Тайна куриного бога

Глава 1

Наверное, я когда-то сошла с ума, пусть даже выгляжу в глазах окружающих совершенно нормальной.

Кто я? Сумасшедшая? Убийца? Не знаю. Я сама себя давно осудила и обвинила. И давно вынесла приговор. Сама определила высшую меру наказания и, поверьте, хватило бы духа привести приговор в исполнение. Даже не сомневайтесь в этом, потому что жизнь с таким грузом на душе куда страшнее смерти.

Давно… если бы не сын…

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Это не так. То есть она проносится, но не мгновенно, не в один миг. Просто чем ближе к смерти, тем более давние события вспоминаются. Давным-давно забытые мелочи, которым когда-то не придавали значения, видятся совсем в другом свете, кажутся важными, судьбоносными, переоцениваются. Этих мелочей бесчисленно много, как песчинок на морском берегу, и память прибойной волной наползает, слизывает песок, уносит с собой, чтобы вскоре вновь вернуться за следующей порцией. Прошлого много не бывает, оно не бесконечно и когда-нибудь кончится. Не останется ничего на берегу жизни — всё прожито.

Десятилетиями не вспоминала, а тут вдруг вспомнила, как сватали Люсю. Людмила — моя старшая сестра. Есть ещё брат, тоже старший — Василий. Люся — иначе её не называл никто — небольшого росточка, одна такая в роду. Остальные члены семьи высокие, статные люди, а она пошла не в нашу породу. Пышные формы, большой бюст, тогда ещё тонкая талия. И внешность у неё тоже не наша, не полетаевская: кареглазая, темноволосая, с глубокими ямочками на щеках и россыпью веснушек на переносице и высоких скулах.

Женихов у неё было много, кружила парням головы, разбивала сердца, но лишнего не позволяла никому.

Много лет спустя я иногда смотрела в зеркало, сравнивая себя с сестрой, и пыталась понять: что со мной не так? Я красива, это совершенно без ложной скромности говорю. Глаза большие, зелёные, ресницам завидовали подруги, приятельницы и просто мимо проходившие женщины. Брови тонкие, в разлёт к вискам. Бабушка, когда ещё была жива, всегда гладила мои брови и приговаривала: «Будто икону Бог рисовал! Прямо кисточкой вывел!», а я прикрывала от удовольствия глаза и улыбалась. Улыбка меняла лицо, будто подсвечивала изнутри, в глазах загорались искорки, и невозможно было не улыбнуться в ответ. Жаль только, повзрослев, улыбалась редко.

Густые, русые волосы, ближе к концам светлые, почти белые, когда-то рекой струились до пояса, но после той злополучной поездки сделала стрижку. Короткую сложно было уложить, слишком густой и непослушный волос, но, отрастив немного, не сильно длинно — чтобы хватило сделать аккуратную гульку на затылке — остановилась на этом варианте. И всё-таки, не смотря на красоту, за всю жизнь у меня было всего три поклонника.

А за Люсей бегали толпами, табунами. «Ты слишком много думаешь, — говорила мне Люся, когда я спрашивала её об этом, — а мужики умных не любят». Замуж она собралась за весёлого городского парня, которого звали Антон Павлович. Старший брат Василий тогда пошутил: «Почти Чехов!», прозвище прилипло на всю жизнь.

Почти Чехов внешне — мечта любой девушки, красив невероятно! Черноглазый, черноусый, высокий, взгляд с лукавой чертинкой. Фигура такая, что особы женского пола часто мечтательно замирали, увидев его, и провожали взглядом. А когда видели его с Люсей, бывало, шипели вслед: «Что он нашёл в этой…», но Люсю такие замечания смешили: «Любит он только меня, так что завидуйте молча». На краевых соревнованиях Антоша часто занимал призовые места по плаванию, биатлону, приходил первым в марафоне, и поклонниц у парня было предостаточно. Но он увидел мою весёлую, смешливую сестру — и влюбился.

В ожидании сватов, бабушка с Люсей надраили дом, выскоблили ножами полы, побелили печку.

Память — она вообще ведёт себя странно. Повзрослев, я часто думала, почему не помню похорон родителей, погибших через два года после Люсиной свадьбы? Странно, ведь мне было почти семь лет, но я совершенно не помнила своих слёз, горя, а вот сватовство старшей сестры оказывается врезалось в память до мельчайших подробностей.

Мне было четыре года, и я сидела на кровати, наблюдая за предпраздничной суетой. Бабушка с мамой и Люсей ушли в баню, отец со старшим братом Василием были во дворе, а я смотрела на печку, свежевыбеленную, белоснежную, красивую. Помню, сердилась, что полы не такие белые, как печь. Помню, с каким удовольствием взяла оставленное у печи ведро с известью, макнула в неё лежащую рядом на газетке кисть и…

Когда старшие пришли из бани, я с радостью «добеливала» горницу. Люся сползла вдоль дверного косяка, тоненько заскулив: «Бабушка-аа!», а бабушка сгребла меня в охапку и понесла в баню — отмывать — по пути отправив старшего внука помогать сестре. С невероятной скоростью они за полчаса отскоблили известь с пола, навели порядок, но переодеться и умыться Люся уже не успела. Так и сватали её, перемазанную извёсткой. Впрочем, это не помешало, Почти Чехов на ней всё равно женился, хотя потом всю жизнь подтрунивал, вспоминая сватовство: «Люсенька, вытри щёчку, пятнышко посадила», — заботливо говорил он, потом невинно добавлял: «Кажется, в извёстке вымазалась!». Сестра замахивалась на мужа, почти Чехов довольно хохотал и обнимал супругу.

Глава 2

Я родилась в тысяча девятьсот сорок шестом году, сразу после войны. Когда меня маленькую спрашивали, как меня зовут, я отвечала: «Лёля». В детстве меня иначе не называли, позже стали звать Ольгой все, кроме бабушки. Для бабушки я всегда была Лёлей, её Лёлечкой. Будь мои старшие брат с сестрой помладше, они бы, наверное, ревновали, но Васе на момент смерти родителей исполнилось двадцать два года, а Люсе двадцать, и они так же сдували с меня пылинки. Младшим детям всего достаётся больше — любви, внимания и… хлеба. И, наверное, в силу возраста, меньше горя. Я не помню, чтобы горевала, когда умерли родители. Даже не поняла, что они умерли. Это случилось через два года после Люсиной свадьбы. Надо же, свадьбу старшей сестры помню, а как умерли родители нет. Как избирательна память…

Не скажу, что детство было совсем уж голодным, отец занимал руководящую должность на заводе Трансмаш, там же после армии работал старший брат, мама преподавала историю в школе. Я чаще всего жила у бабушки сначала в деревне, потом, незадолго до смерти, отец и его братья сложились, напряглись и бабушке купили квартиру в городе, в старом деревянном доме, построенном ещё в девятнадцатом веке. Раньше в этом здании располагался доходный дом. Сначала в нём было две квартиры на два этажа каждая, с отдельными входами. После революции началось уплотнение, дом разделили на четыре квартиры. Бабушка жила на втором этаже. Позже эта квартира досталась мне. Брату осталась родительская трёхкомнатная на проспекте Ленина, сестра вышла замуж и переехала к мужу, а я была прописана у бабушки, и наследство делить не стали, решив на семейном совете, что мне эта квартира нужнее.

В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, когда поступила на исторический факультет Новосибирского Государственного Университета, за квартирой присматривала Люся, поливала цветы, поддерживала порядок. Можно было, конечно, пустить квартирантов, но я отказалась. Сама мысль о том, что кто-то чужой будет сидеть в бабушкином кресле, заваривать чай в её любимом чайнике и трогать аккуратно расставленные на полках чашки, была невыносима.

Учёба давалась легко. История всегда была мне интересна, а, побывав в археологической экспедиции на втором курсе, я просто заболела археологией. Юная и восторженная, просто грезила открытиями и путешествиями, мне хотелось объехать весь мир, побывать в самых отдалённых уголках планеты. Я мечтала о египетских пирамидах и сфинксах, этрусских гробницах в Италии, хотела найти легендарную Трою, но юношеский романтизм быстро разбился о суровую реальность Советского Союза и его нерушимых границ.

На первом курсе было совсем туго с едой, если бы не консервы из китового мяса, не знаю, как бы мы выживали. Студенты из деревень питались получше, но тоже не шиковали — налоги были серьёзные, рассказывали, что живность на подворье держать запрещалось.

До слёз обидно, всю обязательную практику по археологии на втором курсе я провела у котла. Готовила завтраки, обеды и ужины. С продуктами тогда было плохо, из запасов мука, крупы, в основном горох, и китовое мясо. Я его ненавидела. Яркое, алое, без вкуса и запаха. Некоторые девчонки говорили, что пахнет рыбой, но я не ощущала этого. По вкусу оно напоминало мыло.

От второй экспедиции — после третьего курса — не ждала ничего нового, но именно та поездка перевернула всё в моей жизни. Сколько же мне тогда было? Девятнадцать лет? Да.

Как сейчас помню, шестьдесят пятый год, конец июня. Только что сняли Хрущёва, первым секретарём стал Брежнев, в магазинах появились продукты.

Эта экспедиция была другой. В кузов грузили ящики с тушёнкой, сгущёнку, сахар, мешки с мукой, крупы. Меня снова определили на кухню. Специально не училась, просто так получилось, что готовила хорошо, даже то китовое мясо у меня получалось почти съедобным, особенно, если с лучком, травками. Я возмущалась, ходила к декану — не помогло. Отказали, напомнив, что экспедиция серьёзная. Не просто обычный выезд студентов под руководством профессора Алексеева, в ней примут участие научные сотрудники из МГУ, и что будет сам Окладников — академик, главный археолог Сибири. Так что, чтобы не ударить в грязь лицом, мне придётся взять на себя ответственность за вкусную и здоровую пищу. Обидно, но всё равно я ждала эту поездку. Раскопки планировались в Горном Алтае, в Большом Толгоёке.

Я любила горы, они всегда прекрасны, в любую погоду. Здесь, на Алтае, горы мягкие, заросшие мохнатым кедром, тонкими лиственницами, тёмной пихтой. Во время цветения маральника, горы будто наряжаются, окутываются дымкой — розовой, фиолетовой, малиновой. Кажутся приветливыми, безопасными. Но — только кажутся. Поднявшись по крутым склонам, можно наткнуться на медвежьи следы, увидеть лёжку рыси, услышать треск кустов и протяжный, механический рёв марала. После этого городским жителям уже не до красот, скорее бы оказаться в безопасном месте, рядом с людьми. Горы не для слабаков, вырвать у них правду о себе может только сильный. Свои загадки горы хранят веками, тысячелетиями. Они видели всё, от начала времён наблюдая и не осуждая, горы слишком стары, чтобы обращать внимание на мелкие человеческие страстишки. В толщах льда на вершинах или в пещерах у подножий скрыто много тайн и загадок, о которых люди даже не подозревают. Но горы помнят всё — и ничему не придают значения.

На плато, вдоль берега Катуни с трудом различались полуосыпавшиеся груды камней, и только опытный глаз археолога мог определить, что под ними находятся захоронения. Чуть дальше от первых пяти, ближе к горам, возвышался курган метров десяти высотой. Давно оплывший, поросший маральником. У подножья пробивались кустики емшана, и это было первой загадкой: откуда емшан посреди гор, если его место в степи? Тщательный осмотр большого кургана порадовал археологов: нет следов подкопов, ни одной ямы, ни одного намёка на вскрытие. Учёные потирали руки в предвкушении находок и, возможно, сенсации. Ведь повезло же открыть царские курганы в Крыму, а вдруг и здесь скифы? Об этом горячо спорили во время вечерних посиделок у костра, любопытство и исследовательский азарт сжигали не только сердца студентов, но и руководителей археологической экспедиции.

Лагерь экспедиции находился ниже, в километре от раскопок. Палатки приютились на самом краю плато, ближе к крутому берегу Катуни. Узкая тропка, петляя меж валунов, спускалась к реке. За водой ходили парни, с удовольствием оставаясь на дежурство по кухне. На раскопе ничего интересного, а здесь за два часа обеспечил поварих водой — и свободен.

Кухню — наскоро сколоченный длинный стол с раскладными стульями вокруг него — расположили между палатками и рекой. Над столом на случай непогоды соорудили навес от дождя, растянув брезент меж четырёх тут же срубленных стволов осины. Костёр зажигали под треногой, на которой висел котёл. Обошлись без переносной печи, экспедиция небольшая, решили не тащить лишний груз в горы.

— Всё, сама доделаешь, я на раскоп, — сняла фартук, бросила его на скамью и, не дожидаясь ответа напарницы, которая, в отличии от меня не возражала против кухонной работы, побежала к тропе.

Была ещё причина, но в этом я не могла признаться даже себе — Вадим. Вообще-то он был доцентом МГУ, и мне полагалось называть его по имени-отчеству — Вадим Евгеньевич, но мысленно я называла его Вадимом, иногда Вадиком, или Вадимкой.

Профессор Окладников и учёные из МГУ присоединились к нам в Барнауле. Вадим, смеясь, сказал, что вспомнит студенческую юность и, закинув вещи в кузов, уселся на скамью рядом со мной. Волна терпкого аромата окутала, опьянила. Запах был настолько изысканный, тонкий, и в то же время мужественный. Я знала, как называется одеколон, это «Кёльнская вода», старший брат как-то привёз из заграничной командировки, и открывал флакон в особо торжественных случаях. Прикрыла глаза, наслаждаясь, и не сразу поняла, что новый попутчик обращается ко мне:

— Вадим, — просто представился он.

Медленно повернув голову, подняла веки, с неохотой выплывая из грёз и утонула в его бирюзовых, как вода Катуни, глазах. Меня захлестнул восторг, как захлёстывает волна горной реки того, кто по неосторожности сорвался с плота, затянуло в водоворот, накрыло с головой. Миг — и я поняла, что мне не выбраться, не выплыть из бездонного омута его глаз.

— Свалов, Вадим, — повторил он.

— Какие у вас глаза красивые, — невпопад ответила я и смутилась.

Вадим рассмеялся, запрокинув голову, на щеках заиграли задорные ямочки, и я невольно улыбнулась в ответ — робко, неуверенно.

— Лёля, — от волнения почему-то сказала своё детское имя и, тут же поправилась: — То есть Ольга. Ольга Полетаева.

Глава 3

На протяжении всей экспедиции он звал меня Лёлей, а я по-прежнему замирала, глядя ему в глаза, тонула в их невероятной синеве, забывала дышать и думать. Сердце пропускало удары, а в животе всё скручивалось в тугой узел. Обычно смазано отвечала на его вопросы и старалась быстрее уйти, но во время обеда, когда подавала тарелки, Вадим старался прикоснуться к моей руке, а вечерами, когда все собирались у костра, занимал место рядом и, казалось, совсем не замечал моего смущения.

