Тайна рубиновой шкатулки

- Пролог -

«Не сам я взял то место, на котором сижу, его дал мне Бог. Оно не лучше галер, но я защищал бы его до последней степени».

Николай I

Март, 1801 г.

Однажды наступает момент — момент, когда душа замирает, осознавая, что пришёл конец всему, что она так долго берегла. И вот эта душа стоит в потёмках, пожимает плечами, не понимая, куда же ей отправиться сейчас — окна распахнуты, стоит только податься едва вперёд, влезть на подоконник и рухнуть в объятия мглы, чтобы потом быть подхваченной порывом северного ветра. Под ногами будут проноситься бесконечные дороги, бескрайние луга и поля, непроходимые леса и его чащи, будут махать шапками люди, поднимая бестолково головы. Кто-то крикнет что-нибудь вслед прощальное, кто-то распадётся в слезах и станет заходиться от рыданий и гнева, кто-то сделает вид, что его ничто не заботит. И когда душа, наконец, достигнет райских садов и её встретит Бог, уже и вправду ничего не станет более значить, только простор — для мысли, для красоты, для искусства...

Мария Фёдоровна[1], когда-то именуемая Софией Доротеей, проснулась от странного шума, от которого почему-то стало вдруг больно дышать. Она дрожащей рукой стащила с себя лёгкую ткань одеяла, ещё не поднимая век, будто в страхе, что, если откроет их, увидит ужасное. За дверями её прелестных покоев завозились люди, началась какая-то беготня, возникла суета. Что это? Кто там? Откуда столько звуков? Она, ещё ласкаемая сном, мало что могла понять в то мгновение. Крики! Она чётко услышала крики, и это побудило её наконец встать с постели. Путаясь в шёлковой сорочке, она подумала, что увязла в паутине. Всё давило на неё — стены казались слишком близкими, вот-вот грозились зажать её между собой.

— Что происходит? — Спросила обеспокоенная и сбитая с толку императрица у пустоты. — Что такое?

Как-то сжалось сердце, обливаясь похолодевшей кровью, да ко всему телу прилипла тень потрясения. Женщина суетливо ворвалась в следующую комнату — туда, где, столпившись у двери, толкались её прислуга и некоторые фрейлины — Софья Пальменбах[2] и Мария Скавронская[3], которых она всегда помнила по девичьим фамилиям и которым старалась доверять. Не видать было только Лопухину, девушку, столь полюбившейся её супругу…

— Матушка, не ходите! — Первой подала голос Софья. — Там творится что-то адски неведомое. Просим Вас, матушка, останьтесь с нами, просим!

Но Мария Фёдоровна, на негнущихся ногах, напуганная, однако неожиданно воспылавшая отвагой, ринулась вперёд. Слуги сомкнулись перед ней не особо плотной стеной. Она нахмурилась, вооружившись собственными новыми атласными перчатками, которые ещё не успели дошить. Они без дела лежали на резном столике и пока не представляли собой никакой ценности. Мария Павловна попыталась её удержать, позволив себе нагло схватить государыню за край белой сорочки, обшитой кружевом. Вскоре и сами двери отворились. Задыхаясь от волнения и, то и дело, лихорадочно кашляя, перед Марией Фёдоровной появилась никто иной, как Шарлотта Ливен[4]. От явления этой женщины её всю дьявольски затрясло. Хватило одного взора, чтобы ледяная глыба разрезала её естество пополам. Случилось нечто ужасное, случилось то, чего она боялась и от чего бежала во всех своих кошмарах. Пусть ничего ей не говорят, пусть молчат, ведь если мысли приобретут звук, они будут иметь вес, то есть сбудется всё, что они хотят скорее претворить в жизнь.

— Мария Феодоровна, добродетельница наша! — Начала её близкая подруга и гувернантка великих княжон. — Сегодня, этой мартовской ночью, Всевышний не уберёг нашего августейшего покровителя... Государь-император Павел I[5] получил апоплексический удар. Ему дурно! — Софья Евстафьевна подала ей руку, Мария Павловна едва ли успела встать позади, чтобы подхватить и помочь на себя опереться поражённой госпоже. Гувернантка выронила из руки трость и бросилась к ногам хозяйки.

Её замутило. Ноги перестали быть ногами, руки отказались быть руками. Голова, ещё в состоянии рассуждать, стала формулировать необходимые вопросы, но что они могли ей теперь сказать? В чём покаяться? Она слишком любила этого человека, она буквально возложила на алтарь их любви всю свою жизнь, она подарила ему десять детей и саму себя. Неужели Господь, Тот, которому Мария Фёдоровна направляла все-все молитвы, отвернулся от неё, стал жестоким и жадным? Она страдала каждую минуту, умирая следом за супругом и не веря, что такое вообще может произойти.

— Его спасут? Где доктор? — Мария Фёдоровна, вынужденная скрыть страдания за вуалью невиданной смелости, отступила от заплаканных фрейлин и, отталкивая от себя, ног своих, госпожу Ливен, схватила говорящую за плечи. Какой храброй она показалась самой себе! Разве есть кто-то в этом дворце такой же храбрый?

— Нет! — Воскликнула она. — Он умер! Его убили!

Убили. Её парализовало. Удар хватил не супруга, её пламенно любимого, а её саму. Нижняя губа ушла в дикий пляс Сатаны, а верхняя — застыла, словно каменная. Она хотела вскрикнуть от боли, но язык не поворачивался, голос застрял где-то в горле, рядом с комком горьких слёз. Её Паульхена больше нет. Отобрали! Тысячи острых осколков вонзились разом в её сердце, а лёд завладел венами.

«Вернись, мой милый друг, пожалуйста, вернись, скажи, что я навеки твой ангелочек!» — хотелось реветь навзрыд, но лицо не исказила ни единая судорога. Мария Фёдоровна, забыв обо всём, о каком-либо приличии, обещаниях, прямо в этом тонком ночном платье побежала к своему принцу в невыносимой надежде застать его живым.

Как же обычно должно стучать сердце? Как оно стучит у тех, кто вот-вот отправится на Небеса? В здравии и болезни, в горе и в радости — она давала ему эту клятву перед Богом, значит, должна сделать всё возможное, чтобы сейчас оказаться рядом с ним. Так как же стучит это сердце, полное крови? Они соединены с ним, стоит лишь заставить и своё сердце проснуться от глубокого сна, и его тоже немедленно пробудится!

Шаг за шагом, пролёт за пролётом, этажи, ступеньки, дворцовые коридоры, в которых уже толпились странные и страшные люди с зажжёнными факелами. Раз-раз... Нет, не так оно должно стучать! Два-два... Совсем не так. Оно барахталось там, билось о рёбра, ломало грудную клетку. Научишься же ты стучать, как положено?

— Вытащите вон эту бабу! — Как гром, раздался над ней чей-то грубый голос, который она уже слышала ранее.

Её схватили мощные руки, в которых не было тепла, но было другое — ненависть и жажда убиения. Её бросили прямиком на мраморный пол, но она встала и вновь подалась далее, к покоям Павла Петровича. Аромат смерти заполз, как жук-скарабей, ей в нос, и женщина разрешила себе плакать. Кипяток орошал её большие голубые глаза, покрасневшие и обложившиеся пятнами скорби. Это было невыносимое потрясение для неё, такой крохотной по сравнению с этими убийцами-великанами.

Они не посмели бы с ним столь быстро распрощаться — он, наверное, ещё дышал, пусть это и было слишком мучительно для него. И лишь её необъятное горе могло бы излечить все его раны, ибо любовь медленно превращалась в желание отомстить. Схватив подсвечник, женщина грубо обрушилась на стоявшего у покоев мужа заговорщика, но тот вовремя сумел отойти, отчего она просто впечаталась в стену. Подсвечник выпал из рук, на пол раскрошился воск. Её в очередной раз больно толкнули.

— Убейте меня вместо него, молю вас, господа! — Как много вокруг неё было людей, как страшно было думать, что все они ненавидят её супруга, что она беспомощна, одинока и более никем не любима. — Пожалуйста, так пусть же меня убьют, но позвольте... Я видеть его хочу! — Мария Фёдоровна то молила, то требовала, самостоятельно уже не понимая того, что говорят её уста. Она срывалась на крик, она шептала, она сиплым голоском упрашивала палачей подпустить к её Паульхену. Но всё было тщетно.

Ей подали стакан воды, как единственное извинение за причинённые неудобства. Она хотела жадно его испить, но верный слуга, в будущем камер-лакей её двора, Перекрестов[6], осушил половину первей её.

— Теперь пей, матушка-царица, если ты должна умереть, я умру с тобой. — Но не успела Мария Фёдоровна приложить хрусталь к вспухшим от нервоза губам, как в дальнем коридоре, ведущим к апартаментам почившего батюшки, возник, как из воздуха, её старший сын Александр[7]. В парадном камзоле с высоко поднятой головой, юноша направлялся ей навстречу в окружении огромного числа гвардейцев и прочих заговорщиков. У дверей покоев Павла I его ожидал граф Пален[8].

— Я не желал того, мама. — Проронил с горечью в голосе её ребёнок, её Саша. — Господь рассудил иначе. Теперь я отец Вашим детям.

Внутри всё оборвалось. Она взглянула на него ещё плачущими глазами, пытаясь разглядеть в его словах хоть какую-то ничтожную долю истины, ибо всё в её естестве отрицало причастность Александра к убийству императора. Но это и было правдой — Пален предоставил ей документ, подписанный рукой старшего сына, где значилось разрешение на убийство её властителя.

Схватившись за почти не бьющееся сердце правой рукой, Мария Фёдоровна закрыла себе рот левой, чтобы никто не услышал её громких всхлипываний. Прав был Паульхен, никому нельзя было верить. Так как же тебе должно биться, маленькое бедное сердечко? Раз-два, раз-два... Будто штык острием вонзили ей в самую грудь и пробили им несколько костей. Как же могло такое произойти? Как могло такое случиться? Они были близки с сыном, и тот никогда не скрывал от матери мрачных мыслей. Что же теперь? Мария Фёдоровна держала в руке сей документ, заливаясь горькими слезами. Отцеубийца. Предатель всей их семьи. И он ещё велел именовать его отцом её же детей? От ужаса расширялись зрачки, белели костяшки.

— Неужели ты соучастник?.. неужели...

— Я готов Вам поклясться, я ни в чём не виноват, но это случилось, матушка. Свершилось. — Александр заключил обездоленную мать в крепкие объятия, невзирая на то, что Пален намеревался сообщить ему о вынужденном визите в Зимний дворец. — Я прошу у Вас прощения, я объят огнём вины, но Вам следует меня простить и отпустить батюшку в мир иной. Разрешите стать Вашей опорой вместо него.

Мария Фёдоровна не переставала всем телом дрожать, умоляюще заглядывая в родные глаза. Кто он теперь для неё? Кто он на самом деле? Она мать своего ребёнка, но как обнять его, как приложить к груди, если на его руках кровь того, кого она так нежно любила? Этому не бывать. Отныне он трус, возжелавший власти. Но ведь он её первенец, желанный ребёнок, так мало познавший в этой жизни хорошего и славного. Он такой же заложник обстоятельств, как и она. Но что она скажет утром и другим своим детям? Как станет писать письма дочерям, ежели надобно поздравить с помолвкой, а не объявить о смерти любимого батюшки? Женщина — рабыня своей любви. Эта скорбь не давала ей даже вздохнуть. Как будет горевать её малютка Миша[9]! А что на это всё скажет Константин[10]? А Николай[11]? Мария Фёдоровна никак не смогла оправиться после смерти дочери Оленьки. И такая потеря для неё — личная погибель.

Она видела перед собой Павла, там, за спиной Александра. Он был жив, но уже будучи лишь призраком её болезненных воспоминаний. Как хотелось ей прижаться к нему и забыть об этом всём, об этом страшном, что настигло её в эту ночь!

— Вы забавная, София Доротея. — Отчего-то возникло у неё в памяти, и она ещё раз посмотрела туда, где стоял улыбающийся Пауль.

— Мария. Зовите меня Мария. — Она рыдала в грудь сына, прощая его за всё — за предательство, одиночество, боль, холод, убийство дорогого супруга, она прощала так, как простил бы он. И ей казалось, что это было одним из самых правильных решений.

Она русская. Павел сделал её таковой. И теперь, ради России, она была обязана принять её нового правителя. Но было у неё и то, что никому отдать она бы не посмела.

Мария Фёдоровна сидела в коридоре около часа, наблюдая за тем, как запечатывают покои мужа. Фрейлины не покидали её ни на мгновение, пробовали давать нюхательную соль и цитрусовые, но она вертела головой, пусть тошнота не отступала. Поджимались сами по себе губы, и она не переставала всхлипывать и время от времени кашлять. Её передёргивало. Особенно трясся подбородок, и качалась нога, заброшенная поверх другой. Раньше она не могла позволить себе так развязно сидеть, но сейчас меньше всего получалось расслабиться. Сдирая зубами кожицу с нижней губы, Мария Фёдоровна размышляла, как бы неприметно от всех оказаться в кабинете супруга и перепрятать ключ, способный отворить рубиновый ларец, в котором он уготовил послание потомкам.

— Ваша светлость, позвольте помочь. — Обратилась к ней служанка, предлагая руку, чтобы опереться, но женщина лишь махнула, отгоняя её от себя.

— За мной не идти, прошу вас всех, побеспокойтесь о моих детях, пожалуйста. Не хочу, чтобы эта ночь отложилась у них в памяти. Я не перенесу их кошмары. — Мария Фёдоровна не могла поверить в то, что так скоро ей понадобится трость, но ходить ей было трудно; кружилась голова, всё ещё не слушались ноги. — Мой дом кишит крысами. Мне не стерпеть боли, что нанесли мне неприятели. Алексей Сергеевич, будьте так любезны, сопроводите меня до кабинета Павла Петровича. Есть одно дело, что не успел довести до конца мой супруг. Мой долг — сделать это вместо него. Идёмте со мной, я переживаю, что меня может остановить Иван Матвеевич[12].

Перекрестов поспешил к поражённой женщине, подал ей руку, помог опереться. Она, всегда цветущая и румяная, в одну ночь как будто постарела — появились морщины, лицо осунулось. Она такой не была на ужине, когда Павел Петрович расхаживал по столовой зале и демонстративно отворачивался от зеркал. Ему всё чудилось безобразие, и он уже чувствовал, что утро следующего дня увидеть не сумеет. Отказался от чая, не стал пробовать свинину, а когда Мария Фёдоровна пожелала его обнять, то выставил вперёд руку, создавая между ними дистанцию. Никаких прикосновений. Она должна научиться его отпускать.

Но она не отпустит. Ни за что на свете. Опираясь на плечо верного слуги, императрица шла вдоль лабиринта коридоров, её тело дрожало, хотя её давным-давно укрыли тёплым покрывалом вместо богатого халата, от которого она отказалась. О, она, конечно, понимала, что, возможно, Александр изучил кабинет отца, вынес оттуда всё необходимое для переезда в Зимний дворец. Но пока его здесь не было, она обязана выполнить последнее желание Павла Петровича.

Дверь оказалась полуоткрыта. Рядом с ней оставили стражу. Тошнота вновь подкатила к горлу, не давая возможности дышать. Несколько часов назад Мария Фёдоровна не испытывала пред ними страха, она была хозяйкой и могла ходить, горделиво поводя плечами. Сейчас её могли не пустить, но ведь сын велел оставить мать в покое. Она подарила жизнь наследнику престола, она всё ещё императрица.

— Алексей Сергеевич, позаботьтесь о том, чтобы меня не беспокоили. Очень важно сделать всё необходимое сейчас, покуда Александр Павлович в отъезде. Не сделаем — дело Павла Петровича превратится в пыль. — Её голос перестал дрожать. Собравшись с последними силами, Мария Фёдоровна миновала стражу под предлогом того, что желает забрать все открытки, что когда-то присылались покойному супругу.

Вошла в кабинет, притворила за собой двери, сползла спиной по стене. Вот так, сидя на холодном полу, она, не моргая, смотрела на опустевшее кресло и дубовый стол, не находя в себе ничего, что могло бы заставить её поверить в то, что Паульхена больше нет. Она не видела его тело и не хотела этого. Ей было легче представить, что тот уехал в столицу, отправился на войну или просто гуляет сейчас по парку, выдумывая новенькие фонтаны и скамейки. Горькая слюна скатилась внутри горла, отозвалась там спазмом. Плакать было просто нечем — все слёзы выплаканы.

Поднявшись, женщина одёрнула сорочку, набросила побольше балдахина на плечи и направилась к столу. У неё очень мало времени, уже совсем скоро сюда нагрянет Пален. Наглый коршун — отберёт у неё последнее. Везде было зябко — печи ещё не были готовы к тому, чтобы их зажигали. Михайловский замок вообще был не совсем готов. Павел Петрович так спешил с переездом, что не достроил часть собственного детища. Он мечтал, чтобы эта крепость защитила его, но, увы, возлёг навзничь именно в этом месте.

Она нервно покусывала нижнюю губу и игнорировала струйку крови, стремящуюся вниз, к подбородку. Пальцы перебирали бумаги, шустро поднимали книги, какие-то свёртки, перекладывали с места на место карты и дневники, отчёты, чертежи, рисунки. Она точно помнила этот маленький золотой ключик с рубином в виде сердца, которое так и не застучало, как положено. Нет, так просто Павел Петрович не поступил бы с сиим предметиком. Он был изобретателен всегда. Мария Фёдоровна прикрыла глаза, тяжело дыша. Стены всё ещё зловеще давили на неё. Дыхание учащалось, хотя она пыталась его успокоить.

— Господи, отец мой Всевышний, если ты вправду существуешь, если ты любишь грешное своё дитя, то дай мне знак, где искать этот ключик... Мой супруг, часть души моей, покинул меня. И я оставлена на этом свете сиротой. Не покидай меня и ты, молю тебя… — Шептала императрица, прикладывая серебряный крестик к кровоточащим губам. — Я стану заботиться о всех детях России, я буду матерью каждому младенцу, я не оставлю немощного без крова, я весь остаток жизни проведу в благих деяниях и молитвах. Только прошу тебя, не покидай, дай знак, где искать ключик... — Одинокая слеза скатилась из уголка её левого глаза и замерла пятнышком на ткани покрывала. Сегодня ночью умерла её душа — любовь же будет жить вечно.

Неожиданно с характерным грохотом открылось окно, впуская в просторный императорский рабочий кабинет порыв ледяного мартовского воздуха. Ветер кружил вокруг стола, огибал углы, обдувал насильно Марию Фёдоровну, что совсем ему не противилась. И всё-таки пришлось нечаянно пошатнуться, оступиться и сделать шаг назад. Ножка тотчас же нащупала неровность в полу — как будто паркетная плашка стояла кривенько. Женщина скинула с себя покрывало, не дававшее двигаться свободно, присела и потрогала одну из плашек пальцами. Что-то действительно мешалось. Она сообразила, что так просто сдвинуть её не получится, поэтому, приметив небольшую кочергу у печи, подставила её загнутый конец под край, что немножко отходил. Слегка надавила и постучала по металлическому пруту. Плашка поддалась. За ней и вторая, и третья. И четвёртая, словом, тоже.

Ножом для бумаги женская ручка срезала с плашек лишнее, сдула с тайника напольную пыль — маленькая крышечка открылась с помощью всё того же ножа, только пришлось дополнительно на неё надавить. За ней показался тёмно-красный бархатный мешочек, перевязанный тугой верёвкой для писем, на которой зияло несколько узлов, завязанных прямо друг на друге. Мария Фёдоровна мельком глянула на дверь, что всё ещё оставалась закрытой, и взяла мешочек, отходя к окну. Ветер продолжал терзать занавески и переворачивать бумаги на столе.

— Не подведи нас, миленькая, ежели ты и вправду времени не познала… — Суетливо шептала императрица, испуганно озираясь по сторонам. Какая ужасная ночь!

Действовать в темноте было невероятно сложно, но глаза, привыкшие к таким обстоятельствам, были ей замечательными помощниками. Она попыталась развязать первый узелок, но пальцы напрягать уже не получалось. Силы покидали её постепенно, а всякое усердие причиняло боль. Сдаваться было нельзя — ей было важно убедиться в том, что ключ на месте и не попал в руки Александра или Палена.

Снова послышались быстрые тяжёлые шаги. Перекрестов заглянул в кабинет и обнаружил Марию Фёдоровну сидящей на подоконнике и тщетно пытающейся развязать узлы на мешочке. Два из них уже не мешали ей, оставалось ещё несколько.

— Алексей Сергеевич? Что такое? — Суетливо спросила она, прижимая мешочек к груди, пряча его. — Кто там?

Повсюду было слишком много глаз. Даже у стен появились уши в эту ночь. Она всё ещё оставалась пленницей Михайловского замка, и в тайне от неё самой за ней следовал караул. Генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен[13] постарался, чтобы мать нового императора была под их строгим блюстительством, и то, что они позволили ей эту вылазку в кабинет Павла Петровича, означало, что и здесь каждое её решение было заранее продумано ими.

— Государыня… — Начал Алексей Сергеевич как бы мягко. — Сюда направляются заговорщики. Прячьте, что заимели. Они велят Вас запереть... — Он закрыл двери кабинета и стал перед ними, всем телом закрывая Марию Фёдоровну, изобретающую на ходу новый тайник. Она щупала стены, изучала пол на предмет каких-нибудь выпуклостей.

— В Ваших же интересах пропустить нас к императрице. — Жёстко потребовал вернувшийся нежданно из столицы Пётр Алексеевич, тот самый Пален, которого они все так опасались. — Она не ведает, что творит, оттого поступает скверно. Все мы кого-то теряли. Она скоро оправится. Впустите нас.

— Я поклялся государыне защищать её, Пётр Алексеевич. — Алексей Сергеевич навалился спиной на дверь, когда его подпёрли к ней штыком. — Колите! Марию Фёдоровну я не оставлю.

Но убивать его не стали — такую смерть им было бы затруднительно объяснить, посему просто ударили Перекрестова по макушке, и тот, закачавшись, сполз по двери на пол, где был схвачен и оттащен в сторону. Испуганная женщина, почти поседевшая за эти часы, догадалась, что сейчас её возьмут силой, и с надеждой пропихнула между дверными ручками кочергу. Ей было необходимо дополнительное время, чтобы что-нибудь придумать для того, чтобы спрятать ключ. Развязывать верёвку она прекратила, просто убедилась в том, что мешочек не пуст. Рельефно его содержимое подходило под нужный предмет, оттого она в своей ночной сорочке, именуемой пеньюаром, вылезла навстречу ветру, покинув подоконник, и схватилась рукой за карниз, боясь упасть.

В дверь ломились. Кочерга не давала никакой гарантии того, что у неё есть хотя бы минута времени. Тем не менее, Мария Фёдоровна понимала, что сейчас важна каждая ничтожная секунда. Ножка соскользнула с подоконника, тело повело вниз — но она, вскрикнув, сумела удержаться за карниз, несмотря на то, что дул холодной ветер. Её била мелкая дрожь, но она не мёрзла — грела цель — спасти будущее, спасти то, чем жил её Паульхен. Нащупав лепнину, Мария Фёдоровна заложила мешочек между ней и стеной замка, удачно, прямо в выемку. Затем шустро спрыгнула с подоконника, однако пошатнулась и сбила корпусом кресло. Руками вошла в стол, за который села и схватилась за бумаги. В это же мгновение кочерга не выдержала, и в кабинет ворвался Пален с пятью-шестью стражниками. Огонь, что они принесли с собой, ударил по глазам, привыкшим к темноте.

— Что Вы здесь делаете? — Потребовал ответ Пётр Алексеевич, подходя к женщине, что теперь сгребала свёртки в одну кучу, поближе к себе. — Отвечайте!

— Ich will regieren! — Прокричала она на немецком, а затем повторила то же самое на русском. — Я хочу править! Трон мой, я коронованная императрица, я ищу завещание Павла Петровича! — Только так она могла оправдать своё пребывание в кабинете супруга. Никто не должен был знать о её истинных намерениях. — Я не стану присягать отцеубийце, только я вправе занять российский престол!

— Вы не в себе, Мария Фёдоровна, будьте так любезны, не доводите до греха, отправляйтесь в свои покои. — Пален схватил её под руки, и та принялась вырываться, даже пробовала кусаться, но ничего существенного сделать не удалось. — Что вы стоите? Выведите её отсюда немедленно!

— Что Вы сделали с Алексеем Сергеевичем? Вы и его убили! Убили! — Мария Фёдоровна билась в конвульсиях, не веря в то, что они так безжалостно расправились и с её слугой.

— Он жив, успокойтесь! — Крикнул вслед Пален и занялся бумагами. Никакого завещания не было. Всё, действительно имевшее ценность, Александр Павлович уже увёз в Зимний дворец. Он отряхнул камзол от невидимой пыли, подошёл к окну. Ветер утих, лишь иногда давал о себе знать лёгкими порывами. Граф закрыл окно, повернув на нём замочек, и задёрнул вальяжно шторы.

— Вы всё ещё надеетесь её найти? — В дверях показалась миниатюрная графиня фон Ливен, проследившая за тем, как уводят разъярённую государыню в сторону покоев, а Перекрестова оттаскивают куда-то прочь. — О шкатулке известно Александру Павловичу. Но ключ он так и не отыскал. Павел Петрович, по слухам, желал передать его в глубокой старости, но...

— Но? — Пётр Алексеевич повернулся к графине с хитрой улыбкой, вынуждая ту потупить взор.

— Но этот удар сразил его раньше отведённого времени. Царствие небесное. — Она перекрестилась.

— Ступали бы Вы спать, графиня. — Он помолчал. — К семи утра отведите Марию Фёдоровну с дочерями к Павлу Петровичу. Пусть простятся. — Он криво усмехнулся, содрогнувшись мгновенно от первого залпа фейерверка. Пришлось вернуться к окну и отдёрнуть шторы.

— Что же это? К чему это? — Графиня фон Ливен обеспокоенно коснулась собственных губ руками. — Не успели Павла Петровича ещё отпеть...

— Жизнь циклична, Шарлотта Карловна, отец умирает, его место занимает сын. Вы же помните «Учреждение об императорской фамилии»? Престол наследуется по мужской линии. Народ празднует, крестился на трон новый император, подающий большие, я бы даже сказал, великие надежды. Не живите прошлым, не надо. Впереди нас ждёт чудесное будущее. Светлое.

— На крови никакого чудесного будущего не построишь. — Шарлотта Карловна сетовала, но лишь про себя. Чтобы остаться при дворе, ей следовало молчать. Она приходилась няней детям императрицы и не имела никакого права оставить её столь скоро.

— Уже поздно, Шарлотта Карловна.

— Поздно, потому что не изменить отныне совершённого?

— Поздно, потому что светает. Ступайте. — Пётр Алексеевич выпроводил даму из кабинета и вышел сам.

До шкатулки он ещё обязательно доберётся. Но то будет завтра. Посаженный им на престол Александр Павлович неопытен и юн. Ему будет хотеться обуздать всё в невиданной спешке и, когда этот вихрь задушит его, Пален окажется на верхушке пищевой цепи и поглотит всех, кто так долго отдалял его от сего поста.

[1]Мария Фёдоровна (урождённая принцесса София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская) — императрица, вторая супруга российского императора Павла I. Мать двух российских официальных императоров: Александра I и Николая I.

[2]София Евстафьевна Батюшкова (Пальменбах) (1781–1839) — Дочь полковника Евстафия (Августа) Ивановича (Густавовича) Пальменбаха (1759–1792) и Елизаветы Александровны, урождённой баронессы Черкасовой (1761–1832); фрейлина Высочайшего Двора.

[3]Мария Павловна Скавронская (Пален, Ожаровская) — графиня, дочь графа Павла Мартыновича Скавронского (1757–1793) от брака с Екатериной Васильевной, урождённой Энгельгардт (1761–1829, во втором браке — графиня Литта); фрейлина Марии Фёдоровны.

[4]Шарлотта Карловна фон Ливен, урождённая Гаугребен (1743–1828) — русская дворянка остзейского происхождения, статс-дама, воспитательница детей императора Павла I.

[5]Павел I (Павел Петрович Романов) — император России с 1796 по 1801 год. Второй представитель династии Гольштейн-Готторп-Романовых на русском троне, родоначальник Российского императорского дома.

[6]Алексей Сергеевич Перекрестов — рядовой, который в ночь убийства Павла I стоял на часах в Михайловском замке, около залы, смежной со спальней императора.

[7] Александр I Павлович (в дореволюционной историографии — «Александр Благословенный») — император Всероссийский с 12 (24) марта 1801 года по 19 ноября (1 декабря) 1825 года. Также был великим князем Финляндским (с 1809 года) и царём Польским (с 1815 года) из династии Гольштейн-Готторп-Романовых.

[8]Граф Пётр Алексеевич фон дер Пален — один из приближённых императора Павла I, один из организаторов заговора по его отстранению от престола.

[9]Михаил Павлович — четвёртый сын императора Павла I и Марии Фёдоровны, самый младший ребёнок, единственный порфирородный из сыновей Павла I (то есть родившийся в период его правления). Младший брат императоров Александра I, Николая I и великого князя Константина.

[10]Константин Павлович — второй сын императора Павла I и Марии Фёдоровны, брат Александра I. Вошёл в историю как несостоявшийся император, хотя и провозглашённый.

[11]Николай I Павлович — император Всероссийский с. 19 ноября 1825 по. 18 февраля 1855, царь Польский и великий князь Финляндский. Третий сын императора Павла I и Марии Фёдоровны, родной брат императора Александра I, отец императора Александра II.

[12]Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол — русский писатель и дипломат из рода Муравьёвых, принял участие в антипавловском заговоре 1801 года, став автором одного из нереализованных проектов законодательного ограничения верховной власти.

[13]Леонтий Леонтьевич Беннигсен (Левин Август Теофил) — генерал от кавалерии на русской службе, граф (1813), был активным заговорщиком против Павла I.

ЧАСТЬ I: - I -

Декабрь 2024 г.

Чёрт. Я опоздала. Мой автобус не приехал, я заплатила много денег за такси, на турникете выронила пропуск. Когда опаздывал кто-то другой, мне всегда становилось смешно — они появлялись в дверях как-то забавно, заспанные и не совсем уверенные в том, что нашли нужный кабинет. Но сегодня, когда я осознала, что проспала, мне захотелось удариться о стену. Какая же я глупая, какая ленивая! И каждое моё необдуманное решение сопровождается тревожностью, словно мне нравится выставлять себя посмешищем. А ведь если бы бабушка не позвонила, я бы не встала вообще!..

Оставив пуховик в гардеробе, я стащила с себя шарф и шапку. Я не могла дышать. Вот сумка бьётся о моё бедро, заставляя короткую кожаную юбку ползти вверх. Я не успела нормально причесаться, поэтому чёрные волнистые волосы были наспех собраны резинкой в низкий пучок. Я поднялась на второй этаж, меня охватила паника. Сейчас все посмотрят на меня, когда я открою неловко дверь, когда переступлю порог кабинета. Студенты перестанут записывать лекцию под диктовку, поднимут головы. Конечно, все обратят на меня внимание. И он. Он сделает ровно то же самое.

Пальцы обхватили ручку, предварительно постучав костяшками о дверь. Мой рот округляется, тяжело вбирая в себя воздух и выпуская его. Я всего лишь опоздала. Я не сделала ничего такого, за что меня могли бы отчислить. Парта, за которой я обычно сижу с подругой, находится совсем близко ко входу. Если постараться, можно сразу же юркнуть туда и остаться незамеченной.

Я поднимаю на него взгляд. Он и сам на меня смотрит, только делает это как-то по-особенному. Он меня изучает, и я ничего не могу сказать против. Я вообще ничего не могу сказать, мои губы сомкнуты, возможно, нуждаются в том, чтобы он раскрыл их своими.

Влюбляться в этого мужчину я начала в прошлом году. Ничего серьёзного я тогда не планировала. Разве можно ожидать то, что ты в принципе не в состоянии вообразить? Хотя я давно заметила, что, смотря фильмы, я, в основном, обращаю внимание на актёров, у кого год рождения начинался с тысяча девятьсот... И десятки сводились к цифре семь или восемь. И, конечно, я обратила внимание на Вержбицкого, похожего на одного из таких актёров, но у меня при всём этом было правило, не нарушаемое мною ровно столько лет, сколько я осознавала себя ученицей или студенткой — никаких отношений с преподавателями. Для меня они должны были оставаться менторами, носителями великих знаний, кем-то, кого бы я считала «a model to follow slavishly[1]», как заучила я на парах английского. Но этот исторический гений перечеркнул все мои принципы одним своим томным вздохом.

— Можно? — Неловко спрашиваю я, появляясь на пороге просторной аудитории. Я немного запыхалась, поднимаясь по лестнице.

— Нужно. Входите-входите. — Спешно говорит Андрей Михайлович, не наделяя меня никакой уникальностью, и продолжает лекцию, словно меня тут и не было вовсе. — Павел I во многом походил на Петра III[2], но у исследователей есть некоторые сомнения по поводу их родства.

Я краем уха услышала, о чём он говорил. Я люблю историю. Я люблю ту эпоху, о которой Андрей Михайлович рассказывал. Он сам по себе подавал материал нетипично — сочетал истину с юмористическими вставками, от которых удушливой волной меня накрывал стыд. Я не тот человек, которого легко смутить, я читала, видела и сочиняла многое. Но на парах этого мужчины я терялась. Более того, мне казалось, что я — это уже не я.

— Что мы пишем? — Тихонько прошептала я подружке, отыскав её русую макушку, и та оглядывает меня с ног до головы внимательными зелёными глазами. Оценила, видимо, то, с каким энтузиазмом я прихорашиваюсь для Вержбицкого.

— Период правления Екатерины II[3]. Записали основные события, и вот, обсуждаем её сына... — Отвечает Алиса Кирсанова мне с полуулыбкой. — Декольте, короткая юбка... Серьёзно? Чем ближе зачёт, тем ты…

Я смотрю на себя так, словно это не я гладила вчера шёлковую блузку с заманчивым вырезом на груди и подбирала ремешок к юбке. Это всё получилось как-то неосознанно. Случайно. Я просто хотела выглядеть действительно хорошо, но вышло так, что я выгляжу именно так, как хотел бы он.

— Почему нет? Устав не нарушаю, блузка есть блузка. Да и юбка как юбка. — Я пожала плечами, раскрыв тетрадь и быстренько переписыв то, что пропустила. — Ты же знаешь, он... — Не договариваю, потому что знаю, что может кто-нибудь подслушать. — Да и дело не в оценках… Так вышло.

О, Алиса знает обо мне многое. Мы познакомились с ней почти ровно год назад, на первом курсе. Она пережила мои странные отношения с парнем по имени Максим, с которым у меня особо ничего серьёзного и не сложилось. Мы сходили пару раз в кино, потом он попытался меня поцеловать, и меня едва не стошнило. Кстати, у него были очень холодные руки, которые, когда он нервничал, покрывались липким потом. Но он многим девчонкам нравился, и тот факт, что он стал ухаживать именно за мной, повышал мне самооценку. Теперь это уже никак меня не касалось, мы расстались по другой причине — мама Максима порекомендовала ему дочку своей подруги, и они неплохо спелись, даже несмотря на то, что она всё ещё училась в школе.

В общем, Алиса знала, что мужским вниманием я никогда не была обделена и получала всегда того, кого хотела. Славно, что здесь не было никакой зависти — для Кирсановой я была младшей сестрой, девочкой, за которой надо следить, чтобы она не попала ни в какие неприятности. Из-за моей такой глупой и неожиданной гиперфиксации на историке она лишь неловко смеялась, но прекрасно понимала, что стоит мне только пожелать заполучить его, как я тотчас же уеду после пар с ним в какое-нибудь кафе. В этом мы ошибались обе, и я это знала наверняка. Мне не хватало выдержки, чтобы просто перед ним не дрожать.

— Интересно, он хотя бы имя моё помнит? — Я толкнула Алису в бок, прикусывая кончик карандаша. — Помнит же, как я на протяжении всего года добивалась его внимания?

— Ну, сложно сказать... То, что ты личность запоминающаяся, это факт. Но сколько у него таких, как ты?

— Ни одной. — Гордо заявляю я, ёрзая на стуле, пока Андрей Михайлович смотрит на меня, не отводя глаз. — Хотя за лето многое изменилось. И вот, прошла уж осень, а эта ситуация с места так и не сдвинулась... Я набивалась к нему в помощницы в проведении конференций, но он отклонял мои заявки через сайт вуза. Неприступный.

— Или он прекрасно понимает, что девчонке с международного туризма ловить на истфаке нечего. — Алиса качает головой.

Я умолкаю, но улыбаться не перестаю. Не получится теперь, потому что я смущаюсь. Как я сказала ранее, Алиса знает обо мне многое, но я не признавалась ей в том, что год назад я позвала его на свидание — так, скорее в шутку, и мы оба посмеялись, но, конечно, Андрей Михайлович отказался. И правильно. Тогда я не совсем контролировала свои действия. А все мои электронные письма с просьбой взять меня под его крыло и дать выступить на каком-нибудь историческом форуме, улетали в спам. Я боролась с Вержбицким, как могла, и он с ловкостью отражал мои удары.

— Вы помните, при каких обстоятельствах умер Павел I? — Обратился он ко мне с неподдельным интересом. Аудитория скучающе водила ручками в тетрадках, не особо увлечённая внезапной викториной. Только несколько девчонок с первых парт повернулись ко мне, словно я выкрикнула что-то неприличное. Им всегда было интересно меня оценивать.

— Вы имеете ввиду, кто его убил? — Я сложила руки на груди. Мне нравится, когда он меня спрашивает. Нравится и то, что я всё знаю. О нём в том числе. Я знаю дату его рождения, номер телефона, точное расписание занятий у всех институтов, у которых он преподаёт. Я знаю, зачем ему нужен пропуск в университетский спортзал и во сколько он приходит в вуз. Но это не отменяет того факта, что прямо сейчас мои колени бились о парту в страхе. Я старалась выглядеть бесстрашной. Алиса понимала, что это всё смотрелось нелепо, и я краем глаза заметила, как она расплылась в улыбке. Дурочка, заржёт же сейчас!

— Да. — В его серых глазах блестел азарт. Какое счастье, наверное, для него — найти хоть кого-то на факультете лингвистики и международного туризма, кто был бы увлечён историей родной страны. Тогда почему же он так старательно избегает меня?..

Я любила его факультатив на первом курсе, ходила на него вместе с историками. И на полях тетради оставляла записки с его крылатыми выражениями, чтобы потом пересказывать их Алисе. Она на его дополнительные занятия не ходила, но не было никого в университете, кто не был бы наслышан о великом и ужасном Вержбицком…

— Это был заговор. По одним данным, Александр Павлович участвовал в нём, по другим — нет. Кстати, а Вы что думаете по данному вопросу? Мог сын убить отца?

— Да. Я склоняюсь к этой версии, потому что пройти мимо Александра информация о готовящемся убийстве отца не могла. А если знал и никак не воспрепятствовал, значит осознанно этого желал. — Андрей Михайлович развёл руками. — А Вам бы чего хотелось?

Вас.

— Мой девичий сентиментализм хочет верить в то, что все люди на земле хорошие. — Я сделала абсолютно невинное личико. — Но я ошибаюсь.

— Если бы все были хорошими, мы бы с вами здесь ничего не изучали. — Мужчина кивнул в сторону доски, на которой мелом были записаны даты войн и восстаний, произошедших в период правления Екатерины Алексеевны.

Его цинизм временами выводил меня из себя. Я сомневалась в том, что он мог бы испытывать хотя бы толику сочувствия. Он всегда колол туда, где болело, где был общественный нарыв. Я опустила глаза в тетрадь, поглядела на записи и удивилась — неужели я так некрасиво пишу? Нужно срочно поработать над почерком, чтобы Вержбицкий не сходил с ума, проверяя мою работу.

— Простите, Вы сказали, что Павел во многом похож на Петра III… Странно, но я верю больше в то, что он сын Салтыкова[4]. — Игра началась. Сейчас я реабилитируюсь и вступлю с ним в полемику. Заведомо знаю, что проиграю. Но кем я буду, если не попробую? Запуганной крольчихой? Ну уж нет!

Андрей Михайлович, видимо, не планировал вступать со мной в продолжительную дискуссию и на мой вопрос отреагировал неохотно. Он и вопрос-то мне задал, только чтобы проверить, слушала ли я его вообще, раз, опоздав на его пару, позволила себе болтать. Стерев с доски несколько дат, он нарисовал в центре овал, в который заключил имя российской императрицы, от него провёл две стрелки к именам Салтыкова и Петра III. Я примерно понимала, что он делает. Но не думала, что он скажет следующее:

— У Вас есть монетка?

— Монетка? — Я захлопала глазами, копаясь в сумке. Монеток у меня не осталось, только купюры. Алиса суетливо засунула руку в карман брюк и подсунула мне пятак. — Да, да-да. Есть. А что такое?

— Подбросьте её. Пусть орёл — это Салтыков, а решка, соответственно, Пётр Фёдорович… — Вержбицкий стоял надо мной, как только что объявленный победитель над проигравшим. Я не могла ослушаться.

Я подкинула монетку, и она по нелепой случайности вырвалась из моих рук, со звоном упала на пол и покатилась прямо к ногам преподавателя истории. Тот, самодовольно хмыкнув, поднял пятачок, покрутил его в руках, зажал между ладонями. Я в очередной раз поёрзала на стуле. К чему это представление? Чего он добивался? Хотел проучить меня за непрошеное высказывание мнения? Боже мой, а как же демократия, свобода слова и всё остальное?

— Увы, но ни решку, ни орла мы с вами не увидели. Есть те, кто уверен в одном, есть те, кто это опровергает. Безусловно, если обратить внимание на портретное сходство, то и с Петром Фёдоровичем, и с Сергеем Васильевичем оно есть. Мог ли быть там кто-то другой? Конечно. Это вам не фотография, а портрет. Художник изобразил то, что ему было велено. Но всё такое далёкое, забытое. Словом, прошлое. Поэтому будем говорить о Павле I как об императоре России и рассматривать исключительно его поступки без привлечения генетики. Но скажу ещё кое-что: когда Александр III[5] спросил у историков, чьим сыном всё-таки приходится его предок, то ему ответили, что, скорее всего, графа Салтыкова. И тогда он произнёс: «Ну, слава Богу, значит хоть немного русской крови во мне есть!».

Что ж, это была сильная пощёчина. Я заслужила. Но мне показалось, что ему наша полемика пришлась по душе. И я обрадовалась. Пусть знает, что мне не всё равно!

Вержбицкий опустил монетку рядом с моим локтем, и я потянулась за ней, нечаянно коснулась его указательного пальца. Он не посмотрел на меня, просто продолжил вести лекцию. Но внутри меня взорвалась атомная бомба. Я повернулась к Алисе с невероятно огромными глазами, полными счастья. Я была похожа на китайскую куклу, которой слишком ярко нарисовали макияж. Лицо горело, я то и дело кусала нижнюю губу. Это пик!

— Я сейчас лопну… — Выпалила я Алисе на ухо, но так, чтобы нас никто не услышал. — Держи меня, ради Бога! Лучше свяжи!

— Кристина… — Протянула она лукаво, и я знала наверняка: она снова не может поверить в то, что между мной и Вержбицким есть химия. Она нагло будет отрицать это ровно до того момента, пока не увидит нас, обменивающихся кольцами. Да даже её неверие меня подбивало на то, чтобы подойти после пары к Андрею Михайловичу и напроситься на дополнительные занятия.

Всё-таки он был шикарным. И загадочным. Я не могла найти ни одну социальную сеть, где тот бы был зарегистрирован. Меня это наводило на мысль, что у него какое-нибудь параноидальное расстройство, он переживал за репутацию и имидж, следовательно, избегал хоть что-то, что способно опорочить его честь и как-то скомпрометировать. Алиса посмеивалась, но кивала. Она понимала, что в сложившейся ситуации любая теория может оказаться правдивой.

Кирсанова вообще была девочкой умной, за это я её и уважала. Она частенько отрезвляла мой мозг, когда я в попытках распознать среди череды умных слов историка знаки внимания, ковыряла себе мозг ложкой. Ей было проще, с одной стороны, потому что она видела всё происходящее без каких-либо грёз и эмоциональных переживаний, но, с другой стороны, очень от этого страдала — я могла часами говорить о том, какой Андрей Михайлович замечательный и как было бы здорово после зачёта признаться ему в любви. Я всегда была мечтательницей, и мои желания действительно претворялись в жизнь. Может, повезёт и в этот раз? Алиса впервые пожимала плечами. Обычно она ещё что-то могла посоветовать, но тут совсем беда.

Мы обменялись взглядами и продолжили записывать лекцию как ни в чём не бывало. По крайней мере, если бы она стала у меня сейчас что-нибудь спрашивать, я бы не выдержала и бросилась бы изъясняться, невзирая на то, что шла пара. Мне нужно было время, чтобы перевести дух.

Через некоторое время отвлечься удалось. Я спешно записывала за Вержбицким даты и события, чертила таблицу реформ Екатерины II, разделяя их на внешние и внутренние, размышляла над тем, как бы уйти сегодня с последней пары, ведь это была физкультура, а заниматься ею — явно было не лучшим вариантом из возможных. В случае чего, я могла бы просто поехать в бассейн. Из спорта я предпочитала плавание и иногда бег, если на то было и у меня, и у Алисы настроение.

В основном, она поворачивалась ко мне и говорила: «Кристина... Сегодня мы никуда не поедем, я устала.» У неё была своя машина, и время от времени это облегчало мне жизнь, когда подруга подвозила меня до общежития или, наоборот, забирала из него. Мы любили проводить время вместе, делая домашку или обсуждая университетскую жизнь. Были те, кого мы недолюбливали, поэтому мы сплетничали.

Я вспомнила об этом и обернулась через плечо к двум нашим одногруппницам, которые по странным причинам находили мою жизнь чем-то необычайно интересным. Варя и Инга. Я только сумела фыркнуть. Не сказать, что я обладала какой-то популярностью, но на меня частенько обращали внимание: то заставляли участвовать в каком-нибудь конкурсе, то приглашали в студенческую театральную труппу. Последнее мне хотя бы нравилось, но я боялась сцены, поэтому соглашалась редко, когда давали мало слов.

Алиса на меня ругалась, говоря, что всем моим начинаниям мешал страх. То же самое говорили и родители, но я никого уже не слушала. Это было то, с чем я должна была справиться в одиночку, однако… Точно не сегодня.

В общем, я была приметной. Училась почти отлично, старалась ездить на всякие форумы и конференции, всюду брала с собой Алису, чему она не всегда была рада. Если случались какие-то поездки за город, я первой бежала собирать чемодан. И если я и была скромной, то время от времени я с собой буквально боролась, пытаясь вынудить быть поближе к обществу, к жизни вообще. И у меня получалось! Но когда я влюбилась в своего преподавателя, на меня нашло что-то странное. Я начала чудить.

Мне перестал нравиться мой факультет, я захотела перевестись на историческое отделение, вместо заданий по французскому или английскому я с удовольствием учила параграфы, заданные Вержбицким. Я всегда любила его предмет вне зависимости от того, кто его преподавал, любила, но воспринимала как небольшое увлечение, которое должно быть, наверное, у каждого, кто также предпочитает читать классику. Это основа для личности, особо развитой и поистине интересной. Такой была я. Таким был Андрей Михайлович.

И его факультатив на первом курсе превратился в официальную дисциплину с самым настоящим экзаменом, что ждал нас после новогодних праздников. Каждый из нас боялся его, как огня. Он никому не давал спуску. Если ты попытаешься списать у Вержбицкого, то лучше это будет шаблон для завещания, чем контрольная работа. Он гений, универсальный знаток всего на свете. У себя на истфаке он преподавал и отечественную историю, и зарубежную, и я молилась, чтобы и на следующем курсе Андрей Михайлович остался с нами. Не могу представить, чтобы кто-то другой вёл у меня историю. Это невозможно.

Дверь позади нас распахнулась, и студенты поспешили встать. Я сделала это несколько неловко (чёртова кожаная юбка прилипла к стулу!). В аудитории появилась высокая тучная женщина, декан нашего факультета, как и всегда весёлая, Настасья Алексеевна. Мы даже порой посмеивались — настоящая русская баба, какой нрав, какой взгляд! Такие Настасьи обычно бывали барынями, ездили в санях краснощёкие, улыбчивые. Был у неё только один недостаток — это её импульсивность, у которой, казалось, просто не существовало границ. Но я находила и ещё один — беспардонность. Алиса со мной согласилась. Но, в основном, она была хорошей, понимающей, никогда не сидела на месте и всегда старалась решить все проблемы — как всей дирекции, так и наши по отдельности.

— Доброе утро, дети! — Настасья Алексеевна без слов подвинула Андрея Михайловича, хотя я бы сказала, что он сам её на дух не переносил, по всей видимости, не захотел стоять рядом. Мы сели на места и принялись её слушать. Это дало мне несколько минут, чтобы дописать таблицу. — А я к вам с приятными новостями. Но не для всех.

— Нас отчисляют? — Ко мне обернулся Игорь.

Знаете, есть такие мальчики, которые вроде замечательные, открытые, действительно правильные и честные, что в их существование сложно поверить. Вот таким был Игорь — мальчик без изъянов — спортсмен, отличник, без вредных привычек. У нас вполне могло с ним что-то получиться. Мне, например, нравились его карие глаза и музыка, которую он сочинял сам. Творческие люди вызывали у меня восхищение, но всё равно дальше одной прогулки у нас ничего так и не пошло. А ещё он был профессиональным хоккеистом. Дать ли ему шанс? Правильно, не стоит.

— Да если бы… — Я усмехнулась. Мы часто шутили про отчисление, наверняка зная, что с нами такой участи не приключится. Слишком уж мы для этого послушные. Настасья Алексеевна лукаво поглядела на Вержбицкого. Ну, конечно, она с ним заигрывала, и по его реакции стало ясно, что такое случалось не в первый раз. А ведь замужняя женщина!

— Новый год мы встретим в культурной столице нашей страны! — Объявила она так громко, что Алиса подскочила. Она не любила внезапность. — Нас пригласило одно турагентство, все расходы берёт на себя университет. Но едут, увы, не все студенты. Честно признаться, я долго и упорно отвоёвывала места для нашей лингвистики, но разрешили только одиннадцать человек. Беру пятерых первокурсников, потому что нужно их к жизни студенческой приобщать, четверых второкурсников, троих ваших третьекурсников и двух с пятого, чтоб хоть хорошие воспоминания о нас остались. Обо мне уж точно.

— А как же четвёртый курс? — Девочка с косичками, что сидела за первой партой первого ряда, меня просто выводила из себя. Валерия Игнатьева. Дрянь, честное слово! Не люблю я выскочек, не люблю тех, кто намеренно крутился вокруг Вержбицкого. Ладно бы, если бы он ей правда нравился (ну, ничего себе, как я заговорила!), так ради оценки! Какая гадость. И хоть мама говорила, что справедливости не существует, я хотела, чтобы она всё-таки в этом мире появилась.

Лерочка ненавидела меня точно так же, как и я её. Ей не нравилось, что я не тряслась за учёбу, а всё делала в своё искреннее удовольствие, не нравилось и то, какой безудержно весёлой я бываю, потому что высыпаюсь и вкусно ем в то время, как она чахнет над учебниками. Нужно нарисовать плакат для профкома? Игнатьева закончила художественную школу! Необходимо станцевать на дне здоровья? А вы знали, какая у Игнатьевой растяжка? А когда просили о чём-то меня, я закатывала глаза. Не подумайте, я ей не завидовала, во мне и так нуждались, и в отличие от неё я умела говорить одно чудесное слово — «нет». Да и выбирала я только то, что мне было по душе, а не по тому принципу, что мне обещали надбавку к стипендии.

А ещё она искусно фантазировала, говоря всем, что на самом деле живёт в дорогом особняке, её мама — учёный секретной лаборатории, а отец погиб во время испытаний какой-то там ракеты. Я давилась смехом каждый раз, когда она это рассказывала. Какая прелесть — знать, что её мама работает с моей в одной школе, а про её отца было известно лишь то, что когда-то он был замечен в крупных финансовых махинациях...

Впрочем, о таком говорить не принято, посему и я не стану. Мы были с ней из одного города, благо, учились в разных школах. Как по мне, про это она могла бы говорить побольше, да и верили бы ей без вопросов, жалели бы... И, если бы не её характер, я бы тоже, возможно, проявляла сочувствие.

— А четвёртый курс особо занят практической деятельностью. Мы с ними обязательно куда-нибудь ещё съездим летом… — Настасья Алексеевна помолчала, переглядываясь с Вержбицким. — На самом деле я рассчитывала, что Андрей Михайлович расскажет о поездке самым первым, потому что он назначен ответственным за неё.

Меня заколотило. Я обязана поехать! Меня должны взять! Меня и Алису. Это отличный шанс сблизиться с Андреем Михайловичем. Я не могу его упустить!

— Я решил сначала заняться учёбой, а уже после пары обрадовать студентов. Всё-таки только в этом награда более желаемая и… заслуженная. — Вержбицкий не был многословен. Я им любовалась. В одно мгновение наши глаза встретились, и он отвернулся.

— Так вот. В ночь с воскресенья на понедельник мы выезжаем. Поедем на автобусе, поэтому готовьтесь физически долго сидеть. Разрабатывайте, что у вас там можно разработать. — Настасья Алексеевна ухмыльнулась по-доброму. — Наше пребывание в Санкт-Петербурге будет длиться больше недели, в программе заявлено посещение нескольких музеев, например, Зимний дворец, Михайловский замок, Павловский дворец… Эрмитаж в обязательном порядке. В конце нашего путешествия сходим в Мариинский театр на оперу Римского-Корсакова «Ночь перед Рождеством». Новый год справим прямо там, в Санкт-Петербурге, в ресторане «Счастье», который на Адмиралтейской… В общем, кто поедет, тот узнает.

— А вот кто поедет, решу я. — В голосе Вержбицкого появилась вновь издёвка. Он позиционировал себя необычайно гениальным мужчиной, вершителем чужих судеб. Меня это не могло не выводить из себя, но это же и будоражило. — На прошлой неделе я проводил ректорскую контрольную работу, результаты которой теперь, как оказалось, играют важную роль в ваших жизнях.

— Ну отлично. Я не поеду. — Сзади меня послышался голос Серёги, парня тоже неглупого, но бесконечно ленивого. Я удивлялась, как он вообще умудрялся приходить к первой паре всю неделю, если до этого его никто не видел аж с октября. Видимо, что-то почувствовал. Забавно, что он на что-то рассчитывал с его-то посещаемостью.

— Если что, я тебе уступлю место, тебе, трудяжке, конечно, важнее поехать. — Съязвила Алиса. Естественно, что ему никто ничего не уступит. Но то, что я запереживала, это факт. Если Андрей Михайлович будет судить лишь по одной контрольной, то получится нечестно. Некоторые вообще всё списали! Как ужасно — мама снова оказывалась права.

— Так вот. Настасья Алексеевна, с Вашего позволения я озвучу предварительный список тех, кто поедет с нами в Питер. А Вы уже сами его корректируйте, как хотите. — Вержбицкий стал копаться в папке с бумагами, ища затерявшийся там лист. Я нервничала. Да, у нас с ним были особые взаимоотношения, он замечал мою работу на семинарах, ценил моменты, когда я решалась вступить с ним в дискуссию, я старательно подбирала грамотные аргументы, но сейчас я была не уверена в том, что проделанного было достаточно.

— Сделаем так, как Вы скажете, Андрей Михайлович. Мы просто переводчики, не историки, так что поехать с Вами за новыми знаниями — честь. — Меня уже не задевало то, что декан пыталась с ним флиртовать прямо при нас. Я хотела лишь услышать свою фамилию.

— О, ну, в таком случае смею полагать, что моё решение останется неоспоримым. Что ж, меньше проблем с организацией. — Андрей Михайлович достал нужный лист, повертел его, оглядывая обе стороны. Я начала молиться. Делала это редко, но в такой ситуации, казалось, что кроме Бога мне помочь никто не мог. — Оценив работы каждого учащегося и взяв во внимание семинарские занятия, а также посещаемость, я выделил троих студентов, которые поедут с нами. Безусловно, это Игнатьева…

Я чуть головой о парту не начала биться. Ах, Андрюша Михайлович, ходишь ты сейчас по тонкому льду! Попался ты в её сети, что ли? Так и знала, что она ведьма! Ну да, Игнатьевой это польстило. Она повернулась ко мне, чтобы разузнать, как я отреагировала на её триумф, но моё лицо оставалось безэмоциональным. Обойдёшься, подлиза.

— Следующий человек — это Зайцев. — Вержбицкий глянул в сторону Игоря. Я запыхтела. Алиса тоже расстроилась. Мы обе хотели поехать. Для меня это было бы самой настоящей сказкой! Наконец-то я встречу новый год в любимом городе с любимым человеком! Но… — И Кирсанова.

Это всё. Он назвал фамилию Алисы. Всё во мне рухнуло. Да, я была хороша, но не так, как она. Поджав губы, я пыталась сделать вид, что это меня никак не ранило. Но Алиса знала меня слишком хорошо, чтобы быть уверенной в том, что меня это убило.

— Я не поеду. — Алиса встала, чтобы её заметили, и сложила руки на груди. Она была чуть выше меня и сейчас мне казалась большой. Я по сравнению с ней была крошкой. Никем. Нет! Она заслужила эту поездку, она правда трудилась, она многое знала, она… У меня было столько нужных слов, чтобы её переубедить, но они все будто застряли в горле. Я испытывала ненависть к себе, потому что была эгоисткой. В глубине души я была рада, что Алиса отказалась.

— Как это? Не хочешь? Детка, погоди, у меня есть брошюрка, ты, видимо, не совсем поняла, куда мы едем. — Засуетилась Настасья Алексеевна, протянув ей разноцветный флайер с разводными мостами на первой странице. — Ты полистай, почитай. Там не только музеи будут…

Я сверлила взглядом Вержбицкого. Он делал это в ответ. Что такое? Он специально меня оставил? Да что я ему сделала? Это потому что я опоздала? Вот же… Я тяжело вздохнула. По мне становилось видно, что я вот-вот расплачусь. Я уступлю, я не буду пытаться что-то изменить. Это Алиса. Она заслужила. Она и так сделала для меня слишком много всего хорошего… Виноват Вержбицкий. Я не могла плохо написать контрольную, я всегда готова к ним. Что-то меня тут всё-таки беспокоило.

— Не хочу. Долгие поездки на автобусе не для меня, понимаете, у меня боли в ногах. Я не смогу столько часов высидеть на одном месте. И можно вместо меня взять Кристину Соболеву. Она обожает историю, буквально без ума от неё.

От него.

— Андрей Михайлович, что там с контрольной Соболевой? Видите, Кирсанова не сильно горит желанием ехать… — Все обернулись к Алисе. Настасья Алексеевна вела себя мягко, но ей не нравилось, что вся эта ситуация затягивается.

— Соболева… — Он назло мне протянул гласные в моей фамилии. Ну чем я ему так не угодила? Неужели я ему настолько не нравлюсь, что ему будет неприятно провести неделю со мной? Да я сама уже не рада! Как я ошиблась в нём. Права была Алиса с Игорем, Вержбицкий — козёл! — Наоборот, у Соболевой восхитительные результаты. И я подумал, что поехать нужно тем, кто до её знаний ещё не дорос. Пусть изучают всё наглядно. Да и предоставить нужно возможность тем, кто в Петербурге не был.

Что-что? Я чуть не упала со стула. Откуда он узнал, что я там была? Я никому об этом не говорила, кроме Алисы, вряд ли она бы стала с ним секретничать. Если он только… Ну нет! Он смотрел мой профиль в соцсетях! Там-то большое количество фотографий… Но зачем ему это? Влюбился? Или хотел лишний раз поиздеваться? И как это я ещё не нашла его аккаунт? Не Вержбицкий, а Ворожбицкий какой-то, это от слова «ворожба», то есть чума проклятая!

— Нет, Вы меня извините… — Тут я уже дала волю чувствам. — Во-первых, Вы не можете знать, была я там или нет! Во-вторых, если говорить о честности, тот тут она явно отсутствует. Мы все тут обусловились, что поедут те, у кого отличные результаты ректорской. Если Вы считаете, что моя работа достойная, то почему я должна остаться дома? Это нарушение уговора. Настасья Алексеевна, разве я не права?

Вообще-то, я не планировала подключать тяжёлую артиллерию. Она сама по себе как-то подключилась… Декан не могла мне отказать в помощи, даже при условии, что она была неравнодушна к нашему историку.

— Кому-то необходимо научиться признавать поражение. — Пробурчала самодовольно Лерочка.

Нет, дорогая моя, тебе лучше вообще мне на глаза не попадаться. А то вернёшься к маме без обеих косичек. Я стиснула зубы, лучше промолчу. Меня учили быть благородной и вести себя достойно. Буду таковой. Но упускать такой шанс я не собираюсь! Сейчас это дело принципа. Я заставлю Вержбицкого записать меня в свой листочек вместо Игнатьевой, а потом этот же листочек я запихну ему в рот. Пусть знает, что обиженная женщина страшна в своём гневе!

— Андрей Михайлович, думаю, будет справедливо, если вместо этой девушки поедет Соболева. — Настасья Алексеевна то и дело поглядывала на наручные часы. Скоро должна кончиться первая пара, а ей нужно было успеть зайти к старшекурсникам.

— Лучше возьмите ещё одного первокурсника. — Он на меня не смотрел, а я буквально метала глазами молнии. То есть, лучше уж кто угодно, нежели я? Сейчас во мне говорила не влюблённость, а задетое эго. Я трудилась! Да больше, чем Игнатьева. Я изначально хотела поступать на исторический, это мама с папой решили, что переводчиком быть прибыльнее. Папа вообще меня слушать не стал, всё отмахивался от моих попыток убедить его, а ведь это он привил интерес к истории!..

Вержбицкий стал собирать бумаги, укладывал их в папку, а после спрятал их в дипломат. Слушать он никого не собирался. Я задумалась. А вдруг у него с Лерочкой роман? Что, если это она его уговорила меня не брать? От этих предположений я ещё больше разозлилась.

Позорище. Все студенты смотрели то на него, то на меня, выжидая начала какого-нибудь циркового представления. Какая наглость. И как мне обидно. Я проходила через многое, но не рассчитывала, что всё обернётся для меня настолько плохо. Алиса не поедет, она не оставит меня наедине с ужасными мыслями. Но борьба во мне не прекращалась. Ха! Едет Лерочка, а мы, значит, остаёмся ни с чем? Нет. Играть мы будем по моим правилам, Андрюша Михайлович, нам ещё жить и жить друг с другом. Я пробью все стены, которые ты нарочно выстраиваешь, а я знаю, что правда нарочно.

Когда прозвенел звонок, вопрос насчёт того, кто же всё-таки поедет в Петербург через два дня, так и остался нерешённым. Настасья Алексеевна разводила руками, когда я кружилась рядом, доказывая ей, как хорошо знаю историю России и как глупо и нечестно обошёлся с нами Вержбицкий. Да ей-то что, думала я, она и сама хочет поскорее с ним сходить на свидание в этот самый ресторан на Адмиралтейской. Ей всё равно, с кем из студентов она поедет. Главное, что с Вержбицким. Для меня это превращалось в игру. Он стоял близко ко мне, делал вид, что внимательно меня слушает, но на самом деле ему тоже было абсолютно параллельно. Я не выдержала снова.

— У Вас ко мне личная неприязнь? — Спросила я, когда мы остались вдвоём в кабинете. Алиса отправилась в столовую, чтобы купить мне апельсиновый сок, а себе — взять пачку карамелек. Мы всегда заедали стресс сладким. Декан, махнув на нас рукой, ушла на третий этаж, оставив нас без какой-либо надежды на спасение.

— С чего Вы это взяли? — Деловито ответил вопросом на вопрос Вержбицкий. Он почему-то перестал спешить, хотя несколько минут назад неоднократно порывался уйти. Испугался, что я в дверях встала? Ждёт, что ударю? Пусть ждёт. Ещё мгновение — у меня и от влюблённости ничего не останется.

— Я лишь хочу понять, по какой причине Вы запрещаете мне ехать.

— Я не запрещаю. — Вержбицкий встал прямо напротив меня и заглянул в мои глаза. Я смутилась. Как он это делает? Знает ли, что оказывает такое влияние на молодых девушек? А есть ли у него вообще девушка? Я дёрнула головой. Сначала решаю вопрос о поездке, потом — об отношениях с ним. Без первого не может быть второго.

— Если бы не запрещали, то я бы была в Вашем списке… — Я пыталась не отводить глаз. Мне не страшно. Пускай я занимаюсь самовнушением, но я стараюсь, по крайней мере, его не бояться. Не укусит же он меня…

— Я просто не хочу, чтобы Вы ехали. Вы будете нарушать дисциплину. — Он сделал шаг ко мне, я инстинктивно отшатнулась и коснулась спиной двери. Когда я вообще что-то нарушала? Я спокойный, вменяемый, адекватный человек. Да мной можно гордиться!

— Что? И чью я дисциплину нарушаю? — С обидой спросила я, сорвавшись нечаянно на крик. Он выдумывал на ходу причину, по которой я не могу поехать! Что за чушь? Да я впервые о себе подобное слышу! Ну, может, не впервые. Прошлый год выдался насыщенным, но сейчас всё совсем не так!

— Мою. Вы нарушаете мою дисциплину. Я не хочу лишний раз на Вас отвлекаться. А теперь дайте мне пройти. Я опаздываю на пару к физмату. — Вержбицкий вскинул бровями, когда я не сдвинулась с места. Я ненавидела Лерочку за её выдумки, и их же я не прощу Андрею Михайловичу.

— Что, простите, Вы несёте? Вы хвалили меня при Настасье Алексеевне, назвали меня лучшей, а сейчас говорите, что я нарушаю дисциплину. Мы точно оба говорим обо мне? У меня что, плохое поведение? Когда я его проявляла? Почему я? Чем я виновата?

Мужчина обхватил мои плечи. Он был выше меня на целую голову, старше на восемнадцать лет. Я испугалась.

Не ударит же…

Он силой меня отставил в сторону, но аккуратно, словно я была фарфоровой фигуркой, открыл дверь и вышел, оставив меня без ответа. Глаза защипало от приближающихся слёз. Нет. Плакать я не буду. Только не из-за Вержбицкого. Я схватила сумку, закинула её на плечо и двинулась следом, расталкивая студентов.

— Кристина! — Меня окликнула Алиса с коробочкой сока в руках. — Ты куда?

— За Вержбицким! — Она догнала меня и поймала за руку. — Пусти меня! Я хочу, чтобы мы поехали!

— Кристина. Не надо. — Строго сказала Алиса, и я умолкла. Только и сумела, что подбежать к окну и увидеть, как историк садится в автомобиль и уезжает. Я зарычала от досады.

— Я его уничтожу!

— А ведь с утра кто-то умирал от любви к нему. — Подруга улыбнулась, но эта шутка мне ничем не помогла. Мне стало только хуже.

— Уже вечером этот кто-то его убьёт. — Я знала его расписание наизусть. После пяти у него дополнительные занятия для юристов. Вот там-то я его и поймаю.

[1]Образец для подражания — перевод с английского

[2]Пётр III Фёдорович (Карл Петер Ульрих Голштейн-Готторпский) — российский император, правил страной 186 дней (с 5 января 1762 года по 9 июля того же года), отец Павла I.

[3]Екатерина II (урождённая София Августа Фредерика Ангальт-Цербстская), также известна как Екатерина Великая, — российская императрица, правившая с 1762 по 1796 год, супруга Петра III и мать Павла I.

[4]Сергей Васильевич Салтыков — российский дипломат, первый по времени фаворит Екатерины Алексеевны (будущей императрицы Екатерины II).

[5]Александр III Александрович (1845 — 1894) — император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский с 1 (13) марта 1881 года. Сын императора Александра II и внук Николая I, отец последнего российского монарха Николая II.

- II -

Итак, моя гордость была задета. Я не была слишком эгоцентричной, но кое-что о себе знала — я была ужасно злопамятна. Мне не раз приходилось вступать в конфликты, я многим приходилась не по зубам, потому что любила правду, и всякую ложь переносила с трудом. Вернее сказать, вообще не переносила. Иногда Алиса говорила мне, что я слишком честная. Я не умела списывать, поэтому всё заучивала наизусть, чтобы не иметь и мысли о том, что где-то что-то можно подсмотреть. Если Вержбицкий хотел меня оболгать, заявить, что моя контрольная работа списана, я бы подала на него в суд за клевету. Этого не может быть. Да и его слова… Они мне казались очень странными. Я не могу нарушать дисциплину, для меня это что-то из ряда вон выходящее. Да, были времена, когда я вела себя отвратно, но они прошли…

Не зная, чем себя успокоить, я написала маме. Обычно я делилась с ней всем, что происходило в моей жизни, но временами она тоже ничего дельного не могла мне посоветовать. Бороться с несправедливостью у неё тоже получалось плохо. Папе я ничего говорить не стала. Он скажет, что я сама во всём виновата, что и вправду срываю пары, веду себя отвратительно, что они и так вложили в меня слишком много ценного и нужного. Он вообще не станет слушать мои объяснения. Владислав Григорьевич… Достаточно пафосно для московского профессора-теолога. И требует от меня больше, чем мама, а ведь она у меня учительница немецкого языка! Связь с учёбой у неё нерушимая, но не более крепкая, чем у папы. В общем, дурдом!

Мама ответила мне через полчаса, но посмотреть сообщение я не могла. Мы сидели на паре зарубежной литературы и вкрадчиво изучали Байрона. Поэма «Дон Жуан» была для меня относительно пошловатой. Ни Хулия, ни Жуан восторга у меня не вызывали. Я была против всяких измен, даже если это всё происходило из-за великой любви. Возможно, я мало познала жизнь и ввиду возраста толком не понимала, как всё может сложиться таким образом, что замужняя женщина найдёт спокойствие в объятиях молодого любовника. В моей голове все женились по воле сильных чувств, которые сохранялись на протяжении долгого времени, а под этим словосочетанием я имела ввиду «до самой смерти». Если зададут учить поэму или хотя бы отрывок из неё, я сойду с ума, но, скорее всего, именно так и будет. Я заглянула в учебный план, и мне поплохело. Снова декламировать стихи перед публикой — для меня это пытка.

А ведь если бы не Вержбицкий, я могла миновать эту казнь! Я бы поехала в Питер, а эти стихи сдала бы Маргарите Юрьевне гораздо позже, как раз после новогодних праздников. У меня было бы больше времени выучить эту гадость. Но нет, Вержбицкому было жизненно необходимо выставить меня дурой при декане и потоке третьекурсников. И чем же я всё-таки ему не угодила? Чем Лерочка лучше меня? Зайцева я не рассматривала в качестве конкурента, он заслужил поездку. Мальчиков вообще все любили, а в институте лингвистики и международного туризма их и так было мало. Надо их ценить. Вот я и ценю. Но Игнатьева…

— Она не улыбалась, но подчас так ласково глаза ее блестели, как будто скрытой нежности запас Жуану передать они хотели[1]. — С выражением прочитала Лерочка вслух по просьбе Маргариты Юрьевны и тотчас же посмотрела на меня. Дорогая моя, я не твоя поклонница! Я приложила ко рту руку, будто меня вот-вот стошнит. Алиса, заметив это, сделала то же самое.

— Очаровать одним сияньем глаз все женщины умеют и умели. Сама невинность прячется за ложь — так учится притворству молодёжь! — Прочитал потом Лёшка. Тоже неплохой мальчик, немного разгильдяй, но зато он помогал мне иногда с домашкой по стилистике. Не сказать, что она у меня хромала, но спотыкалась, к сожалению, а Лёша держал её под руки. Я потом покупала ему за это шоколадку, но ела сама, потому что Алексей Всезнаевич жутко стеснялся. Ну, не беда!

— «Дон Жуан» меня смущает. — Шёпотом призналась Алиса. — Я как будто читаю что-то запрещённое. Или незаконное. Или и то, и другое. В общем, я не знаю, как я это буду учить.

— Поезжай в Питер. Проблема решится быстро. Погуляешь, развеешься, наделаешь мне фотографий. — Я не хотела, чтобы мои слова прозвучали с горечью, но именно так и получилось. Немного помолчав, я добавила веселее. — И проследишь, чтобы Вержбицкий был мне верен!

— Нет. Без тебя не поеду. Не люблю я всё это. Ещё и нечестно получилось. Ты знаешь историю лучше меня, а еду в итоге я. Это… Мерзко. Я не хочу, чтоб так было. — Алиса пожала плечами.

Я знала, что она хотела поехать. Конечно, она нуждалась в этой новогодней сказке, не вечно же мои глупые истории слушать и выручать меня из беды. Да и мне пора становиться самостоятельной. Вот уедет Алиска на недельку, вернётся, а я тут уже научную степень получаю и награду за прорыв в лингвистике. Ну или хотя бы за то, что решилась перед всеми рассказать поэму Байрона. Она бы оценила.

— Да ладно тебе. Можно подумать, это трагедия. Свет клином не сошёлся на…

Алиса недоверчиво изогнула бровь. Ладно, её взяла. Если бы я так не гналась при ней за Вержбицким, она бы мне поверила, а тут я противоречила самой себе. Она понимает, что я не отступлюсь. Во всяком случае, у меня в запасе два дня, чтобы переубедить этого сноба. У меня всё всегда получается! Кристина Соболева будет внесена в этот ваш списочек пассажиров и спокойненько доедет до Питера. Да Кристина Соболева вообще скоро станет Вержбицкой! Я от гордости за себя вздёрнула нос. Готовься, Андрюша Михайлович, игра началась.

— Кристина, твоя очередь. — Я поёрзала на стуле, когда услышала Маргариту Юрьевну. Алиса подсказала мне нужную строчку и я, скрепя сердце, начала читать.

— Как нежно рдело на её щеках её мечты заветное волненье! Увы, Любовь, весь мир в твоих руках: ты – слабых власть и сильных укрощенье! — перевод был хорош. Татьяна Гнедич действительно постаралась.

Мне, кстати, тоже надо было сегодня сдать один из переводов для того, чтобы получить автомат по практическому курсу английского, работать над ним было по-настоящему здорово. Я переводила стихотворение Кристины Джорджины Россетти[2], выбрала её сама, потому что понравилось, что её зовут так же, как и меня, а я во всём видела знаки и очень им доверяла. И стихи у неё были чудесные, лаконичные, но волшебные! Чего только стоит «Our Mothers» или «Have You Forgotten?»! Второй из них я и переводила. Крупные формы нам пока не давали.

— И мудрость забываем мы и страх, волшебному покорны обольщенью, и часто, стоя бездны на краю, всё в невиновность веруем свою! — Прочитала Алиса и причмокнула. О любви ей не нравилось читать, ей вообще больше были по душе триллеры, но Байрон такого не писал.

— Он сказал, что я нарушаю дисциплину. — Прошептала я ей в самое ухо, и мурашки заставили её передёрнуться.

— Ты?! — Я лишь пожала плечами. Алиса нахмурилась. — Вот дурак!

— Он зачем-то соврал. Странно, что он не хочет, чтобы я ехала. Я ничего ему не сделала, да я к нему обращалась, будто он сам августейший император! А он… Как ножом в спину. — Я заглянула к Игорю, который сидел позади нас, он дочитывал сто седьмой стих «Дон Жуана», поэтому я быстренько посчитала, через сколько восьмистиший нам придётся читать снова.

— Обидеть ты его не могла. Вне пар вы не общаетесь. Не понимаю ничего. Лерочка ему заплатила, чтоб поехать?

— Да не взял бы он ничего с неё. Ты что? Это же самый неподкупный преподаватель. Но есть в нём что-то дьявольское, тут скрывать не стану. Либо просто ему нравится наблюдать за тем, как я мучаюсь… — Я посмотрела на Маргариту Юрьевну, эту тоненькую брюнеточку в брючном костюме, и расслабилась. Она слишком любила Байрона, чтобы обращать внимание на нашу болтовню. Главное — следить за текстом, иначе она нас отсюда выдворит.

— Да уж, засада. Пойдёшь ещё раз к Капустиной? По-любому она поможет. Просто у неё времени было мало, чтобы долгие переговоры вести. Ты же знаешь, у неё свои рычаги воздействия на Вержбицкого.

Я помотала головой.

— Настасья Алексеевна меня скорее прихлопнет, если я опять перед ней появлюсь. Она уже меня не слушает. Для неё мои слова как нытьё ребёнка. Бесполезно.

— Тогда пойдём к ректору!

Мои голубые глаза нездорово округлились, будто меня хватил удар. Ректора мы боялись, как Игорь Старый[3] греческого огня. Это тоже было плохой затеей. Отечественная история — не мой профильный предмет. Меня развернут ещё при входе в кабинет. Ректор не будет разбираться во всём этом. Ему нет дела, кто едет, а кто нет. Ему важно, чтобы поездка в принципе состоялась. Не возьмут меня, возьмут какого-нибудь первокурсника или преподавателя. Я снова разозлилась. О, Вержбицкий, причина моих бессонных ночей! Я сама скоро стану твоим самым страшным кошмаром. В этом я могу тебе поклясться.

Когда пара зарубежной литературы кончилась, я выскочила почти первой в коридор и стала жадно упиваться соком, быстро читая сообщения от мамы. Она тоже была раздосадована, не больше меня понимала, что это всё и звучит очень странно, будто придраться было не к чему, и вместо этого сочинилась сплошная ерунда. Я ответила ей что-то вроде того, что я сделаю всё возможное, чтобы поехать, и уверенная во мне и моих силах, мама стала составлять список вещей, которые я должна взять с собой. Вот это я понимаю поддержка. Я ещё ничего не сделала, а мне собирают чемодан. Ничего. Осталось дело за малым.

После обеда я с Алисой отправилась на пару по философии, которую у нас вёл забавный дедушка с пышнейшими седыми усами. Его звали Христофор Александрович. Моя одногруппница Ира шутя называла его Христофором Колумбовичем, но, конечно, не при нём. Мы смеялись.

Лениво опустившись за вторую парту, я достала из сумки тетрадь и ручку. И пока Христофор Александрович рассказывал нам что-то про Карла Маркса[4], я уныло рисовала на полях цветочки. Я всегда слушала его внимательно, но сегодня всё шло не так. Я не могла сосредоточиться. В голове стоял только голос Андрея Михайловича, который неустанно повторял: «Вы нарушили дисциплину». Это шутка? Вряд ли, потому что, как по мне, это больше похоже на психологический приём, насилие, манипуляцию, это называют модным словом — газлайтинг. Я сомневаюсь в собственной адекватности. Вдруг у меня провалы в памяти и я правда срывала его пары? Нет, тогда бы все считали своим долгом мне об этом напомнить. Бред. Я не сумасшедшая. Это он псих.

— Карл Маркс предсказывал: «Человек станет изобретательным и расчётливым рабом нечеловечных, изощрённых, неестественных и надуманных желаний». — Донеслось до меня и я подняла голову.

Нам постоянно нужно больше, чем мы стремимся получить и чем заслуживаем в том числе. Может, мне следует довольствоваться малым? Сегодня я говорила с Вержбицким на равных. Да, на повышенных тонах, да, нарушила субординацию. Но я говорила с ним дольше обычного. И если он решил меня не брать, значит, на то были особые причины. Я закатила глаза. Ещё чего. Нет, раз я взялась за это всё, то доведу дело до конца. Либо еду я, либо не едет никто. Вот и сбывается предсказание Маркса.

Лучше бы я поступила на исторический. Сейчас бы занималась тем, что мне нравится, а не терпела бы бесконечные иностранные буквы. Хотя я себя и успокаивала тем, что переводчик очень пригодится при каких-нибудь раскопках и обнаружении всяких диковинок, и тем, что я умничка, раз знаю теперь два языка (английский и французский), всё равно я себя чувствовала не на своём месте. Наверное, стоит немного потерпеть. Остались несчастные два с половиной года. Я справлюсь. Это не глобальная проблема, значит её решить я смогу и в одиночку.

— Я придумала. — Я мягко толкнула подругу в бок. — Я придумала, как убедить Вержбицкого разрешить мне поехать в Питер.

— Будешь угрожать? — Уголок губ Алиски пополз вверх. Какого она чудного мнения обо мне… Тут я оправдываться не буду. Всё-таки я выглядела достаточно разъярённой, чтобы впоследствии оказаться убийцей.

— Что? Нет! Я на днях прочитала кое-какую статью. Не буду врать, если скажу, что эта статья его авторства. В общем… — Я придвинулась настолько близко к Алисе, насколько это было возможно. — Андрей Михайлович пишет там о неком монахе Авеле. Это такой предсказатель, который родился в 1757 году. Екатерине Алексеевне он пообещал сорок лет правления, Павлу Петровичу предрёк мученическую смерть, говорил об Отечественной войне 1812 года, и о восстании декабристов, и об отмене крепостного права, и о Первой мировой… Он смог затронуть и Ленина, и Сталина, и даже Ельцина. Эти знания Авель передал Павлу I, тот всё записал и запечатал в шкатулке, чтобы ровно через сто лет её открыл его потомок, то есть Николай II.

Алиса перестала записывать лекцию и увлечённо слушала меня. Я перевела дыхание и продолжила.

— Вержбицкий также пишет: «Кроме тех бумаг, что обнародовал Николай Александрович, были ещё несколько страниц, которые он, по всей видимости, оставил на дне шкатулки. Современники вспоминали в своих дневниках, что государь говорил: “Это для тех, кто не знает, что такое время.”» И что это значит — ответов нет. Как и самой шкатулки. Помнишь, кто такой граф Пален?

— Не очень, если честно, но всё это звучит как сказка, легенда. Короче, миф.

— Ох, это приближённый к Павлу I, главный заговорщик против него. Он хотел найти эту шкатулку, постоянно мучил расспросами о ней слуг и семью императора. Особенно досталось жене Павла, Марии Фёдоровне. Опять же, эта информация взята из дневников как её, так и няни её детей… Меня это настолько увлекло, что я заказала несколько книг про этого монаха, но они уже, конечно, не успеют приехать до поездки в Питер. Я подумала, что, если Вержбицкий увидит мой неподдельный интерес к этой истории, он простит мне все грехи и те, которых не было. — Я тяжело вздохнула. Стоит отметить, не первый раз за этот день. Алиса задумчиво водила ручкой прямо по парте.

— Ну, вы, историки, как всегда развлекаетесь. Все эти теории заговора в вашем стиле, но звучит здорово. Попробуй. Мне кажется, это его и удивит, и убедит. Сомневаюсь, что на самом истфаке есть кто-то такой продвинутый, как ты с международного туризма.

— Ой. Спасибо. Ты не подумай, я пока в себе. Но это так меня поразило. В истории нашей страны слишком много загадок, однако именно эту я хочу разгадать самостоятельно. Понимаешь?

— Да. По крайней мере, очень стараюсь понять. Ты, главное, не теряй связь с настоящим, хорошо? Прошлое на то и прошлое. Оно прошло. Впереди будущее.

— А если я хочу жить в прошлом? — Я посмотрела на Алису так, будто никогда её прежде не видела. Она хотела меня уберечь от меня же самой, от моих бредовых идей, которые порой не давали мне спокойно существовать. Стоило только мне чем-то увлечься, так я тотчас в этом утопала.

— Тогда тебе стоит смириться с тем, что это невозможно. — Я знаю, что она не хотела меня обидеть, но всё равно мне от этого сделалось больно. Это равносильно тому, что ты приносишь рисунок маме, ты над ним трудился несколько часов подряд, а она, даже не бросив взгляд в твою сторону, говорит, что ты молодец. И пускай моя мама так со мной никогда не поступала, я примерно понимала, что в такой ситуации мог почувствовать ребёнок. Педагогика на первом курсе не прошла мимо меня.

Переживя последние пары, я спустилась в гардероб. Алиса сказала, что должна зайти в дирекцию, взять какую-то справку, и мы договорились встретиться на парковке. Взяв пуховик, я так и не нашла в себе сил натянуть шапку и шарф. Сейчас Алиса отвезёт меня в корпус юристов, а дальше я снова буду вести себя подобно клоуну. Буду ломать комедию, играть на чужих чувствах, давить на жалость, строить из себя исторического гения, такого же, каким являлся он. Но ведь Вержбицкий — упрямый человек. Ему ничто не стоит сказать мне «нет». И он будет прав. Может, мне не следовало всё это затевать. Мне ещё сдавать ему зачёт после нового года. И хорошо, что не поеду. Будет больше времени подготовиться к его изощрённой экзекуции: вызубрю всех деятелей, буду знать их всех в лицо, разберусь, какая русско-турецкая война каким мирным договором кончилась. В общем, возьмусь за голову, а не за сердце. Но я тоже упрямая.

Подойдя к турникету, я замерла и едва не выронила пропуск. У меня с ним, видимо, какая-то неразделённая любовь. Благодаря остеклённым дверям я видела, как к корпусу приближается знакомый мне парень, которого я старательно избегала. Максим. Не сказать, что я сильно пострадала, когда он меня бросил, потому что нормально мы и не встречались, но обидно было. Стало плохо тогда, когда я узнала, что параллельно со мной он встречался со школьницей. Бедная девочка, не подозревает, в лапы какого чудовища она попала. Расстались мы, как я уже сказала, по его инициативе. Он объяснил это тем, что наши характеры не сошлись. Я была слишком скучной, слишком умной и слишком самостоятельной для него. Ему хотелось быть с покладистой дурочкой, поэтому, видимо, выбрал помладше. Но я говорила, что не всем я по зубам.

Я не придумала ничего лучше, как вернуться к гардеробу, снять с себя в быстром темпе пуховик, кинуть его в милую старушку и удрать наверх к Алиске. Не знаю, почему я просто не могла пройти мимо Максима. Он и не взглянул бы на меня, но я была не в состоянии оказаться с ним в одно время в одном месте. Нервничая, я мерила шагами коридор рядом с дирекцией, выжидая, когда подруга выйдет. Что там за справка такая, раз пишется сто лет? Или за ней нужно идти на верхушку Эвереста? Максим сюда пришёл впервые. Он учился на аграрном факультете, из-за чего Алиска часто называла его огородником, желая проломить ему голову граблями или лопатой. Скорее всего, примчал сдавать долги преподавателю русского, всё-таки эта дисциплина была общей.

Я поглядывала на время. Скоро должна начаться пара у Вержбицкого. Ладно, придётся ехать к её концу. Он будет, скорее всего, уставшим, и ему ничего не останется, кроме как позволить мне поехать в Питер. Красота! Всё складывалось лучше, чем я думала об этом несколько часов ранее. Но пока это красочно рисовалось только в моей голове. До реальности нужно было хотя бы дожить.

Когда вышла Алиса, то застала меня за гримасничеством. Ходя из стороны в сторону, я пародировала манеры Вержбицкого, он-то очень любил жестикулировать, разглаживать бородку и закусывать нижнюю губу. Та ещё кокетка.

— Не думала, что ты ждёшь меня здесь. — Я вздрогнула, забывшись.

— Ну… А где тебя ещё ждать? Я вышла на улицу, а там, как оказалось, очень холодно. Не можешь же ты привезти вместо меня Вержбицкому кусок льда. — Когда я говорила, что не умею врать, то и тогда не соврала. Меня выдавали уши. Они предательски краснели.

— А что? Это неплохая идея. Я бы, сокрушаясь, сказала: «О, Андрей Михайлович, до чего Вы довели Кристину! Она из-за Вас замёрзла насмерть!»

Я погрузилась в размышления. Нет, если я начну симулировать и прикидываться больной, то точно никуда не поеду. Вержбицкий отправит меня лечиться. Буду придерживаться плана со статьёй про Авеля. Запасного у меня пока не было.

— Я встретила Максима. — Выдавила из себя я, отводя глаза в сторону. Алиса покачала головой.

— Не знала, что ты умеешь видеть призраков. Я надеялась, он умер. — Я была ей благодарна за то, что ни о каких подробностях она спрашивать не стала. Что бы я ей сказала? Что бежала от него, поджав хвост? В психологии есть такое понятие — триггер. Это что-то, что связано с нашими переживаниями, то, что вызвало их в прошлом, и теперь, сталкиваясь с этим, мы возвращаемся в тот момент, когда нам сделали больно. Поэтому я сбежала — не хотела бередить едва зажившие раны. — Что, поедем? Или ты всё-таки передумала? Ты смотри, могу тебя в общагу отвезти.

В отличие от меня, Алиса снимала комнату, тогда как я довольствовалась общежитием. У меня была неплохая соседка, с которой мы редко общались, и жаловаться я ни на что не могла. Со мной на одном блоке жил ещё и Игорь, так что я не унывала. Конечно, были свои минусы, например, душ постоянно занимали на несколько часов, а кухня превращалась в помойку, но позитива в этом было больше. Люди становились здесь более чуткими и внимательными друг к другу, это было нечто похожее на семью. И мне это определённо нравилось. Мы всё делили поровну, помогали, выручали из беды, чинили что-то и готовили вместе.

— Нет, поедем к Вержбицкому. Я не сдаюсь, потому что правда на моей стороне. — Да уж, прозвучало пафосно. Я взяла Алису под руку, и мы спустились в очередной раз к гардеробу. Одевшись, мы вышли на улицу, где хлопьями валил снег. Он лип к меху на пуховике и лез в лицо. Я шла, держась за подругу, надеясь, что мы скоро подойдём к её машине.

Я вспомнила, как утром видела уезжающего Вержбицкого. Он был одет в лёгкое пальто, не носил ни шарф, ни шапку, но надевал перчатки. Я знала, на каком автомобиле он ездит, и после его сегодняшнего явно плохого поведения мне хотелось проколоть ему шины. Я бы потом об этом пожалела, но что поделать, если он заслужил?

Мы ехали недолго. Я всё никак не могла согреться. Поднялся ужасный ветер, о котором МЧС не предупреждал. Я тихонько пыхтела, проклиная погоду. Не люблю я зиму. Самое противное время года. Ничего нет в этом вдохновляющего: сугробы, мороз, лёд, из-за которого случаются аварии на дорогах или падаю я. Да и не только я. В общем, я совсем нескромно полагала, что зиму необходимо отменить на международном уровне. Защитники новогодней атмосферы, увольте, я за спокойствие и отсутствие синяков.

Темнело рано. Алису мне было жаль. Кто знает, насколько затянется разговор с Вержбицким. Хотя он может меня сразу за дверь выставить, я не удивлюсь. Но просить подругу подождать мне было стыдно, она у меня и так была вместо личного водителя. Ладно, вызову такси. Или пройдусь пешком. Сейчас многолюдно в городе, все гуляют в преддверии нового года. Никто на меня не кинется на глазах у свидетелей.

— Во внутрь я не пойду. — Наотрез отказалась я, выглядывая из окна. Не хватало мне, чтоб все здешние преподаватели заметили, как я преследую Андрея Михайловича. Подумают ещё, что я не в себе. Но я подозревала, что со мной что-то не так. Не каждый так яро будет защищать себя и свою честь.

— Если будешь его караулить на улице, это будет выглядеть крайне подозрительно. Лучше зайди в здание, там подождёшь. Скажешь, если что, что у тебя тут знакомая учится. — Алиса рассуждала здраво. Я с ней согласилась, немного поразмыслив.

— Тогда уж знакомый, а не знакомая. Это на случай, если он решит, что я к нему чувства питаю.

— А это разве не так? — Алиса улыбнулась, я надулась, как рыба фуга.

— Это сейчас не имеет никакого значения! Я начну смущаться, у меня язык будет заплетаться, в итоге ничего дельного не скажу. Подожди. Мне надо собраться с мыслями. — Я перевела дыхание и заметила, что руки у меня дрожат. Дожили. Сейчас подключатся колени, и крыша поедет. Я повернула зеркало к себе, достала из сумки помаду вишнёвого оттенка, подправила макияж. От снега у меня немного потекла тушь, но я не расстроилась, смахнув их протянутой Алисой салфеткой. Пойду без шапки. И без того пучок разлохматился.

— Удачи тебе. И смотри под ноги! Там скользко. — Алиса помахала мне, и я вышла из машины.

Ох, зимушка-зима, когда же ты закончишься! Стараясь идти осторожно, я перешагивала через лёд на снег, но не прошло и минуты, как я оказалась лежащей на земле. Как больно я ушибла поясницу! Да будь ты проклят, Вержбицкий! Я чуть не взревела от ярости. Алиска заливалась хохотом, который я хоть и не слышала, но представить себе могла.

Спасибо, что голову не разбила. Кое-как поднявшись, я снова не смогла удержать равновесие и шлёпнулась на то же место. Что у них тут происходит? Почему никто не додумался посыпать дорожку песком? Как глупо я выгляжу. Сто процентов, какой-нибудь студентик наблюдает за мной из окна. А если это Вержбицкий? Да пропади ты пропадом. Я опять еле встала, пошатнулась, но не упала. Разъярённая и мокрая, с ушибленной поясницей и бедром, я хромала ко входу в здание юридического факультета. Он подумает, что я нетранспортабельна. Я ему покажу, какая я нетранспортабельная! Лично его спущу с лестницы, если он посмеет мне отказать.

Впрочем, смелость моя испарилась, когда я поднялась на нужный этаж с расписанием. Досконально я его хоть и знала, но номер аудитории вылетел из головы. Это всё падение моё меня выбило из колеи. Пара всё ещё шла, а я не переставала злиться. Это какое-то проклятие. А ведь всё началось с Лерочки! Я была права — она ведьма, не иначе. Плюнула мне в сок, отравила, дьяволица. И сейчас я прохожу через все круги ада. Давно было пора облить её святой водой, она бы низвергнулась обратно в Тартар, и никаких бы проблем не было.

Мимо меня прошёл статный мужчина в очках, седовласый, высокий. Я мысленно сравнила его с Вержбицким. Нет, мой мучитель был заметно выше, ростом под два метра, широкоплечий. Иногда он не брился и становился забавным мишкой до момента, пока не начинал меня бесить.

— Извините! — Подала я голос, слегка прочистив горло кашлем. — Не могли бы Вы подсказать, где я могу найти Андрея Михайловича?

Мужчина покосился на меня с недоверием. Понятно, что видел в первый раз. Не переживайте, я тут надолго не задержусь.

— А Вы из какой группы, простите? — Он одарил меня изучающим взглядом. Какая ему разница? По мне не видно, что я студентка? Но грубить никому я не планировала. Это было за пределами моего воспитания.

— О, я из института лингвистики. У нас Андрей Михайлович ведёт историю. Я тут хотела с ним обсудить… — Начала объяснять я, но меня перебили.

— Скажу Вам по секрету, он не любит, когда его беспокоят вне занятий.

Ах, ну конечно! У меня чуть глаз не задёргался. Неприкосновенный, недосягаемый. Как я могла забыть? Сохраняя улыбку на лице, я чётко решила не сворачивать с намеченного пути. Прячься в своей крепости, Вержбицкий, я всё равно спалю её дотла.

— Да, мне об этом известно. Но дело в том, что мы вместе с Андреем Михайловичем работаем над кое-каким исследованием. Я пришла к нему с наработками, мы договорились встретиться здесь, но я, к сожалению, забыла номер кабинета. — Я плохо понимала, для чего отчитываюсь перед ним. Но уши горели неистово. Я тряхнула головой, чтобы пряди закрыли их.

— Ищите его в 208-й аудитории, это прямо по коридору и налево. Но дождитесь окончания пары. — Преподаватель кивнул мне, ещё разок оглядев меня с ног до головы. Вероятно, запоминал, как я выгляжу, чтобы потом составить фоторобот — можно подумать, что я похожа на воровку. Или он тоже считал, что я могу убить Вержбицкого на полном серьёзе? Определённо нужно что-то менять в жизни. Затем он просто ушёл, оставляя меня в лабиринте коридоров. Я решила оглядеться. Всё равно скучно. До конца пары оставалось около получаса.

Я начала прямо с холла, где стояла. Помимо стенда с расписанием стоял отдельный стенд с огромным количеством фотографий и каких-то объявлений. Моё внимание привлёк плакат, рассказывающий о скорой поездке в Санкт-Петербург. Их декан постарался, объявил обо всём заранее. Но, стоило поблагодарить Настасью Алексеевну, переводчиков вообще не хотели брать. Что-то в этом было. Всё-таки мы и так часто путешествовали.

Я была в Питере, и не раз, мы ездили с родителями туда на экскурсию, любовь к истории мне привил отец. Необычно слышать от профессора теологии про Александра III и Петра I, Ленина и Сталина, но поговорить с ним я любила, невзирая на нашу какую-то взаимную неприязнь. Увы, в поступлении на истфак он меня не поддержал, аргументировав это тем, что необходима стабильность, возможность карьерного роста и завидная прибыль. Перечить ему было невозможно. Мы поссорились ещё и из-за того, что он звал меня к себе в Москву, а я выбрала скромную провинцию, не посчитавшись с мнением родителей.

Мои родители жили в столице не всегда. Они переехали туда, когда папе предложили место на кафедре МГУ. Это случилось, когда мне было двенадцать. Ехать в Москву я не захотела — я бы ни за что не бросила своих школьных друзей. Но в городке, где я осталась с бабушкой, не было университета вообще, поэтому пришлось перебираться в соседний и жить в общежитии.

Шмыгнув носом, я убрала локон за ухо и принялась рассматривать фотографии. Их, как я подумала, повесили тут недавно, специально для первокурсников и оставили. На них были запечатлены различные моменты из студенческой жизни. Вот ребята в суде, впервые пробуют себя в роли адвокатов, вот они на практике в архиве городской администрации, а тут что-то про юридическую клинику. Каждая фотография была подписана и выполнена качественно. Я перешла к стороне, которая была отмечена как «Наши дорогие менторы», и прыснула смехом. Все портреты были развешены строго по алфавиту, так что, дойдя до буквы «В», я ничуть не удивилась. Ходили слухи, что юристов хотят объединить с историками, и сейчас я нашла подтверждение того, что они были абсолютно не беспочвенны.

Я достала из сумки телефон, чтобы сфотографировать стенд и отправить Алисе. Пусть полюбуется. Вержбицкий здесь невероятно красив — гладко выбрит, хорошо причёсан (готовился, ох, кокетка моя), но не улыбался. Всё такой же могущественный, властный. Отойдя чуть подальше, я попробовала его сфотографировать, но камера отчего-то перестала фокусироваться.

— Нет, ты издеваешься… — Прорычала я негромко. — Вампир, что ли? Ну, тогда понятно, почему ты с Лерочкой спелся. Ведьмам только упыри и нужны… — Гудела я, словно шмель, пока не ощутила, что в холле я не одна.

Кто-то кашлянул позади меня. Прикусив язык, я медленно развернулась и увидела Вержбицкого, внимательно осматривавшего меня. Он выглядел мрачнее тучи. Усталость отобразилась на его лице, воротник рубашки был вздёрнут. Я испугалась.

— Вы не переживайте, я на Вашу кровь покушаться не собираюсь. — Его голос звучал подобно стали. Резал, а не говорил. Мне стало внезапно так стыдно, что я захотела провалиться под землю. Надо же было такое ляпнуть при нём. Ну, Соболева, ты попала.

— Вы о чём? — Я прикинулась дурочкой и заулыбалась. Все же мужчины ведутся на девичью простоту? По крайней мере, я очень на это надеялась…

— Я всё слышал, Соболева. Вы тут по какому вопросу? Охотитесь на сверхъестественных существ? — Мне показалось, что я на допросе у самого дотошного следователя КГБ, и приготовилась к худшему. Видимо, с лестницы его буду спускать не я. Я вообще с неё полечу первая.

— Я? — Я становилась мямлей. Всё, процесс запущен, его не остановить. Если появятся заикания, то всё, я проиграла эту битву, даже в неё не вступив. — Нет. Я к Вам. Насчёт поездки…

— Да, конечно, поездка, в которую я Вас не пускаю, точно. — Он сделал вид, будто эта ситуация совершенно вылетела у него из головы, хлопнул слегка себя по лбу в подтверждение. — Так и что же? Я должен повторить свои слова, потому что Вам нравится, когда Вам отказывают?

Я опять злилась. Он нажал в больное место, залез в рану, принялся её с удовольствием ковырять ножом. Папа воспротивился моему поступлению на истфак. Максим мне тоже отказал, несмотря на то, что знал, что мне нравился. Вержбицкий поступил со мной точно так же, не имея понятия, что я теряю от него голову. Я смотрела в его большие серые глаза и всячески пыталась вытащить себя из отчаяния. Манипулятор. Безумный кукловод!

— Слушайте, я не собираюсь Вас умолять, я лишь убедилась в том, что Вы бесчувственный человек, не знающий, что такое эмпатия. Вы разрушили мою жизнь своим отказом, желая показаться гением. Думаете, мы в это не верим? Поэтому Вам важно самоутверждаться за счёт других людей? Конечно! Вы преподаватель, мы — простые студенты, от Вашей оценки зависит наше будущее, но, по моему скромному мнению, Вы так компенсируете недостаток любви. У Вас вместо сердца каменная глыба! — Я не хотела перед ним плакать. Вержбицкий слушал меня с серьёзным выражением лица, затем зааплодировал, медленно, надменно. Ни о какой улыбке речи быть не могло — я сдерживала слёзы.

— Я думаю, нам и вправду следует обсудить некоторые нюансы. Но не здесь. У Вас есть планы на этот вечер? — Он сложил руки за спиной и посмотрел на меня как-то мягко, словно жалея.

Хочешь пригласить меня на свидание? Загладить вину? Не рассчитывай на мою снисходительность. Я сейчас позвоню Алиске, и она тебя переедет.

— Нет. — Кратко ответила я, пока моё сердце бешено колотилось в груди. Как далеко я способна зайти в борьбе за справедливость? Что ещё я могу ему наговорить обидного?

— Отлично. Я отвёл пять пар, ничего так и не съев. Ещё и дополнительные… Выпьем кофе?

— От кофе у меня болит голова.

— А у меня она болит от Вас. Не капризничайте. Я не стану считать это нарушением субординации. Просто будучи голодным, я становлюсь невыносимым и не могу анализировать всё, о чём Вы говорите. Ваши слова превращаются в белый шум. — Я рассеянно кивнула. Ладно. Это ведь то, о чём я мечтала. Мы будем вместе пить кофе! Это настоящее свидание!

Спускаясь к гардеробу, я хромала. Вержбицкий заметил это и изогнул бровь. Нервно сглотнув, я написала Алисе, что моя встреча с ним затягивается, и попросила её уезжать. Она прислала в ответ несколько предложений о том, чтобы я берегла себя и не доверяла Вержбицкому. Но когда он подал мне руку, чтобы помочь мне спуститься с последнего порожка, я забыла всё, что мне писала заботливая подружка.

— Что с ногой?

— Поскользнулась на льду. — Скромно пояснила я, надевая пуховик. Зима, ты мне порядком надоела. Сколько раз я должна то снимать его, то надевать?

— Можете взять меня пока под руку. Мы поедем на машине.

Я, остерегаясь всего, что только мог надумать мой воспалённый гневом и влюблённостью разум, воздержалась от принятия данного предложения. Как-нибудь в следующий раз. Сначала отвези меня в Питер, Андрюша Михайлович, а потом я тебя буду брать под руку.

[1]Лорд Байрон (Lord Byron). Дон Жуан (1823) // Собрание сочинений в четырёх томах. Том 1. — Пер. с англ. Т. Гнедич. — М., 1981.

[2]Кристина Джорджина Россетти (англ. Christina Georgina Rossetti; 1830 — 1894) — английская поэтесса, сестра живописца и поэта Данте Габриэля Россетти.

[3]Игорь Старый (Игорь Рюрикович) — киевский князь из династии Рюриковичей, правил по летописи с 912 по 945 годы. Согласно летописной традиции, сын Рюрика, муж княгини Ольги и отец Святослава Игоревича. Игорь Старый, как и многие правители и воины его времени, боялся греческого огня из-за уникальных и разрушительных свойств этого оружия. Греческий огонь — это горючая смесь, которую невозможно было потушить водой, и он мог гореть даже на воде, что делало его невероятно эффективным в морских сражениях.

[4]Карл Генрих Маркс (1818 — 1883) — немецкий философ, социолог, экономист, писатель, поэт, политический журналист, общественный деятель, историк. Наиболее известные труды: «Манифест Коммунистической партии» (1848 год в соавторстве с Фридрихом Энгельсом) и «Капитал. Критика политической экономии» (1867—1883).

- III -

Неоднократно я представляла наше первое свидание. Но думала, что это случится не так скоро и не в кафе. В моих фантазиях Вержбицкий привёл меня в театр. Во время лекций он говорил, что любит спектакли, поэтому я обрадовалась, потому что я тоже к ним тяготела. Больше всего мне нравилась чеховская «Чайка» про Нину Заречную. Её история была настолько трагична, что я просто не могла не задохнуться от прилива чувств. Она была для меня сильной личностью, прошедшей через разочарование и потерю. Её любовь к Тригорину казалась мне кристально чистой. Честной. Живой. Его же к ней — ничто.

Но я сомневалась в том, что Андрей Михайлович понимал все эти сентиментальности. Ему приходились по вкусу комедии и трагикомедии, а ещё детективные истории. Об этом он иногда рассказывал на парах. Я была всего лишь молодой женщиной, в ноябре мне исполнилось двадцать, и об истинной любви я могла судить по книгам и театральным постановкам.

Когда я влюбилась, меня растоптали, поэтому я погрузилась в то, что мне было всегда интересно, то есть в историю, в её загадки и тайны. Я была одной из немногих, кому нравились пары Вержбицкого, кто слушал его внимательно, ловя каждое слово и записывая их в тетрадь, даже когда он говорил, что делать это необязательно. Я много читала, смотрела документальные фильмы, собирала информацию по крупинкам. Вскоре моё увлечение проникло и в мой гардероб — сначала мама подарила мне красивое небесно-голубое платье с корсетом, потом как-то сами по себе к нему купились кружевные перчатки. Зонтик мне отдала бабушка, которой очень понравилась моя затея стать тургеневской барышней.

Папа тоже оценил. Он купил мне ещё одно подобное платье, только алого цвета (пусть такие подарки я считала жалкой подачкой, мне всё равно было приятно). На стипендию я приобретала себе блузки и жабо к ним, откладывала на туфельки. Кто-то посмеивался, называя меня старомодной, но таких было мало. Остальные делали мне комплименты. Я не хотела быть не такой, как все, для меня данные мысли вообще были чем-то вроде клише. Я лишь мечтала вернуться в прошлое, словно там мне было самое место.

Из покупок был запланирован веер с белыми пёрышками и бусы из жемчуга. Я рассчитывала купить всё это уже после нового года, потому что в его канун всегда появлялись огромные траты на подарки. И если бы меня взяли в Питер, я бы смогла что-то привезти оттуда. Отметить там самый прелестный праздник из всех было для меня сказкой. Надеждой на то, что волшебство существует. Я верила в Бога, верила в законы Вселенной, но грешила тем, что много внимания уделяла гаданиям и различным символам. И когда что-то случалось хорошее, то, что я загадывала, я вздыхала полной грудью и говорила Всевышнему спасибо. Это означало, что я могу жить. Мне разрешают. Мне помогают.

Может быть, и то, что этим вечером я проводила время с Андреем Михайловичем, тоже было великим даром Судьбы. Я ведь так мечтала об этом, так искренне просила, может, я наконец оказалась услышана?.. Вержбицкий не говорил со мной, ни о чём не спрашивал, и я, чтобы не злить его ещё больше, тоже сохраняла тишину. Пусть остынет. Со спокойным человеком как-то безопаснее. Не сказать, что я была уверена в том, что он ничего плохого мне не сделает, но было в нём что-то такое, что держало меня в равновесии. Он мой преподаватель, меня как минимум защищал университет. Однако, я прекрасно понимала, что то, что мы сейчас вдвоём в тёмное время суток, не особо прилично выглядело со стороны. Если бы нас кто-то увидел, то непременно решил, что я гадким способом пришла вымаливать у него пятёрку. Меня затошнило от подобных мыслей. Да, он мне нравился, но я не могла пойти на такое. Это было за гранью моих моральных принципов. Это было неправильно.

Он помог мне сесть в автомобиль. Я не особо разбиралась в марках, в этом понимала Алиска, но напрямую спросить я как-то стеснялась. Вдруг он бы решил, что я так задумала вычислить, сколько он зарабатывал. Стоило мне сообразить, как любопытство окутало меня, развязывая язык, который я через мгновение прикусила. Ну нет. Я не испорчу этот вечер своими глупыми расспросами. Видно же, что автомобиль дорогой, чистый. Этого хватает. Да и не моё это дело. Интересно, что мешает ему взять меня с собой?

— Странно, что Вы замолчали. Так сильно болит нога? Я могу отвезти Вас в травмпункт. Или хотя бы в аптеку. — Он как-то чересчур заботливо это произнёс. Не думала, что он так умеет. Обычно ему плевать на проблемы окружающих. Он постоянно спешит после пар скорее домой. Предположения о том, что он живёт с мамой, как будто бы подтверждались. Бежит к ней, мамин помощник. Я нечаянно улыбнулась, пошутив у себя в голове.

— Нет, я просто… Всё нормально. Вы выглядели таким… мм… — Я подбирала синоним к слову «раздражённый», но ничего на ум не шло. — Таким уставшим. Я подумала, что с моей стороны будет неуважительно забивать Вам голову своей болтовнёй.

— Вы меня удивляете. Если у Вас сотрясение мозга после падения, то знайте, оно Вам пошло на пользу. — Мужчина усмехнулся и пристегнул меня. — Это на всякий случай, если решите ещё раз упасть.

Откуда столько заботы? Откуда такое тепло? Да я буквально только что назвала его упырём! Нет, бред какой-то. Я была права, когда сказала, что он псих. Впрочем, такое вполне может быть. У них отмечается быстрая смена настроения, так что надо быть готовой к тому, чтобы ударить его сумкой по затылку. Я потарабанила по сидению, почесала от неловкости правое ухо, поправила зачем-то серёжку. Шапку-то я оставила у Алисы в машине. Здорово. Ну, ладно, отвалятся мои уши, и тогда я смогу врать столько, сколько в меня влезет. Мне не приходило в голову, что могло заставить его так себя вести.

— Простите, пожалуйста, про какие нюансы Вы говорили? Есть же какая-то иная причина, по которой мне нельзя ехать. Да, это не для всех, да, с одной стороны, я поступаю нечестно, так как я уже там была, но с другой… Я так же претендую на это место, и мы оба знаем, что я заслужила.

— Дело в том… — Вержбицкий не очень хотел поднимать эту тему. Он будто боролся с самим с собой, чтобы заставить себя говорить. — Дело в том, что по университету поползли слухи, что я якобы выделяю Вас на фоне остальной массы учащихся, что якобы у меня к Вам особое отношение, будто Вы моя любимица. Я не из тех преподавателей, которые такими вещами занимается.

— Такими – это какими? — Я удивлённо вскинула бровями. Что за слухи? Кто их распространяет? Неужели всем было видно, что я каждую пару на него слюни пускала? Теперь я была зла уже на саму себя. Дура. Как обычно всё испортила.

— Немного нелестно мне говорить с Вами о таком, всё-таки Вы моложе, более того, Вы моя студентка, и вся эта пошлая история должна быть вдали от Вас. То, что я посадил Вас в свою машину, конечно, тоже не есть нечто доброе и безвинное, но то, что про нас с Вами сочиняют, ещё хуже.

— А… — Я притворилась, что меня это не задело, словно он говорил про другую девушку, не про меня, но теперь всё наконец становилось на свои места. Не было никакого презрения по отношению ко мне. Он лишь сохранял мою честь и свою карьеру.

Это не могло не радовать. Камень сошёл с души. Гора рухнула с плеч. Но наличие слухов меня напрягало. Мне было необходимо узнать, кто до этого мог додуматься. На Алису я не могла подумать. Она проверена временем. Ей нет смысла портить мне жизнь. Лерочка не была в курсе происходящего, но вычёркивать её из списка подозреваемых мне не хватало уверенности. Помечаю её карандашиком.

— Поэтому, если это Вас обидело, то прошу прощения. Я не хотел. Мне не было нужды Вас оскорбить. Я хотел защитить нас.

Нас.

— Нет-нет, всё в порядке. Спасибо, что объяснили… — Вержбицкий вёл машину плавно, а я всё заглядывалась на его руки. Пальцы были тонкими, ладони — широкими. Я хотела бы потрогать их, но ничто не могло мне этого позволить. — Значит, у меня совсем нет шансов Вас переубедить?

— Вам так необходимо поехать? Вы же были во всех этих музеях. Поверьте, там ничего не изменилось. — Он остановился на светофоре, и я отвернулась к окну, пытаясь совладать с собственным существом. Пора признаться ему в том, что я тайком купила доступ к сайту, на котором Андрей Михайлович публиковал свои статьи.

— Есть кое-что, чем бы я хотела поделиться, но только при условии, что этот разговор останется строго между нами… — Начала я не спеша. Ну, тут я лукавила, не без этого, отныне вообще разговоры с ним должны были оставаться втайне. Вержбицкий, подумав, кивнул. Мы ехали около десяти минут, вероятно, ему нужно было попасть в определённое кафе, а не в какую-нибудь забегаловку. Гурман. — Несколько недель назад Вы сказали как-то невзначай, что занимаетесь исследованиями некоторых необъяснимых событий, проверяете истинность легенд, ищете суть… Я… Не подумайте, что я с приветом и как-то зациклена на Вас, но я искала некоторую информацию о Вас в интернете, и мне попался один сайт, на котором Вы публиковали свои работы… Он платный, и я не пожадничала, оплатив подписку… Меня заинтересовала Ваша статья про Василия Васильева, то есть монаха Авеля и шкатулку Павла I с предсказанием… И я хочу поехать, потому что считаю, что это поможет мне приблизиться к разгадке.

— Почему Вы так уверены, что Вам это под силу? У именитых учёных ничего не получалось годами, а то и веками, и тут появились Вы. С чего бы вдруг такая вера в себя? — Вержбицкий не выглядел обескураженным. Он будто ожидал, что я ему в этом признаюсь. Неужели я настолько читаемая?

— Сложно сказать. Я просто это чувствую. Да, звучит неубедительно, но Вам ли не знать, как тяга к знаниям окрыляет? Сам факт того, что я окажусь на месте, где всё это происходило, вдохновляет меня. Я хочу разобраться в этом, хочу найти шкатулку с предсказанием. — Мои щёки становились пунцовыми. Так стыдно мне никогда не было.

— Докажите мне, что не лжёте, и тогда я разрешу Вам ехать. Прочитать эту статью мог кто угодно, да и она на сегодняшний день лидирует по количеству просмотров. Вы молодец, Вам бы пойти на журналиста учиться. У Вас превосходно получается и говорить, и убеждать, и искать информацию в правильных источниках. — В эту минуту он язвил.

Мы остановились рядом с парком чуть дальше центра города. Светиться он не хотел, ясно, похвально. Андрей Михайлович помог мне выйти, и мы пошли вдоль аллеи. Дорогу я не знала, да и ему переставала доверять. Он же мне не верил, почему это должна была делать я?..

— Сначала скажите, почему Вы выставили меня какой-то оторвой при декане. Это повлияло на мою репутацию. Мы же оба знаем, что я прилежная студентка, я никогда не прогуливала Ваши пары, всегда всё выполняла в лучшем виде, да я Ваш предмет люблю больше, чем все профильные вместе взятые. А Вы... Как Вы жестоки.

— Я не могу Вам сказать всего, потому что считаю это ненужным. Я повёл себя именно так, как посчитал правильным. Мне было необходимо доказать всем, что между нами ничего нет и быть не может. Я озвучил условия, соблюдая которые Вы можете поехать с нами в Петербург. Если Вас что-то не устраивает... — Как он разозлился, мамочки. Я впервые видела его таким. Он порой проявлял пассивную агрессию, но это было как-то неприметно, потому что появлялось в виде шуток. Я быстро сориентировалась и решила исправить ситуацию.

— Устраивает! Хорошо, смотрите. Я прочитала Вашу статью про этого монаха Авеля и провела сравнительный анализ его личности с Григорием Распутиным. Мне удалось выяснить, что они похожи... То есть, их жизни. Ну, смотрите, оба были окружены ореолом мистичности, могли предсказывать, занимались исцелением людей, находились рядом с императорами… Это как будто один и тот же человек, только живший в разных веках… — Я полагалась на то, что эта тема его порадует. Всё-таки, он разбирался в ней лучше меня, и мои размышления могли бы показаться ему вполне заслуживающими похвалы. Не всякий о таком задумывается. Но Вержбицкий вдруг рассмеялся.

— Вы верите в вечную жизнь? В призраков? В путешествие во времени? — Он не рассчитывал на то, что обидит меня. Просто не мог ожидать, что я выпалю такое.

Мы зашли в кофейню, перед которой стояла ёлочка и светилась огоньками. Внутри было тепло, вкусно пахло свежей выпечкой. У меня проснулся голод. Мы сели за столик в углу, между шкафом с книгами и витриной с пирожными.

— Я бы не хотела в это верить, но логично, что Вам нечего предложить мне взамен. Это очень нетипично, я согласна, подруга вообще считает меня умалишённой, но, если и Вы будете обо мне такого же мнения, я застрелюсь.

— О, у Вас есть оружие. Пришли с ним на случай, если придётся мне угрожать?

Да что это такое? Почему все вокруг считают, что я на это способна? Он взял меню, предложенное миленькой официанткой, раскрыл его и стал просматривать десерты. Я глядела на него так, будто он Герасим, а я его Муму. В общем, не нравилась мне его реакция, я ожидала, что он хотя бы скажет что-нибудь приятное, что-то вроде: «О, Соболева, Вы умница, Вы читали мои статьи, как здорово, благодарю за это!». Но Вержбицкий был не из тех, кто умел говорить спасибо. Я подложила под голову кулачок и по привычке нахмурилась. Что я могла сказать теперь, чтобы оправдать себя?

— Почему Вы сами решили написать статью про Авеля? — Я проигнорировала его вопрос, который и так в моём ответе не нуждался. Его мнение обо мне сформировалось, и я никак не могла на это повлиять.

— Мне, пожалуйста, мандариновый чизкейк, слойку со сгущёнкой и капучино. — Озвучил он заказ, и официантка быстренько записала это в блокнотик. — Вы что-то будете, Кристина?

Я его не услышала. Никак не отреагировала на то, что он произнёс моё имя. Я была занята тем, что внимательно смотрела в окно. К кофейне приближались мои одногруппницы, Ира и Варя. Как они тут оказались? Если меня заметят, то мне крышка! И Вержбицкому крышка! Такого просто не могло случиться.

Я выхватила из рук преподавателя меню и прикрыла им лицо. Девочки, к несчастью, вошли, смеясь, в кофейню и заняли столик прямо перед нами. Как будто сесть было больше негде! Я выглянула из-за меню так, чтоб было видно только мой лоб и глаза, и нырнула обратно.

— Я буду… Буду я… — Мой взгляд прыгал то на одногруппниц, то на строчки и картинки в меню. — Я буду апельсиново-абрикосовое желе, бельгийские вафли, булочку с грушевым вареньем, булочку с шоколадом… Ещё сэндвичи… Сэндвичи? Да, пожалуй, сэндвичи тоже можно.

Вержбицкий пытался не рассмеяться, тщательно закрывая рот руками и делая вид, что очень внимательно меня слушает. Он понял, по какой причине я так себя веду, и не вмешивался. Я не собиралась вылезать из своего укрытия, поэтому называла всё, что там было написано. Я не представляла себе, откуда я возьму деньги, чтобы всё это оплатить, насчёт запасного желудка тоже были вопросы. Я столько ни за что бы не съела. Когда официантка перевернула третий лист, я остановилась и показалась из-за меню. Варя что-то сказала Ире, затем встала, прошла мимо нас, поздоровавшись с Вержбицким, взяла с полки какую-то книжку и вернулась к подружке. Мне едва не сделалось дурно.

— Это всё? — Официантка старалась не подавать виду, что шокирована настолько внушительным заказом, я, если честно, была в ужасе не меньше неё.

— Кристина, Вы уверены, что всё это съедите? — Мужчина не успел до конца озвучить всё, что хотел сказать, потому что я больно пнула его ногой по щиколотке. Он отодвинулся от стола, чтобы я ненароком не ударила его снова.

— Кхм. Нет. Простите. Извините. Давайте уберём всё, кроме желе. И стакан воды можно, пожалуйста? — Прослеживалось отсутствие логики. Если он так боялся слухов, зачем назвал меня по имени? Разве это не может нас скомпрометировать?

— Оставьте ей блинчики с вишнёвым джемом и молочный коктейль. Одним желе не наешься. — Вержбицкий любезно улыбнулся официантке, как бы извиняясь вместо меня за моё поведение и, когда она ушла, протянул мне книгу, забрав из рук меню. — Слух пустили не студентки. Это сделали преподаватели. И по моей вине, каюсь. Прямо сейчас мы не можем уйти. Во-первых, я слишком голоден. Во-вторых, те девчонки меня заметили и будут стараться рассмотреть и тебя.

Какой кошмар. И как я собиралась с ним встречаться? Это же невероятно.

— Слушайте, я прощу Вам то, что Вы загнали меня в ловушку, если возьмёте наконец в Питер. Это не смешно, это действует мне на нервы. Пожалуйста, хватит играть. Мне надоело ходить за Вами хвостом. — Мне пришлось уставиться в книгу, также прикрывая ею лицо. Это был сборник стихотворений Михаила Лермонтова. Его поэзия не была предметом моего восторга, Андрею Михайловичу он, по-видимому, тоже не сильно нравился.

— Ладно, то, что происходит, тоже моя вина, но давайте так: я не знал, что всё случится таким образом. Подвиньтесь ближе.

— Ближе?! — Я чуть не запустила в него этот тяжёленький томик. Да. Давай, нам же мало того, что нас обсуждает преподавательский состав. Это дойдёт до студентов, а те меня съедят заживо. Особенно Лерочка! — Нет уж, сохраняем дистанцию. Я не буду ни говорить с Вами, ни есть, пока они не уйдут.

— В таком случае, мне повезло, что я сижу к ним спиной. Я поем, с Вашего позволения. И если Вас это успокоит, я разрешу Вам поехать с нами, но при условии, что Вы будете такой же строптивой, как и сейчас. То есть, давайте продолжим держаться друг от друга подальше. И пусть данный деловой ужин, пусть ужином это назвать сложно, станет моим извинением за причинённые неудобства. — Вержбицкий улыбнулся мне, но в его глазах скрывался холод. Он будто заставлял себя говорить всё это, будто наружу просились совершенно другие слова, но я могла получить только это.

Мы сидели в тишине следующие пятнадцать минут. Над витриной висели часы в виде домика, и я следила за тем, как на них движутся стрелки. Было почти семь вечера. Как бы мне того ни хотелось, от безделья я принялась читать Лермонтова, молясь, чтобы одногруппницы поскорее ушли. Нам принесли наш заказ, но Вержбицкий к нему не притронулся, невзирая на то, что он предупредил меня, что никого ждать не станет. Мне было приятно. Он не стал есть, пока я мучилась от голода. Он страдал вместе со мной.

— Под перезвон колоколов забьётся колоколом сердце. И от судьбы своей не деться — от рождества волшебных слов. — Прочитала я шёпотом строчки из «Сегодня будет Рождество».

Наконец-то девочки засуетились, оделись и вышли. Я с облегчением выдохнула и оставила в покое Лермонтова. Вержбицкий внимательно смотрел на меня, как на диковинку в музее, изучал. И всё ещё не ел. Я осознала, что он продолжает меня ждать, и быстренько затолкала себе в рот кусочек блинчика, щедро обмакнув его в джеме. Наверное, в этот момент у меня заработали все рецепторы разом.

— Ну, слава Богу, никто не умер. — Мужчина наколол на вилку немного чизкейка. — Приятного аппетита, Кристина.

— Спасибо! И Вам… — Ответила я ему после того, как тщательно прожевала блин и проглотила его. — Я не ожидала их тут увидеть… Но, если Вы говорите, что дело в преподавателях… Честно, я растеряна. Я хотела бы знать, почему они так про нас думают. И почему Вы изучали Авеля. Этот вопрос я задала раньше, но Вы так и ответили.

— Если я начну Вас погружать в этот серпентарий, Вы окончательно разочаруетесь в людях, а я не хочу, чтобы это произошло с моей подачи. Скажем так, я говорил со своим другом о Вас, о Ваших успехах, и этот разговор подслушали, всё переврали, перекрутили. И теперь появилось мнение, что у нас с Вами что-то наподобие романа. Не думайте, что я стану подтверждать эти слухи, давать пищу для размышления, но раз Вы всё знаете, отвечайте каждому, кто будет Вас о таком спрашивать, с высоко поднятой головой: «Вы ведёте себя некорректно. Это неприлично и нецелесообразно со мной такое обсуждать». Вот и всё, проблема будет решена в кратчайшие сроки, если мы не будем больше нигде пересекаться. — Вержбицкий доел чизкейк, отхлебнул капучино и продолжил. — Что касается Авеля, то тут всё довольно прозрачно. Вы же заметили, я уверен, на какие темы я писал статьи. Всё самое неизведанное, мистическое, не имеющее ответов на поставленные вопросы. В этом есть свой шарм, который, как Вы выразились, вдохновляет. Я не фанатик, поэтому не грежу поисками той самой шкатулки. Знаю о ней тоже не так много, как хотелось бы, но дневники Николая II только подтверждают её существование. Он открыл её, это факт. И факт ещё то, что часть записей он оставил непрочитанными. Но это Вам известно, если Вы правда читали то, что я написал.

— Да, Авель предсказал смерть Екатерине II, Павлу I, это я помню, он знал о войне с Наполеоном, о Первой мировой... О том, что империя падёт. Как Вы думаете, что он имел ввиду под «теми, кто времени не ведает»? — Я сделала маленький глоток коктейля, и прохладная сладость растеклась по горлу; зацепилась за то, что он обсуждал мои заслуги с другом, но задавать дополнительный вопрос не стала. Это я сделаю позже. — Может, он так говорил о детях Николая? Сомневаюсь, что они задумывались в своём возрасте о значении времени.

— У меня были похожие мысли. Но... Не думаю, что всё настолько просто. Авель был загадочной личностью, я соглашусь с Вами в том, что он похож на Распутина, но всё-таки это два разных человека. Я не верю в то, что он мог прожить столько лет. Да и здесь имеет место быть вторая личность Авеля — отец Дадамий. Он писал письма от себя и от его лица. Так что... Распутин тут не вписывается. Кстати, у Николая I были свои счёты с Авелем, он терпеть его не мог и навсегда заключил его в Спасо-Евфимиевский монастырь. Словом, я поступил бы точно так же.

— Я не сомневалась. — Призналась я, отставляя пустую тарелку. — Вы с ним чем-то похожи. Не скажу, что вижу сходство во внешности, но... Мне кажется, Вы могли быть им в прошлой жизни.

— Да ладно, Вы всё-таки продолжаете в это верить? Что ж, смеяться над этим — грубо с моей стороны. Я не буду этого делать. Но мне льстит то, что Вы сейчас сказали, Кристина, Вы и сами будто сбежали из прошлого. Я наблюдаю за Вами, и эти Ваши наряды... И манеры... Нет, Вы вряд ли были бы кисейной барышней, но балы бы любили и любили бы так же интриги. У Вас обострённое чувство справедливости. А вдруг Вы были женой декабриста? Или одной из тех, кто строил баррикады? Мадемуазель, да Вы почти террористка. — Вержбицкий облизнул нижнюю губу, и я позволила себе улыбнуться. Нет, он не флиртовал со мной, но воспринимал как приятельницу. Только теперь я в полной мере осознала, что сижу с ним в кофейне и говорю об истории.

У нас свидание, а не деловой ужин.

— Я против насилия. Так и знайте. — Я наслаждалась этим вечером, прикусив мизинчик. Временами я бывала неуклюжей, но это было со мной от того, что я не хотела жить в этом мире, в этом веке, и всё моё естество боролось против обстоятельств, в которых я была вынуждена находиться.

— И по какую сторону баррикад Вы бы оказались 14 декабря 1825 года[1]?

— Это провокация.

— Да. Тогда это тоже называлось провокацией. Так что же? Вы за самодержавие или против? За императора или за восставших офицеров? Только не увиливайте, прошу Вас, так неинтересно. — Вержбицкий ощущал азарт, и я зачем-то ему поддавалась. Я примерно представляла, на какие слова он мог отреагировать тем или иным образом. Он был непредсказуемым, но не настолько, чтобы я продолжала теряться.

— Я против убийств.

— Но если убийство совершено во благо Отечества? Ради спасения?

— Само понятие убийства не может сосуществовать с моим человеколюбием. Я не пацифист, я не говорю о мире во всём мире, потому что понимаю, что это утопия. Но я не могу поддерживать кровопролитие ни с одной, ни с другой стороны. Декабристы боролись за отмену крепостного права, за свободу. Это не какие-то слова, брошенные на ветер, это был их главный мотив, цель, которую было важно достичь. Задача же императора в этом всём — сохранить стабильность, предотвратить революцию, спасти страну от гражданской войны. От убийств. Ведь так? — Коктейль кончился и я, жестикулируя, автоматически переставила его на противоположный край стола. — Поэтому он пожертвовал пятью людьми ради спасения других.

— Вот мы и пришли к оправданию убийства. — Спорить с Вержбицким было бесполезно, да я и не собиралась. Не существовало такого ответа, который бы его удовлетворил.

— И всё-таки, я бы предпочла попробовать остановить их.

— Кого? — Андрей Михайлович внезапно посерьёзнел.

— Декабристов. У них ничего не получилось, потому что их не поддерживали крестьяне, те, за кого они сражались. У них была слабая организация, что лишило их впоследствии всякой мотивации продолжать это дело. Да, женщину бы слушать не стали, но в этом и прелесть нашей натуры. От нас не ожидают подлости. Я бы первой обо всём донесла Николаю Павловичу, потом доложила бы Рылееву, что императору всё известно, не сказав, конечно, кто информатор. Среди обществ поднялся бы шум, они бы перекладывали ответственность друг на друга и в итоге сами бы себя и поглотили. Вам известно, что такое «крысиный король»? — я не дала ему вставить и слова и продолжила рассуждать. — Это такой феномен, когда крысы при ссоре спутываются хвостами, а потом умирают, потому что не могут согласовать свои движения, перемещаться и питаться, поэтому они быстро гибнут.

Вержбицкий молча выслушал меня, скрестив руки на груди, потом немного откатился на стуле и приглушённо выдал:

— Вы ненормальная.

— О, благодарю. — Фыркнула я, находя свои размышления очень даже грамотными. Папа бы похвалил меня.

— Боюсь спросить, а почему Николай Павлович стал бы Вас слушать?

— Ну... — Я взяла стакан и начала собирать на трубочку остатки пены. — Я была бы его любовницей. Фрейлиной при дворе. Каким-нибудь серым кардиналом, который тайно посещает литературные салоны, пока императрица спит. Я бы случайно познакомилась с супругой Трубецкого, завязала бы с ней дружбу. А там бы как-нибудь разобралась.

— Звучит так, будто Вы уже думали об этом. Как-то всё слишком спланировано. — Вержбицкий посмотрел на часы, которые показывали половину девятого.

В девять кофейня закрывалась, да и мне надо было ехать в общежитие. Я рассчитывала всё же вызвать такси. Алиса рано ложилась спать, но я надеялась, что она мне отправит хотя бы половину сделанного задания по грамматике английского. Я могла бы переночевать у неё, но явно не сегодня. Эмоций было столько, что хотелось выбежать в какое-нибудь просторное поле и закричать во всё горло.

— Нет-нет, я ничего такого не планировала, мне показалось, что это будет логично... Но я не могу утверждать. Всё-таки мы с Вами в двадцать первом веке, а не в девятнадцатом. И история, как известно, не терпит сослагательного наклонения. — Я не могла поверить в то, что всё это реально, что я провела так много времени с Вержбицким, что он разрешил мне поехать в Санкт-Петербург, что вообще выслушал мои бредовые идеи и согласился с некоторыми из них.

— Я заплачу за Вас, не переживайте. — Он вложил в конверт нужную сумму и оставил чаевые. — Что Вы так испуганно на меня смотрите? Опять кто-то из Ваших одногруппников позади меня?

Я отрицательно помотала головой.

— Тогда в чём дело?

— Я чувствую себя ужасно. Весь день Вам капала на мозги, а теперь Вы за меня заплатили... Давайте пополам! У меня есть деньги! — Я суетливо полезла в сумку, но Вержбицкий посмотрел на меня как-то слишком недовольно.

— Они тоже у меня есть. Я уже заплатил, перестаньте. Это я Вас сюда привёз, следовательно, и платить должен я. Это сущая ерунда. Не обижайте меня. Примите как должное. — Он накинул пальто, помог мне забраться в пуховик, в котором мне тут же стало жарко. Мы вышли на улицу, и я стала вбивать адрес общежития в приложении такси.

— Вы же не думаете, что я уеду, оставив Вас тут одну? Я потом это себе не прощу. — Андрей Михайлович открыл дверь машины специально для меня, я, спрятав нос, поплелась к нему. Стыд накрывал меня. Нужно срочно позвонить Алиске и всё рассказать. Она лопнет!

— Извините. — Пропищала я, отряхивая ноги от снега. Удивительно, но на улице я не чувствовала холода. Зима сжалилась надо мной? Очень того хотелось.

— Я довезу Вас до автобусной остановки. Вам останется только свернуть за угол. Мы же с Вами не собираемся привлекать внимание?

Ну, конечно. А я уже хотела накатать пост в соцсетях про то, что у меня с тобой, Андрюша, наконец-то начались отношения. Для тебя же это деловой ужин, как я могла про это забыть. Невероятная обида навалилась на меня, но вида я не показывала. Просто кивнула. Потом ещё раз, как бы подтверждая, что поняла его правильно.

У меня было какое-то необъятное перенасыщение, потому я всю оставшуюся дорогу молчала, переваривая всё произошедшее. По пути я написала маме, что мне разрешили поехать, она мне не ответила, наверное, читала сказку Зарине, моей младшей сестре. Они всегда начинали примерно в восемь. Отец не отвечал несколько часов, и я сделала вывод, что он снова закрылся в своём кабинете и занят анализом какой-нибудь Библии. Мы общались с ним редко, взаимоотношения были, мягко говоря, натянутыми. Любой мужчина мечтал о сыне, а что делать ему, именитому профессору, с двумя девчонками? Я не была его любимицей, старалась только не подводить родителей, радовать их успехами.

Алиса скинула мне часть домашки, взяв с меня слово, что я доделаю. Больше всего она ждала от меня подробного рассказа о том, как и где я провела этот вечер, но при соседке по комнате я бы не хотела ничем таким делиться. Мне необходимо было выспаться, так сказать, отмаяться. Может быть, к полуночи я смогу это сделать, если отложу поход в душ на раннее утро.

[1]14 (26) декабря 1825 года в Санкт-Петербурге произошло восстание декабристов — попытка государственного переворота.

- IV -

— Значит, до встречи? — С надеждой спросила я, когда мы подъехали к остановке. Не могу я оставить всё, как есть. Нужно сделать всё возможное, чтобы мы увиделись ещё раз. Много раз! Я себе не прощу, если он не позовёт меня на свидание.

— Да, до встречи. Не забывайте, через два дня мы уезжаем. Впрочем, послезавтра вас соберут и всё объяснят детально, чтобы никто нигде не потерялся. — Вержбицкий вновь был со мной холоден. Хорошо проведённый вечер в кофейне остался в прошлом, хотя я явно рассчитывала на какое-нибудь продолжение в виде прогулки по парку или просмотра фильма. Естественно, в кинотеатре, не у него дома. Но, по всей видимости, заинтересовать его не получилось. Я снова осталась ни с чем. Как и всегда.

— Да, спасибо. И спасибо за коктейль. И за блинчики. И желе... Всё было замечательно. — Попыталась исправить положение я, но мой голос дрожал. Вот сейчас я выйду из машины, и он забудет, что вообще со мной когда-либо разговаривал. Супер! Это ведь то, чего я добивалась.

— Не за что. Но, будьте так добры, особо ни перед кем этим не хвастайтесь. Вдруг подумают что-то не то... — Мужчина вскинул бровями, затем его мобильный засигналил. Вероятно, пришло сообщение. Я лишь мельком увидела, от кого оно было, но содержание прочитать не удалось. Вержбицкий быстро среагировал и положил телефон экраном вниз. Зачем ему так поздно пишет София Александровна, преподаватель французского? У них что, роман? Здорово. Хотя кто знает... Они же учат одних и тех же студентов, это вопросы по работе, не более. Мне не о чем переживать. Но после этого сообщения прилетело ещё одно.

— Ну, я пойду. — Спасать было нечего. Я потратила столько времени впустую. Ничего он мне не скажет. Он просил обо всём забыть. И я забуду. Ничего. Борьба окончена. Я не буду за ним бегать. У меня тоже есть гордость. Да, возможно, не такая, как у Вержбицкого, но...

— Да-да. Спокойной ночи. — Он отстегнул мне ремень, и я скривилась, но так, чтобы он не видел. Какой джентльмен, ага. Он начинал меня опять бесить. И что, даже не возьмёшь меня за руку? Я кивнула и вышла из машины. Он помахал мне, и я зачем-то помахала в ответ. Ладно. Может, не всё потеряно. Рим не сразу строился.

В общежитии до сих пор никто не спал. Все суетились, шумели. Кто-то играл в настолки на первом этаже. Знакомые звали меня, но я жестом показала, что не пойду, устала. Поднявшись по лестнице на четвёртый этаж, я чуть не попрощалась с жизнью. Надо было ехать на лифте. Или почаще гулять. А то всё Алискину машину эксплуатирую. Пора и ноги разминать, а то так и буду кататься — сначала на лифте, потом на инвалидной коляске. В общем, настроение у меня было гадкое. Когда я зашла в комнату, оно стало ещё хуже. Соседка заказала пиццу и с удовольствием уплетала её, зная, что не выношу запах специй. Она вечно покупала самую острую, сыпала вдобавок свой перец, не доедала и оставляла всё это месиво на ночь.

— Привет, Кира. — Поздоровалась с ней я, прикрывая нос. — Приятного аппетита.

— Привет, спасибо. — Кира жевала огромный кусок, с которого капал майонез прямо ей на футболку. — Будешь?

Меня чуть не стошнило.

— Нет. Я не голодная. Кушай сама. — Открывать окно в конце декабря было не лучшей идеей.

Как-то всё ужасно складывалось. Я думала, что мы поговорим с Вержбицким побольше, обсудим что-то личное, но дальше исторических тем мы так и не зашли. Он был достаточно милым, галантным, но очень закрытым. Мне показалось, что такие встречи для него не редкость. Не исключено, что он многих туда водил. А что, если и Варю с Ирой? У них в последнее время заметно улучшились оценки по истории.

— А. Сюда Игорь заходил, тебя искал. — Да что сегодня происходит? Обычно мы не общались с соседкой от слова совсем, а сейчас она какая-то сильно разговорчивая. Может, дело во мне? У меня на лбу случайно не написано «я была на свидании с Вержбицким»? Но было ли это по факту свиданием... Так, деловой ужин. Но на деловой ужин вообще-то зовут в ресторан! Значит, это было свидание.

— Игорь? М-м... Хорошо, а зачем он заходил? Он что-то ещё сказал? — Я закатила глаза. Дурацкий Зайцев. Его сразу записали в поездку. Это я как особо опасная личность.

— Я не знаю. Сказала же. Он просто тебя искал. Сходи, поговори с ним.

— Ты чего мне указываешь? — Внезапно вспылила я, потому что Кира, эта девчонка с зелёными волосами, сбивала меня с мыслей. Надоела.

— А ты чего на меня злишься? Вечно с кислой миной, никогда не расцветаешь! Купи себе квартиру и съезжай. Тебе не нравится со мной жить? Не нравится, я знаю. Вот и вали. — Кира тоже взъерепенилась. Что-то я правда погорячилась. Она же мне ничего не сделала, что бы я ей грубила. Это всё Вержбицкий! Ворожбицкий проклятый. Нет уж, я ему покажу, где раки зимуют. Нам ещё вместе жить долгую и счастливую жизнь!

— Извини. — Я не могла больше ничего ей сказать. Я перед всеми сегодня то и дело извинялась. Чем я этот кошмар заслужила? Окончательно расстроившись и стащив с себя верхнюю одежду, я плюхнулась на кровать и уткнулась лицом в подушку. Нужно было заниматься заданиями, но не хотелось ничего. У меня не было идей, как завоевать сердце Вержбицкого. Это была задача со звёздочкой, с которой я не особо справлялась.

Соседка со мной не разговаривала, она продолжала уплетать пиццу. Я встала, достала из сумки телефон и легла обратно. Позвонить Алисе я не могла. Сто процентов эта зелёная будет подслушивать. Пришлось написать.

— Свидания не было. Было что-то между ним и деловым ужином. Он разрешил мне поехать, но попросил держаться подальше. В универе ходят слухи среди преподавателей, что он не просто так мне пятёрки ставит. И он с кем-то меня обсуждал. — Отправив это Алисе, я задумалась серьёзно. Что за бред? Кто мог такое обо мне сказать? Я обыкновенная студентка, я учусь и получаю за это оценки. Я была раздосадована. Другая бы на моём месте прыгала до потолка, что Вержбицкий сводил её в кафе, но я была подавлена. Всё было здорово, но он заранее прочертил линию, через которую переступать мне было нельзя. Я этого и ожидала.

— С ума сойти. У вас было свидание. — Последовал ответ от Алисы. Я улыбнулась. Позитива хоть отбавляй.

— Нет. Это было не свидание, он так сказал. Это правда опасно, он прав. Я не хочу вылететь из универа, мне очень нужна стипендия. Буду держаться подальше. — Я снова встала, чтобы сесть за домашнее задание. Надо хоть что-то сделать, чтобы уверить себя в собственных размышлениях.

— А ты разве сможешь? Ты так долго по нему убивалась, почти год. Везде где-то рядышком бродила. А теперь хочешь залечь на дно? И почему он тебя с кем-то обсуждал? Не знал, как к тебе подкатить? — я представляла хитрое лицо Алисы, её смеющиеся зелёные глаза. Сосредоточиться не получалось, я несколько раз перечитывала вопросы по французскому и не понимала, что с ними делать.

Заглянув в переписку с подругой, я подложила под щёку кулак, сидя за столом, покрутила в руке карандаш. Раньше я думала, что всё получится. Я провела с ним целый вечер! Дан зелёный свет! Я о таком могла только мечтать, а сейчас я, на удивление, вообще не рада. Я стыдилась себя, презирала. Не сумела спросить ничего важного. Вела себя странно. Это надо было — сравнить декабристов с крысиным королём! Да как у него аппетит только не пропал? Всё съел, не поморщился.

— Я не могу пока сообразить, какие козни против меня строятся и для чего они вообще нужны. Это подозрительно. Будто кому-то из преподов я не угодила и он намеренно решил испортить мне жизнь. Но это как-то не особо в голове укладывается... Наоборот, все меня хвалят, проблем никаких нет. — Написала я и вышла из сети. Сначала учёба, потом любовь. У папы вместо учёбы была карьера, его научные трактаты, конференции, поездки заграницу. У мамы, кстати, всё было иначе — она выбирала семью.

Я снова прочитала задание, прогнала его на всякий случай через переводчик. Поняла, что на самом деле в нём ничего сложного нет. Стоило, может, зайти к Игорю, но золотой мальчик как-нибудь потерпит. Меня ждёт Алиса. И она же мне решила написать снова.

— Не руби с плеча. Вечно ты любишь решать всё, не подумав. Будь умнее. Выясним, кто и почему про тебя так говорит. Главное то, что ты едешь. А пока тебя не будет, я постараюсь со всем разобраться. — Я прочитала её сообщение и отложила учебник в сторону. Я без Алисы никуда не поеду. Ещё поселят меня в одном номере с Лерочкой. Я ведь нечаянно могу её подушкой придушить. Не сказать, что во мне присутствуют садистские наклонности, но Лерочка пробуждает во мне охотника.

— Ты едешь со мной. Я как-нибудь уломаю Вержбицкого. Ты права, так просто я это всё не оставлю. Мы с тобой попугаи-неразлучники. — Я подумала и взялась за учебник. Ты, Андрюша Михайлович, не причина, чтоб я хороших оценок лишалась. Сначала французский язык, потом, возможно, французский поцелуй. И то, если тебе крупно повезёт, и я прощу твою выходку.

Алиса мне ничего на это не ответила. Она меня поблагодарит после, я уверена, важно, чтобы получилось. А у меня редко что-то не получалось. Например, упала я сегодня, до сих пор бедро болит. Лестницей добила. Ну и ни в какие азартные игры я не играю, потому что не умею. Карты, шашки, шахматы, нарды — это как-нибудь без меня. Так что партию Вержбицкому я проиграла, раз он не сначала меня с собой в Питер позвал. И если таким образом он защищал наш с ним тыл, то с одной стороны, похвально, это намёк на то, что он заранее беспокоится о совместном будущем, но с другой стороны, он ошибся, мне ни помощь, ни защита не нужна.

Я уткнулась в учебник и, покачивая туда-сюда ногами, стала записывать ответы на упражнения в тетрадь, иногда закрадываются мысли, что я занимаюсь чем-то не тем, и я абсолютно с ними соглашаюсь. Но в этом деле у меня имеется успех, а значит, мне так или иначе было необходимо его освоить. Зачем отказываться от таланта, если он дарован свыше?

С уроками я закончила ближе к часу ночи, несколько раз пожалев о том, что пошла с Вержбицким в кафе. Безусловно, я своего добилась — я выбила у судьбы желаемое, но никто мне не вернёт время, которое я могла бы потратить на учёбу. Заходить к Игорю было уже ни к чему, хотя я прекрасно понимала, что он не спит — я слышала его голос, что доносился из кухни. Он разговаривал с Викой, девочкой с четвёртого курса, что жила на нашем блоке. О чём конкретно — я подслушивать не стала.

Написала Алисе, что с домашкой покончено, отправила ей фотографии ответов и решила, что лучше встану пораньше, чтобы сходить в душ. Сейчас я не была в состоянии пошевелиться — французский легко поддавался мне, но после выполнения нескольких однотипных заданий я чувствовала истощение. Энергии не осталось совсем. Весь день выдался невероятно насыщенным на эмоции, на большее меня не хватило.

С соседкой поговорить больше не вышло, да я и не особо к этому стремилась. Зелёная игнорировала моё существование, и если поначалу меня это бесило, то теперь я была этому рада. Нет ненужных вопросов, нет никакого интереса к моей персоне, лишь бы я не брала её еду из холодильника и не покушалась на доставку. То, что она мне вообще что-то предложила, удивительно. Обычно ей что-то даю я, потому что мне неловко есть втихомолку. В общем, дружбы у нас не случилось, но этот пробел закрывать мне не хотелось.

Переодевшись в тёплую пижаму, я перевернулась к стене, уставилась на висевший над кроватью календарь и передвинула красный квадратик с девятнадцатого на двадцатое число. Как мне пережить ещё один день? Как пережить следующий? Буду пользоваться этим временем, чтобы решить все вопросы — Алиса поедет со мной и точка. Я всегда получаю то, что хочу, я иду к своей цели, несмотря ни на что. В случае с профессией немного иная ситуация, здесь я не смогла пойти против семьи, однако против Вержбицкого я не просто пойду, я побегу. Он лжёт, он порочит моё имя. Все знают меня как талантливого человека, который никому не создаёт проблем. И если Андрей Михайлович считает иначе, я буду соответствовать его словам – эти проблемы появятся у него из-за меня.

Гневная и серьёзно настроенная, я не заметила, как провалилась в сон. Свет выключала уже, видимо, не я, а моя соседка. Всё тело так устало, да и голова пухла от бесконечных размышлений. Только у меня получилось расслабиться, так я сразу потеряла связь с реальностью. Но даже в таком состоянии меня не оставили в покое. Но кто — пока для меня загадка.

Тепло окутало меня со всех сторон, когда я залезла инстинктивно под одеяло. Мышцы расслабились. Погружаясь и дальше в сладкий сон, я обнимала подушку, лёжа на животе, как вдруг почувствовала, как из-под меня выдернули кровать. Это странное ощущение, которое никак по-другому описать у меня не получается. Я поняла, что упала на нечто мокрое и холодное. Открыв глаза от испуга, я поднялась на локтях и попыталась оглядеться, чтобы выяснить, что происходит. До чего же реалистичный сон… Я лежала на берегу реки, ледяной ветер обдавал моё тело. Я шумно выдохнула и вскочила с места. Что, чёрт вас всех тут дери, происходит? Где я?

Хорошо, меня прокляли. Мне не дают нормально поспать. Но если я определила, что нахожусь во сне, то как будто на сон это теперь мало похоже. Я ущипнула себя за руку, ойкнула, и это меня добило. Я не проснулась, и ничего вокруг меня не изменилось. Я стояла на берегу, обнимая себя за плечи и пытаясь согреться. Шума воды не было слышно, и я не могла рассмотреть, насколько она близко. Темно. Ночь была в самом разгаре.

Чувствую, что мне снова холодно. Безумно холодно. Я озираюсь по сторонам в поисках... Не знаю, чего или кого я ищу, просто хочу разобраться в том, что происходит. Может, я всё-таки сплю? Есть же такие интересные сны, осознанные, когда прекрасно понимаешь, что это не по-настоящему, но не можешь выбраться. А вдруг это паралич? А если я умерла? Вряд ли, Кира ела всякое в нашей комнате, и ни разу от запаха мне не становилось настолько плохо.

С каждым дуновением ветра мне делалось только хуже, сейчас я поняла, что всё это время была одета в пышное платье с несколькими юбками, моё тело было затянуто корсетом, на плечи кое-как была наброшена пушистая муфта. Образу не хватало многоярусной причёски — волосы кудрями ниспадали, от ветра то и дело лезли в лицо. Чертовщина какая-то. Это неправда. А если правда, то сто процентов чья-то странная шутка. Я смотрела российские комедии — например, ту самую, где мажора отправляют в «прошлое» на перевоспитание. Но я сейчас явно не в фильме. Я где-то посередине нигде.

Послышались крики. Я хотела было спрятаться за ближайший куст, будто была хоть какая-то надежда на то, что его голые ветви меня спасут, но что-то горячее в моих руках не давало мне покоя. Боже! Я держу какую-то увесистую шкатулку, усыпанную блестящими, видимо, драгоценными камнями. Что это? Неужели рубин? Кто мог такое мне доверить? Снова крики. Да что происходит?

