Тайна Морского Чёрта

Часть первая. Удачи и неудачи. Глава первая. Картинки

На юге, на юге, за тысячи миль,

Друг с другом мы там побратались,

Мы жемчуг скупали у островитян,

Годами по морю шатались.

Каких тогда не было в мире чудес!

В какие мы плавали дали!

В те дни был неведом великий Вальдес,

Но все моряки меня знали.

Когда в тайниках попадалось вино,

Мы вместе вино это пили,

А если добыча в пути нас ждала,

Добычу по-братски делили.

Мы прятали меж островов корабли,

Уйдя от коварной погони,

На перекатах и мелях гребли, -

К веслу прикипали ладони.

Мы днища смолили, костры разведя,

В огне обжигали мы кили,

На мачтах вздымали простреленный флаг

И снова в поход уходили…

Редьярд Киплинг

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. УДАЧИ И НЕУДАЧИ

Отправляясь в погоню за сокровищами, я понятия не имел, чем это для меня обернется.

Новый губернатор Багам пообещал королевское помилование флибустьерам, которые согласятся покончить со своим ремеслом, и мой отец, капитан шхуны «Аланна Дин», осторожный Старый Волк, решил воспользоваться предложением. По мне, ничего глупее он не смог бы придумать. Я начал ходить на «Аланне Дин» девятилетним Волчонком, к семнадцати годам сделался лютым Молодым Волком и не собирался становиться цепным псом губернатора ни за какие чертовы индульгенции.

Когда отец прочертил палашом песок острова Эльютера и предложил встать слева от черты тем, кто готов принять помилование, я без колебаний встал справа. Уж не знаю, что сотворил бы взбешенный Старый Волк, не явись в наш лагерь подмастерье местного плотника с байкой о несметных сокровищах, запрятанных на диком африканском берегу. Тогда мне было плевать, взаправду ли парень – сын легендарного пирата Генри Бриджмена по прозвищу Морской Чёрт или врет, чтобы сбежать от злобного хозяина-плотника; главное – наша команда, забыв о помиловании губернатора Роджерса, снова готова была идти за поживой хоть на край света. Ради этого я, стиснув зубы, стерпел даже то, что папаша навязал мне бывшего подмастерье в матлоты. Не знаете, что такое матлотаж? Так и быть, объясню. Эту штуку придумали то ли французы, то ли голландцы, по-голландски «mattenoot» означает «совместное владение постелью». Пока один моряк стоит на вахте, другой дрыхнет в койке, потом они меняются. Но у флибустьеров матлоты – все равно что побратимы: они стоят друг за друга, делятся последним, а если один из них погибает, выживший наследует вещи убитого. Я отказался подчиняться капитану, я чуть ли не взбунтовал против него команду – и папаша отомстил, навязав мне в компаньоны парня, которого сам наградил презрительным прозвищем «Килька».

Позади осталось много морских и сухопутных миль, прежде чем я начал называть Бриджмена-младшего не Килькой, а Ловцом, прежде чем он стал моим матлотом уже не по отцовскому приказу… Но мили, отделяющие нас от сокровищ, всё множились, и вожделенный клад отодвигался, как горизонт.

Мы пересекли океан, чуть не утопли во время шторма и попали в скверную заварушку на португальском острове Сан-Томе. В том, что на нас взъелись все жители острова, отчасти был виноват я сам: отправившись выручать нашего нового судового хирурга Маркуша Мендеса, я устроил в городе преотличнейшую резню, – но я же и спас наши шкуры, направив брандер на одну из каравелл, блокировавших «Аланне» выход из бухты.

Добравшись, наконец, до Габона, мы угодили из огня да в полымя. Полымя звали Эдвардом Тичем по кличке Чёрная Борода. Еще в Карибском море он нас провел, завладев наброском карты клада, и успел добраться до берегов Африки раньше нас. Но чтобы найти место, где Морской Чёрт запрятал сокровища, Чёрной Бороде нужна была полная карта: либо нарисованная на бумаге, либо хранившаяся в голове Бриджмена-младшего. «Аланна» оказалась в западне между судами Тича, и встреча с ним закончилась сумасшедшим двойным абордажем.

Отец любит тыкать мне в нос моим неблагоразумием, но будь я хоть четырежды благоразумным, как мог я предвидеть, что в разгар боя окажусь за бортом и вместе с Джеком Бриджменом попаду в плен к людоедам-пангве? И уж точно даже в пьяном бреду мне не привиделось бы, что в деревне африканских дикарей я повстречаю своего сводного брата. Папаша, помню, однажды похвалился, что на дюжине островов Карибского моря подрастают его бастарды, но он понятия не имел, что женщина, которой он десять лет назад задурил голову, попадет в плен к свирепым каннибалам и родит его сына в хижине чернокожего колдуна. Сопляка Ричард пангве тоже приняли за колдуна за его идиотскую привычку рисовать «колдовские картинки»; рыжего художника как пить дать сожрали бы, если б не я.

Чтобы прорубиться к сокровищам, мне пришлось прикончить на поединке вождя пангве, убедить дикарей, что я – господин москитов (спасибо доку за зелье, отгоняющее этих кровососов), сразиться с одноглазым крокодилом Кшиасу, уложить стрелой бешеного леопарда, выбраться из капкана сумасшедшей колдуньи – Матери Псов и уцелеть в пещере, полной ядовитых змей.

Думаете, если бы на Эльютере какие-нибудь пророки показали мне будущее, я послушно встал бы по другую сторону черты? Если вы так решили, вы совсем не знаете меня.

Я – Молодой Волк. Море – мой дом, нож и абордажная сабля – орудия моего ремесла, и никакие крокодилы, леопарды, змеи и колдуньи не загонят меня в сухопутную конуру. Байками о моих подвигах будут делиться моряки в тавернах, и какой-нибудь писака накропает обо мне книгу с названием вроде «Остин Дин, чья слава затмила славу Моргана и Колумба».

Глава первая. Картинки

— Думаю, тайну этой записки сможет раскрыть девочка, которая дала тебе авантюрин, – сказал Марк, всматриваясь в бумажку сквозь выпуклое стекло.

Я невольно прикоснулся к амулету, висящему у меня на груди рядом с крестом. Зеленый камень с дыркой, «куриный бог», дала мне в Нассау девчонка, которой я помог спастись от Тича и подкинул бывшему коку «Аланны» и его жене. Я носил амулет, потому что он помогал выигрывать в карты и в кости, но и представить себе не мог, что в нем спрятана бумажка, указывающая путь к кладу Генри Бриджмена. Не швырни я в бешенстве камень о стену пещеры, я бы об этом и не узнал.

Маркуш искусно склеил камедью две половинки авантюрина, так что разделяющая их трещина снова казалась лишь прожилкой в камне, и ломал свою умную голову над загадочной запиской с тех пор, как ее увидал.

— «Сп к ут сер кап 20 ш 28 ш юв 26 ш вд пр ст» – это, несомненно, указание, как найти нужную пещеру: «спиной к утесу, напротив середины Капкана» – и так далее, – пробормотал док. – Но почему пещера с кладом оказалась отрезана водой? И почему карта, которую рисовал Джеку отец, отличается от карты в записке? Надеюсь, та девочка…

— Девчонка ни черта тебе не расскажет, она немая, – пожал плечами я. – И дьявол с ними, с девчонкой и запиской. Клад наш, чего еще желать?

Маркуш посмотрел на меня сквозь стекло большим удивленным глазом, потом положил стекло и записку на раскрытую книгу, исписанную иноземными закорючками.

В пещере вместе с настоящими сокровищами отыскалось пять книг в костяном сундучке. Три верхних просочившаяся в сундук сырость превратила просто в кучу склеившихся заплесневелых листов, двум нижним повезло больше, и, после того, как от деревянных обложек были оторваны и распределены по жребию украшавшие их драгоценности, квартирмейстер Янссен отдал эти книги нашим грамотеям: одну – доку, другую – Чарли Умнику. Марк надеялся по возвращении в цивилизованные края найти того, кто переведет ему «бесценный медицинский трактат». Я считал, что книгу написал не медикус, а инквизитор или палач, столько в ней было рисунков людей, разрезанных самыми зверскими способами. Другое дело книжка Умника: таких забористых картинок я не видел ни в одном борделе.

— Так уж устроен человек, Остин, – мягко сказал Маркуш. – Ему всегда хочется найти ответы на свои вопросы.

— Ну, это ты так устроен. Мне с лихвой хватает того, что я получил три доли вместо одной…

Джек Бриджмен вдруг вскинулся, чуть не свалив меня на пол (я сидел у него в ногах на рундуке в каморке судового хирурга), и выдохнул:

— Моя вахта?..

— Еще нет. – Я толкнул его ладонью в грудь. – Дрыхни дальше.

Мой матлот глупо ухмыльнулся, шлепнулся обратно и снова уснул. Джек ухитрился наступить на змею в пещере, где его отец свалил награбленные сокровища. Такого жилистого парня черта с два уложишь змеиным ядом, но нога Ловца до сих пор выглядела препаскудно, и заботами дока он чаще спал, чем бодрствовал.

— Долго ты еще будешь пичкать его сонным зельем? – спросил я Марка.

— Эта доза была последней, дальше организм должен справиться сам. А как твоя нога, Остин?

Я задумался, не сбрехать ли. Пока мы с Ловцом охотились на гигантских крокодилов в поселке пангве, «Аланну» занесло к прибрежному селению Монджи-Оругу. Там Маркуш подлечил нескольких негров и ухитрился подружиться с местной знахаркой, которая показала ему листья, действовавшие посильнее дурманящих листьев старой Ло. Марк нарвал два мешка этой зелени и, по словам парней, чего только с ней не вытворял: кидал в огонь, кипятил, добавлял к отварам свои «ингредиенты», получая всякие-разные зелья. То, что он плеснул мне в стакан с водой вскоре после встречи, свалило меня с ног, как глушилка Хрипуна, моего же матлота Маркуш пичкал дурманом, навевающим сны… Похоже, веселые сны.

Мы провели на берегу у пещеры с сокровищами пять дней, и, после того, как были вылаканы остатки рома, к Маркушу потянулись «больные» и «умирающие»: они расписывали свои ужасные недуги и клянчили для облегчения мук «чуток колдунского пойла». Никому из них Марк не выделил ни капли, но, может, мне повезет?

Вот только доку не требовалось увеличительное стекло, чтобы разглядеть, что у меня на уме. Его улыбка становилась все шире, и я понял – ничего у меня не выйдет.

— С ногой все отлично, – буркнул я, встал и взял прислоненную к койке трость, с которой свирепо поблескивала рубиновыми глазками костяная кобра.

Моя хромота (память о капкане Матери Псов) и вправду проходила, но я был рад, что при разделе добычи трость оставили мне. Эта штука полюбилась мне еще больше, когда я обнаружил, что внутри темного дерева скрывается длинный острый клинок. Стоило его выхватить, как шея кобры становилась удобной рукоятью, а головка с раздутым капюшоном – навершьем, обеспечивающим оружию отличный баланс. Как только Джек вытряхнется с койки, я дам ему абордажную саблю, и мы проверим мое новое оружие в деле…

— Убью!!!

Гулкий бас чуть не снес с петель хлипкую дверь. Я встал, ткнул дверь тростью, шагнул на палубу и едва не врезался в рычащего капитана: запрокинув башку, он смотрел куда-то вверх, туда, откуда доносился пронзительный хохот докова попугая Санчо Пансы. Сперва я решил, что попугай крупно набедокурил (Санчо уже пытался выдернуть из уха Хенка изумрудную сережку в золотой оправе – частицу бывшего ожерелья). Потом я проследил за папашиным взглядом и понял, что виновник капитанского гнева вовсе не попугай.

— Вниз, людоедское отррродье! Живо!

Вместо того, чтобы послушаться, Ричард еще быстрее полез вверх. Мы отчалили только сегодня утром, мальчишку впервые занесло на ванты, но капитанские вопли придали ему удивительной прыти.

— Ах-ха-ха! – зашелся смехом Санчо, порхая рядом с беглецом.

Ричи брыкнул босой ногой, пытаясь пнуть попугая, и Санчо благоразумно отстал. Резкое движение чуть не сбросило юнгу с выбленок, он кое-как удержался и полез дальше.

— Эй, на марсе! – проорал папаша. – Стащите сопляка на палубу!

Если бы гнев не застил отцу глаза, он бы увидел, что на марсе никого нет. Половина команды дрыхла, половина сгрудилась на баке вокруг Умника, который вынес из кубрика свою драгоценную книгу. Не давая никому лапать хрупкие страницы, Чарли перелистывал их сам, а парни висли у него на плечах, отпихивали друг друга, чтобы заглянуть в книгу, и с хохотом обсуждали каждую картинку.

Неудивительно, что никто не заметил, как Ричард, раздобыв кусок угля, трудился над своим рисунком – и теперь на палубе была намалевана в полный рост женщина с длинными вьющимися волосами, одетая в нечто похожее на балахон Матери Псов. Рядом с женщиной стоял, положив руку ей на плечо, капитан Патрик Дин: борода клубится облаком, глаза гордо прищурены, на щеках изображены все до единого шрамы, за поясом заткнуто столько пистолетов, что куда там Эдварду Тичу. Кудлатую пышную шевелюру нарисованного капитана попирали ноги настоящего – злого, как морской дьявол Дейви Джонс.

– У мальчика просто божественный дар, – благоговейно сказал Маркуш за моей спиной, и папаша развернулся к нему, бешено раздувая ноздри.

— Даррр?!

Я не стал дожидаться, когда капитанский гнев захлестнет дока, а заодно и меня.

— Подержи. Я его сниму. – Передав трость Маркушу, я забрался на фальшборт и полез вслед за Ричардом.

Моя правая щиколотка несколько раз протестующе взвыла, поэтому я догнал юнгу уже под самой марсовой площадкой.

— Вниз или вверх? – спросил я, дернув его за ногу.

Папаша внизу взревел, как крокодил-людоед Кшиасу, и Ричард, пискнув, поднялся еще на пару выбленок. Мудрый выбор. На его месте я бы тоже не торопился спускаться.

Схватив мальца за кожаный ремень, я толкнул юнгу в «воронье гнездо», залез следом и полной грудью вдохнул морской бриз. Давненько я сюда не забирался! И сейчас с наслаждением окунулся в прохладу ветра, гуляющего между океаном и безоблачным небом. Справа по борту и впереди зеленый простор джунглей взрезала другая водная гладь, с большими и малыми островками: устье Огове, громадное, что твое море. Как Бриджмен-старший, направляясь к португальским миссиям, ухитрился переправиться с левого берега на правый? Разве что угнал пирогу у пангве, живущих возле «большой соленый вода».

Мне почудился знакомый звук барабанов, я закрутил головой, пытаясь снова его уловить, но он больше не повторялся. Зато раскричались чайки у нас за кормой. За штурвалом стоял штурман Барт, казавшийся отсюда Томом Пальчиком, рядом с ним жестикулировал шляпой Питер Даффи по прозвищу Некрозис. Даже с эдакой высоты наши знатоки габонских ветров и течений выглядели порядком озабоченными, и я понимал – почему.

«Аланна Дин» тащилась на запад под гротом и кливером, нагруженная сокровищами так, как не грузили и манильские галеоны.[1] Чтобы уменьшить осадку судна, нам пришлось выкинуть за борт все пушки, кроме вертлюжной носовой (все едино после боя с Тичем в крюйт-камере оставалось пороху «на разок нюхнуть», как выразился Некрозис). Гром Разящий, командир наших канониров, скрежетал зубами, ругался, чуть не пустил слезу, но проголосовал-таки за это решение вместе с остальными. И все равно шхуна была опасно перегружена. Набитая золотом и драгоценностями, «Аланна» медленно шла вдоль африканского берега туда, где должна была поймать пассаты, которые помогут нам добраться до Багам. Вся команда мечтала, чтобы в пути нам не встретились шторма и враги, но кто знает, подарит ли нам судьба такую удачу…

— Я не людоед, – хлюпнул носом Ричард.

Тут я вспомнил, что стою на марсовой площадке не один. Правда, юнга не стоял, а сидел, вцепившись в столбик ограждения.

— Пока мы доберемся до Багам, половина команды может стать людоедами, – зловеще посулил я.

Ричи вскинул на меня мокрые глаза.

— Почему?

— У нас жратвы дня на три-четыре, а впереди еще дьявол знает сколько месяцев пути.

— Она такая огромная, – тихо сказал Ричард.

— Кто?

— Шхуна. Как она может быть такой огромной и не тонуть?

Мальчишка с содроганием заглянул между столбиков туда, где на далекой палубе папаша требовал, чтобы кто-нибудь немедленно лез на марс. Парни с ленцой подтягивались к капитану. Никто не спешил выполнить его команду – наверное, все считали, что с таким пустяковым делом, как укрощение наглого юнги, я справлюсь сам.

— Что он сделает, когда я спущусь? – дрожащим голосом спросил Ричи.

— Выдраит тобой палубу. И поделом – нечего пачкать шхуну своей мазней.

— Я не пачкал, я красиво его нарисовал... и маму. – Ричард вытер нос рукавом. – А он все равно меня ненавидит.

— Любой корсар ненавидит тех, кто метет перед ним хвостом.

— Я не мету хвостом!

— Был бы у тебя хвост – мёл бы.

— Ты сам сказал, что надо его называть «высокочтимый сэр капитан»!

Я с трудом удержался от смеха, вспомнив, как новоиспеченный юнга полдня называл капитана «высокочтимым сэром» и какая при этом морда делалась у папаши. Если бы до мальчишки вовремя не дошло, что его разыграли, не миновать бы ему хорошей порки.

— А ну, встань, – сурово велел я.

Ричи отлепился от столбика, поднялся на подрагивающие ноги и подтянул широченные штаны. Одежду новому юнге выдал Маркуш из общих трофейных запасов, обкромсав ланцетом штанины и проделав такую же операцию с рукавами фуфайки; веревку с зубами Кшиасу я укоротил, чтобы страхолюдные клыки болтались не на пузе, а на груди. Несмотря на грозное ожерелье и подогнанную по росту «одежду белых», Ричард выглядел несчастным и жалким. Таким несчастным и жалким, что хотелось его пнуть.

Юнга снова хлюпнул конопатым носом и отвернулся.

— Не распускай сопли, – сквозь зубы велел я.

— Больше я не буду его рисовать, – горько сказал Ричи. – Мама говорила, он придет и спасет нас, а он про нее даже ни разу не… – Мальчишка замолчал, вытянул шею и подался к перилам. – Остин, что там такое?

Я взглянул туда, куда смотрел он.

— Дельфины охотятся на рыб. Видать, за кормой идет косяк.

— Нет, во-он там, дальше! – Ричард выбросил руку вперед.

Я прищурился и приставил ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца, бликующего на воде. Несколько мгновений вглядывался вдаль, потом перегнулся через ограждение и заорал:

— За кормой, в пяти кабельтовых, судно!

[1] Манильский галеон – корабль испанского казначейского флота, перевозивший золото, серебро и другие ценности из Америки в Испанию. Англичане называли эти галеоны манильскими, потому что они шли через Манилу, сами испанцы называли их китайскими.

Глава вторая. "Sorte"

— Галеон. – Папаша, стоя на шканцах, смотрел в подзорную трубу.

— Португальский, – уточнил Стив. Своим единственным глазом он видел не хуже, чем капитан с помощью трубы. – Надеюсь, идет по своим вшивым португальским делам…

— …И догоняет нас просто потому, что у него поднято до черта парусов, – подхватил Том. Судя по тону боцмана, он ни на пенни не верил в такую возможность.

— Вряд ли у португальцев на каждом судне распиханы иезуиты, мечтающие перерезать глотки «еретикам». – В голосе Хенка тоже не слышалось большой надежды.

— Скоро узнаем.

Папаша сложил трубу и взглянул на наш фок, на котором уже был поднят английский флаг с Георгиевским крестом.

Галеон шел мористее нас, ловя ветер прямыми парусами фока и грота и косыми – бизани. Даже если «Аланна» поднимет все паруса (что мы не рисковали делать из-за переменчивого ветра и низкой осадки), нам не уйти от быстрого трехмачтового «португальца». Оставалось надеяться, что мы мирно разойдемся с подданными короля Жуана, который не воюет с нашим королем Георгом…

Носовая пушка галеона выплюнула огонь и дым, ядро упало далеко у нас за кормой.

Ричард завизжал, боцман Том крикнул:

— Сукины дети!

Сукины дети выстрелили еще раз. Это ядро тоже не причинило «Аланне» вреда, но вокруг раздались отчаянные проклятия и богохульства.

— Придется лечь в дрейф, – глухо сказал капитан. – У нас нет выбора, парни.

*

Шлюпки, спущенные с галеона и со шхуны, встретились на полпути между двумя судами. Столпившись на юте, мы в напряженном молчании наблюдали, как капитан и квартирмейстер «Аланны Дин» разговаривают с двумя разряженными, сверкающими золотыми нагрудными цепями португальцами. Перед тем, как отправиться на встречу, папаша снял все до единой цацки, полученные при дележе, и велел сделать то же самое Янссену и Диогу. «Пусть мерзавцы видят, что мы нищие, с которых нечего взять», – сказал отец. Этим он добился одного: в сравнении с португальцами наши люди выглядели униженными жалкими оборванцами. До нас не долетало ни слова, но по жестам было ясно, что переговоры идут хуже некуда.

— Вот теперь мы пожалеем о наших пушках, – пробормотал Гром Разящий.

— На галеоне их не меньше тридцати, – мрачно сказал Стив. – Нас могут отправить на дно с первого же залпа. А сколько ядер смогли бы выпустить мы?

Вместо ответа Гром уныло выругался.

Португальские гребцы погнали шлюпку обратно к галеону. Диогу и Янссен тоже взялись за весла. Ни португальцы, ни наши люди на прощание не приподняли шляпы и не помахали друг другу.

Когда капитан, квартирмейстер и Диогу поднялись по кормовому трапу, нам хватило одного взгляда на их убитые физиономии, чтобы понять: мы влипли, как мухи в деготь.

— Завтра утром нас потопят, – с ходу заявил отец.

На ют как будто рухнула большая волна, такой на нем поднялся шум, но через минуту все умолкли, чтобы расслышать, что скажет Янссен. Голландец, как всегда, говорил медленно и негромко.

— Капитан с именем, от которого крошатся зубы…

— Гимарайнш Гомеш да Алмейда Силва, – без запинки отбарабанил Диогу.

— …потерял в заварушке у Сан-Томе отца и брата. Они погибли на каравелле, которую протаранил наш брандер.

Торвин Крикун – и многие другие – посмотрели на меня. Можно было подумать, что я направил брандер на каравеллу от нечего делать и вопреки приказу капитана.

От издевательской ухмылки у меня заныли скулы.

— Если я извинюсь перед Карманишем, он сменит гнев на милость?

— Извинения не помогут, – так же медленно продолжал квартирмейстер. – Второй португалец, соизволивший с нами поговорить, – судья-инквизитор, который возвращается из Гоа[1] в Лиссабон. Професс Раймундо Родригеш приходился ему двоюродным братом.

По нашей команде пронесся стон вперемешку с проклятиями. Некрозис шагнул к капитану и, хлопнув себя истрепанной шляпой по груди, неуверенно спросил:

— Откупиться?

Отец бросил на Даффи презрительный взгляд.

— Только намекни мразям, какой на «Аланне» груз, и нас возьмут на абордаж, чтобы захватить всё. А после… конец один. Дьявол, я уж лучше подохну, не оставив подлецам ни крупицы золота.

Большинство были согласны с капитаном; Диогу вдруг закричал, что надо было захватить инквизитора в заложники; остальные вопили просто так. Эти отчаянные крики спугнули Санчо со шляпы Маркуша и были услышаны на галеоне, на котором начали поднимать паруса. Португальцы встретили яростные вопли команды «Аланны» злорадным хохотом.

— Инквизитору не терпится полакать нашей крови, но Алмейда решил дождаться утра. – Еще никогда я не слышал в голосе Янссена такой обреченности. – Ублюдок знает, что нам не уйти. Скоро закат; он потопит «Аланну», как только станет светло. А выживших – если такие будут – доставят на суд в Лиссабон. Инквизитор мечтает взять пленных и пообещал, что они позавидуют погибшим.

— Так и будет, – прошептал рядом со мной Маркуш.

Парни выдохлись. Наступила тишина. Только кричали чайки, да на большом острове, в миле от которого мы дрейфовали, снова забил барабан. Этот бой показался мне похожим на дробь, под которую казнят приговоренных.

Ночь в тропиках наступает быстро. Если сейчас затянуть шанти «Хей, хей, вперед!», на ее последних куплетах нас накроет темнота. Я понимал, почему португальский капитан не начал бой прямо сейчас. Он знал, что с такой осадкой у «Аланны Дин» нет шансов улизнуть. Даже если мы попытаемся уйти, при свете дня нас перехватят и расстреляют прицельно, наверняка. Чего португалец не знал – это того, что боя не будет. Против его тридцати пушек у нас была всего одна, легкая вертлюжная, с тремя ядрами и порохом на «разок нюхнуть». И еще да Алмейда не знал, каких богатств лишится, отправив «Аланну» на дно…

— Абордаж? – странно безжизненным голосом предложил Стив.

Ему никто не ответил. Какой там абордаж! Мы не сможем подойти к галеону, не нарвавшись на его убийственный огонь. А если сделаем отчаянную попытку ночью, в темноте, добраться до врага на двух наших шлюпках или вплавь, нас расстреляют издалека, не дав приблизиться и закинуть крючья на борт. Португальцы не идиоты: как только стемнеет, они выставят часовых и будут держать под рукой запальные фитили, мушкеты и гранаты. Да и ночь не обещает быть черной, как деготь, в безоблачном небе скоро загорятся яркие звезды.

— Уже? – прохрипел Луис, когда галеон начал уваливать под ветер.

— Нас обойдут и снова лягут в дрейф между нами и островом, – «успокоил» Барт, наблюдая за маневрами врага. – Наверное, португальцы хотят позаботиться, чтобы еретики не попытались спастись на суше.

Штурман оказался прав. Мы молча наблюдали, как наша трехмачтовая смерть медленно проходит мимо.

Я взял у папаши подзорную трубу (как ни странно, он безропотно ее отдал), разглядел позолоченную надпись на корме галеона и спросил:

— Док, как переводится «Sorte»?

— Удача, везение, – ответил Маркуш. – В общем, счастливый случай.

Санчо на шляпе Марка залился безумным смехом, кое-кто из команды подхватил этот смех. Подходящее название для нашей погибели! Для судна, которое отберет у нас все – и с таким трудом вырванное у судьбы богатство, и жизнь!

Поднимался ночной бриз, но на юте было душно от бессильной ненависти. Я сам редко ненавидел кого-то так, как ненавидел всех до единого на галеоне. Десятки лихорадочных мыслей проносились у меня в голове, десятки сумасшедших идей, которые я отбрасывал, понимая, что они сделают меня покойником еще раньше, чем «Sorte» откроет по нам огонь.

— Жаль, нельзя угостить португальцев твоим дурманом, док, – пробормотал я.

— Теоретически такое возможно, – сказал Маркуш.

Я повернулся к нему, не поверив своим ушам.

— Что-о?

Док улыбнулся легкой извиняющейся улыбкой.

— Теоретически, Остин. У меня есть порядочный запас листьев ката, которые при горении выделяют одурманивающий дым. Но, как ты понимаешь, португальцы не позволят нам разжечь у них на палубе жаровню, чтобы кинуть туда эти листья...

— Дым сильно дурманит?

— Сильно. А в смеси с корнем оругу – еще сильнее.

— Представь, что тебе влили в глотку целый галлон рома и тут же ударили скамьей по башке, – неожиданно весело сказал Рябой Хенк. – Когда мы высаживались на мысе Лопес, дикари воткнули мне в бок стрелу. Я уж думал, что отчаливаю в ад, но стоило доку кинуть на жаровню свои ведьминские листья, как вместо ада мне причудился трактир «Три моряка»…

— Может, все-таки попробовать откупиться… – снова завел Некрозис.

Я перебил ирландца:

— «Счастливый случай» – название в самый раз. Мы разгрузим трюмы «Аланны», перенеся на галеон часть сокровищ, и нам пригодятся его пушки, верно, Гром?

Гром Разящий и многие другие уставились на меня, как на сумасшедшего. Или на мерзкого шута, вдруг запевшего на похоронах.

«Португалец», как и предсказывал Барт, лег в дрейф в полумиле от острова. В небе уже полыхал закатный пожар, заливая воду красками цвета крови, на океан и устье Огове вот-вот должна была опуститься ночь.

— Завтра галеон будет нашим, – уверенно заявил я. – Клянусь бородой Дэйви Джонса.

[1] Гоа – сейчас штат на юго-западе Индии. В начале XVI века Гоа был захвачен португальцами и на четыре с половиной века стал португальской колонией.

Глава третья. Дым

Ночь в тропиках наступает стремительно, но длится долго. По счастью. Убедить команду испробовать мою задумку удалось не сразу, и на приготовления ушло много времени.

Когда мы готовились отчалить с сокровищами Морского Черта, я захватил с собой лук и колчаны со стрелами, полученные от пангве. Папаша в бессчетный раз обозвал меня идиотом, но два отрезка бамбука, тридцать тростинок и легкий лук – небольшой груз, и капитан, поворчав, махнул рукой на мои «игрушки».

Теперь я принес колчаны в каморку дока, и Маркуш зажег над столом подвесную лампу.

Я выложил стрелы на стол, Марк вывалил в миску длинные подвяленные листья и принялся обматывать ими наконечники, присыпая каким-то порошком из темной склянки и закрепляя волокнами красного корня. Ричард сидел на корточках у стола и трепал корни, отделяя тонкие прочные волоконца («Не вздумай облизывать пальцы, мальчик»). Джек безмятежно дрых на койке, не подозревая о наших ведьмовских приготовлениях.

Сейчас на шхуне спали только Ловец – да Санчо, нахохлившийся в подвешенной на крюке клетке. Остальные дети «Аланны Дин» тоже готовились к делу, и на баке кто-то вдруг вполголоса затянул «Русалку». Слова «и за первою жертвой русалка-краса опустилась на тёмное дно», видать, показались парням слишком мрачными, потому что после заминки в темноте негромко запели:

— Не спотыкайся, толкай вперед,

Хей, взяли, разом, морской народ.

Прощайте, шлюхи, портовый сброд,

Хей, ждет пожива морской народ…

Шанти подхватили на шкафуте, потом оно загудело на корме:

— Кто не рискует, тот ром не пьет,

Хей, жми и топай, морской народ.

От вод холодных до южных вод

Хей, гонят ветры морской народ.

Потянем шкоты, поднимем грот,

Хей, взяли, разом, морской народ…

На «Аланне» вправду поднимали паруса. Помогая доку готовить стрелы, я чувствовал движение шхуны, осторожное, как движение крадущейся кошки, и слышал скрип такелажа.

— Хей, ждите, парни, и шторм пройдет,

Сойдет на берег морской народ.

Хей, пусть деньжонок наперечет,

Все их прокутит морской народ.

У старой Мэгги беззубый рот?

Хей, после рома любой сойдет…

Последнего куплета я не знал; его пропел Некрозис.

— В таверне Дика «Бездомный кот»

Хей, лихо пляшет морской народ...

Свозь тихое пение, плеск воды и шуршание парусов пробились далекие крики на португальском. Я вопросительно взглянул на Маркуша.

— Насколько я могу расслышать, на галеоне гадают, что задумали еретики, – док взял следующую стрелу. – Крикунам велят оставаться на местах и ждать. Сейчас по нам вряд ли откроют стрельбу…

— Эй, Марк, какой-то у тебя унылый вид.

Маркуш на мгновение вскинул на меня глаза.

— Я приплыл на Сан-Томе на похожем галеоне, Остин. На нем было человек сто экипажа и сто двадцать солдат… А еще пассажиры. Пушек, помнится, было тридцать. Слишком большой перевес, тебе не кажется?

Я положил обмотанную листьями стрелу в кучу уже готовых.

— Дым правда делает с людьми то, о чем рассказывал Хенк?

— Я не проводил детальных исследований, поэтому не могу поручиться за результат. Реакция на наркотический дым индивидуальна и зависит от темперамента субъекта, его комплекции и от множества других, неизвестных мне, факторов…

Я перестал следить за мудреными рассуждениями дока. Слова шанти были куда понятнее:

— Хей, как там Мэри? Грустит и ждет

Когда вернется морской народ?

Хей, жди, красотка! Хоть вплавь, хоть вброд

К тебе нагрянет морской народ…

— Всё, – сказал Марк.

Я выпрямился, разминая плечи. Не привык я так долго склоняться над столом.

Пение звучало все глуше – парни начали обвязывать лица мокрыми тряпками. Зато снова послышался барабанный бой, и я взглянул на Ричарда.

— Ты знаешь язык барабанов?

Мальчишка застыл с растрепанным корнем в руках.

— Немного.

— О чем там долбят?

Ричард наклонил голову к плечу.

— Всего два слова. «Мзунгу». «Мясо».

«Мзунгу», «мясо». Как мило.

— Тебе известен язык барабанов, Ричард? – забыв про свои опасения, очень заинтересовался док. – И ты сам можешь что-нибудь на нем выстучать?

— Немножко могу. Я пробовал, когда колдун…

— Марк, после будешь искать ответы на все свои вопросы, лады? – перебил я.