Я ругала себя, убеждала, что он москвич, что без пяти минут доктор наук, что ему двадцать восемь лет, а это целая пропасть между ним и мной, девятнадцатилетней студенткой. Это помогало, но только когда Вадима не было рядом, и то ненадолго. Я могла думать о чём угодно, но мысли, пробежав по кругу, неизменно возвращались к нему. Ночью, лёжа в спальнике, представляла себя в его объятьях, представляла поцелуй, представляла счастливую жизнь с ним.

Днём было легче. Днём студенты и руководители уходили на раскоп, парни, приставленные в помощь к девочкам на кухне, приносили воду, разжигали костёр и тоже уходили. Когда выдавалась свободная минутка, я бежала к раскопу. Вечерами, у костра, бурно обсуждали работу, играли на гитаре, пели.

Работа шла споро, всем не терпелось узнать, что находится в захоронении. Но предвкушение быстро сменилось разочарованием, курган оказался пустым, причём совершенно пустым. Не было ни кедрового гроба, в которых четыре тысячи лет назад погребали знатных людей, ни жён, ушедших вместе с мужем, ни утвари и богатств, которые должны были радовать своего владельца в загробном мире. Ничего, абсолютно ничего, ни одного предмета не лежало рядом с одинокой мумией, прекрасно сохранившейся в линзе предкурганной мерзлоты.

— Н-да… загадка, — профессор Алексеев нахмурился, потёр подбородок, достал платок, хотел вытереть пот со лба, но снова сунул платок в карман. — Такого я ещё не видел.

Он стоял на краю раскопа, наблюдая как Вадим и ещё один из московских научных сотрудников кисточками сметают песок с усохшего лица, стараясь не задеть едва держащиеся на черепе волосы.

— Представляю, каким он монстром был при жизни! Даже сейчас оторопь берёт, а четыре тысячи лет назад каким он был?! — сказал Вадим, поднимаясь с колен.

— Четыре с половиной, — поправил доцента профессор. — Примерно двадцать девятый век до нашей эры, но это надо будет уточнять. Ещё работать и работать. Но думаю, что он жил при энеолите. Начало освоения металлов, прежде всего самородной меди, возможно, уже были в обиходе первые изделия из бронзы. Но, учитывая, что в то время единственной социальной формой взаимодействия был общинный строй, положение этого человека всё-таки загадка. Во-первых, курган такой высоты делают члену общины, обладающему большим весом, но во-вторых, нет практически ничего в не разграбленном кургане. Не просто не разграбленном, а вообще не тронутом. Кем же ты был, товарищ? — Алексеев сложил руки на груди, нахмурился. — Но, находка интересная…

— Жаль только, что эта находка ничего не добавит к моей докторской, хотя мумия просто великолепна!

— И ничего кроме мумии, — профессор вздохнул, прищурился, посмотрел на верхушки гор. — Ничего. Самый большой курган, линза предкурганной мерзлоты не тронута. Не видно следов взлома. И ничего. — Он развёл руки в стороны и повторил: — Ни-че-го! Совсем… А это, по меньшей мере, странно. Очень странно. Кто он? У меня впервые нет даже предположений. Посмотрим, что скажет Татьяна, она завтра должна к вечеру быть.

Жена Алексеева, Татьяна Ивановна — известный антрополог, её появление на раскопках всегда было событием, особенно для студентов, мечтающих о научной карьере.

— Может, шаман? — предположил Вадим, протягивая руку. Профессор нагнулся, помог молодому учёному выбраться из ямы.

— Шаман… нет, я сам сначала так подумал, шаману обычно насыпали самый большой курган, но здесь нет, не шаман. Нет ритуальных предметов, особенно бубна с колотушкой. Шаманов без них не хоронили. И обязательные ритуальные предметы. Здесь же ничего, вообще.

— Ну почему ничего, вот — Вадим раскрыл ладонь и протянул профессору небольшой камень с отверстием в центре, — на груди лежал. Видимо, был шнурок, но я пока не нашёл.

— И что? — профессор взял протянутый ему камень, небольшой, плоский кругляш размером чуть больше железного рубля, повертел в руке, поднял на свет и посмотрел сквозь отверстие в центре камня. — Обычный морской камень, отверстие естественного происхождения, следов обработки нет. Максимум, о чём он нам говорит, так это о широких контактах древних людей. Скорее всего, камень из Крыма. Научной ценности никакой. Обычный куриный бог.

— И что мне с ним делать?

— Да что угодно. Хотите — оставьте себе, хотите — выбросьте, ещё можете как медальон носить, — он пожал плечами. Вадим сунул камешек в карман и забыл о нём, увидев меня.

— Лёля, вы всё-таки пришли? — воскликнул он, помахав рукой.

Я смутилась, надеясь, что щёки не сильно покраснели, и моё смущение останется незамеченным. Другие студентки во всю крутили романы с москвичами и посмеивались надо мной, в шутку упрекая в стеснительности и старомодности.

Помахала в ответ, направляясь к ним. Обидно было, так ждала экспедицию, но вместо работы на раскопках, две недели крутилась на кухне. Заглянув за край, сначала отшатнулась, но быстро справившись с эмоциями, посмотрела внимательней. Умерший был удивительно высок для того времени, два метра с лишним. Одежда простая, изрядно заношенная, обычные кожаные штаны и такая же рубаха на шнуровке, без украшений и орнамента, без единого намёка на принадлежность мумии к какому-то роду или племени. Внешность гиганта вполне европейская, в Скандинавских странах он вполне бы сошёл за своего. Остатки выбеленных солнцем волос, высокие скулы. Нос, скорее всего, был прямым, без горбинки, но это уже после реконструкции станет понятно. При жизни он, наверное, был очень красив, но каждый, кто впервые смотрел на мумию, невольно отшатывался в ужасе: лицо перекошено, рот отрыт, лоб сморщен в гармошку.

— Оленька, а вы что думаете?

— Он кричал, когда умирал. Смотрите — рот открыт, лицо перекошено. Может, жертвоприношение?

— Вряд ли, — ответил Вадим. — Ни одной раны. Такое чувство, что этот мужик при жизни даже пальца никогда не порезал. Ни одного шрама. Кстати, наша кричащая мумия даже сейчас будет возвышаться над толпой, представьте — два метра с хвостиком. Это какой гигант был? Богатырь! Представляю, как он смотрелся тогда, среди низкорослого населения.

— И всё-таки меня мучает вопрос: почему захоронение абсолютно пустое? — Профессор подопнул камень, развернулся, направляясь к длинному столу, где раскладывали находки. В других курганах захоронения оказались богаче, будет что исследовать.

— Мне тоже пора, — пролепетала я, едва ли не бегом направляясь к тропе.

Завернула за скальный выступ, отдышалась, подняла к лицу руки — они мелко дрожали. Почему он так действует на меня? Стоит увидеть Вадима, как сразу превращаюсь в трясущийся студень. Так не должно быть! Если это любовь, то она придаёт сил, а не делает человека слабым. Я читала много книг о любви, и нигде не было описано даже приблизительно что-то похожее на моё состояние. Напротив, у влюблённых вырастали крылья за спиной, радость не покидала их, и счастье было вечным. Наивная, но тогда я свято верила, что любовь равна счастью, и что эта любовь стоила всего на свете, даже самой жизни. Приводила себе в пример Ромео и Джульетту, которые давно умерли, но о их любви мы читаем спустя столько времени, восхищаемся, сопереживаем.

На ватных ногах возвращалась в лагерь. Задумавшись, глубоко ушла в себя, не слышала, как Вадим несколько раз окликнул.

— Лёля, что ж вы так бежите, еле догнал, — вздрогнула, когда он схватил меня за локоть, хорошо, не закричала от неожиданности.

Смущаясь, пролепетала в ответ:

— Простите, задумалась.

— Давай на «ты», как-то даже смешно, второй месяц знакомы, а всё выкаем! Не против? — Я кивнула, невольно прибавив шаг — хотелось оказаться среди людей, чтобы хоть кто-то был между нами, и чтобы между его горячей рукой и моим локтем было что-то посерьёзнее, чем ткань рабочей куртки. Казалось, его ладонь пылает, прожигая брезент насквозь, опаляя кожу. Странные противоречивые желания охватили меня, хотелось одновременно и стряхнуть его руку с локтя, и в то же время прижаться, слиться и никогда больше не расставаться. Подняв голову, посмотрела ему в глаза, снова утонув в бездонной синеве взгляда

— У меня для вас подарок, — Вадим разжал ладонь, протягивая гладкий камешек с отверстием в центре. — Куриный бог, с берега Чёрного моря.

— Удивительно, его не так просто найти. Вы сами его отыскали?

— Да, в прошлом году, в Алуште, — зачем-то соврал Вадим.

— А я вот, знаете, ни разу не была на море.

— А на море мы с тобой обязательно съездим. Ты хочешь увидеть море? — Я кивнула. — Ты знаешь, — сказал он, — что древние верили, будто отверстие в камне делают боги? Что это дверь в другой мир? Говорят, такой камешек защищает владельца и приносит ему неотвратимую удачу.

— Страшно звучит — неотвратимая удача. Как необратимое зло.

— Ты слишком много значения придаёшь словам, зря пошла на историка учиться. Тебе бы лингвистом или филологом стать.

— Мне история нравится, — я вдруг перестала смущаться, почувствовала себя легко. — Это волшебно — прикоснуться к прошлому, узнать кто мы такие — люди. Как мы стали такими. Вы только не смейтесь, но я, когда смотрела на эти древние могилы, жалела этих людей. И невероятно, что от такого примитивизма мы дошли до полётов в космос. — Я помолчала, потом сменила тему, вернувшись к началу разговора:

— Как вы думаете, кто это такой? Кем он был при жизни? И почему он умер в таком ужасе?

— Может, это был не ужас, может это была ярость? Хотя, признаков насильственной смерти нет, мумия в идеальном состоянии. Странно то, что даже при жизни у него не было ни переломов, ни даже минимальных вывихов. И — что самое странное — все зубы целые, учитывая, какая жизнь была в те времена, это просто невозможно. Я бы предположил, что кричащая мумия при жизни был шаманом. Но нет ни одного ритуального предмета. А шаманов хоронят обязательно с бубном и колотушкой. Смотрите как красиво, спустимся?

Бирюзовая Катунь шумела меж скалистых берегов. Внизу, у самой воды небольшая заводь, прикрытая от посторонних взглядов нависающим берегом. Наши смельчаки купались в ней по утрам, не боясь, что унесёт течением. Вадим протянул руку, увлекая меня к тропе.

— Пока моря рядом нет, предлагаю насладиться видом реки.

Катунь прекрасна, сильна, течение быстрое, яростное, но в заводи вода спокойная, прозрачная, несколько крупных форелей стоят близко к берегу, на их спинах видны мельчайшие крапинки.

— Окунёмся? — предложил он. Разделся, поддёрнул синие плавки, и прыгнул в воду. — Бр-ррр! Вода ледяная! Лёлечка, что же ты? Не бойся, это только вначале холодной кажется, а потом обжигает, будто кипяток.

Такие плавки, как на нём, можно было купить только в Москве, и рядом с ними мой ситцевый лифчик и трусики смотрелись бы по меньшей мере убого. Отступая на шаг, протестующе покачала головой.

— Лёлечка, не бойся, иди ко мне! Надо смыть древнюю пыль веков, — сказал он и рассмеялся — легко, заразительно, потом раскинул руки в стороны, приглашая к себе.

Вода захватила, вышибла дух, заморозила и тут же обожгла. Но его руки обожгли сильнее, и всё было таким правильным, таким естественным: жар поцелуя, сверкающее в воде солнце, птица, летящее в небе. Моя душа летела рядом с той птицей и будто бы сверху отстранённо наблюдала, как два тела сплелись в одно целое, как вода унесла ненужные ситцевые трусики, как следом проплыл старенький бюстгальтер.

Когда всё случилось, смущаясь, выбралась на берег. Стесняясь своей наготы, путаясь в штанинах и рукавах, кое-как оделась. Вадим подошёл сзади, обнял, зарылся носом в мокрые волосы.

— Ты меня любишь? — прошептала тихо-тихо, будто боясь ответа.

— Разве тебя можно не любить? — сказал он, и я тогда не поняла, что Вадим всё-таки уклонился от ответа.

Глава 4

Молодости естественно романтизировать будущее. Тем же вечером в палатке я представляла свою жизнь. Не мечтала, нет, мечты остались в прошлом. Я скорее планировала самый важный день в моей жизни, белое платье, фату — мамину, цветочки ободком, и короткая, до плеч, шёлковая вуаль. Белые туфельки, недавно привезённые братом в подарок, букет цветов — и счастье на всю оставшуюся жизнь. И крепкая, нерушимая семья!

Всё рухнуло на следующее же утро. Приехала жена профессора Алексеева, а с ней высокая, темноволосая девушка. Увидев Вадима, она с визгом кинулась ему на шею.

— Вадечка, я соскучилась! — не стесняясь присутствующих, девушка целовала моего любимого.

— Зоя, а с кем оставила сына? — Вадим поставил незнакомку на землю, не убирая рук с её талии.

— Представляешь, мои родители решили забрать внука с собой в отпуск. Сказали, что мальчику будет лучше на море. Сам знаешь, какое лечение в Пицунде, тем более, в закрытом санатории академии наук. А я сразу к Татьяне Ивановне и с ней сюда, на Алтай — к тебе. Напросилась совершенно бессовестно, — она, запрокинув голову, громко расхохоталась. — Вадька, как же я соскучилась!

— Ты зря ехала, завтра возвращаемся. Уже почти собрались.

— Но это не повод, чтобы сердиться, — оборвала Вадима супруга. — И пойдём, покажешь мне всё тут. Я хочу окунуться с дороги, есть где искупаться?

— Да, пошли, тут есть спокойное место, можно даже поплавать немного, — Вадим, не убирая руку с её плеча, пошёл в сторону заводи.

Мир разбился, стал тёмным, ветреным. Не разбирая дороги побрела прочь.

— Оль, ты куда? Нам ужин готовить, — окликнула приятельница.

— Кто это? — кивнула в сторону удаляющейся парочки.

— Жена, — ответила сокурсница. — А ты что, не знала? Во даёшь! А я говорила тебе, пыталась предупредить, так разве слушала? Хорошо ещё, что ничего не было, вот бы стыдоба была. У них сыну три года, говорят, больной родился. Я не разбираюсь, но что-то там с ногами. — Она ещё говорила что-то, но я не слушала, схватившись резать лук. По крайней мере так можно было не скрывать слёзы, льющиеся из глаз. — Оль, ты что? У тебя кровь! Ты руку располосовала, не видишь что ли?