Я вгляделась вдаль. Там, в полутьме, слабо виднелись две фигуры, облитые лунным светом. Я прищурилась, изо всех сил напрягая зрение. Кто-то с кем-то вёл отчаянную борьбу, нападая на противника с саблей и получая молниеносный ответ. Страх заставлял моё сердце биться о рёбра. Как это? Почему это?! Меня не должно это волновать, мне нужно проснуться! Не получается. Ноги несут меня прямо на лёд, который не вызывал никакого доверия. Мне в моменте так стало всё равно — упаду я или нет. Мне хотелось бежать как можно быстрее на выручку, но знала ли я, кого хочу спасти?

— Государь! — Сорвалось с моих синеющих от мороза губ. — Что вы делаете? Прекратите! Молю вас!

Никто не собирался меня слушать. Мужчины были увлечены схваткой, всячески отражая удары друг друга. Скрежет металла вынудил меня содрогнуться.

— Благодарю Вас, миледи, Вы уже принесли мне приз! — Рявкнул один из них, высокий долговязый господин. Седые волосы трепались от ветра, какая-то негустая часть прилипла от пота к его лбу. Я пошатнулась, нечаянно поскользнувшись.

Пригляделась. Это что, граф Пален? Пока я читала статьи Вержбицкого, у меня, видно, поехала крыша. Я достаточно насмотрелась портретов исторических деятелей, что они теперь начали мне сниться! Ну, конечно, это Пётр Алексеевич, один из заговорщиков. Это он убил Павла Петровича!

— Кристина, бери шкатулку и беги! Оставь меня! — Ужасно знакомый голос велел мне спасаться. Я обернулась к говорящему и чуть не провалилась под лёд. Это же Андрей, Андрей Михайлович Вержбицкий! Он, одетый в широкие брюки и полурасстёгнутую рубаху, отвлёкся на меня, за что получил саблей по плечу. Крик вырвался из моей груди. Около моих ног отброшенным валялся военный мундир.

— Нет, я не уйду без тебя! — Завопила я, глядя на то, как быстро на его рубахе появляется алое пятно. Передвигаться с тяжёлой шкатулкой было сложно, но оставить её я не могла. Что-то не давало мне это сделать. Но как я могу быть полезна, если мои руки заняты? — Пален, Вы чудовище!

Как будто бы мои оскорбления могли на него подействовать. Пётр Алексеевич лишь глухо рассмеялся, ему было трудно дышать. Вероятно, схватка длилась достаточно, чтобы оба противника вымотались. Значит, им нужна шкатулка? Из них двоих доверять больше хотелось Вержбицкому...

— Андрей! — Воскликнула я, пытаясь хоть как-то к ним приблизиться.

— Я так и знал, что вы не те, за кого себя выдавали! — Пален слишком был талантлив, чувствовалась солдатская выправка.— Надо было ещё раньше сдать вас полиции! На Марию Фёдоровну стоило лишь надавить!

Но и Вержбицкий ему не проигрывал. Он виртуозно владел саблей, не ронял её, как бы ни старался Пален её выбить, замахивался и защищался. Однако, невзирая на возраст, Петру Алексеевичу всё-таки удалось лишить Андрея оружия, но тот не растерялся — рост давал ему огромное преимущество; он побежал прямо на врага, толкнул его на лёд, и завязался рукопашный бой. Я больше не могла бездействовать — ринулась к ним и подоспела в момент, когда Пален оказался сверху, готовясь нанести удар по лицу Вержбицкого.

— Никакой ты не Николай, ты просто ничтожество... — Шипел он, прибивая Андрея ко льду.

Я подняла шкатулку и ударила ею по лысеющей макушке. Пален растерянно покрутил головой. Это тебе за Павла Петровича, которого ты, ирод, табакеркой загубил! Пока перед его глазами мелькали искры, Вержбицкий занял лидирующую позицию и обрушил кулак на его челюсть. Пётр Алексеевич по инерции упал на спину и схватил меня за ногу. Не удержавшись, я упала, шкатулка выскочила из рук и проскользила вперёд на несколько метров. Я поползла за ней, но его хватка оказалась такой сильной, что я была просто не в силах с ней справиться. На помощь пришёл Андрей. Он, воспользовавшись моментом, вернул себе саблю и вонзил её в плечо Палена, он среагировал быстро — перекатился, зарычав от боли, на спину.

— Кристина, беги! — Строго обратился ко мне он, посмотрев с такой горечью, что мне вмиг сделалось так больно и тоскливо; я взялась покрепче за шкатулку, прижала её к груди и побежала назад, минуя места, где лёд был тонким.

Начавшийся снег бил мне по глазам. Оборачиваться было так страшно. Просто невыносимо. Какая дура — я оставила его! Я предательница! Он же не пожертвует собою? Конечно, он именно это и сделает.

Достигнув берега, я почувствовала, как слёзы застилают мне глаза. Он же убьёт его!.. Но кто кого? Неожиданно настала тишина. И раздался болезненный стон.

Кажется, я тоже закричала. Но крик оказался немым, я беспомощно открывала рот, перед глазами росла непроглядная пелена.

Наконец, я проснулась. Широко распахнув глаза, я пыталась отдышаться и успокоиться, признать, что всё произошедшее – всего лишь сон. Паника не покидала меня, она заставляла нервно чесать щёку, сдирая некоторые несовершенства. Вдруг это всё-таки не просто игра разума? А что, если это знак? Вещие сны мне уже снились. А этот… Он другой, он не даёт мне покоя. Я должна сейчас же оказаться рядом с Вержбицким, это всё не просто так!

Я встала с постели, села за стол, достала колоду в блестящем мешочке из сумки. Свет уличного фонаря скромно заглядывает в окно, и я, перетасовав и вытянув несколько карт, различаю Девятку мечей и Пятёрку жезлов. Карты, говорившие о скорых страданиях. Достала ещё одну – Старший Аркан – Смерть. Неужели у Вержбицкого всё настолько плохо? Посмотрела на дно колоды. Дьявол. Нет, нет-нет, ерунда какая-то. Я убрала эту карту, за ней следовал Король мечей. Угрозы, проблемы, конфликты, нескончаемая борьба. А я ведь просто спросила, что ожидает Вержбицкого в ближайшее время!

Кира спала в своей постели, свесив с кровати руку. Ей было не до меня. Повздорив, мы ещё не скоро предпримем попытки заговорить друг с другом. Я села, закинув ногу на ногу, стащила со стола телефон, отыскала среди контактов номер историка и уставилась в экран. Было далеко за полночь, почти утро. Руки задрожали. Ничего же не будет со мной, если я ему напишу. Это просто сообщение, ни к чему не обязывающее. Набравшись смелости, я набрала несколько фраз и, зажмурившись, отправила их:

— Андрей Михайлович, простите, что пишу так поздно. Это Кристина Соболева... Как Вы?

Я, испугавшись, запихнула телефон под подушку и уткнулась в неё носом. Что я только что сделала? Зачем? Подумаешь, кошмар приснился, с кем не бывает? Сейчас он подумает, что я не в себе. А я действительно не в себе. Телефон завибрировал через некоторое время. Наверное, Вержбицкий давно спал. Боже, я ведь его разбудила!

— Откуда у Вас мой номер? — Прочитала я ответ и больно закусила нижнюю губу, сдирая с неё кожу.

Хороший вопрос. Такой, на который стыдно отвечать. Его номер я нашла на сайте вуза, долго-долго рывшись в различных положениях о проведении конференций. Везде Вержбицкий оставлял только свой рабочий телефон, однако мне удалось раздобыть и его личный. Говорить об этом не хотелось. Я тяжело вздохнула, глядя то на экран телефона, то на потолок. На иконке мессенджера светилась циферка, напоминавшая о том, что пришло одно новое сообщение. Я выждала пару минут и поспешила ответить.

— Просто скажите, с Вами всё в порядке? — Надо было заканчивать поскорее переписку. Всё это и впрямь кажется чем-то ненормальным. Нужно быть аккуратнее в общении с Андреем. Если я хочу с ним сблизиться, то это должно быть как минимум естественно... По ночам пишут дуры, которым хочется пофлиртовать ради пятёрки в зачётке. Я не из таких.

— Более чем. Но мне теперь не даёт покоя мысль, почему Вы решили мне написать так поздно. И всё ж вопрос остаётся открытым — откуда у Вас мой номер?

Вержбицкий умел удивлять. Я была почти уверена в том, что он просто проигнорирует моё сообщение, либо потому что спит, либо потому что посчитает это дурным тоном. Но отвечал! И делал это вполне охотно — сообщения были не короткими, наоборот, довольно развёрнутыми. Я покраснела от смущения. А вдруг ему нравится со мной общаться? Это же так романтично — переписываться под покровом ночи, пока никто не видит? Ну, нет. Напоминаю, я не дура. Я должна заинтересовать его в первую очередь как личность, у которой всё хорошо с развитием, интеллектом и умением держать лицо. За последние часы я явно растеряла имидж и выглядела теперь истеричкой, которая пребывала в маниакальной фазе и шла на все изжоги, чтобы её заметили.

— Это неважно. Спокойной ночи! — Сейчас я выброшу телефон в окно, но перед этим достану из него сим-карту и проглочу её.

Я уже представляю, как Вержбицкий с гневным выражением лица вычёркивает меня из списка, как я помогаю собирать Алисе сумку, а Лерочка машет мне рукой, приобнимая Игоря. Так, нет! Я поеду, мне разрешили. Слово – не воробей, вообще-то. Тут во мне взыграла жажда справедливости, и сообщение улетело само по себе. Я добавила: «Но прежде чем уснёте, впишите, пожалуйста, Кирсанову Алису. Она должна поехать!»

Я беспечно рисковала. Но как жить без этого риска? Когда я парировала отцу, меня трясло. Его я боялась по-настоящему. Он так больно мог задеть меня, чтобы на глазах тотчас же выступали слёзы, поэтому я научилась выкручиваться. Каких бы сложностей ни возникло, я с ними справлюсь, потому что у меня нет выбора. Я должна и точка.

Но Вержбицкий мне не ответил. Не исключено, что я ему порядком надоела. Я была виновата перед Алисой, всё-таки забрала её место, хоть она и добровольно его предоставила. В голове невольно появилась мысль – а если он просто сейчас не один? Ему писала София Александровна… Я мотнула головой. Нет, Вержбицкий на неё не поведётся. Она не такая, она слишком надменная и высокомерная. Ему в противовес нужна дама полегче, но не отстающая от него в знаниях. Тем не менее, я расстроилась. Обычно так и получается. Андрей — обычный мужчина со своими потребностями. Он не женат, значит, точно с кем-нибудь встречается. Алиса была права — мне с ним ничего не светит, пора это признать.

Ложась поудобнее, я понимала, что не усну. Меня не покидало беспокойство, вызванное кошмаром. Внушая себе, что это лишь моя зацикленность на истории сыграла со мной поистине злую шутку, я обнимала подушку и рассматривала бесцельно потолок. Пыталась отвлечься, считала до ста, повторяла стихи на французском. Но тотчас же всплывал образ преподавательницы, и фантазия добавляла к нему выдуманную спальню Андрея и его самого, обнимающего Софию Александровну. Я чуть не плакала от бессилия. Извела саму себя.

На занятиях сидеть было невыносимо. Очень хотелось спать. А вот с кем-то разговаривать — не очень. Мне повезло в том, что бедро больше не болело, но синяк там всё же остался. Алиса ждала от меня подробностей о вчерашнем вечере и загадочно подмигивала мне всякий раз, когда я поворачивалась к ней с рассеянным видом. К Игорю я так и не зашла. Честно говоря, я вообще про него забыла. Когда я выходила из комнаты, Кира ещё спала. Сегодня была пятница, и ей надо было к третьей паре. Закинув на плечо сумку и обмотавшись красным шарфом, я поспешила на автобус. Мне было явно некогда навещать одногруппника, который может спокойно доехать на собственном автомобиле. Кажется, я ему нравлюсь, но надежду давать не буду.

— Нужно перейти по ссылке. Это приглашение в чат поездки. — Лерочка протянула мне лист бумаги с напечатанной на нём ссылкой. Она была заметно не довольна тем, что я еду. Она была старостой нашей группы, поэтому её назначили ответственной за весь факультет, и всё утро ей пришлось носиться со списком из деканата по кабинетам, требуя сначала паспорта, затем их ксерокопии.

— Я еду? — Как можно естественнее удивилась я, и мы с Алисой переглянулись. Лерочка закатила глаза и кивнула. Светлые волосы (явно крашеные), затянутые в конский хвост, покачнулись.

— И ты тоже. Побыстрее можно? — Игнатьева сунула листик Алисе, и тут нам притворяться не пришлось. Мы удивились по-настоящему.

— Мы что, обе едем? А как так вышло? — Алиса вскинула бровями, и на её лице появилась улыбка. Она, видимо, подумала, что наше свидание с Вержбицким прошло настолько удачно, что он быстро возвёл меня в число любимчиков. Что ж, может, отчасти это и было так: он меня услышал и решил сжалиться.

— Понятия не имею… — Протянула Лерочка задумчиво, как бы с подозрением; я напряглась, вбивая ссылку в мессенджер, она продолжила, контролируя, что я всё делаю правильно. — Появилось место из-за того, что кто-то из физкультурников отказался ехать. Поездка совпала с датой проведения соревнований.

— Ну и правильно. Нечего им там делать. Многое они понимают в истории. — С радостью в глазах Алиса подключилась к чату и широко заулыбалась. Я тоже светилась от счастья.

Это и вправду новогоднее чудо.

— Почему нас опять добавили последними? — Внезапно начала возмущаться Алиса, листая предыдущие сообщения, которых, стоит сказать, было немало. — Тут уже и полную экскурсионную программу прописали вплоть до минут, и про отель скинули информацию… Лингвистика вечно отстаёт. Зато глядите, как тут истфак веселится, думают, что самые умные.

— Где Зайцев? Он должен тоже добавиться. — Лерочке не нравилось стоять рядом, она вертелась, выискивая в толпе Игоря. Поначалу мне захотелось ей помочь. Представляю, насколько это сложно – следить за всем в одиночку, но предлагать помощь я не собираюсь.

Вот если бы она меня попросила… Впрочем, вряд ли бы я ей помогла. У меня появилась новая цель — найти где купить нужную одежду в разгар предновогодней суеты. Надо уговорить Алису поехать завтра в торговый центр. По субботам как раз бывают неплохие скидки.

— Не проще его добавить самостоятельно? Контакты его есть. — Подсказала ей я. Это единственная милость, на которую она может рассчитывать. Но она, увы, то ли слишком правильная, то ли слишком дура.

— Нет. Мне нужно лично проконтролировать, как он переходит по ссылке. Это очень важно. — Лерочка смерила меня строгим взглядом. Мне показалось, что её привычно карие глаза стали красными. А потом она, к счастью, ушла, и мы, обернувшись друг к другу, запищали, как котята.

Не знаю, подействовали ли мои сообщения на Вержбицкого или ему приснился тот же сон, что и мне. Но кажется, Бог услышал мои молитвы. Целая неделя с Андреем! В Питере! И никакого нового года с семьёй, где из кислого не только шампанское, но и отцовское лицо.

- V -

Игорь весь день преследовал меня, но моя чуйка настаивала на то, чтобы его избегать. На обеде он подсел к нам, и Алиса, почувствовав что-то неладное между нами, попросила меня сегодня отказаться от еды из столовой и поехать в кафе быстрого питания за каким-нибудь боксом из чизбургера и наггетсов. Зайцев всегда считался человеком целеустремлённым и сообразительным, поэтому через некоторое время он уже вертелся на заднем сидении, интересуясь, что мы закажем по приезде. Я поджимала губы, отвечая кратко и уставившись в телефон. Алиса пыталась перевести огонь на себя, задавая ему встречные вопросы.

Вероятно, я была с ним груба, потому что вскоре он замолчал. Вела я себя инфантильно, надо было сразу ему сказать, что нет настроения с ним говорить, но теперь это выглядело так, будто я специально так поступаю, чтобы раззадорить и провести с ним как можно больше времени. Я чувствовала, что он ко мне неровно дышит весь этот семестр. У нас должно было что-то получиться ещё до Максима, но я человек, следовательно, имею право делать ошибки. Однако я сомневаюсь, что и с Игорем вышли бы серьёзные отношения. Не мой типаж. Он милый, заботливый, активный, очень умный, да и спортсмен к тому же. В общем, идеальный! Но не было во мне заветного огонька. Я ценила его как друга, а он, видимо, хотел перейти эту черту и стать для меня кем-то большим.

Поэтому оставаться с ним наедине я побаивалась. Я не знаю, как я вообще смогу ему отказать. Алиса назовёт меня глупой. Как будто с Вержбицким у меня больше шансов, ага! Самой от этого так тошно, но поступить иначе я не могу. Говорят, что сердцу не прикажешь, вот моё как раз самое строптивое. Да и о чём меня Игорь хотел вчера спросить? Было бы что-то важное, он бы передал через Киру.

— Может, по мороженому? — Предложила Алиса, выйдя из машины, и снег ударил ей в лицо. — Нет, забудьте! Возьмём чай!

Я засмеялась. Ветер разыгрался не на шутку. Большая перемена только началась, но я переживала, что со всеми этими гонками просто не успеем поесть, а мой желудок своими песнями напоминал мне о том, что я сегодня так и не позавтракала. Сумбурное утро получилось: я не спала вплоть до будильника, у меня затекла нога, аппетит пропал, потому что перед глазами стояла сцена, как граф Пален ранит саблей Вержбицкого, а я ничего не могу сделать. Я абсолютно бесполезна. От воспоминаний меня передёрнуло.

— По пирожку бы с вишней. — Мечтательно протянула я, на терминале выбирая фунчозу и чашку зелёного чая с мятой. — Давайте в один чек. Не хочется время терять. Я такая голодная.

— Я заплачу! — Игорь улыбнулся, прикладывая карту для оплаты. Мы с Алисой ничего не успели сказать против, но мне было неловко. Я запротестовала.

— Игорь, ну не надо! Чего ты наделал? Я сейчас тебе всё переведу. — Но он не дал мне этого сделать. Игорь усадил нас за столик и отправился забирать собранный заказ.

— И долго ты планируешь играть в молчанку? — Алиса соединила пальцы в замок, подложила их под подбородок и внимательно на меня посмотрела. Я почувствовала себя так, словно я нахожусь на допросе.

— Я не играю ни во что... — Я взяла со стола салфетку и начала её складывать втрое, чтобы занять руки. — Он со вчерашнего дня хочет со мной поговорить. И я подозреваю, что этот разговор мне не понравится.

— Откуда ты можешь знать наверняка? Человек, может, хотел спросить, кто лейку в душе поломал, а ты уже себе напридумывала. — Алиса усмехнулась. Я не исключаю, что она, вероятно, права, но каждый разговор с Игорем сводится впоследствии к тому, что он зовёт меня вместе посмотреть фильм. Дважды он приглашал меня в клуб, но я отказывалась, запираясь в комнате с кучей домашки. Он просёк, что я это делаю специально, потому что учились мы в одной группе. Было бы странно, если бы он не знал о существовании какого-нибудь задания.

— Алиса, мы обе знаем, чего он добивается. Мне просто неуютно оставаться с ним наедине. Какая бы просьба ни была, я всё равно буду держаться особняком.

— Ты так всех ухажёров распугаешь. Никого к себе не подпускаешь. Сама же потом ко мне плакаться придёшь. — Алиса с улыбкой развела руками, я её передразнила.

— Не нужен мне никто. Вот если бы... — Зашептала я, чтобы меня могла услышать только подруга. — Вот если бы меня так Вержбицкий добивался, я бы ни минуты не раздумывала. Хотя не знаю. Может, ради приличия... — Я обернулась, чтобы убедиться в том, что рядом никто не подслушивает. Игорь уже возвращался к нам с подносом, полным еды, и я поспешила умолкнуть. Алиса сделала вид, что всё это время молча листала ленту в соцсетях.

— Спасибо, Игорёчек. — Подмигнула ему она, и я криво улыбнулась. — Как хорошо, что ты есть.

— Всегда пожалуйста. — Ответил Игорь игриво, подсаживаясь ко мне на диван. — Ну что? Приятного аппетита, дамы.

Я кивнула и развернула упаковку фунчозы, взяла вилку и начала накручивать лапшу. Лучше вообще ни о чём не говорить — одни лишь нервы. Но как бы я ни старалась, мысли о сегодняшнем сне меня не покидали. Я бы с удовольствием пересказала его Алисе, однако рядом сидел Зайцев, который будет явно не в восторге от того, что мне по ночам снится историк. Что-то подсказывало мне никому про это не рассказывать, словно эту тайну доверили только мне, а значит, я обязана её хранить едва ли не под страхом смерти. Карты тоже меня насторожили. Но если Вержбицкий сказал, что он в порядке, значит так оно и есть. Он не станет мне врать. Я помрачнела, сжав вилку. Или станет? Кто я ему? Одна из многих. Я его студентка. Он ничем мне не обязан. Он может мне солгать.

— Да, спасибо, Игорь. — Грустно произнесла я, вспомнив, что так его и не отблагодарила. Парень ухмыльнулся, жуя сырные кольца, и подмигнул мне. Бедный Зайцев. А ведь мог бы встречаться с Лерочкой. Она же на самом деле девчонка неплохая, и наше соперничество не даёт мне не оценивать её здраво. Симпатичная, неглупая. Она бы таскалась с тобой на все твои хоккейные матчи, Игорь. И почему ты обратил внимание на меня?.. Мама говорила, что мужчины по своей сути охотники, что любят завоёвывать. Может, поэтому у нас всё вот так? Может, я просто отнимаю у Вержбицкого роль этого охотника и из-за этого он меня не добивается? Я горько усмехнулась. — Ты, кажется, о чём-то со мной хотел поговорить. Кира мне передала. Но вчера было уже поздно, я думала, ты лёг спать.

Игорь воодушевился. Его не смущала Алиса, наоборот, как будто придавала уверенности. Я поёжилась. Мне она тоже помогала. Без неё я бы ничего у Зайцева не спросила. Сделала бы вид, что забыла.

— Ты делаешь классные анализы произведений. Тебя Маргарита Юрьевна хвалит постоянно. — Начал он заговорчески, я на миг расслабилась. Ну, пусть задания я за него делать никакие не собираюсь, это было лучше, чем внезапное признание в любви. — А мне нужно пропуски все закрыть. Я не ходил несколько дней из-за соревнований. Почему-то так вышло, что даже пары Вержбицкого я посещал безукоризненно, а её вечно выпадали из расписания. Это всё из-за числителя со знаменателем. Так вот. Она предложила мне закрыть глаза на все пропуски, если я займу призовое место в одном исследовательском конкурсе. Сможешь мне помочь?

И когда я должна этим заниматься? Следующую неделю я проведу в культурной столице, а на новогодних праздниках я обещала родителям приехать. Даже отец меня упрашивал появиться в их квартире. И я посчитала это неплохим шагом к налаживанию отношений. Да и своих дел у меня полно. Подготовку к экзаменам никто не отменял. Я вообще не люблю выполнять конкурсные работы за других, потому что это нечестно. Мне обидно, когда я вкладываю в это всю себя, а регалии забирает кто-то другой.

Я решительно помотала головой, отказываясь. Игорь взял меня за руку. Алиса скривилась, жуя пирожок. Она знала моё отношение к таким предложениям.

— Понимаю, звучит не очень, да и вы меня знаете как человека, который всего добивается сам, но в этот раз я бессилен. Проси потом всё, что хочешь. — Взмолился Зайцев.

Мне было необходимо подумать. Впереди ещё несколько зачётов и экзаменов. Часть из них – это автоматы. Но никто не отменял огромный список вопросов по отечественной истории. И это при условии, что оценка может повлиять и на другую дисциплину — всемирную историю, что начнётся у нас в следующем семестре. Пока неизвестно, кто будет её вести, но не исключено, что за это возьмётся Вержбицкий. Он же великий и ужасный гений. Если дирекция сумеет составить адекватное расписание и распределит часы грамотно, то мне повезёт. Если нет, то… Я расстроюсь.

— Игорь, но… Я очень ревностно отношусь к своим анализам. Скажу сейчас пафосно: порой мне открывается истина мироздания, и я просто выкладываю на лист бумаги все свои мысли. Мне будет обидно, если ты выиграешь, а я останусь где-то там, за бортом. — Пожав плечами, я продолжила есть. Увы, не помогу. Не в этот раз. И не в следующий тоже.

— Ну, я бы тоже отказалась. Всё-таки в это нужно вложить столько сил, времени и терпения, а впереди сессия. — Поддержала меня Алиса, и мы обменялись понимающими взглядами. — Ты вообще видел билеты по грамматике французского? А по переводоведению? Я когда открыла, меня чуть Кондратий не хватил. Я молчу уже про экзекуцию, которую там подготовит Андрей Михайлович. Сомневаюсь, что он простит нам всё, если мы отличимся в Питере. Блин, кстати, надо бы чемодан собирать. И еды купить в дорогу. Кошмар. Не люблю спонтанные поездки!

— Ой, да. А мне и брать особо нечего. Я по выходным обычно к бабушке уезжаю. Точно! Бабушка. Она не знает, что я в этот раз к ней не приеду… — Как-то само по себе получилось, что тема сменилась. Мне захотелось побиться головой о стол. Я даже отцу сообщила о том, что еду в Питер, а про бабушку, с которой жила с двенадцати лет, забыла. Я, не задумываясь, набрала её номер и принялась звонить. Ничего, подождёт Игорь и его анализ. Мне не до него.

Но как назло перестала ловить связь, а телефон отказывался звонить. Либо соединение происходило, только бабушку было не слышно. Попросив ребят подождать, я вышла на улицу и снова набрала. Ветер понемногу утих, снег перестал падать, поэтому было не очень холодно. Шапку я оставила в кафе, из-за чего уши слегла подмёрзли. Убрав с лица волосы, я стала ходить взад и вперёд, ожидая, когда бабушка ответит. И, о чудо, это случилось.

— Алло, Кристиночка, что там у тебя такое? Я говорю, а в ответ мне эхо. Саму себя послушала и выключилась. Ты как? Как дела? Завтра приедешь? — Бабушка, моя миленькая и простодушная Зинаида Георгиевна, переживала за меня так, будто каждый раз я не еду в университет на неделю, а лечу в космос.

Мне кажется, она любит меня больше, чем родители, или беспокоится хотя бы в то время, как они просто уверены в том, что я всё смогу, потому что выбора у меня нет. Отец грозился забрать меня в Москву и отправить туда учиться, куда хочет он, если мои дела здесь окажутся плохи. Но я ведь обещала не создавать проблем! Вот я их не создаю, а стараюсь решать по мере поступления.

— Бабуля! Привет! Это проблемы со связью возникли небольшие… — Я не успела договорить, как бабушка меня перебила.

— Деточка, что-то с телефоном? Сломался? Давай я денежку тебе переведу, купишь новый!

Сердце заныло. Как я вообще могла забыть ей позвонить? Она готова отдать ради меня последнее, что у неё есть, лишь бы у меня всё было хорошо. Шмыгнув носом, я улыбнулась. Мир не без добрых людей. И как здорово, что эти люди — мои близкие.

— Нет, нет-нет, всё работает, не переживай! Я звоню, чтобы тебе кое-что рассказать. Ты только сильно не волнуйся, пожалуйста, меня от университета отправляют в Санкт-Петербург на экскурсию. На всю следующую неделю. И Алиса тоже поедет! Нам вчера сказали. Это за успехи в учёбе, так сказать. — Пережимаясь с ноги на ногу, я ждала, что на это ответит бабушка. На новый год мы должны были ехать к родителям, всё-таки она давно не видела Зарину, да и мама с папой не могли оставить нас в такой праздник. Теперь она поедет к ним одна.

— Ой… А как же ты поедешь? А одежда твоя вся тёплая тут осталась! Тебе бы пуховик красивый взять, тот, который с мехом… Нет, лучше шубу! В Ленинград надо ехать при параде. Ой-ой. Ничего же нет, замёрзнешь совсем… — Начала суетиться бабушка, что-то тяжёлое уронив. В это время она обычно варит какой-нибудь вкусный суп на выходные. Смею предположить, что упала кастрюля. — Деточка моя! А покушать что брать будешь? Так, погоди секундочку, я сейчас запишу, что надо будет в дорогу взять, чтоб никакой молочки, слышишь? И лекарства нужны… Погоди, неделя… Как я без тебя новый год встречать буду?

Ох, бабуля…

— Вот так… Бабушка, я потом приеду, и мы с тобой его вдвоём встретим так, что потом вспоминать будем! — Хихикнув, я хотела было идти обратно, как вдруг заметила вдалеке знакомую фигуру. Хлопнув автомобильной дверью, на тротуаре показался никто иной как сам Андрей Михайлович.

Обойдя своё авто, он подал руку и помог какой-то женщине в красной куртке выйти. Я сжала в руке телефон, нечаянно уменьшив громкость. Бабушка возмущалась, но я её не слышала. Я внимательно следила за Вержбицким, пытаясь разглядеть лицо его компаньонки. Кого это он привёз на обед?

— Кристиночка, ты меня слышишь? — Я отвлеклась на бабушкин голос, потеряв из виду цель. Быстренько кивая, словно она могла меня видеть, я ответила положительно, чтобы показать бабушке, что я всё ещё остаюсь на проводе. Тем временем Вержбицкий свернул за угол, о чём-то разговаривая с этой женщиной, и я, засомневавшись в себе, решила за ними не идти. Меня ждут ребята. Пусть обедает, с кем хочет.

— Бабушка, мне так грустно, что я не приеду к тебе, но так получилось… Я буду звонить тебе каждый день, обещаю! И фотографии присылать. И ты в ответ мне шли! Обязательно. Хорошо? — Я улыбалась, хотя меня буквально поглощала злость. Пока я тут суечусь, думаю, как бы мне сделать всё так, чтобы оказаться рядом с Вержбицким, он спокойно возит по ресторанам каких-то женщин. За углом как раз один из таких. Он, наверное, простые забегаловки не любит. Подумаешь!

— Хорошо, милая. Ты меня не обидела, ни в коем случае, я всегда знала, что ты у меня умница, я рада, что тебя снова отметили как лучшую из лучших! Остальные пусть завидуют! Ты заслужила! Но с одеждой надо что-то решить, давай всё-таки переведу…

Моя бабушка никогда не оставляла меня в беде, так поступал со мной только отец. Владислав Григорьевич Соболев был заведующим кафедры теологии и социально-политических теорий. С самого детства у нас не складывалось общение, ведь он вечно пропадал на работе, готовя те или иные трактаты или отправляясь на какую-нибудь конференцию. Все говорили мне, что это подарок судьбы – иметь такого отца, но я лишь разводила руками. Зачем мне профессор, если мне нужен папа? Первое время он пытался наладить связь: он гулял со мной, водил на аттракционы, покупал мороженое. Когда я стала старше, папа подарил мне свою Библию Моисея, исписанную карандашом и помеченную все возможными маркерами, к ней прилагалась папка, явно копия, со всеми его мыслями и замечаниями. Она состояла из пяти увесистых книг, включённых в Ветхий завет.

Он всё пытался раскрыть великую тайну, докопаться до истины, и мне это нравилось. Меня было за что хвалить — я разделяла его влечение к изучению религиозных доктрин, много читала, изучала папины доклады, присутствовала на некоторых его выступлениях. Он жил на два города, а когда мне исполнилось двенадцать, то окончательно перебрался в Москву вместе с беременной мамой. Это была ещё одна попытка родить сына, которая не обвенчалась успехом.

Папа хотел наследника, а не девчонку с лидерскими замашками. Я не видела в этом смысла и до сих пор на него обижена. Именно тогда наши отношения испортились бесповоротно: я знала, что он никогда не пытался быть по-настоящему рядом, он был сосредоточен на удовлетворении собственных потребностей. Он не был пассивным родителем, наоборот, контролировал меня, проверял школьный дневник, смотрел за тем, что я читаю, смотрю, с кем дружу или просто общаюсь. Иногда он забывал подарить мне что-нибудь на день рождения, но спустя месяц молча ставил на полку в моей комнате книгу по истории и уходил, давая мне два дня, чтобы её освоить. После чего он, снова не говоря ни слова, забирал её и ставил другую.

Сейчас я благодарю его за то, что я набралась знаний и достигла того уровня развития, чтобы вести интеллектуальные беседы и редко ошибаться. Но в то время, когда его любило общество, я воротила нос — папа не может меня очаровать своей харизмой и начитанностью. Больше нет. Меня ему не впечатлить.

Повышенное внимание к моей персоне присутствовало и у учителей. Меня ставили в пример, просили приготовить презентацию об отце или принести что-нибудь из его рабочих материалов. Я с загадочной улыбкой врала, что дала слово не рассекречивать наших с папой дел, но на самом деле мне не хотелось лишний раз что-то у него спрашивать. Он, заметив мои старания в овладении теологией, только едко бросил: «Это был мой эксперимент — сможет ли женщина познать такую науку. Твои неловкие попытки забавны, продолжай в том же духе.» Это больно ударило по мне. Он не похвалил меня. Он посмеялся надо мной, хотя, я уверена, понимал, что я достаточно умна, чтобы когда-нибудь его превзойти.

Да, Владислав Григорьевич — определённо чёрствый и самолюбивый человек, но моя мама упрямо этого не замечает. Или любит его настолько, что просто игнорирует очевидное. У англичан есть такое понятие — «слон в комнате», вот и в данной ситуации мой папа был одним из семейства слоновых, только я постоянно о него спотыкаюсь, невзирая на то, что теперь он от меня далеко.

Всё-таки сумев убедить бабушку в том, что её деньги мне не нужны, я вернулась к ребятам. Мыслей было так много в голове, что хотелось громко-громко закричать, чтобы наконец образовалась тишина. Вержбицкий обедает с женщиной, у меня нет подходящей одежды для Питера, накатили внезапно воспоминания об отце. Ещё и Игорь пристал со своим анализом. Добивайте меня, добивайте. Не глядя на Алису, я согласилась ему помочь. И он, счастливый, протянул мне файл со стопкой распечатанного текста на французском.

— Я, кстати, вчера тебе пиццу заказал. Не знал, какую выбрать. Надеюсь, тебе понравилось… — Смущённо произнёс Игорь, и я, поджав губы, приглушённо усмехнулась.

Ну, Кира, ты дождёшься возмездия!

— Да, спасибо. Было вкусно. — С зелёной я должна разобраться самостоятельно.

Садясь в машину, я выглянула в окно. Вержбицкий, по всей видимости, уехал. Я тяжело вздохнула. Всё только начинается. Проблемы будут, они уже есть, и я с ними справлюсь. Телефон завибрировал – отец отправил мне деньги. Какая щедрость. Первые несколько минут я раздумывала, не вернуть ли их, но острая потребность в них взяла своё. Я набрала быстро ему сообщение, поблагодарив за заинтересованность в моей судьбе, но он ничего не ответил. Спасибо, что хоть прочитал. Не буду чувствовать себя плохо.

Но я ошиблась. Мне поплохело, когда я увидела красную куртку, ту самую, принадлежавшую компаньонке Вержбицкого, в гардеробе. Значит, эта дамочка преподаёт у нас. Здорово!

Следующей парой у нас была культура стран второго иностранного языка. Для меня это был французский. Лекционные занятия нередко бывали интересными, да и молодой аспирант нашей кафедры, Алексей Борисович, вёл их замечательно, но сегодня я решила ничего не записывать. Мы сели с Алисой за предпоследнюю парту, и я достала из сумки текст для анализа. В начале значилось название «La prisonnière», ниже был указан автор — Marcel Proust. Сосредоточившись и вооружившись карандашом, я ввела имя в поисковую строку. Марсель Пруст был французским писателем, а его роман «Пленница» входил в цикл «В поисках утраченного времени».

Попытавшись найти полный текст в оригинале, я ужаснулась — на сайте он был отмечен уровнем C1. Стоит ли отказаться? Моих знаний явно недостаточно для грамотного анализа. Маргарита Юрьевна брала Игоря на слабо, но следовало ли мне ему помогать? Не попросить ли её в тайне от Зайцева об отдельной заявке на участие в этом конкурсе? Облизав нижнюю губу, я продолжила изучать представленную информацию.

В статье писали, что автор вносил неоднократно правки, что-то дописывал и подклеивал «гармошкой» к основному тексту. Рядом была фотография его рукописей. Хорошо, выпишу это тоже, но вряд ли это нечто важное, про него напишут все, потому что доступно прямо по первой же ссылке. Нужно что-то необычное. Я пролистала чуть дальше. На сам отрывок было смотреть пока страшно – столь высоким уровнем я ещё не владела. К Софии Александровне обратиться я не могу, иначе она обо всём узнает и расскажет Маргарите Юрьевне. Что ж, готовый перевод имеется, вот он, на следующей строке, бесплатный. Но ведь вся прелесть в оригинале! В том, как автор размещает слова, какие использует речевые обороты…

— Тебе необязательно ему помогать. — Прошептала учтиво Алиса. Она была права. Отчасти.

— Но я согласилась. Отказать не получится. Слово — не воробей… — Ответила я, выписывая годы жизни Пруста и годы написания как этого романа, так и всего цикла. «В поисках утраченного времени»… Время… Прошлое, настоящее и будущее. Во французском языке их вообще восемнадцать! В английском — ещё больше. И если начать философствовать, то можно обнаружить, что нет и ни одного.

— Скажи, что это сложно, что ты подумала ещё раз и поняла, что нет на это…

— Времени? — Горько усмехнулась я. Да, его нет. Его в принципе не существует. Мы растеряли его ценность, и оно исчезло. Дни стали однотипными, их неумолимо быстро сменяют ночи. Кажется, сегодня пятница, но не успеешь моргнуть, как окажешься в пятнице уже следующего месяца, а с учётом того, что на дворе декабрь, совсем скоро наступит и новый год. От осознания быстротечности жизни меня передёрнуло.

Мы больше не говорили. Алиса записывала лекцию, диктуемую Алексеем Борисовичем, а я уткнулась в бумаги. Зачем ты дала мне их, Вселенная?.. Во всём были знаки, нужно только научиться их находить, и тогда тебе откроется правда о твоей судьбе, и ты сможешь взять её в свои руки. Что мы имеем: биографическое сходство между Прустом и его главным героем, повествование от первого лица (причём наблюдался переход от личного к универсальному), хронологическая связанность романов внутри цикла и многое, многое другое.

Скачаю книгу и буду читать постепенно. Нельзя анализировать отдельный отрывок без знания контекста, но и полностью его описать не получится, не заострив внимание на деталях. Это оказалось тяжелее, чем я предполагала, когда соглашалась. Одной пиццей Игорь не отделается.

Поразмыслив, я легонько пихнула его в бок. Мне повезло, что он сел впереди нас. Парень тотчас же обернулся и машинально уставился в текст, ожидая увидеть там целое готовое сочинение. Я покачала головой. Мне льстило, что меня считали сообразительной, но не до такой же степени!

— Ну? Как у тебя дела? — Поинтересовался тихо Игорь, и я постучала карандашом по бумагам.

— То, что ты у меня в долгу, это факт. Работы тут… В общем, очень много. За один вечер я тебе всё это не сделаю. Чем платить собираешься? — Я не хотела, чтобы мои слова прозвучали как флирт, но именно так и получилось. Я прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не сказать что-нибудь непозволительное в дополнение, и Зайцев засмущался. Его карие глаза блеснули огоньком. Нет, нет-нет, не надо! Я вообще другое имела ввиду!

— Готов оплатить тебе корзину в книжном. — Он подмигнул. С козырей зашёл. Все знают, что читать я люблю.

— Это в том числе. — Кивнула я. — Но я хотела тебя о другом попросить. Только учти, это не вся твоя расплата! Мне нужно узнать, чья красная куртка висит в гардеробе прямо у входа. После пар мы поедем по магазинам, нужно успеть до закрытия. Поэтому проследить самостоятельно не смогу. Поможешь?

— А зачем тебе? — Не понял Игорь. Алиса, вообще-то, тоже. О том, что я видела Вержбицкого, говорить как-то не пришлось, не было настроения. А признаться в том, что я его ревновала, не хватало смелости. Хотелось поддерживать образ адекватно мыслящего человека, и неважно, что на деле это было не совсем так.

— Да там такое дело… — Я тихонько кашлянула, прочищая горло, поёрзала немного на стуле, пытаясь что-нибудь выдумать. — Пока я стояла на улице, разговаривая с бабушкой, меня чуть с ног не сбила какая-то сумасшедшая. Только куртку и запомнила. Пока в гардеробе были, я смотрю, знакомая курточка висит… Вот, решила узнать, кто это такая… Мало ли.

После пар я ходила из стороны в сторону, ожидая, когда Алиса прогреет машину. Мы договорились доехать до торгового центра и выбрать мне новые перчатки. Более тёплые остались дома, у бабушки. Я берегла руки, поэтому не могла и представить, как я буду без перчаток гулять по улицам Петербурга, учитывая непредсказуемость и изменчивость его климата. Но голова была забита совершенно другим.

Может, мне повезёт, и Вержбицкий пройдёт мимо? Вдруг у него какое-нибудь срочное собрание в нашем корпусе? Или просто ему захочется пройтись и он окажется рядом? Но будет ли мне комфортно? Не сбегу ли я после ночных сообщений? Я рассказала и о них, и о том, что видела Андрея с какой-то женщиной в красном, Алисе. Та лишь сказала, что ей нравится наблюдать за развитием событий. Мне тоже… Но мне было бы больно узнать, что у него кто-то появился.

Телефон вибрацией напомнил о себе, и я полезла в сумку трясущейся рукой. Может, Андрей решил поинтересоваться, как у меня дела? Или, вспомнив обо мне, написал, что очень соскучился? Ага, надейся, Соболева. Оттянув «шторку» мессенджера, я мельком глянула на отправителя. Сообщение пришло из общего чата поездки. Ладно, никакой интриги, просто добавили очередного студента. Тяжело вздохнув, я стала убирать телефон обратно в сумку, пока до меня не дошло осознание.

Я зашла снова в чат, прокрутила вверх-вниз поток переписки, остановилась на последнем действии, совершённом админом. Нет, не хочу. Не буду. Не читаю, убираю в карман, достаю вновь. Обида наступает на горло, и я сажусь в машину к Алисе. Подруга удивлённо смотрит на меня, явно пребывая не в курсе случившегося. Пока она очищала лобовое стекло, я сходила с ума.

Молча я повернула телефон экраном к её лицу, и она, пробежавшись по указанному тексту, прогудела:

— Нет! Скажи, что это неправда! — Алиса скривилась от презрения. — Огородник едет с нами, Господи!

Послышалось очередное уведомление. Алиса повернулась к экрану, и её нос опять наморщился.

— Фу, да что такое! — Она отвернулась, выглядывая, можно ли без препятствий выехать с парковки на дорогу.

— Что там? Максим начал всем рассказывать, какой он путешественник? — Пошутила я, чтобы хоть как-то разбавить обстановку. Алиса ответила мне чем-то нечленораздельным. Посмотреть я не решалась. — Да что там?

— Игорь написал. — Буркнула она. Я нервно сглотнула, поворачивая телефон к себе и тут же заходя в диалог с Зайцевым.

— Это была куртка Софии Александровны, преподавательницы французского. — Значилось в его сообщении.

Я убрала телефон в сумку и со скорбным выражением лица отвернулась к окну.

- VI -

Не знаю, почему я расстроилась. Может, потому, что не всё шло, как бы я хотела… Но ведь я не вершу чужие судьбы, а мир не крутится только вокруг меня. Стоило ожидать, что что-то обязательно пойдёт не так. Если изначально возникли трудности, то с течением времени они начнут увеличиваться чуть ли не в геометрической прогрессии. Что из этого меня волновало больше всего – непонятно. С одной стороны, я не выдержу чисто психологически поездку с Максимом, причём крайне длительную. Избегать его снова уже не получится, так как он всё равно будет где-то рядом. С другой, меня напрягало то, что София Александровна не первый раз наслаждается вниманием Вержбицкого. Ревность тиранила меня, и я не могла от неё скрыться.

Как мы ходили по магазинам, я не помню. Всё смешалось в единую круговерть, и я потерялась в ней, буквально растворилась, примеряя новенькие перчатки и отдавая за них деньги. Переночевать я решила у Алисы. Она пригласила меня, ничего более не спросив. Мой вид говорил за меня.

Подружка разогрела вчерашнее картофельное пюре, нарезала свежий огурец, посыпала его солью и поставила передо мной, вручив мне ложку. Я поковырялась в тарелке, размазав картошку, и грустно вздохнула. Кажется, я веду себя неправильно, мне пора расправить плечи и думать, как действовать дальше. Завтра нам предстоит ещё столько всего купить! А потом уложить вещи, подготовиться к долгой дороге, отксерокопировать документы. Алиса включила очередную серию «Дневников вампира[1]» и запрыгнула на диван с ногами, пережёвывая кукурузные палочки. Мы обе любили этот сериал, но сегодня и на него у меня не было настроения.

— Кристина. — Мягко позвала меня Алиса, и я встрепенулась, будто минутой ранее дремала. — Если не хочешь, можешь не есть. Всё в порядке.

Я уставилась в тарелку. Алиса так старалась для меня, но аппетита и вправду не было. Забросив в рот пару огуречных ломтиков, я пересела на диван и закинула ногу на ногу. Почему-то меня не покидало чувство, что совсем скоро раздастся звонок, и это будет именно Андрей… Андрей Михайлович. Но какой смысл ему звонить? Он, наверное, тоже занят, у него гораздо больше забот, чем у меня. Он ответственен за эту поездку, за студентов, доверенных ему ректоратом. Я бы тоже на его месте переживала, но я необычайно спокойна, я уверена в том, что он справится. А я?..

— Ладно, меня всё это дико раздражает. — Рыкнула я, насупившись. Алиса поставила сериал на паузу и повернулась ко мне.

— Огородник или француженка?

— Оба. — Кивнула я, содрав с нижней губы кожицу. — Когда я пила кофе с Вержбицким, мне показалось, что лёд между нами тронулся. Мы обсуждали историю, его статьи…

— То есть, ты обсуждала с историком его работу, так? Как и на паре? — Алиса не целилась мне в рану, но попала прямо туда. Она видела этот мир без прикрас, она не романтизировала его, как это делала я, не строила воздушных замков. Она рушила мои нечаянно, отрезвляла меня, и я летела в бездну.

— Мы не сможем быть вместе? — Расстроилась я, и Алиса пожала плечами. — Но, если я попытаюсь и… Вдруг у меня получится?

Голос дрожал. Я не думала, что буду плакать этим вечером, но, увы, не сдержалась. Подруга прижала меня к себе, утешая. Её объятия были похожи на мамины, однако та обнимала меня гораздо реже. Слёзы катились по щекам. Разве так можно? Я не хочу быть слабой! Ступив на эту скользкую дорожку, я должна научиться держать равновесие.

— Не переживай раньше времени, пожалуйста, дорогуша! Всё же хорошо, мы едем на всю неделю в Питер, встретим там новый год, ты будешь там со своим Вержбицким, и поверь, никакая француженка с ходячими граблями не испортит нам каникулы! Я тебе помогу, ага? — Я просияла, услышав её слова. Алиса говорила об этом так восторженно, поглаживая меня по спине, что даже плакать как-то перехотелось.

— Ой, да, правда, чем София могла понравиться Вержбицкому? — Но у меня не находилось ни слов, ни смелости, ни отсутствия уважения с воспитанием, чтобы я сказала про преподавательницу французского что-то плохое.

Она превосходила меня во всём: София Александровна была сногсшибательной, очень красивой, женственной, она умела себя подать, надевая шёлковую блузку с V-образным вырезом и украшая её брошью в виде совы. Количество её научных публикаций настолько огромно, что чтобы пролистать список в интернете, понадобится как минимум пять раз проскользить пальцем по экрану. Умная, опытная, утончённая. А ещё у неё здорово получается произносить французское «р», мужчинам такое нравится.

Меня передёрнуло.

— Знаешь, а ничем! Давай не будем её обсуждать. Нужна она нам больно! Лучше поговорим про поездку, да? Завтра можно поехать в десять, откроются все магазины, и не будет длинных очередей. — Алиса закрыла ноутбук, переставила его на книжную полку, на которой было много различных триллеров и детективов, и села ко мне обратно.

Наши телефоны запищали. Пришло сообщение из общего чата. Вержбицкий отправил список необходимых вещей. Я побоялась брать в руки свой телефон, чтобы случайно не отправить какое-нибудь глупое фото или не поставить странную реакцию на его сообщение от волнения. Со всем разбиралась Алиса. Меня рассмешила собственная фантазия: где-то далеко от нас Андрей Михайлович составлял список, вычёркивал, что-то дописывал, возился с документами. Я представляю, как много информации он получает и как тщательно её следует перебрать, чтобы усвоить и объяснить другим. Не сомневаюсь, рядом сидит София Александровна, складывает его свитера в чемодан, гладит рубашки и поло. Фу! Не верю!

— Паспорт, СНИЛС, студенческий… Это всё понятно. Тёплые вещи, удобная обувь, непромокаемая верхняя одежда… Купальник? — Алиса засмеялась. — Плавки? Мы будем плавать в Финском заливе среди льдов? О Боже.

Я вскинула бровями, беря её телефон в свои руки, пробежалась глазами по списку. Действительно, в конце списка был перечень плавательного инвентаря, включая очки, полотенца, тапочки.

— Любопытно, конечно. — Зарывшись пятерней в распущенные волосы, я легла поудобнее на диване. — Представляешь Вержбицкого в одних плавках…

— Нет! Пощади! Не хочу! — Взвыла Алиса, бросив в меня подушку. Мы обе залились смехом.

— Хорошо! Хорошо. Давай я уточню это. — Я хитро ухмыльнулась.

— В чате? — Алиса зачерпнула ложкой картофель и съела его вместо меня.

— Зачем же? — Закусив губу, я открыла диалог с Андреем Михайловичем и, не здороваясь, напечатала: «Ожидается потоп? Я наслышана, что погода Петербурга непредсказуема, но не настолько же…»

Прижав телефон к губам, я, не раскрывая рта, взвизгнула. Если гора не идёт к Магомету, то Магомет идёт к горе. Алиса с интересом пододвинулась, уплетая пюре, мне она отдала огурцы, но от волнения разыгрался аппетит, поэтому скоро она отправилась делать нам бутерброды.

«И Вам добрый вечер, Кристина». — В отправленном сообщении не обнаружилось ни смайлика. Он умеет ими пользоваться? Знает, что это такое?

— Пофлиртуй с ним! — Подначивала Алиса, ставя на стол с подносом, полным бутербродов с ветчиной и сыром. В её холодильнике нашлась и красная икра, которая теперь была щедро наложена поверх сливочного масла. Я взяла один такой бутерброд и принялась спешно жевать. Улыбка с моего лица не сходила, а румянец на щеках делал ямочки ещё выразительнее. Пофлиртовать? Ладно. Никакая Жанна Дюбарри[2] не вобьёт кол между мной и Вержбицким. Не позволю.

«Вы мне ответили, вечер теперь точно добрый». — Зачитала я вслух, и Алиса подавила смешок, чтобы меня не смутить. Правильно, мне нужно продержаться как можно дольше, иначе страх даст о себе знать.

«Купальные принадлежности необходимы тем, кто хотел бы поплавать в бассейне отеля. Будет достаточно свободного времени, чтобы провести его с умом». — Какой деловой! Никак не отреагировал на моё сообщение, снова выстроил стену. Ничего, я её пробью. И поставлю дверь. Нет! К чёрту двери. Больше никаких границ. Но торопиться не буду, положение и без того шаткое, не хочу вновь бегать за ним по корпусам, умоляя взять меня с собой. Это слишком унизительно.

— Это что такое? Так ситуация с места не сдвинется. — Пробурчала Алиса, заглядывая в нашу переписку, и выхватила телефон. Я завопила. Сейчас она натворит нечто ужасное! Напишет всякие пошлости, а мне потом краснеть! Она побежала на кухню, я, вскочив, последовала за ней, но она вовремя хлопнула дверью, прямо перед моим носом. Я затарабанила так, что зазвенели стёкла внутри двери, мне было страшно представить, что отправила Вержбицкому Алиса и отправила ли вообще!

— Алиса, это нечестно! Пожалуйста, отдай! Прошу тебя. — Взмолилась я, мне сейчас совсем не до смеха. — Это не шутки, пожалуйста! Я не хочу, чтобы он посчитал меня дурой.

Нет, Алиса ведь не поступит так со мной. Она не может. Она не такая. Другая! Она порядочная, добрая, адекватная, в конце-то концов!

Через несколько минут дверь отворилась, и я ввалилась вовнутрь. Алиса с победным видом протянула мне телефон, я кинулась на неё, но она отошла в сторону. Дрожащими пальцами я ввела пароль и зашла в мессенджер. Сообщение, которое ввела Алиса, не было отправленным. Мои глаза округлились от удивления.

— Такие решения я не вправе принимать вместо тебя. Это неправильно, извини… — Она разлила кипяток по чашкам, бросила туда по пакетику чая. — Но советую отправить. Ты ничего не потеряешь.

— Потеряю. Потеряю! Репутацию, например. — Я присела на табурет, размышляя. Разве у меня достаточно прав, чтобы так с ним разговаривать? Разве могу написать ему, что нуждаюсь в нём прямо сейчас?

Это звучит чрезвычайно интимно. Никто так не общается с преподавателями. Но я не хочу оставаться для него одной из его студенток, девочек в коротких юбках, которые пытаются заполучить его расположение ради пятёрки. Я хочу быть с ним собой, говорить ему о том, что мне правда интересно, а не потому, что мне было бы приятно услышать похвалу. Его глубокие глаза так ярко блестели, когда мы спорили о причинах восстания декабристов, о путешествии во времени, об Авеле. Мне подумалось, что между нами что-то есть. И я не ошиблась. Я редко это делаю, благодаря отцу.

В любви и войне все средства хороши, это всем знакомое выражение, но использование таких средств я пока допустить не в состоянии. Я не увижу его завтра, если повезёт, он придёт в воскресенье на собрание, как тогда я посмотрю в его глаза? Алиса не хотела меня торопить, это было одной из её несколько нелепых шуток.

Она написала: «Я бы посмотрела на Вас в плавках прямо сейчас», но не отправила, предоставив это сделать мне. Это грубо, но что, если рискнуть?

В последний момент я передумала, нажала, чтобы стереть текст, но, вероятно, промахнулась, однако поняла это слишком поздно. В диалоге красовалось это мерзкое сообщение. Я отпрыгнула, свалившись с табуретки.

— Ты отправила? — Алиса уронила ложку от неожиданности и помогла мне подняться. Я вцепилась в её плечи с сумасшедшим видом.

Если мои волосы всё ещё не поседели, то сейчас самое время! Господи, какая я дура!

Я пыталась удалить сообщение, но это было сделать просто невозможно. Оно было отмечено прочитанным, и я мечтала залезть на холодильник и сидеть там до скончания времён. Я была готова закататься в линолеум или повеситься на жалюзи, лишь бы не знать, что Вержбицкий прочитал моё сообщение и уже что-то набирал в ответ. С чего бы вдруг он нашёл свободную минутку? Хорошо, нашёл. Это не так сложно. Но почему решил потратить её на меня? Хотя я и сама могу ответить на этот вопрос, такие слова нельзя оставить без внимания. Их нужно тотчас же пресечь.

Когда пришло уведомление, я грызла сушку. Дыхание участилось, сердце забилось о рёбра. Не хватало, чтобы оно пробило дыру. Убрав пряди за ухо, я сделала вид, что всё в порядке, совершенно ничего не происходит. Всё нормально же. Мы с Алисой пойдём смотреть сериал и ужинать, обсудим завтрашний день, определимся, что будем покупать, я отзвонюсь бабушке, напишу маме, и мы ляжем спать. Ничего необычного. Если бы только не одно непрочитанное сообщение, выглядывающее из диалога с историком. Мог бы меня заблокировать! Нет, отважился измучить.

— Давай я посмотрю. — Виновато предложила Алиса, всё-таки, она сыграла в этом не последнюю роль. Но ведь отправила этот ужас я. Это был мой телефон. Значит, мне нужно самостоятельно расхлёбывать эту кашу.

Я мотнула головой. Аккуратно оттянув «шторку», я увидела только имя Вержбицкого, но текст сообщения был недоступен. Как и он сам – пошутила я, нажимая на уведомление. Даже не стала ждать минуту. Пусть так. Вдруг получится предотвратить катастрофу. Однако никакой агрессии в ответ не было.

Только несколько слов: «Не торопите события».

Не торопить? Как это можно торопить то, чего нет? Или есть? Внезапный смех послышался на маленькой кухне, к несчастью, по большей степени истерический. Держи себя в руках, веди себя прилично! Уговаривала себя я, как могла, но ничего не получалось. Ну чего я стесняюсь? Только смелым покоряются моря — так пелось в детской песенке. И не поспоришь. Звучит лучше, чем в каком-нибудь мотивационном посте психолога.

Мне захотелось прижаться к нему. Необъяснимое чувство, необъятное. Такое возникало у меня нечасто, обычно я старалась не подчиняться животным инстинктам, а следовала лишь платоническим мотивам. Сейчас, уже сидя на диване, я перечитывала сообщение от Вержбицкого и таяла. Алиса не решалась пошутить. Она полагала, что так нанесёт мне нестерпимую обиду, если станет смеяться над тем, кто делает меня невероятно счастливой одним только своим видом. Может, так и сходят с ума?

Больше попыток написать что-то я не предпринимала. Не следует быть навязчивой. Вержбицкий и так понял, что я засела у него занозой, потому что не отвяжусь, я не из таких, я пробивная и добиваюсь успеха принципиально. Да и мне было крайне неловко. Стоило отдохнуть, всё переварить, решить, что делать дальше. Но наличие бассейна меня заинтриговало так же, как и его сообщение. Вержбицкий не назвал меня легкомысленной дурочкой, наоборот, он подлил масло в огонь, и теперь он разгорался, изводя меня неприличными мыслями.

Мотаю на ус. Мне нужен красивый купальник. Завтра же его и куплю, несмотря на цены. Продают ли его вообще, если учесть, что основную часть занимают новогодние товары? Разберусь с этим утром, как только откроются магазины.

Поставив телефон на зарядку, я достала из сумки начатый разбор «Пленницы» и включила торшер. Алиса, не отвлекаясь, продолжала смотреть сериал и попивать остывший чай, а я тем временем забралась поближе к диванной спинке, открыла электронный словарь и принялась читать заданный отрывок. Но как бы я ни старалась сосредоточиться, мысли не давали покоя. Я возвращалась к нашей переписке, заглядывая в телефон, листала сообщения, перечитывала их. Потом, конечно, перечитывала «Пленницу», снова начиная с первого предложения. Когда-то мама сказала: «Любовь отвлекает от карьеры». В каком-то смысле она права, однако ей пылкие чувства не помешали получить хорошую работу, а уж про отца и говорить нечего.

Заигрывал ли со мной Вержбицкий таким образом? Часть меня хотела бы, чтобы это было так, но головой я понимала, что такое бывает только в фильмах. Нет ничего, что могло бы нас с ним сблизить. Он оставался моей несбывшейся мечтой, человеком, на которого я всё ещё равнялась, читая его работы, цитируя его, восхищаясь. Мне было в радость даже просто пройти мимо кабинета, в котором шла его пара. Может, я спятила, мотая себе нервы и придумывая, как бы увлечь его. Может, я поступаю в очередной раз неправильно, и мне бы стоило заняться учёбой. Но против голоса сердца я была бессильна.

Пруст писал о великом. О любви. И его «Пленница» меня пугала лишь тем, что любовь в его понимании была синонимом к слову «одержимость». В чём-то он был прав. Главный герой жадно мечтал обладать красавицей Альбертиной, почти так же сильно, как того хотела я по отношению к Вержбицкому. А ещё меня прожигала ревность, о которой тоже не забыл упомянуть автор.

Он говорил: «Ревность — болезнь перемежающаяся; источник её прихотлив, властен, всегда один и тот же у одного больного, иногда совершенно иной у другого». И записывая эти слова на отдельный лист, я понимала, что мы оба можем думать о разных людях и совершенно этого не стыдиться. Пусть в эту ночь всё будет именно так. Я дозволяю Вержбицкому разделить постель с француженкой, если ему того и вправду очень хочется, а поболею любовью несколько часов, вплоть до утра, пока буду читать «Пленницу», вооружившись карандашом и словарём. На рассвете мы придём к истине, и я надеюсь, что в этот раз она окажется одинаковой.

Алиса отправилась в душ, когда я опять заглянула в чат. Перед этим она поставила чайник, предложив мне ещё чаю. Я не отказалась. Завтра будет так много дел, боюсь, на анализ не хватит времени, а я бы хотела успеть закончить с ним до понедельника. Игорю я ничем не обязана, но раз пообещала, то придётся выполнять. Он пару раз писал мне, предлагал помощь, отправлял ссылки на различные сайты, на которых была изложена биография Марселя Пруста. Я лишь отправляла ему смешные стикеры, благодаря за поиск дополнительной информации.

«Не спите?» — Прилетело мне вдруг от Вержбицкого, и мои щёки обдало жаром.

«Нет. А что такое?» — Быстро набрала в ответ я, отложив в сторону папку с листами. Что происходит? Мы что, теперь друзья?

Он не отвечал около двух минут. Не исключаю, что он задавался вопросом, зачем решил мне снова написать, учитывая, что время было позднее. На часах совсем недавно отразилась полночь.

«Бессонница. Но я задумался насчёт Авеля. Мне несколько часов назад отправили письмо со статьёй какого-то неквалифицированного историка. Тут написано, что монах был татарином…» — Вскинув бровями, я не поверила, что то, что происходит, реально. Ему интересно со мной обсуждать историю? Ночью? И он пишет первым?

Хорошо, это отличный шанс проявить себя. Главное, обойтись без неуместных сравнений и фамильярности. Пусть начнёт уважать меня. Но если бы уважал, то писал бы по ночам?.. Я мотнула головой. Это неважно. Он пишет мне. Сам.

Сев в позе лотоса, я устроила себе мозговой штурм. Нужно вспомнить, о чём писал Вержбицкий на том сайте. Он подробно разбирал личность провидца, а значит, ему явно виднее, какой национальности он был. Пожалуй, соглашусь с ним, абсурдно предполагать, что Авель был татарином. Но как-то всё равно романтики никакой не получается.

«Да уж. Иногда ждёшь от людей полной включенности в исследование, а они согласны лишь на цирковое представление». — Не знаю, откуда взялся этот пафос. Я не умею флиртовать! Все мои попытки кажутся глупыми. Я перечитала набранное сообщение, проверяя его на наличие ошибок. Хоть я и грамотный человек, но в волнении я могла бы написать ему какую-нибудь ерунду. Спасибо, что от ругательств воздержалась…

«Может, я Вам позвоню? Не очень удобно печатать. Всей экспрессии не передать». — Я взвизгнула, когда прочитала присланное Вержбицким сообщение. В комнату вошла Алиса, завёрнутая в полотенце, и покосилась на меня с недоумением.

— Алисочка, миленькая, а ты не могла бы не ложиться спать? У меня, кажется, намечается телефонный разговор с Андреем… Я буду шуметь… — Стиснув зубы, я умоляла себя не начать кричать от счастья. Это был просто дар свыше! Вдруг он и сам извёлся? Просил меня сохранять дистанцию, но в последний момент решил рискнуть?

— Он сам предложил? Или ты набралась храбрости? — Алиса так и встала в проходе, оглядывая меня с ног до головы. Что она рассчитывала увидеть? Внезапно появившуюся новую личность, более смелую, чем я?

— Погоди, погоди, там всё запуталось, но мне кажется, Вержбицкий… — Я не договорила, потому что сосредоточилась на наборе текста. Отправив ему своё уверенное согласие, я подняла голову, просияв широченной улыбкой. — Сам предложил! Ты можешь себе это вообще представить? Значит, нет у него никакой Софии Александровны, пусть она даже ни на что не рассчитывает. У меня тут намечается новогодняя сказка!

Телефон в моих руках зазвонил. Заиграл «Танец рыцарей» Чайковского из балета «Ромео и Джульетта». Я забегала по комнате из стороны в сторону, потом выскочила в коридор и проскользила в кухню, закрыв за собой дверь. Ответив на звонок, я уселась на табуретку и перевела дух.

— Алло? — Сказали мы в один голос, и табун мурашек прошёлся вдоль позвоночника. Какой бархатный баритон… Каждый раз слыша его, я влюблялась в его обладателя с новой силой.

— Добрый вечер, Кристина. — Обратился ко мне Андрей Михайлович, и моё сердце затрепыхалось.

— Здравствуйте! Я так рада, что Вы позвонили… — Слетело с моих уст, и на конце провода кое-кто усмехнулся. Надеюсь, что по-доброму.

— Я прошу прощения за это, Вы, наверное, готовились ко сну, хотя, насколько я понял, у Вас тоже с ним проблемы. — А ведь прошлой ночью мы тоже переписывались. По моей инициативе. Неужели всё настолько плохо? Бедный. В его голове так много знаний, их некуда выложить, чтобы уснуть в спокойствии. Я чувствовала то же самое.

— Всё в порядке, я сегодня ночую не в общежитии, поэтому мешать некому. Честно признаться, я не думала, что Вам такое напишут. Ну… Про Авеля. — Закусив нижнюю губу, я ощутила, как удушливая волна стыда берёт меня в плен.

— А я будто подобного и ждал. Представляете, прошлой ночью мне снился сущий бред. Если расскажу, то потеряю Ваше уважение. — Вержбицкий ухмыльнулся, я, вспомнив про свой сон, испуганно распахнула глаза. Мысли о раскладе таро тоже меня не покидали.

— Мне теперь любопытно! Расскажите, пожалуйста, это же просто сон, я всё прекрасно понимаю. В этом нет ничего такого! Хотите, я Вам свой расскажу? — Зачем-то ляпнула я, зная, что не сильно горю желанием посвящать в это Андрея. Я хотела с ним сблизиться, но так вести себя было очень опасно. Нужно быть осторожной. Может, получится что-то сочинить на ходу?..

— Поверьте, я сомневаюсь, что Вам когда-либо снилось, будто Вы – это Николай 1, который сражается на саблях с графом Паленом, а рядом стоит Ваша студентка и просит остановиться. — Он рассмеялся от сказанной им абсурдности. Но в этом всём присутствовало кое-что ещё — моё замешательство. Он мог сказать всё, что угодно. Выбрал сказать правду. Узнать о моём сне ему было неоткуда. Я никому про него не говорила.

Повисло молчание.

— Да, это явно было ошибкой. Но да ладно. Я заработался.

Вержбицкий попытался сменить тему, но я держалась за неё мёртвой хваткой. Признаться ли ему? Сказать ли, что мне снилось то же самое? Или всё же соврать?.. Но с ложью у меня совсем плохо. Выдумаю какую-нибудь околесицу, ещё хуже этой.

— Нет-нет, я Вас понимаю. Не стоит придавать большое значение таким снам… Главное, что в конце Вы победили. Ведь так? — Надежда слышалась в моём голосе. Я не видела, что произошло после того, как я покинула лёд. Но я верила в Вержбицкого, он не мог проиграть в той схватке, но, может, нам приснились разные сны?..

— Не помню. Да, впрочем, это всё неважно. Для меня вся конспирология кажется бредом. Вы читали «Записки сумасшедшего»?

Как он ловко обвёл меня вокруг пальца. Мы уже говорим совсем про другое, и если я продолжу обсуждать сны, то он непременно сочтёт меня за дурочку. Ладно, выясню подробности чуть позже. Пускай Андрей и дальше остаётся скептиком, пока я буду раскладывать карты и верить в матрицу. Это же необходимо, хотя бы для баланса…

— Читала. Ещё в школе. Мы проходили. Гоголь, кажется?

— Верно. Но я позвонил не для того, чтобы говорить про Гоголя. Скажите, Вы не держите на меня обиду? — Было крайне сложно определить, насколько искренен Вержбицкий. Его намерения было невозможно разгадать, отчего он мне нравился сильнее прежнего.

— Обиду? Нет, что Вы! Вы же взяли меня в Питер. И Алису… Мы Вам очень благодарны, честно-честно! Это я Вас уже достала, преследую Вас, грублю… Я не такая, Вы не подумайте! Просто так вышло… Я очень эмоциональная и всё принимаю близко к сердцу. Это трудно контролировать… — Хрустнув сушкой, я заболтала ногами. Не могла никак усидеть на месте. Вот мы проводим ночи, беседуя друг с другом, и ему ценно послушать то, что думаю я. Если звонит так поздно, значит, он один… Зря я вообще решила, что что-то может быть между ним и Софией Александровной. Они коллеги и только.

Но ведь и я для него всего лишь студентка.

— Могу ли я кое-что спросить? — Начала я, набравшись смелости. Хорошо, что мы говорим по телефону и я не вижу его вечно о чём-то думающих пасмурных глаз. Сидя перед своим преподавателем, я терялась. Но сейчас я могу говорить обо всём откровенно, не боясь заметить во взгляде надменность или укор.

— Вы хотите знать, почему я так себя веду? Почему, попросив не сближаться, наоборот, делаю всё, чтобы пойти собственным словам наперекор? — Мы будто играли в шахматы, и я проигрывала. Он знал мои шаги наперёд, и я лишь поспевала за его мыслями. Я промычала нечто утвердительное.

— Да… Да, именно.

— Вы незаурядная личность, уж поверьте мне. У меня большой педагогический стаж, и я знаю, о чём говорю. А ещё мне кажется, что Вы выбрали совсем не ту сферу деятельности. Вернее, Вы и в нынешней показываете определённые успехи, но сердце лежит совершенно к другому. Почему Вы сразу не поступили на исторический? — Теперь я расстроилась из-за того, что не могла видеть его лица. Вержбицкий понял меня, почувствовал, как разорвалось моё сердце, когда я подала документы на переводчика. Родители этого не ощутили. Отец велел не сходить с намеченного им пути, и я ничего не смогла сделать против него.

— Так сложились обстоятельства. — Ответила лаконично я, стараясь не выдать разочарование в самой себе. Я была отличницей, моей зачёткой можно было уверенно хвалиться и не чувствовать зазрения совести, но… Это не то, что я любила. Да, переводить иностранные тексты и знать языки — это действительно престижно и очень прибыльно, мне это тоже в какой-то мере нравится. Однако огромного удовлетворения я не получаю, за что повышаю требования к себе, но ничего не делаю в моменты, когда следует приложить усилия. Потому что незачем. Приходится успевать всё выполнять в последний миг.

— Обстоятельства, которые пошли против Ваших убеждений, должны были стать топливом для Вас. Но я не буду Вас ругать. Вы молодец. На истфаке мало ребят, у которых по-настоящему горят глаза. Вас нам не хватает, поэтому извините, если заставил Вас испытать неудовольствие после того, как я обвинил Вас в нарушении дисциплины. Ещё и при декане… — Я ущипнула себя за руку. Может быть, я сплю? Столько хороших слов мне сказал Вержбицкий, человек, у которого, как казалось, напрочь отсутствуют человеческие чувства, особенно сострадание и тактичность. Он открылся для меня с какой-то новой стороны, позволяя прикоснуться в заветному — его милостивому сердцу, больше не похожему на камень.

— Спасибо Вам, Андрей Михайлович. Такого мне не говорили… Но откуда взялись слухи? Кто их распространяет? Мы не видимся с Вами после пар, такое случилось всего раз, и то, явно же по делу. Мне не по себе от того, что кто-то обсуждает нас за спиной и обвиняет в…

— Как раз об этом. Давайте на время поездки притворимся, что мы с Вами поддерживаем, всё-таки, профессиональные взаимоотношения, а прочие дружеские наития оставим для пар по истории. Во время них и Авеля-псевдотатарина обсудим, и Гоголя, и всех остальных. Доброй ночи. Проверяйте почаще чат. В воскресенье, в двенадцать дня, общий сбор в актовом зале. Не опаздывайте. — Голос Андрея Михайловича удивительным образом стал жёстче, в нём послышалась сталь. Я снова с разбега влетела в бетонную стену, которую он внезапно возвёл.

— Но, Андрей Михайлович!..

— Спокойной ночи. — Он попрощался со мной и отключился. Я ещё долго не могла убрать от уха телефон, словно ждала, что Вержбицкий скажет мне что-нибудь ещё, но увы… Встав с табурета, я размяла ноги, походив немного на месте. Недоеденная сушка полетела обратно в вазочку. Как-нибудь завтра про неё вспомню, когда буду пить чай.

Вернувшись в комнату, я обнаружила Алису, задремавшую на диване. За это время она успела разложить его и расстелить постель. Поставив телефон на зарядку, я легла рядом с подругой. По крайней мере, нужно радоваться тому, что мы имеем. Он же сам разрешил с ним дружить. Не сейчас, попозже, после того, как вернёмся из Питера. Ему нравится со мной общаться, он назвал меня незаурядной личностью… Он считает, что я ему нужна.

Повернувшись набок и поджав ноги, я подложила под голову подушку и прикрыла глаза. Страшная усталость навалилась на меня. Не закончив анализ, я выдохлась. Не было уже никакого вдохновения разбирать произведение Пруста и искать ответы на поставленные вопросы. Завтра будет день — завтра будет пища.

Я уснула в тот вечер, ни о чём больше не думая. Моё тело приятно расслабилось, и мне ничего не снилось. Как здорово, что в голове, пускай и редко, бывает тихо.

[1]«Дневники вампира» (англ. The Vampire Diaries) — американский сверхъестественный драматический телесериал. Выходил в эфир на телеканале The CW с 16 августа 2009 года по 10 марта 2017 года.

[2]Жанна Дюбарри (1743 — 1793) — официальная фаворитка французского короля Людовика XV.

- VII -

Но как бы я ни надеялась, утро не принесло ничего хорошего. День тоже выдался таким себе. Мы бегали по магазинам в поисках купальников, но найти качественные было делом не из простых, если учесть тот факт, что кругом была предновогодняя суета, не дававшая проходу: в торговом центре все витрины пестрели яркими фонариками, протянутыми через прилавки, пахло ёлочной смолой, везде мерцали блёстки, а вывески с Дедом Морозом и Снегурочкой висели на каждом шагу. В эти выходные все спешили за подарками. Страшно представить, что здесь будет твориться через неделю.

Ближе к обеду мы отправились в другой конец города. Навигатор подсказывал дорогу, предупреждая о скорых пробках. Алиса, изогнув бровь, решила больше его не слушать и, свернув на ближайшем светофоре, поехала совершенно иной дорогой.

— Может, просто не будем купаться? — Пропыхтела Алиса, барабаня по рулю пальцами. — Я вот, например, вообще плавать не умею.

— Ты не умеешь плавать? — Удивилась я натурально, зная о том, какая моя подружка спортсменка. Мне казалось, что она умеет буквально всё на свете. Вот почему она придумывала дела всякий раз, когда я звала её с собой.

— Ну, вообще-то, да. Мне не нравится всё это… Я полистала сайт отеля, увидела, что у них есть ещё тренажёрный зал. Если у нас останутся силы после огромного количества экскурсий, то я бы хотела потратить их на него. Это гораздо круче, чем потом бегать, как мокрая выдра. Бр-р… — Алиса поморщилась, представляя холод, покрывающий тело, когда заходишь в воду.

Когда-то на паре Вержбицкий упомянул, что любит плавать, и я всё ждала, когда мы когда-нибудь там пересечёмся. Этого не случалось ни разу, но мне нравилось представлять его без одежды, в одних плавках. И сейчас я больше всего хотела претворить свои фантазии в реальность, но мне был просто необходим красивый купальник, а не тот спортивный, полностью закрытый.

— Игорь не звонил? — Вдруг мне захотелось обсудить нашего одногруппника и объяснить наконец Алисе, что между нами происходит. Хоть в последнем я не была уверена, я почему-то нуждалась в этом разговоре больше, чем если бы я начала пересказывать вчерашний звонок от Вержбицкого. Про него Алиса спрашивала, но я только мотала головой. С ним я разберусь как-нибудь сама и чуть позже. Мне нужно время, чтобы разложить всё по полочкам и выбрать верную тактику.

— Игорь? Странно, что ты про него спрашиваешь. Нет, он не звонил. Да и не должен. Вроде. — Подруга притормозила, выбирая место, чтобы припарковаться. Мы остановились у ещё одного торгового дома в надежде, что отдел женской одежды порадует нас ассортиментов купальников. Они писали в своих соцсетях о том, что кое-что у них есть.

— Я его избегаю не потому, что он мне противен. Он всё ещё наш друг. Просто у меня не получается сближаться с мужским полом, если я люблю другого. Это необычно, я знаю, но я даже не могу представить, как буду проводить время с Игорем, а он… — На мой телефон пришло сообщение. Как раз от Зайцева. Он желал мне доброго дня, спрашивал, как идут дела с анализом, между тем, поинтересовался, буду ли я свободна вечером.

Поджав губы, я соврала, когда написала, что мы собираемся с Алисой в парикмахерскую. Тогда он спросил, будет ли удобно, если он заедет за мной после. Ложь давалась мне с трудом, и мне пришлось согласиться, попросив, чтобы он забрал меня после шести из общежития. Всё равно пора туда вернуться, чтобы собрать вещи.

— Он тебя только что позвал на свидание? — Алиса подавила смешок, прикладывая ко мне то один купальник, то другой. Те, что она держала в руках, мне не нравились. Ни леопардовый, ни в полоску мне по душе не приходился. Но меня радовало то, что они вообще тут были. Продавщица, миниатюрная женщина в возрасте, тащила со склада целую коробку купальников, предлагая красиво упаковать и перевязать лентой.

— Нет! Ну какое свидание? Просто погулять хочет. Это нормально, мы же друзья. — Пожав плечами, я сняла с себя пуховик и зашла в примерочную, но через мгновение высунулась из-за шторки. — А если у него там что-то перемкнёт, и он решит перестать быть друзьями? Ну… Предложит мне встречаться?

— Если возьмёте вот этот красный, он Вас сразу замуж позовёт! — Улыбающаяся продавщица уже несла мне кричаще-красный купальник на завязках и с крупными камнями. Я отказалась от него и взяла из рук Алисы тёмно-синий экземпляр, который она откопала на дне коробки.

— Нет-нет, замуж пока рано, мне вообще другой нравится! — Нервно запротестовала я, скрываясь в примерочной. Ситуация с Зайцевым не должна получить никакого продолжения! Но его мне было очень жалко.

Игорь и вправду был замечательным — он нравился практически всем девчонкам нашего института, невзирая на то, что был всего лишь второкурсником. Учится на пятёрки, следит за собой, играет в хоккей. Как в такого не влюбиться?

А вот так.

— Не переживай, всегда можно отказаться. Напиши ему, что у тебя болит живот. — Алиса заглянула ко мне, когда я уже влезла в купальник и вертелась перед зеркалом. — Мать моя женщина, отец мой мужчина, какая красота! Я даже не подозревала, что у тебя такая фигура. Вернее, я видела, но этот купальник утянул всё, что надо.

— Ой, нет, не моё. Чашечки великоваты. А насчёт Игоря… Не буду я больше врать! У меня не получается. Вот скажу, что живот болит, так ведь и получится. Всё сбывается, если скажу… — Стащив с себя купальник, я потянулась за следующим. Он подавал хоть какие-то надежды. Лавандовый цвет мне нравился, ещё и ткань была приятной. Размер тоже оказался подходящим.

— Вот бы ты сказала, что у меня есть БМВ… Цены бы тебе не было. — Вздохнула Алиса и присела на пуфик, ожидая, когда я определюсь с покупкой. — Но подумай насчёт Игоря хорошенько. Нам бы ещё за продуктами успеть, сумки собрать. Если завтра в универ ехать, то вряд ли после него захочется что-то делать. Я сразу купаться побегу и высыпаться.

— Ничего со мной не станется, если я с ним погуляю. Вержбицкий с француженкой нашей гуляет и ничего. Жив, здоров, по ночам мне звонит. — Я смотрела на своё отражение в зеркале и не могла собой налюбоваться. Я выглядела потрясающе, вряд ли Андрей Михайлович сможет устоять, если он настоящий мужчина.

— По ночам и женатые звонить могут. И кольца они могут не носить. Ты зря об этом не думаешь, но портить настроение я тебе не буду. Это ни к чему. А вот насчёт Игорёчка… Тут придётся здорово пораскинуть мозгами. Если пойдёшь с ним, он решит, что ты дала ему надежду. — Она развела руками.

— Какую надежду? Мы погуляем, ничего большего. И вообще… Пойдём с нами!

— Ничего себе! Так, нет. У меня что, дел других нет? Сама гуляй со своим Зайцевым.

Одевшись, я отодвинула шторку и вышла из примерочной, подхватив выбранный купальник, после чего отправилась прямиком к кассе. Алиса присматривала себе новенький бюстгальтер, отдавая предпочтение кружевному топу.

— Но мне его жалко. Он как котёнок…

— Ты всех бродячих котов домой тащишь? — Алиса выбрала топ, сняла его с вешалки и встала за мной, ожидая, когда сможет оплатить его. — Давай заканчивать этот разговор. Ты влюблена в историка, историк в тебя как будто не очень, зато есть мальчик, которому ты небезразлична, и если ты выберешь его, то предашь себя и будешь выносить мне мозг. Так ведь?

Я сделала губы трубочкой, задумавшись. Алиса как всегда била чётко в цель.

— Нет никого лучше Вержбицкого. Пруст, кстати, пишет в «Пленнице»: «Любовь — болезнь неизлечимая, как диатез или ревматизм». Вот пускай я Вержбицким болеть и буду дальше. А Игорь… Всем иногда нужно хоть чуть-чуть побыть счастливыми. — Приложив банковскую карту к терминалу, я оплатила купальник, который мне отдали в подарочном пакете. Спорить с продавщицей было невозможно, она настаивала на праздничной упаковке, несмотря на то, что покупку я сделала для себя самой, а не кому-то в подарок на новый год.

— И всё-таки, это какая-то гуманитарная помощь, а не настоящая дружба. — Фыркнула Алиса на выходе. — Можно подумать, что от отказа Игорь растает. Ты придаёшь значение мелочам, боишься обидеть человека, хотя тебя задеть никто не боится. Ну, кроме меня.

— Нет, я это понимаю... — Я села в машину, кинула пакет с купальником на заднее сиденье. — Вчера Андрей Михайлович сказал, что я молодец.

— Неудивительно. — Алиса пожала плечами. Да, действительно, это был не первый раз, когда он меня хвалил. — Но это в любом случае не любовь.

— А что это такое?

— Уважение. Это гораздо лучше, чем любовь. Потом поймёшь. — Подруга подмигнула мне и завела мотор автомобиля. Я пристегнулась, и мы поехали. В моём возрасте это нормально — путаться в чувствах.

Телефон завибрировал. Пришло сообщение. Нахмурившись, я повернула его экраном к себе, рассчитывая увидеть новое уведомление из чата, но тяжело вздохнула, увидев строку, подписанную как «Отец». Обычно он не пишет мне, сразу звонит –– и то, крайне редко.

Неужели и он настроен на то, чтобы испортить мне выходные? Расчесав нервно шею, выглядывающую из-под шарфа крупной вязки, я заглянула в телефон. Отец отправил мне трек-номер посылки, пришедшей несколько минут назад в ближайший к общежитию постамат. Следом появилось скромное и короткое сообщение: «С наступающим». Я не рассчитывала на то, что отец вообще мне что-то подарит, впрочем, каждый раз, когда это происходило, он вручал лично, молча, не глядя в глаза. Или делал это через маму.

Вздохнув, я решила, что заберу посылку по пути в общежитие. Алиса завезла меня к себе, чтобы мы могли в спокойной обстановке разложить по сумкам купленные вещи, а часть продуктов отправить в холодильник. Через некоторое время мне позвонил Игорь, предупредил, чтобы я оделась удобно и тепло, так как нас ждёт долгая и активная прогулка. Проверив телефон на наличие сообщений от Вержбицкого и порядком расстроившись, я вызвала такси, чтобы добраться до общежития. Алиса не предлагала меня отвезти, она очень устала и уже валялась на диване, задрав ноги так, чтобы они упирались в стену. Параллельно она жевала мармелад, и я переживала, как бы она не подавилась им в такой позе.

— А если Игорь тебя поцелует? — Загадочно спросила подружка, когда я уже собиралась переступить порог её квартиры и выйти на лестничную площадку.

— Я откушу ему язык. — И показав его Алисе в подтверждение, я вышла, поправив шапку и закинув на плечо сумку. Нужно успеть до приезда Игоря собрать вещи, распихать одежду по пакетам, чтобы завтра утром не возвращаться, а сразу поехать к Алисе.

На улице было темно, когда к подъезду приехало такси. Мороз затанцевал на коже моего лица, заставляя его краснеть. Надев варежки, я запихнула руки в карманы и залезла в машину, отряхнув ноги. В салоне пахло мятой и лаймом. Кружил снег, заметая дороги. Интересно, что придумал Игорь? Чем он надеется меня удивить?..

Посылку распаковывать я пока не стала. Не до неё. Я лишь написала отцу спасибо. В прошлом году он купил мне серебряные серьги с рубином. Камень был крупнее самой серьги, походившей на красивую тонкую ветвь, но за весь год не нашлось случая, чтобы их надеть. Думаю, в этот раз он не отличился и отправил мне подвеску или какой-нибудь браслет.

В общежитии меня встретила пустая комната, но дверь была открыта. Киры не было. Я сняла обувь, прошла в одних колготках и включила свет. Послышался визг — мой визг. На кровати соседки сидела Лерочка, скрестив на груди руки и оценивая меня одним взглядом.

— Ты что тут делаешь, маньячка? — Закричала я от неожиданности, едва не бросив в неё сумку. Никакого личного пространства! Проходной двор!

— Кира пожаловалась на тебя, сказала, что ты зловонные продукты употребляешь по вечерам. Вчера вот пиццу притащила, хотя соседи неоднократно просили ничего такого не приносить. — Она со строгим видом накручивала на палец кончик густой косы. Когда-нибудь я правда не сдержусь и убью её. Её назначили старшей на блоке пару недель назад, и ежедневно она устраивала проверки похуже, чем в тюрьме.

— Чего? Да это Кира молотит всякую дрянь, а меня виноватой сделала! — Моё терпение лопнуло, и я запустила в Леру увесистую сумку, но она успела увернуться. Правильно, нечего мою сумку пачкать!

— Игорь сказал, что это была твоя пицца! Я видела коробку, была как раз очередь Зайцева выносить мусор. — Она вскочила с кровати и бросила в меня подушку. Ну уж нет, я такого не потерплю.

— А тебе не привыкать, что ли, в мусорке копаться?! — Я схватила Леру за руку и силой потащила её к двери. Что она вообще устроила? Сидит в темноте, как партизан, ждёт меня, чтобы поругаться! Ещё и Кира на меня жаловаться начала. Они определённо хотят меня выжить отсюда.

— Не переживай, твой хлеб я не отниму. И да… — Лера выкрутилась и выбежала в коридор. — Коменданту я уже про тебя рассказала. Жди. Будешь штраф платить и молись, чтоб тебя на улицу не вышвырнули. Хотя, полагаю, после твоих гулянок с историком тебе явно есть где жить.

Хлопнув дверью, Лера испарилась. Меня опоясала боль. Мне кажется, у меня горела каждая клеточка тела. Варя и Ирка всё ей рассказали. Она знает, что я была в кофейне с Вержбицким. Она копает под меня, ищет слабые места и бьёт по ним. Достав телефон из кармана, я хотела было рассказать об этом Андрею Михайловичу, но что-то меня остановило. Нет, я справлюсь с этой выдрой самостоятельно. Мне не нужна помощь в её уничтожении. Но необходимо время, которого как будто бы у меня совсем мало.

Зная Игнатьеву, я не думаю, что она станет блефовать. Она обязательно составит жалобу и отнесёт её в ректорат. В лучшем случае меня отчислят, в худшем — уволят Вержбицкого. Мурашки пробежали вдоль позвоночника, волосы на голове зашевелились. Вот же зараза!

Я присела на край кровати, закрыла лицо руками и выдохнула себе в ладони. Мне следует успокоиться. Она пользуется моей эмоциональностью, доводит меня специально, чтобы я потеряла равновесие. Я из принципа не съеду из общежития и никому жаловаться не буду. Справедливости нет в этом мире, но я сделаю всё, чтобы её возродить.

Тряхнув головой, я собрала волосы в низкий хвост и начала понемногу разбираться с вещами. Туда же я запихнула коробку с подарком отца. Когда-нибудь я про неё вспомню. Буду чуть-чуть понаглей — попрошу Игоря закинуть сумки к себе в багажник, чтобы он после прогулки отвёз меня к Алисе. Когда я встречалась с Максом, он всегда рассчитывал, что я позову его к себе в комнату, выпроводив куда-нибудь Киру. Игорь вряд ли был таким же. Он так долго уговаривал меня, что я сомневаюсь, что он решит перейти границы.

В общежитии я теперь не чувствовала себя в безопасности. Кира, девочка, которая жила со мной второй год, оболгала меня, а Лерочка и вовсе не замечала никакой наглости в собственных действиях, пока неизвестно, сколько времени, сидела в чужой комнате. На всякий случай я проверила, на месте ли мои документы и прочие ценности. К счастью, она их не тронула.

На часах было без трёх минут шесть, когда раздался стук в дверь. Натягивая свитер поверх тонкой водолазки, я открыла и встретилась с обеспокоенным взглядом Зайцева. Он переминался с ноги на ногу, будто собираясь что-то сказать. Пауза затянулась.

— Привет! — Поздоровалась я буднично, скрывая грусть в голосе. На самом деле, мне уже расхотелось куда-то идти, я хотела лечь спать, чтобы забыть о неприятном разговоре с Игнатьевой.

— Привет… — Протянул Игорь, расплываясь в довольной улыбке. — Ну, что, ты готова? — Он заглянул в комнату, вероятно, хотел поздороваться с Кирой, но, не обнаружив её, как-то поуспокоился.

— Да. Вполне. — Я залезла рукой под свитер, поправляя лямки дутых штанов. Если он соберётся вести меня в кафе, я буду выглядеть скорее смешно, чем красиво. — Мы надолго?

Кажется, этот вопрос был не совсем уместным. Он сейчас подумает, что я насильно согласилась идти и теперь буду отсчитывать минуты до возвращения. Осознав, как нехорошо это звучало с моей стороны, я облизнула губы и попробовала исправить положение.

— Просто я оделась так тепло, ты меня заинтриговал. Не знаю, куда можно сходить погулять зимой… Я домосед, если честно… — Я улыбнулась Игорю, протянув к нему руку, чтобы погладить по плечу. Пусть думает, что он мне нравится. Не хочу в этот вечер переживать о том, что про меня говорит Лерочка. Мне важно спасти репутацию Вержбицкого и уберечь себя от косых взглядов. Прости, Игорь, никто не виноват в том, что ты так вовремя появился на моём пути.

— А это – сюрприз. Пойдём. — Ему явно понравилось то, что я сократила расстояние между нами. Я попросила закинуть вещи в автомобиль, и он не смог мне отказать. Наоборот, разложил всё так, чтобы ничего не моталось по салону, а аккуратно лежало в багажнике.

Более того, Игорь купил мне горячий чай с лимоном, помог мне пристегнуться, и мы куда-то поехали. И хоть из головы не выходили обидные слова Игнатьевой, мне стало немного лучше.

Я не заигрывала с ним, не флиртовала, вела себя прилично, как с другом. И его это устраивало. Мы говорили о насущном — Игорь рассказывал про победу в недавнем матче, говорил, как круто забил шайбу в последние секунды, я же поделилась тем, как провела день с Алисой в поисках одежды для поездки. Мы ещё немного обсудили завтрашние сборы, пофантазировали о том, как будем гулять по Питеру и, выехав в сторону окраины, Игорь повёз меня вдоль узкой улочки с односторонним движением. В этом районе жил Вержбицкий. Какое совпадение…

Игнорируя плотно припаркованные автомобили, Игорь удачно объезжал их, всё говоря о том, что меня ждёт увлекательный вечер. Я поверила ему, когда увидела впереди множество ярких фонариков. Мы приехали в парк, где был залит каток. В прошлом году у нас с Алисой так и не получилось сюда сходить — это был второй курс и самый разгар зимней сессии; мы слабо понимали, как устроить свой день так, чтобы всё успеть.

Я вышла из машины и осторожно закрыла дверь. Игорь светился от счастья. Ещё бы — он хоккеист, а я… Прикусив внутреннюю сторону щеки, я взяла Игоря под руки, чтобы не упасть.

— Какой у тебя размер? — Зайцев брал для меня коньки на прокат, для себя – очевидно, взял из дома. Громкая музыка звучала из колонок, и я не услышала вопроса. Тогда Игорь наклонился ко мне и повторил его мне в самое ухо.

— А! — Наконец дошло до меня. — Тридцать восьмой. — Я неловко улыбнулась, перезавязывая шарф, чтобы он не слетел с меня при следующем дуновении морозного ветра.

Взяв коньки, Игорь бросил купюры на стойку и повёл меня к ближайшей лавке. Он смахнул с неё снег, и я села.

— Ух ты, великий хоккеист Игорь Зайцев позвал меня покататься на коньках. — Я села на лавку, и Игорь опустился передо мной. Он аккуратно обхватил мою ногу, снял с неё сапожок и помог забраться в коньки.

— Я подумал, что будет отлично пригласить тебя туда, где я буду чувствовать себя комфортно – на каток. Всё-таки, это для меня привычная среда обитания. — Он улыбнулся, туго шнуруя мне ботинки. — Ты умеешь кататься?

— Немного. Почти не умею. Я училась, но было мало практики, и ещё я боюсь падать. — Опираясь на крепкую руку Игоря, я потрясла сначала одной ногой, затем другой, словно сомневаясь в том, что хоккеист с многолетним опытом не способен завязать мне нормально шнурки. Но ни для кого не секрет, что сами коньки были теперь прошнурованы надёжно, даже чересчур туго, но, полагаю, что так и надо, иначе травм не избежать.

— Тогда положись на меня. Я братишку с первого раза научил кататься! — Похвастался Зайцев.

— Я верю тебе, верю! — Воскликнула я, когда шагнула на лёд. Признаюсь, это было слишком смело. Тотчас же растеряв равновесие, я проскользила правой ногой вперёд, одной рукой схватилась за бортик, другой — за одногруппника. Кажется, будет безумно весело.

Бедро только отошло от предыдущих падений, а на мягкой коже до сих пор зиял тёмный синяк.

— Не торопись! Мы абсолютно никуда не спешим. — Парень обхватил меня сзади, под руки, создавая ощутимую поддержку. — Всё хорошо? — Я неуверенно закивала. — Не переживай, я рядом. Просто не паникуй. Не думай о ногах. Пусть едут. На ботинках есть лезвие, оно режет лёд. А ты плавно скользишь… Вот так.

— Да это понятно… — Я попробовала расслабиться. — Только не отходи! Мне так спокойнее.

Игорю было явно в радость держать меня в своих объятиях, но долго это продолжаться не могло. Через некоторое время, благодаря его уговорам и шуткам, мои неуклюжие шажки превратились в правильное скольжение. Мы хохотали так много и так долго, что вскоре закружилась голова. Иногда я впадала в ступор, не могла сориентироваться, какой ногой тормозить, спотыкалась, и Игорь приходил мне на помощь, подхватывая ровно в тот момент, когда я намеревалась шлёпнуться.

«Пусть нам говорят, что это сон, но может стать легко он явью…

Там моя любовь, моё тепло, и снежинки на ладонях тают[1]».

Я обожаю новый год, обожаю всё, что с ним связано. Каждый раз ощущаю необъяснимый трепет в груди, будто сердце крутит кульбиты и делает сальто. История — мой любимый предмет ещё со школы. Но нравится она мне, потому что, когда я на грани, чтобы сдаться, вспоминаю, как Пётр 1 праздновал новый год впервые 1 января, как взрывались фейерверки, россыпью ослепительных огоньков предвещая эпоху реформаторства, когда открывались двери в будущее, впуская всех в лучшую жизнь. И сразу всё моё естество просыпалось ото сна, каждая клеточка наливалась энергией, и мне непременно хотелось двигаться вперёд.

Так же, как и на коньках. Шаг, ещё один шаг, я набираю скорость и отпускаю Игоря. Ветер окружает меня со всех сторон, но я не останавливаюсь. Я полна сил, мне вовсе не страшно! Невероятное чувство свободы окрыляет меня, отправляя в полёт. Мне жарко, мне весело! Я смеюсь, не замечая никого вокруг, объезжая каждого, кто заглянул на каток в этот вечер. Может, это и есть чудо? Вот это огромнейшее желание жить.

— Кристина! — Меня зовёт Зайцев и я, наконец, торможу, упираясь боком лезвия в лёд. Не удержавшись, я влетаю в бортик и тяжело дышу.

— Ну ты даёшь! Может, к нам в команду пойдёшь? Будем вместе голы забивать. — Он приобнял меня за плечи, ущипнул за красный нос. Мне было так хорошо, что на холод я просто не обращала внимание.

— Конечно, давай мне клюшку. Сейчас я как… — Не удержавшись, я поехала назад, но упасть не смогла, так как Игорь, предвидев это, смог удержать меня. — Ну, может, не сейчас!

Мы рассмеялись.

— С тобой так хорошо. — Внезапно признался Игорь и я, сняв варежки, коснулась его щеки. Он испугался, что я хочу его поцеловать, но у меня и в мыслях подобного не было. Вместо этого я заглянула ему в глаза и ответила:

— А с тобой ещё лучше. Ты замечательный, честно-честно. Но я немного устала.

— Там продают безалкогольный глинтвейн и пирожки. Я сейчас. — Не успев ничего ему сказать, я лишь проследила за тем, как Игорь покидает каток и стремительно направляется к ларьку. У меня есть несколько минут, чтоб продышаться.

Я тоже вышла из коробки, вернулась к лавкам, чтобы там на время снять шапку. Поскорей бы пересобрать волосы, выбившиеся из хвоста, пока не отмёрзли уши. Из-за фонарей на улице не было темно, и я могла разглядеть вдалеке проезжающие автомобили. Вот бы сейчас появился Вержбицкий… До его дома остаётся около трёх-четырёх кварталов. Это, на самом деле, не так уж и много.

Поразмявшись, чтобы не замёрзнуть, я решила вернуться на лёд. Не хотелось бы потеряться. Я осталась у самого входа, чтобы Игорю не пришлось меня искать. И, как оказалось, это было фатальной ошибкой. От скуки я стала рассматривать катающихся: грациозные опытные фигуристы показывают сложные элементы, привлекая внимание, кто-то исполняет «флажок» и «ласточку». Не сказать, что я сильна в фигурном катании, но пока Игорь со мной возился, он многое объяснил. Малыши, держась за родителей, делают первые шаги, так же забавно спотыкаясь. Я с ревностью поглядела на девочку, которую на руках нёс, вероятно, её отец, и отвернулась. Отовсюду слышится счастливый смех, мешаясь с попурри новогодних заводных песен.

Тарабаня в такт по бортику, я замерла, услышав знакомый голос, а потом и увидев того, кому он принадлежал. Прямо напротив меня располагался ещё один вход на каток, и оттуда, смахивая с плеч снег, медленно выкатывался никто иной, как Максим Елизаров, мой бывший. Первые несколько минут он не замечал меня. Люди ехали так быстро, что ему просто не удавалось сфокусироваться. Я тоже не могла разглядеть, с кем он пришёл. И тут…

— Кристинка! — Я хотела впечататься носом в лёд, выбив все зубы, но не себе, а ему. — Соболева! Ну-ка, стой!

Ага, сейчас, конечно. Держи карман шире. Поймав волну надвигающихся фигуристов, я смешалась с толпой и поехала, надеясь, что Максим не решит срезать по прямой. Его собьют, и ничем хорошим это не кончится.

«И уносят меня, и уносят меня

В звенящую снежную даль

Три белых коня, эх, три белых коня —

Декабрь, январь, и февраль!..[2]»

Он гнался за мной, как волк за зайцем, обгоняя и объезжая толпы людей. Я, практически только что научившаяся держаться на льду, думать уже не могла. Мне нельзя было останавливаться ни на мгновение! Ели он догонит меня, то вечер будет испорчен. Зачем я ему нужна? Что за прилив доброжелательности? Не хочу! Не буду!

Вырисовывая круги, я двигалась вдоль бортиков, стараясь игнорировать Максима, зовущего меня по имени. Как громко он это делал! Почти перекрикивал музыку. Это что-то невыносимое! Он не выдумал ничего лучше, чем публично меня опозорить. Где ходит Зайцев? Он что, пирожки эти сам печёт? Или остался продавать их? Почему его нет, когда он так нужен?

На повороте меня занесло, и я врезалась в какую-то девушку в коротенькой шубке, сбив её с ног и свалившись следом. Бедро мучительно заныло. Бедное, я его совсем замучила за эти дни. Оклемавшись, я заползала на четвереньках, чтобы кое-как подняться. Девушка, тоже пытавшаяся встать, грубо толкнула меня, и я упала снова. Максим затормозил рядом, взял меня за плечи и разом поставил на ноги.

— Куда ты так разогналась? — Возмущался он, поднимая вторую потерпевшую. Я хотела было ответить, как вдруг поняла, что говорил он это не мне. Любопытство победило, и я принялась разглядывать девушку в шубе. Нет, Максим точно не в себе. Если ещё недавно он встречался со школьницей, то сегодня он пришёл на каток с пятикурсницей. Это была Женька Михеева с физмата. Я согласна с тем, что Елизаров с приветом, но как на него вообще клюют девчонки? Как могла когда-то клюнуть я?

— Я не виновата, что некоторые не смотрят по сторонам. Глаза разуй! — Ой, Женька была настроена поругаться со мной, чего я сама не очень-то хотела. — Тебя кто вообще на каток пустил? Не видишь, куда движение направлено?

Чего-чего? А ничего, что это она не вовремя тормозить начала, ещё и посреди дороги? Вот же фифа! Это она перед Максимом красуется, на самом деле же и мухи не обидит.

— Девчонки, не ссорьтесь, ну подумаешь, упали. Детский сад устроили. — Вмешался Максим, а я чуть не поперхнулась. Детский сад? Серьёзно? Его не смущает, что я вообще молчу?

— Ладно, извини, что я в тебя врезалась. Нехорошо получилось. Ты не ушиблась? — Кто-то же должен был поступить по-умному. Женька оглядела меня с ног до головы, затем с насмешкой фыркнула и махнула рукой.

— Проехали.

— Вот и умнички! — Непрошено похвалил нас Елизаров. — А ты одна… тут?

Клянусь, он не собирался говорить «тут». Ему было жизненно необходимо подчеркнуть, что я одна, что до сих пор не могу отойти от наших недоотношений. Слава Богу, он ошибался. Я никогда не была в него влюблена настолько, чтобы потерять голову. Он не заслуживал моей искренности, добросердечия, человеколюбия. Он не заслуживал меня целиком, потому что сам был подлецом и трусом.

Ко мне подъехал Игорь с подстаканниками для глинтвейна и бумажным пакетом, из которого доносился аппетитный аромат пирожков с клубничным вареньем. И пускай на лёд нельзя было выходить с едой, он сделал это, чтобы выяснить, в чём дело. Да и мы стояли слишком далеко от выхода.

— Нет, я ни здесь, ни там не одна. Хорошего вечера! А у нас дела. — Я мило улыбнулась Женьке и Максиму, взяла Игоря под руку, посмотрела на него с нежностью, и он, не успев поздороваться с ними, был силой выпровожен мною за пределы коробки.

— До завтра, Кристина! — Бросил вслед Максим. Игорь напрягся. Я тоже.

Умеет Елизаров всё портить — и вечер, и настроение, и отношение к жизни.

[1]«Это Новый Год» — сингл исполнителя NYUSHA, выпущенный в 2012 году.

[2]«Три белых коня» — песня из советского телефильма 1982 года «Чародеи»; композитор: Е. Крылатов, автор слов: Л. Дербенёв.

- VIII -

Это напряжение ощущалось в воздухе. Я не подозревала, что Игоря так легко можно разозлить. Хотя Елизаров определённо способен и не на такое. Он, словно паразит, уничтожает всех, кто к нему хорошо относится. Мы стояли вчетвером на парковке, Женька нервно курила, я пыталась сформулировать свои мысли настолько мягко и лаконично, чтобы ненароком не подлить масла в огонь. Максим взъерепенился — он скинул с себя куртку, разминаясь. Игорь встал передо мной, закрывая собой. Ну что это такое? Как будто Максим собирался бить меня, а не его. Если кто-то узнает об этом, то ни в какой Питер мы втроём не поедем.

— В чём твоя проблема, друг? — Максим был ниже Игоря, поменьше в мышцах. Ему явно не стоило вынуждать Зайцева сломать ему нос. Вы вообще можете себе представить разъярённого хоккеиста? Это же буквально идеальная машина для убийств. Он его сейчас наизнанку вывернет.

— А твоя? По-моему, было очевидно, что Кристина тебе не рада. — Процедил сквозь зубы Игорь. Я вскинула бровями. Вообще-то, они начали толкаться на выходе, когда Максим намеренно поехал за ним и задел его плечо в попытке обогнать. Естественно, он сделал это на зло нам, но можно же было и оставить эту выходку без внимания. Но нет, мы ведь так не умеем, нам же честь поважнее личного спокойствия.

— Это она тебе сама сказала или ты придумал? Потому что, если придумал, то получается, что соврал, а за такое придётся отвечать.

Зачем Максим играет словами? Ему же плевать на эту ситуацию, плевать и на то, какими путями он добивается реакции Игоря. Ему хочется задеть в первую очередь меня, показать, что он сильнее, хитрее, что он идеальный, а я, глупая, взяла и бросила его. И если я это сделала, прекратив отношения, то Игорь сейчас совершит это совсем не фигурально — обхватит под лопатки и швырнёт в ближайший сугроб.

— Успокойтесь, пожалуйста, много шума из ничего буквально! — Воскликнула я. — Макс толкнул Игоря, Игорь толкнул Макса, сами устроили здесь цирк какой-то. Как два петуха.

— Эй, ты язык попридержи! — Женька скинула пепел с сигареты и зажала её между зубов. — А то и тебе достанется.

— Ты мне угрожаешь? — Я была не в лучшем положении, чтобы такое спрашивать с заметной претензией у пятикурсницы, которая была выше и шире меня, но отмалчиваться было невозможно. Всё кипело во мне. Я никогда ни с кем не дралась, однако, если мне сейчас прилетит её кулак в лицо, придётся оттаскать её за волосы. Если такое удастся провернуть и остаться в живых...

— Да ты сама начала с Максом заигрывать, гоняла по катку, как сумасшедшая, а потом ноешь, почему твой парень решил начистить ему морду? — Рявкнула Женька как-то чересчур показушно. Я поморщилась.

— Хватит врать. — Отмахнулась от неё я, но Женьке мой ответ не понравился.

— Чужих парней уводишь, потом своего на них натравливаешь, мол, ты жертва обстоятельств. Мама не научила тебя, как правильно вести себя в обществе? — Она прыснула едким смехом, но эти слова не оценил даже Максим. Он схватил её под руку (о, это смотрелось комично, при условии, что она сама была выше него почти на голову) и потащил обратно к катку.

— Ах ты стерва! — Бросила я. — Сама с малолетками бегаешь, потому что ровесники на тебя даже не смотрят. Не девушка, а быдло.

— Всё, закончили, до свидания. — Максим сдерживал Женьку, чтоб она не кинулась скорее расцарапывать мне лицо. Ну почему такое вечно приключается именно со мной? Я ведь действительно изо всех сил пытаюсь не создавать проблем и жить в мире и согласии!

— Держитесь оба от Кристины подальше! — Добавил Игорь, и мы сели в машину.

Кусок в горло не лез, как бы Зайцев ни уговаривал попробовать пирожок. Зато глинтвейн я выпила с удовольствием, жажда накинулась на меня, как зверь. Мы не обсуждали долго, что только что произошло, но я попросила его больше так активно за меня не вступаться. Михеева ничего мне не сделает — она вредная, но отходчивая. Если Максим её задобрит, то уже через полчаса она забудет, что вообще когда-либо со мной пересекалась. Мы познакомились с ней в прошлом году на научном слёте, и, как я поняла, та встреча прошла мимо неё. А вот что касается Максима...

Этот жук ещё нескоро от меня отстанет. Правильный вопрос другой — отстанет ли вообще?

— Ты извини, что так вышло... Я не думал, что так быстро заведусь. Обычно я очень сдержанный, мне плевать на подобного рода кретинов. Но в этот раз почему-то не сдержался.

— Всё нормально, не переживай. Хорошо, что вы так и не подрались. По-любому бы кто-нибудь это заснял. Представляешь, какие проблемы бы потом были? Уж прости, но если у меня опять что-то с Питером сорвётся, то я буду вне себя. Я слишком долго Вержбицкого уговаривала. — Подложив под голову кулак, я не смотрела на одногруппника. Прикрыв глаза, я зевнула. Было почти десять вечера. Алиса, наверное, планирует ложиться спать, но вынуждена ждать меня, чтобы впустить в свою квартиру. Ключей у меня не было, но, видимо, стоило взять.

— Он объяснил тебе, почему не хотел, чтоб ты ехала? — Игорь сжимал руль и тяжело выдыхал. Эта ситуация вывела его из себя.

— Ну... Отчасти да. Это и неважно. Я еду, вот это главное. И я бы не хотела, чтобы все труды пошли насмарку.

— Понимаю тебя. Но ты вроде была в Питере, разве нет? У тебя полно фоток оттуда.

— Сколько бы раз я там ни была, мне хочется возвращаться туда снова и снова. Это волшебный город, олицетворение слова «история». Моя мечта — жить в Санкт-Петербурге. Каждое утро выглядывать в окно и наслаждаться видом на Невский проспект... Мои родители тоже любят этот город. Папа у меня вообще теолог. Он во всём ищет скрытые смыслы, а в этом городе их нескончаемое множество.

— Честно, ты говоришь так, будто учишься на историческом. Но ты будущий переводчик. — Игорь усмехнулся, но я заметила некоторую горечь в его голосе. Он и сам-то не особо горит желанием работать в какой-нибудь компании и проводить международные встречи. Он спортсмен, всего себя посвятил хоккею.

— Как и ты, Игорь, как и ты. Мы с тобой переводчики, и это круто. Keep your chin up[1]. — Я пихнула его в бок, машина качнулась влево. — Эй! Ты чего? Рули! Рули давай!

— Как ты смешно испугалась. Всё нормально, просто скользковато у вас тут. Тебе в общагу точно не надо?

— А что? Хочешь предложить мне съесть ещё одну пиццу? — Лукаво прищурившись, я нечаянно заставила его смутиться. Игорь посмеялся.

— Нет, но если ты хочешь...

— Ой, не надо. Кира и так нажаловалась на меня Лерочке, что я всякую гадость ем по вечерам. Нет, пицца — не гадость, Кира её за обе щёки так активно лопала...

— Она съела её вместо тебя? Вот же зелёная! — Игорь опять злился. О, это он всего о ней не знал. Я с этой предательницей живу не первый год, она мне и не такие палки в колёса вставляла. Теперь мне стало понятно, что инициатива никогда не шла с её стороны. Это ей Лерочка подсказывала, сама бы она не додумалась. Да и я ничего плохого ей не делала.

— Там какая-то запутанная история. Попробую сама разобраться, но, если тебе интересно... Кира с Лерой затеяли игру против меня, обе доложили коменданту, что я им жить не даю. Тётя Маша мне ничего не сказала, когда мы уходили, значит, они пожаловались Наталье Сергеевне, а уж эта мымра устроит мне взбучку... Поэтому возвращаться в общагу мне сегодня не хочется. Одни проблемы. И так стараюсь питаться где-нибудь в столовой или у Алисы, нет, найдут, к чему придраться...

— М-да, меня поражают люди всё больше и больше. Ну, Игнатьева давно к тебе неровно дышит. — Он осёкся. — Я имею ввиду, что ей как будто нравится тебя донимать. Не понимаю, что ей нужно. Учитесь на одни и те же оценки, получаете равное количество знаний, живёте отдельно друг от друга. В чём её проблема?

— Как раз в том, что ты назвал. У неё не получается быть лучше, чем кто-то, у неё выходит быть наравне. Но это уже совсем другая история. Мне не до выяснения отношений и конкуренции. Конечно, временами это здорово подстёгивает, мотивирует развиваться, но я очень устала морально. — Когда я вышла из машины, у меня подкосились ноги. Нужно было поскорее лечь и отключить голову, чтобы больше сегодня ни о чём не думать.

Мне не удалось закрыть дверь, потому что Игорь вдруг перелез с водительского кресла на соседнее, взяв меня за руку.

— Тебе понравилось? — Он в миг посерьёзнел. Сразу вспомнились слова Алисы о намерении Зайцева меня поцеловать.

— Очень. — Краешек губ пополз вверх. Несмотря на стычку с Максимом и его новой пассией, всё было просто шикарно. В воздухе кружились снежинки, плавно укладываясь на мех капюшона и шапку. Становилось зябко.

Парень вылез из авто, достал мои сумки, подтащил их к подъезду.

— Тогда спокойной ночи?.. — Мне показалось, или Игорь рассчитывал, что я позову его с собой? Ну, конечно, Алисе же спать не надо, она уже караваи печёт и ковры расстилает, чтоб я жениха привела в дом. Ну уж нет. Не сегодня. И не этот человек. Да и сумки я в состоянии донести до лифта.

— Да, и тебе. До завтра. Спасибо за вечер! — Я забежала в подъезд без оглядки, таща на себе груз пакетов. Вроде старалась выбирать самое необходимое, но получилось всё совершенно наоборот. И это я ещё собиралась самостоятельно, брала то, что было в общежитии. А если бы я ехала из дома и мне бы помогала бабушка?..

Когда Алиса открыла мне дверь, я растерянно покосилась на неё, прижимавшую к голове мокрую тряпку.

— Ты чего это? — Поставив сапоги рядом с другой обувью, я лениво стащила себя свитер. Волосы, выбившиеся из хвоста, наэлектризовались, я попыталась их уложить, но ничего не вышло. Всё равно я планировала вымыть голову утром.

— Мигрень. — Проронила Алиса в ответ и легла в постель. Я села рядом, стаскивая с себя шуршащие штаны. На столе стоял стакан с водой, валялись несколько вскрытых пачек обезболивающего. С Алисой такое случалось часто, и я очень за неё переживала, хоть она и отмахивалась, говоря, что это явно не то, из-за чего следует расстраиваться. Слушать про моё свидание с Игорем она вряд ли станет, а злить её внезапным появлением Максима с пятикурсницей не хотелось и вовсе.

— Может, тебе попробовать какие-нибудь другие таблетки? Или вызвать скорую… Головную боль терпеть нельзя. — Но Алиса на мои слова лишь пожала плечами.

— Не обижайся, пожалуйста, я тебя обязательно выслушаю. Утром. Хорошо? Сейчас всё перед глазами плывёт, а твой голос превращается в эхо… Я посплю. И ты тоже давай.

Мне ничего не оставалось делать, кроме того, что послушать её. Подтащив сумки к тем, что мы уже собрали днём, я написала Игорю, спросив, добрался ли он до общежития, и, получив положительный ответ, поставила будильник на девять утра.

Я не помню, как я уснула. Это случилось, когда я бесцельно листала ленту в соцсетях. В наушниках на повторе играла «Дорога домой» Тоси Чайкиной. И мне было хорошо, несмотря на то, что вечер выдался не самым лучшем. Я устала — мышцы ныли, ноги гудели. Но я была благодарна Игорю за такую нагрузку. Послезавтра мне придётся долго-долго сидеть, и о катке я буду лишь мечтать.

После прогулки на свежем воздухе и правда спится очень здорово. Я легла на живот, уткнулась в подушку, и всё погрузилось во тьму. Однако у судьбы были совершенно другие планы на эту ночь. Кто-то тронул меня за плечо. Решив, что это Алиса, которой стало хуже, я подскочила на месте, широко распахнув глаза.

Ошиблась.

Надо мной склонилась миловидная дама в пышном нежно-розовом платье. Её тёмно-русые волосы были собраны в элегантную причёску, в них была аккуратно вплетена белая атласная лента. Несмотря на то, что она была довольно красива, её лицо, пускай и выразительное, выглядело болезненным.

Дама чахла, но скрывала это за толстым слоем пудры и румян. Я огляделась — невероятно роскошные покои в синем цвете, которые, хоть и выглядели богато, завораживали своей скромностью. Обнаружив себя сидящей на краю широкой мягкой кровати, я поспешила встать. Это явно мне не принадлежало — ни отливавшие золотом зеркала, ни огромный балдахин, обрамлённый сложными драпировками, над кроватью, ни величественный камин, в котором танцевал огонь. Дама взяла меня за руку, прощупывая пульс.

— Кристина Владиславовна, душечка… — Я крутила головой, пытаясь осознать, где нахожусь и как сюда попала. Что со мной вечно приключается? Почему я не могу просто спать без этих приключений? И почему меня так назвали? Меня ли?..

— Простите, я… Я дурно себя чувствую. — Слетело с моих губ в ответ на чужие переживания. Корсет стягивал талию, не давая полноценно дышать. Платье пунцового цвета натянулось в этом месте, вероятно, я предпринимала тщетные попытки спасти себя от недостатка воздуха. К моему носу поднесли мешочек с чем-то сильнопахнущим. Стоило мне вдохнуть, как я тотчас же зажмурилась. Мне кажется, мне поплохело ещё сильнее, чем было до того, как мне дали нюхательную соль. По крайней мере, я надеюсь, что это была именно она.

— Я сейчас же позову лекаря, он тут, он всегда тут… — Суетилась дама, но открыть двери она не успела. Они сделали это за неё, как бы самостоятельно, однако на пороге вместо слуг появился высокий подтянутый мужчина в мундире с обеспокоенным выражением лица. Он оглядел нас, закрыл за собой двери, прошёл в покои и замер, не решаясь что-либо сказать.

Если бы мне такое раньше не снилось, я бы сразу не смогла узнать Вержбицкого. Ему так шли эти исторические наряды, а обстановка словно создавалась специально под него. Я могла бы сказать ему что-нибудь на этот счёт. Но не сейчас. Когда-нибудь, обязательно, когда будут позволять обстоятельства.

— Николай Павлович! — На изнеможённом лице дамы отразилось изумление. Она первым делом встала передо мной, будто пряча. Может, я не должна была здесь быть? Мне нельзя? Тогда кем я им прихожусь? На служанку не похожа. Хотя я не исключаю, что могу быть камеристкой. Встать всё никак не выходит, ноги ватные, голова тяжёлые. Мне натурально плохо или я прикидываюсь, играю роль? Вержбицкий кажется мне и вправду встревоженным.

— Александра Фёдоровна, потрудитесь объясниться, что здесь происходит? — Император говорит с супругой крайне строго, словно та нанесла ему нестерпимую обиду. Мне неуютно. Я не хочу быть мебелью и выдавать себя тоже не желаю. Как гадко – приходится становиться невольным участником их ссоры.

— Вы спрашиваете это у меня столь бесцеремонно, зная прекрасно о том, что утаивать мне от Вас нечего. Я рассказала Кристине Владиславовне о её помолвке, и ей сделалось нехорошо. — Александра Фёдоровна говорила обо мне так, словно меня тут и не было. Я не знаю, что случилось до этого, но предполагаю, что я каким-то образом растеряла всё уважение к себе. Но было ли оно вообще?

— Мы это уже обсуждали, а ты посмела перечить великой воле твоего государя! Кристина Владиславовна не выйдет замуж, ибо нет на то у неё желания. — Вержбицкий был взбешён, но отлично держал лицо. Ни один мускул не дрогнул.

— Позвольте заметить, вопрос о свадьбе госпожи Соболевой подняли именно Вы, решив связать её судьбу с тем, кого она не любит. Я же посодействовала тому, чтобы пожелания моей камер-фрейлины были учтены. — Александра Фёдоровна всё ещё закрывала меня собой, она не хотела, чтобы её муж смотрел на меня. Из-за чего она так поступает? Что я упустила, пока бодрствовала? В прошлый раз я спасала с Андреем какую-то шкатулку, пока он ожесточённо бился с Паленом. Теперь меня собираются выдать замуж. Всё идёт в обратном порядке… Может, когда-то мне удастся добраться до начала этой истории?

— И кого же Вы любите, Кристина Владиславовна? — В вечно холодных глазах Вержбицкого отразилась болезненная печаль. Он заглянул за фигуру жены, и наши взгляды встретились. Моё сердце забилось чаще, в груди возник жар. Имею ли я право во всём сознаться или я вынуждена лгать?.. Но что делать, если у меня просто не получается говорить неправду?

Нервно сглотнув, я посмотрела на Александру Фёдоровну. Та долго не могла держаться на ногах, однако садиться не спешила. Только не в присутствии государя. Мне стало её бесконечно жаль. Почему-то я почувствовала вину.

— Вам ответить честно? — Насколько было дерзким и бестактным говорить так с императором, никто мне не мог подсказать. Я держалась слишком смело, что-то позволяло мне поступать именно подобным образом. Александра Фёдоровна поджала губы. Николай Павлович втянул носом воздух и медленно его выдохнул.

— С государем велено говорить честно всегда. Не лукавить и не лгать. — Он резал меня своим голосом, и мне впервые стало не по себе.

Всё сжалось внутри меня. Я не могу. Только не при Александре Фёдоровне. Это будет скандал, если я сознаюсь во всём. У меня только вышло заполучить её доверие. Но разве я способна вырвать из груди сердце и бросить его на растерзание? Поднявшись с кровати, я села обратно. Как же ужасно кружится голова.

— Я люблю… — Андрей, пойми же, что я намереваюсь солгать, не держи на меня зла! — Моё сердце отдано…

— Довольно! Я не потерплю сиих пыток. Мне нужно лечь, немедленно! — Ругалась императрица, пока я пыталась выдавить из себя хоть слово. И тогда Вержбицкий пошёл ва-банк: он схватил меня за руку, вынуждая встать, и потащил к дверям, чтобы я ответила на его вопрос уже там, вне покоев Александры Фёдоровны, которая затевала ссору вновь. — Оставьте её! Оставьте немедленно! Это моя фрейлина, и её судьбой буду распоряжаться только я!

— Выздоравливайте, Александра Фёдоровна. — Строго ответил мужчина, выпроваживая меня за дверь, которой он после так громко хлопнул, что, как мне показалось, сотряслись двери.

Мы ни о чём не говорили. Я пыталась проронить слово, но Андрей шикнул на меня. Молча мы проследовали по коридору, игнорируя стражу. Вероятно, была поздняя ночь. За окнами было темно, а во дворце все спали. Было безлюдно, тихо.

Я еле поспевала за широкими шагами Вержбицкого, волоча подол пышного платья с множеством подъюбников. Он всё тащил меня, не ослабевая хватку. Что на него нашло? Почему он так себя ведёт?

Резко император изменил маршрут, дёрнулся вправо, сворачивая к лестнице. Тусклый свет не давал мне разглядеть ступеньки, и я стала спотыкаться. Не выдержав, Андрей остановился, взял меня на руки и понёс, стремительно минуя широкий пролёт. Я стала стучать по его плечам, но ему было всё равно. Даже когда я назвала его открыто кретином, он ничего мне не сделал. Как мы оказались в Малиновой гостиной, я не успела осознать. Тут было совсем темно, Андрей не спешил зажечь свечи. Он грубо усадил меня за стол, пододвинул ко мне стул и сел совсем близко.

— За кого она собирается выдать тебя?

— За Александра Петровича. — Ответила я, хотя говорить не хотелось совсем. Он как зверь! Вот-вот проглотит.

— Я аннулирую помолвку. — Процедил он сквозь зубы. Что-то ужасное завозилось в моей душе. То есть ему можно жить с женой, а мне нельзя рассчитывать на отношения с другим мужчиной? Что за внезапное чувство собственничества!

— Ты сам сказал, что меня следует выдать замуж. А Александр Петрович ко мне чрезвычайно хорошо относится… Все при дворе уверены, что он ухаживает за мной, и это правда. — Я скрестила руки на груди и отвернулась. Глаза понемногу стали привыкать к темноте, и фигура императора стала различимой. Не хочу на него смотреть!

— И ты отвечаешь взаимностью на его чувства? — Его голос в первый раз дрогнул. Ком возник в горле. Я была такой жестокой в эту минуту. Но он заслужил!

— Он просил моей руки… И… Да. Да! Да, я люблю Сашу! — Я хлопнула ладонью по столу. Переусердствовала в своей игре. Сейчас он раскусит меня. Вержбицкий внезапно прыснул смехом, таким протяжным, раскатистым.

— Хочешь, я докажу тебе, что это совершенно не так? — Он подсел ещё ближе, обхватил мою руку и развернул её к себе и оставил лёгкий поцелуй на запястье, в том месте, где бился пульс. Я кивнула, ввязываясь в неприличную ситуацию.

La nuit, tous les chats sont gris[2].

Сейчас мне сложно разобраться в том, кто прав, кто виноват. Я хочу, чтобы он целовал меня. Чтобы мы забыли обо всём том страшном, что ждёт нас утром.

Но я слышу чёртов будильник, и место, где только что были губы Андрея Михайловича, остывает. Там нет ничего — ни следа, ни намёка на то, что ночью мы были вместе. Всем на зло.

Но этого ещё не случилось. Наверное. Ведь если девятнадцатый век прошёл, значит ли это, что всё-таки это было с нами когда-то? Мы просто этого не помним. Забыли, потому что постеснялись признать.

Алиса была бодрой, когда готовила нам завтрак. Так и не скажешь, что прошлым вечером она не могла побороть страшную головную боль. Я же, искупавшись, чувствовала себя несколько помято, словно была лимоном и меня выжали. На кухне пела Zivert, прямо из телефона моей подруги. До меня еле-еле долетали слова песни «Wake Up», я сушила волосы феном, из-за шума которого мало что было слышно. Сон так потряс меня, что до сих пор я находилась в эйфории, столь неописуемой, что, когда Алиса позвала меня, я не сразу поняла, что это именно её голос.

— Значит, Макс теперь с той дурой... — Алису эта новость явно смешила. Михееву знали как обычную девчонку с пятого курса, на которую мальчики редко обращали внимание. Удивительно, как Елизаров вообще с ней сошёлся. Хотя зная его натуру… Он всегда выбирал особенных, тех, для кого мог бы стать героем. И даже я не исключение.

— Да Бог с ними. Не называй её дурой. Если они вместе, видимо, им хорошо. — Я убрала фен на пол. Пусть остывает. Главное – не забыть его уложить в чемодан. Неделю без него я не выдержу.

— Ничего себе. Он для меня навсегда останется придурком. Он не заслужил счастья. Вот и всё. — Зачерпнув ложкой гречневую кашу с молоком, подруга заглянула в телефон, куда только что пришло сообщение. Мой гаджет, оставленный в комнате, тоже напомнил о себе, — ой, напоминают о сегодняшней встрече. Тут уже кто-то пишет, что не сможет прийти. А так сражались за места…

— Это Вержбицкий прислал?

Алиса помотала головой.

— Декан истфака. Твоего со вчерашнего вечера нет в сети. Спит ещё, наверное. — Она улыбнулась, продолжая завтракать. Я обхватила обеими руками чашку с чаем, чтобы согреться. — Может, ждал, что ты напишешь?

— Ой, нет. Вряд ли. Он просил держаться от него подальше. Я, конечно, его не послушаю, но то, что он ожидает послушания, факт. Пусть выходные проведёт в спокойствии. А завтра я подумаю, что можно сделать. Меня напрягает ещё Лерочка. Я подозреваю, кто ей всё рассказал… — Отхлебнув чай, я помрачнела. Вот же стерва.

— Все знают, что Варька с Иркой – балаболки. Вспомни, что они в сентябре сказали про нашу англичанку. Что она, бедная, слегла с сердечным приступом, а она медкомиссию позже всех проходила, переносила занятия. Если Лерка додумается написать жалобу, то ей никто не поверит. Нет никаких доказательств. Да и все видели, что Вержбицкий тебя не особо жалует, вон как брать с собой не хотел. Игнатьева просто блефует. Ешь лучше. Скоро выезжать. — Алиса посмотрела на меня, как мать на ребёнка, подвинула тарелку с кашей поближе ко мне.

— Мы на твоей машине или на такси? — Я взяла ложку и начала есть. Она права. Лере не за что уцепиться, чтобы нас скомпрометировать. Я буду действовать осторожно.

— На такси. Что-то там слишком скользко стало, мне за руль садиться страшно.

Про свой сон я снова ничего не рассказала. Почему-то мне хочется верить, что это то, что связывает меня с Вержбицким, то, о чём должны знать только я и он. И мне важно поделиться этим с ним. Сделаю это сегодня же, после собрания. Он же поведал мне о своём сне, почему я не могу поступить так же? Это сблизит нас. Важно сделать это не намеренно, а как бы невзначай. Ведь я исполняю его просьбу — держу дистанцию. Но ничто не мешает мне обсудить с историком предмет, который он преподаёт.

Сдав в гардероб пуховики, мы пошли на второй этаж, где располагался актовый зал. За нами потянулось ещё несколько ребят. Нас встретила сцена невероятный размеров и множество рядов мягких кресел. Часть из них уже была занята, кто-то до сих пор стоял, кто-то расхаживался вдоль сцены из стороны в сторону. Было шумно, все обсуждали предстоящую поездку или говорили на отвлечённые темы. Из толпы вышел Игорь и помахал нам, чтобы мы подошли к нему.

— Как настрой? — Спросил он первым делом у меня, и я улыбнулась.

— Боевой. — Алиса позади меня хмыкнула, услышав это. — Все пришли? Или мы кого-то ждём?

— Вержбицкого и Кучерова, декана физмата. Больше никого из преподов не будет.

— Фу, и она тут. — Алиса поморщилась, заметив, что к нам приближается Лерочка. Она была одета в спортивный костюм розового цвета, её светлые волосы были подняты кверху и собраны в пучок на макушке. На лице нет макияжа. Будто она уже собирается ехать. Девочка явно перепутала время.

— Добрый день, товарищи. — Она остановилась рядом, и только сейчас я заметила нашу разницу в росте. Маленькая Барби была ниже меня на полголовы. — Андрей Михайлович написал мне, что задержится. Поэтому ждём его ещё десять минут.

Меня будто ошпарило кипятком. Он? Написал? Ей?

— Но мы не видели его сообщений в чате… — Алиса вскинула бровями. Я была благодарна ей за то, что она аккуратно решила обо всём разузнать.

— Ну, это естественно. Он написал лично мне, чтобы я предупредила всех. Ему же нужен был ответственный поверенный. — Её взгляд остановился на мне, явно ожидая реакции, но я сумела удержать себя в руках. Вместо этого я прислонилась к Игорю, уложила голову ему на плечо, демонстрируя усталость; тот, к счастью, не растерялся — он приобнял меня за талию и прошептал на ухо, но так, чтобы было слышно:

— Не выспалась после вчерашнего? — Возможно, я добилась совершенно не того эффекта, на который рассчитывала. Мне показалось гениальным запутать Лерочку, чтобы она ничего не могла подумать про меня с Вержбицким. Алиса покосилась на нас удивлённо. Только утром я ей высказывала, что мне абсолютно не нравится Игорь и что моё сердце принадлежит Вержбицкому, как вдруг стала ластиться к Зайцеву. Я кивнула в ответ на его слова.

— Распишитесь пока что вот здесь. Мне нужно передать информацию Андрею Михайловичу о том, кто посчитал нужным прийти на собрание. — Я мигом отлипла от Игоря, взяла протянутый планшет со списком и ручку из рук Леры, и она, выхватив его у меня, передала его Игорю. О как! Отчего такое недоверие?

— Ну, необязательно вести себя как дикарка. — Прокомментировала это я, заглядывая в список, чтобы отыскать свою фамилию. Сначала я обращала внимание на начальные буквы, уверенная в том, что она затерялась среди фамилий на С, но никакого алфавитного порядка здесь не было. Вместо этого я обнаружила, что за каждым человеком уже было прикреплено место в автобусе. Достав из кармана джинсов телефон, я сфотографировала список. Мне нужно узнать, где сидит Вержбицкий.

— Дикарка — это ты! Зачем ты сфоткала список? Кто тебе разрешал? — Лера дождалась, пока Игорь распишется, и отобрала у него планшет. — Вот придёт Андрей Михайлович, тогда и подходи. А то порвёшь ещё.

У неё что, не все дома?

— Как я фотографией порву твой список? У тебя с головой какие-то проблемы? Ты зачем выдумываешь ахинею какую-то? — Я не собиралась с ней ругаться, но выходило само по себе. Она меня безумно бесила, ещё чуть-чуть, и я её ударю! Если бы она подружилась с Женькой, это был бы просто убийственный дуэт. А ведь друзей у Лерочки не было…

— Лер, ну правда, не веди себя как зазнайка. Аж тошнит. — Алиса взяла силой планшет и расписалась. Вышло криво, но это лучше, чем дожидаться конца очереди. После этого свою подпись оставила я. Ставлю тысячу рублей на то, что Лерочка нажалуется Вержбицкому. Интересно, как он отреагирует. Снова скажет, что я нарушаю дисциплину? Пускай. Я не дам ему спокойной жизни. Видите ли, Лерочка — его поверенное лицо.

Она, разъярённая и обиженная, ушла от нас, раскрасневшись. Переведя дух, я заглянула в телефон. Вержбицкого до сих пор в сети не было. Значит, он написал ей вчера. Здорово! Я в это время каталась на коньках с Игорем. Это что, такая месть?

Хотелось бы в это верить, но Алиса просила меня не впадать в грёзы. Сохраняя холодный рассудок, я дождалась, пока двери актового зала отворятся и зайдёт Андрей Михайлович, как всегда угрюмый и отчуждённый. Я никому не скажу, что ты меня обидел. Но поверь, намёки будут.

[1]Не унывай. — перевод с английского

[2]«La nuit, tous les chats sont gris» — французское выражение, которое переводится как «ночью все коты серые». Оно означает «легко быть обманутым в темноте».

- IX -

Где Вержбицкий успел задержаться, я пока не подозревала. Он знал заранее, что опоздает, значит, кто-то поменял его планы ещё вчера. Мы расселись по залу, заняв, в основном, несколько первых рядов. Андрей Михайлович расхаживал по сцене, переговариваясь с Борисом Геннадьевичем, деканом физмата. Он, как оказалось, тоже едет, сопровождая своих подопечных. Неудивительно, что Игнатьева кружилась рядом с ними, отчитываясь, сколько людей соизволило прийти на сборы. Что ж, почти все пятьдесят человек. Не могу представить, как мы вообще уместимся в автобусе и как будем передвигаться по Питеру. Пусть его дворцы огромны, но будет достаточно тяжело улавливать речь экскурсовода. Отсутствия практичности я в принципе ожидала, но по большому счёту меня волновало другое — не отдалит ли меня вся эта толпа от Вержбицкого, если между нами уже удалось встать Лерочке?

Алиса коснулась моего плеча, чтобы я вырвалась наконец из размышлений и обратила внимание на происходящее вокруг. Кучеров что-то вещал в микрофон, перечисляя не в первый раз необходимые вещи, просил проверить документы, взять студенческие, чтобы потом выкупить билеты со скидкой. Игорь записывал все его слова в заметки на телефоне, за что я была ему благодарна. Теребя рукав тёмно-зелёной толстовки, я заметно нервничала. За всё время Вержбицкий не посмотрел в мою сторону ни разу. Да, он кремень, держится отменно, сохраняет видимость того, что между нами исключительно деловые взаимоотношения. Это мне позавчера показалось, что мы стали кем-то вроде друзей.

Когда послышался его голос, я встрепенулась. Дремота исчезла, появилась бодрость. Он перечислял фамилии присутствующих, чтобы каждый мог поднять руку и подтвердить, что он действительно здесь.

— Соболева Кристина Владиславовна. — Назвал Андрей Михайлович меня, так на меня и не глянул. Он знал, что я тут, но я всё равно подняла руку и пропищала нечто, похожее на маленькое слово «здесь».

— Не переживай, зато мы сидим вместе. Будет нескучно. — Алиса улыбнулась мне, но её весёлость мне не передалась. Теперь, как мне кажется, мигрень начиналась у меня. Я принялась изучать план рассадки.

— Это здорово, мы всегда рядом, но в этот раз я хочу кое-что изменить. Пока я могу вообще на что-то повлиять… — Мне повезло, что Вержбицкий сидел впереди с одногруппником Елизарова.

Если я не ошибаюсь, то это его довольно близкий друг, надоедливый, но сговорчивый. По крайней мере, когда я встречалась с Максом, он частенько напрашивался с нами и выносил мозг, потом я заводила разговор о том, как быстро может испортиться погода и он может заболеть. Кирилл верил мне на слово, потому что очень за себя переживал. Если внушить ему, что ему там будет сидеться плохо, то я смогу сесть с Вержбицким, а он — пересесть к Алисе. Но согласиться ли она?

— Я не буду с ним сидеть! — Шикнула она, когда я вкратце объяснила свой план. Игорь вмешиваться не стал. Сомневаюсь, что он ничего не слышал. Но мне нравится его учтивость. Вероятно, я ему и вправду нравлюсь, что он прощает мне странные дерзновения.

— Миленькая моя, Алисочка, я тебе отдам все свои конфеты, весь мармелад забирай, только дай мне посидеть с Вержбицким! — Шептала я, заикаясь от восторга. Это же будет просто восхитительно! И он ничего не сможет сделать против. Я не позволю.

— У Вержбицкого двадцать пятое место, у Кирилла… Двадцать девятое? Что-то как-то странно напечатано. Как будто пропущено двадцать шестое. — Алиса вглядывалась в фото и пыталась в воздухе начертить салон автобуса. — Бред какой-то. А-а, так он двухэтажный! Ёлки-палки, ну и махина. Теперь понятно, почему список на два блока поделён, это этажи. Но всё равно там место пропущено.

— Это опечатка, я уверена. — На моих щеках резвились ямочки от улыбки. — С ним должен сидеть Кирилл. Я его заболтаю и отправлю к тебе. Вуа-ля.

— Тебя не смущает, что сзади будет сидеть огородник?

Я закатила глаза. Главное, чтоб не его бешеная пассия по имени Женька. На всякий случай я посмотрела, где будет сидеть Игнатьева. Эта злыдня расположилась на первом этаже, рядом с водителем. Ой, это они зря. Всю голову забьёт человеку.

— Огородник может сидеть где угодно, важно, где в это время буду я. А я буду рядом с Вержбицким. — Подмигнув подруге, я продолжила слушать наставления Кучерова, не сводя глаз с историка.

И когда собрание было окончена, я попросила Алису подождать меня у гардероба, протянула ей номерок и стала дожидаться, когда Вержбицкий спустится со сцены, чтобы взять свой дипломат, оставленный на кресле первого ряда. Я стала как раз рядом, чтобы он точно меня заметил, но, увы, план с треском провалился. Мужчина собрал вещи и отправился уверенной походкой к выходу, проигнорировав моё неловкое «здравствуйте». Кучеров продолжал говорить ему вслед, что-то про список, с которым он стоял, размахивая им как-то чересчур активно, и про ошибку. Я предположила, что дело в той самой опечатке, и поспешила за Вержбицким.

Тем временем он покинул актовый зал, свернул налево, направляясь в кафетерий. Я послушно шла за ним, всё никак не решаясь окликнуть. В коридорах никого не было. Эхом отдавались наши шаги. На лестнице он наконец остановился и развернулся. Меня ударило током, когда рука легла на перила — не следовало перед этим прикасаться к собственным распущенным волосам.

— Какие-то вопросы? — Безэмоционально спросил Вержбицкий, и я немного растерялась.

— Не то, чтобы… Просто Вы меня как будто избегаете. Я понимаю, мы договорились, но… — Я остановилась, предупреждая момент, когда мой язык начал заплетаться от переживаний.

— Если есть вопросы, спрашивайте. У меня мало времени. — Исподлобья я взглянула на него. В серых глазах отразился Северный Ледовитый океан. Холод обжёг меня. Почему он так со мной говорит? Почему так смотрит?

— Может, выпьем вместе кофе? — Язык вообще надобно отрезать. Мало того, что заплетается, так с него ещё и слетает какая-то околесица. На мгновение мне почудилось, что Вержбицкий переменился в лице, но это было не так. Непроницаемость никуда не ушла.

— Полагаю, это нецелесообразно. Я не планирую задерживаться, у меня много дел. И Вам рекомендую отправиться собирать чемодан. До встречи, Кристина.

Я не успела ему ответить. Не нашлось слов, чтобы возразить. Он ушёл, а я так и продолжила стоять на месте, не в состоянии даже пошевелить пальцем. Что с ним происходит? Зачем он так со мной поступает? Если ему нравится этот контраст, то я, в свою очередь, с ним в горячо-холодно играть не собираюсь. Возмутившись, я хотела было заблокировать его номер, но не смогла. Я немаленькая, чтобы действовать столь импульсивно. Он всё равно не отвертится.

На часах было за полночь, когда мы с Алисой подтаскивали сумки к лифту. Открыть папин подарок снова не получилось, поэтому я запихнула увесистую коробку в рюкзак и пообещала узнать, что там, завтра утром. Полагаю, что это не украшения. Они бы столько не весили. Может быть, там книги. Трактаты по теологии. Я бы, честно сказать, не отказалась и от них. Мне были бы полезны любые идеи, которые помогли бы мне закончить анализ «Пленницы». Я всё никак не могла разгадать, отчего главный герой так одержим своей возлюбленной, почему он хочет обладать ею, а не восхищаться каждым мгновением, проводимым подле неё.

В такси мы ехали молча. Обеим хотелось спать. Алиса часто зевала, надеясь, что успеет надуть подушку под голову, прежде чем уснёт. Шея потом будет болеть зверски. Мы уже ездили на экскурсию в Москву, когда учились на первом курсе. Это было ещё тем испытанием на выносливость. Сейчас дорога предстояла потруднее. Но и мы, наученные горьким опытом, запаслись всем необходимым. Я купила после собрания таблетки от укачивания и несколько бутылок воды без газа.

— Я всё прекрасно понимаю, все мы люди взрослые. Мимо меня не проходим, сумками не гремим, алкоголь вынимаем… — Перед входом в автобус с раскрасневшимися щеками и с курткой нараспашку стояла худощавая седовласая женщина, Галина Яковлевна, декан исторического факультета.

Мне довелось с ней познакомиться два года назад в кабинете приёмной комиссии. Я долго смотрела на табличку с названием института, стоявшую на её столе, говорила с Галиной Яковлевной, когда я чуть не исполнила свою мечту, показав ей свои высокие баллы за экзамен по истории. Но сдавала его я, только чтобы поступить на переводчика. Отец планировал приобрести для меня курсы менеджмента, чтобы впоследствии отправить работать в одной из ведущих компаний страны.

Галина Яковлева хоть и была достаточно высокой, но по сравнению с двухэтажным автобус, на корпусе которого растянулось название нашего университета, она казалась крошечной. Я показала ей содержимое наших сумок, Алиса помогла мне передать их мальчикам, которые складывали все чемоданы в багажное отделение. Игорь почти поймал мою руку, вероятно, хотел так поздороваться, но я уже шла обратно.

— Тридцать пятое и тридцать шестое… — Услышали мы, после чего поднялись в салон, миновав первый этаж. Мы оглядывали автобус, как диковинку. Он был настолько большим, что от изумления мы воскликнули в один голос: «Вау!».

Но у меня не было времени на любование. Мне нужно было действовать. Я высчитала наши законные места, запихнула Алискин портфель на полку и, сжав кулаки, отправилась в начало. Подруга, выглядывая из-за кресел, с неподдельным интересом наблюдала за тем, что я буду сейчас делать. А я и сама не знала, на что могу быть способна. Вержбицкого пока не было. Уверена, он вот-вот придёт. Кирилл уже во всю раскладывал свои вещи, на весь салон распространился аромат сыра, который он уплетал, едва ли не давясь. И тут от этого зрелища мне вспомнился один случай.

Алиса — талантливая шахматистка. Вы не думайте, что я ищу повод похвастаться своей подругой (хотя мне и повод не особо нужен, она и вправду гений!), но она даже входила в сборную по шахматам и ездила от университета на конкурсы. Вместе с ней когда-то катался Кирилл, но именно в одну из таких поездок его ужасно стошнило. Прошу у вас искренне прощения, если, читая эти строки, вы ели какую-нибудь вкусненькую булочку и пили чай. Моя Алиса в тот момент наслаждалась яблочным соком. Об этом знали все, поэтому странно, что его решили посадить вперёд, а не в середину автобуса.

— Тебя же укачало, да? — Я бесцеремонно плюхнулась рядом с Кириллом, деловито закинув ногу на ногу. Во мне просыпался Воланд[1].

— Когда? — Пробубнил он, пережёвывая сыр.

— Как когда? Да месяц назад. Мы ездили на турнир по шахматам, и ты сидел впереди, а потом я же тебя водой отпаивала, когда ты кресло всё... Ну, ты понял.

— Я тебя не помню... Что ты делала на турнире? Ездили только участники и... — Он проглотил наконец свой бутерброд, что меня порадовало. Больше в меня не летели крошки. Вержбицкий, я тебя буквально спасаю!

— И болельщики. Ага. Вот поэтому ты ничего и не помнишь, потому что ты тогда вырубился. Слушай, ты едешь рядом с Вержбицким, не в твоих интересах стошнить ему в ладошки.

— И что мне делать? Не ехать вообще? Я лучше пакет с собой возьму. Вон, как доем бананы... — Он показал на связку бананов, что лежала у него на подставке, вытащенного из кресла перед ним. Я поморщилась.

— Бананы? Нет, Кирюш, ты какую-то ерунду несёшь. Давай-ка я с тобой местами поменяюсь. Тебе впереди вообще не вариант сидеть, а в середине автобуса укачивать не будет. Да и девчонка там хорошая. Алиска Кирсанова. Будете шахматы обсуждать! Ехать долго, есть возможность ноги протянуть в салон.

— Не хотелось бы потом от твоих затей ноги в принципе протянуть. — Кирилл выглянул в салон, пытаясь разглядеть в полумраке Алису. Она специально спряталась за кресла. А народ всё прибывал и прибывал. Времени становилось меньше.

— Нет, это что такое? Я его спасаю, а он ёрничает. Вот и сиди с Вержбицким, потом не жалуйся.

— Ладно-ладно, всё, я согласен. Только что я должен тебе за это сделать? Ты же просто так никогда ничего не делаешь.

— Ты меня плохо знаешь, Кирюша. Я на самом деле очень добрый и понимающий человек. — Я ухмыльнулась. Кто его научил таким словам? Макс?

— Хорошо, по рукам. — Он стал собираться, а я — помогать ему.

— Ура! Кхм. То есть... Да, без проблем. Моё место под номером «тридцать шесть». Теперь оно твоё.

— Спасибо, Кристина. — Почти искренне произнёс Кирилл, направляясь к моей подруге, пока я затаскивала на полку свой рюкзак, вытаскивая оттуда коробку с папиным подарком. Распакую-ка я его при Андрее Михайловиче. Так и найдётся тема для разговора.

— Помни мою снисходительность и благосклонность к тебе, помни и никогда не забывай. — Я помахала ему вслед и глубоко выдохнула, подвигаясь к окну и убирая шторку. Пока всё идёт как нельзя хорошо. Руки похолодели. Я слишком нервничаю, надо успокоиться, иначе опять наговорю глупости. Но разве предложение попить вместе кофе — это глупо?

Сзади послышались неспокойные вопли. Это Алиса спорила с Кириллом, сражаясь за место у окна. Вот же… Я ведь умаслила его тем, что будет возможность вытянуть ноги в проход, что он к этому окну прицепился? Мне захотелось пойти к ним и во всём разобраться, но вставать было опасно. Сначала дождусь Вержбицкого. А Алиса… Она обязательно справиться со своим неугомонным соседом. Сейчас тоже его чем-нибудь запугает. Застаиванием крови в сосудах, например.

Внезапно на кресло рядом со мной опустилась спортивная сумка. Я закусила нижнюю губу, предварительно её лизнув, чтобы подавить смешок. Представляю лицо Вержбицкого! Медленно оборачиваюсь. Улыбка быстро сползает с моего лица. Елизаров смотрит на меня с тем же непониманием, с которым на него гляжу я.

— Ты куда Кирилла дела? — Задаёт он вопрос в лоб. Я хмурюсь, ища галерею на телефоне. Не могла же я так ошибиться. Независимо от опечатки в списке я должна была сесть верно. Нет, Максим не может мне опять всё испортить.

— Кирилла здесь укачивает, и мы поменялись местами… — Объяснила суетливо я, всматриваясь в фотографию. Считаю, проверяю, встаю, чтобы посмотреть, какие номера стоят над креслами. И тут до меня доходит… Двадцать девять. Тридцать. Места вообще иначе расположены, чем они были указаны в списке. Они всё напутали! Вот что хотел сказать Кучеров. Мне в миг стало жарко.

— Ой, да ладно, не ври самой себе. Ты по-любому хотела сесть со мной, вот и уговорила бедного Кирилла. Ты ещё на катке вчера себя странно вела. Зачем-то с Женей спорить начала, оскорбила её. — Он самодовольно хмыкнул, снимая шапку и куртку и складывая их в сумку. — Ну, посмотрим, смогу ли я дать тебе шанс. Хотя погоди, а что с твоим кавалером?

Боже. Зайцев.

Игорь только зашёл в автобус и сейчас располагался сразу позади Алисы. Я слышала, как он позвал меня по имени, и подруга начала ему что-то сумбурно объяснять, но он её, вероятно, отказывался слушать. Я была готова выбежать из автобуса и броситься на проезжую часть, под колёса автомобиля. Он шёл прямо к нам. Его ноздри раздувались, нижняя челюсть напряглась. Он грубо дёрнул Максима за плечо, разворачивая к себе.

Ой-ой. Не на такое развитие событий я рассчитывала.

— Руки убери, животное! — Прорычал Елизаров, толкая Игоря, но тот и не двинулся. Да уж, Слон и Моська. Я вскрикнула от неожиданности.

— Мальчики, прекратите! Нас сейчас выгонят всех! — Ребята их других институтов, услышав мои крики, подорвались с мест, трое из них поспешили разнять Игоря и Макса, последнего я проклинала всеми возможными словами.