— Ты прав, мое любопытство не ко времени…

Я встал, снял висящее над Джеком ожерелье с крокодиловыми зубами (Ловцу оно сейчас было ни к чему, а мне хотелось выглядеть как можно более грозным), надел его и повесил лук на плечо.

— Пора.

— Ку-уда вы? – вдруг спросили у меня за спиной.

Мой матлот решил проснуться – нашел время! – и сидел, слегка покачиваясь и щуря на меня осовелые глаза. Оранжевые блики лампы метались по его исхудавшему лицу.

— Спи, – бросил я. – Сейчас не твоя вахта.

Уже шагнув за дверь, я услышал, как Маркуш велит юнге остаться с «мистером Бриджменом».

***

Боже, храни штурмана Барта! Он вел «Аланну» при свете звезд так же уверенно, как и при свете дня. Бушприт «Аланны Дин» был теперь нацелен на вражескую корму, значит, нам больше не грозил бортовой залп. Перегруженная шхуна продолжала медленно двигаться в сторону врага; я видел яркий свет кормовых фонарей «Sorte», слышал громкие возбужденные голоса португальцев.

На «Аланне» не горел ни один фонарь, нашим людям хватало звездного света, чтобы работать с парусами, готовить канаты с крючьями, проверять оружие. Кое-кто продолжал мычать шанти сквозь закрывающее лицо тряпье.

— Торопись, Волк, – глухо сказал появившийся рядом Стив. – Пока по нам не бахнули из кормовых пушек.

Док молча сунул Одноглазому охапку стрел, намочил в дождевой бочке свой шарф, выжал, обмотал им лицо по самые глаза и забрал у Стива стрелы. Я последовал примеру Марка, обвязавшись вместо шарфа мокрым шейным платком.

Когда мы с Маркушем поднялись на полубак, кок кинул на нас взгляд поверх такого же платка и просипел:

— Наконец-то.

Стоя на коленях, Хрипун раздувал угли в маленькой жаровне; под рукой у него был котелок с водой, как будто он готовился стряпать завтрак. Марк положил стрелы возле жаровни, взял одну, побрызгал на листья водой и сунул наконечник в тускло светящиеся угли. Повернул – и листья закурились густеющим дымком.

— Хей, слышишь хохот, морской народ?

Хохочет Дэйви, кровавый черт.

Костям и кладам утратил счет

Безумный пастырь бездонных вод… – Эти куплеты придумал Умник и очень ими гордился.

Маркуш подал мне стрелу, я наложил ее на тетиву.

Я мог попасть по мелкой добыче – птице, обезьянке, змее – с тридцати шагов. Сейчас меня отделяло от галеона куда большее расстояние, но мне не нужно было стрелять прицельно. Мне нужно было одно: чтобы стрела упала на палубу «Sorte», хорошо бы поближе к пушкам, к вражеским канонирам. Ночной бриз менялся на морской, он будет мне в помощь.

Волоча за собой дымный хвост, стрела ушла туда, где светил кормовой фонарь. Док тут же подал мне вторую стрелу, и я отправил ее вдогонку за первой. Потом третью, четвертую, пятую...

На галеоне завопили и замахали факелами. Один из факелов упал за борт.

Продолжая натягивать и отпускать тетиву, я каждую секунду ждал, что в ответ грянет пушечный залп. «Аланна» подбиралась все ближе к врагу, и я направлял стрелы в разные места, стараясь сделать так, чтобы они падали от кормы до – если совсем повезет – шканцев.

С галеона несколько раз выстрелили из мушкетов, беспорядочно, вразнобой. Перед португальцами не было четкой мишени, они просто палили туда, где видели темные очертания корпуса и парусов нашей шхуны.

Я принял из рук Маркуша очередную стрелу… И вдруг услышал:

— Это последняя.

Когда я успел выпустить двадцать девять стрел? Сколько из них лежало на вражеской палубе, источая дурманящий дым, сколько упало в воду, а сколько было подобрано и выкинуто за борт?

Я еще раз натянул тетиву – и понял, что вижу цель. Ясно вижу ванты и мачты галеона, вижу, как на ней невесть зачем пытаются поднять грот и фор-марсель. Первые лучи солнца пронизали тонкий дым, здесь и там вьющийся над бортами «Sorte». За штурвалом «португальца» стоял идиот, неспособный поймать ветер, и паруса неистово полоскали.

— Хей, что примолкли, ядро вам в борт?

Встречайте, трусы, морской народ! – проорали на «Аланне» те, кто еще не успели повязать лица.

Еще громче прозвучал бас нашего капитана:

— Кранцы за борт! Абордажные крюки готовь!

Я выпустил последнюю стрелу и положил лук. Хрипун тут же опрокинул котелок на жаровню, окутав нас густым дымом.

«Аланна» уже не ползла медленно, как морская звезда, а шла курсом бакштаг, быстро сокращая расстояние между нами и «португальцем»… Но, вместо того, чтобы стрелять, на галеоне кричали, метались и издевались над своими парусами. С вантов их бизани сорвался человек и с воплем упал в воду.

— Грот и кливер убрать! – скомандовал отец.

Барт переложил штурвал, и «Аланна», послушная девочка, сбавила ход до половины узла, приводясь к ветру.

Самые нетерпеливые не стали ждать, пока будут брошены абордажные крюки и шхуну подтянут к галеону; парни устремились на нос, чтобы перебежать на португальское судно по такелажу бушприта и утлегаря. Хорошо, что Хрипун залил жаровню, не то ее могли бы опрокинуть в давке. Я сам рванулся к бушприту, но обернулся на негодующий возглас дока – и, чертыхнувшись, остановился. Из каморки хирурга вывалился Джек. Пошатываясь, тяжело опираясь на мою трость, Ловец потащился к полубаку.

Я растолкал бежавших навстречу, спрыгнул на шкафут и схватил Джека за плечо.

— Какого черта ты творишь? – вопросил я сквозь платок.

Мой матлот улыбнулся широкой пьяной улыбкой.

— Видишь, иду на абордаж.

Палуба под нами качнулась, Джек выронил трость, ухватил меня за рубашку, чтобы не упасть, и продолжал заплетающимся языком:

— Я говорил, что пойду... и вот – иду…

— Не идешь, а ползешь. Марк! – Док силился выпутаться из захлестнувшей полубак толпы. – Забери этого кретина!

Мощный толчок. Я едва удержался на ногах, Джек с криком провалился спиной вперед в открытую дверь камбуза.

Утлегарь «Аланны», сорвав по пути ванты бизани «Sorte», прошел над кормой галеона.

– Крюки бросай! – проорал отец. И после недолгой паузы: – На абордаж!!!

Пора, пора!

Я ринулся обратно на полубак, потом – на бушприт, вслед за Стивом, Олафом и Диогу. Пока мы бежали по утлегарь-пертам, по нам пару раз выстрелили из мушкетов, но я боялся не пуль, а того, что подведет нога. Она не подвела. Я соскочил на вражеский полуют, тут же отпрыгнул в сторону, чтобы дать место другим парням… И застыл, глядя на то, что учинили мои стрелы на палубе «Sorte».

— Черт драный, – пробормотал я сквозь липнущий к лицу платок.

Палуба гордого галеона напоминала портовый кабак, в котором не до конца отбушевала грандиозная попойка. Некоторые португальцы валялись без движения, другие бродили, пошатываясь, заливаясь дурацким смехом, третьих дурманящий дым привел в такую ярость, что они неумело кидались друг на друга или палили куда попало. В столбике перил полуюта торчала дымящаяся стрела, под ней лежал, раскинув руки и ноги, здоровенный матрос. Возле кормового фальконета топтался канонир, пытаясь поднести пальник к запальному отверстию, только все время тыкал не туда, как будто ослеп.

— Режьте канониров!

Глухой крик отца напомнил мне, что я здесь не затем, чтобы глазеть. Мой метательный нож воткнулся португальцу в грудь, и убитый еще не успел упасть, как я подбежал и вышвырнул пальник за борт.

С высоты полуюта было видно, как на шканцах «Sorte» рулевой заливается безумным смехом, дергая рукояти штурвала туда-сюда. К нему подскочил Хенк и рубанул саблей наискось, через ключицу. Рулевой упал грудью на штурвал, сполз на палубу, перевернулся на спину и умер, все еще пытаясь смеяться сквозь текущую изо рта кровь.

— Режьте канониров!

Отец с лицом, обмотанным черным шарфом, шагал вдоль левого борта галеона. Его палаш и руки по локоть и выше были в крови, за капитаном «Аланны» не оставалось ни живых, ни умирающих, только трупы.

Это был безумный, быстрый абордажный бой. И на удивление тихий.

Люди «Аланны» рычали проклятия сквозь прикрывающее лица влажное тряпье, но их жертвы чаще всего умирали без криков, с глухими стонами или идиотским смехом. Португальцам резали глотки, выпускали кишки, проламывали черепа пальниками... Доку не понравилось бы то, что сейчас творилось на галеоне. К счастью, дока здесь не было. Зато на палубе «Sorte» оказывалось все больше и больше «слуг сатаны», как назвал нас когда-то инквизитор Раймундо Родригеш: парни перелетали через кормовые поручни галеона на канатах, перебегали по бушприту и утлегарю и принимались за кровавую работу.

Дым или не дым, а работа была нелегкой. В нескольких шагах от грота я остановился, тяжело дыша, сжимая саблю с решетчатым эфесом. Фидалгу, который минуту назад пытался ткнуть в меня этой саблей, отползал на заднице, вскинув перед собой руку с растопыренными, унизанными перстнями пальцами; на два дюйма ниже его левой ключицы торчал мой рондел.

— Tem misericórdia! Poupa…[1]

Не надо было знать португальский, чтобы понимать – мальчишка протрезвел и пытается задобрить свою смерть. Совсем сопляк, с пушком над верхней губой, он смотрел на меня потемневшими от ужаса и боли голубыми глазами, и я удержал занесенную саблю. Наверное, я все же нюхнул дыма сквозь платок, потому что заколебался, как последний болван…

— Остин!!!

Отчаянный папашин вопль встряхнул меня крепче оплеухи. Я оторвал взгляд от голубоглазого щенка и увидел за ним свою смерть. Арбалет в руках высоченного португальца ходил ходуном, но с пяти шагов не промахнется даже смертельно пьяный. Если бы я не таращился на юнца, я бы заметил приближение арбалетчика, а теперь было уже поздно: толстый палец начал давить на спусковой крючок. Спустя мгновение болт воткнется мне в грудь, и последнее, что я услышу – голос отца, который орал уже без слов… Как можно так громко орать сквозь мокрый шарф?

Что-то маленькое врезалось сбоку в ноги арбалетчика, тот качнулся в сторону и невольно нажал на спуск. Болт вырвал кусок из моего левого рукава и, судя по глухому звуку, воткнулся в грот-мачту.

Рыча, как бешеный нубоде лувенг, я налетел на арбалетчика. Португалец замахнулся на меня разряженным оружием, но я ударил низко, распоров ему живот, а когда он нагнулся, чтобы собрать свои кишки, рубанул по открывшейся шее с такой силой, что почти отделил голову от туловища.

Кровь выплеснулась на Ричарда, который не успел встать после своей попытки сбить великана с ног. Со сдавленным криком мальчишка вскочил, сорвал прикрывающее лицо тряпье и начал блевать. Не дожидаясь, пока он расстанется со скудным завтраком, я шагнул к нему и схватил за шиворот.

— Откуда ты взялся?!

Продолжая давиться, юнга молча показал в сторону полуюта галеона. Перебрался вслед за другими по бушприту и утлегарю, понятно. И спас мне жизнь, только я не собирался рассыпаться в благодарностях.

Оглядевшись по сторонам, я увидел поблизости большую бочку и сорвал с нее крышку. Изнутри пахнуло кислятиной.

— Полезай туда и сиди тихо!

Я попытался засунуть мальца в бочку. Тот уже малость очухался и уперся, растопырив колени и локти.

— Там яблоки…

— Так сиди и жри их, пока все не слопаешь!

Я все-таки затолкал юнгу внутрь, выпрямился и встретился глазами с отцом. Нас разделяло не меньше двадцати шагов, но, клянусь, я почувствовал жар яростного взгляда, которым меня испепелили поверх черного шарфа. Глухо рыкнув, папаша сделал несколько шагов в сторону и обрушил палаш на голову лежащего португальца – то ли тот шевельнулся, то ли отцу просто страсть захотелось отвести на ком-нибудь душу.

Больше капитанскому палашу не осталось работы.

Щенок, из-за которого я чуть не погиб, лежал, глядя невидящими глазами в светлое небо. Все португальские канониры были убиты. Фальконеты на корме, тяжелые орудия по левому и правому бортам, вертлюжные пушки на носу остались без обслуги. Барабанщик, пытавшийся выбить «атаку», смахивавшую на плясовую, лежал у правого борта рядом со своим барабаном. Паруса галеона были спущены, бриз рассеивал над салингами еле различимые прядки дыма. Наши люди уже рубили ванты бизани «Sorte», освобождая утлегарь и бушприт «Аланны». Многие дети «Аланны Дин» срывали с лиц осточертевшие повязки, я тоже рывком опустил под подбородок платок, ставший влажным не от воды, а от крови. Сквозь знакомый резкий железистый запах пробивалась слабая вонь серы.

Среди валяющихся на палубе мертвых матросов, солдат, дворян я не увидел никого из нашей команды: мы захватили галеон смехотворно малой ценой.

Ричард выкарабкался из бочки и, сидя на ее краю, принялся жевать яблоко. Юнга все еще был зеленым, как это яблоко, но старался делать вид, будто ему все нипочем.

Отец размотал на лице шарф, сделал такой вдох, что зашевелилась борода, и приказал:

— Луис, к крюйт-камере! Остальные – проверьте трюмы!

— Крюйт-камера под замком, – доложил Луис.

Командир галеона совсем одурел от ведьмовского дыма, раз приказал запереть крюйт-камеру незадолго до боя? Или решил, что мы ни на что не способны, кроме как удирать?

— Люк трюма заколочен, – сказал Стив. – Надо позвать Кеннета.

Кеннет Два Гвоздя остался на «Аланне». Кроме плотника, дока и Ловца по приказу капитана на шхуне остались Барт, Гром Разящий и еще дюжина парней – это ослабило абордажную команду, но отец не захотел бросать сокровища и судно без присмотра.

— Надо закинуть в люк гранаты, когда мы его откроем, на парочку гранат у нас как раз хватит пороху. – Канди оглядел палубу. – Что-то здесь маловато дохляков для такого большого суд…

Крышка люка откинулась, оттуда с воплями полезли люди. Грянул выстрел, Канди пошатнулся, схватившись за плечо. Он упал бы под ноги врагам, если бы его не оттащили Стив с Диогу. Португальцы с безумным видом перли на палубу; одним из первых выбрался фидалгу в черном с золотым шитьем наряде. Левой рукой он держал перед собой за волосы женщину в изорванном грязном платье, правой прижимая к ее горлу кинжал.

— Она англичанка! – завопил фидалгу. – Пропустите, не то я перережу ей глотку! Она англичанка!

— Англичанка, говоришь? – откликнулся отец. Скинул с плеча окровавленный палаш и оперся на него. – А я ирландец. Валяй, режь глотку этой бабе, капитан Алмейда. Мне-то что.

[1] Tem misericórdia! Poupa (порт.) – Смилуйся! Пощади!

Глава четвертая. "Мясо"

— Пропустите! – Капитан галеона сорвался на визг, мотая голову женщины из стороны в сторону.

Мы уже оправились от неожиданности и подступали к люку, занося сабли, палаши, мачете. Четверо из шестерых выбравшихся на палубу португальцев держали мушкеты, способные понаделать в нас дыр, но нам все еще кружил головы запах крови, дурманила лихость победителей. Если повезет, мы порубим врагов на куски прежде, чем они успеют…

— Пропустите их, – велел отец.

Я уставился на него, не веря своим ушам. Потом перевел взгляд на Янссена.

— Пропустите, – кивнул голландец.

Квартирмейстер был правой рукой капитана, по традиции возглавлял абордажную команду, и, пока не прозвучал крик: «Борт наш!» его слово было законом даже для тех слуг сатаны, кто плевать хотел на все королевские и божеские законы.

Мы медленно отступили от люка, из которого продолжали вылезать вооруженные враги. На палубу как будто выползал огромный крокодил, готовый в любую минуту оставить от нас кровавые ошметки. А мы только молча наблюдали, как Алмейда, продолжая прикрываться пленницей, пятится к гроту, как за ним отступают остальные португальцы, с видом загнанных крыс озирая палубу. Вокруг было, на что посмотреть!

Наконец, возле грота сгрудились все, кто пересидел абордаж в трюме: человек семьдесят, безоружных и вооруженных. В первом ряду стояли трое с мушкетами. Нас было чуть больше трех дюжин, и на всю абордажную команду имелся один пистолет. Скорее всего, разряженный.

— Что там у вас такое? – донесся со шхуны крик Барта.

Штурман глядел на нас из «вороньего гнезда» на фок-мачте «Аланны». Хотел бы я сам знать, «что тут у нас такое»!

— Подмога нужна, парни? – снова закричал Барт.

Отец поднял руку и отрицательно мотнул ладонью.

Квартирмейстер вынул из кармана пустую трубку и сунул в рот.

— Что ж. Вас пропустили, – обратился он к португальцам, мусоля чубук. – И куда вы теперь пойдете? Вы на судне, и оно наше.

— Не ваше, caramba! – срывающимся голосом заявил португальский капитан из-за плеча пленницы. – Я, Гимарайнш Гомеш да Алмейда Силва, приказываю вам сложить оружие и покинуть…

Женщина, до сих пор казавшаяся безвольной куклой в его руках, вдруг ожила. Ее широко распахнутые глаза уставились на нас сквозь растрепанные черные волосы, она попыталась выпрямиться, но ее держали крепко.

— Убейте их, – клинок продолжал прижиматься к ее горлу, и она говорила сипло и тихо. – Убейте всех.

— Молчать, ведьма! – взвизгнул да Алмейда и так надавил на кинжал, что из-под лезвия потекла струйка крови.

— Убейте их, – яростно прошипела пленница.

Моя левая рука потянулась к метательному ножу, но я застыл под предупреждающим взглядом отца.

— У этой женщины больше храбрости, чем у тебя, Гомеш. – Стив Одноглазый презрительно сплюнул.

— Трус, – бросил Канди, зажимая ладонью рану.

— Тихо! – пробасил папаша. – Пусть капитан «Удачи» скажет, чего он хочет.

— Это судно называется «Sorte», – мотая головой (волосы пленницы лезли ему в рот) сказал Алмейда. – И я хочу, чтобы вы отсюда убрались!

Несмотря на сильный акцент, португальца можно было понять. Наша команда, кроме капитана и квартирмейстера, ответила на его слова ругательствами и свистом.

Янссен остался хладнокровным, как удав.

— Тебе нужен галеон, – сказал он, вынув трубку изо рта. – Goed.[1] Но нам он тоже нужен. Поэтому сделаем так: вы бросите оружие, а мы позволим вам спустить шлюпку…

— И гребите отсюда к чертовой матери, – любезно предложил капитан «Аланны». – Берег близко.

Португальцы запереглядывались. Некоторые опустили оружие.

— Шлюпки на всех не хватит, – на жутком английском сказал один из парней с мушкетами.

— Ладно, две шлюпки. Я даже позволю вам захватить пяток мушкетов, порох и пули. – Папаша зевнул. – Что-то я слишком добр сегодня.

— Убейте же их, – простонала женщина.

Я бы с радостью это сделал: меня с души воротило от затеянных отцом и Янссеном переговоров. Да, ублюдков было куда больше, чем нас, да, они были лучше вооружены, но ублажать их? Какого дьявола! Мы и раньше отпускали людей с захваченных суднов, но только тех, кто сдавался, а не тех, кто направлял нам в брюхо оружие. И очень редко численный перевес врага был для нас помехой.

— Капитан да Алмейда не ведет переговоров с разбойниками, – продолжая прикрываться пленницей, гордо ответил фидалгу.

— Какой ты капитан, – фыркнул я. Отец скорчил страшную рожу; я сделал вид, что этого не заметил. – Ты бросил своих канониров, бросил всех, кто не забился под палубу вместе с тобой. Ты трюмная крыса, а не капитан!

Абордажная команда «Аланны» поддержала меня кивками и выкриками.

Умник, как всегда, высказался красиво:

— Дрожа в укрытии, ты слышал, как он стучал «атаку»? – Чарли показал на убитого барабанщика. – Надеюсь, ты будешь слышать его даже в аду.

Алмейда негодующе заверещал, но смолк, когда подал голос стоящий рядом с ним пухлый лысый мужчина в темной одежде, с большим золотым крестом на груди.

— Это я предложил спуститься в трюм, – объяснил лысый, старательно выговаривая английские слова. – Учуяв запах серы, я понял, что еретики прибегли к помощи сатаны. Нет позора в том, чтобы сорвать коварные замыслы диавола…

Алмейда наконец-то убрал нож от горла пленницы – наверное, у него просто устала рука – и женщина пронзительно засмеялась.

— Судья Перес хорошо разбирается в замыслах дьявола. Еще бы, ведь дьявол его лучший друг!

— Em silêncio, a cadela![2] – злобно крикнул Трюмная Крыса.

Голос инквизитора остался мягким и задушевным:

— Твоя душа блуждает во тьме, дитя. Но суд в Лиссабоне укажет тебе дорогу к свету…

— К свету костра, да-да-да! – женщина снова засмеялась. – Лиссабонский суд – такое же сборище кровожадных пауков, как и суд в Гоа!

Я сделал два шага назад. Нашел глазами Ричарда: конечно, мальчишка не остался сидеть на бочонке, а просунулся между Стивом и Диогу и таращился на португальцев.

— Псст!

Ричи взглянул на меня. Прижав большой палец к губам, я мотнул головой в сторону правого борта.

Мы с юнгой медленно лавировали между канатных бухт, бочек и трупов, когда женщина начала кричать, как одержимая. Ричард замер и оглянулся. Положив на бочку трофейную саблю, я подогнал его хлопком по затылку.

Рядом с бортом в луже засыхающей крови лежал ничком убитый барабанщик, которым Умник стращал Трюмную Крысу. Барабанный ремень на плече был рассечен ударом, разрубившим ключицу и грудь парня, одна палочка откатилась в сторону, другая торчала из-под упавшего на бок барабана. Убедившись, что барабан цел, я поставил его перед Ричардом, протянул ему палочки и тихо спросил:

— Сможешь выстучать несколько слов?

— Каких?

— «Господин москитов зовет». Нет! «Господин москитов велит прийти». И еще: «Господин москитов даст много мяса».

— Наверное, смогу…

Англичанка завопила еще громче, обвиняя инквизитора во всех смертных грехах. Юнга уставился в ту сторону, забыв про меня и про палочки в своих руках. Пришлось привести мальчишку в чувство новым хлопком по затылку.

— Она уже покойница. И мы тоже сдохнем, если не выстучишь, что я говорю.

— Она не покойница, она жи…

Голос женщины оборвался захлебывающимся бульканьем. Кинув взгляд через плечо, я увидел, что пленница оседает на палубу. У Алмейды иссякло терпение, и он располосовал-таки крикунье горло.

— Он ее убил, – прошептал Ричард.

Мальчишка стал таким белым, что его рыжие волосы заполыхали костром. Как будто он не видел только что, как убивают направо и налево. Как будто на него не выплескивалась кровь убитого арбалетчика. Как будто он не вырос в деревне людоедов.

— Ага, убил. Хочешь, чтобы и нас всех поубивали?

Ричард со сдавленным криком упал на колени перед барабаном и ударил в него с такой неистовой силой, что я удивился. Это не был большой «говорящий» барабан пангве, и все-таки его звук разнесся над галеоном от борта до борта, от носа до кормы и отразился эхом от стены деревьев на близком берегу. А может, то было не эхо, а стук других барабанов. Я еще не успел понять, что именно слышу, когда по нам дважды выстрелили из мушкетов. Одна пуля свистнула над моим плечом, вторая вырвала клок из шевелюры Ричарда. Он втянул голову в плечи, но не перестал стучать. Схватив труп барабанщика за пояс и жесткий от крови ворот, я попытался усадить его перед Ричардом, чтобы прикрыть мальчишку от пуль.

Сквозь барабанный бой прорвался бешеный вопль отца: папаша приказывал убираться оттуда к растакому разэтакому… Ричи продолжал стучать, полузакрыв глаза.

— Что вы тут затеяли? – крикнул появившийся надо мной Стив, и я гаркнул в ответ:

— Сбрось забортный трап!

— Для кого? – Одноглазый скорчился рядом. Убитый барабанщик был паршивым прикрытием для нас троих.

— Для дьявола!

Стив бросил на меня пристальный взгляд, наверное, проверяя, не сошел ли я с ума. Потом без лишних вопросов вскочил и метнулся в сторону. Удерживая труп, как щит, я не мог проследить, делает ли Одноглазый то, что я сказал. Ричи продолжал разрывать мне уши барабанным стуком, внизу, на палубе, кипела двуязычная свара, мертвый барабанщик вздрогнул, когда в него ударила пуля… И тут все прочие звуки перекрыл истошный вопль:

— Vade retro, Satana!!![3]

Ричард перестал барабанить и широко раскрыл глаза и рот.

Я выпустил труп, оглянулся и встал, оглушенный внезапно наступившей тишиной не меньше, чем недавним барабанным боем.

На палубе возник дьявол. Черный, расписанный устрашающим узором, с костями в ушах, с ожерельем из обезьяньих черепов на груди. Дьявол уставился на меня из окружающих глазницы белых пятен и спросил:

— Господин москитов атаву?

«Господин москитов звал»? – понял я и кивнул.

— Да, господин москитов атаву.

— Vade retro, Satana!!! – снова возопил инквизитор. В его голосе не осталось ни следа ласковой бархатистости, он больше смахивал на панический визг. – Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas…[4]

Сатана плевать хотел на латынь. Для него, как и для других пангве, быстро перелезающих через борт, священным было зубастое ожерелье на моей груди, а не крест на груди судьи Переса.

Не так давно «говорящие» барабаны разнесли от верховий реки Огове до океанского побережья весть о двух великих колдунах-мзунгу, убивших кровожадного крокодила Кшиасу. Пангве считали гигантского крокодила-людоеда злым духом реки, им просто в голову не приходило сразиться с ним даже тогда, когда он начал убивать прямо в деревне – но мы с Ловцом прикончили гада.«Пангве везде чтить белый колдун с крокодильи зубы», – сказал на прощание вождь Мангу, вручая нам с Джеком ожерелья из зубов и клыков Кшиасу. Свое ожерелье я отдал Ричарду после того, как мальчишка отважился проплыть по подводному ходу в пещеру сокровищ, где чертова сучка, Мать Псов, поймала меня в капкан; ожерелье Ловца сейчас висело у меня на груди, и черные дьяволы с благоговением переводили взгляды с зубастого украшения на лицо Великого Белого Колдуна. Весь забрызганный кровью, я выглядел впечатляюще и грозно, под стать крокодиловому талисману.

Раздалось два выстрела, один из дьяволов с криком сорвался с трапа… Остальных это не остановило. Прибрежные пангве не так сильно боялись мушкетов, как рассказывал старый Ваку. А может, куда больше «гремящего оружия» боялись гнева господина москитов, победителя Кшиасу.

Инквизитор продолжал визгливым голосом громко читать молитву.

— Это моё племя, – я махнул в сторону нашей команды. – Их не трогать!

Ричард перевел. Потом передал мне слова вождя:

— Господин москитов обещал много мяса.

— Вот оно, – я показал на португальцев.

Пангве оскалились в таких улыбках, что бесстрашный Стив попятился ко мне, обеими руками держа перед собой абордажную саблю.

— Эти тоже моё племя, – я положил одну руку на плечо Одноглазого, другую – на лохматую макушку Ричарда. Мальчишку должно было защитить зубастое ожерелье, но уж больно мелким он выглядел для Великого Колдуна. – Мясо – там, – я мотнул подбородком в сторону португальцев. – Забирайте!

Наверное, можно было ничего больше не говорить, но на всякий случай я добавил:

— Дарш барру агорру!

Эти слова были одними из первых, какие я выучил на языке пангве. «Дарш любит храбрецов» – боевой клич чернокожих воинов, считавших своим покровителем Дарша, повелителя гроз.

Выстрел уложил еще одного пангве, но это только разъярило остальных. Их было на галеоне уже два десятка, и через борт перелезали все новые: вооруженные дубинками, костяными и железными ножами, а главное – луками.

Гимаранш Гомеш Мать-Его-Сильву не смог быстро сообразить, что к чему, и не отдал приказ своим людям встретить нового врага дружным огнем, а потом стало уже поздно: к сбившимся в кучу португальцам устремился рой стрел, смазанных ядом смертоноснее яда кобры. Первым рухнул капитан Трюмная Крыса, пару раз дрыгнул ногами и замер. Олг убивает быстро. Поперек трупа капитана упал инквизитор, его молитва закончилась полным ужаса стоном. Уцелевшие португальцы бросились в разные стороны, но куда убежишь с галеона? Двое все-таки сиганули за борт, остальные или не успели, или не посмели этого сделать. Им же хуже.

Я прожил бок о бок с пангве много недель, но впервые видел, как людоеды Габона идут в атаку, и – черт драный! – пару раз мне захотелось зажмуриться. Наверное, похожее зрелище до конца дней преследовало в кошмарах Бриджмена-старшего, считавшего пангве исчадиями ада.

Клич «Дарш барру агорру!» звучал то визгом, то ревом, и спустя несколько минут отряд португальцев и вправду превратился в «мясо». Люди с «Аланны» отступали к фок-мачте, ощетинившись саблями и палашами.

Испугавшись, что распаленные пангве не остановятся, я бросился на шкафут и встал с широко расставленными руками между нашей командой и людоедами.

— Хватит! Стоп! Этих не трогать, не то господин москитов агарве!

Ко мне обратились страшные лица. Многие пангве только что пили кровь, стекающую из отрубленных рук и перерубленных шей, но сейчас на их окровавленных физиономиях был написан испуг. Вождь уронил голову инквизитора, которую держал за ухо, неуверенно спросил:

— Господин москитов агарве? – и распростерся передо мной, вытянув руки.

Остальные прибрежные пангве последовали его примеру.

Я невольно оглянулся на отца.

Выражение лица папаши было неописуемым. Не только отец, все наши парни смотрели на меня, как на морского дьявола Дэйви Джонса, внезапно всплывшего из пучин и шагнувшего на палубу галеона.

Я ухмыльнулся и, уперев кулак в бок, снова повернулся к вождю.

— Нет, я не сержусь. Господин москитов доволен.

Пангве начали пониматься, радостные, как дети, которых похвалил Санта Клаус. В придачу к похвале им полагались подарки.

— Можете забрать то, что я обещал, – великодушно сказал я.

— Можно забрать все мясо? – уточнил вождь, зыркая на лежащие здесь и там жертвы нашего абордажа.

— Да, – ответил я. Но Ричард, тенью следовавший за мной и исправно переводивший мои слова, вдруг вскрикнул:

— Нет, ее нельзя!

Я не сразу понял, о чем он толкует, потом заметил, что он смотрит на черные волосы женщины, лежащей под грудой трупов. Далась мальчишке эта баба! Но юнга до сих пор держался молодцом, и мне самому не хотелось, чтобы отважная, пусть и не очень умная, пленница португальцев стала блюдом на людоедском пиру.

— Забирайте всех, кроме женщины, – сказал я. И добавил: – Дарш радуется вашей победе, храбрецы.

[1] Goed (голландск.) – хорошо.

[2] Em silêncio, a cadela (порт.) – Молчать, сука!

[3] Vade retro, Satana (лат.) – Изыди, сатана!

[4] Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas (лат.) - Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская.

Глава пятая. Разговор

Иногда после боя, даже если ты вышел из него без царапины, кажется, будто на тебя только что рухнула большая волна: в ушах звенит, в горле саднит, хочется крепко тереть физиономию. Со мной очень редко такое случалось, но сейчас почему-то накрыло.

Как только пироги с «мясом» отвалили от галеона, я уселся на первый попавшийся бочонок и, пока меня не нагрузили работой, принялся просто глазеть на то, что происходит вокруг.

Из крюйт-камеры, с которой сбили замок, доносились радостные возгласы Луиса: наверное, на галеоне нашлись большие запасы пороха.

На шкафуте росла куча оружия: из солдатских и офицерских кают выносили мушкеты, сабли, арбалеты, кинжалы.

Из каюты капитана Крысы вынесли пару небольших мешков и вспороли, поленившись возиться с веревкой. Просыпавшиеся на палубу золотые и серебряные монеты были мелочишкой по сравнению с одной-единственной долей клада Морского Черта, но квартирмейстер тут же начал пересчитывать добычу, кликнув на помощь Умника.

По абордажному мостику, соединившему «Аланну» и «Sorte», явились Том, Барт, Маркуш с Санчо на шляпе, кто-то еще... Попугай с радостным воплем рванул к монетам, Марк занялся раной Канди, а потом подошел и спросил, все ли со мной в порядке.

Я кивнул.

— Да. Почему нет?

— Ну… Здесь столько оружия, а ты на него даже не смотришь. А ты цел, Ричард? Ты весь в крови.

Юнга, сидя у моей ноги, не сводил глаз с трупа женщины, который зашивали в парусину. В ответ на вопрос дока он молча щелкнул зубами, и Маркуш благоразумно отступил.

