Тайна рубиновой колыбели

- Пролог -

«Моя дорогая, умоляю, скажи мне прямо, что ты думаешь».

Генрих VIII

Сентябрь, 1513 г.

Полночь. Преддверие дня памяти Святого Михаила.

Сентябрь никогда не жаловал тёплой погодой. Седовласый настоятель церкви, отец Фабиос, ведя службу, кутался в грубую волчью шкуру, наброшенную поверх рясы. Единственным островком тепла была маленькая жаровня в сакристии, возле которой растирали онемевшие пальцы бедняки. Там же раздавали похлёбку и угощали подслащённым кусочком белого хлеба. Запах тлеющего угля смешивался с вечным запахом сырости, исходившим от протекающих сводов. С потолка падали тяжёлые капли, оставляя тёмные следы на каменных плитах.

Отцу Фабиосу донесли о прибытии болящей королевы и, как бы он ни противился решению государя, сколько бы доводов ни приводил о том, что церковь непригодна для ночлега, ему пришлось покориться и дать согласие. Свободная келья в северном крыле была не самой тёплой и устроенной. Крыша протекала, стены страдали от тяжкого бремени. Надежды о том, что церковь после венчания Генриха VIII восстановят, обернулись пылью. И дело было не в том, что король отвернулся от веры (что заведомо считалось ложью), а в желании Фрая Диего Фернандеса, главного советника и исповедника Екатерины Арагонской, посещать эти стены и неустанно молиться о благополучии своей подопечной.

Генрих устал от пререканий с супругой, которая стала чаще спорить и защищать в разговоре монаха из испанских земель. Ему вообще стало казаться, что тот намеренно настраивал её против государя и использовал имя Господа для низменных целей. Оттого он и отозвал средства, выделенные для Гринвичского прихода, и запретил жене использовать свои сбережения. Теперь же Генрих был занят французской кампанией, и его меньше волновало состояние Катерины, чем положение Англии на международной арене.

Схватки у королевы начались ещё днём. С утра она мучилась от недомоганий и изжоги, просила лимонной воды и страдала от головокружений. Когда же её тело испустило воды, придворные няньки и акушерки позвали на помощь лекаря. Долгое время у королевы не получалось зачать ребёнка. Два года назад она уже потеряла малыша. Ему посчастливилось прожить месяц, и маленький Генрих, названный в честь отца, скончался. А ещё раньше у Катерины случился выкидыш. С тех пор она ни дня не провела без молитв о скором материнстве. Даже супруг, охладевший ввиду сих обстоятельств, не переставал верить в то, что когда-то у него всё же родится сын, здоровый и крепкий.

Всё ещё была полночь. И всё тот же конец сентября подбирался к холодной Англии. Это была безлунная ночь. Не было ни звёзд, ни тумана. Лил дождь. Капля за каплей просачивались сквозь каменные стены церкви, и кто-то прижимал тряпку, чтобы собрать влагу. Затем её надобно было выжать, чтобы напоить страдалицу. Шёпот разносился эхом по небольшой келье старой церкви Святого Алфегия. От неё до дворца было меньше мили, и стоило бы пригласить лекаря, но королева не давала на то согласия. Её выхаживали монахини, тая надежду на лучшее. И сим лучшим именовалось скорейшее испускание духа. Всевышний мог бы спасти бедняжку, но отчего-то ей становилось только хуже.

— Мы сведём её в могилу. — Сухо произнесла матушка Стелла. Старушка еле держалась на ногах, опираясь на витиеватую клюку. — Господь не простит нам этот грех.

— Я привёз сию практику из Испании, она основывается на арабских методах врачевания. Дождевая вода, просочившаяся через старые камни, вбирает в себя силу земли и обладает особыми успокаивающими свойствами. — Спокойно ответил ей человек, не отходивший долгие часы от кровати королевы. Она словно готовилась испустить последний вздох, рукой цепляясь за подол чужого платья. Никто не понимал методы Диего. Его считали фанатиком, еретиком, но его близкое к королеве положение не давало никому сообщать о своих доводах вслух.

— Диего… — Её губы разомкнулись, чтобы с трудом, едва слышно промолвить имя своего поверенного. — Мой сын…

Говорить о том, что часом ранее из кельи вынесли мёртвого младенца, Диего не стал. Не посмел бы. Совесть не позволила, а сердце сжалось. Он не мог приложить руку к гибели королевы. Она стонала от боли, корчилась, когда судорога вновь сковывала всё тело. Это по его вине Катерина оказалась в стенах церкви Святого Алфегия, где монашки, не ожидавшие сего визита, теперь отчаянно молились, перебирая морщинистыми пальцами крупные чётки.

— Бог оказался милостив к нему, Каталина. — Диего тяжело вздохнул, возлагая похолодевшую ладонь на голову королевы. Сколько ещё он собирался поить её водой? Женщина была изнурена и истощена, она не могла двигаться и перестать изливаться кровью. Король казнит его, непременно казнит, если Катерина не доживёт до утра. Смерть наследника он ещё мог стерпеть, потому что привык, как бы то цинично ни звучало, но гибель законной супруги…

— Позвольте вызвать лекаря из дворца. — Молоденькая монахиня сложила руки в молитве и заглянула в тёмно-зелёные глаза Фернандеса. Он пробыл подле Катерины более семи лет, являясь её самым доверенным лицом, и сейчас, когда пришла пора действовать решительно во имя её спасения, Диего медлил. Хотелось бы ему не выдавать своего волнения, но правая рука дрожала. Не выходило собраться с мыслями, и он надеялся на чудо. Впрочем, как и все в эту ночь.

После того, как Катерина повела в бой английскую артиллерию против восставших шотландцев, риск потери ребёнка стал необычайно высоким. Будучи на шестом месяце беременности, королева не страшилась опасности — она назначила опытного военачальника Томаса Говарда, графа Суррея, командующим армией на севере, и поручила сэру Томасу Ловеллу собрать второй, резервный корпус в Мидлендсе, чтобы в случае необходимости поддержать основные силы. Именно этот корпус Катерина решила возглавить лично.

О недавних событиях напоминал аромат крови и пороха, всё так же витавший в воздухе. И казалось, Катерине не переставали мерещиться образы её соплеменников, бросившихся в огонь битвы при Флоддене. Она зажмурилась, издав вопль, полный боли. Холодный пот выступил на лбу.

Сознание путалось. Память подкидывала всё новые и новые ужасные сцены. Вот артиллерийская канонада, которую королева так старательно снабжала, смолкла, уступив место иному гулу — хриплой ругани, звону железа о железо, топоту тысяч ног в грязи и душераздирающим крикам. Атака шотландцев, спровоцированная её орудиями, захлебнулась в утомительной бойне. Длинные пики, символ рыцарской гордости, беспомощно цеплялись за мокрые плащи и скользили по наклонным щитам, а воины, облачённые в тяжёлые латы, падали в глинистую жижу и захлёбывались в ней, не в силах подняться. Битва распалась на тысячи отчаянных схваток, где гибли не просто бравые солдаты — в тот день гибли отцы, сыновья, братья.

И Катерина, погибающая сейчас от тягот родов, как и тогда, видела отчётливо перед собой безмолвное болото, усеянное грудами измученных тел. Стоны раненых сливались с плачем мародёров. Она хотела закрыть уши, но бессилие вынуждало её быть покорной. Гордость Шотландии — её король, архиепископы, графы — истлевала в общей могиле.

Вдруг тишину разрезал истошный детский плач, и Катерина распахнула глаза. Как это? Откуда? Диего держал на руках младенца, закутанного в расшитую золотом красную парчу. Наследник. Её маленький сын. Боль оставила её, и она, невзирая на слабость и сладкую дремоту, протянула к нему руки.

— Дай мне его… Mi vida, mi amor… — Королева плакала, и горячие слёзы, растекаясь по щекам, падали ей на грудь. Стоило ребёнку оказаться в её объятиях, как раны чудесным образом стали затягиваться и исчезать, словно они никогда не терзали бархатную кожу, словно по ней никогда не струилась кровь.

— Мы нашли его на пороге церкви. Вероятно, какая-то душа, разрывающаяся между грехом и милосердием, подбросила его ночью, надеясь, что святое место даст дитяти приют. — Настоятельница перекрестилась. Нянечки окружили королеву, помогая той управиться с ребёнком. Но он к тому моменту уже спал. Его личико было необычайно спокойным и бледным, словно выточенным из воска. Тонкие веки с синими прожилками были закрыты, а на крошечной шее лежала золотая цепь с неким ключом, поблёскивающем в полумраке.

Диего смотрел на всё задумчиво. Нет, не мать оставила его. Ни одна женщина, даже в безумии или отчаянии, не смогла бы создать подобное. Ларец, в котором нашли мальчика, был вырезан из цельного куска кроваво-красного камня — рубина или граната столь тёмного оттенка, что он казался чёрным, пока на него не падал свет. Тогда он оживал, загораясь изнутри сотнями багровых искр, будто в нём тлели угли ада. Запах, исходивший от него, был чужд церковному приходу — он был сладким, напоминающим тыквенный пирог или шоколад. Сам ларец был холодным и тяжёлым. Простолюдинка не могла бы позволить себе такую роскошь.

— Никто не должен узнать о том, что Её Величество потеряла ребёнка. Он жив и находится в добром здравии. — Распорядился Диего, не сводя глаз с Катерины, прижимающей к груди младенца. Она была счастлива и, по всей видимости, недуг наконец отступил. Чудо, поистине чудо, ведь эта женщина уже переступила порог бытия и готовилась к смерти.

— Кто-то прислал нам святыню. Или предзнаменование. Или, Боже упаси, долг, который нам придётся оплатить. — Послышался голос молоденькой монахини. Её тонкие губы дрожали, а большие серые глаза налились слезами. — Откуда нам знать, что до нас снизошло — Божья милость и Антихрист?

Матушка Стелла, не побоявшись кары Всевышнего, ударила её по лицу, и монахиня вжалась во влажную стену, прижимая ладонь к горящей щеке. Кожу словно терзало несколько десятков игл. Диего нахмурился — не начал ли этот младенец сводить их с ума?

— Сестра Агата, как не стыдно говорить о таком в доме Божьем? — Матушка Стелла говорила чётко, тряся подбородком. Она не боялась, но кое-что в её душе всё-таки закралось, тёмное, непреодолимое. — Может, это дитя знатной дамы? Из герцогского дома? И ларец — фамильная реликвия. Диего, скажи нам, что ты думаешь?

Он отозвался не сразу, заворожённый тем, как губы младенца сладко припали к груди Катерины. Она кормила его, поглаживая голову с тонкими тёмными волосами. Если мальчик окажется не похожим на мать или отца, то о подмене станет известно в одночасье.

— Знатные прячут грехи в дальних поместьях, а не выставляют у церковных дверей на всеобщее обозрение в ящике, с которого полк содержать можно. — Заговорила сестра Доркас, кутаясь в шаль из овечьей шерсти. Она вышла с тазом воды, которую долго грела у очага в сакристии. — Сестра Агата может быть вполне права. Нам неизвестно, откуда этот ребёнок.

Матушка Стелла только бросила в её сторону строгий взгляд. Сестра Агата поцеловала крест, висевший на шее.

— А где ларец? Хочу взглянуть. — Диего потёр переносицу. Ему жутко хотелось спать. Он прекрасно понимал, что не арабские практики спасли королеву. Что-то иное, необузданное оказалось для неё лекарством. На ней в самом деле не осталось ни царапины, ни разрыва. И сама женщина выглядела бодрее и веселее.

— Так на пороге и оставили. Мы скорее ребёнка в тепло заносить. — Сестра Доркас поставила таз на пол. Надобно было согреть малыша и предупредить гибель. — На ларце-то не наши узоры. Похожи на те, что у старьевщика Авраама в книжках, того, что с востока… Иудейские письмена, что ли.

Фернандес рвано выдохнул. Что они вообще могли знать об этом ребёнке? О ларце, в котором он был найден? Не дьявольское наваждение ли это для скорбящей души? Не сносить Диего головы, если с королевой что-то случится. Он сам поспешил на улицу, оставив Катерину на попечительство матушки Стеллы. Мигрень не оставляла шансов. Мужчина спустился по обветшалой лестнице, миновал длинный проход и вышел к тяжёлым дверям. Ему понадобилось навалиться на них всем телом, чтобы одна из них отворилась.

Дождь не переставал орошать землю. Он стегал её так, будто наказывал за скудный урожай. За это лето мало что взошло на полях, и народ беспокоился о своём положении. Осень пройдёт быстро, за ней последует зима, безжалостная и суровая. И самое страшное было даже не это. В привилегированных кругах затевались разговоры о свержении Генриха. Король стремился к усилению своей власти, ограничив влияние традиционных элит, и проводил реформы, которые ограничивали влияние аристократии и церковных иерархов. В народе поговаривали, что совсем скоро разразится гражданская война. Все готовились к худшему.

Диего вышел на порог. Каменные плиты, залитые дождём, начинали понемногу расходиться по разным сторонам. Наступать на них было страшно. Ещё днём здесь было знойно. Распускались первые осенние цветы, высаженные монахинями на территории клуатра, собирались готовить яблочное варенье. Никто не мог подумать, что уже ближе к вечеру разразится такой ужасный ливень.

Ларца нигде не было. Диего нарочно обошёл приход, прошёлся по ступеням. Вероятно, кто-то из бедняков в эту ночь здорово обогатился, когда стащил рубиновый ларец прямо из-под носа монашек.

— Боже, я надеюсь, Ты знаешь, что делаешь… — Промолвил Диего и вернулся в келью.

К тому моменту Катерина и её малыш спали, прижавшись друг к другу. Им принесли несколько перин, поверх положили овечьи шкурки, в ногах у королевы лежал небольшой плед, связанный вручную, — подарок от одной из её служанок. Их оставили до утра, решив, что на рассвете пригонят карету вместе с лекарем. Нужно было осмотреть мальчика и убедиться, что он был в самом деле здоров.

До того, как солнце коснулось влажной земли и яркими лучами засверкало в лужах, Катерина проснулась. Ледяная сырость от каменного пола поднималась сквозь все слои соломы и ткани, и её плечи, не прикрытые одеялом, занемели. Она открыла глаза в полной тьме, не сразу понимая, где она и что за тяжесть лежит у неё на руке. Потом память вернулась, и сердце сжалось от боли — привычной, ноющей по своей потере, и новой, острой тревоги за это дитя.

— Мой принц. — Слабо позвала его Катерина, но мальчик не проснулся. Она испуганно стала тормошить его. Боже, только не это, не дай испытать этот кошмар вновь! Пальцы встретили кожу холодную, как мрамор, и неподвижную. Ни малейшего движения грудной клетки. Ни облачка пара в морозном воздухе. — Мой милый, что с тобой?

Она приложилась губами ко лбу младенца — холод. Прижала ухо к груди — тишина. Отчаяние сменилось слепой, яростной решимостью. Катерина откинула шкуры, начала растирать крошечные ручки, дышала ребёнку в рот, повторяя те скудные приёмы, которые когда-то видела у повитух. Слёзы текли по её лицу и падали на его неподвижные веки.

— Нет, пожалуйста, прошу Тебя, Всевышний… — Королева сорвала с его шейки цепь, и ключ с рубином упал на пол, ударившись о камни.

В тот же миг под её ладонью грудная клетка младенца вздрогнула, затрепетала и совершила глубокий, шумный, живой вдох. Малыш пошевелился во сне, уткнувшись личиком в складки её дорожного платья. Его дыхание было на удивление ровным и тихим. Он только тихонечко закряхтел, как обычно это делали все дети. Стыд и облегчение накатили одновременно. О ключе она даже и не вспомнила.

Катерина заулыбалась. Счастье пульсировало отныне в её теле, танцевало в сердце. Мама. Она была мамой. Она была привязана этим пережитым ужасом, этой минутой абсолютной тьмы, когда она думала, что потеряла и этого сыночка тоже. Но Катерина успела поймать его на краю бездны и не дала упасть. А ведь он сделал это гораздо раньше, когда его только-только положили ей на вздымавшуюся от боли грудь.

Прошла с той ночи неделя. Утро выдалось жарким, солнечным. Генрих возвратился в свою основную резиденцию — Плацентию. Это был не просто дворец, а тщательно спроектированный мир для наслаждений, празднеств и отдыха от суеты Лондона, к которому удобнее всего было добираться по воде. Его краснокирпичный фасад, созданный по воле отца короля, Генриха VII, гордо высился на южном берегу Темзы, растянувшись вдоль реки. Со стороны реки к дворцу вела оживлённая пристань, а за комплексом зданий, защищённых высокой стеной, простирались тенистые королевские парки, разбитые для охоты и прогулок.

Внутри дворец представлял собой лабиринт роскошных покоев. В его архитектуре угадывалось влияние континентальной моды, особенно бургундской, что проявлялось в высоких башнях и особом устройстве королевских апартаментов. Центром светской жизни, конечно, был великолепный банкетный зал, а рядом располагались построенные Генрихом VIII конюшни, кузницы, арсеналы и огромный тилт-ярд для рыцарских турниров и тренировок в искусстве джигитовки. С северной стороны, у самой воды, возвышалась пятиэтажная башня-донжон, откуда открывался величественный вид на речной путь.

Когда Генрих, ещё пахнущий дымом походных костров и дорожной пылью, вошёл в свои покои, его ждало неожиданное зрелище. Вопреки обычаю, Катерина не вышла встречать его в парадных залах. Она ждала в своих личных, полумрачных апартаментах, куда из-за высоких окон, затянутых слюдой, проникал лишь тусклый осенний свет. Воздух здесь был тяжёл и неподвижен, пропах травами, ладаном и кисловатым молочным духом детской. И она держала на руках свёрток, завёрнутый в тончайшие, но не по-королевски скромные пелёнки.

— Генрих… — Её голос прозвучал тихо, но чётко, перекрывая шум дворца за дверью. — Он родился, пока ты брал Турне. Слишком скоро. Так скоро, что мы не смели послать весть, боясь сглазить его хрупкую жизнь.

Король замер. Взгляд его скользнул с лица жены, исполненного немой мольбы и непоколебимой решимости, на крошечное личико младенца. Он приметил пухлую розовую плоть здорового наследника. Этот ребёнок выглядел крепким, только его дыхание было мелким и частым, как у недавно вылупившегося птенца. Но он был жив. И в глазах Катерины горел материнский восторг. Она передавала своему королю сына так, словно предъявляла факт победы, выстраданный в его отсутствие, и свою непререкаемую волю, эту жизнь сохранившую.

— Этот ребёнок не будет таиться в полумраке, как монастырский послушник. Он будет явлен. Завтра утром. — Генрих взял на руки мальчика, боясь сделать ему больно, вместе с ним он подошёл к окну.

Триумф после Флоддена уже требовал грандиозного празднества, победа над Францией подтверждала превосходство Англии. Теперь же пир получал новое, сокровенное значение — представление наследника. Генрих ощущал себя властелином мира.

— Хочу, чтобы его нарисовали. — Проронила Екатерина, вставая наконец с постели. — Мы так давно мечтали о нём…

— Я приглашу лучшего писца. — Генрих покачивал сына, никак им не налюбуясь. Катерина прильнула к нему, уложила голову на могучее плечо. — Благодарю тебя, любовь моя.

Лгал ли он ей? Может быть. При дворе роились слухи о нескольких фаворитках короля. И Катерине оставалось только терпеть эти унижения, не говоря ни слова.

Уже через час дворец Плацентия, только что встретивший короля осенней сонливостью, забился в лихорадке приготовлений. Распоряжения сыпались одно за другим. Гонцы понеслись в Лондон, чтобы собрать ближайших лордов, епископов и послов. Кладовые и винные погреба вскрывались, чтобы достать вяленую дичь, павлинов, сладости и бочки с элем и гасконским вином. Повара и пекари начали суматошную работу, а слуги — мыть полы Большого Зала, чистить гобелены и расставлять вдоль стен длинные дубовые столы и скамьи.

Диего был в церкви, когда пришло известие о том, что король дал согласие на восстановления святилища, где его жене и сыну был дан кров.

— Будут присланы рабочие. Залатают крышу, подделают стены, поправят фасад и восстановят печи. — Отец Фабиос высился над прихожанами и кивал, вычитывая ту или иную строчку из послания. Он и сам, наверное, не верил в написанное, передавал бумагу матушке Стелле. Она охала, щурилась и читала то же самое.

Фернандес в то время сидел у окна и чистил кадило, снимая с него прилипший воск. Он всё думал о ключе, найденном в келье. Катерина забирать его напрочь отказалась. Она боялась, что кто-то из приближённых к королю мог узнать его и посеять слухи о незаконном рождении её маленького сына. О его судьбе она пеклась больше прежнего.

— Диего… — Кто-то дотронулся до его плеча, и мужчина вздрогнул, тотчас же спрыгивая с подоконника. — Диего…

Голос не принадлежал ни мужчине, ни женщине. Он, человек просвещённый и образованный, он, мужчина взрослый (а ведь на тот момент Диего минуло двадцать пять лет), вдруг стал страшиться собственной тени, которая отчего-то двигалась совсем иначе.

— Кто ты? — Произнёс он почти одними губами, чтобы не привлекать внимание отца Фабиоса.

— Тьма… — Мурашки заскользили вдоль позвоночника. Случилось! Нечистый пожаловал в храм Божий!

— Изыди! — Прошипел Диего сквозь зубы. Арабские врачи, у которых он учился при дворе испанской фамилии, поговаривали, что кроме бесов и чертей существовали и такие злые духи, что могли ступать на священную землю. И защититься от них было возможно только с помощью зачарованного амулета. Диего нащупал в кармане тот самый ключ. Он сделался горячим, словно налился чужой кровью.

— Как невежливо. — Его тень двинулась вправо и разделилась на две части. Та другая, чуждая ему, вскоре нырнула в угол прихода, где почти не было света. И уже оттуда потянулась аккуратная женская рука, пальчиком поманившая его к себе.

Его ноги двинулись сами по себе. Как бы он ни сопротивлялся, они шли вперёд, наперекор здравому смыслу. Диего даже пробовал молиться, но слова путались, буквы проскакивали, он сбивался с ритма, забывал нужные фразы.

— Один разговор, не более того. — Черноволосая красавица скрывалась в полумраке, одетая в просторную тунику. На голове у неё был бледно-голубой платок. От её фигуры исходило тусклое свечение, и Диего одёрнул себя, когда понял, что залюбовался её красотой. — Кому был отдан ребёнок?

Внутри похолодело. Неужели кто-то из монашек проболтался? То, что сотворил советник королевы, не имело оправданий. Он пошёл на преступление ради Катерины, но даже она ввиду обстоятельств не смогла бы оценить его добрых помыслов и намерений.

— О чём Вы? Я не слыхивал ни о каких детях. Двери церкви Святого Алфегия открыты для всех нуждающихся, но это не приют. — Диего нахмурился. Тьма насупилась тоже. У неё было не так много времени, а этот мужчина смел ещё препираться.

— Слушай, друг мой, я своими глазами видела, как здешние монашки взяли дитя из рубиновой шкатулки. И если ты намеренно мне лжёшь, значит, ты что-то скрываешь. — Тьма рыкнула на него, во тьме блеснули самые настоящие острые клыки. Она была готова наброситься на этого человека и снять с него плоть.

— Что ты такое вообще? — Он вжался в стену и побледнел. Тьма сделала глубокий вдох, провела рукой по золотым кудрям Диего и плавно опустила ладонь на его плечо.

— Посланница Господа. — Тьма шумно выдохнула. — Я ангел-хранитель этого малыша. И мне важно знать, куда ты его дел. Ты понятия не имеешь, кому он принадлежит на самом деле. И то, что он оказался здесь, это великий дар. — Каждое слово ей давалось с трудом. Что она скажет теперь Кристине? Как сообщит ей, что у неё есть ребёнок?..

После раскола времени, после того, как Тьма бежала из Триединства, мир во многом изменился. Появились параллельные измерения, неизведанные вселенные. Повествование, раньше охватывающее разом всё человечество, его прошлое, настоящее и будущее, получило новый виток. Тьма и Солнце, соединившись в сладострастии спустя множество веков, породили мост между миром мёртвых и миром живых, и Луна засияла вновь, получив имя Ярэах.

Кристина не могла знать о том, что после ночи, проведённой с любимым, она стала матерью. Но там, за призмой веков, за осознанием их быстротечности, на свет явился младенец, которого она спрятала от незнания здесь, в XVI веке, оставив шкатулку на пороге церкви Святого Алфегия. Когда-нибудь Тьма наберётся смелости и во всём сознается — как заставила невинное дитя принять в себя силы Смерти, как передала его в руки монахинь, как не уследила за тем, что он оказался при дворе Генриха VIII. Настанет день, и Тьма покается, чего не делала несколько тысячелетий.

— Королева родила этой ночью ребёнка. Это всё, что мне известно. — Спокойно ответил Диего, и Тьма усмехнулась.

Всё с этим мужчиной было ясно. Его преданность Короне подпитывалась не только желанием служить. Он любил Катерину как женщину, как ту, что он мечтал защитить. Но разве возможно покорить воительницу, подарившую мужу окровавленную рубашку своего врага? Именно по этой причине Тьма когда-то бежала. Необузданная, непокорённая, её не предали, но её и не приняли.

Впрочем, ей пора была возвращаться к хозяйке. Впереди было слишком много испытаний. Но сейчас Тьма размышляла совсем о другом. Покинув старую церквушку и выйдя на улицу, она обратила взгляд к небу. Эти люди ничего не знали о создании мира, они и не подозревали, что когда-то он может оказаться под угрозой. И что самое страшное — эта разрушительная сила уже подкрадывалась, гналась за самой Тьмой, боявшейся подчинения. Ей ещё придётся сюда вернуться, потому что Истина, та часть времени, что всегда проповедовала добро, требовала единства. И как бы Тьма от неё ни бежала, она лишь догоняла саму себя в тщетных попытках стать независимой.

За всем стоял баланс. Такое неоднозначное, любопытное слово. Потеряв что-то, мы обретали. Получая, мы теряли это снова. Из начала в конец. Из конца в начало. Человек рождался — человек умирал. Жизнь вспыхивала, и смерть её гасила ледяным дуновением. Такова была природа всего того, что когда-то, очень и очень давно, было создано. Пройдёт время. И оно тоже исчезнет. Ибо это правило, это аксиома; ей подчиняются все — от мало до велика — кто познал и радость, и печаль, и болезнь, и выздоровление. И нельзя здесь ни плакать, ни смеяться. Истина проходит через нас красной нитью, соединяя с другими, кто тоже познал её.

- 1 -

Июль, 2025 г.

Есть в расставаниях нечто этакое, отчего потом не хочется жить. Рушится всё представление о мире в целом, стираются с лица Земли города. Но не потому, что перестаёт существовать их материальная, осязаемая оболочка. Это ты перестаёшь этого замечать. Физическая составляющая всего ныне существующего — ничто, вместе с ним ты — многое. Страшно первое время, когда ты ищешь упрямо опору, потом ты обретаешь крылья и взлетаешь. Ты паришь и видишь, что за всем разрушенным и обёрнутым в пепел есть ещё нетронутый оазис. Райский уголок со своим святым источником. Ты, страдая от жажды, черпаешь воды, чтобы напиться. И вода такая сладкая-сладкая. Как яд.

Рассказать вам сказку? Увы, с детства меня приучили говорить только правду. И вот, внимайте: Николай действительно меня не помнил. Мы провели вместе вечер, гуляя по центру Москвы, словно знали друг друга вечность. Но он не понял, что это в самом деле было так. Я уехала домой на такси. Николай заказал его для меня, спросил номер телефона, а я, глядя себе под ноги, угрюмо покачала головой.

— Всё было замечательно. — Подвела итог я, выдыхая ртом. — И, если это судьба, мы встретимся ещё много, много раз.

Я не дала ему возможности мне ответить — нырнула в подъехавший автомобиль. И когда Николай попробовал перехватить дверь, чтобы она не успела захлопнуться, я подвинулась к противоположному окну и попросила водителя ехать быстрее.

Из разговора я узнала, что он отучился на историческом факультете, что даёт частные уроки школьникам и студентам, что устраивает экскурсии по Москве. Ему 29, столько же, сколько и было в 1825 году, когда я вновь оставила его.

Великое Время не давала нам покоя. Николай никак не мог оказаться в двадцать первом веке без его вмешательства. Нам просто нельзя было быть вместе — стоило нам оказаться ближе, как тут же начинали происходить ужасные вещи. Пробуждалось Великое Время, а во мне бушевала Тьма, стремясь навстречу к тому свету, что исходил из души Николая.

Летние каникулы только-только начинались, а я совершенно не понимала, чем себя занять. Отец планировал отпуск — уже купил билеты на самолёт для семьи, оставил все дела, подготовил отчёты по прошедшему семестру, отправил двоечников на пересдачу в сентябре и теперь занимался составлением списка всего необходимого.

Только вот я никуда ехать не собиралась. Мне хватило приключений, наверное, на всю данную мне вновь жизнь, и всё, чего мне хотелось теперь, это просто остаться в стороне от каких-либо поездок и перелётов. Никаким уговорам я не поддавалась. На меня даже пробовали обижаться, говоря, что я поступаю эгоистично, отдав предпочтение московскому зною, а не пламенному пляжу в Болгарии на берегу Чёрного моря. Курорт Албена звучал в разговоре чаще, чем вопрос «как дела?».

Когда я зашла домой, мама сидела с отцом за столом, мешала ложкой тесто и причитала:

— Вечно твои друзья собираются к нам так не вовремя. Неужели это не могло подождать, пока мы не вернёмся с отпуска?

Мама даже не посмотрела на меня, когда я перешагнула порог кухни. Она заправила прядь чёрных волос за ухо, поправив заодно растрепавшийся высокий пучок. Я поражалась её умению выглядеть сногсшибательно, даже когда на ней был цветастый домашний халат.

— Есть такие срочные дела, которые нельзя отложить, поэтому они и называются «срочные». — Отец снял с носа очки в тонкой серебряной оправе и поднял голову. В его глазах читалось недоумение. Я развела руками, зная наверняка, что он хочет спросить.

— Пятёрка. — Похвалилась я, улыбнувшись. — Исторический брэндинг и отечественное наследие, напоминаю.

— Молодец! — Мама расплылась в улыбке и оставила тесто в покое. Через мгновение она уже заключила меня в крепкие объятия и нежно чмокнула в висок. — А твой отец сошёл с ума. Он ужин в честь тебя променял на какого-то дружка из научного центра.

— Во-первых, я тебя поздравляю с успешно закрытой сессией. Во-вторых, твоя мать уже вся в поездке и не даёт мне спокойно решить все рабочие моменты, прежде чем мы сядем в самолёт. — Отец покрутил головой, разминая шею. Мама убрала со стола пепельницу и стряхнула окурки в мусорное ведро. Аромата сигарет стало меньше, задышалось легче.

Отец начал курить сравнительно недавно. Меня, сестру и маму это начинало понемногу напрягать. Сам факт того, что у нашего безупречного педанта появилась пагубная привычка, навивал мысли, что всё-таки он уже как будто не наш. И вместо глаз у него пуговицы. В марте Владислав Григорьевич перестал нормально спать, совсем в себе закрылся. После моего переезда, конечно, изменилось многое в наших взаимоотношениях: он перестал раздражаться по любому поводу, стал внимательным ко мне, чутким. Заботливым. Но как только наступила весна, отец объявил, что приступает к крайне важному проекту и что с этого момента будет появляться дома реже обычного.

Мы, привыкшие к тому, что он и так живёт на работе, уже не стали ничему удивляться. Но смущала его внезапно проснувшаяся страсть к курению. Это волновало маму больше всего. Мы пытались его разговорить, даже бабушка не давала покоя. Отец только отмахивался, обещал, что скоро всё расскажет. А мне казалось, что я готова услышать всё, что угодно. После того, как я встретилась лицом к лицу с Великим Временем, после того, как убила Сашу… Мне сделалось от воспоминаний нехорошо, и я немного ослабла в объятиях мамы.

— Это всё твоя спешка! — Пригрозила она отцу и усадила меня на мягкий табурет. — Кошка моя, ты совсем ничего не ела с утра. Сейчас налью тебе суп с клёцками и котлеты куриные разогрею.

Мама стала суетиться. Поставив чайник на огонь, она щедро налила мне целую тарелку супа и без разговоров накрошила туда индейку.

— Ну извините! Николай Петрович ждать не станет! Он обещал заехать ещё в обед, но у нас ничего не готово. — Отец встал из-за стола и достал из духовки томившуюся там всё это время утку с яблоками. Меня парализовало от названного им имени. Это какой-то… Триггер? Я не могла воспринимать никого, кто носил бы это имя. Николай был в моей жизни один. А жизней моих было много…

— А кто он? — Подала голос я, жуя ржаной хлеб. Отец, обжёгшись о горячий противень, шикнул и посмотрел на меня гневно. Я знала, что он это не по-настоящему.

— Романицкий Николай Петрович. Ты его должна знать. Старший научный сотрудник Центра изучения Отечественной истории и религиозной культуры. Автор множества исследовательских статей и книг. И он проводит потрясающие экскурсии по Москве. — Отец усмехнулся, проверяя на вкус получившийся чесночный соус. Он опробовал его одними губами, беря с ложки, протянутой мамой. — Вкусно-вкусно. Аглая, ставь на стол уже что-нибудь. Написал, что приедет в течение получаса.

— Детка, доедай побыстрее. У твоего отца очередные приливы. — Мама покрутила пальцем у виска и отправила в мини-печь пирожки.

— Если этот Романицкий такой крутой, почему ты позвал его к нам, а не в ресторан? — Моя левая бровь от изумления изогнулась. Слишком много внимания требовал к себе этот суперзаумный Романицкий. И меня напрягало то, что мой отец, ни разу не замеченный за чинопоклонничеством, так яро теперь желал угодить какому-то научному сотруднику.

— Мы заняты одним и тем же проектом. Это всё. — Отец не стал больше со мной разговаривать. Я вымыла за собой посуду и, подхватив сумку из прихожей, ушла в свою комнату.

Ни Зарины, ни бабушки дома не было. Родители отправили их гулять по ВДНХ, купив билеты в театр. Кажется, сегодня там давали «Мурли» Анны Шмидт. Жаль, что до меня не дошло раньше, что они намеренно выпроводили бабушку с Зариной из дома. Я бы не ехала сюда вообще. Впрочем, мне и вправду уже пора была выезжать в скором времени. Я хотела прогуляться по магазинам, чтобы купить для Алисы подарки. Завтра она приедет и увидит, что со мной всё в порядке.

С переездом в Москву многое в моей жизни изменилось: университет, специальность, круг общения, мои родители. Они вообще стали какими-то неумолимыми холериками, не могли усидеть на месте.

Квартира, в которой мы жили, находилась в новостройке Кутузовского проспекта. Впятером мы уживались вполне неплохо, отец не жаловался на обилие женщин вокруг. Только у сестры теперь не было своей комнаты, она делила её с бабушкой. Но пока Зарине было только восемь, и она не видела ничего дурного в том, чтобы проводить много времени с любимой бабулей. Она, к слову, планировала переехать насовсем только осенью.

Настроение у меня было странное. Встреча с Никки свела меня с ума. Может, я делала недостаточно для того, чтобы обо всём забыть. Но как это было возможно, когда по пятам за мной всюду ходила Тьма? Мы в некотором роде успели подружиться, если так вообще можно назвать то, что между нами происходило.

— Тебе нельзя с ним видеться. — На вдохе прозвучал шелковистый голос Тьмы. Она пряталась где-то предположительно в шкафу, пока я переодевалась в домашнее платье. Одёрнув рукава-фонарики на плечах, я тоже вздохнула. Тьма была права.

— Я знаю. — Тряхнув головой, я уставилась в зеркало, вкрученное в дверцу. — И не собираюсь что-то менять. Великое Время снова набралось смелости, чтобы ударить по нам. В этот раз у неё ничего не получится.

— Не делай вид, что тебя это не задело. — Тень поползла вдоль стены и, зацепившись за потолок, осталась сидеть там, держась за светильник. — Больно, да?

Усевшись в кресло и поджав к груди ноги, я медленно кивнула. Плакать не хотелось. Внутри было пусто. В ушах звенело. Удивительно, даже не точило горло. Мне просто было нечего сказать. Я полгода жила с мыслью о том, что всё кончено, что мне больше не придётся сражаться с Великим Временем и видеть чужие смерти. Более того, я больше никогда не убью человека.

Почувствовав тепло, окутывавшее меня со всех сторон, я встрепенулась. Улыбка появилась на моём лице. Тьма обнимала меня по-своему, не меняя расстояния между нами. Я видела, как по моей коже распространялись чёрные блестящие нити, они проникали внутрь, согревали сердце.

— Спасибо. — Проронила я. Солнце лучами кокетливо заглядывало в окно. День был в самом разгаре. Прошлое должно оставаться в прошлом. Я люблю Николая, но в этой Вселенной нам не быть вместе. И это... Пускает это будет нормально.

— Ты его любишь? Всё ещё? — Тьма казалась мне задумчивой, погружённой в свои мысли. В глазах больно защипало. Я не могла отпустить Николая. Он был частью меня, моей нежностью. Моей любовью. Я рискнула бы для него всем. И я сделала это. А он… Вновь вернулся. И теперь я не знала, что мне с ним делать. Произошла ошибка. Сбой. Всё пошло не так.

— Ты это я. Как думаешь, что я чувствую к нему? — С каждым словом я становилась мрачнее. Боль разрасталась во мне, хотя я давала слово, что научусь держать её под контролем. Чтобы оборвать круг страданий, мы должны были расстаться навсегда. Так почему мы встретились снова?

Я упала на кровать и, раскинув руки, закрыла глаза. Мне виделся зимний лес в предутреннем дребезжании нерешительного солнца. Последний поцелуй самого желанного мною мужчины. Это касание тлело на моих губах, растекаясь мучительной истомой по всему телу. Что я сделала не так? Где оступилась? Почему Николай переродился? Как сумел перешагнуть временную грань и оказаться здесь, в двадцать первом веке?..

Мне было неизвестно, сколько минут я пролежала вот так. И только пульс гремел в ушах: тук-тук-тук. Тьма не была готова отвечать на мои вопросы, а я просто уже не хотела их озвучивать. Кто я? Я умирала и рождалась, я отнимала жизнь и дарила её. Я любила. И меня любили в ответ. Боже мой, и я всё ещё любила, несмотря на то, что в ответ ничего не ждала.

Через некоторое время обстоятельства вынудили меня подняться. Мне нужно было привести себя в порядок перед приходом гостя. Взяв расчёску, я заходила по комнате, вспоминая, куда могла положить блеск для губ, пока собиралась в спешке утром. Посижу немного с родителями и поеду в центр. Позвоню Алисе, пожалуюсь на что-нибудь. Всё как обычно. То, что случилось несколькими часами ранее, больше не повторится.

И как бы противореча самой себе, я сняла с верхней полки бархатный мешочек, перевязанный алой лентой. Руки задрожали. На ладошке оказались две сапфировые серьги — последний подарок моего возлюбленного. Он и не помнил о нём теперь. Он и меня воспринимал как хорошенькую незнакомку, случайно повстречавшуюся ему среди столичной суеты.

— Есть кое-что, что я тебе не сказала. То есть… Я хотела сказать, но решила, что ты достаточно пострадала в ту ночь. — Впервые я видела Тьму такой нерешительной, словно загнанной в угол. Она не смотрела на меня, и я чувствовала её волнение. Это какое-то по-детски непрошеное колебание. Я дала ей пару секунд, пока надевала серьги. Они подчеркнули цвет моих глаз, и я окончательно расстроилась. Николай даже не видел, как его подарок смотрелся на мне.

Но продолжить Тьма не смогла. Раздался звонок в дверь, и я высунулась в коридор. Мама и папа, судя по звукам, продолжали разбираться с блюдами. Звенела посуда, кто-то, возможно, уронил вилку или ложку. Я недовольно проворчала себе под нос и поплелась открывать. А если сделать вид, что никого нет дома? Насколько мне повезёт?

— Кристина! Открой, пожалуйста! — Послышался голос мамы, и мне ничего не осталось, как подойти к двери и заглянуть в глазок. Меня ошпарило где-то изнутри. Там, на нашей лестничной площадке, по-прежнему строгий и собранный, стоял Вержбицкий. Или Николай Павлович… Боже, я понятия не имела, как могла теперь его называть. Он, по всей видимости, держал в руках коробку с тортом.

— Не открывай. — Шепнула мне в самое ухо Тьма. Я послушно сделала шаг назад.

— Мы же видели будущее. Его не должно было там быть. Это всё Великое Время… Чёрта с два я ему открою. — Я отскочила от двери и зажмурилась. Не знаю, зачем это сделала. Мне показалось в моменте, что если я закрою снова глаза, то всё исчезнет. Тошнота, появившаяся от волнения, подкатила к горлу. Как он узнал, где я живу? Как он меня опять нашёл? В этот раз не я бегала за ним, а он…

— Кристина! Мы сейчас! — Мама мне что-то кричала, а я пребывала в каком-то животном оцепенении. Я лишь моргнула, когда звонок в дверь раздался ещё раз.