— Почему ты с ним сидишь? Он же ненормальный. — Рявкнул Игорь. Я впервые видела его настолько сердитым. Максим развлекался, посмеиваясь. Его эта ситуация явно забавляла.

— Вы придурки? Преподы идут, заткитесь и разойдитесь по углам! — Предполагаю, что говорящий был со спортфака, занимался борьбой или боксом (в этом я мало что понимала, но его широкие плечи и сильные руки говорили сами за себя). Он развёл дерущихся по разные стороны не без помощи товарищей. Девчонки вопили на весь автобус. Тишина наступила, когда на втором этаже появился мой высокий рыцарь.

Вержбицкий оставался таким же невозмутимым. Ему, по всей видимости, успели доложить о происходящем, потому что он быстрым шагом надвигался на виновников торжества. Оглядев их с ног до головы и сразив меня холодным взглядом, он тяжело вздохнул и произнёс:

— Я не желаю знать, по какой причине вы решили, что вам всё можно, потому что это далеко не так. Если вы хотите, чтобы я вас вышвырнул, то можете собирать свои сумки и продолжать начищать друг другу носы на улице. Здесь, в салоне данного автобуса, петушиные бои не приветствуются, как и в культурной столице нашей страны. — Он жестом велел им разойтись, и они, последний раз друг друга толкнув, вернулись к своим местам. Максим уселся рядом со мной и подмигнул мне. Я попыталась встать.

— Андрей Михайлович! В списке ошибка. Мы запутались, кто где сидит… — Промяукала я, боясь, что Вержбицкий в гневе меня задушит. Он медленно стащил с себя шарф, забросил его на полку и достал из кармана сложенный вдвое лист бумаги.

Не посмотрев на меня, он протянул мне его. Как оказалось, это был план рассадки. Обновлённый. Между двадцать пятым и двадцать седьмым ручкой было подписано и двадцать шестое. В этот момент я захотела разучиться читать. Но глаза сделали это быстрее. Шварц София Александровна. Именно она должна была сидеть рядом с Вержбицким. И именно её голос я теперь слышала сзади себя.

— Кристина, пропусти меня, пожалуйста! Не стой на проходе. — Эта красивая женщина, молодая и умеющая себя подать, была одета в тёмно-фиолетовые штаны и бежевую кофту на молнии. Волоча за собой маленький чемоданчик, она пыталась снять с себя короткую дутую куртку. Но ничего не выходило. А где же Ваша красненькая?.. Я опустилась на кресло, сдерживая слёзы.

— Погоди, не торопись. — Необычайно добро обратился к ней Андрей Михайлович, останавливая её тщетные попытки выпутаться из куртки. — Не спеши, дай помогу.

И он снял эту дурацкую куртку с неё, сам сложил и убрал. Софии Александровне и не нужно было его ни о чём просить.

— Oh, mon Seigneur, merci[2]! — Она улыбнулась, уступая ему место у окна, — не пойду, мне будут мешать шторки. Мне и тут хорошо.

Нет, Вам не должно быть тут хорошо, только не рядом с моим мужчиной!

Я обернулась к Алисе, ища в ней спасение. Она с сочувствием глядела на меня, раздосадованная не меньше меня. Конечно, при таком раскладе она ничем не могла мне помочь. Может, карты соврали? Или я неправильно растолковала то, о чём они хотели меня предупредить?.. Всё-таки катастрофа случилась, но не у Вержбицкого. А у меня.

— Добро пожаловать, дорогие друзья, в наш комфортабельный автобус! — Настасья Алексеевна, появившаяся как-то неожиданно, выглядела очень бодрой и свежей, несмотря на то, что на часах было три утра. Она стояла в начале салона, крутя в руках микрофон. На ней была жёлтая кепка с широким козырьком, чёрный спортивный костюм и тёплая жилетка. — Поездка продлиться чуть более двадцати часов, но хочу вас заверить, что они пролетят очень быстро, если мы будем вести себя хорошо и соблюдать технику безопасности. Сейчас я пущу по рядам список правил, после которого нужно будет расписаться. Каждые пять часов мы будем останавливаться, чтобы перекусить, размяться и справить нужду, поэтому надеюсь на ваше благоразумие. Не кричите, не мешайте соседям, не отвлекайте водителя, не вставайте с мест без причины, чтобы побегать по этажам. В общем, держите список и поедемте.

Широко улыбнувшись, Настасья Алексеевна передала лист первым сидящим и расположилась рядом с преподавателем политологии, Юрием Ивановичем Морозовым. Я подозревала, что он человек не особо приятный, именно его я встретила, пока искала Вержбицкого в корпусе историков и юристов. Тогда я его не признала, но, просмотрев сайт с фотографиями, поняла, что его стоит опасаться.

Максим рядом со мной не чувствовал никакой неловкости. Безусловно, он был не особо рад, что здесь сижу я, а не его друг, да и стычка с Игорем немного на него повлияла, но и я не испытывала никакого удовольствия — впереди сидела София Александровна, без умолку рассказывающая Андрею Михайловичу о том, как она любит путешествовать и что поездка в Петербург на новый год — лучшее, что могло с ней случиться. Да ладно. А если бы Вержбицкий не поехал, как бы ты запела?..

— Кристина, распишись, пожалуйста. — Улыбнулась София Александровна, передавая мне инструкцию. — После своей фамилии.

— Но сначала обратите внимание на вышеуказанный список правил поведения. — Добавил ко всему Андрей Михайлович, не оборачиваясь. Я приподняла бровь в недоумении. Мало того, что он со мной так и не поздоровался, так ещё и не смотрит совсем на меня! И это после его ночных звонков?..

— Да-да, конечно. Я же часто нарушаю дисциплину. — Пробурчала я, не глядя ни на какие правила, и, расписавшись в листе, отдала его Максиму.

— Ну, ты всегда была моторчиком. Поэтому не переживай, тебе повезло, что ты села со мной, я смогу тебя усмирить. — Максим подавил смешок, стараясь говорить абсолютно серьёзно. Я так разозлилась, что захотела выскочить из автобуса и поехать в общежитие. Оглянувшись, я заметила Алису, которая сидела хоть и далеко, но тоже могла меня видеть. Кирилл забивал ей голову какой-то чепухой.

Скривившись, она показала на него пальцем и покрутила у виска. Зайцева хорошо разглядеть не выходило, но он и не высовывался. Я набрала ему сообщение, но он так не просмотрел его, хотя был в сети. Это будет весёлая поездочка...

Вскоре погасили свет, давая возможность отдохнуть и доспать недостающие часы. Я написала маме, что мы поехали. Потом, засунув наушники в уши, я закрыла глаза, предварительно положив коробку с подарком под кресло. Максим уже дремал, когда я включила «Фамильяр» Лилу и погрузилась в музыку. Можно было бы подслушать, о чём шепчется София Александровна с Вержбицким, но мне было слишком плохо. Меньше всего я хотела, чтобы она сидела с ним. Что между ними? Почему он такой обходительный с ней? Уснуть не получилось.

Ближе к семи утра я разрешила себе побыть немного громкой — специально разбужу эту сладкую парочку. Мне вообще нестыдно. Достав-таки коробку, я покрутила её в руках. Она была упакована в подарочную бумагу синего цвета и перевязана красным бантом, который к этому времени весь измялся. Я не могу признать, что я люблю своего отца, когда поступаю таким образом. Но то, что я без уважения отношусь ко всему, что он делает, отрицать не стану. Хорошо, что защитный пакет я сняла в общаге. Сейчас бы ещё и им шуршала и так бы не смогла открыть.

Сняв бант и бумагу, я сумела оттащить крышку и заглянуть вовнутрь, подсвечивая себе включенным экраном телефона. Там лежала книга про монаха Авеля коллекционного издания, та самая, которую я так и не успела заказать. О том, что я читала про эту историческую личность, знала мама. Она привыкла к тому, что я частенько рассказывала про Вержбицкого и его достижения… Значит, сказала об этом и отцу. Помимо книги на дне коробки нашлась миниатюрная открытка с медвежонком. Я невольно улыбнулась. Не ожидала, что папа захочет побыть милым по отношению ко мне. Более того, я не подозревала, что он вообще так умеет…

В середине автобуса проснулся Игорь. Не знаю, спал ли он на самом деле, но он всё-таки ответил мне, объяснив, что интернета почти нет. Да, это так, однако я неглупая, я понимаю, что он обижен и не представляет, как ему себя со мной вести. Позавчера я жаловалась на Елизарова, а сейчас еду с ним совсем близко. Со стороны это выглядело отвратительно, будто я правда очень этого хотела, поэтому попросила Кирилла пересесть.

Убрав телефон с наушниками, я прислушалась. Было тихо. София Александровна сопела, Вержбицкий, по-моему, тоже спал. Бумагу я сложила в карман кресла и откинулась назад, выискивая удобное положение. За окном было темно. Было невозможно понять, где мы едем; я мечтала об остановке — прошло всего четыре с половиной часа, а мне уже было необходимо размять ноги. Клянусь, как только окажемся в Санкт-Петербурге, я буду гулять, гулять и ещё раз гулять!

Услышать слова Настасьи Алексеевны о том, что мы приближаемся к заправке и мы можем выйти, было для меня поистине наградой. Не пугал ни снег, ни морозный ветер, от которого было так холодно после тёплого автобуса, что стучали зубы. Мы с Алисой вышли, прижавшись друг к другу, обе сонные и замученные. Я обернулась, когда Вержбицкий подал Софии Александровне руку, помогая той спуститься по крутым ступеням.

— Они встречаются? — Выпалила я так злобно, что сама испугалась. Мы зашли на заправку, но я всё ещё смотрела на эту парочку, о чём-то снова увлеченно беседовавшую. Какая прелесть.

Нас встретила огромная очередь в туалет. Алиса недовольно запыхтела.

— Не думай о них. Они же коллеги, да и сидят вместе, им нужно говорить, иначе скучно. Хотя сидел бы с ними Кирилл… Какой же он мерзкий, как он меня достал! — Алиса гуляла между прилавками, выбирая, что бы купить. У нас было столько пакетов с едой, но про жевательную резинку мы не подумали, а дыхание очень хотелось освежить. Подруга остановилась рядом со сладостями, выискивая пачку жвачек.

— У меня тоже сосед не лучше. Ещё и Игорь обиделся на меня. Наверное, он рассчитывал, что я захочу сесть с ним. А тут такой сюрприз… — Стряхивая снег с капюшона, я нажала на банановый раф на кофейном аппарате, приложила карту и стала ожидать, когда напиток заполнит пластиковый стаканчик. Всего лишь двадцать минут девятого. Начало утра.

— Сколько-сколько? — Раздражённо воскликнула Алиса, указывая на ценник. — Мы в каком регионе вообще? У вас тут принято слитки золотые жевать? Сумасшедшие, куда такие цены драть!

— Тебе купить жвачку? — Лерочка подкралась к нам, надувая пузырь и хлопая жевательной резинкой. — Родители не дали денег в дорогу? Бедная.

Вряд ли она имела ввиду, что Алиска несчастная. В её понимании она, скорее, нищая.

— Нет, спасибо, красителей слишком много. Вредно для здоровья. — Кирсанова натянуто улыбнулась старосте. — Но ты не переживай, жуй побольше. Можешь их даже глотать.

— Обязательно. — Лерочка хмыкнула. — Впрочем, если вам не по душе мой жест доброй воли, может, Кристина обратится к одному из своих мальчишек? И Игорь у неё в услужении, и Елизаров с агропрома.

— Завидуешь? — Я взяла с прилавка энергетик. Я их не пью, но он в тяжёлой железной банке, могу ею огреть Лерочку, по затылку, между двумя косичками.

— Да было бы чему, Кристина, было бы чему… — Она покачала головой и прошла мимо, задев меня плечом. Сначала я разозлилась, но потом рассмеялась, толкая вбок Алису и показывая на ноги Игнатьевой.

К ботинку на правой ноге пристал кусок мокрой туалетной бумаги. Мы обе поморщились от отвращения. Зато какой модельной походкой прошла! Какая же она смешная. Ну, ничего, притащит мусор в салон, будет сама с ним разбираться. Меньше пафоса, дорогая, побольше благоразумия!

Я забрала свой раф, Алиса взяла чёрный чай с малиной, и мы вернулись в автобус. Игорь в это время щедро намазывал булку гречишным мёдом. Он слабо улыбнулся, когда увидел меня. Не удержавшись, я обняла его, особо не касаясь руками, чтобы не пролить на него кипяток. Я чувствовала себя виноватой. Грязной. Слова Лерочки меня, по правде говоря, задели.

— Вы снова на проходе. — Я отскочила от Игоря, кое-как удержав стаканчик с рафом. Вержбицкий, сложив руки за спиной, наблюдал за всей этой картиной, не выказывая особого неудовольствия. Я кивнула друзьям и зашагала к своему месту. К счастью, Максима всё ещё не было.

Андрей Михайлович сел впереди. Я слышала, как он зевает, прикрывая рот рукой. Хотелось с ним поговорить, но меня окутал страх. Он был каким-то странным сегодня. И вчера тоже. Определив напиток в подстаканник, я набралась смелости, взяла книгу про монаха и заглянула между кресел. Вержбицкий смотрел в окно, явно не настроенный на разговор.

— Мне тут, кстати, подарили… — Мой голос потерялся в поднявшемся шуме. Ребята возвращались в автобус, Настасья Алексеевна громко хохотала, под мышкой неся игрушечную обезьянку. Видимо, купила её на заправке. София Александровна шла следом, в её руках было две пачки ирисок. Я не успела ничего сделать. Пришлось смириться и сесть обратно.

[1]Воланд — вымышленный персонаж романа Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», представитель тёмных сил, дьявол, сатана.

[2] О, мой господин, благодарю! — перевод с французского

- X -

К полудню стала болеть спина. Когда появлялась сеть, я жаловалась на это Алисе, отправляя ей гневные сообщения. В автобусе тихо не было — все пели, шутили, громко смеялись. Кто-то играл на гитаре, кто-то шуршал пачкой чипсов. Неоднократно Настасья Алексеевна просила не мусорить, все понимающе кивали. Кучеров, человек вполне себе добродушный, сажал её обратно, уверяя в том, что как бы нам ни угрожали, всё равно кто-нибудь точно додумается заткнуть под сиденье фантик.

С Максимом мы не говорили, как бы он ни пытался меня растормошить. Я то жевала мармелад, то пыталась посмотреть фильм, который кое-как удалось скачать.

— Кристина! — Окликнул меня Игорь, и я машинально повернулась. Он стоял около наших с Елизаровым мест, улыбался. — В мафию играть пойдёшь?

— О! Да, иду. — Я покосилась на Макса, ожидая, что он подвинется и выпустит меня. Но он делал вид, что его это никак не касалось, играл на телефоне в игру. — Дай пройти.

Он продолжал игнорировать меня. Какой же он противный!

— Пропусти меня, пожалуйста. — Заприметив, как меняется в лице Игорь, я сменила гнев на милость. Не хотелось, чтобы они опять затеяли драку. Уж лучше я буду с Елизаровым поласковее, нежели мы сейчас разнесём автобус.

— Ну, вообще-то, передвигаться запрещено. — Нудно протянул он, передвигая ряды алмазов вправо, из-за чего исчез предыдущий. — Извините. — Макс использовал запрещённый приём; он тронул Софию Александровну за плечо, и она обернулась, оглядывая нас заинтересованно. — Нам тут мешают. — Большим пальцем он указал на Игоря, и я округлила глаза от возмущения.

— Зайцев, ну что это такое? Ступай на своё место. На остановке гулять будешь. — София Александровна, по всей видимости, несколько секунд назад дремала, отчего была заметно заспанной и слабо разбиралась в том, что происходит.

— А можно, пожалуйста, я быстренько к ним сбегаю? Они там в мафию играют. — Невинно прощебетала я, и София Александровна, обменявшись взглядами с Вержбицким, медленно кивнула. Это что за совещание? Это Андрей Михайлович там решает, что мне можно, а что нельзя? А ничего, что он меня обижает второй день подряд? Нет! Третий! Это рекорд!

Максим уже не мог протестовать. Но, когда я пролезала через него в проход, он всё равно посчитал необходимым упереться коленями в кресло Шварц, чтобы я не могла нормально пролезть. Из-за него застряла нога, и я буквально выпала на Игоря. Тот подхватил меня вовремя, взял за руку, чтобы я особо не шаталась, пока автобус подпрыгивал на дороге.

Компания, собирающая играть в мафию, расположилась в конце салона, на пяти смежных креслах. Ведущим выбрали того самого парня со спортфака. Как я потом узнала, его звали Антон. Он раздавал всем карточки персонажей, новенькие, покрытые лаком. Алиса сидела ближе к окну, и я сразу поспешила усесться рядом с ней. Развернув свою карточку к себе, я разочарованно вздохнула. Класс. Мирный житель!

— Все помнят правила игры? — С задором спросил Антон. — Для тех, кто забыл, я повторю: есть две основные команды — Мафия и Мирные жители. Мафия хочет уничтожить мирных жителей, а они хотят вычислить и казнить Мафиози. Игра делится на два этапа — ночь и день. Когда я объявляю ночь, то все закрывают глаза. Мафия выбирает, кого уничтожить. Важно не выдать себя. Днём все открывают глаза, и начинается обсуждение. Мирные жители обсуждают, кого подозревают в том, что он Мафия. В конце дня все голосуют за того, кого хотят казнить. У кого больше голосов — тот выбывает. Игра заканчивается, когда Мафия уничтожает всех жителей, или когда все Мафия выбывает. Помимо них, у нас есть ещё доктор, шериф и любовница.

— Ну, это понятно, что доктор лечит, то есть даёт иммунитет игроку на один раунд, шериф выбирает, кого арестовывать, а любовница… — Добавил Игорь, крутя между пальцев свою карточку. Я не пыталась жульничать, всё равно мне ничем это не поможет, наоборот, никакого интереса не будет.

— А любовница просто любит. — Хихикнула рыжая девчонка с серьгой в носу. У неё было чёткое каре и вздёрнутый нос в россыпи веснушек. Она представилась Дашей и без всякого зазрения совести заглянула в карточку своего парня Вани. Они оба были экономистами.

— Итак, город засыпает! Просыпается Мафия… — Скомандовал Антон, и все закрыли глаза. Кто может быть Мафией? От кого ждать предательства? Алиса не убьёт меня первой, она так никогда не делала. Даша с Ваней точно знали роли друг друга, Игорь крутил карточку так, будто не переживал, что кто-то узнает, какой персонаж ему выпал. Может, он доктор? Нет, вряд ли. Невыгодно убирать первым его, он ещё пригодится. Кирилл вполне мог оказаться Мафией, ему есть за что мне мстить. Кроме них, играл парень с истфака, миленький блондин по имени Саша, отстёгивающий время от времени непристойные шутки, а ещё Аня, девочка с физмата в свитере с оленем. Она то и дело поправляла съезжающие с переносицы очки, и я прислушивалась, чтобы уловить хоть какое-то действие с её стороны, — Мафия сделала свой выбор и засыпает. На ночное дежурство выходит доктор…

Так, я не доктор. Я простой мирный житель, не знающий ничего о своей судьбе. Кто может меня атаковать? Может, всё-таки Алиса? Ну, нет, глупо на неё думать. Она меня не подведёт, как и я её, невзирая на то, что это обыкновенная игра, чтобы убить время.

— Доктор вылечил одного жителя нашего города и пошёл домой. Выходит Шериф, кто-то доложил ему, что этой ночью были совершены зверства. — Антон умел нагнать жути. Так и не скажешь, что он со спортфака. Здесь чистый руслит!

Сидеть долго с закрытыми глазами оказалось пыткой. Как минимум потому, что я начинала погружаться в мысли и думать совершенно не об игре. София Александровна сейчас наслаждается компанией Вержбицкого, и тому это определённо нравится. Он настоящий джентльмен рядом с ней. Не такой, каким был со мной. Между ними точно что-то есть. Она что, ему нравится? Или пока это не взаимно?

— Город просыпается! — Антон вырвал меня из размышлений, и я распахнула глаза. Солнышка не было видно. Часть салона была зашторена, а за окном было пасмурно. На самом деле страшно ехать зимой так далеко на автобусе. Если начнётся метель и ударит мороз, на дороге появится гололедица, — итак, убит Сашок, доктор вылечил Аню, шериф арестовал Дашу.

— Ты обалдела! — Уверена, Даша это не со зла, а, скорее, от обиды, — то есть мой доктор тебе иммунитет дал, а ты меня в тюрягу!

Упс.

— Значит, доктор — это Ваня. — Ухмыльнулась Алиса победно. — Одного раскрыли!

— Да вы издеваетесь… — Иван подкатил глаза и упёрся лбом в плечо Даши. Та погладила его по голове. Какие же они хорошие!

— Мафия — это сто процентов Кирилл. — Сухо высказался Игорь. — Он дружок того кретина. А как известно, с кем поведёшься…

— Эй! Ты на что намекаешь? Я твоих друзей разве оскорблял? Макс, тут на тебя… — Как бы противно мни ни было, я закрыла Кириллу рот рукой, тот укусил меня, и уже вскликнула я.

— Ты что, бешеный! — Мне проще отрезать руку, чем осознать, что слюни Кирилла сейчас стекают по моим пальцам. Аня протянула мне влажную салфетку, и я стала ею усиленно утираться.

— Ребята, слишком шумно! Потише, пожалуйста. — Заговорила в микрофон Настасья Алексеевна, как вдруг…

— Кто сможет продержаться в тишине, не произнося ни звука, следующие полчаса, тому куплю пирожное на следующей остановке. Нас ждёт придорожное кафе, где мы будем обедать. — После слов Андрея Михайловича в салоне сделалось тихо. Замолчали и на первом этаже. Он же разорится, если купит пятидесяти людям пирожное… Ну, спасибо, а играть нам дальше как?

— А если кто-то из нас на диете? — Лерочку я узнаю из тысячи. Вот кто тебя вообще просил напоминать о себе? Сгинь, нечистая сила, сгинь!

— Не участвует. Я же сказал, что куплю именно пирожное, и от своих слов не отказываюсь. — Он помолчал. Предполагаю, София Александровна подсказывала, пока он её внимательно слушал, потому что вскоре он добавил, — но, чтобы и вы замолчали, гарантирую, что оплачу вам любой напиток. В пределах разумного. На алкоголь не рассчитывайте.

Как будто бы есть в этом подвох.

Мы продолжили играть, стараясь общаться невербально, показывали пальцами друг на друга, рычали и злились, когда не попадали и теряли одного мирного жителя за другим. Забавно то, что в первом раунде убили Сашу, который был любовницей. Смеяться с закрытым ртом не получалось, но выиграть пирожное очень хотелось. Особенно получить его из рук Вержбицкого.

Алиса тоже оказалась мирным жителем. Она разозлилась, когда узнала, что Кирилл и вправду был мафией. Именно он и решил её прихлопнуть. Теперь она сидела, обернувшись к окну, и нервно постукивала ногой. Говорить было запрещено, поэтому она просто теребила край шторки.

Мы обе прогадали с соседями. Но виновата в этом была я. Было бы неплохо поменяться местами обратно, чтобы я села к ней, а Кирилл вернулся к Максиму, однако при таком раскладе я не буду знать, о чём София Александровна говорит с Вержбицким. Я поступаю очень эгоистично по отношению к Алисе, и она даже не может нормально на меня разозлиться, потому что понимает меня, принимает и прощает… Как же я ей благодарна.

Последним убитым мирным жителем была я, Даша в отличие меня оказалась среди выживших. К тому моменту мы разгадали, что Аня была шерифом. Победила Мафия. Стоит отдать должное — Игорь играл филигранно. Облокотившись на спинку кресла, он возвышался над нами, довольный и непревзойдённый. Он жевал яблоко, хрустя намеренно громко. Подложив руки под подбородок, я подвинулась к нему. Между нами было кресло. Игорь смотрел в мои глаза и улыбался. Я тоже не смогла удержаться от улыбки. Он замечательный друг. И мне больно от того, что я ему нравлюсь, увы, как девушка, а не как подруга. Он ждёт от меня большего, ему, может, хочется, чтобы я, сев рядом, позволила себя обнять. Испугавшись своих мыслей, я кивком поблагодарила ребят за игру, кому-то пожала руку, помахала Алисе и вернулась на своё место.

Максим позволил мне пройти, я села к окну и открыла книгу. Читать в движении вредно, но больше мне занять себя нечем. Мой телефон стоял на зарядке, наушники я убрала в сумку. Пока светло, изучу хотя бы несколько глав. Но стоило мне только открыть книгу, пролистать страницы со вступительным словом, как почувствовала на себе сосредоточенный взгляд. Ну что за проклятие!

— Просто это так необычно. — Максим выставил вперёд руки, показывая, что никаких других намерений он не имеет.

— Уметь читать? — Я изогнула бровь. Говорить с ним сейчас означает проиграть и остаться без пирожного. Наверное, стоило его просто проигнорировать, но у меня не получалось.

— А что читаешь? Про любовь?

— Почему сразу про любовь? — Понятно, пирожного мне точно не видать.

— Ну, девчонки про неё читают. Анна Джейн, Ася Лавринович, Пенелопа Дуглас... — Начал он перечислять современных авторов любовных романов. Когда-то они мне нравились. До поры до времени. У Алиски вообще полки ломились от триллеров. Нам явно не до романов… Но знания Елизарова меня смущали.

— Погоди, откуда ты их знаешь?

— Мне рассказывала подруга. Вернее, моя бывшая девушка. В общем, я просто об этом наслышан. Так что читаешь? — Максим с заметным любопытством пытался подглядеть название или хотя бы автора.

Я захлопнула книгу, вложив закладку, и продемонстрировала Максиму аккуратную обложку, на которой был пропечатан портрет монаха Авеля. Выкуси!

— Серьёзно? Учишься? Мы едем отдыхать... — Устало протянул он.

— Слушай, ты чего ко мне пристал? Лупись дальше в свой телефон, а меня не трогай.

— Ты сама ко мне села. — Он развёл руками. В чём-то он, к сожалению, прав…

— Кирилла укачивает здесь! Я не знала, что он сидит с тобой. Надоел!

— Ладно, будем считать, что так. — Махнув, он ухмыльнулся. Нет, он явно от меня не отстанет.

— И запомни: девочки читают не только о любви.

— Да, они ведь ещё и заучки. Кто у тебя ведёт историю? Мне так хочется посмотреть в лицо этому человеку, который настолько тебя запугал, что ты, бедная, даже сейчас учишь даты вместо того, чтобы расслабиться. — Максим попытался отобрать у меня книгу, но я прижала её к груди. Боже, лишь бы Андрей Михайлович ничего не слышал. Так стыдно мне ещё не было.

— Замолчи! Ты слишком много разговариваешь. Тебе что в начале сказали? Не отвлекай соседей, ага?

Мне стало жутко на мгновение. Конечно, Вержбицкий всё слышал. Это было невозможно просто взять и проигнорировать. Я не выслуживаюсь перед ним, мне правда нравится изучать историю, особенно читать про музеи, которые мы вот-вот посетим... Я сохранила несколько статей, чтобы полистать перед самим приездом. Да и книга про Авеля была крайне для меня важна… Это не делает меня заучкой. Я вообще не из таких! Но Максима было не остановить.

— Так кто у тебя ведёт историю?

— Какая разница? Я читаю, пожалуйста, не отвлекай меня. — Мне хотелось открыть люк и вылезти на крышу автобуса, чтобы больше его не слышать.

— Мне интересно. У нас вела Пожарская. Так себе, если честно, мы записывали лекции, потом она проверила их на зачёте. И всё. После первого курса нам никто больше историю не ставил. Она не особо нужна, на агропроме.

— Да, действительно, а если ты нечаянно окаменелость откопаешь, ты её сразу на мусорку отволочишь. Я уже поняла.

— Хватит делать из меня идиота. — Произнёс Макс как-то несерьёзно, скорее, с долей шутки.

— Не поверишь! Я не приложила ни единого усилия. Природа и без меня постаралась.

Больше мы не разговаривали. Желание читать пропало. Я убрала книгу в сумку, опустила на глаза повязку для сна, прислонилась виском к окну и задремала. Максим, надев наушники, продолжил играть. Что он делал дальше — я не видела. Да и мне не было интересно.

Я проснулась, когда он тронул меня за плечо. Это была очередная остановка, и мне пришлось уговаривать себя встать. Нужно было размять ноги, выпить чего-нибудь горячего. Мне было зябко, несмотря на то, что печка работала исправно.

Мы с Алисой осторожно спустились на первый этаж. Кто-то продолжал спать, выставив ноги в проход, кто-то потягивался и зевал. Мне спешить было некуда. В туалет уже и без меня выстроилась огромная очередь. Придорожное кафе было полно людей. Взяв под руку Алису, чтобы не потеряться, я взглянула на табло с меню, ярко светившее над витриной с блюдами.

— Я, кстати, проиграла. — Грустно сообщила я подруге. — Если бы я сидела сзади, никто бы не услышал, что я разговариваю. Но Елизаров…

— Тупой огородник. — Проворчала Алиса, бросая монетки в аппарат с жвачками. — И почему его нельзя было забыть на заправке?

Мы рассмеялись. Потирая друг о друга руки, чтобы согреться, я пожалела, что оставила в автобусе перчатки. В кафе не было тепло. Входная дверь то и дело открывалась, запуская в зал сильный поток морозного воздуха. Хорошо, что не шёл снег. Не представляю, как бы мы ехали в метель.

Ребята набирали различные вкусности. Мы решили в этот раз не отказываться от еды. Живот урчал от голода. На одних шоколадных батончиках долго не продержишься. Алиса взяла нам по тарелке лапши с курицей, и мы подсели за столик к нашим новым друзьям. Игорь купил для меня горячий чай с лимоном, за что я была ему очень признательна, хоть и по большей части мне было безумно неловко.

Интерьер кафе был простеньким, без какой-либо тематики — деревянные столы, металлические стулья с мягкими подушками, которые, кстати, были чистыми, невзирая на то, что ежедневно тут был бешеный наплыв посетителей. Всё-таки трасса. В этом же здании, на втором и третьих этажах, располагался хостел. Саша пошутил, что нам всем стоит заночевать там, так как было невозможно спать сидя. И естественно, что шутки в его словах было меньше, чем жалобы. Но никто не унывал. Наоборот, нетерпение росло. Все мечтали поскорее приехать в Петербург.

Но главным, что порадовало всех и явно подняло настроение, была красиво украшенная ёлка, а также множество фонариков, мишуры, блестящего дождика и шариков. Играла новогодняя музыка, и на душе был праздник.

— Налетаем. — София Александровна поставила на наш стол коробку с пирожным, очень красивым, стоит признать. Они были голубенькие, покрытые кокосовой стружкой. — Мы на всех купили, угощайтесь!

Вержбицкий сдержал слово. Более того, пирожных действительно купили всем. Сам он сидел в углу. Один. Куртка Софии Александровны висела на спинке соседнего стула. Андрей Михайлович не спеша ел плов вприкуску с чёрным хлебом и смотреть в планшет, что-то внимательно изучая. Взяв своё пирожное и ложку, я отправилась к нему.

Сейчас он снова меня прогонит. Я подошла к его столу и нервно сглотнула.

— Приятного аппетита. — Получилось вполне себе доброжелательно и беспечно. Он поднял на меня глаза. Лёгкая тень улыбки отобразилась на его лице. — И спасибо большое. За пирожные.

— Я слукавил. Они от всего педсостава. Если бы я сказал сразу, что мы собираемся их купить, то игры бы не случилось, да и мы не были уверены в том, что имеющихся здесь пирожных хватит на всех. — Прожевав, спокойно ответил мне Вержбицкий, и на душе стало так светло! Ну, наконец-то! Он говорил со мной, не игнорировал. — Водитель сказал, что будем останавливаться в этом кафе и что здесь вкуснейшие пирожные. Не знаю, насколько это правда…

Правда на все сто. Студенты лопали эти пирожные с необыкновенным удовольствием. Даже Лерочка наворачивала их, облизывая пальцы. А кто это там говорил, что сидит на диете?

— А почему Вы себе не взяли? — Оглядев его стол, спохватилась я. Да пусть забирает моё, мне не жалко!

— Я не люблю сладкое.

— А-а… — Нужно что-то ещё спросить. Я не могу уйти ни с чем. — Знаете, отец подарил мне книгу про монаха Авеля. Я взяла её с собой. Может, Вы уже её читали.

Вержбицкий поднял голову и озадаченно посмотрел на меня. Я не могла разглядеть, что было отражено на экране его планшета. Много текста и какая-то иллюстрация.

— Может быть. Не исключено.

— Ой, позвольте, я сяду на минутку, пока Софии Александровны нет! — Я поставила тарелку с пирожным на стол и села на место Шварц. — Понимаете ли, мой отец и сам очень любит историю… — Пытаясь говорить свободно, я заглядывала в планшет. Может, это непорядочно, всё-таки какое-никакое нарушение личных границ, однако… На войне все средства хороши, особенно если она ведётся со скрытным и загадочным мужчиной, чьё сердце так и хочется взять штурмом.

— Кто автор? — Вержбицкий сделал правильный выбор, когда решил не слушать мои россказни про отца. Не было никакого удовольствия про него говорить, даже ради выгоды.

— А… Автор? — Я моргнула, отводя взгляд в сторону, когда поняла, что Вержбицкий поймал меня. Он заметил, что я таращусь в его планшет. Ну, извините! Вёл бы ты себя по-человечески! — Виноградов.

Надеюсь, что я не ошиблась. Когда я обнаружила эту книгу на маркетплейсах, мне захотелось её приобрести, но её то не было на складе, то дата доставки совпадала с датой поездки. Отец заработал себе плюс к карме, когда отправил мне её к новому году. И ведь как успел!

Как бы то ни было, я успела разглядеть несколько строчек и кусочек иллюстрации. «…Он был далёк от истины, но знал наверняка, что когда появится на небосводе лик Всевышнего, то он сумеет отойти от дел своих…» — прочитала я, пока к столику не подошла София Александровна. Да чтоб тебя!.. По обрывку картинки я особо ничего не поняла и не узнала. Нечто, что похоже на древний свиток. Вержбицкий как и всегда увлечён раскрытием тайн мироздания.

— Кристина, что-то случилось? — Преподавательница протянула мне ещё одно пирожное, наверное, она подумала, что я пришла за добавкой. Но я не такая наглая… То, что я залезла в планшет Андрея Михайловича, не считается. По крайней мере, мне за это уже стыдно.

— Просто хотела спросить, сколько у нас есть времени. — Буднично объяснилась я, собираясь уходить. Алиса тем временем доедала пирожное, запивая его чаем. Мне пора бы присоединиться к ней.

— Минут пятнадцать-двадцать. Постарайтесь не опаздывать. Что-то можно взять с собой. — София Александровна расположилась рядом с Вержбицким и полила сметаной блинчики. — Андрей Михайлович, ну заканчивай читать, сейчас ложку мимо рта отправишь.

Раскомандывалась. Я не стала при ней фыркать, только кивнула и вернулась к подруге. Алиса погладила меня по плечу, успокаивая. Ревнуют неуверенные в себе люди. А я ведь не такая! Наверное.

Игорь, хоть и был весел, угрюмости скрыть не мог. Когда мы говорили друг с другом, он отводил взгляд. Неоднократно я замечала, какие молнии отправляет в сторону Елизарова. Я пыталась объяснить ему, как так вышло, что я сижу с ним, но всё это звучало больше как оправдание. Кириллу на самом деле я бы вряд ли помогла, потому что знала прекрасно, чей он друг и во сколько потом обойдётся мне такая благотворительная акция. Врать я не умела. Горели уши, пока я на ходу сочиняла, как так вышло, что я перепутала места. Но же было правдой!

В автобусе было удивительно тихо. После обеда хотелось спать. Все заметно устали. Все, попрошу заметить, кроме проклятого Елизарова. Он, вдоволь наевшись картофельного пюре и рыбных котлет, которые всё это время вёз с собой, пальцем тронул моё предплечье. Я, до этого момента погрузившаяся в чтение, недовольно дёрнулась и сделала вид, что не замечаю его. Тогда он ткнул меня ещё разок, с силой надавив.

— Что ты делаешь? — Зашипела я, как кошка. — Я сейчас тебя так кольну!

— Мне скучно. — Какой несчастный, скучно ему. Макс прятал улыбку, а глаза блестели озорством; как бы то ни было, я была готова его ударить. Он опять мне мешал и не давал сосредоточиться.

Я прочла вступительные главы о жизни монаха до принятия нового имени, перелистнула страницы, дойдя до его скитаний, но внезапно он вырвал книгу из моих рук и закинул её на полку, и теперь она, буду надеяться, оказалась рядом с сумками, — давай поболтаем, хватит делать вид, что меня здесь нет. Это некультурно!

— Отдай! — Воскликнула я и полезла за книгой, однако Макс схватил меня и усадил обратно. Это повторилось несколько раз, прежде чем к нам обернулся Вержбицкий. Ух ты, какой сюрприз!

— Что у вас опять случилось? — Он был чрезвычайно строг, а я — безумно раздражена очередной выходкой Макса. Я везучий человек, как мне казалось, судьба порой как-то слишком ко мне благосклонна, однако в последнее время всё значительно ухудшилось, словно я где-то ненароком провинилась, и она нарочно решила меня наказать.

— Ничего! — Бойко ответил Макс, грубо хватая меня, как бы приобнимая. — Общаемся, не более.

По моему лицу так не скажешь. Я сразу же выбралась из его объятия, гневно стреляя глазами. Мне нужно было заполучить свою книгу, пока не перемялись страницы и не сбился корешок. В печатном варианте её было и вправду тяжело достать, отчего она была мне слишком дорога, да и это подарок всё-таки, пускай и от папы.

Но могла ли я в этой ситуации жаловаться? Конечно, я имела полное на это право, всё-таки Макс взял без спроса мою личную вещь. А не посчитает ли Вержбицкий меня ябедой? Если воспринимать его как преподавателя, то тут больше нет, чем да. Если вспомнить, сколько мне лет, то можно расстроиться. Неужели я не в состоянии за себя постоять?

— Кристина, у Вас всё в порядке? — Его голос прозвучал на удивление встревоженно, это был едва приметный надлом. Я неуверенно кивнула. Он внимательно посмотрел на меня, его серые глаза помрачнели, стали совсем пасмурными. Он знал, что я лгу. Раскусил.

Я не выдержала и больно стукнула Макса по спине, стоило ему меня отпустить. На руках от его хватки остались красные полосы. Он вскрикнул и громко рассмеялся. Окружающие на нас осуждающе покосились.

— Да что вы как кошка с собакой! — Вмешалась София Александровна, чуть ли не подавившись минералкой. — Кто первый начал?

Мы, словно дети, указали пальцами друг на друга.

— Он отобрал мою книгу. — Я не ябеда! Пусть уже кто-нибудь меня от него избавит, он, как поразит, лезет туда, куда не просили и уничтожает всё вокруг. Всю дорогу он забивал мне голову странными вопросами, интересовался, люблю ли я сдавать кровь из вены, сколько птиц в небе я способна сосчитать за минуту и как я себя оцениваю, будь я буквой в алфавите.

Да никто в здравом уме не станет о таком спрашивать! Максу нужны были мои эмоции, он — энергетический вампир! Понятное дело, что сейчас я начала его игнорировать, лишь бы не вступать с ним в конфронтацию. Но книги… Это святое!

— При всём моём уважении… — София Александровна резко вскочила, собирая свои вещи. — Но вас просто невозможно терпеть. Пока ехали, я думала, что сзади нас рой пчелиный, всё жужжите и жужжите. Пересаживайтесь. Раз ты, Елизаров, жизни Кристине не даёшь, она поедет с Андреем Михайловичем, а я буду тебя весь остаток пути учить манерам и хорошему поведению.

Я едва не поперхнулась. Это что такое? Высшие силы меня услышали, объявили мученицей и выдали приз? Если так, то я от всего сердца их благодарю. София Александровна торопила меня, чтобы я быстрее пересаживалась. Распихав наушники и телефон с зарядкой по карманам, я перетащила свои вещи, достала с полки книгу и повернулась к Алисе. Та, естественно, всё слышавшая, открыла рот от шока и показала мне класс. Я, вероятно, до конца не успела осознать своё счастье, но меня знатно потряхивало.

— Да понял я, понял… Ну за что Вы так, ну София Александровна… — Тянул капризно Макс, пока я упивалась собственной победой. Настолько тесного контакта с Вержбицким у меня ещё не случалось. Он выглядел отстранённым, но помог мне расположиться так, чтобы было комфортно и мне, и ему.

— Пропустить Вас к окну? — Готова поспорить, ему было очень неловко! Да и мне тоже… Поджав ноги, я не могла расслабиться несколько минут. Я трепетала рядом с ним, меня била мелкая дрожь. Между нами совсем крошечное расстояние. Несколько миллиметров. Я почти касаюсь его, улавливаю аромат его терпкого парфюма.

— Нет-нет, всё хорошо. — Жар обдаёт лицо. Я стараюсь дышать ровно, но не получается. Желание взять его за руку нарастает. Что, если сделать это как бы случайно? Как он на это отреагирует? А если сплетёт наши пальцы?..

Он включил планшет, уменьшил яркость.

— Если я вдруг Вас задену или займу слишком много места, не стесняйтесь, скажите мне об этом. — Я кивнула в ответ, и он продолжил читать.

Я от него не отставала — распахнула книгу, но ошиблась со страницей, открыла не на той, потому что первым, что мне бросилось в глаза, были иллюстрации подлинного экземпляра «Жития и страдания отца и монаха Авеля». Если повезёт, то Вержбицкий этим заинтересуется и заговорит со мной. Первой я ничего делать не буду. Пусть рыбка сама бросается на крючок.

Когда я в следующий раз посмотрела на часы, было почти шесть вечера. Настасья Алексеевна предупредила, что до ближайшей остановки ехать как минимум ещё час, и большинство студентов разочарованно завыло. Мне и самой надоело сидеть. Снаружи было темно, временами шёл лёгкий снег. В салоне включили тусклое освещение. На задних рядах баловались с лампочками, щёлкая то на красный, то на фиолетовый, то на жёлтый цвет. Кто-то предложил сыграть в крокодильчика, и Алиса позвала меня к себе, но я не хотела разлучаться с Вержбицким.

Он дремал, а я любовалась его лицом, красивым, взрослым, с аккуратной бородкой и миниатюрными морщинками. Если бы я умела рисовать, я бы обязательно запечатлела этот момент… Я забыла, где нахожусь. Вот-вот, и коснусь его щеки, проведу пальцами вдоль подбородка, спущусь к шее. Автобус наехал на кочку, и морок спал. Я огляделась — всем было всё равно, чем я занимаюсь. На чтение никакого вдохновения не было, оно пропало, когда глаза перестали улавливать буквы ввиду слабого света и полумрака. Представляю, как на улице сейчас холодно. От одной мысли вдоль позвоночника пробежали мурашки.

Закрывая книгу, я пробежалась взглядом по страницам «Жития», в котором монах излагал собственную биографию. Много странных символов, которые я замечала и в других работах; Вержбицкий даже разбирал их в одной из своих статей. Авель рисовал круги и прочие геометрические фигуры, формируя образы Святой Троицы. Когда-нибудь я спрошу Андрея Михайловича об этом. И он поговорит со мной чуть дольше, чем сегодня… Может, это случится раньше, чем я думаю?

Не удержавшись от любопытства, я подогнула одну из страничек и прочитала первые строки последнего абзаца: «И была открыта ему тайна, да вложено время в руки его на сохранение, ежели тот сумел бы преподнести его как дар тем, кто времени этого не ведает. Он был далёк от истины, но знал наверняка, что когда появится на небосводе лик Всевышнего, то он сумеет отойти от дел своих.» Что-то знакомое. Будто где-то я это уже читала. Много работ было мною изучено, прежде чем я купила книгу Виноградова, преподавателя московского вуза, в котором работал и мой отец. Но никто не использовал именно эти строки. Текст Виноградова уникален.

— Так ты её и читаешь… — Прошептала я, и сердце заворочилось в груди. Почему он мне не сказал об этом? Почему скрыл?..

Вержбицкий открыл глаза, и я отвернулась, чтобы он не понял, что я всё это время на него откровенно пялилась. Он зевнул, прикрывая рот кулаком, ему явно хотелось потянуться, но рост под два метра не позволял ему это сделать. Бедный.

— Вы могли бы… — Начинает он, но я его останавливаю.

— Ты. Пожалуйста. — С нажимом на первое слово и с мольбой при втором говорю я. Клянусь, я удерживаю себя от того, чтобы взять его за руку. Он так смотрит на меня, что я теряюсь.

Мне кажется, мы хотим одного. И совсем скоро потеряем контроль.

— Ты могла бы поспать. — Вержбицкий приподнимается, тянется, чтобы схватиться за полку. Я чувствую эту близость, и мне хорошо. Между нами чуть меньше миллиметра. Подаюсь вперёд — кончик носа касается его свитера, и я вдыхаю его аромат в полной мере. Он дурманит меня своей насыщенностью.

Вержбицкий достаёт плед и укрывает им меня.

— Спасибо. — Не мигая, произношу я, не веря в то, что это происходит на самом деле. Он снова отворачивается к окну, и мы едем дальше, пока на фоне играет «Зима-холода» Андрея Губина. Ребята хором подпевают, а я чувствую себя самым счастливым человеком.

Не знаю, что у него до этого перемкнуло в голове и почему он так меня избегал. Знаю лишь то, что всё только начинается.

- XI -

Утро, такое морозное, такое тёмное. Всегда тяжело просыпаться зимой, потому что не понимаешь, начался ли день или продолжается ночь. Когда я была маленькой и Зарины пока не было в планах, папа был со мной чуть ближе, чем сейчас. По крайней мере, мне так казалось. Он приходил с работы поздно, заглядывал в детскую, где всё никак не могла уснуть я, долго рассматривал меня, пропуская через дверную щель тонкий луч света, зажжённого в коридоре, и уходил. Я потом ещё долго лежала, глядя в потолок, и думала, отчего он так меня не любит. У родителей не принято громогласно объявлять, что ты — нежеланный ребёнок. Но они будут всем видом это показывать.

В отличие от отца мама меня любила. Она будила меня утром, гладя ласково по голове, целовала в лоб, в щёки, щекоча густыми чёрными, как смола, волосами, распущенными и доходившими до середины спины. Я протягивала руку и путалась в её шикарных локонах, всегда ухоженными и причёсанными, пальцами, мечтая, что в будущем у меня будет точно такая же шевелюра. Потом мама жарила мне оладья на завтрак. Полчаса, проведённые за столом, казались мне вечностью. Я макала горячий оладушек в мёд или в клубничное варенье, вкушала горьковатую корочку и прикрывала глаза.

Мама садилась напротив, проверяя тетрадки своих учеников. Я старалась есть аккуратно, чтобы случайно их не оставить жирных пятен. Она улыбалась мне, приговаривая: «Жуй, жуй, маленькая, крепче будешь.» И я жевала, запивая вкуснейшим киселём из крыжовника, который сварила бабушка.

С тех пор много воды утекло. Поменялись обстоятельства, в которых мы жили, изменилась сама жизнь. И я выросла. Раньше, когда за меня решали буквально всё, вплоть до цвета носков, я не могла сказать родителям нет. Мне приходилось со всем соглашаться, и мне почему-то казалось, что так правильно. Отец, видевший меня переводчиком и талантливым лингвистом, предлагал учёбу в московском вузе, чтобы впоследствии определить меня в одну из компаний. Мама встала на его сторону, отговорив меня от поступления на истфак. Жалею ли я о том, что не смогла им возразить и в этот раз? Вероятно, да. Но встретила бы я Вержбицкого, переехав в Москву, а не оставшись с бабушкой? Познакомилась бы с Алисой, единственной подругой, которая действительно понимала меня и во всём поддерживала?

История не терпит сослагательно наклонения. Но иногда мне очень хочется вернуться в прошлое и исправить ошибки, которые я совершила по глупости и неопытности. Ведь сейчас я знаю, как поступить, чтобы не допустить подобного… Увы, это невозможно. Я живу здесь и сейчас, пробую себя, проверяю на прочность.

И именно в это мгновение я распахиваю глаза. Моя голова покоится на крепком плече спящего Андрея Михайловича. Несмотря на то, что шея порядком затекла, я не шевелюсь, а продлеваю этот момент. Он ещё спит, я слышу, как он сопит. Его тёплое дыхание касается меня, а сердце, пожалуй, и его тоже, стучит с перебоями, словно мы оба немного волнуемся.

Эта близость кажется мне чересчур интимной, будто бы она не должна была случиться или я её просто не заслужила. Мне нравится, что мы прижимаемся друг к другу не нарочно. Никто в этом не виноват. Так вышло. Укрытые пледом, мы спим. Вернее, я уже бодрствую, но хочу, чтобы все знали, что я сплю тоже. Вдруг, если я проснусь окончательно, пелена спадёт, и это чудесное действо обернётся сном?..

Выглядываю в проход, чтобы узнать, сколько времени. Табло в начале салона отображает семь утра. Почти все спят на нашем этаже, кроме Настасьи Алексеевны и Кучерова. Я вижу, как она отправляет в рот одну за другой ложку йогурта, о чём-то переговариваясь с Борисом Геннадьевичем. Не могу понять, чем занят он, но что-то мне подсказывает, что скоро наша идиллия прервётся.

— Доброе утро, ребята! Просыпайтесь, мы приближаемся к Санкт-Петербургу. Просим собрать личные вещи, а также оставленный вами мусор. — Услышав из динамиков голос водителя, Вержбицкий вздрогнул, вместе с ним и я. Мы больше не могли быть настолько близко друг к другу; я отсела и отвернулась, чтобы он подумал, что я всё ещё сплю.

Андрей Михайлович потянулся и отодвинул шторку. Убрав с себя плед, он нечаянно задел меня, и я завозилась. Почему-то он меня не будил. Я открыла сначала один глаз, затем второй. За окном мелькал хвойный лес, заваленный снегом. Белый цвет проносился рябью. Пока нет ни намёка на величественный город Петра, однако я чувствую, как внутри становится хорошо — это приближение сказки.

— Доброе утро. — Первой даю о себе знать я, кутаясь всё ещё в плед. Присутствуют сомнения, исправна ли печка вообще. Мне безумно холодно. Возможно, это от недосыпа. В автобусе нормально не поспишь — постоянно что-то болит или затекает. — Мы скоро приедем, да?

Не знаю, зачем переспрашиваю, но Вержбицкий мне кивает. Снова молчанка или он ещё сам не до конца проснулся?.. Надеюсь на второе. Он достаёт из кармана кресла пачку карамелей и протягивает мне. Я скромно улыбаюсь.

— Спасибо! — Беру одну, разворачиваю фантик, но в рот не спешу класть. Подожду, пока он сделает то же самое.

— Я видел твои фотографии из Питера в соцсетях. — Тихим голосом признаётся он. Ему неловко об этом говорить, поэтому он на меня не смотрит. Я не подозревала, что он это делал. По моим данным у него вообще не было никакого профиля в интернете. Он сидит с фейка? — Тоже люблю этот город. Особенно Русский музей. Там есть потрясающая картина Брюллова «Последний день Помпеи». — Вержбицкий языком подхватил карамельку. — Брюллов вообще гений, если так подумать, он изучил множество документов, чтобы воссоздать на масштабном полотне реальные исторические события. В августе 1834 он подарил эту картину Николаю 1.

— У моего отца есть статья про «Последний день Помпеи». Он называет её мощным теологическим высказыванием о человеческой жизни, судьбе и божественном промысле. — Не то, чтобы я хвасталась отцом и его заслугами. Владислав Григорьевич в самом деле необычайно мудрый человек, возложивший всё своё существование на алтарь великих знаний. Он окрылён тем, что делает, поэтому остаться в стороне я тоже не могла. Отец посвящал меня в свои исследования, считая меня какой-никакой наследницей. — Изображение гибели Помпей — это напоминание о последствиях морального разложения общества. Это вопрос свободной воли: люди могли бы выбирать путь праведности, но часто предпочтение отдаётся греху.

Вержбицкий внимательно меня выслушал. Я не говорила о Владиславе Григорьевиче как об отце, цитируя его труды. Он оставался для меня учёным, профессиональным теологом. Это была моя Ахиллесова пята, место, куда было опасно бить.

— Да, и такая интерпретация имеет место быть. Кто-то видит в ней начало Судного дня. — Он помолчал, затем продолжил. — Мне просто интересно это творение с позиции историка. Впрочем, Михайловского дворца нет в нашей программе, поэтому обойдёмся без Русского музея. Всё равно ты там уже была. — Когда он подмигнул мне, я просияла. Значит, чем-то я его завлекла, раз он искал обо мне информацию и нашёл-таки мои фотографии. Может, я ему правда нравлюсь? Сомневаюсь, что преподаватель стал бы так поступать по отношению к своему студенту. Есть ли надежда выйти наконец за эти рамки и стать просто мужчиной и женщиной?

Поднимался шум. Все просыпались, зевали, начинали бурно обсуждать скорое прибытие. Алиса с соседних кресел пожелала мне доброго утра, я ответила ей тем же. Кирилл уже жевал банан, предлагал его ей, и она, сморщившись, отворачивалась, зажимая нос. Ему бы следовала съесть свои бананы ещё вчера… Они потемнели и плохо пахли. Мне жаль Алису, и я виновата перед ней, но если бы мы всё это не провернули, то я бы точно не сидела бы сейчас с Вержбицким, а ночью не укрывалась бы с ним одним пледом, наслаждаясь его близостью. Что ни делается, определённо к лучшему!

Когда мы въехали в Санкт-Петербург, было почти восемь. Нас встретило хмурое небо и ростральные колонны Васильевского острова. Снега здесь почти не было. На табло высветилась температура — +1°C. Как-то совсем не по-новогоднему. Все прислонились к окнам, когда мы приблизились к ростральным колоннам.

— Их проектировал Жан-Франсуа Тома де Томон. На Южной колонне изображены аллегорически Нева и Волхов, а на Северной — Волга и Днепр. — Андрей Михайлович рассказывал мне об этом так, словно я снова сидела перед ним за партой. Отчасти так оно и было, он оставался моим преподавателем, что вёл курс отечественной истории, не особо заинтересованный в том, что моё направление подготовки разнится с его. Когда-нибудь я наберусь смелости и переведусь на истфак. Эта поездка точно не пройдёт зря.

Я слушала его с упоением. Необычайно начитанный человек, знавший так много! Мне до него ещё расти и расти.

— Как ты думаешь, для чего построили эти колонны вообще? — Всё, как и на паре. Он задаёт вопрос и ждёт ответ.

— Может, раньше они служили маяками? — Мне понадобилось время, чтобы вспомнить, что рассказывал экскурсовод несколько лет назад. Вержбицкий удовлетворительно кивнул.

Дальше говорить не пришлось. Автобус миновал Здание Биржи, как отметил в микрофон Борис Геннадьевич, которое расположилось за колоннами. Если бы я не знала, что этот невероятной красоты древнегреческий храм выполнял функцию совершения торговых сделок, я бы решила, что это театр. После него наше внимание привлекла Кунсткамера на берегу Невы, лёд на которой был таким тонким, что не мешал реке шуметь. Там я ещё ни разу не была. Но, к сожалению, её в программе тоже не было. Может быть, предложить Алисе воспользоваться свободным временем и купить туда билет? Очень хочется, если честно, увидеть воочию диковинки Петра Алексеевича.

Набрав сообщение маме о том, что мы добрались до Петербурга в целости и сохранности, я получила от неё пожелание удачи и замечательных приключений, следом она отправила мне вчерашнюю фотографию Зарины, измазанную красками. Сестра делала домашку по рисованию. Она училась в первом классе, и мне было стыдно от того, что я проводила с ней крайне мало времени. Теперь не приеду на праздники. Сильно ли Зарина расстроится? Как бы она ни отвыкла от меня…

Собирались мы в спешке, хоть нас и просили не торопиться. С гигантскими сумками на плечах все спускались по порожкам, толкая друг друга. Когда выдавали чемоданы, Галине Яковлевне пришлось повысить голос. Не самое удачное начало. Всё-таки культурная столица, а мы устроили такой балаган.

— Мы будем вызывать всех по очереди и выдавать ключ-карты. За счёт того, что у нас есть ксерокопии ваших паспортов и номера были заранее забронированы, мы надеемся, что процесс окажется быстрым. — Фаустову было почти невидно за широкими спинами мальчиков со спортфака. Их подвинули историки, считавшие себя наиболее заинтересованными лицами, — я вас прошу, соблюдайте тишину, ведите себя прилично. Не заставляйте нас за вас краснеть.

Мы с Алисой были в неописуемом восторге. Отель, в котором мы должны были жить чуть более недели, светился огоньками. В лобби возвышалась роскошно украшенная золотыми игрушками живая ель. Струился потрясающий аромат смолы. Мне хотелось заплакать от того, насколько здесь было красиво.

— Как ты? — Алиса с жадностью пила воду, делая большие глотки. — Сейчас с ума сойду от жажды.

— Только не торопись! Подавишься же. — Я пыталась быть участливой, но глаз не сводила с Вержбицкого, который разбирался с нашими документами на ресепшне. Он был ответственным за эту поездку, невзирая на то, что Галина Яковлевна взяла на себя часть обязанностей. Я могла ему только посочувствовать… Мне кажется, что его парфюм остался на моей одежде. — Но скажу тебе, это было вау! Такого я себе даже представить не могла. Мы всю ночь, понимаешь, всю ночь сидели вплотную! Я лежала на его плече, Господи!

— Да, всё было так. А потом порыв чувств, невозможность себя контролировать, и я попросил Софию Александровну поменяться с ней местами, чтобы она на меня не запрыгнула. — Боже, да за что мне это наказание! Сзади появился Макс, несколько помятый, заспанный и взъерошенный, но такой же невыносимый, как и всегда.

— Да отвали ты уже от меня. — Процедила я сквозь зубы. Его приставучесть не давала мне расслабиться. Он что, будет всю жизнь меня преследовать? У нас не было ничего серьёзного. Мы целовались раз. И его я хочу забыть навсегда. Это было абсолютно не романтично, грубо и неумело. Макс рассчитывал на то, что я начну млеть в его объятиях, но этого не случилось. Меня стало мутить, и я сделала шаг назад, вспомнив тот поцелуй. Гадость.

Игорь подоспел вовремя. Ещё бы чуть-чуть, и Алиса облила бы Макса водой. Стоило ему появиться, как Елизаров тотчас же исчез из поля зрения.

— Это очень крутой отель. Теперь ясно, почему количество мест было ограничено и был такой жёсткий отбор. Не представляю, откуда у нашего универа такие деньги, но это… Это клёво, правда. — Зайцев был поражён не меньше нас. Мы лишь молча с ним согласились. Словами вообще было сложно передать, что мы испытывали в этот момент. Будто сказка в самом деле становилась реальностью.

— Да… — Он что-то говорил ещё, но я его не слушала, лишь кивала, соглашаясь. Моё внимание было сосредоточено на Вержбицком, на Софии Александровне, кружившей рядом с ним. Какая-то Жанна Дюбарри, честное слово! Она не даёт ему ни минуты передохнуть от её компании. Странно, что в автобусе она пересела. Но сделала ли она это из добрых побуждений? Посмотрите на неё, какая Шварц умница, помогает нуждающимся, решает их проблемы…

Мне было необходимо отвлечься, иначе настроение будет испорчено, а я не смогу насладиться путешествием. Отделившись от ребят, я прошла к дальней пустой стойке, села на единственное свободное кресло и набрала номер бабушки. Та не взяла трубку сразу, пришлось звонить дважды.

— Кристиночка, девочка моя! — Волновалась бабушка. — Господи, наконец-то ты приехала, мне такие сны страшные снились, я глаза раскрыла и быстрее к иконам… Слава Богу, ты позвонила!

— Да всё в порядке! Сейчас регистрируемся, ждём, пока ключи выдадут от номеров. А сны… — Вспоминая, что снилось на днях мне, я умолкла; самое страшное то, что у Вержбицкого были точно такие же сны, и мне не удавалось с ним это обсудить. Было стыдно признаться во всём, а сказать ему, что я раскладывала на его судьбу на таро, вообще страшно. Он примет меня за сумасшедшую. — Не обращай на это внимания. Не забывай, пожалуйста, про свои лекарства. Мы сейчас позавтракаем, отдохнём, искупаемся. И поедем на обзорную экскурсию.

— Ох, как я люблю Ленинград, Кристиночка. Была там очень давно, ещё мама твоя малюткой была, под стол пешком ходила. Даже фотокарточки сохранились. Как приедешь домой, я тебе их покажу. Ты тоже побольше фотографируйся! И улыбайся! А то станешь — нога вперёд, глаза в пол, фифа фифой! — Бабушка на конце провода по-доброму засмеялась, что заставило меня улыбнуться. — Ты, когда в Зимнем дворце будешь, тапки там надевай, только поверх своих туфлей. А то как сейчас помню, дед твой пришёл, штиблеты свои снял, под лавку запихнул да тапки ихние обул. На носке дырка, зато идёт, красуется.

Я люблю свою бабушку. Она ласковая, щедрая, временами забавная. Знаете, в 2009 году на сайте Daily Mail Online[1] писали про «самую добрую бабушку Британии», которая, имея почти двести родственников, сумела подготовить для каждого подарок на Рождество. Вот моя такая же — никто не останется без её заботы, каждого обогреет, накормит и спать уложит. Даже несмотря на её неприязнь по отношению к моему отцу, она всё равно передавала ему пирожки и, когда мы некоторое время жили вместе в Москве, готовила ему обед на работу.

— Дедушка… — Я выдохнула с определённой тяжестью. Его не стало два года назад, и никто из нашей семьи не мог до сих пор оправиться. Бабушка горячо его любила и всегда вспоминала с радостью, никогда не говоря о нём ничего плохого. — Ладно. Конечно! Я тебе сувениры привезу. Магнитик с разводными мостами! Или, может, с Исаакиевским собором? Возьму два!

— Но ты будь поосторожнее, пожалуйста, у меня сердце не на месте. Первый раз без тебя буду новый год встречать. Скажу тебе по секрету: Заринку я хоть и люблю, но тебя всё-таки побольше… — Бабушка усмехнулась. Улыбка с моего лица не сходила.

Но вскоре разговор пришлось окончить. Алиса подбежала ко мне со всеми сумками, счастливая, она покрутила перед моим носом двумя ключ-картами.

— Бабуля, я тебе позвоню попозже, как смогу, мы идём заселяться! — Убрав телефон в карман, мы запищали с Алиской, как котята.

— Пятый этаж! Ну как здорово. — Подруга сияла, таща чемодан к лифту, — главное — не надорвать спину. Что-то я погорячилась, когда шмотки собирала. Сто процентов, что большая часть из них так и проваляется в шкафу.

— О, Игорь! — Позвала я одногруппника, который подошёл к нам сзади, — какой этаж? Какой номер?

— Ой… Поначалу я должен был жить этажом выше с Сашкой. Но пришлось уговаривать долго и упорно Вержбицкого, чтобы он разрешил поселиться рядом с вами. Вас я хотя бы знаю. — Он развёл руками, поправляя лямку спортивной сумки, съезжающей с плеча.

— А преподаватели где будут? — Поинтересовалась я как бы невзначай.

— Ну, их всех на третий поселили, если не ошибаюсь. В чате должны написать, если я правильно услышал. Но вот насчёт Вержбицкого со Шварц… Как будто бы им мест на третьем не хватило.

Я сжала челюсти. Не хватило мест или София Александровна постаралась, чтобы их поселили в один номер? Приехал лифт, мы зашли в него, выбрав нужные кнопки. Но не успели закрыться тяжёлые двери, как подоспел Кучеров, то и дело прикладывающий к потному лбу салфетку, следом за ним появился Вержбицкий. Они заскочили в кабину, и меня обдало жаром. Никто бы не заметил, что я покраснела, ведь я отвернулась, но стены лифта были зеркальными. Алиса пихнула меня в бок.

— О, мы вас чуть не зажали. — Невпопад сказала я. Вырвите мне язык. Я так и не научилась им пользоваться.

— Да, ещё бы чуть-чуть, и можно было бы собирать нас по кусочкам. — Ну, хоть кто-то тоже говорит мимо, как и я. Но было одно «но» — я студентка института лингвистики и международного туризма, я обязана изъясняться грамотно, а Кучерову, декану физмата, это не столько обходимо, — у меня, кстати, есть замечательный анекдот!

Я услышала, как тихо посмеялся Андрей Михайлович. По его глазам было видно, что он безумно хочет спать и слушать чужие анекдоты — для него не самая лучшая перспектива. Он опять не смотрел на меня, всячески избегал случайных прикосновений будто это не он прижимался ко мне всю ночь.

— Борис Геннадьевич, при всём уважении, не знаю, как молодые люди, но я лично второй раз не вытерплю анекдота про интегралы. Так сказать, шутка, рассказанная дважды, уже не будет такой смешной. — Вержбицкий разминался, то поднимая, то опуская плечи. Слишком долго пришлось ехать в неудобном положении.

— Нет, я расскажу! Это другая! — Кучерова было невозможно остановить. От усталости я его не слушала. Он закатывался от смеха, краснел, его худощавое тело сотрясалось от потока воздуха, выходившего из него, когда он, едва держась за поручень, весело говорил про спор математика, химика и физика о том, как исчезли люди в лифте. Алиса выдавила из себя какую-то странную улыбку, Игорь просто сконфузился. Вержбицкий просматривал сообщения в телефоне, держа в другой руке сумку.

Моё беспокойство ушло, когда я услышала, как жужжит мой телефон. Наверное, Андрей Михайлович просто набирал текст в общий чат. Кстати, этаж выбрал только Кучеров. Либо они вместе живут на шестом, либо Вержбицкий едет к нам на пятый.

— Ну, в общем, на обеде тогда ещё вам один расскажу. — В завершении объявил Борис Геннадьевич, когда лифт остановился на пятом этаже, и двери отворились. Первыми вышла я с Алисой, за нами последовал Игорь. Я с надеждой обернулась — Вержбицкий шёл сзади.

В холле было красиво. Двери номеров были обклеены с внешней стороны праздничной бумагой, с потолка свисали гирлянды-снежинки. Играла приятная тихая музыка. Но внезапно мой чемодан решил сойти с ума — зацепившись колёсиком за край ковра (не понимаю, как такое вообще могло произойти), я почувствовала, как оно отскочило, и чемодан завалился набок. Пока Алиса разбиралась, как приложить ключ-карту и открыть дверь, я пыталась поднять чемодан, чтобы затащить его в номер.

— Погоди, я сам. — Зайцев оставил свою сумку под дверью. И помог. Андрей Михайлович, а я ведь так надеялась на Вас! Но он, будто специально, остановился, уставившись в телефон. Шварц тебе пишет, да? А Соболева пускай мучается. Но за чемодан, конечно, обиднее всего.

— Ой, спасибо огромное! — Намеренно громко поблагодарила я Игоря, что он аж смутился. Алиса уже расхаживала по номеру, что-то говоря мне и охая. Мне было плохо её слышно, — что бы я без тебя делала!

— Даже не знаю. — Игорь подмигнул, — я зайду к тебе через час, может, раньше. Найдёшь, чем отблагодарить.

Вздёрнув бровями, я поглядела на него осуждающе. Ну очень неуместная формулировка.

— Я имел ввиду… — Одногруппник начинал оправдываться, — что… Ну, что мы сходим, погуляем там… Ты понимаешь?

Я кивнула, хотя вообще ничего не понимала.

— Ну, может, если что, и после обзорной экскурсии пересечься, так? Или ночью увидимся?

— Давай лучше я тебе напишу, когда заходить. Нам с Алисой нужно отдохнуть.

Обусловившись, что мы так и поступим, Игорь зашагал к себе и исчез за дверью своего номера. Я оглянулась — Вержбицкого сзади уже не было. Разочаровавшись, я думала уже заходить, как внезапно услышала голос, бархатный, со знакомой хрипотцой.

— Требовать благодарности — глупость, не быть благодарным — подлость. — На пороге соседнего номера стоял Вержбицкий в чёрной облегающей футболке и широких штанах. Я чуть слюной не подавилась, — если не ошибаюсь, так говорил Ключевский, а вот твой друг, кажется, немного глуповат.

— Он просто помог мне с чемоданами. Зачем Вы говорите такое? На что Вы вообще намекаете? — Я изогнула бровь, но улыбки скрыть не удалось. Пальцы обхватывали дверную ручку. Алиса ждёт. Но она поймёт меня, когда я ей всё расскажу. Значит, подождёт ещё чуть-чуть.

— Он и по ночам к тебе ходить будет? Подумай о соседке, может, она выспаться хочет. А этот ваш Зайцев шумит один, как рой пчелиный. — Как он пытается не возмущаться!

— Андрей Михайлович, да не будет к нам никто ходить...— Тихо произнесла я, потупив взгляд.

— Тогда почему он так тебе сказал? Почему сказал: «Ночью увидимся?»? — Клянусь, весь мой шок отразился на моём лице. Я открыла рот от удивления, но, опомнившись, сразу же его закрыла.

— Ну, необязательно же в номере... В смысле, нет, Вы о чём думаете? Андрей Михайлович, это некорректно. — Я покосилась на него обиженно; очевидно, что подобного от него услышать я не ожидала. Он что, ревнует? Или просто старается отвечать за дисциплину...

— Пусть не приходит. И не зовёт никуда.

— Почему?

Но Вержбицкий так и не ответил. Он смерил меня грозным взглядом, будто это я нанесла ему болезненную обиду. И вот, он прикладывает карту к двери, заходит вовнутрь, а я остаюсь снова ни с чем. И какая муха его укусила?

Впрочем, долго думать об этом не пришлось. У нас было не так много свободного времени, поэтому мы решили потратить его грамотно — Алиса раскладывала наши вещи, а я разбиралась с холодильником, настраивая необходимую температуру, чтобы наши фрукты и прочая еда, оставшаяся после дороги, не испортились. За окном порхали еле приметные снежинки, которые таяли, не достигая земли. В номере было тепло, однако мы иногда прикладывали руки к радиатору, чтобы согреться.

Первой в душ пошла Алиса. Я листала сообщения в чате, пока на фоне работал телевизор. В номере, выполненном в пастельных тонах, было две кровати, достаточно широких для нас обеих, под плазмой стоял кофейный столик с тарелкой апельсинов и журналом с контактами турагентств. У нас был и балкон, но выходить на него не было никакого желания — невзирая на то, что в Питере было не так холодно, всё равно бушевал ветер, от которого кожа покрывалась мурашками. С видом нам не особо повезло — рядом расположилась жилая многоэтажка, которая не давала выглянуть за её пределы. Уверена, те, кто заселился хотя бы на этаж выше, могут увидеть гораздо больше, чем серые невзрачные стены.

Но мне было хорошо. Я до сих пор пахла Вержбицким. И я наконец оказалась в Санкт-Петербурге, городе, воскрешающем вдохновение и любовь. Здесь вырастают крылья.

Через несколько минут на наши телефоны пришло сообщение с программой на сегодняшней день. Не сказать, что она была обширной, по большому счёту всем хотелось отдохнуть после тяжёлой дороги, выспаться, чтобы потом с новыми силами начать погружение в историю. Поэтому первым делом нас ждали в столовой, где был организован горячий обед, затем мы отправлялись на обзорную экскурсию по центру Петербурга, а уже после — пребывали обратно в отель. Развлечений было много. Я рассчитывала поплавать в бассейне, разработать мышцы, чтобы оставаться в тонусе, но не знаю, смогу ли я себя заставить… Всё-таки здоровый сон был важнее.

— Здесь есть фен! И зачем мы свой тащили? — Доносилось из ванной. Я вырвалась из своих мыслей, подняла голову. Завёрнутая в полотенце, Алиса стояла с феном в руках, несколько удивлённая, но счастливая.

— О как! Ну, здорово, не будем друг друга ждать. — Я улыбнулась, но как-то вымученно; Алисе мой настрой не понравился, — Вержбицкий ведёт себя странно.

— Это нормально для него. Было бы хуже, если бы он был слишком уж покладистым. А так — он молодец, хоть какая-то стабильность присутствует. — Она усмехнулась, начиная одеваться. Меня её ответ не устроил. Вержбицкий — не сумасшедший. Он скрытный, не подпускающий к себе никого. На это должны быть свои причины, которые не сводятся к тому, что он потерял рассудок.

— Нет, всё совсем не так. Мне показалось, возможно, но у меня такое ощущение, будто он ревнует меня к Игорю. Он с начала поездки какой-то озлобленный. До этого он был шёлковым, мы активно сближались, но теперь… — Я тяжело вздохнула, постукивая пальцами друг о друга, — вдруг я его таким образом обидела?

— Обидела? — Алиса чуть не поперхнулась, одёргивая края голубой футболки, поверх которой спешно набросила олимпийку, — я тебя умоляю. Это он должен переживать, что его потенциальную девушку уводит какой-то сопляк. А ты — молода и прекрасна. Если он и вправду тебя ревнует, то пусть докажет, что он лучше Игоря. Но не словами, а делами! Но помни: пока он не признался тебе в любви, ничто не имеет значения, ни один из его намёков, потому что на тебе сейчас розовые очки. И мне бы не хотелось, чтобы они разбились стёклами вовнутрь.

Подруга была права. Она моментально вернула меня с небес на землю. Мне нужно думать о другом. Я приехала сюда, чтобы разгадать тайну шкатулки, а желание быть любимой — оно стороннее. Всё прочее лишь приходит и уходит, а знания остаются с тобой навсегда. Научись правильно ими распоряжаться, и будет тебе счастье.

Я кивнула и скрылась в ванной, забросив на плечо полотенце.

[1]Daily Mail Online (также известен как MailOnline) — сайт британской ежедневной газеты-таблоида Daily Mail и её родственного издания The Mail on Sunday.

- XII -

Приехав в очередной раз в Санкт-Петербург, я поймала себя на мысли, преследовавшей меня достаточно долгое время — век, в котором я живу, мне чужд. Сколько себя помню, не было ещё такого момента, в который я бы сказала себе, что кто-то свыше не ошибся и отправил меня сюда неслучайно. Безусловно, я горжусь тем, какого технологического прогресса достиг мир. Наука не стоит на месте, мы успешно осваиваем космос, лечим опасные заболевания, учимся перемещаться в пространстве с невероятной скоростью. Но, увы, нам всё также недоступны путешествия в прошлое, а ведь на его основе и построено наше идеальное будущее, в которое мы столь уверенно шагаем.

Пока у меня было несколько минут, прежде чем мы спустились в столовую, я сидела неподвижно на кровати и бестолково вглядывалась в текст «Пленницы». Впервые мне плохо давался анализ, словно я растеряла весь данный мне талант и теперь пыталась заменить его глупыми попытками выдать хоть что-то стоящее. Пруст писал смело, увлечённо описывая вечера, проведённые в компании любимой женщины. Но была ли эта любовь на самом деле?

Мне стало страшно. Слова, сказанные Алисой, застряли в голове, не позволяя думать о чём-то другом. Даже мои размышления о прошлом замирали, превращались в нечто эфемерное, призрачное. Любила ли я на самом деле Вержбицкого или внушила эти чувства себе от отчаяния? У меня были отвратительные взаимоотношения с отцом, может, я так ищу себе его замену? Да и Елизаров обошёлся со мной плохо… Едва зализав раны, я отправилась искать для них пластырь в виде нового человека, который, как мне показалось, идеально подходил на роль того, кого любить безопасно — Вержбицкий держится особняком, строит из себя загадочного и недоступного, и мне не больно — он далеко, а значит, не в состоянии вонзить нож мне в сердце.

Я совсем запуталась — кто я и чего жду от собственной жизни. Добиваясь все эти дни возможности поехать в Питер и заполучив её, я не чувствую никакого удовлетворения. Сказка вокруг меня не дарила мне вдохновения, а, наоборот, отнимала его у меня, ведь этот город — граница между тем, что уже случилось, и тем, что вот-вот должно произойти. Он манит, приглашая к себе поближе, дразнит, а после исчезает, оставаясь в твоих руках красочной открыткой или магнитиком на холодильник. В ушах ты до сих пор слышишь плеск Финского залива, кожей ощущаешь холодок, танцующий по тебе, как прекрасные дамы в пышных платьях в бальном зале. И когда внутри всё обрывается, ты знаешь, что это выпалила пушка в Петропавловской крепости. Всё, что было для тебя чудом, приобретает серые оттенки, глушится в постоянстве и обыденности, становится рутиной и забывается.

За обедом аппетит пропал, хотя кругом парил потрясающий аромат горячего борща со сметаной, от которого рот наполнялся слюнями. Отломив ломоть свежего бородинского хлеба, я положила на тарелку голубец. Его жир образовал причудливую лужицу, грозившуюся капнуть пятном на скатерть. Вовремя подхватив его хлебом, я начала есть. Мы сидели за столом вместе со всеми ребятами из института лингвистики. Первокурсникам было неловко, пятикурсникам — особенно. Вилки громко бились остриями об облитые соусом тарелки. Жареное мясо тонуло в изобилии уксуса и лимонного сока, переходило из одного изгиба блюда в другой, нацеплялось на столовый прибор и отправлялось в рот. Пока почти все баловались мясными вкусностями, Алиса отдавала предпочтение греческому салату и с удовольствием жевала сыр фета.

— После экскурсии предлагаю сыграть в карты. — Темноволосый невысокий парень в зелёном свитере по имени Артём вытер руки бумажной салфеткой и уставился на Алису, пьющую с прикрытыми глазами чай с облепихой. Он учился на пятом курсе, как потом выяснилось, и мне хотелось у него узнать, каково это — находиться в шаге от мечты.

— Как-то совсем не культурно. — Отозвалась моя подруга с осуждением. — Приехали в такой город, а играть собираемся в карты. Фу! Проще купить какую-нибудь настолку про историю Питера. Есть такие, я уверена.

— А вам не кажется, что это странно? Ну, сидеть в номерах, когда приехали вроде как просвещаться. Хотя… Кто для чего приехал… — Лерочка стрельнула по-хитрому своими маленькими глазками в мою сторону, но я решила оставить это без внимания. Голубец оказался слишком жирным, мой желудок явно будет не в восторге.

— Давайте посмотрим, какими мы будем после экскурсии. Если ноги не откажут и останутся силы, мы всё-таки не спали нормально давно, то сыграем, во что захотите. — Здраво рассудил Игорь, за что я была ему благодарна. В первую очередь меня интересовала шкатулка. Это, конечно, прозвучало бы странно, если бы я осмелилась произнести это вслух, однако сны мне не давали покоя. Пусть это игры разума, но я бы всё-таки хотела в этом убедиться, чем строить какие-либо теории заговора.

Последним человеком, державшим эту шкатулку в руках, был Николай II. Он, прочитав послание своего далёкого предшественника, вероятно, велел её сохранить. Пока все были увлечены обедом, я залезла в поисковик и задала вопрос о местонахождении выставки, в которую была бы включена эта шкатулка.

Вместо конкретного ответа интернет выдал мне сторонние ссылки на сайты петербургских музеев, а также несколько статей о легенде, связанной с монахом Авелем и этим предсказанием. Как я и ожидала, на различных форумах было достаточно нелицеприятных комментариев о данной истории. Кто-то называл монаха шарлатаном, а его пророчества — откровенной ложью, а кто-то призывал не становиться фанатиками и обратиться к здравомыслию.

Мой недостаток заключался в том, что я всюду полагалась на чутьё и веру. Интуиция редко меня подводила, поэтому она и в этот раз подталкивала меня заняться этой историей и отыскать шкатулку. Но как? В книге, присланной отцом, были фотографии Гатчинского дворца, где, как предполагалось, она и хранилась. Я не увидела там ничего, кроме вазы на постаменте, да и согласно исследованиям, Николай II с семьёй не бывал в Гатчине в назначенную дату — день смерти Павла I. Они пребывали в Зимнем дворце. Не могла ли шкатулка всё-таки оказаться там?

— Тебе принести плюшки? — Игорь склонился надо мной, только что встав из-за стола. Я неуверенно кивнула. Если честно, есть мне не хотелось. Я и этот несчастный голубец съела с большим трудом, половину отдав Артёму.

— Ты слишком много думаешь. — Алиса подмигнула мне и улыбнулась. Не исключаю, что это так. Но у меня нет выбора. Не хочу считать себя особенной. Но мысли о неразделённой любви сами прыгнули в долгий ящик, и на их месте появились идеи, как заслужить родительское расположение. А если мне удастся разгадать тайну шкатулки? Я смогу стать историком? Глупость, на первый взгляд, что-то жалобное, неумелое, выдавленное силой из груди.

Видимо, мои родители, а именно отец, настолько упрямы, что их мнение способно измениться только под влиянием мировой сенсации. Хорошо, я им всем докажу, что шутки с Кристиной Соболевой плохи.

Это меня заметно приободрило. Я обернулась через плечо к столу преподавателей, и меня уже не смущало то, с каким нетерпением София Александровна прижималась с Вержбицкому, чтобы накормить его с ложки красной икрой. Тот мягко уклонялся от её желания проявить женскую заботу и, поблагодарив за компанию, взял со стола гроздь винограда и отправился вон из столовой. Если я пойду за ним прямо сейчас, это вынудит Лерочку неправильно о нас подумать, что она и без моей инициативности делала блестяще.

Поговорю с ним вечером. Или прямо во время экскурсии. Если судьбе угодны мои планы, она обязательно мне чем-нибудь поможет. Главное — ничего не бояться.

С таким настроем я садилась в автобус. В этот раз я ошибок не совершу, ведь на них принято учиться. Алиса пригрозила Кириллу, и тот, закинув рюкзак на спину, пошёл искать друга; я села рядом и выдохнула. Почему-то на протяжении всего пути я не замечала яркую зелёную мишуру, протянутую через салон, и игрушечную мягкую змейку, подвешенную к потолку, прямо к поручню люка.

— Ноги можно и убрать. Так, на секундочку. Они, конечно, у тебя красивые, но хвастаться неприлично. — Макс плавно подвинул мою левую ногу, спущенную в проход. Закатив глаза, я села ровно, чтобы никому не мешать. Мне совершенно не нравились его замечания в мою сторону. Не понимаю, чего он этим хочет добиться. Дружить у нас никогда не выйдет, это что-то за пределами моего мировосприятия.

Одарив его многозначительным молчанием, как и все присутствующие, я отвернулась к Алисе, фотографировавшей на телефон питерское небо, затянутое тучами. Солнце сегодня пряталось.

— Отправлю маме. — Усмехнулась Алиса. — Пусть испугается. Сейчас скажет, что я вообще не те вещи с собой взяла, что оделась слишком легко и что слягу с температурой через час.

— Жестоко. — Но, наверное, мне бы хотелось поступить так же. Только на моей маме так бы не сработало — она изначально составила для меня список и теперь знает всё о содержании моего чемодана. За исключением карт таро.

— Будете конфеты? — Игорь, сидевший сейчас слева от меня, на соседнем кресле, протянул мне пачку кислого мармелада, и я достала несколько штучек себе и подружке. — Это, к сожалению, не пицца, но тоже здорово. Кстати, просто чтоб тебя успокоить, я поговорил с комендой насчёт жалоб на тебя. Считай, инцидент исчерпан.

Зайцев, ну герой!

— Ты её взял своим обаянием? — Невольно на лице заиграли ямочки. Мне так нравится, что у меня есть такой друг, это дорогого стоит.

— Ну… — Он облизнул губы, очевидно смущаясь. Меня это смешило. Целеустремлённый спортсмен, смышленый парень, теряется, когда с ним разговаривает девушка. Неужели со мной всё-таки что-то не так? — Скажешь тоже.

Игорь взял меня за руку, и тут растерялась уже я. Вдруг он неправильно меня понял? Вдруг решил, что я зажигаю зелёный свет? Нет-нет, погоди!

— Могу ли я пройти? — Я одёрнула руку, вжалась в кресло и посмотрела наверх. Вержбицкий смотрел на меня в ответ. В его глазах бушевало море, которое всё никак не могло пробиться наружу, чтобы потопить великий город Петра. Здесь случалось наводнение, в ноябре 1824 года, но не был ли случайно Андрей Михайлович его первопричиной? Шутки были не к месту.

Он прошёл мимо, заняв своё место. Алиса пожала плечами, мол, кто виноват в этой ситуации? Я и без неё знала, что сплоховала. Вержбицкий и так был сам не свой. Зайцев отчего-то ему не нравился, и мне было невдомёк, отчего же так получилось. Для меня он устроил пытку, то жалуя меня теплом, то жаля холодом. Я при нём терялась, съёживалась, меня лихорадило. И при этом ощущала приятную слабость, свойственную молодым женщинам, видевшим объект своего обожания на расстоянии вытянутой руки.

Мы покинули стрелку Васильевского острова после двух часов дня. Автобус гудел, все спешили поделиться друг с другом эмоциями. Кто-то усердно подсчитывал наличные, чтобы прикупить парочку сувениров, кто-то доводил соседей до нервного тика расспросами о том, как скоро мы приедем в центр.

— Сейчас поедем через мост, можно будет пощёлкать красивые речные переливы. Под тонким льдом течение Невы не уменьшает свою скорость, наоборот, борясь с препятствиями, оно спешит вперёд особенно дико. — Голос Вержбицкого был тягучим. Он говорил в микрофон, словно нараспев, и я без стеснения записывала его слова на диктофон. Алиса всё смотрела в окно, не отрываясь.

И всё же ему нравилось быть главным. К нему с вопросами обращалась Галина Яковлевна, уточняя наш маршрут, Настасья Алексеевна любопытствовала, в каком музее можно полюбоваться царскими украшениями. В чат каждую минуту поступали новые сообщения, и Вержбицкий, пускай сухо и сдержанно, отвечал на каждое. Вскоре к нему присоединился Кучеров, отправлявший, в основном, фотографии экскурсионных буклетов. В один момент он ошибся и на вопрос о том, где можно будет выпить кофе и чего-нибудь перекусить, скинул в чат снимок экрана с расположением ближайших аптек. Появилось недоумение, сопровождающееся тихими смешками.

— Ничего удивительного в том, что Борис Геннадьевич отправил это, нет. — Снова заговорил Вержбицкий. — В Петровскую эпоху кофе действительно продавался в аптеках и считался лекарством от всех болезней. Позднее он стал царским лакомством, а в 1719 году его стали подавать посетителям Кунсткамеры совершенно бесплатно.

София Александровна что-то ему сказала, но я не расслышала. Они посмеялись. Не знала, что Вержбицкий так умеет.

Через несколько минут мы оказались на Дворцовой набережной. Автобус припарковался так, чтобы не мешать своими внушительными габаритами проезжающим мимо автомобилям. Я надела перчатки, новенькие, с мехом, и вышла вместе со всеми. Вновь жалею, что совсем не умею рисовать. Я бы непременно стала писать маслом восхитительный пейзаж набережной на холсте, но пока яркими мазками на моём сознании отпечатывалась история Санкт-Петербурга, которую нам рассказывала маленькая пухленькая женщина в коротком полушубке. Ей повезло, что не было ветра, так как на её седой голове отсутствовала шапка. Но не исключаю, что она просто привыкла к непредсказуемости климата.

Вдыхаю полной грудью питерский воздух. Мама, я вновь приехала сюда, чтобы коснуться ладонями тайн, ощупать с благоговением ту самую границу между прошлым и будущим, шагнуть через неё… Раньше я боялась совершить это, потому что отец говорил мне, что моя жизнь — это его эксперимент, вышедший из-под контроля. Но сейчас всё меняется, я чувствую это каждой клеточкой тела, ловлю фибрами души. Я личность, и я докажу, что принадлежу самой себе. Год назад получилось. Получится и сейчас.

— Не разбредайтесь, пожалуйста, у вас ещё будет время всё посмотреть! — Командовала Настасья Алексеевна, несколько горланя, — в Зимний дворец мы пойдём послезавтра! Эй! Только попробуйте туда билеты купить! Да вы поглядите, и все сразу к ёлке, как будто не видели никогда.

— Да пусть идут, ёлка в Петербурге — это диковинка, то, что должно врезаться в память на долгие годы. — Послышались азартные нотки в голосе Вержбицкого. Я ухмыльнулась. Как ему идёт этот город.

Нас так много. Представляю, насколько сложно уследить за столь большим количеством человек, молодых студентов, которые всё ещё остаются детьми, непослушными и желающими нарушить правила. Алиса тянула меня за руку к Александровской колонне, что высилась над Дворцовой площадью. Её окружили первокурсники, то и дело позировавшие на фоне.

— Интересно, из какого камня сделана эта колонна? — Алиса сфотографировала её и теперь разглядывала получившийся снимок. — Гранит, наверное, какой-нибудь.

— Розовый. — Воодушевлённо кивнула я. — Её возвели, кстати, по указу Николая I. Это в знак победы Александра над французами…

— Какая всезнайка.

— Ну… — Я усмехнулась, указывая на табличку у подножия колонны, на которой было высечено «Александру I — благодарная Россия». — Там написано, но это и так понятно. Обожаю Дворцовую площадь, тут очень красиво. Но дышится… Дышится с трудом.

— Почему? — Искренне удивилась Алиса, любуясь Зимним дворцом позади нас.

— Здесь всё хранит историю. И невозможно разом познать это. Звучит пафосно, но это и впрямь так. — Я достала телефон, мы сделали селфи. Отправив фотографию маме, я вместе с Алисой присоединилась к тем, кто внимательно слушал экскурсовода.

Нам говорили об Отечественной войне, о том, что и Триумфальная арка, и Александровская колонна символизирует победу русского оружия, об Александре I. О Зимнем дворце информации не было — но нам пообещали рассказать о нём через некоторое время. Вержбицкий, полагаю, ощущает себя, словно рыба в воде.

— Ты куда? — Тихо спросила Алиса, натягивая получше шапку с помпоном.

Аккуратно обходя товарищей, я жестом попросила её подождать, а сама уверенно направилась к Андрею Михайловичу, который стоял, подняв голову, с другой стороны колонны. Сейчас, пока все увлечены экскурсией, никому нет дела ни до меня, ни до него, ни до того, что между нами. Никому, кроме меня.

Я множество раз поступала чересчур смело. Вызывающе. Мне стыдно за то, что порой я не соответствовала собственным ожиданиям. Первый курс для меня вообще выдался… Странным. На месте Настасьи Алексеевны я бы давно себя отчислила. Например, я разбила окно в туалете, размахивая сумкой с учебниками — это из-за того, что по фонетическому курсу французского мне поставили двойку, пусть и по моей вине, ведь это я отказалась готовиться к контрольной; потом я пробовала курить, но попытки мои не увенчались успехом, хотя бы потому, что я раскашлялась. Выговор я получила не за это, а за то, что курила во дворе главного корпуса. Никогда не будучи оторвой, я плохо понимала, как могу действовать вот так глупо. Но это был протест — против судьбы, которую выбрали за меня родители.

Прошёл год, и никаких проблем я больше не доставляла. Училась на отлично, участвовала иногда в университетских мероприятиях, ездила на конференции. Это была абсолютно спокойная жизнь, размеренная, пока я до конца не осознала, что втрескалась по уши. С тех пор я спокойная, вдумчивая, рассудительная. Конечно, мне с трудом удаётся держать себя в руках, потому что при виде Вержбицкого я превращаюсь в неуравновешенную, но я стараюсь производить впечатление сообразительной и начитанной девушки.

Андрей Михайлович продолжал разглядывать небо, понемногу начинавшее светлеть. Тучи рассеивались, проглядывало еле-еле солнышко. Я подошла к нему со спины. Дрожь в коленках угомонить не выходило. Что будет, если я нечаянно его напугаю? А вдруг он и так не хочет меня видеть? Что-то перемкнуло у него в голове, шпунтики и винтики перемешались, поотскакивали. Ему не нравится Игорь. Ему не по душе моё поведение. Так как подобраться к его сердцу? Сомневаюсь, что в этом мире ещё осталось хоть что-то, чего невозможно было достичь. Даже смерть победить реально. А он…

Поравнявшись с Вержбицким, я тоже подняла голову. Ветерок ласково обдул моё лицо. Холода я не почувствовала.

— Когда-то на это же небо смотрел сам Александр Павлович. — Проронил он первым, и я вздрогнула. Он явно о чём-то размышлял, и эти слова вырвались из его потока сознания случайно.

— И не только он. — Согласилась я. Петербургу можно бесконечное количество раз признаваться в любви. Он хранит историю, впитав её в каждый камешек, брусчатку на площади, изгиб мостов, шум извилистых широких улиц, плеск рек. Эти дворцы, памятники, парки — ими любовался Пётр I, на них с обожанием смотрел Николай II. — Я очень люблю историю, хотя мне сложно осознать, что когда-то здесь был слышен шелест платьев, ржание лошадей, везущих громоздкие кареты, переговоры людей, столь близких к императорскому двору…

Вержбицкий прикрыл глаза и втянул носом зимний воздух. Я сделала то же самое. Пленительная роскошь вокруг, простор. Тут думается лучше. Ты на вершине мира, ты король, в твоих руках возможности. Но что было на окраинах? Как жили те, кто был далёк от высоких званий и напудренных причёсок? Тело передёрнуло. Я думаю о том, как было здорово им, царям и их фаворитам, о том, в каких одеждах они расхаживали по богато украшенным залам. И в моей голове нет места страшным картинам того, как жили крестьяне, простые люди, не знавшие ни заморских яств, ни постоянного крова в виде блиставших янтарём опочивален, ни сна на пуховых перинах.

— Что тебе приходит на ум, когда смотришь на Зимний дворец? — Вдруг спрашивает Вержбицкий, и я открываю глаза. Он смотрит прямо на меня. Я поджимаю губы.

— Крестьяне. — Он явно не ожидал такого ответа. Предположу, что он несколько сбит с толку.

— Несправедливость? — Вержбицкий так аккуратно меня поправил. Я кивнула. Он прав. Я не думаю о них просто так. Нет никакой связи между этим слоем общества и величественным дворцом. Кроме одной…

— Мы спорили с Вами недавно о причинах декабрьского восстания. И Вы спрашивали, кого бы я поддержала в тот день. — Я задумчиво перевела взгляд в сторону видневшегося Медного всадника, где располагалась Сенатская площадь. — Тогда я не нашла, что Вам ответить. А сейчас могу. Я бы не пролила крови. Но я была бы на стороне декабристов.

Вержбицкий поник. Может, ему думается, что я лишь романтичная натура, что я обыкновенная девушка, не разбирающаяся ни в политике, ни в истории. Пусть это будет так. Что-то щемило в груди.

— Знаете, если бы я был Николаем I, я бы ни на мгновение не сомневался в правильности решения. Декабристов казнили не просто так. Они нарушали порядок, стабильность, выстраиваемую несколько столетий.

— А если бы Вы не были Николаем I? Если бы были хромым крепостным, которого после участия в войне бросили бы на произвол судьбы? Если бы Вас били розгами ежечасно? А если бы Вы были крестьянкой, бедной женщиной, не способной прокормить пятерых, и Вас бы при этом всём в каждом углу зажимал Ваш хозяин? Вы бы продолжали не сомневаться в правильности действий императора? — Я перешла черту. Вряд ли смогу вернуться и всё исправить. Слова лились сами, эмоции выбивались наружу. Я боюсь, что ещё немного, и я заплачу. Что он станет делать в этом случае? Посмеётся, потому что непрошеная сентиментальность свойственна девушкам моего возраста?..

— Не думай, что я чёрств и всего этого не понимаю. Мы не знаем наверняка, где бы нам было лучше. И не можем сказать с точностью, чья ноша была тяжелее. Я не хочу оправдывать знать и не буду жалеть крестьян. Очевидно лишь то, что порой нам приходится поступать так, а не иначе, потому что на то нас вынуждают обстоятельства и обязательства. Справедливости нет. И её никогда не получится достичь. Пока человек мыслит, как животное, он опирается на инстинкты, борется, а не живёт в содружестве. Вспомни, сколько раз ты поступала по совести, а не чтобы наработать хорошую репутацию, сколько раз ты делала то, что тебе не нравится, что от тебя ждут, а не то, что ты любишь по-настоящему.

— Неужели, по-Вашему, это нельзя изменить?

— А на каком факультете ты учишься? — Вержбицкий многозначительно улыбнулся. Я закусила внутреннюю сторону щеки. Я училась не там, где хотела на самом деле, и он знал, что я никак не могу повлиять на это. До сегодняшнего дня.

— А если я скажу Вам, что всё можно исправить? — С вызовом обратилась к нему я и заметила, как загорается огонёк в его серых глазах.

— Вернуться в прошлое и отменить казнь декабристов? — Андрей Михайлович ждал другого ответа. Сейчас он шутил, пытался нащупать, где же моё слабое место, их ведь явно гораздо больше, чем одно.

— Нет. Доказать людям, что справедливость всё-таки существует, что мечты сбываются, что в жизни всё может наладиться, если начать эти изменения с самого себя.

— Я же тебе сказал. Это невозможно. Люди и есть звери. И они не меняются, сколько бы усилий они ни приложили. Каждый будет стараться отгрызть кусок побольше, чтобы соседям ничего не осталось. Это норма и для современного общества, и для эпохи Николая Павловича. — Я ощутила насмешку в его словах. Но здесь было что-то ещё, что-то сокровенное, личное, будто когда-то его очень сильно обидели, поэтому у него было настолько категоричное мнение по этому поводу.

— Если я найду шкатулку Авеля, Вы переведёте меня на истфак без вступительных! — Выпалила я в сердцах. Красные пятна стыда поползли по моему лицу. Ну, это я сказала действительно зря. Какой бы заносчивой я ни была, отыскать шкатулку, историю про которую называют мифом, казалось навязчивой идеей психа. Никто так и не сделал этого, обладая достаточным количеством знаний и ресурсов, а я, двадцатилетняя девчонка-переводчица, решилась заключить пари с преподавателем истории, чтобы доказать родителям, что я способна руководить собственной жизнью. Какая я жалкая.

Но, на удивление, смеха не послышалось. Вержбицкий протянул мне руку.

— Ладно. Если ты так в себе уверена, то давай, дерзай. Мы оба знаем, что это даже звучит глупо. У тебя нет ни разрешения на индивидуальное изучение экспонатов, ни пропуска во все помещения дворцов. Я не представляю, каким образом ты собираешься это сделать, но вызов мне нравится. Посмотрим, как далеко ты сможешь зайти. — Неловко обхватив его широкую ладонь, я пожала ему руку. Разбивать было некому, и мы стояли вот так почти минуту. Между нами была ткань перчаток, и я не могла почувствовать его тёплую кожу. Но внутри было так горячо, что я едва не задохнулась. Земля ушла из-под ног, закружилась голова.

Пошатнувшись, я растерянно поглядела по сторонам. Алиса что-то вдалеке доказывала Игорю, указывая куда-то в сторону Триумфальной арки. Богиня войны Ника, вцепившись в поводья колесницы, движется вперёд, но никто этого не замечает. Чугун держит её, не давая колеснице взмыть. Так и со мной — я вроде бы почти у самого солнца, касаюсь его пальцами, и мне так хорошо, но судьба поступает со мной жестоко, не позволяет выбирать тот курс, следуя по которому, я буду по-настоящему счастлива.

Вержбицкий обхватил меня сзади, поддерживая за локти. Я скользнула ногою прямо на лужицу, покрытую тонким ледком. Смотрела ли на нас сейчас Лерочка? А кто-либо, помимо неё? Да плевать. Он так близко ко мне. Ловлю онемевшими губами воздух между нами.

— Всё нормально, держу. — Вержбицкий смеялся, перетаскивая мою обвисшую тушку на брусчатку, где не было льда. Я тут же отпрянула от него, боясь, что он подумает про меня что-нибудь отвратительное. Да и другим это лицезреть не следовало.

— Спасибо, спасибо. — Торопливо отвечала я, неловко шатаясь и поправляя пуховик. — Я как-то не заметила. Что-то тут… Скользко.

— Да, местами. — Он не переставал тихонько посмеиваться. — Ну так, наш договор в силе? Находишь шкатулку — получаешь место среди историков. Хотя, по правде сказать, таких экзаменов у нас отродясь в университете не было.

Да уж, я люблю сенсации. Может, надо было спорить на перевод в группу журналистов? Ну, это уже слишком.

— Именно. Да. Я её найду. И… И переведусь к вам. — Господи, что я вообще несу? Надо было просить бабушку подарить мне на новый год игольницу и катушку ниток, чтобы зашивать рот на время, когда очень хочется опозориться.

— Тогда буду ждать. И не только я — весь мир. — Он провёл рукой по моему плечу, наверное, думал похлопать по нему приободряюще, но поскромничал и оставил меня одну. Вержбицкий направился к группке наших преподавателей, а я помчалась со всех ног к Алисе.

Как бы я ни обожала свою подругу, как бы ни ценила нашу дружбу, как бы ни уважала её, сознаться в том, что я поспорила с Вержбицким, было зазорно для меня. Она, пусть и не со злости, посмеётся надо мной, что бы сделала и я, махнёт рукой и назовёт меня дурой. И я не обижусь, потому что это правда. Однако… Какая-то часть меня была уверена в том, что я справлюсь. Все эти сны, что преследовали меня и не давали покоя, говорили о том, что я близка к разгадке, что стоит довериться своим ощущениям и интуиции.

Когда мы приехали в отель, было уже достаточно темно. Это вам не летние белые ночи, а декабрь, предновогодняя суета которого не обошла стороной наших студентов и преподавателей. Появившееся свободное время после ужина позволило многим разбрестись по отелю. Кто-то отправился гулять по Васильевскому острову, надеясь запечатлеть все его сверкающие обилием гирлянд красоты. Отовсюду слышалась новогодняя музыка, по этажам бегали ребята с оленьими рожками и красными шапками, заваливаясь то в один номер, то в другой и, жонглируя мандаринами, бросали цветной дождик в тех, кто спокойно сидел в комнатах.

Мы с Алисой решили просто отдохнуть. Ноги гудели после такой насыщенной прогулки. Она сидела у окна на кресле, закинув ногу на ногу, и листала получившиеся фотографии в галерее. Иногда она показывала мне снимки Спаса-на-Крови, что-то говорила про его мозаику. Я кивала, соглашаясь с ней, кратко пересказывала историю строительства этого храма и возвращалась к книге, подаренную отцом.

После посещения сувенирных лавок на Невском проспекте, у нас появились некоторые обновки — на спинке стула висели два шоппера с видами Санкт-Петербурга (я, кстати, выбрала себе с изображением Аничкова дворца, а Алиса — с Царскосельским Эрмитажем), на столе высилась стопка книг, которые я тоже намеревалась проштудировать, а также несколько магнитиков. Уверена, что это только начало нашей коллекции. Мне ещё нужно купить подарки семье.

Конспектируя высказывания Виноградова, я параллельно листала статьи Вержбицкого. Мне нужно было разобраться, у кого оказалась шкатулка после убийства Павла I. Очевидно, что как таковой ценности, кроме предсказаний, она не имела. И те страницы, о пропаже которых так рьяно писали исследователи, могли оказаться частью выдумки, легендой, чтобы привлечь как можно больше туристов. За сто лет произошло многое, но шкатулку удалось сохранить, иначе Николай II её бы так и не открыл.

Куда же делась она потом? Уничтожили за ненадобностью? Положим, что так. Нужно выстроить хронологическую цепочку. Что происходило в ночь убийства? Где была шкатулка?

В интернете мало сведений об этом. Более того, их почти нет. В дневниках Марии Фёдоровны нет ничего, кроме скорби, пороюсь в тех, что принадлежали детям Павла Петровича, сравню их версии. Но кто мне расскажет о таинственной шкатулке, что велел спрятать их отец? Александр вряд ли был в ней так заинтересован, хотя и исключать этого я не вправе, всё-таки будущий император обязывался находиться в курсе всего. Константин был рядом с ним, его привёл Зубов, но какова была вероятность того, что о шкатулке он спросил бы именно в ту самую минуту? Николай и Михаил были малы, чтобы участвовать во взрослых разбирательствах, о дочерях и говорить нечего. Или Николай всё знал…

На глаза мне попалась статья, опубликованная несколько лет назад. Она была неполной, начиналась со слов о том, что Николай I владел достаточным количеством информации об убийстве отца, по крайней мере, Константин получил полноту картины как раз после его изъяснений. Я кинулась к столу, и Алиса, поражённая моими резкими действиями, подпрыгнула от неожиданности на кресле.

— Что такое? — Она чуть не выронила телефон, экран которого светился не чётко сфотографированной улицей Рубинштейна. Была пора садиться в автобус, а Алиса продолжала стоять на месте, ища удачный ракурс. Её портфолио пополнится замечательными снимками. Она очень хочет пробоваться на место университетского фотографа, хоть и стесняется.

— У меня тут… Эркюль Пуаро проснулся. — Отшутилась я, усаживаясь прямо на пол со всеми купленными книгами. Я купила копию одного из дневников Николая I и рассчитывала на удачу, листая многочисленные страницы. — Не обращай внимания. Я как обычно лезу туда, куда не просят.

— А зачем для анализа французского текста тебе понадобились книжки по истории России? — Продолжала недоумевать Алиса, я постучала по обложке томика. А я ей разве не сказала, что уже сорок минут бьюсь с разоблачением Авеля? Что ищу пропавшую шкатулку? Ой, кажется, я всё это время подозрительно молчала и громко сопела.

— Я сейчас… Занята одним проектом. Помнишь, я тебе рассказывала про монаха и его предсказания? — Я старалась говорить отстранённо, но готова поспорить, что выгляжу я как безумная. Меня необходимо остановить, иначе я вспенюсь.

— Ой, мамочки. Кристина, ты опять? Ты всё очень хочешь вернуться в прошлое и остаться там жить? — Я испугалась, услышав в голосе Алисы, всегда мелодичном, разочарование. Что такое? Она, привыкшая к моим странностям, стыдилась меня? Боялась, что я потеряю связь с реальностью? Но почему?.. Все люди чем-нибудь увлекаются. Неужели я делаю это с особой увлечённостью, опасной для моего ментального состояния? Если я способна давать себе отчёт, значит со мной всё в порядке. Алиса зря волнуется.

Остановившись на нужной главе, обозначенной как «Та самая ночь», я принялась читать. Николаю было пять, когда отца убили. Разбудившая его госпожа Ливен выглядела встревоженной, она помогала ему и младшему брату Михаилу одеваться. Высунувшись в окно, мальчик увидел Семёновский полк в небрежном виде и караул. Все кругом стучали, говорили, шумели, двигали стулья. Не было ни секунды, в которую все бы разом замолчали. Когда их с сёстрами выводили вниз по лестнице, на улицу, к карете, Николай споткнулся и замер, хватаясь за перила. Недоведённый до ума Михайловский дворец, ныне названный замком, был полон подобных ловушек в виде неустойчивых ступеней. Где-то в глубине коридоров сотрясается его мать, взятая в плен безудержными рыданиями. Поспешить бы к ней, но позволят ли?

— Кристина! — Алиса отбирает у меня книгу и всучивает какую-то ткань. Только потом я, развернув её, понимаю, что это мой купальник. — Иди, освежись. Ты скоро в эти книжки залезешь и будешь жить внутри, как червь.

Обидно, но правдиво.

— Я не дочитала… — Упрямо отвечаю я и тянусь за книгой. Алиса убирает её на шкаф и складывает руки на груди. — Алиса, ну какой мне сейчас бассейн. Я устала, ноги отваливаются. Дай делом займусь.

Она указывает мне пальцем на дверь. Вообще-то, это невежливо…

— Иди. У тебя мозги плавятся. — Подруга не хочет со мной спорить. Она лишь молча собирает мне сумку, кладя в неё полотенце, шлёпанцы и прочие принадлежности. Да за что? Почему она такая строгая? Что за материнский инстинкт?

— А ты пойдёшь?

— Нет, я буду жечь твои книжки. — Алиса посмотрела на меня свысока. Она же это несерьёзно? — Можешь Игоря позвать, он не откажется посмотреть на тебя полуголую.

— Фу! — Я подтянула резинку синеньких шорт, проверяя, насколько хорошо они на мне держатся, не упадут ли случайно при ходьбе. Ладно, если Алиса так настаивает… Я и сама давно хотела поплавать. Мышцы затекли, голова была никакая. Может, из-за этого я и несу всякий бред?

Бедный Вержбицкий, чего он только не наслушался за день…

- XIII -

В раздевалке не было никого. Я прошла мимо ряда шкафчиков и свернула налево. Там, в этаком кармашке, висело зеркало и стояла лавка, где я и расположилась в надежде, что никто меня не побеспокоит. Оставив телефон в номере, я разрешила себе провести хотя бы один вечер в тишине, без информационной перегрузки, преследовавшей меня ежедневно. Шумела кем-то включенная сушилка. Я нажала на кнопку, вытащила провод из розетки. Стало тихо. Сомневаюсь, что в такой час кто-то сюда ещё придёт.

Кожа покрывается мурашками, соприкасаясь с гладкой тканью купальника. Лавандовый цвет был мне к лицу, он придавал свежесть, одновременно с этим утягивая талию и приподнимая грудь. Если бы я хоть чуть-чуть нравилась тому, кто нравится мне, он бы обязательно сказал, что я красивая. И сделал бы это не из вежливости, а от всего сердца. Но лёгких путей я не ищу, оттого и вожусь с невзаимностью.

В душе кипяток больно бьёт по плечам. Стоило облиться прохладной водой, чтобы не мёрзнуть потом, но что-то не даёт мне повернуть кран. Я думаю о недочитанной странице. Страшно представить, что пережил Николай в детстве. Я много раз останавливалась на статье с хронологией убийства Павла I, и кровь застывала в жилах. Как можно быть настолько жестокими по отношению к тому, кто желал Отечеству добра? И как можно быть уверенным в своём окружении, когда каждый считает достойным соврать, глядя тебе в глаза и наигрывая эту гадкую щенячью преданность?

Обуваю шлёпанцы, провожу руками по лопаткам, насколько достаю, смывая гель. А если двери душевой сейчас распахнется, сюда вбежит пьяный Платон Зубов[1] и золотой табакеркой разобьёт мне голову? Спасибо, что этого никогда со мной не произойдёт, но лучше мне не стало. Я залезу к Алисе под бок, если мне приснится кошмар. Она столкнёт меня с пятого этажа, узнав, что я начиталась исторических страшилок. Жаль, что они были пугающей реальностью, а не выдумкой. Тогда пойду ночевать под дверью у Вержбицкого.

Выхожу к бассейну, стуча зубами. А ведь не надо было включать горячую воду, надо было привыкать к холодной. Слышится гул вентиляции. В воздухе витает аромат чистоты и дезинфицирующих средств. Оглядываюсь — пол покрыт гладкими плитками, он мокрый, поэтому приходится ступать по нему как можно осторожнее, чтобы не растянуться здесь, около бассейна — несколько шезлонгов с подушками, неподалёку расположился бар, за стойкой которого нет никого. В такой поздний час открыт лишь ресторан на первом этаже, здесь же слышны только плески воды, толкающейся о бортики.

Стоп, что?

Я поднимаю голову и замираю в неестественной позе. Я тут не одна. Наверное, это кто-то из постояльцев. Поплаваю где-нибудь… Например, в углу. Держась за перила металлической лесенки, я заставляю себя побороть желание вернуться под кипяток и залезаю в бассейн.

Как же мне холодно! Нет ни одного участка на теле, где бы чувствовалось тепло. Каждая конечность замёрзла и грозится отвалиться. Я не буду стоять на месте. Джек в «Титанике» и умер по той причине, что любовался Розой, а не плавал. Усмехнувшись, я забавно попрыгала на месте, маша руками, чтобы заставить кровь циркулировать. Купальник оказался удобным, совсем не стеснял движения. Я переживала, что ленты, держащие его верхнюю и нижнюю части, начнут не вовремя развязываться, но я постаралась затянуть их посильнее.

Повернувшись, я напрягла зрение, чтобы разглядеть, с кем я буду сегодня делить бассейн. И лучше бы не делала этого никогда. Лучше бы нырнула, не задержав дыхание, и утопилась. Я ли маньячка? Я ли не познала ни стыда, ни совести, придя сюда и застыв от ужаса и смущения? Я ли виновата в том, что Вержбицкий, почти голый, решил провести этот вечер с пользой?

Я смотрела на это по-настоящему красивое подтянутое мужское тело, по которому теперь стекала прохладная вода, и боролась с желанием огладить эту широкую грудь, собрать ладонью капли, прижаться щекой. Вержбицкий был безумно горячим, и я почти уверена, что он знал об этом. Гребя кролем, Андрей (я не могу называть его в такой момент по имени-отчеству) создавал большие волны; он глубоко вдыхал и медленно выдыхал, концентрируясь на дальнем бортике, до которого ему предстояло доплыть. Я наблюдала за ним, как заворожённая, не имея и возможности пошевелиться. Мне кажется, я даже забыла, зачем сюда пришла. Просто вылетело из головы. Конечно, он меня заметил. И чтобы исключить всякую неловкость, я тоже поплыла, но скромно, по-лягушачьи.

У меня и без того были большие проблемы с дыханием. А теперь я вообще забыла, что делает нос, как ему помогает рот и для чего нужны лёгкие. Плыву, не вижу куда. Перевернувшись на спину, шевелю по большей части одними ногами. Вот теперь я его не вижу. И мне не так страшно. Всего-то надо было расслабить тело, закинуть голову, лечь на воду и поплыть.

— И ты тут. — Я упираюсь макушкой во что-то твёрдое и подрываюсь на месте, барахтаясь. Здесь глубже, чем в начале бассейна. Ноги, не ощущая дна, передают сигнал всему телу. Мозг пугается. Я превращаюсь в бестолковый поплавок, который качнули и он не может обрести баланс, отчего окунается то одним бочком, то другим. Я резко разучилась плавать. Меня брал стыд.

Вержбицкий неожиданно обвил моё тело так, чтобы одной рукой придерживать меня за талию, а другой — прикасаться к груди, там, где билось сердце от нехватки воздуха.

— Нет, пустите, пустите! Я сама могу! — Возмущалась я, барахтаясь в воде и создавая волны. Андрей только рассмеялся.

— У тебя ужасные проблемы с лёгкими. Нужно больше заниматься спортом. Не торопись, дай себе продышаться. — Он улыбался, пытаясь меня успокоить и всё ещё держа меня, чтобы я не ушла на дно. Что он обо мне думает? Ну, явно, что я его преследую.

— Ладно-ладно, я спокойна, хорошо. — Мне и вправду стало гораздо легче, чем когда я старалась вырваться из его хватки, плывя чуть ли не по-собачьи.

— Делай вдох. — Его рука из-за волн скользила уже вдоль моего позвоночника. Мурашки бегали по телу. Его мокрый торс, горячий, мускулистый, был слишком близко ко мне. Терпкий парфюм с его кожи ещё не смылся, и я жадно пыталась им надышаться.

Никаких «Вы».

Я нервно сглотнула, но когда Андрей заглянул мне прямо в лицо, то я нечаянно сконфузилась. Непривычная синева его больших вечно серых глаз застала меня врасплох. Такого оттенка они ещё никогда не приобретали. Возможно ли это вообще?.. Он действительно хотел мне помочь, и я только могла карабкаться по нему, боясь утонуть.

Я вздохнула, как он и просил. Задержав дыхание, я почувствовала, как вода поднимает меня, и я оказываюсь прижата к Вержбицкому вплотную, ноги сами по себе обвили его бёдра.

— Извините! — Буркнула я, не теряя надежды просидеть так побольше. Не знаю, что на меня нашло в тот момент.

Кому расскажешь, не поверят; видела бы меня Алиса, но думать о ком-то другом, кроме моего преподавателя, не выходило — я дрожала от холода и волнения, вжимаясь в него, и тот, тихо посмеиваясь, держал меня под бёдрами, приподнимая, чтобы меня не пугала глубина.

— Всё в порядке, Кристина, всё в полном порядке. Я рядом. — Я кивала в ответ на его слова и не сумела сдержать сначала забавную улыбку, а после звонкий смех.

— Всё, я живая, я умею плавать. — Я попросила отпустить меня. Довольно, пора с этим заканчивать. Но он всё ещё продолжал меня держать. Неловкое молчание возникло между нами, и я отвела взгляд, но Андрей не сводил с меня глаз. Что он пытался во мне разглядеть? Похожа ли я на мать? Или, быть может, на отца? Скорее, нет, я была их симбиозом — такая же иссиня-чёрная копна волнистых волос, такие же оленьи голубые глазки.

— Точно сможешь сама? — Вержбицкий потянулся рукой к моему лицу. Я подумала, что он хочет огладить мой подбородок, но вместо этого он лишь убрал прилившие ко лбу мокрые локоны. Затем он понемногу ослабил хватку. Я отплыла от него подальше и легла на спину.

— Как видите. — Я всегда со всем справлялась сама. И помощь, пусть даже и от него, мне не нужна! Наверное. То есть... В общем, мне очень стыдно. Я мысленно пью эту хлористую воду, черпаю ушатом её и заливаю прямо в лёгкие. — Вы не думайте, пожалуйста, что это я специально... Я Вас не заметила.

— Я так и понял. — Кивает Вержбицкий, вылезая на бортик и усаживаясь на него, свесив сильные ноги. Я не в состоянии отвести взгляд от струйки, бегущей вдоль его шеи, там, где пульсирует вена.

— Нет, серьёзно. Я плыла так, как сейчас. И не увидела, что Вы сзади. Спереди. Что Вы прямо передо мной... — Кусая до боли нижнюю губу, я надрываю кожицу, и кровь начинает сочиться, — спасибо, что не дали мне утонуть. Я в долгу, честно.

— Ох, нет. — Он махнул рукой, расплываясь в улыбке. Но была ли она искренней, не полной сарказма?.. — Лучше пообещай, что впредь будешь осторожнее. Я на сегодня всё. Плыви ближе к бортику.

Нет-нет, погоди! Ты просто возьмёшь и уйдёшь? Оставишь меня одну? А если я опять начну топиться? В этот раз, конечно, специально, но всё-таки! И Вержбицкий действительно вылезает из воды, обувает тапки и направляется к лежаку, поверх которого наброшено серое махровое полотенце.

— Андрей Михайлович! — Окликаю его я, чтобы он задержался здесь подольше. — Вы... — Мои слова уходят под воду. Я зажимаю нос и ныряю. Туда, на дно. И мне больше не так страшно, потому что я знаю, что он вытащит меня, увидев пузырьки воздуха, а не меня. Но я не хочу его провоцировать, не хочу зря заставлять переживать. Всплываю и верчу головой. Кажется, он просто ушёл.

— Ты не договорила. — Вержбицкий стоит прямо надо мной и ждёт, когда я закончу мысль. Но я не знаю, что ему сказать, чтобы он со мной остался.

Мне тяжело от того, что мне приходится его удерживать. Он не любит меня, это понятно всем. Я ему интересна, только потому что развлекаю. Ему весело, ведь я смешу его. И иногда радую своими успехами в изучении исторических фактов. Сегодня я закопала и эту связь между нами под мифами о шкатулке и монахе. Существуют ли они? Существует ли надежда на то, что Вержбицкий когда-то посмотрит на меня как на женщину, а не как на рядового студента?..

— Вы не ответили, почему Зайцев не должен никуда меня звать. — Вспомнила я утренний инцидент и с любопытством уставилась на Вержбицкого. Стоит сказать, что вид снизу открылся шикарный. Он, вероятно, и сам это понял, потому что через секунду он снова залез в воду, чтобы не ставить меня в неловкое положение.

Но оно, попрошу заметить, было даже очень ловким. Я бы сказала — чересчур.

— Он не лучшая для тебя компания.

Ух ты!

— Это почему? — Опешила я и, не удержавшись на глубине, поплыла в начало бассейна, чтобы от неожиданности не захлебнуться. Он отправился следом за мной, широко разводя руками.

— Потому что есть люди гораздо интереснее, чем он. Увереннее в себе. Умнее. — Это он сейчас не на себя ли намекает? С чего бы?

— Ну, Зайцев — мой одногруппник. Я провожу с ним не так много времени. — Насупившись, я глянула на его непроницаемое лицо. — И вообще, почему это Вас заботит мой круг общения?

— Очевидно, что времени ты проводишь гораздо больше с ним, чем думаешь, после пар на коньках с ним катаешься, гулять ходишь. — Мне не послышалось? Он что, фыркнул? Нет, погодите, Вержбицкий фыркнул! Как кот, покрутил головой, поворчал. И фыркнул. Я надышалась хлоркой, этого не может быть, — но ни ты, ни твои друзья никакого интереса не вызывают. Хотя насчёт тебя... Есть сомнения. Всё-таки ты особенно стремишься к знаниям.

— На коньках катаюсь... — Я не в себе. У него тоже не совсем все дома. Он не понимает, что говорит. Я не понимаю, что слышу. Сломанный телефон. Что ни слово, то всё мимо, — Вы откуда знаете, где я с ним катаюсь? Вы за мной следите?

— Я? — Удивился Вержбицкий почти натурально. — Конечно! Сижу в кустах с биноклем.

Ёрничает. Нет, в кустах бы он не поместился. С его-то двухметровым ростом... Куда уж ему.

— Я не знаю, к чему Вы всё это говорите, за что Вы взъелись на бедного Игоря и почему Вас резко начали привлекать мои друзья, но Вы, напоминаю, ведёте себя некорректно. — Я сделала акцент на последнем слове, на том самом, которому он меня и научил.

Вся эта ситуация, связанная со слухами, казалась мне какой-то ненастоящей с самого начала. Вержбицкий как будто нарочно её выдумал, чтобы я понервничала. Сейчас он назовёт меня сумасшедшей, скажет, что мои друзья — тоже психи. Если мы достаём его на занятиях, это не повод нас оскорблять. Мы проявляем интерес, будь добр, Андрей Михайлович, скажи спасибо.

— Да общайся, с кем хочешь. Это вообще не моё дело. Я не собираюсь лезть в ваши дела. У меня своих забот достаточно. Мне не настолько скучно, чтобы я указывал чужим детям, что им делать. — Вержбицкий взмахнул руками, и часть воды прилетела мне в лицо. Я закашляла, зажмурившись. Тушь, которую я так и не смыла, заструилась по моему лицу полосами. Глаза защипало.

Он, видите ли, не собирается указывать чужим детям, что им делать. Детям! Чёрт, чёрт, чёрт! Он считает меня ребёнком.

— Андрей Михайлович... Вы... Вы... — Нужные слова не находились, а переходить на нецензурную брань воспрещалось. Тогда я стала брызгать в него, расплёскивая воду, создавая волны, ворочаясь и подпрыгивая. Не удержавшись на месте, я подалась вперёд, и Вержбицкий подхватил меня, усаживая на бортик.

Мы смеялись, прямо как в кино, когда у героев всё только впереди — и встречи закатными часами, и гулянья под луной, и солнце над головами. Я цитирую Цветаеву в том ключе, где всё хорошо, не обращая внимания на то, что Марина Ивановна имела ввиду, что в конце ничего не сложится, потому что один из них заведомо проиграл — им никто не болен.

— Всё! Всё! Капитулирую! — Объявляет Андрей Михайлович и ныряет, чтобы брызги, создаваемые моими ногами, не летели ему в лицо. Я всё ещё сижу на бортике и хохочу. Мы такие простые сейчас. А завтра утром придётся делать вид, что мы сложные.

— Скажите мне, ну что со мной не так? И что не так с Зайцевым? — В последний раз на этот вечер спрашиваю я, уже как-то жалобно. — Кто должен быть моим другом, по Вашему мнению? И почему я вообще обязана прислушиваться?

Он знает больше меня. Это и так ясно. Но я не думала, что и в этом вопросе он будет осведомлённее. Я всего лишь студентка. Он — мой преподаватель. Он отвёл пару, прочитал лекцию, закрыл дипломат и ушёл. Я осталась в кабинете, перечитываю записанное, бьюсь подбородком о парту, падая со стула, потому что не смогла в очередной раз ничего сделать, чтоб он меня любил. Почему сейчас всё меняется?

Почему он ловит меня, когда я тону? Почему советует оставить друга и найти кого-то получше? Кто может быть лучше Игоря? Кто, кроме Вержбицкого? Почему он открыто не предложит свою кандидатуру на место моего друга?

А друг ли он?

Преподаватель. Тот, кто берёт мел и рисует на доске овал, заключает в него имя Екатерины II, затем ведёт две стрелки, пишет под одной Пётр III, под другой — Салтыков. Он просит монетку, касается моей руки.

Пли!

Выпаливает пушка в Петропавловской крепости.

Лерочка заходит, бросает полотенце на шезлонг, расчёсывает пальцами спутавшиеся волосы. На ней зелёный купальник, один из тех, что мне не подошёл, потому что был велик. Мы застываем. Проходит секунда — чёртова секунда.

Вержбицкий вылезает из бассейна и спешно покидает место сражения, скрываясь за дверью мужской душевой. Я больше не контролирую тело и валюсь вперёд, прямо в воду. В носу хлорка, во рту горько. Горло дерёт. Я доплываю до бортика и вылезаю без помощи лесенки, опираясь на руки. Видела ли нас Лерочка? Что успела надумать куриными мозгами? Да пошла она.

Плетусь к раздевалке, не здороваюсь с Игнатьевой. Она, может, и восприняла это как брошенную перчатку, потому что окликнула меня по имени. Но буду надеяться, что она просто хотела со мной поздороваться. Не все же её действия нужно воспринимать в штыки. Буду обороняться по необходимости. Да и вряд ли Лерочка так уж совсем плоха. У неё нет друзей, она ни с кем не разговаривала, пока мы ехали, постоянно спала или сидела в телефоне. Несколько раз она пыталась влиться в ту или иную компанию, но людям как будто было с ней некомфортно.

— Хорошего тебе вечера, Лер. — Говорю я ей, прежде чем уйти. Она смотрит на меня в недоумении. — Если скучно, заходи к нам с Алисой. Мы на пятом…

Ей всё равно. По крайней мере, я так думаю. Она делает вид, что не слышала меня, и спускается в бассейн, потом спрыгивает с предпоследней ступеньки и по плечи погружается в воду. Пусть плавает, мне не до неё.

Вокруг меня витает приятное ощущение присутствия Вержбицкого. Аромат его всюду, в каждой моей клеточке, даже смывать не хочется. И поэтому, стоя под душем, я не спешу брать в руки мочалку. Хочу, чтобы он остался со мной. И с ужасом осознаю, что я опять его удерживаю насильно, а сам он ко мне никак идти не хочет. Всегда нужен предлог, чтобы провести с ним времени чуть больше обычного. А когда это всё-таки случается, нам обязательно кто-нибудь мешает. И вот как мне это объяснить? Кто-то свыше против нашего союза? Или София Александровна скрестила пальцы?..

Я вышла из раздевалки уставшая, но довольная. Телу пошли на пользу такие нагрузки. Сразу проснулось желание обойти весь Петербург разом. Поправляю взлохмаченные волосы, с которых капает вода. От пучка ничего не осталось, кроме волнистых локонов, тяжело выгрузившихся на плечи. Представляю, как сейчас завалюсь в постель и буду пускать слюни на подушку. Давно я мечтала вытянуть ноги, укрыться одеялом и уснуть, не думая ни о чём, кроме тайн, что подбросил мне монах Авель.

Дверь мужской раздевалки тоже открывается. Появляется Вержбицкий, привычно угрюмый, в той же чёрной футболке и широких штанах, в которых я видела его во время ужина. Он закидывает на плечо влажное полотенце, потряхивает головой, что капли летят в разные стороны, соскакивая с закудрявившихся волос. Андрей Михайлович, ну до чего же Вы привлекательный… Мне кажется, что нет на свете женщины, способной быть ему под стать. И дело не в том, что я прибедняюсь, а его превозношу, просто почему-то он в моих глазах неземной. Это плохо. Что надевай розовые очки, что снимай — картинка не меняется, он всё такой же невероятный.

— Соболева! — Сегодня не мой день, как и все предыдущие. Я оборачиваюсь на голос зовущего, этот скользкий и заставляющий вспоминать позорные ошибки; ко мне со всех ног бежит Елизаров в розовой растянутой майке и серых бриджах. Ему бы следовало побриться… — Ты как? Занята?

Я смотрю на Вержбицкого. Он останавливается у поворота, что-то ищет в карманах. Он просто так не идёт, потому что что-то забыл? Или хочет послушать, о чём Елизаров хочет со мной поговорить? А если переживает, что я побегу всем рассказывать, как обнималась с преподавателем в бассейне? Электрический ток проскочил вдоль позвоночника. Боже, я и вправду с ним обнималась.

— Спать собиралась. — Говорю громко, чтобы Вержбицкий тоже слышал. Может, решит заглянуть ко мне.

— Спать? — Макс рассмеялся, беря меня за руку. Я дёрнулась, отшагивая назад. — Кристина, мы приехали развлекаться.

— Просвещаться. — Поправляю его я, сощурившись. Макс щёлкает меня по носу. Снова гляжу в сторону Вержбицкого. Он всё возится с карманами, потом идёт обратно. Я напрягаюсь. Ну, сейчас тебя, Максимка, поставит на место взрослый дядя.

Уже хочу просиять улыбкой. Но Вержбицкий заходит в раздевалку. Дверь за ним закрывается. Я опять остаюсь ни с чем. Долго он будет меня морозить? Ударить его что ли? Утопить в бассейне? Полчаса назад мы были небезразличны к судьбе друг друга, он держал меня крепко, не давая захлебнуться. Сейчас ему плевать. Он забыл, что мы плавали вместе, что он выказывал неудовольствие насчёт того, с кем я общаюсь. Что его не устраивает? А с ним общаться можно? А чего делать нельзя? Какие вопросы задавать целесообразно, а какие нет? Чего он от меня хочет? А чего хочу я?

— Приходи играть в бутылочку в мою комнату. Я на третьем этаже, в 301 номере. Я ни на чем не настаиваю, если захочешь, буду рад. А ещё мы фильм хотели посмотреть… — Максим не врал. Здесь не было какого-то неприличного подтекста, хоть и игра была сомнительная. Я, вместо того, чтобы ответить, только пожала плечами.

Сказать да — себя предать. Отказаться — показать Вержбицкому, что на нём клином сошёлся весь свет. Но он этого и не заметит… Что мне дороже — выбрать себя, показать Елизарову, что он серьёзно меня ранил, или слабость, которая, возможно, затуманит разум на одну ночь?

— Я буду ждать. — Максим провёл рукой по моему плечу. Дверь раздевалки открылась. Вержбицкий вышел с телефоном в руках. Видимо, он просто забыл его. Не было в его действиях чего-то ещё, а всё, что было, я надумала, чтобы не сильно расстроиться.

Елизаров, не найдя, что ещё сказать, потоптался на месте, напомнил, что будет меня ждать, и ушёл. А вот мне и Вержбицкому было по пути. Я намеренно догнала его, чтобы мы пошли вместе. Пусть терпит моё присутствие, сам виноват. Подпустил мотылька близко к огню — смотри, как горят его крылья.

— Как Вы считаете, — я ввязывалась во что-то, что не поддавалось объяснению; во мне заговорила обида, подкрепляемая смелостью, буйством и желанием заполучить своё, — пойти ли мне играть в бутылочку?

Бесцеремонно, некрасиво, грубо. Отпугнула ли? Что он тогда за мужчина такой, раз пугается? Не буду притворяться, сразу раскрою ему свои карты.

— А ты хочешь? — Он не смотрит на меня, вызывая лифт. Как здорово, что нам на один этаж. Почти в один номер.

— Хочу. — Вру, но краснею. Вержбицкий, вероятно, это замечает и хмыкает.

— Не хочешь. — Мы заходим в лифт. Он выбирает пятый этаж. Я облизываю губы, ощущаю привкус хлорки. Пока мы поднимаемся, внутри кабины играет музыка. Вроде «Танец фей» Чайковского из балета «Щелкунчик». Откуда ему знать, чего я хочу?

— Нет, я хочу.

— Если бы хотела, то не спрашивала бы моё мнение. — Снова хмыкает.

Ладно, тут он прав, да и не только тут. Он всегда прав. Так бесит! И так хочется, чтобы он ошибся, хоть разочек.

— Почему нет? Может, я от скуки.

— Сходи тогда в зал, позанимайся. Он ещё открыт, а у тебя страшные проблемы с лёгкими.

О как.

Мы выходим из лифта и идём вместе по коридору, ни о чём не говоря. Одновременно прикладывает ключ-карту к нашим дверям. Оба замираем, чего-то ждём. Но чего?

— Вы спать? — Вержбицкий отрицательно мотает головой. — Я могу к Вам зайти минут через двадцать?

Вот это я, конечно, осмелела.

— Не думаю, что это уместно. Будь добра, отдохни уже. Никуда не ходи, ляг и спи.

Он закрыл дверь перед моим носом, и я превратилась в маленького котёнка, брошенного на теплотрассе. Меня завалит трубами, будут пугать огромные машины, желающие меня раздавить своими колёсами. Злая и обиженная, я пинаю ногой дверь, и она с грохотом открывается вовнутрь. Алиса, красившая бесцветным лаком ногти на руках, подлетела на месте, едва не перевернув лак. Ещё и пахнет химозиной. Ну и гадость!

— Ты чего так вваливаешься? Точно в бассейн ходила, а не на бокс? — По телевизору крутят новогодний плейлист. Алиса сидит в пижаме на своей кровати, параллельно жуя с хрустом большое зелёное яблоко. Не совсем то для позднего перекуса.

— Я его ненавижу! — Прокричала я и рухнула лицом в подушку. Всё тело качнулось, потом расслабилось, растекаясь по кровати. Свесив руки и ноги, я приглушённо прорычала. — Пусть он там лопнет от всей этой своей напыщенности! Индюк!

Алиса закрывает лак и убирает его на столик, сама машет руками, чтобы ногти поскорее высохли и не смазались; затем она подсаживается ко мне и делает звук телевизора потише.

— Что на этот раз случилось?

— Ничего. Вержбицкий случился. Достал меня. То мы дружим, то не подходи ко мне, я весь такой неприступный и холодный, то давай я тебя пообнимаю в бассейне, то держи дистанцию, чтобы никто ничего не подумал! А я что должна подумать? Я что? Я кто? — Я выдохнула ртом в подушку и застонала от беспомощности. Алиса провела рукой по моим волосам, стараясь не цеплять ногтями отдельные локоны, всё ещё мокрые. Не стоило нырять. Не стоило ходить в бассейн. Не стоило ждать от Вержбицкого, что он резко станет покладистым.

— Дорогая моя, ты знала, на что шла. Это заведомо было не особо хорошей идеей. Может, судьба тебе говорит: «Отстань от него, обрати внимание на того, кому ты небезразлична». Только время с Вержбицким теряешь. По нему же видно, что он эгоист ещё тот и никто ему не нужен. Сколько ему? Тридцать восемь? А был ли он женат? А сейчас встречается с кем-нибудь? Правильно. Его ни одна адекватная женщина не вытерпит. Ну, кроме француженки.

Я шмыгнула носом. Да, он такой. Это игнорировать невозможно.

Тотчас же вскочив с кровати, я побежала в ванную, где на полке осталась моя косметичка. Я вытряхнула содержимое прямо на пол. Нашла на ощупь тушь и помаду, раздобыла подводку. Никогда так ярко не красилась, а сейчас возьму и накрашусь. И пойду к Максу. А что? Вспомним былое время, бутылочка нечаянно повернётся горлышком в его сторону, а я уже подставлю и своё горлышко тоже, чтобы он поцеловал меня туда.

Быстро крашу мокрые ресницы. Тушь не ложится, постоянно комкается, мажет мне веки, уставшие и красные. Я, отчаявшись, накладываю ещё и блестящие тени, словно они способны исправить ситуацию, но, добавляя белый цвет, я с каждым мазком становлюсь всё уродливее и уродливее. Помадой захожу за контур губ. Они, припухшие и искусанные, поднывают. Бегу обуваться, спотыкаюсь, припадая к стене. Нет, я жалкая. Я не выйду. И никакой любой другой студентик не заменит мне Вержбицкого.

Алиса обнимает меня со спины, я разворачиваюсь к ней и даю волю слезам. Я так устала, подружка, он замучил меня непостоянством! Только я начинаю на что-то надеяться, как он вонзает нож и разрезает мне грудину. Ну, неужели я снова ошиблась? Восприняла доброе расположение за симпатию? Я нравлюсь ему, потому что в чём-то преуспеваю, но полюбит ли он меня когда-нибудь как женщину, как ту, без которой нельзя дышать?

Подруга гладит меня по волосам, пока я плачу. Потому что больно. Она усаживает меня обратно на кровати, сама стаскивает с меня ботинки. Воздушный замок рухнул, хотя я только-только построила его, восстановила после того, как он разрушился далеко не в первый раз. На что я надеюсь? Правильно, больше ни на что. Не хочу его любить. Не хочу уговаривать себя, что скоро станет лучше. Не станет! Вержбицкий не жалеет никого. Он не знает, что такое чувства, что такое любовь. Ему нравится упиваться собственной гениальностью, ему льстит, когда его боятся.

А я бояться не буду. Буду ненавидеть. Презирать. Избегать. К нему нельзя подобраться. Он тут же превращается в голодного пса и рычит, чтобы напугать. Но кто он на самом деле? Так ли он опасен или хочет таковым казаться? Вдруг его напыщенность как волосы Соломона, и если его лишить её, то он ослабеет и откроется мне?..

— Почему в современном мире девушки должны добиваться мужчин? Почему должны искать ключ к их сердцу? А если его нет вовсе? — Я была разбита. Алиса пробовала запихнуть мне в рот яблочную дольку, но я противилась, возвращаясь к заплаканной подушке.

— Ну… Это не те мужчины, понимаешь? Значит, нужно подождать. Не зацикливайся так. Твоё ещё придёт.

Пусть не приходит! Я устала ждать. Да, я молода, и впереди так много времени и возможностей, но разве я должна тратить молодость на одиночество, когда вся душа горит?.. Когда рукам кажется, что они вот-вот коснутся щетины, а на губы, желающие поцелуя, с трепетом обрушатся чужие?..

— Алиса, я его люблю.

Признаюсь, а сама проклинаю Вержбицкого. Ну, нет. Я зашла слишком далеко. И не хочу, чтобы он об этом знал.

Больше никаких слёз. Беру блокнот, пишу в нём имя Вержбицкого и безжалостно перечёркиваю, продырявливая листок. До свидания, Андрей Михайлович. Сегодня Вы и вправду капитулировали.

Как говорил Кутузов[2]: «С потерей Москвы не потеряна Россия» — сегодня я сдалась, чтобы победить завтра.

[1]Платон Александрович Зубов (1767 — 1822) — государственный деятель Российской империи, последний фаворит Екатерины II, светлейший князь, активный участник заговора против Павла I

[2]Михаил Илларионович Кутузов (1745 (1747) — 1813) — русский полководец, генерал-фельдмаршал и дипломат. Прежде всего известен как главнокомандующий русской императорской армии во время Отечественной войны 1812 года.

- XIV -

С новым днём приходит и желание жить. Существует всем известная народная мудрость: «Утро вечера мудренее.» То, что вчера казалось мне трагедией, сегодня больше походило на пустяк. Сердце ещё подавало признаки жизни, а значит, я имела полное право двигаться дальше. По крайней мере, ни один мужчина не стоит моих слёз и отчаяния, что я перенесла из-за Вержбицкого. Разве можно показывать миру, что мне сделали больно? Разве могу я выглядеть скорбно, утирая платком мокрые следы, оставшиеся после ночи, когда все надежды разбились вдребезги? Очевидно, что нет.

Когда тебя кто-то злит, ты не тратишь свою энергию просто так, в никуда. Она преобразуется энергию перемен, катализатор, благодаря которому ты стремишься достичь небывалых высот, доказать обидчику, что тебя не так легко сломать. Не первый раз я себе это внушаю, чтобы наконец выпрямиться и с гордо поднятой головой покорять Петербург, не первый, но, надеюсь, последний.

На завтрак Вержбицкий не вышел. Я не стала про него спрашивать у Настасьи Алексеевны, а радостное «доброе утро!» Софии Александровны и вовсе проигнорировала. Не буду портить себе настроение, которое только-только удалось восстановить, но не стану лгать, если скажу, что омлет я ела безо всякого удовольствия. Алиса сидела рядышком и любовалась экскурсионным буклетом. Через полчаса мы отправимся в Михайловский замок, тот самый, в котором был убить император Павел I. За все наши поездки с родителями мне не удавалось там побывать. Постоянно что-то мешало — например, мы не единожды опаздывали и приезжали к самому закрытию, что странно, учитывая, что мои родители — пунктуальные люди. Пешком физически не успевали дойти, такси не получалось поймать, а с автобусами вообще была беда, и это в таком огромном городе, где всё должно работать, как часы!

— И хорошо, что на месте убийства Александр I решил построить часовню. Я бы не вынесла, если бы там ничего не трогали с той самой ночи… — В автобус мы садились в той же шумной обстановке. Алиса протянула мне буклет с изображением часовни, облачённой в золото. Мне стало не по себе. Не знаю, как смогу там долго находиться, но любопытство побеждает. Фантазию так просто не выключить, её не попросишь отойти в сторону. Она будет со мной всегда, но я подойду к этому вопросу более… Профессионально? Как историк.

Как будущий историк.

— Не совсем всё было так. Долго рассказывать. Строительство часовни началось под руководством Александра 2. Дело в том, что он и не знал, как именно погиб его дед. Ведь при дворе говорили, что тот умер в результате инсульта… — Мы занимаем свои места, я снимаю с головы шапку, и наэлектризованные волосы сыплются на плечи; приглаживаю их пальцами, чтобы завязать в низкий хвост резинкой. — В начале 1840-х сыну Николая, Константину, попадается на глаза журнал, в котором написано, что Павел был убит заговорщиками. Тогда Николай собрал своих детей в Михайловском замке, открыл ранее никому не доступную комнату, где и случилось убийство, и рассказал детям, как всё было. Видимо, Александр 2 настолько впечатлился, что решил возвести часовню…

— Будешь нашим экскурсоводом? — Даша улыбнулась, веснушки на её лице приветливо затанцевали. Она села сзади нас, положив рядом сумку своего парня. — Ты же с исторического?

Я неловко выпалила:

— Нет! Мы переводчики. Я так, историей увлекаюсь в свободное время… — Алиса посмотрела на меня взглядом матери, гордящейся своим чадом. — А где Ваня?

— Помогает первокурсникам забросить рюкзаки в багажное отделение. Не знаю, чего они там понабрали, как будто в поход отправляемся, а не в музей. — Она пила виноградный сок из трубочки, параллельно вставляя наушник в правое ухо.

Вскоре интерес к беседе у нас пропал, и мы сидели молча, ожидая, когда же мы двинемся с места. Я держалась молодцом, ни разу за утро не упомянув в разговоре человека, упивавшегося собственной гордостью, но это не означало, что думать о нём я перестала. Наоборот, он ещё рьянее рвался в мои мысли, напоминая о наших вчерашних купаниях, о том, как мы резвились, словно дети-погодки, брызгаясь друг в друга водой. Не давал он позабыть и о том, как отправил меня спать. Громко причмокнув, завидев макушку Софии Александровны впереди себя, я отвернулась, посмотрев на Алису. Та лишь покачала головой. Ну и ладно. У меня и без Вержбицкого куча дел.

Достав новенькую книгу в красной твёрдой обложке, с закладкой на одной трети страниц, я продолжила её изучение. Конечно, каким бы комфортабельным и просторным ни был салон автобуса, я, увы, не могла себе позволить сесть, как я хочу. По-хорошему, мне бы нужен стол, на котором я бы разложила все необходимые книги и стала бы делать записи, подчёркивая маркером наиболее важную информацию. Но жаловаться не буду. Лучше ловить каждую минутку и тратить её на благое дело — просвещение. Что ж, Екатерина 2 явно бы мной гордилась.

Я вернулась к эпизоду, взятому из дневника Николая I. Он, будучи пятилетним ребёнком, насильно стал свидетелем убийства его отца. Мальчик, загнанный толпой под парадную лестницу, отстал от госпожи Ливен, своей няни, не смог догнать сестёр и брата Михаила, оттого выжидал момента, стараясь не плакать и не выдавая себя. Мимо него прошло несколько обмундированных солдат, готовившихся принять присягу новоиспечённому императору Александру. Вдруг из-за поворота появилась его мать, кричащая и заливающаяся слезами. Её вели под руки, едва ли не волочили по полу, так как она, полная неведомо откуда взявшихся сил, упиралась ногами и руками.

Николай бросился к ней, но она его не узнала. Только велела пойти прочь и никогда к ней не приближаться. Бедная женщина видела в каждом человеке угрозу, но как можно было отпрянуть от своего ребёнка, который так рвётся к твоей груди, лишь бы прижаться поскорее и забыть навсегда ужасы этой ночи? Я перевела дух и продолжила читать. Не смотрела по сторонам, не знала, кто поехал с нами, а кто нет. Мне было всё равно. Дневник Николая увлёк меня, и я стала одним с ним целым, словно он меня зачаровал.

Дальше он писал о том, что от страха пришлось скорее слиться с тенью, уйти во мрак лестничного пролёта. Он забился в угол, чувствовал, как внутри холодеет, и подумал, что так к людям приходит смерть. С той стороны, где ещё виднелся свет, между статуями Свободы и Справедливости, мальчик разглядел мужскую фигуру, вальяжно спускающуюся по ступеням. Этот человек, высокого роста и широкого телосложения, не спешил и, идя по коридорам дворца, задувал свечи, будто хозяином теперь был он, а не покойный батюшка и не старший брат Николая, что к тому времени уже уехал вместе с Константином в Зимний дворец.

Казармы Лейб-гвардии разгромлены. Ни один из гвардейцев не поспешил на помощь своему государю, и никто не мог помочь Николаю, которому полагалось догнать няню. Как это сделать и остаться незамеченным? Фигура всё приближалась.

— Птенец птички, не успевшей спрятаться от охотника… — Сказал ему этот человек, протягивая руку. Николай отвернулся, не принимая её. Тогда он не знал, кто он и что сделал. — Николай Павлович, не выказывайте строптивость, ежели желаете возвратиться к матери.

Низкий голос брезжащей в полутьме фигуры пугал сильнее, чем крики и плач, доносившийся с первого этажа. Это были Мария Фёдоровна, посчитавшая, что одного из её многочисленных деток постигла та же участь, что и её драгоценного супруга. Она отправила своих фрейлин отыскать безжизненное тельце, и госпожа Пальменбах оказалась расторопнее — первой взбежала по лестнице и наткнулась на графа Палена, одетого в праздничный мундир. Ещё утром минувшего дня он признавался любимцем государя, его поверенным лицом. Ныне всё совершенно не так — он предводитель заговорщиков, он предатель.

— Николай Павлович, матушка о Вас беспокоится. — Говорит торопливо, но как можно ласковее Софья. Сумеет ли она, двадцатилетняя девушка, хрупкая, невысокая, стать защитой для маленького князя? Пален смерил её грозным взглядом, убирая руки за спину.

Ребёнок, моргающий быстро-быстро, побежал скорее к фрейлине Ея Величества, взял её за руку, вцепился каждым пальчиком до побеления костяшек.

— Скоро и этот желторотый птенец выпадет из гнезда, стоит только подтолкнуть его… Разобьётся ли он или научится летать? — Мужчина говорил странные вещи, пугающие. От его слов в горле становилось горько-кисло, начинало мутить. Ночь выдалась холодной, в распахнутые окна валил снег.

— Пётр Алексеевич… — Госпожа Пальменбах была не из робкого десятка, однако голос её дрожал; она знала, что произошло, боялась, что с ней сотворят то же самое, но ещё страшнее ей было от мысли, что пострадает Мария Фёдоровна и её дети, такие маленькие, неокрепшие ни телом, ни духом. Она станет молиться об их судьбе, если выберется из Михайловского замка. — Попрошу Вас не говорить о подобном в присутствии Николая Павловича. Мы тотчас же уезжаем.

— Командовать так Вам не идёт, Софья Евстафиевна, Вам бы следовало скорее выйти замуж и упорхнуть с имперского двора. — Названный Петром Алексеевичем улыбнулся. В глазах затаилось чудище. — Что ж, экипаж напрасно ожидать не станет. Отправляйтесь в дорогу.

Загромыхало позади них. Николай выглянул из-за фрейлины и дрожащими пальцами вцепился в оборки её платья. К графу Палену вышел человек, фамилии которого мальчик не знал, он что-то истерично объяснял, говорил, размахивая руками, что не в состоянии исправить совершённого, что у него не хватит смелости отворить двери государевых покоев. Пален злился, угрожал расправой, велел исполнять веленое.

— Меттенлейтнер! Nimm dich zusammen! (Возьмите себя в руки!) — Пален схватил его за плечи и грубо встряхнул. — Вы живописец, так творите же искусство на предоставленном полотне!

— Aber ich kann nicht! Er ist tot! Sein Schädel ist gebrochen und überall Blut! (Но я не могу! Он мертвец! Его череп проломлен и всюду кровь!) — Меттенлейтнер хотел было броситься прочь, но Пален потащил его силой с лестницы.

Что было дальше, предположить было несложно, однако того Николай увидеть не смог. Госпожа Пальменбах подхватила его на руки и выбежала на улицу, минуя высокие ступени. Они уехали в Зимний дворец, и начался новый век. Новое время, полное больших надежд и великих перемен.

Я захлопнула книгу, прижала её к груди. Сколько себя помню, я всегда была впечатлительной. Каждый раз, когда мама садилась читать мне сказки перед сном, как это сейчас делается для Зарины, моё воображение рисовало злую королеву или ведьму, тянущую ко мне когтистые морщинистые руки. Теперь мне видится безжизненное, изуродованное тело Павла Петровича, которое в малом возрасте лицезрел Николай, его сын... Какой удар это для маленького мальчика. Какими жестокими бывают люди! Я хочу сжечь эту книгу, порвать все дневники, но как вырезать из себя память? Мысли? Как избавить себя от переживаний? От желания обнять этого мальчика, заслонить от ужасов той ночи?

Меня затошнило от собственных мыслей, и я повернулась к окну. Мы давно ехали по центру города, вставая то в одну пробку, то в другую. Алиса даже начала дремать, устав фотографировать.

В салоне всё так же стоял шум. Но поехали не все — нас поделили на группы, всем дали расписание: пока часть ехала в Михайловский замок на экскурсию, другие гуляли по центру и ожидали, когда за ними приедет другой автобус, нанятый уже в Петербурге, чтобы отвезти их в музей Достоевского. Туда и мы заглянем, но позже, гораздо позже.