— Смотрите, кто здесь! – крикнул Диогу, вместе с несколькими другими парнями спускавшийся в трюм.

Из трюмного люка, щурясь на свет, шатаясь, звеня кандалами, вылезали какие-то доходяги в лохмотьях. Всего на палубу выбралось четверо. Двое сразу легли. Еще одного вытащили волоком – похоже, он отдавал концы.

— Вон для тебя работенка, док, – сказал я.

Самый бодрый из пленников – здоровенный малый с гноящимися ожогами на щеках и лбу –спросил по-английски у снующих вокруг людей:

— Вы кто такие, парни?

— Слуги сатаны, – ответил Стив, добавляя к куче оружия еще два мушкета.

Здоровяк улыбнулся широкой щербатой улыбкой.

— И ладненько. Лишь бы не слуги инквизиторов.

Он пошатнулся и сел на палубу, неловко раскинув ноги в соединенных цепью кандалах. Маркуш уже ходил между бывшими пленниками, разговаривая с одними по-английски, с другими – по-португальски. Со здешнего камбуза по просьбе дока притащили котелок с водой, и доходяги начали пить так, будто им не давали воды с начала плавания.

Спустя некоторое время знакомый всплеск дал знать, что труп женщины с привязанным к ногам грузом кинули за борт. Вытирая ладонью мокрую бороду, здоровяк печально сказал:

— Да будет тебе вода пухом, Анна Вудвилл.

— Какая еще Вудвилл? – спросил капитан «Аланны»: он вышел из каюты Трюмной Крысы с толстой книгой подмышкой. – Она кричала, что ее муж – Макариу Абреу… э-э… черт бы побрал эти португальские имена.

Великан тряхнул лохматой головой.

— Для меня она была и осталась Анной Вудвилл, даже когда вышла замуж за португальца с именем длиннее якорной цепи.

Здоровяк обернулся, вытаращился на моего отца и хрипло вскричал:

— Йо-хо, лорд Патрик собственной персоной! Ну надо же!

Отец дернулся и чуть не уронил книгу.

— Значит, он все-таки лорд? – потянув меня за штанину, спросил Ричард.

— Ага, старина Пат распродьявольский лорд! – сипло заржал услышавший это великан. – Прям сейчас из палаты пэров…

Маркуш поднес ему котелок с водой, и остальные слова затерялись в жадном бульканьи.

Папаша ткнул пальцем в мою сторону.

— Подь со мной!

Я давно этого ожидал. Не могло мне сойти с рук то, что я так глупо прошляпил арбалетчика. Наверное, придется держать ответ и за то, что я привел на галеон людоедов. Но чего я не ожидал, так это того, что отец переведет палец на Ричарда и добавит:

— Ты тоже.

*

На «Аланне» капитан протопал прямиком в свою каюту, не отвечая взбудораженным людям, пытавшимся его остановить, поздравить с захватом галеона, спросить, есть ли на «Sorte» выпивка. Джека он просто смел с ног вместе с тростью и даже этого не заметил.

— Не лезь, – кинул я на ходу своему барахтающемуся в канатной бухте матлоту.

В капитанской каюте я сел в знакомое кресло, в котором получил столько выволочек, что давно потерял им счет. Мои босые ноги и одежда были густо забрызганы кровью, но раз папашу не волновало, что я перепачкаю его берлогу, мне тем более было на это плевать.

Едва отец шлепнулся на свое любимое место на рундуке, я тут же перешел в наступление:

— Какого черта вы с Янссеном выпустили из трюма прорву вооруженных португальцев? Надо было рубить их, когда они вылезали из люка…

— Молчать! – Папаша шарахнул по столу книгой.

Ониксовый череп, в котором вместо пепла теперь лежали золотые монеты – толика четырех капитанских долей сокровища – подпрыгнул, рассыпая золото по столу. Остановившийся у двери Ричард тоже подпрыгнул.

Отец швырнул книгу на стол и уставился на меня исподлобья.

— Ты слыхал об Огненном Маке?

Я куснул губу, припоминая.

— Мак-Вильямс, капитан «Красотки»?

— Он самый.

Это случилось давно, еще до того, как я начал ходить на «Аланне», только кто ж не слышал о капитане бригантины «Красотка»? Огненным Маком его начали звать уже после смерти. Мак-Вильямс взял на абордаж испанский галеас, но несколько запершихся в трюме испанцев пробились оттуда в носовую крюйт-камеру и взорвали ее. Мак-Вильямс погиб вместе со всей своей абордажной командой, «Красотка» чудом не сгорела дотла, уйдя от огненного ада с пылающим кливером. История была стародавней, и я не то чтобы про нее забыл, просто никак не думал, что такое может случиться с «Sorte».

— Мне нужен галеон. Мне нужна моя команда, – давя меня взглядом, заявил папаша. – Мне ни к чему куча трупов и обугленные головешки.

— А если бы португальцы отказались сдаться? – упрямо спросил я.

Отец стукнул окровавленным кулаком по книге. Череп снова подпрыгнул.

— Я знал, что делать тогда! Но у тебя, как всегда, был план получше! Кто капитан «Аланны Дин» – я или ты?

— Конечно, вы…

На этом мне бы стоило остановиться, да куда там.

— …высокочтимый сэр, лорд Патрик из Голуэя.

Я испугался, что отца хватит удар. Побагровев до синевы, он с полминуты с присвистом дышал, потом перевел взгляд на юнгу и просипел:

— Как зовут твою мать, мальчик?

— Елизавета Вудвилл… сэр.

Отец потянулся за трубкой и кисетом. Ритуал набивания чашечки и разжигания табака помог ему взять себя в руки, и, когда он выпустил первый клуб дыма, его физиономия начала принимать обычный цвет. После третьей затяжки он почти спокойно спросил:

— Ну, и где она сейчас?

— Кто, сэр?

— Лиза Вудвилл, кто ж еще?

Ричард облизнул губы. Сглотнул. Открыл и снова закрыл рот.

— Ее сожрал крокодил, – сказал я.

Папаша чуть не перекусил чубук пополам.

— Хватит с меня твоих идиотских шуток!

— Я не шучу. Так все и было.

— Так все и было, сэр, – тихо подтвердил Ричард.

Прежде чем отец успел снова взорваться, я постарался объяснить как можно короче:

— Судно, на котором была мать Ричарда, разбилось на побережье где-то возле устья Огове, ее захватили прибрежные пангве и отдали другому племени, живущему выше по течению. Мальчишка родился в деревне, куда после боя с Тичем пангве приволокли меня и Ловца.

— Клянусь бородой Дей… Это дьявол знает… Какого чер… – Отец повернулся к Ричарду и сквозь табачный дым уставился на юнгу. – Что твоя мать делала на корабле у африканского побережья?

— Плыла в Гоа, – ответил Ричард. На этот раз он не добавил «сэр».

— На кой?!

— К ее… к своей… сестре. Мы жили бы у тети Анны и ее португальского мужа, пока за нами не приплыл бы сэр Пат… не приплыли бы в-в…

Ричард судорожно вдохнул. Он был таким белым, будто из него выпустили всю кровь. И вылили на рубашку и левую щеку, заодно густо забрызгав волосы.

«Для меня она всегда была и осталась Анной Вудвилл, плевать, что она вышла замуж за португальца с именем длиннее якорной цепи…»

— Стоп, – сказал я. – Женщина, которую убил Крыса, была твоей теткой, Ричард?

Он кивнул, не сводя глаз с отца. И на выдохе спросил:

— Вы искали нас в Гоа?

Капитан «Аланны» развернулся обратно и бросил:

— Ступай, мальчик.

Красноречиво. Не Ричард, даже не «юнга», а просто «мальчик».

— Куда? – прошептал Ричард.

— Боцман найдет тебе работенку. А мне нужно поговорить с сыном.

Coup de mort.[1]

Когда утлегарь «Аланны» высвободили из вант галеона, шхуна содрогнулась так, что мы с отцом чуть не полетели на пол. Трижды в каюту кто-то совался – и тут же исчезал, стоило отцу зарычать сквозь чубук. Наконец, мне надоел такой «разговор с сыном», и я заговорил сам:

— Кто тот громила, который назвал тебя распродьявольским пэром?

— Дик Марли, – выдохнув дым, буркнул отец. – Капитан шлюпа «Ласточка». Он возил во Францию табак с плантации Вудвиллов… Пока было, чего возить.

При слове «плантация» у меня до сих пор делалось кисло во рту.

— Какого дьявола ты выдавал себя за лорда? – напрямик спросил я.

Уперев колено в стол, откинувшись так, что кресло встало на задние ножки, я начал покачиваться взад-вперед. Обычно папаша сразу начинал орать, когда я так делал, но сейчас как будто ничего не заметил.

— Вудвиллы – старая английская знать, змеюку им в глотки, – положив трубку, проворчал он. – Гонору во! – Отец широко раскинул руки. – Денег во. – Он свел вместе большой и указательный палец любимым жестом Некрозиса. – Старшую дочь они отдали за богатого знатного португальца и сплавили в Гоа еще до того, как я познакомился с Лизой…

— А младшую решили выдать за лорда Патрика? – с ухмылкой спросил я.

Как ни странно, отец не стал яриться и стучать кулаками.

— Старики Вудвиллы встречали меня, как зачумленного, только что не вешали в дверях черную тряпку. Никто, кроме Лизы, не верил, что я лорд…

«Голова у нее быть совсем дурной, – вспомнились мне слова старого пангве Ваку. – Она говорить, отец ее ребенок – английский лорд, великий вождь мзунгу. Значит, и сын – лорд».

— Лиза в жизни не видела лорда, – откашлявшись, продолжал папаша. – Никогда не бывала дальше своей захудалой плантации. Старики задурили ей голову всякими герцогами и лордами, бубнили, что она королевских кровей. Не знаю, какие там у нее крови, но Лиза была красоткой… Ради такой назовешься хоть Георгом Первым, храни господь его величество. Таких красивых королев, поди, не сыщешь. Голубые глаза, золотые волосы…

«Волосы цвета желтый песок, голубые глаза. Голубые глаза – плохо, у пангве нет, но колдун нравиться…»

Я не успел «обрадовать» папашу известием о том, что его красотку королевских кровей выдали замуж за чернокожего колдуна. Отец сделал залп первым:

— Я собирался на ней жениться.

Мое кресло с грохотом обрушилось на все четыре ножки. Я присвистнул.

— Так почему не женился?

Папашин взгляд предупредил, что сейчас любая шуточка может стоить мне жизни. Я постарался сделать наисерьезнейшее выражение лица.

— Аланна не позволила.

Я посмотрел на потрет молодой черноволосой женщины над головой отца. Потом перевел взгляд на него самого.

— А?

Он кивнул.

– Да. Да, дьявол меня раздери! Стоило мне открыть рот, чтобы всерьез заговорить о женитьбе, как вместо голубых глаз я видел серые. Вместо светлых волос – черные. Проклятущая распродьявольская чертовщина!

Отец не шутил. Он вообще никогда не шутил. Несколько мгновений я не знал, что сказать, потом все-таки не выдержал – ухмыльнулся.

— А моя мама не возражала против того, чтоб ты сделал Лизе ребенка?

— Заткнись! – рявкнул папаша, хлопнув ладонями по столу.

Я заткнулся. Некоторое время мы оба молчали. Отец сверлил меня взглядом, я размышлял, спятил он или нет.

— Я знать не знал ни про какого ребенка и век бы мне про него не знать! – наконец, выпалил папаша. – Однажды, когда я явился на плантацию Вудвиллов, старики сказали, что отослали Лизу в Лондон, к какой-то там дальней родственнице. Я ответил, что желаю ей найти хорошего мужа, и больше никогда не заглядывал в развалюху, которую Вудвиллы называли своим «поместьем»…

— Пат! – сунувшись в каюту, окликнул Хрипун. – Твой малец упал за борт, хошь посмотреть?

Отец не захотел. Он снова тянулся к трубке, когда я выскочил за дверь.

— Я велел ему помыться, – объяснил Том. Старый боцман явно не знал, браниться или ржать. – Дал ведро, только отвернулся – а этот задохлик ухнул за борт. Какого черта ты не привязал веревку к фальшборту, дурень?

Мокрый до нитки «задохлик» сидел на палубе и икал. Некрозис рядом сматывал спасательный линь, Ловец, наклонившись над Ричардом, сочувственно похлопывал его по спине; при каждом хлопке летели брызги, а мальчишка раздраженно дергал лопатками.

— Ты еще ответишь за утопленное ведро, – посулил боцман. Посмотрел на юнгу и пожал плечами. – Ну, хоть отмылся будь здоров.

Кроме него, возле Ричи стояло еще несколько людей. С чего бы их заинтересовало такое мелкое событие, как падение юнги за борт?

— Ты точно ее видел? – спросил Некрозис.

— Да. – Ричард громко и резко икнул. – Она т… там!

— Кто? – не понял я.

— Анна Вуд… Вудвилл!

Ричард дико уставился на меня сквозь облепившие лицо мокрые волосы.

— В парусине или без? – деловито спросил Луис.

— Без… Ик! Парусины…

— Значит, прогрызла, – серьезно сказал Некрозис. – Самые злые, бывает, прогрызают.

— Тетя Анна не… ик! Злая…

Теперь я понял, почему здесь собралось полдюжины парней: моряки обожают страшные истории. Но я был сыт по горло потусторонним бредом, и наш боцман тоже не захотел тратить время на пустую болтовню.

— За работу, ленивые твари! – дуя в свою дудку, закричал он. – На галеоне дел невпроворот, а они травят байки про покойниц. Живо, живо!

Не столько дудка боцмана, сколько донесшиеся с «Удачи» крики о найденных бочонках рома живо очистили шкафут, и мы остались втроем – я, Ричард и Ловец, тяжело опирающийся на мою трость.

— Ты не стукнулся башкой о ведро, когда булькнул? – спросил я Ричарда. – Анны Вудвилл больше нет. Вода ей пухом, аминь!

— Нет, – согласился мальчишка и вытер мокрым рукавом мокрое лицо. Он наконец-то перестал икать. – Тетя Анна приютила бы нас в Гоа. А теперь больше некому… приючивать. Мамы нет. Тети Анны нет. – Оглянувшись в сторону капитанской каюты, он скорчил гримасу, будто жевал что-то горькое, и шепотом добавил: – Никого нет…

— Ну, я еще не сдох. – Ричард вскинул на меня такие глаза, будто я сказал что-то удивительное. – И не собираюсь.

— Как там было? – спросил меня Ловец, показав подбородком на галеон. – Очень жутко?

— «Жутко»? Мы резали их, как спящих!

Я почти не соврал.

— Волчонок держался молодцом, – щедро сказал я, хлопнув юнгу по плечу.

Ричард просиял. Страшная встреча с покойной теткой разом вылетела у него из головы. Вскочив, мальчишка принялся рассказывать Джеку, как свалил «великана в полмачты вышиной», а Ловец пытался перебить эти враки бессвязными извинениями за то, что снова не пошел на абордаж (видать, маркушева дурь еще не до конца выветрилась у него из головы).

Боцман с галеона заорал, чтобы мы кончали бездельничать и рулили сюда.

На берегу радостно забили барабаны – у пангве начинался большой пир.

Я перегнулся через фальшборт и вгляделся в щель между шхуной и галеоном. В воде что-то мелькнуло, но я мог поклясться, что это акула, а не покойная Анна Вудвилл. Наши драили палубу «Удачи», оттуда через шпигаты ведрами стекала кровавая вода, а акулы чуют такое за милю. Ричарду повезло, что его выудили раньше, чем его достала акула.

Зато папаше не повезло: рыжее напоминание о голубоглазой красотке королевских кровей, так злившей мою покойную мать, будет и дальше путаться у него под ногами.

[1] Coup de mort (франц.) – смертельный удар.

Глава шестая. Отрубленная Рука

В начале декабря шхуна «Аланна Дин» и галеон «Удача» подошли к острову Отрубленная Рука – первому, на котором нам предстояло высадиться после долгого пути через океан.

— Почему у острова такое странное название? – спросил Маркуш, всматриваясь в узкий мыс.

Чуть ли не все парни собрались на носу «Аланны Дин», жадно глядя на близкую землю.

— А, это старая история, – отозвался я. – Один неумелый медикус не смог вылечить губернатора Барбадоса, и губернатор так освирепел, что приказал высадить доктора вон там, на мысе Мизинец, и отрубить ему руку. «А жратву поищи на Большом!» – крикнули слуги губернатора и забросили отрубленную руку на дальний мыс – Большой Палец. Говорят, доктор вскоре помер на Мизинце, а его дух все еще бродит по острову, ищет свою отрубленную руку…

— Волчьи шуточки, угу-угу, – улыбнувшись краешком рта, пробормотал Маркуш.

— Просто еще одна брехня Остина, – отрезал отец, водя трубой туда-сюда.

— Ты не передумал, Пат? – спросил Янссен. – Мы могли бы выгодно продать галеон…

— Тогда сам будешь объяснять Роджерсу, где мы взяли это судно, – ответил капитан «Аланны». – Англия не воюет с Португалией, помнишь? А мы – верные слуги английской короны.

Янссен больше не возражал, и вскоре Том начал дуть в свою дудку, в промежутках между трелями покрикивая:

— Шевелитесь, ленивые твари!

Пора было готовиться к смене галса.

*

«Аланна» прошла между мысами Мизинец и Безымянный, и вправду похожими на тонкие пальцы, и встала на якорь в полукабельтове от берега. «Удача» под командованием Дика Марли бросила якорь мористее, у выхода из бухты. Как только затихла шанти, под которую на обоих судах вращали шпили, на воду спустили шлюпки.

Первой до берега добралась шлюпка с «Аланны Дин». Наш капитан выбрел на песок, размашисто перекрестился и истово возгласил:

— Слава тебе, Господи!

За ним на берег выходили другие; вскоре прибыла вторая шлюпка с «Аланны», и сразу вслед за тем – шлюпка с галеона. Пятьдесят оборванных, заросших, грязных людей впервые ступили на сушу после трехмесячного плавания. Некоторые бормотали благодарственные молитвы, другие дико, восторженно кричали, третьи затягивали безумные песни... Или, сделав несколько шагов, молча падали на колени, а то и ничком.

Я не упал, хотя земля плыла и покачивалась у меня под ногами.

Я посмотрел на утесы впереди, поросшие травой и кустарником, обернулся и взглянул на уходящую к горизонту океанскую громаду. Над мысами кричали растревоженные нашей высадкой птицы. Ветер выбил слезы у меня из глаз. Держу пари, по обветренным лицам некоторых парней текли слезы вовсе не из-за ветра.

Мы одолели океан.

Мы вернулись в Карибское море.

Лежащий вниз лицом Джек Бриджмен перевернулся на спину и с шалой блаженной улыбкой уставился на меня.

— Мы вернулись, – сказал он, вторя моим мыслям.

Да, и вернулись дьявольскими богачами.

— И вернулись дьявольскими богачами, – снова изобразил Ловец эхо моих мыслей.

Я посмотрел на его лохмотья, на босые грязные ноги, на обросшее светлой бородкой лицо, на спутанные лохмы до плеч – и растянул потрескавшееся губы в ухмылке.

— Да-а, тебя хоть прям сейчас в палату лордов! Или где там в Лондоне собираются богачи?

— Мы еще не богачи.

Отец прошагал мимо, так твердо впечатывая стоптанные сапоги в песок, как будто под ногами у него не качалась месяцами шаткая палуба.

— За дело, живо! Пока сюда не занесло каких-нибудь любопытных ублюдков!

На Отрубленной Руке обитали только птицы, ящерицы, мелкие зверьки да дикие козы. Иногда сюда причаливали пираты перед тем, как рискнуть отправиться Пиратским кругом,[1] иногда – работорговцы, идущие в Африку за «черным деревом», но никто не пытался поселиться на этом островке, никто никогда не возделывал здешнюю каменисто-песчаную почву. За Отрубленную Руку не спорили, как за Тобаго, голландцы, французы и англичане. Вот почему мы сюда и явились. Не ради охоты на коз (хотя Диогу подстрелил одну из мушкета), не ради свежей воды (хотя все с наслаждением пили из ручейков, сбегающих с невысоких утесов).

Мы искали.

Уже давно перевалило за полдень, когда Стив своим единственным глазом углядел наконец то, что нам было нужно.

В запрятанной в утесах пещере, похожей на огромный рундук, могли свободно уместиться четыре дюжины человек, но в нее вела такая узкая щель, что капитан «Аланны» ободрал одежду на боках, протискиваясь внутрь. Водя туда-сюда масляной лампой, папаша долго оглядывал пещеру и, наконец, решил:

— Годится.

Мне не впервой было надрывать пуп, таская тяжести, но никогда еще я не таскал их в такой спешке. До сих пор оставался риск, что кто-нибудь накроет нас с поличным, поэтому мы торопились, как могли.

К основанию Безымянного причаливали шлюпки, мы вытаскивали из них сундуки, мешки и свертки и несли сперва по берегу, а после – вверх по узкому подъему между каменистым склоном и глубоким обрывом. Ящерицы разбегались из-под ног, камни выворачивались из-под босых ступней и прохудившихся подошв и скатывались в пропасть, колючие кусты рвали и без того изорванную одежду.

После захвата португальского галеона мы погрузили в просторные трюмы «Удачи» больше половины сокровищ Морского Чёрта, а теперь все богатства, до последней безделушки из слоновой кости, перетаскивали с нашего приза и с «Аланны Дин» в пещеру на Отрубленной Руке. Слава богу, еще в Африке мы распилили на куски золотого пузана и многорукую статую (док пытался протестовать, убеждая «не губить произведения искусства», но Янссен заткнул ему рот парой холодных фраз). Страшно представить, как бы мы волокли тяжеленные статуи полторы мили до тайника, если бы их не распилили. Один кусок «произведения искусства» Джек уронил себе на ногу и начал ругаться так, что заслужил одобрительный взгляд Тома.

Спустя много часов каторжной работы, уже под вечер, клад оказался в пещере. Все сокровища Морского Черта, поделенные на пятьдесят одну часть: каждая часть сложена в мешки, матросские сундучки или просто завернута в старую парусину. Одна доля отошла Дику Марли, назначенному капитаном «Удачи». Полдоли – португальцу Кривому Бенино. Еще двое пленников инквизиции не пережили плавания, их половинные доли поделили между остальными парнями. Без долей остались только Ричард и попугай.

На этом наши труды не закончились.

С галеона в пещеру доставили два больших сундука, с трудом протащив их по узкому подъему над обрывом. В сундуки стали складывать одежду убитых на «Sorte», оловянные кубки с нацарапанными по-португальски надписями, солдатские мушкеты с португальскими клеймами и все остальное, что могло изобличить в нас пиратов и предателей английской короны. Янссен не стал возиться, распределяя это барахло на доли, он пообещал сделать это после, когда мы сюда вернемся. «Аланну» опустошили точно так же, как «Удачу», избавившись от всего, что могло показаться подозрительным людям губернатора Роджерса. Отец выбросил за борт судовой журнал, который вынес с «Sorte», но, поколебавшись, решил оставить на шхуне восемь пушек, переправленных с галеона: их сделали в Лейдене, значит, к ним не придерутся, если станут досматривать «Аланну».

Потом наступил самый скверный момент.

Под пристальными взглядами квартирмейстера и капитана «Аланны Дин» мы принялись снимать индийские серьги, кольца, отцеплять от поясов богато изукрашенные сабли с клеймами индийских мастеров. Чарли Умник со скорбной миной положил в свой матросский сундучок книгу с похабными рисунками, док с тяжелым вздохом расстался с инквизиторско-врачебным «трактатом» и (на всякий случай) с вывезенными с Сан-Томе запрещенными книженциями. Я, скрипя зубами, пристроил поверх мешка, в котором лежали три мои доли в золоте, жемчуге и драгоценных камнях, трость-кобру и подаренный доком пояс – на обратной стороне волчьей пряжки стояло португальское клеймо. В прицепленных к поясу ножнах были трехлезвийная трофейная дага с «Sorte» и рондел, золотое навершье которого слишком бросалось в глаза. Джек добавил к своим долям два ожерелья из зубов Кшиасу. Я считал, что избавляться от крокодиловых украшений – уже чересчур, да папашу разве переспоришь.

Все богатства будут ждать нас на Отрубленной Руке, пока мы не разведаем, какие ветра сейчас дуют в Карибском море, пока капитан «Аланны Дин» не побывает у губернатора Роджерса, пока мы не убедимся, что можно щеголять в дорогой одежде и расшвыривать рупии и жемчужины без риска повторить судьбу Уильяма Кидда.

— Но лучше, брат, ходить в хламиде,

Чем быть сеньором, что лежит

В гробнице пышной в лучшем виде,[2] – продекламировал нам в утешение Умник и вышел из пещеры.

— Meu![3] Meu! – заныл Кривой Бенино, когда Дик Марли попытался вынуть у него из уха золотую португальскую монету: Бенино получил ее в счет своей половинной доли и носил, как серьгу.

Кривой то ли от рождения был дурачком, то ли стал таким после знакомства с отцами-дознавателями, но этот коренастый коротыш с полузакрытым левым веком умел говорить только два слова: «Бенино» и «meu».

— Хватит! Пора убираться отсюда, – сердито сказал Барт.

— Meu! Meu!

На причитания Бенино отозвался далекий протяжный стон, и стоящий рядом со мной док вздрогнул.

— Слыхал? – Я подтолкнул Маркуша локтем. – Это призрачный доктор ищет свою руку.

— Так пусть присмотрит за нашим добром, – пожал плечами Стив. – В моей доле есть золотая рука.

— Meu! Meu…

— Идите, – сказал Дик Марли. – Я его угомоню.

Янссен захлопнул крышку сундука и вышел. За ним последовали остальные, много раз оглянувшись на свое добро, прежде чем выбраться наружу.

Перед тем, как начать перетаскивать сокровища в пещеру, мы расширили вход, но теперь предстояло заделать его так, чтобы никто не догадался, что он здесь был. Гром Разящий и другие канониры принялись рассовывать в щели между камнями мешочки с порохом, а остальные разбрелись кто куда.

Мы с Ловцом и Маркушем спустились с узкой тропы, протоптанной нашей командой, и уселись на нагретые солнцем валуны. Вдалеке снова раздался тихий стон, и я зловеще сказал:

— Видишь, Марк, я не шутил, тут и вправду водится привидение.

— Просто ветер воет в утесах, – беспечно отозвался Маркуш.

А Джек проворчал:

— Мало тебе было призраков во время плавания, Остин?

Что правда, то правда – на обратном пути через океан мы вдосталь хлебнули призраков и всяческой чертовщины. Анна Вудвилл продолжала преследовать галеон и зловеще хохотала, скатываясь с волны на волну... Ну, сам я этого не видел, но многие божились, что она играет рядом с «Удачей», как сумасшедший дельфин. Наверное, тетка Ричарда и вправду прогрызла свой парусиновый саван, как предположил Некрозис, потому что плавала, прикрываясь только длинными волосами. Что там Анна! – весь галеон кишел духами. Дух Трюмной Крысы появлялся в своей бывшей каюте и горестно вздыхал. Ночами на «Удаче» барабанил убитый барабанщик. Вот его я слышал, и не раз, да и все слышали – он так наяривал своими палочками, что бой долетал даже до «Аланны», которая обычно шла в кабельтове-другом от галеона. Папаша приказал вспороть все найденные на «Удаче» барабаны и выбросить за борт, но Призрачный Барабанщик снова и снова выбивал «атаку», особенно в бурную погоду.

Никто не хотел оставаться на проклятом судне, даром, что в тамошних офицерских каютах было куда удобнее, чем в тесном кубрике «Аланны».

— Лучше я буду всю дорогу до Барбадоса ночевать на марсовой площадке, чем еще раз сунусь на «Удачу»! – заявил Гром.

Многие думали точно так же.

Чтобы управляться с галеоном, требовалось не меньше двух дюжин человек, и папаша сорвал глотку, назначая на него экипаж. Тех, кто дежурили на «Удаче», прозвали «ромовыми парнями», потому что каждый день им для бодрости выдавали по полкружки крепчайшего португальского портвейна или рома. Вахты менялись каждую неделю, и месяц все шло более-менее гладко. Я сам трижды побывал «ромовым парнем» и, если не считать барабанного боя, иногда раздававшегося в ночи, не видел и не слышал ничего жуткого (хотя после с удовольствием травил байки про Анну Вудвилл, якобы подмигнувшую мне с волны).

Но однажды грозовой ночью на мачтах наших судов загорелись огни Святого Эльма, а когда гроза миновала, выяснилось, что с галеона исчезли двое людей. Как только на шхуну пришли шлюпки с «Удачи» и «ромовые парни» поднялись на палубу, чуть не разразился бунт. Стоя рядом с отцом на шканцах, я радовался только тому, что все дети «Аланны» живы-здоровы. Пропали Жозе и Пес Лопес – два португальца, которых вместе с Диком Марли, Анной Вудвилл и Бенино везли на суд инквизиции в Лиссабон.

— Их забрала Анна, – уверенно заявил Дик. – Эти двое донесли на ее мужа инквизиции, непотребно вели себя с ней в трюме «Sorte», и она отомстила.

Ричард дернул меня за рукав и спросил, что такое «непотребно». Я не ответил, не сводя глаз с Марли. С одной стороны, лихой здоровяк нравился мне, с другой – я ему не доверял и до сих пор злился, что капитаном галеона папаша назначил его, а не кого-нибудь из нашей команды.

— Откуда ты знаешь про Анну? – спросил Янссен. Окруженный взбудораженной толпой, хладнокровный квартирмейстер походил на «глаз бури» посреди урагана.

— Я сам ее видел, клянусь виселицей! – Дик прижал кулак к широкой груди. – Пса она утащила с бушприта. Жозе, идиот, перевесился через борт, чтобы проблеваться, и Анна ухватила его за патлы. Она посмотрела мне прямо в глаза, и я как будто снова очутился в кандалах, просто не мог сдвинуться с места, дьявольщина! Ну, а Жозе только разок взвизгнул – и поминай, как звали.

Луис, Диогу, Хенк и многие другие «ромовые парни» горячо поддержали Марли.

— Мы с Диогу видели, как Пса смело с бушприта, – сказал Луис. – А после услышали женский смех. И в волнах под бушпритом мелькнуло что-то белое, как… как…

— Пена? – спросил Янссен.

— Что я, пены не видел? Нет, это была не пена, а бабское тело.

— Галеон проклят! – завопили «ромовые парни».

Хрипун даже крикнул: «Затопить его, к черту сокровища!» – но кока не поддержали. Каждый просто хотел, чтобы на «Удачу» отправился кто-нибудь другой, а не он.

Страсти унял Дик Марли, которому, похоже, все было нипочем.

— Тише, тише! – Великан, стоя на ступенях шканцев, поднял руки над головой. – Анна отомстила, кому хотела, и больше никого не тронет. Бенино ведь жив и цел, так? И я тоже. А почему? Да потому что мы не сделали ей ничего плохого. Верно, Бенино?

— Бенино, – закивал дурачок.

— А Барабанщик? – воскликнул Хенк. – А Трюмная Крыса? Когда я улегся на койку в капитанской каюте, к моим ногам прижались его ноги, холодные, как дохлая рыба…

— Так не суйся больше в его каюту, – засмеялся Дик. – А Барабанщик пусть себе шумит. Он злится на своего бывшего капитана, который бросил его погибать, не на нас.

Вахты сократили до трех-четырех дней, вместо полкружки выпивки на галеоне стали выдавать целую, и, то пьяные, то трезвые, мы все-таки добрались…

Дикий вопль вытряхнул у меня из головы все мысли; я вскочил и бросился к пещере, выхватив из-за пояса нож. Ловец и Маркуш бежали за мной по пятам.

Через несколько шагов я чуть не налетел на Дика Марли: он спускался по склону, хмуро качая головой.

— Что там такое? – крикнул я.

— Бенино упал с утеса. Не хотел отдавать свою серьгу, отбивался, бросился наутек – и вот… Думаю, бедняга сломал себе шею.

[1] Пиратский круг – мореходный маршрут из одного из портов Атлантики к Африке, вокруг Мыса Доброй Надежды, а потом в Индийское море.

[2] Франсуа Вийон, «Большое завещание».

[3] Meu (порт.) – мое.

Глава седьмая. "Немезида"

Мы затопили «Удачу» в миле от Отрубленной Руки, и вместе с галеоном пошло на дно тело Кривого Бенино. Дик Марли объявил, что они с Бенино были матлотами; мало кто в это поверил, но возразить толком тоже никто не смог, и полдоли португальца отошли к «капитану без судна», как прозвал Марли Одноглазый Стив.

Спустя пять дней «Аланна Дин» дотащилась до Барбадоса.

Анна Вудвилл больше не играла в волнах, Призрачный Барабанщик смолк, но иногда мне казалось – раньше было веселее. Нас больше не грела мысль о сокровищах, лежащих прямо здесь, в трюме, в твиндеке, в кубрике, даже на камбузе. Мы все больше удалялись от клада, и никто не знал, когда мы вернемся на Отрубленную Руку. «Дьявольские богачи» сойдут на пристань Бриджтауна нищими оборванцами.

«Аланна» была потрепана не меньше своего экипажа. Мы откачивали из трюма воду, но она никогда не опускалась ниже колена. Обшивка и такелаж требовали ремонта, на который у нас не было денег.

— Я оставил на Руке такую прорву золотых индийских монет, что сам не знаю, сколько это будет в фунтах и дублонах, а не могу купить жалкую пинту дегтя, – проворчал Том.