— Я думал, ты уже открыла. — Отец отряхнул руки и с улыбкой открыл дверь, оттащив на ней цепочку и провернув замок. — Николай Петрович! Добро пожаловать, рады Вас видеть.

— Здравствуйте, Владислав Григорьевич! Это Вам спасибо за приглашение… — Голос Николая вынудил меня беззвучно застонать от ужаса.

В ушах зашумела кровь, и я, развернувшись, быстро убежала к себе в комнату, не говоря ни «здравствуйте», ни «до свидания». Оставшись наедине с Тьмой, я спиной съехала к полу по стене. Не получалось вздохнуть, спазм сковал грудь. Я трогала собственные уши, ставшие горячими, задевала серьги. Нет, так не бывает. Так не должно быть в принципе. Я распрощалась с ним, пообещала любить всегда, и этого достаточно! Отчего он тут, в моей квартире? Зачем он пожал руку моему отцу?..

Я довеском закрыла их уши, чтобы не слышать голос Николая, доносившегося с кухни. Мама расставляла бокалы, отец с характерным хлопком откупорил бутылку шампанского. Не хватало только меня. И я услышала, как именно моё имя громко-прегромко озвучили.

— Ну, знаешь, выпрыгнуть в окно уже не кажется настолько плохим вариантом… — Обеспокоенно произнесла Тьма, проворачивая оконную ручку и выглядывая наружу. Только вот спрыгивать с девятого этажа я совсем не хотела. Или понемногу эти мысли начинали закрадываться. Это всё проделки Тьмы. Только отчего она-то такая напуганная?

— А чего ты боишься? — Я встала с пола и, сложив на груди руки, посмотрела на Тьму с укором. Этот невероятно могущественный поток людских душ выглядел совсем потерянно, словно вот-вот она обязательно проговорится и скажет нечто этакое, что меня обязательно собьёт с толку. При таком раскладе я выбирала молчание.

— Я просто… Сделала кое-что, о чём тебя не спросила. И… — Тьма фыркала, обращалась в кошку, которая драла мне обои в углу, возвращалась в привычное бесформенное состояние и замирала от беспокойства.

— Скажи уже, что происходит. Я сейчас сама из окна выйду.

— Кристина, я… Ты с Никки, та ночь… — Вместо чего-то членораздельного послышались только стоны. Тьма мучилась, искрилась. Я подошла к ней, но она спряталась от меня под кровать. Никогда такого с ней не творилось. Она собственноручно удерживала Великое Время, она была порождением первобытной смерти. Но бежала от меня, как чёрт от ладана.

— Да что происходит? — Прорычала я, окончательно взбесившись. Дверь за мной отворилась. Я замерла, не смея дышать.

— Тебя, вообще-то, заждались. Как некрасиво вот так прятаться. Да, папа тоже молодец, никого не предупредил. Но будь лапочкой, не подводи нас. — Мама была одета в красивое платье цвета морской волны с кружевными оборками. Она даже влезла в туфли на высокой танкетке.

И весь этот парад был устроен исключительно для Николая? Но почему он Петрович? Почему Романицкий? А-а. Какая остроумная игра слов — Романов и Вержбицкий. Хорошо, хотя бы с этим разобрались.

— Я не пойду… Мне нужно собираться вообще. Завтра Алиса приезжает погостить, хочу купить ей что-нибудь в подарок. — Заканючила я, озвучивая всевозможные отговорки, которые так-то были правдой. Но мама осталась непреклонной.

— Выйди поздороваться. — Строго, почти приказала мама. Думаю, моё домашнее персиковое платье будет воспринято так себе. Но это уже явно не мои проблемы. Николай видел меня и голой.

Мама, цепко схватившись за локоть, потащила меня на кухню. Мне оставалось только читать «Отче наш» и умолять свои колени перестать трястись. Да чёрт с ними, с коленями. Меня мутило — от всего: от аромата утки с яблоками, от лукового пирога, от шампанского. И от ситуации.

Он сидел спиной ко входу. Мои родители обхаживали его, как поистине долгожданного гостя. Мама подкладывала ему на тарелку то крабовый салат, то тарталетки с красной рыбой. Не знаю, как она всё это так скоро успела приготовить. Возможно, с чем-то всё-таки помогла доставка.

Ноги отказывались идти. Тьма, бросив меня, спряталась в комнате. Я осталась один на один со страхом. Но чего я боялась на самом деле? Николай не помнил всего того, что между нами произошло. От одной мысли о ночи, когда мы были счастливы, щёки обдало огнём. Это было невыносимо. Теперь я отчётливо понимала, что чувствовал Николай в прошлый раз, когда я пришла к нему на занятия.

Я делаю вдох. Задерживаю дыхание. Он поворачивается ко мне, и я ныряю в омут. Безупречная, почти неестественно прямая осанка, солдатская выправка, лицо с чёткими чертами, словно высеченное из мрамора. Моя любимая горбинка на носу и ямочка на подбородке. Он был таким утром. Чёрт, да он был таким всегда! Его взгляд сосредоточился на мне, и я превратилась в песчинку. В груди сделалось больно, как будто меня ударили. Он узнавал меня, но как девочку, с которой он познакомился недавно.

— Значит, всё-таки судьба. — Усмехнулся Николай, вставая из-за стола, чтобы меня поприветствовать.

— Здравствуй... Те. — Буркнула невпопад я. Меня пробрало на короткий кашель.

— Это моя старшая. — Гордо объявил отец. Раньше он бы ни за что не стал мною хвалиться, и я рада, что произошли некоторые изменения в его характере. Только не сейчас. — Кристина, проходи.

Отец подвинул стул для меня, поставил его рядом с нашим гостем. И я, как пушинка, покорно опустилась на мягкую обивку.

— Мы с Кристиной, полагаю, уже знакомы. — Устроившись по соседству, Николай помог маме с тарелками, полными салатов и закусок. Наш царь столько обычно не ел. У него, видите ли, была особая диета, помогавшая держать себя в тонусе подолгу. Я тихонько хмыкнула. Я знала о нём всё-всё, а он даже о том не догадывался…

— Да? Кристина нам ничего не говорила… — Подметила мама, подав Николаю ломоть белого хлеба.

— Он чёрный любит. — Я переставила корзинки с хлебом, чтобы Николай мог выбрать оттуда ржаной с хрустящей корочкой. Родители покосились на нас с непониманием и любопытством. Наш гость тоже глянул на меня с нескрываемой заинтересованностью.

— А… Да. Мы сегодня случайно познакомились на Никольской. Я проводил экскурсию для туристов из Волгограда. Кристина подошла послушать. — Первым делом Николай потянулся к пиале с солёными огурцами. Я отвела взгляд. Да уж, я слишком хорошо его знала, что могла предсказать его действия.

— Да. Было дело. — В подтверждение кивнула я, теребя край праздничной скатерти. Спустя полгода мне казалось, что минула целая вечность, впрочем, да. Прошло двести лет для Николая. И это ныне ярко ощущалось.

— Ну, долго томить не будем, давайте за встречу! — Отец разлил по бокалам шампанское, но мы с Николаем отказались в пользу виноградного сока. Мы оба были равнодушны к алкоголю.

После этого неумелого тоста я совсем сконфузилась, но вида не подала. Несколько минут мы молча ели. Я медленно жевала листья салата, растеряв весь аппетит. Никакая тарталетка не могла поднять мне настроение. Моё сердце еле-еле пропускало удары. Потянувшись за салфеткой, я нечаянно коснулась мужской руки, лежавшей на столе. Мы переглянулись. Я так хотела, чтобы он всё вспомнил, чтобы сплёл наши пальцы, чтобы сказал хоть что-нибудь доброе. И в то же время явственно осознавала, что это было невозможно. Мы пошли на великие жертвы, чтобы никогда не оказаться рядом. Но вот, как-то ужинали тем, что приготовила моя мама, как-то сидели вместе и смотрели друг на друга. Если часами ранее я позволила себе эту слабость, то сейчас была настроена решительно.

— Понимаю, что этот разговор не для застолья, однако утром я получил наконец письмо из Ватикана. Мне передали электронные копии свитков, которые нашёл Беренджер Соньер. — Николай стёр с тонких губ жир салфеткой. Я следила за каждым его действием, не веря, что это вообще сейчас происходило. Отец в ответ на его слова встрепенулся.

— Я рад, что вообще Вашему научному центру удалось получить разрешение. — Владислав Григорьевич положил руку поверх маминой ручки, и она в замешательстве вклинилась в разговор.

— Прошу прощения, мы несколько неосведомлённые. Мой муж не посвящает меня в рабочие вопросы. Но раз уж мы все тут вместе, не могли бы Вы поделиться с нами, о чём всё-таки идёт речь? — Мама сделала глоток шампанского, отпив из хрустального бокала. Я была ей бесконечно благодарна. Имя Беренджера Соньера мне было неизвестно. От этого во мне распалялась жажда узнать о нём как можно больше.

— Я многое утаивал ввиду обстоятельств. Мы с Николаем Петровичем вот уже практически полгода заняты изучением Граалевой линии. Существует несколько конспирологических теорий о перерождении души. Мы проверяет одну из них… — Отец наколол на вилку дольку запечённого яблока и отправил её в рот. — Во всё, к сожалению, не могу посвятить, так как мы подписывали договор о неразглашении.

Я нервно сглотнула. Какая ещё Граалевая линия? Почему они заинтересованы в переселении душ? Неужели они искали шкатулку? Я едва не поседела.

— Что такое Граалевая линия? — Спросила я как бы невзначай, но мой пульс заметно участился. Я почувствовала присутствие Тьмы. Она расположилась в углу кухни, накрывшись полотенцем.

— Физическая и генетическая связь с божественным, передаваемая по наследству. — Пояснил Николай, не сводя с меня глаз. Я заёрзала на стуле. — Существует мнение, что некоторые люди способны перерождаться за счёт их кровного родства с высшими силами.

Тьма позади меня напряглась и поползла на потолок, не вынося всего, о чём говорили мой отец и Николай. Я тоже пребывала в подвешенном состоянии.

— То есть вы считаете, что среди нас могут находиться те, кто прожил уже несколько жизней? — Я издала нервный смешок. — Я разделяю папину страсть к конспирологии, но так далеко он ещё не заходил.

— Пожалуй, да. Это звучит… Немного радикально. — Мама попыталась подобрать более подходящее описание к их увлечению, но вышло то, что вышло.

— Мы опираемся на сведения, найденные в свитках. Франсуа Беранже Соньер, французский римско-католический священник из коммуны Рен-ле-Шато департамента Од, вскрыл старый алтарь церкви Марии Магдалины, который опирался на вестготскую колонну. В самой колонне или внутри полого древка балдахина над алтарём находилось несколько деревянных трубочек, запечатанных с концов. — Николай, по всей видимости, вошедший в привычный азарт, отложил столовые приборы и принялся рассказывать мне и маме об исследовании. — Внутри трубочек находились четыре пергамента. Два из них были датированы 1240-ми годами и представляли собой родословные. Два других, датированные XVII-XVIII веками, были написаны бывшим настоятелем этой же церкви, аббатом Антуаном Бигу.

— Если быть точнее, то первый пергамент, датированный 1243 годом, имел печать Бланки Кастильской, королевы Франции; второй, от 1608 года, — печать Франсуа Пьера д’Отпуля, и третий, от 24 апреля 1695 года, содержало печать Анри д’Отпуля. Четвёртый документ был двухсторонним, датированным 1753 годом, подписан каноником Жан-Полем де Негр де Фондаржаном. Он содержал отрывки из Нового Завета на латинском языке, а также некие шифрованные записи. И как раз с ними нам предстоит работать в ближайшие несколько месяцев. — Если бы мне не приходилось никогда в жизни устраивать настолько глобальный мозговой штурм, я бы запуталась во всём, что сказал сейчас отец. Но мне уже удалось как-то раз победить само Великое Время, так что с когнитивными способностями и умением строить причинно-следственные связи у меня никаких проблем не было. На маме же эта информация оставила сильное впечатление.

— Давайте лучше продолжим ужин. — Она, прочистив горло, попыталась перевести тему. — Тебе, Кристина, наверное, всё это очень интересно. Она у нас, кстати, учится на историческом.

— Да? — Мне вполне могло показаться, но в голосе Николая промелькнуло нечто похожее на гордость. — Какое направление?

— Исторический консалтинг. — Тихо ответила я. — Поэтому… Мне было бы интересно узнать что-нибудь ещё по этому поводу.

Я не поверила сама в то, что сказала только что. Тьма недовольно заворчала. Никто не мог её видеть и слышать, кроме меня. Но даже я решила в этот момент её проигнорировать. Черта, которую было запрещено пересекать, стёрлась. Превратилась в ничто.

— Да, Кристина делает успехи на этом поприще. — Спокойно подчеркнул отец, но этого было достаточно, чтобы развязать мне язык.

— Я выступала на конференции «Корпоративные музеи и секреты бренда» в феврале с докладом о геральдике и личных знаках Генриха VIII как о первом проявлении корпоративного стиля… — Я тоже перестала думать об ужине и, заговорив о предмете уже моего исследования, позволила себе немного расслабиться. Пусть Николай знает, чего я добилась за время его отсутствия в моей жизни.

— Впечатляет. Но почему Вы выбрали Великобританию? — Мы снова не понимали, как друг к другу обращаться. Днём мы говорили на «ты». Сейчас перешли на «Вы». Запутались, испугались, стали смущаться. Но именно с этим строгим обращением Николай становился больше похожим на себя — недоступного и высокомерного Вержбицкого.

— Мне показалось, что я достаточно знаю об истории России. Захотелось шагнуть в неизвестность. — Он не мог прочитать мои мысли, и я была тому рада. На самом деле я взялась за изучение английской культуры, чтобы меня больше ничего не связывало с Николаем и его семьёй. — Простите, прозвучало так, будто я абсолютно некомпетентна в данном вопросе. Конечно, можно посвятить всю жизнь исследованиям прошлого нашей страны, но сейчас я сфокусирована на другом.

— Erst die Arbeit, dann das Spiel! Другими словами, делу время, потехе час. — Мама неловко улыбнулась, решив наконец разрезать торт, который принёс с собой Романицкий. Как же непривычно было так его называть! — Наступил час потехи. Давайте поговорим про что-нибудь более приземлённое. Мериться регалиями будете на работе. А у нас вот скоро отпуск. В понедельник самолёт.

— Да, наслышан. Болгария? — Николай сложил пальцы и уложил на них голову. — Албена?

— Албена! — Восторженно ахнула мама, чуть не уронив на пол кусок торта. Он был шоколадным, сверху была полита тягучая карамель, покрывавшая ореховую посыпку. Мой любимый… Я не тешила себя надеждами. Это могло быть обыкновенным совпадением. Многие любят шоколадные торты. Я не исключение.

Через некоторое время стало скучно. Все обсуждали скорейший отпуск, мама показывала фотографии побережья, найденные в Интернете, и это позволило мне незаметно выйти из кухни. Телефон, оставленный мною на кровати, не переставал вибрировать. Это писала староста в общем чате.

«Друзья! Декан запрашивает два человека для сотрудничества с Центром изучения Отечественной истории и религиозной культуры. Если есть желающие, напишите мне. Я помогу оформить заявку и подготовить документы. Это впишут в вашу вузовскую практику».

Сердце пропустило удар.

— Не смей… — Прошипела мне на ухо Тьма угрожающе, но было поздно. Я быстро напечатала свою фамилию и нажала на кнопку «отправить».

- 2 -

Сгорая от любви, я решила быть поближе к Романицкому... Ага, конечно. Надейтесь. Я больше не та взбалмошная девица, которой была в декабре. В этот раз я решила играть по-крупному и подала свои данные на рассмотрение не для того, чтобы оказаться рядом с тем, кого хоть и любила, но была вынуждена избегать. Теперь передо мной стояла совсем другая задача — не дать Николаю вспомнить о наших прошлых жизнях. Я должна была вмешаться в их исследование, узнать, что уже им было известно и, по возможности, изъять эти сведения.

В этот раз я просто не могла позволить победить Великому Времени. Я знала наверняка — это определённо были его проделки, желание взять реванш и ударить по нам снова. Я была готова придушить это эфемерное нечто собственными руками, лишь бы оно больше никогда не появлялось поблизости. Но значило ли это, что я собиралась избавиться от времени насовсем?..

— Они ищут Грааль, сами того не понимая. — Тьма вышла из стены, в которой пряталась от меня всё это время.

— Они его не найдут. Только мне известно, где он и что это такое. — Я закатила глаза от негодования. Ладно, я могла представить, что рано или поздно мой отец превратится в религиозного фанатика. Но как в это всё занесло моего упрямого Вержбицкого? Романицкого… Великое Время изгалялась, как могла, шла на все изжоги!

— Какая ты умная девочка. — Льстиво добавила Тьма, и я по-доброму усмехнулась. Тьма спустя время стала мне совсем родной, она не только покровительствовала, но и дарила надежду на то, что всё будет отныне хорошо. — Но кое-что…

— Кристина! — Снова мама появилась на пороге комнаты с недовольным видом. — Гость уходит, скажи: «До свидания».

— До свидания. — Промямлила я, не двигаясь. Пусть уже уходит! Я ущипнула себя за руку. Нет, увы, это был не сон.

— Нет, выйди и попрощайся с Николаем Петровичем.

Да не Петрович он, Боже мой. Какой же это всё-таки цирк!

Размяв плечи, я набралась смелости и вышла из своего укрытия. Простое «до свидания» не пленило бы Николая. Он ничего не помнил из того, что случилось между нами. И пусть я всё ещё хранила его подарок, я дала слово, что, как только он уйдёт, я разорву эту связь.

Николай стоял в прихожей и бурно продолжал обсуждать с моим отцом их исследование. Я поступила правильно, подав заявку. Только мне известна правда, которую я должна скрыть от всех.

— Кристина. Мне бы хотелось пообщаться с Вами о Генрихе VIII. — Я забыла, как дышать, когда Николай обратился ко мне. Каждый вздох казался мне невозможным. Мне не хватало смелости отпустить его, но я знала, что смогу это сделать. — Будьте так любезны, вышлите мне на почту материалы, с которыми Вы выступали в феврале. Интересно взглянуть.

Он протянул мне визитку, глянцевую карточку тёмно-синего цвета с пропечатанными на ней контактами. Я робко схватила её двумя пальцами, чтобы ненароком не коснуться его руки.

— Моя дочь достаточно осведомлена в вопросе изучения тайных знаков и символов. Я бы порекомендовал рассмотреть её в качестве ассистента. — Скрестив руки на широкой груди, отец не сводил с меня глаз. Да ну. Он и впрямь гордился мной. Он признавал меня, и я, не веря в происходящее, вдруг услышала голос Тьмы.

— Они не должны добраться до шкатулки. Сделай всё возможное, чтобы этого не случилось. — Внезапная режущая боль пронзила мой живот, и я схватилась за него не в состоянии больше стоять на ногах. — Но есть кое-что, за чем вернуться всё-таки придётся.

— Кристина! — Окликнула меня мама, забросив на плечо полотенце. Я потянулась к ней, но сделать и шагу не получилось.

Я усвоила один урок — ничего не может существовать вечно. Всё в любом случае относительно, и как бы я ни не хотела, чтобы мы вернулись друг к другу, я была безвольной куклой.

Потеряв сознание, я погрузилась во мрак. Не было видно очертаний прихожей, я перестала чувствовать ароматы, доносившиеся из кухни. Меня куда-то несли или пытались удержать на месте — ничего не было понятно в это мгновение. Только ощущение полного отчаяния, когда невозможно совершить ничего из того, что бы хоть как-то облегчило мою боль.

И тогда случилось нечто. Нечто такое, к чему давно стоило бы привыкнуть, но у меня не получалось. Тьма взяла меня за руку, и мы нырнули в водоворот времени. Туда, куда не дано ступать обычным людям. Счастливчикам... Всюду мерцали яркие звёзды. Планеты, выстроившись в единый ряд, как бы здоровались со мной, и меня тряхнуло сильной вибрацией.

— Что происходит? — Вырвалось у меня, и Тьма лишь виновато отвела глаза. — Скажи мне!

— Великое Время прознало о вашей встречи... — Отозвался в глубине подсознания голос Тьмы. — Чему быть, того не миновать. Оно придёт за тобой. Оно придёт и за мной.

— Нет! — Крикнула я, что есть мочи, чувствуя, как моё тело распадается на частицы. — Нет, я не позволю! Она не заберёт тебя!

— Я ей больше не нужна. Она придёт, чтобы потребовать ответ. — Зашипела Тьма, скрываясь за лучом. — И больше ничего не спасти. Она получит то, за чем пожалует. И живые, и мёртвые окажутся в опасности. Сам Бог не будет в силах противостоять Времени, Он потеряет власть над ним… Истина блекнет перед Карой.

Я пошатнулась не в силах стоять на ногах. Что-то вязкое стало струиться из носа, разливаться по губам и капать с подбородка. Кровь. Мне определённо было нехорошо здесь. Но мы таяли в многовековых водах, становясь частью истории.

— Всё ещё можно исправить! Я уеду вместе с родителями! Я сбегу от него! — Мой крик превратился в еле слышимое эхо.

— Он любит тебя, и эта любовь погубит вас обоих! — Отвечала мне Тьма, и жгут затягивался на моей шее, душил меня, лишая жизни. — Она погубит всех! Никому не спастись...

Я закричала от адской боли. Каждый мой орган кровоточил, особенно жгло низ живота. Я корчилась, ревела, как раненый зверь, ползала среди лабиринта, который уготовило для меня подсознание. Под ногти забивалась грязь.

— Спаси меня, Тьма!.. — Взмолилась я, и она, коснувшись губами моего лба, лишь с горечью прошептала:

— Не давай ему так целовать тебя. Мужчина, целующий женщину в лоб, считает её своей собственностью.

— Но я люблю его... — Слёзы текли из глаз, я ничего не могла больше видеть. Неизмеримая печаль клокотала в горле, и я плакала, плакала, плакала.

И наступила звенящая тишина. Лучше бы было шумно, лучше бы пели ангелы, встречая меня у ворот Рая. В этом безмолвии мне казалось, что я вот-вот лишусь рассудка.

Но когда затишье разрезал внезапный детский восклик, моя боль исчезла, словно по мановению волшебного посоха. Я нервно сглотнула горькую слюну.

— Вы обречены. — Тьма мчалась в виде сгустка энергии прямиком в моё сердце. Врезавшись в него, она продырявила меня насквозь. Мои глаза закатились, конечности обмякли.

Под головой почувствовалось что-то мягкое и приятное. Захотелось это обнять, и я прижалась всем телом.

— Я рядом. Я всегда буду рядом с тобой, Снежинка. — Слова Николая ласкали меня, и я нежилась в тёплой постели, укрываясь пледом. На несколько минут мне показалось, что всё зло ушло и больше не вернётся. Распахнув глаза, я расстроилась. Николая возле меня не было. Только мама, склонившись надо мной, трогала мой лоб, проверяя, есть ли температура.

«Мужчина, целующий женщину в лоб, считает её своей собственностью». Что это могло значить?

— Твои эти переживания до добра не доведут. — Мама покачала головой. — Всё пятёрки ей нужны, стипендия. Всё вот надо кому-то что-то доказать. А здоровье у тебя одно!

— Мама, где Романицкий? — Я коснулась живота, будто в нём теплилось нечто сверхъявственное, ещё недавно причинявшее мне нестерпимую боль.

— Уехал. Помог тебя до кровати дотащить. Так что не забудь его потом отблагодарить. Вышло, конечно, неловко. Но твой отец всё уладил. — Мама не дала мне встать, мягко толкнула меня обратно на подушку. — Давай без резких движений. Тебе нужно выспаться.

— Я так ничего и не купила для Алисы… — Пробубнила я, прикрывая глаза. Мама задёрнула мигом шторы, чтобы свет не мешал мне отдыхать.

— Я утром купила хорошенькую коробочку конфет для твоей сестры. Передашь Алисе. Думаю, Зарина тебя простит. — Мама погладила меня по голове, пропустив через пальцы длинные волосы. — Тебе бы подстричься. Летом с такой копной жарко.

Я ничего не ответила, сделала вид, что сплю, и она вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Тьма вышла из-за угла и села на край кровати. Теперь в ней можно было различить молодую девушку с аристократическими чертами лица и тёмно-каштановыми волосами. В них были вплетены бусы из костей и перья. Тьма в своём человеческом обличии носила чёлку, но её тело мало походило на человекоподобное. Оно состояло из жидкого, пульсирующего чёрного дыма, который струился и двигался, как живой. Этот «костюм» больше был похож на её вторую кожу, обнажающую формы, но при этом лишённую текстуры. Пронзительные глаза светились неоново-зелёным.

— Ты ведь это почувствовала. — Произнесла Тьма тихо, но мне не хотелось с ней разговаривать. Только дотянулась до пачки салфеток для снятия макияжа и быстрым движением стёрла тушь с глаз. Безумно тянуло в сон. — Мы должны сделать всё, чтобы скрыть правду о Граале.

— Ну так, появись у него во сне и запугай до чёртиков. — Язвительно ответила я, поворачиваясь на другой бок. — Сделай хоть что-нибудь без моего ведома.

Тогда я ещё не подозревала, что Тьма и вправду сделала кое-что втайне от меня.

Утром она так и не вышла со мной на контакт, да и я её звать не стала. Подуется и перестанет. Уж кто-кто, но ребёнком Тьма точно не была.

Позавтракала я знатно — мама не выпустила бы меня из квартиры, если бы я не вылизала тарелку манной каши и не попросила бы добавки. Я выскочила на улицу раньше, чем проснулась бабушка. Она вставала ближе к семи утра, что жутко не нравилось Зарине, любившей поваляться до обеда. Им приходилось вставать вместе.

Жить в спальном районе здорово, когда ты не привык к постоянному шуму. Все предыдущие годы я жила в небольшом областном центре и не задумывалась о переезде. Он всё-таки наступил, когда я поняла, что больше не могу находиться в месте, где всё напоминало мне о Николае. Любая бы другая, может, и смирилась бы, просто чтобы получить диплом. Но я лишь, уходя, громко хлопнула дверью своего института, держа в руках аттестат, табель с оценками и папку сопроводительных писем. Алиса поначалу даже плакала, не представляя, как будет ходить на пары без меня. Потом мы стали постоянно звонить друг другу, и эта тоска практически сошла на нет. Других подруг у меня так и не появилось, и я не очень переживала по этому поводу. У меня всегда была моя Алиса.

Но вот с мальчиками всё сложилось немного иначе. Первым, кто обратил на меня внимание, был Матвей Князев. Он был моим ровесником и учился по направлению «Историко-политическая конфликтология». Мы друг другу нравились. Матвей был красивым, высоким, с моей любимой ямочкой на подбородке. В профиль его можно было спутать с Николаем, и внутри меня закипал огонь. Но дальше дружбы мы не заходили, просто проводили время вместе. Этого было достаточно, чтобы вскрыть ножом старые раны.

Оставив сапфировые серьги в бархатной коробочке, убранной на самую высокую полку, я выбежала из дома. Нужно было устроить день так, чтобы успеть после обеда заехать в университет. В деканате ждали мои документы и некоторые подписи. Без этого мою кандидатуру не могли одобрить на конкурс ассистентов научного центра. Я переживала, что меня попросту могли не взять. Заявок оказалось больше, чем я думала. Меня выделяло лишь то, что я успела подать её быстрее остальных. Это ставило меня в начале списка.

— Не говори мне, что уже приехала! — Засмеялась я в трубку, когда Алиса позвонила. Подруга жаловалась на голод, говорила, что готова разом проглотить слона. Мы хохотали. Тем временем, я только-только выбегала из метро. Несмотря на раннее утро, Москва уже во всю гудела.

Киевский вокзал тоже к этому часу был чрезвычайно оживлён. Работали кофейни, свистели поезда, толпы людей ходили туда-сюда. Пробравшись через стойку досмотра, я быстро достала из сумки коробочку «Мерси» с клубничной начинкой и побежала к нужной платформе. Алиса стояла неподалёку от информационного стенда и, надев круглые солнечные очки, уложила руку на свой увесистый чемодан розового цвета. Что-то в моей подружке изменилось — она стояла, не сутулясь, выставив правую ногу вперёд. Я заметила на ней сандалии на высокой платформе и приоткрыла рот от удивления. В каждом движении не было спешки, она растекалась, как кошка, маняще поглядывая на спешащих прохожих.

— Тебя не узнать. Привет! — Я набросилась на Алису с объятиями, и подруга запищала от радости. — Что это за роскошная девушка пожаловала в столицу?

На Алисе было салатовое платье с кружевом на коротких рукавах и шляпка с широкими полями, перевязанная зелёной лентой. От неё пахло жасмином.

— Это всё мама. — Зашатавшись, Алиса схватилась за мою руку. В такой обуви ей было неудобно не то что ходить, но и стоять дольше обычного. — Она услышала про Москву и занялась моими шмотками. Всё переживает, что я ещё не замужем.

— Замуж выйти не напасть, лишь бы замужем не пропасть. — Я, усмехнувшись, покачала головой. Да, Алискина мама была потрясающей женщиной. У неё присутствовало особое чувство стиля, и я удивлялась, почему Алиса ещё не доверилась её советам. Но за это я и любила свою подругу — у неё на всё было своё мнение.

— А вот моя мама считает, что я приехала в столицу искать себе жениха. Как бы ей я ни объясняла, что мне пока это не нужно, она так меня и не услышала. — Мы шли под руку, и пока Алиса разглядывала коробку конфет, я везла её чемодан. — Даже не спрашивай, почему он такой тяжёлый. Это жесть.

Я не спрашивала её ни о чём. Конечно, радость встречи была невероятной, но чувство потерянности меня не покидало. Тьма ко мне так и не вернулась. Это делало меня совсем безоружной.

— Ну что там твой красавчик из снов? — Алиса толкнула меня в бок, когда мы спустились в метро. Под землёй было душно. Подруга ещё висла на мне, боясь ступать в своих сандалиях по крутой лестнице, на эскалаторе вообще споткнулась.

— Да пошёл он к чёрту. — Я махнула рукой, когда мы зашли в полупустой вагон. Удивительно, но людей на этой ветке было так мало, что нашлось место не только для меня и Алисы, но и для её чемодана. — Странно, обычно тут не протолкнёшься… Ну, вот тебе и московское метро: такое же непредсказуемое, как и вся Москва.

— Ты сегодня какая-то напряжённая. Всё в порядке? — Мне было стыдно за своё поведение. Я так ждала приезда подруги, но моё состояние словно говорило об обратном.

— Да, конечно! Я так торопилась, немножко устала. — Улыбке не удалось подкрепить мои слова уверенностью, потому что Алиса, сняв очки, смерила меня пытливым взглядом.

— Знаешь, как на французском называют лжецов? А я тебе скажу: arracheur de dents. То есть дословно тот, кто вырывает зубы. — Пропыхтела Алиса, но я знала, что злостью тут и не пахло. Она действительно беспокоилась.

— Я подписалась на кое-какую авантюру. Ты будешь меня ругать. — Я заламывала себе пальцы. Дав слово, что проведу с Алисой две недели, я не решалась всё никак это слово забрать. Если меня возьмут в качестве ассистента, я буду пропадать целыми днями в научном центре. Не возьму же я туда свою подругу. — Мне предложили устроиться на это лето в одну организацию на практику. Пока это не точно, но я подала заявку.

— Ой... — Только и смогла вымолвить Алиса. Я её понимала: это явно не то, что хотел бы услышать человек, который только-только сошёл с поезда.

— Всё в порядке. Моя семья уезжает в понедельник на отдых, квартира будет в нашем распоряжении. Ты можешь делать, что хочешь, пока я буду на работе. — В поезде было шумно. Я плохо слышала, что говорила Алиса, потому что всё гремело и свистело, иногда, правда, этот невыносимый стук колёс прерывался на умиротворённую дикторскую запись, объявлявшую станции.

— А… Вот как. Ну… — Алисе было так же неловко, как и мне. Но я решила выложить ей разом свои планы, чтобы потом не было никаких сюрпризов и уж тем более обид. — Мама говорила искать жениха. Видимо…

Мы засмеялись. Нет, Алиса точно не обижалась, она знала, что я везде найду приключения. Она лишь приобняла меня и заулыбалась.

— А что за практика такая интересная?

— О-о-о… — Я откинула голову на стенку. — Выйдем из метро, и я расскажу тебе. Это очень долгая история.

Снаружи уже вовсю палило июльское солнце. Я любила лето, но недостаточно, совсем не так, как зиму. Это время года давало шанс передохнуть и расслабиться, чтобы не думать ни о каких заботах. А их почему-то становилось всё больше и больше. Мы шли через цветущий Парк Победы. Всё-таки было отличным решением пересесть на Солнцевскую линию и теперь гулять здесь, насыщаясь влажной прохладой и относительной тишиной.

— Так что там за история? — Алиса ковыляла в своих сандалиях рядом. Мы шли довольно медленно, так как она здорово натёрла ноги.

— Тот мужчина… ну, тот, из моих снов. Он существует. — Начала я, краснея. Всего Алисе не пересказать, она не поверит, что я бывала несколько раз в прошлом, что участвовала в восстании декабристов и даже убила человека. По крайней мере, мне бы не хотелось, чтобы она вообще знала о последнем. — Я не сумасшедшая, но, кажется, это и вправду он. И я встретила его вчера, а потом он пришёл к нам на ужин. Оказалось, это друг отца, почти самый главный в одном научном центре… И я буду работать у него, если мне позволят.

Молчание затягивалось. Алиса остановилась и внимательно слушала, растирая ногу. На мизинце виднелась ужасная кровоточащая мозоль. Я вспомнила видение, пришедшее вчера, рука сама по себе легла на живот. Что-то со мной и вправду было не так. Тьма так ко мне и не пришла. Я не ощущала её присутствия возле себя, и на мгновение мне показалось, что теперь так будет всегда. Было ли это свободой или, наоборот, её отсутствием?..

— И… какой он?

Я смутилась. Мне было бы проще, если бы Алиса помнила великого и ужасного Вержбицкого и то, как мы спешили когда-то к нему на пары. Но из того в её воспоминаниях не осталось ни единого фрагмента. В её мире никакого Вержбицкого и не существовало вовсе.

— Да мне голову снесло. До сих пор не могу отделаться от мыслей о нём. — Волосы колыхал тёплый ветер. В парке не было душно, здесь дышалось проще. — От него исходит такая сильная энергия, мощная, издревле мужская. Первородная.

— О, Боже. Говоришь так, будто книжку пишешь. Покажи мне просто его фото. Хоть взгляну на твоего ходячего тестостерона. — Алиса закусила верхнюю губу, скрывая улыбку. Я потянулась за телефоном, чтобы ввести в поисковик имя Романицкого.

Сразу же Интернет выдал мне несколько статей с кричащими заголовками: «Николай Романицкий — завидный московский холостяк», «Новое открытие Николая Романицкого — о чём молчит дом Давидов?», «Как отметил день рождения господин Романицкий». Люди его обожали. Нашлись, конечно, и ненавистники, ставившие под сомнения его исследования. Он всё это время существовал, жил, занимался наукой, а я устало искала хотя бы немного информации о прежнем Вержбицком. Что ж, о нём ничего известно не было. Теперь ясно почему.

Выведя на экран одну из фотографий Николая, я едва сама не подавилась слюной. Он стоял у трибуны, что-то вещал в микрофон. На нём потрясающе сидел костюм-тройка песочного цвета. Я будто через изображение ощущала его терпкий мускатный аромат.

— Ух ты. — Алиса даже присвистнула. — И сколько же лет этому греческому богу?

— Двадцать девять. — Я скорчила гримасу. Алиса поджала губы, потом снова улыбнулась.

— Ну, девять лет разницы — это не так страшно. Для тебя уж точно. Если тебе Джозеф Морган нравился, то… — Она засмеялась, когда я пнула её в плечо. Говорить о другом мужчине, пускай и об американском актёре, не хотелось. Но и про Романицкого я отчего-то молчала. Всё же это было сильнее меня, больше. Это было больное место, которое я не спешила кому-то показывать.

— Нужно идти. Давай я попробую вызвать такси. Нас уже заждались. — Я смахнула фотографию Романицкого и зашла в приложение такси. Алиса запротестовала.

— Нет! Я представляю, во сколько эта роскошь нам обойдётся. Давай всё же на своих двоих. Всё нормально, просто мамины сандалии… — Она тяжело вздохнула. Идти нам оставалось и вправду недолго. — Лучше расскажи побольше про этого атланта.

— Рассказывать больше нечего. Он обитает среди элиты, судя по тому, что пишут в Интернете. А дружба с моим отцом всё усугубляет. Не хочу, чтобы родители вмешивались. — Я поморщилась, представив, как за ужином папа спрашивает, что между мной и его товарищем. — После обеда съезжу в университет, узнаю, что ещё им от меня нужно.

— Так, а в чём суть практики? Что ты будешь делать?

— Ну… — Протянула я задумчиво, — помогать. Не могу пока сказать. Обязанности назначает научный центр.

Я не стала говорить ни о Граале, ни о какой-либо ещё конспирологической теории. Если и Романицкий, и мой отец подписывали договор о неразглашении, то и мне следовало молчать. Да, я доверяла Алисе. Но не очень-то хотелось впутывать и её в это проклятие.

— Интересные у них условия: иди туда, не знаю куда, делай то, не знаю что. — Алиса подтянула к себе чемодан, и мы перешли дорогу.

В квартире нас ждала моя мама, бабушка и Зарина. Папа уехал ещё раньше, чем я. И мама сказала, что его не будет до позднего вечера. Он решал вопросы с Романицким, и я жаждала подробностей их встречи. Но вряд ли у папы останутся силы, чтобы поделиться деталями со мной. Что ж, я обязательно с этим разберусь. Для начала мне было необходимо вернуть Тьму. Трудно было представить, куда она вообще направилась. Нам ни в коем случае нельзя было разлучаться. Великое Время могло нагрянуть в любой момент и напасть на одну из нас. Вместе мы ещё были способны дать ему отпор, но по отдельности… Тьма дала мне безграничную силу, а я подарила ей принятие и любовь.

— Помнишь, как в старые-добрые мы бесили на парах Софию Александровну? — После плотного праздничного обеда, устроенного в честь приезда подруги, Алиса валялась на моей кровати, задрав отёкшие ноги на стену, и вспоминала нашу преподавательницу французского языка. О, София Александровна… Я так и не нашла её «дубликат» в девятнадцатом веке. Она была такой неуловимой и многогранной, что я терялась среди увиденных образов.

— Помню. Как она там, кстати? Судя по твоим рассказам, могу сказать, что она так же зверствует. — В комнате громко шумел принтер, печатающий мои документы. В папке уже лежала заполненная анкета, в которой я перечислила свои достоинства, туда же вошло и моё знание французского и английского, а также список опубликованных статей и прочих работ. Мне хотелось впечатлить комиссию, но вместе с тем я очень боялась, что могу им не подойти.

— Да, всё ещё злюсь за «четвёрку». Но мне просто грустно от того, что всё… вот так. Игорь спелся с Лерочкой, Макс нашёл себе очередную старшекурсницу. Да все в нашей группе разделились на несколько лагерей и не особо общаются между собой. А я… Я одна. — Голос Алисы был тихим, полным грусти и тоски. Я, может, поступила эгоистично, оставив её одну. Но мне было пора взрослеть, учиться жить самостоятельно, а не быть её брелоком. Я была ей безмерно благодарна за все те правильные мысли, что она в меня вложила. И я искренне желала ей счастья — настоящего счастья, своего, без бесконечно разбора моих проблем и утешений.

— Эй! — Что-то кольнуло в глазах, я подсела к Алисе и положила голову ей на плечо. — У тебя есть я. И поверь, моя работа не помешает нам оторваться по-крупному. Может быть, мы даже исполним мечту твоей мамы и найдём тебе кого-нибудь.

Алиса скривилась и рассмеялась.

— Ну, если этот кто-нибудь будет хоть немного похож на Кита Харингтона из «Игры престолов», я ещё подумаю.

В университет Алиса решила ехать вместе со мной. Тем лучше. Трясло меня ужасно. Без Тьмы я чувствовала себя никем. Но и звать её я не спешила. И ей, и мне нужно было время, чтобы остыть. Не позволяла и гордость. Тьма подгоняла меня, и я была в том с ней согласна, но меня раздражала эта вечная недосказанность, словно она вовсе мне не доверяла. Или боялась.

В приёмной меня уже ждали. Оставив Алису в холле, я поспешила на второй этаж, прижимая к груди документы. Вздохнув полной грудью, я постучала. Где-то в глубине меня возникло желание, чтобы за дверью чудесным образом возник Вержбицкий. Он бы писал на доске даты правления Романовых, спорил с Игорем, бурно обсуждал политику большевиков. Я бы любовалась им и с удовольствием вступила бы в полемику. Впрочем, мне бы хватило увидеть его глаза ещё раз.

