнулась мокрым лицом в потрёпанную рубашку на груди, плакала теперь навзрыд, не стесняясь своих слёз, ничуть их уже не боясь. Арн прижался подбородком к её макушке, к чистым тёплым волосам, непокрытым накидкой, она упала на плечи уже давно.

Наконец, Ингигерда стала успокаиваться, стирала слёзы сжатым кулаком, а, осознав, что находится в мужских объятьях, прянула назад, как от удара. Отвернулась, опуская голову, быстро накинула на себя шерстяное покрывало, стараясь спрятать заплаканное лицо. Кого оно может красить?

– Я... Я думала, что что-то значу для тебя... – прошептала тихо-тихо.

– Конечно, значишь, – ответил он, и Ингигерда вскинула голову, уже не стыдясь своих недавних слёз.

– Ты уйдёшь... и меня... оставишь...

– Не уйду, я же сказал, в крайнем случае, пока не уйду... А там посмотрим.

– Почему? Ты же говорил, что твои родные...

– Я опоздал! – перебил Арн решительно и твёрдо.

Ингигерда замолчала на миг, и он казался таким долгим. Нахмурилась.

– Опоздал? Ты хочешь сказать, что их уже нет в живых? Откуда ты знаешь? Как ты можешь это знать вот здесь? – Она дёрнула подбородком в сторону поленницы. – Ты же никого не видишь, ни с кем не разговариваешь! Как ты можешь знать, что опоздал?

– Поздно... Всё это поздно... Я слишком долго здесь, я долго болел, чтобы что-то можно было успеть, и... – он замолчал и раздражённо дёрнул головой. Ничего не сказал больше и подобрал с земли полено, уложил его в общую стопку. Ингигерда следила за ним, за его руками.

– А как же этот человек? Он что, опять захочет убить отца?

– Я не знаю... – Арн посмотрел ей в лицо. – Я не знаю, чего он захочет. Может быть, и не смерти твоего отца он хотел...

– А чего? – Она удивлённо вскинула брови. Но Арн только пожал плечами и ничего не ответил, он опять не знал, что ответить.

– Как? Как, если ты пришёл, чтобы убить его, и ты сейчас говоришь...

– Я не знаю! – Арн снова перебил её. – Может, он больше и не тронет хёвдинга. Не знаю... – повторил он опять и покачал головой, укладывая полено, смотрел при этом куда-то мимо.

– Ничего не понимаю! – ругнулась Ингигерда в сердцах, взмахнула руками и пошла на дневной свет, резко развернувшись. – Тролли всё побери! Не понимаю...

Вышла и резко остановилась – прямо посреди двора стоял Хоган и смотрел на неё, аж слова в горле застряли, всё раздражение сразу же пропало, сменяясь страхом и смущением. Ингигерда хотела быстро пройти мимо, но Хоган всё же поймал её за локоть, дёрнул к себе, спросил, глядя прямо в глаза:

– С кем это ты там? А? Сестрёнка?

– Ни с кем... – оборвала и отвела глаза Ингигерда.

Замешательство её не ускользнуло от внимательного взгляда опытного воина, через девичье плечо он старался разглядеть, кто там в полумраке дровенника остался.

– Врёшь?

– Отпусти! – Она резко вырвала руку. – Ни с кем я там не была, с чего взял?

– Я пойду проверю? – Хоган сощурил синий глаз, еле-еле улыбнулся.

– Проверь...

Может, Хоган и не пошёл бы проверять на этот раз, но Арн сам вышел из дровенника, уложив все дрова в поленницу, собрался колоть новые, пока погода стоит. Хоган аж задохнулся от увиденного, так сверкнул глазами, что светом их яростным полосонул по лицу сестры родной, точно ударил наотмашь.

– Вот как, значит...

– Хоган, пожалуйста, мы только разговаривали и всё...

– Знаю я ваши разговоры...

Хоган буквально отставил Ингигерду в сторону, низко наклонив голову, как разъярённый бык, ринулся вперёд. Ингигерда только ахнула бессильно. Хоган смёл обидчика с ног, забросил обратно в дровенник всей силой молодого тела. Дальше Ингигерда ничего не видела, только слышала звонкие следы ударов по лицу и глухие – в тело. Потом слышно стало, как посыпались дрова, а через миг вышел Хоган, злой, потрёпанный, с всклокоченными волосами, с огромными зрачками на весь глаз. Шёл прямо на Ингигерду, потрясая отбитой правой рукой, разминая сбитые пальцы, левой ладонью стирал след удара с губ.

Ингигерда отшатнулась в ужасе, но Хоган сжал её локоть и потащил сестру в дом, толкая впереди себя. Она задохнулась от боли в руке, но сказать и слова не посмела, пока он не толкнул её на постель в женской половине дома.

– Хоган, мне больно... Что ты делаешь?

– В тайне от всех рубашки ему шьёшь?

– Да ничего у меня с ним нет!

– Замолчи! – прошептал Хоган свирепо, выталкивая слова через зубы. – Убью...

– Я просто хотела поговорить с ним... Хотела спросить его... – она шептала быстро-быстро, задыхаясь от волнения и страха, пальцы рук тонули в мехе шкур, устилающих постель. – Разве говорить с человеком это так плохо? Преступление?

– С человеком?! – хрипло переспросил Хоган. Ингигерда пожала плечами и повела подбородком в растерянности, не сводя взгляда с лица старшего брата.

– Жалкий раб! Его убить мало... Ещё отец не знает...

– Хочешь, я сама ему скажу? – Ингигерда сама пошла в наступление, упрямая, как и хёвдинг, как и его старший сын. – Я ему скажу, что разговаривала с... рабом, а ты... Если бить всех рабов, с кем я сегодня разговаривала... Я сегодня с утра весь день с Бюрн проговорила... Тоже бить её пойдёшь? И ещё...

– Замолкни! – хрипло оборвал её Хоган, но уже без прежней злости, без той немой хрипящей ярости, что клокотала в нём, как злой медведь. – Знаю я твои разговоры...

– Побил ни за что... – Прямо смотрела на него Ингигерда, хоть моргнула бы для порядку, для очистки совести.

– Врать научилась? – Хоган глядел на неё сверху, с высоты своего роста.

– Я спросила его, собирается ли он опять бежать? Сказала, что ты убьёшь его...

– Убью! – подтвердил Хоган её слова.

– Он сказал, что «нет», он не сбежит больше...

– Нашла, кому верить! – Хоган чуть выпрямился, расправив плечи с уверенностью.

Ингигерда покачала головой.

– Не надо обвинять меня... Ты не прав...

– Я сам знаю, прав я или не прав.

– Хоган, пожалуйста...

– Я предупреждал тебя. – Он покачал полустиснутым кулаком перед её лицом, Ингигерда, ничего больше не говоря, просто посмотрела на его руку. – Я говорил, что слежу за вами... – Она вскинула глаза удивлённо, но Хоган не дал ей и рта раскрыть. – Я убью его, слышишь? Убью... – повторил шёпотом.

– За какими «вами», Хоган? Что ты говоришь?

– Хватит! – Он уронил руку и чуть склонился, приближая лицо. – Я предупредил, с ним я буду разговаривать по-другому...

Развернулся и ушёл. Ингигерда посидела на постели, стиснув мех в кулаки, потом упала на спину и закрыла глаза, тяжело вздохнув с тоской.

Глава 9

С этого дня Ингигерда старалась избегать Арна, боялась ненароком столкнуться с ним на дворе, увидеть в доме, всё время искала рядом Хогана и его постоянный взгляд на себе чувствовала. Все переживания, вся боль скопились теперь у неё где-то в душе, глубоко-глубоко. Как же хотелось ей видеть его без опаски, говорить с ним, знать, что он рядом, но Хоган... Хоган постоянно смотрел на неё взглядом всё знающего, с немым укором обвинения. И как отец с матерью ещё не замечали этого взгляда?

Любовь Ингигерды превратилась в болезнь. Как тщательно выбирала она краткосрочный момент, чтобы видеть любимого своего. Они сталкивались где-нибудь на заднем дворе в определённое время, хоронились лишь на миг в своём любимом месте, и единственное, что могли – перекинуться несколькими словами, постоять рядом, касаясь плечом плеча, подержаться за руку.

А потом она бежала домой с огромным стучащим на всю грудь сердцем и с улыбкой замирала под тяжёлым взглядом строгого брата. Этих немногих мгновений мимолётного счастья ей хватало ненамного, а потом она начинала страдать, мучиться и плакать по ночам.

И так изо дня в день.

Зато хорошие отношения складывались у Арна с младшим братом Ингигерды – Висмундом. Болтливый неуёмный мальчишка нашёл хорошего слушателя и время от времени знакомил его со своими замыслами и взглядами на окружающий мир. Рассказывал об отце, о старшем брате, о том, как год назад ходил на охоту на медведя, и каким он был огромным, когда встал на задние лапы и пошёл на Хогана. Но Хоган, конечно же, справился и убил медведя.

Арн еле заметно улыбался, слушая мальчика, и занимался в это время каким-нибудь своим делом. То зашивал сеть, то строгал ручку для ножа, то штопал дыру на рубашке. Создавалось впечатление, что мальчишка-подросток и раб, по общему мнению потерявший рассудок, настолько тесно сплелись едиными интересами, что пытаться разделить их – глупая и бесполезная затея.

С началом осенних холодов Висмунд и Арн с собакой выходили за стены усадьбы встречать пригоняемый с пастбищ скот. Бывало, уходили и на целый день, потом возвращались вместе со стадом и пастухами. Висмунд сиял от счастья, что нашёл любимое занятие, и рядом был кто-то, кто его разделял, подружился с собакой и всё больше и больше привязывался к Арну.

Теперь уже никто и не боялся, что Арн может стать угрозой или причиной несчастья, да и побегов от него перестали ждать: если бы хотел – давно бы уже сбежал. Но, видимо, и он сам привязался к Висмунду.

Лишь два человека смотрели на эту странную дружбу с недовольством. Асольв, который видел в этом только подтверждение умопомешательства, усмехался и презрительно кривил губы. Хоган же лишь еле заметно прищуривал глаза, когда видел Арна и мальчишку вместе. Нет, он не презирал его за это и не насмехался, но внутренние чувства клокотали в нём довольно бурно. Он держал себя в руках. Пусть уж лучше с братом, чем с сестрой...

* * *

Арн аккуратно заглаживал ножом тоненькие палочки будущих стрел, срезал всё лишнее, все выступы, уголки и неровности, ощупывал подушечками пальцев.

– Хоган говорит, что лук – это оружие трусов...

– Да? – Арн поднял голову и внимательно посмотрел в синие глаза мальчика. – Он так считает?

– Ну-у, он сказал, что из лука можно убить издалека, не дать противнику подойти... не столкнёшься с ним на мечах. А это трусость... Когда боишься поединка – убиваешь исподтишка.

– А если противник заведомо сильнее? – Арн слушал внимательно, но руки его продолжали работать.

– Тогда надо лучше уметь сражаться, чем он, надо победить!

Арн улыбался уголками губ, проверяя будущую стрелу пальцами, ощупывал её тело, выискивая недостатки. Останется огрех – после выстрела, уже в полёте, стрела потеряет направление или же убойную силу. Улетит неизвестно куда – ищи потом, да и хорошего выстрела не получится, а это может стоить жизни.

– А если врагов десять, а ты один? Всех разве победишь? Одним-то мечом...

Висмунд замялся – такого он не ожидал, и Хогана спросить не догадался. Да и вряд ли когда Хоган выступал один против десяти врагов, за ним всегда стояла дружина, все, кто был на его корабле, всегда прикрывали друг другу спину.

– Знаешь, Висмунд, – Арн поглядел ему в глаза, – хороший воин – это тот воин, который умеет, и хорошо сражаться мечом, и хорошо стрелять из лука, и сражаться секирой, и щитом прикрыться, и бросить копьё... Только тогда можно стать конунгом и снискать себе славу. Понял?

Мальчишка дёрнул подбородком, соглашаясь.

– Отец обещал, что отдаст твой короткий меч мне.

– М-м-м... – Арн кивнул неторопливо, и Висмунд продолжил:

– Я заберу его себе, твой маленький меч... – Улыбался довольно.

Арн не вздохнул, не сказал на это ни слова, да и Висмунд был слишком мал и по-детски легкомысленен, чтобы уже уметь читать по глазам и по лицу. Он ещё не научился этому у своих родных, продолжил, как обычно:

– Хоган сказал, это детский меч, для детей, то есть для меня, он короче и легче любого короткого меча... А отец сказал, что отдаст его мне...

– Что ж не отдал? – Арн убрал заготовку будущей стрелы и взял другую. Голос его казался на удивление спокойным, и Висмунд не чувствовал в нём той, еле приметной горечи.

– Не знаю, забыл, наверное...

Арн молчал, задумавшись о своём. Совсем это не детский меч. Кто сказал такую глупость? Этот меч достался ему от отца, и был добыт он в бою далеко на Западе, когда дрекки отца столкнулся с кораблём иноземцев: маленьких, черноволосых и смуглых, в ярких свободных одеждах. Говорили они на непонятном языке, а на вёслах у них сидели рабы, прикованные к лавкам цепями. Всё это Арн слышал с детства и запомнил на всю жизнь. Металл у этих мечей был – на зависть любому! Какие уж тут дети, когда стоил этот заморский корабль жизни почти половины команды.

Арн не заметил, как усмехнулся горько при этих мыслях.

– У взрослых воинов большие мечи, длинные, – Висмунд приставил руки к своей груди, показывая, какие. – А этот маленький, его, наверное, сделали для детей, чтоб учиться было легче, чтоб нетяжело было... – Арн глянул на него через бровь с непонятным выражением. – Так Хоган говорил... Я слышал...

– Поменьше бы ты слушал то, что не для тебя сказано. А Хоган? – Пожал плечами Арн, откладывая стрелу. – Может, ему со своего места виднее, кто знает...

– Я уже умею мечом, правда, деревянным... Отец не позволяет мне брать настоящий меч. Но этот... он же подойдёт мне, правда?

Арн вздохнул, отбирая другую стрелу, покрутил её в руках, примериваясь.

– У такого меча даже техника боя другая, её учить надо специально... Ты, голубчик, меньше говори и больше делай. Меч – это хорошо, но до него дорасти ещё надо, а из лука стрелять и мальчишка сможет. А научишься стрелять хорошо, нигде не пропадёшь. Мы ещё с тобой на охоту пойдём.

– Висмунд?! – позвали от дома, и Арн вскинул голову на голос. Ингигерда! – Иди обедать!

– Иду... – Мальчик побежал к дому.

А Арн и Ингигерда эти короткие мгновения смотрели друг на друга, как с разных берегов бурной, непроходимой реки. И хотелось Арну, чтобы мальчишка бежал дольше, медленнее, не так прытко, но...

Оставшись один, он опустил голову и занялся выбранной заготовкой стрелы.

* * *

– Смотри вот сюда. – Арн показал Висмунду, как накладывается стрела, мальчишка смотрел через руку, закусив губу, хмурился. – У стрелы для этого вот здесь, – показал рукой, – есть ушко, прорезь... Зачем? Сам как думаешь?

– Ну-у, – Висмунд склонил голову набок, точь-в-точь как Скальди, когда слушает. – Для тетивы...

– Правильно.

Арн заправил стрелу и потянул тетиву тремя пальцами. Лук с лёгким треском, скрывающим упругую силу, начал сгибаться.

– Чем сильнее натянешь, тем дальше полетит, и удар наконечника будет сильнее. Если твоя стрела не долетит или не принесёт вреда – зря потеряешь её... Столько работы. Потеряешь ещё и время, а это может стоить жизни... – На миг помолчал, прослеживая глазами тело стрелы, направление наконечника. – Чем больше натянешь, тем и стрела твоя должна быть длиннее. – Спустил тетиву, и гудящая упругая стрела ушла вперёд, ударилась в стену сарая. Висмунд вздрогнул от звонкого «стук». Арн протянул ему лук, а стрелы из рук его забрал, подал всего одну. – Попробуй сам...

– А у меня получится? – Висмунд неуверенно взял лук, подёргал упругую тетиву пальцами.

– Нет... – Мальчишка глянул на Арна хмуро через падавшие на лоб волосы. – С первого раза ни у кого не получается, и у тебя тоже не получится. Но ты же собираешься учиться, правда?

Арн глядел на Висмунда сверху, с высоты своего роста, чуть улыбался. Светлые волосы его были схвачены тонким кожаным ремешком, чтобы не мешали, не падали на глаза.

Арн убрал пальцами пряди со лба Висмунда. Тоже мне, лучник.

Мальчишка натянул тетиву насколько хватило сил, прицелился, выстрелил. Стрела, описав полукруг, не долетела до сарая и упала, воткнувшись в землю, качнув сухую траву. Висмунд недовольно поджал губы, расстроился.

– Хорошо, – Арн похвалил его. – Твоя стрела хотя бы воткнулась в землю... Когда в первый раз стрелял я, надо мной все смеялись.

– Да? – Висмунд поднял лицо навстречу.

– Бери вторую. – Арн подал ему стрелу, следил, как он прилаживает её, указывал, как натягивать тетиву: – Сильнее, Висмунд! Обопрись на левую ногу. Ещё натяни... Ну?

– Пальцы... – прошептал мальчишка.

Арн знал про это, он и сам помнил ту боль, когда тетива, становящаяся вдруг, как лезвие ножа, режет пальцы нестерпимой болью, наполненной отчаянием. Но потом всё это проходит – и боль, и страх порезать пальцы, появятся мозоли, но уж лучше они, чем получить в будущем лезвие меча или ножа в тело.

Сам он умел стрелять с десяти лет, и стрелял прекрасно, меч так не любил, как лёгкий лук и стрелы, и больше времени уделял всегда стрельбе из лука, а не умению владеть мечом и щитом. Может, поэтому и одолел его Инвальдр хёвдинг в поединке.

– Ещё сильнее... – прошептал в ухо Висмунду, склонившись рядом. – Почувствуй, услышь сам, как запоёт лук и тетива, чтоб стрела сама в полёт запросилась... Ну? – Сощурил глаза. – Стреляй!

На этот раз стрела воткнулась в стену, но на три ладони ниже первой, выпущенной Арном. Висмунд вскинул голову, глаза его сияли от восторга. Краем глаза Арн видел, как разминает он пальцы правой руки, стараясь прогнать боль. Терпи, терпи, сын хёвдинга.

– Молодец! – Арн улыбнулся ему. – Ещё хочешь? – И не дожидаясь ответа, подал ему ещё одну стрелу.

Проследил за следующим выстрелом молча, а потом пояснил:

– Поторопился!

Стрела ушла под самый угол сарая, куда-то в траву, даже и не видно.

Висмунд пожал плечами, передавая лук, сам взял стрелы из рук Арна. Тот наложил одну. Выстрел. Вторую. Выстрел. Третью. Четвёртую. Пятую. Все они выстроились рядком от нижней, Висмунда, до верхней, первой – Арна.

– Здорово! – Висмунд восторженно улыбался.

– И ты так сможешь, надо только время и постоянные тренировки. – Арн глядел на него сверху. – Умельцы стреляют по несколько стрел за миг, берут в пальцы и в зубы...

– А ты?

– Я давно так не пробовал. – Висмунд проследил за взглядом Арна, направленным как раз на рядочек стрел. – Беги – собирай стрелы!

Висмунд умчался, как молодой жеребёнок. Арн смотрел на него задумчиво. Себе он тоже сделал лук, побольше этого и помощнее, и даже стрел заготовил с десяток на всякий случай, пока в лес ходили за луком для Висмунда. Вдруг пригодится.

Недалеко от дома, почти у дверей, стоял Асольв, заложив большие пальцы обеих рук за пояс, следил за рабом и мальчишкой, и внутри него всё кипело от возмущения.

* * *

Ингигерда застыла, сжимаясь в стену, даже старалась не дышать. Перед сном выскочила из дома отнести кость для Скальди и случайно наткнулась на разговаривающих Хогана и Асольва. Теперь и мимо не пройдёшь без лишних вопросов и подозрений.

– Я поглядел на него вчера, совсем он не дурак, как кажется, – это говорил Асольв.

– Он уже давно им не кажется.

– Висмунд постоянно с ним. Это опасно! Мы слишком ему все доверяем, словно забыли, зачем он появился здесь. – Тихий голос Асольва из-за шёпота казался шипением, как у опасной змеи. Ингигерда нахмурилась, она сразу поняла, о ком идёт разговор. – Он не забыл, а мы – забыли. Он же втирается ко всем в доверие, беззлобный малый, открытый и честный. Как же! – усмехнулся громко хирдман. – Он не остановится, пока не убьёт хёвдинга... И сейчас взялся за его сына. Таскает его по лесу вместе с собакой своей, оставит ещё где-нибудь там, бросит в болоте или убьёт...

– Висмунд – не ребёнок, он сам найдёт дорогу домой. Асольв, ты видишь опасность там, где её нет.

– Эти игры ещё с луком. Бегает за стрелами, как слуга его... Разве можно такое позволять?

– Висмунд совсем по-другому на это смотрит.

– Он – ходячее зло! Он ещё наделает бед всем здесь, он опасный, это – раб, он затаил обиду и месть. Его надо бы убрать подальше от всех... Его надо нагружать работой, чтоб не оставалось времени на пакости. Он только кажется всем таким простым и добрым, а на самом деле...

– Асольв, – Хоган перебил его, терпеливо выслушав все эти замечания. – Он пришёл сюда, чтобы убить отца, у него не получилось... Но он не похож на человека злого, да, он не продавец соли, это точно, он обманул всех, чтобы проникнуть в усадьбу, он не говорит, кто он и из какого рода. Но... – Хоган сделал паузу, покачал головой, но сама Ингигерда этого не видела. – Он не злой. Он отказался садиться со всеми за стол. Он знал, зачем пришёл, и не хотел нарушать законы гостеприимства, хотя ночью он бы вернее убил отца и сбежал безнаказанно... Отец чуть не убил его самого, и всё его имущество осталось у нас. Он сам стал рабом. Он всего лишился и чуть не потерял разум и жизнь. И после этого ты считаешь его злым? Он не тронул тогда Ингигерду и не обижает Висмунда... Нет, Асольв, он пришёл сюда только за жизнью отца, и только ему он может угрожать. Остальным он не опасен. А на отца-то он как раз и не обращает внимания. Вот это меня и удивляет.

– Мне не нравится он. Он, как змея, когда будет нужно, сменит кожу – и мы все его не узнаем. Это опасный человек, и лучше было бы всем, если бы он помер ещё сразу...

Его перебили, от дома закричал отец:

– Хоган, где ты пропадаешь?

– Пошли.

Они ушли, а следом юркнула на женскую половину и Ингигерда. Она выходила на улицу лишь на миг, а простоять пришлось до зубовного стука.

Долго-долго не могла согреться под ворохом шкур, обнимала себя за плечи, дрожала всем телом.

«Асольв-Асольв, что ты такое говоришь? Что за страхи ты вселяешь в меня? Хоган прав, но... Почему же тогда я боюсь за Висмунда? Почему боюсь за отца? О, Тор, почему мне дорог этот странный, никому не понятный человек? В нём столько загадок, а я люблю его. Что я знаю о нём? Кто его родители? Откуда он сам? Зачем он пришёл сюда? Ничего, ничего я не знаю о нём... А люблю...»

Она закрыла глаза и вспомнила его, его лицо, светлые волосы, тонкие губы, яркие притягивающие взгляд глаза. И на губах сразу же улыбка появилась. Разве можно не любить его? Разве можно считать его злом? О, Фрейя...

Глава 10

Они встретились в своём старом укромном месте, это бывало редко, постоянно кто-то мешал, но на этот раз Ингигерда смогла выкроить чуть-чуть времени, чтобы Хоган ничего не заподозрил.

– Арн... – шепнула чуть слышно, придвигаясь ближе, чтоб их голосов не было слышно. Смотрела ему в лицо, угадывая его в предвечерних сумерках.

– М-м...

Он улыбался ей, сжимая в ладонях пальцы её правой руки, держал бережно, словно боялся сломать, как держат в ладонях пугливую птицу. Держал у лица, будто хотел к губам поднести, поцеловать. Но Ингигерда вырвала руку, негрубо, нет, просто вытянула её на себя, настойчиво. Быстро заговорила на его вопросительный взгляд:

– Арн, я вдруг подумала... Я... – Прикрыла глаза, подбирая нужные слова. – Ты же пришёл сюда... пришёл, чтобы убить отца...

Он нахмурился при её словах, опустил руки, ещё помнившие тепло её ладони.

– Я боюсь, Арн, я боюсь за отца... И... – Она отвернулась, пряча лицо в тени, зашептала губами в покрывало: – Ты постоянно с Висмундом... Всё время... И я не знаю...

Он перебил её негромко, но твёрдо и уверенно:

– Ты думаешь, что я могу убить хёвдинга сейчас? И если не его, то хотя бы младшего сына? Могу убить их? Ты этого боишься?

Ингигерда не смогла ответить, только глянула из-под ресниц растерянно. Арн сделал большой шаг навстречу, подошёл так близко, что Ингигерда невольно качнулась назад, прижимаясь к стене, чтобы ней и телом Арна осталось хоть какое-то пространство, иначе страхи Хогана воплотятся в жизнь. Он положил подбородок ей на ключицу, приблизив губы к уху, зашептал, обжигая горячим дыханием, звоном жаркого сердца:

– Если ты так говоришь – ты, значит, не доверяешь мне... не веришь моим словам. – Двинул головой, и покрывало с головы Ингигерды упало, открывая голову, волосы. – Зря. Твой отец лично мне не сделал ничего плохого, чтобы я сам мстил ему. Его убить меня заставили, против воли моей. И я не справился, а сейчас уже поздно... – Откачнулся назад, откидывая голову, и даже голос его стал громче: – А Висмунда я вообще никогда не трону, так же, как и тебя.

Слёзы блеснули в глазах Ингигерды, она опустила голову, пряча их.

– Прости, Арн... Я сама... сама ничего не знаю... Не знаю, кто ты и откуда... Знаю только, зачем ты здесь... Прости меня...

Он сгрёб её в объятья, притягивая к себе, стал вдруг целовать её горячий лоб и мокрые глаза, глядящие снизу удивлённо.

– Я бы на твоём месте... тоже боялся...

Обнял сильнее, прижимаясь колючей щекой к голове, к волосам, смотрел вдаль, на макушки тёмно-зелёных сосен. Они стояли так, обнявшись, пока Ингигерда не уняла слёз и не шевельнулась.

– Мне пора, Арн... Хоган следит за мной...

И он отпустил её, зная, как ему этого не хочется.

* * *

С каждым днём воздух наполнялся прохладой, которую теперь уже не могло разогнать осеннее низкое солнце. Это осень. И кто-то проговорил одно слово, о котором здесь уже думали все: «снег». Да, скоро, наверное, и в самом деле, пойдёт снег. А со снегом, укроющим всё белым плотным одеялом, придут мороз и стужа. Хорошо, если снега будет много, тогда, глядишь, и мороз будет меньше, лучше будет охота, надольше хватит запасов сена для скотины, а значит, больше её доживёт до весны. И зима будет хорошей, сытной.

С тёмного свинцового моря в устье реки задували сильные пронизывающие ветры. Земля сделалась пустой и неприветливой. Того и гляди, забредёт с болота старый тролль погреть у огня людей промёрзлые косточки.

Рабы до снега готовили дрова на запас, удальцы из дружины ходили на охоту. Другие, пока не выпал снег и двор был свободен, устраивали игры: гоняли кожаный мяч, боролись на кулаках, проводили тренировки и шуточные бои на копьях, на секирах, на мечах. Пока не было мороза, разгоряченные парни носились по двору в одних расшитых рубашках, без курток и без плащей. Устраивали свары, смеялись и бежали в дом, в гридницу, погреться и выпить чарку горячего хмельного эля. До дня Начала зимы было ещё далеко, а весело было всем.

Арн вместе с собакой своей во всём этом не участвовал, стоял в сторонке, подальше от всех, чтобы не мешать, не попасть под ноги, прислонился к стене дровенника и смотрел, думая о чём-то своём.

Конечно же, главными участниками были Хоган и начальник дружины хирдман Асольв. Были и среди дружинников умелые воины, неплохо владели мечом и секирой, сражались друг с другом играючись, шли на смелые атаки, похваляясь силой и удалью. Полезно было посмотреть, поучиться чему-то. Не обходилось и без травм. Одному из дружинников сломали руку, второму – пальцы на руке, а ушибов, растяжений, вывихов и синяков – даже не считали!

Арн особенно следил за сыном хёвдинга. Наследник не зря ходил в походы со своим конунгом, и дружина своя у него была. Высокий, статный, знающий себе цену, он отличался от всех, кто окружал его. В отличие от Асольва, который выделялся огромной силой, мощью большого тела, Хоган не казался грузным или тяжёлым. Напротив, сухой, подтянутый, упругий, как молодая ивовая ветвь, он уклонялся от лезвий меча или копья, легко уходил от атак противника и нападал сам. Белая, вышитая по полам, рукавам и горловине рубашка натягивалась, округляя в моменты напряжения тела твёрдые бугры мускулов на плечах, спине, груди.

Да, не приведи Тор столкнуться с таким противником в бою.

Арн переступил на месте, и овчарка вскинула голову, уставилась в лицо, будто ждала приказа хозяина. Он отвлёкся на неё и не заметил быстрых шагов Хогана в свою сторону. Лишь когда под ноги, блеснув, упал меч, он вскинулся.

– Возьми-ка... – приказал Хоган сухо.

– Зачем? – Арн нашёлся быстро. Но сын хёвдинга усмехнулся, быстро провёл пальцами по подбородку, смеривая презрительным взглядом сверху вниз.

– Ты – продавец соли, сын своего отца, или – жалкий раб?

Он хорошо знал, на что надавить, ему нетерпелось проверить этого обманщика как воина. Из всех присутствующих в усадьбе в данное время это удалось лишь однажды самому хёвдингу, но Хоган сам лично этого поединка не видел.

Дружинники-гесты тоже ждали ответа на предложение, глаза их уже горели любопытством, да и было бы, наверное, над чем посмеяться.

Арн помедлил какое-то время. А почему бы и нет? Скинул плащ, кожаную куртку, оставшись в рубашке – кто-то хихикнул из молодёжи при этом – подобрал меч с земли, смерил его в ладони, перекинув с руки на руку, отметил вес. Нормальный, лёгкий.

Хоган отдал ему свой меч, себе взял меч Асольва, он казался длиннее и тяжелее. Арн не держал меча в руке уже месяца два, тело сковано, не разогрето, не размято. Эти-то сколько дней уже не знают, куда силы девать.

Арн покрутил меч в руке, разминая кисть, перекинул в другую, а вдруг пригодится занять и вторую руку, бой покажет.

Хоган ходил вокруг, пружиня на полусогнутых ногах, осматривал противника. Они двигались по кругу, образованному любопытными, стараясь предупредить друг друга в случае первого выпада.

– Давно надо было взяться на него... – проговорил с усмешкой Асольв.

И Арн отвлёкся на его голос, перекинул глаза – и Хоган этим воспользовался, напал первым. Но Арн сумел увернуться, отбил лезвие и легко ушёл влево, за меч противника. Хоган даже удивился. А этот щенок не так-то прост. Э, малый, да никакой ты не торговец!

Хоган избрал в этом поединке тактику нападения, наступал сам, иногда решительно и жёстко, иногда несколькими лёгкими выпадами, проверяя противника, не давая ему расслабляться. Выматывал, заставлял глядеть в оба. Но Арн справлялся, парировал, отступал, уворачивался, не всегда удачно, правда. Один раз Хоган зацепил его по пальцам руки, сжимающей рукоять меча, в другой раз лезвие меча прошло так близко с лицом, что, наверное, даже зацепило скулу или щеку – в пылу поединка Арн не чувствовал боли. Но реакция зрителей была бурной, а значит, ошибки не было, все они болели не за него.

Отсутствие тренировок за прошедшее время сказывалось, тело нестерпимо болело, усталость сковала каждую мышцу.

Наконец, Хоган перешёл в решительное наступление, будто где-то у него ещё хранились скрытые силы, удар посыпался за ударом. Звон мечей заполнил воздух двора, все замерли. Арн отступал, отступал, отбиваясь, пока не оступился и, не удержав равновесие, не упал на колено. Но Хоган, не останавливаясь, не теряя темпа, пнул его под рёбра и шагнул дальше. Арна опрокинуло на спину, Хоган вернулся, отпнул меч в сторону, глянул прямо в лицо невольника, пытающегося подняться. Их взгляды скрестились. Глаза Арна сузились с нескрываемой ненавистью к сыну хёвдинга, скривились тонкие губы. Со всей силы Хоган пнул его по ним носком мягкого сапога и прошептал:

– Если ещё раз с оружием увижу... – не договорил, проглатывая вместе с яростью последнее, что хотел сказать, отошёл.

Арн склонился, опираясь на локоть, смотрел в землю, глядя на неё в упор, и видел, как капают на утоптанную дорожку капельки тёмной крови из разбитых губ. Дружинники рядом шумели, ликуя.

* * *

Дня через два Хоган застал Арна и Висмунда за тренировочными стрельбами из лука. На этот раз лук был у Арна, а мальчишка держал стрелы, что-то попутно расспрашивая. Глаза Хогана потемнели от сдерживаемой ярости, он не слышно подошёл поближе и вдруг очень громко позвал:

– Висмунд? – и когда младший брат обернулся, спросил: – Ответь-ка мне, лук – это оружие?

А сам заметил, как напряглись спина, шея и руки Арна, сейчас он как раз натягивал тетиву. Но Хоган же запретил ему прикасаться к оружию, и тот прекрасно помнил о запрете.

– Да, Хоган...

Хоган сделал ещё один шаг ближе.

– Я запретил рабу трогать оружие, а теперь... – он не смог договорить, запнувшись на полуслове. Арн медленно повернулся в его сторону, и в грудь Хогана смотрел теперь острый чуть подрагивающий наконечник стрелы. Только шаг сделай!

Глаза Висмунда широко раскрылись при виде происходящего, он и слова вымолвить не мог. И Хоган молчал, видел близко-близко серый прищуренный глаз умелого лучника, сильные пальцы и напряжённые мышцы груди и плеч под кожей верхней куртки без пояса.

В груди Хогана что-то громко вздрогнуло и оборвалось – как струна лопнула. Сын хёвдинга даже подумал, это звон тетивы, и ждал каждый миг, ждал мощного удара стрелы в грудь. С такого близкого расстояния он даже рукой не сумел бы её отбить.

– Арн, ты чего? – первым опомнился Висмунд, дёрнулся под руки, заглядывая в лицо. И Арн убрал лук, отпуская тетиву с упрямым звоном, смотрел теперь просто в лицо и в глаза соперника, просто, не через деревянную преграду, несущую смерть.

Хогана буквально сорвало с места, он сгрёб Арна, стал месить в дворовой пыли, пиная и колотя кулаками, вымещая злость, минутную слабость и замешательство. Бил, пока его не остановил отрезвляющий крик Висмунда, мечущегося рядом.

– Не надо, Хоган! Перестань! Пожалуйста!

Хоган резко отбросил со лба упавшие пряди волос, дёрнувшись всем телом, поймал Арна за шиворот и потащил по земле спиной вперёд. Висмунд, подобрав лук, спешил следом с предельным изумлением и испугом на лице.

Хоган забросил раба в подвал и задвинул засов.

– Три дня... чтоб не больше воды...

– Хоган... – подал голос Висмунд.

– Заткнись! – Глянул тот исподлобья, испепеляя яростным взглядом, и мальчишка опустил голову, пряча глаза.

Глава 11

Ингигерда осторожно прикрыла дверь и остановилась, чтобы глаза привыкли к темноте. Уши не улавливали ни звука. Жив ли он здесь ещё? Как Висмунд рассказал, так весь день сердце не на месте, еле-еле ночи дождалась.

– Арн? – тихо позвала она и шагнула вглубь подвала. – Арн, ты где? Арн...

А вдруг она опоздала? Вдруг тролли украли его? А может, он умер уже? А она всё боялась, что Хоган увидит, всё ночи ждала, не зная, глупая, что бежать надо было сразу. А теперь опоздала...

– Арн? – спросила в голос, не боясь, что её услышат.

В углу завозилось, и она, без страха, без сомнений, бросилась вперёд. Кровь прилила к щекам от волнения, чуть молоко не расплескала, сунула чашку на сундук с сушёной рыбой, рядом поставила масляную лампу.

– Арн? Миленький... – Упала на колени рядом, прижимала к себе, осторожно касаясь кончиками пальцев разбитого лица. И не могла своих слёз остановить, они щёки обжигали, на руки капали.

– Арн... Светлая Фригга, что он делает с тобой... Зачем? – Целовала осторожно нахмуренные брови, распухшую скулу, разбитые губы.

Арн дёрнулся, крутанулся в её руках, будто отстраняясь, шепнул:

– Зачем пришла?

– Я места себе не находила, в голову всё подряд лезет... Арн... – Она прижалась к нему, положила голову ему на плечо, подтягивая колени к груди. – Здесь холодно... Как ты тут? Я принесла тебе молока, здесь только рыба сухая, и сундуки закрытые...

– Зачем?

– Не ругайся на меня, – ответила Ингигерда тихо. – Тебе сильно больно? Чем я могу тебе помочь?

Она потянулась вперёд и подобрала уроненный на земляной пол плащ, раскинула его и набросила на них двоих. Опять прижалась к тёплому боку Арна, вдавилась щекой в его плечо.

– Ты замёрз? А есть хочешь? Тебе чего-нибудь давали?

Она щебетала негромко, а он сидел у стены и слушал, не отвечал почти, даже глаза поворачивать было больно и шевелиться не хотелось. А голос её, тихий, заботливый, светлый успокаивал. Никого в этом мире, кроме неё одной, у него не осталось. Одна живая душа. Только она и заботилась о нём. И он с горечью всем сердцем, всей душой понимал, что не остаться им вместе никогда, и любить её он не может, запретна она, их любовь. И Хоган прав, конечно же, и если убьёт, застав их вот так, вместе, тоже будет прав. Потому что здесь, на этом берегу, он – никто, раб хёвдинга.

– Что с нами будет? – спросил вдруг.

Ингигерда оторвала голову, вглядываясь в дрожащей темноте в его лицо, поджала губы, вернувшись с небес на землю.

– Любить мне никто не запретит! – шепнула в ответ.

– А отец? Отдаст тебя другому и не спросит... – Голос Арна был голосом здравого рассудка, но любовь ещё билась, пыталась спорить в душе Ингигерды.

– Я не пойду! – Ингигерда сбросила с себя плащ и резко села упрямо, чуть отстраняясь от него.

– Пойдёшь. Ещё как пойдёшь...

– Неправда! Ты меня ещё не знаешь! – Она вскочила на ноги, отряхнула землю и сор с платья, глядела сверху. – Может, это я тебе безразлична, и ты сможешь жениться на другой, а я... – она запнулась, помотав головой, вскинула подбородок. – Там молоко – выпьешь! Чашку спрячь где-нибудь. Плащ тебе...

Собиралась идти, скрывая раздражение, но помедлила, склонилась к его лицу, поправила плащ на плечах и у шеи... и осторожно поцеловала в разбитые губы. Глаза Арна расширились от изумления и одновременно от боли.

– Что делаешь? – Он выкрутился, дёрнув небритым подбородком.

– Ни одной другой тебя не отдам!

Ингигерда ушла. Арн долго-долго глядел куда-то в пространство, пока осознал, что губы его улыбаются, улыбаются сами собой. Вот глупец, тоже во всё это поверил?

* * *

Следующие два дня заточения Ингигерда не смогла больше прийти, а когда Арна выпустили, он пошатнулся от неожиданного яркого света, от пронзительной белизны, отразившейся в глазах. Чуть не упал от растерянности, аж рукой к двери подвала прислонился, глядя во все глаза.

Весь двор, крыши домов, построек – всё-всё покрыто было белым чистым снегом. Снег выпал! Мягкий, никем не тронутый, белыми шапками – на всём! Ветра нет, и весь мир словно застыл, охраняя на себе упавшую на него долю снега.

Арн потянул воздух носом, вдохнул всей грудью. Тепло. Чисто-чисто, и на дворе ещё никого, только следочки старого раба от дома, открывшего двери подвала. Раннее утро. Все ещё спали. Наступила зима, и снега много, и значит, зима будет хорошей.

– Хорошо... – прошептал и, встретив недоумённый взгляд старого раба, улыбнулся ему.

С этого дня всех рабов переселили в дом, в угол у кухни, выдали тёплые вещи. Зимой всё как-то по-другому, и на всё смотришь другими глазами. Будто все, замёрзшие вдруг, становятся ближе друг к другу, роднее. Гость ли забредёт, уставший охотник или выскочит из леса пугливый олень, ища защиты от злых волков у жилища человека. А сколько птиц, новых и разных, поселяются вдруг во дворе!

Да и жизнь самих людей становится немного другой, появляются новые заботы и интересы. Из кладовок вытаскиваются на свет лыжи, подбитые мехом полушубки и лохматые шапки. Начинаются охота, рыбная ловля на далёких лесных озёрах.

Ходили на охоту и Висмунд с Арном, ставили петли и капканы на мелкую дичь и птиц, стреляли из лука белок и соболей. Пропадали в лесу целыми днями. Стали вообще не разлей вода, даже в доме по вечерам, когда собиралась семья и каждый находил себе дело, Висмунд всё равно подбирался поближе к Арну, помогал мять шкурки зверьков и делать стрелы со специальными тупыми наконечниками для охоты.

Ингигерда тогда глядела на младшего брата с нескрываемой завистью и даже ревностью, Хоган молча поджимал губы, а Асольв скрипел зубами от досады. Главное, что сам хёвдинг не делал младшему сыну никаких замечаний. Так и шли зимний день за ночью.

Глава 12

– Тихо... – прошептал Арн еле слышно и поднял раскрытую ладонь, останавливая болтовню Висмунда.

Мальчишка замер и всё ещё с открытым ртом медленно огляделся по сторонам. Глаза пробежали по сугробам снега, толстым стволам елей и сосен, мелкому спутанному кустарнику, замерли на замёрзших высохших ягодах шиповника. «Надо сорвать в карман...» – мелькнуло в голове невпопад.

– Что? – также шёпотом спросил Висмунд. Но Арн только молча указал рукой на собаку. Скальди стояла по колено в снегу, навострив лохматые уши, смотрела в сторону, за деревья, будто видела что-то или слышала.

– Кто-то есть там... – продолжал говорить негромко Арн, прислушиваясь.

Долгое время было тихо, потом с урчаньем проворчала собака. Нет, она не ошиблась, кто-то был там, за деревьями. Вот только кто?

Арн перевёл глаза с кустов на лицо Висмунда, мальчишка и сам теперь всё понимал, замер, боясь шевельнуться. А вдруг чужак? А если медведь поднялся вдруг из берлоги и бродит в поисках еды? Что у него на уме? Хотя, если бы это был медведь или дикий кабан, стоял бы треск ломающихся веток.

Скальди рыкнула и бросилась в кусты, вмиг скрылась за стволами деревьев, не издав ни лая, ни нетерпеливого скулежа.

Какое-то время Арн ждал, если бы был зверь, она бы обязательно залаяла, подзывая к себе, но она молчала.

Послышался скрип снега, как будто кто-то шёл тяжёлый, а потом показалась фигура человека в лохматой шубе и в шапке.

Висмунд первым узнал его, облегчённо выдохнул, не скрывая улыбки.

– Хоган...

И в самом деле, прямо на них с прыгающей вокруг овчаркой выехал на лыжах старший сын хёвдинга. Глянул хмуро из-под шапки, покрытой бархатной изморозью дыхания. Через плечо висели за лапки связанные белка и соболёк, красивый, чёрный. Такие, по словам Висмунда, водились только у Чёрной горы, а туда ехать и ехать. Если так, то совсем небогат урожай хёвдингова сына. Они с мальчишкой и здесь больше настреляют.

Скальди оббежала вокруг Хогана и вернулась к ногам хозяина. Арн почувствовал даже небольшой укол ревности.

– Хоган, ты напугал нас! – воскликнул Висмунд звонко.

– Да? – Хоган потёр открытой ладонью замёрзший подбородок, поросший щетиной за эти дни. – А что ж вы такие пугливые по лесу ходите? Сидели бы дома... – Направил прямой взгляд в глаза Арна.

– А мы – вот! – Висмунд показал брату двух белок и куропатку. – Хорошая зима, правда? Тепло! В прошлом году такие морозы стояли, ты помнишь, Хоган?

– Помню. – Хоган натянул на руку большую рукавицу, повёл подбородком по заснеженному изморозью воротнику. – У нас же в этом году Арн Везучий зимует... – Усмехнулся, уставившись в лицо Арна синими глазами. Они у него такие же синие, как и у Ингигерды. Арн промолчал.

– Ты у Чёрной горы был, да? – Хоган согласно кивнул, а сам глаз не сводил, глядел прямо, с вызовом, будто вывести из себя хотел. – А сейчас – домой?

Хоган перевёл глаза на младшего брата, спросил:

– Висмунд, ты до дома сам доберёшься? – Мальчишка согласно кивнул головой. – Поезжай, мне надо кое-что сделать, – глянул на Арна опять, – и собаку с собой забери...

– Хорошо...

Висмунд уезжал, а они вдвоём стояли и смотрели. Скальди пару раз вернулась, не понимая, почему хозяин остался, но мальчишка позвал её, и она ушла вместе с ним.

Хоган спросил первым, когда они остались одни:

– Я могу быть уверен, что, когда вы одни, ты убережёшь его от глупостей? – Посмотрел в глаза, чуть прищурив веки.

– Он уже немаленький, и нянек ему не нужно... – проговорил в ответ Арн, стоявший рядом.

В принципе, ничего обидного он не сказал, может, тон его голоса не понравился Хогану, он ткнул в губы кулаком в мягкой рукавице. Не больно, но обидно, как собаку толкают в морду, когда лает не по делу.

Арн отвернулся, глядя в сторону. Хоган опять заговорил:

– Раньше я думал, ты тронулся в уме, отец порядком зацепил твою голову, может, ты даже потерял память, а вероятнее, просто прикидываешься, играешь, и все тебе верят... – Арн глянул на него, медленно повернувшись лицом к лицу, глаза его тоже смотрели полуприщуренно. – Особенно сестра моя верит, дурочка. Ты такой простачок, честный парень, легко подружился с Висмундом... – Глаза Хогана сверкнули вдруг так же сильно, как и снег вокруг. – Что ты затеваешь? Что ты задумал? Убьёшь отца и сестру украдёшь? Нарочно время тянешь? К чему нам готовиться? Приведёшь своих людей и разграбишь Сосновый холм? Что ты сделаешь с Ингигердой? Сделаешь своей рабыней или отдашь своим на потеху?

Арн дёрнулся, скривив губы, как от боли, будто вдруг ударить хотел за слова обидные. Хоган толкнул его в грудь мягко, небрежно, шепнул зло:

– Спокойно...

– Да как ты... можешь... – прошептал Арн в ответ.

– Я сразу понял, никакой ты не торговец, ты – воин, слабак, конечно, может, гест какого-нибудь ярла... В разведке здесь, да? Вынюхиваешь всё? По лесу ходишь, подступы к усадьбе ищешь? Так? – Снова толкнул Арна в грудь. – Всё отмалчиваешься, простак... Знаю я таких... Недаром ты тут появился, совсем неспроста... Врёшь всем, сестру мою обманываешь, Висмунда, отца, да? – Снова Хоган толкнул его, но уже сильнее. – Что затеваешь? Убить всех хочешь? Кто за тобой стоит? Какие люди? Когда ты приведёшь их сюда? Весной? – Новый толчок, ещё сильнее прежнего. – Верит тебе дура, а ты её обманешь, и всех убьёшь здесь...

– Нет! – громко выкрикнул Арн ему в лицо, поймал руку Хогана за запястье, перехватил, не давая вырваться.

Они оказались очень близко лицом к лицу, глаза в глаза. Но Хоган не стал проверять, кто сильнее, просто второй рукой тыльной стороной рукавицы наотмашь ударил Арна по лицу, по глазам и переносице. Неожиданным получился этот удар, и Арн отступил, нога с лыжей поехала, и он упал на колено, зажмурившись от боли в глазах, словно тысячи соринок вдруг попали зараз.

– Я ведь прав? – Хоган поддёрнул съехавшую рукавицу. – Ты не зря дёргаешься... Затеял отбить Сосновый холм? Почему отца убить собирался? – Усмехнулся, глядя на раба сверху. – Я вас разгадал, хотели отца убить, чтобы сопротивление организовать было некому... Подтянете войска и нападёте... Отца убьёшь, потом меня? – При этих словах Арн вскинул лицо, глянул снизу огромными мокрыми глазами. – С кем ты? Чей приказ выполняешь? – Арн молча глядел на него, не сводя глаз. – Я прав? Только они тебя бросили здесь, так и так отправляли, знали, что подохнешь, невелика потеря от такого воина в дружине... Посмотри на себя, посмешище... Только она одна этого не видит, никто не видит... Ты не зря тут появился, Арн Везучий. Посмотрим, где оно будет, твоё везение, когда я тебя за глотку возьму. Кто к тебе на помощь прибежит?

Арн поднялся на ноги, всё также молча глядел в глаза обидчика, а потом произнёс негромко:

– Кто из нас ещё в уме тронулся...

– Что? – Хоган опасно надвинулся, зашарив рукой на поясе, где висел нож.

– Кто тебе всё это наговорил? Бред этот... – Арн отодвинулся назад, снег под лыжами скрипнул.

– Ах ты... – Хоган, выхватив нож, бросился вперёд. – Да я тебя сейчас...

Арн дёрнулся назад, увернулся и в сторону. Хоган за ним. Арн пролетел на лыжах через чащу кустов, слыша за спиной угрожающий треск и шум сминаемого снега.

– Догоню и убью, слышишь?!

Несмотря на то, что Хоган одет был тяжелее, он ехал вторым, уже по готовому следу, он догнал Арна, за шиворот схватил и навалился сзади, подминая под себя.

Началась драка. Быстро перевернувшись, пока Хоган сверху не мог толком справиться с двумя руками и ногами, Арн успел ударить его сам. Но удар этот получился неловким, вскользь, благо, рукавицы успел скинуть, а так вообще удара бы не вышло. По скуле попал, может, и синяк будет на память о стычке.

Хоган, тяжёлый, сильный, совладать с руками Арна так и не смог: нож мешал, а одной рукой не так-то просто. Да и убивать он всё же был не намерен, ещё много вопросов было неразрешённых.

В сутолоке драки, в возне кулаков и лохматых шуб нож отлетел вперёд, скользнул по некрепкому насту. Глаза Хогана метнулись к нему, и в этот момент Арн ударил Хогана ещё раз, попал в губы, разбивая до крови. Может, и не сильно больно, но смятение у противника вызвать сумел, а за этот миг успел выбраться и, отталкиваясь ногами, потерявшими лыжи, пополз в сторону на спине. Чувствовал, как кровь из разбитого носа потекла в горло. Под спиной громко хрустнуло, как куча веток сваленных ломается, снег и земля под ним стали оседать, проваливаться. Арн коротко вскрикнул, уходя вниз, обрушился в старую волчью яму. Затих.

Хоган подобрался к самому краю на животе, подгребая снег под себя, глянул вниз.

– Эй! Ты живой там? – Всматривался в заснеженное неподвижное тело внизу, на дне ямы-ловушки. Кровь на острие вкопанного кола не видно. И правда – везучий! Позвал громче: – Живой? – Стёр рукавицей кровь с губ и натянул её на руку. Снег на пальцах начал таять, и они стали мёрзнуть. – Эй?

Внизу шевельнулось, Арн вскинул голову, покачивая ею, будто мысли приводя в порядок. Огляделся по сторонам и поднялся в рост. Глянул вверх, и глаза его встретились с глазами Хогана.

– Попался? Как волк в ловушку... – Усмехнулся. – Живой. Ты же у нас везучий, что тебе сделается? Я бы упал, я бы убился...

Арн будто и не слушал его, обхлопал с себя снег, чтоб одежда не намокла, оглядывался по сторонам.

Яма небольшая, и в самом деле, как он умудрился не попасть на этот кол? Переломал бы все рёбра или даже позвоночник.

Яма старая, на дне сухой лист вперемешку с землёй и ветками, стены замёрзшие, высокие, ещё над головой вверх на полроста, сам не вылезешь без помощи.

– Помочь? – предложил вдруг Хоган и протянул руку сверху. Арн протянул ладонь навстречу, но сын хёвдинга отдёрнул свою руку, засмеялся коротко. – На вопросы мои ответишь? – Арн глянул хмуро из-под шапки. – Не хочешь? – Хоган удивился. – Здесь хочешь остаться? Хочешь, чтобы тролли тебя забрали?

– Да пошёл ты... – Голос Арна был негромким. – Напридумал такое...

– Разве я не прав?

– Нет! – резко отрезал Арн.

– Да ну? Ты и те, кто тебя сюда послал, замыслили дурное... Для вас оно, может быть, и хорошо... А что вам? Награбите, сожжёте всё, рабов наберёте...

– Что за бред! – перебил Хогана Арн. – Никто никого грабить не собирается. Хватит уже об этом!

– Так, значит? – Хоган оттолкнулся от края ямы и поднялся на ноги, стал таким далёким-далёким с дна волчьей ловушки. – Тогда оставайся здесь, тролли тебя заберут или волки сожрут, до ночи немного осталось. А я дома тебя подожду, посмотрим, какой ты везучий.

Арн проводил его глазами, пока мог видеть, услышал скрип снега под лыжами. Потом понял вдруг, что остался один, без оружия, без Висмунда, даже без Скальди! Опустился и сел на пятки, вклинившись между колом и стенкой ямы. Он должен выбраться, должен найти выход. Самое главное – унять злость на Хогана, из-за неё голова совсем не хочет думать. Не замерзать же ему здесь, на самом деле!

Среди прошлогодней листвы и веток что-то блеснуло. Арн подтянулся и разгрёб рукавицей. Ахнул. Нож! Самый настоящий! Тот, который был у Хогана, когда дрались. Он улетел в сторону по насту, как раз сюда, а наст потом провалился.

Оттого, что в руках появилось оружие, Арна подбросило, сердце взволнованно заколотилось. Он выберется! Он сможет!

Лезвие ножа тяжело входило в мёрзлую землю, он сгребал её пальцами в сторону. Зима-то, может, и не такая холодная, а вот земля уже успела промёрзнуть в стенках ямы. Каждый кусочек, отбитый ножом, доставался с трудом. Огнём бы землю разогреть, да где его взять? Надо хотя бы одну ступеньку. Он и стал её делать повыше, не думая, а достанет ли? Достанет, иначе замёрзнет здесь до утра.

Под коркой промёрзшей земли оказалась земля помягче, она бралась легче, быстрее шла работа. И всё равно Арн уставал, и всё сильнее мёрзли руки. Спина мокрая, голова, волосы ко лбу прилипли, а пальцы, сжимающие нож, и те, что землю убирают, замёрзли. Да ещё такая теснота, ноги не выдерживают, хочется размяться, пройтись, и стены на плечи давят. Поймали! Поймали, как дикого зверя!

Устав донельзя, отвалился назад, к стене, шапка сползла на затылок, студя мокрый лоб, лицо, макушку. Сколько ещё? Пальцы немеют, не слышно их, кровь из-под ногтей появилась. Чуть-чуть, ещё чуть-чуть...

Ступенька получилась высоко, почти на уровне пояса, даже чуть выше. Как забраться теперь? Стены отвесные.

Арн опять сел на дно. Всё бесполезно. Столько труда – и всё зря. Зря! От усталости руки дрожали, и глаза закрывались. Отдохнуть бы, хоть немного, но спать нельзя, он замёрзнет до смерти. На радость Хогану, и умрёт не как воин, а как загнанный волк в ловушке.

Надо как-то подняться до ступеньки, встать повыше, но на что?

Глаза сами собой упёрлись во вкопанный заострённый кол. Арн стукнул по нему кулаком, дерево старое загудело звонко, отдаваясь в мёрзлую землю.

Припав на локоть, Арн долго осматривал его со всех сторон. Есть ли хоть маленькая трещинка, самое слабое место? Есть! Нашёл!

Приловчившись, двумя ногами он ударил в одно место, и от удара этого аж в голове загудело, и ноги онемели до колен. Но дерево поддалось, трещина стала больше, показалось яркое чистое дерево внутри.

Ещё раз надо, а может, и не один. Ударил ещё раз. Долго отдыхал, глядя в темнеющее небо. Смеркается, а в лесу темнеет ещё быстрее.

Кол этот он сумел отломать руками, долго крутил, пока нашёл выступающий сучок, ножом пришлось подрезать лишнее дерево, чтобы сделать его больше, чтоб сук выступал ещё сильнее. Больные пальцы и слушаться-то не хотели, а рукоять ножа всё время попадала именно на свежие мозоли, как нарочно. Ну, вот, готово.

Кол Арн заострённым краем упёр в землю, главное, чтобы выдержал, не сломался, он и нужен-то всего для одного шага, для рывка, а потом – на ступеньку и – вверх. Главное, чтоб не сломался, иначе всё напрасно, ещё одну ступеньку он уже не продолбит, руки не выдержат нагрузки и сил не хватит, да и темно станет.

Чтобы быть легче и подвижнее, Арн сбросил с себя и шапку, и полушубок, и всё это вместе перебросал по очереди наверх. Оно ему ещё всё пригодится, потом, а если не получится, то он замёрзнет так и так. Оставил только нож, заткнул за пояс, мало ли. Оружие всегда греет. Ну, всё, пора.

Левой ногой опёрся на сучок, правой толкнулся от земли и вверх, до ступеньки, толчок от неё и вот он – край! Он так долго добирался до него. Пальцы утонули в снегу, и ладони резко заболели во всех сбитых местах. Но он был на земле, смог выбраться, подняться, мог идти теперь, куда хочет. Он не был в ловушке.

Арн поднял голову и глянул вперёд – и обомлел от удивления: впереди стоял Хоган, стоял себе неподвижно. И никуда он не уехал, и за всё это время, наверняка, замёрз изрядно, весь инеем покрылся. Спросил вдруг со смешком:

– Тебя там тролли снизу подтолкнули, плечи подставили?

Арн усмехнулся в ответ и поднялся на ноги, сбрасывая с пальцев тающий снег.

– Ждал, на помощь позову? – спросил Арн в свою очередь. – А ты мне вопросы свои, как загадки, загадывать будешь?

– Давно ли ты выбрался? Назад не желаешь?

– Нет уж! Хочешь, полезай сам, найдёшь общий язык с троллями, они и тебе помогут.

Хоган захохотал вдруг громко, аж назад качнулся, смеялся долго на весь лес, а Арн набросил полушубок, шапку надел, стал искать свои лыжи и рукавицы. Хоган, перестав смеяться, что-то проговорил себе под нос напевное, подобрал свою добычу, перебросил через плечо и поехал через кусты к лыжному следу.

Арн не старался догонять его, управился с лыжами и поехал один, так и в крепость вернулся, сам по себе, а до него точно так же вернулся и старший сын хёвдинга.

Вечером Арн остался на кухне, все домашние уже улеглись, рабы иногда лишь переговаривались, и через стенку слышны были их голоса. Он при скудном свете очага и светильника зашивал порванную рукавицу. Надо будет потом положить их на лавку поближе к огню – сырые.

Тенью скользнула в дверь Ингигерда. Села рядом, помолчала, а потом спросила всё же:

– Вы опять с Хоганом подрались?

Арн спросил сам, прямо не отвечая на её вопрос:

– Почему так думаешь?

– Почему? – она переспросила шёпотом. – На себя бы посмотрел, да и он не лучше... Это ты его? А он – тебя? Висмунд сказал, вы вдвоём остались... Где были так долго? Что делали? Опять драку устроили?

Арн оторвался от работы и медленно поднял голову, глянул в глаза, прошептал:

– Ну, не убили же друг друга...

– А-а-ах! – она ахнула удивлённо, аж головой покачала. – А могли и убить? Ты что такое говоришь? – Арн опять молча слушал, работая иголкой. – Как ты можешь? Что вы никак не поделите? Как кот и собака... Что с вами, Арн?

– Всё нормально... – Арн поднял голову к ней. – Ты ещё не жена, а уже отчитываешь меня, как мужа... – Улыбнулся её удивлённому взгляду, улыбнулся так мягко и нежно, что все слова Ингигерда тут же забыла. Вскочила на ноги, заливаясь румянцем, прошептала растерянно:

– Просто... просто я очень боюсь за тебя... – Арн смотрел на неё с улыбкой. – Хоган сильнее тебя, у него столько боевых походов... Если захочет, он убьёт тебя... Как ты не понимаешь?

Арн усмехнулся, выворачивая рукавицу, осторожно работая сбитыми ладонями и пальцами.

– Это надо постараться, ты же знаешь... Все вы меня почему-то Везучим прозвали... Я сам, может, в это не верю, а вот ваши все здесь...

Ингигерда перебила:

– Везучим? Да если Хоган захочет, он и при всём твоём везении тебя достанет!

– Ладно... – Арн разгладил на колене зашитую рукавицу. – Не переживая ты так... – Поднялся.

Ингигерда вздохнула, постояла немного и налила в кружку пива, протянула Арну. Тот взял, но девушка заметила, как вздрогнули его пальцы при прикосновении к холодной глине, будто ожёгся.

Она поймала его за пальцы и потянула на себя правую ладонь, Арн сопротивлялся, но Ингигерда была настойчивой и упрямой не меньше брата. Развернула ладонь Арна к свету и ахнула, увидев сбитые мозоли и ссадины.

– Что это, Арн?

Он отдёрнул руку, чуть отвернулся, отпивая из кружки.

– Пустяки! Заживёт, не переживай ты так. Просто так получилось...

– Это Хоган, да?

– Почему сразу он? – Голос Арна звучал небрежно.

– Что тут обо мне? – В дверях появился Хоган, застал парочку рядом и встал, чуть склонив голову и глядя исподлобья.

Ингигерда и так стояла в стороне от Арна, а тут вообще отстранилась, как отпрянула.

– Хоган? – прошептала удивлённо. – Что это ты не спишь?

– Что вы делаете? – настойчиво переспросил сын хёвдинга, не сводя глаз с парочки, хоть и стояли они на расстоянии друг от друга.

– Ничего. – Ингигерда смотрела снизу, ждала от брата только неприятностей.

Арн отставил опустевшую кружку и смотрел на Хогана настороженным взглядом.

– Ингигерда, иди-ка к себе, – распорядился Хоган, и попробуй тут не подчинись. Она лишь через плечо глянула на Арна и ушла, поддерживая подол платья на пороге.

Какое-то время Хоган и Арн смотрели друг на друга, прямо в глаза смотрели, словно мысли хотели угадать. И Хоган спросил первым:

– Жалуешься?