А чем заняться сейчас — я не знала. Книгу продолжать читать не хотелось. Скоро окажусь на месте событий и потеряю связь с реальностью — примусь переживать и слезящимися глазами осматривать церковь на месте убийства Павла Петровича.

Поговорить ли с Игорем? Он сидит рядышком, играет в хоккей на телефоне. Что стоит его легонько пихнуть вбок? Но о чём с ним разговаривать... К чему всё это... В последнее время мы стали сближаться, и я не хочу, чтобы он считал, что между нами что-то может быть. Я боюсь разбить ему сердце, потому что знаю, каково это, когда болят его осколки.

На Вержбицкого не хотелось смотреть. Его высокая фигура была впереди, как и всегда, подле Софии Александровны. Я предполагала, что та будет больше времени проводить с Настасьей Алексеевной, всё-таки с одного института. Но им обеим было не до обсуждения проблем современной лингвистики и переводоведения. Декан увлечённо доводила до нервного тика Кучерова расспросами о том, как правильно посчитать высоту шпиля купола Казанского собора и сколько у него колонн, а преподавательница французского слушала сравнительный анализ Наполеона и Кутузова. Грела я уши просто феноменально — слышала всё, хоть и жужжали в этот момент все, кому не лень.

Можно было выставить ногу и не дать ему закрыть дверь вчера. Но для чего? Что бы я сказала? Простите, Андрей Михайлович, но вот уже почти год, с того дня, когда я впервые побывала на Вашем факультативе, я не могу ни спать, ни есть? Что, узнав о том, что для нас вводят специальные курсы отечественной истории с Вашей подачи, я пищала от радости и прыгала на диване, чуть не проломив его? Что упрашивала Алису на прошлой неделе сходить со мной к самому ректору и убедить его в том, что нам очень нужно, чтобы зарубежную историю у нас вели тоже Вы?

Нет. Мне проще отрезать себе язык. Елизавета Петровна такой бы жест оценила[1]... Но дело не в том, что мне нечего сказать, а в том, что я не уверена в себе. Мне не нравится то, что я вижу в зеркале — копна чёрных волос, не вызывавших никакого восхищения, вздёрнутый нос, больше походивший на трамплин для прыжков. Иногда мне казалось, что у меня косоглазие. И когда я ложилась спать, закрывая глаза, я вынуждала их смотреть вправо, чтобы левый догнал собрата. Не сказать, что я не в состоянии за себя постоять, но временами я чувствую себя мышью, которая хочет поскорее спрятаться в норе. Это в какой-то степени странно, так как парни у меня были — что в школе, что в университете, но я не могла договориться с собой, убедить себя в том, что я выгляжу хорошо и что все мои слова сказаны верно.

Может быть, всё началось ещё в детстве, когда мой папа отказался меня принимать. Узнав на узи, что у них родится девочка, он жеманно поджал губы и попросил перепроверить. Как мама могла его любить, прощать такое отношение к ребёнку?..

Разве не ставит мать своего дитя на ступень выше или так проявляется лишь мой эгоизм? А может, всё началось потом, гораздо позже, когда мне было двенадцать и я стояла посреди кухни над разбитой чашкой. Мою мать увезли в роддом, и отец всё расхаживал из комнаты в комнату, звонил кому-то, отпрашивался в университете. Во второй раз на узи он не ходил и до последнего не знал, что у него родится дочь.

— Папа любит вас обеих. — Говорила мне часто мама после обыкновенного наказания молчанием со стороны отца. — У него тяжёлый характер, ты же знаешь. Ему сложно показывать чувства.

Сомневаюсь, ведь он показывал кое-что — отвращение. Да, действительно, с мамой он был другим — он обожал её, так, как и должен делать настоящий мужчина. Но отец... Что должен делать он?

— Мы не мальчики. Не наследники. Наше место — у плиты. Так он считает на самом деле, да? — Подняв голову, я горько усмехнулась, не смотря на мать. Она хотела взять меня за руку, но я не дала. — Он ставит нам условия, потому что думает, что мы ни на что не способны, что без него не справимся, потому что девочки. Но я не собираюсь во всём его слушаться.

Это был последний раз, когда мы ругались. После этого отец очерствел. Сколько бы я ни пыталась с ним поговорить, ничего внятного не получалось. Они переехали в Москву, я осталась с бабушкой в провинции. Наше общение превратилось в редкие переписки и встречи по праздникам, чтобы с постными лицами обменяться подарками.

Наверное, ничего не начиналось. Всё было таковым давным-давно, когда я так и не сумела отыскать связь с родным человеком. Когда-нибудь у меня это обязательно выйдет. Когда-нибудь. Но не сейчас. И теперь, говоря о том, что мне некомфортно наедине с собой, я имею ввиду то, что мои родители не научили меня относиться к себе хорошо. Я чувствую, что делаю недостаточно, ругаю себя, сомневаюсь в своих поступках. Мне кажется, что я и карты таро приобрела не столько из-за тяги к неизвестному, сколько из-за той же самой неуверенности в себе и неумении брать ответственность. Зачем, если всё детство за меня решали всё?

Но я постепенно учусь поступать по уму. Вот, отказалась уезжать с ними, настояла на поступлении в университет в родном регионе. И пусть я учусь не на той специальности, но делаю определённые успехи, а значит, смогу в будущем найти место в жизни.

Спор с Вержбицким со стороны видится мне глупым. Это, скорее, детский выпад, каприз, топанье ножкой, когда хочешь казаться взрослой. Очевидно, он прав — найти шкатулку, которую, вероятно, уничтожили ещё при Павле I, не представляется возможным. Нужно быть совсем не в себе, чтобы вообразить, что за эти дни я сумею справиться с такой непосильной задачей.

Ладно, предположим, что я её и не найду. Но мне ничто не мешает отыскать её следы, узнать её судьбу. У кого она была, кто её создал, была ли она вообще и что в себе хранила... Это тайна, которую я разгадаю. И неважно, как я буду выглядеть потом.

Мы миновали «трёхчастный» мост. Ехали, кстати, по центральной его части, как полагалось лишь императору и его семье. Какая честь выдалась нам сегодня! Алиса встрепенулась, включая камеру на телефоне, я тоже прилипла к окну.

— Говорят, в нишах этого моста спрятался некий подпоручик Киже. — Услышав голос Вержбицкого, я нахохлилась, надевая шапку. — Был такой анекдот времён Павла I о том, как писарь по ошибке написал вместо «прапорщики же – в подпоручики» «прапорщик Киж – в подпоручики». По итогу некий Киж по документам дорос и до полковника. И таких стражей, кстати, несколько. Если будете особенно внимательны, то отыщите их всех, однако следует знать, что их не было при Павле. Их смастерил местный плотник практически недавно.

— А я читала, что надо в его голову монетку кинуть на удачу. — Лерочка вылезла откуда-то с задних кресел и выглядела необычайно свежо. Ну, давай, подлизывайся.

— А если я Вам в голову что-то кину, Вы мне счастья пожелаете? — Саркастично спросил Вержбицкий, не оглядываясь.

Ха!

Лерочка отвечать не стала. Правильно, молчание — золото.

Как прекрасен замок! Украшенный лепнинами, он возвышается над нами, пугая и завораживая. Павел был уверен в том, что его детище защитит его от недоброжелателей…

— Зайцев! — Вержбицкий необычайно громко позвал по фамилии Игоря, и тот встрепенулся, поправляя спадающий с плеча рюкзак. Мы стояли на парковке всем этим большим количеством студентов и старались не галдеть от нетерпения.

Михайловский замок поражал своей массивностью. Построенный в виде колодца, он должен был стать крепостью для русского Гамлета, видевшего в нём своё спасение. Он защищался от недругов пушками и рвом, не догадываясь, что его истинный враг способен поразить его изнутри, подобравшись слишком близко.

Как предрекал монах Авель, роковая цифра 4 преследовала его всюду. Залюбовавшись центральными массивными воротами, я прочитала: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня во долготу дней». 47 букв — в 47 лет и был убит романтичный рыцарь.

— Зайцев, где Вы есть? — Снова послышался голос Вержбицкого. Недовольный тон мешался с насмешкой — всё как обычно, Андрей Михайлович изволит издеваться.

— Тут я! — Игорь подходит к нему вразвалочку. Чего он к нему пристал? Столько человек, а придирается только к Зайцеву. Мы с Алисой переглянулись.

Вержбицкий с превеликим удовольствием (читайте между строк — он злорадствовал, скрывая улыбку) вручил стопку студенческих билетов Игорю.

— Нужно купить билеты. — Андрей Михайлович передал ему и деньги, порученные ему ректоратом. Это что-то новенькое. Он что, доверит их Игорю? Нет, он мальчик ответственный, но...

— Андрей Михайлович, но почему я? — Зайцев берёт студенческие, боясь повалить их в таявший снег, с осторожностью получает купюры, пугаясь их красного цвета.

— Неправильный вопрос. Нужно спрашивать: для чего я? Для того, чтобы служить Отечеству. Вот, послужи. — Он начал руководить студентами, собирая нас поближе к воротам. Вместе мы прошли мимо памятника Петру I, которого так уважал Павел I.

— Вот потеряет же. — Покачала головой Софья Александровна. Ой, как бы Вы стыд не потеряли, дорогая моя, а на Игоря не наговаривайте. Но, честно признаться, даже мне стало немножко страшно. Я подбежала к нему, подхватывая студенческие.

— Игорь, я помогу! Мы всё купим! — Кричу я, но Вержбицкий оставляет это без внимания. Да подумаешь, больно надо. Я другу помогаю в первую очередь.

Нам повезло, что в такое время посетителей было немного. Наш университет забронировал групповую экскурсию, и оставалось только внести вторую часть оплаты, подтвердив покупку предоставлением студенческих, чтобы нам сделали хорошенькую скидку.

Пока мы разбирались у кассы, зачитывая то одну фамилию, то другую, Алиса подошла ко мне со спины и стала моими ушами и глазами — то и дело посматривала в сторону Вержбицкого и докладывала мне, что он делает. Наверное, я забыла ей сказать, что он мне больше неинтересен. И себе я про это тоже как-то не сказала, потому что хихикала, когда подруга говорила, что тот косится в нашу сторону и, как ей кажется, Игорь ему не особо нравится.

Прошло около пятнадцати минут, прежде чем нам отдали последние билеты, напечатанные только-только. Горячая бумага, текст на ней, который страшно смазать — билет не просто в замок, это билет в прошлое, в ту ночь, когда жизнь одной семьи разделилась на до и после. Когда кто-то вздохнул с облегчением, а кто-то захлебнулся слезами.

Но зайти первой мне не удалось — мы раздавали билеты, возвращали студенческие, чтобы никто не потерял его и не забыл. Алиса помогала мне, пока Игорь пересчитывал количество билетов. Всё сошлось — мы выдохнули. И вот я, полная восторга от мысли, что вот-вот пересеку черту, делаю шаг вперёд, но вырастает поперёк меня рука, властная, сильная, не знающая отказов. Вержбицкий пропускает всех дальше, Игорь уводит Алису, уверенный в том, что это я плетусь сзади, а я остаюсь один на один с тем, кого старательно избегала всё утро.

— Почему так долго? Нужно было просто забрать студенческие. — Я хмурюсь, не понимая, о чём он меня спрашивает. По-видимому, мы серьёзно задержались, а значит, у нас будет меньше времени на экскурсию. Согласна, такое себе удовольствие — бегать по комнатам, а не степенно по ним расхаживать.

— Их было слишком много, Игорь проверял, все ли мы взяли. — Что-то протараторила я, выглядывая в толпе друзей.

— Так долго? Вы что, заново их печатали? — Мы двинулись с места и пошли вдвоём за всеми, сохраняя дистанцию. Такое ощущение, что мы оба больны, но об этом не догадываемся — знаем, что каждый сам по себе страдает, мучается, сипло изъясняется, а что болеем оба — даже не предполагаем, вот и не сближаемся, чтобы не нанести вред.

— Я же сказала. Их было очень много. И вообще, бедный Зайцев, он бы один не справился. — Я обогнала Вержбицкого и быстрым шагом догнала Алису, вцепилась в её руку и поклялась не отходить ни на шаг.

Пусть не говорит со мной! Я затаила страшную обиду, и вряд ли подвернётся случай, чтобы когда-то его простить. Не получилось у нас ничего, ну и ладно. Получится с кем-нибудь другим, а если нет… У меня будет замечательная карьера, работа, о которой я всегда мечтала.

Мы смешались с толпой, когда все заходили в замок. Мне было не по себе. Отрывок, прочитанный мною в автобусе, был написан об этом месте, о событиях, развернувшихся здесь. Что мне дали эти знания, кроме пульсирующей боли в висках, кроме ощущения, словно это я потеряла близкого человека? Я пытаюсь мыслить здраво, трезво, не руководствоваться чувствами, как привыкла это делать. Но разве у меня получится? Я соткана из оголённых нервов, из желания всё ощупать сердцем, а не головой. В этом, полагаю, моё отличие от мальчиков — передаю пламенный привет отцу.

Кучеров даёт каждому в руки план замка, заверяет нас в том, что мы всё успеем посмотреть, если будем хорошо себя вести. Алиса передразнивает его, повторяя его манерный тон, водит руками, то и дело поправляя волосы. В отличие от Кучерова, у неё они хотя бы есть и собраны в два низких хвоста, а вот он намеренно накручивает коротенькие кудряшки, имитируя бакенбарды.

В гардеробе мы оставляем куртки, я с трудом стаскиваю с себя пуховик, по крайней мере, Игорь помогает мне его снять и сам передаёт гардеробщице, передавая мне номерок. Я одиннадцатая. А в ночь с одиннадцатого на двенадцатое марта был убит Павел I. Меня передёргивает от переживаний.

К нам выходит экскурсовод, высокий мужчина с редеющими на затылке седыми волосами и пышными усами. Он полон сил и энергии, буквально светится. Приветствует нас, представляется Юрием Владимировичем, пропускает вовнутрь, рассказывает и показывает макет замка, созданный в 1997 году Романовым, покои Александра Павловича и его супруги, но мы движемся слишком быстро, а толпа не пускает меня рассмотреть интерьеры. Их проектировал итальянский архитектор Винченцо Бренна, отвечая капризам крайне придирчивого хозяина замка.

Над головами виднеются позолоченные эмблемы, знаки, говорящие несколько аллегорично о российском самодержавии. Моему бы отцу здесь понравилось. Он любит детали, таящие в себе намного большее, чем простое олицетворение искусства.

Нас встречает парадная белокаменная лестница, на ней — красный ковёр. А хотел бы Павел Петрович, чтобы он тут лежал? Поднимаю голову и вижу изваяние лежащей египетской красавицы.

— Спящая Клеопатра — символ окончания правления Екатерины II… — Объясняет экскурсовод после того, как мы выслушали его продолжительное вступительное слово об идее и начале строительства Михайловского замка. Но внимание отвлекает ёлочка, усеянная фонариками; она закрывает Клеопатру, которую на самом деле хотелось бы рассмотреть получше.

Мы минуем коридор, ведущий в комнату великого князя Николая Павловича, я замираю, отставая от всех. Это юго-западная часть замка, если я правильно поняла, изучив план. Но если полагаться на записи самого Николая, в ту ночь он не спал здесь, а проводил время с сёстрами. Но почему? Снова разворачиваю глянцевый буклет, сложенный гармошкой. Рядом с его покоями располагается угловая комната Анны Павловны, маленькая, полукруглая. Но как они оба могли оказаться на втором этаже? Сейчас я это не узнаю. Ничего не напоминает об этом. Вместо пышных покоев — выставка картин.

И как бы красив ни был замок снаружи, внутри он по большому счёту пуст. Он мёртв, как и его хозяин.

— Обер-шталмейстер Иван Павлович Кутайсов[2] также пребывал на первом этаже. В ночь убийства Павла Петровича он бежал из замка в числе первых. Существует легенда о том, что Кутайсов получил предупреждение о готовящемся заговоре, но не придал тому значения. — Юрий Владимирович ведёт нас наверх, а сам эмоционально продолжает рассказывать о том, как здесь, пускай и недолго, жила чета Романовых вместе с детьми и многочисленными слугами.

Но мне не даёт покоя книга, собравшая на своих страницах воспоминания Николая Павловича. Он был ребёнком, многое мог забыть и перепутать. Но как он оказался на втором этаже, в спаленке великих княжон, своих сестёр? Как могла будить его Шарлотта Ливен и выпроваживать по лестнице? Что не так с планировкой, а что не так с Николаем?.. А что вообще так?

Снова отстаю от всех, задерживаясь на лестнице. Высматриваю в толпе Алису, но не нахожу её. Очевидно, что она где-то сзади плетётся.

— А давай украдём... — Навеселе предложила я, оборачиваясь к Алисе. Из-за приподнятости духа я не заметила, что подруга давным-давно меня обогнала и ожидала у входа в анфиладу Марии Фёдоровны, пока я предлагала украсть Спящую Клеопатру Софии Александровне. Упс.

— Кристина, не расстраивайте нас, пожалуйста, Вы же такая воспитанная девушка. — Естественно, что такие слова она не одобрила, но поняла ли она, что это шутка? Как же мне неловко.

— София Александровна, да как же я могла вообще такое вообразить? — Чтобы не наговорить лишнего, бегу к подруге, перескакивая через ступеньки, но её и след простыл. Вот же! Не дождалась. И я…

Я потерялась. Хочу пойти назад, чтобы догнать француженку, но она тоже будто испарилась. Иду вперёд, чтобы по звукам отыскать свою группу и экскурсовода, но их тоже нигде нет. Мистика, не иначе. Я остаюсь один на один с длинным коридором, ведущим к распутью. Куда отправиться — к крылу Марии Фёдоровны, после Рафаэлевской галереи, куда все и так собирались, судя по услышанному ранее, или рискнуть пройти к часовне, построенной на месте покоев Павла Петровича?

Мелкая дрожь иголочками проходится вдоль тела, пока я иду мимо портретов Романовых. Каждый прожигает меня внимательным взглядом, заворожённо изучает, словно это не они экспонаты, а я.

Но вместо ожидаемой часовни я блуждаю по парадным апартаментам Марии Фёдоровны. Ноги сами меня сюда привели, разум доверился слуху, и вот, теперь от группы меня отделяла лишь стена. Стоит сделать несколько шагов, и я присоединюсь к остальным, чтобы послушать о какой-нибудь временной выставке на месте личных покоев императрицы. Но я этого не делаю, потому что внутри в миг всё холодеет. Напротив меня висит большой портрет хозяина Михайловского замка. И чем дольше я смотрю на него, тем активнее он начинает двигаться. Это, полагаю, один из видов оптических иллюзий, наподобие «Амура» в Павловске.

Мне не по себе. Не мне бояться картин, но что я могу поделать, когда всё моё существо трепещет перед взором Гамлета? Не знаю, что на меня нашло — я исполняю книксен. Наверное, это от неожиданности. Что-то кольнуло в груди, в глазах потемнело. Меня повело в сторону. Представляю, как я смешно выгляжу со стороны. Охранник на посту усмехается, прильнув к монитору, фиксирующему наши передвижения с помощью камер.

— Кристина, что с тобой? — Меня подхватывают давно полюбившиеся сильные руки, облачённые в рукава тёмно-синей обтягивающей водолазки. Вержбицкий ловит меня, как и на Дворцовой площади, осматривает моё лицо, обхватив обе щёки. Я невольно краснею. Видимо, ему наскучила экскурсия, и он решил устроить свою собственную.

— Всё в порядке. — Соврала я, тотчас же отходя от него. Не признаюсь же я в том, что меня напугал Павел Петрович? — Я отстала и немного заблудилась, но я нашлась, так что…

— Ищешь шкатулку? — Глаза Вержбицкого сверкнули. Я засмущалась и зачем-то кивнула. — Ну, ищи-ищи. Как найдёшь, скажешь. И постарайся больше не отставать. Одну тебя ждать не будем.

— А Вы почему не со всеми? — Набираюсь смелости и спрашиваю я. — Не боитесь потеряться?

— Я бывал здесь не один раз. Уж поверь, как-нибудь разберусь, где выход, а где вход. — Безапелляционно произнёс Вержбицкий, и я вздохнула. Извините, мистер Гениальность, совсем забыла, что Вам известно всё и даже больше.

— Кстати, раз уж Вы особо не заняты, хочу спросить. Почему в своих дневниках Николай Павлович пишет, что проснулся в ночь убийства отца на втором этаже, хотя его покои расположены на первом? И почему он вообще спал в комнате сестёр? Почему с ним была госпожа Ливен?

Мои расспросы заставили Андрея Михайловича задуматься. Он молчал некоторое время, рассматривая портрет Павла I. Не мерещится ли ему то же, что и мне? Я вижу, как он бледнеет, и мои глаза округляются. Господи, да ему же плохо! Вержбицкий припадает к стене, берёт меня за руку и заглядывает мне в лицо, испуганное, красное. Что мне делать? Он не отпускает меня, вцепился, как сумасшедший.

— Verstecken Sie meinen Sohn, sie sollten ihn nicht finden! (Спрячьте моего сына, его не должны найти!) — Произносит Вержбицкий отрешённо, будто вспомнив это случайно. Это что, немецкий? Я не знаю этот язык и не могу понять, что он сказал.

— Что Вы говорите? Андрей Михайлович, Вам плохо? — Он прижимает меня к себе, и я носом вжимаюсь в его грудь, таю, ощутив пленительный аромат. Боже мой, что творится?

— Zieh ihn in ein Mädchenkleid an! Lassen Sie nicht zu Ihrem Vater! (Оденьте его в девичье платье! Не пускайте к отцу!) — Шепчет Вержбицкий мне в самое ухо. Клянусь, если это розыгрыш, если это попытка унизить меня, я воспользуюсь собственным недавним обещанием и спущу его с лестницы! Но он выглядит вполне серьёзным, обескураженным, вымученным. Что станется, если я запомню эти слова на всякий случай? Пусть не все, но хотя бы отрывки…

Вержбицкий тяжело дышит. Я не сдерживаюсь и зову на помощь. Что вообще принято делать в таких случаях? Из коридора выглядывает худенькая женщина в зелёном кардигане, одна из смотрительниц замка. Она помогает мне удержать Андрея Михайловича, вскоре появляется Настасья Алексеевна. Но наших рук не расцепить. Хватка мёртвая, белеют костяшки пальцев. Он перестал говорить и просто ослаб, а я принялась легонько трясти его, похлопывая по щекам. Неужели так и сходят с ума?

[1]«Бабий заговор» (также «Дело Лопухиных») — заговор против российской императрицы Елизаветы Петровны, раскрытый в июле 1743 года. Приговор касался семьи Лопухиных: Степана, Натальи и Ивана. 19 августа 1743 года суд постановил вырвать языки и колесовать. Однако 28 августа Елизавета Петровна смягчила наказание: бить кнутом, вырвать языки, сослать в Сибирь, всё имущество конфисковать.

[2]Иван Павлович Кутайсов (1759 – 1839) — камердинер и фаворит императора Павла I, родоначальник графов Кутайсовых.

- XV -

Вокруг нас стоял шум, больно давивший на виски и затылок. Не могу сказать наверняка, что творилось с Вержбицким. Но я надеялась, что это его очередной не совсем смешной выпад, попытка выставить меня в дурном свете. Странно так рассуждать при условии, что Андрей Михайлович — человек чести, однако в последнее время он стал всё чаще и чаще выводить меня на эмоции, вынуждая то безудержно хохотать, то до дрожи в теле плакать. Мне сделалось стыдно за то, что я вела себя так отвратительно. Не получалось держать себя в руках, когда со мной таким образом поступали. Но было ли это его виной? Или я сама придумала причину, по которой могу законно сокрушаться?.. Вержбицкий не вёл никакую двойную игру, он был со мной в меру вежлив и учтив. Все его стремления сблизиться со мной — это обыкновенное желание преподавателя выделить талантливого студента, а я, как мне кажется, именно такой и являюсь.

Дело было не в нём. А во мне. В моих предрассудках, горделивости, чувстве мести. Я хотела уколоть его, хотя никакого смысла в этом решении не было. Этот спор с поиском шкатулки выглядел по-детски глупым и опрометчивым. Пусть Вержбицкий ещё раз посмеётся надо мной, ведь сейчас его такое поведение связано лишь с моим наказанием за дерзость. Я говорила об истории с львиной долей мечтательности и романтизма, убеждала его в том, что мне всё по плечу.

Безусловно, поступила я как дурочка — ну кто такое объявляет вслух? Надо было между делом сообщить ему, что я ещё и в призраки верю, и в жизнь после смерти, и в перерождение души, чтобы он окончательно нарёк меня сумасшедшей, а если бы я показала ему свои карты таро!.. О! Вряд ли он когда-либо сможет меня в этом понять... Но и ломать комедию, с его стороны, было слишком жестоко.

— Андрей Михайлович, вот нашатырь, присядьте, пожалуйста. — Руководила процессом Настасья Алексеевна, но мужчина был не в силах расцепить руки вокруг моего стана. Я чувствовала себя очень неловко.

Все смотрели на нас, перешёптывались. У Алисы были глаза по пять копеек. Я заметила, как среди толпы взмыла кверху рука с телефоном — Елизаров снимал нас на камеру. Вот же баран! Игорь увидел это, толкнул его корпусом в бок. Телефон с грохотом упал на отполированный паркет Михайловского замка. Я не могла рассмотреть, что происходило потом. Вержбицкий совсем ослаб, оттого висел на мне. Надеюсь, телефон Елизарова разбился вдребезги. Заслужил!

Смотрители музея подтащили стул с мягким сиденьем, и мы усадили на него нашего историка. Он был смертельно бледен, глаза закатились. Тело обмякло, потеряв тонус. А если у него инсульт?.. Я испуганно принялась похлопывать по его щекам, когда он всё-таки отпустил меня. Мне больно давила на грудь паника, сердце бешено заходилось. Кажется, он был без сознания, а я удачно прогуливала пары по оказанию первой помощи. Вот мне и аукнулось.

— Вызывайте скорую! — Воскликнула София Александровна, протягивая к Вержбицкому руки. И, стоило ей его коснуться, как он сразу распахнул ошарашенные глаза, рот раскрылся, как у рыбы, пытаясь вобрать побольше воздуха.

— Не надо скорой. — Произнёс он тихо, но чётко. — Всё в порядке.

И тут на удивление собравшихся, Андрей Михайлович поднимается с места, головокружение не покидает его, и он оступается. Моё дыхание замедлилось. Сомневаюсь, что смогу его удержать, если он соберётся падать, но я постараюсь сделать хоть что-нибудь. Однако он не падает — его шаг размеренный, каждое движение плавное. Он вполне неплохо говорит и так же неплохо рассуждает. То ли я сошла с ума, то ли не выспалась и мне это всё мерещится.

— Что с Вами, Андрей Михайлович? — Не унималась София Александровна. Я жмурилась, поглядывая на портрет Павла Петровича. Пусть меня считают, кем хотят, но я была уверена, что с ним и вправду что-то не так. Император улыбается, а я вздрагиваю. Смешно Вам, да? Обхохочешься.

— В глазах потемнело. Полагаю, это давление. — Андрей Михайлович задерживает взгляд на мне. Стоит отметить, в нём отмечается, скорее, ясность ума, чем затуманенность сознания. — Я рассказывал Кристине о последней ночи Павла 1. Вероятно, вышло чересчур эмоционально...

Все обернулись ко мне. Нервно сглотнув, я кивнула. Пусть будет так, как он сказал. Но мы оба знаем правду. Или мне так лишь кажется. Впечатлительная ли я? Да, конечно, это даже не обсуждается. Но впечатлительный ли он? Сомневаюсь. Если это вселенский заговор против меня, клянусь, я… А что я в таком случае сделаю? Мне бы разобраться в том, что происходит, и только потом можно придумывать варианты расправы.

— Что ж, нам осталось ещё несколько залов. Думаю, пусть ребята продолжают просвещаться. А Вам, Андрей Михайлович, я бы порекомендовала вернуться в автобус. У меня с собой есть минералка холодненькая. — Берёт над Вержбицким шефство София Александровна.

— Я пойду с вами. — Вдруг объявляю я, ставлю их перед фактом. Алиса разевает рот. Не буду же я стоять в стороне, когда такое происходит...

— Исключено. Андрей Михайлович — не маленький мальчик. — Возражает София Александровна, преграждая мне путь. Да вы только поглядите на неё! Я встаю в позу, кошусь на неё с презрением, уже не скрывая его.

— Ну так и Вы с ним не сюсюкайтесь. — Ворчу я себе под нос, пока они направляются к лестнице, а я следую за ними шаг в шаг. — Я, вообще-то, тоже переживаю.

Я стараюсь говорить нейтрально, не вызывать подозрений, дышу размеренно, хотя до конца не осознаю, что я делаю и что говорю. Алиса идёт за нами, спешно скача по ступеням. Игоря не видно — и хорошо. Он только всё испортит. Но испортит что? Хороший вопрос. Пусть разбирается с Елизаровым, нам чужие любопытные глаза и уши не нужны.

— Кристина, ну какая Вы неугомонная. Говорю же, всё в порядке. — София Александровна с пшиком открывает бутылку минералки и протягивает её Андрею Михайловичу. Тот поглядывает то на меня, то на неё. —Ступайте обратно. Экскурсия не закончилась ещё, многое пропустите.

— Будет повод приехать сюда ещё раз. — Натягиваю улыбку, словно совсем не хочу огрызаться и спорить с ней. — Да и другого раза будет мало. Питер — он необъятный. Андрей Михайлович, как Ваши дела?

В автобусе так тихо, что аж непривычно. Я успела привыкнуть к шуму, что теперь не могу сосредоточиться на происходящем без него. Алиса выжидающе стоит сзади, облокотившись на спинку кресла, ждёт указаний. И я тоже чего-то жду.

— Жить буду. Спасибо. — Отвечает Вержбицкий как-то мягко.

В его глазах появляется слабый огонёк, который я улавливаю почти нечаянно. Затем он отворачивается к окну. Готова поспорить, что ему тоже неловко. Всё моё тело трепещет. Его терпкий аромат, оставшийся на мне после долгих объятий, закрался между ниточками моей одежды, проник под кожу. Я хочу быть рядом с ним не потому, что жду чуда. Я признаю это своим долгом, так как люблю его. Да, это не взаимно. И вряд ли когда-то у меня получится добиться его расположения в романтическом плане, но мне бы хотелось помогать ему, стать для него опорой. Кажется, это даже лучше ответного признания.

— А могли бы и по замку погулять. — Не унимается София Александровна, закрывая бутылку с водой. — Мы приехали на экскурсию, mes chers[1].

Использование французских слов в речи не делают её гением, не возносят на ступень рядом с Наполеоном (а мы его разбили в 1812[2], напоминаю), не дают ей право рассуждать о философской мысли Огюста Конта, хотя я уверена, что она и на это способна, потому что, понацепляв информации из разных Интернет-источников, она образовала у себя в голове склад и повесила табличку «Для особо важных разговоров». Но не разбирается в этом, она об этом «где-то что-то слышала».

— Идите и осматривайте свой замок. — Не выдерживаю и цыкаю. Она прогоняет меня намёками, хочет, чтобы мы ушли, чтобы она осталась один на один с Вержбицким, а он, герой-любовник Казанова, наслаждается тем, что женщины готовы за него грызть друг другу глотки. Вот нравится мне, но так бесит!

— Пусть Кристина со мной посидит, если хочет. София Александровна, правда, я не ребёнок. Идите сами в свой музей. Алиса, Вы тоже отправляйтесь. Вашей подруге необходимо тоже отдохнуть. — Мы все переглядываемся, не веря, что Андрей Михайлович вообще сейчас такое смог сказать. София Александровна предпринимает попытки убедить его в том, что я в нужный момент не смогу оказать ему помощь (и отчасти это так и есть!), но он её не слушает. Он молчит, смотрит в окно, игнорируя её поток доводов.

— Что ж, ладно! Алиса, пойдёмте. Пускай сидят тут, пока нормальные люди гуляют. — Француженка грубо хватает Алису под руку, та успевает выкрутиться в последний момент.

— Звони, если что! — Алиса показывает на свой телефон, поднимая его вверх. Я киваю. В груди стучит, тарахтит. Они выходят из автобуса, я вижу, как они идут к мостику.

Сажусь на своё место рядом с Вержбицким. Меня охватывает паника. Наши куртки соприкасаются, слышу этот знакомый шелест. Надо о чём-то поговорить, но о чём? А надо ли вообще? Тишина затягивается. Мне страшно выдыхать, потому что я от волнения делаю это слишком громко.

— И как там твои поиски? — Ого, мы снова перешли на «ты». Я поворачиваюсь к нему корпусом, уголки губ без спроса ползут вверх.

— Вы же понимаете, что я это несерьёзно? — Лучше сказать обо всём сразу, чем дать этой ситуации ухудшиться.

Я и так потратила кучу денег на книги, надеясь, что в них кроется ответ на мой вопрос. Не отрицаю, что книги потрясающие, я люблю всё, что связано с историей, но они не помогут мне найти шкатулку с предсказаниями Авеля.

— Мне показалось, ты была вполне решительна… Говорила так убедительно, я практически поверил. — Он ухмыльнулся, повернувшись ко мне. Я вжалась в кресло. Лучше бы он продолжать смотреть в окно.

— Практически — не считается. Я знаю, что просто так я не переведусь в другой институт. Меня из своего-то вряд ли отпустят. А уж найти такое ради перевода на исторический… Без обид, но это too much[3]. Как бы я ни любила историю, как бы ни обожала изучать всё, что касается её…

— Сдаёшься? Так быстро? На тебя не похоже, Кристина.

— А Вы бы смогли это сделать?

— Докопаться до истины? Да. Полагаю, что да. Но на это нужно гораздо больше времени. — Андрей Михайлович учтиво кивнул и я, осмелев, повернулась к нему всем корпусом и, опираясь одной рукой на кресло впереди, подалась к нему поближе.

— Так давайте сделаем это вместе. Понимаю, я меняю правила игры, но и Вы как будто не против этого. Я отступаюсь от своих детских выпадов и обещаю вести себя деликатно, но с Вашей помощью есть возможность достичь реальных успехов.

Вержбицкий покосился на меня с хитрой полуулыбкой.

— Ты предлагаешь взять шефство над тобой? А как же твоя настойчивая этакая феминистская натура? Она не собирается ничего сказать против?

Я пропыхтела, отведя глаза в сторону:

— А я разве объявляла себя суфражисткой? Я просто хочу найти эту шкатулку и всё. У всех историков есть тяга к чему-то, они все на чём-то повёрнуты.

— Ну, хорошо, будем считать, что ты на испытательном сроке. Я не уверяю тебя, конечно, в том, что посодействую твоему переводу на наш факультет, но постараюсь помочь хотя бы в твоих исследованиях.

— И ещё вопрос! — Я старалась брать от этого момента всё возможное, всё, что он мог мне дать. Раньше я бы не позволила себе говорить так дерзко с Вержбицким (оставим без внимания те случаи, когда я уговаривала его взять меня в Петербург, у меня было безвыходное положение…), потому что страшно, но сейчас я была достаточно храброй и весёлой, чтобы задать один из главных вопросов, тех, что не давал мне покоя продолжительное время. Вопрос лёгкий, почти не имеющий никакого значения. Но не для меня.

— Да-да? — Отозвался Андрей Михайлович бойко, и я почти испугалась. Он был так близок ко мне, причём далеко не в первый раз, и я чувствовала, как внутри меня заходится сердце.

— Мне к Вам обращаться на «Вы» или на «ты»? Дело в том, что я запуталась. Вы то выкаете, то тыкаете. Я ничего не понимаю. — Пожав плечами, я покраснела. Всё лицо загорелось от стыда, зачесались уши. А следовало ли спрашивать такое вообще? Кто я ему, чтобы любопытствовать по этому поводу?

Я не подруга, не коллега. Я студентка. Его студентка. И я обязана соблюдать субординацию.

Он молчал. Тишина давила на меня, только где-то вдалеке, в конце автобуса что-то тарахтело и пищало. Я сглотнула. Ага, сейчас он решит, что я его очередная поклонница, начну тут накручивать волосы на палец, хихикать и твердить без толку, что он самый лучший. Пускай это правда, но всё-таки!..

— Полагаю, я не совсем слежу за языком. Как там? Ах, да! Excusez-moi, Mademoiselle (Прошу прощения, мадемуазель). — Вержбицкий как-то помрачнел, или мне показалось, потому что мне бы хотелось, чтобы так было на самом деле. Но вместо этого погрустнела только я. Ладно, значит, не всё будет так просто, это я поняла ещё давно.

— C'est bon, mon Seigneur (Всё в порядке, милорд). — Улыбка не сходила с моего лица. Я держалась отменно. Как вспомню, что со мной творилось минувшим вечером, так сразу становится тошно. Я плакала! Как стыдно. Плакала, как маленькая, потому что не дали сразу то, что я хочу. А ведь я привыкла к тому, что желаемое мне приходится выгрызать. — Мне было тоже необходимо прояснить этот момент, всё-таки нам с Вами ещё сотрудничать и сотрудничать.

Попыталась сгладить острые углы. Села прямо, чтобы не смотреть ему в глаза, такие красивые, сейчас кажущиеся больше синими, как море перед штормом. Интересно, замечает ли он, что у меня такие же?

Узнаю позже, гораздо позже…

— Итак, что Вы уже узнали? — Чувствую энтузиазм в его словах.

— Я приобрела кое-какое издание, пока мы гуляли. Это часть дневников Николая Павловича. Вообще, я планировала отследить, как шкатулка дошла до Николая II, но это работа не из простых… И Николай Павлович тут описывает своё детство, а именно ночь убийства Павла I.

— Я, если честно, не так близко знаком с его дневниками. Читал отрывки. — Мне понравилось, что Вержбицкий был со мной откровенен, хотя, стоит отметить, он не из тех, кто готов признаться в том, что чего-то не знает или не помнит. Он вообще не умеет признавать поражение. Но со мной… Что-то с ним происходит. Из уважения ли это к моему труду?..

— Тогда у меня к Вам вопрос. Я задала его в музее, а потом… — Я ощупывала кончиком языка нижнюю губу, искусанную и теперь саднящую, в попытках подобрать подходящие слова для описания случившегося, но всё никак не выходило. — Ну, в общем, почему-то в ту ночь пятилетний Николай Павлович оказался наверху, в спальне своих сестёр, его будила Шарлотта Ливен… И Пален…

Взгляд Вержбицкого неизменно был прикован к одной точке — он смотрел себе в руки, никак на меня не реагируя. Я испуганно коснулась его плеча и, когда тот резко на меня обернулся, меня бросило в жар.

— Да, я размышляю, так сказать, визуализирую. — Он звучал как-то тихо, задумчиво; но что-то в его поведении не давало мне покоя. Не спрошу же ли я напрямую, не подмигивал ли ему со старинного полотна Павел Петрович? Очевидно, что нет.

— Вы кое-что говорили… Кажется, на немецком… — Осторожно начала я.

— Андрей Михайлович, Вы поглядите, что я Вам тут купила! — София Александровна нарушила нашу идиллию, ворвавшись так грубо, так беспардонно. Она внезапно нависла над нами, держа в руках какой-то бумажный свёрток. — Кристина, отсядьте, пожалуйста, а то Андрею Михайловичу не видно.

— Мы ещё не договорили. — Сухо ответил он и взял меня за руку, пальцами касаясь кисти. — Кристина, останьтесь.

София Александровна недовольно причмокнула, разворачивая свёрток. Мы увидели солдатика, металлического, одетого в форму Преображенского полка. Я могла бы узнать её из тысячи после того, как насмотрелась различных иллюстраций в книгах и учебниках.

—Вот Вам полковник Киже. — Она горделиво улыбнулась, вздёрнув нос. — Еле-еле урвала в сувенирной лавке. Последний остался.

Меня пронизало. Точно! Сувениры… Я коллекционирую всё, что связано с историей, из каждого такого места стараюсь что-нибудь увезти с собой. Я тянусь за телефоном в карман, и это замечает преподавательница по французскому.

— Да она Вас уже не слушает, ох уж эти гаджеты. Андрей Михайлович, Вы только не ругайте её.

— Кристина, давайте всё позже обсудим, хорошо? Нам сейчас активно стараются помешать. — Вержбицкий благосклонно похлопал меня по плечу.

Трогают ли преподаватели своих студенток? Можно ли им так делать при других преподавателях? А что насчёт слуха про нас, про его особое ко мне отношение?

— А когда?

Вержбицкий быстро облизывает верхнюю губу. София Александровна напирает, сверлит нас взглядом, прямо-таки буравит.

— Я напишу. — О как. Я чуть не поперхнулась.

— Кристина, тебя все ждут. — София Александровна взяла меня за рукав двумя пальцами, и я грубо вырвалась. Так, руки не распускать! Не положено, не дам!

Но спорить больше я не стала. Не сейчас. Довольно препирательств. Я не гордая, могу и пересесть. Ненадолго.

Перебираюсь на несколько рядов подальше, чтобы не видеть, с каким довольным лицом София Александровна вертит полковником Киже перед самым носом Вержбицкого. И тот улыбается. Ну, пускай улыбается, подарок и вправду хороший.

Я выдохнула с облегчением. Меня больше ничего не тревожило, я не выглядела в глазах Андрея Михайловича сумасшедшей. Я была готова идти до конца, лишь бы перевестись туда, где я по-настоящему хочу учиться. И стоило мне осознать это, как на сердце тотчас же отлегло. Столько времени я потратила впустую, чтобы обелиться, и вот, у меня получилось. Я не кажусь ребёнком, я стараюсь поступать как взрослая.

Алиса вручила мне набор открыток с Михайловским замком, и я обняла её за плечи.

— Спасибо! — Мы уселись на свои места. — Я тут с Вержбицким провозилась, ничего себе не купила. Сколько я тебе должна за открытки?

— Ой, много. — Алиса заулыбалась. Неужели этот набор такой дорогой? Я стала мысленно подсчитывать, сколько денег я успела потратить и сколько ещё осталось на карте.

—Много — это сколько? — Я открыла приложение банка на телефоне, чтобы перевести подруге нужную сумму, но она лишь положила поверх моей руки свою.

— Много хорошего настроения. Мы же больше не будем обсуждать ни Вержбицкого, ни его хмурый взгляд, ни колкие замечания в твою сторону?

— Есть кое-что, что я сказать всё-таки должна.

— Ладно, пожалуйся в последний раз, а потом мы вместе сбросим его в Неву.

Посмеялись.

— Мы будем работать над исследованием. Он будет моим научным руководителем. Конечно, никакую шкатулку я не найду, но я могу попробовать отследить, куда же она пропала вообще, понимаешь?

— Не совсем. — Алиса стащила шапку и закинула её на полку над нашими сиденьями. — Это у вас такое перемирие?

— Установление деловых отношений. Мы вернулись к тому, с чего начали. И я обещаю, что больше не буду вести себя как влюблённая дурочка. Это всё выглядело глупо: и мои крики, и сообщения по ночам, и попытки найти в картах таро правду, и мои обиды на Вержбицкого.

— Тогда я тобой горжусь. — Алиса улыбнулась приободряюще.

Всё случается внезапно, когда совсем того не ждёшь. Сами находятся нужные слова, решаются проблемы. Но есть кое-что, что никак не отпускает меня. Кое-что, что не снимает с меня ярлыка «крайне впечатлительная особа».

Это мои сны.

Сны, которым я всё пытаюсь найти объяснение. Да, я много читаю, смотрю документальные фильмы, много учусь. Я погружена в отечественную историю настолько серьёзно, настолько глубоко, что вижу на часах не время, а даты, я чувствую себя вырванной из другого измерения, хотя чётко понимаю, что такого просто не может быть.

Кто такой граф фон Пален? Его невозможно не знать. Это российский государственный деятель, генерал-фельдмаршал, дипломат и военачальник. Представитель знатного дворянского рода Паленов, который внёс значительный вклад в военную и политическую жизнь Российской империи конца XVIII — начала XIX века. Именно он был одним из приближённых лиц к Павлу Петровичу и одним из заговорщиков против него. Я знаю про него многое, я читала немало статей и книг. Но как объяснить то, что он же приснился Вержбицкому?

И ладно бы, если бы только он. Весь его сон в точности повторял мой. Шкатулка, Пален и я. Борьба среди льдов. Крик. Кровь. Нам обоим это снилось одновременно. Стоит ли мне сказать об этом Андрею Михайловичу? Не подумает ли он, что я так выслуживаюсь перед ним? Я практически не умею врать, но как это доказать ему?

Я достала телефон. Он был горячим и продолжал, как оказалось, вибрировать. Приходили одно за другим сообщения от моей младшей сестры. Зарина жаловалась, что у неё не так много похвальных наклеек, как у её одноклассника Данила, потом писала, что мама и папа впервые ругаются и она не понимает, что ей делать. Она говорила, что причиной этого стала моя поездка в Питер и попытка мамы начать разговор по поводу моего перевода на другую специальность. Но Зарина попросила не сообщать родителям о том, что мне всё известно.

Странно. Они никогда не ссорились, сколько себя помню. Мой отец — человек со сложным характером, но он был таким строгим только со мной и Зариной. Я попросила сестру сохранять спокойствие, но могло ли это хоть как-то помочь? Я не рядом с ней, я снова где-то — бегу от ответственности, от встреч с отцом, от его тяжёлого взгляда.

«Я не хочу Нового года без тебя» — Пришло сообщение от сестры, и в животе загромыхал колокол. Она так ждала меня, а я взяла и уехала. Бабушка передаст мой подарок, но какой от него толк, если больше счастья принесла бы встреча со мной, мой приезд спустя долгое время?.. Какая я эгоистка, я совсем про неё не подумала.

«Мы скоро увидимся! Привезу тебе сувениры!» — Но никакие сувениры не заменят сестре меня. Я вышла из мессенджера и зашла в поисковик.

— Чего грустишь? — Алиса протянула мне киви. — Витамин С поднимает настроение. Жуй.

— Папа с мамой ругается. — Говорю я тихо, надкусывая фрукт прямо вместе с волосистой кожурой. — Снова он не доволен тем, что я хочу перевестись.

— Он всегда чем-то не доволен, разве не так? — Алиса приободряюще хихикнула. — Какая разница, что он там хочет, а что не хочет? Разбирайся со своим будущим самостоятельно.

И я разберусь! Обязательно. Но что мне делать с прошлым? Я, соглашаясь, медленно киваю. Дорогу до отеля я провожу в изучении сайтов разных психологов и экстрасенсов. Алисе всё так же ничего не рассказываю. Всё-таки, чего-то обо мне ей знать не следует. Не потому, что я ей не доверяю, а потому, что хочу решить это без её помощи. Сама. Это наш секрет с Вержбицким, пускай он об этом даже не догадывается.

«Феномен общих снов». Я читаю заголовок статьи и мельком гляжу в окно. На улице порхают еле заметные снежинки, небо всё такое же тяжёлое, пасмурное. Завтра нас ожидает особняк графа Румянцева[4]. Никогда там не была…

Учёные приводили множество примеров, как люди снились друг другу, как они общались, и на утро оказывалось, что сон был у всех один и тот же. Кто-то писал о схожей психосоматике, об одних и тех же увлечениях. Эзотерические форумы, конечно, вещали о связи двух душ, об их переплетении, общем предназначении. Я верила и в то, и в другое и одновременно с этим не верила ни во что.

Снилась ли Вержбицкому Александра Фёдоровна? А мои крики о том, что я выхожу замуж за младшего сына Палена? А посещало ли его сознание то самое чувство, осторожное, колющее между рёбрами, когда он целовал моё запястье, и пульсация в том месте разрасталась, сотрясала всё тело?.. Я ощутила, как обдало жаром мои щёки. Телефон тут же оказался выключенным и засунутым обратно в карман.

София Александровна, не переставая, продолжала увлечённо забивать голову Андрею Михайловичу, и тот, отвернувшись к окну, уже не пытался делать вид, что слушал её. Значит, напишешь мне, да? Я усмехнулась собственным мыслям. А если я напишу первой? А я не напишу. Если он человек слова, он сделает это, как и обещал.

В отеле было по-приятному тепло. Мы вбежали в номер, стуча зубами. Алиса поставила кондиционер на режим обогрева, и мы уселись прямо под него, не снимая пуховиков. В Питере резко похолодало, поднялся ветер, и все гуляния, на которые нас настраивали старшие курсы, мигом были отменены. Вместо этого в общем чате появилось сообщение от Настасьи Алексеевны о том, что в десять вечера в холле организовывали показ фильма «Один дома». Алиса на него идти отказалась.

— Я вот сейчас с удовольствием схожу на ужин, выпью чай и залезу под одеяло. На сегодня активностей достаточно. Завтра ещё кучу музеев надо будет обойти. Пока отдохну. — Подруга растянулась на своей кровати, закинув ногу на изголовье. — но, если хочешь посмотреть фильм, то иди! Вдруг Андрей Михайлович пожалует.

— Сомневаюсь, что он такое смотрит. — Я развешивала вещи, отряхивая их от снега. У двери образовалась лужица с кашицей грязи и песка. — Да и что там делать? Сидеть между Зайцевым и Елизаровым? Так себе идея. Странно, что Макс с собой Женьку не позвал, с его-то длинным языком можно было кого угодно уговорить взять ещё одну пятикурсницу.

— Ну, тоже верно. Если Вержбицкий и придёт, то с ним будет француженка наша. Она тебе прохода точно не даст.

Кажется, это Алиса озвучила специально. Я закусила нижнюю губу, раздумывая. А ведь если я не приду вообще, то София Александровна почувствует себя чересчур свободной… И тогда…

— Ты не обидишься, если я схожу к ним и посмотрю фильм? — Спросила я осторожно. — Хорошая комедия, поучительная. Сразу новогоднее настроение появится.

— Я же тебе уже сказала. Сходи. — Алиса улыбнулась.

В моей голове появилась картинка, как я сижу рядом с Вержбицким, как кладу голову ему на плечо. Как в автобусе! Но тут к нам подсаживается Лерочка и шепчет мне в ухо злобным голосом: «А когда будешь ему зачёт сдавать, он тебя за руку будет держать? А если я хочу пятёрку получить, мне надо на другое его плечо облокотиться?» Я тряхнула головой, отгоняя от себя эти фантазии.

— А со мной пойти ты точно не хочешь? — Я сложила руки в молитве, надеясь, что Алиса сжалится надо мной. Ну же, Кирсанова, друг в беде не бросит, лишнего не спросит!

Она медленно подняла плечи и опустила их, как бы пожимая.

— А вставать нам завтра в семь, да? — Нехотя протянула Алиса, и я раздосадованно вздохнула. Мы обе не любили рано просыпаться.

— Ладно, сама схожу…

— Ох, Кристина… — Подруга усмехнулась. — Так уж и быть. Составлю тебе компанию, буду разнимать Игоря и огородника.

Я бросилась её обнимать. Сегодня фильм, завтра особняк Румянцева. А что меня ждёт между сегодня и завтра?.. Кто на этот раз решит меня навестить? И думать уже о таком страшно.

Телефон вновь о себе напомнил. Мне не хотелось проверять его. Я так некрасиво, так жестоко поступала по отношению к Зарине, что просто не могла больше получать от неё сообщения и искать подходящие слова, чтобы успокоить малышку. Но написала мне не она.

Я сохранила номер Вержбицкого у себя в контактах под именем «Царь» и теперь боялась притронуться к телефону, заблокированный экран которого светился из-за уведомления. Завидев четыре буквы, складывающиеся в заветное слово, я взвизгнула.

— Написал! Написал! Написал, Алиса, написал! — Пищала я, аккуратно открывая сообщение.

Оно было коротким. Но от него мне внезапно сделалось так горячо, что я разучилась дышать. Воздуха словно не хватало. Его у меня отняли.

«Приходите смотреть фильм. Там и поговорим».

[1] Моя дорогая — перевод с французского

[2]Отечественная война 1812 года — это вооружённый конфликт между Российской империей и Наполеоновской Францией, длившийся с июня до декабря 1812 года. Война началась с вторжения армии Наполеона на территорию России с целью подчинения страны и принуждения к выполнению континентальной блокады Англии.

[3]Слишком много, чересчур — перевод с английского

[4]Николай Петрович Румянцев (1754–1826) — граф, российский государственный деятель, дипломат, коллекционер, меценат, ближайший друг императрицы Марии Фёдоровны.

- XVI -

Ужин получился сумбурный. Мы быстро съели картофельное пюре с куриной котлетой под вкусный «Цезарь» и, на ходу допивая ягодный компот, поспешили обратно в номер, так что с Вержбицким пересечься раньше времени не вышло.

— Только я могу чуть-чуть опоздать. — Алиса нехотя влезала в джинсы, застёгивая на них ремень. — Я же говорила, что собиралась отдыхать. Но ты можешь пойти пока без меня, занять место. Я позже подойду.

Я сидела на кровати и подводила глаза тёмно-синим карандашом, который хорошо подчёркивал голубизну глаз. Значит, теперь мы с Вержбицким коллеги. А могу ли я ему доверять? Могу ли рассказать про свои сны так, чтобы он действительно мне поверил и не стал осуждать или смеяться? Думаю, пока это делать рано. Хотя это не отменяет того факта, что ему снилось абсолютно то же самое. Я почти уверена, что это не какой-то психологический трюк, не игры разума, это нечто, что может быть связано с высшими силами. С Богом ли?

Я стараюсь рассуждать здраво и не впутываться раньше времени в сомнительные истории, меньше уделяю внимания подобного рода сказкам и легендам про души, которых когда-то связали, и они ищут друг друга всю жизнь. Но у меня не получалось противостоять собственной фантазии, которая призывала меня уверовать и в волшебство, и в перерождение, и в другие мистические явления.

Мне определённо стоит поговорить с Вержбицким. Пусть он докажет мне, что всего этого не существует.

С сомнением покосившись на чемодан, в котором оставались лежать мои карты Таро, я приняла решение, что не буду их больше трогать, пока не разберусь во всём с помощью логики. Конечно, мне никак не заглушить интуицию, но её бы стоило поместить на второй план.

— Да, без проблем. Главное, что ты вообще придёшь. — Я собираю волосы на затылке в пучок, подкрепляю его шпильками, закусив ещё парочку. — Алиса, как ты думаешь, людям могут сниться одинаковые сны?

Подруга делает глоток воды из пластиковой бутылки, предоставленной отелем, и задумчиво смотрит на меня.

— Ну, слушай, я думаю, можно говорить о похожих мотивах в снах, но про идентичность снов — нет, это скорее миф или выдумка. — Алиса развела руками, — ты же понимаешь, что сны — это продукт работы мозга, снабжённой личным опытом, эмоциями, памятью и текущим состоянием?

— А если всё-таки такое произошло? Двум людям приснился сон. Один и тот же сюжет, те же люди, их действия. Что это тогда? — Я застегнула на талии вязаную юбку серого цвета и расправила воротник красного свитера. Алиса долго думать не стала.

— Тогда кто-то просто врёт, что ему приснилось то же самое. Ну, или должна быть какая-то необыкновенная эмоциональная связь. — Она пожала плечами и зашла в ванную, — ой, времени много уже. А я хотела ещё родителям позвонить, пока они не спят.

Мы договорились, что подруга присоединится ко мне чуть позже, и я вышла из номера. Немного потоптавшись на месте, я с надеждой посмотрела на дверь Вержбицкого. Может, он сейчас выйдет, и мы пойдём вместе? Я успею обо всём его расспросить! Или мне стоит за ним зайти? Постучаться ли?

Я перевела дух. Рука сама по себе взмыла вверх, намереваясь костяшками стукнуть по двери. И тут…

«Мяу!»

О мою ногу тёрлась чёрная кошка. Я испуганно отпрянула от неё, навалившись на стену. Ноги заплелились, и я едва не упала, в последний момент успев схватиться за дверную ручку. Откуда здесь взялась кошка? Чья она? Можно ли в этом отеле проживать с питомцами?

Кошка не сдавалась — она снова приблизилась ко мне, чтобы покрутиться вокруг моих ног. Я взяла её на руки и стала осматривать на предмет наличия ошейника или какого-либо другого опознавательного знака. Ничего. Я ощупала её шейку — она только замурлыкала. Потом до меня дошло, что это всё же кот, а не кошка.

— И что мне с тобой делать? — Я тяжело вздохнула. Чёрная шерсть налипла на мой свитер, — ты чей?

«Мяу!»

Кот шлёпнул меня лапой по носу, но я успела убрать его от лица, что спасло меня от глубокой царапины.

— Слушай, я сейчас тебя выкину вообще, если продолжишь лапы распускать! — Конечно, ничего я такого с ним делать не собиралась. Я люблю животных и не представляю, как могу им нанести вред. Отнесу кота на ресепшн, они сами придумают, куда его девать. Наверное. По крайней мере, я надеюсь.

Иду с котом к лифту, миновав повороты, но зверьку явно не нравится сидеть у меня на руках, как бы я ни гладила его шёрстку, как бы ни чесала за ушком. Он брыкается, всё пытается меня укусить или оцарапать. А вдруг он бешеный? Я брезгливо опускаю его на пол, он дерёт ковролин и прыжком нападает на меня, когтями цепляясь за край юбки.

— Эй! Ну-ка прекрати! — Я пытаюсь вытащить его когти, чтобы не наделать петлей, но он ещё яростнее вонзает их, явно намереваясь порвать мою юбку. Я хватаю кота за шкирку и, видимо, так сильно, что зверьку становится больно. Он шипит и отскакивает от меня. Ну уж нет, дружок, я оттащу тебя вниз, даже не пытайся от меня сбежать. Я лично разыщу твоего хозяина и заставлю покупать мне новую юбку.

Кот, заметив, что я с оскалом хищника надвигаюсь на него, как грозовая туча, дёрнулся назад и побежал со всех лап далее по коридору. Вот же злостный кусок шерсти! Я двинулась следом за ним, позабыв, что, вообще-то, меня ждёт Вержбицкий, а Алиса вот-вот должна выйти из номера. Это всё потом, это всё успеется.

Где кот?!

Я спустилась по лестнице на этаж ниже, не переставая звать его и останавливаться, чтобы рассмотреть в тёмных углах хитрую чёрную морду. Он словно испарился. И стоило мне только махнуть рукой на всю эту ситуацию и развернуться, как на меня из прохода вышла худощавая невысокая фигура в плаще. Я едва не вскрикнула.

— Извините. — Обронила я, пытаясь обойти фигуру слева. Где ещё оставалось свободное место. Мы столкнулись на лестничной площадке. Лампочка здесь мигала, отчего начинала ныть голова. В глазах всё меркло. Вспышки света вызывали приступ мигрени.

— Кристина Владиславовна. — Позвала меня фигура скрипучим мужским голосом, снимая с головы капюшон. Седые вьющиеся волосы, густая длинная борода. На меня смотрел большими карими глазами старик. Он был ниже меня, хотя я сама особо высокой не считалась, — пройдёмте со мной.

— Вы обознались. — Миновать его не получится. Нужно бежать по лестнице дальше. Но ноги словно приросли к полу. Я начинаю дрожать и заикаться. Он достаёт из кармана плаща какой-то мешочек, я не успеваю ничего сделать против — старик зачерпнул содержимое мешочка и дунул мне в лицо какую-то пыль. Я качнулась, закашлявшись.

— Я того не желал. Но Вам следует проследовать за мной. Вам же доподлинно известно моё имя, Вы знаете, что меня величают Авелем. — Он отправился к лестнице, и я, не отдавая себе отчёта, ринулась за ним. Меня била мелкая дрожь. Покалывание чувствовалось во всём теле. Я не могла сопротивляться. Не получалось.

Я смотрела огромное множество выпусков тру-крайм и была достаточно наслышана о том, как молодые девушки пропадали в отеле, но никогда не думала, что в такую ситуацию попаду в реальной жизни. Я шла за стариком шаг в шаг, боясь выпустить его из виду. Вот он сворачивает налево, пропуская горничную с тележкой грязного постельного белья, я следую за ним, уже не пытаясь отговорить себя от этой авантюры. Господи, да он же хочет меня убить!..

Но я не могу развернуться и пойти назад — ноги сами идут. Надо было взять с собой хотя бы телефон! Мне не по себе от того, что я не могу ничего сделать, я буквально лишена свободы действий, я словно подчиняюсь воли этого человека... Не выходит сопротивляться!

— Кристина Владиславовна, чуть расторопнее, пожалуйста. — Слышу этот скрипучий голос, но не вижу больше перед собой старика. Я совсем одна. Подхожу к лифту, нажимаю на кнопку и жду, когда он подхватит меня. В голове сам по себе всплывает фрагмент видео про Элизу Лэм. Это какое-то сумасшествие. Меня настолько просто развести?

Захожу в кабину лифта. В глазах всё темнеет. Голова кружится, я не в состоянии стоять на ногах. Зеркала пугают меня, и я не вижу в них своего отражения. Кто-то берёт меня за руку, подхватывает, чтоб я не упала. А затем я погружаюсь во мглу, пожирающую остатки сознания. Но это длится недолго, хотя я не знаю точно, сколько времени на самом деле прошло.

Когда же я открываю глаза, то первым делом обращаю внимание на того, кто сидит передо мной. Это всё тот же старик в чёрном плаще. Он весьма вальяжно расселся в кресле, закинув ногу на ногу.

— Ну, Кристина Владиславовна, я же просил Вас, будьте несколько порасторопнее. — Обращается он ко мне, но его слова для меня — колокол, я плохо соображаю.

Осматриваю комнату — это номер всё в том же отеле, более просторный, чем у нас с Алисой. Вероятно, здесь есть даже своя кухня, она виднеется в проходе, пока я сижу на краю кровати и пялюсь в одну точку — золотой цветок на обоях.

— Кто Вы? — Мне страшно. Одному Богу известно, что со мной хочет сделать этот человек.

— О, прошу прощения, ежели напугал, но Вы никак не распознавали мои намёки, Кристина Владиславовна, пришлось пойти на крайние меры. — Он улыбнулся, седая борода, довольно ухоженная, стоит заметить, дрогнула, — Вы не переживайте, мы здесь с Вами по делу.

— По делу? Боже, сколько денег Вам нужно? — Я, проморгавшись, внезапно ощутила, как сила вернулась ко мне. В какой момент он успел мне что-то вколоть? А если сумел изловчиться и подсыпал что-то в мою еду, когда я была на ужине? Я абсолютно невнимательный человек, по всей видимости. И сейчас меня убьют.

— А, Вы приняли меня за душегуба. Что ж, это вполне ожидаемо. Жаль, что Вы совсем ничего не помните из своей предыдущей жизни... Хотя была ли она предыдущей, ежели шла Вам параллельно... — Старик говорил загадками, пока я искала, чем бы его, если что, ударить. Мне явно пора делать ноги. Нужно закричать! Да! Нет, вдруг он начнёт меня душить или оглушит стулом?

— Пожалуйста, если это какой-то розыгрыш, мне не смешно. Я здесь не одна, меня уже ищут.

— Я знаю. Я бы переговорил тотчас же с Николаем Павловичем, но у него более скверный характер, нежели у Вас. Вы же ищите шкатулку.

— Нет. — Строго и коротко отвечаю я, вставая с кровати. Ноги становятся ватными, а голова — свинцовой. Я тут же сажусь обратно.

— Меня зовут Авель. Монах Авель. Вам же доподлинно известно, кто я такой. И Вы заинтересованы в поисках моей шкатулки. Поверьте, это единственный шанс её отыскать — только с моей помощью.

Сумасшедший! Псих! Ладно, если я впечатлительная, а с ним что? Это старческий маразм. Но откуда он знает, что я и вправду искала шкатулку? Он следит за мной? Не найдя нужных слов, я лишь киваю, чтобы он продолжил говорить.

— Это долгая история, Кристина Владиславовна, и начинается она в 1805 году, когда Ваш отец был смертельно ранен под Аустерлицем. Ваша же мать в ту ночь соизволила разродиться, и так появились Вы.

— Чего? — Грубо спрашиваю я, но как-то тихо, неуверенно, слабо открыв рот. Я не верю в то, что он говорит. Я родилась в 2004, не в 1805. Это невозможно. Мой отец жив и всё стремится меня поучать.

— Утром становится известно о гибели Вашего отца, ему приписывают орден посмертно. Ваша мать накладывает на себя руки спустя неделю, не сумев справиться с таким ударом. Опекуном становится Ваш дядя, совсем недавно вернувшийся из-за рубежа, Валентин Дмитриевич Абрамцев. — Авель не перестаёт говорить, и с каждым его словом я начинаю в это верить. Он мошенник, он вводит меня в гипноз. Сейчас я скажу, что это всё правда, он посадит меня в свой большой чемодан и вывезет на чёрный рынок.

Я вскакиваю с кровати и бегу к двери. Но её... Подождите, её нет! Боже мой, где дверь? Я начинаю метаться по всему номеру, дёргаю любые ручки — будь то шкаф или дверь в другую комнату. Так не бывает! Мы же как-то сюда зашли!

— Абрамцев души в Вас не чает, он нанимает лучших нянек, гувернанток и учителей, тратит баснословные деньги, лишь бы вырастить Вас в наилучших условиях, невзирая на войну и своё пристрастие к картам. Вас обучали дома до 12 лет, а затем Вы были отданы в Смольный институт...

— Да что Вы врёте! — Рычу я, ковыряя стену найденной на кухне ложкой. Ни ножа, ни вилок не было, — выпустите меня отсюда!

— В 19 лет на Вас обращает внимание вдовствующая государыня Мария Феодоровна и велит приставить Вас ко двору. Александра Феодоровна с благоговением принимает Вас в свои фрейлины. Безупречные манеры, замечательные успехи в учении — Вы были желанны в высших кругах… Но никто не мог отнять у Вас стремления к познанию всего тайного и неизвестного.

— Выпустите меня! — Я забилась о стену, где, как я предполагала, когда-то находилась дверь. А вдруг я просто сплю? В последнее время мне снится всякое…

Монах оказывается позади меня, окидывает насмешливым взглядом, но я не чувствую опасности. Наоборот. Только дикое желание сесть и слушать его внимательно.

— Кристина Владиславовна, мы в петле. Это место, которое не подчиняется времени. Оно здесь остановлено ровно до того момента, пока Хранитель не прикажет ему крутить шестерёнки.

— И кто этот Хранитель? — С вызовом спрашиваю, уже представляя, как бью этого самого Хранителя чем-нибудь тяжёлым.

— Я. — Безапелляционно заявляет Авель, и я тушуюсь. Ага, понятно. Драться вряд ли получится. Или получится? Он всё-таки ниже, заметно худее меня.

— Я не знаю, как Вы это сделали, но если Вы сейчас же не откроете мне дверь, то… — Чем я могла ему пригрозить?

— Вам велено не препираться, а немедля сесть и слушать! — Авель прорычал каждое слово, интонацией вбив меня в стену. Я нервно сглотнула и вернулась в комнату, где села в кресло. Пусть договорит, так уж и быть. Я поспешна в выводах, вероятно, но я пока не придумала, как вызволить себя отсюда.

— Продолжайте. — Буркнула я, всё поглядывая туда, где могла бы располагаться дверь.

Старик остановился в проходе, преграждая мне путь. Я отвела взгляд, чтобы не смотреть на него. Он поглаживал бороду, изучал меня с хитрым прищуром.

— Вы посещали тайные кружки по ночам, покуда Ваша императрица почивала. И 14 декабря 1825 года вышли на площадь в мужском мундире, восславляя императора Константина и Конституцию. Вы были подругой супруги Кондратия Рылеева, Вы были предательницей своей императрицы. — Он умолк, выжидая, как я отреагирую на сказанное. Меня затрясло от несправедливости. Какая клевета!

— Я? Что бы я предала императрицу? Что бы я была среди декабристов? — Я заходилась от гнева, — это немыслимо! Я бы сделала всё возможное, чтобы это предотвратить!

— С Вас сорвали двууголку, и все увидели девичьи роскошные косы. И тогда Вы, не придумав ничего лучше, первой бросились навстречу пушечному выстрелу и погибли. Но то было в первый раз. Так было неугодно Великому Времени, и оно дало Вам второй шанс. Снова Вы проживаете свою жизнь, снова добиваетесь императорского расположения. Вы выходите на площадь, чтобы остановить восстание. Но что может маленькая голубка?.. — Монах сделал несколько шагов в мою сторону и возложил свою скрюченную руку мне на голову. Я замерла, затаив дыхание, — её увезли во дворец. И Сенатская площадь окрасилась кровью. Вы рассказали государю всё, что знаете, виновных казнили, все отвернулись от Вас, но не царская чета. Вы оказались отныне на хорошем счету, к Вашему мнению прислушивались, но были и те, кто желал Вам зла. Николай Павлович прикипел к Вам, найдя умиротворение в Ваших объятиях. А после… Вам начали сниться сны. О Вашем прошлом, о жизни, которую Вам разрешили прожить вновь. И тогда Вас отвели ко мне. Вы просили обо всём поведать — и я сделал то. Я рассказал Вам о том, что Великое Время выбрало Вас, чтобы Вы защитили его тайну, кою я запечатал в зачарованной рубиновой шкатулке…

Шкатулка. Та самая шкатулка, за которую так отчаянно сражался Вержбицкий с Паленом на льду в моём сне. Что она таит в себе? Почему Пален так хотел её заполучить? Я всё ещё не верю в то, что это происходит наяву, но так если это сон, не значит ли это, что я могу говорить и спрашивать то, что меня по-настоящему мучает?.. Я набираюсь храбрости, успокаиваю пульс.

— Пален заполучил шкатулку? Он убил Николая Павловича? — Мои губы дрожат. Я ощущаю, как кровь приливает к щекам. В ушах становится шумно.

— Да. — Негромко отвечает монах, и его глаза мрачнеют, наливаясь скорбью и страхом, — и когда Вы бросились бежать со шкатулкой прочь, лёд под Вами проломился, и Вас унесло течением.

— Нет! — Я вскочила с места и стала шагами мерить комнату, схватившись за голову и пытаясь вспомнить все свои сны, — всё было не так. Я побежала и, когда оказалась на берегу, услышала крик. Вержбицкий… То есть Николай Павлович… Он, я полагаю, ранил Палена…

— Вы видели это или только полагаете?

Я выпустила воздух носом, пропыхтев.

— Положим, что я только полагаю, однако я почти в этом уверена! — Мне просто хотелось выйти отсюда и поговорить с Вержбицким напрямую, больше не гадать, не фантазировать, а знать наверняка, что наши сны ничего не значат и о них следует позабыть.

— Как бы Вы ни хотели сего признавать, но Великое Время даровало Вам и третий раз. Последний. Ежели Вы не сумеете выжить и лишитесь шкатулки, Вам придётся покинуть этот мир навсегда. Вместе с августейшим Николаем Павловичем. — Монах проходит к резному комоду, отодвигает верхний ящик, бьёт кулаком по внутренней стенке. Она опрокидывается вперёд, и он просовывает далее руку, чтобы через мгновение вытащить оттуда бумажный свёрток, — Вы обращались ко мне за помощью, и сейчас я сам желаю Вам её оказать, Кристина Владиславовна. Мне ещё о многом следует Вам поведать, во многом признаться, ведь Вас интересует, почему Великое Время избрало именно Вас, но, увы, не тот случай. Обо всём Вам станется известно после Вашего возвращения домой.

— В начале января? — Спрашиваю я, отсчитывая дни до окончания нашего пребывания в Петербурге. Но монах отрицательно мотает головой.

— Послезавтра. В Зимнем дворце спрятана моя рубиновая шкатулка. Ключ Вам передадут завтра, я обо всём позаботился. Именно он подскажет Вам дорогу к шкатулке. Позаботьтесь о том, чтобы Николай Павлович был в тот момент с Вами. — Монах обхватил мою руку, вложил в неё свёрток и сжал пальцы так, что я вонзила ногти себе в ладонь, — никому больше не доверяйте. И никому ничего не рассказывайте.

— Что будет, когда мы найдём шкатулку? — Спросила я, сгорая от любопытства. Пусть я во сне, но в этот раз я запомню всё в подробностях!

Монах смерил меня тяжёлым взглядом, словно сомневался в моих когнитивных способностях и умении определять причинно-следственные связи.

— А что делают с такими вещами, имея ключ к ним? Их открывают. — Он вновь потянулся за своим мешочком с пылью, которая усыпила меня.

— Что это? — Вскрикиваю я, когда старик вот-вот собирается дунуть мне в лицо.

— Песок из песочных часов, неужели не видно? — Песчинки летят мне глаза, нос, часть я ловлю нечаянно ртом. Всё вокруг меня начинается вертеться, набирая при том бешеную скорость. Пальцами хватаюсь за подлокотники кресла, а сама понимаю, что это вовсе не помогает, ведь я лечу, преодолевая пространство, время, всё, что когда-либо сдерживало меня. Рушатся стены, я слышу этот страшный грохот, но уже ничего не вижу. Кругом тьма.

Миг!

Вспышка яркого света озаряет меня. Я заслоняю лицо ладонью, но свет пробирается сквозь мои пальцы. Я щурюсь, морщусь, пытаясь спрятаться от назойливых лучей.

Я теряю сознание.

Всё замолкает. Благостная тишина окружает меня со всех сторон, словно я – маленькая девочка, ребёнок, которого качает мать, обернув периной. Мне так хорошо. Впервые ничто не тревожит, и никто ничего от меня не требует. Я растворяюсь в этой нежности, будто таю, делюсь на частички. Внезапно кто-то толкает меня в бок, потом как бы хлопает чем-то тяжёленьким.

Распахнув глаза, я обнаруживаю себя лежащей на кровати в нашем с Алисой номере. Подруга смеётся и тормошит меня, легонько бьёт подушкой. Я кручу головой, часто моргаю, протираю кулаками глаза. Я спала в одежде… Гляжу на свою юбку — на ней растянуты петли. Господи, это был не сон?

— Который час? — Я пугаюсь своего голоса. Он хриплый, еле слышимый. Алиса оставляет подушку рядом со мной и берёт с тумбочки флакончик духов. В номере появляется аромат вишни.

— Полвосьмого. — Алиса забрасывает в рот дольку мандарина, — нам бы поторопиться, а то опоздаем на завтрак. В девять выезжаем в особняк Румянцева.

Я сижу у изголовья кровати, кутаюсь в одеяло. У меня ужасно болит горло. Наверное, вчера простыла. Кстати, насчёт вчерашнего… Дошла ли я до Вержбицкого в конце концов? Мы же договаривались поговорить! Я в спешке беру свой телефон. Не помню, чтоб я ставила его на зарядку. Я вообще ничего не помню. Только кота, монаха и странные разговоры о прошлом.

В телефоне я обнаруживаю переписку с Вержбицким. Вернее сказать, только одно моё сообщение, отправленное ему, со словами: «Вас можно не ждать?». Я не понимаю, как могла написать это, в какой момент это произошло. Я выходила из номера без телефона, не сделали ли это Алиса? Смотрю на подругу с подозрением.

— Что? — Алиса изогнула бровь. Она явно в недоумении. И я тоже.

— Значит, Вержбицкий вчера так и не пришёл…

— Опять ты о нём! Ворожбицкий, как он надоел мне! Да, взял и не пришёл, хотя обещал. Мы прождали его целый час, а потом тебя как вырубило, прямо в холле. Я тебя еле до номера дотащила. — Алиса жалуется, но без какой-либо обиды. Этого я тоже не помню. Этого просто нет в моей голове!

Я всего лишь устала. Всё так резко завертелось, слишком много эмоций, вот я и не выдержала. Что тогда случилось с моей юбкой? Я провожу по плечам и замечаю чёрные волосинки на свитере. Ну уж нет, я ещё пока не сошла с ума. Хоть какая-то часть моих воспоминаний — правда.

— А куда делся Вержбицкий? Почему он не пришёл? — Голос делается совсем сиплым. Алиса понимает, в чём дело, и лезет в мой чемодан за леденцами от боли в горле. По крайней мере, я так думаю.

— София Александровна сказала, что заходила за ним. Он ей не открыл, видимо, уснул. А ты чего спрашиваешь? Не помнишь что ли?

«Никому больше не доверяйте».

Я слышу голос старика, он говорит у меня в ушах, где-то на подкорке мозга. Но как я могу не доверять собственной подруге, с которой мы прошли через огонь и воду? Однако… Я ведь ей не рассказала ни один из своих снов.

— Помню. Просто лишний раз хочу убедиться в том, что Вержбицкий — козёл. — Я, пыхтя, встаю с кровати и иду умываться. С остальным я разберусь позже, нужно для начала прийти в себя.

Предположим, что мне всё это приснилось. Но почему я тогда ничего не помню из вчерашнего вечера, который якобы провела за просмотром фильма? Не могло же всё это происходить параллельно друг другу? Или могло? Не помогает ни мятная зубная паста, ни ледяная вода. От кипятка тоже толку мало.

Я не стану так быстро во всё это верить. Сегодня мы едем в особняк графа Румянцева, друга императрицы Марии Фёдоровны. Не представляю, откуда у меня должен взяться ключ и… Свёрток. Куда делся свёрток? О, ну, конечно, сейчас мне всё станет ясно!

Выплёвываю пасту, наспех умываюсь и возвращаюсь в комнату. Руки сами яростно скидывают с кровати одеяло, предварительно несколько раз его встряхнув. Я поднимаю подушку, роюсь под простынёй, щупаю матрас. Ничего. Господи, спасибо тебе, спасибо! Я свободна, я ничего не должна делать!

Облегчённо выдохнув, я иду переодеваться. Всё-таки спать в уличной одежде — такая себе затея. Алиса уже сидит и ждёт меня, на ней синяя однотонная футболка и джинсы. Её русые волосы туго собраны в высокий хвост. Почему она мне кажется впервые какой-то… не такой? Чужой, что ли? Она замечает, что я смотрю на неё, и улыбается мне.

— Ты какая-то странная. — Произносит она, и я слышу в её голосе родные забавные нотки. Нет, это моя Алиса, всё с ней хорошо. Это просто моя впечатлительность, не более того.

— Мне кажется, я приболела. — Во рту леденец от боли в горле со вкусом лимона и мёда. Если он мне не поможет, то пиши пропало. Каникулы в культурной столице будут испорчены.

Как только свитер падает (я нечаянно уронила его, когда пыталась просунуть голову), я слышу какой-то дополнительный звук, словно что-то упало ещё, кроме свитера, что-то лёгкое. Что-то бумажное. Я нехотя смотрю себе под ноги и замечаю свёрток, который мне дал монах.

НЕТ-НЕТ-НЕТ.

Поднимаю его быстро, вместе со свитером, чтобы Алиса не успела ничего заметить.

— Тебе нужно больше пить горячей жидкости и теплее одеваться. Тогда болезнь быстро пройдёт. Надо не запускать, слышишь? — Подруга надевает спортивную кофту чёрного цвета, запихивает в карман джинсов свой телефон и ключ-карту.

Я быстро переодеваюсь, натягивая тёмно-зелёную водолазку и широкие брюки поверх тёплых колготок, причёсываюсь и не успеваю собрать волосы, поэтому они остаются ниспадать мне на грудь иссиня-чёрными волнами. Ресницы я крашу в последний момент, пока Алиса обувается, губы кусаю, чтоб придать им яркость.

Мне срочно нужно поговорить с Вержбицким. Если он снова попытается избежать этого разговора, я прикую его к батарее.

- XVII -

Алиса идёт к лифту, нажимает на кнопку и ждёт меня. Я суечусь с ключ-картой, засовываю её в карман и уже хочу пойти, как вдруг понимаю, что я и так слишком много времени потратила впустую. Знаю, что подруге наверняка не понравится моя следующая выходка в отношении Вержбицкого, но она не в курсе всего. Ей неизвестно, что я находилась в петле, что со мной говорил монах Авель, что он рассказывал мне о трёх моих жизнях. И сомневаюсь, что она вообще в это поверит. Алиса, в первую очередь, великий скептик с аналитическим складом ума.

А Вержбицкий? Я глянула на дверь его номера, повела плечом и решительно двинулась к ней. Вот сейчас мы это и проверим. Он вечно что-то не договаривает, постоянно выдумывает околесицу, лишь бы со мной не общаться. Я могу списать его поведение на старательные попытки вести себя в рамках профессиональной этики, но явно не после случившегося в Михайловском замке.

Стучу в дверь, прокручивая в голове всё, что мне сказала Алиса. Значит, я всё-таки пришла в холл, нашла подругу и стала ждать Андрея Михайловича. Каким-то чудесным образом в моём телефоне оказались сообщения, гневные, довольно дерзкие, которые я отправляла ему. Но я точно знаю, что оставила телефон в номере. Допустим, Алиса мне его принесла. Тогда почему я помню совершенно другое? Откуда взялся кот? Его шерсть осталась на моём свитере. И свёрток… Я не рискнула разворачивать его при Алисе. Почему? Что меня остановило?

— Ты идёшь? — Кричит подруга, заходя в лифт.

— Я догоню! Возьми мне сырники! — Дверь передо мной не спешит открыться. Вдруг он уже ушёл? Нет, надеюсь, он просто оглох. Стучу сильнее, грожусь выбить дверь, если мне немедленно не откроют.

Прикладываю ухо. Слышу ленивые размеренные шаги. Замочек с той стороны проворачивается, ручка опускается.

— Кристина? — Вержбицкий выглядит заспанным. Под глазами залегли тёмные круги. Волосы взъерошены. Он прислоняется к косяку, поправляя измятую синюю майку на себе. Собирался ли он идти в столовую? Будто бы нет, я его разбудила… Я теряюсь от такого вида, облизываю быстро губы и мигом прихожу в себя.

— Я зайду. — Не спрашиваю, а предупреждаю. Мы заходим в его номер, где всюду пахнет терпкими духами. Я вдыхаю этот аромат и остаюсь стоять, бесцельно разглядывая стол, на котором разложено множество книг; стопочкой сложены какие-то бумаги, распечатки, вырезки. Чем он тут занимается?

Вержбицкий обходит меня и становится перед столом, закрывая собою всё, что я успела увидеть. Скрывает или так вышло?

— Почему Вы не на завтраке? — Он кашляет в кулак, его голос становится совсем низким.

— А Вы? И вообще. Не до завтрака сейчас. — Я хмурюсь, пытаясь заглянуть за его спину. — Расскажите мне про свои сны. И про вчерашнее. Ну, когда Вы в Михайловском замке…

Вержбицкий издаёт глухой смешок. Да он издевается! Он не понимает, о чём я говорю? Нет, он определённо всё понимает! Он не может не понимать!

— Кристина, Вы меня, по всей видимости, не поняли. Я много читаю и много знаю, поэтому мне частенько снится… — Начинает оправдываться Андрей Михайлович, и я, психуя, перебиваю его.

— Хватит! Я всё знаю. И про монаха, и про шкатулку, и про прошлые жизни, и про Палена. Мне тоже это снится! — Я злюсь, отчего кровь стремительно приливает к щекам. Мне трудно дышать от осознания, что всё это время он водил меня за нос, что специально скрывал своё состояние, прятался, избегал меня. — Вам же снилась драка с Паленом? А как я проваливалась под лёд? А Александра Фёдоровна? А наш разговор про какого-то Александра Петровича?

Я умолчала про поцелуй. Закрываю глаза, чтобы не видеть его реакцию. Я кажусь самой себе смешной. Жалкой. Господи, опять. Я клялась, что не буду вести себя как неразумное дитя, что не буду забивать ему голову сказками и небылицами про шкатулку, что буду мыслить здраво. И тут вываливаю на него такое. Меня ужасно трясёт. Я чувствую, как тошнота подступает к горлу. Сейчас он выставит меня за дверь.

— Откуда Вы всё это знаете? — Слышу я обеспокоенный голос Вержбицкого словно из глубин собственного подсознания. Распахиваю глаза и смотрю на него в упор.

Мне сложно судить, шокирован он или нет. Он всегда сдержан. Если только… Лицо стало чуть бледнее, губы сжаты, взгляд несколько рассеянный.

— А Вы как считаете? Откуда я могу это знать? Наверное, со мной это тоже происходит, да? — Я разжимаю руку, показываю ему свёрток, затем снова прячу его. — Андрей Михайлович, где Вы были вчера? С монахом? — Спрашиваю я тихонько, заговорщицки.

Он молчит. Ждёт, что я продолжу? А я продолжу!

— Авель Вам рассказал про то, кем Вы были? Про Великое Время? Про меня? — Чем больше я говорю, тем сильнее мне кажется, что у меня едет крыша. — Пожалуйста, не молчите, просто скажите, было ли это или я сошла с ума? Я мучаюсь уже несколько дней, ещё и Вы ведёте себя странно!

— Что я, по-Вашему, должен сказать? Вы хотите, чтобы я признался, что мне снится полный бред? Что я видел старца, о котором написал так много научных работ? Что он мне рассказал, что я якобы Николай I? Вы это хотите от меня услышать? — Я впервые вижу, чтобы Вержбицкий был вне себя. Он набирает воздуха в лёгкие и шумно выдыхает, затем грубо хватает меня за предплечье и тащит к двери.

— Пустите меня! Пустите, Вы делаете мне больно! — Я срываюсь на крик, возмущённая такой наглостью. Но… Стоит признаться, именно этого я и ожидала. — Да хватит меня толкать!

— Кристина, ступайте завтракать. Для работы мозга нужна энергия. — Бросает Вержбицкий, прежде чем открыть дверь и вытолкать меня туда. — А вот эти бредни оставьте экскурсоводам. Им за это хотя бы платят.

— А Вы просто не можете найти в себе смелость во всём признаться! Трус! — Я так громко это крикнула, Боже мой, почти рявкнула, вылетев в холл, что не сразу поняла, что всё это время за этой сценой наблюдала София Александровна. И всё бы ничего, но рядом стояла её любимица — Лерочка Игнатьева.

— Доброе утро, Кристина… — Одногруппница приторно улыбается, с интересом разглядывая меня. Да уж, представляю, о чём она сейчас думает. Из номера Вержбицкого выскакиваю, словно ошпаренная, кричу о том, какой он трус. Выглядит всё и вправду так, будто мы любовники.

— Здрасьте. — Не церемонюсь ни с одной, ни с другой. Хочу пойти к лифту, но бегу по лестнице. Меня берёт стыд, накрывает ярость, в голове появляются различные способы убийства Лерочки с француженкой. В последнее время я стала какой-то… Кровожадной. Ещё и Вержбицкий! Как он мог вообще такое мне сказать? Как мог так нахально выпроводить меня? Ведь я к нему со всей душой!

Злая и раздосадованная, я теперь сижу в столовой и уплетаю сырники со сметаной. Алиса глаз с меня не сводит, а мне даже неловко ей всё рассказать. Как я могу это сделать настолько грамотно, чтобы она не перестала со мной общаться? У меня и так почти не получается заводить друзей. Алиса — это всё, что у меня есть. В школе у меня была компания, но сейчас все разъехались по разным городам, общение сохранить так и не получилось, хотя поначалу мы собирались по праздникам…

Мы обсуждаем предстоящую экскурсию, подруга показывает мне экскурсионный флайер, который ей дал Игорь. Он сидит с нами и подкидывает шутки, чтобы поднять мне настроение, но я снова рушусь изнутри, не имея права жаловаться. Я и так часто это делала, нужно прекращать и брать себя в руки, хотя бы на людях. При Алисе особенно. Она уже сомневается в моей нормальности. Как и я.

Сегодня мне должны передать ключ от шкатулки. Но кто это сделает? Где? Каким образом? Я всё ещё блуждаю в пограничье между сном и реальностью. Мне кажется, что я сплю, что всё это нереально, но тут же находится подтверждение того, что это происходит по-настоящему. Щипаю себя, до боли расчёсываю шею. Я не сплю.

Мы уходим раньше, чем Вержбицкий появляется в столовой вместе с Софией Александровной. Лерочка расхаживает туда-сюда в холле, сложив деловито руки за спиной. Начальница.

— А что ты делала в номере нашего историка? — Она обращается ко мне, когда мы втроём проходим мимо. Я делаю вид, что не услышала её. Но Алису в этом не обмануть. Она непонимающе смотрит на меня, Игорь делает то же самое.

— Приносила ему завтрак в постель. — С натянутой улыбкой отвечаю я, стараясь сделать свой голос максимально будничным. — А у тебя что за утренний променад с Софией Александровной? Думаешь, что он исправит твою тройку за контрольную?

Лерочка не любит, когда вспоминают о её неудачах, особенно если дело касается французского языка, с которым у неё вдруг начались проблемы. Она признаёт только похвалу.

— Ну, кому-то помогают явно не прогулки. Игорь, представляешь, где я сегодня обнаружила твою подружку? Иду вот с Софией Александровной за Андреем Михайловичем, всё как обычно, и тут из его номера вылетает эта… — Лерочка показала на меня пальцем, и я совсем взъерепенилась. Алиса буравила его взглядом, а Игорь, по всей видимости, внимательно слушал Игнатьеву. Ой, не надо, Игорь, что же ты делаешь… — Я бы поняла, если бы это был номер мальчика с агропрома, но всё-таки Вержбицкий… Наш преподаватель… Я давно Кристину знаю, она вечно выгоду ищет.

— Ты ненормальная! — Закатываю глаза и иду прочь. Мне не до Лерочки и её выдумок, не до Игоря, который всё больше и больше теряет ко мне доверие. И не до… Нет. Вот как раз до Алисы мне есть дело. Я хватаю её за руку и тащу за собой.

— Не переживай, Кристина, я ничего делать не буду, а вот София Александровна… Но у тебя есть все шансы закрутить роман с ректором! — Лерочка смеётся мне вслед. Игорь стоит рядом с ней некоторое время, затем бежит за нами, когда мы уже скрываемся за поворотом.

Нужно подняться в номер, взять куртки, шапки, обуться по-нормальному, чтобы потом успеть занять места в автобусе.

— О чём это она? — Игорь ловит меня за локоть, и я рычу от негодования.

— Я была в номере Вержбицкого с утра. Он дал мне обезболивающие. Я, кажется, приболела, а эта сумасшедшая раскрутила всё так, будто я с ним ночевала. — Пихаю в бок Алису, и она кивает в подтверждение.

— Ты заболела? — Зайцев оглядывает меня с ног до головы, видимо, хочет определить мою болезнь по внешним признакам, затем без спроса прикладывает руку к моему лбу. — Может, ты сейчас не поедешь никуда?

Ну, конечно.

— Нет! То есть… Нет, что ты? Я очень хотела попасть в дом Румянцева. Вот я лучше парки пропущу после обеда, их я уже видела… — Мы обе ему улыбаемся, как ни в чём не бывало, и я понимаю, что мне необходимо потом всё объяснить Алисе. — Кстати, твой анализ. Я написала вводную часть, добавила сведения об авторе, сюжет и успела разобрать несколько групп художественных средств. Осталось чуть-чуть.

— А. Анализ… Да-да… «Пленница». — Игорь и не вспоминал про него, видно, как он на мгновение теряется. — Это всё сейчас неважно. Просто будь осторожна, хорошо? Если есть температура, лучше скажи Настасье Алексеевне.

Я киваю. Он уходит. Мы поднимаемся в номер, и я рассказываю о случившемся Алисе, умалчивая истинную причину, по которой я заходила к Вержбицкому. Она одаривает меня долгим изучающим взглядом. Для неё мои выходки — не новость. Странно было бы, если бы я ничего не сделала за всё утро, а так… Стабильность?..

Мы ничего не обсуждаем, да и мне особо того не хочется. Я такая злая на Вержбицкого! И мне так неприлично хочется его наказать! Он же прекрасно понимает, о чём я говорила, он обо всём знает, но не признаётся. Он не доверяет мне, и это вполне оправдано, но откуда бы я тогда узнала о его снах, об Авеле? О трёх жизнях, данных мне Великим Временем? Я рассуждаю как сумасшедшая, а он… Он не хочет мне помочь избавиться от чувства, словно мой мозг сверлят со всех сторон, но ведь сам испытывает абсолютно то же самое!

Как же с ним сложно. Этакий Гордиев узел! Ну, ничего. Я беру меч и, как Александр Македонский, разрубаю узел. Как? Легко.

Набираюсь смелости, тушу в себе злость и обиду, будто нажимаю на рану пальцем, лишь бы не шла кровь, и уверенно сажусь на место Софии Александровны в автобусе. Пусть Лерочка там захлебнётся, пусть напишет сто заявлений на имя ректора, я каждое из них порву. Вержбицкий вжимается в стекло, боясь соприкоснуться куртками. Он вертится, высматривает в толпе свою подругу. Страшно тебе? Бойся!

— Кристина, Ваше место… — Он старается выглядеть невозмутимым, но мне всё равно.

— Моё место — здесь. — Как бы в доказательство я хлопаю по сидению. Не прикажет ли мне он? Пусть Вержбицкий когда-то и был императором, это не даёт ему право мне указывать. Либо мы разбираемся со всем этим вместе, либо…

— Кристина! Вообще-то, тут сижу я. — Хмуро на меня косится София Александровна, сложив на груди руки. С её шапки ниспускаются две верёвочки. Они колышутся, когда она рассерженно вздыхае. — Елизаров Вам же сейчас не докучает?

Максим, услышавший свою фамилию, показался из-за кресла Вержбицкого и просунулся к нам. Я обернулась — Алиса, расталкивая всех, бежала ко мне.

— Я сижу с Елизаровым! — Кричала она слишком уверенно, что я часто заморгала, не веря, что она это сейчас выдала серьёзно. — Мы договорились!

Елизаров удивлённо вскинул бровями. Я лишь закивала.

— Простите, пожалуйста, что мы столько хлопот создали, Вас не спросив. — Мой голос звучит чересчур мягко, но уступать я не намерена. — Алиса и Максим так сблизились в последнее время, а сзади всё никак не получается сесть втроём, чтобы обсуждать Бурбонов[1]…

Да не верит она мне. Кто в здравом уме будет обсуждать учёбу в такой поездке? Ну, кроме меня.

— Это как-то связано с утренним происшествием? — Автобус трогается, и София Александровна ищет глазами свободное место, чтобы в случае чего не упасть. Мы понимаем, что она имеет ввиду под «утренним происшествием».

— Кристина заходила, чтобы узнать, есть ли в доме Румянцева картины французских живописцев. Не знаю, откуда такой интерес, может, это всё заложенная страсть к Франции, которую я не разделяю… — Слова Вержбицкого, несмотря на весь свойственный ему пафос, звучали ещё страннее, чем мои россказни про династию Бурбонов. Мы втроём выглядели глупо.

— А нам она сказала, что ей было плохо. — София Александровна прошлась по мне взглядом. Полным недоверия и подозрения. Признаюсь, заслужила.

— И это тоже. — Вержбицкий кивнул. — Всё, пожалуйста, давайте с этим заканчивать.

Француженка потарабанила пальцами по моему сидению и пошла в конец автобуса. Я выдохнула, хоть и облегчения никакого не ощутила. Сзади пыхтела Алиса, которая на дух не переносила ненавистного огородника. С соседнего ряда выглядывал Игорь, и ему я так и не придумала, что сказать в такой-то ситуации.

Поговорить прямо сейчас тет-а-тет не выйдет. Вокруг нас слишком много ушей. Поэтому я достаю телефон, захожу в заметки, набираю текст и поворачиваю экран к Андрею Михайловичу. Он делает вид, что совсем этого не замечает, и я дёргаю его за рукав. Он явно недоволен моей выходкой.

«Где Вы были вчера?»

Вержбицкий взял мой телефон в свои руки. Несколько дней назад я бы визжала уже от того, что мы стали так часто и достаточно близко общаться, но теперь… Я даже толком не осознаю, во что я вляпалась. И до конца не верю в то, что это происходит на самом деле. Клянусь, я пыталась мыслить рационально, но, очевидно, моя тяга к мистическому в совокупности с интуицией взяла надо мной верх. И оказалась правой… Я оказалась в этом городе неслучайно. Это всё должно было произойти. Но почему только сейчас? С чем это связано?.. Я что, запустила какой-то чудо-механизм?

«Спал».

Ложь. Я не забираю у него свой телефон, поэтому он кладёт его мне на ногу. Я набираю следующее:

«Я Вам не верю. Вы были с монахом. Или видели какой-то сон. Но я сомневаюсь, ведь я тогда не спала».

Вержбицкий отвлечённо смотрит в окно, ему не хочется всё это со мной обсуждать. Но почему? Что не так? Уже можно признаться! Мне всё и так известно, я просто хочу услышать подтверждение! Какой же он невыносимый!

Вероятно, подумав, он протягивает руку, чтобы я вложила в неё разблокированный телефон с открытыми заметками. Он быстро вбивает текст:

«Вы знаете гораздо меньше, чем я. Вы ничего не помните в то время, как я не провёл ни одного дня в спокойствии и не вспоминая о том, что должно было кануть в лету. Мы не станем искать шкатулку. Поездка сюда — случайность».

Мне становится трудно дышать. Зачем он тогда продолжает?

«Почему Вы согласились мне помогать? Почему сразу не пресекли мою инициативу её найти?»

Со стороны это кажется подозрительным — мой телефон переходит из рук в руки. Я закрываю его курткой, когда Алиса спрашивает у меня, взяла ли я бутылку воды. Я отдаю ей минералку под гудение Елизарова. Его эта ситуация безумно веселит.

«Я совершил ошибку. И как только согласился её искать в этой жизни, объявился монах. Пожалуйста, мы должны перестать».

«Почему?..»

Он внезапно берёт меня за руку, сплетая наши пальцы. Я от неожиданности пугаюсь и одёргиваю свою руку, не смотря ему в лицо. Он снова отворачивается к окну.

— Так почему? — Шепчу я ему так, чтобы Андрей Михайлович меня услышал.

— Прошлое должно оставаться в прошлом. — Он произносит это одними губами. Я еле улавливаю каждое слово. Нет, мы не можем от этого отказаться. Нет никакой таблетки, выпив которую, всё разом закончится. Сны мучают меня, после них я теряю связь с реальным миром, забываю, каково это — жить в двадцать первом веке, потому что больше всего на свете мне хочется вернуться.

Домой.

Нанятый экскурсовод, молоденький парень в чёрной спортивной куртке, стоит в начале салона и в микрофон вещает о роде Румянцевых, отмечая, конечно, должным образом Николая Петровича, прославленного дипломата, мецената и близкого друга Марии Фёдоровны, супруги Павла I. Я отвлекаюсь на его рассказ, чтобы успокоиться и привести мысли в порядок.

Монах предупреждал, что сегодня мне будет передан ключ от шкатулки. Но кто может это сделать? Где я его найду? Знала бы я, кому доверил его Павел Петрович… Вержбицкий и вправду знает больше меня. Почему он так упрямиться? Я устала задавать вопросы. Мне нужны ответы!

— Стоит сказать, что особняк Николая Петровича был построен в 40-х годах 18 века, а уже в 1770-х годах перестроен архитектором Жан-Батистом Валлен-Деламотом. В 1802 году граф Румянцев приобрёл особняк и превратил его в парадный дом… — Объясняет экскурсовод, и я выглядываю в окно, насколько это позволяет фигура Вержбицкого. Мы въезжаем на Галерную улицу. Если я не ошибаюсь, то это Адмиралтейский район… Недалеко Сенатская площадь. Улыбаюсь своим мыслям.

Если всё это происходит по-настоящему, значит ли это, что Андрей Михайлович… Николай I? И я была декабристкой! А потом фрейлиной… Или фрейлиной-декабристкой?! Такое даже вообразить сложно! Но что же случилось потом? Неужели мы проиграли? Неужели я правда провалилась под лёд вместе со шкатулкой? Я временами неуклюжая, но не настолько же!

Пален… Как он оказался при дворе в 1825 году? Он проживал в курляндском имении до 1826, пока не скончался. Кто пустил его в столицу? Николай ли? О, вряд ли. Он презирал отцеубийцу. Тогда кто? Я?! Как я вообще оказалась среди декабристов? Два плюс два не складывается никак.

Особняк Румянцева кажется необъятным.

— Передаю вас в руки любезной Любови Васильевны, непосредственной хранительнице и дальней родственнице Николая Петровича. — Парень улыбается встречавшей нас миниатюрной седовласой женщине в тёмно-зелёном кардигане. На груди у неё поблёскивала брошь в виде лебедя. Она жестом пригласила всех собравшихся вовнутрь и, когда мы оказались около парадной лестницы, громко произнесла:

— Добро пожаловать!

Я была во многих дворцах на экскурсиях. Более всего, конечно, мне полюбился Павловск — летняя резиденция Павла I, подаренная ему его матерью, императрицей Екатериной Алексеевной, в честь свадьбы с Марией Фёдоровной. Там хочется жить, наслаждаясь благоухающей природой в зелёном парке, гуляя по залам, где прохлада окутывает тело, рассматривая каждую деталь величественных сводов. Это вам не Екатерининский дворец, не Эрмитаж, не Гатчина — здесь есть что-то такое этакое, что не отпускает.

А в особняке Румянцева я не была ни разу. Согласно выданной нам экскурсионной программке, сейчас он служит филиалом Государственного музея истории Санкт-Петербурга. Временные выставки, камерные концерты — всё, как и было заведено Николаем Петровичем. Но что этот белоснежный дом таит в себе на самом деле?..

Любовь Васильевна любезно зазывает нас вовнутрь. Мы толпимся перед ней, шумим, дёргаем друг друга за куртки, которыми громко шуршим. Снег, спадая с сапог, образует лужицы. И пока Вержбицкий занимается оплатой билетов, я не свожу с него глаз. Всё моё внимание сосредоточено на нём — специально. Я не дам ему спокойно жить, пока он во всём не признается.

— Николай Петрович Румянцев родился в семье полководца Румянцева-Задунайского... — Начала свой рассказ эта миловидная старушка, то и дело задерживающая свой взгляд на мне. Я стояла достаточно близко к ней, поэтому зрительного контакта было не избежать. — Николай Петрович был с юности крайне дружен с Павлом I, посему его восшествие на престол помогло ему подняться на государственный уровень. В одно время он был камер-юнкером при Александре Павловиче и Марии Фёдоровне, с которой, по слухам, у него был роман...

Я поморщилась. Я читала дневники Марии Фёдоровны. Да, они не дают гарантии, что не могли быть переписаны или обнародованы полностью, но я хочу верить в то, что эта немецкая красавица была верна супругу и не помышляла тайными встречами — если только на зло строгому Павлу Петровичу...

— А мне бы хотелось, чтобы это было правдой. — Шепнул мне на ухо Игорь. — Она заслуживала быть любимой. Почему женщины всегда выбирают тех, кому на них всё равно?

— Потому что надеются, что в глубине души это совершенно не так. — Ответила я ему также шёпотом, продолжая слушать рассказ экскурсовода.

— Ну и дуры. — Бросил Игорь и умолк, недобро поглядывая в сторону Елизарова. Огородник о чём-то бурно беседовал с Кириллом. Я рада, что больше он не предпринимал попыток со мной пообщаться. Не знаю, что ему наговорила Алиса, пока мы ехали, но, кажется, это на него подействовало.

— Екатерина II отправила Николая Петровича за границу, надеясь, что таким образом дружбу между ним и супругой наследника завершится, но не тут-то было. Они стали друг другу писать. И доподлинно уже неизвестно, что было в этих письмах. Николай Павлович велел сжечь их, чтобы не порочить честь матери.

— Романа не было. — Послышался натянутый, как струна, голос Вержбицкого. Я обернулась. Он стоял чуть поодаль от всех группы. — И в письмах не было ни слова о любви и запретных чувствах.

Любовь Васильевна покосилась на него с загадочной улыбкой. Мы стояли около дубового кабинета, экскурсии в котором не проходили. Табличка на двери сообщала, что это помещение предназначалось для администрации музея.

— Вы лично видели эти письма? — Женщина усмехнулась. — А что Вы скажете на то, что Николай Петрович сопровождал принца и принцессу в поездке через Спа в Аахен и Франкфурт и состоял при их высочествах во время их пребывания в этом городе? А то, что он так и не женился? При всём уважении, Николай... — Любовь Васильевна заметно побледнела, уложив руку с крупными морщинами на перила мраморной лестницы, опираясь. — Николай Павлович... То есть, я хотела сказать, Николай Петрович... Я же про Николая Петровича говорю... В общем, я далёкая родственница Румянцева, а также я посвятила жизнь изучению его судьбы, мне явно лучше знать, что было между ними. И хочу заметить, что после того, как Павел Петрович стал императором, Румянцев был произведён в гофмейстеры, а буквально через неделю его сделали обер-гофмейстером, что означает, что теперь он мог спокойно находиться при дворе. И как интересно получается, ведь спустя некоторое время на свет появился Николай.

Вержбицкий мрачно глянул на Любовь Васильевну. Жилки на его лице недружелюбно задвигались. Что-то мне подсказывало, что это не просто так. Если Авель прав, то Андрей Михайлович и есть Николай 1. Неприятно слышать домыслы о том, что ты был зачат на стороне.

— Это не так. Николай — ребёнок Павла I и его второй супруги, Марии Фёдоровны. Если Вы дипломированный историк, не в Вашей компетенции полагаться на слухи. — Тон Вержбицкого резал, как металл, я медленно пробиралась к нему и, когда у меня это получилось, остановилась совсем близко. Не уверена, что это было уместно, но мне хотелось показать ему, что я на его стороне.

— Тогда по какой причине Павел Петрович признал Николая и Михаила незаконнорождёнными? — Любови Васильевне, по всей видимости, очень нравилось спорить с Андреем Михайловичем, а нам всем — наблюдать за этим. В особняке стояла тишина. Молчали все преподаватели, все студенты.

— Отец любил своих детей, выделяя при том Николая как одного из своих наиболее драгоценных любимцев... — Вержбицкий изогнул бровь, проходясь тяжёлым взглядом по миниатюрной женщине. — Да, он имел все основания, чтобы никому не доверять, но таковой была его жизнь, в связи с которой образовался такой характер.

— Мария Фёдоровна могла водить дружбу с Румянцевым, потому что он был одним из немногих, кто готов был её защитить при дворе, который кишил подлецами. — Вмешалась в разговор я, все обернулись в мою сторону. Я заметила, как София Александровна закатила глаза. — Вы просто, наверное, не верите в дружбу между мужчиной и женщиной.

— Милая моя. — Любовь Васильевна, несмотря на напряжённую обстановку, выглядела добродушной. — Вам стоит вспомнить, сколько барышень бывали в милости Павла Петровича. И любая нормальная жена была бы от такого не в восторге и воспылала бы ненавистью и желанием отомстить. Так было заведено.

— Продолжим экскурсию. — Декан исторического факультета виновато улыбалась. — Это всё дела минувших лет. Я думаю, если кому-то будет интересна эта тема, они смогут задать вопросы уже после, а пока мы, к сожалению, ограничены во времени.

И мы отправились вверх по лестнице на второй этаж. Пропустив толпу, мы с Вержбицким поплелись сзади всех. Может быть, мне не стоит прямо сейчас забивать ему голову. Может быть, это не совсем подходящий момент. Но, увы и ах, откладывать этот разговор я больше не могу.

— Вы это говорили, потому что всё вспомнили? — Я аккуратно потянула его за рукав серой водолазки, что облегала его тело. Он посмотрел на меня и тихо усмехнулся.

— Почему Вы так уверены, что я всё забыл? В отличие от Вас, моя память всегда оставалась при мне. Монах запудрил Вам мозги, потому что он старый эгоист. Шкатулка нужна только ему. Не нам.

— Что в ней? Почему Великое Время просто не оставит нас в покое?

— Пален считал, что в неё запечатан рецепт бессмертия. — С его губ сорвался издевательский смешок. — Некое подобие философского камня, алхимические формулы, весь алгоритм действий.

— А на самом деле? — Я нервно сглотнула. Он что, всё это серьёзно говорит? Больше не смеётся надо мной, не выдумывает, не превращает это в проблему? И всё это — реально?.. Раньше я боялась ему признаться, что увлекаюсь таро, а теперь он признаётся, что мы живём не первую жизнь, что когда-то мы были совсем другими людьми.

— Известно лишь монаху и Павлу Петровичу. И отвечу на ещё один Ваш возможный вопрос: не будет никакого счастливого конца ни в третий, ни в четвёртый, ни в пятый раз. Мы проиграем в любом случае. Я терял Вас уже дважды. Впервые по глупости, во второй раз — по неосторожности. Больше я этого не допущу. — Мы остановились у скульптуры. Любовь Васильевна объяснила, что она сделана из гипса и является точной копией «Венеры, снимающей сандалию»[2] из Русского музея.

— Но ведь тогда Пален доберётся до шкатулки и... — Не унималась я, но Андрей Михайлович меня не желал слушать. Он не давал мне и слова сказать, постоянно перебивал. Спорить с ним было невозможно, но я не сдавалась.

— Он ничего не сделает, пока Вы здесь, в этом веке. Вы в безопасности, как и шкатулка, ведь она тоже где-то тут. — Он тяжело вздохнул и быстрым шагом ретировался в соседний зал — музыкальный, оставив меня ни с чем.

Что-то тут не так. Мы не можем оставить всё, как оно есть. Если мы в двадцать первом веке, то кто остался в девятнадцатом? И если в первый раз удалось сохранить шкатулку и без нашего участия, для чего понадобились следующие разы? Что из себя представляет Великое Время и почему оно не может оставить меня в покое?..

— Кристина Владиславовна? — Я резко обернулась и увидела перед собой худенькую старушку, опрятно одетую в брючный костюмчик. В её ушах горели крупные золотые серьги, а в глазах читался нескрываемый восторг. Я покрутилась по сторонам. Мы были здесь одни.

— Прошу прощения? — Отозвалась я, и старушка схватила меня за руку. Я испуганно пошатнулась.

— Кристина Владиславовна, как я рада Вас видеть! — Она счастливо улыбалась, широко распахнув глаза. — Меня зовут Юлия Васильевна. Мы с сестрой — хранительницы этого поместья, и пока она отвлекает всех, нам необходимо с Вами поговорить.

— Насчёт чего?.. — Я с надеждой смотрю на дверь, за которой недавно скрылся Вержбицкий. Ну почему я всё расхлёбываю в одиночку?!

— Пойдёмте, прошу Вас, от лишних глаз и ушей. — Она приложила палец к губам и повела меня в противоположном направлении, открывая одну дверь за другой и пропуская меня далее.

Мы миновали несколько маршей дубовой лестницы, пороги которой скрипели, прошли мимо зеркал во всю стену, потёртых, в которых мало что можно было увидеть, и зашли в небольшой кабинет с деревянным лакированным паркетом. На стенах расположилось огромное множество различных портретов, каждый из которых имел под собой табличку с именем изображённого.

— Я Вас знаю... — Юлия Васильевна взяла меня под руку, на её лице отразилось узнавание; я попыталась отшутиться, но она так крепко меня держала, что мне стало не по себе. — Нет, я знаю Вас, Кристина Владиславовна!

В ушах шумела кровь. Старушка сняла со стены маленький портретик, подпись под которым значила: «Государъ Николай Павловичъ I и Ея Высокопревосходительство К. В. Соболева».

Я бы никогда не подумала, что молодой Николай I так похож на Вержбицкого. Черты лица, светлые глаза, сдержанность. Вот почему мне приснился тот сон. Мозг сопоставил их самостоятельно! Сопоставил ли… Или всё-таки вспомнил?.. Помимо императора, с портрета на меня смотрела красивая юная девушка в роскошном платье белого цвета. Что странно, так это то, что её причёска совсем не была в духе девятнадцатого века. Волосы были вплетены в две густые косы, украшенные цветами.

Я покосилась на Юлию Васильевну с недоверием. Она что, намекает на то, что я — это она? Хотелось рассмеяться. Да, не исключаю того, что мы чем-то похожи. Разве что... Цветом волос, глаз?.. Я ухмыльнулась. Кажется, это и правда я.

— Очень красиво. А кто это? Что за девушка рядом с Николаем Павловичем?

Она помрачнела. И больно дёрнула мою руку, вкладывая в неё портретик.

— Это же Вы! — Строго объявила она. — Мой далёкий предок, Николай Петрович Румянцев, в чьём доме мы сейчас, передавал этот портрет из поколения в поколение. У самого детей не было, оттого он доверил его своей племяннице Татьяне Сергеевне. Он велел отдать его Вам, как только Вы вернётесь, чтобы Вы смогли всё вспомнить, всё, что пытаетесь сейчас отрицать.

Я поджала губы, не находя аргументов, чтобы ей противостоять. Она так убедительно говорила, что я почти поверила. Куда я должна была вернуться? В 1825 год, как и обещал монах Авель? Что потом с этим делать? Какой-то бред сумасшедшего, а ведь эта самая Юлия Васильевна на неё походила больше, чем я. Противиться я не стала — взяла портрет и благодарственно кивнула.

— То-то же. А государю передавайте пламенный привет. Он так мучился, когда Вы покинули его, что приказал спрятать все Ваши вещи. Кое-что Николай Петрович уберёг не без помощи Марии Фёдоровны, однако ж тоска Николая Павловича была сильнее. И ведь это при живой жене... — Она перекрестилась. — Да Бог с ним. А ведь Авель не обманул его. После смерти забрал с собой... Но это уже мне отец мой рассказал. Об остальном Вы и сами вспомнить должны, ибо так желает Великое Время.

— Вспомнить? О чём Вы? Что Вы такое говорите? Простите, конечно, но я впервые вообще о таком слышу. — Вру я. — Вы что, считаете, что я пришла из прошлого? А если так, то Николаю Павловичу не приходилось по мне тосковать, всё было совсем не так!

— Я ничего не считаю. Я не умею. — Она притворилась, будто уже ничего не помнит, будто это не она со мной сейчас говорила; я наблюдала за ней, не смея пошевелиться, она сняла с шеи подвеску в виде ключа и вложила мне в руку вместе с портретом. Ключ богато отливал камнями. Рубин.

— Постойте! — Крикнула я ей вдогонку, когда она отправилась к выходу из кабинета. — Пожалуйста, постойте!

— Берегите его, милая Кристина Владиславовна. Когда-то Вы уже спасли Россию. Теперь следует довести дело до конца. Авель поможет... Он... Он не оставит. Доверяйте государю! — Она закрыла после себя тяжёлые двери с характерным грохотом, оставляя меня наедине с собой.

В голове роилось множество мыслей. Я вглядывалась в данный мне портрет, пугаясь схожести между собой и девушкой, изображённой на нём.

Нет. Это самовнушение. Это неправда. А вдруг меня примут за воровку? Да эта Юлия Васильевна сейчас пойдёт и всем скажет, что я украла музейные экспонаты! Я подняла голову вверх в поисках камеры. Почему её тут нет? Теперь у меня нет никаких доказательств!

Не придумав ничего лучше, я встала на носочки и повесила портретик на место, будто никто его оттуда никогда и не снимал. Написанная рукою талантливого художника К. В. Соболева выглядела теперь напряжённо, но в её глазах, искусно изображённых голубой краской, читалось нечто светлое — надежда. Может, это всё-таки не я? Родственница или однофамилица — какая разница! В груди пекло. Нет, я снова шла иной дорогой, абсолютно не нужной, петляющей. Пора вставать на твёрдую землю и идти уверенно.

Ключ горит в моей руке, грозится прожечь дыру. Я надеваю его на шею и выбегаю из кабинета. Вержбицкий, выручай!

[1]Бурбоны — это династия европейских монархов французского происхождения, правившая в разных странах с конца XVI века и до XX века. Название происходит от замка Бурбон во Франции. Бурбоны сыграли значительную роль в истории Франции, Испании, обеих Сицилий и других государств.

[2]«Венера, снимающая сандалию» — мраморная скульптура, созданная Иваном Петровичем Витали в 1852 году по заказу императора Николая I.

- XVIII -

Внутри меня всё трепещет. Я бегу вниз по лестнице, иногда спотыкаясь и грозясь вот-вот свалиться с неё, пролетаю мимо нескольких залов, поскальзываясь на паркете. Думаю только об одном — мне необходимо как можно скорее найти Вержбицкого и всё ему рассказать. Он помнит наши прошлые жизни, он помнит, как я умирала, как мы проигрывали Палену. Неужели он решил просто сдаться, когда сама судьба даёт нам ещё один шанс?..

Обнаруживаю своего историка среди толпы студентов в парадной гостиной. Андрей Михайлович встречается взглядом со мной и начинает двигаться в сторону преподавателей, чтобы я не смогла поговорить с ним с глазу на глаз. Крепко сжимаю ключ руке; я не успела толком рассмотреть его, но точно знаю — я больше никому его не отдам. Если он оказался у меня, значит это случайно. Это не розыгрыш, не чья-то глупая игра. Это часть моей жизни. Всех трёх.

— Ты где была? — Алиса хватает меня за руку, и я не успеваю добежать до Вержбицкого. Он находит своим долгом завести беседу с Натальей Алексеевной. София Александровна тут же отправилась к ним, активно жестикулируя. Вот же…

— Мне мама звонила. — Натягиваю на лицо улыбку. Надо бы написать ей на самом деле пару-тройку сообщений, спросить про отца, про Зарину, про ссору… Тряхнув головой, я поворачиваюсь к экскурсоводу.

Любовь Васильевна подмигивает мне. Она обо всём знает. Ещё бы. Её сестра передала мне ключ от загадочной шкатулки монаха Авеля. Но это пока никак не решило всех моих проблем! У меня так много вопросов, а единственный человек, который способен дать мне на них ответ, делает вид, что его эта ситуация совершенно не беспокоит.

— Всего здание включает в себя три этажа. Сейчас мы погрузимся в атмосферу коммунальных квартир. Удивлены? Вот такое вот путешествие во времени, так с виду и не подумаешь, что в этом особняке умещается несколько эпох. — В словах Любови Васильевны есть своя правда.

Я, как и этот особняк — сколько во мне спрятано веков? Я думаю, что мне всего двадцать, но стоит приписать ещё один нуль. А Вержбицкий? Что происходило с ним на протяжении всего этого периода? Жил ли он как обычный человек или умирал и рождался вновь?

Дальнейшая экскурсия проходит вполне себе насыщенно. Я шлю матери и бабушке фотографии, скупаю открытки, болтаю то с Алисой, то с Игорем; иногда подходят знакомые ребята с разных факультетов. Они договариваются снова собраться вечером и сыграть в настолку. Я отнекиваюсь, вру, что буду работать над анализом и усиленно лечить свою простуду. Меня оставляют в покое.

Когда мы едем в автобусе обратно в отель, я нащупываю в кармане рюкзака свёрток, который мне дал монах, и с облегчением выдыхаю. Нужно быть осторожнее — каждый раз думаю, что я его потеряю. В этот раз я снова села с Вержбицким. Уже никто не стал возражать, кроме него самого. Он ворчал, пыхтел, даже пытался угрожать, но мы сидим вместе, и я подкладываю под его пальцы заветный свёрток. Он хмурится и разворачивает его. Я пододвигаюсь и заглядываю в содержимое.

Кривым почерком там выведено несколько предложений. Вержбицкий смотрит то на меня, то на лист бумаги, помятый, пожелтевший, словно на нём писали, скажем… Двести лет назад.

Он передаёт мне его обратно, и я читаю следующее: «И была открыта ему тайна, да вложено время в руки его на сохранение, ежели тот сумел бы преподнести его как дар тем, кто времени этого не ведает. Он был далёк от истины, но знал наверняка, что когда появится на небосводе лик Всевышнего, то он сумеет отойти от дел своих». Снова эти проклятые строчки, которые преследуют меня!

— Это из жития Авеля. — Произнесла я, скорее, подтверждая мысли Вержбицкого. Он кивнул, соглашаясь. Шум вокруг нас не унимался.

— Это долгая история, Кристина, я… Я не могу рассказать Вам всего, потому что мой долг — не повторить ошибок прошлого. Мы совершали их постоянно. Кто знает, может, этот шанс — последний — дан нам, чтобы забыть обо всём. — Он опустил голову.

— Нет. Вы же всё помните. Просто ничего не говорите. Пожалуйста, расскажите мне всё, как есть. Я больше не могу ждать, я и так в это вляпалась — разбежалась и прыгнула в болото. И теперь тону, тону, а Вы никак не хотите меня оттуда вытащить. — Челюсть начинает болеть от перенапряжения. Я и злюсь, и обижаюсь, и продолжаю надеяться. Ну же, скажи что-нибудь! Ключ, который теперь висит на моей шее и спрятан под толщей свитера и куртки, прожигает во мне дыру. Я вытрясу из Вержбицкого правду.

— Вы были среди декабристов. Благородная женщина среди обезумевших мужей. Та, кто встал напротив пушки, гордо подняв голову, та, кто предал меня. Ну. Императора. — Вержбицкий усмехнулся. За окном перестал идти снег, но на дорогах было чисто. Температура заставляла его тут же таять.

— То есть Вас, так? — Я хмыкнула. — Хорошо, допустим, что всё это так и было. Что такое Великое Время?

Вержбицкий вдруг приложил к моим губам палец. Я шумно выдохнула ртом от неожиданности.

— Ничего про него не говорите. Это сила, которая управляет ходом вещей в этом мире. Его нельзя назвать чем-то единым, оно всюду и одновременно с этим нигде. Монах считается его хранителем, тем, что ещё может его контролировать. И этот свёрток — символическая передача прав нам. Этот старикашка почему-то уверен, что следующими хранителями должны стать мы. Я никогда не требовал объяснений. Всё было… Слишком непредсказуемо.

— Что случилось со шкатулкой, когда я погибла первый раз?

— Ничего. Мои родители спрятали её благодаря своим приближённым. Ключ Мария Фёдоровна передала графу Румянцеву, а шкатулку… Полагаю, что с ней в ночь убийства сбежал Кутайсов. — Вержбицкий огладил щетину на подбородке. Он не хотел обсуждать всё это, каждое слово давалось ему с трудом. Пока вокруг нас студенты продолжали ликовать и петь песни, мой преподаватель раскрывался для меня с новой стороны.

— Неужели Ваши родители никогда ничего Вам не рассказывали об этом? Ни о содержимом шкатулки, ни об Авеле?.. — Я шептала ему в самое ухо. Слишком интимная обстановка не давала мне здраво мыслить. Я разрывалась на части, мечась между желанием прикоснуться губами к щеке Вержбицкого и рвением выпытать из него всё, что тому известно.

— Моё знакомство с монахом произошло уже после восшествия на престол. И после казни декабристов. Были на то причины… Особенные сны, весьма любопытные. Кошмарные. Мне снились Вы. Ни один из восставших офицеров не снился, а Вы меня преследовали. И я отправился в Суздальский Спасо-Евфимиев монастырь, куда заключил его по своей воле. Он говорил со мной долго, ругался. Это было похоже на пытку, будто он — бесноватый, а я — священник, что льёт на него без конца святую воду. Авель пробил себе лоб деревянной ложкой и начертал кровью на стене дату Вашего рождения, затем моё, зачеркнул одинаковые цифры… У него осталось только 7, 8 и 9. Тогда он сложил их. И получилось 24. Он приписал к этому 20, сказав, что столько будет той деве, что сумеет помочь в делах моих. И получился 2024 год. Год, когда мы должны вернуться в прошлое, в ту жизнь, которую обязаны прожить на самом деле. Сейчас Вы можете мне не верить или считать психом. Но я бы не стал так дико над Вами издеваться, пускай это и в моём стиле. — Андрей Михайлович ждал моей реакции, но её не было. Совсем. Я сидела с каменным лицом, не смея пошевелиться.

— Монах говорил со мной… Как-то…

— По-современному? — Я кивнула. — Он мастер подстраиваться под тот век, в котором находится. Ему открыты те знания, о которых мы и ведать не смеем. Но это и не наша забота, помните?

Я аккуратно выловила из-под свитера ключ и показала его головку, в центре которой сиял крупный рубин. Вержбицкий тотчас же запихнул его обратно, затем закрутился, высматривая, не обратил ли на это кто-то внимание. Он чуть не сжёг меня одним взглядом.

— Вы бы ещё всем громко объявили, что собираетесь его достать. — Процедил он недовольно и разочарованно. — Это не игрушки. Даже то, что мы с вами такое обсуждаем в автобусе, полном глупых подростков, не освобождает нас от ответственности. Довольно вопросов, Кристина. Продолжайте наслаждаться новогодним Питером. Это всё.

— Но… Андрей Михайлович, что мне делать с ключом? — Я почувствовала себя совсем потерянной. Он не хотел меня слушать и твёрдо стоял на своём.

— Оставьте пока что у себя. Я придумаю, как вернуть его обратно. Может, монах соизволит явиться. Никому не показывайте его, слышите? Никому. Это вопрос жизни и смерти. — Вержбицкий отвернулся от меня и умолк. Больше мы не разговаривали. Все мои попытки завести снова диалог он игнорировал.

После обеда я осталась одна в номере. Алиса впервые отправилась в тренажёрный зал, а другие предпочли поехать на Невский проспект — кто-то целенаправленно в дом Зингера, кто-то — в Казанский собор, чтобы воочию увидеть могилу Кутузова, а кому-то приглянулись сувенирные лавки.

Я же уселась в кресло, закинув ноги на подлокотник, и стала рассматривать данную мне Юлией Васильевной диковинку. Как я могла попасть во всё это? В эту сказку, которая просто не имела шансов случиться в реальности. Вержбицкий, человек, которого я так боготворила, тот, кому готова была верить, невзирая ни на что, оказался совсем не тем, за кого я его принимала. Раньше он был гениальным историком, талантливым преподавателем, мастером своего дела, а теперь в моих глазах он представал императором, великим, способным возвысить целое государство и повести его за собой…

А кто в этой истории я? С чего вдруг монах решил, что я смогу помочь Николаю Павловичу в спасении страны? Какую роль я играю во всём этом? Почему шкатулка так важна? Что внутри неё? Что узнал Павел I и почему всё его преданное окружение из кожи вон лезло, чтобы спрятать шкатулку и ключ от неё?

Меня замутило. Я знала многих людей, ездила на различные научные форумы, выступала на конференциях. Для меня было обычным находить подход к каждому, с кем общалась, но Вержбицкий... Он был самым настоящим снобом. Ничто не могло его переубедить — ни мои заумные слова, ни угрозы, ни... Нет, плакать я вовсе не собиралась. Это было бы уже слишком.

Свернувшись вот так в кресле, я всё крутила в руках ключ, выискивая на нём гравировку или знак, но, кроме золотого покрытия и рубина в головке, ничего примечательного он в себе не содержал. Может, мне и вправду стоит от этого отказаться? Но как я могу это сделать, если все вокруг настаивают на моём участии, ходят по пятам, если меня мучают сны, призывая к решительным действиям — поискам шкатулки?.. Да и как теперь отступить, если я почти её нашла? Боже мой, мне буквально вручили ключ от неё.

За окном грянул дождь — он тарабанил в окно, навевая сонливость. Гулять по Петербургу не хотелось. Удивительно, ведь раньше я никак не могла усадить себя, спеша обойти все его улицы и запечатлеть достопримечательности. И нет, этот город не мог мне так быстро наскучить — я жила им, он вдохновлял меня. Просто что-то было не то — что-то происходило, тянуло меня всё дальше и дальше во тьму.

Не найдя ничего лучше, я решила отвлечься хотя бы до вечера — достала из сумки недописанный анализ «Пленницы» и нырнула во французские эпитеты. Выписывая на поля понравившиеся мне конструкции, я потеряла счёт времени. Я не получала удовольствия от чтения, наоборот, у меня начинала кружиться голова. Главный герой Марсель силой удерживает свою Альбертину, мучает её, ревнует и не даёт вырваться из клетки. Что грандиозного я могу написать об этом? Мне не хватает именно вывода в анализе — моего мнения о происходящем, доводов и объяснений, почему я считаю именно так, а не иначе. Но как написать с позиции Игоря? С виду он очень хороший, начитанный и воспитанный, он уважает женщин, и я уверена, что он бы точно не повёл себя как Марсель.

Беру телефон и набираю короткое сообщение Зайцеву: «Нам нужно встретиться». Всё-таки это его проект. Мне бы не хотелось полностью делать его своим — эта книга не есть Альбертина, это история о ней, поэтому неуместно ревновать ещё и к тексту.

Встретились мы уже к вечеру. Игорь всё время провёл в прогулках по Санкт-Петербургу, поэтому вернулся несколько уставшим, но полным чувством восторга и обожания этого города. Это было предсказуемо.

Мы сидели в лобби отеля, и я без интереса рассматривала брошюру с ценниками на массаж, физиотерапию и душ-шарко. Игорь несколько минут посвятил телефону, с кем-то переписываясь. Я не проявляла никакого любопытства.

— Так ты говоришь, что анализ почти готов? — Зайцев приветливо улыбнулся, и я медленно кивнула.

— Да. Осталось вывести главную мысль, но её каждый понимает по-разному. Ты же читал текст? Как думаешь, про что он? Что хотел сказать автор? — Я постукивала по журнальному столику ногтями, то и дело поглядывая на часы, висевшие над стойкой ресепшена.

— Ну... — Протянул мой одногруппник. — Я в курсе событий, но прямо-таки чтоб читать... Слушай, напиши, как ты чувствуешь. У тебя это отлично получается. Что бы ты там ни написала, я тебе доверяю. А мне очень нужен этот зачёт от Маргариты Юрьевны. Если родители узнают, что я скатываюсь, можно будет попрощаться со всеми матчами. — В его глазах читалось беспокойство. Он тряс правой ногой, и я отвела глаза, чтобы этого не видеть.

— Но это ведь и твой проект тоже. — В этот момент его телефон, лежавший на столе завибрировал.

Я нечаянно глянула на экран, на котором появилось сообщение. От Леры. Её фотография виднелась в самом уголке. Брови нахмурились. Во рту пересохло, когда я прочитала всего несколько слов: «Она уже ушла?»

Игорь поспешил перевернуть телефон экраном вниз. И я бы хотела сделать вид, что ничего не заметила, но меня выдавало буквально всё — я повернулась корпусом в его сторону, голова наклонилась в бок, а глаза изучающе забегали по знакомому лицу. Зайцев ещё больше занервничал, начав сумбурно изъясняться.

— Она про Настасью Алексеевну. — Он попытался взять меня за запястье, но я не далась.

— Так, меня не волнуют твои переписки. Это твоё дело. — Попыталась абстрагироваться я, но жук беспокойства и ощущения предательства уже ковырял мою душу своими маленькими лапками. Игорь знал о нашей вражде с Лерой, знал, как мы друг друга на дух не переносим, так почему же начал общаться с ней, ещё и втайне от меня?.. Впрочем, я и не хотела быть с ним близкой настолько, чтоб он посвящал меня в то, с кем переписывается. Тогда почему я злюсь?!

— Нет-нет, я не... То есть... Мы просто общаемся, потому что одногруппники, ничего большего. — Игорь разблокировал телефон, протянул мне, давая прочитать всю переписку от начала до конца, но я отвернулась. Потом, конечно, краем глаза глянула — никаких сообщений, кроме этого, там не было. Удалил или не врёт?

— Не моё дело, говорю же. — Я тряхнула головой. — Не переживай, мне всё равно. — Но настроение было испорчено.

Я думала, мы с Игорем друзья.

Его телефон не переставал вибрировать. Лера всё ещё писала ему, а потом и вовсе появилась в лобби, красная, как рак, и злая. Клянусь, мне на мгновение показалось, что из её ушей валит пар. Она шла прямо к нам, быстро, расталкивая постояльцев на своём пути. Мне от увиденного захотелось залезть под стол или под диван, лишь бы не пересекаться с Игнатьевой, но было поздно.

— У вас что, свидание? — Взвизгнула она обидчиво. — Всё-таки ты выбрал её, да? — Лера указала на меня пальцем.

— Лера, пожалуйста, давай не сейчас. — Игорь вскочил с места, чтобы загородить путь ко мне, но Лерочка не переставала брыкаться и ругаться, тыча в меня то пальцем, то целым кулаком. Я приоткрыла рот от удивления, не зная, чего вообще ожидать. На журнальном столике лежала стопка исписанных листов, распечатанный текст Пруста и несколько маркеров. Это всё мало походило на свидание, не говоря уже о намёке на что-то романтическое.

— Нет, сейчас! Я столько раз поступала как психопатка по твоей просьбе, а ты всё лапшу мне на уши вешал, говорил, что это ради проекта, ради зачёта по литературе, а теперь... — Игнатьева была готова расплакаться. Её высокий голос переходил, срываясь, на писк.

— Что? — Проронила я, глядя то на неё, то на Игоря. — Лера, что ты сказала?

— Что слышала! Игорь гулял со мной каждый раз, когда мы с тобой ссорились, весь год, понимаешь, год! Я специально выводила тебя из себя, чтобы он потом прибегал на помощь, чтобы выглядел на моём фоне героем! — Сокрушалась Лера, и я не могла всё никак поверить своим ушам.

С каждым словом репутация Зайцева рушилась, буквально стиралась в порошок. Я собрала только свои маркеры — пусть анализ он закончит сам, отдам ему и все наработки. Не хочу ничего общего иметь с этим всем.

— Я считала тебя другом. — Прошипела я разочарованно и на негнущихся ногах отправилась к лифту, стараясь не показывать внешне своего расстройства.

В ушах шумело, и меня трясло. Сколько всего он успел ей рассказать? А сколько рассказала ему она? Они спелись у меня за спиной, выдумывали планы, как довести меня до припадка. И ведь как славно у них это вышло — Игорь и вправду появлялся именно тогда, когда Лера наносила урон, выручал меня, решая все проблемы.

Теперь он догонял меня. Убежать от него, учитывая разницу в наших физических возможностях, не представлялось возможным.

— Я сделал это, чтобы ты обратила на меня внимание, но ты вбила себе в голову, что у тебя что-то получится с преподом! — Выпалил Игорь, ловя меня у лифта. Я не переставала нажимать на кнопку, вдавливая её в металлическую пластину. Ну, пожалуйста, ну приезжай ты побыстрее!

— Да тебя вообще не должно касаться, что я себе там вбила! Ты несёшь бред, ты псих! — Я толкнула его, но он даже не пошатнулся. Самое постыдное — устраивать сцену на публике.

— Я псих? Да ты из книжек не вылезаешь, ведёшь себя странно. Тебя Макс бросил, потому что ты скучная. Скуч-на-я! — Я не узнавала Игоря. Из хорошего мальчика, верного друга он превращался в грубого и заносчивого ребёнка, который готов лишь бы как-нибудь задеть, сделать больно.

— Поэтому ты заставил Леру издеваться надо мной? Чтобы я злилась, показывала эмоции, чтобы стала интереснее?!

— Потому что я хотел казаться на её фоне для тебя спасителем. — С горечью признался он, опустив руки. Его грудь вздымалась, он зарядил кулаком по дверям лифта, и они отворились. Я забежала в кабинку и нажала на кнопку своего этажа.

— На фоне девчонки? Ты ненормальный. Оставь меня в покое. — Двери закрылись прямо перед Зайцевым.

Не хватало слов в русском языке, чтобы выразить всё моё негодование. Ни в английском, ни во французском такого тоже не было. Я была разбита. Уничтожена. Друг оказался предателем. Делал всё, чтобы я была его собственностью, шёл на ухищрения, лишь бы заставить поверить в то, что он единственный лучший вариант для меня.

Он ещё несколько раз звонил мне, даже стучал в дверь, уговаривал, чтобы я пустила его, чтобы мы всё обсудили в спокойной обстановке. Он писал мне, писала и Лера. Впервые я не наблюдала от неё угроз и злобных сообщений, наоборот, она извинялась. И только её я не могла винить. Но ответить ей я пока в себе сил не находила.

Сначала я не хотела в это впутывать Алису, но ближе ко сну, когда мы легли в постель, и подруга выключила телевизор, я обо всём рассказала — и про переписку Леры и Игоря, и про её крики, и про слова Зайцева о моей влюблённости в преподавателя. И Алиса уже думала бежать ломать ему конечности, но я её остановила — никаких действий против них я предпринимать не собираюсь. Я обязательно отомщу — тем, что вычеркну их из своей жизни.

Наутро мы заказали завтрак в номер. И проглотив сырники с ягодным вареньем, мы вышли на парковку и в скором времени оказались в автобусе. С Вержбицким теперь сидела София Александровна, зорко выглядывая меня в толпе. И, наконец заметив, горделиво приподняла голову.

Сегодня мы едем в Зимний дворец — в Эрмитаж. В прошлый раз, когда я была там, экскурсовод сказала: «Чтобы обойти весь музей, нужно провести в нём восемь лет, приходя ежедневно и оставаясь до самого вечера, при этом проводя перед каждым экспонатом всего по две минуты». Размеры дворца были внушительными. Когда-нибудь я и правда освобожу восемь лет из своей жизни, чтобы изучить все его тайны и загадки.

И именно с этой минуты ключ переходит в наступление — он причиняет мне боль, жжёт, я хочу его снять, но замочек на цепочке исчезает прямо у меня на глазах. Я кручу её, и от этого становится ещё больнее.

— Всё в порядке? Тебе помочь? — Алиса наклоняется ко мне, чтоб распутать цепочку, я вжимаюсь в кресло, лишь бы она не успела её потрогать.

— Нет! Всё хорошо. — Я ненатурально улыбаюсь, но Алиса лишь пожимает плечами. Я тяну цепочку, чтобы её порвать или как-то просунуть через неё голову, но всё тщетно. Она приросла ко мне. Не получится последовать уговорам Вержбицкого — если из игры нельзя выйти, то осталось только одно, что ещё можно сделать — победить.

Игорь не оставляет меня в покое и в автобусе, он трогает моё плечо, усевшись напротив, зовёт по имени, не перестаёт написывать и даже звонить. Я выключаю телефон и отдаю его подруге.

— Не отстанешь — я пожалуюсь преподам. — Рычу я гневно, и его это останавливает. Пусть хотя бы даст мне время всё обдумать, остыть, выпустить пар! Никому я сообщать об этом не собираюсь, я не ябеда. Но вся эта ситуация мне порядком надоела.

Всю дорогу я несчастно дремлю на плече Алисы в надежде, что не причиняю ей неудобства. Как только в моих мыслях появляется образ монаха, я распахиваю глаза и глубоко дышу, чтобы успокоиться. Он пытается завладеть моим разумом, я чувствую его присутствие, слышу его голос, мыслю так же, как он. Разминая шею, всматриваюсь в окно — мы уже в центре Петербурга, ещё немного, и окажемся на Дворцовой площади.

Я сбилась со счёта, сколько дней мы провели здесь, и совсем не верится, что совсем скоро наступит новый год. Я влюбляюсь в украшенные улицы, в множество ярких огоньков, фонариков, гирлянд, в музыку, переливами доносившуюся то из одного бутика, то из другого. Нужно купить подарки семье и Алисе, обязательно Алисе! Но как это сделать, чтобы она не заметила? Врать я не умею, она сразу всё поймёт.

Надо было купить что-то до поездки сюда, спрятать в вещах, а потом дарить. Ладно, эта проблема решаема, я уверена.

В Эрмитаже мы разбредаемся по первому этажу. Нас делят на несколько групп по десять человек, каждому выдают небольшой наушник и приёмник, к которому он подключается. Поверх обуви мы надеваем специальные тапочки. Я сразу вспоминаю историю, которую мне рассказала бабушка, о том как дедушка разулся, прежде чем влезть в эти тапки, и тихонько посмеиваюсь. Мне повезло — в моей группе не оказалось ни Игоря, ни Лерочки, однако Максим и Кирилл были тут как тут. Я щурилась недобро, глядя в их сторону, и Алиса успокаивающе гладила моё плечо. За каждой группой закрепляют своего экскурсовода и преподавателя из нашего университета — нас сопровождает Борис Геннадьевич, так как, кроме нас четверых, остальные ребята с института математики.

Нас ведёт очень красивая молодая девушка, чьи рыжие кудрявые волосы сразу же привлекают внимание — и хорошо, так её точно не потеряешь в толпе. Ключ давит мне на шею, хочется почесать, как вдруг осознаю, что на коже остался ожог. Игнорировать боль уже не получается, и я ищу Вержбицкого среди огромного множества посетителей. Его нигде нет, вероятно, его группа ушла самой первой.

— Здравствуйте, уважаемые гости! Добро пожаловать на экскурсию по Зимнему дворцу — жемчужине Санкт-Петербурга и одному из самых значимых музеев мира, Эрмитажу. — С лучезарной улыбкой и бойким задором начала наш экскурсовод, так заметно выделявшаяся в голубом классическом платье с белыми манжетами на фоне Египетского зала. — Сегодня мы познакомимся с уникальной коллекцией искусства. Эрмитаж насчитывает более трёх миллионов экспонатов, и многие из них находятся именно здесь, в Зимнем дворце. Вы увидите полотна великих мастеров — Леонардо да Винчи, Рафаэля, Рембрандта, Ренуара и Ван Гога, а также изысканные скульптуры, древние артефакты и предметы декоративно-прикладного искусства. Прямо сейчас мы находимся в конце анфилады правого крыла нашего дворца. Как вы уже заметили, коллекция Эрмитажа охватывает все эпохи и стили: от античности до современного искусства. Наш дворец — не просто музей, а живая история, воплощённая в произведениях, собранных русскими императорами...

Дальше я не вслушиваюсь в слова экскурсовода. Я оглядываю первый зал культуры Египта и не нахожу ничего, что бы могло привлечь моё внимание. Я не знаю, чем себя отвлечь, чтобы не чувствовать жжение. Поэтому, пока никто не видит, начинаю медленно двигаться в сторону двери. Алиса снова бросает на меня непонимающий взгляд, и я жестом показываю, что всё со мной в порядке. Она идёт следом.

— Да что с тобой такое? Раньше ты бы ни за что не сбежала с экскурсии! — Прошептала подруга, расставив руки в боки. Я не переставала чесать шею.

— Мне нужно в дамскую комнату... — Я уже выхожу одной ногой из зала. — Не ходи со мной, я быстро. И пофотографируй, пожалуйста, что-нибудь, хочу родителям отослать. Отец вообще без ума от всего такого... религиозного. — Я показываю на деревянный саркофаг с изображением жертвоприношения и, пока Алиса поворачивается к нему, убегаю прочь.

Первым делом я попадаю в маленький зал с Коптскими тканями. Он отличается от всех остальных выставок Эрмитажа — только лоскуты за стеклом и в рамках, что висят на стенах по всему периметру. Здесь никого. Нет ни охраны, ни смотрителя. Где-то, наверное, спрятана камера. По крайней мере, она должна быть тут. Замечаю план первого этажа на стойке у двери, тянусь за телефоном, чтобы сфотографировать, и меня осеняет — он остался в кармане у Алисы. Ладно. Вернуться пока что я не могу. Так чешется, так всё болит!

Я достаю из-под свитера ключ. От рубина исходит слепящий алый свет. Он взмывает передо мной, тянет вперёд цепочку и заодно меня. У меня нет сил ему сопротивляться. Я лишена воли, я следую за ним, он ведёт меня, и ноги просто идут. За этим залом следует служебное помещение, длинный коридор, обложенный бежевой плиткой. Приглушённый свет и полное отсутствие кого-либо, кто мог бы мне воспрепятствовать. Неужели меня так легко поработить? Это гипноз? Тогда почему мой разум продолжает анализировать всё вокруг, оценивать, выдвигать предположение?

Сворачиваю налево и вновь иду прямо. Меня встречает зал №91 — Древняя Пальмира. На стенах оранжевого цвета несколько гипсовых рельефов. Я замираю в дверях, касаюсь дверного косяка в поисках точки равновесия. Нужно пройти через этот зал. Но тут так много людей… Заметят ли они меня?

— Перед нами важный документ времени римского императора Адриана, датирующийся 137 годом нашей эры… — Доносится до меня голос экскурсовода, и я оказываюсь среди его слушателей. Все увлечены рассмотрением известняковой глыбы, на которой высечен какой-то текст. Я иду дальше, минуя этот зал и прохожу коридор, выполненный в жёлтых оттенках.

Здесь становится чуть проще дышать, но ключ не даёт мне передохнуть. Он ведёт меня без промедлений, не позволяет останавливаться. Замечаю табличку-указатель — это Малый комендантский коридор. Он длинный, обставленный вазами, каменными изваяниями. Но снова я не могу остановиться. Невидимая сила тащит меня за собой, и я не могу ей противостоять, я невольно с ней соглашаюсь, подписываюсь на всё, что она мне способна предложить. Я иду, касаясь стен одними пальцами, и оказываюсь в гардеробе. Работница расхаживает между вешалками, вешает номерки. Пригнувшись, я юркнула за ближайший угол. Комендантский подъезд. Толпа расходится при виде меня, открывает путь.

Но больше идти некуда. Ключ ведёт меня в упор к стене. Я оборачиваюсь — никто не следует за мной. Рука сама по себе взмывает, пальцы обхватывают плафон и давят на него, опуская с характерным щелчком. В этом закоулке нет чужих глаз. Стена дрожит, я делаю шаг назад инстинктивно, чтобы она вдруг не упала на меня. Но вместо этого, на мою голову сыпется штукатурка. Стена словно прогибается, уезжает назад, создавая углубление. Я подчиняюсь, когда ключ тянет меня вовнутрь, и ступаю во мглу.

Влажный воздух прорывается через носоглотку в лёгкие. Движусь на ощупь, доверяя только тактильным ощущениям и слуху. На зрение полагаться уже не могу — темно, будто меня и вовсе лишили глазных яблок. И, будто почувствовав это, рубин разжёгся светом, пронзая яркими лучами мрак. Холодно. Я в потайном лазе Эрмитажа, поверить не могу…

Через несколько минут я натыкаюсь на дверь, ощупываю её — деревянная, обтянутая липкой паутиной. Отряхивая руки, я наваливаюсь плечом на дверь и проворачиваю ручку. Открывается, скрипит. Я выхожу в просторный зал. На табличке вижу номер — 108. Римский дворик. От количества фигур мне не по себе. Куда я бы ни смотрела, я всюду наталкиваюсь на человека, выполненного, по всей видимости, из мрамора. Первое время я кручу головой, создавая впечатление, что увлечена римлянами или их богами. Группа туристов во главе с экскурсоводом движется от одного экспоната к другому, как вдруг я замечаю среди них Вержбицкого.

Я теряю весь стыд, страх и чувство позора, когда надвигаюсь на него, подобно грозовой туче, гонимой сильным штормовым ветром. Он пятится, заметив меня, но ключ… Вержбицкий сам хватает меня за руку и тащит в коридор, чтобы никто не увидел, как прямо передо мной витает ключ, светящийся алым и отливающий чистым золотом.

— Что ты вытворяешь? — Андрей Михайлович вжимает меня в розовые плиты и пытает. — Я же просил тебя, Кристина!

— Я бессильна. — Жар обдаёт всё тело. Я не могу долго стоять на одном месте. У меня начинают стучать зубы, а ноги — трястись.

— Ты никуда не пойдёшь! Не в этот раз. — Он пытается снять с меня цепочку, но тут же одёргивает руки. На ладонях остаются следы ожогов.

— Я же сказала. Пожалуйста, пойдёмте со мной. Иначе я одна… — Вержбицкий хмурится, прикрыв глаза, тяжело и озлобленно дышит. Затем обхватывает крепко моё запястье, и мы возвращаемся в зал, как того желает ключ.

Минуя парадный вестибюль Нового Эрмитажа, мы останавливаемся перед лестницей, ведущей на второй этаж. Подняться ли, утопая в мягком ковре, или выйти на улицу через лакированные двери? Ключ совершает в воздухе поворот на 360 градусов.

— О, вы тут! — С лестницы к нам бежит София Александровна, весёлая, энергичная, но вдруг она замирает, прямо на ступеньках, не в состоянии пошевелиться. Охранник, ходивший из стороны в сторону, тоже стоит теперь на месте, а смотрительница, выглянувшая на шум из зала с римскими скульптурами, так и осталась стоять в дверном проходе с пустым взглядом.

— Нам нужно прекратить всё это. Авель заблуждается, он эгоистичен, он хочет поскорее сбросить с себя ответственность… Кристина, откажись… — Вержбицкий шепчет это с мольбой, но я уже ничего не могу сделать. Только идти вперёд — пол под ногами содрогается, проваливается несколько плиток, образуя спуск из пяти-шести порожков.

— Кристина, нет, не ходи туда. Кристина! — Вержбицкий плёлся за мной поначалу нехотя, затем перешёл на быстрый шаг. — Кристина, остановись! Хватит!

Но я была непреклонна. Ключ вёл меня, левитируя в воздухе и таща меня вперёд. Я шла за ним, внимая его яркому алому свечению. Никто не преследовал нас. Охраны здесь не было — и мы шли далее, прямиком в подвал. Я читала про тайные лазы Зимнего дворца, но не подозревала, что представится возможность их посетить.

— Кристина! — Ругался Вержбицкий, как вдруг схватил меня за руку и дёрнул на себя. — Ты совершаешь ошибку. Мы не должны искать шкатулку. Давай оставим это в прошлом.

Я подняла на него глаза, словно не узнавая его. На его лице отобразилось волнение — раздувались ноздри, волнительно подёргивалась нижняя губа, сотрясая подбородок. Густые брови нахмурены.

— Андрей... Андрей Михайлович. — Я касаюсь его плеча, провожу вверх, после опускаюсь вниз. — Я не в силах противостоять этому. Нельзя оставить прошлое в прошлом, потому что оно и есть наше настоящее. Можете не идти со мной, но я всё равно найду шкатулку. Впервые в жизни я чувствую себя нормальной, потому что все мои фантазии — это не мои навязчивые мысли, это реальность. И если Вы боитесь...

— Я боюсь за тебя. — Его слова оставляют ожог на моём сердце. Я отвожу взгляд и делаю несколько шагов назад, разворачиваюсь и иду решительно туда, куда меня тянет ключ. Если его единственный страх —потерять меня, то я не вижу в этом ничего опасного. Я и сама готова позаботиться о себе. А он пусть остаётся здесь — в целости и сохранности.

— Вот упрямая. — Рыкнул Вержбицкий и вновь взял меня за руку. — Я не отпущу тебя в одиночку.

Внутри меня пылает огонёк — на самом деле без него бы я точно не справилась, потому что страшно. Я боюсь неизвестности, но ещё больше я хочу её познать.

Впереди нас ждут лабиринты. Заходя в первый из них, я чувствую, что вот-вот отдам душу, но свечение ключа даёт надежду, что мы здесь точно не заблудимся, что мы на правильном пути, что, держась вместе, выберемся отсюда обязательно. И говоря о лабиринтах, я именно их и имею ввиду — стены, выстроенные изгибом, вытекающие в углы, вечные повороты и тупики. Не пойму, чем пахнет. Могут ли в этом месте цвести пионы или ромашки? Зимой. В пыльном, всеми покинутом подвале.