— Проходите! — Ответили мне из-за двери, и я, нажав на ручку, вошла. В кабинете декана исторического факультета я бывала дважды: когда только поступила и когда мне выписывали рецензию на февральское выступление. Меня встретили высокие потолки, стены из тёмного дерева, большой солидный стол. Запах книжной пыли и старого паркета защекотал в носу.

Юрия Евгеньевича Сухорукова студенты называли графом. Он и вёл себя соответствующе: сидел за столом с идеально прямой спиной, не облокачиваясь; его руки лежали неподвижно, собранные в замок. Декан никогда не повышал ни на кого из подчинённых голос, но все нутром чувствовали, что кара будет страшной. Его боялись, его уважали. Кто-то, не скрывая, любил. За плечами у Сухорукова был богатый педагогический стаж. Он входил в небольшое число тех, кто заведовал выпуском российских учебников по истории, с ним советовались составители единого госэкзамена. Поэтому неудивительно, отчего у меня дрожали колени.

Перед Юрием Евгеньевичем высился некий господин в сером костюме. Тот стоял свободно, словно этот кабинет принадлежал ему. Я нервно сглотнула. Наверное, я им помешала и сейчас меня выставят за дверь. Но этого не случилось.

Увы.

На моё неловкое шарканье сразу обратили внимание. Гость обернулся ко мне, и я замерла, едва не обронив бумаги. На меня смотрел Романицкий, нет, он не смотрел, он буравил меня тяжёлым взглядом, полным всплеска неведомых чувств. Он не мог такое испытывать по отношению ко мне. Я всё придумала, это было желание, это была мечта. В реальности Романицкий просто повернулся.

— Здравствуйте! — Не сказала, а пискнула я. — Извините, пожалуйста, я по поводу… Заявки…

Я хотела, чтобы все эти бумажные вопросы остались в неведении Романицкого. Я хотела обрушиться на него, как снег на голову. Но всё вышло в точности да наоборот. Только этот человек мог поставить меня в тупик. Чёртов Ворожбицкий, чума проклятая!

— Соболева, верно? — Я кивнула декану, тот, разгладив седые усы, перевёл взгляд на Романицкого. — Вот третьекурсница очень рвётся к Вам в помощники, Николай Петрович. Мы, конечно, закрыли уже места двумя магистрантами. Полагаю, родство с Владиславом Григорьевичем не станет решающим пунктом.

Юрий Евгеньевич говорил с паузами, подбирал слова. Внутри всё сжалось, органы перекрутило. Я шла сюда, уверенная в том, что заявки даже не просмотрены. Для чего было тогда заставлять старостат распространять письма с приглашением? Написали бы только магистрантам и аспирантам. Ну, конечно, на что я надеялась? Никто не станет делать мне поблажку из-за отца. Я бы тоже не хотела нечестно заработать очки. Но сейчас мне захотелось фыркнуть.

Что же. Я фыркнула. Мне показалось, что уголок губ Николая приподнялся. Ему было смешно? Зачем было давать мне свою визитку и просить мои работы? Чума, ну чума! Он издевался надо мной даже сейчас.

— Я знаю Владислава Григорьевича много лет и могу ручаться, что его дочь — достойный претендент. Но Вы правы, личное отношение может помешать ведению профессиональной деятельности. Во всяком случае, её помощь была бы весьма полезной. — В моей голове словно запустили метроном. Николай говорил, оправдывал меня, а я впервые выглядела потерянной.

И кто обещал быть бойкой? Я страшно осторожничала. А потом разозлилась.

— Послушайте, я очень люблю папу и горжусь его именем. Но я хочу, чтобы мои успехи были моими. Чтобы люди видели сначала меня, а потом уже мою фамилию в дипломе. А иначе получается, будто я не сама иду, а меня несут на его плечах — и всё равно все аплодируют ему, а не мне. Это... задевает, знаете ли. — Я прошла дальше, отступив от двери, и положила папку с документами и выписками перед Сухоруковым. Он хмуро глянул на меня из-под густых бровей. Ему явно не нравилось, что я говорила с ним в таком тоне. — Вот, полистайте, обратите внимание на сопроводительные письма. В них ни слова про Соболева старшего. Только я. И тут я, и вот здесь тоже я.

Переворачивая страницу за страницей, я указывала на строчки со своим именем, прямо пальцем водила по бумаге с напечатанным текстом. А в нём фразы: «Кристина Владиславовна Соболева успешно презентовала исследовательскую работу по теме «Сакральное и светское: архитектура английских соборов как отражение смены политических парадигм»»; «Статья К.В. Соболевой «Забытые боги в сердце Лондона: следы древних культов в городской топонимике» опубликована в международном журнале молодых учёных…» и многое, многое другое. Меня будто намеренно сфабриковали для работы на Романицкого, на его научный центр, и он, казалось, был совсем не против.

— Кристина Владиславовна, Ваш отец в отпуске. Он не сумеет курировать Вас на данном этапе сотрудничества. А мне бы очень не хотелось подвести в момент его отсутствия целый проект, в котором заинтересована вся вышка. — Подумав, сухо ответил мне Юрий Евгеньевич, но руки у меня не опустились. Я единственная знала правду о перерождениях, и я не могла позволить им узнать её тоже. Тьма мне этого не простила бы.

— Тогда для чего был отдан приказ трубить во все трубы? Я рассчитывала пройти практику таким образом. А тут вот такой обман. — Я расхаживала по кабинету так, будто была готова выдворить Сухорукова отсюда и усесться за его стол, закинув сверху ноги. — Мне обратиться к ректору? Написать жалобу? Что прикажете?

— Кристина Владиславовна, такой тон непозволителен в стенах классического вуза. Не мне Вам объяснять. — Юрий Евгеньевич тотчас же встал с кресла и ударил по столу. Я вздрогнула от внезапного грохота. — Мы обговорили с Николаем Петровичем все тонкости работы и приняли решение, что участие в ней примут только магистранты. У них достаточно квалификации, чтобы послужить стране. А девочка, переведённая с туризма на консалтинг, пока недостаточно осведомлена в работе исторического сотрудника.

Это стало последней каплей. Сухоруков нагло обесценил мои старания. Ему было неизвестно, какой путь я прошла до его приёмной. Он и представить не может, что когда-то мне пришлось принять в себя Тьму, что я боролась с Великим Временем, что умирала и рождалась вновь. Я хотела позабыть об этой части меня, но теперь она назло всем просыпалась и буйствовала.

Мне не нужна была защита Романицкого. В девятнадцатом столетии он был императором и мог вершить судьбы, а за такие высказывания о его женщине могли караться самой настоящей пожизненной каторгой. Но мы были в двадцать первом веке, и календарь за спиной у декана был повёрнут на двадцать пятый год. И Романицкий поэтому молчал. Он наблюдал за нашей перепалкой и не спешил в неё вступать. Меня это злило. Злило, потому что я всё помнила, а он… Да к чёрту его! К чёрту Сухорукова! К чёрту Тьму!

Я сгребла бумаги обеими руками и направилась к выходу, но Романицкий преградил мне путь.

— Назначьте Соболеву моим личным ассистентом. Я увидел и услышал достаточно. Кристина Владиславовна, Вы приняты в мою команду. — Николай взял из моих трясущихся пальцев папку и, не смотря на меня, вернул её на стол к декану. Видимо, он хотел, чтобы тот всё-таки подписал распоряжение. — Под мою ответственность. В ней заложен огромный потенциал, и я намерен выжать из него всё.

- 3 -

Меня будто выжрали изнутри. Другого слова даже не хотелось подбирать. Какая разница? Опустошили, лишили сил, отобрали всю жизненную энергию. Нет, меня определённо выжрали изнутри. Я не думала, что позволю себе ругаться с деканом. Я уважала его, побаивалась, но так нагло и грубо не вела себя никогда и ни с кем. Может, только когда выбивала сведения из Сперанского… Но и то немногое превратилось в пыль.

Когда я вернулась в двадцать первый век, всё забылось и исчезло. История, прожитая мной полгода назад, обернулась той, которую мы читаем теперь в учебниках. Никакого захвата Зимнего дворца в ночь Рождества не было, Трубецкой остался жив, никто не знал никакую камер-фрейлину Александры Фёдоровны, которой взбрело в голову вылезти в окно. Только Николай мог прожить дольше и запустить в работу те реформы, которые не успел в первый раз ввиду Крымской войны и своей смертельной простуды.

Обнимая себя за плечи, я сидела перед дверью в коридоре и пыхтела. Они ещё и не хотели меня брать! Да я их! Я была зла. Кровь кипела от этой тягучей ненависти. Но я дышала размеренно, массировала виски. Это Тьма сделала меня такой — необузданной и непокорённой. И только она могла мне помочь вытерпеть все невзгоды и победить Великое Время. А для этого я должна была заткнуть внутренний голос, велевший мне кинуться Николаю на шею.

Он, в свою очередь, вышел из кабинета Сухорукова с гордым видом, держав перед моим носом стопку подписанных бумаг.

— Поздравляю. — Он это не сказал, а так, скорее, кинул, как собаке кость. Я взъерепенилась, но сдержалась. Кем ты стал, Никки? Что отныне скрыто в твоём сердце, которое больше не бьётся в такт с моим?

«Мужчина, целующий женщину в лоб, считает её своей собственностью». Да откуда это в моей голове?!

— Спасибо. Но… Почему? — Я догнала его на лестнице, поравнялась с ним и аккуратно взялась за край пиджака. Это было сделано не нарочно. Или нарочно…

— Вы дикая. — Романицкий усмехнулся. — И только такие люди вершат судьбы.

— Дикие? — Переспросила я, недоумевая.

— Дикие, бешеные, неконтролируемые. Они ведут за собой, а не тащатся сзади. В этом вся суть. Во всяком случае, сейчас это обсуждать несколько нецелесообразно.

Меня прошибло током.

— Что? — Я подошла ближе, чуть не соскочив на ступеньку пониже. Романицкий посмотрел на меня внимательно, как на очередной объект для изучения. Сейчас он был хирургом, вспаривающим мне брюхо скальпелем.

— Ступайте домой, Кристина Владиславовна. Отпразднуйте победу, проводите родственников в понедельник на самолёт. А во вторник за Вами заедут. И не забудьте про статью о Генрихе. Мне правда интересно. — Его приглушённый голос, низкий, рокотавший, словно майский гром, пробуждал во мне давно забытое чувство. Я хотела ему принадлежать. И снова странный шёпот, заложенный вовнутрь моего ДНК, зашипел, как разъярённая кошка:

«Мужчина, целующий женщину в лоб, считает её своей собственностью».

Это отрезвило. Я кивнула и спустилась по лестнице, держась за перила. Тело потряхивало, на кончиках пальцев ощущался ток. Меня тошнило и трясло, меня буквально лихорадило. Я не хотела, чтобы всё было именно так. Связь, державшая нас вместе, была настолько сильной, что мне хотелось истошно закричать или сделать себе больно. Как тогда, в видении, когда я блуждала между мирами и вселенными. Снова рука невольно легла поверх живота.

— Вас проводить? Вам со вчерашнего вечера нехорошо. — Теперь Романицкий догонял меня. В холле меня ждала Алиса, по-видимому, достаточно заскучавшая. Но когда она увидела нас, тот сразу же встрепенулась и заулыбалась. Видеть меня такой слабой подле мужчины — нонсенс для Алисы. Она не помнила, какой я была рядом с Вержбицким. Я вот помнила и теперь остерегалась, что это состояние могло ко мне вернуться.

— Нет, меня ждёт подруга. — Вяло ответила я и поплелась к Алисе. У меня не было другого выбора. Тьма была рядом, она таилась у меня прямо под рёбрами, стучала вместе с пульсом. И это она заставляла меня сторониться того, кого я любила больше всех на свете. Она больше не принимала его. Она ему не верила.

— Это проделки Великого Времени. — Скрипуче простонала Тьма мне в ухо. — Он больше не твой любимый.

Но упрямая часть меня спорила. Нет. Он всё ещё мой. Он просто забыл. Романицкий тоже мучился, когда я не могла его вспомнить, он тоже медленно сходил с ума. Ему казалось, что наступил конец, что я больше никогда не прикоснусь к нему. Мы поменялись ролями. И я знала цену нашим воспоминаниям — ею были человеческие души, их бессмертие.

— Ты и этот красавчик… — Алиса не договорила, предоставив это мне. Но я промолчала. — Что с тобой? Выглядишь так, будто кого-то похоронила.

А я похоронила. В Петропавловской церкви лежали его кости. Должны были лежать. И вот он здесь. Ненавижу Великое Время, будь оно проклято.

— Немного повздорила с деканом, но всё решилось довольно быстро. Можно праздновать, меня одобрили! — Я насильно просияла, помаячив перед лицом подруги папкой с подписанными бумагами. — Во вторник приступаю к прямым обязанностям. Каким — не знаю, но не терпится узнать.

— А какие-нибудь плюшки полагаются за работу над их секретным проектом?

— Ну… — Староста писала, что каждому будет назначена корпоративный автомобиль, ноутбук и питание. Иногородним давали номера в ближайшем к Центру отеле. — Думаю, да.

— Тогда поздравляю. Мы опять в каком-то фильме. — Алиса засунула руку в карман джинсовых шорт и достала оттуда лимонную карамельку. Я обожала эти конфеты, почти так же, как шоколад. — Надеюсь, тебя не замучают там...

Ох. Я тоже на это надеялась. Я рассчитывала замучить их.

День мы провели вместе. Мы много гуляли, я водила Алису по центру Москвы, фотографировала её на фоне Красной площади. Наелись и мороженого в ГУМе. Все типичные туристические пунктики были выполнены. Мы звонили и её маме по видеосвязи, и та хихикала вместе с нами, как юная девочка, всё сетовала, что её дочь никак не может найти себе парня. Впрочем, и моё положение дел её волновало тоже.

Несмотря на мою страсть к музейным экспонатам, мы не заглянули ни на одну выставку и галерею. На сегодня было достаточно прошлого, оно и так волочилось за мной всюду. Перед входом в метро я споткнулась. Красивые лакированные туфли повредились — на носу красовалась царапина. Ну вот. А я просто хотела «выгулять» новую обувь.

Люди торопились, обходили меня со всех сторон. Алиса проскочила через турникет, уверенная в том, что я иду позади. А я стояла, остолбенев, на лестнице, уставившись на туфли. Я старалась не брать денег у родителей на одежду. Да и дело было вовсе не в деньгах. Моё сердце саднила такая же царапина, некрасивая, с изгибами. Горячие слёзы потекли по щекам. Нет, он не мог быть рядом. Ему было нельзя. Я стольким пожертвовала. И вот он снова тут. Тьма не отзывалась и сейчас. Она хотела сделать меня сильнее.

Почему я? Почему из всех людей на планете так не повезло именно мне? Чем я провинилась перед Триединством, что теперь так высока цена? Меня парализовало от спазма внизу живота. Я растерянно хлопала глазами, выискивая ближайшую стену, чтобы прислониться к ней и обмякнуть. Любая другая нормальная девочка тотчас же записалась бы к врачу. Я такой не была. Судорожно глотая воздух, я боялась потерять сознание. Только не здесь, только не на эту до ужаса грязную плитку. От моих рук исходило алое свечение. Я сжала пальцы, вонзив ногти в мягкую ладонь, чтобы никто ничего не заметил. Хотелось вспороть себе грудь и вытащить оттуда щемящее чувство безнадёжности. Оно давило на меня, прижимало к стене, вынуждало стонать.

Ещё минутку. Раз-два-три. Внутренний голос, мой голос, не принадлежавший Тьме, продолжал считать. Руки жгло изнутри, и тонкие светящиеся линии отслаивались от кожи. Я была готова закричать. Оставалась только надежда на то, что никто не обращал на этот припадок внимание. Но нет. Нашлись же небезразличные.

— Девушка, что с Вами? — Говорил кто-то. Казалось, что это была женщина. — Вам плохо?

Нет, мне очень-ого-ничего-себе как здорово! Я зверела, впиваясь в свою же кожу ногтями, лишь бы не показывать никому это дьявольское свечение. Тьма не говорила мне, что такое бывает. Мы вызывали души умерших, мы заглядывали в будущее. Но это… Что это вообще такое?..

— Есть тут врач? — Послышался мужской голос. Меня подняли на руки, куда-то понесли. Это настолько я стала беспомощной без Тьмы? Я разучилась быть собой, что ли?

— Кристина! — Кричала мне Алиса, и только после этого я смогла открыть глаза. Тусклый свет лампочек бил по уставшим глазам. Я не должна была вмешивать Алису в эту историю. Но я ничего не могла поделать с собой, тело мне отказывалось подчиняться, как и вчера вечером, стоило мне взглянуть на Николая.

Подруга коснулась моего плеча, сжала его. Меня усадили на лавку, кто-то протянул бутылку с водой, но пить я отказалась. Тогда на меня просто её вылили.

— Господи, что с тобой? — Алиса тормошила меня, боясь сделать больно. Мне понемногу становилось легче. Живот так яростно больше не тянуло. Мне определённо стоило обратиться к врачу. По всей видимости, к психотерапевту первостепенно. Не спеша я встала. Волосы, моя белая рубашка, надетая поверх бежевого топа, юбка — повсюду была вода, и от холода я сжалась.

— Извините… Извините меня. — Шептали высохшие губы. Мне нужно было поговорить с Тьмой, только она могла знать, что со мной происходит.

Как мы добрались до квартиры, я уже слабо помнила. Алиса суетилась вокруг меня, но скрыть от мамы, что что-то стряслось, не вышло. Мне было дико стыдно перед Алисой. Она приехала явно не для того, чтобы наблюдать, как главный рассадник проблем валится с ног от… Да не знаю я, от чего!

Остаток вечера мы играли в лото всей нашей женской компанией. Ставя уныло фишки на те или иные числа, я не отрывала взгляда от собственных рук. На что ещё я способна? Тьма слишком долго находилась внутри меня, она пустила корни и не могла уйти насовсем. Отныне мы были единым организмом. Никакого паразитизма, лишь взаимовыгодное сотрудничество. Полагаю, произошедшее сегодня было связано с тем, что Тьма весь день не отзывалась. Но как объяснить моё самочувствие, которое появилось вчера?

Зарина впервые выиграла. Довольнее личика я не видела ещё ни у кого. Мы играли на печенье. Сестра с удовольствием сгребла все курабье и потарабанила по столу. Я обожала Зарину. Внешне она очень напоминала отца, такая же по-медвежьи кругленькая, горбинка на носу. Она была красавицей для своих лет, потому что сохранила мамин шарм, этакое умение быть обаятельной при любом раскладе.

Бабушка разложила всем по тарелкам запечённый картофель с луком и петрушкой, вдобавок поставила посреди стола противень с форелью. Кое-какие салаты остались после вчерашнего ужина. Мама постаралась на славу, чтобы задобрить Романицкого, разогрели и пирожки, которые теперь уплетала Алиса на пару с Зариной. Мне захотелось остаться в этом уютном моменте навсегда и больше никогда не думать ни о пророчестве, ни о шкатулке, ни о…

Отец вошёл с грохотом. Он заволок в прихожую металлический ящик среднего размера и с заметной тяжестью выдохнул. Я вышла к нему, скрестив на груди руки.

— Кристина, отойди, пожалуйста. — Отец поволочил ящик по полу, не заботясь о том, что он мог поцарапать паркет. Обычно родители были к таким вещам особенно внимательны. — Мне нужна будет твоя помощь. Я привёз кое-что с работы. Хочу, чтобы ты тоже взглянула.

То, что мы засиделись до одиннадцати, чистой воды случайность. И поздний ужин был весьма спонтанным. На кухне было шумно. Женщины хохотали, Зарина делила конфеты. Когда отец пересёк порог, все разом умолкли. Кроме мамы. Она завозилась, заходила, стала переставлять тарелки. Неужели что-то между ними успело произойти?

— Добрый вечер, Влад. — Мама не смотрела на папу, только обменялась напряжёнными взглядами с бабушкой. Мой желудок скрутило от дурного предчувствия. Я не любила, когда родители ссорились. Да кто вообще такое любил?

— Добрый, Аглая. — Кивнул отец, включив кофе-машину. — И привет, Алиса. Всем привет.

Подруга поздоровалась в ответ и посмотрела на меня, я еле заметно пожала плечами. В такой же неразрешённой тишине остальные продолжали доедать ужин. Зарина бросилась обнимать отца, и тот по-доброму потрепал её за волосы. Но как-то… Небрежно. Я нервно сглотнула. Что такого в его ящике, оставленном в прихожей? Отчего мой отец в этот вечер такой отстранённый? Почему так холоден к маме?

Бабушка в скором времени увела сестру спать. Мы с Алисой вернулись в мою комнату. Представляю, какое у неё сложилось впечатление о моей семейке. Да и обо мне… Происходило нечто неведомое. И только папин ящик мог дать мне какой-либо ответ. По крайней мере, мне так казалось.

Он позвал меня на кухню, когда там уже никого не было. Комната, которая теперь принадлежала мне, когда-то являлась его личным кабинетом. Но с моим переездом отцу оставалось только ютиться за обеденным столом под шум вытяжки. Оставив Алису за просмотром сериала о приключениях подростков в Неверленде, я, запахнув махровый халат, села напротив родителя. Задрав скатерть, он выгружал ящик прямо на стол.

— У вас с мамой всё хорошо? — Спросила я еле слышно и поёрзала на табурете. Что ещё я могла у него спросить?

— Обижается, что я снова уехал, невзирая на начало отпуска. — Отщелкнув застёжку, отец снял с ящика крышку. Меня заколотило. Загудела в венах кровь. Мне явно не хотелось, чтобы оттуда что-то доставали вообще. — Выносить какой-либо артефакт из Центра строго запрещено. Мне стоило немалых усилий, чтобы убедить руководство позволить мне забрать его домой. Если бы не самолёт, у меня было бы больше времени осмотреть его в лаборатории при мощном свете.

Отец позажигал всевозможные лампы на кухне — в потолке, над разделочным столом, над плитой. Этого его не хватило. И он включил ещё и карманный фонарик. Сердце гулко стучало в груди. Во мне просыпалась жажда, но я не могла и двинуться, чтобы налить себе воды. Ладони чесались, кожу ужасно зудело.

— Может, стоило оставить это нечто в Центре? — Я не выдержала и схватила отца за руку, впилась в неё мёртвой хваткой. Ну же, Владислав Григорьевич, что бы ты не притащил, я чувствую, это шаг в пропасть! Ты не можешь таскать в дом всё, что угодно, мама такое не потерпит. И я, Боже мой, и я в первую очередь.

Но Владислав Григорьевич не был трусом. Он слыл невозмутимым упрямцем, поэтому тут же скинул мою руку и потянулся за содержимым ящика. Я отвела глаза, не желая за этим наблюдать. И оказалась права. На моё плечо опустилась еле ощутимая рука Тьмы. Я затаила дыхание. Если даже она вернулась, невзирая на все обиды, то что-то с этим ящиком точно было не так. Мне хотелось надеяться, что отец занят другим исследованием. Он же настолько гениален, что мог быть задействован в каком-нибудь ином проекте.

Нет, я не хочу смотреть. Я не хочу этого знать. Захотелось встать и убежать. Но Тьма не могла остаться без ответа, как и я. Из металлического ящика отец вытащил прямоугольный коробок чёрного цвета, покрытый лаком. Он блестел на свету, я придвинулась ближе.

— Его нам прислали из Ватикана, говорят, на нём нашли две монограммы конца XVIII и начала XIX века. Но сам ключ был обнаружен в начале XVI-го, в Англии, при дворце Плацентия. — Отец надел латексные перчатки, чтобы не оставить следов ни на коробке, ни на том, что он в себе хранил. Такие же перчатки должна была надеть и я. Кровь бурлила. Ключ, ключ, ключ. Он сказал что-то про ключ! А ещё про Англию, про XVI век. Выдохнув, я ссутулилась. — Хочу рассмотреть эти монограммы. Есть кое-какие любопытные мысли по этому поводу.

Окутанный бархатом, от света зажжённых ламп блестел позолоченный ключ, хранивший в своей головке рубиновый камешек. Он был изящно обрамлён тонким золотым прутиком. Я взялась за край стола, потянула нечаянно скатерть. Этого не могло быть. Я спрятала шкатулку вместе с ключом. Никто не мог добраться до них, я пыталась… Я… Да как он вообще мог оказаться во дворце?!

— Отбери его! — Зарычала Тьма, и окно на кухне с грохотом распахнулось. Цветочный горшок полетел с подоконника, мамина толстянка оказалась на полу. Я вскочила, чтобы собрать землю, рассыпавшуюся по кухне комками, но отец поймал меня за плечо и усадил обратно за стол.

— Оставь это. Потом. Я хочу, чтобы ты взглянула на это. — Мои руки обжёг адский огонь, но я стерпела, закусив губу до крови. Металлический привкус разнёсся тошнотой. Отец передал мне ключ от рубиновой шкатулки, каждая клеточка, каждый сантиметр моего тела, абсолютно всё в этот момент превратилось в кипящий котёл. Вот почему мне было так плохо.

Моя тёмная суть, как бы ни не хотела того признавать, скучала по тому могуществу, что могла дать ей шкатулка. Смерть, заточенная в ней, требовала слияния с вечным мраком, умоляюще зазывая меня в свои сети. Это было не просто проклятием. Страшное наваждение не давало мне покоя, надрывая нервы, стягивая их в пучки. Я вновь держала этот ключ, зачарованно трогала его основание, аккуратно вела пальцем по стержню и замирала, касаясь лезвия. Да. Мне хотелось снова обладать шкатулкой. Тряхнув головой, я взглянула на отца и не узнала его. Во взгляде читалась ревность. Он не просто так выпросил ключ, чтобы увезти его домой и тщательно изучить. Он чувствовал то же, что и я. Нам обоим не терпелось слиться со Смертью воедино.

— Покрути его. Вот тут, с обратной стороны. — Отец подсел ко мне поближе, достал из кармана лупу и протянул мне. Я посмотрела на ключ через увеличивающую линзу, попробовала подушечкой пальца текстуру. В стержень были вбиты две буквы — «М» и «П».

— Вторая буква — это же не латиница, так? — В прошлый раз я и не заметила этого. А были ли эти буквы там вообще? Я разглядывала ключ, крутила его в руках, прежде чем его стащила Анастасия. И Саша передал мне его без каких-либо изменений. Я обернулась через плечо — Тьма сидела позади на кухонном столе, порыкивала, дичала. Ей не нравилось происходящее. Я тоже была не в восторге. Мы не предусмотрели это. Невзирая на способность видеть будущее, мы не справились. Боже мой, мы опять проиграли!

— Одну минуту. — Отец развернул свой телефон экраном ко мне, и я заметила знакомые очертания. На ключе были точно такие же буквы, как и на фотографии, которую показывал отец. — Это монограммы императора Павла I и его супруги, Марии Фёдоровны. Долгие годы эта реликвия хранилась в Риме, и вот, когда мы начали поднимать архивы, узнали, что на ключе XVI-го века присутствуют обозначения, которые непосредственно связаны с нашей страной.

Голова шла кругом. Тьма бушевала, заставляя занавески подлетать. Отец раздражённо захлопнул окно и вернулся ко мне.

— Но… Как это возможно? — Я правда не понимала, как такое могло произойти. Ни Павел Петрович, ни Мария Фёдоровна не могли оставить этого, хотя бы потому что история со шкатулкой началась в конце XVIII века. Раскол произошёл в ночь моего рождения… Великое Время пыталось меня запутать. Я знаю. Во всём виновато именно оно!

— Это мы и хотим узнать. Сомневаюсь, что Риму выгодно фальсифицировать сведения. Этот ключ им важен. Но наш интерес состоит не только в загадочном появлении наших императоров в их судьбах. Нам с Николаем Петровичем любопытно, что он открывает.

Врата в Ад — подумала, но не сказала. А стоило бы.

Отец взял ключ, начала рассматривать его под лупой. Снимать отпечатки было бесполезно. За столько столетий неясно, сколько человек додумалось его потрогать. Мы с Тьмой переглянулись и, кажется, подумали об одном и том же. Теперь в моей власти спросить об этом напрямую у тех, кто мог бы быть в этом замешан. И если с Павлом Петровичем отношения у меня ещё были натянуты, то Мария Фёдоровна не могла отказать мне в разговоре. Оставалось придумать, как и где вызвать её дух. Не в одной же комнате с Алисой. Она, хоть и привыкла к моим странностям, не потерпела бы моих ночных бесед с почившей императрицей.

— Как ключ мог оказаться в Плацетии? Как он потом оказался в Ватикане? — Паззлы в моей голове отказывались складываться в единую картину. Какой же это бред. — XVI век… Это Генрих VIII, так ведь?

Вот почему Николая так заинтересовала моя работа. А я и не отправила ему ничего. Не стоит. У меня в запасе… Ночь! У меня есть только ночь, чтобы разобраться в происходящем, пока ключ не вернут обратно в Центр. Утром будет уже неловко сделать вид, что я забыла о просьбе Романицкого. Он дважды велел мне поделиться статьёй. На правах моего руководителя я не могла ему отказать.

А когда я вообще ему отказывала? Чума, чума…

— Святой престол, как мы уже говорили, передал нам свитки, найденные Беранже. Мы ищем пятый из них. О нём написано в Библии Марии Магдалины. — Отец и сам, вероятно, не сумев удержаться на месте, стал ходить по кухне взад-вперёд. Из уважения ко мне он не стал курить, но собрал землю, поставил горшок с толстянкой на окно. Благо, ничего не разбило. — Мария записывала каждое слово за своим учителем, и теперь из её записей нам известно, что когда-то очень давно волшебный камень выпал из короны Люцифера, когда его низвергли в бездну. Многие исследователи писали, что этим камнем был изумруд и что из него впоследствии была выточена чаша — Святой Грааль. Но Мария Магдалина писала о другом.

О Боже, прости, я согрешила. Я явно не была готова к этому разговору. Мне просто требовался сон. Утром можно было бы открыть глаза и решить, что всё это — тщетные попытки моего мозга сделать мне ещё больнее. Я скучала по Николаю, но не могла позволить себе быть слабой.

— Сделай, чтобы он молчал. Или мне придётся вмешаться. — Тьма залезла прямо на ящик, он зашатался. Мне было трудно держать лицо. Отец не мог видеть, как эта нечеловеческая сущность, от которой отлетали сгустки энергии, хныча лезла в ящик, чтобы узнать, припасено ли там что-либо ещё.

Тем временем, отец продолжал. Часы показывали полночь. Я задумалась о том, чтобы встать и уйти, что означало полностью перечеркнуть хорошие взаимоотношения с отцом. Он только-только начал мне доверять. Поёжившись, я осталась сидеть.

— Кровь дьявола оросила камень, и он превратился в рубин. — Отец коснулся мизинцем камня внутри ключа. — В Ватикане даже существует мнение, что это он и есть. А некоторые европейские средневековые романы подтверждают эту идею. В них Грааль трактуется не как чаша, а как камень или некая драгоценная реликвия.

— Поэтому ты притащил его домой? — Хмыкнула я. — Я боюсь спросить, как тебе в принципе разрешили? Это же не какая-то безделушка.

— Романицкий обещал всё уладить. Я приехал с охраной. Они ждут внизу. — Алиса была права и здесь. Мы точно попали в фильм. И если бы не мои скачки в прошлое, я бы сейчас рассмеялась. Однако отец был серьёзен, а я в эту минуту видела, как скалится Тьма. Очевидно, было не до шуток. — Суть не в этом. Мария держала втайне свои записи, остальные ученики ревновали её к Христу, не дозволяли ей общаться с ним дольше положенного. Но ей удалось передать нам и то, что из камня была выточена шкатулка. И открыть её способен лишь один человек.

Вообще-то, их должно быть двое.

Тьма вдруг поникла, сначала забилась под стол, потом и вовсе испарилась. Её поведение меня пугало уже не первый день.

— А что это за шкатулка?.. — Как Магдалина могла узнать о событиях XVIII - XIX веков, живя в начале первого столетия? То, что ключ оказался в XVI веке, меня не удивляло. Это я его там оставила, понадеявшись, что больше он никому не понадобится. Ага. Конечно.

— Папская комиссия передала лишь информацию о ключе, заявив, что к нему мог прикасаться тот, кто продолжает жить вечно. И это они вовсе не о Христе. — Отец устало потёр глаза, затем свёл пальцы на переносице. — Прости, ты видишь во мне религиозного фанатика. Это часть моей работы, я не должен был… Не должен был мешать профессиональное с личным. Твоя мать из-за этого обижается. Да и ты с сестрой не в восторге.

Я положила свою руку ладонью поверх его. Нет, папа, я такая же сумасшедшая. Если бы ты знал о моих расследованиях, о том, как я узнала истинную причину гибели Павла Петровича, о том, как каждый раз пользовалась твоими советами, ты бы обязательно гордился мной. Но я не могла рассказать. Существовали обстоятельства, из-за которых я была вынуждена держать рот на замке. Но я уверена: если бы я поведала об этом, только ты бы мне и поверил.

— Мне тоже интересно. Только слишком много всего. Мне, наверное, стоит это записать, разом запомнить не получится. — Я улыбнулась, и отец спрятал ключ в короб. — Так как ключ оказался в Риме?

Отец вздохнул. Было и так понятно, что он очень устал за день.

— Генрих VIII в тот период считался ревностным католиком. Он даже написал книгу против Лютера, за что папа Лев X даровал ему титул «Защитник веры». Ключ мог быть отправлен в Рим как часть дипломатического дара, демонстрирующего благочестие короля и укрепляющего союз против Франции. Немного флёра, исторического пафоса, мифологизации, подмены понятий — и вот, ключ открывает нечто, связанное аж со Священным Граалем.

— А что с теми свитками? Зачем они вам?

— Мария писала и о том, что в этих пяти свитках содержится правда о том, кто способен открыть шкатулку. И что внутри неё соответственно. Четыре свитка мы получили, пятого просто нет. Расшифровав содержимое тех, что мы имеем, мы выйдем и на него. Относительно станет понятно, что в нём могло бы быть. — Отец положил руку на моё плечо. — Ты отличаешься невероятной прыткостью и особым желанием докопаться до правды. Если не моя дочь мне поможет, то кто?

Сладки твои речи, да не лизать их. Слова отца тешили моё сердце, обнимали его. Конечно, добиться его признания дорогого стоило. Но я понимала прекрасно, что это было не обыкновенным исследованием очередного религиозного артефакта, а самая настоящая опасная игра. И мне были хорошо известны правила: ни я, ни Николай не должны были приближаться к шкатулке. Да более того, мы не имели права быть рядом друг с другом. Но именно второе искореняло первое. Ради этого я готова была пойти на всё.

— Романицкий назначил меня своим ассистентом. — Буркнула я, опустив глаза. — Я подала заявку, и он принял меня.

Рассказывать о том, что на самом деле случилось в кабинете декана, мне было стыдно. Но отцу хватило и этого. И, как мне показалось, он с облегчением выдохнул.

— Тем лучше, Кристина, тем лучше. Поэтому, пока я буду в отъезде, мне бы хотелось, нет, я считаю, что ты должна выкладываться на все сто. Не подведи меня. Будь достойной дочерью своего отца, как Гипсипила, спасшая царя Лемноса Фоанта.

О том, что потом случилось с Гипсипилой, отец намеренно смолчал. Я постучала по столу пальцами, так, рассуждая. Значит, до моего ключа добрался-таки сам Генрих VIII. Он же и решил подарить его Ватикану. Те, начитавшись записей Марии Магдалины, обожествили реликвию. Оставалось непонятным вот что: как сама Мария могла узнать о шкатулке и каким образом на ключе появились монограммы Павла I и его жены.

Мы разошлись уже ближе к двум часам ночи. Сон сбивал с ног. Отец показывал мне отксерокопированные страницы найденных пергаментов, водил карандашом по экрану ноутбука. Я делала вид, что вникаю, но на самом деле ничего не понимала из того, что он так усиленно пытался до меня донести.

— Как трубочки со свитками оказались внутри колонны? — Спросила я, когда засобиралась уходить. Отец только развёл руками.

— При детальном осмотре можно выяснить и это, я полагаю. Во всяком случае завтра к десяти утра я поеду в Центр. И возьму тебя с собой. Увидишь всё своими глазами. — Мой самый продуманный Владислав Григорьевич распахнул свой кожаный дипломат и выудил из кармана ключ-карту, на которой красовалась моя фотография и фамилия с инициалами. — Я не знал наверняка, примет ли Романицкий твою заявку, поэтому выписал тебе пропуск как доверенному лицу. Пришлось повозиться со всеми этими условностями.

Великое Время страшным образом пыталась свести нас, иначе я не могла объяснить столько удачное стечение обстоятельств. Совпадение? Случайность? Не верю. Мне показывали карту мира, то, как на самом деле всё было устроено, я могла разлить Тьму, Луну и Солнце. Даже это Триединство, не желавшее подчиняться, находилось под контролем. И видит Бог, я не хотела вмешиваться в Его планы.

— Спасибо. Я буду стараться не подвести тебя, па.

- 4 -

Дождавшись, пока свет в комнате родителей погаснет, я вышла в коридор с толстовкой в руках. Переминаясь с ноги на ногу, я стояла перед входной дверью и размышляла: послушает ли меня Тьма, когда я попрошу её призвать Марию Фёдоровну на разговор? Тревожить мёртвых без особой нужды было строго запрещено, но что это, если не особая нужда? В руках моего отца, да что там отца, в руках всего научного центра находился ключ от рубиновой шкатулки. Я не могла сидеть на месте и ждать манны небесной. Здесь уж пан или пропан — рисковать придётся в любом случае.

Подумав об этом, я залезла в толстовку, накинула капюшон и вышла на лестничную площадку, заперев за собой дверь. Не вызывать же мне духа прямо в квартире? Из дома мне всё равно просто так не выйти — сегодня на посту такой охранник, мимо которого ни одна муха не пролетит. Он обязательно доложит о моих вылазках либо отцу, либо матери (что ещё хуже). Я спустилась на этаж ниже. Здесь свет никогда не выключали. Я села на подоконник и тяжело вздохнула. Нужно было настроиться.

Мысли путались. Тьма не слушала меня, но искрившая в потолке лампочка говорила о том, что она всё-таки пришла. Потерев руки друг о друга, я вновь почувствовала внутри себя жжение. Оно спускалось от сердца к низу живота, оставляя меня абсолютно безоружной.

— Ты ведь знаешь, что со мной происходит. Так скажи. — Прислонившись к стеклу, я прикрыла глаза. Вряд ли когда-то боль внутри меня утихнет. Это тот самый крест, который я буду нести до моего следующего перерождения, если оно будет вообще. Мой кармический урок, моя земная кара. Мне не забыть ничего из прошлого, мне нужно учиться с этим жить. Но пока есть недосказанности, я не смогу двигаться дальше. Это балласт, тянувший меня на дно.

— Я не хочу, чтобы ты об этом знала. Но ты права, долго втайне это хранить невозможно. — Вновь Тьма казалась мне ранимой. Она, будучи бесконечно сильной и мудрой, боялась меня или стеснялась. Это пугало. Всё, что случилось за последние дни, выходило из-под контроля. Если встреч с Романицким я могла избегать, то моё состояние и вовсе перестало быть мне знакомым. — Великое Время запускает механизм часов. Оно придёт, но не за тобой. Не за Николаем.

— За тобой? — Я не узнала свой голос. Он звучал слишком поникшим.

— Я ему тоже уже ни к чему. Появилась материя, гораздо могущественнее меня. Нет, оно превосходит по силам само Триединство, ибо это и есть Триединство в смертной оболочке. — Тьма изъяснялась туманно, не говоря ни о чём прямо. Я ощущала её присутствие, но глаза не открывала. Мне хотелось быть в этом безмятежье, находиться в нём. — Ночь, когда вы с Николаем были близки…

Мурашки тёплой волной прошлись по моему телу. Сладкая истома обуяла меня. Задышалось ровнее. Его поцелуи, не робкие, а желавшие принести удовольствие, его прикосновения, от которых я вспоминала, кому принадлежу на самом деле, его объятия, в которых я погибала и возрождалась. Я не могла забыть той ночи. Это было частью меня.

— Наш мир состоит из множества частиц, каждая из которых — самостоятельная Вселенная. Каждая твоя жизнь не есть подарок Великого Времени. Ты способна путешествовать среди Вселенных, создавать новые витки в истории. И где-то там, между ними, затаилась маленькая частица тебя. Энергия, отделившаяся от твоей души в момент, когда ты познала самое сильное чувство из всех возможных. Между тобой и Николаем возникла любовь. — От шёпота Тьмы мне становилось не по себе. Ощущение тепла ушло, оставив меня один на один с леденящим кровь ужасом.

— О чём ты говоришь? — Я распахнула глаза, но Тьмы рядом не оказалось. Лампочка, мигавшая надо мной, погасла. Вскочив с подоконника, я огляделась. Никого не было рядом, только звенящая тишина, прерывавшаяся шипением электричества в проводах. Нет, здесь сосредоточиться не получится.