– Хм... – усмехнулся Арн небрежно. – Нисколько...

Хоган помолчал немного и опять спросил:

– Как ты выбрался?

Арн некоторое время не отвечал на вопрос, а потом пожал плечами и проговорил:

– Просто жить захотелось...

Хоган усмехнулся, предположил вдруг:

– А может, это твоя везучесть во всём виновата? Другой бы убился там, но не ты...

Арн не сводил с его лица взгляда полуприщуренных серых в полумраке глаз, ничего на это не ответил. Хоган помолчал и опять заговорил с рабом:

– У тебя осталась моя вещь, я хочу, чтоб ты вернул её. – Арн нахмурился, не понимая, о чём речь, и Хоган пояснил недогадливому: – Мой нож, он у тебя. Я его видел, когда ты выбрался, он был у тебя за поясом.

Отпираться было бесполезно, раз уж он его видел, а Арн так обрадовался, что, наконец, разжился хорошим ножом. Придётся возвращать теперь. Наклонился и вытащил из сапога нож, перехватил его и подал Хогану рукоятью вперёд. Хоган взял его, но второй рукой ухватил Арна за запястье и повернул ладонью вверх, увидев то, что уже видела до него Ингигерда. Арн скривил губы и ответил:

– Цена везения...

Хоган усмехнулся и, не сказав больше ни слова, ушёл из кухни. Арн проводил его глазами и медленно стиснул в кулак больную, сбитую до мозолей ладонь.

Глава 13

Арн возвращался после дня охоты, проведённого на лыжах, шёл через опушку к озеру. Если проехать через озеро напрямик, то можно изрядно срезать путь, сократить его почти в половину.

День уже клонился к вечеру, и он рассчитывал только-только успеть до темноты. За этот день ему удалось подстрелить двух белок, ещё он видел лося, но убивать его не стал: одному охотиться на такого большого зверя несподручно. Лося он просто проследил и оставил.

В этот день Арн не брал Висмунда с собой, тот собирался сходить на озеро половить рыбу; кто-то из местных сказал, что налимы стоят буквально подо льдом, как поленья, бери хоть голыми руками. Висмунд хотел сходить проверить всё сам.

С Арном осталась только Скальди, устало тащилась рядом через высокий снег, тонула на всю длину лап. К тому же этой ночью снег выпал опять, немного, конечно, но он ещё не слежался, был рыхлым и забирал много сил.

Арн пересёк опушку и, преодолев кусты шиповника, выбрался на верх склона. Внизу расстилалась гладь замёрзшего озера, как ровным покрывалом укрытая мягким снегом. На это озеро местные ходили глушить рыбу, разбивая лёд тяжёлыми молотами, но большей частью с противоположной стороны озера, не здесь.

Здесь снег был гладкий, нетоптаный никем, кроме дикого зверья, угадывались следы зайцев, лис, и крестики птичьих лапок.

Арн пробирался по снегу, может быть, даже первым человеком на этой стороне озера за все эти зимние месяцы. Длинная полоса озера уходила вдаль, и там, впереди, что-то маячило тёмное, а может, это уже темнело в глазах от усталости.

Снег скрипел под полозьями лыж, сверкал в лучах заходящего солнца. Арн думал о Сосновом холме, о Висмунде, об Ингигерде, оставленной утром на целый день. Он не видел её, когда уходил перед рассветом – она ещё спала. А сейчас ждёт ли? Думает ли о нём? Скучает ли?

Он-то уже соскучился по ней, постоянно мечтал увидеть даже в те малые мгновения, когда удавалось хоть чуть-чуть свидеться мимолётно, глазами встретиться. Да ещё постоянно рядом её старший брат Хоган, глаз не сводит с сестры, оберегает. И Арн не давал ему поводов сердиться на Ингигерду, но рад был каждому её взгляду из-под ресниц, брошенному в его сторону.

Далёкие берега тянулись слева и справа от Арна, угадывались деревья, укутанные снегом, высокие сосны, зелёные ветви которых были прикрыты новыми мягкими снежными шапками. Морозный воздух обжигал горячее лицо. Далёкий противоположный берег озера медленно приближался. Арн не сводил глаз с этого тёмного пятна, и, чем ближе надвигалось оно, тем больше угадывалась в нём фигура человека.

Встречать кого бы то ни было здесь Арн не хотел, он торопился, да и от встречи с людьми не стоило ждать ничего хорошего.

Скальди приободрилась, вскидывала уши, прислушиваясь и принюхиваясь, глухо урчала на незнакомца. Может быть, именно это заставило сердце забиться тревожнее, словно ждали впереди какие-то неприятности.

Человек сидел на земле, подогнув под себя ногу. Это был охотник, ещё издали Арн разглядел лохматую шапку, полушубок, а когда подъехал ближе, слова молитвы Тору сами собой сорвались с губ.

Охотник поднялся навстречу, и Арн узнал в нём... Хогана. Вот незадача!

Остановился в стороне, поднимая шапку со лба повыше, молча глядел на сына хёвдинга. Он ушёл на охоту ещё позавчера утром, он всегда уходил на два-три дня, давая Арну передышку в доме.

Какое-то время они оба молча смотрели друг на друга. Первым заговорил Хоган:

– Мне понадобятся твои лыжи...

Арн нахмурился и только тут заметил, что Хоган стоял теперь, провалившись по колено в снег, видимо, он сломал свои лыжи где-то в лесу и бросил, а до этого места шёл пешком. Бывает и такое, что поделаешь...

– А я?.. – коротко спросил Арн в ответ.

– А ты, как твоя собака, побежишь следом.

Арн усмехнулся в ответ.

– А если я скажу «нет»?

– Что-что? – Хоган сделал шаг навстречу. – Я не понимаю тебя...

– Я не хочу добираться пешком...

– Мне всё равно, что ты хочешь.

– Если охотник не умеет ходить по лесу, он – не охотник, он сидит дома у очага.

Такой неожиданный ответ раба вывел Хогана из себя, но, видимо, он настолько устал, что сил броситься на непокорного у него не хватило. Потянулся вперёд, зло шепча себе под нос:

– Ах, ты... Да я тебя...

Арн, скрипнув снегом, отодвинулся назад, откатываясь на лыжах, потом ещё и ещё. Хоган наступал, склонив голову, глядел исподлобья, из-под лохматой шапки. Арн отступал назад по своей же лыжне, не поворачивая вбок, боялся не успеть развернуть лыжи, просто откатывался спиной.

Сквозь хруст сминаемого снега послышался еле уловимый ушами треск проседающего под лыжами льда. Видно, здесь под свежим снегом была ещё незамёрзшая полынья, прорубь, сделанная недавно кем-то из рыбаков, промышлявших рыбу.

– Стой! – крикнул Арн, выставляя руку, пытаясь остановить Хогана. Но тот и слушать ничего не желал, шёл напролом, через снег. – Да стой же! – снова крикнул Арн, всё-таки сдавая назад перед напором упрямого Хогана.

Из-под снега послышался треск, уже более громкий, угрожающий. Арн только и успел ещё откатиться спиной назад. И в этот миг правая нога сына хёвдинга по колено ухнула вниз, в образовавшуюся полынью. Хоган опёрся на вторую ногу, дёрнулся и уже обеими ногами ушёл в прорубь. Ломающийся лёд затрещал под тяжестью тела, начал крошиться даже под руками. Хоган, оказавшийся в воде уже по пояс, барахтался, цепляясь руками за ненадёжные края, молча боролся в узкой полынье.

Арн обошёл его далеко стороной, вышел на то место, где сидел Хоган в момент их встречи. На снегу лежали вещи и тело убитой рыси. Наверное, он издалека тащил её на себе, да ещё без лыж, она дорого ему обошлась. Может быть, она напала сама? Иначе, почему Хоган такой сердитый? Да и кровавые царапины на его щеке откуда?

Арн снял лыжи, и ноги тут же ушли глубоко в снег, когда он соступил в сторону. Подошёл ближе к Хогану, пока не услышал треск ломающегося льда под ногами. Замер. Далековато, подойти бы ближе. Изловчившись, Арн бросил Хогану одну из лыж, предупредил негромко, знал, всё равно расслышит:

– Положи поперёк... Сильно не опирайся...

Сам медленно опустился на колени, лёг на бок и через снег пополз к Хогану по тонкому льду. Видимо, недавняя прорубь истончила лёд вокруг, может быть, он и не был таким хрупким, как казалось, но пробовать его на крепость на себе не хотелось. Уж лучше принять излишние меры, чем оказаться рядом с сыном хёвдинга во второй полынье.

До Хогана оставалось совсем немного, лёд угрожающе треснул, и Арн остановился, с тревогой упёрся взглядом в глаза тонущего.

– С-стой!.. С-сам у-утонешь... – Хоган уже настолько замёрз в ледяной воде, что голос его дрожал, а язык заплетался. – Не-не не двигайся...

Арн медленно протянул ему вторую лыжу, ответил чуть слышно:

– Верёвки нет у меня... Держись крепче...

Ему и надо было-то подтянуть Хогана всего на несколько шагов к себе, сотни раз пройдёшь это расстояние, даже не подумаешь, а тут...

Ледяная вода не желала расставаться с промокшим насквозь телом, тянула на себя, поддавалась в превеликим трудом. Хоган старался помочь Арну, пытался опереться на ненадёжную кромку, искал ногами опору, и лыжа, прогибаясь под его тяжестью, уходила в воду, грозя сломаться. Этого-то Арн и боялся, но не говорил ни слова, просто из последних сил тянул на себя.

Тут ещё и Скальди рядом крутилась, мяла снег лапами, лезла к проруби, мешалась, скуля и повизгивая. Видимо, ей было непонятно, что ж это происходит тут, но она радовалась встрече с Хоганом. Арн ругался на неё сквозь зубы и чувствовал, как эти слова уносят с собой последние силы. Стиснул зубы упрямо и зло, от усилия аж в глазах запрыгали алые круги.

В конце концов, Хоган оказался на льду. Мокрый, в истекающей водой одежде, тут же схватывающейся на морозе, он лежал на боку, рухнув лицом в снег, хрипло и шумно дышал, поводя лопатками. Полушубок свой он скинул в воде, чтоб на дно не утянул, и был сейчас в лёгкой кожаной куртке, из-под которой выглядывала тёплая шерстяная рубашка. Сейчас всё это было мокрым, и сам Хоган вряд ли хоть что-то соображал от холода, пробившего его до костей.

Арн оттянул его назад, подальше от опасной полыньи. Заговорил громко, тормоша за плечи:

– Не спи... Только не засыпай, слышишь? Нельзя... нельзя спать... Ни в коем случае... Нельзя!

Начал развязывать на груди Хогана кожаные шнурки мокрой куртки, а потом стал тянуть её с него за рукав.

– Вставай! Не лежи! Нельзя... Надо снять одежду, отжать воду...

Арн не давал ему провалиться в забытьё, сам снимал с него куртку, рубашку, пока выкручивал это всё окоченевшими пальцами, Хоган сидел на снегу, завёрнутый в полушубок Арна. Сам Арн остался в рубашке и в кожаной куртке, они у него постарее и попроще, конечно, чем у хёвдингова сына, да и греют не так уж, но они сухие. Мокрую рубашку Арн с трудом натянул на Хогана. Руки замёрзли и не слушались.

Начинало уже темнеть, надо торопиться. Арн завязал шнурки своего полушубка на Хогане, завязал, как смогли непослушные окоченевшие пальцы. На себя надел мокрую куртку Хогана. Сам Арн был поуже его в плечах, поэтому вторая куртка оказалась в самый раз.

– Пошли! Нельзя здесь оставаться... Нам ещё идти до ночи... – Подхватил Хогана под мышку и рывком поставил на ноги. – Пошли...

Все вещи, мёртвая рысь, брошенные у проруби лыжи – всё осталось за спиной. Глубокий снег мешал идти, затруднял каждый шаг, но дорога быстро согрела их, заставила думать. Вскоре Хоган начал даже говорить какие-то фразы: про снег, про наступающую темноту, про рысь, что прыгнула ему на спину. Арн большую часть пути тащил сына хёвдинга почти на себе, устал так, что больше слушал, чем говорил.

Холодный воздух обжигал лёгкие и горло, дышать было больно. С каждым шагом, казалось, силы оставляли Арна, но он каким-то образом продолжал держаться на ногах, шёл сам и ещё Хогана поддерживал.

Скальди, оживившись от дороги домой, металась рядом, внимательно заглядывала в лица, пока Арн, наступив на неё, не заругался в сердцах, повышая голос:

– Да что ж ты лезешь под ноги, тролли тебя забери! Домой! Иди домой! – заругался под нос, глотая слова.

Через некоторое время Арн, и правда, заметил, что овчарка пропала, обиделась, наверное, что на неё подняли голос, может быть, отстала.

Вокруг уже заметно стемнело, только белизна тяжёлого снега высвечивала на темнеющем фоне леса голые стволы и ветви деревьев. Стояла звенящая тишина, и вечерний лес застыл неподвижным немым частоколом, через который мерещилось в усталых глазах невесть что. Хотелось остановиться, перевести дух, отдохнуть, просто сесть куда-нибудь, даже в этот снег, сесть и отдохнуть, может быть, даже заснуть. Но такой сон мог быть опасным, им можно было заснуть навсегда.

– Ещё немного... Осталось совсем немного... – говорил Арн сам себе и не замечал, как его слова звучали вслух.

Хоган молчал теперь, видно, и у него сил ни на что не осталось. Он тяжело дышал, беля воротник полушубка, щетину на щеках, волосы, застывшие надо лбом твёрдыми сосульками.

На темнеющем небе проявились первые звёзды, из-за леса проглянула белая половина луны, залила всё вокруг холодным бледным светом.

Сосновый холм уже, наверное, закрыли, заперли ворота на ночь, даже если они придут, их могут не запустить быстро. Как охрана ворот посмотрит на них, да пока узнает. Мало ли кто пытается ночью проникнуть в усадьбу, пока разберутся, что это свои стучатся у ворот посреди темноты. Об этом не хотелось и думать, лишь бы добраться, лишь бы дойти, найти силы.

Всё оказалось совсем даже не так, как думалось. Уже в лесу им навстречу вышли люди из Соснового холма, они шумели, громко разговаривали между собой, будто и не ночь совсем. Хогана тут же укутали в шубу, кто-то отдал свою. Дорога стала проще и незаметнее. У стен усадьбы охранники и другие жильцы с факелами в руках встречали тех, кто вышел из леса.

Арн не верил глазам, от усталости он валился с ног, а сердце ликовало от радости: они добрались, они живы, а значит, всё будет хорошо. Под ногами крутилась довольная Скальди, скулила, заглядывая в лицо. Арн почувствовал, как кто-то подхватил его под локоть, помогает идти. Все вокруг казались ему хорошими, добрыми людьми, он всех любил в этот миг, а лицо Ингигерды показалось ему лицом валькирии – дочери Одина, такой прекрасной она была в своём переживании и в радости.

Что было дальше, Арн помнил смутно. Заботы людей вокруг, тепло жаркого очага, горячий хмельной эль. Опомнился он только тогда, когда они с Хоганом вместе оказались в душной натопленной бане. Старый раб долго и усердно парил веником молодого господина, отогревал после стылой проруби, а Арн молча наблюдал, сидя на лавке и просто грелся, впитывая тепло каждой частичкой своего уставшего тела. Он до сих пор ещё поверить не мог, что они с Хоганом вместе, что проделали сообща этот долгий путь, а теперь греются в одной бане, что он вообще пришёл сыну хёвдинга на помощь. Всё казалось сном, из тех, что рассеиваются с приходом солнца.

Наконец, старик ушёл, подбросив перед уходом пару, и Арн с Хоганом остались одни. Долго молчали, избегая смотреть друг на друга, будто ещё какая-то стена стояла между ними после всего, что пережили. Хоган поднялся во весь рост, опрокинул на себя полную лохань воды, дёрнул головой, сбрасывая воду с лица, с волос, шепнул довольно:

– Хорошо-то как... – Посмотрел на Арна и произнёс: – А ты, и правда, Везучий... как все здесь говорят...

Арн пожал плечами в ответ и ничего на это не ответил.

Хоган всё время украдкой рассматривал его, оглядывал спину, плечи, руки. Нет, не торговец он ни солью, ни чем бы то ни было другим. На спине старый шрам, как от удара кинжалом или мечом, длинный, от лопатки и вниз наискось до пояса. Шрамами на спине не хвалятся, но в бою чего только ни бывает. В бою... Не торговец он, он воин, как и думал Хоган всегда. Хороший ли воин, плохой, умелый или неумелый, сильный ли – слабый, не в том дело. Он – воин, а появился здесь как торговец солью, и значит, пришёл сюда с ложью на устах. Вот это-то и заботило Хогана, это-то и злило, неопределённость эта, скрытность, в которой ощущалась опасность.

Хоган долгим взглядом смотрел в его лицо, будто понять хотел, разгадать загадку эту.

– Что? – спросил Арн, заметив этот взгляд.

– Зачем ты появился здесь, Арн Везучий? Кто послал тебя? Кого оставил ты без везения своего? – Арн молчал на эти вопросы, но взгляда не отводил. – Зачем хотел отца убить? Что у тебя за умыслы? Чего ещё ты захочешь? Что скрываешь от нас? Чего от тебя ждать? Чьи войска за тобой придут? Кто послал тебя? Кому ты служишь? Чью волю ты выполняешь? – Хоган покачал головой с сомнением, понимая, что ответов так и так не дождётся. – Ты – не торговец, ты – воин... – Посмотрел пристально Арну в глаза. – Ведь так?

– Так. Что уж таиться? – негромко ответил ему Арн, не пряча взгляда.

– Кому ты служишь? Кто твой господин?

– Игурд конунг...

– Конунг Центрального Альда? Игурд Ормссон? – Хоган нахмурился, не веря своим ушам. – В своём ли ты уме? – Покачал головой и сел на лавку чуть в стороне от Арна. – Это он послал тебя сюда? По его приказу ты оказался здесь?

– Так и есть. – Арн не отличался многословием.

– Отца убить он приказал? – Арн согласно дёрнул подбородком, вдыхая через зубы горячий влажный воздух, пахнущий мокрыми камнями и распаренным берёзовым листом. – Зачем? Для чего ему нужна смерть отца? Он мстит ему за что-то?

– Я не знаю...

Хоган помолчал, глядя на закопчённые стены, думал с широко открытыми глазами.

– Ты не знал и всё равно согласился?

– Он забрал к себе моих родных и грозился убить их, если я ослушаюсь... или не выполню...

Хоган перевёл взгляд на лицо Арна, удивлённо раскрыл синие глаза.

– И что теперь?

– Их уже нет в мире живых...

– Он убил твою родню?

– Наверное, так и было, я не знаю подробностей...

– Тебе нечего делать на том берегу... – Арн даже не шелохнулся на эти слова Хогана, и тот продолжил: – Надеюсь, ты понимаешь, что твои слова – это серьёзные обвинения Игурда конунга? Если это ложь, ты заслуживаешь только смерти... Может, ты перекладываешь свою вину на другого, уж не знаю, с каким умыслом... Хочешь стравить отца с конунгом?

– Мне нет никакого дела до хёвдинга.

Хоган молчал, прищурив глаза, шепнул, немного подумав:

– Может, тебе выгодна смерть конунга, и ты ищешь способ разделаться с ним?

– Еловая круча много сильнее Соснового холма, у конунга людей и кораблей намного больше, это не лучший способ разделаться с Игурдом конунгом. Уж я-то знаю...

– А может, ты всё это выдумал? Или рассудком тронулся? Как я могу тебе верить?

Арн пожал плечами и шепнул:

– Хорошо бы, если так... И мои родные были бы живы... – Посмотрел в глаза Хогану и прошептал чуть слышно с усмешкой: – Лучше бы я ничего не рассказывал, правда?

Хоган поднялся, с раздражением стискивая зубы. Этот странный парень злил его и пугал одновременно. Может быть, удар по голове сделал его таким странным и превратил его в такого умелого лжеца. Верить ему нельзя. Его слова обвиняют конунга. Что толку от этих слов? И нельзя, чтобы о них стало известно здесь. Даже отцу лучше об этом не знать.

– Это плохой разговор, плохие слова, я не хочу их помнить... Раб не может обвинять конунга, запомни это... Лучше будет, если ты по-прежнему будешь молчать... Понятно?

Хоган посмотрел сверху в лицо Арна, не ожидая ответа.

Армия конунга и флот всегда были больше, чем у хёвдинга Инвальдра, и искать ссор совсем ни к чему. Любая ссора может привести к войне, всякому это понятно, даже последнему рабу.

Хоган и верить не хотел в то, что даже часть этих слов может оказаться правдой. Что общего может быть у конунга и хёвдинга, разделённых между собой морем? Ничего!

Глава 14

Весна в этом году началась ранняя, дружная. Снега зимой было много, но солнце так пригревало, что он быстро таял, становился мокрым и рыхлым. Сугробы оседали и с каждым днём уменьшались. Солнечный день увеличился, холодная тревожная зима уходила. И это радовало. Зима всегда пугала, пугала холодом, морозами и голодом. Нередко бывали случаи, когда в голодные зимы родители уносили в лес своих новорожденных детей, обрекая их на смерть. Но это позволяло выжить всем остальным...

Эта зима оказалась хорошей. Сохранилась скотина, и даже не порезали всех свиней. Много было дичи в лесах, и ловилась рыба. Но такая зима выпадала редко. Несмотря на это, все ждали тепла и лета, выхода в море, свежей рыбы, зелени.

Всю весну ветер дул с моря, холодный ещё по-зимнему, с наступлением тепла он поменяет направление, и с берега в море и в реку выйдут лодки, торговые корабли и военные дрекки.

Мужская половина усадьбы проводила время в охоте, в играх и в поединках. Мастера проверяли корабли, смолили и конопатили бока, штопали или меняли паруса и снасти, проводили ремонт. Хотя в это время ещё никто не выходил в море, гордые силуэты кораблей, стоящих на берегу, наполняли сердца тихой радостью и восторгом, какие бывают, когда слышишь дыхание моря, и ветер наполняет паруса. Предвкушение выхода в море оживляло всех, кто жил на этом берегу. И на том...

* * *

Солнце уже стояло у горизонта, вечерняя прохлада наполняла воздух. Ветер, с самого утра дувший с моря, усилился и с тревогой шумел в ветвях вековых сосен, метался в позеленевшей хвое. В усадьбе доили коров, кормили собак и свиней, топили очаги, готовили ужин. Был обычный вечер, ничем не отличающийся от всех предыдущих. И всё же...

Молодой дружинник, дежуривший у ворот, крикнул вдруг сверху своим товарищам:

– Какие-то люди чужие... из леса... Я их не знаю!

Несколько воинов поднялись вверх по деревянным ступеням лестницы, прильнули к частоколу стены, стараясь разглядеть чужаков в надвигающихся сумерках. В самом деле, лесом, вдоль побережья реки шли по направлению к усадьбе три человека.

– Может, это кто из посёлка? – спросил кто-то из присутствующих. – Может, там что-то случилось?

– Да ну, хёвдинг сегодня утром туда ездил, всё было спокойно... – ответили ему негромко.

– Это утром...

– Это не рыбаки, смотрите сами, у них у каждого мечи на поясе... Это чужие люди... – возразил другой, постарше.

– Они не из посёлка, точно, чужаки это... Я знаю наших... – добавил один из парней, он только в прошлом году стал дружинником, а до этого жил в посёлке и рыбачил. Отец его погиб в одном из походов Хогана, а мать умерла ещё раньше...

– Надо хёвдингу сказать, они сюда идут...

Один из воинов поспешно слетел со ступенек вниз, бросился через двор к дому. Глаза всех других тревожно следили за приближающимися людьми, чужаками, да ещё и вооружёнными и на ночь глядя. Все молчали. А через миг уже все жители усадьбы, вплоть до незанятых по хозяйству рабов, были у крепостной стены.

– Что там? – спокойно спросил хёвдинг, глядя снизу.

– Идут... уже к холму подошли...

Хёвдинг сам забрался на стену и посмотрел вдаль. Словно по команде, все любопытствующие поднялись следом, внизу остались только женщины и рабы. Тревога и волнение стояли в их глазах, гостей не ждали в это время года и дня. Ещё не начали ходить корабли, чтобы ждать чужаков в гости.

– Кто такие и что вам надо? – прокричал Инвальдр хёвдинг со стены усадьбы.

– Нам бы хозяина повидать! – ответили снизу холма, неожиданные гости стояли на тропинке, ведущей к воротам, а сумерки скрывали их лица и намерения.

– А зачем он вам?

– Поговорить надо.

– О чём это?

– Мы только ему скажем.

Самые глазастые различали трёх мужчин, воинов, с мечами и в плащах, в шлемах шапочкой. Один был помоложе и молчал, оглядываясь по сторонам. Говорил всё время один из мужчин, самый старший из них, бородатый и спокойный.

– А если мы вас не пустим?

– Хозяин-то дома? Говорят в округе, Инвальдр хёвдинг гостеприимный хозяин, любит послушать да поговорить, а мы новости расскажем... его послушаем...

На крепостной стене молчали, ждали, что скажет хёвдинг в ответ, шептались чуть слышно.

– Гости по ночам не ходят, а если и ходят, то просятся поласковее! – был ответ сверху. Внизу засмеялись на три голоса, а потом негромко ответили:

– А вы покормите и обогрейте, и мы поласковее станем.

– Может, для вас ещё и бычка зарезать? – Теперь настал черёд и тем, кто на стене стоял, посмеяться.

– Можно и не одного!

Смех стал громче, но хёвдинг прокричал в ответ:

– Не, у нас лишних бычков в хозяйстве нет!

– Да ладно, нам много не надо... Хозяина зовите!

– Вы сначала назовите себя, а там посмотрим...

– А чего смотреть-то? Впустите к себе, а там и посмотрите...

– Нет, когда вы там, нам тут спокойнее...

Чужаки молчали в ответ, переговаривались между собой чуть слышно, а потом пошли вверх по тропе.

– Стойте там, где были! – предупредил хёвдинг, но пришельцы не слушали, упрямо поднимались по холму, приближаясь к воротам.

Все замолкли тут, и в нависшей тишине очень звонко вдруг пропела тетива натянутого лука, и две стрелы друг за другом сорвались в сумерки, вошли в землю у самых ног поднимающихся воинов, заставили их остановиться.

Хёвдинг и все, кто был рядом, повернули головы. Конечно, в усадьбе так точно мог стрелять только один человек. Арн... Он и сейчас стоял с натянутым луком, с наложенной стрелой, только шаг сделай. И лук у него был не тот, из которого он мальчишку Висмунда стрелять учил, это был сильный боевой лук, тот, что мог слать смертоносные стрелы, пусть и был новым, но послушным в умелых руках.

По ряду стоявших на стене прокатился еле-еле слышный ропот удивления и восторга.

– Вы что это там, стрелять удумали? – прокричали снизу, но вперёд и шага больше не сделали. – Зачем это? Нас всего трое...

– Может, теперь посговорчивее будете... Кто такие? – спросил хёвдинг настойчиво.

– Мы от Надольва, он сказал, что вы примете нас.

– От Надольва? А сам-то он где?

Ингигерда, стоявшая рядом с другими женщинами на дворе, вздрогнула при упоминании знакомого имени. Надольв. Она помнила этого торговца с того берега, помнила его огненно-рыжие усы и его долгие взгляды, помнила, как он называл её «красавицей»...

– Наш корабль пристал к берегу ниже, – объясняющий махнул рукой себе за спину, – нам нужен ремонт.

– Вы уже вышли в море?

– Мы решили рискнуть, чтобы доставить товары раньше других. А вас мы хотели предупредить, что мы рядом, и утром постараемся зайти на вашу пристань, чтобы вы не пугались и не схватили за оружие. Уберите ваши луки!

– Хорошо. – Хёвдинг быстро глянул в сторону Арна и махнул рукой, чтобы он убрал лук и стрелы. Арн подчинился. – Чем сейчас мы можем вам помочь?

– У нас всё есть, кроме крыши над головой.

– Хорошо, мы ждём вас завтра утром.

– Ладно. Мы поняли друг друга.

– Передайте привет Надольву, ему будут все здесь рады.

– Так и сделаем. Доброй ночи вам!

Пришельцы попрощались и ушли. Все, кто был на стене, облегчённо выдохнули и проводили нежданных гостей глазами, пока чужаки не растворились в подступающей темноте.

– Глядите в оба, никому не спать, – отдал распоряжение хёвдинг, настраивая дружинников, с некоторой тревогой смотрел на Асольва хирдмана. Бросил и ему: – Будь внимательным сегодняшней ночью... – Заметил домашних, прикрикнул и им: – Расходитесь! Доделывайте свои дела и ложитесь спать.

Ингигерда долго не двигалась с места, тревога не давала ей покоя, а глаза сами собой следили за фигурой Арна на стене крепости. «Обошлось... Спасибо тебе, Один... Подождём до утра...»

Чужие люди на ночь глядя заставили всех жильцов крепости пережить волнение, словно все ждали какого-то нападения. Отчего же? Почему? Всё из-за Арна? Потому что он появился осенью? Но разве он повинен в этой общей тревоге?

Ингигерда вернулась к своим обычным вечерним занятиям, а из головы произошедшее выбросить никак не могла; сердце чувствовало какие-то подступающие перемены, будто всё должно скоро измениться. Или уже изменилось?

Наутро чужой корабль медленно зашёл на пристань у Соснового холма. Его уже ждали. Пока команда занималась ремонтом, Надольв торговец и его люди расположились в усадьбе. А вечером закатили пир, как обычно бывало в таких случаях.

Ингигерда хотела уйти, её настораживали долгие взгляды гостя с рыжими усами, но отец велел ей остаться, и она подчинилась, невольно прислушиваясь к разговору за длинным столом.

Как-то так само собой Надольв напомнил о событиях минувшего вечера и с упрёком в голосе сказал о том, что его людей встретили луком и стрелами. Это ли приём гостеприимного хёвдинга, известного на всю округу радушного хозяина?

Ингигерда насторожилась, ведь лучником этим был Арн. Отец на миг замешкался, не зная, как сказать об Арне гостям, и его всего на чуть-чуть опередил Асольв, он всегда не думал там, где надо было:

– А-а, дак это местный раб... Арн его зовут.

– И что, у вас рабы так метко стреляют из лука?

– Он не совсем раб, – заговорил Инвальдр хёвдинг. – Я не покупал его и в плен не брал...

– А можно ли глянуть на этого умелого лучника? Мне нахвалили его зоркость. Я хотел бы видеть этого умельца. Где он? Покажите!

Через момент Арна позвали со двора, он зашёл в пиршественный зал и замер у входа, молча рассматривал всех присутствующих в свете горящего очага в центре. Он рассматривал, и его рассматривали тоже. Ингигерда внутренне сжалась. Что решит отец? Что потребуют оскорблённые гости?

– Вы говорите, он не совсем раб, а кто же он?

– Мы и сами не знаем, да и он не говорит... Осенью он пришёл под видом торговца солью, но пришёл за тем, чтобы убить меня... Я ранил его, он долго болел и тронулся рассудком... Теперь он живёт здесь, как раб на дворе... Но... – Хёвдинг пожал плечами.

Надольв в молчании рассматривал бывшего торговца солью.

– Я многих торговцев знаю на вашем берегу... Этого не видел ни разу. Он назвал своё имя?

– Тогда нет, но, пока болел, сказался Арном.

– Арном?

– Так его и зовут теперь все здесь.

– Продайте мне его! – Неожиданно прозвучавшее предложение Надольва вызвало тишину в зале, а сердце Ингигерды ухнуло вниз и перестало биться.

«Нет! Нет, отец, пожалуйста! Не делай этого! Прошу тебя! Не отдавай его им! Умоляю... О, Фрейя, не допусти этого, прошу тебя, богиня, не разлучай меня с любимым... Прошу!»

Хёвдинг думал. Наверное, он понимал всю сложность ситуации. Он встретил неожиданных гостей луком и стрелами, ему не хотелось, чтобы нехорошие слухи поползли о нём. Но и всей правды об этом странном Арне он не узнал ещё! Да и узнает ли? Время идёт, сам он неразговорчивый, так что...

– Я не буду продавать его, я отдам его так.

– Я заплачу!

– Он – не раб, и я сам не покупал его, – ещё раз повторил хёвдинг недавно сказанные слова.

Ингигерда уже не могла сидеть на месте, вскочила и бросилась на улицу под недоумёнными взглядами пирующих. Арн вышел следом за ней. Они стояли в темноте у конюшни, и Ингигерда не могла сдержать неожиданных слёз. Арн мягко и невесомо обнял её за плечи, в темноте не боясь, что их могут увидеть.

– Нет... Арн... Не надо... Не соглашайся... Ох, отец, зачем? Зачем он это делает? Я поговорю с ним, я попрошу его... Не надо! Не надо уезжать с ними... Арн!

– Всё нормально. Не бойся за меня.

– Что – нормально?!

– Я вернусь и посватаюсь к тебе.

– Что? – Ингигерда резко отстранилась. – О чём говоришь? Себя не слышишь? Надольв – торговец, он продаст тебя на рынке гребцом на торговый корабль или ещё куда. Ты не вернёшься!

– Не продаст. Не посмеет.

Он говорил так уверенно, что слёзы высохли на глазах дочери хёвдинга. Как он может это знать? Как может быть таким спокойным?

– Не продаст? Откуда знаешь? Мне не нравится этот Надольв, хорёк...

– Не продаст. Я – не раб, хёвдинг прав. Осенью я вернусь за тобой, я посватаюсь к тебе, и хёвдинг отдаст тебя мне. Веришь? Ингигерда?

Она молчала, удивлённая такими словами Арна. Получается, что он предлагает ей стать его женой? Так, что ли?

А он взял её за локти, отстранившуюся от него после последних слов, и постарался заглянуть в лицо, но не видел его и встряхнул девушку настойчиво. Говорил:

– Я приеду за тобой осенью. Я посватаюсь к тебе. Хёвдинг не посмеет мне отказать. Так и будет. Но ты дождись меня. Если он будет предлагать тебе женихов, будут вдруг свататься другие – не соглашайся. Жди меня, Ингигерда, слышишь? Ты должна ждать только меня.

– Хорошо... – она тихо выдохнула, не веря своим ушам.

О чём он говорит? Какое сватовство? И так уверен, что отец не будет против? Да никогда Инвальдр хёвдинг не отдаст свою дочь такому, как он, будь он хоть самым удачливым торговцем на всём побережье!

– Я оставлю здесь Скальди... – продолжил говорить он негромко. – И ещё мне надо будет попрощаться с Бюрн...

– С Бюрн?! С рабыней, что ли?

– Она ухаживала за мной.

Конечно, Ингигерда хорошо помнила об этом, он поднялся, он выжил благодаря стараниям доброй старухи. Он всегда помнил об этом, может, не всегда открыто показывал, но помнил.

– Не горюй, Ингигерда, – он прижал её к своей груди, – всё будет хорошо у нас. Это норны направляют мой путь. Это судьба моя. И ты – моя судьба. Ты только дождись осени, дождись меня, и мы всегда будем вдвоём. Хорошо?

Она молча кивнула в его объятьях, хотя ничего не понимала, но верила ему. Она будет ждать, обязательно будет.

Часть 2 Глава 1

Часть 2

Глава 1

Еловая круча получила своё название из-за елей, старых, вековых, высоченных, стоявших группами то там, то тут и у стен большой усадьбы, и прямо во внутреннем дворе. Да и рядом располагался густой ельник.

Глядя на всё это, Арнхольм вспоминал Сосновый холм. Там были сосны, они тоже стояли семьями, и сосновый бор также располагался рядом, и ветер всё время шумел в их макушках, высоких и густых.

Где-то там, на том берегу пролива, а Сосновом холме обещала ждать его возвращения красавица Ингигерда – дочь Инвальдра хёвдинга. Дождётся ли?

Уже второй месяц как Арнхольм вернулся на свою сторону берега. За то время, пока его не было, за осень и зиму, всё изменилось. Теперь конунг Центрального Альда Игурд Ормссон – двоюродный дядя Арнхольма – за время его отсутствия прибрал к рукам и его земли. Весь Восточный Альд – даром, что он и меньше, и беднее, и слабее – оказался теперь присоединённым к Центру. Вообще-то это были земли отца Арнхольма – Дарна Хольмссона.

Ещё их дед разделил эти земли и разделил несправедливо. Меньшая и бедная часть попала в руки отца Арнхольма, а теперь Игурд конунг вновь объединил земли, назвав себя правителем обеих земель.

Да, всё хорошо, только вот Арнхольм, когда вернулся, остался без земли, без людей и оказался просто слугой собственного дяди.

– Да не расстраивайся ты так, Арнхольм, земли и богатство – дело наживное! Ты ещё молод! Мы завоюем для тебя новые земли. Всё ещё будет! А к землям ты получишь ещё и славу воина.

– Мне не нужны чужие земли, у меня были земли отца...

– Ну-у, – Игурд усмехнулся в седеющую бороду, – ты же пропал без следа, кто-то же должен был заботиться о земле, о твоих людях.

– Я вернулся. Теперь я сам позабочусь о своей земле и о своих людях.

Игурд рассмеялся тогда, но глаза его остались холодными, как сталь меча. Игурд – двоюродный брат отца, но не похожи они были ни на капельку. Отец всегда был открытый, бесхитростный и прямой, говорил и делал, что думал. А Игурд – нет! Он хитрил, всегда хитрил и всё время задумывал что-то. Арнхольм это чувствовал, а вывести дядю на чистую воду не мог, а теперь и противостоять ему нет ни сил, ни возможностей. Сейчас у него самого за душой ничего.

Надо собирать людей и отбивать свои земли, возвращать свой Альдборг... Да, он маленький, он не сравнится с Еловой кручей, но это его дом, его земля, и земля его отца. Пусть Игурд конунг думает, что хочет, но Арнхольм вернёт свои земли.

Весной прошлого года Игурд нагрянул в Альдборг в гости, попировав, он забрал с собой и Арнхольма, и его мать с сестрой – погостить к нему ненадолго. Но на самом деле он превратил женщин в пленниц, а Арнхольму дал задание. Отправиться на тот берег, найти и убить хёвдинга Инвальдра. Он ничего не объяснял, он просто предупредил молодого племянника:

– Какой из тебя конунг? Кто ты такой? Дружина твоя тебя никогда не поддержит. Ты же помнишь, кто ты? Я имею больше прав на твои земли, как брат твоего отца, чем ты – его сын. Я оспорю твои права и заберу Восточный Альд, и никто не поддержит тебя, все твои люди пойдут за мной. Если хочешь увидеть своих баб живыми, если хочешь сохранить свою семью и свои земли за собой – убей хёвдинга.

– Я не наёмный убийца! – ответил тогда Арнхольм, но Игурд только рассмеялся ему в лицо. И блеск в его глазах был таким же холодно-стальным, как и сейчас, когда Арнхольм вернулся.

Чтобы вернуть мать и сестру, Арнхольму пришлось искать способ найти Инвальдра хёвдинга, он даже не знал его в лицо. Но кому, как не торговцам открыта дорога во все посёлки и дома? И всё лето, выдавая себя за торговца солью, он бродил по всему побережью, пока осенью уже не оказался в Сосновом холме.

Конечно, он мог бы дождаться ночи и убить хёвдинга во сне, но он не мог пойти на это и просто попытался убить его открыто. Что из этого вышло? Ничего хорошего. Всю осень проболел в беспамятстве, а потом и на всю зиму задержался на том берегу, пока Надольв торговец не узнал его и не привёз домой. Ну, дома-то уже и не было как раз. Всё прибрал дядя.

А близкие? Матушка и сестра Хельга? Дядя сказал, осенью пришла из-за моря болезнь, многие умерли, и они в том числе.

Так Арнхольм остался один: без семьи, без земли, без своего маленького Альдборга, без людей и своей дружины. Он и жил-то сейчас в Еловой круче рядом со своим двоюродным дядей Игурдом конунгом из милости. Жил и молчал пока. И думал.

Правда ли, у брата отца больше было прав на землю, чем у него – у сына? Правда ли, дружина отца не поддержала бы его в случае чего, как это говорит Игурд? Неужели всё из-за его происхождения? Да, отец его, Дарн Хольмссон, был конунгом, а вот мать... Мать была рабыней-пленницей, привезённой из военного похода на запад. Отец приблизил её, а когда она родила сына, дал ей свободу и женился, за что все осудили его. И в первую очередь, конечно, дружина. Негоже объявлять сыном и наследником ребёнка от рабыни. Это неправильно. Но законная жена не смогла родить ребёнка, и конунг вернул её отцу с подарками и извинениями.

На всё это и напирал Игурд, называя Арнхольма недостойным править землями и людьми отца. «Ты ещё не доказал того, что ты можешь это делать. Вот сходим в поход, а там посмотрим... Сыновей у меня нет. Кто знает, может быть, станешь моим наследником и когда-нибудь будешь править всеми моими землями!»

Арнхольм только молча проглотил обиду и промолчал. А то, что Еловая круча готовилась к походу, он это понял, как только вернулся. Шла весна, и корабли ещё стояли на пристани, много кораблей и много людей.

С началом лета часть, конечно, ушла в походы до осени, но часть и осталась. И вот теперь Арнхольм ломал голову, что замыслил коварный дядя и в какой поход он собирается?

Когда Арнхольм вернулся весной, не добившись того, чего хотел, когда Надольв привёз его, надеясь на награду, за радушием дяди виднелось что-то другое. Тревога и обеспокоенность. По крайней мере, так показалось Арнхольму, когда он заглянул в стальные глаза своего последнего родственника. Он, конечно, не мастер был читать чужие лица, может, и ошибся, но Арнхольм всё же имел законное право оспорить итоги наследства и затребовать назад свои земли.

Может быть, этого и боялся Игурд конунг? Боялся всё же своего племянника? Или это только показалось ему?

Весной Игурд принял его, заплатил щедрые дары Надольву за то, что вернул пропажу домой. Ждал от Арнхольма клятвы в служении, но тот всё не торопился. И это тоже, наверное, удручало конунга Игурда. Не хочет служить? Значит, затаил обиду и надеется вернуть своё. А как же иначе? Он молод и полон амбиций, разве нет?

А ещё Игурд подробно расспросил всё-всё о хёвдинге Инвальдре и о Сосновом холме. Неужели он так и не оставил желания убить хёвдинга? За что? Какая-то своя месть?

Он обнял тогда племянника одной рукой и шепнул негромко, чтоб только он слышал:

– Ты не расстраивайся, что с хёвдингом не получилось... Я и не думал, что у тебя получится. Главное, что ты вернулся, узнал, где и как он живёт... Это уже хорошо. А потом мы его навестим. Надольв намекнул, тебе дочка хёвдинга приглянулась, да? Вот возьмём Сосновый холм, и я отдам её тебе. Хочешь?

Арнхольм от такого предложения даже речи лишился. Как? Что он такое замышляет? На Сосновый холм войной идти? И Ингигерду в плен взять, что ли? Да о чём он говорит? Один лишил его разума!

А потом в Еловую кручу приехал гость. Арнхольм до этого и видел-то его всего пару раз на тингах вместе с его дедом. Но теперь дед умер, а дружина поддержала его и выбрала своим конунгом. Гутред. Его звали Гутред. Гутред Безотцовщина. Говорили, что мать родила его без мужа. Безотцовщина Гутред. Его воспитывал дед, всё, что было в нём хорошего, вложил в него не отец.

Хотя отзывались о нём неплохо. Он был старше самого Арнхольма от силы на год, а может, и того меньше, но уже ходил в походы с дружиной, неплохо показал себя, а теперь, вот, стал юным конунгом Западного Альда.

По идее, весь Альд они теперь поделили с дядей Игурдом, и Арнхольм где-то в душе подозревал, что его дядя долго терпеть рядом молодого конунга не будет. Не зря он готовил поход, войдёт во вкус и отобьёт земли у этого Безотцовщины, у этого выскочки Гутреда.

Весь пир, пока ели мясо и хлеб, и наливались пивом и элем, Арнхольм наблюдал за этим Гутредом со стороны. Выглядел он хоть и молодо, но серьёзно. В лёгкой кольчуге франкской работы, с серебряными браслетами на руках. И явно они у него не для красоты, он в бою их добыл, а то и не в одном. Глазами смотрел полуприщуренными вокруг, будто думал или спал уже от всего выпитого, но следил зорко да и слушал всё внимательно. Говорил мало, больше слушал, что Игурд ему говорил, а уж тот говорить мастак, заливался соловьём про какие-то предстоящие походы, славные победы и добытые богатства.

Арнхольм всё никак понять не мог, он Гутреда Безотцовщину с собой в поход уговаривает отправиться или просто хочет заручиться, что когда отправится сам, земли его сосед не тронет? Непонятно.

Но Гутред всё тянул с прямыми ответами и обещаниями, хоть и молодой, а в поход с соседом по первому зову не рвался, всё отмалчивался или шутил с улыбкой. Игурд, конечно, ждал более точного ответа. И пир всё никак не заканчивался.

Арнхольм досидел до ночи и поднялся. Хотелось глотнуть свежего воздуха, да и на двор сходить не мешало бы. Да и хватит уже пировать, вон, и некоторые за столом уже попадали на руки, спят давно.

Холодный ночной воздух ожёг разгорячённое в духоте пиршественного зала лицо. Во дворе усадьбы горел костёр, у которого грелись воины, местные и прибывшие с Гутредом Безотцовщиной. Хоть и лето, а ночь выдалась прохладная, и звёзды ярко светили.

Что затевает Игурд? Чего он хочет?

Он ненавидит хёвдинга, хозяина Соснового холма, это понятно, и неужели именно эту крепость он и хочет завоевать? Он же обещал Ингигерду? Обещал! Значит, готовит поход на Сосновый холм. Но какие большие богатства он хочет там найти? Инвальдр хёвдинг, конечно, не бедствует, да и Хоган каждую осень приходит с добычей, но всё же... Игурд же говорит о победах, о славе, о богатствах.

И что на всё это в итоге ответит этот Гутред Безотцовщина? Вот же спелись, как два дрозда. Если они объединят войска, Сосновый холм не выстоит. Да и людей там немного, и Хоган в походе со своим конунгом, там и обороняться-то будет некому. Нагрянет так Игурд туда, всё сожжёт и разграбит, и точно Ингигерда рабыней его станет.

Нет! Нельзя этого допустить!

Но что делать ему? Как быть?

Игурд вон как щитами гремит, того и гляди в поход уже завтра отправится. И ещё и этого Гутреда с собой манит.

И только подумал о нём, как за спиной услышал голос молодого конунга:

– Звёздами любуешься?

Арнхольм обернулся и разглядеть его толком не смог. Стояли они у старой ели у самого частокола, и света сюда толком и не попадало. Как ещё этот Гутред заметил его тут?

– Как нашёл меня?

– Сказали, где искать, пошёл и нашёл. – По голосу было слышно, что Гутред улыбается.

– И что? Чего хотел?

– Ты когда объявился? Я уже и не думал тебя увидеть когда-нибудь...

– Я на том берегу был...

– В разведке?

– Нет. Не в разведке. Дело было.

– Долго тебя не было. На осеннем тинге тебя не помню, да и летом не видел...

Арнхольм перебил:

– Меня долго не было, почти год. Я ушёл весной и пришёл назад весной.

– Год на том берегу пропадал? И что за дела такие на целый год...

Арнхольм снова перебил его:

– Получилось так! – Вот пристал же! Чего ему надо?

Гутред помолчал немного, потом опять заговорил:

– Пока тебя не было, дядя твой все земли себе прибрал, ты конунгом мог бы быть, а теперь никто...

Арнхольм усмехнулся и буркнул недовольно:

– А то я этого не знаю! Ты мне глаза не открыл.

– Знаешь, Арнхольм, у нас с твоим дядей хоть и мир... пока, но мне не нравится его соседство. Он у тебя земли отобрал и теперь на мои тоже зарится...

– А разве он тебя не в поход зовёт? Мне так показалось...

– Это пока. А потом... потом он и мне тоже какое-нибудь дело на год придумает... и земли мои со своими объединит.

Говорил он негромко, но суть его слов и так была хорошо понятна, да и намёк на дело Арнхольма на целый год тоже понятен был.

– Ну и не ходи с ним в поход! Дело твоё! Ты – конунг! Сам решай! Я тут причём? Ты от меня совета, что ли, ждёшь?

Арнхольм не понимал, что Гутреду от него надо, зачем этот разговор? Но Гутред продолжил так же негромко:

– Когда он вернётся, у него будет мно-ого серебра, и на него он соберёт себе хорошее войско. И я, даже конунгом своих земель, не смогу ему против сказать. Он сейчас мне улыбается, а потом убьёт меня, сожжёт мой Каменный берег, и земли мои себе заберёт... Я ему не племянник, меня он в живых не оставит...

Арнхольм нахмурился и задумался. Рядом слышны были разговоры воинов-дружинников у костра, в курятнике закукарекал неожиданно проснувшийся петух, а в ельнике за частоколом ухнул филин.

– Он собрался Сосновый холм грабить, там хёвдинг местный Инвальдр... Он ему мстит за что-то. Но не думаю, что там он найдёт мно-ого серебра, чтоб собрать большое войско.

Но Гутред усмехнулся на его слова. Арнхольм как видел в темноте эту усмешку на его тонких губах. Конунг не торопился отращивать бороду, он брился, а на подбородке его была ямочка, и когда он улыбался – особенно заметная. Да, близко пообщавшись с ним, Арнхольм понял, что Гутред не зря место конунга занимал: думал он далеко наперёд и последствия просчитывал.

– Он начнёт с Соснового холма твоего, а закончит всем побережьем...

– Да ну! – Вот это была новость! Оказывается, совсем не дальние походы манили Игурда конунга, он зарился на соседний берег! – Там же Аймунд конунг?

– Летом он в походах, и дружина с ним, и многие тоже... Ты же был там осенью, сам, наверное, всё видел? Когда осенью Аймунд конунг вернётся, земли его будут сожжены и разграблены...

Арнхольм перебил его:

– Зачем это Игурду? Это же будет война! Два берега, два конунга... Зачем? – Пожал плечами, не веря в это.

– А зачем вообще воюют? – ответил Гутред вопросом на вопрос, а потом тут же продолжил: – Ради славы, ради серебра, ради красивых рабынь, ради того, чтобы оказаться в чертогах Одина и пировать за его столом с героями прошлого, ради земли, ради нового дома – выбирай! Что тебе самому больше нравится? Серебро? Или слава? Или красивые девушки? – Арнхольм опять его перебил:

– Я хочу вернуть свои земли! Мне не нужно то, что на том берегу! И Сосновый холм я грабить не хочу!

– Почему? Это там, где тот хёвдинг?

– Да!

– Но Игурда ты всё равно не остановишь. Его сейчас вообще вряд ли кто остановит. Может, только Аймунд конунг, но он же в походе...

Они помолчали, думая каждый о своём. Участвовать в нападении на тот берег Арнхольму не хотелось. Он за прошлогоднее лето обошёл те места под видом торговца солью, посещал деревни и усадьбы, побывал в рыбацких посёлках. И теперь всё это Игурд разграбит и сожжёт. Не без жертв, конечно, там хёвдинги начеку, быстро соберут свои дружины и армии, только чужие корабли завидят с моря.

Но Игурд готовится, он серьёзно готовится, да и хёвдинги вряд ли успеют объединить войска в одну армию, чтобы дать достойный отпор. Без конунга кто поведёт их армию? Но даже если и найдётся на этот случай какой-нибудь ярл, время будет упущено... Игурд разобьёт их.

И в первую очередь пострадает Сосновый холм, ведь Игурда ведёт месть и жажда наживы. А там Ингигерда...

– Ладно, – он кивнул в темноте, – тебе-то это зачем? Ты, я так понимаю, Игурда не поддерживаешь. Зачем тогда мне всё это рассказываешь? За землю свою боишься? За себя?

– И это тоже... Я же сказал, что он рано или поздно расправится и со мной, я у него на очереди.

– А зачем ты мне это говоришь? Я своего дядю остановить не смог даже из своего Альдборга, он меня обманул и земли мои забрал. Что я сейчас могу? Кто я такой и что у меня есть?

Повисла тишина, долгая и томительная в темноте. Снова ухнул филин, и коротко протявкала лиса, подошедшая близко к усадьбе из леса.

– Уходи отсюда...

– Что?

– Если хочешь жить, просто убирайся подальше.

– Куда? Почему? – Арнхольм силился в темноте увидеть лицо молодого конунга. О чём это он говорит?

– У тебя же, наверное, есть верные люди в твоём Альдборге? Найди убежище у них. Спрячься. Уезжай, куда хочешь, но подальше отсюда. Садись на любой корабль и убирайся. Найдёшь себе какого-нибудь ярла, назовёшь его своим господином, дашь клятву и будешь служить.

– Зачем?

– Останешься здесь – погибнешь!

– Почему?

– Игурд убьёт тебя! Неужели ты ничего и сам не понял?

Арнхольм помолчал после услышанного, думая, а Гутред продолжил негромко, ещё больше приблизившись:

– Он послал тебя на тот берег, чтобы ты сгинул. Ты и сгинул, а Игурд прибрал твои земли, и его выбрали конунгом там. Он твой дядя, он старше тебя, опытнее и богаче, такое неудивительно. Но теперь ты вернулся... И ты ему не нужен. Он убьёт тебя. Не знаю, до своего похода, после или во время него кто-нибудь перережет тебе горло или выстрелит в спину. Может, даже кто-то из своих...

– О чём ты говоришь? Ты обвиняешь моего конунга в преступлении, а он его не совершал. Да и кто может всё это знать? Никто!

Гутред опять помолчал, потом снова заговорил доверительным шёпотом:

– Осенью на охоте мои люди нашли в лесу женщину... Раненую женщину. Она прожила ещё два дня... Она была рабыней и сбежала отсюда, с Еловой кручи...

– Ну и что? – Арнхольм перебил нетерпеливо, не понимая, о чём этот разговор.

– Её звали Этта, она была из саксонок... Её имя тебе знакомо? Вспомнил?

– Этта? Саксонка? Это рабыня моей матери!

– Вот именно. Что сказал тебе Игурд про твоих родных? Про мать и сестру? Что он придумал, чтобы оправдать их смерть?

– Они умерли от болезни, пришедшей из-за моря...

– А Этта перед смертью рассказала мне другое. – Гутред сделал многозначительную паузу, но Арнхольм уже догадывался, о чём он скажет. – Их отравили... Кроме них, никто здесь больше не умер за весь месяц, зимой, потом, да, умирали... Я тут уже поспрашивал у домашних рабов при конюшне... Рабыню эту убили, чтобы не рассказала никому... Её в спину ножом ударили и в лесу бросили... А она до Каменного берега почти добралась... Думай, Арнхольм, он и тебя убьёт... Не зарежет, так отравит.

Арнхольм молчал на это всё. Он помнил рассказ Надольва торговца в Сосновом холме, он говорил примерно то же самое. Игурд потихоньку избавлялся от родственников. А что потом?

Он чувствовал, как сердце сжималось от злости и несогласия. Его матушка... Сестра Хельга... Как Игурд смог убить их? Как рука поднялась? И его не было здесь! И никого он не защитил! И кто у него теперь остался из близких? Коварный дядя Игурд? И всё? И ещё... ещё она, Ингигерда...

Но скоро Игурд завоюет Сосновый холм и превратит дочь хёвдинга в рабыню. И Арнхольм опять ничего не сделает, чтобы остановить его?

– Ладно, господин Гутред, – Арнхольм тряхнул головой в раздражении, – а ты-то зачем сюда приехал? Не боишься, что яд подложат и тебе? Зачем ты тут? Что делаешь? Если в поход с Игурдом ты не собираешься, для чего тогда приехал?

– С тобой повидаться.

– Со мной? – Арнхольм удивился. – А что нас связывает? Я тебе никто, и ты мне – тоже! Хочешь меня к себе переманить? Так, что ли? Игурду я клятв ещё не давал, ждёшь, что буду служить тебе?

– Да не нужно мне твоё служение! Я хочу, чтобы тебя не убили, чтобы ты убрался подальше.

– Почему?

Гутред сделал паузу, думая над тем, что хочет сказать дальше. Ночной ветер шумел в макушках елей, снова тявкнула лиса, в уголке неба, что просматривался между ёлками, светились звёзды.

– Арнхольм, ты – мой брат по отцу...

– Чего?

– Ты же знаешь, кто моя мать? Она была женой твоего отца до твоей матери. У неё не было детей, долго-долго не было, она молилась Фригг... А потом твой отец привёз из похода рабыню и сделал её своей наложницей...

– Я знаю, кто моя мать! Не надо мне о ней рассказывать! – резко и раздражённо перебил Арнхольм.

– Когда твоя мать появилась в Альдборге, отец отправил жену обратно к отцу как не способную иметь детей. Моя мать вернулась на Каменный берег и только потом узнала, что ждёт ребёнка... А твой отец приблизил рабыню, а потом женился на ней... А потом родился ты... А на Каменном берегу – я...

– Что за бред?!

– У нас один отец...

– Кто наговорил этих глупостей?

– Мне рассказала моя мать перед смертью. Зачем ей было лгать? Все гадали, от кого она ребёнка родила, и кто мой отец... Гутред Безотцовщина... – Он усмехнулся, и в этой усмешке читалось всё пережитое им, выстраданное: обида, разочарование, злость на насмешки и пренебрежение окружающих, слухи и злословие. Но дед его был конунгом, и он воспитал из него конунга. Молодого, упрямого и трезво мыслящего. – У нас и разница в возрасте небольшая, пожалуй, я на полгода всего тебя старше...

– И что ты хочешь, господин Гутред? Что я брошусь тебе на шею со словами: «Брат мой»? – В голосе Арнхольма явно слышалась улыбка недоверия и знакомой насмешки, Гутред её читал даже в темноте.

– Я просто хочу, чтобы ты выжил, хочу, чтобы Игурд не убил тебя бессмысленно... – Усмехнулся Гутред конунг. – Лучше бы я соседствовал с тобой, чем с ним...

– А-а, ну да, у тебя своя выгода!

– Какая там выгода? С Игурдом мне не тягаться! А ты... ты уходи, пока цел... Ты у меня единственный родственник остался...

Арнхольм перебил его:

– Мы даже не похожи!

– Ну, у нас же разные матери. Я больше похож на свою, а ты на кого – не знаю, я отца и видел-то всего пару раз...

– И ты веришь этому? Веришь словам матери?

– А ты бы не верил на моём месте?

– Ну да, – Арнхольм кивнул, – лучше верить, что твой отец конунг, чем... – Усмехнулся, не договорив.

Всё правильно, кто знает теперь, кто настоящий отец этого Гутреда? Никто не знает, да и не узнает уже.

– Если бы ты знал мою мать, ты бы такого сейчас не говорил. Она – настоящая дочь конунга, она бы никогда не солгала мне, она была... – Но Арнхольм снова перебил его, чувствуя горечь во рту:

– Я понял, о чём ты, и намёк твой понял... Да, моя мать – бывшая рабыня, но умерла она женой конунга. И да, – он улыбнулся холодно, – у меня мать не удалась, а у тебя – отец...

Молодой конунг улыбнулся и добавил:

– Но родителей не выбирают, как на торге, верно?

– Верно, – согласился Арнхольм.

– Не доверяй Игурду, брат.

– Брат? – Арнхольм поморщился.

Братьев у него никогда не было, и что это значит, когда у тебя есть брат, он не знал, а слышать к себе такое обращение было очень непривычно.

– Брат-брат... Привыкай!

Гутред усмехнулся и пошёл от него. Ого! Что вообще всё это было? И что творится вокруг? И что ещё нового впрядут в нить его жизни молчаливые норны? К чему готовиться завтра? Да, если сегодня уже преподносит такие вот подарки, то что же ждать завтра?

Глава 2

Утром Арнхольм поднялся рано. Все ещё спали вповалку, кто где, кто на полу, кто на лавках вдоль стен, в воздухе висел запах эля, давно немытых тел и кислого хлеба. От выпитого подташнивало, болела голова, и хотелось свежего воздуха и воды.

Он набросил плащ и вышел. Поплескал дождевой воды в лицо из деревянной кадки и пошёл к колодцу. Рабыня из местных как раз достала ведро воды, собираясь поить скотину, и с улыбкой ждала, пока Арнхольм не напился. Хорошая вода, чистая, холодная, аж зубы ломит.

Ворота уже открыли, и дружинники проводили его молчаливыми взглядами. Где-то громко и пронзительно пела утренняя птица. От пристани тянуло влагой и туманом. Солнце ещё не прогрело землю, всё было каким-то холодным и застывшим.

Он дошёл до пристани и встал, рассматривая застывшие в утреннем тумане корабли. Пустые форштевни без резных голов драконов, волков и других чудовищ хорошо просматривались в тумане, рассеивающемся выше к небу, а изогнутые бока судов только-только угадывались у самой воды.

Охрана при кораблях, наверное, ещё спала, только караульные жгли костры и следили за тем, что делается вокруг. Арнхольм подошёл к одному из костров и сел к огню, поздоровавшись с воином. Он даже узнал его, это был Гарни, неплохой рулевой с одного из кораблей, да что там неплохой – хороший, опытный рулевой. О нём как-то и отец лестно отзывался, когда ещё был жив.

– Что, господин, лишний эль боком выходит? – Наверное, он заметил неестественную бледность Арнхольма.

– Да, Гарни, что-то я вчера себя переоценил...

Рулевой засмеялся и помешал уху в котелке, пригладил седые усы и коротко остриженную бородку. Смотрел на молодого господина с пониманием и участием, как всякий старый на юнца.

– Что там конунг? Не говорил, куда собирается в поход?

– Нет, Гарни, не говорил... – Арнхольм вздохнул при этих словах, своими планами Игурд делился только с Гутредом, потому что ждал его поддержки, но открыто пока ими не хвастал. Не будет пока и Арнхольм говорить.

– А что, все ждут заморского похода? – спросил в свою очередь.

– Ну, команды и корабли у нас всегда готовы...

– Это хорошо. – Арнхольм кивнул.

Помолчали, слушая крики чаек. А потом Гарни заговорил негромко:

– А ты-то, господин, домой, в Альдборг, возвращаться не хочешь?

– В Альдборг? – переспросил Арнхольм, немного удивившись этому вопросу и вообще той смелости, что проявил рулевой, спрашивая об этом. – Домой? Я теперь там никто, Гарни... Теперь там Игурд заправляет... Ты же знаешь сам. А сейчас там вообще другой человек за хозяина...

– Он поставил там ярла Равна. Ты знаешь, господин, Равна Яртанссона? Он когда-то был в дружине твоего отца.

Арнхольм кивнул, он знал Равна, очень хорошо знал. Сразу же после смерти отца именно Равн настроил всю дружину против сына своего господина, напирал на то, что тот ещё молод, да и мать его – рабыня. Разве может быть конунгом сын рабыни?