«Аланна» медленно входила в гавань Гринейдж, ловя ветер рваными парусами.

— Молчать, – предупредил отец. – Всем молчать об индийских деньгах и о португальских ронделах! – Он почему-то кинул грозный взгляд на меня.

Я только оскалился в ответ и снова уставился на приближающийся Бриджтаун. Отсюда город казался зеленым раем, землей обетованной… Издалека донесся звон церковных колоколов, от этого знакомого звука у меня по спине пробежали мурашки.

Я встряхнулся, прогоняя уныние.

Впереди, слева и справа, куда ни глянь, кипела жизнь. В Гринейдже было полно судов – от маленьких рыбацких лодчонок до судов вдвое больше нашей «Аланны». Стоя на носу, я видел знаменитую мощеную набережную, кишащую множеством людей, разглядел даже знакомую таверну «Дохлый Кит», где продавали самое дешевое и крепкое пойло в порту. Уж на пинту этого пойла и на тарелку похлебки моего единственного пенни хватит.

Ричард дернул меня за рукав и показал вперед.

— Остин, там лошадь?!

У мальчишки были зоркие глаза, если он углядел в толчее возле невольничьего рынка всадницу на пегой лошади.

— Ага, – ответил я. – Неплохая кобылка!

Ричи не понял шутки, но воскликнул:

— Йууу!

Таким возгласом пангве выражали огромное удивление, а удивление было у Ричарда в каждом глазу. Он крутил головой, не зная, куда в первую очередь посмотреть, и бормотал:

— Столько людей… Столько белых людей… И домов… Зачем здесь ставят дом на дом? Как они не падают?

— Это этажи, Ричард, – объяснил док.

— А та громадина? – мальчишка показал пальцем на церковь. – Почему там бьют в рынду?

— Церковь, – снова терпеливо объяснил Маркуш. – Звонят в колокол, потому что сегодня воскресенье.

— Всем молчать про Отрубленную Руку и остальное, – меряя шагами шкафут, в который раз напомнил папаша.

— Мы дали клятву, – сказал Диогу.

Да.

«Кто проронит хоть слово об Отрубленной Руке, лишится обеих рук, а также языка, ушей и глаз, прежде чем его душа будет ввергнута в ад, предназначенный для предателей и лгунов…» Клятву сочинил Умник, и не все смогли правильно выговорить слово «предназначенный». Еще более страшные муки клятва обещала тем, кто посмеет вернуться на Отрубленную Руку без своих товарищей и «посягнуть» на чужие богатства.

— Меньше болтайте, больше слушайте, – продолжал отец. – Мы сходим на берег не для того, чтобы гульнуть, а для того, чтобы прощупать ветер.

— Да на что мне гулять? – слезно вопросил Гром, разведя в стороны лохмотья, оставшиеся от его камзола.

Капитан, пропустив слова командира канониров мимо ушей, развернулся и протопал к шканцам.

— Если во Флибустьерском море сейчас тихо, вернемся на Отрубленную Руку. Если нет…

— Эй, на «Аланне Дин»! – заорали с наветренного борта. – Встаньте на якорь! Приказываю встать на якорь!

Мы едва сунулись в Гринейдж, а нас уже посыпались приказы. Кричали с фрегата, на фоке которого был поднят флаг с Георгиевским крестом. Мы и так встали бы на якорь, пройдя мимо фрегата, но кому-то на нем не терпелось увидеть «Аланну» на приколе.

— Не к добру это, ох, не к добру, – пробормотал Дик Марли.

Я мысленно с ним согласился. Похоже, шторм, поднятый во Флибустьерском море губернатором Вудсом Роджерсом, не улегся за время нашего долгого отсутствия.

*

Насколько силен этот шторм, я понял тогда, когда на палубу «Аланны Дин» стали подниматься люди с серьезными, как у португальских иезуитов, мордами. Такими же серьезными были дула орудий, направленные на «Аланну» с верхней палубы двухпалубного военного судна, с которого к нам выслали большую шлюпку.

Первым по трапу поднялся высокий худой субъект в шляпе с пером, в пышном черном парике, богато вышитом синем парчовом камзоле и таких же шикарных расшитых золотом штанах. Шпага на его боку казалась лишней – этому франту больше подошла бы трость. И в его белоснежных чулках и туфлях с пряжками впору было гарцевать по паркетам лондонских дворцов, а не топтать палубу шхуны.

Хлыщ огляделся, безошибочно нашел взглядом капитана «Аланны», стоящего у поручней шканцев, и без предисловий и приветствий спросил:

— Откуда явились?

У него был странно высокий, слегка дребезжащий голос.

— Из Габона, – так же коротко ответил отец.

— Капитан Патрик Дин, верно?

— Верно. А вы кто такой и какого дьявола вам тут надо?

— Питер Дженкинс, капитан «Немезиды», – незваный гость прикоснулся указательным пальцем к полям шляпы и махнул рукой в сторону фрегата.

Вслед за разряженным субъектом по трапу один за другим поднимались солдаты в красной форме. Дженкинс бросил им через плечо:

— Обыскать все от кубрика до трюма.

— Черта с два я позволю обыскивать мое судно! – возмутился папаша, навалившись пузом на поручни так, что я испугался – он их проломит. – А может, вы ряженые пираты? С пиратами у нас разговор короткий, верно, парни?

Дети «Аланны», нетерпеливо ожидавшие момента, когда можно будет сойти на берег цивилизованного острова, и по этому случаю разодевшиеся, как выразился Стив, «в свои лучшие лохмотья», ответили такими злобными криками, что люди Дженкинса попятились перед толпой разъяренных оборванцев.

Сам Дженкинс даже глазом не моргнул.

— Не-ет, это вы пираты, – продребезжал он. – А у меня есть распоряжение Адмиралтейства задерживать всех, кто будет заподозрен…

— Я состою на службе губернатора Роджерса! – громыхнул отец.

— Знаю, – Дженкинс поправил на плече завиток парика. – Он приказал вам поймать пирата Вейна, не так ли? Как видно, очень важные дела помешали вам выполнить приказ, капитан Дин. Вейн свирепствует пуще прежнего и недавно напал на французский корабль в Наветренном проливе.[1] Далековато от Габона, э? Или у вас такие неточные карты, что вы перепутали Кубу и Африку, э?

Капитан «Аланны Дин» молча сжимал и разжимал кулаки. Старый Волк обнюхивал ловушку и прикидывал, как ее обойти.

Вместо него заговорил Янссен:

— Нам пришлось пуститься в погоню за Эдвардом Тичем.

Дженкинс развернулся к нашему квартирмейстеру.

— Погоня была удачной?

Янссен мгновение поколебался, потом уклончиво ответил:

— Мы настигли Тича возле мыса Лопес и потопили один из его кораблей...

— Далековато вас завела погоня, – мерзким тонким голосом перебил Дженкинс. – Не знаю, что за кровавая битва была у мыса Лопес, но Тич благополучно вернулся, чтобы бесчинствовать в Чарльзтауне и Бате.

— Черная Борода жив? – Одноглазый прыгнул к Дженкинсу.

Лондонский франт впервые дрогнул и сделал шаг назад, когда из сети шрамов ему в лицо уставился единственный яростный глаз. Впрочем, Дженкинс быстро овладел собой и поправил завиток парика на втором плече.

— Эдвард Тич по прозванию Черная Борода был убит месяц назад капитаном Робертом Мейнардом.

Стив застонал сквозь зубы, заслужив подозрительный взгляд хлыща. Я не стал объяснять Дженкинсу, что Стив жалеет не о смерти Тича, а об упущенной возможности отомстить.

— А Израэль Хендз? – спросил я. – Квартирмейстер Тича?

Дженкинс посмотрел на меня так, что мне захотелось прирезать ублюдка на месте. Глазенки у него были еще отвратнее голоса – две черные точки на бледном вытянутом лице, похожие на точки нарывов. Этими глазенками он ухитрился мгновенно оценить мой жалкий наряд (целыми на мне были только старый кожаный пояс и ножны с единственным ножом) и дать понять, какое я дерьмо в сравнении с ним, капитаном «Немезиды». Измарав меня взглядом, хлыщ повернулся ко мне спиной и процедил:

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы. Я здесь для того, чтобы их задавать. А пока мы с вами будем беседовать, капитан Дин, мои люди обыщут судно...

— По какому праву? – вскричало сразу несколько голосов.

Дженкинс не взглянул на крикунов, он сунул руку за обшлаг рукава, вытащил сложенную бумагу и помахал ею, словно отгоняя москитов.

— Приказ губернатора Роджерса. Желаете ознакомиться, капитан?

— Желаю.

Приказ пошел по рукам, добрался до отца, тот развернул бумагу, долго водил глазами по строчкам, после чего свернул и с каменным лицом передал обратно.

— В случае сопротивления, капитан Дин, с вами и вашими людьми поступят, как с пиратами, – убирая бумагу, сказал хлыщ. – А пиратов в Карибском море нынче не жалуют. Здесь не Габон и не Мадагаскар.

Отец помолчал, пошевеливая бородой, потом бросил:

— Ищите. Пропустите их, парни.

Мы раздались в стороны, как могли, на тесном шкафуте, чтобы дать дорогу солдатам.

— Можно узнать, что вы хотите найти, капитан Дженкинс? – спросил Янссен.

Франт не взглянул на него, но соизволил ответить:

— То, что докажет: вы, как и многие другие мерзавцы, продолжаете пиратствовать, прикрываясь губернаторским приказом. Совсем недавно в Нассау повесили несколько десятков так называемых «береговых братьев». Если на вашей шхуне найдется награбленное добро, одноногая вдова встретит новых гостей.

— Какая вдова? – громким шепотом спросил меня Ричард.

Мальчишка смотрел то на Бриджтаун – первый «город белых», в который он должен был попасть – то на наводнивших «Аланну» чужаков.

— Виселица, – ответил я и сплюнул за борт. – Пусть ищут. Самое ценное, что они найдут, это заплесневелую саговую муку.

— Меррзавцы! – донеслись из каюты дока вопли попугая. – Шлюхины дети! Прроклятье!

Многие наши парни засмеялись, даже некоторые солдаты не удержались от ухмылок.

— Ты запер Санчо? – спросил я Маркуша. – Если он клюнет кого-нибудь из этих идиотов, нас точно обвинят в бунте против короны.

— Запер, – успокоил док. – Наверное, кто-то сдернул с клетки платок…

И вернул обратно: крики попугая оборвались, сменившись надсадным скрипом, которым Санчо часто выражал свое недовольство заточением в темноте.

Минута тянулась за минутой; я с удовольствием наблюдал, как из-под парика Дженкинса поползли струйки пота. Хлыщ вытирал их кружевным платочком, но это мало помогало: солнце жарило все сильней. Дженкинс ослабил узел белого шарфа, расстегнул воротник камзола, а еще некоторое время спустя начал покачиваться с носка на пятку.

Его люди один за другим возвращались с пустыми руками.

Были обысканы каюта капитана, каморка дока, камбуз… Ничего.

Кубрик, крюйт-камера… Ничего.

Трюм, твиндек… Ничего.

Самые рьяные заглянули в казенники пушек… Ничего.

Мы переглядывались и перешептывались, обмениваясь злорадными ухмылками.

Некрозис невинно посоветовал поискать на марсовой площадке.

Я напомнил, что еще никто не лазал на утлегарь.

Отец, возвышаясь на шканцах, как памятник честнейшему из капитанов, молча ждал.

— Ничего, капитан Дженкинс, – доложил очередной неудачник, протискиваясь к своему командиру.

Дженкинс покусал тонкие губы и, ни на кого не глядя, велел:

— Возвращайтесь в шлюпку.

— Вы готовы принести извинения, мистер Дженкинс? – вопросил капитан «Аланны».

— Никаких извинений! – Дженкинс вздернул подбородок. – Я выполнял свой долг. А когда вы прибудете в Нассау, капитан Дин, вам предстоит пренеприятный разговор с губернатором Роджерсом по поводу вашей долгой отлучки.

— Когда я увижусь с моим добрым другом Вудсом… – начал отец.

— Капитан, я кой-чего нашел! – солдат пробился к хлыщу, прижимая к груди грязный тряпичный сверток. – Вытащил из-под клетки попугая. Тяжелое…

Незваные гости, уже собиравшиеся спускаться в шлюпку, вопросительно заоглядывались.

— Разверни, – брезгливо поморщился Дженкинс.

Тряпье упало на палубу, и парень протянул адмиралтейскому франту толстую книгу. При виде этой книги в черном кожаном переплете у меня екнуло в груди.

Дженкинс взял книгу и откинул обложку. Перелистнул страницу. Еще одну. Облизнул губы и протянул:

— Та-ак…

Ричард рядом со мной переступил с ноги на ногу. Я взглянул на него и закусил губу при виде физиономии юнги.

Вскочив на борт, я поднялся по вантам, чтобы очутиться над головой Дженкинса. Меня заранее беспокоило то, что я увижу, и все же такого я не ожидал.

Страницы, которые перелистывал Дженкинс, пестрели рисунками, сделанными чернилами и свинцовым карандашом.

С тех пор, как Ричард намалевал портрет своей матери и «лорда Патрика», он ни разу не пачкал палубу углем. Но рисунки лезли из него, как и прежде, и Маркуш, увидев, как мальчишка пытается чертить пальцем на закопченном стекле фонаря, отжалел ему пачку чистых листов из своей большой тетради с заумными записями. В начале плавания я от души забавлялся, наблюдая, как док учит Ричарда обращаться с пером, чернилами и свинцовым карандашом, а малец злится, не понимая, «как можно запихать такое большое на такое маленькое».

— Как я тебя здесь нарисую?! Сюда влезет только твой нос и глаз!

Потом дела у Ричи пошли на лад. Он научился марать страницы пером и карандашом даже раньше, чем под руководством Тома научился в меру своих силенок управляться со снастями. С ладоней Ричарда еще не сошли оставленные шкотами кровавые мозоли, как он уже изрисовал все подаренные доком листки… И все эти листки до единого порвал и вышвырнул за борт наш капитан, поймав юнгу за рисованием во время «собачьей вахты».

Если бы в море полетело крокодиловое ожерелье Ричи, тот, наверное, меньше ярился бы и горевал. К счастью, на «Аланне» не водились ядовитые змеи, но юнга принялся мстить, вылавливая в трюме крыс и запуская их в капитанскую каюту. Парни потешались, наблюдая за этой «крысиной войной», а папаша грозился засечь мерзавца до полусмерти, если поймает на месте преступления. Я не сомневался: он так и сделает, и, когда пришел мой черед быть «ромовым парнем», забрал Ричарда с собой на фрегат.

Там, в каюте Алмейды, нашлась большая книга в кожаном переплете – чистая, без единого исписанного листа – и Ричард обрадовался находке так, будто отыскал пять мешков ракушек каури. «Крысиная война» закончилась навсегда, и поумневший юнга научился скрывать свои художества. Я часто видел, как он рисует в кубрике, скорчившись у моей подвесной койки и прилепив рядом к полу огарок свечи. Потом Ричи тыкал свои рисунки мне под нос, но мне было лень разглядывать в полумраке, что он там намалевал…

И вот теперь я впервые ясно видел – маленькое на большом – то, от чего меня пробрало холодом до самых костей.

Монеты, ожерелья и серьги, браслеты, пригоршни камней, лежащие грудами на парусине. Многорукая богиня, застывшая рядом с сокровищами, как часовой, нарисованная так искусно, что я во всех деталях рассмотрел черепастое ожерелье, прежде чем Дженкинс перевернул страницу.

Питер Даффи, валяющийся на спине в куче монет. Свинцовым карандашом не нарисуешь золото, но с такой блаженной физиономией не валяются в медяках.

Старый Том, сидя рядом с изукрашенным ларцом, любуется фигуркой слона с человечком на спине.

Янссен раскладывает на кучки монеты, ожерелья, браслеты, распределяя сокровища Морского Черта на доли.

Дженкинс начал слегка задыхаться – то ли от жары, то ли от того, что видел в книге.

Он перевернул еще одну страницу, и я чуть не свалился с выбленок, узнав самого себя. В длинном черном камзоле и черных штанах, в высоких сапогах, полученных в счет доли португальского добра с «Удачи», я держал в руке трость с набалдашником в виде раздувшей капюшон кобры. За моим поясом торчали рукояти рондела, трофейной даги и двух ножей, лицо было победное и лихое. Мало того – я попирал ногой труп капитана Алмейды, чего никогда не бывало!

Я прямо почувствовал властный толчок между лопаток – рисунок подтолкнул меня вплотную к виселице. В то же время в моей голове пронеслись две мысли: «У Ричарда вправду божественный дар» и: «Если я попаду в книгу про знаменитых пиратов, пусть в рассказе про меня будет эта картинка».

Еще одна страница… Марк сосредоточенно обматывает стрелы листьями, фонарь бросает резкие тени на его лицо.

Следующая страница. Абордажный бой на палубе «Sorte», Хенк с занесенной саблей стоит над повисшим на штурвале португальским рулевым.

Ричард не рисовал события по порядку, он рисовал то, что приходило в его бедовую рыжую башку, но так искусно, что время возвращалось вспять под его карандашом, иногда перемешиваясь с выдумками.

Еще страница. Я показываю на сбившихся в кучу португальцев, приказывая пангве атаковать.

Еще страница… Книга дрогнула в руках лондонского хлыща, я почти услышал крики и стоны, с которыми португальцы превращались в мясо.

Что было дальше нарисовано в книге, я так и не узнал: Дженкинс со стуком захлопнул ее и медленно обвел взглядом стоящих на палубе. Его глаза-нарывы выпучились, словно готовы были лопнуть.

— Кто… это… нарисовал? – продребезжал он.

Секунда тишины, потом Ричард сделал шаг вперед.

— Я, сэр. – У мальчишки задрожал подбородок, он клацнул зубами и забормотал: – Это просто картинки, сэр. Я все выдумал… Я люблю выдумывать и рисовать…

Дженкинс, одной рукой прижимая к себе книгу, положил вторую руку юнге на плечо. Ричард съежился под его ладонью.

– Ты очень хорошо рисуешь. И выдумываешь, наверное, не хуже. Как тебя зовут, мальчик? Ричард? Значит, Дик. Пойдем со мной, Дикки.

— Ку-уда?

— Погостишь у меня на «Немезиде».

— А с этими что делать, капитан? – спросил один из солдат.

Не выпуская плеча юнги, капитан «Немезиды» бросил:

— Арестовать. Кто будет сопротивляться – убить.

[1] Наветренный пролив – пролив между Кубой и Гаити.

Глава восьмая. Гинею за мальчишку

Не знаю, сколько недель, месяцев, а то и лет «Немезида» добиралась до Нассау. В трюме, куда загнали нашу команду, время как будто остановилось. Здесь не плескалась вонючая вода, как в трюме «Аланны», нас сносно кормили, иногда даже по пять-шесть человек выводили прогуляться по палубе, но я в любую минуту променял бы этот плен на плен в деревне пангве. Несколько коротких минут свежего ветра – и я возвращался обратно в затхлый деревянный гроб трюма, где разговоры шли по кругу, унылому, как наши «прогулки».

Мало кто сомневался, что Дженкинс вытянул из Ричарда все, что мог, и теперь знает, где сокровища. Юнгу не взяли на берег, когда мы прятали клад, но ему достаточно было сказать два слова: «Отрубленная Рука», чтобы остров прочесали вдоль и поперек и нашли тайник. Кому после этого достанутся неслыханные богатства – Дженкинсу, Роджерсу или королю Георгу, всем было плевать. Лишь Гром Разящий и Луис упорно утверждали, что тайник ни в жизнь не найдут, даже если будут искать сотню лет. Им никто не верил.

— Какая разница – найдут, не найдут? – сказал однажды Том. – Нам все равно не видать сокровищ, не видать «Аланны». Все мы кончим на виселице из-за проклятущего рисовальщика.

С этим многие согласились, а кто не согласился – промолчали.

В начале плавания я строил планы побега или бунта под рычание папаши, велевшего выбросить дурь из головы. Сам он делал ставку на свою встречу с губернатором Роджерсом… По мне, куда большая дурь. Джек готов был поддержать любой мой план, кроме прыжка за борт во время прогулки. Хорошие идеи меня не озаряли, и я перестал искать глазами берег, когда меня выводили наверх.

Вскоре я бросил подтягивать перепетым по многу раз песням и травить байки о Призрачном Барабанщике. Мне снились кошмары, в которых наша сгнившая шхуна тонула у побережья Барбадоса, и все-таки я больше любил спать, чем бодрствовать.

Маркуш время от времени горестно вспоминал о запертом в клетке Санчо. Дженкинс не будет заботиться о каком-то попугае, значит, Санчо погиб от голода и жажды. В конце концов Марли пообещал заткнуть доку пасть кулаком, если тот еще раз скажет слово «попугай».

— Мы все равно что покойники, а ты скулишь о паршивой птице!

Я дремал, свесив голову на грудь, но тут встрепенулся.

— Тронешь дока, Марли – откушу тебе руку и заставлю ее сожрать.

«Капитан без судна» громко заржал, встал и начал пробираться ко мне между сидящими и лежащими людьми.

— Не зря жил с людоедами, а, Волк? Многому у них научился?

— Тихо, там! – крикнул папаша. – Остин, уймись!

Я поднялся Марли навстречу. Хорошая драка – вот что сейчас мне было нужно. В полутьме, которую не разгоняла, а сгущала единственная масляная лампа, висящая на крюке у люка, я скорее ощутил, чем увидел, как рядом со мной поднимаются Джек и Стив...

Марли снова хохотнул и протянул мне руку.

— Мир, волчара, мир!

Я колебался, принять руку или нет, когда великан подался ко мне и шепнул:

— Отойдем-ка, есть разговор.

В трюме мало мест, куда можно «отойти», но Марли отыскал такое местечко, втиснулся в угол и тихо сказал:

— Когда доберемся до Нассау, нас поведут Путем Висельников. Если не закуют, а только свяжут руки, я сбегу через «Толстуху Бетти».

— Как?

— Я знаю там милый задний выход, а в «Толстухе» хорошо знают меня. Рискнешь со мной, Волк? У двоих больше шансов прорваться через охрану.

— Почему я?

— Ты здесь самый отчаянный и шустрый.

Лестно, но...

— А после побега ты избавишься от меня, как избавился от Пса, Жозе и Бенино?

Марли не разозлился, только хмыкнул.

— Бенино я не трогал, дурачок сам упал с утеса.

— А Пса и Жозе утащила Анна, ага-ага.

— Нет. Тех двоих убил я.

От такой откровенности я даже растерялся.

— По уставу «Аланны» за убийство товарища полагается…

— Я не член вашей команды, – перебил Марли. – Я не нанимался на «Аланну Дин». Со мной и португальцами поделились золотишком, чтобы мы помалкивали о сокровищах, но я не подписывал договор.

— За что ты отправил их за борт?

Марли скрипнул зубами.

— Ненавижу предателей и доносчиков.

Я молча ждал, и «капитан без судна», сообразив, что не отделается таким коротким ответом, заговорил снова:

— Инквизиция в Гоа отдает доносчикам десятую часть добра казненных. Муж Анны, Макариу Абреу да Эрмету, был богатым человеком. Жозео и Пес служили в его доме и донесли, лживые подонки, что он ругал святое причастие, читал запрещенные книги. Анне еще повезло… гхм… что ее не сожгли на аутодафе в Гоа-Велья вместе с мужем. Как англичанку и протестантку, ее приберегли для большого лиссабонского представления.

— А за что загребли Жозе и Пса? Чтобы не отдавать положенные им деньжата?

— Отчасти так. Но главное – чтобы в Лиссабоне они показали на Анну все, что нашепчет им судья-инквизитор. Жирный ублюдок пускал слюни при виде Анны с тех пор, как появился в Гоа-Велья.

Марли снова скрипнул зубами, и мне подумалось, что он сам был неравнодушен к Анне Вудвилл.

— Ты-то как попал в эту компанию?

— Тебе не все ли равно, въедливый волчара? Ах-ха, ладно. Я возил товары да Эрмету на Барбадос и Нью-Провиденс. Когда за ним пришли, меня прихватили в его доме и я прибил сгоряча кой-кого из инквизиторских слуг…

— А твой шлюп, твоя команда?

— Надеюсь, у моего помощника хватило мозгов увести «Ласточку» обратно в Карибское море. Если нам совсем повезет, шлюп раньше нас доберется до Нассау и будет ждать меня там.

Услышав про везение, я невольно прикоснулся к амулету-авантюрину.

— Положим, мы сбежим. И что дальше?

— Я все продумал, Волк. У стариков Вудвиллов, на которых я когда-то работал, теперь домишко в Нассау. Они почти разорены, но уж я поведу дело так, что они отдадут мне последние деньги. Если с «Ласточкой» не свезет, наймем другое судно и вернемся на Отрубленную Руку.

Я отодвинулся от верзилы.

— Ты говорил, что ненавидишь предателей.

— И?

— Ты дал клятву. «Кто посмеет вернуться на Отрубленную Руку без своих товарищей и посягнуть…»

— Дурак. Хочешь, чтобы все заграбастал Дженкинс? Или Роджерс, если капитан «Немезиды» окажется честным идиотом и обо всем доложит губернатору?

Марли опять придвинулся ко мне и почти зашептал:

— Мы должны попасть на Отрубленную раньше Дженкинса. Перетащим все из тайника на шлюп и перепрячем где-нибудь в другом месте, хоть на Тобаго.

Я не смог представить, как мы вдвоем с Марли перетащим на шлюп то, что таскали пол-дня с двух судов всей командой, зато представил себе физиономию Дженкинса, озирающего пустую пещеру на Отрубленной Руке. Это было самой веселой картинкой, какая возникала в моей голове с тех пор, как я попал в трюм «Немезиды». Марли услышал мой тихий смешок и хлопнул меня по колену.

— Значит, договорились?

Я перестал улыбаться.

— Стой. Если мы сбежим, что будет с остальными?

— Хуже им не станет, клянусь кишками дьявола! А если твой папаша улестит губернатора Вудса и тот отпустит ваших людей, они не останутся с пустыми руками. Мы вернемся в Нассау и…

— Что тут у вас, Остин? – спросил за моей спиной Джек – я и не услышал, как он подошел, мягко ступая босыми ногами.

— Молчок, – предупреждающе прошипел Марли.

Я потянул Ловца за рукав и усадил рядом.

— Марли предлагает бежать.

«Капитан без судна» глухо застонал.

— Чертов болтун…

— Бежать? Как?

Выслушав меня, Джек беспокойно заерзал.

— Вас могут застрелить, Остин.

— «Вас»? Ты тоже бежишь.

— С этим хромоногим у нас нет шансов, – отрезал Марли.

— Он мой матлот! И не так уж сильно он хромает…

— Марли прав, – перебил Джек. – Послушай, Остин… Бежать рискованно. Но если вы сумете добраться до Руки раньше Дженкинса и вывезти оттуда сокровища, нас не смогут обвинить в пиратстве. Нет награбленного – нет пиратов. Иначе – виселица.

Об этом я как-то не подумал.

— Твой матлот – умный человек, – торжественно сказал Марли.

Я увидел протянутую мне громадную ручищу. Такую лапу трудно было не разглядеть даже в полутьме.

– Ну, Волк, по рукам?

Больше не колеблясь, я ударил ладонью об ладонь.

— По рукам.

После этого время побежало лихорадочными рывками. Несмотря на предупреждение Марли, я поделился планом побега с Маркушем, и тот почти слово в слово повторил опасения и надежды Джека. Раз док тоже считал, что у меня есть шанс спасти товарищей от петли, а сокровища – от чужих загребущих лап, я сделаю все, чтобы этот шанс словить.

Я лежал, свернувшись на боку, когда в лицо мне ударил солнечный луч и раздался громкий крик:

— Эй, висельники, поднимайтесь!

К этому крику присоединились другие:

— Вылазьте, живо, по одному!

Я вскочил.

Мы прибыли в Нассау.

Люди с «Аланны» один за другим взбирались по трапу. Тем, кто оказывался на палубе, тут же связывали руки впереди. Передо мной поднимался Марли; когда ему скрутили запястья, он обернулся и подмигнул. Слегка улыбнувшись, я сам подставил руки под веревку. Нас не стали сковывать. Удача была на нашей стороне.

– Вудс Роджерс никого не вешает без суда, – пробасил из толпы тех, кого уже связали, мой отец. – Дайте мне только повидаться с губернатором…

— Он тебя ждет, не дождется, бродяга, – засмеялся один из солдат, которые теснили нас к борту мушкетами и кулаками.

«Немезида» медленно шла по гавани, рыбацкие лодчонки рассыпались перед фрегатом, как мелкие рыбешки перед акулой. До берега оставалось меньше четверти мили. Я оживал с каждым глотком ветра и в тесноте и давке слегка топтался на месте, разминая ноги, напрягая и расслабляя руки.

— Дикки, стой!

Услышав писклявый крик со стороны бака, я вытянул шею и поверх чужих плеч увидел Ричарда. Сперва я узнал его только по огненно-рыжим волосам: мальчишка был в щегольском синем костюмчике, в белых чулках и башмаках с блескучими пряжками – прямо маленькая копия Дженкинса. Ричард бежал по палубе к носу, а за ним спешил сам Дженкинс, дребезжа:

— Остановись, Дикки!

Куда там! «Дикки» летел, как рыжая молния, и замер на пару мгновений только для того, чтобы сбросить франтовские башмаки. Оставшись в одних чулках, он помчался еще быстрее, проскользнул под руками двух солдат, попытавшихся его перехватить, и взбежал на полубак.

Тут я ненадолго потерял мальца из виду и заметил снова только тогда, когда он, уже без камзола, вскочил на бушприт.

На «Аланне Дин» Ричард много раз с разинутым ртом смотрел, как я бегу по бушприту, но никогда не пытался такое повторить (я красочно объяснил, что с ним сделаю, если он попробует). И вот теперь он проделал это под визгливые крики Дженкинса:

— Дикки, вернись!

Адмиралтейский хлыщ поднялся на полубак, за ним топали несколько солдат.

— Назад, мерзавец! Я приказываю!

Мальчишка не только не повернул назад, он почти не сбавил ходу на уходящем полого вверх деревянном брусе и спустя несколько мгновений добрался до блинда-стеньги. Там Ричард повернулся и, держась правой рукой за стеньгу, левую согнул в подсмотренном у меня оскорбительном жесте.

— Гинею за сопляка! – тонко взвыл Дженкинс.

Солдаты, которые вывели нас из трюма и держали в тесном полукольце, так же завороженно таращились на происходящее на носу, как и люди с «Аланны», но услышав про гинею, один из них встряхнулся и вскинул мушкет.

— Я – волчья кровь! – крикнул Ричард. – Я страха не…

Грянул выстрел, ветер снес на меня облачко порохового дыма. Мальчишку смело с бушприта, как будто кто-то рванул его за рубашку. Было слишком далеко, чтобы сказать наверняка, но мне показалось – по белой рубашке брызнуло красным.

— Гинея моя! – радостно крикнул солдат, подняв над головой разряженный мушкет.

Я прорвался между Марли и Стивом и прыгнул на убийцу. Здесь было так тесно, что стоявшие рядом товарищи не дали солдату упасть, но мне хватило того, что он, потеряв равновесие, повалился на них спиной. Я навалился на него и вцепился зубами в щетинистую шею над воротником. Солдат с нечеловеческим визгом рванулся, но я только крепче сжал зубы.

Меня начали бить по спине прикладами и кулаками – я чувствовал удары, но не чувствовал боли. Я притягивал к себе врага за одежду связаными руками, не давая вырваться, и с рычанием мотал головой, как зверь, ломающий позвонки своей добыче. Кровь текла мне в глотку, брызгала в глаза. Солдат перестал кричать и обмяк подо мной. Зато другие вокруг орали на все голоса… А потом мне на голову как будто снова обрушилась доска взорвавшегося шлюпа Тича, и все исчезло.

Я тоже исчез.

Глава девятая. Последнее желание

— Вставай, доходяга!

Меня толкнули в бок.

Я кое-как встал. Стоять было нелегко, спина и голова болели так, что меня согнуло в три погибели, но мне помогли выпрямиться и вывели из каменной клетушки, где я валялся на жидкой соломенной подстилке.

Мне было все равно, куда меня ведут. Я не смотрел по сторонам, смотрел только на свои босые ноги.

В другой, чистой, комнатушке с прорубленным высоко окном исходил паром деревянный чан, рядом на некрашеной скамье валялась одежда.

— Раздевайся, – велел один из конвоиров.

Конвоиров было двое, оба не в красной форме, а в обычной одежде, оба – косая сажень в плечах. Я перевел взгляд с одной решительной физиономии на другую и разделся. На то, чтобы сбросить лохмотья, ушло не много времени.

Меня схватили подмышки, вздернули и бросили в чан с горячей водой. Я вскрикнул – все синяки на моей спине полыхнули огнем – но не попытался вылезти. Даже когда меня несколько раз окунули с головой, нажав на плечи, я не сопротивлялся. Мне дали несколько минут просто помокнуть, потом выдернули из воды, швырнули в лицо какую-то ветошь и велели вытереться. Я молча вытерся и молча натянул чистые штаны и рубаху.