Бросила нож и разрыдалась, уже не прячась. Так больно, так обидно! Так нелепо и мерзко от его подлости. Я не знала, что он женат, но Вадим-то знал! Он мог бы сказать, но промолчал. Почему? Господи, почему всё так получилось?

Остаток дня и утро прошли, будто в тумане. Слёзы то и дело заволакивали глаза. Собираясь, забывала то одно, то другое, может, поэтому не успела занять место в первой машине. Свободным оставалось только одно — рядом с Вадимом и его женой. Они устроились во втором газике, кузов которого был загружен вещами экспедиции, находками и большим ящиком с кричащей мумией. Места для пассажиров оказались с самого края, я с трудом могла втиснуться между соперницей и большим тюком с палатками. Пробираясь к скамье, больно стукнулась о край ящика.

— Ольга, давайте поменяемся, — предложила Зоя, вставая со скамьи. Я поеду с краю, обзор лучше. Не могу налюбоваться горами!

Молча заняла её место рядом с Вадимом, стараясь не прикасаться к нему, но машина прыгала на кочках, тряслась, и я то и дело съезжала, прижималась к его бедру, задевала его плечом. С трудом повернувшись в пол-оборота, взялась за край бортика. Жена Вадима бурно выражала свои восторги, вскакивала, но он усаживал её на место, снисходительно улыбаясь.

— Вадик, там белка!

— Вадим, смотри, медведь! Представляешь?!

— Вадечка, как же здесь красиво!

А я молча глотала слёзы — он вёл себя так, будто между нами ничего не было, будто он меня едва знает… или не знает вовсе. Хотелось оказаться где-нибудь за тысячи километров от этой счастливой и беззаботной девушки, такой счастливой, такой залюбленной и… обманутой. Она даже не подозревала, что муж ей изменяет.

Что-то больно врезалось в ногу, засунув руку в карман брюк, достала камень — куриный бог, подаренный Вадимом. Захотелось выбросить, ещё лучше, бросить ему в лицо, но вместо этого сжала в руке — сильно, до боли. Вчерашний порез открылся, бинты набухли кровью, но я не разжимала руку. Что значила эта боль в сравнении с болью, сжавшей сердце? Мне хотелось умереть, вот так, закрыть глаза и никогда больше не открывать их.

Кажется, я задремала. Не знаю, как это получилось в трясущейся машине, рядом с щебечущей парочкой, но мне даже приснился сон. Страшный, наверное, я даже кричала.

Тёмные, злые тени навалились, тянули из чёрного тумана костлявые, когтистые лапы, пытаясь вцепиться в горло, я их отталкивала, падала, они летели за мной. Кто-то схватил меня за руку, и тени пропали, рассеялись дымкой тумана. Посмотрела вверх — меня спас мужчина, схватив за руку, поймав уже за краем пропасти. Красивый, лицо благородное, длинный нос с высокой переносицей, полные губы. Глаза серые, как утренний туман над рекой, что грохочет внизу, под обрывом. Он держится одной рукой за ствол дерева, растущего на краю обрывистого берега, другой держит меня.

— Я не дам тебе погибнуть, — тихо говорит он и, дёрнув, вытягивает меня наверх. Рывок — я в его объятьях, слышу, как колотится сердце под кожаной рубахой. Прижимаюсь щекой, чувствуя холод медальона на его груди. Отстранившись, вижу камешек с отверстием в центре. Куриный бог, такой же, как у меня. Он прикасается к лицу, осторожно проводит пальцами по щеке.

— Я нашёл тебя, Шарла, и пусть все боги мира будут против, но я буду с тобой. Всегда. — Сказал он тихо. Так тихо, что услышала эти слова скорее сердцем, чем ушами. — Никто, слышишь, никто не сможет причинить тебе боль. Я не дам навредить тебе и нашему ребёнку…

Хотела спросить, какому ребёнку, но в сон ворвались крики, кто-то тряс меня, больно схватив за плечи. Сквозь ресницы пробивался свет, но мне не хотелось просыпаться, я не могла оторваться от взгляда серых глаз, жаждала утонуть в них, как в клубах тумана, и всё равно, что там, под этим туманом бушует горная река, перекатываясь по острым камням и опасным порогам.

Надо мной склонилась жена Алексеева, Татьяна Ивановна. Ещё не придя в себя, машинально отметила, что супруга профессора неестественно бледна. Она легонько шлёпала меня по щекам и быстро-быстро говорила:

— Очнись, да очнись же ты наконец! — Я открыла глаза и она, отстранившись, спросила: — Ты видела, как они упали?

А я ещё была там, во сне, я ещё смотрела в серые глаза странного незнакомца.

— Кто упал? — Язык ворочался с трудом, во рту пересохло.

Татьяна Ивановна кивнула в сторону реки, и побежала к участникам экспедиции, столпившимся тесной группой между грузовиком и уазиком, в котором ехали руководители. Я не сразу поняла, что среди собравшихся нет Вадима и Зои, встала, собираясь последовать за женой профессора, но, случайно бросив взгляд в сторону реки, замерла: внизу на камнях, лежал Вадим, узнала его только по одежде. Голова раздавлена камнем, кровь повсюду. Зоя упала чуть ниже, ноги неестественно вывернуты, глаза открыты, вокруг головы расплывалось, лаково отсвечивая на солнце, ярко-красное пятно. Стоя в кузове, я видела каждую деталь, будто на киноэкране прокручивалось в голове их падение. Вот заносит машину на повороте, вот восторженная Зоя вскакивает, увидев очередную белку, вот она качнулась в сторону берега, а вот Вадим встал, чтобы усадить её на место, но потерял равновесие. Дальше они катятся по обрывистому берегу, всё ещё обнимаясь…

— Я не знаю, как получилось, — повторял и повторял водитель грузовика. — Тряхнуло на кочке, занесло, едва вырулил, даже не видел этих… Я не знаю, как получилось… Я же их предупреждал, я же говорил, что дорога опасная, говорил, чтобы держались…

Потом мне рассказали, что я чудом осталась жива. Когда машина остановилась, я висела, одной рукой вцепившись в доску борта кузова, что меня втащили назад, в кузов, и не сразу смогли разжать пальцы. Потом ещё минут десять приводили в чувство. Я ничего этого не помнила, но вот лицо мужчины, там, во сне, поймавшего меня за секунду до гибели, буквально над пропастью, врезалось в память навсегда. Интересное имя — Шарла, а как зовут его?

Плохо помню, как отвечала на вопросы следователей. Опросили всех участников экспедиции, но я была всё-таки ближе всех в момент падения. Рассказывать особо было нечего, тем более, что жена профессора Алексеева сняла с меня все подозрения, рассказав, что я чудом осталась, вцепившись в борт машины и была без сознания. Она подробно расписала в показаниях, как приводила меня в чувство.

Прощание с погибшими состоялось в Барнауле, в ритуальном зале Барнаульского морга. Хоронить их должны были в Москве, но решили дать возможность попрощаться всем участникам экспедиции. Отец Вадима, академик Свалов, прилетел сразу же, как сообщили о смерти сына и невестки. Он оказался на удивление моложавым, подтянутым человеком, на вид не скажешь, что ему за пятьдесят. Он был бледен, но собран. Пожал всем руки, поблагодарил за то, что последние минуты мы были с его сыном, хотел поговорить со мной, но не получилось — я смотрела на него и будто видела Вадима, каким бы он стал потом, если бы дожил до пятидесяти.

— Ольга, — обратился к мне академик Свалов, но я зарыдала и, закрыв ладонями лицо, выбежала из зала. — Странная девочка, — бросил он в сторону, будто подумал вслух, но профессор Алексеев услышал.

— У них с вашим сыном, кажется, был роман. Но я не уверен в точности информации, сами понимаете, не до того было, чтобы выяснять кто в каких отношениях находится.

— Да, — вздохнул отец Вадима. — Некрасиво получилось. Надеюсь, у неё всё будет хорошо в жизни. Многие через это проходят, но, появится муж, дети — и не вспомнит.

Глава 5

Муж… объелся груш! Я вообще не очень понимала, как этот самый «муж» появился в моей жизни. Тогда, по приезду из экспедиции, меня ждало ещё одно потрясение: через неделю после прощания с Вадимом и его женой, умерла бабушка. Словно в тумане прошли похороны, поминки. Плохое самочувствие и тошноту списывала на переживания, и только спустя два месяца поняла, что давно нет месячных. Но даже тогда не сразу сообразила, что беременна. Было не до того, я перевелась на заочное обучение и, чтобы не думать, зарылась в учебники.

Жила у Люси, хотя решением семьи мне отошла бабушкина квартира, но мне было так плохо, что я даже представить не могла, как буду находиться там, где всё напоминает о ней. У Люси с мужем детей не было, но мне кажется, они никогда из-за этого не переживали, и моё присутствие, учитывая их работу, не было для них неудобством. Они тогда со своим Почти Чеховым, работали проводниками на Маршруте «Барнаул — Москва». Я недолго оставалась в одиночестве, пять дней длилась поездка в оба конца, потом у них было два дня выходных, и снова в рейс. В эти два дня их квартира наполнялся шумом, Люся вообще не умела быть незаметной и тихой, мне порой казалось, что она умеет находиться сразу во всех комнатах и говорить одновременно на несколько тем с несколькими собеседниками.

Муж появился у меня в ноябре, и в первую очередь благодаря беспардонности старшей сестры. С Колей Федченко мы учились в одном классе, потом как-то потерялись, я поступила в институт и уехала в Новосибирск, а он пошёл в армию, отслужил, вернулся. Встретились совершенно случайно, на вокзале. Я должна была с первого сентября выйти на занятия, но смерть бабушки и похороны, потом недомогание, решила взять академический отпуск, в деканате не препятствовали, как раз последние документы оформила в ноябре, написав заявление о переводе на заочное отделение со следующего учебного года. Возвращалась в Барнаул поездом, и на привокзальной площади буквально столкнулась с крупным парнем в модной тогда «москвичке» — так называли короткое мужское пальто со сплошным, длинным, на запах, цигейковым воротником. Едва не упала, но он сгрёб меня, оторвал от земли и закружил.

— Хо-хо, Олька! Как рад тебя видеть!

— Боже мой, Коля, ты? — я едва узнала в этом высоком, красивом парне задохлика, сидевшего со мной за партой. — Ты так вымахал, морковку что ли ел?

— Перловку. На завтрак, обед и ужин, — он рассмеялся громким басом, пугая редких в темноте прохожих. — А ещё с парашютом прыгал. Армия, Олька, она всех мужиками делает. Ты где живёшь? Время позднее, провожу. А то мало ли, шалят тут всякие.

Я бы дошла сама, но неожиданная встреча будто вернула меня в прошлое, где была любимая бабушка, заплетавшая в школу крепкие косички с атласными бантиками, за которые этот вот товарищ любил дёргать. Он, кстати, тоже вспомнил об этом:

— Зря косы обрезала, — сказал Коля, — мне они так нравились.

— То-то ты их дёргал, а я всё понять не могла, что тебе плохого сделала, почему ты меня так ненавидишь.

— Дурочка, да как тебя можно ненавидеть? Я любил тебя. Всю жизнь. И за косу дёргал, чтобы лента выпала. Помню, один раз видел, как ты косу переплетаешь, а волосы ниже пояса, прям как пшеница, волнами. Но и теперь не плохо, — он протянул руку к моему лицу, накрутил на палец короткий локон, выбившийся из-под шапки и медленно нагнулся, будто собираясь поцеловать. Отшатнулась.

— Ты чего такая пуганая?

— Коль, не надо, — промямлила я.

— Не надо, значит не буду. — Он пожал плечами и перевёл разговор на армейскую тему. Рассказывал забавно, я смеялась, и как-то так, незаметно, с разговорами, дошли до дома. Время было позднее.

— А ты как назад будешь добираться? Где сейчас живёшь?

— Мне на Поток надо. Пока у родителей, скоро в общежитие переберусь.

— Коля, это же край географии — Поток! Давай так, ты оставайся у меня, я тебе на диване постелю. А утром пойдёшь домой. Только уговор — вести себя прилично! И уйти надо будет рано, завтра сестра с мужем с рейса приезжают. Зайдёшь чаю попить? — предложила ему, уверенная, что Николай откажется. Но он не отказался.

Потом долго пили чай на кухне. Коля вспоминал забавные случаи из школьной жизни, бывших одноклассников, рассказывал, как служил и где. Рассказывал он интересно, и я не заметила, как пролетели ещё три часа.

— Всё, спать. — Я застелила диван свежей простынёй. — Родители не будут волноваться?

— Я давно уже большой мальчик, — рассмеялся Николай.

Утром мы проспали, не слышали, как повернулся ключ в замке. Люся с мужем даже не стали заходить в квартиру, увидев ботинки сорок пятого размера в прихожей, они поставили сумки рядом и, осторожно закрыв дверь, ушли.

Я проснулась, открыла глаза и будто молнией пронзила мысль: «Николай!». Было ещё темно, но часы показывали половину восьмого. Николай спал, свесив руку с дивана, раскрывшись. Невольно залюбовалась — высокий, статный, сложен так, что хоть картину пиши. Попыталась растолкать, но он что-то промычал в ответ и повернулся на бок.

— Вставай, скоро сестра с мужем приедут, — сказала ему и пошла на кухню, ставить чайник.

Ещё толком не проснувшись, не сразу обратила внимание не старенький коричневый чемодан и пару сумок в прихожей. Только заварив чай и нарезав нехитрых бутербродов — хлеб с сыром — сообразила, что по времени они уже должны быть дома. Пошла будить одноклассника и замерла, уставившись на вещи в прихожей. В панике подбежала к дивану, стащила Колю на пол, сгребла его одежду и сунула в руки. Тут же повернулся ключ в замке. Николай не сопротивлялся, когда я втолкнула его в спальню и, прошипев: «Одевайся и сиди тихо. Они сейчас будут на кухне, я тебя потихоньку выведу». Тут же вспомнила, что его ботинки стоят в прихожей, метнулась туда, схватила их, закинула в спальню и, прошептав: «Поторопись!», постаралась успокоиться.

Дверь открылась, в квартиру вместе с Люсей и её мужем Антоном вошёл старший брат, Василий. И тут же из спальни, шлёпая босыми ногами по холодному полу, вышел Николай. Вопреки моим просьбам, не одетый, в брюках и тельняшке. Я похолодела, а он, явно наслаждаясь ситуацией, сказал:

— Ну здравствуйте, родственники!..

Улучив минутку, осталась с Люсей наедине.

— Люсь, ну зачем, зачем ты позвала Василия?