Если бы Арнхольм уже успел покрыть себя славой великого воина, они бы, скорее всего, закрыли на это глаза, но он тогда ещё только-только встретил восемнадцатую зиму и всего один раз был в походе. Этого Равну показалось мало. И зазвучало имя Игурда конунга. Он – не сын рабыни, он – конунг и двоюродный брат конунга Дарна Хольмссона – отца Арнхольма.

А когда Игурд заявился в Альдборге, вся дружина встретила его как господина и тут же дала ему клятву служения. Понятно, от чьего берега ветер дул. Если Равн теперь там ярл, то большого ума не надо.

– Хорошо он там сидит? – поинтересовался Арнхольм.

– Так, а что ему? Крепость в Альдборге небольшая, на холме стоит, там и народу немного надо, чтобы держать её. Ты же и сам помнишь, господин! – Усмехнулся Гарни-рулевой. – А я служить ему дальше не стал, я клятв ему не давал, я сюда попросился, но и тут никому не клялся, и даже Игурду тоже... Нечестно они с тобой обошлись, господин... Я как с твоей матушкой и госпожой Хельгой сюда пришёл, так тут и остался... пока. – Он прямо и открыто посмотрел в глаза Арнхольма, будто хотел ещё что-то добавить, но надеялся, что тот сам догадается, и говорить ничего не придётся.

– Пока, Гарни? О чём ты?

– Нечестно они с тобой...

– Дак ты думаешь, мне стоит в Альдборг вернуться? Против Равна ярла выступить? С кем? У меня ни серебра, ни людей, ни своего корабля!

Гарни улыбнулся без слов и ответил на это вопросом:

– А ты бы хотел, господин? Хотел бы вернуть свой Альдборг? Если б нашлись люди, чтоб тебя поддержать? Хотел бы?

– Конечно, Гарни! Конечно!

– Это не выпитый ли эль в тебе говорит, господин, надеюсь?

– Нет! Эль был вчера, а сегодня я трезвый.

– Хорошо. Это хорошо, господин. Сам Один направил тебя ко мне... А если я предложу тебе уйти? Согласишься? Я и вся команда «Альсвина» за тебя встанет... – Арнхольм нахмурился на эти слова. – Я год на этом корабле, и команду из наших подобрал... Многие твоему отцу служили и тебя поддержат, и за тобой пойдут... Корабль хороший, лёгкий и быстрый, пусть не очень большой, нас человек тридцать всего. Мы уйдём с отливом, и никто не догонит нас... Я проведу его по отливу, а дальше, куда ты укажешь, господин.

Арнхольм чувствовал, как стучит сердце в неведомом ранее подъёме. Да! Это ещё один подарок судьбы. Это норны так искусно прядут его нить жизни. Только сегодня ночью он узнал, что конунг Гутред его брат по отцу, а утром судьба «дарит» ему корабль и его команду. Такого не бывает! В это трудно поверить! Но это свершается здесь и сейчас.

Он смотрел на огонь и думал. Всего тридцать человек. Не с такими силами, конечно, отбивать у Равна Альдборг, но у него вчера ещё не было и этого. Если боги дали ему один корабль с командой, они дадут и второй...

И тут он вспомнил, как в Сосновом холме Инвальдр хёвдинг назвал его Везучим, Арном, приносящим удачу. Эта удача, может быть, впервые и проявилась именно тогда, когда он выжил в поединке с хёвдингом, не умер в дни болезни, остался жить в доме того человека, которого пришёл убить обманом. Да, и там осталась она. Ингигерда. А сейчас над всем Сосновым холмом нависла угроза. Игурд конунг придёт грабить и жечь тот берег, и в силах Арнхольма предупредить их, дать время приготовиться.

– Да, Гарни, мы отобьём Альдборг! Если вы все со мной, мы это сделаем. Будьте готовы. Сегодня, завтра... Ждите меня! – Арнхольм поднялся на ноги.

– Да, господин. – Гарни улыбнулся, провожая сына бывшего господина взглядом.

* * *

В этот день Гутред уехал к себе, загрузившись со своими людьми на один из кораблей. Пока провожали его, пока Игурд обнимался там с ним и жал руки, Арнхольм нашёл взглядом «Альсвин» и его рулевого.

Корабль, и в самом деле, хорош. Длинный и узкий, из потемневшего дуба, с красивыми обводами военного корабля. Да, такой будет быстрым, он оправдает своё имя. «Альсвин» – «Быстрый» – по имени одного из коней в солнечной колеснице Суль. Достойному кораблю и имя достойное.

Он встретился взглядом с Гарни и кивнул ему, а потом шепнул чётко, так, чтобы можно было прочитать по губам: «Завтра!» Гарни кивнул в ответ чуть приметно, давая понять, что готов.

Завтра! Завтра в полдень, вот так же, при полуденном отливе, как уходит сейчас Гутред и его люди, Арнхольм покинет этот берег, и у него будет корабль и его команда. Правда, им придётся, грубо говоря, угнать этот корабль, поэтому всё надо будет делать быстро и слаженно. Да, без вот этих вот объятий и рукопожатий, как сейчас у Игурда с Гутредом.

Это будет дерзко и нагло, это превратит Игурда конунга во врага. Но Арнхольм решился на это, а вот пожалеет он об этом или нет, покажет будущее. Хотя даже уже сейчас можно с уверенностью сказать, что Игурд конунг совсем не друг Арнхольма, он убил его близких, забрал его земли и лишил его всего.

Да, сейчас он притворно улыбается, но другом он никогда не был и не будет. А раз он – не друг, значит, он – враг. Так? Или Арнхольм не прав?

Он еле дождался, пока начнётся новый день, мысленно моля Тора, чтобы Игурд ничего не заподозрил раньше времени. Он вышел из усадьбы и направился на пристань, где его уже ждали команда и корабль. Начинался отлив, но до самой низкой его точки ещё было время.

– Быстрее, господин! – крикнули ему с борта, и Арнхольм поспешил, шагнул в воду, пробираясь по воде по колено, постепенно поднимающейся всё выше и выше. Ему подали руки и втянули на борт. В глаза бросились озабоченные лица.

– Что случилось?

– Нас заметили! Мы только на борт начали подниматься, а Экиль уже что-то заподозрил, начал вопросы задавать, явно, о чём-то догадался. Ещё и сигнал подаст. – Гарни тревожно смотрел на берег в сторону других кораблей.

Да, а кто говорил, что угнать корабль будет легко и просто?

Но раньше уйти незамеченным не получилось бы. Игурд всё что-то расспрашивал его, не отходил, будто тоже что-то чувствовал.

– Эх! Не успели! – С досадой кто-то рядом ударил ладонью по борту корабля. – Экиль, чтоб тебя Хель к себе забрала!

С берега потянулся в небо густой столб дыма, это подавали сигнал, что на пристани непорядок.

– По местам! – крикнул Гарни. – Пошевеливайтесь!

«Альсвин» мягко начал набирать скорость, повинуясь дружному взмаху вёсел. Арнхольм стоял и смотрел на Еловую кручу, видел, как забегали люди на пристани, понимая, что происходит. Кто-то кричал и сыпал проклятьями. Но догнать уходящий корабль вряд ли уже получится. Начавшийся отлив потянул их по руслу реки вниз, ускоряя ход, догнать «Альсвин» будет уже невозможно.

Игурд конунг не досчитается одного корабля и его команды, но едва ли его флот заметно уменьшится от этого. Перекипит и проглотит обиду. А как он хотел? Он лишил своего племянника всего, ещё и близких убил. И после этого ждал покорного служения? Как бы не так!

Арнхольм отвернулся, когда корабль оставил позади усадьбу и знакомые берега, и всмотрелся в лица тех воинов, что поддержали его на его пути, тех, кто с улыбками гребли сейчас и посматривали на него. Кого-то из них он узнавал, кого-то – нет. Вот это Равн, он ходил с отцом в последний поход, и из него отец вернулся раненым. А это Олав – силач, умелец управляться с боевой секирой, очень полезный в «стене щитов»...

Корабль скользил по речной глади на восток, к морю, продолжался отлив, вода пока убывала медленно, и он был плохо заметен. Вёсла неторопливо поднимались и опускались, вода шипела, разрезаемая носом корабля. Солнце сверкало на речной глади, отражаясь, как от полированных зеркальных пластин. Восторг и радость наполняли сердце.

Это свобода! Настоящая свобода – возможность выбирать самому свой предстоящий путь.

Зелёные берега Центрального Альда проплывали мимо. Отлив уже чувствовался, волны ударяли в берега, уходя, вода отступала от косогоров, обнажая отмели.

К устью волны стали выше, и корабль задрожал. Оставалось немного, чтобы выйти в море. Пройти последний изгиб реки – и вот он, путь в море!

Но зоркие глаза Гарни уловили что-то впереди, он крикнул гребцам на вёслах:

– Табань! Табань!

Что-то он увидел там, за поворотом реки, и гребцы, повинуясь приказу рулевого, резко подали назад, сопротивляясь силе отлива. Арнхольм всмотрелся в кромку леса впереди и только тут заметил вертикальную черту мачты – в реку, преодолевая отлив, входил большой корабль.

Почему он не дождался прилива? Зачем входил в устье сейчас, споря со здравым смыслом? Может, капитан заметил столб чёрного дыма с пристани Еловой кручи и поспешил узнать, что случилось? А может, уже и понял всё?

– Нам не пройти! Они перекроют нам устье! До прилива никак! – кричал с кормы с рулевой площадки Гарни.

Гребцы усиленно гребли назад, борясь с отливом, но корабль всё равно медленно продвигался вперёд. А навстречу ему показался корабль, идущий прямо на «Альсвин». Он был крупнее, длиннее и мощнее, и весёл на нём было больше. Парус аккуратно подвязан на рее, а на палубе явно блестели на солнце шлемы воинов. Это что, абордажная команда? Если так, то дело может обернуться схваткой. А этого сейчас не хотелось.

Двадцать! Двадцать гребцов на одном борту, быстро сосчитал Арнхольм. Это сорок человек только гребцов. Плюс, наверное, дюжина абордажной команды, капитан, пара его верных людей, ну, ещё кто-то рядом. Это человек шестьдесят верных! Или около того!

– Их больше! Больше в два раза! – прокричал Арнхольм Гарни-рулевому. – Нам не пробиться!

Тем более, они и не ожидали, что прорубать выход в море придётся мечами, почти все гребцы на «Альсвине» были без кольчуг или какой другой брони. Щиты, мечи, копья и секиры не под рукой. Не нужен им этот бой! Совсем не нужен! А до прилива ещё далеко!

– Разворачивай! – крикнул рулевой и всем телом навалился на рулевое весло, поворачивая корабль на левый борт.

Вёсла заскрипели в уключинах, замесили воду, поднимая брызги, воюя с отливом и с течением. Легкий «Альсвин» послушно повернул и пошёл вверх против течения только на вёслах. Ох, и тяжко будет сейчас гребцам!

Арнхольм бросился к рулевому, хмуря озадаченно тёмные брови. И Гарни тревожно выдохнул:

– Это «Морской волк»! Я не думал, что он вернётся сегодня... Там Эрик Оганнссон... Он не выпустит нас! Да и это ещё! – Бросил взгляд в сторону на столб дыма на берегу. – Они точно что-то поняли!

– И что теперь?!

– Молись, господин! Если Тор тебя любит... – Ухмыльнулся Гарни.

Очень медленно, преодолевая течение и силу отлива, корабль поднимался вверх по реке, вода бурлила у берегов, шипела и плескалась у вёсел. Взгляд Арнхольма следил за идущим следом кораблём Эрика Оганнссона – одного из ярлов Игурда конунга. Да, он упрямый и свирепый в бою, он не пропустит просто так, не задав вопросов, не узнав, что творится, и, конечно же, не заподозрив неладного.

Вода у берегов убывала так быстро, что судоходной оставалась лишь середина реки, по которой корабли теперь могли идти строго друг за другом. Но гребцов на «Морском волке» вдвое больше, и хорошо видно было, как продвигается он вперёд при каждом слаженном едином взмахе вёсел его команды. Он, конечно, тяжелее, и осадка его глубже, чем дальше вверх по реке, тем большей проблемой для него это станет.

Арнхольм невольно погладил ладонью дубовый борт «Альсвина», мысленно разговаривая с кораблём: «Держись... Ты можешь всех нас спасти! Ты – лёгкий и быстрый, вынеси нас отсюда без потерь...» А потом помолился Тору, сжав в кулаке амулет в виде молоточка, висевший на груди.

Впереди показался длинный остров обнажившейся земли, вода убывала, и узкая долгая коса разделила реку на две протоки. Правая была уже и, значит, опаснее, в ней с большей вероятностью сядешь на мель. Но Гарни направил «Альсвин» именно туда.

Арнхольм хрипло выдохнул, полагаясь всё же на знания и мастерство своего рулевого. Еловая круча, к которой им пришлось вернуться, осталась уже далеко за спиной. Успеют ли они и рискнут ли вывести ещё корабли с пристани, чтобы перекрыть реку и перехватить угнанный корабль? Не ясно! Но многие из кораблей сейчас, при отливе, лежали на мели у самого берега. Поэтому надежда всё же оставалась, что главной угрозой для них был «Морской волк» и его команда.

Но большой и тяжёлый корабль не пошёл в протоку за «Альсвином», он свернул налево. Их рулевой побоялся мели и незнакомого фарватера. Но шли они теперь почти на одном уровне, и разделял их сейчас только этот песчаный остров. И глядя через него, Арнхольм видел, как усиленно работала вёслами команда гребцов с корабля Эрика Оганнссона, как старались они не сбавить темпа, а наоборот, прибавить ходу, обогнать «Альсвин» и встретить его там, выше по реке, где остров закончится.

Их больше, и гребут они так уверенно и чётко, будто и не против течения, и не устали совсем, и отлив им совсем не помеха.

– Разрази их Тор! – кто-то выругался рядом.

Арнхольм перебросил взгляд на говорившего, и в этот момент, когда «Морской волк» на целый корпус вырвался вперёд, Гарни крикнул громко:

– Разворот! Левый борт!

И сам навалился на рулевое весло.

Корабль дёрнулся, как лошадь, на полном скаку угодившая вдруг ногой в яму суслика, и, послушный воле человеческих рук, начал разворачиваться на левый борт. Гребцы, вскинувшие вёсла по одной стороне борта, замерли в ожидании, когда разворот завершится, а потом замолотили вёслами, помогая кораблю набрать скорость.

Ого! Такого Арнхольм не ожидал! Да и кто ожидал бы на его месте? И на «Морском волке» такого тоже не ожидали! Их корабль пролетел вперёд, вверх против течения, а их рулевой не рискнул повторить манёвр «Альсвина». Длинный и тяжёлый, он мог легко сесть на мель в узкой и мелкой протоке.

У них появилось преимущество!

Арнхольм перегнулся за борт, наблюдая за поверхностью воды. Она стояла! Она неподвижна! Значит, отлив закончился, сейчас время, когда вода стоит. Скоро начнётся прилив.

Корабль вышел из протоки и пошёл вдоль берега. Воды было так мало, что вёсла цепляли землю, а днище корабля захватывало мягкий ил. Арнхольм судорожно выдохнул. Только бы не сесть сейчас на мель, сейчас, после всей этой гонки вверх по реке.

Из левой протоки показался «Морской волк», как неотвратимость, как сама судьба, преследовал он лёгкий «Альсвин». Да чтоб тебя, ярл Эрик! Он приближался, уже слышно было, как перекрикиваются воины на палубе чужого корабля, как скрипят вёсла в уключинах, а нос режет воду.

И тут корабль дёрнулся, замер и остановился. «Морской волк» сел на мель. Но и «Альсвин», взяв чуть ближе к берегу, замедлился и мягко въехал в илистую косу. Мель!

Теперь оба корабля, разделённые не таким уж и большим расстоянием, сидели на мели.

– Табань!!! – крикнул Гарни, не позволяя «Альсвину» продвинуться вперёд усилиями гребцов и сесть на мель намертво.

Сейчас надо ждать прилива, пока прибывающая с моря вода сама не снимет корабль с илистого дна. Но это может быть нескоро. А что же «Морской волк»?

Арнхольм вгляделся в корабль преследователей. Воины Эрика ярла бросали оружие и шлемы, тянули через головы тяжёлые кольчуги, прыгали в воду, собираясь толкать свой корабль с мели.

– За борт! – резко крикнул Гарни-рулевой. – Балласт за борт!

Арнхольм и сам рванул с горла застёжку тяжёлого плаща, расстегнул пояс с мечом и спрыгнул за борт. Воины «Альсвина» разделились. Часть из них выкидывала за борт тяжёлые камни балласта, другие же, уперевшись в борта и в нос, толкали корабль, стараясь снять его с мели. То же делали сейчас и на «Морском волке».

Кто же быстрее?! На чьей стороне окажутся боги?!

– Давай! Давай! Поднажми, ребята!

Более лёгкий и не с такой глубокой осадкой «Альсвин» быстрее сошёл в воду. Воины забирались на борт, подавали руки товарищам, втаскивая и их на палубу.

Течение реки подхватило корабль, и он медленно пошёл вниз, оставляя корабль и команду незадачливого Эрика ярла.

– Хвала Тору! – крикнул кто-то рядом.

В борт «Альсвина» ударила первая волна. Прилив начался!

– Пошевеливайся! Быстрее! На вёсла!

Арнхольм чувствовал, как от напряжения сил дрожит всем телом, даже зубы стучат, как от стылого холода, но это не оттого, что он вымок или от мокрой одежды сейчас. Нет! Он чувствовал – сегодня боги на его стороне! Он, и правда, везучий...

– Ещё надо пройти Еловую кручу... – шепнул тревожно Гарни, вглядываясь в поверхность реки. – Надеюсь, они не смогут столкнуть пару кораблей в воду, чтобы остановить нас...

– Сегодня нас ничто не остановит! – Улыбнулся ему Арнхольм, набрасывая на плечи свой плащ.

– Да, сегодня Тор на твоей стороне, господин...

Корабль шёл по середине реки, там, где было глубже всего, но весь он уже дрожал, как взмыленная лошадь, под ударами волн накатывающего прилива.

Когда за кормой остались и «Морской волк», и Еловая круча, Арнхольм, облегчённо выдохнув, поблагодарил своего рулевого:

– Гарни, ты рулевой от промысла богов. Если бы не ты...

Но Гарни улыбнулся лишь в бороду и довольный хмыкнул на неожиданную похвалу. А Арнхольм положил раскрытую ладонь на борт корабля и мысленно сказал и ему: «И если бы не ты... Спасибо, «Альсвин»... Ты замечательный корабль...» Глянул на своих воинов и подумал: «И вы все тоже молодцы!»

Сердце его ликовало. Это свобода! Его свобода! И у него свой корабль и своя команда!

Глава 3

Море выглядело торжественным и величавым в отблесках солнца. Ветер подгонял корабль, и при парусе «Альсвин» ходко шёл без помощи гребцов. Шёл на восток на некотором расстоянии вдоль берега.

Арнхольм стоял на небольшом возвышении на палубе прямо перед мачтой и смотрел на берег. Вспоминалась Еловая круча, когда проходили её в последний раз уже. Взволнованный народ на пристани, корабли на илистой отмели, поднимающийся в небо столбами дым тревоги. Среди всех, кто был на берегу, статной фигурой и разворотом плеч хорошо угадывался конунг Игурд. Арнхольм сумел разглядеть его и чётко представил себе, что творилось в тот момент на сердце дяди-конунга. Конечно, гоняться за одним кораблём по всему морю он не будет, но он и не забудет этого и никогда не простит дерзости своему племяннику. Не простит вызова, брошенного так открыто.

Солнце разливало по поверхности моря золотые и серебряные блики, сверкало. Ветер нёс корабль, а команда отдыхала после удачно сложившегося побега, потрудиться пришлось всем.

Сейчас, по приказу Арнхольма, они направлялись в его родные земли – в Восточный Альд. Надо было кое-что забрать из Альдборга, а для этого придётся повидаться с его нынешним хозяином – ярлом Равном Яртанссоном. И встреча эта будет не из лёгких. Равн занимал сейчас земли Арнхольма, в прошлом он не поддержал сына своего господина и, по сути, предал интересы своего конунга.

Вряд ли его обрадует появление соперника, пусть даже он и не знает ещё о том, что случилось.

Корабль резал носом морскую гладь, оставляя белый пенный след за кормой, ветер натягивал парус, гудели верёвки такелажа, над головой кричали чайки. Берег проплывал мимо: зелёные холмы, устья мелких рек, рыбацкие посёлки, каменистые отмели.

К вечеру «Альсвин» пристал к берегу в Восточном Альде, но не на пристани Альдборга – меньше всего Арнхольм хотел показывать Равну, что теперь у него есть свой корабль, это вызовет вопросы: откуда? как? почему?

Переночевать решили тут. Бросили якорь и сошли на берег. Надо было приготовить ужин, найти большие валуны на отмели берега, загрузить их на борт вместо выброшенного ещё сегодня балласта.

Ждать до утра Арнхольм не стал, пока Равн ничего не знает о событиях в Еловой круче, этим надо пользоваться быстрее. Он пешком отправился в крепость, взяв с собой всего пятерых людей. Из них Олав – высокий и широкоплечий, с секирой за спиной – выглядел особенно внушительно.

Солнце склонилось к закату. В свете его лучей на вершине каменистого холма Арнхольм заметил двух всадников. Скорее всего, это была разведка, увидевшая, как пристал корабль к берегу. Как ни хотелось, а скоро в Альдборге будут знать о чужом корабле и о том, кто прибыл на нём. Значит, вопросов не избежать. Ну, да ладно.

В отличие от Еловой кручи или того же Соснового холма у стен Альдборга не было таких густых лесов, ни ельников, ни сосновых боров, лишь каменистые поля, заросшие хилым ячменём.

Ворота родной когда-то крепости ещё стояли открытыми, глаза радовались, встречая знакомые силуэты, нагромождения камней вдоль тропы, ведущей вверх, к усадьбе. Всё здесь было своим, близким, и за это время не изменилось. Аж сердце щемило с болью. Здесь его дом, здесь он родился, здесь умер его отец, а теперь здесь – другой хозяин... Равн Яртанссон. Как ещё он встретит и как проводит? Чего от него ждать?

Равну уже доложили о госте, и он встречал их во дворе усадьбы, смотрел настороженно, исподлобья, узнав Арнхольма сразу. Оружие забирать у них не стали, да Арнхольм и не собирался напрашиваться на пир, и даже в дом заходить не собирался..

– Я думал, ты сгинул, а ты здравствуешь себе, – заговорил ярл первым даже без приветствий.

Глаза его, тёмные и опасные на загорелом лице, смотрели недобро. Да, хорошего приёма ждать от него не приходится. Да и никогда не приходилось, даже когда он в дружине отца был. Всё такой же хмурый и неприветливый.

– Как тебе мой дом, моя земля, мои люди, ярл? – он тоже упустил все приветствия.

– Что ты здесь делаешь?

Арнхольм усмехнулся, не сводя взгляда с лица бывшего дружинника своего отца. Спросил негромко:

– А что, это пугает тебя?

– Где ты взял корабль и на что нанял команду? Неужели Игурд конунг так щедр с тобой? Он дал тебе задание? Ты отправляешься куда-то? Куда? На тот берег?

Но Арнхольм просто не стал отвечать на все эти вопросы и сам спросил о том, за чем пришёл:

– Мне нужны мои вещи... Я оставлял их здесь. Отдай мне всё моё, и я уйду. А тебя ждёт ужин.

– Присоединяйся! – Глянул на воинов за спиной Арнхольма. – Места хватит и твоим людям...

– Нет уж, ярл, пировать с тобой я не буду, извини, я пришёл по делу... Просто отдай мне всё. И я уйду.

– Ладно.

Ярл Равн крикнул кого-то из своих людей. А Арнхольм неспешно огляделся. Рабыня проносила ведро воды в дом и глянула торопливо. Тянуло дымом из горящего очага и запахами еды. Брехала собака. Воины, что обступили их со всех сторон, следили настороженными взглядами.

Всего год прошёл, как Арнхольм ушёл отсюда, год – чуть больше, а все здесь были уже чужими, незнакомыми, даже эта рабыня с ведром воды.

Два раба вынесли из дома сундук и подтащили к ярлу. С сундука откинули крышку.

– Забирай своё добро! Никто не трогал его. Уж поверь!

– Никак ты, ярл, верил, что я вернусь за ним?

Но Равн только усмехнулся, наблюдая за Арнхольмом. А тот скинул плащ и бросил его в руки одного из своих воинов, расстегнул пояс с мечом, что дал ему ещё в Еловой круче Игурд конунг. Ему не нужен чужой меч, у него есть свой. И он ждал его здесь, дома.

Арнхольм через голову натянул свою кольчугу франкской работы, она стоила дорого и была подарком отца. Знакомая тяжесть легла на плечи и грудь. Как же давно он не носил кольчуги, даже отвык. Придётся снова начинать привыкать к ней.

На левое запястье – золотой браслет – память о единственном походе. Он только один. Первый, но как сказал тогда отец, не последний. Пояс с мечом. Это меч отца – Улыбка Тора, вот, как он называл его! В рукоять меча, в самое навершие, был впаян серебряный молоточек Тора, вот откуда его название. Он дождался хозяина. Целый год пролежал в этом сундуке.

Арнхольм преображался на глазах своих воинов и чужих, становился значительнее, даже старше, в плечах появилась стать и серьёзность господина. Даже лицо его стало взрослее, когда на груди заблестела кольчуга. Видно было, что всё это время за ней ухаживали и не давали заржаветь.

Всё-таки ярл Равн ждал его возвращения, как бы он сейчас ни лукавил.

Арнхольм набросил свой плащ и застегнул застёжку. И стал взрослым и солидным враз, истинный сын конунга. А последним он достал из сундука свой длинный лук, тул со стрелами и кожаный мешочек с запасом тетив и накладками на ладони, всё, что нужно лучнику, было здесь и тоже ждало его.

– Спасибо, ярл, что сохранил мои вещи. Я постараюсь об этом не забыть.

– Ты собираешься вернуться? – Равн тревожно нахмурил густые брови.

– А ты собираешься вечно править моей землёй?

Повисла тишина, и висела она долго. За это время Арнхольм подобрал с земли пояс с тем мечом, с которым пришёл сюда и забросил его в пустой сундук. Пусть Равн отдаст его Игурду конунгу при встрече. Им будет, что обсудить...

В мысли его ворвался голос ярла, голос холодный и угрожающий:

– Я могу не выпустить тебя отсюда... Кто меня остановит? Ты? Что ты угрожаешь мне тут? Я ведь могу... – Но Арнхольм перебил его:

– Попробуй сделать это... ярл.

И из-за спины его шагнул Олав, угрожающим жестом снимая свою секиру. Ярл Равн усмехнулся недобро и ответил:

– Надо было избавиться от тебя, пока ты был помоложе и горевал по своему отцу...

– Надо было, ярл... Ты ещё не раз пожалеешь об этом. И о том, что занял мои земли... незаконно занял.

– Если бы не Игурд конунг за твоей спиной...

Но Арнхольм усмехнулся на эти слова. «Игурд конунг? А вот и нет, нет теперь за моей спиной никакого Игурда конунга, ошибаешься, ярл, теперь я один... И я свободен!»

Он развернулся и пошёл со двора своего бывшего дома, его воины пошли следом. В следующий раз Арнхольм намеревался вернуться сюда уже господином этой земли. Пусть уйдут годы, но это будет.

Ярл Равн проводил его взглядом, клокоча в бессильной ярости. Что-что, а ужин на сегодня ему испортили.

Арнхольм шагал вниз по тропе. Это было не единственное дело здесь. До темноты в условленном месте он выкопал бочонок с серебром, спрятанный когда-то его отцом на всякий случай. Эх, хорошо, что это серебро не догадался конунг спрятать в усадьбе, а оставил его под камнем у старой одинокой сосны. И сейчас оно сможет послужить его сыну.

В темноте, при свете костра вся команда «Альсвина» поклялась служить своему новому господину. Каждый из них друг за другом опускались на колено, вкладывали ладони в руки Арнхольма, сжимающие рукоять меча, и клялись служить ему и защищать его жизнь.

После этого Арнхольм разделил половину всего серебра между своими людьми и выставил караулы. Как бы Равн ни боялся его и Игурда конунга, он продолжал оставаться опасным.

Рано утром, на рассвете «Альсвин» отошёл от берегов Восточного Альда и взял курс прямо в море. Теперь его ждал тот берег. И Арнхольм предвкушал и боялся долгожданной встречи.

Глава 4

Лето выдалось сухим и жарким, спасала лишь прохлада ветра, и он шумел в зелёных верхушках сосен. Ингигерда в такие моменты останавливалась и, подняв лицо, слушала шум ветра высоко над головой. Это было так знакомо ей, что сердце наполнялось печалью и тоской. Этот шум в ветвях сосен заставлял её вспоминать Арна.

Она помнила прикосновения его ладоней, когда, прячась от всех за стеной сарая, они с ним держались за руки, и молчали, слушая шум ветра. Сейчас этот ветер словно бы окунал её в те дни, связывал все мысли её с прошлым.

«Где ты сейчас? Чем занимаешься? Что делаешь? Жив ли? Я помню... Ты обещал вернуться осенью и говорил, что всё будет хорошо. Но уплыл ты с Надольвом, а этот торгаш, скорее, продал тебя на рынке рабов, вот и всё... Но я буду ждать тебя, как обещала... Я буду ждать».

Она вздохнула. С весны отец предлагал ей имена разных людей, знакомых и незнакомых, чтобы сама выбрала, к кому сватов засылать. Но Ингигерда отказывалась от всех: знатных и незнатных, богатых и не очень, сыновей правящих хёвдингов, купцов, хороших воинов... Она отказывалась от всех, чем вызывала улыбку Хогана. Уж тот-то знал, почему она так упряма, и как-то даже спросил с ухмылкой:

– Ты его, что ли, ждёшь, а?

– Не твоё дело, Хоган, – отрезала она ему довольно грубо, и Хоган нахмурился, снова спрашивая:

– Чего он тебе наобещал? У него там таких, как ты, на том берегу... Долго ждать будешь.

Она в тот момент удивилась его словам:

– Откуда знаешь, что он с того берега? – Она-то точно об этом никому не говорила, хотя сам Арн как-то рассказал ей.

И Хоган на её прямой вопрос смутился, хотя смутить его обычно трудно было чем.

– Он тебе рассказал, да? Сам – рассказал? – допытывалась Ингигерда.

– Не важно...

– Значит, рассказал, – сделала вывод.

– Только не пойму я, на что ты надеешься? Да, он не торговец, он – воин, а сейчас, скорее всего, раб на весле, на каком-нибудь торговом корабле, прикованный цепью, если ещё не сдох. Обычно такие долго не живут, да и он не слишком крепкий. – Усмехнулся Хоган, видя, как вытянулось в страхе лицо сестры, а глаза её стали большими и пронзительно синими.

– Не надо, Хоган, не говори так... Он обещал, что приедет за мной... приедет осенью... и посватается.

– Чего?! Посватается? – Хоган зло рассмеялся. – Это он тебе такое сказал? И поэтому ты ждёшь его? Ты его не дождёшься... Он не вернётся!

Ингигерда почувствовала, как подступают слёзы обиды и боли. Зачем он так говорит? Почему он так хочет обидеть её? За что?

– Ты не можешь этого знать! Ты не можешь...

– Да знаю я! Всё я знаю!

– Нет! Он обещал мне! – Она повысила голос, но он тут же сорвался со слезами, и слова её прозвучали совсем неубедительно и слабо.

Ингигерда прижала ладонь к губам и убежала в дом, к себе на постель, плакала навзрыд, помня слова старшего брата. Они так и стояли в ушах. Он нарочно это делал, ходил и мучил всех здесь. «Лучше бы ты уехал со своим конунгом! Я бы ждала тебя и молилась за твой успех и твоё здоровье, чем вот так, как сейчас, терпеть тебя и твои злые слова...»

Весной при спуске кораблей что-то случилось, и Хогана случайно придавили, всем левым боком притиснули. Ему хорошо тогда досталось, о походе в это лето можно было забыть. И Аймунд конунг ушёл без него, забрав корабли и дружину Хогана без её предводителя.

Хоган долго болел, кашлял и злился на то, что всё так сложилось. Теперь, ходя по двору прихрамывающей походкой, он стал более осмотрительным и осторожным, не лез в игры с дружинниками, портил настроение сестре и придирался к Висмунду по мелочам. А уж сколько доставалось молодым воинам, которых он учил сражаться в «стене щитов», управляться коротким и длинным мечами, пользоваться щитом в бою – словами не передать! Даже Асольв хирдман терялся...

Когда после обеда кто-то из гестов сказал, что в реке корабль появился, Ингигерда пряла, сидя у очага в доме, тянула нить из шерсти, наматывая её на веретено, и не особо удивилась. Подумаешь, корабль! Опять кто-нибудь из торговцев, может быть, этот Надольв, но он обычно летом не заявлялся, чаще осенью.

В сердце что-то задрожало невольно с тревогой. Если это Надольв, у него можно узнать про Арна. Куда и кому он продал его? Где он теперь? Кем?

И она решила, если это Надольв, она найдёт способ поговорить с ним и всё узнать о судьбе Арна.

Но потом известие принесли о том, что корабль не торговый, это военный корабль, и поднимается он по реке вверх на вёслах. Военный корабль? Что ему надо здесь? Для чего? Что ему здесь делать? Одно успокаивало: изображение чудовища с носа корабля не видели, зато хорошо разглядели зелёную ветвь. Значит, корабль, несмотря на то, что он военный, шёл в Сосновый холм с миром. «Наверное, это к отцу...» – невольно подумала Ингигерда, прокручивая веретено.

А потом на дворе завыла собака, тревожно так и с тоскливой болью. «Скальди, что ли? С чего бы это?» Ингигерда нахмурилась, снова чувствуя тревогу.

Это вой собаки Арна так действует на её душу. Зачем она так воет? Что это с ней? Никогда она ещё так не выла с тех пор, как он уехал. Она скучала, да, это точно, даже рядом с Висмундом скучала, но ни разу ещё вот так не выла.

И Ингигерда пошла на двор, прихватив с собой и кудель, и веретено. Надо найти Скальди, узнать, что случилось.

На дворе толпился народ, и ворота настежь. Все ждали, когда появятся люди с прибывшего корабля.

Ингигерда обошла задний двор, но Скальди на привычном месте не нашла, кто-то уже успокоил её, и выть она перестала, но и самой собаки на привычном месте не было, кто-то отпустил её с цепи. Странно.

Пальцы привычно тянули нить, скручивая её. Ингигерда подошла к воинам на дворе и тоже стала ждать появления гостей. Вся эта тревога ожидания, вопросительные голоса и взгляды передавали волнение и ей. Что будет? Здесь и Висмунд, и отец, и Хоган... Все ждали. И Ингигерда стояла тенью у всех за спиной, тянула нить дрожащими пальцами.

И вот в воротах появились эти гости с военного корабля. Сразу видно, чужаки, военные... Она даже в лица особо не вглядывалась. Что там смотреть-то? Переночуют и утром уйдут и никогда их не встретишь больше, как часто бывает. Но тут уши уловили собачий визг восторга и радости. Что? Это там с ними Скальди, что ли?

Ингигерда оторвала взгляд от работы и вскинула лицо.

О, Фрейя! Не может быть! Этого просто не может быть! Это сон! Это чудо! Это... это... Она аж веретено выронила от неожиданности и еле-еле подавила в груди крик радости и облегчения, только стон и вырвался. Но никто на него даже внимания не обратил: все были в своём изумлении.

– Арн! – выдохнула шёпотом Ингигерда и не могла глаз от него отвести.

Да его же не узнать! Он ли это?! Не обманывают ли её глаза? Всё ли так, как происходит?

Блестящая дорогая кольчуга, тяжёлый плащ до подмёток сапог, пояс с серебряными заклёпками и на нём меч, золотой браслет на запястье. А за спиной воины с мечами и с секирами.

О, Тор, какой он красивый сейчас, какой он взрослый, какой серьёзный, какой внушительный... Он ли это?

Арн! Её Арн! Тот Арн, что держал в руках её ладони, тот, что обнимал её и успокаивал её слёзы... Тот, кто обещал приехать осенью и посвататься... Он ли это?

Бывший торговец солью. Бывший раб. Хороший лучник и охотник, спасший Хогана из полыньи, выслушивающий болтовню Висмунда... Он ли это?

– Хёвдинг... – заговорил первым Арн, почтительно склонив голову.

– Что, везение вернулось на мой двор? – Инвальдр хёвдинг улыбался. – Кто же ты?

– Я – Арнхольм Дарнссон из Восточного Альда, а это, – он повёл подбородком за спину, – мои люди... Не все, конечно. Мой отец конунг Дарн Хальмссон... Он умер три года назад.

Хёвдинг кивнул неторопливо.

– Когда-то я знал твоего отца, и мне жаль, что он уже в Вальгалле... Он ждёт меня там. А я ещё всё думал, кого ты мне напоминаешь?

– Я больше в мать, чем в отца...

– Ты тоже конунг?

Арнхольм усмехнулся с горечью, потом ответил:

– Нет... пока. Конунг Игурд Ормссон незаконно занял мои земли, пока я был тут... Но я намерен вернуть их. Чуть позже.

– Понятно. Зачем же ты тут? Для чего ты здесь, Арнхольм Дарнссон?

– Мне нужно поговорить с тобой, хёвдинг, очень серьёзно поговорить. – Он провёл глазами по лицам присутствующих, и Ингигерда невольно сделала шаг в сторону, чтобы её заслонил стоявший перед ней дружинник. – Над твоим домом сгущаются тучи... Игурд конунг желает сжечь твой Сосновый холм, убить тебя и твоих родных сделать рабами.

Повисла тишина между собравшимися во дворе усадьбы. Лишь ветер угадывался в верхушках сосен, да кукарекал петух где-то на заднем дворе.

– Это – серьёзные слова, – проговорил хёвдинг Инвальдр неторопливо и рассудительно.

– Это – очень серьёзные слова, – согласился Арнхольм с господином Соснового холма.

– Я жду тебя сегодня вечером, мы встретимся и поговорим. Ты всё расскажешь и ответишь на все вопросы. Хорошо?

– Хорошо, хёвдинг. Я приду. Жди меня вечером после заката.

Он повернулся и пошёл к воротам, его люди, что сопровождали его сейчас, направились следом. Все, кто в этот момент были на дворе, загалдели, поражённые случившимся.

– Это – бывший раб? – всё переспрашивал удивлённый Асольв Медведь.

– Я ни разу не покупал его и не продавал... – ответил невозмутимо хёвдинг Инвальдр.

– Сколько у него людей? Зачем он здесь, если он служит Игурду конунгу? Что он делает? Зачем он предупреждает нас о планах своего господина? – это задавался вопросами Хоган, нахмуренно глядя в лицо отца.

– Вот вечером и выясним.

– Скальди ушла с ним... – подал голос Висмунд.

– Это его собака, – сказал младшему сыну хёвдинг.

– Вы видали того здоровяка с секирой? Его и втроём не свалишь. Откуда такой? – спросил кто-то из старших гестов дружины.

На это хёвдинг ничего не сказал, но распорядился:

– Готовим пир на вечер, а там будет видно. – Потом увидел растерянное лицо Ингигерды и спросил: – А ты-то что здесь делаешь? Зачем вышла?

Ингигерда, ошеломлённая случившимся, подобрала своё веретено и медленно пошла к дому. Её сердце разрывалось от боли. Она должна была бы радоваться, ликовать, что всё произошло так, но она почему-то чувствовала смятение.

«Арнхольм... Вот как твоё настоящее имя... Ты – сын конунга, ты – воин. У тебя свой корабль, свои люди... Ты – сын конунга, а я... я всего лишь дочь хёвдинга. Прав был Хоган, ты на меня теперь и не посмотришь... Арнхольм... Арнхольм...»

Глава 5

Вечером их ждали, пропустили в ворота и перед входом в дом довольно вежливо попросили отдать оружие. Арнхольм неторопливо вытащил длинный меч, слушая, как мягко шипит он, покидая ножны, подал рукоятью вперёд молодому дружиннику, избегающему смотреть в глаза гостя. Не тот ли это парень, что по осени насмехался над Арном-рабом и подножки ему ставил? Арнхольм-то забыл, а вот он сам, видно, всё помнил.

Сегодня с ним было трое его людей, Олав с неохотой расстался со своей секирой, хмуро глянул из-под густых бровей, но подчинился.

Сколько пиров и застолий видел Арнхольм в доме хёвдинга за те долгие месяцы, что прожил здесь, но сам за длинным столом в пиршественном зале не сидел ни разу. Он жил в этом доме на правах полураба и был просто Арном, а теперь он здесь гость, сын конунга, и имя его Арнхольм Дарнссон.

Место ему отвели почётное – по левую руку от хозяина, самого Инвальдра хёвдинга, по правую – сидел Хоган, старший сын, ему здесь самое место. Хотя присутствие его удивило ещё в первый раз, ведь Хоган обычно в это время уходил со своим конунгом в поход, и увидеть его сейчас в Сосновом холме Арнхольм не надеялся. Хотя, может, это и к лучшему? Ещё один добрый воин в крепости не помешает, тем более, сейчас, когда назревают такие важные события.

Среди сидящих за столом Арнхольм выискивал её, Ингигерду. Сегодня днём он её на дворе не увидел, и сейчас не видел тоже. Неужели отец всё же отдал её замуж за другого? Не может быть, чтобы она не дождалась его! Ведь обещала ждать! «Ингигерда, милая, где ты? Я вернулся даже раньше, чем обещал... Ещё даже не осень...»

Хоган заметил его ищущий взгляд и усмехнулся, обо всём догадавшись. Он-то знал, как она ждала его. Но весь вечер с обеда проплакала в женском углу дома и выходить к столу отказалась, дурочка.

Рабыни наливали гостям пива и эля, сновали туда-сюда, горящий в центре большой очаг высвечивал алым лица пирующих. Все ели и пили, разговаривали. Но пока за столом сидело много людей, разговор не касался важных тем.

Арнхольм очень мало пил и немного ел, хотел сохранить голову ясной, ему предстояла серьёзная беседа, и надо было поведать о важном. Когда все наелись и напились, потянулись кто куда, кто на улицу по нужде, кто завалился спать на пол у очага, женщины и рабыни ушли к себе, Висмунда отправили спать, за столом были теперь лишь не больше десяти человек. Арнхольм оставался со своими сопровождающими, правда, Олав, перебрав немного с элем, спал на столе, уронив голову на руки, но спал он чутко и всегда был готов встать за интересы господина, даже без своей любимой секиры в руках. А ещё здесь были хёвдинг, его старший сын и Асольв хирдман, ну и ещё пара людей из старшей дружины.

– Ну, – первым, как хозяин, заговорил Инвальд хёвдинг, прямо посмотрев на Арнхольма, – почему ты здесь, сын конунга? Ты хотел поговорить, и я слушаю тебя.

– Игурд Ормссон затевает недоброе, хёвдинг. Весь прошлый год его люди, торговцы, подкупленные его серебром, исходили ваш берег вдоль и поперёк... Он собирается напасть на ваши земли, на земли Аймунда конунга, он сожжёт ваше побережье, пока конунга здесь нет... – Арнхольм глянул быстрым взглядом в сторону Хогана, но продолжил говорить дальше: – Вы же помните все Надольва-купца? Помните тех его людей, что приходили сюда поздно вечером?

– Ты стрелял в них из лука, – ответил Хоган негромко. Да, это точно, но вспомнил об этом не только он один. Арнхольм согласно кивнул и добавил:

– Они проверяли оборону Соснового холма, как сработает дружина, если что. И так по всему вашему побережью. – Снова глянул на Хогана, а потом на хёвдинга.

Именно тот был здесь главным, как хёвдингу этих земель, ему предстояло собирать воинов и организовывать оборону своего участка берега.

– Ты тоже был здесь таким же самым торговцем? Да? Ходил здесь и осматривал всё? – После некоторой паузы долгого раздумья первым задал вопрос Хоган, глядел прищуренными глазами, и отблеск живого огня светился в его чёрных зрачках.

– Тогда я ничего не знал об этом.

– Да ну! – вступил в разговор Асольв Медведь и улыбнулся недобро, давая понять, что не верит ни единому слову.

– Меня Игурд отправил не для этого. Я должен был убить хёвдинга. Каким способом – не важно, я должен был выбрать его сам. – Арнхольм говорил, а сам смотрел открыто и прямо в глаза хозяина усадьбы. – Сложность была в том, что никто не знал, где искать тебя, хёвдинг. Игурд знал, что ты где-то на этом берегу и совсем не последний человек... Но где? – Пожал плечами и повёл подбородком. – Вот мне и пришлось искать под видом торговца солью...

– Тор тебя порази! – вырвалось у Хогана невольно. – Это было подло!

– Мне ничего не оставалось. – Арнхольм перевёл взгляд на лицо Хогана, спокойный и невозмутимый. – Я знал, что в ответ меня убьют. Никто бы не выпустил меня из усадьбы. Но я потратил на поиски всё лето, и мне уже было всё равно. – Кивнул решительно. – Да, это было подло! А что мне оставалось? Подкараулить и застрелить из лука – из кустов или из леса? По-моему, в такой смерти ещё больше подлости. – Он снова посмотрел в глаза хёвдинга и проговорил: – Прости меня, хёвдинг, мне ты не сделал ничего. Игурд приказал мне убить тебя, забрав в заложники моих сестру и мать. Он грозился убить их, если я не подчинюсь...

– И что – убил? – спросил Асольв, всё ещё глядя с недоверием.

– Убил... – был короткий ответ.

– Он, в самом деле, сделал это?! – спросил, наконец, Инвальдр хёвдинг, до этого долго молчавший.

– Он выставил это за смерть от болезни. Но их убили. Их отравили. Игурд просто избавился от них и хотел избавиться от меня, чтобы забрать себе Восточный Альд. Он это и сделал, и никто ему не помешал. Дружина отца поддержала его, а теперь там заправляет ярл Равн Яртанссон. И я намереваюсь вернуть свои земли.

– Ты собираешься выступить против Игурда? – спросил вдруг Хоган, глянув хмуро. – Сколько у тебя людей и кораблей?

Арнхольм перевёл взгляд на старшего брата Ингигерды и ответил спокойно и ровно:

– Я собираюсь выступить против ярла Равна. У меня тридцать человек и один корабль.

Асольв Медведь, выслушав этот ответ, усмехнулся небрежно и сказал с улыбкой:

– Не с такими силами кидают вызов ярлам!

Арнхольм смерил хирдмана долгим взглядом и ответил негромко, но весомо:

– Несколько дней назад у меня и этого не было. Но у вас меня прозвали Везучим, разве не так? Я верну себе свои земли, боги помогут мне. – Он обвёл всех неторопливым взглядом и продолжил: – Всех вас должно заботить не это. Игурд скоро будет здесь. Он возьмёт Сосновый холм... – Но хёвдинг перебил его, не дав договорить:

– Сколько у него кораблей?

– Много. Как пальцев на десяти руках. Пятьдесят.

– И на каждом – команда?

– Конечно.

– Полторы тысячи человек! А то и больше!

– Больше, хёвдинг, две, а может, и ещё больше. – Арнхольм вспомнил команду «Морского волка», там было человек шестьдесят по примерным прикидкам. Сколько таких «волков» у Игурда? Конечно же, больше, чем полторы тысячи воинов!

– И что, все они придут сюда, к Сосновому холму? – это спросил Асольв, тревожно нахмурив брови.

– Зачем же? Ему нужно всё побережье! Он разделит войска. Но думаю, холму хвати и десяти кораблей. Сколько вы сможете выставить человек против него?

Хёвдинг глянул на своего хирдмана и ответил сам:

– Если добавим мужчин из посёлка, с нашими будет человек пятьдесят, может, чуть больше...

– Он приведёт человек триста-четыреста! Холму не выстоять, – подвёл итог Арнхольм.

– Зачем Игурду это делать? – спросил Хоган, с раздражением отщелкнув от себя по столу подсохшую корочку хлеба. – Он же с нашим конунгом как будто в перемирии. Для чего ему всё это?

– Ну-у, – протянув Инвальдр хёвдинг, – любое перемирие имеет начало и конец...

– Сомневаюсь, что Игурд делился бы своими планами. С кем? – Хоган перевёл взгляд своих синих ярких глаз на лицо Арнхольма. – С племянником, которого лишил земли? – Усмехнулся недоверчиво.

Арнхольм хорошо помнил это его недоверие в прошлый раз, ещё зимой, когда они разговаривали в бане. Хоган и тогда не поверил ему на слово и сейчас не больно-то верил.

– Нет, это точно. Со мной он не делился. Всё это я узнал не от Игурда, а от конунга Гутреда Армссона, он сказал мне о планах Игурда...

– Это Гутред Безотцовщина, да? О нём речь? – перебил Асольв нетерпеливо, будто хотел прихвастнуть, что знает хоть что-то о том, что происходит на том берегу.

Арнхольм перевёл взгляд на лицо начальника дружины. «Безотцовщина»? Да! Это тот самый Гутред, но после последних событий, после того, как узнал, что они братья по отцу, почувствовал вдруг непонятную обиду, что ли, будто кого-то своего оскорбили.

– Игурд предлагал ему стать его союзником в этом походе, – продолжил Арнхольм.

– А что Гутред? Ему невыгодно отказываться, если честно. – Хёвдинг был, как всегда, рассудительным и неторопливым.

– Он опасается Игурда. Уверен, что после похода наступит и его очередь...

– Разумно. – Инвальдр хёвдинг кивнул. – Конунг этот хоть и молод, но разумен не по годам. Я думаю, так и будет. Игурд всегда любил власть и богатство. Он слишком жаден до этого и никогда не мог насытиться, ни в прошлом, ни теперь.

– Ты знал его раньше, отец? – Хоган нахмурился, глядя на хёвдинга.

– Я ходил с ним в походы, когда был твоего возраста. Может, мы даже были друзьями. Уж я-то считал его другом. Но он и тогда уже был жадным и властолюбивым...

Мы отправились в поход на Запад, мы взяли два торговых корабля, один вёз железные слитки и клинки из Франки. Игурд всё толкал на свой корабль. Я предлагал ему поделить добычу, я бы ничего себе не забрал, но жадность застила ему глаза... Когда мы возвращались осенью с добычей, попали в шторм, сильный шторм. Будто сами боги в тот день разгневались на нас... Наши корабли разбросало. Я потерял его из виду... Да и думать тогда мы могли лишь о том, чтобы выжить... – Хёвдинг горестно вздохнул, прикрывая глаза. – Нас унесло далеко на северо-запад... Там уже было холодно, мы видели большие глыбы льда... Когда мы вернулись, корабля Игурда ещё не было...

Я продал всё, что было на моём корабле, а деньги разделил на всех, даже на людей Игурда, их семьи получили равную долю с моими людьми. Я искал его, спрашивал везде, обошёл на корабле всё побережье... Я смирился с его смертью. Его корабль был слишком тяжёлым, и его утянуло со всем этим добром... А потом он вернулся... Уже весна шла. Он прожил зиму на каком-то острове у рыбаков, один из всех выжил... Озлобился... Не знаю, почему, одного меня считал виноватым. Когда мы встретились, он бросился драться, что-то гневное бросал мне и злился. – Инвальдр хёвдинг усмехнулся и повёл плечами недоумённо. – Я не считаю, что в чём-то виноват перед ним, его жене я послал долю добычи, как и всем. Может, он думал, что мне больше повезло, или что я должен был искать его по всем островам. Не знаю. Мы перестали видеться. Он продолжал злиться на меня.

А я, – хёвдинг посмотрел в лицо Арнхольма, – я потом стал ходить в походы с твоим отцом, я знал его... Поэтому ты показался мне знакомым, и я рад, что не убил тебя. Что боги не позволили забрать мне твою жизнь... Но это было недолго, потом я осел и женился... – добавил он последнее после некоторой паузы. Потом подумал и добавил ещё: – Выходит, он так полон ненависти, что готов убить меня спустя столько лет? И жаль, что даже не своими руками...

– Он просто хотел избавиться от меня и найти повод убить моих близких. Думаю, он и не верил, что мне удастся убить тебя, хёвдинг. Я ему мешал и мешаю... И да, я тоже рад, что не убил тебя тогда, – сказал на всё это Арнхольм.

– Видно, сами боги вмешались в события того вечера, – рассудительно проговорил Инвальдр хёвдинг. – Ты мог бы сказать об этом раньше...

Арнхольм мягко перебил:

– Я говорил. Я разговаривал с... – сделал паузу и перевёл взгляд на старшего сына хёвдинга, – с Хоганом, но раб не может обвинять конунга... Так он мне сказал тогда... – напомнил Арнхольм слова Хогана, сказанные им в бане. – Теперь я не раб, и я говорю об этом. Игурд готовит поход на ваш берег, он придёт сюда, пока его ярлы будут жечь деревни и грабить крепости по вашему побережью. Он сожжёт Сосновый холм в своей давнишней обиде и в ярости, он кормил их много лет. Я предупреждаю вас, теперь есть время что-то сделать, приготовиться к их приходу. Но войск у вас тут мало, а Игурд приведёт к вашему берегу сотни... – он говорил, а сам по очереди смотрел в лица хёвдинга и его людей. – Подумай, хёвдинг, что можно сделать?

– Завтра я отправлю гонцов к хёвдингам побережья, пусть готовятся дать отпор... Надо предупредить жителей посёлков в округе, чтобы готовились бежать в лес или к нам, в Сосновый холм. Нужно собирать мужчин...

– Моя дружина в море... – добавил Хоган. – Вся команда – хорошие воины. Да и наши корабли. Все там... – Неопределённо повёл подбородком.

– А конунг?! Ваш конунг? Аймунд конунг? Его никак нельзя вернуть раньше времени? – спросил, чуть повысив голос, Арнхольм. – Все его корабли?

Хоган хмыкнул разочарованно, ну да, ищи корабль в море, даже если он и не один. Как иглу в копне! Бесполезное дело!

– Что – никак? – Арнхольм ждал ответ от Хогана, простое разочарование и хмыканье его не устраивали. – Совсем? Может, он что-то говорил, где будет этим летом?

– Стойте! – Хоган вскинул тёмные брови. – Он же обычно заходит в Йомсборг. Да, примерно в это время.

– В Йомсборг?

– Да, это небольшая крепость. Отец знает... – Хоган глянул в лицо хёвдинга. – Там ярл Стор Ормирссон, они с Аймундом конунгом, похоже, раньше в походы ходили, вот и... Это как заведено... обязательно вместе попируют. Несколько дней стоят... Можно попробовать там найти его сейчас... Но корабль надо лёгкий, быстрый, и команду хорошую... Гнать придётся, ого!

Хоган с отцом переглянулись: где сейчас найдёшь такой корабль? Да если и найдёшь, где взять команду? Все хорошие корабли и их люди в море! Может, кого из торговцев найти? Нанять корабль?

– Я могу дать свой «Альсвин», но ни я и никто из моих людей не знаем конунга. Да и поверит ли он мне и моим людям? – Арнхольм сделал паузу на миг. – Мой корабль быстрый и команда отличная, а рулевой вообще... рождённый морем. Но сам я останусь тут. Решайте, кто из ваших людей поведёт мой корабль?

– Ты можешь дать свой корабль? – Хоган от удивления даже назад откинулся и глянул изумлённо.

– Не насовсем же! Вернёте!

– О-о... – негромко вырвалось у Хогана с невольным уважением к собеседнику.

– Только мои люди больше пригодились бы здесь, чем... – Арнхольм устало прикрыл глаза. Конечно, тридцать хороших бойцов нужнее в бою, чем на вёслах...

– Ты собираешься остаться здесь? При всём при том, что нам угрожает? – Хоган удивился ещё больше. – Это же самоубийство!

– Игурд убил моих близких, я теперь один, и я буду мстить ему. А раз он появится здесь, то... – Арнхольм медленно и серьёзно пожал плечами.

– Разумнее быть на стороне победителя, – заговорил опять хёвдинг, и снова рассудительно и мудро.

Арнхольм перевёл взгляд на лицо хозяина Соснового холма и ответил с улыбкой:

– Разумнее быть там, где правильно.

Какое-то время все молчали на это, обдумывая слова неожиданного гостя. Потом опять заговорил Инвальдр хёвдинг, глядя на Арнхольма:

– Да, нехорошие новости ты нам привёз, конечно. Всё это добавит забот и тревоги. Утром надо рано вставать и браться за дело. Если ты уступаешь свой корабль, значит, завтра же ему надо выходить в море – чем быстрее, тем лучше. Да помолиться, чтобы дорога оказалась гладкой и быстрой, а Аймунд конунг всё ещё был в Йомсборге у ярла Стора. Иначе мы только зря предпримем этот ход, и людей своих отправим, и конунга не застанем.

– Это правда. Завтра будет трудный день. Кого ты, хёвдинг, отправишь из своих людей к конунгу? Хогана? – Арнхольм посмотрел в лицо хёвдингова сына.

– Нет, отец! Я хочу быть тут! Я не собираюсь уходить из дома в самый важный момент, ещё чего!

– А кого ты предлагаешь мне отправить вместо себя? Ты хорошо знаешь конунга, и он хорошо отзывается о тебе. Ты с ним уже столько лет, кому, как не тебе...

– Нет, отец! Не уговаривай меня! Я останусь здесь! Найди кого-нибудь другого. Конунг каждую осень здесь, и его многие видели и знают.

– Ладно. К утру я решу этот вопрос. Ты или не ты, посмотрим.

Хёвдинг сделал такое движение, будто порывался встать из-за стола, но Арнхольм остановил его вопросом:

– Что-то я не видел твоей дочери, хёвдинг, неужели ты уже нашёл ей мужа? Где она?

Повисла тишина, слышно было лишь, как потрескивают камни очага, да похрапывают спящие вокруг.

– Зачем тебе моя дочь? Почему ты говоришь о ней?

– Нет, – заговорил вдруг Хоган, – она не замужем, она отказывала всем... Она ждала тебя...

– Не понял. – Хёвдинг нахмурился, глядя в лицо Арнхольма.

– Я обещал ей, что приеду осенью и посватаюсь к ней. Я приехал раньше. Отдашь ли ты, хёвдинг, за меня свою дочь? Я люблю её, а она любит меня. Я не хочу никаких секретов и тайн. Я хочу быть честным с тобой и твоей дочерью. Разреши нам быть вместе. Отца у меня нет, поэтому я прошу за себя сам...

Он примолк и ждал решения хёвдинга – строгого отца. Что он скажет? Каким будет его слово?

– Мы поговорим об этом после. Сначала отстоим Сосновый холм, а там будет видно. Я рад, что Арнхольм Везучий будет с нами в предстоящем. Она – моя дочь и дочь Соснового холма, она будет здесь, когда сюда придут Игурд и его люди. Выживет Сосновый холм, выживет и она. Вот тогда мы вернёмся с тобой к этому разговору, Арнхольм Дарнссон. Без обид.

– Сурово, – громко прошептал Хоган, а Асольв хмыкнул через стиснутые зубы, – он и так собрался сражаться за нас...

Хёвдинг строго посмотрел на сына и ответил:

– Я решения не поменяю. Отстоим Сосновый холм – будет свадьба! Раньше – нет!

– Спасибо, хёвдинг, я ждал долго, подожду ещё. И она подождёт.

– Вот и хорошо. – Хёвдинг Инвальдр поднялся.

Глава 6

Всё ночь Ингигерда промучилась в молитвах, в слезах, в дурных мыслях, перемежаемых обрывками снов. Арн теперь не Арн, он Арнхольм, он важный человек, его отец – конунг. Он прибыл сюда на своём корабле. А как он выглядит! Как воин, и за спиной – его воины. А Ингигерда думала, он из торговцев или простой воин у кого-нибудь из ярлов на том побережье. А оказалось...

Он в её сторону и не посмотрит. Кто она такая против него? Дочь простого хёвдинга. Ему впору дочери ярлов. А кто такая она? Это же ниже его положения – брать в жёны её...

Ингигерда лежала долго без сна, слушая звуки пира за стеной. И он где-то там, её Арн. А она тут... А ведь так сильно скучала, так хотела увидеть, а сама не пошла к столу. Зачем расстраивать себя, сердце рвать? Вздыхала и вспоминала его слова, брошенные в ту ночь, в ночь их прощания, ведь он просил её дождаться, обещал, что приедет и посватается. А она ещё тогда удивилась, дурочка. Как он свататься будет? Кто отдаст ему её, дочь хёвдинга? А оказывается...

А сейчас такой красивый, такой взрослый, настоящий сын конунга.

Закрывала глаза и видела его, как есть. Ох!

Утром проснулась разбитая и недовольная жизнью. А всё вокруг бурлило и кипело. На корабль, стоявший на берегу у пристани, грузили провизию, бочки с элем. Что ж это, отец решил отправить Арна куда-то? Арнхольма! Ингигерда мысленно поправила себя. Он не Арн, он теперь Арнхольм! И что это отец снаряжает его корабль? Куда и зачем?

А потом корабль отошёл от берега, быстро набирая скорость, пошёл вниз по течению, подхваченный отливом. Да, корабль-то пошёл, а вот господин его – Арнхольм, сын конунга – остался в Сосновом холме!

Почему? Ингигерда удивилась, заметив его на дворе. Он не ушёл в море со своими людьми? Что бы это значило? Почему он отправил свой корабль, а сам остался здесь? И да, на корабле, похоже, его заменил хирдман Асольв Медведь.

Ингигерда ничего не понимала!

Отец с Хоганом всё какие-то занятые, переполошенные, как будто. С утра отец разослал нескольких людей верхом. Что всё это значило, никто из них не пытался ничего объяснить, ни отец, ни старший брат. Да и настроение у всех в Сосновом холме какое-то другое стало. Все занятые, важные – не подходи! Даже Висмунд – глупый мальчишка – и тот из себя кого-то серьёзного строит.

Ингигерда нахмуренно наблюдала за старшим братом, разговаривающим с кузнецом у кузни, умудрилась задержать его, когда тот мимо проходил:

– Хоган! Хоган, что случилось? Что происходит?

– Мы нападения ждём, – хмуро бросил ей старший брат, и Ингигерда опешила от этой неожиданной новости:

– Чего?! Нападения? Кого? Кто нападёт?

– Конунг Игурд. С того берега.

– Игурд? Из-за моря? Зачем ему это? Откуда вы знаете? Если он с того берега...

– Арнхольм твой для этого сюда и приехал, чтобы рассказать, чтобы мы приготовиться успели.

Ингигерда же из всего сказанного только одно ухватила:

– «Мой»? Мой Арнхольм?