Выйдя из комнаты, мы протопали по нескольким коридорам и остановились перед высокой дверью. Мне подумалось, что за ней может оказаться двор с помостом и виселицей. Эта мысль была вялой, сонной, еле ворочающейся в гудящей голове. Наверное, после полудюжины ударов по башке человек превращается в тупую скотину. Я не помнил, сколько ударов получил за последний год сам.

Один парень распахнул дверь, второй мягким тычком между лопаток заставил меня шагнуть через порог. Конвоиры вошли вслед за мной, дверь со стуком закрылась.

— Мы привели его, господин губернатор.

В просторной комнате пылал камин. Света добавляли свечи в многорожковом подсвечнике на длинном столе, в узкое застекленное окно с частым переплетом лупил дождь.

У стола боком ко мне сидел человек, и, даже будучи тупой скотиной, я сообразил, что это Вудс Роджерс. Если под столом не спрятался еще кто-то, к кому обратились «господин губернатор».

Роджерс встал, прихватил со стола подсвечник и подошел ко мне.

— Это точно сын Старого Волка? Я думал, парень намного старше.

— Он самый, господин губернатор, – ответил один из конвоиров. – Молодой Волк, так его прозвали береговые братья.

Второй добавил:

— Волчара похуже своего старика, господин губернатор. Загрыз солдата на «Немезиде». Загрыз зубами, бог ты мой!

Роджерс поднял подсвечник выше, разглядывая меня. Я отвернул лицо от яркого мерцающего света.

— Зачем ты это сделал?

— Он… убил… моего… брата.

Каждое слово норовило застрять в моей пересохшей глотке, голос звучал глухо и незнакомо даже для меня самого.

Губернатор продолжал меня разглядывать, и я, прищурясь, тоже посмотрел на бывшего пирата, сделавшего Флибустьерское море Обычным морем. Он и сам выглядел обычным. Невысокий худощавый человек средних лет, в простом камзоле из серого сукна, без парика, с коротко стрижеными волосами, с резкими чертами лица.

— Иди сюда, – велел губернатор и взмахом ладони остановил двинувшихся за мной конвоиров. – Нет, вы стойте у двери.

Парни что-то предостерегающе проворчали, но повиновались, а я поплелся за Роджерсом.

Губернатор поставил подсвечник рядом со знакомой книгой в черном кожаном переплете.

— Я хочу знать, кто это нарисовал.

Тишину в комнате нарушало только потрескивание огня в камине и барабанная дробь дождя по оконным стекляшкам. Тишина длилась долго, и, наконец, Вудс Роджерс не выдержал:

— Ну?

— Что… нарисовал? – тупо переспросил я.

Роджерс пододвинул книгу ко мне.

— Взгляни.

Я сделал еще шаг к столу, откинул кожаный переплет – и сразу увидел себя. Стоя в пироге со стрелой в зубах, я оттягивал к плечу тетиву лука; кровожадно оскалившийся пес готовился вцепиться в борт у моих ног. Битва с «песьими людьми».

На следующей странице хлестал дождь, нарисованный длинными прямыми штрихами. Широко расставив ноги, я раскручивал бамбукового «ежа», чтобы метнуть в разинутую пасть гигантского крокодила. Пасть занимала весь край листа от верха до низа, клыки Кшиасу были длиннее бамбуковых колючек «ежа».

Еще страница. В полутьме пещеры косой луч освещает многорукую статую. Меня не видно, зато четко виден косматый силуэт Матери Псов – она стоит, держа в руке изогнувшуюся змею…

«Уходи от моего брата!»

Следующие несколько картинок я уже видел, когда Дженкинс листал книгу на палубе «Аланны». Теперь я мог посмотреть, что нарисовано на других страницах.

Странно, но Ричард никогда не рисовал самого себя. Зато меня в книге было сколько угодно. Вот я красуюсь с тростью-коброй, вот бегу вверх по утлегарю, вот сражаюсь на палубе «Sorte»… А вот сижу у костра с кружкой в руке, с пьяной счастливой улыбкой на лице; наверное, пою: «Йо-хо, йо-хо, веди, капитан…»

Капитан в книге тоже был. С пальцем, тычущим так, будто он вот-вот вырвется за пределы страницы, с перекошенной от злости бородатой физиономией. Наверное, таким Ричард увидел папашу перед тем, как тот вышвырнул его картинки за борт. На втором рисунке капитан «Аланны» готовился метнуть подсвечник в крысу, стоящую столбиком на ониксовом черепе; вокруг черепа рассыпались монеты, вторая крыса трогала их острой усатой мордой. «Крысиная война» в разгаре.

Маркуш, запустивший руки в волосы, согнувшийся над индийской книгой.

Джек в ожерелье из зубов крокодила, с ножом на ладони – едва научившись ходить без трости, мой матлот снова начал упражняться в метании клинков. Ни ожерелье, ни нож не вязались с его добродушной улыбкой.

Том с боцманской дудкой у губ, над ним распростер крылья Санчо (небось, повторяет трели дудки, покрикивая: «Шевелитесь, ленивые твари!») Видна каждая морщинка старого боцмана, каждое перышко попугая, тонкая линия, опоясывающая шею птицы.

Сокровища Морского Черта Ричард изобразил так же подробно и дотошно.

Вот Янссен в глубокой задумчивости стоит над расстеленной на песке парусиной, на которую свалены монеты, кувшины, статуэтки: прикидывает, как все это разделить. Сокровища не поместились на одной странице, и рисовальщик щедро отвел им еще одну.

Вот Хрипун мешает в котле черпаком, с ручки которого брызжут огнями драгоценные камни.

Вот Луис перебирает цацки, отведенные ему при дележе.

Вот я извлекаю из своей трости клинок, обнаружив, что мне досталось не просто подспорье при ходьбе, а грозное, необычное, загадочное оружие… У меня и вправду в тот миг была такая глупо-восторженная физиономия?

Вот кубрик «Аланны», освещенный огарком свечи. Парни спят в подвесных койках или прямо на полу; ближе всех, свесив руку за край гамака, дрыхну я.

«Остин! Глянь, что я нарисовал!» – «Иди к дьяволу… дай поспать…»

— Ну? – громко спросил Роджерс.

Я вздрогнул, как будто меня опять разбудили.

— Что?

Пока я листал книгу, губернатор успел налить себе вина и занять прежнее место на стуле с высокой спинкой, боком к столу. Теперь я видел пулевой шрам на его щеке и мельком подумал, что рана, наверное, была страшная. Роджерс посмотрел на меня поверх бокала с темно-багровым вином.

— Кто это нарисовал?

Я молчал. То, что я видел в книге, все еще мелькало у меня перед глазами, бурлило в голове, возвращая к прежним лихим и – черт побери! – счастливым временам.

— Дженкинс сказал, это рисунки юнги с вашей шхуны. – Роджерс слегка фыркнул. – Чушь. Ребенок не может так рисовать.

— Ричард может… мог.

Губернатор снова фыркнул и отхлебнул вина.

— Ты посмотрел все до конца, Молодой Волк?

Нет, не все. И, поняв, что губернатор не отвяжется, снова принялся листать книгу.

Анна Вудвилл с перерезанным горлом лежит на окровавленной палубе, ее зашивают в парусину, черные спутанные волосы почти закрывают белое лицо.

Анна, окутанная пеной, тянет руки с гребня волны к человеку, в ужасе отшатывающемуся от борта; ее губы искривлены в мстительной улыбке, глаза горят кровожадной радостью.

Призрачный Барабанщик выбивает «атаку» – сквозь него виден надутый предштормовым ветром блинд, темное небо за парусом прочерчено зигзагом молнии.

И – внезапно – маленький пухлый негритенок рисует палочкой возле циновки, закрывающей вход в туземную хижину. Как там звали брата Ричарда, которого убил колдун? Я забыл…

Красивая светловолосая женщина, едва прикрытая тем, что пангве считали одеждой, чистит большой котел. У нее усталое лицо, но, оторвавшись от работы, она смотрит на того, кого нет на рисунке, и улыбается ему.

Снова Лиза Вудвилл. Настороженно оглядываясь через плечо, готовится положить какой-то сверток в пирогу, спрятанную в зарослях камыша. Лиза и Ричард собирались бежать из деревни пангве? Ричи никогда об этом не говорил…

Следующий рисунок был таким неожиданным, что я вздрогнул. Неровный овал с торчащими из него палочками – ручками и ножками, несколько крутых завитков – парик, две точки – глаза, кривая линия – рот. Дженкинс? Так смог бы нарисовать капитана «Немезиды» маленький пангве, которого колдун бил за плохие рисунки, но не Ричард!

Я поднял глаза и встретился взглядом с Роджерсом. Губернатор слегка привстал, чтобы увидеть рисунок, снова сел и покачал вино в бокале.

— Что скажешь, Молодой Волк?

— О чем? – хрипло спросил я.

— Сперва юнга утверждал, будто он рисовал в книге. Потом начал отпираться, нести всякий бред, изображать дурачка, а когда Дженкинс велел ему что-нибудь нарисовать, намалевал это. Там дальше полно такой мазни. Человечки, птички, рыбки…

— Птички, рыбки, – тупо повторил я.

Губернатор толкнул носком сапога стул, стоящий напротив его стула.

— Сядь.

Я сел.

Роджерс наполнил из графина второй бокал и протянул мне.

— Пей.

Я отхлебнул жидкость цвета засыхающей крови. Вино было сладким и слабым.

— Что ж, Молодой Волк. – Губернатор упорно называл меня по кличке, не по имени. Раньше мне бы это польстило. – Ты не дурак и понимаешь, что тебя ждет за зверское убийство солдата. Даже если за тобой не найдется других грехов. А грехи, если поискать, обязательно найдутся… Ты пей, пей.

Я сделал еще глоток. Вино согревало, но с каждым глотком я становился все тупей и дурней. Вот не думал, что такое возможно.

— Вообще-то мне плевать, кто рисовал в книге, – понизив голос, продолжал Роджерс. – Меня интересует другое. Где сейчас эти сокровища? Художник должен знать. Но, держу пари, об этом знают и все члены вашей команды.

Поставив на стол недопитый бокал, я подавил икоту.

— Нет ник… икаких сокровищ. Ричард их выдумал.

— А я уверен, что есть. И я уверен – тебе известно, где они.

Меня вдруг повело вбок. Я в последний миг оперся о столешницу локтем, чтобы не упасть; амулет на моей шее звякнул о край бокала. Губернатор встрепенулся.

— Что у тебя там? Покажи!

Неверными руками я снял амулет и протянул Роджерсу.

— Он не драгоценный. Так, просто камушек. Выи… играл его когда-то в кабаке.

Повертев амулет, Роджерс швырнул авантюрин на стол и придвинул свой стул ближе к моему. Теперь мы с губернатором почти касались друг друга коленями. Его серые глаза, острые и пытливые, пытались что-то высмотреть в моих глазах – наверняка мутных и осовелых.

— Тебя ждет виселица, Молодой Волк. Остальную команду «Аланны Дин» могут судить очень долго, выискивая и обсуждая улики. Твоего отца не зря прозвали Хитрым Волчарой: на его шхуне не нашли ни единой португальской или индийской монеты, ни единой чужеземной побрякушки. Но я не сомневаюсь – вы захватили португальское судно. Возможно, пиратствовали в Индийском океане. Нельзя нарисовать вот так, – губернатор показал на книгу, – то, чего ты никогда не видел.

Я пожал плечами и снова взял бокал.

— Никогда не видел призрака с барабаном… А вы?

Роджерс кивнул.

– Поэтому члены адмиралтейского суда могут заседать неделями. Но себя ты уже приговорил, убив солдата на глазах десятков свидетелей. Это ты понимаешь?

Я тоже кивнул и отпил немного вина. Вкус его был хуже вкуса крови того солдата.

— И все-таки у тебя есть шанс спастись от петли, Молодой Волк. Если расскажешь, где спрятан клад, я позабочусь о том, чтобы тебя не вздернули, – теперь Роджерс говорил совсем тихо.

— Нет никакого клада. Мой брат любил выдумывать, вот и все.

— А потом вдруг разучился рисовать?

Я посмотрел на нелепую картинку. Она расплывалась у меня перед глазами, в голове и груди было горячо и мутно. Черт знает, что творил с «Дикки» капитан «Немезиды», стараясь выудить из него тайну клада, но, скорее всего, последние дурацкие картинки Ричард нарисовал Дженкинсу назло. Они были как тот оскорбительный жест, который мальчишка показал с бушприта перед тем, как…

— Я предлагаю тебе сделку, парень, – сказал Роджерс. – Ты приводишь нас к кладу и тем самым спасаешь себя от петли. Мало того – выходишь на свободу богатым человеком… Ты меня слушаешь?

Я все еще таращился на «Дженкинса».

«Гинею за мальчишку!»

— Да, господин губернатор...

— И?

Я хлопнул бокал на стол, чуть не промахнувшись мимо края столешницы.

— Нет никакого клада. И не было. Мертвых мстящих баб не бывает. И таких огромных крокодилов не быва…

Я уже засыпал, клонясь вбок, но резко выпрямился, когда меня ткнули кулаком в колено.

— Последний шанс, Волк. Если ты его упустишь, у меня останутся еще сорок восемь человек. Хоть один из вашей команды решит купить себе жизнь – обеспеченную жизнь – согласившись на мое предложение. Только ты этого уже не увидишь.

— Не увижу, – согласился я. До меня вдруг дошло. – Сорок восемь? Нас было пятьдесят один. Без меня и Ричарда остается…

— Один подонок сбежал. – Губернатор залпом допил свое вино. – Но мне с лихвой хватит сорока восьми. Если ты не согласен, можешь прямо сейчас сказать свое последнее желание. Суд будет быстрым, не сомневайся. Хочешь напоследок повидаться с отцом?

— Нет.

Если бы папаша не швырнул за борт рисунки Ричарда, тот не рисовал бы тайком, не прятал бы книгу, боясь лишиться и ее. Я оставил бы ее на Отрубленной Руке вместе со своей долей, и мы не влипли бы в эту историю.

«Если бы я раньше придумал кинуть змею, у меня был бы брат!» – некстати пронеслось у меня в голове.

Нет, я не хотел видеть отца. Я никого не хотел видеть. Даже Джека. Даже Маркуша. Даже Стива и Тома. Разве что…

Я перевел взгляд с нарисованного «Дженкинса» на губернатора и просипел:

— С капитаном «Немезиды».

— Что?

— Мое последнее желание. Пять минут с капитаном Дженкинсом. Наедине. И я расскажу ему, где…

Роджерс засмеялся и встал.

— И ты загрызешь его, как того солдата. Уведите зверюгу!

Меня подняли за локти и потащили к двери.

Тут у меня наконец-то прорезался голос.

— Две минуты! – выворачивая шею, крикнул я. – Последнее желание! Одна минута?

Когда меня выволакивали из комнаты, я увидел, что губернатор, покачивая головой, снова наливает себе из графина.

Глава десятая. Казнь

Вино, которым поил меня Роджерс, оказалось не таким уж слабым. Во время судилища я то и дело норовил уснуть, меня будили, встряхивая, и обвиняли в неуважении к суду. Я оставался неуважительным, невпопад отвечал на вопросы и окончательно проснулся под слова: «…должен висеть, пока не наступит смерть».

Судебное представление закончилось, но мне и теперь не дали поспать.

— Отоспишься на том свете, парень, – сказал палач в крошечной комнатенке, связывая мне руки за спиной.

Я зевнул в ответ на слова пожилого священника: «Примирись с господом, сын мой…» и ответил, что с богом не ссорился, поссорился только с губернатором Роджерсом. Священник не обиделся и, продолжая бубнить положенные слова, вышел вместе со мной и палачом под открытое небо.

Небо исходило дождем. Судя по раскисшей земле, ливень не прекращался с тех пор, как я разговаривал с Роджерсом. Зимой в Карибском море дожди, бывает, идут по нескольку дней подряд. Судя по юго-западному ветру, небо очистится не раньше, чем…

Какая разница, когда?

Я этого уже не увижу.

Теплый дождь внезапно стал ледяным, остатки сна рассеялись, все вокруг из мутного стало резким, четким, хотя небеса продолжали посылать на Нью-Провиденс плотные струи.

Мы шли по жидкой грязи внутреннего двора магистрата Нассау. Никогда раньше тут не был, и век бы мне тут не бывать.

Двор огораживал четырехугольник низких каменных зданий. В одном из них держали заключенных, в другом заседал суд; по слухам, где-то здесь хранилась губернаторская казна. Здесь же был кабинет губернатора, где так уютно горел камин, где на столе осталась лежать книга с рисунками Ричи. Я подумал, что сейчас из зарешеченных окон тюрьмы на меня может смотреть наша команда, расправил плечи и постарался тверже ступать по скользкой грязи.

Мы шли к виселице, одноногой вдове. Над невысоким дощатым помостом с балки свисала единственная петля, и палач, бодро топая рядом со мной, успокоил:

— Все пройдет, как надо, парень. Дождь тут не помеха. Ты у меня не первый, не последний, и знаешь, еще никто не жаловался. Веревку я пропитываю лучшим маслом, а кроме масла что важно? Сделать восемь витков…

— Постыдились бы говорить с несчастным о таких вещах в его последние земные минуты, – упрекнул священник, прикрывая библию от дождя рукавом.

Палач оскорбленно фыркнул.

— Он был бы еще несчастнее, будь я криворуким неумехой. Если бы я не знал, под каким ухом затянуть узел…

Я перестал слушать препирательства знатока висельных дел и знатока духовных.

Какие «минуты», святой отец? Жалкие секунды!

Около дюжины шагов оставалось до лестницы, ведущей на помост. Шесть ступеней, подняться по ним недолго. Потом три-четыре шага по помосту. Залезть на шаткий с виду табурет, подождать, пока палач затянет узел под нужным ухом… Мне оставалось жить пару минут, не больше.

А ведь я собирался жить вечно.

Я знал, что буду жить вечно!

Запрокинув голову, я чуть было не завопил спящему за тучами богу: «Эээээй, ты ошибся!!!» – но захлебнулся дождем.

Бог молчал, зато справа раздался нарастающий гул голосов, заставив меня сбиться с шага. Я посмотрел в ту сторону и разглядел узкие зарешеченные окна в каменной стене, над которой тянулся парапет. Голоса, доносившиеся из-за окон, сталкивались, кувыркались, сливались, слов было не разобрать, но крики звучали все громче, пока не начали походить на шум волн, штурмующих Капкан.

На меня и вправду смотрели дети «Аланны Дин». Роджерс решил дать команде полюбоваться на мою казнь, чтобы остальные стали сговорчивее. Чтобы хоть один из сорока восьми купил себе жизнь и богатство, предав своих товарищей, пойдя на сделку с губернатором. Я не мог разглядеть лиц за решетками, в темной глубине, но кивнул, прощаясь со всей своей морской семьей разом. Кто-то начал колотить по решетке миской, над двором разнесся невыносимо пронзительный звон. Тюремная стража не вмешивалась.

Палач дернул меня за плечо, поторапливая. Я не собирался торопиться. Каждый шаг давался мне все с большим трудом, я как будто шел уже не по щиколотку в грязи, а по бедра – и погружался все глубже.

Минута жизни.

Уже меньше минуты.

Над двором промчалась чайка, я проводил ее глазами. Прорезав дождь, она скрылась за крышей тюрьмы.

Если Марли сбежал, пусть его не поймают. Пусть он останется на свободе и найдет свой шлюп «Ласточка». Пусть у него хватит сил перепрятать клад. А если он окажется жадным предателем и решит захапать все себе… Сумею ли я достать его с того света? Сделаться его Призрачным Барабанщиком? Есть ли он вообще, тот свет?

Я покосился на священника – несчастного, недовольного ниспосланным богом дождем. Задавать святому отцу такой вопрос не имело смысла.

Удивительно, сколько мыслей может пронестись в голове между двумя шагами!

Мы дошли до лестницы, я занес ногу на первую ступеньку.

Кто-то продолжал отчаянно колотить металлом по металлу. Так же отчаянно стучало мое заходящееся сердце.

Жить вечно!

Вечно бороздить моря и океаны на «Аланне Дин». Вечно видеть небо и море, сходить на берег незнакомых и знакомых островов, сражаться, петь, кутить в портовых тавернах, дышать соленой влагой, слышать, как ветер гудит в снастях…

Ничего вечного не бывает.

«Остин, эти рисунки вечные! Они будут ВСЕГДА!»

Я потешался над этими восторженными воплями Ричарда… И только теперь понял. Мальчишка всю жизнь рисовал на песке – и его картинки смывало первым же дождем, рисовал на земле хижины – и картинки затаптывали ногами. Обнаружить, что рисунки, сделанные на бумаге чернилами и карандашом, не исчезают, для Ричи было все равно что для меня – найти сокровища Морского Черта.

Папаша доказал Ричарду, что ничего вечного нет.

Скоро то же самое мне докажет палач.

Вторая ступенька лестницы.

Третья.

Четвертая.

— РО-О-ОДЖЕРС?! Я СКАЖУ, ГДЕ КЛАД, РО-ОДЖЕРС!!!

Этот рев пробился сквозь прочие крики, сквозь оглушительные удары миски по прутьям.

— Я СКАЖУ!!! ОСТАНОВИ…

Голос отца прервался, перешел в мычание, словно ему зажали рот.

Вот уж не думал, что Старый Волк сломается, увидев меня на эшафоте.

Я занес чугунную ногу на последнюю ступеньку, поднялся на помост и подошел к табурету, который выглядел не очень прочным.

— Не дрейфь, залазь! – подбодрил меня палач, взял под локоть и помог забраться на скользкое от дождя трехногое сооружение.

Перед моим лицом закачалась петля. Я вспомнил, как меня «вешал» Стив, и, вопреки ледяному ужасу и отчаянию, ухмыльнулся. Теперь это воспоминание стало для меня счастливым и на одно биение сердца увело с табурета на марсовую площадку «Аланны Дин».

Палач вытащил из-за пояса мокрую тряпку и деловито спросил:

— С колпаком или без?

Я вернулся на помост и содрогнулся от ярости, сообразив, о чем он. Чтобы в свои последние мгновения я видел только эту мерзость, облепившую лицо?

— Уберрри! – прорычал я.

— Как знаешь, парень.

Палач пожал плечами и сунул колпак обратно.

Священник продолжал бормотать, съежившись под дождем.

Жесткая веревка царапнула мне шею, палач пристраивал узел там, где надо – под левым ухом.

Еще пара секунд...

Жадно и быстро дыша, я оглядел двор, небо, низкие тучи, скользнул взглядом по решеткам, за которыми бесновались мои товарищи…

— Ости-и-и-ин!

Тонкий вопль пронесся над двором громче ударов по решетке, пронзительней криков команды «Аланны Дин».

Не рискуя шевельнуться, я скосил глаза туда, откуда донесся крик.

По двору бежала девушка, расплескивая жидкую грязь.

Священник смолк.

Палач изумленно выругался.

— Айли, вернись! – заорал кто-то.

Я не стал искать взглядом того, кто это прокричал, я смотрел только на сумасшедшую девицу.

— Ости-и-ин!

Она уже бежала по ступенькам помоста. Оступилась на четвертой, чуть не упала, но выпрямилась и одолела оставшиеся две. Помост не дрогнул под ее ногами, такой легкой она была. Ее платье с кружевной отделкой превратилось в мокрую тряпку, ноги были в одних чулках – туфли, небось, остались где-то в вязкой жиже.

Девица остановилась передо мной, тяжело дыша, и уставилась на меня сквозь выбившиеся из прически пряди мокрых волос. Я не мог вспомнить, видел ли когда-нибудь это маленькое лицо. Если и видел, точно не забрызганное грязью от острого подбородка до лба.

— Мисс Гэйр, ступайте отсюда, – укоризненно сказал палач. – Так нельзя…

Девушка отбросила волосы с глаз, словно обняла меня этими громадными глазищами – а потом обняла на самом деле, обхватив мои ноги.

Я качнулся на табурете.

Сумасшедшая вцепилась в меня еще крепче. Если она дернется и спихнет меня со скользкой штуковины, палачу не останется работы.

Парни с «Аланны Дин» перестали орать, неутомимый музыкант прекратил колошматить миской по решетке. Все звуки смолкли, только дождь продолжал стучать по помосту. Кроме него я слышал лишь шум собственной крови, толкающейся под восемью витками узла.

— Айли, отпусти его!

У помоста появился Вудс Роджерс.

— Нет. – Девица крепче прижалась к моим ногам. Ее сердце неистово колотилось в мое правое бедро, словно выбивая «атаку».

— Айли! По приговору суда он должен…

— Нет.

— Мисс Гэйр, – вмешался священник. – Этот человек принадлежит теперь господу Богу…

Мисс Гэйр отпустила меня и выпрямилась. Я подумал – она сдалась, ее странный припадок одержимости прошел, сейчас ее уведут и вышибут из-под меня табурет…

Как бы не так!

Девица, повернувшись к губернатору, принялась кричать на неизвестном мне языке, и Вудс Роджерс, гроза пиратов и испанцев, отчаянный мореплаватель, чуть ли не пошатнулся под ураганом обрушившихся на него слов. Несколько раз он пытался вставить:

— Этот человек – жестокий убийца, Айли…

— Закон есть закон…

— Я не могу отменить приговор…

— Он должен быть пове…

Девица на мгновение смолкла, перевела дыхание и добила губернатора единственной короткой фразой. Уж не знаю, что она там сказала, но Роджерс вздрогнул, выругался и вынул из ножен нож.

«Он собирается пырнуть ее? Меня?»

— Э-эй, губерна…

Роджерс привстал на цыпочки и снял с меня петлю, ободрав кожу под челюстью. Потом за локоть сдернул меня с табурета (я едва удержался на ногах), повернул к себе спиной и рассек веревку на моих запястьях. Девица тут же схватила меня за руку и потащила к лестнице, ведущей с помоста.

Сзади громко запротестовал палач.

— Заткнись, Дэвис! – оборвал его жалобы губернатор. – На, выпей за здоровье его величества.

— Да здравствует его величество Георг! – тут же гаркнул умиротворенный палач.

Мы с сумасшедшей мисс Гэйр пошли через двор к распахнутой двери, из которой лился теплый свет, а парни с «Аланны Дин» устроили кошачий концерт, завывая, свистя, хохоча и аплодируя.

Девушка так цеплялась за мою руку, как будто это я ее спас, а не она меня.

Глава одиннадцатая. Айли

— Как после шторма, – проворчал Роджерс, захлопывая за нами дверь.

Он подошел к шнурку (вода хлюпала в высоких сапогах) и принялся неистово его дергать. Где-то зазвонил колокольчик, и вскоре в комнату чуть ли не вбежала пожилая служанка с суровым бульдожьим лицом.

— Заберите Айли и приведите ее в божеский вид, – велел Роджерс.

Мисс Гэйр заартачилась, и губернатор, смерив ее взглядом, сказал:

— Ступай! Ты похожа на кошку, выбравшуюся из сточной канавы. Когда вернешься, Остин Дин будет еще здесь.

Девица выпустила меня, сделала шаг за служанкой, но вдруг метнулась в сторону, схватила что-то со стола и протянула мне.

Я моргнул, увидев на раскрытой ладони амулет-авантюрин. Посмотрел на девушку и выпалил:

— Черт драный!

Как я сразу ее не узнал? Лицо с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, капли на щеках, а главное – глаза. Глаза почти того же цвета, что и авантюрин, который она повесила мне на шею, стоя на пороге жилища Куриного Бога.

— Минни?

— Айли, – она вложила мне в руку амулет, и служанка вытащила ее в боковую дверь.

В этом кабинете была прорва дверей: одна – та, через которую меня не так давно привели сюда конвоиры, вторая – в левом углу у окна (через нее мы только что зашли сюда со двора), а третья, в правом углу, возле высокого книжного шкафа, как видно, предназначалась для слуг. Как только служанка уволокла в нее насквозь промокшую девчонку, Вудс Роджерс начал ругаться так, что чуть не полегло пламя в камине.

— Иди сюда, Молодой Волк, – отведя душу, буркнул он. – Выпей за свое второе рождение.

Надев амулет, я принял из рук губернатора бокал. В прошлый раз мне не понравилось это вино, теперь я наслаждался его сладким теплом.

— Знаешь, почему ты до сих пор жив? – спросил Роджерс, ткнув пальцем в авантюрин у меня на груди. Я поперхнулся очередным глотком. – Благодаря этому паршивому камешку. Когда Айли увидела его у меня на столе и узнала, что парня, который его носил, сейчас вешают… Ну, ты видел, что с ней сталось.

Губернатор отступил на шаг и смерил меня взглядом.

— Итак, ты тот самый Остин.

— Какой «тот самый»?

— Тот, кто спас Айли с галеона Черной Бороды.

— Она сама сиганула за борт. Я только ее выловил… – То ли вино, то ли пронесшаяся совсем рядом смерть заставляли меня болтать, когда лучше было прикусить язык и навострить уши. – Я думал, она немая. На каком языке она кричала?

— На гэльском.

Роджерс круто повернулся и пошел к камину, оставляя грязные следы на красном ковре. Дождь продолжал стучать в окно. Через омытые водой стекляшки не видно было ни помоста, ни виселицы, но в хорошую погоду… Губернатор любит смотреть на казни из своего кабинета?

— Айли – дочь моего матлота, Брюса Гэйра. Мы обошли с ним вокруг света, воевали и с испанцами, и с французами. – Роджерс протянул руки к огню. Я не осмелился сделать то же самое, продолжая согреваться вином. – Потом Брюс вернулся в Хайленд,[1] к своей семье… Ну, к тому, что от нее осталось. В Хайленде, парень, дела порой идут покруче, чем в Карибском море. Клан воюет с кланом, якобиты бунтуют против парламента и короля. Когда меня назначили губернатором, Брюс прислал короткую весточку, что забирает дочь и отправляется в Нассау на торговом шлюпе «Галифакс».

Роджерс повернулся ко мне. Теперь камин светил ему в спину, и я не мог разглядеть его лица.

— Я думал, Брюс будет ждать меня здесь, но «Галифакс» не пришел в Нассау. Все решили – шлюп попал в шторм и затонул. Слишком поздно я узнал, что шторм звали Эдвардом Тичем. – Роджерс скрипнул зубами. – Чертов лейтенант Мейнард!

— Какой Мейн… А! – Я вспомнил, что пищал Дженкинс у Барбадоса. – Разве Мейнард не убил Тича?

— Убил. Двадцать огнестрельных и сабельных ран. Башка, привязанная к бугшприту. Всего-то. На его месте…

Губернатор резко себя оборвал, но я понял. Он жалел, что не смог отомстить сам.

— А помощник Тича, Израэль Хендз, жив? – спросил я. – У меня к нему крупный счет.

Еще какой крупный. Хендз, охотясь за картой клада Морского Черта, убил в трактире «Три моряка» Дона Каролинца, застрелил в спину. Дон был моим другом, матлотом Стива, и мы с Одноглазым поклялись достать мерзавца, даже если придется искать его на краю света и за самим краем.

— Хэндз дал показания против захваченных людей Черной Бороды, чтобы спасти свою шкуру, – сказал Роджерс. – Уцелевших пиратов повесили в Вильямсбурге – всех, кроме Хендза, которого отпустили на все четыре стороны.

Роджерс отошел от камина и оперся кулаками о стол.

— Но что теперь делать с тобой, Остин Дин? Тебе вынес приговор выездной адмиралтейский суд. Я не могу отменить…

Слегка придушенный вопль, донесшийся невесть откуда, заставил губернатора замолчать. За первым воплем последовал второй, потом – третий. Роджерс, чертыхнувшись, быстро зашагал к двери для прислуги. У самого порога он остановился, показал на меня пальцем и приказал:

— Жди здесь. Даже не пытайся удрать.

Будь у меня план побега, я все равно ничего не успел бы сделать: как только губернатор исчез из комнаты, за моей спиной тихо скрипнула дверь. Я резко обернулся и увидел девушку в платье цвета морской волны, в накинутом поверх платья темно-синем плаще. Влажные волосы выбивались из-под кокетливой шляпки, в ушах поблескивали изумрудные сережки. Это та жалкая девчонка, которую я когда-то оставил на ферме старого кока? Которую Куриный Бог сперва принял за мальчишку-юнгу?

Я медленно поставил бокал на стол. Мне не дали выспаться ни до суда, ни после, но теперь мне стало казаться, что я сплю и вижу диковинный сон.

Девушка кинула на стул большой сверток из серой ткани и сказала наполовину требовательно, наполовину умоляюще:

— Одевайся, быстрее!

Ткань оказалась просторным серым плащом с завернутыми в него шляпой и парой сапог. Последние слова губернатора прозвучали так зловеще, что я не раздумывая ухватился бы за любой шанс избежать еще одной встречи с хорошо промасленной веревкой с восемью узлами.

Прыгая на правой ноге в попытках втиснуть левую в дьявольски тесный сапог, я спросил:

— Кто там вопил?

— Мисс Томас, служанка. Я заперла ее в шкафу.

Я вскинул глаза: у девчонки был такой потешно-горделивый вид, что я невольно ухмыльнулся.

Второй сапог упорно не хотел налезать.

— Черт драный! Ты что, ограбила карлика?

— О-остин, – умоляюще сказала Айли. – Ну немножечко же в них можно пройти?

— Немножечко же прройти? – передразнил я ее легкий акцент. – Можно.

Я натянул-таки сапог, пару раз топнул, поморщился, надел плащ и нахлобучил шляпу.

— Чье это все?

— Дяди Вудса.

— Ты стащила вещи губернатора? Он тебе голову оторвет!

«И привяжет к бушприту».

