Тайна моей матери

ПРОЛОГ

Она долго бежала в неизвестность. Казалось, все возможные двери перед ней закрылись, она стала чаще дышать. Воздух наполнял лёгкие, и она ощущала его на вкус - такой тёплый, сладковатый с ноткой едва уловимой горечи. Перед глазами то появлялся, то рассеивался туман, и напряжение появлялось неизбежно, как логичное, вполне ожидаемое следствие. Но хорошее перевешивало - здесь было очень и очень красиво, ветерок слегка шевелил волосы, шуршала листва, а птицы пели так, как на решающем этапе конкурса талантов.

Наконец, остановившись, Дайана поняла - пусть картина вокруг всё та же, но время и она сама неизбежно изменились. К сожалению, эти перемены необратимы, возвращаясь туда, где был счастлив однажды, весь опыт невозможно повторить, а только созерцать его подобно зрителю со стороны, за кем уже не следует участник.

Пьеса давно окончена. И занавес упал. Всё, что она могла - смотреть и вспоминать, затирая до дыр страницы ушедшей в небытие истории.

Всё было просчитано до мелочей. Просчитано с самого начала, у которого она оказалась, будто у истоков бытия. Всё вокруг пахло таинственностью, и на миг могло всерьёз показаться, что разгадка уже где-то рядом, прямо за спиной. Сейчас, стоя на клочке земли из далёкого прошлого, чувствуя дуновение едва уловимой тайны, Дайана ощущала себя реальней, чем двадцать лет назад.

Ложь была везде: в отблесках света, в журчании воды и даже говоре птиц, что старательно затягивали свои грустные песни. Нелепость положения невольно выводила из себя. Всё так, как было раньше, на своих местах, но смотрелось совершенно иначе. Как будто композицию случайно развернули, открыв несовершенство её мастера.

-Я знала, что ты придёшь. Иначе моё путешествие не имело бы смысла.

-Мне лестно это слышать, но таких высоких слов я не заслуживаю, - мужской голос звучал где-то позади, но Дайана не обернулась: скорее, из-за страха увидеть кого-то другого вместо того, кто должен быть.

-Ошибаешься, - наконец, она осмелилась взглянуть на мужчину, - когда-то давно я возвела свои чувства на пьедестал, но их снесло оттуда ветром перемен. Очень даже неожиданных. И беспощадных.

-Говоришь стихами. Почти, - подмигнул собеседник.

-Спасибо Ренни.

-Я рад, что он, смог реализовать свой потенциал.

Дайана не хотела молчать. Слова нанизывались на нить напряжённых эмоций, образуя тонкое колючее ожерелье. Он примерял его раз сто перед их встречей. И был готов носить до конца дней.

-Правду говорят, что время не лечит. Оно лишь, как таблетка, убирает боль.

-Тебе видней, - поспешила она вставить, по тону голоса и взгляду, что пронзил подобно кинжалу, он уловил, как близко она подобралась к правде, что он годами оберегал.

Дайана… Дайана… Совсем не изменилась. Нет, она и не должна… Такой он её любил, такой запомнил, такой будет помнить всю оставшуюся жизнь.

Дайана сдерживала вопросы, словно собак, готовых сорваться с цепи. Вокруг так красиво… Обстановка вовсе не соответствует напряжению, пронзившему свежий, ароматный воздух. Облака, белые пушистые клочки, танцующие вокруг солнца, “бархатные” бабочки, летящие куда-то с верой, что возможно отыскать самый красивый цветок, и болтливые ручейки, бегущие в большую, сумрачную тень красного леса, - все умоляли её подождать. Просили просто помолчать… Забыться… Здесь, в этом раю Дайана и подумать не могла, что двадцать лет назад её жестоко обманули. Здесь хотелось верить всем, верить всему, что видит глаз и слышит ухо. На фоне этого блаженства любая правда будет выглядеть как лава, что вот-вот выплеснет Везувий, стёрший с лица земли, навеки уничтоживший Помпеи - тихую, красивую гавань их прошлой любви.

-Я знаю, ты готова услышать правду, - заговорил он вновь, - я откроюсь тебе как человек, которого ты никогда не знала, и которого ты никогда больше не увидишь. И сочиню новую легенду про райский уголок в центре вселенной, куда ты никогда больше не придёшь.

1. Таинственное письмо

Анабель, 2148 год

Сегодня 21 марта. Обычный день для всех, кроме меня. Я уже третие сутки пытаюсь разгадать престранное явление - по воле букв на клочке бумаги поведение моей мамы изменилось до неузнаваемости. Кто-то бы сказал, что всё осталось как прежде - мама замкнута, молчалива, скупа на эмоции. Кто-то, но не я. Я могу уловить малейшее отклонение от нормы, и это у меня от отца. Папа - профессиональный художник, и различать, а также передавать оттенки, часть его мастерства. Он первым замечает изменение настроения мамы, даже тогда, когда она сама его не распознала.

Утро выдалось пасмурным. Даже погода заодно с маминым настроением, а это уже беда. Тогда становится вдвойне грустно, и ты ничего с этим поделать не можешь. Но, вопреки всем правилам и законам, эта волна не касается берега спокойствия моего отца. Он по-прежнему добр, словоохотлив и готов дарить всем улыбки.

Вот как всё случилось. Точнее, я считаю это происшествием, довольно серьёзным, хотя папа мне с улыбкой сказал, что ничего особенного не произошло. Я сидела во дворе и читала книгу. Читать по утрам мне было не свойственно, тем более в то время, когда солнце пряталось в самый дальний угол неба без обещания явить себя миру. Как будто кто-то мне шепнул, что стоит тихо заняться каким-нибудь делом, пусть даже самым бестолковым, лишь бы пропустить момент, когда лицо мамы станет бледным, как мел, а руки затрясутся в порыве сдержать слезу. Книга оказалась ужасно скучной, но я не спешила прощаться с её историей - увидев выражение маминого лица, можно было смело заключить, что кто-то при смерти или на остров движется цунами. Я тут же заставила себя продолжить чтение, так как расспрашивать маму следует лишь тогда, когда она полностью спокойна. В противном случае, я рискую встретиться с ледяным молчанием. Читала я часа три, хотя на самом деле просто созерцала двор сквозь страницы. А он, нахмурившись, как старик, и съёжившись от холода, безмолвно вопрошал об их сюжете. Казалось, увесистые ветви мокрых от утреннего дождя деревьев тянулись ко мне, чтоб скрасить своё долгое, необоснованное одиночество. Отец был слишком занят, чтобы любить сад, а мать дарила ему те эмоции, которыми сама была полна. От этого, казалось, ему становилось грустнее.

Нет, мама не так холодна. Нрав у неё довольно добрый, хоть моментами и хочется сбежать от того взгляда, которым она одаривает в приступе недовольства. Болтушкой её не назовёшь, так как с окружающими, особенно, с незнакомцами, она ведёт себя очень сдержанно. В общении мама часто напоминает мне википедию - выдаёт все по делу и без излишеств. Говорит культурно, сплетни не разводит. Улыбается довольно часто и, мне кажется, скорее, из нормы приличия, чем по сердечному желанию. Любая улыбка в её исполнении - настоящая жемчужина, искренне или актёрски мама вкладывает в неё столько эмоций и чувств, что невольно им веришь.

Что может заставить человека побледнеть и потерять дар речи? Наверное, шок. Как будто письмо ей доставил призрак - эдакий молчаливый, но по-своему страшный почтальон. Сам факт того, что это письмо бумажное, может ввести в ступор, не говоря уже о том, кто и зачем его прислал. В наше время никто уже не шлёт “обычные” записки, для этого есть телефон и интернет - развитые технологии, преодолевающие и время и расстояние. Что же это было такое, вышедшее за рамки прогресса? Мне удалось мельком окинуть взглядом этот конверт и почти поверить в то, что это не письмо, а, маленькая посылка - нечто за коричневой бумагой с белой ленточкой выглядело довольно таинственно. Но потом не осталось сомнений - там внутри точно бомба, взорвавшая мою семью одновременно с тем, как разлетелось на осколки мамино сердце.

Её шок, как первая реакция на нечто, непонятное мне, конечно же, прошёл, и за ним открылась целая вереница других эмоций. Первой пришла грусть. Это какое-то тяжёлое, физически ощутимое всеми состояние, что нависло над нами подобно грозовой туче. И разразился гром. Через пару дней мама стала просто невыносимой - кричала на папу, меня и моего брата (по-моему, без особых на то причин), а после бури как будто замкнулась в себе. За ней словно закрылась невидимая дверь, и в ту комнату, где она скрылась, было не достучаться. Любые сигналы в свою сторону она улавливала плохо, если не сказать, что антенна её механизмов сломалась совсем.

Буря в мамином исполнении - шторм. Мама никогда не повышала голоса просто так, всему всегда была причина, да и в этом случае у мамы с выдержкой всё в порядке, за исключением последних дней. Нельзя сказать, что у неё порядком шалили нервишки, но недовольство было заметно практически во всём. И это меня испугало. Мама была довольна всегда. Ну, почти всегда. Даже когда мой младший брат Эдвард разбил её телефон, а папа случайно постирал в машинке свои носки с кухонными полотенцами. Мама - человек мирный, но в этом взгляде, что мне не забыть, шла война. Так она смотрела только на одного человека - на тётю Бетти, папину сестру, которая, хоть и нечасто, но всё же приезжала к нам в гости. Визиты эти были сугубо родственными и длились недолго, а мама терпела их в угоду отцу, с трудом сдерживая недовольство. Не знаю, что произошло между ними в прошлом, но тётя Бетти полностью отвечала маме взаимностью.

“Мама в порядке. Ей просто нужно время”, - твердил отец, но я понятия не имела, на что моей маме нужно время и сколько его потребуется. Она прежняя перестала существовать, и мне казалось, что уже ничто не вернёт её к жизни. Наивно полагая, что мама приоткроет завесу своих тайн в беседе “между нами, девочками”, я приглашала вечерами её на чай и даже покупала всякие вкусности, хотя мама прекрасно пекла сама. Я печь совершенно не умела, скорее, потому, что отношения с кухней у меня были похожи на отношения наших ближайших соседей. Мистер и миссис Клаутс всю свою семейную жизнь превратили в войну, хотя по приезду на остров твердили, что являются самой тихой парой в мире. Но даже тихие двери со временем скрипят, не говоря уже о человеческих взаимоотношениях.

Заметив, как мама с утра спалила полпачки блинов, я поняла, что пора браться за дело. Сейчас от неё не то, что пирожных, моего любимого пирога с черникой не дождёшься. Поэтому я договорилась с такой же пышной миссис Стенси, как её пирожки, о регулярной доставке всякой выпечки к чаю. Эта дама жила довольно далеко, но славилась своими сладостями на весь континент. И я не прогадала, “подписав с ней контракт”. Однажды мама даже заявила, что никогда в жизни не ела такой вкусноты, но в таком тоне, будто просто не знала, чего ещё сказать. В тот момент мне до боли хотелось выяснить правду: мама хвалит мои старания или просто заполняет словесную пустоту, переросшую в неловкость? Тогда я задала маме вопрос, сопроводив его тем, что должно было её подбодрить. “Когда мы с Эдвардом дождёмся наш любимый пирог? В твоём исполнении он самый лучший на свете!” Так я добилась маминой улыбки, но полного ответа не удостоилась. “Посмотрим” - молвила она и встала из-за стола, чтоб отнести посуду. Я помогла, но завязать с мамой новый диалог у меня не вышло.

Этому приёму я научилась от папы. Он мастерски умел хвалить, но делал это искренне, за что-то конкретное. Не раз я была свидетелем подобных фраз: “Дайана, в прошлый раз ты так замечательно погладила рубашки, что мне очень хочется увидеть в своём шкафу вот эту красоту”, говорил папа и отдавал маме мятую вещь. Или: “Дорогая, утка в сливочном соусе была чудесной. Я уверен, от горного козла в пряностях желудки гостей будут в неописуемом восторге!”. Это заставляло маму улыбаться, немного больше, чем сдержанно, а иногда даже от всей души. Эта чудо-способность подмечать положительные качества и умения других помогали отцу в творчестве. До сих пор помню, как он умело подчеркнул красоту миссис Поллс, у которой разве что нос можно было назвать красивым: “У вас очень мечтательный взгляд. Ваши глаза говорят вместо вас, а острота носа лишь подчёркивает быстроту мысли”. Маленькая, фигуристая миссис Поллс покраснела и схватилась за щеки, будто те загорелись. “Здесь есть о чём нарисовать”, намекнул он такому же маленькому и неприметному мистеру Поллсу о том, что жене на пятидесятидетие можно было подарить её портрет.“А вы нарисуйте, мистер Грейт. Я сгораю от удивления, что же получится!” - пропищала женщина и уставилась на мужа, который нехотя кивнул. Но позже исправился: “Конечно, я куплю эту работу за любые деньги!”. Папа был рад, что немного посодействовал сближению этой странной пары, пронесшей сквозь года не один десяток крупных ссор. Сам он никогда не выносил на обсуждение чужую жизнь, даже если это были причудливые истории его коллег. Мама говорит, что папа в этом смысле абсолютно нейтрален, а на деле - тот ещё миротворец. Судя по тому, что отец не любил выставлять на показ своё творчество с целью заработать большие деньги, комплименты в сторону миссис Поллс были сделаны скорее из доброты душевной, чем из желания ей польстить.

На этой неделе от папиных комплиментов было мало проку - мама их будто не слышала и мне казалось, пыталась реже попадаться ему на глаза. Вечерами они не сидели вместе во дворе и не обсуждали насущные дела, особенно, после того дня, когда весь вечер просто просидели молча. Я тихо стояла на балконе своей спальни, пытаясь уловить слова, но до меня не долетало ни звука. Молчаливая беседа закончилась стуком чашки по деревянному столу, сооружённому папой пару лет назад с целью семейных посиделок в летнюю погоду. Папа встал, как обычно поцеловал маму в лоб и направился в дом. А мама продолжала сидеть. Её руки и ноги покоились под пледом, а взгляд впился в забор, будто на нём светился текст из письма, так её встревожившего. Но даже так было заметно, что она переживала. Переживала нечто, что я не могла понять.

2. Любимый остров

Анабель, 2148 год

Жизнь на острове была не сладкой во всех смыслах этого слова. Несмотря на то, что мы жили в самой южной точке Англии, на острове Портлэнд, погода нас совершенно не радовала. Часто шли дожди, а порой море так бушевало, что, казалось, смоет всё на своём пути.

Папа рассказывал, что строительство дома на краю Портлэнда было чисто маминой идеей, но не объяснил почему. Очень странно, что мама любила подобные места, хотя я ни разу не разубедилась в обратном. Ей нравилось вдыхать свежий запах моря и смотреть, как солнечный диск заплывает за его край. Если для других женщин отдушиной были шоппинг, беседы с подругами и посещение салонов красоты, то маме просто хватало моря. Конечно, всё перечисленное в её жизни в какой-то мере тоже присутствовало, но необходимость его не выходила за рамки. Одежду, косметику и многие другие вещи мама заказывала через интернет (и эту традицию я переняла от неё), с подругами она тоже иногда беседовала (по крайней мере, с одной точно), а салоны мама посещала по необходимости, а не из попыток кого-то впечатлить на очередном празднике. К слову, праздников в нашей семье тоже было немного, в эти дни говорил и всех веселил, в основном, папа, ему казалось, так можно внести в наши будни некое разнообразие. А мама говорила, что настоящий праздник - это состояние души, а не какой-то день в календаре.

О нашем доме можно говорить бесконечно. Если бы меня попросили описать его двумя словами, я маленькая сказала бы “большой и страшный”, а сейчас бы описала его иначе. Величественный и уютный. Было в нём нечто холодное, что за годы въелось в стены, и оно, видимо, сохранится до конца. Но уют, создавшийся вместе с семьёй и питавшийся улыбками родителей, запахами вишнёвого пирога и детским смехом, не искоренить никогда. Наш дом в чём-то похож на маму - такой же непоколебимый, как скала, решительно настроенный давать отпор океанским волнам, но в тоже время светлый и привлекательный. А ещё он полон необъяснимых тайн. В детстве я боялась привидений на чердаке, океан считала монстром, посягающим на наше семейное единство, а также выискивала скрытые кнопки под картинами в надежде отпереть секретную дверь, ведущую в мир сказок. К несчастью, то волшебное время никто не мог со мной разделить. Эдвард был совсем малыш, игры с которым ограничивались улыбками, тихим “угуканьем” и шуршанием цветных игрушек. Папа шутил и смеялся, и в те редкие часы, когда не был загружен работой, организовывал со мной охоту на монстров, а ночью показывал звезды, рассказывая о них увлекательные истории. Из небесных тел они превращались в персонажей с удивительными характерами, которые я тогда была не способна постичь. Иногда к нам присоединялась мама, но в её голосе всегда сквозила уверенность в том, что все эти истории - сплошная ерунда. Почему-то ей хотелось, чтобы мы с Эдвардом поскорее повзрослели и поняли в этой жизни что-то важное, нечто, к чему мы вопреки возрасту даже не могли приблизиться. Что бы это ни было, мне и сейчас это не понять.

Не могу оставить в стороне описание самого моря. Здесь оно было особенным, каким-то чересчур живым. Нельзя было однозначно угадать, что скрывалось в царстве тёмно-бирюзовых вод, но бесконечная их атака на остров не предвещала мира. Волны со всей силы били берега, грозясь сорвать несчастный остров с места и унести куда-то далеко за черту.

Я любила море, но терпеть не могла этот дождь, что часто бил по моим стёклам. Похоже, земля ему тоже была не рада. Между стихиями шла вечная война: вода метала в землю копья, а последняя пыталась все их проглотить и доказать всю тщетность тех попыток. Каждый новый бой был всё беспощадней, хоть правда и стара как мир - никто не сможет одержать победу. Мне казалось, однажды воды станет так много, что море выйдет из берегов, и тогда весь наш мир снесет потоком в океан. И остров, некогда гордый и могучий, превратится в игрушку в его руках. Но океан, так жаждавший её заполучить, вдруг потеряет интерес подобно ребёнку, решившему забросить былую забаву в какой-нибудь дальний угол, где она станет пылится в забытье. Но я всё же любила море… Не так, наверное, как мама, она могла часами за ним наблюдать, словно безмолвно беседуя, изливая ему сокровенные тайны.

Поднявшись на крыльцо, я окинула взглядом сад: с неба полетела морось, наполненная колючей прохладой. Я решительно отвергла мысль остаться во дворе - не было ни времени, ни желания благоволить дождю. Мне нужно поговорить с мамой. И чем скорее, тем лучше. Нет, не о письме. Однажды я уже спросила, и наш с мамой диалог не оставил мне ни намёка.

-Мама, что-то случилось? После того письма ты… Сама не своя.

-Всё в порядке, - произнесла мама в своей доброй манере, - ничего особенного. Просто письмо от старого друга.

-Но ты выглядишь немного обеспокоенной.

-Я же сказала, всё в порядке, - когда мама говорила эту фразу, спорить с ней было бесполезно, - кстати, я обещала перезвонить Рейчел.

Мама поспешно вышла из комнаты. Никогда она не спешила перезванивать подругам, если у них, конечно, ничего не случилось. А Рейчел перезванивать вообще не было смысла - пройдёт полчаса, и она сама позвонит.

