Бр-Кузнецов

Тайна провинции Фу

Глава 1. Дело в провинции Фу

Наместник Юй Чжэньцзин, попечитель благословенной в прежних веках страны Фу, отдал концы не по правилам.

Чем бы это могло грозить, и кому конкретно? Мало кто мог быть уверен, что знает ответ. Тот, кто уверен, сильнее других виноват.

Стража у врат загородной резиденции наместника выглядела нарочито безучастной, когда с неба на взлётно-посадочную площадь спустился белый дракон имперского следователя Ян Цзиньцюань. По дракону его и узнали, а узнав, тут же накрыли незримой завесой миры своих чувств. Cтражники, видимо, были наслышаны о способностях прибывшего — и под завесой заранее трепетали.

Господин Ян спустился с драконьей спины по золочёной лесенке и, повелев Луну-драконовожатому его ожидать, быстрым шагом преодолел расстояние до ворот. Те перед ним услужливо распахнулись, а безмятежная стража склонилась в чуть суетливом поклоне. Под завесою многие действия выглядят угловато, выдавая вторжение магии сетью мельчайших признаков. Ян Цзиньцюань хитёр, он заранее не покажет власть эти признаки различать, он способен не выдать моменты своих озарений даже без встречных завес.

Но под сенью распахнутых врат он невольно поёжился, несомненно, порадовав каждого, кто способен за ним наблюдать; после горячей спины металлического дракона холод старых камней и сквозящий меж ними пронизывающий ветер споро взялись испытывать следователя на прочность. Господин Ян запахнул поплотнее накидку, но колдовского источника теплоты вызывать не стал. Следует быть восприимчивым ко всему, что ему попадётся в этом унылом здании. Надо суметь уловить любой истончившийся след.

Смерть наместника Юя произошла добрых пять дней назад. Конный гонец, отправленный управляющим сразу по происшествии, прибыл отсюда в Юйфу, главный город провинции Фу, что заняло сутки, дальше оттуда в столицу пустили голубя, там уж немедленно разыскали сиятельного господина Суньляна, координатора имперских следователей, ну а посланный им Ян Цзиньцюань на свой путь к месту гибели Юя потратил последних полдня. Время не то чтобы вовсе упущено, но неопознанный злоумышленник запросто мог бы успеть затереть все следы, и вернуться, и вновь затереть.

Пожилой управляющий резиденцией, его звали У Девятнадцатый, первым сумел перехватить имперского следователя во дворе — вероятно, заметил приближение белого дракона из какого-нибудь окошка, то-то и поспешил семенящим шагом ему навстречу. Не особенно скорым шагом.

Низко кланяясь, У Девятнадцатый произнёс:

— Да продлятся века владычества Императора! Милости просим, господин Ян! Не угодно ли вам отдохнуть с дороги? Буду премного счастлив отвести вас в лучшие гостевые апартаменты. Или будут любые другие желания драгоценного господина?

Зачесался кулак. И к чему это он так чешется?

— Апартаменты, — ответил Цзиньцюань, — пока подождут. Распорядитесь-ка накормить моего дракона и его драконовожатого. Мне же извольте немедленно показать место гибели господина. Место, как вы написали, неправильной гибели.

— Будет выполнено! — Девятнадцатый У опять поклонился.

В дополнение к кулаку зачесался кинжал на боку. Вот оно что, значит, Цзиньцюань злится. Неужели на У Девятнадцатого? Нет, больно мелок он для подобной реакции. Даже магически мелок.

Вслед за спешащим, но всё же медлительным управляющим следователь поднялся по лестнице, что вела к основной дворцовой постройке с примыкающей многоярусной пагодой.

— Тело оставлено там, где и было найдено?

— Нет, господин, — поклонился опять Девятнадцатый, — мы не ждали так скоро приезда следователя; тело спрятано в леднике. Там, где нашли, не избежать было разложения...

Вроде, разумный подход. Отчего же стреляет между лопаток? Умысла в том, чтобы тело переместили, могло и не быть...

— Вы ведёте меня куда, — строго спросил Ян Цзиньцюань, — туда, где находится тело?

— Нет, — поклонился У, — туда, где его нашли. — Следователь выразил удовлетворение. — Вот, пожалуйте в эту дверь.

Что же за дверью? Дворцовое помещение — в меру роскошное, мало чем примечательное. Проходное, сказал бы Ян Цзиньцюань. Здесь и правда проход — на женскую половину. И нигде ни намёка на колдовскую причину расстаться с жизнью. Да и просто намёка на внутренний беспорядок, характерный для каждого места, связанного с нападением.

Ничего. Ничего интересного. Да, на полу здесь — большое пятно кровавое. Видимо, натекло. Натекло из тела.

— Здесь, — поклонился У, в своём низком поклоне заодно и указывая на пятно, — здесь нашли господина Юя.

— Кто нашёл?

— Госпожа Юй Цюньмин. И девица Мэйли. Третьим вбежал телохранитель Дэшэн. Он услышал их крики.

— Где госпожа?

— Она у себя в покоях.

— А девица?

— В темнице. Мы так решили на случай, когда господину следователю, может, покажется нужным её допросить.

— А телохранитель?

— Тоже в темнице, но только в другой, посерьёзнее. Той, где девица, его бы не удержать.

— Ладно. Ну а четвёртым здесь кто появился?

— Ну а четвёртым, — склонил Девятнадцатый голову, — поднялся я.

Н-да. И в темницу себя запечатывать не решился.

— Мэйли с Дэшэном изволите прямо сейчас допросить?

— Нет, — покачал головой Цзиньцюань, — сначала взгляну на тело.

— Да, господин. Значит, пожалуйте к леднику.

Чтобы добраться к замороженному телу наместника, У и следователь Цзиньцюань прошли через комнаты для прислуги и по каменной лесенке стали спускаться в подвальное помещение. Управляющий захватил с собой факел, однако, горел он едва-едва, тусклый огонь не разогнал темноты. Стены же здесь были столь холодны, что, казалось, могли заморозить мёртвое тело и без присутствия льда. Управляющий, впрочем, заметил:

— Лёд, кусками которого мы обложили тело господина, был специально доставлен с вершины горы Пин. — Остановившись, он указал на средоточие мглы прямо перед собой, из которого только и выступало, что борта грубой дубовой лохани. В ней угадывалась фигура, укрытая полотном. Не виднелась — угадывалась.

— Здесь полумрак, — молвил Цзиньцюань почти обвиняюще.

И приукрасил картину. Там же был просто мрак, никакого «полу».

— Я посвечу, — предложил управляющий У и приблизил свой факел. Не очень-то и помогло. К темноте ещё следовало привыкнуть, но походило на то, что дело не только в этом. Кажется, воздух здесь был не вполне прозрачным, или как-то иначе рассеивал свет, чем в залах, лежащих выше, но разглядеть фигуру в лохани не представлялось возможным. Покрывала — и те были еле-еле видны. А ведь факел вполне уже разгорелся.

Ян Цзиньцюань поморгал, чтоб скорей адаптировать взгляд. Прояснялось с натугой, от неё уставали глаза. Любопытно: контраст между мраком, в который они вступили, и освещёнными залами там, за спиной, наблюдался и на магическом уровне, только в призрачном мире свет и тьма были полностью обращены. В светлых залах — совсем никаких магических излучений, а зато в темноте — отовсюду сплошные лучи. И как будто сошлись на единственном теле, погружённом в лохань со льдом.

Или тело само эти лучи испускает? Слишком светло в этом мраке, очень трудно определить. Что доступно, так это точней прояснить природу магических излучений, выделить их составляющие. Да, Цзиньцюань их уже различил. Это лучи резкой боли, тепла и света. Чёрного света, доступного вовсе не зрению. Не от него ли исходит и зримый мрак? Или же зримый производит незримый?

— Мне поднять покрывало? — спросил У Девятнадцатый, в очередном поклоне кивая на укрытое тело. Верно, то, что Ян Цзиньцюань надолго застыл в созерцании мрака, не на шутку его встревожило.

— Сам подниму, — проговорил Цзиньцюань. Там, наверху, в месте гибели Юя, следователь не ощутил ничего, здесь же чуть ли не каждый шаг у стола с укрытой фигурой приносил ему новые тонкие ощущения — тех же самых боли, тепла и света, разливающихся наперебой где-то под рёбрами. И на кончиках пальцев. И где-то пониже копчика. «Эти фантомные ощущения информативнее прочих», — так написал в руководстве для следователей мудрый учитель Ван.

Информативнее, да. Но миновало пять дней. Все следы истончились и смазаны. Хорошо, хоть кусочки льда натянули в себя морозящего тепла — и в магическом поле они так и пышут жаром.

Что ж, остаётся заняться трупом. Снять покрывало, внимательно развернуть — было заметно, что он там во что-то завёрнут. Морщась от боли, чёрного света и лихорадочного тепла, следователь приподнял укрывающее полотно. И моментально узрел необычную диспропорцию в перемотанном теле, обложенном тёплым льдом.

Нижняя часть тела наместника Юй Чжэньцзина выглядела искусственно укороченной. Будто даже приставленной от другого тела.

Управляющий пролепетал:

— Уверен ли господин следователь, что хотел бы его развернуть?

Ян Цзиньцюань не ответил. Он уже разворачивал.

У суетливо принялся помогать в освобождении от покровов примороженного тела господина наместника, но, как немедленно отследил Ян Цзиньцюань, заходил исключительно с головы, предоставив загадочно укороченную часть действиям имперского следователя. Управляющий будто боялся чем-нибудь от неё заразиться. Не таилась ли там угроза и для господина Яна? Ладно, ему ли не справиться!

Что-то таилось. Не угроза, но поводы для изумления. Задние лапы лисицы. Рыжий пушистый хвост. Да, несмотря на воздействие льда, всё равно пушистый.

В том послании, высланном через гонца и почтового голубя, управляющий У честно признал, что наместник неправильно умер, но даже словом не намекнул на то, что господин его оказался оборотнем.

Тело наместника Юй Чжэньцзина без покровов выглядело своеобразно: верхняя половина не содержала ничего лисьего, вообще ничего; дальше следовала очень глубокая рубленная рана, нанесённая, видимо, длинным мечом, врубившимся в позвоночник; всё же от раны и ниже принадлежало лисе. Рыжей нечеловеческой твари.

— Что это? — строго спросил господин Ян, твёрдо глядя в глаза управляющему. — На каком основании в вашем письме господину координатору было опущено главное?

— Главным, — У Девятнадцатый заюлил, — мне представилось то, что смерть господина Юя была неправильной. Но, поскольку подробности были неочевидны...

— Что здесь неочевидного? — Следователь указал на хвост.

— Очевидность обманчива, — поправился Девятнадцатый. — Мой господин никогда не был лисом. Никогда.

Ян Цзиньцюань поглядел на него с укоризной:

— А сейчас?

— А сейчас его нечестиво околдовали.

— После смерти?

— Должно быть, во время смерти, — уточнил свою версию У.

— Кто же его нечестиво околдовал?

— Тот же, кто и убил. Мне так кажется, — Девятнадцатый в полной беспомощности рассудка грустно развёл руками.

— Кто же убил господина Юя?

У ответил вполне ожидаемо:

— Я не знаю.

Но двоих он отправил в темницу. Девицу Мэйли и Дэшэна-телохранителя.

— Ладно. Тогда изменю вопрос. Кто бы мог это сделать?

— Демоны! — Девятнадцатый произнёс с абсолютной уверенностью. — Да, они. Это точно они. Больше некому. В нашем доме все были верны хозяину, очень его любили. Господин Юй Чжэньцзин был очень добр.

Ян Цзиньцюань нахмурился:

— Как же тогда эти демоны могли попасть во дворец? И куда они делись по совершении преступления?

— Через окна. Мне думается, через окна...

— Демоны влезли в окно, сделали дело и убежали? Ладно, допустим. Кстати, каким оружием нанесена эта рана? — следователь намекнул, что оружие-то человеческое. Но не каждый намёк достигает поставленной цели.

— Не нашли мы его! — У лишь развёл руками. — Если было оружие, в чём я как раз сомневаюсь, значит демоны, скрывшись, забрали его с собой.

Хорошо же, подумал Ян. Если следствие не задастся, мне останется поддержать версию управляющего. Только что мне на это скажет господин Суньлян, координатор имперских следователей? Что ж, не зря говорят, что истинно мудр только тот чиновник, что способен услышать ответ от начальника задолго до произнесения. Но мудрее вдвойне, кто послужит тому, чтоб услышать в ответ иное.

— Кто, кроме демонов, находился тогда во дворце?

— В час убийства? Немногие. Здесь была госпожа, также девица Мэйли, телохранитель Дэшэн. Также был я, мой помощник и родственник У Двадцатый, были стражники — вся ночная наружная смена: Цзиньгубан, Цзянь, Нугун, Лаоху, Цюаньтоу, Сяолун и Хэпин.

— Это все? — Показалось, что маловато.

— То был ранний предутренний час; большинство наших слуг, и садовник, и повар ночевали в деревне.

Следователь так и не смог разобрать, с радостью или печалью управляющий сообщал об ограничении числа вероятных подозреваемых — кажется, в тоне было того и того намешано.

— Вы, как будто, довольны, что многих здесь не было?

— Лишние глаза, — пояснил У Девятнадцатый, — никому не нужны. Да и лишние языки, лишние уши. С господином случилось несчастье такого свойства...

— Понимаю, — кивнул следователь Ян, — разглашение неприятно для многих достойных людей... — Ян Цзиньцюань помолчал, чтобы выпалить неожиданно: Как вы далее распорядились в отношении всех этих лишних глаз, ушей, языков?

— Я направил в деревню помощника, У Двадцатого, чтобы он передал повеление слугам не появляться в резиденции господина, пока их специально не позовут.

— А затем?

— А затем У Двадцатый направился сразу в Юйфу — с моим донесением, чтобы дальше его передать с голубиной почтой в столицу.

Вот, значит, кто был гонцом — его младший родственник. Впрочем, логично: кому же ещё доверять?

— Слуг вы вернули потом? — У кивнул-поклонился. — После того, как припрятали тело Юя? — У наметил новый поклон. — И сейчас они служат в резиденции господина? — Новый кивок. — И молчат?

У вздохнул:

— Всё равно болтают. Но и сами не знают, болваны, о чём говорят. Потому что из этих никто ничего не видел...

— Ладно. Тогда ещё раз, поподробней: что видели вы? — Ян Цзиньцюань приготовился проследить за свидетелем и простым, и магическим взглядом.

— Дело случилось в тёмный предутренний час. Господин Юй Чжэньцзин в этот час возвращается от супруги... Возвращался, — поправился У. Специально, возможно, ошибся? — Вот и в этот ужасный день всё сначала как будто бы шло, как обычно.

— Где вы были, когда это всё по-обычному шло?

— Спал. Я сплю по ночам. Но, вы знаете, господин Ян, сплю я очень чутко. Возраст такой, и служба очень ответственная. Потому я проснулся, когда раздались женские крики.

— Что вы сделали, когда их услышали?

— Поспешил к источнику шума.

— Подождали, потом поспешили?

— Нет, немедленно поспешил. Правда, бегаю я не так быстро, как в молодости. Потому, когда я добежал, всё было кончено, и у тела стояли госпожа, и Дэшэн, и девица Мэйли; и девица громко кричала. Господин Юй Чжэньцзин был уже неживой, находился в таком состоянии, как и сейчас, то есть выглядел так: сверху как завсегда, снизу будто лисица негодная. Мы немедленно поняли, что господин заколдован, да вдобавок ещё и убит. И решили, что злое смертельное колдовство учинили демоны...

— Кто решил? — быстро спросил Ян Цзиньцюань.

— Я решил, — молвил У, — первый из них догадался. Но со мною другие подумали и согласились. Если б вздумал какой человек убивать господина Юя, так зачем же вдобавок его превращать во всякое непотребство?

— Продолжайте, не отвлекайтесь, — велел ему Ян.

— Ну, когда уже всем стало ясно, что господин не очнётся, то девица Мэйли перестала кричать, а Дэшэн — искать злоумышленников. И тогда я сказал, что я знаю, что надо делать. Надо писать в столицу письмо, чтоб прислали особого следователя. Так я сказал, и со мною все согласились. Ведь понятно же: дело далеко не простое, только следователь и разберётся, — Девятнадцатый поклонился так низко, что едва не свалился в лохань своего господина. — Приближался рассвет, надо было отвадить прислугу. Я поскорей написал господину координатору, и тогда разбудил Двадцатого У, чтоб отправить в деревню и в город Юйфу, это было ему по дороге. Вот и всё.

— Продолжайте, — потребовал Ян Цзиньцюань.

— Дальше так. Мы с Дэшэном перенесли господина Юя, или, если точней, он один его нёс, я же дорогу показывал. А пятно на полу мы решили не трогать, так как знаем, что следователю будет очень оно интересно. После — вот ещё что. Надо было сходить за льдом. Вызывался Дэшэн, только я подумал, что опасно его отпускать: вдруг назад не вернётся, а для следствия ж надо. И тогда я велел, чтобы стража его задержала, потому что он вёл себя вспыльчиво. Цзянь, Цзиньгубан и Нугун посадили его в темницу, ну и девицу Мэйли заодно посадили тоже, потому что зачем ей теперь, этой самой девице, досаждать госпоже? Господина-то Юя не стало...

Ян Цзиньцюань внимательно слушал, насторожив до предела каждый из органов чувств, включая магические. Но увы, Девятнадцатый магии не применял, что касается внешнего вида... Лучше сразу признать неудачу, чем после раскаиваться.

По выражению лица управляющего прочитать можно было немного. И по тону не больше того, и по позе, по жестам. То ли врёт, то ли нет — всё забивала тревога. Перед ложью ли, перед правдой ли, перед демонами? Уязвимость судьбы Девятнадцатого Ян Цзиньцюань мог отнести как на счёт потаённой виновности, так и на счёт лишения службы у доброго господина в сочетании с неприятной угрозой для его репутации. Так или сяк, есть от чего растревожиться.

Наблюдая, как У Девятнадцатый вновь заматывал тело (аккуратно, но всё-таки не настолько, как раньше), следователь Ян думал уже над новой следственной операцией. От освидетельствования места убийства и трупа он продвинулся ныне к этапу опроса свидетелей, и совершил уже первый шаг, семенящий, но верный. Следом пора заявиться к госпоже Юй Цюньмин.

Госпожа, как-никак, и живым-то наместника видела, вероятно, последней, и увидела мёртвым тоже одной из первых. А раз так, то она, вроде, и самый первый свидетель по важности.

Правда, что-то подсказывало Ян Цзиньцюаню, что как раз с госпожою наместницей разговаривать будет труднее, чем с кем-то другим. Что конкретно ему подсказало? Да шею натёр воротник. Вроде, раньше натёр, но ощущения не было, а появилось тогда, когда У завершил свою речь, ну а следователь отвлёкся от направленных на управляющего созерцаний, и спросил себя, кто будет следующий, и ответил, что да, госпожа...

Шея, о чём ты страдала, когда тёрлась о воротник? Что за чувство тебя направляло? Шея сказала: неловкость.

В том ли дело, что Яну придётся войти на женскую половину? Да, это близкий ответ к цели страдания шеи.

Здесь, в провинции Фу, нравы гораздо свободней, чем в провинции Хо, где хитроумный следователь Цзиньцюань появился на свет и прожил свои ранние годы, называемый детским именем Ян Наньхай. Здесь, в провинции Фу, госпожа наместница совершила немыслимое для провинции Хо: самовольно покинула женскую половину дворца, чтобы первой узреть мёртвое тело мужа.

Мальчик Наньхай давно уже вырос, но провинция Хо в нём жива. И влияет в двух смыслах, по крайней мере. Первый — в том, что Ян Цзиньцюаню трудно не осуждать госпожу Юй Цюньмин просто за то, что она перешла границу. А второй — что ему очень трудно не осуждать и себя лишь за то, что придётся выполнить долг имперского следователя. Следователь несомненно имеет право перерыть весь дворец, вместе с женской его половиной. Мальчик Наньхай из провинции Хо будет сопротивляться. Он сейчас ухватил уже следователя за шею, что же далее будет, трудно и вообразить.

В размышлениях Ян Цзиньцюань не сразу заметил, что управляющий его вывел из ледника и терпеливо ждёт новых распоряжений. Он досадливо прикусил губу: не хватало ещё создать в резиденции Юя образ рассеянного следователя, провоцирующий злоумышленников на сокрытие тайн; этот образ бывает хорош, но лишь только тогда, когда создаётся намеренно; ненамеренный слишком правдив, чтобы работать на следствие.

— А теперь, — Цзиньцюань постарался избежать поспешности в голосе, — я желаю явиться со срочным визитом к госпоже Юй Цюньмин.

По лицу Девятнадцатого пробежала короткая тень:

— Может быть, господину имперскому следователю будет угодно сперва посетить девицу Мэйли, что позволит скорей отпустить её из темницы? — По лицу его, впрочем, легко было заключить, что он движим скорей замешательством и желанием оттянуть разговор с госпожой, чем заявленной жалостью к бедной-несчастной узнице.

Но тем лучше. Повод на чём-либо настоять высоко поднимает репутацию следователя.

Не прошло двадцати минут, а инспектор Ян уже твёрдо вступал на женскую половину в сопровождении пары оторопевших горничных; между тем управляющий сделал, что требовалось (известил госпожу о визите) и немедленно ретировался.

Да, подумалось по пути через незримый барьер, над трусливейшим У Девятнадцатым Ян Цзиньцюань и в последнем вопросе уверенно возобладал. Но какая же это победа? Впереди его ждали, как он полагал, настоящие поединки: с госпожой Юй Цюньмин, вероятно, разгневанной бесцеремонностью, а ещё, в параллели, и с мальчишкой Наньхаем, стерегущим заветы отцов из провинции Хо...

Госпожа Юй Цюньмин приняла его на диване, целомудренно спрятав ступни под узорчатым покрывалом. И диван, и вся комната, и сама госпожа излучали мягкость, изысканность, кротость. Перед Ян Цзиньцюанем полулежала светская дама, на вторжение следователя отвечала понятной тревогой во взоре и защитным желанием нравиться. Да, госпожа была трепетно хороша, пусть не сейчас, но в недавно ушедшей молодости.

Ни малейшего гнева и неудовольствия из беспокойных своих фантазий на лице у вдовы наместника он не сумел прочитать. Все разъярённые кошки остались в провинции Хо. Слышишь, Наньхай? Ну-ка немедленно освободи горло следователя! Формулы вежливости, предназначенные госпоже, должны прозвучать приветливо, не натужно!

— Прошу великодушно простить меня недостойного... — И так далее, по витиеватым кружевам долгих учтивых речей, чьё звучание выверено, а написание вычерчено лучшими каллиграфами Поднебесной.

— Извиняться не надо, — молвила госпожа в ответ. — Вам, как чиновнику Следственного Двора, все покои открыты с Высочайшего указания; стоит ли благородному мужу приносить извинения за исполнение правил? Вы пришли расспросить меня о нелепой ужасной кончине моего господина Юя, так спросите же, я готова о ней свидетельствовать. Ваших вопросов и права на них отвечать я ждала с той минуты, как узрела в окошко дворца вашего белого ездового дракона.

Ободрённый Ян Цзиньцюань приступил к допросу:

— Что запомнилось вам из случившегося в день кончины супруга?

— Вы хотите спросить, ничего ли не предвещало? Нет, увы. Я, должно быть, была слепа, но не смогла разглядеть никаких предвестников... Впрочем, было: в тот день, как мне помнится, прямо с утра поднялся сильный ветер. Сосны гнулись — вон там, за окном. И ещё гнулись лиственницы. Или вот... Полнолуние! Кажется, полнолуние — правда, оно случилось не в тот самый день, а накануне...

Мягко направив вдову на рассказ о том самом дне, следователь услышал:

— Мой супруг был само постоянство. Ежедневно заботился о процветании нашей провинции Фу. Еженощно бывал у меня в покоях и подолгу трудился, чтобы меня утешить. Как всегда, так и в тот окаянный день. Господин посетил меня, после чего удалился на свою половину. Я лежала в постели, как вдруг услыхала шум...

— Что за шум?

— Будто что-то упало. Что-то тяжёлое. Я позвала — никто не пришёл, чтобы меня успокоить. Я не выдержала неизвестности, вышла на цыпочках, — Юй Цюньмин запахнула ступни покрывалом с ещё большей тщательностью, — в тот проходной покой, где увидела... Где увидела господина.

— Что вы почувствовали, когда вы его увидели?

— Удивление: отчего он лежит на полу. Я подошла поближе — и тогда испугалась: увидела кровь. И поняла: господин пополам перерублен.

— Видели мужа? И более никого?

— Кажется, там была мерзкая девка Мэйли — суетилась у тела. Дура кричала, что господин ещё жив.

— А господин?..

— Он был мёртв! Я же видела рану. И идиотка Мэйли — она тоже всё видела. После явился Дэшэн, мужний телохранитель, а за ним управляющий У. Я попросила избавить меня от её истерик! — в голосе вдовы Юй, в свою очередь, промелькнула вполне истеричная нотка.

Что ж, как У рассказал, он отлично сумел избавить госпожу от присутствия столь неприятной девицы.

— А вид тела вас не удивил?

— Удивил. Я о том говорила. Эта рана, делившая тело его пополам...

— Я хотел вас спросить о том, что пониже раны...

— Вы о чём? — Юй Цюньмин снова прикрыла ноги, возбуждённо вдохнула, заливаясь краской стыда. Кажется, госпожа о другом подумала.

Цзиньцюань поспешил объясниться:

— Я говорю о лисьей его половине?

— Чьей?

— Наместника Юя.

Тут на вдовьи глаза набежали слёзы:

— Не шутите со мною, следователь Ян!

И она ещё говорит о каких-то шутках!

— Я совершенно серьёзен, — произнёс он как можно спокойнее. — Тело покойного господина наместника я наблюдал в леднике. Я убедился, что тело частично лисье...

— Это неправда! — вскричала Цюньмин. — Неправда, что муж — лиса! Я прожила с ним долгие-долгие годы. Я совсем не глупа, я чувствительна к разным тревожным предзнаменованиям. Если бы он был лисой, я наверно бы что-то заметила...

— Вы хотите сказать, что в тот день господин наместник был абсолютно в человеческом теле?

— Да, я хочу так сказать! — с жаром вскричала вдова. — Мой господин был, как всегда, в человеческом теле, но в тот ужасный день — в перерубленном пополам!

— Как же вы объясните...

— Да! Я могу объяснить. Муж погиб человеком, не простым человеком, а достойным и добродетельным. Но у людей достойных бывают завистники. Эти завистники очень хотят опорочить честное имя! Даже готовы на крайнюю низость: подменить части тела. Мой господин был пополам перерублен: что им стоило к телу подбросить заднюю часть лисы?

А ведь её объяснению не откажешь в хорошей логике, изумлённо приметил следователь Ян. Всё даже было бы вполне достоверно, если бы не одна подробность. Тело наместника Юя, как он прекрасно помнил, перерублено не до конца. Стало быть, заднюю часть лисицы не могли просто так подбросить. Надо было её умудриться вживить в человечью переднюю часть. Так вживить, чтобы тело не распадалось.

— Как вы думаете, госпожа, — произнёс Цзиньцюань после долгой задумчивой паузы, — кто бы мог быть завистником вашего мужа? Кто желал ему зла? Кто хотел опорочить честное имя наместника? И, наконец, как он смог бы подбросить заднюю часть лисы?

Госпожа не сумела ответить на вопрос о завистниках.

— Доля женская... Господин никогда не желал обсуждать по ночам дневные дела. Ни о ком не могу знать наверное, но, поскольку, как все говорят, Юй Чжэньцзин был честным наместником и строжайше карал лихоимцев, то, наверное, многим хотелось ему отомстить. А подбросить лису к нам в ледник — это, право, несложное дело. Управляющий У — он известный мерзавец; стоит его подкупить... Ну скажите мне, кто, как не он, возводил на мужа напраслину? Кто, как не он, говорил вам: наместник — лиса!

Если по правде, так У Девятнадцатый говорил иначе. Он отрицал принадлежность Чжэньцзина к лисам, а утверждал, что его убили и заколдовали. Но в разговоре с наместницей в эти детали точно не стоит вдаваться. В том, что свидетели думают и говорят по-разному — в том и таится сила имперского следователя.

Глава 2. Темницы при дворце Юй Чжэньцзина

Вот и вечер первого дня в провинции Фу, полного впечатлений и противоречий. Задержавшись на пару минут у большого окна, Цзиньцюань проводил внимательным взглядом злое закатное солнце до момента, когда оно, расцветив напоследок облака и пустые межоблачные пространства щедрой палитрой пряно-багровых оттенков, обессиленно опустилось в ложбину между горами Пин и Хоянь, отчего в небесах стало быстро темнеть, оттеняя звёздную россыпь. В этот преднощный час Ян Цзиньцюань ощутил усталость и сильный голод, по причине которых решил отложить предстоящие следственные операции до нового дня.

Да, возможно, девица Мэйли, томящаяся в темнице, не обрадуется отсрочке, но ведь подлинный долг имперского следователя вовсе не в том, чтобы радовать заключённых девиц. Истинный долг состоит в проведении следствия не сгоряча, а в хорошей духовной, телесной и магической форме.

— Вот теперь, — объявил Цзиньцюань управляющему, что собрался уж было вести его в корпус тюремного назначения, — я хочу посетить свои гостевые покои. Будьте также настолько любезны распорядиться, чтобы мне был туда же прислан ужин на две персоны и направлен драконовожатый, что прибыл сюда со мной.

У Девятнадцатый, как и следовало ожидать, взялся лично ввести господина Яна в отведённое ныне под нужды имперского следствия гостевое крыло дворца. С семенящей своей расторопностью управляющий задавал и движениям, и мышлению гостя постоянный неторопливый ритм, чем (хотел он того или нет), определённо, способствовал глубине понимания тех впечатлений, что накопились у Цзиньцюаня по прибытии в резиденцию.

Ну ведь и славно! Ибо вполне уместно.

Сразу после беседы с Цюньмин, вдовою наместника Юя, следователь обнаружил, что многое надо обдумать. То, до чего кардинально разнились показания госпожи с управляющим, вызывало пока что не радость, а замешательство. Слишком легко было всё неправильно истолковать, слишком легко пойти в поводу у свидетелей.

Скажем, Цюньмин обвиняет У Девятнадцатого; если решить, что он прав, то она не права. Если решить, что не прав, то права ли она? Вот и не обязательно. Демоны, что залезали в окна, чтобы убить наместника, выглядят чересчур смехотворно. Но смехотворна и задняя часть лисы, что неладно приставлена к человечьему телу.

Если и У, и Цюньмин говорят ерунду, значит ли это, что кто-то из них виновник? Тоже не значит, ведь могут и заблуждаться. Или пытаться переиграть слишком печальную правду, открытую в смерти наместника.

Н-да. Для чего Юй Цюньмин отрицает лисью природу Чжэньцзина, много проще понять, чем остаться без понимания. Что с ней будет, с почтенной вдовою наместника, когда все разузнают, что муж её пакостный лис? Ей, пожалуй, от этого будет худо. Худо настолько, что хуже уже не придумаешь. Ведь нигде не записано, что вдове лисы причитается от императора хоть какая-то пенсия. То ли дело — остаться вдовой человека-наместника. Так что да, госпожу Юй Цюньмин очень можно понять, даже в том, что она отрицает известные факты.

Впрочем, может быть даже и так: научилась не замечать. В том, что женщина может хоть целую жизнь в браке прожить с хитроумной лисой, и того не заметить, нас убеждают жизненные примеры.

Ладно. Теперь подытожим. О виновниках в смерти Юя: версии, что возникли у ныне допрошенной части свидетелей, таковы. Первая — виноваты какие-то демоны, что проникли в окно, надругались над господином наместником и убрались (от страха разгневать его супругу?). Так себе версия; стоит признать её невероятной, ибо главный вопрос, который она решает, это чтоб не поссорить У Девятнадцатого с кем-то из заподозренных им людей.

И вторая из версий. По ней, виноваты люди. Правда, круг их очерчен также весьма широко. Люди-завистники, люди-готовые-мстить — в чём их отличие от категории демонов? В том, что их цели в принципе постижимы, не сведены к абстрактному злобному злу. В том, что причины возникновения целей могут быть найдены и обоснованы документально — с этой задачей справится группа инспекторов, ныне посланная с проверкой в Юйфу. В том, наконец, что предложен конкретный способ достижения цели: подкуп У Девятнадцатого, чей контроль над телом наместника Юя позволяет последнего без труда посмертно дискредитировать.

Что ещё Цзиньцюаню хотелось получше осмыслить? Были странности, на которые он обращал внимание. Например, двое стражников у ворот: для чего они спрятали чувства за незримой завесой, ведь любое из них было бы менее подозрительно, чем намеренное магическое укрывательство. Или тот факт, что на месте убийства магия не наследила, но зато в леднике, где был труп человеколисы...

Если Юй был лисой, как его умудрились убить без вмешательства магии? Если был человеком, откуда взялись излучения от его тела, и откуда явились поросшие шерстью задние ноги и хвост?

Или, может быть, так: Юй погиб человеком, а над телом его колдовали уже в леднике...

Ян Цзиньцюаню последнюю мысль хотелось развить поподробнее, но увы, управляющий не способен двигаться вечно — даже нескорой своей семенящей походкой.

Девять комнат, отведённые следователю в гостевом крыле дворцового здания, показались излишеством. Ян Цзиньцюань, однако, постарался принять их как должное, не показать удивления и неудобства. Всё же дань уважения предназначена не лично ему, а Следственному Двору самого императора. И, коли так, то нечего и стесняться. Следственный Двор — он достоит и не такого! Ну а скромному следователю остаётся смириться, что ему никогда не суметь разумно воспользоваться ценной роскошью большинства из навязанных помещений.

Чем придётся с толком воспользоваться — это спальней, маленькой комнаткой для омовения, широченной столовой для всяких приёмов пищи, также гостинной, где можно вести допросы, относительно малым чуланчиком для размещения Луна (слишком роскошным чуланчиком для бедняги-драконовожатого, но господин прикажет, и Лун обвыкнется). Да, ещё в одной комнатке — видимо, в той, с широким окном на север, Ян Цзиньцюаню, быть может, захочется уединиться для размышлений о человеческой и о лисьей природе. Собственно, всё; остальные ему не понадобятся. Будут только лишь отвлекать от дела.

Слуги, направленные У Девятнадцатым, принесли богатейший ужин. На приземистый столик, указанный Яном, опустились едва ли не все разновидности рыбных блюд, коими так знаменита провинция Фу: сян ла юй пянь с имбирём и острейшим сычуаньским перцем, суань цай юй лун — маринованый речной дракон, суань цай юй в жареном рисе со звёздчатым анисом; а ещё на десерт здоровенная миса кисло-сладкой лапши. Сам не заметишь, как наешься от пуза.

— Господин? — это явился Лун.

Ян Цзиньцюань предложил ему вместе с собой отужинать. Честный драконовожатый замялся, затем произнёс:

— Если начистоту, то я здесь, во дворце, плотно уже отужинал, а перед тем — ещё плотней отобедал. Вместе со слугами: их здесь так щедро откармливают, что у меня на их месте возникли бы опасения, как бы самим не угодить в похлёбку...

Но лишь стоило господину Яну указать ему на сервированный стол, как у Луна диаметрально сменилось мнение:

— ...впрочем, пожалуй, вот этих конкретных яств я не прочь отведать. Всё-таки слуг во дворце кормят немного иначе. Из всего, чем уставлен сей чудный стол, мне покуда случилось отведать разве одну лапшу.

На какое-то время в покоях, отведенных следователю, воцарилась приятная тишина, нарушаемая лишь стуком палочек для еды. Ян Цзиньцюань не спешил с расспросами своего сметливого драконовожатого, но и не ждал терпеливо, когда тот насытится; оба дружно уписывали за обе щеки благородную пищу.

Наконец-то их ужин, вероятно, томительный для читателя, бодро приблизился к полному завершению.

Цзиньцюань откинулся на подушки, повелев округлившемуся слуге:

— Теперь уж рассказывай.

Тот улыбнулся во весь натруженный рот:

— Слуги только и делают, что покойнику перемывают кости. Даже спрашивать ничего не пришлось: сами толпятся, рассказывают. Верно, наместника Юя здесь любили не очень. Что говорят? Ну, например, что к супруге он давно уже охладел, не заходил, не стучался к ней в яшмовые врата, но зато среди горничных не пропустил ни одной, каждой из них подарил свой нефритовый стебель. Правда, сами-то горничные утверждают, что есть исключения, но, может статься, что исключений и нет; эти девицы, которую ни спроси, так представь, господин, исключают только себя! Но все сходятся в том: особенно пылкой любовью покойного Юя пользовалась та бесстыдница, что зовётся Мэйли. Эту девицу не зря посадили в темницу, ведь она, говорят, воспылала к хозяйскому телу той чрезмерной любовью, при которой уже без разницы, мёртвое тело, или ещё живое. У Девятнадцатый, лишь это дело приметил, так покойника спрятал в ледник, а девицу в тюрьму. Не со зла, чтобы только пресечь непотребный разврат.

Ян удивился: до чего неразборчивая девица! И порадовался, что не спешил навестить её в камере. Сколько гипотез можно теперь проверить, сколько вопросов исподтишка задать!

— Что ещё говорят?

— Что Юй Чжэньцзин был лисом. Он и при жизни был лисом, а после смерти — так точно.

— Кто так сказал? — быстро спросил Цзиньцюань.

— Повар Хоянь. А садовик Шуму подтвердил.

— А откуда им знать? Сами, что ль, что-то видели?

— Сами не видели, но поверили сведущим людям.

— Что за люди такие?

— Да кто-то у них в деревне. А скорее сказать, вся деревня об этом знает, а источника (как бывает всегда) не наищешься.

— Что ещё говорят?

— Что покойник убил себя сам. Отчего? Надоело жить. Это повар так думает: лисы долго живут, вот поэтому жить надоело.

— А садовник?

— Ну, тот говорит, что покойнику помогли. Он не верит, что лисам что-то надоедает. А помогли ему так: выждали нужный момент, когда лисы всего уязвимее — то есть, тот самый момент, когда Юй превращался. В этих делах важнее всего своевременность. Чуть поспешить, или чуть зазеваться — ничего не получится. Но хитроумный убийца — он знал, что делал. Или убийцы — по-разному говорят.

— А имена хоть какие-то называют?

— Называют, к примеру, Дэшэна. Он же посажен в темницу, так думают, что неспроста. А ещё У Двадцатого. Потому что пропал.

— Он пропал? — Ян Цзиньцюаня последняя новость вообще ошарашила. Точно пропал, ты уверен?

— Да, — Лун пожал плечами, — У Двадцатого мнят оболтусом. Он как уехал в столицу провинции отвозить нам письмо, так с тех пор до сих пор не вернулся. Кто-то думает, крепко запил, кто-то думает — скрылся. Ну а если он скрылся, значит, и Юя убил.

— Почему же, — взъярился на это следователь Ян, — мне о том не сказал подлый пёс управляющий У?

— Ожидает, должно быть, что родственничек вернётся. Что ж он будет его преждевременно подозревать? Говорят, эти У друг друга всегда покрывали. Правда, У Девятнадцатый слишком труслив, чтоб Двадцатого покрывать и в убийстве, так что я бы сказал, непохоже, что это они. Те, которые Юя убили — ребята решительные. И умелые, кстати. С одного ведь удара его пополам развалили!

— Кстати, чем?

— Говорят, будто длинным мечом — его собственным, официальным, наместническим. Этот меч, говорят, он обычно использовал, чтобы в лису превращаться, но однажды, вишь, что-то пошло не так. Некто поднял тот меч, и покойник не смог превратиться, а лишь только истёк своей лисьей кровью — он полдворца ею точно запачкал, еле отмыли.

Полдворца? Отмывали? А вот Ян Цзиньцюань-то застал только одно пятно. Пусть большое, но аккуратное. С чёткими контурами.

Что ж, любопытные сведения, добытые Луном, как всегда, содержат для следствия непростую, неявную пользу. Слухи есть слухи; глуп тот следователь, у которого логика дознавательного процесса обопрётся на них. Но намного глупее все слухи проигнорировать и построить картину свершившегося преступления лишь на том, что тебе официально расскажут.

Утром, когда свежевыспавшийся Цзиньцюань встал, пробуждённый мягким весенним солнцем, слуги поспешно внесли приборы для омовения, а чуть позже — огромную мису кисло-сладкой лапши с капустой.

Слуги были прикрыты такой же завесой, как давеча стражники. Кто-то не захотел, чтоб они распускали свои языки при имперском следователе. Лун — тот не в счёт, слишком мелкая он шестерёнка в часовом механизме следствия.

Ян омыл свои руки, а также лицо в тазу с лепестками цзянь сяня, добрых цветов, проясняющих мудрому разум. А от лапши отказался: ну хватит уже лапши! Узников лучше всего посещать не на сытый желудок; сытость немало вредит пониманию обездоленных.

— Да, господин? — удивился прожорливый Лун. — А по-моему, эта лапша восхитительна!

— Я не вижу препятствий к тому, чтобы ты её слопал.

— Да, господин, — согласился прожорливый Лун.

Ну а Ян Цзиньцюань отправился прочь из гостевых покоев, чтоб узнать у кого-то из слуг, где найти управляющего, чтоб затем его быстро найти и направиться с ним в темницу к девице Мэйли. Соразмеряясь опять со старческими стопами — семенящими, медленными, но по-своему неуклонными.

Как ни странно, найти старика Девятнадцатого оказалось намного проще, чем Яну подумалось. Только вышел из девяти своих комнат — У тут как тут. Что касается долгих шагов к темнице, здесь Цзиньцюань предугадал всё с абсолютной верностью. Да, очень скучно. Да, семенящим шагом. Да, далеко: ведь темница девицы Мэйли не сообщалась с дворцом, а находилась совсем на другом краю не маленькой резиденции.

По пути — ведь надо же было чем-то себя занять! — следователь объявил:

— После девицы Мэйли я хотел бы поговорить с У Двадцатым.

— К сожалению, он в отъезде, — произнёс Девятнадцатый У.

— И когда он вернётся?

— Я надеюсь, что завтра, — предположил Девятнадцатый, — только это не точно. У Двадцатый ведёт очень много дел, он занят закупками. Это требует долгих разъездов по всей провинции Фу.

— И по окрестным провинциям, видимо, тоже? — Ян Цзиньцюань и сам бы не догадался, зачем он об этом спросил.

— Нет, — ответил У Девятнадцатый. — Наша провинция хозяйственно самостоятельна. Всё, что нам требуется для содержания резиденции наместника Юя, можно достать, не покидая её пределов.

Следователя Яна слегка позабавило, что управляющий всё ещё говорит о наместнике Юе, будто и мысли не допускает, что в скором времени в провинцию Фу будет направлен новый наместник. А ведь это случится, непременно случится, вне зависимости от того, был ли лисицей покойный Чжэньцзин, или всё-таки человеком.

Занимая себя такой и подобными мыслями, Ян Цзиньцюань отвлёкся от монотонной длительности пути. У невысокого корпуса с толстыми решётками на узеньких окнах он догадался: уже пришли.

Стражник, стоявший на часах перед входом, был прикрыт надёжной завесой — как и те, у ворот резиденции. Неужели вот так прикрываться в резиденции заведено? Если так, это мало способствует эффективности стражи, даже скорее наоборот, ведь такие завесы работают не в одном направлении; стражнику тоже они застилают глаза.

— Эй, Нугун, — произнёс управляющий, — господину имперскому следователю надо немедленно выдать ключ от той камеры, где девица Мэйли.

— Это от первой? — переспросил Нугун. Под пологом завесы он соображал туговато.

— Точно, от первой, — У подтвердил. — Самое главное, не перепутай.

Управляющий У в тюрьму не пошёл; зачем бы ему туда? Ну а Ян Цзиньцюань, получив у Нугуна ключ, бодро шагнул по тюремному коридорчику к камере с нарисованным на двери инероглифом «个», что и значит «один». Тот же самый простой иероглиф был выдавлен и на ключе. Даже если Нугун и не грамотный, что он здесь мог перепутать?

Сквозь зарешёченное окошко в железной дверце следователь Ян заглянул в камеру. Всё, что мог разглядеть — кучку тряпья на полу, ему высветило единственное сообщающееся с солнечным миром вокруг узенькое окно бойничного типа, также забранное решёткой. Больше света никак не добыть, ибо темница — это не только границы свободы, это режим освещения. Впрочем, когда ты освоил навык ночного зрения, можешь и полную темень магически подсветить. Если, конечно, в магическом поле ничто не мешает — не как давеча в леднике с телом Юя.

Хех, удалось. На циновке, прижав к подбородку колени, сидела девушка. Молча сидела (а ведь кажется, в том и причина её заточения, что кричала, когда не просили — тогда, в ночь гибели Юя?). Говорят, что темница не лучший из способов перевоспитания, но девицу она от истерики освободила. Правда, какой ценой...

Сломанной куклой — вот кем предстала Мэйли. Еле живой, крайне несчастной юной развалиной.

Из удобств в её камере Ян узрел всего два предмета: тазик для омовения и ночную вазу. Ваза при этом выглядела роскошно, но пахла ужасно — даже сквозь дверь, в коридоре тот запах слыхать. Как тут не посочувствовать бедной девице!

Ладно, поскольку магическим зрением помещение камеры досконально просвечено, это значит, опасности нет никакой, пора заходить.

Правда, когда ковырялся ключом в замке, Ян Цзиньцюань всё же не был свободен от внутренней дрожи. Будто мурашки пробежали между лопаток. Эй, куда вы бежите? — спросил он у них. Оказалось, они опасались громкого звука. Если девица вдруг заорёт на высокой противной ноте, то имперского следователя, слишком чувствительного к самым разным деталям исследуемых ситуаций это может и вышибить из рабочего состояния. Не хотелось бы этого. Факт, ну совсем не хотелось бы.

Привыкая к зловонию, Ян Цзиньцюань постоял у открытой двери, очень медленно досчитал до трёх и вступил в темницу.

Кстати, девица покуда молчала, но зыркала дико. Ах, ну да, визитёр же пока не представился. То-то она и ждёт от него подвоха.

— Ян Цзиньцюань, следователь империи. Я в этой камере, чтобы тебя выслушать. Мне интересно узнать, как Юй Чжэньцзин погиб.

Оторвав подбородок от сжатых колен, девица внезапно вскочила. Выпрямилась, подобно сжатой пружине. А ведь в сломанной кукле остался источник силы и гибкости, чего следователь при взгляде через дверное оконце не ожидал.

— Правда? — спросила она с дерзким вызовом. — Так уж и интересно?

Кукольное лицо перекосила злоба.

— Да, — осадил её он тоном весьма прохладным, — это важно для следствия, каковое ведётся не к выгоде малой провинции, а в интересах империи и самого Сына Неба.

Верный акцент. Если учесть, кто её в темницу упёк. У Девятнадцатый с госпожою Юй, но никак ведь не император. Вот к нему-то и остаётся ей апеллировать, если нет потайного дна, о каком Цзиньцюань не знает.

— Что же вам, господин Ян, до сих пор не понятно?

— Я хотел бы узнать, как всё было в день смерти Юя. Что ты видела, что ты знаешь. И за что попала сюда. Для начала же можешь представиться.

Голос девушки дрогнул, когда она проговорила:

— Я Мэйли, сирота. Я последние годы жила во дворце Юй Чжэньцзина, а до того служила в Юйфу, в лавке цветочницы.

Что за служба в лавке цветочниц в больших городах, Ян Цзиньцюань имел представление, впрочем, не мог оценить степень точности оного применительно к нравам столицы земли Фу.

— Во дворце, — продолжала Мэйли, — я была самой главной любимицей господина Чжэньцзина, я играла в театре, открытом в его резидзенции, танцевала и пела, и никто меня не затмил в изящных искусствах! Да и кто мог тягаться — крестьянки из ближней деревни? Как устал господин от их глупой пустой болтовни, от навозного запаха, от неухоженных яшмовых врат.

Ян сказал бы, что ныне девица Мэйли и сама-то не благоухает, но зачем же её расстраивать? Ведь заметно же, что она из той группы людей, что помогают следствию не справедливости и не корысти ради, а из пустого стремления сильно понравиться.

— Хорошо, — молвил следователь, — что приключилось дальше?

— На меня ополчились! — вскричала Мэйли. — Все ополчились, все! Все крестьянки, служанки, постылая дура-супруга. И охранники, слуги, и сам управляющий У! Все меня ненавидели, лишь господин защищал... А сейчас больше — всё, больше нет господина!

— А за что ненавидели, как-то они поясняли?

— Поясняли? Да врали, как будто бы я лиса!

— Почему вдруг лиса? — Ян решил, что приличествует изумиться.

— Потому и лиса, что влюбила в себя господина. Только это неправда, и все это знают.

— Что все знают?

— Что лисом был сам господин.

На всякий случай Ян Цзиньцюань переспросил:

— То есть, наместник был лисом, и все это знали?

— Именно так, — закивала Мэйли, — знали все. Знали с момента, когда он пришёл на наместничество.

— И никто до сих пор не выдал?

— Так невыгодно же выдавать! Лисы всем хороши: от них и все женщины млеют, и в делах лис таков, что всегда обойдёт конкурентов. Да, конечно, бывает, что лисы дерут людей. Не без того; такая у них природа. Но своих-то зачем задирать? К ним лиса привыкает...

— Как же так получилось, что Юй-наместник погиб?

— Люди подлые, — тихо вздохнула Мэйли, — всё им мало. Захотели от господина больше, чем он им мог дать. Не по-доброму, так шантажом, вымогательством. Дескать, всё, ты попался, мы знаем, что ты лиса!

— Ты слыхала сама, как они это говорили?

— Не слыхала. Да разве не ясно? Все они таковы: и мерзавец Дэшэн, и дура-супруга, и У Девятнадцатый... Если знают, где можно урвать, то как не урвать? А господин — он-то добрый, но очень вспыльчивый. Лисья природа, она ведь во всём такова: и в любви, и в драке. Уж когда господин в чём-нибудь разъярится, то пощады не жди, не уймётся, пока не кончит. Вот когда они поняли, что господин их порвёт, что им осталось: убить, пока он не начал... — Мэйли смахнула слезу с длинной ресницы. Демонстративно смахнула, иначе, видать, не могла.

— Кто убивал?

— Я не видела. Видела только, как господин умирал — на полу, у дворцового храма. Я кричала на помощь, но те, кто пришли, только смеялись.

— Кто пришёл и смеялся?

— Постылая госпожа. Телохранитель Дэшэн. Оба мерзавца У. Господин умирал, а они лишь ходили вокруг и ждали. Не пытались никак исцелить его рану — и, смеясь, уверяли, что поздно её лечить...

— А потом?

— Господин окончательно умер. И тогда Девятнадцатый говорит мерзавцу Дэшэну: отведи эту девку в темницу, теперь уж пора. И ещё говорит: по дороге можешь сделать, чего хотел, но смотри не убей её насмерть и не обрюхать.

Исчерпав все события, Мэйли замолчала. Ян Цзиньцюаню подумалось, что её рассказ выглядит много правдоподобнее прочих. Разве что вот что: девица сказала, будто тело лежало у дворцового храма. Там же, где следователь наблюдал пятно, вроде бы рядом храма как раз и не было.

Может, Мэйли чего запамятовала? Или У Девятнадцатый вместе с подельниками нарисовали пятно на неправильном месте?

— Кстати, а меч... Или каким оружием нанесена была рана?

— Меч унесли, чтобы спрятать в его покоях. Я уверена, так как видала дорожку из красных кровавых пятен, что накапали с лезвия...

Что ж, Цзиньцюаню теперь предстоит обследовать меч. Вот дорасспросит свидетелей — сразу займётся уликами. Меч, если он в самом деле участвовал в церемонии преображения лиса, будет для следствия очень информативен.

— Можешь ещё что-нибудь добавить?

Девушка помотала кукольной головой. Ладно, и так рассказала больше, чем все причастные.

— Ты бы, наверно, хотела покинуть темницу? Мне ничего не стоит заставить У Девятнадцатого...

— Нет, не сейчас! — перебила девица в испуге. — Вы ведь пока не скоро уедите, правда? А меня Девятнадцатый сразу вышвырнет из резиденции. Что мне делать тогда, среди простых крестьян: ведь они меня все ненавидят... Знаете, господин, лучше так: вы уж лучше меня оставьте пока в темнице, а когда всё закончите, то возьмите меня с собой. Не пожалеете: меня чуть побрызгать духами, и цены мне не будет, точнёхонько вам говорю. Ну а если наскучу, довезёте меня до Юйфу, там и расстанемся в полном довольстве друг другом...

Что ж, ну ладно, подумал Ян Цзиньцюань, если девушка просит, и уверена в цели настолько, что готова ещё пострадать — почему бы ей и не помочь сообразно её предпочтению?

Так он думал, пока негодная девка его вдруг не оскорбила:

— До свидания, милый Наньхай! — так пропела елейным голосом.

И откуда мерзавке узнать его детское имя?

Специально она, или как? Или кто надоумил? Ян Цзиньцюань был выведен из равновесия — так, как не вывел бы даже противный крик, о котором он с подлинным ужасом фантазировал перед встречей.

Да, имперские следователи — они люди особые. Их немного, их знают в империи, так как многое им подвластно. Но, к сожалению, развитая чувствительность никому не даётся даром. Хорошо, когда каждый трясётся в испуге, лишь завидев полёт дракона. Хорошо, когда помнят: задираться с имперским следователем — это бунт и мятеж против Сына Неба. Много хуже, когда хитрый враг обнаружил, что Следственный Двор тоже имеет свои природные слабости.

Невесёлый период в жизни весёлой девицы. Полный зловония благоуханный чертог. А вот гляди ж ты: так хочется ей доказать, что ты не Наньхай!.. Кстати, она из-за этого вряд ли чего дождётся. Слишком уж рьяно взялась насадить в нём мужской азарт. Слишком старалась, чтоб ни за что не спрыгнул. А имперским-то следователям — в общем, и многое можно, но нельзя одного: принимать добровольно путы. Те, что могут тебя отвратить от следственного пути.

Покидая тюремное здание, следователь заставил себя остановиться и успокоиться. Кто её знает, эту девицу Мэйли, может, попала случайно, никто не подзуживал. А у него есть в темнице ещё одно дело; глупо его отложить, чтобы снова сюда семенить за У Девятнадцатым.

К сожалению, управляющий удалился. А почему-то Ян Цзиньцюань был уверен, что старикан непременно его дождётся после визита к Мэйли. Впрочем, ведь У не обязан его дожидаться, нет таких правил, чтобы совсем обязать, а была лишь одна учтивость гостеприимства, мера которой нигде не регламентирована.

Ладно, раз У Девятнадцатый всё же ушёл, то и напрашивается вполне однозначный вывод... Или нет, не напрашивается, ведь Нугун-то ещё на месте. Вот когда бы пришла смена другого стражника, Яну в отсутствии У надоело бы объяснять, что он следователь, наделённый особенными полномочиями, а с Нугуном-то У, как-никак, уже поговорил.

— А теперь, — сказал он, — мне надо проведать Дэшэна.

— Отчего не проведать, — согласился Нугун.

— Так в какой он находится камере?

— Так видать, в двадцать первой.

— Это где?

— Так в подвале. В самом его низу.

— Мне туда нужен ключ.

— Тю, раз нужен, так выдам. — Этот Нугун был сама покладистость.

Ключ, добытый Яном теперь, содержал знаки несколько посложнее, чем прошлый: "二十一«.Чтобы его отыскать, Цзиньцюаню пришлось пособить неграмотному Нугуну. Да и то оставалась небольшая неопределённость: вдруг Нугун и сам номер тоже запомнил неправильно. Провожать же кого-то в «самый подвальный низ» стражник не собирался: его дело — стеречь снаружи.

— Не боись, не запутаешься, — напутствовал часовой. — У меня-то всего две камеры и заполнены. В первой, значит, девица, а в подвале головорез, остальные свободны.

Ян Цзиньцюань по узким крутым ступеням стал спускаться к головорезу.

Дверь, в которую в самом низу словно упёрлась лестница, содержала обозначение, принесённое Цзиньцюанем на плоском конце ключа.

Чуть подёргал: закрыто.

— Эй, кто там? — донеслось из камеры.

— Сам сперва назовись! — Цзиньцюаню приём, мягко сказать, не понравился.