– Ну ты совсем... Ты же сама его ждала! Что ты мне говорила, забыла совсем? «Он приедет... Он посватается... Он мне обещал...» – передразнил Хоган её слова. – А теперь, когда он заявился, как снег на голову, прячешься от него.

– Ты ничего не понимаешь... – выдохнула шёпотом Ингигерда, чувствуя, как горячий румянец прилил к щекам.

– Я не понимаю? Да он сегодня ночью у отца твоей руки просил! Сватался сам, отца-то у него нет...

Ингигерда нахмурилась озадаченно и удивлённо, а челюсть её сама собой опустилась от изумления. О чём он говорит? О чём таком он ей говорит? Быть этого не может!

– Нет... Я не верю... – шепнула потерянно непослушными губами, смотрела во все глаза.

– Странные вы, бабы, вот честно. Наобещаешь вам – верите, а начинаешь обещанное выполнять – удивляетесь и не верите.

– Не верим... – шепнула Ингигерда так же чуть слышно.

– И я про то же.

– А что отец? Что он сказал?

– Отец? Отец сказал, сначала дом отстоим, а там и свадьба будет...

Опять она выхватила только своё, шепнула, не веря:

– Свадьба будет...

Хоган только сокрушённо покачал головой, как над великой глупостью, и вздохнул, не сводя взгляда с лица сестры.

– Если мы все ещё выживем...

– Выживем? – Только сейчас она начала понимать всю серьёзность происходящего. Нахмурила брови. – Всё так серьёзно, Хоган?

– Очень! Их много будет. И... – он хотел добавить о том, что силы их, скорее всего, неравными будут, очень неравными будут, но и так заметил страх в её глазах и промолчал.

– А мне что делать?

– Тебе?! А что тебе делать?

– Да, чем я могу помочь? Вы же с отцом к обороне готовитесь, да? А нам с мамой что делать? Чем вам помочь?

– А чем вы поможете? За мечи, что ли, возьмётесь? Брось, Ингигерда, варите побольше эля, отец соберёт фирд, будет много воинов...

Ингигерда тихо выдохнула через зубы, если хёвдинг собирает ополчение с округа, ему подвластного, это что-то значит. Нет, это много значит! И снова страх прошёл по спине холодными пальцами. Что же будет? Ну почему всё так складывается?

– Мы будем обороняться? – спросила брата негромко.

– Будем.

– О, боги...

Хоган усмехнулся совсем безрадостно и добил её окончательно:

– Да, дорогая, до своей свадьбы ни ты, ни он можете не дожить...

– Ох, Хоган... – только и вырвалось у неё горестно.

А сын хёвдинга не стал больше ничего говорить, просто отошёл в сторону, и Ингигерда, ошеломлённая новостями, бросилась к матери.

Госпожа Гейрид долго успокаивала её, как могла, говорила, что всё будет хорошо. Но Ингигерда не верила ничему, в ушах так и звучали слова Хогана: «До свадьбы ни ты, ни он можете не дожить...» Ох, Фрейя, что же это?! Узнать о том, что он помнит о ней, о своём обещании, узнать, что он просил у отца её руки, узнать о предстоящей свадьбе, наконец, и понимать, что всё это может рухнуть, как весенний сугроб под лучами солнца. Нет!

А вечером она столкнулась с Арнхольмом у колодца и выдохнула, распахнув от удивления синие глаза:

– Арн...

– Арнхольм, – поправил он её, не обижаясь.

И Ингигерда согласно кивнула, признавая ошибку:

– Прости, просто я ещё не привыкла.

– Конечно.

Ингигерда опасливо оглянулась, ища глазами домашних, тоже по привычке, боясь, что будут ругать, и шепнула:

– Надо поговорить где-нибудь...

– Чем тебе не нравится здесь? – Арнхольм пожал плечами. Он опять был в кольчуге, только без плаща и длинного меча. Серьёзный и важный. – Хорошее место.

– Нас увидят...

– Ну и что? Я не собираюсь больше прятаться, как вор. Твой отец всё знает. Ты – моя невеста. Что с того, что я разговариваю со своей невестой? Разве это запрещено? У меня нет тайн, я приехал сюда открыто. И твоей руки я попросил у отца твоего открыто. Так что... – Он снова пожал плечами, и кольчуга блеснула начищенными кольцами в свете заходящего солнца.

– Я знаю, что нас ждёт. Хоган мне сказал сегодня. Что это за конунг Игурд? Зачем ему нападать на нас?

– Он ненавидит твоего отца и мстит ему за обиду в прошлом. Это он заставил меня в прошлом году прийти сюда. Он придёт, Ингигерда, он приведёт войско. И я бы очень не хотел, чтобы ты была тут, когда он появится, когда его войска ворвутся сюда. Но хёвдинг решил, что ты и твоя мать, и все другие женщины Соснового холма останутся тут. Я против, конечно, это не дело... Но решать не мне. Твой отец...

– Я останусь! Я буду с тобой! – она перебила его, даже не принимая его мыслей отправить её куда-то из родного дома.

Арнхольм вздохнул. Да, ему хотелось отослать её подальше. Но будет ли на этом побережье безопасное место? Где?

– Я не хочу, чтобы ты попала в руки Игурда и его воинов. Он ненавидит твоего отца, как ещё он поступит с тобой? Это дурной человек. И ещё... Надольв рассказал ему, что ты понравилась мне... Теперь и я – враг Игурда. Ты понимаешь, о чём я? Тебе несдобровать, Ингигерда. Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь. Не хочу, чтобы тебе делали больно. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Поговори со своим отцом сама. Пусть он отправит тебя отсюда. Есть же у вас какие-нибудь родственники в стороне от побережья? Я разговаривал уже с ним сегодня утром – он не преклонен. Не знаю... Может быть, он думает, что я уйду и не буду сражаться за вас, если здесь не будет тебя? Я буду! И мои люди тоже будут, если успеют вернуться.

– Успеют вернуться? – Ингигерда нахмурилась, вспомнив про корабль, ушедший вниз по реке, как грузили его. – Куда отправился твой корабль?

– Искать вашего конунга...

– Ты отправил свой корабль искать нашего конунга? Аймунда конунга?

Но он не смог ответить ей – подошла рабыня и принялась набирать воду из колодца. Молодые люди наблюдали за ней и молчали, думая каждый о своём.

О чём он просит её? Хочет, чтобы она покинула Сосновый холм? А как же он? Он будет сражаться здесь, а она будет где-то далеко?

Наверное, об этом же думал и он, потому что, когда рабыня подхватила вёдра и пошла, Арнхольм заговорил о том же:

– Ингигерда, пожалуйста, поговори с отцом. Прошу тебя! Я не хочу, чтобы ты была здесь. Я буду думать о тебе, я буду бояться за тебя, я не смогу думать о врагах, думать, как убить их... Понимаешь? – Он прямо смотрел ей в лицо и ждал ответа, а Ингигерда лишь улыбалась чуть-чуть и молчала. – Если бы хёвдинг позволил, если бы мы уже провели свадьбу, ты была бы моей женой... Я бы сам отправил тебя отсюда. Как твой муж! Я бы не спрашивал, чего ты хочешь!

Ингигерда улыбнулась на его слова, чувствуя, как румянец заливает щёки. Он боится за неё! Он переживает за неё! Он же любит её!

Она протянула ладонь и раскрытой положила ему на грудь, спросила совсем про другое:

– Почему ты в кольчуге?

Арнхольм удивился смене темы разговора, но ответил:

– Я отвык от её тяжести, теперь приучаю себя снова...

– Тяжело же!

– Зато когда я снимаю её, я летаю. – Арнхольм улыбнулся, но не было особой радости в его глазах. Были тревога, переживание, страх, но не было радости. Он нашёл руку Ингигерды, не глядя, сжал в ладони, чувствуя тонкие женские пальцы, и то подзабытое ощущение прикосновения к чему-то хрупкому и очень дорогому для себя. Спросил: – Почему Хоган здесь, а не с конунгом?

– Он не смог, его придавили при спуске корабля...

– Я и смотрю, он на ногу хромает.

– Ну, сейчас ему уже лучше. У него левая рука почти не поднималась. Сейчас он уже ничего.

Он слушал, а сам думал о своём, и опять попросил:

– Поговори с отцом, пожалуйста, я не хочу, чтобы ты оставалась здесь. Ингигерда, прошу тебя.

Но дочь хёвдинга только фыркнула.

– Я столько ждала тебя... с самой весны, а ты хочешь, чтобы я сама покинула тебя? Добровольно? Нет, Арнхольм, я останусь, я буду здесь. Если убьют тебя, я не хочу жить. Без тебя мне жизнь моя не нужна. Слышишь?

– О, боги, Ингигерда!

– Не уговаривай меня! Я останусь тут! Я буду рядом! И ты будешь знать, что я рядом.

Но Арнхольм на это только скрипнул зубами от досады. Она – дочь хёвдинга, и она всё уже решила. Её бесполезно уговаривать, как и её отца.

Глава 7

Прошло несколько долгих, мучительных дней ожидания и тревоги. За это время воины Соснового холма, те, что были не заняты в карауле, проверили и укрепили палисады стен, углубили ров и заготовили брёвна на случай, если придётся ремонтировать ворота.

Близлежащие к побережью посёлки были предупреждены, жители их кто покинул дома и ушёл в леса и болота, кто остался рядом с полями и со скотом, но были готовы в любой момент всё бросить. А некоторые даже перебрались в Сосновый холм. Несколько семей с маленькими детьми. Мужчин сразу же забрали на стены, а женщинам и детям нашли место в доме.

Глядя на всё это, Арнхольм сомневался, что хёвдингу удастся защитить этих людей. Силы будут слишком неравными, Игурд долго ждал и теперь намерен свою месть спустить со всех поводов.

А потом вернулся «Альсвин»!

Вот уж чего Арнхольм не ожидал. Отправляя свой корабль, он и не надеялся, что тот успеет обернуться так быстро, думал, войска Игурда его опередят. Но оказалось так. Правда, и Аймунда конунга в гостях у ярла Стора в Йомсборге они уже не застали – он отбыл буквально накануне. И «Альсвин» вернулся назад.

Это была плохая новость.

Но команда корабля присоединилась к своему господину в будущей обороне, тридцать хороших опытных бойцов! И это была хорошая новость!

На что теперь надеялся хёвдинг? На везение Арнхольма? Не иначе!

Во время прилива «Альсвин» подняли вверх по течению и загнали в небольшую протоку, в боковой рукав, и спрятали в зарослях густого ивняка. Не хватало ещё, чтобы люди Игурда нашли его. Рядом с кораблём Арнхольм оставил Гарни-рулевого и пару воинов – охранять «Альсвин» от чужаков. При отливе корабль прочно садился на отмель, но при самой высокой точке прилива да ещё и при хорошем ветре, корабль можно было вывести без большого числа людей просто по течению.

Арнхольм не мог знать, кто из его людей переживёт встречу с Игурдом конунгом, да и останется ли жив он сам, но хотел, чтобы уцелел добрый корабль, и его мастер-рулевой остался жив.

Из посёлков побережья Хоган сумел собрать двадцать пять человек для обороны Соснового холма, правда, в большинстве это была молодёжь или, наоборот, старики. Опытные воины – либо по походам, либо остались оборонять побережье.

Получалось, что с воинами этта Арнхольма в Сосновом холме набиралась даже не сотня человек. Сколько их будет у Игурда конунга? Три сотни? Четыре?

Можно только гадать. На все вопросы ответы даст только время.

* * *

К обеду следующего дня всё начало меняться. Первое, что заметили караульные, а потом увидели и все – столбы дыма далеко по побережью на северо-востоке. Тревожные лица всматривались в горизонт, но все молчали, понимая, что творится где-то там сейчас. Горят посёлки, разграбленные теми, кто пришёл с моря. Там гибнут люди, там остаются горящие развалины и плач, и горе...

О, Игурд конунг, что же ты творишь?

А потом вернулась конная разведка с берега реки, и окончательно были закрыты ворота усадьбы Сосновый холм. Теперь все, кто остались тут, либо погибнут, либо выживут чудом. С берега принесли вести: в реку вошли чужие корабли!

– Сколько? – практически в один голос спросили и хёвдинг Инвальдр, и его старший сын. Как ещё Арнхольм удержался и не спросил о том же?

Воин, уставший от гонки верхом, перевёл глаза с хёвдинга на Хогана и обратно, сглотнул сухим горлом и показал две раскрытых ладони, а потом добавил:

– Я сам считал... Точно столько!

– Десять кораблей! – выдохнул Хоган тревожно.

– Сотни четыре... – негромко добавил Арнхольм.

Да, а их тут даже сотни нет... Они, конечно, за стенами, и Игурду придётся их штурмовать, лезть через ров, а потом брать палисад или ломать ворота, а может, одновременно и то, и другое, но... Превосходство в числе, конечно, всё равно на стороне Игурда.

– По местам все и глядите в оба! – громко распорядился хёвдинг и встретился глазами с Арнхольмом. – Вот он и появился, как мы и ждали...

– Да, хёвдинг, появился.

– Ну, что ж, будем встречать незваного гостя.

Хёвдинг собирался отвернуться, но Арнхольм остановил его вопросом:

– У тебя моя вещь с весны осталась, хёвдинг, не хочешь ли вернуть мне её назад, господин?

Инвальдр озадаченно нахмурился, думая, переспросил негромко:

– Твоя вещь, говоришь? У меня всё твоё осталось, с чем ты пришёл сюда. И пока никто не требовал ничего обратно. Что же ты хочешь вернуть? Своих лошадей? Поклажу?..

Но Арнхольм перебил его:

– Мой короткий меч.

– А-а, – хёвдинг кивнул, – я ждал, что ты о нём спросишь. Конечно, я отдам его тебе обратно.

– Буду рад, хёвдинг, очень рад. Думаю, нам предстоит ещё бой в «стене щитов», а там короткий меч в самый раз, согласен?

– Согласен.

– Вот и хорошо.

Уже потом, когда короткий меч занят своё место на поясе справа, Арнхольм улыбнулся сам себе. Теперь всё своё он вернул назад, всё, чем дорожил. Теперь только будущее покажет, чем закончится всё.

Проходя к воротам усадьбы, он заметил Ингигерду и свернул к ней. Дочь хёвдинга выглядела встревоженной, но не напуганной, смотрела, поджав губы, на воинов у ворот. Потом глянула на Арнхольма.

– Что будет, Арнхольм?

– Скоро они будут тут. Их много. Их намного больше, Ингигерда. Прошу тебя, когда они пойдут на штурм, не будь тут, найди какое-нибудь место, самое глубокое, самое тёмное... какой-нибудь подвал... и спрячься... Слышишь меня? Спрячься и не выходи, пока всё не закончится. Прошу тебя.

– А что потом? – Она вызывающе вскинула подбородок и сверкнула синими глазами. – Что будет потом? Всех убьют, всё сожгут, что я буду делать одна? А? Куда я пойду? Что я буду делать без тебя, без матери и отца, без Хогана и Висмунда – без всех?

– Ты будешь жить...

– Кем? Чьей-нибудь рабыней? Ну уж нет!

Арнхольм только вздохнул, понимая, что спорить с ней бесполезно, она – дочь хёвдинга, упрямая и сильная, несмотря на то, что ещё молодая.

– Ингигерда? – госпожа Гейрид позвала дочь от дома, и та, подхватив ведро с водой, пошла к матери.

Арнхольм проводил свою невесту взглядом и невольным движением сжал в кулаке амулет – молоточек Тора. Глупая! Глупая самоуверенная девчонка, как ты не понимаешь, что здесь может случиться!

Что здесь будет твориться, когда сюда ворвутся воины Игурда! Он ненавидит хёвдинга, неужели он пощадит его дочь? Его сыновей? Ладно, Хоган, он – воин, он дорого отдаст свою жизнь, а Висмунд? Что будет с ним? Госпожа Гейрид, остальные женщины из посёлка... Ничего хорошего не будет. И надеяться не на кого. Сейчас каждый хёвдинг на участках своего побережья будет держать оборону, каждый сам за себя. Объединить войска и ударить разом будет некому.

А значит, Игурд конунг возьмёт всё побережье так и так, разбивая борги – крепости хёвдингов – последовательно. И когда Аймунд конунг вернётся, вся земля его будет опустошена и разграблена. Это, конечно, приведёт к войне, но сможет ли Аймунд конунг после такого бросить вызов и оказать достойное сопротивление? Сможет ли отомстить за подлость сопернику? Этого Арнхольм и все в Сосновом холме уже, наверное, и не узнают.

Уже к вечеру у стен Соснового холма появились первые люди, разбивали лагерь, начали жечь костры, а в темноте костров этих стало уже столько, что звёзды померкли в густой ночной черноте.

– Ого! – невольно вырвалось у Хогана, стоявшего на стене крепости.– Их больше, чем мы думали.

– Они нарочно жгут столько костров, чтобы мы думали, что их там больше, чем есть на самом деле. – Хёвдинг стоял рядом с сыном и тоже смотрел на огни костров. – Узнаю Игурда. Он всегда таким был... Любит это. Побольше кораблей, побольше костров... Завтра переговоры устроит и запугивать будет. Вот увидишь.

Арнхольм тоже стоял рядом с хёвдингом и тоже смотрел вниз на расположившийся лагерь конунга – своего дяди. Да, хёвдинг всё правильно говорит, Игурд такой и есть. Он не только запугивать завтра будет, он ещё любит и насмехаться, и обзываться. Знает, что многих это злит и выводит из себя. А накануне битвы это важно, сохранил ли противник самообладание или нет.

Интересно, догадывается ли Игурд конунг, что его племянник здесь? Если узнает, завтра Арнхольм получит от своего дяди свою часть насмешек и ругательств. Опять про его мать-рабыню вспомнит? Всё вспомнит. И украденный корабль, и переманенных к себе людей, и предательство, и Ингигерду – дочь хёвдинга... Всё! И будет надеяться, что Арнхольм разозлится и наделает глупостей. Завтрашний день всё покажет.

– Ночью они не пойдут. Он и так знает, что их больше, – хёвдинг говорил негромко, но и Хоган, и Арнхольм всё слышали. – Завтра. Они пойдут завтра. Я хочу, чтобы вы выспались и были очень внимательны. Они будут брать стены. И, скорее всего, разделят силы. Одна часть будет брать стену и ров, а вторая – штурмовать ворота. Это будет главное. Стена – для отвода глаз, и чтобы наши силы разделить. Надо быть и там, и там. – Хёвдинг говорил, не глядя на них, всё время он смотрел на мерцающие огни костров в лагере конунга Игурда. Потом обернулся и в свете факелов на стене посмотрел в лица сына и Арнхольма, добровольно пожелавшего воевать на их стороне. – Это будет завтра! Готовы ли вы?

– Конечно, отец! – С готовностью кивнул Хоган.

Хёвдинг Инвальдр перевёл взгляд на Арнхольма, и глаза их встретились. Он ждал ответа и от него. Но сын конунга сказал совсем не то, что от него хотели услышать:

– Я боюсь за неё... Хёвдинг, я не хочу, чтобы твоя дочь попала в руки воинов Игурда.

Хоган усмехнулся, да, ответ Арнхольма его удивил, зато хёвдинг ничем не выказал своего удивления, даже бровью не повёл, просто сказал неторопливо:

– Ты должен думать не о ней. Тобой должна двигать голова, а не сердце, рассудок, а не чувства.

– Я понимаю, я всё это понимаю, но не могу не думать о ней. Игурд не пощадит её. Он будет мстить и тебе, хёвдинг, и мне. Он знает о ней...

– Не бойся. Ингигерда останется с матерью. Тебе сейчас нужно думать про другое.

Арнхольм несколько раз согласно кивнул на слова хёвдинга, но сердце его этим не успокоилось. «О, боги, храните меня и её... И вы, норны, не обрежьте нить жизни моей раньше, чем обрежете нить её жизни... Не дайте мне узнать, что значит жизнь без неё... Ох, Ингигерда...»

Какая-то ночная птица тренькала в ветках сосен, ночь, тихая и безветренная, проходила мимо. Дружинники спали прямо тут, на стене, завернувшись в плащи. Горели с треском факела, и Арнхольм не торопился уходить, всё продолжая смотреть на лагерь Игурда конунга.

Что будет завтра? Что ждёт их всех?

Один из воинов рядом спал неспокойно, всё что-то говорил во сне. Что ему снилось? Завтрашний бой? Собственная смерть?

Со спины тихо подошёл Хоган, встал за плечом.

– Что думаешь? – спросил негромко.

– А что тут думать? – Арнхольм ответил, не оборачиваясь. – Главное – удержать ворота...

– Ты будешь воевать со своим дядей. Он этого не простит.

– Да уж... Твоему отцу обиду он помнил годы.

– Но ты-то – племянник! Может... – Но Арнхольм не дал Хогану договорить, перебил, чуть повысив голос:

– Я уже выбрал сторону! И не собираюсь её менять!

Хоган хмыкнул на его слова и помолчал немного, раздумывая, потом снова заговорил:

– Завтра нам предстоит сражаться плечом к плечу... Как боевым товарищам, как... братьям.

Арнхольм медленно повернулся к нему и в свете факелов всмотрелся в его лицо. Хотелось знать: серьёзен ли Хоган? Серьёзен. Ни тени улыбки, ни намёка на насмешку. Да, он – настоящий сын хёвдинга, и да, он – брат Ингигерды.

Арнхольм сам улыбнулся, глядя Хогану в глаза.

– Я рад, что буду с вами против Игурда. И рад, что ты будешь рядом и, в случае чего, прикроешь мне спину. Если тебя беспокоит прошлое и то, что между нами было тогда, я понимаю тебя. Ты боялся за отца, ты переживал за сестру и беспокоился за свой Сосновый холм. Всё правильно. Я пришёл сюда с ложью, и ты имел право ненавидеть меня. Теперь я пришёл открыто и буду сражаться за вас, мои люди и я, мы все будем сражаться за вас. За тебя, Хоган, за твоего отца, за неё, за ваш Сосновый холм...

Хоган какое-то время молчал, ошеломлённый прямыми и честными словами Арнхольма, он и сам хотел много, что сказать, вспомнить прошлое, пережитую зиму, но Арнхольм опередил его. И все слова вдруг куда-то пропали. Что говорить, когда этот Арнхольм предупредил его? И Хоган смог сказать лишь одно:

– Ты – настоящий сын конунга.

Арнхольм кивнул, принимая эти слова, и протянул руку для того, чтобы Хоган пожал её, забыв обиды прошлого, забыв всё, что стояло между ними. И Хоган принял его рукопожатие.

– Хвала Тору! – воскликнул Хоган. – Если завтра нас убьют, в Вальгалле я хочу пировать рядом с тобой!

Арнхольм улыбнулся этому неожиданному признанию. Вот так вот, оказывается. Никогда заранее не знаешь, где что-то найдёшь, а где потеряешь.

Глава 8

Игурд конунг выглядел внушительно, даже будучи не на коне. Он стоял, прямой и уверенный, в окружении своих ярлов, высокий и широкоплечий. И тяжёлый походный плащ на плечах, падающий до земли, делал его ещё более высоким и широким с виду. Сверкающая кольчуга, золотые браслеты на руках, два меча на поясе, начищенные сапоги до колена.

Молодой воин рядом держал в руках его шлем с красивыми крыльями. А за спиной стоял знаменосец со стягом самого Игурда – чёрным вороном с раскрытыми крыльями. Один из воронов Одина – его постоянных спутников. Рефан – «ворон» – всегда сопровождал Игурда во всех походах.

Арнхольм знал, что этого ворона вышила жена Игурда, ещё когда была жива, давно, очень давно. Она умерла при родах, так и не родив Игурду сына, сама умерла и ребёнок её тоже. А Игурд так и не женился больше, а знамя это всегда с собой во все походы брал и верил, что, пока оно рядом, победить его невозможно.

Оно и сейчас было рядом, как раз за его спиной. Тяжёлое полотнище слабо покачивалось на ветру, и казалось, что ворон на вышивке живой, вот-вот махнёт сильнее чёрными крыльями и взлетит к небу. Что же, Игурд верит, что ему благоволит сам Один?

– Здравствуй, Инвальдр! Прости, мира твоему дому не пожелаю! – первым с насмешкой заговорил незваный гость, остановившись напротив ворот Соснового холма.

Летнее солнце сверкало на кольчугах, шлемах и наконечниках копий воинов, стоявших плотно за спиной своего конунга. Сколько же их было! Как много их было!

– Здравствуй и ты, Игурд! Давно не виделись! Ты теперь конунг? Высоко же ты взлетел, как твой ворон на флаге! – отозвался со стены крепости хёвдинг, смотрел невозмутимо и спокойно на войско соперника сверху.

Рядом по бокам от него стояли Хоган и Арнхольм, Асольв Медведь и воины из дружины. Порывался на стену и Висмунд, Хоган еле-еле прогнал его вниз.

– А ты, я слышал, хёвдинг? Невысоко же поднялся ты, даже не ярл... так, у конунга вашего, Аймунда, на подхвате... Да, братец... Не густо!

– Может, и не густо, да что-то тебе от моего места покоя нет. Завидуешь, что ли? Ты – конунг, зачем тебе тягаться с хёвдингом? Вон, – дёрнул головой за спину, где на горизонте поднимались чёрные столбы дыма от пожарищ, – ярлы твои берег наш грабят, а ты сюда пожаловал. Зачем? Думаешь, у меня тут серебра накопилось, что на всех твоих людей хватит?

– А вот возьму твою крепость, и посмотрим, сколько серебра ты скопил за свою жизнь честно и нечестно – тоже.

– Ты меня в нечестности, что ли, обвиняешь? – Хёвдинг Инвальдр усмехнулся. – Это где ж это я нечестным с тобой был?

– Ты знаешь, где! Я тебе рассказывать не буду!

Хёвдинг передёрнул плечами и ответил:

– Никогда я с тобой, Игурд, нечестным не был. Ты знаешь, да и люди, что в том походе были, это подтвердят...

– Люди?! – резко перебил конунг. – Это, какие такие? Все, кто выжили, все с твоего корабля! Что ж они против тебя говорить, что ли, будут? Не нужны мне такие свидетели!

– А кому ж ты тогда веришь? Твоих людей не осталось в том походе! Но живы их семьи, их сыновья... Не веришь мне, поговори с ними. Всю добычу я разделил поровну и честно, и твоим людям, и моим... Даже твоя Айрид твою долю получила. Я не обманывал тебя никогда, Игурд! Зачем ты пришёл сюда? И зачем людей своих привёл?

– Я не верю тебе, Инвальдр! Ты засел за свои стены и пытаешься сказать мне, какой ты честный? Да ты богам молился, чтобы я сгинул в том походе, а ты всё себе присвоил!

– Неправда это! – Голос хёвдинга стал чуть выше, а Арнхольм, уловив это, чуть нахмурился.

Ну что ж, Игурд предстал во всей своей красе. Вывести врага из равновесия – уже половина победы, он всегда так говорил. «Только держи себя в руках, хёвдинг... Не переходи этой грани. Оно дорого тебе обойдётся...»

– Неправда, говоришь? А что ж ты на этот берег сбежал? И со мной даже видеться перестал? Избегал, как тролля последнего, если ты честен передо мной?

– Да ты же сам не слушал ничего! Ничего и никого!

– И не собираюсь я тебя, лжеца, слушать! Тогда не слушал, и сейчас слушать не буду! Сегодня пусть говорят мечи и секиры! Я разнесу твою крепость, я убью твою семью, я отрублю твою голову и подниму её на копье, чтобы вороны клевали твои глаза! Слышишь, Инвальдр?! Я убью тебя! Я убью твою жену, твоих сыновей, твою дочь! Ты слышишь?! Инвальдр, ты слышишь меня?!

Хоган переглянулся с Арнхольмом и шепнул вопросом:

– Откуда он знает о сыновьях и дочери?

Арнхольм к этому времени уже стоял недалеко от Хогана и шепнул в ответ, как ни хотелось ему, конечно, говорить об этом:

– Я рассказал...

– Что ещё ты ему рассказал?

На этот вопрос Арнхольм только красноречиво пожал плечами. Конечно же, он рассказал всё, он же не знал, что затевает Игурд конунг. В первые дни, когда он вернулся в Еловую кручу, дядя буквально пытал его, желая знать о хёвдинге всё. И да, Арнхольм и рассказывал. Доверчиво и простодушно. Если бы знал заранее, чем всё обернётся, конечно, молчал бы.

– Зачем ты привёл столько людей, Игурд? Ты мог бы просто вызвать меня на поле в орешнике, и в поединке мы бы с тобой вдвоём сразились, и боги рассудили бы, кто прав – кто виноват! – прокричал конунгу со стены господин Соснового холма.

– Ну уж нет, Инвальдр! Время поединков прошло. Может, лет двадцать назад я бы ещё сражался с тобой в поле в орешнике, а сейчас – нет!

– Неужели боишься, Игурд?! И при своих людях об этом признаёшься?

– Я ничего не боюсь!

– Ты знаешь, сколько своих людей ты положишь здесь, под стенами моего борга? Я дорого отдам его тебе! А мы могли бы решить всё поединком! Ты и я! Только мы вдвоём!

– Один тебя порази, Инвальдр! Я не буду с тобой драться! Если только в бою! Если ты попадёшься мне...

– А зря! Если ты не хочешь сражаться за своих людей, думаешь, они захотят сражаться и умирать за тебя?

– Для этого я плачу им серебром! – ответил конунг, вскинув лицо вверх, к хёвдингу, и вскинул довольно резко.

Ага, Арнхольм на это чуть-чуть улыбнулся. «Вот и хёвдинг тебя немного поддел за живое, не всё только тебе одному...» Ну всё, теперь Игурд пойдёт другим путём...

– А это кто там рядом с тобой? А?! Племянничек мой? Предатель подлый! Что, Арнхольм, быстро ты сторону поменял!

– А я клятв тебе и не давал, дядя Игурд! – Арнхольм сделал шаг вперёд, приблизившись к краю бревенчатой стены. Смотрел на конунга прямо, без вины, а виноватым он себя и не чувствовал.

– Ах ты щенок... – процедил конунг сквозь стиснутые зубы. – Позор своего отца!

– Отца?! – Арнхольм аж дёрнулся, будто его ударили. Усмехнулся на слова коварного дяди. – Это ты говоришь мне о моём отце после того, как забрал мои земли и убил моих близких!

– Никого я не убивал! Они сами умерли, я тебе говорил!

– А мне и другое сказали! Что ты отравил их у себя дома!

– Кто тебе такое сказал?!

– Нашлись люди добрые!

Конунг усмехнулся, переступив на месте, что-то злое сорвалось с его губ, проклятье, наверное, а Арнхольм внимательно наблюдал за своим родственником. А потом прокричал ему сверху:

– Ты и меня бы убил рано или поздно! Скажешь, нет?!

– Нет!! – Игурд конунг вскинулся раздражённо.

– Ты меня сюда за этим и отправил, чтобы меня убили здесь! Чтобы я тебе не мешал! Ни земли мои захватывать, ни людей моих к себе переманивать! Ведь так, дядя Игурд? – Арнхольм громко хмыкнул, чтобы его и под воротами крепости слышно было. – Только я живой остался!

– Да лучше б тебя убили, чтобы позора твоего не видеть! Предатель! Позор всему роду! Мне стыдно, что ты – мой родственник! Что у нас с тобой одни предки, одна кровь! Хотя нет... – Игурд конунг оскалился, торжествуя, будто нашёл всему объяснение: – Нет, дорогой мой, твоя кровь разбавлена кровью рабыни. Говорил я твоему отцу, что путнего ничего из тебя не будет! Кого может родить рабыня? Только раба! Арнхольм, ты – раб! И поступки твои, как у жалкого раба! Ты – вор и обманщик! Ты украл мой корабль! Ты переманил обманом моих людей! Чем ты им заплатил? Обещаниями? Сладкими посулами? Что ты им можешь дать, ты, щенок безродный, рабский сын! Ублюдочное племя! Позор тебе и тем, кто рядом с тобой! Я убью тебя! Я найду здесь твою девку, я сам поимею её, а потом отдам своим воинам... Я выпотрошу её, как селёдку, слышишь?! Ты слышишь, Инвальдр, я убью твою дочь! Я убью её! Убью твою жену! Убью всех, кто в твоём борге, слышишь?! Убью твоих рабов! Убью твой скот! Убью твоих собак! Я весь дом твой превращу в пепелище, чтобы имя твоё все забыли! Я даже сосны твои вырублю и сожгу, чтобы здесь ничего не осталось! Ты слышишь меня?! Вы все, вы слышите меня?! Я убью вас всех здесь! Всех до единого! Каждого, кто находится сейчас за стенами и на стенах! Убью! Убью вас всех!!!

Он резко обернулся к тому воину, что держал его шлем с крыльями ворона, и, выхватив его, надел на голову, давая понять, что разговор окончен. Из-за спины его раздался глухой, рвущий сердце рёв рога. Войска конунга задвигались, перестраиваясь и делясь на три колонны. Началось!

Арнхольм невольно переглянулся с Хоганом. Липкий страх и волнение пробежали по спине мурашками, добрались до затылка, и за рёбрами похолодело враз. О, Тор, дай пережить этот день!

Да, своими словами Игурд конунг нагнал страху на всех. Такого наобещал каждому тут, что, кого Арнхольм ни видел, все выглядели растерянными будто. Да уж, растеряешься от таких обещаний. Игурд своими последними словами всех здесь запугал и разозлил, и себя в первую очередь разозлил. Вот уж, кому не позавидуешь, кто сейчас окажется на его пути – сметёт, как берсерк в яростном исступлении. Ох, Тор...

Три колонны воинов Игурда конунга пошли каждая в своём направлении. Две на стены слева и справа от ворот, а третья – самая многочисленная – на ворота.

А они-то ожидали, что Игурд разделит войска на две части, но не на три! Это значит, что часть людей с ворот придётся перебросить на стену, туда, где атаки не ждали. Вот же незадача!

Арнхольма и его людей ещё изначально хёвдинг планировал оставить на стене, встретить атаку там. И сейчас, пока воины конунга подходили ко рву борга, пока завязли, преодолевая его, Арнхольм остался на воротах. Он уже успел натянуть тетиву на свой боевой лук и надеть перчатку и кольца на пальцы, чтобы не порезать их о натянутую струной тетиву во время выстрелов. У него было немного времени, да и жаль, что запас стрел совсем небольшой. Но, может, у него всё же получится сделать то, что он задумал. Может, хватит времени и стрел...

Первой же стрелой в горло он сразил воина, самого быстрого в ряду, он всех обогнал, всех товарищей своих за спиной оставил, торопился в атаку, а щитом вовремя не прикрылся, не ожидал, видно, что со стены и из лука встретить могут. Осел под ноги других, и его тут же, перешагнув, оставили за спинами. Но не этот воин был целью Арнхольма, нет, совсем не он.

Он выцеливал знаменосца с рефаном Игурда конунга. А вот и он! Далековато стоит, да и другие закрывают его пока. Первая стрела, пущенная в знаменосца, прошла чуть боком, не задев его, и Арнхольм выругался. Поторопился, раньше времени отпустил тетиву. Вот же... Ладно! Жаль стрелу, зря потерял только...

Вторую он выцеливал более тщательно, долго и терпеливо ждал, когда знаменосец раскроется и подставит горло. Грудь в кольчуге, не возьмёшь, на голове шлем, щита нет, но он ему и не особо-то нужен. Ему в бой самому не лезть. Главное – рядом быть, чтобы ворона все видели и верили в победу конунга.

А воины уже через ров перебрались, передавали друг другу на вытянутых руках длинные, сколоченные уже здесь за эту ночь лестницы. Ого! Вот это да! Ну и ждёт их битва, однако! Самая последняя битва в жизни!

Стараясь меньше обращать внимание на то, что делается внизу, под стенами крепости, Арнхольм дождался момента и спустил стрелу, чувствуя удар тетивы по левой руке, по запястью. Но там перчатка, не страшно! Зато удачно получилось! Хвала Тору!

Стрела попала в глазницу знаменосца, точный получился выстрел. Как не сказать тут о везении? Архольм даже улыбнулся, видя, как завалился убитый знаменосец, а с ним и рефан. Вот твоя удача, Игурд! Ищи другого, кто поднимет твоё знамя!

А сам, придерживая тул со стрелами, метнулся по стене к своим воинам, оставляя ворота за спиной. Теперь там остались сам хёвдинг и его дружина во главе с Асольвом Медведем. Хоган ушёл дальше по стене встречать атаку третьей колонны.

Прибежал вовремя. Его этт уже вступил в бой! Первые лестницы приставили к стене. Арнхольм вскинул лук и прицелился. Теперь уже всё равно, в кого, других лучников он пока не видел, иначе они померялись бы с ним в меткости. Может, ещё не подошли? Не мог Игурд конунг в свою армию вообще лучников не взять, хоть и не уважал их как воинов, а зря. Правда, по одному хотя бы на каждый свой корабль всегда старался брать.

Арнхольм выцеливал воинов конунга сверху, старался брать таких, чтоб сразить наверняка, чтоб стрелы зря не тратить. Таких, кто пренебрегал или не торопился щитом прикрыться, кто вбок смотрел и не видел стрелы, летящей со стороны, кто не успел бы отбить её мечом или на щит принять.

Один! Второй! Третий...

Его воины рядом уже столкнулись с поднимающимися по лестницам воинами Игурда конунга, а Арнхольм всё посылал смертоносные стрелы вниз, с высоты стены. Пока тул не опустел. Вот жалость-то!

Сколько же врагов уже на его счету? Эх!

Привычным телу движением упёр лук в ногу и, чуть согнув его, быстро снял тетиву, потом перчатку, кольца – всё это спрятал в кожаный кошель на поясе. Всё! Теперь настала пора браться за меч.

Арнхольм выдернул Улыбку Тора, длинный меч, чуть шурша, покинул выстланные овчиной ножны. Ну всё!

Страха почему-то не было. Странно. Вспоминался первый бой, в котором он получил от отца золотой браслет. То был страшный бой. Они столкнулись один на один с врагом в «стене щитов» и сражались до позднего вечера. Никто не хотел уступать друг другу, а силы были почти равными. Это было тяжело, и усталость тогда валила с ног больше воинов, чем кровавые раны. Победителя тогда так и не проявилось, они просто разошлись на свои стороны, а утром уже договорились о мире.

Вот в том бою Арнхольму было по-настоящему страшно, он возвращался в него в кошмарных снах и просыпался в холодном поту. А здесь почему-то не было страха. Почему? Может, потому что понимал, что победителями они не будут, им не выстоять против Игурда и его мощи. И он уже смирился? Так, что ли? Он – Арнхольм Везучий? Смирился с поражением?

Их больше в четыре раза, как минимум. Это значит, что на каждого их воина здесь, в Сосновом холме, приходится четыре воина конунга. Арнхольм уже сейчас убил больше из лука, облегчив задачу остальным. Он усмехнулся, думая об этом.

Крутанул в руке Улыбку Тора, разминая запястье. Да, добрый меч уже соскучился по хорошей битве. Он больше года пролежал без дела в сундуке ярла Равна Яртанссона. Рядом появились на краю стены палисада берёзовые жерди лестницы, на ветерке белоснежно лохматилась чешуя берёзовой коры. Глаза выхватили её и запомнили почему-то.

Воин из этта – отряда Арнхольма – тяжёлым пинком сбил лестницу вниз, пока по ней ещё никто не успел забраться на верх стены.

Пока они ещё держались. Успевали отражать атаку, отбивая тех, кто поднимался, но воины конунга упрямо ползли вверх, сменяя друг друга. Падал, сражённый мечом или секирой один, а вместо него появлялись двое, трое. Упрямые, злые, они сыпали проклятьями и ломились вперёд и вверх. Воины Арнхольма уставали, а враги внизу ждали своей очереди и не бросали затеи подняться.

Сколько это будет продолжаться? До вечера? Где предел их сил? Где предел сил и воинов Арнхольма? Стоит погибнуть одному-двум, и на стене появится брешь, в которую и хлынут воины конунга.

Как же их много! Как хорошо они вооружены! Как слаженно они действуют!

Где-то дальше по стене убили одного из воинов Арнхольма или ранили – не поймёшь! – и сразу же на стену поднялись двое. Послышался звон мечей и глухие удары по щитам. Ну вот и завязалась стычка накоротке. Сколько ещё сумеют они продержаться, пока не настанет момент покинуть стену и отойти к воротам?

Ноги сами понесли его туда. Точно! Это Торстен. Тяжёлое копьё попало ему в шею, и воин хрипел, умирая в луже крови. Но трое воинов выступили против забравшихся на стену врагов, встав плечом к плечу, выстроив свою маленькую «стену щитов». Закрывшись щитами внахлёст и выставив мечи, троица оттесняла воинов конунга Игурда к краю палисада. Места на стене было совсем немного, и противник вынужден был отходить назад.

Арнхольм влился в «стену» из щитов слева, со стуком ударяясь щитом по щиту своего воина, накрыл его краем. Теперь их четверо! А за спинами противника появился ещё один воин, забравшийся на стену под их прикрытием. Теперь их четверо против троих. Кто кого?

Хальфдан, стоявший справа от Арнхольма, улыбнулся господину выщербленной улыбкой и подмигнул. Их маленькая «стена щитов» двинулась вперёд. Эх, жаль, Арнхольм не успел заменить свой длинный меч на короткий. А сейчас уже поздно...

Воины конунга тоже построились небольшой стеной, прикрывали себя и друг друга щитами.

– Держитесь! – крикнул один из воинов в ряду Арнхольма.

И они столкнулись с глухим деревянным стуком со щитами противника. Упёрлись, стараясь оттеснить врагов назад, но и те старались всеми силами держаться и не отступать.

Хальфдан тыкал своим мечом снизу, под щитом, пытаясь достать хоть кого-то из врагов в ноги, но это не удавалось ему. Какое-то время они все просто переталкивали друг друга щитами, отчаянно ругаясь, сопя и пыхтя, пока один из воинов конунга не опустил щит ниже, чтобы ударить из-за него секирой.

Этим-то и воспользовался Арнхольм, он сам быстро опустил свой щит и поймал противника на замахе, сумел ткнуть лезвием длинного меча в образовавшуюся брешь и даже почувствовал, что попал куда-то под мышку. Хорошо, что воин этот был без кольчуги, лишь в простом кожаном доспехе, иначе удара бы большой силы не получилось, металл кольчуги при таком выпаде смягчал его.

Почувствовав, что достал врага, Арнхольм сделал резкий выпад всей тяжестью тела, и лезвие Улыбки Тора пробило грудь чужого воина, ломая рёбра и проходя ещё глубже. И тут же сам спрятался за щит, чтобы и его самого не поймали на встречном приёме.

Ну вот, теперь их на одного будет меньше!

Смертельно раненый воин конунга глядел огромными глазами в лицо Арнхольма, но тело его уже не слушалось. Секира выпала из ослабевших пальцев, грохоча по деревянному настилу стены, да и сам воин осел под ноги своих товарищей. Этим и воспользовались воины Арнхольма, бросились вперёд всей стеной. Теперь их было четверо против двух! Они опрокинули противника своей мощью и перевесом в силе, разбили их «стену щитов» и увлекли этих двоих в одиночные поединки.

А в это время ещё один мечник поднимался на стену, и Рагн сбил его вниз ударом щита в лицо. Высота стены была небольшая, если он не наколется на копья или мечи своих же товарищей, то, может, и останется жив.

Арнхольм обернулся. Его воины уже прикончили тех двоих, и Оролф, из всех их выделяющийся силой и ростом, сбрасывал тела убитых врагов на головы поднимающимся людям конунга. Снизу кричали и сыпали проклятьями, поминая троллей и Локи – бога хитрости и коварства. А вы как хотели?!

Он обернулся на хрип и увидел того воина, что смертельно ранил Улыбкой Тора. Он был ещё жив, кровь текла из его горла на подбородок и шею, пузырилась. Он уже не мог подняться, но ещё полз куда-то. Арнхольм нахмурился, понимая, куда. Он тянулся пальцами к рукояти своей секиры. Конечно! Он хотел умереть с оружием в руках, как настоящий воин, чтобы валькирии – славные дочери Одина – забрали его душу в Вальгаллу, где он будет пировать за одним столом с героями прошлого.

Арнхольм преодолел разделяющее их расстояние и ударом ноги подпнул секиру под руку сражённому самим же врагу. Пальцы сомкнулись на деревянной рукояти боевого топора, воин глянул на Арнхольма с благодарностью в серых глазах, а потом прошептал с хрипом:

– Боги вернут тебе за это...

Арнхольм лишь молча кивнул, думая о том, что и сам не знает, как будет умирать. Найдётся ли хоть кто-то из людей Игурда, кто сделает это и для него? Сможет ли он сам умереть достойной смертью воина, чтобы там встретить этого человека?

Хальфдан добил его ударом меча в горло, а потом тело и его Оролф сбросил со стены, как и все тела поверженных врагов до этого.

В ветвях сосен где-то за стеной раскричалась сорока, и крик её на фоне того, что происходило, был таким нелепым до боли. Весь мир жил себе, солнце светило, а по небу плыли облака... А люди убивали друг друга и за ради чего? Мести? Злобы и ненависти? Многолетней обиды? Зачем всё это? Для чего?

Будь ты проклят, Игурд конунг! Порази тебя Тор!

А воины конунга всё лезли и лезли на стену, пытаясь прорваться вперёд, но этт Арнхольма держал свой участок стены надёжно. Интересно, как там дела обстоят на воротах у хёвдинга и у Хогана на его части стены? Держатся ли они?

Особенно жарко сейчас, должно быть, на воротах! То, что происходит сейчас на стенах – только для отвлечения сил, главное для Игурда конунга – войти в ворота Соснового холма. Потом его люди устроят резню. Он же это обещал всем здесь? Всем до последнего раба и даже до последней гончей хёвдинга...

Арнхольм с высоты стены рассматривал шевелящуюся массу воинов противника, старался глядеть вдаль, до ворот, всё силился увидеть, поднял ли кто знамя конунга с изображением ворона.

Если Игурд увидит, что флаг его повержен, он обязательно найдёт нового знаменосца. Он не допустит, чтобы рефан его не реял на ветру, поднимаясь над головами его воинов, не позволит, чтобы он бесславно лежал на земле.

И стрел больше нет!

Как ни силился, как ни старался, знамя конунга Игурда он так и не разглядел, правда, были небольшие знамёна его ярлов: волки, драконы, змеи... И среди них знамя Равна Яртанссона – военный корабль на волне с полным ветра парусом!

Какая удача! Можно встретиться с обидчиком в бою и освободить свою землю от незаконного правителя.

Арнхольм аж усмехнулся своим мыслям. Столкнуться в бою с ярлом? Да, это было бы здорово! Но ярл вряд ли сам полезет на стену...

Сколько ещё он метался по стене вместе со своими воинами, сбивая врагов с палисада, уже и руки дрожали от усталости, и в горле пересохло от жажды! Да и солнце прошло по небу огромный путь. Колесница Суль стремительно везла солнце к другому краю горизонта.

А потом со стороны войск Игурда конунга протрубил рог, хрипло и надорвано, будто с болью, и воины от стен, забирая раненых товарищей, потянулись назад, к своему лагерю.

Арнхольм наблюдал за ними и чувствовал, как его качает от усталости. Неужели всё на сегодня? Неужели этот день они выстояли? Неужели ни один воин Игурда не проник за стены Соснового холма?

Хвала тебе, Тор!

Ты подарил нам ещё один день!

Глава 9

Уже вечером, когда всё немного успокоилось, когда были собраны раненые и убитые воины, когда по стенам уже стояли караульные, а солнце уже закатилось, хёвдинг собрал за столом воинов своей дружины, сына Хогана и Арнхольма. Остальные воины, кто уже поел, отдыхали после тяжёлого дня.

– А где Висмунд? – спросил хёвдинг Инвальдр озабоченно.

– Кто ж его знает? – ответила госпожа Гейрид. – Где-то на дворе, наверное... Он же весь день на стену так и лез, не удержать было! Негодный мальчишка!

– Да, я тоже его гонял... несколько раз даже. Он над воротами всё торчал, потом ко мне на стену поднимался. – Хоган глянул на Арнхольма и спросил: – У тебя он не был сегодня?

– Я не видел.

Да и было ли ему до этого? Он больше за стену смотрел, чем по сторонам, может, Висмунд и был рядом, да только Арнхольм его не заметил. А Хоган продолжил:

– Ты знаешь, с каким восторгом он глядел, когда ты знаменосца у них подстрелил? Я думал, он прыгать начнёт от счастья, будто сам в него попал!

– Да? Я его даже не видел, если честно. – Голос Арнхольма был негромким, он выдавал предельную усталость пережитого дня.

Из своего этта Арнхольм потерял троих, да и раненые были. Если честно сказать, для целого дня в обороне это ещё немного. Хоган потерял больше: у него отряд был из менее опытных воинов, и с тех, кого собрали по посёлкам, это мужчины из ополчения, в основном молодёжь и старики. Чему тут удивляться? Главное, что свою задачу они выполнили и стену удержали, не пропустив через неё силы Игурда конунга.

– И что ты так взъелся на этого знаменосца? – продолжал задавать вопросы Хоган. – Дался он тебе!

Арнхольм хмуро глянул на Хогана исподлобья и ответил негромко:

– Игурд верит, что пока его знамя рядом, пока оно на ветру, победить его нельзя...

Он пожал плечами, будто говоря: «Вот поэтому-то...» А сам всё высматривал за столом Ингигерду и не находил. Где она? Куда делась? Почему мать её здесь, а её самой нет?

– Да, я тоже это от него слышал. Оно старое, это знамя... В морские походы он его не брал, иначе бы потерял тогда... Да, этого ворона ему Айра вышила, вместе с заговором вышивала. Пока вышивала – молчала, за него в уме молилась. Это он мне как-то рассказал, похвалился... – добавил к их разговору Инвальдр хёвдинг.

– Ого! – невольно вырвалось у Хогана.

– Было в ней что-то... Я её боялся... – неожиданно признался хёвдинг. – Я даже встречаться с ней не хотел, долю его добычи ей с другими отправил... Она, мне говорили, злилась очень, что я признал его погибшим, что бросил его искать, проклинала меня сильно... ничего брать не хотела... И ворон этот, – Инвальдр взмахнул ладонью, не зная, как выразиться словами, – на ветру у неё... был тогда...

Повисло молчание в зале большого дома, все, кто за столом сидели, задумались вдруг, а хёвдинг проговорил, выражая, наверное, общие мысли:

– Она его вымолила... у Хель назад выпросила... Он своё знамя любит и верит в его силу, это точно.

– Может, поэтому сегодня и проиграл, что знаменосца убили? Знамя упало! Он поздно заметил, надо было другого человека найти... – Хоган говорил, чуть нахмурив брови после услышанного от отца.

И все опять молчали, слышно было лишь, как трещат дрова в очаге, да возятся гончие у огня, вычесывая блох.

– А завтра что будет? – спросил кто-то из воинов дружины хёвдинга.

– Вот завтра и увидим! – отрезал Инвальдр.

Все снова молчали, а Хоган спросил о том, что не давало ему покоя, что он в голове молотил весь вечер:

– Что он кричал такое... – Глянул в лицо Арнхольма. – Он назвал тебя вором. Что ты у него украл?

Арнхольм устало выдохнул чуть слышно, да, слова Игурда конунга слышали все, что уж там. А потом он, конечно же, спросит про мать? Это же он тоже слышал.

– «Альсвин...» – ответил коротко.

– Ты украл у него корабль? А команда? Твои люди?

– Это – люди моего отца, и они поддержали меня, а Игурду никто из них клятвы не давал, сейчас они служат мне, делают то, что я говорю, и умирают за меня! – ответил твёрдо Арнхольм.

Хёвдинг, выслушав его ответ, согласно кивнул, а Хоган задал ещё один вопрос, который Арнхольм от него и ждал:

– А мать твоя, она, и правда, рабыня?

Арнхольм прикрыл глаза с предельной усталостью и проговорил негромко:

– Когда я родился, она уже не была рабыней, отец дал ей свободу и женился... Она была пленницей из саксов.

Хоган почему-то глянул на отца, будто ждал от него каких-то пояснений всему услышанному, и хёвдинг сказал в ответ на красноречивый взгляд старшего сына:

– Когда мы общались с конунгом, женой его ещё была Эста – дочь конунга Арла и мать Гутреда Безотцовщины. Потом, я слышал, он вернул её отцу как бездетную... – Инвальдр усмехнулся. – А она взяла и сына родила. – Улыбнулся хёвдинг в бороду.

– Гутреда?

– Гутреда!

– Это потому он Безотцовщина?

– Потому и Безотцовщина. – Хёвдинг кивнул.

Может, от усталости, может, от каких-то внутренних сомнений, Арнхольм промолчал и не стал говорить о том, что рассказал ему сам Гутред Безотцовщина, о том, что они – братья по отцу. Время для этого ещё не настало, да и настанет ли?

– А где Ингигерда? – спросил сам, ему, во-первых, сильно хотелось сменить тему разговора, а во-вторых, Арнхольм переживал, не видя дочери хёвдинга за общим столом.

– Она с ранеными... – ответила на его вопрос госпожа Гейрид. – Я звала её, но она сказала, поест позже, одна... Она там помогает, то воды подать, то повязку наложить...

Арнхольм на эти слова нахмурился. Да, они весь день на стенах, но для них на сегодня всё закончилось, а для некоторых всё только начинается. И его любимая там, с теми, кому нужна сейчас помощь. Она видит сейчас кровь и страшные раны, и смерть где-то рядом с ней.

Арнхольм поднялся из-за стола, собираясь найти её, свою невесту. А он-то с надеждой подумал, что мудрый хёвдинг всё же убрал дочь из Соснового холма, отправил её подальше, а она тут... И совсем не щадит себя...

Но выйти на улицу он не успел: в зал влетела перепуганная Ингигерда, закричала, переполошив всех:

– Висмунда... Висмунда подстрелили!

Все тут же бросились на двор, несли с собой зажжённые лампы и горящие факелы. Причитала чуть слышно какая-то из домашних рабынь.

На вечернем небе уже начали зажигаться звёзды, в сгустившихся сумерках двор казался каким-то чужим и на удивление маленьким. У горящего костра топтались местные дружинники, а у стены и на ней сверкали огоньки факелов.

Арнхольм в толпе домашних протиснулся к Ингигерде, нашёл её руку и спросил негромко:

– Что случилось?

Ингигерда ответила шёпотом, не поднимая лица навстречу:

– Я и сама ничего не знаю... Прибежал один из воинов со стены... Закричал... О, Фригг, я так боюсь... Что же будет, Арнхольм?

Он притянул дочь хёвдинга к себе и обнял за плечи, в темноте коснулся губами виска. Что толку сейчас гадать?

У стены все столпились вокруг младшего сына хёвдинга, кто-то сидел рядом с ним, а потом и госпожа Гейрид завозилась с сыном.

– Света! Дайте больше света!

При свете факелов стало хоть что-то видно. Висмунд лежал на боку неподвижно. Арнхольм нахмурился, заметив белое оперенье стрелы со стороны спины мальчишки. Лучник? У Игурда, оказывается, есть лучник! Почему за весь день он ни разу не стрелял? Да и сам Арнхольм его не видел. А сейчас он, что же, вышел на «охоту»?

Один из воинов негромко рассказывал:

– Молодой господин рано поднялся... всё вопросы разные задавал... всё смотрел... А потом как-то так... не ожидал никто... Он как-то вскрикнул и упал вниз... Мы сразу и не поняли ничего... Что случилось-то... Да и темно уж было, чтобы из лука стрелять...

– Так он ещё и со стены упал? – спросил Хоган хмуро.

– Да, господин...

– Тихо! Он ещё дышит! – громко воскликнула встревоженная госпожа. – Дышит... мальчик мой... Он жив!

Ингигерда от взволнованного голоса матери дёрнулась в руках Арнхольма и потянулась туда, к брату. Арнхольм не стал удерживать её, и сам подался через столпившихся людей за ней. Хотелось самому посмотреть, но...Чуда он не ждал. Стрела в спину? Мальчишке? Это серьёзно! Это очень серьёзно!

Он заметил, что крови изо рта Висмунда не текло, значит, нет ранения лёгкого, а это ещё давало какую-то надежду. Он и сам опустился рядом с Ингигердой и её матерью, кончиками пальцев ощупал спину подростка.

– Стрела неглубоко... – наконец, заговорил негромко. – Наверное, попала в лопатку... Кость задержала её... Выстрел явно был неудачным... наугад... Её можно попробовать вырезать...

Пока он говорил, Ингигерда не сводила с него взгляда, полного надежды, кусала губы в растерянности.

– У вас же есть здесь лекари, да? Надо попробовать вырезать наконечник... Пока он без сознания, он ничего не почувствует... – Арнхольм сильными пальцами лучника сломал стрелу у самого тела мальчишки. – Он ударился головой... Видите кровь на виске? Если он очнётся, если к утру придёт в себя, всё будет хорошо...

– Ох, Арнхольм... – выдохнула бессильно Ингигерда.

– Всё будет хорошо! – заверил он её.

– Ладно. Надо отнести его в дом и позвать Эйнора. Где он сейчас? С ранеными? Пусть посмотрит... Может быть, и правда есть ещё надежда... – распорядился хёвдинг, поднимая на ноги жену. Хмуро глянул на Хогана.

Висмунда аккуратно переложили на плащ и понесли к дому. Ингигерда расплакалась в объятьях Арнхольма. Тот успокаивал её как мог, гладил ладонью по спине и что-то говорил, думая о том лучнике, что так неожиданно объявился в армии Игурда конунга. И стрел не осталось. Если завтра будут лучники у конунга, им будет несдобровать. Надо найти припрятанный лук, тот, что он сделал себе ещё в прошлом году, но стрел к нему совсем немного. С десяток будет ли ещё? И где-то ещё был лук Висмунда, но он небольшой, будет ли возможность из него потягаться с тем лучником, он-то вооружён боевым луком? Вряд ли...

Думая о своём, он плохо слушал причитания Ингигерды, но заставил себя и понял, что она говорит.

– ...Этот конунг... Говорят, он грозился убить здесь всех... всех до последней овцы и собаки... Он грозился убить каждого тут... Ох, Арнхольм...

– Кто тебе это сказал?

Он помнил, что утром женщин не было на дворе, значит, они не должны были слышать угрозы Игурда. Кто-то, выходит, уже рассказал, наполнив сердца и души страхом.

– Женщины... – Ингигерда стирала слёзы ладонью. – Их мужья были на стене сегодня... И раненые тоже об этом говорили... Он что, правда, так и сказал? Сказал, что убьёт здесь всех и всё сожжёт?

Арнхольм не знал, что ответить на это, только вздохнул.

– Ты думаешь, почему я хотел, чтобы ты не оставалась тут?

– Он – чудовище, Арнхольм, чудовище!

Ответом ей снова был только глубокий выдох, у Арнхольма на это не было слов.

– Ох, Висмунд... – продолжала горестно Ингигерда. – Зачем ты вылез на стену? Что тебе внизу не сиделось? Дурной мальчишка... Ох, Фрейя...

Чуть позже доложили, что вот так же в сумерках было застрелено ещё двое воинов на стенах, но им повезло меньше Висмунда.

Арнхольм ещё до рассвета нашёл свой спрятанный в усадьбе лук. Он был меньше его боевого лука, и стрелы его были покороче, но и он обладал хорошей дальностью и силой.

«Ну, что ж, мы ещё померяемся, кто кого...» – подумал с мстительной улыбкой Арнхольм. Он ждал вестей о Висмунде и молился за него. Но утро перемен не принесло. Да и войска Игурда конунга по-прежнему стояли лагерем у стен Соснового холма. А дыма от пожарищ на горизонте стало ещё больше. Ярлы конунга разоряли и жгли побережье.

Глава 10.1

Глава 10

Весь следующий день войска Игурда конунга не нападали, и поначалу это показалось странным. Но потом дым появился там, где располагался ближайший посёлок, и женщины-беженки заголосили при виде этого чёрного, поднимающегося в небо столба. Что же, Игурд решил взяться за разорение местных поселений. Для любого хозяина земель – это удар. Может, на то и надеялся Игурд? Вывести хёвдинга из себя, разозлить его.

Арнхольм же весь этот день не сходил со стены, высматривая вражеский лагерь, он искал этого лучника-одиночку, ранившего Висмунда, вечернего охотника. Умельца, не боящегося сумерек.

Оказывается, Висмунд вылез на стену со своим луком, поэтому его и подстрелили: скорее всего, тот лучник перепутал его с Арнхольмом, увидел лук в руках мальчишки и выстрелил, правда, поторопился и плохо выцелил, поэтому в сумерках не убил, а только ранил.

Может быть, это был приказ самого конунга – убить Арнхольма – отомстить за убитого знаменосца, за поражение первого дня штурма. Ведь знамя упало по вине Арнхольма!

А сейчас этот «вечерний охотник» методично расстреливает караульных на стенах, не давая поднять головы.

Днём Арнхольм, как ни старался, никого не увидел. Он ждал вечера. От долгих вглядываний и пристального взгляда со стены уже глаза болели, и мерещилось незнамо что. На душе тревога засела. Да и Висмунд, как сказали утром, пока в себя не приходил.

И уже вечером, при сумерках, он смог увидеть его. Высокого, тонкого, с длинными руками. Он был очень осторожным и прятался за стволами сосен. Арнхольм увидел его только потому, что рассчитал, откуда прилетела стрела, смертельно ранившая одного из караульных в горло.

Он сам выстрелил в ответ и, скорее всего, не попал, в темноте да в тени сосен он стрелял больше наугад, потому что как таковой цели не видел. Но лучника этого всё же спугнул – больше он не стрелял и никого не ранил. Да и Арнхольм берёг стрелы, поэтому не стал больше стрелять по теням и в ответ на любое движение в темноте соснового бора.

Так закончился второй день осады, а Висмунд за этот день так и не очнулся. И лучник конунга продолжал жить.

* * *

На третий день вся армия Игурда конунга стояла у ворот Соснового холма, и это вызывало тревогу. Неужели конунг снова приготовил речь? Его внимательно слушали все, кто сейчас был на стене, и на воротах.

Арнхольм нахмурился, заметив за спиной своего родственника нового знаменосца, державшего древко с полотнищем и с вышивкой ворона. Конечно, глупо было даже смутно надеяться, что Игурд конунг не найдет знаменосца для своего рефана. Куда же он без знамени? А оно-то так и возвышается над знамёнами ярлов – слуг конунга.

Арнхольм не сводил взгляда со знаменосца, и этот его взгляд легко прочитал конунг. – Что, щенок, ты думал, что лишишь меня силы, убив моего знаменосца? Как бы не так! Не думал я, конечно, что ты будешь таким коварным... Хотя, что доброго от тебя можно хотеть? У сына рабыни и поступки рабские! И сдохнешь ты, как последний раб! Я постараюсь, чтобы оружия никакого в твоей руке не было! Слышишь ты, ничтожество? Ублюдок подлый!