— А что, ждать, пока у тебя пузо на нос полезет? — резко ответила сестра. — Или, думаешь, никто ничего не заметит? А Коля тебя со школы любит, пока ещё не поздно, скажем, что семимесячный родился — не поймёт.

Только в этот момент я окончательно поняла, что беременна. До этого отгоняла подозрения, надеясь, что ошибаюсь, что просто сбой в организме. Не знаю, почему промолчала тогда. Было стыдно. Это сейчас девушки свободно распоряжаются своей жизнью, а тогда, в конце шестидесятых, если ты не вышла замуж в восемнадцать, значит, с тобой что-то не так. Если не родила до двадцати, значит, больная. А если родила без мужа — гулящая. Общественное мнение играло большую роль в жизни женщины, и никому не было дела, что формируется это мнение зачастую соседками на лавочке у подъезда. Я молчала, понимая, что старший брат, недавно назначенный на должность главного инженера, не позволит упасть на его репутацию даже малейшей тени.

Однако, врать Николаю не стала. Перед тем, как пойти в ЗАГС, рассказала ему всё о Вадиме, об экспедиции и о несчастном случае. Умолчала только о том, что Вадим был женат. Закончив рассказ, поняла, что жду его злости, жду, что он повернётся и уйдёт, и никакой свадьбы не будет. Но Николай обнял меня и, наклонившись к уху, прошептал:

— Ну и что?

— В смысле? Как ну и что? У меня будет ребёнок от другого мужчины, — я всхлипнула.

— Я не против, — он усмехнулся, развернул меня и скомандовал:

— Всё, пошли в поликлинику, возьмёшь справку, что беременна, распишут быстро.

Он был прав, расписали в тот же день.

Свадьбы, как таковой, не было: в пятницу расписались, а в субботу посидели за столом с родителями Николая и моими родственниками — и всё.

Вечером с сумками, в которых лежали вещи Николая, поднимались на второй этаж, в бабушкину квартиру.

— Лестницы у вас тут, шею можно свернуть. А почему лампочки нет?

— Да соседка чокнутая. Выкручивает и забирает себе. Пытались с ней бороться, потом плюнули.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Нюшку Вокзальную видел?

— Конечно. Ты что, знаменитость местная, — он рассмеялся.

— Тише. Если она выскочит, орать до утра будет.

— Что, прям она?

— Ну да, соседка снизу, как раз подо мной живёт.

— Повезло тебе, — Николай усмехнулся.

— Тебе тоже, — проворчала в ответ.

— Ага, как в сказке! — пошутил муж.

Глава 6

В сказках обычно чудеса случаются до свадьбы, и свадьбой же сказки заканчиваются. У меня не было ничего сказочного, всё обыденно, просто и даже грустно. Но после того, как мы с Николаем расписались, я думала, что буду жить как все. В делах и заботах, думать о завтраках и обедах мужу. И ждать ребёнка.

Я будто плыла по течению. Меня не беспокоило то, что решения, столь судьбоносные для меня, принимают другие — сестра, брат, муж. Как я вышла замуж? Сейчас могу сказать, что случайно, просто так получилось.

Сначала было всё хорошо. Я училась, просиживая до полночи за книгами, Коля работал. Он был внимательным мужем, весёлым и лёгким в общении, но разговаривать с ним было не о чём. Хороший, добрый, но простой, как три копейки. Особо ничем не интересовался, самой большой доблестью была работа по дому и хорошие заработки на производстве. Он гордился тем, что содержит меня, как-то особо трепетно относился к предстоящему рождению ребёнка, сам сделал кроватку. Я даже не поняла, когда у нас с ним стали портиться отношения. Наверное, сразу, после рождения Никиты.

Рожать должна была в конце марта, но всё случилось в конце февраля. Николай ругался, когда я сама ходила в магазин или отлучалась к сестре. Убеждал, что на моём сроке это опасно, но мне не сиделось дома. Двадцать восьмого февраля я вышла прогуляться, просто захотелось пройтись, подышать свежим воздухом, полюбоваться застывшими в инее деревьями.

Сказочное утро! Яркое солнце сверкало в небе, билось тысячей лучей в стёкла окон, вспыхивало и переливалось в кружеве белых ветвей берёз и клёнов. Как хорошо! Незаметно дошла до магазина «Букинист», хотелось вдохнуть запах старых книг, пошелестеть страницами. Возможно, улыбнётся удача и я куплю что-то дефицитное, редкое. Очень хотелось почитать Дюма, у меня стояли на полке несколько томов, но не было книги «Граф Монте-Кристо».

Шла осторожно, поскользнуться сейчас было бы очень не кстати, смотрела под ноги и не поняла, в какой миг испортилась погода. Небо почернело, подул пронзительный ветер, в лицо полетели снежные хлопья. Тёмный буран всегда начинается внезапно, и тот, кого непогода застала в пути, может никогда не найти дорогу обратно. Не в городе, конечно, но тоже приятного мало.

Быстро вбежала в магазин, и тут меня скрутило. Боль пронзила спину, ударила в живот, растеклась по всему телу. Ко мне кто-то подбежал, что-то говорили, но я едва могла дышать, каждый глоток воздуха давался с невероятным трудом. Плохо помнила, как меня довели до роддома — благо, он был рядом, тут же, на Молодёжной. Что-то говорили врачи, кто-то помог раздеться, кто-то натянул на меня серую от частых стирок рубаху и выцветший халат. Последнее, что услышала перед тем, как потерять сознание, были слова: «Срочно в операционную».

Какое-то время мелькали лампы на белоснежном потолке, но вдруг вместо них я увидела чёрное от копоти отверстие в крыше. Пропали больничные запахи, в ноздри ударила удушливая волна дыма. Я лежала на грубо сколоченном топчане, покрытом шкурами, надо мной склонилась старуха. Испугалась, но закричала не поэтому, схватка скрутила сначала в узел, потом выгнула тело дугой. Страшная, беззубая бабка подвывала, махая плошкой с тлеющими травами, окуривая меня дымом.

Надо мной навис он, тот мужчина, что не дал упасть в пропасть. Страх пропал, стало так хорошо и спокойно, что невольно всхлипнула. Его большие ладони легли на моих плечи, серые глаза, смотрели, казалось, прямо в душу. Лицо сухое, мужественное, покрыто многолетним загаром, длинные волосы подвязаны на лбу кожаным шнурком. Из-за ворота выскользнул медальон, тоже на шнурке, и я вдруг узнала камень — такой же, как подарок Вадима, плоский кругляш с дырочкой в центре. Камень раскачивался перед глазами, как маятник, отверстие в центре расширялось, вытягивая мою душу. Я не сопротивлялась,

Картина изменилась. Я, кажется, парила под потолком, сверху наблюдая за мучениями роженицы. Пахло травами, что-то дымилось, сбоку от ложа стояла жаровня, над раскалёнными углями в медном котелке кипела вода.

На ложе, покрытом шкурами и грубой тканью рожала женщина. Я разделила её боль, её страх. Крик роженицы был мучительным, страшным, почти звериным. Он разносился над посёлком из десяти утопленных в земле хижин, вырывался за палисад, кругом обнимавший поселение, и терялся эхом в горах. Весь небольшой род собрался возле землянки вождя, обсуждали, переживали, молились. Детей в их племени не было, проклятье богов убивало род.

Когда-то давно, когда их было много, и они были сильны, шли от большой воды, которой не было ни конца, ни края. Старики рассказывали, что надо было принести жертву богам, и вода бы отступила, но вождь Герай, что правил родом тогда, много поколений назад, отказался принести в жертву своего сына. И боги прокляли их, обрекли на годы странствий и страданий. Одни за другими отделялись от племени семьи, уходили, проклиная род Герая, который становился всё меньше и меньше с каждым поколением.

Когда-то многотысячное поселение сейчас насчитывало едва ли больше десятка хижин. Род угасал, беднел. Дети умирали либо при рождении, либо в младенчестве. Те, кто выживал, часто не имели потомства, боги обидчивы, не могли простить людей.

Этот ребёнок был очень важен для остатков некогда большого племени, он был прямым потомком того самого Герая, что нарушил закон, пошёл против воли богов. Он должен был снять заклятье, чтобы род мог жить дальше. Старейшины настаивали на жертве — надо вернуть долг богам, пролить кровь сына вождя на алтарь. Если, конечно, ребёнок родится живым.

Жрица приняла ребёнка, тот пискнул и умолк. Жена вождя взвыла, сорвалась с родильного ложа, выхватила у знахарки своего первенца, заметалась по землянке.

— Стой, стой, Шарла, богами заклинаю, остановись! — Знахарка схватила пучок трав, дымившихся в жаровне и помахала перед лицом роженицы. — Боги дали тебе силу защитить своего сына. Боги дадут силу снять проклятье. Дай ребёнка, проведу обряд, чтобы он жил, чтобы выполнил своё предназначение.

— Я не дам, слышишь, не дам убить его! Он — вождь, он вырастет и займёт место своего отца, и будет вести племя! — истерично кричала Шарла.

— Некого ему вести будет, — устало вздохнула знахарка, — не будет племени. Уноси своего сына, и проклятье уноси. Чем дальше уйдёте, тем больше надежды у остальных…

Старыми, скрюченными пальцами она переломила пучок дымящихся трав над головой матери с младенцем, ребёнок закричал — громко, сильно.

— Имя ему будет Азарга, — старуха бросила остатки травы на жаровню. Склонилась над дымом, заунывно запела, порой переходя на речитатив. — Быстрым будет, сильным будет, спасителем будет, искуплением будет. Арпоксай, — она повернулась к мужчине, — твой амулет, тот самый, что принадлежал когда-то Гераю. Боги сделали в камне дверь в свой мир, чтобы иногда приходить к людям. Человек, который заглянул в мир богов, будет проклят. И все его потомки будут прокляты. Снять проклятье можно, только если прийти к богам сквозь эту дверь… Как это сделать, боги подскажут, а я не знаю. Повесь сыну на шею, и никогда не снимай. Не жди, пока пройдёт сорок лун, бери ребёнка и уезжай. Найди дорогу туда, откуда мы родом, отнеси камень назад. Боги помогут вам…

— Никто не причинит зла моему ребёнку, — сказал сероглазый человек, сжав амулет рукой, — ни люди, ни боги. И с богами я сам буду разговаривать, не стану ложить проклятье на плечи сына. Мы сейчас же уедем от вас. Имя своему сыну я дам сам, нарекаю его Никраату, пусть будет сыном неба, сыном земли, сыном ветра, и пусть они даруют ему силу!

Он сдёрнул с ложа тканое покрывало, завернул в него ребёнка и подал женщине:

— Держи своего ребёнка, Шарла, крепко держи и никогда не отпускай! Мы уходим из племени.

Она… я?.. взяла ребёнка, с благодарностью взглянув на воина. Он был высок, макушкой доставал до потолка землянки, даже слегка сгибался. Ноздри раздувались, лицо было бледным, но взгляд решительный и губы поджаты так, как это делают люди, принявшие непростое решение. Вспыхнули травы на жаровне, запылал огонь, землянку залил яркий, ослепительно-белый свет…

— Проснулась? — услышала я, зажмурившись — санитарка раздвинула шторы, впустив в палату солнце. — Напугала тут всех, едва не померла. Врачи уже руки опустили, а ты ничего, выдюжила.

Открылась дверь, медсестра внесла в палату два свёртка. Одного младенца отдала женщине справа от меня, второго той, что лежала на кровати у противоположной стены.

— Ребёнок! — я вскочила, но тут же рухнула назад, на подушку. — Мой мальчик, сынок…

— Ну чего вы так рыдаете, женщина? — Рассердилась медсестра. — Полетаева? Сейчас принесу вашего ребёнка, у меня же не десять рук, чтобы всех сразу унести.

— А ты откуда знаешь, что сына родила? Тебя же кесарили, под наркозом? — спросила санитарка.

Я улыбнулась, хотела ответить, но здесь вернулась медсестра и протянула мне сына. Он был маленьким, беззащитным и не пищал, как дети моих соседок по палате. С комичной серьёзностью смотрел на меня бирюзовыми глазами, такими же, как у Вадима.

Муж, когда вернулась из роддома, посмотрел на ребёнка с горечью и произнёс:

— До последнего надеялся, что будет девочка, и что она будет похожа на тебя.

Тогда я не придала значения его словам, как и тому, что Николай все пять дней «обмывал» рождение сына. Потом прекратил, но время от времени пьяные посиделки с друзьями повторялись. Сначала на праздники, потом по выходным. Пыталась поговорить, но тщетно. Муж отвечал зло, агрессивно.

А сын подрастал. Никита рос добрым мальчиком, улыбчивым и так невероятно похожим на отца. Я смотрела в его синие глаза и будто видела Вадима. Наверное, Николай ревновал, а я не замечала, полностью погрузившись в заботу о ребёнке. Вот он держит головку, вот улыбнулся, вот прорезался первый зуб… Когда Никита сказал «Мама», я была на седьмом небе от счастья! Муж незаметно отодвигался на второй план, и будь это его ребёнок, он бы отнёсся с пониманием, но Никита был сыном другого мужчины.

Беда случилась, когда Никитке исполнилось два года. К тому времени он говорил чисто, как взрослый. Он как-то сразу начал говорить — много и умно, не коверкая слова, не лопоча, как обычно делают дети до трёх лет. Николай пришёл выпивши, Никита подбежал к нему и показал медвежонка.

— Папа, смотри, что мне твоя мама подарила!

— Кто? — переспросил муж, сидя на табуретке в прихожей. Он развязал шнурки на одном ботинке, потом занялся вторым.

— Ну твоя мама, Валя Ивановна! — сын тогда очень гордился тем, что запоминал отчества, к месту и не к месту вставляя их в речь.

— Бабушка, — зло бросил Николай, схватив ребёнка за плечи. — Она не моя мама, она твоя бабушка, — заорал он и затряс Никиту.

Я оцепенела. Никита не заплакал. Он посмотрел на меня каким-то взрослым взглядом. Таким непонимающим и ожидающим, каким, наверное, смотрит побитая собака. Мне тряхнуло. Выхватила сына и хотела выбежать из квартиры, но Николай схватил за волосы, дёрнул. Он кричал, обвиняя меня, я звала на помощь, пытаясь открыть дверь. Не помню, как оттолкнула его, как выбежала на площадку. Мне повезло, что соседка в это время была дома. Ещё повезло, что у неё, единственной во всём доме, был телефон. Соседка захлопнула дверь, взяла из рук ребёнка.

— Я милицию вызвала, — сказала она. — Не ходи, сейчас приедут.

— Пойду, он сейчас успокоится. Не переживайте, тёть Рай. Он всегда такой — пошумит и перестанет.