— Знать, не знаешь, к кому пришёл? — голос грубо расхохотался. — Узнаю имперского следователя. От кого ещё ждать такой искромётной глупости? От трусливой собаки по кличке... возможно, Наньхай?!

Провоцирует, гад, определил следователь. А на что провоцирует? Вероятно, на то, чтобы я отворил к нему дверь. Мастер боя, конечно, того и ждёт, чтобы следователь расчувствовался и подставился.

Заглянув в зарешёченное дверное окошко, убедился: совсем ничего не видно. Здесь темница без окон наружу; на то и подвал.

Коли так, поспешил прибегнуть к ночному зрению. А итог? Да снова неутешительный. Если в первой темнице, с девицей Мэйли, было чисто в магическом поле, ничего не мешало, то у Дэшэна в камере бушевала буря. Столько магических излучений, кажется, не было даже в том леднике, где управляющий сохранял лисье тело.

Да, сквозь бурю из чёрных лучей и хлёсткого душного воздуха можно было ещё различить человеческую фигуру. Та стояла, прикованная к самой дальней стене — но насколько надёжно прикована? Можно проверить, но лучше не проверять. Есть такие возможные результаты проверки, что с такими ему, следователю Яну, не резон соглашаться.

— Имя моё, — твёрдо сказал, соблюдая всю меру достоинства, — Ян Цзиньцюань. Именно так, не иначе. Должность моя — младший имперский следователь Следственного Двора. Всякий, кто смеет чинить мне препятствия...

— Ладно-ладно, — смягчился Дэшэн, — если так, заходи.

— Заходить я не стану. Пообщаюсь с тобой через дверь. Ну а в случае, если откажешься мне отвечать, в эту дверь зайду снова не я, а зайдут палачи. За препятствия действиям Следственного Двора полагаются казни.

— Ах, вот так? Удивил, Цзиньцюань, удивил. Ну, пожалуй, я сдрейфил. Пожалуй, тебе отвечу. Спрашивай, следователь. Слышу, тебе интересно.

— Обстоятельства смерти наместника Юй Чжэньцзина! — потребовал Ян.

— Очень простые: жил наместник, да умер. Думаю, умер не сам по себе: кто-то помог. Кто это сделал? Думаю, что не демоны. Тот, кто помог, умел управляться с мечом. Я бы с мечом, ты смекаешь, управился лучше, но и парень неплох. Где-то учился, чему-нибудь научился.

— Что ты видел в ночь смерти?

— Я видел тело.

— Где было тело?

— Ну там, во дворце. Хочешь спросить, возле храма, иль возле шлюхи? Ну, для меня эта разница невелика. Хочешь спросить, человеческое, или лисье? Ни то, ни сё. Хочешь спросить... Что ты хочешь ещё спросить?

— Меч ты видел?

— Когда-то видел. Но не в ночь, когда это произошло. Тот, кто кончил старого лиса, утащил меч с собой — и можно его понять. Лис недобитый его с неделю, поди, преследовал... Что ещё?

— Последний вопрос: зачем? Для чего убивали наместника Юя?

— Я горжусь тобой, следователь! Нужный задал вопрос. Знаешь, зачем? Чтобы выманить к нам в провинцию Фу желторотого юного следователя. Были, возможно, другие какие-то цели, но эта, знаешь ли, главная.

Возвращаясь назад от проклятой подвальной темницы, Ян Цзиньцюань был особенно тих и задумчив. Что за скверна таится в этой провинции Фу!

Глава 3. Ценные мысли драконовожатого Луна

Из похода в темницы господин Ян вернулся, что говорится, ни сам не свой, ни делом полезным занятый. Луну, по крайней мере, так показалось. Верно, услышал от узницы с узником что-то такое, что как раз то пришлось на самый больной мозоль. Лун за хозяином знал тех мозолей несколько. Первый касался отношений с бабёнками — здесь господин младший следователь неоднократно уже удивлял себя самого. Тем удивлял, что выискивал сложности в деле, в котором бывало и вовсе легко. Скажем, девица не прочь, а хозяин — он будто того не видит, демон его толкает её отпугнуть и обидеть. А для чего? Чтоб избежать насмешек.

Что до второго мозоля, то его господин натёр во время учения. Это на тему уменья себя защитить, чисто мужскую тему. Надо сказать, что экзамен на должность следователя — это особый экзамен на редкую степень чувствительности. Чтобы его убедительно сдать, надо поменьше практиковаться в единоборствах. Ибо любое искусство серьёзного боя выворачивает самые тонкие ощущения истины в непосредственный отыгрыш, в танец удара. Этот отыгрыш не даёт зависать в точке истины, а тем более излагать от неё послания в связном следственном тексте. Не один соискатель на этой развилке срезался, так что воинов много, а следователь в дефиците. Но, конечно, для жизни боевые искусства важнее. Оттого-то имперские следователи неожиданно уязвимы. К счастью, их защищает высокий статус: кто посмеет избить человека из Следственного Двора, чей доклад предназначен для ушей императора, а полёт обеспечен отборнейшими драконами...

Но и с драконами, кстати, тоже выходит казус. Кто, если не дракон, лучше других ощущает сильную волю в людях, ту, что зависит и от боевых умений. И потому-то драконы (Луну ли понять) следователей не особенно уважают. Белый дракон, на котором летает Ян Цзиньцюань — станет ли слушаться господина Яна? Нет же, не станет, дракона не проведёшь. Луна послушает, Яна же никогда; он как залезет, так там же сразу и слезет...

Вот для того-то и служат драконовожатые.

Сильные люди. Воины без заморочек на тему чувствительности. Те, чья великая личная сила и воля осеняет и следователей.

Но, прямо скажем, не очень глупы и драконовожатые. И замечают хоть что-нибудь в окружающем мире. До напряжений разных полей магических с грубой линейкой своей не докапываются, но вот понять, когда кто-нибудь сам не свой, или не в себе — это драконовожатым вполне доступно.

— Слушай, — промолвил рассеянно Ян Цзиньцюань, — ты не припомнишь, о чём мы вчера говорили?

— Ну так о том, о чём слуги судачат, — напомнил Лун. — Типа того, будто Юй это лис, он любит девушек, а госпоже и завидно.

— Нет же, — сказал Цзиньцюань, — как раз это я помню. Просто, ну ты представляешь, совсем позабыл... Ну, эту самую — основную гипотезу.

— Ну, господин, знать, пора тебе выдумать новую. Старую точно не стоит жалеть, если быстро забылась. Мне невдомёк, что там было, уж точно не подскажу. Ты же со мною гипотезы не обсуждаешь.

— А, ну ты прав, — произнёс Цзиньцюань, — это верно. Но всё равно очень жаль ход утраченной мысли.

— Ты, господин, утратил его в темницах.

— Да, это точно. В темницах и надо искать...

А в глазах неуверенность. Будто кто-то напомнил опять господину Яну, как он маленьким бегал на женскую половину, а потом его стали со строгостями отучать.

В этот момент принесли к ним как раз и обед. В основном незнакомые блюда, но среди них, как рефрен, снова лапша кисло-сладкая с рисом и уксусом. Что тут сказать: в этом вся Поднебесная! В смысле, что в постоянстве главная сила.

— О, вроде, вспомнил! — воскликнул господин Цзиньцюань как-то притворно обрадованно. — Вспомнил свою гипотезу. Это про демонов! Точно, про глупых демонов. Глупые демоны позалезали в окно и зарубили Юя! — Он пошутил. Ну конечно же, он пошутил. И проследил, как же примет Лун его шутку. Лун, понятно, поржал, чтоб не прослыть несмеяном. Но притом пожалел, весьма пожалел хозяина.

Это ж надо: ещё с утреца навестить темницу, чтобы потом целый день провести не в своей тарелке. Что господин в этот день ещё сделал толкового? Только слонялся по коридорам дворца, дабы прислушаться к тонким своим ощущениям. Может, ещё он искал там орудие смерти. То, каковым укокошили Юя демоны, или кто бишь его развалил мечом пополам.

Лун — он совсем не таков, как его господин. Это Ян Цзиньцюань, отправляясь драконом по делам императорским, в каждой новой провинции не хозяин себе самому, он готов наблюдать и обдумывать дни напролёт, позабыв о своих потребностях. То ли дело вожатый Лун: он и себя не забудет, и императору, так уж и быть, верно послужит, но себя не забудет всё-таки всяко первей.

Вот и здесь, в резиденции Юя, который скончался, Лун, прямо скажем, времени зря не терял. Вволю наелся — это по умолчанию, вволю наслушался баек от здешних слуг, ну а также завёл и шашни с парой служаночек. Кто осудит его, если девушки липли сами? Нет, ну кто-то осудит, но не из собратьев-драконовожатых.

В час, когда господин в служебной своей задумчивости мерял шагами какие-то мередианы силы, Лун приметил смазливенькую мордашку, уже третью с начальных шагов своего пути. Сяолян — так звали красавицу, если он верно расслышал. Да и долго ли он собирался её называть? Но затащить в закуток под широкой лестницей — милое дело, приятное обоюдно. Коли вы молоды, обуреваемы страстью, как же её усмирить, если толком не пообжиматься?

Дело уж спорилось, Лун был готов добираться без штурма до главной поставленной цели, но... Тут вдруг служанка встала как вкопанная! Вообще перестала отвечать на заветные ласки. Будто даже под лестницей услыхала чей-то себе приговор. А ведь Лун-то совсем, ну совсем ничего не слышал! Он принюхался — и сквозь персиковый аромат уходящего возбуждения юной прелестницы обнаружил волну незнакомого неприятного запаха.

— Кто это там? — он шепнул ей на ухо.

Сяолян не ответила. Но прядала ушами, как пуганая лошадка.

Словно в ответ на его вопрос, над перилами лестницы перевесился некий мужчина, силясь всмотреться, чем занята молодёжь. Вот урод! Неприлично подсматривать... А ещё один ловко зашёл с другой стороны — с нехорошей такой улыбочкой.

Лун догадался: хотят проучить. Вот же мерзавцы!

Мелкая дрожь сотрясла Сяолян. Верно, достанется ей. Нет, не дождутся уроды: Лун-то её защитит! Взяли себе за манеру пугать честных девушек, а всего-то её прегрешения: попыталась отдаться...

Впрочем, вряд ли все тучи удастся развеять в словесной баталии. Между прочим, улыбчивый прихватил с собой цзянь, то есть прямой обоюдоострый меч; в резиденции Юя это — оружие стражников, Значит, парень, похоже, не просто ревнивый слуга, он из стражи, вот только переоделся.

Тут и тот, перевесившийся, ловко спрыгнул под лестницу. Парни со злыми ухмылками лиц и прямых мечей попросту взяли в клещи девушку с Луном. Подступая всё ближе, щерились оба всё гаже — никакие ревнители благопристойности так обычно себя не ведут. А тем паче ревнителям, будь они таковы, не взбрело бы напасть на драконовожатых, кои возят чиновников Следственного Двора — это ж деяние супротив самого Сына Неба...

Ян Цзиньцюань, погляди, как тебя оскорбляют в подлой провинции Фу, и, между прочим, императора тоже!..

Лун подтолкнул Сяолян, чтобы она убежала. Был ещё шанс улизнуть: парни пока не спешили. Но служанка была уже чересчур перепугана: сделала пару шагов по инерции от его толчка и застыла, суетливо оправив приподнятый было цюнь.

Впрочем, её надвигающиеся весельчаки будто не замечали.

Чу! И по лестнице дробь шагов. Знать, приближается третий... Либо же кто-то иной, с ними не связанный.

— Господа! — произнёс тогда Лун как можно погромче. — Вы, как я вижу, пришли, чтобы помочь имперскому следствию!

На готовящихся напасть прозвучавшая реплика не повлияла никак.

Всё-таки третий — определённо, с ними. Замерли парни, но без нужды не таясь. Ждут, когда к ним их подельник присоединится.

Ха! Понимают мерзавцы: сподручней сражаться втроём. Это значит, что Луна опасаются не на шутку. Что ж, он и правда попробует что-нибудь им показать. Он попытается, он... Ладно-ладно, увидим.

Третий вышел как раз оттуда, куда Лун думал было спровадить перетрусившую Сяолян. Чем единственным он отличался от тех двоих, это тем, что извлёк из ножен вовсе не цзянь, а дао — меч изогнутый, с односторонней заточкой. Как по Луну, то с мечником дао ему справиться будет сложней, а в особенности, если сам безоружен.

Да, он один безоружный против троих обнаглевших мечников. Сяолян же не в счёт, она даже не отвлечёт противников, больно сильно парализована глупым животным страхом.

Лун когда-то давно был не дурак подраться. После подался в драконовожатые, должность серьёзная, требует мирного нрава, чтоб и свою репутацию не запятнать, и, что гораздо важнее, дракона не провоцировать. Но и в солидности службы по сопровождению Ян Цзиньцюана Лун сохранил много важных умений и навыков, да и тактических знаний не растерял. Скажем, о том, что ударить следует первым. Только неслабо, чтоб сразу кого-нибудь вырубить и для грядущего боя сократить их число. Вырубить, кстати, полезно самого сильного, или того, с кем труднее всего бороться: мечника с дао, ага?

Но, к сожалению, парень с кривым мечом далековато стоял и притом неудобно. Можно сказать, закрывался щитом из служанки.

— Н-да, господа, я же вижу по лицам, как вам сильно охота что-то со мной обсудить! — бодро принялся Лун заговаривать зубы. — Например... — А пример-то привёл не на словах, а в действии.

Он метнулся, как молния, к первому мечнику с цзянем и засветил кулаком в ошарашенное лицо. С хитрым умыслом засветил — дабы сломать переносицу. Что ещё сделаешь мечнику кулаком?

В это время второй попытался достать его руку цзянем, но попробуй достань: Лун уже поднырнул под меч и всем весом своим подбил его под колено. Падая, тот совершил бесполезный выпад, глупо ткнув своим цзянем ни в чём не повинный воздух, после сделал ещё один выпад, обманный, и опять поразил непонятно кого и куда.

Звякнули цзяни, высекая красивые яркие искры, столь контрастно светящиеся в тесной тени подлестничной.

Парни, да вы ведь справляетесь и без меня!

Мечник, чья переносица так пострадала, что кровавый родник плеснул ему прямо в глаза, кинулся Луна рубить, изрыгая развесистые проклятия, но в ослеплении действовал крайне топорно: бил в основном по приятелю, выведенному из равновесия, бил так настойчиво, что не давал подняться.

— Цзянь, прекрати! — рявкнул тот наконец, потеряв терпение.

Луна, признаться, весьма позабавило имя.

Цзянь подчинился и опустил свой цзянь. В этот момент хитромудрый Лун пнул его вновь в ту же самую переносицу. Этот удар оказался совсем уже переломным: и для костей, и для сознания Цзяня. Его цзянь покатился по полу прямиком в руки Луна.

Новый счёт: уж не трое, а двое супротив одного, только этот один больше не безоружен.

Луну, пожалуй, до сих пор очень сильно везло. Если, конечно, не бросить на чашу весов, отвечающую за фатальное невезение, сам тот факт, что наклюнулся бой, о котором драконовожатый даже не понял, а из-за чего это, собственно. Кто-то хочет не допустить его к телу служанки? Тоже прям выискалась величайшая цель!..

Луну везло потому, что два мечника, что нападали с прямыми мечами, проявили особенную, потрячающую неуклюжесть, а оставшийся мечник, вооружённый мечом кривым, вообще не включился в драку — что иное ему помешало, как не их неуклюжие действия? Да, конечно, имеется смысл похвалить и увёртливость Луна. Та подвижность, которую он проявил, уходя из-под мощных ударов, опиралась на острое осознание безоружности. Хочешь жить — ускользай, уходи, окажись ловчее.

Но когда в руки Луна попался клинок, он скорее утратил в подвижной удачливости, чем приобрёл. Вероятно, доставшийся цзянь был небрежно центрирован изготовителем, и держать его тупо уставала рука. С этой дурой уже не попрыгаешь с тем озорством, ну а выбросить — тоже, как будто бы, глупо. Всё же трофей. Или, может быть, дело всего лишь в том, что ведь Лун — он же тот ещё фехтовальщик. Засветить кулаком — это дело другое, попроще. А с мечом всё иначе: ты бьёшь, но ведь мечник напротив парирует, он тому и обучен, и обучен он, как ни крути, много лучше тебя.

Хорошо ещё, парень с опасным для Луна дао машет клинком не на тебя, а поодаль, угрожает, но не нападает. Верно расчёт его в том, что бедняга Лун в битве на цзянях предварительно вкрай утомится, а уж там и ему достанется, если ранее трупом не ляжет. Что за подлые бесчеловечные вычисления! Тьфу на вас, проклятущих нелюдей, тьфу от имперского драконовожатого с лучшей драконоконюшни Следственного Двора!

Ладно, раз так, Лун попробует действовать удивительно. Вместо того, чтобы тупо звенеть мечом, выбиваясь из сил в затянувшейся фехтовальной задаче, он попробует низким подрубающим махом «обезьяна косит траву» тупо заставить врага подпрыгнуть, а когда тот утратит сцепление с полом, стукнуть ногой под дых, да покрепче бы дать ему, чтобы сложился и улетел.

Вроде бы вышло. Немудрёным приёмом приковав всё внимание мечника к нижнему ярусу боя, Лун подпрыгнул и зарядил ему в корпус кручёным с ноги. Не под дых, но тем лучше: когда лупишь в грудную клетку, чувствуешь всею ступнёю сопротивление. Враг от такого удара не сложится пополам, но зато улетит много дальше в подлестничное пространство и приложится о снижающийся потолок слабым своим затылком.

Как, и второго уже победил? Быстро они отвалились. Лун повернулся к третьему, ну а тот оставался всеми мыслями в прошлом и пытался поднять побуждающим словом вырубленного второго:

— Лаоху, мерзавец, вставай!

И зачем бы вставать мерзавцу? Пусть полежит-отдохнёт.

Третьего бить неудобным цзянем? Пусть и не хочется, но начинать надо с этого. Третий мерзавец никак себя не проявил, а без этого Луну не оценить его меру ловкости. Что-то подсказывало, что он должен бы быть половчей тех прямоцзянных парней, что нарвались первыми.

Да, так и есть. Лун решал ещё, что предпринять, а недремлющий враг применил уже хитрый приём «дикий кабан поднимает врага на клыки». Подходящий удар как раз для кривого дао. Лун едва его не пропустил, цзянем отбить не сумел, увернулся лишь безотчётно, по боевому наитию, да и то хитроумный кривой клинок пропорол ему блузу.

Зашивать... Это ж Луну придётся её зашивать самому! Или попробовать договориться с остолбеневшей служанкой? Нет уж, вряд ли с такой хоть о чём-нибудь договоришься. Вырублена понадёжнее тех двоих.

Значит, всё самому... Да не сможет он так аккуратно, как надо по статусу! Лун почувствовал, как жестокое чувство гнева поднимается в нём, достигает сердца. Ну какое он право имел, этот кабан кривоклычный, портить драконовожатому очень хорошую новую вещь?

Дальше уж Лун не очень подробно запомнил, чем он и как наседал на опешившего врага. Главное, действовал быстро, на той запредельной скорости, на которой и сам не успеешь запланировать хитрых движений, но и другому не дашь.

Факт, что он раскромсал парню с дао не только блузу: вместе с кожей и мясом кромсал, не рубил его и не колол, а в ожесточении резал, проводя на холстине всё новые красные линии. Получай! Получай! Получай!

Мечник дао такого напора недолго выдержал. Отступил, а верней, убежал с позором, только сверкали пятки. Обернувшись, Лун вовремя обнаружил оклемавшегося Лаоху — ну и врезал ему по макушке плашмя, мол, не велено просыпаться!

После вернулся к красавице Сяолян. После всей этой свалки, коль правду сказать, не очень-то и хотелось, но её-то он, помнится, очень-таки возбудил; некрасиво бы было на середине дела отвернуться от девушки.

— Сяолян! — положил он ладонь на её плечо. Прикосновение выдалось легковесным, совсем не жадным. — Враг рассеян, ты видишь. Я готов продолжать... — Нет, про «готов» он преувеличил маленько.

— Я Сяолун! — вдруг сказала ему девица. Да, так и есть, он чуток перепутал имя. Но хорошо уж и то, что она разговаривает, а то ведь застыла, как статуя, и целый бой промолчала, будто воды набрала.

— Да, Сяолун. Извини, Сяолун, я отвлёкся... Или, вернее, обоих нас чуть отвлекли...

Лун ещё говорил, а уж девушка, словно решив перед ним оправдать своё новое имя, вдруг достала кинжал из складок чуть смятого цюня и причудливо выклячив свой аппетитный таз, кувыркнулась через клинок. Тут-то Лун и увидел воочию, до чего она сяолун, то есть просто змея — ибо в эту рептилию девушка и превратилась,

А пока зазевавшийся Лун протирал глаза, Сяолун уж втянулась в неприметную щель под лестницей, подразнила тончайшим хвостом и пропала совсем.

Тем-то и завершилось то, что ранее обещало стать очередным свиданием Луна с прелестницей. Впрочем, уже после его завершения, Лун признался себе, что ни за что не назвал бы его в самом деле «очередным». Ибо прежде не выдавалось ему свиданий настолько странных.

Весь оставшийся день до позднего вечера Лун просидел в гостевом крыле, отведённом хозяину, где старательно починял себе блузу. Вышло, признаться, намного хуже чем было. Это же, право, совсем не то самое, как зашивать по шву. Луну подумалось, девушки вряд ли полюбят парня в настолько неладно зашитой блузе. Но не рассказывать же всякий раз, что одерждой получена рана, предназначенная ему, что он выдержал бой против троих противников, да и призом в бою была девушка, оказавшаяся змеёй...

Нет, нескромно такое рассказывать. Да и мало кого убедишь. А с репутацией болтуна с языком без костей мало кого обаяешь.

Ян Цзиньцюань из своих изысканий по различным дворцовым коридорам, залам и комнаткам появился лишь только к ночи, и до тех самых пор никакая собака не озаботилась принести в гостевые покои чего-то поесть.

Лун бы мог отлучиться и утолить лютый голод в нижней столовой, где кормят прислугу, но не хотелось так далеко уходить, не поделившись с хозяином всем, что случилось.

Он склонялся к тому, что, может, был в чём-то неправ. Слишком уж явно приставал во дворце к служанкам. Девушки не возражали, но всё-таки всем остальным все эти шашни вряд ли могли понравиться.

Если войти, как ни в чём не бывало, в столовую к слугам, значит, к служанкам придётся опять приставать. Коль не пристанет, все сразу заметят: поведеньице-то изменилось. То есть, получится, будто его проучили, а ведь это не так! Он проучил их: двоих погрузил в отключку, а одного обратил в позорное бегство.

Кстати, ребята ещё захотят отомстить. Слишком уж дёшево он их убрал с дороги, не показал им той силы, с которой никак не поспоришь. Кто победил недостаточно убедительно, зря удивляется, если его изобьют. В этом суровая правда борьбы за существование.

Ян Цзиньцюань пришёл весь издёрганный и, как отметил с большим сожалением Лун, не готовым к беседе.

Раньше-то было как: господин вечерком непременно спросит: мол, что ты за день услышал, о чём говорили слуги. Лун, уверившись в интересе следователя, непременно ему сообщал о всех слухах и сплетнях, вплоть до самых тупых, а уж дело хозяина верить или не верить.

Но сегодня-то Ян Цзиньцюань ни о чём таком не спросил. Что поделаешь, Лун подождал вопроса, после сделал попытку о чём-нибудь рассказать:

— Господин, я сегодня...

— Лун, оставь! — попросил Цзиньцюань.

Что ж, хозяйское дело. Лун замолчал, оставил.

— Не обижайся, — сказал ему господин Ян пару минут погодя; в этот момент как раз и внесли ужин.

— Я не умгу умгумгу, — Лун ответил нечленораздельно, так как рот его был уже занят кисло-сладкой лапшой с чесноком.

— Дело в том, — продолжал хозяин, — что я обыскался меча. Ну, того, коим был перерублен несчастный наместник Лун.

— Умгумгум, — Лун успешно сглотнул, — ну а я-то как раз один меч нашёл! — Он кивнул в уголок, где стоял одинокий трофейный цзянь. У второго-то стражника отобрать его меч как-то не получилось, тот вцепился в него, словно коршун в добычу, даром что был в полном обмороке.

— Ты смотри! — восхитился господин Цзиньцюань. — Ну и где ты его нашёл?

— Там, под широкой лестницей!

— Надо же! — хмыкнул Ян Цзиньцюань. — Вот уж где я его не искал. Даже в мыслях не догадался.

Лун же смекнул, что хозяин сделал неверный вывод.

— Это не то, господин. В смысле, меч не такой, как вам надо... Дело в том, что нашёл я его в результате особого случая...

— Помолчи-ка! — прикрикнул хозяин. — И без тебя разберусь. Потому как не твоего ума это дело!

Глава 4. Все говорят, что потеря дракона ведёт и к потере себя

Лун, понятное дело, решил не сердить господина Яна. Мудрость гласит, что тогда речи стоит пролиться, когда тот, кому речь предназначена, подготовил ёмкости.

А потом Лун ещё о таком подумал: разве он может судить мало-мальски здраво о случившемся там, под лестницей, нападении? Нет же, не может, коль сам ничего не понял.

Скажем, девушка. В чём же была её цель? Лун-то думал, хотела перепихнуться. А оказалось-то что? Эту цель, очень лестную для себя же, Лун, по сути, придумал, а вовсе не определил. Что же до подлинной цели девушки Сяолун, то досконально постичь её мог бы разве великий мудрец Конфу-цзы, либо даосский гений.

Ибо что нам известно о предпочтениях змей?

А вдобавок к тому, Луну ещё не понятно, ради чего на него нападали мечники. Нет, с одной стороны, захотели его проучить, это вроде бы ясно. Но за что проучить, здесь так просто не скажешь. Может, мечники знали, что Сяолун змея, а может, и нет. Если не знали, то не о чем и говорить, потому что в итоге они не компетентнее Луна. Но если знали... Знать-то могли по-разному.

Ну, например, они слуги змеи Сяолун, и Сяолун же им повелела проучить за развязность Луна, дескать, чего это он распускает руки? Ну, коли так, то они ничего не решали, лишь, как могли, выполняли её задание.

Или нет, всё иначе, три мечника вовсе не служат змее, а змею они ненавидят. Увидали, что Лун собирается сделать ей хорошо, и тогда порешили сделать обоим плохо. Как поймали змею, так немедля парализовали (как неясно, но Лун, это да, наблюдал результат.

Хех, если так, за кого они приняли Луна? Быть может, за змея?

...И какую из версий случившегося рассказать господину Яну. Может, каждую, чтобы не ошибиться? Но... не слишком ли сложная выйдет история? У господина и так следствие не заладилось, что же его отвлекать посторонним вопросом. Нет же, прав господин, не надо его отвлекать!

Разве только... ну, скажем, отставить досужие интерпретации, изложить только факты.

Да? А разве драконовожатый плохо знает своего господина? Ясно, как день, что Ян Цзиньцюань интерпретаций найдёт много больше и разнообразней, чем на эту минуту наскоро выдумал Лун.

Целую ночь проворочался Лун-драконовожатый, чтобы под утро забыться тревожным сном. Там хладнокровные змеи-девицы вползали в темницы, а разбойники-мечники лисьи хвосты рубили в лапшу — не простую лапшу, кисло-сладкую, да, кисло-сладкую. Ну а после в провинцию Фу забредали варвары, говорили те варвары: «Утро вечера мудренее», но мудрец Конфу-цзы в комментарии им возражал, мол, не должен бы муж благородный уповать на грядущее утро, ибо утро снимает ответственность с настоящего.

Утром хозяин заговорил о другом.

Ладно, подумал драконовожатый Лун, тему меча подниму чуть попозже. Надо всего-только твёрдо сказать: я не нашёл этот меч, я отобрал его, можно сказать, отбил у одного вооружённого типа. Ну и всё, ничего, вроде, больше не надо, дальше умнейший из следователей догадается сам.

То есть, поймёт он, не стоит его, этот трофейный цзянь, так уж настойчиво связывать с гибелью Юя. Не говоря уж о том, что само ведь оружие так себе: отцентрировано неважно; крайне глупо пытаться таким укокошить наместника; есть на свете другие мечи, подходящие лучше.

А пока что хозяин вот о чём говорил:

— Думаю, надо мне прокатиться на нашем драконе.

— Ха! Так ещё бы! Иначе никак, господин! — отвечал ему Лун. Тема очень его вдохновляла.

В самом деле, дракон — это вам не какая-то лошадь. Ту отправил в конюшню, и можешь забыть хоть на месяц, если знаешь, что ей обеспечат и корм, и уход.

А с драконом не так. А с драконом совсем иначе. Потому что дракон — он совсем по-другому живой. Если долго не тормошить, он однажды окаменеет. И такая окаменелость никуда уж не повезёт.

Хоть ищи колдуна, чтобы он оживлял по новой.

Так что да, это верно, на драконе пора покататься. Хоть бы просто подняться над резиденцией Юя и сделать круг.

— Очень важно, — меж тем утверждал хозяин, — будет слетать на вершину горы Пин. Там, на вершине горы, расположен ледник. В том леднике специально посланные крестьяне вырубали лёд, предназначенный специально для сохранения тела господина наместника. Надо проверить...

Ага, очень надо проверить.

— А ещё очень важно, — продолжал убеждать хозяин, — после обследования ледника на горе заглянуть и в город Юйфу...

— О, Юйфу! — вдохновился Лун. — Да, в провинции Фу это лучший из городов. Или, скажем иначе, хоть какой-то, да город...

— Но не думай, что я полечу туда веселиться!

— Веселиться? Помилуйте, господин, как такое возможно.

Да, ещё бы. И впрямь невозможно. Потому что какое веселье бывает у следователя при исполнении императорской воли?

Ну а Лун — он другое дело. Лун, пожалуй, повеселится. Благо, город Юйфу расположен весьма далеко от резиденции Юя. Там, наверное, встретится много весёлых девушек. И, наверное, было бы невероятнейшим из совпадений встретить и там такую же вот змею.

— Мне в Юйфу, — молвил Ян Цзиньцюань, — вот кто потребуется. Новый чиновник императорской ...этой... инспекции. Ты не помнишь, случайно, как его звать?

— Чжу Бацзе? — Лун и сам-то не очень знал, но какое-то имя выпрыгнуло само, он и подумал, что неспроста. Говорят, это верный подход в деле выигрыша на экзамене чуть ли не на любую чиновничью должность.

— Да, — воскликнул господин Цзиньцюань, — Чжу Бацзе, как же мог я забыть это имя! С ним-то мне и придётся как следует потолковать, чтобы понять, каково положение дел в провинции Фу. Если выяснится, что в провинции есть недостачи, или где-то пропали финансовые документы, буду знать, что гибель наместника — дело рук человеческих. Ну а если Бацзе засвидетельствует, что всё хорошо, буду знать другое. Значит, нет человечьего умысла. Значит, демоны в резиденции. Лезут в окна, рубят наместников, пришивают им лисьи хвосты...

— Да, наверное, — Лун машинально поддакнул. — Может, лисьи, а может, змеиные... — Зря он сболтнул это, что на него нашло?

— Прекрати-ка паясничать! — рявкнул хозяин, побагровев. — Чтобы я про змею ничего от тебя не слышал!!!

Вот попался-то! Как же он глупо попался с этим словом, так неожиданно выскочившим там, где совсем и не надо! Как теперь рассказать о змее, чтоб ничего про змею? Для такого не хватит подготовки драконовожатого. Кто не сдал экзамен на должность хоть младшего следователя, тот никогда не освоит таких выкрутасов мысли.

— Ой, да что говорить, — Ян Цзиньцюань обнаружил, что напрасно разоткровенничался по секретному делу — и поспешил завершить и замять всё неуместно сказанное. — Некогда уж говорить, надо лететь. На драконе.

— Я готов! И дракон будет рад, — поддержал его Лун. — Прямо сейчас и выходим.

Господин вдруг задумался:

— Прямо сейчас, говоришь?.. Да, пожалуй... — Что-то в отклике Луна его не устроило? И о чём он опять, не подумав, сболтнул: о драконовой радости?

Ладно, некогда думать: Ян Цзиньцюань уж сорвался с места. Драконовожатый — за ним. Кстати сказать, поспевал еле-еле. Редко когда такое бывало с имперским следователем, чтобы этак вот резко перемещаться, обгоняя слугу. Верно, задумал что-то совсем сногсшибательное.

Только задумать задумал, но что-то при этом забыл. Выйдя уже из дворца, на полпути по двору ко вратам резиденции, Ян вдруг, как вкопанный, остановился и обернулся к Луну.

— Вот что, — сказал он, — найди-ка сейчас управляющего резиденцией, господина У Девятнадцатого. И передай-ка ему, что улетаю я ненадолго. Это значит, что ничего предпринимать он не должен: ни выпускать никого из темницы, ни хоронить тела наместника Юя... Всё запомнил, что следует передать? Повтори!

Лун повторил, господина устроило. Но теперь управляющего предстояло ещё найти, а ведь Ян Цзиньцюань — он не то что его подождать, даже сбавить свой ход не подумал, когда двинулся далее, к площади у резиденции, где был оставлен дракон.

Ладно-ладно, сказал себе Лун, господину угодно побегать — пускай себе пробежится. Всё равно ведь придётся ему подождать возвращенья драконовожатого: коль не здесь, во дворе, значит, там уже, на площадке, за стеной резиденции. Да уж, следователь, уж чего уж там, подождёт. Сам-то он на драконе никуда улететь не сможет, потому как дракон — не признает его дракон! Признавал бы, летал бы без Луна — зачем бы был нужен Лун?

Ибо следователь — пассажир. Управляет драконовожатый.

Правда, если заставить хозяина Яна долго прождать... Тут хоть прав он, хоть нет — ух он рассвирепеет! Это значит, что Луну не стоит задерживаться, а спешить, как хозяин, но только ещё поскорей...

Лун на первых шагах ещё сохранял достоинство, но затем — припустил со всех ног, будто с вёдрами на пожар.

И повезло: только вбежал во дворец, тут как тут ему встретился У Девятнадцатый, то есть не надо за ним отправляться демон знает куда.

— Мой хозяин, имперский следователь Ян Цзиньцюань... — А вот то, что он младший следователь, никого не касается! — ...перед скорым отлётом со мной на драконе просил передать... — Что просил? Что просил-то? А, вот что! — ...мол, вернётся он скоро, поскольку летит ненадолго. И по этому случаю требует, несмотря на его отсутствие, ничего не предпринимать в отношении дела, коим он здесь занимается, в частности, не выпускать никого из темницы, ну и тела наместника Юя никак не спешить хоронить... Оттого не пускать и не спешить хоронить, что у нас с господином имеются к ним дела!

— Хорошо, — бормотнул управляющий У, — господину скажи, что напрасно он так беспокоится. Никаких решений в его отсутствие принимать я и не собирался, ибо чту императорский Следственный Двор и законы все новые знаю. Потому пусть он смело летит по любым своим надобностям, ну а мы здесь дождёмся, ничем его не прогневив и ни малейшим не согласованным действием не затрудняя следствие.

И всего лишь? Ну ладно: Лун всё успел передать, выслушал даже столь многословный ответ, что опухнет башка от изустного запоминания. Что осталось теперь: ясно дело, догнать хозяина. Лун сбежал по крыльцу, побежал через двор к воротам, у которых Ян Цзиньцюань только-только мелькнул и скрылся за спинами стражников.

— Эй, хозяин!!! — сбивая дыхание, выкрикнул вслед ему Лун-драконовожатый.

Нет, господин не остановился, не подождал. Всё для того, чтобы Луна распечь у дракона: мол, где так долго ходил, скоро солнце будет в зените!

Лун поднажал, добежал до ворот с быстротою, достойной дракона, но внезапно узрел серьёзнейшую преграду.

Только следователь ушёл, расторопная стража давай запирать ворота. И, что самое неприятное, заперла их таки.

— Отоприте, ребята! — Лун попросил по-хорошему.

Стражник лениво взглянул:

— Да ты кто такой? — Морда у парня была неприлично опухшей. Так и хотелось ему ответить какую-то гадость, но Лун сдержался.

— Личный драконовожатый имперского следователя Ян Цщиньцюаня...

— То есть, слуга его, да? — стражник удобнее перехватил гэ на высоком древке. — Слугам свободно ходить здесь не положено. Лишь с господами, или по их недвусмысленному поручению.

Что за дурацкий запрет! Лун о таком не подумал...

— Но господин... Он же пошёл к дракону. Он будет ждать, когда я подойду, а я здесь задерживаюсь...

— А зачем ему ждать? — поинтересовался опухшеликий.

— Так он без меня не взлетит...

— Ну, раз так, пусть вернётся и нам расскажет, что слугу его надо выпустить, — усмехнулся напарник опухшего.

Как же — вернётся... Будет сидеть на подушках в своём пассажирском коробе, ждать, обижаться на Луна и снова ждать... Что-то не верится, что господин догадается, что да слугой ему надобно лично вернуться, потому как — ну не господское это дело.

— А не вернётся, — добавил опухший стражник, — значит, хозяину ты не особенно нужен.

— Значит, не нужен, — поддакнул напарник. Из-за того, что лицо неопухшего стражника было здоровым, Луну оно показалось избыточно выразительным. Ну а чувство, которое выражалось, он назвал бы, пожалуй, словом «пренебрежение».

Не создал ли нахал повод его проучить?

Правда, Лун — он опять безоружен против парней, у которых парочка длинных гэ и короткий цзянь, и уж никак не готов после недавнего случая пользоваться подвернувшимся поводом.

Тут внезапно Луну послышалось... Нет, он воскликнул мысленно, этого просто не может быть!.. Из-за закрытых ворот, от взлётно-посадочной площади доносился весьма характерный звук.

Хриплый тягучий голос как будто бы рога. Только это не рог, а клокотание в горле дракона.

Нет, ну как же возможно? Для чего бы ему клокотать? Лун-то знает, что сей трубный глас — не из тех голосов, коими может дракон пообщаться с людьми в повседневности.

Ибо это условный сигнал. Произносится перед стартом.

И дракон согласился взлететь в отсутствие Луна?..

Лун отбежал поскорее вглубь двора резиденции, чтобы ему не закрывали обзор потолки и навесы надвратного здания.

Вовремя: он заметил, как стартовал дракон. Сделал широкий круг над внешними стенами резиденции, после двинулся к западу, где белела вершина высокой горы Пин. Кажется, господину хотелось отыскать на горе то самое место, из которого для наместника Юя добыли лёд.

Что удивило: господин не сидел в пассажирском коробе, а примостился прямо на козлах, укреплённых на шее дракона. Да и узду так уверенно, крепко сжимал в кулаках, что спасительную фантазию о непреднамеренном старте пришлось отбросить.

Ян Цзиньцюань и не думал подождать драконовожатого. Наоборот.

Надо же! А господин-то Ян — он смог! Стоило бы за него порадоваться. Только радость чужда ощущенью скребущихся крыс. Нет, Лун, пожалуй, не рад ни малейшей капельки. Он опасается. Да и как тут отвлечься от неприятнейших опасений?

Если Ян Цзиньцюань может сам летать на драконе, то зачем ему нужен личный драконовожатый?

Значит, так? Значит, Лун уж не надобен?

Но с каких это пор? Интересно, с каких это пор?

Ведь в последние пару лет господин к дракону без Луна и не приближался. Не любил, когда белый летун не выказывает почтения. А летун-то всерьёз почитал одного только Луна. Лищь в присутствии Луна — так уж и быть, и следователя.

Отчего это вдруг изменилось? И когда?

Отчего, Луну скоро и не ответить. А когда — да не раньше, чем прибыли в это самое место, в, разрази её громом, наместничью резиденцию здешней лисьей а также змеиной провинции.

И, пожалуй, не сразу. То есть не в первый день.

Вот затем господину Яну случилось перемениться. Лун сказал бы не только когда, но и где. Посещение пары темниц, где томились девица и телохранитель Юя — вот что заметно выбило господина из колеи.

Луну казалось, что господин стал слабее. Неувереннее в себе. Будто темницы доконали его как следователя.

Но зато в отношении управления белым драконом...

Нет, ерунда! Да не может такого быть...

Белый дракон уж давно улетел, а оставленный Лун так и пялился в совершенно пустой небосвод.

Из печального оцепенения вывели стражники.

— Кто-то нам объяснял, что он важный настолько, что без него даже имперский следователь не взлетит на драконе? — молвил язвительно тот, что ещё не опух.

А опухший сказал:

— Слушай, парень, а меч-то верни. Он казённый.

Тут-то Лун понемногу и догадался, кто заставил оплыть эту физиономию. Он же, Лун, и заставил. Ну, когда пару раз поломал нападающему переносицу.

Эк его разнесло. Ну совсем же неузнаваем. Но ведь Цзянь, кому же другому быть.

— Парень, слышь, возвращай! — Цзянь теперь повторил это с большим нажимом. Эта стража наглеет ну просто-таки на глазах!

— Погляжу, — сказал стражнику Лун, — на твоё поведение. — И поправился: — Мы с хозяином поглядим. Ибо, знаешь ли, моему господину Яну твой цзянь подозрителен. Как бы не им был убит господин наместник!

Лун восхитился собой: не сказал ведь ни слово неправды, а стражник-то Битый Цзянь вострепещет теперь, вместо того, чтоб наглеть.

— Улетел твой хозяин! — с угрозой сказал второй, презрительный стражник. Он, как будто, имел в виду «улетел навсегда»?

— Вот и ждите, когда вернётся! — твёрдо промолвил драконовожатый. — А пока этот меч называется больше не «цзянь» и не «оружие». Он всецело зовётся «вещественное доказательство». Кто посмеет его себе требовать из-под имперского следствия, по справедливым имперским законам будет казнён.

Так Лун сказал и пошёл ко дворцу твёрдым шагом. Правда, обманчиво твёрдым. Что-то подсказывало ему, что хозяин и впрямь может не вернуться... Нет, не то: господину-то Цзиньцзюаню не вернуться на место следствия не позволил бы долг. Что не вернётся, так это уверенность в статусе. Чай, не задрать уже нос, представляясь очередной подружке: «Я, милашка, драконовожатый господина имперского следователя». Ибо нужен он больно теперь господину Яну, что обрёл себе новую силу во мраке темниц!

А раз Яну не нужен, то даже себе не нужен.

Глава 5. Время идёт, а на небосводе ни маленькой белой точки

В день отлёта Ян Цзиньцюань назад не вернулся. На второй день — опять не вернулся. И на третий сделал всё то же самое.

Лун, ожидая, не то чтобы даже терялся в догадках. Он измерял глубину предчувствий. Тех, что возникли, как только дракон улетел.

С Луном такое бывало и раньше, что возникало два или более совершенно противоположных предчувствия. Правильным же, как ни странно, оказывалось максимум одно. И зачем тогда остальные? Может, конечно, затем, чтоб себя самого и запутать. Но зачем же себя запутывать человеку? Был бы Лун столь же мудр, как имперский следователь Ян, он сказал бы, что суть во влиянии демонов.

Но ведь Лун — он попроще умом, он такого не скажет. Ибо нет ни малейшего смысла говорить о таком, в чём ты сам разбираешься очень слабо. Чем поможет тебе утверждение, что виновник демон? Ясно, ничем. А вот Ян Цзиньцюаню бы помогло. Знает он их, даже берётся поймать. Ибо смело включает демонических злоумышленников — страшно сказать, куда — в основные гипотезы следствия.

Что до предчувствий, какие явились Луну здесь, в резиденции... Первое было о том, что господин не вернётся. Всё же, оставить Луна-драконовожатого — как ни крути, очень плохая примета.

А второе предчувствие — что господин вернётся. Но вернётся сердитый, Луна начнёт осуждать. Почему, дескать, Лун так опоздал к отбытию? Почему и о драке под лестницей ничего не сказал, хотя времени было довольно? Наконец, спросит Ян Цзиньцюань, чем ты, низкий лентяй, занимался, пока твой господин, выбиваясь из сил, летал по делам на драконе? Что, до сих пор не нашёл убийцу наместника? Ну и что, что не следователь: можно подумать, ты всё ещё драконовожатый!

Ну а третье предчувствие, так уж странное вообще: будто бы господина Яна подменили кем-то другим — накануне отлёта, ещё в резиденции. То-то теперь господина послушался и дракон, тот, который его наотрез никогда не слушался. Нет, ну можно понять, почему. Дело в том, что теперь господин — уже не господин.

Настоящего Ян Цзиньцюаня, быть может, убили стражники. Как и с Луном они провернуть пытались, но им с Луном не повезло, так как Лун — он умеет драться. А господин — он умеет искать. Не драться — искать. Именем императора. Это совсем, совсем другое умение. Более ценное, тонкое, но не сильно поможет в тот скользкий миг, когда кто-то из негодяев тебя уже убивает — быстро, грубо и нерасчётливо.

Кем бы могли заменить господина Яна? Да хоть той же змеёй Сяолун. Этой змее обмануть и дракона — пустячное дело. Если она со стражниками заодно... Кстати, вот и мотив для убийства следователя: злоумышленники захотели угнать дракона. Захотели — и сделали; парни они простые.

Нет, они-то просты, но задумано было сложно. Верно, кто подсказал.

Даже вот что задумали: для начала — убили наместника. После дождались Ян Цзиньцюаня и Луна на белом драконе. Чтобы дракона совсем незаметно угнать, ясное дело, что подменить нужно Луна. Но смогли они Луна убить? Нет, не смогли. Ну, коли так, напали на господина, подменили змеёй — и дракона себе прикарманили. Подлые злые провинциалы Фу! Как же их после такого не возненавидеть?

Третье предчувствие Луна кошмар до чего растревожило. Захотелось пройтись поскорей по дворцу, поискать по углам тело хозяина Яна... Эх, да вот незадача: только начнёшь открыто искать господина, злоумышленники вмиг прознают и всполошатся.

Лучше так: по дворцу просто так прогуляться, без видимой цели. Но притом замечать: если где суетятся слуги, замывая чью-нибудь кровь — значит, там и случилось ужасное преступление. Вот как только удастся найти недвусмысленные улики, Лун и заявит... Стоп, а кто он теперь такой, чтобы что-нибудь заявлять?

Он не только драконовожатый совсем без дракона. Он и слуга без господина следователя. Значит, в том случае, если убит господин, каково его право кого-нибудь уличать, и чего могут стоить его подозрения?

Что ты, Лун! Успокойся, откуда их взять, права? Фантазёр ты, однако. Да тебя ведь из резиденции не пропустила стража! Даже простейшее право выхода за ограду — почему-то не для тебя! Это притом, что все здешние слуги через ворота спокойно себе проходят — и наружу, и внутрь, без малейших к тому препятствий. Отчего бы и не пустить: стража знает всех этих слуг, знает, кстати, и то, что живут-то они в деревне — где-то там, за стеной резиденции, аккурат за бамбуковой рощицей, у большого порожистого ручья, что стекает с горы Пин.

То что этим ребятушкам можно, тебе нельзя. Это сейчас, когда в том, что Ян Цзиньцюань живой, кроме тебя самого никто ещё не усомнился. Сколько же будешь ты весить, когда обнаружится, что за тобой не стоит не только деревня, но и твой господин.

В общем, третье предчувствие Луну стоит отставить — как не только тревожное, но и полностью бесполезное. Коли сбудется, что ему здесь останется делать? Ничего не останется — без дракона и господина следователя. Лишь одно: покориться и принять смерть.

Вот бы здорово, чтоб из предчувствий сбылось второе!

В том, что Лун без дракона и без господина совсем никто, все три дня его тщательно и последовательно убеждали.

В гостевые покои, отведённые Ян Цзиньцюаню, не пустить не могли — из расчёта, что верят и ждут возвращения следователя. Но еду принести, как бывало — нет уж, в отсутствие господина того не положено. И ещё в этих самых покоях никто не пытался убрать. Лун-то, как мог, чистоту поддерживал, но, когда на тебе целых девять не маленьких комнат, в этих комнатах мебель, старинные вазы и много предметов роскоши, на которых стабильно, как по злому чьему-то умыслу, оседает противная пыль.

Если верить, что сбудется предчувствие номер два, Луну очень влетит за грязь в гостевых покоях.

Впрочем, ладно уж. Только бы сбылось.

А поесть Лун может и вместе с дворцовыми слугами. Благо, от общих столов с кисло-сладкой лапшой его, вроде не гонят. Не догадались ещё. Или всё-таки не уверены, что господин в резиденцию не вернётся. А как вернётся, да спросит: «А где мой драконовожатый?», — что же ему будут тогда отвечать? Скажут, от голода помер, да похоронили? Нет уж, не станут его раздражать по таким мелочам.

Ну а если уж Луна заморить не готовы, то выходит, по логике, что господин ещё жив. Просто он не спешит, проверяет всё тщательно. Для начала ледник: где там вырублен лёд? А потом, соответственно, книгу для сбора налогов в столице провинции Фу. Ну и, наверное, по всем выявленным недочётам должен хозяин поговорить с инспектором Чжу Бацзе. Кстати сказать, беседы бывают долгими. Кто его знает, инспектора Джу, может быть он чересчур молчалив, или же разговорчив. То и другое ведёт к неизбежным потерям во времени: у молчуна господин будет долго, с азартом выпытывать всё, что имеет в плане; а болтуна постесняется быстро прервать, чтоб не прослыть неучтивым.

Но проболтать трое суток без роздыха?.. Четверо суток!.. Пятеро...

Лун теперь с горничными вёл себя образцово. Не пытался пристать — даже к тем, с коими ранее находил уже общий язык. Дело даже не в том, что боялся нарваться на ещё одну Сяолун. Просто чувствовал: надо всем показать, что он здесь не какой-то невнятный слуга с непонятным статусом. Он помощник (а разве не так?) имперского следователя, и сейчас, замещая хозяина (да, замещая!) он находится при исполнении следственных ...этих... короче, обязанностей!

Он — ни-ни, но служанки пристать пытались. Лун говорил им:

— Прости, дорогая Цзиньлянь, нынче не время.

Или так:

— Я запомню, плутовка Пинъэр, нашу первую встречу! Но сейчас на меня господином возложен долг совершения следствия. Вся империя смотрит на нас с тобой, пусть же смотрит она с одобрением!

Кстати сказать, о служанке по имени Сяолун все дворцовые слуги, с которыми Лун перемолвился, даже ни разу не слышали. Лун уж подумал, может верно зовётся она «Сяолян», но и этого имени слуги не слышали тоже.

А увидеть девицу-змею Луну больше не доводилось. Что, конечно, не стоит считать подтверждением худшего из предчувствий, но, однако, его и нисколько не опровергает.

Что касается стражника Цзяня и стражника Лаоху, или третьего, имени коего Лун не слышал, то в отношении оных драчливых парней (и четвёртого тоже, который с презрительной миной) Лун подумал и принял за лучшее на глаза им не попадаться. Хоть подмывало потолковать — в смысле, словами.

Взять хоть Цзяня: начнёшь его только расспрашивать, отчего он тогда нападал под широкой лестницей, что хотел доказать, какой цели достичь... А опухшая морда ему в ответ: «Меч верни для начала!». Лун и вернул бы (меч отцентрирован скверно, драться таким обидно), но как же вернёшь: если ещё прилетит-таки Ян Цзиньцюань, что он скажет слуге, разбазарившему улики?

Так и просит: «А с кем это ты столковался?». Или не скажет вообще ничего, но доверять ему тоже больше не будет.

Меч, отбитый у Цзяня — он, должно быть, не тот, которым убили наместника Юй Чжэньцзина, но решить-то задачу с мечом полагается следователю, а уж никак не слуге его Луну. Что бы кому ни казалось.

После недели отсутствия Ян Цзиньцюаня, Луна однажды нашёл У Девятнадцатый. Дело случилось во время совместной трапезы, то есть, кормления слуг кисло-сладкой лапшой с апельсиновым уксусом.

У спросил:

— Не говорил ли тебе господин Ян Цзиньцюань, когда он вернётся?

— Да, — отвечал ему Лун, — разумеется, говорил. Но и велел заодно не разглашать тайну следствия.

— Значит, время, когда вернётся господин следователь, ты обязан держать в секрете? Но почему?

— О причинах секретности господин предо мной не отчитывается. Он сказал мне лишь то, что полезно для нашего дела.

— Да, конечно, конечно, — Девятнадцатый закивал. — Что же считает полезным господин младший имперский следователь?

— Он сказал: «Если я не вернусь ровно через неделю, — Лун при этих словах аккуратно остановился, чтобы позволить управляющему подсчитать, — то ты должен принять на себя управление делом. Наделяю тебя, добрый Лун, статусом заместителя в отношении проведения следственных действий в резиденции Юя. Сообщи-ка о том господину У Девятнадцатому».

— Следственных действий? — У побледнел. — Каких это?

— Разнообразных. Речь об осмотре дворца, об опросе свидетелей, об осмотре тела...

— Но господин имперский следователь Ян Цзиньцюань...

— Да, — Лун перебил старика, — мой господин уже многое выполнил в первые дни дознания. Но, к сожалению, множество важных дел не позволяет никак господину Яну лично вернуться к начатому. Я же, к великому сожалению моего господина, до сих пор недостаточно посвящался в детали. Что и требует повторенья с начала полного комплекса следственных мероприятий.

— Хорошо-хорошо! — У закивал, очень стараясь, чтобы кивки не перерастали в поклоны.

Надо ли кланяться, У Девятнадцатый до сих пор не решил. Как слуге господина Яна, так вроде бы и не надо, как заместителю господина имперского следователя — надо, и почти до земли, но как парню, который, возможно, соврал о своём заместительстве, так опять-таки лучше не кланяться, не позориться.

Ну ничего себе, как всё здорово получилось! Лун похвалил себя и за выдумку, и за то, как удачно реконструировал все мотивы, что явлены в действиях и заминках у этого У. Нет, ну три года общения с младшим имперским следователем и простому драконовожатому позволяют освоить хоть какие-то навыки тонких анализов поведения. А ведь Лун-то не думал, что это ему когда-нибудь пригодится. Вёл дракона, и вёл, а вникать в подробности следствия — никогда, почитай, по-серьёзному не вникал. То пытаться вникать, когда всё это — для способностей господина Яна.

Всё, что У вопрошал, и что Лун отвечал, услыхали садовник и повар.

Повар Хоянь произнёс, когда У удалился:

— И зачем тебе что-то обследовать? Слушай лучше меня, я тебе всё расскажу. Всё это, Лун, проще лапши кисло-сладкой. Помнишь ли, я говорил, что наместник Чжэньцзин был лисом; он был лисом давно, он устал и себя убил, взял свой меч и зарезался?.. Ну так вот, я всего не сказал. Умолчал о таком: не один лишь наместник. Здесь, во дворце Юй Чжэньцзина, коль внимательно посмотреть, они все не люди...

— Кто не люди?

— Да ведь почти что все! Я здесь один человек, и меня они терпят, угадай, почему? Потому что лиса ни за что человечьей лапши не сварит!

— Отчего?

— Оттого, что лиса. На их лисьем роду так написано: человечьей еды не готовить. Что ни сварят, оно сразу скиснет. А лапша — так первей всего. Потому как она же и так — кисло-сладкая...

— Ну а что же едят сами лисы?

— Да любое едят. Что дают. Человечье едят, ничего, но готовить его не могут. Чтоб готовить еду для людей, надо быть человеком! — Повар аж приосанился, когда это сказал.

— А есть лисья еда?

— Разумеется! Всё, что сырое. Всё, что не надо по-человечьи варить, запекать или жарить, это лиса никогда ни за что не умеет. А сырое у ней получается.

— Скажем, овощи, фрукты?

— Скажем, сырое мясо. Да, такие они: покормиться-то могут всем, но готовят одно сырое. Неприготовленное.

— А человечье...

— Тоже сырым готовят. Всё так готовят, и человечье мясо...

— Так они людоеды?

— Да, почему бы нет. Им всё равно, человечье, или овечье. Но сварить не сумеют: вся человечина скиснет. То-то и жрут её прямо сырой, с куска.

Лун вдруг сглотнул:

— Я надеюсь, что ты человечину не готовил?

— Что ты, нет! Я им, лисам поганым, говорю всегда так: вы едите, кого хотите, ну а нам, человекам, человека готовить нельзя, ибо запрет. Кто готовит людей: одни чёртовы каннибалы! Это как если б лиса сожрала другую лису.