И вот тут Арнхольм, всё время державший себя в руках, всё время мысленно советовавший и хёвдингу держаться и не поддаваться на уловки Игурда, не выдержал сам. Шагнул вперёд к краю стены и гневно глянул сверху на конунга.

– А теперь меня послушай... дядя Игурд! Всё, что я тебе скажу – послушай! Мы тут долго тебя слушали, как скальда! Много ты пел и красиво! А теперь я тебе спою! А ты послушай!..

Конунг усмехнулся на его слова и выкрикнул:

– Щенок ты бестолковый! Только лаять по ветру!

– Мой отец был конунгом, а мать... она хоть и рабыня, но она была дочерью сакского олдермена, и отец дал ей вольную и женился на ней, как на равной. И ты это прекрасно знаешь, дядя Игурд! Хватит поносить меня последними словами! Слышишь, ты?!

– Ух ты! Твой щенячий визг начал напоминать мне собачий лай! Или мне это только чудится? Арнхольм? Ты раб до мозга костей! Будь ты проклят, бестолковый ублюдок! Спрятался за стены? Да я и там тебя найду! Все мои воины знают, что тебя надо взять живым! Слышишь, щенок?! Ты – предатель! Я не позволю, чтобы ты умер смертью воина! Ты не достоин этого! Я убью тебя медленно... Я устрою тебе «парящего орла», чтобы у тебя было время обо всём подумать!

Арнхольм при этих словах судорожно сглотнул. «Парящего орла»? Так он сказал? Ох, Игурд, в своём ли ты уме, чтобы обещать своему племяннику такую долгую и мучительную смерть? Сам он такой казни даже в глаза ни разу не видел, только слышал о подобном. Можно ли обещать такое родственнику, будь он хоть трижды предатель?

И Арнхольм мстительно сузил глаза, глядя в лицо своего коварного дяди. «Ах так! Ты об этом говоришь? Ты уже предвкушаешь мою медленную и кровавую смерть? Как же ты можешь?»

– Я некогда не попаду в твои руки, дядя Игурд! Никогда, слышишь?! – Он хрипло выдохнул на свои слова и продолжил: – И знаешь, почему? Потому что в этом месте меня прозвали Везучим! Я – Арнхольм Везучий! Везучий, слышишь?! Меня не убили тут, я выжил после ранения, я украл у тебя «Альсвин», у меня есть свой этт! И да! Вы не взяли нас в первый день! И сейчас не возьмёте! – Он передёрнул плечами с надорванной усмешкой. – Не возьмёте! Слышишь меня, дядя Игурд?! Сколько бы ты знаменосцев за своей спиной ни менял – тебе не победить меня никогда! Никогда, слышишь?! Я убью у тебя и этого знаменосца! И следующего – тоже!

Игурд усмехнулся и вытащил из ножен свой меч Волчий коготь, выбросил руку и указал лезвием на Арнхольма снизу вверх, а потом проговорил чётко, отделяя каждое слово:

– Я возьму этот борг, я найду тебя, щенок, за этими стенами... Я вырежу твои лёгкие и посмотрю, как «полетит твой орёл»... И вот тогда мы поговорим с тобой о твоём везении, ублюдок! Договорились?! Один мне свидетель, ты не умрёшь смертью воина, тебя не будет в Вальгалле никогда! Ты умрёшь как предатель, выродок рабыни! Слышишь меня, ты, мелкий ублюдок?! Я убью тебя и всех, кто тут стоит рядом с тобой! Слышишь, Инвальдр? И ты! – Игурд перевёл лезвие меча на Хогана и добавил: – Ты тоже слышишь меня?! Я всех вас убью! С везением или без него! Плевать! Клянусь Одином!

И все, кто слышал его, все, кто смотрел на него – все молчали. А из-за спины конунга Игурда надрывно и глубоко запел рог – сигнал к атаке! Армия конунга пришла в движение, и на этот раз она атаковала ворота.

Рослые воины, вооружённые секирами, шли первыми, продвигаясь к деревянным створам ворот, а следом шли воины со щитами.

– Они будут рубить ворота! – выдохнул хёвдинг и быстро глянул в лицо старшего сына. – Вниз!

Им пришлось разделить войска, часть их осталась на воротах и стенах, а вторая ушла вниз к воротам изнутри крепости, чтобы успеть построить «стену щитов» там и встретить ворвавшихся врагов лицом к лицу. Оставшиеся воины пытались остановить тех, кто ломал ворота борга тяжёлыми топорами: метали копья, сбрасывали на головы атакующих тяжёлые камни и горящие факелы.

Но те воины, что были со щитами, держали их высоко, чтобы прикрывать головы и своих боевых товарищей, что сейчас рубили секирами ворота. Конечно, камни и копья задерживали работающих топорами воинов конунга, раненых или упавших отволакивали в сторону, и на их место тут же вставали другие.

Звуки рубящих дерево топоров, белые щепки, летящие вверх и в стороны – всё это угнетало защитников борга.

Арнхольм остался на стене, он решил, что спустится во двор позже. Сейчас, приготовив лук и стрелы, он собирался снова убить знаменосца Игурда конунга. Но тот стоял в стороне, за спинами других воинов, далековато, а рисковать не хотелось. Этот знаменосец тоже был в кольчуге и в шлеме, держался прямо и уверенно, с гордостью.

Ветер сегодня дул сильнее, чем в первый день, и рефан конунга тяжело плескался в тёплых его потоках, и ткань играла на солнце вышивкой ворона – спутника Одина – главного из богов.

«О, Тор, бог громовержец, не оставь нас сегодня один на один с этим нахлынувшим испытанием... Дай сил пережить этот день...» – молился своему покровителю Арнхольм, выжидая момент, когда можно будет спустить тетиву. Но края флага трепетали на ветру и закрывали голову, шею и верх груди знаменосца. И Арнхольм ждал, чувствуя, как от усталости и напряжения заныли мышцы спины, рук, груди, как болят пальцы, натянувшие тетиву, как начали слезиться глаза от солнца и невозможности моргнуть.

Жди! Жди! Не торопись!

И как ещё в последний момент он увидел ЕГО?! Краем глаза всего лишь! Одно движение уловила и в один миг оценила голова. Лучник! Этот «сумеречный охотник» здесь! Вот он, рядом!

«Пока ты, надеясь на своё везение, пытаешься убить уже второго знаменосца конунга Игурда, тебя пытается убить это умелый лучник! Он охотится за тобой!»

Арнхольм резко развернулся и, даже не целясь, отпустил тетиву, не зная, на что надеялся в тот момент, но понимал, что каждое мгновение, каждый миг промедления подобен смерти. Но и лучник конунга успел выстрелить в него!

Стрела прошла так близко, что срезала кожу с виска. Ничего себе!

Но лучника-соперника он уже не увидел, как ни старался, даже не понял, попал-не попал, убил или ранил. Всё смешалось, и воины конунга закрыли телами то место, куда ушла стрела Арнхольма. Больше, так или иначе, он не видел его. Можно ли считать, что за Висмунда он отомстил?

Но уже после долго не целил, как подвернулся момент, показавшийся удачным, тут же выстрелил. И – попал с первого раза!

Попал в узкую полоску горла между кольчугой и нащёчниками шлема! Есть! Ну, кто ещё поспорит с ним здесь, что он не есть Арнхольм Везучий?! Сам Тор стоит за его плечом и оберегает его!

«О, норны, правительницы судеб! Какое будущее мне вы готовите? Не хотите ли вы унизить меня потом, награждая везением сейчас? Что задумали вы для меня? Что уготовили, плетя нить моей жизни?»

Знаменосец ещё какое-то время держался на ногах, зажимая одной ладонью пробитое горло, но знамя было тяжёлым, чтобы держать его на ветру только одной рукой. Арнхольм с высоты стены видел, как упал на колени смертельно раненый знаменосец, а за ним и рефан Игурда конунга.

«Опять твой стяг повержен, Игурд! Скоро ты из всего своего войска не найдёшь смельчака, кто захочет держать твоё знамя!»

Арнхольм снова расстрелял все свои стрелы, хотя кровь из раны на виске противно текла вниз, мешая сосредотачиваться на каждом выстреле. Да, жаль, что сделал стрел он так немного. Оставшись безоружным, он только тогда спустился вниз во двор борга по деревянной лестнице.

Здесь уже были Хоган и его люди, здесь же был и весь этт Арнхольма. Инвальдр хёвдинг и хирдман Асольв всё ещё отбивались на надвратной стене. Слышались крики и удары топоров, кто-то кричал от боли, не важно уже кто – свой-чужой! – от этого крика боли щемило где-то под сердцем.

Хоган уже строил «стену щитов», сам заняв место в её центре. Да, смело, конечно, лезть в первый ряд.

А потянет ли он? А как его старая травма? Позволит ли держаться среди первых?

Арнхольм протиснулся к нему, на ходу стирая кровь с виска, со щеки и с шеи, размазывал по ладони и рукаву рубахи, выглядывающему из-под края кольчуги. Хоган заметил его по движению воинов, расступающихся и пропускающих сына конунга вперёд, спросил:

– Ты где пропал? Что делал? – Глянул хмуро из-под бровей, обернувшись через плечо.

– Я лишил его знаменосца...

Хоган усмехнулся.

– Думаешь, это поможет нам выиграть? – Арнхольм на это криво улыбнулся и пожал плечами, опять промокнул рукавом рубашки выступившую кровь, натянув ткань на кулак. А Хоган снова спросил, глядя с косой улыбкой: – Что ты там такое кричал ему? Сам-то помнишь? Что ты – Арнхольм Везучий, и тебя никому не победить? И он не возьмёт тебя в плен и не казнит, вырезав «парящего орла»? – Хоган громко хмыкнул, став вдруг сейчас похожим на себя прежнего, злого и насмешливого. – Ты, правда, в это веришь?

– Посмотрим... Отец говорил: «Хвали день вечером, меч после боя, а жену – после её смерти...»

Хоган хрипло рассмеялся, сощурив синие глаза.

– Где ты уже успел с кем схватиться? – спросил сын хёвдинга, указав взглядом на висок Арнхольма.

– Я убил его... Самое меньшее – ранил...

– Кого? – не понял Хоган, нахмуриваясь озадаченно.

– Их лучника... Того, который Висмунда подстрелил...

Хоган какое-то время молчал, глядя на Арнхольма, а потом словно догадался обо всём и опять спросил:

– Это он подстрелил тебя?

– Он... – Арнхольм согласно кивнул.

– Ты, и правда, везучий ублюдок, Арнхольм Дарнссон! Будь-ка ты рядом со мной, может, мы и доживём до вечера!

Воины немного потеснились, давая Арнхольму место во втором ряду как раз за спиной Хогана. В первый ряд его не пропустили, там стояли воины, желающие показать себя, свою силу и отвагу, те, кого пьянила битва, кто любил сражение.

– Хоган? – позвал Арнхольм негромко, и сын хёвдинга обернулся, следя взглядом, как по рядам воинов передают щит для Арнхольма, а вслед за щитом и простой шлем.

– Чего тебе?

– Что хёвдинг решил с Ингигердой? Скажи! Он хоть что-нибудь сделал? Скоро они будут здесь... Хоган?

– Все женщины и дети сейчас в старом подвале. Он глубокий, может, его и не найдут...

Арнхольм нахмурился на эти слова, вспоминая, что говорила Ингигерда: «Всех убьют, и что будет потом?» Все мужчины тут, а что станет с женщинами, когда не станет мужчин? Если всё сожгут здесь и всех вырежут? Если, конечно, их не найдут. Игурд будет искать всё живое здесь. Он не успокоется, пока не найдёт женщин. Если только не подумает, что хёвдинг отправил женщин подальше из Соснового холма. Нападение же конунга не было внезапным, так что у Инвальдра могло быть на это время. Жаль только, что хёвдинг им не воспользовался.

Арнхольм подхватил переданный ему щит и просунул левую руку в ременную петлю. Теперь можно ждать и прорыва ворот. Правая рука крепко стиснула рукоять короткого меча.

Глава 10.2

Он чуть глянул вправо и заметил среди воинов первого ряда Олава с секирой и со щитом. Ну да, этого можно было от него ожидать, он бы обязательно постарался влезть в первый ряд. Олав, наверное, почувствовал на себе взгляд господина и обернулся чуть через плечо. Увидел Арнхольма поверх кромки его щита и оскалился во весь рот зловещей улыбкой. Он предвкушал бой и ждал его с замиранием в сердце. Тут, в первом ряду, наверное, все такие...

Три норны пряли нити жизней, сидя под корнями Иггдрасиля – священного ясеня – нити всех здесь. Сколько их они перережут ещё до наступления сегодняшней ночи!

Арнхольм сглотнул, думая об этом.

За спиной кого-то рвало от переживаемого волнения, а ещё кто-то рядом хрипло смеялся над этим. Молодой воин сбоку от Арнхольма шептал молитву дрожащими губами:

– О, Один, наполни сердце моё отвагой и смелостью, не дай мне погибнуть бесславно и глупо...

Наверное, это был воин из ополчения, и это был его первый бой в «стене щитов». Арнхольм вспомнил свой первый бой вот так же, в «стене щитов», вспомнил свой ужас, и то, как трепетала душа. Неужели он тогда выглядел так же? Рядом был ещё отец и другие славные воины, а многих из них уже и в живых-то нет. И да, биться вот так вот, стена на стену – это страшно!

Сила на силу! Воин на воина! Щит на щит!

Вся сила «стены» в её единстве, в сплочённости, в одном порыве. Но ведь и противостоять «стене щитов» будет такая же «стена щитов» из воинов Игурда конунга! И кто ещё окажется сильнее? Те, у кого людей заведомо больше! Значит, Игурд... Но Хоган выстроил «стену» как раз по ширине ворот, когда их сломают, она вступит в проём и будет стоять насмерть. Если только конунг вновь не пошлёт часть своих людей на стены, чтобы оказаться во дворе крепости и зайти защитникам борга, сплочённым Хоганом, со спины.

Арнхольм вскинул голову и посмотрел на стену борга, проследил взглядом всю длину крепости, покуда мог. Там ещё виднелись фигуры воинов. Неплохо! Пока они будут держать стены, пока они там, «стена щитов» будет держать ворота.

Возможно, это даст им всем время продержаться до обеда, а может, и до вечера. Кто знает наперёд? Только боги!

Над крепостью летели две вороны, наверное, их привлекали трупы. Арнхольм следил за ними глазами. Они летели справа. Солнечный свет поблескивал на чёрных лаковых перьях.

Это знак! Боги подают знак! Две вороны... Как два ворона бога Одина! И летят они справа... Что всё это значит? Что хотят сказать ему боги, посылая такие знаки? Что всё будет хорошо? Что всё закончится благополучно? В их-то случае?

Да не может всё закончиться благополучно!

И всего везения его не хватит на всех тут! Оно оставит его рано или поздно. Да, может, до этого дня ему и везло, и лучника он этого нашёл, и второго знаменосца у Игурда конунга убил уже, и сам жив остался, хотя стрела летела в голову, но сколько можно и дальше надеяться на одно везение только? Нет, боги всё же оставят его. И попадёт Арнхольм в руки Игурда и испытает боль мучительной казни... «Парящий орёл...» Это будет его платой за всё везение!

Ох, убереги, Тор... Не дай попасть в руки жестокого родственника... Любую смерть пошли на поле боя, от меча или секиры, только не казнь от рук палача-мучителя...

И в этот момент воины с той стороны ворот прорубили одну из створок, воротина рухнула, и в образовавшейся дыре показались люди в кольчугах и со щитами. В свете солнца блестели шлемы и мечи, лезвия секир и наконечников копий. Вторую створу ворот просто распахнули, вытолкав брёвна запирающего засова.

– Вперёд! – громко выкрикнул Хоган так, чтобы его услышали все.

«Стена щитов» шагнула вперёд. Шаг, ещё один шаг, и ещё... Воины, держа перед собой щиты, продвинулись вперёд и заняли проём ворот, встав от стены к стене живым щитом. Да, «стена» получалась недлинная, но она закрывала весь вход в крепость. Чтобы попасть в борг, надо было снова, как и в первый день, брать стены, а сейчас ещё и пробиваться через живую «стену щитов».

Воины Игурда тоже построили свою «стену щитов» и встали напротив, выставив копья, ощетинились грозно. Из их рядов вперёд протиснулся воин и встал перед своими товарищами. По шлему с крыльями и дорогой кольчуге Арнхольм узнал своего дядю.

Опять будет запугивать? Начнёт говорить?

– Арнхольм? Ты здесь, щенок? Ты снова убил моего знаменосца! Ты думаешь, это меня остановит? К Хель тебя, ублюдка! Тебя и твоего хёвдинга! Чтоб вас всех...

Тут уже не выдержал Хоган, спросил громко:

– Ты – конунг или ты – скальд? У тебя рот не закрывается!

– А ты кто такой? – Игурд изумился, что кто-то перебил его из первого ряда противника. – А-а! Дак ты тот, кто всё время рядом торчал? Кто ты хёвдингу Инвальдру? Сын? Племянник? Слуга?

– Сын! – ответил Хоган резко на выпад конунга Игурда.

– Не надо, Хоган! – вмешался из-за спины Арнхольм. – Он нарочно это делает, он злит тебя...

– А вот и ты! – громко перебил его конунг, узнав по голосу племянника. – А что это ты не в первом ряду, дорогой мой? Испугался? Или эта горстка смельчаков тебя не взяла, за своего не приняла? – Он вдруг рассмеялся, аж на пятках назад качнулся. А потом указал на Арнхольма лезвием Волчьего когтя и добавил:

– Это хорошо, что ты не среди первых, знаешь ли... Значит, ты не погибнешь, а попадёшь ко мне в руки живёхонек, и мы... – он усмехнулся, – мы полетаем с тобой на твоих кровавых крыльях, щенок!

– Катись ты к Хель, дядя Игурд!

– Я доберусь до тебя! – заверил Арнхольма конунг. – Но сначала я грохну вот этого здоровяка – сыночка Инвальдра. Хоган, да? Так тебя зовут? – Конунг смотрел в лицо Хогана так, будто запоминал.

Да, Хоган был выше многих мужчин здесь, наверное, на голову или чуть меньше, пожалуй, в росте он уступал лишь Олаву, он мог показаться конунгу и здоровяком.

– Слышь, Игурд, ты сюда воевать или разговаривать пришёл? – это окликнул словоохотливого конунга сверху со стены Инвальдр хёвдинг. – Ты много говоришь, а воевать когда будешь?

Конунг посмотрел на соперника снизу.

– А тебе нетерпится, что ли? Инвальрд? Куда ты торопишься?

Но хёвдинг ничего не ответил ему, только хмыкнул громко. А конунг вернулся в ряд своих воинов, и они потеснились, пропуская его. Игурд занял место в первом ряду как раз напротив Хогана, и это было не случайно – ему хотелось померяться силами с сыном своего заклятого врага. Арнхольм, поняв это, сглотнул сухим горлом, помня о старой травме Хогана. Выстоит ли он? Выдержит ли натиск Игурда? Хватит ли ему на это сил?

«Стена щитов» конунга единым фронтом надвинулась на «стену» Хогана, щиты столкнулись со щитами с глухим деревянным стуком.

– Держись! – прокричал Хоган всем своим воинам.

Второй, третий и следующие ряды навалились на первый ряд, не давая силам противника продавить «стену» защитников борга. Вооружённые мужчины разных возрастов сопели и пыхтели натужно, как волы, тянущие плуг по полю.

Слышались ругательства и проклятья, а за спиной даже угадывался чей-то истеричный смех. Обойти «стену» было невозможно, а переталкиваться так можно было часами.

Но самые нетерпеливые воины пытались достать противника под щитами ударами в ноги или, рискуя, опускали щиты, чтобы ударить поверх них. Так пытался сделать конунг Игурд, он попробовал ударить Хогана мечом. Странно, что он всё ещё использовал Волчий коготь, а не заменил его коротким, более удобным в «стене щитов» клинком.

Один из воинов с секирой захватил щит Хогана краем топора и потянул его вниз, открывая сына хёвдинга для удара, чтобы конунг сумел достать Хогана в грудь или в голову. Хоган успел отбить лезвие Волчьего когтя в последний момент, один из воинов справа прикрыл его своим щитом, не позволив нанести повторного удара. И воин с секирой ударил топором по щиту, запоздало понимая, что приём его не удался. Удар оказался сильным, но Хоган сумел поймать его уже на свой щит, а потом, сделав всего полшага вперёд, попытался ткнуть этого воина коротким мечом под щитом. И, наверное, достал его в низ живота, потому что воин как-то охнул от неожиданности и чуть качнулся назад. Но из ряда не вышел.

Арнхольм видел всё это и мысленно молился за Хогана, за всех здесь и за себя.

Левый бок... Хоган подволакивал как раз левую ногу, и как раз же левая рука – та, что со щитом! – плохо действовала у него. А он ещё и в первый ряд залез! Да, это смелость достойна сына хёвдинга!

Какое-то время они все снова просто переталкивались щитами стена на стену, задние ряды давили в спину, проталкивая вперёд. Вся сила и мощь «стены щитов» накатывала на такую же «стену щитов» из воинов конунга.

Но Игурд не оставлял мысли достать Хогана, простое переталкивание щитами его не устраивало. Он снова попытался ударить его мечом из-за щита, и на этот раз ему опять помогли – оттянули щит Хогана вниз. Длинное лезвие Волчьего когтя метило Хогану в шею, но Арнхольм сам шагнул вперёд из второго ряда и прикрыл голову Хогана своим щитом. Меч попал в кромку щита, не достав Хогана, а конунг Игурд бегло глянул в лицо того, кто помешал ему, и узнал Арнхольма. Засмеялся хрипло и сдавленно:

– Ты – опять?! Щенок! Сакский ублюдок! Иди ко мне...

Но Арнхольм не стал отвечать ему: молчание злило конунга куда больше, чем любой ответ.

– Я убью тебя, щенок... Всё равно убью...

Он зло смотрел в лицо племянника, стремился к нему, но Арнхольма прикрывал ряд своих воинов и их щиты. Конунгу сначала надо было убить Хогана, продавить весь первый ряд вражеской «стены щитов».

То тут, то там воины пытались вступать в поединки, ловили друг друга на замешательстве или хитрили, в разных местах «стены» взлетали секиры и блестели на солнце длинные острия копий. Воины пытались найти бреши в обороне друг друга, сыпали проклятьями, поминали троллей и Хель – богиню мира мёртвых.

Иногда всё же кого-то убивали или ранили, но их места тут же занимал кто-то другой из следующего ряда.

Над головой, на стенах крепости, слышались звоны мечей и крики, где-то там хёвдинг Инвальдр, и значит, люди конунга пытаются преодолеть стену борга, чтобы окружить защитников ворот, пройдя во двор. Сколько хёвдинг и его воины продержатся? На сколько их ещё хватит?

Потом послышались суматошные крики тех воинов, что стояли в последних рядах «стены щитов», и Арнхольм обречённо прикрыл глаза.

Всё! Это могло означать только одно!

Люди конунга прорвались через стены и спустились во двор крепости, и скоро ударят защитникам в спины. Это всё!

Кто-то из воинов громко крикнул за спиной, и послышался топот ног. Сам Арнхольм не видел, но смог догадаться, что часть их воинов из последних рядов развернулась к нападающим лицом, встав спина к спине с первыми рядами. Они построили свою «стену щитов», прикрывая боевых товарищей сзади.

Но Арнхольм знал, что обычно в последних рядах стоят самые молодые, малодушные и неопытные воины, те, кто бился в «стене щитов» первый раз в жизни. А значит, продержатся они не долго. Это только оттянет неизбежный в их случае финал. Они всё равно проиграют.

За спиной слышались удары по щитам, звон оружия и крики. Крики боли, ужаса и проклятий, и от этих криков мурашки бежали по спине.

«О, Тор, почему ты покинул меня? Почему ты обрекаешь меня и верных мне людей на гибель? Почему дарованный тобой дар везения покинул меня? За что ты посылаешь мне смерть?..»

И тут далеко впереди у самой кромки леса затрубил рог. Незнакомо и протяжно, и трубил он где-то от лагеря конунга Игурда. Подмога ему подошла, что ли? Эх, пришла беда – готовься не к одной...

На строй конунга со спины надвигались люди. Воины! В кольчугах, сверкающих на солнце, с мечами и с секирами, со щитами в руках. Рог всё гремел и гремел, а прибывшие воины строили свою «стену щитов», с громким стуком смыкали щиты.

Кто это? Кого это послали боги?

Хоган был выше ростом и крикнул:

– Ну всё, конунг, готовься к смерти!

Неожиданная помощь, подоспевшая так вовремя, воодушевила защитников крепости. «Стена щитов» с единым криком десятков глоток сделала первый шаг на людей конунга. А потом ещё один! И воины конунга дрогнули. Оказавшись между двух армий, они принялись поспешно отступать, бросая своих раненых и убитых. Они могли бы развернуться и встать спина к спине, но действовали на порыве. Дрогнул один, а за ним и другие.

Напрасно конунг Игурд пытался вернуть своих людей в строй, они потянулись в сторону реки, к кораблям, и конунг вынужден был уйти с ними.

«Стена щитов» защитников Соснового холма рассыпалась, воины принялись догонять отступающих врагов и сражаться с теми, кто успел преодолеть стену и попасть во двор крепости.

Арнхольм смотрел на всё, что творится, огромными глазами и не верил, что это происходит. Кто это? Кто пришёл им на помощь? Конунг Аймунд? Кто-то из его ярлов?

Оглядываясь назад, он понял, что «стену щитов» у них за спинами построил Асольв Медведь, вовремя спустившийся со стены, он сумел сплотить молодёжь последних рядов. И Арнхольм благодарно кивнул ему. Он дал им время, возможность дождаться этой неожиданной помощи.

Арнхольм искал глазами знамя тех, кто подоспел к ним на выручку. Кто же пришёл так неожиданно? Кого же послали боги? Но знамён было много, а может, это просто рябило в глазах? Но потом Арнхольм увидел крылатого змея на самом большом из знамён, и всё понял... А когда один из воинов в блестящей дорогой кольчуге снял шлем, направляясь к нему навстречу, Арнхольм узнал его. Это Гутред Безотцовщина!

Вот, кого он должен благодарить за своё спасение!

Арнхольм улыбнулся ему. Нет, везение ещё не оставило его. Боги ещё верят ему и вверяют в его руки жизни его людей.

Гутред улыбался своей обаятельной улыбкой, и Арнхольм был рад его видеть, рад был назвать его братом, другом, да кем угодно! Он спас их сегодня! Как же вовремя он появился!

Гутред сам обнял его и шепнул с улыбкой:

– Приветствую тебя, брат мой!

– И я тебя... – шепнул и ему в ответ Арнхольм.

Глава 11

Темнота подвала угнетала не меньше, чем неизвестность. Что происходит там, наверху, что творится сейчас на дворе усадьбы? Сколько ещё будет продолжаться это? Что делают мужчины? Жив ли Арнхольм? Жив ли он ещё? Живы ли отец, Хоган и Висмунд?

Ох! Висмунда пришлось оставить с другими ранеными, с ними остались пара рабов-мужчин, старики, что не вышли на стены и не пожелали прятаться. А ещё с ранеными остался Эйнор. Он сказал, что не бросит никого. Он тоже старик, и сам пришёл в усадьбу вместе с мужчинами из ближайшего посёлка. Но он хороший лекарь. Он умеет зашивать раны и вправлять вывихи, он лечит переломы, собирает сломанные кости и рвёт зубы... Он сумел убрать наконечник стрелы из спины Висмунда, но мальчишка пока блуждает где-то между мирами. Эйнор сказал, это из-за удара головой.

Ингигерда вздохнула. Но ведь Арнхольма по осени тоже ударили по голове, и всем казалось, что он выжил из ума, но он вышел к людям, он вернулся. Должен вернуться и Висмунд. Если, конечно, все они ещё переживут то, что сейчас происходит.

Женщин всего Соснового холма собрали в этом старом глубоком подвале. Им уже несколько лет не пользовались, хорошо, что в нём сейчас нет льда, а то бы все давно замёрзли. Хотя и безо льда здесь прохладно, а наверху светит солнце и тепло. И ещё там воюют мужчины, там убивают, там гибнут люди...

Там Арнхольм. Там отец и Хоган, там Асольв и все мужчины-дружинники, свободные карлы ближайших посёлков. Они сражаются там с этим конунгом – беспощадным и злым человеком, пришедшим из-за моря с целью наживы, пообещавшим убить здесь всех. Так говорят все – женщины, раненые, и даже Арнхольм не спорил. Да! Этот конунг – жестокий человек. Почему он так ненавидит отца и весь Сосновый холм? Если собирается убить здесь всех, откуда такая ненависть?

Ингигерда вздохнула снова, прислушиваясь к тому, что доносилось сверху, но слышно было немного. Только самые громкие крики, лай собак и завывание Скальди. Подвал был на заднем дворе усадьбы, поэтому и звуки были больше дворовые, чем те, что доносились от ворот.

В темноте подвала все женщины сидели тихо, прижимая к себе детей, и молились. Старшие дети, те, кому было уже по несколько зим, всё понимали и молчали. А вот у Торы ребёнок был маленьким, спать у матери на груди он не хотел, всё чего-то недовольно кряхтел со слезами, порываясь перейти на громкий надрывный плач. Взрослые женщины шёпотом советовали молодой матери, что делать, но ребёнок не собирался униматься. И от предчувствия беды в воздухе висели тревога и страх.

Их найдут и убьют, по этому плачу и найдут. Так, наверное, сейчас думали все здесь. Прежде, чем убить, всех женщин, скорее всего, подвергнут насилию.

И надежды нет. Все говорят, что их там больше, во много раз больше. Значит, они победят в любом случае и всех убьют здесь. И всё сожгут. А впереди осень и зима. Даже если женщин тут никто не найдёт, их ждёт холодная, голодная и обездоленная зима. Одни женщины не выживут. Так и так смерть. Об этом Ингигерда и Арнхольму говорила: без мужчин, без семьи они все погибнут.

Когда думала о нём, о том, что он там, о том, что ему угрожает, в груди замирало от страха. «О, Фригг, не оставь его одного перед лицом опасности. Помоги ему, богиня, пусть ни мечи, ни копья, ни секиры не тронут его. Пусть он останется жив, он же везучий, его все так и зовут здесь – звали зимой! – Арн Везучий!»

Пока он жил в Сосновом холме, всё было благополучно. Зима в этот год выдалась снежная и тёплая, много ловилось рыбы и дичи, сохранилось до весны немало скота, хватило сена для коров. А стоило отцу отдать его этому Надольву, и Хогана придавили... И лето нынче сухое и жаркое, урожай будет маленьким и скота будет мало, коровы даже молоко сбавили от зноя...

Ох, о чём она думает, глупая! Об урожае, о скоте, о молоке... Кому оно всё сейчас надо, когда вокруг такое творится? Всё в пожарах, мужчины гибнут, женщин и детей угоняют в рабство.

Ладонь сама потянулась к амулету на груди. «О, Фрейя, не оставь нас всех... Ему... ему помоги, пожалуйста. Умоляю тебя, богиня...»

Пусть его удача, его везение не оставят его!

Сердце замирало от боли, аж ныло в груди. Если с ним что-то случится плохое, почувствует ли Ингигерда? Подскажет ли ей её сердце? О, Фрейя...

Ингигерда вздохнула и огляделась. В полной темноте она не видела никого, и сидела с закрытыми глазами. Но кто-то из рабынь, оказывается, принёс с собой масляную лампу. Наверное, когда спускалась последней. И её свет дрожал, отбрасывая блики на испуганные лица. А Ингигерда и не знала, что здесь есть небольшой источник света. Сидела с закрытыми глазами, думая про своё и вся обратившись в слух.

Теперь она рассматривала всех здесь и, кажется, прямо прикасалась к страху каждой женщины. Все бледные, с огромными в полумраке глазами. Испуганные дети, их испуганные матери. Уже и не важно, госпожа или простая беженка из посёлка, жена ремесленника, свободного бонда или домашняя рабыня. Все равны! Все в одних условиях! И разбираться, наверное, никто не будет. Госпожа ли, рабыня – не важно, у всех одна участь... Смерть или рабство. Но конунг-захватчик обещал всем только смерть!

Ингигерда нашла глазами мать. Госпожа Гейрид выглядела задумчивой, строгой не в меру и очень серьёзной. Она что-то говорила шёпотом ребёнку, стоявшему рядом у её колена. В лицо дочери старалась не смотреть.

Почему? Может, Ингигерда плохо выглядит на фоне других женщин?

Она невольно поправила платок на голове, спрятала под него выбившуюся прядь светлых волос, пробежалась кончиками пальцев по лбу – не вылезло ли ещё чего. Пальцы замерли на виске, там почему-то кольнуло. И Ингигерда принялась растирать больное место.

«Мамочка... Прости меня, если я что-то делаю не так... Ты, наверное, переживаешь за Висмунда? Но его нельзя было брать сюда. Здесь глубоко, а он до сих пор не пришёл в себя... Он среди раненых... Может быть, они всё же не станут добивать раненых? Не звери же они там все, в самом деле! Я знаю, ты переживаешь за отца и за Хогана, ты молишься за всю нашу семью... Я люблю тебя, мама. Не будь такой строгой и холодной... Это же я, твоя дочь, не гляди на меня так... Пожалуйста...»

А потом расплакался ребёнок Торы. Может, чего-то испугался, а может, из-за темноты. Женщины как-то разом завозились на своих местах на деревянных лавках, беспокойно зашептались. Матери принялись притискивать к себе своих детей. Послышались голоса:

– О, Фрейя! Нас найдут... Нас услышат...

Все шептали молитвы, наблюдая за бессильными попытками Торы укачать кричащего ребёнка. Она целовала его, прижимала его личико к груди, чтобы крик тонул в одежде, но боялась, что ребёнок задохнётся, и снова отнимала его, качала на руках, шепча что-то ласковое и успокаивающее.

Остальные дети, напуганные плачем маленького, бледные и встревоженные, жались к матерям и казалось, что сейчас они все разом заголосят каждый на свой манер.

«О, Фрейя, смилуйся, ты проявляешь жалость ко всему живому, ты добра и заботлива, не оставь нас всех, пожалуйста, добрая богиня... Ты любишь всё живое и жалеешь каждого. О, прошу тебя... Фрейя...»

Ингигерда шептала и шептала слова молитвы, перебирая пальцами все свои амулеты, талисманы и обереги. Сидела с закрытыми глазами, медленно раскачиваясь вперёд-назад, и шептала, шептала, шептала...

Ребёнок неожиданно примолк, и от наступившей тишины пронзительно зазвенело в ушах. Ингигерда распахнула глаза и уставилась вверх на деревянную крышку подвала. Слушала. Ей казалось, что она слышит голоса и шаги прямо тут, над самой головой.

Их услышали!

Враги, люди злого конунга так близко!

Они поняли всё! Они всё знают!

Шаги и голоса были так близко, они перемещались, и сами земля гудела от множества ног. О, нет... Нет!

Всё оборвалось под сердцем звенящей струной песни скальда, и наступила холодная липкая тишина. Никто не дышал, все замерли, и Ингигерде казалось, что она в подвале совсем одна. О, Фрейя... О, Фрейя... О, Фрейя...

И тут дверь подвала распахнули! Кто-то сверху крикнул громко:

– Выходите!

И женщины разом заголосили все, и дети разревелись.

Ингигерда дёрнулась, к земляной стене прижимаясь, и хрипло выдохнула. Неужели всё? Их нашли! Их всех ждёт насилие и смерть!

И краем глаза заметила рядом блеск занесённого ножа.

– Мама! Нет! Нет, мама...

Госпожа Гейрид подобралась к дочери, собираясь убить её ножом. Но Ингигерда прянула в сторону, и жене хёвдинга пришлось поймать дочь за волосы и головное покрывало, тянуть к себе.

– Мамочка, не надо... – шептала сипло Ингигерда, глядя на мать огромными глазами, пыталась закрыться от лезвия ладонью. – Не надо...

– Я не позволю им... Не дам, чтобы они глумились над тобой... Не дам им позорить тебя... Доченька, не бойся. Я сделаю всё быстро... Милая... Бедная моя девочка...

– Мамочка...

Она всё понимала, понимала умом, что мать права, что она хочет как лучше для неё. И сама всегда знала, что жизни после не будет. Если враги уже здесь, значит, мужчин уже нет, и надеяться не на что. Зачем ей жить тогда, если не будет его, Арнхольма? Зачем?

И она сдалась, перестала сопротивляться рукам матери, уронила ладони вниз бессильно. Рядом плакали и кричали женщины, через все эти крики и плач не узнаваемо доносились голоса сверху, но никто их не слышал в страхе и ужасе неминуемой смерти и боли.

– Госпожа! Госпожа... – Старая Бюрн повисла на госпоже Гейрид, шептала горячо и испуганно. – Стойте! Прошу вас! Я... Я узнаю голос господина Инвальдра. Это наши... Наши мужчины! Это хёвдинг...

– О чём говоришь, старая троллиха?

– Послушайте, госпожа...

Старая рабыня плакала уже, повиснув на руках госпожи Гейрид, и шептала в исступлении:

– Это свои... это наши мужчины... Помилуйте девочку... Не убивайте её... Прошу вас, госпожа...

Ингигерда вскочила на ноги, вырываясь из рук матери, закричала громко, во весь голос:

– Арнхольм? Хоган? Отец?

– Ингигерда? Это мы... Милая... Всё хорошо!

Она узнала голос Хогана и рванулась к лестнице через женщин самой первой. Руки дрожали, всё тело било ознобом, и ноги не слушались, каждую перекладину лестницы она преодолевала с трудом. Свет солнца резанул глаза до боли, слёзы обжигали лицо. Но через все эти слёзы в солнечном свете она видела их! Всех трёх! Отца! Хогана! И... Арнхольма!

Ингигерда метнулась к нему, и сын конунга обнял её, прижимая к себе, дрожащую и плачущую, напуганную, с огромными синими глазами.

– Арнхольм... О, боги... Арнхольм!

– Всё хорошо... Ингигерда, всё хорошо... Что с тобой? Что случилось? Ты испугалась? Это мы... Всё уже хорошо, не бойся.

Он пытался успокоить её, обнимал на глазах и брата её, и отца, но Ингигерда не видела никого, не слышала ничего, только сердце её стучало в пережитом ужасе.

А из подвала на свет поднимались напуганные плачущие женщины, передавали в руки мужчин зарёванных детей, и сами не могли поверить тому, что случилось.

Хвала богам, на этот день всё закончилось.

Глава 12

Ночью уже после ужина у очага собрались мужчины: хёвдинг и его люди, Арнхольм и появившийся конунг Гутред Безотцовщина. Все домашние уже спали. До темноты в крепости успели убрать убитых и раненых, отремонтировать ворота. Сосновый холм был готов к новой атаке врагов.

– Как ты понял, что я здесь, господин Гутред? – первым спросил Арнхольм. – Как вообще ты здесь оказался?

Молодой конунг улыбнулся. В свете огня блеснули его белые зубы. Он открыто смотрел в лицо своего брата.

– Ты же что-то говорил про Сосновый холм, помнишь? Что не хочешь помогать Игурду грабить и жечь его. Я это помнил и подумал, что ты будешь здесь. Но пока нашли это место... случайный рыбак подсказал нам, в какую реку зайти... Мы пришли вовремя.

– Да! Как раз в самый раз! – это воскликнул Хоган. С Гутредом до этого дня он был не знаком, знал лишь понаслышке, а сейчас познакомился при таких обстоятельствах.

– Спасибо тебе, конунг, ты и твои люди спасли нас сегодня, – проговорил хёвдинг Инвальдр.

Арнхольм снова спросил, опустив все благодарности:

– Сколько человек ты привёл?

– У меня три корабля...

– Сотня! – Арнхольм перебил конунга нетерпеливо.

– Ну-у... – Гутред повёл подбородком, заросшим светлой щетиной. – Часть я оставил охранять свои корабли. Нам пришлось бросить их в бухте и идти сюда пешком. Но мы успели! Кого-то из вас здесь любят боги! – подытожил конунг, а все, как сговорившись, перевели глаза на Арнхольма.

Конечно, сам Гутред об этом не знал, а вот все остальные прекрасно знали, кого же здесь любят боги.

Удивительное дело! Арнхольм со стены кричал конунгу Игурду, что тому не победить его, что ему не взять его в плен, потому что он полон удачи, дарованной ему богами, а сам-то он был уверен в этом? Или просто хотел посеять сомнения в сердце жестокого родственника?

Но как бы то ни было, Игурд конунг и вторым штурмом не взял Сосновый холм, и мало того, отступил к берегу, встал лагерем у самых кораблей. И да, именно Арнхольм убил у него уже второго знаменосца. Был ли в этом какой-то знак или то было простым совпадением? Но так случилось уже второй раз, и многим это казалось знаком.

Хорошо бы, чтобы и среди воинов Игурда конунга это тоже казалось тем же знаком. Пусть сомнения дадут свои ростки не только в сердце конунга, но и в сердцах его людей. Ему не взять Сосновый холм, потому что кого-то в нём точно очень сильно любят боги, и именно они наделили его удачей и везением.

И Арнхольм открыто кричал об этом в лицо конунгу, кричал со стены, и сотни воинов за спиной своего господина тоже слышали это всё. Сомнения, суеверия и страх отныне будут жить в их душах. Осмелятся ли они идти против того, кого выбрали боги? Против того, кто наделён удачей? Кого все здесь прозвали Везучим?

– Он вернётся... – негромко произнёс Арнхольм. – Он полон ненависти, он не отступит. Это не тот человек...

– Он обещал тебе «парящего орла», – с улыбкой напомнил Хоган.

Он всей душой верил в везучесть Арнхольма, и понимал, что угрозы конунга останутся только угрозами. И позволял себе эту улыбку. А вот Гутред перебросил удивлённый взгляд на лицо своего брата и вскинул брови, спрашивая с тревогой:

– Правда?!

– Правда! – Арнхольм согласно кивнул и поморщился. Уж ему-то улыбаться совсем не хотелось. – Он считает меня предателем... И желает мне мучительной смерти, чтобы себя успокоить.

– Ну, это понятно, ты же пошёл против него. Я слышал, ты украл у него корабль вместе с командой. Игурд своего не упускает. Со своим он расстаётся очень тяжело. – Гутред усмехнулся, обводя всех внимательным взглядом. – Он очень злопамятен...

– Мы это поняли, – голос хёвдинга Инвальдра выдавал усталость и озабоченность, – он помнит обиды годами...

Гутред Безотцовщина кивнул и снова заговорил:

– Меня он тоже теперь не простит. Он звал меня в этот поход, а я отказался. Я сказал, что не могу пока воевать, что не готов, и корабли мои на ремонте... – усмехнулся громко. – А сам пришёл сюда... – Гутред сделал паузу, чтобы все поняли, чем же теперь это ему угрожает, и продолжил неторопливо и негромко: – Мои земли граничат с его землями... Меня он тоже будет считать предателем. Может, «парящего орла» он мне и не пообещает, но... – Он многозначительно помолчал. – Но я не хочу, чтобы он вернулся к себе, в свою Еловую кручу, со всей горой награбленного серебра... Он соберёт армию и завоюет мои земли. А мне это не нужно.

Да, именно это он и Арнхольму при последнем их разговоре говорил. Он боялся за свои земли, и соседство конунга Игурда с его завоевательными планами пугало его. Конечно, конунга лучше всего остановить до того момента, когда он получит огромные богатства и соберёт на них многочисленную армию воинов, желающих разбогатеть и прославиться на службе у щедрого и богатого господина. Потому Гутред и пришёл сюда...

– Он вернётся, – опять повторил свою мысль Арнхольм.

И Гутред согласно кивнул и добавил к сказанному:

– Я тоже так думаю! Вернётся! Соберёт силы, залижет раны и снова будет тут. – Молодой конунг исподлобья глянул на хозяина Соснового холма и спросил с улыбкой: – Может, ты, хёвдинг, припрятал здесь много серебра? Чем так манит Игурда твой борг? Он до сих пор не уходит, значит, планирует вернуться. В то время, как его ярлы грабят берег, он засел тут, неспроста это всё...

– Им движет месть, конунг. Он мстит мне за обиду в прошлом. Он ненавидит меня и обещал уничтожить здесь всё. Он даже рабов здесь брать не будет.

– Ого! В чём же ты так виноват перед ним?

– Я – ни в чём! Но он так не считает. – Хёвдинг смотрел в лицо молодого конунга открыто и прямо, он, и правда, не чувствовал никакой вины перед Игурдом.

– Ладно. – Гутред тряхнул головой, и в свете очага сверкнули кольца его кольчуги. – Я думаю, он пошлёт за подмогой. У него на берегу полно кораблей. Он отправит один к кому-нибудь из своих ярлов, и к нему придут ещё люди...

– И что ты предлагаешь, господин Гутред? – Хёвдинг Инвальдр ждал его предложений, да и все, кто был рядом, ждали новых мыслей.

– А чего вы хотите? Вы хотите и дальше удерживать борг или хотите выгнать Игурда со своего берега?

– Пока нам удавалось удерживать стены борга. Мы отбили две атаки. Им приходится штурмовать крепость. И в обороне у нас больше шансов, – первым заговорил хёвдинг, рассудительно и неторопливо он приводил доводы в пользу того, чтобы удерживать и дальше свою крепость. – У нас ещё пока есть скот... есть запасы хлеба... Мы продержимся.

Гутред внимательно выслушал хёвдинга и кивнул.

– Сколько людей вы потеряли в обороне? – спросил конунг.

– Ну-у... Убитые, конечно, есть и раненых полно, но Игурд потерял значительно больше.

– Хорошо. Если к Игурду подойдёт помощь – сотня, две! – на сколько дней вас хватит здесь? Вы тоже ждёте чьей-то помощи?

– Нет, конунг, мы никого не ждём. Мы и твоей-то помощи, господин, рады очень. Ты спас нас сегодня.

Конунг пожал плечами, как бы говоря: «Ну, вот, видите сами!» И хёвдинг вздохнул, будто прочитал его мысли.

Заговорил Хоган, озвучивая своё мнение:

– Если удерживать стены борга – не выход, то значит, надо столкнуть Игурда в реку! Построить «стену щитов» и напасть на них.

– Их больше. – Гутред Безотцовщина глянул в лицо Хогана, внимательно выслушав и его предложение. – Они тоже построят «стену щитов», и чья ещё возьмёт... Я посмотрел на ваших воинов, среди них много молодёжи и стариков, – он снова с сомнением тряхнул головой, – ну, может, и несильно много, тут я перегнул, но у Игурда таких явно меньше... Что-то я сомневаюсь, что ваша «стена щитов» победит его «стену»...

– Наша? – удивился хёвдинг. – Ты уже не с нами, конунг?

Гутред улыбнулся, глянув в лицо Инвальдра.

– С вами! Ладно, наша «стена щитов» вряд ли передавит их «стену»... Их больше! Сегодня мы победили только потому, что мои люди появились внезапно. – Он намеренно выделил более громким и чётким тоном два слова: «наша» и «мы»... – Мы проиграем! – подвёл итог молодой конунг.

Все молчали какое-то время. В очаге горел огонь, и свет его алыми языками бликовал на лицах собравшихся, в их глазах, на кольчугах тех, кто в них сейчас был. Гончая, лежавшая у ног хёвдинга, сонно посапывала, подёргивая лапами. И все молча наблюдали за ней.

– А что ты предлагаешь сам, господин Гутред? – перебил всё это молчание громким вопросом Арнхольм.

– Не знаю. Для того мы здесь сейчас и собрались, чтобы это решить. Что мы можем сделать и на что можем надеяться? Я и мои люди будем с вами, но... – он замолчал и сделал паузу, все ждали, что же он скажет после своего «но». – Мне важно не просто удержать ваш Сосновый холм, у меня другая цель.

– Какая у тебя цель, конунг? – снова спросил Арнхольм, хотя где-то частью души уже знал, каким будет ответ.

– Я хочу остановить Игурда, не дать ему обогатиться и не позволить нанять большую армию. А для этого... – Гутред опять примолк и тяжело моргнул, признавая тяжесть своих ещё не высказанных слов. Он ответил, и на этот раз улыбки не было ни в его глазах, ни на его губах, хотя улыбался он часто. Но не сейчас: – Я хочу смерти Игурда! Хочу, чтобы он погиб на этом берегу. Этого человека остановит только смерть. И я хочу ему этой смерти.

Все снова молчали. Думали над словами конунга. Гончая хёвдинга проснулась и начала чесать загривок задней лапой, гоняя разбудившую её блоху. И все мужчины у очага смотрели на собаку. А потом Гутред Безотцовщина спросил хёвдинга:

– Если здесь, в вашем Сосновом холме, мы навяжем бой Игурду конунгу, кто может с уверенностью пообещать мне, что он найдёт свою смерть?

Все почему-то посмотрели на Арнхольма, и тот нахмурился, не понимая природы этих взглядов. Что это значит? От него, что ли, зависит, будет ли убит в бою Игурд конунг? Или все опять вспомнили о его везении?

– Это должен делать конунг Аймунд. Игурд грабит его земли, – ответил Арнхольм. – Я даже не конунг. Что от меня зависит?

– Ты – его племянник! – Гутред сохранял непроницаемым выражение своего лица.

– Ну и что? Он лишил меня всего! У меня нет ни земли, ни своего борга, ни людей. Что я могу?

– За тобой стоят боги! – Глаза Хогана горели, в них плескался жар очага. – Сам Тор, наверное, поддерживает тебя! Ты приносишь удачу, ты – Арнхольм Везучий! – На эти слова брови конунга Гутреда взлетели вверх. Конечно, он думал о чьём-то везении тут, в Сосновом холме, но не думал, что этим везучим человеком был именно Арнхольм. – Да! Видно, сам Тор стоит за твоим плечом! Вспомни, что ты сегодня кричал Игурду! Что ему не победить нас! Что он никогда не возьмёт тебя в плен!

– Правда? Арнхольм, ты, правда, приносишь удачу? – Гутред смотрел в лицо своего брата удивлённо.

Но Арнхольм усмехнулся и повёл подбородком с сомнением, ответил с осторожной улыбкой:

– Боги любят шутить над людьми, правда? Сегодня они дарят удачу, а завтра лишат её. Мало того, они любят наказывать за то, что ты раньше пользовался этой удачей. Разве – нет?

– Может быть, так, а может – и нет. Может, твоя удача продлится годы? – Негромкий голос Инвальдра хёвдинга заставил всех посмотреть на него.

– Может быть, годы, а может, только сегодняшний день! – отрезал Арнхольм немного резко, громче, чем хотелось самому ответить рассудительному хёвдингу.

– Ладно. – Гутред примирительно вздохнул. – Может быть, успеет вернуться Аймунд конунг? Я разослал весть о походе Игурда через всех торговцев, кого смог найти. Если весть эта дойдёт до него, может, он и успеет вернуться, чтобы спасти свои земли, или то, что от них ещё осталось. Всё побережье горит...

Все опять примолкли и задумались.

Молчание нарушил Арнхольм:

– Надо сжечь корабли Игурда...

Почему такая мысль пришла ему в голову? Может быть, потому что Гутред заговорил о пожарах?

– Что? – Хёвдинг озадаченно нахмурился. – Это опасно! Игурд стоит лагерем у своих кораблей, их хорошо охраняют, никто нас даже близко к ним не подпустит! Это глупая затея, хоть и смелая. Это напугало бы Игурда и, возможно, заставило бы его уйти. Он не захочет оставаться тут без кораблей.

Все молчали, думая над словами хёвдинга. Потом заговорил уже Гутред Безотцовщина:

– Наши корабли в бухте, вниз по течению... – говорил, будто просто вслух думал. – А у вас вверх по реке нет кораблей?

– Что ты предлагаешь, господин Гутред? – хёвдинг пытался проследить ход его мыслей. – Пожертвовать кораблём, чтобы поджечь флот Игурда?

В наступившей тишине громким показался ответ Арнхольма, состоявший всего из одного слова:

– «Альсвин»...

– Нет!!! – в один голос выпалили и Хоган, и Асольв Медведь.

Хоган, потому что видел, как дорог корабль Арнхольму, он понял это тогда, когда сын конунга предложил свой корабль и команду, чтобы отправиться на поиски Аймунда конунга.

А Асольв? Асольв успел полюбить «Альсвин» за те дни, пока шёл на нём под парусом до Йомсбурга – так же в поисках конунга своего побережья.

И сжигать такой корабль своими руками?! Нет! Нет и нет!

– А что остаётся? – хмуро спросил Арнхольм. Это решение далось ему тяжело. Как друга, как брата в жертву принести! Ох, что же творится?

– Ничего другого нет? – негромко спросил Гутред, словно по лицу Арнхольма прочитал всю боль и страдания его сердца.

– Постойте! Отец! А если использовать новые корабли?

Хёвдинг нахмурился.

– Будут ли они на плаву?

– Там, вверх по течению у дубовой рощи, с весны заложены два новых корабля. Я видел их десять дней назад. Они будут на плаву! Если догрузить их досками, сеном, вместе с отливом они и сами пойдут вниз по течению... Не надо «Альсвин»! Арнхольм, пощади свой корабль!

Все опять молчали, думая каждый о своём. Арнхольм, например, вспоминал свой «Альсвин», пение натянутого такелажа, плеск волн на вёслах и шум ветра в полном парусе. О, Тор, он был готов отдать в жертву даже свой корабль!

– Это надо сделать завтра! Пока к Игурду не пришла подмога! – Гутред Безотцовщина снова смотрел с улыбкой в лицо своего брата.

– Да-да, нельзя откладывать! – Хоган загорелся идеей и смотрел на всё сияющим взглядом, собираясь принимать в затее самое непосредственное участие.

А хёвдинг только вздохнул, наблюдая за сыном и будущим зятем.

Глава 13.1

Глава 13

Они вышли рано утром, потому что идти надо было пешком и далеко, тем более, из-за опасений, что их могут увидеть из лагеря конунга, надо было сделать порядочный крюк вокруг, через болота. Да и не хотелось сталкиваться с постами Игурда, он их точно выставил, и подальше от своего лагеря, чтобы никто к нему и близко не подошёл.

Хоган хорошо знал места, поэтому сам отобрал ещё пятерых из своих людей и всё, что могло понадобиться, собрать приказал.

– Ты пойдёшь с нами, – предупредил он Арнхольма, – нам твоё везенье не помешает...

– Я и не спорю, – согласился Арнхольм, собираясь в дорогу.

Кольчугу он решил оставить в борге, мало ли, вдруг придётся лезть в воду, не хватало ещё утонуть в ней. Бесславно и глупо быть утянутым на дно собственной кольчугой. Да и меч решил взять только длинный, надеясь, что биться лицом к лицу, как в «стене щитов», не придётся.

В ворота выходить было опасно, за ними, скорее всего, наблюдали, поэтому перелезли через брёвна частокола с обратной стороны крепости и углубились в лес. Солнце только-только занималось, утренние тонкие облака уже расцвечивались подступающим рассветом. Пели птицы, и на ветвях сосен кричали сороки, потревоженные людьми. На сосновых иглах сверкали капельки росы, и трава под ногами была тяжёлой и мокрой. Хоган ругался на шумных сорок через зубы и торопился уйти подальше.

Сначала лес тянулся сосновый, под ногами пружинила подушка хвои, слежавшаяся за многие годы. Взошло солнце, и первые лучи его вызолотили стволы сосен, сверкали во влажной от росы хвое.

Потом лес начал меняться. Сосны сменились ольхой, берёзами, ивами, и началось болото. Вода доходила до колена или чуть меньше, высокие кочки мешали идти быстро. Острая осока цеплялась за ткань и кожу открытых ладоней.

Конечно, куда проще было бы идти берегом реки вдоль против течения, но тогда их бы легко заметили и послали бы погоню. Поэтому Хоган вёл всех своим известным ему путём и обещал, что к обеду к реке они выйдут только значительно выше. А там доберутся и до дубовой рощи.

Когда остановились передохнуть и попить воды, Хоган, посматривая на небо между кронами редких, выросших среди болот деревьев, хмуро буркнул:

– Хоть бы дождь не пошёл, а то вся наша затея...

– Не пойдёт! – перебил его Арнхольм.

– Откуда знаешь?

Арнхольм пожал плечами.

– Ну, ты же для этого меня и взял...

Хоган рассмеялся на его слова, а потом добавил вопросами:

– А-а-а, сам поверил в свою удачу? Боги с нами, пока ты рядом, да? А, Арн Везучий?

– Посмотрим. Вот если пойдёт дождь...

– Не пойдёт! Ты же сам сказал, что не пойдёт! Тор тебя любит!

– Вот и посмотрим.

Преодолев болото, они вышли к берегу реки и дальше пошли быстрее. К полудню прилив сменился отливом, и вода, отступая от берегов, уходила к морю, обнажая песчаные отмели и узкие косы. На юго-востоке клубились облака, ветер гнал их навстречу и прокладывал в сердце тропу для тревоги. Неужели к ночи натянет дождь? Только этого не хватало! Дождь сейчас не нужен, очень не нужен.

Хоган с тревогой смотрел на небо и хмурился, переводя взгляд на лицо Арнхольма, но молчал, хотя мысли его и так можно было легко прочитать и без слов.

На одном из заливных лугов они нашли несколько копен сена. Одну разбросали и сеном набили мешки, загодя принесённые с собой. Было ли это сено, заготовленное рабами из Соснового холма или кем из ближайшего посёлка – не важно. Главное, что оно было сухое и в нужный момент даст жар. А сейчас оно пахло зноем и ароматными травами. По лугу прыгали кузнечики, летали стрекозы и комары, привлечённые близостью воды.

Здесь всё было мирно и спокойно, ветер шумел в ветвях деревьев, щебетали птицы, река мелела... Здесь нет трупов и жадных ворон, нет пожарищ и пролитой крови. Здесь природа жила так, как жила до человека, и будет жить после него.

– Нам надо успеть до следующего отлива... до ночи управиться, – подал голос Хоган. – Хоть бы дождя не было... – снова выразил свои опасения.

– Далеко ещё?

– Да нет... Вот туда смотри, – Хоган указал подбородком в сторону далёкого леса, где темнели высокие тёмно-зелёные кроны. – Где-то там и будет...

Арнхольм молча кивнул и оглядел воинов, идущих следом за Хоганом. Все устали, с утра на ногах да по болотам, все с оружием и с поклажей, мешками с сеном. Ничего. Самое главное, чтобы не зря, чтобы всё получилось у них.

Пара человек, охраняющих строящиеся заготовки кораблей, встретила их с оружием в руках, пока воины не узнали Хогана. На поляне у берега реки, щедро усыпанной белыми стружками, стояли остовы будущих кораблей. Один был уже вполне готов, видно было, что борта его даже успели обшить досками до самых планширов. Второй ещё не был таким. Скорее всего, его придётся оставить. Если он не обшит, то быстро нахлебается воды и до пристани Соснового холма не дойдёт, только зря потеряешь его, и силы, и время заодно. Придётся воспользоваться только первым кораблём.

На очаге в котелке кипела уха, и голодные войны окружили огонь, потянувшись на запах. Хоган возмутился:

– Эй, мы не жрать сюда пришли!

– Да ладно тебе, оставь их, успеем, – оборвал его Арнхольм.

– Успеем, думаешь?

– До заката ещё далеко, а корабль будет один. Успеем.

Хоган посмотрел оценивающе на недостроенные корабли, потом заговорил негромко:

– Да, один придётся оставить. Что ж они тянули? Я десять дней назад тут был, он таким же и стоял, я думал, они его обшили уже, а они... Лентяи!

– Как узнали об Игурде, в посёлки свои вернулись... И ты бы вернулся, разве нет?

Арнхольм глянул на Хогана, а сам носком сапога спинывал дубовые стружки одну к одной. Тоже пригодятся. Хоган усмехнулся, признавая правоту его слов, конечно, он бы вернулся к семье, это ясное дело.

– Ладно. Они хоть проконопатить его успели? Ещё не хватало и об этом сейчас думать... Если нет, мы не успеем.

– Глянуть надо. Да-а, – протянул Арнхольм задумчиво. – Один корабль – это риск, как он дойдёт ещё. Чтобы не утонул да мимо их кораблей не прошёл...

– Смотри, рулевое весло есть, придётся кому-то быть на нём до последнего, чтобы направить, куда надо... Да и смотреть, чтобы на мель не сел.

Арнхольм понимающе нахмурился. Всё правильно Хоган говорит. При отливе пустой и лёгкий корабль не бросишь на волю волн и течения, мало ли что. Им надо, чтобы он добрался до нужного места, и надо быть уверенными, что он это сделает непременно. Но будет отлив, и никто ничего не может пообещать наверняка. А значит, кто-то должен будет быть на нём, кто-то, кто направит его в гущу кораблей конунга Игурда, чтобы все усилия не пропали даром.

– Я поведу его! – выпалил Хоган.

– Ты знаешь дно? Нужен опытный рулевой, тот, кто хорошо знает берег, русло реки и дно при отливе...

– Это наша река! Я ходил по ней много раз! Я справлюсь!

– Тогда я пойду с тобой!

– Зачем ты мне?

– Чтобы тебе повезло. – Хоган на это усмехнулся громко, а Арнхольм добавил: – Всё равно его надо будет кому-то зажечь, пока ты будешь на руле...

Хоган промолчал на эти слова, только ругнулся на воинов, хлебавших уху их одного котелка, прикрикнул на них:

– Поторапливайтесь, лентяи!

Но ложек было всего две, поэтому ели все по очереди, обжигаясь горячим рыбным бульоном, смеялись друг над другом и подшучивали. И Хоган смотрел на воинов недовольно.

Корабль осмотрели, пришлось кое-где проконопатить днище, забивая щели шерстью, вымоченной в дёгте, провозились дольше, чем планировали. Хоган всё тревожно посматривал на солнце.

Потом нашли большой камень для якоря и обвязали его толстой верёвкой, принесённой с собой. А потом все, кто был, прилагая усилия, не без труда столкнули корабль в воду и поставили его на якорь у берега. Натаскали камней для балласта, и корабль осел в воду, но не так низко, как это делали обычно, но может, низкая осадка им и не нужна? Так по отливу будет надёжнее: не сядешь на мель, но и лёгкий корабль будет бросать по течению сильнее.

– Совладаем... – отмахнулся Хоган.

А потом до поздней темноты корабль укладывали и заполняли горючим материалом: досками, стружками, сеном, дёгтем и топлёным салом, принесённым с собой. Все сильно устали и валились с ног от изнеможения.

С горящего костра набросали в глиняный горшок жарких углей, но и всё равно с собой были трут и кресало, на всякий случай.

К ночи небо затянуло так, что казалось, дождь пойдёт в любой момент. В воздухе висела влага, и парило. Прилив достиг максимума, и вода стояла. Скоро должен был начаться отлив – это будет для них знаком.