— Шла бы ты спать. Завтра будет тяжёлый день. — Тьма появилась позади меня, и от неожиданности я отпрыгнула в сторону. К этому тоже стоило бы привыкнуть. — Обо всём покаяться я не в силах. По крайней мере, не сейчас. Тебе нужно отдохнуть.

— Что со мной было в метро? Что за свечение? Отвечай!

— Тот, кто требует, а не просит, никогда не получает того, что хочет, ибо не осознаёт ценности. — Она тащила меня в квартиру, я сопротивлялась, не давая ей завладеть моим телом. — Чего ты желаешь услышать? Сама не понимаешь? Твоя душа тянется к Солнцу, жаждая его поглотить.

— Что тогда с ключом? Монограммы «М» и «П»? Это же про Марию Фёдоровну и Павла Петровича. Я могу продолжать задавать вопросы, потому что больше никто мне на них не ответит. Как они могли попасть в XVI век? Хорошо, если не в XVI. Были ли они в Ватикане? — Я припоминала, что Павел I был замешан в планировании объединения православия и католицизма. Но точно ничего об этом мне известно не было. Захотелось повесить табличку: «Внимание! Ведётся самокопание». Тьма лишь глухо захохотала.

— Спроси у того, кто знает больше всех.

Вернувшись в квартиру и тихонько пробравшись в комнату, где, развалившись на всю кровать, спала Алиса, я уселась в кресло и поджала ноги. Какова вероятность того, что Николай не спит? Часы на телефоне показывали половину четвёртого. Распахнув ноутбук, я зашла на свой аккаунт и ввела электронную почту Романицкого, указанную на его визитке. Ничего. Будем бодрствовать вместе. Мне необходимо знать, как далеко ты уже зашёл.

Моё письмо было достаточно лаконичным. Хотя, признаться честно, некоторая неловкость не давала мне грамотно сформулировать мысль. Как обратиться? Как оправдать такое позднее сообщение? Я не могла вспомнить внезапно, я думала о его просьбе весь вечер. Впрочем, через несколько минут мучений документ с моей статьёй о геральдике Генриха VIII отправился вместе со словами: «Извините, но меня осенило».

Что мне было доступно из сведений на данный момент? Мария Магдалина, как главная последовательница Христа, записывала всё, о чём тот проповедовал. Он мог сообщить ей о расколе времени, обо мне и Николае. Вернее, она могла знать лишь о Граале и его способности сдерживать смерть. Мария оставила об этом записи в трактате, названном Библией. Тогда кто составил те свитки и что они в себе таили?

Мне понадобилось около получаса, чтобы обнаружить на сайте Центра изучения Отечественной истории вкладку о недавних исследованиях. По правде говоря, они делились самой краткой выдержкой из всего множества данных, которыми обладали, только заголовки и списки ответственных лиц. Среди них появилась запись, сделанная вчерашним утром.

Итак, Папа Римский действительно направил в Центр свитки, найденные в церкви Святой Марии Магдалины. Я листала страницы внутри сайта, но больше и вправду ничего про эти свитки написано не было. Тогда я переключилась на поиск другой информации, введя в поисковую строку запрос о связи Павла I и Ватикана.

Можно было расспросить, конечно, об этом Романицкого. Но общение с ним я всё-таки решила сократить до минимума — сомневаюсь, что и работать он будет со мной тет-а-тет. Обычно этим занимаются люди ниже по рангу, никак не пересекаясь с руководством.

Перейдя по одной из ссылок, я начала читать. Сон как рукой сняло. Алиса только перевернулась на другой бок. Что ж, в конце XVIII — начале XIX веков император Павел I, будучи великим магистром Мальтийского ордена, способствовал сближению между Россией и Ватиканом. Некоторые исследователи считали, что на рубеже этих веков шли секретные переговоры между странами о возможном объединении двух ветвей христианства: католицизма и православия. Стоило отметить, что религиозные воззрения Павла I не были ортодоксальными, он допускал возможность церковной унии ради совместного противостояния революционным веяниям с запада. Например, в 1798 году по распоряжению Павла I в России появилась первая католическая митрополия — Могилёвская. Но свою веру император никогда менять не планировал.

Пусть так. Учитывая, что Мальтийский орден передал Павлу Петровичу Грааль, я уже ничему в данном случае не удивлялась, только брала во внимание. Ключ изучали на протяжении этого времени, делали экспертизу. Отец сказал, что монограммы появились на нём именно в XVI веке, никак не позже. Какова была вероятность того, что это были совсем не монограммы? А если и они, то откуда такая уверенность, что они принадлежали именно Павлу Петровичу и Марии Фёдоровне?..

Я открыла на телефоне изображения монограмм, увеличила их, чтобы рассмотреть получше. Буква «М» состояла из нескольких завитков и округлостей. Центральные линии плавно переплетались, создавая ощущение симметрии. Монограмма Павла I не выглядела иначе — это была буква «П», также состоявшая из переплетений. Ничего интересного они из себя не представляли. Глаза, уставшие от недосыпа и яркого света ноутбука, отказывались различать хоть что-то. Пальцы продолжали вводить какие-то буквы, нажимая по клавишам. Разум понемногу засыпал.

— Кристина! Разбудила бы меня! — Среди моих рассуждений послышался голос подруги. Кто-то трогал моё плечо, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя и осознать, что это делала Алиса. — Ты из-за меня в кресле спала? Кошмар!

Ноутбук разрядился. На полу, у моих ног, лежал телефон, рядом с ним блокнот и карандаш. Видимо, я пребывала уже в каком-то коматозе, когда достала его из сумки.

— В следующий раз я буду спать на полу! — Алиса не переставала причитать.

Я, несколько раз щёлкнув по кнопке включения, убедилась в том, что ноутбук правда был разряжен. Благо, на телефоне ещё оставалось четыре процента. Последнее, что я сделала на нём, так это зашла в приложение, через которое наложила две монограммы друг на друга. «М» и «П», пересекая друг друга, ничего нужного в себе не содержали.

— Как ты думаешь, что это? — Я повернула телефон к Алисе, и та, нахмурившись, забрала его из моих рук и села на кровать.

— Монограммы императоров, по всей видимости, вензеля. — Алиса была одной из лучших в нашей группе, её ответы всегда удовлетворяли Вержбицкого. Поэтому на её слова и вправду можно было полагаться. Она покрутила получившееся изображения, а я наконец вспомнила про блокнот.

На клетчатой странице были оставлено несколько зарисовок. Я пригляделась — да, я перерисовала монограммы, расположив их друг на друге. Всё ещё тянуло в сон.

— Это тебе в твоём заумном Центре поручили изучить?

— Что-то типа того. — Кивнула я, подсоединяя ноутбук к зарядке. Почему я так смутно помню, как рисовала всё это? Тьма, заклокотав в платяном шкафу, дала понять, что всё-таки это было её рук дело.

— Что это было? — Алиса с недоверием покосилась на шкаф. — Ты слышала?

— Нет. А что было? — Я научилась врать, не краснея. Полезный навык, выработанный в связи с обстоятельствами. Подруга подкралась к шкафу и резко распахнула дверцы. Если бы она могла видеть, как бесформенное нечто свисало на вешалке, сверкая зелёными огоньками, она бы, может, и испугалась. — Это, наверное, пол скрипит. Здание новое, но полы тут сделаны вкривь и вкось…

Алиса, вероятно, чтобы успокоиться, стала ходить из стороны в сторону. Тьме нравилась эта сцена. Она, явно забавляясь, издавала стоны, похожие на протяжный скрип. Во всяком случае это помогло убедить Алису в том, что я, вообще-то, сказала ей правду. Надеюсь, она не станет уточнять об этом у моих родителей…

— Ладно, я спросонья, видимо. — Подруга зевнула, прикрывая рот кулаком, вернулась на кровать. — А что не так с этими монограммами?

Я вместе с телефоном и блокнотом подсела к ней.

— Мне показалось, что я могу к чему-то прийти, если совмещу их. И… — Нечаянно уронив увесистый блокнот на пол, я свесилась к нему и вдруг заметила, что линии стали выглядеть по-другому. С иного ракурса переплетения казались мне теперь единым узором. Никаких разрозненных частей не было. Перевернув блокнот, я спрыгнула с кровати и побежала на поиски красного фломастера.

— Я, кстати, видела рекламу кое-какую. Можно сегодня сходить в один бар недалеко от центра. Устраивают вечер джаза. — Я кивала на всё, что предлагала подруга. Мне и самой дома теперь не сиделось.

Рука обрисовывала красным цветом подмеченные мною очертания: трёхлепестковый цветок с центральным вытянутым лепестком и двумя изогнутыми по сторонам, объединёнными в основании декоративным поясом. Монограммы императора и его супруги образовывали знаменитый «флёр-де-лис» — геральдическую лилию, принадлежавшую многим королям Франции. А с некоторых пор — и Англии тоже. Додумался ли до этого Романицкий?

Этот знак был изображён на короне Генриха VIII. Дата её изготовления нам была не совсем известна, но, вероятно, она была создана в начале правления династии Тюдоров для Генриха VII. В короне на центральных лепестках каждой геральдической лилии были изображения Христа, Девы Марии и Святого Георгия. «Триединство» — пронеслась мысль в моей голове.

Схватив портативный зарядник, а зарисовки кинув в сумку, я поспешила переодеваться. Мне повезло, что Алиса разбудила меня около восьми. Значит, я ещё успеваю собраться. Обойдусь без завтрака. Думаю, отец позволит мне купить бутылку сока по пути на работу.

— Да! Да, всё понятно, да, Алиса, мы пойдём. Но сейчас мне очень-очень нужно бежать! — Мне было стыдно перед подругой, что я вот так её снова бросала, но, к сожалению, никак не могла повлиять на эту ситуацию. — Отправь мне эту рекламу, пожалуйста, я почитаю обязательно. И постараюсь всюду успеть.

Никогда бы не подумала, что подруга обожала джаз. Нам обеим нравилась металлика и рок, хотя и поп временами находил чем нас порадовать. Во всяком случае я была только рада любой возможности куда-нибудь сходить с Алисой и развеяться. Путешествие в XVIII век научило меня многому. Например, тому, что иногда следовало делать перерыв, чтобы просто не сойти с ума.

Бабушка возилась у плиты, когда я проскочила мимо неё в ванную комнату. Она, если судить по сладковатому аромату и тому, как трещала сковорода, жарила блины. Желудок напомнил о себе урчанием. Есть хотелось страшно. Столкнувшись с отцом в дверях, я поприветствовала его и отправилась умываться.

Телефон в кармане пижамных штанов завибрировал. Не мог же он так быстро зарядиться? Продолжая набивать рот зубной пастой, я разблокировала телефон. Пришло письмо от Романицкого. Он поблагодарил меня за статью и… И всё. Никаких дополнительных комментариев, никаких замечаний. Я чуть не смыла телефон в унитаз от злости. А чего я ожидала от этого человека? Он не менялся.

На сборы мне дали полчаса. Я гонялась из одной комнаты в другую, пока Алиса спокойно уплетала блинчики, размазывая вишнёвый джем. Бабушка болтала с ней об учёбе, спрашивала, как изменились ребята из нашей группы после того, как я перевелась в Москву. Можно подумать, что это событие как-то на них повлияло. Мама вышла к нам не так скоро. Но выглядела она гораздо лучше, даже миловалась с отцом, что означало, что они помирились. Или делали вид, что помирились ради нас.

— В семь начало. — Напомнила Алиса, когда я пыталась наспех попасть в застёжку на бежевых ботильонах. Всё же я была молодой женщиной, знавшей себе цену. И, конечно, мне безумно хотелось обратить на себя внимание.

— Я помню. — Улыбнувшись, я покрутилась перед зеркалом. Алиса помогла мне расправить бретельки на красном сарафане. По утрам было прохладно, и я набросила на плечи рубашку кремового цвета с небольшим рисунком дьявольского лица почти у самого воротника — дерзкий контраст, добавлявший образу ноту вызова и загадочности.

— Твой отец даже не догадывается, кого именно ты так хочешь сегодня поразить… — Подруга кокетливо подмигнула мне, я, округлив глаза, игриво пригрозила ей пальцем.

— И кого же ты собралась поражать? — Отец, вышедший из родительской спальни, в это мгновение застёгивал запонки на манжетах пиджака. Он как и всегда выглядел безупречно. — Можно было и другую рубашку выбрать.

Мы с Алисой переглянулись. Понятно, его не устроил принт на рубашке. Это он ещё не заметил длинные серьги с жемчугом и насыщенными багровыми вставками.

— Я еду в новое для меня место. Хочется чувствовать себя уверенно. — Нахмурившись, я повесила на плечо сумку, полную моих записей и зарисовок. Там же оказался телефон, всё ещё подключенный к заряднику. Отец не стал со мной спорить, только отдал мне пропуск и, обув туфли, первым вышел из квартиры. Ящик он так же забрал с собой.

— Кристиночка, я тебе тут блинчиков в контейнер положила. — Бабушка, беспокоясь, пихала мне в руки свёрток с блинами. Я заложила его в сумку, надеясь на удачу, что масло не растечётся по моему блокноту. Но отказать бабушке не представлялось возможным.

— Viel Glück! — Мама поцеловала меня в щёку. — Порази там всех. Я знаю, моя девочка самая успешная и талантливая.

— Пиши мне! Мне надо знать, как отреагировал этот красавчик. — Алиса обняла меня на прощание, и я поспешила следом за отцом. Что ж, мои близкие знали, как поддержать меня.

Стоило нам только спуститься на этаж ниже, чтобы вызвать лифт, как нас тут же встретили двое мужчин в строгих костюмах. Их взгляды были сосредоточены и насторожены — сразу стало понятно, что они охрана. Мне повезло, что их не было здесь ночью. Иначе о моих вылазках стало бы известно всем.

Один из охранников предложил сопровождать нас до автомобиля. Они образовали плотный кордон, обеспечивая безопасность и надёжно прикрывая от предполагаемой угрозы. Я чувствовала себя несколько комично. Медленно, но уверенно мы прошли через просторный холл, не отвлекаясь на посторонние взгляды. Машина уже ждала у входа, и охрана помогла нам осторожно разместиться на заднем сидении вместе с ящиком. Если бы я ещё разбиралась в марках…

— Расслабься. Это наши люди. — Отец заметил, как напряглись желваки на моём лице, и еле заметно улыбнулся. — Выглядишь так, словно тебя похитили.

Хотя бы без мешка на голове.

— На это всё и похоже. — Я пыталась взять себя в руки, но коленки продолжали дрожать от волнения. — Но раз нас ещё не убили…

Продолжать я не стала, только уставилась в окно. В салоне автомобиля пахло крепким мужским одеколоном, от которого кружилась голова. Меня постепенно начинало укачивать. Отец попросил включить кондиционер.

По одну сторону виднелись современные высотные жилые дома с большими окнами и гладкими фасадами, с другой — уютные скверы и парки, напоминающие о советской планировке с широкими проспектами и аллеями. Двигаясь по Кутузовскому проспекту, легко заметить оживлённое движение на дороге: машины и общественный транспорт, множество пешеходов у метро «Кутузовская», молодежь и офисные работники, торопящиеся по делам. Слева открывался вид на реки Москвы — небольшой залив с прогулочными катерами и зелёные набережные, популярные для вечерних прогулок. Если в моём родном городе в это утро ещё все спали, то в столицы жизнь уже не просто кипела. Она бурлила, словно сердце, качавшее кровь.

— Я долго не могла уснуть. — Начала я, доставая из сумки блокнот и разворачивая нужные листы с моими рисунками. — Искала информацию про связь императора Павла с папским святейшеством. И пока этим занималась, перерисовывала себе его монограмму. Я наложила поверх неё ещё и монограмму его супруги, перевернула, чтобы рассмотреть под другим ракурсом, и вот что вышло.

Отец, задвинув тонкие солнечные очки на лоб, взял блокнот и изучающим взглядом прошёлся по страницам.

— Геральдическая лилия. — Подтвердил он мои догадки, и я облегчённо выдохнула. У меня появилась первая зацепка.

— Да. Это подтверждает связь с Генрихом VIII. Не пойму только, причём тут буквы «М» и «П». Можно было выгравировать чёткую лилию вместо этого.

Ближе к МКАДу плотная городская среда постепенно стала меняться: количество многоэтажек сокращалось, появлялись индивидуальные коттеджи и частные домики с заборами и ухоженными садиками. Мы проехали через районы, сменявшие городской застройки — от Советского проспекта к Можайскому шоссе. Здесь по обе стороны дороги росли молодые берёзовые рощи, а воздух становился заметно чище. Я приоткрыла окно, невзирая на кондиционер, и набрала его как можно больше в лёгкие. День и вправду обещал быть насыщенным.

— Николай Петрович звонил мне часом ранее. Он получил твою статью. Его заинтересовали некоторые моменты оттуда. Не могла бы ты рассказать об этом, пока мы едем? — Отец не сводил глаз от получившейся лилии, обведённой красным фломастером. Я, переведя дух, загрузила работу о геральдике Генриха VIII, чтобы не ошибиться, и подсела к отцу поближе.

— Я писала о рождении первого в истории корпоративного стиля, если можно так выразиться. И рассматривала фигуру Генриха как этакого бренд-менеджера. Главный его «логотип» — красно-белая роза. Она не просто красивая картинка. Это был мощный политический слоган: «Война Йорков и Ланкастеров окончена. Мы — одна страна». Он ставил эту розу на всё, как печать одобрения. — Я крутила документ в телефоне, наблюдая за тем, как отец поджигает сигарету. Он собирался курить прямо в машине.

— Я внимательно тебя слушаю. — Отец выпустил изо рта облако дыма, открыв окно со своей стороны. — Хочу понять, что здесь так зацепило Романицкого.

Видимо, пока я ничем его не заинтересовала. Все сведения ему были давно известны. Тем не менее я продолжила.

— Тюдоровская корона — знак абсолютного статуса: в начале XVI века для короля была создана новая, «имперская» корона, известная как Тюдоровская. Её ключевым элементом, наряду с крестами, были геральдические лилии, чередовавшиеся с крестами. Лилия была не случайным украшением. Это был прямой геральдический символ притязаний английских королей на французский престол.

— Ты знаешь, что корона была создана после 1513 года? Англичане победили в августовской кампании и разбили французов. Это оправдывает нанесение лилии на корону. Как ты и сказала: «Я законный король и Англии, и Франции». — Отец не переставал курить и всё также рассуждал. — Значит, этот ключ мог появиться в период между 1513 и 1534 годами. Как раз после парламент принял «Акт о супрематии», официально обозначивший разрыв связей между Англией и Римом и объявивший короля главой новой церкви.

— Именно. — Только мы с Тьмой знали, когда конкретно ключ и шкатулка оказались в фундаменте английской церквушки. Это и вправду был 1513 год. Он особенно мне запомнился моментом, когда Екатерина Арагонская, носившая под сердцем ребёнка Генриха, защищала от нападок шотландцев своё государство. Мне показалось, что я могла бы быть косвенно на неё в этом похожа… — Пусть так. Правда, интересно, откуда об этом ключе знала Мария Магдалина?

— Это мы узнаем благодаря свиткам. Ватикан выслал копии. Если бы не монограммы на ключе, они бы не стали с нами сотрудничать, святоши. — Отцу протянули пепельницу, и он бросил в неё окурок. Видимо, к этому пристрастию успели здесь привыкнуть.

Пересекая МКАД, автомобиль оказался в пригородном районе Московской области. Машина свернула с шумного шоссе в тишину переделкинских улиц, тонущих в зелени вековых сосен и елей. Дорога вилась между заборами дач и пансионатов, пока наконец не уперлась в неприметный, но новый шлагбаум. Охранник в военной форме, сверив данные, пропустил нас на территорию.

Центр изучения Отечественной истории и религиозной культуры оказался не историческим зданием и не футуристическим монолитом, а чем-то средним: добротный трёхэтажный коттедж из тёплого бежевого кирпича и стекла, явно построенный в последние годы. Он скорее напоминал шикарную частную клинику или штаб-квартиру успешной, но не кричащей о своём богатстве IT-компании. Всё было аккуратно, дорого и слегка безлико. По периметру — ухоженный газон, несколько молодых клёнов в идеальных приствольных кругах и круглосуточное видеонаблюдение на тонких, почти невидимых стойках.

— Ничего особенного. — Озвучил мои мысли отец, подавая мне руку. Я вышла из автомобиля и вздохнула полной грудью. Лесной воздух благостно отзывался во всём теле. Расположение они выбрали потрясающее. —Смотришь и не поймешь, чем тут занимаются. Лесом или валютой. И оба ответа неверные.

Внутри пахло не книгами, не ладаном и не пылью, а свежим ремонтом, дорогим кондиционированным воздухом и слабым ароматом кофе из автомата. Нас встретил просторный холл, отделанный светлым дубом и шлифованным камнем. На стене — большой, стилизованный под старину, но явно новый логотип «КОВЧЕГ»: лаконичный контур корабля, плывущего по волнам, на фоне свитка. Под ним на информационном экране с бесшумно перелистывающимися слайдами мелькали заголовки: «Цифровой архив устной истории», «Семинар по семантике сакральных текстов», «Конференция "Биоэтика и эсхатология в XXI веке"».

Использовав ключ-карты, мы прошли через турникет. Отец распорядился, чтобы ящик с ключом доставили в некую гермозону и тщательно проверили на наличие повреждений. За стойкой ресепшена стояла рыжеволосая девушка в белой блузке и строгой юбке-карандаш.

— Доброе утро, Владислав Григорьевич! — Работница Центра выложила на ресепшн папку, полную бумаг. — Как Вы сегодня? Это всё на подпись.

— Привет-привет, Татьяна. Сегодня как всегда всё замечательно. Папку я забираю. Романицкий у себя? — Отец тарабанил пальцами по столешнице, я в это время, не скрывая любопытства, расхаживала по холлу.

Тут стояли дизайнерские кресла и журнальный столик с аккуратными стопками глянцевых брошюр о деятельности центра. Я взяла одну: качественная бумага, сдержанный дизайн, фотографии учёных за компьютерами и в лабораториях, цитаты о «сохранении духовного кода нации» и «междисциплинарных подходах к феномену долголетия».

— Николай Петрович в своём крыле. Он уже Вас ожидает. — Подтвердила Татьяна. — А эта юная леди?.. Извините, может, Вам предложить кофе или чай?

— Это моя дочь Кристина. Я запрашивал для неё пропуск. Она будет ассистентом Романицкого, пока я буду в отъезде. — Отец строго покосился на работницу за стойкой ресепшена и позвал меня. — Не могли бы проводить Кристину к Николаю Петровичу? Я разберусь с подписями и присоединюсь, как только смогу.

Меня передёрнуло. То есть… Меня поведут прямо в логово хищника? Я схватила отца за рукав пиджака. Тот даже вздрогнул от неожиданности.

— А ты не мог бы потом со своими бумажками разобраться? — Со стороны я больше походила на скулящего щенка.

— Чего ты боишься? Другой вопрос, как ты собираешься здесь работать в моё отсутствие? При всём уважении, Кристина, я тебя выдернул из провинции не для того, чтобы ты продавала туристические буклеты. Я хочу, чтобы ты присоединилась к штату «Ковчега» после окончания университета. — Отец не давал мне сказать ни слова. Он взял меня под руку и буквально протащил к лифту. — Татьяна, проводите Кристину Владиславовну.

— Но… — Мой восклик потерялся в воздухе. Отец просто ушёл, оставив меня наедине с Татьяной. Та нажала на кнопку вызова лифта и повернулась ко мне с белоснежной улыбкой.

— Добро пожаловать, Кристина Владиславовна. — Татьяна приглашающим жестом попросила меня войти в кабину лифта. — Помещений у нас много, но со мной Вы не заблудитесь.

Милая моя, я знаю Зимний дворец, как свои пять пальцев. Но этого я решила не упоминать в разговоре.

Мы вышли на втором этаже. Странно, я была не против подняться и по лестнице. Пара помещений имели внутренние окна, так что можно было разглядеть группу мужчин и женщин разных возрастов, кружившую между двумя стендами. На одной стороне — карта расселения древнерусских племён, на другой — странная, похожая на архитектурный чертёж, схема с заголовком «Модели трансцендентного сознания: уровни доступа». Ни одной иконы, ни одного намёка на что-то «музейно-духовное». Только офис. Но офис, в котором каждая деталь, от ручки на столе до бесшумно работающего кондиционера, говорила о серьёзном финансировании.

— Мы работаем над несколькими проектами одновременно. О каких-то заявляем публично, какие-то оставляем за закрытыми дверями. — Татьяна шла чуть впереди, громко стуча каблуками. Я не хотела торопиться, наоборот, я бы всё отдала, чтобы остановиться и изучить каждый угол «Ковчега».

Очевидно, здесь не просто верили в вечную жизнь с исступлением пророков, ею занимались. Как проектом. Составляли планы, выделяли гранты, собирали данные, строили модели. Философские вопросы были разложены по папкам, разобраны на тезисы и превращены в графики и презентации. Та самая брошюра, которую я вертела в руках, имела раздел «Перспективные направления: теология, нейробиология, крионика и цифровое бессмертие». Звучало как техническое задание. И как в это всё оказался замешанным мой отец-теолог?..

Так или иначе, задержаться мне не дали, а повели дальше по коридору, такому же бесшовному и безликому. Мягкое, приглушённое освещение, глухая дверь в конце. Татьяна тихо постучала и, не дожидаясь ответа, приоткрыла створку.

— Вас примут сейчас. Проходите, пожалуйста.

Убрав брошюру в сумку, я перешагнула порог.

- 5 -

Кабинет старшего сотрудника оказался просторным, но удивительно аскетичным. Панорамное окно во всю стену открывало тот же гипнотизирующий вид мохнатые сосны, словно это был фирменный вид «Ковчега». Воздух был ещё прохладнее, тишина — ещё глубже, поглощённая дорогой звукоизоляцией.

Прямо передо мной стоял массивный L-образный стол цвета матового графита. На нём не было ни бумаг, ни лишних предметов. Только два огромных изогнутых монитора, тонкая клавиатура и беспроводная мышь. За мониторами сидел Николай Романицкий, в идеально отглаженной светло-серой рубашке с расстёгнутой верхней пуговицей. Он не сразу поднял на меня глаза. Возможно, ожидал, что зашёл мой отец или всё та же Татьяна. Я стояла, сжимая ручку сумки. Я была слишком громкой для этого безмолвия. Во мне плескалось беспокойное море.

История и вправду приобрела новый виток. Какова была вероятность, что я окажусь здесь, если бы я не заметила Николая в кафе? Если бы не отправилась с ним на прогулку по центру Москвы? Да чёрт с ним, с этой прогулкой. Что было бы, если бы я не подала заявку на конкурс ассистентов? А если бы не смогла вывести декана на эмоции? В боку закололо.

Романицкий не переставал работать. На левом экране замер в каком-то историческом документальном фильме кадр с портретом Генриха VIII в пышных одеждах. На правом — была развёрнута сложная, многослойная схема. Я, бросив беглый взгляд, узнала геральдические символы: щиты, разделённые на четверти, переплетение лилий и леопардов, какие-то латинские девизы. Это была визуализация генеалогии и титулов Тюдоров, сделанная с педантичной чёткостью.

Сам кабинет не был похож на кабинет учёного-гуманитария. Ни заваленных книгами полок, ни папок с архивами. Вдоль одной стены тянулся встроенный шкаф с фасадами. Напротив, на низкой подставке, стояла единственная картина — современный абстрактный холст в серо-стальных тонах, больше похожий на визуализацию данных или схему электронных импульсов. Пол был покрыт плотным тёмным ковром, оттого мои шаги были неслышны, несмотря на то, что я была в ботильонах на каблуке.

Николай нажал кнопку на клавиатуре, и фильм на левом экране исчез, уступив место чистому рабочему столу с рядами аккуратных иконок. На правом экране геральдическая схема плавно свернулась в папку. Он откинулся в своём кресле, которое не скрипнуло, а тихо вздохнула, и наконец посмотрел на меня. Взгляд был не проницательным, а оценивающим, сканирующим, как у человека, привыкшего работать с информационными потоками, а не с людьми. И как у него так ловко выходило проводить потрясающие экскурсии?

— Здравствуйте, Кристина Владиславовна. Проходитесь, садитесь. — Голос звучал ровно, безэмоционально. Пусть так и останется. Как бы больно ни жгло сердце, этого было достаточно, чтобы убедить меня в том, что между нами ничего не могло быть наверняка. Николай кивнул в сторону кресла, стоявшего рядом со столом. Я прошла и села на самый край.

— Доброе утро, Николай Петрович. — Мне казалось, что аромат блинов из моей сумки медленно заполнял пространство. Я вновь казалась себе ничтожной по сравнению с этим человеком. Захотелось даже снять рубашку, лишь бы он не заметил принт на ней. Но было поздно для этого манёвра. Романицкий смотрел прямо на него.

— Какой он у Вас человекоподобный. Как с гравюры Альбрехта Дюрера. — Я сделала вид, что поняла, о чём он говорит, и кивнула.

— Люблю винтаж. — Робко произнесла я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Не получилось. — Я получила Ваше письмо. Что-то оказалось полезным в моей работе?

— Описанное в ней было мне знакомо. Но это подтвердило мой выбор Вас в качестве своего ассистента. Ваша осведомлённость не помешает. Конечно, Вашего отца никем не заменить, но какие-то знания ему удалось в Вас вложить.

Он не то, чтобы старался нагрубить, но что-то в нём сидело такое нахальное и злобное, что мне захотелось ему врезать. Николай не казался мне больше таким дружелюбным, каким я его встретила пару дней назад. Может, так на человека влиял костюм? Стоило его снять, и он приходил в себя, начинал немного уважать чувства окружающих. Я стерпела обиду, сжав подлокотник.

— У Вас текучка кадров? — Вот тебе каблук в лоб, чтоб не зазнавался. Но Романицкий не изменился в лице. Он оставался таким же непроницаемым.

— Мы дали места для студентов, чтобы те были ближе к открытию, которое в скором времени перевернёт привычное представление о мире.

— Скажите, а это эфемерное желание разгадать секрет вечной жизни подкреплено чем-то материальным? Ну, не только записями в чужих дневниках. — Я жевала от злости внутреннюю сторону щеки. — Все эти свитки, слова Беранже, слухи, доводы…

— Вы поднимаете на смех вопрос о моей компетентности или сомневаетесь в достаточности квалификации всего Центра? — Полагаю, я всё-таки изловчилась и сумела задеть нерв. Николай сложил пальцы домиком и сощурил глаза. — Или, быть может, Вы подрываете веру Вашего отца в этот проект?

— Ни в коем случае. Я говорю только о недостаточности сведений и их достоверности. — Вера во всё хорошее тут обрывалась, как тонкая ниточка. Мне захотелось встать и уйти. Тьма не давала. Она возникла прямо из пола и бесформенным сгустком расположилась у моих ног, преграждая путь.

— На то Вы и историк-консультант. Мы получили госзаказ, вышка требует изучить вопрос перерождения и использовать результаты для спасения человечества от смерти. Если Вам эта идея не кажется миролюбивой и Вы не пацифист, тогда я могу Вас понять. Но Вам следует играть по правилам.

Он произнёс последние слова без тени пиетета, скорее, использовал подходящий термин. Его пальцы легко коснулись мышки, и на одном из мониторов загорелся слайд с логотипом «Ковчега» и заголовком «Мария Магдалина: Библия, церковь и Грааль». Мне сделалось не по себе. Вечность здесь лишилась тайны. Она стала сложной, но решаемой задачей. Вот чего боялся Николай, когда я так отчаянно рвалась найти шкатулку.

Тьма зашипела, различив на экране слово «Грааль». Она понимала, что мы в беде, и я собиралась решить этот вопрос любой ценой.

— Значит, первые упоминания о ключе появились именно в Евангелие Марии Магдалины. — Начала я, набравшись храбрости. Романицкий кивнул и перелистнул слайд. Я увидела изображение Марии, вернее, сказать то, как она могла бы выглядеть. На меня с экрана глядела белокурая дева в небесно-голубой тунике. Она, сложив руки в молитве, казалась мне видением. Насколько богохульными были мысли в моей голове? А это место… Насколько оно нарушало устои церкви?.. Мне было страшно даже задумываться об этом.

— Вглядитесь в эти строчки. — Романицкий открыл следующий слайд и пригласил меня подойти ближе. Я встала с кресла и юркнула к нему, вглядываясь в экран. Снова это проклятое чувство, снова кровь кипела рядом с ним! Как выбросить из головы? Как успокоиться?.. — «Узрю я сосуд из камня огненного, и ключ к нему, что запирает не сокровище, но погибель. И будет ходить он по рукам сильных мира, неся раздор, покуда Дева Времени не вернёт его в начало, дабы разорвать круг».

Тьма зажмурилась, закрыла уши и себе, и мне. Я отступила от стола. Звон в голове заставил меня пошатнуться. Мы знали, что Мария Магдалина писала обо мне. Вздохнуть не удавалось. Руки загорелись, и свечение стало понемногу просачиваться сквозь кожу. Я прижала ладони к груди, сжала пальцы. Николай не должен был увидеть этого.

— Кристина?.. — Он оставил мышку и встал из-за стола, готовясь меня поймать. — Что с Вами?

— Ничего. — Я не дала до себя дотронуться. Больше никаких прикосновений, как бы ни был велик соблазн. — Просто закружилась голова. Я не успела позавтракать. Это… От голода.

Романицкий не переставал меня изучать. Я ощущала на себе его долгий взгляд. Он — исследователь, я — объект. И как положено всем объектам, я вернулась на должное место перед исследователем, сев в кресло, чтобы он мог продолжить меня осматривать.

— Я попрошу, чтобы Вас отвезли в ресторан на завтрак. Хотя у нас есть потрясающая столовая, можете посетить и её. Не хватало ещё, чтобы Вы упали в обморок.

— Не стоит. Так что там с сосудом и Девой Времени? — Растирая правый висок, я пыталась сосредоточиться на тексте писания. Но беспокойство Тьмы, её злость и желание спалить «Ковчег» дотла отбирали силы.

— Тебе нужно вмешаться. Или это сделаю я. — Тьма шептала мне ухо, извиваясь в воздухе. Жалюзи закачались, а затем медленно поползли с двух сторон друг к другу. Но и это не могло отвлечь Романицкого. Он читал записи вслух, и от его слов огонь распалялся всё мощнее и мощнее.

— Далее есть строки о Священном Граале. Красивая сказка о камне, способном даровать бесконечную власть и бессмертие. — Романицкий открыл следующий слайд, отрывок из романа о Граале VIII века. — Магдалина не пишет о том, что она видела ключ, но говорит о том, что знала, как выглядит этот камень. Значит, он не всегда был сосудом.

Этого не могло быть. Вся эта история началась в 1805 году. Так было, так должно было быть. Я метнула взгляд в сторону Тьмы. Она искрилась, от неё отскакивали раскалённые угольки. Сосны на улице закачались, поднимался сильный ветер. Жалюзи, наконец, подползли друг к другу и закрыли окно.

— Это здорово. Но как Вы пришли к идее о перерождении? Причём здесь Граалевая линия? — Казалось, что кондиционер начал вдруг работать на полную мощность. В кабинете становилось ужасно холодно. И как Николай упрямо этого не замечал.

— Мы отследили… — Он нажал на клавишу, но слайд никак не менялся. Сначала оборудование издало странный звук, похожий на короткое шипение, а потом и вовсе экран потух, ноутбук перестал работать. А потом разом погас весь свет. — Оставайтесь здесь, если не боитесь темноты.

О, я её совсем не боялась. Более того, она была мне другом. Да, в последнее время жутко капризничала, но на то были все основания. Но оставлять Николая без присмотра я теперь не могла. Мне нужно было быть в курсе всех его дел, которые отныне касались и меня.

Центр находился глубоко в лесу, где солнца было так мало, что его здание погрузилось в полумрак, словно сейчас была поздняя осень.

— Знаете, а я, вообще-то, очень боюсь. — Схватив сумку, я ринулась следом за мужчиной, который уже вышел в коридор, где также не горела ни одна лампочка.

— Уже вызвали ремонтников. Во всём здании выбило электричество. Окна распахнуть невозможно, там льёт, как из ведра, свет совсем не поступает. — Сообщила миниатюрная женщина, включив фонарик на телефоне. Она выскочила из соседней двери, едва ли не врезавшись в меня. Я могла бы прильнуть к Романицкому, разыграть страх, но моё слово было твёрдым. Я должна была во что бы то ни стало разлюбить его.

Темноту начал прорезать холодный, фосфоресцирующий свет аварийных LED-ламп, встроенных в плинтусы. Они отбрасывали призрачные голубоватые тени на стены.

— Вот тебе и высокие технологии. — Выругался Николай, идя ровным шагом к лестнице. Я спешила за ним, расталкивая окружавших нас сотрудников «Ковчега», извинялась за это и, налетела в спешке на Романицкого сзади. Ещё бы чуть-чуть, и я бы столкнула его с лестницы. Правда, ему удалось удержаться на ногах.

— Возьмите меня за руку, пока Вы тут не расшиблись. — Николай потянулся ко мне, и я, разглядев в полумраке ступени, побежала вниз. — Дикое создание.

Экскурсия по «Ковчегу» закончилась, не успев начаться. Внизу нас ожидала Татьяна, говорившая по телефону, вероятно, со специалистами по энергоснабжению. Рядом с ней стоял мой отец, сложив на груди руки, и высокая худая женщина. На вид ей было немного за пятьдесят. В тусклом свете аварийных ламп она выглядела устрашающе, будто её тень двигалась отдельно от неё. Впрочем, это была моя Тьма, наблюдавшая за происходящим с особым упоением.

— Позволь мне уничтожить все данные. — Она скреблась в моём подсознании, я не давала брать верх. — Они ничего не смогут узнать о нас, если ты разрешишь…

— Нет! — Процедила я сквозь зубы и вдруг ощутила, что кто-то приобнял меня за талию. Всё сжалось. Если бы я была кошкой, то у меня бы обязательно шерсть встала дыбом.

— Кристина, тебя отвезут домой. Это надолго. — Мне повезло, что это был мой отец. — На улице ливень.

— Влад, оставь её. Твоя дочь только к нам приехала. — Заговорила та высокая женщина. Голос, вопреки внешней строгости, оказался удивительно мягким и тёплым. Короткая, почти мужская стрижка, волосы пепельного цвета, практичные тёмные брюки и тёмно-зелёный пиджак поверх шёлковой майки. Ни украшений, ни ярких деталей. В руках она держала прочный клипборд с листами бумаги, испещрёнными рукописными пометками. — Меня зовут Валентина Борисовна Мазур.

Она протянула мне руку, и я пожала её, нащупав крупный перстень на безымянном пальце. Полезные связи мне были очень кстати.

— Кристина Соболева, ассистент Николая Петровича. Моя специальность — исторический консалтинг. — Отчеканила я и заметила, как уголки губ моего отца потянулись вверх. Он гордился мной? Одобрял?

— Да, мы о Вас наслышаны. — Валентина Борисовна обменялась взглядами с отцом. — Я возглавляю Отдел материального следа и экспериментальной археологии, отвечаю за сохранение оригинальных артефактов и репликацию исторических сред. Копии, присланные Ватиканом, также находятся в зоне моей ответственности.

— Произошла внешняя авария на подстанции. Время восстановления неизвестно. Но нам повезло, что резервные линии в норме, переключение произошло не из-за скачка. Автоматика дала сбой. — Доложила Татьяна, сбрасывая звонок. — Мы запустили генераторы. ИБП уже заработали.

— Отлично. Докладывайте обо всём, как только появится информация. — Из тёмного угла вынырнул Романицкий. Его лицо, лишённое всякого беспокойство, при свете ламп казалось бледнее обычного. Да, он держал ситуацию под контролем, но только я могла заметить мельчайшую дрожь в его руке, сжимавшей телефон. Он ненавидел хаос. В этот момент его обступили люди, и Романицкий стал кратко отвечать на все поступающие вопросы.

Загромыхало. Гром буйствовал, ливень стегал крышу. Тьма ехидно ухмыльнулась и спряталась за моим плечом. Дать ей волю, так она в самом деле превратит «Ковчег» в пепел. Я озлобленно рыкнула. Ну уж нет, я принимала тебя в своё тело не для того, чтобы терпеть твои выходки.

— Как я могу пройти в дамскую комнату? — Я пробралась к Татьяне, и та указала мне рукой куда-то за угол. — Аккуратнее на лестнице, Кристина Владиславовна. Я бы Вас проводила, но, боюсь, нужна здесь.

Мне необходимо было просто прийти в себя, умыться холодной водой. И поговорить с Тьмой с глазу на глаз.