— Оранжерея Марии Фёдоровны. — Тихо произнёс Вержбицкий, прочитав слова на указателе. Откуда он здесь?..

Пугающие тени подземелья сменяются тёплым сиянием мягкого света, льющегося из витражных ламп. Повсюду пышно цветут экзотические орхидеи с бархатистыми лепестками оттенков лилового и белоснежного. Рядом раскинулись гроздья жасмина и гибискуса, благоухающий сладкий запах которых смешивается с утонченными нотками фиалок и фрезий. На фоне изумрудной зелени папоротников и пальм повсюду блестят капли воды, будто порвались жемчужные бусы. Неужели кто-то ухаживает за всем этим?

— Вы хотите сказать, что это место всегда тут было? — Я хочу рассмотреть каждый цветущий куст, дотронуться до каждого бутона, ощутить его медовый аромат, но всей меня не хватит. Слишком много эмоций!

— Я нашёл дневник матери после её смерти, а также её переписку с графом Румянцевым. Эта оранжерея упоминалась в ней как Эдем на Земле. Но никогда мне не приходилось тут бывать. Здесь всё не по-настоящему… Это, должно быть, подсказка. — Мы шли по каменной дорожке, достаточно широкой, чтобы идти рядом друг с другом. Готова поклясться, я слышу пение птиц, и чем скорее мы приближаемся к предполагаемому центру оранжереи, тем оно становится отчётливее.

В воздухе струится мягкий, тёплый, влажный аромат — смесь свежести влажной земли и цветочных эссенций; он окутывает и уносит прочь любые тревоги. Может, нам и не стоит никуда торопиться? Вдруг нужно остановиться и вдоволь надышаться этой райской негой? Иногда поднимается лёгкий древесно-пряный запах… Знакомый.

Мы останавливаемся под зелёными мощными ветвями сандалового дерева. Ключ вальсирует, а после медленно опускается мне на грудь, будто всегда был неподвижным. Цепочка вмиг рвётся, и я успеваю подставить руки, чтобы поймать ключ. Я трогаю шею — она нежная, здоровая, нет больше тех страшных ожогов.

— Я не верю в то, что мы наступаем на эти грабли в третий раз. Человек обучаем, но безумно упрям! — Вержбицкий держит лицо, но я замечаю, как мизинец на правой руке постукивает по бедру. Совершаем ли мы ошибку?

— Где шкатулка? — Я поднимаю голову, осматривая ветви сандалового дерева. — Я не понимаю, ключ привёл нас сюда и больше не двигается. Может, нужны какие-то слова или заклинание… Ну что там в сказках обычно говорят?

— Это… Это всё очень… — Впервые Вержбицкий не находит слов. — Всё, что у нас есть, это свёрток, что передал тебе Авель.

Я ощупываю задние карманы джинсов и вытаскиваю этот свёрток на свет. Из-за витражей я вижу только синие, зелёные и фиолетовые лучи и, соединяясь в единый луч, они выделяют свечением некоторые буквы и отдельные слова, написанные почерком монаха. Вержбицкий не отходит от меня ни на шаг, более того, он продолжает держать меня за руку.

— Тайна как дар… — Прочитала я, и толстые корни вытеснили с грохотом плиты под нашими ногами. Вержбицкий приподнял меня, чтобы я не упала. — До истины сумеют дойти… кто времени не ведает.

Птичье пение превратилось в громкий беспрерывный свист. Корни сандалового дерева множились, переплетались, надвигались на нас, а потом развернулись, подобно рукам, и оставили на каменном пьедестале с высеченной на нём трёхликим солнцем, в центре которого был изображён часовой циферблат, рубиновую шкатулку. Её корпус был выполнен из глубоко-красного рубина, излучающего пульсирующее сияние, словно внутри него живёт древняя магия, о которой раньше я читала в книгах. По контуру шкатулки тянутся тонкие золотые узоры, изящно переплетённые в таинственные символы.

— О Боже… — Шок заставил меня содрогнуться. Андрей Михайлович стоял несокрушимо, но его рука была холодной.

— Кристина, подумай ещё раз. — Не было более приказного тона. Только мольба.

— Пора. — Ключ нырнул в замочную скважину, я провернула его.

Кто-то сверху, может, это и было Великое Время, схватил меня за горло, и я услышала: «Никому не доверяй». Я вжалась в широкую грудь Вержбицкого, и моё сознание обуял туман.

Это конец или его начало?

ЧАСТЬ II: - XIX -

Декабрь 1825 г.

В доме Рылеева[1] никогда тихо не было. Вернее сказать, было, когда его прелестная жёнушка Наталья заглядывала в обеденный зал, где муж расположился с товарищами, и, приставив к губам палец, издавала злейший звук «ш-ш», добавляя к этому: «Милейшие господа, будьте так любезны, не будите Настасью.» И ведь в самом деле замолкали. Через десять минут, правда, начиналось всё по новой, потому что самому Кондратию Фёдоровичу не хватало усидчивости и терпения, когда Трубецкой[2], его друг и товарищ, вдруг в очередной раз отказывался от намерений покуситься на самодержавие.

— Разве так мы договаривались? — Говорил он в сердцах, когда Рылеев смотрел на него необычайно яростно. — Разве смею я брать саблю и бросаться с нею на людей служилых?

Компания посмеивалась. Неужели Сергей Петрович, великий князь, не делал того же, когда стрелял по французам? А ведь они тоже из служилых, тоже дававшие присягу, тоже носившие военную форму и имевшие всё то же военное звание! Другой вопрос — когда бросаешься на своих.

— Трус! Ты просто жалкий трус! — Мог с обидою подметить Кондратий Фёдорович, потом его гнев сменяла милость, и он обещал всем товарищам, что Трубецкой непременно возглавит их восстание следующим днём без какого-либо промедления и страха. Он давал слово — а словами, как известно, полковник не разбрасывается.

В эту ночь также тихо не было. Хотя дома не было никого, кроме хозяев и их скромной гостьи. Настасья дремала, однако выходило у неё это с трудом — захворавший отец ужасно кашлял. Наталья не единожды подходила к нему, ставила компресс, подавала горячий чай; он всё возился под одеялом, обливаясь липким потом. Ангина не давала ему ни минуты покоя, и он всё бормотал: «Только бы смочь подняться. Только бы не опоздать...»

Гостья их отказалась восседать в столовой комнате, где ещё недавно Павел Пестель[3] бил фамильный фарфор, и теперь ютилась в кухоньке вместе с Натальей. Они обе всё никак не решались испить чаю. Гостье, богато разодетой и розовой от мороза, было несколько неловко в присутствии болящего отламывать баранку и жевать её, прикрывая глаза от насыщенного вкуса свежей сдобы. И этой прелестной особой, завёрнутой в песцовую шубку, была я — Кристина Владиславовна Соболева, и, как мне подсказывало моё сознание, в этом веке ко мне обращались с титулом «Ваше высокопревосходительство».

Я многое вспомнила, как только ключ затанцевал в скважине волшебной шкатулки. Поток мыслей, картинок, диалогов ворвался в мою голову, заполонил собою всё моё естество, и я более не могла сомневаться в том, что всё это происходит на самом деле. Стоит сказать, что я напугана. Я не понимаю, какой фортель[4] осуществить, чтобы оказаться нетронутой в эту ночь. У меня нет чёткого плана, и всё, что мне остаётся, это импровизация, слабая, ничем не подкреплённая, готовая подтолкнуть меня к расстрелу.

У меня совершенно нет никаких идей, как вернуться ко двору и остаться при том незамеченной. И я не знаю, помнить ли меня… Вержбицкий ли? Как к нему отныне обращаться? Князь? О, нет-нет, стоит дождаться, и я произнесу: «Великий государь». И если этот ситуасьён я вполне понимаю, как разрешить, то мне неясно, разумеет ли он, что такое рубиновая шкатулка, или всё вспомнить дозволено было только мне?..

— Кристина Владиславовна... — Обратилась ко мне шёпотом хозяйка дома. — Они обсуждают крайне страшные вещи. Вы же не доложите об этом?

У Натальи есть причины мне не доверять. Я служу камер-фрейлиной Александры Фёдоровны, супруги Николая Павловича, и насколько мне известно, она тоже приехала в Зимний дворец вместе с детьми, чтобы оставаться рядом с мужем. И, кажется, я тоже должна была тому последовать, но, вероятно, дождавшись, пока та уснёт после приёма успокоительных капель, тайно выбралась в город и добралась до дома Рылеева. Наверное, всё так и было, иначе иного объяснения своего визита я отыскать не в силах.

Наталья до замужества носила фамилию Тевяшова была провинциалкой, выходившей из семьи помещика. Что же, это я помню в совершенстве. Не различаю лишь — то знания из прошлого или они дарованы мне учебниками. По сравнению со мной она имела лишь начальное образование, не считая того, что ей дал домашний учитель. Мы познакомились в литературном салоне, который я и организовала. Не припоминаю, чтобы я уже поставила в известность Николая Павловича, но выражаю надежду, что он помнит всё, что произошло между нами в двадцать первом веке. И также надеюсь, что мне представится возможность это с ним обсудить…

Наталью пригласила Екатерина Ивановна Трубецкая, дама обаятельная, начитанная, но не сказать, что та приходилась мне подругой. Она подолгу жила в Европе, а после свадьбы рассчитывала стать генеральшей, посему глядела на всех свысока. Да и я того ей не занимала…

Однако сама Наталья была редким гостем в моём салоне, она не знала французского языка, не любила светскую жизнь, предпочитала уединение и заботу о дочери. Тогда мы договорились, что я буду посещать их квартиру сама. И… Здесь мои воспоминания меня подводят. Я познакомилась с Кондратием Фёдоровичем нечаянно, подслушала, как он декламирует свои стихотворения перед собравшимися офицерами, пока мы с Натальей укладывали Настасью. Так что не знать о тайном обществе я не могла. И судя по тому, что мне рассказывал государь, я была его активным участником…

Мы держались с Натальей и Екатериной Ивановной вместе, ибо сближаться с фрейлинами я не торопилась. В первую жизнь я небрежно относилась к ним, добилась ссор. Во вторую — пыталась дружить, но те видели во мне лишь руководительницу и тайком завидовали тем привилегиям, которыми я была наделена. Удивительно, но в свои двадцать лет я была назначена камер-фрейлиной, и меня не спешили выдавать замуж, наоборот, Александра Фёдоровна была не готова расставаться со мной, уж очень меня любила. Но как вела себя я? Любила ли я её как дорогую подругу, как будущую императрицу? Или я питала нежнейшие чувства по отношению к её супругу? Мне жаль эту женщину, жаль, что она так мне доверяет, разрешая исчезать под покровом ночи, дав слово, что я не совершу ничего, что может опорочить мою честь.

— Не считайте меня предательницей. — Со скромной улыбкой отозвалась я, разглядывая обеспокоенное личико Натальи.

Она долго не спала, виной тому была болезнь Кондратия Фёдоровича и бесконечная череда тех, кто «желал лишь самого лучшего». Они всё заходили и заходили без приглашения в квартиру. Декабристы. Уже утром они выйдут на площадь и прокричат: «За Константина и жену его Конституцию!» Я обязана их остановить, но как?.. И способна ли я на это? Хрупкая девица в дорогих шелках, в песцовой шубе и золотыми серьгами. Я всего лишь дорогая и красивая кукла без права голоса. Могу ли я повлиять на обезумевшую толпу, что к обеду разрастётся почти в три тысячи человек? И должна ли?

— В столовой вновь безумничают. — Говорит Наталья как-то жалобно. — Невзирая на то, что Кондратию Фёдоровичу нездоровится, его товарищи снова не дают нам спокойной жизни. Кристина Владиславовна, милая моя, у меня сердце не на месте, ежели Вам что-то известно, расскажите мне, что будет утром?

Чашка с остывшим чаем бьётся о блюдце, Наталья дрожит, всё никак не поставит их на стол. В уголках больших глаз скопились слёзы. Я не могу ей сказать прямо, что её мужа в любом случае повесят, что я никак не смогу на это повлиять.

— Наши мужи намереваются освободить Россию от мрака и скверны, это всё, что я знаю. — Мне приходится быстро учиться врать, ловить этот момент и использовать для того, чтобы приглушить голос совести и не тянуться расчесать щёку. Пусть в глазах Натальи её супруг выглядит достойно. Я не вправе рушить сей святой образ.

Итак, в гостиной и вправду поднялся шум. Господа заходили в дом без приглашения, о чём-то громко спорили, и я подлезла под кухонное окошко, чтобы заглянуть в столовую. В шубе жарко, от лжи ещё жарче. Трубецкой молчалив, он замер в дверях, заметив меня, я взгляда не отводила, смотрела прямо, дерзко игнорируя его интерес. Но было ли это интересом в самом деле? Что-то в нём было не то. Сергей Петрович был бледен, неоднократно порывался уйти. О, он боялся…

На стуле расположился Оболенский, весьма вальяжно, попрошу заметить, закинув ноги прямо на стол. Мне стало больно наблюдать за этой картиной, ибо Наталья при мне крахмалила белоснежную скатерть.

— Мы выведем войска на Сенатскую площадь во время присяги, потребуем от Николая отречения и принятия конституции, и тогда я лично убью его! — Полный энтузиазма, Каховский[5] расхаживал по столовой комнате и жестикулировал, с угрозой демонстрируя на подсвечнике, как будет стрелять в государя. Внутри меня всё сжалось.

Не позволю.

Барон Штейнгель[6], полный мужчина в очках с седыми бакенбардами, был не последним человеком. Он являлся отставным чиновником канцелярии Московского генерал-губернатора и в эту выглядел по-важному воодушевлённым. Усевшись как бы во главе стола, он вещал свои идеи насчёт завтрашнего выступления. Приложив палец к губам, я велела Наталье быть тише, и тогда мне удалось подслушать, что же он говорит.

— Синод и Сенат будут вынуждены объявить слияние Северного и Южного обществ Временным правительством, мы выберем народных представителей, подготовим новый порядок правления по всему государству Российскому. В противном случае все, кто встанет на нашей пути, будут казнены.

Наталья ахнула, прикрыв рот рукой с зажатым между пальцами полотенцем. Она и сама была белой, как полотно. Я тяжело выдохнула. Нужно как-то обратить на себя внимание. Не могу вспомнить, в каких отношениях в этой жизни я состою с восставшими. Друг ли я им… Враг ли…

Но было кое-что, что меня выводило из себя и злило. Это шкатулка позволила себя найти — она привела меня к себе, отобрав всякую волю, велела вернуться в прошлое. В этот раз я возьму реванш. И чтобы вернуться в настоящее, к моей семье, друзьям, я найду её, как бы она от меня ни пряталась. Но для начала мне нужно разобраться, для чего Великое Время определило меня в девятнадцатый век и что оно вообще такое.

— Добрый вечер, господа! — Играючи звучит мой голос, переливается. Озорство придаёт мне смелости. Или это смелость руководит моей игривостью… Я выхожу из импровизированного укрытия, словно и впрямь кукла на шарнирах.

В глазах собравшихся читается восторг. Любой муж потеряет голову от хорошенькой девушки, но что он сделает с умненькой? Я прохожу в столовую неспешно, тяну время, заставляя собой любоваться. Все приветственно кивают мне, встав со своих мест. Одному Каховскому эта сцена приходится не по душе.

— А Вам, Кристина Владиславовна, не осточертело обхаживать узурпатора? — Говорит он с желчью.

Я, не теряя лица, поворачиваюсь к нему и задерживаю на нём насмешливый взгляд. Играю с огнём, не иначе. А ведь он убил Милорадовича[7]. Или убьёт… Или не убьёт? Как же заслужить доверие остальных так, чтобы сбить их с толку и заставить искать предателя среди своих? Если меня учтиво поприветствовали, значит, мы не представляем друг для друга угрозы. Иду ва-банк. Ставлю всё на зеро.

— Вы знаете, я не первый раз бываю в квартире уважаемого Кондратия Фёдоровича, ибо люблю свою подругу Наталью Михайловну, супругу его, посему обращаю Ваше внимание на то, чью же сторону я позволила себе избрать… — Я многозначительно умолкаю, пока Каховский откупоривал бутылку шампанского. Он ковырял пробку рыбным ножом, ожидая, что она как-нибудь сама додумается отлететь и пробить плафон на стене.

— Ежели Вы признаёте себя частью Северного общества, ежели храбритесь стать первой женщиной-революционером, то Вам следует объявить себя покорной и провести нашего друга, Петра Григорьевича, прямиком в Зимний дворец. — Рылеев был слаб, но не немощен. Сиплым голосом он распоряжался, как будет проходить агитация полков, и, обратившись ко мне, счёл нужным встать с постели. Я отвела глаза в сторону, заприметив его ночную рубашку и кальсоны.

— О, Кондратий Фёдорович, полагаю, Кристина Владиславовна ввиду возраста и положения при дворе не решится рискнуть всем и помочь своему государству. — Я с презрением поджимаю губы. Моя память подсказывает, что сейчас со мной говорит Евгений Петрович Оболенский[8]. Он чуть выше меня, и от этого угрозы я не ощущаю, но в его вечно смеющихся голубых глазах я замечаю кое-что ещё — подозрение.

В двух предыдущих жизнях я не могла предсказывать события, но в этой… Отмотаем вперёд двести лет — я прилежная студентка, которая на досуге изучает отечественную историю, смотрит документальные фильмы, обсуждает их с отцом, ведёт конспекты. И, конечно, события 14 декабря 1825 года не могли ускользнуть из фокуса моего внимания. Известно ли им, что Яков Иванович Ростовцев, такой же декабрист, накануне вручил Николаю Павловичу письмо с призывом «Погодите царствовать!»? Смею предположить, что нет, иначе бы моя теория о «крысином короле» получила бы подтверждение.

— А для чего же Петру Григорьевичу столь необходимо посещение Зимнего дворца? — Любезно вопрошаю я, хотя давным-давно обо всём знаю.

Каховский намеревался убить царствующее семейство. У него не было ни друзей, ни родственников, и своими планами он делился крайне редко, а вот о том, что он оттачивает навыки в стрельбе, знали все. В моём салоне было не принято такое обсуждать, однако помню я, как княжна Вишневская, дальняя родственница Трубецкой, шепталась с нею же о неприязни этого дворянина к Константину Павловичу. Якобы несостоявшийся император понизил его в чинах.

И хотя часть меня была спокойна, другая же со страхом ликовала. Я попала в прошлое! Туда, где всегда мечтала очутиться. Боже мой, да видела бы меня сейчас Алиска! Готова поспорить, она бы воевала со мной за эту милейшую шубку. Но, увы, посвятить себя радости и отправиться тотчас же гулять по Санкт-Петербургу девятнадцатого века я не имею права. Я очутилась здесь в отнюдь не счастливое время. И мне даже невозможно без ужаса представить, что будет твориться на заснеженных улицах завтра.

— Как это для чего? — Пропускает едкий смешок Каховский. — Я избран истребить узурпатора и всё его семейство.

В груди заболело. Я представила, как тот отправляет самодельные пули в бутылки, давая каждой имя одного из детей Николая Павловича. Волосы зашевелились на затылке. Я тронула мизинцем серьгу в правом ухе.

— Раз так, то я просто вынуждена… — «Отказаться!» — согласиться и сопроводить Вас к тайному лазу. Карты раздобыть я, увы, так скоро не сумею, но полагаю, Вы и без неё прекрасно справитесь.

— Благодарим покорно, Кристина Владиславовна, за столь благотворное сотрудничество. — Без тени притворства произносит Трубецкой, глядя на меня исподлобья. Мне нужно поговорить с ним наедине. Мне хочется верить, что именно он и станет меня слушать, но какой в этом смысл? Я знаю, что завтра, дойдя до арки Адмиралтейства, он развернётся и пойдёт прочь. Может, он заберёт с собой кого-нибудь ещё?

Слышно, как прочищает горло Штейнгель, готовясь что-то сказать. Мне уступают место на диване, и я усаживаюсь между двумя атласными подушками зелёного цвета. В столовой царит полумрак — зажжены два подсвечника. Взгляды всё также прикованы ко мне. Полагаю, я сбиваю их с толку.

— Чевкин, поручик лейб-гвардии Конно-егерского полка, прямо сейчас занят агитацией солдат первого батальон лейб-гвардии Преображенского полка в казармах. Он склоняет их к выступлению против присяги Николая. — Докладывает Штейнгель, проводя устало рукой по седой голове.

Я делаю вид, что мне нет до него никакого дела, однако держу ухо востро. Они мне не доверяют, вернее сказать, делают всё, чтобы это выглядело иначе. Но я-то знаю, что в интересах воспользоваться моей помощью и зарезать меня на рассвете, ведь я слишком много знаю.

Так как у меня всё получилось во второй жизни? Как я сумела противостоять декабристам? А, может, я просто не налаживала с ними связей? Да, кажется, у меня и впрячь был свой литературный салон, я водила дружбу с Рылеевой и иногда беседовала за чашкой чая с Трубецкой. Я что-то слышала, что-то знала. Ах, да. Я не заходила так далеко, как в первый раз, потому что боялась быть раздавленной пушечным выстрелом… Так что же переменилось? Шкатулка, Боже мой, тому виной именно она!

Добраться до неё у меня не вышло, когда я выступила за бунтовщиков. Но, держась вдали от них, я смогла завладеть шкатулкой и спасти её. От кого?.. От Палена ли? Пусть так. Тогда что я делаю сейчас в квартире Рылеева? Почему предлагаю свою помощь?

Внезапно с грохотом распахнулось окно, и морозный ветер ворвался в столовую, погасив разом все свечи. Стало темно. И жутко. Снег валился на подоконник, таял и стекал на пол. Бедная Наталья, которой придётся всё убирать! А они ведь даже не держали гувернантку… Собравшиеся суетятся, ищут спички, чтобы разжечь огонь, громко кричат. Кто-то нащупывает моё плечо и больно хватает меня за руку. Я пищу, но зажимаю губы.

— Не переживайте, отсюда мы выйдем вдвоём или я запру Вас в подвале. — Угрозы охмелевшего Каховского кажутся мне вполне состоятельными. Я нервно сглатываю, и горло, воспалённое ввиду моих ночных прогулок, даёт о себе знать. Слов не подобрать, как мне страшно. Господи, во что бы то ни стало, я должна добраться до дворца! Вержбицкий… Он… Император он или мой преподаватель — не имеет значения, когда я больше всего на свете мечтаю оказаться в его объятиях.

Момент! И столовая комната озаряется тусклым светом. Окно закрывают, грязные лужицы распространяются по полу, ибо мужчинам приспичило расхаживать из стороны в сторону. Под предлогом того, что желаю-таки испить чаю и отказавшись от предложенного бокала шампанского, я возвращаюсь на кухоньку к Наталье, сажусь на тахту и закрываю лицо руками. Оно горит от стыда и испуга. Им ничто не стоит убить меня.

— Не следовало Вам сегодня меня навещать, я же Вас предупреждала. — Лепечет Наталья, утирая слёзы. Что ж, я с ней согласна. Но я сюда пришла, значит, так было нужно. — Пребывание этих людей у нас в доме не сулит ничего хорошего. Мне снился страшный сон. Кто-то набросил верёвку на мою шею, и я стала задыхаться. И вокруг так темно было, так жутко…

Меня колотило изнутри. Наталья, милая, как же ты права, знала бы ты! Я запустила пятерню в волосы. От моей причёски практически ничего не осталось. То, что именовали «узлом Аполлона», сейчас превратилось в две по-обыкновенному заплетённые косы, отчего я совсем не походила на девушку из девятнадцатого века. Нащупав декоративный проволочный каркас, я вытащила его из волос, и головная боль прошла. Чудеса.

— Я бы оставила Вас, но эти люди страшат и меня. Как Вы справитесь с ними в одиночку? — Между тем я всё пыталась выглянуть в окно, выходившее на улицу. Где же мой экипаж? Мне необходимо спасаться бегством, пока я могу предотвратить то, что Каховский окажется по утру в Зимнем дворце, да ещё и с моей подачи!

Но сомневаюсь, что бежать вообще получится. Им ничто не стоит пристрелить меня прямо сейчас. Ещё бы — камер-фрейлина будущей императрицы, я должна защищать их семью, но никак не вступать в тайные общества ради… Ради чего? Свободы? Республики? Отмены крепостного права? И если последнее меня волновало, то насчёт другого я могу рассуждать с трудом. Наша страна в 1825 году не готова к таким изменениям, к подрыву монаршего влияния. И как бы мне переубедить всех их? Как спасти от виселицы?

— Кристина Владиславовна! — Наталья берёт мои руки и прижимает к своей груди. Слёзы струятся по её щекам, и она едва сдерживается, чтобы не всхлипнуть слишком громко. — Молю Вас, придумайте что-нибудь, чтобы их остановить! Я же знаю, добром это не кончится…

— Наталья Михайловна, душечка, я… — Вздох вырвался из груди от волнения; я копалась в меховой сумочке с бархатной подкладкой, надеясь отыскать среди его содержимого что-нибудь, что могло разрешить это опасное действо. — Мне нужно выйти от вас незамеченной, и тогда у меня получится обязательно что-то предпринять. Пока я здесь, я обезоружена!

Рука нащупывает маленькое зеркальце, обрамлённое серебром, кружевной платок, флакончик, вероятно, духов (от сумочки исходил цветочный аромат, словно в его недрах цвела весна). Я не выдержала — поставив подсвечник на стол, я вытряхнула содержимое на стол. Мешочек с нюхательной солью выскочил на пол, Наталья бросилась его поднимать, чтобы помочь мне. Не знаю, что я ищу, но как-то о себе я же должна была позаботиться! Если часть меня была в это время в университете на парах, то эта вела здесь двойную игру. По крайней мере, мне очень хочется верить, что я не додумалась снова предать Николая Павловича.

А то ума бы хватило…

— Что Вы ищите? — Наталья вертится вокруг меня, собирает мои вещички, летевшие в разные стороны.

— Кое-что. — Я вожусь с сумочкой, пока в моей руке не оказывается стеклянный пузырёк. Под пламенем истекающей воском свечи я заприметила скатанную бирку, что висела на тёмно-зелёной ленте, обмотанной вокруг деревянной пробки. Opium. Мы с Натальей переглянулись.

— Я не думаю, что это хорошая идея… — Рылеева крутит в руках моё зеркальце и медленно кладёт его рядом с другими вещами. — Они пьяны почти все поголовно. Алкоголь и опиум…

— Наталья Михайловна, у Вас есть другое предложение, верно? — Глаза сами по себе сузились, изучая заплаканное лицо супруги Кондратия Фёдоровича. Нижняя губа дрожала, под левым глазом пульсировало. Она молчала. — Вот видите. Ежели я не испробую это, то пробуду у вас до утра и не сумею противостоять их замыслам. Свобода, Конституция, революция — поверьте мне на слово, всё это ещё случится, но не завтра.

Я стала рыться в кухонном шкафу, пока не обнаружила завёрнутую в ткань бутылку.

— Это пряная настойка Кондратия Фёдоровича. — Пояснила Наталья, опуская глаза в пол. — Вы не подумайте, они обычно водку с квашеной капустой…

Ей было стыдно говорить об алкоголе со мной. Она неловко пережималась с ноги на ногу. Я поспешила её успокоить. Пора открывать и эту бутылочку! Праздник же, ведь так?

Я хватаю нож, оставленный без дела на разделочной доске, и с хлопком срываю пробку с настойки. По небольшой кухне распространяется спёртый аромат гвоздики, спирта и солодки. Пришлось уткнуться носом в локоть, лишь бы не вдыхать это зловоние. Мне никогда не понять такие лакомства и страсть к ним, но, кажется, этих мужчин, что сейчас отчаянно рвутся в бой, всё устраивает. Если Вержбицкий, то есть Николай Павлович всё помнит, то он и так в курсе происходящего. Он должен действовать наперёд, разве нет? Тогда почему бунтовщики всё ещё не арестованы? Нет доказательств, чтобы оправдаться перед народом? А как же слова Ростовцева[9]? А донесения Бенкендорфа[10] Александру I? Нужно было гнать всех взашей из столицы!

Меня пронизало холодным дуновением ветра так, что затряслись руки, пока я отсчитывала капли опиума, падающие в настойку. Сквозняк захлопнул дверь. Полагаю, вновь распахнулось окно в столовой.

— Закройте чёртово окно! Дует. — Послышался приказной тон Рылеева, но звучал он неубедительно. Болезнь отнимала у него силы. Не понимаю, как этот человек уже утром отправится одним из первых, вооружившись пистолетом, против императора-узурпатора.

Что было бы, если бы Великое Время не дало мне шанс во второй раз? Что бы сделалось, если бы моё тело осталось лежать бездыханным на Сенатской площади? И сколько новых тел я увижу завтра?..

Зимой рассветов не бывает. Зимой природа спит. Я бы тоже сейчас спала, нежась в постели, в номере нашего шикарного отеля. Мы бы легли, конечно, не сразу, долго бы болтали с Алисой, обсуждая экскурсию в Зимнем дворце, предвкушали бы поездку в Павловск и шутили бы про Андрея Михайловича. Теперь же всё иначе, и я, хоть и помню многое, страшусь того, что всё это реально. Не могу представить, как я могла прожить почти три жизни, как могла влюбляться каждый раз, знакомиться с новыми людьми и, не забывая о них, о тех эмоциях и открытиях, что они мне дарили, отправляться на тот свет? И почему я тогда совсем ничего не помню о том, что ждало меня после смерти… Может, я даже не успела осознать, что умерла, как вдруг тотчас же рождалась вновь?..

Мы прислушались. Господа прощались, шёпотом о чём-то договариваясь. Трубецкой пока не спешил уходить, Каховский ожидал меня, как и обещал. Это мой шанс!

В несколько стаканов лью настойку, ставлю всё на металлический поднос, предварительно развернув на нём накрахмаленную салфетку. Наталья, догадавшись о моей затее, готовит мясную нарезку и раскладывает по тарелкам солёные огурцы. Мы выходим в столовую, когда в ней остаётся только хозяин квартиры и Каховский. Нужно поспешить.

— А где же Сергей Петрович? — Спрашиваю я так печально, что у присутствующих может сложиться неверное впечатление. — Он заскучал в нашей компании? — Попыталась реабилитироваться, но вышло совсем плохо.

— У Сергея Петровича возникло неотложное дело. Вам стоит знать, что князь — наш многоуважаемый диктатор. — Восторженно объявляет Рылеев. Ни одна хворь не способна воспрепятствовать его либеральному настрою. Среди всех прочих я не наблюдаю ни Муравьёва[11], ни Муравьёва-Апостола[12]. Если меня не подводят собственные знания, то Никита Михайлович пребывает в отпуске, в селе Тагино в Орловской губернии. Умно-умно.

— А отчего же нас не посетил Сергей Иванович? — Всё с той же грустью вопрошаю я, садясь напротив Петра Григорьевича. Тот пьян и не весел. Ну, и я не предлагаю веселья. Подвигаю к нему стакан с заветной настойкой. — Кондратий Фёдорович, не бранитесь, мы с Натальей Михайловной заприметили Вашу настойку. Жаль только, что все уже ушли…

— Мы с Вами тоже уходим. — Лениво протягивает Каховский, но стакан пальцами всё-таки обхватывает. Я гляжу на него, как на диковинку, подставив под щёку кулачок. Его взгляд смягчается. Он улыбается мне, игриво крадясь к моей руке, но я не дозволяю ему меня потрогать.

— Да, я как раз прощалась с Натальей Михайловной. Голубушка, благодарю Вас за гостеприимство. — Я обернулась к женщине, что смотрела на меня так пронзительно. Какое простенькое на ней платье, она была одета совсем не по моде. На плечи был наброшен пуховый платок. В квартире было так зябко, что приходилось дышать в ладони и тереть их друг о друга. — Свидимся с Вами обязательно, когда сей момент разрешится.

— Муравьёв-Апостол занят. Все мы заняты в эту ночь. И уже утром… — Рылеев замолкает. Восторг переполняет его.

Конечно, один момент ничтожен по сравнению с завтрашним днём, с неделями, годом! В июле любимого Натальи повесят. И я не имею ни малейшего понятия, что я могу с этим поделать и вправе ли я спасти его от такой участи. Где же они хранят «Манифест к русскому народу»[13]? Он был составлен накануне, мне бы только перехватить его… Трубецкой забрал его с собой!

И пока моя жертва упивается настойкой с секретным ингредиентом, я торопливо приподнимаю полы платья и стремительно иду к двери. Обойдёмся без «Манифеста», мне следует скорее покинуть это место.

— Куда же Вы? — Позади раздаётся голос Кондратия Фёдоровича. Наталья спешит уложить его в постель.

— Ея Высокопревосходительство желает подышать свежим воздухом.

Если опиум не свалит Каховского с ног, я жестоко расплачусь за свои шалости. И видит Бог, если опиум его вообще убьёт, я того не желала!

Бегу по лестнице в полумраке и спотыкаюсь, так больно подвернув ногу. Приходится остановиться, чтобы не упасть.

— Осторожнее! — Чьи-то руки ловят меня, и я от неожиданности вскрикиваю, приготовившись бить врага сумочкой.

— Кто здесь?! — Я хочу бежать дальше, пока есть такая возможность, но меня держат. — Пустите меня, немедленно пустите!

Угрожать тем, что я фрейлина, я не торопилась. В сегодняшних реалиях мой статус мог обернуть ситуацию против меня.

— Кристина Владиславовна? — Узнаю Трубецкого не сразу, а когда подмечаю на ощупь его широкие плечи и высокий рост. Боже, как хорошо, что здесь совсем нет света! И никаких свидетелей! — Простите, пожалуйста, простите меня. Я уже выходил, как Вы вдруг на меня налетели.

— Налетели? Пустите меня, ну же! Зачем Вы вцепились в мою руку? — Болящая нога не даёт мне стоять ровно. В ушах шумит кровь. Мне нужно как-то попасть во дворец и доложить обо всём Николаю Павловичу! Да хотя бы Александре Фёдоровне! Трубецкой отпускает меня и помогает скорее оказаться на улице, где я немедленно начинаю кашлять.

Морозный воздух мучает мои лёгкие. Сергей Петрович всё желает мне облегчить жизнь, но ничего не выйдет, пока я не окажусь в безопасности — подле Вержбицкого.

— Кристина Владиславовна, при всём уважении… — Он теряет терпение. Сам больше меня хотел улизнуть с этого сомнительного собрания. — Но Вам необходимо вернуться. Каховский…

— Вы же завтра не явитесь на Сенатскую. — Не задаю вопросов, а стреляю в лоб — после своих слов ставлю точку. Пытаясь отдышаться, я прикладываю руки к лицу, пряча нос. Были ли у меня с собой перчатки? Или, быть может, муфта? Ай! Не помню такие мелочи!

Трубецкой терял невозмутимость. Он облизнул нижнюю губу, глубоко вздохнув. Хотел было взять меня за руку, да осёкся. Я, воспользовавшись моментом, двинулась вперёд, вдоль набережной. Мойка была неподвижна. Может, под толщей льда она и шумела, но в предутренние часы стояла такая тишина, что каждый мой шаг приобретал эхо. Или так было от того, что у меня кружилась голова…

Князь отправился за мной следом. Смею предположить, что ему было невдомёк, откуда я вдруг заимела телепатические способности и как научилась читать его потаённые мысли. Мне хотелось рассматривать его, отмечать каждую деталь его шинели с шикарным пушистым воротником, его военную вправку. Во мне мешались воспоминания моих трёх жизней.

Ещё недавно я разглядывала портрет Трубецкого на страницах новенького издания, а теперь иду впереди него в надежде каким-либо возможным образом выведать побольше сведений о восстании. Парадокс — я была знакома с этим человеком и одновременно с этим совершенно ничего о нём не знала. Я разрываюсь.

— И Вас станут ожидать в квартире австрийского посла Лебцельтерна. — Я затылком ощущала ледяное дуло, которое ко мне не было приставлено, но могло быть, так как шантажировать диктатора, пусть и несостоявшегося в реальности, было делом опасным, рисковым. Я старалась идти ровно, стараясь не замечать лёд под ногами.

Сапожки иногда проскальзывали, и выглядела я ввиду этого крайне неубедительно. И в момент, когда ноги подвели меня, я всё-таки поскользнулась. Может, то было не совсем критично, да только меня повело в сторону нарочно, и я вынудила Трубецкого подхватить меня.

— У Вас невероятно богатая фантазия, Кристина Владиславовна. Вашей княгине повезло, Вы балуете её занимательными рассказами. И сплетнями. — Добавил Трубецкой со значительной долей насмешки. Он торопливо следовал за мной, и я переживала, что он оставит меня бездыханной в ближайшем переулке.

Идти в такое время в одиночку через спящий Петербург, чтобы добраться до Зимнего дворца — страшно. Мурашки изнуряют мой позвоночник. Если моя память меня не подводит, то до этого я пользовалась личным экипажем. Так где же он сейчас? Наверное, я сама отпустила его… Да, так и было. Я хотела убедить собравшихся в своей преданности, в том, что я поддерживаю их идеи… Того ли я добивалась, ощупывая рукав Трубецкого так, чтобы он не понял, что я к нему прикасаюсь?

— Увы, но фантазия меня частенько подводит, посему я привыкла говорить исключительную правду. — Я слабо улыбнулась, но мой компаньон никак не мог увидеть выражения моего лица. — Господин Рылеев из всех нас наиталантливейший литератор, однако он будет в Вас разочарован. И пока мне известны Ваши планы, Вам бы, простите, ежели я смею указывать, следовало пойти на взаимовыгодное сотрудничество.

Рука замирает на краешке сургуча. С замиранием дыхания я тяну конверт наружу, но одёргиваюсь, когда Трубецкого наклоняется ко мне.

— Не в моих интересах сотрудничать с противником. Я нахожу непозволительным причинять Вам неудобства или угрожать, однако настоятельно рекомендую ретироваться как можно скорее. — Сергей Петрович остановился, когда мы оказались в одном из переулков. Тьма поглощала моё зрение, дезориентировало. Может быть, это Мошков переулок? Я хорошо помню карту современного Петербурга и всё забыла в отношении планировки 1825 года. — Слухи множатся, они как болезнь, чахотка, грипп… Как Вы думаете, ведя двойную игру, Вы обладаете наибольшими или наименьшими шансами на выживание? Впрочем, на всё воля Божья.

Отвага побеждает — неуверенная в том, что это действительно то, что я искала, я дёргаю конверт, сложенный в несколько раз (и как в таком виде они собирались преподнести его народу? Может, это черновой вариант?), и отступаю на несколько шагов, устанавливая безопасное расстояние меж нами. Но могу ли я в такой ситуации говорить о безопасности?

— Не я Вас предала, а кое-кто, кого Вы сами же отправили поближе к императорской кормушке. — Мне так холодно, что перед глазами всё плывёт. Я вот-вот рухну в сугроб и на смерть замёрзну. Слышу, как колотится в груди сердце. Если Трубецкой заметит наконец, что я стащила у него конверт, он убьёт меня. Я сжимаю его в руке, перекладываю в другую, убираю за спину.

— И кто же этот подлец, Кристина Владиславовна? — Его голос прозвучал зловеще. Я ощупала шубку. Не припрятала ли я случайно что-нибудь остренькое? Нож… Топор? Да хоть булавку! Нет, ничего. Чем я думала, отправляясь в логово хищников?!

— Ежели я назову имя этого человека, то клянусь, Вы сбросите меня в Мойку. — И, кажется, я окажусь права. Я бы так и поступила на месте Трубецкого. Но мне давало надежду то, что он не отправил меня обратно в квартиру Рылеева. Жалел ли он меня? Тем не менее я полагаюсь на удачу, не хочу, чтобы Каховский умер от моих рук. Не уверена в настойке, что он пил, в опиуме, который я добавила в спирт. И для чего он мне вообще понадобился? Не могла же я им спаивать Александру Фёдоровну.

— О Ермолаевом не может быть и речи. Он давно отошёл от дел, хотя бы потому, что был застрелен на дуэли. — Впервые слышу эту фамилию. О Ермолаевом нигде не писали. Так кто же он? — Это единственный человек, который был избран для цареубийства. Но шальная пуля предопределила ход событий, и его место занял Каховский. Не давайте нам строгих оценок, мы лишь дети 1812-го.

Что-то тут не сходится. Такого не было. Было мною просмотрено документальных фильмов, чтобы с лёгкостью назвать главных фигурантов дела декабристов, я и сама когда-то была среди них, так почему же я ничего не слышала про Ермолаева? Нет, что-то тут и вправду не так. В первый раз я была дружна с Трубецким, мы были… Боже мой. Я, поморщившись, прямо сейчас ощущаю, как подкатывает тошнота, и вместе с этим я чувствую… Превосходство. Да, в первый раз я совсем не любила Николая Павловича, потому что была любовницей Трубецкого.

Сердце зажгло от странного предчувствия. Чем дольше я нахожусь вдали от Зимнего дворца, тем больше времени я расходую впустую. Кто такой этот Ермолаев? И что же мне делать дальше — у меня нет ни той записки с заклинанием от Авеля, ни ключа, ни, конечно же, шкатулки.

— А не могли бы Вы…

— Кристина Владиславовна, у Вас не более часа. Успейте его растратить с умом, иначе я буду вынужден объявить Ваш поступок саботажем. — Сергей Петрович обхватывает мои руки, которые вскоре погружаются в тёплую ткань. Он одевает мне свои перчатки, изнутри обшитые мехом, — и завтра, пожалуйста, не стойте на ветру.

Пока я осознаю произошедшее, Трубецкой исчезает из поля зрения. Он скрывается в переулке, набросив на голову капюшон. Я остаюсь совсем одна, одетая слишком красиво и богато для пустынных улиц. Скольких дьяволов они в себе таят?

Но обдумать это я не успеваю. Кто-то набрасывает на мою голову нечто, похожее на мешок. С моих губ срывает вскрик. Что он может сделать против местных головорезов, позарившихся на мои серьги или шубку? Боже мой, да дайте же мне дожить до утра! Я не могу так глупо покончить с третьей жизнью!

Великое Время мне того не простит.

[1]Кондратий Фёдорович Рылеев — русский поэт, публицист и революционер, один из ключевых лидеров и организаторов восстания декабристов 1825 года. Родился в 1795 году. Участник Отечественной войны 1812 года, был настроен на реформы и отмену крепостного права. После провала восстания был арестован и казнён в 1826 году.

[2]Сергей Петрович Трубецкой — русский дворянин, офицер и один из лидеров декабристского движения. Был назначен председателем Северного общества декабристов и формально должен был возглавить восстание декабристов 14 декабря 1825 года на Сенатской площади в Петербурге. Однако в день восстания Трубецкой не явился к назначенному месту, что дезорганизовало действия заговорщиков. После подавления восстания он был арестован, приговорён к каторге и отбыл наказание в Сибири. Позже был амнистирован и вернулся к спокойной жизни.

[3]Павел Иванович Пестель — русский революционер и один из главных лидеров движения декабристов. Был историком и офицером, принадлежал к кругу молодых либеральных офицеров, стремившихся к коренному реформированию российской монархии.

[4]Фортель — это ловкий приём, хитрость или трюк, с помощью которого достигается желаемый результат.

[5]Пётр Григорьевич Каховский — офицер русской армии и один из активных участников восстания декабристов. Известен своей ролью в подготовке покушения на императора Николая I. После поражения восстания арестован и расстрелян в 1826 году.

[6]Владимир Иванович Штейнгель — декабрист, публицист, мемуарист, автор исторических и этнографических сочинений, барон.

[7]Граф Михаил Андреевич Милорадович — военный и государственный деятель Российской империи, который был смертельно ранен во время восстания декабристов 14 декабря 1825 года.

[8]Евгений Петрович Оболенский — русский аристократ и декабрист, занимал должность штабс-капитана. Участвовал в подготовке и проведении восстания 1825 года. После поражения восстания был арестован, приговорён к каторжным работам и несколько лет провёл в ссылке. Позже вернулся к мирной жизни.

[9]Яков Иванович Ростовцев — российский государственный и военный деятель, участник движения декабристов, писатель. Узнав о военном заговоре против императора Николая I, 12 декабря 1825 года вручил Николаю Павловичу письмо с призывом «Погодите царствовать!». В нём Ростовцев ссылался на опасность масштабного заговора, но конкретных сведений не сообщил.

[10]Александр Христофорович Бенкендорф — российский генерал и государственный деятель немецкого происхождения, начальник III отделения собственной его императорского величества канцелярии (политическая полиция) в 1826–1844 годах. Известен жёсткой борьбой с оппозицией и революционными движениями в Российской империи, сыграл ключевую роль в обеспечении политической стабильности при Николае I.

[11]Никита Михайлович Муравьёв — один из главных идеологов движения декабристов, автор проекта преобразования государственного устройства России — «Конституции Муравьёва».

[12]Сергей Иванович Муравьёв-Апостол — подполковник, один из предводителей движения декабристов.

[13]«Манифест к русскому народу» — документ, написанный князем Сергеем Трубецким в декабре 1825 года в разгар восстания декабристов. В манифесте провозглашалась необходимость свержения самодержавия и установления республики, призывал народ к борьбе за свободу и справедливость. Является одним из первых известных революционных обращений в России.

- XX -

Ангеле-Хранителю святой! Духом добра будучи и сохраняя меня от всякого зла… Впервые мне так явственно, так ощутимо захотелось обратно в двадцать первый век, где из проблем только экзамены и домашнее задание. А сейчас я вишу на волоске — ещё немножко, и окажусь в когтистых лапах смерти. Заныл живот, где томился страх, подкатила к горлу тошнота. Я не отдамся уличным разбойникам, ни свою жизнь, ни свою честь!

В голове крутится карусель. Я прячу конверт, вырученный из рукава Трубецкого, под шубу, под шарф и ткань платья. Мои попытки что-то вспомнить становятся совершенно тщетными, мысли путаются, показывая мне картины из каждой из трёх жизней, добавляя к тому же плоды воображения. Как рассуждать логически, когда меня куда-то тащат? Я сопротивляюсь, упираюсь ногами, бередя снег, пытаюсь тянуть собственные руки, чтобы высвободиться из крепкой хватки.

— Кристина Владиславовна, Вам же будет лучше, ежели перестанете сопротивляться! — Низкий мужской голос звучит над ухом, но из-за мешка я плохо его слышу. Откуда он меня знает? Конечно, молва о хорошенькой фрейлине, державшей в своём владении литературный салон, наверное, разлетелась по Петербургу быстро.

— Немедленно отпустите меня! Я… — Язык не повернулся назваться фрейлиной и угрожать расправой. Бунтовщики уважали меня, но я не одна из них. А чего ожидать от императора? Станет ли он смотреть на меня как на девушку, которая делала всё возможное, чтобы помочь Отечеству, своему государю? Поверит ли слухам о том, что я поддерживаю декабристов? Помнит ли он меня как Кристину Соболеву с третьей парты или я навсегда затеряюсь среди рюшек и оборок его законной жены?

Меня силой заталкивают в карету. Я определяю её на ощупь, когда, оступившись, шагаю на тонкий ледок и поскальзываюсь. Чужие руки подхватывают меня под локоть, я вскрикиваю, борясь с этим человеком, которого не могу никак разглядеть. Хочу его ударить, но мой кулак утопает в воздухе. Мимо!

— Зачем же Вы так с ней? — Говорит уже женщина. Нет, скорее, юная барышня, может, моя ровесница. — Боже мой! Христофор Андреевич[1], снимите немедленно с неё мешок!

— Ничего не могу поделать, на то была воля Николая Павловича. — Он что, смеётся? Нет, он определённо пытается сдержать смех! Меня вталкивают-таки в карету, мне подкладывают под спину подушку.

— Да какой же Вы тиран! Зачем было надобно её запугивать? — Мешок с меня был сдёрнут тотчас же, а руки мои наконец отпустили. Я кинулась с кулаками на того, кто сидел прямо передо мной, хотя ни его лица, ни его фигуры я всё так же не могла видеть. Темно.

— Это я тиран? Кристина Владиславовна, сядьте, ради Бога! Сядьте, мы так перевернёмся! — Я унималась, пока рядом сидевшая девушка не усадила меня на место. — Надобно Вас было ещё и связать, я воспротивился своим же желаниям! А зря. Фух! — Говоривший тяжело выдохнул, когда я перестала его колотить, но, увы, это и вправду никак не разрешило моё положение. Они не похожи на разбойников… — Трогай!

Он высунулся в окно, оттянув занавеску, когда мои глаза привыкли к темноте.

— Что Вам нужно? — С вызовом спрашиваю я, вздёрнув кверху подбородок, и девичьи руки ложатся мне на плечи.

— Кристина, милая, ладно ещё барон фон Ливен, его можно спутать с полуночным разбойником, но меня? Ваша подруга очень огорчена. — Я почувствовала, как мы тронулись.

Лошади зафыркали, и кучер со свистом хлестнул по ним кнутом. Не припоминаю подруг у себя. В первой жизни вместо всех друзей у меня был Трубецкой, во второй — Александра Фёдоровна, но сейчас… У меня есть Алиса, она осталась в будущем и, скорее всего, уже всем уши прожужжала о моём исчезновении. Тогда кто это?

— Подруга?.. — Мой рот приоткрывается для вздоха. Страх понемногу сходит на нет, просыпается горячее желание во всём разобраться. Нет, тут определённо многое изменилось. Великое Время зачем-то перемешала карты, встряхнула шахматную доску, и фигурки рассыпались, попадали кто куда.

— Вы её так напугали, что она забыла меня! — Злилась теперь та, кто назвался моей подругой. — Кристина Владиславовна, это же я, Анастасия Куницына! Я служу Марии Фёдоровне!

Ничего не понимаю. Моему разуму так трудно разложить всё по полочкам и расставить заслоны между воспоминаниями из трёх жизней, чтобы они не перетекали друг в друга и не путали меня. Во рту так сухо. Хочется испить горячего чаю. Но прежде всего мне нужно скорее в Зимний дворец.

— Куда мы едем? — Я уверена, что выгляжу в их глазах невежей, а ещё очень-очень странной. Но мне сейчас не до норм этикета. Меня похитили.

— К государю. — Спокойно отвечает мне барон фон Ливен. Кто он? Мысленно листаю страницы учебника истории, останавливаюсь на его фамилии. Генерал, Андреевский кавалер, герой шести войн. Он же приходился воспитателем Александра, сына Николая Павловича, однако до назначения ещё необходимо как минимум девять лет, а пока он посол и обязан жить при английской короне. Разве фон Ливен не должен находиться в Великобритании? Всё опять запуталось. Меня это так злит! Только я поймаю нужную ниточку, как тут же её кто-то перерезает!

— Кристина Владиславовна, Вам нечего бояться. Великий князь венчается на престол уже этой ночью. На 7 часов назначено собрание Сената. И мы полны уверенности, что тот присягнёт новому императору. Ты же помнишь всё, правда? — Анастасия кладёт мне руку на плечо, ей хочется узнать, как я себя чувствую, но мой мозг грозится расколоться на три части.

— Да… Да, конечно. — Киваю, потому что точно помню лекции Вержбицкого, но чем больше я сосредотачиваюсь на них, тем быстрее блекнут все остальные фрагменты моих воспоминаний. — Разрешите нескромный вопрос, барон? Хотя после такого бенефиса… Неужели это и вправду пришло в голову Николаю Павловичу…

— Для Вас всё, что угодно, в рамках приличия, конечно. — Предполагаю, он мне улыбается, это читается в его тоне, в этом приподнятом настроении. Почему ему весело? Он не знает о восстании? — Николай Павлович остёр, когда дело касается увеселения. Он повелел устроить игру, этакое представление. Но причины того нам неизвестны.

— Чтобы ты знала, я их в том не поддерживала! — Оправдывается Анастасия, и я лишь злюсь пуще прежнего от мысли, что Николаю Павловичу так понравилась идея довести меня до припадка.

— По какой причине Вы вернулись из Англии? — Не подаю вида, что меня это напугало. Побуду холодной и расчётливой. Если я не ошибаюсь, то Христофор Андреевич не должен был возвратиться в Россию раньше 1834 года. Значит, эти шахматные фигуры двигает не Великое Время, а наш государь.

— Это государственная тайна, Кристина Владиславовна. Но будьте покойны, сии дела никоем образом не связаны с восшествием на престол Николая Павловича. — Барон вновь высовывается в окно, криком он подгоняет кучера, который оттого заносит кнут и несколько раз стегает лошадиную упряжку.

Карета несётся по столичным улочкам, иногда её заносит на поворотах, где дороги покрыты льдом. Мы с Анастасией прижимаемся друг к другу, боясь вывалиться прямо на снег.

— Как Вы нашли меня? — Спрашиваю я, когда мы въезжаем на Дворцовую площадь. Всё во мне трепещет. Переводчица Кристина с третьего курса, так отчаянно выбивавшая себе место на историческом факультете, поверить не может, что оказалась здесь, в месте, которое ранее изучала как музей.

— Мы за Вами следили. — Со стыдом признаётся Анастасия, теребя застенчиво мех на своей шубе. У меня отмёрзли уши и всё лицо. Почему я вообще отправилась морозным вечером в квартиру Рылеева без какого-либо головного убора? Щупаю уши, серьги, такие маленькие аккуратные, больше походят на острые льдинки. Анастасия укутывает меня плюшевым пледом, за что я ей благодарна. — Это тоже по воле Николая Павловича.

— А как же Мария Фёдоровна? Вы же её фрейлина… — Я задаю неприличное количество вопросов. У меня так болит голова, так сводит всё тело. Хочется просто лечь в постель, закрыть глаза и уснуть сладким сном, расслабившись до того, что ни одна мысль, ни страшная, ни страстная, не потревожит меня. А потом проснуться и очутиться в номере отеля. Или ещё лучше — у бабушки дома. Я так привыкла к своей новой жизни, что стала сомневаться уже во всех своих грёзах о прошлом.

Но Великое Время доверилось мне вновь. И пока я не знаю, по какой причине это произошло. Всё вело меня к тому дню, когда я обнаружу тайную оранжерею под Зимним дворцом, произнесу заклинание и проверну ключ в шкатулке. Всё торопило меня, подгоняло. И эти сны… Господи. Монах так и не рассказал мне о Великом Времени, о той роли, что оно уготовило мне, однако я оступилась — в этот раз такого не повторится. Я возьму реванш и узнаю, что хранит в себе рубиновая шкатулка.

— Она не знает. Как и Александра Фёдоровна. Мы с Христофором Андреевичем в курсе, что Вы помогали государю, когда добывала сведения об обществах заговорщиков. Но больше никому говорить об этом нельзя. Впрочем, камер-фрейлина вне подозрений, ведь так? — Я киваю на слова Анастасии. Я имею кое-какую власть при дворе, но помимо меня в свите княгини, ставшей-таки императрицей, насчитывалось более двадцати девушек. Нужно держать рот на замке, нужно научиться лгать, плести интриги, уворачиваться от нападок.

Первостепенно мне необходимо поговорить с Николаем Павловичем. Он один знает, что происходит. По крайней мере, я на это надеюсь.

Мы вышли из кареты под негромкий ропот слуг, спешивших нам навстречу. Нас сопровождала стража — высокие, широкоплечие гвардейцы в серых шинелях. Сколько же сейчас времени? Гвардия уже присягнула Николаю Павловичу? Предполагаю, что да, ведь у главных ворот была поставлена караульная рота лейб-гвардии Финляндского полка, как сказал барон фон Ливен. Во дворе нас ожидал Сапёрный батальон. Время словно ускорилось, события приобрели иной ход. Утро превратилось в ночь, и тьма с упованием пожирала свет.

Кто-то прямо передо мной появляется с лампионом. Яркий свет зажжённой в нём свечи больно ударяет по слезящимся от морозного ветра глазам, привыкшим к постоянной темноте. Рукой закрываю пол-лица, чтобы не мучиться. Отвернувшись, я замечаю, что Зимний дворец выглядит иначе. Я и забыла, что когда-то он был розовым.

Различаю среди потока света круглую шапку, саму девичью фигурку, поверх которой наброшено тяжёлое на вид пальто с меховым воротником, из-под которого выглядывало воздушное платье пунцового цвета. Не зря я переживала. Дама смерила меня осуждающим взглядом. Поджав губы, она не дала нам пройти и стальным голосом обратилась ко мне:

— Кристина Владиславовна, Вы всё гуляете? — Меня пронзило злостью. Она так язвительно протянула последнее слово, будто я ничего не сведала в делах императорского двора, будто была простолюдинкой, а не дочерью генерал-лейтенанта, погибшего под Аустерлицем, будто не стала Александре Фёдоровне самой близкой фрейлиной, чем все в империи вместе взятые.

Пока моё сознание было уязвимым. Я не находила в острых чертах лица нечто знакомое. Я не помнила ни её, ни Анастасию. Даже Ермолаев не был на слуху, пока я так увлечённо занималась историей или по меньшей мере тут жила. Меня бросило в жар. Жажда душила меня. А если я сплю? Если это всё неправда, я придумала это путешествие во времени, Авеля, его шкатулку? Мой преподаватель, которого я так люблю уже год, не мог оказаться императором России, это сказка.

— А Вы всё так же таите надежду занять место моей няни? Увольте, я достаточно взрослая, чтобы блюстить мою скромную персону. — Говорю я без тени сомнения. Свита императрицы должна состоять как минимум из двух камер-фрейлин, их число не должно быть больше пяти, и я полагаю, Александра Фёдоровна не успела отобрать их числа прочих фрейлин ввиду положения дел в столицы.

— Аделаида Владимировна, как мне лестно, что Вы меня встречаете! — Христофор Андреевич распоряжается упряжкой, затем присоединяется к нам и отвешивает камер-фрейлине поклон. Та лишь медленно кивает в знак приветствия. Меня здесь недолюбливают.

— Весьма любопытная сцена: предрассветный час, камер-фрейлина великой княгини, её близкая подруга, фрейлина Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Фёдоровны, и посол России в Англии, премногоуважаемый Христофор Генрих фон Ливен в одной карете. Что же могло свести их в столь сложное время? И что же мне доложить моей Александре Фёдоровне? — Аделаида развела руками, отводя от моего лица лампион. Да, в этой ситуации я была практически обезоружена и загнана в угол.

— Извольте проводить допросы не на улице. Холодно. — Стараюсь не выдавать эмоций, держать лицо, но под носом образовывается лужица.

— Да, конечно! — Аделаида на вид была вполне себе красивой девушкой, может быть, старше меня на два-три года, не более. — Вы же совсем замёрзли без Вашей шапочки. Интересно, куда же она запропастилась?

Горло саднит от того, как мне холодно. А эта бестия нарочно тянет время. В самом деле где моя шапка? Если она осталась в квартире Рылеева, если милая Наталья посчитала должным сохранить её, чтобы непременно вернуть, я пропала. Это главная улика против меня. Воля императора — закон, но даже она ничто против общественного порицания. Как ко мне станут относиться при дворе, когда узнают, что я водила дружбу с бунтовщиками?

Из дворца вновь выбегают слуги. Юркнув под мой локоть, маленькая круглолицая женщина торопливо ведёт меня вовнутрь. Христофор Андреевич следует позади, занимая беседой Анастасию. О чём они говорят — не слышу. Аделаида идёт рядом, выпытывая, где я пробыла всю ночь. Как же мне не до её расспросов! Отсчёт запущен, вот-вот на Сенатскую выйдут полки, а между грудей давит острым углом украденный «Манифест к русскому народу». Если я стану распаляться на препирательства с этой Аделаидой, то растрачу драгоценное время впустую.

— Не стоит так переживать за вещицы из моего гардероба. Я бывала в своём салоне, Вы же знаете, я люблю читать и музицировать. — Отвечаю, а сама суетливо оглядываю убранство Зимнего Дворца. Как он пуст в эту ночь — ничего не устроено, оставлено впопыхах дожидаться повеления нового императора. Первый этаж отдан под хозяйственные помещения: кухни, комнаты для кондитерских, мундшенских, кофешенских и других должностей. Их я обойду как-нибудь в другой раз, чтобы утолить жажду новых знаний. Или старых…

— Ах, раз так, то столь неприемлемый вид Вашей причёски, вернее, её полное отсутствие был создан сильным ветром. Не боитесь заболеть? Как известно, многие милые барышни умирают от воспаления лёгких… — Она с кривой улыбкой обнаруживает наспех запахнутую шубку. Да уж, я прямо-таки могу прочитать её мысли, всё, что она обо мне думает: распущенная девка, а не Её Превосходительство Кристина Владиславовна Соболева.

— Дай Бог я не окажусь в их числе, Аделаида Владимировна. Благодарю Вас покорно за беспокойство, однако оно совершенно ни к чему. Мне бы хотелось знать, каково самочувствие Александры Фёдоровны? — Перевожу взгляд с Аделаиды вновь на Анастасию. Она дожидается момента, когда мы останемся одни, но теперь это почти невозможно. Я не доверяю никому из присутствующих, ибо не помню их, не понимаю, говорят ли они правду. Им откуда-то всё известно. И если они исполняли приказ Николая Павловича, то к нему мне сейчас и нужно попасть на аудиенцию. Только как бы это устроить?

— О, она проснулась через полчаса, как Вы, дав ей успокоительные капли, позволили себе оставить её и отправиться… в литературный салон. — Аделаида снимает с головы шапочку, и я обращаю внимание на завитые в кудри и собранные в так называемый пучок «а-ля Нинон»[2] огненно-рыжие волосы. Она хороша собой, держит осанку, чего не сказать обо мне. Я до того продрогла, что продолжаю стучать зубами и ёжиться.

— И где она сейчас?.. — Она обязана быть с Николаем Павловичем. Я помню, так должно быть, так правильно. Аделаида лишь подтверждает мои мысли, когда мы оказываемся на лестнице, невероятно красивой, масштабной. Иорданской. Ступаем на мягкий ковёр, утопая сапожками в нём.

— В церкви с супругом. Велела, как только Вы явитесь ко двору, вести Вас туда, а мне отчего-то было наказано оставаться в её покоях, покуда она не вернётся. — Она говорит это натянуто, завистливо сощурив карие глаза. Я заметила, как подёргивался её правый глаз. Никто не мог делать вид, что ничего не происходит; каждый понимал, что грядёт нечто страшное.

— Ежели указаний более не поступало, я оставляю Вас, прелестные дамы, без своей компании. — Задорно предупреждает Христофор Андреевич, распахивая от жары, столь надоевшей ему, шинель. Под ней оказывается тёмно-зелёный парадный вицмундир.

Расставив руки по бокам, посол выдыхает ртом, прикладывая шапку ко лбу, по которому струится пот. Он не отчитывается нам о том, куда намеревается идти, но я вижу, как он спешит по лестнице далее вверх, не останавливаясь на втором этаже. На третьем, если я не ошибаюсь, располагается кабинет Николая Павловича. Он зайдёт к нему в его отсутствие? Разве так можно?..

— Кристина! — Зовёт меня Анастасия, и я оборачиваюсь. Аделаида нарочито воображает, что не подслушивает. — Мне нужно к Ея Величеству… Свидимся утром, после присяги? Приходите в мою комнату около восьми.

— Да. Конечно… — Усталости никакой я более не ощущаю. Только отвага и решимости. Я подгоняю Аделаиду, когда, распрощавшись, Анастасия нас покидает и спешит далее, не сворачивая.

Поднимая подол платья, я почти бегу по направлению в юго-восточную часть второго этажа Зимнего Дворца, ища глазами позолоченную дверь. Аделаида, желавшая меня опередить, теперь вынуждена следовать, запыхавшаяся и довольно изнурённая. Ни она, ни я не спали почти сутки.

Нас встречает стража — пятеро гвардейцев. Они преграждают нам путь, нарушать уединение государя с супругой воспрещено, но так что же делать? Ждать, покуда те не закончат молитву? Терпение покидает меня, и я бросаюсь на рожон, прямо грудью на скрещенные пики, благо, не столь бездумно, чтобы не нанести себе увечья. Кавалергардский полк. От сердца тотчас же отлегло — они поддерживают Николая Павловича. Конечно! Парадные кирасы из красного сукна, белые замшевые лосины, высокие ботфорты. Они не могли оказаться предателями и поддержать бунтовщиков. Значит ли это, что собрание Сената уже состоялось? Но ведь ещё нет семи утра… Новый император определённо знает, что делать, в его руках весь ход событий, все пути он изучил наперёд. То есть… То есть он когда-то это уже делал, готовился, репетировал…

Боже мой, Вержбицкий, ты тоже всё помнишь!

— Велено никого не впускать. — Чеканит молодой гвардеец, бася голосом.

— Его Величество желал видеть меня! — Громко отвечаю я, почти крича, надеясь, что Николай Павлович меня услышит за закрытыми дверями. Уж очень не хочу прерывать его милования с Александрой Фёдоровной и беседы с Господом, но пришла пора действовать.

— Кристина Владиславовна… Простите, Ея Высокопревосходительству несколько дурно. Она больна нервами… — Извиняющимся тоном пролепетала Аделаида, собираясь меня увести, словно ничего не было, словно она не находила своим долгом исполнить наказ нашей великой княгини и теперь императрицы.

— Не выставляйте меня таковой! — Рычу я угрожающе. — Как Вы смеете не пускать меня, как Вы смеете перечить государю? Немедленно меня пустите!

Двери отворяются. Приоткрыв рот, я отступаю, но не чтобы уйти, а чтобы двинуться вперёд, как только гвардейцы разойдутся по разные стороны. Александра Фёдоровна, заплаканная, бледная, с залёгшими тенями под глазами, утирала краснеющий нос кружевной салфеткой и смотрела своими большими глазами в одну точку. В ту самую, в центре которой стояла я. Аделаида бросилась первой к ней, предлагая на себя опереться, но та лишь вытянула руку вперёд и жестом попросила меня подойти. И я за неимением других распоряжений подошла.

Эта измученная женщина обняла меня, кладя голову мне на плечо. Она плакала, но не всхлипывала, чтобы окружающие не могли сыграть на её слабости. Её слёзы застывали на воротнике моей шубки, и я позволила себе погладить её по спине, между лопатками. Когда мы приехали сюда из Аничкова дворца, она выглядела более воодушевлённой, обещала всем, что эта ночь будет вполне спокойной, если не акцентировать внимание на неудобствах…

— Mein schwarzer Schwan[3]… — Прошептала Александра Фёдоровна. Она была такой миниатюрной, ниже меня порядком на десять сантиметров. Кажется, она сказала мне что-то на немецком, но, кроме английского и французского, я более языка не знаю, не считая русского, конечно же, посему ответить мне ей было нечего. — Так много предателей... Они, как змеи, кишат в одном месте, сплетаются хвостами. Кристина, расскажите ему обо всём, он Вам простит вольности, на кои пришлось идти ввиду всех его просьб и приказов. И, пожалуйста, как можно скорее возвращайтесь ко мне. Я чувствовала себя такой потерянной, крошечной, будто двери распахнутся, вбегут люди и раздавят меня.

На ней такое роскошное красное платье, расшитое золотом, которое никак не сходится ни с цветом её кожи, ни с выражением лица.

— Александра Фёдоровна, они запугали Вас неопределённостью, но знайте, какой бы ужас ни разразился, ни Вы, ни государь, ни Ваши дети не пострадают. Я... — Заглядываю в её глаза, из уголков которых струятся слёзы.

— Вы гадали?.. — Она спрашивает это шёпотом, чтобы никто не слышал. Я только приоткрываю рот, чтобы ответить, как вдруг позади Александры Фёдоровны появляется он...

Ныне объявленный императором российским, Николай Павлович излучал сияние — парадный мундир алого цвета, вьющиеся тёмные волосы, тяжёлый взгляд холодных глаз, устремлённый прямо на нас, на меня, в миг превратившуюся в фарфоровую фигурку. Невероятной красоты мужчина снисходит до меня — он не касается меня, да и я не могу себе позволить даже подумать о таком подарке. Военная выправка, огромный рост. Это больше не Вержбицкий — это истинный правитель, тот, кто готов встать против множества непокорных полков.

Не говоря ни слова, он кивком головы велит мне преодолеть порог, оставив позади Александру Фёдоровну. Её уводит Аделаида, и это первый раз, когда я ей благодарна. Я младше неё, но к ней питаю особые сестринские чувства, желание опекать.

Когда-то я бывала в этой церкви как обыкновенный наблюдатель — исследователь, который хочет много знать. Отец, необычайно талантливый теолог, с которым у меня так и не получилось поладить, привёл меня однажды сюда на экскурсию и с нескрываемым восторгом указал на золочёный трёхъярусный иконостас. Тогда я смотрела на работу Василия Петровича Стасова, того, кто восстановил утраченную красоту по эскизам Растрелли после пожара 1837-го. А сейчас...

— Подлинная архитектура. Впечатляет, не так ли? — Я узнаю своего преподавателя, непревзойдённого Вержбицкого, того, кого мы боялись всем потоком. Не могу поверить, что я проживаю с ним уже третью жизнь, каждый раз удивляясь, как могла быть к нему так близка.

— Привет. — Говорю с улыбкой, пока сгораю от нетерпения взять его за руку, ощупать ладонь, пальцы, сплестись с ними своими. Он такой... Нереальный. В этом мундире, в этой церкви.

Мужчина задерживает на мне свой взгляд. Я на несколько секунд перестаю дышать.

— Здравствуйте, Кристина Владиславовна. — Он улыбается, и я совсем теряюсь, чувствую, как внутри меня расцветает вишнёвый сад. — Несколько непривычно, согласен. Ненавижу эту ночь. Третий раз тут оказываюсь, распоряжаюсь, командую. И ничего другого не могу сделать. Сокрушаюсь. И всё заново.

Он рассмеялся. Эхо разнеслось по церкви, но ни задора, ни озорства в этом смехе не было. Только боль и отчаяние. Улыбка сошла с моего лица.

— Андрей... — Меня будто ударили по голове, и вновь всё перепуталось. — Николай Павлович, я была у них, у Рылеева. И потом я... — Я нервно усмехнулась, — Я, представляете, украла у Трубецкого «Манифест к русскому народу». По всей видимости, черновой вариант, они его только составили. Но раз Вы всё знаете, то... Не было смысла это делать. Я не думала, что мы будем всё помнить, что Вы...

Он лишь протянул руку, и я, неловко шаркнув ножкой, стала расстёгивать пуговки на шубе. Пальцы спотыкались об их шляпки, путались в ниточках, в петельках. Это выглядело нелепо. Но ещё хуже стало тогда, когда я выронила «Манифест» на пол. Послышалось до жути неприятное цоканье. Он что, не доволен? Не гордится мной? И даже меня не похвалит за проявленную смелость?..

— Вам бы быть порасторопнее. — Его замечание, к сожалению, я признаю весьма уместным, оттого и злюсь, скрипя зубами. Передаю ему помятый «Манифест», он убирает его за спину, совсем как я. — Благодарю Вас за сообразительность. Теперь это весомая улика против Трубецкого, развязывающая мне руки.

— Вы же не казните его? — Что я наделала? Я подставила Сергея Петровича. Он же правда может лишить его жизни!

— Почему нет? Он бунтовщик, к тому же, диктатор. — Николай Павлович безразлично разводит руками. Позади него — Царские врата, алтарь. Он не может быть столь жестоким, стоя здесь, в святом месте. Но могу ли я рассуждать о святости, когда Каховский, с пеной у рта заявлял, что застрелит его и всю его семью.

— Есть ещё кое-что! Трубецкой — он не такой зверь, как Вы подумали. То есть... Я хотела сказать... Кто такой Ермолаев? — Выпаливаю я, а сама пугаюсь. Я зашла слишком далеко со своими фантазиями. Я грезила возвращением сюда, в 1825 год, чтобы встретиться лицом к лицу с Великим Временем. А что теперь? Я помню все свои жизни и не могу их разъединить, чтобы разобраться в происходящем. Всякая моя попытка совершить это сопровождается головокружением и появлением чего-то или кого-то нового там, где этого совсем не должно произойти.

— Первый раз слышу. — Задумчиво отвечает Николай Павлович.

— И я тоже! Понимаете, Вас хотели... Хотят... В общем, Каховский — несостоявшийся убийца. Я опоила его опиумом, иначе бы пришлось сопровождать его в Зимний Дворец, и он бы... — Слова застревают в горле. Хочется выкашлять их, чтобы стало легче, но я сдерживаюсь. — Не верю, что это снова происходит.

Он молчит. Ничего не говорит. Просто деловито ждёт, что я скажу дальше, чем порадую или удивлю. Впрочем, какая разница? Я не увижу его реакции ни на что.

— Каховский испугался, вот и всё. И я рад, что Вам удалось его обвести вокруг пальца, однако, Кристина Владиславовна, пожалуйста, если не в состоянии говорить без запинок, не говорите вовсе. — Холод в его альтовом голосе вынуждает меня вздрогнуть. Может, мне показалось, что он всё помнит? Может, ему и невдомёк, кто я и что нас связывает?.. Связывает ли всё ещё или можно распрощаться друг с другом?..

— Николай Павлович, я специально сказала Трубецкому, что среди них есть предатель. Я не стала выдавать Ростовцева из собственных соображений, однако Сергей Петрович назвал мне Ермолаева. Как бы невзначай. Заверил, что тот погиб на дуэли, но что-то тут не так. Я никогда про него не слышала, нигде не читала. Уж его-то имя точно должно было фигурировать в каких-нибудь документах. Может, Вы всё-таки что-то вспомните? — Стараюсь стерпеть обиду, но мой напор вынуждает меня говорить громче. Я перехожу на повышенные тона осознанно, краснею, чувствуя, как горят уши. Я вымерзла, хочу лишь испить чаю и лечь спать, а он снова ведёт себя как... Как... Нет, слово «идиот» в девятнадцатом веке звучит отвратительно. Но что поделать, если он такой и есть?

— Я займусь им. — Говорит чётко и на меня старается не смотреть. Почему? Тоже заметил отсутствие шапки и растрёпанные волосы? Если он помнит нашу первую жизнь, то непременно держит в мыслях образ Трубецкого, мой с ним роман. Замутило. Такую страшную ошибку я больше никогда не совершу! — Но знаете, я организовал за Вами слежку не просто так. Что-то действительно изменилось. Полагаю, дело в том, что в этот раз мы проживали жизнь в другом столетии. Я не мог забыть ничего, что с нами происходило, ни Ваши смерти, ни Ваши... — Он с трудом выдохнул. — Я жил, надеясь, что никогда Вас не встречу, ибо, чтобы повторить эти муки, надобно быть душевнобольным человеком. И тут появляетесь Вы — Ваше личное дело кладут на стол, я замечаю Вашу анкету и перекладываю её на стол лингвистов. Вы никому не говорили, что подавали документы и на исторический факультет, это было сделано тайно, через Фаустову. Вы говорили, что Ваш отец был против, и я бы пожал ему за это руку. А потом мой факультатив, занятия по отечественной истории на третьем курсе, так внепланово и так ненужно, что аж до боли в груди смешно.

Николай Павлович снова становится моим родным Вержбицким. Или родной не он, а Николай Павлович? Я люблю их обоих, что означает «люблю одного и того же». Да, я и вправду подавала документы на исторический факультет, надеялась, что туда меня возьмут наперекор мнению отца. Но именно Вержбицкий воспрепятствовал этому. От осознания мне захотелось его ударить. В новой жизни я гналась за местом на эту специальность, а отдалял меня от него только он. Он не принял мои документы, развернул меня обратно, заставил покориться отцу — но тогда мы не были знакомы, я ничего про это не знала. Мне только ответили: «Извините, но Вы нам не подходите. С такими данными Вам дорога в международный туризм. Вы будете отличной переводчицей!» И я не сопротивлялась.

— Хорошо. Я не стану за это на Вас обижаться. Ни за мешок, ни за отказ в поступлении. Мне важно разобраться теперь в том, кто такой Ермолаев и почему произошли такие глобальные изменения. Собрание Сената уже было?

— Да. Я как раз хотел об этом поговорить. Дело в том, что мы были рядом, когда Вы открыли шкатулку, но с чего началось Ваше пробуждение?

— С квартиры Рылеева... С этой ночи. Я подруга его супруги Натальи. И они доверяют мне. Кажется, я пошла по той же дороге, что в первый раз, но без фанатизма. — Неловко улыбаюсь, но императору абсолютно всё равно на мои ужимки и попытки сгладить острые углы. — Они рассчитывают на мою помощь. Но Трубецкой знает, что я веду двойную игру. Он дал мне сбежать, выведя от Рылеева. И он в курсе, что и о нём мне всё известно вплоть до его потаённого желания не явиться утром на Сенатскую.

Николай Павлович внезапно хлопнул в ладоши, словно что-то осознав. Я с любопытством поглядела на него. Да что творится в его голове?

— Трубецкой придёт. Вы пригласили его к действию, высмеяв его слабость. Он воспринял это как личную обиду. Вы очаровательны и умны, кто знает, может, в нём проснулись те самые чувства, о которых принято не говорить, если ты женат? — Это что за намёки? Он что, всегда мне будет это припоминать? — Как видите, это будет ещё одним поводом его повесить. К слову говоря, я очнулся раньше, чем Вы. И за это время успел выслушать доклад Воинова, собрать Сенат, разослать ориентировочные сведения на многих бунтовщиков, ссылаясь на Ваши и господина Дибича наводки, и провести присягу кавалергвардии. Всё остальное назначено пока на семь часов. И я так несколько тороплюсь.

— Но для чего?..

— Для чего? Я не собираюсь здесь задерживаться дольше, чем на 14 декабря. Я устал, понимаете? Проживать одно и то же. Терять Вас. — Последние два слова Николай Павлович произносит совсем тихо. Может, понадеявшись, что я не услышу. Любит ли он меня? Или вынужден заботиться о взбалмошной девице, исходя из чувства долга?

— Я понимаю, это сложно. И мне страшно, безумно страшно! Когда меня в переулке, в полной темноте, схватил барон фон Ливен, я подумала, что вот он, мой конец. И такой глупый! Такой неоправданный. Что бы случилось, если бы меня всё же зарезали этой ночью? Шкатулка, Великое Время... Это такая ответственность. — У меня перехватывает дух от собственных мыслей. Я нужна Великому Времени, но не знаю, какова причина этого. Почему оно даёт мне шанс попробовать снова, когда я и так подорвала его доверие, провалившись под лёд? И почему так легко меня нашла шкатулка, когда я потратила столько времени, чтобы найти её первой?

Неужели я ничто по сравнению с тем, что она в себе хранит?

— Вы так хотели попасть скорее в прошлое, и так что же? Вам тут не нравится? Чувствуете, как давит ответственность? — Николай Павлович сокращает между нами расстояние, но я уже не надеюсь на жаркие объятия после долгой разлуки. Он смотрел на меня, как на чужую. Но я знаю, в прошлой жизни мы любили друг друга. И сейчас он зарывает эту любовь, чтобы я больше не смогла сделать ему больно. Вот же трус.

— Можно подумать, что я Вас заставила идти за мной! Вы могли остаться там, в будущем, и довольствоваться тем, какой Вы великий и ужасный знаток истории. — Рычу я в ответ так яростно, что стыжусь самой себя. По правую руку от меня висит святой образ Божьей Матери. Как я могу ругаться в этом месте?

— Как Вы не поймёте, что, запустив механизм, его уже невозможно остановить? Я избегал Вас, чтобы не допустить этой ночи, чтобы распрощаться раз и навсегда с Вашими смертями и перерождениями. Мы два взаимосвязанных компонента, и как бы я ни сопротивлялся, мой долг — идти за Вами безвольной тенью. — Николай Павлович тянется взять меня за руку, но я не даю. Наоборот, я отскакиваю от него.

— Тогда давайте просто разберёмся с причиной, почему нас снова и снова отправляют в эту ночь, в этот век вообще. Может, навестим нашего друга, монаха Авеля, а? — Он всё-таки берёт меня за руку, и я теряю дар речи, очарованная его чувственными губами, которые когда-то имела полное право целовать, невзирая на условности и приличия.

Раньше у меня были его прикосновения, объятия, его ласковый взгляд, улыбка, добрые слова, раньше у меня был он, а теперь Николай Павлович, словно черепаха, залез в свой панцирь и сидит там, лишь бы я его не трогала.

— Меня так оскорбляет Ваш озорной тон. Он наносит мне нестерпимую боль. Вы хотели попасть в прошлое, так забавляйтесь и далее. Исполняйте свои прямые обязанности камер-фрейлины, окружите мою супругу заботой, пока я буду вынужден, уже далеко не в первый раз, бороться с бунтовщиками. — Мужчина резко бросает мою руку. Это оказывается унизительнее, чем пощёчина.

— Вы их опять убьёте? — Спрашиваю твёрдо, не выдавая обиды, хотя меня выдают красные глаза, налившиеся в один миг горячими слезами.

— Опять? — Он с горечью усмехнулся. — Я готов делать это столько раз, сколько они попытаются совершить дерзновений в сторону моей семьи и моего государства. Необходимые данные я от Вас узнал. Будьте покойны. Уже утром следующего дня мы спустимся в оранжерею и вернёмся обратно, в будущее. И только попробуйте выбежать утром на Сенатскую.

— Вы думаете, что всё так просто? Что Великое Время отпустит нас? Вы же сами заметили, что что-то изменилось, что появились новые люди, события, словно история приобрела виток, которого раньше не было! — Я иду за ним, вдогонку излагая свои путаные мысли. Никакая я не стрессоустойчивая. Мысленно вычёркиваю это качество из возможного резюме. Меня колотит, трясёт и, вероятнее всего, температурит. Как можно было забыть шапку?

— Я испробую все варианты, чтобы найти путь обратно. В этот раз я не дам Вам умереть. Если надо будет, я прикажу запереть Вас в моих же покоях. И приковать к ложе. — Он отворяет двери, отбирая у меня возможность с ним поспорить. Публично у меня того не выйдет. Кавалергардейцы ждут дальнейших указаний.

— Для чего это? Чтобы окончательно опорочить мою честь? Это самая омерзительная и самая жестокая угроза из всех возможных! — Мои слова растворяются в коридоре Зимнего Дворца. Мы минуем несколько залов, я не рассматриваю ни один из них, потому что во мне зарождается новое чувство — равнодушие. Оно покинет меня через несколько часов, я знаю, но пока оно валит меня с ног.

— Хочу Вам похвастаться. Агитация декабристов прошла даром. Мы обнародовали письмо моего брата Константина. Полки знают о нём, а Бестужев-Рюмин[4], ровно, как и Муравьёв-Апостол, схвачены. — Император не столько испуган, сколько взволнован своим выигрышным положением. Гораздо проще действовать, когда всё знаешь.

— Именно поэтому появились другие люди и совсем другие события. Это всё мы! Великому Времени не нравится, что мы идём поперёк горла. Ему важно оставаться Великим. — Доходит до меня моментально. Но государь отказывается меня слушать.

— Я всё устрою. И мы вернёмся туда, откуда пришли.

— Но что, если наше место здесь?.. — Я останавливаюсь прямо на лестнице, дальше мне идти не положено. Покои Александры Фёдоровны располагаются на втором этаже, а Его Величества — на третьем. Но устроиться они не успели, слишком мало времени. Я помню, что мы укладывали детей прямиком на стулья, поставленные близко друг к другу, укрывали шубами…

— Очень надеюсь, что нет. — Он улыбается мне, но я замечаю, как он постукивает указательным пальцем по перилам. На самом деле Николай Павлович переживает. Я чувствую, что он заблуждается, когда строит из себя всемогущего. Это иллюзия вседозволенности, за которую скоро придётся платить.

— Князь Оболенский принёс присягу? — Лукаво спрашиваю я, когда Николай Павлович поднимается на несколько ступеней. Он оборачивается ко мне через плечо.

— Я вынудил. — Он подмигивает мне и скрывается за пролётом. И я не бегу за ним. Мне нужно непременно узнать, кто такой Ермолаев, пока часы не пробьют девять утра.

[1]Христофор Андреевич Ливен — русский военный и государственный деятель, дипломат, посол в Берлине и Лондоне, генерал от инфантерии, генерал-адъютант.

[2]Пучок «а-ля Нинон» — это женская причёска, которая получила своё название в честь Нинон де Ланкло, французской писательницы XVII века, известной своим изящным стилем; волосы собраны в высокий или средний пучок на затылке или на макушке, пучок при этом обычно выглядит небрежно, с элементами лёгкой неаккуратности и свободы, что подчёркивает естественность и женственность. Часто пучок дополняется локонами, выглядывающими вокруг лица, создавая романтичный образ.

[3]Мой чёрный лебедь — перевод с немецкого

[4]Михаил Павлович Бестужев-Рюмин — подпоручик русской армии, декабрист, участник Южного общества, один из руководителей Васильковской управы и восстания Черниговского полка.

- XXI -

В импровизированной опочивальне Александры Фёдоровны зажжена свеча, одиноко оставленная в позолоченном канделябре. Когда я вошла, то первым делом обнаружила императрицу сидевшей у окна. Уложил голову на её колени и свернувшись на двух стульях, спал маленький Александр Николаевич. Материнская рука успокаивающе гладила его по голове, погружая пальцы в тёмно-русые кудри.

Александра Фёдоровна наблюдала за тем, как неспешно опускаются на брусчатку снежинки, и думала о чём-то своём. Я не стала её пугать внезапным появлением, только постучала по приоткрытой двери. Она оглянулась и кивком пригласила зайти.

— Расскажите мне всё. — Просила меня государыня полушёпотом. Её лицо приобрело румянец. — Что тебе сообщила эта шайка? Николя нарочно не показывает мне своего страха, но я чувствую, он встревожен.

Я знаю наверняка, что её Николя ничего на самом деле не боится. Но ему, как и мне, непонятно, кто вносит свои коррективы, кто меняет ход событий, вытаскивая из рукавов всё новые и новые карты. Сказать об этом Александре Фёдоровне я не могу. И снова тянется рука к уху, чтобы почесать его. Я сдерживаюсь.

— Они торопятся. И в этой спешке им крайне невыносимо здраво рассуждать. Ища предателя, они подозревают каждого… — Мне не хочется говорить о том, что в планы бунтовщиком входило убийство правящей семьи, что они хотели устранить и Александра Павловича, но всё решила его внезапная кончина в Таганроге. Но, полагаю, Александра Фёдоровна всё понимает и без слов.

Николай Павлович, обладая нужными знаниями, действует в обход декабристов. Схватив Бестужева-Рюмина и Муравьёва-Апостола, он предотвратил восстание Черниговского пехотного полка, что должно было состояться в конце декабря. Неужели Трубецкого он в самом деле намеревается казнить? Повлияет ли это на последующие события? Это называют «эффектом бабочки», когда незначительное влияние на систему приводит к неожиданным последствиям.

— Кристина Владиславовна. — Вдруг обращается ко мне Александра Фёдоровна строго. — Я прошу Вас. Погадайте нам. Знаю, что грешно, знаю, что непозволительно, но, ежели это откроет нам глаза на правду… Ежели успокоит… — Её усталые глаза вновь налились слезами. Она держалась, чтобы не заплакать. Только не карты. Я клялась, что больше не буду к ним притрагиваться. Императрица ловит мою руку и с надеждой смотрит на меня, пока слезинка течёт вдоль щеки и бросается вниз — на кружево платья.

— Ваше Величество… — Начинаю протестовать я. — Не нужно…

— Нужно. Очень нужно. — Она осторожно встаёт с места, укладывая голову сына на освободившееся кресло, поправляет на нём шубу. За сим, она открывает дорожный сундук, роется в нём с минуту и достаёт на свет маленький резной ларец. В нём, обёрнутые в чёрный бархат, лежат карты мадемуазель Ленорман[1]. Александра Фёдоровна передаёт их мне, и я дрожащими руками держу их, не решаясь что-либо с ними сотворить.

Я не могу спорить, не могу препираться и отказываться. Сажусь в кресло, на кое наброшена простыня, и выдыхаю. В прошлый раз, когда я гадала, карты предрекли Николаю Павловичу мучения. Что скажут они сейчас?

Колода с золотым тиснением была выполнена на заказ. Я припоминаю момент, когда, держа сие желание в тайне, Александра Фёдоровна платила посыльному за приобретение особенных карт, созданных рукою французского медиума. Таких экземпляров в Российской империи было всего три. Двое других её держателей предпочли остаться неизвестными, как и Александра Фёдоровна. В годы правления Александра Павловича этакая «экстрасенсорная чума» распространялась по государству с неведанной скоростью, пока процветали масонские ложи, тайные общества и салоны наподобие того, что держала я.

Конечно, открыть его мне было дозволено не сразу. Прежде всего я выслуживала доверие великой княгини и, оказавшись в её близком круге, а позже получив статус любимейшей камер-фрейлины, получила возможность организовать литературный салон исключительно для женщин. Его посещали фрейлины, баронессы, графини, генеральши и жёны прочих высоких чинов. И иногда я устраивала спиритические сеансы, приглашая на встречу родственников моих посетительниц и их друзей. А после того, как ко мне стала захаживать Екатерина Трубецкая и Наталья Рылеева, цели проведения таких вечеров в корне изменились… Но я могу ошибаться в суждениях. Я живу третью жизнь, причём делю её пополам, и всякое, что приходит мне в голову, не всегда может считаться чистой правдой.

Развернув бархатную ткань, я стала тасовать карты. Александра Фёдоровна не могла усадить себя — всё расхаживала по покоям, сложив руки за спину. Под сопение Александра Николаевича я погрузилась в некое подобие транса. Разом стихли все мысли. И в этой блаженной тишине я внезапно услышала голос. Знакомый, хриплый, едва скрипучий. Монах. Сердце забилось быстрее, дыхание участилось.

Я не наблюдала более своих рук, вместо них были только его. И они же брали карты в руки, клали их на бархат рубашкой кверху. Я сопротивлялась, убирая колоду с комода, но они, будто живые, сами выпрыгивали обратно, открывая моему взору истину.

Это обыкновенная забава для высшего общества. В ней нет ничего, что может навредить или напугать. Я занималась этим раньше, что мешает сделать это и сейчас? Особенно когда просят.

Оглаживая края карт, я сдвигаю часть из них вперёд, снимаю мизинцем выбранную случайным образом карту и переворачиваю её. Александра Фёдоровна издаёт сдавленный стон, полный отчаяния. На лицевой картинке в окружении тёмного ореола виднелась коса, угрожающе направленная прямо на меня. Мы переглянулись. Я гадала на исход декабрьских событий, самого восстания. Но моё сердце было полно иными переживаниями — душа болела за самого Николая Павловича, и то, что показывали мне карты, совсем не обнадёживало.

— Что это значит? — Я пропускаю вопрос императрицы мимо ушей, когда достаю следующую карту. Она также ничем нас не радует. На опушке заснеженного леса, в самом её центре, стоял чугунный гроб, покрытый льдом.

— Мы можем оставить, как есть. Это пагубно на Вас влияет, Александра Фёдоровна. — Её рука ложится поверх моих, но весьма аккуратно, точно, чтобы не коснуться никак пальцами карт.

— Выложите ещё одну. До триплета. И скажите, что видишь. — Просит она мягко, слабо улыбаясь. В её голубых глазах, обычно приветливых и блестящих, скопилась вся мирская печаль. Нависшие веки придавали ей далеко не свежий вид, и хоть она была довольно привлекательной наружности, в свои года Александра Фёдоровна выглядела понурой.

Мне ничего не оставалось — и я покорилась, когда, сдвинув колоду, вытащила из неё третью карту. В предрассветном полумраке, сверкая на свету, источником которого был слабый луч, выведенный из правого угла картины, был изображён крест — могильный.

— Господи, прости меня. — Бросив колоду на комод, я перекрестилась. — Александра Фёдоровна, полно Вам доверять таким вещам. Понадеемся на Божью милость.

Говорю, успокаиваю, прошу перестать волноваться, а сама, клянусь, готова бежать к Николаю Павловичу и, как верный пёс, бросаться на каждого, кто представляет для него угрозу. Я начинаю подозревать всех: Бенкендорфа, Воинова, Милорадовича, Орлова; загибаю пальцы, спрятав руку под складку платья, считая поимённо тех, кого в этот раз Великое Время могло назначить предателем. На ум приходят только бунтовщики. Но как они могут навредить ему, если он опережает их манёвры, если знает, кто виновен, и не даёт им нанести удар?

— Они убьют его? — Тихонько спрашивает Александра Фёдоровна, пропуская второе слово, и я, и без того осознав, что она хотела сказать, отрицательно мотаю головой.

— Нет, что Вы? Совсем нет! Они покушаются на порядок в государстве, желают привнести раздор, упадок и анархию. Я уверена, наш государь накажет виновных. — Улыбка на моём лице вымученная, совсем не лучезарная. Вряд ли она поднимет настроение той, чей муж отныне находится под прицелом. Она так любит его, боготворит, живёт им. И я... Ведь я тоже не представляю своего существования без Вержбицкого, без его грозного вида и столь редкой игривости, ставшей родной и самой желанной. Я так люблю его — такого несносного, такого высокомерного и холодного, вредного и упрямого. И пусть он хочет таковым казаться, я чувствую, что внутри него бьётся нежнейшее сердце, которое боится боли.

— Побудьте со мной до собрания Сената. После него я хочу остаться с сыном... — Не спрашиваю, где в это время находится Аделаида. И хорошо, что она не разделяет с нами столь тяжёлые моменты. Мы проживаем их с Александрой Фёдоровной вместе, как и положено императрице и её камер-фрейлине.

Хочется обсудить что-нибудь другое, но мысли, их так много, только и делают, что сводятся к бунту и моему гаданию. Карты убраны обратно в дорожный сундук, уложены на самое дно. Сидеть на месте невозможно — ёрзаю, как бы невзначай выглядываю в окно. Путаюсь в том, что уже случилось, в том, чего ещё не происходило. Александра Фёдоровна говорит, что собрание Сената не проводилось, оно только предстоит, однако мне казалось, что время сократилось, и всё сдвинулось на несколько часов…

Через полчаса мне дозволяется отдохнуть. Я покидаю покои императрицы, гневаюсь от того, что они в столь плачевном состоянии, закрываю за собой двери. Мне становится легче дышать, когда я замечаю группу из семи кавалергвардейцев, все эти часы охранявших нас.

Идя по фрейлинскому коридору, я успела завязать волосы в две густые косы и подвязать их своими же локонами. Конечно, совсем скоро они вновь распадутся, но к тому времени, надеюсь, я сумею разыскать ленту. Если бы Анастасия не окликнула меня, я бы заблудилась. Память подводила меня в самый неожиданный момент, я забывала, куда иду, чего хочу, кто меня ждёт. В каждой тени видела угрозу.

— Вы слышали что-нибудь про некоего Ермолаева? — Выпаливаю я, когда мы садимся на мягкий диван. Анастасия подготовила для меня угощения, сладости, налила кофей.

— Да. — Кивает Анастасия, беря двумя пальцами клюкву в сахарной пудре. — На прошлой неделе случилась дуэль между Лейб-гвардии ефрейтором Ермолаевым и подпоручиком Шацким. Об этом писали в журнале. — Она отправила клюкву в рот и зажмурилась. Вероятно, попалась кислая.

В каком журнале, кроме «Полярной звезды» Рылеева, могли напечатать про такой скандальный случай? Да и как? Может, в качестве некролога?

— Так. А теперь поподробнее, пожалуйста? — Трубецкой не просто так упомянул его. Что-то в этом деле нечисто. Будто он сказал об этом специально, чтобы отвести подозрения. Жив ли Ермолаев? Или есть кто-то, кто мог бы продолжить его дело? Кто-то, кто держал бы страшную обиду на царскую семью...

— Они стрелялись из-за Жанны Яковлевны Арнтгольц. Она невеста Шацкого, а Ермолаев отчего-то за ней приударил. В узких кругах, конечно, говорили о волокитничестве, однако неясно, отчего бы ефрейтору ввязываться в ссору с поручиком. Опасная выходка, которая, как известно, кончилась смертельным исходом... — Анастасия отпила кофею и пожала плечами. — Я более не узнавала. Кажется, ведётся расследование, но ввиду нынешнего положения сомневаюсь, что оно продолжится.

— А что насчёт самого Ермолаева? У него была семья? Друзья? — Не унималась я, пытаясь сложить паззлы в общую мозаику. Ничего не выходит. Может, я зря переживаю? Всё-таки Каховский обезоружен, и единственный, кто может пострадать от его рук, так это генерал-губернатор Милорадович. Ах, нет. Ещё полковник Стюрлер[2]... Но никак не Николай Павлович и его семейство.

— Кристина Владиславовна, если бы я знала. — Анастасия подвигает ко мне хрустальную конфетницу в виде утки. — Но... Я слышала, что у него никого не было, кроме матери. Жалко её. У него могло бы быть прекрасное будущее, продвижение по службе. Упокой, Господи, его душу... — Фрейлина перекрестилась.

— И что же теперь с его матерью? — Я нахмурилась, не переставая размышлять. Мы вздрогнули, услышав звон колокольчика. Анастасия быстрым движением отряхнула руки и вскочила с места.

— Простите. Государыня зовёт. У меня сердце не на месте. Пережить бы этот день... — Слова Анастасии звучат совсем пессимистично. Она выбегает из фрейлинской комнаты, оставляя меня в полном одиночестве.

Здесь мне более нечего делать, и я выдвигаюсь следом. Мать Ермолаева — человек, не представляющий угрозы. По крайней мере, я очень хочу в это верить, но я не успокоюсь, пока не найду тому подтверждение.

До десяти утра я вынуждена находиться подле Александры Фёдоровны. Не спит и юный цесаревич. Он донимает мать расспросами, умоляет её отвести его к отцу. Я пытаюсь занять его игрой, мы бегаем по покоям, несёмся в коридор — но ему это развлечение вскоре надоедает. Это вам не скакать на лошадке.

Следует сказать, что Мария Фёдоровна никого этим утром не принимала и ни к кому не выходила. Слуги шептались, что ночью у неё бывали двое её сыновей — Николай и Михаил, вернувшийся из Варшавы с неприятнейшими новостями. Я изучала дневники Николая Павловича, испытывая смятение, каково мне теперь, когда я знаю, чью исповедь довелось мне изучить? Их встреча произошла уже после собрания Государственного совета в большом покое, что позже послужит гостиной младшим дочерям Николая Павловича. Не было в том покое никого, кто бы препятствовал восшествию нового императора на престол.

Я могла бы продолжать проводить параллели между тем, что я читала и что проживала на самом деле, с тем, что происходило прямо сейчас. Если Николай Павлович уже выслушал доклад генерала Воинова и привилегированная часть полков присягнула ему, то и Сенат с Синодом не остались в стороне. Любопытно, как будут поступать в таком случае бунтовщики? Схватить бы князя Оболенского, особенно дикого противника Николая Павловича, всё выяснявшего у других офицеров положение дел, то он бы не смог донести эти сведения до Рылеева и всего Северного общества. Но с этим отчего-то император не спешил.

— Приехал генерал Орлов! — Услышала я в полудрёме, когда сидела у полуоткрытой двери. Кто-то пробежал мимо покоев, объявив приезд генерала Конной гвардии. Когда-то он был близким другом Николая Павловича, хоть и поначалу не признавал его легитимность как правителя Российской империи.

Во мне к тому времени совсем не осталось сил. Я глянула на Александру Фёдоровну. Она спала, обнимая сына, словно готовясь защищать его в любой момент. Потеряв над собой контроль, я погрузилась в сон, не обратив внимания на то, что к нам присоединилась Аделаида Владимировна.

Мне снилась Нева, скованная льдом, ночная мгла и кровь, оставленная на снегу как напоминание о том, что у любого деяния имеется цена. Я бежала по берегу реки в одной сорочке. Мои волосы спутал сильный ветер. Выставляя вперёд руки, я боролась с когтистыми ветвями, что намеревались схватить меня. Кто-то гнался за мной, кто-то, кого я не могла разглядеть во тьме. Босой ногой цепляюсь за корягу, поскальзываюсь на застывшей ныне проталине и падаю, больно ударяясь локтями и счёсывая с колен кожу. Не могу встать от бессилия, гребу руками снег, ползу на животе, утопая в смертельном холоде.

— Ангел мой! — Заботливые объятия, чувственные прикосновения, боящиеся навредить. Меня поднимают, словно ребёнка, на руки, оборачивая в узорчатый мундир с золотым шитьём. Не вижу лица, не слышу, что мне говорят. Но чувствую себя в безопасности.

— Дивизия вперёд, скорым шагом марш! — Я распахнула глаза и бросилась к окну. Колода ссыпалась с моих колен на пол, карты полетели в разные стороны. Испугавшись грохота, Александра Фёдоровна тоже проснулась, подскочила и сидевшая до этого в кресле с чашкой чая Аделаида Владимировна. Мы втроём прильнули к окнам. Николай Павлович в парадном мундире и двууголке, верхом на коне, вёл караул левым плечом вперёд к главным воротам дворца. Ещё разводили часовых, а площадь уже была усеяна народом и экипажами.

— Ура! — Приветствовала толпа нового императора, кланяясь ему до земли. Собирались войска, присягнувшие Николаю Павловичу. Александра Фёдоровна тотчас же распахнула окно, чтобы слышать, что происходит снаружи. Я увела Александра Николаевича, приказывавшего мне того не делать, от потока морозного ветра, чтобы мальчик не заболел. Его мать была вовлечена в происходящее и более ни о чём не могла думать.

— Читает Манифест! — Проронила она сипло. — Но что ему говорит граф Милорадович?

— Как будто торопит. — Предположила Аделаида Владимировна. — Милая моя, Александра Фёдоровна, голубушка, отойдите же Вы от окна. А ежели простынете?

Двери распахнулись, и в покои вошла быстрым решительным шагом давно не спавшая и взволнованная Мария Фёдоровна, мать Николая Павловича. Облачённая в праздничный наряд, она скрывала седину под вуалью тёмно-синего цвета. За ней появилось двое фрейлин, одна из которых была Анастасия. Первым делом Мария Фёдоровна обняла внука, поцеловав его в висок, засим подошла к невестке и тихо-тихо произнесла:

— Мой сын отправился усмирять непокорных. Пора нам молиться.

Александра Фёдоровна едва не выпала из окна, потеряв сознание. Мы с Аделаидой подхватили её, не дав страшному случиться. Мария Фёдоровна подвела её к креслу, усадила и сама расположилась рядышком, повелев позвать Василия Петровича Крайтона, домашнего лекаря.

Никто из восставших офицеров не может навредить Николаю Павловичу, тогда кто сумеет на то решиться? Кто возжелает его кончины, кроме Каховского? Вновь мои умозаключения приводят меня к Ермолаеву. У такого, как он, не было друзей, если полагаться на слова Анастасии. Я верю в перерождение души, но никак не в воскрешение, кроме Христова. Значит, возможным убийцей является абсолютно живой человек, тот, кто держит обиду на нового государя или кто считает покушение на его жизнь своим долгом.

Кого успел обидеть Николай Павлович? Кто так яростно мечтает ему отмстить и верит в то, что такие дьявольские желания имеют место быть и сбываться?

Я выбегаю в коридор. Охрана у покоев Александры Фёдоровны не выпускает меня, грозятся запереть нас на ключ по велению Николая Павловича. На мои грозные слова они отвечают молчанием. О том, что прямо во дворце может находиться убийца, я не смею никому говорить. Это непременно обернётся против меня.

— Кристина Владиславовна, сядьте немедленно! — Мария Фёдоровна кашляет, прикрывая рот платком.

Анастасия умоляет её беречь нервы, но эту бедную женщину, убитую горем из-за потери любимого супруга, кончины старшего сына и бунта против Николая, уже ничто не может остановить. Она ругается на меня, когда я связываю между собой простыни, наброшенные небрежно на стулья и кресла, стаскиваю с кровати одеяло, вяжу его с концом полотенца. Как это банально — поступать как все глупые девицы из романов, прочтённых мною в двадцать первом веке. Всякий раз удивлялась, как простыни выдерживают их вес. Сейчас мы это и проверим.

— Боже мой! Ваше Высокопревосходительство! Вы что, в самом деле желаете проститься с нами? Где же Ваша выдержка? — Аделаида злится на меня, не переживая за мою же судьбу, наоборот, она рада столкнуть меня с подоконника. Она тревожится за состояние Александры Фёдоровны, возле которой теперь кружится лейб-медик Крайтон, прикладывая к её носу пузырёк с нюхательной солью и брызгая на неё водой. Постепенно она стала приходить в чувства.

— Кристина Владиславовна, я с Вами! — Юный Александр Николаевич побежал прямиком ко мне, стаскивая с себя шубу. Он протянул её мне, чтобы я подвязала её к простыням, но отнимать у ребёнка, наследника престола, единственную вещь, что могла подарить ему тепло, кроме материнских объятий, я не стала.

— Александр Николаевич, останьтесь с матерью и Марией Фёдоровной. На Вас вся надежда! Вы мужчина. — Безмятежным тоном говорю я, привязывая крепко-накрепко импровизированную верёвку к ножке кровати. — Милые мои, Ваше Величество, Государыня Императрица, будьте покойны. Ежели я проведу следующие часы во дворце, наш государь будет лишён необходимых сведений, и тогда случится непоправимое!

Растерянные и заплаканные, они отпускают меня на произвол судьбы. Надеваю шубку, достаю из сумочки вовремя спрятанные перчатки, отданные мне Трубецким. Какой некрасивый поступок!

Мне сыграл на руку внезапный обморок Александры Фёдоровны — она бы меня точно не пустила. Я и сама не совсем понимаю, что делаю.

— Погодите! — Анастасия подбегает ко мне, когда я уже на четвереньках оказываюсь на подоконнике и вымеряю зрительно, сколько метров мне предстоит преодолеть, прежде чем оказаться на земле. Около нашего крыла снаружи пока нет стражи, но я уверена, вот-вот она появится. Нужно действовать быстрее.

Анастасия подаёт мне руку, и я держусь за неё, свешивая сначала одну ногу, затем и вторую с подоконника. Потеряв равновесие, я впиваюсь в её запястье ногтями.

— Прости! — Бросаю я. — Пожалуйста, проследи за тем, чтобы никто за мной не пошёл. У меня мало времени!

— Я надеюсь, Вы знаете, что поступаете правильно, иначе... — Я лишь киваю на её слова, берясь обеими руками за одеяло.

Пока я совсем рядом с подоконником, ещё могу вцепиться в него и залезть обратно. Но отступать поздно — я повисла на одеяле, как кошка и, тяжело дыша, поползла вниз. Меня качало из стороны в сторону. Только не смотри туда, только не думай о высоте. Рукам стало больно от напряжения, они задрожали, от чего меня повело в сторону.

— Кристина, осторожнее! — Слышу голос Анастасии, но голову поднять не могу. Я скована страхом. Мне необходимо его побороть! Знает ли Николай Павлович, что Христофор Андреевич бывал ночью в его личном кабинете? А если не знает, то для чего послу там находиться в отсутствии государя? Грызу нижнюю губу, чтобы успокоиться. Это всего лишь второй этаж. Да, он выше обычного, но а каким он должен быть? Это всё-таки столичный дворец.

Знала бы мама, куда меня занесло. Интересно, что сказал бы на это отец? Его мнение поменялось бы обо мне? Да я уверена, что поменялось бы! Поступаю храбрее любого мальчишки! А Зарина? О, моя сестра гордилась бы мной. Увижу ли я их когда-нибудь, или моё место отныне здесь?

Схожу на землю, не веря, что я просто не рухнула на спину и не сломала позвоночник. Пригибаясь, иду вдоль стены. Мне так жарко, что хочется снять шубу, но я знаю, что это состояние обманчиво.

В лёгких стало больно от бега. В боку закололо. К моменту, когда я оказалась на площади, где ещё недавно Николай Павлович зачитывал народу Манифест, он уже направился к Преображенскому батальону. Он не поступал неожиданным образом, шёл так, как положено — «по сценарию». Тогда в какой момент всё должно пойти не так? Когда появится призрак Ермолаева и выстрелит ему в самое сердце?

— К атаке в колонну, в первый и восьмой взводы!.. — Донёсся до меня командный голос Николая Павловича, до неузнаваемости низкий, стальной. — Вполоборота налево и направо!

Мне оставалось только наблюдать за тем, как сидя верхом, государь уводил батальон вперёд мимо дома Министерства финансов и иностранных дел. Я побежала следом. Никакого плана у меня не было. Меня вела цель — рассказать ему всё, что сумела разузнать про Ермолаева, предупредить об опасности.

Поскальзываясь на льду и забывая делать размеренные вдохи, я вышла к углу Адмиралтейского бульвара, о чём мне сообщила металлическая табличка. За мной спешили люди, обычные зеваки, желание своими глазами лицезреть происходящее. Я спряталась за широкую спину одного из мужчин, завёрнутого в тонкую курточку, побольше натянула ворот шубы. Батальон заряжал ружья.

— Бить их будут. — Громко объявила в толпе женщина с цветастым платком на голове. — За оное карают.

Растирая уши, чтобы те не мёрзли, я переминалась с ноги на ногу. Мороз стоял трескучий, а я снова была без шапки.

У угла дома Главного штаба стоял Трубецкой. Я присмотрелась, чтобы убедиться, не показалось ли мне, но нет, это и вправду был он. Что же, он сейчас уйдёт, ведь так? Сбежит? Вот они с императором смотрят друг на друга, Николай Павлович сдержанно улыбается ему. Мне становится стыдно за то, чьи перчатки сейчас на мне. Их следует непременно сжечь, пока меня не нарекли падшей женщиной.

Однако Сергей Петрович никуда не уходит, наоборот, он продолжает следить за действиями батальона, как будто прислушивается к тому, что говорит Николай Павлович, как он отдаёт приказы.

Не узнать Степана Степановича Стрекалова, тайного советника и генерала, было бы непозволительно — военный мундир с золотыми эполетами, усеянный множеством орденов, тёмные густые волосы, полное лицо с мелкими морщинами, его природная хрипотца, звучащая подобно раскатам грома, когда он командовал своей частью батальона. Рядом с ним, по всей видимости, генерал-адъютант Голенищев-Кутузов, мужчина за пятьдесят, несколько лысеющий. Он переговаривается с адъютантом Николая Павловича — молодым и энергичным Василием Алексеевичем Перовским. Остальных я почти не помню в лицо. Вот Перовский разворачивается, первым скачет в сторону площади. Слышу, как произносят фамилию «Орлов». Вот-вот выступит Конная гвардия.

Воздух разрезали выстрелы, громкие, сокрушительные, словно раздавались прямо здесь. Толпа завопила. Я, испугавшись, что кто-то стал палить прямо по людям, побежала прочь, к Главному штабу. Туда, где прятался в тени Трубецкой. Но, заприметив меня, он всё понял — выражение моего лица говорило само за себя. Я была злая и разочарованная — Трубецкой нашёл в себе смелость выступать вместе с бунтовщиками и именоваться их диктатором. Тогда он решился бежать, не с площади, не в дом брата своей супруги, а от меня, будто это я могла вершить его судьбу. Сняв его перчатки, я бросила их в снег. Он не вернётся за ними, а я же ношение их воспринимаю как дурное дело, постыдное.

— Граф Милорадович смертельно ранен. — Донеслось до меня. Флигель-адъютант князь Голицын доложил о том императору.

Господи, Каховский, как ты вообще выжил после опиума, как смог победить дурман шампанского и вина? От отчаяния я ударила каблуком по льду. Снег разлетелся в разные стороны. Я не смогла предотвратить эту смерть, тогда для чего Великое Время послало меня сюда? Чтобы сохранить шкатулку? Так какой от неё прок?

Обернув косы вокруг шеи я, уткнувшись носом в мех, пошла за батальоном, прижимаясь то к одной стене, то к другой. Таким образом получилось добежать до Вознесенской улицы, когда Николай Павлович вызвал стрелков на фланги батальона. Боже мой, всё, как я читала, всё, как помнила из предыдущих жизней. Даже мой отец рассказывал мне об этом, приведя в музей на экскурсию. Мы тогда стояли в Эрмитаже, перед картиной «Восстание 14 декабря 1825 года» Тимма, написанной в 1853 году, и отец перечислял, кто на ней изображён... И вот, сюжет полотна развернулся прямо перед моими глазами. Как тогда, так и сейчас я чувствую себя бесполезной, обессиленной, ничего не сумевшей предпринять.

— Ура, Константин! Ура, Конституция! — Вопили пьяные офицеры на Сенатской площади. Я утёрла слёзы, возникшие от мороза, и пошла дальше, невзирая ни на ветер, ни на лёд. Если я подойду к Николаю Павловичу, он не даст мне сказать ни слова, прикажет кому-нибудь увести меня обратно. Значит, просто буду рядом. И в момент опасности... В момент опасности... Я... Боже, я не знаю, что я сделаю!

Когда я заприметила Якубовича[3], черноволосого и черноокого, мне захотелось вцепиться в его лицо и царапать, царапать, царапать!.. Ещё читая про него дома, я презирала всё, что с ним было связано. Приведя Семёновский полк на Сенатскую площадь, он играет роль невиновного, но Николай Павлович его не слушает, не даёт объясниться, сказать, что только его будут слушать восставшие. Мы с императором в эту игру тоже когда-то играли — притворялись, что совсем не причём. И сейчас Николаю Павловичу остаётся лишь вымолвить:

— Вы Ваш долг знаете, но чтите ли? — Он смотрит ему прямо в глаза, затем объезжает по правую руку и продолжает. — Мне известно, кто Вы, чем живёте, чем дышите.

Послышалось фырканье и ржание лошадей. Обогнув строившийся Исаакиевский собор, на площадь вёл Конную гвардию генерал Орлов. Полк выстраивался по шести в две линии, правым флангом к памятнику Петру Великому. Далее толпа идти боялась. Обнимая себя за плечи, я рискнула пробраться туда самостоятельно. Главное, чтобы меня не приняли за одну из бунтовщиков. Своё нахождение здесь будет довольно сложно объяснить. Генерал Воинов пробовался уговорить раззадоренные спиртным полки, скандировавшие: «За Константина и жену его, Конституцию!», в очередной раз послышались выстрелы, от которых я присела, боясь, что шальная пуля заденет и меня. Основная масса декабристов была выстроена спиной к старому зданию Сената.

Глянув в их сторону, я увидела, как рядом с князем Оболенским, человеком молодым с напудренными белыми волосами в распахнутой шинели, возвышался Трубецкой. Да вы только поглядите на него, как важно он держится, как деловито руководит собравшимися и как светится от счастья Рылеев!

Войска собирались на Адмиралтейской площади. Михаил Павлович вёл оставшуюся часть Московского полка. Вскоре к ним присоединился Кавалергардский полк, а также второй Преображенский. Семёновской полк шёл прямо вокруг Исаакиевского собора к манежу Конной гвардии, собираясь в ближайшие несколько минут занять мост. Вовремя подоспел Бенкендорф — раздались выстрелы.

Если бы я не видела этого всего в третий раз, если бы не читала книг и статей, покуда училась в школе и университете, я бы запуталась во всех этих именах, цветах форм, званиях, если бы отец не занимался моим образованием, если бы не показывал фильмы об Отечественной войне, я бы сошла с ума. Впрочем, понемногу я действительно теряла рассудок — всё смешивалось, превращалось в калейдоскоп. Голова кружилась от недостатка сна. Измайловский полк колебался.

— Готовить ли экипажи для Ея Величества? — Спросил кто-то. Николай Павлович чётко и уверенно ответил:

— Нет.

Он знает, что делает, и ничего не боятся. Зря! Смерть ходит за ним по пятам, а он, заручившись тем, что уже неоднократно проживал, совсем не видел того, как всё стремительно меняется.

Рабочие с лесов Исаакиевского собора побросали сверху увесистые поленья. Ха, мог бы запретить им строить в этот день, или ему понравилось уворачиваться от брёвен, обскакивая каждое?

Лейб-гренадёрский полк, как и ожидалось, шёл свободно, горланя: «Мы за Константина!». Государь не стал задерживаться возле них. Я, устав бегать за ним, просто рухнула на брусчатку, занесённую снегом. Небо, затянутое тяжёлыми тучами, как будто намеревалось придавить и меня. Я закрыла глаза и заплакала. Вокруг меня был ад. Пахло порохом и кровью. Люди кричали, наступали друг на друга, Трубецкой командовал двигаться вперёд, но полки его не слушались. Кто-то назвал Бестужева-Рюмина, к нему добавили Муравьёва-Апостола. Алексопольский, Ахтырский и Егерский полки их не поддержали, присоединившись к стороне нового императора.

— Отомстим за наших братьев! — Призывал к действию Трубецкой. — Не дадим узурпатору власти!

Сергей Петрович, что же Вы делаете? Вам же удалось дважды избежать казни, так для чего же Вы собственноручно набрасываете на шею петлю?

Смеркается. Зимой вообще быстро наступает вечер. Меня пробивает на кашель. Горло болит, меня лихорадит.

— Вы что здесь делаете? — Не могу открыть глаза, чтобы разглядеть, кто меня держит. Они закатываются и закатываются, как бы я ни старалась задержать взгляд. Тело немеет, я не чувствую ни ног, ни рук. Только беспомощно шевелятся губы, словно собираясь что-то сказать. Но что я могу? Силы оставили меня так не вовремя! Я никак не сумела помочь ему. Жалкая и ничтожная. Теперь его убьют по моей вине, а я останусь лежать тут. Может, меня затопчут кони, может, меня убьёт Трубецкой.

Раздаётся истошный крик. Кого-то серьёзно ранили.

— Нужна картечь! — Эхом отдалось где-то на подкорке мозга. Кто это сказал? — Чтобы спасти нашу империю...

[1]Мария Анна Ленорман (1772–1843) — известная французская гадалка и предсказательница, одна из самых влиятельных фигур в истории европейского оккультизма.

[2]Николай Карлович Стюрлер — полковник, флигель-адъютант, командир лейб-гвардии Гренадерского полка. 14 декабря 1825 года во время восстания на Сенатской площади декабрист Пётр Каховский выстрелил в Стюрлера из пистолета.

[3]Александр Иванович Якубович — декабрист, капитан Нижегородского драгунского полка.

- XXII -

— Позовите лекаря! — Скомандовал кто-то так отчётливо и громко, и я распахнула глаза. Резкий прилив тошноты обуял меня. Не могу пошевелить ни рукой, ни ногой, даже трудно двигать пальцами.

Перед глазами всё мелькает, и вижу я только одно — военный мундир с золотыми узорами, совсем как во сне. Может быть, я и сейчас сплю. Или умерла. Меня всё-таки растоптали лошади, налетев на моё бедное тело галопом. Стучат зубы, кусают холодные губы. Меня куда-то несут.

— Кристина Владиславовна, душечка, ну как же так? — Среди вальсирующих вокруг меня теней я узнаю образ миниатюрной Александры Фёдоровны, прикладывающей ладонь к моему лбу. — Какая горячая! Василий Петрович, скорее сюда, скорее!

— Вот травяной чай с бузиной. — Круглолицая служанка, прятавшая седые волосы под белоснежным чепчиком, внесла в комнату поднос с заварочным чайничком и несколько чашек. — Я принесла мёд, как Вы просили.

В груди так горячо. Хочется разорвать её на две части и вытащить раскалённый шар, которого там нет, но я отчётливо его ощущаю. Оттуда же вырывается громкий кашель. Меня укрывают одеялом. Александра Фёдоровна не отходит от кровати, что-то мне говорит, сетует, переживает. Я слышу только отрывки. Кажется, меня кто-то сюда привёз. Конечно, иначе бы я умерла на площади.

Как это было бы глупо. Надо же — так торопилась, так бежала к императору, чтобы предупредить его об опасности, а теперь лежу тут, беспомощная, жалкая. Будто я маленькая, будто мама сейчас даст мне горькую микстуру, нальёт горячего молока и будет сидеть со мной до утра. Но мамы рядом нет. Она осталась в другом столетии, а в этом… В этом она умерла. Я сирота.

А как сироты попадают в институт благородных девиц? У меня когда-то был дядя, Валентин Дмитриевич Абрамцев. Но отчего я не могу вспомнить его лицо? Как он выглядел? Были ли мы близки?

— Переверните Ея Высокопревосходительство на живот. — Распоряжался доктор, и меня плавно переместили на живот, подложив под щеку подушку. Переодевания происходили в те же минуты. Не могу видеть того, кто это делал, но полагаюсь на благоразумие императрицы. Чувствую, как нечто липкое и горячее стекает по моей спине. Мёд. Затем аккуратные касания сильных рук,

— Ваше Величество, будьте покойны, Кристина Владиславовна изволит выздороветь в течение нескольких дней. На будущей неделе она уже сумеет и далее радовать нас своими разумными речами и лучезарной улыбкой… — Наверное, это говорит Анастасия. У неё такой приятный, успокаивающий голос.

— Я буду в своих покоях. О самочувствии Кристины Владиславовны докладывайте лично мне, минуя Аделаиду Владимировну. Я хочу обо всём узнавать первой. — Александра Фёдоровна ещё раз проводит рукой по моим волосам. Они ураганом разметались по плечам, кудри у лица пристали к влажному лбу.

Я почти проваливаюсь в сон, когда неожиданный грохот заставляет меня открыть глаза. Во фрейлинскую комнатку вбегает миниатюрная молоденькая служанка в белом переднике. Она предстаёт предо мной пятном, протягивает что-то. Что это? Трогаю — это конверт.

— Кристине Владиславовне сейчас не до писем! — Анастасия желает выпроводить служанку, пытающуюся что-то сказать.

— Нет, пусть говорит. — Тихо-тихо прошу я. Мой доктор хмурится, недовольно пыхтит. Мне так неловко лежать пред ним полуобнажённой.

— Ваше Высокопревосходительство! Ваша подруга, пожелавшая остаться анонимной, просит Вас о помощи… — Служанка так дрожит, словно я собираюсь её немедленно наказать. Но как я могу? Она приехала не с нами, а уже была здесь, неужели жизнь в столице не такая сладкая, какой кажется на первый взгляд? Да, я знаю, что так оно и есть.

— Пожалуйста, будьте краткой… Что в письме? — Каждое слово даётся мне с большим трудом. Я слабо вижу, плохо соображаю. Василий Петрович намеревается выставить и слуг, и Анастасию, столь неравнодушную к моей судьбе, за дверь.

— Не велено читать. Надобно было передать лично в руки. — Служанка трясётся, объясняясь и божась, что читать письмо ей строго-настрого запретили, что прибежал с ним мальчишка-посыльный, запыханный и испуганный. На улицах Петербурга творилось страшное. Палили из пушек прямо по людям.

Пальцы рвут бумагу, доставая на свет свёрнутое вдвое письмо. Буквы пляшут, строчки путаются. Анастасия неоднократно порывается помочь мне, хочет для меня читать, но я не даю. Глаза сходятся на обращении: «Кристина Владиславовна, мой муж сгорит сегодня на костре!», верчу головой, чтобы отогнать от себя сонливость. Если бы я только могла понять, что же всё-таки тут написано.

Автор письма оставил несколько мокрых пятен на бумаге. О, он плакал… Вернее сказать, это была она. И по содержанию написанного несложно было догадаться, что её звали Наталья Михайловна Рылеева. Подруга писала о том, как невыносим для неё этот день, как кричала дочь, срывая горло, умоляя отца остаться дома, как Наталья вязала ему шарф на шею, слёзно прося не ходить на проклятую площадь. Кондратий Фёдорович был непреклонен. Читать о таком в присутствии стольких приближённых к императорскому двору людей — самоубийство. Сколько слухов прямо сейчас множится в стенах Зимнего дворца?

Я зарылась в одеяло, подвинувшись ближе к горящим свечам. На мгновение голова перестала кружиться, и я принялась вчитываться в письмо Натальи Рылеевой:

«Он не виноват! Я так чувствую, верю и знаю. Мне приходилось выпытывать у Кондратия Фёдоровича по крупице, что они собираются сотворить. И ежели это сумеет помочь ему в сей опаснейшей ситуации, то скажу я Вам вот что: князь Сергей Петрович Трубецкой уплатил место матери Ермолаева на кухне несколько дней назад.

Они были обеспокоены решениями Его Величества, оттого продумывали запасной план. В случае, ежели они потерпят поражение, Авдотья Тимофеевна исполнит волю покойного сына, а Трубецкой — решит вопрос касаемо поручика Шацкого. Понимайте это без моего содействия. Но прошу Вас. Умоляю.

Не позабудьте о нашей дружбе, мой Кондратий — жертва собственных навязчивых грёз. Уповаю на Ваше к нам расположение!

Ваша обездоленная Душечка.»

Меня снова стала мучить дрожь. Сжав в руке письмо, я достаточно его измяла, после чего подозвала к себе Анастасию. Она склонилась ко мне, с недоверием оглядывая служанку, что принесла послание.

— Настенька, мне очень нужно, чтобы это письмо оказалось прямо сейчас в руках Николая Павловича. Это вопрос жизни и смерти. — Сказала я ей на ухо, и она обхватила мои руки так, чтобы я могла осторожно передать письмо, — я могу тебе доверять, ведь так? Больше ничего не хочу. Пожалуйста. Сделай всё возможное, чтобы больше никто его не читал, только государь.

Эти умные зелёные глаза, русые волосы, собранные на затылке, нос с маленькой горбинкой. Фрейлина Марии Фёдоровны напомнила мне Алису, мою замечательную подругу. Была бы она здесь, мы бы обязательно со всем разобрались вместе. А теперь я одна. Вержбицкий, став императором, вынужден исполнять обязанности, порученные ему государством. И он намеренно избегает меня. Почему? От большой ли любви? Знает ли он, что я люблю его?

Настя прижимает письмо к груди, медленно кивает и спешит к выходу из комнаты. Я же теряю последние силы. Василий Петрович массирует мне спину, плечи, шею, втирает мёд.

Успеет ли Настя до того, как подадут ужин императору? Господи, я пытаюсь пошевелиться, встать с постели, позволь мне сделать это! Отчего я такая тяжёлая? Я не двигаюсь и жду, когда двери вновь отворятся, и вбежит Настя, чтобы сказать: «Всё хорошо! Николай Павлович жив и здоров!». Как мне быть? Он там, а я здесь. Эти люди так переживают за меня, но в чём же моя важность, когда жизнь государя в опасности, когда предатели подступают к нему, выжидают момент, чтобы нанести сокрушительный удар?..

Мне дают пить чай из бузины. Терпкий, со сладким цветочным послевкусием. Я была права. Не просто так Трубецкой упомянул Ермолаева. Только для чего он это сделал? Виноват случай. Он так хотел скрыть правду, что намеренно мне её сообщил. Я могла не переживать, ведь Ермолаев мёртв… Но я не поверила в то, что всё может быть так просто.

— Как только Ея Высокопревосходительство проснётся, дайте ей испить настой для полоскания. Только глотать его ни в коем случае нельзя! — Василий Петрович намеревался измерить мне температуру, но я вовремя зажмурилась. Не хочу, чтобы меня трогали. Я так устала. И так хочу спать.

Кто же увёз меня с площади? Я почти уверена, что это сделал государь. Он не мог допустить моей кончины, не в этот раз. Представляю, как он испугался за меня, о, Николай Павлович поверил, что я мертва, обхватил моё холодное тело, приложился губами к запястью в надежде почувствовать биение пульса. По крайней мере, я надеюсь, что всё было именно так. Конечно, прочие вольности я тоже готова ему простить, но для приличия повозмущаюсь. Он же спас мне жизнь!

Горечь на кончике языка кажется такой необычайно отвратительной. Мне хочется запить её обычной водой, однако попросить об этом я уже не могу. Словно ледяная глыба навалилась на меня, сошла лавина и накрыла меня. И только слышу своё сердце — тук-тук-тук.

Тревога не оставляла меня. Голос разума призывал встать, покинуть нагретую постель и отправиться на поиски Николая Павловича — моего самого любимого и самого вредного Вержбицкого. Я боялась, что Настя не успеет, что посчитает это дело не таким важным или, что ещё хуже, скажет об этом кому-нибудь. Никто не должен знать о моей связи с бунтовщиками. Если Николаю Павловичу об этом известно, если он сам контролировал это, считая меня неплохой государственной шпионкой, то другим об этом знать воспрещалось. Близкие люди декабристов потом не дадут мне спокойно жить. Они устроят самосуд, несмотря на своё происхождение и статус в обществе.

Вскоре я почувствовала, как моё тело окончательно обмякло. Не в состоянии бороться за бодрость духа и трезвость сознания, я раскинула руки и покорилась сонливости. Глаза были закрыты, только подрагивали пушистые ресницы, а я продолжала видеть комнату, в которой мне велели находиться всю эту ночь. Видела я не только её — дорогая резная мебель, оставленные на столе пузырьки и склянки с мутной жидкостью, мягкие кресла с небесно-голубой обивкой на подлокотниках и спинке, комод с отодвинутым ящиком. Что было внутри, уже не помню. Возможно, личные вещи пребывавший здесь до меня камер-фрейлины Елизаветы Алексеевны. Остальное же окутывал туман.

Кто-то огладил мою ладонь, как бы пощекотав. Как хорошо, что я могу это ощущать — мои руки не отмёрзли, невзирая на то, что я бегала по Петербургу без перчаток. Наверное, мне это мерещится. Василий Петрович то и дело измеряет мне температуру, вот-вот оставит на лбу тряпку, смоченную в уксусе. И мне обязательно полегчает, нужно только подождать. А после меня навестит Николай Павлович. Непременно! Так оно и случится. Сон — лекарство от всех болезней. Я посплю, и...

— Кристина Владиславовна. — Нечто пушистое коснулось моего носа, и я вздрогнула. Не буду смотреть. Пусть оно уходит. — Кристина Владиславовна, Вам ли почивать в сей час?

Острым концом длинного когтя нечто продрало кожу на моей щеке, и я подскочила на месте, прикладывая к лицу одеяло. Крутясь по сторонам, я не находила рядом никого, кто мог бы меня оцарапать. Щека горела, но крови не было.

— Авель? — Мой голос был таким слабым, сиплым, я едва его услышала. — Покажитесь! Перестаньте меня пугать. Я ненавижу игры.

— Мне казалось, Вы получаете от них истинное удовольствие. — Я резко обернулась. Сзади никого не было. — Удивлены? Ожидали, что шкатулка останется навсегда с Вами? О, она никому не подчиняется, даже Великому Времени не удалось подчинить её себе.

Я слезла с кровати. Сложно ориентироваться в пространстве, когда тебя окружает плотный туман. Он всюду. Щурюсь, трогаю предметы, это не сон, это что-то между ним и явью. Снова знакомый аромат — церковный ладан, древние фолианты и пыль.

— Но ведь это Вы создали шкатулку. Павел Петрович записывал Ваши слова. Что в ней такого? Будущее России, о котором нельзя знать? — В комнате понемногу становилось холодно, словно кто-то, уходя, распахнул настежь окно, и теперь снег заметается при каждом дуновении ветра. Обняв себя, я хотела было вернуться к кровати, но я ничего не видела. Просто потерялась в тумане.

— Мы так полагали. И бедный, бедный Павел и впрямь записал то, что мне было дозволено лицезреть в одном из моих странствий. Но что-то пошло не так. Бумага превратилась в кожу земных созданий, обернулась неведомым материалом. Слова, выведенные Павлом, перестали быть читаемыми, появился новый язык, непонятный ни мне, ни Великому Времени.

Монах был рядом, я слышала его отчётливо, но не могла разглядеть. Он загнал меня в угол. Или я сама это сделала… Мне не страшно, я готова встретиться с ним лицом к лицу. Но чего мне от него ожидать? Помощи ли, неминуемого проклятия?..

— Из-за чего это произошло? Это Пален сделал? — Я оступилась. Прямо передо мной разрушилась плитка, и я упала в пустоту. Льюис Кэрролл[1] верил в существование страны чудес, но куда отправилась я? Прямиком в ад?.. Мне не дадут спокойно умереть, даже если я сама того захочу.

Разводя руками, я пыталась за что-нибудь ухватиться. Но я всё падала, падала, падала… Ни второго, ни первого этажа Зимнего дворца, ни его таинственной оранжереи я не увидела. Ожидая, что я вот-вот разобьюсь, прижала ноги к груди и приготовилась к удару, однако вместо него меня подхватили чьи-то руки. Они же и поставили меня на землю, мокрую, вязкую. Ноги стали утопать среди влажной травы и луж.

Я стояла в одной тонкой ночной рубашке посреди лесной опушки. Ветер обдувал меня со всех сторон, развевал волосы. Не хватало мне только, чтобы из-за холма вышел гоголевский Вий. От одной мысли об этом меня передёрнуло. Ничего, это всё нереально, я сплю. Мне часто снились кошмары, это один из них. И пока я это осознаю, мне ничто не может причинить вреда.

— Кристина Владиславовна, я достаточно Вас напугал, не так ли? За это Вы меня уж простите великодушно. Таково положение дел наших, шаткое оно, погибельное. Ежели бы стал распинаться да пустословить, не имея при том никаких доказательств, Вы бы не стали меня слушать. Теперече мы тут, в веке, в коем и были рождены. — Я не оборачивалась, просто внимала словам монаха, стоявшего у меня за спиной. Мне казалось, что если я сделаю это, то останусь в этом лесу навсегда, — мы знаем, как тяжело Вам даётся жить на земле в третий раз, помня всё, о чём не стоило бы. Вы петляете между ответами правильными и ответами неправильными. Хватаете истину за хвост, и тотчас же она оказывается ложью. Люди, что были когда-то Вам верны, предают Вас.

Я вспомнила Игоря, моего одногруппника из будущего, который был так любезен со мной и так нагло врал, глядя мне в глаза, Лерочку, громко кричавшую мне вслед оскорбления. Она любит Игоря, оттого и исполняла его просьбы, ругалась со мной, ненавидела. Неужели так мне хотели сказать, что я не на своём месте? Нет, у всех случаются плохие дни, кого-то предают и бросают. Я, увы, не исключение.

— Скажите мне, для чего я Вам нужна? Почему я не могла прожить первую жизнь без вмешательства Великого Времени? Почему мне не дали умереть, когда картечью меня отбросило на лёд?

— Ступайте вперёд по тропе. Совсем скоро мы Вам всё расскажем. — Монах не трогал меня, но я почувствовала, как неведомая сила потащила меня вперёд.

Я шла по тропе, накалываясь то на репей, то на сухие сучки, обломанные и сброшенные в грязь. Порой меня жгла крапива, и я шипела от боли. В одной рубашке было зябко. С каждым выдохом вылетало всё больше и больше пара изо рта. К ступням приставала жухлая трава и падалица. В воздухе витал запах перегноя и болота. Снега здесь не было. Что это за место вообще? Насколько мы далеко от столицы? И существует ли оно?..

Чем дальше мы углублялись в самые дремучие лазы, тем темнее становилось вокруг. Деревья, голые и кривые, стояли так близко друг к другу, что сплетались изгибистыми ветвями и толстыми корнями, о которые я не раз споткнулась. Я просто хотела поскорее отсюда выйти и вернуться обратно, в тёплую постель, но больше этого было только желание узнать правду, получить наконец ответ на мой вопрос, для чего я живу так много.

Когда темнота окончательно меня поглотила, и я раскрыла глаза так, что сделалось больно, внезапный луч света ударил по моему лицу. Не понимаю, что является его источником… Я отшатнулась, но свернуть с тропы не вышло — старец в тёмной монашеской рясе стоял позади и накручивал края седой бороды на жилистые пальцы.

— Мы на месте. — Он обошёл меня по правую руку и достал что-то из-за пазухи. Свет слепил меня, не давая долго раздумывать. Я сделала несколько шагов вперёд, монах вышел на поляну, в центре которой стояло зеркало. Не было чего-то, что могло создавать для него опору. Только золотая рама, искусно отобразившая в себе различные библейские сюжеты через людские фигуры. Они переплетались друг с другом, удерживая зеркало. Я узнавала в них вкушение Адамом запретного плода, Ноев ковчег, Моисея, что вёл израильтян через море, а также несколько сюжетов из Нового Завета, включая Тайную вечерю и распятие Христа. Диковинная вещь. Если бы здесь был мой отец…

Подойдя ближе, я вдруг поняла — нет, это совсем не зеркало. Это вычищенное до блеска стекло циферблата, а свет, исходящий как будто из ниоткуда, струился прямо из его центра. Он потускнел, когда мы оказались перед часами. Стрелки на них медленно двигались, плавно огибая каждую цифру. Они не могли остановиться, всё шли дальше, поэтому время через них было определить невозможно.

— Та, что не ведает времени… — Прошептал кто-то.

— Она та самая… Она не ведает времени. — Вторил другой.

— Её удел — рождаться и умирать. Ах, если бы вышло родиться и не умирать вовсе… — Говорил уже третий.

Я оглядывала поляну, искала, кто мог такое сказать. Но вокруг не было ни души. Монах хранил молчание, лишь изредка смотрел в мою сторону. Он чего-то ждал. Но чего? Или, быть может, кого-то?

— Она боится, потому что ничего не знает! Или потому что знает всё… Она хочет вспомнить. Или хочет забыть?.. — Хор голосов обрушился на меня, и я закрыла руками уши, просто воткнула в них пальцы, чтобы ничего не слышать. Это было слишком внезапно.

И именно в этот момент циферблат запылал. Огонь томился под стеклом, стрелки бежали, подгоняя друг друга, торопя. Среди языков пламени стала вырисовываться картинка, не столь отчётливая, но вполне различимая. Виднелся личный кабинет Николая Павловича. Там, сидя за большим столом, государь изучал бумаги, что всё передавал и клал перед ним Александр Христофорович Бенкендорф, человек чести, образованный и опытный. Рядом расположился князь Илларион Васильевич Васильчиков. Вспомнился курс истории и те последние слова, что я слышала, пока лежала на брусчатке — именно Васильчиков убедил Николая Павловича выкатить на площадь пушки.

Шёпот наконец стих, и я сумела подойти ближе к циферблату, чтобы услышать разговоры, доносившиеся из него.

— Бумаги Трубецкого уничтожены. Найден лишь обрывок, но слов на нём практически не разобрать. — Докладывал невысокий мужчина лет пятидесяти в чёрном мундире с золотым шитьём. Я тяжело выдохнула, прикладывая к груди руки. Неужели это он увёз меня с площади и не дал умереть? Я могу путать, но, кажется, это флигель-адъютант князь Голицын. — Манифест, что Вы мне передали, находится у меня. Судя по его содержанию, в присутствие высокопоставленных чинов смею считать князя Трубецкого предателем империи.

Лицо Николая Павловича не выражало ничего, кроме полной сосредоточенности и уверенности в своих действиях и решениях. Внимательные глаза пугали холодом, заключённым в них. Государь не медлил, распоряжался скоро, однако с толком.

— Проводить в крепость под конвоем Семёновского полка и эскадрона Конной гвардии изловленный лейб-гвардию Московского полка, лейб-гвардию гренадер и Гвардейский экипаж. — Отчеканил приказным тоном Николай Павлович. Кавалергвардейцы, исполняя волю государя, в первую очередь отозвались словом «Есть!», после чего строевым шагом покинули кабинет. За ними отправился Карл Фёдорович Толь, генерал-адъютант Его Величества, ведший запись допроса.

— Граф Нессельроде настоял, чтобы Лебцельтерн выдал Трубецкого. Вести его к Вам? — Спросил Голицын, глядя то на императора, то на дверь. Николай Павлович только кивнул. Мне не хотелось дальше смотреть. Я отступила от циферблата, но монах, схватив меня грубо за плечо, не дал уйти.

— Разве Вас не волнует его судьба? — Вместо глаз у монаха виднелись чёрные пустоты. Я хотела закричать, но сдержалась. Это просто кошмар, из которого пора выбираться. Мне нужно проснуться, и всё вернётся на свои места. Больно сдавив моё плечо, монах наклонился ко мне и прохрипел в самое ухо. — Вы боитесь себя, той силы, что в Вас заключена, боитесь, что Ваши ожидания не будут оправданы. Но Вы не узнаете всего, ежели решите прямо сейчас свернуть с намеченного пути.

Нервно сглотнув, я вновь повернулась к циферблату. Перед Николаем Павловичем восседал Трубецкой. С разбитым носом, из которого струилась кровь, с отмороженными руками, застывшими в одном положении, Сергей Иванович, не теряя самообладания, смотрел на государя прямо. Его шинель была наспех наброшена на плечи. Перчатками он подтирал кровь, капавшей ему на синие губы.

— Скажите, что Вы знаете? — Николай Павлович отложил в сторону документы и бумаги с доносами, что писали друг на друга сами декабристы. Он изучающим взглядом прошёлся по Трубецкому, словно хищник, любовавшийся своей жертвой, которой совсем скоро вонзит зубы в горло.

— Многое. А Вас что конкретно интересует? Может, то, как я провожал молодую камер-фрейлину Вашей супруги? — Отвечал дерзко Сергей Иванович, и стыд накрыл меня волной, вбивающей в грязную лужу. Ни один мускул на лице Николая Павловича не дрогнул.

— Александр Христофорович, полагаю, то, о чём нам сообщил князь, дела не касается, не так ли? — Бенкендорф только хотел записать слова Трубецкого, но рука его медленно опустилась на стол. Отлично, моё имя нигде фигурировать не будет. — Вы преступник, а я Ваш судья. В моих руках Манифест, составленный Вами накануне. Вы обращаетесь здесь к русскому народу. Что бы Вам хотелось сказать ему прямо сейчас?

— А что сказал бы узурпатор, влияющий на ход расследования? Вы только что велели не упоминать госпожу Соболеву в деле, отчего же? Не готовы к её предательству? — Трубецкой заигрывался. Он вёл себя отнюдь не так, как ожидалось. Он должен броситься в ноги государя, молить того о прощении, о помиловании. Но нет, Сергей Петрович не спешил признавать поражение, наоборот, он внушил себе, что окажется победителем. Господи, это же я придала ему смелости… Мои слова о том, что он не сможет выйти на площадь и возглавить восстание, не напугали его. Они разожгли в нём азарт.

— Вы порочите честь Её Высокопревосходительства, когда обвиняете её в государственной измене. Впрочем, Вам известно, что это такое. — Николай Павлович протянул руку, и Голицын вложил в неё свёрнутое в несколько раз письмецо. Тот самый не получивший признания Манифест. — Ежели иного Вы сообщить нам не в силах, то что это, в таком случае, за документ? Вам помогали его составлять небезызвестный барон Штейнгель, а также Ваши товарищи, Бестужев и Рылеев. Зачитать или помните, что сами написали?

— Отмена крепостничества, подушной подати, отставка нижних чинов, прослуживших 15 лет, временное правительство, выборное, попрошу заметить. — В эти минуты Трубецкой хоронил сам себя. Мне было невыносимо слышать это. Он не страшился возможной казни, он уверенно шёл ей навстречу, почти взбирался на эшафот. Как я стану потом смотреть в глаза Екатерине Ивановне?

— Ступайте вон, с Вами всё кончено. — К тому времени вернулся Карл Фёдорович, он и увёл из кабинета Трубецкого. Но прежде чем его нога переступила порог, Сергей Петрович бросил на стол Николая Павловича свои перчатки, на которых осталась кровь.

— Передайте сей презент Кристине Владиславовне. Она обожает сюрпризы.

После чего его силой вывели за дверь. Конечно, Трубецкой сразу понял, как его Манифест оказался у императора. Это я украла его, когда мы вместе шли от Рылеева. Николай Павлович взял перчатки и отправил их в печь.

И потянулась череда других офицеров, говоривших государю одно и то же. Никто не желал признавать свою вину, перекладывал её на товарища, рассказывал, как случайным образом попал под пагубное влияние мужей из Северного общества. Был упомянут и Пестель, арестованный многим ранее. Считали потери в эту ночь. За всеми, не находящимися в Петербурге, посылались адъютанты и фельдъегери.

— Он казнит его. Здесь не может быть другого исхода. — Мне не было холодно. Жар снова окутал меня. Это моя вина. Я не смогла их остановить, да я вообще ничего не сделала, только подтолкнула ещё одного человека к преступлению. — Зачем я нужна Великому Времени, если только всё порчу? Какой прок в том, что я вновь оказалась здесь? Из-за шкатулки? Да никакая шкатулка не может исправить ошибки. Я буду совершать их снова и снова!

— Смотрите. Незачем отвлекаться. И незачем сокрушаться. — Как-то по-доброму ответил монах. И я повернулась к циферблату.

Теперь в кабинете государя наливали чай. Расстелив салфетку, служанка ставила рядом с заварочным чайничком блюдце с куском яблочного пирога. Голод от увиденного дал о себе знать, ворочаясь комком в животе. Как давно я ничего не ела!.. Подождите. Мать Ермолаева, кухарка, нанятая тайно за деньги Трубецкого. Я прижалась к стеклу, стала стучать по нему кулаками, ладонями, хотела докричаться до Николая Павловича. Ему ни в коем случае нельзя это есть! Пирог отравлен, я знаю точно!

— Боже мой, Настя, только бы ты успела! — Ощупываю часы. Нет ли в них дверки, через которую я могу проскочить в кабинет государя и выбить из его рук блюдце с пирогом. Вот он делает глоток чая. Всё замирает во мне. Сердце не стучит. Оно возится в груди, переваливается с бока на бок. — Сделайте что-нибудь! — Обращаюсь я к монаху, хватаясь за края его рясы.

— Сделайте это сами. Чего бы Вам хотелось? Неужели гибели императора России? — Что он такое говорит? Перехватывает дыхание, выбивается наружу кашель, будто кто-то провёл ногтем по горлу или просунул перо через носоглотку. Больше всего на свете мне хочется, чтобы в кабинет вбежала фрейлина Марии Фёдоровны и не позволила Николаю Павловичу попробовать чёртов пирог!

Я закрываю лицо руками. Не хочу видеть, как мой мужчина давится отравленными яблоками, как бьётся в предсмертных конвульсиях и, шепча моё имя, отправляется в мир иной. Но монах мне того не позволяет. Я вглядываюсь в циферблат и вижу, как отворяется дверь, как просачивается первой тонкая девичья рука с зажатым между пальцами конвертом.

— Мне не дозволено сообщать! Пустите меня к Его Величеству! — Злобно кричит Настя, расталкивая гвардейцев, что не давали ей никак пройти. — Ваше Величество, госпожа Соболева… Да пустите же! Я фрейлина Ея Величества!

Бенкендорф в два счёта выуживает из её рук письмо и передаёт его Николаю Павловичу. Я вижу, как темнеют его глаза, как свирепо раздуваются ноздри. В один миг на пол летит чайник, весь сервиз, пирог и ложки.

— Арестовать новую кухарку, Авдотью Тимофеевну Ермолаеву. Отправить лекаря к Александру Николаевичу, осмотреть Александру Фёдоровну, запретить всем есть и пить. Всю приготовленную еду уничтожить. Не дайте никому её испробовать! Быстрее, быстрее, господа, меня пытались отравить. — Боже, как он зол, как яростен. В циферблате вспыхивает пламя, не дающее мне более ни видеть, ни слышать, что происходит во дворце. Не значит ли это, что я уже умерла? Меня ведь поили чаем… Вряд ли. Служанка, которая сготовила его для меня, не выглядела как престарелая и горем убитая женщина. Или…

— Я мертва? — Доходит до меня в то же мгновение. Меня охватывает шок.

— Нет, что Вы? От чая из бузины Вам ничего не сделалось дурного. Вам же не успели подать пирог, ибо Вы спали. Вы и сейчас спите. — Спокойно поясняет монах, и я понемногу прихожу в себя. — Теперече Вы покойны?

Главное, что не покойница.

— Да. Но тогда для чего я здесь? Только ради этого? — Холодок прошёлся вдоль позвоночника, коснулся затылка, стянул там волосы. Было так тихо.

— Великое Время пожелало Вас видеть. — Монах проводит бережно ладонью по раме, обходит часы и легонько стучит по их задней части. Со скрипом открывается маленькая дверка. Я сомневаюсь, что через неё можно пройти. Если ты только не… Ребёнок.

В чудесном белом платье с множеством рюшек, расшитом натуральным жемчугом, к нам вышла прямо из часов девочка. На вид ей было около девяти-десяти лет. Её длинные чёрные локоны были собраны в две косы, на указательном пальце горел рубиновый перстень. Монах поклонился ей до земли. Я сделала то же самое, не зная, как вообще себя вести.

— Та, кто не ведает времени, головы не склоняет. — Её высокий голосок звучал, словно колокольчик, но на удивление очень строго. — Вам же хватило смелости устроить раскол. Пожинайте плоды содеянного.

[1]Льюис Кэрролл (настоящее имя — Чарльз Лютвидж Доджсон, 1832–1898) — английский писатель, математик и логик. Наиболее известен как автор классических произведений детской литературы — «Алиса в Стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье».

- XXIII -

Вас когда-нибудь обвиняли в том, чего Вы точно не совершали? И это чувство несправедливости так же душило Вас, как меня в то мгновение? Хотелось зачерпнуть вязкой землицы и прямо девчонке в лицо. Весьма детский поступок, ей же и соответствующий. И это Великое Время? Эфемерное существо, имеющее власть над миром живых и мёртвых?..

Девчонка таращила глаза, втаптывая меня в грязь тяжёлым взглядом. Но поражала меня не столько её мощь, сколько черты лица, так схожие с моими. Я была точно такой же в детстве. Может, мне так только кажется, может, я лишь дорисовываю собственные воспоминания. Они не так уж точны ввиду того, что три жизни накладываются друг на друга. Но мы слишком похожи, это нельзя отрицать.

— Испугалась? — Заговорила девчонка вдруг взрослым голосом, более низким, горделиво задрав голову. — Как это забавно, человек человеку волк. Он сам себя страшится.

Изогнув в изумлении бровь, я стала наблюдать за действиями девчонки. Не знаю, что тогда происходило, но позволю себе констатировать, что находилась я в тот момент под какими-то чарами. Великое время распустила косы, и чёрные волосы заструились кудрями по плечам. Она сделала два оборота вокруг себя, создав яркое свечение. Я даже зажмурилась от того, насколько оно было сильным.

Открыв глаза, я не сразу поняла, кто стоял прямо передо мной. Это была роскошная статная женщина лет тридцати, с по-царски расправленными плечами, точёной талией. Её высокая фигура была облачена в белоснежный плащ, от которого исходило мерцание. Каскад золотых волос был собран сзади кремовым бантом.

— Кристина, тебе ли меня бояться? — Протянув ко мне руку, спрятанную в белую перчатку, женщина просияла доброй улыбкой. — Признаю, я поступила несколько жестоко, но как вести себя иначе в сиих декорациях?