Но в этот день всё было по-другому. Только вышла на площадку, как сильный удар свалил с ног. Сжалась в комок, закрыла голову руками, Николай склонился надо мной, что-то кричал, но я вдруг увидела совсем другое лицо.

Это опять был он, человек с серыми глазами. Я его помнила, с того самого дня, как погиб отец Никиты и, когда рожала сына, он тоже был рядом. Теперь я знала его имя — Арпоксай, и все два года, что прожила с Николаем, я видела его во сне. Очень часто видела. Я помнила каждую чёрточку его лица, каждую морщинку. Мужественное, обветренное лицо, серые, как дым костра глаза, светлые волосы, перетянутые шнурком. Машинально сжала шнурок, останавливая покачивание медальона. Арпоксай приближался, но страх пропал, стало спокойно и легко, будто я знала: он защитит. Меня и моего ребёнка.

Пришла в себя от резкого запаха. Рядом сидел фельдшер скорой, водил ваткой с нашатырным спиртом у носа. На первом этаже, у подъездной двери, громко разговаривали милиционеры.

— Упал с лестницы, — говорили они. — Наступил на шнурок, скорее всего, вон, один даже оборвал, — разобрала я. — Пьяный, шею сразу свернул. Вниз, скорее всего, упал уже мёртвым.

Разжав кулак, увидела обрывок шнурка с ботинка Николая. Я не помнила, ничего не помнила, только удар и потом то видение. И как шнурок оказался в моей руке я не знала. Поймала себя на мысли, что я ничего не чувствую, а ведь только что умер человек, который любил меня, с котором прожила почти три года. Хотя, что-то шевельнулось в душе, и это была не печаль — это было облегчение.

Ночью приснился Арпоксай. Он скакал на необычно красивой крапчатой лошади, рыжей в белых пятнах. Я сидела перед ним, и его крепкие руки обнимали меня. Мы неслись по степи, к горам, что белели на горизонте. Ветер трепал белую гриву коня, развевал мои волосы, заставлял слезиться глаза, но мне было хорошо от силы его рук, от его широкой груди. Иногда я поднимала голову и смотрела в его серые, как дым костра, глаза. Он держал меня, а я держала в руках ребёнка, перед нами весь мир и вся жизнь…

-

Глава 7

Никита рос милым, добрым мальчиком. Мы все надышаться на него не могли. Люся со своим Почти Чеховым не имели детей, они боготворили племянника и баловали без стеснения. Старший брат — Василий — тоже очень любил Никиту. Но я буквально сдувала пылинки с сына. Порой смотрела на него и представляла, каким он будет. Таким же красивым, как его отец, высоким и широкоплечим, с глазами цвета бирюзы… или цвета воды Катуни, что унесла жизнь его настоящего отца — Вадима.

Надо сказать, что по человеку, который несколько лет был моим мужем, я не страдала, я даже почти не вспоминала его. Сначала, сразу после смерти Николая, считала себя виноватой за то, что чувствую только облегчение, потом и это прошло: раздала его вещи, убрала подальше фотографии. Память о нём будто была пылью, которую сдуло лёгким ветерком.

Страха перед будущим не было, больше пугало, что с Никитой может что-то случиться. Смысл моей жизни, моя радость, мой свет в окне — Никита, страх за него был постоянным, непрекращающимся. О да, я отдала его в детский сад, но сама устроилась туда же, воспитателем. Даже мысль о том, что Никита будет где-то далеко от меня, где-то, где я не смогу в любое время увидеть его, была невыносимой. Он всегда был под моим присмотром, казалось, не спускала с него глаз, и поэтому долго не могла понять, откуда берутся синяки? Сначала думала, что где-то упускаю, допытывалась у ребёнка, где он ударился, усилила контроль, но время от времени на ногах Никиты появлялись свежие синяки и ссадины.

— Что ты хочешь, это же мальчишка! — успокаивал меня Василий. Старший брат всегда принимал живое участие в воспитании племянника. Но, если с Антона и Люси Никита вил верёвки, то дядя Вася для него был, пожалуй, единственным авторитетом. Постоянно слышала:

— А дядя Вася научил меня рыбу ловить, и я сам даже одну поймал! — Эта рыбёшка потом долго плавала в банке, Никита не мог понять, как её можно сварить. То, что рыба сначала живая, потом её ловят и убивают, чтобы пожарить, стало для него жутким откровением. В пять лет сын перестал есть рыбу, и даже не переносил на дух рыбного запаха.

— А дядя Вася сказал, что я мужик, а мужик должен сам всё чинить! — Это после «ремонта» недавно проведённого водопровода. Оставалось только похвалить и идти извиняться — к Нюшке Вокзальной, которую мы затопили после «ремонтных работ».

Дом на четыре хозяина, в котором мы жили, раньше, до революции, был доходным. Его история довольно интересна: владелец, известный в городе адвокат, придерживался левых социал-демократических взглядов. Квартиры он сдавал деятелям рабоче-революционного движения, и после революции его не тронули. Колчаковские власти припомнили, что он деятель общественного организации, с которой ссориться не удобно, а большевики учли его помощь подпольному движению во время захвата города белочехами. Адвокат, к слову сказать, очень ушлый господин, быстро сообразил, что к чему. Оформил себя застройщиком, соединил доходные комнаты в три квартиры, четвёртую сделал из бывшей дворницкой, где жил сам с дочерью-подростком. Сначала пускал квартирантов, потом распродал своим же арендаторам, оформив недвижимость как личную собственность.

Первая квартира располагалась со стороны парадного входа, где раньше было обширное фойе. Перегородки разделили помещение на четыре комнаты и кухню. Там сейчас проживала многодетная семья, но благодаря отдельному входу, мы с ними пересекались только в дворике. Вторая и третья квартиры находились на втором этаже, в одной жили мы с сыном, а вторая принадлежала старой учительнице Раисе Ивановне. Мы с ней поднимались на второй этаж с другой стороны дома, через бывший чёрный ход, мимо двери дворницкой, где сейчас жила Нюшка, не совсем нормальная дочка того самого адвоката.

Нюшка Вокзальная была странной, скандальной старухой, хотя сколько ей лет на самом деле, никто не знал, но выглядела она как древняя бабка. Полная женщина с тяжёлым взглядом, зимой и летом ходившая в старой плюшевой шубе, под которую она привязывала мешки и сумки, в которых лежали документы, деньги, ценные для неё вещи. Насколько я знаю, её отца убили во время ограбления, она чудом осталась жива, но с тех пор всё своё добро носила с собой. Соседка работала она на вокзале, если это можно назвать работой: с утра выставляла весы и целый день сидела возле них, зло зыркая на прохожих. Узнать свой вес стоило пять копеек, за день выручка составляла рублей десять, но больше пяти рублей бабка никогда не сдавала, деньги она носила в сумочке на груди — сберкассам Нюшка тоже не доверяла.

Ещё она по-прежнему считала себя хозяйкой всего дома и ненавидела жильцов. Впрочем, мне порой казалось, что ненавидела она всех.

Дом неблагоустроенный, колонка чуть дальше, на улице, недалеко от ворот, всего метра четыре, если идти с парадного входа. Воду провели усилиями Васи, после того, как я, таская вёдра по крутой лестнице упала и две недели пролежала в гипсе. Он главный инженер, организовал рабочих, и скоро от колонки к нам в дом стала поступать вода. Так же вывели канализацию, сделали слив в ливнёвку и установили титаны для нагрева воды. Больше всех радовались нововведениям многодетные родители с первого этажа. Соседка со второго этажа тоже была в восторге.

— Оленька, каждый день, как умываюсь или руки мою, твоего брата добрым словом вспоминаю! — частенько говорила Раиса Ивановна.

Только Нюшка осталась без воды, она категорически отказалась пустить кого-то в свою квартиру.

Остальные «удобства» находились на улице. Со стороны чёрного хода, почти у забора, стоял дощатый сарайчик, разделённый на две секции. Обычно не возникало проблем с посещением туалета, но на следующее утро после того, как в доме из кранов потекла вода, на одной из дверей туалета появился замок.

— Ишь, благородными себя возомнили, вода у них в доме, а я таскаю вёдрами, — орала Нюшка в ответ на возмущение жильцов. — Мой это туалет, и дом мой, набилось вас тут, приживальщиков, как вшей на гашнике!

Участковый, пытавшийся поговорить со старухой, был побит палкой и больше не появлялся. Нам же сказал, что для психбольницы она не совсем больная, а для нормальной жизни не совсем здоровая, и порекомендовал поставить ещё один туалет, если нам тесно. На том история и закончилась.

Я слышала, что она обижает ребятишек из многодетной семьи, но те были постарше. У озорников была даже забава — кто сильнее доведёт Нюшку, но представить, чтобы она обижала пятилетнего ребёнка, я не могла. Тайна синяков открылась случайно, но потом я долго вспоминала ту ситуацию с содроганием: как Никита тогда остался живым, просто уму непостижимо? Иначе, чем чудом это не назвать!

Как-то собрались прогуляться в Горпарке, прокатиться карусели. Я закрывала двери и немного задержалась, Никита успел сбежать вниз. Когда я открыла подъездную дверь, то обомлела: Нюшка ударила сына по ногам палкой и замахнулась снова. Никита припустил от неё со двора, а я, вырвав у бабки из рук клюку, с трудом удержалась, чтобы не ударить в ответ. Нюшка уже голосила на всю улицу: «Помогите, старого человека убивают!», но мне было не до неё. Визг колёс за воротами. Летела, не чувствуя ног, крича: «Никита, Никита, стой!».

Первая седина у меня появилась в тот день, когда увидела тело сына, распластанное между колёс грузовика. Из кабины выскочил водитель с серым перекошенным лицом. Я рухнула на колени, осторожно приподняла Никиту, продолжая шептать что-то бессвязное, и не сразу поняла, что слышу его звонкий голос:

— Мамочка, смотри какая у меня великолепная шишка!

Не знаю, кому больше пригодилась скорая помощь, хотя вызывали её для Никиты, но в основном фельдшер занимался тем, что приводил меня в чувство. Никитке же смазали зелёнкой шишку на лбу и торжественно перевязали царапину на коленке.

— Кем ты станешь, когда вырастешь? — спросила его медсестра, чтобы отвлечь мальчика от возможной боли.

— Водителем грузовика! — Гордо сказал Никита.

Водитель, всё ещё бледный, трясущимися руками достал изо рта папиросу и пробормотал:

— Не дай бог тогда встретиться!

Вызывать милицию не стали, я сказала, что сама не уследила за ребёнком, выскочил на проезжую часть, водителю спасибо, успел затормозить. Пожалела шофёра, он был напуган куда больше меня.

Водитель проводил нас до квартиры, всю дорогу благодарил, повторяя:

— Как машина остановилась? Как остановилась? Без тормозов остановилась. Перегнать с автобазы, тут рукой подать — полкилометра, без тормозов выехал на ремонт поставить, ехал медленно. Спасибо, что без милиции. И прав бы лишили, и сели бы все — и завгар, и диспетчер, и я. Как остановился? Дорога под уклон, тормоза не работают. Как будто в стену упёрся. Не понял сначала, на что наехал, думал, машину не заметил. А потом смотрю — мужик рукой в бампер упёрся, держит мою махину, как пушинку. Высокий такой, одет странно. Я выскочил, хотел спасибо сказать, а его нет. Привиделось, что ли с перепугу?

От Раисы Ивановны позвонила Люсе, и уже через полчаса вся семья была в сборе. Никита наслаждался вниманием, гордо демонстрировал «боевые ранения» и ел конфеты. Впрочем, скоро стал клевать носом, и я отнесла его в кровать.

— Ну вот что с ней делать? — сказала Люся, когда я вернулась на кухню.

— Что случилось? — спросила её, на что сестра, приложив палец к губам, прошептала: — Слушай.

Стук доносился снизу, у себя в квартире Нюшка чем-то упорно долбила в потолок и кричала: «Змеи, змеи, я вас всех отсюда повыведу! Змеи проклятые! А змеёныша первого выведу!»

— А что с ней сделаешь, больной человек, — вздохнул старший брат. — Вот что думаю, надо продавать и покупать что-то другое. С таким соседством небезопасно, в первую очередь для ребёнка. Хотя можно попробовать на Гуляева определить, в психбольницу, но там долго держать не будут.

— Да пусть хоть сколько, — Люся всплеснула руками. — Во-первых, подлечат дуру, а во-вторых успеем продать эту квартиру и купить отдельный дом, на одного хозяина, не так как тут — на четверых.

— Вот что скажу, Оленька, тебе действительно нужно всё менять. Никитку нельзя держать всё время у твоего подола. — Василий всегда брал на себя ответственность за семью и его слово было решающим. — И сменить надо не только жильё, но и работу. Историк, закончила институт, а работаешь воспитателем в детском саду. Я подумаю, что можно сделать.

Гости ушли, Никитка крепко спал, я же, измученная дневными переживаниями, не смогла заснуть. Подошла к окну — по двору ковыляла Нюшка Вокзальная. Интересно, «Вокзальная» — это фамилия или прозвище? Наверное, прозвище. Смотрела на неё почти без злости, мысль о том, что скоро я буду жить далеко от вредной старухи, успокаивала.

Такой спокойный, тёплый вечер, уютный дворик, звёзды во всё небо. Потихоньку закрыла дверь, решила прогуляться. Дошла до Демидовского столпа, присела на скамейку в скверике. Наверное, задремала, и после дня, полного стрессов и переживаний, приснился удивительно красивый сон.

Снился конь, просто невероятной масти, оранжево-каштановый, с крупными белыми пятнами, с огненной гривой. Крепкие руки подхватывают меня за талию — вот я на спине, за мной всадник. Оглядываюсь и вижу уже знакомое лицо, с волевым подбородком, прямым длинным носом и удивительными серыми глазами. Те же светлые волосы, перетянутые ремешком. Крепкие руки, обнимая меня, держат узду. И мы летим по зелёной равнине к горам, а над нами небо, усыпанное миллиардами звёд… Вокруг были волки, но нам они не страшны, мы мчимся как ветер, как будто на крыльях, оставляя позади волчий вой.

Неожиданно громкий скрип разрушил чудесное виденье, я вздрогнула, обнаружив себя у подъездной двери. Обрывки сна ещё метались в глазах, казалось, даже слышу, как кто-то воет…

Что это? Неужели, хожу во сне? Потихоньку, чтобы не дай Бог не услышала Нюшка, пробралась по лестнице на свой этаж. Дверь открыть получилось не сразу — ключ не подходил. Не сразу поняла, что мои ключи в связке на кольце, а этот один, и судя по виду, от амбарного замка. Нащупала в кармане свои ключи, открыла дверь и только дома почувствовала себя в безопасности. Нюшка в эту ночь больше не шумела, как это не странно, но и на следующее утро тоже было тихо.

То, что Нюшка пропала, узнали из КБО. Работники комбината бытового обслуживания, из отдела кадров, пришли на следующий день, но не достучались. Потом участковый опросил всех, в присутствии понятых вскрыли квартиру. Никого не нашли. И только на третий день, когда глава многодетной семьи, ребёнок которого описался, стоя в очереди в туалет, психанул и топором сбил замок с Нюшкиной кабинки, обнаружили её тело. Под грузной женщиной провалился прогнивший пол, и будь кто-то рядом, может, её бы и спасли. Так получилось, что я видела её последней, но следователю этого не сказала, да он и сам не горел желанием выяснять подробности. Никто не жалел о её смерти, даже сердобольная Раиса Ивановна.

— Как жила, так и умерла, — сказала она.

— В дерьме, — резюмировал многодетный отец.

— Вот что странно, замок снаружи был закрыт, — задал вопрос милиционер. — Скажите, у неё были враги?

— Да у неё полгорода врагов, — вздохнула старенькая учительница. — Она всех ненавидела.

— Замок едва держался, я даже зря за топором бегал. Можно было пробой руками вытащить, да она и ключом-то не пользовалась, так, формально висел — знала, что никто с ней связываться не будет.

Как бы то ни было, но следствие провели формально, дело закрыли за отсутствием состава преступления, списав на несчастный случай — об этом с большим облегчением сообщил нам наш участковый.

Скоро о Нюшке вокзальной забыли все. Кроме меня. Я пыталась восстановить все события того вечера, но мешал провал в памяти. Вот я стою у окна, вот по двору, переваливаясь с ноги на ногу, утиной походкой ковыляет Нюшка Вокзальная. Вот я на скамейке. Дальше сон — и я не помню, как оказалась возле дома. Не помню, как прошла от сквера на Демидовской площади до своего дома, а он на улице Ползунова — это с полкилометра. И главное, откуда у меня оказался ключ от амбарного замка? Я была уверена, что именно этим ключом закрыли Нюшку. Наверное, она пыталась выломать дверь, и старые доски не выдержали, рухнул пол.

Неделя была страшной. Я пыталась прогнать воспоминания, подавить сомнения в собственном рассудке, но всплывали картины смерти Вадима и его жены — я была рядом. Я засыпала ночью и видела во сне чёрные тени, которые я пытаюсь оттолкнуть — потом их тела на камнях. Снился Николай, лежащий внизу лестницы и обрывок шнурка у меня в руке. Больше всего страшил тот факт, что я не помнила момента их смертей. Вот люди живы, миг забвения — и они мертвы.

И, самое странное — ключ. Была уверена, что он от Нюшкиного замка, но никому об этом не сказала. Бросила ключ в Барнаулку, пусть лежит на дне реки, от греха подальше.

В тот же день поговорила с приятелем, который закончил мединститут. Не вдаваясь в подробности, рассказала о видениях, даже не стала скрывать, что был несчастный случай и двое погибли, выпав из машины на крутом повороте. Его ответ успокоил:

— Это защитный механизм, давно известен, давно описан в научной литературе. Обычно появляется в детском возрасте на фоне потери, которую детская психика компенсирует воображаемым другом. Либо на фоне эмоционального одиночества. В этом случае это видение просто реакция психики на стресс.

Окончательно камень с души сняла Люся.

— Оль, мы когда Никитка под машину чуть не попал, у тебя были, ничего не находила потом?

— А что пропало?

— Да ключ от сарайки найти не могу. То ли куда засунула, то ли потеряла. Жалко, дверь ломать придётся, почти Чехов мне весь мозг выел. Я у тебя не забывала его? То ли старею, склероз начался?

Невольно выдохнула, чувствуя невероятное облегчение. Значит, Нюшку закрыла в туалете не я! Постаралась успокоить сестру:

— Да ладно тебе, какой склероз в твоём возрасте? Скорее, память девичья, короткая.

Глава 8

Никита рос милым, добрым мальчиком. Мы все надышаться на него не могли. Люся со своим почти Чеховым не имели детей, и племянника баловали без стеснения. Старший брат — Василий — тоже принимал участие в воспитании. Но я буквально сдувала пылинки с сына. Порой смотрела на него и представляла, каким он будет. Таким же красивым, как его отец, высоким и широкоплечим, с глазами цвета бюрюзы... или цвета воды Катуни, что унесла жизнь его настоящего отца — Вадима.

Надо сказать, что по человеку, который несколько лет был моим мужем, я не страдала, я даже почти не вспоминала его. Сначала, сразу после смерти Николая, считала себя виноватой за то, что чувствую только облегчение, потом и это прошло: раздала его вещи, убрала подальше фотографии. Память о нём будто была пылью, которую сдуло лёгким ветерком.

Страха перед будущим не было, больше пугало, что с Никитой может что-то случиться. Смысл моей жизни, моя радость, мой свет в окне — Никита, страх за него был постоянным, непрекращающимся. О да, я отдала его в детский сад, но сама устроилась туда же, воспитателем. Даже мысль о том, что Никита будет где-то далеко от меня, где-то, где я не смогу в любое время увидеть его, была невыносимой. Он всегда был под моим присмотром, казалось, не спускала с него глаз, и поэтому долго не могла понять, откуда берутся синяки? Сначала думала, что где-то упускаю, допытывалась у ребёнка, где он ударился, усилила контроль, но время от времени на ногах Никиты появлялись свежие синяки и ссадины.

— Что ты хочешь, это же мальчишка! — убеждал меня Василий. Старший брат принимал живое участие в воспитании племянника. Если с почти Чехова и Люси Никита вил верёвки, то дядя Вася для него был, пожалуй, единственным авторитетом. Постоянно слышала:

— А дядя Вася научил меня рыбу ловить, и я сам даже одну поймал! — Эта рыбёшка потом долго плавала в банке, Никита не мог понять, как её можно сварить. То, что рыба сначала живая, потом её ловят и убивают, чтобы пожарить, стало для него жутким откровением. В пять лет сын перестал есть рыбу, и даже не переносил на дух рыбного запаха.

— А дядя Вася сказал, что я мужик, а мужик должен сам всё чинить! — Это после «ремонта» недавно проведённого водопровода. Оставалось только похвалить и идти извиняться — к Нюшке Вокзальной, которую мы затопили после «ремонтных работ».

Дом на четыре хозяина, в котором мы жили, раньше, до революции, был доходным домом. История с ним была довольно интересна: владелец, известный адвокат Васильев, придерживался левых социал-демократических взглядов. Квартиры он сдавал деятелям рабоче-революционного движения, и после революции его не тронули. Колчаковские власти припомнили, что он деятель общественного организации, с которой ссориться не удобно, а большевики учли его помощь подпольному движению во время захвата города белочехами. Адвокат, к слову сказать, очень ушлый господин, быстро сообразил, что к чему. Оформил себя застройщиком, соединил доходные комнаты в три квартиры, четвёртую сделал из бывшей дворницкой, где жил сам с дочерью-подростком. Сначала пускал квартирантов, потом распродал своим же арендаторам, оформив как личную собственность.

Первая квартира располагалась со стороны парадного входа, на месте обширного фойе. Перегородки разделили помещение на четыре комнаты и кухню. Там сейчас проживала многодетная семья, но благодаря отдельному входу, мы с ними пересекались только в дворике. Вторая и третья квартиры находились на втором этаже, в одной жили мы с сыном, а вторая принадлежала старой учительнице Раисе Ивановне. Попадали домой мы через бывший чёрный вход, мимо двери дворницкой, где сейчас жила Нюшка, не совсем нормальная дочка того самого адвоката.

Нюшка Вокзальная была странной, скандальной старухой, хотя сколько ей лет на самом деле, никто не знал, но выглядела она как бабка. Полная женщина с тяжёлым взглядом, зимой и летом ходившая в старой плюшевой шубе, под которую она привязывала в мешках и сумках всё своё барахло. Насколько я знаю, её отца убили во время ограбления, она чудом осталась жива, но с тех пор всё своё добро носила с собой. Соседка работала она на вокзале, если это можно назвать работой: с утра выставляла весы и целый день сидела возле них, зло зыркая на прохожих. Узнать свой вес стоило пять копеек, за день выручка составляла рублей десять, но больше пяти рублей бабка никогда не сдавала, деньги она носила в сумочке на груди — сбербанку Нюшка тоже не доверяла.

Ещё она по-прежнему считала себя хозяйкой всего дома и ненавидела жильцов. Впрочем, мне порой казалось, что ненавидела она всех.

Дом неблагоустроенный, колонка чуть дальше, на улице, недалеко от ворот, всего метра четыре, если идти с парадного входа. Воду провели усилиями Васи, после того, как я, таская вёдра по крутой лестнице упала и две недели пролежала в гипсу. Он главный инженер, организовал рабочих, и скоро от колонки к нам в дом стала поступать вода. Так же сделали слив в ливнёвку и установили титан для нагрева воды. Больше всех радовались нововведениям многодетные родители с первого этажа. Соседка со второго этажа тоже была в восторге.

— Оленька, каждый день, как умываюсь или руки мою, твоего брата добрым словом вспоминаю! — частенько говорила Раиса Ивановна.

Только Нюшка осталась без воды, она категорически отказалась пустить кого-то в свою квартиру.

Остальные «удобства» находились на улице. Со стороны чёрного входа, почти у забора, стоял дощатый сарайчик, разделённый на две секции. Обычно не возникало проблем с посещением туалета, но на следующее утро после того, как в доме из кранов потекла вода, на одной из дверей туалета появился замок.

— Ишь, благородными себя возомнили, вода у них в доме, а я таскаю вёдрами, — орала Нюшка в ответ на возмущение жильцов. — Мой это туалет, и дом мой, набилось вас тут, приживальщиков, как вшей на гашнике!

Участковый, пытавшийся поговорить со старухой, был побит палкой и больше не появлялся. Нам же сказал, что для психбольницы она не совсем больная, а для нормальной жизни не совсем здоровая, и порекомендовал поставить ещё один туалет, если нам тесно. На том история и закончилась.

Я слышала, что она обижает ребятишек из многодетной семьи, но те были постарше. У озорников была даже забава — кто сильнее доведёт Нюшку, но представить, чтобы она обижала пятилетнего ребёнка, я не могла. Тайна синяков открылась случайно, но потом я долго вспоминала ту ситуацию с содроганием: как Никита тогда остался живым, просто уму непостижимо, иначе, чем чудом это не назвать!

Я закрывала двери, и немного задержалась. Никита успел сбежать вниз. Когда я открыла подъездную дверь, то обомлела: Нюшка ударила сына по ногам, и замахнулась снова. Никита припустил от неё со двора, а я, вырвав у бабки из рук палку, с трудом удержалась, чтобы не ударить в ответ. Нюшка уже голосила на всю улицу: «Помогите, старого человека бьют!», но мне было не до неё. Визг колёс за воротами. Неслась туда, не чувствуя ног, крича: «Никита, Никита, стой!».

Первая седина у меня появилась в тот день, когда увидела тело сына, распластанное между колёс грузовика. Из кабины выскочил водитель с серым перекошенным лицом. Я рухнула на колени, осторожно приподняла Никиту, продолжая шептать что-то бессвязное, и не сразу поняла, что слышу его звонкий голос:

— Мамочка, смотри какая у меня великолепная шишка!

Не знаю, кому больше пригодилась скорая помощь, хотя вызывали её для Никиты, но в основном фельдшер занимался тем, что приводил меня в чувство. Никитке же смазали зелёнкой шишку на лбу и перевязали царапину на коленке.

— Кем ты станешь, когда вырастешь? — спросила его медсестра, чтобы отвлечь мальчика от возможной боли.

— Водителем грузовика! — Гордо сказал Никита, на что водитель, всё ещё бледный, трясущимися руками достал из уголка губ сигарету и пробормотал:

— Не дай бог!

Вызывать милицию не стали, я сказала, что сама не уследила за ребёнком, выскочил на проезжую часть, водителю спасибо, успел затормозить. Пожалела шофёра, он был напуган куда больше меня.

Проводил нас до квартиры, всю дорогу благодарил, повторяя:

— Как машина остановилась? Как остановилась? Без тормозов остановилась. Перегнать с автобазы, тут рукой подать — полкилометра, без тормозов выехал на ремонт поставить, ехал медленно. Спасибо, что без милиции. И прав бы лишили, и сели бы все — и завгар, и диспетчер, и я. Как остановился? Дорога под уклон, тормоза не работают. Как будто в стену упёрся. Не понял сначала, на что наехал, думал, машину не заметил. А потом смотрю — мужик рукой в бампер упёрся, держит мою махину, как пушинку. Высокий такой, одет странно. Я выскочил, хотел спасибо сказать, а его нет. Привиделось, что ли с перепугу?

От Раисы Ивановны позвонила Люсе, и уже через полчаса вся семья была в сборе. Никита наслаждался вниманием, гордо показывал свои «боевые раны» и ел конфеты. Впрочем, скоро стал клевать носом, и я отнесла его в кровать.

— Ну вот что с ней делать? — сказала Люся, когда я вернулась на кухню.

— Что случилось? — спросила её, на что сестра, приложив палец к губам, прошептала: — Слушай.

Стук доносился снизу, у себя в квартире Нюшка чем-то упорно долбила в потолок и кричала: «Змеи, змеи, я вас всех отсюда повыведу! Змеи проклятые! А змеёныша первого выведу!»

— А что с ней сделаешь, больной человек, — вздохнул старший брат. — Вот что думаю, надо продавать и покупать что-то другое. С таким соседством небезопасно, в первую очередь для ребёнка. Хотя можно попробовать на Гуляева определить, в психбольницу, но там долго держать не будут.

— Да пусть хоть сколько, — Люся всплеснула руками. — Во-первых, подлечат дуру, а во-вторых успеем продать эту квартиру и купить отдельный дом, на одного хозяина, не так как тут — на четверых.

— Вот что скажу, Оленька, тебе действительно нужно всё менять. Никитку нельзя держать всё время у твоего подола. — Василий всегда брал на себя ответственность за семью и его слово было решающим. — И сменить надо не только жильё, но и работу. Историк, закончила институт, а работаешь воспитателем в детском саду. Я подумаю, что можно сделать.

Гости ушли, Никитка крепко спал, я же, измученная дневными переживаниями, уснуть никак не могла. Подошла к окну — по двору ковыляла Нюшка Вокзальная. Интересно, «Вокзальная» — это фамилия или прозвище? Наверное, прозвище. Смотрела на неё почти без злости, мысль о том, что скоро я буду жить далеко от вредной старухи, успокаивала.

Такой спокойный, тёплый вечер, уютный дворик, звёзды во всё небо. Потихоньку закрыла дверь, решила прогуляться. Дошла до Демидовского столпа, присела на скамейку в скверике. Наверное, задремала, и после дня, полного стрессов и переживаний, приснился удивительно красивый сон.