Подсвечивая себе дорогу телефоном, я прошла вдоль коридора и свернула направо. Далее следовала лестница вниз. Никакого страха и тревоги. После того, как я встретилась со смертью лицом к лицу, я могла шагнуть с обрыва. Или это было обыкновенным внушением, потому что стоило мне спуститься на несколько ступеней, как я тотчас же захотела обратно. Тьма, мчавшаяся за мной, преградила мне путь. Я бы не смогла различить её в темноте, но она коснулась моей руки. От неё теперь не исходило угрозы. Исходило… молчаливое служение. Ожидание.

— Зачем ты это сделала? — Первой подала голос я. — Против кого ты играешь? Я ведь тоже хочу во всём разобраться.

— Не в чем разбираться. — Эхом отозвалась Тьма. — Если до них дошёл ключ и сведения о нём, то нам нужно как можно скорее его уничтожить.

— Я не об этом. Вернее, не только об этом. Откуда Мария Магдалина могла знать о нас? Обо мне! Раскол произошёл через множество столетий. Расскажи мне, как это возможно? — На минус первом этаже было холоднее, чем в остальных помещениях. Потирая друг о друга руки, я спустилась по лестнице и зашла под неё, чтобы меня точно никто не смог потревожить.

Тьма, ринувшись за мной, задержалась, оглядываясь.

— Ты не простишь меня. И откажешься от меня. Великое Время заберёт мои силы, и тогда мы не сможем ничего исправить… — Она снова перешла на шёпот, и я ощутила, как меня касается человеческая рука. — Есть кое-что, что случилось из-за раскола. А есть то, что произошло задолго до. Я смогу рассказать тебе только об одном. Про что ты хочешь услышать?

— Без прошлого не может быть и будущего… — Озвучив свои мысли, я глубоко задышала. Что ещё меня способно шокировать? Неужели я недостаточно страдала раньше? — Что привело к расколу?

— Я покажу.

Затуманенность сознания, резкий толчок прямо в грудь. Сложив руки, я простонала от боли. Тёмная энергия расползалась по моему телу, мучила каждую клеточку. Я медленно сползла по ледяной стене спиной. Голова налилась свинцом. Жизнь уже покидала меня и возвращалась снова. Но что будет, если она оставит меня навсегда? За неровным вздохом началось полное погружение. Тьма больше не была внешней сущностью. Она была внутри. Она и была мной — той частью, что совершила прыжок, что заперла смерть в рубиновую шкатулку, что обрекла себя на этот бесконечный поиск. И я перестала сопротивляться. И где-то там, в самой гуще этого беспорядка, мерцала, как единственная неподвижная звезда, мысль: я среди лабиринта времени.

— Они хотят, чтобы та, кто не ведает времени, слушалась! — Захихикал кто-то во мраке, но мне было сложно повернуть голову.

— Кто заставит мёртвых слушаться? Они свободны, как ветер… — Отвечал второй голос, пока я всё далее и далее погружалась в развернувшийся передо мной водоворот. — Шагни! Шагни и узнаешь правду!..

— Но куда пойдёт та, что никого не слушает? А если она и не слышит вовсе? А если слышит, то отчего не понимает?.. — Говорил кто-то третий, и я подняла ногу, чтобы сделать шаг. Но в какую сторону мне идти? Водоворот разделился на две части: в одной стороне бушевала непогода, слышался истошный крик ворон, в другой стороне — цвели розы, благоухая, они доносили до меня свой сладкий аромат, и приятный зной щекотал кожу.

— Иди туда, где страшно. — Тьма отвечала мне, когда я даже не могла спросить, когда мои губы дрожали. Она знала наперёд мои мысли. И я позволила проливному дождю забрать меня.

Воздух есть порождение грозового озноба и тоски. Распахнув глаза, я не могла никак им насытиться. И он, до того тяжёлый, рвал мне лёгкие. Мне было трудно стоять, хотелось присесть, привалиться к стене и завыть. Настолько давили на меня дождевые облака, что мне казалось, что ещё чуть-чуть, и меня вобьёт в землю.

— Так бывает, когда умирает кто-то, кто превосходил по силе весь мир. — Спокойно заговорила Тьма на подкорках сознания. — Обыкновенные смерти, что случаются каждую секунду, ты перестала ощущать, свыклась с чувством постоянной скорби, научила его не замечать. В тот день случилось то, что с чего начался раскол. Здесь время дало первую трещину.

Ливень обрушился на меня стеной, и я, утопнув в тягучей грязи, рухнула на колени, не справившись с болью, копившейся и нараставшей во мне. Щурясь, я разглядывалась сквозь туманную пелену город, ютившийся на холмах. Он впустил меня, раскрыв тяжёлые ворота, и я, борясь со спазмами во всём теле, поплелась вдоль его узкой улочки. Отдалённо пахло пряностями, печёным хлебом, но этот благостный аромат перекрывал дым и липкая пыль. Реки людей, шумя и горланя, текли вместе с этим дождём по главной городской площади. Я шла за ними, обнимая себя за плечи, словно смерть, всегда следовавшая за заблудшими путниками.

— Скорее к западным воротам! — Крикнул высокий мужчина, огромный, широкий. — К Голгофе!

Я оказалась в Иерусалиме. В этот город когда-то въехал, сидя на осле, Иисус Христос. Но могла ли тут находиться я? Ходить по той же земле, где ступала Его нога, ведь я Тьма, та, что приносила людям скорбь и отчаяние?..

Сквозь эту водяную плеть, рёв ветра, вырывавшего из земли корни деревьев, сквозь гул толпы, мешавшимся с рокотом грома, шла белокурая дева. Полотно, которое мне показывал Романицкий, не могло передать всей её красоты. Она шла отдельно от женщин, плачущих и причитавших, завернувшись в тонкое тёмное покрывало, промокшее насквозь. Я бросилась к этой деве, но она не заметила меня, прошла мимо, склонив голову.

— Мария… — Проронила я тревожно. Но она даже не обернулась. Я отправилась за ней, словно меня привязали к её ноге.

Может быть, нас и вправду связали.

Голгофа была не возвышенностью, а голым, выветренным черепом скалы, торчащим из земли. Под ливнем её склоны превратились в грязевые потоки, словно это кровь струилась по её крутым изгибам. Я, прячась прямо за спиной Марии Магдалины, высматривала три вертикальных бруса — не обработанных, грубых, почерневших от непогоды и предыдущих казней. И к центральному из них уже приставляли Его.

С Его тела сорвали одежду, уже прилипшую к кровавым рубцам от бичевания. Ткань оторвалась с тихим, чавкающим звуком. Он стоял, обнажённый перед толпой, под ледяным ливнем, и лишь мелкая дрожь пробегала по измученным мышцам. Мария видела каждую рану, каждый синяк — меня разрывало на части. Я не должна быть здесь, я не готова, я хотела уйти!

— Иди туда, где страшно. — Повторила Тьма. — Мы нужны ей…

Его грубо привалили спиной к перекладине — патибулуму. Руки раскинули. В этот момент мой взгляд встретился с Его. И в Нём не было просьбы о помощи. Было страшное, всепоглощающее сосредоточение, будто все силы духа Он собирал в одну точку для последнего, нечеловеческого усилия. Кто-то взял меня за руку, сплёл наши пальцы, и я подняла голову. Сняв с себя мокрый капюшон, Николай глядел на меня и ничего не говорил, он внимал происходящему и словно боялся меня отпустить.

— Арафэль… — Произнёс он одними губами.

— Шемеш. — Ответила я, также почти неслышно. — Шемеш, мне страшно.

— Иди туда, где страшно. — Снова Тьма не дала мне уйти. Я стояла и наблюдала, затаив крик.

Палач приставил острие толстого, квадратного гвоздя к запястью, туда, где сходятся кости. Поднял тяжёлый молот. Раздался тупой, влажный хруст, заглушённый рокотом грома, но от этого ещё более чудовищный. Тело на кресте дёрнулось, как на крючке, судорожно выгнувшись. Из проколотой ладони брызнула алая струйка, тут же смытая дождём. Ещё удар — и вторая рука пригвождена.

Двое солдат с усилием, кряхтя, подняли тяжёлую перекладину с пригвождённым к ней телом и водрузили её на вертикальный столб. От этого рывка вся тяжесть тела повисла на пробитых запястьях. Раздался тихий, сдавленный стон — не крик, а звук рвущихся связок, ломающихся суставов. Плечи вывернулись, грудная клетка растянулась, затрудняя каждый вдох. Я ощутила её боль — Мария вознесла руки в небо и закричала, что есть мочи.

— Шемеш, я хочу вмешаться. — Меня тянуло вперёд, Тьма внутри сопротивлялась. Николай тоже не давал сделать и шагу, он крепко держал мою руку. — Мы служим Ему, отчего ты не даёшь Его спасти?

— Он спасает нас. — Его глаза потемнели от отчаяния. — Позволь Ему совершить это.

Мария видела, как с каждым мучительным вздохом Его тело судорожно вздрагивало. Дождь стекал по лицу, смешиваясь с потом предсмертной борьбы и кровью от тернового венца, впивавшегося в кожу. Меня колотило, душа рвалась наружу вместе с криком. Позволь этому произойти. Иди туда, где страшно.

Когда физическая агония достигла своего пика, а небеса разверзлись очередным оглушительным раскатом, Он поднял голову. Губы, запёкшиеся от жажды, шевельнулись. И из груди, с трудом выталкивая воздух, вырвались слова. Слова, которые пробились сквозь шум бури и достигли моих ушей, словно произнесённые тихо у самого виска:

— Свершилось.

Толпа завопила торжествующе. Мария, не выдержав, повернулась к нам, закрыв половину лица рукой. Её трясло от ужаса. Я бросилась к ней, заключая её бившееся в конвульсиях тело в объятия. Но она не позволила этого сделать, отвергла мою помощь.

— Это ты Его забрала. — Прошипела Мария, стиснув зубы. — Арафэль, ты давала слово, что этого не произойдёт. Ты клялась!

— Я давала клятву и исполню её через три дня. — Ответила за меня Тьма. — Только Он вправе решать…

— Я молила тебя защитить Его, Арафэль, как ты могла?.. — Судороги вынуждали её терять связь с реальностью, придаваться рыданиям и выть.

— Я помогу Ему вернуться, Мария. Доверься мне. — Николая окружил свет, яркий, на который невозможно было смотреть. Я зажмурилась, захотела спрятаться. — Арафэль — часть Триединства, она дарит смерть, я же дарю жизнь.

Николай обратился ко мне, приподнял мой подбородок и медленно поцеловал в лоб. Я, готовая упасть со скалы и разбиться, хотела, чтобы он остался и был только моим. Оттого я взмахнула рукой и разрезала сначала ткань туники, а затем и собственную грудь. Кровь брызнула на безжизненную землю, и Николай зажал мне рану.

— Не делай себе больно… — Взмолился он. — Ты можешь пойти с нами и всё исправить.

Я отрицательно мотнула головой. Боль не чувствовалась. Он мог видеть моё сердце, отбивавшее оду в его честь. А за ним сверкал рубин. Настоящий, монолитный. Я вырвала его из груди и протянула Николаю.

— Падший ангел доверил этот камень мне. Я никогда не видела его лица, но он приходил во снах. Пусть Христос уничтожит рубин. Так будет правильно.

Николай лишь кивнул, а после протянул Марии руку, и она приняла её, словно он оставался её единственной надеждой на чудо. И они пошли вместе. Над ними расходились тучи, переставал идти дождь.

— Они оставили меня? — Я смотрела им вслед, ощущая, как боль наполняла моё сердце. Была ли я виновата в том страшном, что только что случилось?

— Он — спаситель. Он познал и Тьму, и Луну, и Солнце. Смирись с тем, что тебя будут бояться, и сама иди туда, куда страшно. — Тьма отделилась от меня, вылезла прямо из груди и приняла человеческий облик. Печальнее неё я не знала никого. — Арафэль не выбирает Шемеша от того, что он, её понимая, не принимает смерть.

— Мы никогда не были людьми, ведь так?

— Ты всегда была Тьмой, а Николай — Солнцем. Падший ангел был лишён Грааля, и он оказался в твоих руках. Ты хранила его, а затем подарила тому, кого любила больше всех. Он не предал тебя, он ушёл, чтобы помочь. А ты ушла, потому что не знала, чем могла послужить ещё. Ты привыкла, что тебя остерегаются, хотя благодаря тебе души могут получить шанс на перерождение.

— Что нам делать теперь?.. — Я смотрела за тем, как убывала толпа с Голгофы, оставляя меня в одиночестве наблюдать за мучениями Спасителя. Имела ли я право познать их? Тьма ходила по краю скалы, расставив руки в стороны для баланса. Я пошла за ней. От высоты моё нутро задрожало.

— Мы станем странствовать. И Шемеш найдёт нас на краю мира. Ты будешь сильной, затеешь побег из Триединства. Ведь только тогда вы сможете быть вместе, ибо никто не станет страшиться тебя. — Тьма остановилась, закрыла глаза, позволяя ветру колыхать волосы. Бусины на них зазвенели, ударяясь друг от друга. — Он пойдёт за тобой, совершив роковую ошибку. Пока его не было, ты напитывалась чужими смертями, это сделало тебя неуправляемой. Время не выдержало твоей мощи и раскололось. Одно, что провозгласило себя Великим Временем, на самом деле именуется Карой. Вторая её половина — Истиной.

Я встала рядом с Тьмой и тоже прикрыла глаза. На востоке выходило солнце, лучами пробиваясь сквозь облака.

— Значит, я блуждала до 1805 года, а затем сбежала? Стала человеком…

— Шемеш первым проложил путь. Он знал, что Кара настигнет тебя, и отважился принять удар на себя. Он любит тебя, а ты любишь его. Так было задолго до появления человечества, так решил Всевышний.

— А как же Луна? Где ещё одна часть Триединства?.. — Заныло под сердцем, и Тьма, грустно улыбнувшись, раскрыла глаза и уложила руку мне на живот.

— Ярэах. — Её голос вдруг смягчился, стал совсем нежным. — Мы спрятали Луну там, где не должен был никто найти. Там же мы спрятали шкатулку. Победив Кару единожды, преодолев её пророчество о невинном агнце, мы совершили немыслимое. Но исправить это уже невозможно. Механизм запущен, и не нам его остановить…

Я дёрнулась, не позволяя себя трогать, едва ли не оскалилась.

— Что ты скрываешь? Почему ты говоришь загадками? И что в тех свитках такого особенного, чего ты боишься?

Тьма сжала губы.

— В тех свитках — правда о Шемеше и его Арафэль. Если он всё вспомнит, то захочет отыскать шкатулку. И то, что в ней. Это недопустимо.

— Нет! Он вспомнит, чем мы пожертвовали, и не станет её искать. — Я взмолилась. Тоска по любимому терзала меня, не давала дышать. Тьма лишь усмехнулась в ответ.

— Смерти больше нет в шкатулке. Её поглотил Ярэах. Но если Триединство вновь станет целым, если все части сойдутся, Кара вернётся за вами. Она отнимет Ярэах, ведь он есть порождение Тьмы и Солнца, он Луна. Цикл повторится. Всё, что остаётся нам, так это снова отправиться в странствия. Уничтожь записи Магдалины, сожги свитки. Мы будем свободны… — Тьма шагнула вперёд, грудью бросилась со скалы.

Я хотела поспешить за ней, но обернулась. Сзади не было ни крестов, ни мучеников на них. Так выглядят мои воспоминания? Неужели из всех я выбрала эти — болезненные и терзающие?

Тьма — больше не половина меня. Это я сама. Меня зовут Арафэль. И я ушла с Голгофы, отказавшись от покаяния.

- 6 -

Мои ноги дрожали. В груди томился огонь. Я часто-часто задышала, никак не насыщаясь самой возможностью вбирать в себя воздух. Стена, нагретая моим телом, её гладкая поверхность, пол, на котором я стояла. Это не скала, не её каменистый спуск. Я снова оказалась под лестницей, пряталась в «Ковчеге» от чужих глаз. Сколько прошло времени?.. Как много я пропустила, блуждая в воспоминаниях?

Меня потряхивало, словно поднялась температура, и теперь не хватало сил просто подняться по лестнице, поэтому я не просто держась за перила, я на них висела. Каждый шаг давался мне с большим трудом. Кто мог знать о моём прошлом? Кто мог рассказать мне, маленькой, что я не дочь своих родителей, что я первородное нечто, что явилось по воле Высших сил?.. Воспоминания, томившееся всё это время на подкорках мозга, застилали взор. И я блуждала среди внезапных вспышек, боясь, что оступлюсь и упаду с лестницы, обратно вниз. Закипала кровь, пробуждалось тело. Душа рвалась наружу. Тьма больше не отвечала, она не хранила молчание, а лишь позволяла мне говорить. Наш голос не был услышан там, на Голгофе. Мы боролись за справедливость, а нас объявили зачинателями грехопадения…

В холле горел свет. Татьяна включала компьютер, когда я добрела до стойки и несколько лениво позвенела в колокольчик. Не знаю, для чего я вообще это сделала.

— Кристина Владиславовна! — Татьяна вздрогнула от неожиданности и чуть не завалила стаканчик с ручками и карандашами. — Мы Вас искали. Владислав Григорьевич звонил Вам, сказал, что Вы вышли на улицу, как только дождь закончился. Как Ваше самочувствие? Больше не кружится голова?

Может быть, выглядела я правда не очень. Но с отцом я не разговаривала… Тьма вновь принимала решения за меня, и должна ли я быть за это благодарна?

Девушка мигом вышла ко мне, оставив компьютер и бумаги, протянула бутылку воды. Фирменную, попрошу заметить. Поверх был наклеен логотип «Ковчега». Я не стала отказываться, сразу сделала несколько жадных глотков.

— Где я могу найти Владислава Григорьевича? — Я не могла отдышаться, только пила воду, давая каплям скользить по шее. Моё путешествие лишило сил. Я едва держалась на ногах, но сдаваться не планировала.

— Владислав Григорьевич и Николай Петрович сейчас в зале №301. Вас проводить? Или, может, вызвать такси? Мне кажется, Вам всё же не очень хорошо… — Татьяна попыталась усадить меня на диван, но я, засопротивлявшись, убедила её в неплохом самочувствии. Не каждый день ты узнаёшь о том, что прожила на земле несколько миллиардов, начиная с момента её возникновения. Наверное, теперь моя усталость объяснима…

Выслушав объяснения Татьяны, я оставила ей контейнер с блинами и, закинув на плечо сумку, поплелась к лифту. Сколько же времени прошло? Мой телефон подсказывал мне, что минуло порядком минут сорок, не больше. Благо, электричество было восстановлено. Двери открылись беззвучно. Кабина была отделана тёмным деревом и матовой сталью. Поднимаясь, я ловила своё отражение в полированной поверхности: бледное лицо, слишком яркие глаза, в которых теперь жил огонь.

Зал №301. Дверь была металлической, с электронным замком. Но сегодня, видимо, по причине перехода на автономное питание, она была приоткрыта, удерживаемая механическим стопором. Лёгкий шипящий звук говорил о работающем внутри автономном климат-контроле. Меня пропустили не сразу. Женщина в чёрном деловом костюме на входе сначала изучила мой пропуск, только потом дала пройти.

Звукоизолированные стены, приглушённый белый свет, исходящий от панелей на потолке. В центре, под несколькими куполами из оптического стекла, располагались четыре герметичные витрины, подсвеченные снизу мягким, нейтральным светом, не вредящим старине. В витринах лежали свитки. Вернее, их идеальные копии.

Это было видно сразу. Пергамент был не тёмным, потрёпанным веками, а ровного, чуть желтоватого оттенка высококачественной состаренной бумаги. Знаки на нём — не выцветшие чернила, а безупречно нанесённая, чёткая имитация письма. Каждый свиток был аккуратно развёрнут под стеклом, закреплён шелковыми лентами-фиксаторами, не касающимися поверхности. Рядом с каждой витриной на небольшой табличке лаконично значилось: «Факсимильная репродукция. Оригинал хранится в Секретных архивах Ватикана».

— Кристина, как хорошо, что ты пришла. Иди сюда. — Отец, стоявший у одной из витрин, поманил меня к себе. — Ватикан прислал не сокровища. Он прислал головоломку, которую сам не мог или не хотел разгадать.

Рядом с отцом высился Николай. Он касался сенсорного экрана на соседнем мониторе, приближая до абсурда буквы на одном из скопированных свитков. Я робко приблизилась к ним, не разжимая пальцев вокруг ручки на сумке.

— Согласно легенде, эти бумаги были спрятаны около 1790 года предшественником Соньера, аббатом Антуаном Бигу, который был капелланом знатного рода Бланшфор. — Произнёс Николай, не скрывая раздражения в голосе. Что его возмутило? Я, перебои с электричеством или собственное эго?

— Я рассказал Николаю Петровичу о твоих догадках. Про геральдическую лилию, созданную из монограмм Павла I и его жены. — В подтверждение слов отца Николай перелистнул слайд. На нём появились две буквы, «М» и «П», слияние которых в самом деле напоминало лилию. — Это объясняет связь с Англией, но не исключает след нашего государя. Ватикан требует объяснений, но у нас их нет.

Да, потому что только я знаю, как ключ к рубиновой шкатулке мог оказаться в Англии.

— Напомните мне, что в этих свитках? — Я подошла ближе к витринам. Николай сделал несколько шагов в мою сторону. Милый Кай, в этот раз я не стану твоей Гердой. Если хочешь быть равнодушным, я мешать тому не стану. Наверное, я задела его тем, что отказала в свидании. Ну, что ж…

— Первый свиток с печатью Бланки Кастильской. Это генеалогический документ, пергамент с нарисованным древом и перечислением имён. Также даны некоторые комментарии о каждом из них. Стиль и язык указывают на XIII век. Бланка была регентом Франции и часто скрепляла документы, поэтому авторство ей не принадлежит. Здесь названы имена возможных последователей самой Марии Магдалины с I по XIII века. Но особенно нас заинтересовал Иосиф Аримафейский, иудейский старейшина, в гробнице которого был погребён Иисус Христос. — Николай достал из внутреннего кармана пиджака, по всей видимости, телескопическую ручку, покрутил её и получившейся указкой легко постучал по стеклу, обводя выведенные на старофранцузском буквы. — По преданию, он прибыл в Британию, а именно в Гластонбери с чашей Грааля. Если опираться на записи Марии Магдалины, Иосифу в самом деле был передал некий сакральный артефакт, но не чаша, а огненный камень. Мы начали это обсуждать до поломки.

Я кивнула. Теперь стало понятно, как от Евангелия Марии Магдалины они перешли к теориям о Граале. И тогда я заметила, что в дальнем углу зала, на отдельном столе, стоял ещё один монитор, а рядом с ним — неприметный, но прочный сейфовый шкаф с комбинированным замком. На экране в специальной программе был открыт файл. Заголовок гласил: «Магдала. Фрагменты. Кат. А-7 (копия)».

— Далее этим камнем владели некие «Бриттские Хранители», предполагаемые потомки Иосифа, смешавшиеся с местной кельтской знатью. Грааль, будучи связанным с Божественной благодатью, перестал быть явлен — он стал невидим, недоступен или скрылся в «духовной земле», ожидая нового, достойного рыцаря. Он не был утерян физически, но был утрачен для мира из-за человеческого несовершенства.

— Эпоха «Тёмных веков», кельтское сопротивление англосаксонскому завоеванию… Да. Грааль не просто так растворился. — Пробубнила я себе под нос.

— В рамках легенды король Артур — потомок Иосифа. — Отец перелистнул слайд на соседнем экране и вывел на нём изображение с геральдическим знаком Артура. Его щит Прайдвин, на оборотной стороне которого был написан образ Девы Марии, Богоматери. — В поисках Грааля он отправляет рыцарей Круглого Стола. Его сестра, Моргана, согласно некоторым поздним версиям, также является наследницей линии. За ними следуют графы Прованса, это другая ветвь семьи, из Южной Франции. Затем правление Каролингов. Возводится культ Марии Магдалины в Сент-Бом и Везле.

Какими бы яркими ни были воспоминания, я не могла их связать между собой. Грааль был в моих руках, когда я ещё не бежала из Триединства. Я передала его Шемешу, нынешнему Николаю. А он, видимо, подарил его Марии Магдалине. Вот откуда легенды о связи этого камня с божественным началом.

— Следующим назван Годфруа де Бульон, герцог Нижней Лотарингии, предводитель Первого крестового похода, первый христианский правитель Иерусалима. Основатель тайного общества Приората Сиона. Считается, что он сотрудничал с Орденом Тамплиеров, которым явился Грааль в его физической оболочке.

— Алиенора Аквитанская… — Проронила я, приблизившись к свитку.— Королева Франции, затем Англии, покровительница трубадуров. При её дворе культивировались легенды о Граале и куртуазная любовь, что некоторые исследователи связывают с культом «Вечной Женственности», восходящим к Марии Магдалине. Читала статьи о ней.

Не читать о ней было невозможно. Алиенора была матерью двух английских королей — Ричарда I Львиное Сердце и Иоанна Безземельного.

— А я говорил, что помощь Кристины лишней не будет. — Отец пнул Николая в плечо, я подавила смешок. Наконец-то я начинала чувствовать себя в своей тарелке. — Впрочем, именно Аквитанская завершает это древо. Мы наложили этот и следующий свиток друг на друга, и выяснилось, что построены они идентично.

Если бы я не знала, что эти свитки были созданы в разное время, я бы решила, что они в самом деле являются частью целого. На них как бы расцветало одно дерево, на первом были его корни, на втором — могучие ветви.

— На втором — печать Франсуа Пьера д’Отпуля. Ещё одна богатая семья из Франции. Указан и Жиль де Ре как гипотетический отдалённый потомок, этакая «выродившаяся ветвь», соратник Жанны д’Арк, позже обвинённый в ереси, алхимии и чёрной мессе. За ним Рене Добрый, герцог Анжуйский. Он был титулярным королём Иерусалима, меценатом, алхимиком, покровителем искусств. Считался хранителем герметических знаний и, возможно, тайных преданий. — Перечислял отец, пока я пыталась сложить отдельные фрагменты в единую картину.

Значит, Грааль действительно двигался по этой линии после того, как был передан Марии Магдалине. Ключа на тот момент у них не было, так как он был высечен Павлом Петровичем в 1801. А Грааль он получил от Мальтийского ордена в 1798 году… Они озадачены появлением ключа, поэтому… Боже, конечно, они провели экспертизу и поняли, что кто-то каким-то образом перемещался из века в век. Но в путешествия во времени никто так просто не поверит, поэтому появилась теория о бессмертии. Если бы я могла выругаться, я бы сделала это без зазрения совести.

— Ключевой фигурой здесь отмечен Нострадамус или же Мишель де Нотрдам. В одном из своих писем астролог признавался: «...предсказывал же я с помощью треножника...», — этим предметом, судя по всему, и был Священный Грааль. У камня было три вершины. На это ссылаются авторы свитков. — Николай открыл на экране портрет Нострадамуса, и я сосредоточенно оглядела его лицо. Высокий лоб, прямой нос, глубоко посаженные глаза. Выражение серьёзное, собранное.

Французский врач-фармацевт, писатель, астролог и алхимик, знаменитый своими пророчествами. Множество книг было написано о нём и его связи со Священным Граалем, достаточное количество людей пробовало разгадать его зашифрованные послания. Если я изменила ход истории, то мне явно нужно узнать, где был Нострадамус в 1513-м году. К тому моменту, он, наверное, был ребёнком, жившим на юге Франции в Сен-Реми. Он не был известным астрологом или врачом, и у него не было доступа к европейским дворам. Генрих VIII в тот период находился на севере Франции, занимаясь военными кампаниями. Даже если бы Нострадамус был взрослым, его путь вряд ли пересёкся бы с королевской ставкой.

Как бы прочитав мои мысли, отец вдруг сказал:

— Знаете, что интересно? В сентябре 1513 года после боевых действий один из высокопоставленных английских вельмож, виконт Лайл,ближайший друг короля, военачальник, получает ранение. Местные французские врачи не могут помочь, и через дипломатические каналы ищут опытного медика из Южной Франции. — Отец задумчиво огладил подбородок, сощурил глаза. — Ко двору герцога Калабрийского, где служит дед Нострадамуса Пьер Нострдам, поступает запрос о враче для английского вельможи. Пьер, уже пожилой, отправляет вместо себя своего зятя Жаома де Нострдама, нотариуса с медицинскими познаниями. С ним едет девятилетний Мишель. Путешествие из Прованса в Кале было организовано через связи герцога Калабрийского с французской знатью, лояльной Англии…

Меня осенило.

— Ну, конечно. Отсюда и связь с Генрихом VIII. Он навещал в то время виконта в Кале, куда приехал из полевого лагеря под Теруаном после битвы при Гинегате. — Я заходила из стороны в сторону.

Мне не удавалось задержаться на одном месте, энергия, проснувшаяся пускай не сразу, теперь не давала мне успокоиться. Семья Нострдам хранила Грааль ещё до того, как я вернула его под камни церкви. Истина привела меня туда, когда я бежала от Кары, она указала мне путь в место, где Грааль и находился до событий, произошедших в ночь с 25 на 26 декабря 1825 года. Вот тот момент, когда история вновь изменилась по моей вине.

Николай только тяжело вздохнул.

— В третьем свитке следует продолжении линии, но без сопутствующих комментариев о Граале. Просто описание рода. Нас сейчас интересует четвёртый свиток с подписью каноника де Негра. Двусторонний зашифрованный текст. На лицевой стороне — отрывок из Евангелия от Иоанна на латыни. На обороте — отрывок из Евангелия от Луки. — Он подвёл меня к следующей витрине, затем вернулся к экрану и увеличил текст нужного документа.

Текст на церковной латыни был выведен чёрными, угловатыми чернилами, имитирующими каролингский минускул. Но прыткий взгляд сразу зацепился за аномалии: отдельные символы — не первые в словах и не заглавные — будто парили на миллиметр над строкой, они не были выделены размером или цветом, лишь едва уловимым смещением вверх. Некоторые штрихи букв были излишне утолщены, другие — неестественно истончены, будто рука переходила от уверенного письма к дрожащей тайнописи и обратно. Лигатуры в странных местах прерывались, создавая микроскопические разрывы.

— Обычный монотонный ритм церковного текста сбит. Промежутки между словами то чуть шире, то уже. Я пробовал отбивать карандашом. Впрочем, я сейчас покажу. — Отец достал из кармана острозаточенный грифель и, развернув его тупой стороной, стал стучать им по столу.

Мы ожидали услышать монотонную пульсацию — ту, что можно уловить при обычном храмовом чтении. Но здесь промежутки между ударами то растягивались, то сжимались, будто ритм дышал вместе со словами.

— Рассказный речитатив. — В заключение сказал отец, убирая карандаш. — С его помощью читали книги поучительного характера: Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина, Пролога и других. То есть несмотря на содержание свитка, нас в любом случае ведут прочь от евангельских текстов.

Я была согласна биться головой. Столько информации воспринимать становилось всё труднее и труднее. И больше всего меня убивало осознание, что мне никогда не позволят жить нормально. Я изначально не могла быть человеком. Может, оттого я и сбежала? Чтобы стать свободной…

Николай и мой отец продолжали рассуждать, даже затевали спор, не переставая отбивать ритм, которые они услышали среди кривых строк. Каким бы выдающимся умом я ни обладала, он всё равно не мог сравниться с гениальностью этих мужчин. Да, я жила дольше, чем отец, но вся величина потока сознания не позволяла мне расставить по местам всё, что мне удалось вспомнить. Я отставала, так как когда-то пожелала забыть.

— И как вы пришли к тому, что не хватает пятого свитка? — Скрестив на груди руки, я не могла больше прятать раздражения. Они пересекли черту, задели больное. Могла ли я остановить их, взять и сжечь копии свитков? Вряд ли. Ватикан пошёл бы на уступки и отправил бы новые. Я ворчала, готовая перейти на животный рык.

Мужчины переглянулись.

— Отрывок из Евангелия от Иоанна связан с пребыванием Иисуса в Вифании, в доме Марфы, Марии и их брата Лазаря, которого Христос воскресил из мёртвых. Мария помазала ноги Спасителя дорогим нардовым миром, которое хотел продать Иуда. Христос же в то время воскрешает Лазаря. — Отец развёл руками, словно я и сама должна была догадаться. — Обсудим второй отрывок, Евангелие от Луки. Ученики, проголодавшись, срывают колосья в субботу. С точки зрения фарисеев, это рассматривалось как «жатва», работа, а растирание колосьев руками — как «молотьба», что нарушало субботний запрет на труд. Христос не спорит о деталях закона, а апеллирует к высшему авторитету — Писанию и примеру царя Давида. Давид и его люди, будучи в нужде, съели хлебы предложения, которые по закону могли есть только священники.

— Мне это ни о чём говорит. — Я начинала посматривать на время. Мы пропустили обед, и мне казалось, что от голода я упаду в обморок. Ещё и моё обещание Алисе… Она надеялась, что я приеду пораньше, чтобы мы успели собраться. С каких пор ей вообще стал нравиться джаз?..

Николай заметно закатил глаза. Как бы я ни пыталась сейчас вникнуть в их объяснения, я не переставала чувствовать себя потерянно. А вдруг он просто притворялся? Вдруг он помнил и меня, и наше прошлое? Но вёл себя так, потому что я до сих пор не подала знака, что помню тоже…

— Обычно после чтения Евангелий от Луки и от Иоанна рекомендуется перейти к книге Деяний апостольских, посланиям апостолов, а также Откровению Иоанна Богослова. Послание одного из апостолов у нас есть… — Романицкий кивнул в сторону, где располагались записи Марии Магдалины. — В фигуральном смысле Мария и была тринадцатой из них, невзирая на то, что Церковь этого не признаёт. Соответственно, мы можем выделить общий смысл и предположить, что могло быть в пятом свитке.

— И?..

На месте Романицкого я бы выгнала себя из «Ковчега» и дала бы указание охране никогда меня сюда не впускать, ни под каким предлогом. Своим видом я обесценивала весь труд, который они приложили, чтобы, как минимум, расшифровать свитки. Да чего уж там? Чтобы вообще убедить Ватикан в сотрудничестве. Я не хотела вмешиваться так, как велела Тьма во мне. Она приказывала уничтожить центр, клялась спалить его, но я лишь морщилась, когда отец вновь пытался мне всё разжевать.

— Если наши мысли подтвердятся, то мы продолжим работать над гипотезой о возможном бессмертии. Или о перерождении души, что более реально. — Николай устало потёр переносицу, медленно моргнул. — Мне нужно выпить кофе. Владислав Григорьевич, Вы со мной?

Отец только кивнул.

— Мы не будем выключать мониторы, можешь осмотреться. Если появятся мысли, сообщи нам. Но долго не задерживайся, сейчас привезут обед. — Он похлопал меня по плечу и скрылся за дверью.

Николай ввёл код на ящике, заблокировав доступ к Евангелию Марии Магдалины. Интересно, насколько он всё-таки мне не доверял?..

— Значит, судьба. — Произнёс Романицкий и усмехнулся своих мыслям. Я, жевавшая внутреннюю сторону щеки, насупилась.

— Вы о чём?.. — Перекатываясь с пятки на носок, я не могла скрыть раздражение и смущение. Всё смешалось. И жизни, и происходящее вокруг. Николай повернулся ко мне и прожёг проницательным взглядом. Вот он, истинный император, а я его провинившаяся декабристка. Заковывая меня и казни, я сдаюсь.

— О нашей прогулке. Впрочем, да, иногда судьба нас сводит с весьма полезными людьми. — Он взял со стола пластиковую папку и, больше не задерживаясь, вышел из зала.

Или я не сдаюсь вообще?.. Они не сказали мне, как именно пришли к идее о бессмертии, но я без них сумела предположить, из-за чего это случилось. Я не была гениальна, несмотря на те годы, что прожила на земле во всех своих воплощениях. Но кое-что уяснить удалось: каждое действие имело последствие. Пусть неочевидное, пусть то, о котором невозможно сразу догадаться. Однако если рассматривать течение времени многослойным и учитывать все реальности, к которым мы причастны, в одной из них мы нагрешили достаточно. И вот, пришла расплата.

Я позвала Тьму, и что-то отозвалось внутри меня острой болью, заныло, загудело и, наконец, вырвалось наружу. Чёрный дым единым сгустком осел на край стола. Появилось утомлённое выражение лица той самой зеленоглазой гурии. Тьма смотрела то на меня, то на несколько камер видеонаблюдения, грозясь одним махом разбить парочку из них.

— Ты хочешь, чтобы я помогла. — Она не спрашивала, а утверждала. Я медленно кивнула. — Ты уже знаешь о том, что когда-то мы были знакомы с Марией. Она затаила обиду, решив, что это мы виноваты в смерти Спасителя. Это мы провели Его в царство мёртвых.

— Но ведь Он воскрес. — Пошевелила я губами еле слышно, но заметно возражая. — Это тот путь, который Он сам избрал для себя ради спасения людей.

Тьма спустилась на пол и приблизилась к витринам. Мне показалось, что с обратной стороны на стекле выступил иней. Температура там явно понизилась.

— Мы правы, и Мария нас простила, когда Шемеш обо всём ей рассказал. Он хранил Грааль и, когда Христос воскрес, а Магдалина отправилась проповедовать его учения, передал камень ей. Если бы он попал в руки плохого человека, то Сатана явился бы на зов собственной крови, чтобы вершить грешные дела. — В дыму прорисовывались руки, левая из них взмыла вверх и провела указательным пальцем по стеклу. Оно стало трескаться, и я испуганно попыталась остановить Тьму. Улыбнувшись, она сделала несколько шагов назад. Витрина осталась нетронутой. — Кара служит Князю Преисподней. Теперь ты знаешь всё.

— Нет. Я не знаю, как остановить их, не мешая их планам, не портя имущество центра, не… — Она перебила меня.

— Авеля не смущало ничего, когда он послушно исполнял наказ Кары. — Лицо Тьмы исказило неприкрытое презрение. Она наморщила нос и оскалилась. — Мне его жаль. По незнанию он обратился к ней, уверенный в том, что её сила идёт от Бога. Он и вправду был провидцем, многим успел помочь, покуда Кара не поработила его. Вместе они придумали, как изловить Смерть. Но Павел оказался гораздо умнее…

— Где сейчас шкатулка? Почему до нас дошёл только ключ? — Я нервно расчёсывала запястье до красноты. Тьма в то время разгуливала по залу, заставляя пол под собой покрываться тонким ледком.

— Я боялась, что ты меня не простишь, когда узнаешь правду. Но если ты приняла половину, отчего же страшиться другой её части? — Она грустно поджала губы, её глаза стали тёмными, будто наполнились слезами. На душе мне сделалось неспокойно. — Я говорила тебе, что Ярэах поглотил Смерть. Теперь он её хранитель, оттого Кара вернула Николая. Она надеется, что ты отыщешь шкатулку, чтобы завладеть Смертью. Её уже не волнует Триединство, ей достаточно заполучить Луну.

— Если я Тьма, Николай — Солнце, то кто Луна?.. — Внутри похолодело, когда Тьма вгляделась в моё лицо. Она не плакала, держалась из последних сил, и тут из правого глаза выкатилась огромная капля алого цвета. Вместо слёз у Тьмы текла кровь.

— Я слишком слаба духом, чтобы рассказать тебе об этом прямо сейчас. Мы обе не готовы к правде. Но знай, они правы насчёт пятого пергамента. Мне не дают вспомнить, что случилось с Ярэахом, но ты способна сделать это. И как только ты всё поймёшь, я отвечу, права ты или нет.

Её глаза вспыхнули ярким светом. Чёрный дым собрался в единый сгусток, поднялся над полом и, задрожав, исчез. Моё тело приняло его в себя, и я тяжело выдохнула. Может быть, когда-нибудь настанет время, и мы перестанем отделяться друг от друга. Или это будет не так болезненным, как сейчас.

Что ещё мне могли рассказать эти свитки? Пятый… Почему именно пятый мог приоткрыть завесу тайн перерождения и проложить путь к бессмертию? Отодвинув со скрипом стул, я села и уложила локти на стол. Нужно думать, много, но быстро. Три свитка сообщили нам о том, что Грааль в самом деле передавался из поколения в поколение. В четвёртом были отрывки из двух Евангелий — в одном говорилось про воскрешение Лазаря, в другом — про разницу между законом Бога и людей. Отец считал, что в пятом свитке содержались также два отрывка, но уже из Деяний апостольских и Откровения Иоанна Богослова. Ничего из этого я не знала наизусть. Припоминала только, что какая-то из книг точно стояла у бабушки на полке.

Хорошо, с ней я разберусь по приезде домой, если останется время. Пальцами тарабаня по лбу, я заставляла мозг работать. Тьма не сказала бы мне, кем является Луна, пока я бы сама не догадалась. Но ничего не приходило в голову. А ведь Кара разыскивала теперь именно Луну!..

Тупик. Такой мерзкий, холодный, в который с разбегу влетаешь, не разобрав дороги среди тумана, и потом скулишь от боли, не зная, какую часть тела жалеть в первую очередь. Ключ… Монограммы на нём… Геральдическая лилия… Нет, мне точно необходимо связаться с Марией Фёдоровной, но не изменились ли её воспоминания после того, как я повлияла на прошлое? Нужно было закинуть шкатулку в будущее!