Пришла пора перестать чему-либо удивляться. Нужно было начинать принимать всё с достоинством. Переведя дух, я снова взглянула на Великое Время уже не так испуганно. Необыкновенная красота этой женщины, наверное, сумела бы не одного мужчину лишить рассудка. Так ли она выглядела на самом деле или это избранный специально для встречи со мной облик?

— Что ж, раз Вы знаете, как меня зовут, то Вам, полагаю, известно и многое другое. — Я выдохнула очередное облако пара. Теплее не становилось. — Для чего был весь этот спектакль? Чтобы просто напугать меня? Зачем?

Великое время издала смешок. Странно называть эту женщину Великим Временем.

— У всех своих причуды, Кристина, особенно у меня. Но в каждой шутке есть доля правды. Ты меня извини, разговор получится и без того неприятным. — Великое Время взмахнула рукой, и на поляне появилась резная скамья с подушками. Она села первой и поманила меня к себе. Я осталась стоять.

— Я умерла? Всё кончено? — В моих словах читалась надежда. Я устала. За три свои жизни я не добилась ничего стоящего, так для чего же продолжать эту борьбу? Ради шкатулки? Я даже не знаю, что в ней.

— Нет, Кристина. Ты спишь. Ты любишь спать, ты любишь смотреть сны. Там тебе хорошо, ты чувствуешь себя в безопасности, потому что можешь проснуться и начать всё заново. А когда просыпаешься, хочешь обратно, потому что кругом опасность. — Женщина помолчала. — Впрочем, ты ведь пришла сюда за ответами. Не так ли?

— У меня много вопросов, Вы правы. Например, меня интересует, почему я продолжаю перерождаться? Почему вообще всё это началось?

— Началось что? — Великое Время сплела пальцы и подложила их под подбородок, с нескрываемым любопытством разглядывая меня. Я стерпела и это.

— Мои смерти. Мои рождения. Я умерла в 1825 году, на Сенатской площади. Погибла как бунтовщица, как предательница. Откуда такая честь — подарить мне второй шанс? Почему это не случилось с другими декабристами? — Не сдержавшись, я шмыгнула носом. Холодный ветер пробирал насквозь.

— Авель, будь добр, покажи нашей гостье карту. Она не совсем понимает, где находится. — Улыбка с женского лица не сходила. Для Великого Времени всё есть игра, ей нравилось расставлять фигуры на шахматной доске, руководить ими. Или, быть может, для неё всё наше бытие — это кукольный театр?..

Монах встрепенулся. Земля содрогнулась. Я пошатнулась, но сумела удержаться на ногах. Изгибистая почва стала превращаться в ступени, ведущие ввысь, прямо к небосводу. Авель взбежал по этой лестнице, словно не был старцем, словно проснулись в нём юношеские силы, и подскочил. Рукой он ухватился за мерцавшую звезду. Не знаю, как такое возможно. Рот сам по себе приоткрылся, выражая недоумение. Монах развернул звезду на запад, и её сестрички засветились ярче обычного, выстраивая линии и образуя пересечения.

Запрокинув голову, я рассматривала ночное небо, усеянное сиявшими звёздами. Передо мной развернулась самая настоящая карта, разобрать которую я вряд ли бы смогла, если бы никогда не читала книг о монахе Авеле. Великое время хотела мне показать карту, составленную лично старцем и изображавшую его представление о мире. Я видела её чертёж в одном из изданий, но никогда бы не смогла подумать, что увижу её тут, на небосводе.

Карта представляла себе ровный круг, поделённый на три сектора. Каждый сектор имел своё название, означавшее течение той или иной энергии: Тёмное, Лунное и Солнечное. Благодаря этим энергиям мы могли существовать. По крайней мере, так писали в книгах, передавая слова самого Авеля. В центре мира — зерцало. Оно отражало наши пороки, превращая их в благодетели, заставляя их время от времени меняться местами.

— Когда-то царил баланс, — печально подметила Великое время, — но это было так давно… Погляди, Тёмного течения совсем не осталось. Скоро мёртвые встанут рядом с живыми, ибо уходить им станет некуда.

— Это означает бессмертие? — Предположила я. Сектор, в котором должно было располагаться Тёмное течение, с каждой секундой как будто действительно уменьшался. Я делала вдох и словно поглощала его энергию.

— Нет, увы. — Женщина расстроенно покачала головой. — Это означает конец всему. Если не станет баланса, рухнет вся система. Всё, что я строила, вымеряла, заставляла жить. Когда я сказала, что случился раскол, это не было частью шутки, к сожалению. — Она распахнула плащ, и я узрела страшное. В её груди зияла дыра, и за ней не виделось ничего, кроме тьмы.

— Но как это могло произойти по моей вине? Я ничего не сделала. — Нахмурившись, я принялась рыться в воспоминаниях. Нет, таких ошибок я не совершала. В прошлой жизни мне особо никто не объяснял, для чего мне необходимо отыскать рубиновую шкатулку и от кого её защитить. Но в этой… Многое изменилось.

— Ты не должна была ничего сделать, чтобы нанести по мне удар. Так пришлось… 20 ноября 1805 года, на северо-западе, в нашей столице родилась ты. В северной части расположилось Тёмное течение. Энергия мёртвых. Она скопилась там, ожидая часа, когда сумеет пробить заслон между собой и другими течениями. Сколько войн случилось… Энергии было слишком много. И со смертью твоих родителей этот заслон всё-таки рухнул. Но смешению течений помешала ты, впитав одно из них в себя, как сосуд. Солнце встало между Нептуном и Землёй, Луна перешла из фазы убывающего серпа в полнолуние. Цикл обнулился, и появился новый круг, где главенствующим стало Солнечное течение. — Я ничего не хотела слышать о легенде, о карте мира, состоящей из звёзд и планет, о том, что время раскололось на две части.

Сводило зубы, раздувались ноздри, пальцы сжимались в кулаки. В голове не было ни единой идеи, как покончить со всем этим, сказать «до свидания» и вырваться из этого плена. Они ошиблись, я не избранная, я обычный человек, с которым постоянно случаются неприятности.

От слов Великого Времени сделалось дурно. В груди стало горячо, будто это Тёмное течение внутри меня поражало моё сердце и подчиняло кровь.

Споткнувшись о мощные корни возвышавшейся надо мной ели, я повалилась назад и ударилась плечом и головой о землю. Почему я перерождаюсь и не могу найти покой? Почему я должна страдать?

— Кристина, это следует принять. Так распорядилась Вселенная. Ты не случайный зритель, ты играешь главную роль, хочешь ты того или нет. — Голос Великого Времени эхом раздавался внутри моей головы. Я сокрушалась. Они отобрали мою жизнь, решили всё за меня! Кто моя мать? Кто мой отец? Кто я такая? — Настанет день, и ты возьмёшь в руки шкатулку. Именно она заберёт из тебя энергию мёртвых. Иначе тебе самой придётся умереть, чтобы выпустить её наружу.

— Умереть? А почему вместе со мной перерождается император? Мы связаны? — Воскликнула я, добиваясь правды. Ни за кого так душа не болела, как за Николая Павловича. А он... Имел смелость оставлять меня в неведении и всё больше и больше отдаляться, будто мы чужие!

Великое время склонила голову, не желая мне отвечать. Эта красивая женщина, больше походившая на ангела, не смотрела в мои глаза, наоборот, она пряталась. Одёрнув деловито рукава, Великое время вздохнула. Её грудь поднялась и медленно опустилась. Всякий жест её был наполнен жеманностью.

— Кристина, всё не так просто. В первую свою жизнь ты поступила несколько... Безрассудно. — Великое Время поджимала губы. — Но Николай Павлович безумно любил тебя, что не мог поверить в твою гибель. В то, что приложил к ней руку. И тогда он наведался к Авелю...

— Он плакал. — Авель взглянул на меня с сочувствием, с толикой скорби. — Этот сильный и невозмутимый мужчина плакал от того, что убил любимую женщину. Разве такое бывает? Его ждала во дворце семья, а ещё обязанности, долг перед государством. Он пришёл в темницу, велел освободить меня от оков, и мы говорили с ним всю ночь.

— О чём? — Спросила я с вызовом, вставая с земли и отряхиваясь.

— О тебе. — Великое Время наконец обратила на меня свой взор, величественный, от которого захватывало дух. По телу пробежала еле ощутимая дрожь. — Николай Павлович просил вернуть тебя. Но всё, что мог сделать Авель, так это связать Ваши души. В твоём сердце не хватало частицы, её отобрало зло, чтобы совершить раскол. Он... Он привязан к тебе, но ты борешься, отвергаешь его. И эта частица всё никак не может прижиться. Тем не менее, Николаю Павловичу начертано отныне судьбой находиться подле тебя.

— Он мог прожить вторую жизнь всецело. Но, увидев, как ты падаешь в объятия ледяной Невы, бросился прямиком на клинок Палена. — Завершил монах, и я прикрыла глаза, сдерживая истерический смех. Они сказали, что я могу умереть, если не найду шкатулку. Но почему не позволили мне этого там, в Эрмитаже, в тайном саду Марии Фёдоровны?

— Всё должно закончиться там, где и началось, и тогда откроется новый цикл, в котором будут все три течения. Шкатулка была создана Авелем после того, как я показала ему наш мир. И она обратила все его записи в неизвестный нам язык, спрятала ото всех… Эти знания не способен принять обычный человек. Павел Петрович попытался, но не смог. Он знал, что его убьют, и позаботился о том, чтобы шкатулка попала в нужные руки. В первую твою жизнь её продолжали прятать и передавать из поколения в поколение, во вторую… Ты взяла её с собой на дно. — Великое Время теперь казалась мне мрачной. Свечение слегла угасло. — Вместо Николая Павловича во дворец вернулся его двойник. Это была сложная работа, я приложила немало усилий, чтобы Авель принял облик государя и завершил всё, что тот начал. И заметь, именно в том порядке, в котором всё происходило в первый раз. И благодаря его трудам в книгах и учебниках по истории все события изложены так, как и должны быть.

— Это… Слишком для меня. — Меня мучила мигрень. Я хотела убежать, закрыться ото всех. Но и это, увы, никак от меня не зависело. Покуда Великое время имеет надо мною власть, она продолжит удерживаться меня здесь, в очередной своей петле. — Выпустите меня, немедленно. Я больше не хочу с вами разговаривать…

— Кристина, у тебя нет выбора. У тебя его и не было никогда. У Николая Павловича тоже его отныне нет. Я никак не повлияла на вашу встречу. Только отправила вас обоих в будущее, чтобы ты разобралась со всем там, где нет погони и опасности. Чтобы вернулась, когда сумела бы набраться необходимых сведений, когда бы всё вспомнила, не без моих подсказок, конечно… — Женщина улыбнулась, показав ровные зубы. — У вас было столько препятствий. Ты студентка, он твой преподаватель, да ещё и старше тебя вдвое. Вы априори не могли быть вместе. Всё сложилось совсем не так, как было здесь, когда он был императором, а ты — фрейлиной при его дворе, когда он был старше тебя всего лишь на 9 лет. Но вы нашли способ…

Я замотала головой, замахала руками, отказываясь от всего, что она говорила. Заткнув уши, я села на холодную землю и застонала от беспомощности. Великое Время продолжала наседать, но я её уже не слышала.

Монах насильно поднял меня, усаживая на скамью. Я сопротивлялась.

— Ты ничем не отличаешься от девочки, которая стояла перед тобой сегодня. — Великое Время положила руку мне на макушку, я вжалась в спинку скамьи, не желая, чтобы она меня трогала. — Пора взрослеть, Кристина. Не ради меня, а ради Николая Павловича. Ты всегда поступала эгоистично по отношению к нему, пока он жертвовал всем, лишь бы увидеть, как ты радуешься. Он больше всего на свете желает освободить тебя от Тёмного течения, хотя толком не понимает, что оно из себя представляет. Я отняла у него память намеренно, потому что он попросил.

— Попросил помочь ему меня забыть? — Произнеся это одними губами, я испугалась. Он не может любить меня теперь, и это было бы честно. Я уже раз отвергла его, затем ему пришлось умереть, потому что умерла я. Когда-то же ему нужно жить спокойно…

— Когда Пален пронзил его карманным ножом, Николай Павлович произнёс: «Я больше не хочу её знать, если это не будет означать её полное бессмертие». Как ты думаешь, могла ли я отказать ему в этом? — Великое Время опустила руку, коснулась золотой серьги в своём ухе. — Я думала, что контролирую всё в этом мире. Но вскоре он тоже начал вспоминать свои прошлые жизни. И я поняла, что если не вернуть на место Тёмное течение, то я окончательно потеряю власть. А что есть мир, когда в нём нет времени?

— Что случится с Николаем Павловичем, когда я передам Тёмное течение шкатулке? — Спросила я тихо-тихо. Великое время посмотрела на меня снисходительно, как бы прощая за разыгранную мною сцену.

— Он будет свободен. Я полагаю, всё обернётся вспять.

— А моя семья? Друзья? Все, кто был у меня в будущем… — Мне становилось трудно дышать от отчаяния.

— Как это интересно, правда? Говорить о будущем в прошедшем времени. — Её губы беспечно растянулись в новой улыбке, появились ямочки на щеках. Но через мгновение женщина посерьёзнела. — Я сомневаюсь, что у тебя получится встретиться с ними вновь. Ты не из их века, дорогая. Твоё место здесь, в девятнадцатом столетии. Ты служишь императорской фамилии, и тебя, как и положено, отдадут замуж.

— Я не хочу так… Мои родители, Зарина, бабушка… А как же Алиса? — Больше не выходило сдерживать слёзы. Они полились по моим щекам, защипало в глазах.

Передо мной стояли весы. На одной чаше был Николай Павлович, этот надменный Вержбицкий, научивший меня многому и жертвовавший собой ради меня, а на другой была сама я. И я плакала от того, что больше не смогу увидеть близких. Я не научилась ладить с отцом, потому что, как оказалось, он был вовсе не моим. С мамой тоже не особо сблизилась, она как будто вечно выбирала между мной и Зариной. Оставалась бабушка, у которой, наверное, сейчас очень сильно болело сердце, потому что я не могла ей позвонить и сказать, что у меня всё в порядке. А у меня было совсем всё не в порядке! Мне очень не хватало Алисы, девочки, которая всегда знала, как меня утешить и приободрить.

И сейчас я должна была решить, какая чаша всё-таки тяжелее. Я многим обязана императору, и я безумно его люблю. Тьма поглощала меня, становилась моим ориентиром. Бросить всё, отдаться ей. Что случится, если я покорюсь и позволю тьме овладеть моим телом и душой? Поступок несерьёзный, глупый, явно опрометчивый. Так я сделаю хуже. Николай Павлович никогда меня за это не простит.

— Вы оба исчезнете из жизней тех, кому стали дороги. Но в этом нет вашей вины. Кристина, так и должно быть. Не забывай. — Великое Время не пыталась меня утешить, наоборот, она вколачивала в открытую рану огромный гвоздь, прибивая меня к кресту. — Ты же всегда хотела попасть в прошлое, примеряя шляпки и кружева. Ты много читала о девятнадцатом веке, потому что чувствовала себя не на своём месте. Радуйся, появилась возможность остаться здесь навсегда.

Я ничего не смогла ей ответить. Утирая слёзы, я встала с места и сиплым голосом попросила вернуть меня во дворец.

— Только помни, Кристина, ещё кое-что. Никому доверять нельзя. Я понимаю, много соблазнов. Люди стали напоминать тебе тех, кого ты знала когда-то, но не все из них в самом деле твои друзья. Кто-то из них не отбрасывает тени, потому что ненастоящий. Я не могу сказать наверняка, кто есть кто, ибо во мне не хватает кусочка, части моих сил. Я разделилась, и появилось время, которое вы вечно откладываете на потом. Не теряй его, как это сделала я, пусть это и звучит крайне странно. — Женщина встала вслед за мной, подвела меня к часам.

— Вы можете видеть будущее? — Неожиданно спросила я, когда Великое Время коснулась циферблата, и стрелки наконец начали двигаться.

— Раньше могла. Теперь… Понимаешь, будущее — это нечто запутанное, больше похожее на паутину. Мне доступны лишь некоторые её ниточки. Они как дороги, и мне не дано узнать, какую в итоге выберешь ты. Поэтому будь мудрой, Кристина. Тот спектакль, который я продемонстрировала тебе, должен быть сыгран на сцене, но никак не в жизни. Поступай по уму, а не как велит тебе сердце.

— Но поступил ли по уму Николай Павлович, попросив Авеля связать наши души?

— А сама ты как думаешь? К чему это желание его привело? — Великое время не стала отвечать на свои же вопросы. Она предоставила это мне, но я не стала озвучивать ответы. Мне было всё понятно.

— Где находится шкатулка? Вы же знаете, не так ли? — Стоя перед светящимися часами, я не чувствовала собственных ног. Вот-вот свалюсь в бездну.

— Павел Петрович знает. Я, к несчастью, не могу достать её для тебя просто так. Это противоречит всем правилам. — Она провела рукой по моим волосам, несколько прядок убрала мне за ухо. — Мы ограничены, Кристина, во всём. Совсем скоро убывающий серп перережет агнцу горло, и засияет кровавая луна.

— Что?.. — Глаза закатились, подкосились ноги, и я упала. Земля подо мной разверзлась, и моё тело полетело вниз, в самые её недра.

Почему Великое время снова заговорило загадками? Какой агнец умрёт в рождественскую ночь? Я падала, падала, падала, покуда не очутилась среди мягких подушек, покуда вокруг меня не стали парить лёгкие перья. Я завозилась на месте, ощупывая, что лежит подле меня. Продрав глаза, я разглядела одеяло. Оно было отброшено в сторону, словно я боролась с кем-то невидимым во сне. Или бежала…

Или падала.

Приподнявшись на локтях, я заметила на прикроватном столике серебряный поднос с хрустальной розеткой. Она была полна мёда. Рядом стояли две конфитюрницы: одна — голубая, с крышечкой, другая — красная, с фигурной ложечкой. Я потянулась к мёду, зачерпнула его ложкой и лизнула. Сладость приятно обволокла рот. Как это здорово — чувствовать, что ты жива.

От стука в дверь я вздрогнула. Бросила ложку на поднос, накрылась одеялом. Пусть думают, что я сплю.

— Кристина Владиславовна, душечка моя! — Александра Фёдоровна зашла без приглашения. Отчего же ей не зайти в собственные покои? Я и без того тут несколько задержалась. — Ну как Вы сегодня?

Я выглянула из-под одеяла. Меня больше не била горячка, дышалось полной грудью свободно. Мне было вольготно, наконец-то!

— Вашими молитвами, Государыня Императрица, Вы меня и спасли. — Я улыбнулась Александре Фёдоровне, и она расцвела.

— Вы так долго не приходили в себя! Лекарь не давал никаких надежд на Ваше скорое выздоровление. Мы молились… — Александра Фёдоровна подсела ко мне. — Нам так повезло. Вас спасли, вырвали из лап смерти, которая могла Вас настигнуть на Сенатской… Ах, зачем же Вы туда отправились? Вылезли в окно, Боже!

Я ощущала, как алеет моё лицо. Милая моя, Александра Фёдоровна, как бы я хотела Вас утешить, всё Вам рассказать, но это никак не в моих силах. Мысль о том, что меня привёз во дворец Николай Павлович, тешила моё самолюбие. Я млела от одной фантазии, как он, заметив меня лежавшей навзничь, бросился к моему холодевшему телу, принялся целовать мои щёки, такие ледяные, а потом вскочил вместе со мной на коня. О, он так переживал за меня, я знала это точно, он не мог за меня не беспокоиться.

— И кто же мой спаситель, Александра Фёдоровна? — Я старалась не улыбаться. Конечно, мне всё давно известно! И спросила я, только чтобы услышать это из уст другого человека.

Императрица по-хитрому облизнула верхнюю губу, подсаживаясь поближе. Она взяла розетку с мёдом, и её глаза довольно засверкали.

— Мне бы очень не хотелось вынуждать Вас, Кристина Владиславовна, испытывать любовные муки, но смею предположить, что совсем скоро за Вами станет ухаживать один крайне уважаемый и невероятно привлекательный молодой флигель-адъютант. — Она зачерпнула мёд и поднесла ложку к моим губам, слабо подрагивавшим от напряжения.

— Какой такой флигель-адъютант? — Поинтересовалась я, не теряя лица. Слизав с ложки мёд, я тут же проглотила его и с трудом вздохнула. Николай Павлович велел всем сообщить, что меня привёз кто-то другой? Да ну нет, быть такого не может. Он бы в такой ситуации вообще о подобном не думал.

— Александр Петрович Красовский. — Александра Фёдоровна радостно хихикнула, словно поведала мне великую тайну. Я вскинула бровями. Да она же шутит. Надеюсь, что шутит.

— Никогда о нём не слышала. — Я развела руками, и императрица кружевной салфеткой обмакнула мои губы, словно я была для неё ребёнком. — И сколько же я провела в постели? Полагаю, я столько всего пропустила…

Александра Фёдоровна тотчас же опустила глаза. Она выглядела уставшей, может, не спала долгое время. Мне было её нескончаемо жаль. Она слишком мною дорожила.

— Три дня и три ночи. Вот, на четвёртый день Вы нас наконец порадовали своим исцелением. — Александра Фёдоровна держалась, старалась не плакать, всё кормила меня мёдом, как маленькую, и кормила. — А Красовский недавно прибыл ко двору, Его Величество только пожаловал ему звание лейб-адъютанта за особые успехи в военном деле, как вдруг… Восстание… Бунт… Но Ваш новый друг решился Вас порадовать, этот мёд и несколько видов варенья прислал он.

Господи, как много я пропустила! Допрос декабристов давно окончен, солдаты Московского и Гренадёрских полков, а также матросы Морского экипажа отправлены в Петропавловскую крепость. Сегодня уже 18 декабря, вчера была учреждена Комиссия для изысканий о злоумышленных обществах под председательством военного министра Александра Татищева. Если не Николай Павлович увёз меня с Сенатской площади, то кто он, этот Красовский? Что у него за успехи такие, что император жаловал ему место в элитном батальоне охраны? И это после того, как он отправил в отставку Орлова?

— Представляете, как всё было у них страшным образом устроено? Ростовцев, бывший камер-паж Марии Фёдоровны, сам был заговорщиком, но признался во всём Его Величеству за два дня до бунта. Господи, что мы пережили? — У Александры Фёдоровны начинал дёргаться левый глаз. Это событие ударило по её и без того неспокойной психике. — Мы уезжаем обратно, в Аничков дворец. Примем ванны, отдохнём, покуда здесь всё устроят. Это пойдёт нам на пользу.

Самое дурное, что могло случиться, это то, что я непременно обязана ехать вместе со своей императрицей. Если отправить с ней Аделаиду, это скажется на моей репутации. Я растеряю всякое к себе доверие. Такое способен разрешить только государь. Он должен убедить супругу остаться! Чем он мог быть занят в эти дни? Допросами, арестами, бумажной работой. Восстания Черниговского полка не случится, всё-таки благодаря опыту Николай Павлович имеет право действовать наперёд. Не будет захвачен Васильков и Мотовиловка. Но что государь сделает с Трубецким?..

— Представляю, каково сейчас самочувствие Его Величества… — Я прикусила внутреннюю сторону щеки, подбирая слова.

Вновь послышался стук. Мы переглянулись, и я кивнула. Александра Фёдоровна дозволила войти. Из-за двери показалась рыжая копна волос, аккуратно собранная в замысловатую причёску у самой макушки.

— Доброе утро, Ваше Величество. — Аделаида выглядела бодрее и свежее нас обеих. На ней было красивое платье малинового цвета, обшитое жемчужинами. На меня она не обратила никакого внимания.

— Доброе, Аделаида Владимировна, теперь доброе. — Александра Фёдоровна улыбалась, обмениваясь со мной взглядами.

Я не знаю, как вела я себя с Аделаидой и Анастасией до того, как осознала, где нахожусь. Но вторая камер-фрейлина меня явно недолюбливала. Несложно было догадаться, по какой причине это происходило.

Что любопытно, так это то, что я не успела спросить у Великого времени, что происходило здесь, пока мы с государем были в двадцать первом веке. Но могу предположить, что царила скорбь. Наверное, Александре Фёдоровне было больно принять, что я погибла. Всё-таки её супруг оставался с ней, несмотря на то, что был ненастоящим…

— Кристине Владиславовне были переданы некоторые подарки. Появился некто неравнодушный. Волокитство, не более того. — Безразлично сообщила Аделаида, неприметно подёргивая оборки.

Нет, всё же ей не понравилось, что меня лелеяли. В этом я её понимала. Ко мне было особое отношение, и я им безжалостно пользовалась. Как бы я сказала Александре Фёдоровне, что люблю её мужа? Страшно такое вообще вообразить! Но волокитством вряд ли мог заниматься человек достойный. Ухаживать без серьёзных намерений за незамужней женщиной, молодой, красивой, да при том камер-фрейлиной супруги императора — это нанесение личной обиды государыне. А этот Красовский всё-таки прославился за счёт своего ума и преданности Романовым. Что ж, ещё увидим…

— Несите непременно! Я хочу их увидеть. — Александра Фёдоровна радовалась больше меня.

Вернее сказать, я ничего не испытывала в этот момент. Перед глазами стояла высокая златовласая женщина, велевшая мне никому здесь не верить. Но разве мне нельзя побыть сейчас девочкой, которая так любит красивые вещи? Более того, я камер-фрейлина Ея Величества, мне следует принимать подарки, вести переписки и делать счастливой свою императрицу.

И пускай до коронации ещё следовало дожить (она, как известно, была назначена на июнь), я грешила тем, что уже рассчитывала приколоть к груди новый вензель. Следует сказать, что я того заслужила. Многие воспоминания были мною утеряны, но что-то поистине важное не выходило из головы — я не последнее лицо при дворе.

Аделаида велела служанкам войти. Суетясь, они втащили в покои увесистый сундук, вероятно, из красного дерева. Глаза Александры Фёдоровны вспыхнули от восторга. Она встала с кровати, заходила вокруг сундука, ожидая, что я разрешу ей заглянуть вовнутрь.

Несмотря на её социальное положение, которое во многом превосходило моё, у нас выстроились крайне доверительные отношения. Я улыбнулась и кивнула. Государыня не без помощи служанок откинула крышку и достала из сундука необыкновенной красоты платье: алое, расшитое дорогим ажурным кружевом винного оттенка, с атласными вставками. К платью прилагалась пышная юбка из кринолина, а также несколько шёлковых лент. Короткие рукава были украшены также кружевом, а верхняя часть платья образовывалась вырез-лодочку. C'est la dernière mode![1] До русского наряда Николаю Павловичу ещё многое следует обдумать, а пока я поношу то, что есть. Аделаида заметно поджала губы и отвернулась.

— Ваше Высокопревосходительство, Александр Петрович передал её некоторые украшения. И письмо… Оно у Аделаиды Владимировны… — Мягко протараторила служака в белом чепчике и накрахмаленном переднике.

— Письмо, Аделаида Владимировна, у Вас, я полагаю? — Александра Фёдоровна протянула руку к камер-фрейлине, негласно требуя отдать письмо. Та с презрением покосилась на меня, всё ещё сидевшую в постели. Который час? Я теряла время.

— Хотела передать его лично в руки Кристины Владиславовны, так хотела, так переживала, что забуду и, представьте себе, в самом деле про него забыла! — Аделаида пожала плечами, демонстрируя всю беспечность и беззаботность, несвойственную ей. — Я отлучусь на минутку, схожу в свою комнату за письмом…

— Будьте уж так любезны. — Александра Фёдоровна передала платье служанкам и поглядела на Аделаиду разочарованно. — Не стала бы делать замечание, однако Вы не в первый раз выказываете неуважение по отношению ко мне. После обеда мы уезжаем в Аничков дворец. Я хочу, чтобы Вы помогли уложить мои вещи.

Аделаида хотела было что-то сказать, но лишь махнула рукой в мою сторону и, поклонившись, вышла за дверь. Я не сводила глаз с платья. Кто же он такой, этот Александр Петрович? Откуда в нём столько щедрости? Пожалуй, мне следует угодить своему любопытству и устроить встречу. Но чего стоит ожидать в дальнейшем?

Я встала с постели, вздохнула, потопталась на месте, проверяя, как себя чувствуют ноги. Надобно проведать государя. Кажется, он без меня заскучал.

[1]Это последний писк моды! — перевод с французского

- XXIV -

Выйти из покоев у меня получилось только к обеду. Утро я потратила на разбор почты. Писем было так много, что я забывала, какое из них уже было мною прочитано. Часть из них была написана встревоженными барышнями, посетительницами моего литературно-музыкального салона. В связи с положением в столице, наши встречи откладывались на неопределённый срок. Мне было жаль милых дам, доверившихся мне и так часто посещавших мою квартиру. Возможно, мне следовало умерить пыл и повременить с открытием салона. Я и без того непозволительно пользовалась расположением Александры Фёдоровны. Она не видела ничего в том зазорного, однако я чувствовала стыд.

Покинув наконец фрейлинский коридор, я, затянув на платье крупный бант, с тяжестью выдохнула. Что случилось с Трубецким? Какую участь для него заготовила судьба? Вернее, не судьба, а Вержбицкий. То есть… Николай Павлович. Я стала всё чаще ошибаться, путаться в том, что говорю и что думаю. Может, на меня так влияют сны, во время которых я совсем не отдыхаю, а блуждаю и перемещаюсь из одной временной петли в другую. Или так на меня повлияло восстание… Пора было привыкнуть.

Прежде чем завернуть за угол, я замерла и прислушалась. Говорили двое, почти шёпотом, но, если постараться, можно было различить слова. Женский и мужской голоса. Они как будто ссорились, друг на друга шипели.

— И когда же он намеревается вернуться ко двору? Разве его не отправили в отставку за болезнями от всех дел? Я не предполагала, что ему будет выгодно являться так скоро, в курляндских имениях его душеньке должно было стать лучше. — Взволнованно говорила женщина, и я аккуратно выглянула из-за угла.

Аделаида стояла ко мне лицом, но меня не замечала. Она то и дело прикладывала к лицу края веера, прикрывалась им, как бы пряталась. Лицо её собеседника я, увы, разглядеть не могла. Он был немногим выше камер-фрейлины; на голове сияла лысина. Кто он такой?

— Гросс-Экау не отличается роскошью, которую так полюбил Пётр Алексеевич. Его здоровье и без того сейчас нас беспокоит пуще прежнего. Ежели бы Никита Петрович соизволил ответить на моё письмо, мы бы могли говорить о козыре в рукаве. Неужели в Дугине нет посыльных?! — Мужчина от неудовольствия рыкнул.

— А что же Жеребцова[1]? После зарубежных скандалов она отныне не покидает дом, стала более походить на монашку. — Аделаида брезгливо поджала губы. — А ведь это она прислала нам Ермолаева, поручилась за него. И что из этого последовало?

— Кто-то из бунтовщиков раскрыл план, и я догадываюсь кто. — Хрипло ответил собеседник. — Трубецкой — слабая фигура. Он эквивалент к цугцвангу. Я не рассчитывал, что он встанет на дыбы и решится вести за собой толпу. Это воздействие Соболевой, не иначе.

— Она слишком нам мешает. Рушит все планы! Императрица за неё лишит головы. Вот бы как-нибудь устранить её, отослать из дворца… — Аделаида задумчиво зациклилась на одной точке. Мне показалось, что она смотрит прямо на меня, и я поспешила спрятаться за стену.

Они явно замешаны в заговоре против Николая Павловича. Может, против всей монаршей семьи. Пётр Алексеевич, Курляндия, Гросс-Экау, болезнь. Меня прожгло. Они говорят о графе Палене! А Никита Иванович… Вероятно, это Панин, он был вице-канцлером при Павле Петровиче, затем стал одним из вдохновителей покушения на него. В прошлый раз всё было не так. Пален действовал в одиночку, подсылая то одного, то другого своего приспешника, чтобы навредить Николаю Павловичу и завладеть шкатулкой.

Прикрыв глаза, я стала медленно погружаться в воспоминания. Кто стоял за всем этим во вторую мою жизнь? Пален, его слуги. Где была шкатулка? Я нашла её в подвале Зимнего дворца, прямо в стене. Но такое уже было! Я вернулась в прошлое через подвал, в котором расположилась оранжерея Марии Фёдоровны. Стоит ли мне снова спуститься туда? Не может всё быть так очевидно. Если задача кажется лёгкой, значит, что ты её неправильно решаешь.

— Ежели постараться, то Соболеву следует выпороть. — Гнусавя, рассмеялся мужчина, и я распахнула глаза. Что-что? Меня? Выпороть? Я едва не выскочила из своего укрытия, но вовремя остановилась, снова выглянув из-за угла.

— Было бы это в нашей власти, Михаил Михайлович, но увы… Впрочем, это можно устроить иным образом. Александра Фёдоровна не терпит предательств. Ежели бы Кристина Владиславовна оказалась подле государя, стала бы, положим, его фавориткой, то сердце императрицы было бы разбито вдребезги. — Аделаида говорила тихо, но я всё ещё могла её слышать. От гнева и ярости я вскипала. Они желают опорочить меня!

— В Ваших силах тому поспособствовать, Аделаида Владимировна. И передайте Софье Петровне, что её брат уже здесь. — Названный Михаилом Михайловичем поцеловал Аделаиде руку, и я поморщилась. Да что я ей сделала? Откуда столько ненависти и желания меня уничтожить?

Задать ей этот вопрос возможности не представилось. Я, опомнившись, поспешила в обратную сторону. Когда я находилась в двадцать первом веке и грезила о жизни в девятнадцатом, то не учла, со сколькими неприятностями мне придётся столкнуться. Причём явно не в первый раз. Великое время предупреждало меня, а Авель настоятельно просил никому не доверять. Что ж, признаться честно, они оказались правы. Но не сказать, что с Аделаидой я рассчитывала сблизиться. После таких разговоров и её предложения обвинить меня в измене я не хотела её даже видеть! Меня мутило от подобного рода вольностей!

Я шла торопливо. И если бы не это платье, пышное и длинное, то смогла бы перейти на лёгкий бег. Минуя лестницу, я оказалась на третьем этаже Зимнего дворца. Под каким предлогом получится без лишних вопросов пройти мимо охраны? Каждый мой шаг отныне контролируется, всюду глаза и уши, а Аделаида так и норовит подловить меня на чём-нибудь неприличном. Как же хотелось её придушить!

Набрав воздух в лёгкие, я двинулась вперёд. Врать я почти не умела, по крайней мере, делала это очень плохо. Что могло случиться за это время, что я могу потребовать личной аудиенции? Я была больна, много времени провела в постели. А если сделать шаг конём и попросить у императора разрешения на встречу со своим спасителем? В обход Александры Фёдоровны… Она несколько обидится на меня, всё-таки я нахожусь именно под её блюстительством. Ну так… И ладно! Это я от большой любви поспешила, от всеобъемлющих чувств!

Сегодня 18 декабря 1825 года. Чем занимались во дворце в этот день? В городе стала утихать паника, допросы завершились. Что будет теперь с Рылеевым и как я посмотрю в глаза его жене? Наталья вовек не простит меня, и будет честно, если она станет меня презирать. Что-то закололо в груди, и снова захотелось плакать. Такой ужасной я себе никогда не казалась. Мне было мерзко от себя самой, и я ничего не могла с этим поделать.

— Государь принимает у себя графа Голенищева-Кутузова. Велено не входить. — Отрапортовал молоденький адъютант, встав у меня на пути.

Ах, значит, Голенищев-Кутузов. Помнилось мне, что 15 декабря Николай Павлович назначил его губернатором Санкт-Петербурга после смерти Милорадовича.

— И как давно длится их встреча? — Застенчиво улыбнулась я, и адъютант, сдержав ответную улыбку, лишь колыхнулся.

— Докладывать не велено.

Николай Павлович сменил всех стражей на несговорчивых и неподкупных. Молодец. А мне-то что теперь делать? Собственный Его Императорского Величества Конвой слишком уж строг по отношению к маленькой камер-фрейлине.

Двери кабинета распахнулись, и я увидела, как из него стал выходить высокий, статный мужчина лет тридцати. Тёмно-русый, зеленоглазый, с греческим профилем. Я обомлела, не скрывая своего удивления. Никогда прежде мы не встречались. Мужчина был выше меня, я довольствовалась тем, что без стыда разглядывала его мундир. Этот глубокий тёмный цвет словно окутывал фигуру аурой строгости и дисциплины, а стройные линии кителя подчеркивали аристократическую выправку и уверенность в себе. Красивых людей я безмерно люблю, скрывать это невозможно…

— Кристина Владиславовна? — Этот человек обратился ко мне, и я отчего-то вздрогнула. — Доброго дня Вам! Как Ваше самочувствие? Почему Вы здесь?

У меня подкосились ноги, отнялись руки. Я не могла увести взгляд, всё любовалась его идеальными чертами лица.

— А? — Проронила я беспечно и тотчас же взяла себя в руки. — О! То есть… Да, здравствуйте! Мне гораздо лучше, благодарю.

Кивая, я не осознавала, как странно выглядела в тот момент, как смущённо и глупо. Румянец жёг меня, и я не могла собраться с мыслями. Что это такое со мной творилось?

— Полагаю, Вы меня не знаете. Прошу прощения, Кристина Владиславовна, моя вина. — Он уводил меня всё дальше и дальше от кабинета императора, и я тому не сопротивлялась. Какое удивительное чувство. — Разрешите представиться, Александр Петрович Красовский, флигель-адъютант Его Величества.

Я едва не пошатнулась при нём. Так вот кто спас меня, кто увёз с Сенатской площади, не дав замёрзнуть насмерть. Вот кто прислал подарки и переживал за моё состояние. Кое-кому явно следовало у него поучиться.

— Ах! Александр Петрович, Вы так любезны, мне всё рассказали. Моей благодарности нет предела так же, как и нет всех слов, что способны выразить Вам всё моё признание. Вы спасли мне жизнь. Отныне я в долгу. — Это вырвалось из меня, как порыв ветра, резко и неожиданно. Я не ожидала, что смогу такое сказать, глядя загадочному флигель-адъютанту в глаза. Они завораживали.

Красовский ничуть не смутился, наоборот, это вызвало у него искреннюю улыбку.

— Кристина Владиславовна, пообещайте мне, что прежде не станете так пренебрегать собственной жизнью. Она у Вас слишком ценная. — Он усмехнулся, и я удержалась от того, чтобы не хмыкнуть кокетливо в ответ. — Я крайне рад, что Вам более ничто не угрожает. Надеюсь, смог поднять Вам настроение своими небольшими презентами. Но… Ежели Вам неприятно, то… Всё-таки своей напористостью я мог Вас обидеть…

— Ни в коем случае! Я бесконечно ценю Вашу заботу и внимание ко мне, это дорогого стоит. — Заверила его я и смутилась. Да что же это такое?

— Ежели бы Вы только знали, как греют мне душу Ваши добрые слова. — Александр Петрович был необычайно красив и галантен. Это настораживало. Аделаида могла оказаться права, когда нарекла его ухаживания волокитством. Но являлось ли это ухаживаниями? Если нет, тогда что это? Я явно не разбираюсь в мужчинах и в том, что у них на уме.

— Мне приятно было увидеть Вас. Всё, что Вы для меня сделали, заслуживает уважения и моего восхищения. Я искала Вас, всё расспрашивала Ея Величество о моём спасителе… И вот, сама судьба нас и свела. — Говорила я ласково, но весьма сдержанно, при том поглядывала в сторону императорского кабинета. Мне важно увидеться с Николаем Павловичем, и никакие красивые флигель-адъютанты не заморочат мне голову! Более того, многие пытались передо мной заискивать, надеясь на милость государыни. Мне нет дела до чужих низменностей. Но отчего же Красовский казался мне другим?..

— Будьте покойны, Кристина Владиславовна. Отныне Вы под моей защитой. — Александр Петрович держался уверенно, и это подкупало. Не было ни намёка на флирт или излишнее кокетство, он говорил со мной с уважением, с чувством достоинства, не пороча при этом моё. — Конечно, обо всём Вам намерен сообщить сам государь, однако позвольте мне поделиться новостью.

— Да, буду крайне Вам благодарна. Я столько пропустила за время моего дурного самочувствия. — Закивала я, и Красовский, попридержав интригу, всё же мне ответил.

— Его Величество приставил меня к Вам в качестве Вашего защитника. Я более не допущу, чтобы Вам грозила опасность. — Александр Петрович не сводил с меня глаз, внимательно изучая мою наружность.

Мне сделалось на мгновение нехорошо, в груди стало тяжело, я не могла вздохнуть без особого труда. Ух ты, теперь у меня есть свой телохранитель? Когда-то я с бабушкой смотрела фильм с Уитни Хьюстон и Кевином Костнером. Мы будем такими же? Так или иначе, их пути в конце разошлись. Так что пусть на большее и не рассчитывает.

— О, это честь. Как для Вас, Александр Петрович, так и для меня. — Я скромно улыбнулась и стала медленно двигаться обратно к кабинету. У меня совсем не оставалось времени, совсем скоро мы должны были уезжать в Аничков дворец. И более возможно поговорить с Николаем Павловичем у меня не будет…

— Я отбываю вместе с Вами и Ея Величеством. Не смею Вас более задерживать, с Вашего позволения… — Александр Петрович склонился ко мне, осторожно обхватил мою руку и коснулся губами кожи. Я испустила еле слышимый вздох. Он откланялся и ушёл, оставив меня в растерянном состоянии. Меня всю передёрнуло. Слишком много событий за такой короткий промежуток времени. Я заметила, что понемногу стала сходить с ума.

Ожидая, пока губернатор покинет кабинет, я расхаживала перед конвоем из стороны в сторону, сложив за спиной руки. Шкатулка. В ней запечатано будущее России, знания, открывшиеся Авелю, способные восстановить баланс. Сама шкатулка должна стать новым сосудом для Тьмы, что томилась во мне так долго. Как же сложно в это поверить. Во мне жил самый настоящий монстр, порождение хаоса, причина раскола Великого времени. Я жила и не подозревала, что моя душа моей вовсе не является, я делю её напополам с мёртвыми. От того ли моя страсть ко всему таинственному и запретному? К гаданиям и колдовству? К загробному миру?

Я вновь вернулась к тому, с чего начинала. Иногда и вправду стоит выстроить хронологическую цепочку, чтобы перестать путаться. Итак, Авель познакомился с Павлом Петровичем в 1796 году, уже после смерти Екатерины Алексеевны. Тогда монах был заключён в Шлиссельбургской крепости. Все предсказания он черпал из откровений Великого времени. Могу предположить, что они стали появляться, когда Тьма начала разрастаться. Как только Великое время дало трещину, оно открылось Авелю, показало всё, что может быть дальше и чему не бывать вообще. 12 марта 1800-го монаха отправили в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, и именно там он поведал обо всём Павлу Петровичу.

Но почему именно ему? Это не было принуждением, так просто должно было случиться. Пусть так. Записанное Павел Петрович запечатал в рубиновую шкатулку и повелел, чтобы его потомок открыл её ровно через триста лет. Что должно было произойти в тот день? Чем обязан Николай II своим участием в этой истории? Я нервничала, расчёсывая докрасна щёку. В дневниках последнего Романова не было ни слова о шкатулке, его супруга тоже ничего о ней не написала. Но где гарантии, что они её не открывали?

А если это сделали не они? Я остановилась, глядя в пол себе под ноги. Авель не первый раз путешествовал во времени, он знал многое, больше, чем все люди на этой планете. Спрятав шкатулку, он не отступился от неё, ведь его удел — хранить её тайну. Импульс пробежался по телу, и я сглотнула горькую слюну. Шкатулку забрал Григорий Распутин, единственный, кто вызывал у меня смешанные чувства. Именно этот человек был ближе всех к венценосному семейству. Значит ли это, что Авель и Распутин — это один и тот же человек? Их судьбы чрезвычайно похожи. Хорошо, положим, что так оно и есть.

В ночь убийства, шкатулки во дворце не оказалось. Кто-то унёс её и перепрятал, кто-то, кому доверял Павел Петрович. Массируя виски, я продолжала проводить мозговой штурм. Всё, что я когда-то читала, начало всплывать памяти, оставалось распределить по местам и не запутаться в рассуждениях. У Павла Петровича было не так много друзей. Мария Фёдоровна владела ключом к шкатулке, это объясняло, как он попал в руки потомкам графа Румянцева. Он и был её близким человеком. А что касалось её супруга… Пален и Панин не входили в число тех, кому бы Павел Петрович рассказал о шкатулке и её содержимом. Это логично, но так почему они пытались её найти?

Что-то тут не так. Они могли слышать, о чём Павел Петрович говорил с монахом, это могло просочиться и размножиться в виде слухов и домыслов среди слуг и прочих придворных лиц. А что же с фаворитками покойного императора? Анна Лопухина вполне могла разговорить очарованного ею Павла Петровича, и тот мог не нарочно похвастаться перед ней тем, что знает будущее. Сомнения меня не оставляли. Нет, он был слишком недоверчив по отношению к своему окружению, удивительно, как Мария Фёдоровна заполучила ключ. Как бы мне хотелось с ней пообщаться!

Кутайсов! Любимец императора мог бы быть в курсе всех его дел. У меня нет подтверждений, только догадки. И мне следовало бы их проверить. В ту ночь Иван Павлович бежал из Михайловского замка в дом Степана Сергеевича Ланского, гофмаршала. Он скрыл его от всей сумятицы, вызванной убийством государя. Тогда вопрос следующий: почему Кутайсов отправился вместе со шкатулкой именно к Ланскому? История умалчивала. Я не находила в своей голове фактов, подтверждающих их дружбу или сотрудничество. Это случайность? О, увольте. Вряд ли Кутайсов стал бы доверять кому попало сведения о шкатулке, особенно когда её ищут.

Жуя внутреннюю сторону щеки, я не переставала размышлять и выстраивать цепочки. С ключом было всё ясно — перед смертью Мария Фёдоровна передала его графу Румянцеву, чтобы уже его род смог сохранить ключ для меня. Со шкатулкой как всегда были беды.

— Кристина Владиславовна, рад Вас приветствовать. — Из потока мыслей меня вырвал темноволосый грузный мужчина со строгим взглядом чёрных глаз. Его густые брови сошлись к переносице. Мне показалось, новый столичный губернатор на самом деле не очень-то уж был рад меня видеть. Он поклонился мне, и я произвела некое подобие книксена.

— Взаимно, Павел Васильевич. — Я была зла, но старалась это скрыть. Но моё негодование никак не было связано с Голенищевым-Кутузовым, пусть он меня и отвлёк. Я сокрушалась от того, что загадка мною так и не была разгадана.

— Его Императорское Величество Вас ожидает. Как раз было велено Вам передать. — Он обошёл меня стороной, словно я его тревожила или пугала. Я вроде не призрак. Отчего тогда он так повёл себя? — Слава Богу, Вы живы. Среди бунтовщиков стало распространяться мнение, что Трубецкой… Во всяком случае, не стану Вас тревожить. Всего Вам доброго.

Когда Павел Васильевич оставил меня, мне стало не по себе. Он решил, что Трубецкой убил меня? Или что я одна из заговорщиков? Та, что присягнула Северному обществу и дала слово, что застрелю императора? О, это в прошлом.

Набравшись смелости, я отправилась к кабинету. В этот раз никто не преграждал мне путь, и я спокойно вошла. Двери за мной тихо закрылись. Здесь было четыре окна: два с видом на площадь, два — во двор. Кабинет за счёт этого был светлым. Вокруг стояли полушкафы, полнившиеся книгами. Они, наверное, принадлежали почившему Александру Павловичу… Вряд ли Николай Павлович успел перевезти сюда свои вещь столь быстро. Поперёк расположился письменный стол с пюпитром, на нём было разложено стопками множество бумаг. Во главе восседал мой император.

При виде Николая Павловича, погружённого в чтение документов, сердце забилось быстрее, словно это птица ударялась о клетку. Я нерешительно ступила далее, семеня ножками, и остановилась у конца стола. Государь был сосредоточен. Он не отвлекался, продолжал изучать бумагу, что-то выписывал в журнал. Через несколько секунд он поднял на меня глаза и поспешил встать.

— Кристина… — Нежно произнёс Николай Павлович, и я растерянно стала метаться, не зная, можно ли смотреть прямо или следует отвести взгляд в сторону. — Как Вы?

— Мы — отлично. — Подтрунила его я. Как же мне не нравилось это обращение на «Вы». Оно выстраивало преграду, целую баррикаду между нами. Мы будто оказались по разные стороны разводных мостов. Не успели преодолеть дистанцию. И просто смотрели друг на друга. Я ещё ждала утра, момента, когда смогу к нему проехать. Он... Будем надеяться, что искал обходной путь. Хотя он стоял. И смотрел. Ожидал, что я выдам далее.

— Что ж, покуда Вы беззаботно нежились в постели, я отправил бунтовщиков на каторгу. Думаю, называть имён всех, кого собираюсь повесить, не нужно. — Николай Павлович изъяснялся так, как будто не вершил чужие судьбы, а всего лишь выполнял свою работу. В каком-то смысле так оно и было. — Трубецкой жив, не переживайте. Вы же об этом хотели меня спросить?

Ничего себе. Выстрелил и промазал.

— Вообще-то нет. — Я подошла без разрешения ближе. — За Трубецкого, безусловно, отдельно спасибо. Но… Я встречалась с Великим временем. И мы… Мы мило пообщались. Конечно, всего сейчас не передать… Но, как бы объяснить попроще, во мне, как оказалось, сидит Тьма, и её надобно вытащить. Для этого очень-очень необходима шкатулочка, которая её и заберёт.

Государь вскинул бровями, осмысливая, что я только что сказала. Но меня уже было невозможно остановить. Я рассказала ему и о карте мира, и о планетах, и о моём рождении. Не забыла упомянуть и слова Великого времени про серп, кровавую луну и агнца.

— Я хочу назад, Кристина. В век, когда нужно было ехать к восьми на пары, мучить бедных студентов и ставить им незачёты. — Резюмировал он и горько усмехнулся. — И что же, Великое время подсказало, где искать шкатулку?

— Не-ет… — Протянула я озадаченно. — Пока Вы тут с Павлом Васильевичем миловались, я пыталась всё продумать и дошла до момента с побегом Кутайсова из Михайловского замка в ночь убийства Вашего батюшки. Вы что-то помните из всего того? Хотя… Вам было всего пять.

Мне не стоило у него про это спрашивать. Но другого выбора у меня не было. Николай Павлович сохранял привычную холодность.

— Я ночевал в комнате сестёр, и меня нарядили в женское платье, чтобы спрятать от заговорщиков. Не могу знать, какую ценность я представлял для них. Шарлотта Карловна велела мне слушаться, и я слушался. — Государь погружался в болезненные воспоминания, и я не могла никак его остановить. Нужно было хоть как-то разрядить обстановку. Или усугубить всё разом.

— У меня есть ещё новости. — Он посмотрел на меня без всякого энтузиазма, и я продолжила. — Аделаида, вторая камер-фрейлина Вашей супруги, замышляет сговор против меня. Я нечаянно подслушала… Она и некий Михаил Михайлович желают выставить меня в дурном свете, назвать Вашей любовницей. Так они подорвут доверие Александры Фёдоровны, и я лишусь её расположения. Это не всё! Они говорили про Палена. Про Панина и Жеребцову. Про убийство Павла Петровича.

Повисло молчание. Николай Павлович обдумывал сказанное. Вряд ли он посчитал, что я это выдумала. Мы оба замешаны в крайне печальной истории.

— Александра Фёдоровна изъявила желание отправиться в Аничков дворец, но я велел устроить для неё покои в Павловске. Поезжайте туда. Мой отец доверил мне одну тайну, полагаясь на то, что я ребёнок и ничего не запомню. Где-то там, в Павловском дворце, спрятан его личный дневник. Мы с Михаилом нашли его случайно, когда катались на подушках по накрахмаленному залу. Михаил врезался головой в печь, и створка на ней отворилась… — Желваки на красивом мужском лице задвигались. Моему императору было больно вспоминать о детстве. — Отец явился на грохот. Широкими шагами добрался до нас, когда мы уже заглядывали вовнутрь. Там лежала книжечка в кожаном переплёте. Отец выхватил её и взял с нас слово, что мы никому об этом не скажем. Не могу сказать наверняка, был ли это всё-таки его личный дневник… Может, он вообще не сохранился.

— Вы поедете с нами? — С надеждой спросила я. Моя рука потянулась к его, указательный палец проскользил по грубой коже. Он одёрнул руку.

— Нет. Много дел в столице. И… Будем держать дистанцию, как и прежде. Александре Фёдоровне нельзя волноваться. Она и без того стерпела многое. — Николай Павлович говорил со мной, как с маленькой, и я чувствовала, как сгораю от любви к нему. Он топтал её, разбивал на осколки, а я не переставала его лелеять и холить. Заботился ли он об Александре Фёдоровне, потому что любил её как муж? Мне было не дано знать. Но я была готова ко всему, потому что по-другому поступить никак не могла.

— А Красовский… Он что, теперь мой телохранитель? — Я попробовала переменить тему разговора и заулыбалась. Николай Павлович моего задора не оценил, только кивнул.

— Не помню его, ни разу его не встречал до этого. Но что-то мне подсказывает, что ему можно доверять, этакий подарок от Великого времени. Он не был замешан в сговоре с декабристами, не имеет связи с Паленом, ну, кроме отчества, очевидно. Однако это не повод его страшиться. Красовский поедет с вами в Павловск и обеспечит защиту. И… Обрати на него внимание, своё женское внимание.

Я не поверила в то, что он в самом деле так сказал. Будучи Вержбицким, Николай Павлович не давал мне спокойно жить, докучая расспросами об Игоре и Максиме. А что теперь? Конечно! Бери в оборот Красовского! И что, что я понятия не имею, кто он такой? Я не хотела устраивать сцену, но рука как-то сама смахнула со стола стопку бумаг. Они разлетелись по полу. Николай Павлович только на мгновение прикрыл глаза, будто сейчас я швырнула бы что-нибудь ещё.

— Так вот откуда пошли эти слухи о том, что Николай Павлович пристраивал всех своих любовниц... — Пробубнила я и уже собралась уходить.

— Ну, извините, надо же что-то делать с Вашей репутацией. Меньше нужно было возиться с Трубецким. На меня и так смотрят с подозрением. Как я мог его не арестовать? Не отправить на каторгу? — Что это делалось с моим императором? Он вдруг стал злиться, во всю показывать свой снобистский характер. Я опешила, попятилась.

— Слушайте, что Вы ко мне пристали? Возьмите и посадите его, надоели уже мне, постоянно мне про Трубецкого напоминаете. Или Вам обидно, что когда-то я предпочла Вам его?

— А он что, всё ещё Вам нравится? А ничего, что он женат? — Николай Павлович словно только что бросил мне перчатку и пригласил на дуэль.

— А ничего, что Вы тоже? — Я была вправе потребовать сатисфакцию.

Государь умолк. Я нисколько не жалела о сказанном.

— Раз так, то и Вас замуж выдадим. Как и договаривались. У меня тут есть список претендентов, Александра Фёдоровна помогла составить. — На выдохе произнёс он, и это так меня взъерепенило!

— Александра Фёдоровна? Вот предательница! Её не волнует, что я другого люблю. — Фыркнула я, сложив руки на груди.

— Красовского? Ах, ну да! Как я мог про него забыть?

— Вовсе нет!

— А кого?

— Какая разница? Это тебя не касается! — Вырвалось у меня обращение на «ты». И я прикусила язык.

— Касается! — Парировал Николай Павлович смело.

— Не касается. — Я отвернулась. — И вообще, занимайся своей Александрой, а ко мне не лезь.

— Не ревнуй.

— А я не ревную! Я ищу шкатулку, это всё, что меня волнует! Ясно? — Я глянула на мужчину с вызовом.

— Предельно. — Процедил он сквозь зубы. — И с Голенищевым я не миловался. Мы обсуждали новогодние празднества. И ёлку.

Я обернулась к нему и, не сдержавшись, прыснула смехом.

— Знаешь, ты такой ребёнок. То есть Вы. В общем, всего Вам всякого. Мне пора ехать. — Борясь с самой собой, я сделала пару шагов к государю, встала на носочки и оставила на его щеке поцелуй. Мне показалось, этот момент длился вечность. Мои губы коснулись его гладковыбритой кожи, я почувствовала терпкий аромат. И всё оборвалось. Я отскочила, чтобы не оказаться пойманной, и выбежала из кабинета.

Какая я своевольная барышня! Но такая счастливая, Господи.

[1]Ольга Александровна Жеребцова (урождённая Зубова) — российская аристократка, авантюристка эпохи Екатерины II и Павла I (в России), Георга III (в Великобритании), участница заговора против Павла I.

- XXV -

Погода была страшно опасной. Снега не было, местами лежал голый песок. Совсем не походило на разгар декабря. Пушкин ещё напишет про это в пятой главе «Евгения Онегина»:

«В тот год осенняя погода

Стояла долго на дворе,

Зимы ждала, ждала природа.

Снег выпал только в январе…»

И если для меня когда-то эти строки были простым отрывком из поэмы, то теперь я явственно ощущала осень в воздухе. Несколькими днями ранее было морозно, порхали снежинки. Ныне ничего из того не было — снега было до того мало, что по предварительным подсчётам ехать нам оставалось около двух часов в спокойном темпе.

Свернувшись в углу, Александр Николаевич дремал. Мальчик уложил голову на материнское плечо. Мне было поручено укачивать малютку Александру Николаевну. Ей совсем недавно исполнилось полгода. Она изредка издавала стоны, ворочалась и кряхтела, впрочем, как и все дети. На руках у Александры Фёдоровны сидела Оленька и крутила головой по сторонам. Иногда она трогала брата за плечо, пыталась разбудить. Тот отвечал ей слабой улыбкой и проваливался в сон. Мария сидела рядом со мной и читала, пусть чтение в дороге было под запретом. Какая невероятно красивая девочка! Она была так похожа на отца, особенно в профиль. Белокурая, со светлыми глазами, полными серьёзности и вдумчивости.

Мария Фёдоровна покинула Зимний дворец раньше нас. Павловск был её панацеей, лекарством от всех болезней. Она дала слово, что останется там до конца зимы. Но мы понимали без всяких объяснений, что она оттуда возвращаться не планировала. Спустя столько лет вдовствовавшая императрица продолжала тосковать по супругу. У меня не было идей, как бы заполучить её расположение. В память о Павле Петровиче она отказывалась от всех празднеств, а после восстания на Сенатской её обуял такой ужас, что она долго не могла прийти в себя. Пока мы собирали необходимые вещи, Анастасия шепнула мне, что Мария Фёдоровна ни разу не сомкнула с ночи 14 декабря глаз. Ей снился супруг.

Это событие повлияло на всех. У Александры Фёдоровны начался нервный тик, который она пыталась скрыть всё утро. Дети беспокойно звали её, просили посидеть с ними и запереть дверь. И как бы их мать ни старалась оставаться бодрой и весёлой, время от времени она утирала слёзы кружевной салфеткой. Меня она тоже в каком-то смысле считала своим ребёнком. И я всё больше задумывалась о том, чтобы порвать все связи с Николаем Павловичем. Я не имела права увлекаться им. Да что уж там! Я не имела права его любить!

Нам было тесно, однако Ея Величество рассудила так: особенно драгоценные ей люди обязаны были ехать с ней, остальные же могли занять все прочие экипажи. Аделаида Владимировна, затаив обиду, ехала в другой карете, следовавшей за нами. Красовский за неимением иного места составил ей компанию, чему камер-фрейлина была крайне рада. Её веселило то, что мой ухажёр сопровождал именно её, и она пользовалась этой возможностью, строя глазки. Я о том не думала. В голове роилось столько мыслей, что, ловя одну, я тотчас же упускала из виду другую, и она смешивалась с третьей. Мне было жаль Наталью Рылееву. Она доверилась, увидела во мне спасительницу, а я подвела её. Николай Павлович ценил справедливость и понимал, что трусость ему никто не простит. Поэтому упрашивать его о помиловании Кондратия Фёдоровича не имело смысла. Это меня и удручало. Качая Александру Николаевну, я старалась сосредоточиться на чём-нибудь другом. Например, о шкатулке.

Но чем больше я о ней думала, тем хуже мне становилось. Тьма. Что она представляет из себя? Почему я не ощущала её столько времени? И по какой причине я не узнала о ней ничего в прошлые жизни? Может, в этой я была достаточно готова… Сомнений становилось больше. А если я просто не доживала до момента её проявления во мне? Колёса наехали на кочку, мы подпрыгнули. Наследник престола встрепенулся, готовый защищать мать и сестёр.

— Спи, милый, ещё долго ехать. — Мягко поглаживая его щеку, Александра Фёдоровна выглядела поникшей. — Что нам делать в Павловском дворце? Николя так жестоко поступил, воспротивившись моему желанию отправиться в Аничков дворец. Нам было бы там славно…

— Павловск пустует без своей хозяйки. — Тихо ответила я, чтобы не разбудить крошку у меня на руках. — Давайте думать о том, что сопровождаем Марию Фёдоровну. Она это ценит, я полагаю.

— Бедная, бедная Мария Фёдоровна… Ея Императорское Величество вчера мне призналась, что ей снился… Снился… — Александра Фёдоровна начинала заикаться, и я лишь кивнула в знак того, что всё и так поняла. — Как мне не страшиться этого дворца, Кристина Владиславовна? Его коридоров, залов, изваяний и окон. Мне во всё ныне видится угроза. А мои дети? Что испытали они в ту ужасную ночь? Прости, Господи, всех виновных, отпусти им их грехи…

Мы обе перекрестились. Простит ли меня Господь, если я так же виновна в случившемся? Это я повлияла на Трубецкого, и тот вышел на площадь. Это я пообещала Наталье, что выручу её из беды, что обязательно что-нибудь придумаю и помогу её мужу. Так кто я после этого? Мне сделалось нехорошо. Воздуха перестало хватать. Меня охватывала паника. Руки онемели, но я продолжала ими удерживать Александру Николаевну.

Вспомнилась пара по психологии на первом курсе. Наша молодая преподавательница расхаживала по кабинету, объясняя, что делать при панической атаке. Я глубоко вздохнула, набрав в лёгкие воздух. Сосредоточиться не получалось. Только пульс где-то в голове метрономом отбивал секунды до обморока. Главное — не напугать Александру Фёдоровну, но что я могла поделать, если тело не слушалось и само валилось вперёд?

Я отдала Александру Николаевну её старшей сестре. Мария сразу распознала, что со мной что-то не так.

— Ея Высокопревосходительству дурно. — Прижимая к себе сестру, она обратилась к матери. — Нам нужно сделать остановку!

Стоит сказать, что для своего столь юного возраста (а Марии было всего шесть лет) она была невообразимо сообразительной. По приказу её матери вереница экипажей была остановлена. Мне совсем не хотелось привлекать внимания к своей персоне, я причиняла столько неудобств!

— Что случилось? — Первым на улицу выскочил Александр Петрович. — Ваше Высокопревосходительство, как Вы?

Пытаясь удержаться на ногах, я тяжело дышала, раскрывая рот, как рыба, выброшенная на берег. В ушах стоял шум. Я плохо слышала, что говорила императрица, как звали лекаря. Аделаида любезно предложила свою нюхательную соль, я водила носом. Она могла меня отравить. Фрейлины, находившиеся в подчинении у Аделаиды, лишь высунули головы из окошек. Те, что обязывались помогать мне, вместе со слугами отправились сразу же за Марией Фёдоровной. К нашему приезду уже должно было быть всё готово.

— Со мной всё… — Слово «хорошо» так и повисло в пространстве. Остановив Красовского протянутой рукой, я окончательно выдохлась. Пальцы нащупали сильное плечо и сжали его, надеясь схватиться и выбраться из этого состояния.

Чьи-то холодные руки огладили моё лицо, такое горячее. Александр Петрович вглядывался в мои глаза, давая мне ориентир.

— Глубокий вдох, Кристина Владиславовна. — Он не велел, только просил. Я вздохнула, задержала дыхание. — Вы с нами, Вам ничто не угрожает.

Двигая моими руками, флигель-адъютант позволял трогать пушистый мех на его шинели, ледяные металлические пуговицы на них.

— Посчитайте их все. Вы сможете. — Александр Петрович стоял слишком близко, чтобы я могла на него опираться. Его шёпот щекотал моё ухо, и я растворялась в каждом звуке. Необычайно магическое действо.

У меня не было иного выбора. Мой разум прислушался, и я начала вслух считать пуговицы на шинели Красовского. Одна, две, три… Каждый раз он помогал вздохнуть, и я продолжала ощупывать рельефные шляпки. Четыре, пять шесть. Вздох. Понемногу под ногами вырастала земля. Выдох. Когда моя ладонь оказалась на мужской щеке, а большой палец возлёг на его сухие губы, меня отпустило. Я пошатнулась, но упасть мне не дали. Постепенно ощущение реальности вернулось ко мне. Страх сошёл на нет. Сердце перестало барахтаться, стало успокаиваться.

— Благодарю Вас. — Только и смогла вымолвить я, отпуская руку мужчины. Тот окинул меня обеспокоенным взглядом и помог медленно дойти до кареты. Александра Фёдоровна, достаточно встревоженная за последние дни, ничего мне не сказала. У неё просто не было на то сил.

Оставшееся время мы провели в полном молчании, прислушиваясь к сопению Александры Николаевны. Как бы я хотела ни омрачать свой разум, но у меня не выходило. Даже после случившегося меня не оставляла печаль и скорбь. Какая хрупкая человеческая жизнь! Я умирала дважды, рождалась ещё больше, и никто на свете не мог мне помочь вырваться из замкнутого круга, кроме меня самой.

Александра Николаевна распахнула кукольные глазки, раскрыла розовый рот и издала протяжный возглас. Дитя надобно было кормить. Я жалела, что знала историю в совершенстве. Ибо моё сердце обливалось кровью при виде этого ребёнка. Никто из присутствовавших не мог себе представить, какая судьба уготована этой девочке. Никто не мог подумать, что через девятнадцать лет Александра Николаевна покинет этот мир из-за туберкулёза. Потом в Петергофском Нижнем парке появится скамья в память о ней, в честь неё откроют детский приют в Петербурге. Но сейчас Великая княжна двигала ручками и ножками, требуя ужина. Как же мне было больно от этого.

В Павловск мы приехали, когда стало темнеть. Загородная резиденция покойного Павла Петровича в любое время года выглядела сказочно. Екатерина Алексеевна даровала эти угодья сыну в честь рождения Александра I. И как грустно говорить обо всех этих людях как о покойниках. Холодок прошёлся вдоль позвоночника.

Впрочем, я продолжала любоваться здешними красотами. Нет, наверное, ни одного места в мире, где бы я чувствовала себя так хорошо и свободно. Благоустройство Павловского дворца и прилегавшей к нему территории продолжалось с большим размахом за счёт средств сыновей вдовствовавшей императрицы. Мы вышли на улицу, и я втянула носом аромат морозной свежести. Широкий плац, в центре которого в 1872 году будет возвышаться памятник хозяину этих мест, простирался позади меня. Горели всюду огни, освещая нам путь. Слуги тащили тяжёлые сундуки с одеждой и питанием. Личный медик Александры Фёдоровны распоряжался подручными, веля нести его вещи как можно скорее. Все порядком устали от долгой дороги.

Дворец развернулся полукругом, выступая для нас щитом от всех внешних беспокойств. Обняв себя за плечи, я стояла ещё несколько минут на пороге. Хотелось есть, пить и спать. Но вряд ли я бы смогла добраться до постели так скоро, впереди ещё столько нерешённых дел. Александра Фёдоровна с детьми уже торопливо направлялась в сторону своих покоев. Между тем она желала навестить свекровь, и я должна была всюду следовать за ней.

— Все мы знаем, что Вы обожаете театр. — Аделаида поравнялась со мной и надменно усмехнулась. — Александру Петровичу доподлинно это ещё неизвестно, но я утолю его жажду новых знаний. Сей выпад Вам дорого обойдётся.

— Ступайте, Аделаида Владимировна, на улице холодно. — Выдавила из себя я. У меня не было настроения с ней ссориться. И она, фыркнув, скрылась за входными дверями.

Почему Николай Павлович был столь уверен в том, что найти дневник его отца так просто? Павел Петрович и без того пытался его уничтожить, забросив книгу в печь. Разве спустя столько лет она не превратилась в пыль? Пожав плечами в ответ на собственные размышления, я тоже отворила двери и вошла. Меня встретил Египетский вестибюль. Внутри похолодело. Двенадцать скульптур фараонов-аллегорий месяцев охраняли выполненные из гипса медальоны знаков зодиака. Нервно сглотнув и поборов неприятное ощущение, вызванное их безжизненными взглядами, я, поднимая полы дорожного платья, отправилась наверх по парадной лестнице во Фрейлинскую.

Александра Фёдоровна осталась на первом этаже, так как личные покои Марии Фёдоровны располагались именно там вместе с семью комнатами. Где в этот раз станем почивать мы — пока было непонятно. Все суетились, носили стулья, переставляли шкафы с места на место. Фрейлины, порученные мне, не давали мне прохода. Они задавали так много вопросов, что я не успевала на них отвечать. Я распоряжалась чётко, лишь бы возмущённых возгласов стало меньше. Кто-то переживал, что в этом месте будет слишком тесно. Кто-то жаловался на то, что до сих пор не готов ужин. Кормилицы маленьких княжон окружили меня, требуя, чтобы я скорее отыскала императрицу и самих детей. И постоянные расспросы: «А когда будет велено нести чаю?», «Не желает ли Ея Императорское Величество тёплого молока?», «Готовить ли к завтрашнему полудню экипаж?». Словно всё не было решено заранее, ещё до нашего приезда!

Как в таком калейдоскопе событий не лишиться рассудка? Мне нужно было всё обдумать, взять лист бумаги и нарисовать схему. Я должна была выяснить, в чьих руках могла сейчас находиться шкатулка. Мне казалось, что я упускаю очевидное. Например, для чего же всё-таки вернулся в Россию Христофор Андреевич фон Ливен? Отчего тот не остался в Англии, как то и было положено?.. Но пока во дворце было шумно и никто не спал, я была не вправе позволить такую роскошь в виде рефлексии.

— Вы тут! Как я рада! — Анастасия бежала ко мне через весь второй этаж, неся в руках золочёный поднос с расписным сервизом. — Без Вас здесь творилось невообразимое. Ея Императорское Величество, Мария Фёдоровна, всю дорогу вспоминала Александра Павловича, упокой, Господи его душу… Все эти часы у неё тряслись руки, и она не выходила из кабинета Павла Петровича, плакала.

— Настя! — Может быть, я не могла так её называть, но мне того хотелось больше всякого. На лице заиграла улыбка. — Увидела Вас, и сразу стало благостно. Не смею жаловаться, однако я полагала, что всё к нашему приезду будет готово… Я не учла самочувствие Марии Фёдоровны. Будем молиться за её здоровье.

— Это длится долгие, долгие годы. Ей не станет лучше, так заведено у тех, кто очень сильно и преданно любит. — Анастасия грустно поджала губы. — Комнаты Александры Фёдоровны подготовлены. Всё устроили так, чтобы они были близко к анфиладам Марии Фёдоровны. Их Величества ввиду всех событий не желают разлучаться.

— А где же станет почивать флигель-адъютант Его Величества? — Вырвалось у меня взволнованно. Анастасия покосилась на меня удивлённо.

— Ах, Ваш кавалер. — Фрейлина улыбнулась, и острый клычок кокетливо выглянул из-под верхней губы. — Его комната в противоположном крыле дворца, в половине Павла Петровича. До того, как мы выбрались в столицу, здесь работал Карл Иванович Росси[1]. Он сейчас занят созданием Библиотеки. Через несколько дней он вернётся. Но до сего момента Карл Иванович вёл восстановительные работы в некоторых интерьерах первого этажа. Здесь случился пожар в 1803, и до сих пор не всё успели отреставрировать.

Точно! Пожар. Неисправность дымоходов, которая привела к возгоранию перекрытия между первым и вторым этажом. В результате пожара были уничтожены интерьеры дворца, созданные архитекторами Винченцо Бренной и Джакомо Кваренги. Почти всё имущество удалось спасти, но большую часть дворца пришлось перестроить. Это дела давно минувших дней, до 1805 восстановлением занимался Андрей Никифорович Воронихин, архитектор Казанского собора. Почему работы продолжились? По какой причине?

— Разве всё не успели восстановить в 1805 году? Почему спустя двадцать лет снова решили заняться этими интерьерами? — Поинтересовалась я как бы невзначай. Анастасия только развела руками.

— Марию Фёдоровну убедили в том, что так будет лучше.

— Кто? — Выпалила я, хватаясь за хвост ускользавшей от меня возможности разгадать загадку.

— Сам Росси. Он намедни явился к Ея Величеству с планом новодела. И Мария Фёдоровна ввиду её ласкового сердца не сумела ему отказать.

— Какие же залы решили перестроить? Все те, над которыми трудился Воронихин? — На мои слова фрейлина кивнула.

— Итальянский, Греческий, Залы Войны и Мира, Египетский вестибюль… Последний уже готов, и теперь Карл Иванович сосредоточен на Библиотеке. Он говорит, что будет ею занят до того, покуда Мария Фёдоровна не отправится в Гатчину. Однако, смею предположить, это случится нескоро. — Брови сошлись к переносице. Отчего Росси не желал работать в присутствии императрицы?

Но о том спросить я уже не могла. Через множество залов и коридоров я услышала еле уловимый протяжный звук. Звонкий перелив маленького колокольчика донёсся до меня. Обусловившись, что встретимся утром, мы с Анастасии распрощались, и я поспешила обратно, на первый этаж.

Миновав Переднюю, Камердинерскую комнаты и пробежав через пилястровый кабинет, на удивление пустовавший, я свернула и оказалась в кабинете «Фонарик». Часть меня ликовала — когда-то я смотрела на эти комнаты как обыкновенный посетитель музейного комплекса. Но теперь... Я его часть. Я не достававший кусочек мозаики, паззл, благодаря которому картина становилась цельной.

У застеклённого эркера, сложив позади руки, стояла Мария Фёдоровна. Поседевшая, осунувшаяся, долгие годы носившая траурный наряд, она выглядела в то мгновение особенно печальной. Подле неё, уже не пытаясь скрыть нервного тика, вырвавшегося в подёргиваниях левого глаза, находилась Александра Фёдоровна. Детей с ними не было. Вероятно, Аделаиде поручили их сопроводить и устроить в новых покоях. За императрицами простирался ночной сад, голый и пустой. Лепные кариатиды нависали, утяжеляя атмосферу. О чём вёлся разговор до того, как я вошла?

Поклонившись обеим, я с вопросом поглядела на Александру Фёдоровну. Та слабо улыбнулась.

— Слава Богу, этот кошмар кончился. — Подвела итог Мария Фёдоровна и поприветствовала меня. И в этот момент я поняла, что добра мне ждать не стоит. — Кристина Владиславовна, в этом дворце никто не потерпит Ваших дерзких вылазок из окна. Выражаю надежду, что более столь вопиющего поведения у Вас наблюдаться не будет. Ея Императорское Величество возлагает на Вас такие надежды, а Вы? Как я могу Вас пристыдить, Ваше Высокопревосходительство? Какое слово подобрать, чтобы не нанести Вам обиду?

Я сохраняла молчание, не смея препираться или спорить. Мария Фёдоровна была права во всём, и каждая произнесённая ею фраза, как хлыст, ударяла по мне. Я не могла поступить иначе во всех тех ситуациях, когда подрывала доверие Александры Фёдоровны. Я изначально вела двойную игру, когда добивалась расположения декабристов.

Но ведь Николай Павлович был в курсе, он и сам оказывал поддержку, когда я в ней нуждалась. Он же и послал за мной Анастасию и барона фон Ливен, когда Трубецкой оставил меня одну в тёмном переулке. Но обо всём этом я не могла рассказывать. Это было нашей тайной, интимным секретом, который не оставлял нас в покое. Мы были связаны с государем больше, чем кто-либо. Мы рождались, умирали и появлялись на свет вновь и вновь. Мы искали друг друга в каждой из жизней. Разве об этом мне следовало поведать его супруге и матери в своё оправдание?

— Кристина Владиславовна, Вы превратились в невероятно взбалмошную девицу. — Голос Марии Фёдоровны прозвучал ниже обычного. — Мы Вас считаем исключительной и, безусловно, помним о всех Ваших добрых делах. Поэтому, ежели не желаете огорчать нас, будьте так любезны, оставьте без внимания различные вольности. В трудное для страны время нам следует воздержаться от посещения салонов и организации праздных вечеров.

Я и так разослала письма всем посетительницам своего салона. У меня не было желания парировать императрице, я не могла показывать характер. Не с этой женщиной. Но злость и обида брали своё. Я отдавала всю себя служению императорской фамилии, и, конечно, Александра Фёдоровна была мне благодарна. За последнее время случилось многое, и я вела себя в согласии с тем, как того требовали обстоятельства.

— Что я ещё могу сделать для Вас? — Спросила я беспристрастно. И благо, Мария Фёдоровна не расценила это как сарказм. Хотя толика его всё-таки в этом присутствовала.

— Сопроводите свою императрицу до покоев и позаботьтесь о том, чтобы мои внуки ни в чём не нуждались. Ужин пусть подадут каждому лично. Сегодня не будет совместной трапезы. Но завтрак мы проведём вместе. — Мария Фёдоровна повернулась ко мне спиной, и я передразнила её. Александра Фёдоровна, заметив мои гримасы, подавила смешок, прикрыв рот рукой.

Когда мы шли вместе, я оставалась позади. Мне не хотелось, чтобы Александра Фёдоровна поняла, что что-то со мной не так. Во мне бушевала ярость. Такая неприятная, заносчивая, словно ещё чуть-чуть, и я кого-нибудь ударю.

Мы не спешили, скорее, прогуливались от одной анфилады до следующей. Ничего не говоря друг другу, мы остановились и одновременно вздохнули.

— Хочу, чтобы Вы знали: Ея Величество первой начала разговор о Вас. — Виновато произнесла Александра Фёдоровна.

— Что Вы, Ваше Величество? Вам ли оправдываться передо мной? — Изумилась неподдельно я. — Мария Фёдоровна права. В последнее время я действительно была далека от эталонного поведения. Благодарю Вас за то, что выходили меня. И спасибо Александру Петровичу, что не оставил меня на площади... Но ведь я сама туда вышла, испугалась, что с Его Величеством что-то случится.

— Это храбрый поступок, Кристина Владиславовна. Кому как не мне знать о Вашей преданности и верности самодержавию? Вы всегда оставались с нами во все трудные времена, держали меня за руку, когда я пребывала в родах... И я догадываюсь о том, что Вы чувствуете к Николаю Павловичу. — Моё сердце пропустило удар. У меня что, и вправду на лице написано, что я... Нет! Она всё понимала и молчала, терпела, ждала, пока я сама во всём признаюсь. Но что делать, если я не помню, что было до того, как я очнулась в доме Рылеева? Что было между мной и императором? До какой точки невозврата мы успели дойти? Дошли ли?..

— Ваше Величество, я безмерно ценю заботу нашего государя, Николая Павловича... — Начала было оправдываться я, но она меня остановила одним лёгким взмахом руки.

— Нет. Женское чутьё блестяще чувствует такое. И Вы в том не виноваты! Вы любите его так же, как это делаю я. И я знаю, как Ваше сердце страдает. Оно истерзано, ибо Николай Павлович холоден по отношению к Вам. Я не держу на Вас обиды или зла, потому что Вы моя опора, и я забочусь о Вас как о младшей сестре. — Александра Фёдоровна не давала себе плакать, но я заметила, как покраснели её уставшие глаза. — Я обязательно в скором времени устрою Вашу женитьбу, это есть мой долг перед Вами. Мне невыносимо наблюдать за Вашими мучениями. Посему, ежели господин Красовский изъявит желание... Ежели он не отступится... Я буду вынуждена отдать Вас ему. Государю о моих планах известно.

Я вспомнила, как поцеловала Николая Павловича в щёку. Мои губы будто всё ещё касались его кожи, маняще пахнувшей мускатным орехом, терпким, мужским. От подобных чувств жар разлился по всему телу. Я не могла выйти замуж за другого и не могла быть с ним. Это всё было неправильно. До того, как я попала в девятнадцатый век, мои мысли были полны фантазиями и грёзами о преподавателе истории, о Вержбицком. Я не могла ни спать, ни есть, всё придумывала, как бы сблизиться с ним. Сейчас вместо голоса сердца я слышала только свой разум, и он велел мне сойти с гонки. Нужно найти шкатулку. Нужно избавиться от тьмы, что сидит во мне, что наполняет меня. И всё обязательно станет на свои места, так должно быть. Именно так правильно.

— Я люблю его как императора моей великой страны. — Твёрдо ответила я, не дрогнув. — Я не могу любить его как мужчину, это противоречит всему.

— Именно всё запретное толкает нас на грех. — Многозначительно резюмировала Александра Фёдоровна, склонив голову вбок. — Знаете, мне сейчас так грустно. Продолжим этот разговор завтра. Сейчас я желаю испить чаю и отведать... Что-нибудь к чаю. Дайте мне два часа для отдыха, после возвращайтесь обязательно. И... Не принимайте слова Марии Фёдоровны так близко к сердцу, но не оставляйте их без особого внимания. Они имеют смысл. Да, она несколько жестока в оценивании людей, но на то есть причины.

Мы обе знали, о каких причинах шла речь. Смерть Павла Петровича превратил восковую девочку в чугунную женщину, которую невозможно сломать и подчинить. Александра Фёдоровна больше всего на свете боялась потерять мужа. А я, по всей видимости, его обрести.

Распорядившись, чтобы няни и гувернантки готовили детей ко сну после ужина и купаний, я отправилась на кухню. Может, мне стоило навести Александра Петровича, но что-то во мне скреблось и не позволяло этого сделать. Любое сближение с этим человеком — ещё один повод для Александры Фёдоровны поскорее нас свести. Для неё не было ничего невозможного. Она всегда исполняла то, о чём говорила. Разве ей не станет хуже после того, как я уеду из дворца насовсем? Когда у меня будет своя семья и я перестану находиться подле неё с утра до ночи? Или она просто найдёт мне замену? Пусть лучше будет так. Я не смогла бы вытерпеть её тоски по нашей дружбе. Мы и вправду стали как сёстры. Поэтому мне было безумно больно от собственной любви к Николаю Павловичу. Это чувство было настолько огромным, что оно разрывало мне сердце. Я не могла представить, что более не смогу его видеть, трогать, мечтать о нём. Он был недосягаем, и я теряла от него голову, вредя и себе, и всей его семье.

Великое время оставалось невозмутимым, когда ставило передо мною выбор между счастьем Николая Павловича и моими близкими. Остаться здесь и мучиться от невозможности быть с ним или вернуться в двадцать первый век и отказаться от него навсегда?

На кухне было жарко по сравнению со всеми прочими залами дворца, где царила зимняя прохлада. Повар, крупный мужчина с пышными усами, пробовал на вкус, черпая ложкой, молочную кашу. Завтра её снова будут готовить для маленьких княжон, догадалась я и пошла далее. Все кланялись мне, словно их посетил святой дух, отчего мне становилось крайне неловко. Недавний разговор с Александрой Фёдоровной, сентенции Марии Фёдоровны — всё это несколько выбило меня из колеи, однако я держалась достойно, не выказывая, что это меня хоть как-то задело.

По утру я хотела вернуться к поискам шкатулки. Мне нужно было расспросить о планах Росси на комнаты первого этажа. Всё это казалось мне очень странным. Я читала о том, что Карл Иванович действительно вернулся к реорганизации Павловского дворца. Но никогда не задавалась вопросом «почему?».

— Ваше Высокопревосходительство. — В поклоне пропищала миниатюрная женщина, начищавшая до блеска огромную кастрюлю. Вероятно, в ней сегодня варили суп. — Отчего Вы здесь?

Другая бы на моём месте возмутилась. Никто не смел спрашивать такое у камер-фрейлины, кроме её императрицы. Но я понимала, что это выглядело курьёзно — я, красиво одетая, стояла посреди кухонной утвари, у самой печи, которая всё ещё пышала жаром. Они не ожидали меня увидеть так поздно, уже готовили кухню к завтрашнему утру. Покидать её разрешалось лишь некоторым — в любой момент кто-нибудь очень привилегированный мог пожелать чаю или позднего ужина.

— Ея Императорское Величество хотела бы испить чаю. — Начала я без всякой угрозы и приказа. Они все смотрели на меня, одетые в белые передники, и ждали, что я скажу далее.

— Подать ли к столу десерт? — Отозвался главный повар, разворачиваясь ко мне всем грузным телом.

Я задумалась. Я была виновата перед Александрой Фёдоровной, слишком часто и слишком назойливо пользовалась её расположением ко мне. Так было не впервые. Был ещё один человек, чья доброта была так необъятна, что мне прощалось всё на свете. Этого человека звали Алиса. Не было такого, что я не могла решить проблемы самостоятельно, но часто полагалась на неё, ждала одобрения. И если копнуть глубже, то дело было не только во мне, но и в моих родителях. Это шло из детства — я всегда ждала от них позволения, и только в последнее время я научилась бунтовать и поступать по-своему. Я взрослела, окрепшаясь в своих принципах и желаниях. И отчего-то этим обижала окружающих. Может, так оно и должно быть?

Когда мы с Алисой уставали во время сессии, она покупала нам лимонное мороженое. От ледяной сладости сразу улучшалось настроение, на лице появлялась улыбка. Возвращались силы. Мороженое не было диковинкой при дворе, его готовили под конец ужина, выносили как самый долгожданный десерт. Поэтому ничего в этом лакомстве удивительного не было. Тогда мне пришла в голову мысль — моя мама в сочельник готовила для меня и Зарины лимонный поссет, десерт английских аристократов. Мы любили с сестрой бежать утром к столу, чтобы скорее отведать получившийся кисло-сладкий творожок прямо из лимонной «чашечки». Это было самым лучшим началом праздника.

— Мне нужно два лимона, молоко и сахар. — Проговорила я с особым энтузиазмом, перенимая из рук кухарки передничек. Все уставились на меня, не скрывая удивления. Как это? Ея Высокопревосходительство желает готовить!

Встав у стола, я взяла нож. Начищенный, хорошо заточенный, он сиял в моей руке. Мне подали лимоны, поставили рядом со мной кувшин молока и подтащили мешок сахара.

— Ваше Высокопревосходительство, как же так? Можем ли мы Вам помочь? Нам неудобно... Вы... — Бормотала молоденькая повариха, такая худенькая. Неужели она работала на кухне?

— Нет-нет, я сама. Подайте, пожалуйста, мне сотейник. И разожгите огонь. — Я, закатав рукава дорожного платья, разделила каждый лимон ножом на две части, ложкой освободила их от кислой мякоти. Раньше поссет подавался в качестве лекарства от простуды. Но мама радовала нас им после того, как остужала в холодильнике. Вместо молока у неё были жирные сливки, но я рассчитывала за счёт огня довести его до густого состояния.

Выжав из мякоти сок и процедив через сито, я оставила его в жестяной миске, а сама вернулась к молоку. Налив его в сотейник, я глубоко вздохнула. Мне потребуется около получаса постоянного помешивания.

— Что это такое? — Осторожно поинтересовался главный повар, с ревностью наблюдавший за тем, как я хозяйничаю на его кухне.

— Английский десерт, лимонный поссет. — Отозвалась я, добавляя в молоко сахар. Мама готовила гораздо быстрее меня, хотя бы потому, что у неё уже были готовые сливки, купленные в магазине. Я же добивалась их получения путём выпаривания воды из молока.

Когда стала образовываться пенка, я сняла сотейник с огня и дала сливкам остыть. Пока я занималась всецело приготовлением поссета, уже приготовили горячий чай на травах. Я просила сделать его на сушёной лаванде и мяте. Они бы успокоили Александру Фёдоровну и даровали бы сладкий сон, который был так ей необходим ввиду всех расстройств.

Спустя время я добавила в остывшие сливки лимонный сок и разлила получившуюся творожную массу в «чашечки». Стоило убрать их в холодное место хотя бы сорок минут, но было очевидно, что требовалось гораздо больше — два часа точно. Но вскоре Александра Фёдоровна должна была окончить купания и вернуться в спальню, ожидая чай и десерт.

— Несите всё Ея Величеству, Александре Фёдоровне. — Повелела я, смывая с пальцев липкий лимонный сок. — Да побыстрее, прошу вас.

Две служанки на перегонки подбежали ко мне, заставили серебряный поднос чайным сервизом, не забыли при том про круглое блюдо с лимонным лакомством.

Маргарита Юрьевна, преподавательница английской литературы и культуры Великобритании, могла бы мною гордиться. Я горько усмехнулась своим мыслям. Если я вернусь в двадцать первый век, то оставлю навсегда Николая Павловича. Правильно ли я поступлю, решившись на это?..

[1]Карл Иванович Росси (1775–1849) — выдающийся российский архитектор итальянского происхождения, один из главных представителей классицизма в России начала XIX века.

- XXVI -

О том, что мой десерт пришёлся по вкусу Александре Фёдоровне, я знать не могла. Она предпочла уединиться, и я в том ей препятствовать не стала. Я полагала, что как только доберусь до постели, меня поглотит сон. Но, к несчастью, этого не случилось. Как бы я ни ворочалась, как бы ни перекладывала подушку, спокойнее мне не становилось. Даже горячая ванна не сумела разморить. Разговор с императрицей звучал в голове постоянным лейтмотивом.

Не выдержав сей пытки, я встала и заходила по выделенной мне комнате. Она отличалась роскошным убранством, этаким скромным богатством. На стене расположилась картина, на которой был изображён раненый олень. Он, лежавший на боку, обратил свой взгляд к небу, к Богу. Его пасть была приоткрыта. Величественные рога были местами надломлены. В месте, где должно было биться сердце, зияла стрела. Смотреть на неё долго не выходило, она давила на меня, и я отвернулась, чтобы больше образ умирающего благородного животного не мучил моё естество. Кто был автором этого полотна? Я неплохо разбиралась в живописи, но подобного никогда не встречала. Собрав волю в кулак, я подошла к картине, поднеся к ней зажжённый подсвечник.

В углу, где образовалась лужица крови, чьей-то рукой было оставлено только две буквы: «Н» и «Р», а также скромно был выведен год — 1824. Мог ли Николай Павлович оказаться талантливым художником? Конечно, в детстве Николай I делал рисунки с простыми сюжетами: букеты цветов, домики, сельские пейзажи, домашние животные и птицы. В зрелом возрасте он изготовил серию гравюр «Обмундирование российских войск» по рисункам Александра Зауервейда, профессора батальной живописи Императорской Академии художеств. Но эта картина… Это нечто особенное, нечто непревзойдённое.

Чем дольше я смотрела на оленя, тем более реальным он мне казался. Он больше не боролся за жизнь, только смиренно ожидал кончины. Опустив голову, я прикрыла глаза. Если Павел Петрович говорил с монахом, он, вероятно, знал о том, что скоро его убьют. Почему он ничего не пытался сделать? Строительство Михайловского замка, подготовка тайного хода, запечатывание шкатулки — это попытка борьбы с судьбой или её принятие?

Я взяла со стола несколько листов бумаги, обмакнула кончик пера в чернила и принялась записывать собственные мысли. В полумраке глазам делалось нехорошо, но я не хотела привлекать излишнее внимание ярким огнём. В прошлый раз я уже определила, что монах и Распутин могли оказаться одним человеком. Некогда Николай Павлович высмеял эту идею, но я не могла просто её игнорировать. Великое время позволяло Авелю путешествовать, принимать чужой облик, вершить судьбы. Что мешало ему занять место ближайшего сторонника Николая II и его супруги? Очевидно, что целое ничего!

Итак, меня сейчас интересовал Кутайсов. Кто же он? Камердинер Павла I, его лучший друг, один из немногих, кто ценил и уважал его. Поэтому ни в коем случае нельзя винить его в бегстве в ночь убийства императора. Меня там не было, и за всё поручиться я не вправе. Однако мне знакомо понятие дружбы, преданности и самоотверженности. Иван Павлович — яркое тому доказательство. И если я не находила никакой связи между ним и Ланским, то, может, её и не было вовсе?

После событий в марте 1801-го граф был заключён под домашний арест, а за сим отправился заграницу. Оставил ли он шкатулку в России или увёз её с собой? Была ли она вообще у него? Я принялась массировать виски. Мигрень не давала здраво рассуждать.

В комнате Павла Петровича, в полу, была установлена специальная педаль. Он должен был нажать на неё каблуком, но по несчастливой случайности оказался в тапочках. Заговорщики зашли к нему, и тот за несколько мгновений до этого спрятался за шторой. Пален тронул постель государя, и она была тёплой. Что случилось после этого, и так всем известно. Пусть Павел Петрович сам рассчитывал вынести из замка шкатулку, но что-то пошло не так. Значит ли это, что у него был запасной план? Вполне возможно, Павел Петрович был крайне мудрым человеком, осмотрительным. Дворянство оттого его и презирало.

Тогда граф Кутайсов отправился за шкатулкой, не дождавшись появления в тайном лазе Павла Петровича, и с ней бежал в дом Ланского. Тот принял его без лишних вопросов, так как считался человеком благородным. Я провела линию к имени Ланского и поставила рядом с ним знак вопроса. Мог ли Иван Павлович доверить государственную тайну кому-либо? Например, своей супруге, Анне Петровне, или любовнице, мадам Шевалье, с которой состоял в открытой связи? В высших кругах его не жаловали и выставляли болтуном и лжецом… Однако Великое время не допустило бы сего поведения.

Из Европы Кутайсов вернулся в 1810 году и обосновался в подмосковном имении Рождествено. К кому он ездил и зачем? Я снова нарисовала вопросительный знак.

Хорошо, пусть так. Другой вопрос — для чего понадобилось обновление нескольких залов спустя такой долгий срок? Карл Иванович Росси, российский архитектор итальянского происхождения, автор многих зданий и архитектурных ансамблей, явился сам, без приглашения и уверил поглощённую скорбью Марию Фёдоровну в том, что необходимо провести восстановительные работы. Но после пожара в 1803-м всё и без того выглядело прилично. Значит, что-то привлекло его внимание. Значит, кто-то подсказал… Но кто?

Набросив на плечи пушистую шаль, я оставила бумаги, спрятав их в дорожный сундук, и отправилась на ночной променад. Было далеко за полночь, и все обитатели Павловского дворца давно почивали. Караул не мог мне запретить разгуливать по коридорам и лестницам. Гвардейцы лишь склонили голову, когда я вышла из покоев и закрыла за собой двери. Грохот пронёсся эхом по сводам дворца. Это вам не студенческое общежитие, где никто не спит до утра. Здесь же царила такая тишина, что, если бы я уронила булавку, об этом стало бы известно в северной анфиладе.

Натянув побольше шаль, я двинулась вперёд, навстречу безлюдным залам. Часть из них была недоступна для бесцельного посещения. Временами я дёргала дверь, и она оказывалась закрытой. Приходилось разворачиваться и идти в обратную сторону, стараясь остаться незамеченной. Николай Павлович был теперь далеко от меня, и я не могла сказать, занят ли он думами обо мне или, наоборот, ему было приятно от того, что я ему не докучала. Его супруга была права во всём. Он был нужен и ей, и их детям. Но какое место в его сердце занимала я?

Тряхнув головой, я свернула направо и замерла. Холодок вновь дал о себе знать, проскочив вдоль позвоночника. В Египетском вестибюле не было мрачно, но легче от этого не становилось. При тусклом свете нескольких свечей, фараоны казались мне зловещими. Так они были похожи на людей, что мозг не видел грани между живым и искусственным. Я не любила по той же причине посещать музеи восковых фигур, а вот Зарина их просто обожала. Интересно, как она там? Я так и не сумела сказать ей ничего приободрительного, когда она рассказывала мне о ссоре родителей. Почему они вообще ссорились?.. Из-за меня ли?

Это всё будет потом, в будущем. А я тут, в прошлом. И моё дело — отыскать шкатулку и передать ей всю ту тьму, о которой говорило Великое время. Жажда ответов заглушила голос страха, умолявший меня вернуться в свою комнату. Я иначе взглянула на фараонов — как настоящий исследователь. При пожаре 10 января 1803-го здесь пострадала отделка, созданная Чарльзом Камероном, палладианским архитектором. И барельефы в виде знаков зодиака были заменены. Может, дело в них?

Своего врага я знала в лицо. Им был граф Пётр Алексеевич фон Пален. Мог ли он быть замешан в том, что Росси свалился, как снег на голову? Я сделала несколько шагов вперёд, встала на носочки. По логике вещей шкатулка была связана со мной, значит, нужно было искать что-то, что могло напоминать обо мне. Я стояла напротив фараона, над которым располагался барельеф со Скорпионом. Ничего примечательно я в нём не находила. Близнецы тоже оставили меня без каких-либо открытий, хотя это был знак Николая Павловича. Да и вообще, весь вестибюль не вызывал никаких подозрений. Пусть так. Ведь работы в нём окончены. Для Росси тут тоже не нашлось ничего полезного.

Свернув к парадной лестнице и поднявшись на второй этаж, я прошла в Итальянский зал. Он был открыт для посещений, и я вошла, взяв из Верхнего вестибюля зажжённый подсвечник. Двигаясь осторожно, чтобы не издавать лишних звуков, я, как маленький сверчок, ходила по залу и всматривалась с надеждой в его интерьер. Именно Итальянский зал делил весь дворец на две части: одна половина принадлежала Марии Фёдоровне, другая — Павлу Петровичу. Мне нравилось тут находиться. Если наступят хорошие времена, в этом зале зазвучит музыка, начнутся танцы… Под куполом находилась невероятная люстра с огромным количеством свечей. Невозможно представить, как их зажигали…

Окончив любование, я принялась вспоминать слова экскурсовода. Мы были здесь с родителями в 2023 году, и кое-что я запомнила отчётливо. Например, что до пожара в нишах стояли четыре античные статуи, привезённые прямо из Италии: «Венера Медичи», «Бахус» и «Купидон с крыльями, луком и колчаном». Их в 1805-м заменили. Значит, они тоже никакой ценности не представляли. Работы завершались, полировали паркет.

С тяжёлым сердцем я покинула Итальянский зал и прошла в следующий — Греческий. Стражи также не было приставлено. Сделали ли это нарочно, чтобы не вызывать подозрений? Не могу отрицать, не обладая знаниями об истинных мотивах. Горячий воск капнул мне на ладонь, и я зашипела от неприятного ощущения. Когда-то по этому паркету расхаживали ножки маленьких княжон — Елены, Марии и Александры, дочерей Павла Петровича и Марии Фёдоровны. Теперь их сменили дети Николая Павловича и Александры Фёдоровны. Я улыбнулась, проведя параллели…

С какой же любовью хозяева Павловского дворца занимались его устройством. Из Франции они привезли мебель, вдохновившись знакомством с Людовиком XVI[1]. А сейчас на её месте красовалась совершенно иная гарнитура. Воронихин придал античности этот зал. Архитектор заменил подлокотники диванов и кресел фигурами грифонов, а ножки — их лапками. Я огладила один из таких подлокотников и села в кресло. Напротив меня располагалось два мраморных камина со вставками из лазурита и уразовской яшмы. Я бы ни за что на свете не запомнила эти названия, если бы не мой отец.

Владислав Григорьевич был теологом до мозга костей, но далеко не религиозным фанатиком. Когда мы были здесь на экскурсии, отец окинул взглядом этот строгий зал с зелёными колоннами, выслушал гида, говорившего о мясном агате и шепнул мне: «Мясной агат — это разновидность уразовской яшмы». Он изучал историю различных стран через их вероисповедание и культуру. От него я и узнала, что с древнейших времён яшма использовалась в магических обрядах. В некоторых храмах выкладывали полы из яшмы, чтобы воры (а также злые духи) не смогли проникнуть в тщательно охраняемые тайники. И тут меня осенило.

Я подорвалась на месте и подлетела к камину. Оставив на каминной полке подсвечник, я принялась ощупывать портал, словно гладкий лёд, все его декоративные элементы, чёткие геометрические линии. Рука в полутьме была особенно напряжена. Пальцы ощупали две изящные андироны — подставки для дров. Они были выполнены из золочёного металла и украшены сложной резьбой и скульптурными фигурами. Ничего полезного я не находила.

Тогда я бросилась ко второму камину и провернула то же самое. Опять ничего. Не могла же я так глупо довериться чутью и ни к чему не прийти? Нет, тут было что-то ещё. Я перемещалась по Греческому залу, вспоминая всё, что я когда-либо о нём слышала. Он был предназначен для проведения торжественных балов и парадных приёмов, тут веселились и наслаждались обществом друг друга. Если бы я была Павлом Петровичем, который знал так много и пытался оставить послание для тех, кто не ведает время, что бы я сделала?

Пожар мог стереть следы хозяина дворца. Последняя реконструкция происходила в 1805-м, в год моего рождения. Я нервничала и не могла найти себе место. Который час? Светать будет нескоро, зима всё-таки. Но нужно было поторопиться.

Сев прямо на пол, перед камином, я устало погрузилась в воспоминания. До того, как огонь поглотил Греческий зал, на потолке можно было увидеть прекрасный плафон под названием «Вакх и Ариадна». Голос отца внезапно прозвучал где-то над ухом: «По легенде бог Вакх полюбил Ариадну и вознёс её на небо, чтобы она всегда была рядом. Он превратил её в созвездие Венец». Я распахнула глаза. Да, всё было неслучайно. Планировка Павловского дворца более всего походила на венец. Полукруг. И именно Греческий зал был его наивысшей точкой, местом, куда могли возложить драгоценный камень. Рубин. Разгадка была где-то рядом.

Я обошла камин с другой стороны, подсветила огнём изгибы. Провела по ним рукой и почувствовала нечто странное, как будто одно место можно было продавить вовнутрь чем-то острым. Вооружившись кочергой, я направила её в уголок между стеной и камином, плотно к ней прилегающим. Как только я задела наконечником самый краешек, краска и вместе с ней тонкий слой штукатурки разом осыпалась. Испуганно отпрыгнув, я уронила кочергу. Раздался грохот. Да что же это такое! Хорошо, что в девятнадцатом веке не было камер видеонаблюдения… Меня бы за такой вандализм точно наказали по-страшному. И накажут, если я не поспешу.

На оголённой стене виднелась какая-то достаточно глубокая царапина или выемка. Я бы даже сказала, что это был зарубок. Тронув его пальцами, я не сумела найти объяснение его появлению здесь. Раньше каминов в этом зале не было, их привезли позже, из Михайловского замка.

— Кто Вы? Что Вы делаете? — Я от неожиданности запуталась в собственных ногах, поскользнувшись на паркете, но смогла сохранить равновесие и не упасть.

В дверях стояла встревоженная Мария Фёдоровна, сжимая в руке канделябр с тремя свечами. Я была наслышана о том, что императрица страдает близорукостью. И поспешила осветить своё не менее бледное лицо, которое тотчас же налилось кровью. Меня бросило в жар. Что теперь со мной будет?

— Ваше Императорское Величество! Я… У меня бессонница. — Нашлась я, неспешно двигаясь ей навстречу.

Мария Фёдоровна выглядела сонной. Может быть, я казалась ей видением. Но, проморгавшись достаточно, женщина смерила меня укорительным взглядом.

— Мои слова для Вас ничего не значат. — Сказала она так печально и так разочарованно, что я смутилась. — Обратитесь к лейб-лекарю по утру, Вам пора. И не переставайте молиться Господу.

Она не ругалась, а говорила, как мать с неугомонным и упрямым ребёнком. Как же мне заслужить её доверие и узнать про ключ к шкатулке? Он же должен был остаться у неё…

— Признаться честно, меня и саму несколько беспокоит моё поведение… — Начала я как бы издалека, но подбирала слова с опаской, чтобы не обернуться в глазах императрицы душевнобольной. — Это связано с недавним бунтом и моей болезнью. Слава Богу, что всё обошлось. Однако с тех пор мне плохо спится. И я решила пройтись…

— Мы с Вами в этом похожи. С той самой ночи я не помню, когда в последний раз спала спокойно. Стоит мне только дать волю себе, так обязательно случается нечто ужаснейшее. — Мария Фёдоровна остановилась рядом со мной. Я закрывала собой образовавшуюся дыру и обсыпавшуюся на паркет штукатурку. — Я отдаю всю себя государству. Служению народу. Навещаю деток в Воспитательном доме, слежу за порядком в Родильном госпитале и акушерской школе… Я стала матерью всем детям в России. Мне ли лить слёзы и придаваться душевным терзаниям? Когда-то сию роскошь я могла себе позволить, ныне нет. Вам бы стоило также затвердеть и превратиться в сталь, но Ваша императрица ценит Вас за искренность. Вы можете казаться взбалмошной и капризной, ветреной и свободолюбивой. Но у Вас не отнять самого главного — Вы любите жизнь. Такой страстной и жадной любовью. И я Вас молю, нет, я Вас заклинаю: цените эту жизнь, другой у Вас не будет.

Что-то кольнуло в груди. Я и вправду жила в последний раз. Больше Великое время не способно дать мне шанс, он был единственным. У меня не было права на ошибку.

— Благодарю Вас. Это очень важные и правильные слова… — Вымолвила я скромно. Мария Фёдоровна как и всегда была права абсолютно во всём. Необычайно мудрая женщина, под стать своему супругу.

— Боже мой! — Воскликнула вдруг Мария Фёдоровна громко, и я вздрогнула. Она подвинула меня, и я зажмурилась. Всё тайное становится явным. Это аксиома! — Как же это? Неужели правда?

Я открыла сначала один глаз, потом второй. Кочерга валялась на полу, и императрица, переступив через неё, с нескрываемой тоской водила пальцами по найденному мною зарубку. Она, наверное, подумала, что это сделала я. Сейчас все красивые слова и наставления превратятся в брань. Способна ли на это Мария Фёдоровна? На себе же и испытаю…

— Ваше Величество, я не специально, я только тронула. Видите ли, у меня закружилась голова, и я оперлась на стену и… — Не переставала оправдываться я, но Мария Фёдоровна меня не слушала.

— Это появилось очень-очень давно. Задолго до рождения Николая Павловича. — Вспоминала она с тоской. —Знаете, Мария Павловна, ныне моя старшая дочь, всегда отличалась от своих сестёр характером. В то время, как Елена и Александра проявляли интерес к платьям и украшениям, Мария увлекалась мальчишечьими играми. Бабушка, покойная Екатерина Алексеевна, говорила, что ей было суждено родиться мальчиком. Она была сущим драгуном! И когда нас посещали Александр и Константин, они прямо тут, в Греческом зале устраивали катания. О! Они крахмалили паркет, и все мои дети высаживались на табуреты и катались. И вот представьте, Мария с саблей в руке скользит с громкими возгласами «За империю! За батюшку!», сталкивается с Константином и летит на этом табурете, как на вороном коне, прямо вот в эту стену. — Мария Фёдоровна залилась добрым смехом, пока на её глазах не выступили слёзы. — Саблей Мария оставила этот след. А ныне… Ныне моя Мари далеко-далеко от меня, в Пруссии, в Веймаре.

Так вот откуда этот зарубок… Может, это такая подсказка? Но как связана шалость Марии Павловны со шкатулкой? Пока картинка не складывалась.

— В 1804-м она вышла замуж за наследного принца Саксен-Веймарского Карла Фридриха. И я так счастлива за неё. Она и Анна — единственные мои дочери, оставшиеся на этом белом свете. Поэтому скажу Вам вновь, Кристина Владиславовна, оставьте безрассудство и подыскивайте скорее себе достойного супруга. Семья — вот что делает женщину женщиной. — В заключение сказала Мария Фёдоровна, и улыбка сошла с её осунувшегося лица. — Надобно сообщить Карлу Ивановичу про это местечко, не хочу теперь его прятать.

Мне так хотелось с ней поспорить, но язык просто не поворачивался. Я послушно кивнула, соглашаясь с ней. Как завести разговор о шкатулке?.. Ох, как она удивится, что именно мне она должна передать ключ! От мыслей мне сделалось смешно. Но я сумела сдержаться…

— Дворец заиграл новыми красками. — Подметила я, собираясь спросить об архитекторе. — Многое изменилось. Карл Иванович, вероятно, неспроста занялся пострадавшими при пожаре комнатами. Полагаю, он придумал нечто любопытное, не так ли?

Мария Фёдоровна, уже желавшая покинуть меня, остановилась у двери.

— О, Карл Иванович только-только вернулся из Польши. Он был так окрылён поездкой, так много говорил о новых формах. Я позволила ему сделать мне подарок. Он как-то иначе видит, чем Андрей Никифорович.

Но Росси не мог быть в Польше. Зато там проживал кое-кто другой. Вернее сказать, на территории, которая раньше принадлежала Польше. В 1801-м году графа фон Палена отстранили от должности, и тот уехал в Курляндскую губернию. В 2024-м, конечно, эти места находились под контролем Латвии. Мне было важно обсудить это с Николаем Павловичем, потому что здесь явно было много неточностей. Да, кое-что изменилось, так влиял раскол Великого Времени. Но не до такой же степени…

Мы распрощались с Марией Фёдоровной, и я поспешила в свою комнату. Оставался непроверенным малый кабинет Павла Петровича, но к нему я хотела вернуться уже днём. Какой бы уставшей я ни была, лечь в постель всё-таки не вышло.

Первым делом я зажгла ещё несколько свечей, затем достала чистую бумагу и принялась составлять письмо Николаю Павловичу. Как бы написать так, чтобы никто, кроме него, ничего не понял? Как умело обойти имена и спросить аккуратно, будто из любопытства? Во всяком случае, станут говорить о том, что камер-фрейлина ведёт переписку с государем. И если это неизбежно, то пускай это государь разбирается с последствиями.

У меня было несколько вопросов к нему. И, поприветствовав кратко своего императора, я прямо под цифрами принялась обозначать каждый из них. Первым был вопрос о Христофоре Александровиче фон Ливен, послу в Великобританию. Мне было крайне интересно узнать, к чему был тот спектакль с мешком и почему барон вообще вернулся в Россию. Кое-что могла знать Настя, её я тоже постараюсь допросить в течение дня. Также я написала свои догадки об Иване Павловиче Кутайсове. Мне было необходимо получить расписку о его передвижениях заграницей. Куда тот ездил, у кого останавливался. Потом я спросила о Карле Ивановиче Росси, о его поездке в Польшу, о возможной связи с Паленом. И в последний момент, прежде чем вложить письмо в конверт, я упомянула Марию Павловну. Где она, как она? Мне хотелось знать о ней всё! Спросила так, будто просто интересовалась самочувствием родственницы близкого мне человека.

И как же мне спрятать послание? Как сделать текст менее читаемым? Мне бы не хотелось, чтобы Николай Павлович сам тратил на расшифровку очень много времени. Я взглянула на картину с поверженным оленем. Точно! Рисунок. Конечно, рисовать я не умела, делала это исключительно скверно. Но нанести штришки, узорные линии и зигзаги со спиралями оказалось просто. Такой визуальный шум не давал вчитаться в написанный текст. Однако Николай Павлович, привыкший разбирать почерки студентов, мог бы с лёгкостью справиться с этой задачей.

На обратной стороне я написала только два слова: «Берегите себя». И запечатала в конверт. Оставалось только заплатить посыльному, чтобы тот скорее мчался в столицу. Это будет уже утром. Но как не попасться Аделаиде? Она как камер-фрейлина и особа, чересчур заинтересованная в положении моих дел, не оставила бы без внимания письмецо, подписанное моей рукой. Какое зло я ей сделала? И как она вообще оказалась замешана в связи с Паленом?

Достав припрятанные листы с моими умозаключениями, я вписала Аделаиду и соединила её жирной линией с злосчастным графом. Она говорила с неким Михаилом Михайловичем. Пропыхтев от усталости, я стала вспоминать, кого так могли звать при дворе. На ум приходил только Сперанский, реформатор и законотворец. 13 декабря 1825 года именно он составил манифест о вступлении Николая Павловича на престол. И, конечно, у моего императора были причины ему не доверять — например, Сперанский был напрямую связан с декабристами, и те собирались включить его, в случае победы, в состав Временного правительства. Он позже реабилитируется, безусловно, однако ему было также известно о Ермолаеве. О том человеке, что должен был убить императорскую семью…

Исходя из их разговора, я сделала определённые выводы: и Сперанский, и Аделаида в сговоре против Николая Павловича. Они были знакомы с Паленом и надеялись, что он совсем скоро вернётся в Петербург. При каких обстоятельствах они вообще познакомились? Пока на этот вопрос ответа не находилось. Хотя несколько идей имелось. С одной стороны, Сперанский и Пален представляли разные сферы деятельности и имели различные должности… Они никак не могли пересечься. Но кое-что я вспомнила. Это кое-что мне встретилось на страницах книги про Александра I.

Схватив перо и испачкав рукав ночнушки чернилами, я выписала ряд известных мне фактов. Снова рисовала стрелки, что-то зачёркивала. Сперанский когда-то служил секретарём при князе Александре Борисовиче Куракине. Сам же Куракин, ныне покойный, являлся вице-канцлером и президентом Коллегии иностранных дел. В конце царствования Павла Петровича, Куракин продал дом откупщику Абраму Перетцу, значительную часть которого Перетц[2] сдавал графу Палену. Очевидно, что всеми делами Куракина заведовал Сперанский…

Здесь меня ожидало следующее открытие. Куракин был близким другом Павла Петровича. И ему он мог доверить тайну, заключённую в шкатулке. Да, Кутайсов тоже приходился ему другом, но несколько ненадёжным. Он, безусловно, мог бы сохранить шкатулку, что, вероятнее всего, и сделал. Но вряд ли Кутайсов знал, что находилось внутри. В 1818 году Александр Борисович умер в Веймаре. В Пруссии. Там же, где и жила Мария Павловна…

Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна распорядилась похоронить Куракина в придворной церкви в Павловске, украсив надгробие надписью: «Другу супруга моего». Не это ли подтверждает степень их доверия? Надобно было расспросить об этом саму Марию Фёдоровну. Ведь не сходилось ещё кое-что: Куракин был уволен в сентябре 1798-го. Откуда такая нежность по отношению к нему спустя годы?.. Хотя, если учесть, что Куракин присутствовал во время последнего ужина Павла Петровича, то, полагаю, это говорило о многом. Но списывать Кутайсова со счетов было непозволительно глупо.

Не оставляла меня в покое и выведенная ранее из игры Ольга Жеребцова, когда-то светская львица, смыслившая в политике и замешанная в заговоре против Павла Петровича. Она снова стала играть по-крупному, невзирая на репутацию. Мадам Жеребцова готовила Ермолаева к покушению. И что бы случилось, если бы тот не погиб на дуэли? Что бы стало, если бы Наталья Рылеева не сообщила мне о планах Трубецкого на мать Ермолаева? А если бы Настя просто не успела прорваться к императору? Я ударила по столу и потушила свечи.

Нужно было хоть немного поспать. В своих размышлениях я зашла слишком далеко и поддалась эмоциям. Если бы я не остановилась, я бы потеряла окончательно ощущение реальности. Но запущенный процесс было уже невозможно остановить. Лёжа под одеялом, я не могла закрыть глаза, всё смотрела в потолок и думала, думала, думала… Истекающий кровью олень висел прямо передо мной. Чья же это картина и кто решил расположить её в моей комнате?

Мне уже ничего не хотелось в этой жизни. Жажда приключений сходила на нет. Великое время было так во мне уверено, пускай и не отрицало, что я оказалась замешанной в этой истории случайно. Мать родила меня в ночь, когда моего отца не стало, и погибла сама. Я ничего не знала о своих родителях, которые подарили мне самую первую жизнь. И я мало знала о тех, кто привёл меня в этот мир в третий раз. Здесь у меня оставался дядюшка, которого я тоже плохо помнила. Помнил ли он обо мне? Почему я больше ничего о нём не слышала после того, как он отправил меня в институт?

Дворец просыпался, а я только сумела расслабиться и уснуть. Пожалуйста, пусть мне больше ничего не снится. И так оно и было, лишь где-то вдалеке раздавался звонкий перелив колокольчика.

[1]Людовик XVI (1754–1793) — король Франции, свергнутый в ходе Французской революции и казнённый в 1793 году.

[2]Абрам Израилевич Перетц — еврейский общественный деятель Российской империи, винный откупщик, подрядчик и поставщик армии и флота, коммерции советник.

- XXVII -

За окном свистел ветер. Я лежала на животе и дышала в подушку, чувствуя, как колются перья. Тепло окружало меня со всех сторон, и вставать совершенно не хотелось. Кто-то гладил меня по голове, пропуская локоны между пальцами. Эти плавные движения, аккуратные касания — нежность накрывала меня с головой. Сон приковывал меня к кровати цепями усталости. В последнее время я слишком много думала и ничего не могла делать иного — только рассуждать, строить причинно-следственные связи и обороняться. Против меня во дворце плелись интриги. Змеи опутывали мои ноги в попытке вынудить споткнуться и упасть. И пока мне удавалось всё держать под контролем. Кроме самого главного — своих чувств к Николаю Павловичу.

Я бы не стала к ним возвращаться сейчас, всё-таки я обещала Александре Фёдоровне позабыть о нём, не допускать даже малейшего намёка на воздыхания. Но лёжа вот так в постели, я представляла, как мой нос скользил по мужской щеке, как губы целовали его щёку и с опаской трогали краешек его губ, тонких, жарких и желанных. Его пальцы путались бы в моих волосах, собираясь на затылке единой хваткой. Я бы оказалась в его объятиях, легла бы головой на грудь, и там, в самой глубине, его сердце бы смогло оттаять и полюбить меня.

Приоткрыв глаза, я едва не заплакала. В комнате, помимо меня, больше никого не было. В ушах стоял звон. Стоило мне повернуться на спину и приподняться на локтях, как дверь с грохотом распахнулась.

— Кристина Владиславовна! — Кричала мне Анастасия, красная от негодования и запыхавшаяся от быстрого бега. — Вы ещё спите? Как нестыдно! Императрица не единожды Вас звала, но Вы так и не явились!

Я подскочила на месте, словно меня ошпарило. Заметавшись по покоям, я искала свою одежду, переодевалась прямо при фрейлине, быстро шнуровала корсет. Потом бросилась к бумагам, оставленным на столе и, пока собирала их в одну стопку, порезала палец о самый краешек. Самое отвратительное, что только могло случиться! Лучше порезаться ножом, чем о лист бумаги. Совершенно не беря во внимание всякие приличия, я приложила ранку ко рту и слизала кровь, лишь бы она не шла дальше.

— Я сейчас! Я скоро! — Не переставая перемещаться из угла в угол, я собирала волосы в причёску, закрепляя их шпильками. Как назло, локоны не слушались, рассыпались.

— Простите мою бестактность, но Вы спали этой ночью? — Анастасия с укором поглядела на меня. Зайдя в комнату, она первым делом заметила картину с оленем, и её тело содрогнулось. — Честно признаться, я бы тоже не смогла. Какое отвратительное полотно!

Я замерла. Почему-то для меня её слова обернулись личным оскорблением. Я одёрнула верхнюю юбку и раздражённым тоном ответила ей:

— Сомневаюсь, что Вы понимаете в живописи хоть что-то. — Я не желала с ней ссориться, но внутри меня бушевал гнев. Проведя ночь под едва слышимый предсмертный хрип этого оленя (что, конечно, было лишь частью моего воображения), я не могла снести обиду за такое отношение к нему.

— Извините, ежели я Вас обидела. — Тихо произнесла Анастасия. В нежно-розовом платье она выглядела совершенно невинно. Злиться на неё не получалось, даже если очень того хотелось. — Ея Императорское Величество сегодня собирала Аделаида. Мне показалось, Вам было необходимо это знать.

Спасибо, конечно, Аделаиде за расторопность. Но сегодня не мой выходной. Ночные вылазки напоминали о себе рассеянностью и усталостью. Несмотря на это, я поторопилась провести все водные процедуры и выскочила из комнаты уже через несколько мгновений. Анастасия, выходя последней, не дала мне запереть дверь. Она остановилась у моего стола, держа в руке один из листов, исписанных мною. Боже! Я не успела его спрятать.

— Отдайте мне его! — Я бросилась прямо на неё, но девушка оказалась изворотливее. Анастасия отпрыгнула, не переставая читать содержимое листа. На нём красовалось множество линий и различных зарисовок, которые соединяли между собой имена всех возможных фигурантов в деле шкатулки. Я провела остаток ночи за анализом своих находок, и именно это прямо сейчас изучала фрейлина Ея Величества.

— Что это? Почему тут моё имя? И для чего Вам все эти люди? — Она напряжённо таращилась на меня, что на секунду я растерялась. — Вы шпионите за нами? Так вот для чего Вам понадобился барон! Вы всё ещё помогаете бунтовщикам?

— Что?! — Опешила я. — Да как Вы смеете! Вы без спроса взяли мои вещи, какое бесстыдство! Ещё и имеете смелость порочить мою честь и клеветать на меня!

— Тогда объяснитесь! Что это такое? — Анастасия трясла листом перед моим носом и не давала никак его схватить. — Сперанский? Куракин? Пален? Что для Вас значат эти люди? Вы знаете, что имя последнего вообще запрещено упоминать всуе!

Отчего в ней разразилась такая буря? И это та приветливая и улыбчивая Настя, не дававшая никому меня в обиду? Эмоции захлестнули меня.

— Какое Вам дело до моих записей? Вы не имеете права обвинять меня, особенно в подобном! Мы с Вами недостаточно близки, чтобы я докладывала Вам о положении своих дел. — Выпалила я, наступая на Анастасию. Она отошла в сторону, переживая, вероятно, что я вот-вот её раздавлю.

Никого по фамилии Куницына я не припоминала. Великое Время раскололось и словно породило таким образом вторую часть не только себя, но и людей, с которыми я когда-то была знакома. Их зеркальное отражение. Анастасия очень напоминала мне Алису, а Красовский... Игоря? Не исключала я и то, что всё это создавала я. То есть, проводила линии и параллели, чтобы не сойти с ума. Искала правду.

— Мы учились в Смольном институте, Вы были мне подругой все годы обучения! — Её голос задрожал. Мои слова сделали ей больно.

— Я этого не помню. — Грубо процедила я. Не могу знать, для чего я озвучила это. Но я не врала и не лукавила. Я действительно её не помнила. И это связывало мне руки. Монах предупреждал о том, что никому здесь нельзя верить.

— Вы заведуете всем двором, Кристина Владиславовна, но не забывайте о тех, кто видел Вас маленькой девочкой. Когда птица взлетает, она не помнит ничего из тех дней, когда у неё только появлялись перья. — Анастасия приподняла голову, чтобы казаться выше. Я не могла успокоиться, моё волнение выдавали трясущиеся руки.

— Мне непонятно, для чего была устроена эта сцена. Верните то, что взяли. — Спокойно потребовала я, протянув к девушке руку. Она вложила в неё помятый лист. — Прошу прощения, это было сказано сгоряча. Ежели от моего признания Вам станет спокойнее, то могу Вас заверить в честности собственной натуры и чистоте моих намерений. Я веду учёт всех, кто мог бы нанести вред императорской фамилии.

Анастасия издала громкий смешок, полный разочарования.

— И по этой причине Вы записали меня?

Я не могла её записать, но, по-видимому, я сделала это уже в бессознательном состоянии. Оглядев лист, я заметила её имя и фамилию и отвернулась. Только отсутствие каких-либо воспоминаний об этой девушке не давало мне покоя. Она оставалась призраком среди всех моих фантазий.

— Нет! Вы там оказались совершенно случайно. Я как раз размышляла о подарке Вам на Рождество. Оно уже совсем скоро. И чтобы ничего не забыть, записала Ваше имя на первой попавшейся странице. — Оправдывалась я, и мои уши становились совсем красными.

— Тогда знайте, что я не люблю сладкое. Ежели Вы желали подарить мне шоколад, оставьте его себе. Лучше выпросите у Марии Фёдоровны для меня выходной. — Анастасия вмиг сделалась печальной. Её глаза потемнели. — Моя мать тяжело больна. Я бы хотела провести с ней последнее Рождество.

— Не могу обещать. Но полагаю, хотя бы этот инцидент с именами исчерпан. Не стоит видеть во мне врага. Я на стороне нашего государя и его супруги.

Более мы обсуждать это не стали. Дождавшись, когда Анастасия выйдет из комнаты, я спрятала свои записи под кровать и выбежала за компаньонкой.

Я неслась через весь коридор на всех порах. Колокольчик не переставал звенеть. Александра Фёдоровна настойчиво требовала моего появления, и я услужливо стремилась ей его предоставить.

— Почему Вы не с Марией Фёдоровной? — Вдруг спросила я, когда заметила, что Анастасия всё ещё следовала за мной. Хотя я была уверена, что она оставит меня и вернётся к своей императрице.

— Мне было велено заглянуть к Вам. Мы Вас потеряли. Обычно Вы встаёте раньше Марии Фёдоровны, а она уж любительница просыпаться в пять часов. — Сжато усмехнулась Анастасия. — А Вы знаете, как я того не выдерживаю.

— Что с Вашей матерью? Неужели ничего нельзя сделать? — Я торопливо проскочила в открытые двери, Анастасии приходилось меня догонять.

— Туберкулёз. Я понимаю, какой это риск, ежели я отправлюсь навестить её. Но она всё, что у меня есть. Мне не нужна роскошь, яства и балы, ежели у меня не станет мамы. — Она всхлипнула, но у нас не было времени, чтобы миловаться. — Я просила Марию Фёдоровну мне помочь, и она прислала своего лекаря. Но было поздно… Момент был упущен. Осталось не так много…

— Настя, мне жаль. — Я успела только коснуться её руки, как двери перед нами распахнулись, и мы вошли в покои Александры Фёдоровны.

Императрица стояла у окна в одной сорочке, не переставая звенеть колокольчиком. Её волосы были собраны в строгую причёску, локоны были уложены и закреплены лентой. Услышав позади себя шаги, она развернулась к нам и с облегчением выдохнула. Из соседней комнаты показалась Аделаида Владимировна. Она несла утеплённое платье тёмно-синего цвета. Сегодня именно Аделаида вызвалась готовить императрицу к завтраку. Ещё бы, я смела в то время почивать.

— Ваше Императорское Величество, Александра Фёдоровна… — Поклонилась я и виновато поглядела на неё. — Простите, что не явилась раньше.

— Comme elle n'a pas honte[1]! — Пристыдила меня Аделаида, без всякий церемоний вступая в разговор.

— Nous n'avons pas besoin de vos commentaires[2]. — Безэмоционально ответила ей Александра Фёдоровна и жестом велела той помочь ей зашнуровать корсет на платье.

— Появились непредвиденные обстоятельства, сейчас я в полном здравии. И готова исполнять всякое Вашу поручение! — Я улыбнулась. Анастасия же не станет рассказывать про нашу ссору?

— Анастасия Васильевна, Вы свободны. Мария Фёдоровна Вас уже ожидает. — Мы дождались, когда та откланяется и покинет нас, засим Александра Фёдоровна продолжила, — я испугалась, подумав, что Вам сделалось дурно. В последнее время с Вами творится quelque chose de dégoûtant[3]. — Она попросила помочь ей с подолом, и я опустилась на мягкую лавку, обтянутую атласом. Расправляя нижние юбки, я чувствовала, что неспроста оказалась на этом месте. Александра Фёдоровна, бывшая некогда мне близкой подругой, затаила на меня обиду. Это нельзя было оставить без внимания.

— Ваши слова о моей скорой свадьбе всколыхнули всё внутри меня. Я смущена и признательна Вам, оттого не могла спать. — Я старалась не выказывать неудовольствия.

— Надеюсь, Вы не вините меня в своей бессоннице? — Александра Фёдоровна произнесла это с такой грустью, после чего взяла меня за подбородок. — Конечно же, нет. Вы просто влюблены в господина Красовского. И эту тайну мы с Аделаидой Владимировной обещаем сохранить вплоть до Вашего с ним брака.

Я дрогнула.

— Откуда нам знать, что Александр Петрович испытывает ко мне что-либо, похожее на доброе чувство? Его опека — воля Его Императорского Величества, не более того. Он благородный человек, раз не оставил меня на площади.

— А что Вы делали на площади? Вы так проворно спустились по простыни. Как это необдуманно! — Аделаида нанесла на шею Александры Фёдоровны масляные духи. — И кое-кто видел Вас среди бунтовщиков. Это слухи или правда?

— Ежели Вы доверяете слухам, то пусть так. Я же, в свою очередь, исполняла указания императора. Обо всём сказать невозможно, это государственная тайна. — Больше на её вопросы я себе отвечать не позволяла. Мы бы обязательно поругались.

После приготовлений мы отправились к детям. Нянечки собирали их в спешке. Ольга Николаевна капризничала, канючила, сопротивлялась и не давала надеть на себя чепчик. Мы боялись опоздать на молитву в домашнюю церковь. Александр Николаевич, юный наследник престола, чинно выхаживал за матерью и сёстрами, готовый всюду сопровождать их и защищать.

— Карл Карлович[4] совсем тебя измучил дисциплиной. Ты стал истинным солдатом, и я перестала тебя узнавать. Как хорошо, что в эти дни мы решили обособиться от внешних расстройств. — Александра Фёдоровна ласково поцеловала сына в лоб. — Твой отец гордится тобой.

Мне стало трудно дышать. Как я могла любить Николая Павловича, когда его семья нуждалась в нём, когда Александра Фёдоровна так обожала его всем сердцем? Если бы я стала мешать их отношениям, то не появились бы на свет Константин, Николай и Михаил. Вновь во мне гасла страсть. Просыпался разум. Бразды правления передавались голосу совести.

— Александра Фёдоровна, я бы хотела кое-что у Вас узнать, ежели это будет уместно. — Пока Аделаида ждала нас за дверьми детской, мне показалось, что я могу расспросить свою императрицу. Она же, отойдя от сына, лишь тяжело вздохнула и кивнула, позволяя мне говорить. — Для чего Мария Фёдоровна пригласила архитектора Росси? После того страшного пожара она уже проводила перестройку…

— Она не хотела того. Карл Иванович приехал не один. С ним был некий господин Мещерский. Они только-только вернулись из Курляндии. Новые формы, новый взгляд на архитектуру. Павловский дворец полон различными диковинками. Мария Фёдоровна обожает его.

— Кто такой этот Мещерский? — Я снова погружалась в воспоминания. На ум приходило только произведение Бунина «Лёгкое дыхание», но его я читала в двадцать первом веке и никакой значимости он теперь не имел. Или мне так только казалось…

— Граф Мещерский, Лев Константинович. Уж не знаю, откуда в нём такой пыл в его-то годы, но он стал ухаживать за Аделаидой Владимировной с тех самых пор, как вернулся в столицу. Не подумайте, что он магнат, но о нём мы вправе говорить, как о богатом человеке. — Александра Фёдоровна взяла на руки Александру Николаевну и покачала её. — Я не дам разрешения на их брак. Да, он выгодная партия для неё, но я не чувствую, что он способен сделать Аделаиду Владимировну счастливой.

— Ничего о нём не слышала. Кто он? Он как-то связан с Карлом Ивановичем?

— Мы будем сплетничать перед молитвой? — Александра Фёдоровна изогнула бровь и засмеялась. — Я почти уверена, что она подслушивает. Но хочу сказать ещё кое-что: я пригласила на Рождество Вашего дядюшку, Валентина Дмитриевича. Он ручался за Вас все эти годы, поспособствовал Вашему обучению в Смольном институте. Я полагаю, что это отличная возможность отблагодарить его.

Улыбка медленно сошла с моего лица. Мой дядя… Я плохо помнила его, потому что виделась с ним крайне редко. До поступления в институт меня обучали дома, я жила в его имении на окраине Петербурга. Мы виделись только по праздникам, а потом… Потом он заплатил за моё обучение. И никогда меня не навещал.

— Это… — Язык не поворачивался сказать «спасибо». — Это чудесно, Александра Фёдоровна! Я очень Вам признательна. Вы так милостивы ко мне, что мне даже неловко. Моё поведение… Оно далеко от идеала.

— Кристина Владиславовна, не говорите такого никогда. Вы самое прелестное создание, какое бы я встречал в своей жизни. — Это говорил мне великий князь, семилетний Александр Николаевич. В груди разливалось тепло. Как прекрасен был этот мальчик!

— О, Александр Николаевич! Ваши слова греют мне сердце. — Я поклонилась ему. Он кивнул мне в ответ.

— Вам в пору выйти за меня замуж, никак не за Александра Петровича. — Мальчик не переставал краснеть, но держался стойко. Его мать лишь качала головой и тихонько посмеивалась, чтобы не смутить Александра Николаевича.

Когда сборы окончились, я занялась почтой. Ямская служба работала отменно, с особым отношением доставляя письма высокопоставленным лицам. Мне обещали, что моё письмо император получит к полудню. С тяжёлым сердцем я вернулась к Александре Фёдоровне и продолжила делать вид, что всё в порядке.

В церкви было спокойно. Хор воспевал Господа, и я не хотела думать ни о чём. Здесь никому не было дела до мирских забот. Каждый молился о своём, приклонив голову перед иконой Божьей Матери. Я перебирала в руке бусы, используя их вместо чёток. Красовский стоял позади меня. Я иногда оборачивалась через плечо, чтобы посмотреть на него. Красивый, статный, в парадном мундире флигель-адъютанта. Его взгляд был обращён к иконостасу. Прикладывая ко лбу три пальца, он шептал молитву и крестился всякий раз, когда женские голоса пели: «Господи, помилуй!».

Знал ли он что-нибудь о шкатулке или он был нечаянным игроком, тем, кого заставили сесть за шахматную доску и поставить на кон свою жизнь? Может быть, он был только гостем в моей судьбе. Если меня так хотели отдать за него, значило ли это, что он был действительно того достоин? А достойна ли я его? Он был мне симпатичен, потому что окружил заботой. Он не купил меня, нет-нет, но было в нём что-то этакое, что цепляло.

Красовский был таким обычным и одновременно с этим вообще необыкновенным. Меня тянуло к нему неведанной силой, но это была не влюблённость, не симпатия. Он тоже был для меня загадкой, которую я очень хотела разгадать. Только не знала, как это сделать так, чтобы не ввязаться в новую историю, не очень уместную и допустимую к тому же. Александр Петрович был полной противоположностью Николая Павловича — открытым, приветливым, услужливым. Ему нравилось быть просто рядом и радовать меня. А Николай Павлович…

Я перекрестилась. Он мог любить меня, где-то там, в глубине души. И я в том не была уверена. Да, он оберегал меня, меньше всего хотел, чтобы мы возвращались в этот век, в эту реальность. Он, казалось, запрещал себе меня любить открыто. Я чувствовала это, когда стремилась его обнять или когда касалась губами его щеки. Государь избегал меня, и это больше не делало мне больно.

Боже, прости меня. Это распаляло во мне азарт!

Я не могла пересечь эту черту. Но снова и снова заходила на запретную территорию, что принадлежала не мне, а Александре Фёдоровне. Делала ли я тем самым больно Николаю Павловичу? Наверное. Может быть. Если он так умолял Авеля связать наши души, то это определённо что-то значило.

— После завтрака отправляйтесь с Александром Петровичем на прогулку. Вам нужно узнать друг друга получше. Хочу, чтобы у Вас сегодня был заслуженный выходной. — Шепнула мне на ухо Александра Фёдоровна, и я медленно кивнула. У меня не было выбора ей отказать. Но мне бы не хотелось, чтобы Аделаида провела с императрицей ещё один день.

Грешно было думать о чём-то ещё под церковными сводами. Но это было лучше, чем погружаться в чувства, которым не суждено было стать чем-то весомым. Нужно было продолжать поиски, чем я и занималась — рылась в собственном разуме, надеясь, что он сам подкинет мне недостающие кусочки мозаики. Значит, Росси приехал с неким Мещерским прямиком из Курляндии, оттуда, где жил все эти годы граф Пален. Аделаида любила Мещерского, но никак не могла получить разрешения на женитьбу. Под влиянием любимого и гонимая обидой, она могла пасть жертвой совсем иных игрищ — Пален взял её под своё крыло и обещал всё устроить. Николай Павлович знал о её недобрых намерениях, но вряд ли он стал бы действовать радикально. Мало просто выслать её из столицы и лишить титула и средств. Нам было важно понять, насколько продвинулся Пален в поисках шкатулки и насколько мы ему проигрывали.

Но что они искали здесь, в Павловском дворце? С тех времён всё перестроили, переставили, переделали. Мария Фёдоровна старалась сохранить тот облик дворца, каким он был до гибели её супруга. Но это было невозможно, она хотела, чтобы дворец жил и дальше. А без существенных изменений того бы не произошло. Только зарубок на стене, оставленный Марией Павловной, терзал меня. Что-то в нём такое было... Но что?

Завтракали мы отдельно. Мне не хотелось выходить к столу, будучи наспех причёсанной и недостаточно умытой. Александра Фёдоровна простила мне эту вольность и разрешила позавтракать у себя. Если она так хотела, чтобы я проводила больше времени с Красовским, я должна быть хоть на немного стать свежее.

Но оставшись наедине с самой собой, я не придумала ничего лучше, как лечь напротив картины и не сводить с оленя глаз. Мне бы хотелось помочь ему, сделать что-нибудь, от чего утихла бы боль. Я ела лёжа, накалывая на вилку пышный омлет. Когда-то жизнь в девятнадцатом веке казалась мне мечтой, чем-то нереальным, сказочным. Но стоило мне попасть сюда, как всё изменилось в одночасье. Здесь и вправду нельзя было никому доверять, а я так хотела… Верить, ждать, надеяться.

Перед выходом я коснулась полотна, стрелы, что пробила оленю грудь. Она пронзила не его, а меня. И я медленно умирала, не чувствуя больше опоры и безопасности. За дверью меня ожидал Александр Петрович. От неожиданности я вскрикнула. Он собирался постучать, но вовремя убрал за спину руку.

— Ваше Высокопревосходительство, Кристина Владиславовна! — Красовский был несколько сбит с толку, и я немножко тоже. — Я не хотел Вас напугать. Доброе утро!

— О! Александр Петрович! Рада Вас видеть. Это вышло случайно, я понимаю. И я совсем не напугана, честно! — Я улыбнулась, и он помог надеть мне шубку.

— Я как раз хотел пригласить Вас на прогулку. Погода весьма жалует нас сегодня. — Флигель-адъютант пах свежестью и чёрным чаем. Он был одет в серую шинель с мехом, и его военная выправка делала его похожим на оловянного солдатика. Могла ли я стать его балериной?

— С большим удовольствием! У меня сегодня выходной. Было бы крайне утомительно, ежели бы я осталась во дворце. Павловское особенно прекрасно зимой. Тут есть снег, в столице его очень мало.

— В таком случае буду рад составить Вам компанию, Кристина Владиславовна. — Красовский позволил взять себя под руку, и я юркнула к нему со смущением.

Представляю, что обо мне говорили при дворе. Камер-фрейлина императрицы, владелица литературно-музыкального салона. В двадцать лет она обзавелась хорошеньким состоянием, покрывавшим все расходы. О, да она окружена мужским вниманием. Толпы поклонников желали ей угодить, слали подарки, но она отвергала каждого, ибо знала — это всё дурной тон, волокитничество. Они заискивали перед ней, потому что она была жар-птицей, той, кто мог приблизить их к императору. Так было, например, с Марией Саввишной Перекусихиной, фрейлиной Екатерины Алексеевны. Она была верна ей до конца жизни, отвергала каждого, кто мечтал занять её место.

Но у Марии Саввишны была безупречная репутация, а вот обо мне начинали болтать всякое. Со временем в моей голове всё раскладывалось по полочкам, и в прошлую свою жизнь я успела многое: вновь ввязаться в историю с декабристами, выудить у них необходимые сведения, вовремя сбежать. Тогда не было ни Аделаиды, столь докучавшей мне ныне, ни Анастасии, обиженной на меня за утреннюю ссору, ни Красовского, так осторожно ведшего меня на улицу.

Погода была лучше, чем вчера. Светило солнышко, но в воздухе ощущался покалывавший мороз. Натянув меховую шапку так, чтобы скрыть уши, я двинулась вперёд, подгоняя тем самым Александра Петровича. Мне хотелось поскорее свернуть с парковой дорожки и оказаться подальше от дворца. Всюду за нами наблюдали. Несколько фрейлин, бывших у меня в распоряжении, отправились следом. Уверена, это было дело рук Александры Фёдоровны, желавшей убедиться в том, что всё шло по плану. Девушки не спешили, гуляли как бы сами по себе, но я чувствовала, как они смотрели на нас, как изучали…

— Я о Вас так мало знаю. — Начала разговор я. Обычно в таких случаях сначала обсуждают погоду. Но я решила не терять более времени. У меня и без того его почти не было.

Снег лежал местами, то тут, то там. Но большего всего здесь было льда. Я шла, держась крепко за чужую руку, чтобы не поскользнуться. Над нами нависло тёмное небо.

— Обо мне, к счастью или к сожалению, знают вообще немногие. Я отличился во время заграничных походов и теперь пожинаю плоды посаженных мною там семян. Его Императорское Величество назначил флигель-адъютантом, безусловно, для меня это честь. — Все движения Александра Петровича были плавными, размеренными, он никуда не спешил в отличие от меня. Я была прыткой и торопливой, а он, словно кот, расхаживал по парку, увлекая меня за собой.

— А что касается Вашей семьи? Полагаю, у Вас должна быть прелестная невеста. — Он прошёлся по мне выразительным взглядом, и я смутилась. Какой-то особенный магнетизм скрывался в его зелёных глазах.

— Невеста? — Переспросил Александр Петрович и убрал от моего лица оголённую ветвь липы. — Я вдовец, Кристина Владиславовна.

Сердце сжалось, облилось кровью.

— Мне так жаль, простите. Я не должна была спрашивать… — Нервно облизав нижнюю губу, я остановилась и умолкла, чтобы не сказать более ничего лишнего.

— Вы прощены. Я редко кому-то об этом говорю. Моя супруга умерла в прошлом году. Были тяжёлые роды. — Александр Петрович говорил спокойно, но я знала, как трудны для него эти слова. Он кашлянул в кулак, извинившись за это. — Увы, ребёнок тоже не смог выжить.

— О… — Только и смогла испустить я. Что следует говорить в таких случаях? Умела ли я поддерживать людей? С большим трудом… В такие моменты я превращалась в мямлю.

— Вашей в том нет вины. Я оправился после потери. И мне стало жить несколько... Проще. — Александр Петрович нежно обхватил моё запястье, затем скользнул вовнутрь ладошки и взял меня за руку, переплетая наши пальцы. Я лишилась воздуха.

Никакого волнения он не испытывал. Наоборот, он руководил ситуацией, подчиняя меня себе. Если бы я могла, я бы раскрыла рот от изумления.

— Вы очень на неё похожи. Поэтому, когда я увидел Вас на площади, у меня внутри разбилось сердце. Оно только-только зажило и научилось биться, как вдруг, при виде Вас, оно рухнуло в бездну. — Продолжал Александр Петрович, и я впервые заметила, что глаза у него стали красными. От отчаяния мне захотелось прильнуть к нему и обнять, но я сдержалась. Миновав Храм Дружбы, мы пошли далее.

— Александр Петрович, я уверена, Ваша жена и Ваш ребёнок… Они сейчас в лучшем мире. Так все говорят, и я очень хочу в это верить. — Мне стало больно от моей лжи. Я находилась в неведении.

Великое Время сказало, что Тьма, то есть то самое нечто, в котором пребывали души умерших, отныне поселилось во мне. Могла ли я вернуть Красовскому его семью? Была ли у меня на то власть? Я слабо понимала, что из себя представляла эта Тьма и её энергия. За все прожитые годы она ни разу не проявила себя. Могло ли это значить, что Великое Время ошиблось?..

— Мне приятно, что Вам не всё равно. Но мы вышли прогуляться, насладиться погодой, зимними пейзажами. И без того крайне много было потрясений для Вас. Лучше поведайте мне о Ваших планах на Рождество. — Александр Петрович был чересчур обаятельным даже в своей скорби. Я ругала себя за такие мысли.

Мы дошли до Висконтиева моста и остановились. Река Славянка шумела, лёд на ней был совсем тонкий. Мне нужно было отдышаться. Эмоций было так много, что я была не в состоянии идти дальше.

— Его Императорское Величество организовывает приём. В свете последних событий это глоток свежего воздуха для всех. Я буду там, подле императрицы. А ещё я недавно узнала, что нас посетит мой дядюшка, Валентин Дмитриевич Абрамцев. — Хвалилась ли я или просто докладывала?

— О, Ваш дядюшка занимается парфюмерией, не так ли? Не спорю, могу ошибаться. Но фамилия его на слуху. — Мы смотрели, как течение реки поглощает надломанные ветки и уносит их прочь. Вот бы Славянка подхватила мои печальные думы и забрала их собой далеко-далеко… — Валентин Дмитриевич привозит из-за границы парфюм для барышень высшего света. Неужели посетительницы Вашего салона ничего о нём не слышали?

— Может быть. Мы много лет не общались с дядюшкой. И в стенах моего салона было принято обсуждать только музыку и литературу. Не более того. Это наше негласное правило. Только искусство и ничего кроме искусства. Вот Вы читали когда-нибудь «В поисках утраченного времени» Марселя Пруста? — Я знала, что Красовский просто не мог это читать. Цикл из пяти романов вышел в свет только в 1923 году. Уж я-то успела с ним познакомиться, пока готовила анализ для Игоря. Чтоб его там!..

— Честно признаться, я впервые слышу об этом авторе, хотя читаю достаточно. Кто он? Француз? — Красовский заулыбался. В нём просыпалось желание изучить меня. Это мне льстило. И я боялась, что вот-вот начну флиртовать.

— Да, француз. Он написал несколько романов и объединил их в один цикл. Особенно мне понравился роман под названием «Пленница». Главный герой так любил свою Альбертину, что стал удерживать её у себя, жутко при том ревнуя и не давая ступить шагу без него. У Пруста есть такая цитата, взятая как раз из «Пленницы»: «Желание обладать огромной силой — оно порождает веру». Как Вы считаете, что же хотел сказать нам автор? — Мне почудилось, что это сказала вовсе не я, а моя преподавательница зарубежной литературы.

Александр Петрович развёл руками.

— Желание силы порождает движение вперёд, а вера — это уже не пустой оптимизм, а уверенность, подкреплённая стремлением претворить свои цели в реальность. Без этого желания и веры нет личного преобразования, нет осуществления истинного предназначения — лишь пассивность и страх.

— Может ли в таком случае человек быть всемогущим, ежели он свято в это верит? — Мы смотрели друг на друга, касаясь только дыханием. Мне показалось, что Красовский хотел меня тронуть, даже уложил на бортик руку, чтобы невзначай задеть меня. Я отодвинулась от него.

— Да. Человек способен на всё, ежели убедит себя в этом. Мой отец — прямое тому доказательство. Он поднимался по службе весьма смиренно, всеми силами стараясь задержаться подольше на верхушке пищевой цепи. Ввиду некоторых обстоятельств он занял иное место, но я смею ожидать от него следующих действий, более выгодных и плодотворных.

Александр Петрович говорил прямо, но для меня все его слова были загадкой. Магический флёр, что окружил меня, застилал всё вокруг. Мне было сложно находиться в нём, думать, искать пути отхода. Мне просто хотелось слушать своего собеседника, внимать ему, верить.

— Человек не всемогущ, Александр Петрович, он смертен. И в осознании своей смертности он находит осознание ценности собственной жизни. — Становилось холоднее. Температура медленно опускалась. Мы сошли с моста на противоположную сторону берега и отправились по менее протоптанной тропе.

— Ежели человек уверует в то, что он бессмертен, он таковым и станет. Душа не имеет границ, она продолжает жить в то время, как тело на такое не способно. Но что станется, ежели разыскать спасение и помочь телу обуздать нетленность? — Чем дальше Красовский погружался в свои рассуждения, тем неспокойнее мне становилось. Что-то было не так. Но я не могла дать тому объяснение. — Мы сумеем преодолеть время и пространство. И разрешим себе жить вечно. Такова философия моего отца, в чём я его отчасти понимаю.

— Кто Ваш отец?

— Это не столь важно, Кристина Владиславовна. Важно то, кем являюсь я. — Он хотел было сказать что-то ещё, но нас прервало лошадиное ржание. Мы оказались совсем близко к дворцовой конюшне.

Нас встретил каретный двор. В глубине, позади первого двора, располагался второй, уже специальный конный двор с закругленными углами. Мы, недолго думая, ринулись туда. Хотя, по правде говоря, у Красовского просто не оставалось выбора. Я мчалась к лошадям. Когда я была маленькой, отец учил меня ездить верхом, по-мальчишечьи. Ему всё хотелось, чтобы я хоть немножко вобрала мужского характера. Что ж, в этом я ему угодила.

— Кристина Владиславовна! — Послышался выклик одной из следивших за нами фрейлин. Их было трое, и сейчас они толпились у входа в конюшню, маша нам руками. — Не пристало камер-фрейлине Ея Величества скакать на лошади.

Как же меня это разозлило. Они указывали мне, хотя сами находились у меня в подчинении. Это всё влияние Аделаиды. До её появления всё было просто чудесно.

— В самом деле, Кристина Владиславовна, может, нам полагается продолжить нашу пешую прогулку? Во всяком случае я могу распорядиться, чтобы нам приготовили экипаж. Мы можем проехаться по территории в карете. — Но Александр Петрович и без слов понимал, что меня уже не остановить, когда он подсаживал меня на лошадь.

Я бы сделала это и сама, но платье мне того не позволило. Конюхи тоже пробовали меня переубедить, но им во многом тоже хотелось посмотреть, что из этого в конце концов получится. Они же мне выбрали высокого и мускулистого рысака. Я огладила его белоснежную гриву, знакомясь с ним, чтобы он мог ко мне привыкнуть.

— Ты мой хорошенький! — Приговаривала я. — Ты мой славный мальчик…

— Я Вами поражён, Кристина Владиславовна. Никогда не встречал такую смелую и волевую mademoiselle[5]. В хорошем смысле, безусловно.

— Это только начало, Александр Петрович, Вы ещё не знаете, как я метаю ножи! — Засмеялась я и, перекинув ногу, громко воскликнула, — но-но!