— Не оторвет, – заявила девица. – Он меня любит. Пошли, пошли!

Сон становился все интереснее.

*

В шляпе губернатора, в его плаще и отчаянно жмущих сапогах я шел по пустым коридорам рядом с девицей, называющей губернатора Роджерса «дядей». Третий коридор упирался в закрытую дверь; Айли дернула меня за рукав, показала на нее и приложила палец к губам. Мы ускорили шаг. Я больше не замечал, что сапоги пытаются сжевать мои ноги, я не спускал глаз с засова. Удастся ли отодвинуть его так, чтобы не услышали люди, разговаривающие за полуоткрытой дверью справа? До двери, отделяющей меня от свободы, остался всего десяток шагов, когда навстречу нам из караулки шагнул молодой парень.

Девица вздрогнула и остановилась. Моя рука невольно потянулась к ножу, которого у меня не было.

— Мисс Гэйр? – удивленно спросил караульный. – Куда вы в такую собачью погоду?

— Пустяки, Джеймс, небольшой дождик. – Мисс Гэйр взяла меня под руку. – Мистер Аргайл проводит меня до экипажа.

Я прикоснулся к полям шляпы. Парень мельком посмотрел на меня и тут же снова уставился на девицу.

— А губернатор знает, что вы уезжаете?

— Губернатор всегда все знает! – весело ответила Айли.

Караульный засмеялся, отодвинул засов и распахнул перед нами дверь.

— Счастливого пути.

Мы вышли на безлюдную улицу, по которой бежали ручейки дождевой воды.

Едва завернув за угол, я стащил сапоги и с наслаждением зарылся ногами в грязную жижу.

— Ну, Минни…

— Айли.

— Да. Думаю, мы квиты. Спасибо, что помогла выбраться.

Я уже хотел рвануть прочь, но девица схватила меня за руку:

— Куда ты?

— Подальше от тюрьмы и виселицы, милая.

Она откинула капюшон, привстала на цыпочки и, положив руки мне на плечи, заглянула в глаза авантюриновыми глазами. По ее лицу текли дождевые капли. Вот теперь она снова стала похожа на малявку, которую я выудил из воды у галеона Тича.

— Tìorraidh ma-thà.

— Что-что?

— До свиданья.

— До свиданья, Мин… Э-э, Айли. Может, еще свидимся.

Она уронила руки, и я, повернувшись, припустил по улице. Сквозь шум дождя мне вслед прокричали что-то на гэльском. Я не стал оборачиваться и спрашивать, что значит эта непонятица.

Ощущение, что я сплю, прошло. Я всем телом, до пальцев босых ног, чувствовал, что жив и свободен.

Почти весь город попрятался от ливня за закрытыми дверями и опущенными ставнями, только голодные чайки летели сквозь дождь туда, откуда веяло запахом моря. Мне хотелось их перегнать. Хотелось взлететь выше самой сильной из них. Хотелось вопить, как они, во все горло, однако приходилось держаться тихо и несколько раз нырять то под длинный стол у закрытой лавки, то за угол дома, чтобы не попасть на глаза небольшим отрядам вооруженных людей, которые мрачно месили ногами грязь, прикрывая плащами сабли и пистолеты. Раньше мне в Нассау никогда не встречались такие патрули.

Сперва я подумывал заглянуть в «Толстуху Бетти», расспросить о Дике Марли, но после решил взять курс прямиком на гавань. У меня теплилась надежда, что «Аланну Дин» не бросили у Барбадоса, а привели сюда. Еще мне хотелось знать, где сейчас «Немезида»… и Дженкинс. Да и проще было затеряться среди портового люда, пока я не решу, куда двинуть и что делать дальше.

К тому времени, как я добрался до гавани, дождь начал стихать. Он лениво стучал по доскам причалов, сек небольшие волны, стекал по железу подвешенных на столбах клеток. Когда «Аланна» уходила из Нассау, таких клеток было две; сейчас на столбах отбывали свой последний срок не меньше дюжины казненных – вернее, их просмоленных останков. Бедняг невозможно было узнать, и все же я мог поставить индийскую золотую монету против пенни, что большинство из них при жизни были береговыми братьями.

Сдвинув шляпу на затылок, жмурясь от капель, которые ветер швырял мне в лицо, я полной грудью вдыхал воздух, пахнущий соленой водой, ржавым железом, свежей рыбой, дегтем… и тлением. Но тлел не я.

Скоро меня начало удивлять непривычное затишье вокруг. Северо-западный ветер разгонял тучи, и было странно, что ни одно судно не готовится к отплытию, ни одно не разгружается и не загружается. Рыбацкие ялики и лодчонки грустили у берега, из некоторых хмурые рыбаки вычерпывали воду. Идя по мокрому песку, я искал взглядом «Немезиду» и «Аланну Дин». Даже не знаю, что мне больше хотелось увидеть – фрегат сучьего ублюдка Дженкинса или нашу шхуну.

— Здорово, Волк.

Я резко остановился и уставился туда, откуда донесся голос. У конца длинного причала покачивалось одномачтовое судно, на его корме сидел закутавшийся в плащ человек. Я зашагал по причалу и вскоре разглядел под босыми ногами этого человека нарисованную на грязно-белой краске раскинувшую крылья синюю ласточку.

— Марли? – Я ускорил шаги, почти побежал.

— Что? Кто? Никогда о таком не слыхивал.

С этими словами Марли встал и перекинул через кормовые поручни узкий деревянный трап. Конец доски ударился о причал у моих ног, и спустя несколько мгновений я уже стоял на шлюпе, помогая Дику втащить трап обратно.

— Ты удрал через «Толстуху Бетти»?

— Не, – помотал лохматой башкой Марли. – Сиганул за борт «Немезиды», пока ты перегрызал солдату глотку.

— Прыгнул за борт со связанными руками?!

— Ах-ха, разве олухи в красном умеют связывать? Ты поднял на фрегате такую суматоху, что я решил – грех пропадать удобному случаю.

— Так почему ты мокнешь тут на виду у всех, а не ведешь шлюп к Отрубленной Руке?

«Хотя вряд ли на это суденышко можно впихнуть даже двадцатую часть спрятанных на Руке сокровищ».

Когда Марли говорил о «своем шлюпе», я представлял нечто вроде брига или корвета, уж никак не гафельный одномачтовик вчетверо меньше «Аланны Дин». У суденышка была такая мелкая осадка, что оно могло стоять тут, у причала, где глубина была не больше двадцати футов. Крыши каюты и кубрика едва приподнимались над палубой, значит, мало чем отличались от трюмных помещений. Правда, на носу и на обоих бортах я разглядел фальконеты. Легкие, двухфунтовые – не слишком грозное оружие, но все же…

— Лучший способ спрятаться – торчать у всех на виду, – объяснил Дик.

— Но почему?..

— Роджерс закрыл гавань.

— Вот оно что.

Теперь мне стало ясно, почему вокруг такое странное затишье.

— Пошли в каюту, Волк. Расскажешь, как выцарапался из петли. – Марли похлопал меня по плечу. – Пойдем, пойдем. Там для тебя найдется чуток рома… и еще кое-что.

— «Еще кое-что» – это что?

Верзила молча повернулся и зашагал по мокрой палубе. Прежде чем двинуться за ним, я тихонько прихватил лежащий у борта багор. Если окажется, что Марли – наживка, а его «кое-что» – поджидающие меня солдаты, я успею раскроить предателю башку.

Капитан «Ласточки» спустился по крутым ступеням, подался вправо, сел на рундук у стола и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ну? Так и будешь стоять там с этой штукой?

Я выронил багор и ссыпался по трапу в крошечную каюту, освещенную грязным полукруглым оконцем и лампой, поскрипывающей под низким потолком.

Слева от стола был притиснут к стене второй узкий длинный рундук. На нем под серым суконным одеялом лежал Ричард.

[1] Хайленд – горные области Шотландии.

Глава двенадцатая. Капризная сука удача

Мы с багром прибыли в каюту со стуком и шумом (багор на две ступеньки меня обогнал), и Ричард дернул головой, будто проснувшись.

Я подобрался к нему, втиснувшись в щель между столом и рундуком.

— Ричи?

— Остин?..

Мальчишка заморгал и потянулся ко мне правой рукой. Левая, обмотанная окровавленными тряпками, лежала рядом с ним, как отрезанная.

Я скинул плащ и шляпу, не глядя швырнул их на пол и плюхнулся рядом с Ричардом. Чтобы не свалиться с рундука, мне пришлось упереться коленом в стол. Ричард тут же вцепился в другое мое колено и забормотал:

— Я ничего не сказал про остров ничего не сказал ничегоничегоничего…

— Молодец. Моя порода!

Ричи попытался подтянуть к себе мою ногу и заплакал.

— Не распускай сопли, – свирепо приказал я.

— Ты сам…

Я провел ладонью по лицу и щелкнул зубами.

— Там идет дождь, дурень!

Попытавшись хлопнуть брата по голове, я закусил губу: исходивший от него влажный жар напомнил мне африканские джунгли. Его волосы так намокли от пота, что казались темными, а не рыжими. Хлюпая носом, он продолжал тянуть меня к себе и выглядел порядком сумасшедшим, но он был жив. Пусть еле-еле, но жив.

— Марли, ему нужен врач, – повернувшись к капитану «Ласточки», сказал я.

— А корона Георга ему не нужна? – Марли звякнул стеклом о стекло, разливая по стаканам ром. – Даже если б я знал дока, который не донесет о беглых, мне нечем было бы ему заплатить.

— А Вудвиллы? – вспомнил я. – Ты хотел раздобыть у них деньжат.

— Хотел. Думал, за весточку о дочерях они развяжут кошельки. Как бы не так!

Марли брякнул на стол стакан с такой силой, что я посмотрел – не разбился ли он. Нет, не разбился. В нем было всего на палец темного пойла.

— Остин…

— Я здесь. Отцепись от моих штанов.

Черта с два Ричи от них отцепился.

— Давай, Волк, – Марли поднял свой стакан. – За удачу!

Мы выпили, и я спросил:

– Так что там вышло с Вудвиллами?

– Они велели мне убираться, – Дик вытер ладонью бороду и усы. – Пятнадцать лет я возил табак с их плантации, а они выставили меня вон!

— Ты сказал, что Ричард их внук, сын Лизы?

— Сказал. Они ответили – у них нет такой дочери. Есть только одна, в Гоа…

«Теперь уже ни одной».

— …и велели мне убираться из их дома с грязным шлюхиным отродьем.

Я посмотрел на «грязное шлюхино отродье». Ричард таращился на меня так, будто боялся: если он мигнет, я исчезну.

— Остин?

— Да?

— Джек… док… Том… где все?..

— В тюрьме, – сказал я. И уверенно пообещал: – Но мы их оттуда вытащим.

Ричард растянул потрескавшиеся губы в улыбке – то ли оценил браваду, то ли поверил, что мне и вправду раз плюнуть вытащить из тюрьмы сорок восемь человек.

— Ну почему удача такая капризная сука, Волк? – Марли снова взялся за бутылку. На этот раз он налил только в один стакан. – Мы с тобой в тыщу раз богаче проклятых Вудвиллов, а на шлюпе нет ни крошки жратвы… И выпивка вот-вот кончится.

По голосу капитана «Ласточки» было понятно, почему на шлюпе кончается выпивка. Моя голова, как ни странно, оставалась ясной, даром что в крови праздновали встречу губернаторское вино и дешевый ром, а в животе давным-давно было пусто.

Я снял из-под потолка лампу (сперва мне пришлось-таки выдраться из цепких пальцев Ричарда), поставил ее на край стола и поглядел на юнгу:

— Ты страха не знаешь, верно?

— Да-а…

Он явно понял, что сейчас будет.

— Тогда лежи тихо и не скули.

Я начал разматывать заскорузлые от крови тряпки. Ричард держался тише, чем я ожидал, но, когда дело дошло до нижнего слоя повязки, задергался, заныл и попытался отодвинуться.

— Брось мучить парня, – сказал Марли. – Пуля прошла чисто, кость не задело… в этом его удача. Еще больше ему свезло, что возле фрегата отиралась рыбацкая лодка, я залез в нее и успел подобрать его, прежде чем он утоп. Твой брательник живучий, как акула, не хотел тонуть даже с простреленной рукой.

— Рыбак в лодке не поднял шума?

— Ах-ха. Он сразу понял – лучше отдать лодку, чем жизнь. Думаю, он доплыл до берега, там было всего-то…

Когда я осторожно потянул прилипшую к ране влажную тряпку, пропитанную сукровицей, Ричард с воплем вскинулся и обмяк.

— Говорю тебе – хватит мучить парня, – сказал Марли. – Мы с Тимом… Это мой помощник… Сделали, что могли. Ром на рану, чистые тряпки. А дальше как ветер подует.

Окончательно размотав грязную повязку, я осмотрел рану, сполз на пол и приподнял тощую лапку, чтобы увидеть выходное отверстие. Медикус из меня был хреновый, только из Марли он был еще хуже: края раны вспухли, даже в скудном свете она выглядела паршиво.

— А ты-то как убег, Волк? – спросил Марли. – Я был уверен – тебя вздернут за того солдата. Готовился увидеть тебя в клетке на столбе.

— Пытались вздернуть, но я перегрыз веревку, загрыз палача, священника и сбежал.

Марли хохотнул.

— Ты та-акой весельчак, Остин!

— Есть еще чистые тяпки? Вода?

Марли прищурился на меня поверх зеленой бутылки. В бутылке и стаканах отражался свет лампы, которую я поставил на стол. В черных глазах капитана «Ласточки» не отражалось ничего.

— Самое чистое тут – мои помыслы, – вдруг заявил он.

— Да-а?

Такую фразу я мог ожидать от Умника, но уж никак – от Марли.

— Да, – торжественно кивнул тот. – А ты даже не поблаго… годарил меня за спасение брата.

— А ты поблагодарил абордажную команду «Аланны» за спасение от инквизиторов?

— Ах-ха. Твоя правда. Вот вода. Тряпок нет, уж извиняй. Дворянскую одёжку, которая была на твоем брательнике, Тим загнал старому сквалыге Хромому Питкинсу. И все-таки, почему удача такая сволочная тварь?

Я стащил через голову рубашку, отодрал от нее рукав и разорвал вдоль. Может, моя рубашка и была грязнее «помыслов» Марли, но ее как следует прополоскало дождем и она успела подсохнуть под плотной тканью губернаторского плаща. Взяв флягу, которую капитан «Ласточки» брякнул на стол, я зубами открутил пробку и глотнул. Вода, даже не затхлая.

Промыв и перевязав рану, я закрепил повязку так, как делал док.

За моей спиной Марли все еще рассуждал про удачу и неудачу. По его словам выходило, что самой большой его удачей было встретить «Ласточку», которая добралась до Нассау на неделю раньше «Немезиды». Я подумал, что с этим куда больше повезло Ричарду: если бы ливень застал его под открытым небом, его не спасла бы никакая живучесть.

— А знаешь, в чем твоя самая большая удача, Волк? – не унимался Марли.

— Я жив, – ответил я и выплеснул остаток воды в лицо Ричарду.

Он застонал, шевельнулся и открыл глаза.

— Мы живы, – поправился я.— Эй! Как ты, доходяга?

Ричард был бледно-зеленым и часто дышал.

— Тошнит, – прошелестел он.

Вот так новость. Малец никогда не знал, что такое морская болезнь, любой шторм был ему нипочем, а теперь его мутило из-за легкого покачивания шлюпа.

Ричи повернул голову и начал давиться, скуля, выблевывая воду и слюни. Я встал, сгреб его вместе с одеялом и потопал вверх по узким крутым ступенькам.

*

Дождь кончился, на гавань накатывал густой туман, пеленая берег, закрывая дальние суда – только мачты торчали из зыбкой белизны.

Усевшись на низкую крышу каюты, я прислонился к гроту. Все синяки на моей спине вознегодовали, но плевать я на них хотел. Держа Ричарда на коленях, я вполголоса запел:

— Не спотыкайся, толкай вперед,

Хей, жми и топай, морской народ…

Кто не рискует, тот ром не пьет,

Хей, жми и топай, морской народ.

От вод холодных до южных вод

Хей, гонят ветры морской народ…

Давным-давно, когда мне было столько же лет, сколько сейчас Ричи, отец вот так же держал меня на коленях, загибающегося от морской болезни, и гудел эту песню.

— Потянем шкоты, поднимем грот,

Хей, взяли, разом, морской народ…

Хей, как там Мэри? Грустит и ждет

Когда вернется морской народ?

Хей, жди, красотка, хоть вплавь, хоть вброд

К тебе нагрянет морской народ…

Ричард перестал часто сглатывать и затих, прислонившись ко мне. Средство, которое когда-то помогло одному Волчонку, теперь помогло другому.

Дул слабый северо-западный ветер, слегка колыхал туман, нес с моря влажную прохладу. Сон затягивал меня, как пучина обессилевшего пловца, но я то и дело встряхивал головой, упрямо отказываясь тонуть, и продолжал мычать:

— Хей, ждите, парни, и шторм пройдет,

Сойдет на берег морской народ…

Хей, пусть деньжонок наперечет,

Все их прокутит морской народ…

— Бежим, – прошептал Ричи. Он шелестел так тихо, что я сперва подумал – мне послышалось.

— Что-что?

— Меня продадут червяку…

— Кому?

— Джен… кинсу… Марли… и тот… лысый… решили… продать...

Проще было решить, что мальчишка бредит, но я наклонился, приблизив ухо к его губам.

— С чего ты взял? Эй!

Ричард несколько раз глубоко вдохнул и заговорил громче:

— Лысый сказал, за меня дадут много денег… Марли сказал, он не пират… он честный торговец… торгует, чем есть…

— Я и вправду честный торговец, – сказал Марли.

Он стоял возле входа в каюту с багром в руке.

Я встал с Ричардом на руках.

— Не моя вина, что «Ласточка» вернулась без груза, а моя команда дезертировала на Доминике, – Марли говорил совершенно трезвым голосом. – Тим привел «Ласточку» в Нассау, вот только мы с ним на такой мели…

— Что ты решил продать моего брата.

— Мальчишке будет лучше на «Немезиде», там есть хирург.

— Нет! – пискнул Ричард и задергался, как будто вправду собирался пуститься в бега.

— Утихни, – велел я ему, не спуская глаз с Марли. – Сюда должна прийти шлюпка с «Немезиды»? Ты уже сговорился с Дженкинсом?

— Тим отправился на фрегат в рыбацкой лодке. Если Дженки согласится заплатить сотню фунтов, Тим вернется за мальчишкой. Интересно, сколько дадут за Молодого Волка, живого или мертвого?

Марли поудобнее перехватил багор.

Я оскалился и сделал шаг назад, к корме. Будь я один, я мог бы поднырнуть под удар, а там все решили бы ловкость, ярость… удача. Будь я один.

— Лучше бы не Бенино, а ты свалился с утеса и свернул свою поганую шею, – сказал я.

— Такая уж она капризная сука – удача, – Марли шагнул вслед за мной. – Бенино мертв, а я жив. Ты ушел от петли, но…

Из-за моей спины, с берега, донеслось негромкое:

— Мистер Аргайл...

— Здесь! – во всю глотку гаркнул я.

Ричард вздрогнул и вжался головой в мою грудь.

Молчание, потом быстрый топот легких ног по деревянной пристани.

— Мистер Аргайл?

Марли опустил багор и вгляделся в туман, откуда раздался голос.

— Какой еще Аргайл? Кого там, к дьяволу, принесло?

— Мою Удачу, – громко сказал я. – Марли, скинь трап. Если не скинешь, Удача поднимет такой крик, что сбегутся все патрульные Роджерса. Я не шучу. Дай мне уйти, и я уйду тихо.

— Остин? – тревожно, совсем близко.

Марли медлил целую вечность, потом положил багор, прошел мимо меня и скинул трап, по которому я недавно поднялся на «Ласточку». Я услышал, как конец трапа ударился о причал, и крикнул:

— Иду, мисс Гэйр!

До последнего момента я ждал, что Марли выкинет какой-нибудь фортель, но тот посторонился, давая мне пройти. Шагая вниз по трапу, я бросил через плечо:

— Удачи тебе, честный торговец.

Часть вторая. Глава первая. Dheargaidh

Миссис Куриный Бог шагнула в комнату сразу после того, как Айли метнула нож. Нож был паршивым, с никудышной балансировкой, но я выправил клинок на бруске и попадал в сучок на двери девять раз из десяти. После каждого броска Айли нож ударялся о дверь рукояткой. Девица топала ногой и сердито бормотала что-то по-гэльски… Черт знает с какого раза ей удалось-таки метнуть нож так, что клинок воткнулся в древесину – только не самой двери, а притолоки, аккурат перед тем, как в комнату вошла миссис Мур.

Айли ойкнула.

Жена Куриного Бога подняла глаза на торчащий над головой нож, потом перевела взгляд на меня и Айли. Я стоял позади девушки, обхватив ее за талию, чтобы показать, как надо держаться во время броска.

— Остин учит меня метать нож, – быстро сказала Айли.

Я выпустил ее и сделал пару шагов вбок. Долгую паузу заполнило кудахтанье во дворе, врывающееся через поднятое окно.

— Вижу, – наконец, сухо отозвалась миссис Мур. – А еще я вижу свой любимый кухонный нож.

— Мам, ну он же совсем старый, и…

— Зачем тебе это нужно – уметь метать ножи?

Айли заложила руки за спину.

— Чтобы никого не бояться. Как Остин.

— Я тоже никого не боюсь, – вставил Ричард.

Сидя в большой кровати, он водил карандашом по серой странице наполовину заполненной громадной бухгалтерской книги, которую выдала ему миссис Куриный Бог. Свинцовый карандаш принесла Айли, и возможность рисовать взбодрила Волчонка больше, чем все старания старого дока из бывшей команды Смолла. С сегодняшнего дня карандаш больше не дрожал в руке юнги, и он рисовал так, будто тропился наверстать упущенное.

Миссис Мур возвела глаза к небу – вернее, к торчащему в притолоке ножу.

— Слава богу, стараниями губернатора Роджерса по Нассау скоро можно будет ходить без оружия, никого не боясь. А пока… Джеймс тебя проводит.

— Но у меня только-только начало получаться!

— Айли. Ступай.

— Теперь я буду метать, – высунувшись из-за книги, прислоненной к согнутым в коленях ногам, сказал Ричард.

Я фыркнул.

— Сперва научись твердо держаться на задних лапах.

— До свиданья, – вздохнула Айли.

— Бывай, милая, – отозвался я.

Айли нахмурилась: она терпеть не могла, когда я называл ее «милой». Хмурилась она презабавно, сморщив нос и слегка выпятив нижнюю губу, мне нравилось ее дразнить.

— Меня зовут Айли, это значит «птица»…

— Помню, помню. Бывайте, мисс Птица Гэйр.

Подождав, пока за девчонкой закроется дверь и стихнет звук быстрых шагов внизу, миссис Мур приподнялась на цыпочки и одним быстрым движением выдернула из притолоки нож.

— Вот что я тебе скажу, Остин Дин…

— Мистер Аргайл, – не удержался я.

— Да хоть сам Дэйви Джонс. Если обидишь мою девочку – пожалеешь, что спасся от петли.

— Айли сама попросила ее учить.

— Я видела, как ты ее учил. – Миссис Мур сунула нож за пояс фартука и скрестила руки на груди.

Я пожал плечами, подошел к кровати и сел рядом с Ричардом, который опять с головой ушел в рисунок. При виде того, что он малюет, я стиснул зубы. Червяк. Снова и снова Червяк-Дженкинс. И на этот раз – сам Ричард. Волчонок, наконец, начал рисовать самого себя, хотя на картинках он больше смахивал на меня: высокий, широкоплечий, уверенный. И в каждом рисунке он мстил Дженкинсу за «гостеприимство», меняясь с ним местами.

— Дженки держал тебя на марсе с петлей на шее? – глядя на картинку, спросил я.

— А-га, – не переставая рисовать, ответил Ричи. – Два раза. Но я не боялся! – быстро добавил он.

Физиономия Дженкинса на рисунке была перекошена от ужаса. Стоящий рядом «Ричард» держал его под прицелом пистолета.

— Само собой, – кивнул я.

Ричард самодовольно улыбнулся.

— В трюмной клетке я тоже не боялся. Это крысы меня боялись. Одну я поймал и съел.

Рисунок с клеткой, подвешенной в трюме, я уже видел. Похоже, Дженкинс ничего не упустил в попытках выведать, где лежат сокровища. На спине Ричарда подживали следы от плетки, и наверняка он избежал килевания только потому, что Червяк понял – «Дикки» такого не переживет. А когда угрозы и наказания ничего не дали, в ход пошел подкуп. Вкусная еда, красивый костюмчик…

«Он сказал, что я буду богатым, он увезет меня в Лондон и сделает маленьким лордом. Я сказал, что больше не хочу быть лордом. Я хочу быть слугой сатаны».

Чем все это закончилось, видели две команды.

Правая рука Ричарда быстро двигалась по бумаге. По веревке, накинутой на шею Червяка, поползла вниз крыса, нацелив зубастую пасть на ухо Дженкинса…

Миссис Куриный Бог громко кашлянула.

— Я еще здесь!

Я встал.

— Да, миссис Мур?

— Мы говорили об Айли, помнишь?

— Угу.

— Когда ты нам ее оставил, мы долго думали, что она немая. Знаешь, какими были ее первые слова?

— «Осточертела мне ваша яичница».

Краешек рта миссис Мур дернулся, но она тут же снова стала серьезной.

— Нет. «Когда вернется Остин?»

Я взъерошил волосы, не зная, что сказать.

— Как она попала к губернатору?

Миссис Мур пожевала губами.

— Мы с Айли пошли за покупками в город. Она услышала, как люди вокруг говорят – вот губернатор Роджерс. Я не успела ее остановить, девочка бросилась к губернатору, крича что-то на своем странном языке… Он ее понял. И забрал с собой.

— Но она возвращается сюда, на ферму.

— Да. Из губернаторского дворца, из кабинета Роджерса в магистрате она возвращается сюда… И называет меня мамой. Поэтому будь осторожен, Остин Дин. Ты спас Айли с галеона Черной Бороды, но я не хочу, чтобы моя девочка плакала из-за тебя.

— Мне от вашей малявки ничего не нужно.

Дверь с треском распахнулась. На пороге стояла Айли, прижимая туфли к груди; глаза ее сверкали, как штормовые молнии.

— Я не малявка! Мне уже семнадцать!

Вот те на. Я-то думал – девчонке не больше четырнадцати.

— Вы подслушивали под дверью, мисси? – строго спросила старуха.

— Я не мисси! – Девица шагнула в комнату и с силой шарахнула об пол туфлю. – Я – Айли Гэйр из клана Маккаурри! Я dheargaidh![1] – Вторая туфля ударилась о половицы с таким стуком, что во дворе развопился Престон. – Dheargaidh не плачут. Это другие плачут из-за них!

— Дхе… Как ты сказала? – спросил Ричард.

Забыв про рисунок, он смотрел на бушующую Айли.

— Dheargaidh умеют летать над горами, видеть в воде, ворожить! – глядя не на Волчонка, а на меня, крикнула Айли. – Они умеют насылать град, бурю и смерть!

– Ты колдунья? – Ричи широко раскрыл глаза. – Ты взаправду летаешь? Или во сне, как колдуны пангве?

Айли скуксилась, замешкалась с ответом, и миссис Куриный Бог тут же этим воспользовалась.

— Вот что, мисс Гэйр. Буря и смерть будет, если губернатор пришлет за тобой слуг. Роджерс не дурак, он знает, где тебя искать. Хочешь затянуть на шее Остина петлю?

Dheargaidh испуганно прикусила губу. Подобрала туфли, поспешно обулась и выскочила за дверь.

— Не уходи одна! – крикнула миссис Куриный Бог вслед быстрому топоту на лестнице. – Слышишь? Подожди Джеймса!

Не тратя времени на лестницу, я перекинулся через подоконник и ухнул в бурю машущих крыльев и панического кудахтанья под возглас Волчонка:

— Остин, ты куда?

*

Куриному Богу не удалось за нами угнаться: его протестующие крики смолкли позади, когда Айли потянула меня на тропинку, ведущую на утесы. Я не возражал против того, чтобы пойти в город кружным путем. Пять дней и пять ночей я не вылезал с фермы и не торопился туда вернуться.

Мы шли по тропинке, которая иногда терялась среди камней, и Айли прыгала по камням, как коза: сразу было видно, что она выросла в горах. Ловкая, быстрая, в клетчатом платье и белом переднике, она то забегала вперед, то отставала – и один раз, обернувшись, я увидел, что она подобрала горсть земли из следа моей босой ноги и медленно высыпает землю из кулака, что-то тихо шепча.

— Что ты там колдуешь, Пташка? – спросил я.

Она спрятала руку за спину и густо покраснела.

— Так… Ничего.

Пожав плечами, я пошел дальше. Если хотя бы половина рассказов про «жен» Тича была правдива, неудивительно, что после плена у Черной Бороды Айли слегка повредилась в уме.

«Когда убили моего отца и меня схватил чернобородый, я умерла, – сказала она однажды. – И ожила, когда ты нес меня на руках».

Айли могла быть странной, нежной, забавной, дикой, и я никому бы не признался, что иногда от взгляда ее авантюриновых глаз у меня по коже пробегают мурашки.

Про амулет из авантюрина она знала немного. Отец повесил камушек с дыркой ей на шею, когда забрал с Алвы.[2] «Папа сказал, в нем – наше счастье. Я подумала, счастье тебе нужней», – вот и все, что она смогла сказать про авантюрин. Плакали надежды дока выведать у нее тайну записки, спрятанной в амулете.

Напевая вполголоса, Айли снова забежала вперед, и я зашагал быстрее, чтобы не отстать.

Светило солнце, дул свежий бриз, но я как будто снова блуждал в душных сумрачных африканских джунглях. Только здесь не было высоких деревьев, на которые можно было залезть, чтобы понять, куда двинуться дальше. Живя на ферме, я строил всякие дикие планы, а когда засыпал на полу у кровати Ричарда, видел мерзкие сны.

Я видел Дженкинса, показывающего тростью на Волчонка и отдающего тонким голосом приказ: «Килевать!».

Я видел аристократических Вудвиллов, вышвыривающих из своего праведного дома «шлюхино отродье».

Я видел самодовольно ухмыляющегося Дика Марли, увешанного драгоценностями.

Я видел людей «Аланны Дин» на эшафоте. Помост в моих снах был длинным, через весь двор, его снова поливало дождем, и петли с восемью витками набрасывали на шеи стоящих на табуретах людей. На их головах не было мешков, и я видел лицо каждого. Джека Бриджмена. Маркуша Мендеса. Старого Тома. Одноглазого Стива. Грома Разящего. Барта. Диогу. Янссена. Отца… Кто-то невидимый – может быть, Призрачный Барабанщик – неутомимо выбивал частую дробь, но я всегда просыпался прежде, чем из-под ног первого приговоренного успевали вышибить табурет.

Спасибо и на том.

Что я могу сделать, чтобы сон не стал явью? На какое дерево мне залезть, чтобы увидеть просвет?

Очередной поворот открыл внизу гавань и порт. На «морде» утеса Сидящий Пес, на площадке, где раньше сводили счеты береговые братья, стояло пять пушек. За рыбацким поселком, на развалинах форта, который когда-то разнесли во время набега испано-французского флота,[3] я разглядел еще семь пушек; рабочие неспешно возились с каменной кладкой.

— Остин? – остановившись, неуверенно сказала Айли. – Тебе лучше вернуться. Если тебя узнают…

Было ясно, что ей страсть как не хочется идти дальше одной. Я тоже остановился, с высоты глядя на морские ворота Нассау.

В порту кипела обычная суета: Роджерс открыл гавань, как только поймали Марли. Капитана «Ласточки» взяли за «сопротивление правосудию», а его лысого помощника прихватили за кражу губернаторских плаща и шляпы, найденных на шлюпе. Айли рассказала об этом, заливаясь злорадным смехом.

Мне было не смешно. Роджерс получил своего предателя: я не сомневался, что Марли расскажет о кладе, чтобы купить свободу и разбогатеть. Может, прямо сейчас он вместе с людьми губернатора идет на каком-нибудь судне к Отрубленной Руке.

Еще я не сомневался, что Роджерс знает, где меня искать, и не понимал, почему губернатор медлит с арестом. Из-за Айли? Ей сошел с рук мой побег, значит, Вудс Роджерс крепко любит дочь своего погибшего матлота. А может…

— Остин? – снова окликнула Айли. – Возвращайся на ферму.

— Не знаю никакого Остина. Я – мистер Аргайл, – отозвался я, продолжая рассматривать гавань. – Кстати, кто такой этот Аргайл?

— Герцог, пэр… Его знает вся Шотландия, вот его имя и прыгнуло мне в голову...

Я повернулся к девушке, изобразив огромное удивление.

— Я похож на герцога и пэра?

— Не похож, – солнечно улыбаясь, ответила Айли.

— А ты не похожа на колдунью. – Я снова уставился на гавань.

Айли вздохнула.

— Моя бабушка была dheargaidh. Она, мама, почти вся наша семья погибли, когда Маккаури воевали с кланом Грант. Я была тогда совсем маленькой, бабушка только начала меня учить. Но я уже умела летать над горами…

— Что? Как?

Вот она, «Немезида», на внешнем рейде, и… Чтоб мне сдохнуть, на ней выбирают якорь и поднимают паруса!