— Ну а лисы-то что?

— Ничего. Понимают, сочувствуют. Пару раз приставали готовить людей, но потом уяснили — не стоит. Вот собак, лошадей — это другое дело...

— Но не лис.

— Ну ещё бы! Конечно, не лис. Лисы ж не каннибалы!

Лун подумал, подумал... И решил, что лапша — очень хорошее блюдо. Хороша она тем, что в неё не подложишь скверны. А вот блюда мясные, а то и, к примеру, рыбные... Кто угадает, что положил туда повар Хоянь? Он-то божится, будто людей не готовит, но на самом-то деле как? Вера Хояню — для следствия не критерий. Надо бы как-то слова его проверять. Ну а как их проверишь: разве только на вкус? Но если раньше ни разу не ел такого, как догадаться, чем тебя накормили?

Догадается только лишь тот, кому и беречься-то поздно.

Повар уже удалился готовить ужин — человечью еду для лис из (вероятно) нечеловечьего мяса, а заодно и лапшу для вероятных людей — Лун же, в недавнем прошлом драконовожатый, так и сидел за столом, размышляя о вечном.

Тут-то садовник Шуму к нему и подсел.

— Что, — спросил проницательно, — опасаешься человечины? Да, скажу тебе я, есть чего опасаться. В этой чёртовой резиденции могут всякого наварить!

— Так Хоянь же сказал...

— Да я слышал, что он говорил. Но Хоянь не единственный повар в нашем дворце. Есть ещё поварята. Что добавят в супы они, никакому Хояню не проконтролировать! Им смешно, а ведь гости не знают, ну и всякую гадость едят. Слугам проще: мы все на лапше. Ну и я, как садовник, имею доступ к фруктам из сада. Фрукты чем хороши? Тем, что их с человеческим мясом ни разу не спутаешь. Овощи — нет, овощи многим похожи. Да и многие люди также похожи на овощи. Говорят, что у многих людей были овощи-предки... Но я честный садовник. Не овощевод-каннибал!

Лун заверил Шуму, что о таком и не думал. Правда, не думал. Ведь человек не растение. Хоть в приготовленном виде, может быть, чем-то похож, но в сыром и живом — ну ничегошеньки общего. Не бывало такого на памяти Луна, чтобы где-нибудь человек рос на грядке... Правда, если он может обернуться змеёй, или, скажем, лисицей...

— Может-может, — заверил Шуму. — Не простая у нас провинция. Вроде, видишь людей, а присмотришься — так кабаньё. Или думаешь, люди, а окажутся, лисы. Вот в деревья ещё не умеют перевоплощаться. Потому я и занялся здешним фруктовым садом, только им и спасаюсь. Хоть, казалось бы, здесь резиденция главного лиса провинции Фу... Но, когда ты при деле, всё-таки выжить можно.

— Значет, повар не врёт, что кругом одни лисы?

— Разумеется, врёт. Здесь ещё колдуны. И заметь, колдуны и лисицы друг с другом не дружат. То и дело здесь кто-то кого-то сживает со света. Слишком разные, слишком сильны. Не ужиться таким под единственной крышей...

— Значит, наместника Юя...

— Колдуны. Разумеется, колдуны. Сам посуди, раз наместник был лис, то кому было выгодно, чтобы его не стало? Не лисицам же — колдунам. Или ты, братец Лун, полагаешь иное?

— Так ещё говорят, — Лун в задумчивости, кажется, выболтал лишнее, — что наместника Юй Чжэньцзина прикончили демоны.

— Так и правильно, демоны. Ну а кто они, демоны, таковы? Слуги тех колдунов, которые их вызывают. Ты такого не знал? Ты родился не в нашей провинции! Бедный Лун, да с такими познаниями, как у тебя, в землях Фу как бы вовсе не заблудиться!

Луну от этаких слов стало очень обидно, но он смирился.

— То есть, — промолвил, желая хоть что-нибудь прояснить, — здесь, в резиденции, обитают и лисы, и колдуны; демоны тоже, но служат они колдунам и, выполняя их волю, преследуют лис... Так?

— Ну, примерно, — задумался тут же садовник. — Надо бы только вдобавок иметь в виду, что колдуны — они тоже на службе у демонов. Кто там из них к чему склонил да принудил — тёмное дело, без рисовой водки не разберёшься. А разбираться невмочь — я бы столько не выпил, да и тебе ни за что бы не посоветовал.

— Я не пью, — сказал гордо драконовожатый. — надо быть трезвым, чтоб управлять драконом. — Где тот дракон, конечно, вопрос открытый, но ведь всё верно, Лун потому и не пьёт — ну, вернее, почти... Да и Ян Цзиньцюань, он на время ведения следствия превращается в трезвенника. Таково его обязательство перед уставом Следственного Двора и самим императором. Для нарушителя предусмотрена казнь — дело серьёзное.

Всё-таки жаль, если без рисовой водки недостижима цель...

Но, с другой стороны, жёсткость устава имперских следователей абсолютно оправдана. Именно тем, что незадачливый следователь может встретить в провинции Фу. Вот напьёшься ты водки, утратишь контроль над собой — тут тебя и накормят всякими непотребствами. А какими конкретно, так повар уже рассказал, да и то, вероятно, лишь малую-малую толику.

Глава 6. Повторение – мать учения

Выходя из столовой для слуг, Лун — как видно, не вдруг, встретил У Девятнадцатого. Управляющий — он не подслушивал, что говорилось Шуму-садовником? Кто поручится, может, как раз и так.

— Я готов, — сказал У, — провести тебя по всем тем уголкам, куда заглянул твой хозяин, имперский следователь.

Лун обрадовался:

— Замечательно, господин. Я вот тоже готов за вами туда последовать.

— Ну раз так, — У старательно недокивнул, чтобы не поклониться, — то сначала нам нужно обследовать место убийства наместника Юя. Следуй за мной. — И Девятнадцатый, быстро переставляя ноги на расстояния, каллиграфически мелкие, двинулся в том направлении, где, как помнилось Луну, располагалась комнатка... Ну, такая: с пятном на полу. Он, гуляя дворцом, однажды её увидал и подумал тогда: слуги совсем обнаглели, соус пролили и смылись — и поближе смотреть не пошёл, ибо вдруг на него подумают, а ведь он не при чём...

— О, я, кажется, знаю! — бодро сказал тогда Лун У Девятнадцатому. — Там такое пятно, мы, должно быть, идём туда? — У кивнул в своём прежнем задержанном полупоклоне. — Ну, тогда я, пожалуй, туда доберусь быстрей! — Лун поспешил, обогнав управляющего. Что до шагов за спиной, то он к ним не особо прислушивался, но ему показалось, что стали они не то, чтобы чаще, чем были, но по длине уж не столь незначительны, как вначале.

Управляющий У старался за ним поспеть.

Что ж, лучше так, чем семенить с ним рядом.

Вот уж и комнатка — та, где сухое пятно. Место, где состоялось убийство, коль выражаться пафосно.

Лун осмотрелся: что здесь ему предпринять? Разное можно, пока управляющий семенит где-то сзади — а потому ничего-ничего не увидит...

Только Луну на ум упорно не приходило мало-мальски не одобряемых обществом следственных действий. Всё, что может он сделать толкового, сможет и при Девятнадцатом. Разве, вот... Аккуратно поколупал пятно, малую толику свёрнутой крови Юя завязал в мешочек, приладил его на поясе. Неизвестно, зачем, но ведь следователи — они так поступают. А раз так, то и их заместителям тоже приличествует.

Нет, ну понятно, зачем. Если бы знать, чем лисья кровь отличается от человеческой... Но ведь Лун — он не Ян Цзиньцюань, чтобы подобное знать. Он, пожалуй, не скажет, даже как кровь отличить от густого соуса. Ну да не важно, мешочек пояс не тянет, а содержимое — мало ли, вдруг пригодится?

Тут-то в дверях появился и У Девятнадцатый. Очень запыхался, вид у него недобрый. Но уважительный, в этом-то Лун понимает: уважительный вид. Зря господин рядом с ним вышагивал вежливо. Лун лишь посмел обогнать — и заслужил уважение. Именно то, которое не на словах.

Да, Лун ведёт себя в точности так, как положено следователю. А господин Цзиньцюань — он, пожалуй, ни разу не мог отвлечься от мельчайшей подробности — той, что он следователь младший.

Ладно, добытую дань уважения надо теперь сохранить. Как там положено следователю проводить осмотр помещений?

— Здесь нашли господина Юя, — молвил У в неглубоком, но всё же поклоне. Или нет, не в поклоне — он просто указывал на пятно.

— Кто нашёл? — Лун спросил машинально.

— Госпожа Юй Цюньмин. И девица Мэйли. Третьим вбежал телохранитель Дэшэн. Он услышал их крики.

Лун прислушался к голосу Девятнадцатого. Тот звучал как-то скучно. Как-то заученно. Может быть, управляющий, провожая сюда Цзиньцюаня, хорошенько запомнил всё то, что тогда говорил. Ну а мог заучить и заранее. Наизусть, чтоб не сбиться,

Ладно уж. Лун зашагал по комнатке, делая вид, что всё ему интересно.

А управляющий? Он терпеливо ждал каких-то вопросов. Не дождавшись, заговорил, словно бы отвечая. Но отвечая на нечто, Луном не спрошенное.

— Дальше ты, видимо, выяснишь, где госпожа. Ну так вот, она у себя в покоях. А девица Мэйли — в темнице, на севере резиденции. Мы так решили на тот специальный случай, когда господину Яну покажется нужным её допросить.

— Он допросил?

— Допросил.

— Это правильно, — дал господину оценку драконовожатый.

— Дальше ты, видимо, спросишь о телохранителе. Ну так вот, он ведь тоже в темнице, но только в другой, посерьёзнее. Той, где девица, его бы не удержать... — У попытался Дэшэна оговорить, или у Луна разыгралась фантазия? — Ну а четвёртым сюда в ночь убийства наместника Юя, — Девятнадцатый чуть не всплакнул, — поднялся и я.

Ладно, поднялся, ну так уж поднялся. Сделанного не исправишь.

Вскоре у управляющего кончился весь заготовленный текст. В комнате воцарилась полная тишина. В тишине Лун-драконовожатый с видом как можно более знающим и деловитым, хмурясь — отчасти от недовольства собой, слонялся по комнате. Щупал предметы, которые попадутся, в обе ноздри заливал в себя воздух, из которого — ну уж за две-то недели — всякие запахи, могущие хоть кого-нибудь изобличить, уж давно улетучились.

Пыль. Пахнет пылью. Давненько здесь не убирали. Здесь месяцами никто не ходил — слуги и не старались. А потом как-то раз в эту нудную пыльную комнату заглянул вдруг наместний Юй. Для чего заглянул? Для того, чтоб его убили.

Ну а дальше-то слугам ленивым опять раздолье. Убирать-то нельзя, значит можно не убирать. Кто посмеет прогневить излишним трудом имперского следователя?

Всё ли выполнил Лун, что положено выполнить при осмотре. Посмотреть посмотрел, ощупать ощупал, обнюхать обнюхал. Да, ещё полагается вчувствоваться в настроение этого места. Что за эиоции? Только нелепая скука! Что ж тебе скучно-то так, драконовожатый Лун?

Некрасиво скучать, ведь здесь человека убили. Может, лису — но ведь это почти всё равно. Кто-то злой или добрый трагично расстался с жизнью. А осталось всего ничего: унылая пыль.

Что-то есть в этом неправильное и обидное.

Да, неправильное, ибо мир не такой безучастный. Ян Цзиньцюань, говорил, мир всегда отзывается. Даже не на убийство — на любое из преступлений. Что ж везде отзывается, ну а тут замолчал?

Может быть, Юй Чжэньцзина убили совсем не здесь?.. А сюда, чтоб следы замести, принесли даже мёртвое тело. Или даже не тело, а так: нацедили крови. Или даже не крови: и соус бы подошёл.

А учитывая все людоедские темы, о которых недавно поведал повар Хоянь, между соусом и человеческой кровью разница может вполне оказаться не такой уж существенной.

Впрочем, нет, она всё же существенна. Как всегда между пищей сырой и культурно сготовленной.

— То есть, вы, господин, — молвил Лун Девятнадцатому, — продолжаете уверять, что убийство случилось именно в этой комнате?

— Да, конечно, — У тревожно захлопал усталыми веками, — так как тело наместника найдено здесь, у пятна.

— Но, однако, процесса убийства вы всё-таки не наблюдали.

— Не наблюдал, — подтвердил управляющий. — Я не мог наблюдать. Но положение тела...

Лун перебил:

— Ну так откуда известно, что тот, кто убил, не совершил это где-то в совсем постороннем месте?

— Так ведь кровь натекла не куда-то, а только сюда...

Да, если в подлинном месте убийства пятна пришлось убирать, то тогда управляющий У должен быть в курсе.

Это значит, дальше давить не следует. У замешан в убийстве. Или, как минимум, в том, что помог замести следы. А раз так, надо быть осторожным. Юй погиб, Ян пропал, угнан белый дракон... Колдуны здесь устроили лисью охоту, или люди попроще, но одно очевидно: ребята не остановятся.

Лун, подумав, сказал:

— Убедили. Искать место гибели где-то ещё было бы действием, исходящим из ложной гипотезы.

Чтобы спуститься в ледник, где лежало тело наместника, Луну, казалось, придётся приноровиться к походке У, ибо ключ от подвального помещения управляющий никому не давал, отпирал только сам, да и то не во всяком присутствии.

Но сам факт невозможности быстро прорваться в ледник — чтоб основательно раньше медлительного управляющего — Луна ничуть не принудил идти нога в ногу с бессильной старостью.

Лун всё равно забежал вперёд — пусть не добраться до места, но хорошо рассмотреть дорогу.

Там, по пути к леднику, было весьма темновато. Смотришь — а что-то увидеть будто мешает мгла. Но, вдруг подумалось луну, может быть, это и к лучшему. Тот, кто здесь прятал улики, тоже столкнулся с трудностями.

Спрятать, наверное, проще в глубокой тьме. Но ведь и тьма иной раз помешает удостовериться, что ты сумел всё, что надо, надёжно спрятать.

Лун не только глядел, щуря глаза на мглу. Он не стеснялся шарить ладонями по полу. Что разыскал? Почитай, ничего особенного. Но дорожку свернувшихся капель всё же нащцпал. Натекло ли из тела наместника, или откуда ещё, кто теперь скажет. Но с уликами Лун обращается нынче так: поколупал — и в отдельный мешочек на поясе. Может, в них что-то когда-то найдёт наука.

Отдуваясь, до запертой двери добрался У:

— Подождал меня? Ну, молодец. Пожалуй теперь к леднику... Тело наместника, знаешь ли ты, заморожено. Лёд, кусками которого мы обложили тело господина Юя, был специально доставлен с вершины горы Пин.

Специально с горы? А гора-то ведь очень не маленькая. Чтоб добраться до снежной вершины, неделю потратишь.

Лун бы мог и быстрей. Но у Луна-то был дракон. Этим самым драконом туда — и обратно в течение часа. В общем, Лун бы готов, но без дракона — не выйдет. Обернётся за пару недель в самом лучшем случае.

Сколько времени вышло между гибелью Юй Чжэньцзина и поспешным прилётом Луна и Яна на драконьей спине? Сколько дней, неужели всего только пять? И Девятнадцатый смеет ещё уверять, будто лёд с вершины горы доставлен сюда специально!

— Я смотрю... — Правда, здесь, в леднике, царила жестокая тьма, Лун как раз никуда не смотрел, а скорей, вспоминал первые зрительные впечатления при заходе дракона на посадку у резиденции. — Я видал, у ворот резиденции для имперских драконов у вас оборудована специальная взлётно-посадочная площадь...

— Да, оборудована, — подтвердил управляющий. Судя по тону, ему было очень приятно, что Лун помянул новомодное сооружение. Ибо кому, как не У Девятнадцатому принадлежала забота распорядиться о стройке?

— А имеются ли драконы в провинции Фу?

— Только «речные драконы» — это такие рыбы.

— А настоящие?

— Нет, настоящих нет. Площадь мы выстроили из любви к императору. Чтобы он посылал к нам на спинах драконов своих верных слуг.

Собственно, Лун так и думал. Дракона не было. Не было шанса ни у кого из людей взлететь на вершину горы на могучей спине.

Значит, лёд с той горы доставлен не специально. Управляющий врёт. Но зачем ему надо врать?

— Здесь немного темно, — с извиняющейся интонацией произнёс Девятнадцатый. И зачем извиняться, если сам ты не виноват? — Но не страшно. Я посвечу. — У приблизил свой факел, который всё время держал, но не очень-то помогало, к деревянной лохани, в которой лежала фигура, накрытая полотном.

— Юй Чжэньцзин? — догадался Лун. Впрочем, кому ещё быть?

Нет, ну если подумать, то есть и другой вариант. Но о таком бы не думать... Если сейчас управляющий У Девятнадцатый вместо наместника нагло покажет Яна, то это значить может только одно: Луна враги заманили в ледник и больше отсюда не выпустят.

— Мне поднять покрывало? — спросил у него Девятнадцатый

— Да, поднять, — объявил он с отвагой.

И отлегло. Тело в лохани, обложенное плавленым льдом «специально с горы», Ян Цзиньцюаню не принадлежало. Если судить по открывшемуся лицу — остальное-то было замотано.

Принадлежало кому-то, кого Лун узнать бы не смог. Может, наместнику Юю. Почему бы и не ему?

Вырвавшийся у Луна вздох облегчения У Девятнадцатый истолковал по-своему. Поедложил:

— Может, не будем дальше его разматывать?

— Нет, — упёрся драконовожатый, — размотаем, как следует!

Ибо глупо остановиться на половине. Человек или лис лежит перед ними в лохани, не узнаешь, пока до конца его не распутаешь.

Человек? Всё же нет, показалось. Лисий хвост, показавшись на свет, убедил в обратном. Хоть, казалось бы, пятнышко света от чадящего факела было настолько тусклым и мутноватым, да ещё норовило убежать от лохани прочь, но ведь хвост — это хвост. Верный признак нечеловека.

У сказал:

— Этот хвост ничего не значит. Злые демоны заколдовали...

Лун перебил:

— А скажите, здесь есть колдуны? Ну, во дворце, в резиденции Юя...

— Колдуны? — удивился ему управляющий. — А они здесь при чём?

— Если демоны есть, — Лун ответил уверенно, — значит, кто-то их вызвал.

— Посторонние демоны! — твёрдо сказал Девятнадцатый.

— Но ведь вызвал-то кто? Ясно, колдун из своих.

У заткнулся, не в силах продолжить спора. Ну а Лун по наитию ухватил Юй Чжэньцзина за хвост и хорошенько дёрнул.

Думал, отвалится. Надо же, не отвалился!

У завопил:

— Эй, что ты делаешь? Как обращаешься с телом наместника Юя?

Лун пристыженно пробормотал:

— Извините, господин управляющий. Я не подумал, что хвост принадлежит человеку. Думал, он лисий, а не человеческий хвост.

После того управляющий проводил заместителя следователя к той границе, за коей располагалась женская половина дворца.

Что ж, для Луна эти визиты на женскую половину далеко не настолько душевно затратны, как для господина Яна. Лун сказал бы, совсем не затратны, даже чуть ли не наоборот.

Те служаночки, что ввели его в будуар госпожи, были очень приятны, изящны и утончённы. После горничных, из которых так и шибало простое крестьянское прошлое, эти были такими, такими... И слов-то непросто сыскать. Правда, Лун обнаружил, что сам он слегка простоват по сравнению с ними, а поэтому страшно подкатывать, хотя он и не прочь.

Да пожалуй, что даже сама госпожа Юй Цюньмин, хоть и видишь, что малость она несвежа, старовата, но и она возбуждает в тебе некоторые желания. Потому что когда настоящие госпожи вроде этой супруги наместника одеваются, притираются и подкрашиваются, то творят это с чисто господским изяществом, каковое влияет на твой нефрит много острее и ярче, чем жаркий огонь простоватой крестьянской девицы.

Но зачем им влиять на нефритовый пест не пойми кого?

Неужели как раз-то тебя госпоже не хватает?

Слушай, Лун, ты, по-моему, неотразим. На тебя положила глаз эта старшая из прелестниц.

На тебя? Нет, не льсти себе, Лун. И не глаз положила, иное. Просто плохо и тускло живётся госпоже Юй Цюньмин. Вот и старается. Не для тебя старается. Для любого мужчины. Для любого, кто пустит слюни. Но кто слюни распустит, тому и несдобровать. Кто поддставится, тот пострадает. Не за свои прегрешения, а за весь за мужеский пол. Эта дама не сладкий тающий сахар, это страшная в гневе мстительница.

Потому будь устойчив, как велено всем заместителям младших и старших имперских следователей. Будь с ней вежлив, ибо холодная вежливость остужает твой пыл.

Лун не сразу заметил, что разговор уже начат. Сколько-то реплик он попросту пропустил. Но не суть: он сейчас соберётся и обо всём расспросит. Не о желаниях, нет. Не о счастье для яшмовых врат. А о том, что случилось в ночь гибели господина Юя.

— Извиняться не надо, — промолвила Юй Цюньмин.

Лун опешил: разве же он извинялся? Ну да ладно, ей кажется, что извинения принесены, значит ей это хоть зачем-нибудь нужно.

— Вы пришли, — проговорила она с надрывом, — расспросить меня о нелепой ужасной кончине моего господина Юя, так спросите же, я готова о ней свидетельствовать. Ваших вопросов я, право же, долго ждала. С той минуты, как видела белого ездового дракона.

Луну вдруг показалось, что он видит на сцене актрису. И она со старанием произносит слова из роли.

Кто был тот визитёр, что перед ней извинялся? Ясное дело, его господин — Ян Цзиньцюань.

Н-да, ну пора уже брать на себя инициативу и приступать к допросу.

Только и тут Юй Цюньмин ухитрилась опередить:

— Вы хотите спросить, ничего ли не предвещало кончину супруга? Нет и нет! Ничего, увы. Я, должно быть, была слепа, но не смогла разглядеть никаких предвестников... Мы с моим господином жили, как два голубка на ветке. Он меня навещал еженощно! Он ни дня без меня был неспособен прожить! Мы, как два лебедя, связанных общим делом. Нашим гнездом — милой провинцией Фу...

Лун поперхнулся от этого сообщения. Да и ранее... Что за глупейшпя роль. «Навещал еженощно» — кого она хочет надуть! У неслабого парня Луна, правда, не была опыта со столь знатными госпожами, но о женщинах что-то он знает. Он — далеко не Ян. Вся та злость, что клокочет там, в глубине актрисы... На кого эта злость? Да на «лебедя», «голубка» — и на всех «голубиц»-«лебедиц», которых он осчастливил. Промолчала бы лучше, госпожа Юй Цюньмин; сколько же можно врать! Лжесвидетельство следствию навлекает серьёзную кару...

А она:

— Впрочем, было предчувствие. В этот памятный день прямо с утра разыгрался ветер. За окном гнулись сосны и лиственницы. А накануне... Накануне пришло — страшно сказать... Полнолуние!

— Я прошу госпожу от предмета не уклоняться, — произнёс скучным голосом Лун. Ибо сколько, ну сколько можно!

Лун отвлёкся. Он думал о том, почему в пыльной комнате всё молчит о трагедии. Эта комната рядом с покоями госпожи. С теми, в которые Юй Чжэньцзин не заходил ни разу.

Там на полу лужа крови — инсценировка. Как инсценирован весь рассказик о голубках.

— В принципе, да. Что это был за шум?

— Будто что-то упало. Что-то такое... тяжёлое. Я позвала — никто не пришёл, чтобы меня успокоить. Я не выдержала неизвестности, смело вышла на цыпочках в тот проходной покой, где увидела... Где увидела господина... Вы хотите узнать, что я чувствовала? В первый момент — удивление. А затем — я затем испугалась, ибо увидела кровь. Я поняла: господин пополам перерублен.

— Не пополам, — возразил ей Лун. — Точно скажу: я уже видел тело. Там наблюдается переход из человека в лису, а не два кусочка...

— Это неправда! — вдруг закричала она. — Вас подкупили, низкого заместителя! Муж — не лиса! Муж мой погиб человеком! А мерзавцы подбросили к телу поганый хвост!

— Я, госпожа, — сообщил назидательно Лун. — Точно скажу вам, где правда, а где фантазии. Хвост не подбросили! Я за тот хвост подёргал!

Что тут случилось, трудно и описать.

После похода на женскую половину самое время сделать и перерыв для приёма пищи. Заодно и осмыслишь добытое, и задумаешься, куда дело идёт.

О добытом — так самое главное ясно и так. «Место гибели» Юя неподлинно, его выбрали лишь для того, чтобы сбить со следа и навести на какой-нибудь ложный. Выбрано тем, кто хотел бы создать впечатление о востребованной супругом госпоже Юй.

Не она ли супруга убила у покоев соперницы? Да — и велела, чтоб У Девятнадцатый распорядился его перенесть поближе к покоям собственным. Ну, чтоб все видели, что и жена была не забыта. А соперницу — прочь! Достоверно ли? Очень по-женски. Но в резиденции Юя женские взгляды точно погоды не делают.

Куча мужчин после смерти наместника тут же бросилась выполнять весь пучок желаний его отставной жены? Даже включая подделку картины всего преступления? Нет, не настолько они глупы, право слово. Никакая истерика госпожи не заставила бы рисковать трусливого управляющего.

Вероятней иное. На госпожу навели подозрение. Ей невмочь рассказать, что её не хотели как женщину — ну так вот, получай, госпожа, мужний труп у себя под дверьми. А откуда его принесли — дело другое...

Размышляя, Лун машинально жевал лапшу. Кисло-сладкую, да. С имбирём. С сычуаньским перцем.

Ладно. Откуда было принесено тело, не угадаешь. От двери его юной подружки Мэйли? Очень вряд ли, хотя госпоже Юй Цюньмин, вероятно, так и сказали. То-то она налетела, как кошка, на эту соперницу — и пожелала хоть мёртвого мужа сберечь при себе.

Помнится... да, господин Ян Цзиньцюань как-то обмолвился, что есть ещё одна версия места, где тело нашли. Возле пагоды, что ли? Нет, не припомнишь деталей. И господин это выболтал, будучи чуть не в себе — после того-то он улетел на драконе...

Ну а дальше-то что? Если У Девятнадцатый Луна ведёт по тому же маршруту, коим раньше водил и господина следователя, то ему предстоит посещение двух темниц. Цзиньцюань из темниц этих вышел — как бы это сказать, несколько не в себе. Да настолько, что не удержался — угнал дракона. То есть, темницы его поразили в самое сердце.

Да, в том сомнения нет, господин был у Луна чувствительный и ранимый. Сам-то Лун — он покрепче будет. Сможет выдержать там, где Ян Цзиньцюань сломался...

Но уверен ли он, что стоит идти по следам? Ведь — известное дело — не сам он туда идёт, его водит У Девятнадцатый. Злоумышленник водит, а Лун посещает места, на одном из которых сошёл с дистанции следователь.

Может, стоит пока не ходить? Соскочить с маршрута погибельного, пока не был заложен последний крутой вираж?

Глава 7. Даже рассказ о драконе позволит тебе улететь

С поваром здешним только поговори — непременно испортишь себе аппетит. Потому-то, когда Хоянь подсел поболтать — по сложившемуся чуть ранее обыкновению — Лун-то совсем не обрадовался. Он прожевал лапшу, сделал попытку перевести разговор на что-то подальше от пищи, да вот незадача: оказалось, что повар отнюдь не во многом другом разбирается.

Ну Хоянь... В этот вечер его понесло обсуждать вкусовые достоинства блюд откровенно мясных. В дело пошло и мао сюэ ван из куриных желудков на свиной крови, и цыплёнок гунбао, и другой цыплёнок — бонбон, и муравьи, взбирающиеся на дерево. Нет, ну не всё так ужасно, надо признать, что Хоянь на сей раз преисполнился здравомыслия — о людоедстве поганом не обмолвился ни словечком. Но ведь Луну-то прошлого раза уже хватило. Он теперь-то и без дополнительных указаний сам собой отмечал: о, и в это прекрасное блюдо могут хитрые люди добавить того, чего бы не надо, а никто даже не заметит, каким оно станет тошнотным и омерзительным. И противным людской культуре.

Ах, лапша! Только в ней утешение. В ней, только в ней и вся радость, и кислость, и сладость.

— А скажи-ка, Хоянь, — молвил Лун исключительно для того, чтоб избавиться от навязчивых впечатлений о мясных муравьях, — нет ли в вашей деревне, ну, скажем, какого-то мудрого мудреца?

— Для чего тебе мудрый мудрец? — среагировал повар. И забыл, наконец-то забыл о блюдах провинциальной кухни.

— Я хотел бы с ним потолковать, — размечтался Лун. — Может, даже набраться мудрости. У меня есть своя, но её не на всё хватает. Чтобы разумно служить императору на посту настоящего следователя, мудрости надо больше.

— Ты надеешься сдать экзамен? — удивился Хоянь.

Нет, на это-то Лун, коли честно, как раз не надеется. Но заместителю следователя — ему тоже ведь мудрость нужна. Чтобы его замещать, и не как попало. Ясное дело, долго не позамещаешь. Но хоть здесь-то, в провинции Фу... Ян Цзиньцюань что-то начал, а Лун закончит!

— Есть мудрец-то, — сказал садовник Шуму. — Старый Сунь, что живёт у мельницы.

— Верно, есть, — подхватил Хоянь. — Только он-то сюда не заходит. Сиднем сидит — поработать его не вытащишь.

— Нет, но в горы-то ходит. Но, что правда, то правда: в резиденцию к нам — ни ногой.

— Очень жаль, — чуть расстроился Лун. — Верно, мне с ним не встретиться.

Это да. Чтобы выйти из резиденции, Луну, поди, придётся схватиться со стражниками. Предположим, удастся, а дальше-то выйдет что? Как вернуться назад для довершения следствия?

— Не ожидал? — усмехнулся Хоянь. — Ну так имей в виду: мудрость к тебе не приходит. К мудрости ходишь сам.

Лун отмахнулся. Наслышался разных советов.

А садовник Шуму — он таков. Долго слушает разговор, не включается, либо так, мимоходом, что-нибудь уточнит. Но в какой-то момент приходит к нему вдохновение, и тогда-то он весь разговор перетягивает на себя. И акценты уже расставляет немного по-новому.

Вот и ныне. Едва лишь собрался на выход основательно сытый Лун (он сжевал и лапшу, и добавку, и снова добавку), как Шуму развернулся.

— Знаешь, Лун, а ведь ты прирождённый следователь. Сдай экзамен, я точно тебе говорю! Ты и так его сдашь, я уверен; есть главное — хватка! Но и Суня ты тоже послушай, не повредит. Сунь любого в два счёта готовит к любому экзамену. Он мощнейший мудрец, легендарный такой мудрец...

— Верю, верю, — сказал тогда Лун, — хорошо, я попробую.

— Нет! Не вижу огня в глазах, — присмотрелся садовник. — Ты скажи, ты зачем нас о Суне спрашивал? Чтоб остаться навек заместителем при своём господине? Ты боишься себя. Ты боишься своих же успехов!

— Вот ещё! — отвечал ему Лун. — Мне на сейчас, для дела; что я, дурак, делать карьеру следователя? Видел я их — не одного Цзиньцюаня, многих. Как им живётся, так грустно бывает смотреть. Вот отчего: много почёта, да мало счастья!

— Ну а счастье-то в чём? — тут же спросил Шуму. — Кем тебе надо стать, чтобы быть счастливым?

— Счастье в том, — уж пришлось сформулировать, — чтобы быть мне драконовожатым.

Правду сказал. С убеждённостью абсолютной. Даже в теле ни мускул той правде не воспротивился (как немедленно кинулся бы проверять себя каждый следователь.

— Получается, ты...

— Да, драконовожатый и есть. А других мне успехов не надо. Не пойду я в те следователи: хоть умно да почётно, да не для меня.

— И всю жизнь свою будешь возить на драконе Яна? — Тут садовник Шуму аж плечами пожал, с явным пренебрежением.

Ой, да много ли он понимает?! Знал бы Лун, что с драконом угнанным, знал бы, что с господином...

— Ну, дракон — он диковинный зверь, но всё-таки, всё же...

— Ха! — рассмеялся Лун. — Если где нет дракона, там нет и самой Поднебесной.

Ай да формулировка! И тоже всё правда.

— Ой! А у нас-то в провинции нет, — пригорюнился тут же Хоянь.

— Быть не может такого! — возразил ему Лун. А про себя с грустью-печалью заметил: если и не было, всё-таки уже есть. Белый дракон, которого нагло угнали. Знак потери твоей роли драконовожатого. Знак потери себя.

— Нет, серьёзно, — сказал и Шуму. — В нашей провинции Фу драконы пока не водились. Никогда-никогда.

— Как не водились? — воскликнул с недоумением Лун. — В вашей провинции множество рек и озёр. Даже основа торговли у вас рыболовство!

— Это верно, — заметил Хоянь, — есть чудесные рыбные блюда! Рыбные блюда — основа провинции Фу. Среди блюд я назвал бы «суань цай юй лун» — маринованый, то есть, речной дракон, но его, по секрету сказать, делают не из дракона. Только рыба, речная рыба в маринаде из трёх кислот. Кстати, хочешь ещё лапши?

Лун в ответ:

— Спасибо, наелся.

Проницательный же садовник прямо сказал:

— Ты не просто наелся. Ты очень на нас обиделся. — И был прав. И весьма даже прав. — Но и я, ни Хоянь, обидеть тебя не хотели. Мы не знали дракона, не видали его даже издали, а, когда ты на нём прилетел, опасались к нему подойти, чтобы рассмотреть. — В его голосе вдруг зазвенела нотка истинного раскаяния, а оно, как говаривал господин, дорогого стоит. — Так изволь же тогда рассказать о драконе, раз мы не знаем!

И сподвиг-таки Луна о драконе им всё рассказать!

— Кто есть дракон? — Лун спросил риторически. — Кто-то думает, зверь. Кто-то думает, рыба. Но дракон и не зверь, и не рыба, и даже не птица. Он великий в своём благородстве и щедрости дух стихии воды.

— О, я понял! — вскричал тут Шуму. — Потому ты сначала спросил про озёра и реки...

— Да, потому. Не бывает провинции, где былв бы вода, но отсутствовал бы дракон.

— Отчего же тогда мы не знали дракона в Фу?

— Значит, что-то неладно в провинции. В виде пресной воды щедрый дух посещает Фу, но лишает духовного своего присутствия! — Ух, как здорово Лун завернул! Ух, какой молодец! Что за навык полезный: прикинуться умным, как следователь!

— И за что нам такое несчастье? — вздохнул Шуму.

Лун его утешать не стал — не тому посвятил он беседу.

— В умных книгах... Я их не читал, но я слушал, как Ян Цзиньцюань мне о них рассказывал... В этих книгах, написанных для тех странных людей, что способны читать иероглифы, но драконов ни разу не видели, образ водного духа раскрыт через девять подобий. Ну верней, обязательных девять и ещё три добавочных, чтобы выйти затем на красивую круглую цифру... Ну так вот, настоящий дракон — он рогами подобен оленю, головой же — верблюду, именуемому также кораблём безводной пустыни. Для чего взял такую главу? Для веселия водного духа! От избытка воды веселясь, он играет в нужду. Очи дракона очень подобны очам демоническим. Впрочем, если никто не смотрел в очи демонам, поправимо вполне: загляните в глаза дракона. Это третье подобие многим уже помогло в понимании — да поможет и вам, будь я не Лун-заместитель! Далее — шея. Шея подобна змее. Это про гибкость и тонкость, и про изящество. Что же до брюха, то брюхо, как у моллюска, но не простого моллюска, а брюхоногого, вот потому-то брюхо дракона не как у змеи, а как у моллюска, короче, оно с ногами. Только подошвы у ног — как у тигра (моллюска забудьте!), ну а когти у ног — как у истинного орла. Тело дракона покрыто ещё чешуёй, чешуя — как у карпа (это такая рыба). Что я забыл? Разумеется, бычьи уши.

— Девять, — Шуму подсчитал. — Интересная математика.

— Ну, ещё есть в драконе что-то от обезьяны, свиньи и крысы. Или, верней, от коня, кота и собаки. И от козы с петухом. И ещё от дракона.

— Что-то твоих дополнительных вышло побольше трёх.

— Ну так это гипотезы. Их изучает наука.

— О! — воскликнул садовник. — Я догадался. Я догадался, что у дракона от петуха. Разумеется, крылья. Ими дракон и летает...

Лун ответил на прозвучавшую ересь с известной сухостью:

— От петуха у дракона всего лишь гребень. Крыльев дракон не имеет. И зачем бы они ему?

— Как же тогда, — удивился Шуму, — возможен его полёт?

— На голове у дракона глыбообразный выступ. Он называется чиму, но это секрет. Чиму, и только он, позволяет летать по воздуху.

— От кого же секрет?

— От врагов Поднебесной. Ну и просто от западных варваров, что мечтают дракона поймать для своих заморских зверинцев. Говорят, что в их варварских землях драконов давно перебили, потому-то потеряно знание, в чём подъёмная сила. Варвары мыслят, что наши драконы крылаты. В этом их самое главное заблуждение. Их охотники, подбираясь к дракону, стараются спутать крылья — а крыльев-то нет!

Восхищённый садовник только пробормотал:

— Представляю их рожи, кривые от обманутой жадности!

Ну а Лун призадумался: точно ли стоило выдавать секрет? Нет, с одной стороны, это всё далеко не секрет для любого почти из жителей Поднебесной, а провинция Фу — чай, не чужая провинция...

Но, с другой стороны, ведь не зря здесь не знают дракона. Что-то неладно в провинции, что-то совсем не в порядке. А дракон — он не просто дух щедрой воды. Он же дух императорский.

Если что-то случится с драконом, то в империи Сына Неба неизбежно наступят тяжёлые времена...

А потом Лун подумал, что с неким драконом уже случилось. С белоснежным, которого кто-то угнал — то ли сам изменившийся Ян Цзиньцюань, то ли кто-то, кто взял его облик. И, как думает Лун, для того-то и взял, чтоб угнать у него дракона.

Но не думал пока, для чего. Для чего же дракон был угнан?

Для чего-то такого, перед чем даже сам угон — это мелкая шалость, подготовка к трагедии крупной.

Хорошо, если только для Луна.

Хуже, если для Яна, его господина.

Еле-еле, но всё же терпимо, если для здешнего следствия.

Как бы не для империи всей...

Лун стоял ошарашенный от собственного рассказа. Сколько слуг его слушали — кажется, шесть или семь. Среди них только двое знакомых: повар Хоянь, да садовник Шуму. Да и то — назовёшь ли такое знакомство надёжным. Люди не знали дракона, теперь узнали. Обратят ли во благо узнанное, вот в чём вопрос.

То загадочное убийство, что произошло в резиденции, показало не только засилье в частной жизни наместника сил недружественных, далеко не людских. Обнаружилась также уязвимость имперских посланников. Яна, Луна и даже дракона здесь, в провинции Фу, в сущности, атаковали. Не стесняясь, самыми разными способами.

В результате атак Лун остался один. Может, это не так, но уж лучше себя не обманывать: белый дракон с изменившимся Яном на козлах улетел не затем, чтобы вернуться обратно.

И теперь, в обнаружившемся одиночестве, Лун общается с местными, доверяется им. А не зря ли? Может, все они — и Шуму, и Хоянь — это звенья единого подрывного плана, правда, мелкие, в дополнение к более крупным — наподобие У Девятнадцатого, госпожи Юй Цюньмин...

Луну хочется верить им, а причины-то две. Первая та, что ну просто хотелось бы верить. Хоть кому-нибудь, кто здесь хоть как-то похож не на лису и не на колдуна. И вторая причина: они же простолюдины. То есть свои, от которых подвоха не ждёшь.

Ты не ждёшь. Но подвох-то возможен. Как проверил бы ты, чьи приказы они выполняют, заводя при тебе разговор о драконах.Тех драконах, о коих не знают почти ничего...

Все ушли из столовой, кроме Луна с садовником. Почему не уходит Шуму? Неужели лапши не доел?..

— Лун, — промолвил Шуму, — ты раскрыл мне глаза. Я прослушал чудесную проповедь. Я узнал о таких необычных загадках драконов, о которых нигде никогда не услышишь в провинции Фу.

Лун всмотрелся в глаза садовника. В них стояли крупные слёзы. Он был бы склонен в слёзы скорее поверить, чем усмотреть в них лицемерие и игру. Если игра, то намного тоньше, чем у вдовы наместника. Но не имел же садовник столько времени тренироваться, сколько бывает его у жён-отставниц крупных провинциальных чиновников!

— Я хочу, — продолжал Шуму, — подарить тебе ключ.

— Ключ? — Лун чего-то не понял, вот и переспросил. — От чего этот ключ?

— От калитки. Сад, которым я здесь занимаюсь, расположен как раз под стеной. А в стене есть калитка. Оттуда и ключ. Мне калитка бывает нужна, чтобы бегать к колодцу. Он как раз за стеной резиденции, по дороге в деревню. Мне калитка удобна, ведь не станешь таскать ежедневные вёдра с водой через главные-то ворота.

— Так тебе этот ключ самому пригодится?

— Нет, тебе он нужней. У меня запасной... — Тут Шуму помолчал и снова затараторил. — Я хочу, чтобы ты непременно увиделся с Сунем! Он поделится мудростью, будет равный обмен. Я бы сам передал, что услышал сейчас о драконе, но, боюсь, перевру, а не должно в таком переврать!

Постепенно до Луна дошло, что ему предлагают выход. Он не заперт теперь в резиденции Юя. Он свободен в перемещении. Нужно только врагов не привести к калитке. Но ничего, он сумеет скрытно ходить. Он уйдёт, когда надо, и страже не попадётся. Ведь его будут ждать у центрального входа.

— Если хочешь, я прямо сейчас покажу калитку.

— Это лишнее, — остановил садовника Лун, — я по двору прогуляюсь — и сам её обнаружу.

— Ну, тогда расскажу, как от калитки идти. Там под стеной будет сразу колодец, чуть дальше — дорога. Ты по дороге иди до бамбуковой рощи, после — налево, к мосту через наш ручей. Дальше — в деревню, её ты оттуда увидишь. Ну и насквозь главной улицей и проходи. Сунь за деревней живёт, от мельницы сразу направо.

Надо же, как повезло с этим самым ключом! Лун его спрятал и уж настолько приободрился, что в самом деле решил мудреца того посетить в самом ближайшем времени. Можно и завтра, не дожидаясь конца расследования. Просто уйти из резиденции не навсегда, а потихонечку прошмыгнуть туда и обратно.

Лун аккуратен, он не наделает шуму.

— Нет, — сказал он удивлённому У Девятнадцатому, — по темницам гулять мне сейчас покуда не время.

— Но ведь ваш господин, — пожелал возразить управляющий, — посетил эти обе темницы без отговорок.

— Мой господин, — Лун-то помнил, как это было, — посещение здешних темниц, между прочим, откладывал.

Если следователь отложил какое-то важное дело, значит, что-то почувствовал, что-то, что отвращало.

Жаль, что Лун не настолько чувствителен, как Ян Цзиньцюань. Но ведь может же сделать правильный вывод из предчувствия господина! Пусть даже сам господин вывода то ли не сделал, то ли, вернее, прибег к половинчатому.

— Так когда? — с мрачной миной поинтересовался У.

— Я извещу вас, когда, господин управляющий!

И весёлым, едва не танцующим шагом, дразнящим грустного У, семенящего следом, Лун пошёл ко дворцу, на ходу уже соображая, что бы такого ему во дворце поисследовать.

Ах, ну да. Луну надо бы определиться с местом убийства. Если пыльная комнатка с заскорузлым пятном не вызывает доверия, то пора бы найти что-то более подходящее к духу произошедшей трагедии.

Где же искать?

Помнится, господин Ян Цзиньцюань как-то обмолвился, будто кто-то сказал, что тело нашли возле пагоды... Но когда это было — в смысле, когда господин говорил? Как начнёшь вспоминать, так такого, как будто, и не было. Луну, должно быть, всё это приснилось. Или нафантазировалось...

А, это повар Хоянь, видать, говорил — в самом ещё начале. Но говорил он как раз-таки не об убийстве Юя. Повар думал, убийство — оно не убийство, а самоубийство, потому и не важно, где тело лиса нашли. Но вот о чём говорил — о пропаже слуг. Ведь пропал не один только У Двадцатый. Если точней подсчитать, трое ещё пропали. Повар-то знает: то они ели лапшу, а то перестали есть. Да и в деревне ползли какие-то слухи.

Ну так вот, эти трое прибирали где-то у пагоды, там-то они и пропали... Это точно сказал ему повар Хоянь? Или садовник Шуму?.. Ладно, при случае Лун получше расспросит.

Удивительно что? Как же память его приплела к этой пагоде речь господина Яна! Или вот что: хозяин бродил по дворцу, ничего не болтал, но плутал где-то там, возле пагоды. Меч он, вроде искал, это точно: Юев потерянный меч. Лун ещё удивился: зачем прятать меч у домового храма?

Ян искал тогда — и не нашёл. Ни меча, ни плохого места. А ведь следователи — они сверхчувствительны к разным плохим местам, тем где подло и жадно кого-нибудь убивали. Не нашёл — знать и Луну там не найти. Но пойти поискать хоть куда-нибудь надо, почему же не к пагоде?

— Ты куда это? — в спину спросил его У.

Ты смотри, медлячок-медлячок, а догнал. Верно, Лун пару раз остановился в задумчивости.

— К пагоде, — выпалил заместитель имперского следователя, — я там что-то ни разу ещё не гулял...

— А зачем тебе к пагоде?

— Чтоб отыскать у неё меч наместника Юя.

— Разве меч пропадал? — изумился У.

— А что он, на месте?

Кончилось тем, что управляющий У провёл его в кабинет наместника. Меч был действительно там — висел в уголке для оружия.

Кроме меча — длинного-длинного цзяня — там ещё был и короткий водао, и чжаньводао — двуручная длинная сабля, и алебарда-дадао, и амигаса — очень опасная шляпа, а ещё широченный боевой веер, ощетинившийся целым рядом опаснейших лезвий.

— Всё на местах, — молвил У Девятнадцатый. — Ничего не похищено.

Что же за меч пытался искать господин?

А всё-таки Лун парень весьма настырный. И не любит негласных запретов исподтишка. У его так внимательно поводил по личным покоям наместника, со старанием показал всё оружие и одежду: мол, всё имущество на местах, никто не порылся; мол, погляди, даже вся одежонка наместника сохранилась чистенькой, потому как поганые демоны на Юй Чжэньцзина насели в миг, когда он, обнажённый и безоружный шёл от супруги в ночи, одержав над нею победу. Девятнадцатый сделал всё, чтобы его уболтать согласиться со всеми предложенными убедительнейшими трактовками и очевидными фактами.

Лун покивал, покивал, но пошёл-таки к пагоде.

Ибо нечего заместителю следователя заговаривать зубы!

Глава 8. Ценные мысли следователя Яна

После того, как Ян Цзинцюань посетил пару узников мрачных темниц резиденции, честно сказать, его самую малость подташнивало. Императорский следователь — он имеет такой организм, что он просто не может не отозваться на сильнейшую злость и малейшую несправедливость.

Здесь, в темнице, и злоба вихрилась мощная, и справедливости не было и в помине. Хорошо, что тошнило, могло бы уже и потряхивать!

Ну, да всё хорошо, что хорошо закончилось.

Ян поднимался по лестнице, стараясь думать о добром, чтоб осадить накипевшее в бедном желудке после дерзких речей Дэшэна-телохранителя, когда вдруг обнаружил, что путь-то перегорожен.

Грустный момент, ведь он-то ещё в подвале. К свету поднялся всего лишь наполовину.

Он же раньше не видел, чтоб здесь находилась дверь!

Заблудился? Ну ладно. Вернулся к двери Дэшэна, где стояли значки «二十一». Да, всё верно. Ведь там на пути никаких ответвлений. Просто лестница вверх, но сейчас она перегорожена.

— Что, вернулся?! — расхохотался Дэшэн. Учуял из камеры.

— Вроде того... — Ну не станет же он молчать!

— Значит, тоже попался, — с явно читаемым в голосе удовольствием произнёс телохранитель Юя. — Думал, поди, все ключи у тебя? Дурачок! Здесь темницы такие: чем ниже, тем защищённее. Очень хорошие, знаешь ли, здесь темницы. Каждый уровень здесь закрывается на особую дверь, ну а мы-то на нижнем. Ниже только колодец. Он открывается в ад.

А ведь в Дэшэне заживо сгинул поэт!

Только Яна он не поймает на эти метафоры. Ян Цзинцюань — он спасётся, он всё-таки следователь. Неужели с ним смогут в хитроумии посостязаться провинциальные делатели темниц?

Для начала недурно понять, как он попался в ловушку. Следственная чувствительность подвела, надо думать, из-за того, что он слишком уж сконцентрировался на той камере, где держат Дэшэна.

Он не стал её отпирать, он смотрел в оконце особым зрением... Он опасность от телохранителя переоценил, но зато недооценил то, что сзади. Дверь спустилась неслышно, без лязга, без стука металла по камню. Да и тот человек, который ту дверь опускал — это, верно, Нугун, кому ещё славу припишешь — находился достаточно далеко, чтобы Ян Цзинцюань его не учуял. Дверь закрыл механизм, именно он обеспечил дистанцию.

Или несколько связанных механизмов. Где-то там, наверху, туповатый Нугун нажал на рычаг. На особый рычаг (У не зря наставлял его: не перепутай!). Тот рычаг, предположим, крутнул какое-то там колёсико, из-за этого сколько-то там шестерёнок провернулось вокруг оси, опустилась плита, убирая со спрятанной двери секретный стопор, дальше тайная дверь повернулась во тьме на невидимых петлях, распрямилась пружина, высвобождая засов, дальше новая дверь заскользила по скрытому пазу, чтобы гладкой железной поверхностью встретить твой взгляд, преисполненный недоумения. Механизмы сработали чётко, так как петли и шестерёнки были загодя смазаны маслом и содержались в порядке.

Цзинцюань постучал по железу. Нет, бесполезно стучать. Звук ни капли не гулкий; за дверью, которая перекрыла путь, даже нет пустоты.

Н-да, эта дверь намного надёжней, чем та, за которой Дэшэн.

Значит, Ян Цзинцюань теперь третий узник темницы.

Но какой в этом смысл? И смысл этот для кого?

Дело ясное, Управляющий У лично замешан. Как и Нугун, туповатый тюремный стражник. Но ведь и первый, да и второй — выполняют чужую волю. Собственной бы не хватило. Чтобы выступить против посланника императора, у Девятнадцатого и кишка тонка, и кривоват пищевод.

Но кого тогда можно назвать организатором мятежа? Госпожу Юй Цюньмин — да кому её власть интересна? Обнаглевшую стражу — да кто они там таковы?

И не даром же следователь изначально заметил: в резиденции стражники все под завесой. Управляющий — нет, а вот стражники — да, и сильно. Чувства глушатся далеко не в момент выражения, а гораздо, гораздо раньше — накануне того, как могли бы они зародиться. Что уж точно не служит ни здравию, ни долголетию. Кто провёл под подобным заклятием пару годков — тот инвалид, или даже покойник. И, должно быть, такая завеса поставлена не изнутри. То есть, над ними кто-то извне поработал. Новый вопрос: кто поработал, кто?

Тот, кому выгодна смерть наместника Юя. Тот, кто не любит не только имперских следователей, но и критично относится к императорской власти. Заговор? Да, зреет заговор где-то в пределах провинции. Но резиденция — ложный, отвлекающий след!..

Где же искать настоящих виновников? Ясное дело, в Юйфу. Там они, гады, там они, крысы, собрались...

А Цзиньцюаня в темницу запрятали здесь. Чтобы не смог дотянуться.

Но ничего, он дотянется, он им ещё покажет. Ведь безошибочно знает, кого припугнуть. У Девятнадцатого, лишь его; он здесь самый пугливый. Он моментально расколется, выдаст весь заговор, весь. Управляющий резиденции Юя — точно не та это должность, чтоб ничего не знать. А такая, чтоб знать — обо всех, доподлинно.

Правда, теперь Цзиньцюаню и до У не добраться, да и до всех других. Чтоб добираться, надо сначала выбраться.

И не стоит считать, что темница — совсем несерьёзно. Вон, Дэшэн в ней сидит и совсем не пытается выйти. А ведь парень непрост: мастер боя, телохранитель. Разве, совесть замучила, что хозяина не уберёг? И на то бы разумней — прорваться, найти виноватых, отмстить. Знать, не может. Знать, тонко темница продумана. Ни подкопом её, ни подломом двери, ничем...

Ян внимательнейше осмотрел темницу, доставшуюся ему. Оказалось, что в ней тридцать восемь ступеней, а ещё пара стен, две двери, один косой потолок. И нигде никакой мало-мальски ровной площадки. Ну ещё бы: темница его на лестнице. В этом может почудиться некий момент перехода, но он обманчив. Ибо лестница стала темницей, а не темница — лестницей. Ты спускался себе, поднимался, и вдруг застыл, так как линия перехода стала отрезком.

Темнота. Ну, она-то имперскому следователю не помеха. Навык ночного видения позволяет такую темень преодолеть. Много грустней та истина, что и смотреть-то некуда. Те же двери, стены, потолок и ступени, ощущаемые и наощупь.

Прочность стен... Ян Цзинцюань интереса ради попробовал в парочке мест поколупать эти стены кинжалом. Жалко кинжала. Много толку не выйдет.

Глупое, скучное место, лишённое цели. Кстати, оно не должно бы поддерживать жизнь. Выжить возможно при ряде простейших условий, которых здесь нет. Долговато нет ни воды, ни пищи.

Можно даже подумать, что стражник Нугун их не принесёт. Из-за лени природной, а также из опасений, что узник вырвется. Кстати сказать, следователь-то не обыскан, он в темнице, но с ним кинжал, это годный ресурс... Годный лишь в случае, если дверь приоткроется.

Но приоткроется ли? Долго уж не открывалась.

— Эй, Нугун! — Или парень сменился? — Эй, стражник!!!

Трудно сказать, далеко ли слышится голос. Но если вспомнить, что в самом помещени подлый Нугун не торчал, а дежурил строго снаружи — то не слышится голос. Никем, кроме, разве, Дэшэна, или, максимум, кроме Дэшэна с девицей Мэйли. Но не он, ни девица водицы не принесут, потому докричаться важно как раз до стражника...

Ну а стражник упорно не слышит, либо слышит, но делает вид.

— Стражник, эй, у меня предложение!!!

Тишина. Не сулите выгоды эху.

Нет, уже не смешно. Уже подступает жажда — та, настоящая, а не абстрактная мысль. Это попытка сломать тебе внутренний стержень, либо спокойная воля тебя заморить?

Ян Цзинцюань успокоил себя: всё-таки первый случай. Вот почему: телохранитель Дэшэн ещё жив. Сколько прошло от момента его заточения: где-то неделя? Значит, поили. Даже могли покормить.

Ян постарался припомнить, что видел в камерах.

У девицы Мэйли, определённо, была посуда. Тазик с водой, также ночная ваза. Запах от вазы, пожалуй, прозрачный намёк на нечастую посещаемость девичьей камеры. Но вода-то была, чтоб умыться. Если бы ей не носили воды для питья, то умывальная тоже бы там не стояла.

А Дэшэн... У Дэшэна там вот что: в камере — более строгий, подвальный режим. Узник стоит, прикованный к кольцам в стене; Ян был тогда не уверен, что он не освободился, но похоже, что всё-таки нет. А раз так... То ведь должен был кто-то к нему приходить и поить! Если, конечно, Дэшэн человек, а не демон.

Что до посуды... Посуды-то Ян Цзинцюань не запомнил.

Впрочем, какая проблема ещё раз за ним подсмотреть, ведь Дэшэн — не девица Мэйли, он не там, выше уровня почвы, а здесь, у тебя под боком.

Снова ночное магически-ясное зрение разогнало темничную мглу перед следователем, заглянувшим в дверной глазок.

Буря в темнице, чёрная мерзкая буря. Чёрный свет пополам с душным несвежим воздухом — и всё это не в мире природном, а в параллельном ему внутричеловеческом. Неприятно смотреть, но Цзинцюань уж привык. Буря и буря, какие в ней нововведения? Всё, что хотелось бы следователю тщательно различить, к ней касательства не имеет.