Все были у костра, от воды тянуло прохладной сыростью, и не скажешь, что летняя ночь. С тёмного неба, затянутого низкими тучами, не видно было света ни одной звезды. Только луна кое-где просматривалась в прорехах туч.

Надо было ждать, пока не посветлеет небо, или не проглянет луна. Не выходить же в кромешной темноте! При отливе это могло всё испортить, не хватало ещё посадить корабль на мель.

Но, видно, в эту ночь боги были на их стороне. С начавшимся отливом поднялся северный ветер, он подхватил тучи и разорвал их. Стало просматриваться небо, звёзды и луна. В лунном свете воины проводили корабль, отвязав верёвку якоря и подтолкнув в корму и в светлые, ещё не потемневшие борта.

Хоган направил обречённый корабль на середину реки, где его подхватило течением и отливом. Арнхольм, находящийся рядом с рулевой площадкой, долго провожал глазами яркий огонёк оставленного костра. Там кипела уха в котелке, и оставались воины. Утром они вернутся в усадьбу пешком, а может, и позже.

В полумраке еле-еле угадывались берега обмелевшей в отливе реки. Хоган вёл корабль со знанием дела, налегал на рулевое весло, направляя корабль то чуть левее, то снова к правому берегу. Несколько раз лопасть весла задевала дно, а киль чуть слышно царапал песок обнажившейся косы. В такие моменты у Арнхольма сжималось сердце. «О, Тор, не приведи к неприятностям...» И всё обходилось.

– Ты этого Гутреда Безотцовщину давно знаешь? – негромко спросил Хоган, и звук его голоса заставил Арнхольма вздрогнуть.

– Нет. Видел, но общаться не приходилось...

– Странно. – Хоган хмыкнул. – Мне показалось, он с такой радостью бросился к тебе, как к родному.

Арнхольм помолчал какое-то время, раздумывая.

– Он считает, что мы с ним – братья по отцу.

Хоган хохотнул, услышав об этом.

– Правда? Он же Безотцовщина! Как это возможно?

– Его мать была первой женой моего отца, он вернул её как бездетную... А она родила его...

– Такого не бывает! Что ж она молчала? Выходит, он вернул её отцу беременную, а она промолчала, что ждёт ребёнка? – Хоган с сомнением фыркнул. – Ребёнок от конунга – а она молчит? Что-то это не в женской природе, по-моему...

– А ты хорошо их знаешь?

– Кого?

– Женщин! Откуда можешь знать, что у каждой на уме?

– Да все бабы одинаковые!

– И сестра твоя тоже? Ингигерда?

– Ну-у... – Хоган на миг задумался. – Ну, уж она бы точно не промолчала! Я так думаю. Что ж мать Гутреда смолчала? – Усмехнулся и чуть-чуть налёг на весло, Арнхольм почувствовал, как корабль под ногами вильнул на правый борт. – Столько лет, слухи всякие ходили, про неё судачили, и от кого это дочь конунга без мужа и ребёнка родила? А она гордо молчит? А ему всё годы каково расти было? Она когда сказала-то ему? Об отце его? Он давно узнал? – Хоган рассуждал сам себе вслух, будто думал в голос.

– Перед смертью... недавно.

– Умирала – и сказала? Ну-у, тогда не знаю, может, и правда. Решила тайну в могилу с собой не уносить... Столько лет молчала, а тут... – Хоган хмыкнул. – Ну и женщина... Дочь конунга. Жена конунга. Мать конунга. – В голосе его читалось невольное уважение. – Ты её видел? Красивая она была?

– Нет. Не видел. На тинги она не ездила.

– Жаль, – разочарованно выдохнул Хоган. – Сильная женщина, должно быть. Столько лет терпела, скрывала от всех и даже от сына. Красивой представляется... – Хоган помолчал немного, а потом спросил опять: – Выходит, твой отец её на твою мать поменял? На рабыню из саксов?

Арнхольм почувствовал, как стиснулись зубы. Конечно, Хоган не мог не спросить об этом, да, он должен был заикнуться, иначе Хоган не был бы Хоганом. И прошлая обида опалила сердце жаром. Арнхольм процедил через зубы:

– Её отец был олдерменом...

Хоган усмехнулся, будто мысли его прочитал.

– Да ладно тебе, не сопи. Всякое бывает. У тебя-то мать хоть красивая была?

– Очень... – бросил Арнхольм негромко.

– Ну вот, значит, не зря он их поменял... И женился на твоей, а то мог бы и наложницей просто оставить. Какой бы ты сейчас был сын конунга? Никакой!

– Ну да, сын рабыни, так и говори!

Хоган рассмеялся, поняв обиду Арнхольма, слыша её в его голосе.

– Я не могу судить ни тебя, ни твоего отца... Что ещё нормы мне накрутят, какую жену – кто знает? Может, я и до утра ещё не доживу, это ты у нас везучий... Из огня выйдешь и из воды выплывешь! Боги тебя любят!

Арнхольм промолчал на это. Вода шумела под килем корабля и журчала, просачиваясь через борта. Конопать – не конопать, новые корабли всегда текут, да и старые тоже, может, не так сильно, но воду вечно вычёрпывать приходится.

Глава 13.2

На востоке посветлело небо, начали угадываться контуры берегов и тёмные силуэты рощ и лесов, проплывающих мимо. Река расширялась, подходя к устью. Скоро и Сосновый холм, наверное, должен показаться.

– Сейчас река будет делать изгиб, а там недалеко... Больше ни звука, иначе нас услышат. Как только повернём, разжигай огонь и прыгай за борт... Дальше я один. Ты мне не нужен – возвращайся в борг.

– А ты?

– Я догоню...

Арнхольм хмыкнул на это чуть слышно. Оно понятно, что горящий корабль надо направить на корабли Игурда конунга, для этого надо подойти как можно ближе и рискнуть. Там охрана и, скорее всего, именно там будут лучники конунга. Да и светлеющее небо и огонь сделают Хогана на корабле хорошей мишенью. А на берегу будут посты, и до Соснового холма придётся пробиваться с боем. Но кто говорил, что будет легко?

Река несла корабль всё быстрее, медленно поворачивала на восток, огибая рощу светлеющих в предутренних сумерках берёз. Течение отлива всё норовило бросить судно к центру реки, но Хоган удерживал курс так, как ему было надо.

Сейчас они оба молчали, ощущалось напряжённое ожидание, а в голове бежали слова молитвы.

Наконец, река круто повернула, оставив рощу по правому борту, и Хоган шепнул:

– Давай... Помоги нам, Тор!

Арнхольм ушёл на нос корабля, раздувая в глиняном горшке потемневшие угли. Хоть бы жара хватило! Хорошо, что дождя так и не послали боги. Сухое сено и стружки занимались быстро, огонь разгорался, пожирая приготовленные ему дары. Всё сухое, смолистое, шуршащее.

Арнхольм отшатнулся от поднимающегося жара и зашагал обратно к Хогану через пустую палубу, не имевшую ещё скамей для гребцов. Их ещё не сделали, и уже не сделают. Огонь за спиной потрескивал, давая свет, жар и дым. От кораблей Игурда заметят подходящих по течению корабль, объятый огнём, но вряд ли они успеют что-то предпринять. Это напугает их. На то и расчёт.

– Уходи... – шепнул Хоган. Пламя огня за спиной Арнхольма алым плеском освещало старшего сына хёвдинга. – Дальше я сам. Уходи!

Но Арнхольм только повернулся к огню и всмотрелся в берега. Да, там угадывались огоньки костров лагеря конунга Игурда. Скоро. Совсем скоро. Осталось немного. Течение реки, усиленное отливом, неминуемо влекло горящий корабль к его гибели. Как факел, двигался он по реке, освещая всё пространство светом живого огня.

Послышались крики. Видно, охрана на судах не дремала. В предутреннем полумраке надвигались силуэты чудовищ на форштевнях ближайших кораблей.

– Уходи! – уже в голос закричал Хоган, налегая на рулевое весло.

Корабль бился под ногами, как норовистый конь, боролся с течением и усиливающимся отливом, днище со скрипом цепляло песок дна. Хоган направлял горящий корабль прямо на неподвижные, стоявшие на прибрежной мели суда конунга. От огня поднимались снопами яркие искры и чёрный дым, подсвеченный алым жаром. Всё трещало и гудело на ветру движения. Зарево огня переполошило всех на ближайших кораблях Игурда конунга.

Полыхающий корабль сумел не сесть на мель, набравший скорость на течении и отливе, он с треском врубился в огромный корабль, проламывая борт у самого форштевня. Пламя перекинулось на такелаж, просмоленный заботливыми руками мореходов накануне похода. Огонь гудел и трещал, завывая, как в трубе дымника в крыше дома.

С кораблей конунга кричали ошеломлённые воины охраны. Горел уже ещё один корабль, и в свете огня по его палубе метались люди, кто-то даже спрыгивал за борт.

Арнхольм хватал заготовленные заранее факелы и разбрасывал их в стороны, стараясь поджечь как можно больше кораблей. Хоган помогал ему, бросая пылающие доски и обшивку бортов.

Огонь перебрасывался на ближайшие суда, охватывая всё новые и новые корабли. Скоро светло стало, как днём, а пламя уже добралось до кормы.

Арнхольм понял, что их заметили, когда с бортов соседних кораблей в их стороны полетели стрелы. Надо уходить! Он поймал Хогана за локоть, разворачивая к себе, закричал через шум набравшего силу огня:

– Уходим! Всё! Хватит!

Хоган не ответил, а Арнхольм спрыгнул за борт. Воды оказалось немного, но он всё равно порадовался, что оставил кольчугу в борге. По воде шлёпнулась с плеском пущенная с ближайшего борта стрела. Не попали, хвала Тору.

Оставляя горящие корабли, треск огня и шум пожара за спиной, Арнхольм стал уходить вверх по течению. Вода реки в мареве огня бликовала алыми пятнами пролитой крови. Течение пыталось сбить с ног, а потом Арнхольм поплыл, стараясь покинуть место пристани и избежать вероятного ранения или даже смерти.

В голове звучали слова Хогана: «Из огня выйдешь и из воды выплывешь...» Где Хоган? Пошёл ли он следом? Ничего не слышно!

Сопротивляясь силе течения и отлива, Арнхольм плыл по реке, пока были силы, потом свернул к берегу и выбрался на песчаную косу, обнажённую отступающей водой. В ушах по-прежнему стояли крики испуганных людей охраны на кораблях, треск ломающегося борта под напором горящего судна, вой и рёв живого пламени.

Арнхольм, откашливаясь от воды, попавшей в горло, обернулся, глядя на зарево огня на горизонте. Он порядочно сумел отплыть от пристани, но Хогана за собой не видел. Куда он запропастился, тролли его забери?!

Влажный песок засосал ноги по щиколотки, пришлось выдёргивать сапоги, не без усилий пробираться к берега, где земля не была тронута приливами и отливами. Подступающий рассвет позволял видеть вокруг луга и заросли ивняка. С промокшей одежды текло, всё тело била дрожь, и даже зубы стучали. Чтобы согреться, надо было двигаться. И Арнхольм шёл вдоль берега, высматривая поверхность воды. Он искал глазами движение, хоть что-то. Где-то же должен быть он! Хоган!

Нельзя возвращаться без него. В Сосновом холме ждут возвращения всех, да и хёвдинг Инвальдр не поймёт, как это Арнхольм ушёл и бросил его сына здесь?

Зарево пожара поднималось вверх, в небо, высвечивая край горизонта за поворотом реки. Неплохо получилось. И кораблей немало загорелось, и народ испугался. Ни один мореход не будет чувствовать себя уютно на чужом берегу без корабля – своего главного помощника! Когда люди Игурда это поймут, он не удержит их здесь, это точно.

Вода противно хлюпала в сапогах, но от движения Арнхольм немного согрелся, даже зубы перестали стучать, хотя дрожь от раза к разу проходила по телу судорогой.

А потом он, обойдя берёзовую рощу, вышел на излучину и на миг обомлел. На берегу реки сражались двое – пеший с мечом и конный с копьём. Пока видны были лишь тёмные очертания фигур, но в чуть прихрамывающем пешем мечнике Арнхольм узнал Хогана. Вот он где! Он вышел на берег ниже по течению и, наверное, на него налетел один из патрульных конунга Игурда, он был конным. Откуда у них кони?

Скорее всего, из разграбленного селения. Это всегда так делалось. Уходили пешими, оставляя корабли на берегу, а возвращались конными и с награбленным добром. Да и в разведку, и в патрули всегда конным ходить удобнее и быстрее.

Арнхольм поспешил на помощь, на ходу потянул из ножен Улыбку Тора, и напал на всадника сбоку. Конь вертелся юлой, топча копытами рыхлый влажный песок берега, обнажённого отливом, хрипел, вскидывая голову, скалил зубы в натянутом поводе. Конник отбивался копьём от меча Хогана и всё норовил достать того за счёт длины древка. Лезвия меча и копья блестели в предутренних сумерках.

Всадник как-то заметил Арнхольма и успел развернуть коня, сумел отбить меч подоспевшего на помощь Хогану сына конунга. Оскалился, сверкнув яростно светлой полоской зубов.

Арнхольм попытался достать всадника в бок под копьё, но тот умело отбивался и сам норовил ударить в голову или в грудь. Пока Арнхольм старался добраться до него, копьё опасным лезвием несколько раз чуть не достало его в лицо, даже сквозняком движения обдало по влажной коже шеи и щеки. Ничего себе! А воин-то попался бывалый, опытный, и копьём умудрялся от двоих противников отбиваться, и конём управлял умело.

Конечно, можно было бы подрубить ноги коню и свалить его вместе со всадником, но было жаль коня, они всегда дорого стоили, даже этот, простой, из ближайшей деревни, не боевой, конечно, но, видно, молодой и резвый.

Наконец, Хогану удалось ранить всадника в тот момент, когда его отвлёк на себя Арнхольм. Сын хёвдинга достал противника мечом под руку, а потом умудрился поймать за ткань плаща и со всей силы дёрнул с седла на себя. Конник хрипло выдохнул с возмущением и упал под ноги, а Хоган резко и быстро ударил его лезвием меча в горло.

Испуганный конь шарахнулся в сторону. Смертельно раненный воин хрипел и бился на земле, норовя дотянуться до пояса, где в ножнах угадывался длинный меч. Хоган шагнул к воину и, опустившись рядом на колено, сам вложил собственный меч в правую руку умирающего, сам сомкнул его пальцы на рукояти и ждал, пока раненный им же воин не затих в предсмертных судорогах.

Арнхольм в это время смотрел на зарево пожара и, не глядя, убирал свой меч в ножны, устланные мягкой овчиной. Хвала Тору! Хоган жив!

– Я искал тебя выше по реке, – заговорил первым Арнхольм. – Почему ты отстал? Я думал, ты следом за мной спрыгнул. Были бы мы вдвоём, он бы побоялся один напасть...

– Так получилось, – хмуро отмахнулся Хоган.

– Он ранил тебя? – Арнхольм обернулся от пожарища и посмотрел на Хогана сверху. Почему он так подумал вдруг?

– Он напал на меня ещё в воде... я и не видел его, – был негромкий ответ. – Налетел, как ворон...

– Серьёзно достал? – Арнхольм нахмурился с тревогой.

– Да-а... – Хоган, всё также стоя на коленях над мёртвым воином, потянулся ладонью к левому боку. – Достал там хорошо, думаю... Да ещё в воде... Кровь сильно хлестала...

– А сейчас? Что чувствуешь?

– Меньше, как будто... – Хоган высвободил меч из коченеющих пальцев мёртвого воина и неторопливо убрал в ножны. – Всё будет нормально... – Улыбнулся вдруг устало, глянув на Арнхольма снизу. – Ты же теперь со мной. И твоя удача – тоже. Что теперь со мной станется? Ничего!

– Ага! Слишком ты, смотрю, в это веришь!

– Да ты сам погляди! Как не верить? Мы же с тобой сделали это! – Дёрнул подбородком в сторону алого отсвета на светлеющем небе. – Сделали и оба живые! Веришь ли ты в это сам, а, Арнхольм Везучий?! Любят тебя боги, любят же, ублюдка... – Хоган хрипло рассмеялся к своим словам.

– Ты сам-то дойдёшь?

Но Хоган не ответил, продолжая смеяться. Потом попытался встать и не смог, ноги не держали его. Арнхольм встревожено смотрел на него, уже переставшего смеяться. И что? Что за ранение такое он получил? Много крови потерял, что ли? Так много, что и не поднимется теперь?

– Хоган? – позвал его Арнхольм напряжённым шёпотом.

– Сейчас... – Хоган вскинул ладонь успокаивающим жестом.

– Надо идти. Могут появиться и другие. Здесь от их кораблей и лагеря недалеко. Поднимайся! Ты сможешь. Доберёмся до борга, и Эйнор посмотрит, что с тобой...

– Был бы я в кольчуге, он бы меня не достал... или со щитом...

– Что толку сейчас говорить об этом? Поднимайся! Тут рядом. Главное – будь в сознании. Хорошо? Я сейчас поймаю коня, ты должен будешь сесть в седло. Я без твоей помощи не подниму тебя. Хоган?

Но сын хёвдинга только кивнул безмолвно, продолжая сидеть на земле. Арнхольм коснулся его плеча ладонью, проверяя, жив ли он ещё и чувствует ли хоть что-то? Позвал:

– Хоган? Ты меня слышишь?

– Иди... Я встану...

Арнхольм поднялся на косогор и огляделся, ища глазами сбежавшего коня. Тот недалеко щипал траву и тряс головой, отгоняя гнус, звенел удилами. Арнхольм сумел поймать его и вернулся к берегу. Скоро начнётся прилив, вода стояла, и этот косогор, и эта коса покроются водой. Это будет небыстро, конечно, но всё же.

На востоке розовело небо, высветлились облака, от ночных туч и следа не осталось.

Хоган, обещавший подняться, по-прежнему сидел на коленях, и Арнхольму пришлось тормошить его, приводя в сознание. Первое, о чём попросил его Хоган, когда глянул из-под бровей снизу, были слова:

– Не забудь вложить меч мне в руку... Я встречу его там, и мы поговорим, а потом снова будем биться... Меч против копья...

Арнхольм догадался, о ком он говорит, и невольно глянул в сторону поверженного Хоганом воина.

– Ты не умрёшь! Не сегодня и не сейчас! Поднимайся!

Арнхольм, удерживая повод коня, ухватил Хогана за локоть и потянул вверх, ставя на ноги.

– Вставай! Хоган! Помогай мне! Ты должен сесть на коня! Сам! Давай! Шевелись! Уже рассвет! И нас могут увидеть! Торопись! Хоган!

Сын хёвдинга подчинился, сумел подняться в седло и попросил сверху:

– Мой меч...

– Тебе не нужен меч! Ты будешь жить!

– Меч! Дай мне мой меч!

И Арнхольм сдался. Выдернул из ножен меч Хогана и вложил рукоять в его руку, плотно стиснул пальцы, как только какое-то время назад делал сам Хоган и даже с этим же мечом. А какие холодные у него руки, и колотит его в ознобе! Он потерял много крови. Надо спешить.

Арнхольм быстрым шагом повёл коня вверх от реки, и всю дорогу оглядывался, как держится Хоган, не упал ли, не потерял ли свой меч? И молился, опять молился Тору, просил, чтобы всё обошлось.

Глава 14

Анрхольм резко открыл глаза, словно почувствовал на себе долгий взгляд чужого. Где он? Что это вокруг? С трудом узнал стены длинного дома хёвдинга. Одна из дальних комнат, он лежал на широкой скамье на шкурах, укрытый одеялом.

Сколько времени прошло? Как давно он тут?

Всё прошедшее за последнее время вспомнилось вдруг: Сосновый холм, конунг Игурд, штурм, «стена щитов», убитые знаменосцы с флагом с вышивкой рефана в руках, и ворон, словно живой, мигал чёрным выпуклым глазом. Ингигерда... Хоган... Раненый Висмунд!

Арнхольм сдёрнул одеяло и сел с трудом, чувствуя боль во всем теле.

Последнее, что он вспомнил, это лицо хёвдинга Инвальдра, озадаченное, нахмуренное, когда вернулись они с раненым Хоганом в Сосновый холм. Арнхольм ещё пытался тогда что-то объяснять, но не мог сейчас вспомнить, что говорил, да и не слушали его – все за Хоган схватились... Кстати, а как он? А жив ли он? Что с ним сейчас?

Арнхльм попытался развернуться, чтобы подняться на ноги, но потом только понял, что толком не одет. Где его одежда? Почему он тут и один? Почему его оставили здесь?

– Не вставай! Арнхольм!

Он узнал рядом голос Ингигерды и резко перебросил взгляд в её сторону. Хоть что-то хорошее в жизни.

Его любимая быстро подошла к нему и села рядом на край скамьи, а Арнхольм подтянул одеяло, смущённо улыбаясь своей невесте.

– Как ты? Есть-пить хочешь? – спросила дочь хёвдинга, не скрывая довольной радости в глазах, синих, как вечернее небо. – Хвала Фригг, я так боялась за тебя, когда вы ушли, всё Хогана ругала, зачем он тебя с собой взял... А ты вернулся...

– Что Хоган? Что с ним? – спросил с тревогой, хотя сияющий взгляд девушки вселял надежду в сердце. Она была радостной, и эта радость её передавалась и ему. – Ингигерда, что с твоим братом? Он был ранен и много крови потерял...

– Он спит ещё... Я только-только от него. Эйнор напоил его травами с мёдом. Он спит, как убитый... Ох, что я говорю? – спохватилась Ингигерда и стиснула амулет на груди, зазвенела всеми своими оберегам и подвесками.

– Что с ним было? Ты сама видела? Сильно страшно всё? Его должно быть достали копьём... – А правая рука Арнхольма при этих словах невольно потянулась к левому боку, под одеялом коснулась рёбер. Можно ли было выжить при таком?

– Я не видела... – выдохнула Ингигерда, опуская взгляд, старалась не смотреть на голую грудь и плечи Арнхольма. Снова стиснула амулет. – Эйнор сказал, что пришлось рану зашивать... Ох, Анрхольм...

– А рёбра? Рёбра целые? Ты знаешь?

– Целые у него рёбра, не бойся! – громкий мужской голос ответил ему, и Ингигерда вскинулась на вошедшего. Это был Гутред Безотцовщина. – Сходи-ка погуляй, красавица, а мы поговорим! – Смотрел прямо на юную дочь хёвдинга и чуть улыбался своей обычной мягкой улыбкой. Ингигерда смутилась, но вышла.

– Выспался? – спросил первым Гутред, когда они с Арнхольмом остались одни.

Свет масляной лампы метался по стенам, высвечивал фигуру конунга. Гутред не стал садиться, так и стоял посреди комнаты, заложил лишь пальцы обеих ладоней за пояс.

– Сколько я проспал? – спросил хмуро Арнхольм, чувствовал он себя при конунге неодетым даже более неудобно, чем при Ингигерде.

– Ну-у, вернулись вы вчера утром, а сегодня уже вечер завтра. Для тебя – завтра.

– Ого!

– Ничего. Никто не трогал тебя. И слава Тору... Выспался хоть. Хёвдинг распорядился оставить тебя до тех пор, пока сам не проснёшься. Ты проснулся. – Гутред шире улыбнулся, глядя сверху.

– А что Хоган? Он-то жив?

– Жив пока, да и думаю, если еще жив, значит, встанет. Нескоро, конечно, время покажет.

– Ты сам его видел или с этим Эйнором разговаривал?

– И так, и так... Это же копьё было, да? – спросил Гутред чуть слышно, и Арнхольм согласно кивнул на вопрос, а молодой конунг негромко и терпеливо принялся объяснять, показывая на себе: – Когда на него напали, он по привычке принял удар на левый бок, так, будто у него там щит. – Гутред вскинул левую руку, чуть согнутую в локте, и сам повернулся боком, становясь так, будто прикрылся щитом. И в этих его движениях читался опыт, боевой опыт воина, говорившего со знанием дела, а не для пустых разговоров. – Потом он сообразил, что щита-то у него нет, и ушёл в сторону... А копьё? Копьё прошло боком, как раз по рёбрам... – Гутред Безотцовщина раскрытой ладонью провёл по своему левому боку, показывая, как шёл удар. – Рёбра ему не сломало, и копьё не пробило ему грудь, еще чуть-чуть, и ты привёз бы его мёртвым. Ему повезло. Копьё, конечно, пропороло ему бок, но удар получился по рёбрам вскользь. Страшно смотрится, но заживёт... Этот старик заштопал его, так что... – Гутред усмехнулся со своей улыбкой и добавил: – Наверное, ты поделился с ним своей удачей.

Арнхольм молчал, слушая своего брата. Да, тогда Хоган что-то говорил про щит и про кольчугу, что не получил бы этого ранения, если бы это всё у него было. Значит, Гутред всё же прав в своих рассуждениях. И это хорошо, это очень хорошо. Это значит, что Хоган должен выжить. Хвала Тору! И еще это значит, что Арнхольм, будучи рядом, поделился своим везением с Хоганом, как только что сказал об этом Гутред. Значит, он приносит удачу всем, кто с ним рядом.

– А что Висмунд? – спросил Арнхольм.

– Кто? – Гутред нахмурился, не поняв, о ком его спросили.

– Младший брат Хогана, он ранен в спину стрелой. Что про него говорят? Что-нибудь слышно?

Гутред усмехнулся и чуть качнулся с пяток на носки.

– Не знаю, спроси кого из местных. Знаешь, ты проспал всего два дня, а не месяц, тебе, смотрю, понравилось получать хорошие новости. Спроси, вон, свою... – дёрнул головой за спину туда, куда ушла Ингигерда, – невесту... – Опять улыбнулся, даже свет от лампы заплескался в его глазах. – Я слышал тут совсем случайно, что ты сватался к ней. Это из-за неё ты тут, да?

Арнхольму перестал этот разговор, уж лучше бы Гутред о Хогане рассуждал, чем о его сестре. Да и вспомнилось это его обращение к ней – «красавица»... Арнхольм от досады скрипнул зубами и принялся озираться в поисках своей рубашки.

– А что Игурд? Так и стоит на берегу? – спросил снова, стараясь перевести тему разговора на что-то другое.

Не нравилось ему, что Гутред присматривается к Ингигерде. Или думает, посмотрел, улыбнулся тут, там, ходит конунгом, и все девушки глаз от него отвести не смеют? Завидный жених! И собой хорош, и молод, и конунг, и с войсками своими вовремя явился – герой саг и песен! Всё при нём! Если он-то к ней посватается, хёвдинг отказывать не станет! Ничего себе – породниться с конунгом, это не с Арнхольмом, у которого лишь корабль и его команда. И больше ничего! А она-то сама как, интересно? Тоже попала под его чары?

– Хёвдинг разведку свою послал, они ещё не возвращались, но горело там знатно, зарево долго стояло. Думаю, напугали вы их хорошо. – Гутред словно и не заметил перемену в настроении Арнхольма, спокойно и негромко отвечал на вопрос: – Если Игурд не дурак, а он никогда им не был, то уйдёт до своих ярлов...

– Игурд ослеплён местью! – твёрдо перебил его Арнхольм, наконец, отыскавший свою рубашку, принялся натягивать её через голову под пристальным взглядом своего брата.

– Что, есть серьёзные причины для мести?

– По словам хёвдинга, нет... Но Игурда, похоже, долгие годы распаляла жена-колдунья, подливала масла в огонь... вот он и горит злостью и местью... И всем, кто на стороне хёвдинга, непоздоровится. Ни тебе, ни мне... – Арнхольм усмехнулся, продолжил: – У меня-то что? У меня только корабль, пусть он ещё мой «Альсвин» в море догонит. А вот ты, – глянул исподлобья на Гутреда Безотцовщину, – ты с ним совсем рядом, и земли ваши граничат...

– Я это знаю! – резко перебил Гутред.

– Если Игурд не найдёт здесь свою смерть и уйдёт к себе, он будет мстить тебе похлеще, чем этому хёвдингу.

– И что ты предлагаешь? Даже если Игурд уйдёт отсюда, преследовать его до победы? Так, что ли?

– Пока не останется один из вас! Либо он, либо ты!

Повисла тишина, слышно было лишь, как продолжал одеваться Арнхольм в полумраке комнаты. Гутред задумчиво молчал, потом протянул:

– Обо всём этом я уже думал...

– И что придумал? – Арнхольм, надевающий сапоги, хмуро глянул на своего брата снизу.

– У меня немного войск на этом берегу, да и ярлов у меня маловато, чтобы самому бросить вызов Игурду...

– Местные хёвдинги тебя поддержат, конунг...

Снова повисла пауза. Это было серьёзное предложение, очень серьёзное, да и, выбрав такое обращение к брату, – «конунг» – Арнхольм знал, в какую точку ударить. Гутред стоял, чуть сощурив глаза, думал. Только после долгого раздумья, когда Арнхольм уже окончательно оделся и только возился с поясом, заговорил:

– Это берег конунга Аймунда... Могу ли я воевать на этих землях вместо их хозяина? – Хмыкнул озадаченно Гутред. – Не приобрету ли я в лице Аймунда ещё одного врага за то, что лезу не в своё дело?

Арнхольм пожал плечами. Всё может быть. Почему бы и нет?

– Думай, Гутред... – А сам мысленно добавил: «Все считают тебя умным не по годам, вот и покажи этот свой ум...»

– Дождёмся разведки и посмотрим, что сделает Игурд. Останется ли он здесь, чтобы вершить свою месть, или уйдёт на берег к ярлам своим? А там будет видно... – со вздохом забот ответил Гутред, и больше он уже не улыбался.

А потом вернулась разведка, посланная хёвдингом к берегу. Для кого-то новости были очень радостными, а кого-то они откровенно озадачили. Конунг Игурд снялся с берега реки, и все его корабли, что остались на плаву после пожара, медленно потянулись вниз по течению к устью.

Все жители Соснового холма и беженцы радовались, и только молодой конунг Гутред Безотцовщина задумался крепко. Его тревожили слова Арнхольма и страшило будущее, ведь конунг Игурд оставался жив, сохранил войска, и его ярлы продолжали грабить берега, обогащаясь за счёт земель Аймунда конунга.

Он был бы спокоен и вернулся к себе, если бы знал, что главный его враг и опасный сосед повержен в бою. А иначе спокойствия на его землях больше не будет, пока жив Игурд, пока движет им его мстительность.

И Арнхольм видел эту озабоченность во взгляде молодого конунга. Где искать теперь Игурда? Как встретиться с ним лицом к лицу и выжить после этой встречи? Но пока все радовались, поздравляли друг друга, что сумели отстоять Сосновый холм в схватке с сильным и жестоким врагом.

Хёвдинг собрал всех на пир, хотя оба сына его лежали среди раненых, но отпраздновать победу хотелось. Простых воинов кормили на улице, а тех, кто командовал ими, ждал стол в длинном доме хёвдинга. Нет, пир не стали делать громким и долгим, к темноте всё уже закончилось. Несмотря на победу, тревога не оставляла ни самого Инвальдра, ни его супругу, ни всех тех, кто был рядом.

Асольв Медведь, перебрав с пивом, много говорил, а Арнхольм и его люди из окружения больше молчали. Молчал и молодой конунг Гутред Безотцовщина и всё больше задумчиво посматривал в какую-то точку в пространстве.

Весь ужин Арнхольма тревожила мысль о предстоящей свадьбе. Он помнил, о чём говорил ему Инвальдр хёвдинг, когда всё ещё только начиналось, когда он попросил у хозяина усадьбы руки его дочери. Хёвдинг обещал подумать об этом, когда удастся отстоять Сосновый холм. И вот борг отстояли, потеряв людей, пожертвовав кораблём, отбив столько тяжёлых атак. И что теперь? Ждать свадьбы? Но проводить свадьбу тогда, когда враг ещё хозяйничает на этом берегу, должно быть неправильно. И оба сына хёвдинга, оба брата молодой невесты ранены и находятся без чувств.

Арнхольм даже заговаривать об обещанной свадьбе не решился бы при таком. Он просто молчал. Как и его брат Гутред. Только каждый из них думал о своём.

Любому ясно, что торопиться нельзя, что ничто ещё не закончилось, что рано думать о будущем, о мире, о свадьбе, о спокойной жизни, когда враг ещё рядом, и до мира ой как далеко.

Арнхольм смотрел на конунга Гутреда, читал его мысли и тревоги и всё больше понимал, что не может оставить его в том, что ему предстоит, он должен поддержать брата, помочь ему. Кроме того, Игурд виновен в гибели матери и сестры Арнхольма, он лишил его всего и грозился убить мучительной смертью. Он и его враг тоже. Бросить Гутреда – своего единственного брата! – одного против такого сильного и коварного врага, как Игурд, Арнхольм не имеет права.

И да, в трудную минуту Гутред Безотцовщина пришёл к нему на помощь, и не важно, какие причины двигали им, но он появился вовремя и спас весь Сосновый холм. И да, нравится это или не нравится, но Гутред всё же его брат. И Арнхольму придётся его поддержать. И надо сказать ему об этом. Но не сегодня!

Пусть Гутред пока подумает, взвесит всё, а утром Арнхольм скажет ему, он и его этт будут сражаться на стороне конунга. Это будет правильно. Так будет честно.

Ингигерда быстро ушла из-за стола, и Арнхольм решил найти её. Когда народ ещё сидел, он покинул застолье и вышел в темноту двора. Скоро все и так начнут расходиться. На этом пиру не было ни песен, ни музыки, только разговоры. И тревога.

Летние звёзды светились с неба. Ночь была тихой и спокойной. У горящего костра негромко переговаривались и изредка смеялись воины – дружинники борга. Они, наверное, и не верили, что всё уже закончилось, что выжили, встав против конунга Игурда. А может, ещё ничего и не закончилось? Ведь Игурд ещё не ушёл! Он где-то тут, на этом берегу...

Арнхольм нашёл Ингигерду на улице, она шла с лампой от овина, где разместили раненых. В темноте дочь хёвдинга, ослеплённая светом, чуть не столкнулась со своим женихом.

– Ох, Арнхольм! Это ты! Я не заметила тебя!

– Ты куда так бежишь?

– Висмунд! – Она улыбалась, сверкая глазами, полными радостных слёз. – Ох, Фрейя! Арнхольм, он очнулся...

– Это же хорошо! Почему ты плачешь?

Он притянул её к себе одной рукой и прижал к груди, шептал в головное покрывало:

– Это же здорово! Радоваться надо, а не плакать! Ингигерда, не плачь, всё же хорошо... Как он?

– Хочет есть и пить... Но Эйнор запретил его кормить, сказал, только бульон и всё...

– Правильно это. Он же столько дней ничего не ел. Ты Эйнора слушай, он, похоже, толковый... Висмунд что-нибудь говорил? Как он? Ну-у, кроме того, что есть и пить попросил... Как его голова? Он в своём уме?

– Как будто бы, да... – кивнула Ингигерда, стёрла кончиками пальцев слёзы с глаз. – Меня он узнал...

– Узнал? Это хорошо. Значит, всё будет хорошо. Ты рассказала ему, что мы отстояли ваш Сосновый холм?

– Да, Арнхольм, да! Он обрадовался и пожалел, что был не с вами... Он хотел всё видеть сам.

– Ага, только его тут и не хватало. – Арнхольм отстранил от себя Ингигерду и спросил негромко: – А что Хоган? Он не приходил в себя?

– Хоган – нет. Но Эйнор сказал, что пусть он лучше спит, чем дольше, тем лучше.

– Ладно. Пусть тогда спит. Проснётся – узнает.

– О чём – узнает? – Но Арнхольм не торопился что-то объяснять, и Ингигерда встревожено переспросила: – О чём он узнает, Арнхольм? Что случилось?

Какая-то ночная птица тонко тренькала за палисадом в густых сосновых ветвях, а в конюшне проржала потревоженная лошадь, может, кто из рабов рядом с конями оказался. Арнхольм вздохнул чуть слышно, скрывая свою тревогу, и ответил так же негромко, как и вздохнул:

– Игурд же не ушёл окончательно... Он где-то здесь, на вашем берегу. Он только отсюда ушёл, от вашего Соснового холма.

– И? Что это значит? Ты и дальше собираешься воевать с ним? Так, да? Арнхольм, нет! Это уже не твоя забота! Пусть воюют другие! Нет! – Она, боясь за него, даже повысила голос. Она-то думала, что все опасности миновали, что всё закончилось, и бояться больше нечего, но, оказывается... – Нет, Арнхольм! Ты знаешь, как я боялась за тебя, когда вы с Хоганом ушли туда? – Дёрнула головой за спину, и в плохом свете масляной лампы Арнхольм сумел разглядеть её движение и различил в её голосе нескрываемые тревогу и страх. – Ты не должен... Этот конунг – он злой человек, отец говорил, у него большое войско и ярлов много, и кораблей много... Нет! Пусть другие хёвдинги теперь воюют, пусть собирают войска, как мы... Ты не должен! Арнхольм, прошу тебя...

Он перебил её мягко, с улыбкой:

– Значит, ты будешь меня ждать, да?

Она замолчала надолго и только выдохнула с болью, словно обожглась о раскалённый камень очага. Ингигерда смотрела ему в лицо, но лампа была у самой земли, и света её не хватало, чтобы видеть его глаза, его улыбку. Нет! О чём он говорит? Зачем он разрывает ей сердце?

– Я буду тебя ждать... – выдохнула чуть громче шёпота, но знала, что её любимый услышит её, обязательно услышит.

– Будешь?

– Только тебя... Никого другого мне не надо. Я говорила отцу вчера, пока ты спал, что мне не нужны другие... И наша свадьба...

– Твой отец говорил о свадьбе?! – Арнхольм удивился. Вот, оказывается, как! А он-то сам не знал, что у хёвдинга на уме, что он думает о своём обещании.

– Да! – Ингигерда кивнула. – Он сказал, что придётся подождать, пока всё не разрешится. И я сказала, что буду женой только твоей и ничьей больше.

– Ты так и сказала отцу? – Арнхольм выдохнул с улыбкой неверия. А он-то ревновал её к Гутреду Безотцовщине. Накрутил в своей дурной глове невесть чего, а она такая умница, это же она – его Ингигерда! Как он мог сомневаться в её чувствах? Вот глупец!

– Да! Я так и сказала ему, что люблю только тебя и стану только твоей женой, и если будет кто свататься, с ни за кого замуж не пойду. Пусть знает об этом!

Арнхольм других слов и не ждал. Сделал шаг и порывисто обнял её, прижимая к груди, чувствовал её горячее дыхание на своём лице, слышал под ладонями, как бьётся её растревоженное сердце.

Она любит его, она готова ждать его, ей не нужен никто другой, даже этот красавец-конунг Гутред. Она готова стать женой только его, Арнхольма. Ах, Ингигерда, какая же ты умница! Радость для души! Любимая!

И сердце его дрожало от восторга, переживаемого счастья, и звёзды с неба, казалось, светили так ярко, как никогда до этого не светили, и ночь была полна тихой радости.

Висмунд очнулся, и Хоган будет жить, и Игурд ушёл, и... Ингигерда любит только его и ждать будет только его. И он обязательно к ней вернётся. Он должен вернуться. По-другому никак.

Глава 15

Хоган пробыл в беспамятстве ещё целый день и ночь, потом, проснувшись от долгого сна, он порывался подняться и идти куда-то, сам не понимая куда. Его смогли удержать лишь втроём – те воины из раненых, что оказались рядом. Кое-как он смирился и успокоился.

Арнхольм навестил старшего сына хёвдинга в этот же день, рассказал последние новости и о том решении, что принял.

– Гутред не оставит Игурда... Потому что Игурд не оставит его в живых, когда вернётся... Им двоим рядом не соседствовать! Либо один – либо другой, по-другому никак...

– И что вы решили? – поинтересовался Хоган. Синие глаза его казались больше на бледном и похудевшем лице.

– Мы? – Арнхольм удивился.

– Ну-у... – Хоган повёл заросшим подбородком. – Ты! Отец! Твой Гутред этот... Безотцовщина! Что вы решили?

Арнхольм нахмурился, озадаченный вопросом.

– Мы не обсуждали это вместе... Но, думаю, Гутред пойдёт против Игурда здесь, на вашем берегу...

– Да он раздавит его! – выдохнул Хоган с насмешкой. – Сколько он привёл-то? Три корабля? Сотню! – Хоган снова усмехнулся, размышляя вслух. – Игурд сюда-то больше привёл и увёл отсюда гораздо больше... На что Гутред надеется? Там у Игурда ярлов его, как камней на берегу! Что он думает, что... – Но Арнхольм перебил его:

– Я пойду с ним!

Повисла пауза, долгая, тягучая тишина, и всё это время Хоган смотрел ему в лицо, прямо и твёрдо. Потом спросил:

– Думаешь, твоего везения хватит свалить Игурда со всеми его ярлами и кораблями?

– Я ни о чём не думаю. Я просто буду со своим братом!

Хоган на эти слова резко передёрнул плечами и тут же скривился от боли в раненом боку.

– Это – смерть! Заведомая смерть! И ты, и твой этот... И этот Гутред со своими людьми... Что говорит отец на всё это? Он пойдёт с вами? Он и его люди?

– Я не говорил с хёвдингом...

– Я сам поговорю с ним, какие у него планы.

– Тебе-то это зачем? Ты отвоевался. Эйнор сказал, тебе сейчас только сон и отдых нужны. Зализывай раны... Игурд – не твоя забота!

– Ошибаешься! Чья он забота, по-твоему? Тебя или только этого Гутреда? Нет! Игурд мстителен, как старый волк, он придёт снова... И опять будет стоять здесь! Игурд – забота всех на этом берегу!

Арнхольм хорошо понимал, что двигало Хоганом, что не давало ему покоя. Но решать проблему с Игурдом конунгом на этот раз придётся уже не ему.

– Мы будем с Гутредом. У него три корабля и мой «Альсвин». Мы пойдём вдоль берега. Должен же хоть кто-то на вашем побережье ещё держаться! Может, кто из других хёвдингов смог дать им отпор? Не только же Сосновый холм, верно? Твой отец успел же кого-то предупредить, так что...

– Я хочу с вами! – резко перебил Хоган, сверкнув глазами, и взгляд его заметался по сторонам, будто он искал уже своё оружие, кольчугу и щит.

– Куда тебе! – Арнхольм усмехнулся, прочитав его взгляд. – Тебе нельзя!

– Я смогу! Я уже ничего... Кости целы, так что...

– Нет, Хоган!

– Когда вы выходите? Сколько у меня ещё дней? День-два? Я встану! Я хочу быть там!

Арнхольм смотрел на него с улыбкой. Да, Хогану хотелось быть там, где собиралась быть битва. И это хорошее желание для воина, понятное любому, кто сам знает толк в хорошей стычке. Получить славу, проверить себя, пережить азарт сражения и непременно постараться выжить, победив всех врагов, тех, кто не побоялся выйти против.

– Ты уже второй раз спасаешь меня, Арнхольм Везучий... – снова заговорил Хоган после какого-то раздумья, словно в себя ушёл. Теперь смотрел в лицо Арнхольма и говорил негромко: – Я должен тебе, а я не люблю быть должен... Я хочу быть с тобой и рядом с Гутредом, я хочу видеть, как погибнет Игурд...

– Погибнет? – перебил его с улыбкой насмешки Арнхольм. – Я так далеко не загадываю! Сам знаешь, войск у нас немного! Сотня Гутреда и мой этт...

– Возьмём дружину Соснового холма! Ещё человек тридцать! – перебил Хоган, уверенный в своём решении.

– Нет, Хоган! Ты не пойдёшь с нами! Если кто и пойдёт по решению твоего отца, то только, может, Асольв – ваш хридман! Он и ваша дружина! Всё!

Хоган насупился и стал смотреть мимо лица конунгова сына. Ему не нравился такой расклад, но он пока молчал.

Арнхольм ещё что-то рассказывал ему о Висмунде, о том, что мальчишка уже поднялся и может ходить по двору, но примолк, когда понял, что Хоган его не слушает и не слышит.

– Ладно. Выздоравливай, – пожелал ему и ушёл. Что бы сейчас он ни говорил и что бы ни делал, Хоган мысленно не тут. И это ясно.

* * *

Четыре корабля на вёслах медленно двигались вдоль берега, паруса были убраны, вёсла неторопливо поднимались и опускались, с шипением разрезая воду. Рулевые вели корабли друг за другом, команды сидели на вёслах, но все были готовы к неожиданному бою: все в кольчугах, в шлемах, а под руками щиты и мечи, секиры и копья.

Резные головы чудовищ приказано было не поднимать – берег всё же не был чужим, но и зелёных веток как знаков мира с собой не брали. Корабли шли в свободном поиске, выискивали врагов себе по силам.

К горизонту тянулись столбы дыма. Море, высвеченное солнцем, блестело сверкающими пятнами, как рыбья чешуя или хорошо начищенная песком кольчуга. Ветер дул в лицо, а над головой тоскливо кричали чайки.

Арнхольм стоял у рулевого весла рядом с Гарни – своим умелым мореходом, и смотрел на проплывающие мимо берега. «Альсвин» шёл последним, впереди двигались корабли конунга Гутреда Безотцовщины. Как-то так получилось, что именно в этом порядке корабли отошли от берега, так и шли уже столько времени.

С нелёгким сердцем оставил Арнхольм Сосновый холм, не хотелось бросать Ингигерду, да и всех, с кем близко сошёлся за эти дни осады. Всех как будто знал ещё с зимы, но именно сейчас за это время, пока стояли у стен войска Игурда конунга, пока шли бои за борг, и эта ночная вылазка с Хоганом – именно эти дни сроднили Арнхольма и с Ингигердой, и с её братьями, и с её отцом. Не зря говорят, общая беда объединяет. И связывает она порой даже больше, чем общая радость. И даже Гутред конунг стал роднее и ближе, и родство это теперь ощущается всё больше.

Уходили из Соснового холма рано-рано утром, Хогана даже не будили, вот узнал, ругался, наверное. Он так рвался со всеми, сам хотел командовать дружиной Соснового холма. Но Инвальдр хёвдинг, как и предполагал Арнхольм, отправил хридмана Асольва и с ним тридцать человек дружины борга. Сейчас их распределили по кораблям Гутреда конунга.

Тридцать человек – это неплохо, это команда одного среднего корабля, жаль только, что корабля этого у них не было. Но все они неплохие воины, показавшие себя в обороне борга и в «стене щитов».

Арнхольм невольно вздохнул. Мало. Конечно, это мало. Они не смогут прямо бросить вызов Игурду конунгу, только так, идти на стычки с его ярлами то там, то тут. Просто выводить его из себя? Как тот назойливый комар ночью, что спать не даёт?

Мимо проплыли сожжённые остатки рыбацкого посёлка, по пожарищу бегали лишённые приюта собаки, на распорках сохли растянутые сети, тёмной глыбой на берегу лежала одинокая лодка. Живы ли ещё жители этого поселения? Успели ли они уйти вглубь побережья? Вернётся ли хоть кто-то сюда? Будут ли заново отстроены эти соломенные дома? Или жителей уже перебили, а кого не убили, погрузили на корабли и отправили на рынки рабов?

– Да-а, – протянул рядом Гарни, – Игурд конунг разошёлся на этом берегу! Ничего не боится.

– А кого ему бояться? – ответил вопросом Арнхольм, даже не обернувшись на голос своего рулевого. – Сам знаешь, сил он собрал достаточно. Кто его сейчас остановит? Местного конунга нет...

– Мы, что ли, пробовать будем, господин?

На этот раз Арнхольм уже обернулся и глянул через бровь на Гарни, а рулевой чуть заметно улыбался, будто и ответа на свой вопрос не ждал.

– Я не знаю, Гарни, я ничего не знаю. Но Игурда надо остановить, пока он не превратил в пепелище и наш берег.

– Да, господин.

Вслед за землями конунга Аймунда разграблению подвергнутся земли Гутреда Безотцовщины, пока, наконец, не останется только один конунг – Игурд. Он один будет править всеми землями и всеми ярлами, и всеми людьми. Откуда в нём такое властолюбие? Кому он собрался всё это оставить? Сыновей у него нет! Для кого же он старается? Хочет получить славу и богатства?

Арнхольм усмехнулся. Лично его мало привлекало это всё – слава и богатство, деньги и земли, золото и серебро... Вернуть бы борг своего отца, взять в жёны любимую девушку, жить честно и свободно. А что ещё надо для жизни? Главное – честь и свобода!

Уже после обеда первые корабли свернули к берегу, в небольшую бухту. Самые глазастые разглядели мачту корабля, стоявшего на якоре, а пока подходили, потянуло и дымом: кто-то хозяйничал здесь. И Гутред направил свои корабли к берегу.

Их скоро заметили, видно было, как суетливо забегали людские фигуры на берегу, а потом корабль поспешно отошёл от побережья. Но четыре судна успели перекрыть выход из бухты, корабли столкнулись, и на окружённом завязался бой. Абордажная команда, сверкая на солнце лезвиями мечей и боками шлемов, ринулась через борт.

Со своего корабля Арнхольм видел, как двигались воины конунга Гутреда, как оборонялись люди с чужого корабля, как поспешно пытались воины построить небольшую «стену щитов» от борта до борта. «Альсвин» медленно подходил к месту сражения, редкие взмахи вёсел проталкивали его вперёд. Но сильно торопиться не хотелось, понимая, что силы и так неравны, и вряд ли получится вступить в бой – только своим помешаешь.

«Альсвин» прошёл мимо и направился к берегу, туда, где стоял только что чужой корабль.

Здесь была деревня – ещё один посёлок рыбаков. Полыхала хижина из соломы и глины, видно было, что в поисках припрятанных денег нападавшие посдёргивали соломенные крыши. И теперь эта солома валялась под ногами бесформенными кучами, раздуваемыми ветром. Жалкое зрелище. Вряд ли что-то тут можно было найти. Какое серебро могло быть у рыбаков? Да и жители, похоже, успели сбежать вглубь побережья.

Поэтому всю злобу нападавшие выливали на брошенные дома: ломали, жгли и грабили, вытаскивая всё, что мало-мальски имело ценность. Обычно это были жернова, вертела, котелки, серпы и ножи, наконечники стрел и копий, но последнего тут вообще, наверное, не было.

Арнхольм вздохнул, заметив на берегу маленькую группу воинов, собравшихся в небольшую «стену щитов». Видимо, они увлеклись грабежом и не заметили подхода чужих кораблей к берегу, а когда спохватились, их собственный корабль уже бросил их и отошёл от побережья. Им надо было не оставаться здесь, когда увидели, что на их корабль напали, а уйти подальше от берега. Но они остались. Интересно, на что надеялись они, оставаясь в пределах посёлка? Что свои отобьются или сбегут из бухты, а потом вернутся за ними? Или, может быть, подумали, что четыре корабля пройдут мимо или окажутся вдруг союзниками, а не врагами?

Надо было выставить посты, чтобы кто-то следил за бухтой, пока остальные грабили эту бедную деревушку. Теперь пеняйте на себя...

Арнхольм уже в кольчуге, в плаще, со шлемом в руках подошёл к сбившимся в группу воинам. Сколько их тут? Человек десять, от силы, да и будет ли ещё? За правым плечом Арнхольма возвышался грозный Олав с секирой, и остальные воины его команды с «Альсвина» стояли за ним.

– Какой ярл конунга Игурда привёл вас сюда?! – громко спросил Арнхольм сбившихся в «стену щитов» воинов.

Ему ответили не сразу, смотрели затравленно из-за щитов, конечно, их тут вдвое меньше, и ждёт их только смерть.

– Ярл Свен Тормссон... – наконец, прозвучал ответ.

Арнхольм рассмотрел говорившего. Молодой парень лет семнадцати, он, наверное, ещё даже не брился, и шлема у него не было, но стоял он в середине их «стены щитов». Странно, почему бы это? Да и почему все они ждали, когда он ответит?

И Арнхольм спросил:

– Ты – его сын? – Парень кивнул и набрал воздуха, собираясь, как видно, назвать своё имя, но Арнхольм продолжил дальше: – Я не хочу знать, как тебя зовут, глупец! Ты не только глупец, но и мертвец! Твой отец тебя бросил, а ты и твои люди остались здесь! Зачем? – Арнхольм усмехнулся своему же вопросу. – Хотели умереть героями, да? – Кивнул, глядя в глаза ярлова сына. – Умрёте, да! Как хотели! Чего хотели, того и получите!

– Кто вы такие? – сын ярла Свена всё же спросил, хотя и слышалась в его голосе дрожь страха перед надвигающейся смертью. – Вы – люди конунга Аймунда? Так, да? Он что, вернулся?

– Нет, он не вернулся. И мы не его люди.

– А кто вы?

– Я – Арнхольм Дарнссон, мой отец был конунгом Восточного Альда, – он неторопливо повёл подбородком за спину в сторону бухты, – те, что громят корабль твоего отца, это Гутред Арлссон с Каменного берега...

– Безотцовщина, что ли?

Арнхольм прищурил глаза на юнца-зазнайку. Вряд ли он слышал про отца Арнхольма в свои годы, но, оказывается, наслышан о Гутреде. Вот как слава идёт впереди человека! И почувствовал горечь обиды за своего сводного брата. Слава такая, что гордиться ею не хотелось бы никому.

– Ну-у, с отцом он или без, а твоего-то убьёт он быстро. Считай, что уже нет Свена Тормссона!

Взгляд молодого воина метался по морской глади за спиной Арнхольма, он выискивал корабль своего отца-ярла. И страх, что он остался один да на чужом берегу всего с горсткой воинов, явственно читался в его глазах. Какие-то всё же отвага и смелость в нём были от богов – не поспоришь. Он не сбежал трусливо, сумел построить своих воинов в «стену щитов», и даже сумел ответить о том, кто его отец. И осмелился сам задавать вопросы. Вот как! В его-то годы! И что тебе дома не сиделось?

– Где Игурд конунг? – спросил Арнхольм.

– Я не знаю! Говорили, что он уже тут, но где и с кем из ярлов – не знаю!

– Я предлагаю вам сдаться! – проговорил Арнхольм неожиданно для своих людей. – Но вы оставите всё оружие и кольчуги, всё, что ценное на вас. Только тогда!

Молодой сын ярла глянул в лицо бородатого воина справа от себя, словно искал совета, стоит ли принимать предложение. Тот что-то буркнул в ответ, и парень снова смотрел теперь только на Арнхольма.

– Вы обманете нас!

– Нет! Я даю тебе слово! Никто вас не тронет! Но вы уйдёте только после того, как оставите мечи, секиры и копья, снимете свои кольчуги, браслеты и цепи, отдадите деньги и всё ценное... Вас не тронут мои люди, и люди конунга Гутреда – тоже!

– Ты не можешь говорить за людей конунга! Не можешь обещать за Гутреда Безотцовщину!

Арнхольм улыбнулся сыну ярла и ответил негромко и, как ему казалось, примирительно, глядя в настороженные серые глаза:

– Подождём, когда он придёт сюда? Он и команды всех трёх его кораблей... Дождёмся!

– Ладно! Я согласен! Мы сдадимся, если ты, сын конунга, пообещаешь мне, что мои люди не будут убиты безоружными, что позволите нам уйти...

– Как твоё имя? – перебил Арнхольм сына ярла.

– Оганн...

– Я даю тебе слово, Оганн Свенссон, что если вы сдадитесь, вас никто не тронет, и вы уйдёте отсюда живыми.

Какое-то время все молчали, и воины этта за спиной Арнхольма, и воины в короткой «стене щитов» ярлова сына. Наконец, этот юный Оганн принял решение.

– Хорошо! Мы сдаёмся!

Он первым бросил свой меч и щит, а за ним неторопливо принялись делать то же самое и его люди. После смерти ярла-отца молодой сын его должен был стать господином для этих людей. Клятву служения каждый из них даст позже, но сейчас все они должны понимать, что он только что спас их жизни.

Когда Гутред и его люди появились на берегу, маленький отряд выживших воинов ярла Свена разоружался, и небольшая кучка оружия уже образовалась на земле. Воины стягивали через головы кольчуги, снимали пояса с серебряными пряжками, браслеты с запястий...

– Ты что, решил отпустить их? – спросил Гутред, встав прямо за спиной Арнхольма, наблюдающего за сдачей противника.

– Это был ярл Свен Тормссон, а этот, – он дёрнул подбородком в сторону молодого воина со светлыми волосами, – его сын Оганн...

– Его отец бился храбро, но пленных мы не брали. – Гутред хмыкнул многозначительно и добавил: – Они уйдут до Игурда и расскажут, что мы уже здесь...

Ну да, Гутред прав. Пока они могли действовать скрытно, вот так вот, как сейчас, нападая на ярлов Игурда, теперь же злопамятный конунг будет знать, кто и где действует против него.

– Так и так узнает, – отмахнулся Арнхольм.

– Конечно, узнает, днём раньше, днём позже. Это нас не спасёт. Сколько их тут? Девять! – прикинул бегло Гутред. – Убить эту горсть – немного славы. Если мы встретимся с войсками Игурда, и там в его «стене щитов» будут эти воины, вряд ли они определят победу конунга. А если боги захотят и пошлют нам победу, ты станешь конунгом в своих землях, и этот щенок, став ярлом, будет благодарен тебе за подаренную жизнь. Тоже неплохо!

Арнхольм нахмурился, слушая рассуждения Гутреда. Об этом он как раз таки не думал, когда предложил молодому Оганну сдать оружие. Победа? Конунг? Служение? Да будет ли это когда-то? Гутред думает далеко наперёд. Он же так не загадывает.

Арнхольм обернулся и посмотрел на своего брата через нахмуренную бровь, скривил губы в насмешке.

– Когда-нибудь ты получишь другое прозвище – Гутред Мудрый. Что все подряд кличут тебя Безотцовщиной? Обидно же. Даже он знает, что ты – Гутред Безотцовщина. – Арнхольм перевёл красноречивый взгляд на Оганна Свенссона.

А тот неторопливо набрасывал на плечи длинный плащ. Даже сейчас, оставшись без кольчуги, пояса, оружия, он был полон какого-то внутреннего достоинства. Сын ярла.

– Даже он? – Гутред удивился, тоже рассматривая сына ярла Свена, убитого только что в бою на своём же корабле. – Может, передумаешь, пока не поздно, я сам снесу ему голову... – произнёс с улыбкой обиды.

– Ну уж нет, я дал ему слово.

Гутред усмехнулся с напускным разочарованием.

– Ну, слово – так слово, пусть проваливает.

Арнхольм в ответ коротко рассмеялся.

Они решили заночевать здесь, на месте разорённого посёлка. Выставили посты и разожгли костры. На кораблях осталась охрана. Воины готовили ужин.

Арнхольм сидел у костра, Гутред был рядом, при свете огня осматривал и натачивал после боя с воинами ярла Свена свой меч. Что будет завтра – никто не загадывал.

В котелке на огне кипела ячменная каша. Так получилось, что воины разбились группами по корабельным командам, и это было обычным делом. Асольв со своими дружинниками, Гарни-рулевой с командой «Альсвина»... А конунг Гутред остался у костра Арнхольма, и никто из воинов не мешал им.

– Асольв сказал, дальше по берегу борг хёвдинга Ормира, там каменистая коса прямо в море выходит, и на ней борг... Он думает, что Игурд или его ярлы вряд ли взяли эту крепость – она неприступна.

– Ты думаешь завтра добраться туда?

– Хочу попробовать!

– А дальше что?

– Дальше? – Гутред усмехнулся и внимательно вгляделся в кромку меча, блеснувшего в свете костра. Его прищуренные глаза были очень серьёзными и выражали глубокую внутреннюю мысль. – Дальше соберёмся все вместе и подумаем! Вот, что будет дальше! Я, ты, этот хёвдинг Ормир! Я же не могу знать, что знает он! Высылал ли он разведку? Где сейчас Игурд, и чем он занимается? Обсудим, решим, что делать. Правильно, конечно, начать собирать войска, нас самих немного, чтобы сразиться с Игурдом, нужны ещё люди... Сколько может быть у этого Ормира людей? Сражался ли он уже с кем-то, нападали ли на него? Я этого не знаю! Никто этого не знает! А может, мы завтра нагрянем туда, а там одни развалины и пепелище? – Он прямо посмотрел в лицо Арнхольма. – Может быть такое, скажи?

– Всё может быть!

– Вот именно! Что сейчас гадать об этом? Завтра увидим всё сами. Что там за хёвдинг? Толковый ли это человек? Сколько у него людей? Что там за люди ещё? – Гутред хмыкнул и неторопливо убрал меч в ножны, лежавшие рядом. – Этот хёвдинг... Инвальдр удивил меня, конечно... Толковый. И сын у него неплохой. Жаль, что нет его с нами...

– Хоган? – подсказал Арнхольм.

– Хоган-Хоган! – кивнул Гутред. – Но что поделаешь, раз так получилось? Будем сражаться с теми, кто есть! Ты есть! Асольв есть! И хёвдинг этот – Ормир – надеюсь, тоже будет! А дальше – посмотрим!

Арнхольм ничего не ответил на это. Смотрел в огонь, на яркие движущиеся языки пламени. Ночь ещё не стала непроглядно чёрной, летом ночь наступает поздно, и долго ещё видны очертания всего вокруг. Где-то рядом выла собака, наверное, из местных, поселковая. Люди бежали, а она, как видно, отстала и вернулась к дому. Тоска какая-то была в этом вое.

Пищали комары и лезли на свет огня. Что обещал завтрашний день? Что ещё будет?

– Слушай, – заговорил вдруг Гутред, помешивая кашу деревянной ложкой, – на этом берегу всего один конунг, Аймунд. А на нашем берегу до недавнего времени было три! Пока Игурд не отобрал твои земли. Сейчас нас двое...

– Наш берег больше!

– Это понятно! Говорят, на этом берегу тоже когда-то было два конунга, пока один другого не победил. Думаю, так везде происходит. И у нас тоже так. Рано или поздно останется кто-то один. – Усмехнулся, взглянув Арнхольму в лицо. – Вместо трёх конунгов будет один...

– Кто? Ты?

Арнхольм смотрел на него прямо, и Гутред рассмеялся негромко под его пристальным взглядом.

– Почему сразу – я? – ответил после смеха. – Похоже, в единственного конунга метит Игурд! Он победил тебя... – Арнхольм перебил недовольно:

– Мы с ним не сражались!

Но Гутред будто и не заметил и продолжал, как ни в чём не бывало:

– Потом прихватит мой Каменный берег, разделит земли между своими ярлами, соберёт огромную армию и пойдёт ещё дальше. Странно, что вместо того, чтобы стать правителем всего нашего берега, он сразу пошёл сюда. Потерпел бы пару годков, набрался сил, стал конунгом нашего побережья, а потом пошёл бы сюда. И вот тогда они с Аймундом сразились бы наравных!