— Если лечь на спину и долго смотреть на облака, они притянут тебя, ты взлетишь и увидишь землю далеко-далеко внизу…

Вполуха слушая болтовню Айли, я не сводил глаз с фрегата. Он уже поймал ветер многоярусными прямоугольниками парусов, человечки, лазающие по его реям, казались отсюда крошечными жучками.

— Если ты и вправду колдунья, нашли на тот корабль все напасти ада, – хрипло сказал я.

Айли проследила за моим взглядом и закричала так, что я вздрогнул:

— Он же обещал не уходить!

— Что?

Я с трудом оторвал взгляд от «Немезиды», чтобы посмотреть на свою спутницу.

— «Барк» и «Роуз» бросили губернатора и ушли в Лондон. Дженкинс со своими солдатами обещал остаться, но тоже уходит, предатель!

Тут Айли перешла на гэльский:

— Leig iad stailc thu sìos le teine…[4]

Услышав гулкий звук далекого пушечного залпа, я снова повернулся к гавани. У правого борта фрегата выплеснулось два белых фонтана.

— Черт драный!

Еще один залп – и верх фок-мачты «Немезиды» начал валиться набок, разбитый ядром под фор-брам-реем.

— Это я?.. – выдохнула Айли, схватив меня за руку.

— Только если ты умеешь призывать вражеский флот, – ответил я, отчаянно жалея, что при мне нет папашиной подзорной трубы.

Впрочем, и без трубы было ясно, кто напал на фрегат. «Немезиде», чтобы выйти в открытое море, пришлось бы идти острыми галсами, зато для галеона и двух каравелл, появившихся из-за мыса Райского острова, ветер был попутным, и этот ветер вел их прямиком в гавань.

Поравнявшись с подраненной «Немезидой», одна из каравелл дала залп, который вправду стал «напастью ада». Ядра сорвали бакштаги и ванты фока, мачта рухнула, фрегат стал крениться на правый борт. Несущиеся с «Немезиды» вопли ужаса рвали уши даже мне, стоящему вдалеке, на утесе, но еще оглушительней был крик, поднявшийся внизу, на берегу:

— Испанцы идут! Испанцы!!!

Перед тем, как припустить по краю утеса, таща за руку девушку, я увидел еще одно чудо: вместе со шлюпами, пинасами, галиотами и рыбацкими лодчонками, спешащими укрыться от испанского флота под ненадежной защитой береговых пушек, в гавань входила «Аланна Дин». И я готов был поклясться, что сквозь дикий шум слышу пронзительный вопль Санчо:

— На аборрдаж, каррамба!

[1] An dheargaidh (гэльск.) – чародейка.

[2] Алва – остров в Шотландии.

[3] Во время войны за испанское наследство на Нассау нападали дважды; во время одного из нападений был разрушен форт и захвачен тогдашний губернатор, Эллис Лайтвуд.

[4] Leig iad stailc thu sìos le teine (гэльск.) – Пусть поразит тебя огонь…

Глава вторая. Дарш барру агорру

Только пушки на Сидящем Псе попытались встретить испанцев огнем, и это были жалкие попытки. Пушки на недостроенных укреплениях молчали, люди, только что изображавшие работу над стеной форта, удирали наперегонки. Два губернаторских судна – фрегат «Делисия» и барк «Акула» – открыли огонь по испанскому флоту, пытаясь маневрировать так, чтобы не попасть под бортовые выстрелы, но против них был и ветер, и численный перевес врага.

Галеон и каравеллы вошли в гавань, за ними двигались суда поменьше. Я насчитал три шлюпа (двухмачтовых, не чета маленькой «Ласточке»), прежде чем бросил упражняться в арифметике.

Из успевших причалить рыбацких суденышек выскакивали люди и бежали вглубь острова, некоторые лодки, не дотянув до берега, разлетались под ударами ядер. «Аланну» я потерял из виду, как только мы с Айли очутились на скалистом выступе, и очень надеялся, что шхуна ушла под «морду» Пса, под защиту пушек, время от времени продолжавших палить с площадки на утесе. Санчо больше не вопил. Я мысленно увидел попугая за штурвалом, сосредоточенно ведущего «Аланну» в сравнительно безопасное место, и тряхнул головой, отгоняя эту бредовую картинку.

Один из испанских шлюпов подошел к берегу совсем близко, с его бортов начали прыгать люди. В том месте было совсем мелко, испанцам всего по грудь; держа над головой мушкеты, они пошли вброд туда, где стояли рыбацкие хижины и сохли растянутые сети.

— Они высаживаются, Остин! – вскричала Айли так, будто я мог этому помешать.

Да, испанцы высаживали десант. Если они не встретят сопротивления, то вскоре cмогут очутиться хоть в губернаторском дворце, хоть в магистрате… Хоть на ферме Куриного Бога, если двинутся туда напрямик, а не кружным путем, каким шли мы с Айли.

Несколько мгновений я колебался. Но у миссис Куриный Бог были вовсе не куриные мозги, в случае чего она догадается уйти в утесы, вглубь острова, прихватив с собой Ричарда. Понадеявшись на это, я дернул Айли за руку и побежал дальше.

— Куда мы, Остин? – спросила она, легко поспевая рядом со мной по каменистой гряде.

— Обойдем испанских псов, – отозвался я. – Быстрей, быстрей!

На берегу сквозь крики ужаса и ярости затрещали редкие выстрелы. Нагрянь испанцы в Нассау в ту пору, когда море было Флибустьерским, их встретили бы дьявольским огнем.

Вдалеке чуть слышно запела труба: Роджерс собирал в магистрате своих ополченцев.

*

Магистрат сейчас был самым укрепленным местом города, поэтому все, кто мог, спешили добраться туда, прежде чем до них доберутся испанцы.

Нассау стоит на холмах, на некоторых улицах с одной стороны теснятся домишки, а с другой тянется крутой склон. Сверху я видел, как люди выскакивают из домов, как присоединяются к тем, кто бежал с берега. Спастись успели не все. Крики, несущиеся от рыбацких хижин, говорили о том, что испанцы приступили к своему любимому делу: резне. И это было только начало. Когда рубаки высадятся со всех явившихся в гавань судов и войдут в город…

— Остин, может, останемся здесь, наверху? – спросила Айли.

Она запыхалась не больше меня, но голос ее дрожал.

— Нет!

Пока я сверху смотрел на Нассау, в голове у меня начали мелькать интересные мыслишки. Может, мне удастся выполнить задуманное, может, нет – в любом случае нужно сперва добраться до магистрата, хорошо бы не попав при этом в сумятицу людей на узких улицах. К счастью, я знал Нассау, как свои пять пальцев, и, как только Путь Висельников остался позади, скомандовал:

— Вниз.

Айли полезла первой – ловкости горской девчонки позавидовала бы кошка. Я спустился с откоса сразу вслед за девушкой, и она тут же схватила меня за руку.

— Почему тут никого нету?

Здесь, в квартале зажиточных торгашей, дома уже могли называться «домами», а не хижинами и не домишками. Некоторые были даже в два этажа, с крепкими дверями и ставнями, да только испанцев не удержат никакие ставни и двери.

— Отсюда до магистрата пять минут бега, – объяснил я. – Все ушли туда. Нам тоже надо…

В доме впереди раздался истошный женский крик, а вслед за тем – детский плач. Айли не просто вздрогнула, она содрогнулась всем телом и крепче вцепилась в мою руку.

— О-остин?

— Зря ты не взяла с собой кухонный нож, – сказал я.

Из распахнутых дверей вышли двое.

Женщина и ребенок в доме продолжали голосить. Малец верещал так пронзительно, что у меня кровь стучала в ушах и хотелось кого-нибудь убить – то ли его, чтобы наконец заткнулся, то ли еще кого-нибудь. Сзади нарастал шум куда страшней: вопли тех, кого резали испанские мясники, и крики самих мясников. Скоро нас захлестнет смертоносная волна, катящаяся через Нассау. Назад пути не было, оставалось прорываться вперед.

Я продолжал идти, не сбавляя шага, только высвободил руку из пальцев Айли и оттолкнул девушку вбок и назад.

— Ка-акой подарочек, – протянул один из типов, натягивая поверх грязной рубахи щегольский, слишком большой для него камзол. За его потрепанным кожаным поясом торчали мачете и нож.

Его товарищ сунул в карман монеты, которые пересчитывал на ладони, и расплылся в отвратной улыбке.

– С оборванца нечего взять, зато с девчонки… – Он вытер кровь с лица. Ему недавно разбили нос, и он гнусавил. – Покажи, что у тебя под платьицем, малышка?

Я остановился. Айли появилась рядом и прижалась ко мне. Ее трясло так, что я подумал – она сейчас упадет в обморок. Говорят, с женщинами такое случается, часто как раз тогда, когда падать никак нельзя.

— Встань к стене, – велел я ей, рассматривая противников.

— Очень храбрый, да, мальчик? – издевательски спросил гнусавый. – Или очень глупый?

Услышав «мальчик», я оскалился и хотел сказать, кто он сам такой… И тут я его узнал.

— Команда Гриффита? Канонир с брига «Дерзкий»?

— Молодой Во-олк, – протянул гнусавый и снова вытер разбитый нос. – Надо же, кого я встретил, Барки, – берегового брата!

— Значит, пропустишь нас, Пит? В память о береговом братстве?

С канониром Питом мы никогда не были друзьями, даже приятелями, но несколько раз встречались в кабаках, где он напропалую хвалился своими подвигами и ставил выпивку всем, кто ему поддакивал. Еще он любил играть в карты, вот только игроком был никудышным и спускал все, что не пропивал.

— Братства давно уж нет. – Гнусавый сплюнул. – Гриффита вздернули, бриг конфисковали, команда разбежалась. И мне давно пора рулить с этого паршивого островка…

— Хватит трепаться, Пит. – Второй мародер вытащил мачете и шагнул вперед. – Кончаем парня, по-быстрому берем девку – и валим отсюда.

Айли выкрикнула что-то по-гэлльски – тонко, отчаянно.

— Кричи, кричи, – подзадорил мародер. – Я люблю, когда…

Я метнулся вперед, схватил его за правое запястье и, крутанув, сломал ему руку. К воплям в доме и на улицах присоединился поросячий визг. А у меня что-то повернулось в голове, и, подхватив выпавшее из сломанной руки мачете, я заорал боевой клич чернокожих людоедов:

— Дарш барру агорру!

Распрямляясь, вложив в движение силу обеих рук, я рубанул тяжелым острым лезвием снизу вверх, через пах и живот, и на последнем слоге «рру» выдернул мачете. Визг достиг таких высот, что стал еле слышен.

— Теперь пропустишь нас, Пит? – спросил я гнусавого.

Его изувеченный дружок рухнул в лужу крови и корчился, разевая рот уже беззвучно, царапая пальцами кровавую грязь.

Мельком я увидел Айли. Белая, как пена, она прижималась к стене у распахнутой двери, в ее громадных глазах мне привиделись отвращение и ужас. Да, милая. Я умею убивать, а не только метать в дверь кухонные ножи.

Гнусавый Пит правой рукой выхватил абордажную саблю, левой – нож.

— Если вас отпустить, донесете. Дикон, сюда!

Значит, в доме остался еще кто-то из этой компании. Надо поскорей разделаться с бывшим канониром, пока не появился Дикон или сюда не нагрянули испанцы…

Вот только это оказалось нелегко. Мачете против сабли и ножа – непростая игра, и вскоре я заработал рану на плече. Рана была пустяковой, конец сабли вспорол рубашку и два дюйма кожи под ней, но Айли закричала так, будто ей воткнули саблю в живот.

— Тихо! – велел я, меся ногами пропитанную кровью землю. Я был сыт по горло криками, воплями и плачем.

Гнусавый двигался умело и проворно, я с трудом уходил от его выпадов, но вскоре понял, в чем его слабое место. Он был никудышным картежником, потому что по его лицу легко можно было угадать, когда он блефует, а когда – нет. Так же дело обстояло и с его финтами, а он обожал финты. Наша опасная пляска длилась минуту-другую, и вот я дождался нужного момента: Пит крутанул ножом финт и тут же замахнулся саблей. Приняв удар на сильную часть мачете, я позволил толчку себя развернуть и рубанул по правой руке противника выше локтя. Потом стал обходить его по дуге, подбираясь к его ножу. Но гнусавый больше не был противником. Его сабля лежала на земле, рука теперь держалась в основном на рукаве, и он глядел на нее жалобно и удивленно.

— Надо было тебя пропустить…

— Надо, – согласился я.

Первый мародер больше не дергался, второй вот-вот должен был истечь кровью. В доме все стихло, зато многоголосый крик сзади нарастал. Испанцы шли через Нассау. Надо было спешить.

— Айли, пошли!

В дверном проеме появился человек, крупнее которого мне редко приходилось видеть. Даже тот арбалетчик с «Удачи», был, пожалуй, помельче: смуглокожий великан заполнил проем как в высоту, так и в ширину.

— Ди-икон… – умоляюще проныл гнусавый. – Убе-ей их…

Высказав свою последнюю просьбу, он выронил нож и упал.

Я тут же подхватил нож и сменил мачете на саблю. Посмотрел на Дикона и подумал, что здесь больше подошла бы кулеврина.

Пригнув лысую голову, чтобы не вмазаться ею в притолоку, Дикон подался вперед. После сумрака дома яркий свет резал ему глаза, и он, моргая, вглядывался в то, что происходит на улице.

— Alba gu bràth![1]

С яростным воплем Айли вздернула юбку до колена и пнула распахнутую створку двери, за которой стояла.

Дверь ударила великана в лицо – и распахнулась снова. Теперь на физиономии Дикона читалось полное недоумение.

Айли повернулась боком, схватилась рукой за стену и пнула снова. Этот удар получился еще сильней, и я невольно заржал при виде выражения лица громилы, которого избивала дверь.

С утробным ревом отпихнув наглую дверь, Дикон шагнул, наконец, наружу… Этот шаг стал для него последним. Я стоял в десяти футах от порога и по такой толстой шее не промахнулся бы даже в дурманящем дыму. Нож по рукоять воткнулся в «смертельную вену», рев захлебнулся в приятном для слуха бульканье.

Айли метнулась к мародеру, которого я уложил первым, и, пачкая руки в крови, вытащила у него из-за пояса нож.

— Alba gu bràth!!!

Сверкая глазами, она метнула клинок в великана. Нож ударился о притолоку плашмя и упал на лысую башку Дикона. Это было последнее оскорбление, которое нанесла умирающему Айли Гэйр из клана Маккаурри. Дикон раскинул руки, попытался вцепиться в косяки, чтобы удержаться на ногах, не смог и рухнул на спину. От его падения как будто затрясся весь дом.

— Все, ты его доконала, – сказал я.

Айли прижала ладонь ко рту и тут же отдернула ее, потому что рука была в крови. Я подумал – девушку сейчас вырвет, но она только судорожно вытерла руки и лицо фартуком и повинилась:

— Я снова бросила не так!

— Лиха беда начало, Пташка.

Кто их поймет, этих женщин! Все враги были мертвы, смерть пронеслась мимо, а Айли вдруг разрыдалась, бросилась ко мне и закинула руки мне на шею. Не иначе как гэлльская колдунья что-то там наворожила, потому что я выронил оружие, обнял ее и понял, что не хочу отпускать. Наоборот, я хочу…

Айли, охнув, отодвинулась.

— Ты ранен!

Я чуть не сплюнул с досады.

— Какая же это рана?

Я попытался снова притянуть Айли к себе, но она положила руки мне на грудь, глядя на меня огромными глазами.

— Остин, в доме женщина и ребенок!

— Они мертвы. Слышишь, как тихо?

Если не считать воплей испанцев, их жертв и редких выстрелов. Стреляли и вопили где-то на Канатной, в двух улицах отсюда; надо было убираться побыстрей, но Айли и вправду заколдовала меня, потому что я стоял, теряя драгоценное время.

— Ты же не знаешь наверняка, – ворожа зелеными глазищами, умоляюще сказала хайлендская ведьма.

Черт драный!

— Жди здесь, – велел я, подобрал нож, саблю и пробрался в дом, пару раз наступив на брюхо Дикона.

Вскоре я вернулся, жалея, что Дикон уже мертв. Девочке, забившейся в угол материнской спальни в напрасной попытке спастись, было от силы года три.

Айли, заглянув мне в лицо, не стала спрашивать, что я видел в доме, только пробормотала что-то на своем языке и плюнула в сторону громадной дохлой туши.

Я быстро снял с мертвого Пита широкий пояс, надел на себя, сунул за пояс обнаженное мачете и вложил в ножны саблю и нож. Второй нож Айли решительно заткнула за пояс передника. Когда мы снова побежали по улице, я спросил:

— Что ты там выкрикивала?

— «Шотландия навсегда!» А ты что кричал?

— «Дарш любит храбрецов».

— Какой Дарш?

— Долгая история, Птаха.

Мы были уже в десяти шагах от ворот магистрата. Не так давно я вышел отсюда через боковую дверь, теперь главные двустворчатые ворота принимали стекающихся со всех сторон беглецов. Из-за крыши тюрьмы, похожей со стороны улицы на низкий глухой бастион, выглядывали дула стоящих на каменных парапетах пушек. Труба больше не голосила.

Айли вдруг схватила меня за рукав.

— Остин? Я не знаю, что сделает дядя Вудс, когда тебя увидит…

— Дарш барру агорру, – ответил я.

Мы вошли в ворота.

[1] «Alba gu bràth!» – «Шотландия навсегда!» – боевой клич шотландцев.

Глава третья. "Веди, капитан"

— Так и знал, что рано или поздно ты явишься, висельник. – Губернатор смерил меня взглядом от забрызганных кровью босых ног до макушки, задержав глаза на ноже, сабле и окровавленном мачете у меня за поясом. – Как дела на куриной ферме? Как здоровье твоего убитого брата?

— Это не я! – в ужасе вскричала Айли. – Я ничего не говорила!

Роджерс перевел взгляд на девушку в заляпанном красным переднике с заткнутым за него ножом.

— С кем поведешься, Айли, как вижу. Ты цела? На вас напали испанцы?..

Вудс почти кричал: во дворе толпилось слишком много людей, и шум стоял хуже, чем на большом невольничьем рынке Барбадоса.

— Нет, здешние ублюдки, – ответил я.

— Их было трое, один громадный, как кит! Но Остин всех… – взахлеб начала Айли.

Не дослушав, Роджерс повернулся к парню, который шагал сквозь сумятицу во дворе, держа в охапке пяток мушкетов.

— Куда тащишь мушкеты, кретин? Неси туда! – губернатор показал на парапет, где между пушками ходили люди, и тут же повернулся в другую сторону. – Лейтенант Бакстон, займитесь, наконец, чертовой толпой! Чтобы через десять минут здесь остались только те, кто может держать оружие.

— Куда ж мне девать столько народу? – растерянно спросил Бакстон. Я узнал в нем растяпу, который выпустил меня из магистрата как «мистера Аргайла». Удивительно, что такое разгильдяйство сошло ему с рук.

— Мне плевать, куда! – рявкнул Роджерс. – Хоть в тюрьму, хоть в казначейство!

— В казначейство, конечно, будет получше, – сказал высокий седобородый старик с допотопным мушкетом в руке. Среди кишащих во дворе людей, многие из которых казались полубезумными, он один выглядел хладнокровнее крокодила. – Ахой, губернатор! – запанибрата обратился он к Роджерсу. – Делишки плохи, да? Когда я уходил с берега, испанцы трепали твой барк, как собаки – крысу…

— У нас же мир! – истерически выкрикнул какой-то богато одетый толстяк. – У нас с испанцами мир!

Старик посмотрел на толстяка с брезгливым отвращением.

— С испанцами не может быть мира, креветка тупая…

— Закрыть ворота! – заорал Роджерс и зашагал к лестнице, ведущей на парапет.

Я догнал губернатора и пошел рядом.

— «Аланна Дин» вернулась в гавань.

— Значит, у испанцев будет еще одно судно, – не останавливаясь, бросил губернатор.

— Вам ведь нужны люди, умеющие наводить пушки, стрелять и рубить?

Роджерс сразу понял, куда я гну.

— Испанцы высадили не меньше пятисот человек, а в вашей команде жалкая полусотня.

— Полусотня, – согласился я. – Но не жалкая.

Ворота начали закрываться, и толпа во дворе магистрата окончательно обезумела. Кто-то вопил о потерявшемся ребенке (вовремя заметил потерю!), кто-то кого-то звал, кто-то громко молился… Несколько человек попытались удержать створку ворот, но были отброшены ополченцами. Толстуха Бетти, хозяйка самого знаменитого увеселительного заведения в Нассау, взгромоздилась на эшафот, на котором меня недавно вешали – помост под ней угрожающе поскрипывал – и громогласно требовала раздать оружие женщинам: дескать, они могут сражаться не хуже мужчин. В толпе женщин у эшафота я краем глаза заметил Айли. Мальчишки носились туда-сюда и верещали: «Смерть кастильцам!» Один сопляк попытался стянуть у меня из-за пояса мачете, получил крепкий подзатыльник и заверещал уже по-другому.

Среди всего этого хаоса Роджерс наконец-то остановился, повернулся ко мне и скривил губы в мерзкой ухмылке. Эта ухмылка неожиданно мне понравилась. Теперь я видел не губернатора, а капера, бившего испанцев и французов, моряка, совершившего кругосветку. С таким человеком куда легче говорить и (может быть) договориться. Не успел Роджерс раскрыть рта, как я ухмыльнулся в ответ и невинно спросил:

— Сколько человек вы высадили, когда захватили Гуаякиль? Пятьдесят?

— Семьдесят. И мы захватили только пригород Гуаякиля… Наглый Молодой Волк.

Роджерс сверлил меня взглядом светло-серых глаз, поглаживая большим пальцем шрам на щеке.

— Ваши люди променяют тюрьму на ад?

— Да, – тут же ответил я.

— А, дьявол. Extremis malis extrema remedia.[1]

Не успел я спросить, что значит эта заумь, как капер снова стал губернатором.

— Дэвис!

Расталкивая толпу, к Роджерсу прорвался человек в сбившемся набок парике, придерживая на боку шпагу.

— Ступай в тюрьму, выпусти команду «Аланны Дин». – Человек вытаращил глаза, и губернатор крикнул: – Ты меня слышал! Передай Густаву, пусть вернет им оружие… И уберите, наконец, всех лишних со двора!

*

Во дворе остались только вооруженные мужчины, когда из внутренних дверей магистрата начали выходить наши люди. Я ждал их, стоя в пяти шагах от двери, с сердцем колотящимся, как барабан, в который кто-то начал стучать на парапете.

Первым на яркий свет шагнул боцман Том. При виде меня замер у порога и начал протирать глаза. Старика в спину подтолкнул Джек. Этот не стал тратить времени на протирание глаз; прихрамывая, подбежал ко мне и обнял так крепко, что я зашипел и оттолкнул его – Ловец прижал свежую царапину на моем плече.

— Ты ранен? Извини…

Никакая тюрьма не смогла выбить из моего матлота хороших манер.

За Джеком, толкаясь, переругиваясь, выходили остальные дети «Аланны Дин»: Стив, Гром Разящий, Диогу, Барт, Умник, Хенк, Луис, Хрипун, Торвин, Канди… Все уже при оружии. И все они, как один, сперва застывали при виде меня, как будто я был чертовым призраком, а после начинали состязаться в том, кто сломает мне хребет или плечо ударом мозолистой лапы. Я тоже хлопал по спинам и плечам, даже не пытаясь отвечать на вопросы, сыплющиеся со всех сторон. Маркуш Мендес полез было, как и Джек, обниматься, потом заинтересовался моей «раной», а когда я его отпихнул, уставился мимо меня и воскликнул:

— Вудс Роджерс? Тот самый?

Я обернулся.

Губернатор стоял неподалеку, наблюдая за заросшими оборванцами, многие из которых вытирали слезы, внезапно попав из полумрака тюрьмы на ослепительный солнечный свет. На губах Роджерса играла уже знакомая мне ухмылочка. Уж не думал ли он, что люди «Аланны» плачут от облегчения? Или, еще того глупей, от счастья видеть меня живым-здоровым?

Ухмылка слетела с лица губернатора, когда Маркуш поспешил к нему, протягивая руку.

— Для меня огромная честь познакомиться с автором «Путешествия вокруг света»! – Док обеими руками схватил руку Роджерса и затряс. – Я зачитывался вашим произведением, мистер Роджерс. Какой сюжет, какой слог, какие события! Особенно меня поразила история Селькирка – подумать только, четыре года на необитаемом острове![2]

Пришел мой черед скалить зубы при виде румянца, залившего обветренное лицо морского волка.

— А эпизод, где…

Перехватив мой взгляд, губернатор опомнился, вырвал руку из пальцев своего поклонника и бросил мне:

— Кто это?

— Маркуш Мендес, наш док, – представил я. Зрелище краснеющего губернатора было бесценным. Если бы Ричард умел рисовать красками! – Лучший док в мире, только что не воскрешает мертвых.

— Остин, что ты говоришь, – смущенно пробормотал Марк. – Мистер Роджерс и вправду может подумать…

— «Аланна Дин» в гавани, – перебил я. Мне надоело смотреть на краснеющих людей.

— «Аланна»? Кто ее привел?

— Судя по воплям, которые я слышал, – Санчо.

— Санчо?!

— Твой попугай жив, – заверил я дока. – Мало того: дослужился до штурмана…

Я замолчал: во двор, одним из последних, шагнул отец.

Я не сразу его узнал. Его широченные плечи сутулились, в рыжей шевелюре прибавилось седины, и он держал палаш не как грозное оружие, а как палку, на которую готов был опереться. Отец посмотрел на меня, перевел взгляд на пустой эшафот, снова посмотрел на меня… У него тоже слезились глаза, он вытер их кулаком. Не успели мы перемолвиться ни словом, как за спиной отца появился Дик Марли.

Ловец схватил меня за локоть.

— Остин, ты чего?

Я понял, что рычу.

— Тихо, тихо. – Марли поспешно сделал шаг в сторону, чтобы дать место коренастому лысому человеку – небось, своему помощнику Тиму. — У меня у самого есть зубы, Волк. — Он прикоснулся к рукояти длинного ножа у себя за поясом.

Марли тоже вернули оружие. Он вместе с другими сидел в тюрьме, а не спешил на всех парусах к Отрубленной Руке. Он не выдал, где клад. Он хотел продать моего брата Червяку-Дженкинсу. Он чуть не продал меня…

Эти мысли крутились у меня в голове, как щепки в мутном водовороте, но потонули, как только заговорил Роджерс:

— Вашу шхуну должны были залатать на Барбадосе и привести сюда с полной крюйт-камерой. Но даже если испанцы ее не потопили, можете про нее забыть… Я сказал – забыть! – перекрыл он громкий ропот. – Вам не дадут поднять паруса, хоть бы вы и прорвались в гавань. Впрочем, вам туда не прорваться.

— Что мы должны делать, господин губернатор? – спросил Янссен. – Нам сказали – мы получим свободу, если выполним ваши приказы. Какие приказы?

Роджерс обернулся, чтобы обвести взглядом двор. Ополченцы (их было сотни четыре, не больше) разбились на две группы. В первой многие держали мушкеты так, будто боялись, что те выстрелят сами. Во второй группе стояли люди, словно родившиеся с оружием в руках; среди них я узнал многих бывших береговых братьев. Во дворе не было ни одного красномундирника. Все солдаты отчалили вместе с Дженкинсом – в преисподнюю.

Роджерс снова повернулся к нашей команде.

— Пустите испанцам кровь. Покажите, что Нассау не будет легкой добычей. Возьмите пленных…

— Хороший испанец – мертвый испанец. – Барт нетерпеливо теребил рукоять палаша.

— Возьмите пленных, я сказал! – повысил голос Роджерс. – Мне нужно знать, какого дьявола подданные Филиппа Испанского бесчинствуют на Нью-Провиденсе. Вам ясно, капитан Дин?

Он обращался к отцу, но вместо отца снова заговорил Янссен:

— Прошу прощения, господин губернатор, но Патрик Дин больше не капитан.

— Что-о? – воскликнули мы с Роджерсом в один голос.

Я взглянул на отца. Тот молчал, глядя поверх голов. Я понял, куда он смотрит – на эшафот.

— Мы его сместили, – объяснил Барт.

— «Сместили»? – повторил Роджерс. Шрам на его щеке побагровел. – Я назначил Патрика Дина капитаном. И не вам…

— Мы не пойдем за ним, – перебил Гром Разящий. – Так решило большинство команды.

— Не пойдете за ним – пойдете обратно в тюрьму! – рявкнул Роджерс.

Юный лейтенант Бакстон обернулся на крик и поспешил к нам, прихватив с собой двоих парней. Если лейтенантик решил, что бывшие заключенные взбунтовались и вот-вот прикончат губернатора, ему стоило бы позвать на подмогу всех ополченцев.

— Еще раз прошу прощения, – все с тем же непрошибаемым спокойствием проговорил Янссен. – Мы выполним любые ваши приказы, мистер Роджерс. Вам нужна кровь испанцев? Goed. Пленные? Goed. Но Старый Волк не поведет нас в драку.

Отец откашлялся и наконец-то заговорил.

— Я подаю в отставку, господин губернатор.

— Я не…

Если Роджерс хотел сказать, что не принимает отставки, его заставил передумать крик Стива:

— Молодого Волка в капитаны!

Десятки голосов подхватили этот крик:

— Молодого Волка в капитаны!

Кое-кто орал:

— Остина в капитаны!

Кроме отца молчали только Марли и его лысый дружок. Уж не знаю, чем бы все закончилось, если бы в этот момент на парапете не заголосила труба: «Враг близко!»

Роджерс выругался и крепко провел ладонью по лицу, по искалеченной щеке.

— Черт черта стоит! Один волк или другой, сейчас уже все равно. Что ж… – Он уставился на меня и проговорил едким, как щелок, голосом: – …капитан Дин. Пройдитесь со своими людьми по Нассау. Пустите кровь испанским ублюдкам. Возьмите пленных. Лучше всего грандов.

Я кивнул, слишком ошеломленный случившимся, чтобы дать внятный ответ.

«Враг близко!» – предупреждала труба. Губернатор ухитрялся говорить так, что сквозь надрывные вопли я слышал каждое его слово:

— Подмоги не ждите, ясно? Но тем, кто вернется, я обещаю прощение за все!

— И отпущение грехов? – весело спросил Стив, подкинул абордажную саблю и ловко ее поймал.

— За этим – не ко мне, – отрезал Роджерс.

Стив засмеялся и посмотрел на меня.

— Ладно. Веди, капитан.

«Враг близко, враг близко, враг близко!» – надрывалась труба, и мои люди начали нетерпеливо переминаться с ноги на ногу.

Сколько я себя помнил, испанцы всегда были врагами – или желанной добычей. Или и тем и другим. С французами, с португальцами, да что там! – с indios bravos[3] можно было договориться, порой ужиться, с испанцами – никогда. Любой береговой брат пьянел без рома, едва увидев очертания испанской каракки или галеона, и я заметил, что даже старик Бездна, которому на вид было лет сто, стискивая свой допотопный мушкет, жадно глядит в сторону закрытых ворот.

Я сам был под хмельком от предвкушения драки, от нетерпеливого зова трубы. Я обвел взглядом своих людей, одного за другим. Всех, кроме Марли и его прихвостня, я знал давным-давно, но сейчас видел словно впервые.

Твердым голосом я отдал свой первый капитанский приказ:

— Маркуш и Том останутся в магистрате.

Как я и ожидал, эти двое начали протестовать: Маркуш – умоляюще, Том – злобно, осыпая меня ругательствами.

— Доктор не участвует в сражении, – напомнил я. – Зато сможет пригодиться, когда мы сюда вернемся.

Маркуш захлопнул рот. Я видел, что он не сдался, просто отчаянно ищет, чем бы меня переубедить.

— Я не доктор, картечь тебе в задницу! – продолжал бушевать Том.

Положив руку на плечо старого боцмана, я сказал ему на ухо:

— Если губернатор решит забыть, что мы по другую сторону ворот, открой дверь у караулки, когда я заору «Ахой». Не подведи, Том.

Боцман подавился очередным ругательством. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, потом старик вздохнул, снял с шеи боцманскую дудку и сунул мне.

— Чем надрывать глотку, лучше подуй в эту штуку, сынок.

— Лады.

Я повесил дудку на шею и понял, что мне не хватает авантюрина, который всегда болтался у меня на груди. Авантюрин, целительный камень, остался у Ричарда. Айли заперли внутри магистрата вместе с другими женщинами и детьми, и – черт драный – ее мне тоже не хватало. Гэльская колдунья могла бы поворожить нам на удачу.

— Йо-хо, йо-хо, веди, капитан, –

запел кто-то из команды «Аланны», и многие подтянули:

— Опять нас в море веди,

Испанца щипать, галеоны топить,

И с дьяволом нам по пути…

— Выпустите их через западную дверь, – велел Роджерс, развернулся на пятках и пошел прочь.

— За мной, висельники, – сказал Бакстон.

— Ты говоришь с герцогом Аргайлом, простолюдин! – высокомерно заявил я.

Лейтенант не оценил шутку.

Том отдал Луису свою абордажную саблю.

Некрозис крестился.