Конь сначала нехотя потоптался на месте, затем медленно сдвинулся с одной точки и размеренно пошёл. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы набрать скорость, после чего он понёс меня вперёд. Проносясь через весь плац, я дёрнула уздечку и потянула её на себя, затем влево, чтобы конь свернул. Фрейлины одновременно громко ахнули. Я широко улыбалась, позволив ветру сорвать с меня шапку. Моя причёска потерпела крушение — и все локоны теперь топорщились в разные стороны. Мне было всё равно. Нет! Мне было слишком хорошо. Свобода поглощала меня и вместе с этим даровала мне крылья. Конь нёс меня дальше, и я вывела его с территории конюшен. Он помчался по берегу Славянки, минуя развесившиеся колючие кустарники и массивные деревья. Перепрыгивая через их корни, конь бежал рысцой, пока не перешёл на галоп.

— Вы восхитительно держитесь в седле! Этакая бестия! — Александр Петрович за это время успел меня догнать и теперь на чёрном огромном коне равнялся со мной. Я не желала давать ему фору именно сейчас, поэтому надавила на бока моего коня каблучками.

— Давай-давай, но! — Командовала я, не слушая, что говорил Красовский. Но он явно не собирался отставать. Наоборот, ему захотелось обогнать меня.

Мы пересекли лесную линию и выехали на мост, где, перескочив через него, поняли, что дальше дороги нет. Только прямиком в парк ко дворцу.

Мы понеслись по парковым дорожкам, закружились у Колоннады Аполлона и преодолели Павильон Трёх граций. Следуя друг за другом в лабиринте, мы не позволяли кому-то из нас лидировать. Я, не сдерживая себя, звонко хохотала. Какой счастливой я была, Боже! Столько всего было во мне — столько пламени, жара и жажды жить. Мне было знакомо понятие смерти, я умирала дважды — и каждый раз не по своей воле. Я знала, что такое предсмертные конвульсии, знала, как тело может обмякнуть и стать тяжёлым. Я была мертвецом, у которого не было могилы. А теперь я жила. Жила! И никто не мог у меня того отнять. Ни Пален, ни Великое Время.

Что-то сломалось только что во мне. Я явственно это ощутила. Боль схватила меня за грудки. И я остановила коня прямо наскоку, дёрнув изо всех сил за поводья. Он промчался вплоть до дворцовых ворот и, громко фыркнув, остановился. И ему, и мне нужно было отдышаться. Я не торопилась спешиваться. Из моих глаз лились горячие слёзы. Я смахнула их с лица и с ужасом заметила, что на моих бежевых перчатках теперь красовались чёрные пятна. В девятнадцатом веке не так-то уж и просто достать тушь и прочую косметику, очевидно, я ничего из того не наносила. Я продолжала плакать, пока слёзы не стали застилать глаза. Может, это случилось из-за холодного ветра? Такое бывает.

— Кристина Владиславовна, Вы уже тут! — Рядом спешился одним скачком Александр Петрович. Он поспешил ко мне и едва коснулся моей ноги. — С Вами всё в порядке?

Я не могла ему ответить. И не хотела, чтобы он видел меня такой. Он снял меня с лошади и огладил лицо. Не знаю, как он не испачкался. Но его руки остались чистыми.

Мы оба тяжело дышали. В висках пульсировало. Грудь вздымалась. Сердце быстро-быстро качало кровь, вынуждая её циркулировать по всему телу, уставшему после такой нагрузки.

— Это было потрясающе. — Прошептала я, не сдерживая смех. — Благодарю Вас, что восприняли эту авантюру с энтузиазмом! Я ещё никогда не была такой счастливой!

Больше мои слёзы не казались мне чёрными. Я перестала обращать на них внимание. Между мною и этим мужчиной совсем не оставалось расстояния. Я хотела сделать шаг назад, но застыла на месте. Александр Петрович помолчал с минуту, а после его губы коснулись моих. И он поцеловал меня. Я успела только недовольно простонать.

— Простите меня. Вы слишком на неё похожи... — Произнёс Красовский хрипло. Он тотчас же отошёл от меня, и я без всякого зазрения совести влепила ему пощёчину.

— Что Вы наделали! — Спрятав голову в мех, я побежала через плац к парадному входу. Там я столкнулась с Аделаидой, которая, как оказалось, наблюдала за происходящим. — Господи, что же Вы натворили!..

[1] Как ей нестыдно! — перевод с французского

[2] Мы не нуждаемся в Ваших комментариях. — перевод с французского

[3]…нечто отвратительное. — перевод с французского

[4]Карл Карлович Мердер (1787 - 1834) — генерал-майор, генерал-адъютант, воспитатель императора Александра II.

[5]… мадемуазель — перевод с французского

- XXVIII -

Обед был устроен между половиной третьего и без двадцати минут четыре пополудни. За столом много говорили, хвалили блюда, в особенности крольчатину холодного приготовления и французский бульон с яичными лепёшками. Александре Фёдоровне после родов с трудом удавалось держать рождественский пост, поэтому мясо готовилось исключительно для неё и детей. Но, в основном, приветствовалось «сухоядение»: хлеб, соленья, сухофрукты. Мужчинам не дозволялось пригубить вина.

Иногда Мария Фёдоровна становилось печальной, предавалась тоске и что-то шептала на немецком. Анастасия, передавая мне кружевную салфетку, шепнула, что так императрица поминала недавно ушедшего из жизни Александра Павловича.

Для меня Мария Фёдоровна всегда оставалась примером стойкости духа и воли. Потеряв нескольких детей и супруга, она продолжала радовать других и дарить заботу. Сколько беспризорников находилось у неё в попечении! Сколько младенцев смогли выжить благодаря её институту акушерства! Я поражалась её пытливому уму и таланту быть во всём безупречной. Но никак не приходила в голову мысль, как стать ей близкой настолько, чтобы она смогла передать мне ключ от шкатулки…

О произошедшем несколькими часами ранее я ни с кем не говорила. Александр Петрович занял место за противоположными столом и лишь изредка поворачивался ко мне. Аделаида пыталась как-то невзначай завести об этом разговор, насмешливо приподняв подбородок и постоянно отводя глаза в сторону, словно её это не интересовало вовсе. После обеда, не получив более никаких распоряжений от императрицы, я проследовала мимо Аделаиды с расправленными плечами и заперлась в своей комнате. На душе скреблись кошки.

Моё состояние было до того омрачено, что первым делом я рухнула на кровать и, уткнувшись в подушку, зарычала, как дикий зверь. Я окончательно запуталась в чувствах и мыслях. Я не поцеловала Красовского в ответ, нет, я бы не смогла предать Николая Павловича… Но самое отвратительное здесь было то, что на долю секунды я стала о том размышлять. Мне было жаль Александра Петровича. Он был чертовски обаятельным. Любая бы на моём месте выбрала его среди всех мужчин. Я отчего-то боялась сделать ему больно. Может, виной тому стало известие о том, что он вдовец, что его жена скончалась вместе с ребёнком…

Я корила себя не за то, что его губы коснулись меня без спроса. Мне хотелось рвать на себе волосы от того, что на мгновение мне почудилось, что я могу испытать удовольствие. Меня трясло от жгучей страсти, разгоравшейся во мне при виде государя. И как же больно становилось от того, как он отвергал меня, велел ступать прочь. Держаться от него подальше. По его мнению, всё, что могло нас связывать, было нецелесообразно. Господи, некорректно! Мы сумели преодолеть смерть, чтобы найти друг друга в иной реальности. Но вместо пылкости и нежности меня окунули в ледяную воду.

Больше грустить не было сил, да и становилось даже как-то стыдно. На кону судьба страны, всего мира, а я здесь смею заниматься самобичеванием. Я взглянула украдкой на перчатки, брошенные на пол. На них остались чёрные пятна. Заметил ли их Красовский? Я тут же оказалась перед зеркалом и стала вглядываться в глаза, боясь обнаружить в них хоть что-то странное. Кроме тёмных зрачков и голубых радужек, несколько покрасневших от ветра, моё внимание более ничто не привлекало. Что со мной было? Могла ли я плакать чёрными слезами?

Я достала из-под кровати свои записи и пробежалась по ним изучающим взглядом. Итак, ход моих рассуждений был таков: граф Пален собирал людей, готовых помочь ему вернуться в столицу и отыскать шкатулку. Среди них были: Ольга Жеребцова, некогда светская львица, нынешняя затворница, законотворец Михаил Михайлович Сперанский, камер-фрейлина Ея Величества Аделаида Владимировна, некий весьма располагавший средствами граф Мещерский… И, возможно, Никита Петрович Панин, бывший вице-канцлер Павла I. Кого-то тут явно не хватало. Платон Зубов, фаворит Екатерины Алексеевны и заговорщик против её сына, уже три года считался покойником. До самой смерти он пребывал в своём литовском имении и теперь вышел из игры… Кто же ещё был заинтересован в поисках шкатулки?

В сундуке покоилась стопка чистых листов. Я полезла за ними и обнаружила под платьями конверт. Из головы совсем вылетело, что вообще-то Аделаида передала мне письмо от Александра Петровича. Удивительно, что он ничего про него не спросил. Впрочем, напоминать мне о таком было бы моветоном. А наши взаимоотношения и без того находились под большим вопросом. Был ли этот поцелуй признанием? Был, чего уж скрывать!

Ножом для писем я вспорола бумагу и вытащила из конверта лист, свёрнутый вдвое. Уже вечерело, когда в комнате зажглись первые свечи. Я дождусь ночи и попробую проскользнуть в северную половину дворца. Мне очень нужно было попасть в кабинет Павла Петровича и исполнить волю Николая Павловича — попробовать найти личный дневник его отца. На самом деле, мне казалось это глупостью. Государь намеренно сослал меня сюда под предлогом поисков какого-то дневника, лишь бы я не путалась у него под ногами!

С задетым самомнением, я развернула письмо и, устроившись поудобнее в кресле, начала читать. Александр Петрович писал красиво. Почерк изобиловал завитушками, крючками, отличался особой аккуратностью. Флигель-адъютант обращался ко мне со всем уважением, не скрывая беспокойства за мою судьбу. Он уточнял, что за спасение моей жизни ничего не требует взамен, только один танец во время рождественского бала. Дать положительного ответа я в одночасье никак не могла. Совесть не позволяла мне этого. Коснувшись губ, я дрогнула всем телом и выпрямилась, как струна. Александру Петровичу я была небезразлична, и все те подарки, что он прислал мне, чтобы поднять настроение, были частью настоящих серьёзных ухаживаний. В письме он также отчитывался о своём благосостоянии, отмечал, что офицерский чин при императоре дан ему неслучайно, что он поистине отличился во время зарубежных походов. Кроме того, мой ухажёр был достаточно богат, чтобы обеспечить меня и всё возможное семейство.

Я никогда не считала себя кисейной барышней. Да, порой я была излишне эмоциональна, ранима, да чего уж скрывать — я часто всё утрировала ввиду волнения. Но отчего-то его слова о моей приятной наружности и поразительном складе ума вызывали в моей душе противоречия. Я не могла быть холодна с этим человеком, мне нравилось с ним говорить, делиться мыслями. Александр Петрович не прятался, он, наоборот, стремился ко мне. Это подкупало. Я боялась, что он в меня влюбится, и не хотела, чтобы мы продолжали сближаться, но он зачем-то поступал по-своему — присылал мне подарки, звал на встречи. Мне было неловко. Я любила Николая Павловича… Вержбицкого… Обе его версии! И это, увы, было неизменно.

Письмо оканчивалось просьбой дать Красовскому знать, готова ли я на что-то большее между нами. Я спрятала исписанный лист обратно в конверт и убрала его в дорожный сундук. Утром у нас обязательно состоится разговор, и я разобью Красовскому сердце. От осознания неизбежного, кровью облилось и моё собственное.

Ближе к десяти вечера я, потушив огонь в комнате, вышла в коридор и прислушалась. Где-то вдалеке, ориентировочно в глубине первого этажа, звучала музыка. Кто-то играл на фортепиано. Или на каком-то другом клавишном инструменте. В Павловском дворце их было предостаточно. Я выдохнула, набираясь смелости, закуталась в тёплую шаль и поспешила через Камердинерскую в Переднюю. Этот путь был давно мною изучен, и никаких внезапных обстоятельств не ожидалось. Но чем более я приближалась к парадной лестнице, через которую собиралась пробраться на второй этаж, тем отчётливее слышалась музыка. Любопытство взяло своё, и я, пригнувшись, пошла на звук. В столовой, переоборудованной, кстати, из танцевального зала в 1815, было много слуг. Они шустро расставляли бокалы и раскладывали куверты[1]. Кто-то запросил поздний ужин? Приборов было несколько — я насчитала четыре и нахмурилась. Может быть, лейб-медик и его окружение желали трапезничать?.. Или, может, дело было в том, кто музицировал в Бильярдной?..

Светлый миниатюрный зал, углом закреплявший северо-западную часть дворца, был полон мелодичных звуков. Я хотела остаться незамеченной, но ноги несли меня дальше, пока я не остановилась в дверях. Посреди комнаты стоял бильярдный стол из красного дерева, крытый зелёным сукном. Рядом же расположился диковинный клавишный инструмент — клавикорд[2]. Я умела играть на фортепиано, это было важно для камер-фрейлины императрицы, любившей слушать музыку, особенно во время беременности. Но за клавикорд я никогда не садилась — не было такой возможности.

Этим вечером концерт давал никто иной как флигель-адъютант Его Императорского Величества Александр Петрович Красовский. Из слушателей была лишь я... И София Пален, фрейлина Марии Фёдоровны. Он играл для неё знакомую мне мелодию, исполненную нежности и проникновенности. Меня бросило в жар. Я смотрела на фрейлину, как на призрака. София приходилась Палену дочерью. Если рассуждать логически, она никак не входила в круг моих подопечных и не была равна по статусу Анастасии. По возрасту она становилась во главу всего фрейлинского штата и получала титул «обер-гофмейстерина».

Но как я могла забыть про неё? Наверное, это было связано с тем, что София Петровна была незамужней женщиной и держали её при дворе из добрых побуждений. Оттого и статус её был дарован ей по милости — «статс-дама». Да и чаще всего расположение Александры Фёдоровны давало мне некоторые привилегии по сравнению с прочими дамами, близких к императорскому двору.

Я косилась на Софию Петровну с нескрываемым подозрением. Все Софии вызывали его у меня. С ними у меня вообще был разговор короткий! Чего только стоила моя преподавательница французского! А некая Пальменбах, бывшая когда-то няней Николая Павловича? До сих пор намерения этих особ мне были неясны, в том числе и дочери Палена. Как её вообще могли оставить при дворе? Ещё бы чуть-чуть, и из моих ушей пошёл бы пар.

София Петровна была достаточно рослой, высокой, по-мужски крупной. В ней было мало изящества и девичьей лёгкости. Она производила впечатление человека, находившегося не в своей тарелке: постоянно дёргалась, пересаживалась с места на место, хохотала невпопад. Что-то её держало при императорской фамилии, только мне было непонятно что.

— Кристина Владиславовна, добрый вечер! — София Петровна поднялась с места и поклонилась мне. Я пошла назад, остановилась, комично развернулась и поспешила обратно с натянутой улыбкой.

— Добрый, София Петровна. И Вам тоже, Александр Петрович. — Прозвучало как-то неискренне. Я даже поморщилась.

Красовский, видимо, до этого не замечавший меня, тотчас же отвесил поклон. Его лицо не отражало никакого смятения, наоборот, оно было абсолютно будничным. Безразличным. Я испугалась. Самое отвратительное — разбивать людям сердце.

— Присоединяйтесь к нам! Александр Петрович музицировал для меня и рассказывал о Франции. — Женщина светилась от счастья, накручивая на палец прядь волос, выбившийся из причёски. Всякий раз, когда она улыбалась, родинка над губой дрожала. Нет, что-то в ней было всё-таки такое да этакое. Ей передались отцовские черты. Когда она щурилась, я могла с лёгкостью узнать в том Палена. Это меня выводило из себя, я буквально зверела, не находя сил сдержаться.

— О Франции говорят лишь тогда, когда хотят прикоснуться к великому наследию, вдохновиться красотой или обсудить идеи свободы, которые эта страна подарила миру. Чем же именно, Александр Петрович, Вы увеселяете Софию Петровну? — Сложив позади руки, я прошлась степенно по Бильярдной, словно не имела ничего за словами об идеях свободы, словно не намекала на декабристов и их революционные взгляды.

— Я делился с Софией Петровной воспоминаниями о кампании 1814-го, ежели Вам будет угодно о том знать. — Красовский не сводил с меня глаз. Он больше всего сейчас походил на кота, охотившегося на мышь. И ею я становиться не желала.

— Кажется, это дела давно минувших дней. Прошло более десяти лет, а Вы говорите о войне так, словно более нечего обсудить. Я не умаляю Ваших достоинств, отнюдь, я настроена лишь прославлять Вас за подвиги. Однако, будьте любезны, не стращайте Софию Петровну подобными рассказами. — Прозвучало так натянуто, будто я ревновала. Или, по большей мере, пыталась скрыть эту ревность.

— Кристина Владиславовна, я всё ещё здесь. И прошу Вас, не говорите обо мне в третьем лице. Это признак дурного тона. — Статс-дама в миг охладела ко мне, но дружить я с ней и не собиралась. Она была дочерью человека, который пытался меня убить. Да ладно меня, он неоднократно покушался на жизнь Николая Павловича. И доверия к этой женщине у меня не было вообще. Я оборонялась.

— Не могли бы оставить нас наедине, София Петровна? Я бы с превеликим удовольствием посвятил Вам всё своё время, но, увы, иногда обстоятельства сильнее нас. — Александр Петрович протянул к ней руку, и София Петровна, задорно ухмыльнувшись, вложила в неё свою ладонь. Он поцеловал самый краешек, касаясь перчатки, никак не кожи, и она, вдохновлённая и радостная, поспешила удалиться. Я продолжала наблюдать за ней, смотрела, как статс-дама направлялась в сторону южной анфилады.

Когда мы остались одни, я поникла. О чём он хотел со мной поговорить? Очевидно, о поцелуе, ведь так? Спасаться бегством было поздно. Нужно было изначально воспрепятствовать такому развитию событий и выйти вон.

Александр Петрович перебирал клавиши клавикорда. Из-под его пальцев звучала знакомая мелодия. Это был Бах, «Прелюдия и фуга до мажор». Уроки музыки, где нас учили владеть инструментом, в Смольном институте не прошли даром, я помнила ноты наизусть. Я расхаживала по комнате, любуясь скульптурными барельефами. Это дало мне время, чтобы успокоиться и мыслить логически. София Петровна не могла ничего не знать о планах отца. Мне просто нужно было подобраться к ней поближе…

— Адонис вскоре погибнет. — Не переставая играть, вдруг произнёс Красовский. И мой взгляд остановился на барельефе под названием «Венера и Адонис». Я запрокинула голову, чтобы лучше рассмотреть лепнину на потолке.

— Простите? — Не поняла сразу я.

— Барельеф на потолке. «Венера и Адонис». Я смотрю на него весь вечер и вспоминаю древнеримский миф. Венера — богиня любви, влюбляется в красавца Адониса, который страстно любит охотиться в дремучих лесах. Предостерегая его от опасностей, Венера советует быть осторожным, но Адонис пренебрегает этим. Во время охоты он сталкивается с диким кабаном и получает смертельное ранение. Умирая, Адонис просит Венеру о прощении. И богиня оплакивает его смерть, а из его крови вырастает цветок анемон — символ вечной памяти его любви и трагедии.

Мелодия была слишком воодушевлённой для такого повествования. Я повернулась к Красовскому в ожидании чего-то ещё. Он окончил играть и снял с пюпитра ненужные ноты.

— Я это к тому, что, вероятнее всего, Вы предпочтёте анемону слёзы Адониса, и тогда юноша отойдёт в мир иной. Будет ли то для него спасением или вечной мукой? — Он тоже развернулся ко мне, и мы смотрели друг другу в глаза несколько потерянно.

— Отчего Адонис выбрал именно Венеру? Только от того, что она красива? — Я подсела к нему на лавку. Расстояния между нами оставалось совсем немного. Что я делала и зачем так поступала?..

— Поначалу да. Но потом Венера проявила к нему, израненному и покинутому, нежное чувство. И пожалела его. — Красовский слабо улыбнулся. Я смутилась и не стала ему отвечать. — Венера не любила его, и он это принимал. Ему просто нравилось быть рядом. Защищать, одаривать, пестовать.

— Венера его совсем не знала, чтобы любить настолько, насколько того желал Адонис. Он появился в её жизни как бы случайно. И она ничего не могла дать ему взамен на то, что он когда-то её спас.

— А он ничего из того и не требовал. Адонис не рассказывал Венере, как сражался за неё с предателями, пока она пребывала в царстве Морфея, как, торопясь и не видя перед собой ничего, нёс её на Олимп. — Чем дольше мы разговаривали, тем мрачнее становился Александр Петрович. Он не злился, но будто бы обижался. — Дала бы Венера шанс Адонису, ежели бы их знакомство продлилось чуть больше?

Нет… Но была ли я в том виновата? Через аллегории он говорил со мной, с моим сердцем, которое никак ему не откликалось. Да, этот мужчина спас меня, увёз с Сенатской площади. Но разве великая любовь рождалась так скоро? Я никогда не путала её с чувством безмерной благодарности. И мне было жаль, что Красовский распознал в этом нечто иное.

— Венера была благодарна Адонису и крайне дорожила его чувствами. Однако она больше всего на свете любила Марса, бога войны и покровителя всех римлян. Не из-за его положения на Олимпе, а из-за того, что она никогда и ни с кем такого не испытывала. — Я говорила уверенно, но меня била дрожь. У меня лихорадило всё тело. Похолодели руки.

— Будем говорить откровенно. Мне невыносимо от мысли, что я посмел нарушить Вашу честь, Кристина Владиславовна. На протяжении сего дня меня ни разу не оставлял голос совести. — Красовский взял мои руки в свои и заговорил тихо, так, чтобы только я могла его слышать. — Как человек слова, я прошу Вашей руки и сердца.

Я опешила, вскинув бровями.

— Ой, это совсем необязательно! — Выпалила я от неожиданности. — Я уже совсем забыла про это. То есть... Я хотела сказать, что такое вряд ли получится позабыть столь скоро, однако... Александр Петрович, ну что Вы выдумываете? — Боже мой, ну за что Великое Время так со мной поступало? Разве я не могла просто вернуться к Николаю Павловичу без всяких прочих ухажёров?

Александр Петрович, в свою очередь, был напряжён и явно настроен серьёзно. Он нахмурился, взглянул на меня с долей изумления, но так и не отпустил.

— Ваше Высокопревосходительство, при всём моём к Вам уважении... Мне известно, каково даме испытывать неудобства, каково ей переносить обиду, нанесённую ввиду порыва чувств. Посему я не могу видеть иного выхода — пожалуйста, станьте моей женой, ибо мне не стерпеть того, что я оскорбил Вас.

Я вырвалась из его хватки и вскочила с лавки.

— Я не могу за Вас выйти! — Выкрикнув это, я сконфузилась. У стен есть уши, посему мне пришлось говорить тихо. — Александр Петрович, будьте так любезны, не наседайте на меня. Ежели я сказала, что не держу на Вас обиды, значит, так оно и есть. Пожалуйста, ежели Вы в самом деле человек слова и чести, то молю Вас, нет, более того! Заклинаю Вас! Давайте не будем более возвращаться к этой теме. Мой удел — служить императрице. И покуда я ей необходима, мне не бывать замужней женщиной.

Красовский помолчал. Я тоже не спешила более говорить. Нам обоим нужно было свыкнуться с идеей оставить произошедшее в тайне. Александра Фёдоровна и без того грезила о моей свадьбе с флигель-адъютантом. Если бы она узнала о том, что тот целовал меня... А если бы о таком узнал государь! О, прости меня, Господи, я согрешила!

— Значит, отныне мы друзья? — Александр Петрович похлопал по месту рядом с собой, приглашая меня подсесть. В любой другой ситуации я бы развернулась и ушла. Но помимо гордости у меня был интерес — узнать, о чём он говорил с Софией Петровной и что она вообще из себя представляла. Придётся побыть паинькой.

— Друзья. И не более того, прошу Вас. — Я оказалась подле него, но села так, чтобы между нами было как можно больше дистанции. — Госпожа Пален — тоже Ваш друг?

Красовский усмехнулся, доставая из внутреннего кармана своего сюртука карандаш и что-то отмечая им прямо на нотном стане.

— София Петровна — необычайно добрая женщина. Конечно, она во многом уступает Вам, однако великодушия ей не занимать. Печально, что судьба у неё не из лёгких.

— Не стану обсуждать и роптать на судьбу. Не хочу прослыть сплетницей. Но спрошу кое-что, раз уж так вышло: Вас ни сколько не смущает её родство с..? — Были ли мои рассуждения только предубеждением насчёт этой милейшей госпожи? Наверное, было некрасиво судить о человеке не по его поступкам, а по кровной принадлежности к неким особо опасным личностям. Но в этом серпентарии переплеталось всё разом.

— С графом Паленом? — Александр Петрович хмыкнул. — Отнюдь. Я априори не настроен обсуждать сей момент в безупречной биографии госпожи Пален. Но кое-что скажу я Вам: необязательно быть кому-то родственником, чтобы пытаться навредить.

— Я только беспокоюсь за свою императрицу. — В ответ на мои слова Александр Петрович только коснулся шифра, приколотого к левой стороне моего платья. Монограммы «А» и «М» сверкали.

— Ваша преданность когда-нибудь Вас погубит. — Это не было сказано пророчески, но мне показалось, что именно так оно и прозвучало. — Что ж, раз уж вопрос закрыт и Вы предпочли разбить мне сердце, покажу Вам кое-какую диковинку. Это поможет и мне, и Вам перестать чувствовать неловкость. Полагаю, она сумеет Вас заинтересовать. Ежели из зарубежных походов господа взводные офицеры вернулись с жаждой выступить против самодержавия, то я привёз с собой некоторые знания. — Красовский взял один из листов, перевернул его обратной стороной и стал грифелем выводить новый нотный стан. Он что-то высчитывал, шептал, зачёркивал и записывал снова. Я могла только наблюдать, ни коем образом не вмешиваясь.

Через несколько минут флигель-адъютант вернул лист на пюпитр и, поглядев на меня украдкой, начал перебирать клавиши. Зазвучала шустрая мелодия, мажорная, но короткая. Я, ничего не понимая, только вглядывалась в записанные Красовским ноты.

— Вы сочиняете музыку? — Первое, что пришло мне в голову, и я озвучила вопрос. Александр Петрович по-доброму улыбнулся.

— Это музыкальная монограмма, придуманная Иоганном Себастьяном Бахом. В его системе обозначений ноты от «до» до «си» обозначаются буквами латинского алфавита C, D, E, F, G, A, H. В этой системе си-бемоль обозначается как B, си-бекар — H. Другие названия нот получаются на основе их произношения. Я написал здесь: «Kristina Vladislavovna, je vous admire» и сыграл получившуюся мелодию. Конечно, она звучит не так складно, однако знающий человек способен распознать моё послание.

Я смутилась. Александр Петрович только что признался мне на французском, что мною восхищён. К лицу прилила кровь.

— Это кажется невозможным. Вы полны сюрпризов, Александр Петрович. Как Вы думаете, сколько времени займёт моё обучение этому шифру? Обещаю, я буду схватывать на лету! — Мы оба посмеялись.

На самом деле, стоило и вправду изучить эту музыкальную монограмму, уверена, она ещё пригодится.

— Вашей страсти к знаниям нет предела. Думаю, Вам хватит и одного вечера, чтобы познать эту науку. Я выпишу Вам французский алфавит и оставлю ноты, с которыми его буквы сочетаются. И буду давать Вам задания.

— Знаете, уже довольно поздно. Мне пора. Ея Величество расстроится, ежели я стану проводить ночи вдали от её покоев. — Лукавила я. Александра Фёдоровна прощала мне долгие прогулки в одиночестве и встречи литературно-музыкального салона. Но после бунта на Сенатской площади и моей болезни наша разлука приходилась настоящим испытанием для молодой императрицы.

Но Александр Петрович настаивал, так, по-дружески. И следующие пару часов мы провели в компании друг друга, зашифровывая французский алфавит в ноты. Часто я путалась и не могла понять, что скрывал от меня мой собеседник. Он охотно выдумывал речевые обороты, добавлял в начале стана диезы или бемоли, изменяя тональность. Я сравнивала их со своими записями и выписывала получившиеся предложения. Красовский перестал говорить о любви. Среди загаданных им фраз появились цитаты из трудов Сократа, некоторые фрагменты из текстов Платона, какие-то идеи о поиске истины, строчки из стихотворений Державина и Жуковского. И всё это, Бог мой, на французском языке! Такой активной практики у меня не было давно.

— И всё-таки Вы умница, Кристина Владиславовна. — Подытожил Александр Петрович, когда я засобиралась уходить. Было уже довольно поздно.

— У меня замечательный учитель. — Улыбнулась я, прижимая к груди записи с шифром. — Во всяком случае, о такой диковинке я ранее ничего не слышала. Где Вы о нём узнали?

— В Пруссии. На родине Иоганна Баха. Об этом шифре знают немногие. Уверен, он ещё приобретёт популярность, а пока его использует лишь королевская чета. Мне удалось обзавестись знакомством с их почт-директором, который и научил меня зашифровывать послания, подобно членам королевской семьи.

— Интересно, для чего им понадобился этот шифр?

— Всё достаточно прозрачно: ежели человек относится к привилегированному сословию, то он, очевидно, наделён завидными умственными способностями. Этого достаточно, чтобы разгадать загадку. — Красовский сложил исписанные листы вовнутрь сюртука.

Здесь, в Павловском дворце, было вольготно. Топились печи, и было тепло. Хотя я страшилась идти в Египетский вестибюль, это было единственным направлением к парадной лестнице на второй этаж. Двенадцать фараонов не сводили глаз, устремив тяжёлый взгляд в самый центр. Красовский возжелал меня сопроводить, однако я отказалась. Мне нужно было привести в порядок мысли, выспаться и набраться сил. Дни выдались насыщенными… Но в том я вновь лукавила. Неизведанным оставался кабинет Павла Петровича на втором этаже, а также Залы Войны и Мира.

Рассудив, что другого шанса у меня просто не будет, я миновала лестницу и хотела было пройти через Парадную спальню к Залу Мира, но столкнулась с тем, что двери были заперты. Тогда я вернулась в вестибюль и свернула направо, к кабинету Павла Петровича. Но и там хода не было. К этому я была относительно готова. Никто бы мне и не позволил проникнуть туда и остаться незамеченной. Оглянувшись по сторонам, я присела у двери и ощупала замок на ней.

Я неоднократно вспоминала детство. То детство, когда моими родителями были люди из двадцать первого века. Но сейчас я так явственно ощутила себя маленькой девочкой в доме графа Абрамцева, человека, внезапно освоившего торговлю. Мы почти не виделись, только временами случалось, что дядюшка проводил со мной вечера, музицируя или читая пьесы вслух. У нас был домашний театр с крепостными актёрами, большая библиотека, где всегда пахло отчего-то ладаном. А ещё мне помнилось, что мне воспрещалось есть до обеда сладкое. Дядюшка прятал мешок конфет в нижний ящик своего стола и запирал на ключ. Потом он уезжал в город на весь день, а я тайком пробиралась в его кабинет. Просовывала шпильку для волос в замочную скважину, подтягивала её краешком платья и бесстыдно лакомилась молочным шоколадом…

Как тогда, так и сейчас, я вынула из причёски две-три шпильки: одну — для поднятия защёлок, другую — для поворота цилиндра, третью — для фиксации. Затем я стащила с себя шаль, развернула её и аккуратно обмотала вокруг ручки двери, чтобы создать постоянное усиление натяжения. Используя шпильки, я медленно подняла защёлки внутри замка, ощущая сопротивление. Шаль поддерживала давление, чтобы защёлки не возвращались в исходное положение. И когда у меня почти получилось открыть дверь, одна из шпилек надломилась и согнулась. Замок отпереть так и не вышло.

От негодования я рыкнула. Мне очень хотелось попасть в кабинет Павла Петровича. Да, я прекрасно понимала, что никакой дневник я так и не нашла бы. Но сам факт того, что я могла открыть дверь и оказаться внутри, разыграл во мне азарт. Я завертелась у замка, подбирая подходящее положение шпильки. И вдруг перед глазами всё поплыло. Схватившись за ручку, я постаралась удержаться на ногах. Меня замутило, стало трясти. Вновь нечто вязкое заструилось по моим щекам, обжигая глаза.

— Прикажи нам, и мы откроем. — Зашептало множество голосов, и я отскочила от двери, ударившись больно о стену. — Прикажи! Ты же можешь нам приказать…

У меня начинался припадок. Кто-то шептал мне в ухо, кто-то трогал меня, а в груди всё поражал неистовый огонь. Я сорвала с шеи бусы, и они, словно маленькие горошины, разлетелись по разным сторонам. Мне было тяжело дышать, что-то из меня рвалось наружу.

— Прикажи нам открыть эту дверь! Ты ведь так хочешь туда! — Вторили голоса, и я не могла разобрать, кому они принадлежали. — Дай случиться тому, о чём ты просишь. От судьбы не сбежать, Кристина! Убывающий серп перережет агнцу горло! Он прольёт его кровь!

Я прижалась к стене, боясь открыть глаза. Когда наконец стало тихо, рука сама толкнула дверь, и она отворилась. Боль прошла, и я шагнула вперёд, всё ещё не понимая, что со мной происходило.

В кабинете покойного императора было так темно, что было больно смотреть. Никто здесь не зажигал свечи, но они резко вспыхнули, как только я вошла. От этого мне сделалось не по себе. Неужели сам Павел Петрович так встречал меня?

— Кто здесь? — Судорожно спросила я, но мне никто не ответил. Тишина звенела в ушах.

Передо мной стоял широкий письменный стол, явно убранный. На нём совсем не было бумаг. Вряд ли вообще что-то из них сохранилось. Именно в этом кабинете начался тот самый пожар. Со стены из белого мрамора на меня строго смотрел Пётр I, ему соседствовала Мария Фёдоровна. Оба портрета были такими огромными, что, по сравнению с ними, я казалась крошечной.

Нервно сглотнув, я стала шустро перемещаться по кабинету. Что-то помогло мне попасть сюда. Значит, мне и вправду это было необходимо. Значит, таковой была судьба.

Бам-бам-бам…

Я вскрикнула, когда справа от меня забили напольные часы. Меня бросило в холодный пот, а к лицу прилила кровь. Боясь, что кто-то может войти, я бросилась под стол и там закрылась руками. Мне не было так страшно на Сенатской площади, когда меня могли убить. Меня брал ледяной ужас здесь, в кабинете того, кого я всегда боялась улицезреть.

— Вы та, кто не ведает времени? — Послышался мужской голос, глубокий, с хрипотцой. С грохотом распахнулись окна, повалил снег. Я сидела под столом, в единственном укрытии для меня, и страшилась пошевелиться.

Чья-то фигура приблизилась ко мне и протянула руку. Притвориться мёртвой? Сделать вид, что я потеряла сознание?

— Ежели я Вас напугал, то прошу за это прошения. Я никогда не смел являться в этот мир, ожидал, когда мне дозволят сию роскошь. Ожидал Вас. — Я осторожно высунула голову и открыла рот от удивления.

Призрачно сверкающий, словно написанный рукою талантливого художника, напротив меня стоял сам Павел Петрович.

— Ваше Императорское Величество… — Проронила я робко.

— Кристина Владиславовна, прошу Вас, не бойтесь. Когда говорите с покойником, не погибайте сами. — Я приняла его руку, ощутив её так, словно он был исполнен плоти и крови. Моё дыхание замедлилось.

Зачарованно наблюдая за тем, как Павел Петрович по-хозяйски расхаживал по своему кабинету, я пошатнулась и села за стол, более не найдя в себе сил сохранять равновесие. Император открыл дверцу на часах, тронул золотые стрелки.

— Но как такое возможно? — Мне хотелось коснуться его снова, но я сдержалась.

— Ежели Вы не ведаете времени, ежели Вас поглотила Тьма, то возможно и не такое. Во всяком случае, мы Вас и без того долго ждали. Нельзя было быть несколько порасторопнее? — Павел Петрович был красивее, чем на портретах. Все, кто писал о его маленьком росте и безобразности, нагло лгали. Он более походил на ангела, чем на тирана, способного стращать окружающих: светлая кожа, аристократично выбеленная, если быть точнее, выразительные тёмно-синие глаза, широкий лоб. Он был одного роста со мной, но я чувствовала себя никем. Песчинкой.

— Я сплю?

— Отнюдь. Вы своё отоспали. Нынче пришла пора вершить великие дела. Те, за которые я, к большому несчастию, был убит. — Павел Петрович недовольно цокнул языком, когда не нащупал чего-то под каминными сводами. — Лишь бы взять да украсть!

— Простите, а что Вы ищете? — От того, как сильно я хмурилась, пытаясь во всём разобраться, у меня заболела голова.

— Перестроили! Переделали! — Он совсем меня не слушал, только ходил из угла в угол, от одного стола к другому, роясь в ящиках и доставая на свет различные бумаги. — Это он тут всё поджёг, он! Я знаю, что это его рук дело!

— Ваше Величество, что такое? Кто что поджёг?

— Сынишка Панина! Он поджёг мой кабинет! Хотел отыскать его, но я не дал, спрятал! А они всё перестроили. — Павел Петрович злился, и оттого он светился, словно огненный шар. Ветер гулял по кабинету, заставлял бумаги слетать на пол с характерным шелестом. — Я просил её перепрятать, но она могла забыть… Могла испугаться!

В один миг он оказался у портрета супруги и замер. Я подошла к нему со спины и тоже остановилась. Император смотрел на Марию Фёдоровну с невероятным обожанием, как человек, пребывающий в молитве божеству. Лёгкая улыбка появилась на его лице, и еле заметная слезинка скатилась по его полупрозрачной щеке. В груди защемило. Он прижался лбом к портрету и простоял так несколько секунд. Не знаю, может, на самом деле миновала вечность…

— Подайте мне нож, Кристина Владиславовна. — Павел Петрович указал на нож для бумаги, лежавший на столе-бобике. Я передала нож ему и в недоумении проследила за тем, как он просунул руку за портрет, ощупал его с обратной стороны и, прицелившись, разрезал его в двух местах.

— Не хочу Вас отвлекать, но я ничего не понимаю… — Я стояла позади, обнимая себя за плечи. Было так холодно, что синела кожа.

— Нашлось! Мари сохранила его! — Победно крикнул Павел Петрович, вознося над головой конверт. — Здесь моё письмо Марии Павловне о том, куда надобно отослать шкатулку. Она бывала в Павловском последний раз во время своего медового месяца, покуда не отбыла в Пруссию.

— Так значит, что шкатулка у неё? — Я улыбнулась. Мы были так близки к разгадке!

— Должна быть. Но она могла распорядиться иначе… Это письмо — Вам моя подсказка, Кристина Владиславовна. — Павел Петрович вдруг ощутил слабость, и я помогла ему опереться на меня, чтобы сопроводить к ближайшему креслу.

— Мне так не терпится о многом Вас расспросить! — Призналась я, не скрывая восторг. Мне всю жизнь лгали, рассказывая о Павле I как о сумасбродном человеке, как о самодуре, в конце концов. А сейчас он мне казался таким… Беззащитным.

— Я не могу так долго находиться в мире живых. Извольте меня слушать, а за сим вопрошать. — Он глянул на меня исподлобья, и я тотчас же умолкла, опустившись на соседнее кресло. — Дорогу в этот мир мне проложили Вы, ибо в Вас заключена тёмная энергия. Когда монах поведал мне о том, что я погибну во имя своего государства и его светлого будущего, что им заправлять станет девица, не ведающая времени, я решил, что он лишился ума окончательно. Однако он стал открываться мне, предсказывать страшные вещи. Я узнал о Великом Времени, о расколе, что должен был произойти совсем скоро.

— Великое Время считает, что в шкатулке запечатано самое главное предсказание Авеля. Что на самом деле сама шкатулка есть сосуд для Тьмы. А Пален… Пален уверен, что там находится рецепт бессмертия.

Павел Петрович поморщился.

— Я не могу сказать всего, ибо Великое Время всё слышит и всё видит. Оно всюду и его нет нигде. Но знайте: там есть то, что Вы не захотите брать. Отыскать шкатулку надобно, лишь потому что она может попасть в руки тех, кто желает России смерти.

Я убрала волосы за ухо и подложила под подбородок кулак. Головная боль меня так и не покинула.

— Так что в ней, что в этой шкатулке? Почему я и Ваш сын связаны ею? — Нетерпеливо процедила я.

— Великое Время алчно, Кристина Владиславовна. Пален — глупец и безумец, он считает, что способен им обладать и распоряжаться. На самом деле он немощен. И ежели шкатулка окажется у него, то она просто поглотит его душу и напитает тёмную энергию. А она, в свою очередь, уничтожит Вас и моего сына в том числе, ибо Вы в самом деле связаны.

— Это из-за того, что Николай Павлович попросил о том Авеля? Когда я погибла впервые, он корил себя за это. — Мой голос дрогнул. Я и представить себе не могла, какую боль испытывал тогда мой Николай…

— Вы были связаны изначально, ещё когда Мария Фёдоровна подарила ему жизнь. Монах лишь предрёк это. Пален знал, что Николай должен был открыть шкатулку, поэтому мы старались его оградить. В ночь моего убийства, Шарлотта Карловна переодела его в женский наряд и отвела к сёстрам, лишь бы не случилось страшного. А после этого Мария Фёдоровна настояла, чтобы Александр отправил Палена в отставку. О том, что Вы в этом также замешены, не знает никто, кроме Николая и моей дочери Марии.

— Как мне связаться с ней? Письмо будет идти почти месяц. А Великое Время предвещает смерть безвинного агнца накануне… Мы не успеем. — Я поникла. Нет, мы действительно проигрывали.

— В Рождество на небо взойдёт полная луна. Ежели в ночь с 25 на 26 декабря, когда полнолуние сменится убывающей фазой, прольётся кровь невинного человека, Вам придётся исполнить предначертанное. Вы прикажите Тьме, она же изнемогает от желания Вам прислуживать… Только не становитесь богом. — Павел Петрович вложил в мою руку письмо. — Прощайте, Кристина Владиславовна, и прошу Вас: никому здесь не доверяйте.

— Постойте! — Окликнула я императора, когда тот отправился к дверям. Он остановился и обернулся ко мне.

— Я не вправе задерживаться…

— Знаю! Только скажите, прошу Вас! Смогу ли быть с Николаем вместе?

— Всё у вас да будет с любовью[3]. — Павел Петрович подмигнул мне, словно давний друг, и исчез. Ветер вихрем обуял меня, и я тоже поспешила прочь, закрыв за собой двери.

[1]Куверт — это сборный термин, обозначающий все предметы, поданные к одному месту при сервировке стола. В узком смысле куверт включает набор столовых приборов (нож, вилка, ложка), тарелку, бокал и салфетку, необходимые для одного человека.

[2]Клавикорд — клавишный струнный ударно-зажимной музыкальный инструмент, один из предшественников хаммерклавира и современного фортепиано.

[3]«Всё у вас да будет с любовью» — фраза из 16-й главы 1-го послания апостола Павла к Коринфянам (стих 14).

- XXIX -

Смешно такое признавать, но мы все играли в Мафию. Доном был, наверное, граф Пален, а я считала себя Шерифом. И я гонялась за ним, думала, в каком тёмном переулке он притаился, чтобы нанести удар. Все его так называемые приспешники находились поблизости: Любовница, Адвокат, Мафиози и Маньяк. Имена давать я им не собиралась, они и без меня были известны. Только если в настоящем я могла просто играть с однокурсниками и не думать ни о чём, как это было, когда мы ехали в Петербург, то сейчас, в этом столетии, я чувствовала, как смерть дышала мне в спину. Здесь уже нет выбора ошибиться и сыграть ещё один кон. Это был последний раз, когда я жила…

В моих покоях, особенно ночью, меня никто не мог побеспокоить. Я заперла дверь, зажгла свечи в медных канделябрах и разместилась у окна. Конверт был ветхим. Он пролежал внутри портрета ровно двадцать лет, и мне было страшно представить, через сколько всего прошло это небольшое, но такое важное письмо. Развернув его, я на миг подумала: «Готова ли я наконец соединить все недостающие кусочки пазла?». Я так долго шла к тому, чтобы разобраться в происходящем, найти ответы на свои вопросы и покончить с тайной рубиновой шкатулки. А теперь… Мне словно не хватало на то смелости — взять и перелистнуть страницу. Стала бы я несчастной от того, что всё закончилось бы? Или мне бы придало это уверенности в завтрашнем дне?

Более всего меня волновало будущее моего государства. Так говорил мой разум. А сердце… Оно боялось. Оно страшилось того, что если бы всё прекратилось, если бы завершись всевозможные скитания, то Николай Павлович не обращал бы больше на меня внимания. Он бы погрузился в свои заботы, в управление страной и семью. И так оно и будет, я знала это точно.

Но сопротивляться и оттягивать момент истины я не могла. Это олжно было произойти. Мы не вправе миновать смерть в назначенный час. Мы не в состоянии оттянуть момент рождения, ибо он в любом случае когда-нибудь настанет. С этими мыслями я осторожно надорвала край конверта и выудила из него письмо. Оно, сохранившее цветочный аромат женских духов, было написано рукою Павла Петровича и было адресовано его дочери. Мария Павловна, стоит отметить, ныне являлась самой старшей из его дочерей. Если Константин скончается в 1831, то она займёт место самого старшего ребёнка Павла Петровича и Марии Фёдоровны.

В откровении своей дочери покойный император писал о том, как уважает и ценит её признание по отношению к нему, как лелеет всё связанное с нею, как он ей благодарен за поддержку и бесконечную опеку. По сравнению с другими его отпрысками, Мария Павловна отличалась особой деловитостью и храбростью. Красивая, умная, заботливая и абсолютно бесстрашная, эта девушка обладала чуткостью и внимательностью и никогда не подводила отца, ибо свято чтила его наказы.

Павел Петрович признавался ей, что не всегда был идеальным родителем, что был чересчур строг и крайне жесток к каждому из них, что порой не проявлял должной нежности, а, наоборот, корил и угрожал. Он искренне просил за это прощения, каялся и в других своих грехах. Например, Павлу Петровичу было больно сознаваться в том, что он был груб со своей супругой, которая души нём не чаяла. Мария Фёдоровна была прекрасной матерью и любящей женщиной, в то время как Павел Петрович смел изменять ей и наносить обиды. Подводя итоги, он стал писать об Авеле, о Великом Времени и о пророчестве о девушке, что была рождена, чтобы умереть. Говорил он и о расколе, и о триединстве Тьмы, Луны и Солнца. Как отец, Павел Петрович собирался доверить тайну шкатулки Александру, даже несколько раз начинал про это разговор, но постоянно что-то шло наперекор его планам. После он замолчал, так как узнал, что сын замешан в заговоре против него.

Ему стало очевидно, что доверять сыновьям тайну опасно, они могут затеять переворот. А Николай, которого итак прятали от Палена, так как знали, что он ещё сыграет свою роль в этой истории, был слишком мал. Павел Петрович уже тогда, в 1801 году, был в курсе, что моя судьба будет связана с судьбой его сына. Что Николай — часть моей души, что без него мне не исполнить пророчества... Девушкам тоже доверить такое покойный император не смог — они должны были уйти в другую семью после брака. Тогда перед своей кончиной он рискнул рассказать о шкатулке Марии Павловне, единственной надежде и отраде.

Так родился план: в ночь с 11 на 12 марта 1801 Павел Петрович оставил шкатулку в подвалах Михайловского замка. Нажав каблуком на встроенную в пол педальку, он должен был открыть путь в потайной лаз и встретиться там с Кутайсовым. Вместе они собирались бежать на окраину и ехать прямиком в Пруссию. Если бы того не случилось, Кутайсов обязывался исполнить иную волю государя — вместе со шкатулкой Иван Павлович отправлялся в дом Ланского. Тот должен был солгать, сказать, что в шкатулке — фамильные драгоценности, нужные ему в будущем для спокойной жизни.

После чего Кутайсов, дабы не привлекать внимания, передал бы шкатулку Александру Борисовичу Куракину. Он в своё время сжёг бы все личные дневники и записи Павла Петровича, когда стал бы разбирать его бумаги. Ведь граф Пален уже начинал охоту на рецепт бессмертия. О том шепнул ему слуга императора, замученный до смерти. Сказал нечаянно, почти покаялся, прохрипел с кинжалом в брюхе, что Павел Петрович увлёкся чёрной магией и монах учит его преодолевать погибель… Он тогда не мог подумать, какими ужасными окажутся его слова для всего государства, для меня в частности…

Именно Куракин знал о многих предсказаниях монаха, оттого он и собирался доложить Александру о готовящейся войне с Францией. Именно Мария Павловна забрала шкатулку из рук Куракина и увезла её в Веймар. Кроме того, Павел Петрович просил её быть осторожной и ожидать 1825 год. Год, когда девушка, рождённая умереть, проявит себя и возжелает с ней связаться.

Закончив чтение, я подняла голову. Страшные вещи мне открылись в одночасье. Они все понимали, что со мной это произойдёт. Что настанет момент, когда я появлюсь на этот свет вновь и попытаю удачу, чтобы раздобыть шкатулку. Они все всё знали, в то время как я не догадывалась ни о чём. Каждый раз мне приходилось начинать с самого начала, от той отправной точки, когда мне снился монах и велел бороться с моей тёмной сущностью. Какая несправедливость! Когда я больше всего нуждалась в подсказке, они молчали и не говорили ничего!

Я умирала, встречалась с Дьяволом на той стороне и рождалась по воле Бога. Им не понять, каково это — превращаться в воспоминание, становиться никем, душой, которая вынуждена скитаться по мирам, пространствам, препятствуя невероятному желанию обернуться пылинкой и исчезнуть насовсем. Они не могли ощутить той боли, которую испытала я тогда, когда провалилась под лёд, когда последнее, что я увидела, была смерть моего любимого. О, они не стали бы терпеть разлуки к тем, к кому было приковано их сердце.

Это так сокрушало меня, так испепеляло, что в один миг я схватилась за волосы и со всей силы дёрнула себя за длинные локоны. Чёртова шкатулка, проклятое Великое Время! Если бы я только могла родиться в другой день, совсем в другую дату, если бы я только могла распрощаться с этой тоской и убивающей меня любовью…

Теперь и не вспомнить, как я оказалась у зеркала. Я достигла его одним прыжком, слово дикая кошка, и уставилась на своё отражение с ненавистью. Кто смотрел на меня? Была ли это я или Тьма, что овладела мною без спроса? Она поглотила меня, мою душу и тело, она пользовалась мной и заставляла моих близких страдать!

— Выйди из меня. Хватит мучить. — Шипела я в зеркало и драла нежную кожу на груди ногтями. — Оставь меня в покое, я этого не заслужила! Я устала! Я хочу жить, я устала подчиняться!

Опять меня настигло это мерзкое ощущение — беспомощность. Какой жалкой я была, когда умоляла Тьму покинуть моё тело. Они все ошибались, я не могла быть избранной, мне воспрещалось видеть покойников, говорить с ними. Потому что я была обычной! Я была третьекурсницей, я должна была работать переводчицей в международной компании… Или увлекаться туризмом. Боже, да чем угодно!

— Прикажи, и всё станет ясно! — Кто-то кусал мочку моего уха, и я чесала его до красноты. — Перестань бояться власти, дарованной тебе, прикажи, чтобы помогли, а не уничтожили… Овладей, чтобы не сделали больно.

— Я не хочу этого! — Схватив подсвечник, я ударила им по зеркалу, и острые осколки разлетелись по полу. Закачалось трюмо.

— Тебе обидно от того, что никто не помогал тебе до этого? Что ты во всём разбиралась сама? — Кто со мной говорил? Кто обращался ко мне и вспарывал мои внутренности, вытряхивая наружу все мысли и чувства?.. — Или тебе больно от того, что никто не стал помогать тебе?

Я взобралась на кровать, чтобы не порезаться случайно осколками. Мои глаза перестали видеть, и я, как слепой котёнок, ёрзала по постели, страшась себя же в полной темноте.

— Почему я ничего не вижу? Кто вы? — Рявкнула я, запутавшись в балдахине. — Это Тьма со мной говорит?

— Это Свет тебе отвечает! — Вторили мне, отдаваясь звоном где-то на подкорке мозга. — Тьма пытается тобой управлять, борись с ней! Слушай сердце, иди на свет!

— И что будет? — Сипло спросила я, ложась на спину, чтобы успокоиться.

— Случится предначертанное! — Хором ответили мне, и я словно рухнула с огромной высоты, ничего под собой более не ощущая.

Передо мной появилась тропинка, облитая ярким светом. Радость захлестнула меня, когда я поняла, что ко мне вернулось зрение. И вправду, отчего я так разозлилась? От того, что мне открылась правда? Что я запуталась и слепо следовала инстинктам, не отдавая себе в том отчёта? Но чья была в этом вина? Павел Петрович помог мне, взял за руку и провёл через тернии. Это письмо открыло мне глаза — множество людей сохраняли шкатулку для меня, они рисковали собой, отдавали за неё жизнь и верили в идею, что когда-то появлюсь я и спасу их от катастрофы. Я сделала шаг вперёд — тропинка приобрела твёрдость, стала каменной. Я пошла по ней, уверенная в том, что больше во мне не было страха. Либо сейчас, либо никогда — я разберусь со всем окончательно и верну себе... Себя?..

Вокруг меня царил мрак, и только эта тропинка вела меня дальше, не давая свернуть или оступиться. Великое Время раскололось из-за людских смертей, от жестокости и ненависти. От того, что люди забыли, что такое любовь, и превратились в безжалостных чудовищ. При рождении я забрала их скорбь и боль себе, стала сосудом для энергии мёртвых. И моя задача состояла лишь в том, чтобы передать эту энергию шкатулке. Великое Время вернуло бы её на место, соединив обратно Тьму, Луну и Солнце. От меня большего не требовалось. Я сделаю это и буду свободна.

Внезапно под ногами всё исчезло. Я вновь лишилась опоры и упала на колени, словно кто-то толкнул меня. И я летела, летела, пока не нырнула в воду, тёплую, будто парное молоко. Нега окутала меня, то же блаженство возникает, когда тебя на руках качает мама. Тебе хочется, чтобы это продолжалось долго-долго, чтобы мама обнимала тебя, чтобы она защитила от всего мира. И когда желание достигло пика, у меня отобрали и его.

Меня выбросило на незнакомый берег. Кашель вырвался из груди, изо рта брызнула мутная вода. Было зябко. Обнимая себя за плечи, я не могла встать. Ноги разъезжались на липкой грязи, путались в длинной траве. Пахло болотом.

— Это Вы! — Надо мной стояла красивая высокая женщина, несколько взволнованная. Укутанная в роскошный полушубок, она протягивала мне меховую муфту и подавала руку. Если бы не она, я бы так и не нашла в себе сил подняться.

— Вы... — Я оглядывала её, пытаясь узнать. Нежный овал лица, тёмно-карие глаза, тонкая лебединая шейка и совсем знакомый взгляд — вкрадчивый, испытывающий на прочность. — Мария Павловна?

Я поспешила поклониться герцогине, и та отчего-то поклонилась мне в ответ.

— Не переживайте, прошу Вас. Мы во временной петле. — Объяснила Мария Павловна с явным немецким акцентом. Годы, прожитые заграницей, давали о себе знать. — Мой отец предупреждал меня, что так будет, отчего мне вовсе не боязно.

— С Вами такое уже происходило? — Я куталась в муфту, пока всё тело содрогалось от холода. На мне было только мокрое платье, прилипшее к телу и порвавшееся в нескольких местах.

— Ни разу. — Герцогиня усмехнулась, махнув рукой. — Но я ждала Вас. Вы, должно быть, погибли до этого... Так странно о таком говорить.

— Весьма... — От холода у меня стучали зубы.

— Пойдёмте со мной. Я разожгла огонь. — Мария Павловна взяла меня под руку и повела за собой. Мы были в каком-то лесу, может быть, в том же, где я повстречала Великое Время.

— До этого мы с Вами и вправду не встречались. У меня вышло найти шкатулку в подвалах Зимнего дворца. И в двадцать первом веке тоже. Мне удалось повторить это и вернуться сюда. — Недалеко от реки, шумевшей и бившейся о берег, был разведён костёр. Язычки пламени танцевали в воздухе, трещали ветки, терзаемые огнём. Искры разлетались тут и там.

— Вы всё сделали правильно. Где всё закончилось, там же оно и началось. Отец предупреждал меня и об этом. — Мария Павловна устроила меня на небольшом пне и укрыла мои плечи шерстяным покрывалом. — Сейчас мы обе спим, но наши души встретились, ибо одна из них хранит знания для другой. Но у меня есть одно условие. Не я его придумала, так пожелал отец мой.

— Всё, что угодно, Мария Павловна.

— Вы знаете, что Великое Время предало Вас? — Спросила она так серьёзно, что я растерялась. Оно не могло играть против меня, ведь так? Это было бы глупо... Я нужна ему, чтобы восстановить баланс, разве нет? Я отрицательно помотала головой. Тогда Мария Павловна, нахмурившись, стала рыться в мешке, который я не сразу заметила. Он лежал где-то у неё в ногах.

— Эту временную петлю создали Вы, Кристина Владиславовна. Вы не ведаете времени не только потому, что можете перемещаться из одного века в другой, а потому, что не слушаетесь его. Великое Время над Вами не властно. Ежели Вам кажется, что оно намеренно заставляло Вас умирать и рождаться вновь, то это не так. Старец есть его раб, оно создало его, чтобы тот исполнял его веления. И чтобы выбраться из его владычества, Авель дал слово отыскать нового хранителя. И им оказались Вы. — Мария Павловна наконец вытащила из мешка металлический сундучок, открыла его, нажав на защёлку, и достала из него несколько чистых листов, а также два грифеля. — Мой брат есть Ваша защита, он безмерно Вас любит, оттого ему было невыносимо с Вами расставаться. Это исключительно его выбор — связать с Вами свою судьбу. Он решил это ещё задолго до своего появления на свет. Авель знал и это. И смиренно ожидал вашей встречи.

— Тьма сидит во мне, Мария Павловна. Раскол случился, так как тёмная энергия вышла из-под контроля, перестав быть связующей между Луной и Солнцем.

— Это так. И Тьма действительно оставит Вас, ежели Вы откроете шкатулку. Она поглотит её, но за сим случится иное: Тьма уже принадлежит Вам, Вы станете новым хранителем шкатулки. Вы займёте место старца и станете подчиняться Великому Времени. Оно сделает Вас и моего брата своими рабами, как это было с Авелем. Ежели шкатулку получит Пётр Алексеевич, то весь мир рухнет. Он ошибочно полагает, что её содержимое излечит его и дарует бессмертие, однако это не так.

Поднялся сильный ветер. Могучие деревья зашумели, закачались, заскрипели их корни, мощные, жилистые. Прогремел гром. Разве такое бывает в декабре?..

— Что это? — Подпрыгнула на месте я. — Это Великое Время или сам Сатана?

— Поверьте, лучше бы это был Сатана. — Во взгляде Марии Павловны читалось отчаяние. Ей было жаль меня. — Возьмите лист и грифель. Великое Время послало своих прислужников, не упокоенных духов, пробраться в эту петлю. Мой отец много говорил со старцем, и тот не желал Вам зла. Он заложник, как и Вы. Оттого он многим поделился с Павлом Петровичем.

— Но ведь Авель желает, чтобы мы заняли его место... — Меня одолевала жуткая головная боль. — Мария Павловна, я ничего не понимаю...

— Авель... Он... — Снова громыхнуло, содрогнулась под нами земля. Герцогиня быстрым взмахом начертила на листе нотный стан и принялась отсчитывать, где и какую ноту поставить. — Знаете, Кристина Владиславовна, я безмерно люблю творчество Иоганна Баха. Может быть, Вам что-нибудь из того знакомо?

Она повернула исписанный лист ко мне, и я различила в её записях шифр, которому меня научил Красовский. Конечно, Мария Павловна действительно очень любила Баха, она не могла не знать про его монограмму!

Мне потребовалось несколько минут, чтобы разобрать написанное. Всё-таки у меня было мало практики в дешифровании нот, однако вскоре на моём листе появились предложения на французском. Мария Павловна сообщала мне, что Авель искал возможность победить Великое Время и лишить его вседозволенности. Это существо потеряло знание границ, разрослось и грозилось занять место Бога.

Сосредоточившись, я написала ей в ответ, выписывая ноты, меняя их местами, что противоречило всем музыкальным канонам. Появились репризы, вырисовывались бемоли. Я была невежественна по отношению к музыке, но не от того, что не обладала знаниями, совсем нет. Так того требовал шифр. Я лишь просила Марию Павловну подсказать, что делать дальше и как помочь старцу победить Великое Время.

«Оно падёт, ежели Вы вновь перестанете играть по его правилам. Оно жаждет, что, открыв шкатулку, вы займёте место старца. Будьте мудрее — изберите свой путь». — Значилось в послании Марии Павловне. Я разгадала его не без труда. Мы обменялись понимающими взглядами.

— Вам хочется знать, где шкатулка? — Проговорила герцогиня несколько отчаянно, с хитрой ухмылкой. — А что если я скажу Вам, что ослушалась отца и поступила по-своему? Вы наверняка видели зарубок в Греческом зале на стене. Я нанесла его саблей, когда играла с братьями. После пожара от него совсем ничего не осталось. Тогда во время своего медового месяца я пришла туда всё с той же саблей и ударила по стене снова. Это было единственное, что я оставила после себя на Родине. Но что после себя оставил мой отец? Целое наследие. А что оставили мы вместе?

— Вы хотите сказать, что... — И тут до меня дошло. Шкатулки не было в Веймаре. И Кутайсов, и Куракин ездили к Марии Павловне по причине того, что хотели узнать судьбу шкатулки и открыть её без ведома Павла Петровича.

— Никогда никому не доверяйте, особенно близким людям. Моя мать не знала, что было в шкатулке. Но она понимала, как дорога эта вещица была её мужу, который всё твердил о том, что у этой шкатулки есть хозяйка, и она обязана спасти Россию. Поэтому, не найдя саму шкатулку, Мария Фёдоровна забрала ключ от неё и теперь собирается передать его сыну Николаю в качестве подарка на Новый год — первый в правлении Николая. Моей матери было невдомёк, что Иван Павлович и Александр Борисович способны на предательство. Они приезжали ко мне неоднократно, умоляли открыть шкатулку, пытались её украсть. — Женщина фыркнула от обиды. — Но она не у меня. Она там, где и должна быть. В России.

Она вновь стала высчитывать буквы в французском алфавите, используя при том собственные пальцы. Ей потребовалось некоторое время, чтобы вывести новое зашифрованное послание. И именно тогда, когда она протянула ко мне лист, костёр потух. Ударил ледяной дождь.

— Пожалуйста, проснитесь и воспользуйтесь моей подсказкой. Ежели Господь позволит, мы свидимся с Вами вновь! — Я услышала голос Марии Павловны уже где-то вдали. Я бежала прочь, поскальзывалась на льду, падала, разбивая колени и локти, вставала и бежала снова.

Проснуться. Мне просто нужно проснуться. Я узнала всё, что хотела. Я получила те знания, о которых грезила столько времени. Я хотела вернуться — в Павловское, во дворец. Нет! Я хотела вернуться к Николаю. Пусть он обнимет меня, пусть скажет, что мы со всем справимся!

Звон? Я вновь слышала его, так отчётливо, будто совсем рядышком. Не имея более сомнений, я побежала прямо на звук. Передо мной появилась дверь. Как странно! Откуда она взялась тут, в лесу? Какая разница! Дёрнув ручку, я навалилась на неё всем телом и, зажмурившись, вбежала в получившийся проём.

Не разбирая дороги, я по инерции проскочила дальше и обо что-то ударилась. Послышались громкие крики, и я распахнула глаза. Прямо сейчас я стояла посреди покоев Александры Фёдоровны. И влетела я в дорожный сундук, распахнутый для того, чтобы уложить в него вещи.

— Бог мой! Вы словно вихрь! — Вскрикнула от неожиданности Аделаида. Я всё ещё сплю? Оглядевшись, я заметила, что была аккуратно причёсана и одета с иголочки — новенькое платье пурпурного цвета с бантом на груди, кружево на котором красиво скрывало мои руки. Когда я успела собраться?

— Кристина Владиславовна, Вы как раз вовремя. Осталось не так много собрать и можно выдвигаться! — Александра Фёдоровна выглядела совсем бодрой, свежей. Пританцовывая, она кружилась по комнате, отдавая приказы служанкам, которые спускали её вещи по лестнице и торопливо направлялись к экипажу.

— Что? — Не поняла я, отчего сконфузилась. — Мы уезжаем? В столицу?

— В столицу, моя дорогая Кристина Владиславовна. Ночью Сашенька так истошно плакала. Я уверена, она скучает по папеньке. Почему я приняла решение возвращаться. Более того, вчера я сама писала Николаю Павловичу письмо. Сама, ибо не желаю, чтобы кто-нибудь ещё писал моему супругу о любви! — Александра Фёдоровна взяла мои руки в свои и посмотрела на меня сверху вниз. — Я уже предупредила Николая Павловича о нашем приезде. Так или иначе, сегодня уже 21 декабря. Моему терпению есть предел. В столицу пора ввозить рождественскую ель! И приучать к тому весь высший свет!

Аделаида только закатила глаза от таких громких слов. Она передала мне перчатки императрицы и в каком-то приказном тоне попросила упаковать и их.

Не понимаю, как я могла упустить полдня, но, видимо, так и работала временная петля — она останавливала привычный ход или замедляла его. Или это делала я... В общем, несложно было свыкнуться с тем, что кое-что я всё-таки пропустила. Ведь отныне я знала гораздо больше, чем все здесь вместе взятые. Но легче, к сожалению, не стало.

Следующую половину дня мы провели в спешных сборах. Мария Фёдоровна настаивала на том, чтобы ехать поутру, но её невестка даже ввиду уважения не слушала её советов. Её тянуло к мужу. И меня, честно признаться, тоже. Но Николай Павлович не был мне мужем. Я вообще не могла называть его как-то иначе, кроме как «Ваше Императорское Величество».

Записка, переданная Марией Павловной, как потом оказалось, покоилась среди моих прочих записей. Завидев Анастасию, мило беседовавшую с Аделаидой, я бросила бумаги, кроме той самой записки, в печь. Если Павла Петровича предали его друзья, то что взять с меня?

С Красовским я, слава Богу, не пересекалась — он нарочно избегал меня, выдумывая дела или просто избирая иной путь. София Петровна всюду ходила за ним, докучая разговорами. Меня это злило, но не как женщину, а, скорее, как обычного человека — он обиделся на меня, и я сделала то же самое по отношению к нему.

Выехали мы под самый вечер. Уже начинало смеркаться, когда экипаж, запряжённый тройкой лошадей, тронулся с места и повёз нас по Царской дороге. Тишины услышать не удалось — да, дети спали, но их мать вела себя слишком возбуждённо. Александра Фёдоровна много говорила, рассказывала мне о свадьбе с Николаем Павловичем, словно я не присутствовала на ней и совсем ничего об этом событии не слышала. Мне показалось, что она это делала специально. Словно переживала, что если я вернусь в столицу, то обязательно сорвусь с цепи и наброшусь на государя. Я была почти уверена, что вина лежала на Аделаиде. Она больше всех хотела вбить клин между мной и Александрой Фёдоровной. И, по всей видимости, это дало свои плоды.

Следующие часы мы провели за тем, что считали, сколько денег потребуется на Рождество. Сюда входил и выбор блюд, и пошив нарядов, и покупка подарков. Императрица желала первым делом поутру отправить меня к купцам — она делала всё возможное, чтобы сократить моё пребывание во дворце. Пусть так. Жаловаться я бы и не стала.

Петербург спал, когда мы оказались в самом его сердце. От снега он выглядел светлее, чем обычно, и можно было заметить, что на многих домах и магазинах появились украшения — ленты, еловые ветви, бантики да блестящие шарики. Город готовился к Рождеству, превозмогая скорбь — после бунта на Сенатской площади многие семьи лишились отцов и сыновей. Долг перед Натальей Рылеевой не покидал меня. Я думала о нём, когда мы уже подъезжали ко дворцу, но что бы я сделала теперь?

Суета подхватила меня. Сундуки, мебель, какие-то тюки — я распоряжалась всем, ощущая недостаток сна. Сколько я уже не спала нормально? Спала ли я вообще когда-либо, если в своих снах я бродила по неизведанным тропам, сражалась со злодеями, попадала во временные петли? Всё это тяготило меня. И если раньше могла полагаться на Великое Время, то сейчас у меня не осталось былой уверенности. Оно обмануло меня, и Авель… Он сделал всё, чтобы толкнуть меня к краю пропасти.

В ужаснейшем настроении я поднималась по лестнице Зимнего дворца. Александра Фёдоровна к тому времени уже почивала в своих покоях вместе с маленькой Сашей. За те дни, пока нас не было, здесь всё понемногу устроили для удобства императрицы и великого князя с его маленькими сёстрами. Она не дала мне увидеться с государем, назначила множество дел, чтобы я валилась с ног: я составила список всех вещей, привезённых из Павловского, дополнительно выписала всё, что ещё не успели доставить, потом собрала с фрейлин записки с их пожеланиями дальнейшему проживанию, подобрала каждому из детей Александры Фёдоровны подарок, чтобы поутру представить их матери и отправиться за покупками.

Каждый ужинал у себя, за исключением государя и его супруги. Они провели вместе весь вечер, и Александра Фёдоровна пожелала задержаться, но отчего-то Николай Павлович отослал её обратно. И вот, я шла от неё, и она была до того грустна, что когда я заплетала ей косы перед сном, то у меня щипало глаза. Меня отравлял их брак. Их любовь. Любовь ли? Не дойдя до нужного пролёта, я так и остановилась на лестнице и облокотилась на перила. Каково будет выражение лица… Каково будет выражение циферблата Великого Времени, если я возьму и скинусь с лестницы? Ни шкатулки, ни меня оно не получит…

Достав из-под корсета свёрток, я прислушалась. Нет, никого не было. Решившись, я развернула свёрток и вгляделась в написанное. Фа-мажор, си-бемоль… Четыре четвертные доли в такте, четвёртые и восьмые… И ноты — «фа», «ре», «соль», «до» и «си-бемоль». Сон… Мне был так нужен сон. Всё путалось, терялось, переплеталось. Есть буква C, а ещё две I… Ci? Me? Ère? Меня пронизало. Конечно! Cimetière! То есть… Кладбище!

— Ха! — Я запрыгала на месте и чуть не упала, подвернув ногу, но успев вовремя схватиться за перила. Кто-то попридержал меня с другой стороны, и я молниеносно обернулась.

Дыхание сорвалось, и я нечаянно издала приглушённый звук, больше походивший на стон. Николай Павлович держал меня под руку, уложив свою мне на талию. Он не выглядел больше как ледяная глыба. В его глаза читалось нечто... Особенное.

— Что Вы тут делаете? — Его голос был бархатным, ласковым, спокойным, без всякой надменности и высокомерия. Он говорил со мной на равных. Но я всё равно чуть-чуть его превозносила.

— Играю в шарады. — Отшутилась я, показывая ему листок. — Вы не поверите, что я научилась делать! И что я узнала! Да вообще, они все предатели!

Николай Павлович покачал головой и прижал к моим губам большой палец так, чтобы я не могла говорить.

— Не выдавайте всех секретов разом. — Он не был со мной строг, и я не собиралась его злить. Хотя очень хотелось... Но имела ли я на то право?

— Сложно быть, как Вы. — Шепнула я, прикусив нижнюю губу.

— А Вы попытайтесь. — Николай Павлович улыбнулся. Боже, как ему шла эта беспечная улыбка, счастливая, тёплая. Добрая. Без контекста. — Но нам в любом случае следует поспешить до смены караула. Идёмте со мной. Нам нужно поговорить.

Разве я могла не пойти за ним? Свредничать, закапризничать, топнуть ножкой и дождаться, пока он не начнёт меня уговаривать. Я бы пошла за ним на край света, если бы он позвал. И он звал. Брал за руку, вёл за собой, оборачивался не единожды, чтобы посмотреть, как я перебираю ножками и семеню за ним.

Но стоило нам дойти до его покоев, свернуть прямо к ним и подойти к двери, как внутри меня всё рухнуло. Я забыла все языки, которые знала, разучилась говорить. Затряслись руки. Смогу ли я рассказать этому мужчине правду?..

— Кристина... Владиславовна. — Николай Павлович не снимал парадного мундира с тех самых пор, как зачитал Манифест перед Зимним дворцом, и от этого вида я млела. Он был Аполлоном, нет, не таким, каким привыкли его лицезреть. Это было нечто космическое, сокровенное, понятное только мне. — Ничего не бойтесь, прошу Вас. Вы со мной.

Я с Вами, Никки. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Ещё вчера я мучилась от разлуки, и теперь мы так близко друг другу, что я терплю ныне иное — страсть и презрение к себе. Что я могла разрешить себе? Я падшая женщина, раз покусилась на того, кто принадлежал другой. И я была не в силах бороть в себе это чувство — оно стало частью меня, ровно как и мужчина, к которому я его испытывала.

— Скажите, я сплю? Это ведь всё не по-настоящему? — Я сидела в кресле и слушала, как тарабанит в окно дождь. Государь стоял ко мне спиной, сложив позади руки, и думал о чём-то своём.

— Нет... Мы с Вами позабыли, что такое сон. — Он произнёс это спокойно. За это время мы оба привыкли к такому отвратительному режиму. — Что за записка у Вас?

— От Вашей сестры, Марии Павловны. Не могу всего разом объяснить, но Тьма, что сидит во мне, позволяет мне... Колдовать, что ли. Я умею создавать временные петли и призывать нужных мне людей. Так я узнала от неё, что Великое Время играет против нас. Оно хочет, чтобы мы заняли место Авеля. А ещё... Я говорила с Вашим отцом. — Николай Павлович резко обернулся ко мне, и я вжалась в спинку кресла. Больше всего на свете я боялась сделать ему больно. Он не показывал, что ему сделалось нехорошо от воспоминаний, но я чувствовала это напряжение в воздухе.

— Тьма есть чистилище. И души мёртвых людей находятся именно в ней, в той энергии, которой она обладает. Именно поэтому, я полагаю, Вы и видели его... Пока Вас не было, я тоже пытался кое-что вспомнить... И... Сказать по правде, я ни разу не забывал ничего из того, что связывало нас.

Расстояние между нами угнетало меня. Он словно боялся его сократить, и тогда это сделала я — встав с кресла, я подошла к нему ближе. Николай Павлович вновь стоял ко мне спиной, и я обняла его, уложив голову. Такой желанный, такой любимый. Меня разрывало на части от того, как быстро билось моё сердце. Мои руки скользнули ему на грудь. И уже его сердце пробудилось ото сна, поприветствовав моё ответным толчком.

— Павел Петрович передал шкатулку Марии в надежде, что она увезёт её в Пруссию после свадьбы. Но она оставила её в России. — Я не могла им надышаться, мне было так мало этих неловких касаний. — Если мы откроем шкатулку, мы станем заложниками истории. Великое Время сделает нас своими рабами. Теперь мне всё стало ясно.

— Вы спрашивали в своём письме о многих вещах. И сами нашли ответы на почти все свои вопросы. Я вызвал барона фон Ливен из Англии, чтобы тот подтвердил мои размышления о том, что Кутайсова там никогда и не было. Отчего-то в отчёте было указано, что он жил в Англии, но он гостил в Пруссии, в доме моей сестры. — Николай Павлович тяжело задышал, когда я с любовью огладила его плечи. Мы оба сходили с ума. Но он держался, я же — прямо сейчас теряла голову. — Росси... Он был нанят неким Мещерским, когда-то этот граф водил дружбу с Паленом. Поэтому их связь... Неслучайна. Я уже говорил с Марией Фёдоровной сегодня, она выслала Росси из Павловского и запретила появляться в столице. И Мария Павловна... Вы спрашивали и о ней. Что ж, о её здравии Вы справились и без моей помощи. Но берёг ли я себя всё это время?

— Мне бы очень того хотелось. — Мой голос сорвался. Николай Павлович развернулся ко мне лицом. Могла ли я трогать его вот так? Как много условностей, правил, сложных обстоятельств, таких запутанных, мешающих нам... — Кто написал умирающего оленя? — Вдруг спросила я, когда между нами осталось всего несколько миллиметров.

Это так неправильно. Я не смогу смотреть Александре Фёдоровне в глаза. Мне следовало выбежать из его покоев и запереться в своих до самого утра.

— Я. — Признался Николай Павлович, наклонившись ко мне. Я коснулась указательным пальцем ямочки на его подбородке. Его глаза больше не жгли льдом, я тонула в них. — Я так же умираю.

— Умираете? — Мы словно нарочито тянули время, не желая так скоро вступать на путь греха.

— Разве может человек выжить, когда ранен в самое сердце? — Его дыхание дотронулось до моих губ. Каждая клеточка моего тела воспламенилась в это мгновение. Он опьянял меня, не касаясь при том руками. — Я написал эту картину в прошлом году. Странно судить о времени, высчитывать часы, даты... Мы умирали и рождались вновь. Расставались и встречались. Мне бы хотелось, чтобы этот олень был с Вами, чтобы Вы осознали, что сотворили со мной.

— Я Вас убиваю? — Я тянулась к нему, ластилась, вставала на носочки, чтобы достичь блаженства.

— Это истина, которую рано или поздно признаёт каждый: человек без чести никчёмен, без стремлений — слаб, без любви — мёртв... Я никогда не забывал о Вас. Ни Вашей улыбки, ни Вашего смеха, ни этих голубых глаз, ни каскада волос, вкусно пахнущих мёдом и лимонами. — Кончик его носа коснулся моего, он проскользил им по моей щеке и выдохнул горячий воздух. — Я ждал Вас почти 300 лет. Это невероятно. Даже когда я жил в будущем, ни на минуту меня не покидала мысль, что встречу Вас. Искал всюду, Вы даже стали мне мерещиться. И вот, сентябрь. Вы входите в мой кабинет, кладёте сумку и заявляете, что знаете историю лучше всех собравшихся.

— Я ничего не помнила, пока мы не вернулись в прошлое.

— Вы и не должны были. Как и я. Я молил Великое Время стереть все воспоминания о Вас. И на несколько лет они оставили меня. Потом появились сны, видения... — Николай Павлович шагнул ещё ближе. Его руки оказались на моей талии. — Я держался от Вас подальше, чтобы больше не испытывать боли, но именно это мне её и причиняло.

— Я люблю тебя. — Выпалила я, больше не браня себя за это. Он должен знать. Я готова была отдать за него жизнь, даже если бы он собственноручно вонзил мне нож в сердце.

— Нам нельзя. Это случится снова. Они убьют тебя. Или... — Я чувствовала, что он больше не мог себя контролировать. Пусть это произойдёт. Пусть я умру, но после того, как он поцелует меня.

— Я люблю тебя. Люблю всем назло.

Его губы набросились на меня, как хищник на свою жертву. Но это было так нежно, так аккуратно, словно я была не огранённым алмазом в его руках. От поцелуя пульсировали уже мои губы, словно меня пронизывал электрический разряд. Его жадность будила во мне нечто первобытное, первородное. Я зарылась пальцами в его волосы, прижимаясь к нему вплотную. Больше не было никаких преград. Только одежда, эти мои рюшки и шнурки и его мундир, под которым скрывался мускулистый торс, горячий, напряжённый.

Мне больше ничего не нужно было в этой жизни — лишь этот мужчина, ревностно кусавший мою шею, в том месте, где билась синеватая венка. Мыслей не было, они испарились, и главенствовало желание — одарить его кровавыми бороздами на сильных плечах. Как нежен был шёлк, на который государь уложил меня, как прекрасен был он сам, когда смотрел на меня, словно на божество, когда спрашивал, готова ли я оставить весь мир позади, когда с моих губ срывался стон — и он издавал гортанный рык от удовольствия в ответ. Ни боли, ни унижения. Влечение. Осознание принадлежности. Взаимная одержимость.

— Люблю… — Шептал Никки, вырисовывая одним поцелуем на моей бледной коже цветущую розу. — Кристина, я люблю тебя.

Что будет с нами, когда предрассветная прохлада ворвётся в покои? Мы не знали. Мы целовали друг друга, не боясь больше ничего на свете. Я знала: если мне и вправду придётся умереть, он последует за мной. И мы обязательно встретимся в следующей жизни.

- XXX -

Никки дремал, когда я лежала рядышком, обнимая его крепкую руку. Каким он красивым был в этот момент — длинные ресницы подрагивали, рот был полуоткрыт, и мне безумно хотелось поцеловать его. Я чувствовала это невероятно мужское естество — и тянулась к нему своим женским. Никто на всей земле не мог сделать меня счастливой, подарить ощущение свободы и радости. Никто не мог любить меня так, как это делал он.

Совершили ли мы ошибку, поддавшись страсти? Его супруге мы разбили сердце. Болело и моё. Но лукавства я не терпела — я была бы лгуньей, если бы сказала, что мне жаль. Прямо сейчас в моих руках находилась власть над миром, и никто не был вправе её отобрать.

— Ты не спишь... — От его хриплого голоса мурашки пробежали по телу. Никки огладил моё лицо тёплой ладонью, поцеловал плечо.

— Не могу. Хочу запечатлеть эту ночь в памяти. — Я вдохнула его аромат, терпкий, жгучий, и улыбнулась. — Утром всё превратится в пыль, ведь так?

Он помолчал. И я лишь уложила голову ему на грудь. Я ждала этого несколько жизней, он, казалось, ещё больше. Каждый раз я умирала у него на глазах, и Никки совершенно ничего не мог с этим сделать. Он искал меня в других, ждал, когда я ворвусь в его жизнь снова. И когда это случилось в третий раз, закрылся от меня. От боли, которую я причиняла ему. От вероятности потерять меня вновь.

— 294 года. — Произнёс мой государь тихо, и я подняла голову. — Дважды по 29 лет в 19 веке, 36 — в 21. И между ними ещё 200. Не такая сложная математика, чтобы посчитать, сколько лет я провёл в разлуке с тобой.

— Как много... — Я не удержалась и оставила лёгкий поцелуй на его ладони, как бы прося прощения за то, что не пришла раньше. — Мне страшно вообразить, что ты чувствовал все эти годы.

— Двести лет моя душа бродила по свету, ожидая, когда она сумеет вернуться в тело и встретиться с тобой. — Никки взял моё личико в свои руки. — Скорбь сводила меня с ума, и вот, ты здесь. Совсем близко.

— Ты связал наши души. Теперь я всегда буду с тобой.

— Мне не пришлось этого делать, хотя я приходил к монаху и просил его вернуть тебя к жизни. И он рассказал мне кое-что: в ночь Аустерлицкого сражения, когда родилась ты, меня била горячка, я находился при смерти... Но в один миг мне сделалось легче. Это ты меня спасла. Я бы мог в то не верить, но при данных обстоятельствах... А в 21 веке, как только воспоминания вернулись ко мне, я стал во всём разбираться, работать над статьями, читать книги, те же, что и ты.

— Что мы будем теперь делать? Великое Время обмануло нас. Оно обещало отпустить нас, когда мы откроем шкатулку, чтобы Тьма вышла из меня и заняла своё место в триединстве. А теперь... — Мне послышались шаги там, за дверями, и я умолкла. Когда они стали удаляться, я продолжила. — Мы в ловушке.

— Не здесь. — Государь взял мою руку и приложил её к своей груди. — Здесь мы в безопасности. Мне приходилось врать, чтобы не сближаться с тобой, выдумывать, что про нас распускают слухи…

— Я знаю это! И теперь знаю, где шкатулка. Вернее сказать, у меня есть подсказка от Марии Павловны. Остаётся дело за малым — отыскать нужное кладбище. Она оставила шкатулку на одном из них.

— Если мы не откроем её, то останемся в этом веке навсегда. С одной стороны, так оно и должно быть. С другой... Это обязательно только для меня. Ты же вольна поступать, как хочешь... — Он взглянул на меня печально, и я прильнула губами к его губам, целуя нежно-нежно.

— Нет, моё место подле тебя. И это не обсуждается. Нам просто... Просто нужно что-то придумать, вот и всё. Ключ у твоей матери, она собирается передать его тебе на Рождество. Так сказала Мария Павловна.

— Ты действительно говорила с ней? И с моим отцом? — Никки отвернулся, чтобы я не могла видеть, как он хмурится. Я знала, что ему было больно слышать об отце. Павел Петрович растил его в строгости, в абсолютно спартанских условиях. Его и брата Михаила могли ударить головой о стену, выпороть, наказать. Поэтому все чувства, добрые и искренние, давались ему с таким трудом.

— Твой отец любит тебя, Никки. Он бы не стал рисковать собой, если бы это было не так. Сейчас нам нужно поторопиться. Всё случится на Рождество. Невинный агнец погибнет, убывающий серп перережет ему горло... Знать бы ещё, про кого идёт речь. — Я, взбудораженная и заведённая, теперь расхаживала из стороны в сторону, мимо Николая, и активно жестикулировала. — А вообще, надобно поутру первым делом объездить кладбища. По какому принципу могла Мария Павловна спрятать шкатулку?

— Это должно быть что-то, что связывает тебя с ней. Или хотя бы меня... — Удобно устроившись, Николай с упоением наблюдал за тем, как я носилась по покоям, обмотанная балдахином на голое тело. За эту ночь я была готова отдать всё.

— А если она выразилась фигурально и шкатулка сейчас в Петропавловской крепости? В усыпальнице. А если она вообще в гробу вашего отца? О, при всём уважении, я на такое не решусь никогда, это выше моих сил! — Я не переставала много говорить, буквально тараторить, как неугомонный ребёнок, пока не заметила, что Николай всё это время молчал, просто лежал и смотрел на меня.

— Прости. Я пытаюсь насмотреться и надышаться, чтобы в следующий раз... Чтобы отыскать тебя быстрее. — Он тряхнул головой, отгоняя злые мысли. Затем император встал с постели, несколько спешно оделся и подвёл меня к шёлковой ширме.

— Очередные сюрпризы? Или просишь меня уйти? — Я была готова и к этому, но я явно не ожидала, что, дёрнув за шнурок с пушистым кончиком, Николай отодвинет штору и моему взору откроется позолоченный стол с разными яствами. Более всего меня завлёк шоколад — самый разный. Несколько плиток было завёрнуто в блестящую фольгу, какие-то были сложены башенкой на медном подносе. Белый, тёмный, молочный, с марципаном и ягодами, с дроблёнными орешками и сухофруктами... На любой вкус!

— Обычно его тут пьют, но я распорядился, чтобы доставили в виде плиток. — Николай усадил меня на мягкий угловой диван, я легла на подушки. — Я не люблю сладкое, но знаю, что ты к нему неравнодушна.

— Откуда ты мог знать, что я окажусь в твоих покоях? И как это прошло мимо Александры Фёдоровны? — Я откусила дольку молочного шоколада и прикрыла глаза от наслаждения. Я была неисправимой сладкоежкой!

— Это мои дела, в которые другие обычно не вмешиваются. Я искал тебя весь вечер, но Александра, по всей видимости, обо всём догадалась, раз насочиняла тебе список забот. — Он усмехнулся, устраиваясь рядом. — Во всяком случае... Мой долг перед ней всё ещё свят. Она мать моих детей. Но я не собираюсь это обсуждать с тобой. Это...

— Некорректно? — Я жевала шоколад и старалась не обижаться. Он прав. Мы любим друг друга, это истина. Но есть кое-что ещё, от чего нельзя отказаться. Обязательства.

Николай только кивнул.

— Вернёмся к шкатулке. Значит, теперь ты можешь колдовать? — Он вложил между моими губами кусочек шоколада с мёдом, и я послушно слизала сладость.

— Я это не контролирую. Тьма желает, чтобы я приказывала ей… Это очень странно. Может, поэтому я так нужна Великому Времени, ведь только я могу управлять тёмной энергией… Не могу знать, к сожалению. Но и Павел Петрович, и Мария Павловна… Они оба заклинали не верить Великому Времени. Они уверены, что оно возомнило себя Богом. — Я пожала плечами. — Ты бы знал, сколько ночей я провела без сна, распутывая этот клубок ниток. Я изучала дворец и, смею заверить, никакого дневника Павла Петровича там не оказалось. Зато явился он сам.

— Пока ты была в Павловском, я завершал работу над делом декабристов. Прости, но Трубецкой должен быть повешен. Люди не простят мне мягкотелость. Я должен проявить жестокость по отношению к непокорным. Если бы он не вышел на площадь во главе восстания, чего он и не делал два прошлых раза, я бы отправил его на каторгу. — Только решимость, и ничего кроме. Он был прав, отступники заслуживали наказание. Но Николай не знал самого главного.

— Это я подтолкнула его к бунту. Взяла на слабо, сказала, что он не сможет руководить восставшими, что испугается. Это моя вина, Никки. И Рылеев… Он… Его жена когда-то была моей подругой.

— Они все когда-то были моими друзьями, Кристина. А каково Бенкендорфу? Он судит своих товарищей, с теми, с кем бок о бок бил француза. И что теперь? — Николай прошёл к письменному столу и вернулся с ворохом бумаг. — Мне не привыкать казнить их в третий раз. Это меньшее, что может меня сейчас волновать.

Меня пронзило неведанной болью. Появилась горечь на кончике языка. Его что, совсем не волновало то, что он способен отобрать чью-то жизнь?

— Но ведь это живые люди… Как ты можешь так бесцеремонно относиться к казни? К тому, что по твоей воли их семьи лишатся верных мужей?

— Они пришли убить мою семью. Как ты думаешь, что я могу сделать в такой ситуации? Простить и отпустить? Мы уже это с тобой обсуждали. Твоя теория крысиного короля удалась отчасти, они и вправду запутались. И они же должны распрощаться с жизнью. — Государь глядел на меня с укором, не вынеся которого, я поёжилась и взяла в руки его записи. — Это признание матери Ермолаева в том, что в делах декабристов участвовала госпожа Жеребцова. Её арестовать я ещё могу, но Сперанский с камер-фрейлиной Бецкой… С последней как-то возможно распрощаться, но Михаил Михайлович — фигура важная для истории.

— Он же виноват. Спутался с Паленом. Его ты не накажешь, да? — Я злилась, отставив блюдо с шоколадом и отпив воды из стакана. — Ладно, я согласна, что с его отставкой мы откатимся назад в развитии. Он талантливый законотворец. Но для чего ему Пален, в конце концов? Аделаиде, по всей видимости, пообещали устроить женитьбу с Мещерским. Панин изначально был с ним в одной лодке, Росси… Заложник обстоятельств, которому хорошо заплатили.

— Ну, мы не будем упускать и то, что Сперанский и так был дружен с некоторыми декабристами. Хотя сам он не планировал меня свергать… Здесь должно быть что-то ещё. Я уточню это. Утром я поговорю с Марией Фёдоровной, может, она передаст мне ключ раньше Рождества. А пока… Будем наслаждаться моментом. — Николай притянул меня к себе, чтобы поцеловать, но я, хоть и очарованная им до дрожи, успела прошептать скромное прошение.

— Если пойдёшь к Марии Фёдоровне, не мог бы ты выпросить у неё выходной для её фрейлины Анастасии Куницыной? У неё больна мама, она бы хотела провести Рождество в её доме. — Лепетала я, уложив ручки на мужское плечо и заглядывая Николаю в глаза. Мы долго смотрели друг на друга с улыбкой, затем он кивнул.

— Скажу ей об этом. — Он взял меня за руку и расцеловал каждый пальчик. Клянусь, счастливее меня на земле в тот момент не было никого.

Великое Время было бессильно. Оно не могло нами управлять. Именно поэтому эта ночь принадлежала только нам — эти касания, поцелуи, разговоры, когда каждый так ласково шептал другому на ушко о великих чувствах. Я трепетала, воспламенялась, горела, не чадила. Мне хотелось слиться с этим человеком, стать его частью. Впрочем, так оно и было — наши души и были единым целым.

Но как бы я ни старалась думать о нас как о спасении, утро подбиралось к императорским покоям осторожными шажками, почти на цыпочках.

Николай ещё спал, лёжа на животе, словно изнеможённый древнегреческий бог, когда я, спешно одевшись, вышла от него, заперев за собой двери. Хотелось петь и танцевать — звучало пускай и глупо, но такой лёгкости во всём теле я не чувствовала давно. Это был наш секрет — расскажешь его и тут же умрёшь. И это безумно будоражило меня. Мы одни против всего мира. Есть кое-что, что мы прячем ото всех. Никто даже не догадывался, насколько близки мы были прошлой ночью.

Во Фрейлинской я умылась, что придало моему лицу свежести и румянца, собрала волосы на затылке и дала локонам ниспадать по плечам. За стеной, в соседней комнате, было тихо. Либо Аделаида ещё спала, либо уже первым делом докучала Александре Фёдоровне. И стоило мне упомянуть в своих мыслях имя императрицы, как вдруг послышался из глубины коридора колокольчик. Она требовала меня прямо сейчас. Одёрнув рукава новенького малинового платья, чтобы скрыть следы недавнего бунтарства, я поспешила к Александре Фёдоровне. Как же мне скрыть жар, рвущийся из груди? А если я испугаюсь и во всём признаюсь? А если она обо всём догадается, когда я войду?

Лучше бы я и не входила. Я нашла её в Приёмной. Александра Фёдоровна сидела за столом и кокетливо хохотала, глядя на Красовского. Александр Петрович выглядел бодро, на нём был праздничный камзол, к которому были приколоты все его ордена, полученные в ходе Отечественной войны. В свои 30 лет этот человек успел прославиться на поле боя. Конечно, в каком-то смысле он был для меня наилучшей партией. И мне было его искренне жаль. Сколько бы орденов у него ни было, судьба отобрала у него жену и ребёнка. И по классике жанра, я могла бы заменить их ему.

Александра Фёдоровна была увлечена яйцом всмятку, которое было водружено на ножку. Она ковыряла его ложечкой и то и дело кивала, соглашаясь со всем, что ей говорил флигель-адъютант.

— И представляете, она разом оседлала рысака и понеслась на нём через весь парк. — Александр Петрович не сразу заметил меня. Я сконфуженно глядела на его затылок, надеясь, что, когда тот развернётся, окажется, что это вовсе не он. — Я впервые кем-то так серьёзно увлечён после смерти моей дорогой Елизаветы.

— Александр Петрович, мне так болезненно расставаться с моей Кристиной Владиславовной. Она мой ангел-хранитель. — Меня прожгло насквозь от слов Александры Фёдоровны. Как я могла так поступить с ней, когда легла в постель к её супругу? От самой себя мне стало противно, захотелось разорвать на себе плоть и вытрясти все органы прямо на пол.

— Ежели Вы сумеете отпустить её, Ваше Императорское Величество, я сделаю всё в моих силах, чтобы осчастливить Кристину Владиславовну. Она и вправду ангел. И только она способна озарить мою жизнь светом. Во всяком случае... Это и есть мой долг перед ней. И перед Вами, человеком, что поручился за неё перед Господом. — Красовский перекрестился. Он так искренне говорил обо мне, с таким теплом, что мне сделалось отвратительно вдвойне. Я разбила сердце и ему, и Александре Фёдоровне. Они оба дорожили мной, а я...

— Я пригласила на Рождество дядюшку Кристины Владиславовны. Мне бы хотелось, чтобы он благословил Ваш брак. И устроим свадьбу сразу после наступления Нового года. О приданом не переживайте, прошу Вас. Я всё устрою. — Александра Фёдоровна передала пустую чашку служанке, с которой я столкнулась в дверях. Только тогда на меня обратили внимание, когда чашка всё-таки выпала из рук служанки. Я бросилась помогать собирать осколки, но Красовский, вмиг оказавшись подле меня, запретил мне того делать, когда увёл в сторону, ближе к столу, за которым они сидели.

— Доброе утро, Кристина Владиславовна! Вы вовремя. Как раз обсуждали Вашу помолвку с Александром Петровичем. — Александра Фёдоровна светилась от счастья. Ей нравилось думать о праздниках, нежели придаваться печали. С одной стороны, это в самом деле шло ей на пользу. С другой — никакой пользы в том не было для меня самой.

— Ваше Императорское Величество, я отказала Александру Петровичу в удовольствии именовать меня супругой. Неужели я слукавила? — Я старалась не выдавать своего гнева, но не заметить, как раздувались мои ноздри, было просто невозможно.

— Да, в том Александр Петрович признался и мне. Но как я могу оставить без внимания ваш поцелуй? — Императрица сложила пальцы в замок и загадочно поглядела на меня, словно пыталась залезть мне в голову и прочитать мысли. — Я ручалась за Вас, Кристина Владиславовна, и в противном случае могу запросить сатисфакцию. Но для чего обращаться к сиим крайностям, когда Александр Петрович сгорает от любви к нам? Простите мне мою фамильярность.

— Всё, что пожелаете. — Красовский, этот красивый и казавшийся мне образованным человеком, склонился перед Александрой Фёдоровной, и та совсем расцвела.

— Я... Я не могу так. Я не выйду замуж! Моё место здесь. — Они не могли заставить меня. От злости я сжала кулаки, ногти впились мне в ладони. Зачем я так понадобилась Красовскому? Он так любил меня, не мог без меня жить?

— Кристина Владиславовна, Вы мой друг. И я, как небезразличная к Вашей жизни дама, смею распоряжаться ею так, как считаю нужным. Вы можете остаться при дворе, но будучи супругой этого замечательного господина. — Александра Фёдоровна не теряла достоинства, держалась гордо и вела себя как будто по-доброму, стараясь расположить к себе. Но я чувствовала в её тоне нечто похожее на угрозу. Я была не вправе её ослушаться. Но и согласиться со своей участью не могла тоже. За мою честь было кому бороться, и этот мужчина приходился ей мужем. Я прикусила язык, чтобы на эмоциях не высказать ещё и это.

— Я наложу на себя руки, ежели Вы станете меня принуждать. — Объявила я внезапно, не успев обдумать то, что собиралась сказать. Александра Фёдоровна ахнула, Красовский же изменился в лице.

— Я настолько Вам противен? — Его голос обернулся для меня ударом. Боже, нет, нет! Всё совсем не так. Но всего я просто не была в состоянии объяснить, не подбирались даже слова.

— Нет! Я Вас слишком мало знаю, чтобы судить о Вас как о человеке. Брак не для меня, он сделает из меня пленницу.

— Я не собирался приковывать Вас к дому и хозяйству. Я хочу подарить Вам весь мир. Вы прожгли мне сердце, и я не представляю своих дней без Вас. Я спас Вас, так спасите же меня. — Александр Петрович подкупал своим красноречием. За время, проведённое вместе, я узнала его чуть лучше, он открылся мне и дал ощупать свои раны. — Да, это слишком красивые слова, и мы знакомы мало, чтобы говорить о чём-то возвышенном, однако Вы не оставляете мне иного выбора. Александра Фёдоровна, я прошу у Вас руки Вашей камер-фрейлины и клянусь оберегать её ценой собственной жизни.

Когда на пороге возник грозный и мрачный государь, я закрыла лицо руками, чтобы не видеть, как он заходит в Приёмную как истинный ревизор. Сквозь пальцы я могла только рассмотреть его кричаще-красный мундир. Его высокая фигура появилась прямо передо мной и закрыла собою весь обзор. Леденящая душу тишина воцарилась в это мгновение. Я не слышала своего дыхания — у меня его отобрали.

— Ваше Императорское Величество. — Склонив голову, отчеканил Красовский. Буря волнения пронеслась по комнате, зазвенела посуда.

— Извольте объясниться, что здесь происходит. — Велел Николай, не поворачиваясь ко мне. Набравшись смелости, я опустила руки и поравнялась с ним, не скрывая собственной понурости. Надобно было расправить плечи, но вина давила на меня, не давая выпрямиться.

— Николай Павлович, я устраиваю помолвку Кристины Владиславовны и Александра Петровича. Это так чудесно, не правда ли? — Александре Фёдоровне всё было нипочём. Она была приятно взволнована и желала поскорее отправить меня на базар. В преддверии Рождества, 22 декабря, уже было пора приобретать подарки. Видимо, один такой она мне уже преподнесла. — Я бы пожелала скрыть особенную причину такой спешки, ибо не считаю необходимым это озвучивать.

О, нет. Императрица возобладала жестокостью. После таких слов никто бы не смог смолчать и не потребовать объяснений. Прикрыв на мгновение глаза, я молила Господа, чтобы Тот был милостив ко мне. Однако, Он не услышал моих молитв…

— И что же это за причина? — Густые брови моего государя сошлись к переносице. Тень сомнения коснулась его лица. Я испуганно косилась на него, надеясь на чудо. Но его не случилось.

— Ваше Императорское Величество! В порыве чувства, ведомый неумолимой силой сердца, я посмел поцеловать Кристину Владиславовну. — Красовский прозвучал, как гром среди ясного неба. Его раскаяние было искренним, настоящим. И это закапывало меня живьём. — Молю Вас о прощении за этот дерзкий проступок, который не соответствует тому высокому облику, что должен носить Ваш флигель-адъютант. Однако прошу не только о снисхождении, но и о разрешении узаконить наши отношения через брак, учитывая обстоятельства и чистоту чувств, которыми я дорожу.

Закончив говорить, Александр Петрович оказался подле меня и взял мою руку в свои. Эта сцена стала выглядеть так, словно мы оба просили императора о милости и разрешении пожениться. Обескураженная и сбитая с толку, я медленно превращалась в амёбу — меня будто лишили возможности говорить и двигаться.

Выслушав исповедь своего флигель-адъютанта, Николай только одарил меня тяжёлым взглядом. Нет! Он буквально ошпарил меня, не произнося ни слова. Дежавю вдруг настигло меня, и я пошатнулась. Разве со мной такое уже случалось? Конечно! Мне это снилось! Только тогда всё было несколько иначе — о свадьбе Николай узнал от меня, и я кричала ему, что люблю Александра Петровича. Потом он поцеловал мою руку и… Но что это было вообще? Воспоминание? Разве оно, если до этого никакого Красовского не существовало? Или это было будущее? Тогда отчего оно так искажено?

Меня стало тошнить. Я ничего не ела, кроме шоколада. Но дело было не в голоде. Происходило что-то ещё, что-то, что я опять не могла держать под контролем. Земля стала уходить из-под ног, но я всё ещё стояла на ногах. Моё физическое тело стоически сносило любое головокружение, в то время, как душевная оболочка стремилась куда-то ввысь, за пределы Зимнего дворца. За грани этого мира.

Я не слышала ничего из того, о чём говорили Николай, Александра Фёдоровна и Красовский. Оставаясь рядом с ними, я видела нечто иное — по стенам Приёмной друг за дружкой спускались безобразные существа. Они больше напоминали горгулий, рогатые, с крыльями, обтянутой склизкой кожей. Мне словно удалось выйти из тела и стать невидимкой. Никто не заметил, как я сделала несколько шагов к этим существам. Они прыгали, скакали, веселясь, рычали, визжали, как дети.

— Вы что такое? — Я не могла говорить, только издавать бесформенное эхо. — Ответьте мне!

— Те, кто умоляют тебя стать той, кем ты есть на самом деле. — Хором ответили мне существа, прекратив свои игрища. — Мы есть Тьма. Отчего-то все решили, что когда темно, то обязательно должно быть страшно.

— Тьма означает смерть… Поэтому её боятся. — Я подошла ближе, желая прикоснуться к крылу одной из горгулий. Она, словно щенок, ластилась, подставляла крылья, чтобы я погладила их.

— А разве прошлой ночью тебе было страшно? — Мне стало совестно, и я поджала губы. Они знали больше, чем нужно. Но откуда? — То-то же. Ночь есть часть дня. Умирая, ты рождалась вновь. Стоило ли тогда бояться смерти?

Они не говорили по одному. Они всегда отвечали хором, чтобы я не могла различить их голоса. Или по-другому они просто не умели… Кто-то взял меня за руку.

— Прими Тьму в себе, Кристина, не отдавай нас шкатулке. Если Великое Время поглотит нас, то у души появится срок. И люди не смогут жить дальше. Умерев раз, они превратятся в ничто навсегда.

— Но что я могу сделать? Из-за раскола и отсутствия баланса душам мёртвых некуда идти. Разве это не страшнее? — Вновь кто-то ощупал мою руку, словно проверяя, здесь я или нет.

— Покуда ты хранишь в себе Тьму, душа способна перерождаться. Твои жизни не есть проклятие или расплата. Это дар. Когда убывающий серп прольёт кровь безвинного агнца, начнётся отсчёт. До утра тебе придётся сделать выбор — отдаться в услужение Великому Времени или вернуться в будущее. — Их когтистые лапы не терзали меня, наоборот, они стремились обнять, и я позволяла им это. — Они обманули Павла, они внушили ему, что он поступает правильно. С его помощью они бы нарекли тебя новым хранителем, рабыней Великого Времени. Но ты прекрасна в своей уникальности.

— Агнец… Кто он? Как мне спасти его? — Я кружилась вокруг своей оси. Горгульи витали надо мной, проносясь калейдоскопом.

— Раз в сто лет ты можешь вывести из Тьмы только одного человека, исцелив его и даровав жизнь. Первым агнцем был Павел. Он пал от рук предателей, посему родилось пророчество о деве, что рождена умереть. Они неправильно трактовали его, они видели лишь твою смерть, забывая о том, что ты бессмертна. Ты и вправду рождена умереть, но ты и была убита, чтобы родиться вновь. Спаси невинного! Сохрани в себе Тьму, чтобы нести Свет!

Внезапный гул сокрушил меня. Горгульи вопили, хлопая друг друга, наскакивая на стены. Они ползли вверх, к потолку. И, отойдя к двери, опустилась по ней спиной. Мне нужно несколько минут, чтобы прийти в себя. Но кто мне их даст? Великое Время? О, конечно, оно щедро как никогда!

— Я аннулирую помолвку. — Я распахнула глаза и увидела, как Николай возвышался над своей супругой с абсолютно непроницаемым выражением лица. — Эта девушка принадлежит не сколько Вам, Александра Фёдоровна, сколько мне. И я не желаю видеть её невестой кого-либо…

— Кроме Вас? — Дерзко ответила ему Александра Фёдоровна. Ввиду роста она не могла сделаться выше, но взглядом она желала проделать во лбу мужа дыру. — Чего Вы добиваетесь этим, Ваше Императорское Величество? Покорности или устрашения? Я мать Ваших детей и вынуждена терпеть унижение в присутствии этих людей.

Это уже происходило. Это было в прошлом, в моих воспоминаниях. Но как мне это понять, если сего никогда не случалось? Я могла видеть будущее, Боже мой.

— При всей моей любви и при всём моём уважении… Ваше Императорское Величество, я клялся Вам в преданности, но на данный момент не нахожу иного честного разрешения сей ситуации. — К чему подводил Красовский? И для чего он продолжал всё это говорить? Меня трясло. Александр Петрович снял с левой руки белоснежную лайковую перчатку и бросил её в ноги императору. — Я вызываю Вас на дуэль.

Я вскрикнула, бросившись поднимать перчатку.

— Что Вы делаете? Это государственное преступление! Вы не можете вызывать императора на дуэль!

Но Николай не позволил мне поднять перчатку. Он показательно наступил на неё и поднял меня с колен. Александра Фёдоровна залилась слезами, закрывая рот руками.

— Как не стыдно! В дни Великого поста… — Горестно простонала она. — Александр Петрович, Вы нанесли мне рану, отзовите своё требование. Я не выдержу, я не доживу до завтрашнего утра!

— Моё единственное условие — мы станем стреляться 26 декабря. Как государь, я имею больше прав, оттого запрашиваю продление срока. Я не могу оставить свою страну без Рождества. — Николай произнёс это так строго, так возвышенно. Не выражая ни единой эмоции, кроме полной преданности принципам и традициям. Венценосный, августейший. Рыцарь! Я не верила в то, что это происходило на самом деле. — Разыщите за сие время себе секунданта.

Красовский согласился с предложенными условиями и, откланявшись, вышел вон.

— Кристина Владиславовна, не смейте меня более беспокоить. Отправляйтесь в город за подарками. Я не позволю чьим-либо низменным желаниям испортить праздник моим детям. — Александра Фёдоровна смахнула на пол все вещи со стола: попадали с грохотом книги, ударившись корешками, разлетелись бумаги, бусы, которые она мастерила сама уже несколько дней, готовясь к балу, тоже оказались порванными. Она махала руками, чтобы заставить слёзы перестать течь. — Кристина Владиславовна, я прощаю Вам всё на свете, ибо я не могу держать обиду на ангела-хранителя. Но, пожалуйста, во избежание катастрофы, оставьте меня! Я же сказала! И Вы... Вы тоже ступайте прочь. — Зажмурившись, императрица массировала костяшками пальцев грудь, вынуждая себя хоть немного улыбнуться.

— Ежели я не исполнил Ваше желание в одночасье, это не означает, что моей любви недостаточно. Будьте покойны, моя милая Саша, что я ни в коем разе не намеревался причинить Вам боль. — Николай кивнул мне и вышел за дверь, оставляя после себя шлейф терпкости. Воздух, наэлектризованный, напитанный скандалом, стал тяжёлым. Дышать им не представлялось возможным. Помимо нас, в Приёмной оставалось несколько свидетелей — слуги и, что самое страшное, Аделаида. Она, скрестив на груди руки, насмешливо осматривала меня с головы до пят. Ей даже не пришлось вмешиваться. Я сама загнала себя в угол.

— Простите меня, Ваше Императорское Величество. Я того не желала. — Моих извинений было недостаточно. Мне стоило провалиться под землю.

Как я собиралась, как ждала, покуда подготовят экипаж, как ехала в нём вместе с Анастасией, держа её за руку, я уже не могла припомнить в красках. Мы ничего не обсуждали, только иногда спрашивали друг друга, когда приедем и куда первым делом отправимся. Список подарков, полагавшихся Великому князю, Александру Николаевичу, был довольно внушительным. Например, надобно было приобрести книги на французском и немецком языках, деревянную саблю, обязательно резную, с кожаной рукоятью, оловянного солдатика как бы в подарок от покойного деда и многое, многое другое. Маленьким сёстрам Александра Николаевича полагались новые платья, меха, украшения, игрушки и различные удивительные сладости, которые мы только могли отыскать среди множества лавок и ярмарочных палаток.

Анастасия шепнула мне, что Николай Павлович отправился за ещё одним подарком сыну самостоятельно, но никому не оглашал, когда вернётся и что с собой привезёт. Полагаю, ему тоже было полезно освежиться. Не могу знать, что он сделал бы с Красовским потом. На что тот вообще рассчитывал? Дуэль подразумевала равенство сторон, чего не могло быть между подчинённым (даже столь близким, как флигель-адъютант) и верховным правителем. Государственный статус императора исключал его участие в дуэлях — это было недопустимо с точки зрения закона и традиций. Неужели Никки пошёл на это из-за меня?..

— О, какие красивые! — Анастасия подвела меня к изумрудным подвескам, разложенным на алом бархате. Цепочка на них была выполнена, вероятно, из белого золота. Ювелирная лавка сверкала от количества дорогих украшений. Люди толпились здесь, женщины томно вздыхали, прося своих мужчин купить им какие-нибудь серьги или колье. Перед нами, как перед фрейлинами Ея Величества, расступались.

— Твоё жалование позволяет тебе приобрести их. — Пожала плечами я, не обладая никаким интересом к изумрудам. Сегодняшний день выбил меня из колеи окончательно. Ночью я была в раю, а теперь... Теперь я словно вернулась в ад.

— Нет, я куплю такую красоту для мамы. Ежели Ея Величество позволит мне, я преподнесу их в качестве последнего подарка. — Анастасия не желала прилюдно плакать, но я заметила, как прозрачная слезинка скатилась по её красной от мороза щеке.

— Я попросила Его Величества об этой милости. Он доложит о ней Марии Фёдоровне. Николай Павлович — человек чести. Это Рождество Вы проведёте с семьёй, Анастасия Васильевна. — Я подмигнула ей, и она счастливо кинулась обнимать меня. Мы закружились по магазину, смеясь и толкаясь. Если бы не эта девушка и её весёлый нрав, я бы погрузилась в отчаяние.

— А как Вам это, м? — Анастасия, звонко хохоча, примеряла диадему, усыпанную жемчугом. Она вальсировала перед зеркалом, украшенным еловыми ветвями. — Почти снежинка. Тронет меня какой-нибудь благочестивый сударь, и я растаю!

Мы вновь засмеялись. Наверное, не пристало так себя вести великосветским дамам, но в этот миг нам казалось, что нам можно всё!

Вот так, радуясь друг за дружку, мы перебегали из одной лавки в другую, стараясь не замечать приставленную к нам стражу и слуг, спешивших за нами с ящиками и сундуками, полными подарков на Рождество.

— Милые дамы, нельзя быть несколько осмотрительнее! — Я, поскользнувшись на льду, не удержалась на ногах и завалилась на некоего господина. Испугавшись, я тотчас же отскочила от него, придавшись извинениям.

Передо мной стоял изысканно одетый мужчина, чей возраст был подчёркнут седыми завитками, аккуратно уложенными на висках под треуголкой. Его лицо, острое, вытянутое, было усеяно морщинами. Оно излучало достоинство и какое-то скрытое негодование. Этот человек был одет в тёмное пальто с меховым воротником, приоткрывающее жилет цвета горчичного мёда с аккуратным кружевным жабо. Он был выше меня, мощнее, гораздо старше. Взгляд голубых глаз, казалось, пронзал холодный зимний воздух, несущий с собой запах чего-то, давно забытого мною. Это была сама смерть. И самое ужасное было то, что я постепенно начинала узнавать этого господина.

Чёрт возьми. Это же Пётр Алексеевич Пален.

- XXXI -

Я оторопела. Такое бывает, когда тебе мерещится во мгле призрак. И если с ними я уже научилась договариваться и мириться, то насчёт этого господина я не могла сказать ничего определённого и вразумительного. Любопытнейшим замечанием стало то, что Пален, стоя прямо и изучая меня внимательным взглядом, опирался на трость, витую, с крупным набалдашником в виде собачьей головы. Из-под длинного пальто выглядывала деревянная нога — грубый протез с металлическими креплениями, который с трудом имитировал настоящий шаг. Пален не был красив, как его изображали на портретах, хотя бы потому, что теперь он был значительно стар.

— О... — Растерянно протянула Анастасия, беря меня под руку. — Мы просим прощения. На дорогах нынче скользко.

— Весьма. Посему будьте внимательнее. — Сухой, безжизненный голос, лишённый всяких эмоций. Пален более походил на мертвеца. Словно тень, он грозился исчезнуть прямо у нас на глазах. Мне не было страшно. Только решимость двигала меня вперёд.

— Во всяком случае, что сделано, то сделано. — Многозначительно ответила моя компаньонка и зачем-то кивнула Палену. Тот слабо улыбнулся, не оставляя меня без внимания.

— Иногда многое невозможно изменить. — В такой же загадочной манере продолжил граф и, оперевшись на трость, зашагал прочь. Если он и собирался нанести удар, то это явно не было бы чем-то сокрушительным. В таком состоянии он был абсолютно безобиден.

Каждый шаг давался ему с трудом. И можно было бы перестать переживать, как вдруг, обернувшись через плечо, я заметила, как к нему присоединился некий человек. Он передвигался в той же раскачке, помогая Палену идти вдоль людной площади. Я не могла разглядеть его лица, как бы ни напрягала зрение. Только синий плащ, как бельмо, мелькал между рядами и лавками.

Со всех сторон слышался свист. Кто-то пел. Затевались гуляния. То там, то тут проносились запряжённые тройки, звеня бубенцами.

— Вам не показался этот господин странным? — Спросила я у Анастасии, когда мы ожидали, пока все подарки будут уложены. В голове никак не складывалась картинка — если Пален в самом деле представлял угрозу, то каким образом он собирался действовать? По всей видимости, он был тяжело болен. Вряд ли человек, лишившийся ноги по неясным причинам, вступит в противоборство с правящим императором... Ему в любом случае требовалась помощь. Даже сейчас его вели под руку.

— Странным? — Анастасия моргнула. — При всём уважении... Но разве так можно говорить о немощном человеке?

— Это был граф Пален? — Зашипела я, чтобы мои слова могла разобрать только Анастасия. Та отшатнулась от меня, словно я её прокляла.

— Нет! — Она почти взвизгнула. От неожиданности я вздрогнула. — Пален сослан в Курляндию. А этот господин — просто несчастный человек, которого мы посмели обидеть. Я ещё помню твои записи, где они?

Я закатила глаза. Снова возникло ощущение, будто я нахожусь на допросе.

— Какая в том разница! Мне просто привиделось. В последнее время я плохо сплю. — Лакей помог встать на ступеньку и оказаться в карете. — Надобно пригубить немного успокоительных капель. Слишком много потрясений.

— Не желаю прослыть великой сплетницей, но... — Аккуратно начала фрейлина, подёргивая ниточки на шерстяном платке. — Все слышали, как Его Величество бранился с Александрой Фёдоровной. Аделаида сказала, что... Виной тому Вы. То есть она имела ввиду, что Вас удостоили чрезвычайно неуместного внимания... И это оскорбило Её Величество. Это правда, что Вы влюблены в государя?

— Я? — Я вскипела. — Какого Вы обо мне мнения, Анастасия Васильевна! Мы же с Вами подруги, а Вы!.. Я никогда не посмела бы предать императрицу. Мне есть что терять. Оттого я бы не стала участвовать в какой-либо, порочащей моё достоинство, авантюре.

Врала и впервые не краснела. О большем мы не говорили. Да, ситуация, в которой я оказалась, была совсем не из приятных. Кто бы мог подумать, что Красовский вызовет на дуэль самого императора, что они вообще решатся стреляться, лишь бы я не могла выйти замуж за Александра Петровича? Он не был очарован мною настолько, чтобы рисковать жизнью. Разве нет? Мы были так мало знакомы, и наши разговоры о насущном ничего для меня особенного не значили. Да, Красовского можно было бы... Любить?

Безусловно. Любить можно было бы кого угодно. Но я себе того не позволяла. Моё сердце было навеки отдано Николаю, и я не желала это менять. Это было просто невозможно! Но что по этому поводу думала Александра Фёдоровна?

Я чувствовала себя гадко. Моему поведению не было прощения. Я предала её, милую Бланш флёр[1], хрупкую и нежную, низвергнула её доверие ко мне. Я любила её мужчину так неистово и до такой глубины собственного сердца, что была готова вырвать его из груди.

В момент, когда душевные терзания стали особенно невыносимыми, я, кутаясь в серебристую шубку, погрузилась в размышления. Когда не находилось более сил слушать сердце, я обращалась к разуму. И он диктовал мне, что пора снова хорошенько задуматься о роли Палена в истории со шкатулкой.

Кто он — главная фигура или пешка на шахматной доске? Была бы здесь Алиса, чемпионка многих турниров по шахматам, она бы мне помогла разобраться в этом вопросе. Но сейчас я была абсолютно самостоятельная. Первое, что мне пришло на ум, это то, как Пален вообще узнал про шкатулку. Мне было известно лишь то, что ему проболтался слуга Кутайсова. Но откуда он мог знать о планах своего хозяина? Случайно подслушал?

Встречи Павла Петровича с монахом проходили в Александро-Невской лавре. Кутайсов и Куракин, в чём я уже разобралась, знали достаточно о шкатулке и её содержимом, но совсем ничего о том, что на самом деле она из себя представляла. Из этого следовало, что у них сложилось просто ложное понимание о том, для чего эта самая шкатулка была так необходима. Они предали Павла Петровича, являясь время от времени к Марии Павловне. И я предполагала, с какой целью наносились сии визиты… Но, стоит отметить, сама Мария Павловна поступила удивительным образом. Я подозревала, что она увезла шкатулку в Веймар, что на деле оказалось совершенно иначе.

Значит, в 1804 году, после пожара, Мария Павловна провела последний месяц в родовом гнёздышке. В память об отце, она нанесла на стене в Греческом зале зарубок, точно такой же, который оставила, когда была совсем маленькой. И, спрятав на одном из кладбищ завещанную шкатулку, отправилась заграницу. Ежели ей было известно всё обо мне, выбрала ли она и кладбище с намёком на что-то, что было знакомо и мне?

Но что такого было моего в месте, где не было ничего, кроме могил и крестов? Что из того принадлежало мне? Место, уготовленное когда-то на случай, если я паду на Сенатской площади смертью храбрых? Я горько усмехнулась. Явно нет. С того момента многое изменилось — планета успела совершить множество оборотов и, как часы, отсчитала, какие из них были уготованы мне.

Во дворце было шумно. Александра Фёдоровна по-хозяйски распоряжалась, как обустроить залы, куда поставить необходимую мебель, где украсить еловыми ветками, а где добавить больше ленточек и огоньков. С раннего детства я обожала новогодние праздники — и сам Новый год, и Рождество. В доме моего дядюшки всегда устраивалось пышное застолье. А когда приходили колядовать ребятишки, дети наших крепостных, которых, вообще-то, Валентин Дмитриевич особо жаловал, то их досыта кормили и разрешали играть прямо в доме. Правда, сам дядюшка появлялся под вечер с богатыми денди — это была такая любопытнейшая прослойка общества, состоявшая, в основном, из молодых богатых людей, не жалевших денег ни на наряды, ни на развлечения. Я же всё время проводила с гувернанткой, красивейшей француженкой мадемуазель Кюрри. Она была нанята дядюшкой, когда мне исполнилось шесть. Она же и готовила меня к поступлению в институт.

В двадцать первом веке Рождество праздновалось с меньшим шиком. В моей семье это было святым праздником, когда даже отец становился добрее обычного. Мы с Зариной помогали маме накрывать на стол, суетливо прятали по всему дому подарки. У нас была традиция — обмениваться ими дважды на оба праздника. Как они там, мои родители? Звонят мне и не получают никакого ответа. Бьются о закрытую дверь. Мне неумолимо захотелось к ним — обнять отца и маму. Где-то в глубине моего сердца я давным-давно простила им все обиды и просила прощения за те, что нанесла я.

До вечера я не виделась с Николаем — просто исполняла беспрекословно поручения Александры Фёдоровны, бегала по этажам необъятного Зимнего дворца в поисках нужных украшений, помогала модистке снимать финальные мерки. Платье для императрицы по случаю Рождества было заказано, как оказалось, ещё пару месяцев назад, и вот, наконец, его доставили, чтобы узнать, пришлось ли таки оно ей в пору.

Александра Фёдоровна, благо, пребывала в хорошем настроении, несмотря на утренний переполох. Хотя можно ли было этот апокалипсис назвать переполохом?.. Тем не менее, императрица светилась, когда перебирала нижние юбки. Необычайно прелестного цвета была ткань этого платья — в нежно-розовых оттенках Александра Фёдоровна казалась воздушной и недосягаемой. Мне же она не без особого смысла подобрала белое платье со словами: «Привыкайте, Кристина Владиславовна, скоро Вас в таком поведут под венец». И я покорно с ней в том соглашалась. Ни дуэль, ни Красовского мы не обсуждали. Наоборот, она всячески избегала любых вопросов, связанных с ним, а по поводу собственного мужа только тихонько отвечала, что тот уехал в город и что вернётся поздно вечером.

Я была почти уверена, что ни о каких подарках Николай не думал. Вернее сказать, их он приобрёл точно задолго до случившегося. Но помимо всего прочего, у него, как у российского государя, было достаточно забот: приём докладов министров, работа с документами, объезд полков. И это была только самая малость из его обязанностей, лишь то, что я знала по книгам. Ни о какой светской жизни сегодня говорить не хотелось. Однако Александра Фёдоровна мечтательно загадывала, как было бы здорово отправиться в ближайшее время в театр.

О том, где же был всё это время Красовский, мне почему-то сумела ответить только София Петровна Пален. Статс-дама нашла меня в Малиновой гостиной. Конечно, именно малиновой она стала бы только в 1846, сейчас же этот кабинет был выполнен в жёлто-красных тонах и не выполнял никакой иной функции, кроме как проходной комнаты. Александр Николаевич ещё обязательно заполучит её для своего личного пользования. А пока я стояла на лестнице, ловко держась за перекладины. Госпожа Пален напугала меня своим криком и хлопаньем в ладоши.

— Кристина Владиславовна! Молю Вас, слезайте! — София Петровна обмахивалась веером, веля мне спускаться с лестницы. Я, залезшая туда по причине того, что хотела собственноручно дотронуться до фигурок ангелов над камином, не сразу поняла, что зовут именно меня. Так, из научного интереса, не более того, я исследовала дворец в его первозданном виде. До того, как он стал музеем… Это единственное, чем я могла развлечь себя в этот вечер.

— София Петровна! — Лестница подо мной зашаталась, но я сумела вовремя с неё спрыгнуть, чтобы ненароком не упасть. — Рада Вас видеть, здравствуйте! Как раз хотела с Вами поговорить!

Вот так и подвернулся случай. Могла ли дочь знать о делах своего отца? О, я не имела ни малейшего о том понятия, но не проверить эту теорию было бы совсем опрометчиво. Мария Павловна, например, была в курсе всех дел Павла Петровича.

— Я Вас по сему и искала. — София Петровна поманила меня к себе веером, чтобы я подошла поближе. — Дело в господине Красовском, флигель-адъютанте Его Императорского Величества. Вам, полагаю, должно быть известно о его намерениях по отношению к Вам…

— Да, но…

— Не перебивайте. Это дурной тон. — София Петровна поглядела на меня свысока и продолжила говорить тихо-тихо, — я бы хотела Вас предупредить, как женщина женщину: не доверяйте Александру Петровичу. Он замешан в нечестных делах. И не думайте, что я желаю его опорочить ввиду ревности.

— О чём Вы говорите? — Я заметно изменилась в лице. Улыбка исчезла, на лбу проступила складка. Я хмурилась, не скрывая замешательства. София Петровна наклонилась к моему уху, прикрыв сие действо веером.

— Вам кажется, что я враг, ежели прихожусь дочерью небезызвестному человеку. Но не исключайте и моей верности императорской фамилии. Я никогда не поддерживала деяния моего отца. Ни в юности, ни в более зрелом возрасте. Меня приняли на службу не за его заслуги, не ему в укор. Я добилась этого места сама, и я не позволю, чтобы его имя порочило моё. — Статс-дама плавно опустила веер и отошла от меня. — Кристина Владиславовна, Вы правильно поступили, что отказали ему.

— Эта предыстория была, простите, к чему? Вы хотите сказать, что Красовский как-то связан с графом Паленом? — Мне не нравилась сложившаяся ситуация. От неё у меня похолодели руки, появился неприятный липкий пот. Я вся была как на иголках!

— Я ничего не хочу более по этому поводу говорить. Послушайте меня, пожалуйста, и не поступайте во вред себе. Александр Петрович был честным человеком, но его ухаживания... Не кажутся ли они Вам несколько... Претенциозными? Словно он намеренно желает Вас удивить, вовремя сделать комплимент и оставить приятное впечатление.

— София Петровна, я знаю этого мужчину мало, не отрицаю, но предложение сделано. И Ея Императорское Величество желает выдать меня за него замуж. Полагаю, ей известно гораздо больше, нежели мне. — Я не могла полностью доверять им обоим. И госпожа Пален, и сам Красовский вызывали во мне сомнения. Первая говорила загадками. Второй слишком торопил события. Может, конечно, я просто привыкла к реалиям 21 века, когда девушка вынуждена ждать предложения руки и сердца десять лет и не дождаться его в конце концов. Но даже мне казалось это поистине странным.

— Ваше право, Кристина Владиславовна. Я лишь хотела Вас предупредить. Последствия могут быть необратимы. — София Петровна, расправив плечи и раскрыв вновь свой веер, направилась к двери. — Александр Петрович, чтобы Вы знали, вернётся послезавтра. Он отправился в дом графа Мещерского. Желает назначить его своим секундантом.

Мои глаза болезненно округлились. Господи, только не это.

— Граф Мещерский? Они что, друзья? — Я нервно сглотнула. Мой голос растерял всякую уверенность.

— Александр Петрович дружен с сыном Мещерского, Юрием Ивановичем. Они вместе выступали во многих кампаниях. — Не говоря более ни слова, София Петровна ушла. Я зарычала от негодования.

Почему? Ну почему так вечно происходило? Стоило мне к кому-то воспылать добрыми чувствами, так этот человек обязательно оказывался негодяем! Конечно, никаких поспешных выводов здесь делать не нужно было. Но сам факт того, что Красовский уже был напрямую связан с шайкой Палена, не предрекал ничего хорошего. Я металась по кабинету, топталась на месте, пыталась успокоиться. Александр Петрович приедет уже послезавтра, и я выпытаю из него всё! О, я буду страшна в своём гневе, я устрою ему такой допрос с пристрастием!..

За окнами смеркалось, когда я, раздосадованная и разбитая жизненными неурядицами, шла по коридору быстрым шагом, не различая, какие комнаты я уже миновала, а какие только предстояло пройти. Все гостиные, все комнаты, кроме личных покоев и некоторых проходных, были нараспашку. Слуги были заняты уборкой и приготовлениями к Рождеству — всюду витал аромат чистоты и свежести.

После недавних событий, связанных со смертью Александра Павловича и восстанием декабристов, многим было сложно оправиться. Я слышала, как некоторые шептались о том, как было бы славно, если бы в столицу из Таганрога вернулась Елизавета Алексеевна. Но сколько бы писем Александра Фёдоровна ей ни отправила, та не переставала отказываться. «Я оплакиваю мужа». — Таким был её ответ на любое из писем.

Какой же всеобъемлющей может быть любовь. Я испытывала такую и стыдилась этого. Рушила ли я тем самым чужое счастье, строя на его обломках своё?.. Совесть мучила меня так, что не оставалось места для мыслей о шкатулке.

Кладбище... Что имела ввиду Мария Павловна? Если бы это была усыпальница, она бы мне так и написала. Сколько всего кладбищ в Санкт-Петербурге? Не буду же я ездить на каждое... Я вообще подобных мест не переносила. 1804 год — я появилась на свет в 1805-м. Какое кладбище могло связать меня и императорское семейство?

Хорошо. Вернёмся к тому, что, в основном, все встречи Павла Петровича и Авеля приходили в Александро-Невской лавре. Какие кладбища были поблизости? Как-то мой отец занимался траурными процессиями 19 века в одном из своих исследований и составлял списки захоронений. Мне запомнились Лазаревское, Тихвинское, Никольское и Казачье кладбища... Два последних можно спокойно вычёркивать из списка. Они появились гораздо позже. Тихвинское тоже должны были открыть только через два-три года… Тогда меня заинтересовало Лазаревское кладбище. Именно там была похоронена и царевна Наталья, Анна Лопухина, фаворитка Павла Петровича, и граф Шувалов[2]... А ещё Ломоносов, Фонвизин, Боровиковский... Но какая в том была связь со мной?

Я остановилась у окна и дала лунному свету коснуться моего лица, так непринуждённо и так легко. На самом деле было кое-что, что действительно меня связывало с Лазаревским кладбищем. Это делало меня сиротой, это уменьшало меня в размерах, как Алиса, выпившая флакончик чудодейственного зелья с этикеткой «Выпей меня!». Я не думала, что в 19 веке эта хандра ко мне вернётся. Вероятно, ошиблась.

На Лазаревском кладбище была похоронена моя семья. Родители, которых я не знала. Я бывала у них лишь раз в жизни и слабо помнила, где находились их могилы. Меня приводил к ним дядя, показывал, рассказывал. Знакомил меня с ними, а их — со мной. Не самый лучший опыт, который может получить ребёнок в 12 лет. Но он у меня был, и только сейчас я про него вспомнила. Могла ли я хоть что-то чувствовать к ним? Любовь?.. Наверное, была здесь благодарность — всё-таки, это именно они подарили мне мою самую первую жизнь. И их вины в том, что я стала перерождаться, не было тоже. Тьма говорила со мной. И она уверила меня в том, что на мне нет проклятия. Я такая, какая есть. Мне дозволено всё по случаю рождения — если я буду знать меру, то смогу достичь гораздо большего.

— Как такое можно было допустить? — Донеслись до меня чьи-то грубые слова, и я обернулась. Третий этаж Зимнего дворца. Мужское крыло. Рядом — личный кабинет Николая Павловича. И никого кроме. Подкравшись на цыпочках к двери, я приложилась ухом к щели.

— Я государь, но место то мне было поручено насильно. Никто не спрашивал моего желания! — Отрыкивался, вероятно, Николай. Я не могла ничего видеть. Только слышать, причём извиваясь перед дверью, чтобы ничего не мешало.

— Но дуэль! Это непозволительно! Ты не вправе исполнять требование охваченного самодурством офицера! — Только один мужчина мог обращаться к императору на «ты». Это был Александр Христофорович Бенкендорф, государственный деятель и военачальник, приближённое к Николаю лицо. Его поверенный человек. — Как можно было воспринять его слова столь серьёзно?

— Его слова не есть пустой звук, они касаются чести госпожи Соболевой. И она, и вся моя семья неприкосновенны, но Красовский покусился на самое ценное. — Николай впервые говорил с надломом. Он походил на разъярённого льва, не готового мириться с тем, что чужак забрёл на его территорию. — Дуэль состоится тайно, и я прошу тебя быть моим секундантом.

— Ты сам себя слышишь? Ты не князь, ты император, Николай Павлович. За Вами Россия. Вы представляете её интересы, и я не понимаю, почему я вообще должен Вам это растолковывать! — Бенкендорф ударил кулаком по столу.

— Ты мой друг и советник, но никак не нянька! — Взъерепенился в ответ государь, и я прислонилась к двери спиной. Моей благодарности не было предела, но всё это заходило слишком далеко. Что, если Красовский ранит его? А если мой любимый и есть тот самый безвинный агнец? Что, если с его смертью настанет конец? Мой конец! Конец всему!

— Ежели ты настаиваешь и отказываешься меня слушать, то я сделаю всё от меня зависящее, чтобы об этой дуэли никто не узнал. — Бенкендорф молчал, и Николай не спешил нарушать установившуюся тишину. Мне казалось, что прошла вечность, прежде чем голоса послышались вновь.

— Спасибо. — Проронил Николай спокойно. — Есть ещё кое-что, о чём бы я хотел тебя попросить.

— Всё, что угодно. — Бросил Александр Христофорович, отчаявшись окончательно. Его уже перестало что-либо радовать. Меня, к слову, тоже.

— Мне нужно знать обо всех передвижениях графа фон Палена. Появились сведения о том, что он покинул Курляндию. Я лично видел его на Невском во время смотра полков. — Государь тяжело вздохнул. — Его следует арестовать и поместить под стражу.

— В чём причина сего решения? Пален — давно немощный старик. Подагра отняла у него ногу. Ему осталось не так много.

— Он всё ещё представляет угрозу государству. И я не потерплю, чтобы преступник спокойно разгуливал по столице. — Я плохо слышала, кто и что говорил, поэтому, примкнув к двери, стала понемногу на неё наваливаться. Но, видимо, немного перестаралась. Дверь отворилась за счёт моего веса и валилась с ожидаемым визгом вовнутрь, больно ударившись плечом о пол.

Александр Христофорович, высокий, в военной форме с золотыми эполетами на плечах, при виде меня только закатил глаза. Я тут же попыталась встать. И Николай подал мне руку, чтобы более не наблюдать за моим унижением.

— Ваше Императорское Величество! — Выпалила я, едва дыша. — А я тут... Мимо проходила.

— Мы заметили. — Пробурчал себе под нос Бенкендорф, и мне так захотелось его передразнить! Николай еле сдерживал смех. Сейчас я явственно узнавала в нём великого и ужасного Вержбицкого. От этого мне стало легче. Вспомнились будни, когда от меня требовалось лишь знание всех его лекций. А теперь... М-да, это как же мне не повезло, это в какой такой переплёт я попала...

— Кристина Владиславовна, Вы как никогда вовремя. Разрешите Вас представить моему генерал-адъютанту, Александру Христофоровичу Бенкендорфу. — Николай с гордостью подвёл меня к Бенкендорфу, и тот поклонился мне. Я с улыбкой ответила ему кивком. Уровень неловкости зашкаливал. — И… Ещё кое-что. Александр Христофорович — мой близкий друг. Не тот, что был у моего отца. Он знает про шкатулку.

— А. — Отозвалась я несколько приглушённо, словно вместо звука по кабинету прошёлся лёгкий ветерок. Не сказать, что я была удивлена или что это признание подействовало на меня лучше всяких успокоительных капель… Но по какой-то неведомой причине на душе стало хорошо. Словно гора сошла с плеч. Мы позволили другому узнать о нас чуть больше. — И что же в таком случае будем делать?

Я не решалась рассказать очередное откровение Тьмы. Только не в присутствии Бенкендорфа. Всё внутри сжималось, когда я думала о том, что нас ожидало через несколько дней. Если сдаться Великому Времени, то мы просто потеряем себя, свои жизни. Мы станем безвольными куклами в его руках. Но как вернуться в будущее, не открыв шкатулку? И как оставить прошлое, когда в императоре нуждается его государство?

— Жеребцова доставлена в крепость. Допрос проведу завтра же поутру. Насчёт архитектора не стоит размышлять более того, что ему пообещали в самом деле хорошие деньги, ежели он разберёт по частям Павловский дворец. — Отрапортовал Бенкендорф, делая вид, что меня не замечает. Приверженник традиций, он не желал, чтобы государь увлекался кем-то, кроме своей жены. — Госпожу Бецкую Аделаиду Владимировну он не назвал среди всех возможных заговорщиков. Имя Сперанского также не звучало, но я нашёл кое-что в биографии нашего законотворца. Будучи секретарём князя Куракина, одного из тех, кому была известна тайна шкатулки, он водил дружбу с Паленом, которому сдавал квартиру некий торговец Абрам Израилевич Перетц. Так вот в этой самой квартире проживал ещё и Ваш дядя, Кристина Владиславовна. Валентин Дмитриевич Абрамцев.

Когда-нибудь Бог сжалится надо мной и перестанет посылать испытания. Но если Он их посылает, значит, Он уверен, что я с ними справлюсь, не так ли?.. Николай взглянул на меня с пониманием. Меня же переполняли эмоции. Хотелось уснуть и проснуться в общежитии, под будильник Киры.

— Мой дядя, в основном, жил в имении на окраине Петербурга. Я не припоминаю у него никакой квартиры. Хотя, по правде говоря, мы почти не общались. И, конечно, в свои дела он меня не посвящал… — Облегчения не случилось. Авель, переманивая нас на свою сторону, в любом случае оказался прав, как и сущности, скрывавшиеся во тьме. Никому и вправду нельзя было доверять. Кругом был обман и жажда наживы.

— Александра пригласила Абрамцева на Рождество. Он обещал приехать завтра. Думаю, это подходящее время обо всём его расспросить. — Николай хотел было взять меня за руку, но мы оба решили, что это будет не совсем уместно. Бенкендорф только притворялся, что никак не заинтересован в моей персоне. Но иногда я замечала на мне его внимательный взгляд. Он словно хотел спросить: «Что в этой девушке есть такого, ради чего ты готов на всё?», но и у меня ответа не находилось.

— Хорошо. Предоставьте это мне. Всё-таки это мой дядя. — На самом деле мне вообще не хотелось встречаться с этим человеком. Я плохо знала его, а о чём можно говорить с тем, кого почти не знаешь? О погоде? И будет это выглядеть примерно так: «О, Валентин Дмитриевич, какие-то выпали сильные нынче осадки, солнце совсем нас не жалует. Спрошу вот, между делом, это Вы зуб точите на мою шкатулку?»

На том, впрочем, и порешили. Эту ночь я спала, как убитая. Мне ничего не снилось, никто не докучал внезапными явлениями. Голоса в голове затихли. Обнимая подушку, я отдалась неге и дала ей поглотить меня без остатка. Расслабилось всё тело, и погрузился в сон мой разум, беспокойный и вечно о чём-то сложном думавший. Усталость брала своё — мне стало всё равно на то, что меня хотели поработить, что от меня зависело перерождение душ. В общем, я спала, как обычная девочка, считай, ребёнок. И меня ничто не тревожило.

Утром многое изменилось. Например, Александра Фёдоровна запросила, чтобы завтрак проходил отдельно от государя, то есть в кругу её детей и фрейлин. Около получаса я музицировала для неё — играла на фортепиано некоторые упражнения. На сонеты она не соглашалась — ей хотелось что-нибудь простенькое, в чём можно было меня поучать. Потом мы вышли на прогулку и дышали морозным воздухом более двух часов (или где-то около того). Александр Николаевич в то время был на занятиях, а с его сёстрами бегали фрейлины.

Мария Фёдоровна тоже присоединилась к нам. Она шла рядом с невесткой и обсуждала с ней предстоящий праздник. Было решено провести весь день в кругу семьи и только к вечеру устроить бал для высшего света. К тому моменту уже все приглашения были разосланы.

К обеду нам доложили, что стол накрыт и что мой дядюшка должен приехать с минуты на минуту. Выйдя к парадной двери Зимнего дворца и набросив на плечи шубку, я только и успевала считать биение моего пульса. Я ужасно нервничала.

Как вдруг послышалось громкое лошадиное ржание. Тройка влетела на плац перед дворцом и закружилась, показывая себя со всех сторон. По-щегольски одетый кучер, восседавший на козлах, шевелил вожжами и размахивал синей с меховой опушкой шапкой. Валентин Дмитриевич, мужчина поистине аристократичный, красивый, гладковыбритый, явился передо мной, поправляя в спешке галстук-«самовязку», выглядывавшую из-под полузастегнутого пальто. Я, засмотревшись на волнистую гриву его лошадей, заплетённую в косички и смоченную квасом, не сразу нашлась, что ему сказать, когда он протянул мне плитку тёмного шоколада в шуршащей обёртке и коробку, перевязанную ярким красным бантом.

— Здравствуйте, племянница. — Поприветствовал Валентин Дмитриевич меня и поцеловал мою руку. Голубоглазый, черноволосый, высокий, он производил впечатление, скорее, иностранца, нежели русского человека. Да, те годы, что мы не виделись с ним, отразились на нём седыми прядями среди его несколько кудрявых волос.

— Здравствуйте, дядя. — Ответила я ему в той же беспечной манере. Он думал меня обнять, я же отступила. — Мы Вас очень ждали.

Но не сколько я, сколько многоуважаемый господин Бенкендорф, успевший провести суд над многими декабристами. О том я не сказала дяде ни слова. Что ж, это будет крайне увлекательно! Обожаю семейные посиделки.

[1]«Бланш флёр» (также встречается вариант «Бланшфлур») — домашнее прозвище императрицы Александры Фёдоровны, супруги Николая I, означающее «белый цветок».

[2]Граф Андрей Петрович Шувалов (1743–1789) — представитель дворянского рода Шуваловых, при Екатерине входил в состав одного из высших органов государственной власти — Сената, был предводителем Санкт-Петербургского губернского дворянства, одно время исполнял обязанности президента первой в Российской империи общественной организации, именуемой как «Императорское Вольное экономическое общество».

- XXXII -

Не могу знать, кем нужно было быть, чтобы так запасть в душу Александре Фёдоровне. Я могла лишь предположить, что такие люди, как мой дядя, умели снискать расположение к своей персоне, ибо императрица встретила его с необычайным радушием. Впрочем, Александра Фёдоровна вообще считалась довольно гостеприимной и открытой. Невзирая на её состояние после нескольких родов и череды потрясений, она всё ещё пребывала в добром здравии. Но нельзя было не заметить и то, что она несколько охладела ко мне.

Ведя светскую беседу с Валентином Дмитриевичем, Ея Величество ни разу не взглянула на меня. Более того, она делала вид, что меня здесь и не было вовсе. Или что я была частью мебели — какая-нибудь мешавшаяся занавеска, колыхавшаяся от сквозняка. Мне было невыгодно выказывать неудовольствие, и я терпеливо ожидала, когда нас оставят наедине с дядей. Тот с гордостью сообщил, что занят производством собственного парфюма для дам из высшего света. Это во многом опережало время, хотя бы потому, что первый парфюмерный завод должен был появиться в России только через 20 лет. В основном же, духи, одеколоны, туалетное мыло, помады и пудру привозили из-за рубежа. Это считалось роскошью.

Меня радовало то, что Александра Фёдоровна оставила все разговоры о свадьбе. Конечно, такое решение было связано напрямую с объявленной дуэлью, но, если не думать о ней, всё было достаточно неплохо. Можно было бы представить, что императрица просто увлечена приготовлениями к предстоящему торжеству, а думы о том, как пристроить одну из своих камер-фрейлин, её сейчас, ввиду обстоятельств, волновали мало.

Меня же, в свою очередь, интересовал допрос Ольги Жеребцовой, который проводил Бенкендорф этим утром. Но было очевидно, что с Николаем я увиделась бы не скоро…

Ближе к обеду, когда все церемониальные процессии были окончены и меня оставили в столовой вместе с дядей, я ощутила прилив смелости и первой завела разговор. Валентин Дмитриевич, выглядевший несколько утомлённым, старался скрыть усталость за снисходительной улыбкой стареющего родителя. Он как бы возвышался надо мной, удобно откинувшись на спинку кресла, но я по сравнению с ним чувствовала себя взрослее. Он не стремился задавать вопросы, лишь ожидал того от меня.

— Значит, парфюмерия? — Спросила я будто невзначай. Я занимала собой пространство, делая сцену более непринуждённой, даже уложила руку на край стола, показывая, что нахожусь у себя дома.

— Именно, my darling[1]. Кроме того, the busiest men have the most leisure[2]. — Валентин Дмитриевич, как оказалось, тоже знал английский язык и умело мешал его с русским. Мы и вправду совсем ничего друг о друге не знали.

— Поэтому мы никак не могли увидеться все эти годы? Как только я поступила в институт, Вы исчезли из моей жизни. Никогда не навещали меня, не интересовались положением моих дел. Когда же я выпустилась с отличием и стала жить при дворе как камер-фрейлина, Вы не прислали мне ни открытку, ни подарка. Хотя… О подарках я говорить и вовсе не смею.

— Кристина, ты необычайно злопамятная, скажу я тебе. — Усмехнулся Валентин Дмитриевич, хитро сощурив маленькие глазки. Его подарки, плитка шоколада и коробка с неизвестным содержимым, покоились на моих коленях. — Я дал тебе всё, о чём только можно было мечтать, оплачивал твоё обучение. Я отправил тебя во взрослую жизнь, чтобы ты самостоятельно познала и её радости, и её горести.

— Да, вероятно, это в самом деле пошло мне на пользу. Однако мне не доставало семьи, родного человека. — В груди стало тяжело. Я и вправду была на него обижена. Это давно забытое чувство, не нужное мне, оно вновь кольнуло в сердце. Мне было кем заменить этого человека. Но почему-то именно сейчас я испытывала такую тоску и ненависть, что хотелось бросить его подарки ему же в лицо и выйти вон. Но я держалась, подбирая слова, чтобы аккуратно подойти к разговору о том, как мой дядя был связан с Паленом.

У меня не укладывалось в голове, как сражённый подагрой бедный старик мог распоряжаться чужими судьбами настолько филигранно, что его образ закрепился как нечто ужасное и запретное. Его имя нельзя было произносить. И, имею ввиду его в разговоре, все только предавались роптанию, словно ругали себя за это упоминание. Да, он был убийцей. Пален возглавлял заговор против Павла Петровича. Но неужели спустя почти четверть века никто не растерял страха перед ним?

— Всем нам кого-то вечно не достаёт. Но погляди, ты при дворе, тебя здесь жалуют. Сама императрица завтракала со мной и обращалась так, словно я её давний друг. Это всё не только твои успехи, но и мои в том числе. Я вложил в тебя знания и средства. И я горжусь тобой. — Валентин Дмитриевич взял из моих рук коробку, развязал на ней бант и вытащил с особой заботой полупрозрачный флакон, отливавший рубиновым цветом. На мгновение мне показалось, что это и есть рубин. — Вот, послушай, это мой дебютный аромат. Он вдохновлён воспоминаниями о тебе.

Он капнул небольшим количеством масла себе на пальцы, подвинулся ко мне и коснулся моей шеи с двух сторон. В воздухе начал витать сказочный флёр — нотки цветущих роз, едва различимая вербена и глубокая подложка из сладкого мёда и тыквенного пирога. Остринкой выступал лимон, свежий, кислый. Словно кто-то поместил во флакон осенний воздух и развеял его вокруг меня в разгар зимы.

— Невероятно. — Ахнула я. Ни один парфюм, который я наносила когда-либо на себя, не был настолько волшебным.

— Погоди, это ещё не всё. Это только проба. — Валентин Дмитриевич не улыбался, но его лицо отображало полное удовлетворение. Он закинул ногу на ногу и стал покачивать одной из них, продлевая интригу. — А что, ежели я скажу тебе, что эти духи будут в скором времени дарить дамам вечную молодость?

Очарование, которым я была окружена первые мгновения, тотчас же испарилось. Я распахнула глаза и с жаждой познания уставилась на дядю. Никто не мог говорить о вечной молодости просто так. Никто, особенно если для него снимал квартиру граф Пален, известный охотник за бессмертием.

— Как это возможно? — Я изогнула бровь в неподдельном недоумении. Валентин Дмитриевич только махнул рукой.

— Ежели я о таком говорю, значит, я знаю, как это сделать. Конечно, сам бы я, честно признаться, до того бы не додумался. Однако всё решил господин случай. — Он убрал флакон обратно в коробку и всучил её мне. Сам факт того, что это выглядело как настоящий рубин, не давал мне покоя. — Я обзавёлся знакомыми за то время, пока мы были в разлуке. Я обещал твоей матери заботиться о тебе, что я и делал, но только на расстоянии. Теперь же, когда моё дело пойдёт в гору, я буду в состоянии обеспечить тебя всем необходимым, ежели ты пожелаешь отойти от дел здесь.

— Не пожелаю. — Сказала, как отрезала, а сама задумалась. Что станется со всеми этими людьми, если я решу вернуться в будущее? Умру ли я для них? Видимо... — А что за знакомства? Кто Вам помог это придумать?

— Я бы мог похвастать тем, что у меня появились связи в Англии, однако это совсем не то. Англичане научили меня производить сам парфюм. А его чудодейственное свойство, которое он пока не приобрёл, мне подсказал Никита Петрович Панин. — Почти одними губами произнёс Валентин Дмитриевич. — Не судите его по делам минувших дней. На то были свои причины. И раз покойный Александр Павлович не заимел обиды, то и не к чему обращаться к ним. Создание парфюма для меня — блезир, не иначе. А создание парфюма, который способен озолотить меня, так как с его помощью людям можно подарить молодость, не просто интересная диковинка, это дело всей моей жизни.