Монограммы появились на ключе в 1513 году. Через знак, который они образовывали, они связывались напрямую с Тюдорами. Это давало хоть какое-то облегчение. Но непонятно было одно — почему они вообще принадлежали Павлу Петровичу и его жене? Никто и знать про них не мог в шестнадцатом веке, уж тем более в Англии. Тем не менее, это были точные копии их монограмм. Я не помнила никого, у кого бы они были похожими. Ещё разок глянув в сторону камер, я достала телефон и сфотографировала содержимое свитков.

В холле меня вновь ожидала Татьяна. Она вручила мне мой контейнер с блинами, есть которые я уже и не собиралась. Им явно было хуже, чем мне. Помещение, в которое отвела меня секретарша, находилось на первом этаже, в стеклянной пристройке, выходящей в небольшой внутренний дворик с геометрично подстриженными кустами самшита и щебнем вместо травы. В «Ковчеге», как оказалось, не было своей столовой. Вместо этого обеденная зона была импровизированной, временной, как всё, что не касалось напрямую рабочих процессов.

Запах был сложный: свежесмолотый кофе, исходящий от машин, смешивался с нейтральным ароматом доставленной еды, которую раскладывали по тарелкам, и лёгким химическим оттенком от моющих средств. Я прошла мимо круглых столиков, расставленных не слишком близко друг к другу, к барной стойке. Около неё стоял мой отец, принимая из рук молодого шатена запотевший контейнер.

— Заказывай, что хочешь. У нас контракт с рестораном. Везут обеды непосредственно из центра Москвы. — Отец подпустил меня к стойке. От аромата котлет желудок отозвался гудением.

Но удовольствия я никакого не получала. За проведённые часы в «Ковчеге» мне удалось понять только то, что жизни он никакой не спасал. Тут было всё продумано до мелочей, даже искусственные потёртости на столешницах. Только вот ничего живого не было. Ни бегающей официантки, ни битья ножа о тарелку, ни даже мухи на стекле. Кристальная чистота, почти как в операционной.

Меня обслужили быстро — юноша вручил мне контейнер с бурым рисом и куриными фрикадельками, шустро налил сверху соуса. Приняв из его рук коробочку персикового сока, я покосилась на автомат с шоколадными батончиками. Пора было отвыкать каждый день есть сладкое.

Старший сотрудник выбрал столик у стеклянной стены. Ну, конечно, привычки всё те же — вид отсюда был стратегическим: виден и вход в кафе, и дверь в основной коридор, и лестница на верхние этажи. Я хотела подсесть к ним, и Романицкий отодвинул стул, чтобы помочь мне.

— Мы считаем, что правильная среда стимулирует когнитивные процессы. — Сказал он, снимая крышку с своего бокса, где лежали киноа с авокадо и лососем. У отца на тарелке маняще лежал тартар из тунца.

Я ничего не ответила, только пожелала приятного аппетита и отправила первую ложку в рот. Может, мои когнитивные процессы тоже нуждались в стимуляции, поэтому я не могла сложить «два плюс два». Кофемашина за барной стойкой шипела, взбивая молочную пену для кого-то из сотрудников. За другим столиком двое молодых исследователей оживлённо обсуждали что-то, чертя пальцами на поверхности стола невидимые схемы.

— Они знают о свитках? Большая ли команда у нашего проекта? — Я отпила немного сока. Николай отрицательно мотнул головой.

— О других можно прочитать на сайте. О нашем — лишь частично. Обсудим это во вторник. — На что я рассчитывала, спрашивая о таком в оживлённом месте во время обеда?

— Я буду на связи во всяком случае. Несмотря на обиды твоей матери, я не могу оставить вас без консультации квалифицированного теолога. — Отец стёр с губ соус бумажной салфеткой и отбросил её в сторону. — Я просмотрю во время перелёта Откровение Иоанна Богослова, набросаю свои мысли. Может, что-то из этого пригодится.

— Вам так хочется жить вечно? — Я уставилась на Николая, нечаянно скинув вилку со стола. Она со звоном упала на пол. Поднимать её сейчас я не планировала, только сверлила Романицкого, надеясь, что он скажет хоть что-то.

— Это спасло бы многих от смерти. Вспомни, сколько людей страдает от неизлечимых болезней. Если кому-то удалось избежать гибели, даже при условии какого-то процесса трансфигурации, значит, можно использовать эти сведения и создать лекарство. — Отец ответил вместо Николая. Я шумно выдохнула, схватила пустой контейнер, недопитый сок и, бросив мусор в ведро у двери, вышла из кафе.

Импульсивно, согласна. Так вели себя обычно дети. Или те, кто знал цену бессмертия. У них благие цели, мне это понятно. И я бы поддержала их, если бы это не означало крах всему.

- 7 -

Я не выбирала этой судьбы для себя. Я, наоборот, делала ноги, бежала от чувств, от предназначения, от чёртового пророчества. Меня обвиняли в смертях, и, как бы я ни хотела, чтобы это произошло, я действительно лишила жизни человека! А сколько было тех, о ком я просто теперь не помнила? Кто они, те, кто пострадал во имя Тьмы? Все эти религиозные фанатики, приносившие в жертву и животных, и себе же подобных?! Они в самом деле думали, что мне было это нужно?

Не помню, как оказалась на улице, как пробежала до парковки, впуская в лёгкие влажный от дождя воздух. Это я совершила ошибку, когда отдала Шемешу Грааль, глупая! Если бы мне хватило смелости, я бы хранила камень и дальше, и Великое Время никогда бы не решило нас разлучить. Впрочем, нам и без того не удалось бы быть вместе. Солнце должно нести свет и радость, а Тьма лишь приносила скорбь и мрак.

Нужно было взять себя в руки, дать самой себе подзатыльник и вернуться к Николаю с отцом. Я же немаленькая, я многовековое нечто. От этой мысли меня скрутило — это не моё тело, не моя физическая оболочка. Я томлюсь внутри, рвусь наружу, растягивая кожу, бегу, будто собака, но делаю крюк. К горлу подступает горечь. Я сглатываю и, обнимая себя за плечи, плетусь назад, носком лакированных туфель толкая щебень.

Мне нужно было задержаться в «Ковчеге» настолько, насколько это было возможно. Я была ограничена во времени. Если бы они разгадали тайну раньше меня, то было бы поздно что-то менять. Очередной круг повторился бы вновь. Тьма не оставляла прямых подсказок, только оставляла крошки, собирая которые я ощущала себя малявкой Гретель. Кто такой Ярэах? Почему Великое Время объявило на него охоту?.. В Триединстве действительно не хватало третьей части. Но кто этот человек? Человек ли он?

Навстречу мне шла Валентина Борисовна, забросив на плечо свой строгий пиджак. Шёлковая майка на тонких бретелях надувалась от ветра. Женщина остановилась у красного автомобиля и, засунув свободную руку в карман брюк, окликнула меня.

— Кристина Владиславовна! Идите-ка ко мне. Нужно поговорить.

Я ускорила шаг, одёрнув юбку и поправив нервно сползавшую с плеча сумку. С чего бы вдруг я понадобилась Свиридовой?

— Да? — Выдавила из себя я, но вышло несколько жалобно. Валентина Борисовна смерила меня изучающим взглядом, но никакого ощутимого напряжения в нём не было.

— Что думаете насчёт свитков? — Она достала из кармана ключи от машины и, щёлкнув по кнопке, разблокировала её. Приветливо отозвалась та самая красная. — Вам не кажется, что им придают чересчур огромное значение?

Я удивлённо захлопала глазами. Свитки находились в зоне ответственности Валентины Борисовны. Стоило бы предположить, что она знала о них достаточно.

— Каждый артефакт очень важен. А здесь… Замешан ещё и Ватикан. Если мы обнаружим нечто, что может изменить все представления о мире, это будет либо грозить нарушением международных связей, либо, наоборот, порадует их укреплением. — Я слишком мало была знакома с этой женщиной, оттого придерживалась нейтралитета. Её это ничуть не удивило. Она улыбнулась.

— Не терплю панибратства, но сейчас очень хочется сказать: какая же Вы умная девочка, Кристина Владиславовна. Вся в Вашего отца. — Валентина Борисовна открыла дверь автомобиля и, вытащив, вероятно, из бардачка стопку бумаг, протянула её мне. — Изучите, как будет время. Это фотографии с места, где был найден в начале шестнадцатого века ключ. Конечно, с тех пор всё поросло травой и кустарником. Но современные методы лидарного сканирования и аэрофотосъёмки позволяют выявить структуры, невидимые глазу. Восстановленную церковь построили чуть далее, а от её предшественницы остались лишь камни. Вот, глядите.

Мне показалось, что из-под ног выдернули землю. Валентина Борисовна распахнула папку и сунула мне несколько фотографий, похожих на карту тепла: густая зелень парка исчезла, остались лишь геометричные тени.

— Чёткие очертания фундамента. — Я провела пальцем по контуру прямоугольника с полукруглым выступом с восточной стороны. — Типичная позднеготическая приходская церковь. Небольшая.

Я мысленно благодарила Юрия Евгеньевича за пары по архитектуре Великобритании. Сохраняя спокойный вид, я перевела взгляд с фотографий на Свиридову. Она будто ждала от меня чего-то ещё, но я молчала.

— Вот это современный вид. — Женщина протянула мне другие изображения, выудив их из мультифоры.

Среди лужайки, усыпанной осенними листьями, действительно угадывался призрачный прямоугольник из более тёмной травы и едва заметных бугорков. Но я заметила кое-что другое: странный, почти правильный круг из камней чуть в стороне от фундамента, крупный валун, вросший в землю у того самого полукруглого выступа — алтарной части.

— А это что? — Я ткнула пальцем прямо в камень.

— Вероятно, более поздние наслоения. Или основание колонны. — Отмахнулась Валентина Борисовна. — Несущественно. Важен сам факт: находка 1513 года документально привязана к этому месту. Артефакт был изъят из культурного слоя, соотносимого с концом XV — началом XVI века. Это подтверждает хронологию. Что думаете по поводу монограмм?

Что я думала по этому поводу? О, дорогая, я понятия не имела, как эти монограммы могли оказаться на ключе к рубиновой шкатулке. Это не я их наносила.

— Мне кажется, это не монограммы. Это мог быть какой-то другой знак…

— В отчёте Владислав Григорьевич указал геральдическую лилию Генриха 8 Тюдора. — Сухо поправила меня Свиридова. — Но это, к сожалению, не основная версия.

— А что за круг из камней? — Я отчётливо помнила, как выглядела церковь, под плитами которой я оставила шкатулкой. И, Боже мой, лучше бы меня поразила амнезия.

Валентина Борисовна взяла снимок и пригляделась.

— Скорее всего, остатки хлева или колодца XVIII-XIX веков. К делу не относится. Хотя… Мы уже ни в чём не уверены, честно признаться. Во вторник приедут ещё ассистенты. Николай Петрович отобрал самых талантливых. Но их задача — это не прямая работа с объектами, а лишь подстраховка. Сверка данных, поиск информации в архивах. До настоящего исследования их никто не допустит, нам просто понадобились лишние руки.

Тогда к чему был весь этот пафос? Отец хотел закрыть меня в библиотеке, усадив между пыльных фолиантов? Будто услышав мои мысли, Свиридова продолжила говорить.

— Не думайте, что Вас выделяют ввиду кровного родства. Мы грамотно разграничиваем личное и профессиональное. Владислав Григорьевич убедил нас в Вашей компетентности, невзирая на Ваше неоконченное высшее. Его, во всяком случае, успеете окончить, а помощь нам нужна уже сейчас.

Помощь… Они ожидали, что я стану помогать. И не догадывались, что даже сейчас, прямо в это мгновение, я видела прошлое. Внезапно, на секунду, чётко, как наяву: не лужайку, а утоптанную землю, ту самую церковь с тёмным входом, и у этого камня — молодую женщину в странном, не по эпохе платье, которая что-то зарывает… Кладёт в естественную расщелину под валуном, прикрывая обломком плиты. Руки женщины были в грязи, они дрожали, и эфемерное существо подгоняло её. Это была я. Это я спрятала и ключ, и шкатулку. И казалось в этот момент, что я придумала, как решить эту чёртову задачку со звёздочкой.

Меня осенило. Меня буквально пригвоздило к стене. И над головой загорелось лампочка.

— Извините, Валентина Борисовна, мне неловко об этом Вас просить, у Вас, наверное, ещё даже не окончен рабочий день… — Я юлила, не зная, как уговорить Свиридову отвезти меня в город. Она бросила пиджак на заднее сиденье и захлопнула дверь.

— Ваш отец попросил Татьяну вызвать Вам такси, решил, что Вы устали. Но я пообещала подкинуть Вас до ближайшей станции метро. После первого дня всё кажется теперь нереальным. — Валентина Борисовна по-доброму усмехнулась и пригласила меня на место рядом с водительским. — Освежитесь, прогуляйтесь по парку. Скоро предстоит огромный фронт работ. Успейте насытиться свободными деньками.

Поблагодарив её несколько раз, я наконец села в машину. В салоне вкусно пахло свежим яблоком. Отец прислал сообщение о том, что не злится на меня и всё понимает, а также пообещал рассказать подробности дома. Всю дорогу мы не переставали говорить, и мне удалось выяснить, что происхождение чудесных монограмм до сих пор ставилось под сомнение. Несмотря на проведённые экспертизы ввиду недостаточности доказательной базы, «Ковчег» не мог сформулировать вывод и признать, что буквы в самом деле принадлежали российскому императору и его супруге. По крайней мере, это оставалось чем-то необъяснимым.

Когда мы распрощались, заодно обменявшись контактами, время близилось к четырём. Я юркнула в шумное метро, пробежав кое-как через турникет, и, спускаясь на ужасно медленном эскалаторе, залезла в Интернет. Пролистав несколько статей о Генрихе 8, я заметила кричащий заголовок: «Ключ от всех дверей — и к миру, и к войне». Автор писал о передаче некого сакрального артефакта Генрихом Папе Римскому в знак подчинённости, а затем перечислял письма, в которых английский король сначала по-хорошему, затем угрожая настаивал на возвращении ключа.

Но волновало меня даже не это. Я смахнула в сторону веб-страницу и спустилась к родословной. От Екатерины Арагонской и Генриха 8, помимо их дочери Марии, исходила ещё одна ветвь. Мальчика звали Альфред. Он не умер в младенчестве, не был незаконнорождённым. Он был наречён наследником. И провалиться бы мне там, где стою, но я была готова поклясться, его не существовало, пока я не вмешалась в ход времени. Альфред… Кто он?

Я стала штурмовать собственное подсознание, голова закружилась. На парах зарубежной истории мы не разбирали Альфреда как правителя, значит, с ним должно было что-то случиться. Интернет подсказывал, что юноша наложил на себя руки в шестнадцать лет, но обстоятельства его смерти были описаны довольно странно. Даже не дочитав статью до конца, я набрала номер Инны Валерьевны, моей преподавательницы истории. Она взяла трубку не сразу, пришлось даже звонить во второй раз. Мне везло, что связь ловила.

Инна Валерьевна, доцент кафедры зарубежной истории, считалась одной из тех, к чьему мнению стоило бы прислушаться. Она была моим научным руководителем и первая поверила в мои исследования. И когда она ответила, то поначалу решила, что мне необходима очередная рецензия на текст работы. Вкратце объяснив суть, что я бы хотела изучить биографию некого Альфреда, сына Екатерины Арагонской и Генриха 8, я выругалась. Связь пропала, и звонок сорвался.

Время тянулось. До Кутузовского района я добиралась с пересадками. Когда вышла из метро, снова набрала Инне Валерьевне. Она к тому моменту уже была готова меня выслушать.

— Мальчик родился в сентябре 1513 года. Роды были сложными. Екатерина только-только пережила осаду и самолично разбила войско бунтовавших шотландцев. — Начала преподавательница, пока я второпях перебегала дорогу. — Для неё это был долгожданный ребёнок. Конечно, наконец-то сын, живой и здоровый, после стольких выкидышей.

— Но ему так и не удалось стать королём? Почему? — Я дала себе несколько секунд, чтобы просто отдышаться. Инна Валерьевна на конце провода тяжело вздохнула.

— Он сам отказался править. Сказал, что это место уготовано сестре. В качестве последней просьбы он отправился помолиться в церкви неподалёку от дворца, чтобы оставить свою прошлую жизнь. Мать отпустила его в надежде, что молитва его утешит и Альфред вернётся. Но увы… — Голос Инны Валерьевны стал тихим-тихим. Я приложила ключ-карту к двери и вошла в дом.

— Что с ним случилось? — Сердце в груди переворачивалось, в венах кипела кровь. Я зашла в лифт, указала нужный этаж. Тьма вырвалась из меня и заметалась по кабине. Мне стало трудно дышать.

— Мальчика нашли изрезанным у алтаря. Он лежал навзничь в луже крови, в руке сжимал осколок зеркала. Были версии об убийстве, всё-таки Элизабет Блаунт, фаворитка Генриха, рассчитывала возвести своего Генриха Фицроя на трон. Но не нашлось необходимых доказательств. Конечно, для Екатерины это было большое горе…

Я не слышала больше, что мне говорила преподавательница. В ушах звенело. Гудел на подкорках метроном: бом-бом-бом. Кем был этот мальчик и за что он так пострадал в тот день?.. Меня охватила паника. Прильнув к металлической панели, я спустилась по ней спиной к полу. Прозвучал короткий детский плач. Тьма осела вместе со мной, встав на колени. Заливаясь кровавыми слезами, она ползала у меня в ногах и просила прощения.

— Что с тобой? — Вышло из меня подобие эха. Тьма застонала.

— Это был наш мальчик. — Завопила она, и лифт затрясло. Лампочка замигала.

— Как это? — Ничего не понимая, буркнула я. — Как это наш?

На мгновение стало тихо. Уши совсем заложило, и я перестала что-либо слышать. Меня ужасно знобило, и не хватало сил подняться. Моё тело казалось мне безумно тяжёлым.

— Вспомни свою самую счастливую ночь. Вспомни его объятия и поцелуи… Вам было хорошо вместе, случилось слияние Тьмы и Солнца. Шемеш наконец отыскал свою Арафэль, и они породили Ярэах, отдавшись друг другу. Иерогамия… Брак между мужским и женским божественным началом. — Кровь испачкала мои ладони, я испуганно вжалась в угол. — Этот мальчик — ваш сын. Я спрятала частицу его души в шкатулке, и он, напитавшись Смертью, выбрал жизнь.

Вместо меня из лифта вышел мертвец. Каждый шаг причинял нестерпимую боль. Низ живота выкручивало. Я никогда бы не подумала, что могу быть матерью вообще. Что я уже ею являлась. Мой сын прожил шестнадцать лет и саморучно лишил себя жизни. Каким он был? Как выглядел и о чём думал? Что подтолкнуло его совершить этот грех?

Я знала ответ. Это была я. Вина лежала на моих плечах, его кровь стекала с моих пальцев. Тьма хотела оградить его или избавиться? А чего хотела я?

До квартиры я еле добрела. Ключ нырнул в скважину сам по себе. Не получалось соображать, не выходило улавливать мысли, превратившиеся в беспокойный калейдоскоп. Я убийца. Все, кто страшился меня, были правы. Я несу раздор и погибель.

Дома, кроме Алисы, никого не оказалось. Подруга объясняла мне, что бабушка уехала с Зариной по магазинам, а потом решили погулять по набережной, мама отправилась в спа-салон ещё в обед и обещала приехать уже совсем скоро. За весь день мне не пришло в голову заглянуть в семейный чат, который был переполнен сообщениями. Теперь мне и вовсе было не до них. Не до собственной семьи в том числе.

Я гналась за разгадками, спасала шкатулку, боролась с Паленом, который так и не вышел на поле брани, а спрятался за спиной сына. И, Боже мой, я поступила точно так же. Пообещав Алисе рассказать о первом дне чуть позднее, я закрылась в ванной комнате.

Меня распирал смех — истерический, с неприятным бульканьем. Я глотала таблетки успокоительного одну за другой в надежде, что Алисе не придёт в голову распахнуть дверь. Сидя на краю ванны, я мечтала включить кипяток и вскрыть вены. Может, если бы я позволила жизни вновь обнулиться, следующая была бы менее безобразной?..

На языке острым покалыванием крутилось моё настоящее имя. Арафэль. Внутренний голос неустанно повторял его — Арафэль, Арафэль, Арафэль... Тьма, если перевести с древнеиудейского. Я ударила кулаком по стеклу, но оно было плёночным, оттого не разбилось. Усталость выводила меня из себя. Почему у меня не получилось избавиться от Грааля раз и навсегда? Зачем Николай снова в это влез? И почему я вынуждена бороться с ним, когда хочу просто быть рядом?

Меня потрясло осознание того, что у нас был ребёнок. Что бы на это сказал Николай? Что ж, сейчас я была совсем одна, он не поверил бы в мои рассказы о вечной любви. Если перерождения ему не казались сказкой, то вот красивая история о нас могла стать предметом шуток. Да я была готова убить его за это!

Размазывая тушь по щекам, я встала и заходила из угла в угол, кусая согнутый указательный палец. Что у меня есть сейчас, от чего я могу отталкиваться? Нужно позволить мозгу соображать, я уже решала подобную задачку, нужно вспомнить, как это делается... Если в этот раз я сделаю всё правильно, я смогу спасти Альфреда. Я вытащу его из шестнадцатого века живым и невредимым.

Дрожащими руками я достала из сумки, брошенной на пол, телефон, вбила в поисковик запрос о Генрихе 8. Шкатулка появилась в 1513 году. Если исходить из версии, которая была до моих вмешательств, то семья Нострадамуса никак не могла подарить королю Грааль, они были обязаны передавать его из поколения в поколение. Хорошо, пусть так. Если бы не я, то Грааль из рук Тамплиеров перешёл бы в Мальту, а затем к Павлу Петровичу, и вуаля — шкатулка у меня.

Но дело теперь обстояло совсем иначе, чёрт бы его побрал. Я выдохнула ртом, осторожно выпустив скопившийся воздух. Всё в порядке, у меня есть время, да, его мало. Но и его нужно использовать. Повернув кран, я включила воду, чтобы не дать подруге повода забеспокоиться. Я всего лишь принимаю душ после насыщенного дня, летнего зноя и пыльного метро.

1513 год... Я оставила шкатулку под плитами старой английской церкви. Листая списки различных сайтов, я искала тот, на котором были отмечены все резиденции Генриха 8, сужая круг до тех, в которых он жил в начале своего правления. Оставался только дворец Плацентия — о нём и говорили Романицкий и мой отец. Значит, мне нужна близкая к этому дворцу церковь. Я вышла на сайт Гринвичского университета и факультета музыки Консерватории музыки и танца имени Тринити Лабан. Он появился как раз на месте Плацентии. Затем я спустилась к туристическим маршрутам и увеличила предложенную карту.

Недалеко от места, где ранее располагалась основная резиденция Генриха 8, оставались очертания небольшой монастырской церкви, помеченной как «Гринвичская часовня». Я нажала на появившуюся плашку и вместе с тем заглушила поток воды. Те же самые снимки, которые мне показывала Валентина Борисовна. Неужели в этой же церкви встретил смерть мой сын?..

Тьма не отзывалась. Нам обеим следовало взять таймаут. Я до боли растёрла лицо полотенцем и зарычала, закусив его зубами. У меня был ребёнок. Это самое странное, что могло со мной приключиться. И этого просто не могло произойти, если бы я, когда ещё была Арафэль, не сбежала от обиды из Триединства. Нет, действительно, правы были мои родители, когда время от времени называли меня эгоисткой.

Но кое-что я всё-таки для себя решила: Николай не должен узнать об этой истории. Я сама должна сделать всё, чтобы не дать моему сыну умереть. Я обязана спасти его. Не всё получалось контролировать, что-то определённо мешало и порывалось вызволиться. И ведь если бы не моё раздутое эго, не погиб бы ещё один безвинный человек.

Я подняла голову и вновь уставилась в зеркало, чтобы оценить внешний вид. Но передо мной не было ни помятого лица, раскрасневшегося от терзаний и слёз, ни дрожащего тела в скомканной рубашке. Я отчётливо видела очертания до боли знакомой фигуры. Отче наш, иже еси на небесех… Нет, нет, пожалуйста, только не ты…

— Теперь Вам живётся легче? — Александр Петрович… Саша… Невинный агнец. Я отняла его жизнь, когда он стал стрелять в Николая. Его кровь осталась на моих руках, и, сколько бы я ни пробовала её смывать, она запеклась на коже и превратилась в страшные шрамы.

— Ни чуть… — Ответила я еле слышно. Это была правда. Я думала, что всё в прошлом, что ничто более не сделает меня заложницей времени, но увы. — Прости меня.

Тук-тук. Сердце сбивчиво отозвалось. Красовский был таким же печально красивым. Те же вьющиеся тёмные волосы, тот же пронзительный взгляд, солдатская выправка, и только этот бледный вид да зияющая дыра в груди напоминали мне, что он давным-давно мертвец. Я бы хотела вернуться в прошлое, чтобы это исправить. Но и это было проявлением слабости. Не совершай греха, если заранее надеешься его искупить.

— Вы же всесильная, только стоит про это вспомнить. — Александр Петрович слабо улыбнулся и коснулся указательным пальцем обратной стороны зеркала.

Вмиг в ванной сделалось жарко, и зеркальную гладь заволокло дымкой. Его палец проскользил в сторону, вырисовывая чёткую линию. Линия удлинилась, изогнулась в уверенную, грациозную петлю. Скрипичный ключ. Тук-тук. Каждая нота — идеальный, пустой овал, прочерченный по мокрой поверхности. Они появлялись друг за другом, слева направо, внутри замирал отпечаток пальца.

Мягкая улыбка появилась на моём лице. Я быстро вытащила из сумки ручку и блокнот, стала записывать по памяти шифр, которому меня учил когда-то Красовский. A, то есть «Ля» — на второй линейке. D как «Ре» — ниже, под первой. «Ля» снова как буква А… Я следила за рукой Александра Петровича, словно зачарованная. Между группами нот — чуть большее расстояние, интуитивно понятный пробел. Слово. Не переставал напоминать о себе не до конца закрытый кран. Капала вода. Последняя «Ми», выведенная в качестве Е заняла своё место на первой линейке.

A-D-A-G-C-E…

Буквы складывались в слово, проступая так же явственно, как ноты на стекле.

Adonis…

Мои губы беззвучно шевелились, повторяя расшифровку. Adonis admirait toujours sa Vénus. Робкий смешок вырвался колокольчиком изнутри. Александр Петрович подмигнул мне. Адонис и вправду восхищался своей Венерой. Глупая, глупая Венера.

— Вы справитесь и с этой загадкой, Кристина Владиславовна. Судьба испытывает Вас на прочность, но Вас не сломить. Я позабочусь о душе Вашего сына, но прошу об одном — берегите себя. — Красовский стал понемногу исчезать. Я видела, как растворялось его тело, как дымка поглощала его.

— Почему Вы не сказали мне о нём? — Чувство предательства непрошено взыграло во мне, и язык сам повернулся, чтобы процедить эту гадость. — Он был с Вами всё это время? Луна оберегает Вас…

— Или он и есть Луна. — Александр Петрович одарил меня улыбкой в последний раз, коснулся стекла. Я прислонила к нему свою ладонь, но не ощутила тепла. Он исчез.

Слёзы высохли. Он простил меня. Но смогу ли я сделать то же самое? Я не могла себе доверять. Только клялась и божилась, что буду отныне храброй. Той, которую невозможно сломить. И что на деле?.. Самым страшным было не это. Не моя истерика, не эти слёзы, нет! Я всё это отвергала. Это путы, что не давали мне ступить и шага, это то, что делало меня слабой и беспомощной. Единственным человеком, кто мог вытащить меня из пучины ужаса и печали, была я и только я. Мне нужно было время, чтобы явственно осознать, что случилось непоправимое. Что я в конце концов мать!.. И я паршивая мать, безусловно. Ибо Тьма есть часть меня, моя суть. И она, испугавшись ответственности, спрятала ребёнка. Конечно, вряд ли я смогла бы объяснить родителям, откуда у меня младенец. Но чёрт побери! Это был мой младенец, моя кровь и плоть. Мне не понять всех волшебных метаморфоз разом, мой мозг слишком слаб, чтобы познать и принять все нюансы мира, появившегося из-за раскола времени и разрыва Триединства. Да, я признавала вину, я не отказывалась от неё. И прямо сейчас в голове роилась сотня мыслей, как исправить последствия.

Из ванной я вышла с ровной спиной, пытаясь сохранять спокойствие. Этот вечер я должна подруге. Но ночь… Ночь я оставлю себе. Мне не следует мешать «Ковчегу» с Николаем во главе, я и не буду это делать. Наоборот, сейчас мне как никогда важно узнать, что не так с этими свитками и отчего Ватикан так взволнован их существованием. Как попасть в прошлое — это мне расскажет Тьма. Это наша общая проблема.

— Ну, выкладывай. — Алиса молодец, чувствовала себя как дома. Она поставила на стол кружку с чаем, закинула пару кубиков сахара и уселась напротив. — Учитывая, что ты почти полчаса проторчала в ванной, денёк у тебя выдался насыщенный.

Ох, дорогая моя… Знала бы ты! Впрочем, хорошо, что не знала.

— Слишком много информации за один день. — Я огладила ладонями лицо и отхлебнула чай. Горячая жидкость обдала рот и гортань. — Что тебе именно рассказать?

Алиса изогнула бровь, ёрзая на стуле.

— Например, как поживает твой Романицкий? — Она засмеялась. — Над каким же проектом этот древнегреческий бог трудится?

Я стала заламывать пальцы. С одной стороны, я очень доверяла Алисе. С другой… Во вторник мне предложат подписать соглашение о неразглашении, полагаю, в достаточно принудительной форме. Но раз я его ещё не подписала…

— Из Ватикана прислали копии старинных свитков на изучение, не более того. Они на французском, поэтому папа хотел, чтобы я тоже поучаствовала. Да и я сама… А Романицкий… — Я задумалась, покачивая ногой. — Мне кажется, он обиделся на меня.

Алиса подсела ближе, не сдержав улыбку.

— Обиделся? Обожаю, когда задевают мужское эго. — Она прищурилась, наверное, от удовольствия. — Дай угадаю, ты оказалась умнее и сообразительнее него?

— Ну нет! — Почти выкрикнула я. — Его мне точно не переплюнуть, как бы я ни старалась. Но он ведёт себя странно. Я отказала ему в свидании, сбежала, не оставив контактов. А потом вдруг оказалось, что я дочь его коллеги. Я бы тоже была не в восторге.

А может, я надумывала, и Романицкому теперь было плевать. Не я ли того добивалась? Отчего на душе был такой бардак? Да известно почему, чего это я?.. Мне просто нужно перестать на этом зацикливаться. Я вернусь в Англию, заберу ребёнка, чего бы мне это ни стоило. А Николай… Нет, он не должен вспомнить о том, что было. Для нашего же блага.

— Обмельчал мужской люд. Чуть что, так сразу обижаются. Но ты тоже не крути носом. Дай ему шанс. — Алиса подложила под щёку кулачок. Я постучала пальцами по кружке. Я бы с удовольствием, о, Алиса, как я любила его. И да простит меня Бог, всё ещё люблю.

Мне понадобилось время, чтобы оставить мысли о том, что показала мне сегодня Тьма. Хотя на языке до сих пор танцевали проклятые имена, я старалась их игнорировать. Шемеш… Арафэль… Шемеш и Арафэль… Они породили Ярэах. Да, получалось плохо. Но я пыталась, когда проходилась отпаривателем по шёлковому платью небесного цвета. На кровати валялась Зарина, свесив голову. Её длинные косички касались пола, и она не переставала вертеться, умоляя взять её с собой. Алиса, обычно не так предпочитавшая макияж ввиду своей природной миловидности, крутилась у зеркала, нанося тушь на ресницы.

— Ты всё-таки прислушалась к словам мамы? — Пошутила я, убирая отпариватель в шкаф.

— Что? Нет! — Подруга засмеялась, примеряя туфли-лодочки. Мозоли на её ногах выглядели страшно, и мы сошлись на мнении, что стоило бы обуть балетки. — Раз приехала в Москву, то надо бы и проводить время с умом.

— А как же я? — Заканючила Зарина, накручивая на палец край растянутой жёлтой футболки. — Бабушка и так меня гулять не пускает.

— И правильно делает. Мы вернёмся поздно, когда ты уже будешь спать. — Я подсела к сестре и обняла её за плечи. Не знаю, что бы испытала Зарина, узнав, что я когда-то была вселенским злом и караулила мёртвых. Она выглядела такой невинной, словно ангел, спустившийся на землю, чтобы спеть одну из своих од.

Я очень любила Зарину. Этот ребёнок приносил только радость. Она смешила меня, утешала и всегда оставалась на моей стороне. Пока в других семьях дети не могли поделить между собой внимание родителей, я была счастлива подарить ей и своё.

— Нет, ну… — Алиса крутила прядь волос на плойку. — Если тебя отпустят родители и уж тем более бабуля, то мы с Кристиной совсем не против взять тебя с собой.

Мои глаза округлились. Тащить сестрёнку в бар, пускай программа и ожидалась исключительно культурная?.. Даже если получится уговорить маму и папу, бабушка точно сказала бы нет. И каково же было моё удивление, когда Зарина уже вскоре бежала причёсываться и с счастливым визгом просить меня погладить ей юбку.

Мне повезло, что с этим вызвалась помочь бабушка. Она же и переплетала сестре косы, даже оставила заколки в виде бабочек по бокам. А я, найдя в этой суете несколько мгновений спокойствия, вновь обратилась к рассуждениям.

Меня не покидало чувство, что я явно что-то упускала. Ключ, шкатулка, свитки, монограммы Павла Петровича и Марии Фёдоровны, мой сын. Чего-то точно не хватало, оттого я не понимала, в какую сторону двигаться дальше. Что случилось тогда со шкатулкой, ставшей колыбелью для моего сына? Неужели Грааль растерял свою ценность, отдав Смерть на хранение Альфреду?.. Но знал ли мой мальчик о судьбе, что была ему уготована, догадывался ли о своём происхождении?..

На телефоне был открыт сайт с историей Гринвичской церкви. Кутузов говорил: «Победа требует времени, терпения и рассудительной медлительности». Ничего из этого у меня не было, но русские порой побеждали и без оружия. Я узнаю всю правду и спасу тебя, Альфред, чего бы мне это ни стоило.

- 8 -

Новый Орлеан на Патриарших. Нет, серьёзно. Барон Суббота явно жаждал встречи со мной, если так яро внушил Алисе, что ей просто необходимо побывать здесь этим вечером. На метро мы добрались до центра, затем Зарина не выдержала и уговорила нас взять такси до Спиридоньевского переулка. И вот, мы в баре с провокационным названием «Nox Permanent». Место, которое, как оказалось, открывалось лишь после заката. Снаружи — неприметная дверь с витражом в виде стилизованной полустёртой фрески. Как вообще родители допустили, что мы привели сюда девятилетнюю девчонку?

Но подруга меня успокоила. Несмотря на антураж, этот джаз-бар считался по большей части семейным. Здесь было также предусмотрено детское меню и игровая зона. Во всяком случае первый зал встретил нас шумом и колоритом: густой запах старого дерева, воска и кофе висел в воздухе, смешиваясь с далёкими переливами саксофона. Стены, обитые обоями с золотисто-зелёными пальмовыми листьями, поглощали свет, делая его тёплым и густым. С них, как призраки прошлого, смотрели чёрно-белые фотографии — улыбающиеся музыканты, дамы в пышных платьях. В глубине, занимая всю стену, зыбко мерцало огромное зеркало в потемневшей раме, удваивая этот тесный, душноватый мир. Зарина схватила меня за руку. Кажется, сестре стало не по себе. И, честно признаться, я тоже почувствовала себя неуютно.

Алиса переговаривалась с администратором, демонстрируя миниатюрной блондинке в приталенном платье с крупными блёстками пригласительный пост в соцсетях. Она что-то объясняла ей про скидки, и вскоре мы прошли дальше — во второй зал. Пространство словно сжалось, затихло, приготовилось к таинству. Приглушённый свет бра в стиле ар-деко отбрасывал на белоснежные скатерти мягкие круги. А в конце зала, озарённая отдельным софитом, ждала своего часа небольшая сцена, где уже стоял одинокий контрабас.

— Сегодня в меню морепродукты и алкогольные коктейли. Я заказала Зарине яблочный сок и варёные креветки. — Сказала Алиса, когда мы устроились за столиком почти у самой сцены.

— Самобытно. — Резюмировала я, разглядывая официантов с разрисованными лицами и в цветастых рубахах с приподнятыми воротниками. Я и не заметила, как один из них оставил на столе меню. Стоило бы сказать, что выглядело оно как старая книга в кожаном переплёте с металлическими застёжками.

«Добро пожаловать в Бесконечный Покой. Здесь не подают простых напитков. Здесь предлагают ключи. К настроению, к спящей памяти, к разговору с тенью. Выберите не то, что хотите выпить, а то, кем хотите стать на этот вечер. И помните: каждое удовольствие имеет свою цену, и она не всегда измеряется в монетах. — Ваш Суббота». — Значилось на первой странице. Текст на плотной бумаге был выведен красивым курсивом, словно кто-то постарался и написал его своей рукой. Так что же выбрать мне сегодня?

— «Слёзы Мнемозины» — «Горький аперитив на основе сухого вермута, настоянного на корнях дягиля и зверобое, с каплей абсента. Проясняет ум, обостряет память. Идеален для начала диалога с Призраком прошлого». — Прочитала вслух Алиса и поморщилась. — Звучит, конечно, здорово. Но подобрать бы что-нибудь безалкогольное… Или нет. Раз приехала в столицу, нужно теперь брать от жизни всё.

— Например, яблочный сок! — Напомнила Зарина и заулыбалась. Она крутилась по сторонам, рассматривая необычную обстановку. Да уж, ей явно будет что рассказать одноклассникам после каникул. И не то, чтобы стоило гордиться тем, что старшая сестра отвела её в бар… Но она хотя бы не жаловалась и, по-видимому, была в восторге.

— Точно. — Кивнула я и усмехнулась. — Или… Ух, вот это смесь. «Танец Саломеи» — «Семь вуалей вкуса. Лёгкий коньяк, маракуйя, имбирный сироп, лимон и тайная пряность. Подаётся ледяным, с лепестком розы, опадающим в бокал». Звучит не так убийственно, как «Поцелуй Морриган».

Нет, конечно, после настоек Кондратия Рылеева можно было не пугаться смеси из выдержанного виски, сливочного ликёра, тёмного шоколада и горькой кофейной настойки. Но совесть и благое воспитание не давали мне пересечь черту и поддаться греху.

Мой выбор пал «Настой драконьей чешуи» (я мысленно целовала того, кто придумал эти названия!) — согревающий, пряный чай на основе пуэра, имбиря, куркумы, кардамона и цедры апельсина. Лучше не подавать дурного примера маленькой сестрёнке. Сюда хоть и приходили целыми семьями, а за соседним столиком пищали шестилетки, но мне не очень хотелось, чтобы Зарина вовлекалась во всю эту взрослую грязь. Думаю, родители этих шестилеток тоже о таком им не рассказывали, когда открывали раздел меню под названием «Для маленьких алхимиков».

— Мне просто показалось, что нам обеим нужно расслабиться. — Объяснила Алиса, когда я в очередной раз спросила её, откуда взялась такая любовь к джазу. — Тут классно. И нет никаких поводов для беспокойств. Только наша девчачья компания, переливы саксофона и ощущение свободы.

Подруга была права. Именно этого мне и не хватало. После такого насыщенного дня, после тайны, которую раскрыла Тьма, я потеряла связь с реальным миром. Отчаяние отбирало всякие силы, не давало здраво мыслить. Это мешало. Взрослые девочки так себя не вели. И после пережитого я должна была давным-давно повзрослеть.

Мы сделали заказ, и я на мгновение глянула в сторону входа в зал. Кого я ожидала тут повстречать? Известно кого. Пора была заканчивать о нём думать.

Приглушённый свет прожектора, обращённый к сцене, замерцал. Гости «Nox Permanent», предвкушая, зашумели. Послышался шелест аплодисментов. Мы повернулись. И, словно нас и дожидаясь, появился он… Сначала только контур — высокий, чуть сутулый, в чёрном, немного мешковатом фраке, который сливался с темнотой. Потом детали: белая манишка без галстука, блестящая золотая прядь, упавшая на лоб. Вокалист стоял, опустив голову, положив ладони на спинку стула перед микрофоном. Ни слова, ни кивка. Тишина в зале стала осязаемой — все притихли, будто боялись спугнуть только что материализовавшуюся тень.

Он сделал шаг к микрофону. Его пальцы коснулись стойки. За его спиной, из темноты, возникли три фигуры — контрабасист, гитарист и пианист. Раздался тихий скрип грифа. И тогда из темноты, без вступления, родился первый звук.