– Всё это ради мести хёвдингу Инвальдру... – добавил к сказанному Арнхольм, выслушав рассуждения Гутреда.

– Думаешь? – Арнхольм лишь пожал плечами, не ответив, а Гутред продолжил негромко: – Нечисто что-то с этой местью...

– Да? – Арнхольм удивился, у него как-то не было причин не доверять Инвальдру хёвдингу или подвергать сомнениям его слова о прошлом, связанном с Игурдом. Зачем хёвдингу лгать или оговаривать Игурда? Но месть жила столько лет и год от года крепла, а не рассеивалась, как утренний туман. – Ты так думаешь? Кто знает?

– Знают только они сами! Игурд за что-то мстит, а хёвдинг не всё рассказывает. И что-то он не скажет никогда!

Арнхольм коротко рассказал о том, что в своё время рассказал хёвдинг: о походе, о кораблекрушении, о зиме, проведённой Игурдом в бедном рыбацком посёлке, о жене-колдунье, вымолившей Игурда у Хель, о возможных проклятьях её на голову хёвдинга... Гутред слушал, не перебивая, и молчал после услышанного какое-то время.

– Странно это всё. Но если что-то было нечистое, боги рано или поздно поставят всё на свои места. Виновные будут наказаны, невиновные – награждены. Но месть – дело серьёзное, и Игурд взялся за него тоже серьёзно. Мы сейчас не узнаем, что же было там на самом деле. – Гутред вздохнул, а потом добавил едва слышно, словно подвёл итог: – Так или иначе, но Игурд может стать единственным конунгом на этих двух берегах. И никто его не остановит, даже мы!

Арнхольм вздохнул и ничего не сказал на это.

Глава 16

Хёвдинг Ормир Отарссон в своём борге встретил их без доверия. Оно и понятно. Все насторожились, когда в бухту вошли пять кораблей. Тот корабль, что отбили у ярла Свена Тормссона, Гутред отдал дружинникам Соснового холма под командованием Асольва. Корабль был небольшой, но тридцать дружинников сумели в нём разместиться вполне.

И когда корабли вошли в бухту и дошли до каменной косы к самому боргу, их встречали блеском копий и шлемов. Даже зелёные ольховые ветви – знак мирных намерений – не помогли распахнуть ворота, незваных гостей встретили с оружием в руках.

Конунгу Гутреду пришлось проситься в борг, чтобы встретиться с местным хёвдингом и поговорить. Встречу разрешили, но в крепость впустили всего несколько человек, и Арнхольм в их число не попал: Гутред посчитал, что при кораблях должен остаться кто-то, кто в случае чего сможет взять на себя командование, мало ли, что у хёвдинга на уме. И Арнхольм согласился с доводами, оставшись при кораблях, он ждал возвращения Гутреда из крепости. Радовало, что борг устоял, и люди в нём живые и готовые биться за себя и за свою крепость. А уж они-то ожидали всякого, даже того, что здесь их встретит пепелище и полный разгром.

Чистое небо стояло над головой, волны накатывали на каменистый берег косы, над кораблями летали чайки, ловящие потоки тёплого воздуха, свежий, пахнущий морем ветер, ласково касался лиц.

Деревянные стены борга, укреплённые валом и палисадом из толстых брёвен, возвышались высоко и неприступно. Сам борг стоял на косогоре, к которому от берега вела извилистая тропа, а с остальных сторон стены этого косогора обрывались отвесно, подняться по ним было бы проблематично, если даже вообще возможно. Может быть, поэтому борг до сих пор и не взяли. Пока не взяли.

Арнхольм усмехнулся своим мыслям. Игурду и его ярлам и без этого борга хватает забот, они сейчас грабят деревни и крепости попроще. Но потом они рано или поздно придут и сюда и обрушатся на крепость хёвдинга Ормира со всей своей мощью. И что бы хёвдинг ни надумывал себе, при хорошем запасе времени и припасов взять можно любую крепость. Даже такую на первый взгляд неприступную.

То, что их сейчас встретили так, вполне предсказуемо. Кто они такие и зачем пришли, на лбу не написано. Оно и понятно, что хёвдинг этих земель не испытывает большого доверия к любому, у кого в руках есть меч или секира.

Возвращения Гутреда пришлось ждать довольно долго, Арнхольм уже начал волноваться, не случилось ли чего непредсказуемого. Как пошла беседа конунга с хёвдингом? В борг отправилось слишком мало людей, чтобы в случае чего пробиться с боем.

Но всё обошлось. Гутред и его люди вернулись. Конунг выглядел задумчивым и недовольным, как показалось Арнхольму.

– Что? – спросил он первым. – Я уж подумал, он всех вас порешил и разговаривать не стал.

– Ну почему? – Гутред пятернёй разгрёб сбившиеся волосы, убирая их со лба наверх, смотрел мимо лица Арнхольма. – Мы поговорили, мы долго разговаривали...

– И? – Арнхольм спросил в ответ на долгую паузу сводного брата, Гутред почему-то замолчал, будто говорить ему сейчас не хотелось. А может, и так, всё же с хёвдингом они проговорили долго. – Что он сказал? Был здесь Игурд? Его люди пытались брать крепость? Говори, Гутред! Что знаешь, что видел – всё рассказывай! Я же не был там сам...

И Гутред всё рассказал, сначала нехотя, короткими отрывистыми фразами, видно было, что разговор с местным правителем земель дался ему нелегко. Но потом молодой конунг немного успокоился и стал рассказывать более полно и подробно.

Оказывается, самого Игурда здесь ещё не было, были пара его ярлов, они попытались взять борг сходу, но не смогли, постояли несколько дней и убрались на восток. Все в крепости понимали, что враг вернётся, поэтому приняли корабли Гутреда за передовой флот Игурда. Все на страже, злые и ожидают только худшего. В слова Гутреда о помощи хёвдинг долго не верил. Поэтому в борг их не запустят, хёвдинг разрешил, правда, расположиться им на берегу и даже пообещал по возможности помогать с припасами, но поинтересовался, надолго ли «гости» прибыли? Когда они собираются оставить борг и земли хёвдинга Ормира?

Гутред, говоря об этом, вздохнул с усмешкой. А Арнхольм спросил:

– Ты же сказал ему, что нам нужен Игурд, а не этот борг? Нам вообще не нужен этот берег!

– Конечно, я сказал ему!

– И что? Он собирается что-нибудь делать? Надо армию собирать! Что у него с разведкой? Он знает, где Игурд? Что он знает про других? Есть ещё борги такие, как этот, не завоёванные?

– Ого! Надо было взять тебя с собой...

– Конечно! – Арнхольм кивнул, соглашаясь.

Гутред вздохнул и снова заговорил:

– Ничего он не делал. Ни разведки, ни дальних постов... Придётся свои посты ставить теперь. Не знает, где Игурд, и что он делает. Вообще – заперлись за стенами и воротами и ждут, когда Игурд сам уйдёт. Никакой армии они не собирают, и никто ничего не знает! Так что...

Гутред примолк, а Арнхольм озвучил свою мысль:

– Как это нас ещё отсюда не выгнали? – Усмехнулся на свои же слова.

– Пусть попробуют ещё! Нас больше! Он, конечно, разговаривал со мной через зубы, но выгнать не посмеет – у нас пять кораблей! И людей в четыре раза больше, чем у него в борге!

Арнхольм согласно кивнул, обдумывая услышанное, а Гутред с улыбкой добавил, глядя в лицо сводного брата:

– Он позвал меня на ужин сегодня, на этот раз ты пойдёшь со мной и сам его увидишь, хёвдинга этого. Тяжёлый он человек, это тебе не Инвальдр с Соснового холма...

И уже вечером Арнхольм понял это и сам. Хёвдинг Ормир Отарссон был угрюмым и недовольным всем человеком, смотрел исподлобья, будто постоянно ждал подвоха. Долго рассматривал Арнхольма и раза три переспросил, кто же он такой.

Хёвдинг носил длинную бороду и заплетал её в две косички, а волосы его тёмного цвета, изрядно тронутые сединой, лежали по плечам свободными прядями. Золотая цепь на груди была явно военным трофеем из дальних франкских земель, а на запястьях блестели серебряные браслеты.

Арнхольм, рассматривая хёвдинга, чуть приметно улыбнулся, прикинув в голове, что если хозяин борга так роскошно выглядит, то сколько же серебра и золота он прикопал на дворе своей крепости? Это же сигнал для людей Игурда, как рёв оленя для резвого охотника! Приди и возьми!

В разговоре стало ясно, что два сына хёвдинга ушли с конунгом Аймундом на трёх кораблях и людей с сотню увели с собой. Хёвдинг сокрушался, что людей в борге осталось немного, но Арнхольм по первому же взгляду оценил, что хозяин борга прибедняется: в Сосновом холме дружинников было даже меньше. И ничего – отбились.

В конце концов, хёвдинг пообещал Гутреду Безотцовщине, что утром отправит дальнюю разведку, чтобы узнать, где Игурд, и выяснить, что творится в соседних боргах. Будто, чтобы сделать это, надо было дождаться Гутреда, а сам он до этого бы никогда не додумался.

В течение нескольких дней, пока ждали разведчиков, Гутред со своими кораблями совершил ещё одно нападение на одного из ярлов Игурда. Просто ждать новостей не хватало терпения, хотелось действовать.

Корабли расположили у берега и там же обустроили лагерь, совершали вылазки по побережью и на восток, и на запад, громили войска конунга Игурда, грабившие ближайшие посёлки, нападали на корабли ярлов.

Такие действия вызывали недовольство и раздражение у местного хёвдинга. Он уже пытался намекнуть Гутреду Безотцовщине, что «гости» явно подзадержались. Конечно, его устраивало всё то, как оно было до прихода кораблей молодого конунга. Он тихо сидел в борге, держал оборону и ни во что не вмешивался.

Сейчас же постоянные нападения на людей враждебных ярлов и захват их кораблей могли привлечь к боргу самого Игурда и его войска, чего хёвдингу Ормиру очень не хотелось.

Зато этого добивался как раз таки сам Гутред. Он хотел встретиться с Игурдом лицом к лицу. Хотел и сам же боялся этого. Боялся, потому что понимал, что имеющихся сил ему не достаточно, а местные хёвдинги без своего конунга вели себя нерешительно.

А ещё через несколько дней в бухту вошли незнакомые корабли.

Их заметили и, бросив всё, что было на берегу, метнулись по своим кораблям. Нельзя встречать врага, будучи у берега на якоре! Да и кораблей в бухту вошло порядочно – больше десятка!

Это породило панику, никто не ожидал ничего подобного. По идее, войска Игурда были где-то тут, на побережье, и Гутред ждал их по суше. А тут корабли! Да немало! Ох, что же это творилось такое?!

Корабли поспешно покидали берег, поднимая якоря, воины, облачившись в кольчуги, садились за вёсла. Один за одним пять кораблей покинули берег, «Альсвин» отошёл почти самым последним, давая возможность другим развернуться в бухте и не переломать в скученности длинные вёсла.

Сердце взволнованно стучало в груди, а в мыслях одна за другой бежали просьбы-молитвы. Ох, что же ждёт их! Неравная схватка!

Кто это? Сам Игурд или его ярлы? Сколько их? Трое? Четверо? Бой будет неравным, очень неравным!

Корабли надвигались, стали видны блестевшие в свете солнца влажные лопасти вёсел, а потом кто-то из самых глазастых закричал:

– Это свои! У них нет чудовищ!

«Свои?!» Арнхольм нахмурился. Да ну! Кто бы это мог быть? Тут и сейчас?

С корабля хирдмана Асольва прокричали:

– Это – конунг! Конунг вернулся!

Ну да, Асольв должен был узнать корабли конунга своих земель, и сразу груз словно с плеч свалился.

– О, Тор, спасибо тебе... – шепнули губы, а пальцы стиснули амулет – молоточек бога-воина на груди. Всё обошлось! А они-то страху натерпелись, бросая всё, к бою тяжёлому готовились. Что это? Опять хвалёное везение? Арнхольм Везучий, так, да?

Ну, теперь конунг Аймунд вернулся, теперь всё пойдёт по-другому, теперь Игурду непоздоровится, сейчас уж точно будет, кому собрать армию на этом берегу. Хватит сидеть по боргам и просто смотреть, как жгут и грабят ваши земли!

А корабли подходили, слышно было, как с шипением носы резали воду, а вёсла вспенивали морскую гладь, как громко переговаривались воины абордажных команд.

Вид этого флота, такого сильного, уверенно идущего вперёд, вызывал восхищение. Это – сила! Это та сила, что сможет сокрушить Игурда! Та сила, которая бросит ему вызов. Конунг на конунга, армия на армию, сила на силу.

Эх! Арнхольм пожалел, что не был сейчас на корабле Гутреда, и не мог обсудить всё с братом. Как Гутред смотрит сейчас на это? Какие у него мысли? Такие же, как у Арнхольма теперь, или нет?

А корабли уже проходили мимо, и гребцам «Альсвина» пришлось втянуть длинные вёсла внутрь корабля, чтобы их случайно не сломали. Воины с чужих кораблей смотрели на команду «Альсвина» равнодушно, их взгляды неспешно мазали по лицам.

Арнхольм насчитал двенадцать кораблей. Даже если их там минимум по тридцать человек на каждом, это уже под четыре сотни человек. Но некоторые корабли были больше, там легко могли разместиться и сорок, и пятьдесят человек. А ещё воины абордажных команд на каждом!

Если собрать людей двух конунгов – Аймунда и Гутреда Безотцовщины – получится неплохая армия. Можно не бояться прихода Игурда сюда.

Арнхольм чувствовал подступающую радость. Как же вовремя вернулся Аймунд конунг! Точно поверишь в везение, дарованное богами.

– Разворачивай! – приказал Арнхольм своему рулевому. – Возвращаемся!

Гарни только улыбнулся чуть-чуть и кивнул своему господину.

Арнхольм наблюдал, как неторопливо разворачивались в бухте корабли Гутреда Безотцовщины, собираясь тоже вернуться к берегу. Из-за множества судов бухта сразу показалась тесной, а места на берегу заметно уменьшилось из-за множества команд, высыпавших на косу.

«Ничего, потеснимся... – подумал Арнхольм с улыбкой. – Надо всё же найти Гутреда. Что он на это скажет?»

А к вечеру появился посыльный – воин из борга – и конунга Гутреда пригласили в крепость. На этот раз молодой конунг решил взять Арнхольма с собой. Предстоял разговор двух конунгов, и послушать его было интересно.

Что сразу заметил Арнхольм, так это перемены в хёвдинге Ормире. Он оживился, казалось, что и взгляд его потерял былую угрюмость, и весь вид теперь был не такой хмурый. Конечно, он почувствовал поддержку своего конунга, окрылился и осмелел. Слушать Гутреда теперь ни к чему, рядом господин, и он теперь будет определять дальнейшие действия.

Да уж, с обеда до вечера времени немало прошло, уж хёвдинг, поди, постарался расписать обстановку в ярких красках. Что-то теперь будет. Как поведёт себя конунг Аймунд? Примет ли он помощь конунга Гутреда или предложит покинуть свой берег? Лишь бы с Игурдом он не договорился, лишь бы на перемирие не пошёл, выплатив выкуп серебром и золотом. Нет, нельзя так, нельзя Игурда живого с этого берега домой отпускать. Со своей мстительностью он уничтожит и Гутреда, и самого Арнхольма. Теперь покоя у него не будет, родной дядя это ему уже пообещал. Много, что пообещал: и смерть мучительную через казнь кровавую, и девушку любимую убить и опозорить обещал...

И что теперь? Теперь судьба Игурда зависела от этого вот конунга. Договорятся ли они на новое перемирие? Уйдёт ли Игурд с этого побережья живым? Живым и богатым?

Конунг Аймунд Эгирссон был высоким, наверное, даже выше Хогана, как показалось Арнхольму на первый взгляд. Высокий и статный. Настоящий конунг. Широкий разворот плеч выгодно подчёркивала сверкающая кольчуга. Странно, что он остался в ней, хотя, готовясь к ужину, мог бы и снять. Он-то в доме своего хёвдинга и на своей земле, это ладно Гутред и Арнхольм пришли в кольчугах и при мечах, а уж конунг-то мог бы себе позволить некоторую слабость. Но нет. На шее цепь, а на руках браслеты, и не только серебряные, но и золотые.

Серые глаза внимательно и цепко рассматривали заморских гостей. Этот оценивающий прищур Арнхольм долго чувствовал на себе, когда отдавал свой меч охраннику во дворе, когда неторопливо осматривался по лицам присутствующих. Он смотрел на многих, а вот конунг Аймунд смотрел сейчас только в два лица, смотрел и давал свою оценку.

Он был среднего возраста, и на висках и в тёмной аккуратной бороде его уже виднелась седина, но либо седеть он начал рано, либо в форме себя держал, в нём не чувствовалось ни усталости, ни прошедших лет, ни пережитых боёв и походов.

Да, как-то вспомнились вдруг слова Хогана о своём конунге, был разговор недолгий: «Я пошёл бы за ним даже в царство Хель, если бы он отправился туда... И сражался бы с ним плечом к плечу хоть с троллями, хоть с великанами...»

Точная оценка. Была в конунге какая-то сила и властность. Истинный конунг, от богов наделённый властью. И невольно Арнхольм глянул на Гутреда, словно мысленно сравнил вдруг двух конунгов между собой. И Гутред Безотцовщина показался ему слишком молодым, слишком рано ставшим конунгом, да и ростом он уступал, и опытом, и величием... Да-а... Сравнение совсем не в пользу Безотцовщины, если честно.

А как сегодня входил конунг в бухту! Как спокойно, уверенно шли его корабли, без спешки, без суеты. Правитель вернулся! И все вздохнули с облегчением. Сейчас эта весть разлетится по всему побережью, и все воспрянут духом.

– Приветствую тебя, господин Гутред!

Конунг первым заговорил с приглашёнными гостями, протянул раскрытую ладонь для рукопожатия равному себе, и только потом взгляд его серых внимательных глаз обратился на Арнхольма. Конунг спросил с улыбкой:

– Кто твой отец, господин?

Арнхольм растерялся, но растерялся лишь на мгновение.

Отец? Он именно так и спросил? «Кто твой отец?» Гутред вообще без отца! Интересно, что бы он ответил на подобный вопрос?

– Мой отец – Дарн Хальмссон – конунг Восточного Альда! Я из Альдборга, господин!

– А-а-а! – Конунг Аймунд сделал вид, что вспомнил, хотя местный хёвдинг, наверное, всё уже ему давно рассказал о тех, кто прибыл с того берега. – Я знал твоего отца, мы виделись пару раз. – Конунг кивнул. – Игурд забрал себе твои земли. Ты – сын конунга, но не конунг... – И тут Аймунд усмехнулся небрежно и продолжил с улыбкой: – Слишком много вас на том берегу!

От этой усмешки и этих слов Арнхольм сразу понял, какое отношение к ним: не стоит рассчитывать на тёплый приём, хорошо, если их просто вежливо попросят убраться и оставить побережье, а не укажут на дверь.

Хозяин борга пригласил всех к столу, где ждали горячее мясо и хлеб, эль и пиво. Но ужин шёл без песен и смеха, вокруг было множество людей конунга, и Арнхольм чувствовал себя не очень уютно в этой обстановке. Из знакомых, из своих, лишь Гутред да человека четыре его охраны. Но не было чувства опасности или тревоги, и то ладно.

После ужина большинство воинов разошлись, остались конунги, ярлы и самые приближённые. Предстоял разговор, и все это понимали. И первым заговорил Аймунд конунг, и голос его был негромким в тишине длинного дома хёвдинга Ормира:

– Я благодарен тебе, господин Гутред. Ты предупредил меня через множество людей, я встретил двух купцов и корабль одного ярла, и все в голос твердили, что земли мои грабят и жгут. И направил их ты! – Указательный палец правой ладони показывал на Гутреда. – Ты позаботился о том, чтобы я побыстрее вернулся. Спасибо тебе, господин.

Гутред чуть слышно выдохнул, и Арнхольм, сидевший рядом, услышал в этом выдохе облегчение. Хвала богам, вестники Гутреда сделали своё дело. Но сказать что-то в ответ Гутред не успел – конунг продолжил говорить:

– Но я удивился, когда я вернулся в свои земли, а ты уже тут, господин Гутред. Что ты здесь делаешь? Это мои земли, мой дом, и я никого не хочу чужого в нём видеть... Тебя ли... Игурда ли... Или... того, кто рядом с тобой...

Взгляд конунга остановился на лице Арнхольма, и стало очень понятно, о ком он говорит. И Арнхольм ответил:

– Меня зовут Арнхольм...

– Мне всё равно, как тебя зовут. Ты тоже пришёл на мою землю.

– Мы не захватчики! – громко ответил Гутред Безотцовщина, и тон его голоса был чуть выше, чем следовало в данной ситуации. – Мы воюем не с тобой, господин Аймунд! Мы воюем с Игурдом! Мы пришли сюда за ним, а не...

– Так и воюйте на своём берегу! – довольно холодно и резко перебил Безотцовщину более старший конунг. – Зачем вы пришли сюда? Вы и ваш Игурд! Жгите и грабьте свои земли! Зачем вы пришли сюда?

Повисла пауза, и стало слышно, как переговариваются рабыни в кухонной части дома, как звенит посуда в их руках.

Арнхольм задумался и не слышал, о чём говорит Гутред, что объясняет он конунгу этого берега. Странно. Создавалось впечатление по словам конунга Аймунда, что всё, что творится здесь – просто война между конунгами того берега. Будто Арнхольм и Гутред пришли сюда за своими интересами. Что бы сейчас они ни говорили, переубедить конунга Аймунда в обратном будет трудно.

Но и доля своего интереса, в самом деле, у каждого из них есть. Гутред хочет избавиться от опасного и жестокого врага-соседа, а Арнхольму надо отомстить за смерть близких, вернуть своё и спасти любимую девушку, отцу которой угрожает Игурд. Он грозился уничтожить весь Сосновый холм, всех убить и всё сжечь...

– ...Вас стало слишком много на моём берегу! Два чужих конунга – это уже много! И ещё один – сын конунга! Это уже чересчур, господин Гутред! – Услышал Арнхольм последнюю фразу, брошенную довольно резко конунгом Аймундом. – Я хочу, – нет! я настаиваю! – чтобы завтра утром вы ушли отсюда! Я обещаю, что не буду мстить вам за это и требовать выплаты ущерба...

– Мстить?! – не выдержал Арнхольм и громко перебил, чем вызвал довольно резкий и холодный взгляд конунга на себя. – Мстить нам? За что это нам мстить?

– Не надо, Арнхольм! – Краем возмущённого сознания он услышал голос Гутреда. – Не вмешивайся!

– О какой мести разговор вообще?! – продолжил он всё же.

– Да, Арнхольм, послушайся своего конунга, молчи и не вмешивайся, будь благоразумным.

– Господин Гутред – мне не конунг! Я не служу ему!

– Да?! А что ты тогда рядом с ним делаешь?

Повисла ещё одна пауза, долгая и томительная тишина, и в этой тишине Арнхольм твёрдо и уверенно произнёс:

– Я никому не давал клятв служения. Я здесь по собственной воле. Я пришёл, чтобы защитить от Игурда Сосновый холм...

– Сосновый холм?! – перебил его холодно Аймунд конунг. – Это, что ли, борг хёвдинга Инвальдра? Так?

– Так!

– Зачем он тебе?

– Игурд обещал убить в борге всех до последнего раба и собаки. Обещал сжечь всё...

– И это тебя привело сюда с того берега, господин Арнхольм? Зачем тебе Сосновый холм? – перебил его конунг с насмешкой, он смотрел холодно, хоть губы его и улыбались.

– Потому что я... – он собирался сказать об Ингигерде, о дочери хёвдинга, о своей любви, но его перебил Гутред Безотцовщина:

– Мы пришли сюда воевать не с тобой, господин Аймунд, мы пришли сюда воевать с Игурдом, у нас есть, из-за чего и почему это делать. Нам не нужны твои земли, твои люди, твоё серебро, твои корабли, твоё богатство... Если бы это всё было нам надо, мы бы были в армии Игурда, и не разговаривали бы сейчас с тобой, господин Аймунд. Поэтому я искал способ предупредить тебя, чтобы ты вернулся раньше, а не осенью. Поэтому Арнхольм отправлял свой корабль искать тебя в Йомсборге, но ты уже ушёл оттуда. – Гутред Безотцовщина говорил спокойно и ровно, и под звук его голоса Арнхольм успокоился и понял, как же хорошо, что Гутред не дал сказать ему о своей любви и о дочери хёвдинга Инвальдра, что вовремя перебил его. Всё правильно. Когда звенят мечи и секиры, когда льётся кровь и рядом стоит смерть, любовь должна молчать и просто ждать. Так было и будет всегда.

– Мы отстояли Сосновый холм и выбили Игурда с земель хёвдинга Инвальдра, мы захватили корабль и в бою был убит ярл Свен Тормссон. Два дня назад мы разгромили и сожгли лагерь ярла Торира Галссона к востоку отсюда... Пять дней назад мы уничтожили передовой отряд Игурда на севере отсюда... – Гутред перевёл упрямый взгляд на лицо местного хёвдинга Ормира и добавил: – По моей настоятельной просьбе была отправлена дальняя разведка, и я теперь знаю, где стоит Игурд, и знаю, сколько у него человек. Игурд – мой враг! Игурд – твой враг, господин! Игурд – враг Арнхольма! Что ещё говорить для этого нужно? – Гутред Безотцовщина чуть слышно усмехнулся. – Так не разумно ли будет нам объединить все наши войска и ударить по врагу всем вместе? Да, у меня всего три корабля, а у Арнхольма один, у нас есть общий враг, и этот враг силён и опасен. Зачем же нам ссориться друг с другом? Скажи мне, господин Аймунд! – Он чуть повысил голос, заостряя внимание на своём вопросе. – Неужто ты уверен, что сможешь победить его один? Или ты думаешь, я зарюсь на твои богатства? Оставь их себе! Я хочу сохранить свои! Если бы мне было нужно что-то от тебя, я поддержал бы Игурда, а не сидел сейчас здесь, рядом с тобой!

Он замолчал, глядя в глаза конунга Аймунда. И снова в пиршественном зале длинного дома стало тихо, будто и не было никого. Всё зависело сейчас от конунга Аймунда. Что он решит, что сделает? Разрешит ли он остаться людям конунга Гутреда и этту Арнхольма здесь? Разрешит ли воевать против Игурда или соберётся идти против него сам, без помощи со стороны?

И тут Аймунд конунг спросил вдруг:

– Ты знаешь, где Игурд и сколько у него человек?

«О, Тор! Я благодарю тебя!»

Арнхольм уже не слышал ответ Гутреда. Всё! Всё разрешилось, слава Тору, они останутся здесь, они все вместе будут сражаться с Игурдом. Гутред сумел достучаться до этого упрямого конунга, доказать ему что-то. Да, и он его услышал и понял, наверное, всё же понял.

И Арнхольм посмотрел на Гутреда Безотцовщину. Да, на фоне сильного, могущественного, властного и внешне внушительного конунга Аймунда Гутред выглядел не так эффектно, он уступал во всём. Но Арнхольм не поменял бы своего брата ни на кого другого. Нет! Он – настоящий, истинный конунг! Он не зря носит свой титул, и да, если уж кому-то и давать клятву служения, то только ему. Если уж и быть кому слугой какого-то господина, то пусть это будет благоразумный и честный Гутред Безотцовщина.

Глава 17

Следующие несколько дней конунг Аймунд рассылал разведчиков и посыльных по ближайшим боргам, он собирал людей. Он делал всё так, как делал бы любой другой на его месте, и это радовало Гутреда, да и Арнхольм всё понимал: быть сражению между конунгами. И тот из них, кто выйдет победителем, тот и останется при своём, тот сохранит свои земли и своё положение. И тут важно, чья армия будет больше. И это все понимали.

Разведчики, посланные ещё Гутредом Безотцовщиной, донесли, что армия Игурда не меньше тысячи человек, а ведь его ярлы с отрядами продолжали пока опустошать берег и не все могли успеть подтянуться к своему господину. Но будут и те, кто успеют, и значит, силы Игурда могут стать ещё больше.

Аймунд же привёл с собой примерно четыре сотни, чуть больше сотни было у Гутреда вместе с эттом Арнхольма. Даже так это была только половина от армии Игурда конунга.

За эти дни Гутред Безотцовщина встречался с Аймундом конунгом пару раз, и, как узнал от него Арнхольм, Аймунд надеется, что его люди из боргов окажут ему поддержку. Хёвдинги отправят свои отряды для общего сражения.

Но дни шли один за одним, а прибывали не сотни и даже не десятки – прибывали единицы! Единицы!

– Если Игурд совсем не так глуп, он напал бы на нас сейчас, – звучали в голове слова Гутреда, – сейчас, пока нас ещё мало... Я думаю, его разведка тоже следит за нами, и он хорошо представляет себе нашу силу или, вернее, наше бессилие...

Арнхольм тогда ответил брату:

– Аймунд надеется, что его люди отзовутся.

– Отзовутся? – В голосе, в тоне его, звучала насмешка. Гутреду всё больше и больше требовалось усилий, чтобы держать себя в руках. И Арнхольм чувствовал это, хотя внешне заметить раздражение в молодом конунге было сложно. – Ага, отзовутся они! Как же... Как этот хёвдинг Ормир? – Гутред зло мотнул головой в сторону борга на косогоре, стены его золотили лучи заходящего солнца. Блики заката алели на волнах бухты. Заканчивался ещё один день. Крики чаек, парящих над головой, слышались ухом, но не отзывались в голове: все мысли в данный момент были заняты другим.

– Все хёвдинги сидят по своим крепостям! – продолжил негромко Гутред Безотцовщина. – И их можно понять! Каждый из них думает о себе, как сберечь свои богатства, свои борги, своих людей. Все они ждут, когда Игурд награбится и уберётся на свой берег. Зачем отправлять своих людей на бойню, когда они и в крепостях пригодятся? Ведь так?

– Так но... – Арнхольм хоть и согласился, но всё ещё не терял надежды. Не могут же хёвдинги совсем бросить своего конунга один на один с врагом, таким сильным и решительно настроенным. – Аймунд же верит, что они придут.

На это Гутред только с улыбкой пожал плечами. А Арнхольм спросил прямо:

– А ты уверен в своих ярлах и в хёвдингах? Если бы такое случилось с тобой, на твоих землях, тебя бы поддержали твои люди? Ты уверен? Ты уверен в них во всех?

Гутред задумался, и взгляд его замер над плечом Арнхольма, остановился на облаках, вызолоченных последними лучами заходящего солнца.

– Я ни в чём не могу быть уверен. На кого бы я мог положиться? – Усмехнулся, а потом перевёл взгляд на лицо Арнхольма. – На себя. На тебя. На богов.

Арнхольм нахмурился на это и сам добавил:

– Мало.

– Все – люди, и что у каждого в голове, даже боги, наверное, не знают. А люди? Люди порочны. Их сердца захватывает страх, злоба, зависть, ненависть, мстительность, обида... Мало ли что! И придут ли хёвдинги конунга сюда? Не знаю, я не уверен...

– А ты сам? Ты бы пришёл?

– Я? – Гутред снова усмехнулся, всё также глядя в лицо Арнхольма, а потом улыбнулся с горечью и во взгляде, и на губах. – А я и пришёл к тебе, забыл?

Арнхольм нахмурился, ошеломлённый ответом. Точно! Нет, он не забыл. Гутред, и в самом деле, пришёл к нему на помощь под стенами Соснового холма, и Арнхольм был не конунгом, не ярлом и даже не хёвдингом. Гутред ничего не должен был ему, да и Арнхольм сам о помощи не просил.

Они молчали оба, думая каждый про своё. Кому из них что вспоминалось сейчас? Солнце зашло, но край неба был ещё красным, а отблески на облаках у далёкого горизонта сияли малиново и тревожно. Яркий закат, он говорил о завтрашнем ветре, о непогоде возможной. Да и на сердце было тревожно.

– А что Аймунд? Сколько человек он рассчитывает собрать? Ты говорил с ним об этом? – спросил, наконец-то, Арнхольм после долгого молчания.

– Аймунд? Аймунд не советуется со мной. Я понял его. Ему нужны мои люди и совсем не нужен я. Вот и всё. Он поставит нас в «стену щитов» рядом со своими людьми, но он не принимает ни меня, ни тебя наравных. Ему не нужны мои советы и мысли. Я так это понял. Мы не нужны ему здесь.

Арнхольм вздохнул. Вот так. Да, люди готовы делать многое, руководствуясь хорошими качествами своей души, их толкают к действиям любовь, честь, данные клятвы, чувство справедливости... Но ещё больше – в разы больше! – людьми двигают пороки, худшие качества человека: злоба, ненависть, месть, обида, страх и зависть, желание властвовать!

И это обидно. В объятьях порока люди готовы делать куда больше, чем во власти добрых порывов. Почему не наоборот?

А на следующий день в бухту вошли два корабля. По зелёным ветвям ольхи все поняли, что идут свои. А потом кто-то озвучил: «Это из Соснового холма, походу!» И Арнхольм настороженно всматривался в приближающиеся корабли.

Кого он ждал? Хогана? Его отца? Или просто тревога не давала покоя? Там, откуда шли сейчас эти корабли, осталась Ингигерда. И от мыслей о ней защемило под сердцем. Всё ли хорошо там? Ждёт ли его возвращения его красавица?

Это прибыл сам хёвдинг Инвальдр и привёл пятьдесят человек, от встречи со своим господином оживился хирдман Асольв.

– Ну вот, может, не всё так плохо, – подал голос Гутред, наблюдающий за тем, как покидают борта вновь прибывших кораблей воины, облачённые в кольчуги. Со щитами и копьями, с секирами, они прыгали в мелкую воду у берега и шли к лагерю конунга Аймунда, – может, кто и соберётся, наконец-то...

– Знаешь, это первая ласточка! – Арнхольм смотрел на всё с большим энтузиазмом. А Гутред поморщился с усмешкой и добавил:

– Одна ласточка ещё весну не делает, поверь мне. Вот, когда сюда явится Игурд со своими людьми, тогда и будет видно, наступила весна или нет.

Арнхольм промолчал на его едкое замечание, не зная, что сказать. Конечно, слишком мало людей было пока у Аймунда конунга, чтобы чувствовать уверенность и надеяться на победу. А Игурд был совсем недалеко и мог объявиться в любой день. Арнхольм знал, что Гутред хоть и поддерживал Аймунда, всё равно держал и своих разведчиков, чтобы следить за передвижениями Игурда самому, чтобы не нагрянул он, как снег на голову.

Только к вечеру Арнхольму удалось найти самого хёвдинга Инвальдра, чтобы поговорить. И хёвдинг показался ему неожиданно старше возрастом, чем казался до этого. Он смотрел на Арнхольма устало и неторопливо отвечал на вопросы, тщательно подбирая слова. И да, он удивился, узнав, что Гутред Безотцовщина всё ещё тут, что он остался даже после того, как вернулся из похода Аймунд конунг.

Арнхольм узнал, что Сосновый холм никто больше не пытался атаковать, что вернулись из похода два корабля хёвдинга с командами воинов. И именно их-то и привёл сюда хёвдинг на помощь своему конунгу. Арнхольм спросил про Хогана и узнал, что тот, как и в прошлый раз, порывался идти с отцом вместе, но его опять не взяли. Хотя Хоган, конечно, уже поднялся и начал выходить на двор, но ещё очень слаб, хоть и рвётся в бой.

И конечно же, Арнхольм не мог не спросить про Ингигерду:

– Как она? Чем занимается?

Хёвдинг молчал какое-то время, наблюдая за воинами у костров, думал, а потом ответил на вопросы Арнхольма, ожидающего ответов:

– Чем занимается? Тем же, чем занимаются все женщины... Сейчас ещё и раненые, сам понимаешь...

– Понимаю.

Арнхольм согласно кивнул, стараясь представить себе жизнь Соснового холма, все домашние дела Ингигерды, её заботы. И от всех этих мыслей больно вдруг стало за грудиной, в самом сердце. Как она там? Он же помнил весь Сосновый холм, сам прожил там столько дней! Всю зиму прожил! Помнил расположение построек, лица людей, живущих там, знал, кто и чем занимается каждый день... И где-то там она, его Ингигерда...

«Как ты, милая... Я помню о тебе, я знаю, что ты ждёшь меня... Помнишь, ты мне обещала? Ты говорила, что будешь ждать только меня... Я – помню! Только дождись меня...»

И тут хёвдинг добавил довольно хмуро, глянув из-под седых бровей:

– Она молится за тебя, господин Арнхольм...

Арнхольм нахмурился тревожно, хорошо представляя себе озабоченное и встревоженное лицо своей Ингигерды. Переспросил, будто недослышал:

– Молится?

– Каждый день. Моя дочь думает о тебе.

– Она надеется, что я вернусь? – Он с улыбкой смотрел в лицо хёвдинга, но тот глядел в ответ строго и прямо.

– Она надеется – и ты вернёшься! Слышишь меня?

Арнхольм нахмурился с непониманием. Что значат эти слова? О чём он говорит? Так утвердительно! Да кто может знать, что будет завтра? Лишь Один? И норны – прядительницы судеб?

Он молчал, глядя хёвдингу в синие удивительные глаза, такие же, как у самой Ингигерды и у её старшего брата.

– Ты слышишь меня, Арнхольм Везучий? Не растеряй своё везение! Обещай мне, что ты вернёшься! Ты не оставишь мою дочь несчастной!

– Конечно... – Арнхольм кивнул на всё это немного растерянно.

А потом хёвдинг отвлёкся на кого-то из воинов у огня, и Арнхольм шагнул назад, в полумрак надвигающейся ночи. На душе смятенные чувства не давали покоя, какая-то невиданная смесь радости и тревоги, нахлынувшей любви при мыслях об Ингигерде и одновременно страха перед надвигающимся.

Надо вернуться! Надо обязательно вернуться!

«Я не оставлю тебя несчастной... Никогда не оставлю!»

Глава 18

А ещё через пару дней прискакал разведчик Гутреда Безотцовщины и доложил, что армия Игурда идёт сюда. Что уж делала разведка Аймунда конунга? Может, была не такой расторопной? Но когда Гутред сообщил о последних новостях Аймунду, для конунга вести, в самом деле, оказались новостями.

– К утру армия Игурда будет тут! – подвёл Гутред решительно и смотрел в лицо старшего конунга в ожидании его решения. Все, кто слышали его, тоже молчали. И Арнхольм, в последний момент увязавшийся за братом в борг местного хёвдинга, тоже молчал.

Войск у конунга собралось не так много, как он рассчитывал, но и ждать чего-то тоже не было смысла. Надо было выбирать место для предстоящей битвы, и решение это зависело теперь от Аймунда. Это был его берег, и армия в большей степени была его армией. Но он пока молчал, обдумывая услышанное от Гутреда.

– Мы встретим его! – наконец, ответил Аймунд конунг.

– Где? – последовал встречный вопрос Гутреда Безотцовщины.

– Здесь и встретим!

Гутред усмехнулся, как показалось Арнхольму, разочарованно, и Гутред ушёл к своим людям, больше не задавая вопросов. Но Арнхольм до вечера помнил его насмешку и всё же не удержался, спросил, когда они остались одни у костра:

– Ты не хочешь встречать Игурда здесь?

– Почему ты так подумал? – хмуро спросил Гутред, хлебая наваристую уху из бронзового котла, поставленного на камни. Дул на бульон в деревянной ложке и в лицо Арнхольма не смотрел намеренно, по крайней мере, так думалось самому Арнхольму.

– Мне так показалось. Тебе не понравился ответ конунга. Он хочет встретить Игурда здесь, а ты? Ты хотел бы в другом месте?

Гутред какое-то время молча ел, ложку за ложкой, будто и отвечать не собирался, потом вздохнул и посмотрел на Арнхольма исподлобья.

– Это его берег и рядом с ним хёвдинг Ормир – хозяин этой части побережья... Неужели они оба не могут предложить более удобного места для битвы?

– Ну-у... – Арнхольм пожал плечами, нахмуриваясь.

– Какой-нибудь холм! Или овраг, удобный для нас и неудобный для Игурда! Реку? Переправу? Болото! Да что угодно, наконец! Что-то, что не позволит ему применить своё численное преимущество!

– Здесь корабли, – негромко напомнил Арнхольм. – Может, он не хочет уходить вглубь, подальше от побережья?

– Вот именно! – Гутред резким движением сбросил с ложки рыбную кость, и та, попав ненароком на раскалённые угли, зашипела, мокрая от бульона. – Он боится уйти от берега, как обычно это и бывает. Все мы сражаемся и одним глазом оглядываемся назад, на море за своей спиной, на свои корабли!

– Разве не так? – Арнхольм хмыкнул, понимая, что говорит Гутред, но не совсем соглашаясь с ним. – Всегда так было!

– И в этом страх! Страх поражения! Проиграть и сбежать к кораблям! Так? Уйти морем?! А у Аймунда есть ещё борг хёвдинга. В случае чего он засядет в крепости, и Игурд его не возьмёт. Это заведомое поражение вот тут и вот тут... – Гутред Безотцовщина коснулся левым кулаком там, где сердце, а потом последовательно этим же кулаком – своего лба. – Аймунд уже готов к тому, что проиграет и рассматривает пути к отступлению... Берег... Корабли... Борг... – Усмехнулся разочарованно, а потом продолжил: – Я наказал своим разведчикам спешить, как можно быстрее доложить мне, если Игурд и его люди начнут движение. И что? Зачем торопились? Чтобы просто сидеть и ждать здесь?! Мы не вышли ему навстречу, мы ничего не предприняли, мы просто ждём тут? И готовимся к тому, что проиграем...

– Его армия больше нашей, – перебил Арнхольм, – мы не можем победить его.

Гутред молчал на слова Арнхольма, но уже не ел, наверное, окончательно потерял аппетит, а потом он, в который раз уже, вздохнул тяжко и снова заговорил:

– Завтра он поставит нас всех в одну «стену щитов» и будет держаться, насколько хватит сил, а потом отойдёт к кораблям или к боргу – как пойдёт бой... И мы проиграем!

– А разве мы могли бы выиграть? – спросил Арнхольм, вскинув глаза на лицо своего брата.

– Всё возможно, если приложить голову. Но мы шли сюда за победой, не так ли? Тебе, мне, нам нужен Игурд. Не просто сразиться с ним, нам нужна победа над ним, нам нужна его смерть! Так? – Арнхольм молча кивнул в ответ на вопрос. – А с конунгом Аймундом мы конунга Игурда не победим. Это точно!

– Что будет завтра, Гутред? – спросил Арнхольм через молчание и раздумье.

– Поешь и выспись хорошо. Помолись. Тор тебя любит, и «Альсвин» твой тут рядом... Уйдёшь, если что...

Арнхольм смотрел в огонь, толстое полено ещё горело, хотя вокруг уже рдели только яркие угли. Прав Гутред. Зря Аймунд конунг не хочет приблизить его сейчас, и не хочет слушать его... Вот сколько у них разница в возрасте, если считать их братьями, как он и говорит? Несколько месяцев от силы! Даже года нет! А вот кажется, что Гутред старше на годы, опытнее, умнее, мудрее. Почему так? Только ли потому, что он уже конунг? Вряд ли! Видно, тут совсем не в этом дело. Бог Один, испивший из святого источника мудрости и предвидения, заплатил за всё одним глазом. Стал мудрым одноглазым богом.

У Гутреда Безотцовщины оба глаза на месте, но при рождении, видно, сам Один поцеловал его в макушку. И он приобрёл мудрость не по годам. Неужели более взрослый и опытный Аймунд конунг ничего не понимает, если Гутред в свои годы видит ошибки? Почему не послушаться молодого конунга? Если сам не видишь!

Арнхольм вздохнул. Рядом воины с одного из кораблей затянули песню, прославляющую дальние походы героев прошлого. В общем хоре голосов выделялся особенно один, высокий и звонкий, и за голосом этим представлялся кто-то молодой, ещё бороды не бреющий. Из чьей он команды? Кто привёл его сюда, на этот берег, сюда, где возможно завтра уже он встретит свою смерть? Кто из этих воинов завтра встретит закат и будет вот так же сидеть у костров?

Тягостные мысли угнетали разум. Что принесёт завтрашний день? Что будет с Гутредом? Что станется с самим Арнхольмом? Но ведь он должен выжить! Ведь его же ждёт Ингигерда!

Он не мог выполнить наказ Гутреда, ему не хотелось ни есть, ни спать. Не было покоя на сердце, так всегда перед битвой бывало или перед походом, когда знал, что утром корабли, готовые к отплытию, покинут родную бухту, а когда вернутся – никто не знает. И кто вернётся – тоже неизвестно.

Арнхольм долго бродил среди костров, слушал разговоры воинов, их песни и смех, смотрел, как мерцают сторожевые огни борга хёвдинга Ормира. И думал.

Вспомнился дом, унылый небогатый Альдборг, бедные поля вокруг и запах близкого моря. Водоросли и соль – непривычно для тех, кто попадал туда впервые. Это в Сосновый холм да и к Игурду в Еловую кручу, чтобы попасть, надо было в реку входить, подниматься против течения, уходить от моря, а в Альдборге всё не так. Там просто море, и оно рядом, живое и громкое, оно дышит солью, оно разговаривает и днём, и ночью прибоем, оно кричит чайками и не отпускает даже во сне.

Это дом! Что может быть роднее дома?

И вспоминались домашние: отец с вечно строгим и внимательным взглядом, мать с улыбкой понимания и заботы, и Хельга... Она была младше на пять зим, но уже присматривалась к взрослым женщинам, старалась приукрасить себя лишним амулетом или накинуть платок с вышивкой поярче. Девчонки, они все такие! Ей лет пять всего, а она уже знает, как себя вести, как одеться покрасивее, всегда знает, что на неё смотрят.

Нет сейчас никого из них. Никого нет. Ни отца, ни матери, ни Хельги тёмноглазой. Никого она не полюбит, и никто в неё никогда не влюбится. Так и останется в памяти девчонкой четырнадцати лет. Если Арнхольм переживёт завтрашний день, если выживет, он пойдёт по жизни дальше, и норны вкрутят в нить его жизни что-то новое. Он будет становиться старше, а она, его маленькая сестра, так и останется в памяти девочкой, по-прежнему такой, какой запомнилась ещё в прошлом году.

Арнхольм обещал, что скоро они вернутся с матерью домой, что надо просто потерпеть до осени. Он торопился, он знал, что время против него, и он пошёл на тот отчаянный шаг – просто коварно и подло убить Инвальдра хёвдинга в его доме.

Это всё Игурд! Будь он проклят! Он и его месть!

И завтра они снова с ним встретятся, завтра он снова будет проклинать и сыпать угрозами, обещать жестокую медленную смерть и муки. Игурд не был бы Игурдом, если бы этого не было.

И от мыслей о завтрашнем дне, о предстоящем неизбежном ладони Арнхольма невольно стиснулись в кулаки.

Ох, что же будет! Что ждёт его!

Наверное, выжить будет невозможно, при таком большом перевесе сил Игурд не будет даже искать чего-то нового, он просто столкнёт войска Аймунда конунга в море или всех уничтожит. Аймунду не хватило времени, пришёл бы он пораньше, пока все его ярлы и хёвдинги ещё могли выступить и имели силы, а не сидели по крепостям каждый сам за себя. Кого-то уже нет, у кого-то крепости послабее, кто-то сбежал подальше, а кто-то просто сидит и ждёт за станами боргов, когда же всё закончится. А потом они дадут новые клятвы победителю.

Единственная надежда на что-то во всём этом – это личная смерть Игурда! Им движет месть, жажда власти и наживы. И за ним идут его люди, которые верят в него. Если Игурда свалить, найдётся ли среди его ярлов хоть кто-то, кто заменит его, как вождя, как конунга? Кто? Кто из ярлов рядом с ним? Кто ещё жив? И кто из них достоин назвать себя конунгом?

Арнхольм перебирал в уме тех, кого знал, вспоминал их имена, их борги и земли, и понимал, что все они не годятся на звание конунга. Рядом с Игурдом любой – просто пустое место!

И если с Игурдом в бою что-то случится, армия его, скорее всего, отступит, несмотря на численный перевес. Только как этого добиться? Игурд очень осторожничает, и рядом с ним его верная дружина. Один на один с ним не столкнёшься, никто не позволит. И никакое везение не поможет. Что хочешь делай! Его охраняет Один. Бог любит таких, как Игурд, он даёт таким смелым воинам удачу и отвагу, он помогает им в бою и в походах.

Но боги – насмешники, они любят давать награды, а потом наблюдать, как ты пользуешься ими, как поднимаешься вверх, получая славу, богатства, власть... А потом... потом боги посмеются над тобой и уронят тебя сверху вниз. И будут долго ещё смеяться, наблюдая за твоим падением. Так любит делать Один, он любит наказывать людей за самонадеянность, за гордыню.

«Слышишь, дядя Игурд, мои мысли? Не слишком ли ты доверился Одину? Достаточно ли жёртв ты принёс ему перед этим походом? Не много ли ты получил от Одина и не возгордился ли этими дарами? Один любит смеяться над глупцами и жадинами... Тебе стало мало того, что ты уже имел, и ты захотел больше... Поберегись одноглазого бога, дядя Игурд! Он любит наказывать тех, кто самонадеян...»

Но кроме Одина, были ещё и другие боги. Локи и бог морей Эгир, и его жена Ран, и Тор... И богини Фригг и Фрейя... Кто из них захочет подшутить и посмеяться над самим Арнхольмом? Фрейя уже посмеялась над ним, подарив любовь к девушке, у которой Арнхольм пытался убить отца. Разве это не насмешка лукавой богини?

А Тор? Тор подарил ему везение, какого до этого не было. Когда он лишит его этой везучести? Когда накажет смертного человека за то, что позволил пользоваться своим даром удачи? Когда Тору надоест играть его судьбой, как игрушкой, и он забросит жизнь Арнхольма подальше? Когда это будет? Завтра? Через месяц? Через год?

Правая ладонь стиснулась в кулак на молоточке-амулете на груди, а левая легла на рукоять меча. «Улыбка Тора». Вот, как его зовут – меч отца, меч деда, меч Арнхольма... «Улыбка Тора...»

Будет ли Тор улыбаться завтра по-прежнему? Будет ли благоволить или просто решит посмеяться над тем, кто доверился ему?

И тут в темноте ближайшего леса завыл волк. Арнхольм вздрогнул почему-то. Странное дело. Это был не страх, нет, и не так редко вокруг воют волки, чтобы вздрагивать от этого. Просто этот вой показался вдруг знаком от богов. Кого из богов? Одина? Волки – это его звери! Они – спутники одноглазого бога. А если знак, то знак чего? Что это значить может?

– Ох, Тор, не оставляй меня завтра... – шепнули губы в ночной темноте. – Не оставляй меня, бог грома... Прошу тебя.

Глава 19.1

Глава 19

Утром показалась разведка Игурда: несколько всадников появились на дальнем холме, постояли и пропали. Это был сигнал для всех, у кого была голова на плечах – осталось немного! Все собирались к бою: кто-то ещё ел чёрствый хлеб с сыром, кто-то торопливо правил оружие, кто-то натягивал кольчугу и заплетал волосы в косы.

Войска Аймунда конунга готовились к битве.

Приятной неожиданностью стало прибытие ещё двух союзников: ярла Стора и с ним ещё одного хёвдинга. И это было неплохо – накануне битвы добавилась лишняя сотня воинов.

Как-то так само собой получилось, что воины Гутреда и этт Арнхольма держались друг за друга и заняли правый фланг строящегося фронта. Арнхольм с некоторым удивлением отметил про себя, что отряд хирдмана Асольва Медведя остался с ним, а не ушёл за своим господином – Инвальдром хёвдингом. А может быть, это сам хёвдинг отдал ему на это приказ? Странно.

Сам же хёвдинг Инвальдр остался на левом фланге, там, куда собирались все люди конунга Аймунда. Их было больше. Поэтому они заняли ещё и середину будущей «стены щитов».

Подошли воины из борга с самим хёвдингом Ормиром. Вот уж чего бы Арнхольм от него не ожидал никогда. Ормир не показался слишком уж решительным и смелым. Конечно, все его цепи и браслеты на запястьях – это несомненно трофеи, но лучшие годы хёвдинга уже миновали. Как хороший воин и отважный вождь, он остался в прошлом. Но пришёл, и это делало ему честь.

Коней, на которых передвигалась разведка, Гутред приказал отогнать подальше, к лесу, сейчас они были не нужны. С ними осталась пара мальчишек из местных. Молодой конунг предупредил, когда всё закончится, вернуть коней в борг, они оттуда. Гутред купил их у хёвдинга Ормира в первый же день на этом берегу. Пригодятся ли они ещё кому?

Лагерь полностью не сворачивали, кое-что нужное убрали на корабли, чтобы в случае чего можно было легко сняться и уйти морем. Но Арнхольм на это почему-то не надеялся. Он хорошо помнил слова Гутреда, сказанные ночью: «Альсвин» твой рядом... Уйдёшь, если что...»

Он ещё тогда хотел спросить, что это значит: «Уйдёшь, если что...» А сам, что ли, тут собрался оставаться? Погибнуть тут хочет? До последнего биться? Так?

Тогда Арнхольм с ним останется и тоже будет до последнего рядом! Не для этого они сюда пришли, чтобы бросить всё и разбежаться! Брат за брата должен быть! К чему клятвы и обещания, если братьев родных бросать? Нет! Арнхольм не уйдёт, пусть Гутред на это не надеется.

Воины строились. В лучах солнца сверкали наконечники копий, ветер, дувший с моря, трепал полотнища знамён конунгов и ярлов. Змей Гутреда и вепрь Аймунда, медведи и волки, козлы и бараны, драконы и вороны, кони и птицы...

У Арнхольма не было своего знамени, а знамя своего отца он взять так и не решился. У него и дома своего не было. И это как-то огорчало немного. Да что там! У него и людей-то своих была буквально горсть! Что уж там, если честно смотреть в глаза правде. Вся сила в руках конунгов, они сегодня будут решать исход этой битвы. Арнхольму придётся просто принимать участие почти как все простые воины вокруг, от него ничего не зависело теперь. Ни от него самого, ни от горстки его людей, ни от его корабля, ни уж, тем более, от его хвалёного везения.

А потом из леса появились они – люди Игурда! Потекли лавиной, кто верхом на награбленных конях, кто пешком, и солнце сверкало торжественно и опасно на их шлемах и кольчугах, на лезвиях их секир и копий.

– Ох ты ж, волки Одина! Сколько же их собралось! – воскликнул кто-то рядом с Арнхольмом, на первый взгляд оценив количество вражеских войск.

Да, их было много, заметно больше. Даже данные разведчиков не давали того представления, что видели сейчас глаза. Можно хоть десять раз сказать: «Тысяча воинов!», но, когда увидишь сам эту тысячу воочию, вот такую, как она сейчас, яркую и смертоносную, уже совсем другое дело. Это – сила! Это – мощь! Это такая сила, против которой нужно противопоставить точно такую же силу! И её-то у конунга Аймунда как раз таки и не было.

Они строились, неторопливо, основательно занимали пространство строго напротив выстроенной вдоль берега «стены щитов» Аймунда конунга. Ровные ряды, щит к щиту, блестящие конусы шлемов, гомонили с пересудами, как у себя дома. А воины, стоявшие против них, почти в полном молчании наблюдали за ними. Знамёна ярлов, яркие крашенные щиты, бликующие в солнечных лучах бронзовыми умбонами.

Глаза Арнхольма сами собой выхватили из гущи знамён рефана Игурда конунга. Его ворон! Он тут, и снова будет тут! И как на этот раз уронить его на землю? Что можно придумать? Уже дважды Арнхольм убивал знаменосцев конунга, и рефан падал под ноги воинов. И после этого Игурд терпел поражение, так довлела над ним примета и колдовство, заложенное в вышивку женой конунга. Знамя не должно падать! Оно всегда должно быть над сражающимися воинами, оно всегда должно ловить ветер битвы! Тогда Игурд никогда не испытает горечи поражения!

И сам Игурд конунг в это верил, и Арнхольм помнил об этом, да и воины, наверное, уже узнали об этой примете своего военного вождя.

Арнхольм к неудовольствию своему отметил, что на этот раз знаменосец с флагом конунга стоял дальше всех от переднего края, далеко за спинами последнего ряда воинов в строящейся «стене щитов». Никаким луком не достанешь, ни одна стрела из рядов Аймунда конунга не долетит, каким бы хорошим стрелком лучник ни оказался. Как видно, Игурд учёл уроки прошлых боёв и своих последних поражений и загодя подстраховался, спасая своё знамя и веря в предстоящую победу.

Чтоб тебя, дядя Игурд! Научился ты на горьком опыте!

И это ещё больше испортило настроение, лишая надежды хоть на что-то.

Теперь даже случайно никто знаменосца в бою не достанет, и будет этот чёрный ворон с распростёртыми крыльями своим живым глазом сверху на битву глазеть. И колдовство его принесёт победу Игурду конунгу.

До слуха долетали слова негромкой молитвы:

– ...не оставь в бою, бог отваги и мудрости... Наполни руки мои силой, напои сердце моё смелостью... Забери душу мою в свои чертоги, чтобы века быть мне рядом с тобой и слушать доблестных воинов прошлого...

Арнхольм обернулся на голос говорившего: точно, в авторе этих слов проснулся сейчас скальд-песенник. Какие красивые слова молитвы! Хоть песню пой, прославляя бога-царя Одина. Но лицо увидел только мельком, отметил, что говоривший очень молод и стоит через два ряда воинов за спиной. Чей это воин? Гутреда?

Олав рядом заметил его взгляд и – что уж он прочитал в нём? – негромко, но весомо сказал над ухом:

– Ты, господин, рядом держись – я прикрою, если что...

– Хорошо, Олав, я рад, что ты рядом будешь.

Высокий воин улыбнулся, открывая ряд щербатых зубов, и добавил так же негромко, медленно растягивая слова:

– Пусть идут, моя секира их встретит.

Высокий и суровый Олав, говоривший всегда чуть на распев каждое слово, создавал ощущение медлительного и тяжёлого воина, но на самом деле, наоборот, он был очень умелым и быстрым, и со своей широкой секирой он обращался просто прекрасно. Арнхольм не раз видел его в бою и хорошо знал ещё по походам в прошлом, когда Олав ещё отцу служил.

Хороший воин рядом в «стене щитов» – это здорово. Когда ты знаешь, что есть тот, кто прикроет тебя щитом, кто не даст упасть и примет на себя часть ударов, тебе предназначенных, это здорово.

Хвала Тору!

Побольше бы таких надёжных воинов справа и слева от себя да в первом ряду!

А потом сомкнувшиеся щиты из армии напротив слегка разошлись, и вперёд вышел Игурд конунг. Арнхольм узнал его издалека по фигуре, по одежде, по сверкающей дорогой кольчуге, по браслетам на запястьях. Узнал, но на встречу не пошёл. Переговоры не ему вести. Тут он никто, делать ему там нечего. Пусть конунг разговаривает с конунгом.

Арнхольм быстро глянул по ряду туда, где стояли люди Гутреда Безотцовщины. Нет, Гутред тоже не пошёл на эту встречу. И правильно. Здесь, на этом берегу, воюют два конунга, два – не три, вот пусть они и разговаривают друг с другом: Игурд-завоеватель и Аймунд – хозяин этого берега.

Говорили конунги долго. Арнхольм наблюдал за ними со своего места. А потом к нему протиснулся Гутред и встал рядом, тоже наблюдал за конунгами-соперниками и молчал.

– Ты не пошёл туда? – спросил брата Анрхольм.

– Нет... – Гутред повёл подбородком.

– А что так?

– Думаешь, кто-то из них хочет там меня видеть? – Хмыкнул молодой конунг, скривив губы. – Главное, чтобы они там на наши жизни не торговались...

Арнхольм нахмурился озадаченно. А и верно, опять Гутред прав.

Может, конунги и договариваться станут, что им стоит, и пойдёт Аймунд на уступку, у него людей меньше, а спровадить соперника и врага со своего берега как-то надо. Чем не способ? Отличный способ! Вот только Игурду нужны не только Арнхольм, предавший его интересы и укравший корабль, и Гутред, не поддержавший его в походе сосед по землям. Игурду нужен ещё и хозяин Соснового холма – Инвальдр хёвдинг. И вряд ли Аймунд конунг пойдёт на это. Самый ничего не стоящий в его глазах товар – это Арнхольм с его горсткой воинов и маленьким кораблём. Но Игурда таким не купишь. Он слишком жадный и упрямый, да и положение его сейчас куда выгоднее, чтобы диктовать свои условия.

– Мы Аймунду нужны, ему сейчас каждый воин нужен... – негромко высказал свою мысль Арнхольм, наблюдающий за переговаривающимися конунгами.

– Вот и посмотрим, кто ему нужен. – Гутред кивнул.

Воины вокруг молчали, слышно было лишь дыхание десятков, сотен людей, и как чуть слышно с деревянным стуком дрожат щиты в руках, сомкнутые друг с другом. Рядом ещё перебрасывались словами негромко, но до сознания даже смысл сказанного не доходил.

Арнхольм поднял взгляд в небо, от леса из-за спины летели два гуся, тяжёлые и неторопливые взмахи их крыльев приковывали взгляд и казались какими-то нереальными, что ли, как во сне, беззвучные и замедленные.

Это не чайки, к которым все здесь привыкли, с их криками и мельтешением. В этом полёте тяжёлых птиц было что-то величественное, торжественное даже. Это знак богов! Они летят справа! Их двое! Голова смекнула быстро: «Всё будет хорошо! Всё должно быть хорошо! Это Тор посылает знак... Чтобы верил в благополучный исход... Всё будет хорошо!»

И губы сами начали шептать слова молитвы.

Арнхольм заметил, что и Гутред смотрит на летящих гусей, и спросил его полушёпотом:

– Что это? Мы победим?

И Гутред негромко рассмеялся, вскинув подбородок, сверкнул глазами, даже покачнулся немного на пятках.

– Победим?! Если только ты со всеми здесь поделишься своим везением?

– Я бы рад, а как это сделать? – Горькая улыбка разочарованно тронула губы Арнхольма. А Гутред рассуждал неторопливо:

– Быть бы неуязвимым, как Бальдр, ни копья, ни мечи, ни секиры, ни стрелы не брали бы... – И сам же усмехнулся на свои слова.

– Для этого надо иметь мать-богиню... – хмуро добавил Арнхольм, глядя в лицо своему сводному брату. – Да и не хотел бы я быть на месте Бальдра... Быть убитым братом, да и чем? Веткой омелы? Вот уж действительно...