Так, вон мужская фигура. Прикована к дальней стене. За запястья прикована; вроде, оковы держат. Да, бедняга Дэшен, он свободен принять лишь две позы: поза стоя и поза сидя, спиной к стене.

Что касается всякой посуды — откуда посуда? И зачем бы посуда, раз у узника заняты руки? Но живой, это факт; живой и довольно подвижный — ну, в пределах, что заданы кольцами на запястьях.

Что же он пьёт в этой подвальной камере, где ни ёмкости на полу не стоит, а стояло бы — так ничем бы не дотянуться?

— Смотришь? Смотри... — разрешил Дэшэн. И уколоть постарался: — Смотри, маломерок Наньхай!

Цзинцюань произнёс:

— Мне плевать, что ты скажешь.

— Кто плюёт на словах, тот на деле совсем не плюёт, — сообщил ему телохранитель Юя, гаденько так улыбаясь.

Ян Цзинцюань не ответил. Он продолжал смотреть. Камера представляла какую-то тайну. Вроде, внизу, почти под ногами Дэшэна — какая-то яма. «Адский колодец», он так про неё говорил? А с потолка прямо в яму каплет вода. Редко, но каплет. Вот ведь источник жизни!

Время от времени ловкий Дэшэн наклоняется и безошибочно каплю хватает ртом. Виртуозно хватает — уж так натренировался!

В общем, загадка, откуда Дэшэн добывает воду и почему ещё жив, хитроумному разуму Яна уже поддалась. Но осталась загадка, что пить самому Цзиньцюаню.

— Хочется пить? — посочувствовал злобный Дэшэн. — А ведь дверца сюда закрыта.

Неужели насмешник не догадался, что у Яна имеется ключ?

Ян Цзинцюань не сразу открыл дверь в дэшэнову камеру. Больно противное, мерзкое, злое место. Ада преддверие, если смотреть с тайнозрением. Взглянешь на миг — и хочешь остаться на лестнице. Там нет воды, чтобы выжить, но насколько душе спокойней.

Чтобы отвлечься, Ян вспоминал преступление. Что же случилось с бедным наместником Юем? «Демоны набежали»? Хитрая ложь Девятнадцатого. «Сам себя зарубил»? Смешно даже произнести. Это словно бы Ян Цзинцюань «сам себя заточил», или стражники «сами себя занавесили». Впрочем, со стражников станется: чёрт-те кому ведь верны. Силам провинциальным, не императорским.

Значит, так. Суть примерно такая. Есть какие-то люди (а может, и нелюди) в данной провинции. Эти люди зачем-то убили наместника Юя. Юй — имперский наместник, имперский глава над провинцией. В этом смысле неважно, он людь или нелюдь, лиса или человек. Факт, что некие (не)люди в мирной доселе провинции Фу преступили закон — и пошли супротив императорской власти. Раз пойдя на подобное преступление, злоумышленники потеряли покой, ведь на этой тропе невозможно остановиться. Императорский следователь на белоснежном драконе должен был непременно стать следующей жертвой. В этом главная «фуйна провинции Тай»... То есть, «тайна провинции Фу»... Что-то от жажды он даже в мыслях стал заговариваться.

Но лишь только мучимый жаждой Ян Цзинцюань отворил злополучную дверь, произошло неожиданное. Воспротивился организм. Приросли к полу ноги, особенно левая. Учащённо забилось сердце, больно стрельнуло в боку, взмокла спина и ладони. Всё это что-то недоброе знаменовало, но, презрев охранительный смысл, доблестный следователь Поднебесной властно одёрнул своё взбунтовавшееся было тело и шагнул в злополучную двадцать первую камеру. Правой ногой, а потом и левой.

Вихри враждебные в камере всполошились, встретившись с твёрдостью духа Ян Цзинцюаня. Чёрный магический свет заметался в испуге, чтоб разложиться затем на корпускулы хаоса. Те завихрились в порывах несвежего ветра. Ян, ожидая подвоха, всматривался в корпускулы, чтоб из них не сложилось что-нибудь новое и опасное. Те, однако, в бессилии мельтешили перед глазами, и отнюдь не дерзали складываться. Знать, опасность таилась не в них?

Время шло. Тухлый ветер в присутствии представителя императора обессиленно поникал, а вихрящийся в камере хаос на него не напал, а, скорее, обтёк, чтоб затем замереть... Замереть в предвкушении.

Ян застыл. На него снизошло понимание: что-то явно не так, победа над хаосом ложная. Стены камеры слишком ликуют, его встречая. Здесь готовится непоправимое.

Тут-то мрачный детина, телохранитель наместника Юя, прикованный к дальней стене, поглядел ему прямо в глаза (это в кромешной-то тьме непроглядной!) и сказал:

— Ха! Вот тут ты, Наньхай, и попался!

Сердце откликнулось резким скачком в груди. Да! Ловушка! Очередная ловушка для следователя. Дело не в вихрях, доступных особому зрению. В чём-то материальном.

У Цзиньцюаня было, пожалуй время, чтобы вернуться, шмыгнуть за дурацкую дверь, заработать ключом...

Но, с одной стороны, кроме жёстких телесных сигналов да злобных угроз на словах, ничего ещё не случилось, а с другой — просто не было варианта уйти от воды и выжить.

— Я за водой, — сказал Ян голосом сиплым и ломким.

— Вижу, — хихикнул Дэшэн. — Попробуй-ка взять.

— Этой воды хватит и на двоих.

— Нет, — усмехнулся прикованный, — на двоих не хватит.

Он поймал в темноте подлетевшую каплю. И вторую, и третью. И, когда тот приблизился, лязгнул зубами на Яна. Чем без слов пояснил: пить будет только один.

— Ты прикован, — сказал Цзиньцюань.

— Я у воды прикован.

Да, Дэшэн издевался. Издевался, что характерно, на тему смерти.

Он намеренно будет ловить каждую каплю и наблюдать, как имперский следователь приближается к краю. Чем он лучше Нугуна и У, заточивших его в темнице?

— Чтобы выйти отсюда...

— Ты не выйдешь отсюда! — перебил Дэшэн.

— В смысле, ты позаботишься?

— Да. Позабочусь.

— Интересно, зачем? Ты ведь тоже отсюда, похоже, не выйдешь.

— У меня больше шансов. Я дольше тебя проживу.

— Позже меня умереть? В этом твой смысл?

— В этом победа. Я живу, чтобы побеждать.

— Мощно выглядишь, победитель! — Ян растянул в усмешке сухие губы. — Но почему бы нам вместе с тобой не подумать, как победить настоящих врагов? Тех, кто сюда тебя и меня заточил.

— Нет! — Тут Дэшэн помотал головой и пропустил одну каплю. Из-за досады, что одну пропустил, не поймал и вторую. С третьей, однако, вполне уже сонастроился. — Нет, их уж точно не победишь. Нечего даже пытаться до них дотянуться... Вот до тебя — дотянусь. Лишь посмей подойти поближе!

Гибель от жажды рядом с текущей водой из-за страха приблизиться? Вот к чему подлый мерзавец его толкает.

— Эта вода — дождевая, — сказал Цзиньцюань уверенно. — Значит, она перестанет. Зря ты надеешься долго на ней прожить.

— Не дождевая, — не уступил Дэшэн. — Это Нугун наверху наполняет бочку. Мне обещали, что эта вода — навсегда, потому что и я, и Нугун здесь почти навечно.

— Врали, небось?

— Не врали — предупреждали. В час, когда стража меня приковала к стенке, мне хорошо пояснили весь механизм. Бочки хватает всего на четыре дня, но Нугун каждый раз по утрам доливает воду. Чтобы выжить, я делаю так: воду оттуда пью. — Он указал головой наверх, — а туда испражняюсь! — Он указал на дыру у себя под ногами. — В общем, блюду чистоту в темнице.

Да, дыра широка. И человек там провалится. Чем-то помельче попасть в неё не мудрено. Но с прикованными запястьями — надо быть акробатом. Или таким, как Дэшэн, мастером боевых искусств. Эк ведь надо в нужный момент извернуться. Ну, чтоб в темнице соблюсти чистоту.

Ну а что под темницей творится, можно вообразить...

— Испражняешься в адский колодец? — Ян Цзиньцюань припомнил, как Дэшэн эту дырку назвал. — А не боишься ли мести исчадий ада?

— Тю. Он же просто так называется. Никакого там ада нет. Просто глубокий колодец. Естественного происхождения.

— И никого внизу?

— Никого.

— А ты проверял?

— Делать мне нечего: проверять дыру, в которую испражняюсь.

— А она — таки да, глубока, — сказал следователь.

Вот по какому критерию догадался: жуткого запаха из колодца не доносилось. Никакого сравненья с благоуханием переполненной ночной вазы в камере девицы Мэйли. В данном вопросе природа надёжней культуры: убирает отходы, а не консервирует в изящной посудине.

— Да. Глубока. И тебя я в неё когда-нибудь сброшу.

А ведь тот, кто хотел бы сбросить имперского следователя, тот мечтает сбросить и императора.

И, казалось бы, где император, и где Дэшэн. И, казалось бы, не император бросил Дэшэна в темницу. Но вся ненависть телохранителя Юя почему-то направлена в эту сторону.

Это странно. Необъяснимо. Но, кажется, не уникально.

Здесь, в провинции Фу, процветают необъяснимые странности.

Но — до поры — от имперского следователя таятся. Лишь тогда, когда он ими пойман, являют себя. И обнаружившись, громко кричат о себе; не умеют, не могут молчать.

Экое неразумное, колдовское, болезненное ненавистничество.

— Эй, Дэшэн, тебя гложет обида на Сына Неба, — Цзиньцюань произнёс это утвердительно. Утвердил, не спросил.

— Да! — скрипнул зубами Дэшэн. — На него! Но и ты не отвертишься! Ты — его золотая собака, чтоб вынюхивать наши дела, чтоб скупать по дешёвке всю нашу рыбу в провинции Фу!

Ба! Кажется, этот несдержанный телохранитель проговорился. В Ян Цзиньцюане увидеть скупщика рыбы — странность из тех, что наводит на верные мысли.

Рыботорговля — основа богатства провинции Фу. Здесь богатейшие в Поднебесной рыботорговцы. Значит, они втихаря недовольны ценами императорских рыбозакупок?

И ведь здесь-то, в резиденции Юй Чжэньцзина — ни одного рыботорговца нет. Их-то здесь нет, а интересы представлены.

Глава 9. Это провал, догадался Ян Цзиньцюань

Да, любопытнейшие идеи снизошли на следователя. То, что в провинции Фу недовольны богатые рыботорговцы, многое-многое проясняло. Трудно даже сразу определить, насколько.

Что важнее всего понять в преступлении? Интерес, на основе которого видишь конкретную цель. А оттуда уже проясняешь и средства её достижения, исполнителя, разных сообщников — и за каждой уликой усматриваешь умозрительный смысл.

Правда, трудно всё это выстроить, когда ждёшь скорой смерти от жажды — и не хочешь, а всё-таки ждёшь под влиянием собеседника. И собеседник-то разоткровенничался лишь по той же причине: следователю всё равно умирать, вот и можно язык не прикусывать, покрасоваться.

Правда, в их диалоге красовались-то оба.

— Кто умрёт не от жажды, того доконает голод.

— Кто от жажды — умрёт поскорей.

— Кто не скорей, тот ещё позавидует. Это же дольше страдать. Сдохни в страданиях, подлый Дэшэн. Ведь ты этого достоин.

— Слабый Наньхай отовсюду уходит первым.

— Ха. Зато гордый Дэшэн наслаждается напоследок великой честью — тем, что его приковали к стенке уборной. Да, это будет красивая смерть для настоящего воина.

Каждая реплика в перебранке Дэшэна и Цзиньцюаня подавалась в расчёте на то, чтоб сильней разозлить соперника. Ну мудрено, что в какой-то её момент у собеседников заскрежетали зубы, силясь справиться с нежелательными эффектами эмоциональных ударов. И, похоже, словесный этап поединка Ян Цзиньцюань выигрывал. Иронический образ доблестной смерти героя в уборной стал апогеем влияния на состояние телохранителя, что же до следователя, то ему было трудно нанести оскорбление более действенное, чем назвав его детским именем, а ведь с этого-то злоязыкий Дэшэн и начал.

Только любая словесная перепалка — это, в глубиннейшем смысле своём, первая фаза небесконтактной драки; что до драки с мастером боя, пусть даже прикованным, то сама перспектива её означала провал для следователя, ибо вмиг обессмыслила бы всякий словесный успех. Ян Цзиньцюань этот скользкий момент очень живо осознавал — и старался удерживать драку на бесконтактной фазе, но мешало два фактора, над которыми следователь неуклонно терял контроль: возрастание личной злости и усиление жажды. То и другое подводило его поближе и к прикованному сопернику, и к прерывистой нитке из водных капель.

Нет, ну ещё на полшага приблизиться — и вреда не получится, и Дэшэн посильнее рассвирепеет; он способен сказиться от мысли, что следователь не боится. А, поскольку на деле Ян Цзиньцюань далеко не бесстрашен, то врага доводить лучше этими глупыми актами мнимой отваги.

Ведь сразиться с Дэшэном однажды ему придётся, так как защитник рыботорговцев провинции Фу вознамерился непременно его пережить и не пустить к воде. Для сражения — что есть у Яна? Есть кинжал. Правда, не очень длинный. Этим кинжалом так просто не справишься с мастером боя — тот обучен парированию всяких кинжальных атак. Но вот если ты мастера боя предварительно этак неслабо вывел, он, пожалуй, столкнётся с потерей некоей доли собственного мастерства. Например, не сумеет ответить каким-то особым ударом, либо забудет о блоках, что помогают сберечь жизненно важные органы...

Эх, поскорей бы Дэшэну всё это забыть! Следователь уж чересчур изнывает от жажды...

Всё-таки Ян проиграл в битве двух осознаний. То расстояние, на которое подобраться к Дэшэну вполне безопасно, им было вовсе неправильно оценено.

Просто он не догадывался, что прикованный телохранитель Юя может ударить так — резко выпрямив обе ноги, опираясь на стену кистями прикованных рук.

Стукнул ногами, как выстрелил.

Ян Цзиньцюань, подбираясь к нему, думал о том, как бы не засветить преждевременно ценный ресурс — факт, что имеет кинжал. А вот о том, что контактная драка уже началась, никак не успел подумать.

Левой ногой прикованный угодил ему в незащищённый живот, властно сминая мягкие ткани внутренних органов, а вот правая врезалась в костяную клетку из рёбер; та затрещала и — где-то внутри разлетелась, превратившись в теряющий форму набор переломанных прутиков.

Что касается тела Ян Цзиньцюаня, взятого в целом, то оно при ударе дэшэновых ног обнаружило неожиданную легковесность: миг спустя оно грянулось в стену чуть правее и выше железной двери, а оттуда уже то ли стекло, то ли ссыпалось на пол усталым от прожитой жизни мешком костных осколков.

Это должно быть до чёртиков больно, вот что первое осознал Цзиньцюань по неудачном своём приземлении. Неминуемая волна болезненных ощущений чуть задержалась в пути, но вот-вот накатит...

Он, однако, не стал её дожидаться. Благо, и следователь, неуверенный в драке, может мастера боя кое-чем удивить. И удивить неприятно!

Он успел. Перед тем, как волна его затопила, он собрал воедино, в бесформенный красный комок, ощущения боли от ушибов и переломов — и метнул этот злобный комок в прикованного виновника.

Дэшэн так и охнул. Ясное дело, не ожидал. Даже, забывшись, спросил заплетающимся языком:

— Что это значит?

— То и значит, — ответил Ян Цзиньцюань совершенно победоносно, хоть и несколько сдавленно. — Только что ты, глупец, сам себя наказал. А чего ещё можно ждать от героя, который умрёт в уборной?

— Я нанёс свой удар. А ты его пропустил! — обвиняюще молвил Дэшэн.

— Поздравляю. Надеюсь, что осознание достигнутого успеха как-то смягчит горечь от принятых на себя деструктивных его последствий.

— Мои кости не переломаны! — завопил Дэшэн.

А ведь боль, переданная ему Цзиньцюанем, свидетельствовала об обратном. Впору промолвить жалостливо:

— Больно, не правда ли?

Если бы телохранитель Юя свои рёбра сумел ощупать, он бы понял, что все его кости целы. Только чем он ощупает, если обе его ладони прикованы к стенке?

Так и существовали дальше. Ян Цзиньцюань заработал множество переломов, телохранитель Дэшэн — всю полноту болезненных ощущений от них. Трудно даже наверное определить, что из этого хуже.

Впрочем, если бы Ян выбрал верный критерий, определил бы тогда без труда. Только вряд ли результат определения ему бы понравился. Скажем, если принять за критерий приближение к смерти, результат, очевидно, окажется в пользу Дэшэна. Ибо Дэшэн Цзиньцюаню навредил основательно и реально, Цзиньцюань же Дэшэна просто заставил сильнее переживать из-за мнимого повреджения тела.

Следователь так и остался лежать грудой битых костей — там, у дальней стены, где приземлился после тычка ногами телохранителя. Да, ему повезло всё это не прочувствовать — все ощущения от начала и до конца передавались Дэшэну. От начала и до конца...

Но вопрос: после конца Цзиньцюаня будет ли подлый Дэшэн дальше страдать от боли? Видимо, нет. И вопрос посложнее: когда же наступит конец самому Цзиньцюаню? Определить же мешает абсолютная неопределённость в третьем вопросе: а насколько серьёзно Дэшэн ему повредил? Чтобы выяснить это, надо вернуть чувствительность и хоть что-нибудь ощутить в области повреждений.

Или будет разумнее сориентироваться по реакциям телохранителя? Он от боли и злости скрежещет зубами, он кряхтит и досадливо подвывает, он не может молчать и изрыгает проклятия... Но вопрос: как же следователю различить, что в поведении узника происходит от внешней трансляции болевых ощущений, ну а что, соответственно, от его собственной злости?

Трудный вопрос: чужая душа потёмки.

Но не должен же следователь принимать на себя заработанные Дэшэном страдания!

Нет, не должен. Тем более, от полноты осознания катастрофы вряд ли что-то изменится. Если судьба умереть, Ян Цзиньцюань умрёт. И всё равно, будет ли в точности знать, что вот именно умирает...

— Ты умрёшь, Наньхай, первым умрёшь! — в сдавленном полубреду зашептал ему телохранитель Юя.

По страданию в голосе можно было заключить, что Цзиньцюаню и правда недолго осталось.

И о том же свидетельствовала невозможность подняться. Хоть, казалось бы, руки и ноги целы, но прикрытое анестезией состояние рёбер... Или дело в тревожной фантазии Ян Цзиньцюаня? В страхе неловким движеньем сильнее себе навредить?

Облокотившись на пол, Ян Цзиньцюань, пусть и медленно, начал-таки выпрямляться. Получилось ли? Ну, по крайней-то мере, он сел.

Правда, Дэшэн в этот миг испустил дикий крик и забился в судорогах.

Смерть? Вроде, нет. Эй, Дэшэн, перестань паясничать. Надо же на ноги встать имперскому следователю! Ну а ты, уж будь добр, потерпи... Ты, как-никак, мастер боя, не какая-то тряпка.

Понял, Дэшэн? Ты терпи! Я уже поднимаюсь!..

И получилось. Как ни рыдал прикованный узник, Ян Цзиньцюань поставил себя вертикально. Он при этом не умер. Тоже хороший знак.

Только жажда... Жажда по-прежнему не давала покоя.

Может, стоит Дэшэну передать и её?

Ян Цзиньцюань бы сумел. Но уж лучше всё же не надо.

Коль потеряешь своё ощущение жажды, то умрёшь незаметно. Не сможешь заметить момента, когда умрёшь. Будешь думать, что жив, а окажется... Вот почему не надо.

Обеспечить свой организм водой — это сделать следователь обязан. Чтоб не забыть об обязанности — этому служит жажда. Жажда вывезет, жажда напомнит...

На нетвёрдых ногах, ничего не чувствуя на уровнях живота и груди, Ян Цзиньцюань двинулся в сторону спасительного фонтана слёз, у подножья которого примостилась жаба.

Только жаба сказала:

— Ты снова идёшь, Наньхай? Первого раза тебе не хватило, да?

— Не хватило, — кивнул Цзиньцюань. — Ты, Дэшэн, как мне кажется, слабовато наказан. Накажи-ка себя побольней, уж будь так любезен!

На лице у мастера боя промелькнуло несколько выражений — крайне противоречивых. Злость и тревога, решимость, досада и страх...

— Не подходи! — закричал Дэшэн, движимый едва ли не страхом.

— Эй, подвинься! — ответил ему Цзиньцюань. — Я хочу пить.

— Нет! — истерически закричала жаба, оккупировавшая фонтан.

Жаба-Дэшэн оттолкнула его от воды. Но каков был толчок: это стоило бы прочувствовать. Мягкий, вежливый, аккуратный, едва ли не дружеский.

Правда, и он заставил Дэшэна разрыдаться в голос.

— Не реви-ка, трусливый Наньхай, веди-ка себя, как мужчина! — посмеялся над ним Цзиньцюань, поднимаясь не без усилия с каменного пола.

Не без усилия, зато без особенной осторожности.

Ведь ему-то — какая разница? Ну а ты, Дэшэн, ощущай!

Каждый новый удар от Дэшэна был всё милостивей. Тем не менее, пропустить Ян Цзиньцюаня к воде он отказывался столь же упорно. Чересчур глубоко в нём сидело желание непременно убить имперского следователя.

Ну а Ян понимал: он слабеет. И в основном не из-за переломанных рёбер и отбитых внутренних органов.

А по главной причине — дефицита воды. Цзиньцюань очень умно решил не отдавать свою жажду...

Это да, это было разумно. Только как применить свой доказанный ум и способности следователя — к добыче воды?

Только задал себе вопрос — что-то вдруг промелькнула в уме. Неужели догадка? Эй, Цзиньцюань, лови-ка её за хвост!..

Нет, пропала.

О чём это он перед этим думал?

Мол, слабеет. Мол, дефицит воды. Жажду умно решил оставить, не отдавать врагу. А вот если бы ум применить к решению важной задачи, как к воде подобраться...

Нет, там был не только ум, а «ум и способности».

Снова догадка мелькнула хвостом.

Что за способность? Видеть во тьме? Видеть иное? Передавать ощущения? Ставить завесу? Левитировать в аварийном режиме?..

Да, левитация. Это должно бы сработать.

...Ведь потолок в этой камере здорово выше, чем человеческий рост, а Дэшэн за запястья прикован к нижней части стены...

То есть, как Ян Цзиньцюань прикинул и убедился, всё-таки есть хоть немного свободного места для хитроумного левитирующего следователя — да, под самым под потолком примоститься возможно. Ноги Дэшэна туда не добьют даже при сильном желании. Разве что в случае, если совсем оторвутся от зафиксированных запястий.

Левитация принадлежит к самым «добрым» способностям следователя. То есть, она не имеет серьёзных побочных влияний. Правда, и преимуществ обычно не так-то и много даёт. Необходима она, как считалось учителями Яна, в основном как защитная мера, как последний шанс не убиться при падении следователя из короба, укреплённого на спине дракона.

Часто ли падают следователи с драконов? Ну, на памяти Цзиньцюаня — совсем никогда. Но потому и не падают, что одарены левитацией, а она-то их вывезет в том едва вероятном случае.

Левитировать просто. И когда-то давно у Яна легко получалось. Правда, в период, прошедший после учения эту способность он вовсе не тренировал, но ведь помнит же, помнит, как это делается...

...Для начала желательно много простора над головой. И вдобавок — высокая концентрация воли и абсолютный контроль над телом. При соблюдении всех этих трёх условий плёвое дело тряхнуть стариной в левитации...

Но сумеет ли Ян Цзиньцюань к ней прибегнуть сейчас, в ограниченном крайне пространстве, при неполном (пусть и намеренно) телесном самоосознании?

Он подпрыгнул. Завис. Получилось.

Ура, получилось!

А теперь — аккуратненько, медленно — под потолок.

Да, замечательно! Чувство полёта не может не нравиться. Так что его Цзиньцюань оставит себе, не передаст Дэшэну. А вот затылок, неловко ушибленный о неровности в потолке надо вложить в тот букет ощущений, который передаётся...

О, там, внизу Дэшэн замотал головой. Больно, бедняжка? Вот то-то же: жизнь — это боль.

А теперь, очень плавно — туда, к маленькой дырочке в потолке, из которой по жёлобу льётся вода к Дэшэну.

Присосался — не оторвать.

А Дэшэну внизу придётся сдохнуть пораньше. Он кичился тем призрачным фактом, что контролирует воду? Он обещал, что выживет только один? Ладно, один, так один. Глупый Дэшэн, прощай!

Все прощания эти проговаривались про себя. Высказать вслух? Да неважно, совсем не важно. Слышит ли что-то преступный телохранитель Юя, или не слышит — это его проблемы. Важное для Цзиньцюаня занятие ныне одно: впитывать влагу, необходимую для организма. Эта задача на данном этапе полностью занимает рот. А пререкаться с организмом внизу — этак пропустишь пару живительных капель.

И Дэшэн-то внизу просёк, чем дело-то пахнет. Он ругался, ругался так громко, что стены темницы вибрировали. Отвечать? Да пусть сам себе отвечает! Цзиньцюань слишком ловко устроился под потолком, чтобы как-нибудь реагировать на чирикание нижнего организма.

Понял, Дэшэн? Не умеешь летать — не чирикай!

Контролирует воду... Видали мы здесь контролёров!

От словесных угроз и безудержных оскорблений мастер боя затем перешёл к попыткам его достать. К очень смешным попыткам. Ян Цзиньцюань отмечал самым краем ночного зрения, как прикованный враг резким движением ввысь бросает обе ноги, а за ними всё тело...

Только где-там! Ноги-то коротки у Дэшэна! Коротки, чтоб достать хитроумнейшего Цзиньцюаня.

Да, красиво бы было сказать: «Ноги твои коротки». Ян Цзиньцюань — он запомнит, он непременно скажет. Вот напьётся, и сможет свободно поговорить.

Кто напьётся, тому говорить веселей, чем тому, кто уже не напьётся.

Цзиньцюань уж не верил, что когда-нибудь сможет напиться. Но ощущение жажды однажды пропало. А у Дэшэна, наверное, появилось — но не путём непосредственной передачи, как это было с ощущением боли.

Жажда — она возникает вполне естественно, возникает необходимо. Невозможно напиться на долгие-долгие годы; рано иль поздно ты снова начнёшь высыхать.

В тот момент, когда жажда твоя удовлетворена, замечаешь, что в камере, в общем-то, нечем заняться. И тогда понимаешь Дэшэна — хоть в чём-нибудь не понимаешь.

Чем здесь заняться — в замкнутом нудном пространстве, наедине с врагом? Тут ненароком захочется развлечений. А какое из них, развлечений, предлагает здешняя камера? Только одно: дразнить, доводить сокамерника.

Собственно, эту игру сам Дэшэн-то и начал.

Ну и Ян Цзиньцюань — он тоже в ней отличился. Как напился воды из великой спасительной бочки, наполняемой где-то вверху демиургом Нугуном.

Чтобы Дэшэна дразнить, годились слова и действия. Только в темнице-то слов об одном и том же предмете много, поди, не придумаешь. Скажешь однажды: «Ноги твои коротки», — а повторять уже неинтересно. Раз коротки, то таки коротки, чем здесь душу порадовать?

А вот делом доказывать, что они коротки, можно неоднократно.

И, доказывая, не уставать от процесса, а с азартом великим вовлекаться в процесс. Ибо здесь уж основу игры составляют отнюдь не слова с чётким фиксированным значением, а движения; те движения можно варьировать.

Например, умываться водой вместо того, чтобы пить; умываться подолгу под ненавидящим взглядом. Или вдруг «позабыть» своё место под потолком и, как будто случайно, спуститься чуть-чуть пониже — но в пределах той зоны, куда ноги Дэшэна всё-таки не достают. Чтобы вдоволь понасмехаться, когда он снова попробует.

Это в первое время. Но затем в той игре, в каковую с момента встречи включены Цзиньцюань и Дэшэн, вновь усложнились правила. Усложнение это потребовало от имперского следователя неоправданного самораскрытия. Тот кинжал, что был прежде надёжно спрятан в складках одежды, Ян Цзиньцюаню теперь предстояло извлечь. И, казалось бы, для чего? Для игровой надобности: пощекотать этим самым кинжалом пятки Дэшэна.

Но кому и зачем это надо — щекотать негодяю пятки?

Цзиньцюаню не надо. Но игра есть игра...

Нет, не надо светить кинжал! Это опасный шаг. Если Дэшэн ухитрится его отобрать, поменяется суть диспозиции. Мастер боя с кинжалом, да на безоружного следователя! Мастер боя с кинжалом, который возможно метать. Увернётся ли Ян Цзиньцюань, столь нелепо зависший под потолком этой тесной камеры? Нет, и гадать здесь нечего: не успеет, не увернётся.

Что ж, решение принято: не доставать кинжал.

Но, пока принималось решение, руки уже достали.

Да с какой это стати?.. Ах, да, усложнённые правила. Правила требуют, значит, игрок подчиняется. Отчего? Оттого, что игрок.

Ян, пожалуй, и ранее более-менее осознавал, что в игре он не всё контролирует; он игрок, он с какой-то поры игрок-победитель, но никак не хозяин игры.

Кто хозяин — нелепый вопрос; не Дэшэн, так уж точно. Тот такой же игрок, как и Ян Цзиньцюань, не свободный покинуть камеру...

Впрочем, нет, сам вопрос о хозяине не нелеп. Знать, хозяин-то есть; это демон, демон этого места. Правда, место-то здесь рукотворное, демон в нём не первичная сила. Надо думать, что демон подселён в эту камеру колдуном. Да и камера строилась так, чтоб составить собой игровое поле.

И лишь только сюда попало два узника...

Но ведь это для следователя вдвойне унизительно: так попасться в ловушку совмещённого типа: механического и магического. Чтоб не только лишиться свободы в отвратной темнице, но и встрять в игру... Как это всё примитивно! Как обидно осознавать...

И ведь, казалось бы, если игра окончательно разоблачена, если предстала пред внутренним взором в доподлинной наготе подчиняющих устремлений, неужели же этого не довольно, чтоб игру прекратить?

Нет, не довольно, как Ян убедился с большим беспокойством. Он продолжал-таки с прежним глупейшим азартом тыкать кинжалом в ступни настырного телохранителя. Тот выдыхался, прыгал слабее прежнего. Жажда — она, говорят, никому не тётка.

Но почему, почему Цзиньцюань совершенно не может остановиться?.. Спрятать кинжал, объявить Дэшэну, мол, поиграли и хватит...

Что-то вошло в Цзиньцюаня, что его принуждает. Кстати, теперь-то не так уж и сложно догадаться, что именно.

Вихри чёрного света и спёртого-спёртого воздуха, что гуляли по камере ранее: где они все? Да, ветер стих, как бы впитавшись в камни. Чёрный же свет в какой-то момент превратился в корпускулы хаоса, те по инерции двигались, но движение затухало... Ян поленился далее их досмотреть. И уж точно не думал, что что-то к нему подкрадётся. В глупой беспечности не поставил завесу. Лишь она отразила бы волю к чужой игре...

Ян страдал, созерцая меру своей несвободы, но при этом не забывал с упоением тыкать наградным, очень ценным кинжалом имперского следователя в окровавленные ступни отвратительного преступника. И, в чём стоит признаться себе, тыкать самым преступным, неправильным образом.

Да, преступным. Ему ли не понимать?

Ведь кому, как не следователю Цзиньцюаню, быть столпом справедливости и имперского права здесь, в провинции Фу, отданной в его ведение, а не творить над преступниками игровые расправы, радуя демонов мести, но не имперских драконов.

Кончилось тем, что уж стоило и ожидать.

После нескольких слабых — вернее, обманчиво слабых — махов ногами хитрый Дэшэн вдруг провёл настоящую контратаку. Выбил кинжал — тот упал в то отверстие, что зияло в полу; ну, врагу не достался, но утешение слабое... Главное в том, что Дэшэн ухитрился захватить израненными ступнями саму руку левитирующего следователя — да и дёрнул её на себя, всем не маленьким весом дёрнул.

Падая, Цзиньцюань осознал, что это провал.

Но клокочущий от безудержной ярости телохранитель Дэшэн о провале имел более яркое представление, каковое немедля представил на суд имперского следователя. В общем, сдёрнутому из под самого потолка Яну тут же пришлось признать, что всё то, что он мнил провалом, ещё не провал, а настоящий провал — он наступит, сейчас наступит...

— Я обещал тебе, — прорычал Дэшэн, — что отправлю тебя в эту яму для испражнений? Ну так вот, мастер боя Дэшэн держит свои обещания! Ты отправишься вниз, в этот адский колодец!

— Заживо, что ли? — успел лишь справиться следователь.

— Разумеется, заживо! Не надейся на лёгкую смерть! — рявкнул Дэшэн, вколачивая Цзиньцюаня в отверстие целым градом попеременных ударов обеих свободных конечностей — по пояснице, по голове и плечам, по задержавшейся на краю провала кисти правой руки.

Пока шла эта жуткая экзекуция, проигравший в последнем круге игры Ян Цзиньцюань, не имея возможности вырваться, занимался лишь тем, что транслировал в тело врага сгустки собственной боли.

А потом и провал, и злобствующий Дэшэн вдруг оказались высоко-высоко, а вокруг потянулись отвесные стены того, что сочетало значения демонического колодца и обыденной ямы для дэшэнового испражнения.

Падаю, догадался Ян Цзиньцюань. Трудно было не догадаться.

Глава 10. Кто бы куда ни шёл, важно, чтоб верной дорогой

Нет, ну казалось бы, что Луну стоит добраться до пагоды? Домовой же храм, тесно связанный с основным телом дворца целым рядом внутренних переходов, из которых, как думалось до сих пор, ни один же не на запоре.

Думалось так, оказалось чуть-чуть иначе. Тот проход, в который, как видел драконовожатый, как-то раз заходил хозяин — он был заперт, и заперт настолько крепко, что даже дверь не пошатывалась, когда Лун её пробовал потолкать или потянуть. Впечатление складывалось такое, что за дверью стена — каменная, широченная, ну а дверь в эту стену вмурована без малейших пустот между ними.

Ладно, подумалось Луну, двинем другим путём. Может, хоть где-то проход не замуровали.

Да, со вторым же проходом, как будто, ему повезло. Только — ну надо же! — сопротивлялся воздух. Стоило Луну зайти в коридор на втором этаже, напрямую ведущий к храму, вдруг вдали, перед самым проходом, распахивалось окно, начинался сквозняк, набирающий сил с каждым шагом Луна. К середине же коридора ветер от тонкого свиста перешёл к оглушительному рычанию, ну а силища стала такой, что мешала двигаться дальше. Верно, это какая-то из магических штучек. Ведь не может обычный сквозняк вести себя как собака!

Проломиться сквозь ветер? Лун подумал, что как-нибудь сможет. Но не сейчас, а тогда, когда всё обойдёт и не найдёт к этой пагоде хода попроще.

А пока что он, подгоняемый ветром, вернулся, чтобы зайти с очередной стороны.

Он обрадовался: новый проход сторожили стражники. Это значило что? Значит, можно туда войти. Ибо где расположена человеческая охрана, там, по логике, должен иметься и проход для людей.

Это ж демоны только могут сквозь стены лазить. И спокойненько пропускать сквозь себя ураган.

— Ты зачем это здесь? — грубо спросила стража.

Стража в трёх одинаковых экземплярах. Незнакомые Луну, неприветливые, толстомордые — все втроём. И широкие — хорошо закрывают проход. И у каждого цзянь. И зовут их, наверное, Цзянь, Цзянь и Цзянь. И, наверное, силы немеряно. Силы грубой, тупой, неразборчивой, одинаковой, непросветлённой. Одинаковость им умножает дурную силу. Но уж точно не ум, им ума-то как раз и не надо.

А проход за их спинами, между прочим, даже не заперт...

Лун ответил:

— Я, к вашему сведению, заместитель имперского следователя. Ну а чем занимаюсь, могли бы и догадаться. Разумеется, следствием. В этом дворце был убит благодетель ваш господин Юй Чжэньцзин. Мне теперь надо выяснить, как это происходило.

— А? — переспросил средний стражник. Лун специально быстрей говорил, чтобы медленней доходило.

— Чё те здесь надо? — молвил с угрозой правый.

Лун повторил:

— Изучаю данное место! — Жалко, что он не настоящий следователь. Не умеет он место как следует изучать. Если где-нибудь здесь приключилось жестокое смертоубийство, следователь бы мигом определил. А его заместителю это почти недоступно, может только прикинуться, будто что-то определяет.

— Ну-ка вали-ка из данного места! — высказался и левый.

— Служба стражника, — сообщил ему Лун, — непременно должна опираться на добродетель. — Он подумал, от упоминания к месту мудрых идей Конфу-цзы худого не будет.

— Он издевается, — проинтерпретировал средний стражник.

— Нет, — возразил ему Лун, — это я поучаю. — В функции заместителей императорских следователей входит и просвещение низших чинов, недостаточно твёрдых в вопросах реализации добродетели.

Если честно, он сам недостаточно твёрдо представлял список функций заместителей следователей, но не думал, что кто-то в провинции Фу сможет его уличить. Ибо дух этих функций он наверняка понимает верно...

— Этот гад, — заявил правый стражник, — говорит издевательски. Это бы полбеды, но я вижу по роже, что он, мерзавец, задумал. Ведь ни мало не много — осквернить наш прекрасный храм!..

— Эй, ты что, — перебил его Лун, — о каком осквернении речь? Ваш-то храм посвящается Небу, вижу по архитектуре. Ну так как же ты можешь тогда допустить, что заместитель чиновника Следственного Двора, что надзирает за соблюдением всех небесных посланий и представляет собой представителя Сына Неба, что такой человек, посвятивший свой век служению Небу, может ваш храм осквернить?

— Может, — ответил уверенно средний.

Ну а левый заметил со вздохом:

— Пора уже проучить.

Ну, пора, так пора. Лун и раньше догадывался: будет драка. Если где собирается стражников трое, непременно пытают счастья в избиении Луна. Можно сказать, соответствующее число. Правда, это число и для Луна выходит счастливое. Было три — там, под лестницей, Лун их и победил. А на двоих, что стояли у врат резиденции, он не решился напасть — и пожалуйста вам, злоумышленник спёр дракона!

Драку троих против одного в этот раз начал средний. Выхватил цзянь, понёсся на Луна кабаньим нахрюком. Лун, увернувшись, заехал ему по шее. Мол, ты заметил, что с телом башка не дружит?

Если детина что-нибудь и заметил, то над смыслом удара размышлять себя не заставил, а понёсся туда, куда Лун отступил. На ходу средний стражник махал мечом — широко, но незамысловато.

Лун ушёл от меча и опять-таки врезал ему по шее. Стражник тоже как следует врезал — по стене коридора. Высек яркие искры и поднял бледное облако пыли, да и трещину в стенке такую образовал, что впору стыдить лентяев-строителей. Этак вовсе недалеко до сквозного пролома; между прочим, во внешней стене дворца.

Впрочем, У виноват: что же ставить у хлипких стеночек неповоротливых стражников?

Отряхнувшись от каменной пыли, средний стражник снова понёсся на Луна. Как итог, заработал очередной подзатыльник, да мечом пропахал новую стену, доселе ещё нетронутую.

— Осторожнее, слышь? — посоветовал дружески Лун. — Ведь за порчу имущества, будь уверен, вычтут из жалованья. И, наверное, будут правы.

В третьем налёте на коридорную стену стражник сломал себе меч.

— Не кручинься, — сказал ему Лун. — Лучше сломанный цзянь у тебя, чем трофейный у победителя!

— Может, нам тебе пособить? — аккуратно спросили у среднего правый и левый. До сих пор они вовсе не вмешивались в его борьбу, зато доблестно закрывали проход за его спиной, не позволяя нарушителю-Луну мимо себя просочиться в сторону храма.

— Пособить? — с подозрением оглянулся средний. — Это вы мне? — Но затем перевёл возмущённый взор на обломок от цзяня в своей же руке, чертыхнулся и мнение изменил. — Пособите, понятное дело; самим, что ль, не ясно, что мерзавца пора раскрошить на фарш для вонтонов?!

Он швырнул в Луна четверть обломанного меча, разумеется, промахнулся и, рыча от досады, пошёл на него с кулаками. Правый и левый, обнажив свои цзяни, подбежали с обеих сторон для поддержки его атаки.

Лун попятился, осознав, что не в силах обойти эту стену. Вот когда он их выманит в зал за своей спиной, там он сможет использовать их замечательную неповоротливость.

Впрочем, двое из неповоротливых раскусили его уловку. Правый и левый вдруг, не сговаривались, выскочили вперёд, потрясая мечами. От неожиданности Лун отбежать не подумал, а в прежнем ритме спокойного отступления прошмыгнул между ними. В некий момент он почувствовал, что попался: трое стражников резво его окружили, каждый понёсся к нему.

Чтобы держаться подальше от обнажённых цзяней, Лун приблизился к среднему; тот его чуть не схватил. Истинным чудом проскользнув у него под рукой, драконовожатый услышал истошные крики и ругань и, обернувшись, отметил: а руке-то досталось.

Чуть не схватившая Луна конечность среднего стражника ныне валялась уже под ногами — свежеотрубленная. Кто-то хотел искрошить имперского заместителя следователя на фарш для вонтонов? Истинно говорят мудрецы: чтоб воспитать добродетель, начинайте с себя!

На короткое время Лун оказался за спинами ссорящихся стражников, но затем-то они повернулись к нему лицом!

И тогда он впервые подумал, а с той ли он стороны? Всё-таки, стражников ныне по-прежнему трое, только один, самый наглый, теперь без руки и без цзяня. Стражники могут его запереть и не выпустить, ведь другие проходы к дворцовому храму, по-видимому, перекрыты. И для того, чтоб его запереть, перекрыть дорогу, этим верзилам достаточно встать поперёк коридора.

Что же он выиграл? Только одну сомнительную возможность: заглянуть в тот самый дворцовый предел, куда не пускали. Это почти как увидеть Пекин — и затем умереть; вроде, почётно, но несколько опрометчиво.

Эх, подумалось Луну, всё я опять напутал. Как бы стоило мне поступить, если по уму? Неужели пытаться прикинуться следователем — и старательно рыскать в поисках места погибели Юя? Места, которое и не сумеет, поди, распознать, потому что на самом-то деле он никакой не следователь?

Нет уж, правильный путь привёл бы Луна не к храму, перед дверью которого станут его поджидать разъярённые стражники. Правильный путь — из резиденции вон! Ключ от садовника ведь не напрасно получен. Он получен, чтобы суметь убежать. Убежать не от скрытых врагов, что бродят по резиденции, не от убийц лиса Юя и похитителей господина Яна. Вот от чего убежать: от своего самозванства!

Лун — он отнюдь ведь не следователь. И, по секрету сказать, даже не заместитель. Он, однако, по-прежнему тот, кем и был. То есть, драконовожатый. Да, он теперь без дракона. Не каждому же повезёт состоять при драконе никем никогда не угнанном.

Но вопрос: кого или что надлежит разыскивать неуспешному драконовожатому? Место убийства наместника Юя? Тайных его убийц? Ловких предателей среди слуг или стражи? Демонов, что преступников подговорили? Нет. Драконовожатый должен искать дракона. Ну а где дракона искать? Следа в небе, поди, не осталось, у прохожих людей тоже из памяти выветрилось, но одно можно точно сказать: в резиденции Юя дракона нет, как и не было.

Значит, где надлежит быть Луну-драконовожатому? Верно, где-нибудь там, снаружи.

Вот как много всего можешь успеть передумать, пока двое стражников перетягивают третьему культю — и все трое старательно делают вид, что о тебе забыли.

Но не забыли же, нет! Ждут, когда Лун соберётся перебежать обратно.

Да? Ну так он, им на зло, так и не соберётся. До тех пор, пока всё не разведает. Что не разведает? Всё!

Но и что-то расследовать Лун, опять же, не мог, так как чувствовал угрозу от стражников и не мог от неё отвлечься. Чтобы заставить себя поглядеть — ну хотя бы под ноги, а тем более за спину, в сторону храма Неба, Луну стоило бы для начала проредить врагов. Ибо требуют, гады, полноты за собою контроля. Ты увлечёшься задачами следствия — а они тут как тут. И зарубят на пике интеллектуальной сосредоточенности.

Теми двумя мечами, какие ещё остались.

В том, что драконовожатый Лун, даже пробившись к месту вполне вероятной гибели Юя, счёл преждевременным свой переход к следственным изысканиям, обнаружился ясный практический смысл, не замедливший тут же явить полноту очевидности.

Трое детин сообща остановили-таки мощное кровотечение из единственной культи руки того среднего, коего сами почитали за старшего, ну и двинулись в сторону Луна — судя по лицам, с единым желанием зарубить.

Лун, чтоб их правильно встретить, отодвинул подалее скорбь по ключу от калитке садовника. Ведь, в конце-то концов, он им точно воспользуется — в случае, если выживет. А ведь выживет, это скорее всего: раньше всегда выживал...

Трое стражников пёрли вперёд, будто поршень, перегораживая коридор во всю его ширину. Зря надеялся Лун, что средний детина не станет участвовать, уж теперь-то он больше других злится на Луна.

Хоть, казалось бы, это и несправедливо... Средний, кому и за что ты собрался мстить?.. Попытаться, быть может, немного его образумить?

— Эй, инвалид! — Лун не знал, как к нему обратиться, обратился по факту. — Это ж не я тебе отчекрыжил граблю, это они!

Не образумило, только сильней разозлило.

Зря обозвал инвалидом; люди не любят правды.

Под его обезумевшим взглядом Лун, вроде, даже не испугался, но внезапно отдёрнулся и потерял равновесие. Левый стражник-разбойник попытался воспользоваться этой глупой помаркой: резко выдвинувшись вперёд, он занёс над нетвёрдо стоящим Луном длинный сверкающий цзянь.

Дело пахло потерей конечности. Лун, утратив надежду живым устоять на ногах, грузно шлёпнулся на пол и ловко перекатился. Да и вовремя: цзянь тут же врезался в пол в полуфыне от правой ноги.

Тут же к лежащему Луну бросился правый стражник. Этот метил несправедливым цзянем прямо в шею драконовожатому, вероятно, желая снести ему голову мощным косым ударом.

Лун, однако же, снова перекатился, ощущая спиной неприятную выбоину, что оставил в полу поднимаемый левым меч. Правый стукнул совсем неудачно — в паре цуней от места, в которое метил, да ведь Лун и оттуда шею свою убрал.

— Эй, махни-ка горизонтально, чтоб уже не поднялся! — посоветовал средний, а правый и левый не посмели ослушаться.

Над головою у Луна просвистело два лезвия. Правда, свистели не на предельной скорости: правый и левый явно друг другу мешали.

Но при этакой тактике стражников на ноги Луну не встать.

Присобравшись, Лун кинулся под ноги левому, понадеясь на то, что веса его достаточно, чтобы заставить детину хотя бы споткнуться.

Не заставил. Стражник прочно стоял — и готовил удар, должный стать для Луна последним.

Лун немедленно откатился к правому стражнику. Левый яростно рубанул — и в досаде зачертыхался. Оказалось, что он рубанул себя по ноге.

Лун воспрял: значит, впредь этот левый не будет таким устойчивым. Но пока что его обрабатывал цзяном правый. Этот бил осторожней: подальше от собственных ног, но и по Луну попасть имел явно поменьше шансов.

Лун попытался подняться, но под новым горизонтальным махом был принуждён опять перекатываться.

Ладно, левый, держись: попробуй-ка устоять! Лун повторил свой манёвр — и свалил-таки стражника.

Падая, левый тоже его достал: саданул по плечу плашмя, отбивая чувствительность. Уж с таким-то плечом скоро не перекатишься. К счастью, напольный период боя для Луна уже завершался: он вскочил-таки на ноги, уклонившись от горизонтального справа.

— Да руби же, руби! — всей душою болел за исход этой драки однорукий средний. Одноногий же левый громко протяжно стонал.

Впрочем, неправда, не совсем одноногий, а полутораногий — этак сказать верней.

По приблизительным впечатлениям Луна, бой продолжался уже протяжённое время. Вдохновляло весьма, что двоих он вывел из строя, но тревожило то, что обоих не навсегда. Средний мог при желании бить неслабым своим кулачищем, левый — ставить подножки, да резать ступни, да тыкать в него мечом из положения лёжа.

Правый вовсе остался совсем-присовсем невредимым. И, к тому же, трофейного цзяня Лун на сей раз до сих пор не добыл.

Можно было себя утешать, что это и к лучшему, так как Лун — он кулачный боец хоть куда, фехтовальщик же никудышный... Но чего они стоят, подобные самоутешения, Лун-то себе представляет. И понимает, как трудно троих разъярённых мордоворотов успокоить одними лишь кулаками.

Хорошо, не троих. Ну, двоих с половиной. Ведь из раненых каждый способен хоть чем-то, да навредить.

В том, что левый был им завален и затруднился подняться вновь, Лун отмечал преимущество, но и некоторый недостаток. Трое детин, что шли на него в полный рост, широко махая мечами, много сильнее друг другу мешали, чем полтора. Соответственно, Луну тогда, ускользая от цзяней, приходилось не так широко отбегать, как теперь. И, тем самым, хоть как-нибудь экономить силы.

А сейчас... Пробегая увёртливо между цзянем неловкого правого стражника и кулачищем стражника среднего, Лун едва не наткнулся на левый меч, свистнувший исподтишка в трёх цунях над полом. Хорошо, догадался повыше подпрыгнуть, а не то бы лишился ступней — с этой травмой уже бы не выиграть.

Ну, в отместку он левому так зарядил пяткой по морде, что у того громко хрустнул как минимум нос, а возможно, ещё и скула. Кроме мощной кровавой струи из ноги поверженного тут же возник новый родник жидкости красного цвета. Может, где-то лежачих не бьют, но ведь точно не там, где они вероломнейше размахались цзянями.

А пока он возился с левым, к Луну тихо зашёл со спины однорукий средний. Лун почуял дыхание за спиной и, решив, будто это правый, тут же бросился под ноги, ожидая удара меча, после чего откатился, да неудачно: левый его ухватил за ступню свободной рукой, ну а правой занёс уже цзянь, чтоб её отхватить. Дело бы кончилось для Луна и вовсе прескверно, но на меч, отведённый, чтоб обеспечить замах, вдруг напоролся многострадальный средний — и неслабенько так, всем животом напоролся. И завопил:

— Идиот! На кого смеешь цзянем махать!

Левый принялся извиняться и объясняться, в это время Лун выдернул ногу из его пятерни. Вот что значит суметь улучить благоприятный момент.

Что-то правого долго не было. Лун обернулся и тут же заметил, как тот с видом крайней сосредоточенности уж примеривается, чтобы верней расколоть ему череп. Лун в последний момент уклонился от его состязанья на точность с самим собой. А досталось кому? Многострадальному левому: тот напрасно раскинулся посреди коридора — так, что даже и не захочешь, а угодишь. А уж при той осторожности боя, что показали стражники...

Что по случайности отрубил правый левому? Кисть его левой руки, каковая не так-то давно вероломно схватила за ногу Луна. Что ж, поделом тебе, левая кисть левого стражника. Больше не станешь хватать, кого ни попало, нечестивая ты конечность.

Лун откатился подальше, где без помехи встал на ноги. А тем временем между теми из стражников, что сильнее всего покалечились, назревал конфликт за ресурсы дальнейшей борьбы — за единственный цзянь.

— Поднимайся, вставай, тупая ленивая псина, — ревел недорезанный средний, — или давай сюда меч!

— Я бы встал, но никак не могу, — пояснял ему левый стражник перерывах между своими демонстративными стонами (Луну казалось, что не было явного смысла так громко стонать, кроме как всем заявить о переносимых страданиях; впрочем, возможно, это придирки Луна), — ты пойми, Цзиньгубан, у меня на ноге перерезаны связки. А мечом я к нему дотянусь и отсюда, дотянусь, дай мне только срок!..

— Вижу, как ты дотянулся, крысёныш! — злобно цедил закипающий средний, еле придерживая потроха, норовящие выпростаться из брюшного разреза. Он, вероятно, и сам осознать затруднялся, что уже не имеет свободной руки, чтоб управляться с цзянем. Культя короткая, ею живот не прикроешь.

— Но, Цзиньгубан, ты не сможешь сейчас им сражаться! — тщетно взывал к его разуму левый стражник.

— Меч мне подай, или ты у меня пожалеешь!!!

Цзиньгубан победил. Правда, долго ему торжествовать не пришлось. Не успел он схватить свежеотобранный меч, как из брюха его что-то быстро полезло наружу.

— Я говорил! — закричал ему левый. — Я говорил!

— Это ты виноват, Цюаньтоу! — заявил Цзиньгубан. Этот средний, поди, никогда и ни в чём не винил себя; только правого с левым, да ещё пробегавшего Луна.

— Дай мне меч, — предложил Цюаньтоу, — ты ведь ранен опасней меня!

— Никогда! — объявил Цзиньгубан. Но напрасно он хорохорился. Потроха уже лезли с неудержимой силой.

Миг — и цзянь выпадает из ослабевшего кулака. Выпадает и звякает, укатившись под ноги Луну.

Между прочем, это уже второй затрофеенный Луном цзянь; ровным счётом второй в этом странном негостеприимном дворце.

Цзиньгубан же сомлел от весьма неприглядного вида собственных внутренностей. Поглядел — и свалился, грянулся носом в пол.

Вероятно, не умер. Ну, подумаешь, нос расквасил. Но кишкам в коридоре не место, это тоже известный факт. Здесь не надо быть лекарем, чтобы понять, что недолго осталось.

— Ты убил его, гад! — прорычал тогда Цюаньтоу, исподлобья буравя Луна заплывшим взглядом.

— Я убил?! — От напраслины Лун как-то даже опешил.

Он ведь правда не убивал. Он всего-только трижды заехал Цзиньгубану по шее. Остальное случилось как-то само собой.

Может быть, не без помощи вечных законов ци.

Говорят, если выждать достаточно долго, наблюдая за волнами, по реке Хуанхэ проплывёт труп твоего врага. Даже если твой враг не собирается плыть, всё равно поплывёт: труп не имеет воли.

Третий, последний этап боя со стражниками в коридоре, ведущем к дворцовому храму Неба, выдался также и самым скучным.

Как же иначе: из тройки заносчивых стражников против Луна остался сражаться только один.

И сражение-то было какое: на цзянях. А по правде сказать, Лун — он вовсе не фехтовальщик, ну а правый из стражников — даже хуже него.

В общем, драка не драка — сплошной сычуаньский стыд.

Хорошо, что никто за позором их не наблюдал. Средний стражник по имени Цзиньгубан так и лежал без сознания, ну а левый — по имени Цюаньтоу, тот собрался как раз уползти. Хоть ползти с перебитой ногой и отрубленным кулаком, ему приходилось, удовольствие то ещё.

Надо сказать, Цюаньтоу совсем пал духом. Полз, как Луном подмечено, не особенно горделиво. Что же так беднягу сломило? Не нога пострадавшая. Не удар по лицу. Неужели кулак? Но ведь левый кулак, не главный для мечника. Может, отданный цзянь?

Что ж, похоже на то. Цзянь для стражника ценность.

Но для Луна — иначе. Ему он мешает драться.

Хорошо, что и правому стражнику тоже не помогал. Тот, как Луну казалось, к бою большой интерес утратил: очень редко атаковал, в основном ставил блоки, парировал — и то и дело посматривал на своих товарищей, хоть и глупое дело на них смотреть, когда оба покинули бой. Цзиньгубан, тот лежал и не просыпался, что до левого Цюаньтоу, тот осознанно отползал и вернуться назад желания не обнаруживал.

— Ты уверен, что всё ещё хочешь драться? — спросил у правого Лун.

Стражник хмуро взглянул на покойно лежащего среднего, на простывший за левым след глубоко в коридоре. И сказал:

— Не уверен. Уже не хочу.

— Ну так я тебя здесь не держу. Коль не хочешь — не надо.

Стражник как будто бы ждал позволения смыться. Повернулся и побежал, чуть прихрамывая.