«When marimba rhythms start to play,

Dance with me, make me sway.

Like a lazy ocean hugs the shore,

Hold me close, sway me more…»

Контрабас начал отстукивать гипнотическую пульсацию, гитара плела вокруг голоса кружева из тихих, чуть фламенковых пассажей. Вот так сердце медленно погружалось в мёд. В зеркалах его отражения выглядели смутными, размытыми, будто пел не он, а его дубль из мира-зазеркалья. Некоторые гости невольно бросали взгляд на зеркала, пытаясь поймать там движение его губ. Как он был хорош! Голос певца был хриплым, он играл на расщеплении, и этим словно флиртовал с каждой женщиной в зале. Я попала на крючок и невольно следила за его действиями — как он пританцовывал у микрофона, как плавно вёл рукой, как будто звал к себе. Может, так оно и было, ибо мне захотелось встать.

— Можно пригласить Вас на танец? — Я вздрогнула от неожиданности, когда услышала знакомый мужской голос. Подняв голову, я разглядела в полумраке заострённые черты лица, светлые глаза и мягкую ямочку на подбородке. Меня парализовало. Но стоило мне моргнуть, как тотчас же мираж исчез. На меня смотрел с улыбкой мой однокурсник.

— Матвей? — Я засмеялась. Конечно, это был Матвей Князев. Тёмно-синяя рубашка подчёркивала подтянутое тело. И, засунув одну руку в карман брюк, он протягивал вторую мне. — Обалдеть. Привет! Ты тут…?

Хотела спросить, с кем он пришёл, и как-то осеклась. Вдруг его где-то тут ждала девушка. Тогда зачем он решил позвать меня танцевать?

— С братом и его подругой. — Хмыкнул Матвей, после чего перевёл взгляд на моих девочек. — Привет…

— А я с сестрой и моей подругой. Это Зарина, а это Алиса, она приехала погостить из Калуги. — Алиса, на которую я намеренно перевела внимание, в этот момент уже во всю строила глазки Матвею. Он галантно поцеловал её руку, и подружка заалела, как пятиклассница. Зарина только помахала рукой, увлечённая музыкой. — Ты не говорил, что у тебя есть брат.

— Сводный. — Добавил Матвей, и улыбка пропала с его лица. — У нас одна мать. С ним невозможно куда-то сходить, он вечно занят работой. Может, ты даже о нём слышала. Хотя… Учитывая, что ты теперь работаешь в «Ковчеге»…

Нет. Нет, точно же нет. Ну не могло же всё оказаться вот так… Я подняла голову, куда рукой указал Матвей. Практически над нами располагался ряд балкончиков. И на том, что был ближе всего к сцене, стоял столик, а за ним (нет, судьба просто надо мной смеялась) сидел Николай. Он вальяжно устроился между подушками и лениво тянул из трубочки коктейль. Напротив него высилась красавица-шатенка с греческим профилем. На ней было такое красивое кроваво-красное платье с вырезом на груди! Они о чём-то увлечённо беседовали. Подруга. Откуда у моего чопорного Ворожбицкого такая подруга?

И кто бы мог подумать, что него, чёрт бы его побрал, есть брат! Какое-то чересчур сильное недоумение перекрывало путь к здравомыслию. Конечно, они были даже похожи — только черты лица Николая были более жёсткими и острыми, чем у его младшего брата. Но глаз нельзя было отвести от них обоих.

— Романицкий — твой брат? — Я даже приоткрыла рот от удивления. Хотя стоило бы его захлопнуть и зашить. — Ого.

— Не знаю, хорошо это или плохо. Всё хотел тебе позвонить, но подумал, что при личной встрече смогу тебе многое объяснить.

— Объяснить что? — Изогнув бровь, я перестала вслушиваться в переливы джаза и встала, чтобы быть к Матвею поближе.

— Ты не подумай, так вышло не из-за родственных уз. Но я тоже теперь устроен в «Ковчеге» в качестве ассистента. — Матвей нарочно кашлянул в кулак, пытаясь скрыть неловкость. — Мне показалось, что работать с тобой будет здорово.

Льстил или говорил правду? Я вгляделась в глаза парня. Нет, всё-таки он был определённо красавчиком. Вот что значит порода.

— Взаимно. — Кивнула я, несколько смущаясь. — Конечно, я понимаю, ты мог подумать, что и меня взяли из-за отца. Так что… Мы, считай, в одной лодке. Значит, квота закрыта?

— Да. Два вакантных места теперь заняты нами. Юрий Евгеньевич, если говорить откровенно, уже многим рассказал, как ты его журила при Романицком. — От его слов я совсем повеселела, невзирая на то, что прямо сейчас Николай коротал время в компании какой-то женщины. — Так что, потанцуем?

Но к моменту, когда мы перестали говорить, музыка затихла, и официанты вновь стали расхаживать по залу с подносами, полными еды. Принесли и наш заказ.

— Обещаю следующий танец тебе. — Вспомнился рождественский бал 1825 года. Тогда мой танец украл Николай, и он и говорить не хотел о том, что я дала слово Красовскому. А ведь я в таком случае должна была отказать обоим…

Матвей отправился на балкон, а я вернулась к девочкам. Алиса, не удержавшись, присвистнула.

— Не могу поверить, что у этого сноба такой очаровательный сводный братик. — Она прикусила ноготок на мизинце, другой рукой беря бокал коктейля, над которым кружила синеватая дымка, с подноса. Официант, выжидая, смотрел на меня, но я к алкоголю решила сегодня не притрагиваться. Поэтому он просто кивнул и ушёл.

— Мне неинтересны их семейные драмы. — Фыркнула я, цедя чай. Лукавила, что уж там. Меня душило любопытство. — Мне нужно к утру разобраться с огромным пластом информации. Я понятия не имею, как сложить очевидные вещи в единую картину.

— Расскажи нам. Мы поможем. — Сестрёнка ковыряла вилкой очищенные креветки и болтала ногами. Я помогла ей полить их лимонным соком.

— Сомневаюсь, что ты в этом разберёшься, Зариночка. Я сама с трудом хоть что-то понимаю. — На выдохе произнесла я и открыла фотографии свитков. — Алиса, посмотри, пожалуйста. Как ты думаешь, что это такое?

Подруга обхватила мой телефон и внимательно осмотрела изображения.

— Родословные. А на четвёртой как будто вообще отрывки из каких-то церковных фолиантов. Я плохо знаю греческий. Могу только несколько слов разобрать. — Алиса развела руками. — Вы работаете над их реставрацией?

— Можно и так сказать. «Ковчег», научный центр, в котором я работаю, настроен найти пятый свиток. Они все связаны с Марией Магдалиной, с реликвией, которую якобы передавали из поколения в поколение её наследники. — Я нервно стучала пальцами по столу, так и не притронувшись к еде. Подруга заказала нам мидии и сама не особо спешила начинать их есть. Пусть она знает теперь хотя бы часть этой истории.

— Ой, а это что? — Алиса увеличила фотографию, на которой был открыт первый свиток. Она пальцем указывала на какой-то странный крючковатый элемент на нижнем крае, обводя его ноготком. Затем она листнула на вторую фотографию и ткнула на нечто подобное уже вверху свитка. На третьем и четвёртом были такие же символы только справа и слева соответственно.

Подруга взяла салфетку и вытащила из сумки авторучку. Она быстро перерисовала все замеченные на свитках элементы, собрав их в один рисунок, и протянула мне. То, что получилось, очень было похоже на знак Мальтийского ордена. Каждый его луч напоминал больше заострённую стрелу, клинок или вообще ласточкин хвост. Четыре основных «меча» сходились в центре, а между ними — ещё четыре, поменьше, стремились в разные стороны. И тут до меня дошло.

Да, в самом деле, Мальтийский орден неустанно контролировал передачу этих свитков и защищал тайну Грааля. Он появился гораздо раньше, чем Орден Тамплиеров, с которым впоследствии стал сотрудничать. Эта находка объясняла то, как к этой идее сумел прийти Романицкий. Пусть так. Но это не оправдывало появление монограмм на ключе. Ни Павел Петрович, ни Мария Фёдоровна не могла перемещаться из одного века в другой, как это делала я. Что же тогда произошло?

— Зачем им пятый, если и с этими можно работать? — Не поняла Зарина. Мне тоже хотелось знать ответ. Я взяла авторучку и подрисовала к основе креста ещё один лепесток, обозначила линией меч, а потом соединила отрезки. Под определённым углом рисунок напоминал девятиконечную звезду. Знаком чего это могло быть? Я сфотографировала звезду и отправила отцу, сумбурно объяснив, как я вообще к этому пришла.

— Думаю, наш папочка придумает, что с этим делать. — Я погладила сестру по голове. — Но… По правде говоря, я не хочу ему помогать. Есть кое-что, из-за чего я должна провести собственное исследование и только после этого сравнить результаты.

— А они думают, что ты не мешаешь, а реально помогаешь. — Поддела меня Алиса, и я поджала губы.

Вообще-то, так оно и было. С тех самых пор, как я дала слово, что скрою тайну рубиновой шкатулки, я делала всё с точностью наоборот. Но то, что Матвей был братом Николая, меня знатно выбило из колеи. Парень, который неоднократно звал меня на свидания, мой однокурсник в новом университете, сейчас, наверное, сидел рядом с Романицким и рассказывал обо мне. О, нет. Пусть не обо мне. Почему вообще я решила, что Матвей захочет про это говорить?

— У всех свои тайны, вот и всё. — Я всё-таки выхватила из рук подруги бокал и одним махом осушила его. Незнакомый напиток неприятно кольнул горло, и я закашлялась.

— Дорогая моя! Это же джин! Знала бы, не стала пробовать вообще. Но название «Зеркало Медузы» подкупило, конечно. — Алиса рассмеялась, протягивая мне тарталетку с красной рыбкой. Я лишь замахала руками, отказываясь от закуски. — Ой, кажется, к нам снова идёт Мистер Очаровашка. Погоди, он что, ведёт за собой братца-кролика?

Я моргнула. Матвей действительно направлялся в нашу сторону с широкой улыбкой на лице. А за ним шёл вразвалочку Николай, не сводя с меня глаз. Я была готова провалиться под землю, но алкоголь уже заставлял кровь бурлить. В меню значился под этим названием чистый джин с замороженной оливкой на дне. Ужас.

— Добрый вечер! — Наклонив голову, Николай меня рассматривал. И, может, я не должна была так пялиться в ответ, но очень хотелось насладиться открывшимся видом. Сегодня, впрочем, как и всегда, этот обворожительный мужчина был одет с иголочки: чёрный бархатный пиджак, жилетка на пуговицах бордового цвета, галстук и камея в виде солнца на лацкане. Закусив нижнюю губу, я опустила взгляд на его ноги. А «Зеркало Медузы» могло сделать каменным нечто другое?

О чём я думала?! Повертев головой, как бы вытряхивая из неё флёр коктейля, я, наконец, пришла в себя и протянула руку в знак приветствия.

— Здравствуйте, Николай Петрович. — Промямлила я, уговаривая свой язык перестать путаться.

Его рука аккуратно сжала мою, и земля ушла из-под ног. Пусть он перестанет меня уже трогать. Пусть не приближается. Пусть развернётся и уйдёт!

— Матвей сказал, что Вы не одна, но я решил поздороваться. — Николай кивнул Алисе, та сделала вид, что не заметила. Наверное, сама была не в восторге после того, что я ей сказала. — Зарина Владиславовна, Вам отдельный привет.

Сестра чуть не поперхнулась, но с важным видом кивнула Романицкому. Я еле сдержала приглушённый смешок.

— Знак масонской ложи «Полярная звезда». — Николай заметил салфетку с нарисованной девятиконечной звездой. Я потянулась, чтобы убрать её, но было поздно. Он уже держал её между пальцами. — Простите. Не могу знать, о чём вы говорили.

Я осторожно выудила у него салфетку.

— Обсудим это во вторник, Николай Петрович. — С улыбкой предложила я, комкая салфетку и убирая её в сумку. — Не хочу портить сегодняшний вечер.

Алисе ничего не оставалось, кроме того, что подслушивать и пить мой чай, потому что, дурная моя голова, я лишила её коктейля. Матвей всё поглядывал на неё, и, когда я это замечала, он отворачивался. Я легонько толкнула его вбок, намекая пригласить Алису потанцевать. Я была готова забыть о его предложении, ради того, чтобы порадовать подругу. Честно сказать, я и танцевать особо с Матвеем не хотела. Но парень ничего так и не произнёс. Алиса, оценив мой жест, позвала его за наш стол.

После небольшого перерыва, когда в зале зазвучал тихий гул разговоров и звон бокалов, свет снова начал медленно угасать. Я тяжело вздохнула, прекрасно понимая, что это значит. Официанты бесшумно разошлись, увеличив пространство между столиками и освободив небольшой пятачок паркета перед сценой. Полюбившийся публике вокалист вышел из-за кулис и окинул нас взглядом. На нём был тот же фрак, но галстук-бабочка висела на шее расстёгнутой. Он поправил микрофон и кивнул пианисту.

Первые аккорды «The World We Knew» Фрэнка Синатры прозвучали, как воспоминание о прекрасном чувстве — о любви, которую я глушила в себе последние полгода.

«Over and over I keep going over the world we knew,

Once when you walked beside me,

That inconceivable, that unbelievable world we knew,

When we two were in love…»

Мы с Николаем обменялись сконфуженными взглядами. Вокалист наслаждался каждым словом, которое так необыкновенно вытягивал уверенным баритоном. Его глаза были полуприкрыты, он слегка покачивался на месте, одной рукой опираясь о крыло рояля, будто ища точку опоры в этом потоке ностальгии.

И тогда на паркет перед сценой начала выходить первая пара. Пожилой господин в подтяжках и дама с седыми волосами, уложенными в пучок, встали в классическую закрытую позицию. Они двигались маленькими шажками на месте, просто покачиваясь в такт, прижавшись друг к другу щеками. За ними поспешили ещё две пары. Молодая женщина положила голову на плечо кавалеру, он обнял её за талию, и они медленно закружились, не обращая внимания ни на кого. Пространство наполнилось тихим шелестом платьев.

Николай посмотрел сначала на танцующих, потом искоса на меня, будто наблюдал за моей реакцией. Он откашлялся, поправил манжет, сделал вид, что изучает узор на скатерти. Я тоже не подала виду, выставила ножку вперёд, достала из сумки телефон. Отец прислал мне несколько статей о «Полярной звезде». Что ж, он сошёлся во мнении с коллегой. Это придавало уверенности.

«And every bright neon sign turned into stars,

And the sun, and the moon seemed to be ours,

Each road that we took turned into gold!

But the dream was too much for you to hold…»

Романицкий глубоко, почти неслышно вздохнул. Почему-то мне подумалось, что это был знак капитуляции перед самим собой. Игнорируя учащённое сердцебиение, я повернулась к нему. Он не сводил с меня глаз, но не изучал меня больше, как какую-то древнюю реликвию. Николай смотрел, нежно, его глаза темнели. Может, ему показалось, что я собираюсь уйти? Бросить его, как тогда… Как много раз я это уже делала.

— Кристина Владиславовна… — Я не дала ему договорить. Возможно, он вообще собирался спросить меня о другом, но я зачем-то уже промурлыкала:

— Хочу.

Вокалист тем временем приблизился к краю сцены и тихо, с отчаянием выдохнул:

«…and I remember you…»

Николай протянул руку, и я вложила свою. Он не помнил меня, не знал, что в 1513 году совсем один остался наш маленький сын. Я горько усмехнулась. Что для него значил этот танец? А что он означал для меня? Он коснулся моей талии, затем плавно перенёс ладонь на лопатки и вернул к талии, я подошла ближе. Прошу, Всевышний, выдай нам индульгенцию на этот вечер. Сквозь пушистые ресницы я подняла взгляд на Николая. То, что давно во мне умерло, обрело живительную силу. Эти глаза, голубой турмалин, смотрели на меня с лаской, не с желанием обладать и распоряжаться. Они превозносили меня.

Я подняла руку, чтобы уложить её на плечо. Мышцы под тканью пиджака напряглись. Мы снова никому не подчинялись и пребывали в этом раю, до которого всё никак не могли дотянуться. Для меня прошло полгода, для него — двести лет.

— Шемеш… — Шептала во мне Тьма, звала и просила. — Шемеш… Шемеш…

Она не переставала называть его по имени, данному Создателем. И мне бы хотелось, чтобы на его языке кружило такое аккуратное и ласковое «Арафэль». Николай вёл меня, оберегая от столкновения с другими парами. Не сводя с меня глаз, он кружил меня, держа за руку, и я шустро поспевала за его широкими шагами. Если бы могла планета удержаться от вечного бега, я бы попросила её остановиться и дать нам возможность насладиться друг другом.

Мы двигались в такт музыки, описывая круг в том небольшом пространстве перед сценой. Николай выглядел сосредоточенным — на моих движениях, на голосе вокалиста, на аккомпанементе, на словах, что обволакивали сердце. А если он сейчас всё вспомнил?

Он наклонился ко мне, почти коснулся губ. Мои шпильки больше меня не держали, я грозилась броситься на колени перед ним. Его аромат дурманил — он всё такой же терпкий, в нём достаточно перца, чтобы я сошла с ума от этой горечи.

— Дай мне шанс. — Мне бы стоило податься вперёд, поцеловать его, даже на губах возникло жжение, а внутри проснулся огонь. Меня потряхивало. — Я не обижу тебя.

Я знаю, Господи. Я знаю. Ты не мог меня обидеть, ты всегда защищал меня. Но сейчас пришла пора мне заслонить тебя от Великого Времени, чтобы мы позабыли обо всех перерождениях.

«Чтобы превратились в пустоту». — Добавила Тьма полушёпотом. Была ли она права?.. Возможно. Но не означало ли это обрести свободу и покой? Это то, чего мы хотели. То, в чём нуждались по-настоящему.

— Это невозможно. — Сначала сказала, потом осознала, что действительно произнесла это вслух. Самовнушение работало. Мне не нужно было задумываться, прежде чем отказать Николаю. Но, кажется, его это несильно волновало, пусть он и не стал спрашивать, почему я так категорично настроена против.

— Это окончательное решение? — Он завёл вновь руку за спину, на мгновение задержавшись губами у моей шеи. — Как это… Как это знакомо.

Внутри всё сжалось. Кара, пощади нас. Пусть он вспомнит. Я не верила, что так того желала. Я не верила самой себе. Но на секунду мне подумалось, что мы можем быть счастливы, что получится всё преодолеть. Ведь где-то там, за призмой веков нас ждал Альфред…

— Боюсь, что да. — Сорвалось с моих губ. Воображаемая гильотина отрубила мне голову. Николай наклонил меня, заключая в объятия. Я потянулась к его губам, так глупо бросая в огонь свои же обещания, но он резко поставил меня на пол и отошёл в сторону.

— Благодарю за танец, Кристина Владиславовна. Рад был повидаться. — Он кивнул, затем глянул на брата, который не переставал о чём-то рассказывать Алисе, и уверенным шагом отправился к лестнице. На первых ступенях, немного прислонившись головой к стене, стояла та самая шатенка в красном платье. Она расплылась в улыбке, когда Николай подошёл к ней и предложил взять его под руку. Женщина с удовольствием прильнула к нему, и они стали двигаться в сторону выхода из зала.

Мой мир снова рухнул. Но так будет лучше для нас, правда?..

Матвей засобирался уходить. Алиса не показывала, что она расстроена, но поджатые губы выдавали её разочарование. Может, она надеялась, что Князев нас проводит… Во всяком случае мы жили в разных районах. Ему было бы нецелесообразно тащиться с нами на Кутузовский проспект. Хотя выглядел он так, будто в мыслях у него эта идея всё-таки зрела.

— А смотритесь вы вместе хорошо. — Грустно вздохнула Алиса, отставляя в сторону пустой чайничек. Чая там уже не было.

— Это да. — Хмыкнул Матвей. — Только вот Логинова его из своих лап не выпустит.

Алиса нахохлилась.

— Это кто? — Зарина понемногу начинала зевать. Я одела ей тёплую кофту. Родители рассчитывали, что мы вымотаем её достаточно, чтобы она проспала весь перелёт.

— Вера Логинова. Внештатный юрист «Ковчега». Вообще-то, она давно замужем, но у них с Ником там долгая история, ещё со студенчества тянется. — Парень пожал плечами, потом поискал что-то в телефоне и только после этого развернул его экраном к нам.

На фотографии был изображён кабинет в бежевых тонах. За столом в кожаном кресле сидела действительно очаровательная молодая женщина в чёрном платье с короткими кружевными рукавами. Взгляд зелёных глаз был серьёзным, и сама она держала прямую осанку, сложив руки друг на друга. Тонкие брови, пухлые губы, крупные золотые серьги в ушах. Внизу значилось: «В.А. Логинова, специалист по вопросам корпоративного права и интеллектуальной собственности, юрист».

— И что там за история такая, если не секрет? — Алиса вгляделась в фотографию и повернулась ко мне, поморщившись. При Матвее она ничего говорить по этому поводу не стала. Я нервно чесала щёку.

— Они познакомились, когда Ник учился на втором курсе, а она — на третьем. Вера всем нравилась, у неё и отбоев от парней не было. Но провстречались они вплоть до окончания университета, а потом Ник взял и исчез. Он стажировался в Италии, потом выиграл грант на основание «Ковчега». В общем, ему просто было не до романтики. — Матвей замолчал. Может быть, ему показалось, что он сказал и так непозволительно много. Мне было грустно. Нет, не от того, что я была далеко не первой у Николая, просто… Я как будто вновь пыталась его отобрать, а не он сам шёл ко мне навстречу.

Именно поэтому я сбежала из Триединства. Солнце было лишено права выбора. Кто-то сверху решил, что оно принадлежало Тьме, чтобы породить Луну. А Солнце хотело свободы… Значит, сейчас я поступила правильно. Пусть он будет волен жить так, как хочется, а не так, как нужно.

Мы попрощались с Матвеем не сразу. Он дозвонился до старшего брата и узнал, что добираться до дома будет один. Я старалась не падать духом. Николай всего лишь собирался провести ночь с зеленоглазой и длинноногой Верой. Она была явно красивее меня. Но не только это отличало нас. С Верой ему было безопасно. Не знаю только, как на всё это смотрел её муж, но, наверное, меня это не должно было волновать.

— Значит, до вторника? — Матвей уложил руку на дверь автомобиля, заглядывая в салон. Нужно было заканчивать транжирить деньги на поездки на такси, но в этот раз выхода другого не было. Зарина отказывалась идти к метро. Конечно, привыкла, что её везде и всюду возил отец.

— Да. До вторника. — Сказали мы с Алисой в один голос и переглянулись. Она, засмущавшись, сразу отвернулась.

Ехать в тишине не вышло, как бы я того ни хотела. Первой начала говорить подруга:

— Ну и что между вами?

— А между вами? — Я была не настроена обсуждать Романицкого. Зарина тем временем устраивалась на сидении, уложив голову мне на колени. Она очень хотела спать.

— Просто чтоб ты знала: ты ему нравишься. И с Верой он уехал тебе на зло. — Фыркнула Алиса. — Он дурак, вот и всё.

Или я дура. Но волновало меня далеко не это. Среди веков застрял мой малыш, и, каким бы диким ни казалось осознание моего материнства, я была обязана спасти его от гибели.

- 9 -

Уже дома, лёжа в постели, я продолжала размышлять. Алиса из-за меня никак не могла уснуть. Время близилось к часу ночи. Зарина в соседней комнате уже давным-давно спала. Она ничего не сказала родителям о том, как мы провели вечер, только упомянула, что скорее всего, у Алисы нарисовался жених. Бабушка докучала расспросами, и мы пообещали обо всём рассказать утром. Ни об алкоголе, ни о встрече с Романицким мы, конечно, также не стали распространяться.

— Значит, твой отец связал эти свитки с какой-то масонской ложей, так? — Алиса открыла окно посильнее. В комнате было душно. Я сидела у изголовья кровати и записывала мысли в блокнот. На подушке расположился мой ноутбук с открытой страницей в Интернете, которая рассказывала о «Полярной звезде». Я подозревала, что находилась на правильном пути. Этим же словосочетанием был назван альманах Рылеева и Бестужева-Марлинского. Их я знала когда-то лично… Не означало ли это то, что мне вновь предстояло столкнуться с противниками царя?

В принципе, так оно и выходило. «Полярная звезда» появилась в Санкт-Петербурге в январе 1906 года. Деятельность масонов как оппозиции к царской власти тогда заинтересовала Николая II. После этого департамент особого отдела полиции Российской империи выделил масонство в отдельное делопроизводство и начал наблюдение за «вольными каменщиками». При этом никаких серьёзных попыток к прекращению деятельности масонских лож Николай Александрович не предпринимал.

— Если соединить элементы, оставленные на пяти свитках, то получится знак девятиконечной звезды. Масоны использовали её в качестве символа их объединения. Не хватает только ветвей, перекрещенного наугольника, циркуля и сияния. — Я развернула ноутбук к Алисе, и она задумчиво стала рассматривать изображение.

— Ты не хочешь обсудить это с Матвеем?

— Что? Нет! — Я перевернула блокнот на чистую сторону, словно боясь, что всё увиденное Алиса перескажет Князеву. И откуда у меня вообще взялись в голове подобные мысли? — То есть… Нет. Я просто хочу для начала разобраться в этом сама.

— Ладно. Ты ищешь что-то конкретное? — Подружка подсела ко мне и устроила ноутбук у себя на коленях.

Я снова раскрыла блокнот и сделала глоток минеральной воды, взяв бутылку с пола. Рассказать или сдержаться? Соврать ли? Но что мне делать, как быть? Мне больше не с кем было поделиться мыслями. Тьма то появлялась, то оставляла меня, а остальным ни в коем случае нельзя было знать правду. Я набралась смелости и рискнула.

— Из Ватикана передали ключ с рубином. На нём выгравированы две монограммы, которые принадлежат нашему императору Павлу I и его супруге Марии Фёдоровне. Мне кажется, я знаю, что этот ключ открывает. — Я слезла с кровати и заходила по комнате. Усидеть на месте не получалось. Я на всякий случай выглянула из двери, чтобы удостовериться в том, что никто не подслушивал. — В общем, был такой старец по имени Василий Васильев. Он был монахом и получил новое имя — Авель. Согласно распространённым слухам, он умел предсказывать будущее, чем и прославился среди знати. Существует мнение, что вместе с Павлом Петровичем он создал шкатулку, и никто не знает о её содержимом.

Кроме меня, конечно.

— А почему вы все уверены, что это не миф? — Алиса сузила глаза, пытаясь вникнуть в сказанное.

— Мы проверяем это, конечно. Но суть в другом. Шкатулка была запечатана, и открыть её, по завещанию Павла I, должен был его потомок ровно через сто лет после его смерти. Соответственно, это сделал Николай II.

По мере того, как я рассуждала, донося до подруги те или иные сведения, я начинала понемногу осознавать следующее: мы совсем не учитывали будущую судьбу шкатулки. Ведь так никто и не выяснил, куда же она пропала после того, как её открыли. То, что я нашла её в оранжерее Зимнего дворца, было не совсем исчерпывающим ответом. Это Великое Время играло со мной, когда материализовало сад, чтобы я вернулась в прошлое, но… Что-то опять ускользало от меня.

— Хорошо, допустим, что это так. И что потом сделали с этой шкатулкой? — Алиса задала вполне логичный вопрос. И меня осенило. Конечно, именно это и случилось с Бриттскими Хранителями. Грааль исчез намеренно, перестал существовать в этой вселенной, когда началась Гражданская война, когда рухнула империя. Ну конечно! Он был призван защищать царскую фамилию и государство, что стало для него домом.

— Она пропала. — Резюмировала я, и на моём лице появилась какая-то дурацкая улыбка. — А ведь правда. Она пропала.

— Здорово. И ты хочешь её найти? — Алиса переставала меня понимать, я делала то же самое.

— Нет. Это уже не нужно. Она появится сама, когда придёт время. Но я хочу найти то, что было внутри неё. — Я стала вбивать в поисковую строку запрос о шкатулке Павла I, но вместо этого Интернет выдавал только сайты с биографией императора. — Этого не может быть… Нет. Подожди.

Я искала информацию и об Авеле, но её тоже не было. Книга, подаренная отцом, также испарилась. Её не было на моей полке. Я чувствовала, что сходила с ума. Ещё полгода назад у меня было столько подсказок, которыми я не пользовалась из вредности. Неужели всё исчезло, когда я встретилась с Николаем?..

— Кристина. — Алиса поймала меня за руку и усадила рядышком. — Всё в порядке. Я тебе верю.

Меня трясло от того, что история изменилась по моей вине. Я не могла собраться с мыслями, мне не хватало духу принять тот факт, что все мои знания оборачивались в пыль. Алиса, словно прочитав мои мысли, взяла из шкафа учебник истории и протянула его мне.

Что я пропустила? Кем был тот человек, которого я любила? И какой стала Россия в итоге? Паника не переставала расти. Если я унесла из XIX века шкатулку, то что открыл тогда Николай II? Какую сущность он выпустил наружу вместо Смерти?.. Чёртов ящик Пандоры! Я ругалась, дрожащей рукой листала страницы. Алиса покорно ждала, пока я вдоволь набунтуюсь.

В учебнике не было сведений о вспышке холеры в Санкт-Петербурге в 1831 году, не было также ни строчки о технической отсталости страны. Наученный горьким опытом, Николай распорядился наращивать оборонную промышленность, а также сумел выиграть в Крымской войне. Ускорилось строительство железных дорог, более того, он отказался от проведения канала Москва-Волга, который, как известно, считался неконкурентоспособным. В том, что мой Вержбицкий был гением, я не сомневалась. И меня радовало, что невзирая на угрозы Великого Времени, он всё же нашёл способ, как претворить множество планов в жизнь.

С Николаем II всё обстояло несколько иначе. Я ожидала, что его семье ввиду обстоятельств удастся спастись. Но, увы, учебник подтвердил, что они погибли в подвале Ипатьевского дома. Нет, что-то определённо было не так.

— В общем, я же говорю, это всё на уровне мифов и легенд. Мы проверяем их достоверность, конечно, в учебники об этом не напишут. — Я не особо и оправдывалась. Просто хотела успокоить саму себя. Алиса мне верила. Или делала вид, что верила, чтобы меня не обидеть. Она и в первый раз несильно была вовлечена в мои исследования. Но если тогда у меня был Вержбицкий, то сейчас у меня оставалась только она. Не в службу, а в дружбу Алиса рвалась мне помогать.

— Ты думаешь, эти масоны украли шкатулку?

— Не знаю. Но они точно как-то замешаны. Масоны пытались скомпрометировать Николая II, приписав его к «своим».

Или они и вправду пытались вернуть то, что когда-то принадлежало им. Поэтому предотвратить гибель царской семьи так и не вышло. Я просто не устранила тех, кто был напрямую с этим связан.

— Кстати, смотри. — Алиса подвинула ко мне ноутбук и ткнула пальцем в начало какой-то статьи. — Не могу сказать, насколько это правдивый источник. Тут пишут, что убийство Николая II носило оккультный характер. На стенах Ипатьевского дома были найдены кабалистические рисунки, а при расследовании вышли на признаки антихристианского жертвоприношения.

— Чего? — Я покосилась на подругу в недоумении. Мои глаза жадно скользили по странице, вычитывая каждую букву. Да, в самом деле. Существовала теория о ритуальном подтексте, о неком символическом наполнении. Меня затошнило.

— Вот здесь про знаки. Их якобы было четыре. Первые три символа были заимствованы из древнееврейского, самаритянского и греческого алфавитов и, предположительно, обозначали соответственно: главу церкви, главу народа и главу государства. Четвёртый знак означал «приказ выполнен». — Алиса обняла себя за плечи. — Знаешь, пойдём-ка спать. Что-то мне не по себе.

Не договариваясь, мы одновременно перекрестились.

— Да, пожалуй. На сегодня хватит. — Я захлопнула ноутбук и поставила его на зарядку.

Мы пробовали лежать в тишине. Но уснуть не получалось — только притворялись, что спим. И тогда Алиса сказала:

— А Матвей хорошенький. — Так, бросила невзначай. И я рассмеялась, даже накрыла лицо подушкой, чтобы не вышло слишком громко.

— Ты серьёзно? Мы сейчас обсуждали такие зверства, а ты про любовь…

— Фу, нет! Я просто сказала. Мысль пришла, и я её озвучила. — Алиса запыхтела, а потом решила добавить, — и Романицкий твой козёл ещё тот.

Это я знала. Не новость.

— И Вера эта не такая уж и красотка. — Продолжала она, а я не переставала хохотать. Это заглушало боль, но я понимала, что завтра она вновь пришпорит меня.

— Да нет, она как раз-таки красотка. Но интересно, не жмёт ли ей колечко на пальце? — Мы сплетничали, как в старые-добрые. Понимали, что это нехорошо, но, пока это могло отвлечь нас от дурных размышлений, мы неустанно тараторили, обсуждая и наш с Николаем танец, и его прошлое, в котором больше не было меня. Моё место заняла Вера Логинова, стройная и длинноногая, у которой не было отбоя от парней…

Впрочем, мы всё же уснули. И сны мне почти не снились. На утро мне как будто стало легче. Может, я действительно просто не знала своего Николая. Когда он ещё был моим преподавателем, мало было что известно о его жизни, о том, какой он на самом деле. И может быть, ему жилось гораздо счастливее без меня. Не надо было никого спасать, ни за кого переживать… А со мной… О. Стоит только вспомнить, сколько боли я принесла Александре Фёдоровне!

Андрей Вержбицкий — мне не у кого было даже спросить о нём. А про Николая Романицкого в Интернете не находилось ничего путного. Жёлтой прессе верить как-то не хотелось. Я залила молоком кукурузные хлопья и села рядом с Алисой. По сравнению с ней, я выглядела бодрее, хотя и заснула позже. Она клевала носом в кружке с зелёным чаем и на расспросы бабушки почти не отзывалась.

— Так что ж там за жених такой? — Бабушка наглаживала лёгкую блузку с воланами, разместив гладильную доску поперёк прихожей.

Нас подняли в полседьмого утра, и, как оказалось, времени у нас было совсем в обрез. С учётом утренних пробок выезжать уже следовало через час, но мама всё никак не могла поднять с постели Зарину. Она канючила и делала вид, что не слышит, как её несколько раз позвали по имени. Отец в этом плане был невозмутим: он стащил сестру за ногу, торчавшую из-под одеяла, прямо на пол.

— Влад! Ну можно поаккуратнее с ребёнком! — Мама скорее бросилась утешать Зарину, но та горевала лишь из-за раннего подъёма. Мы с Алисой только посмеялись, пока уплетали за обе щёки хлопья.

— Это мальчик из моего университета. Помнишь, я рассказывала? Матвей Князев. — Я сделала второпях глоток кофе и подавилась, пришлось выпить ещё немного.

Бабушка, отставив в сторону шипящий утюг, покосилась на меня и тихо-тихо спросила:

— А разве это не твой мальчик?

Мы были хорошими подругами. Нам не приходилось враждовать из-за парней. И дело было не только в различии вкусов. Мы просто дорожили прежде всего друг другом, и это было выше всяких претензий.

— Нет. Мы просто дружим. — Я улыбнулась. Старшее поколение так забавно не замечало разницы между понятиями «дружить» и «встречаться». — Он вчера был с нами. Так, случайно встретились.

— И он тебе, Алисонька, понравился? — Бабушка теперь стояла в дверном проёме и, хитро поглядывая на мою подругу, причёсывала свои седые кудри.

Алиса, которую явно застали врасплох, почесала затылок, затем потянулась всем телом и развела руками, не найдя что сказать.

— Ну… — Протянула она, краснея. А ведь вчера она была смелее. — Всё очень непонятно… Ну, он симпатичный, да… Тут у него этого не отнять.

Бабушка усмехнулась, посмотрела на наручные часы. Мне сделалось грустно. Эти часы, механические, с финифтью в виде белых лилий по голубой эмали, подарил ей дедушка на их годовщину. Когда его не стало, они остановились. И бабушке дорогого стоило, чтобы их отремонтировать. Она так любила дедушку, что у меня наворачивались слёзы. Я же так же сильно любила Николая. И кажется, внутри меня тоже стали часы — время превратилось в ничто, я перестала отдавать ему отчёт. И этим я подпитывала Кару. Чтоб ей пусто было.

— Ладно. Есть у меня ещё немножко времени, пока Заринку собирают. — Проговорила бабушка заговорщически и вернулась к нам уже с потрёпанным коробком игральных карт.

— Ой, не надо! Спасибо, конечно, огромное, но я не верю… — Запротестовала Алиса, отодвигаясь подальше от стола. Она и моим раскладам не верила, когда я пыталась уговорить её узнать судьбу. Впрочем, я и сама уже долгое время не притрагивалась к картам. Зареклась, что больше ни на кого не буду перекладывать ответственность за собственные решения. Но бабушку в этом вопросе было не переспорить. Она хоть и была женщиной достаточно набожной, но иногда её предсказания и вправду сбывались.

Она только покачала головой и подсела к нам, тасуя колоду. Зарину в этот момент мама потащила в ванную умываться. Та страдала, противилась, но земляничная зубная паста оказалась на удивление вкусной.

— Вообще-то, мама, это грех. — Отец появился на кухне неожиданно. Он на ходу жевал бутерброд с копчёной колбасой и зашёл, чтобы плеснуть из фильтра прохладной воды.

— Ой, да иди ты… — Бабушка махнула на него рукой. — Владик, не мешай. Вот как начнёшь… Бу-бу-бу.

— Я ничего такого не сказал. Напомнил тебе, что до добра это не доведёт. — Он учтиво пригрозил ей пальцем и спешно удалился, оставив на столе пустой стакан.

— Вот мог бы и убрать за собой. — Фыркнула моя любимая Зинаида Георгиевна и вытащила из колоды Даму Бубен. Карты у неё были старыми, помятыми, явно повидавшими многое. — Алисонька, смотри, ты девочка молодая, будешь обозначаться этой картой.

Алиса только кивнула. Я заправила прядь волос за ухо и подложила под голову кулачок. Бабушка положила в центр стола рядом с вазой с карамельками Даму Бубен, затем снова перемешала все карты и подала их Алисе.

— Снимай левой рукой к себе. — Подруга покорно исполнила сказанное и посмотрела на меня, я лишь пожала плечами. Бабушка тем временем уже разложила пять карты вокруг Дамы Бубен и задумчиво вгляделась в каждую поочерёдно. — Ну-с, поглядим. Валет Пиковый… В прошлом всё пытался за тобой поухаживать какой-то пустозвон.

Я сдержалась, чтобы не прыснуть смехом. Кирилл, друг огородника, если ещё помнился такой, в январе как-то по-особенному приударил за Алисой, но та не стала отвечать на чаяния шахматного короля. Он долго не горевал и уже несколько месяцев встречался со своей одногруппницей. Алиса тоже никакого потрясения не испытала.

— Так. А что сейчас у Бубновой Дамы в личной жизни? — Бабушка повернула карту рубашкой вниз.

Бубновая Дама могла только в самом деле бубнить. Ни один из ухажёров её не устраивал, так что, возможно, беспокойство её мамы было не таким уж безосновательным. Ну, ничего, скоро Князев возьмётся за усмирение этой строптивой госпожи.

— Ой! И вправду, замаячил на горизонте неженатый молодой парнишка. И ты в голове у него, и в сердце… Да уж. Крепко он влип, теперь будет надеяться на скорую встречу. — Тут Алиса схватила меня за плечи и легонько встряхнула, бабушка засмеялась. — Да, быть тебе с твоим новым другом. Радуйся, Алисонька.

И Алисонька радовалась, трясла меня и пищала, много-много говорила о том, какой Матвей хорошенький, и умоляла меня взять её завтра с собой. Я бы не отказалась от её помощи. Она вообще придавала мне уверенности своим присутствием, но пропуск был только у меня, и идти наперекор правилам «Ковчега» я не решалась. Даже при всём моём упрямстве.

Мне гадать бабушка отказалась. Сказала, что и так за меня очень боится и переживает. А ещё, перед тем, как вывезти из комнаты чемодан, подошла ко мне и полушёпотом произнесла в самое ухо:

— Мне приснилась луна, залитая кровью. Прости меня, Господи. — Она перекрестилась и тут же преобразилась. На её морщинистом лице появилась лучистая улыбка, и бабушка как ни в чём ни бывало отправилась за вещами.

Я стояла, как вкопанная, не давая никому обойти себя. Семья суетилась, папа и мама спорили, Зарина сидела на табуретки и пыталась справиться со шнурками на кедах. Она то и дело зевала, и мне бы стоило ей помочь, но я не могла сдвинуться с места. Кровавая луна… Неужели она снова засияет над моим государством? Или это было связано напрямую с моим сыном? Странная боль кольнула меня где-то в поджелудочную, меня замутило. Алиса не сразу заметила моё предобморочное состояние. Она завязала Зарине шнурки крепко-накрепко и повернулась ко мне. Я не моргала, может, даже и не дышала.