Гутред опять рассмеялся и снова покачнулся назад, но воины рядом стояли плотно, и кто-то подтолкнул его в спину щитом, не дал упасть. А потом затрубил рог со стороны войск Игурда конунга, и Аймунд конунг вернулся к своим людям, его пропустили в первые ряды в центре «стены щитов». Гутред перестал смеяться и неторопливо надел свой шлем, поднял ладонь, прощаясь:

– Ладно, Арнхольм Везучий, если богам будет угодно, мы ещё встретимся с тобой в этом или в другом мире...

Он пошёл к своим воинам, стоявшим правее людей Арнхольма, и его брат провожал его взглядом в спину, видя, как при каждом шаге блестит на лопатках натянутое полотно кольчуги, подогнанной чётко по телу.

«Береги себя, Гутред...» – мелькнуло в голове мимолётной мыслью, а потом всё застила битва, крики и звон оружия, деревянный стук щитов о щиты столкнувшихся меж собою «стен».

И всё казалось сном, нереальным бредом больного лихорадкой мозга. Всё, пережитое когда-то, все прошлые битвы и сражения затмило напрочь. Это было страшно. Но осознание этого страха пришло потом, когда всё начало вырисовываться штрихами, мелкими деталями в памяти, вставать перед глазами, звенеть в ушах живым смертоносным металлом о металл.

Крики невыносимой боли, истеричный смех, обрывки слов старой песни, шёпот молитвы... И над всем – запах крови! Тягучий, густой, одурманивающий... От него даже было сладко во рту, хотелось сплюнуть, избавиться от этой поганой приторной сладости...

Глава 19.2

Удар вражеской «стены щитов» был такой сильный, что Арнхольм еле на ногах удержался. Он стоял в первом ряду, слева и справа были его воины. Сходу из-под кромки щита его попытались достать в ноги и в живот – куда повезёт! Пришлось опустить щит пониже, и тут же удар меча противника пришёлся в его нижний край, оббитый железом, и рука, кости предплечья зазвенели аж, принимая этот удар. Ничего себе! Если бы он прошёл, как было задумано, Арнхольм бы уже отвоевался, да и не был бы уже живым.

Воин рядом с тем, кто пытался убить Арнхольма, постарался воспользоваться тем, что тот опустил щит, прикрывая живот, и открылся, но удар секиры, метивший Арнхольму в лицо, принял на свой щит Олав. Хвала Тору!

Две «стены щитов», две линии самых сильных воинов толкались друг с другом, пытаясь достать противника под щитами, сверху щитов, обманно открываясь, ища и находя лазейки и слабые места. То тут, то там с криками, со стонами боли оседали, отшатывались назад убитые и раненые, а на их места вставали новые воины из второго ряда, из третьего.

Армия Игурда конунга была больше, и их «стена» медленно, но необратимо продвигалась вперёд, отталкивая, оттесняя «стену» Аймунда к побережью, к самым кораблям. Под ногами, под подмётками сапог уже скрипели песок и галька.

Полшага, шаг, а потом два, три, четыре... Всё больше они отходили назад, хотя свои за спиной недовольно пыхтели, толкали в спины, не соглашаясь с отступающими, сдающими позиции товарищами.

Воин слева от Арнхольма пропустил удар, поймавшись на обмане врага напротив. Противник опустил щит, словно собирался ударить секирой из-за него, и Хальф, пытаясь достать его мечом, сам открылся и тут же получил удар копьём в грудь от воина из второго ряда «стены». Хальф ахнул, не ожидая коварного удара, и осел на колени. Арнхольм с сожалением в сердце чуть слышно выдохнул и краем сознания почувствовал потерю, когда и щит, слева прикрывающий его, пропал. Но тут воин из второго ряда – Торстен – шагнул вперёд, переступив через смертельно раненного товарища, и занял его место. С глухим стуком щиты снова сомкнулись.

«Стена щитов» противника продвигалась вперёд, и все воины рядом с Арнхольмом и он сам дружно шагнули назад, всё ближе к кромке моря.

Сколько времени продолжался этот тягучий бой? Сколько крови успела уже впитать земля? Сколько душ унесли в Вальгаллу доблестные дочери-воительницы Одина – валькирии?

Дышать приходилось открытым ртом, напирая, стараясь держаться, не отступать. И во рту пересохло, жажда сушила горло, воздух не проходил в лёгкие. Пить... пить... пить... Стучало в голове с каждым ударом сердца. И морской прибой за спиной сводил с ума. Там было столько воды. Воды... Она шумела, накатывала на берег, отступала с шипением. Вода... От неё веяло свежим влажным ветром, но его не хватало затушить пожар битвы, унять жар и пекло.

Пить... Пить... Пить... Вода...

Она дышала жизнью так близко, казалось, прямо за спиной, вот, сейчас, совсем немного, и ноги уже войдут в полосу прибоя, их окатит белопенная волна близкого моря. Пить... Пить... Пить...

Но каждый шаг отступали с боем, каждого своего человека теряли с жалостью, боролись за этот берег с врагом, давящим напором, боролись с самими собой. Не сдаться, не отступить, не дрогнуть, не опустить щит, вцепиться в рукоять меча мёртвой хваткой, чтобы даже после смерти кто-то из победителей с трудом разжал холодные пальцы, желая завладеть добычей битвы. И море, такое близкой, как казалось до этого, было сейчас таким далёким где-то там, за спиной.

Арнхольм старался не думать ни о чём, не вспоминать своё прошлое, не думать даже... о НЕЙ, ему казалось, он напрочь лишился памяти. Остановись, вот, сейчас, опомнись, задумайся, и он не сможет вспомнить имени любимой девушки, её лица, её образа, звучание её голоса.

А помнит ли он своё имя ещё? Как матушка звала его в детстве? Как звали его всю зиму в далёком Сосновом холме? Что может помнить он, когда голова сейчас не здесь, не с ним. Одно тело лишь действует, его память только и спасает сейчас.

Как перехватить меч, чтобы нанести удар под кромку щита напротив? Как воспользоваться щитом, чтобы прикрыть соседа слева и самому не пропустить колющего удара копьём в живот? Как отбить удар слева и понадеяться на то, что Олав в этот момент успеет прикрыть правый бок?

Думала ли в такие моменты голова или действовала только память тела? Навыки воина, изнурительные тренировки, просто желание выжить в этом диком месте, где сотни и сотни мужчин пытались убить друг друга.

Нет к ним, тем, кто напротив, уже ни ненависти, ни злобы – только усталость, полное безразличие. Это бесконечно, это никогда не кончится... Словно уже оказался в Вальгалле и участвуешь в бесконечной битве, как и в бесконечном пиру. И вокруг тебя славные воины прошлого. Да! Да, именно так!

Они бессмертны! Они уже ославили себя доблестью ещё при жизни, и здесь все они достойны этой битвы, все они бьются храбро, как в последний раз в своей жизни.

Но дай мгновение, и боги снова поднимут всех на ноги, все будут жить и сядут за стол великого пира любви и храбрости – все вместе! За один стол – свои и чужие. Свои и чужие... Все вместе!

Арнхольм пропустил небольшой удар в правый бок: отвлёкся на противника и проворонил, а удар был колющий, опасный, шёл в живот. Но Арнхольм в последний момент прочитал его, заметил, отбил своим коротким мечом, но не полностью. Видно, наносили его с такой яростью, что потеряв направление, меч воина-врага вошёл не так, как хотелось бы, не в живот, но попал в бок. Кончик узкого меча потерял часть силы на кольцах кольчуги, но всё же немного достал до тела.

Арнхольм не почувствовал боли, только удивился, что так нелепо, так глупо попался. Отшатнулся назад, и кто-то из своих за спиной навалился сзади, напирая, чтобы не отходил, не вздумал даже.

Олав справа зацепил вражеский щит секирой и потянул вниз, открывая противника. Сильные ручищи здоровенного воина ломали сопротивление. Воин пытался удержать щит, не позволить открыть себя, понимал, чем это грозит, но, видно, усталость боя брала своё. Олав справился, чуть открыв шею и верх груди противника, и Арнхольм, воспользовавшись моментом, провёл резкий колющий удар коротким мечом в горло.

Это хороший меч, славный меч, он достался от отца, и металл его был удивительным и очень крепким. Не зря этот меч оценил Инвальдр хёвдинг в своё время. Да, этот меч не боялся принять на себя удар другого меча, вспарывал кольчуги, как простую кожу, и сейчас он пробил горло бородатого воина напротив, и алая кровь брызнула на лицо и нащёчники шлема, окрасила эту бороду. И враг захрипел беспомощно, с ужасом раскрывая тёмные глаза.

Олав открыл противника для своего господина и одобрительно хмыкнул, оценив то, что Арнхольм правильно действовал, да и удар получился единственным, точным и даже красивым. Но на место поверженного врага вышел новый, и всё началось по новому кругу.

«Стена щитов» Аймунда конунга редела и медленно отступала к воде, к самому морю. Шаг, и ещё шаг... Нехотя сдавалась под натиском превосходящих сил. А потом затрубили рога со стороны войск Игурда конунга, и все невольно насторожились.

Что бы это значило? Почему подают сигнал?

Все завертели головами, пытаясь что-то увидеть, но поднялся крик откуда-то от центра, а потом шум. И оба строя, обе «стены щитов» как-то колыхнуло вдруг, словно рябь пошла по воде от брошенного в неё камня-валуна.

Что это? Что задумал Игурд? Ох, Тор...

А Олав рядом, выделяющийся ростом, заговорил о том, что видел сверху:

– Они ломают нас... Ломают нашу «стену...»

Арнхольм нахмурился. Он примерно представлял, что это такое: в атаку пошла либо «свиная голова», либо тяжёлые воины с огромными мощными копьями, предназначенными для того как раз, чтобы ломать «стену щитов».

Что же это происходит? Что ещё есть у Игурда?

– О, Тор... дай сил выстоять... Не дай погибнуть тут и сейчас...

Обычно такие удары пробивали «стену щитов» и ломали её на две части, а потом добивали куски фронта по отдельности. «Стена щитов» сильна, пока каждый воин держит своё место, пока соседи слева и справа прикрываю его, пока действуют слаженно. Но стоит дрогнуть одному, двум, посыплется строй. «Стена» сломается и будет уничтожена по частям.

Это тот самый первый шаг к поражению, к тому поражению, о котором все заранее знали. И то, что «стену» ломают, только ускорит поражение.

Воины слева сместились от центра так, как будто отхлынули, немного сминая собственные ряды, а потом всё больше и больше. От образовавшегося пролома в центре доносились крики и треск копий. А после ряды даже первые резко начали отходить назад, будто поражение центра подорвало устойчивость и флангов.

Конечно, все понимали, если прорван центр, то фланги могут легко попасть в окружение или получить удар в бок. И, чтобы избежать охвата, фланги начали отступление, а «стена щитов» Игурда продолжала напирать, наседала с боями.

Сколько мечтал Арнхольм о воде, а тут, отступая, не заметил и удивился, когда ноги неожиданно оказались в воде по колено.

Ого! Что это?

А противник не давал продыху даже тут, набрасывался, ввязываясь в поединки с отступившими, смятыми силами Аймунда конунга. Может, выучка, может, дисциплина, может, само желание жить заставили воинов Гутреда, этт Арнхольма, людей из Соснового холма под командованием Асольва Медведя снова построиться в «стену щитов».

Они отошли вправо, а вторая часть разрезанной «стены», там, где был Аймунд конунг и его хёвдинги, начала отступать к боргу Ормира хёвдинга.

Да, именно об этом и говорил Гутред перед битвой: «Он поставит нас в одну «стену» и будет держаться насколько хватит сил... А потом отойдёт к кораблям или к боргу – как бой пойдёт...» Вспомнились слова Гутреда Безотцовщины, сказанные... Когда? Вчера? Месяц назад? Год? Сегодня ночью! Сегодня... А кажется, вечность прошла.

Только «стена» Аймунда конунга не отошла в одном из предполагаемых Гутредом направлений – она развалилась и отошла частями каждая в свою сторону: к морю и к боргу. Гутред опять оказался прав...

В том, левом фланге «стены» к боргу ушёл сам конунг Аймунд, его хёвдинги, и Инвальдр с ними, а на берегу остались те, кто был на правом фланге изначально: Гутред, Арнхольм, Асольв, их оставшиеся в живых люди. Немного, конечно.

Радовало то, что и Игурду конунгу пришлось разделить свои войска: часть их пошла следом за отступающими к боргу хёвдинга Ормира. Они отходили неторопливо, с боями, и тоже успели построить свою «стену щитов», наверное, за это надо сказать «спасибо» Аймунду конунгу. Он ещё пытался держаться, хотя надежды уже не было.

Он доведёт своих людей до борга и займёт крепость. Сколько это будет стоить жизней? Конечно, с крепости помогут, хёвдинг в любом случае привёл не всех своих людей, на стенах будут те, кто даст отпор. Но много людей погибнет, очень много...

А у тех, кто остался на берегу, шанс есть только один – уйти на кораблях, потому что сейчас их теснили в воду и к кораблям, они отходили всё левее и левее по берегу. И даже так, если это удастся, уход с берега тоже будет стоить многим жизни.

Это – провальный бой, изначально был и есть. Могли ли они вообще выиграть? Был ли у них хоть один шанс?

Арнхольм хрипло выдохнул, когда топор вражеского воина ударил его по щиту, а потом ещё и ещё, молоча край в щепки. Плохо дело! Так можно и без щита остаться. Левая рука уже гудела до самого плеча и выше. Пытаться достать мечом – гиблое дело: топор врага был на длинной рукояти, он не позволял подойти к противнику ближе.

Белые щепки летели от щита и падали в воду, прибой подхватывал их и тащил к берегу.

Да что же это?! Хватит!

Скоро искромсанный щит перестанет прикрывать Арнхольма, его придётся бросить, остаться без щита и без прикрытия. Но на выручку снова пришёл Олав. Хвала Тору! Вынырнул откуда-то из-за спины и перешёл в атаку на обидчика Арнхольма, тоже махал секирой, сильно и мощно.

Арнхольм заворожённо смотрел на поединок двух опытных воинов с боевыми топорами. Олав действовал умело и со вкусом, противник же просто рубил, надеясь на свою силу и длину топорища.

Вода под ногами плескалась, ударяя в колени воинам, белая пена прибоя клубилась вокруг, летела вверх, брызги доставали до разгорячённых лиц и рук. Вода сковывала, мешала двигаться легко, уходить от выпадов и ударов.

Наконец, Олав справился, поймав противника на обманном ударе, и опустил секиру на голову врага, разрубив и шлем, и череп. Воин рухнул в воду и тут же скрылся в ней под тяжестью своей кольчуги.

Арнхольм сбросил с левой руки щит, превращённый в бесполезный кусок дерева, и почувствовал, что рука плохо слушается его. Да, ей приходилось терпеть такие свирепые удары, что чудом будет, если она ещё послужит сегодня. Теперь он без щита и с повреждённой рукой.

Глава 19.3

Да и противник, обиженный исходом поединка своего воина с Олавом, начал напирать с новой силой. Опять появились копья. Их метали или просто пускали в ход.

Пара воинов из второго ряда наметили для себя Арнхольма, оставшегося без щита, навалились вдвоём. От одного он пытался отбиться мечом, а вот второго как-то упустил, ему показалось, что противник переключился на кого-то другого рядом. А потом кто-то из своих вмешался, попытался прикрыть щитом и отодвинуть за спину, во второй ряд. И в этот момент Арнхольм чуть не пропустил смертельный удар копьём в лицо, прямо и неожиданно.

Между всем, что творилось вокруг, через руки и оружие своих воинов он в последний миг заметил резкий выпад воина напротив, даже самого копья не увидел. Но каким-то чутьём, наитием, что ли, ушёл чуть в бок насколько позволили воины вокруг, и почувствовал сильный удар в голову.

Перед глазами побелело вдруг разом, а потом всё заполнила чернота с яркими алыми точками. Ноги подкосились, и Арнхольм упал на колени под ноги своих же воинов. Морская вода плеснулась, ударила в грудь, в лицо, ожгла руки...

«Что это?! Что это, Тор? Меня убили... Убили!»

Он ничего не видел, ничего не понимал, в голове звенело, будто разом порвались все струны на арфе скальда-песенника. И пустота...

Вода... Крики вокруг и плеск от десятков и сотен ног. Звон оружия...

Нет! Нет, он не умер!

Кто-то из воинов рядом подхватил его под левую руку, и Арнхольм чуть вскрикнул невольно от боли в локте. А потом по чуть-чуть начало возвращаться зрение. Вода под ногами, сражающиеся воины вокруг, небо, солнце, волны и белые барашки прибоя...

Его тащили назад, за «стену щитов», за последний ряд. Он живой, оказывается, и на ходу Арнхольм хватал воду ладонью, пил её жадно и плескал в горячее лицо. Она была не пресной и не солёной, какой-то странной... Может, рядом река впадает, и вода у берега ещё не была по-настоящему морской, горькой и солёной. А может, ему было уже всё равно, и он просто не чувствовал вкуса воды.

– Господин? – его позвали. – Твой меч... – А он и не помнил, как выронил его, или его забрали... И сейчас смотрел, ничего не понимая, слыша лишь звон в ушах. – Как ты?

Это кто-то из своих... Его человек. А когда память вдруг сама подсказала имя – Рагнволд – он понял, что не только жив, но и рассудка не лишился. Хвала Тору! А Рагнволд сам убрал меч в ножны на поясе господина и опять заговорил:

– Побудь пока тут... не торопись, господин. Отдохни немного.

Арнхольм смотрел ему в лицо, на половину скрытое шлемом, видел тёмные карие глаза и улыбку в чёрной бороде. Дома его ждали жена и двое детей... Вернётся ли он к ним ещё? Кто из них вообще вернётся с этого проклятого богами берега? О, Тор!

Здесь, за последним рядом «стены» вода доходила уже до половины бедра, прибой подталкивал, стараясь уронить, и нужны были силы держаться на ногах.

Арнхольм медленно стянул шлем и приложил ладонь к голове. Удар пришёлся в бок чуть дальше виска и соскользнул вдоль, на шлеме осталась яркая сверкающая металлом свежая борозда. Как он ещё остался жив? Как так получилось, что копьё должно было попасть в лицо, в глазницу ли, в узкую прорезь между нащёчниками... Оно должно было убить его...

Арнхольм всмотрелся в спины своих воинов, в спины всех воинов, кто стоял сейчас в последнем ряду «стены». На что они ещё надеются? Что движет ими? Желание выжить?

И тут на его глазах «стена» шагнула назад, приблизилась к нему. И вода плюхнула под ногами стоявших в ряду.

Арнхольм медленно перевёл взгляд на парящую чайку, потом на раненых рядом здесь же, за последним строем «стены». Воины старались помогать друг другу, наскоро перевязывали раны, пытались остановить кровь, но в воде сделать это было очень трудно. Кто-то тихо кричал с захлёбом, а потом примолк, и рядом кто-то ругнулся в сердцах.

Арнхольм захватил в ладонь воды и только сейчас разглядел, что она красноватого оттенка. Сколько крови! А он пил её, он пил её такую... И от мыслей об этом его скрутило в рвотном спазме. Но желудок был пустой, и его рвало этой же выпитой водой, мучительно, с болью, аж до слёз из глаз.

– Ох, Тор...

За это время «стена щитов» ещё больше отпятилась назад и вправо, надвинулась на раненых, появились новые рядом, пытались сохранить жизни, остановить кровь. Один из воинов с ранением в грудь ещё порывался что-то сказать, а потом замер, закатил глаза и медленно осел в воду.

Арнхольм долго смотрел на то место, где тот только что стоял, а потом перевёл взгляд по кромке моря вправо от себя. Там место было более глубокое, именно там и стояли корабли. Три корабля Гутреда, трофейный корабль Асольва и «Альсвин». Его «Альсвин».

Корабли казались такими далёкими и такими близкими одновременно. Руку протяни – достанешь. А дальше – корабли конунга Аймунда. Много кораблей.

Всё это достанется Игурду, коварному дяде Игурду, и всё будет по его воле, будет так, как он захотел. И Один с ним... И этот его ворон так недосягаем. Будь он проклят со своим колдовством!

Арнхольм почувствовал, как сами собой стиснулись кулаки, даже боль в левой руке не мешала.

А где шлем? Куда он дел его? А-а-а!

Он пошёл направо, всматриваясь за «стену щитов», за «стену» противника, ища глазами по берегу, где же рефан Игурда конунга. Куда ушёл знаменосец? Остался тут или передвинулся к боргу? Где сейчас сам Игурд? Где его знамя, вышитое женой-ведьмой? Сам ушёл – и знаменосец за ним?

Нет! Дальше в глубине берега на небольшом холмике в окружении маленького отряда воинов он увидел знамя Игурда. Никуда он не ушёл, он здесь. Рядом! Рефан Игурда рядом!

И этот подлый ворон смотрит на всё и пьёт – пьёт кровь поверженных в бою воинов. Ненасытная чёрная птица! Будь ты проклята! Ты и твой хозяин Игурд!

«Нет! Я не дам тебе... Я не позволю... О, Тор, не оставь меня, дай мне сил! Будь рядом со мной... будь рядом, бог грома...»

Арнхольм пошёл по воде всё дальше и дальше, ближе к кораблям, стараясь не слышать ничего: ни криков, ни звона оружия, ни птичьих воплей над головой, а «стена» за ним следом надвинулась назад и вправо.

«Я убью тебя... Я снесу твоё колдовское знамя, я не дам ему быть на ветру... Даже если я не вернусь, даже если это будет стоить мне жизни... Пусть! Я отдам свою жизнь, лишь бы тебя остановить. Да!»

Он вышел на берег, стиснув зубы. Болела голова, ныло в раненом боку, но он упрямо шёл. Далеко. Ещё далеко...

И тут Арнхольм увидел у леса коней Гутреда. Кони! Да, ему нужен конь! Так будет быстрее! И Арнхольм зашагал к лесу, быстрее и быстрее.

Вода плюхала в сапогах, кровь сочилась через кольца кольчуги на боку, и он прикрыл рану ладонью. Ему было всё равно, что подумают о нём в «стене щитов», что он бросил своих, что он уходит к лесу, что в глазах всех он трус теперь. Плевать!

Бледный, с горящими решительностью глазами, со стиснутыми губами, он налетел на мальчишек у леса без слов, вырвал повод гнедого жеребца из рук подростка, так и не сказал ничего. Какой у него был вид, что ни один из мальчишек ни о чём не спросил, и все подчинились беспрекословно. Молча разошлись в стороны, пропуская.

Арнхольм не с первой попытки забрался в седло, с усилием передавил боль в левой руке. Толкнул коня ногами в бока, направляя на строй войск Игурда, видел лишь знамя и чёрного ворона на нём. На ходу выхватил из ножен Улыбку Тора.

Конь перешёл сначала на рысь, потом на галоп и летел от леса вперёд, послушный движению пальцев больной левой руки. Покладистый попался и резвый.

«Я не вернусь... Убьют... Меня убьют... И ладно... Прости меня, Ингигерда...»

Земля летела под копыта коня, пальцы стиснули рукоять меча со звучным именем – Улыбка Тора.

«Послужи мне в последний раз, мой добрый меч, открой для меня путь в Вальгаллу...»

Конь сходу налетел на воинов Игурда, охраняющих знамя, налетел сбоку, и никто не заметил его, потому что все следили с высоты холма за своей «стеной щитов» и за тем, что творилось под стенами борга.

Арнхольм собирался своим первым же ударом рубануть знаменосца, но в последний миг встретился с ним взглядом и опешил. Его лицо показалось неожиданно знакомым. И рука с мечом ушла чуть в сторону, срубая древко знамени. И рефан, это тяжёлое полотнище, медленно завалился назад, упал на землю, распластываясь. Воин-знаменосец шарахнулся в сторону, ошеломлённый случившимся.

– Слава тебе, Тор! – не смог сдержать восторга Арнхольм.

А воины, охранявшие главное знамя Игурда, опомнились от неожиданности и бросились на свалившегося на их головы врага. Конь взвился, приседая на задние ноги, и несколько мечей одновременно вонзились ему в грудь и в брюхо.

Арнхольм не успел ничего сделать, и рухнувший конь придавил его к земле. Он пытался выбраться, чтобы встретить врага на ногах, не погибнуть бесславно, поверженным, махнул мечом, стараясь не подпустить к себе мечников. Но вот в руках одного из воинов появилось копьё...

Всё! Всё, это всё!

– Стойте! Хватит! – закричал рядом кто-то звонко и пронзительно, и воины Игурда отшатнулись в стороны, пропуская кричавшего.

Арнхольм перевёл на него взгляд и замер. Это был Оганн Свенссон! Мальчишка, сын ярла Свена Тормссона, юнец, под честное слово помилованный Арнхольмом совсем недавно на этом берегу у разграбленного рыбацкого посёлка.

Он ушёл со своим маленьким отрядом к господину, вернулся к Игурду, и сейчас их поставили охранять знамя. И они не справились! В третий раз Арнхольм уронил на землю знамя Игурда. Но в этот раз он был готов заплатить за это своей жизнью.

– Не убивайте его... – негромко, но чётко и уверенно приказал молодой ярл Оганн Свенссон своим людям. – Помогите ему!

Он узнал Арнхольма! Узнал его в лицо! Может быть, потому что он был сейчас без шлема? Его могли убить просто – один точный удар копья! И всё! Но этот мальчишка-ярл решил сохранить ему жизнь!

За что? За то, что в своё время Арнхольм мог убить его и его людей, но не убил? За это? Просто вернул долг?

Пара ближайших воинов помогли Арнхольму выбраться из-под бока коня и подняться на ноги. Арнхольм, всё это время молчавший оттого, что случилось, просто смотрел в лица чужих воинов, а потом перевёл взгляд на молодое лицо ярла.

Что происходит? Почему он не прикажет убить его, и даже меч в его руке оставили? Что за день сегодня?

А потом его взгляд упал на землю, на распростёртое знамя с вышивкой чёрного ворона, разбросившего крылья.

Он смог... Он уронил его снова... Ему удалось это. И он пока ещё даже жив... Почему-то...

И тут рядом кто-то из воинов ярла Оганна закричал, вскинув руку к морю:

– Смотрите-смотрите! Господин!

Арнхольм резко развернулся к «стене щитов» и обомлел. Гутред, отступая, вёл свой фланг к кораблям, всё время он делал именно это. И когда две «стены щитов» оказались достаточно близко, с трёх кораблей молодого конунга ударил залп стрел лучников корабельной охраны.

Залп и ещё залп! И ещё!

Арнхольм почувствовал, как у него перехватило дыхание. А потом... Потом рядом зашумели воины юного Оганна ярла.

– Смотрите! Корабли! Господин! Корабли!

И точно, в бухту входили три корабля с незнакомыми парусами, и шли они к берегу, подгоняемые ветром и дружными взмахами длинных блестевших на свету вёсел.

Кто это? Чьи это корабли?

Но все как-то напряглись и потянули шлемы на головы, щиты и мечи из ножен: весь отряд ярла Оганна враз вооружился.

Дрогнула «стена щитов» Игурда, несущая потери от лучников с кораблей. Что-то случилось вдруг. И воины начали отступление. То ли подход чужих кораблей, то ли неожиданная атака лучников Гутреда Безотцовщины, но что-то явно подтолкнуло противника к отходу назад. А потом кто-то закричал оттуда, и крик этот передавали друг другу, как эхо:

– Конунг ранен!

И Арнхольм перевёл медленный взгляд на землю, на знамя Игурда, на голову ворона, на его клюв и его глаз. Стиснул зубы.

«Всё! Ты слышишь?! Всё! Нет больше твоего господина. Отвоевался он... Хватит! Оставь своё колдовство... Хватит...»

– Игурда ранили... – загомонили воины вокруг.

Да и подходящие к берегу корабли рождали тревогу и опасение. А потом и та часть «стены», что сражалась у борга, тоже начала отступление. Их не преследовали, все были настолько измотанными и уставшими, что просто позволяли противнику отойти. И оба фланга «стены» Игурда отходили, рассыпались, лишь единицы ещё пытались помогать своим, поднимали раненых товарищей.

Арнхольм встретился взглядом с Оганном ярлом. Что дальше? Он просто уйдёт или всё же убьёт его напоследок? Знает ли он о колдовстве? Понимает ли, что случилось сейчас? И будет ли мстить за это?

– Игурд ранен... – выдохнул негромко молодой ярл и нахмурился озадаченно. – Что делать теперь?

А Арнхольм вспомнил о своих мыслях накануне битвы: если Игурд будет повержен, найдётся ли хоть кто-то, кто заменит его? Будут ли ярлы из его окружения, кто примет на себя командование и доведёт битву до победы? И уже тогда он понял сам – нет! Таких людей нет! И их, в самом деле, не оказалось!

– Уходите! Где ваши корабли? Возвращайтесь домой! – уверенно и твёрдо ответил Арнхольм. – Хватит! Это не ваш берег! Уходите!

Молодой ярл как-то растерянно кивнул, соглашаясь с ним, и посмотрел на своих воинов. Они все стояли и ждали его решения, никто не сдвинулся с места, но в их позах, в опущенных к земле лезвиях мечей и копий, в щитах на уроненных вдоль тел рук читалось какое-то бессилие, даже обречённость.

И Арнхольм не стал ждать, что они решат, медленно убрал в ножны на поясе Улыбку Тора и неторопливо пошёл вниз с холма, на котором когда-то возвышался рефан Игурда конунга.

Глава 20

Навстречу шли отступающие, кто-то помогал раненому товарищу, кто-то молился вслух, кто-то плакал... Все какие-то потерянные и усталые. А вокруг – убитые и раненые. На каждом шагу. И всё это пространство берега – каждый этот шаг! – было пройдено с отступлением к морю. И везде люди, люди, люди... Свои, чужие – не важно!

Арнхольм посмотрел в сторону борга. Воины Игурда уже отошли, а у стен крепости всё устлано телами.

Как там? Жив ли ещё конунг Аймунд? И хёвдинг Инвальдр?

А сам шёл и всматривался в свой край, в свою «стену щитов». Жив ли Гутред Безотцовщина? Жив ли Асольв? Жив ли Олав? Да и остальные его воины из этта?

И да, где-то среди раненых должен быть и Игурд конунг, дядя Игурд... Или свои, отступая, забрали его с собой? Всё может быть.

Глаз скользнул по кораблям, приближающимся к берегу.

Это ещё кто такие? Может, кто из хёвдингов конунга подошёл?

Арнхольм вздохнул и снова глянул на свои корабли и «Альсвин». Всё-таки Гутред использовал хитрость, ему помогла корабельная охрана, не зря он всё лучников своих берёг и всегда настаивал, что они должны быть на кораблях. Сколько их там было-то? Хорошо, если человек по пять на корабль! Но залп из пятнадцати луков разом – уже ощутимо. А воин любой испугается неожиданного удара стрел, и Арнхольм об этом знал не понаслышке: сам был лучником.

Небольшие группки воинов топтались у берега, и он пошёл к ним. Что там?

Когда подошёл к первой, воины раздвинулись, пропуская его, и Арнхольм узнал на земле своего дядю. Невольно поджал губы, понимая всё.

Конунг попал под залп стрел. Были ли это прицельные выстрелы или получилось само собой, но одна из стрел попала ему в горло, а ещё две в грудь. Кольчуга, конечно, смягчила удар, но самым опасным было ранение в горло.

Арнхольм окинул взглядом стоявших рядом. Это были воины из личного этта конунга. Что они хотели? Забрать раненого господина? Унести его с собой? Не позволить ему умереть в руках врагов?

А напротив уже собрался довольно внушительный отряд воинов Гутреда, самого Арнхольма и тех, кто пришёл из Соснового холма вместе с Асольвом. Все шумели и препирались. Примолкли только с появлением Арнхольма. Все с оружием в руках.

Арнхольм нашёл глазами Асольва Медведя. Жив, хоть и ранен, видно, рука левая перевязана поспешно.

– Где Гутред? – спросил Арнхольм негромко.

– Где-то там, у кораблей... – Асольв мотнул тяжёлой головой в сторону кораблей молодого конунга.

– С ним всё нормально? Кто его видел последним?

– Да, ранен только... Ему там помощь оказывают, должно быть... Но был на ногах, когда я его видел, – ответил один из воинов Гутреда.

– Кто это? Кто знает? Кто из местных узнаёт их? – Арнхольм повёл подбородком в сторону подходящих кораблей. А первый из них уже был так близко, что с бортов начали прыгать в воду воины, вооружённые и настроенные решительно. – Чьи это?

– Это из Йомсборга... Ярл Стор Ормирссон, – подал голос Асольв, глянул хмуро, будто и не рад был неожиданной помощи. – Он говорил, что постарается, но не обещал.

А воины из этта Игурда конунга тревожно зашумели, понимая, что оказываются в явном меньшинстве. Один из воинов глянул на Арнхольма быстрым взглядом, признавая его главенство среди всех, и попросил:

– Отдайте нам конунга – и мы уйдём...

– Уходите так! Подождёте ещё немного и сами здесь останетесь. Люди ярла на бой опоздали, я их останавливать не буду... Все хотят добычи, и ваши мечи подойдут...

Голос его прозвучал жёстко и холодно, заставляя задуматься. Воины Игурда зашумели громче. А тот из них, что разговаривал с Арнхольмом, заговорил снова:

– Господин, конунг – твой родственник, отдай его нам. Позволь забрать его с собой.

– Нет! – резко отрезал Арнхольм. – Если он выживет, вы заберёте его за выкуп. Но... – Быстро глянул на раненого Игурда на земле. – Кажется мне, что... вы сохраните своё серебро.

– Господин... О-о...

Ответ Арнхольма поразил говорившего холодностью, но воин опять попросил, глядя в глаза:

– Позволь умереть ему как воину. Он этого достоин. Ты знаешь об этом. Господин... Арнхольм, просим тебя.

– Уходите! – Арнхольм повысил голос, прогоняя воинов Игурда прочь. – Если хотите жить – уходите!

Рядом, одобряя его слова, загудели свои:

– Правильно, господин, пусть убираются к Хель!

– Уходите! – повторил громко Арнхольм.

– Дайте нашему конунгу умереть достойно! – упрямо твердил воин из этта Игурда.

Арнхольм знал его, видел рядом со своим дядей часто, а вот имя больная голова вспомнить не позволяла. Упёртый воин. Так переживает за господина. Надо было в бою его беречь, собой бы закрыл, чем сейчас...

Это упрямство начало раздражать, злить даже. И Арнхольм медленно, через зубы, повторил:

– Уходите... хотите жить – уходите!

И воины Игурда потянулись нехотя за своими отступившими войсками. Скоро их не осталось ни одного.

Арнхольм постоял немного, глядя в землю, а потом перевёл взгляд на лицо своего дяди. Бледное с закрытыми глазами. Может, он уже умер? Недалеко от конунга не видно было его меча, наверное, Волчий коготь приглянулся уже кому-то как добыча, и в руках Игурда тоже не было никакого оружия. Если он уже умер за время этого разговора, душа его не попадёт в Вальгаллу, она достанется Хель, как убитая бесславно.

Но тут правая рука Игурда зашарила по земле, пальцы искали рукоять меча, топорище секиры – хоть какое-нибудь оружие! Сейчас ему уже всё равно.

Он жив! Ещё жив!

Конунг закашлялся, и брызги крови попали на губы, на бороду, на нащёчники шлема. И Арнхольм не выдержал, подошёл и опустился на колени рядом.

– Ты? – Игурд узнал его, переведя взгляд на лицо. – Жив ещё, щенок? Жалко... Эх, не встретил я тебя в «стене...» ублюдка саксонского...

– Хватит! – Арнхольм оборвал его злобную речь, полную ненавистного бессилия. – Хватит, дядя Игурд!

– Дядя... – повторил конунг негромко и усмехнулся, сверкнув глазами. – Ты предал меня, племянничек... Ушёл к врагу, за него сражался... обокрал меня... Подло...

– Ты приказал убить моих родных... Мать... Хэльгу...

– Рабыню... и дочь рабыни... – Игурд снова усмехнулся.

– Жену конунга и дочь конунга! – твёрдо сквозь стиснутые зубы тянул своё Арнхольм, не сводя взгляда с лица умирающего.

– К Хель тебя... тебя и твоих баб... Где мой меч? Дай мне мой меч! Где мой Волчий коготь?

– Его нет. Кто-то забрал его...

– Где мой меч? Найди мне мой меч! Арнхольм!

Но Арнхольм и с места не сдвинулся, сидел, опустив голову. Думал. Во всём теле стучала боль, усталость и опустошение иссушили душу. Всё сегодня случилось так. Так, как решили боги, как сплели нити судеб норны. Каким тяжёлым, каким страшным был этот бой. Тут, на этом берегу, казалось, что и выжить невозможно. И выстоять тут можно ли было?

– Я снова снёс твоё знамя... – прошептал Арнхольм, не будучи уверен, что его услышит тот, к кому он обращался.

– Щенок... будь ты проклят... – Его услышали.

– Поэтому ты и проиграл... Твой рефан опять на земле. Я сожгу его. Когда всё закончится, я это сделаю. Не будет тебя и не будет твоего ворона.

Ему хотелось говорить и говорить, хотелось мучить его каждым словом, делать ему больно за всё, что он сделал, за всё то, что пережил по вине этого человека, своего родственника. За боль потерь, за смерть близких, за свой Альдборг, за Сосновый холм, за это сегодняшнее кровопролитие, которое останется с ним на всю жизнь. За всё...

– Дай мне меч! – требовательно приказал Игурд и раскашлялся, снова брызгая кровью. Голос его стал сиплым и терял былую силу. – Дай мне свой меч! Где твоя Улыбка Тора? Дай его... мне...

Его правая рука лежала теперь на груди, и пальцы ладони судорожно скривились, требуя вложить в них рукоять меча. Любого меча! Уже – любого!

Арнхольм вскинул голову и коротко огляделся. Группа воинов заметно поредела, многие ушли собирать добычу, осталось лишь несколько человек, по виду, как понял Арнхольм, это были люди Гутреда Безотцовщины. По побережью бродили воины. Над головой кричали чайки, корабли медленно покачивались на волнах, а прибой рядом ударял всё так же, как это было вчера и будет завтра.

Арнхольм понял, что той, прежней злости к своему дяди у него уже нет. Она ушла, уступив место усталости и боли. Правильно сказал Торд, он – конунг, он достоин умереть смертью доблестного воина. Вправе ли Арнхольм мешать ему сделать это? Он вкладывал оружие в руки умирающих, о которых не знал ничего, как о воинах и людях. Здесь же конунг... Здесь его родственник! Двоюродный брат отца...

И Арнхольм, сидя на земле с остановившимся взглядом, бессильный и бледный, потянул из ножен свой меч, свою Улыбку Тора, собираясь вложить его в ладонь умирающего врага...

Но громкий окрик рядом заставил его вздрогнуть и остановиться, вскинуть голову в изумлении. Кто это?!

– Нет! Арнхольм, не делай этого! Остановись! Нет!

Хоган?!

Это был Хоган! Сын Инвальдра хёвдинга, старший брат Ингигерды! Что он делает здесь? Как он оказался тут?

– Хоган? – Арнхольм нахмурился, не понимая ничего, и поднялся на ноги. – Ты?! Ты как тут... оказался? Когда ты... О, Тор!

Но Хоган налетел на него разъярённым соколом и твердил совсем другое:

– Нет! Не давай ему меч... Не делай этого! Пусть он катится в царство Хель... Только туда!

– Хоган? О чём ты?

Арнхольм смотрел на сына хёвдинга удивлённо, видел его всего: его кольчугу, рану в боку, проступившую через металл кровь, его разметавшиеся высохшие от пота сосульками волосы. Гневные синие глаза. Такие же яркие, как и у его сестры... Ингигерды.

– Не давай ему меч... – твёрдо процедил сквозь зубы Хоган.

– Почему?

Повисла пауза, и в ней были слышны звуки ближние и дальние: хриплое дыхание умирающего Игурда конунга, крики раненых, негромкие разговоры, и снова чайки, чайки и море, море и прибой...

– Отца убили...

– Хёвдинга Инвальдра? – глупо переспросил Арнхольм, будто не понял, о ком речь, или он забыл, кто отец Хогана. Да, глупо получилось.

– Убили по его вине! – Хоган дёрнул подбородком в сторону раненого конунга Игурда. – А ты ему – меч?! – Последние слова Хогана прошелестели шёпотом, потонув в холодной ярости и в возмущённом несогласии с происходящим. – Нет! Я не позволю тебе... Слышишь? Не позволю... Пусть он идёт только к Хель...

И тут его прервал холодный хриплый смех конунга, и Арнхольм невольно нахмурился, сколько превосходства и радости было в этом смехе, и злорадствующий через собственные муки Игурд уже не казался тем бессильным умирающим, каким казался вот только что. Сколько мстительности, холодной злобы и ярости выплеснулось с ним, с этим смехом, что Хоган стиснул кулаки, шагнув к раненому ещё и ещё. Казалось, он сейчас кинется на него, добьёт, удавит голыми руками.

– Всё-таки его убили... старого хитрого лиса... – заговорил после смеха Игурд, и Хоган и Арнхольм стояли так близко, что слышали его слова. – Хвала Одину! – открыто радовался умирающий конунг, и даже улыбка тронула его окровавленные губы.

Арнхольм снова опустился к родственнику поближе и спросил негромко, стараясь поймать блуждающий по небу взгляд:

– Ты рад его смерти?

Конунг усмехнулся довольно и ответил чуть слышно:

– Конечно... Я рад... я очень рад... Это – лучшая новость за день... Кто её принёс? Сынок Инвальдра? Радость вдвойне... я... – Но Арнхольм не дал ему договорить – перебил резко:

– Хватит! Прекрати!

Но Хоган всё слышал и подошёл ещё ближе, стоял теперь над поверженным конунгом и смотрел сверху с чуть откинутого лица. Бледное лицо, бескровные в ярости поджатые губы.

– Ты даже похож на него... молодого... Я помню, как все девки влюблялись в него... как бегали за ним... Синие глаза, светлые волосы, улыбка... как юный Тор с Асгарда... А моя Айрид выбрала меня... Меня, а не его...

– Айрид? – холодно переспросил Арнхольм. – Твоя жена-ведьма?

– Она любила меня... только меня... Она всегда молилась за меня... и я возвращался к ней... – Голос раненого конунга становился всё тише, иногда некоторые слова тонули в хрипе повреждённого горла, и оставался только шёпот. Но Арнхольм понимал и этот шёпот. – А он ненавидел её...

Арнхольм озадаченно нахмурился, слушая сбивчивые слова своего дяди. Инвальдр хёвдинг о жене конунга говорил мало, только о том, что боялся её и её колдовства.

– А корабли... шторм... поход на запад? Это – было? – сам спросил негромко и коротко глянул в лицо Хогана снизу вверх.

– Было... Он бросил меня на том острове...

– Неправда! – резко перебил Хоган еле слышимый голос конунга.

– Я видел их... они три раза проходили мимо меня... Он бросил меня намеренно, чтобы я сгинул...

– Неправда! – Хоган пытался остановить конунга, но тот продолжал, не обращая внимания:

– И всё серебро себе забрал...

Арнхольм негромко заговорил с дядей:

– Он говорил нам, что разделил серебро на всех: и на твоих людей, и на своих...

– Что-то разделил, а что-то нет...

– Не всё, что ли? – Арнхольм с неверием поморщился, как от неожиданной боли, но голова и так уже болела.

– Я потом спрашивал у своих... он припрятал... Я знаю, серебра было больше...

– Да что ты слушаешь его, Арнхольм? Он же врёт! Я бы знал! Какое серебро?! Никто никогда не называл отца бесчестным!

Конунг только перевёл взгляд на лицо Хогана и ничего на это не сказал, он заговорил про другое:

– А осенью... на тинге... он поднял людей, чтобы меня лишили положения ярла... Он сказал, что я погиб и нужен... нужен новый ярл... – Игурд вдруг закашлялся, и последние его слова потонули в этом кровавом кашле. Кровь брызнула на губы. Но Игурд с усилием переборол кашель и заговорил снова: – Он себя предложил на моё место... Захотел быть ярлом...

– И что? Его не поддержали?

– Моя Айрид... она была там... Она кричала им, что я живой... что я вернусь... Она знала... она чувствовала, что я жив... Просто Инвальдр бросил меня... Бросил, чтобы самому стать ярлом...

– Это неправда всё! Это – ложь! Зачем его слушать? Арнхольм? Я знаю своего отца! Если бы он хотел, он давно бы стал ярлом и без всего этого... – Хоган в бессилии замотал головой, шагнул ещё ближе.

– Она ждала ребёнка... моя Айрид должна была родить мне сына... он был бы старше и тебя, и тебя... – Конунг по очереди глянул в лица и Хогана, и Арнхольма. – Но после того тинга... после её криков... она потеряла ребёнка... его смерть на совести Инвальдра... Он убил моего сына...

– Да что за глупости! – резко перебил конунга Хоган.

Повисла тишина, в которой слышались только отдалённый звуки моря и голоса людей вокруг, собирающих добычу с поверженных врагов. Даже те воины, что рядом были, разошлись. Арнхольм молчал, думая над услышанным.

У Игурда и у Инвальдра хёвдинга было своё прошлое, то, что связывало их, то, что привело конунга к мести. Он взращивал её долгие-долгие годы, искал, как отомстить обидчику, лишившему его самого дорогого. Сам хёвдинг рассказал не всё, а может, всего и он не знал. Но не важно сейчас, кто из них прав, кто виноват, они оба умрут сегодня.

Инвальдр уже, да и Игурду немного осталось... Но вместе с ними столько людей погибло на этом берегу. Из-за мести одному человеку?

– И ты всё это начал ради мести? Дядя Игурд? Ты собирался сжечь Сосновый холм и убить всех там... А этот берег? Ты разорил его и убил стольких людей – ради мести одному человеку?

Конунг хмыкнул на все его вопросы и бросил холодно:

– Ты ничего не понимаешь, даром, что сын рабыни... – Закашлялся снова, и видно было, что этот приступ кашля вызывал у него боль, сильную боль, но он не показывал её, терпел молча, без стона. Потом шепнул, царапнув ногтями по кольцам кольчуги на груди: – Дай мне свой меч...

– Нет, Арнхольм! Не делай этого! – вскинулся рядом Хоган. – Если ты это сделаешь...

Арнхольм пока молча и неподвижно смотрел в лицо своего родственника. Они с отцом двоюродные братья, но не похожи ни капельки. Отец тоже был конунгом, но не таким, как Игурд. Они разные, как небо и земля. И Игурд – последний его родственник.

Он медленно потянул Улыбку Тора из ножен, собираясь вложить свой меч в правую руку умирающего конунга.

– Нет! Нет, Арнхольм!

Хоган широким шагом преодолел разделяющее их расстояние и пинком выбил меч из руки Арнхольма, попав точно по пальцам.

– Не смей! Я не дам тебе...

Но Арнхольм молча потянулся за мечом, собираясь подобрать его с земли, Хоган прочитал его движение и, сделав ещё один шаг, наступил на лезвие меча, не давая поднять его.

– Нет, Арнхольм! Хватит! Оставь его!

Арнхольм нашёл в песке рукоять Улыбки Тора и сжал её, но поднять меч не мог, пока на нём стоял Хоган, пришлось потянуть меч на себя и не без усилий. Лезвие продвинулось под сапогом Хогана совсем немного.

– Нет, Арнхольм! Перестань... Да что с тобой? Хватит! Пусть помирает так! Обойдётся... Я не хочу, чтобы они были там... вдвоём. Он и отец... Нет!

Хогана можно было понять, он всегда любил и уважал отца, да и слышали они сейчас только правду Игурда. А спросить об обратном было уже не у кого. Нет больше Инвальдра хёвдинга. И мести, наверное, тоже больше нет...

– Не надо, Хоган... – шепнул Арнхольм, глянув снизу в лицо того, кого считал своим другом ещё недавно.

– Нет! – Хоган со всей силы вдавил ногой лезвие меча в песок, перенося весь вес на Улыбку Тора. – Нет! Я не дам тебе...

– Там... там они снова будут друзьями... – снова шепнул Арнхольм с надеждой.

– Нет! Они – рядом?! – нет! Никогда!

И, слушая это всё, Игурд опять рассмеялся, но уже без того злорадства и мстительности, но зато было в его смехе много усталости и бессилия. Да и ясно стало, что жизнь ускользает от него стремительными шагами. Остаётся совсем немного...

– Пусти, Хоган! – Арнхольм повысил голос и дёрнул меч на себя со всей силы, но не смог освободить его, лишь чуть-чуть продвинул полотно лезвия.

А потом появился Гутред Безотцовщина. Подошёл с парой воинов из своего этта, и Арнхольм глянул на него бегло. Но даже этого взгляда хватило, чтобы оценить, что Гутред ранен. С него уже сняли кольчугу и кое-как перевязали. С бледного лица молодого конунга смотрели яркие глаза.

Он стоял рядом и смотрел на всё, что делалось, и, наверное, всё понял и сам, он же был умным не по годам, этот Гутред Мудрый. Он медленно, ни слова не говоря, вытащил из ножен свой меч и, развернув его лезвием к себе, подал рукоятью Арнхольму.

– Что?! Да нет же! Да что со всеми вами... Вы рассудка лишились оба? Нет! Никогда!

Хоган метнулся, чтобы не дать Арнхольму взять чужой меч, бросился на Гутреда, но те воины, что охраняли конунга, вышли вперёд и скрутили его за локти.

– Что?!

Возмущённый Хоган попытался вырваться, но не смог, а в это время Арнхольм принял из рук Гутреда его меч – Змеиное жало – и, вернувшись к Игурду, вложил рукоять конунгова меча в правую руку умирающего, сам стиснул холодные пальцы на кожаной оплётке.

Из губ конунга Игурда вырвался резкий хриплый выдох последнего предсмертного дыхания. Игурд перевёл взгляд на племянника и долго смотрел ему в лицо, будто не узнавал. Потом окровавленные губы шепнули:

– Спасибо, сынок...

Арнхольм аж отшатнулся, выдохнув с хрипом, не веря своим ушам.

«Сынок»? Он так назвал его? Его? Презираемого «сына рабыни»? Того, кого хотел убить, подвергнув кровавой медленной казни? Он назвал его сыном?

Может, это был предсмертный бред, и сейчас в последние мгновения жизни он видел рядом сына, своего нерождённого сына... Ведь кто, как не сын, должен вложить в руки умирающего отца рукоять боевого меча. Это долг сына!

Арнхольм медленно поднялся, когда понял, что конунг уже ушёл вслед за своим бывшим другом, соперником, врагом.

Всё! В этом мире Арнхольм остался один. У него есть теперь только Гутред.

Он обернулся к брату, так неожиданно пришедшему на помощь. А воины уже отпустили Хогана, когда стало ясно, что конунг Игурд умер. И Хоган вспылил:

– Зачем?! Почему вы... – Перевёл взгляд на Арнхольмам и ожёг гневным синим небом глаз. – Это ты! Я просил тебя... Зачем? Почему ты дал ему умереть достойно, Арнхольм? Я думал, ты мне друг! Отец позволил тебе жить... Он видел в тебе хорошего человека... А ты...

– Хоган, не надо... – попытался вставить в его слова хоть что-то Арнхольм, но Хоган вскинул руку, останавливая его:

– Не надо! Не говори ничего! Я не хочу проклинать тебя! Если я не прав – пусть меня накажут боги. Если ты не прав – пусть тебя! Но... Я... я не хочу тебя больше видеть. И тем более в Сосновом холме...

Арнхольм какое-то время молчал, словно сказанные Хоганом слова доходили до него с огромным трудом. Потом он передёрнул плечами и усмехнулся хрипло, повёл подбородком, кривя губы с горечью.

– Нет, Хоган! Нет! Твой отец обещал мне Ингигерду... Я сватался к ней при тебе. И он обещал мне... Ты это помнишь... Ты хорошо помнишь.

А Хоган в ответ хмыкнул, как будто глупость великую услышал, и ответил:

– Отца уже нет! Кто и что тебе обещал – уже не важно!

– Нет! Ты не посмеешь!

– Теперь я – хозяин Соснового холма, и я самый старший в семье. Она подчинится мне как старшему брату. И если я скажу «нет», значит, – нет! Ты не будешь моим зятем и не будешь её мужем!

– Нет, Хоган! Так нельзя! Твой отец...

Но Хоган перебил Арнхольма с улыбкой:

– Мой отец? Ты говоришь о моём отце? Нет уж, Арнхольм, ты выбрал свою сторону! Забирай своих людей и уходи с нашего берега!

– Хоган! Хоган, нет! Какую сторону? Я сражался на вашей стороне... О чём ты говоришь?

Но Хоган уже не слушал его, отвернулся к боргу хёвдинга Ормира и пошёл туда, словно потерял последний интерес к происходящему. Арнхольм задохнулся оттого, что слышал, оттого, что навалилось на него. Нет! Всё тело болело и голова, тошнота подкатывала, усталость жизни лишала, и единственное, что светлое оставалось ещё во всём этом безумии, – это Ингигерда, где-то там, в сердце, жила светлая надежда любви. И что? Что теперь?

Словно почву выбили из-под ног.

«Ингигерда, милая... Как мне вернуться к тебе... Как? Я выжил здесь, а для тебя словно погиб, так получается? Нет! Нет! Нет!»

– Хоган! – он закричал вслед в спину сыну хёвдинга, погибшего в бою. – Хоган, пожалуйста!

К нему подошёл Гутред и обнял одной рукой за плечи.

– У него отца убили? Да? – Арнхольм согласно кивнул, не будучи в силах рассказывать что-то. – Ладно. Он просто злится из-за этого. Но этот бой... Когда мы начинали его, никто не знал заранее, кто останется жив. Это больно... Терять отца... Ты это знаешь. Дай ему время. Хёвдинг был хорошим отцом и хорошим воином...

– Ингигерда... Он обещал мне Ингигерду... – шепнул потерянно Арнхольм, глядя куда-то прямо перед собой, и ничего не видел.

– Я помню про это, брат... Но... Потерпи немного...

– Потерпеть?! – вскинулся Арнхольм в объятиях конунга и попытался освободиться от правой руки Гутреда. Только сейчас заметил, что левая рука его висит плетью. Сломана? Крови не видно. Неужели по щиту так получил? Левую руку ему сломали в бою...

– Да, вернёмся домой. Я и ты. Ты станешь моим ярлом? Дашь мне клятву? Вернём твой Альдборг, соберём армию тебе, как ярлу. У тебя будут корабли и люди. Твой хирд...

– Что? О чём ты, Гутред?

– А осенью мы вернёмся сюда, на этот берег, придём в Сосновый холм...

– Воевать?! – ужаснулся Арнхольм.

– Свататься! Свататься, брат, свататься! Ты и я! Конунг и ярл! Как думаешь, сможет ли нам отказать хёвдинг, если мы вдвоём его вежливо попросим? Конунг и ярл? Будет по-нашему.

Арнхольм молчал, глядя в улыбающееся лицо Гутреда Безотцовщины. Нет, он не Безотцовщина, он – Гутред Мудрый. И понял, что сам улыбается, найдя в словах брата надежду и утешение. Да, в первую очередь надежду. Надежду на будущее!

– Ты же станешь моим ярлом, Арнхольм Везучий?

И Арнхольм не смог сдержать смешка, только сейчас осознавая, что именно они пережили за этот день, пережили и остались жить. Оба. Арнхольм Везучий – будущий ярл и Гутред Мудрый – конунг и его господин.

– Да, Гутред, я буду твоим ярлом. Только твоим!

– Хвала Тору, Арнхольм, хвала Тору!

Эпилог

Э П И Л О Г

Ингигерда, сидя на скамье в пиршественном зале Длинного дома, неторопливо тянула нить, аккуратно скручивала её и наматывала на веретено. Пальцы знали работу, хоть с закрытыми глазами делай! Поэтому работали они, а глаза, не мигая, в огонь очага смотрели. Голос госпожи Гейрид было слышно в женской половине дома. Скоро позовут на обед. Самой Ингигерде не хотелось быть сейчас на кухне, хотелось одиночества и погружения в себя. А мысли не отпускали её ни на миг.

Уже осень на дворе, лето потихоньку закончилось. По утрам слегка примораживало, но днями солнце пригревало ещё.

Столько всего случилось за летние месяцы. Сначала Арнхольм нагрянул на своём корабле и оказался сыном конунга, потом этот злой конунг пришёл и грозился всех убить и даже Сосновый холм сжечь дотла. А потом... потом Сосновый холм еле отстояли, хорошо, конунг тот молодой вовремя подоспел... Так раненые обо всём рассказывали, по крайней мере.

А после и отец, а за ним и Хоган ушли из дома. А вернулся только Хоган. Отец где-то там погиб, там и остался... А Хоган пришёл злой, хмурый и задумчивый. И ничего не рассказывал. Сколько ни старалась пытать его Ингигерда – бесполезное дело!

Сердце разрывалось от горя, всё по-другому стало без отца. Хоган, конечно, старался, вёл себя по-хозяйски, но видно было, как ему тяжело быть хозяином и господином.

Конунг Аймунд хёвдингом вместо отца его оставил, и Хогану пришлось помогать сожжённые селения восстанавливать, воинов поддерживать и их семьи. Много кто без дома, без скота остался. А сколькие близких потеряли: отцов, мужей, братьев, сыновей...

Ингигерда вздохнула и перевела взгляд на брата. Хоган сидел у огня и чистил меч свой. Мог бы кому из слуг поручить, но нет, оружием сам обычно занимался, мог лишь кольчугу отдать кому начистить, а с мечом сам, всегда сам.

Она любила старшего брата всегда, но в последние месяцы чувствовала, как обида в её душе росла и росла. Он не рассказывал ей ничего об Арнхольме, он сказал, что никакой свадьбы не будет, и давил на Ингигерду, заставляя её выбрать себе жениха.

А за лето много сватов побывало в доме в Сосновом холме. Но всем сватам Ингигерда отказывала, хотя и видела мрачный взгляд брата, а потом он заявил, что выдаст её замуж за первого же, кто посватается. Ругался и злился. Но Ингигерда упрямо твердила, что выйдет замуж только за Арнхольма, хотя сама ни от кого не могла добиться, чем же закончился бой и жив ли тот, кого она любила.

И уже к осени об Арнхольме случайно проговорился Асольв Медведь. Он всегда большим умом не отличался, и сказал об Арнхольме совсем случайно кому-то из воинов хирда, а Ингигерда услышала. Она выпытала из Асольва всё, что могла. Тот, конечно, понимал, что не должен ничего рассказывать, и всё равно молодая госпожа узнала всё же, что Арнхольм жив, что он позволил злому конунгу умереть достойно, как хорошему воину, и сам вложил ему в руки меч. А это и не простил ему Хоган и сказал, что не отдаст ему сестры в жёны, и видеть его в своём доме больше не желает.

Сердце Ингигерды возликовало. Он жив! Жив! А значит, она будет его ждать. Ждать столько, сколько надо будет: месяцы и даже годы. Всю жизнь...

Он же обещал, что приедет за ней, значит, сдержит своё слово. И Хоган пусть не надеется, что Ингигерда забудет или разлюбит избранника своего сердца.

Она улыбнулась упрямо и снова перевела взгляд на огонь. Фригг поможет ей. Она добьётся своего.

Став хозяином Соснового холма, Хоган затеял ремонт. Перестроили и укрепили стены Соснового холма, заново отстроили ворота и оборонительную площадку над ними, перестроили кое-какие хозяйственные постройки на дворе. И да, при ремонте старой кузни, в земле под наковальней выкопали бочонок серебра. Старый, почерневший, он лежал в земле много лет, и никто уже и не помнил, откуда это серебро и когда его закопали.

Ингигерда тоже его видела, а Хоган так вообще задумался и всеми мыслями ушёл в себя. Странно это всё, если так подумать.

А потом Хоган приказал на это серебро отстроить посёлки и купить скот тем, кто пострадал, и ни одной монеты или кусочка серебра себе не взял. Сосновый холм он отстраивал только на свои деньги, на те, что сам в последние годы привозил из походов. Странно, найдя столько серебра в земле, припрятанного, наверное, ещё отцом годы и годы назад, Хоган отдал его на нужды других.

Ингигерда вздохнула, пальцы оттянули от большого мотка шерсти комок поменьше, а потом ещё меньше и вытянули из него тоненькую прядку, ловко скрутили её в ниточку, подтягивая к ней ещё комочки шерсти. Нитка удлинялась, и правая рука ловко накручивала её на веретено.

И вдруг на улице завыла собака. Ох, Фрейя!

Ингигерда аж вздрогнула от неожиданности. Это Скальди! Это овчарка Арнхольма. Он ушёл и оставил её здесь. А она всё лето скучала по хозяину, лежала на солнышке, положив голову на лапы, и молчала. А сейчас завыла. С тоской и болью. Почему?

В дом влетел Висмунд, сразу к брату бросился:

– Хоган-Хоган...

– Что случилось? – хмуро спросил Хоган, неторопливо осматривая кромку меча, глянул исподлобья.

– С бухты сообщили... корабли вошли в реку и идут к нам...

– Что за корабли? – насторожился молодой хёвдинг, нахмурившись, смотрел в лицо младшего брата. – Сколько их?

– Три! – Висмунд почему-то глянул на Ингигерду и добавил: – Один из них «Альсвин...»

– «Альсвин», говоришь? – почему-то с усмешкой переспросил Хоган брата и убрал меч в ножны.

А Ингигерда, всё поняв сама, почувствовала, как дыхание перехватило, и сердце застучало прямо в горле так громко и оглушительно, что, кажется, от его ударов даже всё тело задрожало.

«Он! Это он! Это Арнхольм на своём корабле идёт за мной... Это Арнхольм! И Скальди его чувствует, и я – я тоже знаю, что он возвращается за мной... Он обещал... Он говорил, что приедет за мной осенью... Он приехал... Он заберёт меня отсюда... – Ингигерда отложила веретено, всё равно руки дрожат, и работать она уже не может. Посмотрела на Хогана через языки горящего огня. – И что? Что теперь ты будешь делать, брат мой? Будешь мешать мне? Не пустишь его сюда? Закроешь ворота? Запрёшь меня в подвале? Что? Только попробуй помешать мне! Я уйду! Сама уйду! Я буду с ним, даже если тебе это не нравится... Слышишь, Хоган?»

Она тяжело дышала, стараясь справиться с собой, со всем, что творилось на сердце, что рвало и переполняло душу.

А Хоган поднялся со своего места и застегнул пояс с мечом на себе, глянул на перетаптывающегося в нетерпении Висмунда, потом перевёл взгляд на сестру и спросил:

– Ну что, пойдём жениха встречать, что ли?

И Ингигерда подумала в тот миг, что более добрых слов от брата не слыхала ни разу.

«Да благословят тебя боги, Хоган! Ты будешь хорошим хёвдингом, ничуть не хуже отца, а может, и лучше... Да благословят тебя боги!»

К О Н Е Ц

21 апреля 2005 г. – 26 декабря 2020 г.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге