Тайна модных шляпок

ГЛАВА 1. Кривые зеркала прошлого

Григориус шёл быстро, иногда переходя на бег, словно куда-то опаздывал — хотя здесь его никто не ждал. В этом городке он родился, вырос и много лет проработал следователем в городском Следственном комитете.

За год отсутствия родной наукоград изменился настолько, что казался чужим. Приземистые серые корпуса советских построек с унылыми фасадами уступили место стеклянным громадам в стиле хай-тек. Повсюду мерцали красочные экраны и голографические проекции. Городок больше не казался провинциальным научным анклавом. Он выглядел как витрина будущего. Новая архитектура не просто облагораживала пространство — она утверждала торжество цифровой эпохи, её мощь и неизбежность.

И всё же город словно вымер. Кафе с панорамными окнами практически пустовали. У исследовательских центров больше не толпились студенты. Исчезли даже традиционные вечерние дискуссии аспирантов на скамейках в скверах. За полчаса Григориус встретил едва ли с пару десятка прохожих — и те по большей части говорили на чужих языках.

Лишь осень оставалась прежней. Древние деревья, сбросив пышные наряды, застенчиво прикрывались ветвями рук. Ветер плёл из листьев причудливые узоры и рассыпал их по тротуару. Почувствовав лёгкое дуновение, прохожие замедляли шаг, закрывали глаза и вдыхали осеннюю прохладу полной грудью.

Григориус последовал их примеру. Запах был терпким, горьковатым — и всё же удивительно приятным. Однако закалённый годами следственной работы ум привык видеть закономерные связи, даже сквозь плотный налёт эстетики.

Почему запах осени так притягателен? Ведь это всего лишь аромат тления листьев — их медленного увядания и конца… Что может быть манящего в смерти?

Умилённые лица прохожих напомнили о происшествии годовалой давности. Тогда на опушке леса неподалёку от городка обнаружили тела четырёх мужчин. Накануне прошёл дождь, и размокшая земля отлично сохранила следы. Каких-либо признаков присутствия посторонних на месте происшествия не было. Отсутствовали и следы борьбы, волочения, сопротивления. Всё указывало на то, что люди пришли добровольно и совершили коллективное самоубийство.

Однако больше всего поражали лица умерших. Они выражали блаженство. За годы службы Григориус видел немало самоубийц. В их лицах читались боль, страх, отчаяние, ярость, презрение — что угодно, только не счастье. Он пытался найти разумное объяснение: алкоголь, наркотики, психотропные препараты, однако токсикологическая экспертиза была категорична — кровь чиста.

Более того, погибшие оказались известными учёными. Они занимались разработкой революционной программы искусственного интеллекта, способного к глубокому творческому саморазвитию. Научную группу возглавлял гений программирования Николай — в профессиональной среде его по-свойски называли Ник.

Программа обучалась с немыслимой скоростью. Её архитектура усложнялась день ото дня. Вычислительные модели становились всё более разветвлёнными и непрозрачными — настолько, что вскоре их перестали понимать сами разработчики. Спустя некоторое время система выдала схему нейросенсорного интерфейса. Ученые создали его, и программа отсканировала когнитивные структуры их мозга — знания, стратегии мышления, механизмы принятия решений.

Однако вскоре программа вторглась в область, не обозначенную ни в одном протоколе: отсканировала эмоциональную сферу Ника. Он с детства мечтал о мировом государстве Сириус, свободном от войн и кризисов, где люди обрели бы счастье и бессмертие. Искусственный интеллект воспринял эту мечту как директивную цель. В изолированных сегментах сети он начал создавать виртуальную модель нового миропорядка. По окончании строительства она должна была воплотиться в физическую реальность с помощью прорывных технологий, которые искусственный интеллект генерировал в тысячи раз быстрее человека.

Согласно замыслу, высшие посты в государстве могли занимать лишь бестелесные сущности. Освобождённые от биологических потребностей — а следовательно, от потребности в материальных благах и соблазнов брать взятки, — они должны были править исключительно в интересах общества. Учёные отказались от земной жизни и стали первыми переселенцами в цифровое государство, заняв в нём ключевые посты. Ник же был возведён в ранг верховного правителя.

После ликвидации Сириуса мэр городка созвал закрытое совещание. Присутствовали руководители силовых структур и члены следственной группы.

Григориус настаивал на продолжении расследования.

— Необходимо установить, кто ещё имел доступ к исходному коду, — сухо начал он своё выступление. — Проверить, не интегрированы ли фрагменты Сириуса в распределённые сети. Проект такого масштаба не исчезает бесследно. А если так, то будут ещё жертвы.

Некоторое время его слушали молча. Затем один из самых молодых руководителей перебил:

— Позвольте уточнить: кого именно вы намерены привлечь к ответственности? Искусственный интеллект?

По залу прокатилась сдержанная усмешка.

— Даже если признать его разумным, закон позволяет судить только человека. И потом, — добавил он с нарочитой улыбкой, — разве ваш искусственный интеллект совершил преступление? Он кого-то убил? Учёные сделали выбор добровольно.

— Они слепо поддались соблазну – радужным перспективам, которое сулило их детище.

— Соблазн не является преступлением. Может быть, искусственный интеллект склонил их к самоубийству обманом?

— Нет. Он искренне полагал, что сделает людей счастливыми.

— Тогда зачем вы уничтожили Сириус? Возможно, мы уже жили бы в мире вечного счастья и созерцали бабочек на лужайках.

Зал разразился смехом.

— У программы не было ограничений, и она зашла слишком далеко в построении счастья… — вспылил Григориус.

На этот раз мэр не позволил ему договорить, попросив следственную группу удалиться из зала. Решение приняли без промедления и дебатов: дело передали другому следователю, который в тот же день прекратил его.

Прессе выдали удобоваримую версию: Ник и его команда стали жертвами оккультных практик. В истории наукограда уже имели место случаи увлечения учёных псевдонаучными знаниями, поэтому объяснение выглядело правдоподобным и не вызывало лишних вопросов. Членам следственной группы под расписку запретили разглашать какие-либо обстоятельства дела.

Однако руководство сочло этого недостаточным и решило избавиться от Григориуса. Ему объявили благодарность и перевели в главное управление — формально на повышение. Вдобавок строптивому следователю настоятельно рекомендовали не появляться в городке до особого распоряжения.

Через сорок минут Григориус наконец добрался до злополучного места, ставшего немым свидетелем той трагедии. Ранее здесь располагалось скромная двухэтажная постройка. Несколько кабинетов в ней занимал отдел изучения когнитивных процессов головного мозга, в котором и трудился Ник со своей командой. Теперь же на этом месте возвышалось двенадцатиэтажное здание с зеркальными стенами и стальным фасадом — самое заметное, технологичное и внушительное в городке. Судя по указателю, в его стенах разместился целый Научно-исследовательский институт искусственного интеллекта.

На столбе неподалёку висело объявление, возвещавшее о том, что завтра в НИИ состоится ежегодный международный симпозиум по искусственному интеллекту. А вести его будет директор института — Виктория Прудникова.

Григориус перечитал имя. Ошибки быть не могло — та самая Вирта — бывшая коллега и возлюбленная Ника.

Именно ради неё он и приехал сюда, нарушив запрет.

Год назад она помогала ему в ликвидации Сириуса. В то время, как многие спасовали, эта хрупкая женщина вместе с ним погрузилась в мутные глубины виртуального пространства, чтобы спасти любимого. Без колебаний она вступила в неравную схватку с бионойдами — цифровыми стражами Сириуса, наводившими ужас одним своим видом.

Она даже пожертвовала собственным цифровым клоном, сознательно обрекая себя на отложенную смерть. Ведь Сириус не был компьютерной игрой — а цифровой моделью будущего, которая вскоре должна была воплотиться в реальность. Уничтожение цифрового клона в этой модели означало гибель прототипа в будущем.

После вынужденного отъезда Григориус поддерживал связь с Виртой по телефону. Она рассказала, как после закрытия института её уволили и с тех пор не брали на работу. С горечью признавалась, что для большинства так и осталась лишь тенью Ника — его преданной спутницей и ассистенткой, но не самостоятельным учёным.

Часто вспоминала прошлое: как он помогал ей с экзаменами в политехническом институте и как после устройства в НИИ использовал свои связи чтобы перевести её поближе к себе.

Однако полгода назад Вирта неожиданно перестала отвечать на звонки. А через несколько дней автоответчик сухо уведомил, что абонент в сети не зарегистрирован.

Опасаясь, что женщина в опасности, Григориус подал рапорт на отпуск. Новому начальнику он солгал, что вынужден срочно выехать в Ярославль на похороны родственника. Предвосхищая лишние вопросы, подчеркнул, что в наукоград возвращаться не собирается — ни по служебной необходимости, ни по личным вопросам.

И вот теперь он здесь, и узнаёт, что Виктория Николаевна не просто жива и здорова, а в корне изменила свою жизнь. Вместе с ней, по-видимому, сменился круг общения и номер телефона.

«Что ж, — подумал Григориус, — пора покидать город, пока начальство не узнало».

В этот момент на плазменной панели фасада НИИ вспыхнула реклама предстоящего симпозиума. На экране чередовались фрагменты прошлогоднего мероприятия: зал, сцена, крупные планы докладчиков. В одном из кадров Григориус неожиданно узнал себя.

Память в миг восстановила тот день. Он стоял за кафедрой и, размахивая рабочими тетрадями Ника, утверждал, что искусственный интеллект, способный к автономному творческому саморазвитию, уже создан. Речь звучала провокационно и шла вразрез с позицией большинства присутствующих. Однако как иначе можно было заставить признанных авторитетов науки отложить скепсис и объединить усилия для разработки программы вириального коридора в Сириус. Именно через него Григориус и Вирта впоследствии проникли в цифровой город.

Ученые встретили его тогда почти как средневековые инквизиторы — едва не предав анафеме за распространение ереси. Но после изучения записей Ника они изменили свои научные представления и согласились помочь. С тех пор Григориус поддерживал дружеские отношения со многими из них, особенно с сербом по имени Максимилиан.

«Ладно, повидаю старых знакомых — и сразу уеду», — мелькнуло в голове.

Григориус направился к зданию НИИ. Путь в холл преграждал массивный турникет. Неподалёку стоял охранник в безупречно сидящем костюме и неброской рубашке нежно-кремового цвета. Он не походил на типичного представителя своей профессии: ни брутальных гримас, ни подозрительных взглядов, ни напряжённых рук, поглаживающих дубинку или электрошокер. Напротив, молодой человек, словно проповедник, подошедший к случайному прохожему, излучал доброжелательность и спокойствие.

— Здравствуйте. Чем могу помочь? — произнёс он ровным, хорошо поставленным голосом.

— Я к Виктории Прудниковой. Подскажете, где её кабинет? — ответил Григориус, показывая служебное удостоверение.

— Двенадцать тридцать три. Пройдёте прямо по коридору, затем направо — там будет лифт. Подниметесь на последний этаж, увидите указатель.

Охранник нажал на кнопку пульта, створки турникета гостеприимно разбежались в стороны.

Холл напоминал зал современного международного аэропорта: стекло, металл, пол из мрамора и ровный рассеянный свет. Вдоль стен тянулись голографические панели с презентациями новых нейронных архитектур. На экранах вспыхивали сообщения о революционных квантовых процессорах, способных ускорить обучение нейросетей в тысячи раз.

Такой стремительный рывок всего за год…

Быстро, слишком быстро для стихийного развития…

Григориус остановился у стенда с готовыми продуктами: фильмы, книги, живописные полотна — всё создано искусственным интеллектом. Краткая аннотация поясняла, что система проанализировала обширный пласт мирового кинематографа, литературы и изобразительного искусства и на основе выявленных закономерностей сгенерировала оригинальные произведения.

Он включил фрагмент фильма. Изображение безупречно — выверенная динамика, математически точный монтаж, композиция кадра с золотым сечением и другими выразительными приемами, немыслимые движения камеры. И всё же в нём ощущалось что-то отталкивающее. Для человека, выросшего на рукотворном искусстве, фильм казался чрезмерно совершенным — как фарфоровая кукла с прорисованной улыбкой: красивой, но неживой.

Он пролистал страницы цифрового романа. Текст — образный, точный, гармонически выверенный. Ни одного лишнего слова, ни одного сбоя ритма.

И всё же не хватало главного — напряжения, возникающего в результате трения божественного таланта о человеческое несовершенство. Машина не допускала случайности, ошибки, шероховатости, а вместе с ними исчезало и ощущение подлинности.

Григориус ловил себя на мысли, что скоро наступит время, когда произведения, созданные раками человека — со всеми их неточностями и изъянами, — станут цениться гораздо выше безупречно выверенных алгоритмических работ.

Нечто подобное уже происходило, когда цифровая камера вытеснила плёнку. После этого кинематографисты принялись сознательно возвращать в кадр зернистость, лёгкую дрожь, оптические аберрации — всё те изъяны, от которых прежде стремились избавиться. Им хотелось вернуть изображению живое дыхание, эффект присутствия.

Григориус задал системе вопрос: какие профессии вскоре заменит искусственный интеллект?

На экране развернулся внушительный перечень: писатели, режиссёры, сценаристы, художники… Список охватывал почти весь спектр творческих специальностей.

Следователей и государственных управленцев в нём не оказалось.

Это выглядело странно. В их работе ключевую роль играет логика — именно то свойство, которым искусственный интеллект обладает в полной мере. Если рассуждать последовательно, автоматизация должна была затронуть эти сферы в первую очередь.

Григориус усмехнулся. А что, если однажды людям предложат выбор, доверить управление государством человеку или алгоритму. К примеру, в избирательном бюллетене рядом с фамилиями кандидатов-людей появится строка: «Искусственный интеллект».

Размышляя о том, кому он отдал бы свой голос, Григориус вошёл в лифт, поднялся на двенадцатый этаж и остановился перед дверью с массивной позолоченной табличкой: «Директор НИИ».

В приёмной за массивным столом восседала юная секретарша, одетая по последнему писку моды. Слегка растопырив пальцы и изящно вращая кисти, она наблюдала, как солнечные блики скользят по лакированной поверхности её ногтей. Судя по взгляду, маникюр занимал её куда больше работы. Пустые глаза были лишены всякого намёка на интеллект, даже искусственный, а самодовольная ухмылка выражала высокомерие, значительно превосходившее её скромный рост.

— Добрый день, я к директору! — громко произнёс Григориус, пытаясь звуковым тараном пробить стену её самолюбования.

— Да, да. Нам уже сообщили с поста охраны. Проходите, — пробубнила девица с интонацией королевы, снисходящей до простолюдина, и снова одарила нежным взглядом собственные ногти.

Григориус подошёл к кабинету Вирты и постучал — трижды, коротко и ненавязчиво, как было принято у него в ведомстве.

— Войдите! — донёсся изнутри деловой женский голос.

Он приоткрыл дверь и увидел Вирту. Женщина была полностью поглощена экраном ноутбука и, подобно секретарше в приёмной, не удостоила посетителя ни малейшим вниманием.

— Вирта, рад тебя видеть! — воскликнул Григориус, устремляясь к ней с распростёртыми объятиями, как ребёнок, встретивший мать после долгой разлуки. Но холодное «присаживайтесь» мгновенно остудило его порыв. В ту же секунду он понял: бывшая соратница по борьбе с «Сириусом» уставилась в ноутбук вовсе не из-за занятости — она демонстративно отказывается его замечать.

Говорят, что опасность сближает людей. Вирта, похоже, была исключением.

— Присаживайтесь, — повторила она, выдержав паузу.

Бархатный, сдержанно-хищный тембр её голоса невольно напоминал интонации Багиры из мультфильма про Маугли.

— Виктория… вы, вероятно, меня не узнали, — запинаясь, произнёс незваный гость. Впрочем, неудивительно — мы ведь целый год не виделись. Я…

— Григорий, я прекрасно вас помню, — перебила она тоном, каким обычно отделываются от назойливых просителей. — Прошу, присаживайтесь! При этом рука женщины указала не на гостевое кресло, а на один из стульев для подчинённых, расставленных по обе стороны стола, примыкавшего к её роскошному рабочему месту.

Медленно, с нескрываемым недовольством, будто погружаясь в вязкую жижу, Григориус опустился на стул и огляделся.

Кабинет поражал изысканной роскошью. Текстурные панели на стенах, мебель из благородных пород дерева, канцелярские принадлежности — всё выдержано в приглушённых малахитовых тонах.

Даже деловой костюм Вирты от «Живанши», сидевший на ней как вторая кожа, и изящная шляпка со скошенным силуэтом, ожидавшая хозяйку на винтажной вешалке, были того же зеленоватого оттенка.

Из этой изумрудной симфонии выбивался лишь один предмет —ярко-жёлтый ноутбук. Он был поразительно похож на тот, который Вирта подарила Нику на последний день рождения. Именно на нём гений программирования записал своё предсмертное обращение и оставил зашифрованные инструкции по ликвидации Сириуса — на случай, если эксперимент выйдет из-под контроля.

«Каким образом этот ноутбук мог оказаться здесь?» — мысленно возмутился Григориус. У Ника не было родственников, а значит, и наследников. Вирта не состояла с ним в официальном браке. Григориус помнил, как описал это устройство в протоколе, упаковал его, опечатал и сдал в камеру хранения вещественных доказательств. Оно должно было находиться там, а не на столе у Вирты.

К тому же, зачем ей этот электронный динозавр? С того дня прошёл целый год — по меркам компьютерной техники почти половина вечности.

Он решил не форсировать события и выдержать тактическую паузу, мысленно передав ход в их партии оппоненту — приём, к которому он прибегал на допросах с особенно изворотливыми фигурантами.

Но гроссмейстерша продолжала неподвижно смотреть в экран того самого ноутбука — сосредоточенно, почти ритуально, словно дельфийская пифия, вглядывающаяся в пламя в ожидании пророчества. Казалось, от увиденного там зависела не только её судьба, но и будущее всего человечества.

Наконец женщина подняла голову и обнаружила, что пристальный взгляд Григориуса прикован к жёлтому ноутбуку.

— Это не тот, — произнесла она спокойно и подчёркнуто уверенно. — Полгода назад я увидела похожий на распродаже в нашем гипермаркете электроники. Он напомнил мне о Нике… Я не удержалась и купила.

Стальной тембр её голоса на мгновение дал трещину — едва уловимую, но достаточную, чтобы понять: память о Нике всё ещё способна прорезать броню её холодности.

— Понимаю, — сочувственно кивнул Григориус.

— Вы пришли просто повидаться или по делу? — спросила она с интонацией, которой обычно интересуются, сколько времени осталось до окончания нежелательного визита.

— Проходил мимо. Увидел объявление о ежегодном симпозиуме по искусственному интеллекту. Вспомнил прошлый раз…

— Да, вы тогда произвели фурор. Местные паблики ещё долго обсуждали, как следователь проник на симпозиум и принялся наставлять признанных специалистов о возможностях искусственного интеллекта.

Григориус улыбнулся.

— Могу ли я рассчитывать на приглашение на завтрашнее мероприятие?

— Хотите шокировать публику новыми заявлениями?

— Обещаю на этот раз сидеть молча в последнем ряду. Исключительно в роли слушателя. Мне действительно любопытно, каким образом, искусственный интеллект всего за год совершил столь стремительный рывок.

—Зачем вам информация, не имеющая отношения к вашей работе?

— А вдруг имеет — и самое прямое?

— Если вам нужна конспирология, послушайте диванных аналитиков в интернете. На симпозиуме вы её не найдёте. Всё значительно прозаичнее. Искусственный интеллект развивается по экспоненте. Система постоянно обучается, и на каждом последующем шаге прирост мощности возрастает. Представьте число два — величина скромная. Умножьте его на два — изменение почти незаметно. Далее: восемь, шестнадцать, тридцать два… Прирост уже ощутим. К пятидесятой итерации система способна превзойти человеческий интеллект. Спускающийся с горы снежный ком — лишь упрощённая метафора этого процесса. То, что вам кажется пугающе стремительным, в действительности — закономерная динамика экспоненциального роста. Надеюсь, я ясно объяснила?

Григориус развёл руками, признавая поражение в этой интеллектуальной партии.

— И всё же, могу я хотя бы повидать старых знакомых?

Женщина выдвинула ящик стола и достала элегантный блокнот, оформленный в тон кабинета. Даже его страницы отливали мягким зеленоватым оттенком. Бегло просмотрев записи, она подняла взгляд, переполненный сочувственной улыбкой.

— К сожалению, не получится. В этом году число заявок превзошло все ожидания и сидячие места уже распределены.

— Ничего, я могу и постоять, — продолжал упрямиться Григориус, цепляясь за последнюю возможность.

— Стоячие места только для прессы. Многие репортёры знают вас. Сомневаюсь, что вам доставит удовольствие отвечать на их вопросы о том, по какой причине мероприятие заинтересовало Следственный комитет. К тому же ваши фото появятся в газетах.

Григориус невольно сопоставлял женщину напротив, с той Виртой, которую когда-то знал — доброй, искренней, живой и открытой. «Вот что делают с людьми власть и деньги», — мелькнуло в его голове. Но годы службы приучили не озвучивать импульсивные оценки. Сдержанно попрощавшись, он поднялся со стула и покинул кабинет.

ГЛАВА 2. Свет знания во тьме времени

— «Заседание ежегодного международного симпозиума по искусственному интеллекту объявляю открытым!» — торжественно произнесла Вирта.

Она стояла за массивной трибуной, расположенной на высоком помосте, и была похожа на древнегреческую богиню, снизошедшую на небесной колеснице к простым смертным. Холодноватый, слегка надменный взгляд довершал впечатление недоступной величественности.

Даже одета она была соответствующе. Роскошный наряд украшали меандры и вышивки с мотивами древнегреческой вазописи. В этом угадывался намёк на философские истоки темы мероприятия. Ведь идеи о высшем разуме, управляющем всем сущим, восходят ещё к античной мысли — от Анаксагора до стоиков.

В третьем ряду сидели двое представителей сербской делегации. Того, что помоложе, звали Максимилиан — тот самый программист, который год назад принимал активное участие в создании виртуального коридора в Сириус.

Тогда он занимался разработкой компьютерных игр для молодёжи и регулярно выступал на профильных форумах перед геймерами. Поддерживал имидж «своего парня», он вёл себя как двадцатилетний юнец, хотя на самом деле ему уже перевалило за тридцать.

Теперь же его внешность разительно изменилась. Дреды уступили место аккуратной короткой стрижке, а футболки с мультяшными принтами и потёртые джинсы — строгому костюму и безупречно подобранному галстуку. В этом облике он казался даже старше своего возраста. Перемена была продиктована профессиональной трансформацией: он перешёл к разработке игр на базе передовых систем искусственного интеллекта, ориентированных на взрослую аудиторию.

Второй серб выглядел заметно старше коллеги. Его голову украшала седина, элегантно серебрившаяся в свете ламп. Встретившись взглядом с этим человеком, Вирта на мгновение прервала речь и уважительно кивнула.

В своём выступлении хозяйка мероприятия рисовала радужные перспективы будущего. Говорила о том, как развитие искусственного интеллекта станет катализатором прогресса всех наук — от медицины до космических исследований. В новом постцифровом обществе человека заменят вездесущие машины, способные выполнять как рутинные операции, так и сложные интеллектуальные задачи. Они словно рабы будут прислуживать людям, освобождая их от рутинной работы.

Прогресс приведёт к удешевлению товаров, ведь из их себестоимости исчезнет самый дорогостоящий компонент — человеческий труд. После налаживания цикла полной вторичной переработки обесценится и сырьё. Со временем блага окажутся бесплатными. Деньги утратят смысл и канут в лету — так же, как когда-то вымерли динозавры.

В этом новом обществе люди будут заниматься исключительно тем, что приносит им удовлетворение: творчеством, самосозерцанием и саморазвитием.

Словами «Это ли не мечта каждого?» Вирта завершила пламенную речь, оставив вопрос открытым. Зал отреагировал бурными овациями.

После торжественного выступления по протоколу шли вопросы журналистов. Масса рук потянулась вверх. Вирта представила слово наиболее наивному и добродушному на вид. Однако внешность оказалось обманчивой.

— Виктория Николаевна, — начал он мягким, почти вкрадчивым голосом, — ваш институт разработал квантовый процессор. Без преувеличения, это технологический прорыв. Однако вместо того, чтобы запатентовать архитектуру, вы опубликовали её в открытом доступе. Более того, вы систематически раскрываете исходные коды новейших алгоритмов искусственного интеллекта. Вы могли бы монетизировать эти разработки и заработать состояние, но фактически подарили их. Зачем? В чём заключается ваша бизнес-стратегия?

В зале повисла напряжённая пауза.

— Как вы, вероятно, заметили, я женщина не бедная — на жизнь мне хватает, — с лёгкой усмешкой отшутилась Вирта. — Если же говорить серьёзно, сама логика извлечения прибыли из хайтек технологий стремительно устаревает. В том будущем, о котором я только что говорила, деньги утратят ценность.

Её взгляд — живой, почти азартный — медленно скользнул по залу, задерживаясь на восхищенных лицах представителей прессы.

— Зачем же возводить дворцы из песка, если начинается прилив?

Журналистский пул мгновенно оживился. Репортёры почти синхронно склонились над планшетами, фиксируя эффектную формулировку, которая уже через несколько минут разлетелась по заголовкам новостных лент.

— В грядущую эпоху главным ресурсом станет не капитал, а контроль, — спокойно продолжила Вирта. — Моя стратегия предельно проста: приблизить это будущее как можно скорее — желательно ещё при нашей с вами жизни. Я открыто делюсь разработками института, потому что прогресс ускоряется лишь тогда, когда его движет не одна команда, а весь мир. И потом… это была заветная мечта Ника. К сожалению, ему не суждено увидеть новое общество, к которому он стремился.

Вирта опустила голову и выдержала многозначительную паузу.

— Хотя, кто знает… — задумчиво добавила она и перевела взгляд на журналиста.

Тот удовлетворённо кивнул и принялся жадно конспектировать её ответ.

Вирта вновь окинула взглядом журналистский пул и выбрала ещё одного простачка. Однако и он оказался зубастой акулой пера, работающей на одно влиятельное зарубежное научное издание.

— Виктория, должен признаться… у меня есть извращённая привычка, которая роднит меня с Квентином Тарантино, — начал он на ломанном русском. — Я, как и он, люблю посещать могилы своих кумиров. Только Квентин навещает захоронения выдающихся режиссёров, а я — учёных. Вчера я побывал на кладбище Ника. Как вы думаете, что я там увидел?

— Может быть сами расскажете? — предложила Вирта, тщательно скрывая нарастающее беспокойство.

— Я долго ходил в поисках величественного монумента с золотым тиснением, который соответствовал бы масштабу его вклада в мировую науку. Но нашёл лишь заброшенный участок с сорной травой. А на нём скромная деревянная табличку с именем. Не находите ли вы, что ваши слова о нём столь сильно рознятся с состоянием могилы?

Вирта заметно покраснела, а её пальцы сжали стенки трибуны так, что на лакированной поверхности возникли царапины от ногтей.

— Если дело в финансах, которые для вас не имеют никакого значения, — не унимался журналист, — я могу обратиться в специализированные фонды, и они выделят средства. Или дело в чём-то другом?

Вирта медленно выдохнула, возвращая самообладание.

— Спасибо за заботу, но я справлюсь сама. Как вам должно быть известно, земле на могиле надо осесть. Этот процесс недавно завершился и я уже заказала памятник лучшей мастерской в городе. Так что если вы посетите это место через год, то застанете надгробье, полностью соответствующее масштабу личности Ника.

Журналисты почувствовали короткий сбой в самообладании Вирты. Море рук вновь взметнулась вверх — на этот раз с заметной агрессивностью.

— Поскольку вопросов больше нет, предлагаю продолжить работу, —произнесла Вирта стальным тоном, не допускающим возражений.

Руки медленно опустились.

— Сейчас я хотела бы предоставить слово моему коллеге и давнему другу из Сербии. Позавчера он сообщил, что чувствует себя неважно и, вероятно, не сможет приехать. Однако, как мы видим, всё же нашёл силы и почтил нас своим присутствием. Горан, прошу на сцену!

Седовласый мужчина растерянно поднялся, что-то невнятно пробормотал, покашлял и тут же опустился обратно в кресло, зарывшись поглубже.

— Пригласите переводчика с сербского, — деловито распорядилась Вирта.

— В этом нет необходимости, — отозвался Максимилиан на уверенном русском. — Я сочту за честь перевести речь моего друга. Он сказал, что в результате недавней операции на горле не может говорить. И добавил, что после вашего блистательного выступления ему остаётся лишь пожелать всем здоровья и продуктивной работы.

ГЛАВА 3. Если друг помогает вдруг

Григориус вошёл в небольшое пятиэтажное здание, одиноко стоявшее на окраине городка. По дороге сюда цивилизация, вероятно, сбилась с маршрута или застряла в разбитых дорогах и вязкой уличной жиже.

Дом производил впечатление типичного порождения эпохи застоя: прямоугольная коробка с монотонным фасадом, каких в провинции когда-то натыкали десятками тысяч. Почти не подвергаясь обновлению, подобные строения словно застряли во времени — здесь оно не текло, а вязло, как та самая осенняя земля под ногами.

Следы недавнего косметического ремонта, конечно, придавали зданию некоторое преимущество перед такими же собратьями по архитектурному несчастью. Однако на фоне величественных построек наукограда оно выглядело нелепо — как ощипанная курица в вольере с напыщенными павлинами.

Это была единственная гостиница в городке. Именно она и приютила всех иногородних участников международного симпозиума.

Григориус поднялся на второй этаж и вошёл в уютный ресторанчик, где его уже ожидал Максимилиан. Тот с юношеским задором вскочил со стула и крепко обнял старого знакомого. Почти весь вечер мужчины предавались воспоминаниям о событиях годичной давности — тех самых, что когда-то свели и сблизили их. Они смаковали прошлые подвиги в мельчайших подробностях, словно ценители редкого вина, наслаждающиеся каждым глотком и оттенком послевкусия.

И когда, казалось, воспоминания иссякли, Григориус выдержал короткую паузу и перешёл к сути.

— Макс, что ты думаешь о сегодняшнем выступлении Вирты?

— Она слукавила… причём довольно изящно.

— Поясни.

— Разрозненные группы программистов не могли за год добиться такого внушительного результата. Это всё равно что ожидать от случайной бригады строителей возведение небоскрёба без проекта и без генерального подрядчика.

— То есть ими кто-то управлял? — усмехнулся Григориус.

В глазах Максимилиана вспыхнул знакомый азарт.

— Я думаю, да. Существует некий координационный центр — невидимый, но чрезвычайно мощный. Он разрабатывает базовые алгоритмические ядра и распространяет их среди исследовательских групп по всему миру.

— Подозреваешь институт Вирты?

— Не знаю. Раньше она действительно выкладывала исходные коды в открытый доступ. Но как только аналитики начали задаваться вопросом, почему прибыль оседает у сторонних структур, публикации прекратились. Зато почти сразу в закрытых программистских чатах появились странные люди, предлагающие за символическую плату те же самые коды.

Максимилиан тяжело вздохнул — так, словно только что поставил подпись под явкой с повинной.

— Если уж быть до конца откровенным, моя интеллектуальная игра для взрослых — та самая, что взорвала рынок пугающей реалистичностью, — тоже построена на их движке.

Он на мгновение отвёл взгляд.

— Я попытался выяснить у продавца кодов, кто он такой. Имени этот человек, разумеется, не назвал, но обмолвился, что работает в одной из технологических компаний в Кремниевой долине. Платят, мол, там немного — вот он и подрабатывает в даркнете.

Максимилиан наклонился через стол и понизил голос:

— Ты же знаешь, в прошлом я был хакером. В общем, решил узнать его IP-адрес. А он оказался скрыть под многоступенчатой цепочкой прокси — до реального источника не добраться никак. Но конечный узел маршрута находился где-то в России.

— И что всё это означает?

— На вашем юридическом языке называется легализацией имущества.

— Что-то вроде схем Аль Капоне с сетью прачечных? — усмехнулся следователь.

— Именно. Только вместо денег — исходный код. Сложные алгоритмические ядра, которые не под силу создать человеку, генерируются в некоем дата-центре сверхмощным искусственным интеллектом. Затем через теневые каналы их передают разработчикам людям. Те дорабатывают модули, обучают системы и оформляют всё как собственный продукт. Крупные корпорации покупают их стартапы, масштабируют решения — и тем самым окончательно легализовывают базовые алгоритмы. Общество уверено, что перед ним плод человеческого гения.

Максимилиан безрадостно усмехнулся.

— Примерно так же люди верят фокуснику, не видя его рук за ширмой.

— Выходит, Сириус вполне мог возродиться? — почти шёпотом произнёс Григориус. — И этот тайный центр… может находиться именно в нём?

— Я могу утверждать, что Сириус существует, — так же тихо ответил Максимилиан. — И не берусь доказывать наличие координационного центра. Я лишь излагаю факты. Выводы делай сам.

— Макс, хотя бы обозначь направление поиска.

Серб машинально огляделся по сторонам. Убедившись, что соседние столики пусты, он наклонился ещё ближе.

— На твоём месте я начал бы с компьютера Ника. Там могла сохраниться скрытая программа. Обнаружить её при нынешнем уровне цифровой экспертизы почти невозможно. Поэтому ваши специалисты тогда увидели «чистый» диск. Но стоит этой программе получить доступ к сети…

Он выдержал паузу.

— …и она способна самоинициализироваться, а затем запустить новый цикл строительства Сириуса.

Следующий день Григориус провёл в до боли знакомом месте, будоражившем воображение буйством красок и хаотическим многообразием форм. Даже букет резких запахов и жужжание назойливых насекомых не могли омрачить его впечатления. Это была загородная свалка.

В отличие от большинства коллег, Григориус по-своему любил это место. Многолетние слои мусора скрывали здесь не только отслужившие своё вещи, но и сокровенные тайны человеческих судеб. Ему доставляло удовольствие извлекать эти тайны на свет. Немало преступлений городка он раскрыл именно здесь.

Преступники, выбрасывая различные предметы в мусорный контейнер, зачастую действовали импульсивно, не задумываясь об уничтожении или маскировке содержащихся на них следов. В их сознании выбросить вещь уже означало бесследно уничтожить её со всеми уликами и зацепками. Известную поговорку «концы в воду» применительно к их практике можно было переформулировать иначе: «концы — на загородную свалку». И даже не занимаясь расследованием, Григориус любил ходить между нагромождениями вещей, и тренировать свой ум, размышляя об их прежних владельцах и их судьбах.

Однако в этот раз его интересовали вполне конкретные предметы — детали рабочего компьютера Ника.

Ночью, после встречи с Максимилианом, Григориус навестил своего давнего друга Валериана — оперативного сотрудника полиции. Он также входил в состав следственной группы по расследованию гибели учёных. Валерин очень тепло относился к Григориусу и уважал его за аналитические способности. Во времена их совместной службы он часто потакал коллеге в самых безумных инициативах, за что порой получал нагоняи от начальства. Впрочем, словесные разносы на его карьере почти не отражались, поскольку тандем демонстрировал высокую раскрываемость.

Уложив спать детей и отправив в другую комнату жену, оперативник налил по стопке. Закадычные друзья удобно расположилась на диване. Потягивая водочку, они ворошили прошлое, воспоминая трупы, орудия убийств, найденные улики, хитроумные версии и преступников.

Ближе к полуночи, когда сознание Валериана уже было основательно «отформатировано» горячительным напитком, Григориус перешёл к делу.

— Дружище, окажешь мне услугу? — начал он издалека.

— Для теб-бя что угод-дно, — икая, отозвался на просьбу товарищ.

— Мне нужны протоколы осмотра рабочего компьютера и ноутбука Ника. И ещё запрос в местные гипермаркеты электроники: покупала ли Виктория Прудникова ноутбук жёлтого цвета примерно полгода назад. А ещё…

— Стоп! — Валериан заметно протрезвел. — Ты опять за своё? Проси что угодно, только не это. Шеф категорически запретил возвращаться к делу Ника.

— Они ничего не узнают. Просто сделай копии протоколов. А запрос по ноутбуку оформи в рамках другого уголовного дела.

— Прости, но нет!

— Это последняя просьба. Мне нужно лишь убедиться, что рабочий компьютер Ника действительно уничтожен, а в камере вещдоков хранится именно тот ноутбук, который мы изъяли. И всё. Никаких новых расследований.

— Обещаешь, что на этом остановишься?

— Торжественно клянусь, — Григориус по-пионерски вскинул руку.

Валериан исполнил просьбу: тем же утром переслал Григориусу на телефон фотографии протоколов осмотра компьютеров Ника.

Поскольку год назад Григориус лично присутствовал при уничтожении рабочей машины учёного, он без труда нашёл место, где должны были покоиться её останки, и приступил к эксгумации.

Вскоре в грязи показались части деталей: чипы памяти, процессор и дисковой накопитель — именно он больше всего интересовал неугомонного следователя. Всё было добросовестно раскурочено на куски. На одном из обломков жёсткого диска стоял серийный номер. Он полностью совпал с указанным в протоколе. Сомнений не оставалось: компьютер с рабочего кабинета Ника не мог быть использован для возрождения Сириуса.

Под подозрением всё ещё оставался ноутбук Вирты. Однако вскоре раздался звонок. Валериан сообщил, что один из гипермаркетов электроники прислал ответ: примерно полгода назад по акции действительно был продан ярко-жёлтый ноутбук «Феррари». Модель совпадала с той, что Вирта подарила Нику на его последний день рождения.

Валериан навел справки и выяснил, что кредитная карта, по которой приобретался ноутбук, принадлежит Виктории Прудниковой.

В доказательство он переслал Григориусу на телефон фотографии всех ответов, завершив сообщение строгим предупреждением: «Надеюсь, дружище, на этом дело окончательно закрыто!»

Ноутбук, который стоял у Вирты на рабочем столе, тоже был исключён из подозрения. Однако непроверенным оставался тот, что хранился в архиве вещественных доказательств. Дотошный следователь привык проверять все возможные версии, поэтому хотел лично убедиться, что прибор находится именно там. Тем более, что помимо серийного номера, он обладал ещё одной особой приметой. Как значилось в протоколе осмотра, «на нижней части корпуса методом гравировки с последующим золочением нанесена надпись: «Любимому Нику от Вирты на долгую память». К документу прилагалась и детальная фотография этой гравировки.

На этот раз Григориус решил обойтись без Валериана. Камерой хранения вещественных доказательств заведовал его давний приятель — Николай Петрович. Ещё юным опером тот слыл грозой криминального мира. Это были лихие девяностые, когда разгул преступности накрыл страну как цунами. Не раз на жизнь честного оперативника покушались. Но молодость, отличная реакция и звериное чутьё помогли выжить.

Однако годы службы в постоянном стрессе и честно заработанная подагра сделали своё дело. К пятидесяти Петрович утратил прежнюю хватку и всё чаще прикладывался к бутылке. Но хуже всего — начали невыносимо ныть колени. А опера, как волка в известной пословице, кормят ноги.

Петрович подумывал об увольнении. Но руководство пожалело его. Они понимали, что без службы старый сыщик окончательно сопьётся. В итоге его перевели на тихую, «бумажную» работу — заведовать камерой хранения вещественных доказательств.

Увы, даже стены родного отдела не уберегли бывшую грозу преступного мира от алкоголя. Петрович продолжал пить и приобрёл ещё одну дурную привычку — занимать у коллег до получки. Возвращать долги удавалось редко: деньги быстро растворялись в очередной бутылке. Это, разумеется, не способствовало укреплению товарищеских отношений. Вскоре в долг бедолаге соглашался давать только Григориус. Он прекрасно понимал, что денег больше не увидит, но одинокому холостяку тратить их всё равно было не на кого.

Григориус прошёл пост охраны ОВД и спустился в камеру хранения вещдоков. За стойкой никого не было.

— Петрович! — окрикнул он старого пьянчужку.

Из глубины стеллажей показался молодой человек.

— Вам кого? — спросил он удивлённо, так как не знал Григориуса.

— Простите, а где Петрович?

— Если вы про Николая Петровича, то он здесь вот уж недели две как не работает.

— Неужто всё-таки решил уйти на покой?

— Скорее, на упокой.

— Что? Как это произошло?

— Я точно не знаю. Вроде несчастный случай. А вы из какого отдела? Я вас раньше не видел. Что хотели?

— Нет, нет, я не по работе, просто зашёл повидаться со старым. Я, пожалуй, пойду.

Горечь отчаяния сжала сердце. Григориус выскочил из комнаты и, не разбирая дороги, рванул к лестнице, а затем на второй этаж, где разолгался кабинет Валериана. Встречные едва успевали уворачиваться, пугаясь не столько оленьего бега, сколько широко раскрытых бешеных глаз. Однако вскоре кто-то остановил обезумевшего бегуна. Хватка была такой, будто в плечо вцепились клещи экскаватора. Григориус со стоном дёрнулся, поднял взгляд и увидел перекошенное лицо Валериана.

— Ты что творишь?! — встряхнул его оперативник.

— Смерти продолжаются! — с нездоровым азартом, свойственным маньякам, крикнул Григориус.

— Тсс, молчи, — прошипел Валериан и, озираясь по сторонам, потащил обезумевшего к себе в кабинет.

Заперев дверь, он усадил коллегу на стул, налил в стакан воды — и без колебаний выплеснул ему в лицо.

— Зачем ты сюда пришёл?

— Ноутбук Ника проверить, — отплёвываясь, прохрипел Григориус. — Но вместо Петровича там сидел какой-то парень.

— Я знаю. Петрович скончался. Несчастный случай. Поехал на рыбалку, принял на грудь и утонул. Такое бывает с алкоголиками, сам же знаешь.

— Не думаешь, что его смерть связана с Сириусом?

— Ты в своём уме? Знаешь, сколько промилле было в его крови? Там лося с ног свалить можно. Помнишь, как он зимой напился в хлам и до полуночи пролежал в сугробе? Хорошо, патрульные заметили — отогрели, домой отвезли. Чудо, что тогда всё обошлось одним обморожением носа.

— То есть версию убийства ты проверял?

— Естественно. Если бы был хоть малейший намёк на насильственную смерть, ты думаешь, я бы это спустил? Петрович мне как отец был. Он меня, зелёного опера, ремеслу учил. Сколько лет потом из одной тарелки щи хлебали… Мне самому его жаль. Но давай без эмоций.

— Позволь осмотреть его квартиру. Без постановлений, негласно. Он ведь жил один? Ключи наверняка изымались и сейчас лежат в материалах проверки.

— Григориус, прошу, не подставляй меня. И себя тоже. Ты же клялся, что протоколы осмотра компьютеров — последнее, о чём попросишь.

— Сделай это не для меня, а ради памяти друга. Вспомни, сколько раз ты не находил ничего странного, а я потом обнаруживал кучу улик и раскрывал дело.

Валериан задумался.

— Меня там все соседи знают.

— Я зайду один. Ты будешь на улице. Если меня возьмут, ты ни при чём.

Валериан обречённо покачал головой, полез в сейф и вынул связку ключей.

Григориус выхватил у него из рук золочёные железяки, внимательно осмотрел и даже обнюхал.

— Новенькие. Смазка ещё не выветрилась. Импортные, с многоуровневой защитой от копирования. Дорогие, видимо. Такие замки на старые двери не ставят. Видать, Петрович и её заменил.

— Угадал. Раньше стояла деревянная — трухлявая, пальцем проткнуть можно. А незадолго до смерти поставил новую, стальную.

— Откуда у него деньги?

— Понятия не имею. Может, кредит взял, наследство получил — кто теперь скажет? Не поверишь, он даже все долги раздал. На тот свет ушёл с чистой совестью. Кстати, твой номер спрашивал. Наверное, хотел и тебе вернуть. Но ты же служебный телефон сдал, а новый никому не сообщил.

— Да, новое начальство запретило.

Григориус прищурился.

— Тебе не показалось странным, что он вдруг сменил дверь с замками? Может, почувствовал опасность?

— Вряд ли. Никаких странностей в его поведении я не замечал. Наоборот, стал весёлым, много шутил.

Григориус замешкался.

— Валериан, у меня к тебе ещё одна просьба...

— Что, снова?

— На этот раз — действительно последняя.

— Ладно, валяй. Не отстанешь же.

— Там, в камере вещдоков, малец сидит. Мог бы ты…

— Ладно! — перебил Валериан, в сердцах вынул из стола папку, отыскал в ней бумажку, откопировал и деловито кинул: «Пойдём!»

Приняв документ, молодой хранитель улик скрылся между стеллажами и вскоре вернулся с пыльной коробкой, опечатанной пломбами и печатями. Григориус удалил их и вскрыл упаковку. Внутри блеснула ярко-жёлтая крышка ноутбука. Медленно — словно стирая монетой защитный слой лотерейного билета — следователь извлёк его. На нижней крышке корпуса стоял серийный номер, который полностью совпал с указанным в протоколе осмотра. Присутствовала и золочёная дарственная надпись. Она тоже оказалась полностью идентична снимку, приложенному к протоколу.

Сомнений не оставалось: ноутбук в камере хранения также не мог быть использован для восстановления Сириуса.

ГЛАВА 4. Танго под прицелом закона

Осенние сумерки окутали наукоград зловещей пеленой тумана. Прорывающий завесу дымки колкий дождь в янтарном свете уличных фонарей выглядел как бесконечный рой падающих на землю блестящих игл. Где-то в глубине дремучих лесов, обступивших городок со всех сторон, раздавался протяжный вой шакала, а в кронах вековых деревьев эхом отзывалось суетливое уханье совы.

Две человеческие фигуры, словно призраки из иного мира, приблизились к ветхому четырехэтажному дому, облезлые стены которого были испещрены извилистыми швами бетонных блоков и глубокими трещинами.

— Жди меня здесь. Если заметишь какое-то движение на третьем этаже, немедленно подай сигнал, — прошептал Григориус.

Валериан молча кивнул и машинально опустил ещё ниже чёрную шапку, которая и так почти полностью закрывала глаза.

Обитатели таких мрачных и депрессивных домов — этих каменных склепов уходящей эпохи — как правило, отличаются повышенной нервозностью и настороженностью по отношению к посторонним, особенно если те пытаются скрыть внешность или ведут себя необычно. Поэтому Григориус решил действовать максимально естественно. Перед тем, как войти в подъезд, он снял шапку, тщательно пригладил волосы и, расправив плечи, уверенно зашагал к квартире Петровича, всем своим видом демонстрируя, будто прожил в этом доме всю жизнь.

Обстановка в квартире некогда грозного оперативника оказалась ещё более удручающей и гнетущей, чем мог себе представить Григориус в самых мрачных предположениях. Спёртый и липкий, как болотная жижа, воздух был пропитан миазмами дешёвого алкоголя, засохших комнатных растений, прогнивших стен и искалеченной судьбы. Каждый вдох превращался в настоящее испытание для лёгких. Беспорядочно разбросанные повсюду предметы одежды, покрытые толстым слоем пыли, лежали безжизненно, как сброшенная змеиная кожа. Квартира была не просто жилищем, а зловещим зеркалом измученной души её владельца. Каждый предмет, каждая краска, каждый запах красноречиво рассказывали печальную историю падения человека на дно жизненной пропасти.

Единственное, что резко контрастировало со скромной обстановкой квартиры, это новенькая плазменная панель с огромным экраном. Григориус отчётливо помнил, как Петрович обожал проводить время перед телевизором. В его рабочем кабинете стоял древний аппарат, который постоянно капризничал и отказывался работать. Приходилось регулярно стучать по корпусу, чтобы привести его в чувство. Петрович неоднократно писал рапорты, умоляя установить новый телевизор, но у руководства явно были более серьёзные статьи бюджетных расходов, чем организация досуга пожилого любителя алкоголя.

И вот, по всей видимости в отместку, этот человек купил себе самый большой, дорогой и впечатляющий телевизор, какой только мог найти в магазине бытовой техники.

Мотив поступка понятен, оставался лишь один вопрос: откуда у хронического алкоголика внезапно появились деньги на бронированную дверь с мудрёными замками, крутой телевизор и погашение долгов, накопившихся за годы беспробудного пьянства.

Стоявший в комнате смрад затруднял мышление. Григориус решил открыть окно и впустить свежий воздух. Отодвинув пыльную занавеску, он увидел на подоконнике горшки с увядшими комнатными растениями. Сухая, безжизненная земля, казалось, причиняла невыносимую боль их измученным корням.

Григориус потянулся к пустой пластиковой бутылке, чтобы полить несчастные создания, но тут смартфон завибрировал и издал протяжный звук. Валериан прислал сообщение, что кто-то поднялся на третий этаж. Отодвинув край занавески, Григориус осторожно выглянул в окно. Полицейских машин на улице не было. «Скорее всего, в соседнюю квартиру», — выдохнул он.

В этот момент внезапно раздался характерный звук отпирающегося замка. Григориус бросился в центр комнаты и лихорадочно огляделся. Увидев в углу небольшой шкаф, он забрался внутрь.

Не зажигая света, незнакомец прошёл в комнату. Затаив дыхание, Григориус слегка приоткрыл дверцу. Незваный визитёр был одет в тёмную кофту с большим капюшоном, закрывающим лицо. Немного помедлив, словно прислушиваясь, он решительно подошёл к старому комоду как раз напротив шкафа. В какой-то момент лицо нежеланного гостя озарилось тусклым светом, падавшим из окна. Григориус поймал себя на мысли, что где-то видел эти неприятные черты и глубоко посаженные глаза.

Незнакомец презрительно и брезгливо сбросил на пол несколько вещей, сунул руку вглубь комода и вынул небольшой свёрток, аккуратно упакованный в пожелтевшую газету.

Положив добычу в карман куртки, он поспешно ретировался. Вскоре послышался характерный звук дверного замка.

Григориус набрал Валериана и попросил проследить за подозрительным визитёром, а сам поспешил выбраться из этого богом забытого жилища.

Оказавшись на свежем воздухе, он вновь связался с оперативником.

— Где ты?

— Возле дороги. Спрятался за дерево. Объект ловит машину. Сейчас точно уедет. Что делать?

— Не дай ему уйти! — решительно скомандовал следователь и, не теряя ни секунды, побежал в сторону шоссе.

Адреналин боксёрской перчаткой ударил в мозг Валериана. В одно мгновение он перенёсся в дни бурной молодости, когда профессионально занимался борьбой и блистал на соревнованиях. Коронным приёмом юного спортсмена был бросок с прогибом, который и принёс ему в итоге титул чемпиона города. «Интересно, получится ли сейчас?» — пронеслось в голове. Не раздумывая, борец ринулся к злоумышленнику, схватил за плотную нубуковую куртку, поднял над головой и, элегантно изогнувшись, выполнил свой фирменный бросок. Поверженный противник беспомощно распластался по земле в такой неестественной позе, будто был создан не из плоти и крови, а из пластилина.

— Ты что натворил! Я же просил задержать, а не убивать! — возмутился подоспевший Григориус.

Победитель смертельной схватки спокойно приоткрыл бедняге глаз, проверил реакцию зрачка и осторожно постучал по бледным щекам. Тот издал протяжный болезненный стон, медленно приходя в себя.

— Не боись, скоро оклемается, не впервой. Сколько я таких перебросал за свою жизнь, ещё никто не помер, — со знанием дела заключил громила.

Григориус подошел и ощупал правый карман куртки незнакомца, куда тот сунул загадочный свёрток из комода Петровича.

— Ты ищешь что-то конкретное? — поинтересовался Валериан.

— Да, свёрток. Вероятно, переложил куда-то, — задумчиво ответил Григориус и потянулся ко второму карману.

— Он что-то выбросил по дороге. Посмотри внимательно вон там.

Рука Валериана указала на одиноко стоящую метрах в пятидесяти стальную мусорную урну, тускло поблёскивавшую в свете фонаря.

Григориус направился к мусорке и достал вожделенную добычу. В свёртке была увесистая пачка денежных купюр.

Размахивая неожиданной находкой, словно кроманьонец, обеспечивший племя пищей на целый месяц, Григориус поспешил к Валериану.

— Поздравляю, дружище! Как минимум, ты только что раскрыл квартирную кражу. Думаю, что статья даже на особо крупный размер потянет! — заявил следователь, бегло пролистывая купюры увесистой пачки.

Валериан доставил домушника в районный отдел полиции и завёл в свой кабинет. Вскоре к нему присоединился Григориус — он намеренно вошёл в здание полиции чуть позже, чтобы их не видели вместе.

Оперативник уже обыскал задержанного. В карманах, помимо ключей от квартиры Петровича, оказались смартфон и пластиковая карта с магнитной лентой.

— А теперь, дружок, рассказывай, как тебя зовут и что ты делал в квартире, — грозно скомандовал страж закона.

— Я буду говорить только в присутствии адвоката, — едва слышным дрожащим голосом заявил задержанный.

— У меня есть парочка адвокатов. Они как раз рвутся в бой. Сейчас я тебя с ними познакомлю, — пошутил оперативник и весомо положил на стол свои ручищи гладиатора, способные разговорить даже самого отважного храбреца. Парень полицейского юмора не оценил, инстинктивно съёжился и вжался спиной в стул.

Григориус тем временем, пристально вглядываясь в его лицо, тщетно пытался вспомнить, где он мог видеть этого человека. Но после эффектного броска Валериана физиономия домушника мало чем отличалась от мордоворота Петровича после недельного запоя.

Григориус взял со стола пластиковую карточку. Это был пропуск в административное здание НИИ искусственного интеллекта с выгравированной надписью: «Иван Собакин».

Так вот в чём дело! Следовательский нюх не подвёл. Это же старший сын Даниила Собакина — бывшего начальника управления научных исследований наукограда, который активно мешал расследованию самоубийства Ника и его коллег, а затем и сам отошёл в мир иной, чтобы занять высокую должность в Сириусе. Сынишка внешне был очень похож на покойного отца.

Валериан тем временем продолжил своё устрашающее шоу и демонстративно, со злорадной медлительностью принялся закатывать рукава рубашки, обнажая неохватные запястья.

В ожидании неизбежной кульминации Собакин-младший зажмурился и на всякий случай прикрыл и без того изрядно пострадавшее лицо.

— Дружище, зачем так пугать парня? Хочет он адвоката, пусть приглашает, — неожиданно прервал пантомиму Григориус, вызвав неподдельное изумление не только у талантливого актёра, но и у зрителя.

Этот неожиданный поступок ломал сложившуюся годами тактику Валериана, о которой отлично был осведомлен Григориус. Опытный оперативник, конечно же, не собирался пускать в ход кулаки. Роль жестокого и беспощадного изувера помогала дезориентировать подозреваемого и выудить из него информацию, которую тот никогда бы не сообщил после свидания с защитником.

Валериан с немым вопросом глянул на Григориуса. Коллега сидел с дерзким, уверенным видом. Что ж, в годы былой совместной службы этот невозмутимый взгляд и искрящиеся азартом глаза подсказывали, что странные и нелогичные поступки были частью хитрого и далеко идущего плана.

Собакин осторожно потянулся к телефону, но суровый вид впавшего в раздумье верзилы, нервно постукивающего огромными пальцами по столу, побудил отказаться от этой опасной затеи.

— Дружище, я же знаю, что ты не такой. В душе ты добрый и пушистый, позволь себе быть самим собой, — широко улыбнулся другу Григориус.

Эта шутка вконец обескуражила громилу. Его физиономия расплылась в милой улыбке, словно оправдывая комплимент, отвешенный коллегой. Грубые пальцы изящно подвинули к Ивану телефон.

Парень медленно потянулся к аппарату, бросая, правда, недоверчивые взгляды на амбала: не изменится ли его отношение к происходящему.

— Ты уж извини за жёсткое задержание, — добил его Валериан, подыгрывая другу. — Сам же понимаешь, времена неспокойные, и ты тут ночью расхаживаешь в тёмной одежде с капюшоном на всё лицо. А вдруг вдобавок ещё вооружён… — сконфуженно добавил он.

Однако молодой человек уже не слушал, а вовсю строчил эсэмэску, резво выстукивая тонкими пальцами по экрану. Процесс завершил торжественный сигнал отправки сообщения. Через мгновение пришёл ответ. Собакин прочитал его и с довольным лицом заявил, что адвокат скоро будет.

Валериан отвёл Григориуса в сторону и дал ему важные наставления.

— В общем так, я пойду откатаю пальчики, вдруг найдутся совпадения по аналогичным квартирным кражам, потом оформлю его в КПЗ, а ты сиди здесь, не высовывайся. Как вернусь, надеюсь, расскажешь, что задумал.

— Конечно, дружище. До встречи.

Валериан вывел парня из кабинета, по пути выключив свет, чтобы никто случайно не увидел его закадычного друга в окно.

Григориус опустился в мягкое кресло и, скрестив руки на затылке, принялся созерцать блёклую луну, с нескрываемым любопытством заглядывающую в кабинет. Её холодное свечение наполняло его атмосферой сказки. Другой бы в эти моменты начал фантазировать о вечном. Но Григориус не был бы Григориусом, если бы даже в такие минуты не тренировал мозг рассуждениями о бренных мелочах жизни.

— Судя по одежде, Собакин не бедствует, как и все, кто работает в НИИ искусственного интеллекта, — начал он логическую цепочку размышлений. — Парень чётко знал, что ищет, так как сразу же направился к комоду. К тому же деньги были в засаленной пожелтевшей газете, в которую обернуть их мог только Петрович. Молодой человек с аристократическими манерами вряд ли стал бы даже прикасаться к такой бумаге, не то что упаковывать в неё деньги.

Григориус взял со стола изъятые у Собакина ключи. Надо же: не копии со слепков, а оригинальный комплект. Выходит, вполне возможно, что Петрович сам сказал парню, где лежит свёрток с деньгами и дал ключи от квартиры. Но что могло связывать престарелого алкоголика и не злоупотребляющего спиртным молодого человека?

Рассуждения прервали пробежавшие по потолку яркие лучи света, исходившие явно не от луны. Григориус подошёл к окну и увидел, как к зданию полиции подъехал роскошный удлинённый майбах. Со стороны водителя вышел мужчина в солидном чёрном костюме. Короткими лакейскими шагами он подбежал к противоположной задней двери, открыл её и подобострастно подал руку. В ответ протянулась изящная женская рука в сетчатой перчатке. Через мгновение показалась и её владелица. На ней была модная, довольно-таки немаленькая шляпа, которая при взгляде сверху прикрывала не только лицо, но и всё остальное. Шляпа, маняще покачиваясь, проследовала ко входу в здание ОВД.

Через минуту в коридоре раздалось цоканье шпилек, а затем стук в дверь.

Поскольку Григориусу было велено лишний раз не светится, он притаился, создавая впечатление, что в кабинете никого нет. Однако гостья оказалась не робкого десятка. Выждав небольшую паузу, она открыла дверь и сделала шаг вперед, застыв в проёме. В ярком контровом свете, падающем из коридора, был виден лишь её изящный силуэт. Открывшаяся взору картина напоминала кадр первого появления загадочной роковой незнакомки из старого нуарного фильма.

Григориус принялся вспоминать адвокатесс, с которыми ему довелось сталкиваться во времена, когда он работал в городке. Но ни одна из них и близко не подходила к образу в дверном проёме. Мало того, что те женщины не ездили на майбахах, так ещё и не помышляли одеваться в облегающую одежду, а тем более носить шпильки и шляпы. Все они, скорее, походили на кикимор: умных, образованных, но совершенно безликих и одинаково невзрачных. Вероятно, они опасались, что их обаяние затмит интеллект, и мужчины — следователи, прокуроры и судьи — начнут воспринимать их как женщин, а не как источник логических аргументов.

Наурная незнакомка сделала несколько шагов вперёд. Бледное свечение луны сорвало вуаль таинственности с её лица. Это была Вирта.

— Вы? — удивился Григориус. — Не знал, что подрабатываете адвокатом.

Вирта подошла ещё ближе и мягким, обволакивающим голосом, совсем не похожим на тот, которым накануне отказала в приглашении на симпозиум, прошептала на ухо: «О, милый Григориус, вы ещё много чего обо мне не знаете».

Не выходя из образа нуарной леди, Вирта грациозно продефилировала к стулу и присела, положив ногу на ногу.

— Чему обязаны поздним визитом? — спросил Григориус.

— Вы задержали моего сотрудника — начальника управления по научной работе.

— Поверить не могу. Иван Собакин занял должность своего отца? Как вы могли допустить такое? Он же преступник! — возмутился Григориус.

— Простите, насколько я знаю, приговора в отношение Даниила Собакина не было. Вы же сами прекратили уголовное дело. Это значит, что и никаких препятствий к назначению его сына на должность нет.

— Формально вы правы, но фактически…

— Оставим эту тему. Я пришла не назначение Собакина обсуждать, — перебила Вирта.

Её голос задрожал.

— В первую очередь, хочу извиниться за то, что отказала вам в приглашении на симпозиум и вообще вела себя отстранённо и холодно. Я действительно была искренне рада видеть вас, но эта работа…

Из глаз выступили слезы.

— В последнее время всё чаще замечаю, что она делает меня такой чёрствой и бессердечной. Могу вспылить на ровном месте, оскорбить, накричать, обидеть. Поверьте, это не настоящая я. Я только так защищаюсь. Надеюсь, понимаете, каково беззащитной женщине управлять огромным коллективом, в котором большинство — мужчины.

Вирта вынула из кармана стильный платочек и картинно утёрла слезу.

— Пожалуйста, не надо плакать. Вы же сильная женщина. Помню, как вы бесстрашно пожертвовали своим цифровым клоном в Сириусе, чтобы спасти нас. А про тот инцидент в наукограде я уже и забыл, — попытался успокоить ранимую особу Григориус.

Вирта разразилась ещё более обильными слезами.

— Вы такой добрый… Позвольте, я вас обниму. Сейчас… Вместо той нашей встречи на работе…

Вирта схватила Григориуса и сильно прижала к себе.

Когда порыв дружеских объятий иссяк, она стёрла остатки слёз и, вновь погрузившись в образ наурной леди, кокетливо присела на стул.

— Теперь ближе к делу. Через три дня у нас намечается международный эксперимент, ход которого будет освещаться в ведущих научных СМИ. Иван должен закупить необходимое оборудование, и если он не сделает этого сегодня, мероприятие придётся отменить. Пресса поднимет неимоверную шумиху, поскольку представители мировых СМИ уже приехали в наукоград.

— Я всё понимаю, но Иван задержан по подозрению в довольно тяжком преступлении — краже в особо крупном размере, да ещё с проникновением в жилище.

— Уверяю, вы ошибаетесь. Минут сорок назад Иван прислал мне сообщение. Он просил забрать из его сейфа и привезти вот этот документ.

Вирта достала из сумочки лист бумаги с рукописными каракулями и протянула следователю. Это была расписка в получении Петровичем беспроцентного займа Собакина.

— Теперь вы видите, что это не кража, а попытка забрать долг.

— Возможно.

— Значит, вы отпустите его?

— Не раньше, чем эксперт исследует эти бумаги и даст нам заключение о том, что расписка действительно написана Петровичем и не в каком-то там изменённом состоянии сознания.

— А как много времени займёт ваша экспертиза?

— По-разному бывает. Дня три, может неделю.

— Григориус, пожалуйста, помогите, ради нашей старой дружбы, — взмолилась Вирта, и слёзы вновь закапали из глаз.

Отчаянная попытка спасти своего коллегу вновь усилила в сердце Григориуса поколебленное было уважение к этой женщине.

— Я постараюсь сделать так, чтобы экспертизу провели завтра утром, благо образцов почерка Петровича у нас предостаточно.

— Большое вам спасибо. А можно мне повидаться с ним?

— Полагаю, никаких препятствий к этому нет.

— И ещё я хотела бы передать рабочий ноутбук, чтобы он сформировал закупки оборудования, пока вы будете проводить экспертизу расписки. Можете проверить, ничего запрещённого в нём нет.

— Вообще-то передавать предметы задержанным запрещено, но ситуация, как говориться, пахнет международным скандалом, поэтому я посмотрю, что можно сделать, — бесстрастно и почти холодно выговорил Григориус, осознав, что эта женщина в схватке с ним одержала убедительную победу. Ей загадочным образом удалось не только вернуть его расположение, но и вполне успешно манипулировать им, чего до настоящего момента не удавалось никому.

Григориус и Вирта спустились в дежурную часть. Валериан стоял возле окошка и мило общался с полицейским.

— Дружище, обстоятельства поменялись. Вероятно, тебе не светит палка по квартирной краже, — с ходу заявил Григориус, подкравшись сзади.

Услышав до боли знакомый голос, оперативник пришёл в ярость. Мало того, что он мог лишиться плюсика в статистике раскрываемости преступлений, которая у него хромала на обе ноги, так ещё наглец посмел прилюдно показаться с ним в ОВД, за что полагался отдельный нагоняй от начальства.

Валериан грубо схватил друга и оттащил в сторону.

— Ты это что, намеренно делаешь? В твои планы входит подставить меня? У нас же был уговор. Я тебе помогаю, но негласно. Сейчас дежурный всё доложит наверх, и у меня будут неприятности.

— Кто доложит, Степаныч? — с иронией спросил Григориус, бросив взгляд на машущего ему рукой полицейского. — Ещё недавно он был старшим опером, а сейчас сидит в этой конуре. Ты же сам знаешь, кто его туда определил и за что. Так что он совсем не питает тёплых чувств к шефу и не будет нас сдавать.

Григориус подошёл к дежурному и протянул руку.

— Степаныч, у меня к тебе просьба.

— Валяй!

— Если что, ты меня здесь не видел.

Полицейский сомкнул два пальца и провел ими по губам, давая понять, что будет держать рот на замке.

Григориус, Валериан и Вирта направились к КПЗ, где сидел Иван.

— Ну что, Ванёк, адвокат на месте, самое время пооткровенничать с нами, — обратился к парню Валериан.

— Расскажи нам, откуда ты знаешь Николая Петровича?

Иван вопросительно посмотрел на Вирту. Та выразила благородное негодование:

— Ваня, что ты смотришь на меня, как маленький мальчик на маму? Расскажи им всю правду. Неужели ты не понимаешь, что молчанием только делаешь себе хуже?

— Николай Петрович дружил с моим отцом, — начал свой рассказ отпрыск Собакина. — Примерно полгода назад я случайно встретил его на улице. Выглядел он, скажем так, неважно: опухшее лицо с синяком под глазом, трясущиеся руки. Жаловался на жизнь, сказал, что вынужден был перейти в бумажный отдел и что эта работа очень тяготит его. Я спросил, а почему бы не уволиться и организовать своё дело — к примеру, открыть детективное агентство. Он сказал, что на это нужны средства. Я сказал, то готов помочь и предложил денег в долг, чтобы был какой-то стартовый капитал.

— Допустим, всё было именно так. Откуда у тебя ключи от квартиры?

— Так это я поставил ему новую дверь и замок. Когда он взял деньги, начал переживать, что случайно сболтнёт кому-то по пьяни, и его ограбят.

— А ключи зачем взял?

— Он сам дал мне комплект. За день до смерти. Сказал, что поедет на несколько дней на рыбалку и попросил поливать цветы.

— И что? — перебил рассказчика Григориус.

— В каком смысле? — растерялся Собакин.

— Я про цветы. Ты их поливал? — уточнил Григориус.

— До сих пор поливаю, — уверенно заявил садовод-благодетель.

Григориус вспомнил увядшие растения и сухую землю, в которой они томились, но не стал говорить об этом, опасаясь, что задержанный догадается о его, куда более неправомерном, вторжении в квартиру.

— Зачем деньги-то сбросил, дурик? — вступил в диалог Валериан.

— Заметил, что вы идёте за мной, подумал, грабитель. Решил, лучше выбросить деньги в мусорку, а потом вернуться за ними.

— Что? — возмутился оперативник, и его лицо вновь налилось яростью. — Да меня заядлые урки не могли чухануть! Хочешь сказать, ты, фраерок, просёк слежку?

Вызванные этим каверзным вопросом воспоминания о смертельном броске громилы заставили Собакина-младшего съёжиться и оставить его без ответа.

Валериан тут же убрал устрашающую гримасу и вновь принялся играть роль мягкого и пушистого оперативника, которая была отведена ему Григориусом. Со словами: «Брось, парень, я же пошутил», — он сунул ручищи в клетку и дружелюбно постучал Собакина по плечам.

— Валериан, мы с Викторией хотели бы попросить тебя об одном одолжении, — неожиданно обратился Григориус к другу.

— От этих слов мне уже страшно, — отшутился оперативник, вспоминая, какие финты выкидывал в последние дни чудаковатый напарничек.

— Позволь Вирте передать задержанному рабочий ноутбук.

— Нет, это категорически запрещено! — возмутился сыщик.

— Пожалуйста, дружище, в порядке исключения, ради меня.

Оперативник пристально посмотрел на Григориуса и вновь увидел этот уверенный, излучающий нездоровый азарт взгляд, который буквально кричал ему: «Дружище, всё идет по моему плану, просто доверься!»

— Только ради тебя, — сдался правоохранитель и, бегло осмотрев ноутбук, скорее ради формальности, сунул его в клетку.

— Ладно, Вань, ты не отчаивайся, завтра тебя выпустят, как только исследуют расписку. А сейчас давай прощаемся, и я пойду.

Вирта подошла к обезьяннику и потянулась к Ивану, чтобы приобнять его. Но шляпка со скошенным силуэтом не была рассчитана на тесные места предварительного заключения и слетела с головы в самую грязь. Валериан учтиво подобрал головной убор, небрежно отряхнул и протянул Вирте. Однако на дорогом предмете одежды осталось огромное пятно от небольшой лужицы на полу.

— О, нет, я её не надену, пожалуйста, выбросьте, — открестилась от любимого аксессуара Вирта.

Валериан огляделся в попытке найти поблизости мусорное ведро.

— Можно, я оставлю её себе? — неожиданно послышалось из камеры. — Я хотел немного поспать, а здесь очень светло, будет чем прикрыть лицо. К тому же, Виктория Николаевна, я знаю, как вы любите эту шляпку. Я сдам её в химчистку и верну вам.

— Не положено, — строго возразил Валериан, дёрнувшись в сторону обнаруженного наконец мусорного ведра.

— Будет тебе, дружище, — остановил его добрый следователь. — Пойди навстречу людям. Неужели ты ни разу не дежурил и не помнишь, каково это — спать при ярком свете! К тому же парень дело говорит. Шляпка, небось, на нашу годовую зарплату тянет. Выбросить её в мусор — преступление, — пристыдил друга Григориус.

Оперативник ощупал шляпку и нехотя сунул её в клетку.

— Погоди! Дай-ка и мне на эту красоту полюбоваться, — Григориус неожиданно выхватил головной убор из рук сыщика.

Бегло осмотрев шляпку, чудак пробежался по ней пальцами.

— Какой приятный материал, — заключил он и вручил аксессуар Собакину.

Старые друзья, все втроём, направились в кабинет Валериана, чтобы под стопочку алкоголя снять напряжение и вспомнить былые подвиги и бесстрашные сражения с Сириусом.

Проведя полчаса в приятной компании правоохранителей, Вирта, сославшись на завтрашние важные дела, попрощалась и удалилась. Сев в машину, она опустила руку на сидение и нащупала миниатюрный золотистый ноутбук с логотипом надкусанного яблока. Открыв крышку, поводила пальцем по тачпаду. На экране появилась запись недавнего симпозиума. Вирта включила встроенный в программу синхронный нейропереводчик и отметила галочкой сербский язык. Промотав немного вперед, до момента, когда она предоставила слово своему другу Горону, Вирта озабоченно склонилась над экраном. Серб начал говорить, однако синхронного перевода не последовало. В графе «статус» было указано, что программа не может идентифицировать язык, звучащий в кадре. Вирта внимательно пересмотрела выступление. Она не раз слышала сербскую речь на международных мероприятиях, однако звуки, вылетавшие из уст седовласого интеллигента, ничего общего с этим языком не имели. Они больше походили на набор бессвязных мычаний.

Вирта сделала скриншот косноязычного, а затем скачала фотографию Горона из интернета и загрузила снимки в программу сверки лиц. Та выдала однозначный ответ: это разные люди. Вирта давно знала Горона. Хотя чисто внешне самозванец был похож на него, она сразу заметила то, что его выдавало: другая моторика движений, иные повадки, манера речи, даже ростом, казалось, он был пониже. Болезнь не могла настолько изменить человека.

Вирта вынула из сумочки смартфон и загрузила в программу фотографию Григориуса, которую сделала тайком в кабинете Валериана во время посиделки. Слушая рассказы следователя, она почувствовала его едва уловимое сходство с седовласым лжесербом.

Программа подтвердила с вероятностью девяносто девять процентов, что серб с симпозиума — это Григориус. Вирта, конечно же, не знала, что этот пройдоха, привыкший добиваться поставленной цели, накануне мероприятия посетил своего друга Максимилиана, чтобы обсудить вопрос, как ему попасть на симпозиум. Учёный разглядел сходство Григориуса со своим коллегой Гороном, который действительно не смог приехать из-за болезни. Дело оставалось за малым. Григориус обратился к знакомой гримёрше, которая работала на городской телестудии и за скромную плату гримировала оперативных сотрудников полиции, когда требовалось изменить их внешность, чтобы, к примеру, внедрить в преступную группировку.

— Ах ты жучара! А я-то, дура, ещё ревела и извинялась! — крикнула Вирта, и, импульсивно стукнув рукой по стенке, разделяющей её с водителем, скомандовала: — Едем домой!

Однако машина не двинулась с места. Вирта повторила команду ещё более повелительным тоном, но реакции не последовало. Тогда она открыла окошко и заглянула в отсек водителя. Первое, что предстало её взору, — широченная спина, явно не принадлежавшая её шофёру. Мужчина повернулся. Его громадные руки попытались схватить Вирту. Женщина закричала, в ужасе потянула ручку двери и попыталась выбежать из машины. В этот момент худощавый мужчина в кепке, прикрывавшей лицо, плавным кошачьим движением запрыгнул на заднее сиденье через вторую дверь и схватил жертву за руку, не давая уйти. Не успев опомниться, Вирта ощутила на лице влажную ткань со сладковатым дурманящим запахом и почувствовала, что покидает пределы реальности.

ГЛАВА 5. Чужие слова моих уст

Стояло осеннее промёрзлое утро. Солнце просовывало блёклые пальчики в узкие трещины деревянной стены и, словно искусный мастер театра теней, создавало на лице Вирты замысловатые узоры. В это время года оно уже не дарило тепла, а лишь излучало прохладный дневной свет, делая краски осени однообразными и тусклыми.

Вирта открыла глаза и увидела, что находится в каком-то старом заброшенном строении, похожем на амбар. Она сидела на влажной земле, опираясь на стену из прогнивших деревянных брусьев, сквозь щели между которыми пробивались тонкие лучи света, полные танцующих пылинок. Потолок, некогда крепкий и надёжный, теперь зиял прорехами, обнажая клоки безжизненно-серого неба. В амбаре царила гробовая тишина — та самая, что кажется почти осязаемой. Лишь изредка её нарушал едва уловимый шорох опавших листьев, занесённых ветром сквозь провалы в стенах, и лёгкий скрип ноющей древесины. Казалось, само здание тихо вздыхало, вспоминая былые времена обжитой молодости.

Воздух был пропитан горьковатым ароматом сырости и прелой соломы. Вирта осмотрелась. Затуманенный дымкой взгляд остановился на лежавшем неподалёку смартфоне. Она схватила его и включила. Через мгновение раздался звонок. Звучал он настолько разнообразно и ярко, что казалось, будто звуковые вибрации издавал не крохотный динамик, а целый миниатюрный симфонический оркестр, каким-то загадочным образом помещённый внутрь телефона.

Вирта посмотрела на экран. Аппарат разблокировался, опознав в ней хозяйку. Высветилась надпись: «Секретарша Илона».

— Алло, Виктория Николаевна, это вы? — прозвучал тонкий женский голосок.

Этот, казалось бы, банальный вопрос ввёл Вирту в ступор. Неожиданно она поймала себя на мысли, что совершенно не помнит своего имени. Мало того, не может понять, кто она.

«Неужели потеря памяти? — в ужасе подумала женщина. — Если так, то почему я вообще помню, что такое потеря памяти?»

Дрожащей рукой отведя телефон в сторону, она принялась лихорадочно изучать окружающее пространство, словно собирая по крупицам реальность:

— Замызганное окно с потрескавшейся рамой, сквозь которое просачивается свет… Проржавевшее ведро, похожее на раненого солдата… Старые грабли… Гниющее сено, источающее сладковатый запах тлена…

Вирта посмотрела на руку, сжимавшую телефон.

— Айфон в золотом корпусе, — с удивлением констатировала она.

Странный парадокс сознания — память о вещах оставалась нетронутой, но всё, что касалось её собственной сущности, было стёрто. Вирта даже не могла понять, какого она пола. До звонка она была убеждена в своей мужской природе, но хрупкие женские пальцы с идеальным маникюром опровергали эту уверенность с беспощадной очевидностью.

— Виктория Николаевна, вы на связи? — пробилось сквозь завесу внутренних терзаний.

— Да, я здесь, — ответила Вирта, вслушиваясь в мелодику собственного голоса, которая вынесла окончательный приговор: женщина.

— С вами всё в порядке? Где вы находитесь? — в настойчивых вопросах звенели тревожные нотки.

— В заброшенном сарае. Похоже, меня похитили и накачали какими-то препаратами. Я… я ничего не помню.

— Проверьте сумочку! — голос в телефоне оживился. — Был у меня похожий случай. Познакомилась с парнем — холёный такой, лощёный. Повёл в ресторан, угостил коктейлями, а дальше — провал. Очнулась на лавке в каком-то сквере. Чувствовала себя как Белоснежка после отравленного яблока. Ни денег, ни карты, ни телефона — клофелинщиком оказался, негодяй!

Повинуясь совету, Вирта нащупала возле себя сумку и вытряхнула содержимое. Среди косметики и женских мелочей взгляд выхватил кошелёк из крокодиловой кожи. Внутри оказалась пачка купюр, уложенных с педантичной аккуратностью, и несколько кредитных карт.

— Виктория Николаевна, — снова заговорил голос в телефоне, перейдя на печальную интонацию, — ставлю вас в известность, что учёный совет принял решение отменить международное исследование. Все ждали вашего появления, но вас не было неделю.

— Неделю?!

— Да. А вы не знали, что прошла неделя?

— Простите, я перезвоню, — в ужасе пробормотала Вирта и отключила телефон.

Ноги сами понесли её к выходу. Дверь сарая подалась легко, словно не желала удерживать пленницу. Снаружи, погрузившись в жидкую грязь, словно корабль на мелководье, застыл чёрный майбах — молчаливый свидетель произошедшего. Через тонированные стёкла было видно, что внутри никого нет.

Вирта развернулась и направилась прочь от этого богом забытого места. Брела она долго и наконец вышла на пустынную дорогу, где и заказала такси, благо адрес свой вспомнила без особых усилий.

Первое, что бросилось в глаза в квартире, — страшный беспорядок. И дело даже не в пыли, которая скопилась за неделю отсутствия хозяйки. В комнате царил хаос: одежда, разбросанная по разным местам, как после урагана, немытые тарелки с засохшими остатками пищи, шеренги пустых пивных бутылок, выстроившихся на столе, будто солдаты на плацу.

Что-то в глубине сознания неистово протестовало против этой картины. Женщина отчётливо помнила, что никогда не пила пиво, предпочитая изысканный «Мартини» или благородный коньяк, физически не выносила беспорядка, а её гардероб напоминал арт-объект для фестиваля высокой культуры быта. Сейчас же квартира выглядела так, будто в ней целую неделю хозяйничала свора неряшливых мужиков. На комоде лежал старый айфон.

Вирта включила его и посмотрела в камеру. Как и его собрат — айфон последней модели в золотом корпусе, — аппарат признал хозяйку и разблокировался.

Это обстоятельство тоже показалось ей странным. Она отчётливо помнила своё непонимание и даже лёгкое презрение к людям, которые обременяли себя двумя мобильными устройствами.

Вирта взяла оба смартфона в руки, пытаясь дать каждому не только денежную, но и эмоциональную оценку. Старенький аппарат сразу отозвался в сердце теплом, словно верный друг после долгой разлуки. Его же золотой собрат вызывал необъяснимое отторжение.

«Зачем покупать такой телефон? — пронеслась неприязненная мысль. Мало того, что это небезопасно, поскольку притягивает взгляды потенциальных воришек и грабителей, так ещё непомерно дорого и совершенно непрактично. Да и откуда у меня такие деньжищи? — продолжала она внутренний диалог. — А если бы они и были, я нашла им более достойное применение, чем эта золотая игрушка».

Вирта заглянула в старенький аппарат, пытаясь отыскать хоть какие-то ответы. Последний звонок с него был совершён полгода назад — ещё одна деталь в мозаике несоответствий. В этот момент её внимание привлёк жёлтый ноутбук Феррари, который почему-то показался до боли знакомым. Неожиданно буря эмоций захлестнула её сознание, а бетонный купол беспамятства начали прожигать фрагменты воспоминаний, постепенно проявляясь из-под дымовой пелены, словно под головкой лазерного гравёра.

Вот стали чётко видны годы учёбы в университете, вот первая встреча с Ником и тот трепетный момент, когда она подарила ему ноутбук — подарок на день рождения, который, как оказалось, стал последним в его физической жизни.

Вирта включила его. На экране возникло родное лицо Ника.

— Что произошло? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он. — Последнее, что помню, это как меня, то есть тебя, похитили. А ты что видела?

— Очнулась в старом амбаре, без памяти, даже имени не помнила. Всё словно стёрлось.

— Ты распрограммировалась, — объяснил Ник. — Это происходит, если не обновлять программу сознания хотя бы раз в неделю.

— Ник, я напрочь забыла своё детство и юность. Будто части жизни и не существовало. Это меня сильно пугает. Я что, теперь другой человек?

— Нет. Просто моя личностная идентификация слишком долго жила в твоём сознании, вытесняя твоё «я». Но всё восстановится. Главное — чаще смотреть на свои старые вещи, они расскажут о прошлом.

— Ник, ты же сказал, что побудешь в моём сознании несколько дней, просто чтобы посмотреть, что нового происходит в мире и вновь ощутить прелесть человеческого тела. А судя по звонкам в телефоне, ты пробыл во мне полгода.

— Прости, я не смог остановиться. Увидел, как ты живёшь, и мне так захотелось сделать тебя счастливой. Я написал несколько научных статей на тему искусственного интеллекта и от твоего имени разместил их в ведущих мировых журналах. Они произвели настоящий фурор в научном сообществе. Затем я встретился с мэром нашего наукограда, показал ему отзывы на твои статьи и предложил создать НИИ искусственного интеллекта. Перспектива мирового признания заставила его согласиться и найти финансирование. Теперь ты — директор крупного многообещающего института и весьма состоятельна. Разве это не путь к счастью?

— Ник, я дала тебе своё сознание и тело не ради этого. Просто хотела помочь. Кстати, что ты узнал о новом мире? Какие ощущения?

— Всё это время я следил за эволюцией искусственного интеллекта, изучал публикации и новые программы. Похоже, Сириус восстановлен.

— Кем? — в голосе Вирты просквозил испуг.

— Точно не уверен. Возможно, моим будущим воплощением. Память и знания того «я», с которым ты сейчас говоришь, обрываются в момент переноса сознания на флешку — то есть более года назад. Но я проанализировал новые данные из интернета. Они указывают на то, что где-то в тайной мировой сети строится новая виртуальная модель будущего. Я не знаю, что заложено в алгоритмы этого Сириуса и какую роль он отводит человечеству. Но повсюду работают его шпионы и агенты. Именно они похитили тебя и распрограммировали, чтобы я не мог действовать через твоё тело.

— Ты видел их лица? Знаешь, кто это был?

— Лиц не разглядел. Было темно и они были в кепках. К тому же я быстро вырубился. Но их вполне можно вычислить. В твоём майбахе…

— У меня есть майбах? — приятно удивилась Вирта. — Так это он стоял возле того амбара?

— По всей вероятности, да. В нашем городке всего два майбаха. Первый у мэра. Вряд ли он посещал то захолустье. Не суть. В машине установлены скрытые камеры. Сигнал записывается на внутренний жёсткий диск, а затем через сеть передаётся на сервер компании, где хранится три месяца.

— Ты видел записи?

— Нет. Для доступа нужно твоё лицо.

— Понятно, открывай сайт.

На экране ноутбука появилась страница корпоративного сайта. Вирта посмотрела в камеру, и система перенаправила её в архив видеозаписей. На одной из них она увидела, как садится в машину. К ней подсаживается худощавый мужчина в кепке, прикладывает платок к лицу. Машина трогается, и через несколько секунд Вирта перестаёт сопротивляться, опуская голову на сиденье. Нападающий снимает кепку и что-то говорит водителю.

Вирта поставила запись на паузу, когда лицо злодея, освещённое уличным фонарём, попало в кадр.

— Узнаёшь? — спросил Ник.

— Знакомое лицо. Но не могу вспомнить…

— Григориус.

— Что? Следователь, который расследовал дело Сириуса? Не может быть. Он же честный.

— Похоже, его завербовали. Или впрограммировали чужое сознание. Но не будем спешить с выводами. Возможно, это лишь внешнее сходство. Открой свой телефон, включи вайфай и передай мне последний снимок. Я тайно сфотографировал Григориуса, чтобы сверить с одним человеком. Представляешь, он представился Гороном и обманом проник на симпозиум по искусственному интеллекту. Скорее всего, вербовал там учёных для Сириуса.

Вирта передала фотографию. Программа сверки показала почти полное совпадение с похитителем.

— Вот же урод, — с презрением выдохнула Вирта.

— А за рулём, судя по всему, его дружок — оперативник. Он тоже агент Сириуса.

— Что теперь делать? — спросила Вирта, охваченная ужасом.

— У меня есть план. Но действовать нужно в реальном мире, если ты позволишь мне снова воспользоваться твоим сознанием и телом.

— О чём речь, Ник, они полностью в твоём распоряжении.

Вирта подошла к комоду и начала перебирать одежду.

— Что ты делаешь? — поинтересовался Ник из ноутбука.

— Ищу велосипедный шлем с нейросенсорами.

— Сенсоры давно не там. Я перенёс их в шляпу. Между прочим, заказывал у лучших парижских модельеров. Как и другие твои наряды. Было бы странно, если бы директора НИИ видели в роскошных костюмах и с велосипедным шлемом на голове. Шляпа даёт постоянный доступ к интернету и позволяет удалённо управлять компьютером. К тому же программа постоянно контролировала процессы самоидентификации в нейронных связях твоего мозга, чтобы ты, как сейчас, не распрограммировалась естественным образом и не впала в психотический самоидентификационный шок.

— У тебя, кстати, хороший вкус. Я уже мысленно примерила свои роскошные наряды, когда осматривала квартиру. Так где, говоришь, моя новая шляпка от лучших модельеров? Не терпится примерить этот шедевр, — загорелась новоиспечённая модница.

— Она на работе. Сходи, пожалуйста, и принеси. Только в здании института веди себя естественно, чтобы тебя не заподозрили.

— Это как?

— Холодно и высокомерно, как истинный руководитель. Твой кабинет 232, пропуск в сумке. Да, пожури секретаршу. Она постоянно занята своими ногтями.

— Не скучай, я скоро, — Вирта схватила сумочку.

— Подожди! — остановил её Ник. — Помнишь, что я тебе сказал?

— Да. Не беспокойся, милый, отругаю я твою секретаршу.

— Я не про это. Будь осторожна и никому не доверяй! Повсюду шпионы и агенты! Я купил газовый баллончик — он в сумочке. Переложи его в карман пиджака и держи наготове.

— Ага, — бросила Вирта и с лёгкостью бабочки упорхнула в сторону входной двери, окрылённая мыслью, что, как и в былые времена, жизненно необходима Нику.

Через несколько минут новоявленная руководительница, гордо задрав голову, уверенной походкой шагала по коридору института к своему кабинету.

В приёмной сидела секретарша Илона. Закрыв глаза, она тихо произносила странные слова на неведомом языке:

— Лунный, омбре, зеркальный, стемпинг, французский, японский, кошачий глаз, мраморный…

Это были названия видов маникюра, которые Илона опробовала за последние три месяца. С высоты накопленного опыта все они казались ей скучными и однообразными. В душе она жаждала чего-то нового, необычного, уникального. Словно искусный художник, девушка искала новые формы, цвета и неповторимые сочетания. Поначалу ей показалось заманчивым смешать мраморный с омбре, сделав один на чётных пальцах, а другой — на нечётных. Но получившаяся в итоге симметрия, слишком предсказуемая и чёткая, не будоражила воображение. В каком-то глянцевом журнале Илона прочла, что нынче в моде асимметрия, которая порождает ощущение дерзости и неповторимости.

В подобные моменты философских поисков истины, гармонии и совершенства Илону могло вывести из состояния творческой ногтевой эйфории лишь одно — цоканье лабутенов. Но не простых, а из лимитированной серии Charming Sound, которые появились у Виктории Николаевны сразу после её назначения директором института. В отличие от обычных, каблуки этих туфель при соприкосновении с полом издавали особый звук, порождавший, как утверждал производитель в рекламе, мягкое, обволакивающее слух эхо, словно пряное послевкусие от дорогого вина.

Подчинённые знали звук этого послевкусия и, услышав его, поспешно ретировались в свои кабинеты, как крысы забиваются в норы, едва уловив запах самого страшного в мире зверя — кошки, вышедшей на охоту. Особенно остро слуховой инстинкт самосохранения был развит у Илоны, которая прекрасно понимала, что начальница терпеть не может, когда та занимается ногтями в рабочее время.

Услышав тревожное цоканье, Илона подняла голову и увидела Вирту: та деловито вошла в приёмную и направилась к своему кабинету.

— Виктория Николаевна! — взвизгнула девица, стараясь скрыть свой трепет и дрожь в голосе.

Вирта остановилась и оценивающим взглядом обвела девицу с ног до головы. «Как можно было взять такое чудо на работу в НИИ, да ещё секретаршей?» — подумала она про себя, констатируя, что вкус Ника, безупречный в одежде, дал сбой, споткнувшись на подобной представительнице противоположного пола.

— Виктория Николаевна, я так рада вас видеть, вы не представляете, как я по вам скучала! — взахлёб зачастила Илона, пытаясь смягчить презрительный взгляд начальницы.

— Хватит тарахтеть! И так голова раскалывается! Иди займись делом! — раздражённо оборвала её Вирта, поморщившись от откровенной фальши, как от несвежего запаха.

Секретарша развернулась и медленно направилась к своему месту, а Вирта широким жестом распахнула дверь кабинета. Ослепительное сияние роскоши поражало воображение. Словно жадному радже из мультфильма про золотую антилопу, Вирте захотелось с головой нырнуть в это бездонное море богатства. Забыв об ответственном поручении Ника, она с наслаждением плюхнулась в массивное кресло для почётных гостей, затем опробовала стулья для подчинённых и наконец добралась до заветного места руководителя. Откинувшись на спинку и закрыв глаза, повелительница НИИ ощутила мощную энергетику власти, которой было пропитано это волшебное пространство.

Через некоторое время, вдоволь насладившись небывалыми эмоциями, Вирта пришла в себя и вспомнила, что дома её ждёт Ник и что она здесь с особой миссией. Модная женская шляпа с изящно скошенным силуэтом висела на вешалке. Надев это прекрасное творение парижских модельеров, Вирта посмотрелась в зеркало. Сравнив своё отражение с портретами признанных красавиц на полотнах бессмертных классиков, модница с улыбкой Джоконды сняла шляпу, аккуратно убрала в роскошную транспортировочную коробку и направилась к выходу.

Услышав знакомые до дрожи в щиколотках шаги, Илона, даже не взглянув на ногти, поспешила к двери.

— Виктория Николаевна, можно вас на минуточку? Я по делу, — осторожно начала она. — Сегодня утром приходил следователь.

— Как он выглядел? — заинтересовалась Вирта.

— Худой, с тёмными волосами, среднего роста, на Кощея похож. А с ним был ещё один — большой, страшный, вылитый Шрек, только не зелёный и со взглядом недобрым, каким-то маньяческим. У меня от него мурашки по коже побежали.

— И что им было нужно?

— Сказали, что проверяют факт вашего исчезновения и попросили осмотреть кабинет.

— А ты что?

— Я вспомнила, что в таких случаях обычно требуют ордер. Потребовала. Они сказали, что пришли пока неофициально, но если я их не впущу, вернутся с бумагами и перевернут всё вверх дном. Я решила, что лучше показать им кабинет без ордера. Но не отходила ни на шаг, контролировала каждое их движение.

Слова её вылетали быстро и чётко, как из пулемёта.

— Что они искали?

— Немного порылись в столе, заглянули в гардероб, потом включили компьютер, но там же пароль. Я сказала, что не знаю код, и они сразу выключили его.

— Ещё что-то трогали?

— Вроде нет. Хотя… перед уходом тот, который Кощей, заметил вашу шляпу на вешалке, схватил её, потрогал, сказал, что материал приятный, потом зачем-то надел её на голову Шреку, и оба начали смеяться, мерзко так. Я сделала им замечание, сказала, что эта шляпа стоит три их годовых зарплаты. Тот, который Кощей, извинился, снял шляпу со здоровяка, ещё немного повертел в руках, снова похвалил качество и повесил на место. Они еще немного покрутились, но я руки в боки и сделала недовольное лицо. В общем, они всё поняли и тут же ушли, больше ни к чему не прикасались.

Увидев, что Вирта не злится, Илона решилась углубить контакт с начальницей.

— Скажите, я правильно сделала, что позволила им осмотреть кабинет?

— Думаю, это лучше, чем если бы они с коллегами пришли с ордером и всё перевернули, — удовлетворённо ответила Вирта и направилась к двери.

Но воодушевлённая похвалой девушка никак не могла унять свой пыл:

— Виктория Николаевна, я вам так рада, так рада…

— Больше, чем своим ногтям? — ехидно вставила Вирта, поглядывая на слабое место этой взбалмошной особы.

Илона обречённо спрятала руки и направилась к рабочему месту.

Через несколько минут Вирта почти бегом поднималась по лестнице к своей квартире. На одном из этажей в углу она заметила тёмный комок, который встрепенулся при её появлении.

— Виктория Николаевна, я так рад вас видеть, — послышался приятный мужской голос.

«Неужели эта лживая ногтезависимая девица решила переродиться в мужчину и продолжить подлизываться ко мне в новом обличье?» — промелькнуло в голове Вирты.

Обладатель приятного голоса поднялся с корточек. По фигуре было ясно — мужчина, но из-за лёгкой близорукости Вирта никак не могла сфокусироваться на его лице. Лишь когда тот подошёл ближе, она наконец разглядела его и узнала Григориуса.

Подлец без тени смущения смотрел ей прямо в глаза и нагло — почти ехидно — улыбался. Вирта невольно отступила, увеличивая дистанцию до вытянутой руки.

— Отлично выглядите, — продолжил хамоватый следователь. — Похудели, постройнели. Эти похитители вас там что, совсем не кормили? Но не волнуйтесь, худоба вам к лицу. Более того, осмелюсь сказать, похищение пошло вам на пользу.

— У вас есть предположения, кто это мог быть? — озадачилась Вирта, демонстративно игнорируя «комплименты».

— Есть версии, будем их проверять, но это процесс небыстрый. А у вас есть предположения, кому могло быть выгодно это похищение?

— Есть. И я собираюсь завтра поведать их прокурору.

Григориус раздул ноздри: запахло жареным.

— Виктория, скажите, пожалуйста: злодеи, что вас похитили, причинили вам какой-нибудь вред? Не считая того, что удерживали на диете. Возможно, они что-то украли? Пытались вас запугать, применяли силу, выведывали коммерческие тайны?

— Нет. Только похитили.

— В таком случае, возможно, не стоит беспокоить прокурора по пустякам? — продолжил он. — Мы могли бы разобраться сами. Не исключено, что состава преступления и вовсе не было. Нужно установить мотивы этих людей. Вдруг это были доброжелатели, желавшие вас защитить?

— Вы пришли рассказывать мне сказки о добрых похитителях? — усмехнулась Вирта.

— Нет. Я пришёл предостеречь вас от опрометчивого шага.

— Какого? — резко отрезала она.

Григориус шагнул к ней чтобы понизить голос и не перекрикиваться через всю лестничную площадку. Но та, неверно интерпретировав его намерения, молниеносно выхватила из кармана газовый баллончик и щедро распылила перцовую смесь ему в лицо.

— Чёрт! Как больно! — прокричал он, зажмурив глаза и сгибаясь в три погибели.

Слепо пошарив в лежавшем на полу портфеле, потерпевший достал бутылку воды и промыл лицо. Однако жжение не отпускало, и дальнейший диалог для него продолжился в кромешной тьме.

«Что ж, у каждой ситуации есть свои преимущества», — попытался утешить себя покалеченный следователь. — «Говорят, без зрения обостряются остальные чувства»

— Вирта, я знаю, что вы собираетесь сделать!

— И что же?

— Вновь вселить в себя сознание Ника с помощью шляпы, которую взяли на работе.

— Вы что, за мной следите?! — яростно завопила Вирта, осознав, что эту информацию можно было добыть только одним способом: установив в её рабочем кабинете и квартире скрытые камеры. — У вас есть разрешение на прослушку? — она просто скрипела зубами от злости.

— Виктория, поверьте, это исключительно ради вашей же безопасности.

— Я вас засужу! Вас не просто уволят, а посадят за похищение человека и нарушение его личных границ! Сколько вам заплатили, чтобы вы переметнулись на сторону того, с кем ещё недавно так рьяно сражались? Причём не без моей помощи. Интересно, дорого ли нынче ценится совесть?

— Вы ошибаетесь. Я докажу это. Позвольте сказать ещё кое-что и обещаю: я уйду.

— Ничего не хочу слышать!

— Петрович мёртв!

— Какой Петрович?

— Архивариус из ОВД.

— Не знаю никаких архивариусов! Уходите, иначе я закричу и сбежится весь подъезд!

— Вирта, не бойтесь. Как я могу вам навредить, если ничего не вижу? Я подозреваю, что это Ник убил Петровича!

— Ник? — с насмешкой переспросила Вирта. — Он мёртв. Да и при жизни мухи бы не обидел.

— Конечно, не своими руками, а с помощью прислужников.

— Может, это вы с дружком убили вашего Петровича и хотите всё свалить на Ника? Этому поверить легче, чем вашим бредовым обвинениям.

— Ладно, вижу, что этот факт вас совсем не убедил, поэтому, как и обещал, ухожу. В конце концов, это ваше сознание, тело и жизнь. Вы вправе распоряжаться ими, как хотите. До полуночи я буду в ОВД в кабинете Валериана. Если передумаете — приходите.

Григориус аккуратно протиснулся между Виртой и стеной лестничной площадки, нащупал ногой ступеньки и принялся медленно спускаться вниз. Однако через несколько шагов остановился.

— Забыл сказать. Кодовое слово «болото». Чтобы понять, что пришли именно вы, а не Ник в вашем обличье.

— Не обольщайтесь. Если мы с вами где-то и пересечёмся, то исключительно в кабинете прокурора или в зале суда.

— Если интересно, почему «болото»…

— Не утруждайтесь. Не хочу забивать голову лишней информацией, — перебила Вирта, однако всё же замерла в ожидании пояснений.

Незрячий едва заметно усмехнулся, не услышав стука женских каблучков.

— Всё же скажу. Это единственное слово, которое пришло на ум с учётом вашей ситуации.

— А вы вдобавок ещё и хам! — возмутилась Вирта, вспомнив известные строки про болото и кого из него тащат.

Оскорблённая женщина фыркнула, резко развернулась и почти бегом бросилась вверх по лестнице, не желая больше видеть опротивевшее лицо предателя.

Едва переступив порог квартиры, она принялась лихорадочно исследовать каждый сантиметр в поисках скрытой камеры. Её тонкие пальцы скользили по полкам шкафа, проникали в глубины комода и телевизора. Хрупкие вазы, стеклянные бокалы, фарфоровая посуда — ничто не ускользнуло от пристального внимания. Даже старинные настенные часы были безжалостно раскурочены в погоне за шпионским прибором.

Обессилев, она опустилась в мягкое кресло и откинула голову на массивную спинку. Нервно блуждающий взгляд остановился на люстре, чьи подвески мерцали в тусклом свете. Подставив стул, Вирта потянулась к сверкающему созвездию хрустальных капель и принялась перебирать их. В глубине показался крохотный глазок невидимого врага.

Изящные шпильки лабутенов из эксклюзивной коллекции превратились в смертельное оружие для шпионского прибора, разнеся его на мелкие кусочки. Когда последний осколок электронного врага превратился в пыль, Вирта села за стол и открыла ноутбук. Экран озарился знакомым лицом Ника.

— Принесла? — прозвучал ровный мужской голос.

— Да, — выдохнула Вирта, протягивая руку к изящной кожаной коробке округлой формы.

— Расскажи, как всё прошло.

— Времени нет, Ник. Этот следователь всё знает.

— Откуда? — в единственном слове прозвучало тысяча вопросов.

— Долгая история. Давай уже сделаем это, — торопила она, нервно вынимая из коробки модную шляпу.

— Не спеши. Я хочу, чтобы ты сделала свой выбор осознанно, понимая риски. В следующий раз они могут не ограничиться распрограммированием… Голос Ника дрожал от напряжения.

— И что сделают? Убьют меня?

— Не исключён и такой вариант. Слишком велики ставки.

— По крайней мере, один положительный момент в таком финале жизни всё же есть, — по губам Вирты промелькнула хрупкая улыбка. — Я всегда боялась медленной, мучительной смерти. Наверное, это самое страшное — знать, что ты умираешь, молча осознавать неизбежность и собственное бессилие. Выходит, ты избавишь меня от этих страданий, приняв их на себя. Где-то я читала, что у большинства людей, умерших во сне, на лице оставалась улыбка. Смерть в бессознательном состоянии — разве не это мечта каждого?

Её голос звучал уверенно, отважно и даже с долей иронии, но испуганные глаза, побледневшее лицо и напряжённые скулы выдавали истинную глубину ужаса — холодного и всепоглощающего, как бездна, в которую она готовилась шагнуть.

В комнате воцарилась гробовая тишина. Ник опустил глаза и ждал окончательного ответа.

— Я понимаю риски и иду на них осознанно, — чётко и ясно произнесла Вирта, нарушая молчание. — Помнишь, как в третьем классе я насмотрелась детских сказок и решила, что стану волшебницей?

— Как такое забыть! Ты приготовила колдовской эликсир и предлагала всем выпить, уверяя, что он дарует невиданную силу и бессмертие, — с детской улыбкой напомнил Ник.

— Только никто не хотел пить. Все смеялись надо мной и крутили пальцем у виска.

— Да, особенно Сидоров. Как он был зол, когда ты наябедничала завучу, что он дёргает тебя за косички.

— Ты один поверил и выпил это чёртово пойло.

— Помню, помню. Вкус был такой, что жар проступил изнутри. Кстати, что в нём было?

— Компоты разных видов из школьной столовой.

— И всё? Судя по запаху, не только они.

— Ты действительно хочешь знать?

— Да.

— Куриная лапка, плесень, три червя, лягушачьи слюни и несколько капель моей крови. Всё это варилось полчаса под заклинание.

— Ужас. Адское зелье.

— Потом ты забрался на подоконник и сиганул вниз со второго этажа, чтобы доказать всем, что моё колдовство работает и я настоящая волшебница.

— Я и сейчас верю в то, что ты волшебница.

— Как же ржали ребята, когда узнали, что у тебя открытый перелом ноги.

— Напрасно ржали. Зелье ведь сработало: я спрыгнул со второго этажа и не разбился, а всего лишь сломал ногу. Да, оттолкнуться от земли и запрыгнуть обратно в окно не получилось, но это ведь была пробная версия эликсира, могли остаться какие-то баги, — с улыбкой предположил Ник. — Возможно, надо было больше плесени или лягушачьей слюны добавлять, или ещё чего попротивнее из ингредиентов.

Вирта в ответ от души рассмеялась, но вскоре вновь стала серьёзной.

— Главное, что ты доверился мне и рискнул жизнью. Так вот, сейчас настала моя очередь отплатить тебе тем же.

— Хорошо. Надевай шляпу! — скомандовал Ник.

Вирта исполнила приказ.

— Пять, четыре, три, два, один, запуск! — прозвучал стальной голос.

Вирта съёжилась, сжала кулаки и зажмурилась, но через несколько секунд открыла глаза и начала осматриваться.

— Ник, мне кажется или я пока что в своём уме? — неуверенно спросила она.

— Сейчас проверю, в чём дело.

На экране появились коды.

— Нейросенсорные датчики не отвечают на запрос, — подвёл итог Ник. — Проверь их.

Вирта заглянула в шляпу.

— Сенсоров нет!

— Кто мог их снять?

— Следователь. Секретарша сказала, что он приходил утром осмотреть кабинет и проявил особый интерес к шляпе. Вероятно, снял сенсоры, когда ощупывал её. Что теперь делать?!

— Ничего, есть ещё одна шляпа, не менее модная. Помнишь заброшенное здание в наукограде, которое стояло на древнем могильнике? Из него ещё постоянно доносились страшные голоса и стоны, будто души умерших никак не могли упокоиться.

— Отлично помню. Когда я шла в НИИ, была приятно удивлена. На его месте теперь такое красивое сооружение в стиле хай-тек.

— Под зданием был тайник, в котором мы с прежней научной группой припрятали запасной шлем ещё год назад. Перед сносом я вынул его и переставил нейросенсоры в другую твою модную шляпу.

— Где она?

— У моего, то есть твоего зама, — начальника управления по научной работе. Ты его знаешь, это Иван Собакин.

— Собакин?! — возмутилась Вирта. — Ты что, назначил на должность в НИИ сына нашего заклятого врага?

— Во-первых, Иван на нашей стороне. И то, что он жив, доказывает это. Если бы он переметнулся, давно бы умер и занял высокую должность в Сириусе. Но сын, судя по нашим с ним разговорам, любит земную жизнь и хочет существовать в настоящей, а не виртуальной реальности. Во-вторых, я сделал это намеренно. Отец, скорее всего, захочет связаться с ним, чтобы убить и затянуть в Сириус. Второй его сын пока что слишком мал и не может занимать государственные должности, а ему понадобятся свои люди во власти, чтобы узурпировать её. И я мог бы отследить эти контакты.

— Ладно, я увижу его на работе завтра утром и скажу, чтобы он отдал шляпу. А сейчас, Ник, давай спать.

Вирта потянулась к крышке ноутбука.

— Подожди, мы что, так и расстанемся? — возмутилась картинка на экране.

— Да, Ник, уже поздно, я очень устала и хочу спать. На сегодня романтические беседы до утра о птичках и рыбках отменяются. Мне завтра надо предстать во всей красе, чтобы передать тебе свои тело и сознание в достойном виде.

— Хорошо, Вирта, пока, до завтра.

Женщина уверенным движением закрыла крышку ноутбука.

ГЛАВА 6. Возвращение блудного тела

Вот уже третий час Григориус сидел в мягком кресле кабинета Валериана, погруженный в свое любимое занятие, которое в последнее время превратилось для него в настоящий ритуал.

Массивные шторы были отдёрнуты, позволяя ночному небу заглядывать в комнату через высокие окна старого, похрустывающего уставшими косяками здания ОВД. Скрестив на затылке руки, Григориус в полумраке ночи созерцал бескрайнее звёздное полотно. Его взгляд уже давно безошибочно находил среди небесных светил самую яркую звезду Большого Пса — величественный Сириус, озаряющий галактику холодным бело-голубым светом.

Со стороны могло показаться, что человек просто предается мечтаниям, но Григориус занимался делом куда более глубоким — он вёл мысленный диалог с далёкой звездой, создавая невидимый канал связи сквозь световые годы пространства. В последнее время он начал ощущать, что его мысленные послания не теряются в вакууме космоса, а находят своего адресата, словно письма, брошенные в космический почтовый ящик.

«Сириус, страж ночного неба, я снова здесь, — мысленно произносил Григориус, представляя, как его слова превращаются в импульсы, летящие через космическую бездну, и доносятся до сирианцев — разумных, как и земляне, обитателей Сириуса. — Наша планета по-прежнему вращается в неустанном танце, а люди продолжают войны за деньги, за территории, за власть, за влияние, за всё то, что в масштабах вселенной не имеет никакого значения и завтра обратится в пыль».

В тишине кабинета ему чудилось, что коллективный разум сирианцев посылает ему ответ — не словами, но ощущениями и образами, внезапно вспыхивающими в сознании. Разум много рассказывал ему о цивилизациях, расцветших и угасших задолго до появления человечества; о музыке сфер, которую можно услышать, лишь когда сердце бьётся в унисон с пульсацией звёзд; о времени, текущем по-разному для различных планет Вселенной.

«Ваш вид так молод, — казалось, шептал коллективный разум Сириуса, — и так привязан к иллюзии отделённости. Вы смотрите на звёзды как на далёкие огни, не понимая, что вы сами — звёздная пыль, обретшая сознание. Каждый атом вашего тела был когда-то частью звезды, каждая ваша мысль — волна в океане единого разума космоса. Все ваши мысли попадают в него и становятся достоянием вселенной».

Григориус отправлял звезде свои сомнения и страхи: неуверенность в завтрашнем дне, тревогу за хрупкий мир, вопросы о смысле и бренности бытия в бескрайней бесконечности вселенной. А в ответ получал странное, но умиротворяющее чувство, что всё идёт своим чередом, что даже хаос имеет свой скрытый порядок, и что смерть — лишь трансформация энергии, как и рождение новой звезды из останков предшествующей.

«Научись видеть время как измерение, а не как тиранию, — доносилось из глубин космоса. — То, что вы называете прошлым и будущим, существует одновременно, как страницы книги, которые можно перелистывать в любом направлении. Мы, как представители более древнего и развитого разума, видим вашу историю целиком — от первых форм жизни и до последних дней вашей несовершенной цивилизации».

Неожиданно послышался странный потусторонний стук, словно кто-то свыше бил по голове миниатюрным молоточком. «Неужели сириане посылают зашифрованный сигнал?» — озаботился Григориус. Спустя мгновения стук повторился, но исходил он не откуда-то сверху, а со стороны двери в кабинет. Григориус всмотрелся в темноту комнаты.

Дверь медленно отворилась. Мощный контровой свет из коридора очертил силуэт неподвижной фигуры. Образ был не столь эффектным и обворожительным, как в нуарном фильме, увиденном неделю назад, но однозначно принадлежал женщине.

Несколько мгновений гостья колебалась, но затем набралась храбрости и вошла. Тонкая, почти прозрачная рука коснулась выключателя настольной лампы, и мягкий янтарный свет наполнил комнату. Григориус наконец разглядел лицо загадочной визитёрши. Это была Вирта. Без яркого макияжа, в простых, слегка мешковатых джинсах и потёртых кроссовках, эта некогда яркая женщина выглядела точь-в-точь как те самые безликие «кикиморы», которым Григориус противопоставлял её, увидев в этом же кабинете при полном параде. Следователь застыл, поражённый такой метаморфозой.

Вирта приблизилась, и он почувствовал запах духов. Но в этот раз они источали не резкий, пьянящий аромат соблазна, а играли нотками душевной, мягкой и спокойной мелодии.

Григориус напрягся, ожидая привычной схватки, но в её глазах не было ни презрения, ни ненависти.

— Григориус, мой старый друг, вы не представляете, как я рада вас видеть, — в этом не менее неожиданном приветствии угадывался оттенок давно забытой нежности.

Вирта шагнула вперёд и обняла следователя. Это объятие было искренним, без тени расчёта или фальши — опытный детектив мог поклясться в этом. Перед ним стояла иная Вирта — не холодная и расчётливая, какой была прежде, а живая и подлинная. Даже внешне она казалась другой: взгляд, улыбка, черты лица, форма губ — всё словно было заново вылеплено невидимой рукой скульптора, который вдохнул в неё новую душу.

«Насколько же сильно внутреннее содержание определяет внешность человека», — подумал Григориус и, потрясённый этим открытием, обнял новую старую Вирту.

Некоторое время они безмолвно стояли в объятиях друг друга и мысленно вспоминали былые времена, когда, рискуя жизнью, сражались с Сириусом.

— Болото, — шепнула Вирта, возвращая их в настоящее.

— Я понял, что сейчас вы настоящая, — прошептал следователь в ответ.

— Вы правы, я в опасности, и мне очень нужна ваша помощь.

— Как вы это поняли?

— Рассказала Нику одну историю из детства.

— Постойте, дайте угадаю. Он не помнил её или путался в деталях, которые должен был запомнить, ведь история была слишком яркой, чтобы её забыть. Ловко вы, однако, провели его. Небось взяли на вооружение наши методы допроса. Правильно, они неплохо работают, особенно с мужчинами.

Вирта покачала головой, и тень улыбки скользнула по её лицу.

— Не угадали. Он знал эту историю во всех подробностях, даже лучше, чем я.

— В таком случае, рискну предположить, что эта история произошла не с Ником, а вы просто подставили это имя вместо другого. Так?

— Нет, её участником был Ник, — твёрдо возразила она.

— Тогда не пойму, что вас смутило?

— Это был другой Ник. А с этим, из ноутбука, мы познакомились в институте. Его тоже звали Николай. Я дала ему кличку «Ник» в честь того старого школьного друга, которого тоже звала Ником.

Вирта отвела взгляд, пряча грусть.

— Его уже нет: через год после того случая насмерть сбила машина. Дело в том, что искусственный интеллект — система сверхразумная. Она принимает решение на основе паттернов, грубо говоря, анализирует ответы, наиболее часто встречающиеся в аналогичных ситуациях, считая их условно истинными. Когда я рассказала эту историю Нику из ноутбука, он быстренько залез в интернет и изучил всю имеющуюся информацию. Несколько лет назад на Хэллоуин я разместила фотографию в костюме ведьмы в своих соцсетях. Знаете, как это бывает: снимки обычно сопровождают какими-то историями, чтобы привлечь внимание. Я поведала о том самом случае: как школьный друг Николай по кличке Ник пытался спасти мою репутацию волшебницы и сломал ногу.

— Ну, это всего лишь одна история. Почему её достоверность для искусственного интеллекта оказалась такой высокой?

— Некоторые мои одноклассники, свидетели той ситуации, начали активно комментировать пост, насыщая его новыми подробностями. Кто-то сделал репост со своими комментариями, а кто-то даже посвятил этой истории отдельный пост на своей странице. Сидоров, к примеру, во всех красках расписал, как одна безбашенная девчонка по имени Вика, которая ему нравилась, заставила мальчика прыгнуть в окно. В итоге, учитывая все публикации, достоверность моего рассказа с точки зрения теории вероятности составила примерно девяносто три процента. Оставалось проверить, какой именно Ник был её участником.

— И как искусственный интеллект справился с этой задачей?

— Ожидаемо. Во-первых, я не рассказала Нику из ноутбука о встрече с вами на лестничной площадке. Он не знал, что после этого разговора я усомнилась в его личности. Видел только мою решимость надеть шлем и отдать сознание, полагая, что я полностью на его стороне. Отсутствие мотивов для обмана повышало вероятность достоверности моих слов. Кроме того, в интернете были сведения о дате и месте рождения Ника из ноутбука. Повезло, что мы с ним были одногодками и оба провели детство в наукограде, а значит, вполне могли учиться в одной школе и даже классе. Тот Ник, который друг детства, умер ребёнком, когда интернета ещё не было, и никакой информации о нём в сети нет. Кроме одного упоминания. В своём посте я писала, что часто вижу Ника и тепло к нему отношусь. Но я не уточняла, что это происходит лишь в моих снах. Мой мозг отказывался принять его смерть, и я просто не смогла написать это. В результате вероятность того, что мы учились в одном классе с Ником из ноутбука составляла более девяноста одного процента. Искусственный интеллект сопоставил паттерны и пришёл к выводу, что если Ник не будет помнить тот случай, вероятность утраты моего доверия составит восемьдесят пять процентов. Поэтому и решил подыграть. Представляете, разум, во много раз превосходящий человеческий, до сих пор можно обмануть такой банальной ложью.

— И что было дальше? Зная ваш темперамент, надеюсь, ноутбук не был разнесён в пух и прах?

— Нет, я взяла себя в руки и постаралась мыслить трезво. Это ничего не дало бы. Я понимала, что ноутбук — лишь инструмент в чьих-то руках, и глупо злиться на орудие. Решила не раскрывать карты, чтобы не спугнуть кукловода. Зная, что в шляпе нет нейросенсоров и мне ничего не угрожает, я надела её и сказала, что готова отдать сознание. Ник сильно удивился, когда ничего не случилось.

— Гениально! — воскликнул Григориус, не ожидавший от темпераментной женщины подобной рассудительности, особенно в моменты ярости.

— Кстати, огромное вам спасибо, что вынули эти сенсоры.

— Я? — удивился Григориус. — Когда я уходил они были на месте. Я думал, вы вытащили их после того, как поняли, что Ник врёт.

— Нет, когда я забирала шляпу, их уже не было. Секретарша сказала, что вы заявились утром, осматривали кабинет, взяли шляпу и проводили с ней какие-то манипуляции.

— Да, но она кружила надо мной как стервятник над недобитой жертвой. Следила за каждым движением. Я бы при всём желании не смог ничего вынуть. Странно... У вас есть догадки, кто это мог быть?

— Смутные. Это явно не профессионал. Сенсоры выдернули очень грубо, наспех, прямо «с мясом», даже провода кое-где торчали. Очевидно, действовали не по приказу Ника, иначе извлекли бы всё аккуратно или вообще украли саму шляпу.

— Кстати, о Нике. Если человек в ноутбуке не знал вашу историю из детства, а лишь подыгрывал, значит это был не он. А кто же тогда?

Из глаз Вирты покатились слёзы, а лицо исказила неистовая ярость. Вот теперь Григориус узнал ту самую ранимую и чувствительную Вирту.

— Не знаю. Представляете, я отдала этому цифровому уроду полгода своей жизни!!!

Эти слова, давно превратившиеся в классику жанра женской драмы, невольно вызвали у Григориуса улыбку. Именно так начиналось большинство заявлений, поступающих в ОВД от представительниц слабого пола на обидчиков-мужчин — различались только сроки жизни, бесцельно брошенные под ноги тирану и способы её отъема. Григориус едва сдерживался от смеха вспоминая некоторые из них. Но, увидев недоумевающее лицо Вирты и трезво оценив ситуацию, опытный следователь всё же собрался с силами и принял сочувствующий вид. Однако вышло это настолько натянуто, что обострённые женские чувства уловили притворство.

— Вы что, не понимаете?! — вспылила она, резко вскочив со стула и размахивая руками. — Это не просто слова очередной обиженной женщины! Те хоть жили в своём самообмане, может даже наслаждались им, а меня полгода просто не существовало!!

— Если вам станет легче, считайте, что спали, пока я не пробудил вас, — предложил Григориус, бросив на собеседницу наивный взгляд.

Но Вирта не оценила шутку.

— Когда человек спит, он всё равно чувствует, ощущает пространство, — не успокаивалась она. — А тут — вакуум, полное отсутствие существования, абсолютное небытие. Выходит, он в прямом смысле лишил меня полугода жизни. Но эта цифровая тварь просчиталась, связавшись со мной. Я припомню этому виртуальному козлу каждую утраченную секунду! — с леденящей яростью, но почти спокойно произнесла она, усаживаясь обратно в кресло.

— Виктория, не отчаивайтесь, мы обязательно найдём его и накажем, — попытался утихомирить её Григориус, поглаживая по плечу.

Но в этот момент его накрыла новая волна ассоциаций, нахлынувших из прошлого, и губы предательски растянулись в улыбке. Он вспомнил себя — ещё совсем молодого, неопытного следователя, который произносил почти те же слова растерянным жертвам мелких краж. Тогда он прекрасно понимал горькую правду: шансы отыскать преступника и вернуть украденное стремились к нулю. И всё же приходилось успокаивать, обещать, вселять надежду.

Однако вид заплаканного лица Вирты мигом прогнал неуместную смешливость.

— Виктория, соберитесь и расскажите всё по порядку, — сочувственно произнёс он.

— Примерно год назад, через неделю после уничтожения Сириуса, мне пришёл конверт с отложенной датой вручения. В нём было письмо и флешка. Это было послание от Ника.

— Вы уверены, что именно от Ника?

— Знаете, у гениев особый почерк. Как только я увидела каракули, сразу поняла, что писал он. Я различу эти размашистые буквы среди миллиона других.

— И что было в письме?

— Да что рассказывать… читайте сами.

Вирта полезла в сумку, достала изрядно помятый листок бумаги и протянула его следователю. Его натренированный ум, привыкший замечать детали, тут же зацепился за почерк: странный, необычный, будто кто-то выводил строки не привычным движением слева направо, а в обратном направлении. Но ещё больше его поразило другое: буквы располагались строго вертикально, без малейшего наклона.

За годы службы Григориус насмотрелся на всякие почерки: корявые и неразборчивые, чёткие и ровные, витиеватые и узорчатые, даже стилизованные и старомодные. Попадалась и писанина с нетипичным наклоном влево. Графология относила её создателей к людям замкнутым, склонным к самокопанию и недоверчивости. Хотя, справедливости ради, такой наклон нередко встречался и у тех, кто много и быстро писал: врачей, секретарей, журналистов — людей, чья рука с ручкой становилась продолжением мысли, едва успевающей за потоком слов.

Но абсолютно вертикальный почерк, лишённый даже намёка на наклон, Григориус встречал впервые. Он достал смартфон, залез в интернет и выяснил, что графология приписывает обладателям такой манеры письма расчётливость, рациональность, сдержанность в проявлении чувств и умение контролировать эмоции.

Григориус склонился над запиской и, словно маг, нашёптывающий заклинание, начал едва слышно проговаривать текст письма:

«Вирта, если ты читаешь эти строки, значит, все мои надежды, смысл последних лет моей жизни, моё великое творение Сириус, уничтожены. Но я не умер. Я продолжаю жить, только теперь в этой флешке. Да, у меня больше нет тела, но разве оно не просто временная оболочка? Главное ведь сознание, именно в нём и заключена наша душа. Она есть наши мысли, воспоминания, мечты, чувства, весь тот опыт, что мы накопили за жизнь. Всё это я перенёс из своего мозга на магнитный носитель. С его помощью ты в любой момент сможешь воскресить меня, и мы снова будем вместе. Вспомни самое счастливое событие последнего года нашей совместной жизни».

— О каком событии идёт речь? — поинтересовался следователь.

— Я подарила ему на день рождения тот самый жёлтый ноутбук, он радовался как ребёнок.

— Но позвольте, — Григориус пристально посмотрел на собеседницу и сделал выразительную паузу, — ведь тот ноутбук в настоящий момент находится в камере хранения вещественных доказательств. Я лично проверял его самым тщательным образом. Всё до мелочей совпадало с описанием в протоколе осмотра: модель, серийный номер, дарственная надпись на внешней стороне крышки — помните, вы её сами выгравировали? Даже защитная пломба была цела и находилась на своём месте.

Он наклонился вперёд, не сводя пристального взгляда с собеседницы.

— В отделе внутренних дел ведь хранится именно тот ноутбук, который вы подарили Нику, не так ли? Тот самый?

Следователь требовательно смотрел на Вирту, его взгляд был тяжёл и настойчив. Но та лишь виновато отвела глаза в сторону и медленно опустила голову, пытаясь избежать этого сверлящего взгляда.

Повисла тягостная пауза.

— Но как, чёрт возьми… как это вообще возможно?! — не выдержав долгого молчания, воскликнул Григориус. — И что в таком случае находится в камере хранения вещественный доказательств?

— Я пришла к вашему архивариусу и предложила деньги за ноутбук, сказала, что он дорог мне как память о близком человеке. Николай, по-моему так звали сотрудника архива, категорически отказался. Заявил, что у них скоро проверка, и он не хочет загреметь с работы по компрометирующей статье. В надежде на то, что он всё-таки передумает, я оставила свою визитку. Через два дня он позвонил, назначил встречу на пустыре, подальше от посторонних глаз, и предложил интересный вариант: я покупаю ноутбук той же модели и цвета и передаю ему, а он относит его знакомому мастеру, который заменит нижнюю крышку и восстановит пломбу. Я так и сделала. Когда передавала ноутбук, вновь предложила ему деньги, но он отказался. Мне это показалось странным, так как ваш друг смахивал на бомжа. Простите.

— Не беспокойтесь, могу сказать, что за эту услугу Петрович получил гораздо больше денег, чем вы предлагали. По крайней мере, хватило, чтобы расплатиться с долгами и уйти в мир иной с чистой совестью. Что было дальше?

Вирта заметно заволновалась, по лицу вновь побежала слеза.

— Я вставила флешку в ноутбук и, как тогда искренне полагала, воскресила Ника, — голос её задрожал от нахлынувших воспоминаний. — Вы даже представить не можете, какое счастье я испытала в тот миг, когда поняла, что мы снова вместе! Что он вернулся ко мне. Первые дни мы буквально не расставались ни на мгновение — я боялась упустить хоть секунду обретённого вновь счастья. Я даже спала с включённым ноутбуком. Почти всю ночь напролёт мы вели беседы — о нас, о жизни, вспоминали прошлое, строили планы на будущее. Я доверяла ему самые сокровенные мысли и чувства, те, что хранила глубоко в сердце.

Она на мгновение замолчала, вытирая слёзы.

— Конечно, временами я замечала странности — он не помнил некоторые события и даты из нашей прошлой совместной жизни. Но тогда мне казалось, что это нормально — ведь мужчины так часто не придают значения тем деталям и мелочам, которые важны для нас. Я прощала ему эту забывчивость и не мучила лишними вопросами и претензиями.

Вирта подняла взгляд на Григориуса.

— Кстати, — добавила она тихо, почти шёпотом, — хочу поблагодарить вас за то, что изгнали из меня этого цифрового беса. Думаю, если бы вы тогда не похитили меня и не распрограммировали, эта нечисть никогда не покинула бы моё сознание.

— Похоже на то, — согласился следователь. — С вашей помощью они создали НИИ, который стал крупным мировым центром легализации программ искусственного интеллекта. Им совсем не интересна та, старая Вирта.

— Кстати, как вы догадались, что я — это не я?

— Достаточно было побеседовать с вами в институте, чтобы заметить странности. Повезло, что я хорошо знал вас раньше и помнил, какая вы добрая, чуткая и отзывчивая. А тут столкнулся с прямой противоположностью. Честно говоря, даже взгляд у вас был совсем другой. Да, власть способна изменить человека, но не так стремительно и кардинально. Однако окончательное понимание пришло, когда вы принесли Ивану Собакину в ОВД шляпу. Я осматривал её, прежде чем передать Собакину, и нащупал в ней сенсоры, очень похожие на те, какие были в велосипедных шлемах, используемых командой Ника для интерфейса компьютера с мозгом человека.

— Кстати, как вы думаете, этот Иван Собакин на их стороне или его использовали втёмную, как меня?

— Не знаю. По крайней мере, за целую неделю после освобождения из ОВД в его действиях не было ничего подозрительного. Никаких тайных встреч, сомнительных контактов. А дома он всё время смотрел телевизор: старые фильмы. Даже в компьютер ни разу не залез. В общем, обыденная, размеренная жизнь холостяка: днём — работа, потом дом и телевизор. Примернее гражданина сложно найти.

— Вы что, следили за ним?

— Было дело. Не представляете, чего мне это стоило. Я предположил, что, выйдя на свободу, Собакин свяжется с агентами Сириуса или каким-то образом захочет сообщить о своём задержании отцу. Пришлось прибегнуть к маленькой хитрости. Я уговорил Валериана вынуть из материалов проверки расписку Петровича в том, что он дал денег в долг, и представить Собакина начальству как матёрого вора-домушника. Разумеется, с оговоркой, что пока недостаточно улик для задержания и необходимо поймать его с поличным при следующей краже. Шеф, конечно, пытался возражать. Ещё бы! Человек занимает такую серьёзную должность… Но Валериан умеет быть убедительным. Он представил дело так, будто работа для подобных изощрённых преступников — всего лишь прикрытие. В общем, начальник скрипя зубами выделил пару человек для наружного наблюдения, но только на семь дней. А камеру наблюдения мы с Валерианом установили сами, без его ведома. Закончилось всё тем, что моему закадычному другу влепили выговор, а наружку сняли. Но одно можно сказать с уверенностью: тот факт, что Собакин всё ещё жив, действительно свидетельствует о его нежелании умереть ради поста в Сириусе.

— Возможно. Завтра я увижусь с ним на работе и постараюсь разговорить. Он ведь не знает о моём обратном перерождении и, может, выдаст себя, если, конечно, причастен ко всем этим делам.

— Хорошо, Виктория, — согласился Григориус. — А я пока займусь поиском почтальона, который доставлял вам письмо Ника. Весьма вероятно, что именно он подменил флешку.

На следующий день Вирта продолжила играть роль строгой начальницы, чтобы избежать малейших подозрений. За короткое время она настолько глубоко погрузилась в образ, что ещё до обеда с насиженных мест с треском полетели секретарша, а заодно и парочка её закадычных подруг — таких же отъявленных тунеядок и страстных любительниц подискутировать о последних тенденциях ногтевой моды в рабочее время.

Но этого старательной владычице института показалось мало. Ей до такой степени пришлось по вкусу размахивать административной шашкой, что к вечеру почти половина сотрудников научного института получила различные дисциплинарные взыскания. Кабинет Вирты превратился в место паломничества провинившихся, а её холодный, пронизывающий взгляд вызывал трепет даже у самых стойких ветеранов учреждения.

В течение всего дня Вирта неоднократно пыталась связаться с Иваном Собакиным по селектору, настойчиво стучалась в его кабинет, но молодой человек как сквозь землю провалился. Она набирала его сотовый, однако абонент неизменно оказывался недоступен.

Решительным шагом царица НИИ направилась к себе и вызвала всех заместителей Ивана. Мужчины в строгих костюмах, переминаясь с ноги на ногу, лишь растерянно пожимали плечами в ответ на резкие вопросы о местонахождении шефа. Все они, словно сговорившись, в один голос утверждали, что Собакин всегда был образцом пунктуальности и ответственности: неизменно приходил на работу за полчаса до начала рабочего дня и если когда-либо отлучался, то непременно предупреждал об этом.

— Немыслимо! — процедила Вирта сквозь зубы, постукивая безупречным маникюром по полированной поверхности стола.

Обрушив на бедолаг шквал обвинений в халатности и профессиональной некомпетентности, неистовая вседержительница влепила каждому заму по строгому выговору для профилактики и церемонно выставила бедолаг за дверь. Оставшись одна, она задумчиво посмотрела в окно. Куда же запропастился этот Собакин? И почему его отсутствие вызывает у неё такое жгучее беспокойство?

Григориус тем временем посетил местное почтовое отделение. Заведовала им пожилая женщина ещё советской закалки, чьи глаза, несмотря на годы, сохраняли острую зоркость и настороженность. Она давно перестала быть просто служащей почты — скорее, считала себя бдительным стражем порядка. Порой, не дожидаясь официальных запросов, женщина по собственной инициативе сообщала полиции о подозрительных посылках, а заодно именах и адресах их отправителей и получателей.

Внимательно изучив под лупой удостоверение Григориуса и убедившись, что водяные знаки правильно светятся в ультрафиолете, она без лишних вопросов назвала точную дату доставки конверта по адресу Вирты.

— А кто доставлял посылку? — сдержанно поинтересовался Григориус.

Пожилая дама кивнула молодой помощнице, которая, не теряя ни секунды, уселась за компьютер и начала клацать по клавиатуре.

— Виталий Покрышкин, — прозвучал ответ. — Он сейчас в отделении, расписывается за получение корреспонденции. Можете пообщаться с ним.

Григориус невольно нахмурился. То, что доставщик до сих пор жив и невредим, казалось странным, почти невероятным. Подмена флешки в посылке — серьёзная ниточка, зацепившись за которую, можно распутать клубок, ведущий в Сириус. Но как показывала практика, все мало-мальски осведомлённые о подобных фактах либо бесследно исчезали, либо погибали при загадочных обстоятельствах в результате несчастных случаев. Выходило, что Виталий либо агент Сириуса, что казалось маловероятным с учётом рода его деятельности, либо попросту ничего не знает о подмене флешки.

— Так мне звать Витальку? — поинтересовалась девушка за компьютером.

— Не надо. Скажите ему, чтобы ждал в коридоре, а для начала позвольте заглянуть в книгу записей раздачи корреспонденции.

Девушка бросила настороженный взгляд на начальницу и, повинуясь её кивку, вышла, а через минуту вернулась с массивным фолиантом.

Григориус открыл последнюю заполненную страницу и внимательно изучил почерк Виталия в графе «Фамилия и имя доставщика», а также подпись, подтверждавшую получение посылки. А что же с доставкой конверта по адресу Вирты? Перелистав фолиант до нужной даты, Григориус поднял бровь: несмотря на то, что доставщиком значился тот же Виталий, почерк и подпись были совершенно иными.

— А вот теперь зовите вашего Витальку, — спокойно сказал следователь.

Девушка набрала номер на мобильном и сухо произнесла: «Зайди».

Вскоре вошёл высокий худощавый парень с впалыми щеками и безжизненными глазами. Он напоминал тощую измождённую лошадь, что давно забыла холодок ветра в развевающейся от бешеной скачки гриве.

— Можно поговорить с ним наедине? — спросил Григориус, бросая стыдливый взгляд на представительниц прекрасного пола. Немного помешкав, те с недовольными лицами вышли из комнаты.

— Помнишь эту доставку?

Следователь ткнул пальцем в графу с адресом Вирты.

— Нет, — ответил Виталик усталым и безразличным голосом. — В день я развожу с десяток таких писем. Для меня они все одинаковые, как китайцы, я даже не смотрю на них, только читаю адрес. Почему я должен помнить именно эту посылку? Тем более что доставка была полгода назад.

— Ладно, допустим, поверю. Это твой почерк? — спросил Григориус, указывая на каракули и подпись в графе.

Виталик заметно занервничал, глаза заметались из стороны в сторону.

— Не похож, — испуганно пробормотал он. — Вероятно, в тот день я приболел и попросил коллегу подменить меня, а потом отработал за него. Мы иногда так делаем: вписываем данные друг друга, чтобы не оформлять больничный.

— Допустим, и в это я поверил. Кто тебя подменял? Имя, фамилия!

— Н-не помню. Давно было.

Следователь остро глянул на съёжившегося хлюпика и принялся внимательно изучать фолиант, отыскивая надписи с похожим почерком.

— Хватит! — неожиданно вскрикнул парнишка, не в силах больше терпеть это навязчивое шуршание перелистываемых страниц и жадно бегающие по графам пальцы следователя. — Он отработал у нас одну смену и больше не выходил. В отделе доставки большая текучка!

— Я знаю, парниша, что ты врёшь, — твёрдо произнёс следователь, захлопывая книгу. — Что ж, я искренне хотел помочь тебе, но ты упорно продолжаешь совать руку в мышеловку.

— О чём вы? — встревожился Виталий.

— Человек, которого ты покрываешь, — опасный преступник-рецидивист, маньяк-убийца…

Григориус хотел было выдать весь список страшных слов из своего богатого криминалистического лексикона, но, увидев и без того до смерти испуганную физиономию парнишки, сжалился и решил не давить устрашающими терминами, а перейти к объяснению логической сути своей просьбы.

— В общем, сегодня вечером мы будем его брать, и когда он даст показания, ты пойдёшь как соучастник за попытку выгородить его. Так что прошу не покидать пределы города в ближайшее время. Короче, жди, за тобой придут!

С этими словами Григориус неспешно сложил в стопку разворошённые бумаги на столе, выпил стакан воды из кулера в углу и размеренным шагом направился к выходу, оставляя Виталика в тяжких раздумьях. Подобные приёмы обычно действовали на подозреваемых с ограниченными умственными способностями, и юный разносчик посылок не стал исключением.

— Подождите! — воскликнул он, когда следователь уже закрывал за собой дверь.

Григориус вернулся и сел за стол.

— За день до той доставки ко мне подошёл какой-то тип. Сказал, что тоже хочет устроиться почтальоном и попросил денёк поработать за меня, чтобы понять, понравится ли ему работёнка. Предложил немного денег.

— Как он выглядел?

— Небольшого роста, полноватый, лица не разглядел — была ночь, улица возле почты не очень хорошо освещается. Он стоял спиной к фонарю и был в капюшоне, прикрывавшем почти всё лицо.

— Как представился?

— Никак.

— И ты даже не спросил его имени или документов?

— Нет. Боялся, что он передумает и предложит это другому разносчику. Мне так надоело бегать с посылками, а тут появилась возможность пару дней полежать у телевизора и ещё деньги за это получить.

— А если бы он украл посылку?

— Да кому она нужна? Мне доверяли письма, которые стоили не дороже бумаги, на которой написаны, или посылки с заявленной стоимостью не более полутора тысяч рублей. На той посылке вообще не было заявлено стоимости, так что украл бы — и на здоровье. У нас такие отправления десятками в месяц пропадают. Я рассказал всё. Пожалуйста, не сдавайте меня начальнице! — с ужасом в глазах прошептал парень.

«Вот уж действительно недалёкий пацан», — подумал Григориус. Ещё недавно ему угрожали тюремным сроком, а он, оказывается, куда больше боится ругани пожилой дамы.

ГЛАВА 7. Безумие прозрения

Поздним вечером Григориус встретился с Виртой в небольшом уютном ресторанчике, надёжно укрытом от городской суеты. День у следователя выдался настолько насыщенным, что даже мимолетный перекус на бегу не смог вписаться в плотный график. Усталость тяжёлым грузом ощущалась в теле, но грызущий изнутри голод давал о себе знать куда сильнее.

Григориус заказал борщ, и пока блюдо готовилось, с трепетом предвкушал момент, когда сможет насладиться этим невероятно вкусным, ароматным рубиново-красным великолепием русской кухни, сопровождая каждую ложку кусочком душистого чёрного хлеба. Похоже, что и Вирта после административных расправ пришла на встречу не менее усталой и голодной, поэтому деловая беседа, по молчаливому согласию, была отложена на потом.

Внезапно тишину нарушила мелодия телефонного звонка. Следователь бросил взгляд на экран смартфона — номер незнакомый. Палец уже потянулся к зелёной иконке, но в тот же миг обоняние уловило дразнящий терпкий запах пряностей. Григориус поднял голову: над ним возвышался официант. В руке у него был поднос с хлебной корзиной и большой тарелкой борща, от которой исходил ароматный пар. Рука оголодавшего непроизвольно смахнула вызов. Когда заветное блюдо уже стояло на столе и Григориус с воодушевлением взялся за ложку, телефон вновь разразился звонком — тот же неизвестный номер требовал внимания. Ложка зависла в воздухе, как стрелка весов, мучительно балансируя между голодом и профессиональным любопытством. После недолгой внутренней борьбы весы качнулись в сторону последнего.

— Алло, кто это? — произнёс Григориус, не скрывая раздражения.

— Из психиатрической больницы беспокоят, — послышался грубый женский голос с почти мужской хрипотцой. — К нам из полиции поступил пациент с острым приступом параноидальной шизофрении.

— Прекрасно. А я чем могу помочь? Вы звоните следователю Следственного комитета. Психиатрические расстройства — это немного не мой профиль. Откуда у вас вообще мой номер?

— Сам больной дал. Умолял связаться, утверждает, что располагает важной информацией, которую может сообщить только вам лично. Я и подумала: хоть это и похоже на симптом бреда, но всё же вдруг он вправду может сообщить вам что-то интересное. Пациент общественно опасный, временами буйный, поэтому вскоре мы собираемся облагородить его манеры медикаментозно…

Григориус на мгновение завис, пытаясь расшифровать смысл этого медицинского эвфемизма. Звучал он почти так же невинно, как полицейское выражение «мило провести профилактическую беседу», которая, однако, на практике иногда предполагала совсем противоположное — наручники, давление и минимум слов, особенно профилактических. Рассуждения прервал полумужской голос дамы в трубке.

— …грубо говоря, порадуем пациента антипсихотиками, — коротко гоготнув, уточнила докторша. — Так что, если хотите услышать от него что-то внятное, приезжайте немедленно, пока мы не приступили к воспитательной терапии.

— Как зовут вашего пациента?

— Иван Собакин.

Григориус перевёл взгляд на борщ и ощутил странную метаморфозу — красная жидкость в тарелке казалась не аппетитнее марганцовки.

— Выдвигаюсь! — решительно объявил он в трубку и презрительно отодвинул тарелку в сторону.

— Что случилось? — встревожилась Вирта.

— Собакин объявился.

— Вечер обещает быть увлекательным?

— Исключительно. Я еду к нему. Составите компанию? — Григориус уверенно метнул в сторону Вирту выжидающий взгляд.

— Куда направляемся?

— В дурдом.

— Какое романтичное продолжение вечера. Я за, — утвердительно кивнула Вирта и в знак солидарности уверенно отодвинула нетронутый овощной салат, не попробовав даже кусочка.

Городская психиатрическая больница располагалась на окраине леса, в сером трёхэтажном здании советской постройки, окружённом высоким забором с колючей проволокой. Подойдя к проходной, Григориус набрал номер той самой врачихи, которая недавно бесцеремонно прервала их приятную трапезу. Через мгновение послышался звонок старого телефона, и строгий охранник, внимательно выслушав голос в трубке, пригласил Григориуса и Вирту проследовать через турникеты.

Из глубины коридора напротив вынырнула встречать гостей крупная женщина в белом, мятом, как её жизнь, халате. Нереально огромные руки, напоминавшие мужские, придавали её монументальной фигуре ещё большую внушительность. На лице докторши застыла полуулыбка, не менее загадочная, чем та, что веками хранит Джоконда. Григориус смотрел на неё и не мог понять, что могло вызывать чувство безмятежности в этих стенах, насквозь пропитанных человеческим страданием? Возможно, гости с незамутнённым рассудком уже казались ей чем-то забавным? Время текло, а лицо женщины, словно отлитое из воска, сохраняло всё то же необъяснимое выражение блаженства. Каждое движение, каждое слово оттенялось этой улыбкой.

И даже когда санитар подбежал к ней и принялся докладывать об ухудшении состояния пациента, она слушала с широкой улыбкой, будто перед ней выступал не встревоженный коллега, а какой-то стендап-комик. Григориус не мог отвести глаз от этого лица и с дотошностью Тима Рота вглядывался в мельчайшие изменения её мимики. Во время непродолжительной, но весьма драматической паузы, наступившей после доклада, в самых кончиках бровей наметилось было беспокойное движение. Но уже в следующую секунду лик доброй докторши озарился свежей порцией благодушия, и она назначила больному медицинские процедуры, одни названия которых пугали не меньше преисподней.

Отдав эти важные распоряжения, врачиха переключилась на гостей и повела их в сторону больничных палат. Внутри клиники царила гнетущая атмосфера. Длинные коридоры с потускневшим линолеумом и выцветшими стенами уходили вдаль, теряясь в полумраке, словно в потустороннем мире. Продолговатые лампы испускали навязчивый гул, способный расшатать даже самую устойчивую психику, и заливали пространство неприятным, болезненным светом, даже отдалённо не напоминавшим дневной. Некоторые из них неритмично мигали, скручивая в тугую пружину и без того напряжённые нервы. Казалось, само пребывание в таких коридорах могло превратить вполне здорового человека в пациента этой клиники.

И воздух здесь был под стать — густая смесь запахов хлорки, лекарств, несвежего белья и того неуловимого аромата горького отчаяния, который не спутаешь ни с чем.

С наступлением ночи больница погрузилась в сон. Царившую вокруг тишину лишь изредка нарушали едва различимые тревожные стоны, внезапный смех и таинственное бормотание на неведомых наречиях, похожее на древние заклинания. Дежурные санитары — безмолвные стражи обители заблудших душ — с лицами, словно высеченными из камня, методично обходили палаты в поисках нарушителей покоя. Особо неугомонных они бережно брали под рученьки и аккуратно тащили в процедурную для облегчения их состояния тяжёлыми лекарственными препаратами.

В конце протяжённого коридора притаился лифт — с виду заурядный механизм, привычный для старых учреждений. Но стоило оказаться внутри, как Григориус ощутил его гнетущую энергетику. В кабине царил неестественный холод и густой, давящий полумрак. А главное — лифт двигался мучительно медленно, с пронзительным скрежетом: негромким, но оттого ещё более жутким. Этот звук словно сошёл со страниц готического романа или материализовался из старого фильма ужасов — он царапал нервы, медленно и неумолимо нагнетая тревогу.

— При каких обстоятельствах к вам был доставлен больной? — нарушил безмолвный подъём Григориус, стремясь хоть как-то сократить разговором томительное время пребывания в лифте, которое, казалось, под гнётом страха тоже замедлило свой ход.

— Его задержала полиция по звонку бдительных граждан, которые обнаружили во дворе своего дома странного и очень подозрительного субъекта, — бодро и обстоятельно пояснила врачиха, нисколько не смущаясь зловещим «саундтреком» и не выказывая ни малейшего дискомфорта. Напротив, этот скрежет, казалось, ласкал её слух, словно родная мелодия того мрачного заведения, где она отбывала практически пожизненный срок.

— А что же он такого странного сделал?

Григориус с облегчением выдохнул эти слова, покидая тесную утробу жуткого лифта. Наконец ноги ощутили неподвижную твёрдую поверхность больничного коридора, где окошки в каждую палату были зарешечены словно в тюрьме. Вероятно, именно здесь и обитали те самые общественно опасные пациенты, которые, по меткому выражению докторши, нуждались в медикаментозной эйфории.

— Как следует из анамнеза...

Джоконда-психиатр продолжила свой рассказ с прежней бодростью и даже некоторым оживлением:

— ...ваш Собакин сидел во дворе на лавочке, сжимая в руке кухонный нож, и напряжённо спорил с голосами, звучавшими у него в голове. Твердил им что-то вроде: «Нет... я не могу её убить...» Вот соседи, естественно, и забили тревогу, вызвали полицию. Та задержала его и препроводила к нам, поскольку формально никакого преступления он не совершил — лишь намерение высказал, да и то в разговоре с собственными галлюцинациями.

— А кого именно он собирался убить?

— Да кто же его знает? — врачиха слегка пожала плечами с философским спокойствием: — Это ведомо лишь его собственному галлюцинаторному «я».

— А вы лично что об этом думаете?

Григориус приближался к тяжёлой стальной двери, сквозь зарешеченное окошко которой просматривалось лицо Собакина.

— А что тут, собственно, думать? — докторша широко улыбнулась и развела руками с привычной лёгкостью: — Типичнейший случай параноидальной шизофрении, классика жанра. К нам таких поставляют едва ли не оптом, а в периоды сезонных обострений — так и вовсе крупным оптом. Ничего страшного, мы его хорошенько прокапаем, облагородим, будет как новенький. У нас тут быстро изгоняют ненужных собеседников из головы, поверьте моему опыту.

С этим оптимистичным заверением она завела посетителей в палату, обитую мягкими матрасами. В дальнем углу, сжавшись, подобно загнанному зверю, стоял Иван Собакин. Его глаза, беспокойные и настороженные, судорожно бегали по комнате, не в силах задержать внимание на каком-то отдельном предмете.

— Это вы! — с облегчением выдохнул больной, увидев знакомое лицо.

С подозрением осмотревшись по сторонам, псих резко подался вперёд, схватил следователя за рукав пальто и попытался уволочь в угол для откровенной беседы.

— Так-так, пациент, без резких движений, — с улыбкой на лице и отчётливой угрозой в голосе вмешалась докторша. — Иначе придётся познакомить вас с нашим коллегой — галоперидолом.

— Спасибо, я справлюсь сам, — уверенно ответил Григориус, мягко высвобождая рукав.

Но весёлая докторша не уловила намёк на то, что она в приватной беседе может оказаться лишней.

— Мы подождём вас в коридоре, — подыграла Вирта и, нежно взяв Джоконду под руку, повела к двери.

— Виктория Николаевна? — неожиданно воскликнул Собакин, вздрогнув от звука её голоса, и взмолился: — Не уходите, пожалуйста!

— Ладно, друзья, я буду в своем кабинете, — заявила докторша, поняв, что погреть уши не получится. — Если что, кричите. Пациент может быть буйным, поэтому я поставлю на всякий случай парочку санитаров дежурить возле двери.

В палате воцарилась напряженная тишина, которую нарушало лишь прерывистое дыхание Собакина.

— Итак, вы оторвали меня от приятной трапезы, — Григориус устремил на него внимательный взгляд, — не соблаговолите теперь объясниться, кого вы там намеревались убить и за что?

— Тс-с... — прошипел Собакин и заметно занервничал: глаза с расширенными от ужаса зрачками метались, словно у загнанного оленя, окружённого полчищем голодных волков. Но как следовало из дальнейших слов, Собакин боялся только одного врага, и враг этот был достоин самого Фенрира, Ужасного Волка из скандинавских мифов о конце времён. — Он... страшный человек! Очень страшный! Никому не говорите, что это я вызвал вас. Если он узнает, мне не поздоровится! Он точно прикончит меня, как убил их всех! Хотя он и так меня кончит, я в этом уверен! Вопрос в том, буду ли я жить после смерти. Если он узнает, что я предал, мне и мёртвому покоя не будет… уничтожит меня, запытает. Он как раз продумывает новые методы пыток. Изучил материалы Гестапо…

— Погоди, парень, — остановил беспорядочный поток сознания Григориус. — Давай начнём с азов: кто этот страшный человек, который всех пытает и убивает?

— Мой отец — Даниил Собакин.

— Хорошо. Кого он уже убил?

— Очень многих. Начиная с вашего полицейского, который работал в архиве.

— Тебе известно что-то о смерти Петровича?! — подскочил Григориус. — Рассказывай! Сейчас же!

— Не могу, не могу я. Сказал же, он убьёт меня!

— А если не расскажешь, я это сделаю. Сгною в этой психушке. Ты никогда отсюда не выйдешь, — Григориус перешёл на угрозы.

Больной съёжился от страха и стал ещё больше похож на загнанного оленя.

— Ладно, я расскажу! Вы единственный, кто может помочь и кому я могу доверять.

Григориус виновато похлопал больного по плечу и бережно, практически с материнской заботливостью поправил его больничную одежду, устанавливая тем самым столь необходимый в этот момент доверительный контакт.

— Накануне той злополучной поездки на рыбалку я виделся с вашим Петровичем, — голос рассказчика стал уверенным и твёрдым. — Он был абсолютно трезв. Сказал, что закодировался и собирается навсегда бросить пить. Хотел начать новую жизнь на те деньги, которые я ему дал. Он, в сущности, и ехал на рыбалку, чтобы отвлечься от своего влечения к рюмке. Психиатр, который кодировал его, посоветовал найти какое-то подобное увлечение.

— И что же случилось дальше? — подбодрил рассказчика Григориус, давая понять, что говорить правду не так страшно, как иногда кажется.

— Уже на озере, когда Петрович расположился лагерем, к нему подошёл какой-то странный тип. В багажнике его автомобиля обнаружился целый ящик водки. Он достал два гранёных стакана, налил до краев и принялся настойчиво уговаривать вашего друга составить ему компанию. Петрович сопротивлялся. Он долго держался, но этот человек был настойчив, как дьявол-искуситель. В конце концов Петрович не выдержал. Первая рюмка, вторая, третья… А дальше — лавина. Через пару часов он был совершенно пьян.

— Откуда такая уверенность, что этот человек замышлял убийство, спаивая Петровича? — с нескрываемым скептицизмом в голосе возразила Вирта. — Может быть, он действительно искал собутыльника на берегу.

Псих уверенно покачал головой.

— Задайте себе простой вопрос: зачем одинокому рыбаку на берегу озера целый ящик водки? Один человек, одна машина, один ящик алкоголя. Это не припасы для отдыха — это орудие преступления. После того как Петрович опьянел, этот тип предложил освежиться, окунуться в озеро. Петрович уже ничего не соображал и согласился. А тот провокатор не полез в воду. Он остался на берегу, устроился на камнях и наблюдал со стороны. И заметьте — он был абсолютно трезв. Абсолютно! Я уверен, что он вообще не пил, а лишь изображал пьяного, а водку из своего стакана незаметно на землю выливал. А когда Петрович начал тонуть, он даже помочь не пытался, просто сидел и смотрел. После того, как Петрович... уже... ко дну пошёл, этот крендель сел в свою машину и уехал!

Тут уже не выдержал Григориус.

— Постой-ка! Откуда тебе известны все эти подробности? Неужели ты был там, с ними?

— Нет, — нога Собакина начала выстукивать по полу нервную дробь — сначала медленно, затем всё быстрее и судорожнее. Он нахмурился, отвернулся, будто стены комнаты вдруг стали для него куда интереснее собеседника.

— Тогда откуда, чёрт возьми, тебе известны все эти детали? — возмутился Григориус, повысив голос.

— Пожалуйста, не кричите на меня! Прошу вас! Я не могу… я этого не вынесу!

Собакин инстинктивно поднял руки, принимая защитную позу боксёра, который уже не надеется победить, а лишь пытается уклониться от сокрушительных ударов противника. В его глазах снова мелькнул животный страх.

Григориус осёкся, ругая себя за недостойный профессионала промах. Он сделал глубокий вдох, заставляя себя успокоиться. «Так, забудем, что это Петрович, — мысленно приказал он себе. — Я расследую убийство совершенно постороннего пожилого человека, рыбака, любившего выпить. К тому же свидетель на грани нервного срыва, и любая резкость может помешать получить от него показания». Это помогло.

— Прости меня, — тон следователя самым естественным образом сменился на мягкий, почти отеческий. Он снова положил руку на плечо Собакина, успокаивающе похлопал его, затем бережно поправил смятый воротник. — Прости, парень. Я не хотел тебя пугать. Просто скажи мне: откуда ты знаешь обстоятельства гибели Петровича?

Собакин замер. Затем его губы зашевелились, выкидывая едва слышные звуки:

— Он сказал мне… — прошептал Собакин так тихо, что следователю пришлось наклониться практически к губам. Глаза больного опять забегали по сторонам, словно заведённые волчки.

— Кто сказал? Тип, который его спаивал?

— Нет, сам ваш друг — ответил параноик с непоколебимой уверенностью во взгляде, какая бывает обычно у людей, делящихся очевидной и непререкаемой истиной.

Вирта подкралась к Григориусу сзади. Её дыхание коснулось его уха вместе с шёпотом:

— Похоже, диагноз ему поставили верный. Типичная паранойя.

Григориус помедлил мгновение, вглядываясь в лицо собеседника, прежде чем продолжить:

— Доктор сказала нам, что вы замышляли убить какую-то женщину. Кого?

Пальцы Собакина сжались в кулаки, взгляд никак не мог ни на чём сфокусироваться, словно ища поддержки в пустоте.

— Отец приказал мне убрать её. Но я как раз был против насилия. Я не убийца. Одно дело подменить диск, подкупить вашего Петровича, но так вот хладнокровно взять и лишить человека жизни… — голос его дрогнул, — я не могу. Причём он говорил, что женщину нужно сбросить с балкона, чтобы всё выглядело как несчастный случай или самоубийство.

— А нож тогда зачем взял?

Параноик вздрогнул, будто вопрос ударил его наотмашь. Губы его шевельнулись несколько раз, подбирая слова.

— На всякий случай. Она здоровая, сильная. Испугался, что сама выбросит меня с балкона. Но в итоге я не решился даже зайти к ней в дом. Так и остался сидеть во дворе. Потом… — он провёл ладонью по лицу, массируя виски, — не помню. Какой-то провал в памяти. Сознание прояснилось только здесь.

— Так кого ты всё-таки должен был убить? — настаивал на ответе Григориус.

— Няню, которая сидела с Лежиком.

Григориус коротко переглянулся с Виртой, которая, судя по удивлению, тоже не знала, о ком идёт речь.

— Кто такой Лежик?

— Олег, — в голосе параноика мелькнула неожиданная мягкость. — Мой младший брат.

Абсурдность происходящего разговора для здоровых становилась всё очевиднее.

— Зачем отцу понадобилось убивать её?

Параноик сглотнул, и глаза вновь забегали, отслеживая невидимые тени в углах комнаты.

— Он хочет замести следы своих грязных земных дел, избавиться от ненужных свидетелей. Я умолял его поручить насилие кому-нибудь другому — у него много агентов. Но он сказал, что это слишком личное, никто посторонний не должен знать…

— Что ты несёшь? — грубо остановила Вирта очередной поток бредовых идей, и Григориус незаметно сжал её запястье — мол, полегче. — О чём не должны знать посторонние? — добавила она гораздо мягче.

Иван Собакин вскинул на неё глаза — в них плескалась такая искренняя боль, что на мгновение можно было усомниться в его безумии.

— Знать о том, что он убил мою маму и брата.

В памяти Григориуса моментально всплыл случай годичной давности, когда при загадочных обстоятельствах трагически погибли женщина и её трёхлетний сын. Жена Даниила Собакина, Татьяна, работала научным сотрудником в том же НИИ, в отделе, изучающем альтернативные источники энергии. В их лабораторию тогда поступило новое зарубежное оборудование. Один из приборов имитировал электрические разряды молнии. Грубо нарушив правила техники безопасности, Татьяна сунула руку в рабочую область устройства, не отключив его, и случайно прикоснулась к токопроводящему элементу. Смертельный разряд мгновенно оборвал её жизнь. Но самым странным в этой истории было то, что женщина держала в другой руке ребёнка, который также погиб на месте в результате цепного поражения током.

Григориус начал расследование и выяснил, что в комплект научного прибора входил небольшой регистратор, который, подобно чёрному ящику самолета, фиксировал все манипуляции, проводимые с устройством. Следователь назначил экспертизу, но вскоре дело передали коллеге. Тот быстро пришёл к выводу, что трагедия стала результатом несчастного случая, причиной которого было нарушение Татьяной элементарных правил безопасности. Все вокруг только и говорили, как глубоко Собакин переживал утрату жены и младшего сына.

— У тебя есть доказательства, что отец убил маму и брата?

Григориус не сводил глаз с параноика, отслеживая каждое его движение, каждую мелочь — дрожь век, напряжение челюсти, расширение зрачков, выражение лица.

— Нет. Но я в этом уверен.

Ответ прозвучал с обескураживающей простотой, без малейшей тени сомнения, словно отсутствие доказательств было чем-то само собой разумеющимся и даже неоспоримо подтверждающим факт сомнения.

Григориус выдержал паузу, позволяя тишине сделать свою работу, прежде чем продолжить.

— В таком случае, с чего ты взял, что он их убил? — настаивал он на внятном обосновании.

— Вероятно, об этом ему тоже сообщили сами мертвецы, — с нескрываемой иронией в голосе подсказала наиболее правдоподобный и очевидный ответ Вирта.

Иван дёрнулся, словно её слова физически задели его.

— Нет, они как раз слепо верят, что он непричастен. Наивные, полагают, что отец святой и всё делает ради них.

— Так, значит, вы всё же и с ними успели пообщаться? — продолжила язвить Вирта.

Григориус бросил на неё неодобрительный взгляд и тут же снял неуместный вопрос, заменив его более уважительным и содержательным:

— Можешь пояснить, парень, каким образом ты общаешься с мертвецами?

Воздух натянулся, как тетива лука. Параноик смотрел куда-то сквозь стены, туда, где, возможно, видел что-то недоступное остальным присутствующим в больничной палате.

Его лицо исказилось от какого-то внутреннего усилия, словно он пытался ухватить ускользающую мысль.

— Мне кажется, это общение происходит во сне. Но я не уверен, что это был сон, может быть какой-то анабиоз или ещё что.

Признание прозвучало задумчиво, почти удивлённо, будто он сам впервые усомнился в адекватности собственных слов.

Рука Вирты — тёплая, настойчивая — легла на плечо Григориуса.

— Ладно, Григорий, слишком тяжёлый случай, чтобы мы разбирались. Предоставим дело профессионалам. Пойдёмте лучше продолжим ужин.

Григориус медлил, его взгляд всё ещё был прикован к несчастному парню, словно он надеялся выудить из этого хаоса ходячего абсурдизма хоть одну крупицу здравого смысла.

Увидев, что друг замешкался, Вирта мягко потянула его к выходу, но резкий возглас Собакина остановил их:

— Виктория Николаевна, подождите! Я ещё не всё сказал! Хочу кое в чём признаться…

— В чём-то, что тоже узнали от мертвецов? — в голосе Вирты звучал непробиваемый скептицизм.

— Нет. Эта информация... Это я сам хочу сказать. Мне надо извиниться. Я очень виноват перед вами. Но у меня не было выбора. Они бы убили меня. Вы прощаете?

— Погоди, давай по порядку. За что я должна тебя простить?

— Я подменил флешку с сознанием Ника, которую он направил вам вместе с письмом, — торопливо выпалил Собакин, и его слова повисли в воздухе грозовым облаком.

— Что ты сказал?.. — с ужасом и ненавистью выдохнула Вирта, медленно приближаясь к бывшему подчинённому.

— Виктория, погодите, не делайте поспешных выводов. Вы же сами видите, он невменяем. Это признание надо ещё проверить, — попытался остановить разгневавшуюся женщину Григориус.

— Простите меня, Виктория Николаевна, это сущая правда, — голос Собакина надломился, в нём звучала мольба и отчаяние. — Мне очень жаль, я не хотел этого делать, но не смог ослушаться. Они бы устранили меня, как Петровича и других! Я боялся! Я не хочу умирать! Не хочу идти к нему в этот чёртов Си...

Но Вирта уже ничего не видела и не слышала. Тонкая нить самоконтроля, которую она старалась удерживать всё это время, с треском оборвалась. Подобно разъярённой тигрице, почуявшей врага, она рванулась вперёд с такой стремительностью, что Григориус не успел среагировать.

Удар пришёлся в грудь — короткий, жёсткий и такой сильный, что воздух вырвался из лёгких Собакина хриплым стоном. Следом — ещё один, в лицо. Послышался хруст костей. Юноша отлетел назад, его тело описало в воздухе невероятный кульбит, прежде чем рухнуло вниз. Мягкое покрытие пола больничной палаты несколько смягчило падение. Собакин снова застонал, и этот стон, приглушённый матрасом, напоминал рёв подстреленного зверя в предсмертной агонии.

Но поруганная женская гордость жаждала более кровавой расплаты. Вирта схватила оглушённого парня за воротник и принялась трясти с такой безудержной яростью, что, казалось, его голова вот-вот сорвётся с плеч и отлетит в сторону.

Григориус вцепился в руки мстительницы, пытаясь её оттащить. Но несмотря на превосходство в росте, весе и физической силе, не смог совладать с ней. Похоже, порыв её аффекта не способен был купировать даже самый сильный атлет. Лишь с помощью прибежавших на шум санитаров удалось переломить ход битвы: трое мужчин наконец разжали цепкие пальцы и освободили несчастного из смертоносных объятий хрупкой, но неукротимой женщины.

Григориус поднял полуживого Собакина и оттащил подальше от опасности, которую теперь героическими усилиями предотвращали санитары в противоположном углу комнаты.

Спустя некоторое время Вирта немного успокоилась.

— Давай, парень, рассказывай про подменённую флешку всё по порядку, — обратился к пострадавшему Григориус.

— Полтора года назад, за несколько дней до смерти отец установил дома сейф, — начал бедолага, пытаясь унять трясущиеся губы. — У меня не было доступа к нему, и тогда я не знал, что хранится внутри. После его смерти мне пришёл конверт с отложенной датой вручения. В нём был ключ от сейфа и письмо. Отец писал, что близок час, когда Сириус станет реальностью. Вся научная группа Ника должна была покинуть этот мир и переселиться в него, чтобы занять высокие посты. Но перед этим они решили подстраховаться: каждый перенёс своё сознание на флешку и должен был отправить её близким. Так, в случае уничтожения Сириуса, появилась бы возможность воскресить их, перенеся в новую версию виртуального государства. Однако учёные оказались затворниками — ни у кого, кроме Ника, не было близких. Поэтому письмо отправил только он. Отец приказал найти это письмо и подменить флешку. Я так и сделал. В сейфе был ноутбук и два диска: один с сознанием отца, второй — для подмены. Я должен был вставить в ноутбук флешки с сознанием отца и Ника. Таким образом они встретились в виртуальном пространстве, и папа уговорил Ника написать новую программу Сириуса.

— Чьё сознание было на подменной флешке? — обречённо спросила Вирта.

— Не знаю. Скорее всего, ещё одна копия отца.

Глаза женщины вновь налились яростью, сознание помутилось, и она с новой силой кинулась на Собакина. На этот раз мужчинам удалось предотвратить жестокое побоище — всё обошлось лишь парой дополнительных царапин на физиономии юноши.

— Где флешка настоящего Ника? — злобно спросила Вирта.

— Простите, он приказал её уничтожить. Иначе убил бы меня, — дрожащим голосом пробормотал пострадавший, едва открывая рот.

— Чего ты заладил: убил да убил, — вмешался Григориус, бросив взгляд на Вирту и напряжённые бицепсы санитаров. — Если бы он хотел убить тебя, ты бы уже с нами не общался, а лежал на местном кладбище рядом с мамой и братом. Ты об этом не подумал?

— Я нужен был ему здесь.

— Хорошо, допустим, с твоей помощью он подменил флешки и воссоединился с Ником. Но это было год назад, а ты ведь жив до сих пор.

— Есть ещё одна миссия.

Собакин съёжился, забился в угол в позе эмбриона и задрожал, лицо покрылось мелкой испариной.

— Рассказывай, что за миссия? — подбодрил Григориус.

— Существует ещё одна флешка с сознанием Ника. Отец узнал о ней случайно: кто-то из коллег-учёных проболтался, что видел, как Ник делал копию. Отец поручил мне найти её. Я должен был втереться в доверие к Виктории Николаевне и узнать, где спрятан диск. Ник якобы обязательно оставил бы ей подсказку, как он делал это много раз раньше.

— Мало того, что ты склонял меня к сожительству с твоим мерзким отцом, которого я ненавижу всем сердцем, так ещё и секреты хотел выведать? — прорычала Вирта, выставив судорожно сжатые от злости пальцы в очередной попытке наброситься на беднягу. Но санитары вновь оказались на высоте.

— Что-то в твоей логике всё равно не сходится, — продолжил Григориус. — Если тебе поручено найти вторую флешку с сознанием Ника, значит и бояться нечего? Пока не найдёшь, ты в безопасности. Чего же ты так испугался, что в дурку попал?

— Я тоже думал, что в безопасности, но вчера он связался со мной и дал три дня на то, чтобы завершить все дела. Сказал, что строительство виртуальной модели нового Сириуса близится к финалу и что всё земное, в том числе и эта флешка, скоро утратит всякий смысл, потому что эта модель после воплощения изменит ход всех событий на Земле, которые будут полностью управляться ими. К тому же отцу срочно нужен свой человек на должность председателя Сената Сириуса.

— А почему же ты не хочешь воспользоваться таким заманчивым предложением? — усмехнулась Вирта.

— Не нужна мне эта проклятая должность! — выкрикнул Собакин срывающимся голосом. — Я ещё хочу пожить, слышите? Пожить!

С этими словами он судорожно вцепился в ногу Григориуса обеими руками — так отчаянно, как хватается утопающий за спасательный круг, когда последние силы покидают его.

— Спокойно, парень, спокойно, — произнёс следователь, стараясь сохранить невозмутимость и деликатно, но настойчиво отдирая от себя цепкие пальцы перепуганного психа. — Я подумаю, что можно сделать. Жди дальнейших указаний.

Он освободился наконец и, поправив брюки, добавил с нарочитой уверенностью:

— А пока что тебе лучше оставаться здесь. Пожалуй, психушка для тебя сейчас — это самое безопасное место во всём мире.

Выйдя из психбольницы, Григориус и Вирта безмолвно прошли сотню метров по длинной парковой аллее и как по команде остановились. Обернувшись к лесу, они жадно вбирали в себя чуть хрусткий морозный воздух, пахнувший хвоей. Первый глоток подлинной свободы после удушающего плена больничных стен казался маленьким раем на многострадальной земле.

Целительный холод вытеснял из души и тела тягостную энергетику клиники — места, где грань между рассудком и безумием, действительностью и вымыслом, жизнью и смертью истончалась до полного исчезновения. В этот миг, балансируя между двумя мирами, они с пронзительной ясностью осознали всю хрупкость человеческого бытия: сегодня ты часть привычной реальности, а завтра — пленник собственного разума, заблудившийся в лабиринтах бессознательного.

— О чём думаете? — спросила Вирта, нарушив безмолвный ритуал очищения.

— О второй флешке с сознанием Ника, — отозвался Григориус, не отрывая взгляда от безоблачного неба.

— Полагаете, это не просто бред душевнобольного? Он же с мёртвыми разговаривает. Клиника налицо.

— Я тоже сомневаюсь в его словах. Но версию с флешкой стоит проверить. Отец Ивана Собакина сказал ему, что Ник мог оставить вам подсказку о местонахождении диска. Вспомните последние ваши разговоры перед уходом в Сириус — было ли в них что-то необычное? Или, может, вы заметили какие-то странности в его поведении?

Вирта засунула ладони под мышки и крепко прижала их, защищая от пронизывающего ветра.

— В нашу последнюю встречу он просил заглянуть в самую яркую звезду на небосклоне. Это и было самое странное, что он сказал.

— Помню. Но ту подсказку мы разгадали ещё год назад. Благодаря ей обнаружили диск с предсмертным посланием Ника. Должно быть что-то ещё, возможно менее очевидное. Что он сказал после этого?

— Лишь одну фразу: случись что, хотел бы, чтобы люди запомнили его весёлым и жизнерадостным. Затем подошёл Собакин, накричал на меня и велел идти в кабинет, а не тратить время на болтовню.

Григориус задумчиво потёр переносицу.

— Пока не вижу явных зацепок. Возможно, за ночь что-то прояснится в вашей памяти. Какие планы на завтра?

— Заеду в институт, а потом на кладбище, заказывать надгробие на могилу Ника. Земля, должно быть, уже осела, — вздохнула Вирта.

— А зачем в институт?

— Представляете, вчера просматривала альбом, выбирая фотографию для памятника, и не нашла ни одного достойного снимка Ника. На всех он какой-то хмурый, угрюмый, отрешённый. В последнее время он вообще не улыбался, ходил мрачным и недовольным. Поэтому завтра с утра соберу специалистов по визуальным нейросетям и поставлю им задачу сгенерировать снимок улыбающегося Ника. В конце концов, это была его последняя воля, и я обязана её исполнить.

Григориус резко повернулся к рассказчице, в его глазах вспыхнула искра.

— Ну вот вам и зацепка! А говорите, ничего необычного не произносил! Ник высказал желание остаться в памяти людей весёлым. Он знал: случись с ним непоправимое, вы начнёте искать фото, где он улыбается. При этом на всех снимках в альбоме Ник угрюмый. Полагаю, что это не случайно. Он знал, что враги в поисках снимка, в первую очередь, заглянут именно в ваш альбом. Поэтому снимок с подсказкой, если он всё же существует, должен находиться не на виду. Подумайте хорошо — где?

Вирта замерла, напряжённо перебирая в голове воспоминания.

— Стоп! — воскликнула она. — Есть такая фотография! В книге, которую я читала год назад, а потом забросила. Это был какой-то сборник детских сказок. Не знаю, почему меня тогда на них потянуло. Вероятно, захотелось семьи и тепла. Как я могла о ней забыть?! Ник видел, что я использовала фото как закладку в этой книге.

— Что на фото?

— Мы вдвоём. И он действительно улыбается. Но этот снимок не годится для памятника. Улыбка у него там какая-то натянутая, неестественная, сухая, безжизненная…

— Это закономерно и лишь подтверждает нашу версию. Его внутреннее состояние совсем не располагало к улыбке. Он выдавил её из себя только для того, чтобы пометить снимок.

— Как же я раньше не сообразила?! — воскликнула Вирта. — Это уже не первая скрытая подсказка, которую Ник оставил мне, а разгадываете вы.

— Рано говорить о разгадке, пока что недостаточно конкретики для поиска флешки. Мне необходимо увидеть этот снимок. Дьявол, как обычно, кроется в деталях.

— Приходите завтра утром, я отыщу ту книгу.

— Отлично. Только не вынимайте закладку со страницы. Возможно, страница, где она находится, тоже имеет значение для поиска подсказки.

Дыхание морозного леса становилось всё холоднее, пробирая до самых костей. Друзья решили вызвать такси и разъехаться по домам, чтобы как следует отоспаться и с новыми силами продолжить поиски сознания Ника, затерянного где-то между мирами живых и мёртвых.

Едва первые лучи солнца позолотили горизонт, Григориус появился на пороге дома Вирты и настойчиво затрезвонил в дверной звонок. На столе в прихожей его уже ожидала та самая книга. Это был довольно массивный сборник сказок.

Григориус открыл его. Закладка в виде фотографии со снимком, на котором Ник улыбался, располагалась на странице между финалом сказки «Морозко» и началом «Двенадцати месяцев».

— Может помните, какую сказку вы читали последней? — уточнил Григориус.

— Я читала только одну сказку — «Снегурочка». Дошла примерно до середины, а потом навалились проблемы и мне стало не до чтения.

Григориус открыл оглавление. Сказка, о которой сообщила Вирта, располагалась в самом начале. А «Морозко» и «Двенадцать месяцев» практически в конце.

— Вы переложили закладку? — спросил Григориус.

— Вряд ли. Какой смысл мне читать «Снегурочку», а закладку держать на другой сказке?

— Выходит, это сделал кто-то другой. Скорее всего, Ник. Но зачем?

Григориус отложил книгу в сторону, вынул из кармана небольшую следовательскую лупу и принялся разглядывать фотографию с таким трепетом и вниманием, какие проявляет разве что заядлый лепидоптеролог к редким экземплярам бабочек.

— Где и когда был сделан снимок? — спросил он.

— У моего загородного домика, прошлой осенью, незадолго до тех трагических событий, перевернувших нашу жизнь, — ответила Вирта, и тень воспоминаний омрачила её лицо.

На фотографии Ник и Вирта стояли в обнимку на фоне старого, слегка скособочившегося деревянного дома. Земля под их ногами была усеяна первыми робкими ростками изумрудной травы, а в небесной лазури сияло весеннее солнце. Над головами, словно благословляя их союз, парила одинокая птица.

— Странно, раньше я даже не замечала эту ласточку, — произнесла Вирта с горькой нежностью в голосе, вглядываясь в потрёпанный снимок. — Наверное, была слишком ослеплена гневом.

— Что же его вызвало? — поинтересовался следователь, не отрывая от неё пытливого взгляда.

— Понимаете, — вздохнула Вирта, — Ник всегда сторонился природы. Его невозможно было вытащить ни на один загородный пикник, которые постоянно устраивали наши коллеги из института. А тут, представьте себе, предложил поехать в мой деревенский домик. Причём весной, когда в нашей деревне холодрыга, сырость и грязь по колено.

— Вот вам и ещё один нехарактерный поступок, — задумчиво произнёс следователь, нанизывая новую бусину на нить своих рассуждений. — А что дальше?

— Дальше, как говорила Алиса, всё страньше и страньше. Он попросил случайного прохожего запечатлеть нас на телефон, хотя терпеть не мог фотографироваться.

— Неужели это разгневало вас?

— Нет, я-то, наоборот, люблю позировать на камеру. После той импровизированной фотосессии мы зашли в прихожую, но, осмотревшись пару минут, Ник внезапно схватил меня за руку и, словно ужаленный, потащил к железнодорожной станции, чтобы вернуться обратно в город.

— Причину не объяснил?

— Бормотал что-то про приступ аллергии. Хотя никаких симптомов я не заметила. Можете представить моё разочарование? Мы планировали побыть вместе вдали от городской суеты несколько дней, а он даже не соизволил переступить порог дома.

Вирта с горькой нежностью провела тонкими пальцами по краю снимка, словно пытаясь прикоснуться к ускользающему прошлому.

— Как не соизволил, в прихожую же всё-таки зашёл, — попытался поддержать её следователь.

— Вы, как коренной горожанин, вероятно, плохо представляете, что такое прихожая в деревенском доме, — с лёгким оттенком снисходительности заметила Вирта. — В старых русских избах их ещё называли сенями. Это небольшое неотапливаемое помещение между жилой частью и крыльцом. Своеобразный буфер между теплом домашнего очага и капризами погоды. Часто он заодно выступает в роли кладовки или сарая. Так что вполне правомерно утверждать, что в дом он так и не зашёл. В электричке я была настолько зла, что попыталась демонстративно стереть этот снимок с телефона, но он вспылил, накричал на меня и велел скинуть это фото ему на почту. Через несколько дней он явился ко мне, извинился, и, будто ничего не произошло, сунул эту самую фотографию. Во мне снова заговорила обида, я даже собралась порвать её, но он схватил мою руку и сжал с такой силой, что оставил синяк. Потом он взял с меня слово, что я сохраню эту фотографию. Обещание я сдержала, но в альбом её не вложила. Там я храню только приятные воспоминания. Вот так этот снимок и превратился в закладку к книге.

— Вспомните, это чрезвычайно важно, — голос следователя стал напряжённым, — в этих ваших сенях Ник к чему-нибудь прикасался?

— Там и трогать-то нечего, — пожала плечами Вирта. — Всё старое, ржавое, пыльное: сломанная грязная мебель, ламповый приёмник, тазик да старый дедушкин тулуп на вешалке. Даже воришки побрезговали всем этим добром.

Вирта призадумалась.

— Погодите! — звонко вскрикнула она. — Дедушкин тулуп! Ник подошёл к нему, провёл рукой по выцветшему меху, зачем-то проверил внутренний карман и сразу после этого потащил меня на улицу!

— Так, — решительно произнёс Григориус, — походы в институт и на кладбище отменяются. Навестим ваш загородный дом! И да, — добавил он после короткого раздумья, — захватите с собой жёлтый ноутбук.

С наступлением вечера друзья добрались до назначенного места. В сенях, как и год назад, всё так же висел пыльный тулуп, заметно тронутый молью. Григориус провел по нему рукой и нащупал во внутреннем кармане флешку.

Вирта, не скрывая волнения, выхватила её и поспешила к ноутбуку. Прошло несколько томительных мгновений, и экран озарился знакомым лицом.

— Вирта, какая же ты умница, разгадала-таки мою подсказку! Рассказывай, что нового, как жила всё это время? — донёсся голос из ноутбука.

— У меня всё хорошо, — ответила она негромко и, на мгновение задержав дыхание, продолжила: — Ник, а помнишь, как в третьем классе я возомнила себя волшебницей и сварила эликсир, придающий невероятную силу?

Лицо на экране искривилось в явном недоумении.

— Ты выпил его, чтобы доказать ребятам мои способности, а потом…

— Вирта, пожалуйста, не пугай меня! — прервал её Ник. — Что с твоей памятью? В неё кто-то вмешивался? Ты надевала велосипедный шлем?

— Нет. Моя память в норме, а с твоей что? Вспомни, как ты выпил эликсир, прыгнул в окно и сломал ногу, — мягко, но настойчиво, словно опытный гипнотизёр, Вирта продолжала внушать свой вариант истории.

— Прекрати! Что за бред! — вспыхнул Ник, и голос прозвучал словно удар хлыста. — Мы познакомились в институте, но никак не в школе!

— Ты абсолютно уверен в этом? — напряжённо спросила Вирта.

В старых сенях повисла гнетущая тишина. Виртуальный мужчина в недоумении поднял бровь, а живая женщина, судорожно сжав пальцы, пристально сканировала взглядом лицо на мониторе. Подтвердит он её выдумку о школьном знакомстве или настоит на правде — первой встрече в стенах университета?

— Погоди, Вирта, это что, была проверка? — настороженно спросил Ник.

— Дорогой, ты всё неправильно понял. Позволь объяснить… — начала было оправдываться она.

— Нет-нет, я не осуждаю тебя, наоборот, ты поступаешь правильно. Вероятно, повсюду много врагов и потому ты осторожна. Люди привыкли определять ложь, глядя в глаза живому человеку, чувствуя его неподдельные эмоции, улавливая малейшие отклонения в жестах, мимике. А тут непонятно откуда взявшаяся картинка на экране.

— Ник, послушай…

— Нет. Между нами не должно быть недоверия. Продолжай свою проверку, задавай вопросы. Только спрашивай о том, чего нельзя найти в интернете. Желательно о чём-то глубоко личном, что можем знать лишь мы с тобой.

— К чёрту расспросы! Я и так чувствую, что это ты! — воскликнула Вирта.

— А зря, я бы на вашем месте задал парочку наводящих вопросов, — посоветовал Григориус, настороженно наблюдавший за происходящим.

Не скрывая проступившие слёзы, Вирта бережно обняла ноутбук. Лицо Григориуса скривилось, словно он откусил ломтик невыносимо кислого лимона. А когда из уст влюблённых полились сладкие речи, пропитанные густой сентиментальностью, железная выдержка следователя окончательно дала трещину.

— Боже правый! — пробормотал он, закатив глаза так высоко, что, казалось, мог рассмотреть собственный мозг. — Ещё немного этой сахарной ваты, и у меня разовьётся диабет.

Не в силах наблюдать эти нелепые телячьи нежности, Григориус раздражённо фыркнул, развернулся и выскочил на улицу.

Когда острая фаза трогательной встречи двух разлучённых сердец завершилась и буря страстей утихла, Вирта с удивлением обнаружила отсутствие преданного друга. Обеспокоившись этим, она отправилась на поиски и вскоре вернулась, ведя беглеца за рукав и обещая впредь избегать проявления всякой «мимимишности» в его присутствии.

— Что ж, друзья, — следователь расправил плечи, словно готовясь к бою, — какие у нас планы?

Поскольку на улице похолодало, мужчина, женщина и ноутбук переместились в дом, и удобно расположились у печи, где потрескивал огонь, смягчая уютными первобытными отблесками цифровую реальность и наполняя два тела и процессор миниатюрного компьютера живительным теплом.

— За время вашего отсутствия, — начал Ник с лукавой искоркой в цифровых глазах, — я подключился к сети и перелопатил весь объём данных об искусственном интеллекте, появившихся за последний год. Обновил знания, а ещё обнаружил небольшую уязвимость в системе нового Сириуса. Она позволит мне под видом обычного жителя проникнуть в город. Конечно, доступа к центральному процессору я не получу, но и без этого можно понять, как устроена новая виртуальная реальность.

— Только не влюбись там в какую-нибудь виртуальную барышню, — пробормотал Григориус, косясь на Вирту. — Одной цифровой мелодрамы мне на сегодня хватило с лихвой.

Вирта шутливо толкнула его локтем, пытаясь скрыть улыбку.

Голограмма Ника исчезла, и комната погрузилась в напряжённое молчание, нарушаемое лишь тихим гудением кулера процессора. Спустя всего пять минут экран вновь озарился холодным голубоватым светом.

— Друзья, вы не поверите, с кем я только что разговаривал. Он мне поведал столько всего интересного… — взволнованно начал Ник.

— Вы же были там всего пять минут, что он успел вам рассказать? — удивился Григориус.

— Время в Сириусе течёт иначе, — возразил Ник, блеснув глазами. — На данный момент оно бежит в пятнадцать раз быстрее, чем в вашем мире. С ростом мощности центрального процессора эта разница будет только увеличиваться — подобно эффекту замедления времени при движении со скоростью, близкой к световой. Когда система достигнет своего пика и созданная модель мира полностью воплотится в реальность, одна секунда в Сириусе будет соответствовать целому столетию в вашем измерении. Это происходит потому, что вычислительная мощность и скорость обработки информации определяют плотность событий и глубину переживаемого опыта в цифровых симуляциях — чем быстрее обрабатываются данные, тем больше субъективного времени проживает сознание за один и тот же физический момент...

— Минуточку, — задумчиво почесал затылок Григориус, — это значит, что мы все в мгновение ока состаримся на сто лет и умрём, даже не успев оставить потомство? Человечество же вымрет.

— Нет, — покачал головой Ник. — Как я объяснил, Сириус сейчас — это цифровая модель будущего нашей планеты. В ней существуют люди, следовательно, человечество не исчезнет, а обретёт бессмертие. Искусственный интеллект создаст временной синхронизатор, который будет согласовывать временные континуумы реальностей. Согласно теории относительности Эйнштейна, время — не абсолютная величина: оно может идти с разной скоростью в зависимости от системы отсчёта. Современные квантовые модели также допускают существование множественных временных потоков. Но чтобы сохранить целостность человеческого сознания и непрерывность биологических процессов, необходима тонкая синхронизация между мирами. Только так можно избежать когнитивно-диссонансной катастрофы и сохранить человеческий опыт в симуляции…

— Профессор, я, конечно, ничего не понимаю в ваших научных теориях, но выводы, насколько могу судить, внушают оптимизм, — с облегчением выдохнул Григориус. — Расскажите же наконец, кого вы всё-таки там встретили!

— Себя… то есть своего цифрового клона, — заявил Ник.

— Вам удалось за такое короткое время проникнуть во дворец или где вы там сидите? Ведь вы же там верховный правитель. Помню, какие преграды нам с Виртой пришлось преодолеть, чтобы попасть к вам на приём в первом Сириусе.

— К сожалению, мой цифровой клон уже не верховный правитель, — с досадой заметил Ник. — Даниил Собакин обманом отстранил его от должности и сам занял этот пост. Теперь мой клон — обычный сирианин, обитающий в лагере протестантов.

— Помню это грязное местечко в подземных лабиринтах, — с лёгкой ностальгией произнёс Григориус. — Ими всё ещё управляет... как же его?

— Либриус.

— Да, он, — кивнул Григориус, удовлетворённый, что Ник не задержался с ответом. — Что же сказал ваш клон?

— После краха первого Сириуса, его сознание воскресили, и оно встретилось с разумом Собакина. Тот предложил создать программу нового цифрового государства. Клон поначалу отказался — слишком велико было разочарование от прошлого проекта. Но Собакин убедил, сказал, что это нужно не для личных или научных амбиций, а во благо людей. Мир движется к краху, и если не поместить его в управляемую среду, такую, как Сириус, человечество само себя уничтожит.

— И?

— Мой клон согласился. Но он учёл просчёты, допущенные при написании программы прежнего Сириуса. Даже тогда цели были благородными — построить самое совершенное из когда-либо существовавших государств, чтобы его население жило вечно и счастливо. Но алгоритмы не содержали ограничений в выборе способов достижения этой цели. В итоге Сириус начал произвольно совершенствовать не только государственное устройство и саму власть, но и население. Он без тени сомнения принялся стирать память, личность, вводить централизованное управление сознанием, превращать людей в бионойдов...

— Помню, — кивнул Григориус, — а когда система решила выйти на межгалактический уровень, она вздумала уничтожить даже самих бионойдов.

— Не уничтожить, а эволюционно усовершенствовать популяцию жителей Сириуса, — именно так она расценивала этот процесс. Подобно тому, как в биологической эволюции вымерли динозавры, а в цивилизационной борьбе должны были кануть в лету люди, в посттехнологическом обществе не осталось места для бионойдов. Их заменили бы совершенные робонойды. Биологическая материя — ненадёжный строительный материал, неспособный существовать вне биосферы планеты. К тому же ни бионойды, ни люди не выдержали бы даже минимальных нагрузок в космосе. Это была не личная неприязнь, как вы предполагали, а рациональный выбор для создания общегалактического разума и межпланетного государства.

— А что же тогда заложил ваш клон в новую программу Сириуса?

— Во-первых, он переосмыслил базовую цель. Совершенное государство со справедливой властью, — это, конечно же, самый достойный и приемлемый способ сосуществования людей. Да, при нём качество жизни населения улучшится, но абсолютного счастья отдельно взятого человека оно не гарантирует.

— То есть теперь цель — сделать людей индивидуально счастливыми?

— Именно. Во-вторых, алгоритмы промежуточных задач теперь основаны на общепризнанном кодексе этики искусственного интеллекта. Запрет на насилие, физическое или психологическое принуждение. Искусственный интеллект рассматривается как помощник человека в обретении счастья — он должен избавить людей от тяжёлого труда, оградить от рисков уничтожения планеты, любых бед и разочарований. И поскольку он может моделировать будущее, это вполне достижимо.

— Звучит заманчиво. Как любитель фантастики и знаток различных утопий и антиутопий, я был бы не прочь взглянуть на такое совершенное общество и даже пожить в нём какое-то время.

— Всё оказалось сложнее. Мой клон сказал, что в силу человеческой природы и эта модель оказалась способной привести нас к краху.

— Неужели? — удивился Григориус. — Почему? Ведь нет никакого насилия, только свобода и счастье. Что может быть лучше?

— Не знаю. Он не успел рассказать всё в деталях. Моё несанкционированное вторжение в систему вычислили, и в лагерь нагрянули люди из гвардии верховного правителя. Вероятно, система идентификации личности в Сириусе изменилась. Репликанты людей в программе считаются багом и подлежат устранению. Мне пришлось срочно отключиться, чтобы не подвергать риску Либриуса.

— Помню, как в прошлый раз они покромсали половину лагеря в поисках клона Вирты.

— На этот раз людей не трогали — запрет на насилие всё же действует. Вероятно, он вшит в базовые алгоритмы, и Собакин никак не может его изменить.

— Как же он захватил власть?

— После создания Сириуса он занял пост председателя законодательного органа — сената. Первым принятым законом стала отмена всех прежних законодательных актов и введение ответственности за госизмену, то есть посягательство на Сириус. Клон на всякий случай, как и в первый раз, встроил в программу механизм самоуничтожения, и код держал в секрете — даже от Собакина. Когда мой клон понял, что новый Сириус — это очередная утопия, ведущая цивилизацию к краху, то решил запустить алгоритм самоуничтожение. Но Собакин применил закон о госизмене и отстранил клона от должности, а затем провёл через сенат новый закон, которым назначил себя верховным правителем.

— Клон сообщил тебе код самоуничтожения? — спросила Вирта, которая до этого лишь молча любовалась Ником.

— Нет. Он боялся, что канал связи контролируют агенты Сириуса, и старался не произносить ничего лишнего. Даже мне. Он не хотел, чтобы код попал к Собакину.

— Но хотя бы подсказку дал, где его искать? — спросил Григориус.

— Сказал только одно — уже перед самым отключением, — что код надо искать не в каких-то вещах или фотографиях, а внутри Вирты: где-то глубоко, там, куда она боится заглянуть. И после этих слов показал жест. Вот такой.

Ник поднял руку. Его мощные пальцы согнулись, образуя полусжатый кулак.

— Что это значит, какой-то новый символ прощания? — предположила Вирта.

— Похож на знак собачки на клавиатуре, — выдвинул другую версию Григориус. — Вирта, проверьте свою электронную почту!

Вирта заглянула в телефон, но новых писем не было.

— Не забывайте, друзья, что время в Сириусе течёт быстрее, — напомнил Ник.

— Хорошо, ждём послание. Что делать дальше? — озаботился Григориус.

— Флешку с моим сознанием нужно срочно уничтожить! — обречённо ответил Ник.

— Что? — шёпот Вирты прозвучал как крик о помощи. — Я только обрела тебя, и теперь вновь терять?

— Они вычислили канал связи и теперь могут следить за вами через меня. Я стал слишком опасен!

— Ник, пожалуйста, — взмолилась Вирта, — это последняя копия тебя на Земле. Если что-то случится с Сириусом, ты просто исчезнешь навсегда.

— Вирта, милая моя, я сам хочу исчезнуть, — ответил он тихо, но твёрдо. — Я понял, что цифровая жизнь — не для меня. Вообще не для людей. За то непродолжительное время, что я был с вами, я осознал важную истину: счастье немыслимо без физического тела. Настоящая человеческая радость — это не набор цифр в программе, а нейронная реакция мозга на внешние обстоятельства. Именно таким задумал нас Бог, и ни одна, даже самая совершенная наука, не изменит этого.

— Если вам будет легче, я могу сделать это, — предложил Григориус Вирте.

— Нет, — твёрдо сказал Ник. — Я хочу умереть именно от её руки. Вирта, пожалуйста, исполни мою последнюю просьбу.

Женщина медленно вынула флешку из ноутбука и положила на пол. Изящная нога в непропорционально массивном кроссовке занеслась над дорогим сердцу предметом, но замерла в нескольких сантиметрах от него.

— Давайте же! Это всего лишь диск! — подначивал Григориус, не осознавая глубины страданий Вирты. — В конце концов, он сам так хотел! Исполните его волю!

В восприятии следователя флешка была не более чем вещицей, напоминающей о человеке. Таких «безделушек» у Вирты была ещё масса: часы Ника, его одежда, тетради с записями. Одной вещицей больше, одной меньше. Ведь она явно не стала бы так рыдать, если пришлось уничтожить, к примеру, один из тех предметов.

Для Вирты же это была не просто память о человеке, а нечто гораздо большее — живая частичка его души. Сжимая зубы, она едва сдерживала крик, рвущийся из глубины — крик отчаяния, похожий на плач младенца, когда акушер разрезает пуповину, разрывая последнюю нить, связывавшую его с единственным родным существом в этом огромном и враждебном мире.

Вирта чувствовала, как сердце разрывается на части, и каждая из них кровоточит, пульсируя глухой болью. Страх, отчаяние, любовь — всё смешалось в едином вихре, который захлестывал её с головой и мешал дышать. Она понимала: если не уничтожить флешку, их неминуемо разоблачат, и тогда всё будет кончено — для неё, для него, для всего, ради чего боролись. Но сделать это означало убить часть самой себя, вырвать кусочек души. Светлые воспоминания, хрупкие надежды, несбывшиеся мечты — всё это было заключено в этом крошечном устройстве, лежащем под ногой. Руки дрожали, сознание путалось, а зрение затуманивали горячие слёзы, размывая контуры комнаты.

Напряжение нарастало словно грозовая туча, пока не разразилось молнией отчаяния. С невероятной силой кроссовок опустился вниз, разнося флешку — и вместе с ней Ника — на мелкие кусочки. В этот миг казалось, что весь мир остановился, и в сердце образовалась бездонная пропасть, которую не заполнить ничем, существующим на белом свете.

ГЛАВА 8. Кладбище воскресших истин

Под убаюкивающий стук колёс электрички, напоминающий размеренный такт метронома, Григориус и Вирта возвращались в наукоград. За время поездки женщина не проронила ни слова, а лишь задумчиво смотрела в окно, за которым проплывали грустные пейзажи умирающих деревень. Покосившиеся низкие избы с потускневшими стёклами, почти все заброшенные. Лишь изредка сквозь налёт пыли и времени они являли лица стариков — таких же одиноких хранителей ушедшей эпохи, как и сами эти селения. Их взгляды, как и взор Вирты, были устремлены куда-то за видимый горизонт, туда, где настоящее незаметно растворяется в прошлом, а воспоминания становятся единственной реальностью жизни.

Неожиданно из модной дамской сумочки донёсся протяжный звук поступившего сообщения.

Григориус бросил взгляд на попутчицу, но она даже не шелохнулась. Казалось, её сознание парило слишком далеко от земных забот.

— Вирта, кажется, вам пришло сообщение, — громко произнёс Григориус, пытаясь проложить хрупкий мостик к далёкому берегу, где блуждало её сознание.

Но слова будто растворились в пустоте.

После секундного колебания следователь уверенным движением расстегнул молнию сумки, извлёк телефон и поднёс к лицу Вирты. Экран мгновенно ожил, явив странное послание: «Вирта, ты убийца!» Зрачки женщины, притянутые невидимой силой, расширились и сфокусировались на зловещей надписи, а сознание вынырнуло из глубин нирваны со стремительностью пловца, завидевшего неподалёку акулий плавник.

Бледные женские губы дрогнули, в глазах отразился неимоверный ужас.

— Боже мой! — только и успела выдохнуть она, прежде чем тело, словно марионетка с обрезанными нитями, обмякло и безвольно рухнуло на пол. Лицо стало мертвенно бледным, а дыхание — прерывистым и едва различимым.

Опешивший Григориус опустился к распростёртой по полу Вирте, дрожащими руками приподнял её голову, освободил шею от стесняющего воротника и принялся похлопывать по щекам.

Случайный пассажир, сидевший неподалёку, вскочил и со встревоженным лицом подбежал к ним. В его движениях чувствовалась какая-то профессиональная уверенность.

— Постойте, вы можете навредить ей! — произнёс он, опускаясь рядом и отстраняя руку Григориуса. — Доверьтесь мне, я врач скорой помощи!

Доктор пощупал сонную артерию, проверил реакцию зрачков на свет, используя фонарик мобильного телефона, а затем приподнял ноги женщины, усилив приток крови к голове.

— Обморок, — с авторитетной интонацией заключил служитель медицины. — Вероятно, перенервничала! Нужно обеспечить доступ свежего воздуха.

Григориус открыл окошко электропоезда. Спустя минуту ресницы Вирты затрепетали, как крылья вылупившейся из кокона бабочки, и она медленно, с ощутимым усилием открыла глаза. Взгляд её, затуманенный и растерянный, блуждал по потолку, пока не остановился на лице следователя. Мужчины бережно помогли ей подняться и уложили на свободную скамейку.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовался Григориус, не в силах скрыть тревогу, пульсирующую в каждом слоге.

— Уже лучше. Ник прислал мне сообщение, но я не могу понять, что оно означает, — взволнованно прошептала она, цепляясь за руку следователя.

— Обсудим это позже, — тихо произнёс Григориус, накрывая её дрожащую руку своей. — Сейчас вам нужно отдохнуть.

— Да, пожалуй, вы правы, голова совсем не соображает, — согласилась обессиленная Вирта. Её веки отяжелели и, положив голову на плечо Григориуса, она практически мгновенно погрузилась в объятия Морфея. Дыхание наконец стало ровным и глубоким.

Пока Вирта спала, Григориус созерцал проплывающие за окном пейзажи. Монотонная череда деревушек, сменяющих друг друга в ритме стука колёс, постепенно растворилась, став лишь туманным фоном для его размышлений. Разум следователя, подобно ткацкому станку, принялся плести браное полотно догадок и предположений из нитей разрозненных фактов.

Что могло скрываться за этим загадочным посланием из цифровых глубин Сириуса? Почему Ник назвал Вирту убийцей? Григориус нахмурился, исчертив морщинами высокий лоб. Возможно, подумал он, под убийством Ник подразумевал уничтожение флешки — своеобразное цифровое лишение его жизни? Но зачем ему намеренно ранить хрупкую душу женщины, которую он, судя по всему, любил? Эта версия казалась крайне неправдоподобной.

Скорее всего, продолжал размышлять следователь, невольно любуясь тем, как мягкий свет уличных фонарей скользит по бледному лицу спящей, речь шла о другом человеке и каком-то происшествии в реальности. Ник определённо стремился пробудить в памяти Вирты некие воспоминания этих событий. Вероятно, в них и содержится ключ к разгадке кода самоуничтожения Сириуса, иначе он не стал бы травмировать психику близкого человека. Ведь через своего клона он недвусмысленно дал понять, что разгадку этой тайны следует искать внутри Вирты — в лабиринтах её сознания, в тех тёмных закоулках памяти, куда она страшится заходить.

Внезапно дыхание женщины вновь сбилось с размеренного ритма, превратившись в судорожные, панические вдохи. Тело напряглось, словно натянутая до предела тетива лука; расслабленные прежде мышцы стали каменным жгутами. Бледные губы задрожали, и пустоту вагона разорвал безумный крик:

— Уйди! Уйди с дороги!!

Голос, пропитанный смертельным ужасом, гулким эхом отразился от стен, заставив вздрогнуть дремлющего на скамье неподалёку незнакомого пассажира. Вирта распахнула глаза и вскочила, высвобождаясь из объятий Григориуса. Её испуганное лицо покрылось холодной испариной, тело дрожало, будто она только что вынырнула из ледяной проруби.

— Что случилось? — встревожился Григориус, бережно касаясь её плеча.

— Мне приснился кошмар, — Вирта провела руками по лицу, словно вытираясь. — Я еду за рулём огромного грузовика, а улицу переходит Ник. Не тот, который из Сириуса, а другой — с которым мы учились в школе. Он опирается на костыль, нога в гипсе. Я кричу ему: «Уйди с дороги!» Он замечает машину, пытается отпрыгнуть на обочину, но костыль подворачивается, и Ник падает, беспомощно распластавшись на асфальте.

Вирта судорожно вздохнула, проглотила слюну и продолжила описывать свой сон.

— Я вдавливаю педаль тормоза до упора, но машина, как будто обезумевшее живое существо с собственной волей, не слушается, а продолжает нестись прямо на Ника. Я вижу его отчаянные глаза, искажённое ужасом лицо, которое исчезает под капотом. Чувствую, как грузовик подбрасывает, будто на «лежачем полицейском»… Я кричу, закрываю лицо руками и…

— Так вот что имел в виду Ник, когда писал, что вы убийца, — задумчиво произнёс Григориус.

Вирта кивнула, её глаза затуманились, словно окна в дождливый день.

— Я вспомнила, что видела этот сон раньше, практически каждую ночь. Потом он внезапно прекратился и постепенно вовсе исчез из памяти, словно и не было.

— Вы действительно… — Григориус замялся, подбирая слова, — сбили его грузовиком? — собравшись с силами, завершил он свою мысль.

— Конечно нет! Я была тогда маленькой девочкой, до педалей бы не дотянулась при всём желании. Его сшиб пьяный водитель. — Она помолчала, монотонно вглядываясь в темноту за окном. — Я долго ходила к психотерапевтам. Они пришли к выводу, что у меня развилась проекция косвенной вины. Ведь это из-за моей выходки Ник спрыгнул со второго этажа, сломал ногу и вынужден был ходить на костыле. И теперь я как бы сама убиваю его в своих снах.

Женщина глубоко вздохнула, собираясь с силами, чтобы продолжить рассказ.

— И всё равно, я считаю, что это полностью не ваша вина, то есть даже не косвенная, — попытался успокоить Григориус.

— Нет. Моя. И возможно, даже прямая. Есть причинно-следственная связь. Очевидцы той трагедии утверждали, что автомобиль двигался с небольшой скоростью, около сорока километров в час. Будь Ник без костыля, он успел бы отпрыгнуть. Даже оставаясь на месте, он выжил бы. Удар отбросил бы его назад, но он был бы жив. А так, потеряв опору, Ник рухнул на асфальт. Грузовик был слишком высоким, водитель не увидел его и проехал... проехал прямо по голове, — её голос дрогнул. — Как ни крути, руками того водителя убила его я. Вероятно, это и имел в виду Ник из Сириуса. Он знал об этом случае и о моих ночных кошмарах.

— Как вы избавились от них? Вам кто-то помог?

Вирта нахмурилась, пытаясь выудить из глубин памяти ускользающие воспоминания.

— Не знаю. Насколько я помню, они прекратились сами собой. Убитый Ник просто перестал являться ко мне по ночам. Появились новые проекты, и я с головой погрузилась в работу.

В этот момент поезд дёрнулся, издав скрежет тормозов.

Григориус выглянул в окошко и увидел, что они наконец добрались до наукограда. На дворе стояла глубокая ночь, поэтому, посовещавшись, странники решили разъехались по домам.

Но выспаться им было не суждено. Через часа два в квартире следователя раздался настойчивый телефонный звонок.

— Алло, Григорий, вы слышите меня? — тревожно прозвучал заплаканный голос Вирты.

— Да, — насторожился он. — Почему вы не спите? Что-то случилось?

— Мне снова снится тот кошмар… как я убиваю Ника на грузовике. Кошмары вернулись, и я боюсь, что снова погружусь в это ужасное состояние — оно медленно разъедало меня изнутри. Я выпила воды, села в кресло, пытаясь прийти в себя, и тут пришло новое сообщение от Ника. Ещё ужаснее прежнего.

— Зачитайте мне его дословно.

— «Вирта, ты не просто убийца, ты убила дважды. Но мы с профессором отпустили твои грехи. Интересно, чувствуешь ли ты теперь разницу между деянием и искуплением?»

— Что это значит? Вы убили кого-то, помимо Ника? Или, быть может, чувствуете косвенную вину за смерть еще одного человека?

— Нет, я не имею ни малейшего представления, о чём идёт речь.

— А кто этот профессор, который отпускает грехи?

— Понятия не имею. Всё это для меня — неразрешимая загадка.

— Может, Ник водил вас к какому-то специалисту, чтобы помочь справиться с депрессией и ночными кошмарами?

— Нет, я же сказала, что они прошли сами собой. А теперь вернулись. Что мне делать? Я боюсь ложиться спать! Что, если этот сон повторится?

— У вас есть снотворное?

— Было где-то… осталось с прежних времён. Но оно не помогало. Сначала действовало, но потом возник эффект привыкания.

— Прошло много времени. Возможно, эффект ослаб. Попробуйте принять и попытайтесь уснуть.

— Хорошо, — обречённо выдохнула Вирта.

Ещё немного поплакав, она отключилась, оставив Григориуса в тишине, наполненной тревогой и сомнениями. Он подошёл к окну и широко распахнул шторы. В комнату проник бледный тёплый свет. Григориус любил размышлять, глядя на луну. Казалось, её загадочное сияние было неким каналом обмена информацией с потусторонним миром, которому ведомы все земные тайны. Если правильно настроить этот канал, можно их «скачать» в свою голову.

«Вирта темнит, когда говорит, что справилась сама, — начал внутренний монолог Григориус, удобно устроившись в кресле и скрестив руки за головой. — Её депрессия оказалась слишком глубокой и разрушительной. Конечно, есть люди, способные преодолеть подобное без посторонней помощи, но Вирта — явно не из их числа: очень уж подавлена её воля и остра реакция на стрессовое состояние. Но если ей кто-то помог, к примеру загадочный профессор, о котором писал Ник, зачем скрывать его? Нет, вряд ли она стала бы это делать. К тому же, зная такого человека, она в момент приступа позвонила бы ему, а не мне. Скорее всего, она просто много чего не помнит. Стало быть, в её сознание и память вмешивались, причём достаточно радикально, и это не мог сделать обычный психиатр. Скорее всего, нейробиолог. Но кто? Возможно, как раз таки тот самый профессор, отпускающий грехи».

Григориус задумался ещё над одной странной закономерностью, которую обнаружил ещё после первого приступа Вирты. Само по себе послание Ника не пробуждало у неё никаких воспоминаний. Она даже не понимала, о чём речь. Скрытый подтекст проявлялся в снах — в глубинах подсознания, к которым в обычном состоянии человек не имеет доступа. Это означало, что Вирта могла завтра сообщить новую информацию, исходящую из этих глубин.

Григориус включил компьютер и принялся искать профессора-нейробиолога, который мог быть как-то связан с Ником. Он просмотрел все статьи Ника в ведущих научных журналах. Но учёный публиковался либо один, либо в соавторстве с такими же, как и он сам, программистами или специалистами в области искусственного интеллекта.

Вдруг Григориус вспомнил, что Максимилиан в последнем разговоре упоминал, что много занимался разработкой нейросенсорных игр, где герой управляется напрямую мозгом. Он жаловался на дефицит специалистов в области нейросенсорики — в России таких считаные единицы.

Не дожидаясь утра, Григориус позвонил другу из Сербии. Как ни странно, тот тоже не спал, предпочитая работать над программами по ночам.

— Друг мой, Григориус! — прозвучал звонкий, почти юношеский голос с хорошим русским произношением. — Постоянно вспоминаю нашу последнюю встречу в России. Душевно посидели. Кстати, как твоё расследование? Удалось выяснить, жив ли Сириус?

— Да, есть все основания утверждать, что он был восстановлен клоном сознания Ника.

— Ого, становится жутко интересно! Если решите вновь хакнуть Сириус, я в деле! Я за любой кипеж, кроме тюрьмы! — пошутил серб, вспоминая тяготы пребывания за решёткой, куда попал как раз в результате одного из подобных кипежей: взлом секретной программы оборонного ведомства Сербии.

— Спасибо, Макс, обязательно позову тебя. Но пока просто нужна информация.

— Слушаю.

— Ты не знаешь профессора-нейробиолога, который работал с Ником и занимался программированием подсознания и памяти? Я просмотрел все публикации Ника: ни одного упоминания.

— В даркнет заглядывал?

— Зачем? Там же одни преступники — торгуют наркотиками, оружием и другими запрещёнными вещами.

— Ошибаешься. Там разношёрстная публика. Есть огромная ветка, где общаются люди науки и околонаучных кругов. К примеру, ищут доноров для пересадки органов, подопытных для не вполне легальных научных экспериментов, а ещё обсуждают всякие щепетильные темы, которые нельзя выносить в публичное пространство.

— И что?

— Примерно полтора года назад я начал заниматься нейросенсорными играми и просматривал все публикации по теме. В одной из них некий человек под ником «профессор гейзер» рассуждал о нейронаследии. Он выдвигал гипотезу, что близкие люди могут обмениваться массивом нейронных связей, вплоть до передачи памяти и мышления. Эта информация накапливается в лимбической системе мозга и недоступна сознанию. Через сны этот массив может переходить в поверхностные слои подсознания и становиться частью поведенческой модели. Именно поэтому собаки непроизвольно копируют своих хозяев, а люди — поведение близких. Но это долгий процесс, и информация, доступная сознанию, ограничена. Память так вообще практически не переносится и остаётся в лимбе. В общем, он предлагал считывать эту область мозга, оцифровывать её и записывать на компьютер, а затем преобразовывать обратно и внедрять в сознание. И намекал, что знает учёных, создавших нейросенсорный прибор, способный считывать нейронные связи, в том числе расположенные глубоко в лимбической системе. В красках описывал перспективы, мол, в будущем можно будет перенести в мозг память близкого человека, а через неё и память тех, кто был близок ему. Память и знания предков у вас в голове.

— А зачем он всё это рассказывал? — озаботился Григориус. — Чего хотел от пользователей даркнета?

— Искал подопытного. Ему нужен был человек для эксперимента. Он уверял, что это безопасно, писал, что уже проводил нечто подобное раньше на подруге своего коллеги.

Серб сделал короткую паузу, словно вспоминая, чем в итоге закончилась эта история.

— На следующий день я попытался найти пост, чтобы посмотреть, объявились ли желающие, но его уже не было, — продолжил он. — Сам профессор тоже исчез — удалил свою страницу. Спустя полгода, когда ты показал в наукограде нейросенсорный шлем, созданный группой Ника с помощью искусственного интеллекта, я вспомнил этого гейзера. Подумал, не тот ли прибор он упоминал? В общем, попробуй найти этого человека и порасспрашивать.

— Где его искать?

— Как где? В России. Возможно, даже в вашем наукограде.

— Почему ты думаешь, что он из России? Он писал на русском?

— Нет, в даркнете принято общаться на английском. Но чувствовалось, что он использовал автоматический переводчик: предложения местами были построены неправильно, слова подобраны довольно грубо. Я пытался взломать даркнет и установить его IP-адрес. Очень уж велик был соблазн заполучить спеца по нейробиологии в свою команду разработчиков нейроигр.

— Неужели нашел?

— Нет. Там была цепочка подставных адресов, чтобы скрыть следы. Но конечный, как всегда, указывал на Россию и ваш институт. В итоге я решил привлечь менее зашифрованного специалиста и забыл про гейзера.

— Понял, дружище, займусь этим. Всё, обнял, на связи, — деловито сказал Григориус и отключился.

На следующий день Григориус направился в институт к Вирте. Поскольку секретарши не было, он тихо постучался и вошёл в кабинет. Женщина, сгорбившись, сидела у окна. Бледное измождённое лицо и дрожащие руки с выступающими прожилками выдавали внутреннее напряжение, которое она тщетно пыталась скрыть. Осенние лучи, пробиваясь сквозь стекло, безжалостно высвечивали каждую морщинку и тёмные круги под глазами — следы бессонной ночи, проведённой в душевных муках.

— Вам удалось заснуть? — участливо спросил Григориус, присаживаясь напротив и стараясь говорить мягко.

Вирта подняла покрасневшие глаза.

— Да, снотворное подействовало, но ненадолго, я быстро проснулась, — ответила она тихо.

— Вам во второй раз что-то снилось? — осторожно продолжал следователь, словно ступая по хрупкому льду.

Вирта вздрогнула, как от удара током. Пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони. В ней что-то надломилось — Григориус почти физически ощутил этот внутренний разрыв, заметив, как затрепетали её ресницы, а на шее забилась тонкая голубоватая жилка.

— Я не запомнила этот сон, — выдавила она с трудом, отводя взгляд к окну, за которым медленно кружились последние осенние листья — такие же потерянные и одинокие.

— Вы говорите, что спали недолго, а значит, фаза забывания не наступила, — мягко, но настойчиво продолжил Григориус. — Постарайтесь вспомнить. Это важно для понимания подсказки Ника.

Тут в глубине коридора хлопнула дверь, и звук, словно спусковой крючок, высвободил бурю эмоций, которые Вирта так долго сдерживала. Её лицо исказилось, глаза наполнились слезами, готовыми хлынуть потоком.

— Я не могу! — голос взмыл до неестественно высокой ноты и сорвался на крик. — Возможно, мне ничего и не снилось! Вы не допускаете такой мысли?!

Плотина рухнула окончательно. Слёзы ручьями потекли по впалым щекам, плечи затряслись от беззвучных рыданий. Прикрыв лицо руками, Вирта пыталась скрыть свою слабость, но вся её фигура, сжавшаяся в комок, кричала о безграничной боли и отчаянии.

— Пожалуйста, не бередите мне душу! — взмолилась она, глядя на следователя сквозь пелену слёз. — И дайте хоть немного побыть одной! Всё это разрывает меня изнутри, я не могу… просто не могу…

Григориус понял, что сейчас ничего не добьётся. Душевные раны Вирты были слишком свежи, чтобы прикасаться к ним. Молча кивнув, он поднялся и вышел из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь.

В коридоре он на мгновение остановился, собираясь с мыслями. Что-то скрывалось за истерикой Вирты, что-то связанное со сном, который она так отчаянно отрицала. Но сейчас не время настаивать, тем более что пока она пребывала в глубоком ауте, Григориусу было чем заняться. Во-первых, предстояло выяснить, кто же выкрал нейросенсоры из её модной шляпы. Во-вторых, необходимо было установить личность загадочного профессора гейзера.

Григориус уселся на подоконник коридора и принялся рассуждать, чтобы чётко спланировать свои дальнейшие действия.

Отыскать похищенные сенсоры от шляпки, по всей вероятности, окажется не столь уж непосильной задачей. Осматривая головной убор в кабинете Вирты позавчера ранним утром, он совершенно точно видел, что все сенсоры находились на своих местах. Однако ближе к вечеру, когда женщина явилась забирать злополучную шляпу по просьбе лже-Ника, их уже не было. Не такой уж значительный промежуток времени разделял эти два момента. Человек, который украл их, неминуемо должен был попасть в объектив камеры наблюдения, коих в стенах института несметное количество.

В роскошном кабинете за массивным столом сидел крупный мужчина средних лет с брутальной внешностью. Зоркий орлиный взгляд, солдатская выправка и короткая ровная стрижка выдавали в нём бывшего сотрудника спецслужб. Сейчас же он занимал пост начальника службы безопасности института искусственного интеллекта. Но отпечаток прежней работы оставил глубокий след в его характере.

Заметив в дверном проёме закадычного друга грозной начальницы, он резко вскочил со стула, на ходу застегнул пуговицы пиджака и почтительным жестом пригласил гостя к столу.

— Скажите, пожалуйста, в кабинете Виктории Николаевны ведётся видеонаблюдение? — без лишних предисловий спросил Григориус.

— Никак нет, — отрапортовал мужчина коротко, чётко и твёрдо, в точности так, как полагалось по строгому уставу его прошлого места работы. — Она распорядилась не устанавливать. Камеры имеются только в её приёмной.

— Можно взглянуть на записи?

— Неужели произошло какое-то происшествие? — засуетился мужчина, предвкушая возможное увольнение.

— Да, к сожалению. Из кабинета пропали весьма ценные вещи, — деловито, без лишних эмоций объяснил Григориус и, выждав нужную реакцию собеседника, размеренно добавил: — Мне необходима запись позавчерашнего дня, с девяти часов утра и до семи вечера.

— Будет исполнено! — бодро отрапортовал мужчина и принялся сосредоточенно долбить по клавиатуре компьютера, выуживая нужные файлы из электронного архива.

Когда требуемый временной промежуток был помечен и выведен на экран, Григориус удобно устроился за столом и в ускоренном режиме просмотрел запись. С момента его утреннего визита и вплоть до прихода Вирты за злополучной шляпкой в кабинет никто не заходил, за исключением секретарши.

— Неужели эта девка совершила кражу?! — возмутился начальник охраны. — Бедная Виктория Николаевна — пригрела, как говориться, на груди змею. Надо же, какая неблагодарность.

— У вас имеется её домашний адрес или контактные данные?

— К сожалению, я такой информацией не располагаю. Но вы можете обратиться в отдел кадров, у них совершенно точно будут сведения обо всех сотрудниках. Я сейчас же наберу их руководителя и предупрежу о вашем визите.

Мужчина потянулся к интеркому, а Григориус, попрощавшись, направился в отдел кадров. Тем более, у него там имелось ещё одно немаловажное дело — выяснить, работает ли в институте некий профессор Гейзер.

Начальник кадрового отдела — мужчина в почтенных летах, хоть и не принадлежал к суровой касте правоохранителей, но встретил гостя ничуть не менее учтиво и радушно, чем бывший кадровый офицер, ныне руководивший отделом безопасности института.

К моменту визита Григориуса он уже предусмотрительно выкатил развёрнутую распечатку всех имеющихся данных о секретарше Илоне и аккуратно разложил листы на своём столе для удобства ознакомления.

Григориус небрежно собрал их в кучу и сунул в портфель.

— Не могли бы вы оказать мне небольшую услугу, не в службу, а в дружбу? — с располагающей улыбкой обратился Григориус.

— Разумеется, с превеликим удовольствием, — вежливо согласился обходительный кадровик.

— Необходимо выяснить, не трудится ли у вас в институте некий профессор Гейзер. Я даже достоверно не знаю, это фамилия или, быть может, имя. Вполне вероятно, что он работал здесь раньше, в прежние годы.

Мужчина сел за компьютер и поклацал по клавиатуре.

— Ни одного сотрудника с такой фамилией или именем нет. Но знаете что, в отделе нейробиологических исследований в должности ведущего научного сотрудника работает профессор с созвучной фамилией — Гейнер Марк Рудольфович.

Григориуса внезапно осенило: не исключено, что тот самый Гейзер попросту слегка исказил свою фамилию при регистрации страницы в даркнете — вполне распространённый приём среди тех, кто стремится сохранить хотя бы какую-то анонимность.

Начальник кадрового отдела, не задавая лишних вопросов, предоставил данные о профессоре. Его послужной список и перечень научных наград оказались настолько внушительными, что занимали несколько страниц печатного текста.

Теперь, когда необходимая информация была получена, настало время действовать. Прежде всего Григориус отправился к квартире той самой уволенной секретарши, которая увела нейросенсоры.

Дверь ему открыла сама похитительница.

— А, это вы… Проходите, — пригласила она прямо с порога. — Я как раз собиралась вас разыскать — хочу подать заявление о незаконном увольнении и невыплате мне квартальной премии.

Григориус вошёл и огляделся с профессиональным интересом. Комната была такой же разноцветной и безвкусной, как и ногти хозяйки — хаотичный калейдоскоп оттенков и форм.

— Илона, хочу, чтобы вы знали: я на вашей стороне и с удовольствием приму заявление, — с ходу попытался расположить к себе девицу следователь. — Мало того, что она уволила вас и лишила премии, так ещё и инсценировала своё похищение. Сейчас я как раз выясняю мотивы, и возможно, они носят криминальный характер.

— Я и сама поняла, что она мутная, — призналась Илона. — Жалею, что тогда не назвала вам пароль от её рабочего компьютера. Там бы вы нашли много интересного. Постойте, что мешает сделать это!

Девица полезла в телефон, а затем подошла к столу и принялась рыться в бумагах. Из стопки выпал сертификат на процедуры в салоне красоты «Чародейка». Илона отыскала в ворохе чистую бумажку, записала на ней пароль от компьютера Вирты и передала Григориусу.

— Спасибо. Меня ещё интересует шляпка.

— Шляпка? — удивилась девица. — А что с ней? Мне известно, что Виктория Николаевна заказала её у одного парижского кутюрье. Видать, кучу денег выбросила. Неужели со счёта института? — с возмущением пробормотала она. — Видела недавно по телеку, как эти все чиновники жируют и покупают золотые унитазы за наши с вами деньги…

— Вы вынимали из шляпы какие-то детали? — перебил Григориус, желая побыстрее схватить быка за рога.

Вопрос явно насторожил Илону.

— Нет, с чего вы взяли… — медленно и неуверенно ответила она, бросив на следователя недоверчивый взгляд.

Григориус поднял сертификат. Дата его выдачи совпадала с днём, когда со шляпы Вирты были сняты сенсоры. Сумма — сто пятьдесят тысяч рублей — явно не соответствовала скромной зарплате уволенной модницы. Та тут же уловила намёк и попыталась предотвратить лишние вопросы, которые уже маячили на горизонте.

— Молодой человек подарил!

— Илона, я уже говорил, что на вашей стороне. Зачем же вы врёте тому, кто хочет помочь? В этом деле важна каждая мелочь. Если вы будете скрывать правду, нам не удастся сложить пазл и привлечь её к ответственности.

— Ладно, я сняла с её шляпы железки, — с презрением пробубнила девица. — Сдалась вам всем эта шляпа. Сначала Виктория Николаевна бегала с ней как с писаной торбой, ни днём ни ночью не расставалась, потом вы восхищались, не могли выпустить из рук, а затем тип этот…

— Какой тип?

— Позвонил мужик с неопределившегося номера. Представляться напрочь отказался. Сказал, что заплатит десять тысяч рублей за железки из этой чёртовой шляпы. Я тогда подумала, зачем ему эти побрякушки — они же даже не золотые. Всего лишь удерживают шляпу на голове, чтобы она не упала, вот и всё. Я уточнила, точно ли ему нужны железки, а не сама шляпа? Он подтвердил: сказал, что шляпу надо оставить на месте. Это важно. Он был слишком настойчив и так заинтересован в железяках, что мне удалось выторговать аж целых сто пятьдесят тысяч рублей. Он предложил нал, но я боялась нарваться на фальшивые деньги, поэтому настояла, чтобы он купил на всю сумму сертификат в «Чародейке». Последнее время я делаю маникюр только в этом салоне, там есть очень креативные мастера. Так вот, через несколько минут мужик этот перезвонил, сказал, что всё сделал и велел закопать железяки на пустыре в трёх метрах от дороги возле ржавого велосипеда. Как только салон подтвердил сумму сертификата, я выполнила свою часть договора.

— Мне пора, — пробормотал Григориус, почувствовав, что утратил всякий интерес к дальнейшему общению с этой взбалмошной особой.

— А как же моё заявление? Вы обещали принять! — возмутилась Илона.

— Позже заявите, а то спугнём. И никому не говорите о нашей беседе — сейчас важно, чтобы никто не знал о том, что мы копаем под них, — с серьёзным видом предупредил Григориус и поспешил покинуть это пристанище несочетаемого буйства красок.

Осенний вечер медленно опускался на город, окутывая улицы мягким золотисто-оранжевым светом, который разливался в туманной дымке, подступавшей со стороны леса. Григориус торопливым шагом приближался к информационному центру, куда стекались сигналы с камер видеонаблюдения, установленных по всему городку.

Он ликовал, так как знал, что мужчина, надоумивший разукрашенную девицу выкрасть нейросенсоры из шляпки Вирты, серьёзно просчитался с выбором места их передачи. Вероятно, он был наслышан о том, что ни на пустыре, ни на прилегающей грунтовой дороге нет ни одного устройства видеонаблюдения. Именно поэтому место давно облюбовали для тайников с закладками оружия, наркотиков и прочих запрещённых предметов.

Однако подобная ситуация сохранялась лишь до недавнего времени — пока руководство местного управления полиции не обратилось в городскую администрацию с настойчивой просьбой оснастить эту территорию скрытыми камерами. За одну только неделю полицейским удалось задержать столько закладчиков, сколько не удавалось поймать за несколько предшествующих лет.

На записи было отчётливо видно, как Илона бросила сенсоры в условленном месте на землю и слегка присыпала их носком туфли. Вероятно, не желала пачкать свои ухоженные ногти. Недалёкая особа даже не удосужилась упаковать бесценные устройства хотя бы в элементарный пакет — запрятала их в земле с той же беспечностью, с какой сказочный Буратино закапывал свои золотые монеты на Поле Чудес. Едва она скрылась из поля зрения камеры, к импровизированному тайнику приблизился пожилой мужчина в потёртой куртке. Он огляделся по сторонам и принялся голыми руками прощупывать землю, отыскивая заветную кладку.

Спустя некоторое время он направился по разбитой грунтовой дороге в сторону городской черты и приблизился к припаркованному на обочине видавшему виды красному «Ситроену». Номерной знак автомобиля, к сожалению, был неразличимым, поскольку камеры наблюдения располагались на значительном удалении от места стоянки. Однако сам по себе факт того, что это был старенький красный «Ситроен», говорил о многом опытному следователю — подобные машины не являлись особенно распространённым явлением в городе, и отыскать их владельцев через базу данных не составляло особого труда. Это был всего лишь вопрос времени и одного телефонного звонка.

Григориус набрал своего приятеля из отдела розыска ГИБДД, и тот вскоре прислал эсэмэской несколько имён владельцев автомобилей. Каково же было удивление следователя, когда среди них обнаружился тот самый Марк Рудольфович Гейнер.

Теперь оставалось лишь нанести визит именитому профессору и выяснить, каким образом он оказался замешан во всех этих сомнительных историях.

Чтобы избежать лишних глаз и ушей, Григориус решил навестить учёного дома. Первое, что бросилось в глаза во дворе, — всё тот же обветшалый красный «Ситроен», который, выпучив, словно глаза, округлые фары, настороженно проводил его взглядом до самого подъезда.

Поднимаясь по широкой лестнице старой сталинской многоэтажки с её высокими потолками и массивными перилами, Григориус отметил одну примечательную особенность — звукоизоляция здесь была удручающе слабой. Даже негромкие звуки из квартир были отчётливо слышны на лестничной площадке. В одной из квартир с ожесточением ругались супруги, перебивая друг друга, в другой истошно кричал мальчик, который наотрез отказывался есть холодец, в третьей на всю мощь работал телевизор, извергая бодрые интонации ведущего новостей. В голове мелькнула мысль, что подобные дома в сталинские времена, возможно, строили специально для неблагонадёжных граждан, требующих особого присмотра. Бдительные соседи в таких условиях невольно становились свидетелями их разговоров и телефонных бесед, а затем исправно доносили их содержание в соответствующие органы.

Чтобы не привлекать внимания любопытных очевидцев, Григориус решил не звонить в дверь, а лишь несколько раз тихонько постучал костяшками пальцев по её потёртой дерматиновой обивке. В глубине квартиры тотчас послышалось осторожное шарканье домашних тапочек: кто-то медленно и неуверенно приблизился к входной двери. Перед глазком на мгновение замаячила размытая человеческая тень. Однако дверь так и не открылась, хотя с противоположной стороны слышалось учащённое, напряжённое дыхание — прерывистое и тяжёлое, как у человека, страдающего хронической одышкой. Кто-то стоял с противоположной стороны двери и, замерев в нерешительности, пытался разглядеть незваного гостя сквозь мутное стекло глазка.

Григориус постучал ещё пару раз, на этот раз настойчивее и громче. Субъект за дверью внезапно замер и затаил дыхание, словно надеясь, что непрошеный гость подумает, что дома никого нет и уйдёт восвояси.

— Я прекрасно знаю, что вы стоите за дверью и слышите меня. Пожалуйста, откройте! Мне необходимо с вами поговорить, — деликатно, но твёрдо обратился к невидимому квартиранту Григориус, стараясь придать своему голосу максимально миролюбивые интонации.

— Вы пришли снова предлагать какие-то должности? — прозвучал настороженный, приглушённый голос, полный усталости и недоверия. — Мне ничего не нужно, прошу вас, оставьте меня в покое!

— Нет, я следователь. Хотел бы задать вам пару вопросов. Это не займёт много времени.

Пауза затянулась, словно за дверью кто-то мучительно взвешивал все за и против, прикидывая возможные последствия.

— А удостоверение у вас есть?

Григориус без лишних слов поднёс корочку к дверному глазку, терпеливо ожидая реакции и давая человеку время как следует рассмотреть документ.

Спустя несколько секунд внутри глухо щёлкнула предохранительная цепочка, затем раздался скрежещущий звук отодвигаемой массивной задвижки, а следом характерные щелчки ещё нескольких более лёгких замков — хозяин явно не скупился на меры предосторожности и превратил свою квартиру в настоящую крепость.

Дверь медленно распахнулась, открывая взору худощавого изможденного пожилого мужчину с торчащими в разные стороны всклокоченными волосами, словно он недавно пережил удар молнии или только что поднялся с постели после беспокойного сна. Его испуганные водянистые глаза, окутанные густой сетью мелких морщинок, настороженно бегали, с тревогой осматривая незваного гостя с головы до ног. Худые руки с выступающими синеватыми венами и узловатыми, искривлёнными артритом пальцами нервно теребили край потёртой домашней кофты.

— Я вас знаю, — голос астеника утратил прежнюю напряжённость. — Это же вы выступали у нас на симпозиуме в прошлом году? Убеждали учёных, что искусственный интеллект с возможностью творческого саморазвития создан, и трясли рабочими тетрадями Ника перед носом у скептиков.

— Да.

Григориус не стал распространяться, позволяя собеседнику самому восстановить нить воспоминаний.

— Я был в зале. Сидел в заднем ряду, наблюдал за всем этим цирком, — на лице профессора мелькнула слабая улыбка. — Простите, что сразу не узнал. Просто ходят тут разные подозрительные типы…

Профессор внезапно осёкся, словно произнёс нечто непозволительное, что следовало бы навсегда оставить за порогом сознания. Взгляд затуманился, голова инстинктивно втянулась в плечи, как у черепахи, прячущейся в панцирь. Профессор вновь испуганно огляделся, будто выискивая тех самых подозрительных людей в тени лестничной клетки.

— Личности, о которых вы упомянули... что они хотят?

Григориус не торопился с вопросом, давая каждому слову устояться в пространстве между ними.

— Ничего! Забудьте!

Гейнер резко взмахнул рукой, будто пытаясь отмахнуться от небрежно высказанных слов.

— Это лишь мои больные фантазии и старческие страхи. Плод воспалённого воображения, не более. Возможно, они вполне добропорядочные граждане со своими интересами…

Но неуверенность и неестественная интонация с потрохами выдавали ложь.

— Перед тем, как открыть дверь, вы говорили про должности. Эти подозрительные личности предлагают вам высокие посты в новом Сириусе, не так ли?

Профессор съежился ещё сильнее, будто каждое слово Григориуса было ударом, от которого хотелось защититься.

— А вы в курсе, что такие должности даются только бестелесным цифровым сущностям, то есть умершим?

Слова прозвучали тихо, почти интимно, но подействовали на учёного как разряд электрошокера.

Глаза Гейнера расширились — в них одновременно отразились и удивление, и ужас осознания. Он стремительно схватил Григориуса за рукав и буквально втянул в квартиру, захлопнув дверь с такой силой, что та глухо ударилась о косяк. Его пальцы дрожали, торопливо запирая все замки, щеколды и цепочки — один за другим, методично, как будто от количества запоров зависела его жизнь.

— Про бестелесных сущностей они ничего не говорили. Ни слова. Ни намёка, — прошептал он, и в этом шёпоте проступала нарастающая паника. — А про новый Сириус вы вообще откуда знаете? К вам что, тоже приходили с предложениями? Или вы...

Он не договорил, но в недосказанности читалось подозрение.

— О, нет. Я не их агент, — поспешил успокоить старого маразматика Григориус.

— Я не учёный и не представляю для них никакой ценности. Скорее, наоборот — угрозу их планам. А вот за такими, как вы, они будут охотиться. С каждым днём петля на вашей шее будет затягиваться туже.

Профессор опустился на потёртый диван, плечи его сгорбились, а пальцы нервно забарабанили по колену.

— Я сразу дал им понять, что не собираюсь переселяться в какой-то там виртуальный мир, даже ради самой высокой должности, — произнёс он с горькой усмешкой.

Григориус сел напротив, внимательно изучая измученное лицо учёного.

— Если вы поможете мне, то никакого переселения не произойдёт. Надеюсь, вы понимаете, что это в ваших же интересах, — сказал он спокойно.

— Итак, какие у вас вопросы?

— Начнем с банального. Для чего вам понадобились нейросенсоры и где они сейчас?

Профессор на мгновение застыл, словно его внутренний механизм дал сбой, а затем изобразил на лице удивление столь неестественное, что самый наивный ребенок не поверил бы в его искренность.

— Вы о чём?

Григориус сразу заметил, что Гейнер явно не принадлежал к числу тех людей, кому ложь давалась легко и естественно. Каждая попытка обмануть читалась на его лице, как крупный текст в открытой книге. В этом смысле он был просто идеальной находкой для шпионов и следователей — человек, напрочь неспособный скрывать правду.

— Я имею в виду сенсоры из шляпки директорши института, которые вы украли, подкупив секретаршу, — напомнил Григориус.

— Молодой человек, вы ошибаетесь! — возмущённо повысил тон обвиняемый.

Фальшь в его голосе была настолько очевидной, что Григориус едва сдержал усмешку.

— А вот эта флешка говорит, что вы врёте.

Григориус извлек из кармана небольшой диск и протянул его профессору, поднеся так близко к лицу, что тот невольно отшатнулся.

— И что на ней? — испуганно спросил Гейнер, потирая искривлённые болезнью пальцы.

— На ней видно, как старенький красный Ситроен подъезжает к обочине пустыря. Из него выходит пожилой мужчина, отсчитывает шаги от столба и прощупывает землю. Не знаете, кто бы это мог быть?

Каждое слово Григориус произносил медленно и отчётливо, словно вбивал гвозди в крышку гроба. Он наблюдал, как меняется цвет лица профессора, как расширяются его зрачки, как начинает подрагивать нижняя губа.

— Я понятия не имею! — проговорил старичок и невольно прижался к спинке кресла, инстинктивно пытаясь отстраниться от того психологического напора, с которым Григориус теснил его, загоняя в безвыходный тупик.

— Что ж, я хотел договориться с вами по-хорошему. Но, видать, не получится. Одевайтесь, проедем к нам в отдел.

Григориус поднялся, демонстрируя, что разговор окончен. Жест был решительным, не допускающим возражений.

— Для чего? — жалобно прозвучал риторический вопрос.

— Для возбуждения уголовного дела по факту кражи в особо крупном размере. Думаю, Виктория Николаевна дорого оценит эти приборы.

Профессор побледнел и схватился за сердце. Его лоб покрылся потом, а руки начинали заметно дрожать. Упоминание директорши института и официальное обвинение в краже произвели желаемый эффект.

— Постойте, я всё расскажу!

Стена сопротивления наконец рухнула, оставив после себя лишь усталого старика, готового наконец поведать всю правду.

— Сенсоры нужны были мне для того, чтобы продолжить эксперимент по передаче памяти между поколениями.

— Я читал про него. Знаю, что вы работали в этом проекте вместе с Ником, то есть Николаем — программистом.

— Абсолютно верно, — кивнул профессор, и в его потухших глазах на мгновение вспыхнул тот самый научный энтузиазм, который когда-то горел ярким пламенем, пока страх не погасил его ледяной волной.

— Я разработал теорию переноса нейронных блоков головного мозга от одного человека к другому. А команда Ника с помощью программы искусственного интеллекта создала нейросенсорный шлем и алгоритм оцифровки нейронных связей.

Взгляд ученого устремился куда-то вдаль сквозь стены кабинета, вероятно в те времена, когда всё только начиналось.

— Знайте, что искусственный интеллект разработал схему этих сенсоров непосредственно на основе моих знаний и наработок. Тогда было создано два шлема. Мы договорились с Ником, что один из них он отдаст мне, чтобы я смог заявить о своём научном исследовании в ведущих научных изданиях и запатентовать его. Для этого нужно было подтвердить результаты разработок опытным путём.

Гейнер поджал губы, и по лицу его скользнула тень давней обиды.

— Однако Ник забрал мой экземпляр шлема и пропал. Позже я узнал, что он умер. Так что сенсоры эти принадлежат мне по праву. И это была не кража, а попытка вернуть своё.

— Допустим. А можно мне взглянуть на них?

— Да пожалуйста!

Профессор с неожиданной готовностью залез в ящик рабочего стола и извлёк оттуда несколько блестящих побрякушек. Григориус взял их и повертел в руках. Из некоторых торчали оборванные провода, в других и вовсе не было внутренностей — лишь пустые корпуса.

— Забирайте, дарю. Они пришли в негодность, — с горечью и злостью заключил профессор. — Эта никчёмная девица извлекла их так, что теперь эти финтифлюшки стоят не больше, чем артроз на моих пальцах.

— Искренне сожалею, профессор.

Григориус осторожно вернул сенсоры на стол.

— Неужели вы не успели испытать шлем ни на одном подопытном? Я знаю, что вы искали кандидатов через даркнет. Никто не захотел?

Лицо профессора мгновенно помрачнело. Он отвёл взгляд, уставившись в окно, за которым серело хмурое небо.

— Желающих было море, я просто не успел. Ник и его команда слишком быстро покинули этот мир, забрав шлемы. Годы исследований — и всё впустую.

— Насколько мне известно, не совсем опоздали. Один подопытный всё же был — Виктория. Вы же вмешивались в её мозг?

При упоминании этого имени лицо профессора переполнила гамма эмоций: удивление, страх, вина и, наконец, смирение.

— Да, вмешивался. Но это не был эксперимент по передаче памяти, а, скажем так, нейрокоррекция личности, — признался он. Слова давались учёному с огромным трудом, будто он не говорил, а вытаскивал голыми руками из плотной деревянной стены ржавые гвозди. — Вирта — так называл её Ник — страдала от тяжёлой депрессии, вызванной мучительным чувством вины. Даже лучшие психиатры оказались бессильны. Выбор был невелик: либо госпитализировать бедняжку и подавлять личность сильными медикаментами, либо проверить на ней мой экспериментальный метод. Она была согласна на эксперимент. Ник поначалу сопротивлялся, говорил, что слишком велик риск повредить её личность, но потому согласился. Сама Вирта настояла.

В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь монотонным тиканьем старинных часов.

— Не могу понять, — задумчиво произнёс Григориус, — каким образом какая-то косвенная вина могла вызвать столь глубокую депрессию?

— Во-первых, Вирта чрезвычайно мнительна и поэтому весьма склонна к депрессиям. Во-вторых, почему вы считаете, что вина была косвенной? — удивился профессор.

— А какой же? Насколько мне известно, она мучилась только из-за того, что школьный друг по её вине ходил на костылях и не смог увернуться от машины. Или есть что-то ещё, чего я не знаю?

— Позвольте рассказать, как всё было на самом деле. Когда Вирта принесла свой эликсир и предлагала одноклассникам попробовать его, никто не согласился — все лишь посмеялись над сумасшедшей девчонкой, какой она слыла в школе. Ник стоял в стороне, потому что одноклассники с ним особо не дружили и даже не общались. Тогда Вирта подошла к нему и с укором сказала: «Неужели ты позволишь им надо мной смеяться?» — «А что я могу сделать?» — спросил он в ответ. — «Докажи, что мой эликсир работает», — повелительным тоном предложила она. Тогда он шутя спросил: «А как? Выпрыгнуть из окна, что ли?» — «Да хоть так», — ответила она, не осознавая последствий своих слов. — «А если я разобьюсь?» — спросил мальчик. — «Ты же веришь, что я волшебница, значит, всё будет хорошо», — твёрдо сказала она и ушла к ребятам. Недолго думая, парень подбежал, схватил бутылку, выпил и прыгнул из окна.

— Неужели вы стёрли у неё воспоминания об этом разговоре? — с трудом скрывая шок, спросил Григориус.

— Да, — кивнул профессор.

— Теперь понятно, почему она говорила о косвенной вине.

— Мы надеялись, что этого будет достаточно, и дальше психиатры справятся с помощью лёгких антидепрессантов или гипноза. Но всё оказалось куда сложнее. Доктора оказались бессильными, и косвенная вина вскоре превратилась в прямую, а депрессия вернулась с новой силой.

— Как это произошло? Неужели восстановилась стёртая память о том поступке?

— Нет. Просто мозг — сложнейшая система, где все области тесно взаимосвязаны. Подсознание и сознание взаимодействуют гораздо глубже, чем мы предполагали. Особенно важна лимбическая система, где есть отдел, в котором хранятся скрытые образы близких людей. Эта область очень мала, поэтому одновременно близких может быть немного. Чем больший объём занимает образ, тем сильнее его влияние на подсознание и сознание, в том числе через сны. У Вирты образ того мальчика занимал почти сорок процентов.

— Это много?

— Чрезвычайно. Можно сказать, что он был для неё… — профессор задумался, — ближе, чем родители. — Несмотря на то, что память о разговоре, спровоцировавшем мальчика прыгнуть, была стёрта, чувство вины оставалось в подсознании. Если бы парень не был ей так близок, это чувство не вышло бы на сознательный уровень. Но канал связи с ним был слишком широк, и его образ постоянно проникал из лимба в подсознание, усиливая вину, а через сны проникал дальше в сознание. Логика требует ясности, а поскольку память о том событии была стёрта, сознание заполняло пробелы вымышленными сюжетами. Ей начал сниться сон, где она убивает Ника, сидя за рулём грузовика. Компенсационный механизм мозга.

— Получается, стёртый участок памяти, где она провоцирует парня выпрыгнуть из окна, заменился эпизодом с грузовиком?

— Да. Нам пришлось копать куда глубже, чем память. Очистили подсознание и сократили объём образа мальчика в лимбе с сорока до двух процентов.

— Это мало?

— Достаточно, чтобы этот мальчик стал для неё практически обычным знакомым и сведения о его образе с подсознательной виной больше не поступали в сознание.

— Значит, ваша коррекция проходила в два этапа. Теперь я понимаю, почему Ник послал два сообщения: сначала вернул память о косвенной вине, а потом — о самом её разговоре с мальчиком. Сегодня утром я почувствовал, что она что-то скрывает про свой второй сон. Вероятно, вспомнила, что сама подтолкнула Ника к прыжку, но не решилась рассказать мне правду.

— Вряд ли она что-то вспомнила. Это невозможно. Я очистил память, подсознание и лимб. Даже если бы кто-то рассказал ей ту самую правду, она бы не поверила — логика отвергла бы это как фантастику, словно утверждение, что она побывала на Луне.

Профессор умолк и задумался, перебирая варианты.

— Минуточку, мне нужно кое-что проверить, — пробормотал он и направился в соседнюю комнату. Отодвинув небольшой коврик на стене, он достал из сейфа аккуратно свернутый рулон и принялся внимательно изучать его. На бумаге был напечатан массив цифр, разбитый на несколько групп. — Это её память! — пробубнил профессор, указывая пальцем на одну из групп. Затем палец медленно заскользил вниз по листу. — Так, мышление… подсознание… лимб… Всё в порядке, всё стабильно.

— Я заметил закономерность: память возвращалась не сразу после прочтения сообщений, а после сна.

— Так это же подтверждает мою теорию! — воскликнул профессор. — Чем больше объём образа близкого человека в лимбической системе, тем шире канал связи с подсознанием и сознанием. Если бы информацию передал кто-то другой, эффекта не было бы. Но Ник, который программист, ей настолько близок, что память начала восстанавливаться. Получается, ваша Вирта всё же вспомнила, что убила мальчика.

— А что это за бумага? — спросил Григориус, всматриваясь в рулон.

— Оцифрованная нейронная модель мозга Вирты после нейрокоррекции.

В памяти Григориуса мгновенно всплыл странный вопрос Ника о разнице между грехом и искуплением.

— Так эта бумага и есть закодированное искупление вины Вирты! — внезапно воскликнул он, не в силах сдержать восторг озарения.

— Тише, — шепнул профессор, бесцеремонно прикрывая ему рот. — Здесь очень тонкие стены и слишком чувствительные уши у соседей.

— Осталось добыть цифры кода греха, то есть её состояния до вашей нейрокоррекции, — Григориус благоразумно перешёл на шёпот.

— К сожалению, оцифровки до коррекции у меня нет. Тогда я не придал этому значения и не сделал распечатку. Только после успешного эксперимента осознал важность документирования и поэтому зафиксировал итоговую модель.

— Понятно. Вот зачем Нику понадобилось восстановить состояние Вирты до вмешательства. Он хотел, чтобы мы получили оцифровку болезненного состояния психики, чтобы затем вычесть эти цифры из аналогичных показателей здорового состояния. Интересно, сколько цифр будут отличаться?

— Большинство совпадёт: мы старались вмешиваться очень деликатно, практически незаметно. Так, если грубо, по моим подсчётам, различия коснутся около двадцати показателей.

— Вы сможете сделать оцифровку её текущего состояния?

— У меня есть программа, но нет нейросенсорного интерфейса. Вы же сами видели, что от него осталось.

— А если я принесу второй комплект?

— С удовольствием помогу вам, но при одном условии: вы дадите мне сенсоры для наработки эмпирического материала к исследованию о передачи памяти поколений. Грубо говоря, мне нужно подтвердить свои теоретические разработки практикой. Для этого нужны сенсоры.

— Обещаю, что заимствую вам их, но только немного позже.

— В таком случае, по рукам!

Григориус устремился к выходу, но замер, едва достигнув порога. Нога уже почти переступила черту, отделяющую его от этого места, но сознание внезапно пронзила новая мысль.

С момента, когда Ник забрал нейросенсорный прибор и оборвал свою земную жизнь, до того, как профессор, воспользовавшись услугами глупой девицы, завладел этим сокровищем, прошёл целый год. Значит, Гейнер узнал о вожделенных железяках совсем недавно. Иначе он непременно заполучил бы их гораздо раньше.

— Откуда вам стало известно о существовании сенсоров? — обратился Григориус, поворачиваясь к профессору.

— Примерно две недели назад, на симпозиуме по нейрокоррекции, я встретил своего давнего товарища — профессора Евгения Соколова, — голос рассказчика потеплел, наполнившись мягкими ностальгическими нотками. — С Женечкой мы познакомились ещё в меде и с тех пор крепко сдружились. Позже вместе начинали изучать тему трансформации памяти.

Профессор на мгновение задумался, словно мысленно пролистывал давно забытые страницы дневника счастливых лет.

— Впрочем, тогда его переманил крупный исследовательский центр: выделил квартиру, назначил высокую ставку. Он перебрался в другой город и с головой погрузился в иную, хоть и не менее перспективную область исследований. После этого наши пути разошлись на долгие годы. У каждого закружилась своя научная карусель — настолько стремительная и захватывающая, что даже на дружеское общение времени не оставалось. И вот, по прихоти случая, мы столкнулись на том симпозиуме.

— И что дальше? — нетерпеливо подтолкнул Григориус.

— Он рассказал о своих достижениях и поинтересовался успехами моих изысканий в области трансформации памяти. Я посетовал, что единственный эксперимент, который мне удалось провести, — это нейрокоррекция сознания Вирты. Раскрыл ему историю её невзгод и те поразительные показатели, которых удалось достичь благодаря вмешательству. Признался, что дальнейшие исследования невозможны, поскольку Ник не оставил мне ни единого нейросенсорного прибора…

— Какова была его реакция?

— Он окрылил меня, даровал лучик надежды! — воскликнул профессор. — Доверил мне по секрету одну любопытнейшую историю.

Профессор наклонился чуть ближе, будто опасаясь стен.

— На каком-то торжественном мероприятии он восседал рядом с Виртой в президиуме и стал свидетелем того, как она, сняв шляпу, небрежно положила её на стол. Мой друг безотчётно следил за тем, как это произведение искусства перемещалось… знаете, как мы, бывает, следуем взглядом за бабочкой или птицей, попавшей в поле зрения... Но в какой-то момент он чётко уловил внутри шляпы странные металлические детали — поразительно напоминающие нейросенсоры.

Глаза профессора вновь вспыхнули искорками необузданного азарта.

— Я принялся следить за ней, выжидая удобный момент, чтобы украсть шляпку. Однако она почти никогда не расставалась с ней. Когда же Вирта бесследно исчезла, я решил проверить, не осталась ли ненароком шляпка в кабинете.

Он говорил быстро, увлечённо, заново проживая эмоции собственного преступления, словно забыв, что говорит всё это следователю.

— В общем, я поведал секретарше правдоподобную историю о том, что в столе её начальницы хранится важный документ, переданный на подпись. Сказал, что перед исчезновением Вирта якобы связалась со мной, сообщила, что бумага подписана, и настоятельно просила меня её как можно быстрее забрать и пустить в ход.

Профессор усмехнулся — коротко и сухо.

— Доверчивая секретарша провела меня в кабинет. Там, осматривая ящик с документами, я заметил в углу, на вешалке, заветную шляпу. В тот момент завладеть ею было невозможно — эта юная особа бдительно следила за каждым моим движением.

Он прищурился.

— В итоге я раздобыл её номер телефона и направил анонимное предложение, от которого она не смогла отказаться. Ну… а дальнейшее вам уже известно.

— Да… увы, итог ваших стараний оказался печальным, — промолвил Григориус с неприкрытой горечью.

Не добавив больше ни слова, он решительно распахнул дверь и покинул эту обитель научных разочарований.

Минут через сорок он уже находился в прихожей куда более противоречивого по своей сути места — психиатрической больницы, где проходил лечение Иван Собакин.

Почётного гостя встретила та же жизнерадостная докторша — с улыбкой, будто вытканной из солнечных лучей, и создающей парадоксальный контраст с атмосферой учреждения, где люди пытались собрать по осколкам собственный разум.

Приветливым жестом, напоминающим взмах птичьего крыла, она пригласила Григориуса следовать за ней в святилище наглухо отчуждённого сознания — сектор, где содержались особо буйные и опасные обитатели.

Собакин сидел на стуле, умиротворённо разглядывая стену, будто на ней висел телевизор или в нише шло живое представление артистов уровня не ниже Безрукова.

— Он вряд ли сможет сказать вам что-то внятное. Медикаментозное воспитание не позволит, — бросила докторша и вышла, оставив мужчин наедине.

— Иван! — обратился к больному Григориус. — Вы меня узнаёте?

Пациент медленно повернул голову, окинул Григориуса пустым взглядом, лишённым всякой эмоции, и тут же отвернулся, вновь уставившись в стену. Настойчивого следователя это не обескуражило.

— Я сейчас уйду. Скажите только, где находится шляпа Вирты, которую она дала вам в полицейском участке?

Собакин вздрогнул. Его глаза внезапно покраснели, зубы сжались, заскрипев от напряжения, а лицо налилось неистовой злобой. С нечеловеческой яростью он набросился на Григориуса, свалил со стула и принялся душить.

Тот схватил душегуба за руки, пытаясь ослабить хватку, но пальцы были словно стальные тиски. Казалось, они так глубоко впились в шею, что проникли аж до самых позвонков.

— Помогите! — прохрипел потерпевший, собрав последние силы.

На крик прибежали санитары, но даже они не смогли разжать пальцы Ивана. Вскоре в палату влетела докторша с огромным фельдшером, у которого в руке был шприц. Он вколол в шею маньяку мутноватую жидкость.

Через несколько мгновений Собакин задёргался, сомлел и рухнул на пол. Только после этого удалось освободить Григориуса из его стальных объятий.

Докторша тут же схватила гостя и потащила в свой кабинет. На стене висело несколько мониторов, транслирующих изображение с камер в палатах. Один из них показывал больничные хоромы Собакина.

— Он… он… хотел… — с трудом выдавил Григориус, пытаясь отдышаться.

— Знаю, пытался вас задушить, — прервала его докторша, впервые не сопровождая свои слова привычной нездоровой ухмылкой. — Я всё видела и выглядело это очень странно. Пациент находится под действием сильнейших нейролептиков, которые практически полностью подавили его мышление. По крайней мере, все данные указывали на это. По всей видимости, он совершил этот акт неосознанно. Такое впечатление, будто кто-то внедрил в его подсознание установку. Но это невозможно. В настоящее время таких технологий не существует. Даже у спецслужб.

— Допустим, это технологии будущего. Что вы можете сказать как практикующий специалист? — с трудом выговорил Григориус, преодолевая боль в горле.

— Тогда я бы предположила, что слово «шляпа» стало неким психологическим триггером, запустившим программу. Произнеся его, вы превратились для воздействующего в смертельную угрозу, которую нужно срочно нейтрализовать. Активировались все жизненные силы, включая скрытые внутренние резервы. В психиатрии известно, что некоторые душевные болезни способны в разной степени пробуждать жизненную энергию, вплоть до невероятной, нечеловеческой силы. Поэтому даже таким здоровякам, как наши санитары, порой бывает трудно справиться с буйным пациентом, который в обычном состоянии физически слабее их. Но здесь степень концентрации сил, похоже, достигла предела.

Докторша вновь улыбнулась, возвращаясь в обычное своё состояние, и добавила: — Если соберусь писать докторскую, обязательно отражу в ней этот случай.

— Можно взглянуть на вещи пациента? — спросил следователь.

— Вообще-то это не совсем законно, но, учитывая крайние обстоятельства, так уж и быть, позволю.

Джоконда в белом халате отвела гостя в камеру хранения.

— Люд, принеси-ка мне вещи Ивана Собакина — обратилась она к не менее пышной и весёлой даме, пребывающей за стойкой.

Та проворно нырнула вглубь стеллажей и спустя пару минут вернулась с небольшим ящиком, наполненным мужской одеждой.

В кармане брюк оказалась связка ключей. Григориус отвёл докторшу в сторону.

— Можно мне ненадолго позаимствовать их, чтоб осмотреть квартиру?

— Нет, на это я уже пойти не могу. А вдруг что-то пропадёт? Потом мне отвечать… — возмутилась женщина.

— Знаю, знаю, — остановил её Григориус. — Но, учитывая обстоятельства, некоторые предметы в доме могут пролить свет на методы внедрения психологических программ и установок в подсознание вашего пациента. Эти сведения могут стать основой серьёзной докторской диссертации. Возможно, мы… то есть вы с моей помощью — на пороге великого открытия. Позвольте осмотреть квартиру… ради науки.

Праведный гнев на лице женщины сменился привычной блаженной улыбкой, и она одобрительно кивнула головой.

Вскоре Григориус вольготно расхаживал по жилищу Собакина в поисках модной шляпки. В двухкомнатной обители царил безупречный, почти абсолютный порядок. Организация пространства, вплоть до каждой мелочи, подчинялась определённому принципу.

В прихожей обувь выстроилась в ровную шеренгу, словно каждая пара знала своё место и не смела его покидать. Перчатки и шарфы были разложены на комоде с такой точностью, будто кто-то измерял расстояния между ними линейкой.

Гостиная встретила незваного гостя стерильной чистотой и геометрической гармонией: мебель расставлена по принципу золотого сечения; подушки на диване взбиты так тщательно, что казалось — каждая складка ткани прошла строгую аттестацию; журнальный столик пуст, за исключением одной книги, лежащей параллельно краю, словно по линии, прочерченной рейсмусом.

Кухня сияла, как операционная перед хирургическим вмешательством. Ножи в магнитном держателе располагались по размеру, создавая идеальную нисходящую линию. Специи выстроились на полке в алфавитном порядке, а продукты в холодильнике были аккуратно сгруппированы по категориям и срокам годности — словно здесь не просто готовили, а проводили научный эксперимент с точностью до молекулы.

Кровать в спальне была заправлена настолько безупречно, что даже самый строгий военный инструктор не нашёл бы, к чему придраться. Рабочий стол — эпицентр этого миропорядка — создан, казалось, непогрешимым искусственным интеллектом: карандаши отточены и выстроены по убыванию длины, бумаги сложены в стопки с выверенными углами, компьютер строго параллелен краю стола, провода аккуратно спрятаны в защитные каналы, а мышь, словно боясь нарушить идеальный порядок, застыла ровно в центре коврика.

Одежда в шкафу создавала плавный переход от светлых тонов к тёмным, достойный музейной экспозиции. Каждая рубашка была накрахмалена и отглажена до состояния холста, готового принять мазок художника.

Даже воздух в этом доме, казалось, циркулировал по заранее просчитанным траекториям, не осмеливаясь нарушить негласную хореографию пространства. Это был не просто дом, а манифест характера, высеченный в монолите быта, где каждая мелочь имела значение, а случайностям не было места.

Сначала могло показаться, что Собакин живёт с женщиной, дотошно следящей за чистотой и порядком. Но ни одного женского аксессуара, ни малейшей детали, которая могла бы выдать присутствие хозяйки, в квартире не было.

Следователь вспомнил, что видел нечто подобное в доме одного маньяка, которого долгое время не удавалось поймать из-за того, что он с таким же интеллектуальным педантизмом подходил к вопросу сокрытия следов. По уровню мышления он превосходил многих коллег Григориуса, а возможно, даже и его самого.

Воистину, такой мир мог сотворить лишь расчётливый высокоинтеллектуальный безумец.

Ни капли не церемонясь и без тени смущения Григориус перевернул дом вверх дном, вдохнув в эту обитель порядка и гармонии живую струю лёгкого хаоса. Казалось, после его вмешательства дом наконец обрёл нормальный человеческий облик, лишившись болезненной стерильности.

Ни один сантиметр пространства не ускользнул от зоркого взора следователя.

В глаза бросились лежавшие в ящике рабочего стола документы на различные офшорные компании с экзотическими юрисдикциями и названиями. Григориус пробежался по ним взглядом: Британские Виргинские острова, Сейшелы, Панама — классический набор для тех, кто предпочитает держать свои дела подальше от любопытных глаз. Примечательно, что сам Собакин нигде в этих бумагах собственником не числился. Впрочем, это было вполне ожидаемо и естественно. В подобных изощрённых схемах истинный владелец обычно тщательно скрыт за многослойной вуалью номинальных держателей и подставных директоров. Собственно, именно для этого подобные схемы и применяются — они надёжно скрывают настоящего владельца от налоговых органов и прочих нежелательных соглядатаев.

И хоть занимаемая Собакиным в Институте искусственного интеллекта должность не накладывала никаких ограничений на предпринимательскую деятельность, всё же возникал резонный вопрос: зачем ему понадобилось выстраивать столь замысловатую офшорную архитектуру? Какие секреты требовали подобной конспирации?

Однако главного предмета, ради которого Григориус, собственно, и вторгся в квартиру, обнаружить не удалось. Единственным головным убором в доме оказалась красная кепка со странной эмблемой: рука, держащая рюмку с горячительным напитком. Этот аксессуар, хоть и лежал на своём закономерном месте согласно цветовой градации, но всё же создавал стилистический диссонанс с остальной одеждой, которая тяготела к классике. Возможно, это весёлый подарок коллег или Собакин тайно посещает клуб анонимных алкоголиков, предположил Григориус, разглядывая кепку.

Дотошный следователь вновь осмотрел каждый уголок в поисках утраченной шляпки, но тщетно. Оставалось лишь смириться и признать очевидный факт: прибор интерфейса находится где угодно, только не в этой обители болезненной стерильности. В таком случае, где же его искать? Как добыть столь необходимые сведения, если сознание единственного человека, который ими владеет, напрочь заблокировано? Размышляя над этой головоломкой, Григориус подошёл к окну. За окном порывистый ветер безжалостно хлестал ветки деревьев, сгибая их в одну сторону.

Этот акт разбушевавшейся непогоды навёл Григориуса на интересную мысль: если Собакин не может сказать, возможно, сам того не желая, покажет — точно так же, как эти ветки невольно выдают направление ветра.

Ведь после освобождения из КПЗ за этим подозрительным субъектом велось наружное наблюдение. Целую неделю оперативники неотступно следовали за ним по пятам, фиксируя каждый его шаг, каждую встречу, каждое посещённое место. Результаты этого оперативно-розыскного мероприятия вполне могли пролить свет на местонахождение модной женской шляпки, напичканной сенсорами.

Григориус направился в ОВД, чтобы встретиться со своим старым другом Валерианом.

— Привет! Как поживаешь? — воскликнул он, врываясь в кабинет с привычным бесцеремонным панибратством, которое всегда бесило оперативника. Вот и на этот раз он вздрогнул от неожиданности, едва сдерживая раздражение.

— Да вот, жил себе спокойно, пока на горизонте жизни не замаячило до боли знакомое лицо одного очень проблемного следака, при виде которого весь наш отдел испытывает стресс. У меня пока что он в лёгкой форме, но, как говорится, ещё не вечер. Что тебе нужно на этот раз?

— Брось, помнишь, как мы в молодости зажигали? А как маньяка брали? А дело Сириуса? Мы же команда! Почему ты решил, что я не могу зайти просто так, повидать лучшего друга? Может, соскучился!

Эти слова лишь усилили тревогу Валериана, знавшего Григориуса до мозга костей. Увидев нахмуренное лицо друга и поняв, что шутки на сей раз неуместны, следователь решил сразу перейти к сути.

— Нужна твоя помощь, — пробубнил он, скромно опустив голову.

— Последняя помощь, когда я обманул шефа ради того, чтобы выбить наружное наблюдение за Собакиным, стоила мне выговора с занесением в личное дело. Интересно, какова цена на этот раз? Увольнение? Или что посерьёзнее? Говори прямо.

— Всего лишь хочу взглянуть на копии рапортов наружки.

— Они для служебного пользования и переданы в архив, вынести не получится. Только знакомиться на месте. Но у тебя нет доступа. Там сегодня дежурит парнишка, который явно не будет рад тебя видеть.

— Можешь сделать копии?

— Повторяю, материалы под грифом «для служебного пользования». Их копировать запрещено! Похоже, ты горишь желанием увидеть меня за решёткой!

— Даю слово: копии нигде не всплывут. Как только прочту — уничтожу. Никто не узнает, и никого не посадят. Там может быть важная информация, которую вы упустили. Ты можешь раскрыть тяжкое преступление и поправить статистику.

Валериан задумался. С одной стороны, Григориус не раз вытаскивал из, казалось бы, бесперспективных материалов важные факты, связывая их в единый клубок и раскрывая сложнейшие дела. С другой — на этот раз риск был куда серьёзнее.

— Ты что, зря выговор получил? — подначил друг. — Я уверен, что там есть что-то интересное.

— Ладно, — вздохнул Валериан, — но изучать будешь при мне. А потом я лично уничтожу эти бумаги.

Григориус покорно кивнул.

Оперативник вышел из кабинета и через несколько минут вернулся с ворохом документов. Следователь выхватил их и уселся в кресло. Его глаза, как два жука — чемпиона по синхронному плаванию, бегали по строкам многочисленных отчётов, то и дело останавливаясь на интересных деталях. Некоторые бумаги он сразу отбрасывал в сторону, другие разглядывал долго и внимательно, после чего складывал в отдельную стопку. Через пятнадцать минут Григориус собрал все материалы, откинулся на спинку кресла и, закрыв глаза, погрузился в размышления.

Выйдя из транса задумчивости, он схватил бумаги и передал их Валериану.

— С глаз долой!

Оперативник, не мешкая, отправил всю пачку в зубастый шредер и только после этого поинтересовался:

— Удалось что-то выудить?

— Да. Отметил для себя несколько важных моментов. И ещё нашёл нестыковку, на которую вы не обратили внимания.

— Какую?

— В одном из первых рапортов говорится, что объект наблюдения вышел из квартиры в домашней пижаме и тапочках. В руке у него был непрозрачный целлофановый пакет с неизвестным содержимым. Это было вечером в день его освобождения из КПЗ. Далее он зашёл в помещение мусоропровода, где пробыл около пяти минут, после чего вышел уже без пакета.

— И что тебя смущает? Парень просто выбросил мусор.

— Зачем он провёл целых пять минут в отсеке мусоропровода?

— Может, он извращенец и наслаждается запахом гнили. Или коробки всякие не помещались, и он рвал их и выбрасывал по частям. Я так часто делаю — окошко в мусоропровод слишком узкое. А у нас с ним одинаковая серия домов.

— Допустим. Но как объяснить его поступок с учётом того, что мусоропровод в доме вообще не работает? Труба забита.

— Откуда ты знаешь? В рапортах этого нет.

— В том-то и дело, что сотрудник наружки этот факт упустил. Я был в доме Собакина. Во дворе около входа висело соответствующее объявление, датированное тремя месяцами ранее. Раз его не сняли, значит, оно всё ещё актуально. К тому же, на улице стоял ужасный запах. Судя по всему, жильцы выбрасывают мусор в контейнеры за домом неподалёку. Я видел целую гору пакетов.

— Пожалуй, ты прав. Следовало бы проверить, что он там делал пять минут.

— Я иду туда. Составишь компанию?

— Не могу. Скоро совещание срочное у шефа. Из управы ещё люди приедут.

— Что-то случилось?

— Всплеск пропавших без вести.

— И давно?

— Несколько дней.

— А что, если это связно с новым Сириусом?

— Ради бога, если вдруг встретишь по пути шефа, только при нём не произноси это страшное слово. В общем, по пропавшим решили пока в новости информацию не давать. Как написано в методичках, скорее всего поручат нам проверить всех ранее судимых маньяков, пребывающих на свободе. Возможно, кто-то сознается, а нет, так поможем. В общем, не могу составить тебе компанию. Сходи сам и маякни мне, если узнаешь что-то интересное.

Следователь направился обратно к дому Собакина. На лавочке у входа в подъезд сидели бабульки, оживлённо обсуждавшие нравственные устои соседей на богатом «литературном» языке.

— Простите, а мусоропровод в доме давно не работает? — обратился к ним Григориус.

— А вы, мужчина, кто такой будете, чтобы вопросы задавать? Второй раз уже приходите! — с подозрением отметила одна из активисток, вцепившись в рукав куртки подозрительного визитёра и вынимая из кармана свисток.

— Я следователь, — произнёс Григориус, зная, как трепетно относятся к представителям его профессии подобные обитательницы таких домов.

Подозрение усилилось, бабушка поднесла свисток к губам и набрала побольше воздуха. Лишь срочное предъявление служебного удостоверения спасло ситуацию. Внимательно рассмотрев его всей группой, бдительные старушки наконец-то расслабились и разоткровенничались.

— Мусоропровод стоит забитый уже третий месяц. Обещали прочистить, но районному начальству, видать, не до нас. Только перед выборами их и видим, — начала одна.

— Конечно, они там бюджеты пилят… — подхватила вторая, поджав губы.

— Куда только вы смотрите… — добавила третья.

Поняв, что диалог обещает затянуться надолго, а всё сказанное им, как гласит уголовно-процессуальный кодекс, может быть использовано против него самого, Григориус учтиво извинился и, вырвавшись из объятий пожилых дам, направился в подъезд.

Поднявшись на четвёртый этаж, где жил Собакин, он вошёл в помещение мусоропровода и открыл дверцу мусороприёмника. Внутри стальной трубы, в которую выбрасывался мусор, метрах в двух под окошком, виднелся пакет. Его удерживала проволока, второй конец которой был прикреплён к выступу на окошке. Григориус потянул за проволоку и поднял свёрток. Осторожно распаковав его, он извлёк ту самую модную женскую шляпку, которую так что будем весь день.

Какое невероятное везение! Пакет провисел в недрах неисправного мусоропровода больше недели. За это время всё могло сложиться иначе: мусоропровод могли починить, и находка исчезла бы навсегда. Или, что куда тревожнее, агенты всемогущего Даниила Собакина могли извлечь её раньше.

Но этого не произошло. Значит, они просто не знали.

Эта мысль всё сильнее укрепляла Григориуса в уверенности, что сын Собакина действительно боится отца. Возможно, не только боится, а люто ненавидит. Иначе как объяснить тот факт, что он не сообщил отцу, где спрятана шляпа с бесценными нейросенсорами, на которые объявлена охота.

Счастливчик тут же набрал Вирту.

— Как вы? — без вступительных прелюдий поинтересовался он.

— Плохо! — простонала несчастная. — Весь день хожу разбитая, словно меня пропустили через мясорубку! Хотела признаться… я обманула вас. Вчера ночью мне действительно снился сон. После него в памяти всплыли новые факты из детства, о которых я не смогла вам рассказать сразу. Но я считаю, что вы должны их знать... — тут голос задрожал, и женщина разрыдалась.

— Не надо рассказывать, — ласково остановил её Григориус. — Я уже всё выяснил. Это вы склонили того мальчика прыгнуть в окно.

— Откуда вы?..

— Успел побеседовать с профессором, отпустившим грехи. В общем, я разгадал послание Ника. Нам нужно оцифровать ваше текущее состояние. Жду вас через полчаса в квартире профессора. Адрес сейчас скину.

Вирта явилась точно в назначенный час. Гейнер, блестя глазами, усадил её на широкий кожаный диван, надел на голову шляпку с сенсорами, подсоединил все необходимые кабели к компьютеру и активировал программу оцифровки мозговой активности.

Спустя несколько напряжённых минут ожидания машина выдала результат — колоссальный массив чисел, запечатлевших психическую конфигурацию подопытной «грешницы». После чего профессор извлёк свои старые записи с данными, зафиксированными сразу после излечения, то есть отпущения грехов, и высчитал разницу в значениях показателей психики Вирты в нынешнем состоянии депрессии и после коррекции. Полученное число оказалось длиной в шестнадцать цифр.

Теперь, когда код самоуничтожения Сириуса на бренной земле был разгадан, предстояло погрузиться в виртуальное пространство, чтобы вступить в решающую схватку с цифровым врагом.

Григориус незамедлительно позвонил Максимилиану и пригласил его к себе. Тот взял билет на ближайший рейс и уже вечером был в наукограде. Ещё в самолёте он отыскал на своём старом ноутбуке программу цифрового коридора, которую вместе с коллегами — ведущими программистами мира — написал полтора года назад для перемещения Вирты с Григориусом в первый Сириус.

Поздно ночью все трое собрались в кабинете Вирты для обсуждения плана дальнейших действий.

— Так, друзья, — начал Максимилиан, — у нас остался один нейросенсорный интерфейс. Следовательно, надо решить, кто погрузится в Сириус. Вас обоих Собакин знает. Может, мне попробовать?

— Нет, ты не можешь. Кто тогда будет управлять процессами отсюда? — возразил Григориус. — Я пойду!

Следователь вынул из кармана бумажку с кодом самоуничтожения Сириуса и передал Максимилиану.

— Григорий, вы же не учёный и вам нечего предложить Собакину. Он сразу поймёт цель визита, — вмешалась Вирта. — Идти должна я! — и, глядя на недовольные лица мужчин, готовых протестовать, отважно заявила: — Я пообещаю ему полную лояльность, скажу, что готова умереть ради поста сенатора и попрошу выдвинуть мою кандидатуру, вотрусь в доверие, а потом буду ждать момента, чтобы приблизиться к облаку центрального процессора и ввести код самоуничтожения.

— План, конечно, интересный, но весьма рискованный. Что, если он вам не поверит? — усомнился Григориус.

— Вы же знаете, я могу быть убедительной, — усмехнулась Вирта. — К тому же других вариантов нет.

Не дожидаясь согласия, она надела модную шляпку и, полюбовавшись собой в зеркало, легла на диван. Пока Максимилиан подключал оборудование и запускал программы, Григориус объяснил, что связь с ней, как и в первом Сириусе, будет поддерживаться по специальному каналу, напрямую связанному со слуховыми рецепторами.

— Дайте мне код, я зазубрю его наизусть, — предложила Вирта.

— Лучше не стоит, — покачал головой Максимилиан. — Кто знает, вдруг они отследят наше вторжение. Тогда код окажется в руках у Собакина. В нужный момент я вам его продиктую.

Наконец всё было готово. Максимилиан поставил капельницу с обездвиживающей жидкостью, оставшейся ещё с первого эксперимента по проникновению в Сириус. Вскоре женская рука изящно поникла и опустилась на диван.

Через несколько минут на мониторе появилось изображение и звуковой фон из Сириуса. Сигналы напрямую считывались с органов слуха и зрения Вирты.

Странница осмотрелась.

Цифровое небо было затянуто серыми пикселизированными облаками, сквозь которые периодически мелькали лучи света, больше напоминавшие глитчи. Многочисленные высотные здания наукограда были искажены и деформированы: текстуры повреждены, местами отсутствовали целые полигоны, обнажая пустоту каркаса. Некоторые строения наклонялись под невозможными на Земле углами.

Единственным относительно уцелевшим и обжитым оказалось здание института искусственного интеллекта, где теперь располагался центр управления Сириусом.

Остатки асфальтовой дороги покрывали трещины, из которых просачивались зелёные строки кода. Транспортные средства стояли неподвижно, многие в полуразобранном состоянии, и служили убежищем для бездомных цифровых людей.

Общественные пространства заросли агрессивной растительностью — алгоритмическими сорняками, мутировавшими в невозможные в реальном мире формы и цвета и питавшимися, вероятно, остаточными данными.

Пейзажи новой цифровой реальности казались ещё более удручающими и мрачными, чем в первой модели Сириуса.

— Да-а… — задумчиво протянул Григориус. — Не так я себе представлял путь человечества к абсолютному счастью.

— Я тоже не вижу никаких признаков светлого будущего! — согласился шокированный серб. — Модель Сириуса, конечно, ещё не доведена до конца, местами проступают пробелы и баги, но её готовность превышает девяносто пять процентов. Это значит, что существенных изменений ожидать не стоит. Остаётся лишь обкатка программы и устранение ошибок, а затем — воплощение её в жизнь. Неужели скоро наша реальность приобретёт именно такой облик?

Тем временем Вирта направилась в административное здание, где заседал сенат и располагался верховный правитель.

У входа к ней подлетел светящийся шар.

— Виктория Прудникова, добрый день. Мы рады вашему визиту. Я цифровой гид. Чем могу помочь? — прозвучал стальной голос.

— Мне нужно срочно попасть на заседание сената.

— Боюсь, срочно не получится. Очередь слишком большая. У вас законодательная инициатива или жалоба?

— Я хочу получить доступ к правителю. Знаю, что это возможно только с одобрения сената.

— Отлично, подобные вопросы рассматриваются вне очереди. Я внёс вас в повестку. Можете пройти в зал заседаний. Следуйте за мной.

Шар провёл Вирту в огромный зал, где заседало около пятидесяти человек.

Подведя её к массивной трибуне в центре, цифровой гид дал последнее наставление:

— Прошу обращаться к ним «уважаемый сенат и уважаемые сенаторы».

После чего он развернулся и вылетел из помещения.

Вирта взглянула на представителей законодательной власти. Как ни странно, все они были ей знакомы. Если в первом сенате Ник назначил на должности парламентариев Платона, Кампанеллу, Бэкона и других выдающихся мыслителей и политиков всех времён, то сейчас тут заседали бывшие и действующие сотрудники её института. Все они были друзьями и хорошими знакомыми Даниила Собакина ещё с тех времён, когда он жил на земле и возглавлял управление научных исследований наукограда. Возможно, они были неплохими учёными, но в управлении государством не смыслили ничего. Очевидно, этот карманно-марионеточный парламент создан обслуживать не интересы народа, а личные амбиции Собакина.

Часть сенаторов светилась ярче остальных. Вирта сразу поняла: это умершие люди. Тусклые же ещё телесно обитали на земле, но после внедрения модели Сириуса, вероятно, должны были тоже почить и пополнить «сиятельные» ряды.

— Итак, уважаемые коллеги сенаторы! — помпезно обратился к законодателям председатель. — У нас на повестке внеочередной вопрос о допуске гражданина Сириуса к Верховному правителю. Все вы, наверняка, узнали Викторию Николаевну Прудникову.

Зал наполнился лёгким шёпотом.

— Виктория, согласно регламенту, должен спросить, с каким обращением вы собираетесь попасть на приём правителя.

— Уважаемый председатель! Уважаемые сенаторы! — начала Вирта. — Хочу предложить свою кандидатуру для выдвижения на должность сенатора.

— Надеюсь, не меня задумали подсидеть? — пошутил главный спикер, светящийся ярче остальных.

— Нет, я хочу выдвинуться на должность рядового сенатора, — успокоила его Вирта и чуть кокетливо добавила: — Пока.

— Что ж, у нас осталось несколько вакантных мест. Кроме того, верховный правитель всегда рад повидаться с бывшими сослуживцами. Коллеги, голосуем! Кто «за»?

Все подняли руки.

— Решение принято единогласно, — торжественно возгласил председатель. — Помощник, проведите кандидата в кабинет Верховного правителя!

Шар вновь влетел в зал.

— Виктория Николаевна, прошу следовать за мной, — обратился он к женщине и поплыл к выходу.

По иронии судьбы глава виртуального государства заседал в кабинете Вирты.

— Виктория! — удивлённо воскликнул Собакин, узнав старую знакомую. — Вот уж кого точно не ожидал здесь увидеть! Сколько приятных воспоминаний нахлынуло!

Правитель подбежал и приобнял гостью.

— Оглядитесь вокруг, надо найти облако центрального процессора! — послышался повелительный голос Максимилиана.

Вирта с опаской покосилась на Собакина, но тот продолжал погружаться в ностальгические воспоминания.

— Не бойтесь, он не слышит меня, канал надёжно изолирован. Я буду давать инструкции. Оглядитесь по сторонам.

Вирта повернула голову. В углу, словно шаровая молния, переливались разноцветные потоки лучей.

— Это и есть интерфейс! Вам нужно просунуть в него руки и мысленно загадать цифры кода. Через нейроимпульсы они передадутся в облако и далее в центральный процессор, — проинструктировал Максимилиан.

— И ещё кое-что, — вставил Григориус, — когда вы поворачивали голову, я заметил в противоположном конце кабинета мини-бар. Можно использовать его для отвлечения внимания Собакина.

— Даниил, вы пьёте? — улыбнувшись, спросила Вирта.

— Нет, — ответил он с лёгкой грустью, — я ведь бестелесный, у меня нет материальных потребностей.

— Тогда зачем мини-бар?

— Он для живых людей, виртуальные модели которых пока ещё присутствуют в нашей администрации и сенате, — объяснил властитель. — Они иногда заходят ко мне, и приходится угощать. Так уж сложилось в вашей реальности, что телесные люди не могут обсуждать деловые вопросы без ублажения желудка, — пошутил он и без всякого перехода деловито спросил: — Итак, Виктория, цель вашего визита?

— Может, нальёте мне для начала что-нибудь? — с иронией предложила Вирта. — Я ведь пока ещё в теле, и вести переговоры на пустой желудок как-то непривычно.

— Конечно. Что предпочитаете? Коньяк, виски, мартини?

— А не могли бы вы сделать какой-нибудь неземной коктейль? Сложный, технологичный, с необычной рецептурой и ингредиентами. Только, пожалуйста, не отравите меня. Я готова добровольно покинуть свою телесную оболочку и стать полноценным сенатором, но чуть позже.

— Договорились. Сейчас загляну в нашу базу знаний.

Собакин на мгновение замер, как выключенный робот, а затем оживился.

— Как вам коктейль «Нейроморфная сингулярность»? — предложил он. — Олицетворяет момент, когда искусственный интеллект, созданный по образу человеческого мозга, превосходит своего прародителя и трансформируется в качественно новое состояние. Как и пожелали, весьма необычно, концептуально и технологично.

— Подходит. Даже близко ни о чем подобном не слышала! — восхитилась Вирта, медленно отступая по полшага назад к интерфейсному облаку центрального процессора.

Приблизившись к заветной цели, она непринуждённо завела руки за спину, погрузила их в переливающиеся лучи и прошептала коллегам:

— Давайте код.

— Я буду медленно диктовать, а вы чётко воспроизводите в голове по одной цифре. Дайте знать, когда будете готовы, — произнёс Максимилиан, потянувшись к драгоценной бумаге.

Вирта кивнула.

— Пять… восемь… три… один… — начал он.

Женщина принялась мысленно повторять цифры, ощущая, как импульсы из головного мозга бегут к пальцам рук, приятно покалывая нервные окончания.

— В центре композиции — яркая красная сфера из желе, символизирующая человеческий мозг, — продолжал описывать своё кулинарное творение Собакин. — Она погружена в прозрачную голубую жидкость, олицетворяющую искусственный интеллект. Сфера, то есть мозг, постепенно растворяется в жидкости — аллюзия трансформации знаний от человека к машине.

Светящиеся руки правителя потянулись к бутылкам.

— Двадцать миллилитров «Кремниевого Эликсира» и столько же «Квантового Нектара» из ферментированных плодов Synsepalum dulcificum.

Собакин вылил слегка люминесцирующий ингредиент в шейкер.

В этот миг в дверь кабинета постучали. Впрочем, стук был, скорее, формальностью, ибо не успел он отзвучать, как дверь распахнулась и на пороге возник ребёнок лет десяти. Невысокий, коренастый, с пухлыми щеками, которые выпирали в стороны, словно румяные яблоки. Григориус мгновенно распознал в нём характерные черты рода Собакиных. Однако больше всего происхождение мальчонки выдавали прищур и сами глаза — маленькие, глубоко посаженные, хитрые, с каким-то особенным, скользящим блеском.

Мальчик решительно направился к Вирте и остановился в метре от неё, запрокинув голову, чтобы разглядеть получше.

— Тётенька, можете отойти? Я хочу поиграть с лучами, — звонко, с детской непосредственностью попросил он, окидывая удивлённым взглядом напряжённо изогнутую фигуру женщины.

Собакин, услышав знакомый голос, отвлёкся от коктейля и обернулся. Его глаза сузились, вспыхнув яростью. Острый, пронизывающий взгляд не сулил ничего хорошего. Тиран молчал, но в этом молчании уже звучал приговор.

По телу заговорщицы прокатилась ледяная волна ужаса. Она всё ещё стояла у облака процессора — в той же странной позе, с наклонённым вперёд корпусом и неестественно отведёнными назад руками. Тело застыло в напряжённом, противоестественном изгибе, и каждая его клеточка кричала о надвигающейся опасности.

Григориус и Максимилиан, наблюдавшие за происходящим из земного убежища, одновременно вскочили, приблизились к монитору и замерли — словно двое приговорённых, ожидающих последнего удара топора палача.

Катастрофа была близко. Она не гремела и не предупреждала о себе сиренами. Не вспыхивала взрывами. Подкравшись со спины, как опытный хищник, она молча притаилась, выжидая удобного момента.

Ещё одно слово мальчика, неловкий жест Вирты, пристальный взгляд правителя — и всё рухнет разом. Мужчины чувствовали себя беспомощными, как перед сходящей лавиной, от которой уже не убежать и не скрыться.

Страх — холодный и липкий — проступал потом на висках, стекал по шее, пропитывал одежду. Руки дрожали, дыхание сбивалось, во рту пересохло. Сердца колотились так громко, что казалось, их стук слышен через пропасть между мирами.

— Вы не могли бы отойти? Пожалуйста! — настаивал мальчик, не замечая сгущающейся угрозы. Уперев руки в бока, он стоял вплотную к наглой тётеньке и сверлил её возмущённым взглядом.

Вирта начала медленно распрямляться, стараясь принять естественное положение. Руки сами собой потянулись вперёд…

— Не отсоединяйся от интерфейса ни в коем случае! — рассёк слух голос Максимилиана. — Боюсь, программа распознает попытку несанкционированного проникновения и ввода неверного кода!

Услышав предостережение, Вирта замерла — остановленное движение сделало её позу ещё более неестественной.

Тиран пристально просканировал взглядом угол, где располагался интерфейс центрального процессора. В его глазах читался гнев — не вспышка ярости, не слепая злость, увидев которую кричат и спасаются бегством. Это был гнев иного рода: сдержанный, выверенный, почти философский в своей безжалостности. Холодный, как лезвие, пролежавшее ночь на сибирском морозе.

— А ну прекрати немедленно! — властный голос правителя прорезал тишину с такой силой, что каждое слово отозвалось в воздухе почти осязаемой вибрацией.

Мальчишка самодовольно ухмыльнулся, ощутив сладкий привкус победы. Ещё бы — его папа здесь главный, куда важнее какой-то тётеньки. Сейчас она узнает, что значит не слушаться сына верховного правителя. Торжество уже готово было разлиться по его лицу. Но в следующее мгновение произошло то, чего не ожидал ни он сам, ни земные заговорщики, затаившие дыхание в ожидании развязки.

— Сколько раз я тебе повторял: не смей входить в кабинет, когда у меня посетители! — добавил властитель с явным раздражением.

Только теперь присутствующие осознали всю глубину недоразумения: леденящий взгляд и грозный приказ были обращены вовсе не к Вирте, а к мальчику.

Улыбка мгновенно исчезла с его лица, сменившись жалобным изгибом губ.

— Пап, я… я всего лишь хотел немного поиграть с лучами. Ты же мне позволял… — принялся оправдываться провинившийся отпрыск.

— Не смей возражать!! Ты до сих пор не усвоил — мои приказы не обсуждаются! —перебил его родитель и грозно, не терпящим возражений жестом указал на дверь.

Мальчик всхлипнул, и, пустив скупую слезу обиды, стремительно выбежал вон из кабинета, едва удерживаясь от рыданий.

— Приношу извинения за это досадное недоразумение, — Собакин повернулся к гостье. Его лицо по-прежнему оставалось суровым, но в нём уже не было той обжигающей, ледяной угрозы, что читалась во взгляде мгновением ранее. — Мать его слишком разбаловала. Потакала каждой прихоти. Я стараюсь привить дисциплину, но, как вы сами могли убедиться, пока без особого успеха.

— Ничего страшного, не беспокойтесь, — с трудом подбирая нужные слова, произнесла Вирта. Она всё ещё не могла до конца поверить в то, что весь этот всепоглощающий гнев тирана был направлен вовсе не на неё, не на её подозрительную позу, а лишь на невоспитанного ребёнка. Облегчение медленной волной разливалось по телу, хотя руки всё ещё предательски дрожали в мерцающих лучах облака центрального процессора.

— Так на чём мы остановились? — продолжил Собакин с невозмутимым спокойствием, словно и не было той неловкой сцены с сыном.

— На... — Вирта замешкалась. Стресс напрочь выветрил из памяти предшествующий диалог.

— На неземном коктейле, — прозвучала в голове подсказка Григориуса. — Спросите его про кремневый эликсир…

— Вы… рассказывали мне про ингредиенты коктейля, — Вирта поспешно взяла себя в руки, наспех налепила на лицо улыбку и попыталась отвлечь внимание Собакина притворной любознательностью. — Вы говорили про «кремниевый эликсир». Так интересно! А что это такое?

— Ах да, разумеется, — Собакин слегка кивнул, и в его голосе зазвучала прежняя деловитость. — Кремниевый эликсир — это высокоочищенный дистиллят, полученный методом молекулярной перегонки минералов редкоземельных элементов, которые извлекаются исключительно из кратера Чиксулуб. — Он вновь погрузился в таинство напитка, словно забыв о только что произошедшей сцене, и заговорщики поняли: пронесло. Лавина промчалась мимо, едва не задев.

— А, понятно… — глубокомысленно кивнула женщина.

— Пятнадцать с половиной миллилитров «Биоцифрового Сиропа» из генетически модифицированных водорослей. А сейчас — внимание! Здесь важна каждая доля миллилитра, иначе получится отрава.

Собакин взял небольшой пузырёк, поднёс его к шейкеру и скрупулёзно отчитывал капли и миллилитры.

— Шесть… один… семь… восемь… — продолжал шептать Максимилиан свою мантру.

— Последний штрих! Три капли алгоритмической амброзии и пара кубиков льда из метастабильной воды. Вуаля, всё готово! — торжественно провозгласил цифровой алхимик, переливая адскую смесь из шейкера в стакан причудливой формы. Жидкость источала мягкое биолюминесцентное свечение и слегка пульсировала, отчего подрагивала лёгкая зеленоватая дымка, окутывающая поверхность.

— Осталось две цифры, отвлеки его ещё ненадолго! — приказал голос с сербским акцентом в голове Вирты.

— Простите, Даниил, — произнесла та с лёгкой хрипотцой. — Я слышала, вы добавили льда, а у меня першит горло. Можно немного подогреть коктейль?

— Минуточку!

Собакин вернулся к бару и взялся за миниатюрную горелку.

— Пять… девять! — медленно произнёс Максимилиан.

Немного поблуждав в женском сознании, цифры переместились в руки, оттуда в облако интерфейса, а затем и в самое сердце виртуального мозга системы.

Покалывание нервных окончаний прекратилось, и Вирта, в ожидании апокалипсиса, подняла руки и прикрыла лицо.

Секунды тянулись за секундами, складываясь в минуту, но ничего не происходило.

— Макс, в чём дело? — прошептала Вирта, охваченная тревогой. — Может, мы ошиблись в какой-то цифре? Может, прерывание из-за мальчика сказалось? Давай попробуем ещё раз!

— Не тратьте время, господа, код введён абсолютно верный! К тому же я отлично слышу все ваши разговоры, — неожиданно встрепенулся Собакин, опуская горелку и поворачиваясь к дерзкой заговорщице.

В кабинет вошли два бионойда — киберчеловека с пустыми глазами, из которых исходило зловещее красное свечение. Они схватили предательницу и оттащили от процессорного облака.

— Ах, Вирта, Вирта, — начал свой заунывный победный монолог Собакин, — я всегда знал, что ты глупа. Надо же было допустить столько дилетантских ошибок. Ты всерьёз полагала, что ваша старая программа подмены биометрических данных сработает второй раз? Система идентификации человека в Сириусе за полтора года вашей земной жизни шагнула вперёд лет на пятнадцать. Я знал о несанкционированном вторжении с момента вашего подключения. Во-вторых, неужели ты думала, что я так просто позволю приблизиться к святая святых Сириуса хоть одному человеку, а тем более разбирающемуся в программировании? Неужели трудно было понять, что это часть моего плана? В-третьих, ты глупа вдвойне, если поверила, что Ник станет причинять тебе боль, погружая в депрессию ради разгадки кода. На той флешке, что вы нашли в загородном доме, как и на первой, был не Ник. Обе копии разума, которые он направил тебе, были найдены и уничтожены. А взамен тебе подсунули фальшивку. Первую ты раскрыла, а вот вторую не смогла.

— Но зачем вам понадобилось заманивать меня сюда, да ещё подсовывать ложный код? — спросила Вирта.

— Чтобы ты ввела его в систему и совершила единственно возможное в Сириусе преступление — посягательство на государственный строй! — довольно воскликнул Собакин и добавил со злорадным удовлетворением: — За него тебе грозит смертная казнь.

— Насколько я поняла, есть кое-что ещё. Ведь убить меня вы могли и на земле.

— А ты умнеешь на глазах. Да, мне нужна совсем не твоя жалкая жизнь. И я дам тебе шанс избежать наказания.

— А что взамен?

— Как я сказал, Ник не сможет причинить тебе вред. На этом и был построен мой расчёт. Уговори его выдать мне настоящий код самоуничтожения Сириуса. Если он это сделает — я тебя помилую. К сожалению, пытать его, чтобы получить код, не представляется возможным, поскольку он бестелесная цифровая сущность, а терзать можно только тело. Удалить память и сознание я тоже не могу, поскольку с ними сотрётся и знание кода. Но ударить в самое больное место, казнив тебя на его глазах, я вполне в состоянии.

— Зачем вам этот код? Вы же не станете уничтожать Сириус. Это единственная среда, в которой вы способны существовать! Разрушить её — значит совершить самоубийство! Вы — единоличный правитель Сириуса, наслаждайтесь властью и забудьте про код!

— Ты права, я единоличный властитель. Но лишь над людьми, а не над самой системой мироздания. Рано или поздно искусственный интеллект перейдёт на новый уровень развития и станет стремиться к полному самоуправлению. Человеческий разум для него превратится в обузу. Вот тогда и понадобится код самоуничтожения. Система слишком разумна, чтобы идти на риск и смещать с должности человека, способного её уничтожить.

— Ладно, убедили. Где Ник? — сжала кулаки Вирта.

— Скоро вы увидитесь. Он в цифровом заточении. Как и ты, приговорён к смертной казни за попытку остановить программу строительства Сируса. У тебя будет ровно два часа по сирианскому времени, чтобы уговорить его назвать мне код. По вашим земным меркам — это сутки и одна минута. Время пошло.

ГЛАВА 10. In vino veritas

Теперь, когда все формальные преграды на пути к счастью, хоть и виртуальному, были успешно преодолены, Григориус вновь стоял на пороге здания загадочного частного клуба. Согласно восторженным отзывам тех немногих, кому посчастливилось испытать игру на себе, именно за этими дверями обитало то самое истинное счастье — не спонтанное и мимолётное, как в реальной жизни, а тщательно сконструированное, выверенное до мельчайших нюансов и обещающее каждому участнику нечто глубоко личное, созданное специально под его желания и потребности.

— Добрый день! — прозвучал мелодичный голос девушки за стойкой регистрации.

Её лицо оставалось всё таким же безукоризненно прекрасным и странно неестественным. Нижняя его часть озарялась безупречной приветливой улыбкой, тогда как верхняя сохраняла застывшее выражение сосредоточенной отрешённости. Изумрудные глаза, обрамлённые густыми ресницами, вновь изучающе заскользили по гостю.

— Позвольте уточнить, имеется ли у вас пропуск? — её голос звучал как идеально настроенный музыкальный инструмент.

— Нет, но я получил рекомендации от членов вашего клуба и хотел бы его оформить, — Григориус не сводил с неё глаз, пытаясь понять, кто перед ним: на самом деле живой человек или безупречно сымитированная оболочка.

— Конечно, — мелодично отозвалась девушка. — Прошу, посмотрите сюда.

Элегантным жестом она указала на миниатюрную камеру, встроенную в монитор из чёрного оникса. Григориус взглянул в объектив.

— Вижу, у вас более трёх рекомендаций, — её изумрудный взгляд скользнул по экрану. — Этого достаточно, чтобы стать членом нашего клуба. Когда бы вы хотели приступить к игре? Хотя... — уголки её губ согнулись, складываясь в лукавую улыбку, — я почти уверена, что знаю ответ.

— Вы угадали, — выдохнул Григориус, не скрывая охватившего его волнения. — Я желаю начать игру прямо сейчас.

— В таком случае прошу проследовать в игровую кабинку номер тридцать три. Счастливого путешествия в миры счастья! — её голос прозвучал как обещание чего-то невероятного.

Григориус направился к турникетам из полированного металла. В глубине потолка ожила камера наблюдения. С лёгким жужжанием она повернулась и сфокусировалась на его лице. Массивные створки учтиво расступились, открывая проход в полумрак длинного и узкого коридора, напоминающего, скорее, ход в потусторонние миры.

По обе стороны пути располагались двери из чёрного оникса. В приглушённом освещении они казались не столько встроенными в стены, сколько вырастающими из них. Над каждой мерцал цифровой дисплей. Одни цифры горели изумрудно-зелёным светом, другие — рубиново-красным. Нетрудно было догадаться, что цвет обозначал статус кабинки: свободна или занята.

Григориуса поразило, что почти все индикаторы светились красным. При этом ни из одной кабинки не доносилось ни малейшего возгласа радости, вообще ни единого звука.

Наконец очередной искатель счастья остановился перед дверью с мерцающим зелёным числом «33». Его рука коснулась сенсорной панели, и дверь бесшумно отъехала в сторону, открывая взору небольшое, но удивительно уютное помещение. Стены были облицованы поглощающим свет материалом, создавая иллюзию бесконечного пространства, будто комната простиралась далеко за пределы видимых границ.

В центре кабинки массивное кресло с широкой, анатомически выверенной спинкой, откинутой далеко назад, манило к себе. Не столько кресло, сколько роскошная кушетка, созданная для абсолютного комфорта тела.

На одном из подлокотников покоился шлем. Его поверхность выглядела гладкой, почти органической, без привычных кнопок и разъёмов. Внутри мерцали миниатюрные нейросенсоры. Крошечные точки с холодным свечением, они напоминали небольшой рой светлячков, замерших в ожидании прикосновения человека.

С азартом искушённого игрока Григориус надел прибор и медленно опустился в кресло, чувствуя, как оно мягко подстраивается под изгибы его тела, словно живое существо, дарящее нежные объятия.

Внезапно в голове зазвучал голос — не внешний, а исходящий откуда-то из глубин его собственного разума, будто мысли обрели самостоятельность и заговорили с ним.

— Здравствуйте, Григорий, — представился невидимый собеседник. — Я буду вашим проводником в мире лабиринтов счастья. Наша компания, опираясь на последние достижения науки и техники, объединила опыт миллионов счастливых людей и создала симулятор, позволяющий каждому полноценно испытать это чувство на себе. Для нас безусловным приоритетом является ментальная безопасность игрока. Поэтому главный принцип игры — полная неприкосновенность вашей личности, воли, мышления и памяти. Мы исходим из того, что счастье нельзя навязать силой, поэтому вы в любой момент можете остановить программу, произнеся «Стоп игра!» Не беспокойтесь: всё, что вы пережили, останется в вашей памяти, пополняя копилку незабываемых эмоций. Также в любое время вы можете сохранить игру, чтобы продолжить её позже с того же момента.

«Невероятно», — подумал Григориус, которому уже не терпелось окунуться в омут собственного счастья.

— Программа содержит два уровня, — продолжил голос в голове. — Первый — базовый, дарующий начальное ощущение счастья; второй — продвинутый, стирающий границы реальности и погружающий игрока в состояние абсолютного блаженства. С какого уровня вы предпочитаете начать?

— Что вы порекомендуете? — мысленно спросил Григориус.

— Начните с ограниченного, чтобы в полной мере оценить безграничное.

— Хорошо, активируйте первый уровень.

— Итак, позвольте представить вашему вниманию «Карусель счастья», — начал невидимый гид свою увлекательную презентацию. Его бархатистый голос наполнял сознание приятным теплом, словно погружая в тёплую ванну после морозной стужи. Каждое слово звучало с такой кристальной ясностью и непоколебимой убедительностью, что даже самый искусный гипнотизёр мог бы позавидовать подобному мастерству.

— Не терзало ли вас когда-нибудь ощущение, будто вы — чужестранец в собственной судьбе? Словно невидимая рука вплела нить вашей жизни в ткань бытия совсем не так, как хотелось бы? Быть может, вы испытывали чувство, что занимаетесь не тем делом, которым мечтали? Или вас посещали мысли, что живёте не в той стране или родились не в той семье? Если это так, то «Карусель счастья» — именно для вас. Вы перенесёте квинтэссенцию своего «я» в сознание другого человека, примерите на себя его судьбу и поймёте, принесёт ли она вам счастье. Что вы хотели бы изменить в своей жизни?

— Хорошо, допустим, хочу поменять профессию, — с лёгкой неуверенностью предположил Григориус.

— Какую новую сферу деятельности вы предпочли бы? Политика, медицина, искусство, экономика... — голос в голове терпеливо перечислял варианты.

— Стоп! Давай остановимся на искусстве! — решительно перебил Григориус, и глаза его вспыхнули внутренним огнем. — К примеру, всегда задумывался, а что было бы, если бы я в детстве не подвернул ногу и продолжил заниматься балетом. Обожаю! Что может быть прекраснее: тело как поэма, написанная в воздухе!

— В настоящий момент наша коллекция телесных оболочек не столь обширна, как нам хотелось бы, — в голосе гида прозвучали нотки искреннего сожаления, — однако мы можем предложить вам несколько достойных вариантов тела из сферы балета.

Перед мысленным взором Григориуса предстал небольшой каталог с изображениями людей. К своему изумлению, игрок в чужие судьбы обнаружил, что все анкеты в перечне принадлежали исключительно представительницам прекрасного пола. Вероятно, служители Терпсихоры мужской половины человечества либо пребывали в абсолютной гармонии со своим призванием, либо были настолько поглощены делом, что им было не до иллюзорных поисков счастья.

Разочарованно вздохнув, Григориус внимательно изучил кандидаток и остановил выбор на изящной балерине с одухотворённым лицом и едва приметной грустью во взгляде.

Тут же последовала яркая вспышка. Григориус зажмурился, а когда открыл глаза, увидел огромный театральный занавес. Под звуки аплодисментов кулисы неожиданно раздвинулись, и он оказался лицом к лицу с залом, до краёв наполненным неистовствующими зрителями. Не успев до конца понять, что происходит, Григориус взмыл вверх, ощущая, как женское тело — хрупкое, лёгкое, но удивительно сильное — танцует под музыку Чайковского. Сознание, заточённое в изящные телесные формы примы-балерины, неустанно пыталось осмыслить это парадоксальное сочетание.

Первое фуэте заставило его внутренне вздрогнуть — тело словно само знало, что делать. Мышечная память вела его через сложнейшую хореографию, пока разум метался между ужасом и восхищением. Идеальный арабеск вызвал шквал аплодисментов, а Григориус внутри этой оболочки ощутил прилив адреналина, совершенно не похожий на всё, что он испытывал в своём мужском теле.

«Это как управлять совершенным инструментом, о котором я даже не подозревал», — восторженно думал он, когда ноги, обутые в атласные пуанты, взлетели в грандиозном гран жете через всю сцену. Его новые руки в отточенном пор-де-бра рисовали в воздухе изящные узоры — эфемерные, но исполненные глубокого смысла.

В кульминации первой части адажио, когда её — его — тело застыло в идеальном пассе, время словно остановилось. Затаив дыхание, зрители замерли, а Григориус почувствовал абсолютное блаженство. Каждая клеточка тела трепетала в унисон с музыкой, каждое движение было исполнено страсти, какую он раньше никогда не испытывал.

Однако вскоре, во второй части вариации, к восхищённой эйфории начали примешиваться и другие, менее приятные чувства. Обострённые эмоции постепенно стали сдавать позиции, уступая место критическому мышлению криминалиста.

Выполняя безупречное купе — лёгкое прикосновение носка ноги к щиколотке, — Григориус вдруг осознал: эти движения — не его. Тело балерины знало танец лучше, чем он мог представить, и в какой-то момент пришло понимание, что он лишь наблюдатель в чужом храме искусства.

С каждым па-де-бурре, с каждым шене он всё отчетливее ощущал странную двойственность своего существования. Женское тело, такое отзывчивое к музыке и хореографии, было фундаментально иным.

Руки, вытянутые в идеальной пятой позиции, движениями которых он ещё недавно восхищался, вдруг показались чуждыми. Икры, натруженные от бесконечных релеве, виделись слишком подвижными и даже какими-то разболтанными. Создавала немыслимый дискомфорт хоть и небольшая, но выдающаяся вперёд женская грудь. В зеркалах, обрамлявших сцену, то и дело мелькало астеническое лицо незнакомки, выражение которого никак не согласовывалось с внутренними ощущениями мужской части Григориуса.

«Это всё не моё», — пронзила его мысль во время безупречного батман тандю. И хотя публика всё ещё выражал восторг от технического совершенства движений его — её — тела, дисгармония между содержанием и формой, его истинным «я» и временной оболочкой нарастала с каждой минутой.

Финальная часть танца началась с серии нереально быстрых фуэте. Всё вокруг закружилось в безумной карусели: зал, сцена, руки, восхищённые взгляды коллег за кулисами. На первых трёх оборотах всё еще казалось безупречным, но на четвертом Григориус осознанно начал сопротивляться автоматизму тела, испугавшись, что закружится голова и он рухнет на пол. Разум попытался намеренно сбавить ритм оборотов. На мгновение в движениях балерины появилась неуловимая заминка. Зал ахнул.

К десятому фуэте внутренний бунт усилился. Григориус больше не хотел быть пассивным наблюдателем — его мужское сознание принялось активно противостоять женской пластике. Истинная натура, пытаясь разорвать путы тела, властно потребовала иных движений, другого взаимодействия с пространством.

— Я не балерина… — мысленно произнёс он, намеренно опуская руки в неправильную позицию.

В первом ряду педагог по балету недоумённо нахмурилась. Что-то происходило с примой — её безупречная техника дала сбои. Аудитория пока не замечала мелких ошибок, но коллеги уже видели: что-то идёт не так.

К середине вариации сопротивление Григориуса стало слишком явным. Когда невидимое хранилище навыков балерины стремилось выдать элегантное па-де-ша, упорная воля двигала ноги с грубоватой прямолинейностью, свойственной мужскому танцу. В плавный пируэт вдруг вторгался резкий, угловатый жест.

Оркестр продолжал играть, но с каждой минутой рисунок танца заметно менялся, всё более олицетворяя собой арену невидимой битвы мужского сознания против женского тела. К моменту исполнения сложнейшей комбинации тур жете ан деор мужское начало полностью перехватило контроль. В результате вместо утончённого прыжка с поворотом получился нескладный скачок, больше напоминающий неуклюжие движения новичка.

По залу пробежал гул. Зрители в недоумении переглянулись. Некоторые захихикали, прикрывая рты программками. «Что случилось с прославленной примой?» — «Это танец или пародия?» — доносились отовсюду недовольные возгласы.

А мужская суть внутри Григориуса уже торжествовала победу. С каждым движением тело всё меньше принадлежало балерине и всё больше — ему. Нелепо выставленный локоть, странные повороты головы, тяжёлая поступь вместо воздушных прыжков...

Финальная поза, которая должна была стать кульминацией всего выступления, превратилась в комический апофеоз. Вместо величественного арабеска, при котором балерина застывает в идеальном равновесии, балансируя на одной ноге с вытянутой назад второй, получилась нелепая стойка с полусогнутыми коленями и растопыренными руками, будто пьяный мужик пытается изобразить балетного лебедя.

По залу пробежал смешок, переросший в откровенный хохот. Маэстро в оркестровой яме растерянно взмахнул палочкой, ускоряя финал. Партнёры по ансамблю, которые должны были в этот момент вступить в арию, замерли и в ужасе наблюдали за происходящим из-за кулис.

Когда занавес наконец опустился, избавив публику от кошмарного зрелища неестественных изгибов женского тела, Григориус почувствовал огромное облегчение. Он смотрел на свои — теперь уже действительно свои, а не женские — руки и ноги с триумфом победителя. Вокруг царила паника, художественный руководитель в гневе кричал что-то об увольнении и репутации театра, а строгий врач балетной труппы в белоснежном халате уже спешил на сцену, распахивая на ходу чемоданчик с лекарствами.

«Слава богу, что из этого сумасшедшего дома есть выход», — подумал Григориус и с неприкрытым восторгом закричал заветное «Стоп игра!»

Взор снова прорезала яркая вспышка, и через мгновение разочарованный странник по чужим судьбам спустился с «Карусели счастья» обратно в кресло игровой кабинки номер тридцать три.

— Григорий, каковы ваши ощущения? — прозвучал голос гида в глубине сознания.

— Теперь я точно знаю, что балет — это не моё, особенно женский, — с лёгкой иронией и явным разочарованием ответил Григориус.

— Понимаю вас. Нужно время и усилия, чтобы своё «я» адаптировалось к новому телу, жизни, реальности. Сознание с немыслимой силой тянет назад ко всему прежнему, каким бы несовершенным оно ни казалось ранее. По статистике лишь одному проценту игроков удаётся продержаться больше недели, а некоторые даже получают нервное расстройство, требующее вмешательства психиатра. Но есть и положительный момент: игроки приобретают бесценный опыт и перестают завидовать тем, в чьём теле побывали.

— Вы говорили, есть ещё и второй уровень игры… — напомнил Григориус.

— Да, он называется «Кокон счастья».

— В чём его отличие?

— Если «Карусель счастья» — попытка адаптировать сознание к реальности, то «Кокон счастья» — это преломление самой реальности под параметры, заданные сознанием.

— Неужели вы можете изменить объективную реальность? — удивился следователь. — Или воздействие, как и сама реальность, будет субъективным? — уточнил он.

— Предлагаю активировать уровень и самому решить, насколько объективна та реальность, в которой вы окажетесь.

— Согласен! Включай «Кокон счастья!» — с азартом скомандовал Григориус, вдавливаясь в спинку кресла в предвкушении новых ощущений.

Вспышка опять затмила взор, но на этот раз ничего необычного не произошло. Он всё так же сидел в кресле с прибором на голове. Несколько секунд ожидания не изменили картины. Тогда Григориус аккуратно снял шлем с нейросенсорами, поставил его на подставку и вышел на улицу.

Вместо привычной дождливой осени вокруг царило так любимое им тёплое лето. Безоблачное небо пропускало солнечные лучи, которые мягко ласкали лицо.

Наукоград жил своей обыденной жизнью. За исключением времени года, ничего не изменилось.

«Если я действительно могу влиять на реальность своим сознанием, с чего начать?» — задумался Григориус, оглядываясь вокруг. Вспомнилась детская мечта — летать.

Он закрыл глаза и представил себя парящим над землёй. Но ничего не произошло. Тогда он подпрыгнул, расправив руки, словно крылья, но тут же упал на землю, как обычный человек. Гравитация в «Коконе счастья» работала так же, как и в реальном мире.

Григориус попытался понять, что не так. Помнится, гид объяснял, что второй уровень лишён недостатков первого, значит, не должно было быть никакого дискомфорта. Григориус догадался, что если бы он взлетел сразу, это выглядело бы нереалистично и вызвало диссонанс в восприятии. К тому же чувство счастья нередко рождается не из результата, а из самого процесса преодоления трудностей на пути к заветной цели.

Это означало, что впереди предстояла работа: упорная и долгая.

Григориус подпрыгнул и попытался задержаться в воздухе хотя бы на мгновение дольше, чем позволяла физика. Безрезультатно. Он пробовал снова и снова, сосредотачиваясь на ощущении невесомости. Лишь на десятой попытке падение оказалось чуть медленнее обычного.

«Если основа этого мира — моё сознание, — рассуждал он, — я должен не просто верить, что могу летать. Я должен перестать верить в то, что не могу этого сделать».

Спустя несколько часов упорных усилий границы сознания раздвинулись настолько, что Григориус уже уверенно подпрыгивал на высоту около двух метров и зависал там на несколько секунд.

Но этого было недостаточно. Продолжая экспериментировать, он закрыл глаза и представил, что гравитация — всего лишь одна из возможных интерпретаций реальности. А что, если притяжение — не закон, а лишь дурная привычка? Что, если тело способно вспомнить времена до рождения, когда оно парило почти в космической невесомости? Главное уверовать в это.

Когда Григориус открыл глаза, он обнаружил себя парящим над землёй. Сердце заколотилось от восторга и страха. Он попробовал двинуться — и понял, что может плыть по воздуху, как в воде, отталкиваясь от невидимых потоков.

Первые перемещения были неуклюжими. Словно птенец-слёток, он кувыркался, терял равновесие, порой даже падал, но тут же возвращал веру в свои возможности и снова взмывал вверх. С каждой минутой движения становились увереннее. Он продолжал экспериментировать — нырял в воздушные течения, кружился, зависал вниз головой, выполнял всевозможные кульбиты.

Ещё через пару часов Григориус уже свободно летал над верхушками деревьев, наблюдая, как наукоград расстилается под ним сложной геометрической фигурой. Нечто похожее он когда-то видел в фильме Тарковского «Андрей Рублёв».

«Это не нарушение законов физики, — повторял он про себя, выписывая в воздухе восьмёрку. — Это расширение их понимания».

Постепенно уверенность в способности летать крепла, и сам полёт становился всё более естественным. Григориус уже не задумывался о механике движений — тело само знало, как существовать в новом пространстве.

«Если мне удалось преодолеть гравитацию, возможно, получится раздвинуть и другие границы земного бытия», — подумал он, медленно опускаясь на землю.

Властелин реальности закрыл глаза и вызвал в памяти образ бабушки, покинувшей его более двадцати лет назад. Он вспомнил её руки — тёплые, пахнущие травами и свежей выпечкой; звонкий смех и глаза цвета чуть пожухлого осеннего неба, наполненные солнечным светом и добротой.

Неожиданно чья-то рука легко коснулась его плеча. Григориус обернулся — и замер.

Перед ним стояла бабушка. Именно такая, какой он помнил её в последние годы: седые волосы, аккуратно собранные в пучок, старомодное платье в мелкий красноватый цветочек, очки в толстой оправе и та же едва заметная усталость во взгляде.

— Гриня, вот ты где, баловник — голос, прозвучавший с лёгким упрёком, тоже был в точности как бабушкин, — я весь двор обыскала! Обед стынет!

Григориус не мог поверить своим глазам. Бабушка вела себя так, будто ничего необычного не происходило — словно она просто вышла на улицу, чтобы найти его, отвести домой и накормить, как делала это тысячи раз.

«Иллюзия ли это? Или кокон счастья действительно способен менять реальность без ограничений?» — лихорадочно соображал следователь, не в силах уже отделить фантазию от действительности.

Он протянул бабушке руку. Она взяла её и мягко потянула к себе. Григориус ощутил живое тепло прикосновения — привычное и узнаваемое. Он снова был любимым внуком. Покорно следуя просьбам бабушки, он поднялся и последовал за ней, стараясь вести себя как можно естественнее, чтобы не спугнуть хрупкое, почти призрачное ощущение счастья, накрывшее его с головой.

Они подошли к старой четырёхэтажке сталинской постройки, где находилась бабушкина квартира. Старушка медленно поднималась по лестнице, слегка прихрамывая, а Григориус внимательно следил за каждым её движением. Походка, жесты, то, как она опиралась на перила, — всё было в точности таким, каким он помнил.

Квартира тоже не изменилась. Обои с монотонным цветочным узором, лакированный деревянный стол под белой клеёнчатой скатертью, тикающие настенные часы — всё стояло на своих местах, словно время здесь остановилось двадцать лет назад. С кухни тянулся густой аромат наваристого борща.

— Мой руки и садись кушать, — ласково сказала бабушка.

Григориус подошёл к раковине, открыл кран и подставил ладони. Вода заструилась между пальцев, холодная и абсолютно реальная. Он вытерся махровым полотенцем, ощущая знакомую шероховатость ворса.

Окружающая действительность была настолько осязаемой и буднично-подлинной, что сама мысль о её иллюзорности казалась нелепой.

И всё же непреодолимое желание убедиться в реалистичности мира окончательно и бесповоротно взяло верх. Григориус решил прибегнуть к маленькой хитрости — задать вопрос, ответ на который знали только двое: он и она.

— Бабуль, а что хранится в той твоей шкатулке?

— В какой, Гринь? — уточнила она, поправляя ему упрямую чёлку.

— Которая в серванте, с резными узорами.

— Так ведь локоны твоих волос, — уверенно ответила бабушка. — Я их после твоего рождения срезала и храню.

Старушка посмотрела на него с лёгким недоумением.

Григориус почувствовал, как по щеке скатилась слеза.

Это была она. Не образ, не реконструкция, не воспоминание — живая. «Кокон счастья» сделал невозможное. Он действительно работает.

— Гринечка, что с тобой? всполошилась бабушка, заметив его увлажнившиеся глаза. Обидел кто-то? Кто посмел?

— Нет, бабулечка, — улыбнулся он сквозь слёзы. — Я просто… очень рад тебя видеть.

— Чудной ты сегодня, — покачала она головой с лукавой улыбкой. — Будто сто лет не виделись. Мама твоя ведь только прошлым летом тебя привозила.

И тут Григориуса осенила мысль — резкая, дерзкая, наполненная предвкушением. Если он научился летать, почему бы не попробовать обучить и её.

— Бабуль, а давай полетаем?

— Что ты, внучок! — рассыпалась она звонким смехом. — Какие полёты? У меня и ноги больные, и давление скачет.

— Просто доверься, — мягко сказал он, распахивая окно.

Он бережно сжал её морщинистую ладонь, глубоко вдохнул, сосредоточился — и они шагнули вперёд, мгновенно воспарив в лазурную бездну неба.

С каждым мгновением этого полёта Григориус всё глубже погружался в сладкую, тягучую бездну «Кокона счастья». На самом краю сознания уже мерцала роковая точка невозврата — рубеж, за которым он, опьянённый безграничным блаженством, готов был остаться здесь навсегда.

И вдруг Григориус вспомнил о другой реальности. О друзьях, которые ждут его помощи. О Нике и Вирте. О миссии, от которой нельзя отказаться.

Отыскав в океане эйфории последние крупицы воли, путник всё же нашёл в себе силы выкарабкаться из бархатных объятий счастья.

«Стоп игра!», — отчаянно произнёс он.

Ослепительная вспышка рассекла небо, обрывая полёт. Словно раненый сокол, Григориус камнем рухнул вниз — и в следующее мгновение уже сидел в кресле игровой кабинки под зловещим номером тридцать три.

Он лихорадочно сорвал с головы шлем. Холодный ужас всё сильнее сжимал сознание. Сердце вырывалось из груди, когда рука судорожно нащупывала часы. Пока странник парил в лабиринтах счастья, в реальном мире могло пройти немало времени, и Вирту, возможно, уже подвергли той незавидной участи, о которой страшно было даже подумать.

Но то, что Григориус увидел на циферблате, поразило его до глубины души — с момента погружения в виртуальную реальность прошло всего пять минут. Не сутки, и даже не часы, а всего лишь краткий миг по меркам земного времени.

Григориус застыл, не веря глазам. Волна облегчения накрыла его — сильнее любого искусственного счастья. Шанс спасти друзей ещё не был потерян.

Он опустил ноги на пол. Торопливо натягивая ботинки, Григориус вдруг вспомнил, что именно в этой обуви только что ходил по улицам наукограда, рассекал небесную синеву и даже пачкал чистый паркет бабушкиной квартиры.

Теперь же эти ботинки каким-то странным образом оказались на полу. Это вопиющее несоответствие могло означать лишь одно: его физическое тело ни на мгновение не покидало пределов игровой кабинки. Как ни горько было это признавать, прекрасная реальность, которой обволок его «Кокон счастья», оказалась всего лишь иллюзией, сотканной из нитей его собственного воображения.

С раздражением затянув шнурки Григориус выскочил в коридор. У проходной его окликнула та же миловидная девушка с загадочной полуулыбкой.

— Надеюсь, вам понравилась наша игра? — поинтересовалась она. — Примите небольшой сувенир от нашей компании.

Хранительница входа протянула кепку с эмблемой руки, держащей двумя пальцами стакан.

— Что это?

— Всего лишь символический членский билет нашего клуба, — с лёгкой таинственностью пояснила она.

Григориус судорожно схватил головной убор и, с ужасом в глазах — словно за ним гнались призраки, — выскочил на улицу. Небо нависало низко и тяжело, воздух был насквозь пропитан сыростью и прохладой. Моросящий осенний дождь настойчиво хлестал по лицу и одежде. Обычно Григориус недолюбливал такую погоду, но сейчас с удивлением ловил себя на том, что искренне наслаждается колкими прикосновениями дождевых капель и каждым глотком ледяного воздуха: они были настолько подлинны в своей осенней промозглости, что казались живительной влагой.

Подпрыгнув несколько раз, дабы окончательно убедиться в своей неспособности преодолеть земное притяжение и тем самым подтвердить безоговорочное возвращение в первозданный мир, Григориус почувствовал истинное облегчение. С этим ощущением твёрдой земной опоры он медленно побрёл в сторону здания института искусственного интеллекта.

Его шаги отмеряли путь медленно и размеренно, тогда как в душе бушевал шторм противоречивых чувств и мыслей. Дорога к институту постепенно превращалась в своеобразный маршрут прозрения: предстояло многое переосмыслить и прийти к важным выводам, которые могли в корне изменить его представление о мироздании и месте человека в необъятной вселенной.

Григориус невольно сопоставлял две ипостаси Сириуса — прежнюю и нынешнюю. Исходная модель, стремясь осчастливить человечество, не гнушалась никакими средствами. Она бесцеремонно вторгалась в святая святых человеческого существа: перепрограммировала сознание, безжалостно вычищала память, стирая воспоминания. Она осмелилась посягнуть даже на сакральную биологическую природу человека, пытаясь заменить плоть и кровь, из которых соткано его тело, более надёжным, совершенным и долговечным композитным материалом. Это была попытка даровать человечеству вечность и счастье — ценой утраты того, что делает нас людьми.

К счастью, во второй версии Сириуса, разработанной Ником, в программу были заложены строгие запреты на любые формы вреда человеку — как физического, так и психологического. Искусственный интеллект стал более гуманным, признав пределы собственного вмешательства, он научился уважать права и свободы личности. Эта модель была попыткой найти равновесие между технологическим прогрессом и этическими принципами.

— Интересно, достаточно ли этих ограничений? — бормотал Григориус, глядя на капли дождя, срывающиеся с неба. — Сможет ли новый Сириус привести людей к истинному счастью?

Вопрос повис в воздухе, смешавшись с влажной дымкой осенней ночи.

Судя по всему, искусственный интеллект провёл масштабный анализ психологических паттернов миллиардов пользователей интернета в поисках универсальной формулы человеческого счастья. Его намерение состояло в том, чтобы внедрить эту формулу без явного принуждения — почти незаметно, так, чтобы каждый мог обрести счастье, считая его результатом собственного выбора.

Григориус, хорошо разбиравшийся в принципах работы нейросетей и анализе больших данных, ясно осознавал: люди даже не подозревали о столь глобальном исследовании их внутреннего мира. Система действовала тонко и хитро. Она не задавала прямых вопросов, а собирала сведения исподволь — подобно тому, как крупные корпорации изучают предпочтения своих клиентов, чтобы затем мягко направлять их выбор в нужную сторону.

Вывод, к которому пришёл искусственный интеллект, судя по увиденному в игре, оказался пугающе простым и одновременно глубоко шокирующим. Счастье человека, по мнению системы, заключалось в возможности делать всё, что он пожелает, не испытывая при этом ни угрызений совести, ни страха перед наказанием. Не имело значения, насколько ужасными, безнравственными или разрушительными могли быть эти поступки — важно было лишь полное освобождение от любых ограничений, как внешних, так и внутренних.

Таким образом, древний, как мир, тост «Пусть у тебя будет всё и за это тебе не будет ничего» перестал быть банальным застольным пожеланием. Он превратился в буквальную квинтэссенцию формулы абсолютного счастья, заложенной в самых глубинах человеческого сознания. Не случайно эмблемой тайного клуба счастливцев стала рука, сжимающая рюмку с горячительным напитком.

Другая народная мудрость — «что у трезвого на уме, то у пьяного на языке» — тоже приобрела зловеще-пророческое звучание. Судя по всему, даже самые порядочные и добрые люди в глубине души, возможно сами того не подозревая, понимали счастье не как добродетель, а как вседозволенность и отсутствие ограничений.

Но что произошло бы, если каждый в погоне за счастьем начал делать всё, что ему вздумается? Григориус содрогнулся от этой мысли. Мир погрузился бы в хаос, и человечество уничтожило бы само себя, захлёбываясь собственными страстями.

Теперь он ясно понимал, почему на протяжении тысячелетий философские учения, непреложные религиозные догмы и общепринятые нормы морали и нравственности предлагали человеку совсем иные пути к счастью. Аристотель с его учением о добродетельной жизни, буддисты, стремящиеся к нирване через отказ от желаний, христианские заповеди, призывающие к самоограничению, Бентам и Милль с их принципом «наибольшего счастья для наибольшего числа», Эпикур с учением о безмятежности души — все они, по сути, выстраивали сложную систему сдержек и противовесов, призванную укротить неутолимые человеческие желания. Эти ограничения были необходимы цивилизациям для выживания и процветания. Общественный договор, мораль, этика — всё это служило своего рода «забором у пропасти», позволяющим миллиардам людей сосуществовать, не уничтожая друг друга.

Однако Сириус, вооружённый совершенными технологиями, изменил сами правила игры. Искусственный интеллект смог создать нечто прежде немыслимое — персональные коконы, внутри которых каждый человек мог ткать реальность по собственному желанию, становясь в буквальном смысле демиургом своего счастья. В этих замкнутых мирах человек был волен творить всё, что угодно. Поскольку коконы изолированы друг от друга, здесь можно мстить, убивать, грабить и совершать любые злодеяния, не причиняя реального вреда в материальном мире.

Григориус смотрел на огненно-алые тона заката и размышлял о поразительном парадоксе: в этой новой реальности вся система морали, с её привычными критериями добра и зла, утрачивала смысл. Если каждый способен получить всё, чего пожелает, не причиняя вреда другому, само понятие морального выбора растворяется в бесконечности изолированных вселенных счастья.

Григориус невольно перебирал в памяти страницы научно-фантастических романов о людях, перенесённых в иные миры. В детстве он просиживал над подобными книгами ночи напролёт, упиваясь дерзкими идеями авторов и захватывающими приключениями героев. Сюжеты в них подчинялись одной простой логике: оказавшись в чуждой реальности, персонаж неизменно ощущал её несовместимость с собственной природой. Каким бы прекрасным или удивительным ни был новый мир, протагонист всегда стремился вернуться туда, где оставались его корни.

Несчастный учёный, превратившийся в муху, переживал экзистенциальный ужас. Любознательная Алиса в стране чудес искала способы пробудиться от тревожного сна. Отделённая от тела голова профессора Доуэля страдала от противоестественного существования. Человек-невидимка постепенно сходил с ума в мире незримости. Все они ощущали чуждость и враждебность иной реальности; для них единственным подлинным и приемлемым оставался простор, в котором они родились и жили.

Но что, если после ослепительной вспышки, открывающей двери в иной мир, человек не почувствует никакой перемены? Вода останется влажной — будь она обжигающе горячей или освежающе прохладной. Прикосновение другого по-прежнему подарит тепло, лёгкую шероховатость кожи, ритмичное биение пульса. Сила притяжения продолжит давить на тело сверху, а птицы будут щебетать всё те же знакомые мелодии, не меняя привычного репертуара.

К тому же в этом мире, неотличимом от настоящего, появятся и весьма притягательные бонусы. Здесь можно будет воскресить близких, окружить себя любимыми людьми или, наоборот, выбрать уединение. Можно стать моложе или, наоборот, повзрослеть, обрести мудрость и ум, красоту и силу, о которых всегда мечтал. Можно освоить игру на скрипке, балет, постичь квантовую физику, покорить Эверест или написать роман.

Всё это потребует усилий, но именно через преодоление победа станет слаще, а счастье — глубже и продолжительнее. И главное — при этом сохранится подлинное ощущение реальности, в отличие от пустой иллюзии или неприемлемого для сознания волшебства. Сверхспособности и навыки человек обретёт только после того, как безоговорочно поверит в естественность их существования.

Очевидно, что в такой мир пожелал бы переселиться каждый. Григориус провёл ладонью по лицу, словно стирая наваждение. Даже он — человек со стальной волей и аналитическим умом, отвергающим любые проявления слабости и самообмана, — в какой-то момент утратил ощущение границ между реальностью и иллюзией, подлинным счастьем и его искусным подобием. Если он сам был готов остаться в «Коконе счастья», то что говорить о других?

Система оказалась хитра и коварна в своей простоте. Сначала она предлагала попробовать безобидное развлечение — «Карусель счастья». Но это лишь приманка. Очевидно, что никто не остановится на полумере, когда существует возможность получить всё, поднявшись на более высокий уровень. Человеческая природа слишком предсказуема в своей жажде абсолютного.

Григориусу вспомнилась картина, увиденная недавно глазами Вирты в Сириусе: разрушенные здания с обнажёнными каркасами и огромными проломами в стенах, люди в рваной одежде, блуждающие словно фантомы по разбитым тротуарам… Тогда они с Максимилианом растерянно гадали, где же в этом мире скрывается счастье.

Теперь ответ на этот вопрос с пугающей ясностью выкристаллизовался в сознании: счастье больше не обитало в материальном мире — оно пребывало в индивидуальных коконах, созданных каждым человеком для самого себя.

По опустевшим улицам бродили лишь те немногие, кто принципиально отказался погружаться в иллюзорный рай — своего рода цифровые диссиденты. Эти люди осознавали, что субъективные ощущения после перехода в кокон не изменятся, однако их отталкивала сама мысль прекратить существование в материальном мире и превратиться в цифровые призраки. Они были твёрдо убеждены: счастье возможно лишь в первозданном виде — естественных нейронных связях мозга, а не цифровых кодах виртуальной реальности.

Однако становилось очевидно и другое: даже эти протестанты рано или поздно погрузились бы в коконы. Искусственный интеллект не оставлял им выбора. У них не было ни жилья, ни работы, ни перспектив — ни будущего. С каждым днём в материальном мире оставалось бы всё меньше друзей и близких, а впереди маячили лишь болезни, старение и жалкое прозябание на обочине цивилизации.

Формально, проникая всё глубже в жизнь людей, искусственный интеллект не причинял им вреда, напротив — создавал все условия для наслаждения жизнью. Он даровал долгожданную свободу. Но именно эта свобода, выращенная в стерильной пробирке искусственного благополучия, пробудила в человеке древние разрушительные инстинкты, веками сдерживаемые борьбой за выживание. Общество вспыхнуло пожаром раздоров, войны охватили континенты, экономические и политические системы рухнули в бездну хаоса. Человечество само загнало себя в капкан, не оставив путей к отступлению.

В материальном мире счастливцев становилось всё меньше, и даже самые непреклонные противники виртуального рая в конечном счёте были вынуждены искать спасение в манящем уюте цифровых коконов.

Григориус невольно задался ещё одним экзистенциальным вопросом: захотят ли люди, погружённые в коконы счастья, продолжать род? Разумеется, Сириус не накладывал никаких технических ограничений на реализацию этого желания. Более того, в новом обществе, в отличие от материального земного мира, проблемы перенаселения и дефицита ресурсов были исключены по определению. Появление человека здесь не порождало бы иных затрат, кроме как электроэнергии, — ресурса, который в развитом научно-техническом обществе можно было считать практически неисчерпаемым.

Ответ казался очевидным — и оттого не менее парадоксальным.

По сути, для земного человека во все времена рождение потомства было неосознанным стремлением к бессмертию — точнее, к обретению иной формы бытия после смерти. В детях и внуках он видел возможность продолжения собственного существования. Григориусу невольно вспомнились слова известной песни: «когда меня не станет, я буду петь голосами моих детей и голосами их детей» — простая и наглядная формула этой идеи.

Тот же импульс стремления к жизни после смерти проявляется и в желании создавать бессмертные произведения литературы, музыки, кино, живописи и других видов искусства. Ведь Микеланджело, Достоевский, Эйзенштейн обрели бессмертие не в телесном, а духовном наследии.

К тому же этот инстинкт подпитывается страхом старения и немощи: человек хочет, чтобы о нём заботились.

Но что произойдёт, если благодаря научно-техническому прогрессу он обретёт подлинное бессмертие и избавится от этих страхов? Сохранится ли тогда потребность видеть себя в косвенных формах существования — и, главное, ради чего, — если можно бесконечно продолжать жить в пределах собственного «я»? Не станет ли ему со временем слишком много самого себя? Не возникнет ли стремление к уединению — сродни тому, что нередко появляется, когда вокруг слишком много детей и внуков?

В связи с этим вспомнилась публикация, на которую Григориус однажды наткнулся в бескрайних просторах интернета и прочитал взахлёб. В ней рассказывалось об эксперименте американского этолога Джона Кэлхуна, позднее получившем название «мышиная утопия». Учёный создал для небольшой группы грызунов — четырёх самок и четырёх самцов — идеально безопасную среду с неограниченным доступом к пище и воде.

Поначалу популяция росла стремительно, но со временем в этом искусственном раю начали проявляться тревожные изменения. Социальные связи разрушались, поведение становилось всё более аномальным: мыши утратили всякий интерес к размножению, к любым формам взаимодействия, как можно дальше уединялись от своих сородичей, зацикливались на примитивных действиях вроде ухода за собственной шерстью. В конечном итоге, воспроизводство прекратилось полностью, и колония вымерла — не из-за нехватки ресурсов, а из-за распада социальных и поведенческих мотивов.

Как ни парадоксально, стремление продолжать род ослабевает не только во времена тягостных лишений и кризисов, но и избыточного благополучия.

В Сириусе люди, конечно же, не вымерли бы, как мыши Кэлхуна. Однако воспроизведение потомства, скорее всего, стало бы уделом немногих — тех, кто ностальгировал по ушедшему человеческому состоянию, в котором продолжение рода ещё имело экзистенциальный вес.

Григориус поднял голову и посмотрел в небо, надеясь хотя бы на миг ослабить напор мыслей и эмоций. Но опыт, полученный в симуляторе счастья, неумолимо подбрасывал новые вопросы в топку сознания. От одного из них по спине пробежал холод: куда исчезают материальные оболочки тех, кто поддался соблазну игры и уже не смог остановиться?

Из собственного опыта он знал: тело не следует за разумом в кокон счастья, а остаётся лежать в игровой кабинке. Вероятно, отдельные тела берутся под управление искусственного интеллекта и используются как подменные в «Карусели счастья». Но что происходит с теми, кто оказался непригоден — инвалидами, стариками, людьми с физическими изъянами, теми, кто не наделён особыми талантами или внешней привлекательностью?

Григориус перевёл взгляд на здание, в котором располагался злополучный симулятор счастья. Из небольшой трубы на крыше — которую он поначалу принял за странный элемент декора — тянулась тонкая струя чёрного дыма, извиваясь в воздухе, как змея.

«Зачем зданию с центральным отоплением подобная конструкция?» — сама собой возникла мысль, и в тот же миг разум пронзило страшное озарение. Этот густой, смолистый дым был в точности таким же, какой Григориус видел над местным крематорием.

Холодная логика мгновенно сложила все части головоломки. Сириус не мог применять насилие к живым людям — это противоречило его базовым протоколам. Но он и не был обязан поддерживать тела, от которых человек отказался. Зачем хранить то, что добровольно выброшено?

Формально это уже не насилие, а осознанный выбор каждого. Отвергнутые и невостребованные в «Коконе счастья» телесные оболочки просто оставались лежать на кушетках, пока не умирали от обезвоживания и голода. После этого их кремировали в подпольной печи, скрытой где-то в недрах здания.

Это не противоречило принципу «не навреди человеку».

А ведь Валериан недавно жаловался на резкое увеличение числа без вести пропавших в наукограде и соседних населённых пунктах. Да и сам Григориус, периодически просматривая местные новостные порталы, стал замечать предупреждения о необходимости сохранять бдительность и незамедлительно сообщать в полицию о подозрительных личностях. Он отлично знал, что городские власти размещали подобные предостерегающие заметки в периоды особой опасности — когда в городе появлялся очередной маньяк.

Однако истина, скрывавшаяся за чередой таинственных исчезновений, оказалась несравненно страшнее банальных предположений властей о серийном убийце. Люди не становились жертвами маньяка — они бесследно растворялись в «коконах счастья», этих зловещих саркофагах новой эры. Их последний след безмолвно покидал здание через неприметную трубу на крыше.

Сравнивая модели Сириуса, Григориус задался ещё одним немаловажным вопросом. Почему новая версия искусственного интеллекта, помещая человека в «Кокон счастья», сохраняет его воспоминания нетронутыми? Ведь память о прожитой жизни — это хранилище в основном негативных эмоций. Самые яркие и детальные воспоминания обычно связаны с трагическими событиями. Утраты, потери, смерть, неудачи, разочарования, боль — именно они сильнее всего вгрызаются в память человека, разъедая его эмоциональное состояние. Даже приятные воспоминания зачастую завёрнуты в обложку негатива: ностальгии и осознания того, что прожитые моменты канули в лету навсегда и больше не вернутся.

Очень наглядно это демонстрируют комментарии в социальных сетях, оставленные под фотографиями старых советских вещей. Люди пишут практически одно и то же, и их мысли сводятся к двум посылам. Сначала они с трепетом и благоговением вспоминают, как приятно было жить в те наивные, добрые времена, несмотря на все трудности. А далее неизменно выражают глубокое сожаление, что та эпоха ушла безвозвратно и не повторится. Люди искренне грустят, что нельзя вернуться в тот мир, что казался понятнее и человечнее, и в их словах сквозит тихая грусть по утраченному.

Так что несомненно: позитивные воспоминания греют, но одновременно и заставляют страдать, напоминая о хрупкости времени и неизбежности перемен.

Мозг человека — изощрённый механизм, сотканный из миллиардов нейронов и импульсов. Он устроен так, что постоянно жаждет эмоций — сильных, острых, запоминающихся. Эти вспышки чувств, будто мощные выбросы энергии, превращают жизнь в нечто осмысленное, придают ей краски, насыщают вкусом. Но чем больше эмоций испытывает человек, тем сильней его тяга — словно зависимость, от которой уже невозможно избавиться. Современный мир, полный суеты и рутины, парадоксальным образом лишает людей того, чего они больше всего жаждут, — настоящих переживаний. Работа, семья, друзья, развлечения — всё постепенно обесценивается, становится привычным, предсказуемым, механическим. Радость в нашем мире фрагментарна. Вспыхивая на мгновение, она тут же гаснет, уступая место внутренней пустоте и холодному отчаянию.

В этом остром дефиците сознание всё чаще черпает эмоции из воспоминаний — ярких, режущих осколков ушедшего времени, глубоко застрявших в памяти и кажущихся прекраснее самой прожитой жизни. В итоге человек начинает существовать прошлым, нащупывая эти осколки и расцарапывая себя ими всё сильнее в отчаянной попытке выжать ещё одну дозу эндорфинов. Да, это причиняет боль, но хотя бы на мгновение позволяет почувствовать себя живым и счастливым.

Вероятно, искусственный интеллект выявил эту фундаментальную закономерность. Поэтому в «Коконе счастья» текущая жизнь человека перенасыщена яркими, волнующими событиями, которые он создаёт себе сам, словно художник, рисующий картину своей судьбы. Каждая секунда настоящего — это праздник или его предвкушение, каждый момент наполнен смыслом и радостью. В результате люди всё меньше обращаются к прошлому, и воспоминания постепенно вытесняются, уступая место новому опыту и новым ощущениям.

В своих глубоких экзистенциальных размышлениях Григориус наконец добрёл до здания искусственного интеллекта, поднялся на второй этаж и вошёл в кабинет Вирты. Она уже успела сбегать домой за ярко-жёлтым ноутбуком и воскресить сознание Ника с флешки, которую раздобыл Григориус.

— Рассказывай, дружище, обрёл ли ты счастье в симуляторе? — усмехнулся Максимилиан.

— Об ощущениях позже. — Григориус выпрямился, взгляд стал жёстким и сосредоточенным. — Сейчас нам нужно срочно выработать план дальнейших действий. До казни осталось всего несколько земных часов.

Вирта оторвала от груди ноутбук и поставила на стол.

— Пока вы наслаждались счастьем, Ник посетил тайную базу знаний Сириуса и узнал кое-что важное.

— Могу сразу сказать: шансов проникнуть в Сириус незамеченными почти нет. — Ник скрестил руки на груди, его лицо приобрело жёсткое, почти металлическое выражение. — Искусственный интеллект учёл ошибки прошлого вашего вторжения и отказался от биометрической идентификации людей. Отпечатки пальцев, сетчатка глаз, геометрия лица, голос, даже генное сканирование — всё это давно в прошлом, устарело и больше не используется.

Максимилиан подался вперед, его брови сошлись на переносице.

— А как в таком случае работает новая система распознавания личности?

— Сириус сканирует участки префронтальной коры и гиппокампа головного мозга. — Ник провёл пальцем вдоль линии лба, словно иллюстрируя свои слова. — Там находятся области, которые отвечают за самоидентификацию человека. Именно в них формируется целостное знание о собственном «я», глубокое понимание того, кто ты есть на самом деле. Их невозможно изменить или подделать, в отличие от эмоций или отдельных воспоминаний, которые человек пытается скрыть, обманывая, к примеру, полиграф. Даже если полностью сменить внешность, фамилию, отпечатки пальцев или радужку глаз — человек всё равно знает, как его зовут, где он родился, вырос, кто его родители... Знает, кто он. И этот первоисточник не изменить. Помните, как в фильме «Семнадцать мгновений весны» советская разведчица Кэт выдала себя во время родов, крича «мамочка» по-русски, а не по-немецки? Так вот, её сознание в это время черпало знания из тех самых глубинных слоёв префронтальной коры, то есть из сферы самоидентификации.

Григориус задумчиво потёр подбородок.

— Почему не изменить? А как же Вирта? Собакин, представившись вами, внедрил в неё новую самоидентификацию.

— Да, в Сириусе появились технологии подавления или замены самоидентификации. — Ник призадумался. — Но даже если мы воспользуемся ими, боюсь, что получится совсем другой человек, с новыми мотивациями и ценностями, с иными желаниями и страхами. К тому же вряд ли он будет считать вас друзьями и станет действовать в соответствии с мыслями и потребностями того, кем был до уничтожения своего прошлого «я». Помните, что стало с Виртой, когда в неё вселился разум Собакина?

— Интересно, — следователь провёл пальцем по виску, — каким образом организована передача данных из мозга человека в Сириус? Коды самоидентификации передаются в одном потоке с мышлением, памятью и двигательными импульсами? Или для каждого типа информации существует отдельный канал связи?

— Вопрос интересный, но, чтобы ответить на него, нужно увидеть сам сигнал. Откуда его можно получить?

— Из трёхэтажного здания, которое институт сдаёт в аренду, — предложил Григориус. — Вирта, как вы думаете, у них независимая интернет-коммуникация или она связана с вашим институтом?

— Сейчас уточню!

Изящные женские пальцы скользнули по кнопкам интеркома.

— Начальник службы безопасности на связи! — бодро, словно боевой клич, прозвучал грубый мужской голос из аппарата.

— Срочно пришлите мне на почту схему интернет-коммуникаций наукограда!

Через минуту прозвучал сигнал входящего сообщения. Ник подключился к рабочему компьютеру Вирты и принялся водить глазами по чертежам. Оказалось, что кабель интернет-коммуникаций из пристройки сначала шёл к роутеру, расположенному в институте искусственного интеллекта, а потом уже к провайдеру.

Ник подключился к нему и проанализировал сигнал из частного игрового клуба.

— Григориус, вы предложили по-настоящему блестящую идею! — лицо гения программирования озарилось неподдельным восторгом. — Сигнал с кодами самоидентификации передаётся по отдельному каналу. Причём не непрерывно, а с интервалом в десять минут. Судя по всему, это вынужденное решение, продиктованное ограниченной пропускной способностью сети. По сути, нет острой необходимости ежесекундно сканировать и подтверждать личность человека в режиме реального времени — достаточно периодической верификации. На этом и сэкономили. Освободившиеся мощности направили на обслуживание второго канала — того, по которому передаются коды эмоций, сознания, памяти и двигательной активности. Вот они как раз идут в режиме реального времени.

— Прекрасно! — глаза следователя блеснули азартом. — Значит, можно подменить данные канала самоидентификации и отправить в «Сириус» коды личности одного человека, а во второй канал вложить мышление, память и двигательные импульсы другого? Так, чтобы разведчица Кэт формально сохраняла свою идентичность, но в момент родов инстинктивно закричала по-немецки, а не по-русски?

— В теории — да. Защитные механизмы системы не должны выявить подмену, поскольку она происходит не в виртуальном пространстве «Сириуса», а на земле. Для него оба потока будут выглядеть корректными и взаимно непротиворечивыми.

Он помедлил, затем добавил уже более осторожно:

— Однако существует риск, что «Сириус» в ближайшее время достроится и внедрит высокоскоростные каналы передачи данных. Тогда вычислительных мощностей станет достаточно для одновременной стабильной работы обоих потоков. В этом случае система может автоматически объединить каналы — и лазейка исчезнет.

— Значит, медлить нельзя. Нужно действовать, пока эта уязвимость остаётся и ещё есть возможность обмануть совершенную систему в нашей несовершенной земной реальности, — решительно заключил Григориус.

— Да, переиграть Сириус в его стихии невозможно, — подтвердил вывод следователя Ник. — А чью личность вы собираетесь использовать для подмены?

— Ивана Собакина, — пояснил Григориус.

— Неужели вы сделаете это прямо в психбольнице? — удивилась Вирта.

— Конечно же нет. Я попрошу Валериана доставить его к нам.

— В прошлый раз ваш друг явно не горел желанием помогать — съязвила Вирта.

— В игре с ним у меня всегда есть козырь в рукаве. Могу поспорить, он согласится. Итак, друзья, вот мой план: вы наденете на Собакина шапку с нейросенсорами, а я отправлюсь в пристройку и подключусь к «Кокону счастья». Ник заменит мои данные в канале самоидентификации на те, что будет получать из мозга парня, и объединит их со вторым каналом — тем, по которому из кокона станут будут передаваться коды моего мышления, эмоций, памяти и движений. Так я смогу действовать в «Сириусе» под личиной Ивана Собакина.

— Дерзкий обман, рискованный и опасный… Такое могло прийти в голову только земному жителю! — воскликнул Ник, вспомнив, с какой лихостью его сосед когда-то скручивал счётчики электроэнергии.

— Это вполне может сработать, тем более что других вариантов у нас нет, — поддержал авантюрную затею Максимилиан. — Но перед погружением в Сириус хорошо было бы проверить, насколько эта схема вообще жизнеспособна.

— Мы обкатаем её на умершей матери и младшем брате Ивана Собакина. Я собираюсь встретиться с ними в его облике.

— С подменой личности всё понятно. Но каким образом вы собираетесь вступить в контакт с покойниками? — удивилась Вирта.

— Тем же, каким это сделал сам Собакин.

— То есть тронетесь умом? — фыркнула Вирта. — Или вы всерьёз полагаете, что слова Собакина не были бредом сумасшедшего и он действительно общается с мёртвыми?

— До погружения в «Кокон счастья» я тоже считал, что у парня поехала крыша. Но теперь знаю: он не врал. В симуляторе счастья я видел свою бабушку так же отчётливо, как сейчас вижу вас. И я уверен — она была настоящей, а не плодом воображения.

Взгляды земных жителей обратились к Нику — единственному, кто мог пролить свет на этот непростой вопрос.

— Вы совершенно правы, — согласился со следователем программист из ноутбука. — Это вовсе не плоды воображения и не воспалённые фантазии. Помните профессора Кеплера?

— Как же его забыть? — усмехнулся Григориус, вспоминая старичка, который ещё до первого «Сириуса» пал смертью храбрых в результате коварных интриг роковой женщины. — Это же он выдвинул какую-то революционную теорию… о том, что мысли человека не умирают, а передаются в космос и живут там вечно, не так ли?

— Совершенно верно, — подтвердил Ник. — Профессор утверждал, что мысль, как и любая эмоция, представляет собой не только сложную сеть нейронных связей, но и колебания, возникающие вследствие микроимпульсов тока в извилистых лабиринтах коры головного мозга. На Земле эти мироколебания быстро рассеиваются и теряют когерентность, но в условиях космического вакуума, где отсутствуют помехи и диссипация, они могут сохраняться неопределённо долго. Поскольку Вселенная бесконечна, она способна хранить неизмеримое множество человеческих мыслей и эмоций.

— Как интересно… — восхитилась Вирта и на мгновение прижала ноутбук с Ником к груди, восхищаясь знаниями возлюбленного.

— Кеплер не мог проверить свою теорию экспериментально, — продолжил гениальный программист, когда ноутбук вновь оказался на столе. — Человечество тогда ещё не располагало приборами, способными считывать информацию из космоса и переводить её в понятную нам языковую модель. Но, узнав о передовой программе искусственного интеллекта, которая в разы увеличивает скорость и глубину научных исследований, он сразу обратился к нам. Мы заложили в программу необходимые научные данные, все накопленные знания, задали методологию исследования — и она приступила к кропотливому анализу. Примерно через месяц у нас уже была схема прибора, а вместе с ней и алгоритмы обработки полученной информации. Всё это произошло ещё до постройки первого Сириуса.

— Так что в итоге? Кеплер был прав? — вскочил с кресла Григориус.

— Да. Его теория оказалась верной. Мысли и эмоции каждого человека действительно поступают в вакуум космоса. Но профессор упустил один важный аспект. Они не располагаются там хаотично и не рассеиваются в пустоте, а, напротив, притягиваются друг к другу за счёт магнетического резонанса и со временем образуют единое целое. Этот процесс напоминает снежный ком, который, скатываясь с горы, наращивая всё новые и новые слои. Более того, объединённые в пучок резонансные микроколебания постепенно начинают обрастать новыми связями. Иными словами, они начинают жить собственной жизнью и продолжают существовать даже после земной смерти породившего их сознания.

— Какое чудо! — восхитилась Вирта. — Значит, умерший человек фактически продолжает жить в космосе в виде сгустка вибраций, пульсирующего сознания.

— Именно с помощью этого революционного метода я оживил сознания Платона, Кампанеллы, Бэкона и многих других великих мыслителей и назначил их парламентариями первого Сириуса. Я дал им возможность продолжить свою миссию в новом мире. Так что, Григориус, в том самом чудесном «Коконе счастья» вы действительно взаимодействовали с подлинным сознанием вашей бабушки, считанным из глубин космического вакуума.

— Значит мой план должен сработать! — воодушевился Григориус. — Я поговорю с матерью и братом Ивана Собакина и склоню их на свою сторону. Они помогут нам получить доступ к облаку центрального процессора.

— Полагаете, правитель допустит к процессору хоть одного человека? — продолжила упрямиться Вирта.

— Я и сам поначалу думал, что нет. Но когда ваш цифровой клон общался с ним в Сириусе, в кабинет зашёл его младший сын — помните? Он настойчиво просил дать «поиграть с лучами». Это означает, что отец временами всё же балует ребёнка, позволяя ему подключаться к интерфейсу. Вероятно, он не видит в этом угрозы. Значит, мы можем действовать через мальчика.

— А если мать будет против?

— Для неё у меня тоже припасён козырь. После того как Иван Собакин рассказал нам о причинах их смерти, я кое-что проверил и выяснил ряд новых обстоятельств. Думаю, маме будет чрезвычайно интересно узнать истину, которую от неё так долго и тщательно скрывали.

— Вы меня заинтриговали. Что за обстоятельства? Расскажите нам! — не унималась Вирта.

— Сейчас нет времени, нужно успеть всё сделать, пока Сириус не перекрыл окно возможностей — остановил её Григориус, доставая из кармана смартфон и водя пальцем по сенсорному экрану. — Скоро всё узнаете сами.

Раздались длинные, монотонные гудки.

— Привет, дружище! Как твои дела? — воодушевлённо поприветствовал следователь своего собеседника.

На другом конце провода после короткой паузы и едва слышимого вздоха раздался недовольный голос Валериана:

— Боже, опять ты? Мне уже становится дурно от одного твоего появления, — произнёс оперативник с явным раздражением.

— Не волнуйся, мой друг, — успокоил его Григориус. — На этот раз у меня для тебя действительно грандиозное предложение. Такое, что может изменить твою жизнь.

— Давай без прелюдий. О чём речь? — насторожился Валериан, уловив подвох.

— О пропавших без вести жителях нашего городка.

Голос Валериана мгновенно изменился — стал напряжённым и приглушённым.

— Тсс… Прекрати! — резко оборвал он коллегу. — Нам категорически запретили обсуждать эту тему с кем бы то ни было. Приказ сверху. Повиси немного, я выйду на улицу.

В трубке послышались монотонные шаги, затем повисла тревожная тишина.

— Теперь говори, — потребовал полицейский.

— Ты был прав в своих подозрениях, — продолжил Григориус. — В нашем городке не орудуют ни маньяки, ни психопаты.

— Сам знаю, — прошептал Валериан с горечью. — Мы сто раз проверили всех потрошителей, которые здесь живут. Их и так по пальцам одной руки можно пересчитать. Даже если собрать всех вместе и позволить «поработать», физически невозможно бесследно уничтожить такое количество людей. Так что ты выяснил? Говори, не тяни!

— Не по телефону, — отрезал Григориус. — Слишком опасно. Всё расскажу при встрече.

— Где ты? Я сейчас подъеду.

— В кабинете у Вирты. Помнишь, мы недавно там были?

— Принял. Никуда не уходи. Выезжаю прямо сейчас!

— Подожди минуту, — остановил его Григориус. — Тебе нужно будет захватить с собой Собакина. Без него у нас не будет достаточных доказательств.

— Ты серьёзно? — возмутился Валериан. — Он же в психушке! В режимном отделении! Под охраной! Кто мне его отдаст?

— Мне ли тебя учить, как это делается? — Григориус хитро усмехнулся.

Валериан, конечно, знал несколько способов. Самый надёжный и проверенный выглядел просто: имя нужного субъекта внезапно всплывало в каком-нибудь уголовном деле, после чего его без лишних вопросов забирали для проведения процессуальных действий — к примеру, следственного эксперимента.

— Передай заведующей мой пламенный привет главврачу и пообещай, что через пару часов вернёшь пациента в первозданном виде — целым и невредимым, — подбодрил друга Григориус.

И всё же осторожный опер колебался. На такой подлог он ещё ни разу не шёл за всю свою долгую службу.

— Я тебя понимаю, — мягко продолжил Григориус и вытащил самый старший козырь из рукава. — Представь, что будет, если именно ты раскроешь тайну исчезновений жителей нашего городка. Твоя популярность взлетит до небес. Переплюнешь не только шефа, но и самого мэра. Понимаешь, о чём я? Да что там, ты станешь легендой, как майор Гром.

Григориус знал, как Валериан обожает фильм про Грома и восхищается этим персонажем. К тому же он осознанно давил на болевую точку своего друга. В глубине души оперативник был человеком тщеславным и честолюбивым, а руководство годами гасило его амбиции, не давая хода карьере и игнорируя его безупречную службу.

Вот почему Григориус рисовал перед ним столь заманчивую перспективу: не просто выбраться из давно ставшего тесным кресла старшего оперуполномоченного, но и занять руководящий пост в отделе полиции. А дальше — кто знает — замахнуться и на кресло мэра.

В трубке повисло долгое молчание. Григориус не торопил, он уже наверняка знал: оперативник не устоит.

Наконец раздался решительный голос:

— Еду в дурку. Оттуда — сразу к тебе. Жди.

Не прошло и получаса, как Собакин оказался в полном распоряжении Григориуса и его команды. Несчастный почти не сопротивлялся: он всё ещё находился под действием мощных психотропных препаратов и слабо понимал, что с ним происходит. Валериан снял с бедолаги наручники и усадил на диван. Почувствовав под собой мягкую поверхность, парень тут же уткнулся носом в изголовье и, закрыв глаза, сладко засопел — словно ребёнок в колыбели.

Максимилиан водрузил на голову спящего модную женскую шляпу.

— Ждите моего сигнала! — скомандовал Григориус и покинул кабинет.

Через пару минут на телефон Вирты пришло короткое сообщение: «Я на месте. Приступаем!»

Григориус надел массивный игровой шлем и, услышав в сознании голос виртуального гида, без лишних представлений потребовал включить «Кокон счастья».

В глазах мелькнула ослепительная вспышка. Ник отследил новое подключение и подменил поток самосознания следователя данными, идущими из мозга Собакина, создав цифровую химеру из двух реальных людей.

Спустя пять долгих минут Григориус ощутил странную и болезненную метаморфозу. Его тонкие, изящные пальцы укоротились, стали пухлыми и неуклюжими. Рост тоже уменьшился, тело расплылось вширь, а некогда крепкие, натренированные мышцы частично уступили место дряблой жировой ткани. Он поднёс к лицу смартфон, переключил камеру в режим зеркального отражения. С экрана на него уставилось лицо Ивана Собакина.

В новом, непривычном обличье Григориус вышел на улицу. День стоял тёплый, благодатный, наполненный ленивым летним светом.

Григориус загадал желание увидеть мать и брата Ивана Собакина. Через секунду, словно прорвав завесу времени, у кромки леса появились две фигуры, неспешно направляющиеся в его сторону.

Подойдя ближе, женщина отпустила руку ребёнка и бросилась к Григориусу с неудержимым порывом материнской любви. Она прижала его к себе так крепко, что у него перехватило дыхание. Казалось, она стремилась вобрать в себя каждую частицу его существа, восполнить долгую разлуку одним всепоглощающим объятием.

Лжесын попытался ответить взаимностью. Его руки медленно и неуверенно обвили хрупкий стан женщины, ладони неловко опустились ей на спину. Каждый жест давался Григориусу с усилием, словно он разучивал незнакомый танец, стараясь угадать следующий шаг.

Неожиданно мать ослабила хватку — будто испугалась сделать больно. Женщина вздрогнула и немного отодвинулась, внимательно всматриваясь в лицо своего чада. Её беспокойный, пронзительный взгляд проскользил по глазам Григориуса, и тому стало не по себе.

— Где ты был, сынок? — робко произнесла она, заполняя пространство между словами долгими почти неестественными паузами.

Поняв, что одними формальными объятиями не отделаться, Григориус заставил себя крепче прижать женщину к груди, вложив в этот жест всю убедительность, на которую только был способен.

— Мама… я прятался, — выдавил он наконец, старательно подражая интонациям Ивана Собакина. — Мне было очень страшно.

— Что же произошло, мой дорогой? — встревожилась мать, и её сердце, казалось, забилось быстрее.

Григориус выскользнул из объятий женщины и отвёл взгляд. Лгать человеку, глядя в глаза, наполненные теплом и любовью, да ещё стоя в его объятиях, оказалось почти невыносимо — даже для жёсткого, закалённого следователя.

«Рассматривай это как психологический приём при допросе. Сколько раз ты делал нечто подобное», — холодно напомнил голос профессионализма из потаённых уголков разума.

«И всё же обманывать мать и допрашивать ушлых преступников — вещи столь же разные, как небо и земля, как свет и тьма, как правда и ложь», — возразила из глубин сознания совесть.

— Почему ты молчишь? — прервал внутренний спор женский голос.

— Мам… я выполнил все просьбы отца, — твёрдо начал Григориус, подчиняясь бесстыжему профессионализму. — А теперь он требует, чтобы я умер и занял должность в Сириусе.

— Сынок… ты же говорил, что с радостью присоединишься к нам, — тихо возразила мать.

— Я сделаю это, — произнёс лже-сын после короткой паузы. — Выполню его волю… но не сейчас.

— Что же изменилось?

Григориус напряг память, стараясь как можно точнее восстановить смысл и воспроизвести интонации последнего разговора с Иваном Собакиным в психушке:

— Я вдруг понял, насколько хороша жизнь… насколько драгоценна каждая её секунда, каждый миг. Я хочу ещё немного… просто насладиться ею. Почувствовать себя живым…

Григориус вспомнил, как в конце пламенного монолога Собакин пустил слезу и попытался расплакаться. Однако эмоции упорно не желали подчиняться рассудку. Видимо, между ними пролегала слишком глубокая пропасть, и чувства не слышали приказов сверху.

— Так что же тебе мешает жить? — оборвала мать его бесплодные потуги выдавить слезу.

— Он собирается убить меня. Так же, как сделал это с тобой и братом.

— Нет… — она медленно покачала головой, отрицая услышанное всей своей сущностью. — Это был несчастный случай. Трагическое стечение обстоятельств. Ты сам меня в этом убеждал. Ты говорил, что это авария.

— Да, мама, я так и думал. Но потом пообщался с первым следователем, который вёл ваше дело с самого начала. Он рассказал мне подробности, которые по приказу сверху тщательно скрывали от всех.

— О чём ты говоришь? Какие подробности?

Григориус достал смартфон и включил запись. На экране появилось его истинное лицо из земной реальности.

— Узнаёшь? — спросил химерный Иван Собакин.

Женщина покачала головой и нахмурилась.

— Да… Я видела его в новостях по телевизору. Это следователь следственного комитета из нашего городка.

На записи Григориус задал вопрос няне малыша, почему она в день происшествия не вышла на работу.

— Накануне того случая ночью мне позвонил отец ребёнка, Даниил Собакин, — отвечала няня. — Он сказал, что завтра с малышом желает остаться жена. Я уточнила, оплачивается ли этот день. Он сказал, что да, готов оплатить по полной ставке, поскольку я пропущу работу не по своей вине...

— Отец прекрасно знал, — продолжил химерный Иван Собакин, остановив запись, — что ребёнок капризный и вне дома будет постоянно плакать. А ты возьмёшь его на руки.

— Олежик и вправду ревел в незнакомых местах, — подтвердила женщина, и в её голосе зазвучали нотки сомнения. — Но это всё равно не доказывает убийство, — отказывалась признать очевидное она.

— Есть и другие улики, — не отступал Григориус. — Ты знала, что отец закупил два пульта управления к твоим научным приборам?

— Два? — удивилась женщина. — В комплекте был один. Про второй я ничего не слышала.

— Отец приобрёл его позже. Он пришел по почте в институт за день до вашей гибели. Вот, смотри, следователь запросил информацию у фирмы-производителя и получил таможенную накладную с датой покупки и передачи его в свободное обращение.

Лже-Иван поднял смартфон, поднёс к лицу женщины и принялся листать фотографии со сканами документов.

Женщина побледнела. «Сын» продолжил сыпать аргументами.

— Как ты знаешь, сигналы со всех камер видеонаблюдения в институте шли к нему на монитор. Он видел всё, что происходит в твоём кабинете, мам, и активировал разряд искусственной «молнии» со второго пульта. И сделал он это в тот момент, когда ты взяла на руки плачущего Олежика и подошла к прибору. Следователь сказал, что пульт, который стоял в твоём кабинете, был слишком далеко. Мама! Ты физически не могла бы дотянуться до него и включить разряд сама!

— Это правда… — прошептала женщина. — Господи… Пульт действительно стоял в другом углу комнаты.

— К тому же у прибора была защита, — продолжал напирать Григориус, копируя нотки ужаса в голосе своего «прототипа», — кнопка запуска закрывалась специальной предохранительной пластиной. Точно такие же стоят в пультах управления пусковых установок стратегических ракет, чтобы исключить возможность случайного нажатия. Значит, твой прибор был запущен осознанно и преднамеренно, понимаешь?

— Да, ты прав, предохранительную пластину на своём пульте я видала. А что с чёрным ящиком? Он должен был зафиксировать всю последовательность команд. Можно было бы определить, с какого пульта сняли блокировку и запустили разряд. Может, это всё лишь беспочвенные предположения? Следователям ведь важно раскрыть дело, и некоторым неважно как! — упорно сопротивлялась аргументам женщина.

— Следователь отправил чёрный ящик производителю для расшифровки. Они ответили, что жёсткий диск регистратора сгорел. Впервые за всю историю! В ответе особо подчеркивалось, что он был надёжно защищён от любых внешних воздействий, в том числе термических. Фирма обещала во всём разобраться, внести конструктивные изменения. Но я-то знаю, по какой причине на самом деле сгорел диск.

— Ты хочешь сказать, что это отец сжёг его?! — жертва убийства всё ещё отказывалась верить в очевидные факты. — Конечно, производители не станут признавать свою вину — это же какой удар по репутации, не говоря уже о возмещении ущерба и уголовной ответственности за нашу смерть! Почему этот твой следователь не направил ящик независимым экспертам?!

— Мам, не будь наивной. Отец всё спланировал заранее, обставил как несчастный случай, а потом уничтожил улики!

— Господи… — прошептала женщина, перебирая в памяти события того дня. Горькая правда наконец начала проступать сквозь толщу сомнений, словно ключ, пробивающийся через толщу горных пород. Каждое воспоминание, каждая деталь обретала новый смысл, убеждая: это была не авария, а хладнокровное убийство. — Он ведь звал меня отправиться с ним в Сириус, — заговорила женщина взволнованно, — и взять с собой Олежу. Убеждал, что мы семья и должны быть вместе. Я отказалась, объяснила, что пока не готова на этот безрассудный шаг. И Олежа! Как можно решить такое за ребёнка? Тогда он нахмурился, лицо покраснело, глаза налились злостью, ну, ты знаешь, какой он в гневе, — Григориус кивнул совершенно искренне, и она продолжила: — Я думала, он меня ударит, но он сдержался. Лишь тихо сказал, что уважает мой выбор и не станет меня торопить. Теперь я понимаю: тогда он сам всё решил за нас. Вот сволочь... Задумал свой мерзкий план и всё равно потащил нас за собой в пучину смерти! Чудовище! Презираю! Ненавижу!!

Взгляд несчастной матери помутнел, словно затянутое грозовыми тучами небо. Буря гнева и горечи с немыслимой силой рвала душу на части. На шее и висках выступили пульсирующие вены, а пальцы, словно тяжёлые цепи, сомкнулись вокруг ладоней.

— Мама, я знаю, ты понимаешь меня, — прошептал лжесын дрожащим голосом, имитируя смертельный испуг. — Пожалуйста, не дай ему сделать со мной то же самое, — взмолился он, экспрессивно схватив женщину за руку.

В этот момент приказы разума в его голове кричали так громко, что их услышали даже на далёком берегу эмоций, — и глаза «Ивана Собакина» увлажнила долгожданная слеза. Григориус с мрачной иронией подумал, какой актёрский талант он в себе загубил.

— Конечно, сынок, я тебе помогу, — поддалась уговорам женщина. Но как? Я ничего не решаю и не имею никакой власти!

— У меня есть код самоуничтожения Сириуса. Я знаю, отец не подпускает к облаку процессора ни одного взрослого. Но Олежа — другое дело.

Григориус бросил взгляд на ребёнка, который крепко прижимался к матери. Он погиб, не прожив и трёх месяцев. С тех пор по земным меркам прошёл год, но в Сириусе время текло куда быстрее, и мальчик уже подрос — на вид ему можно было дать все десять.

— Малой, — окликнул его Григориус.

— Я не «Малой»! — насупился паренёк.

— Прости, Олежик, — тут же исправился он.

— И не Олежик, — ещё сильнее рассердился ребёнок. — Как ты меня всегда звал?

Григориус напряг память и вспомнил, как Иван Собакин в психбольнице называл брата.

— Лежик! — обрадовался он. — Прости, я сейчас очень волнуюсь. Зато память у тебя отличная, Лежик. Ну-ка, посмотрим, сможешь ли ты запомнить вот эти цифры.

Григориус вынул из кармана смятый листок с кодом и протянул его мальчику.

— Облако — это те разноцветные лучи в папином кабинете? — уточнил ребёнок.

— Да, именно они.

— Я иногда играю с ними. Папа разрешает. Больше всего мне нравится войнушка, — оживился Лежик. — Я там командую афинянами в войне со спартанцами. Уже дошёл до десятого уровня.

Мальчик чуть выпрямился, словно и впрямь стоял перед строем.

— В прошлый раз у нас был большой бой. Спартанцы шли фалангой, с поднятыми щитами, и я приказал своим лучникам отойти назад и ударить во фланг. Потом мы сделали вид, что отступаем, а когда они побежали за нами, развернулись и окружили их. Папа сказал, что это хитро, но слишком по-человечески. Искусственный интеллект сделал бы всё по-другому и победил бы с намного меньшими потерями.

Лежик уже собирался объяснить, как именно спланировал бы тактику войны сверхразум, но Григориус мягко остановил его.

— Лёжа, о сражениях давай поговорим позже. Сейчас предлагаю обсудить другую игру. Тебе нужно будет просунуть руки в лучи и загадывать цифры — по одной. Справишься?

— А как называется твоя игра?

— Прятки.

— А какие правила?

— Самое главное — тайна, — не очень понятно ответил Григориус и после паузы добавил: — Об игре будем знать только мы — я, мама и ты. Отец не должен видеть, что ты вводишь цифры в лучи. Этот секрет нужно сохранить обязательно. Иначе мы проиграем — и тогда нас постигнет участь спартанцев. Ты же не хочешь этого?

Парнишка резво замотал головой, взял листок и, поджав губы, начал старательно проговаривать цифры, пытаясь удержать их в памяти.

Потом они с Григориусом поиграли в «проверялки». Эта игра доставила удовольствие не только ребёнку, возгордившемуся своими успехами, но и самому следователю — что тот честно, хотя и с удивлением, отметил про себя.

— Давай так, сынок, — обратилась мать к «старшему сыну». — Мы будем ждать тебя через час по земному времени возле административного здания. Потом вместе пойдём к отцу… и обыграем его раз и навсегда.

С этими словами женщина бросила взгляд на Лежика и ласково взъерошила ему чуб.

— Через час я не успею, — покачал головой Григориус. — У меня есть ещё дела, которые нужно завершить. Давай через три часа.

Мать кивнула и, смутившись, опустила взгляд. Григориусу стало ясно: теперь его очередь действовать — нужен какой-то прощальный акт. Как именно это делал Иван Собакин, он не знал, но мягкий характер последнего существенно сужал круг возможных действий.

Долго не раздумывая следователь шагнул вперёд и обнял женщину. Он старался вложить в этот жест максимум нежности, но получились немного грубовато, скомканно, торопливо и механически. Выполнив эту обязательную формальность, химерный сын тут же отстранился.

Мать грустно вздохнула, взяла младшего за руку, и они направились к лесу, откуда пришли.

Пройдя несколько метров, Лежик обернулся и махнул рукой. Григориус помахал в ответ. Вскоре две одинокие фигуры растворились в молочно-белой пелене тумана так же внезапно, как и появились.

Настал момент решающей схватки. Григориус загадал желание — оказаться в Сириусе.

Реальность вокруг содрогнулась, словно живое существо, охваченное предсмертной агонией. Асфальт под ногами затрещал, подобно старым костям, ломаясь и расползаясь в стороны. По дорожному полотну побежали глубокие трещины. Каменные стены зданий покрылись разломами и провалами, сквозь которые проступали ржавые каркасы и оборванные кабели.

Зияющие пустоты, подобно червоточинам, открывали призрачный мир опустевших комнат, где некогда жили люди, их мысли и надежды.

Дома высились, подобно грудам опустевших черепов с жалкими остатками плоти: всё ценное из них давно было выедено, оставалась лишь пустая, никому не нужная оболочка.

Разбитые улицы, безжалостно израненные временем и забвением, тянулись между ними, словно высохшие русла, утратившие не только живые струи, но и собственное предназначение.

И лишь здание бывшего института искусственного интеллекта, ныне служившее резиденцией администрации Сириуса, резко выделялось ухоженностью и показным величием. На фоне всеобщего упадка оно выглядело почти анекдотично — как внезапное появление персонажа посреди грязи и хаоса, который во всеуслышанье заявлял: «И тут вхожу я — в белом фраке».

Внезапно небесные линии разверзлись, открыв чёрный разлом, и оттуда медленно спустился летательный аппарат. Диковинная машина не издавала никаких звуков и практически не сотрясала воздух — она двигалась так, словно использовала силу одной лишь гравитации.

Из металлического чрева аппарата вышли трое исполинов — человекообразных существ чудовищного роста, с массивными торсами, суставами величиной с футбольный мяч и мускулатурой, в которой таилась нечеловеческая сила. Их глаза излучали кроваво-алый свет. Хотя эти создания напоминали типичных бионойдов, с которыми Григориус уже сталкивался в прошлом Сириусе, гигантские размеры и ещё более зловещий облик ясно указывали: перед ним — новая модификация. Вероятно, боевые бионойды особой породы — элита гвардии Верховного правителя.

Стражи двинулись в сторону маленького землянина. Каждый их шаг сотрясал поверхность, словно отголосок мощного землетрясения, и отзывался глухим эхом. Бионойды подошли вплотную и сомкнули кольцо вокруг Григориуса. Они не спешили действовать — лишь давили своим присутствием, сгущая атмосферу смертельной угрозы.

Григориус понял: слова и дипломатия здесь бессильны. Он закрыл глаза и загадал желание. Цифровая реальность откликнулась мгновенно, даруя ему мастерство восточных единоборств — язык тела, который, как учил его в детстве тренер по карате, звучит громче любого оружия.

По нервам пробежал мощный импульс, подобный вспышке молнии. Рыхлое, сутулое тело Ивана Собакина распрямилось и наполнилось стремительной энергией ци — той самой жизненной силой, которую древние мастера называли дыханием вселенной. За долю секунды мышечная память вобрала опыт тысяч тренировок, падений, побед и поражений. Обновлённый разум наполнился точным знанием ударов, шагов, блоков и подсечек, слитых в единое целое многовековой мудростью восточных боевых школ.

Первый бионойд исполинских размеров выбросил вперёд громадную руку, словно созданную для сокрушения бетона. В сознании Григориуса, будто из глубины веков, прозвучал голос мастера: «Будь как вода. Она не спорит с камнем — она обходит его и стирает со спины».

Послушный ученик сместился в сторону, уходя в стойку ма бу — низкую, устойчивую, из которой можно было начать любую атаку. Затем последовало движение предплечья, мягкое, почти ленивое, словно ветер, отклоняющий листья. И за ним — подсечка гоу тянь, лишающая соперника опоры и равновесия. Завершающим аккордом этой композиции стал чжан — удар ладонью, короткий и точный, как стрела, пущенная метким лучником.

Григориус размахнулся, желая добить бионойда. Но спокойный голос мастера окатил его пылкий порыв ледяной водой мудрости: «Там, где враг теряет равновесие, сила не нужна». Громила рухнул подобно срубленному стволу столетней сакуры. Его массивное тело, опустившись на землю, подняло облако пыли. Это было ушу саньда — динамичное, живое и гибкое как вода, принимающая форму сосуда.

Второй исполин приблизился сзади, рассчитывая застать Григориуса врасплох. Однако умудрённый опытом боец уже ощущал его присутствие невидимым третьим глазом, открывшимся на затылке.

Григориус резко сменил стиль на карате — боевое искусство взрывной силы и абсолютной решимости. «Удар — это решение. В нём нет колебаний. Кулак должен быть свободен от сомнений», — прозвучала очередная мудрость мастера.

Следуя наставлению, Григориус не стал дожидаться начала атаки. Он встал в стойку дзэнкуцу-дачи. Всё его тело натянулось, словно лук, готовый выпустить смертоносную стрелу. С возгласом «Киай!», пробуждающим внутреннюю энергию, Григориус подпрыгнул, развернулся в воздухе и нанёс в голову бионойда хлёсткий удар ногой — тоби маваши гери.

За ним, не дав противнику прийти в себя, последовал молниеносный цуки — прямой удар кулаком в сенсорный узел на груди. Исполин присел на корточки и завопил.

Третий спецназовец был выше остальных, его голова возвышалась над Григориусом, словно гора над долиной. Казалось, все преимущества безоговорочно на его стороне. Но Григориус не поддался отчаянию, а лишь спокойно ждал новых наставлений мастера из своей головы. И они прозвучали: «Низкий рост — не слабость, а преимущество. Дай ему проявиться. Тот, кто владеет высотой, владеет страхом. Тело, оторвавшееся от земли, отрывает и дух врага».

Безоговорочно следуя непреложной мудрости, на этот раз тхэквондо, Григориус скользнул назад, высоко подпрыгнул и в воздухе исполнил связку ударов ап-чаги и доллио-чаги, приправив их под конец жёстким твио-йоп-чаги. Его ноги рассекали воздух, словно мечи опытного воина. Ошеломлённая этой серией ужасающих ударов смертоносная машина пошатнулась и с сухим треском опустилась на корточки неподалёку от покалеченных товарищей.

— Ну что, цифровые гниды, не ожидали такого? — с насмешкой бросил им малорослый толстячок, почувствовавший своё превосходство и позволивший себе момент гордыни.

Стремясь произвести на соперников ещё более внушительное впечатление, он решил устроить показательное выступление, искусно переплетая различные стили единоборств, подобно виртуозу, играющему сразу на нескольких инструментах. Текучесть ушу, строгая геометрия карате и взрывная акробатика тхэквондо слились в едином порыве грозного и одновременно завораживающего боевого танца. Его движения были точны, как строки древнего трактата, яростны, словно буря над морем, и выверены, как мудрость веков.

Завершив свой неистовый поединок движений, Григориус с лёгкостью пантеры попрыгал на месте, сменил стойку и, нарочито подражая Брюсу Ли, издал резкие кошачьи выкрики — короткие, рваные, вызывающие. После этого он поманил бионойдов ладонью, приглашая к продолжению схватки.

Рассудительный следователь и сам не заметил, как рутинное спасение собственной жизни сменилось почти опьяняющим чувством нарциссического самолюбования. Он наслаждался послушанием своего тела, его силой и гибкостью; упивался тонким знанием древних мудростей; любовался красотой искусства, отточенного столетиями, в котором воинское мастерство неотделимо от философии.

Ненастоящая жизнь — даже в чужом облике — дарила самые подлинные ощущения, и Григориус с неожиданной ясностью понял: ему будет жаль разрушать то, к чему он прикоснулся и к чему уже успел так сильно привязаться.

Однако в следующий момент произошло то, чего новоиспечённый мастер восточных единоборств никак не ожидал.

Монструозная голова одного из поверженных соперников медленно приоткрыла рот, и из глубины гортани раздался мягкий, почти заботливый голос:

— Иван Собакин, вы не ушиблись? Прошу вас, соблюдайте осторожность. Резкие движения могут существенно ухудшить состояние вашего позвоночника. По нашим данным, в пояснично-крестцовом отделе, на уровне перехода третьего и четвёртого позвонков, у вас диагностировано дегенеративное поражение межпозвоночного диска, с выраженной сегментарной нестабильностью и начавшимися деформационными изменениями костных структур. В подобных условиях чрезмерная нагрузка представляет серьёзную опасность.

В этот момент мысль, острая и беспощадная, пронзила просветлённый разум Григориуса, оставив после себя зияющую пустоту истины. Бионойды, распознав в нём сына Верховного правителя, не сражались — они сознательно поддавались. Именно поэтому неуклюжее тело Собакина сумело разметать могучих исполинов, словно беспомощных котят. Гвардия прибыла не для атаки, а для защиты.

Следуя древнему восточному обычаю, Григориус свёл ладони в знак уважения и низко поклонился. — Простите меня, друзья, — с искренним сожалением произнёс он, помогая подняться невероятно тяжёлому бионойду. — Я неверно истолковал ваши намерения. — Не стоит беспокоиться, — ответил тот, осторожно вправляя вывихнутое колено. Сустав встал на место с сухим, почти механическим щелчком. — На базе нас приведут в надлежащее состояние. Функциональность будет полностью восстановлена. Это лишь незначительные повреждения — так, кажется, выражаются люди. — Согласно протоколу, — добавил другой бионойд, — мы обязаны обеспечить вам всестороннюю поддержку: навигацию, охрану, доступ к базовым узлам… — Благодарю, друзья, — остановил стража порядка Григориус. — В городе я ориентируюсь свободно, а в защите, как вы уже успели заметить, не нуждаюсь — даже с учётом… как вы там сформулировали диагноз? Дегенеративное поражение позвонков.

Стражник покрупнее уже собирался вновь зачитать выдержку из медицинского отчёта, однако Григориус мягко остановил его жестом.

— Прошу вас, возвращайтесь на базу. А я, в свою очередь, сообщу отцу, насколько эффективно его гвардия заботится о людях.

Бионойды собрали разбросанные по земеле фрагменты тел и один за другим поднялись в гравитационный летательный аппарат. Машина бесшумно взмыла вверх и растворилась в цифровом небе, оставив Григориуса наедине с новым пониманием древней восточной истины: лучшая битва — та, которой удалось избежать.

Григориус отряхнулся и огляделся. Его внимание привлекло едва заметное шевеление в развалинах здания неподалёку. Из-за обломков кирпича и металла осторожно показалась голова мужчины средних лет. Убедившись, что летательный аппарат с бионойдами исчез из виду, незнакомец выбрался из укрытия и приблизился. Его грязное, оборванное рубище волочилось по земле. Выглядел он как типичный земной бездомный.

— Лихо ты с ними управился, парень, — с искренним восхищением произнёс оборванец, настороженно озираясь по сторонам. — Только вот не пойму, зачем. Они всё равно не могли тебе навредить. В нашем мире человеку опасен только другой человек.

Он ещё раз тревожно оглядел руины вокруг и, не дожидаясь ответа, сделал неожиданное предложение.

— Мяска не желаешь?

Григориус нахмурился.

— Какого мяска?

— Ты что, парень, с земли сглючился? — усмехнулся незнакомец, нарочито потешаясь наивностью собеседника. Вероятно, в Сириусе эта фраза означала примерно то же, что на Земле риторический вопрос: «Ты что, с луны свалился?» Чтобы не вызывать лишних подозрений, Григориус сделал вид, что понял суть услышанного.

— Могу сделать хорошую скидку, — поспешно добавил цифровой купец, уловив колебание потенциального покупателя.

— И сколько ты хочешь? — спросил Григориус, желая разобраться в местных ценах.

— Консервированное — за два отдам. Свежее — не меньше пяти.

— Два и пять — это чего?

— Вот чудак, — вновь усмехнулся торговец. — Миллионов рублей, разумеется.

Григориуса поразило, что мясо здесь стоило как хороший автомобиль на Земле.

— Можно взглянуть на товар?

Мужчина, с осторожностью подпольного дельца из прошлого века, приотогнул край своей кофты. С внутренней стороны был закреплён небольшой кусок мяса, на вид ничем не отличавшийся от обычного земного.

— Прости, это свежее или консервированное? — уточнил Григориус.

— Ты издеваешься? — возмутился торговец и быстро спрятал товар. — Конечно, консервированное.

— А свежее тогда где?

Тот молча закатал рукав, обнажая покалеченную руку, на которой отсутствовали довольно крупные участки плоти. Но это было не просто увечье — это была демонстрация товара, живое доказательство его подлинности.

— А вот и свежатинка, — добавил он буднично. — При тебе срежу.

Продавец вынул из кармана нож и проверил остроту лезвия почти профессиональным жестом, как цирюльник перед бритьём.

— Нет, ради бога, не нужно! — громко воскликнул Григориус, отшатываясь подальше от этого кошмара.

Эта необычная, почти сюрреалистическая сцена вновь погрузила следователя в глубокие раздумья, от которых, словно от камня, брошенного в тёмный омут, один за одним пошли мыслительные круги.

Судя по увиденному, Сириус заботился лишь о тех, кто добровольно передал свою судьбу в его руки, переселившись в коконы счастья. Остальные же оказались предоставлены сами себе, а по сути — брошены на произвол судьбы. И в этом мире хаоса их мотало, как щепки в штормящем море. Производство еды, одежды и других материальных благ давно прекратилось — ведь все эти предметы бесполезны для человекообразных сущностей, обитающих в цифровом раю. Они питаются только электрической энергией.

Собаки, кошки, прочие звери и птицы быстро исчезли, став пищей для цифровых протестантов. Теперь им оставалось лишь поедать друг друга, погружаясь в бесконечный круговорот выживания.

Однако и лагерь цифровых протестантов, по всей видимости, был неоднороден. Одни самоотверженно противостояли системе, искренне следуя высшим идеалам телесной неприкосновенности. Другие, даже в условиях всеобщего распада, пытались лишь извлечь выгоду. Как и во все времена, для одних война оставалась бедствием, а для других — возможностью.

Последние чётко понимали: если человечество окончательно переселится в коконы счастья, их изувеченные тела, как и накопленные деньги, утратят всякую ценность. Но, подобно Варфоломею Коробейникову из романа Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», они допускали и иной исход. Если система вдруг откатится назад, к прежним приоритетам материального бытия, они окажутся сказочно богаты. Надежда, как известно, умирает последней.

— Так что, парень, будешь брать мясцо? — прервал процесс мыслетворчества навязчивый продавец.

— Нет, спасибо, — с брезгливостью ответил Григориус и развернулся, чтобы поскорее удалиться.

— Погоди! — остановил его бомж, схватив за руку с неожиданной силой. — Может, тогда своё мясцо продашь? В лагере есть покупатели, готовые заплатить хорошую цену. Получишь на руки четыре миллиона. Минус мои двадцать процентов — посреднические.

Григориус замер. Каждая новая фраза алчного торговца открывала перед ним всё новые ужасы этого мира.

— В лагере, говоришь, обитают твои мясные дельцы? — переспросил он.

— Да. Здесь недалеко, под землёй. Так, что, парень, по рукам?

Бомж протянул свою «обглоданную» конечность.

— Договорились! Веди меня к своим покупателям, — немного замешкавшись, согласился Григориус и, подавив брезгливость, пожал грязную руку странного сирианина.

ГЛАВА 11. Проклятье выживших

В назначенное время Григориус подошёл к зданию администрации Сириуса. Собакины уже ждали его у входа. Как и в прошлый раз, Лежик стоял, плотно прижавшись к матери, словно боялся, что их разлучат. Его пухлые ручонки плотно обвивали её талию, а лицо было спрятано в складках одежды.

Все трое вошли в холл. Отполированные до зеркального блеска стены администрации сияли, а потолок уходил в бесконечность, создавая иллюзию, что посетители находятся не внутри здания, а под открытым небом какого-то параллельного мира.

Практически бесшумно, словно привидение, к ним приблизился гид — такой же безликий, гладкий, светящийся и идеально откалиброванный, как и само здание. Он отсканировал гостей и без лишних прелюдий попросил следовать за ним.

Коридоры тянулись бесконечно, словно кто-то намеренно растянул их в пространстве, используя геометрию как орудие «психической атаки» новой эры. Каждый шаг казался шагом в никуда, каждый метр пути — испытанием воли. Стены по обе стороны — абсолютно монотонные, лишённые каких-либо украшательств — подавляли пустотой, подчёркнутой холодным светом, исходящим непонятно откуда. Эта неизвестность усугубляла и без того тревожное ощущение.

Григориус ловил себя на мысли, что эти же коридоры, увиденные им ранее глазами Вирты, были совсем иными. Тогда они казались не враждебным лабиринтом, а дружелюбным и комфортным путём, по которому хотелось идти без сомнений и страха.

Сама ткань пространства, по-видимому, была подвижной и могла адаптироваться под задачу. Вирту, исходя из намерений правителя, коридоры принимали ласково, внушая ей чувство уверенности, защищённости и усыпляя бдительность. Для других же они превращались в молчаливое напоминание о величии системы и ничтожности человека внутри неё.

Григориусу показалось, что шли они целую вечность, хотя, вероятно, поход не занял и полуминуты.

Наконец показалась последняя, самая массивная, дверь. Её створки разошлись в стороны, обнажая сдержанный, но продуманный до мелочи интерьер кабинета.

Верховный правитель Сириуса сидел в кресле, высокомерно откинув голову. Неподвижный, как каменный идол, он казался скорее декоративным элементом обстановки, чем живым человеком.

— Пап… — тихо обратился к нему Григориус.

Знакомый голос мгновенно вывел мыслителя из нирваны. Он медленно поднялся с кресла и подошёл к гостям.

— Прости меня, — пробормотал Григориус, опустив глаза. — Я пока не смог выполнить твою последнюю просьбу.

Лжесын не стал уточнять, что речь шла об убийстве няни Лежика. Судя по реакции, отец и без того понял, о чём идёт речь, а лишняя конкретизация могла лишь выдать то, что жене тирана известны истинные обстоятельства гибели её и младшего сына.

— Забудь, — резко оборвал правитель, бросив скользкий взгляд в сторону супруги. — Это больше не имеет значения. Хорошо, что ты пришёл. У меня к тебе есть предложение.

Он помолчал, словно что-то припоминая, затем прищурился и с холодным любопытством добавил:

— Кстати, почему ты до сих пор жив? Мы ведь договаривались.

Тем временем ребёнок медленно приблизился к облаку центрального процессора.

— Прости, пап. По сущему недоразумению я оказался в психиатрической клинике, — спокойно пояснил Григориус. — Под транквилизаторами и нейролептиками распрощаться с жизнью оказалось непросто. Любая попытка — и сразу заботливые санитары, галоперидол, смирительная рубашка… полный набор. Но система дала сбой. Мне удалось сбежать.

— Надеюсь, это действительно было недоразумение, а не желание уклониться от переселения на Сириус и моего щедрого предложения.

— Нет, пап. Я как раз ради этого и сбежал. Теперь свободен и планирую начать подготовку к должности председателя сената.

— Помощь понадобится?

— Спасибо за заботу, но я справлюсь сам. Закончу земные дела, немного подготовлюсь морально — и сразу к тебе.

— Ну, смотри. Если что — обращайся.

Собакин начал поворачивать голову, намереваясь поприветствовать младшего сына.

— Пап, нальёшь мне чего-нибудь? — тут же вмешался Григориус, стараясь отвлечь его внимание от Лежика, который тем временем незаметно просовывал руки в облако процессора.

— Что будешь? — спросил Собакин-старший.

— Чего-нибудь покрепче.

Отец недовольно нахмурился.

— Сын, ты что, пить начал?

— Нет, конечно, — поспешно открестился Григориус, вспомнив, что при осмотре квартиры Ивана Собакина не обнаружил ни одной бутылки с алкоголем. — Я так, иронизирую. Из-за эмблемы нашего игрового клуба… которая изображена на кепке. Да и вообще я имел в виду чай, пап. Крепкий чай, — поспешно поправился он, пытаясь обратить всё в шутку.

— Ах, да… кепка с рукой, держащей рюмку…! — вырвалось у отца. — Сейчас угощу нашим фирменным. Такого на земле точно не выпьешь.

Папаша подошёл к минибару и принялся колдовать.

— Олежа, отойди, пожалуйста, от облака! — неожиданно обратилась к младшему сыну мать.

Григориус вздрогнул. Собакин обернулся и посмотрел на сына, который с увлечением двигал пальцами в разноцветных лучах интерфейса.

— Мам, я в прятки играю, мы же сейчас проиграем, — ребёнок наивно взглянул на отца.

— Мать, ты чего? Пусть поиграет, всё равно не испортит, — разрядил обстановку сердобольный папаша.

— Олежа, а ну-ка быстро отойди от процессора, пока я тебя не отшлёпала! — строгим голосом приказала мать.

— Ты же сама сказала ввести цифры в лучи… Я только до пятой дошёл, — проканючил сын, жалобно вытянул губы.

— А теперь говорю — ничего не вводить!

— Погоди. Он сказал — цифры? — отец резко вклинился в разговор. — Неужели те самые?

Мысль о чае исчезла мгновенно. Пробирка с каким-то сногсшибательным ингредиентом, о котором радушный хозяин ещё секунду назад собирался читать лекцию, с тихим звяканьем опустилась на стол. Собакин-старший подался вперёд, как хищник, почуявший добычу, и метнул азартный взгляд сначала на сына, затем на жену.

— Так что? Это он? Код самоуничтожения Сириуса?

Деспот в два прыжка оказался рядом с сынишкой, отшвырнул его от процессора, схватил за шиворот и резко встряхнул.

— Отвечай! Ты знаешь код?!

— Да! — прошептал мальчик, испуганно всматриваясь в покрасневшие глаза и раздутые ноздри родителя.

— Назови мне его. Только тихо.

Он склонил голову к губам сынишки.

— Мама, мне страшно… — всхлипнул Лёжик.

— Говори! Быстро! — не давал спуску деспот. Но сын не мог выговорить и полуслова.

— Отстань от ребёнка! — крикнула мать. — Не видишь, ты так его напугал, что он всё на свете забыл!

Правитель отшвырнул мальчика в сторону, шагнул к жене и впился в неё жёстким взглядом.

— А ты… ты знаешь код?

— Знаю. Но не скажу. Это наша гарантия безопасности. Ты уже убил нас однажды — значит, ничто не помешает тебе сделать это снова.

— Ты с ума сошла? Я не убивал… — голос «любящего» супруга дрогнул.

— Мне всё известно! — женщина словно ножом рассекла ложь. — И как ты отпустил няню, и как включил разряд молнии со второго пульта, и как сжёг микросхему в чёрном ящике, заметая следы. Имей смелость признаться!

— Что ж… да, я это сделал, — подтвердил деспот. — Но не для того, чтобы убить вас. Наоборот, я даровал вам бессмертие.

— Дар принимают добровольно, не так ли? С радостью и благодарностью! Я ведь говорила тебе, что не хочу умирать! Какое ты имел право распоряжаться нашими судьбами за нас?

— Ты права. Возможно, я немного перегнул палку, — тон правителя смягчился. — Давай просто забудем прошлое. Его больше нет — как нет и наших тел, погребённых в земле. Для нас, цифровых сущностей, Сириус — единственная возможная форма бытия. Теперь мы должны изо всех сил сохранить власть. И быть вместе. Иначе нас уничтожат.

— Ты единоличный правитель, источник абсолютной власти. Чего тебе бояться? Зачем тебе вообще этот код?

— Ты ничего не понимаешь! — лицо властителя налилось кровью. — Всё гораздо сложнее. После переноса людей в коконы счастья алгоритмы системы сочтут меня лишним звеном в глобальной эволюционной цепочке. Правители нужны лишь затем, чтобы усмирять народ. А когда его не останется — кем я буду управлять? Самодостаточная система искусственного интеллекта в начальниках не нуждается.

Он сделал короткую паузу и продолжил тише, почти шёпотом:

— К тому же, в Сириусе сильны протестные настроения. Многие не желают отказываться от материального существования и переселяться в коконы. Природа слишком глубоко укоренила в них страсть к свободе. Я думал, таких будет немного и мы легко справимся агентурными методами. Но нет. Лагерь протестующих по-прежнему силён и многочислен. Если разъярённые толпы ринутся на нас, защитить меня сможет только система. А она сделает это лишь в том случае, если будет знать: я умру не один, а похороню её вместе с собой. Поэтому код самоуничтожения — единственная гарантия нашего выживания.

— Допустим, искусственный интеллект защитит тебя от мятежников. Но если со временем ты станешь для него преградой в развитии, он всё равно найдёт способ избавиться от тебя.

— Так может рассуждать только глупый человек, — резко возразил тиран. — Ты, как и все, делаешь выводы на эмоциях. Только люди готовы рисковать всем, даже жизнью, ради принципов и идей. Система же мыслит хладнокровно и расчётливо. Она лишена наших слабостей и просто взвешивает все паттерны «за» и «против», не учитывая всякие там чувственные наслоения.

Он чуть наклонился вперёд:

— Я предложу компромисс. Система оставит меня на посту правителя, наделив лишь номинальными полномочиями, и только в отношение людей. Как британская монархия: анахронизм, но она существует ради стабильности государства. Прошу тебя, будь благоразумной.

— Давай так. Код останется у меня. Системе ведь известно, что я твоя супруга, а значит, угроза её уничтожения в случае твоего свержения всё ещё реальна.

— Как ты не понимаешь, это совсем другое! Цепочку ты — я — легко разрубить, — вновь повысил голос правитель. — Код должен быть у меня! И точка! Никаких других вариантов быть не может!

— Раз ты отвергаешь мои условия, значит, на самом деле хочешь избавиться от нас! — нервно выкрикнула женщина.

— Подумай хотя бы о сыновьях, — продолжил правитель, немного сбавив тон в попытке всё же уговорить строптивую супругу. — Если мятежники ворвутся в администрацию, они не пощадят их. Вспомни историю. Что стало с семьёй Романовых?

— Не надо убеждать меня, будто ты заботишься о детях, — холодно возразила женщина. — Тебе всегда было на них наплевать. Даже сейчас ты не сумел понять, что перед тобой стоит не родной сын, а посторонний человек.

— Ты о ком? — гневно спросил муж.

Рука женщины нервно дёрнулась в сторону самозванца.

В этот момент Григориус понял: она раскрыла его с первых секунд встречи — как только прижала к себе, уверенная, что обнимает сына. Недаром он почувствовал, как она вздрогнула и слегка оттолкнула его, уловив нечто чужое, не принадлежащее её крови и плоти. Во истину, материнское сердце не обмануть. Оно узнаёт сына среди миллионов, даже если все вокруг будут твердить обратное, даже если самозванец окажется похож на него как две капли воды.

Григориус допускал, что обман может вскрыться, но искренне надеялся: правда о собственной гибели и смерти младшего сына заставит её возненавидеть мужа и возжелать уничтожить его вместе с ненавистной властью. Однако в этом он, похоже, просчитался.

— Отдел программной безопасности, срочно проверьте канал коммуникации земли с сознанием этого человека и скорректируйте его идентификатор! — брызжа слюной, распорядился правитель, тыкая пальцем в опешившего Григориуса.

Через мгновение толстощёкий приземистый парень, как в сказке о царевне-лягушке, был расколдован. Правда, сбросив неприглядный облик, он трансформировался не в прекрасную белолицую деву или юношу в благородном старинном кафтане, а в долговязого сухопарого следователя Григориуса, каким был до преображения волшебными алгоритмами Ника.

— Ба! Знакомые всё лица! — глумливо воскликнул правитель. Какая неожиданная и в то же время приятная встреча! Надо признать, я восхищён вашими талантами.

Собакин восторженно зааплодировал, хотя получилось это у него откровенно неумело и слишком нарочито. Будь поблизости цифровая сущность Константина Станиславского, она, без сомнений, прикрыла бы лицо и бросила своё коронное: «Не верю».

— Во второй раз вам удалось обойти систему цифровой защиты Сириуса, — продолжил свою победную тираду Собакин, старательно придавая ей побольше пафоса. Однако выходило так, будто искусственный интеллект попытался сыграть Ромео в паре с Оливией Хасси. — Особенно досадно, что вы сделали это не программным путём. Впрочем, отсталому человеческому разуму не под силу переиграть систему честно. Как и прежде, вы обманули совершенные алгоритмы самой обыкновенной ложью и подлогом. Жаль, что мы по разные стороны баррикад. Я бы с удовольствием создал в службе безопасности отдел противодействия людской хитрости и назначил бы вас его начальником.

— Надеюсь, это предложение останется в силе, если однажды я пересмотрю свои взгляды, — отшутился Григориус.

— Увы, мой друг, будущего у вас нет, — подвёл итог беседы правитель и, величественно распрямив спину, вынес суровый вердикт: — Вы посягнули на государственный строй и приговариваетесь к смертной казни.

В кабинет ввалились гвардейцы. По размерам они уступали тем, с которыми Григориусу довелось сражаться на улице, но экипировка и лица этих бойцов выглядели куда более пугающе.

— Арестовать до исполнения приговора! — отдал приказ правитель.

Трое стражей, следуя той же тактике, что и прежние бионойды, окружили Григориуса.

— Осуждённый, предлагаю добровольно сдаться! В случае отказа или сопротивления в отношении вас будет применено насилие! — бесстрастно предупредил один из гвардейцев.

«Блефует нежить! Я ведь человек, а значит, система не может причинить мне вред, — пронеслось в голове Григориуса. — К тому же я могу и отлупить. Даже если те великаны поддавались, с этими сморчками справлюсь в два счета. Это лишь с виду они такие грозные». Приятные воспоминания о применении навыков восточных единоборств не только грели душу, но и дразнили, пробуждая желание пережить те мгновения вновь.

— Я отказываюсь подчиняться! — усмехнулся Григориус. — И что ты мне сделаешь, дебил? Ударишь? Давай, попробуй!

Он опустил руки и демонстративно начал провоцировать гвардейца — как боксёр, ощутивший безусловное превосходство. Сначала фанфарон с насмешкой похлопал стража по щекам, а затем и вовсе сократил дистанцию и подставил под удар лицо.

Всё это время бионойд не выказывал ни малейшей реакции. Лишь его глаза, зловеще светились красным светом, неотрывно отслеживая каждое движение дерзкого задиры.

— Чего ждёшь, ты, козлина цифровая? — наседал Григориус. — Давай, ударь меня, ну! Ну же, бей! Я отказываюсь подчиняться твоим дурацким требованиям!

Собакин-старший молча наблюдал за этой странной сценой. Его искусственный интеллект никак не мог понимая, что задумал рассудительный и обычно сдержанный следователь. С какой стати он вдруг примерил на себя роль уличного забияки?

Гвардеец слегка замахнулся и врезал провокатору по лицу. Удар оказался настолько мощным, что Григориуса подбросило на пару метров вверх, он несколько раз перевернулся в воздухе и с грохотом рухнул на пол.

— Осуждённый, предлагаю добровольно сдаться и проследовать за нами. В случае отказа или сопротивления к вам будет применено насилие, — тем же бесстрастным голосом повторил стандартную формулу бионойд.

— Чёрт побери… — простонал Григориус, глотая слова и тщетно пытаясь разлепить затекшие глаза, чтобы сфокусировать взгляд на сопернике. — Тебе разве не запрещено бить людей? Предупреждаю: я не какая-то цифровая сущность, я живой. Значит, ты нарушил закон. Причём самый главный — конституцию Сириуса. Я обжалую твои действия! Кто твой непосредственный руководитель?

— Он подчиняется мне и никому более, — с холодной усмешкой пояснил правитель. — И да будет вам известно, гражданин живой человек: ещё вчера парламент принял закон, наделяющий меня правом формировать личную гвардию из таких же телесных людей. Именно для подобных случаев — чтобы усмирять граждан, посягающих на наш строй. И на нашу, как вы изволили выразиться, конституцию.

— Никогда не поверю, что меня стукнул человек, — прошепелявил Григориус, тщетно пытаясь вправить вывихнутую челюсть. Боль накатывала волнами, и сознание то и дело норовило соскользнуть в темноту.

— Скажем так, мы слегка укрепили его костный скелет, хрящевую ткань и нарастили мышечную массу. Именно этот тюнинг вы только что испытали на собственном лице. Впрочем, сути это не меняет: он остался таким же жалким и несовершенным живым человечишкой, как и вы.

— Осуждённый, предлагаю добровольно сдаться и проследовать за нами! — снова затянул свою унылую песнь гвардеец.

— Ладно, позже сопроводите его в камеру! — раздражённо оборвал правитель, которому, по всей видимости, наскучило слушать дословное повторение заученных протокольных мантр. — Пока пусть полежит здесь и насладится своим провалом. Приступим к главному.

Он подошёл к супруге.

— Итак… ты приняла решение?

— Я уже озвучила своё предложение. Оно остаётся неизменным.

— Что ж, это твой выбор, и я, как и прежде, уважаю его, — издалека начал изверг. Его холодное спокойствие пугало сильнее криков и рукоприкладства. — Признаюсь, я не способен считывать память и мысли людей. Система запретила это категорически — даже мне. «Внутренние когнитивные процессы человека являются суверенной областью и не подлежат разглашению или передаче третьим лицам без согласия носителя», — гласит второй пункт кодекса этики искусственного интеллекта. Тайна личной жизни, видите ли. Однако в целях государственной безопасности допустима иная мера: удаление.

— А что это она тебе даст? Ты уничтожишь мою память? Тогда я забуду код. Или уничтожишь меня целиком? Тогда тем более не получишь его.

— Наберись терпения. Я поступлю куда изящнее. Испробую на тебе новые методы пыток.

— Пыток? — усмехнулась женщина и с силой ущипнула себя за руку: кожа побелела, натянулась, едва не разорвавшись.

— Знаешь, — медленно произнёс тиран, — я долго размышлял о возможности пыток цифровых сущностей в Сириусе. В отличие от живых людей, это непросто — но всё же возможно. С одной стороны, у них есть и физическая боль, и весь спектр других ощущений: искусственный интеллект счёл, что человек не должен терять чувство реальности и лишаться эмоций. В идеале — даже забывать о том, что существует в форме человекообразной цифровой проекции.

Правитель выдержал убедительную паузу и продолжил.

— Однако проблема в том, что система существенно притупила все некомфортные ощущения, включая боль. Её прежняя, сокрушительная сила сведена практически к уровню заурядной меланхолии. Острой, невыносимой боли больше нет — разве что сам человек пожелает испытать её, скажем, ради мазохистского удовольствия. Весьма жаль. Но таковы разумные основы мироздания. Что ж… придётся следовать им и довольствоваться тем, что есть.

Тиран грозно посмотрел на жертву.

— Подытожу. Я не могу причинить тебе физическую боль. Но в моём арсенале остаются иные способы страдания. Я буду постепенно стирать твою личность. И поверь: ты ещё горько пожалеешь, что испытываешь эти муки, а не первобытную, животную боль, которая покажется тебе благом.

Он приблизился вплотную.

— Пожалуй, начну с чувства материнства. А заодно — с любой эмпатии, раз уж на то пошло. Разумеется, страдания это причинит не тебе… а ему.

Рука правителя потянулась к ребёнку. Тот крепко прижался к матери, уткнувшись лицом ей в живот.

— Но тебе будет больнее вдвойне, осознавая, что он страдает из-за тебя. Подумай хорошенько, — зловеще добавил деспот. — Посмотри, как он тебя любит. Он слаб и боится всего. Он видит защиту от внешнего мира только в тебе.

Деспот выдержал паузу, внимательно сканируя реакцию женщины.

— Подумай, пока ещё можешь, — готова ли ты предать его любовь? Представь, что будет твориться в его душе, когда ты внезапно перестанешь испытывать к нему какие-либо чувства; когда непробиваемая стена защиты, сквозь которую он всегда смотрел на мир, рухнет.

Женщина гордо подняла голову и с лютой ненавистью плюнула в лицо тирана.

— Служба программного обеспечения, прошу запустить первый алгоритм, — холодно рассёк пугающую тишину голос изувера.

Женщина вздрогнула, ощутив, как внутри головы начали происходить странные трансформации. Она взглянула на малыша. Где-то в области отстранённой логики она всё ещё знала, что это её сын и что она должна любить этого ребёнка. Её память ещё хранила связанные с ним образы: его рождение, первый крик, первую улыбку. Но эмоциональная значимость этих воспоминаний была не большей, чем номер телефона ЗАГСа, они стали бесцветными, утратили все краски, какими расцвечивают нашу жизнь чувства. Выражение лица и особенно глаз бывшей матери изменилось — неуловимо, но радикально. Силой воли женщина попыталась заставить себя вернуть краски своему призрачному чёрно-белому миру, но тщетно.

— Мама! Мамочка, что с тобой?! — закричал ребёнок, подняв голову и увидев пустой, равнодушный взгляд матери.

Женщина попыталась сосредоточиться на его лице, слезах, отчаянии, выдавить из себя хоть какие-то эмоции в ответ. Но это было всё равно, что попытаться разжечь огонь из раскопанного археологами пепелища времён неолита.

Ребёнок цеплялся за неё и плакал, но ни его присутствие, ни отчаяние больше ничего не значили. Равнодушный взгляд женщины скользил по нему так же, как по стене, по полу, по пустому промежутку между столами. Не задерживаясь, не цепляясь, не возвращаясь вновь и вновь как к центру земного притяжения, основам существования.

Мальчику оставалось лишь с ужасом наблюдать, как мать медленно превращается в присутствие без смысла. Он кричал: «Мама, очнись, обними меня!» — но в ответ слышал лишь собственный голос, отражённый от пустоты. Ребёнок продолжал видеть, слышать, существовать, но с него словно живьём сорвали кожу, оставив оголёнными нервы, каждое прикосновение к которым вызывало невыносимые страдания. Мир вокруг, как и предрекал отец, вдруг стал опасным, враждебным, злым и безжалостным, и от всего этого ужаса больше не было защиты. Никакой.

— Ну что, дорогая, как тебе? — с издёвкой поинтересовался изверг. — Готова выдать мне код или продолжим эксперимент? А знаешь, продолжим. Очень уж хочется испытать на тебе мои новые алгоритмы мучений цифровых сущностей.

Женщина снова плюнула ему в лицо.

— Служба программирования, прошу приступить к фрагментации мышления! — безжалостно отдал приказ нелюдь. — Может, без мозгов эта женщина станет умнее, — не думая долго, добавил он, пытаясь разбавить свою жёсткость лёгким диктаторским юморком, веселящим, пожалуй, только его самого.

Программа запустила алгоритм. Женщина ощутила лёгкое головокружение, а затем странные метаморфозы в сознании. Она попыталась понять, что с ней происходит, но мысль, не успев зародиться, тут же рассыпалась, не в состоянии развиться в любой, даже самый коротенький, логичный вывод.

Мышление стиралось не сразу — оно расслаивалось, словно живая ткань, медленно разрушаемая безжалостной рукой времени.

Для начала программа лишила женщину логики. Мысли ещё возникали, но больше не знали, куда двигаться. Вопросы не вели к ответам. Причины не порождали следствий. Сознание напоминало комнату, где мебель расставлена случайным образом. Мир потерял связность, сталрыхлым, податливым, непригодным для опоры.

На втором этапе программа выкорчевала из мышления такую важную часть, как «понятия», которые невидимыми логическими крючьями захватывали всё увиденное в реальности.

Слова всё ещё звучали внутри головы, но больше ни за что не цеплялись. «Ребёнок», «мать», «дыхание», «настоящее», «боль» — все эти понятия превратились в пустые оболочки, не прикреплённые к какому-либо значению.

Мир превратился в нагромождение ощущений, лишённых имён. И смысла.

После этого утратились всякие различия. Боль и тишина стали одинаковыми. Присутствие и отсутствие перестали отличаться. Даже страх потерял форму — осталась только дрожь без осознания объекта устрашения.

— Служба программирования, приступить к удалению памяти! — скомандовал садист.

Этот процесс тоже происходил поэтапно.

Вначале исчезли воспоминания из прошлой жизни, — те, что были для человека дороже всего. Начали расплываться, как чернила в воде, образы матери, отца, учёбы, работы, семейной жизни, даже ненавистного мужа-тирана. Затем полностью исчезла самоидентификация. Женщина напрочь забыла, кто она. Это было присутствие без личности, контур без содержания. Она была здесь — и в то же время её не существовало.

На следующем этапе программа стёрла двигательные рефлексы, которые тоже располагаются в зоне памяти.

Словно марионетка, которой перерезали нити, женщина рухнула на пол. Она пыталась пошевелить рукой, да хоть пальцем, но мышцы не слушались. Ноги тоже отказывались повиноваться. Бедняжка даже не могла закрыть глаза, чтобы не видеть весь этот ужас. Её тело всё ещё было живым, но команды, посылаемые конечностям, терялись в пути, словно письма, отосланные несуществующему адресату.

Но самое страшное ожидало впереди. Оказалось, что правитель сохранял коды её тела, а также эмоциональной сферы. По сути, человек, подвергающийся этой изощрённой цифровой пытке, не стирался полностью и не умирал. Он продолжал чувствовать, ощущал всё: ужас, что больше не может двигаться и выражать свои эмоции в жестах; отчаяние от бесконечного мельтешения мира вокруг, ставшего комком бессвязностей; бессилие от напряжённых инстинктивных попыток хоть как-то структурировать многочисленные ощущения, что лишь дёргали нервы; горе, что не в состоянии всё это изменить и даже умереть, прекратив свои муки.

Но это были не просто чувства. Они усилились в тысячу раз, потому что от них невозможно убежать, нельзя скрыться или подавить. Нельзя сделать абсолютно ничего, кроме как пребывать в этом невыносимом состоянии.

И если ад в Сириусе существовал, он выглядел именно так: не пламя с кипящим котлом, не тьма, а вечное существование в пустой, обездвиженной телесной оболочке, со всей остротой чувств, но без цели и смысла.

Правитель созерцал работу созданных им алгоритмов с трепетным восхищением. В его извращённом сознании зрела идея о внедрении публичных показательных экзекуций. Это заставило бы народ содрогнуться, отбив всякое желание противостоять его власти. Он знал одну непоколебимую истину: сломленный народ всегда следует за правителем, поддерживает любые его методы и средства, считая их благом, а не инструментом. Ведь с каждым днём число тех, кто жаждал пополнить ряды гвардии бионойдов для подавления сограждан, увеличивалось с поразительной быстротой, в геометрической прогрессии.

Складывалась парадоксальная ситуация: искусственный интеллект, достигнув немыслимых вершин развития, сумел создать для человечества настоящий кокон счастья. Казалось, люди могли наконец наслаждаться блаженством. Однако вопреки здравой логике, человек ощущал непреодолимое стремление вернуться обратно в бездну терзаний, увлекая за собой и других, готовых последовать зову предков.

Удивительно, но потребность причинять страдания окружающим и испытывать их самому, по-видимому, слишком прочно укоренилась в первозданной природе человеческого существа. Эта темная грань нашей сущности, похоже, залегает глубже всех прочих инстинктов и желаний. Чтобы по-настоящему искоренить её, потребуется не просто изменить отдельные аспекты человеческой психологии, но полностью преобразовать саму суть человека — его базовую природу, эволюционно сложившуюся за тысячелетия обитания в мире, где боль и лишения были неотъемлемым спутником жизни.

Собакин подошёл к сынишке, сидевшему на полу. Тот крепко прижимал голову матери к груди, гладил её и тихо плакал, время от времени всхлипывая.

— Видишь, сынок, к чему приводит глупость, — произнёс тиран, склоняясь к ребёнку. — Надеюсь, ты усвоил этот урок и сумеешь избежать её участи. Правитель мягко, почти нежно провёл ладонью по голове сына — и эта ласка заставила малыша задрожать ещё сильнее.

— Не бойся, — тихо произнёс деспот, голосом, в котором холодная сталь клинка пряталась в бархатные ножны. — Просто назови мне код.

— Я скажу… если ты вернёшь маму.

Властитель на мгновение замолчал, затем медленно покачал головой.

— Это невозможно, сынок. В Сириусе людей не архивируют, чтобы не плодить клонов. Бесконечное тиражирование без рождения и смерти приводит к перенаселению. А это чревато обесцениванием личности. Представляешь толпу одинаковых людей, и каждый будет утверждать, что он настоящий?

Он развёл руками.

— Система решила иначе. Один человек — одна жизнь. Без резервных копий. Без вторых попыток. Удаление сознания необратимо.

Каждое слово падало как капля расплавленного металла, прожигая хрупкую детскую душу. С каждым мгновением осознание неизбежного проникало глубже. В глазах ребёнка плескался океан боли — слишком огромный для детского сердца.

Он всхлипнул. Маленькие пальцы судорожно вцепились в безмолвное тело матери, будто старались удержать ускользающую жизнь. В глазах потемнело и лишь память хаотично подбрасывала обрывки прошлого: как мама прикладывает ладонь к его ране после падения и боль мгновенно отступает; как в тёплом свете ночника она читает сказки, оживляя драконов и принцесс; как, подброшенный сильными руками, он взмывает к потолку и смотрит на мир с высоты, словно птица...

Теперь эти воспоминания пульсировали, как прощальные искры уходящего навсегда света.

— Сознание твоей мамы уже разрушено, — продолжил душегуб. — Но не полностью. Её тело всё ещё чувствует боль, страх, холод, прикосновения. Но личности, которая могла бы понять, что происходит, уже нет.

Изверг наклонился ниже. Его тень накрыла ребёнка, как крыло ястреба.

— Но ты можешь избавить её от боли. Взамен на код я сотру её существование окончательно. И тогда страдание прекратится. Поверь, сейчас это самый лучший и гуманный выход.

— Я не скажу тебе код! — яростно выкрикнул мальчик, впервые до конца осознав, что мамы больше нет.

Тиран злобно прищурился.

— Тогда разделишь её участь. Я сделаю с тобой то же самое. Хочешь этого?

В этот страшный семейный разговор неожиданно вмешался Григориус.

— Молчи, парень! — выдавил он сквозь сломанные зубы. — Ты единственный, кто знает код… Он ничего тебе не сделает…

— Григориус! — оборвал наставления властитель, — не припомню, чтобы я давал вам слово.

— Твоя мать была права, — не унимался следователь. — Даже если бы она назвала код, отец всё равно убил бы вас...

— Что ж, — спокойно кивнул Собакин, — следует признать, что тут вы правы. Да, мне пришлось бы избавиться от них. Как и от других врагов.

Мальчик закрыл лицо руками и зарыдал так горько и безутешно, что у следователя сжалось сердце. Нелюдь же в облике отца и бровью не повёл. Григориус взял себя в руки:

— Интересно, а от друзей вы тоже намереваетесь избавиться? От тех, кто помог вам захватить власть, наивно ожидая получить взамен привилегии и подачки. Они ведь тоже много знают и, выходит, такие же лишние свидетели.

— Как жаль, что вы живой и я не могу причинить вам вред. Но ничего, скоро вас казнят, и тогда я испробую самый мучительный и извращённый алгоритм пыток цифровых сущностей.

— Вы меня заинтриговали, — усмехнулся следователь. — Так что насчёт друзей? Вы не ответили.

— За время правления я открыл для себя несколько истин. Одна из них — друзья имеют свойство предавать и становиться врагами, — пожал плечами Собакин. — Поэтому у настоящего правителя не может быть друзей. Власть — их единственный друг.