— Ярэах призвал кровавую луну, потому что в ту проклятую ночь я оставила его. — Подумалось мне, но, наверное, эту мысль озвучила Тьма. — Он лишь хотел стать ближе к родителям. Он никогда про нас не забывал. Он знал правду.

Меня затрясло. Задрожали ноги, руки, я рухнула в объятия Алисы, которая не переставала гладить меня по спине. Я казалась ей сумасшедшей? Нервнобольной? Нет, Алиса жалела меня. Она знала, что мне больно, и понимала, что рано или поздно я смогу отыскать в себе силы обо всём ей рассказать.

Всю дорогу до аэропорта я провела с успокоительной таблеткой под языком. Мы ехали на двух машинах, потому что попросту не вмещались всей гурьбой в одну. Зарина решила ехать с нами, родители с бабушкой уехали первыми. Алиса не задавала никаких вопросов. Она внимательно слушала Зарину, которая показывала на разные столичные достопримечательности, и они смеялись.

Воспользовавшись моментом, я вновь открыла поисковик. Теория о ритуальном убийстве царской семьи стала активно обсуждаться в 2015 году. Это ставило под сомнение мои мысли о непричастности к истории Грааля Николая II. Если о шкатулке не было никаких сведений и передали только ключ, значит она, как ей и полагалась, вновь исчезла из физического мира. Грааль умел хорошо прятаться. Но если шкатулка всё равно дошла до Мальтийского ордена, то почему она не оказалась в Ватикане?

Ответ был прост — о ней в Ватикане и не слышали. Ключ хранился у них с подачи Генриха VIII, а шкатулка сама по себе продолжила странствовать, покуда не оказалась сначала у Тамплиеров, а затем уже у мальтийцев. Пальцы вбили запрос в поисковую строку. Вряд ли, конечно, сохранился лунный календарь аж вплоть до 1513 года, но некоторые сайты могли примерно высчитать фазу для конкурентного периода.

Если исходить из даты битвы при Флоддене и добавить к ней несколько дней, то стоило остановиться на двадцатых числах сентября. Сайт долго загружал данные, высчитывал, подбирал сведения по выбранной мной территории. Меня интересовал Лондон. Именно там когда-то стоял дворец Плацентия на берегу Темзы, а рядом с ним располагалась маленькая церковь. Именно там появился мой малыш. Его портретов не сохранилось, сколько бы времени я ни тратила на поиски. Были лишь небольшие статьи о принце Альфреде, который покончил с собой на священном алтаре. Но их я читать не решалась. Не хватало духу.

Убывающий серп перережет невинному агнцу горло.

Я перевела телефон в автономный режим и прикрыла глаза. Да, всё было именно так. Мы не покорились Великому Времени, но дали пророчеству свершиться. В ту ночь от моей руки погиб Александр Петрович. Я сама отправила свинец ему в сердце, его кровь пачкала меня, и я рыдала над его холодным трупом, всё ещё надеясь, что он вот-вот задышит, стоит только дождаться… Моего мальчика воспитывала Екатерина Арагонская. Но знала ли она о факте подмены? О том, что Альфред не был её кровным сыном?

Пусть даже знала. Альфред помог ей удержаться при дворе, усилить влияние на знать. Так отчего же он решил оборвать свою драгоценную жизнь? И откуда на ключе от рубиновой шкатулки появились монограммы? Если бы я совсем себя не уважала, я бы стала нервно грызть ногти. Благо, до этого не дошло.

На мою электронную почту пришло письмо. Я заметила это не сразу, только распахнула глаза от жужжания телефона.

— Доброе утро, Кристина Владиславовна! Как Вы смотрите на то, чтобы вместе сегодня пообедать?

Я вслух усмехнулась и закрыла рот рукой. Николай звал меня на свидание или на деловую встречу? История как на зло повторялась, и я заведомо её проклинала. Девочки обернулись, я только отрицательно покачала головой, мол, не обращайте внимания, я и так не в себе, и вам это известно.

— Здравствуйте! Я бы удовольствием, но на обед уже вряд ли успею. Владислава Григорьевича провожаю. — Несколько раз перечитала, прежде чем отправить.

Ничего об этом Алисе говорить не стала. Не в присутствии Зарины. Она хоть никогда и не выдавала моих секретов, но детская любознательность и посредственность, это неудержимое озорство могло поставить меня в неловкое положение перед родителями. Но, может, я ошибалась, и отцу всё было давно известно о планах его коллеги на меня? Они же могли быть далеки от романтики. И правильно, если так.

Телефон зажужжал снова. Таким настырным этот человек не был никогда. Я, не скрывая широкой улыбки, ожидала увидеть сообщение от Николая, как тот приводит десяток доводов, чтобы я всё-таки согласилась с ним пообедать. Но нет. Мне писала Валентина Борисовна. И откуда у неё моя личная почта?..

Впрочем, письмо отвечало мне на этот вопрос в извиняющемся тоне. Свиридова объясняла, что взяла контакты из анкеты, отправленную университетом. Однако смутило меня вовсе не это. Валентина Борисовна выслала мне фотографии разрушенной церкви и документ, содержавший некоторые ранее недоступные сведения о ней. И откуда в этой женщине такая уверенность, что я не подведу? Что не стану всем подряд рассказывать о ходе исследования? Неужели решающим фактором стало родство с Соболевым?

Да и пускай. Моя гордость и желание всегда всем что-то доказывать могли сыграть против меня. Пока рыбка плывёт к рукам, её надобно хватать, поэтому я тут же принялась разбираться с присланным файлом, поблагодарив Валентину Борисовну.

Итак, что мы имели к текущему часу? Доподлинно было неизвестно, кем являлся архитектор этой церкви, но считалось, что она была построена в память об Алфегии, архиепископе Кентерберийском, и, по преданию, она находилась на том месте, где он принял мученическую смерть 19 апреля 1012 года, будучи взятым в плен во время разграбления Кентербери датскими захватчиками годом ранее. Датчане доставили его в свой лагерь в Гринвиче и убили, когда не получили требуемый крупный выкуп. А в 1290-м году её благополучно перестроили. Там же Генрих VIII и венчался на престол, но в начале его правления финансирование церкви было порядком урезано. По слухам, у Екатерины Арагонской, жены Генриха, возникли отношения с неким Фраем Диего Фернандесом, испанским еретиком, то и дело вынуждавшим Екатерину следовать аскетичному образу жизни и самоуничижению. Ничего, к сожалению, полезного для себя я в этих строках не отметила. На лекциях по истории Великобритании я услышала достаточно о личности Екатерины Арагонской. Смущал только абзац о рождении младенца, принце Альфреде. Сердце пропустило удар.

Ничего нового. Кроме… Глаза зацепились за предложение: «Ключ был найден зажатым в руке ещё живого Альфреда, который неустанно повторял «Мама… Папа»». Тьма проснулась во мне, я перестала различать перед собой салон автомобиля, сестру и Алису. И только туман возникал передо мной огромной стеной, давившей на лёгкие.

— А готова ли ты пожертвовать всем ради этого ребёнка? — Тьма не спрашивала, а словно прицеливалась, думала, бить по больному или не бить. — Мы не хотим, чтобы Кара за нами пришла, но это случится, если ты приблизишься к Шемешу.

Я понимала это. Плевалась, негодовала, злилась, рвала на себе волосы, но понимала.

— Но, если ты хочешь рискнуть, я останусь с тобой. Я уже часть тебя. Мы есть Арафэль.

Тряхнув головой, я опомнилась, покрутилась, осознала, где нахожусь. Мы заезжали на парковку у аэропорта. Зарина тут призналась, что не очень хочет куда-то лететь, потому что, как выяснилось потом, очень боялась высоты. Мама переживала, много говорила, злилась на отца, который, в отличие от неё, был, как и всегда невозмутим. Бабушка крепко держала Зарину за руку.

Мы с Алисой помогли им выгрузить чемоданы из багажника. Мне показалось на мгновение, что у мамы глаза были на мокром месте. Загранпаспорта, билеты, страховки и прочие бумажки — моя милая Аглая Дмитриевна казалась мне совсем несобранной. И вдруг папа обнял её, просто прижал к себе и дал ей облегчённо выдохнуть ему в плечо. Я мягко улыбнулась. Нет, всё же мой отец не был тираном. Он умел любить, но делал это порой неумело. А мама, на то она и была учительницей, показывала, как это делать правильно.

— Кристиночка, вы, наверное, тут останьтесь. Внутри терминала сейчас людей будет куча. — Мама шмыгнула носом, отдала все документы папе и просияла улыбкой. — Давай только без приключений.

Ой, мама…

— Мы знаем, ты у нас самая лучшая девочка. Но постарайтесь не разгромить квартиру. — Добавила она, косясь то на меня, то на Алису.

Мы клятвенно пообещали не баловаться, подруга стала ещё объяснять, что в этом году нам исполняется двадцать один и что мы давно потеряли интерес к каким-либо проказам. Но, кажется, нам никто не поверил.

Остановившись с тяжёлыми сумками у дверей, отец обратился ко мне, давая наставления:

— Романицкий будет проверять тебя на прочность, но ты не ведись. Соболевская порода в том и проявляется, нас не сломить. — Он самодовольно хмыкнул. — Читала про «Полярную звезду»?

Я лишь медленно кивнула.

— Мы раньше не сравнивали символы на свитках, не соединяли их, надеялись отыскать пятый, но твоя гипотеза имеет место быть. «Полярная звезда», в основном, отвечала за распространения западных ценностей, просвещения, конспиративное объединение либерально настроенных политиков. Ну, ты понимаешь.

Снова кивок, как будто я не девочка, а болванчик. Потом, конечно, шестерёнки в моей голове завертелись шустрее.

— А могут они быть связаны с версией о ритуальном убийстве Николая II? — Ляпнула я, и бабушка обернулась в недоумении. Она, бедняжка, уже должна была привыкнуть к таким разговорам между мною и отцом и научиться воспринимать их как нечто будничное.

— Могут. И не могут тоже. Конечно, если рассматривать царя как носителя сакральной власти. Тогда этой в парадигме русский император, особенно в представлениях некоторых мистиков начала XX века, мог считаться носителем особой, «градской», от «Града Божьего», власти, стоящей выше обычной светской. — Отец тяжело вздохнул и поднял солнечные очки на лоб. Глаза, вечно уставшие, смотрели на меня так, будто ждали, что я просто заберу всю ответственность и взвалю себе на плечи. — Таким образом, убийство царя и его семьи интерпретируется конспирологами не как политический акт, а как мистический ритуал. Его цель — уничтожить сакрального носителя «старой» власти, то есть династию Романовых, и либо захватить Грааль как символ этой власти, либо «очистить» место для новой, управляемой из-за кулис элитой, к которой причисляют и масонов.

— Хочешь сказать, что это было «жертвоприношение»? — Волосы на затылке задвигались.

— Похоже на то. Но не буду брать грех на душу. Поищу больше информации. Романицкий, если что, в курсе. Я буду по возможности на связи. Мы ищем Грааль, Кристина. И нам бы понять, что он из себя представляет вообще.

Мы прощались так, будто навсегда. Зарина обнимала меня, говорила, что никуда без меня не полетит. Я боялась перелётов, потому что в одно время увидела репортаж в новостях об очередном крушении лайнера. Это было ещё одной причиной остаться дома.

— Пиши, звони, милая! — Бабушка чмокнула меня в щёку и заодно обняла Алису. Ей тоже от этой сцены стало грустно. Не люблю ни с кем прощаться, даже если это был не последний раз, когда мы виделись.

— Не представляю, как ты будешь перед ними объясняться, когда приведёшь в дом ребёнка. — Вздохнула Тьма, стоя рядом, когда мы махали вслед моей семье. — Но это мы придумаем потом.

- 10 -

Придумаем мы действительно потом, потому что сейчас мы с Алисой решили вдоволь насладиться свободой. С завтрашнего дня начиналась моя каторга в научном центре Романицкого, и я не могла никак выбросить это из головы. Алиса тащила меня в Кусково, утверждая, что ничего сложного в том, чтобы добраться до него, нет. Я щурилась из-за палящего солнца, пока мы ехали на автобусе, и пыталась наконец разглядеть фотографии на её телефоне.

Дворец Шереметевых в усадьбе «Кусково», безусловно, заслуживал особого внимания. И можно было бы рвануть туда, не задумываясь ни о чём. Но обнаружив, что музей закрыт в понедельник для посещений, мы решили просто в очередной раз бесцельно пошататься по центру. И пока подруга рассказывала мне об университете, обо всех изменениях, что произошли, когда я уехала, я всё думала над словами отца. Грааль они ищут, ага.

— Да ладно тебе, дай себе расслабиться. Ты постоянно нервничаешь. — Алиса смотрела на меня через фотоаппарат и готовилась сделать фото. Я выглядела и вправду не очень. — Улыбочку!

Я вяло улыбнулась. Были переживания и по поводу перелёта. Как там моя семейка? Мама позвонила перед самой посадкой, сказала, что они все меня очень любят. И теперь я, пожёвывая нижнюю губу, старалась отвлечься от дурных мыслей. Но как только они затихали, на смену им приходили другие — Никки провёл ночь с замужней женщиной. Как ему было нестыдно? Да я перед Александрой Фёдоровной рассыпалась, готовая валяться в её ногах и вымаливать прощения, а он… Он! Мужчины меньше заботились о том, что о них могут подумать. Так уж заведено.

Однако он звал меня обедать. Ха! Захотел всех и сразу? Обойдёшься, мой милый. Не в этот раз. Но обидно было. Чего вот только обижалась? Не всегда же ему быть моим. Пусть поживёт для себя… Только вот не с этой женщиной! Стыдно же.

— Значит, всё-таки Князев? — Я по-доброму усмехнулась, подруга сразу отвернулась, начала искать подходящий ракурс, чтобы сфотографировать переливы на кресте церкви Разумовских. До этого шла моя лекция о том, что её посещала Наташа Ростова из «Войны и мира».

— Не знаю. — Так, скорее, отмахнулась. Я подошла к Алисе и встала рядышком, тоже запрокинула голову. Слева гудели автомобили на перебой с небольшими маршрутками. День был солнечный, но на завтра стоял дождь. Это чувствовалось в воздухе. Было душно. — Бабушка твоя ещё нагадала…

— Она может. — Я кивнула и захотела улыбнуться, но в памяти всплыли бабушкины слова о кровавой луне. И я знала, что скоро я вновь увижу это проклятое зарево над горизонтом. Справлюсь ли я в этот раз? А когда у меня был выбор?

— Почему она тебе не стала гадать? — Алиса отсматривала получившиеся фотографии, но на меня глаза так и не поднимала. Тогда я заглянула в них сама. Та поджала губы и суетливо пожала плечами. — Ну что такое?

— Бабушка мне не гадает, потому что ей страшно. Так, какие-то свои предрассудки. А вот ты… — Я взяла подругу под локоть, и мы медленно побрели вдоль живописной улочки. — Ты-то, кажется, у нас на Матвея глаз положила. Да? Ну скажи, что да.

И я легонько пихнула её в бок. Алиса наконец расхохоталась, да так громко, что я не удержалась и тоже подхватила. И как это у неё получалось?..

— Ладно, да, да-да! Боже мой, ты любого заставишь говорить! Что за допрос с пристрастием?

— Какой допрос? — Не поняла я, и мы, дождавшись зелёного светофора, перешли дорогу. — Я даже не начинала, просто спросила. Вообще, насколько мне известно, Матвей…

— Он мне написал! — Я не успела сказать, что Матвею так-то можно было позвонить и позвать гулять, но, кажется, они и без меня прекрасно справлялись. И когда они только успели обменяться контактами? Впрочем, такой же вопрос можно было задать и мне. Романицкий так мне ничего и не ответил. Обиделся что ли? Или мы опять решили поиграть в «горячо-холодно»? Я-то уж точно.

Алиса вручила мне фотоаппарат и стала с застенчивой улыбкой на лице набирать сообщение. Она никогда не поняла советы, где мальчика нужно было игнорировать несколько минут, чтобы он не подумал, что у тебя нет других дел. Я тоже не придерживалась этого правила, но, может, стоило бы… Было бы время обдумать ответ и не написать всякую околесицу, как я любила.

Спрашивать, что именно ей написал Матвей, я не стала, чтобы не смущать ещё больше. Но стоило нам заскочить в метро, где было так шумно, что болели уши, Алиса решила мне сумбурно всё объяснить. И из того, что я расслышала среди стука колёс и громко говоривших прохожих, я поняла, что Матвей сегодня проводит время с семьёй. У них что-то наподобие совместной трапезы, только вот старший брат никогда на ней не бывает, сколько бы раз ни обещал. Оправдание одно — работа.

Или вместо меня решил отобедать с Логиновой. Так пусть! Почему я злилась? Зачем задела плечом шедшего впереди мужчину? От того ли, что он напомнил мне Романицкого?

Как прыгнула в вагон, не помнила. Куда мы ехали, не знала. Алиса переписывалась с Матвеем. И я злилась. Не на них, вовсе нет. Но эта бредовая зависть рвала меня на части. У них-то всё обязательно получится, и я тому бесконечно рада, ведь Алиса заслужила быть счастливой. А я? Теперь понятно, почему отец начал курить.

— Не завидуй. Ты знаешь, у нас иной путь. — Тьма не предупреждала о своём появлении никогда, и я даже перестала вздрагивать, настолько это вошло в привычку. — Либо мы можем отправиться в странствия, стать единым целым, как это было когда-то.

Я ничего не ответила. Тьма пыталась быть умнее меня, и, возможно, так оно и было, но… Я спаслась однажды бегством, и к чему меня это привело? Покинув тогда Голгофу, я словно обрела крылья. Страх перестал для меня существовать, и я задышала полной грудью. Мы прятались: я пересекала моря и океаны, видела, как зарождались государства, как погибали люди. И разрасталась, как и положено силам тьмы, когда случалась беда. А Шемеш жил подле Марии Магдалин, и вместе они проповедовали, восхваляя Бога. И сбежала я тогда лишь для того, чтобы оградить Триединства от мрака. Я не хотела смерти ни для кого из живущих тогда и сейчас.

Стоило мне вернуться к Николаю и восстановить Триединство, даже пускай и по незнанию, так тотчас же просыпалось Великое Время, Кара, жаждавшая нами завладеть. И теперь, если я правильно поняла то, что до меня пыталась крикливо донести Тьма, она охотилась на Луну, на нашего с Николаем ребёнка. Впрочем, я больше не могла его так называть. Отныне он вновь стал для меня Шемешем, а я — его Арафэль. Только… ничего он из того не помнил.

— Может, сходим в театр? — Спросила Алиса, когда выходили из метро. Мы достаточно устали от прогулок, у меня болели ноги от количества быстрых шагов. Идти куда-то ещё мне совсем не хотелось.

— Да, давай. На какую постановку хочешь? Можно купить билеты, пока есть время… — Зачем-то заговорила я, прекрасно понимая, что мне необходимо больше времени проводить с подругой. Во-первых, я обещала. Во-вторых, это спасало меня от уныния. Но тут я заметила игривый огонёк в её глазах и пытливо сощурилась. — Ты точно хочешь мне что-то сказать.

Она немного жалась, стеснялась, что ли. Обычно этого не случалось, и мы были открыты друг с другом. Алиса замялась, потопталась на месте, как будто выбирала позу, в которой удобнее стоять. И… ничего не сказала.

— Тебя Матвей позвал? — Не удержалась в итоге я и с облегчением выдохнула.

Алиса отвела глаза в сторону и медленно кивнула.

— Ты только не смейся, пожалуйста. Я и так веду себя глупо. На меня это не похоже, и мне стыдно. — Подруга едва не плакала. Бедняжка. Я и вправду никогда её такой не видела. Алиса впервые влюбилась, и я обняла её совсем по-сестрински, принимая её такой, какая она есть. Ведь я была абсолютно такой же.

— Мне кажется, ты тоже ему нравишься. — Я похлопала её по плечу приободряюще. Она стояла красная-красная и неловко тёрла шею. — Так вот. Что за спектакль?

И Алиса принялась в красках объяснять, что сама ещё толком ничего не знает, что Матвей обещал достать пригласительные на сегодня в театр «Модерн» на Спартаковской площади. Я бывала там всего пару раз с одногруппниками, обычно мы с семьёй ходили по выходным в «Сферу». Без отца, правда, он больше любил оперу, да и времени у него всегда на нас не хватало.

Домой мы вернулись ближе к трём. Я первым делом выхлебала лимонад из холодильника, не побоявшись за горло. Алиса уже нервно ходила туда-сюда, громко возмущаясь, что это свидание слишком неожиданное, что ей страшно идти и вообще звала меня с собой. Я отнекивалась, убеждая её в том, что она взрослая девочка. Но между всеми моими аргументами спряталось желание просто вывести её из квартиры на вечер. Я всё ещё хотела позвать дух Марии Фёдоровны и спросить про монограммы, оттого я улыбалась, трепала задорно Алису за плечи и уверяла в том, что Матвей — мальчик воспитанный, на него можно положиться.

— Давай ты всё же с нами сходишь… — Протянула Алиса, примеряя джинсовую юбку из моего гардероба. Я себя чувствовала мамочкой. Или феей-крёстной, собиравшей Золушку на бал. Невольно на лице появилась улыбка. Её мама требовала фотоотчёт и подсказывала, что надеть, чтобы у Матвея отвисла челюсть.

— Ещё чего. Свечку я держать не собираюсь. — Я в то время кружилась у плиты, варила спагетти и готовила соус. Мама оставила печёночные котлеты, а на холодильнике висел список продуктов и полуфабрикатов, который она составляла вместе с бабушкой. О еде в ближайшие две недели можно было не переживать.

— И чем ты будешь заниматься? — Алиса стояла в дверном проёме, прислонившись к стене. А всё-таки тёмно-зелёная рубашка была ей к лицу. Зря она переживала, выглядела же сногсшибательно. От неё исходил тонкий цитрусовый аромат, и я засомневалась в её реальности. Эх, Алисонька, а тебя ведь мне так не хватало там, в девятнадцатом столетии.

— Сериал посмотрю, книжку почитаю. Буду тебя дожидаться. — Я дала ей попробовать соус, и она коснулась протянутой ложки губами. — Если Матвей полезет целоваться, ты не отталкивай.

Мы обе засмеялись, но Алиса затихла первая и вернулась к зеркалу в прихожей.

— Надеюсь, не полезет. Я никогда ни с кем не целовалась. — Она тяжело вздохнула, в очередной раз проводя расчёской по волосам. Они были у неё красивые, густые, светло-русые и доходили до груди. — А ты?

А я целовалась. Аж ноги подкашивались.

— Нет. С кем? — Я махнула полотенцем. — Макс не заслужил, а Романицкий идёт к чёрту.

— Жёстко ты. Уверена, что у него нет шансов? Он же тебе нравился… — Алиса звенела браслетами, выбирая, какой лучше. Я сделала газ потише и вышла к ней.

— Папа не поймёт. Да и он мой начальник. Не хочу смешивать профессиональное и личное. — Пробубнила и понуро отвернулась.

Нет, рассуждала я правильно, очень мудро, по-взрослому, только это не приносило никакого удовлетворения. Разница в возрасте, социальное положение, явное неодобрение со стороны родителей — это только верхушка айсберга, о который разбился наш «Титаник».

Подруга поглядела на меня как-то странно, затем вскинула бровями и провела помадой по губам. Меня осенило.

— Ты же не собираешься это обсуждать с Матвеем? — Меня бросило в жар, когда Алиса промолчала и только загадочно улыбнулась. Вот ещё бы чуть-чуть, и я бы правда стеганула её полотенцем.

— Не буду я ничего ему про вас говорить! Честно! — Только полотенцем я тихонько всё-таки приложилась, так, играючи, когда увидела, как Алиса, стараясь сделать это незаметно, скрещивает пальцы. — Не буду!

— Алисочка, пожалуйста, не надо. Мы сами разберёмся. Мне ещё с ними обоими работать. Как вспомню, куда мне завтра ехать, так вздрогну.

Мы снова обнялись.

— Ничего. Ты самая умная и самая красивая… — Начала приободряюще Алиса, и я её перебила.

— Мы, Алиса, мы с тобой самые умные и самые красивые. Не забивай голову хотя бы в этот вечер моими проблемами и просто сияй! — Я чмокнула подругу в щёку и побежала на кухню.

Высунувшись из окна, я увидела, как к дому подъезжал жёлтый автомобиль. Такси. Как предусмотрительно. Князев побеспокоился о том, как его девушка будет добираться. Пять очков Гриффиндору.

Мы попрощались с подругой, и я, жуя в одиночестве спагетти, не переставала думать о завтрашнем дне. «Ковчег» мне казался другим измерением. Находящийся в лесу, там, за МКАДом, он как будто был спрятан от всего мира. Немудрено, что именно им доверили решить загадку человечества. Только вот… Как я могла тому помешать и узнать всё необходимое?

Оставалось забраться только с монограммами. Да и ключ было бы славно перепрятать. А потом… На двери холодильника висел магнит — фотография, на которой была изображена моя семья. Папа здесь обнимал маму, Зарина сидела у неё на руках, а я стояла между дедушкой и бабушкой. Неужели они мне никто? Я шмыгнула носом. Тьму создал Всевышний как часть Триединства, чтобы в мире всегда был баланс. Я просто устала от этой ноши, я хотела быть простой девочкой. Хотела быть любимой и пылко любить в ответ, достигать высот, раскрывать тайны.

— Ты должна быть выше этого. И думать следует совсем о другом. — Тьма села напротив меня, приобретя человеческий облик, и пальцем залезла в соусник. — «Полярной звезде», я полагаю, было известно о Граале. И они были уверены в том, что он находится у царской семьи. Но из-за нас до Николая так шкатулка и не дошла.

— А? — Я подняла на неё глаза, красные то ли от усталости, то ли от слёз. — Да. Наверное, так и было. Я тоже про это подумала. И убили они их, понадеявшись, что Грааль примет жертву и проявится. Но они не знали, что он, наоборот, боится страданий и боли.

— Грааль исчез, потому что… Потому что его содержимое стал хранить Ярэах. Рассказать тебе правду? — Тьма грустно поглядела, как будто сквозь меня. Я только кивнула, оставив тарелку. Никакого аппетита не было. — Ярэах лишился рассудка. Смерть его победила. Он стал всё чаще впадать в уныние, надеялся, что родители заберут его. Но этого не случилось. И тогда он наложил на себя руки. Потому что верил, что когда-нибудь случится чудо, и у него получится преодолеть века, отдалявшие его от вас.

Какие чувства я должна была испытать? Вина не переставала душить, а вместе с ней я была охвачена смятением. Боже мой, я просто не могла быть матерью по-настоящему! Мой сын мучился, ждал, когда вернётся мама, рос таким чужим для мира, в котором ему пришлось родиться. И самое страшное было то, что я не знала, люблю ли я его. Во мне не было ни чувства привязанности, ни нежности, потому что я не подразумевала, что такое вообще возможно. Но это было моим долгом — отыскать его и подарить лучшую жизнь.

— Я бы хотела, чтобы Николай знал. Но этому не бывать. Мы не должны сближаться. Увы. — Я закрыла лицо руками и шумно выдохнула ртом. Невыносимо.

— Да. Но меня интересует другое. Как масоны могли узнать про свитки Соньера? И знал ли о них Николай Александрович? — Тьма не злилась, не металась, впервые была спокойна и собрана. Я узнавала в ней себя, мы и были одним существом.

Я направилась в комнату, где села за стол и открыла ноутбук. Рядом лежал мой исписанный блокнот и несколько разноцветных ручек. Тьма отправилась следом.

— Эта ложа появилась в 1906 году. А мог ли до этого Николай II как-то пересечься с Соньером?

— Я бы тебе с удовольствием ответила, но знаешь ли, когда мы решили стать человеком и разделились, мои силы угасли, поэтому наблюдать за всем я не смогла. А после схватки с Карой… — Тьма заискрилась, молнии в её глазах рвались наружу яркими вспышками. — Придушить бы, да не бывать тому. Её погубит только воссоединение с Истиной. Но она слишком горда, что принять сестру обратно. Да и Князь Преисподней её не отпустит.

Я перестала мучить ноутбук нервным постукиванием пальцами по клавишам и повернулась к Тьме.

— Кто он?..

Тьма замолчала, словно сказала всё это случайно, и теперь делала вид, что мне послышалось. Она, заведя руки назад, расхаживала по комнате, заглядывала в платяной шкаф, будто видела его впервые, тормошила там платья, тянула кофточки за рукава.

— Ты что-то спросила? — Тьма улыбнулась. Вы когда-нибудь видели, как улыбалось самое страшное на планете существо с впадинами вместо глаз и огромными острыми зубами, с которых капала тягучая слюна? Я от испуга залезла на кресло с ногами. Кровь ударила в голову, меня затошнило. Но стоило моргнуть, как Тьма снова стала собой — такой же миловидной, с длинными ресницами и маленькими чёрными косичками, вплетёнными в пышную копну волос.

— Что с тобой? — Я, не сдержавшись, оказалась возле неё и попыталась взять за руку. Она не дала.

— Князь Преисподней… Он — старший, любимейший сын Света, рождённый первой мыслью Творца. Его свергли, забыли, назвали падшим — история стара как мир, но для него она свежа, как вчерашняя рана. Его цель — не управлять миром, а изгадить его до неузнаваемости. Не создать царство мёртвых, а устроить бесконечный ад, где сама смерть будет не избавлением, а новым витком мучений. Чтобы каждый крик отчаяния, каждая пролитая слеза, каждое предательство были уколом булавки в божественное сознание. Он мстит Богу, растерзывая Его творение.

От каждого слова Тьмы я содрогалась. Мы боролись с Великим Временем, но даже оно казалось пылинкой по сравнению с Князем Преисподней. Мы обе боялись его и не хотели с ним бороться — только прятаться, чтобы никогда не повстречать его вновь.

— Твои воспоминания однажды застигнут врасплох. Поэтому я расскажу тебе сейчас, чтобы потом не было так больно. — Тьма силой усадила меня на край кровати, задёрнула шторы, чтобы последние солнечные лучи не проникали в комнату, захлопнула дверь. — Я тогда просто странствовала. Была пустой силой, скитающейся по задворкам творения. Искала место, где моя суть не резала бы глаз. И нашла. Лондон. Конец XVIII века. Район святого Джайлса.

Я погрузилась в глубины своего сознания, и Тьма толкнула меня. Моё тело рухнуло на постель и словно проскочила через неё, пробило кровать и пол, упало, минуя этажи. Не хватало кислорода, и я, как рыба, раскрывала рот.

И тогда я всё вспомнила. Это была сама квинтэссенция человеческого греха, сгущённая в грязь, кирпич и отчаяние. Воровские притоны, бордели всех мастей, где продавали и тело, и душу, аптеки с опиумными лежанками, где продавали забвение. Воздух был густым от вони нечистот, дешёвого джина и боли. И я там... прижилась. Стала тенью в углу таверны «Погребённая совесть», наблюдала, как люди падают на самое дно, и чувствовала странную, горькую близость с этим падением. Я была таким же отбросом мироздания.

И там, в самом порочном сердце этого ада, в борделе мадам Клэр, я встретила Его. Выглядывая из-за поворота, прячась при том под лестницей, я услышала, как противно звякнул колокольчик. Мадам Клэр, пышногрудая женщина лет сорока, в взлохмаченном парике и нарисованной мушкой над верхней губой, захохотала, услужливо провожая гостя под руку.

Но этот мужчина вёл себя не как очередной клиент. Он был здесь хозяином. Мадам Клэр провела его по лестнице на верх, а я, перепрыгивая ступени, поплелась следом. Он манил меня, как будто между нами образовалась невидимая нить, от которой электризовался воздух. Мне хотелось знать, кто он, ведь всё внутри меня трепыхалось и мучилось, изнемогая от жажды оказаться весьма полезной ему.

В кабинете мадам Клэр он попросил оставить его и теперь сидел в кожаном кресле, как на троне, в камзоле из чёрного бархата, и его голубые глаза — чистые, как ледники, — спокойно взирали на разврат вокруг. Грех. Он был всюду, из каждой комнатушки раздавались стоны, крики, кто-то бил женщину ремнём, и она корчилась от боли с громкими завываниями. И он, не закрывая намеренно дверей, довольствовался происходящим. А потом его взгляд упал на меня — сгусток безмолвной Тьмы в углу.

— Подойди, дитя. — Его голос дурманил меня и одновременно с этим резал, как лезвие. Он мог меня видеть.

И я нерешительно шагнула вперёд, как будто ещё немного, и дальше начинался обрыв. Он позвал меня ещё раз, поторопил, и я двинулась навстречу, оставив страх позади. Что со мной станется? Я в любой момент могла сбежать. Или… Или мне хотелось в это верить, чтобы выглядеть храброй.

— Какое великолепие. Ты так эквивалентна святотатству. — Он едва коснулся меня, и я рухнула перед ним нагой девой. Пол был холодным, я ударилась о него локтями и коленями. Как он сделал это? Почему вынудил одним касанием показать своё лицо? Мне стало стыдно. Я попыталась прикрыться руками и волосами, и этот мужчина, приподняв меня за подбородок, только рассмеялся. — Разве ты чудовище, чтобы прятаться?

— Я оно и есть. — Робко ответила я и не узнала себя. Мои губы дрожали, дыхание сбилось. В таком виде я вряд ли кого-то могла напугать.

У него были тёмные волосы, спускавшиеся по широким плечам на грудь. На остром лице красовалась щетина, и, когда его дыхание дотрагивалось до меня, я ощущала аромат бренди.

— Ты способна возвести грех в Абсолют и поработить этот мир, что делал тебе больно столько тысячелетий. Я наслышан о тебе, Арафэль. Души мёртвых томятся, не получив покоя, Ярэах не справляется, Шемеш желает тебя отыскать, но я сделал это первым. — Он провёл пальцами по моим волосам, убрал локоны за ухо и наклонился так близко, что мне стало тяжело дышать. — Что же мне с тобой сделать, маленькая и непослушная Арафэль?

— Кто ты? — Мои слова обратились в ничто. Только неловко соскользнули с губ, и я задрожала. Боялась ли этого мужчину или желала его?

— Ты меня не знаешь? Арафэль, как ты можешь чего-то не знать? Ты властительница мира. Он есть твой раб, Арафэль. — Он раскатисто рассмеялся, и этот хохот, скрипучий, бивший по слуху, унизил меня, прибил к полу. — Это Шемеш с тобой сделал? Отобрал волю, заставил стыдиться… Как это у него получилось?

Я вспомнила нашу последнюю встречу с Шемешем, когда он наклонился ко мне, поцеловал в лоб.

— Мужчина, целующий женщину в лоб, считает её своей собственностью. — Он озвучил мои мысли и провёл пальцем вдоль моего лба, словно разрезая его пополам. — Я не стану тебя целовать, пока ты сама не попросишь, ибо я уважаю тебя. Ты должна править, Арафэль, но отчего-то прячешься в этом гиблом месте. Разве можешь ты быть своей среди грешников? Встань, дитя, не тебе лежать у моих ног.

Опираясь на протянутые сильные руки, я поднялась, и рядом с креслом, на котором сидел незнакомец, появилось ещё одно. Он усадил меня подле себя и, не сводя глаз, улыбнулся. От этого его глаза потемнели.

— Тот рубин… Где он? Я ведь подарил его тебе, отдал на хранение. Хотел узнать, представляешь ли ты что-то из себя… — Его рука плавно провела по плечу, опустилась на ключицы, оглаживая выпиравшую кость. Он трогал и не боялся, что я сделаю ему больно. А после замер, едва касаясь маленького некрасивого шрама на груди. Плоть натянулась в этом месте и была мягче, чем где-либо ещё. — Какая прелесть.

Он всё понял и без моих объяснений, и я резко одёрнула его руку. Его густые брови сошлись к переносице.

— Я доверил его тебе. Не Шемешу. — Прозвучало как предвестник беды. Отозвалось колоколом в голове. — И раз ты провинилась, то будешь наказана.

Убей меня, уничтожь. И покончим.

Но нет, он предпочёл самый изощрённый способ из всех, что мог придумать его садистский разум. Так началось наше паломничество к алтарям человеческого падения, и я — его ученица, его спутница — ничего не могла сказать против. Он водил меня по миру, показывая не города, а симптомы болезни, поглощавшей мир с особым упоением и жестокостью. И объяснял, как мы будем её лечить смертью.

В Венеции мы побывали на карнавале. Море масок, множество кружащих пар, шелест платьев. Пробки шампанского с грохотом отлетали, поддетые рыбным ножом, дамы резвились, кавалеры гнались за ними по коридорам. Билась посуда.

— Лицемерие и похоть, смотри, Арафэль, внимай. — Говорил этот человек, трогая мою оголённую спину. — Они прячут свои истинные лица, чтобы предаться пороку. А мы сделаем так, что их лица навсегда застынут в последней гримасе ужаса, и они умрут, не сумев сорвать эти маски.

Я не нашла, чем ему ответить.

В Париже, в разгар Революции, он, сняв с моих глаз чёрную ленту, показал гнев и жажду крови, возведённую в добродетель.

— Смотри, как они упоённо рубят головы тем, кто вчера рубил их. — Его глаза сияли от неподдельного восторга. — Но это детские игры. Ярость должна быть... возвышенной. Мы откроем ворота, и она обернётся на самих себя. Они будут рвать свою плоть веками, думая, что рвут врага. Это и будет их гильотиной.

Я снова ему не ответила.

В 1805 году, 1 ноября, когда в Европе отмечали День всех святых мы вновь вернулись в Лондон. Тогда судьба рубина была относительно известна, и в высших кругах стали обсуждаться красивые истории о Священном Граале, представляя его то в виде чаши, то в форме женского лона. Поговаривали, что когда-то его хранил Мальтийский орден, а затем его следы были потеряны.

— Ими правит умалишённый. — Резюмировал мой учитель, скрестив на груди руки. Затевался дождь, поднялся ветер, но мне в наброшенном на плечи кашемировом рединготе было тепло. Пускай нас никто не мог видеть, но. пребывая в той или иной стране, мы старались соответствовать и её моде, и её обычаям. — Обезумевший Георг III. Разве это король?

Я, несколько лет хранившая молчание, не ответила ничего и теперь. Это было честно — он не говорил своего имени, я не говорила совсем.

— От него не избавились, как от русского императора. Бедный, бедный Павел… Стоит сказать ему спасибо. Он оказался очень полезен. Успел послужить и мне, и Богу, и своему государству. — Он слабо усмехнулся. Мы стояли на возвышенности, на берегу Темзы, и вода под нами шумела, билась о камни, а опавшие жухлые листья спешили по её волнам куда-то вдаль. Я завидовала им, они были свободны, как я когда-то. — Хочешь узнать, что же случилось? Впрочем, ты можешь, конечно, молчать и дальше. Тогда я ничего не расскажу.

Как же я его презирала!

— Нет уж, расскажи. — Я и забыла, как звучал мой голос. Прошли годы, прежде чем я заговорила. Даже горло заболело.

— Я знал, что любопытство победит. Ты предсказуема, Арафэль. — Он хотел погладить меня по голове, я не далась. — Хорошо, я утолю твою жажду знаний. Ещё до встречи с тобой я нашёл одного человека в российской глубинке. Его звали Василий Васильев. Он свято верил в Бога, оттого он мне и понравился. Я внушил ему правильные мысли о мире, поведал, как он выглядит на самом деле, и он оказался настолько талантлив, что даже изобразил карту. Я дал ему имя Авель, как в той истории, помнишь? И вместе с ним узнал, что мой рубин всё это время питался людским страхом и пороками, оттого стал больше и тяжелее. Насытился.

Он вновь навис надо мной, подведя к краю. Я сделала шаг назад и почувствовала, что под моей ногой больше нет земли.

— Вместе с Павлом Авель поместил наше с тобой главное оружие, Смерть, которую я сумел изловить, воспользовавшись твоей силой, в шкатулку, которую создали из моего рубина. Но знала бы ты, кто им помог это сделать… — Учитель схватил меня за шею, сдавил пальцами и поднял так, чтобы я барахталась над обрывом. Цепляясь за его руку, я хрипела. — У Павла была жена, и звали её так же, как девчонку, решившую, что теперь она будет владеть Граалем. У неё был необычайный талант — Мария умела создавать прелестные вещицы из агата, яшмы и слоновой кости. И на своём станке она выточила ларец, а Павел сделал заказ — ключ из золота.

— Зачем мне это знать? — Простонала я, пытаясь вырваться из его хватки.

— Не перебивай. — Он встряхнул меня, как тряпичную куклу. — Видишь ли, женщина всегда выполняет то, что от неё требует мужчина. Для этого не нужно целовать в лоб. Она изначально всецело принадлежит ему. Таков её удел. Пройдёт время, и мы встретимся, Арафэль. Я буду ждать тебя здесь.

— Отпусти меня… — Липкая кровь заструилась из моего носа.

— Как скажешь.

Его пальцы разжались, и я полетела вниз, туда, в бурлящую Темзу.