Снился конь, просто невероятной масти, оранжево-каштановый, с крупными белыми пятнами, с огненной гривой. Крепкие руки подхватывают меня за талию — вот я на спине, за мной всадник. Оглядываюсь и вижу уже знакомое лицо, с волевым подбородком, прямым длинным носом и удивительными серыми глазами. Те же светлые волосы, перетянутые ремешком. Крепкие руки, обнимая меня, держат узду. И мы летим по зелёной равнине к горам, а над нами небо, усыпанное миллиардами звёд... Вокруг были волки, но нам они не страшны, мы мчимся как ветер, как будто на крыльях, оставляя позади волчий вой.

Неожиданно громкий скрип разрушил чудесное виденье, я вздрогнула, обнаружив себя у подъездной двери. Обрывки сна ещё метались в глазах, казалось, даже слышу, как кто-то воет...

Что это? Неужели, хожу во сне? Потихоньку, чтобы не дай Бог не услышала Нюшка, пробралась по лестнице на свой этаж. Дверь открыть получилось не сразу — ключ не подходил. Не сразу поняла, что мои ключи в связке на кольце, а этот один, и судя по виду, от амбарного замка. Нащупала в кармане свои ключи, открыла дверь и только дома почувствовала себя в безопасности. Нюшка в эту ночь больше не шумела, как это не странно, но и на следующее утро тоже было тихо.

То, что Нюшка пропала, узнали из КБО. Работники комбината бытового обслуживания, из отдела кадров, пришли на следующий день, но не достучались. Потом участковый опросил всех, вскрыли квартиру. Никого не нашли. И только на третий день, когда глава многодетной семьи, ребёнок которого описался, стоя в очереди в туалет, психанул и топором сбил замок с Нюшкиной кабинки, обнаружили её тело. Провалился прогнивший пол под грузной женщиной, и будь кто-то рядом, может, её бы и спасли. Так получилось, что я видела её последней, но следователю этого не сказала, да он и сам не горел желанием выяснять подробности. Никто не жалел о её смерти, даже сердобольная Раиса Ивановна.

— Как жила, так и умерла, — сказала она.

— Точно, в дерьме, — резюмировал многодетный отец.

— Вот что странно, замок снаружи был закрыт, — задал вопрос милиционер. Скажите, у неё были враги?

— Да у неё полгорода врагов, — вздохнула старенькая учительница. — Она всех ненавидела.

— Замок едва держался, я даже зря за топором бегал. Можно было пробой руками вытащить, да она и ключом-то не пользовалась, так, формально висел — знала, что никто с ней связываться не будет.

Как бы то ни было, но следствие провели формально, дело закрыли за отсутствием состава преступления, списав на несчастный случай — об этом с большим облегчением сообщил нам наш участковый.

Скоро о Нюшке вокзальной забыли все. Кроме меня. Я пыталась восстановить все события того вечера, но мешал провал в памяти. Вот я стою у окна, вот по двору, переваливаясь с ноги на ногу, утиной походкой ковыляет Нюшка Вокзальная. Вот я на скамейке. Дальше сон — и я не помню, как оказалась возле дома. Не помню, как прошла от сквера на Демидовской площади до своего дома, а он на улице Ползунова — это с полкилометра. И главное, откуда у меня оказался ключ от амбарного замка? Я была уверена, что именно этим ключом закрыли Нюшку. Наверное, она пыталась выломать дверь, и старые доски не выдержали, рухнул пол.

Неделя была страшной. Я пыталась прогнать воспоминания, подавить сомнения в собственном рассудке, но всплывали картины смерти Вадима и его жены — я была рядом. Я засыпала ночью и видела во сне чёрные тени, которые я пытаюсь оттолкнуть — потом их тела на камнях. Снился Николай, лежащий внизу лестницы и обрывок шнурка у меня в руке. Больше всего страшил тот факт, что я не помнила момента их смертей. Вот люди живы, миг забвения — и они мертвы.

И, самое странное — ключ. Была уверена, что он от Нюшкиного замка, но никому об этом не сказала. Выбросила в Барнаулку от греха подальше. В тот же день поговорила с приятелем, который закончил мединститут. Не вдаваясь в подробности, рассказала о видениях, даже не стала скрывать, что был несчастный случай и двое погибли, выпав из машины на крутом повороте. Его ответ успокоил:

— Это защитный механизм, давно известен, давно описан в научной литературе. Обычно появляется в детском возрасте на фоне потери, которую детская психика компенсирует воображаемым другом. Либо на фоне эмоционального одиночества. В твоём случае это видение просто реакция твоей психики на стресс.

Окончательно камень с души сняла Люся.

— Оль, мы когда Никитка под машину попал, у тебя были, ничего не находила потом?

— А что пропало?

— Да ключ от сарайки найти не могу. То ли куда засунула, то ли потеряла. Жалко, дверь ломать придётся, почти Чехов мне весь мозг выел. Я у тебя не забывала его? То ли старею, склероз начался?

Невольно выдохнула, чувствуя невероятное облегчение. Значит, Нюшку закрыла в туалете не я! Постаралась успокоить сестру:

— Да ладно тебе, какой склероз в твоём возрасте? Скорее, память девичья, короткая.

Глава 9

Память вообще вещь избирательная. Вторая половина семьдесят второго года была столь насыщенной, что я и думать забыла о вредной старухе и её странной смерти. В августе в Барнаул с официальным визитом прилетел Леонид Ильич Брежнев. К приезду генерального секретаря готовились заранее, город блестел, милиция на каждом углу, но, как это бывает, когда сильно стараются, накладки неизбежны. Буквально за день до приезда Леонида Ильича заболела комсомолка, которая должна вручить букет генсеку.

Меня вызвали в крайком комсомола и поставили перед фактом: букет буду вручать я. Дальше как в тумане: сунули в руки огромный букет роз, всю дорогу до аэропорта инструктировали, но слова будто обтекали меня — ничего не запомнила. Вручая букет так волновалась, что пролепетала приветствие своими словами и совершенно сумбурно.

— Да что ж вы так волнуетесь, не смущайтесь, — глава нашей партии по-отечески обнял меня, расцеловал в обе щеки и сказал сопровождающим: — Хорошие девушки у вас на Алтае, Александр Васильевич! Далеко пойдут такие, да?

— Да-да, не сомневайтесь, Леонид Ильич, — волнуясь, ответил первый секретарь алтайского крайкома партии Георгиев.

Столь пристальное внимание высшего руководства к Алтайскому краю вызвано небывалым урожаем на фоне засухи, поразившей всю центральную часть Советского Союза. Щедрым подарком краю стало решение об образовании Алтайского государственного университета. Меня, после вручения букета, вызвали в крайком КПСС. Первым, кого там увидела, был брат. Он поджидал на крыльце и, пока шли до кабинета Неверова, давал ценные указания.

— Ты понравилась Брежневу, пусть даже так, вскользь высказал своё мнение, это уже много. Насколько я слышал, тебя внесли в кадровый резерв и сейчас скорее всего сразу предложат работу. Думаю, что в оргкомитете по организации университета. Сразу проси квартиру. Крайком выделил большой жилищный фонд для будущих сотрудников, а ты даже не мать-одиночка, ты вдова, тебе дадут.

— Вась, да какая работа? Какая квартира? Сейчас накажут, что слова перепутала, забыла текст приветствия. У меня от страха колени трясутся.

— Дурочка ты, всё наоборот. Леонид Ильич любит таких вот, непосредственных. Ну давай, удачи! — и он втолкнул меня в приёмную.

Как-то всё получилось само собой. Василий не ошибся, меня назначили в канцелярию будущего университета, и весь следующий год занималась подготовкой документов, кадровой работой. Нагрузка невероятная, порой ночами сидела с документами. Но квартиру дали сразу — напротив строящегося здания университета, на Димитрова, две комнаты в благоустроенном доме сталинского фонда, с магазином на первом этаже. Что порадовало, недалеко была пятьдесят пятая школа, в которую в следующем году пошёл Никита. Квартиру бабушки в старом доме продала, деньги положила на сберкнижку — Никите нужны будут, когда подрастёт и станет студентом. Люся поддержала:

— Правильно, Лёля, одобряю! Уже сейчас надо думать, как жить будет. Дети быстро растут, вон недавно, кажется, только родила, а уже семь лет парню, завтра в школу уже идёт.

Утром тайком утирала слёзы, такой день, а я не смогу отвести ребёнка первый раз в школу! Люся успокаивала, Почти Чехов подтрунивал, Василий сердился. Убеждали, что дяди и тётя прекрасно справятся без меня, что отведут и приведут, устроят ребёнку праздник.

— Для тебя важнее работа, — сердился старший брат. — Каждый день что ли у нас университеты открывают? Вообще чудо, что ты попала на такую должность!

Расстроилась, конечно, что не получилось присутствовать на первой линейке сына, это омрачило праздник, но всё равно первое сентября тысяча девятьсот семьдесят третьего года стало самым удивительным днём в моей жизни! Делегации из большинства сибирских вузов, из министерства, из ЦК. Были учёные из МГУ, несколько академиков. Весь день в суете, митинг, речи, начало занятий, только к вечеру выдохнула. Собиралась потихоньку уйти домой, целый день не отпускали мысли о сыне, но не удалось — столкнулась с профессором Алексеевым. Он меня узнал.

— Полетаева, Ольга! — Окликнул Алексеев. — Не удивляюсь, что вы здесь. Кандидатскую уже защитили? Кто у вас руководитель?

— Сергей Трофимович, какая наука? У меня сыну семь лет, сегодня в школу пошёл.

— Вот как? Помню, вы подавали большие надежды!

— Ну да, все экспедиции на кухне просидела, — усмехнулась в ответ. — Простите, мне домой надо.

— Буквально сегодня о вас с академиком Сваловым разговаривал. Помните, его сын погиб в последней экспедиции?

Радость померкла, праздничное возбуждение улетучилось. Проклятая память встрепенулась и я как вживую увидела Вадима и его жену, разбившихся на берегу Катуни, ярко-алую лужу крови вокруг головы человека, с которым я ешё недавно целовалась, потом зал прощания, гробы и его отца — академика Свалова…

— Кстати, отец Вадима здесь, он о чём-то хотел поговорить с вами. Ольга, куда же вы?

Я не обернулась, и не видела, как буквально через минуту к нему подошёл Евгений Кирилович Свалов.

— Если не ошибаюсь, это была та девушка с похорон, что сильно плакала?

— Да, — ответил ему профессор Алексеев. — Как вы и говорили, вышла замуж, родила ребёнка. Сейчас вот домой торопится — сын в первый класс пошёл.

— В первый? Интересно… это что же получается, ребёнку уже семь лет? Всё хочу спросить: у вас не осталось фотографий с той экспедиции? Память о сыне для меня священна, тем более, внук подрастает, уже десять лет. Постоянно рассказываем ему о родителях, смотрим фотографии.

— Как у него со здоровьем?

— Ай, — Свалов махнул рукой. — Делаем всё, что можем, но специалисты говорят, что надежды мало. Ходит с трудом, корсеты, костыли… Регулярно на массаж возим, супруга работу бросила, занимается только внуком. И сердце слабое. Даже не представляю, что будет, если Володя умрёт, жена не переживёт этого.

— Сочувствую. Но медицина не стоит на месте, может ещё что-то изменится. А фотографии я вам вышлю. Надо разобрать архив.

— Буду невероятно благодарен, — ответил Свалов. — Все эти годы виню себя, что не настоял на том, чтобы Вадим пошёл по моим стопам, он подавал такие надежды в математике! И никаких экспедиций…

— От судьбы не уйдёшь, — вздохнул профессор Алексеев. — Это я вам как археолог говорю.

Судьба действительно есть или же это наша, человеческая попытка объяснить неприятные случайности? Я не знаю. Но следующим утром мы с академиком Сваловым буквально столкнулись на улице лицом к лицу.

Я вела Никиту в школу и, слушая его, почти не смотрела по сторонам. Нам надо было спуститься по узкой улочке меж деревянных домов к университету, потом дойти до школы. С академиком мы столкнулись на этой узкой улочке — слева дощатая ограда вдоль двухэтажных домов, справа густо насажены тополя — не разойтись. Я попыталась сделать вид, что не узнала и проскочить мимо, но он придержал меня за руку:

— Здравствуйте, — извиняющимся тоном сказал Свалов, — вы Ольга, если не ошибаюсь?

— Ошибаетесь, — пробормотала я и было направилась дальше, но Никита влез в разговор:

— Не ошибаетесь, моя мама Ольга Полетаева, а я Никита Полетаев! И мы идём в школу в первый класс, потому что я уже взрослый!

— Вот как? — Свалов присел рядом с Никитой, посмотрел на него — внимательно, изучающе, когда поднял взгляд на меня, в глазах читался и вопрос, и невысказанный упрёк. Я быстро моргнула, стараясь прогнать слёзы, и молилась, чтобы он ничего не сказал. Слишком больно было даже смотреть на него — те же синие-синие, как бирюзовая вода Катуни, глаза, такие же, как у Вадима. И Никиты.

Свалов ничего не сказал, он понял меня без слов.

— И много ты там узнал? — продолжил разговор с внуком.

— Не очень. Я думал, будет интереснее. Спросил у учительницы, как высчитать угол наклона тарелки, чтобы весь оставшийся суп попал в ложку, а она не ответила, заставила писать палочки. Сказала, что поесть можно и без циркуля. А я уже все буквы знаю. И задачи не интересные, простые.

— Вот как? — растерянно повторил академик. — Думаю, мама найдёт способ сделать уроки интереснее. — Он поднялся. Я видела, что хочет мне что-то сказать, но перебила его:

— Нам пора. Простите, опаздываем.

И сбежала. Не знаю, правильно сделала или нет, всё-таки это родной дедушка Никиты…

Ни одна живая душа не знала, чей он сын, все думали, что отцом был Николай, и Никита тоже так думал.

Свалов ещё раз внимательно посмотрел на Никиту, коротко кивнул мне и пошёл прочь, оставляя за собой шлейф тонкого аромата. Аромат кёльнской воды, тот же самый, что был у Вадима, целый день преследовал меня.

О том, что Никита не знает о своём настоящем отце я сказала Свалову при нашей следующей встрече — он всё-таки нашёл меня в канцелярии и отвертеться от разговора не получилось. Предложил помощь, но я отказалась, хотя в ответ на его настойчивую просьбу пообещала, что обязательно дам знать, если что-то понадобится.