Теперь я боюсь того же - мама молча выйдет из комнаты, дав мне понять, какой глупой была моя просьба. Мне кажется, ей никогда на нравился Эсмейл, с которым я встречалась уже почти год. Эсмейл жил в городе Эймут, ближайшем к нашему островку. Там он учился в университете на доктора и параллельно занимался плаванием. Я плавала также неплохо, и на одном из занятий мы с ним познакомились. По-моему, он хороший парень. Много учится, очень внимателен ко мне. Единственным минусом были наши редкие встречи. Да и учащать их было как-то опасно - вспомнив мамино выражение лица при знакомстве с Эсми мне хотелось упасть в обморок. Возможно, причиной была его внешность. Эсми немного темнокожий, всё потому, что его прадедом был индиец. А ещё он любил свободную одежду и стриг волосы только до плеч. Всё остальное пряталось в маленький, уложенный сзади, хвост. А недавно он приезжал ко мне в гости и постригся немного короче, чем обычно, видимо, чтобы не смущать маму. Папа хотя бы честно сказал, что парню стоит поработать над внешним видом, пока мама молча придумывала ему казнь.

На этот раз Эсми пригласил меня на экскурсию по Южному берегу Англии. Собиралась компания из его университета, но для меня это, в первую очередь, возможность лучше узнать его, а также познакомиться с новыми местами родной страны. Мне всё равно, кто ещё будет с нами. Главное, мы будем вместе, и не придётся каждый раз ждать неопределённый отрезок времени, чтобы повидаться.

Не думаю, мама не станет возражать против того, чтоб я сменила печальный дождливый пейзаж на городскую архитектуру. Другое дело - моя компания, и тут возможна целая тирада недовольств. Несмотря на то, что мне уже двадцать, я не могу не спросить мнения родителей о своих планах.

“Обязательно скажи маме. Моё мнение ты знаешь. Будь очень осторожна” - сказал мне отец и отправил сражаться в одиночку с волной возможных препятствий в попытках пробраться сквозь пелену маминой депрессии.

Простояв минут десять за дверью, я всё же отважилась постучать. В последнее время мама подолгу сидела в кабинете, предаваясь то ли думам, то ли мечтам, то ли горестным переживаниям. По-моему, это было не то место, где можно развеять печаль - слишком давили стены, а большое окно хоть и пропускало достаточно света, показывало лишь бушующее море и отвесную скалу. Сад, способный поднять настроение, остался на другой стороне.

Мама одарила меня взглядом, будто не узнала родную дочь, но следом произнесла:

-Да, Анабель, ты что-то хотела?

Я кратко и с осторожностью изложила суть вопроса. Я ожидала чего угодно, только не того, что за этим последовало.

-Езжай, - спокойно сказала мама, положив руки на стол.

Я хотела было прокомментировать это как “а как же… Куда угодно, только не к этому…!” Конечно, мама никогда не позволяла себе выражаться слишком критично в сторону Эсмейла, но неприязнь на её лице читалась достаточно чётко.

-Папа уже сообщил мне о твоих планах. Когда вернёшься?

-Я всего на неделю! - я пыталась не выдать свою радость, поэтому сразу заговорила тише, - жить я буду в гостинице. Эсми обо всём договорился.

-Хорошо, - выдохнула мама и подняла на меня глаза.

Только сейчас я поняла - она плакала. С моим предположением можно было поспорить, но я слишком хорошо знаю свою мать. Её глаза, большие, красивые, никогда не приобретали красноватый оттенок даже от усталости.

-Спасибо, мама, - я подошла к ней и поцеловала в щеку, - я буду очень осторожна.

Мама кивнула и слабо улыбнулась. В эту минуту волна ударилась о выступ скалы так, что через окно не заметить это было невозможно, и я вздрогнула. Этот остров слишком часто меня пугал. Хоть я уже выросла, всё равно продолжаю иногда вести себя как девчонка.

-Да, будь, пожалуйста, осторожна, - вторила она словам отца, - и звони.

-Конечно! Обещаю.

Я поняла, что лучик нашей беседы угас, чего раньше не случалось так скоро, и вышла в коридор. При виде мамы, именно такой, как сейчас, мой мир перевернулся. Мне будто рассказали странную историю, от которой вдруг стало не по себе. Но как бы я хотела знать сюжет той, что перевела маму из ранга победителей в ранг побеждённых. Мама всегда была для меня прекрасным дворцом, непобедимой крепостью, которую сейчас активно штурмует армия неизвестного врага.

Возможно, мне удастся однажды увидеть его лицо.