Кто-то в бою задел его по ноге. Определённо, не Лун.

Самое сложное началось, когда стражники были рассеяны.

Лун в какой-то момент осознал, что откладывал то занятие, за которым сюда пришёл. Может, даже и стражников он спровоцировал. Видел же сам, что ребята обидчивы и легки на расправу.

Хорошо, что он не догадался ещё и поддаться. Быть зарубленным — очень плохое, неравноценное алиби.

Ладно. Теперь-то он должен определить, не находилось дли место убийства наместника Юя именно в этом вот коридоре, что охранялся, как Луну казалось, излишне ревностно.

Н-да... Но, опять же... Кто ты таков, чтобы это определить? А, самозваный заместитель имперского следователя?..

Быть бы не самозванцем — другое дело. И не в статусе суть, а в особого рода способностях, подтверждаемых на экзаменах настоящими следователями. Те — ну, за малыми-то исключениями — могут действовать так: побродить по дворцу в состоянии самопогружения, прикоснуться к своим ощущениям от различных залов и комнат, определить, что за комнаты связаны с телом наместника мрачной энергией умерщвления, ну а после сказать, где Юй был убит на самом-то деле. А что может драконовожатый Лун? Может квалифицированно смотреть на незримое? Нет, не может. Может чувствовать нечто сверхчувственное? Тоже ведь нет.

Остаётся одно. Углядеть попытаться, нет ли здесь, в коридоре, каких-нибудь зримых улик. Тех, что убийцы хотели бы спрятать, да позабыли. Тех, что старательно стёрли, но видно-то всё равно...

Да, воспрял было духом Лун, это ему доступно... Но когда поглядел, что в коридоре творится, тут же понял, что видимость не спасёт.

Собственно, вид коридора однозначно указывал на свершившийся факт смертоубийства. Лужи крови, обломки меча, характерные выщерблины от ударов на полу и на стенах... Наконец, тело стражника с выпущенными наружу кишками, что пока не убит, но ранен, похоже, насмерть.

Кровь, орудие смерти, следы борьбы... Преткновение в том, что большинство этих признаков Лун никак не отнёс бы к убийству именно Юя Чжэньцзина. Свежие лужи крови для подобного отнесения слишком свежи, кроме того, Лун-то прекрасно помнит, когда и откуда (собственно, из кого) они появились. Что накапало из Цюаньтоу, что-то из Цзиньгубана вытекло... Дело другое, если бы где-то нашлась застарелая кровь, да и то: сможет ли он убеждённо сказать, что старая кровь — из Юя? Нет же, не сможет. А если точно не сможет, уверен ли он, что нужно её искать?

То же самое — со следами на стенах. Лун сумеет найти убедительную причину и рассказать историю — но не о каждом из них. В этом последнем бою с тройкой стражников — кто бы сумел подсчитать, сколько раз они чиркали цзянями, тупо промахиваясь по Луну. Может, также по Юю кто-нибудь промахнулся, но попробуй теперь проверь!

Что касается настроения, что накатывает в коридорчике... Нет, и оно ни о чём Луну не скажет. Лун пережил нападение, выдержал бой. Что бы другое смог он ещё прочувствовать, как не старую злобу и юный мстительный импульс.

Ладно, сказал себе Лун, из коридора вряд ли чего-то вытянешь. В нём ли пристукнули Юя-наместника, или же где ещё — это, пора себе правду сказать, следствию неизвестно. Значит, пора уходить...

Впрочем, нет. Уходить? Лун как будто не всё совершил, чтобы вспять разворачиваться.

Стражники не пропускали его куда? К дворцовому храму.

Развернуться теперь, перед входом в храм, было бы просто невежливо.

Надо войти. Надо предстать перед Небом. Небо расскажет, в чём прав он, в чём виноват. Небо и надоумит в следственных затруднениях...

Вот тогда, когда Лун вышел из коридора в широченное круглое в плане помещение храма Неба, он и понял впервые, куда он всё время шёл.

Только дело не в том, что великое Небо к нему снизошло, наделив добродетелями. Не снизошло. И уж точно не наделило.

Трое стражников, что пытались его задержать в коридоре, говорили ему (Лун, пожалуй, нетвёрдо запомнил, когда и в каком контексте)... Говорили такое: «Он, мерзавец, задумал ни мало не много — осквернить наш прекрасный храм!». Осквернить? Луну было тогда смешно. Кто же может посметь осквернить храм не чей-нибудь там, а великого чистого Неба?

Ну так вот. Храм, в который удачливый Лун наконец-то прорвался, был уже, уже осквернённым!

По сравнению с тем, что увидел здесь Лун, окровавленный коридор после драки со стражей выглядел чистеньким-чистеньким.

Храм был полон — чего? Человеческой крови. Точнее, не только её.

Человеческой, лисьей — всякой.

Лун, он парень простой, он не следователь, чтоб суметь различить, где какая кровь, но кругом были трупы. Трупы лис и людей. Трупы лисолюдей, очень похожих на тело Юя, замороженное в леднике. Только здешние У Девятнадцатый не велел обкладывать льдом с вершины горы Пин. Из-за этого трупы смердели, смердели так, что магический ветер, который их обдувал, не отбивал в полной мере этого едкого запаха.

Люди, лисы, промежуточные варианты. Но зачем же их всех убивали, зачем же здесь? Вывод напрашивался: с ритуальной целью.

Тот, кто такое творил — он хотел осквернить этот храм. Знать, мешало ему неосквернённое Небо.

Кровь от множества тел, вероятно, стекала по множеству желобков к звёздчатой дырке в центре круглого зала. Что-то ушло в эту дырку — питать подземелье, а дорожки остались. Множество тёмно-красных дорожек в камне. В каждой дорожке чья-то судьба — человечья, лисья.

Н-да, увидал, с содроганьем подумал Лун. Ловко прорвался, вошёл, увидал... А что теперь дальше делать? Надо признать, увидал-то он слишком много. Здесь ведь не чьё-то отдельное преступление. В столь масштабном процессе осквернения храма Неба соучаствовал чуть ли не весь дворец, вся резиденция...

Трудно надеяться, что увидавшего Луна так просто отсюда выпустят.

Трое мешало Луну сюда зайти. Выйти ему помешают уже далеко не трое. Сколько их, стражников, охраняющих резиденцию? Лун боялся прикинуть и приблизительное число.

Может, удастся успеть? Он пробежит по дворцу, пока все они не всполошились, дальше — во двор, обнаружит калитку в саду... Раньше, гораздо раньше надо было обнаруживать!

Шум?

Из того коридора, откуда явился Лун?

Нет, не оттуда. Шум доносился из той, напоённой кровью звёздчатой дырки. Что-то ломилось из преисподней в осквернённое помещение храма.

Лун заметался, пытаясь укрыться от твари, которая лезла, но кругом были только тела, разложившиеся, обдуваемые тела. Он был слишком живым в этом складе продуктов смерти.

А потом из дыры показалась фигура. Лун, которому спрятаться так и не удалось, выбрал способ активного сопротивления и подбежал к ней с цзянем.

— Лун? — изумилась фигура.

Лун в ответ:

— Господин?

Глава 11. Кто бы откуда ни вышел, важно, чтоб вышел к добру

Падая ниже пола в подвальной камере, Ян Цзиньцюань левитировать не перестал. Вместо того, чтобы сразу разбиться о камни, сочетавшие твёрдость, остроту и изгаженность — как Дэшэном, так и, вполне вероятно, предыдущими узниками, — следователь опускался на дно плавно и даже медлительно. Так, как и следует падать с дракона императорскому чиновнику — в том едва вероятном, но зрелищном аварийном случае, для которого им нарабатывалась в длительных тренировках, в сущности, та же способность к полёту, что отличает самих драконов.

Даже так: Цзиньцюань — он не то чтобы опускался в результате падения, он, скорее, спускался, влекомый исследовательским интересом, что же встретится там, внизу. Благо, способность к ночному видению позволяла ему, левитируя, очень многое рассмотреть.

Нет, ну не так уже «очень многое». Скалы, отвесные стены с такими уступами, за которые не зацепишься, ну а в самом низу — бурлящий между камней водный поток. Мелкий — не то, чтобы прямо река. Подземный ручей.

Кстати, вода, вероятно, чиста. Всё же проточная.

И уж точно намного свежей, чем те капли из бочки Нугуна. Все попытки Дэшэна её загадить обречены и тщетны; ограничен в возможностях человеческий организм.

Ян Цзиньцюань опустился на плоский камень среди потока — ведь не всё же ему левитировать, нужно и отдохнуть. Здесь перед ним обозначилось две возможности: либо пройти по руслу, пробитому в толще скалы, отыскать у ручья место входа и выхода, либо — тоже как вариант — продолжать спускаться дальше. Ибо, как было легко обнаружить следователю, на магическом уровне дно-то ещё не достигнуто.

Адский колодец — намного-намного глубже колодца естественного.

Так куда же теперь продвигаться: горизонтально, по руслу ручья, к вероятному выходу, или всё-таки вертикально вниз, к отвратительной адской силе, к коей силе добра надо бы крепко схватиться? Ян подумал, подумал — и пошёл и туда, и туда.

Если двигаться в разные стороны одновременно, это здорово экономит время. Что же касается возникающих трудностей, то они минимальны. Тот, кто способен распределять внимание между двумя и более фокусами, может смело пускаться в подобные путешествия.

Главное, что всегда остаётся возможность один фокус убрать, чтобы второй усилить. Очень поможет при всех непредвиденных встречах. А уж в адском колодце непредвиденные ожидаемы. Мало ли кто тебя встретит из демонов хаоса.

В горизонтальном движении Ян Цзиньцюань первое время прыгал по скользким камушкам, но затем, поскользнувшись, чуть не сверзился в бурный поток. Если бы это случилось, дурно пришлось бы нарушенной рёберной клетке. Не спасло бы и то, что вся боль уходит к Дэшэну, ведь обломки от рёбер подобны скрытым кинжалам с костяными лезвиями, заострёнными для смертельных уколов. Удержавшись в последний момент благодаря левитации, Цзиньцюань уже дальше летел над потоком, лишь слегка прикасаясь к воде или мокрым камням.

А на магическом уровне восприятия мира он всё падал, падал в колодец.

Ян Цзиньцюань продвигался вперёд по течению, и за выбор сего направления был судьбою вознаграждён. Невдалеке от начала пути он нашёл свой кинжал, что застрял в узкой щёлке между камнями. Лезвие в результате падения с высоты было выщерблено, но не очень сильно. Цзиньцюань с благодарностью принял кинжал от судьбы, заключил его в ножны и спрятал в складках одежды.

А на магическом уровне восприятия мира он продолжал падение.

Двигаясь далее по маршруту ручья, Ян обнаружил, что в образованной бурным потоком пещере постоянно сужается и снижается свод. Той высоты, с каковой его сбросил Дэшэн, уж давно и в помине не было. Впереди же, как видел заранее бдительный следователь, свод спускался до уровня самой воды; для полёта над ней не хватало свободного воздуха, ну а двигаться вплавь меж камней средь бушующей водной стихии — это, правду сказать, испытание не для сломанных рёбер Яна.

Цзиньцюаню не слишком-то захотелось долететь до той точки, где надводная часть пещеры сходит на нет — как-нибудь в будущей жизни, после лечения, но не сейчас, при обманчивом облегчении от магической анестезии. Он поспешил развернуться, да всё равно спохватился поздно — треснулся головой об обузившийся каменный свод. Из-за боли и думать забыл о падении вглубь колодца, всё внимание уделил аккуратному развороту. Лишь потом спохватился — и вновь сфокусировал мысль, озарив светом разума незримый колодец. Но ничего непоправимого не случилось — Ян как падал, так падал и дальше, а до дна было далеко.

Не найдя подходящего выхода по теченью ручья, далее Ян Цзиньцюань попробовал двигаться против течения. Но, к сожалению, и возвратное направление на свободу не вывело. Всё же не всякий проход для воды подходит и для человека. Человеку труднее просачиваться.

Верхняя оконечность подземного ручья представляла собой водопад, низвергающийся через дыру прямо в пещерном своде. Цзиньцюань подлетел рассмотреть её повнимательнее — нет, ни малейшей надежды высунуться. Слишком сильный поток, чтобы преодолеть течение, да ещё увлекаемый против тебя собственной тяжестью.

Неужели же выхода нет? Походило на то. Люди, которые строили в резиденции Юя темницу, уж наверное, как-то обследовали эту подземную полость. Если бы выход здесь был, очень вряд ли бы кто-то оставил дыру в полу дэшэновой камеры.

Впрочем, у Ян Цзиньцюаня есть достаточно редкая для тюремных сидельцев способность. Вряд ли строители мерзких подвальных темниц принимали в расчёт возможности левитации.

Или всё-таки он напрасно себя обнадёживает? Будет жутким ударом в конце концов осознать, что единственный выход — через темницу Дэшэна.

Да, ударом таким, от какого нескоро оправишься. Но проверить-то надо. Как можно точней, доскональней. Это значит — вернуться в ту главную часть пещеры, где потолок так высок, что не окинешь взглядом. Ну и обшарить внимательно весь потолок: чжан за чжаном и чи за чи, цунь за цунем и фынь за фынем. Это муторно, скучно, это грозит нарастанием чувства невыносимости неизбежности, но придётся — ведь это единственный шанс, единственный шанс вернуться.

Жаль, что в этот момент, что так требовал от Цзиньцюаня сфокусировать помыслы на потолке пещеры, вдруг завершился его вертикальный полёт к самому дну адского колодца.

Ну и, ясное дело, пришлось переключиться на главное.

И куда же его привёл этот адский колодец? Ясное дело, в смешной и печальный Диюй — царство всех безнадёжно мёртвых. В этом царстве лишённых надежды без улыбки не проживёшь, а чем яростней напитаешься скорбью, тем верней расхохочешься.

Ян Цзиньцюань с высоты оглядел дно колодца. Это дно было столь широко, что включало в себя целый отдельный мир. Обитаемый мир и широкий, и похоже, что обитаемый по всей своей широте.

Цзиньцюань был к такому готов... Или всё-таки не готов? Если точно сказать, он готовился — но не к такому. Он, конечно, заметил, как стенки колодца в незримом полёте с некоторого момента начали расширяться — и расширились так, что это воистину впечатляло.

Весь Диюй! Весь Диюй поместился в одном колодце. Ну, во всяком-то случае, главный приёмный покой, пункт фильтрации мёртвых.

По покою бродили, бурлили, пересыпались могучие толпы душ во плоти, уплотнённых частично и вовсе бесплотных, полупрозрачных душ. Ян их прежде такими и представлял, но вот так, чтоб зависнуть над их головами и наблюдать за потоком покорных судьбе, ожидающих правосудия?

Интересно, здесь местный Диюй, с мертвецами провинции Фу, или Диюй всеобщий? Нет, похоже, не только лишь Фу, слишком много кругом этих призраков. Если столько их мрёт, этих местных провинциалов, то можно представить, что их и живых не меньше. Нет, не настолько населена эта провинция Фу!

Значит, верно: здесь ад мировой. Стало быть, и столичный.

Правда, к этому новому знанию надо ещё привыкнуть. Раньше-то Ян Цзиньцюаню приходилось читать, да и мудрые люди рассказывали, что находится ад не в провинции Фу, а в соседней провинции — Сычуань, а конкретней сказать, так сугубо в уезде Фэнду; там его адские двери, а как в двери проникнешь, то там его Жёлтый поток.

Жёлтый поток, жёлтый подземный источник Хуанцюань... А не в тот ли поток опустился Ян Цзиньцюань после того, как был сброшен в дыру Дэшэном? Коли правду сказать, желтизны никакой не заметил, но ведь как он его, тот поток, наблюдал? В темноте абсолютной, посредством ночного зрения. А ночное-то зрение не даёт различать цветов.

Да, всё сходится, эта провинция Фу — всекитайский ад, преисподняя Поднебесной.

Время шло. Если это не время Диюя, то время его посетителя. Ян Цзиньцюань всё парил над толпой, затрудняясь хоть как-нибудь сориентироваться. Эта толпа — она словно пустыня: непонятно, куда тебе двигаться. Все направления словно бы равнозначны. Толпы, вроде, куда-то идут, но не ровным же строем. Вроде, вместе, но кто куда.

И как будто бы каждый не слишком доволен своим путём. Правда, сверху виднее затылки, чем лица, но по общему настроению толп, приводящим в движение всех этих призраков, можно сказать, что здесь радостей мало. И как будто бы нет никакого стремления к цели. Мол, идёшь, мол, придёшь, а к чему торопиться?

А уж Яну подавно неясно, какую наметить цель. Ну, для подземного-то полёта — в этом новом, но не вдохновительном горизонте.

Ладно, подумалось, двинусь туда, куда поглядят глаза...

А глаза-то хитры, глаза по толпе разбегались.

Хорошо, что хоть снизу кто-то его окликнул:

— Эй, летучий, тебе-то, живому, чего здесь надо?

— Я и сам бы хотел понять, — отвечал ему следователь.

Призрак на то ухмыльнулся:

— Ты, наверное, младший следователь, раз не видишь простых вещей.

— Да, — подтвердил Ян Цзиньцюань, — да, я имперский следователь. И именно младший.

— Так тебе, имперскому следователю, вероятно, надо в столицу?

Ян Цзиньцюань, пусть и младший, но догадался, что его собеседник имеет в виду вовсе не северную столицу Поднебесной, а преисподний Лофэн — столицу подземного царства Диюя. Но уверен ли он, что надо ему в Лофэн?

— А зачем люди ходят в столицу? В смысле, в Диюе?

— Как зачем? — насмешливо молвил призрак. — Разумеется, на Судилище. Кто приписан к Суду столичному, тот имеет отличные шансы переродиться в элиту. Нужно только-то — доказать на суде, что прожил добродетельно. Но грешить надо было умело, так, чтоб никто не видел...

— Мне-то это зачем? — перебил его Ян. — Я пока что перерождаться не собираюсь!

— Ну и зря! — не сдавался призрак. — В корень смотри: перерождаться надобно поскорее, пока безгрешен. А не то, чего доброго, нагрешишь, и тогда тебя не пропустят судиться в Лофэн, а придётся потеть в Судилищах провинциальных.

— О! — понял Ян Цзиньцюань. — Я, по-моему, догадался... Как отсюда попасть в Суд провинции Фу?

Разговорчивый призрак изобразил на лице отвращение:

— Нет, ну выбор, признаться, далеко не из лучших. Я бы трижды подумал, соваться ли в это Судилище... Но изволь: надо будет лететь строго на юго-запад. Правда, не близко лететь. Как минуешь шестнадцать дворов из Судилища для провинции Сычуань, тут же будет и Фу... Только знаешь, у них беззаконие, там стараются демоны... Могут так наказать — и причём, ни за что, ни про что!..

Ян Цзиньцюань лишь обрадовался:

— Благодарствую, друг! Туда-то как раз мне и нужно: к этим демонам главный мой интерес!

— Ты не здесь благодарствуй, — ворчливо заметил призрак, — а словечко замолви в столице империи. Расскажи там, что очень тебе помог... что помог... Ой, забыл! Как же звучало моё последнее имя?..

Стоит выбрать определённое направление, и полёт над Диюем выглядит выглядит много осмысленней. Да и движения призрачных толп приобретают логику. Сразу же видишь, куда идут и зачем. Ясное дело, судиться, перерождаться. Каждый в свою провинцию, кто-то в столицу. Мирно, по очереди, не создавая заторов. Кто-то грешил в Поднебесной, но в преисподней — зачем? Нет ни смысла хамить, ни энергии ускоряться. Тихий, спокойный, рациональный путь.

Взять хоть бы Суд провинции Сычуань. Основные врата, главный зал с полномочным судьёй, хорошо наблюдаемым с высоты, так как купола нет — абсолютна прозрачность. Всяк с поклоном подходит к судье, узнаёт себе приговор, не пытается спорить, обжаловать, апеллировать, а в смирении следует далее по коридору. Там он встречает ровно шестнадцать дворов, в каждом свои особенные наказания.

Скажем, кого-нибудь приговорили к испытаниям жаждой. (Жаждой, да! Ян Цзиньцюаню впору бы похихикать, видя такой подход. Да уж, посмертные пытки отнюдь не всегда страшней перенесённых заживо). Но, что самое главное, всякая жаждущая душа соглашается претерпеть наказание добровольно. Жажда, так жажда; что поделать, таков закон; кто дерзнёт не поверить в справедливость Судилищ Диюя — ведь никто, никогда. Ибо здешние судьи воистину непогрешимы, а мучители-демоны не преступают границ. Точно же: не преступают!

И тогда, когда душу, приговорённую к посмертному голоду или жажде подвергают лишениям в соответствующих дворах. И тогда, когда заставляют идти по ступеням-кинжалам, или вилами колют во дворе нечистот. Или даже когда, связав по рукам и ногам чёрной пеньковой верёвкой, отбивают колени, выкалывают глаза, прижимают клещами сердце и печень, а вдобавок ещё и спускают шкуру (жуткая казнь, но ведь она за дело: чем же другим возместить отвратительный грех сомнений в императорской постоянной заботе о благе подданных?

Удивительно ли, что никто не ропщет? Дело вовсе не в страхе перед жуткого вида демонами, заправляющими экзекуциями в постсудебных дворах и камерах. Дело попросту в том, что мертвецы не скандалят. Ни малейшего смысла скандалить не остаётся у человека, который уже мертвец. Все конфликты, какие бывали при жизни, распорядок Диюя моментально сводит на нет. Абсолютная справедливость сразу гасит энергию спора, оставляя умершим лишь самый минимум сил. Этот малый объём вовлечённой энергии необходим для нормальной работы Диюя. Ибо сколько-то тратится на движение душ к Судилищам, на выслушивание судебного приговора; наконец, и подвергнуться пыткам у души не получится, если будет она изначально пассивна, мертва заранее. Демоническому труду тоже нужна отдача...

Да, но это — в провинции Сычуань. А в провинции Фу оказалось совсем иначе. Где осознанный мрачноватый покой виноватой толпы, ожидающей очищения с перероджением? Нет покоя! В провинции Фу бушевали страсти. Да такие, что Ян Цзиньцюаню казалось, что не надо быть даже имперским следователем, чтобы видеть и осязать вязко-прыгучее кровебурление ярости с искрами гнева, летящими с гребней безудержных волн, с импульсивными выбросами древних энергий хаоса и проходами мстительной злобы по заезженным гибельно-сложным, но не замысловатым траекториям смертоубийства.

Правду сказать, Цзиньцюаню — со всей его следовательской гиперчувствительностью — ужас и оторопь от Судилища в провинции Фу представали задолго ещё до того, как врата его показались на горизонте Диюя. И сказал он себе: подлетаю к провинции Фу. И ни капли во всём, себе сказанном, не ошибся.

Эпицентр волнения обнаружился у самых ворот Судилища провинции Фу. Ещё издали мёртвые души вместо того, чтобы мирно спокойно идти сообразно судьбе да приписке к судебному определению, напирали столь яростно, что сминали ряды предыдущих. А во что превращались сминаемые ряды: совершенно теряли обычный свой призрачный облик, уплотнялись, прессуясь в единые сгустки, составляемые нерасчленимым множеством душ.

И галдели. На место молчания, как в сычуаньской подземной здесь, в провинции Фу, был поставлен галдёж, беспощадно-бессмысленный, абсолютно нечленораздельный, ибо даже самих говоривших в этой скученности никому было не разделить. Но зато возникало возможность в этом шуме сыскать основную эмоциональную ноту. Возмущение — вот что преобладало. И тревога, и страх не успеть.

Походило на то, что душам надо в Судилище, но в ворота попасть не могут, встречают затор.

Ну а что им мешает в воротах?

Э, да не что, а кто! Ян Цзиньцюань без труда углядел нарушителя здешнего провинциального покоя и миропорядка. Некий сердитый призрак, вооружённый мечом, крепко стоял в проёме ворот и с холодной решимостью не позволял ни себе, ни другим, двигаться дальше. Взмахи меча отбивали охоту его протолкнуть у взволнованной очереди, накопившейся сзади, и охоту втянуть у парочки демонов, что танцевали спереди — странных, крылато-рогато-копытных, по всему, новичков, недавно устроившихся на работу в Диюй.

Ян присмотрелся к сердитой душе. Тот прозрачный образ одежды, что сидел поверх столь же прозрачного образа тела, говорил, что при жизни покойный был крупным чиновником, уважаемым человеком. Рыжий же отблеск меха, что нет-нет, да и пробивался из-под одежды, позволял утверждать, что человеком он всё-таки не был. Это лис! Лис-оборотень.

То-то и шороху здесь натворил, в человечьем Диюе...

Стоп! А не сам ли это наместник провинции Фу?

Подлетев к нему близко, но не ближе размаха меча, Цзиньцюань представился и спросил:

— Не имею ли честь лицезреть душу покойного наместника Юй Чжэньцзина?

Тот ответил довольно любезно:

— Да, Юй Чжэньцзин — это я. Возразил бы лишь только на тему слова «покойный».

Цзиньцюань бы и сам не держался за это определения. Сам только что наблюдал этот самый «покой».

А наместник Чжэньцзин продолжал, не забывая отмахиваться мечом от как раз принасевших демонов из Судилища:

— Очень рад тебе, следователь. Признаться, уже заждался. Видишь, как мне приходится действовать в ожидании? — Он рубанул по крылу недостаточно изворотливого демона, тот упорхнул, хромая, зализывать рану. — Да, попрошу занести в материалы следствия: мне даже здесь, после смерти, они не дают покоя!

— Кто не даёт?

— Разумеется, те, кто убил.

— Демоны?

— Да, но не только. Ещё колдуны. И ещё торгаши этой чёртовой рыбой из нашей провинции. Им колдуны — ты представь — давали повыше цену, и из-за этого гады восстали на императора!.. — Демоны, лишь заслышав суровое обвинение, тут же убрались подальше. Ну, чтоб сказать, что не слышали.

— Демоны, колдуны, торгаши? — переспросил Цзиньцюань. — Это, однако, широкий круг виноватых. Мне бы для следствия как-то конкретизировать...

— Ну, торгаши из Юйфу, — мстительно молвил наместник, — изменой замазаны все. Вешай любого на площади — не ошибёшься. Чем покрупней рыботорговое предприятие, тем, соответственно, и масштабней измена.

— А колдуны?..

— Этих легко приметить. Коли видишь в провинции Фу человека с повадками хитрых заморских варваров, знай: неспроста он в наши края забрался. Если сам не колдует, то служит мерзавцам, которые это делают. Ну а пуще того — служит мерзким варварским демонам, искусившим рыботорговцев провинции Фу.

— Ну а демоны?..

— Так ведь этих проще всего заметить. Не по-нашему выглядят: эти рога и копыта... В Поднебесной они пусть похожие, но другие, а вот эта вот мерзость — нет, ну видал их, какие ко мне приставали? И теперь у них весь провинциальный Диюй строится по каким-то новым понятиям. — Юй Чжэньцзин с выражением непримиримости указал мечом пред собой. — Чуешь сернистый запах — вот то-то же! И бурление адских котлов... В аде нашей провинции раньше подобного не было! А вон тот, на стуле, рогатый, это кто? Легитимный судья? Но у нас в преисподней не бывало подобных судей. У него и рога — и те не туда закручены... А подручные: где Собака Лохматая? Где демон Красноволосый... Самозванцы, как мухи, обсели судейский трон. Что за смерть они нам предложат, что за перерождение? После такого, боюсь, никому уже не возродиться... — Юй тяжко вздохнул, помолчал, набираясь новой порции злости, после чего раздражённо кивнул на толпу позади себя. — А вот этим, по-моему, вообще всё равно, кто их будет за что в нашем Диюе наказывать! — Он обернулся и выкрикнул, свирепея: — Не напирай, сволочное отродие! Не напирай!!! — И, спокойнее, Ян Цзиньцюаню: — Мне, к сожалению, в этом провинциальном аду, ныне больше всех важно. А убраться отсюда в нормальный, честный Диюй, к сожалению, мне не судьба. Я приписан именно к этой подлой провинции...

— А в столичный Диюй? — предложил по наивности Ян. — Там, надеюсь, всё честно, торговцы ещё не продали? А наместник любой из провинций, известный праведной жизнью...

Юй Чжэньцзин лишь вздохнул:

— Мне нельзя на столичный суд. Тому две очень веских причины. Если даже простят постоянное прелюбодеяние, то останется главная: что родился лисой.

— Но ведь ты же того не хотел, господин наместник?

— Кто расскажет, чего я хотел при последнем рождении? А уж в чём я неправ совершенно, так это в том, что подался в наместники, будучи, в сущности, лисом. Это было ошибкой: какой из лисы наместник? Это было началом всего, что случилось потом...

Отгоняя то демонов-самозванцев спереди, то народную мёртвую душу сзади, что желала быть осуждённой, и без разницы, кем и за что, да ещё и осаживая нетерпеливого Ян Цзиньцюаня, что желал непременно перевести разговор на конкретные обстоятельства смертоубийства наместника, Юй Чжэньцзин изложил с полной мерой систематичности всю историю, что в провинции произошла.

Было время, провинция Фу процветала. Рыболовство, хозяйственное лицо провинции, привлекало сюда многих лис, ну и Юя Чжэньцзина тоже. Ибо лисы, от века им так суждено, уважают рыбу. Чтобы вытянуть славный жребий и оказаться наместником в этой провинции, хитрый Чжэньцзин, что в ту пору делал карьеру в столице (и, наверное, много кому насолил, так что понял: ушлют подальше)... Ну так вот, Юй Чжэньцзин всем рассказывал, что в Юйфу он не хочет, что речная рыбёшка воняет болотной тиной, что тот дуб, под которым любил отдыхать Конфу-цзы, был на деле посажен много после его кончины, что провинция Фу примитивна и нетверда в добродетели, что несчастен её правитель, и многое в этом роде.

И уловка сработала. Не успел Юй Чжэньцзин оглянуться, как наместником был назначен как раз туда. И, как водится, даже не понял, чья мстительная рука туда его пропихнула. Мало ли было завистников из чиновного люда! Чуть ли не всякий бы мог...

Мог бы всякий, а смог-то колдун У Пятнадцатый. Тот, который, происходя из Фу, зарабатывал колдовством влияние при столице. И своими особыми методами этот У прознал о лисьем происхождении Юя. Ну а чем колдуну бывает удобен наместник-лиса? Тем, что можно лису убедительно шантажировать. Лично приехать из столицы в провинцию — и давить на чиновника всем своим тайнознанием. Чтобы двигать провинцию Фу в направлении антиимперском. В том, чтобы ловко продать её варварам — те обещали купить. Но всё это задачи далёкие, стратегического порядка.

Для начала же У Пятнадцатый и просил-то о малом. Скажем, пристроить к наместнику в управляющие резиденцией своего неудачника-родственничка, что состарился, а ума-то не нажил. Далее — выговорить преференции для богатейших рыботорговцев провинции Фу. Далее... Но вот дальше наместник упёрся. Понял, чем дело пахнет — и с поспешностью разоблачил колдуна, оказавшегося, по итогу провинциального следствием, вовсе даже не У, а заморским колдуном самозванцем с варварским именем, непотребность которого для любого из жителей Поднебесной очевидна с третьего слога. Как он пробрался? Как он посмел? Кто ему помогал? Выяснить не удалось, а пришлось его просто справедливости ради повесить. Что до «родственничка» по прозванию У Девятнадцатый, то его пощадили, так как сотрудничал же со следствием.

На какое-то время можно было успокоиться. Основного врага, полагал Юй Чжэньцзин, он успешно казнил-обезвредил... Но недолго пришлось отдыхать, ибо варварских колдунов оказалось в провинции Фу великое множество, и они ловко прятались, и никто из них не говорил: «Я колдун, я желаю провинцию Фу погубить и отторгнуть, арестуйте меня, господин наместник, за это пожалуйста!». Под влиянием колдунов забузили-заволновались рыботорговцы. На барыши с неучтённой торговли рыбой нанимали они всякий сброд, чтобы он колотил рыбаков и обирал торговцев, слишком лояльных к империи (ну, на их озабоченный взгляд).

Что ж, наместник Чжэньцзин с ними честно боролся — с переменным успехом. А того он не ведал, что в родной резиденции «Междугорье» (ибо да, резиденция называлась именно так) процветает уже колдовское гнездо сектанское. И пока Юй Чжэньцзин пропадал в Юйфу и окрестностях, где находил то рыбацкий посёлок, разгромленный варварами, то разбойничий лагерь, оставленный колдунами на верную смерть, чтобы порадовать и успокоить власти — у него в резиденции, например, осквернили храм. И давно (как давно, лис-наместник сказать не может, так как лисы-то в храмы Неба обычно не ходят, живут в сторонке) проводили в том храме человеческие жертвоприношения. И, понятно, не Небу, а демонам из преисподней. Например, вон тому рогачу на высоком стуле...

— Ну так что же случилось в ту ночь, когда вас убили? — в пятый, наверное, раз поинтересовался имперский следователь.

Вот теперь Юй Чжэньцзин ответил. Просто в рассказе своём он и сам подошёл к соответствующему моменту.

— Я заметил, что в резиденции начали пропадать люди. Я спросил у слуги, куда делся Чачан, бывший мой гардеробщик. Тот отпирался, юлил, но под давлением всё же признал, что несчастный Чачан, вообще-то, находится в храме, где принесён уже в жертву — добрых полгода назад. Выяснилось, это я начал замечать, что в резиденции пропадают люди, что до людей, так они давно уже пропадают — и бесполезно теперь вспоминать, когда они начали... Да, всё выяснилось. Но, к несчастью, не для меня... Я хотел убедиться. Я не верил, что это возможно, и пошёл посмотреть собственными глазами...

— Значит, вы, господин, — поспешил с догадками Ян, — подошли к храму Неба, и злые сектанты, чтобы скрыть свои ужасающие прегрешения, подло на вас напали?

— Хуже того, — помрачнев, произнёс Юй Чжэньцзин. — Я вошёл-таки в храм. И в нём принесён был в жертву. Я старался, как мог, помешать нечестивому действу. Я успел даже выхватить меч, но подлые стражники... Они все были куплены, все! Их тупые нахальные рожи... Я не знал, я не думал, что, проходя по своему же дворцу, подвергаюсь такой опасности. Я был один против них...

— А Дэшэн?

— Он трусливая сволочь. Сколько раз уже было, что он пропадал в тот момент, когда сильно был нужен!

— Стражники под завесой, — припомнил Ян Цзиньцюань. — Их, наверное, не обязательно покупать. Их колдуны могли бы использовать в тёмную...

— Мне плевать! — призрак плюнул на пол Диюя. Правда, призрачным этим плевком не попортить здешнего пола. — Эта подлая сволочь мерзко меня скрутила. Понимая, чем кончится дела, я в последний момент перекинулся было лисицей. Мне не дали — проклятая стража. Мерзкий урод Цзиньгубан, вонючий Нугун, недоношенный Цзян, подколодная Сяолун — потная дева-воительница... — Для любого из стражи своей Юй-наместник нашёл хоть одно особенно доброе слово. — А потом, к завершению ритуала, появился трусливый слизняк — У Девятнадцатый. И Цюньмин, моя вдовушка, она тоже держалась рядом. И тогда Девятнадцатый говорит: «Эй, болваны, вы что натворили! Это ж наместник, тело его не спрячешь! Сжечь? Да какое там сжечь!!! Будут долго искать. И тогда непременно наткнутся на этот храм! Что, убрать?! Сяолун, ты в своём ли уме? Как ты сможешь убрать после всех наших здесь художеств? Гибель наместника будет расследовать — кто? Специальный имперский следователь!». Но Цюньмин отвечает: «Не надо бояться, У! Всё вполне ещё поправимо. Ты хоть знаешь, который из императорских следователей ныне ведает нашим участком — провинцией Фу?». У в ответ: «Знаменитость известная — хитроумный Ян Цзиньцюань. Он повсюду летает на белом огромном драконе и на всяких врагов императора страшный наводит ужас». А свинота Цюньмин: «Я слыхала, что тот Цзиньцюань — молодой ещё, неоперившийся. Так стесняется женских прелестей, как какой-то Наньхай (это первое имя, так его звали в детстве)». А змея Сяолун: «Им-то следователям, по уставу нельзя». А Цюньмин: «Так ведь он и до того не попробовал». У Девятнадцатый: «Что ж, ну тогда неплохие шансы. Надо только куда-нибудь перепрятать тело». А свинота Цюньмин: «А давайте в постельку к девице Мэйли! Тут и выскочка хлопнется в обморок, и мальчишечка-следователь»...

Всё это слушать в подробностях следователю Цзиньцюаню было не слишком приятно, но как же не слушать, если для дела, для следствия! Ибо что, как не полную и окончательную картину всего преступления рисовал ему убиенный.

— Я надеюсь на то, — твёрдо сказал наместник, — что вся мутная тайна провинции Фу будет немедленно донесена до императора.

— Не сомневайтесь, — сказал ему Ян Цзиньцюань, — я, как только вернусь, так немедленно кликну дракона. А пути от провинции Фу до имперской столице на драконьей спине будет ровно полдня.

А потом Юй Чжэньцзин, беспокойный покойник, дал напутствия следователю, среди которых было и самое важное: как и куда отсюда лететь.

После сего содержательного разговора Цзиньцюань, тепло попрощавшись с обнадёженным им наместником, стал взлетать, оставляя внизу горизонт Диюя.

Поднимался с трудом. Это ж труднее, чем падать. Притяженье Диюя сообщает телам, даже призрачным, крайне немаленький вес. Но чем выше находишься, тем притяжение меньше.

Высоко над Диюем он успешно ввернулся в воронку того колодца, по какому спустился от бурного Желтоводья, перейдя всем сознанием на уровень тайно-незримого видения.

Сколько времени здесь прошло? Может, вся жизнь, может, менее часа.

А подземный поток не поменялся ничуть.

Значит, сюда открывается путь не из одной лишь темницы? Если Юй говорил, значит, стоит поверить.

Ян Цзиньцюань, форсируя левитацию, взвился под самый свод в самой высокой части пещеры. И немедленно встретил большую дыру, непохожую на отверстие в темнице Дэшэна. Вот туда-то ему и дорога.

Выбираясь наверх, оглянулся и удивился. Вот сюрприз, в помещении храма Неба ему встретился Лун-драконовожатый. Он спросил его, еле веря уставшим глазам:

— Лун?

Тот в ответ:

— Господин?

И тогда Цзиньцюань:

— Тайна смерти наместника разрешена. Немедля к дракону!

Глава 12. Дорога от храма к подножию новой истины

В осквернённом дворцовом храме — среди кровавых потёков от периферии к центру, среди гор полуразложившихся трупов, обдуваемых колдовским ветром — Яну и Луну пришлось очень много чего поведать друг другу. Первое, что узнал потрясённый Ян — что дракона, к которому он порывался скорее бежать, под резиденции нет, что его, как ни странно об этом слышать, беспардонно угнали, а угнал-то не кто иной, как сам Цзиньцюань, а, вернее сказать, человек, на него похожий.

А второе, что также узнать привелось, что сюда, к осквернённому храму Неба драконовожатый Лун прорывался со смертоубийственным боем, стал весомой причиной погибели стражника Цзиньгубана и превращенья в калеку ещё одного. Но как раз из-за этого выбраться нынче из храма представляется Луну едва ли вполне возможным, ибо стражники мстительны, следуя злобной своей природе, они могут их встретить, и кончится дело скверно. Лун дошёл до того, что опасливо предложил, кивая на окровавленное отверстие в центре зала:

— Может, лучше нам вылезти в эту дыру? Ну, из которой вы, господин, показались...

Ян Цзиньцюань покачал головой:

— Нет, в дыру-то как раз и не надо. Вряд ли уместно спасаться от стражников — через посмертный Диюй!

Третье, о чём самом важном поведал драконовожатый, это то, что, прорвавшись из храма, даже выбравшись из дворца, нужно ещё умудриться убраться из резиденции, так как стражники на воротах и Луна не выпускали, да и вдвоём с господином ныне навряд ли выпустят, но что это не так уж и важно по причине того, что во дворе резиденции существует фруктовый сад, а в саду том калитка, ведущая вон, а в калитке замок; для замка нужен ключ, ну так он-то как раз у Луна.

— Эй, — сказал ему Ян Цзиньцюань, — так что же мы здесь торчим?

Ну а главное, что рассказал Цзиньцюань драконовожатому (на ходу уже, на бегу), это то, что всё дело, посвящённое смерти наместника Юя, в главных чертах расследовано и почти подготовлено к передаче в имперский суд (надо лишь изложить всё в отчёте разборчивым почерком). В тягостной путанице разномастных свидетельских показаний, посвящённых событию смерти наместника Юя перевес надо будет отдать свидетельству самого же Юя, так как Юй-из-Диюя, являясь самим убиенным, не имеет отныне мотивов к лжесвидетельству в мире живых.

— Ой, как здорово! — Лун аж подпрыгнул, пробегая пред господином по коридору. — А Диюй — он какой? А суровые там экзамены?!

Вот не стоило всё-таки на ходу болтать. Потому что в конце коридора их всё-таки ждали.

Четверо головорезов отдувались от быстрого бега. Пятый, без кисти руки, привалился к стене, брызгая кровью из многочисленных ран.

Лун шепнул:

— Это он их привёл! Левый стражник! — Ян взглянул на него, не особенно понимая. — Ну, с которым я дрался, когда прорывался к храму. Он тогда ещё потерял кисть руки, а от этого моментально пал духом и пожелал передать свой меч более достойному...

— Это ложь! Никакой я не левый! — гордо вскинулся инвалид. — Моё имя гремит по провинции Фу. Я — Цюаньтоу!

А ведь имя его означало «кулак». И, по нынешнему состоянию дел, намекало скорее на бескулачность.

Жаль, что четверо были совсем ещё не покалечены.

А что, если... Ян Цзиньцюань тут подумал о собственных сломанных рёбрах. Может, всю полноту болевых ощущений передать от бедняги Дэшэна кому-то из них?

Нет. Очень жаль, ничего не получится. Стражников — всех и каждого в резиденции — прикрывает магическая завеса. Все болячки чужие она отразит, как и прочие виды потаённых воздействий. Ведь на то и завеса, чтоб стражник не отвлекался ни на искусственные, ни на естественные переживания.

И не скажешь, что эта завеса — уж прямо броня, но надо здорово поработать, и не сейчас, а заранее: с налёту не одолеть.

— Лун, эти, кажется, все для тебя. Извини, что так много.

Ладно, что делать, четверых, значит, четверых. Лун взмахнул перед их носами трофейным цзянем (кстати, вторым из трофейных, с центром тяжести более-менее). От внезапного маха ближний в четвёрке стражников-головорезов осторожности ради подался назад. Толстый копейщик, что выглядывал из-за его плеча, даже споткнулся от этого неожиданного движения и с противнейшим звуком чиркнул копьём по потолку. Он, должно быть, стоял на посту где-то там, снаружи дворца, ну а, поднятый по тревоге, не подумал сменить оружие.

На копейщика с недоумением покосились.

В этот момент Лун и бросился на того, кто косился красноречивей других. Это был его старый знакомый по самому первому нападению — безымянный боец с кривоватой ухмылкой и кривым мечом дао. Лун не надолго задумался, куда надо ударить, а поразил его прямо в ухмылку быстрым и лёгким уколом.

Поражённый немедленно пошатнулся и стал оседать; он в агонии выпустил дао и схватился за древко копья, чем привёл в изумленье копейщика. Попытавшись освободить оружие, тот как можно сильнее дёрнул, угодив между ног четвёртого тупым концом копейного древка.

В общем, всех четверых зацепило единой волной; Луну очень такое понравилось. Но, пожалуй, он всё-таки несколько переоценил замешательство в рядах противника.

Самый первый опомнился и внезапно атаковал. Уклониться бы, да вот Лун опрометчиво вообразил себя фехтовальщиком. Он парировал было мечом прилетевший удар боевого топорика гэ, но топорик с нежданным изяществом повернулся; из-за этого Лун уронил свой трофейный цзянь.

В этот миг все противники приободрились. А напрасно: ведь Лун-то без цзяня сильней. Или нет, не сильней, но ловчей — это точно.

В общем, глупо отчаиваться. Выпустив меч, Лун удачливо вмазал по морде тому, четвёртому, а вдобавок схватился за древко копья толстяка и повалил его на пол. Хитрый стражник с топориком гэ попытался зайти со спины, но доселе невозмутимый и отрешённый Ян Цзиньцюань неожиданно вытащил потайной свой кинжал и поразил хитреца в ягодицу.

Да, вот и новая кровь пролилась. В жизни имперского следователя — может быть, даже и первая. Их не учат серьёзной борьбе на клинках, учат совсем другому...

Впрочем, может и нет. После Диюя господин изменился.

Молодец господин, хоть, наверное, зря он вмешался. До сих пор все враги на него и внимания не обращали, ожидая подвохов от одного дишь Луна, ну а теперь специально на господина стал наступать четвёртый. Чжаньмадао — двуручная сабля замелькала, запела в его руках, угрожая совсем раскроить имперского следователя. Что такое супротив этой сабли его тонкий кинжал?

А ведь Лун, как на зло, не успевал помочь. Он был занят, во-первых, мерзавцем с топориком гэ и с раненой задницей, во-вторых, толстяком, что как раз попробовал приподняться после падения.

В тот момент, как толстяк поднимался, он копьё не держал, он на него опирался. Потому-то для Луна труда не составило выхватить это копьё. Тут копейщик, лишившись опоры, снова грохнулся наземь — грузно, тяжко, без большого желания драться.

А вот мерзавцу с топориком гэ подраться ещё хотелось. Про таких говорят «шило в заднице». (Господин, он, положим, не шилом, но попал не случайно в то самое место). Ну так вот, этот глупый хитрец снова пошёл на Луна, и опять в том же самом манёвре «заход со спины».

Лун был готов — почему бы и нет? Ухватив неудобно большое копьё толстяка посредине древка, он использовал новый трофей наподобие посоха. И уж так протянул негодяя — по плечу, по спине, по голове да по заднице, вышибая весь дух отовсюду очень упругими деревянными прикосновениями, так протянул, что тому не осталось иного, как свалиться рядком с толстяком и убитым мечником дао.

Между делом, не тратя времени, Лун успел оборотной стороною копья ткнуть в живот бескулачного Цюаньтоу; тот сложился и тоже сполз на пол — не особенно осложнив эту новую схватку; не случайно в четвёрке бойцов этот считался пятым.

Но четвёртый, который с двуручной саблей, в зону действия посоха как раз не попал. Он наседал на беднягу имперского следователя, он раскручивал над головой чжаньмадао, он готовился разрубать, и разрубать красиво.

Ну а что господин? Да господину и уклониться-то нет возможности! Мало того, что драке его не учили, так ведь ещё и в Диюе так настучали по рёбрам, что и согнуться как следует для господина проблема...

Выход однако, нашёлся. Господин Цзиньцюань вдруг вскричал:

— О! Я узнал тебя! Ты же тот самый предатель Хэпин! Это ты развалил этой самой своей чжаньмадао тело наместника Юя!

Ясное дело, это была лишь уловка. Сильных эмоций — вот чего ждал господин. Сильных эмоций, которые сабельщику помешают.

А получилось с того? Ну, расчёт на эмоции не оправдался. Сам господин говорил: эти стражники под завесой; раз под завесой, их вряд ли возьмёшь на внушённый испуг.

Но что вышло: задумался сабельщик. Оглянулся на отдыхающих на полу и на тех, что покуда не успокоился, произнёс недовольно:

— Эй! Которая крыса из вас проболталась?

Крысы молчали. Он постоял, подумал. После чего попытался спросить у самого Цзиньцюаня:

— Кто рассказал? Кто дал наводку, что это был я?

Каждый вопрос четвёртый-Хэпин подкреплял клинком. То есть уже применял чжаньмадао не как оружие, а как угрозу. Ибо, когда возникает вопрос, то саблю чуток притормаживаешь...

И господин — он хитёр! — не ответил, подвесил загадку. Рассказать, что убийц своих выдал наместник, ушедший в Диюй? Ха! Да пускай негодяи сами о том догадываются! А узнают когда — на суде императорском. Если, ясное дело, доживут ещё до суда.

В миг, когда Лун разобрался со всеми, кроме него, сабельщик понял: соотношение изменилось. Он оставил попытки допроса имперского следователя, переключился на Луна-драконовожатого. И чего-то достиг: искусным ударом перерубил пополам копьё.

Он, пожалуй, не думал оказывать Луну услугу — так получилось. Ибо управиться с укороченным вариантом копья оказалось намного проще. И тебя не заносит во время широких замахов, и не цепляется за коридорные стены... Пара ударов, с трудом отражённых Хэпином, а на третий драконовожатый насадил его грудью на острие, да так крепко, что даже не выдернешь.

— Подбери чжаньмадао, — попросил тогда Ян Цзиньцюань.

— Я с двуручными саблями, -Кажется, Лун покраснел, — вообще-то не очень...

— Всё равно подбери. Это вещественное доказательство.

Как бежали через дворец, он как будто бы вымер. Ни слуги, ни служанки, ни стражника. Кто попрятался, кто убежал, кто неудачно сразился. Яна и Луна всё это устраивало в полной возможной мере.

Новая встреча со стражниками произошла во дворе. Их набралось прилично: наверное, целый десяток. Поточней посчитать было сложно — стояли некучно. Даже, вернее сказать, не стояли, а двигались — приближались.

А среди них приближался — но медленно, чуть семеня — управляющий У Девятнадцатый. Тесно причастный к убийству как по собственным впечатлениям Луна, так и по фактам, известным Яну. Да и сейчас управляющий, понимая, что маски сброшены, громко кричал своим стражникам:

— Не обращайте внимания на слугу! Уничтожьте мне следователя!

Ах, ты так?!

Ян Цзиньцюань для начала прибег к левитации. Милое дело левитировать не под сводом пещеры, не в помещеньях темницы, а на вольном открытом воздухе.

Следователь взмыл вертикально вверх очень вовремя, так как его уж пытался достать своим длинным цзянем одноимённый стражник.

Цзянь до Яна не дотянулся цзянем, а вот Лун дотянулся чжаньмадао до Цзяня. И подумал: ну надо же, всё-таки получается!

Где же ещё научиться, как не в серьёзном бою?

А Цзиньцюань хитромудрый, повисев на высоте, недоступной для клинков суетящихся стражников, увидал, что вооружённые головорезы все как один поворотились к Луну.

Ведь зарубят, как пить дать, зарубят!

Но у Ян Цзиньцюаня был припрятан секрет. Он заметил, что стражники все, как один, прикрыты завесой, а управляющий — нет. И подумал: доколе страдать в темнице Дэшэну? Ну, от боли-то в сломанных рёбрах доколе ему страдать? И милосердно перенаправил потоки боли.

— Ой! — завизжал тогда У Девятнадцатый. — Ой, умираю!

— И умрёшь, — подтвердил эту истину Ян Цзиньцюань. — Мы, имперские следователи, и не такое умеем. А ещё мы не любим, когда нас обижают. И наших драконовожатых.

— Ой, я всё понял! — тут же всё понял У. — Стража, отставить! Отставить рубить заместителя следователя!

Стража не видела смысла, но нехотя подчинилась. Отошла от драконовожатого пусть и недалеко, но уж точно не ближе замаха двуручной сабли.

Победили? Ян Цзиньцюань в полёте напомнил:

— Лун, ты, по-моему, мне говорил об уголке садовника?

— Точно! — опомнился Лун. — У Шуму превосходный сад.

И отправился сад поискать. Вероятно, впервые.

Тут, однако, явилась напасть, которой не ждали. Мир перед носом парящего Яна расчертил арбалетный болт.

— У! — заревел Цзиньцюань как можно страшнее. — Ты, мерзавец, испытываешь терпение...

У внизу громко захныкал, забился в истерике:

— Это Нугун! Он немножечко чокнутый... Он, бывает, не слушается!

— Сделай так, чтоб послушался! — зарычал на него Цзиньцюань.

У взмолился:

— Нугун, перестань!

Цзиньцюаню, однако, с высоты было видно, как Нугун, равнодушный к любым из отчаянных увещеваний, вновь натягивает тетиву.

— Господин, — подхватился Лун, — я немедля его накажу...

Цзиньцюань перебил:

— Твоё дело искать калитку!

И, спикировав, будто коршун — он ухватил Девятнадцатого за косичку. Ухватил, да и поднял. Высоко-высоко.

Просвистел арбалетный болт. Опять-таки мимо.

Ян сказал управляющему:

— Если подлец в меня попадёт, ты лететь будешь быстро и очень-очень недолго. Покричишь ещё раз для Нугуна?

— Бесполезно, — ответил У. — Сам же видишь, какой он упёртый! — И, страдальчески морщась от боли в яновых рёбрах и своих волосах, посоветовал: — Ты же мог уже там, за стеною, давно приземлиться!

Да, всё верно, решил Цзиньцюань. Левитация позволяет уйти со двора резиденции, не прибегая к каким-то ключам и калиткам. Но ведь Лун левитировать не умеет, Ян же должен ему помочь!

— Я отсюда слежу, чтоб слугу моего не обидели, — пояснил Цзиньцюань.

— Ты бы мог подхватить и слугу — в точности как меня...

Ян не стал уточнять, что, левитируя, доселе ни разу не переносил тяжести; это была бы причина, но никакая не цель. Он сказал:

— Не хочу отбивать у слуги инициативу. Да и не было прежде, чтоб господа переносили слуг.

Между тем уж и Ян Цзиньцюань, и У Девятнадцатый — оба чувствовали, как дрожат и слабеют руки у следователя.

У просил:

— Господин, верни ты меня, пожалуйста, снова поставь на землю: и тебе будет легче, и мне не так страшно разбиться!..

Цзиньцюань:

— Знай, управляющий: страх твой вполне заслужен.

А внизу Лун бежал уже вдоль стены резиденции на участке фруктового сада. Что, нашёл-таки дверцу? Ладно, теперь открывай...

Ян держал тяжеленного У на весу из последних сил. Но в какой-то момент управляющий замолчал. Исчерпал аргументы, подумал следователь. Впрочем, такое на болтливого У не похоже...

Присмотревшись получше к тяжёлому грузу, Цзиньцюань обнаружил пятно, расплывающееся по чангу на широкой груди управляющего. Ну Нугун, молодец: хоть куда-нибудь, но попал...

В этот миг Цзиньцюань ощутил суровую боль между рёбрами. Это было свидетельством окончательной смерти У.

Выпустив тело — то с большой высоты грузно грянулось оземь — Ян Цзиньцюань был уже настолько измотан поднятой в небо тяжестью, что почувствовал: он и себя не удержит долго.

К счастью, удачливый Лун там, внизу, отворил калитку и махал уже Яну, выкрикивая:

— Господин, сюда!

— Уходи! — прокричал господин. — Я уж как-нибудь поверху!..

Цзиньцюань уж терял высоту, но всё равно кое-как дотянул до стены резиденции, перевалил, совершил за стеною посадку...

Как же болят эти чёртовы рёбра! Жаль, что Дэшэна в темнице их болью заново не наградишь!

— Я калитку закрыл за собой, — похвастался Лун. — Она крепкая, будут долго выламывать.

А Цзиньцюань:

— Так ведь стражники могут выбежать через ворота. Надо скорее куда-то отсюда уйти... — То есть, пешком. Раз уж дракон не с ними...

— Нам в деревню, — промолвил драконовожатый с завидной уверенностью.

— А в деревне-то что?

— Там живёт возле мельницы Сунь, деревенский мудрец.

Что ж, коль собственной мудрости не достаёт, сойдёт деревенская.

Глава 13. Умер ли Бог, и убить ли теперь дракона

Их не преследовали. Видимо, стража решила, что бесполезно. Лун — он всего лишь слуга, Цзиньцюаня же вряд ли с земли достанешь, если он воспарил в небеса; как такого преследовать?

Вот и прекрасно, поскольку по выходе из резиденции они шли, не бежали. Как побежишь, если в твоей грудной клетке отдаётся мучительной болью каждый твой шаг.

Лун предложил:

— Может, я потерплю? — Но какой в этом смысл? Им вдвоём предстоит уходить, а Луну вдобавок драться. Ибо кто будет драться, когда это делать придётся: ясное дело, вовсе не Ян Цзиньцюань.

Шли к деревне по тем ориентирам, что Луну открыл садовник. Начиная ещё от колодца, что встретился у калитки, вдохновлённый драконовожатый с бурной радостью переживал каждую новую встречу.