— О чём Вы говорите? — Я подсела ближе. Если бы он не был моим дядей, со стороны это выглядело бы крайне неприлично. Валентин Дмитриевич покрутился по сторонам, убедился, что дверь закрыта, и вернулся ко мне.

— Никита Петрович вот уже более двадцати лет увлекается оккультизмом. Он бывал заграницей, водил дружбу с некоторыми представителями масонской ложи. Но главное не это. Важно знать то, что в одной из своих поездок по европейским странам, Никита Петрович исследовал Священный Грааль. И пришёл к выводу, что это не есть чаша, из которой испил Христос на тайной вечере, а ценный камень, обладающий свойством дарить бессмертие.

— Вы хотите сказать, что Панин привёз его в Россию? — Спросила я, затаив дыхание. Но дядя только помотал головой.

— Нет. Всем известно о том, что Священный Грааль находился на хранении у Мальтийского ордена. Покойный государь Павел Петрович стал его магистром, и именно ему передали десницу Иоанна Крестителя, частицу креста, на котором был распят Христос, и Священный Грааль, камень, который стал алым от крови Спасителя. — Валентин Дмитриевич говорил с придыханием, передавая мне сокровенную тайну. Я понимала все его слова, но боялась, что тем самым выдам себя. — Из этого камня государь сделал шкатулку. А в неё поместил рецепт бессмертия. То есть то, как Священный Грааль можно использовать, чтобы излечиться от всех болезней.

— И как его можно использовать? — Вторила ему я. Моё тело дрожало от волнения. Я хотела тотчас же встать и броситься искать Николая. Такое оставить было просто невозможно. Но я словно приросла к креслу.

— В моём случае, пыль, собранная с камня и добавленная в масло, при нанесении на кожу будет возвращать ей свежесть и упругость, а также заживлять раны. — Валентина Дмитриевича брала гордость. Он, вздёрнув нос с горбинкой кверху, глядел на меня, как победитель. — Это весьма успешное дело. Более того, не я один в нём заинтересован. Помимо меня и Панина, в этой шкатулке заинтересован…

Его прервав скрип открывающей двери. К нам заглянула Аделаида, державшая в руках серебряный поднос. На нём стоял стакан, полный горячего молока. Вид у Аделаиды был встревоженный, она и сама была несколько запыханной, будто не шла, а бежала к нам.

— Прошу прощения, Валентин Дмитриевич… Кристина Владиславовна. — Она слегка поклонилась нам. — Его Императорское Величество желал бы испить молока. И требует, чтобы его принесли именно Вы.

Он бы ни за что о таком не сказал Аделаиде. Николай не стал бы давать повода обсуждать нас и то, что между нами было. Это не та черта, которую можно перейти.

— Почему я? — Я медленно встала с кресла, не убирая руки с подлокотника. Дядя тотчас же поднялся вслед за мной, заметался, затревожился.

— Мне нужно ехать, Кристина. Я сомневаюсь, что смогу пробыть во дворце столь долго. Завтрашний день… Вернее сказать, ночь… — Он смотрел то на меня, то на Аделаиду, которая шумно сопела и сжимала ручки подноса. — Ты… Ты береги себя. После Нового года я явлюсь снова, но завтрашним утром мне будет надобно уехать.

Отпуская дядю, я будто теряла единственного родного мне здесь человека. Я не успела о многом его расспросить. Он ничего не рассказал мне о матери и отце, только много говорил о деньгах, парфюме и Священном Граале. И в сложившихся обстоятельствах я даже не могла по-настоящему испытать чувство предательства. Я не знала этого человека. Он не сумел сделать мне больно настолько, чтобы пролились слёзы, прежде чем дверь за ним закрылась.

— Так вот. По неведомым мне причинам Его Императорское… — Аделаида продолжала деловито чеканить, но я перебила её, выставив вперёд руку.

— Достаточно. Я поняла. — Взяв из её рук поднос, я быстрым шагом отправилась вон из гостиной. — Будьте так любезны, распорядитесь, чтобы подарки были доставлены в мою комнату. Благодарю.

Я уже не слышала, что мне ответила Аделаида. Значит, мой дядя заодно с Паленом. И мои догадки постепенно подтверждались. Великое Время и вправду меня обмануло. Оно говорило, что шкатулка была создана ею, чтобы заключить в ней Тьму. Что с её помощью тёмная энергия займёт своё место в триединстве. На самом же деле шкатулка представляла собою Священный Грааль, сотворение Господа. И рубиновой она стала из-за пролитой Им крови. Моя же роль в этом всём была иная — Великое Время желало покорить меня, привязать к себе этой шкатулкой, как носителя Тьмы.

И всё, что я могла сделать, это отказаться подчиняться. Но как? Как только я бы открыла шкатулку, я связала бы себя с нею. И Николая тоже… Могла ли я вообще не открывать её и… Спрятать?

Дядя говорил о грядущей ночи. И когда появилась Аделаида, то тут же замолчал. Сказал ли он больше того, что ему было дозволено сказать? Внутри меня звучал голос, который уверял меня в том, что мой дядя не причём. Что им пользовались из-за тех средств, которыми он мог пожертвовать ради чего-то более прибыльного. Но зачем деньги тем, кто собирался править миром с помощью шкатулки и жить вечно? У них не было ни самой шкатулки, ни ключа, зато были меценаты, вкладывавшиеся долгие годы в исследования, путешествия и покушения на императорскую семью.

Я остановилась на лестнице, чуть не опрокинув стакан. Молоко немного пролилось, но я успела его поймать. К какому выводу мне удалось прийти? Действуя через Сперанского, Пален мог собрать гвардию, подкупив солдат на средства Мещерского и моего дяди. Аделаида была лишь отличной шпионкой, которой пообещали свадьбу с любимым, а Жеребцова просто оставалась преданной кругу своих друзей, когда помогла найти наёмного убийцу. О шкатулке Пален узнал благодаря Панину, слуга Кутайсова же только подтвердил, что шкатулка в самом деле находилась у Павла Петровича. Но и Кутайсов, и Куракин предали государя по причине того, что пожелали воспользоваться его наследием. И только Мария Павловна вместе с Марией Фёдоровной остались верными Павлу Петровичу…

Меня пустили к Николаю через несколько минут, заверив, что сейчас было не самое лучшее время его навещать. Император вот-вот собирался уехать на смотр полков, так как всё утро посвятил приёму иностранной делегации. Я не стала входить, пока не увидела, как Николай сам провожает посла и говорит с ним… На польском?.. Очень был знакомый говор, похожий на смесь русского и болгарского.

Заприметив меня, Николай встрепенулся, но сдержал улыбку. Я того не сумела — при виде него, такого сосредоточенного и внимательного, я заалела и дала волю чувствам. Улыбка расползлась по лицу.

— Не подозревала, что ты знаешь польский... — Я удивлённо поглядывала на Николая, когда мы остались одни. Он полон сюрпризов! Сейчас он стоял напротив меня, и я неимоверно желала к нему прикоснуться.

— Я его и не знаю. — Николай развёл руками, пропуская меня вперёд. — Это были цитаты из фильма «День психа». Я вообще польские кинокартины люблю. Ты смотрела что-нибудь?

— Ну... — Протянула я, вспоминая, какие фильмы мне попадались в последнее время, и медленно кивнула. — Да. «Сару», кажется. — Пересказать сюжет я постеснялась, да и времени на это не было.

— Молоко? — Он, не скрывая удивления, кивнул в сторону подноса со стаканом молока, который я, вообще-то, для него и принесла.

— Аделаида сказала, что ты хочешь, чтобы я… — Конечно, несложно было догадаться, что эта девушка загнала меня в ловушку. Пока я не понимала, как именно она собиралась действовать при такой ситуации, но что-то мне подсказывало, что вот-вот должна была появиться Александра Фёдоровна. — Ты тоже подумал, что это странно?

Николай прошёл к дверям и прислушался к происходящему за ними.

— Пока тихо. — Произнёс он вполне спокойно.

— Пока? — Я оставила поднос на краю его рабочего стола и невольно заглянула в бумаги. Они были исписаны аккуратным почерком, и в них значились доводы, по которым и Рылеев, и Трубецкой могли бы быть помилованы. К моему сожалению, таких строк было совсем мало по сравнению с теми, в которых были чётко перечислены совершённые ими преступления. — Ты не можешь их не наказать.

— Я знаю. Мы это уже обсуждали. И ты читала много про декабрьское восстание. Повести себя иначе я не могу. Народ мне такого не простит. Если я сейчас помилую бунтовщиков, они решат, что я прощу и следующих. — Ранее бывший таким отстранённым и холодным, Николай обнимал меня со спины, и я утопала в этой божественной неге. Мы так мало проводили время друг с другом, что та ночь осталась в моей памяти вечностью.

— А что ты сделаешь с Паленом? С Паниным, что, как оказалось, тоже втянут в эту историю? Он увлекался оккультизмом и пришёл к выводу, что шкатулка сделана из Священного Грааля. — Я всё рассказывала и рассказывала ему о том, что успела узнать за время, проведённое наедине с дядей. Поведала и о том, как Павел Петрович привёз в Россию Священный Грааль, но Николай уже знал об этом и только кивал, не желая меня перебивать. В какой-то момент мне подумалось, что я просто сочиняю, что так не бывает. Более того, так не может быть в принципе. Но этот мужчина, всегда настроенный ко всему скептически, лишь подтверждал мои слова. За него говорила сама жизнь — и его, и моя. Мы слишком много пережили, чтобы теперь не верить в происходящее.

— Моя мать призналась, что ей известно многое о шкатулке. Она рассказала мне обо всём, что знала сама. — В его голосе появился знакомый мне надлом. Разговоры с родительницей давались ему тяжело. — Она отправит завтра вечером свою фрейлину с конвоем в дом графа Румянцева. Он хранил эти годы ключ от шкатулки. И передаст мне, как и обещала, на Рождество. Нам остаётся лишь отыскать саму шкатулку. Ты говорила, что моя сестра подсказала тебе, где её можно найти.

Я кивнула, не выпуская его руки из своих.

— Да. Мария Павловна... — Я тотчас же перешла на шёпот, боясь, что нас подслушивают. — Она сказала, что шкатулку следует искать на кладбище. И я решила, что нам нужно отправиться на Лазаревское. Там похоронены мои родители.

Звучало так дико. Мои родители были живы. Они остались в будущем. Но кто были те люди, что породил меня на свет двадцать лет назад, если считать, что это случилось в 1805 году?.. Мне только предстояло с ними познакомиться...

— Я поеду один. Оставайся во дворце. — Николай тут же ринулся к дверям, но я успела его схватить за рукав мундира.

— Нет! Пожалуйста. Это вызовет подозрения. Я поеду сама! Чем меньше людей будет знать об этом, тем лучше.

— Это исключено. Ты не можешь отправиться на кладбище в одиночку. Это опасно. — Грозно прозвучал мой государь, и он был в этом прав, но и я от своей позиции отступать не собиралась. — Даже не смей. Мы понятия не имеем, действительно ли шкатулка находится именно там или нет. Зато я точно знаю, что по ночному Петербургу разгуливают бандиты. И я клянусь тебе, завтра же первым делом я отправлю солдат зачищать от них улицы.

— Хорошо-хорошо, я поняла тебя. Никуда я не поеду. — Я улыбнулась ему, но в ответ того же не получила. Николай очень за меня переживал. Я не могла это не почувствовать. Тогда я встала на носочки и кратко поцеловала его. Мне нравилось то, что я могла делать это отныне почти свободно. Почти — потому что всюду за нами наблюдали. И Николай, притянув меня к себе за талию, наклонил меня вниз и расцеловал моё лицо. Я засмеялась.

— Боже, щекотно! — Он не переставал целовать меня, и мне казалось, что я сплю. Не могло всё быть настолько хорошо.

— Я не хочу говорить с тобой о грустном. Пусть оно останется где-то там, за пределами этого дворца. Но знай: если с тобой что-то случится, я заставлю весь мир гореть.

Это было не про пафос. Это было про любовь. Я только с пониманием кивнула и прикрыла глаза. Что случится, когда я выйду из его кабинета? Аделаида поймает меня за волосы и притащит на исповедь к Александре Фёдоровне? Да пускай. Я стала бесстрашной, потому что этот мужчина сделал меня таковой. Не от того, что мне приходилось защищаться. Он сам был моей защитой.

— Что случится, когда мы откроем шкатулку? — Спросила я, прежде чем уйти. Николай вернулся за стол и, взяв перо, написал что-то на чистом листе.

— Мы уже когда-то открывали её, там, в Эрмитаже. Или здесь, если говорить буквально. Никакой оранжереи никогда не существовало. Значит ли это, что и сейчас нет ничего?.. — Он задумчиво посмотрел на меня и тяжёлым взглядом припечатал меня к стене. Я не боялась ничего на свете, но кое-что меня всё-таки напугало — он заведомо знал, что произойдёт нечто плохое, он просил не идти за ключом, молил остаться в двадцать первом веке. И я не послушала его. Теперь же Николай отчётливо осознавал, что это было началом конца, пока я упрямо пыталась убедить его в обратном.

Пора было возвращаться в покои Александры Федоровны. Оставлять её столь долго в одиночестве у меня не было права. Она тотчас же начинала переживать и звать меня. Удивительно, что из её опочивальни ещё не донеслось ни звука. И здесь было два варианта — либо Аделаида успела доложить, что я вновь проводила вечер в компании государя, либо ей совсем нездоровилось. Что из этого хуже — ответить было сложно. За эти дни я так прикипела к своей императрице, что могла назвать её подругой, возможно, это было несколько фамильярно, однако я всячески старалась ей угодить. И не столько ради получения расположения Марии Фёдоровны, сколько из личных соображений — или же меня душила вина перед ней.

Между дверями покоев Александры Фёдоровны была просунута записка, свёрнутая пополам. Я даже успела увидеть, как она вообще стала появляться, высовываясь со стороны покоев наружу. Остановившись, я перевела дух. Сами двери были заперты изнутри. Что-то явно было не так. Я развернула записку дрожащими руками и прочитала:

«Вы были мне другом. Теперь же мне всё стало ясно. Дуэль Его Величества с господином Красовским случится из-за Вашей тайной связи с государем. Я была неосмотрительна, водя с Вами дружбу. Проведите с нами Рождество в последний раз и, прошу Вас, уезжайте. Вы разбили мне сердце».

Слёзы брызнули из моих глаз. Закрыв рукой рот, я сдержала себя от громких всхлипываний. Александра Фёдоровна не могла поверить Аделаиде на слово, она не верила ей с тех пор, как… Я скреблась в закрытые двери, как кошка, надеясь, что меня всё-таки впустят. Но этого не случилось. Императрице нужен был повод, небольшой намёк, подтверждавший её сомнения. И если Аделаида отправила меня к Николаю, значит, у неё был на то особый план. А я, глупая и неосмотрительная, пошла у неё на поводу.

Означало ли это, что тёмная часть меня хотела этого? Ведь тайное всегда становилось явным, как ни крути… Но я не желала причинять боль Александре Фёдоровне, я дорожила ею…

— Вы всё не так поняли. — Прошептала я, опустившись на пол и прислонившись к дверям лбом.

Но что она могла понять не так? Что из совершённого мною было неправдой? Я любила её мужа, и он испытывал ко мне сильные чувства. Мы были связаны, мы провели ночь вместе. Александра Фёдоровна всё поняла правильно и приняла самое необходимое решение — выслать меня из дворца. Она не писала о том, что собиралась выдать меня замуж, нет. Это был конец. Даже Николай в этом оказался прав.

В комнате я дала себе волю и выплакала всё, что копила долгое время. Я ненавидела Авеля и презирала шкатулку, плевалась и рвала простыни от злости и негодования. Меня не злило то, что меня могли лишить всех привилегий. Я рычала, как раненный зверь, от того, что растоптала доверие Александры Фёдоровны, что сделала больно Красовскому. Я билась полночи головой о камин, надеясь закончить свои муки на этой земле. Но вовремя остановилась. Ибо тогда это означало был и то, что я совсем не придавала смысла чувствам моего Никки…

А потом наступило самое отвратительное — то, что выцарапало мне душу и сломало рёбра — отчаяние. Я встала, надела поверх прогулочного платья шубу, закуталась в шарф, не забыв про перчатки и шапку, и пробралась к выходу из дворца. Стали бы шептаться о моих ночных вылазках? Конечно, куда уж без местных сплетен? Они множились, перерастая одна в другую. Мне хотелось придушить Аделаиду. Ненависть распалялась во мне, и я переставала ощущать что-то, кроме бешеной отваги. Меня было невозможно удержать во дворце. Я, как фурия, неслась к экипажу, специально оставленного запряжённым для особых нужд.

— Плачу больше положенного. — Заявила я, забираясь в карету. — Отвезите меня на Лазаревское кладбище.

— Ваше Высокопревосходительство... Ночь на дворе. — Неловко напомнил мне ямщик, и я лишь махнула на это рукой.

— У меня там родители.

Что мог сделать этот грузный мужчина против девичьих слёз, коими я оплакивала покойных родителей?.. Он гнал лошадей, вынуждая их фыркать и ржать. Я совершенно не думала о последствиях своего поведения. Мне просто хотелось со всем этим покончить, чтобы больше вообще ничего не чувствовать. Пусть эта шкатулка вырвет из меня сердце, и это случится вдали от Никки. Пусть они будут вместе. А я... Я поступала так, как велел разум.

Что меня могло поджидать среди крестов и могил? Я не любила кладбища. Мне всегда там было не по себе. Я едва отошла от похорон дедушки, мои руки ещё помнили, какой влажной на ощупь была земля, которую я бросала на крышку его гроба. Разве могло что-то влечь меня в это место иное, что-то, что больше походило на интерес или же любопытство? Нет. Никогда.

Однако теперь я смотрела своему страху в глаза. Оставив экипаж при главных воротах и заверив ямщика, что меня вовсе не следует сопровождать, я вооружилась лампадой с тускло полыхавшей в ней свечой и замерла на месте. Дальше мне нужно было идти одной. Всюду были одни могильные камни, покрытые толстым слоем инея. Пронизывающий мороз терзал кожу, сильный ветер раскачивал кривые голые ветви. В сумраке каменные кресты и надгробья казались чудищами, застигнутыми в вечном страдании.

С каждым шагом ноги зарывались в хрустящий снег. Отдалённый вой собаки разрывал тишину, но казался неестественным, будто дело не в животном, а в чем-то затаившемся среди могил. Тени сливались в неразличимые силуэты, а слабый лунный свет играл с мёртвыми лицами на выбитых плитах, делая их похожими на искажённые маски…

Страшно было даже дышать, но я ни на мгновение не медлила — мне просто необходимо было вспомнить, куда водил меня дядюшка, какой тропой мы шли, когда Валентин Дмитриевич мечтал показать меня покойным родителям. На перекрёстке застыл изломанный крест, покрытый мхом и ледяной коркой, его поверхность переливалась в тусклом свете, словно предупреждая, что живым дальше хода не было.

Но чем дальше я шла, пробираясь через могильные плиты и кусты, путаясь в их колючих ветках подолом платья, тем больше мне казалось, что я просто плутаю по кладбищу. Я никак не могла вспомнить тропу, по которой меня вёл дядя. За столько лет кладбище разрослось, появилось огромное множество свежих могил, возвелись памятники. Не было места страху — только ярость. С чего я вообще решила, что шкатулка могла быть спрятана именно здесь? Почему не в императорской усыпальнице с постоянной охраной?..

Споткнувшись в очередной раз, я чертыхнулась, не стесняясь того, что это было несколько неуважительно по отношению к покойникам. Как светлячок, я металась из стороны в сторону с лампионом, вздрагивая от собственной тени. Становилось жарко. Детские могилы, семейные склепы, статуи ангелов, печально обращённых к небесам. Я вернулась туда же, откуда начала свои поиски. И пошла снова, свернув в этот раз в другую сторону. Мороз щекотал мои ноги, но я бежала дальше, выдыхая ртом пар. Что обо мне мог подумать ямщик и прочие слуги, что видели, как я сажусь в экипаж и уезжаю в неизвестном направлении?.. Быть может, если бы у меня сейчас был ключ, он бы привёл меня к шкатулке. Но сейчас я должна была полагаться лишь на ощущения и интуицию, которая отчего-то молчала.

Внезапно я поскользнулась на тонком льду. Когда-то это была маленькая лужица, проталина на дороге. Меня повело в сторону, и я упала, разложившись между могилой молодой женщины и какого-то барона. Голова стала болеть, ушибленная о камень. Я едва не взвыла от осознания собственной никчёмности. На меня даже толком никто никогда не нападал — я сама себе подставляла подножки. И падала, чёрт возьми, как же больно я падала, разбивая себе и колени, и локти, расшибая лоб, затылок, плечи. Я была врагом самой себя — не от этого ли Великое Время предстало в моём обличии в первый раз?.. Оно знало мои слабости, кололо в те места, что были плохо защищены.

Лёжа на спине, я уже не пыталась встать. Вдалеке не переставала лаять собака. Я устала петлять, потерявшись в пространстве и времени. Кому можно доверять, а кому нельзя? Каждый раз призываю себя не сдаваться, а потом вот так лежу и не представляю, что делать дальше. Меня разрывала на части мысль, что следующей ночью должно было случиться задуманное. Не мной. Судьбой. Кем был тот самый невинный агнец, чья кровь вот-вот прольётся?..

В груди сделалось горячо. Я была готова. Тьма вновь желала говорить со мной, и я не отвергала её, не гнала прочь. Я принимала её и разрешала мне указывать, хотя это она настаивала на том, чтобы я приказывала ей. В моих венах вместо крови текла мгла. Раскинув руки в стороны, я втянула носом ледяной воздух. Он проскочил в мои лёгкие. Отчего там ещё не появилось дыры?..

— Ты смирилась или поняла, что победила? — Я подскочила, когда вокруг меня зароились голоса. Мои глаза были напряжены, но ничего не видели. Лампион погас, огня в нём не осталось. Только запотело стекло.

— Я не могу её найти. — Сипло произнесла я. Всё моё тело трясло уже от морозного ветра. Затевалась пурга. Колыхались деревья, шумно покачиваясь и противно скрипя.

— А ты искала или прогуливалась? — Простонал кто-то совсем близко. Это походило на плач и смех одновременно. — В своих попытках ты делаешь успехи, но отчего ты не доводишь дело до конца и бежишь прочь? Тебе страшно?

— Да. — Призналась я без зазрения совести. Ощупывая ближайшую металлическую оградку, я хотела встать, но что-то не давало мне сделать это. Как будто говорили: «Сядь и послушай».

— Ты и есть я. Я же ничего не боюсь, почему тогда боишься ты? — Шелест голосов окутывал меня со всех сторон, придавая уверенности в том, что меня никто не мог тут тронуть. Это было некое подобие щита, который я не видела, но ощущала. — Ты боишься за нас двоих?

Смешок. Детский, игривый, звонкий-презвонкий. Как колокольчик. Но больше не фрейлинский...

— Тебе больно?

— Больно. — Эхом отозвалась я.

— И ей больно. А ему ещё больнее. Он терпит, ибо не смеет отказаться от ответственности. Государство для него есть всё. Неужели ты не поможешь ему защитить его?

В этот раз голова кружилась меньше, но от спазмов было некуда деваться. Липкая кровь потекла из моего носа, и я стёрла её кулаком. Несколько капель скатилось по губам, задев подбородок. Затем они сбросились на снег и орошили землю.

— Кто ты? Почему Великое Время так хочет тебя заполучить?

— Оно не готово к тому, что душа может быть бессмертна. Оно желает всё контролировать. Я помогаю людям жить вечно, как того велел Всевышний. Он отдал свою жизнь, чтобы у души не было конца. Чтобы она могла продолжать существовать и вне мирского тела. Если Великое Время заполучит меня, то оно запретит жить вечно. И воцарится смерть! — Чья-то рука, тёплая и ласковая, погладила меня по голове, поправила шапку. Холодный ветер больше не мучил меня, не бил резкими порывами по моему лицу.

— Как мне спасти тебя? — Задала я вопрос в пустоту. Собака, там, за горизонтом, истошно заскулила.

— Не открывай шкатулку. И не дай другим её открыть. Они делают вид, что знают больше всех. Но на самом деле знания от них скрыты. Спрячь шкатулку там, где никто не станет искать. Ты уже знаешь, что нужно сотворить, но боишься этого.

— Где шкатулка? — Спросила я несколько грубо, процедив каждый слог сквозь стиснутые зубы. Был только один способ сбежать от Великого Времени, опередив его... Но пока я только обдумывала его вероятность.

— А где бы ты хотела, чтобы она была?

Я распахнула глаза и жадно заглотила воздух, будто тонула и вот, вынырнула из-под толщи воды. Вокруг меня оставалось всё то же мрачное кладбище, казавшееся теперь таким знакомым, изученным мною вдоль и поперёк. Я, превозмогая усталость, поднялась-таки с земли, отряхнулась от снега. Мои перчатки промокли, но холода я больше не ощущала. Ветер затих, и я сделала уверенный шаг вперёд, отпустив наконец оградку, за которую держалась.

— Тебе не нужны подсказки. Ты и так всё знаешь. — Шептал голос внутри меня, и я шла, уже более не петляя. Передо мной виделся путь, протоптанная дорожка, где совсем не было льда.

— Они не могли ранить тебя до сей ночи от того, что ты была далека от желаемого. Стерпи удары плетью. Оберни их против врагов своих. — Говорил кто-то другой, скрываясь за плакучей ивой, припорошенной снегом. И я шла дальше, перешагивая через невысокие сугробы и обходя грязь.

Там, за главной аллеей, в самой глуши, разместились две простые, неприметные могилы. Обветшалые деревянные таблички чуть наклонились под тяжестью прошедших лет. На них — едва различимо вырезанные имена, словно сама память о них начинала стираться. А была ли она у меня вообще?..

Здесь силы меня оставили. И я рухнула на колени между двумя могилами. Одна из них принадлежала моему отцу, другая — моей матери. Их объединяла даты смерти. Для меня же это было датой рождения. Я никогда не винила себя в том, что их не стало. Никто не упрекал меня в этом, не заставлял чувствовать себя ничтожеством, посмевшим отобрать их жизни. Но именно сейчас, стоя перед ними, я мечтала об одном — поменяться с ними местами. Чугунные кресты покосились. Дядя давно не навещал сестру и её мужа, всё путешествовал по разным странам... Обо мне и говорить было нечего. По сравнению с другими захоронениями, эти выглядели совсем жалко. И как я могла такое допустить?..

Я закрыла лицо руками, более не в состоянии видеть помутневшие портреты. С них на меня смотрели до боли знакомые лица — именно эти родители вырастили меня там, в двадцать первом веке. Им словно дали шанс быть вместе, быть рядом со мной... Только я не оценила этого. У меня находилась сотня причин для ссор с ними, для того, чтобы громко хлопнуть дверью и уехать к бабушке. Между нами было столько недопонимания, столько обиды. Но самое главное было то, что эти люди научили меня говорить и признавать правду. Кем бы я стала без них? В этом веке без помощи дяди я бы не смогла оказаться при дворе. А что бы со мной сделалось в будущем?

Мы с отцом не были близки. Он отворачивался от меня, внушал, что я недостаточно хороша, что вечно подвожу его и всю семью. Владислав Григорьевич — не тот человек, который мог бы одарить тебя лаской и заботой, но где-то в глубине души я знала, что он любил меня, что все слова, брошенные им как пощёчина, имели под собой твёрдую почву. Даже в современном мире место женщины было несколько ниже мужского. И он лишь желал мне лучшего, чтобы я научилась обнажать когти и выцарапывать себе дорогу в жизни.

Если бы он умер... Если бы с ним и мамой что-то случилось... Я убрала от лица руки и вгляделась в портреты. В полумраке мало что было отчётливо видно. Но я сумела различить отцовский внимательный взгляд, чёрные усы и бородку. И мамины голубые глаза... Как же я любила любоваться мамой. Она была невероятно красивой женщиной, утончённой, элегантной, умевшей себя подать. Неужели когда-то в мою жизнь вновь ворвётся горе и я вот так приду к ним на поклон?

Нет. Боже мой, нет, ни за что! Я была готова простить им всё на свете, если бы это означало вечную жизнь для них. Я могла всё исправить, я могла вернуться к ним и обнять. И для этого мне нужно было первым делом отыскать шкатулку...

— Но зачем Павел Петрович велел открыть шкатулку через триста лет?.. Что в ней нашёл Николай II? — Задумчиво произнесла вслух я.

— У шкатулки было две крышки: одну открыл Николай Александрович и узнал, что империю ожидает крах, вторая была уготована тебе. — Знакомый мужской голос заставил меня резко обернуться, вскочить с земли и отбежать за памятник матери.

— Авель? — Взбудораженно прошипела я, разглядев у калитки старца в тёмном облачении. Он кивнул. — Что тебе нужно? — Грозно обратилась я к нему, выискивая рядом с собой какой-то тяжёлый камень или ветку. Ничего, к сожалению, не было.

Авель разглаживал свою длинную седую бороду и сузил маленькие глазки. В миг огонёк в моём лампионе вспыхнул и затанцевал под стеклом.

— Великое Время желает тебя на моё место. Тебе это известно? Ежели так, то немудрено, отчего ты оказалась здесь. Я следил за тобой.

— Ты её раб, я же того не хочу. Вы не получите ни меня, ни Николая, ни Тьму. — Я внимательно наблюдала за монахом, но он просто стоял на одном месте, не предпринимая никаких попыток мне навредить. — Зачем было за мной следить? Это Время тебе приказало?

— Нет. — Строго ответил Авель. — Из-за раскола Великое Время стало менее бдительным. Многое совершается прямо у него под носом. И я тому рад. Признаться честно, я и добивался столетиями, чтобы вы заняли моё место. Я устал и желаю отойти от дел. Но... — Монах словно не мог зайти за ограду, чтобы приблизиться ко мне, он пытался, но какая-то неведомая сила не давала ему переступить черту. — Оно мне не позволит, ежели я не разыщу замену. В тебе сидит Тьма. И её надобно выпустить. Миру нужен баланс.

— Шкатулка не сосуд для Тьмы. Это клетка для меня. Я открою её и стану следующим хранителем Великого Времени. Это против моей воли. Уходи, я не желаю тебя слушать!

Я была готова зарядить в старца снегом, всяко лучше, чем быть полностью безоружной.

— Они все лгут. Я бы не стал доверять ни Времени, ни Тьме. Я запечатывал шкатулку вместе с Павлом. Твой удел — открыть её. Ты можешь мне не верить и полагать, что я намеренно обвожу тебя вокруг пальца. Но даже осознавая, что я могу освободиться, я не вправе делать это столь жестоко. Я был рабом, и мне знакомо, каково это. — Я больше не различала его во мраке. Авель исчез так же внезапно, как и появился. Я вышла из-за памятника и огляделась. Стояла тишина и собой давила мне на грудь.

Шкатулки я так и не нашла. Глупо было полагать, что я смогу это сделать без чьей-либо помощи. Даже с прямой подсказкой я не сумела разобраться. Стоило признать поражение и вернуться во дворец. Но слова Авеля не давали мне покоя. Разве я могла бросить поиски и остаться ни с чем?

Я обернулась к отцовской могиле и выдохнула. Мой отец был героем Аустерлицкого сражения. А там, в 2024 году его почитали как одного из выдающихся теологов страны. Мне не позволяла совесть подвести его. Я выпрямилась и зашагала между их могилами. Если бы я была Марией Павловной, где бы я спрятала шкатулку? Она уехала из России в 1804. Эти могилы появились здесь в 1805-м. Значит…

Прямо за оградкой, у самой тропинки, занесённая снегом и совсем разбитая, находилась маленькая могилка. Что-то невидимое подвело меня к ней. Я смахнула снег с памятника. На плиту, со временем опустившуюся на половину под землю, был нанесён уже местами осыпавшийся ягнёнок как знак невинности. Вот он, агнец Божий. А затем следовала надпись, выбитая на граните:

«Тимофей Петрович фон Пален — »

Кем был этот мальчик, что успел прожить всего два месяца на этой земле? Неужели это сын графа Палена?..

[1]Моя дорогая — перевод с английского

[2]«Больше всего досуга у самых занятых» — английская поговорка

- XXXIII -

Что чувствует мать, потеряв своего единственного ребёнка, которого она носила под сердцем несколько месяцев, которого так искренне и самоотверженно любила, готовая защищать от всех и невзгод и принять удар на себя во имя спасения своего дитя?.. Я коснулась ягнёнка, лёд прожёг мою ладонь, и я одёрнула руку. Как бестактно я явилась на кладбище, не взяв с собой ни цветов, ни конфет.

Что хотела мне передать Мария Павловна через этого мальчика, что хотела этим сказать? Сомнений не было, мне нужна была именно эта могила. Ягнёнок тут был неспроста. Фамилия, отчество… Конечно! Если хочешь что-то спрятать так, чтобы точно никто не нашёл, спрячь на самом видном месте. Я стала нарезать круги неподалёку, изучая местность.

— Прикажи, и я помогу. — Прозвучало в голове, и я остановилась. Не раскапывать же здесь всю землю?.. На такое кощунство было немыслимо решиться. Ни за что на свете я бы такого не допустила. Но так меня злило, что постоянно появлялись какие-то препятствия, как только мне удавалось приблизиться к разгадке тайны.

— Мне нужна чёртова шкатулка! — Прорычала я отчаянно, сжав кулаки. Терять мне было больше нечего, за исключением моего любимого… Я была отстранена от двора, лишена привилегий и более всего походила на обездоленную сиротку, чем на воительницу, которая должна была спасти мир. Становилось даже смешно.

— Так возьми же её! — Шептала мне Тьма, и я, больше не стараясь её приглушить, позволила ей заполонить моё тело.

Мой лампион, оставшийся у родителей, вновь потух, погрузив кладбище во мрак. Просыпались животные инстинкты: обострялся слух, зорким становилось зрение, благодаря чёткому нюху можно было уловить торфяной запах, исходивший от промёрзлой земли. Я почти потеряла равновесие, когда поняла, что стою одной ногой на могильной плите, а вторая медленно скользит по поверхности льда. С прошлого падения не утихла боль — на копчике, наверное, появится огромный синяк. Колени тоже отзывались, ныли, ушибленные и разбитые.

Мои пальцы, без перчаток и окоченевшие от мороза, зарылись в снег, разбили несколькими ударами лёд, достигли твёрдой земли. Немыслимо, откуда во мне было столько силы, но я знала — она не принадлежала мне; это Тьма вынуждала меня звереть и дичать. Грязь заходила под ногти, я рыла дальше, не имея понятия, сколько вообще это будет продолжаться. Я погружалась под землю, не останавливаясь ни на мгновение. Усталость оставила меня и, устроившись удобнее, я всем телом подалась вперёд.

Я назло всем вгрызалась в промёрзшую землю голыми руками, царапая кожу и откалывая куски льда. Каждый взмах, каждый сжатый кулак отдавались болью, но останавливаться я не могла. Моё естество просто того не желало, превращая меня в зверя. Лунный свет холодным серебром ложился на покрытые инеем могильные плиты. И только раздавались мои протяжные стоны, вырывавшиеся из груди от боли.

И вот, когда пальцы уже отказывались слушаться, под последним слоем мерзлоты появилась твёрдая, необычайно гладкая поверхность. Я осторожно провела ладонью по ней — рубиновая шкатулка, холодная и непостижимо яркая на фоне зимней ночи, лежала, несколько присыпанная землёй. Первым делом я прижала к себе руки, стала дышать на них горячим воздухом, пытаясь согреться. На какое-то время я потеряла чувствительность.

— Осталось только ампутировать. — С горькой усмешкой произнесла я в пустоту, не прекращая тяжело дышать и тереть руки друг о друга. — Я же говорила, что тебя найду. Я предупреждала…

Сложно теперь вспомнить, как я вытащила шкатулку из земли, как доковыляла с нею до кареты, как смогла объяснить свой внешний вид ямщику и как проскочила мимо охраны в свою комнату, но обнаружила себя я уже будучи принимавшей горячую ванну. Понемногу согреваясь, я прокручивала в голове произошедшее и не находила объяснение тому, кем приходился покойный малыш Палену. По логике вещей он был ему сыном, но я никогда ничего не читала про него. Если у Тимофея была фамилия графа, это означало то, что он признал его, что ребёнок был законнорождённым. Навещал ли его когда-либо сам Пален, особенно после того, как отбыл в Курляндию?..

Во мне проснулись материнские чувства. Я опустила голову на грудь и выдохнула, погружаясь под воду с головой. Выдался очередной тяжёлый день. Завтрашний так же не предвещал ничего хорошего. 24 декабря уже наступило, совсем скоро мы будем отмечать святой праздник, а потом… Одному Богу известно, что же будет потом. Я ещё считалась камер-фрейлиной Ея Величества, однако 26-го мне следовало покинуть дворец. Стоило ли при таком раскладе принять предложение дяди? Я бы согласилась на его условия, но кое-что не давало тому сбыться — вот-вот Пален должен был прийти за шкатулкой.

Всё путалось, и мне вновь приходилось расставлять по местам собственные доводы. Значит, шкатулка, что теперь была так по-детски спрятана у меня под кроватью, была сотворена не из рубина, а из настоящего Священного Грааля. Согласно легенде, которую я когда-то вычитала на паре по истории Великобритании, Священный Грааль представлял собой изумруд, выпавший из лба Дьявола, когда Бог низвергнул его из Рая. Из-за крови Христа, как сказал дядя, изумруд окрасился в алый и стал рубином… Клянусь, ещё бы некоторое время назад, живя в реалиях двадцать первого века, я бы, даже учитывая всю мою тягу к мистицизму, назвала это полным бредом. Сейчас же это и составляло мою реальность.

Положим, что всё было и вправду так. Павел Петрович, став магистром Мальтийского ордена, забрал Священный Грааль себе. Но отчего он решил сделать из него шкатулку? Кто бы в чём меня не уверял, сомнений становилось с каждым разом всё больше и больше. Двойная крышка: под одной — предсказания о будущем России для Николая Александровича, под другой — нечто, уготовленное мне. Великое Время заверило меня в том, что там не было ничего, кроме самого факта сосуда, который должен был задержать в себе Тьму. Мария Павловна и её отец были уверены, что шкатулка есть порождение Господа, что благодаря ей я смогу спасти страну. Но как? Почему Павел Петрович сказал, что в шкатулке содержится то, что я не захочу брать?..

О чём он говорил? О силе ли, что таилась в ней долгие годы? Да, сила — это ответственность, но я научилась не бояться её. Во всём этом было и то, что Пален был всё-таки прав. Шкатулка, если она в самом деле была выточена из Священно Грааля, вполне могла вернуть ему былую молодость. Вот только Павел Петрович утверждал другое — якобы шкатулка поглотит любого, кто пожелает ею воспользоваться, кроме меня и Николая.

Вода стала заливаться в нос, и я, поперхнувшись, вынырнула. Кашель разнёсся эхом. Я хотела спать и не думать ни о чём. Но такие благостные ночи случались отныне очень и очень редко.

Когда стал близиться предрассветный час, я сидела перед зеркалом и расчёсывала мокрые длинные волосы гребнем. Какой бледной я была. Я выглядела болезненно и явно нуждалась в отдыхе. Шкатулка всё так же находилась под кроватью, и я старалась лишний раз мысленно к ней не возвращаться. Но она словно специально вынуждала меня вспоминать о ней и подвигаться всё ближе и ближе. Она буквально умоляла меня открыть её. У меня не было ни ключа, ни желания делать это столь скоро.

Николай будет крайне разочарован во мне. Он заклинал меня не покидать дворец. А я… Я снова поступила по-своему, поддалась эмоциям, не послушалась его. Посчитал бы он это предательством? Мне казалось, что я была готова снести всё, что угодно. Эта история выпотрошила меня и оставила только одно — желание покончить с ней как можно скорее.

Ложась в постель, я почему-то вспомнила о Красовском. Этот человек перестал быть мне чужим с тех пор, как мы прекрасно провели время в Павловском. Другим могло показаться, что этих встреч было недостаточно, что для появления какой-либо связи понадобятся годы. Или хотя бы месяца. Я тоже когда-то так полагала. Однако что-то во мне изменилось. Надломилось, если быть точнее, и при том далеко не в первый раз.

Предположим, что мы не дадим пророчеству сбыться, что шкатулка навсегда останется в нашей власти и Великое Время оставит нас в покое. Что же в таком случае я буду делать с Красовским и его предложением? При таких обстоятельствах, для меня самым лучшим исходом событий могла бы стать свадьба с ним. Николай останется с Александрой Фёдоровной, а я, если никто не пустит меня в будущее, буду славной жёнушкой Александра Петровича. Да, пускай его личность оставалась для меня загадочной, что не могло не привлекать. Но я осознавала его боль, и она сводила меня с ума. Ещё недавно он был женат, готовился стать отцом, и судьба в один день забрала у него всё. Я бы искупила свой грех, если бы приняла его предложение…

Утром мне легче не стало. Я собиралась в смятении, повязывала так же бант, шнуровалась без чьей-либо помощи. Как мне успели доложить, по воле Александры Фёдоровны, от меня были отстранены все слуги, кроме тех, кто доставлял обед. Аделаида постаралась и с тем, чтобы об этом стали говорить при дворе. Встречавшиеся мне барышни уже не склоняли голов, проходили, не здороваясь. Это унижало меня, но я старалась не показывать хотя бы внешне, что меня это задевало. Мои ночные рассуждения по поводу свадьбы с Красовским приобретали смысл. Только он мог спасти меня от позора.

Во время службы в домашней церкви, я не сводила глаз с иконы Великомученицы Варвары. Дева, одетая в богатый наряд, держала в руке белый платок, и отчего-то мне подумалось, что это могло бы стать добрым знаком для меня. Я стояла совсем далеко от императорской семьи и не могла увидеть ни Александру Фёдоровну, ни Николая. Рядом с ними стоял маленький Александр Николаевич. Проходя мимо меня, он остановился, но не сказал ни слова.

— Вы разбили сердце ребёнка. Вам не стоило являться на службу. — С укором обратилась ко мне Аделаида, поправляя тонкую синюю вуаль на голове. Сегодня она была одета чересчур празднично, словно то был не Сочельник, а Рождество в самом разгаре.

— Я православная христианка, как и Вы. Отчего же Вы запрещаете мне молиться Господу? — Ответила я ей спокойно, хотя мои колени дрожали. Аделаида только рассмеялась.

— Вы великая грешница, Кристина Владиславовна. Что ж, я рада, что скоро Ваше пребывание во дворце подойдёт к своему завершению. И мы будем спасены от скверны. — Камер-фрейлина перекрестилась и прошла далее, задев меня плечом. Затем, конечно, она брезгливо оттянула рукав и быстрым шагом поспешила вон из церкви.

Как же я презирала чёртову Бецкую! Это она обо всём рассказала Александре Фёдоровне, это она несколько дней делала всё возможное, чтобы императрица отвернулась от меня. Я не могла поверить, что у неё это в действительности получилось!

— Просто хочу, чтобы Вы знали: Жеребцова не дала показаний против Палена. Она не стала упоминать ни Сперанского, ни Бецкую. — Подле меня остановился Александр Христофорович. Вид у него был подавленный. Я лишь мельком успела взглянуть на его лицо, как он тотчас же отвернулся. Ему, вероятно, не хотелось, чтобы нас застали говорящими друг с другом. Я бы тоже не смогла ничего путного сказать в свою защиту. Любое моё слово в сложившейся ситуации могло сыграть против меня.

— Вы отпустили её?

— Нет. Она созналась в подстрекательстве и финансировании восстания. И что Ермолаев есть её проект. Но о причинах Жеребцова особо не докладывала. Лишь назвала Его Императорское Величество узурпатором. — Бенкендорф уже отправлялся к выходу из церкви, как вдруг остановился. — Государю известно нынешнее положение Ваших дел. Он велел передать, что в скором времени оно разрешится наилучшим образом.

Мы обменялись только кивками, и я осталась в церкви одна. Господи, если бы Ты только подсказал, где бы я могла спрятать шкатулку! Я же действовала во имя Тебя, не оставь меня в беде… В минуту, когда я более всего нуждаюсь в Твоей помощи.

Грешникам можно молиться Господу. Они сначала каются, потом выжидают время, когда до них снизойдёт прощение. Может, именно поэтому ответа так и не поступило? Я просто торопилась.

Я ужасно устала за последние дни. Мне не верилось, что меня так грубо и так скоро попросили вон со двора. Я рассчитывала задержаться чуть больше, хотя бы до момента, когда Александра Николаевна стала бы старше. Но, по правде говоря, на месте Александры Фёдоровны я бы поступила точно так же. Что, интересно, по всему этому поводу думал Николай? Он же не позволит выставить меня за дверь… По крайней мере, я бы хотела, чтобы он попробовал меня остановить. Я же уже и так приняла решение уйти.

После обеда в центральной части дворца, а именно в тронном зале, было шумно. Наконец-то установили рождественскую ель, и теперь слуги занимались её украшением. Зайти в зал я не решалась, посему лишь скромно заглядывала в щель, чтобы никто не мог меня заметить. С замиранием сердца я, прислонившись виском к дверному косяку, могла видеть, как Николай расхаживал вокруг ёлки с дочерью Ольгой на руках. Девочка, одетая в нежно-розовое платье с рюшками, больше походила на красивую фарфоровую куклу. Она тянула ручки к мохнатым ветвям, морщилась, когда иголки кололи её маленькие пальчики и звонко хихикала. Отец гладил её по спинке, пока его сын подавал стоявшей на лесенке пожилой служанке апельсин на нитке. Мне будто воспрещалось за этим смотреть, словно я того совсем не заслужила. Под елью сидела Мария и привязывала конфеты друг к другу, делая из них гирлянду.

— Неужели Кристина Владиславовна в самом деле нас оставит? — С грустью в голосе спросил юный князь, глядя на отца несколько насупившись.

— Будущему императору России не пристало поддаваться слухам. — Строго ответил ему Николай, щекоча дочку бахромой. — Ежели слушать всё, о чём говорят во дворце, можно потерять рассудок и собственную точку зрения, что ещё страшнее.

— Я бы не хотел, чтобы Ея Высокопревосходительство нас оставила столь скоро. Она хорошая. — Не переставал мальчик, несколько капризно канюча. Александр Николаевич в самом деле пребывал в расстройстве от мысли, что я покину дворец. Это грело мою душу.

— Я в долгу перед Кристиной Владиславовной, как и твоя мать. Я не позволю, чтобы с ней обращались грубо или смели распоряжаться её судьбой без моего ведома. На сим и покончим.

Николай более не сказал насчёт этого ни слова. Он продолжал следить за тем, как украшали рождественскую ель, как тронный зал готовился к предстоящему торжеству. Не найдя безвинным своё нахождение, я расправила оборки на платье и поспешила в сторону женского крыла.

Как я и ожидала, меня не пустили к Александре Фёдоровне. Только сообщили, что императрица уехала в город за подарками. Странно, ведь я только вернулась с ними позавчера и купила абсолютно всё, что было указано в списке. Аделаида, как оказалось, отбыла вместе с ней. Как бы ни случилось ничего ужасного… Бецкая представляла собой угрозу императорской семье, отчего её ещё не отдалили от Александры Фёдоровны? Ну, почему в немилость попала именно я?..

В Приёмной никого не было, и я избрала это место, чтобы просто обосноваться здесь на некоторое время и всё обдумать. Прямо сейчас, в моей комнате, под кроватью, находилась рубиновая шкатулка. Та самая, за которой столько лет охотилось множество людей. Та самая, которая содержала в себе нечто неизвестное, опасное, неподконтрольное. Само Великое Время было не в состоянии управлять ею, не могло отыскать её, хотя было способно на невероятное. И вот, Тьма помогла мне — вытащила вместо меня эту шкатулку из-под кладбищенской земли. Я взглянула на свои руки, покрутила ими, будто вспоминая, как пользоваться. Они были чистыми. Ночью я вымыла всю грязь из-под ногтей.

Уже завтра должно было произойти что-то необыкновенное. Что-то, чего ждал весь белый свет, а также всё триединство, из которого он состоял. Но что это? Что нас ждало? Неужели появится Пален и под страхом смерти заставит меня отдать ему шкатулку?

По правде говоря, я не замечала никакого вмешательства Палена в мою жизнь. Он и не догадывался, что у камер-фрейлины есть свои виды на эту шкатулку, что она обладала большими знаниями, настолько, что они превосходили его в несколько раз. Пален держал под контролем целую компанию небезразличных друг к другу людей. И все они занимались вредительством настолько ювелирно, что я поражалась, как же так у них это выходило.

Значит, у Палена отныне были средства. Ему пришлось ими обзавестись как можно скорее, ибо в опале намного не разбогатеешь. Но зачем они были ему нужны? Снова я врезалась в этот вопрос и от усталости опустилась головой на кофейный столик. Лоб оказался на холодной гладкой поверхности. Разом вся мигрень исчезла. Финансы в таких случаях нужны для одного — чтобы подкупить гвардию. Эта мысль уже меня посещала. Сперанский... Мог ли он помочь с этим? Мог. Вполне мог. Михаил Михайлович занимался составлением ряда реформ, связанных с реорганизацией армии, ездил на многочисленные смотры, беседовал с офицерами...

Я заходила по Приёмной, огибая каждое кресло и, подойдя к камину, с задумчивым видом уложила на его полку руку. Николай что, совсем не догадывается о том, что грядёт очередное покушение? Меня так злило, что он не подпускал меня к решению проблемы и сам не испытывал особой нужды в том, чтобы помочь нам обоим. Нет, безусловно, он просто ни о чём мне не рассказывал, чтобы я не лезла на рожон. Но как же меня это выводило из себя!

— Кристина Владиславовна? — Я обернулась к двери и увидела Марию Фёдоровну, несколько обеспокоенную. Пускай её аккуратные седые брови были несколько приподняты, императрица сохраняла вид состоятельной и державшей всё под контролем женщины.

— Ваше Величество... — Я поклонилась ей. — Здравствуйте!

Она вошла в Приёмную и заперла дверь на ключ. Я не стала спрашивать, откуда он у неё. Всё-таки она была не последним лицом при дворе. Наоборот, она была одним из самых первых.

— Мне известно о настроениях, появившихся здесь сегодня утром. Я бы желала обсудить это с Вами. — Мария Фёдоровна села в кресло, подложила под щёку кулак. Я поспешила присоединиться к ней.

— Вы о..?

— О том, что все стали сквернословить и распускать слухи о Вашей связи с государем. Я явилась сюда, не чтобы ругать Вас или наставлять. Всё это антимония, не более того. Всевозможные рацеи я бы оставила Вашей матушке, ежели то было бы легко исполнить. — Императрица положила на стол ключ от приёмной, прокашлялась, прикрывая рот кулаком, и продолжила, — ответьте честно, Вы любите моего сына?

— Ваше Величество, я бы никогда... — Начала оправдываться я, заметно краснея. Стали от стыда чесаться уши.

— Я же просила Вас. Ответьте честно, Вы его любите или нет? — С нажимом спросила она так, словно одним словом могла вспороть мне живот.

— Да.

— Что ж. Это благостно. Но Вы понимаете, что существует ряд обстоятельств, ввиду которых он не вправе отвечать Вам открыто взаимностью?

Я лишь медленно кивнула. Она вроде не отчитывала меня и не запугивала. Тогда чего добивалась?..

— Perfekt[1]. — Мария Фёдоровна выдохнула, меня это напрягло. — И Вы знаете о том, какая судьба Вам уготована?

— Ежели Вы про свадьбу с господином Красовским или о том, что мне отныне запрещено попадаться на глаза Александре Фёдоровне, то да, вполне. Мне это известно. — Я не ожидала от себя этого, но оно само как-то получилось — я взяла и фыркнула. Мария Фёдоровна не сдержала улыбку.

— Нет. Я не об этом. Я о шкатулке. И о ключе к ней. — Женщина несколько поёрзала в кресле. Её глаза метались по Приёмной, ища щель или едва заметную дыру, через которую за нами могли подглядывать. Она наклонилась ко мне и перешла на шёпот. — Вы нашли шкатулку?

Я прикусила язык, но виду не подала. Я слишком ревностно относилась к этой вещице, что стоила мне не малых усилий.

— Да. Но Николай Павлович ещё про это не знает. Он говорил, что обсудит это с Вами, что ключ...

— Он у меня. Около часа тому назад я отправила Анастасию Васильевну в дом Николая Петровича Румянцева. Это мой любезный друг, что хранил у себя ключ вот уже почти двадцать пять лет. Я могла бы навестить его самостоятельно, но, увы, злым языкам дай только повод, как тотчас же все станут обсуждать сей безобидный визит.

— Ваше Величество, Вам известно, что внутри шкатулки? — Я подвинулась к ней. Но Мария Фёдоровна в ответ на мой вопрос лишь отрицательно покачала головой.

— К несчастью, мой покойный супруг не поделился со мной этой тайной. Но я знала, что это есть дело всей его жизни. Монах настаивал играть по его правилам, но Павел Петрович отказался. Мне он сказал лишь то, что шкатулка должна быть уничтожена. Вот и всё.

— Как это?.. Зачем же он тогда создавал её, ежели намеревался уничтожить? — Мои глаза округлились от удивления. Да, он говорил мне, что содержание шкатулки совсем меня не обрадует, но почему он сам не избавился от неё? Почему ждал, когда это сделаю я?

— Шкатулка в самом деле выточена из Священного Грааля, это не какие-то пустые домыслы. Мы обсуждали это с Марией Павловной. Ей отец доверил гораздо больше знаний. Когда погибнет безвинный человек, Великое Время приобретёт его обличие и явится на эту землю. Оно потребует Тьму себе... — Мария Фёдоровна заговорила тихо-тихо. Я почти перестала улавливать её слова. Пришлось подсесть ещё ближе. — Оно потребует Вас. И моего сына. Я долго думала, как избежать этого. И кое-что придумала.

— Я готова отдать жизнь за Николая Павловича. Большего мне не нужно. Меня не волнует, что случится со всем миром. Только бы он оставался в добром здравии. — Проговорила я чётко, стиснув от собственной воинственности зубы.

— Вот поэтому Вы камер-фрейлина, а не императрица. — Она закатила глаза и положила мне на плечо руку. — У меня была четверть века, чтобы я могла разобраться во всей этой истории. Меня мучил вопрос, что же такого все нашли в этой шкатулке, отчего шли на страшные преступления ради неё. В ней действительно содержится бессмертие, но она ничто без Вас и Николая Павловича. Пока Вы живы, она продолжает существовать. Что в ней такого, что может заставить Вас отказаться от себя самих? Я полагаю, что...

Меня осенило. Я не могла забрать из шкатулки только одну вещь, то, что было способно навредить моему возлюбленному.

— В шкатулке заключена сама смерть... — Одними губами произнесла я, теряя связь с реальностью. Тьма не желала стать частью шкатулки, ибо тогда это означало бы её поражение и признание того, что все люди смертны, что они не могут жить вечно.

— Да. Поэтому, попади она в руки Палену, он тотчас же умрёт. Тьма разрастётся, и это навредит Вам. А ежели сделается плохо Вам, то от того пострадает и Николай Павлович. — Она приложила пальцы ко лбу и отвела взгляд. — Благо, всё это вскоре кончится. Анастасия Васильевна доставит ключ, я передам его сыну. И вы уничтожите шкатулку. И… Передавайте мой поклон Вашему дядюшке, он согласился сопроводить Анастасию Васильевну, чтобы не вызывать подозрений.

Из моей груди выбился кашель. О, это было отвратительной идеей посылать за ключом от рубиновой шкатулки именно моего дядю!

— Боже мой! — Воскликнула я, подбежав к двери и отперев её быстрым движением. — Ваше Величество, при всём уважении, Насте грозит опасность!

— О чём Вы? — Императрица вмиг побелела от испуга.

— Мой дядя заодно с Паленом!

Я помчалась через весь этаж, не замечая ничего на своём пути. Я бежала так быстро, что скоро закололо в боку. Не было времени ни с кем совещаться. Передо мной была только одна цель — догнать экипаж с Настей и моим дядей и не дать им добраться до дома Румянцева. Но всё будто специально ополчилось против меня — то придворные дамы не давали мне дороги, кокетливо обмахиваясь веерами, то слуги появлялись из ниоткуда, волоча ящики и сундуки, полные блестящих украшений. Всюду стояли лестницы, я врезалась то в них, то в стулья и лавки. Перескочив через ведро, я опрокинула и его. Мутная вода пятном расползлась по паркету.

К выходу просто не представлялось пройти так, чтобы остаться незамеченной. Николай в то время говорил с Бенкендорфом, остановившись именно у арки, что вела к парадным дверям. Вот же проклятие! Сейчас он опять прикажет сидеть безвылазно!

Аккуратно подобравшись к окну, я повернула ручку на нём, убрала защёлку и влезла на подоконник. Я даже затаила дыхание, чтобы тем не смущать господ, что стояли теперь ко мне спиной. Опрометчивее поступка никто более не придумал. Только я была горазда свеситься из окна первого этажа, чтобы после высунуть наружу ногу, будучи одетой в пышное платье. Оставалось только застрять и опозориться с концами.

— Мы всё наблюдаем, когда же Вы изволите угомониться. — Николай разом снял меня с подоконника. — Я даже боюсь спрашивать, что на сей раз успело произойти.

— У Кристины Владиславовны немыслимая страсть к приключениям. Ямщик доложил мне, что Ея Высокопревосходительство ночью бывали на Лазаревском кладбище. — Деловито и безапелляционно доложил Александр Христофорович с самым учтивым видом из всех, сложив руки за спиной. Николай только тяжело вздохнул.

— Постарайтесь объясниться. — Он склонил голову, взглянув на меня несколько разочарованно. Но, честно признаться, выглядел он так, словно вполне ожидал от меня подобного. Я отряхнулась, не имея ни минуты в запасе, чтобы начинать с ними дискутировать.

— Обязательно объяснюсь, но позже, гораздо позже! Фрейлине Марии Фёдоровны следует немедленно помочь. Она отправилась за ключом от шкатулки вместе с моим дядей к Румянцеву, а мой дядя… Он… — Я лишилась дыхания от бега и волнения. Меня трясло, дрожали руки. — Сейчас их перехватит Пален!

Я изъяснялась сумбурно, путала буквы в словах, меняла их местами. Язык меня не слушался.

Государь и его верный советник переглянулись. Я не выдержала и выпалила:

— Боже, ну что Вы стоите? Дайте мне саблю или пистолет, Господи, да что-нибудь, я не могу оставить подругу в беде!

— С Вами одна сплошная головная боль. — Бенкендорф спешно покинул дворец, криком распорядившись готовить лошадей.

— Ты остаёшься здесь. — Николай смерил меня тяжёлым взглядом, как родитель своего непослушного ребёнка. Я налилась краской.

— Ну нет! Я еду!

— Ты будешь препираться с императором?

— Я буду грубить, скандалить и рычать. — Я побежала следом за Бенкендорфом, не волнуясь о том, что на улице бушевал сильный ветер. Я была в одном тонком платье, не имея с собой ни муфты, ни тёплого пальто.

— Не женщина, а сущая дьяволица! — Николай шёл за мной, не выпуская из виду ни один мой шаг. Тотчас же была доставлена моя шуба, в которую он меня до того сильно закутал, что торчал только мой красный нос.

К главным воротам вывели двух лошадей. Император первым запрыгнул на одну из них. Я же, обогнав Александра Христофоровича, оказалась верхом на другой.

— Ваше Императорское Величество, Кристину Владиславовну я бы на Вашем месте заточил в крепости! — Заявил тот отчаянно, сапогом зачерпнув снег. — Это невыносимо!

— Но Вы не на моём месте, Александр Христофорович. — Николай закатил глаза, махнув в его сторону, дёрнул за поводья, поднимая лошадь на дыбы.

— Это будет нонсенс. — Подчеркнул генерал-адъютант, и я в том была с ним абсолютно согласна. Народ ещё не видел, чтобы барышня неслась верхом по городу, да ещё и в сопровождении Его Величества...

Но кого это теперь волновало? Лошадь торопилась, переходя на галоп. Я не щадила её — подбивала каблучками по бокам и умоляла её бежать быстрее. Ежели бы был построен к 1825 году Дворцовый мост, можно было бы проскочить через него и оказаться на Английской набережной. Но, увы, в начале девятнадцатого столетия о возможном строительстве переправы только-только затевались первые разговоры. Мы тратили время, объезжая через центральные улочки. Благовещенский мост тоже пока отсутствовал.

— Что не так с твоим дядей? — Николай не смотрел на меня, но жестом показывал примерное направление. За нами двигалась группа гвардейцев, слышалось цоканье копыт их лошадей.

— Я же сказала, он играет за Палена! Он сам мне об этом сказал! — Дыхания совсем не осталось. Оно сбилось, и я закашлялась. Это вам не носиться по Павловскому парку, ощущая вкус свободы.

Понемногу начинало смеркаться. Но людей это нисколько не смущало. Все торопились на вечернюю службу в храм, и нам бы стоило тоже на ней появиться, всё-таки начиналось Рождество. Объехав несколько домов, государь остановился. Мы оказались на другой стороне Невы, совсем близко к дому Николая Петровича. И что-то мне подсказывало, что мы опоздали.

Государь обнажил саблю и велел мне держаться позади. Я уже достаточно выдохлась, чтобы с ним спорить и своевольничать. Добредя до особняка бывшего министра иностранных дел, мы наконец спешились. Здешние конюхи в поклоне прибыли к нам, чтобы выслушать распоряжение. Но до них Николаю не было никакого дела. Он приказал гвардейцам обыскать ближайшие кварталы.

— Ваше Императорское Величество! — Нас встречал сам хозяин дома. Николай Петрович в огромной шубе, вероятно, из настоящего медведя, как раз говорил о чём-то с некой дамой, совсем юной, чтобы таковой именоваться. Она также поклонилась к нам и спряталась за спину Румянцева в некотором смущении.

— К Вам заезжала фрейлина Ея Величества? — Спрашивал не как император, а как дотошный следователь. Даже я просела от такого напора.

— Уехала буквально четверть часа назад. Я передал ей... Впрочем, Мария Фёдоровна... — Граф Румянцев был сбит с толку, он суетливо разводил руками, указывая то влево, то вправо. — С ней был граф Абрамцев, такой неприятно услужливый господин. Всё убалтывал мою Татьяну приобрести у него чудодейственный парфюм.

— Это на него похоже. — Пробурчала я себе под нос.

— Куда они направились? — Пытливый взгляд Николая вынуждал Румянцева нервничать, что, как я узнала из книг, было ему совсем несвойственно.

— Так во дворец. Ваша матушка распорядилась, чтобы Анастасия Васильевна привезла от меня ключик Вам в подарок. Об остальном она сама вправе Вам рассказать. — Граф лишь сильнее запахнул шубу. — А в чём дело, прошу прощения?

— В том, что этот Ваш неприятно услужливый господин мог заполучить ключ исключительно в корыстных целях. — Николай начинал вскипать. Я осторожно взялась за его рукав одними пальцами. Моё сердце замерло, словно предвещая беду.

Вдруг тишину разрушил протяжный вой. Это пёс Румянцева выскочил из дома и, усевшись на заледенелом крыльце, стал выть и время от времени лаять.

— Что с тобой, Парис? — Татьяна бросилась к псу, но тот и не дал к себе подойти. Шерсть на бульдоге встала дыбом, он ощетинился и свирепо зарычал.

— Ваше Императорское Величество! — Крикнул один из гвардейцев. Он был белым, как полотно. — Анастасию Васильевну нашли!

— Слава Богу! — Воскликнула я, сложив руки в молитве.

— Она мертва. — От этих слов я пошатнулась. Всё разом перестало иметь хоть какой-то смысл.

Агнец был убит.

[1] Превосходно — перевод с немецкого

- XXXIV -

Но гвардеец ошибся. Когда прибыла повозка вместе с лейб-медиком Его Императорского Величества, Василием Петровичем Крайтоном, Настя ещё дышала, пускай её глаза были закрыты. Ресницы беспокойно подёргивались, рот был полуоткрыт в последней попытке глотнуть побольше воздуха. Её ранили ножом — предательски пырнули в живот, словно то совершил не достопочтенный граф, а какой-нибудь гнусный бандит, желавший озолотиться. Впрочем, это действительно сближало его с моим дядей.

Николай был занят всю ночь. Он разыскивал по всему Петербургу Абрамцева, но того и след простыл. Ключ исчез вместе с ним. Я же, в свою очередь, не находила себе места. Лейб-медик в сопровождении бригады молодых санитаров не отходили от раненой фрейлины, но и не пускали меня вовнутрь. Было решено проводить операцию прямо в кабинете Крайтона, не теряя ни мгновения, столь ценного для спасения Насти.

На уши был поднят весь дворец. Оставалась в неведении только Александра Фёдоровна. Она этой ночью предпочла ночевать с детьми, заверив их в том, что началось Рождество, а значит, наступила пора чудес и исполнения желаний. Я тоже мечтала, чтобы одно такое исполнилось. Только вот прогнозы были неутешительными.

Мы сидели с Марией Фёдоровной прямо под дверью кабинета и не говорили друг другу абсолютно ничего. Она корила себя в случившемся, в том, что не уберегла свою фрейлину, которая была доверена ей. Я не плакала. Слёз просто не было. Я словно выплакала все имевшиеся когда-то и больше ничего не испытывала, кроме полного опустошения.

Дверь отворилась, и на пороге появился Василий Петрович, уставший и до того расстроенный, что чёрные пятна залегли у него под глазами. Его руки были испачканы кровью и всё ещё держали пинцет и ножницы.

— Вызвать бы священника. — Тихо произнёс он, и Мария Фёдоровна всё поняла без лишних вопросов.

Это означало, что Настя, скорее всего, не была в состоянии дожить до утра. Всё во мне опустилось. Я помнила её заливистый смех, добрые ужимки, помнила и то, как мы ссорились в последний раз. Воспоминания проносились мимо меня, как карусель. Я не могла поверить, что вот-вот её не станет. Такого не должно было случиться. Настя — и вправду агнец. Она безвинная, она жертва этих чёртовых обстоятельств.

— Пропустите меня к ней. — Жёстко потребовала я, схватив подсвечник с подоконника. — Пропустите, или я ударю Вас.

— Кристина Владиславовна, Вам нездоровится. Сейчас я дам Вам успокоительное. — Василий Петрович, этот человек, когда-то спасший жизнь и мне, не смог возвратить нам славную Настеньку. Я была готова убить его, пригвоздить подсвечником к стене.

— Позвольте ей попрощаться. — Мария Фёдоровна, познавшая достаточно, что такое смерть, кивнула, веля лейб-медику отступить. — Они дружили.

Мы дружили. Да, мы были подругами. Я отчётливо вспомнила всё, что было связано с Настей: вот она подсаживается за мою парту, кладёт рядом с моей рукой яблоко, говорит, что девочки вновь разозлили мадам учительницу, и смеётся, ведь это она её и разозлила своими шутками о молодых гвардейцах. Сердце сжалось. Настя дорожила нашей дружбой в то время, как я пожелала всё забыть. Ибо запуталась, ибо не сумела разобраться со всеми данными мне жизнями. Так пусть она заберёт их!

На металлическом столе, в окружении множества свечей, лежала совсем бледная и обессиленная девушка. Её глаза всё так же были закрыты, руки и ноги немощно тряслись. Её тело прикрыли тонким одеялом, которое никак не могло её согреть. Все вышли из кабинета, оставив нас одних. Я подсела к ней, взяла её за ледяную руку. Только самая серединка ладошки оставалась едва тёплой. Пульс бился совсем медленно.

— Я такая дура. — Прошептала я Насте на ухо. — Мне было проще сделать вид, что тебя никогда не существовало, что тебя нечаянно сотворило Великое Время, лишь бы доставить мне как можно больше хлопот. А ты ждала, когда я всё вспомню, прощала мои истерики и обидные слова. Я немыслимым образом докучала тебе, пользовалась твоим расположением. И вот... Тебя ранили. Из-за меня, понимаешь? Из-за того, что я не успела. Я так долго искала эту шкатулку, так долго раздумывала, как добыть ключ. И просто не успела.

— Она не тот агнец, что должен погибнуть. Это не убывающий серп лишил её жизни. — Зазвучало в моей голове, и я подняла глаза. Вокруг нас никого больше не было. Только я и Настя.

— Но она неповинная душа. И её убили. — На последнем издыхании проскулила я, через силу издавая звуки.

— И ты можешь её спасти. Если спасёшь, то агнцем она не будет. Но готова ли ты истратить дар на её исцеление? — Шёпот преобладал над моими мыслями. Я утёрла слёзы и сосредоточенно посмотрела на девушку, готовившуюся с минуты на минуту отойти в мир иной.

Я положила руку на её живот, в то место, где была рана. Я мечтала, чтобы она была живой. Такой, какой я встретила её впервые. Не той ночью, когда они с бароном натянули на мою голову мешок, а в день, когда дядя привёз меня поступать в институт. Так же я встретила и Алису — она подбежала ко мне и протянула руку, сказала, что будет сидеть со мной и что вместе гораздо веселее. Так если это и вправду так, пусть она немедленно откроет глаза, пусть рана затянется без следа, пусть ей станет легче и сама смерть отступит!

Власть, данная мне Тьмой, текла в моей крови, спускалась по венам, циркулировала по всему телу. Я слышала уже не просто шёпот — я могла различать его от потока сознания. Во мне говорила не я. Это наши предки просыпались ото сна, овладевали мной и позволяли мне вести их за собой. Во мне шумели океаны, волнами бившись о скалы, во мне цвели луга и сады, яркими красками насыщая меня блаженством. Это жизнь буйствовала во мне, превозмогая гибель.

— Отец Всевышний! — Настя подорвалась на месте, прижимая к груди одеяло. Испуганно округлив глаза, она таращилась на меня, требуя объяснений. Девушка щупала свой живот и, не найдя там раны, она завопила от ужаса.

— Настя, тише! Прошу тебя! — Я закрыла ей рот рукой, она укусила меня, и я замычала. — Какая ты зубастая! Спасай её ещё.

Что бы я ни успела ей наговорить, всё во мне ликовало. Тьма вернула Настю к жизни, словно она никогда не бывала на грани. Только вот ей самой это я могла объяснить с большим трудом. Однако этого не потребовалось, ведь спустя несколько мгновений Настя выдала следующее:

— Это всё та шкатулка, да? Она всё это время была у тебя? — Она не переставала трогать свой живот, не веря, что он больше не кровоточит. — Пётр Алексеевич говорил об этом, об исцелении. Тот, кто откроет шкатулку, получит дар свыше и сможет возвращать людей с того света. Я не верила ему, и вот, сама родилась вновь.

— Пётр Алексеевич? — Слетело с моих губ ненавистное имя. Настя была полна бодрости, но побольше всякого она была сконфужена.

— Пален! Послушай, Кристина, нам нужно отдать шкатулку ему. Мы подтвердим, что она работает, ты расскажешь, что вылечила меня. И тогда он сумеет помочь моей маме. — На её ещё совсем недавно мёртвом лице играла улыбка. На щеках, на которых появился здоровый румянец, выступили озорные ямочки. Меня мутило от происходящего. — Скажу грубо, приготовься: я была шпионкой, представляешь? Но и ты меня пойми. Я познакомилась с Юрием Паниным не нарочно, на одном из приёмов. Пожаловалась ему на свою судьбу, рассказала про маму. Он отвёз меня к Петру Алексеевичу, это было незадолго до того, как Александра Фёдоровна родила Сашу.

Чем больше Настя говорила, тем хуже становилось мне. Перед глазами плыло, и я опиралась на стены, чтобы не упасть здесь навзничь. Я только что спасла её, вырвала из лап смерти. И именно она оказалась предательницей.

— И мне там поведали о шкатулке. С ней связан Николай Павлович, поэтому его так отчаянно пытались убить. Кстати, ты мне помогла выслужиться. Если бы я не спасла его от Ермолаевой, на меня бы упало подозрение. Но раз ты и сама пользуешься шкатулкой, значит, и своё местечко ты выбила нечестно. Я тебя не осуждаю, лишь предлагаю работать вместе.

— Так тебя же ранил Абрамцев… Разве он с вами не заодно? — Ко мне подкрадывалась тревога. В жилах стыла кровь. Как она могла так поступить? Я же верила ей…

— Нет… Что ты? Он бы никогда… На нас напали какие-то мальчишки. И он… Кристина, он же ушёл с ними! И с ключом! — Настя не спешила спуститься на пол, всё-таки не так легко было возвращаться в этот мир. — Ничего, когда мы придём к ним со шкатулкой…

— Тебе нужно отдохнуть. Поговорим утром.

Я оставила лейб-медика разбираться с чудесным исцелением и Настей, внезапно ставшей такой живой. Пройдя мимо Марии Фёдоровны, я тяжело вздохнула. Она хотела было тронуть меня за плечо, но я, откланявшись, поспешила к себе. Там, в комнате, меня стошнило в ночной горшок.

— Да уж, это в самом деле никакой не агнец. — Проскрипела я, умывая лицо, покрытое холодным липким потом. — И никакая она не невинная...

Перед сном я заглянула под кровать, чтобы убедиться, что шкатулка всё ещё оставалась там никем не тронутая. Она была укрыта несколькими слоями шарфов и никак не напоминала о себе. Я сама постоянно возвращалась к ней, словно одержимая.

Мне не хотелось, чтобы утро наступало. Но оно, такое упрямое, уже стучалось в окна. И самое любопытное при всём было то, что проснулась я от знакомого звука, такого долгожданного. Звучал фрейлинский колокольчик. Это Александра Фёдоровна нашла в себе силы пригласить меня на аудиенцию. Счёт пошёл на секунды — умывания, плетение незамысловатой причёски, скорые переодевания, шнуровка и совсем никакого завтрака, кроме стакана тёплой воды с лимоном.

Я так торопилась, что не сразу сумела вспомнить, закрыла ли я дверь своих покоев. Возвращаться было поздно. Я делала это каждый день, конечно, я провернула ключ в замочной скважине. Но отчего моя рука совсем этого не помнила? Мне просто надобно было не забывать о сне…

Мы встретились в детской, где для каждого ребёнка Ея Величества была установлена своя маленькая ёлочка. Дети, радостно восклицая, открывали подарки: девочки хвастались друг перед другом новыми платьями и куклами, примеряли диадемы; Александр Николаевич, как истинный сын своего отца, уже во всю орудовал деревянной саблей.

— Мне бы хотелось, чтобы Вы это увидели. — Александра Фёдоровна слабо улыбнулась, беря меня под руку. — Более всего мне невыносимо знать, что мы провели столько времени в разлуке. Я уверовала в слухи, это моя вина.

— Ваше Величество... Ни в коем случае...

— Нет, Кристина. — Императрица подвела меня к ёлочке, которая не предназначалась ни одному из её славных деток. — Вы мне как младшая сестра. И грешно обижать младших в Рождество.

Она обняла меня, словно я не была у неё в услужении, словно мы действительно были родственницами. Сёстрами.

— Простите меня, пожалуйста, простите. Я подводила Вас и... — Александра Фёдоровна не дала мне продолжить. Она вручила мне небольшую коробочку, обёрнутую в красный бархат и перевязанную атласным бантом золотого цвета. — Я не подготовила для Вас подарка. Мне невыносимо принимать теперь его из Ваших рук.

— Вы каждый год дарили мне какую-нибудь диковинку. А в этот я Вас обидела. Давайте так: главным подаркам от Вас будет прощение. — Она взяла на руки Марию Николаевну, которая разворачивала бумагу, чтобы достать из неё новый гребень, усыпанный жемчугом. — А это, пожалуйста, откройте перед балом.

— Благодарю Вас, Ваше Величество. Это наивысшая ценность для меня. — Как же на душе сделалось наконец хорошо!

Сегодня было Рождество, святой праздник, светлый. И, невзирая на события прошедшей ночи, я чувствовала, что всюду царило счастье, в воздухе витал сияж волшебства. Под детский звонкий смех мы отправились на завтрак, и я вернулась на своё законное место подле императрицы. Аделаиды, что странно, за столом не оказалось. Александра Фёдоровна сообщила, что Бецкая выслуживала несколько месяцев подряд выходной. Равно, как и Настя у Марии Фёдоровны... Её видно не было. И на вопрос о том, где она, на меня смотрели, как на сумасшедшую. Может, мне так с горя привиделось, что я спасла её?

Я развязала бант, потянув за край ленты, убрала бархат, и в моих руках появилась серебряная ложка с витой ручкой. Я удивлённо поглядела на Александру Фёдоровну, она походила на ангела, невинного, беспечного.

— Когда Вы выйдете замуж и у Вас появится детки, Вы будете кормить своего первенца этой ложечкой и вспоминать меня. — Она приобрела такой трогательный вид, что я не удержалась и обняла её снова. Какой крохотной мне теперь казалась эта сильная императрица, всепрощающая и милостивая по отношению ко мне, даме, что вечно её подводила.

После подарков началась наилюбимейшая часть сего дня — особенно её почитали барышни. И называлась она весьма лаконично — «приготовления». Шурша нижними юбками, разглаживая на плечах шёлковые вставки и подпоясываясь тонким кружевом, фрейлины перебегали из одной комнаты в другую. Они звонко смеялись, передавая друг другу ленты и заколки, булавки и брошки. Александра Фёдоровна решила, что это время она проведёт со всеми, в женском кругу, где каждая всеми фибрами души тянется к искусству.

И я радовалась тому, что позволила себе хоть не намного оставить все тревоги и заботы и посвятить себя празднику. Ночь не спешила к нам, и я наслаждалась последними часами относительного спокойствия. Из тревог у меня оставалось разве что... Только не ставить близко пальцы к раскалённым щипцам, пока я завивала волосы сначала Александре Фёдоровне, затем и себе. Потом мы занимались подбором перчаток к нашим платьям. В нежно-розовом платье императрица была похожа на распустившийся пион.

Я же на себя в зеркало смотреть отказывалась. Помпезность, шик, роскошь, уготованная мне в качестве белоснежного платья, усыпанного жемчугом и блестящими вставками на груди, делали из меня истинную принцессу. Мне следовало предаться скромности, но отражение в зеркале, которое я замечала мельком, напоминало мне о том, что я красивая молодая девушка. Что мне недавно сделали предложение, что за меня намеревались стреляться. Как бы то ни было, но это ужасно мне льстило!

Ближе к семи вечера стали съезжаться во дворец приглашённые лица. Во всяком случае, хозяева торжества воздержались от того, чтобы провести рождественский вечер в компании богатых мещан, отдав предпочтение свите и особенно близким высокопоставленным чинам. От волнения я тяжело дышала, но старалась не подавать виду, что вот-вот у меня выскочит из груди, стянутой корсетом, сердце. Звучала приятная музыка, звуки были всюду — в неровных вздохах, в маленьких шажках, в приветственных речах приглашённых министров и дам, которых они почтенно сопровождали.

Мы обусловились с моей императрицей, что она присоединится к супругу и выйдет к гостям уже вместе с ним. Я же, пообещав, что скоро вернусь, отправилась проведать Марию Фёдоровну. Но и она, как оказалось, покинула свои покои. Теперь со мной спешили посоветоваться, никто не мог оставить меня без внимания, наоборот, выслуживались, делали комплименты, хвалили причёску, столь нетипично выбранную из всего предоставленного множества. Я же, собрав волосы в две косы, отвечала, благодарила дам весьма скромно, не оставляя их без взаимного доброго слова.

Из их лепета я узнала, что и Анастасия, и Аделаида уехали вместе. И если первая отправилась якобы проведать матушку в этот святой праздник, то о второй было мало что известно. Или она в самом деле не спешила ни с кем делиться своими планами, или её всё-таки уважали больше, раз не раскрывали её тайн.

Мне и без того было известно, что они обе отбыли к Петру Алексеевичу за очередными указаниями. Настя не понимала, что ею просто воспользовались, что убили её не случайные воры, а это Пален приказал от неё избавиться, ведь она слишком много знала. Мне было её жаль, но ничего более поделать я не могла. Я достаточно для неё сделала, вернув ей жизнь. За это, правда, благодарили лейб-медика, но лучше так, чем тонуть в объяснениях и придумывать, как могла исчезнуть столь страшная рана.

Когда я вновь оказалась поблизости к тронному залу, меня обуяло нечто странное. Мне стало стыдно за свой внешний вид, за то, какие слухи обо мне ходили. Сейчас я должна переступить порог и оказаться среди всего высшего света. Они станут смотреть на меня, оценивать, шептаться. Конечно, появятся вопросы, отчего я явилась одна, без своего жениха. И вряд ли я найду, чем им ответить…

Опустив глаза в пол, я попыталась успокоиться. Негоже было опаздывать. Моё положение восстановлено, я нахожусь при дворе на основании статуса — я камер-фрейлина Ея Императорского Величества.

— Кристина Владиславовна... — Я обернулась. Напротив меня, в изумрудно-зелёном сюртуке с серебряной вязью и меховой опушкой, стоял Александр Петрович Красовский. Он пребывал в некотором смятении и сомневался, стоило ли ему вообще быть здесь. — Добрый вечер.

Я не ожидала от себя, что тотчас же на моём лице появится лучезарная улыбка, и я покраснею.

— Александр Петрович, Вы моя отдушина. — Тихонько произнесла я, подходя к флигель-адъютанту. Может быть, мы не могли называть друг друга мужем и женой. Но почему бы нам не стать друзьями?.. — Я ждала Вас.

— Простите, что вынудил испытывать тягостные чувства. Мой характер весьма скверный, я, к несчастью, довольно вспыльчив. — Его альтовый голос, напоминавший мне мурлыканье кота, вернул мне спокойствие, и сердце стало биться ровно. — Разрешите ли Вы мне сопровождать Вас на балу? Понимаю, что это несколько неуместно, ведь государь принял мой вызов и...

— Для меня это честь. — Вопреки всем приличиям, я первая взяла его под руку и мужчина встрепенулся, пребывая в приподнятом настроении.

— Вы обещаете мне первый танец? — Александр Петрович обхватил мою руку, сплетя наши пальцы.

Зачем я вступила в эту опасную игру? Что я знала об этом человеке и почему была так уверена в том, что он не мог мне навредить? Отчего я не слушала Софию Петровну и шла у него на поводу? Красовский казался мне человеком чести, хотя бы потому что вступился за меня, взял ответственность за свой поступок, вызванный порывом чувств. Я не могла ответить ему взаимностью, но я ощущала себя виноватой. Словно я была у него в долгу и никак не могла отплатить ему, обещая, что вот-вот со всем расправлюсь.

Невероятный восторг заставил всё моё тело содрогнуться и оказаться на высшей точке всевозможных чувств. Мы вошли в величественный тронный зал, украшенный сверкающими канделябрами и пышными рождественскими гирляндами из зелени и красных лент. О, каким чудом оказалась пушистая, с тёмно-зелёными, блестящими иголками, высокая ель! Мы подошли к ней поближе, и я запрокинула голову, чтобы осмотреть её с разных сторон. Ветви ели были аккуратно украшены позолоченными фруктами, каждый из которых выглядел как драгоценный камень в этом праздничном убранстве. Ярко-оранжевые мандарины и апельсины, словно капли солнечного света, сочетались с золотистыми грушами и налитыми соком яблоками. Между фруктами были развешены изящные игрушки — хрупкие стеклянные шары, переливающиеся всеми оттенками рубина, изумруда и топаза, маленькие фигурки ангелов с нежными ликами и позолоченные колокольчики, звон которых наполнял зал волшебством. И как насыщенно пахло свежей смолой... Я не могла надышаться вдоволь этим ароматом.

А как было много вокруг нас красивых людей! Я словно оказалась в сказке, где ожили все её персонажи. Мимо нас с приветствием провальсировали графини и княжны с изящными осанками, наряженные в пышные платья с тонкими корсетами, декорированные кружевом и жемчугом. Их головы венчали причёски, увенчанные перьями и лентами. Одной из них оказалась Дарья Христофоровна Ливен. Боже! Я просто мечтала с ней познакомиться. Дарья Христофоровна была сестрой Бенкендорфа, а также тайным агентом русского правительства в Лондоне и Париже, прозванная «дипломатической Сивиллой». Эта черноволосая кокетка устраивала зарубежные салоны, выведывала необходимые сведения и была награждена женским орденом Святой Екатерины 2-й степени. Интересно, полагался ли он и мне за мои старания?

Кавалеры, в мундирах офицеров армейских полков, либо светских гусарских частей, с гордой выправкой и неотъемлемым шармом, сдержанно и почтительно приглашали дам к танцу. Среди них были различные титулованные лица: князья с медалями на груди за проявленную отвагу во время Отечественной войны, графы и статские советники — чиновники высшего звена. Их было так много, что всех не перечесть! И члены Государственного совета, и министры, и сенаторы, и генерал-губернаторы… В общем, самые близкие!

Среди них я узнавала Василия Сергеевича Ланского, в пелерине из изысканной парчи цвета индиго, украшенной ажурной вышивкой и жестким жабо из кремового батиста. Государственный советник осушал бокал с шампанским и поприветствовал Красовского кивком, меня же он одарил снисходительной улыбкой. Рядом с ним в чёрном мундире с богатой серебряной вышивкой в виде дубовых листьев и ветвей стоял Карл Васильевич Нессельроде, возглавлявший с недавних пор министерство внешней политики.

Мария Фёдоровна, вечно носившая траур по своему мужу, выглядела поникшей и никого к себе не подпускала. Она знала про то, что ключ от рубиновой шкатулки так и не смогли найти, а Настя отказывалась говорить об этом, ссылаясь на то, что совершенно ничего из прошлого вечера не помнила. Не сумев вынести муки совести, императрица, ещё раз поздравив всех с праздником, покинула зал и отправилась в свои покои молиться. Александра Фёдоровна предложила сопроводить её и, оставив детей на нянек, последовала за свекровью. Поговаривали, что скоро должен был приехать граф Румянцев со своей племянницей.

Часть меня, жившая в двадцать первом веке, не могла поверить в то, что меня окружали эти люди. Я могла вести с ними светскую беседу, улыбаться, ловить на себе их восторженные взгляды, лишённые всякого осуждения. Они не были для меня безвольными портретами. Я находилась среди них — посреди яркой праздничной кутерьмы.

Дурным тоном оказалось лишь то, что мы пропустили первый танец, который по обычаю давался хозяином торжества и его верной спутницей. Я надеялась, что это осталось незамеченным, однако все мы прекрасно знали, кто точно отметил моё отсутствие.

Когда среди толпы, у самого трона, там, во главе стола я увидела Николая, всё разом отошло на второй план. Исчезли звуки, время остановилось. Он смотрел прямо на меня, не скрывая восхищения. Император, будто созданный умелой рукой и походивший на мраморное изваяние, был облачён в парадный мундир с голубой шёлковой муаровой лентой. Во мне вновь просыпалось нечто первородное. Я мечтала принадлежать этому мужчине, зарываться пальцами в его волосы, заглядывать с любовью в светлые и мудрые глаза. И как сладостно было осознавать, что моя мечта сбылась.

Так или иначе, франсез[1] был отдан Александру Петровичу. Меня радовало, что этот танец не считался в обществе предвестников признаний в чувствах, как, допустим, мазурка или менуэт. Лёгкий, озорной танец, исполнявшийся двумя парами одновременно. И каким было моё удивление, когда к нам присоединилась Дарья Христофоровна с супругом! Мы хохотали, не стесняясь друг друга, обходили со спины, на носочках рисуя причудливые фигуры под шуструю мелодию, исполнявшуюся оркестром из скрипачей и флейтистов. Вот Александр Петрович меняется местами с Дарьей Христофоровной в то время, как меня любезно берёт за руку Христофор Андреевич. И раз, два, три! Мы образовали круг, обойдя друг друга в очередной раз.

— Вы такое чудо, Кристина Владиславовна! Я наслышана о Вашем литературно-музыкальном салоне. Признаться честно, мне бы хотелось как-нибудь побывать на одной из ваших встреч. — Лепетала Дарья Христофоровна, легонько обмахиваясь веером. — Надеюсь, это станет возможным до нашего отбытия в Париж.

— Благодарю Вас, Дарья Христофоровна! Нам пришлось отказаться от встреч ввиду некоторых обстоятельств, но, я полагаю, дамы найдут увеселительным моё приглашение в середине января. — Со мной стояла живая легенда. Я старалась не заглядывать ей в рот и вести себя прилично, но иногда я становилась похожей на какого-нибудь опоссума.

— Пусть будет так. — Она, интригуя меня, лишь улыбнулась, а затем как-то поспешно закрыла веер и коснулась им левого уха.

Жизнь при дворе научила меня многому, например, распознавать особые жесты, такие, как язык веера. То, что продемонстрировала баронесса, означало одно — прямо сейчас кто-то пристально следил за нами. И я догадывалась кто.

Осторожно обернувшись, я увидела, как расступались люди в поклоне перед императором, неспешно направлявшегося ко мне. От вспыхнувшего во мне жара я раскраснелась больше обычного. Стало трудно дышать. Красовский оставил меня после франсеза совсем одну и, ища его всюду глазами, я его так и не находила. Но что могли подумать все остальные, те, кто распространял слухи о моей связи с императором?..

Его это, казалось, не волновало. Нарушая все нормы этики, Николай оттянул с ощущением владычества надо мной перчатку с моей правой руки и коснулся кожи тёплыми губами. Я едва дышала, боясь и теряя голову одновременно. Баронесса тотчас же оставила нас, вернувшись к супругу.

— Ты словно маленькая снежинка. — Произнёс Николай так, чтобы только я могла его слышать. — Стоит тебя тронуть, как ты в то же мгновение начинаешь таять.

Его голос подчинял меня, пробирался через оборки и серебряные нити, через ткань платья к самому главному — к моему сердцу, что билось в такт с его собственным. Он не ждал от меня разрешения или принятия предложения. Николай знал, что я в любом случае соглашусь танцевать с ним, превозмогая неприязнь осуждавших нас.

Мой кавалер вывел меня в самый центр тронного зала, и я, не проронив ни слова, проследовала за ним. Я доверяю ему. Если он пожелал более не прятать меня, если решил всем присутствующим показать, что я неприкосновенна, то моё дело — тому не препятствовать и с благодарностью принимать всё, что он затеет для нас. Кивок головой в знак приветствия, шаг навстречу друг к другу. Мы оказались так близко, что я могла задеть своим неровным дыханием его гладко выбритую щеку. Я ощутила этот знакомый терпкий аромат и отдалась влечению.

— Никогда ничего не бойся, покуда ты со мной. — Заверил меня Николай, слегка уложив мою голову себе на плечо. Я с трепетом поддалась чувствам, и мы закружились в танце под переливы аккомпанемента.

В каждом прикосновении чувствовалась тонкая игра строгой дисциплины и скрытой страсти, ведь мы оба понимали — то, что мы делали, находилось под запретом. Мы балансировали у края пропасти, пока император вёл меня по кругу, заставляя утопать в его взгляде. Он нежно приподнял меня над полом, платье заструилось от этого движения. Его рука уверенно обвивала мою талию, даруя чувство опоры и безопасности, а я, чуть приклонив голову к его плечу, передавала лёгкую дрожь восхищения и полного доверия.

Здесь не было места ни суете, ни спешке — лишь гармония наших тел и душ. Весь мир перестал существовать. Остались только я и он, мой принц из сказки.

— Через полчаса я отбуду с гвардейцами на кладбище, и мы найдём шкатулку. Всё закончится. — Он провёл кончиком носа вдоль моей щеки, и я выдохнула от блаженного бессилия. Чувствовать слабость рядом с этим мужчиной не считалось пороком.

— Шкатулка у меня. Прямо сейчас она находится в моей комнате. Бенкендорф уже доложил тебе, что я была на кладбище. — Я ощутила, как его рука сжала мои пальцы. Николай переживал за меня.

— То, что ты спасла Куницыну, не делает тебя всемогущей, Кристина. Я не могу позволить тебе рисковать собой. Ты же это знаешь. — Держа меня за руку, он плавно закружил меня вокруг себя. — Мы так и не нашли Абрамцева. Пален исчез, словно сквозь землю провалился. Нет никаких новостей о Панине или его сыне. Если этой ночью…

— Ничего не говори. Я хочу запомнить этот момент, даже если нам придётся умереть снова. — Лёгкие скольжения по мраморному полу, мягкие повороты и аккуратные па. Мы двигались синхронно — наши тела словно разговаривали друг с другом без слов.

Я не знала, что должно было случиться через считанные часы. Знала только, что скоро этот свет должен был покинуть безвинный человек. И если Великое Время решило, что им станет Николай, я разрушу её планы самым наглым образом из всех.

— За тобой приглядывает Бенкендорф. Оставайся до утра в своей комнате, ближе к полуночи он займёт своё место в качестве твоей охраны. — Под последние аккорды мы отошли друг от друга, но Николай всё ещё держал меня за руку. — Я получил письмо от Красовского. Пока не вскрывал его, но не думаю, что мне вообще есть до него хоть какое-либо дело. Полки предупреждены, все они присягнули мне ещё 14-го на площади. Не могу представить, кого из них мог подкупить Сперанский.

Его самого, кстати, на балу не наблюдалось. И тут меня пробило насквозь резким осознанием. Признаться в том, что я по глупости могла не запереть дверь своей комнаты на ключ, было делом особенно невыносимым. Сомкнув губы, чтобы ненароком не проболтаться, я дала Николаю оставить поцелуй на моём запястье.

— Я буду у себя. Уйду прямо сейчас.

— Но ужин… — Николай нахмурился. Мне показалось, что по моему выражению лица невозможно было не понять, что не всё в порядке.

— Не могу, надо идти. Я потанцевала с тобой. Это единственное, чего бы я хотела в этот вечер.

Берите на заметку: оставаться до конца торжества вовсе не обязательно, особенно ежели вы желаете непременно уйти. И чтобы никого тем самым не обидеть, следует пройти мимо естественным шагом, будто прогуливаясь, что я, собственно говоря, и сделала. Но стоило мне покинуть тронный зал, где было шумно ввиду того, что всем не терпелось обсудить положение дел в стране или какие-нибудь новомодные вещички и пары продолжали вальсировать, не отходя друг от друга, как я сорвалась с этого безмятежного темпа и побежала, словно ужаленная, в сторону женского крыла. Какой же дурой надо было быть, чтобы оставить без присмотра собственную комнату, чтобы не закрыть дверь на ключ! Это оттого я не могла отыскать его весь день, выполняя то одни, то другие поручения Александры Фёдоровны.

Боже, да кто понастроил все эти длинные коридоры, бесконечные лестничные пролёты! Люди толпились то тут, то там, но отчего-то именно во Фрейлинском коридоре было тихо. Я тяжело дышала, грудь вздымалась, я ртом ловила воздух, не вправе задерживаться подольше на одном месте. Опираясь на стену рукой, я дошла с замиранием сердца до своей комнаты, коснулась слегка двери, и та, будь она проклята, отворилась. Дверь издала неприятный скрип, и я шагнула в полумрак.

Горело несколько свечей, комната была разгромлена. Ящики были перевёрнуты, стол был повален на пол. Всюду валялись мои бумаги и личные вещи. Добрались даже до заколок и расчёсок.

— Что вы тут делаете? — Меня парализовало от неожиданности. Я стояла, как вкопанная, не имея возможности противостоять Насте, которая тащила из-под кровати шкатулку.

У самой двери возникла чья-то рука, готовившаяся ударить меня подсвечником. Боже! Неужели вот так я и умру?..

[1]Франсез — название старинного круглого танца в тройном или составном двойном темпе. Был популярен в 1825-1830.

- XXXV -

Я успела вовремя увернуться, отскочив в стену и надорвав рукав платья. Михаил Михайлович, красный от волнения, стал гонять меня по комнате. Я закричала, что есть силы, и он толкнул меня, повалив на кровать.

— Почему ты такая жадная? — Капризно пропищала Настя, подтаскивая шкатулку к дверям. Удивительно, но когда я несла её с кладбища, то совсем не ощущала веса... Я не думала, что она может быть такой тяжёлой. — Тебя всё равно отдалили от двора, чего ты добиваешься? Могла бы разбогатеть!

— Кристина Владиславовна, по-моему, не совсем осознаёт, что натворила. Она не мыслит грамотно, слепо веря узурпатору. — Сперанский в очередной раз ударил меня, разбив висок подсвечником. Я застонала от боли, пронизывающей всё тело разом. По моему лицу заструилась кровь.

— Вы не понимаете! В шкатулке ничего нет. Пален обманул вас! — Закричала я, закрывая лицо руками и пытаясь отбиться от министра ногами. Но он только и делал, что наваливался на меня, лишь бы я больше не могла сопротивляться.

— Побойтесь Бога, Кристина Владиславовна! Павел Петрович был таким же жадным до власти, как и Вы, Вам напомнить, что с ним случилось? — Настя прижала к себе шкатулку и хищно улыбнулась. Клянусь, в это мгновение мне показалось, что у неё появились рога, как у настоящего беса. Я уже не узнавала в ней прежнюю институтскую подругу, над телом которой я лила слёзы прошлой ночью.

— Вы понятия не имеете, с чем связались! — Рыкнула я, что есть мочи, когда мне удалось зарядить каблуком в мужской живот. — Это высшие материи, они убьют вас!

— Михаил Михайлович, бейте же её посильнее! — Настя, казалось, просто сошла с ума. Эта замечательная девочка никогда бы не сумела сказать такого. Она была порождением чистоты и невинности. Но прямо сейчас она уносила шкатулку, пока я, корчась от боли, боролась с сильными руками Сперанского, желавшего меня задушить.

Куда она отправилась бы теперь? Где был Пален? Я ничего не знала, Боже, я не смогла решить загадку. И она превратилась в мой приговор. Хриплый стон покинул моё горло. Я издавала тихие стоны, теряя связь с реальностью. Немели конечности, застывала кровь.

— Прикажи мне, и ты спасёшься. — Шептала мне Тьма, и я вцепилась в неё, как утопающий за травинку.

Из моих глаз брызнули слёзы, не мои, чужие. Это текла Тьма, переполняя моё естество. Никто не мог убить меня, ибо это я была Тьмой, я была той, кто хранил в себе энергию всех мёртвых этой земли. Во мне говорили народы на всех языках мира, во мне откликалась сама Вселенная. Разве способен был этот человек лишить меня жизни?

Кости в моём теле вывернуло в обратную сторону, я взревела от боли. Голова сделалась свинцовой. Рвя на себе плоть, я открыла противнику своё истинное лицо — безобразное, искажённое язвами, с оголёнными мышцами. Сперанский, побелев от испуга, тотчас же отступил от меня и повалился назад, упав прямо на пол. Он стал пресмыкаться предо мной, стал молить о пощаде, и я, возобладав немыслимой силой, схватила мужчину за грудки.

— Шкатулка всецело принадлежит мне. Не вам ею распоряжаться. — Произнесла я устрашающе, но голос не принадлежал мне. Он был низким, по-дьявольски отвратительным.

— Что ты такое? — Губы Сперанского дрожали, он седел прямо у меня на глазах.

— Я Тьма. — Вновь свирепо зарычала я, медленно отходя от Сперанского и двигаясь к двери. Время от времени меня передёргивало, и зрение подводило меня.

— Так что тогда внутри шкатулки? Ключ к бессмертию? — Министр смотрел на меня с животным страхом, когда я оказалась в дверях.

— Нет. Шкатулка таит в себе смерть.

В коридоре я натолкнулась на Бенкендорфа в сопровождении молодых гвардейцев. Я налетела на него, закрывая лицо руками, но, ощупав кожу, я не обнаружила ни язвы, ни открытой раны на виске. Оно снова было безупречным, таким, как и прежде. Александр Христофорович понял без слов и направился к Сперанскому, который не переставал повторять только одну фразу: «Она есть Сатана!».

— Кристина Владиславовна, Вы в порядке? — Генерал-адъютант выводил из моей комнаты лишившегося рассудка Михаила Михайловича, который, завидев меня, истошно завопил. Я обернулась к нему лицом, и он, совсем меня не узнав, продолжил рассказывать всем о чудовище, напавшем на него средь ночи.

— Куницына забрала шкатулку… — Обречённо объявила я. — Где Николай Павлович? Мне нужно срочно с ним поговорить.

— Он получил письмо от флигель-адъютанта Красовского около часа тому назад. И как только Вы покинули бал, он поспешил прочесть его. Затем он приказал охранять Вас, и… — Александр Христофорович чертыхнулся, не постеснявшись выражений. — Его Величество отбыл из дворца и направился к выезду из города.

— Один?! — Я нервно зарылась пятерней в свои волосы, распушив косы. — Боже мой, Вы же его генерал, как Вы могли отпустить его без охраны?

— Это был приказ…

— Это было безрассудство! Куда он именно поехал? Что хотел от него Красовский? — Каждое слово давалось мне с большим трудом. Я старалась не паниковать, но меня так злила неосмотрительность Бенкендорфа, то, как он свято чтил армейский порядок. А ещё я презирала омерзительную черту в характере императора — его невыносимое упрямство. Он так желал защитить меня, что сам лез на рожон. Буквально грудью наваливался на вражескую пулю.

— Я всё расскажу! Только не велите казнить! — В очередной раз напомнил о себе Сперанский, и я, подойдя к нему быстрым шагом, позволила себе ударить его по плечу.

— Ты и будешь обо всём докладывать, это твоя прямая обязанность. — Во мне вновь просыпалась ярость. Тьме это нравилось. Я ощущала, как черти внутри моего разума водили хороводы, шустро отплясывая.

— В лесу, на юго-востоке Петербурга, там, на берегу Невы, государя будет ждать Александр Петрович. У них назначена дуэль... — Прохрипел Сперанский, хватаясь за ушибленное плечо. — Флигель-адъютант намерен убить его.

— За что? — Спросила я, как на допросе. Сперанский зажмурился, рассчитывая, что я ударю его.

— Николай Павлович связан со шкатулкой. Мы уверены, что, когда его не станет, шкатулку больше никто не сможет защитить. Немудрено, что она оказалась именно у Вас, ведь Вы его фаворитка... Анастасия Васильевна должна встретиться с Красовским именно там, вместе с ним они должны направиться заграницу. Аделаида Владимировна с графом Мещерским сегодня венчались... Они больше не в игре. — Он кашлял и говорил со мной, объяснял, расставлял всё по местам. Красовский, человек, которого я приблизила к себе настолько, что помышляла выйти за него, нанёс мне удар в самое сердце. Я задыхалась от боли, не в состоянии отыскать в себе стойкость, чтобы прямо сейчас при всех не расплакаться.

— А какая твоя роль во всём этом? — Бенкендорф хорошенько встряхнул Сперанского, и тот нахально загоготал.

— У меня есть связи, а у Абрамцева и Мещерского — деньги.

Стоило ему произнести это, как вдруг на всех этажах дворца зароился немыслимый шум. Билась посуда, раздавались визги, крики, палила картечь. Я подбежала к окну и увидела, как императорский полки вели сражение с наступавшими на них солдатами. Они тянулись со всех сторон главной площади, собираясь в единый фланг. Во главе на вороном коне восседал сам Сергей Петрович Трубецкой.

Столицу снова потряс бунт, кровавый и ожесточённый. Никто не спал — слышались выстрелы, крики, лошади били копытами брусчатку на площади. Осуждённые декабристы решили попытать удачу в очередной раз, но уже за чужие деньги!

— Мы освободили всех, кто нуждался в отмщении. — Сперанский развёл руками и получил искромётный удар мощным кулаком в нос. Бенкендорф продолжал его бить, невзирая ни на чин, ни на принципы морали. В сложившейся ситуации они просто отсутствовали.

До полуночи оставались ничтожные полчаса. Я не могла так скоро отыскать Николая. Это он агнец, я чувствовала это! Поэтому так стремилась его защитить.

— Ты отвезёшь меня к нему! — Я схватила Сперанского за воротник. Но тот только грубо оттолкнул меня.

— Чему быть, того не миновать! Это слова покойного Павла Петровича. Пророчество сбудется, и шкатулка откроется нам, даровав вечную молодость. — Он, как сумасшедший фанатик, вскинул руки к потолку, пытаясь, вероятно, своими действиями достучаться до Всевышнего. Мне было невыносимо наблюдать за этим, и я обратилась к Александру Христофоровичу, — я отправляюсь за государем. Ваша обязанность — защищать его семью и Отечество.

— Кристина Владиславовна, не Вам сейчас храбриться! — Осадил он меня, но меня было не переубедить. Пока я танцевала на балу, Пален заполучил и шкатулку, и ключ от неё. Но причём здесь был Красовский? Пазл перестал составлять общую картинку, его кусочки не сходились на фамилии флигель-адъютанта, моего несостоявшегося жениха.

В ответ на мои восклицания, Бенкендорф беззвучно вложил в мою руку пистолет. Набросив на плечи полушубок, я поспешила к выходу из дворца, избрав путь во внутренний двор. Не в моих силах было оставаться подле Александры Фёдоровны, пускай понимала, как отчаянно она во мне теперь нуждалась. Там, оседлав лошадь, я направилась уже по выверенному мною маршруту через всю заснеженную столицу, двигаясь по улочкам, где было совсем темно. Иные же представляли для меня угрозу — затевалось восстание, более ожесточённое и продуманное. Как у них так славно всё вышло? Как они вообще могли послушать Сперанского после того, как он оформил Манифест нового императора?

Только один человек мог на них повлиять, тот, кому бы они доверяли, тот, кто носил те же ордена и бился с ними бок о бок на поле брани с французами. Красовский... Был ли он охвачен жаждой мести? От того ли возжелал моей гибели? Он догадывался о моих чувствах к Николаю, я едва ли не напрямую о них заявляла. Что он испытывал по отношению ко мне на самом деле? К чему был тот поцелуй? А предложение руки и сердца? Это всё было одним сплошным планом. Только вот... Не сходилось ещё кое-что. Почему встретили Палена на ярмарке? Почему это было так просто и непринуждённо?..

Я тем временем выезжала за черту города и, миновав унылое раздолье, спешилась у самого леса. Дремучий, поросший промёрзлым мхом, он не пускал меня, вырастив на границе колючие кусты. Послышалось отдалённое лошадиное ржание — к нам медленно шёл императорский конь. А если он возвращался один, без всадника, это могло означать только одно...

Я бросилась в объятия кустов и мохнатых елей, не разбирая дороги. Может быть, стоило послушать Бенкендорфа, а не гнать прочь приставленных ко мне гвардейцев. Но что они могли сделать против силы шкатулки? Не так был опасен Красовский своей алчностью и желанием властвовать. Страшна в его руках была шкатулка, открыть которую означало отворить двери в преисподнюю. Во всяком случае, мы обусловились, что следом за мной отправят несколько человек.

Крича во мглу, я не переставала разводить руками, раздвигая ветви. Они били мне по лицу, царапали кожу, я утопала в снегах, спотыкалась о корни, но бежала дальше. Почему именно этот лес преследовал меня во снах? Почему здесь разворачивались ужасные события? Я встретилась в таком же лесу с Великим Временем, я тут же познакомилась с Марией Павловной, попав во временную петлю. Неужели это было самой основной мне подсказкой?

Мои глаза, понемногу ставшие привыкать к мраку, выискивали среди деревьев, скрипевших от сильного ветра, поляну. Ту самую, из моих снов. Где-то отдалённо выли волки. Стаи ворон кружили прямо над моей головой, предостерегая или, наоборот, запугивая. Холод уже не чувствовался, во мне бушевала раскалённая лава, придавая мне уверенности и бесстрашия. Только я могла найти их, только я знала короткий путь. Мне нужно было вспомнить, вновь убедить себя в том, что я способна на это.

— Быстрее, Кристина, быстрее! — Торопили меня тёмные силы, скрываясь среди деревьев в виде бесформенных теней.

— Я не понимаю, куда идти. — Я выдохлась, ухватившись рукой за крупную шишку, свисавшую с еловой ветки. — Я заблудилась.

Вокруг меня был всё тот же непролазный лес. На небосклон взошла полная луна, пробиравшаяся сквозь макушки деревьев. Прислонившись головой к стволу одного из них, я прикрыла глаза и прислушалась. Вороны не переставали протяжно каркать, то гогоча, то посвистывая. Но там, среди их криков, где-то в низине, я отчётливо услышала мужские голоса. Я сорвалась с места и побежала на звук, не разбирая дороги.

То там, то тут вспыхивали яркие огоньки, освещая мне путь. Тьма была частью триединства, и Солнце шло ей навстречу. Эти огоньки были соединены световыми линиями, долго на них смотреть не выходило — начинало жечь глаза.

Вдруг подо мной осыпалась земля, и я едва не упала в бездну. Правая нога угодила за край, но я успела вовремя остановиться и отскочить на несколько шагов. Именно в этом месте начинался крутой овраг, его низина представляла собой речной берег. Огоньки осветили мне спуск — держась то за ветки, то за земляные выступы, я двигалась по протоптанной дорожке, пока не споткнулась и кубарем не покатилась вдоль откоса. Ударившись головой о камень, я недовольно промычала от боли, но тотчас же поднялась, наспех отряхиваясь.

Всё, как в моих снах... Тот же берег, та же застывшая во льдах Нева. И две сильные фигуры, стоявшие друг напротив друга. Я ринулась прямо к ним. Красовский стоял ко мне лицом, но его взгляд был сосредоточен на императоре. При свете луны флигель-адъютант казался мне призраком. Он дрожащей рукой держал пистолет, наводя его на оппонента.

— Оставайтесь на месте, Кристина Владиславовна. Ни шагу ближе. — С угрозой в голосе обратился ко мне Красовский. Николай же не спешил ко мне поворачиваться. Он наблюдал за действиями Александра Петровича. Я огляделась, но так и не увидела поблизости ни Насти, ни шкатулки, ни кого-либо ещё. Чёртов Пален! Он, как кукловод, вершил чужие судьбы, оставаясь вдали от опасности.

— Кристина, уходи сейчас же. — Николай не приказывал мне как рядовому солдату, он просил меня, почти молил, но это могла понять только я.

— Я не уйду, пока не узнаю правду. — Мне следовало хоть немного отдышаться. Мои губы дрожали, холод стегал меня по плечам, как плеть, полушубок распахнулся от ветра. — Да, это всё было ювелирно спланировано: Пален подкупил Сперанского, тот за деньги Абрамцева и Мещерского подговорил армию, освободив бунтовщиков. Бецкая и Куницына были лишь пешками, шпионками, выяснявшим, где находится шкатулка и ключ. Но причём здесь Вы?

Мои надежды оставались реальными. Я уповала на удачу, что у меня получится заговорить Красовского, чтобы дать гвардейцам время найти нас в дремучем лесу. Александр Петрович прыснул ядовитым смехом.

— Вы думаете, что я Вам всё возьму и выдам? На блюдечке с голубой каёмочкой? — Он продолжал смеяться надо мной, и Николай без всякого сомнения выстрелил. Но чёрт возьми!

Он промазал. Пуля со свистом пролетела рядом с головой Красовского и по касательной прошлась по уху, разорвав мочку. Тот прижал руку к раненному месту и зашипел.

— Вы нарушили правило!

— Полно Вам, какие правила? Дураку понятно, что Вы задумали меня убить. — Николай выстрелил ещё раз, но Красовский, прошедший Отечественную войну и заграничные походы, был слишком изворотливым и ловким, чтобы так скоро налететь на пулю. — Стреляйтесь же. Я человек чести, так просто я Вас не изничтожу.

— Стойте! Перестаньте! Вы же получили шкатулку! Какой прок в убийстве императора? — Я выбежала на ледяную гладь и закрыла собой Николая, тот сдвинул меня с места, чтобы я не подставляла вместо него свою грудь.

— Панин высчитал, что дата рождения Вашего Императорского Величества совпадает с моментом особого лунного затмения, оно же и было, когда из Священного Грааля Ваш отец-покойник выточил шкатулку. — Красовский прицеливался, я скрестила руки перед собой, мешая навести пистолет. — Ваша связь гарантировала, что Вы ни за что не отдадите шкатулку добровольно.

— Кто Вы такой? — Вскрикнула я. — Что Пален пообещал Вам?

— Какая разница? Отойдите немедленно! Или императору пристало прятаться за женской юбкой? — Красовский улыбнулся, но рука его не переставала трястись. Он словно не хотел этого, словно что-то вынуждало его пойти на грех.

Тьма во мне бушевала страшно. Она подавляла мою волю, прорываясь наружу. Я сопротивлялась. Я не могла причинить вред Александру Петровичу. И я также была готова воинственно стоять за Николая. Это разрывало меня напополам, набрасывало кандалы на руки и ноги. Не было сил даже просто пошевелиться.

— Кристина, беги! — Николай резво толкнул меня, и я, поскользнувшись, повалилась в другую сторону, оказываясь близко к берегу.

Прозвучал оглушающий выстрел. Я зажмурилась. Запахло порохом. И только закачался метроном в моей голове: бам-бам-бам. Мне понадобились считанные секунды, чтобы наконец открыть глаза и осознать, что стреляла я. Прижимая к груди кулак, Красовский не переставал смеяться. Из его руки выпал пистолет, горячий от того, что его хозяин тоже выпалил, правда, в мою сторону. И сам Александр Петрович вскоре рухнул коленями на лёд. Николай первым делом бросился ко мне, тряс за плечи, ощупывал лицо, грудь, живот, боясь того, что пуля пробила меня насквозь. Но я лишь достала из-под корсета обёрнутую в бархат серебряную ложку, которую подарила мне Александра Фёдоровна. Благодаря ей пуля отрекошетила и затерялась в снегу.

— Саша! — Крикнула я, что есть мочи, но голос мой растаял в беспроглядной мгле. Я бросилась к Красовскому, обняла его голову, стала руками вжиматься в рану, не давая крови течь. Но она, проклятая, всё лилась и лилась, делая снег под его телом, ещё горячим, алым. — Не оставляй нас, ну, прошу тебя... Пожалуйста, не уходи. Смотри на меня, дыши, смотри на меня! Не отводи взгляд!

Он хрипел, пытаясь встать. Не верил, что эта схватка окончена, что нет ничего, ради чего стоило сражаться. Больше нет. Он крутил головой, я пыталась уложить его. Александр Петрович застонал от боли. Это я его убила. Я никогда не думала, что смогу это сделать — взять и выстрелить. Николай попытался оттащить меня от Александра Петровича, но я лишь сильнее вцепилась в его пальто.

— Кристина Владиславовна... Если бы я только мог представить, что умирать мне придётся у Вас на руках... — Красовский кашлянул, сипло произнося слова, дававшиеся ему с трудом. Я приложила палец к его губам, пачкая их его же кровью.

— Не трать силы, умоляю... — Шептала я, чувствуя, как слёзы бежали по моим щекам. Я слабо видела, металась, как птица по клетке, не знала, что делать. Рвала на платье оборки, прикладывала ткань к его груди, где зияла дыра. Господи, ведь у него была самая настоящая дыра! Пуля, наверное, задела ребро.

— Кристина, он не жилец. — Николай больше не трогал меня. Вина душила меня, царапала изнутри. Как я могла убить человека?

— Если бы я знал, что встречу Вас, я бы считал дни до момента, когда бы Вы посмотрели на меня своими васильковыми глазами. Я не ценил свою жизнь, идя на поводу у отца. А Вы... Вы зажгли во мне светило. И оно никогда не погаснет, даже если я сам буду не здесь.

— Александр Петрович, ну зачем это всё было? — Сказала я нарочито строго, утирая слёзы. — Вы же говорили, что любите меня. Я верила Вам, Вам верил государь!.. Кто Ваш отец?

Красовский молчал, жадно глотая морозный воздух.

— Мой отец — Пётр Алексеевич Пален. — Из его рта стала вытекать кровь, и я от ужаса схватила Николая за руку. — Не держите меня тут, всё тщетно. У меня даже есть могила на Лазаревском кладбище.

— Разве у Вас? Тимофей фон Пален — это… Это Вы? Но как это возможно? — Всё окончательно запуталось. У меня больше не выходило здраво соображать.

Николай прикладывал к губам Красовского снег, и ледяная струйка текла ему в рот, заставляя его не терять сознание.

— Я ношу фамилию матери. Он отказался признавать меня, называл ублюдком за то, что спутался с княгиней Аглаей Красовской. Она была замужней женщиной, а Пален также был женат. Мой отчим был тираном и умер незадолго до того, как Бог забрал мою супругу и нашего сына. — Красовский вновь застонал, пуля внутри него жгла адским огнём. — Как-то Пален проболтался на одном из раутов, что снова стал отцом, при том, что никто не знал о беременности Юлианы Ивановны. Чтобы спастись от сплетен, он провёл похороны с пустым гробом. И горевал по ребёнку, который был жив.

— Но при чём здесь шкатулка? — Нетерпеливо спросил Николай. Ему было невыносимо смотреть на меня, сокрушавшуюся у умирающего флигель-адъютанта.

— Пален вот-вот скончается. Шкатулка мне была нужна, чтобы продлить ему жизнь. Чтобы он признал меня своим сыном. У меня не осталось никого: ни матери, ни собственной семьи. Вы отвергли меня, и я пошёл на поводу у отца, что положил четверть века на поиски шкатулки. Я не верил, что она вообще существует. Но Анастасия Васильевна много говорила о Вас, о том, что Вы можете знать обо всём, как фаворитка императора…

Его слова задели меня. Даже сейчас, на смертном одре, Красовский не осознавал сделанного. Он не знал, сколько людей положили свои жизни во имя этой шкатулки, сколько раз умерла я, прежде чем появиться на свет вновь. Ему было не дано узнать и то, как все эти столетия страдал Николай, ожидая встречи со мной. Павлу Петровичу пришлось сдаться палачам и положиться на супругу и дочь, чтобы те спрятали шкатулку от врагов. Сколько предательств случилось за эти годы!

— Знаете, где я нашла шкатулку? — Слёзы высохли, и я встала со льда, отходя от Александра Петровича на несколько шагов. — В Вашей могиле. Мария Павловна спрятала её там.

— Как прискорбно… Вероятно, с тех пор мой отец никогда не посещал её… — Его голос становился совсем тихим. Неожиданно Красовский распахнул своё пальто и сорвал с шеи ключ с рубином в его сердцевине. Он вложил его в мою руку, и его взгляд стал мутным. — Я не виноват в том, что хотел его любви.

— Вы просто ребёнок, которого не приняли. — Николай закрыл Красовскому глаза и поравнялся со мной.

— Агнец… — Сошло с моих губ осторожное слово. Я подняла голову и увидела, как луна наливается алым, а снежные тучи перекрывают её большую часть.

Убывающий серп перерезал агнцу горло.

Меня согнуло пополам. Рот произвольно раскрылся, я начала задыхаться. Николай обнял меня, прижав к себе. Я рыдала ему в грудь, не стесняясь рычать от отчаяния. Мой крик был глухим, утробным. Я не могла поверить в то, что я отняла жизнь безвинного человека, что я сама подтолкнула нас к тому, чтобы пророчество сбылось.

Со мной творилось страшное. Николай не мог меня удержать, хотя должен был превосходить в несколько раз по силам. Я не давала себя трогать, брыкалась, упав в снег. Тьма велела мне слушаться, но я не позволяла ей главенствовать. Она приказывала бежать, прятаться, спасаться, я же боролась с ней. Со стороны могло показаться, что я сошла с ума. Положим, что так оно и было. Мне было жарко, конечности скручивало острой болью. Я слышала голос императора, то, как он умолял меня прийти в себя, чувствовала, как он зацеловывал моё лицо, надеясь, что это вернёт меня в привычное состояние.

— Спасай шкатулку! — Тьма вынудила меня ползти обратно к оврагу. — Кристина, они сейчас увезут её!

— Кристина, остановись! Они убьют тебя. — Как тогда, в Эрмитаже, Николай не давал мне идти, он крепко держал меня за руки, навалившись сверху всем телом. — Всё это случится снова!

— В этот раз я готова. — Я прильнула к его губам своими, утягивая в нежный поцелуй, от которого закружилась голова. Господи, не было ничего на свете приятнее этого поцелуя, когда вы на грани жизни и смерти, когда вы перепачканы чужой кровью.

Миг! Я растворилась в сильных мужских руках, и вместо меня появилась тьма — неоформленная, не представлявшая из себя ничего, кроме скорби и гнева. Просто сгусток чего-то первобытного, того, что не ведало времени.

Ветер подхватил меня и понёс, как некое полотно, над лесом. Так много во мне было, и одновременно с этим я всё ещё оставалась материей, лишённой физической оболочки. Я не была собой — я была Тьмой, каждой её частичкой, каждым мертвецом, что напитывал её энергией. Со смертью Красовского её стало больше — и она вырвалась из моей груди, освободилась от оков.

— Давайте дождёмся Александра Петровича! — Послышалась чья-то мольба. Это Настя, не расставаясь со шкатулкой, не спешила залезать в карету и всматривалась в лесную чащу. — Он сейчас придёт, дайте ему время!

— Время? — Из экипажа показалась рыжая копна Аделаиды. — У нас его нет! Ежели мы сейчас же не уедем, то граф сотрёт нас в порошок.

— Я дождусь его. Поезжайте без меня.

— Какая ты глупая! Всё ещё думаешь, что теперь, когда Кристину забили до смерти бунтовщики, Красовский станет твоим? — Аделаида не стеснялась выражаться. Замужней барышне теперь было позволено многое и даже больше.

— Нет! Ключ от шкатулки у Александра Петровича… Да и откуда тебе знать, жива Кристина или нет? — Настя отодвинула от неё шкатулку, когда Бецкая потянулась за ней, перекинувшись через окошко кареты.

— Им было приказано выжечь дворец дотла. Она, конечно, живучая змея, но не до такой степени, чтобы стерпеть огонь. — Аделаида прыснула смехом и вышла-таки из кареты. — Отдай шкатулку и жди Красовского.

— Не отдам. Её доверили мне.

— Она не твоя собственность! — Аделаида ударила фрейлину по лицу кожаной перчаткой. — Ты её не заслужила. То, что ты оказалась в нужное время в нужном месте, не даёт тебе права ею распоряжаться!

— Она и тебе не принадлежит!

— Правильно. Потому что она моя. — Я появилась прямо перед ними, наставив на Аделаиду пистолет. — Ежели дёрнешься, убью.

— Кристина? Боже мой, но как?.. — Настя выронила шкатулку, и она с грохотом обрушилась на землю. Возникший из ниоткуда звон оглушил нас. Девушки вжались друг в друга, переживая, что я выстрелю в одну из них. Какими же жалкими они были! — Пощади нас, мы не специально!

— Государь? Ваше Величество? Но Вы… — Аделаида, бледняя, попятилась назад. И я обернулась. Сзади меня с непроницаемым видом высился Николай, готовый защищать меня от любой напасти. Я видела, как вздымалась его грудь, и не могла высчитать, сколько ему пришлось следовать за мной. — Какое чудо, что Вам удалось спастись! Во дворце творится немыслимое!

Здесь, в этом проклятом лесу, мы были загнаны в ловушку. Мы не могли помочь Александре Фёдоровне, детям, Марии Фёдоровне и всем остальным, кто был нам дорог. И во всём этом была виновата шкатулка. Как она могла быть спасением, если приносила только разрушение?..

Лес содрогнулся — деревья заскрипели и погнулись, словно это были долетевшие до корней удары, рвавшие их из самого нутра мира. Ветер, сначала шёпотом, потом рёвом, набирал силу, превращаясь в свирепую вьюгу. Ледяные стрелы снега пронизывали воздух, ударяясь о стволы, калеча всё на своём пути.

Всё вокруг стало кружиться и плясать в бешеном танце — снег носился сплошным вихрем. Лошади встали на дыбы, заржали рокотом. Ямщик, будто увидевший Дьявола, дёрнул за уздечку. Фрейлины бросились к нему, и экипаж спешно помчался через опушку к выезду из леса. Воспользовавшись моментом, я схватила шкатулку. Усыпанная рубинами, сверкающая, как нечто богоподобное, она манила меня, соблазняла открыть её. Но я сдержалась…

Тучи над головой гнались друг за другом, небеса будто разрывались ветром, который уносил с собой всё живое и нечистое. И только кровавая луна оставалась неизменной — убывающий серп грозился лишить жизни и нас.

— Это — начало конца. — Николай взял меня за руку. — Великое Время снизошло на землю.

В самом деле было так. Оно приближалось к нам в образе белокурой гурии, женщины, что встретила меня в петле и уверяла в своей невиновности. Дыра в ней стала шире, разрослась в разные стороны. Вместо плаща на ней была накидка, усыпанная острыми шипами.

— Какая прелесть! Вы отыскали шкатулку. — Великое Время, улыбаясь, вскинула рукой, и в ней тут же появилась кожаная розга. — Пришла пора её открыть.

— При всём уважении, Великое Время, но играть по Вашим правилам мы не станем. — Одной рукой Николай обнимал меня сзади, другую же уложил на саблю, находившуюся в ножнах. — Шкатулка Ваша, забирайте.

Женщина ударила розгой по земле, снег разлетелся в разные стороны.

— Дорогой мой друг, не Вы ли умоляли монаха вернуть Вам Кристину? Вы позабыли о моей доброте, о милости к Вам? — Великое Время то приближалось, то отдалялось, передвигаясь по опушке скачкообразно.

— Нет, что Вы? Ни в коем случае. — Процедил сквозь зубы Николай, обнажив саблю. Её лезвие сверкнуло во мраке. — Только вот связали нас не Вы, а высшие силы.

— Я и есть высшая сила, глупец! — Крик Великого Времени не был похож ни на что. Он был оглушающим, всеобъемлющем, он был всюду и раздавался на подкорках сознания. — Кристина, ты обещала мне. Открой сейчас же шкатулку.

— Нет. — Нечто нечеловеческое вновь заговорило во мне низким голосом, исходившим из самого Тартара.

С лица Великого Времени сошла улыбка. Она разорвала воздух взмахом розги и ударила ею по Николаю, тот разом повалился наземь. Каждый взмах рождал рябь в самом полотне реальности, заставляя тени минувших лет на мгновение проступать сквозь настоящее. Мне мерещились мертвецы, ко мне приходила покойная мать, меня брал за руку мёртвый отец. Призраки целым легионом окружали нас, вырастая прямо из земли. Глаза Великого Времени метали молнии.

Император не успевал отражать удары, противостоя розге саблей, однако ему удалось отрубить Великому Времени кисть руки. Вместе с розгой она рухнула на снег, и Великое Время зарычало, пробуждая весь лес.

Тьма полностью завладела мною, подняв меня над землёй. Мои руки раскрылись, наполнились чёрной кровью, пропустили её по венам. Это была не просто магия, это было проклятие, направленное против Великого Времени, против самой сути бытия. Ткань реальности начала трещать и деформироваться под воздействием этой силы. Я не могла избавить мир от времени насовсем, но я могла сделать его покорным. Тьма окутывала его со всех сторон, нагло заползая в самый центр дыры. Великое Время замерло. Волосы перестали развеваться, глаза потухли. Тело, которое оно использовало, начало изменяться, сжимаясь и обрастая шестерёнками, превращаясь в огромные старинные часы. Их витые стрелки надломились, словно крылья птицы, не способной больше летать. Прошлое, настоящее и будущее смешались в едином хаосе.

— Кристина, зачем Вы так со мной?.. Зачем Вы поддались Тьме? — Передо мной стоял Красовский, истекавший кровью. Он прижимал к груди руку, в месте, где замерла горячая пуля.

Мне было невыносимо смотреть на него. Что же я наделала? Была ли Тьма моим спасением или погибелью? Я протянула к Красовскому руки, желая обнять, но сзади меня схватил Николай, не дававший ступить и шагу. Его нижняя губа была разбита, поперёк лица появилась страшная рана, сорвавшая часть плоти. Я развернулась к нему и ласково огладила его лоб, щёки, подбородок. Красовский же обернулся пылью.

— Нам нужно уходить, пока Тьма держит Время. — Николай не хотел, чтобы я смотрела на него такого — раненного и изуродованного, но даже в таком виде он оставался для меня совершенным. Я целовала его губы с невероятным упоением, запечатляя в памяти каждое прикосновение, каждый миллиметр его кожи.

— Мы не можем уйти вместе. — Прошептала я, боясь, что вновь дам волю слезам. — Оно этого и ожидает. И нападёт на нас, когда мы вернёмся во дворец.

— Что ты говоришь? — Не понимал Николай, не выпуская меня из своих объятий, я же, наоборот, уже спешила отойти, чтобы более не было соблазна.

— В этом веке мы уязвимы, потому что тут всё и началось. Но что, если мы вернёмся в будущее? Ты сам сказал, что мы отказываемся играть по его правилам. Так вот, главное нарушение — больше у неё нет над нами власти. — Я запрещала себе его трогать, думать об объятиях, вспоминать проведённую вместе ночь, но как назло именно это и лезло в голову. — Мы должны расстаться.

— Нет. — Кратко сказал мой Никки, щуря глаза от боли. — Мы не должны...

— Оно желает нас обоих. И только когда мы вместе. Вспомни, мы жили относительно спокойно до встречи друг с другом. Именно поэтому ты старался держать дистанцию. Чтобы всё это не повторилось. Послушай, нам казалось, что только с помощью шкатулки мы способны менять пространство и время, но это не так. Нам стоит только захотеть. Это не проклятие, это наш дар. — Он не дал мне договорить, взял мою руку и коснулся ею своей щеки.

Рассветало. Солнце понемногу появлялось из-за горизонта. Тьма продолжала сдерживать Великое Время, но я чувствовала, что долго это длиться просто не могло. Я обдумывала это решение все эти дни и лишь сейчас поняла, насколько оно было правильным.

— Тогда я должен остаться здесь, верно? Россия нуждается во мне. Александра... Дети... — Я впервые видела, как Никки плачет. Тонкая линия слёз заструилась из его глаз, и я кинулась обнимать его, срастаясь хрупким телом с его таким могущественным, таким красивым.

— Я заберу шкатулку с собой и спрячу её. Это единственный способ избежать владычества Великого Времени над нами. — Я целовала его мокрые щёки, их солёность замирала на моих губах, острила на кончике языка.

— Значит, мы больше никогда не увидимся?

— Выходит, что так.

Никки отвёл глаза в сторону. Моё сердце остановилось, не смея биться, пока ему того не разрешили. А разрешить мог только он — тот, кто больше не смотрел на меня, ибо это причиняло ему боль.

— Я хочу, чтобы ты взяла это. Мой подарок на Рождество. — Николай вытащил из внутреннего кармана свёрток и протянул его мне. — Там, в двадцать первом веке, может, ты обо мне и не вспомнишь как о человеке. Для тебя я буду бездушным императором, который будет ласково глядеть на тебя с портрета.

Я развернула бумагу и увидела то, от чего затряслись руки. В моей ладони лежали две сапфировые серьги, переливавшиеся на едва брезжащем солнце.

— Я никогда тебя не забуду. — Прошептала я, и Никки поцеловал меня на прощание.

Мы не говорили больше ни о чём. Он только стоял чуть поодаль и не сводил с меня глаз. Нам только удалось встретиться спустя несколько столетий, и вот, наступил час разлуки. Тьма сетовала, держа под контролем Великое Время. Находясь внутри меня, она успела напитаться скорбью и отчаянием, и это придало ей больше сил. Но и они теперь были на исходе. Я огладила крышку рубиновой шкатулки, которая всё никак не переставала светиться. Её тайна была мною разгадана. Отныне я должна была хранить её.

— Что случится с ним, когда я уйду? — Спросила я у Тьмы, понемногу возвращавшейся в моё тело.

— Великое Время лишено сил, из-за раскола оно не может больше сопротивляться и буйствовать. Я буду вдали от него, поэтому всё здесь вернётся на круги своя: все забудут о шкатулке, остановится бунт, его участники будут наказаны. Всё это испарится, сделается ничем. Просто чьей-то выдумкой. — Ответила мне Тьма хором голосов.

— А как же истина, что Великое Время всюду сопровождает нас? Часы, минуты, всё выверено, всё находится в симбиозной зависимости. — Я нащупала рубиновый ключ в снеге. — Может, я всё-таки ошиблась?

— Нет. Ты же знаешь, случился раскол: есть время, которое мы тратим на благие поступки, а есть то, что расходуется впустую. Второе из них обозлилось и объявило себя всемогущим. Но чтобы собрать их воедино, сами люди должны вспомнить о его значимости в своей жизни. Это не твоя забота.

— Значит, если я заберу шкатулку в будущее, мы будем в безопасности?

— Ровно до того момента, пока вы снова не встретитесь. — Тьма окутывала меня, образуя дымчатое кольцо. — Вы не ведаете времени, то есть не подчиняетесь ему. Стоит твоей Тьме сойтись с его Солнцем, как тотчас же Великое Время получает повод заявить о себе. Помни: вернуть Тьму в триединство означает установить срок людским душам.

— И как же мы тогда с тобой вернёмся в двадцать первый век? — Я измученно улыбнулась. И Тьма впервые открыла мне своё лицо, не такое безобразное, каким оно было, когда мы пугали Сперанского. Это было моё лицо, точная его копия. Оно улыбалось, играя ямочками.

— А как бы ты хотела?

А больше всего я хотела спать. Беспробудно, сладко, как можно дольше. Все ночи, проведённые в этом столетии, были неимоверно выматывающими. Не удавалось расслабиться ни на мгновение. Я обняла шкатулку, как старого друга и, помахав рукой Николаю, закрыла глаза.

Я — свидетель калейдоскопа событий, ускользающих друг от друга, словно песчинки в водовороте. Я видела в этом сне рождение и падение империй, слышала шёпот интриг в королевских дворцах, чувствовала жар костров инквизиции. Моё сознание — словно кинопленка, на которой хаотично сменялись кадры истории, не связанные друг с другом, но объединённые невидимой нитью времени. Планеты, материки, страны и города — я наблюдала за тем, как они зарождались, как растворялись в пространстве. Я — путник, бредущий по дороге, усыпанной осколками прошлого, и каждый осколок — это миг, выхваченный из тьмы веков. Я растворялась в этом потоке, теряла себя, и в то же время ощущала невероятную связь со всем, что когда-либо было или будет.

Где же мне спрятать шкатулку? За океаном или посреди пустыни? В джунглях или у родной речки, на которую я ходила в детстве купаться?.. Тьма протянула мне руку и провела меня к часовне. Она стояла среди зелёных долов в уединении. Там, под одной из каменных ступеней, что вели к святому источнику, я оставила шкатулку Павла Петровича и почувствовала окрыляющую свободу.

Мои приключения подходили к концу. Боже, сколько всего мне надо было рассказать Алисе! Теперь она точно мне поверит!

Чья-то рука коснулась моего плеча. Я испугалась. Неужели Николай решил уйти вместе со мной? Неужели он отыскал меня среди причудливых узоров моего собственного сознания? Я открыла глаза и вздрогнула. Передо мной стояла Алиса, моя самая замечательная подружка, и отчего-то сверлила меня грозным взглядом.

— Ты сказала, что скоро вернёшься. — Проворчала она, вручая мне стопку различных экскурсионных буклетов. — Мы почти все залы обошли, где ты была?

Я покрутилась по сторонам. Вокруг нас был один из залов Государственного Эрмитажа — Николаевский. Ещё недавно здесь проходил чудесный рождественский бал. Пары кружились, и я, о, и я вместе с ними!

— В сказке. — Ответила я, глядя на парадный портрет Николая I. Величественный, отважный, мудрый... Он и вправду смотрел на меня с лаской и тоской. Я разжала кулак. На ладони всё так же лежали две серьги с переливавшимися на свету сапфирами.

Только потом я узнаю, что Николаю Павловичу удалось победить в Крымской войне, что его никогда не именовали Палкиным, что звали его «Непревзойдённым». Но о Вержбицком никаких сведений не было. На мои вопросы о нём все округляли глаза, ведь никто никогда не вёл у нас отечественную историю. Все статьи о шкатулке Павла I тоже исчезли. И я поняла, что мы победили.

Но был ли это конец на самом деле? Или действительно только самое его начало?..

- Эпилог -

Июль, 2025 г.

— Ваш десерт: лимонный поссет с веточкой мяты и карамельным топингом. — Официант поставил передо мной тарелку с моим любимым лакомством — лимонной долькой, полной сливочным кремом. Я зачерпнула его ложкой и, не успев донести её до рта, ответила на входящий звонок.

Мы договорились созваниваться с Алисой по утрам и обязательно вечером, когда можно было поделиться всем-всем, что произошло за день. Кто бы мог подумать, что уже после зимней сессии я подам заявление на поступление в московский вуз и сдам вступительные экзамены по специальности «Отечественная история». Хотя, судя по тому, что вам обо мне теперь известно, вы и без того знаете, отчего я выбрала для себя исторический консалтинг и сосредоточилась на исследованиях прошлых веков.

Вернувшись в двадцать первый век, я больше не чувствовала себя лишней. Наоборот, здесь было всё мне знакомо. И моё путешествие в девятнадцатое столетие лишь доказало мне, что человек способен пригождаться там, где ему довелось родиться.

Подруга, конечно, с невероятной печалью приняла моё решение о переезде. Мне хотелось быть поближе к родителям. Многие в моём возрасте стараются обособиться, поскорее сепарироваться от семьи, я же всё пыталась познакомиться с ней заново. Мы были друг для друга абсолютно чужими, но теперь, когда я вновь жила с мамой, папой и сестрой, я ощущала себя в своей тарелке — на своём месте. Отец с теплом стал ко мне относиться, особенно зауважал, когда я всё-таки согласилась жить в Москве. Но не без условий с моей стороны — я не перестала увлекаться иностранными языками, просто фокус внимания сместился на изучение и поиск в российских и зарубежных архивах, извлечение нужных документов, биографических сведений или исторических подтверждений.

Нам с Тьмой жилось неплохо. Мы научились сосуществовать друг с другом, как давние друзья. За способностью видеть души умерших пришли и другие: я могла предсказывать будущее, ведь мне снились вещие сны, и узнавать, кому принадлежит тот или иной предмет. Тьма говорила, что научит меня многому другому, но я пока к такому не была готова. И тогда она шла на уступки и показывала то, как жил мой Никки. Это были видения, принимать участие в которых мне было запрещено. Я просто наблюдала за ним каждый день, просматривая прошлое, в котором было заключено Великое Время. Или лучше сказать — время, которым мы так и не воспользовались.

Шкатулка не перестала существовать. В мире, конечно, кое-что изменилось с момента, как я спрятала её в одной английской церквушке — например, последние Романовы выжили в ту ужасную ночь, но лишились всех прав на трон. О Николае Павловиче тоже появилось несколько преинтересных фактов — мой Никки, прожив почти пять лет после Крымской войны, подтвердил, что Россия сохранила влияние на Балканах и в Чёрном море, закрепив статус главного охранителя православных народов и усилив свою роль в европейской политике. Это изменило баланс сил в Европе, ослабив позиции Великобритании, Франции и Османской империи. И согласно архивным записям, это отложило объединение Германии и Италии в привычных формах... И если вы могли подумать, что за сим появилась отсрочка отмены крепостного права, то вы ошиблись — она произошла, как и должна была, срок в срок — в 1861 году.

— Ну, что? Как сдала? — Звучал задорный голос Алисы.

— На отлично. — Я облизала ложку и запила травяным чаем. — А ты?

— София Александровна, чтоб ей пусто было, не дослушала меня и поставила четвёрку. — Фыркнула подруга. — Но да ладно. Я рада, что наконец-то начались каникулы. Думала, не доживу...

— Для меня это, можно сказать, была первая сессия в новом вузе... Я рассчитывала, что меня замучают, так как переводиться на третьем курсе с совсем другого направления очень сложно. Но нет, наоборот, отнеслись с пониманием.

— И слава Богу! Как думаешь отмечать?

Очередной посетитель зашёл в кафе, хлопнув дверью. Лёгкий ветерок промчался по залу, где вкусно пахло свежей выпечкой и кофе.

— Одногруппники позвали загород праздновать. Хотят шашлыки пожарить, на пляж съездить. — Пожав плечами, словно Алиса могла меня видеть, я только тяжело вздохнула. — Но я не хочу. Родители обещали устроить ужин, должна приехать бабушка. Она, кстати, осенью переезжает к нам насовсем.

— А что будет с её домом?.. — Голос Алисы прозвучал тревожно. Мне тоже сделалось тоскливо.

— Она хочет его сдавать, но перед этим нужно оформить кое-какие бумаги и увезти вещи. — Лимонный поссет поедался мной в спешке. Я всё никак не могла им вдоволь насытиться. — А ты когда ко мне приедешь? Погуляем по столице, свожу тебя в Третьяковку.

Алиса помолчала.

— Вообще-то, это должен был быть сюрприз…У меня вечером поезд, так что жди завтра утром!

— Боже! Серьёзно? Алиса, ты чудо! — Я счастливо засмеялась ей в трубку.

После переезда я сосредоточилась только на учёбе. Моему сердце было слишком больно принять то, что я больше никогда не встречусь с Николаем, что мы отныне чужие друг другу. Но язык не поворачивался это сказать. Умом я понимала, что мне нужно было продолжать жить дальше. На деле выходило… Скверно. Я лишь сыпала соль на раны, когда задерживала взгляд на его портрете, когда надевала сапфировые серьги и долго-долго вглядывалась в своё отражение в зеркале. Я любила его так, как никто не мог любить. Это чувство окрыляло меня, заставляло просыпаться по утрам. И каждый раз разочаровываться, когда Николая не оказывалось рядом.

Меня больше не тянуло в Петербург. Мне было страшно зайти в Петропавловский собор и увидеть его могилу. Я знала, что он был счастлив, что он прожил достойно данные судьбой годы. Он многого добился и многое изменил. Его окружали только преданные люди. И рядом была замечательная жена и подающие большие надежды дети. Меня радовало и то, что удалось спасти от болезни Александру Николаевну!

В Москве меня ожидал совсем другой ритм. Это были не просто шумные улицы, полные вечно спешащими куда-то людьми. Меня встретил живой организм, пульсировавший за счёт энергии миллионов его жителей. Но человек ко всему привыкает — привыкла и я. Поэтому ежедневные поездки на метро превратились в обыденность, а прогулки с одногруппниками после пар перестали быть долгожданным событием в конце тяжёлого дня. Я от них начинала уставать…

— Кстати, раз уж звоню, ты расскажешь мне свой сон? Ты говорила о нём утром, но я не стала спрашивать про подробности из-за экзамена. — Алиса вернула меня из потока мыслей, и я, отодвинув тарелку, залитую карамелью, улыбнулась.

— Мне снова снился тот человек. Будто мы с тобой сидим на паре, и он ведёт у нас историю. Он высокий, красивый, необычайно умный, всё рассказывал нам про реформы Екатерины II… — Моей подруге было невдомёк, что я пересказывала ей не сон, а реальное событие из нашей жизни. Она не помнила ничего о великом и ужасном Вержбицком. Он просто исчез, будто его никогда и не существовало, будто он был мною выдуман.

— Не верю я вот в это всё. Но если тебе станет легче, то я буду думать, что этот сон вещий. — Хихикнула Алиса, и я уставилась в окно. Так, бесцельно, разглядывала прохожих, чтобы успокоиться. Каждый раз вспоминая прошлый декабрь, я хотела плакать. Тьма обещала мне притупить боль, это было невозможно. Она предлагала стереть память, я упрямилась. Ни за что на свете я не могла так поступить. Я обещала Николаю, что никогда его не забуду. И своё слово я обязательно сдержу!

За стеклом светило яркое солнце, заставляя бликовать витрины магазинов и отражения современных высоток и исторических зданий. По тротуарам шагали прохожие в лёгкой одежде — кто-то спешил по своим делам, кто-то неспешно прогуливался, прячась в тени деревьев или зонтиков уличных кафе. Изредка проезжали ярко раскрашенные троллейбусы и современные электросамокаты. Вдали угадывались силуэты Кремля с его красными стенами и золотыми куполами, а местами слышался лёгкий шум фонтанов в парках и пение птиц, пытающихся укрыться от жары. Люди на скамейках общались, читали книги или просто отдыхали, наслаждаясь редким летним отдыхом.

— Как бы я хотела, чтобы это было не только сном. — На выдохе произнесла я, допивая чай.

— Рано или поздно все мечты сбываются. — Подбодрила меня Алиса. — Не хандри, Кристина, лето в самом разгаре. Вот я приеду и...

Я не слушала её. Всё в один миг перестало для меня существовать. Там, за окном, бесстрашно балансируя на мостовой перекладине, стоял он, одетый в простую белую футболку и джинсы.

Тёмные, чуть волнистые волосы аккуратно переливались на солнце, создавая мягкий ореол вокруг выразительного лица. Глубокий, сосредоточенный взгляд серых глаз был направлен на толпу людей, окружавших его. Лёгкая небритость, мужественная рельефность, на подбородке — ямочка.

— Алиса, я тебе попозже перезвоню, хорошо? — Я отключилась, не дождавшись, что мне на это ответит Алиса. Меня залихорадило, забило дрожью.

Схватив сумку с зачёткой и бросив деньги на стол, я выскочила на улицу и быстрыми шагами направилась к толпе. Сколько раз я уже ошибалась? Сколько раз мне мерещился Николай? Скольких мужчин я окликнула, надеясь, что случилось невероятное?.. Нам нельзя было встречаться, но мне так того хотелось… Я загадала это на Новый год, когда сожгла бумажку и запила пепел шампанским. Боже, как же невыносимо мне было, когда я не нашла в телефоне никаких переписок с ним. Никаких фотографий.

— Нет, выставка, посвящённая 200-летию вступления на престол Николая I, в Государственном музее будет открыта только в сентябре. — Донеслось до меня, и я оторопела.

Нет, это определённо был его голос. Он пробуждал во мне нечто, что молило оказаться забытым. Сердцебиение участилось. Вот он, совсем близко. Я могу чуть выйти вперёд, стать рядом, коснуться... Но как он может быть здесь?.. Ему запрещено, ему нельзя...

— Во всяком случае, Николая Павловича мы ещё не один раз упомянем в ходе нашей экскурсии. Например, в 1830 году в эксплуатацию по его приказу ввели новый водопровод с применением паровых машин, в 1838 году проложили чугунные водосточные трубы из Александровского сада в реку Москву взамен деревянных. — Николай вещал для собравшихся слушателей разных возрастов. Во главе группы была миниатюрная женщина с бейджиком на груди: «Волгоград, группа номер 1». — Кроме того, по повелению Николая I в Москве возвели Большой Кремлёвский дворец, здание Оружейной палаты, кавалерский корпус, размещающий служащих при дворе.

Николай, ничего не боясь, озорно перемещался по мостику, потом ловко вскочил на бортик фонтана и, оглядев толпу, указал прямо на меня. Во мне всё замерло, блаженно содрогнувшись. То же самое чувство мы испытываем, когда падаем с высоты на аттракционах. Меня бросило в жар.

— Юная барышня, вот Вы сейчас стоите на брусчатке, уложенной по воле Николая Павловича, что Вы ощущаете? Нет ли особой дрожи в коленках? — Он играючи ухмыльнулся.

Неужели он не помнил меня? А вдруг я просто спала?.. Нет, если бы я действительно спала, то мы бы уже давно кружились в танце.

— Есть такое. — Ответила я, и мне обожгло глаза. Непрошеные слёзы сами покатились по щекам.

— Как на Вас чудодейственно влияет история. Учитесь, дамы и господа! — Николай продолжал разгуливать взад-вперёд и забавлять группу туристов, рассказывая им и другие факты о российской столице. А я стояла на месте, как заворожённая, и любовалась им. Мне больше ничего не нужно было в этом мире. Только бы он спросил меня о чём-нибудь ещё.

Я ходила за ними хвостиком, всё переживая, что меня прогонят. Но все были так увлечены экскурсией, что до меня им не было никакого дела. Когда же прозвучало: «На сегодня всё, с вами было хорошо, дорогие друзья!», меня прошибло током. Это был мой шанс, ведь так? Мне нужно было набраться смелости и заговорить с ним.

— Это навлечёт беду. — Предупреждала Тьма, скрываясь за деревом в виде сгустка энергии. Я отрицательно помотала головой. — Это попытка Времени отыграться. Оно не просто так отправило его в этот век. Оно возрождается. Если хочешь всё испортить, то ступай. Конечно.

Закусив внутреннюю сторону щеки, я остановилась. Тьма была права, как и всегда. Какой был тогда смысл в том, чтобы возвращаться в двадцать первый век? Чтобы нам разлучаться на оставшиеся годы? Николаю пришлось снова умереть и родиться, прожить около тридцати лет. Стать экскурсоводом… В то время, как я продолжала жить, как ни в чём не бывало. Я была путешественницей. В каком-то смысле пришелицей, которой можно было перемещаться из одного века в другой благодаря Тьме. Но он, пусть и связанный со мной, не мог того делать просто так.

— Подождите! — Он окликнул меня, когда я уже поплелась в сторону подземного перехода. Он, как оказалось, бежал за мной целый квартал, а я продолжала его изо всех сил не замечать. Для его же блага.

— Извините? — Мне было сложно дышать, когда Николай, вышедший из моих снов, вновь высился надо мной, словно нас никогда не отдаляли столетия.

— Прошу прощения, Вы мне напомнили… — Его глаза внимательно изучали меня, пытаясь вспомнить, кому же в самом деле принадлежали эти черты лица. — Я, наверное, обознался.

— Всё в порядке, я понимаю. — Кивнула я, глядя себе на лакированные туфли вишнёвого цвета. Они были специально куплены для сессии, чтобы я могла выглядеть отлично и чувствовать себя уверенно. К сожалению, от этой хвалёной уверенности не осталось ни следа.

— Но… Раз так, то может, выпьем кофе? Меня Николай зовут. А Вас?

Мне так хотелось ответить ему, что это нецелесообразно. Что это, чёрт возьми, некорректно. Но вместо этого я расплылась в улыбке.

— Кристина. — Соскочило с моих губ совсем осторожно.

Мы перешагнули через черту вновь. Я взяла Николая под руку, и мы пошли вдоль улицы, смеясь и обсуждая прошлое. Наше, общее. И было не страшно, ведь есть же такие ошибки, которые очень хочется повторить.

Но в этот раз я была готова встретиться с врагом лицом к лицу, ибо теперь мы были вместе. А шкатулка… Её тайна останется нерушимой. Мы сохраним её в вечности, там, где даже время не имеет власти над нами.

Продолжение следует…