Маркуш смотрел на меня так, будто видел в последний раз. Подмигнув ему, я шагнул в полутемный коридор в тесной толпе остальных слуг сатаны. Они перестали петь, но со двора нам вдогонку вместе со звуками трубы нестройно понеслась старая корсарская песня:

— Йо-хо, йо-хо, кто робок, труслив,

Не быть корсаром тому,

А мы уйдем в ближайший прилив,

Пусть ветер дует в корму.

Йо-хо, йо-хо, пусть жизнь коротка,

Зато мы всласть поживем.

Пока не обнимет шею петля

Все море будет наш дом!

[1] Extremis malis extrema remedia (лат.) – Отчаянные времена требуют отчаянных мер.

[2] Александр Селькирк был высажен за строптивость на необитаемом острове Мас-а-Тьерра экспедицией Уильма Дампира, был спасен через четыре года и четыре месяца экспедицией Вудса Роджерса. Селькирк стал прообразом Робинзона Крузо.

[3] Indios bravos – непокоренные воинственные индейцы.

Глава четвертая. Сидящий Пёс

— Выкликая Молодого Волка в капитаны, я не думал, что нашим капитаном станет безумец, – пробормотал Умник.

Попробовал бы кто-нибудь ляпнуть такое про прежнего капитана – представляю, какой шквал ругани и угроз обрушился бы на наглеца.

Я вытер пот со лба (солнце жарило нещадно) и сказал:

— Кто хочет, пусть остается здесь.

— Выкликая Остина в капитаны, я знал: нас поведет тот, кого слишком часто били по башке. – Стив подмигнул мне единственным глазом. – Но и тот, кому часто везет по-крупному. – Одноглазый ткнул пальцем в крест на моей груди. – Кто еще смог бы получить в грудь картечь и отделаться царапиной на кресте?

— Кто еще смог бы прожить три месяца с пангве и уцелеть? – подхватил Хрипун.

— Остин нашел клад моего отца, когда я не смог, – сказал Джек.

— Ну, я было забеспокоился, что после эшафота Молодой Волк уже не тот, раз не лезет в пекло. – Барт поправил платок, которым обвязал голову, чтобы пот не стекал в глаза. – Но теперь вижу – все в порядке, пекло будет.

Марли засмеялся и не отвел глаз, когда я злобно зыркнул на него.

— Мы не выполнили приказы губернатора, – напомнил Некрозис. – Не взяли ни одного пленного.

Отец фыркнул.

— Когда мой сын выполнял чьи-то там приказы?

Это были первые папашины слова после того, как он заявил о своей отставке, зато его фырканья я наслушался вдоволь. Мой очередной Разумный План он тоже встретил громким фырканьем.

Барт был прав: начало нашей вылазки и вправду прошло слишком гладко. Покидая магистрат, мы готовились угодить в кровавый котел, но большинство испанцев устремились к главным воротам, и на нашу долю достались только пятеро – мы наткнулись на них на перекрестке Пути Висельников и Канатной улицы. Янссен напрасно пытался напомнить, что надо взять пленных, квартирмейстера в кои-то веки не стали слушать. Изголодавшиеся по драке «слуги сатаны» вырезали всех пятерых, и крик последнего умирающего затерялся среди баханья пушек, открывших огонь с парапета магистрата. Из наших был легко ранен Кеннет, да Стиву сделанным впопыхах выстрелом из аркебузы оцарапало щеку.

Теперь мой отряд рассыпался по вершине утеса Сидящий Пес, куда мы добрались по чуть приметной козьей тропе. Кто сидел в тени пальм, кто залег в невысокой траве, а я и еще несколько человек стояли на самой макушке песьей башки и смотрели на гавань Нассау, зажатую между длинным узким Райским островом и берегом Нью-Провиденса.

В гавани все было так плохо, как я и ожидал.

Губернаторский барк «Акула», сильно накренившийся на левый борт, дрейфовал в сторону Серебряного рифа. Отсюда я не мог разглядеть, осталась ли на барке команда. Напротив недостроенного форта застряла на отмели шхуна со сломанным фоком. Еще одно торговое судно, не успевшее убраться с пути захватчиков – двухмачтовая бригантина – медленно тонула, рядом с ней виднелось днище перевернутой шлюпки. За шлюпку цеплялись люди, оттуда доносились слабые крики. Флагманское судно губернатора, фрегат «Делисия», стоял со спущенными флагами посередине гавани борт о борт с испанским галеоном, их соединяло два абордажных мостика, на фрегате орудовали испанцы. Про мостики и испанцев сказал Стив, своим единственным глазом видевший не хуже альбатроса. Развевающийся на фоке галеона белый флаг с красно-желтым пятном[1] и адмиральский штандарт на топе грота заметил бы даже слепой. Две испанские каравеллы и три шлюпа отдали якоря кто дальше от берега, кто ближе; они выглядели опустевшими. Бой за гавань был выигран, шел бой за город, и испанцы бросили туда всех людей, каких могли.

«Немезида» исчезла. Там, где я видел ее в последний раз, над морем густо кружили чайки, как над большим рыбьим косяком. У дальнего конца порта догорало несколько рыбацких хижин, ветер сносил в море клочья дыма.

А внизу, в трех десятках ярдов под вершиной утеса, сквозь листья винных пальм и пальмисте можно было разглядеть площадку, на которой Джек когда-то прикончил Черного Пьера. На краю площадки полукругом стояло пять пушек, их охраняли шестеро испанцев: маловато, чтобы толком управиться с пушками, но достаточно, чтобы их караулить. На площадку с берега вела единственная тропинка, и шесть человек с аркебузами и саблями смогли бы защитить этот созданный природой форт даже от большого отряда. Не то чтобы кто-то пытался взобраться по тропе на площадку. Сейчас просто некому было на нее взбираться, и часовые, сидя на лафетах и прихлебывая по очереди из трех бутылок, пялились в сторону Нассау: небось, злились, что им приходится жариться здесь на солнцепеке вместо того, чтобы участвовать в грабеже.

— Как думаете, среди них есть гранды? – спросил Хенк. – Роджерс велел приволочь ему гранда.

Он говорил вполголоса, хотя мы уже поняли, что часовые внизу не слышат ничего, кроме шума крепчающего ветра в вершинах пальм, выстрелов в еще не сдавшемся Нассау и своей болтовни.

— Сейчас мне нужны не гранды, а мертвецы, – отозвался я.

Папаша в который раз фыркнул.

— С тобой-то у штурвала? Мертвецов в нашей команде будет хоть отбавляй.

Я терпел отцовское фырканье. Я терпел его презрительные гримасы, когда объяснял, почему мы должны уйти из Нассау – «путем беглецов», как назвал это Барт, потому что некоторые спаслись, бежав из города в холмы. Я терпел, что Старый Волк демонстративно держится в хвосте отряда, но это было уже чересчур.

— За пререкательства с капитаном полагаются плети и колодки, – повернувшись к отцу, напомнил я.

Папаша побагровел до кончиков волос… Посмотрел на меня исподлобья… И смолчал. Вместо того, чтобы насладиться небывалым моментом, я отвернулся и сказал:

— Пошли. Хенк, Стив, передайте дальше – пора.

Очередной Разумный План не зря осенил меня на Канатной улице. В брошенной канатной мастерской мы нашли вдоволь того, без чего старый Том советовал не начинать ни одну сухопутную вылазку.

Стволы подходящих пальм обвязали пятью канатами, я ухватился за один из них, зажал в зубах нож, отобранный у мародера, и, упираясь босыми ступнями в склон, полез вниз. Слева от меня спускались Барт, Стив и Диогу, выискивая для ног такие места, с которых не обрушатся камешки и песок. До площадки оставалось совсем немного, когда раздавшиеся внизу крики: «Caramba!»[2] и «Hijos de puta!»[3] сказали о том, что нас заметили и нам не рады.

Выпустив канат, я приземлился на полусогнутые возле крайней пушки. В тот же миг мне пришлось уклониться от брошенной мне в голову бутылки, а секунду спустя – отпрыгнуть в сторону, потому что на площадку обрушился Барт. Он единственный ухитрился спуститься не с ножом или с мачете, а с привешенным за спину палашом, и пустил его в ход, не дожидаясь, пока испанцы схватятся за аркебузы.

Двое из горе-часовых носили кирасы, только черта с два это их спасло. Один испанец вскинул-таки аркебузу, но прежде чем успел выстрелить, Стив расплатился за царапину на своей щеке, налетев на врага и всадив ему в горло нож с криком:

— Ненавижу аркебузиров!

На площадку прыгали все новые «слуги сатаны», и последние двое испанцев бросились бежать. Они не добрались до тропинки: один получил между лопаток мой нож, другого прикончил неутомимый палаш Барта.

На долю Диогу не досталось никого.

— Мерзавцы были пьяны, – слегка разочарованно сказал Барт, вытирая кровь с палаша о рукав одного из убитых. – Иначе черта с два мы разделались бы с ними так легко.

— Все еще хочешь пекла? – тяжело дыша, спросил я.

Я поднялся сегодня с рассветом, и у меня был трудный день. Очистить площадку от испанцев оказалось проще, чем я думал, и все-таки я слегка устал.

— Лучше пекло, чем тюремная скука, – проворчал штурман.

— В пекло мы еще можем угодить, – утешил я, вскочил на лафет, пробежал по длинному стволу пушки и посмотрел вниз. ­­­­­­­

Мы добирались до Сидящего Пса с запада, со стороны Нассау, откуда нельзя было разглядеть Акулью Заводь, и только сейчас я наконец-то увидел глубокие воды под выступом утеса. Мою усталость как рукой сняло, как будто я не гонял сегодня с Айли по холмам, не резал мародеров в Квартале Торговцев, не водил команду трудным «путем беглецов».

— Она там! – крикнул я, обернувшись. – «Аланна Дин» там!

— Волчара везучий, – с широкой улыбкой отозвался Стив. – А я, признаться, не очень тебе поверил.

— Я знал, что Остин прав, – сказал Джек, спрыгивая с каната вслед за Громом Разящим.

Несмотря на хромую ногу Ловец сумел спуститься, повесив через плечо мой пояс с саблей и еще одним ножом (мачете я отдал Умнику).

Чуть ли не на голову Джеку плюхнулся Некрозис.

На площадке становилось тесно.

*

— Ты слишком многого хочешь, Остин. – Гром Разящий затряс головой, как паралитик. – Без пристрелки, из незнакомых пушек? На таком расстоянии?..

— Пристреливайся, – перебил я, щедрым жестом обведя ядра и бочонки с порохом.

Те, кто превратили площадку на утесе в маленький форт, выбили в склоне пещеру и сложили в ней столько огневых припасов, что их хватило бы, чтобы разделаться со всем нагрянувшим в гавань Нассау вражеским флотом.

— Пристреливайся, делай, что хочешь, но убери ту мерзость ко всем морским чертям! – Я показал на ближайшую каравеллу. Она стояла в полутора кабельтовых отсюда, а чуть дальше и мористее – еще одна. За каравеллами, ближе к берегу, покачивались испанские шлюпы, о которых я старался думать только одно: они пусты.

— Остин…

— Гром, – я упер кулаки в бока, невольно повторив один из любимых папашиных жестов. – Ты лучший канонир во всем Карибском море. Потопить посудину, стоящую в полутора кабельтовых, для тебя все равно что выхлебать кружку рома – без разницы, из знакомых пушек или незнакомых. Держу пари на пятьсот дублонов, ты сможешь потопить и вторую испанскую суку.

— Остин! Кэп…

— Возьми себе в помощь столько людей, сколько потребуется.

Я говорил так уверенно, словно капитанствовал всю жизнь, даром, что мои мысли метались, как мошки в свете фонаря. Ветер сменился на юго-западный и крепчал. Если он не стихнет и не переменится, если Гром выведет из строя обе каравеллы, мы сможем откусить кусок даже больше, чем собирались. Черт, почему тут нет Тома, чующего ветер, как охотничья собака – дичь?

«Ладно. Шаг за шагом, шаг за шагом – и выберемся. Не труднее, чем прорубиться из глухих джунглей на тропу. Ничуть не труднее».

Квартирмейстер, стоя на лафете, заглянул за край площадки, протолкался ко мне и негромко сказал:

— Остин, если на каравеллах и шлюпах осталось достаточно людей, они могут сняться с якоря, подойти к «Аланне» и потопить ее. Для этого хватит даже одного судна. Ветер за нас, но в Акульей Заводи негде маневрировать.

Я не подал виду, что Янссен высказал вслух одно из моих тайных опасений.

— Потопить? Зачем? Палить по «испанцам» будут с утеса, не со шхуны, а уж мы постараемся вести себя тихо, когда попадем на борт. Положим, на каравеллах остались сукины дети, которые могут управиться с парусами и пушками – что с того? Скоро они будут думать только о том, как бы убраться из-под обстрела. Только ничего у них не выйдет, верно, Гром?

Гром Разящий еще раз обвел взглядом стоящие на площадке пушки. Среди них я узнал всего одну – «василиск», по длинному стволу которого недавно пробежал, но наш главный канонир наверняка мог отбарабанить и название каждой, и страну, где ее отлили, и в каком это было году. Он смотрел на разнокалиберную смертоносную братию с таким обожанием, с каким Куриный Бог не смотрел на кукарекающих любимцев, и я знал: Гром не устоит перед эдаким вызовом своему канонерскому мастерству.

Он махнул рукой.

— Ладно, Остин… кэп. Сделаю, что смогу.

*

Наша уменьшившаяся команда спустилась с утеса на берег, пройдя мимо трех убитых канониров, которые раньше работали с пушками на площадке. Вряд ли пушечной обслуги было так мало, значит, остальные трупы испанцы сбросили в море.

При виде «Аланны Дин», покачивающейся на волнах под защитой «песьей морды», многие парни разразились радостными криками, и мы с Янссеном свирепо цыкнули на них. Неподалеку от шхуны грустили два полуторамачтовых галиота, выглядевших такими же покинутыми, как и «Аланна».

— Старушка везучая, прям как ты, – подтолкнув меня локтем в бок, сказал Стив. – Добралась сюда целехонькой, и по ней не ползают испанские вши.

— У испанцев есть дела поважнее, – ответил я, жадно глядя на шхуну. – И «Аланна» не старушка. Она красотка хоть куда и всегда такой будет.

Стив засмеялся, а Джек толкнул меня в плечо:

— Остин, шлюпка!

Это была не просто шлюпка, а шлюпка с «Аланны Дин», наполовину вытащенная на берег у края Акульей Заводи, в самой густой тени от выступа утеса. Чуть подальше стояла небольшая лодчонка, едва касаясь берега кормой, прибой то подталкивал ее вперед, то норовил уволочь в море.

Мы подбежали к шлюпке, и Диогу Островитянин принялся с умным видом разглядывать истоптанный песок.

— Те, кто привели сюда шхуну, не стали дожидаться испанцев, добрались до берега и дали деру в холмы, – уверенно заявил он. – Люди с галиотов – тоже.

Уж не знаю, что он там углядел, в мешанине отпечатков босых и обутых ног.

— Скажи-ка, угадывальщик, куда подевалась шлюпка со второго галиота? – насмешливо спросил Хенк.

— Чего тут угадывать? Унесло прибоем. Теперь ищи-свищи ее там, – Диогу махнул в сторону гавани.

— Двадцать человек – в шлюпку, – скомандовал я. – Диогу и Стив, на весла. После вернетесь за остальными.

— А эта?.. – заикнулся Некрозис, показывая на лодчонку.

— Останется для тех, кто на утесе.

Я собирался пригнать для них вторую шлюпку «Аланны», но теперь это было уже не нужно.

Шлюпку живо столкнули на воду, и я сказал залезающим в нее парням:

— На «Аланне» не шумите и не суйтесь на правый борт. Луис, перво-наперво проверь крюйт-камеру. Хенк и Марселец, загляните в трюмы.

Мы с Джеком выволокли лодку с галиота подальше на берег, и Джек присел на ее борт. Многие опустились на корточки или просто шлепнулись на песок, стараясь стать понезаметнее для тех, кто мог сейчас смотреть на нас с ближайшей каравеллы. Но если кто-то и остался на ее борту, испанцы не заметили ни захвата пушек, ни появления на берегу нашего отряда. С тех пор, как испанский флот нагрянул в гавань, тут стало так шумно, что для кастильцев, небось, человеческие вопли сделались привычнее плеска волн.

Не только человеческие. Над городом и морем с криками метались стаи птиц, вспугнутых пальбой, ищущих добычу в низких волнах. Давно я не видел такого множества морских птиц.

Вскоре восемнадцать человек один за другим вскарабкались по забортному трапу на шхуну.

Диогу и Стив пригнали шлюпку обратно, и люди начали садиться в нее, толкаясь и спеша.

— Стоп! – резко сказал я. – Марли и ты, лысый, – назад!

Марли и его помощник оглянулись.

— Вы остаетесь.

— Где? – спросил Марли.

— Где хотите, – презрительно бросил я. – Хотите – торчите на берегу, хотите – бегите в холмы, хотите – топайте на свою «Ласточку». На площадку не суйтесь: я велел Грому и его парням скинуть вас в Акулью Заводь, если покажетесь на Псе.

Вообще-то я не отдавал такого приказа, чтобы не тратить времени на расспросы и разговоры, но знал, что «капитан без судна» не будет это проверять.

Марли отступил от шлюпки. Остальные непонимающе смотрели на меня. Отец снова фыркнул и начал:

— Чтобы выгнать кого-нибудь из команды…

— Они не из нашей команды, – оборвал я. – Они не подписывали договоры. Остаешься с ними или возвращаешься на шхуну?

Отец выругался, сплюнул и залез-таки в шлюпку.

— Почему? – имел наглость спросить лысый.

— Ненавижу предателей и доносчиков, – ответил я, повторив слова самого Марли, сказанные когда-то в трюме «Немезиды». – Чего ждешь, Ловец? Залазь!

Мы с Джеком сели в шлюпку последними.

Стив и Диогу молча спросили, серьезно ли я? – и, убедившись, что я не шучу, налегли на весла.

— С чего ты на них взъелся, Остин? – спросил Хенк.

— Они хотели продать Дженкинсу Ричарда. А после Марли вздумал продать и меня.

— Ричард жив?! – вскричал Джек.

— Да.

Несколько парней присвистнули.

Джек сыпал вопросами – что да как; я не отвечал, глядя на отца, сидящего на кормовой банке. Перехватив мой взгляд, отец фыркнул и отвернулся.

Марли, стоя у кромки воды, смотрел нам вслед. Мне показалось – здоровяк стал меньше ростом. Его помощник крутил лысой башкой, прикидывая, куда бы податься.

Когда я поднимался по трапу на шхуну, наверху бахнуло так, будто от скалы над моей головой откололся кусок.

Гром Разящий начал пристреливаться.

[1] Испанский флаг был белым с красно-желтым гербом.

[2] Caramba! (исп.) – Черт побери!

[3] Hijos de puta! (исп.) – Сукины дети!

Глава пятая. Волчья грызня

Спрыгнув на палубу Аланны, я полной грудью вдохнул запах свежего дегтя: его не пожалели, работая над нашей красоткой. Паруса спускали второпях, незакрепленный гик грота поскрипывал, слегка поворачиваясь туда-сюда, но все остальное, что попалось мне на глаза, было в порядке. Судя по толчее у камбуза, там даже нашлась жратва. Вынырнувший из кормового люка Луис окликнул:

— Остин, крюйт-камера – во! – и похлопал себя по животу.

Отлично. Если крюйт-камера полна, считай, мы прорубились на шаг вперед.

Хенк и Олаф доложили, что балласт в трюме в порядке и течей нет.

Еще шаг вперед.

Оставив Хенка командовать подъемом шлюпки, я пробился сквозь толпу обжор у камбуза и открыл дверь каморки дока.

Здесь ничего не изменилось. На полке по-прежнему поблескивал ряд склянок, обмотанных паклей, прочно вставленных в деревянные пазы (мудреную полку по просьбе Марка соорудил Кеннет Два Гвоздя), на столе рядом со стопкой тетрадей стояла накрытая платком птичья клетка. Из-под платка доносился недовольный скрип.

Я сдернул с клетки платок, и мы с Санчо уставились друг на друга. Попугай покрутил головой, наклонил ее к плечу и вскрикнул:

— Чертов сукин сын!

Сзади засмеялись, я оглянулся и увидел Ловца.

— Он тебя узнал, – нахально заявил Джек.

— Дегтя не жалей! – пронзительно велел Санчо. – Проса, проса, проса!

— Жив, болтунишка, – нежно сказал Ловец.

Я взял горсть зерна из жестянки рядом с клеткой и сыпанул между прутьев. Санчо спорхнул на дно своей тюрьмы и принялся клевать так жадно, что из клетки полетела шелуха.

Снаружи раздался еще один пушечный выстрел. Мне ужасно захотелось выскочить на палубу, перебежать на правый борт и посмотреть, куда угодило ядро, но вместо этого я спросил:

— За что сместили отца?

Джек посерьезнел, прошел мимо меня и сел на койку.

— Он нарушил клятву, хотел выдать, где клад. Ты слышал, что он кричал, когда тебя подвели под петлю?

— Слышал.

— Другие стали затыкать ему рот, он прокусил Олафу руку… Была большая свара, Остин. Очень большая. А… что за девушка увела тебя с эшафота?

Налив в плошку воды из подвесного кувшина, я ухитрился поставить в клетку посудинку так, что меня не клюнули.

— Айли Гэйр из клана Маккаури, гэльская ведьма. Умеет насылать бури, молниями из глаз топит вражеские суда.

Прогремел третий выстрел.

— Волчьи шу-уточки, как я по ним скуча-ал, – протянул Джек. – Где Ричи, как он?

— Лопает яичницу и наливается бульоном.

— Каким еще бульоном?

— Куриным.

Я поднял тяжелую клетку и привесил на крюк, как делал Марк, если начинало сильно качать. Пока не качало, но все было впереди. Из-под клетки вылетела знакомая бумажка с картой и парой фраз, над загадкой которой напрасно ломал голову док, я подобрал ее – и тут приоткрытая дверь распахнулась настежь.

— Остин! Кэп! – В дверях стоял Диогу. – Выйди, глянь, что там такое!

У Островитянина были вытаращенные, ошалевшие глаза, и у меня захолонуло внутри. Испанские суда снялись с якоря и идут к утесу, чтобы поймать «Аланну Дин» в ловушку?

Бросив бумажонку на стол, я прижал ее увеличительным стеклом и вслед за Диогу выскочил на палубу.

— Сучка горит! – встретил меня чей-то неистовый вопль. – Горит испанская сучка, йо-ххо!

Отбросив все попытки держаться тихо, команда «Аланны» ринулась на правый борт, и я побежал вместе со всеми.

С юта ближайшей каравеллы поднимался густой дым, ветер нес его в сторону бака. В дыму с криками метались несколько человек, даже не пытаясь поднять якорь. Из-за борта вырвались языки пламени.

— Хорошее жаркое! – приплясывая рядом со мной, лихорадочно приговаривал Хрипун. – Эх, хорошее будет жаркое! Раздувай печку, раздувай!

Двое испанцев прыгнули в воду и поплыли к берегу.

Третий выстрел Грома. Всего-навсего третий выстрел после двух пристрельных, из «незнакомой пушки», и вот каравелла горит!

— Гром! – заорал я. – Ты король канониров! Ты…

Еще одно ядро вылетело с площадки на морде Сидящего Пса, и я замолчал, провожая его глазами. Ядро пылало. Похожее на огромный огонь Святого Эльма, оно прочертило безоблачное небо и упало на юте «испанца».

— Господи, спаси нас и помилуй, – сказал Некрозис, повисший на вантах над моей головой.

Я поискал взглядом кого-нибудь из канониров, нашел Луиса и спросил:

— Ты раньше видел такое?

Луис был огорошен не меньше остальных. Он молча покачал головой.

Ветер раздувал огонь. Еще один испанец бросился в воду.

Новое пылающее ядро ушло в синеву, на этот раз по пологой дуге. Уследить за ним было труднее, чем за полетом маленькой мошки, вскоре оно пропало на фоне светлого неба… Еще несколько мгновений – и сверху донесся крик Марсельца, забравшегося до салинга фока:

— В шканцы второй!

Узнав, что ядро угодило во вторую каравеллу, все на «Аланне» словно обезумели.

— Шестьсот ярдов! – орал Луис, колотя Торвина по спине. Высоченный датчанин пошатывался под ударами. – Шестьсот, чтоб мне сдохнуть! И точнехонько в цель!

— Ты не король, Гром! – завопил я. – Ты – бог! Клянусь виселицей, ты бог канониров!

На утесе грохнули сразу две пушки; эти ядра были обычными и только одно из них попало в цель, расщепив верхушку мачты горящей каравеллы.

На дальней каравелле начали выбирать якорь, одновременно пытаясь поднять фок. Несколько минут я наблюдал за этими попытками, потом пушки на утесе грянули скороговоркой, и четыре ядра, три простых и одно горящее, устремились к цели. Ближайшая каравелла уже полыхала так, что было плохо видно сквозь дым, но даже со шкафута я увидел, как одно ядро разбило бушприт, а второе разнесло фор-стеньгу дальнего судна – и шансы испанцев увести его из-под обстрела. С обеих каравелл неслись крики ужаса и ругательства.

Схватившись за дудку, которую всучил мне Том, я тремя пронзительными трелями дал знать Грому и другим на Псе, что пора убираться на «Аланну».

Когда Гром Разящий поднялся на борт, к нему хлынула восторженная толпа.

— Назад! – вскинув руку, крикнул командир канониров.

Разлетевшегося Умника это не остановило, он успел разок хлопнуть Грома по плечу, прежде чем я отпихнул Чарли и занял его место.

— Как ты это сделал, Гром? Те горящие ядра…

Через поручни перелезали другие парни с Пса, получая свою долю радостных приветствий. Гром осторожно перенес вперед закинутый за спину мешок, положил на палубу и раскрыл. Я заглянул внутрь. Со всех сторон меня толкали и пихали любопытные нетерпеливцы.

Гром Разящий вынул из мешка металлический шар с четырьмя отверстиями, опоясанный обручами и перекрещивающимися веревками. Отверстия были заткнуты толстыми фитилями.

— Ну? Видал кто-нибудь из вас такую детку? – почти промурлыкал канонир.

— Нет, – нестройным хором сказали те, кому удалось увидеть шар (остальные старались оттеснить их и тоже взглянуть).

— Что это за штука? – благоговейно спросил я.

— Каркас, – Гром протянул мне странное ядро. Я приготовился принять чугунную тяжесть, однако оно оказалось странно легким, легче обычного ядра такого калибра. – Говорят, их изобрел какой-то ирландец. Черт знает, что понапихано внутрь, но…

— Но горят они лучше, чем печка на нашем камбузе, – сказал Олаф.

Хрипун обиделся за свою печку, Некрозис заявил, что ирландцы еще и не такое могут изобрести, а я спросил:

— Сколько вы притащили этих… каркасов?

— Все, что остались. Пять штук. Самое лучшее – по калибру они подойдут к нашим пушкам... Э, полегче с деткой, Остин, кэп! Только вот в чем заковыка – если такое ядро попадает в борт, оно или вязнет в досках, или разбивается вдребезги. Зато если уронить его посреди палубы, а еще лучше, угодить в парус…

Гром еще долго распространялся бы о смертоносных «детках», но главное я уже понял и, вернув ему каркас, снова схватился за боцманскую дудку.

— Выбирать якорь! Паруса к постановке изготовить!

Мою руку вдруг крепко стиснули и с силой отвели дудку от моих губ. Я тут же замахнулся второй рукой, чтобы как следует врезать наглецу, но меня поймали за запястье.

— Стой, – сказал папаша, сжимая мои руки так, будто хотел переломать в них все кости. – Ты что задумал?

— Взять в плен десяток-другой грандов. – Я попытался вырваться – напрасно.

Отец как будто подавился, с усилием сглотнул и выплюнул:

— Вконец рехнулся!

— Отпусти, – велел я.

Какое там «отпусти»! Папаша, наоборот, притянул меня ближе.

— «Потреплем малость испанцев в гавани», сказал ты в Нассау. Они потрепаны будь здоров. – Отец показал бородой на каравеллы. – А теперь что ударило в твою дурную башку? Собрался пройти мимо шлюпов, чтобы на ходу вдарить по ним бортовым, так ведь? А может, еще чего глупее?

— Шлюпы – мелочь. Испанский флагман – вот крупная дичь, а с этими… каркасами мы зажарим ее и сожрем.

В голубых глазках папаши затлел нехороший огонь.

— Да. Точно рехнулся. Люди! – не сводя с меня взгляда, гулко воззвал он. – Вы хотите жить или подыхать?

Каркасы на время были забыты, разговоры стали стихать, все поворачивались к нам.

— Отпусти. Меня, – сквозь зубы сказал я.

Отец так и сделал, даже отступил на шаг. Второй его шаг закончился выкриком:

— Голосовать!

— Патрик, мы больше не голосуем, – в опустившейся на палубу растерянной тишине сказал Янссен.

— Не голосуете?! – В ответ на этот крик в каморке дока всполошено заверещал Санчо. – А в тюрьме вы голосовали, сукины дети?

— То было в тюрьме. А сейчас мы снова на службе у губернатора, – веско проговорил Янссен. – И выполняем приказы капитана.

— Правильно, – сказал Джек, встав рядом со мной.

Я пытался разобраться, где мои пальцы, а где боцманская дудка: после папашиной хватки они никак не хотели расставаться друг с другом.

— «Капитана»? – Отец вспомнил, что уже давненько не фыркал. – Этот капитан сам нарушил все отданные ему приказы. Нам приказали прирезать несколько испанцев, взять пленных и вернуться. А что предлагает он? Самоубийство! Напасть на галеон с пятью зажигательными ядрами и тремя вражескими шлюпами за кормой!

Папаша говорил так, будто кроме пяти каркасов у нас вовсе не было оружия.

— А что предлагаешь ты, Патрик? – спросил Барт.

Отец вытянул руку в сторону моря.

— Уйти. Пока испанцам не до нас, выбраться из гавани и вернуться на Отрубленную Руку за кладом.

Парни загудели, взбудораженные напоминанием о кладе и уверенным тоном Старого Волка.

— Вернуться за кладом? – я возвысил голос, чтобы перекрыть гомон на шкафуте и вопли, несущиеся с «испанцев».

Вторая каравелла тоже дымилась; я увидел это краем глаза, прежде чем снова уставиться на отца. Его лицо было цвета вареного краба, ноздри раздувались, огонь в глазах уже не тлел, а пылал, что твои каркасы. К отцу вернулась былая свирепость, но я слишком часто видел его разъяренным и плевать хотел на его гнев.

— Забрать клад, чтобы потом всю жизнь скрываться, боясь потратить лишний пенни? Для того мы, что ли, прятали сокровища?

— Ты выгнал Марли, идиот, – прорычал отец. – Если он расскажет губернатору, где клад, нам ничего не достанется!

Я прикусил губу. Выгоняя предателя, я даже не подумал, что все может эдак вот повернуться, мне просто не хотелось видеть Марли и его подпевалу на палубе «Аланны». В душе я дрогнул, но постарался держаться нагло, как никогда.

— Пусть ублюдок попробует добраться до губернатора. – Я махнул в сторону Нассау, откуда временами доносились далекие выстрелы пушек и резкие хлопки мушкетов. – Да его десять раз прикончат по дороге, хха!

— Капитан прав, – сказал Хенк.

— Который из капитанов? – спросил Некрозис.

— У нас один капитан – Остин! – одернул ирландца Джек. Еще никогда я не слышал, чтобы мой матлот говорил так свирепо.

Многие согласно закричали. Не все. Некоторые неуверенно посматривали то на меня, то на Старого Волка.

— Мы теряем время, – сказал я. – Пора отчаливать. Если упустим ветер…

Я замолчал, поймав взгляд Янссена. Когда голландец хотел, он умел быть красноречивым без слов. «Капитан не уговаривает, – сказал сейчас его взгляд. – Он приказывает». Черт знает, почему благоразумный квартирмейстер решил на меня поставить, но я был благодарен за эту поддержку.

— Выбирать якорь! – Я подул в дудку и передал ее Хенку со словами: – Побудешь боцманом вместо Тома. Паруса к постановке изготовить!

Рябой ухмыльнулся – его явно позабавила новая должность – и подкрепил мои слова переливами дудки. Давным-давно, перед тем, как причалить к «Аланне», он служил боцманом на торговом бриге.

Упрямцы вроде Патрика Дина не сдаются так просто.

— Выкинь из головы свою затею, тупой щенок!

Хенк замер с дудкой у губ, выжидающе глядя на меня. Десятки глаз уставились на Молодого Волка: что он ответит на такое?

— Торвин, Стив, взять его, – велел я, показав на отца. – Посадить под замок за подстрекательство к бунту!

Парни помедлили одно биение сердца, прежде чем подступить к бунтарю. Тот сжал громадные кулаки.

— Куда посадить? – спросил Стив.

— В капитанскую каюту. Я разберусь с ним, когда покончим с делом.

Круто повернувшись, я зашагал в сторону шканцев, но почти сразу сзади раздался тревожный крик Джека и неистовый рев:

— Да я ж тебе шею сверну, наг…

Рев оборвался с глухим ударом. Тут же раздался еще один удар, погромче, и, когда я обернулся, папаша ничком лежал на палубе, а за ним стоял кок с обмотанной тряпьем глушилкой в руках.

— Успокоил чуток, – объяснил Хрипун.

— Под замок за подстрекательство к бунту и нападение на капитана, – сказал я, показав на «успокоенного» Старого Волка.