— О, дорога! Так и Шуму говорил. Нам отсюда идти, господин, до бамбуковой рощи... О, гляди, господин, это роща; она бамбуковая! Нам теперь, после рощи, налево, то есть к мосту... О, гляди, господин, это мост, не соврал садовник!.. Ну а дальше, коль верить садовнику, будет деревня.

— Как зовётся деревня?

— Не знаю. Шуму не сказал.

У единственного старика, что в деревне встретился, Цзиньцюань спросил о названии. Оказалось, что Междугорье. Значит, деревня дала название и резиденции Юя.

Собственно, да: это деревня прилепилась к большому ручью, протекавшему между гор (между горою Пин и ещё какой-то). А резиденция — та находилась не между горами; сбоку она расположена, на отдельном холме.

— О! — восхитился Лун. — Это главная улица!

Улица выглядела не особенно обитаемой. Как на главной-то улице может быть настолько глухо и тихо!

— Почему так пустынно?

— Так все же работают там, в резиденции!

Да, логичный ответ. Чтобы только не дать другого. Эта деревня там, в резиденции, принесена была в жертву чуть ли не в полном составе.

Где-то в начале им попадался старик. Кроме него, вроде, никто не попался. Хм, старик... А не тот ли он Сунь, которого Лун собирался искать там, подальше, у мельницы?

Впрочем, нельзя исключить, что идею о том старике Цзиньцюаню подбросили его бедные, бедные рёбра. Мельница высоковато находится. Много выше, чем рёбрам надо.

— Вот как раз, как закончится главная улица, будет и мельница. Ну а сразу направо от мельницы будет и Сунь... О, вот и мельница, видишь её, господин? Вон она где, на высоком горбочке!..

Да, Цзиньцюань хорошо видел мельницу. Даже очень. А вот мельника — нет. И опять же вопрос: почему?

Эту мельницу, кстати, неплохо видать и из окон дворца в резиденции. Ну, как раз потому, что стоит она там, на горбе.

А не выследят ли? Это могут они, вообще-то. Вот поставят кого-нибудь у окошка дворца...

Надо тоже на них посмотреть, принял решение Ян, от горба, из-под мельницы. Вряд ли рассмотришь того, кто пытается высмотреть, но способности следователя позволяют уловить интерес.

На горбе возле мельницы оглянулся на резиденцию и — ну надо же! — ничего не увидел. Присмотрелся получше: ну да, резиденции нет. Есть лишь холм, совершенно невнятный, ничем не застроенный. На холме есть колодец (тот колодец, он был у калитки в стене). Но стены не видать. Не видать и всего, что за нею.

— Там завеса, — уверенно молвил драконовожатый.

— Нет там завесы, — возразил ему Ян Цзиньцюань.

Потому что завесы и в самом-то деле не было.

Тот десяток-другой шагов, что остался до хижины Суня, императорский следователь провёл в задумчивости. Всё по поводу той завесы, которой нет.

Да, понял Ян, в резиденции Юя колдуны были сильные. То-то не стали размениваться на ерунду. Прикрывать всю усадьбу завесой от обычного зрения? Да зачем, если следователь всё равно её разглядит.

Они сделали так, что усадьбы и вовсе не стало. Или, может быть, даже стала она, но где-то не здесь. Это и сможет спасти колдунов-сектантов. От всего: и от честного следствия, и от суда империи, и от заслуженной кары. Чтобы кого-то карать, надо его найти. Где же найдёшь: даже следователь не видит...

Хижина Суня выглядела некрупной, даже, сказать по правде, наоборот. Сразу заметна скромность запросов истинного отшельника. Выглядела, как будто, жилой. Только где же сам Сунь? Может, пошёл прогуляться?

Или куда-то сбежал, как и вся деревня?

Что характерно, даже двери своей не закрыл. А ведь может зайти всякий, кто не попало. Например, обезьянка с длиннющим хвостом, что сидела на ветке высокого тунга прямо над дверью хижины — с самым хозяйским видом. Лун попытался её отогнать — закричал, замахнулся рукой — обезьяна как будто бы не заметила. Вот ведь как обнаглело животное!

Лун предложил:

— Я бы мог отпугнуть её сабелькой, — Он поиграл затрофеенной чжаньмадао и пустил с её лезвия обезьяне в лицо солнечный зайчик.

Обезьяна презрительно отвернулась. Лун хотел было уж подрубить ветвь, на которой она сидела, но Ян Цзиньцюань его остановил:

— Мы здесь гости; не следует портить дерева. Может, хозяину хижину оно дорого с этой веткой. И обезьянку не следует обижать. Думаю, мудрый Сунь её здесь прикормил по собственной доброй воле...

В этот момент из-за кожистых листьев тунга обезьяна достала сверкающий посох из золота. И как даст этим посохом по загривку Луну!

— Ах, ты драться! — выпалил оскорблённый драконовожатый.

Он взмахнул-таки саблей, но обезьяна оказалась быстрее. Звякнул кольцами, хитро скользящими по древку, обезяний посох, и двуручная сабля, далеко улетев, воткнулась в деревянную стену мельницы.

— Это магический посох! — вытаращился Лун. — Я заметил, как он в при ударе вытянулся в размерах...

— Ясное дело, магический, — хмыкнула обезьяна. — Стал бы я брать в свои руки какую-нибудь ерунду!

— Господин, — догадался Лун, — она разговаривает!

— Сам ты «она», — отвечала ему обезьяна. — Разговаривать может любой дурачок, даже ты. Но не каждый глупец умеет, как следует, драться.

Убедившись, что да, обезьяна вполне разговаривает, больше того, за словом в карман не лезет, Ян Цзиньцюань счёл момент подходящим, чтобы спросить у неё о хозяине:

— Не подскажешь ли, где нам найти досточтимого мудрого Суня?

— Мудрого Суня, — вполне рассудительно молвила обезьяна, — можно обычно найти у его отшельничьей хижины.

— А сейчас?

— И сейчас он у хижины, где-то здесь. Он отдыхает от мира на тунговом дереве.

Ян Цзиньцюань повнимательнее всмотрелся, но никого, кроме самой обезьяны ни на дереве, ни под деревом не обнаружил.

Тут сверкнул ему луч озарения:

— Ты не хочешь ли нам сказать, что досточтимый Сунь — обезьяна?

— Нет! — презрительно бросила обезьяна. — Не хочу я такого сказать. Мудрый Сунь — никакая не «обезьяна». Это царь обезьян, Сунь Укун.

Вот в чём дело! Он царь обезьян. Этим, кстати, легко объяснить и магический посох...

— Заливай! — сказал обезьяне Лун. Что здесь делать царю обезьян, в этой бедной деревне?

— Этот посох, — Сунь, царь обезьян, продолжал, не отвлекаясь на глупости, — не просто магический. Это сам Цзиньгубан; я заслужил его у Морского Дракона!

— Я убил одного Цзиньгубана, — похвастался Лун, — иль, вернее, сказать, поспособствовал его гибели.

— Ты убил самозванца, — ответил на то Сунь Укун. — ибо никто не способен убить мой волшебный посох.

В общем, так, слово за слово, разговорились.

— Мне, как царю обезьян, — молвил Сунь, — очень многое ведомо, что сокрыто. Например, у тебя, — Он вбуравился взглядом в Ян Цзиньцюаня, — не в порядке одно из рёбер.

— Да какое ребро! — Ян не смог удержаться, чтоб не пожаловаться. — Мне, чтоб ты знал, изломали грудную клетку!

— Нет, — Сунь стоял на своём. — Клетка в порядке, и только одно ребро не в порядке. Ты ощупай себя — и убедишься сам.

А Цзиньцюаню-то страшно казалось щупать. Больше того, пока мог, он не чувствовал боли, передавал её то Дэшэну, то подлому У. Но, раз мудрец говорит... Он прошёлся тогда осторожными пальцами по несчастной своей груди и убедился, а прав-таки царь обезьян!

Вот тогда-то, проникшись к Сунь Укуну доверием, Ян и задал ему целый ряд профессиональных вопросов. Мол, вообще-то следствие завершено, но остались отдельные невыясненные детали.

И ответил мудрец. Но, как водится, издалека. И, как могло показаться, не о том, о чём спрошено. Только правильно всё: мудрость — она и должна быть пошире конкретных ответов.

Да и стоит ли придираться-то? Сунь Укун оказался обезьяной совсем не вредной. Правда, очень любил поговорить о себе, но ведь это и для людей-то порок простительный. А рассказывать о себе мудрый Сунь, как всегда, начинал с начала. Как и происходило в его истории.

Было время — он был изваянием в камне. Но и в ту отдалённую пору он был очень похож на типичнейшую обезьяну. Правда, быть обезьяной — одно, а казаться — другое. Сунь Укун ею только казался. Ну а был он царём. Да, царём обезьян.

Или нет, если требовать точности, он когда-то был будущим царём обезьян. То есть, был, только в будущем, но и в прошлом-то будущим был. В знак того, кем он будет, Сунь Укун родился из волшебного камня. Стал по виду живой обезьяной, но по виду — не значит по сути.

— В тех местах, — говорил Сунь Укун, — где я был обезьяной, а перед тем — изваянием обезьяны, между скал пролегла очень длинная и широкая пропасть. Там на дне протекала река, даже нет, не текла, а бурлила, было много камней, и порогов, и всяческих водопадов, и везде разбивалась о камни вода — с яростью и тревогой.

А за пропастью тоже диковина — древний дворец на горе Цветов и Плодов. В том дворце очень долго никто не жил, но остались припасы и чудесный фруктовый сад. В том саду побывать было весело и интересно, о таком бы мечтала всякая обезьяна. Только все обезьяны, по воле судьбы-насмешницы, жили вовсе не рядом с дворцом, а с другой стороны той широкой пропасти. Перескочить бы, но они не решались. Их пугала и пропасть, и шумливый на ней водопад.

Как-то раз обезьяны столпились у самого водопада, и мечтали его перепрыгнуть, но боялись бурливой воды. И кричали, что быть обезьяньим царём каждому, кто водопад перепрыгнет, и вернётся назад невредимым.

И решил я тогда показать им, как это делается. Я осмелился, прыгнул, вошёл в водопад; за водой оказалась пещера. Там нашёлся удобнейший путь и оставленному дворцу. Я вернулся назад, научил обезьян, как решиться им прыгнуть. И напомнил об их обещании выбрать меня царём...

— А они? — Лун спросил недоверчиво.

— Согласились, как миленькие!

Дальше Сунь рассказал, как мечтал он о личном бессмертии. Стоит стать обезьяньим царём, так не хочется умирать. И, вероятно, не обезьяньему — тоже. Царь есть царь, а уж чей он — детали. Коль царишь, так уж хочется и уверенности в завтрашнем дне. И в послезавтрашнем тоже.

С этим запросом, как сделать себя бессмертным, Сунь покинул дворец на горе Цветов и Плодов и ушёл в путешествие. Проучился какое-то время у влиятельного даоса, изучил у него левитацию и другие хорошие трюки.

— А с бессмертием как? — спросил Цзиньцюань.

Сунь сказал:

— А вот это секрет.

Но вот что не секрет, это как он добыл Цзиньгубан — золотой свой посох. Этот посох — он стал для царя абсолютным оружием. Ну, таким, чтобы не ломалось, служило вечно. Вечную жизнь как защитишь ломким, невечным оружием? Только вечное запросто не достанешь: Сунь искал его так и сяк, но ни разу не встретил чего-либо равновеликого своему боевому искусству. Только посох, магический и золотой, не сломался в руках у Суня. Он спускался за ним в чертоги Морского Дракона, и весёлый хозяин, чтоб он от него отстал, предложил ему Цзиньгубан, ибо очень хотел посмеяться. Цзиньгубан был тогда тяжеленный и огроменный. Не подумал тогда наивный Морской Дракон, что хитроумный Сунь догадается посох уменьшить.

— Замечательная история! — похвалил восхищённый Ян. — Я, однако же, так и не понял, почему столь великий и мудрый царь оказался в провинции Фу, в здешней мало кем обитаемой деревне.

— Это странно звучит, — произнёс Сунь Укун, — но бывают места, не особенно знаменитые, но ключевые в истории Поднебесной. Эта деревня, хоть ныне и трудно поверить — одно из них. Кстати, недавно деревня была многолюдной.

— Что же с ней стало?

— Все ушли вон туда, в резиденцию. — Сунь Укун указал хвостом в направлении, где резиденции больше не было.

— То есть, ушли никуда?

— Верно, ушли никуда.

— Это, должно быть, — встрял вдруг порывистый Лун, — произошло сегодня?

— Нет, много раньше, — ответствовал царь обезьян. — У людей Междугорья было достаточно времени поразмыслить.

— И они поразмыслили?

— Нет. Время можно использовать и иначе. Чтобы потом угодить в колдовскую секту.

— Ваше величество, верно, хотело их предупредить?

— Предупредило, — печально сказал Сунь Укун. — Величество предупредило. Больше того: не раз их предупреждало. Чуть ли не каждый день. Я говорил, в резиденции колдуны. Я говорил, осквернили уже храм Неба. Я говорил, что приносят уже своим демонам жертвы. Я говорил, человеческие...

— А они? — по спине Цзиньцюаня пробежал холодок.

— А они говорили, что их потрясают мои метафоры. Говорили, что любят послушать, как я говорю. Говорили, что ныне не многое понимают, но поймут обязательно, так как мудрость всего важней, даже местами важней рыболовского промысла.

— Ну а дальше?

— Дальше в деревне многие люди пропали. Многие знали, откуда они не пришли. Знали: пропавшие были наняты резиденцией. Слугами, конюхами, поварами, садовниками, горничными, девицами для утех.

— Вы им сказали, что слуг убивали в храме?

— Всё рассказал. Я ведь царь обезьян, я от мельницы многое видел.

— А они?

— Горько плакали. Говорили, что это ужасно.

— Но опять шли на службу? Вы хоть поняли, почему?

— Им в резиденции очень щедро платили.

— Это разве причина, чтобы отдать свою жизнь?

— Каждый думал, что худшего с ним не случится. Каждый думал, что раз обезьяна предупредила, то уж он-то теперь будет ловок и осторожен. Каждый думал, что очень хитёр, он и жалованье заработает, и избегнет участи жертвы. Это вроде бы было не трудно: не ходить мимо храма Неба. Или даже ходить, но не в те, в безопасные дни... Но, когда хитрецов слишком много, кто-то будет всегда недостаточно хитрым.

— Значит, люди тебя не послушали, да? — Лун как будто напрашивался на удар магическим посохом.

— Не послушали, — Сунь Укун принял правду без гнева.

— Значит, люди глупей обезьян?

— Нет, сложнее, — поправил царь. — Впрочем, сложность отлично скрывает безвольную глупость.

— Вот чего я не понял, — произнёс драконовожатый, — это веры в доходчивость слова. Вот по-моему, до людей лучше доходит иначе. Почему бы крестьянам не запретить ходить в резиденцию? Просто стать на дороге и никого не пускать. А кто станет хитрить — Цзиньгубаном его, Цзиньгубаном!

Царь обезьян зацепился хвостом за ветку, чтобы повиснуть вниз головой, и промолвил оттуда так:

— Нет, не выйдет. Всю деревню не остановишь. А тем паче — провинцию Фу. В ней же много таких деревень. Если в этой деревне колдун не найдёт себе жертв — непременно разыщет в соседней. И не дело царя обезьян подменять человечий патруль! — Сунь Укун раскачался и спрыгнул на крышу своей же хижины, где подбросил уменьшенный Цзиньгубан и поймал его левой ногой. — Это, думаю, дело другого царя. Может, царя драконов.

— Я не знал о драконьем царе, — почесал свой затылок Лун.

Сунь Укун поддержал:

— Я тоже... Но когда-нибудь он придёт. А иначе провинция Фу совсем обезлюдеет.

— А откуда придёт?

— Как и вы, из столицы империи. Ведь в провинции Фу своих-то драконов нет.

— Нет, один где-то есть, — Лун вздохнул. — Тот, которого мы потеряли. Кстати, кто его выкрал?

— Кто-то из колдунов.

— А, — сказал Ян Цзиньцюань, — мы и сами так думали. Но я всё же надеялся, что мудрый Сунь сумеет назвать имена.

— Ты не знаешь имён колдунов в резиденции? — удивился Укун. — А не ты ли уже говорил, будто дело завершено?

— Нет, ну я главное понял: колдуны в резиденции есть. Даже были гипотезы, кто это может быть. Но называть виноватых я собирался традиционно, то есть посредством пыток. Если ты знаешь, кого подвергать испытанию, то разыскать всех участников и сообщников — это уж дело техники. Правда, для верного применения метода я собирался ещё заручиться поддержкой имперской стражи. Без неё в этой гадостной резиденции пытки могли развернуться в обратную сторону. Будь со мною мой белый дракон, вызов стражи большого труда не составил бы, но без дракона... — Цзиньцюань закряхтел досадливо, — чтобы вызвать ту самую стражу, мне, пришлось бы в течение месяца добираться к столице, а потом ещё месяц — сопровождать к резиденции... — Тут он в отчаянии оглянулся туда, где резиденции больше не было.

— Да, — посочувствовал Сунь Укун, скорчив забавную рожицу, — сложности вышли с этим имперским следствием. Раньше времени колдуна не раскрыть, а как время всё вышло, не узнать уже, как его звали.

— Но тебя-то, царя обезьян, можно о том спросить?

— Чтобы вписать имена в отчёт? — рассмеялся Укун. — Ну изволь. Я-то видел их всех, хоть на что-то сгодится знание. Знай же, Ян Цзиньцюань, в резиденции Юй Чжэньцзина кроме него самого — главы и наместника Фу, находились люди трёх типов. Это стражники, слуги и колдуны. Стража, в своём большинстве, заколдована очень сильно, лишена своей воли, укутана крепкой завесой; что ни скажут ей — всё она выполнит; скажут участвовать в скверных обрядах — так будет участвовать; скажут восстать против Сына Неба — не колеблясь, восстанет. И, конечно, чтоб так её подчинить, много сил колдунами потрачено. Потому берегут они стражников, почём зря не приносят в жертву. Страже сподручней велеть, чтобы жертву держала.

— А колдуны? — спросил Ян.

— Погоди, я ещё не сказал о слугах. Их очень много, всех их не перечесть, но отличает их то, что все они служат. И зачастую, служат вполне сознательно. Если из них кто-то и заколдован, то заколдован слабо. Сильно их заколдовывать колдунам лениво. Именно их и приносят сектанты в жертву, так зачем же стараться, если потом прикончат. Но не думай-ка, Ян Цзиньцюань, что ни в чём они не виноваты. Слуги знают, кому они служат, не могут не знать. Правда, знать не хотят, но ведь служат, и служат ревностно, ибо как не служить, коли платят такие деньги. Вот за деньги они продают и любовь к своему императору, и родную провинцию, и деревню свою, и себя (но себя — за очень большие деньги). Потому большинство свой жестокий конец заслужило. — Сунь Укун здесь зачем-то скорчил гримасу и показал язык. Выражая, быть может, идею старательности и заслуженности. — А сильнее других заслужил его У Девятнадцатый. Он хоть и был в резиденции управляющим, но по сути — слуга слугой. У колдунов на семенящих своих побегушках...

Тема о слугах подошла к завершению; Ян Цзиньцюань приготовился слушать о главном. О колдунах. О колдунах в резиденции: надо ж весь список запомнить и переписать.

— Колдунов в резиденции мало, — сказал Сунь Укун, — что не мешает им всеми и всем управлять. Главенство среди них издавна принадлежало госпоже Юй Цюньмин...

— Госпоже? — изумился следователь. — Ни за что не подумал бы! Я ведь с ней говорил, допрашивал... — Но припомнил своё неудобство во время допроса. Он-то думал, что дело в былых, неизжитых трудностях мальчишки Наньхая, а оказалось, это колдунья успешно скрывала свою злобную суть.

— Следующим по важности, — молвил царь обезьян, — был у них У Двадцатый, бывший помощник и родственник управляющего. Впрочем, за это родство не могу ручаться; оба они с Девятнадцатым самозванцы.

— У Двадцатый, — припомнилось Яну, — куда-то пропал. Аккурат перед нашим сюда прилётом. Не случайно, видать...

— Не случайно, — кивнул Сунь Укун, — этот колдун был не настолько силён, чтобы надёжно спрятаться от сурового взгляда имперского следователя.

— Это да, — поддержал эту тему Лун. — От господина не скроешься. Если, конечно, ты настоящий колдун, а не какая-то там колдунья.

— Ну а третья по важности — стражница Сяолун, — усмехнулся царь обезьян. — Эта девица от Ян Цзиньцюаня тоже успешно скрывалась. Только слегка приоткрылась драконовожатому...

— А пойду-как я вытащу саблю! — внезапно воскликнул Лун. — Всё же улика, а встряла меж досками мельницы. Что ей из них торчать?..

Ян Цзиньцюань поглядел, как прыгает Лун под стенами мельницы в тщетных попыток достать до двуручницы-чжаньмадао. Сунь Укун в тот момент её выбил с таким расчётом, чтоб вонзилась она высоко и заставила попотеть невежу-драконовожатого...

Ян, пожалуй, бы смог без труда помочь — левитация позволяет решать такие задачи, но отвлекаться от разговора с царём-мудрецом почитал преждевременным. Он, должно быть, о чём-нибудь главном ещё не спросил.

— А скажи-ка, великий царь, как понять колдунов и колдуний? Осквернили храм Неба, свели на тот свет деревню, зарубили наместника Юя — что им с того? Неужели же им, колдунам, от того какая-то выгода?

— Выгода будет, когда колдуны захватят провинцию Фу.

— Так и в ней же при них сотворится всё то же самое!

— Колдуны эти — варвары, — объяснил Сунь Укун. — Они служат жестоким заморским демонам. Эти демоны злее, чем наши.

— Так ведь варвары — тоже люди.

— Люди-то люди. Однако сейчас они вообразили себя сверхлюдьми и к любому не-варвару обращаются так: «Эй, обезьяна!». Что не очень-то вежливо по отношению к людям, а в отношении обезьян представляет открытое хамство. Но хамить им приходится. Чтобы не спутать себя с обезьянами. А ведь там, где империи нет, бывает легко перепутать. Так они и живут: служат демонам, мнят всех других обезьянами. А ещё им позволено даже друг другом питаться; каждый имеет право на каннибализм.

— Скудная жизнь. Отчего у них так получается, что никто их в дурных деяниях не остановит?

— В прежнее время их останавливал добрый варварский Бог. Но однажды все варвары договорились считать, что он умер.

— А на самом-то деле?

Сунь аж вздрогнул:

— Боюсь, что не умер. Боюсь, что его они сами убили и съели!

— Но зачем?

— Они очень ему завидовали. И вдобавок страдали, что он им не всё позволял. И, в конце-то концов, хотели быть сами, как боги. Чтобы затем добровольно отдаться демонам.

— Ну и как? Хоть чего-то добились?

— Варвары думают, будто бы да, — рассмеялся царь, — а снаружи, так непохоже. Но о Боге убитом, однако, они не жалеют, ведь свободно убили, а свобода — великая ценность.

— Что ж этим варварам за морем-то не сидится? Бога убили, сытно поужинали, всё им позволено, думают, цели достигли...

А Сунь Укун:

— Так ведь счастливей они не стали. Оттого и завидуют нам, обезьянам и людям из Поднебесной. Оттого и заполонили провинцию Фу — чтоб не самим пострадать от собственной глупости. Чтоб не завидовать — ну и ошибки свои оправдать, ставят очередные неумные цели.

— Что за цели такие? — ухватился Ян Цзиньцюань. — Почему вдруг у нас в Поднебесной.

Сунь Укун ответствовал с мрачной глубокомысленностью:

— Варвары заняты глупым стремлением к счастью. Бога убили — а не помогло. Думают, лучше поможет, если убить и дракона.

Глава 14. Следствие следует продолжать, пока не закончится

После того, как свели знакомство с царём обезьян, Ян Цзиньцюань и слуга его Лун основательно призадумались. Стало ясно: со следствием что-то не то. Даже с учётом того, что Цзиньцюань спускался в Диюй, всё равно мало сделали. Резиденция Юя, одним словом, потеряна. Имена колдуном им по щедрости и доброте назвал Сунь Укун, а ведь сами узнать не смогли. Есть опасность теперь потерять всю провинцию Фу — тем же загадочным образом, как резиденцию. Наконец, и над белым драконом, угнанным злоумышленниками, нависает опасность, ведь его так мечтают убить!

— Прохлаждаться в деревне не будем, — сказал Ян Цзиньцюань. Быстро достанем себе лошадёнок — и вперёд, на поиски.

— Жаль, что дракон, — молвил жалобно Лун, — ни малейших следов в небе не оставляет.

— Оставляет, — признался следователь, — но не надолго. По горячим следам отыскать его в принципе можно. Но не сейчас, когда след уж давно простыл; остаётся надежда лишь на расспросы по деревням. Да и там о пролёте дракона давно позабыли, так что надеждишка слабенькая... Знаем также со слов самозванца, прикинувшегося мной, что маршрут, по которому он собирался лететь — это в Юйфу, но с облётом вершины горы Пин. Там бы стоило поискать, но скорее всего колдуны нас наводят на ложный след. Отчего бы на верный?

— Что же делать тогда?

— Для начала — вернёмся назад, к резиденции Юя. Поглядим там на месте, не осталось ли где-то улик... Ну а дальше — пожалуй, в Юйфу. Если мерзавцы желают отторгнуть провинцию, где им собраться, как не в главном её городке? Как соберутся, так мы хоть кого-то захватим. Ну и допросим, куда они дели дракона.

Славный план получился. И Луну он тоже понравился.

Убедиться, что резиденции Юя точно на месте нет, было всё-таки важно, хоть особых зацепок это и не дало. Весь тот холм, на котором она стояла, был пустынен, за исключением ориентира-колодца, и на холме, что казалось особенно странным, продолжала расти трава. Равномерненько так: не поймёшь, где стояли стены, где находился сад — сад бедняги Шуму, вместе со всеми пропавшего без вести, где был дворец, где темница, казарма для стражников, где другие постройки, где въездные врата, где, наконец, взлётно-посадочная площадь...

— Здесь мы дракона оставили! — молвил драконовожатый. — глянь, господин, ровная-ровная площадь. Ныне травой поросла, а при нашем прилёте была мощёной. Но она, это точно она!

— Хорошо, — произнёс чуть рассеянно Ян Цзиньцюань. Ладно, площадь нашли, только что это может дать? Ведь не станешь начальство сюда приводить: здесь, вот именно здесь мы потеряли дракона...

Ян прислушался к внутренним ощущениям. Беспокойно бурлил желудок — чего он хотел? А, наверное, переварить неудачу. А по шее зато будто кто-то провёл тёплым мехом, призывая, напротив, побыть в тишине и покое. И для спокойствия тоже ведь есть основания. Главное то, что резиденции нет. А могло быть иначе: они бы с Луном пришли, а оказалось бы, всё таки есть резиденция, её просто не видно. А в резиденции — стража с невидимыми мечами: что бы ей стоило двух беглецов порубить? Ужас какой! Но по-своему вероятный. Ведь колдуны кое в чём превосходят способности следователя.

Превосходят, да не во всём, засвидетельствовало предплечье правой руки, а ладонь зачесалась, намекая на остроту ума, уподобленную кинжалу. Колдуны, надо это признать, Цзиньцюаня боятся. Даже Луна боятся, а дракона так больше всех. Увести всех троих за пределы резиденции Юя — вот настоящая цель колдунов, почему бы и нет?

Да, очень даже похоже на то. Убивать не убили, но выманили обманом. Обманули дракона и Луна, прикинувшись Цзиньцюанем, чтоб для начала дракона убрать подалее. Далее Луну внушили, что его основная задача — отсюда бежать. Ну, а каогда Лун и Ян успешно решили задачу побега, тут-то и колдуны столь же ловко решили свою.

При Цзиньцюане решить её — уж наверное, не смогли бы. Он бы их вывел на чистую воду и проследил бы за подлыми беглецами.

Вроде, всё верно, организм успокоился, значит, вполне согласился с выводом Яна... Нет, всё же нет: на сей раз воспротивился позвоночник. И ребро: ну зачем ты опять заболело, дурное ребро?!

— Господи-ин!!! — закричал ему Лун с той ровной лужайки, в коей признал взлётно-посадочную площадку для имперских драконов. — Господин, я здесь кое-чего нашёл!

Когда он подбежал, на ладони его заблистала драконья чешуйка. Да, находка, что надо! Коль дракона теперь увидишь, можно будет чешуйкой поближе его подманить. Нет драконов, совсем равнодушных к чему-то себе подобному. Даже встреча с продуктом собственной линьки не оставит дракона вполне равнодушным, ну а если чешуйку грамотно подсветить...

Только дело за малым: увидеть теперь дракона. И успеть, ведь дракона хотят убить колдуны. И они его, кстати сказать, уже приманили.

А деревня-то всё же не вся обезлюдела. Кроме Сунь Укуна (Цзиньцюань в своих мыслях употребил слово «кроме», так как было не столь уж и важно, что царь обезьян — обезьяна), здесь остался с десяток дряхлеющих стариков, не пришедшихся в качестве слуг в резиденции Юя.

Ян надеялся также, что где-то в деревне остались и дети — младших тоже не очень используешь в качестве слуг. Но оказалось, что дети в деревне давно не рождались. Может, служанки, чтоб весело жить в резиденции, что-то такое детопротивное принимали... Впрочем, если детей в Междугории нет, то теперь это даже и к лучшему. Никому ведь не пожелаешь сиротской доли. Старикам — тем, наверное, проще перенести одиночество.

У двоих стариков на завалинке у конюшни Ян и Лун купили коней — коротконогих, горных. Кажется, кони тем старикам не принадлежали, но неужели имперский следователь станет доискиваться? Нет же, не станет, тем паче, что истинные хозяева, видимо сгинули с резиденцией вместе, а коли так, то сами и виноваты. Жить-то теперь старикам, раз молодёжи нет.

Лун, хоть всем видом показывал разность между конём и драконом, всё же в какой-то момент покупке обрадовался:

— Справные кони. С ними бы можно идти и к вершине Пина,

Но Цзиньцюань ему строго напомнил:

— Мы решили ехать в Юйфу.

Впрочем, если точней, то решил это Ян, а Лун согласился.

Распрощались с царём обезьян, да и поехали. Отчего бы тянуть? К счастью, ребро Цзиньцюаня беспокоило меньше (он по совету мудрого Суня перетянул его тканью), а никакого иного повода задержаться в вымирающей деревушке для них не нашлось.

Очень спешили, но ехали всё-таки медленно. После дракона движение на лошадях кажется ближе к прогулке пешком, чем к настоящей поездке. Но не Яну и Луну, конечно, об этом роптать. Кто потерял дракона? Сами и потеряли. Стало быть, конный характер перемещения заключает в себе элемент заслуженного наказания. Следователи — они очень чувствительны к таким элементам.

Виды природы менялись довольно медленно. После бамбуковой рощи пошли вдоль ручья, дальше двинулись между каких-то скальных обломков и осыпей, выбрались к зарослям тунга, из-за которых за ними следили любопытные малые панды. Миновали лесок, и ущелье, и малую горку, с той горы не увидели было высокую гору Пин, но оказалось потом, что не туда смотрели. Всё как обычно в наземных таких путешествиях.

Ян Цзиньцюань по дороге думал о колдунах. Их, говорил, Сунь Укун, в резиденции только трое. Но на деле-то меньше. Понятное дело, меньше.

У Двадцатый (который, возможно, не родственник У Девятнадцатому) из резиденции выехал в город Юйфу в качестве вестника о безвременной смерти Юя. Весть передал (передоверил голубю), но назад-то уже не вернулся. И можно его понять. Знал же, что явится хитромудрый имперский следователь. Явится и непременно накажет всех, кто посмел колдовать.

Без У Двадцатого сколько осталось? Лишь пара колдуний: Юй-госпожа да дева-змея Сяолун. Кто-то из них и прикинулся Ян Цзиньцюанем, когда истинный Ян Цзиньцюань был заперт в темнице. Та, кто прикинулась, обдурила беднягу Луна и увела со стоянки дракона — наглый обманный шаг. Ян Цзиньцюань такого бы не позволил — потому-то его изолировали, а надували Луна...

Та, кто Луна дурила — не госпожа наместница; вот почему: он её ведь потом допрашивал. Значит, дракона увела Сяолун.

Значит, в пору, когда Ян и Лун прорывались из храма, в резиденции Юя засела одна лишь колдунья-наместница. Каково ей там было? Наверное, очень страшно. И мечтала уже об одном: чтобы следователь восвояси убрался.

А наивный-то Ян Цзиньцюань взял да выполнил эти мечты!

Город Юйфу показался внезапно из-за большого бугра. Много-много высоких красивых домов так и обсели четыре холма за неширокой рекой, и ведь это, как Ян догадался, только предместье; городская стена, что хранила всё самое важное, лишь угадывалась на горизонте. Соответственно, те имперские здания, у которых расчищены взлётно-посадочные места для драконов от Следственного Двора, находились не здесь, а где-то там далеко, за городскими стенами, но вот как далеко, из-за ближних холмов не видно. Сразу ясно, Юйфу — крупный город, он раскинулся так широко...

— А живут-то богато, — поделился и Лун впечатлением, — вспоминаю даже столицу, там не все так живут.

Ян взглянул тренированным взглядом (тренированным на объективность) и решил, что Лун, если и прав, то частично. Ну, конечно, Юйфу — не северная столица, это сразу любой поймёт, но прекрасно отстроенный провинциальный центр.

— Ой, гляди, господин! — Лун кивнул на большой указатель на въезде в город. — Своеобразные здесь порядки!

На указателе было написано. «Город Юйфу, главный центр промысловой рыботорговли провинции Фу. Свиноторговцам и всем их товарам проход воспрещён».

— Здесь, похоже, свинину никто не любит, — пришёл к выводу Лун.

— Рыботорговцы не любят своих конкурентов, — уточнил Цзиньцюань. — Где бы узнать, правомерно ли устанавливать подобные объявления? Не исключаю, что есть нарушение неких имперских законов... — Но без подсказки нарушенных формулировок припомнить не смог. Ладно, вчитается как-нибудь позже в соответствующие кодексы и уставы. А Сейчас Цзиньцюаню не до попранных прав провинциальных свиноторговцев...

Мост через реку, по которому следовало пройти, чтобы попасть в предместье Юйфу, охраняло четверо стражников, облачённых в жёлтое с серым — вероятно, это цвета здешней городской стражи.

...Впрочем, нет, «охраняли» — глагол неправильный. Все вчетвером жёлто-серые ныне кого-то сосредоточенно били. Тот же, кого они били — верно, несчастный прохожий — возмущённо кричал:

— Это неправда! Никакой я не свиноторговец! — и, отползая по настилу моста, закрывал от пинков локтями лицо и живот.

Да, встречают здесь путников несколько жёстко. Хорошо, хоть против имперских следователей в этом Юйфу объявлений не написали.

— Ян Цзиньцюань, младший имперский следователь, — с некоей строгостью в голосе, подходящей к моменту, представился Ян Цзиньцюань.

Стражники перестали пинать несчастного и поклонились, что можно было истолковать как благоприятный знак.

И тогда Цзиньцюань произнёс:

— Этот прохожий кричит, что не является свиноторговцем. Есть ли, ребята, у вас достаточное основание ему не поверить?

Трое из стражников молча потупились, только старший из них (ну по крайней-то мере, годами), тут же ответил:

— Это не так, мы не сочли его свиноторговцем. Но и товары свиноторговли в городе тоже строжайше воспрещены.

— Вы мне хотите сказать, что человек, избиваемый вами — товар?

— Человек? — хмыкнул стражник. — Вы, господин, на морду его взгляните!

Ян Цзиньцюань присмотрелся и аж обомлел. Вместо лица у прохожего обнаружилась морда хряка. С характерным таким пятачком — не перепутаешь.

— Меня обижают! — сказал свиномордый. — Меня не пускают! А я никакой не свиноторговец и никакой не товар! Я разноторговец, именно разноторговец! Там, в Юйфу моя лавка, но меня не пускают в Юйфу!

Ян Цзиньцюань промолвил тогда рассудительно:

— Стража города выполняет приказ. Не исключаю, что приказ этот неправомерен. Но отмену приказа до ребят на мосту должно довести начальство. — Цзиньцюань говорил, а стража согласно кивала.

— Значит, я никогда не попаду в свою лавку?

— Я берусь, — пообещал Цзиньцюань, — поговорить о тебе с первыми лицами города. Я берусь надавить, если будет нужда, властью, данной мне императорским именем. Но сейчас я совсем не знаю твоей истории. Предлагаю сойти с моста и рассказать мне всё без утайки.

Чтобы послушать странный рассказ свиномордого, Ян Цзиньцюань даже спешился и повёл в поводу своего невысокого коника.

— Я человек, никакой не товар, — повторил свинорылый, — я не торгую свининой, торгую я разным другим... Ну, если это сказать одним словом, то всякой всячиной. Но не свининой: законы Юйфу я чту!

— Стражник, однако, имел другое в виду. Он говорил, что твоё лицо...

— Да и лицо у меня никогда не бывало свиное!

— А сейчас?

— Нет, ну сейчас — может быть... Но никогда, никогда ведь прежде! Я был рождён не свиньёй — человеком. Это любой подтвердит.

— Но ведь стража тебя не пускает не прежде. Она не пускает сейчас!

— Да? Ничего не сейчас! Она вышвырнула меня из Юйфу неделю назад! — ожесточённо взвизгнул на то свиномордый. И прозвучало этак по-поросячьи.

— Ты обещал мне всё рассказать по порядку, — аккуратно напомнил ему Ян Цзиньцюань.

— Хорошо. По-порядку. Я родился в Юйфу. Я родился в Юйфу человеком. Не свиньёй: здесь свиней уж давно, скажем так, недолюбливают. Я рождён был в семье торговцев, и сам стал торговцем. И не свино— а разноторговцем, это другой товар. То есть разный товар, но не тот, какой запрещённый. И любой подтвердит: Чжу Бацзе — никакой не свиноторговец. И любой подтвердит: Чжу Бацзе — человек, не кабан...

— Чжу Бацзе? — повторил с изумлением Лун. Он не спешился вовремя и теперь чуть с коня не свалился.

— Ты знаком с этим именем? — обернулся к нему Цзиньцюань.

— Да, конечно знаком. Чжу Бацзе — имперский инспектор...

— Нет, — покачал свиной головой их новый знакомец, — то какой-то другой Чжу Бацзе, а в Юйфу я такой один... И заметьте, заметьте себе, господин следователь. Здесь, в Юйфу, меня знают, но примерно с неделю никто меня не узнаёт!

Ян сказал:

— Необычный, однако, случай.

Чжу Бацзе удалось-таки всё рассказать систематически.

Вот как всё начиналось: как-то раз Чжу Бацзе после полного дня успешной своей торговли вышел из лавки и пошёл прогуляться в лучший весёлый дом. Лучший в Юйфу — туда, между прочим, ходят богатейшие рыботорговцы со всей провинции. Правда, рыботорговцы ходят туда постоянно, ну а честный Бацзе — только с больших барышей. Да и то — понимает прекрасно, кто он, кто они, ну и старается как-то кутить поскромнее. Не заказывать самого лучшего, держаться не на виду. Даже можно порой не дойти до весёлого дома, подцепить кого по дороге.

Ну так вот, в этот раз ему встретилась девушка. Что за девушка, сразу понятно. Хороша, но билета в элитный весёлый дом, сразу видно, не заслужила. Да, стояла под стеночкой, где так просто стоять содержатели дома не всякой велят позволить, но снаружи, а не внутри: в этом важный барьер. Чжу Бацзе и решил: будет моею на ночь. Подошёл, познакомился, поторговался, и сошлись на хорошей цене.

Девушку звали, кажется, Сяолян. Чжу Бацзе и подумал: очень красивое имя. А для торговца и вовсе имя что надо, ведь означает «продажи», то, что всего важней. Вот он пошёл с Сяолян, а куда — не запомнил. Вроде бы пил, вроде бы рисовую настойку, а что делал он с той Сяолян, память не сохранила. И под утро очнулся на улице, денег и след простыл. Сделал тогда важный вывод на будущее: удовольствия эфемерны, а богатство не насыщает. Сразу подумал: кому бы продать эту красивую истину?

Лишь добрался до собственной лавки, тут и мгле предрассветной конец. Вышло солнце, Бацзе поспешил за прилавок... Но покупатели в этот день вообще ничего не купили. Завсегдатаи даже. Даже те, кто захаживал ежедневно, по-родственному. Отчего-то они, как один, так пугались Бацзе, что выбегали из лавки. Плохо выгляжу после вчерашнего, догадался Бацзе. Но и представить не мог, насколько он выглядел плохо.

Через день посетители лавки вызвали стражу. Стража сказала: «Как смеешь ты торговать запрещённой свининой, гнусный кабаний насмешник!». Чжу попытался оспорить предъявленное обвинение, но закончилось тем, что свирепые стражники выволокли его за ногу из-за прилавка и проводили в изгнание из Юйфу.

Под позорным эскортом пройдя до моста через речку, думал Бацзе о царящей на свете несправедливости. И о торговой своей загубленной репутации. И о том, как невовремя в грязь ударил лицом.

Вот с тех пор Чжу Бацзе неустанно задавал своей грустной судьбе лишь один вопрос — тот же самый примерно, что и страже Юйфу.

«А меня-то за что?» — и вопрос, не сказать, чтобы новый.

— О, я понял! — внезапно воскликнул драконовожатый. Видимо, понял, за что Чжу Бацзе прилетело. — Дело не в нём! Дело, похоже, во мне...

Он отвёл Цзиньцюаня подальше от свиномордого и зашептал:

— Это я рассказал Сяолун...

Оказалось-то что? Лун решил неизвестно с которой стати, что имперский инспектор в Юйфу именуется Чжу Бацзе...

— А на самом-то деле как? — тут же Лун с любопытством спросил у Яна.

— Ну а мне-то откуда знать? Но Чжу Бацзе — не подходящее имя.

Ну так вот, Цзиньцюань представлял, что имя не подходящее, но Сяолун — та, конечно, того не знала. Много ли понимает варварская колдунья в именах Поднебесной?

Потому-то, когда Сяолун, прикинувшись Цзиньцюанем, замышляла похитить у следователя дракона, то случайное слово Луна о Чжу Бацзе приняла как секретное важное знание. Потому-то, явившись затем на драконе в Юйфу, проявила себя отношением к этому имени. Заколдовала торговца с целью дискредитировать и убрать из Юйфу подальше... Зачем? Чтоб не позволить ему проводить инспекционных ревизий!

Очень смешно.

Нет, свиномордому Чжу Бацзе — ясное дело, грустно.

Что же касается Луна-драконовожатого, парень как будто бы воспарил на крыльях надежды:

— Господин, понимаешь? Сяолун где-то здесь, в Юйфу. Стало быть, и дракон, что угнан был ею...

— Да, — согласился следователь, — ты молодец! Значит, наш белый дракон либо в Юйфу на стоянке, либо же спрятан, но тоже где-то поблизости...

Глава 15. Экономическая сторона демонических преступлений

Стены города, разделявшие рыботорговое предместье и основную, правительственную часть, выглядели крепко и основательно. Высота с толщиною кладки говорили за то, что любому из неприятелей штурмовать их себе дороже. Что касается врат — многослойных, с решётками — то сквозь них для врага перебраться было бы посложнее, чем тупо переть через стену.

А для чуткого в тайнозрении следователя Цзиньцюаня очевидна была и ещё одна степень защиты. Контур магический, тот, что от демонов и колдунов. Кто-то из величайших имперских магов здесь основательно поработал да позаботился.

То-то и Сяолун ловила «инспектора» Чжу Бацзе не по месту профессиональных занятий, а у весёлых домов предместья. Вызнала, дурочка, где он бывает — и вперёд.

Но вот значит ли это, что никто из колдуний и колдунов не в состоянии преодолеть защиту? Вовсе не значит. Царь обезьян говорил о змее Сяолун, что среди колдунов резиденции Юя она самая слабая. Что же касается колдуна У Двадцатого, то его, не стесняясь, направили в город гонцом. Очень вряд ли маршрут его завершился в предместье. Чтобы направить почтового голубя до столицы империи, с донесением строгой секретности прямо на Следственный Двор — тут уж надо попасть именно в центр Юйфу. Только так, и никак иначе.

Если ты не культурно далёкий варвар и не колдун, которого в центр Юйфу не пускают магические обереги, то тогда обнаружить чиновника, что приехал со срочнойинспекцией из столицы — дело вовсе не трудное. Ну а если ты сам имперский чиновник со Следственного Двора, то достаточно только спросить, и тебе покажут.

Оказалось, имперский инспектор нагрянул с ревизией на Торговый Двор, а вчера инспектировал рабочее место наместника. Кстати сказать, он только вчера и приехал. Инспекторов не привозят на место драконами.

— Он, наверное занят. Стоит ли отвлекать? — усомнился Лун. Он испытывал некую робость, наблюдая различный чиновный люд при исполнении императорской воли.

— Не тушуйся, — ответил ему Цзиньцюань. — Я, как-никак, здесь по делу имперского следствия. Это значит, что моё дело в приоритете.

Сквозь Торговый Архив, куда сносятся свитки сводных ведомостей по торговым операциям, совершённым в провинции Фу, Ян и Лун прошли в помещение, где работал чиновник почтенного вида, но молодого возраста.

Ян Цзиньцюань представился. Тот произнёс в ответ:

— Имперский инспектор У...

Ян напрягся. Напрягся и сам инспектор. Видимо, понял, что голос его прозвучал не слишком уверенно. Хм, неужели...

Говоривший поправился:

— То есть, младший имперский инспектор У по делам торговли и промыслов, а также учёта налогов на участке провинции Фу...

Ян Цзиньцюань уточнил, по возможности, без нажима:

— Младший имперский инспектор У Двадцатый?

— Нет, никакой не Двадцатый! — обиделся тот. — У Ченъэнь.

Ян Цзиньцюань лишь прищурился:

— Да? Вы уверены?

— Да, — заявил У Ченъэнь. — Совершенно уверен. Мне известно, что где-то в провинции есть самозванцы, что пытаются бросить тень на моё родовое имя. Но хочу вас уверить, что среди моей настоящей родни, нет ни Пятнадцатого, ни Двадцатого, ни Девяносто Пятого. Всё это вымышленные, чуждые имена, их принимают из желания быть причисленными к славному роду, да ещё по причине лености выдумать новое имя.

Что ж, разъяснилось. Хорошо, что инспектор никакой не колдун и не варвар с именем вымышленным. Будь иначе, так Ян Цзиньцюаню самому бы пришлось разбираться в бумагах из запутанно-сложной административно-хозяйственной области деятельности как наместника Юя, так и провинции Фу. Только демоны знают, что бы он там усмотрел, не имея для руководства экспертного мнения.

Коли правду сказать, У Ченъэню и самому не особо давалась инспекция в странной провинции. Всё запутано, всё абсолютно не так, как представлялось в Пекине, всё — не сказать, чтобы вовсе перпендикулярно, но параллельно, и связей ищи — не найдёшь.

У Ченъэнь полагал, дело в его способностях. С ранних лет — а родился он в округе Хуайянь провинции Цзяньсу (прямо скажем, не в близлежащей, а в дальней провинции, где-то там, где речка Янцзы сообщается с Жёлтым морем) — ну так вот, с ранних лет он старался подальше уйти от занятий рыботорговлей. Он читал, и стихи сочинял, рисовал, совершенствовался в каллиграфии, развивал и другие артистические таланты, но семейство, приметив такое стремление к личному счастью, непременно решило его удачно женить. И женили, женили беднягу — к семейной выгоде. И пришлось, хошь — не хошь, заниматься рыботорговлей. Чем ещё торговать между морем и речкой Янцзы? Но смирился ли юноша с участью рыботорговца? Нет. Он экзамены сдал и уехал в Пекин.

Думал уже: должность в Пекине позволит навеки забыть о рыботорговле. Но и полгода не миновало, как У Ченъэня послали в провинцию Фу с инспекцией. Между прочим, послали как человека, хорошо разбирающегося в рыботорговле. В чём разбирающегося — в том, что мечтал позабыть? Все приходы-расходы, все приёмы товара, все сдачи вечерней кассы, все налоги и сборы, все скидки-накидки, книги амбарные, свитки отчётные — как это всё надоело бедняге Ченъэню!

— Соболезную, — с грустью во взоре вздыхал Цзиньцюань. Что здесь скажешь ещё? Несчастлива стезя инспектора. Но имперское следствие требует, чтобы Ченъэнь и сам разобрался с этой темой, утопленной в документах о рыботорговле, и Цзиньцюаню вдобавок помог разобраться.

— Нет, ну что-то я, вроде, уже накопал, — без особой уверенности произнёс У Ченъэнь. — Документы пропали по крупным рыботорговцам. Документы, какие положено вечно хранить. Все ответственные хранители говорят в один голос, что документы изъял у них лично наместник. И куда-то унёс. Вроде бы ознакомления ради... Но нигде ни следа, подтверждающего, что их брал Юй Чжэньцзин. А любому изъятию быть положено задокументированным.

— Замечательно! — просиял Цзиньцюань. — Всех виновных в нарушении этого правила присылайте ко мне!

— Так и сделаю, — с облегчением молвил У. — Мне, признаться, и самому вероятно, что документы пропали уже после смерти наместника Юя. Он один в этом городе был хоть немного способен придержать этих жадных рыботорговцев в их растущих день ото дня аппетитах.

— Это всё?

Оказалось, не всё. Чуткий ум У Ченъэня уловил и ещё одну странную закономерность. Судя по всем документам за десять последних лет вылов рыбы во всех водоёмах провинции Фу по неизвестным причинам неуклонно падал. Падала, соответственно, общая сумма вырученных от продажи средств, как и все показатели эффективности сделок. Наконец, неуклонно снижалась и сумма налогов от рыботорговли в казну империи.

Но между тем все крупнейшие рыботорговцы Фу все эти десять лет разоряться не собирались, а только и делали, что богатели, набирали всё большей власти. Вплоть до того, что прогнали всех свиноторговцев из Юйфу и других городов провинции.

— Да, — подтвердил Цзиньцюань, — я видал их домишки в предместье. Впечатляют размахом, размерами, роскошью, неприступными стенами. Даже сказал бы, предместье Юйфу на предместье совсем не похоже.

— Это что! — у Ченъэня были сведения ещё более впечатляющие. — Там, в предместье, у рыботорговцев остались дома лишь по старой памяти. Каждый из них за минувшее десятилетие выстроил дом в самом центре Юйфу, за стенами, там, где недавно рыботорговцев и вовсе не было. Там и вовсе, по правде сказать, не бывало торговцев, а единственно аристократы.

— Это кто рассказал — ну, про строительство в городе?

— Да никто не рассказывал. Я заглянул в документы городской управы Юйфу. Заглянул — и глазам не поверил: так подставляться! Это ж ясно, как день: кто возводит дворцы в центре города, но при этом терпит такие ужасающие убытки, тот, скорее всего, укрывается от налогов. То есть, империя из-за него основательно недополучает ни товаров, ни денег.

Лун внимательно слушал, но внезапно вскричал — с ним такое бывало, что совсем забывал обо всякой субординации:

— О, я понял! — кричал он, не в силах остановить свою быструю мысль. — Вот как поганые демоны и колдуны своей варварской волей проникают за стены Юйфу: через банду рыботорговцев, которая здесь поселилась! — Он-то правду сказал, но едва ли действительно стоило раскрывать свои мысли сейчас перед У Ченъэнем.

— Нет, — сказал У Ченъэнь, — ерунда. Демоны и колдуны — это гипотезы лишние, когда речь о серьёзных экономических преступлениях. Все торговцы желают всё большей прибыли. В этом единственно верная экономическая закономерность, частный случай которой явили рыботорговцы Юйфу.

Колдуны не при чём? И колдуньи, наверное, тоже?..

Интересно, а что бы запел У Ченъэнь, если бы злую судьбу, предназначенную инспектору, по нелепой случайности не принял на себя Чжу Бацзе?

Когда выходили уже из Архивов на широкую площадь Тянь, Ян Цзиньцюань вдруг заметил (и совсем не магическим, невооружённым глазом), как на площади за полтора часа из беседы с Ченъэнем обстановка разительно поменялось. Нечто крайне серьёзное произошло, да и ныне-то деется нечто такое, чего ранее не было.

Так, на площади появилось несколько крупных кровавых пятен. Их как раз затирали уборщики, выжимая из тряпок в ведёрки розоватую воду. Ну а стража — она была тоже при деле: уволакивала какие-то трупы. Это с них-то, наверное, и вся кровь натекла. Трупов было с десяток, если только какие-то не оттащили ранее.

— Что здесь случилось? — спросил Цзиньцюань у одного из уборщиков.

— Было здесь только что э... небольшое народное восстание.

— Против рыботорговцев? — предположил словоохотливый Лун.

— Что вы, как можно! — воскликнул уборщик испуганно. — Против инспектора из столицы, только против него.

— А что сделал народу столичный инспектор, что вызвал такое волнение?

— Говорят, угрожал рыботорговцам ревизией. Обещал их обидеть.

— И с чего бы народу из-за этого так волноваться?

— Так ведь рыботорговцы — они благодетели наши.

— Ну а сколько восставшим дают благодетели на нос?

— Полтора цзиня риса и оплата за похороны в меру надобности.

Что сказать, полтора цзиня риса — это не лян серебра. Прижимисты благодетели.

Но теперь основной механизм подобных «народных восстаний» Цзиньцюаню понятен.

Вот есть город Юйфу, главный город провинции Фу. Есть богатые рыботорговцы; их мечта — стать намного богаче, но что-то мешает. Им мешают, во-первых, конкуренты-свиноторговцы, во-вторых, им мешает имперская власть. Эта власть регулирует меру доходов от рыботорговли.

Против свиноторговцев хорошо помогает, например, городская стража. Чжу Бацзе испытал эту помощь на личном опыте.

Только стража Юйфу — ну никак не поможет против империи. Всякий стражник склоняется и перед Ян Цзиньцюанем, имперским следователем, да и против Ченъэня-инспектора не посмеет пойти. Что останется делать богатеньким рыботорговцам? То и останется, что оплатить восстание.

Логика ясная. Всем, даже У Ченъэню. Демоны и колдуны в ней покуда совсем не при чём.

Что ж, это в логике приблизительных рассуждений. А в реальности как? Кто-то должен был сделать рыботорговцев очень наглыми и богатыми. Что характерно, и наглыми, и богатыми они были и ранее, но не очень, не очень. Вот в чём суть! Колдуны предложили за рыбу очень высокую цену. Непомерно высокую, как посчитали в Юйфу. Колдуны были варварами, не платили налогов. Сделки с ними не подлежали учёту империей. Что и позволило местным рыботорговцам столь стремительно разбогатеть.

Разбогатели — и в миг обнаглели? Нет. Эти события связаны, но не так жёстко. Кто-то должен был дать богатеям Юйфу ощущение безнаказности — вопреки всем попыткам контроля наместника Юя.

Да и прочих людишек, которые победнее, колдуны, несомненно, тоже ввели в оборот. Их сегодня что-то толкнуло на площадь — ведь не только же мера риса. Да, с полутора цзинями можно наесться от пуза. Но не каждый готов ради этого умереть.

Ян и Лун побродили по центру Юйфу. Можно было бы прогуляться верхом, но обилие крупных дворцов, выстроенных рыботорговцами в нешироком кольце из городских стен сделало здесь все проходы настолько узкими, что быстрее и проще было пройти безлошадным.

Следователь и драконовожатый изучали в Юйфу взлётно-посадочные площадки для имперских драконов. Лун, похоже, надеялся отыскать своего дракона на одной из них; Цзиньцюань был настроен скептичнее.

Что отличало все здешние взлётно-посадочные площади, это серьёзный, хоть и незримый, набор оберегов против демонов и колдунов. Надо думать, что тот же имперский маг, что закрыл от врагов и въездные ворота, постарался и здесь.

А на площади перед резиденцией Юя почему-то не постарался. То-то мерзкая Сяолун и угнала дракона, для отвода любых человеческих глаз прикинувшись Ян Цзиньцюанем.

— Там, за белым дворцом на холме, ещё есть четвёртая, — молвил драконовожатый. — Может, он там приземлился, раз уж не здесь...

— Не надейся особенно, — посоветовал Ян. — Обереги сюда не пускают никаких колдунов.

— Наш дракон — не колдун!

— Но Сяолун-то колдунья. Вряд ли она согласилась с дракона слезть, чтоб обеспечить ему возможность посадки.

Впрочем, и Ян Цзиньцюань понимал: удостовериться надо.

Удостоверились. Все четыре площадки оказались пустынны и опутаны оберегами, как привычный маршрут Сына Неба от столичного Храма Неба до Дворца для Отдохновений. И никакого дракона там не было, да и не ожидалось. Больше того, Цзиньцюань вообще сомневался, что хоть какой-то дракон на какой-то из них приземлялся. Не площадки, а чистая декорация. Хоть и рассчитаны, чтобы принять дракона, но принять его не хотят!

Не случайно в провинции Фу драконы такая редкость.

Здесь, у четвёртой и самой последней взлётно-посадочной площади, улицы стали совсем уж узки, а дворцы на доходы от рыботорговли — неприлично раскидисты, подступая вплотную и к городской стене.

Лун воскликнул:

— Гляди, господин, здесь вторые ворота!

Да, в стене городской сияли ворота. По сравнению со стеной они выглядели много новей. Было похоже, что их в этой старой стене недавно пробили. Вот как строили белый дворец, занялись и воротами. Но куда, интересно, эти ворота ведут?

Стражники охранявшие выход из города, просветили Яна:

— Там, за воротами, строят второе предместье.

— Тоже рыботорговое?

— А какое ещё?

Встрял и Лун:

— А второе зачем? Недостаточно, что ли, первого?

— Это будет совсем другое, — заверил стражник. — В старом нынче-то что? Только мелкие лавки. Ну, немного весёлых домов — тоже не без того. А вот в новом предместье будет огромный храм.

Цзиньцюань принапрягся:

— Храм Неба?

— Нет, какой-то другой. А ещё в том предместье будут жить герои Юйфу.

— Чем прославились эти герои?

— Да резали свиноторговцев.

— А законно ли резать свиноторговцев? — осторожно спросил Цзиньцюань.

Стражник тут же начал оправдываться:

— Мы-то, в страже, в таком не участвуем. Мы поганых свиноторговцев удаляем подальше — и всё. А чтоб резать, так нет — это всё-таки беспорядки, нам как стражам порядка, нельзя ничего нарушать. Но нельзя и позволить свиноторговцам бесчинствовать. Ты их гонишь — они возвращаются, ты их в дверь, а они в окно... Вот для этих-то случаев в городе есть герои. Это люди простые, им не платят за героизм, только добрые люди подкармливают...

— Рыботорговцы?

— А кто есть добрее их?.. Но в нашем городе этих героев любой уважает...

«Уважает героев»? «Любой»? «Кто добрее рыботорговцев»? Странный город Юйфу, очень странный, демонически порченый город.

— Знаешь, Лун, — молвил Ян Цзиньцюань, — мне сдаётся, что надо бы трижды подумать, прежде, чем требовать от городского начальства, чтобы стража впустила в Юйфу приятеля нашего Чжу Бацзе.

Глава 16. Интересные времена для центра провинции Фу

Ян и Лун не успели ещё далеко отойти от ворот, за которыми рыботорговцы строили храм и предместье для новых героев, как послышался шум — возбуждённые голоса, мерный стук и топот.

— Это, вроде, оттуда, — Лун указал за ворота.

Походило на то. Не «герои» ли в эти ворота собрались ломиться? Может, кто-то решил продолжить восстание против инспектора? Недоволен исходом, хочет переиграть?

— Вы слыхали, ребята? — Ян спросил настороженных стражников.

— Да, мы что-то такое слышим, — аккуратно сказал один, а другой промолчал.

— Не толпа ли подходит к воротам? — продолжал уточнять Цзиньцюань, понимая, что время сейчас не для открытых вопросов.

— Да, — стражник выглянул в приоткрытые створки, — там толпа.

Ян спросил:

— Не пора ли закрыть ворота?

Стражник сказал:

— Кажется, да, пора... — Но не двинулся с места.

Видя его бездействие, Лун возмутился и крикнул ему прямо в ухо:

— Ты не слышишь?! Давай, закрывай!!!

Стражники зашевелились. Но по скорости их движений можно было прочесть «нежелание спорить с народом».

Ян сказал:

— Пошевеливайтесь! У Архивов на площади кто-то уже будил!

И легко догадаться, откуда они пришли — те, что бузили.

Стражники, можно сказать, нехотя заспешили. Но в момент, когда створки ворот наконец-то сошлись и настала пора скрепить их парой засовов, первые люди из набежавших со стороны предместья стукнулись в створки с гулким железным звуком. Ворота ходуном заходили.

Цзиньцюань закричал:

— Ну-ка, Лун, поднажми! — Так как драконовожатый уже помогал неуверенным стражникам сдерживать натиск.

Лун и двое дежурных у врат упирались в незакреплённые створки, а снаружи давила толпа, оголтело давила.

Ян Цзиньцюань попытался задвинуть засов. Не преуспел — створки гнулись, шатались, вибрировали, из-за этого сильно перекашивались пазы. А когда он, улучив приблизительно подходящий момент, из последних, отнюдь не могучих сил быстро дёрнул засов на себя, то согнулся от боли — ребро о себе напомнило. В результате засов не заехал в пазы, соскочил.

Неужели не выйдет?

Стражник, который колебался и медлил, но всё-таки говорил, закричал Цзиньцюаню:

— Господин, уходите, а мы их задержим!

Ха, задержат? Ян бы здорово посмеялся, если бы сам не участвовал в этой глупейшей из ситуаций. Эти стражники долго решали: может, толпу впустить, а теперь, когда сил нет держать ворота, берутся её задерживать. И Цзиньцюаню предлагают поверить в устойчивость стражи, да вдобавок бежать самому? Нет, ну если такое представить: по зауженным улочкам между дворцами побежит Цзиньцюань, а за ним хлестанёт озверевший поток «героев»... Нет, не стоит того представлять: у него же больное ребро, он не выдержит боли от этого жуткого смеха.

Ладно, вот что он вытворит, остроумный Ян Цзиньцюань. Левитация! Да, левитация будет к месту. Правда, продумать тактику собственных действий Цзиньцюань так и не успел, но был всё же уверен, что как-то она поможет. Ну, в отличие от тупого наземного бегства.

Воспарив над вратами, Цзиньцюань с высоты поглядел для начала на Луна и стражников, упиравшихся спинами в створки ворот, а ногами в брусчатку, а затем, перелетев на ту сторону, на штурмующих створки.

С высоты Цзиньцюаню впервые случилось заметить штурмующих. Там толпа собралась — человек под триста с топорами, ножами да палками. Всякий сброд: часть по виду головорезы, о других и не скажешь, что имеют опыт убийств — работяги обычные, коих в каждом селении много, но в толпе те и эти так тщательно перемешаны, и настроение ныне на всех одно! Негодуют, кричат и прутся кого-нибудь резать.

Да, толпа, если брать её в целом, была не мала. Правда, не всей своей массой давила на створки ворот. Тех, что особо усердствовали, было всего только пятеро, а остальные надсадно кричали, но между тем и не торопились помочь, даже как-то расслабленно ждали, когда ворота откроются. Крик врага иногда очень выгоден тем, что впустую расходует боевую энергию.

О причине того, что здесь многие просто кричали, но не пытались давить, в общем-то, догадаться не трудно. Видимо, рыботоговцы им хорошо заплатили за восстание где-нибудь там, на городских площадях, но вот за штурм этих самых ворот ничего не накинули. Отчего же зазря напрягаться?

Что ж, Цзиньцюаню сейчас это на руку. В одного из пятёрки активнейших он швырнул с высоты свою боль в ребре. Тот немедленно охнул и вышел из схватки за створки. И проблеял:

— Ой, парни, я, кажется, надорвался!

Хорошо, что пока никто не взглянул на небо. Так, между прочим, заведено и у свиней — у тех самых животных, которых дискриминируют в этом городе.

Надорвавшийся отвалился от группы активных и растворился в расслабленной части толпы. Это успех — штурмующих стало четверо. Чем бы таким удивить-озадачить следующего?

Новых идей не пришло, и Цзиньцюань, отобрав свою боль у предыдущего штурмовика, тут же стрельнул ею в нового — самого крепкого из четверых оставшихся. Тот мучительно закряхтел, но створки ворот не бросил. Стало быть, ложный ход. Ян забрал свою боль у настойчивого и швырнул её в следующего.

О! Это дело: очередной испытатель боли хоть от створки и не отошёл, но сложился при том в три погибели; в этой позе он всю свою силу отдаёт никакому не штурму, а желанию что-нибудь доброе сделать с грудной своей клеткой: убаюкать, умиротворить.

Передать эту боль кому-то ещё в четвёрке? Всё же нет. Стоит кому-то из них осознать, что боль его наслана — и они поведут себя как-то иначе. Ибо действует даже не боль, а действует страх. Страх, что за болью стоят хоть какие-то разрушения.

Что другое попробовать? Может, кого-то пырнуть кинжалом? Всё-таки нет. Если ты левитируешь над головами, то все мягкие ткани, какие удобно пырнуть этим тоненьким лезвием, от тебя столь надёжно укрыты, что и пытаться-то нечего. Ты зависнешь вниз головой в тщетном порыве засунуть кинжал под рёбра, тут-то тебя и ухватит с разных сторон множество вражеских рук.

Ну, раз так, то имперскому следователю только то и останется, что расквашивать негодяям носы под покровом внезапности.

Ян Цзиньцюань резко снизился — так, чтоб ступни его оказались на уровне лиц штурмующих, и тому, что повыше других, вдруг как даст по морде с ноги!

И удар удался. Переносица хрустнула, будто стенка какой-нибудь чуть перезревшей дыни. Ян Цзиньцюаню можно вписать в книгу личного боевого опыта первый свой идеально расквашенный нос.

Но, похоже, последний? Ведь напасть неожиданно с воздуха на такую большую толпу можно только однажды. Слишком большое количество глаз, исполненных злобой, тут же упёрло в него не сулящий ни капли добра коллективный взгляд.

Чтобы сбить их с единого фокуса, Ян решил полетать у них над головами, но неладно сподобился рассчитать высоту: некий парень с нагадано длинной палкой очень больно, до слёз, ухитрился задеть по щиколотке. Ян швырнул эту боль в самого драчуна: получи, мерзавец! — но подумал, что далее, после успешного приземления, может, придётся теперь и хромать. А имперскому следователю хромать несолидно.

— Я попал! — закричал парень с палкой. — Ой, нога! Ой, моя нога!..

А свирепая тройка самых активных из негодяев продолжала ломиться в ворота, невзирая ни на полёт Цзиньцюаня, ни на нос, приготовленный всмятку.

Ах, подумал тогда левитирующий следователь, что ж я попусту израсходовал ценную боль! Он поспешно освободил от страданий парня с дурацкой палкой, а болезненные ощущения перенаправил на того из энтузиастов, что упирался ногами в дорогу отчаяннее других.

А, получил! Можешь не сомневаться, ты себе заработал вывих. Или связки, к примеру, порвал. Вот и нечего упираться...

Два последних ломились, однако, с утроенной силой.

Что ж, делать нечего; Ян Цзиньцюань примерился, чтоб дорасквасить ещё не расквашенный нос. Он не учёл, что примерились и другие.

Не успел он вонзиться пяткой ноги в обречённую переносицу, как к ноге потянулся добрый десяток рук. От большинства Цзиньцюань увернулся — правда, ценой умаления силы удара. Красную струйку, что вылилась на подбородок носителя носа, было бы трудно сравнить с полноводной рекой Хуанхэ. Впрочем, смазавшийся удар — неудача ещё некритичная.

Что похуже, так это тот факт, что одна пара рук Цзиньцюаня как раз схватила. Между прочим, схватила как раз за больную ногу, не за ту, которой он бил. Паренька, каковому Ян транслировал боль в ноге, так и скрутило от новых болезненных ощущений.

А Цзиньцюань признался себе в мысли, что охромеет надолго. Это, понятное дело, если сумеет выжить.

Он рванулся, ещё... Чуть повыше, и выше... На ноге его крепко держался еле подъёмный груз.

Ян присмотрелся: так вот это кто! Первый верзила с удачно разбитым носом. Чтобы вернее поймать обидчика, он отскочил от ворот и сейчас поднимался; медленно, но поднимался...

В этот момент Ян Цзиньцюань вдруг услышал, как на воротах задвигают засовы. Пара железных скрежещущих звуков — а ведь стражники молодцы. Да и Лун молодец, это он додавил и ворота, и стражников.

Вот теперь, когда главное дело сделано, Ян Цзиньцюаню пора бы уже возвращаться. Правда, чтобы вернуться, надо сбросить грузило с ноги.

— Эй, — сказал Цзиньцюань, — отцепись, а не то будет поздно.

Но верзила молчал, продолжая сжимать его ногу в крепчайшем захвате.

— Ты бы вниз поглядел, — посоветовал Ян Цзиньцюань.

Но окровавленное лицо вниз не смотрело. Только вверх, да и то не могло проморгаться; кровь из разбитого носа всё заливала.

— Слушай, ты прыгай сейчас. Высота здесь не более чжана! — увещевал Цзиньцюань. Он говорил чистейшую правду, но верил ли в правду противник? — Эё, я взлетаю всё выше! Сам-то умеешь летать? Ну так и нечего, если не научился!

Но «герой» из предместья не удостоил его ответом. Просто держался. Крепко держался, гад.

Ян не раз и не два пытался его стряхнуть. Но, когда левитируешь, трудно при этом брыкаться.

Ладно, решил, поднимусь-ка как можно повыше. Если быстрее меня утомится непрошенный пассажир, он отвалится сам, без дополнительных действий.

Но, как на зло, пассажир попался выносливый.

А Цзиньцюань? У него чуть другие достоинства.

Чтобы дольше лететь, не теряя ни в равновесии, ни в высоте, надо было отвлечься от мелкой борьбы, зря не тратить энергии. Ян отвлёкся от окаянного пассажира и впервые внимательнейше осмотрелся. Прежде-то мало что видел, кроме толпы; не пропустить её во врата городской стены было уж больно важно.

Вид второго предместья Юйфу, ныне строящегося на рыботорговые деньги, мало в чём совпадал с видом первого из предместий. Там дома были завершены, и крупны, и весьма по-хозяйски добротны. Здесь же — строились наскоро, где-то были уже достроены, где-то нет, да и в тех, что достроены, особым богатством не пахло. В это предместье пузатые рыботорговцы собирались, наверное, переселить бедноту. Ишь, заботливые-то какие.

Самым крупным строением в новом предместье был, конечно же, храм. Он, возможно, ещё не достроен, то есть, выстроен, но не вполне; интерьеров там, видимо, нет, но имеются стены и кровля. Вход не то, чтобы слишком уютный; там широкая колоннада, за которой сокрыто в тени непонятное углубление. Это, что ли, туда и входить?

Странненький храм явно не местной религии.

В диалоге со стражником Ян Цзиньцюань интересовался, не храм Неба ли строят. Стражник ответил: «Нет, какой-то другой». Он и правда другой. Совершенно другой, изначально.

В тот момент, когда следователь задавал свой вопрос, он вспоминал осквернённый храм Неба в резиденции Юя. Он опасался, не осквернят ли и новый храм варвары-колдуны. Ну так можно сказать с абсолютной уверенностью: не осквернят.

Ибо как осквернить изначально скверное?

Ян Цзиньцюань ныне парил на высоте, довольно-таки приличной. Чжанов двадцать, наверное, если не выше того. Но заметил, что стал неуклонно снижаться. Как такое бывает, он помнил по недавней совсем ситуации, когда взялся повыше поднять покойного У, управляющего резиденцией наместника Юй Чжэньцзина. Ты как будто силён в левитации, ещё можешь, казалось лететь, только силы твои стремительно убывают. Самый первый симптом, говорящий о крайней усталости, это тот, что не можешь держать высоту.

Что же делать? Проклятый «герой» до сих пор не свалился...

Ах, ну выход-то есть. Нужно только перелететь через городскую стену. Только надо скорей, чтобы прежде того не снизиться. Если сядешь в предместье, тут уж пиши пропало. А ведь Ян Цзиньцюань залетел глубоко на его территорию, чтобы вернее всмотреться в варварский храм.

Двадцать чжанов легко превратилось в десять. Левитация — это полёт, но полёт не такой, как у птиц, он почти не зависит от мускульной силы, не ею он управляется. Тем опасней терять высоту в неспокойном месте. Ты едва замечаешь, как она тобою теряется. Зазеваешься — тут же окажется, что опаздал.

Хорошо, что хоть стены у города высотой чжана три, не больше... Ой, а твоя высота: только чжана четыре?

Ян Цзиньцюань дотянул. Опустился как раз за воротами.

Цепкий безмерно удачливый здоровяк, что почувствовал первым под ножищами почву, тут же резво разжал одну из клешней, обратил её в мощный кулак и давай со всей дури бить-молотить летуна. Бедный следователь и ответить не мог, он и так не боец, а вдобавок энергетически выложился в левитации.

Хорошо, тут как раз набежал драконовожатый Лун и зарубил негодяя двуручной своей чжаньмадао.

Стражник из тех, что закрывали ворота, робко промолвил:

— Как-то нехорошо... — Будучи даже на стороне имперского следователя, он не утратил сочувствия к «героям» предместья и продолжал их на словах защищать, видать, по инерции.

— Нехорошо, но ведь правильно, — твёрдо сказал Цзиньцюань.

После попробовал постоять без опоры. Как ни странно, но всё-таки получилось. И нога не болела. Но прихрамывал он — будь здоров.

Понадеявшись, что у стражников хватит правосознания, чтобы ворот пред толпой после всего не открыть, Ян Цзиньцюань и драконовожатый спешно направились к правительственному кварталу. Где поменьше дворцов да побольше чиновных дворов.

Без приключений добрались к Архивам, где оставили У Ченъэня. Тот, между прочим, встретил их прямо на площади, где в его честь пролилась кровь дешёвых восставших.

— Правда ли то, что мне здесь приходилась услышать, — с ходу спросил он у следователя, — ну, что меня предполагали убить?

— Правда, — кивнул Цзиньцюань.

Если инспектор надеялся на утешение, то просчитался. Ныне ни Яну, ни Луну было не до того.

— К счастью, — отметил Ченъэнь, — восставшие были разогнаны.

Лун уточнил:

— Частью разогнаны, частью убиты, частью ни то, ни сё.

Это «ни то, ни сё», видимо, больше всего инспектору не понравилось. Ну а кто бы ему мог правдиво пообещать, что в ближайшее время будет в Юйфу спокойно?

— А куда вы сейчас?

Цзиньцюань ему:

— Мы — к голубятне. То есть, на Двор Почтовых Коммуникаций.

— А... для чего?

— Чтобы в столицу направить отчёт.

— Значит, вы завершили всё ваше следствие?

— В общих чертах, — молвил Ян Цзиньцюань, в общих чертах.

— И хотите уже оформлять?

— Считаем необходимым. Дело в том, что к Юйфу подошли... интересные времена. Может статься, что если не поспешить, то направить отчёт будет некому.

— Так серьёзно?

— Серьёзно. Да.

У Ченъэнь на мгновенье задумался и спросил:

— А можно мне с вами? Ведь и моя-то инспекция завершилась... в общих чертах.

— Да, конечно, — сказал Цзиньцюань.

Пока шли к голубятне, слышали шум у тех городских ворот, что вели в предместье богатое, старое. В общем-то, стоило ожидать. Ян Цзиньцюань понадеялся, что шумели не с этой, а с той стороны ворот. Если не так, то не факт, что кому-то удастся дойти даже до голубятни. Но проверять... Нет, проверять нет времени; если всё плохо, проверка ускорит беду.

Лучше поверить, что городская стража всё-таки до сих пор лояльна империи. И, как ни трудно стоять под давлением рыботорговцев, новые толпы бунтовщиков из предместий она не пропустит.

Лучше поверить, конечно, не то же, что легче поверить.

Как ни странно, правительственные дворы до сих пор работали. Может, не в полной мере. Но в помещении голубиной почты хоть один из почтовых чиновников всё-таки находился.

— Следователь. Инспектор, — поклонился он Яну и У.

Ян сказал:

— Мне потребуется где-то с дюжину птиц. Я хочу написать отчёт в Следственный Двор столицы. Только коротко этого не написать. Мой отчёт будет многотомным.

— Птиц, летящих к столице, осталась примерно дюжина, — сообщил почтовый чиновник. Может, даже несколько меньше — пойду посмотрю.

— Значит, мне не достанется голубей? — У Ченъэнь произнёс так потерянно, что Цзиньцюаню его сделалось жалко.

— Следственный Двор, — произнёс почтовый чиновник, — находится в приоритете. Все результаты ревизий традиционно ждут.

— Если бы хоть была надежда дождаться... — мрачно вздохнул У Ченъэнь.

— Может, ещё пронесёт, обнадёжил его чиновник и пошёл считать птиц.

— Не пронесёт же! — выпалил вслед Ченъэнь.

Наблюдая отчаяние, что на него накатило, Цзиньцюань вдруг сказал:

— Предлагаю объединить отчёты.

— То есть как?

— В мой отчёт всё равно ведь придётся включить финансовую экспертизу, так зачем нам два раза писать об одном и том же? Предлагаю создать один общий отчёт для твоего и моего начальства.

— Да? — У в известном волнении тряхнул головой, дважды прошёлся из угла в угол, прежде чем успокоился в нужной степени для дальнейшего разговора. — Я не знаю, как ваше начальство со Следственного Двора, но моё — оно точно подобную практику не приветствует...

— Даже под веской угрозой того, что важнейший отчёт вообще не будет отправлен?

У Ченъэнь снова промерял шагами неширокое помещение почты, и к моменту, когда вернулся чиновник, что пересчитывал голубей, принял решение с Ян Цзиньцюанем полностью согласиться.

— Девять птиц полетят до Пекина, — промолвил чиновник.

— Только девять? Как жаль... — Видно, придётся ужаться. Если всё написать, бедные голуби ни за что не поднимут послание.

Впрочем, то, что их девять, написание сильно ускорит. Надо будет их сразу, по одному выпускать. Чтобы побольше добралось до адресатов, если восставшее простонародье предместий Юйфу раньше финала отчёта сюда, в голубятню, нагрянет.

— Я берусь написать всё, что нужно, — сказал У Ченъэнь. Я умею писать очень быстро и очень сжато. Я специально учился скоростной каллиграфии — и на должность инспектора даже экзамен сдавал; в нём всегда каллиграфии уделяют внимание.

— Замечательно! — Цзиньцюань оценил предложение помощи. — Я постараюсь тогда побыстрей диктовать.

У Ченъэнь, истинный мастер кисточки с тушью, заполнял иероглифами узенькие листы самой тончайшей рисовой бумаги, рядом почтовый чиновник взвешивал их на весах. Голубя перегрузить — ничего не доставит, попросту не долетит от провинции Фу до столицы.

Ян диктовал:

— «Я, младший имперский следователь Ян Цзиньцюань, прибыл в резиденцию Юй Чжэньцзина, наместника провинции Фу, на белом драконе, впоследствии мною утраченном, ровно в таком-то часу такого-то дня, такого-то месяца сего года...» — вроде, число и недавнее, но как же давно это было! Здесь, в провинции Фу, даже время идёт иначе.

Что же достойно того, чтобы попасть в отчёт? Что, соответственно, этого недостойно?

Стража, окутанная колдовской завесой. Ложное место убийства наместника, по показаниям ныне застреленного У Девятнадцатого. Тело убитого Юя, в котором соединялись лисьи черты с человеческими — да, он был тот ещё лис, но империи не предавал. Далее что — множественные разночтения в данных допросов свидетелей. Что показал Девятнадцатый, что госпожа Юй Цюньмин, что показали Дэшэн и девица Мэйли, по надуманным поводам заключённые в придворцовой темнице... Так ли важны эти все подробности, чтобы именно ими отягощать голубей?

Нет, не важны. Резиденция ныне пропала бесследно, а уж кто в ней чего привирал — это верная, но устаревшая информация. Не в лжесвидетельстве главный порок домочадцев Юя, а в групповой измене империи, в групповом же убийстве наместника и в колдовстве сектантском.

Потому все допросы — это уже потом, в приложенье к отчёту. Если останется время и место, и голубиные силы...

Вот что надо отметить, это попытку запрятать в темницу следователя, незаконное пребывание в его роли самозванной колдуньи, кражу дракона, неоднократные вооружённые нападения на Луна-драконовожатого...

— Хватит! — внезапно сказал почтовый чиновник. — Первую птицу уже пора отпускать.

Жаль. Цзиньцюань ещё не добрался до главного.

Спуск в Диюй — это важно, по-настоящему важно. Странности в общем устройстве Судилища для провинции Фу. Встреча с самим убиенным наместником Юем и свидетельство Юя о том, как его убили. В следствии Ян Цзиньцюаня по теме убийства это центральный пункт.

Всё? Это будет последний листок в багаже для второго голубя? Надо тщательней думать, их осталось всего-только семь.

Вот теперь надо вспомнить, что убийство наместника — преступление важное, но и не самое основное. В резиденции было гнездо колдунов, по экспертному мнению мудреца Сунь Укуна, колдунов было трое: госпожа Юй Цюньмин, У Двадцатый, змея Сяолун. Колдуны, подчиняясь варварской демонической секте, кроме убийства наместника виноваты в таком: осквернили храм Неба человеческим жертвоприношением, почти полностью истребили людей в близлежащей деревне, колдовством превратили всех стражников резиденции в орудия собственной воли...

Хорошо, злую волю оставим четвёртому голубю.

Наконец, колдуны похитили резиденцию. На холме, где она стояла, резиденции более нет, лишь чешуйку дракона на зелёном лужке обнаружил драконовожатый. Чтобы украсть резиденцию, злая колдунья Цюньмин выманила из неё следователя с драконовожатым, опираясь на агрессивные действия стражи.

Пятый голубь. Его основное послание посвятить надо будет образу жизни Юйфу, обезображенному колдунами. Хитрой поддержке предубеждений рыботорговцев против свиноторговцев. Ловким проделкам негодницы Сяолун, превратившей в свинью человека Бацзе...

У Ченъэнь:

— Если можно, я сам напишу те части отчёта, что будут доверены птицам с седьмой по восьмую. Сам — это в смысле, без вашей подробной диктовки.

Что ж, пришлось согласиться. В самом деле, кто лучше Ченъэня опишет колдовские проделки варварского подполья в экономике и финансах, в личных хозяйствах, торговле и налогах провинции Фу.

Голубь девятый, последний. Здесь — основные выводы. Главный-то вывод: надо в Юйфу присылать войска. Надо скорей присылать. Успели бы только дойти.

Если колдунья одна ухитрилась украсть резиденцию так, что её не разыщешь, то в расширенном, более мощном кругу колдунов — как помешать утащить ей туда же Юйфу и провинцию Фу?

— Мы помешаем! — сказал тогда Лун.

Цзиньцюаню бы эту уверенность.

— Чем помешаем?

— Из резиденции мы ведь тогда убежали. А из Юйфу не уйдём.

Да уж, подумалось Ян Цзиньцюаню. Если сбежать из Юйфу, здесь повторится, наверное, тот же фокус, что с исчезновением резиденции.

Но не сбежать — недостаточное препятствие. Как бы не сделалось так, что и следователь пропадёт вместе с Юйфу и провинцией.

Ладно. Кому не пропасть, это девятому голубю. Пусть эта птица летит, вызывает подмогу.

Глава 17. Хитромудрый полёт над неверным гнездом дракона

Главное сделано. Даже дела закончены, хоть это видится с чисто формального взгляда. Если инспектору вместе со следователем всё равно пропадать, то для этого случая верно, что в этих делах уж никто никогда не изменит ни иероглифа.

Но пока-то они ещё живы, и Ян, и У. И городская буза ещё сдержана стражей на границах предместий.

Хорошо, городские-то стражники не закрыты такой же завесой от здравого смысла и нравственных чувств, как те, в резиденции. Правда, долго ли? Если колдун попадётся достаточно сильный... Впрочем, и слабый колдун может сильно подействовать, например, через подкуп. Да ещё через подкуп, которым займётся не лично он. Колдунам-то самим проходы в центральную часть Юйфу хорошенько прикрыты сильной имперской магией на основе небесных даров, но их ставленникам — разбогатевшим рыботорговцам — как раз не прикрыты. Больше того, эти люди теперь здесь живут, занимают дворцы, если не все, то уж те, что выглядят основательно перестроенными.

Перестроена также и вся повседневная жизнь провинциального центра. Стражники, следуя правилам, выгоняют из города свиноторговцев и любого, кто чем-то похож на их запрещённый товар. И при этом убеждены, что законы империи этим не нарушают... Впрочем, Ян Цзиньцюань, к большому стыду своему, тоже совсем не уверен, что без долгих сомнений отыщет тот самый закон, что был попран в результате гонений на торговцев свининой в Юйфу. Кстати, решил, надо будет спросить у Ченъэня...

Правда, поздно решил: как раз подошли к шумящим воротам, тем, впечатляюще многослойным, в которые Ян и Лун и сами не так-то давно проезжали на деревенских лошадках. Ныне у запертых створок, скрывших из глаз богатейшее и старейшее из предместий, праздно стояло с десяток стражников. Чтобы совсем не бездесльничать, стражники переругивались с толпой, что собралась в старом предместье. Да и на Яна, Луна и У оглянулись они с подозрением,

Ну, раз так, то пора и представиться:

— Следователь империи Ян Цзиньцюань. Будьте любезны, доложите об обстановке.

Тот из стражников, что первым почуял в себе ответственность за достойный ответ пред имперским чином, сообщил:

— Ситуация под контролем. Есть приказ удержать ворота закрытыми по причине волнений оборванцев в обоих предместьях. Наш отряд в настоящий момент выполняет его с абсолютным успехом.

— Сложности? — прищурился Цзиньцюань.

— Никаких абсолютно.

— Ну а всё-таки? Оборванцы, должно быть, пытаются как-то прорваться.

Стражник заверил:

— Серьёзных попыток не предпринимают. Вот покричать, постучаться, это они горазды. Но до сих пор никто не пытался выломать.

— А на новых воротах, я слышал, такая попытка уже была, — произнёс ещё один стражник.

— Ну, на новых — быть может, — признал оптимист, — Там ерунда — не ворота. Вот на наших — прорыва не будет. Гарантирую абсолютно.

Цзиньцюаню не сильно хотелось по пустякам придираться, но для себя-то вывода трудно не сделать. Ибо какой же может быть смысл в абсолютной устойчивости одних из ворот в случае лёгкого проникновения во вторые? Нет, ну какой-то из смыслов возможен. Он в соперничестве: те, кто стоит на одних вратах из существующей пары, может гордиться, что его-то врата устояли. Только выйдет какая-то странная, чуть не посмертная гордость. Не во вратах же проблема, а в том, чтоб врага не пустить.

— Кстати, может полезть и мимо ворот, — высказал драконовожатый идею. — Сами стены хоть кто-нибудь охраняет?

— Да, — заявил положительно мыслящий стражник, — их же теперь патрулируют целых четыре отряда. Бродят по стенам, смотрят, чтобы никто не припёрся с осадными башнями да приставными лестницами!

Мысль об осадных башнях стражников развеселила.

— Зря смеётесь, ребята, — слегка пристыдил Цзиньцюань. — Враг способен на самые разные неожиданности. За оборванцами кто-то неглупый стоит. И уж точно небедный. Я надеюсь, — Ян вскинул взгляд на гребень стены, — что патрули там, наверху, действительно ходят.

— Ходят, а как же иначе, — заверил стражник. — Лестниц покуда, боюсь, приставных не видали, но глядят-то они всё равно. Впрочем, то их, а не наша зона ответственности. Наша — ворота. И только, короче, они. — И на два тона выше: — Эй, кто там выискался самый умный?! Нечего умничать, рыбу иди маринуй!!!

— Вам бы лучше не отвечать, — посоветовал Ян Цзиньцюань. — Специально ведь нарываются. Слово за слово — руки зачешутся накостылять. А, чтоб выполнить это, придётся открыть ворота. Чего враг, между прочим, и добивается там, за стеной.

— Мы и сами неглупые, господин следователь, — очевидно, обиделся стражник. — Понимаем, они провоцируют. То ругаются, то умоляют, даже своими прикидываются. Так и кричат: мы свои, открывай, мол... Даже услышали где-то верный пароль!..

— Нет, — возразил тот из стражников, что поминал и о трудностях со вторыми вратами, — это были и правда наши: не успели уйти из предместья.

— Быть не может!

— Да сам я их сверху видал, из надвратной башни. Помнишь четвёрку, что раньше стояла на посту у моста? Ну так это, короче, они и просились...

— Что же мы не впустили?

— Так приказ есть приказ. Ну, врата ни за что, никому...

— Да, ты прав. Только наших-то жаль. Их, поди, растерзали...

— А открыли бы, — Ян Цзиньцюань произнёс наставительно, — та толпа растерзала бы всех. И всю стражу, и местных чиновников, и чиновников из столицы...

— Вроде нет, — молвил стражник, который всё видел, — ту четвёрку как раз не терзали, оставили жить...

— А подумай, зачем они так, — предложил Цзиньцюань.

Стражник задумался, но, однако, не догадался.

А вот Лун догадался и высказал:

— Это же проще простого. Та четвёрка из стражи будет, небось, и не раз ещё приходить и в ворота проситься. Вы-то умные, вы не впустите их, раз толпа где-то рядом. Но однажды те четверо, вроде, придут без толпы. Вы решите, что время пришло наконец-то открыть ворота. Лишь откроете — тут и толпа набежит. Очень хитрые бестии!

— Не откроем! — в ожесточении молвил первый из стражников. — Пусть хоть режут, хоть милуют наших, а мы всё равно! Потому что приказ. А приказ был какой? Не открыть ворота. Никому абсолютно.

Тот, кто приказ отдавал, был, должно быть, толковым начальником стражи. Правда, лучше бы сам проверял, как приказ выполняется.

После первых ворот посетили ещё вторые. Там обстановка тоже была стабильной. Створки пока не несли явных следов попытки их проломить. Может быть, та попытка проникновения, о которой упоминал информированный стражник, соответствует самому первому приступу, в коем как раз поучаствовали Ян и Лун, обеспечив возможность для стражи задвинуть засовы. Кстати, к той парочке стражников, что были тогда, пришла, наконец, подмога. Их стало десять, как и на первых вратах. Правда, подумалось Цзиньцюаню, справедливости в этом достигнутом равенстве всё-таки нет — стоило также учесть замысловатость тех врат и немощность этих.

Но и то сильно радует, что стража хранит свою верность империи и худо-бедно противостоит толпе.

Значит, сейчас богатеи Юйфу заплатили толпе, а стражникам не заплатили. Вроде, такое логично предположить.

Может, когда-то рыботорговцы страже за что-то платили (ну, за изгнание свиноторговцев из города), но вот теперь — почему-то нет. Видно, решили, платить им то ли не надо, то ли не обязательно.

И если так, чем они в этом решении руководствовались? Скупостью? Да, на рыботорговцев похоже — стражника, чай, по дешёвке на площадь не выведешь. Трусостью? Верно, и ею; сейчас — так уж точно. Ведь восстание-то началось, и что-то пошло не так. Если стражники не были прежде того прикормлены (а к чему их кормить, когда думаешь всех их смести послушной толпой?), то теперь жирнопузые рыботорговцы смирно сидят по дворцам, не высовываются, чтобы стража на них не подумала, а наивно поверила в бескорыстный бунт.

Только надолго ли их удержат скупость и трусость? В скупости, надо думать, уже и раскаялись. А вот чтобы как следует осмелеть — тут им потребуется время и безопасность. Время... Ну, времени будет много — до того, как в Юйфу прибудет вызванное Цзиньцюанем войско.

Что касается их чувства собственной безопасности, то во власти имперского следователя хорошенько его подорвать. Здесь сработает метод вероятной угрозы. Надо лишь намекнуть, что следствие завершено, что Юйфу фигурирует, что виновные перечислены, но, возможно, не все (то есть, может, кому-нибудь и повезёт, если высидит тихо), наконец, даже голуби все отправлены; раз отправлены — их уже не догонишь. Но кому намекать? Разговорчивому кому-то.

Кто из местных чиновников разговорчивей прочих, лучше знать У Ченъэню, он-то с ними общался. Кстати, можно его попросить пообщаться ещё раз — чтобы легко, ненавязчиво (как он умеет) передать через общительный чиновный люд угрозу и трепещущим горожанам, замешанным в рыботорговле...

Аккуратно, чтобы не испугать и самого инспектора, Цзиньцюань озвучил свою идею.

У Ченъэня, однако, его предложение не испугало и даже не удивило, Выяснилось, что инспектор и сам уже думал о чём-то в том же самом ключе, хоть и с малым отличием. Он сказал:

— Я так и понял, что мы теперь будем без особенных дел оставаться внутри городских стен Юйфу, как в осаде, пока голуби не долетят, и пока к нам сюда не пришлют войска... — У тоскливо вздохнул. — А дойдут те войска, надо думать, не очень скоро. Если сюда их пришлют из столицы, этак могут брести до конца лета. Если даже войска привлекут из ближних провинций, что намного умней, а значит, и вероятней, то до начала движения воинов непременно пройдёт десять дней — столько примерно потребуется для обмена посланиями по голубиной почте. Чтобы войску, пришедшему, скажем, из Сычуани, или там из Гуйчжоу, по провинции Фу дойти до Юйфу, тоже с неделю потребуется в самом удачном случае. Итого, где-то месяц — вот как долго придётся ждать. — Молодец У Ченъэнь, как он здорово подсчитал необходимое время! — А посему я решил, что было бы очень желательно укрепить, по возможности, дух городского чиновничества вестью о том, что помощь должна прийти. — Да, очень верная формулировка, именно так и надо сказать! — В частности, я бы хотел сообщить о грядущей к нам помощи господину Цзинчжи, заместителю наместника Юя по административным вопросам, господину Пиндзину, главе налоговой службы Фу, господину Цзяньпину, начальнику всей городской стражи, господину Цюаньцзинтую, что ведает городской управой и строительством разных домов и архитектурных объектов в Юйфу, ну а также господину Сесиню, что ведёт весь Архив сделок и торговых операций провинции... Это, надеюсь, достаточно?

— Более чем! — Цзиньцюань улыбнулся.

Правильное начальство помянул У Ченъэнь, именно то, что и надо. Разумеется, городская управа, разумеется, торговый архив, без сомнений, служба налогов. К этим начальникам, не к каким-то другим подбирались рыботорговцы, чтобы и в город проникнуть, и положенье своё упрочить, и преследований избежать... Эти начальники, видимо — купленные ими начальники, как и Цзинчжи, заместитель наместника-лиса Чжэньцзина; но купили их в малом — только в том, что разок да другой отвернутся, не дадут в обиду рыбных торговцев, обидят свиных... Это всё; за мятеж супротив Сына Неба в пользу варварских колдунов, так, поди, ничего не платили. То-то чиновники, вероятно, ещё и не догадались, что императору ныне не очень-то и верны... Знают, что есть прегрешения, но полагают, они простительны.

Действием, вроде, пересекли границу дозволенного для служителя добродетелей Поднебесной, но умом до того не дошли, чтобы сделаться рьяными проводниками богоубийственных варварских культов.

— Ладно, — сказал У Ченъэнь, — ворота проинспектировали. Значит, теперь я пошёл делать начальству намёки?

— Да, — подтвердил Цзиньцюань, — самое время. Кстати, начальнику стражи надо бы вот что сказать: «Кто-то из рыботорговцев — предатель империи».

— Кто-то один? — изумился Ченъэнь. — А я думал, что все.

— Ну, на деле-то все, — подмигнул ему Цзиньцюань, — но ведь наша задача не испугать начальника, только повысить бдительность.

— Верно, хозяин! — оценил мудрый ход и Лун. — К стражникам рыботорговцы ведь не будут всем скопом подкатывать. Кто-то первый рискнёт подкупить одного-двоих... Если плохо закончится, то второй уже не рискнёт. — Как по Луну, то это решение — верный мостик к благополучию.

У Ченъэнь закивал:

— Хорошо, я, по-моему, понял. — Только понял, похоже, не всё. — Это да... Я пройдусь по чиновным верхам Юйфу, я скажу всё, что надо, господину Цзинчжи, господину Пиндзину, господину Цзяньпину, господину Цюаньцзинтую, господину Сесиню, это сделаю, а вот дальше-то будет что?

Цзиньцюань ещё раз пояснил:

— Будем ждать прибытия войск.

— А пока не прибудут? — спросил У Ченъэнь. — Так и будем ходить от ворот до ворот, инспектировать стражу?

— Так ведь и делать-то больше как будто бы нечего, — с вечной своей безмятежностью отозвался Лун. — Что до стражи, то я бы её предпочёл инспектировать ежедневно, чем однажды узнал, что она ещё раз поменяла взгляды на порядок в Юйфу.

У Ченъэнь со всем сказанным вроде бы согласился, но у Ян Цзиньцюаня осталось при том впечатление, что чего-то особенно важного для себя инспектор от них не услышал. Может, он ожидал, что наладив в Юйфу оборону, Ян и Лун будут дальше искать способ сбежать из-за здешних осаждённых «народом» стен?

Знать, инспектор не понял ещё, что бегство — не выход. Он же не был тогда в резиденции, не прорывался за стены, чтоб обнаружить затем вместо стен и построек одну лишь бессмысленную пустоту.

Он, должно быть не верит, что и с Юйфу может сделаться так же. А ведь может же, может. Почему бы и нет?

У Ченъэнь отправился намекать господам Цзинчжи, Пиндзину, Цзяньпину, Сесиню и Цюаньцзинтую на желательность сохранения верности Поднебесной и императору, а имперский следователь Ян Цзиньцюань и драконовожатый Лун остались гулять по площади Тянь, самой широкой в городе. Думали о резиденции Юя и о Юйфу, проводили осмысленные параллели. Не идёт ли в Юйфу дело к тому же исходу, как и в деревне, которая обезлюдела? Так-то, на первый-то взгляд, до того далеко. Но вот насколько оно далеко, выяснится попозже.

— Очень умно, — промолвил драконовожатый, — что вы, господин, У Ченъэня направили к этим начальникам, а сами туда не пошли.

— Почему это умно? — не понял Ян Цзиньцюань.

— Можно время не тратить на ерунду, сосредоточиться только на том, что сейчас важнее.

А важнее-то что? Цзиньцюань вдруг припомнил, что в Юйфу он пока что не посетил никого из начальства. Если, конечно, начальством считать У Ченъэня, то тогда это всё же не так. Но У Ченъэнь — он начальство не местное, не городское; он такой же столичный чиновник, как и сам Цзиньцюань.

Лун решил по наивности, что в этом кроется умный расчёт. Нет же, у Яна никакого расчёта не было. Просто ходить по начальству провинции Фу Цзиньцюаню не захотелось. Верно, почувствовал: толку большого не будет, а бестолковщину множить — обидно для репутации. Кажется, он не способен поставить на место большого начальника. Вообще не способен, и ситуация в резиденции Юя это лишь подтвердила. Вот У Ченъэнь — тот способен, а Ян Цзиньцюань — так нет. Всё почему: просыпается глупый Наньхай из несчастливого детства...

— Знаешь, ты прав, — объявил он Луну. — Переговоры с начальством Юйфу — это полная ерунда. Хорошо, что в такой ерунде У Ченъэнь разбирается лучше. Ну а мне бы разумней теперь заняться, наверное, тем, чего лучше меня никто в Юйфу не сумеет. Догадался, чем именно? — Лун помотал головой. — Да воздушной разведкой!

Да, левитация — выигрышная способность, если надо чего разведать откуда-нибудь с высоты. Даже пусть не разведать, а просто взглянуть свысока и узнать, как всё выглядит сверху.

Воспарив над площадью Тянь, над правительственными дворами и дворцами торговцев Юйфу, Ян Цзиньцюань увидал целый город, как будто на карте. Вон кольцо старых каменных стен, защищающих центр Юйфу с очень давних пор, вот бесформенные предместья, прилепившиеся к этому кольцу снаружи. Эти предместия соединяет и река, и дорога. То есть, и разницы нет, в какие ворота войти. Даже странно, что есть и надёжные, и ненадёжные.

Кстати, как там внизу патрули: часто ли ходят по стенам? Ян Цзиньцюань сделал круг аккурат по периметру стен. И — ну надо же! — патрули ходили. Может, даже высматривали и приставные лестницы, хоть с такой высоты о целях настенного патрулирования не узнаешь наверняка, остаётся лишь строить догадки.

Ян Цзиньцюаня порадовало уже то, что в одной из патрульных групп его собственную фигуру в высоком небе, определённо, заметили. Значит, бдительны. Значит, и правда, за обстановкой следят, а не так просто ходят.

После того Цзиньцюань снизился над старейшим предместьем, чтобы подробней разведать тамошнюю обстановку. Там основная толпа продолжала тупо топтаться перед воротами. Смысла в подобном стоянии виделось мало. Разве что тот, что стражникам в некий момент надоест держать ворота закрытыми; вот когда они их распахнут, тут толпа и ворвётся.

Стражников — тех четырёх, что стояли в предместье и не успели вовремя просочиться во врата главного города — их Цзиньцюань обнаружил на старом посту, у моста через реку. Там, где они истязали бедного Чжу Бацзе.

Ян ожидал увидать, что и стражники ныне пережили какие-то истязания, оказавшись наедине с агрессивной толпой во враждебном предместье... Но ведь не увидал ничего такому подобного.

Неужели толпа проявила к тем стражникам милосердие? Но с какой это стати, ведь Ян Цзиньцюань что-то знал о преступных толпах. Он-то помнил печальную истину, что преступной толпе много проще любых чужаков истребить, разорвать, чем оставить в живых, вообще никак не затронуть.

Может, в стражниках что-то толпу останавливает?

Присмотревшись на уровне тайнозрения, Цзиньцюань обнаружил: гипотеза подтверждена. Все вчетвером были скрыты такой же завесой, как и те превращённые стражники, из резиденции Юя.

А совсем же недавно, разговаривая на мосту, Цзиньцюань проверял их — и завесы не было!

Быстро сработали варварские колдуны.

Вот потому-то четвёрку стражников никто и не бил. Стражники — это такой же инструмент колдунов, как и сама толпа. Что ж они станут одним инструментом портить себе другой?

Нет, колдуны инструменты портить не станут. А вот стражникам в городе бывших своих товарищей надо теперь опасаться.

Постаравшись запомнить, что надо предупредить стражу города о превращенцах, Ян Цзиньцюань убедился, что в старом, богатом предместье больше разведывать нечего, и полетел в направлении нового, строящегося предместья специально для бедных.

Там и толпа погуще, и послабей городские врата, а вдобавок и строится храм — тот, которого лучше бы не было. Где и разведывать, как не в этих местах изобилия вражеских сил и повышенной уязвимости города.

При подлёте уже Цзиньцюань осознал: что-то сильно переменилось. Присмотрелся — приметил, что здешняя масса людей где-то в триста голов не стоит уже под воротами, а отходит в глубины предместья — и в основном по той улице, что ведёт к подозрительному здешнему храму.

И с чего их в тот храм потянуло? Ян Цзиньцюань пригляделся к строению — и чуть не обмер. А обмирать на такой высоте дело небезопасное, ибо чревато внезапным падением сверху о землю.

Что он увидел? Да белого же дракона!

Луна-дракона, подопечного Луна-драконовожатого — на спине его Ян Цзиньцюань прибывал и в провинцию Фу, к резиденции лиса-наместника Юя. Белый Лун, старый добрый знакомец, ты, быть может, всё ещё жив?

Его длинное тело толпа заносила в храм.

Жив? Если и жив, то не очень, пришлось Яну себе же признаться. Полный жизни дракон ни за что бы, поди, не позволил толпе оборванцев приволочь себя в этот сомнительный храм. В омерзительный храм.

— Лун! — позвал Цзиньцюань дракона.

У дракона иного имени не было, только то же, каким назывался ещё и драконовожатый.

Может, он просто не слышит, подумалось следователю. Ведь дракон там, внизу, с головой, засунутой в храм, или как ещё звать этот скверный разряд строений, не похожий ничем на великие храмы религии Поднебесной.

Ян Цзиньцюань, окликая дракона, снизился, полетел вдоль чешуйчатого хвоста прямо над головами.

Нет, дракон на его присутствие вовсе никак не отреагировал.

В том особой беды бы и не было: Цзиньцюаню ли не припомнить, как прохладно встречал его белый дракон даже там, у драконьих жилищ Следственного Двора? Чтобы летать на драконе, младший следователь Ян должен был непременно являться к нему с Луном-драконовожатым. Лишь теперь всё смешалось: в небе парит Цзиньцюань, Лун остался в Юйфу, а дракона несут по предместью.

Некрасиво несут. Без достаточного уважения.

Глава 18. Маятник Фу, или Имя Розы в золотой вазе

Самое страшное, что подумалось Луну: а придёт ли войско в Юйфу? Господин говорил, непременно придёт, он же послал свой отчёт, а в отчёте написано. А У Ченъэнь — тот и в днях подсчитал, когда это будет. С ними обоими — следователем и инспектором — Луну и трудно, и неприлично поспорить. Что может лучше знать простой драконовожатый?

Но в ожидании этих обоих господ — Цзиньцюаня с Ченъэнем — Лун обнаружил, что всё же его опасения не беспочвенны. Да, господин написал девять писем в столицу, да, эти письма уже понесло девять птиц. Но о чём прочитают в тех письмах начальники господина? О колдунах, захвативших резиденцию Юя. О колдунах, что желают теперь захватить и город Юйфу. А ещё колдуны истребили крестьян в деревеньке; дай им волю, народ истребят в целой провинции Фу. Также известно, что те колдуны — несомненные варвары, потому-то они надругались над храмом Неба, а в Юйфу они строят и собственный храм, изначально ругательный.

Вроде бы, всё и понятно, и однозначно. Только то, что понятно тебе, не всегда понятно начальству. Цзиньцюанев начальник, господин старший следователь Суньлян, координатор всех прочих имперских следователей, непременно же спросит: «А доказательства?». Коли спросит, то Цзиньцюань доказательства приведёт (он умён, он умел, ему это будет нетрудно). Но когда Цзиньцюаня под взглядом координатора нет, у кого ему спрашивать о доказательствах? Девять птиц принесли только то, что уже принесли; бессловесные твари на словах ничего не ответят.

Может, Лун слишком многого хочет от послания господина его начальнику? Может, всё же оно доказательно, просто Лун того не заметил? Но увы... Девять птиц позволяли послать очень малый объём отчёта. В нём само подозрение да обвинение еле-еле смогли поместиться, а аргументы бы так его утяжелили, что какой-то из голубей навсегда задержался бы — и не в пути, а ещё на старте.

А и были бы лишние птицы, чем бы смог доказать Цзиньцюань свои тезисы? Может, тем, чему верит и сам — утверждениям Сунь Укуна. Но сработает ли эта ссылка на царя обезьян в разговоре младшего следователя с координатором? Даже там, надо думать, сама по себе не сработает.

Лун-то помнит, когда господин в колдунов абсолютно поверил. После того, что рассказал Сунь Укун.

Но Лун помнит и то, что впервые о колдунах Ян Цзиньцюань услышал намного раньше. От него ведь услышал, от Луна, в самый первый из дней пребывания в той резиденции. Лун тогда передал господину все роскошные слухи, что собрал среди множества слуг, а в особенности — от Хояня-повара и Шуму-садовника. Лун это всё рассказал, а господин? Ну а что господин: вежливо выслушал и пошёл дальше думать свои прежние думы.

Вот и координатор так может. Не сумеет себя убедить, что отчёт адекватен — и не даст ему ходу.

Что случится тогда со всею провинцией Фу?

Господина давно уже не было. Первым на площади Тянь появился Ченъэнь. Лун поведал ему, что Ян Цзиньцюань полетел на разведку.

— Да, это важное дело, — одобрил Ченъэнь. — Без хорошей разведки вряд ли продержишься до прибытия войска.

Лун постеснялся сказать, что прибытие войска — ещё далеко не факт. Надо веру вселять, а не сеять в товарищах панику. И без того У Ченъэнь выглядел как-то бледно.

Кстати, из-за чего? Постояли немного на площади в ожидании господина, после чего инспектор Ченъэнь откровенно признался:

— Из господ, которым я должен был намекать на отчёт, направленный нами в столицу... Из господ Цзяньпина, Цзинчжи, Пиндзина, Сесиня и Цюаньцзинтуя мне удалось отыскать одного лишь Цзяньпина, начальника стражи города. Все остальные, как мне говорили, где-то в Юйфу. Совещаются у себя на правительственных дворах, посещают друг друга, чтобы посовещаться, личным примером и добрым советом заботятся о горожанах, увещевают бунтовщиков, проповедуя им со стены глубочайшие истины, открывшиеся в совещаниях...

— Лгут, — Было странно услышать эту последнюю версию. — Не торчали они на стенах, мы бы заметили. Может, патруль там и ходит, но городское начальство, так точно нет.

— Ясно, что лгут, — согласился и У Ченъэнь. — Думаю, справедливо одно из двух. То ли начальники где-то надёжно спрятались, то ли успели сбежать за пределы Юйфу.

Говоря о побеге начальства, инспектор вздохнул. В этом вздохе особенного осуждения не угадывалось, а вот зависть была.

Ибо вся не дурак оказаться отсюда подальше.

Господин Цзиньцюань в этот раз левитировал долго, но всё же вернулся. И вернулся со смешанной вестью, радостной и тревожной.

— Видел дракона! — произнёс господин с высоты.

— Белого Луна?

— Белого Луна, нашего!

Лун так обрадовался, трудно и передать. Очень скучал ведь всё время по белому тёзке.

Но едва господин обрёл под ногами твёрдую почву — камни, которыми замощена площадь Тянь — он поведал и то, что радости не вызывало.

— Наш дракон, как мне кажется, спит. Крепко спит: я окликал — не откликается... Этот сон, как мне кажется, колдовской.

Лун-то приметил это двойное «мне кажется». И поначалу встревожился, но не очень. Ведь господин Цзиньцюань, как бы это сказать повежливей, воспринимался драконом несколько индифферентно и в минувшие дни. Ожидать, что теперь в их отношениях что-нибудь поменяется, можно, конечно, но, вероятно, не вдруг.

— Эх, меня бы туда... — молвил с тоскою Лун. — Я бы точно его пробудил. Я способный драконовожатый... Впрочем, дело не в том: у меня есть его чешуйка! Если с чешуйки пустить прямо в глаз солнечный зайчик, это, слыхал я, поднимет любого дракона...

И тогда господин сообщил о главном: что дракона заносит толпа в скверный варварский храм. Эти гады несут, а дракон-то заснул. Он не знает, он даже не шелохнётся, когда надо сопротивляться!

А несут-то не зря. А несут-то прислужники колдунов. Тех, что Бога доели и желают убить дракона.

— Так чего же!.. — Лун задохнулся.

— Что я сделаю? — глухо проговорил Цзиньцюань. — Я пытался его пробудить, я вернулся, поскольку не вышло. А толпа там такая, что с ней одному летуну ни за что не сладить.

А господин-то оправдывается, понял драконовожатый.

Да, оправдывается. Перед ним, да и перед собой.

Что же делать? Чтобы дракона спасти, Ян Цзиньцюаню бы нужно доставить к дракону Луна. Это, вроде, осуществимо. Господин уже даже не раз левитировал с грузом, поднимал и У Девятнадцатого, и верзилу-штурмовика ворот. Он, между прочим, и сам точно так и задумал: приземлится на площади Тян, да подхватит под мышки драконовожатого, а тогда уж они полетят в предместье и разбудят дракона.

Только надо чуть-чуть подождать, чтобы дать господину хоть немножечко отдышаться с воздушной дороги. Ведь концы-то неблизкие, а лететь ему с тяжестью.

Тут У Ченъэнь (он довольно умён) выдал дельный совет:

— А зачем стартовать именно с площади Тянь? Можно пешком подобраться намного поближе к храму, чтобы в воздух подняться оттуда, от дальних ворот.

— Да, идея разумна! — обрадовался Цзиньцюань. — Этак меньше опасность упасть по дороге с грузом.

Да и Луну идея понравилась. Будь ты хоть груз, но ведь груз-то живой, на падения не рассчитанный. Уж собрались идти воплощать...

Оказалось, не суждено. Не ушли даже с площади Тянь.

Как уйдёшь, когда площадь окружили уже оборванцы?

Кто-то из стражников потихоньку открыл им ворота.

Спорить, кто виноват, кто купил и кого купили, при открытых воротах поздно уже, не ко времени. Факт, что беда коснулась именно тех ворот, какие получше. Многослойных, с решётками, эх...

Бесполезно и спорить о том, кто проспал окружение. Все втроём и проспали, размышляя о сонном драконе и пытаясь придумать рецепт его пробуждения.

Лун в какой-то момент уловил вдалеке движение, присмотрелся — увидел уже пятерых, высыпавших на площадь. Цзиньцюань тоже времени не терял — он свою пятёрку приметил, только в другой стороне. С третьей пятёркой встретился взглядом Ченъэнь, а с четвёртой — никто.

Их ведь, стоявших втроём посредине площади, брали в кольцо аккурат с четырёх сторон. Специально, целенаправленно — не просочиться.

Лун в их тройке настроен был, кажется, повоинственней остальных, он пытался воспринять двадцатку, что их окружала, как боевую задачу. Но и он понимал, что решения нет. Когда враг тебя давит числом...

Ладно, любое число человек разбивается на единицы.

Оборванец со свёрнутым носом и сучковатой дубиной — вот с него-то Лун и начнёт. Полоснёт чжаньмадао по пальцам — тот дубину и выпустит. А исполненный трудолюбия Лун займётся уже вторым — тем тщедушным рассерженным пареньком с боевыми серпами. Этот, видимо, что-то умеет на близкой дистанции, его главное не подпустить, а держать на длине двуручника чжаньмадао. Но пока будет Лун с этим парнем возиться, на него непременно наскочит и третий — тот свирепый детина с зазубренным цзянем. Лун же только прикинется, будто серьёзно занят, а на деле — пронзит его саблей, когда тот подбежит... Кто четвёртый? Урод с топором, что от ярости так и вращает глазами? Мы его по глазам, по глазам! А когда он попробует отмахнуться топориком — надо будет его незаметно рубануть по ногам. Пятый кто? Юный неженка с копьецом. И в глазах настороженность, страх перед ближним боем. Этому Лун перерубит древко копья — чем нанесёт смертельную рану его воинственности...

Нет, слишком много врагов. Действия с ними заранее не распланируешь. А тем более — Лун убедился — эти двадцать — лишь первая линия, а за ними на площадь посыались новые, будто свирепый горох...

Нет, теперь уже не до продуманной тактики. Все, кого Лун только что выделял из фона с их недостатками и преимуществами — все опять растворились в толпе, из которой ему являлись. Вновь копошится и машет оружием сероватая неопределённая масса.

Кто-то первый к нему подскочил, а Лун отмахнулся. Кто-то второй подобрался, а Лун резанул чжаньмадао, распуская на площади алым цветком артериальный фонтан.

Вот и то копьецо — Лун его обещал пареньку отрубить — ладно, сказано-сделано, ну хоть в чём-то совпасть с разработанным планом...

Боевые серпы отклоняют лезвие сабли. Слушай, жнец, надоел — Лун надавит сейчас на тебя, да и бросит спиной на чей-то опасливый цзянь.

Не удивляйся: из живота клинок — это нормально. Это, собственно, так и зовётся: сквозная рана. Да, ты был мастером; кто же поспорит с тобой?

...Нет, ну свалка что надо, жаль только, что Ян с У Ченъэнем в ней участвуют, если признаться по правде, то несколько слабо... Слишком задумчивы; да, они слишком задумчивы. Лун, по сути, один ухитрялся держать круговой оборонный контур, но для этого приходилось основательно потанцевать вокруг них, двух медлительных пекинских чиновников.

У, помогай! Ян, хоть этого ткни!

Новый копейщик. Копьё теперь с древком покрепче. Снова рубить? Лун поступит иначе, Лун талантлив в бою и не повторяет фокусов. Он поймает копьё, он ухватит и вырвет из рук, а с чжаньмадао пока управится левой. Да, у меня есть копьё: получи им теперь, получи! А на закуску — двуручником по запястьям.

Следующим будешь ты, здоровяк со свёрнутым носом. В плане был первым, но что-то тебе повезло... Да, это пальцы. Были твои, а теперь ничейные...

С этого хватит; ну кто теперь лезет вперёд?

100

Лун быстро начал и быстро увидел, что выдыхается. Скольких он кончил? Надо бы было считать. Или не надо? Счёт тебя вводит в ритм, а ритмичные действия более предсказуемы.

Когда ты выдыхаешься, то начинаешь двигаться здорово медленней, а все противники, соответственно, много быстрее. Даже если покажется, разница в том небольшая, ведь враги с ускорением прут всё на тот же клинок, это всё-таки будет самообманом, и самообманом предсмертным.

На твоём чжаньмадао завершает свой путь большинство. Большинство, но не каждый. Исключения множатся, на тебя наступают, смыкают свои ряды. Исключения множатся, и они тебя не отпустят посражаться ещё и за Ян Цзиньцюаня или инспектора У.

— Неудачное место. Наша смерть ныне функция времени... — Кстати сказать, это умничал У Ченъэнь.

И, наверное, сказанное справедливо. Раз застигли тебя на широкой площади, раз не дали прикрыть себе спину каким-никаким строением, раз в сраженье спина-к-спине больше всех поусердствовал ты, а остальные так себе отбивались — то на этаком месте и время заместо функции...

Прозвучала команда:

— Все вместе! Ещё поднажми!

Поднажать предлагали, понятное дело, противнику, и понятное дело, что поднажать на тебя. Враг придвинулся близко настолько, что и двуручник просунуть некуда. А терять чжаньмадао нельзя — вещественное доказательство. Лун забыл уже толком, что именно сабля доказывает, помнил только — нельзя выпускать из рук...

В этот момент, близкий к безрадостному финалу, чья-то дружественная рука ухватила Луна за шиворот и повлекла его ввысь, к добродетельным небесам.

При начале подъёма Лун был удивлён, но по-прежнему сосредоточен, что позволило развалить чжаньмадао ещё парочку черепов: их хозяева не ожидали рубки с высокой точки.

Но затем и двуручная сабля перестала дотягиваться до противника, что табунами да вольчьими стаями возмущённо носился по площади.

Лун оглянулся и понял: его приподнял хозяин. И не только его. У Ченъэня-то тоже!

Восхищённый инспектор, глядя себе под ноги, проговорил:

— Хороша левитация! Вот бы мне самому научиться!

Лун ответил ему:

— Не позволят. Левитация — это способность только для следователей. Им она требуется, чтоб не свалиться с дракона. А зачем она инспекторам?

Господин прокряхтел:

— Чтобы следователей не перегружать! — И имел он в виду, разумеется, нынешний случай.

А У Ченъэнь всё равно пробубнил своё:

— Ох, не быть мне больше инспектором. Между моею инспекцией и Следственным Двором отношения те ещё... Не простят мне отчёта совместного, ох не простят. Ну ничего, коль не буду инспектором, то пойду в романисты. Много о чём хотелось бы написать...

Он ещё рассуждал, а господин уже чуть не падал. Два пассажира — шутка ли, два пассажира... Не на драконе в коробе на спине — там при желании и пара дюжин поместится. Но когда пассажиров несёт сам господин следователь, чья способность никак не предполагает перенесение грузов...

— Не могу, — прохрипел господин Цзиньцюань, опускаясь на гребень стены. Да и то ведь он этим полётом сотворил настоящее чудо.

Просто вырвал из вражеских лап там, на площади, вырвал всех: и себя, и Ченъэня, и Луна.

Правда, выбраться с площади Тянь да на ближнюю стену, да к тому же у всех на виду — это ещё не спасение. Кто добрался до площади у правительственных дворов и зданий, тот и на стену очень легко заберётся.

Лун посмотрел влево-вправо и внезапно увидел вдали перебитый патруль. Несколько стражников молча лежало в лужах собственной крови. Можно не сомневаться: оборванцы-герои сюда добрались.

А потом деревянный настил галереи застонал под ногами наёмных героев. К ним бежали и справа, и слева, и бежали, не чтобы развеяться.

— Что, опять? — простонал господин Цзиньцюань. — У меня скоро руки отвалятся.

Но не сдаваться же варварским силам!

Господин аккуратно дождался момента, когда обе группы несущихся к ним пёстро одетых и вооружённых людей были уже на расстоянии где-то семи шагов и, как было видать по злорадным гримасам, уж готовились праздновать неизбежный успех погони, а затем ухватил У и Луна за шиворот и шагнул со стены в сторону предместья.

Ветерок зашумел — аж заложило уши. Драконовожатому показалось, что теперь-то падение будет жёстким, но над самыми крышами ближних к стене домов господин всё же вышел из стремительной вертикали, но и тут напугал У Ченъэня до смертного визга таким виражом, от которого даже Лун ощутил тошноту и головокружение.

Приземлились на крышу одной из мелких торговых лавочек.

Отдуваясь от пережитого испуга, У Ченъэнь произнёс:

— Нет, я, кажется, передумал насчёт левитации...

Можно подумать, кто-то уже собирался его учить.

А господин Цзиньцюань молвил с глубокой грустью:

— С этой крыши уже предлагаю обоим выбираться собственным ходом. А уж мне-то, боюсь, не скоро удастся поднять даже самую малую тяжесть. Очень жаль...

— Отчего же? — спросил У Ченъэнь.

— Я налеялся Луна левитацией донести до дракона, но теперь из затеи уже ничего не выйдет.

А уж Луну как жаль... Но хозяин-то прав: и оставить инспектора там, на оцепленной площади, было бы всё-таки некрасиво.

— Господин, ты к дракону?

Ян Цзиньцюань кивнул.

Лун сказал:

— Вот, возьми. Может, всё-таки пригодится.

И протянул Цзиньцюаню драконью чешуйку.

101

Господин улетел. Хорошо, хоть себя-то поднял. Тяжело левитировал, ибо сильно перетрудился. Но надежда осталась: долетит, привлечёт чешуйкой внимание... Правда, как он сумеет привлечь, если Белый Лун спит, и глаза закрыты... Впрочем, Ян Цзиньцюань — он и мудр, и талантлив. Он справится. Вся драконья судьба ныне только в его руках.

Что касается Луна с Ченъэнем, им пора бы спускаться с крыши. Да и ноги уже уносить: засекут — будет радости мало.

Неожиданно У произнёс:

— Наша жизнь — это маятник.

— А? — не понял метафоры Лун.

— Я имею в виду нашу жизнь прямо здесь, в Юйфу.

Между прочим, понятней не стало.

— Предлагаю спускаться, — сказал инспектору Лун, — и шуршать из предместья Юйфу.

— А куда?

— Да куда подальше. Надо надеяться, нас господин разыщет. Надо надеяться, он и дракона спасёт.

Первым — сравнительно ловко — с крыши спустился Лун. После успешно поймал в охапку инспектора.

— Неужели земля? — обрадовался У Ченъэнь. Ореол левитации, верно, истаял уже бесследно. — Всё, спустились. Теперь мы уходим?

— Тише! — потребовал Лун. — Прячься за этот сарай!

Звуки погони. Чёртовы звуки погони. Люди бегут. Очень злятся, ругаются, зубы скрипят от злости. Снова бегут, лязгая чем-то железным.

Голоса:

— Они здесь?

— Да сидели вон там, на крыше!

— Чей это дом?

— Здесь недавно жил Чжу Бацзе.

— А сейчас кто живёт?

— Наверное, пусто.

— Слушай, надо проверить. Может, эти забрались в дом.

— Тю, имперцы? Да что они будут там делать?

— Прячутся, гады. Где-то ведь спрятались, гады!

— Так один улетел... Нет, ну если ты хочешь, ломай...

Стук, скрежет, лязг, а затем поросячий визг.

— Ты гляди, там свинья!

— Нет, там был человек...

— Эй, скорей, вон туда побежала...

Лун увидел: несчастный Бацзе мечется между постройками неширокой своей усадьбы. А за ним с топорами и цзянями гонятся три оборванца и двое стражников. Любопытный альянс. Впрочем, ныне в Юйфу, вроде, всё уже перемешалось: где оборванцы, где стражники — лишь по форме и отличишь. Но какое под формой упрятано содержание?

Лун пропустил свиноликого Чжу Бацзе, когда тот пробегал перед тем из сараев, за которым они с У Ченъэнем не без успеха прятались. Свиноликого пропустил, а вот первому стражнику ловко подсёк своей саблей резвые ноги.

Стражник грянулся оземь, за ним набежал и второй. Лун взмахнул чжаньмадао, но тот заслонился цзянем. Лун, однако, сумел без большого труда продавить его блок — и на выходе срезал ему подбородок и нос. Кровь заструилась по лезвию и одежде, стражник издал некое очень замысловатое варварское ругательство.

— Сдохни, предатель! — сказал ему Лун с разрубающим махом, от которого тот увернулся.

— Сам ты предатель! — взревел этот грамотный стражник. — Я за свободу и счастье великой провинции Фу!

Выпад от стражника. Блок, поставленный Луном. Силовой поединок с попыткой надавить на имперца. Цзянь сверху давит на чжаньмадао, стражник чуть выше Луна. Клинч разрешается ловким ударом ноги по печени стражника. Тот, задыхаясь от ярости и хрипя от доставленной боли, всё же не отступает, но под новым ударом сабли падает наземь: стражник отдельно, а голова отдельно.

— Да, — говорит У Ченъэнь. — Он давно её потерял.

Чем философствовать, посмотрел бы себе же за спину. Лун-то как раз почувствовал там движение. Крикнул:

— Ложись!

У молодец, не подвёл. Не рассуждая, бросился наземь и откатился. Там, где стоял он, свистнул двуручный топор. Тот оборванец, что тем топором управлял, весь отдался движению. Лун подскочил, желая его подловить, но поскользнулся в грязной кровавой луже. Сабля безвольно скользнула по склонённой спине, вместо того, чтобы честно переполовинить.

Тип с топором замахнулся теперь на Луна. Приняв на чжаньмадао немаленький вес топора, Лун обнаружил, что находится в крайне неудобной позиции. В раздражении оглянулся на У Ченъэня: разве трудно помочь? — и обнаружил, что инспектор, как может, коротким цзянем сдерживает натиск двоих оборванцев, вооружённых дубьём.

Ладно, придётся выкручиваться самому. По возможности, не обломав свою саблю. Гад с топором же был явно настроен на то, чтоб её поломать. Лун уж под весом соперника и топора тяжко клонился к земле, понемногу теряя упругость — и ругал очень злыми словами собственную идиотскую самонадеянность. Ибо да, очень глупо было ему вообразить себя не шутя подлинным фехтовальщиком. Всё отчего: да противники были слабее, Луна разбаловали. Так принимай теперь кару, глупый тщеславный Лун...

Натиск противника вдруг ослабел. Длинный тяжёлый топор вывалился из рук и плашмя зазвенел о стену сарая. Лун присмотрелся к застывшей гримасе на злобном лице врага, взглядом скользнул повыше и изумился, найдя в голове его заострённые грабли. Те сидели настолько немыслимо глубоко, что осталось узнать в них серьёзнейшее оружие — каковым оно, впрочем, и было задумано.

А держал эти грабли не кто-нибудь — свиномордый знакомец.

— Будь здоров, Чжу Бацзе, — быстро нашёлся Лун. — Извини, что явились без приглашения.

— Ерунда, — отмахнулся Бацзе. — Вы, я видел, неплохо мне тут пособили. Эй, пригнись! — Чжу Бацзе попросил У Ченъэня и вогнал свои грабли его сопернику в лоб. — Вроде, все? — Одного-таки даже Ченъэнь уделал коротким цзянем. — Ну и здорово... Только домой, уж простите меня, свиномордого, не приглашаю. Не корите меня за такое гостеприимство, но покинуть Юйфу как-то надо и мне и вам.

Шли втроём, опираясь на знания Чжу родного его предместья.

Вдохновлённый походом, Ченъэнь вовсю рассуждал о маятнике. Лун сейчас только понял, что он имеет в виду. Жизнь в провинции Фу, уверял он, похожа на маятник, что качается между противоположностями. Там с одной стороны расположена радость, а напротив — какая-то гадость.

Вот приехал в Юйфу какой-нибудь человек, например, инспектор. Он увидел, что жизнь здесь трудна, тяжела — маятник тут же качнулся к гадости. Но городская элита довольна — это же радость! Только вся она проворовалась — гадость, и премерзейшая. К радости, ловкий инспектор всё раскопал. К гадости, подлые воры подняли восстание в городе. К радости, стражники это восстание подавили. Гадость, однако, смогла подготовиться лучше и осадила городские стены Юйфу. Радость позволила завершить свой отчёт и отправить его по голубиной почте. Гадость ответила страхом начальства в городе. Радость направила на разведку следователя Цзиньцюаня — чтоб обнаружить потерянного дракона. Гадость ему не позволила даже его разбудить, а угрожала новой, вечной потерей. Радость собралась прислать к дракону драконовожатого. Гадость открыла врата и прислала на площадь толпу, чтоб туда ему не дойти. Радость позволила следователю применить левитацию. Гадость совсем разбазарила силы и увела от дракона в совершенно иное предместье. Радость дала возможность спастись на крыше, гадость позволила крышу эту засечь. Радость позволила спрятаться, гадость прислала карателей и, между прочем, их вывела к доброму Чжу. Ну а последняя радость — что всех победили.

— Ну а последняя гадость, — промолвил Бацзе, — встретит нас на мосту. Как бы её ухайдокать к нашей великой радости?

— Да, интереснейшая философия, — восхитился драконовожатый. — Я как будто бы в жизни своей увидал колебания этого маятника.

— Не философия, — возразил У Ченъэнь. — Будет роман. Я, быть может, его назову «Маятник Фу, или Имя Розы в золотой вазе». В нём я позволю себе рассказать и о Ян Цзиньцюане, отважном следователе, и о Луне-драконовожатом, и о несколько свинообразном пареньке Чжу Бацзе, ловком танцоре с граблями и на граблях...

— Нет, — Лун промолвил достаточно твёрдо. — Цзиньцюаня трогать не нужно. Это подсудное дело так нарушать секретность. Следственный Двор запретит издавать роман.

— Понял, — сказал У Ченъэнь. — Будет он не Цзиньцюанем, а Сюаньцзанем, и никаким не следователем, а, к примеру, буддистским монахом. Что до Луна-драконовожатого...

— Луна тоже не надо, — по-хорошему Лун попросил. — Весь роман твой провиснет, если туда не ввести царя обезьян Сунь Укуна. Ты не знаешь его? Не беда, я вас познакомлю.

Так болтая, но шёпотом, они продвигались по вымершему предместью. И никто их не видел, поскольку искали их где-то в другой стороне. Но, когда подходили к мосту, на котором, как помнил Бацзе, его поджидала гадость, то увидели не четверых издевателей-стражников, как надеялся он, а несметное полчище злых колдунов и недобрых демонов.

К счастью для них, в этот миг с той стороны моста появился и без размышлений пришёл им на помощь царь обезьян Сунь Укун. Посох его Цзиньгубан больно бил и разил колдовскую и демоническую братию, а, когда было нужно, доставал даже через реку, чтобы на том берегу тоже бить и разить, и молоть, и утюжить подлых врагов Поднебесной.

Глава 19. След от полёта дракона в небе и в подземелье

102

Подлетая вторично к смертельному храму сектантов-варваров, Ян Цзиньцюань, вообще-то, не спешил обольщаться. Лишь немного порадовался тому, что способность к полёту к нему постепенно вернулась. До чего же удобней летать одному, без груза!

Но удастся ли как-то расшевелить дракона? Чем, чешуйкой? В такое смешно поверить.

Всех тех людей, что сначала толпились на пятачке у ворот, а затем проносили дракона к нечестивому храму, больше поблизости не было. Верно, творили бесчинства где-то в центральной части Юйфу — кроме площади Тянь там достаточно подходящих объектов, где «народные» массы могут кого-то словить и по-своему разобраться.

Пролетая сквозь варварскую колоннаду, Цзиньцюань, наконец-то, за нею увидел и вход. Но застал его не таким, как задумано архитектором. Вход был грубо расширен, вероятно, в недавние дни. Ясно зачем: чтобы внести дракона. Да уж, в этот «расширенный вход», а вернее, в пролом, Белого Луна не так-то давно протащили. Полностью, вместе с длинным его хвостом.

Для чего протащили? Ну да, с намерением ритуально убить. Если вспомнить храм Неба, осквернённый сектантами в резиденции Юя, то поймёшь без труда главную функцию этого храма тоже. Храм используют не для молитв или медитаций. Это для варваров прежде всего колдовской портал, предназначенный для кровавых жертвоприношений.

Подозрительно пусто вокруг. Неужели дракон убит? Нет, не убит: Ян Цзиньцюань бы что-то почувствовал. Не убит, но к тому, вероятно, уже подготовлен. И у следователя, надо думать, невысокие шансы остановить ритуал. Знать бы заранее, как его можно наверняка расстроить...

— Уходи! — прозвучало от входа колдовским повелительным голосом. Лун бы услышал — тут же бы ретировался. Но Цзиньцюань к подобным проделкам устойчивей.

Присмотрелся: в проёме стояла девица с кукольной внешностью, злобной улыбкой оттеняя фарфоровое лицо. Что-то змеиное так и сквозило в фигуре. Да, так и есть: Сяолун, знакомица Луна и обидчица Чжу Бацзе.

— Ты хотела сказать, «улетай»? — усмехнулся следователь.

— Уходи! — повторила она, и от гласа её Цзиньцюаня чуть не швырнуло на каменный пол с высоты капителей варварской колоннады.

Но таки не швырнуло, а чуть — это вовсе никем не считается.

— Ты сама убирайся! — строго сказал Цзиньцюань.

Кстати, нет: лупила она не голосом, голос только сопровождал; настоящим же действенным заклинанием гадина выбрала незримый кулак. Это магия ближнего боя, но попробуй сдержи удар: его тяжесть раздавит тебя, станешь лужицой на пороге. То есть вернее не прорываться, а говорить, благо, колдунья контактна и разговорчива.

— Убираться откуда? — возмутилась она. — Неужели из собственного же храма? — А слова-то про собственный храм прозвучали с угрозой. Верный намёк, что из храма она может черпать свою колдовскую силу.

Нет, не так. Черпает силу из храма? Значит, сила-то всё-таки не своя.

— В твоём храме находится мой дракон! — Справедливая речь. Но недостаточно сильная. Нахождение в храме дракона только множит его уязвимость. Ибо в том-то и вся задача, чтобы дракона извлечь.

— Твой дракон? Что за мысли, Наньхай? Этот дракон — давно уж моя добыча. — И охота же дуре пересыпать банальности!

— Твой черёд миновал.

— Миновал?! Эй, Наньхай, ты меня удивляешь. Кто сумеет у нас увести моего дракона? Ты, Наньхай? Ты ни разу им не управлял! — Сяолун помолчала, позволяя проникнуться выявленным недостатком. — Ты — ни разу, Наньхай. А вот я управляла!

Ян заметил, что паузы в разговоре делают Сяолун сильнее, что заметно и в позе, и в свойствах магического щита, да и в громкости, и в повелительной силе голоса. Но вот на скорости — пусть и немножко, но выдыхается.

Новой репликой он постарался хлестнуть наотмашь:

— Незаконное управление имперским драконом в транспортном кодексе Поднебесной карается поркой от рассвета и до смерти!

Проняло. Но колдунья продолжила битву словами:

— В вашей империи даже никто не узнает, что я управляла драконом...

Ян перебил:

— Нет, узнает. Мной посланы птицы!

— ...потому что дракона мы прямо сейчас уничтожим! — так и не сбилась она. — Знаешь, Наньхай, дракон — он такое животное...

— Он не животное. Вся Поднебесная — это он!

— ...что, убив одного, ты наносишь удар по всем!

В этом всё дело. Белый дракон колдунам для того и нужен, чтоб нанести удар по дракону как одному из главных столпов империи.

— Да за жизнь своего собрата вас другие драконы размажут! — вырвалось. Зря. Не стоит терять контроль.

— Пусть попробуют нас найти! — Сяолун гулким басом расхохоталась.

— Да что вас искать?..

— Пусть сначала попробуют отыскать провинцию Фу!

Вот о чём она. Да, об исчезновении. Как резиденция Юя, так и провинция Фу. Стая сердитых драконов подлетит к границам провинции — а провинции нет. Войско придёт подавлять восстание черни в Юйфу — и оно не отыщет здешней провинции тоже. И никто никогда не сумеет потом подтвердить, что южней Сычуани была такая провинция...

— Ты не сможешь украсть у империи Фу. Я тебе не отдам дракона! — Просто высказать, потруднее реализовать.

— Это мне, Сяолун, обещает какой-то Наньхай?! — Снова эта змея называет Цзиньцюаня обидным именем. Ибо помнит, как он реагировал поначалу. Но что значит пустая обида перед жизнью дракона, перед целой имперской провинцией? Зачастила змея. Каждый новый «Наньхай» вызывает всё большую скуку. Но, видать, Сяолун не случайно жонглирует именами. Значит, верит, что имя — опаснейший из словесных клинков.

— Я тебе, Сяолян, обещаю, что ты пожалеешь.

— Я Сяолун!!! — завизжала она, даже «Наньхая» забыла.

Только-то? Цзиньцюань и не ожидал так легко отыскать уязвимое место колдуньи.

— Ты Сяолян, это сказал тебе я, Ян Цзиньцюань, следователь империи!

— Младший следователь! — злобно выпалила Сяолун, изворотливо уловив, что какое-то слово по невнятным резоном выпущено. Чем ответить ему колдунье, как не этим пропущенным словом? Вот и старается.

— Да, Сяолян, я младший имперский следователь, Я когда-то, в провинции Хо, откликался на имя Наньхай. Но тебя, Сяолян, называю я именем Сяолян, в качестве младшего имперского следователя Ян Цзиньцюаня, каковому по должности предоставлено право лишать нечестивых колдуний их колдовских имён.

От колдуньи повеяло долгожданными волнами страха. Цель близка: встревоженная девица усомнилась уже, что достойна носить колдовское имя. Если Ян Цзиньцюань поспешит и не даст ей опомниться, сможет войти или пролететь в отверстие храма — и не будет размазан ударом незримого кулака.

Или колдунья просто хитро притворяется?

Нет, всё серьёзно. С вызовом повторила:

— Я Сяолун. Сяолун!

— Загляни-ка в себя. Мною полностью устранены преимущества этого имени! — Врать позволительно. Пусть не всегда, но хотя бы тогда, когда слово твоё исполнено добродетели.

У девицы внезапно постарело и исказилось её кукольное лицо. А потом она резким движением кувыркнулась через кинжал и превратилась в змею, заскользила по камню.

Только так и сумела себе доказать, что колдовское имя по-прежнему действует.

Ян Цзиньцюань местнулся поспешной стрелой от капителей колонн к покорёженному порогу и, покуда змея не опомнилась, не уползла, рубанул по хвосту кинжалом. Гадина дёрнулась, попытавшись уйти, он отсёк только маленький кончик. Остальная рептилия продолжала ползти — нет уж, так не пойдёт! Ян изловчился и отхватил немного побольше. После ещё и ещё. Хвост у змеи начинался от головы.

Может быть, методы рубки хвостов по частям и не относятся к наиболее эффективным, но для защиты имперского младшего следователя от незримого кулака — очень трудно бывает не предпочесть именно их... Цзиньцюань бы другого и коллегам не посоветовал.

103

Пролетев во входную дыру, Цзиньцюань тут же взвился под купол храмового зала, чтобы сверху верней рассмотреть всех существ и основные предметы, которые здесь размещались.

Рассмотреть — это тоже задача, освещенье-то здесь было для обычного зрения тускловато, а для ночного — так ярковато, немного слепило.

Первым, кого увидал, был, конечно же, Белый Лун. Он лежал на полу, хвост невежливым образом присобрали — а не то бы дракон занял всю площадь зала. Он дышал — безмятежно и мирно клубы пара вылетали из пасти и подымались к своду. Вылетали, что важно, с другой стороны некоей сложной конструкции, расположенной в центре зала.

Так ведь это... Ага... Да, одна из известных конструкций смерти.

Именно ей колдуны дали роль в предстоящем убийстве дракона. В предстоящем, но всё-таки близком. Уже не отложат.

Да, Белый Лун пребывал во сне, в очень глубоком, но покуда не в смертном, хоть большая машина, в которую варвары глумливо просунули его голову, определённо была предназначена, чтобы различие это преодолеть.

Дуань Тоу Тай — так называлась машина, механический идол собравшихся здесь сектантов, повторявших под сводами храма одну лишь мантру:

— О, величайшая Дуань Тоу Тай!

Так повторяли, и ниц простирались, и били поклоны.

Глупое варварство так поклоняться деревянному механизму, пусть даже с мощным железным ножом наверху.

Ибо кто в этом зале священен — один лишь дракон. Что до мерзкой машины Дуань Тоу Тай, то её здесь назначили, чтобы убить священное.

— О, величайшая, всевеличайшая героиня!

Героиня-машина? Ну суеверы дают!

В зальчик набилось дюжины две сектантов. Это только живых, а присутствовали и мёртвые: аккуратненькой стопкой лежали под стеночкой — рядом с горкой отъединённых голов.

Этих использовали на этапе отладки машины.

Всё в диспозиции? Нет, не учёл ещё важной детали. Перед машиною, зыркая с крайней свирепостью под потолок, суетился колдун. Ясно, колдун — и посильнее змеи-привратницы: столько чернейших энергий на нём сходилось, столько затем изливалось на пакостный механизм.

Нет, ну сам механизм Дуань Тоу Тай имеет несложный. Есть простейший запорный рычаг, стопорящий движенье ножа. Стоит его отжать, как огромнейший нож, увлекаемый собственным весом, понесётся на шею расслабленного дракона.

В колдуне, суетящемся у машины, Цзиньцюань без труда опознал У Двадцатого, хоть, по правде сказать, ни разу его не встречал. Ведь колдун был на удивление схож с управляющим У Девятнадцатым, только что помоложе годами, да к тому же в походке был не настолько медлителен.

Ладно. Пользуясь тем, что на него самого действия колдуна вроде бы не направлены, Ян Цзиньцюань подлетел к голове дракона, что торчала с обратной стороны Дуань Тоу Тай, аккурат из-под рамы с двумя деревянными стойками, в самом центре жирнющей тени, лишь с красноватыми отблесками, что отбросило сверху косое лезвие — не протёртое после недавней работы с людьми, но уже приведённое в самое верхнее положение...

Но все страхи — потом. Цзиньцюань приготовил чешуйку и отмёл все сомнения, ибо, коль усомнишься, тем более не сработает.

Отмахнувшись ногой от настырного колдуна, он спланировал из-под свода к морде дракона и попытался ему предъявить пробуждающую чешуйку. Нет, пробуждения не наступило. В ритме дыхания Белого Луна — никаких перемен. Ни малейших. И ни на палец не пошевелился. И глаза не раскрыл, чтоб узреть ту чешуйку, что позволит раскрыть глаза.

Ах, ну да, Цзиньцюань собирался пустить солнечный зайчик. Только где оно, солнце, в этом проклятом тусклом зале, где коптит только пара масляных ламп на треножниках?

Ян поймал на чешуйку свет одного из коптящих светильников и направил сверкающий блик в закрытое веко дракона.

Нет, не раскрылось. Что ты поделаешь с этим?

Цзиньцюань прорычал повелительным голосом:

— Пробудись!!! — Только без толку. Знал ведь и так, что на дракона повелительный голос не действует. Лишь того дракон будет слушать, кого сам и зауважает — по каким-то не до конца объяснимым наукой причинам.

А на адептов варварской секты повелительный голос подействовал. В первый момент, как они увидали прилетевшего следователя, то не придали значения, но позднее как будто застыли от неожиданности, даже славить Дуань Тоу Тай стали нерегулярно. Но теперь-то встряхнулись, вскочили, суетливо забегали, возмущённо крича Цзиньцюаню:

— Уйди, осквернитель!..

Кто-то задел аккуратную горку голов, черепа раскатились по всему помещению, брызгали свежей кровью.

У Двадцатый пытался вернуть на места пробуждённых, да как-то не вышло. Он и сам был исполнен безудержной суеты, как в таком состоянии хоть кого-нибудь успокоить?

Оценив краем глаза творящийся в зале хаос, Ян Цзиньцюань поздравил себя с успехом. Сам того не планируя, он ведь расстроил врагу ритуал. Значит, сможет спокойненько, взвешенно, без суеты поработать над пробуждением Белого Луна...

Но, оглянувшись на беспокойного колдуна, Ян убедился: спокойненько не получится. У Двадцатый как раз подбежал к машине убийства — и давай отжимать рычаг.

Что?! Запускает Дуань Тоу Тай?!

Цзиньцюань даже сам не заметил, как он вспрыгнул на верхнюю раму чудовищного механизма и руками схватился с боков за косое лезвие. В тот момент, как рычагбыл колдуном отжат, он ощутил, до чего же оно тяжёлое. Но удержал, не дал ему с ускорением опуститься на беззащитную шею дракона. Правда, и сам оказался в положении крайне нелепом.

Вновь сектанты забегали, вновь загалдели. А у Ян Цзиньцюаня уже руки отваливались. Неужели не удержать?

А ещё ему очень мешала чешуйка дракона. Он не бросил её, а зачем-то зажал под мышкой. Острой гранью серьёзно поранив себе плечо.

Так и будет он здесь торчать? Так и будет?

— Эй, Белый Лун, — сипло проговорил Цзиньцюань, — я прошу по-хорошему: отползи головой из-под этого чёртового ножа!

И — ну надо же! — Белый Лун в этот раз услышал. Он сильней задышал, паром ошпарив цзиньцюаневу спину. А ещё он так дёрнулся, сотрясая конструкцию Дуань Тоу Тай, что Цзиньцюань осознал: теперь-то он не удержит! Лезвие в старых и свежих кровавых разводах так и поехало прочь из цепких ладоней следователя. Правда, медленно, но разогнаться ему недолго...

В миг перед самым последним смертельным разгоном Ян Цзиньцюань применил чешуйку. Не для того, чтоб дракона опять пробуждать, а творчески применил. Отпустил на мгновение руку, выхватил из подмышки этот острый предмет — и всадил его резко в одну из деревянных опор. Тут и нож, не успев разогнаться, добрался до нужного места — и застопорился о чешуйку.

Вот и всё? Мы с драконом победили Дуань Тоу Тай?

Тут раздался внезапный оглушительный треск. Что, чешуйку, небось, раздавило проклятое лезвие.

Нет, чешуйка цела. Лезвие крепко застряло. Треск раздавался с панели управления Дуань Тоу Тай, где У Двадцатый с изменённым от страха лицом тщетно пытался всё тем же сработавшим ранее рычагом снова машину расстопорить. Нажимал на рычаг — отжимал, нажимал — отжимал, и, в конце-то концов рычаг треснул и отломался — и остался в его беспокойных руках до последней поры.

И когда же она, последняя, наступила? Да практически сразу, как белый дракон вытянул голову из унизительной рамы Дуань Тоу Тай, потянулся всем очень немаленьким телом, включая хвост, ну и дунул насквозь прожигающим пламенем на того из присутствующих, кто ему больше всех не понравился.

В общем, Ян Цзиньцюань не успел побеседовать с этим Двадцатым позором фамилии У.

104

Прокатиться на белом драконе без Луна-драконовожатого? Цзиньцюань и не думал, что это когда-то случится. Но, видать, заслужил. Незаслуженно белый дракон на загривке людей не катает. В коробе — да, он для груза и пассажиров, но загривок — он место святое. Для несомненных своих по драконовой версии.

Нет, ну если придраться, то и колдунья-мошенница Сяолун тоже однажды нахально на нём прокатилась. Что поделаешь, даже дракон от ошибок не застрахован. Были бы силы и разум эти ошибки исправить.

Воспарив над руинами разорённого храма ныне расколотой в щепы машинобогини Дуань Тоу Тай (эта гадина Бога убила и дракона убить пыталась) белый дракон с Цзиньцюанем по широкой дуге облетели разом и город Юйфу, и оба его предместья. Люди внизу, завидя дракона, резко менялись в лице. Многие не без насилия над самими собой возвращали на лица снятую было печать человечности.

Знать, уж не думали, что вернётся империя. Думали, где-нибудь там она, может, и соберётся, но провинции Фу всё равно не найдёт. И, понятное дело, не спросит ни с нанимателей — рыботорговых коррупционеров провинции, ни с по дешёвке нанятого народа.

Ну так вот: империя спросит. И Цзиньцюань — от себя.

У моста через реку, соединявшего первое из предместий Юйфу с той дорогой, что вела к резиденции Юя, белый дракон пошёл на снижение — даже, раньше, чем Ян Цзиньцюань собрался ему приказать (младший следователь с непривычки полёта на водительском месте первое время запаздывал с командами).

Там, на мосту, по всему, случилось большое побоище. Груда трупов громоздилась без чётко заданного порядка, коим следователя так удивил храм машины для рубки голов Дуань Тоу Тай. А не значит ли это, предположил Цзиньцюань, что победили наши?

И как в воду глядел. Из валявшихся тел почти каждое ранее принадлежало либо демону, либо варварскому колдуну. За мостом на зелёной траве отдыхала от боя группа их победителей. Присмотреться — так все ведь знакомые лица: У Ченъэнь, драконовожатый Лун, свиноликий Бацзе, обессиленные, но живые... Ой, а кто это с ними: никак Сунь Укун?

Царь обезьян выбрал для отдыха экзотический способ: он медитировал, примостившись на вертикально поставленный посох — на волшебный свой Цзиньгубан. Да, как видно, великий мудрец и отшельник даже в отдыхе не приемлет слишком простых путей.

Белый дракон не зашёл на посадку, но завис в непосредственной близости от отдыхающей группы.

Драконовожатый, ликуя, вскочил и воскликнул:

— Получилось-таки!!! Ну, господин, ведь не зря я тогла говорил, что чешуйка — она свою роль сыграет! — Он повыше подпрыгнул, уцепился за коготь дракона — и полез вверх по лапе, стараясь не сильно скользить по блистающей чешуе.

Сунь Укун, У Ченъэнь и пострадавший от свиномагии Чжу Бацзе тоже при виде дракона и Яна несказанно обрадовались, но предпочли на дракона не подыматься; на траве оно как-то надёжнее и безопаснее.

Обсудили события в городе и в провинции Фу, все согласились, что основные опасности от колдунов можно считать предотвращёнными, либо купированными. Всё же белый дракон не убит, а намоленная сектантами демоническая машина Дуань Тоу Тай — наоборот, казнена. Эта пара ударов — она такова, что в провинции Фу колдуны не скоро оправятся.

— И куда вы теперь? — спросили у Ян Цзиньцюаня.

Он ответил:

— Полетим к резиденции Юя. Что ей теперь мешает вернуться на место?

Нет, ну может быть, что и мешает, но проверить-то надо.

— Мы бы и вас пригласили, — сказал Цзиньцюань, только тут же и понял, что приглашать-то и некуда.

Золочёный-то короб, укреплённый когда-то на драконьей спине для перевозки секретных грузов и уважаемых пассажиров колдуны то ли спрятали, то ли продали, то ли попросту сняли да потеряли, а на загривке, где у дракона центр левитации, много людей не разместишь. Яна да Луна дракон понесёт, а остальных в этом месте никак не потерпит.

Впрочем, трое несостоявшихся пассажиров отказались и сами от предложения следователя.

— Знаешь, Ян, — произнёс У Ченъэнь, — мы с Базце и Укуном уже порешили, что имеем немного другие планы.

— Что за планы такие? — спросил с подозрением Лун (он, должно быть, не слышал, как они договаривались).

— Путешествие, — отвечал У Ченъэнь.

— А куда?

— Вон туда! — Сунь Укун указал обезьяньим хвостом напрямик через горы на запад.

— А зачем?

Чжу Бацзе объявил:

— За сводом священных текстов.

— Я решил, — пояснил У Ченъэнь, — что не буду уже сочинять романа про маятник, а верней напишу путевые заметки о пути от Юйфу до подножия храма истины.

— Ну и славно, — сказал ему Ян Цзиньцюань, — обязательно почитаю.

105

К месту, где когда-то располагалась загородная резиденция наместника Юй Чжэньцзина, долетели в первоначальном составе. В неожиданно первоначальном: следователь, дракон и драконовожатый.

Ян ожидал и похищенную резиденцию обнаружить на прежнем месте, но вот этого не случилось. Был всё тот же пустой травянистый холм, где глазастый Лун углядел чешуйку. Был одиноко стоящий колодец. Но ни стен, ни всего, что за стенами резиденции — этого не было.

— Неудача, похоже, — прокомментировал драконовожатый. — Ничего не вернулось...

Да, на неё и похоже, на неудачу. Но ведь в Юйфу основное-то им удалось! А с резиденцией — ну, понадеялись по наивности.

Если по правде, вернуться могло только то, что по сути своей обратимо. Важный вопрос, обратимо ли колдовство, вряд ли возможно полностью прояснить, но личный опыт, скорее всего, говорит об обратном. Взять хоть Бацзе, превращённого в хряка колдуньей. Цзиньцюань ту колдунью убил, а поступок её живёт. На лице Чжу Бацзе изменения не откатились. Так и здесь...

Лун спросил:

— Господин, а зачем нам нужна резиденция? Чтобы пожечь драконьим огнём госпожу Юй Цюньмин и сектантов?

— Да, и это, — признал Цзиньцюань, — но важнее другое. Из резиденции открывался проход в Диюй. Если по правде, то целых два прохода: через темницу и через дворцовый храм...

— А зачем нам в Диюй?

— Посмотреть, вдруг хоть там что-нибудь изменилось.

Лун задумался:

— Что, если этот проход нам заново выкопать?

Только в этот момент Ян Цзиньцюань поглядел по-новому на единственное строение, сохранившееся на холме. А колодец-то — это и есть готовый проход. И сообщается, верно, с теми же самыми подземными водами.

106

Лун с драконом остались в небе, ну а Ян Цзиньцюань слевитировал вниз, чтобы проверить, куда же ведёт колодец.

Прямо в Диюй? В это поверить было бы самонадеянно.

Но, возможно, в жёлтый источник Хуанцюань, а уж оттуда внимательный следователь непременно вспомнит дорогу.

Глубины в том колодце было не более чжана и воды в нём набралось только лишь по колено. В тот поток, что бурлил под темницей и храмом, он вовсе не открывался.

Но ведь место то самое! Неужели в нём будет другая вода?

Стоя на дне колодца по колено в воде, Ян Цзиньцюань испытал своё тайнозрение — и обнаружил: к Диюю добраться можно.

Правда, широкие полости, по каким он летел в тот раз, измельчали настолько, что придётся протискиваться сквозь земную породу — там, где вода находит себе проход, а человек, хоть и полон водой, застревает.

Да ведь Ян Цзиньцюань и так-то не собирался протащить в Диюй своё тело! Тело пусть подождёт, путешествовать будет сознание.

Успокоив свои подозрения и сомнения, следователь стал погружаться в глубины Диюя пытливым разумом. Это было нескоро. Перепуганный Лун даже вообразил, что господин утонул — но диалог с Цзиньцюанем, сидящем в колодце, быстро вернул ему самообладание.

Вот и Диюй. Наконец-то Диюй. Долго спускаться, в третий-то раз, поди, не полезешь.

И в Диюе всё выглядит, как и было в Диюе. Чинный и мирный процесс приписки к Судилищам, долгая очередь, подготовка души к очищению, ну и, как водится, для особо желающих — путь прохождения разных жестоких мучений для избывания всяких жестоких пороков.

Всё как было, так и осталось. Что могло изменить в мироздании единичное уголовное следствие?

Но пока что имперский чиновник Ян Цзиньцюань пробирается по столичным чертогам Диюя. А ведь нужно ему к Судилищам провинциальным. И конкретно — к тому, что в провинции Фу.

107

И узрел-таки! И узрел ещё издали. И убедился: изменения наступили.

Варварский образ Диюя провинции Фу совершенно пропал. Он построен теперь не противно культурным традициям Поднебесной. Ян бы сказал, что такое судилище он признаёт, да и узнаёт...

Узнаёт? Неужели Диюй из провинции Фу он уже где-то видел?

Где-то видел, но где-то не здесь.

...И бедняги наместника Юя, в воротах застрявшего, более не было. Шёл поток подсудимых призраков, шёл не медленней, чем везде. Без особых запруд, без оснований для спора. В чётком порядке очереди.

— Юй, ты где?

Неужели беднягу снесли потоком, поглотили в дворах и камерах неправомерных мучительных действий?

Нет, не могло быть такого. В этом Судилище мучают не по-варварски. Ян заглянул поверх стен — там кого-то пытали Чёрной Верёвкой. Больно, конечно, но благородно и справедливо.

Голос Юя? Ну да, это голос Юя:

— Где же мне быть, как не в прежней своей резиденции? — донеслось со ступенек дворца. — Кем же, как не чиновником, исправляющим должность Судьи провинции?

Значит, наместник в этом Диюе теперь Судья?

И внезапно к Яну пришло понимание, где он это Судилище видел.

Резиденция Юя! Правда ведь, это она. Просто в немного другом освещении — в подземельном. Здесь и глубже все тени, и резче любые контрасты. И цвета здесь густые, но однообразно серые.

Значит, сюда, в мир подземно-загробный, из наземного мира переехал и храм, и дворец, и темница, и высокие стены...

Ян Цзиньцюань поднялся повыше, чтобы окинуть единым взглядом всю загробную резиденцию наместника провинции Фу. И убедился, как всё в ней удачно, рационально продумано. Ныне в дворике перед дворцом помещается суд, у темницы же — камеры пыток. А кого там пытают верёвкой: неужто Нугуна? Эк скрутило его — уж обратно, поди не раскрутишь.

— Эй, Цзиньцюань! — крикнул Юй. — Ты заметил, кого я сейчас сужу? Мелких прихвостней подлых рыботорговцев. Приговоры — любые. Индивидуальный подход. Одного на верёвку, другого в навоз, а кому-то всего и побольше. Но итог-то един: воплощенье для новой жизни. А в кого, их, свиней, воплощать, как не в этих... в свиней? Из-за них-то в провинции Фу и свиноторговля пропала, в общем, будут теперь плодиться и снова налаживать.

Вот что значит Диюй, преданный делу империи!

107

Жуткие крики донеслись из судебного дворика, где пытали верёвкой:

— Произвол! — голосил выворачиваемый наизнанку призрак. — Мы, герои предместья Юйфу, требуем соблюдения базовых прав сверхчеловека!

А из ямы с навозом вторил ему и другой собрат по невзгодам:

— Нам по контракту было обещано вечное пребывание не вот в этом дерьме, а в чистом земном раю!

Юй откровенно расхохотался последнему в перемазанное лицо:

— Больше верьте контрактам с варварскими колдунами! Кто в подземном Диюе аидел рай, да ещё земной!

Да уж, старый лис в новой должности основательно здесь развлекался! Всякую загнанность, что сквозила в его движениях в прошлую встречу, будто рукою сняло. Помогают, поди, и стены родной резиденции.

Кстати сказать, механизм переброски резиденции в нижний мир Ян Цзиньцюань так до сих пор и не выяснил. Чтоб не юлить, задал Юю прямой вопрос. Тот признался:

— Ответ будет сложным, неоднозначный. Помнишь Судилище, что здесь было в тот раз? То, что на наш с тобой взгляд выглядело неправедно и по-варварски? Неспроста оно было таким, ведь в основе — демонический план. План какой: отторгнуть у Поднебесной провинцию Фу и передать её демонам. Ну а как передашь, если оставлен общий Диюй — ну, с остальной Поднебесной? В общем Диюе нечестивцев накажут, попревращают — в кого? — задал Судья специальный вопрос подсудимому, изнывающему в путах Чёрной Верёвки.

Тот простонал:

— В свиней...

— Верно, в свиней. Справедливый итог преступлений... Вот и выходит, отторгнуть провинцию без вмешательства в мир загробный никаким колдунам или демонам не под силу. Но под силу, как оказалось, в мир загробный вмешаться. Что, как ты думаешь, нечестивая секта творила в храме моей резиденции? То и творила — меняла наш добрый провинциальный Диюй на свой бессмысленный ад. Это первый этап. А второй...

Цзиньцюань догадался:

— Верно, убийство дракона?

— Верно, — возрадовался мудрый Судья и исполненный энтузиазма экзаменатор. — Коль дракона не станет в провинции Фу, то и провинции в Поднебесной уже не бывать... Только что-то у колдунов вывернулось не так. — Цзиньцюань чуть не брякнул, чья главная в том заслуга, но решил, что Судье-то, поди, всё известно и так, а великая скромность всегда украшает следователя. — И смотри-ка теперь, что у них, колдунов получилось: демонический ад был, вроде под их контролем (та буза, что я там учинил, в общем и целом не в счёт), в мире наземном провинция Фу никуда не ушла, ну в третьем-то мирев ...

— В небесном? — уточнил Цзиньцюань. Тут же и понял — мимо.

— Нет, небесный не важен для них; ты забыл: они Бога убили. Третий мир — промежуточный, сборочный. Он сравнительно небольшой. В нём мерзавцы надеялись ритуально соединить нечестивое подземелье с нечестивой наземной практикой. Ну так вот, этим самым сборочным миром и была, — Юй Чжэньцзин вздохнул, — моя резиденция. По счастливой случайности мне удалось её вновь захватить. Ну и отправить в Диюй: предыдущий-то, сам понимаешь, никуда не годился.

Вот в чём дело-то! Ян Цзиньцюань хлопнул себя по лбу. Аж по колодцу, в котором сидело тело, прозвучало неоднократное эхо.

Ну а старый судейский лис продолжал:

— Да, по правде сказать, повезло. В резиденции многие были мертвы, а другие не сопротивлялись. Я спокойно прошёлся — и всё себе подчинил.

— И колдунью Цюньмин? — насторожился Ян Цзиньцюань.

— Нет, колдуньи там не было. Ты представь: убежала!

— Испугалась тебя?

Лис-наместник слегка помрачнел:

— Да уж нет, не меня. А того, кто в предместье Юйфу не дал обезглавить дракона.

Ян опять обошёлся без хвастливых признаний. А спросил о другом:

— И куда же она удрала?

— Попросила своих начальников-демонов о переводе в провинцию Хо.

— А что там?

— Тоже готовят что-нибудь наподобие. Им, ты знаешь, никогда ведь не надоедает. Все провинции будут трясти, до которых дотянутся...

Цзиньцюань перебил:

— Но колдунья-то выбрала Хо. Почему?

— Ясное дело, чтобы с тобою больше не встретиться, — громко сказал Юй Чжэньцзин. И вполголоса, по секрету: — Говорят, в той провинции Хо появился на свет некий мальчик Наньхай.

— А! — рассмеялся следователь. — Вот на что понадеялась госпожа! Что ж, придётся её удивить. Как в столицу вернусь, попрошу своего координатора о перемене участка.

Бойся, колдунья! До встречи в провинции Хо!

Примечания

Некоторые говорящие имена, названия и слоги, которые можно встретить в романе «Тайна провинции Фу»

Дуань Тоу Тай — 斷頭臺, duàntóutái — гильотина

Дэшэн — 德胜, déshèng — победа добра

Лаоху —老虎 — тигр

Лун — 龙 lóng — дракон

Мэйли — 梅李 — слива Мэй

Наньхай 男孩[子], nánhái — мальчик

Нугун — 弩弓, nǔgōng — арбалет

Пиндзин — 平静 — спокойствие духа

Пинъэр — 瓶兒, Li Ping’er — Вазочка, имя героини романа Ланьлинского насмешница «Цзин, Пин, Мэй, или Цветы сливы в золотой вазе»

Сесинь — уйти на покой

Суань цай юй — 酸菜鱼 — маринованная рыба

Сунлинь — 松林, sōnglín — сосновый лес

Сунь Уку́н — 孫悟空, Sūn Wùkōng — родовое имя Сунь принадлежит обезьянам, живущим на горе Цветов и Плодов; имя Укун значит «познавший пустоту» — известный литературный персонаж, царь обезьян из романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад».

Сян ла юй пянь — 香辣魚片,香辣鱼片 — острое рыбное филе

Сяолян — 銷量, xiaoliang — продажи

Сяолун — 小龙, xiǎolóng — змея

Сюаньцзан — 玄奘, Xuánzàng — Таинственный толстяк — китайский буддийский монах, учёный, философ, путешественник и переводчик времён династии Тан (602–664); также известный по роману У Чэнъэня «Путешествие на Запад».

У — никто

Фу — 夫 — рыбак

Хо 火, huǒ — огонь

Хоянь — 火焰, huǒyàn — огонь

Хуанцюань — 黃泉 — Жёлтый источник

Хэпин — 和平, hépíng — мирный

Цзинчжи — 静止, jìngzhǐ — покой

Цзяньпин — 剑平 — устанавливающий покой

Цзиньгубан — 金箍棒, jīngūbàng — золотой посох; известен по роману У Чэнъэня «Путешествие на Запад», где служит оружием Сунь Укуну, царю обезьян.

Цзиньлянь — 金莲, Jinlian — золотой лотос, имя героини романа Ланьлинского насмешница «Цзин, Пин, Мэй, или Цветы сливы в золотой вазе»

Цзиньцюань —金犬 — золотая собака

Цзянь — 剑, jiàn — меч

Цюаньтоу — 拳头 — кулак

Цюаньцзинтуй — 静退 — поселиться в уединении

Цюньмин 裙明 — цюнь — платье для женщины, míng — династия Мин

Ча — 查— проверять

Чан — 裳 — платье для мужчины.

Чжу Бацзе́ — 豬八戒 , Zhū Bājiè — «Свинья Восемь Заповедей» — один из главных персонажей романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад».

Чжэньцзин — 镇静 — спокойствие духа, покой

Юаньхоу 猿猴, yuánhóu — обезьяна

Шу — 树, shù — дерево

Шуму — 树木, shùmù — дерево

Шуй — 水, shuǐ — вода

Юй —与 — и

Юйфу — 渔夫, yúfū — рыбак

Юймин — нефрит, яшма.

Традиционные китайские меры длины и веса, которые можно встретить в романе «Тайна провинции Фу»

Длина:

Ли — 里, lǐ — 500 м

Чжан — 丈, zhàng — 3,3 м (в древности 1,9-3,4 м)

Чи — 尺 chǐ — 33 см (в древности 24-27 см)

Цунь — 寸 cùn — 3,3 см (в древности 2,4-2,7 см)

Фынь — 分, fēn — 0,33 см (0,1 цуня, 0,01 чи)

Вес:

Дань — 担, dàn — 50 кг

Цзинь — 斤, jīn — 500 г

Лян — 两, liǎng — 50 г

Цянь — 钱, qián — 5 г

Фэнь — 分, fēn — 0,5 г

Ли — 厘, lí — 50 мг

Хао — 毫, háo — 5 мг

Сы — 丝, sī — 0,5 мг

Спасибо за чтение

Вернуться к книге

Тайна провинции Фу

Тайна провинции Фу

Глава 1. Дело в провинции Фу ​

Глава 2. Темницы при дворце Юй Чжэньцзина

Глава 3. Ценные мысли драконовожатого Луна

Глава 4. Все говорят, что потеря дракона ведёт и к потере себя ​

Глава 5. Время идёт, а на небосводе ни маленькой белой точки

Глава 6. Повторение – мать учения

Глава 7. Даже рассказ о драконе позволит тебе улететь

Глава 8. Ценные мысли следователя Яна

Глава 9. Это провал, догадался Ян Цзиньцюань

Глава 10. Кто бы куда ни шёл, важно, чтоб верной дорогой

Глава 11. Кто бы откуда ни вышел, важно, чтоб вышел к добру

Глава 12. Дорога от храма к подножию новой истины

Глава 13. Умер ли Бог, и убить ли теперь дракона

Глава 14. Следствие следует продолжать, пока не закончится

Глава 15. Экономическая сторона демонических преступлений

Глава 16. Интересные времена для центра провинции Фу

Глава 17. Хитромудрый полёт над неверным гнездом дракона

Глава 18. Маятник Фу, или Имя Розы в золотой вазе

Глава 19. След от полёта дракона в небе и в подземелье

Примечания

Глава 1. Дело в провинции Фу

Глава 4. Все говорят, что потеря дракона ведёт и к потере себя