Глава 10

Больше напоминаний о прошлом не было, жизнь вошла в колею: ребёнок — работа — дом. Казалось, что те страшные события никогда не забыть, но человеческая память избирательна, она сначала приглушает, потом потихоньку ретуширует, нанося поверх болезненных воспоминаний новые, а после совсем стирает, будто и не было никогда и ничего плохого в вашей жизни.

Никита радовал. Круглый отличник, шёл на золотую медаль. Учился по-прежнему в пятьдесят пятой школе. Эта школа считалась «продвинутой» и элитарной, точнее, пыталась таковой стать. Если в сорок второй школе учились сплошь вундеркинды с математическими способностями, а в двадцать второй школе с углубленным изучением английского дети работников торговли и творческой интеллигенции, то в нашей в основном дети преподавателей окрестных вузов и дети партийных советских работников, которых из районов перевели на повышение в столицу края. «Обычных» детей, чьи родители работали на заводе, было немного.

Школа с математическим уклоном была бы предпочтительнее, но мне было страшно отпускать его так далеко от дома — надо было перейти три улицы с оживлённым движением. Да и первые три класса особых причин для перевода не было.

Проблемы начались с появлением нового ученика — Андрея, сына недавно назначенного заместителя начальника краевого управления внутренних дел. Мальчик заикался, но это не помешало ему сколотить компанию и мишенью для издевательств и насмешек он выбрал Никиту.

Никита самый высокий в классе, немного полноват, сильный, но добрый как плюшевый мишка. Он даже мысли не мог допустить о том, чтобы ударить кого-то.

— Никитка, ну опять рукав почти оторван! — Возмущалась я, в очередной раз штопая школьную форму.

— Мам, ну что я сделаю? Они какие-то дефективные, учатся на тройки, не понимают элементарных вещей, считают, что если я не обзываюсь в ответ, значит я слабак. Странные.

— Ну так ты обзовись, сколько можно терпеть?

— Мам, Андрей заикается, и если я его обзову заикой, то ему будет больно и обидно. Не могу, у меня язык не поворачивается.

Так и доучились до седьмого класса — с синяками, порванной формой, испорченными учебниками и тетрадями. Ходила к директору, и не раз, но разговоры ничего не дали — связываться с сыном высокопоставленного начальника никто не хотел. Пожурили немного, на том и кончилось.

— Мам, да перестань ты ходить в школу, всё равно толку не будет, а меня потом стукачом обзывают. Мол, иди мамочке нажалуйся.

— У них совсем совести нет что ли? — возмутилась я, на что Никита очень по-взрослому ответил:

— Совесть, мам, такая вещь растяжимая. Знаешь, это как в теореме о бесконечно малых числах: сколько бы ты не проводил операций, сколько бы не приближался к пределу, ты его никогда не достигнешь. Так и с совестью — что бы человек не сделал, он всегда найдёт себе оправдание. Да, порой нелогичное, или абсолютно абсурдное, но человеческая совесть оправдает любую подлость в собственных глазах.

Конфликт развивался и летом, дети принимали участие в ремонте школы, уборке территории — обязательные две недели перед началом учебного года.

Беда случилась в последний день отработки, двадцать шестого августа. По настоянию директора, в подготовке к школьному году приняли участие родители. Ждали комиссию, надо было быстро разобраться с недоделками. Работы в общем-то немного — убрать строительный мусор, кое-где подкрасить окна, повесить занавески. Участников было не то чтобы много, но суета в ожидании проверки усилилась, и казалось, что школа забита людьми.

Я уже закончила красить окно в туалете, когда почувствовала себя плохо. Вышла, прислонилась к стене. Мимо прошмыгнули мальчишки — те самые, что обижали Никиту. Они зашли в туалет, следом, со шваброй наперевес и ведром прошла уборщица. Спросила, есть кто, я не поняла вопроса, машинально покачала головой, говорить сил не было. Кто-то нёс банки с краской, кто-то вёдра и кисти. Тут же громко кричал завхоз, отдавая распоряжения.

Подошёл Никита, взял за руку.

— Мам, тебе плохо? Белая вся, как стенка.

— А тебе? — Спросила в ответ, легко погладив свежий синяк на щеке. — Может, переведёмся в другую школу?

— Позже поговорим, — ответил сын. — Пойдём, выведу тебя на воздух.

Он проводил меня до выхода, убедился, что я дошла до скамейки и вернулся в здание, а я закрыла глаза, мечтая о холодном ветре. Или дожде. Да, дождь был бы лучше! Удушающе жарко, кажется, будто рядом полыхает костёр…

Как наяву увидела пожар — горела хижина, крыша объята огнём, внутри кто-то есть. Крик, нечеловеческий, полный ужаса, обрывается на самой высокой ноте. Такой пожар просто так не потушить, тут нужен дождь. Господи, пусть пойдёт дождь! Громыхнуло. Небо затянуло чёрным будто мгновенно. Поток воды рухнул на землю, смял траву, погасил пламя. Стук копыт, красно-белый конь, мокрая грива прилипла к шее. Всадник закричал, соскочил на землю, кинулся к хижине, руками раскидывая ещё дымящиеся брёвна. Следующее видение — он рыдает, перед ним обгоревшее до неузнаваемости тело. Жена, та самая Шарла, которая уже снилась мне, она сгорела, прижимая к груди ребёнка. Ужас, охвативший мужчину во сне, стал моим. Будто не он — я — потеряла любимых людей.

Открыла глаза и, не до конца стряхнув наваждение, закричала:

— Никита! — но крик заглушили сирены пожарных машин.

Протиснулась сквозь толпу и тут увидела Никиту — грязного, в пятнах сажи. Он что-то горячо рассказывал человеку в милицейской форме, размазывая по лицу слёзы. Рядом стоял маленький круглоголовый мальчишка, такой же чумазый. Он тоже норовил что-то сказать и дёргал Никиту за рукав. Я пошла к ним, но милиционер остановил:

— Женщина, вы куда? Туда нельзя.

— Там мой сын. Вон он стоит. Что случилось-то?

— Повезло вашему сыну. Не проходите пока, постойте в сторонке.

— Вы не понимаете? — закричала я, отталкивая милиционера. — Там! Мой! Сын!

Подбежала к Никите, схватила за плечи, повторяя и повторяя:

— Никита… сынок… с тобой всё в порядке? Сынок… Никита…

— Мам, да перестань, — сын отстранился.

Воспользовавшись паузой, круглоголовый четвероклассник затараторил:

— Андрейка сказал принести сигареты, а то побьёт. И бил, а я ему сигареты носил. А сегодня мало принёс — у отца украл пачку, а там всего две сигареты. Он меня по лицу бил. А Никита меня спас, они его потом били.

— Они — это кто? — Уточнил милиционер.

— Андрейка, и ещё Петька, и Вова. Они самые сильные, всегда втроём ходят.

— А что было потом?

— Потом они пошли в туалет, сказали, чтобы я тоже пошёл — на разговор. Но это только так называется — разговор. Побить хотели.

— Ты пошёл?

— Никита сказал не ходить, пошёл вместо меня.

— Никита, — милиционер переключился на моего сына, — что было дальше?

— А ничего. Я уже подходил к туалету, а там мама стоит. Бледная, я заволновался. Проводил маму из школы — вон туда, до скамеечки. Потом вернулся назад. Ну неправильно это — обижать малышей.

— Я не малыш! Меня папка за пропавшие сигареты ремнём драл, а я даже не плакал! — Воскликнул четвероклассник, но на него не обратили внимания.

— Когда я вернулся к туалету, там уже были завхоз и уборщица. Внутри кричали, пахло дымом. Они дёргали дверь, но было закрыто, на ключ, — ответил Никита.

— Да что случилось-то?! — Я дёрнула милиционера за рукав.

— Пожар, — ответил он, глядя за мою спину. — Странный пожар. Дети скорее всего курили в туалете, там же стояло ведро с краской, видимо, бросили окурок. Дверь была закрыта снаружи на ключ.

Жаркий августовский день вдруг стал тёмным. На Алтае так бывает, погода меняется мгновенно, вот жара под сорок градусов, а вот тучи и порыв леденящего предосеннего ветра. Милиционер, кажется, не заметил этого, он не сводил взгляда с чего-то за моей спиной. Я повернулась и замерла: работники скорой несли трое носилок, на них что-то лежало, укрытое простынями. Ветер завернул край ткани на последних носилках, и я похолодела: обгоревшее до черноты лицо и торчащие наружу зубы. Белые-белые на чёрном фоне.

— Что там было, чтобы так обгореть — в уголь, — побледнев, прошептал милиционер, — я даже представить не могу, что там было… Какой должен быть жар, чтобы так обуглиться?

Новый порыв ветра принёс запах гари и тошнотворный запах горелых тел…

Глава 11

Вы когда-нибудь обращали внимание на то, как запахи раскрашивают нашу жизнь? Утренний аромат кофе задаёт бодрость на весь день, апельсины всегда пахнут радостью, аромат мандаринок не сильно, но существенно отличается — к радости добавляется яркая нотка праздника. Чеснок всегда пахнет салом, тонким, с прожилками, тающим во рту, и тут же аромат картошки — рассыпчатой, варёной, или жареной на растительном масле. Стоит убрать запахи, и жизнь становится тусклой, из неё пропадает самая главная составляющая счастья — аппетит. Аппетит к еде, аппетит к жизни, аппетит, дающий удовольствие от каждой мелочи. Когда на душе тоска, мелочи вообще перестают замечаться, будто пропадают — потому что перестают пахнуть. Запахи пробуждают память, и вытаскивают на свет божий то, что давно похоронено где-то глубоко в душе. Одни запахи нравятся априори, потому что с ними связано всё, что ассоциируется со счастьем, а другие становятся неприятными именно из-за того, что запускают цепочку негативных воспоминаний.

В старых домах запах детства и наших бабушек, почему-то в подъездах, где живёт много стариков, всегда пахнет сушёным укропом, к которому примешивается ещё много ароматов, дополняя, но не заглушая основную ноту. Жизнь одного человека пахнет новогодней ёлкой, у другого преобладают запахи автомобильного гаража, третий живёт, купаясь в аромате фруктов и цветов. Это хорошо, когда жизнь вкусно пахнет, но про меня так не скажешь. Моя жизнь пахнет похоронами, в ней витает запах увядших цветов, ладана, сгоревшей восковой свечи и могилы — так пахнут похороненные мечты и разбитые надежды. В семьдесят девятом году к запаху похороненных надежд прибавился запах гари.

Стучите — и вам откроется. Порой открываются самые невероятные двери, и помогают люди, о существовании которых ты не подозреваешь. На крыльце старого дома на Горе, я простояла минут двадцать, долго не решалась постучать, но мне нужна была помощь. Прошлое никак не хотело отпускать, и логического объяснения произошедшему не находилось. Адрес гадалки дала Люся, рассказала, как ей помогло гадание, когда она сомневалась в верности Почти Чехова. Антон Павлович тогда немного загулял, но подозрения в измене не подтвердились, и Люся простила мужа.

— Есть ещё Розка, она на кофейной гуще гадает, но баба Вера лучше, ты к ней заходишь, и она насквозь видит, что с тобой происходит. Она карты раскладывает вроде бы, но не смотрит на них, глядит тебе в глаза и говорит. Лёлечка, сходи к ней, не бойся, может, счастья нагадает…

Со счастьем у меня было напутано, сильно напутано.

Войдя в дом, я задохнулась, волна ладана буквально сшибла с ног. Комната затемнённая, плотные шторы на окнах, гадалка в глубине комнаты, под иконами. На столе горят две свечи, выхватывая из полумрака руки и колоду карт.

— Здравствуйте, — сказала я, присаживаясь напротив.

На бабушке Вере было надето два платка: один, ситцевый с мелким цветочным рисунком, повязан поперёк лба, а второй, Павлово-Посадский, косынкой сверху. Казалось бы, ничего не выбивало из образа, но у меня хорошая память на лица, и эту женщину я уже видела.

Как-то в трамвае эта дама зашла в вагон на остановке Малахова. На ней было чёрное кримпленовое платье, перчатки и шляпка. Боже, как она вошла в вагон! Как царица! Окинула пассажиров царственным взглядом, прошествовала к свободному месту и воссела на него — иначе не скажешь — как на трон. Почему я её запомнила? Уверенность в себе, чувство собственного достоинства и какой-то нереальный апломб — это было такое мощное сочетание, что я подумала: даёт же Бог людям силу!

У меня подобного состояния души никогда не было, я всегда старалась занять меньше места, старалась меньше съесть, чтобы кто-то плохого не подумал, старалась быть полезной, чтобы не быть виноватой. Одевалась скромно, хуже, чем могла себе позволить — чтобы никто не позавидовал.

Дама в трамвае была невиноватой априори, она была хозяйкой своей жизни, она имела право на шляпки и перчатки. И совершенно не обращала внимания на мнение окружающих, не говоря уж о том, чтобы к нему прислушиваться. Когда она шла к свободному месту, за ней тянулся шлейф тонкого, тёплого аромата, что-то мускусное, цитрусовое, с ноткой гвоздики. Не сразу поняла, что это духи «Красная Москва». Даже сейчас аромат духов тонкой иглой всверливался в тяжёлый ладанный дух.

— Шляпка вам больше идёт, — ляпнула я в продолжение своих мыслей.

— А то, — засмеялась гадалка, разматывая платки. — Никогда не знаешь, кто придёт. Мне сорок восемь лет, а порой заглянет дама под шестьдесят, и что я ей скажу, если у неё жизненный опыт больше моего? Что мозгов у неё меньше? Нельзя так говорить, так всех клиентов растеряешь. А платочки делают меня такой старенькой-старенькой бабушкой.

— Я вас в трамвае видела, в чёрном платье из кримплена и в шляпке — такой гипюровой — вы были неотразимы. И ещё босоножки — тоже чёрные, на платформе. И жемчужное ожерелье. Я тогда подумала, как оно сверкает на чёрном фоне!

— На чёрном фоне всё белое сверкает, — засмеялась баба Вера, хотя сейчас её назвать «бабой» язык не поворачивался, — чем мрачнее тьма, тем чище жемчуг. У тебя ведь то же самое. Мрак вокруг тебя, а душа чистая, как слеза ребёнка. Плачет душа о том, что не делала. Но, давай по порядку. Сейчас разложу карты и скажу, кто ты, и что с тобой творится.

Она достала колоду карт, я таких раньше не видела: большие, едва умещались в руках, старые, видно, что баба Вера давно ими пользуется.

— Таро, — ответила она на мой невысказанный вопрос. — Самые верные карты, всё расскажут. И в цвет всё, в цвет…

— А если там что-то плохое выпадет? Я как-то боюсь.

— Глупости! Я что, на кликушу похожа? Вообще пришла гадать, а тебя пугать начали, тут же руки в ноги и беги оттуда. Ничего хорошего не скажут. Беда, она, знаешь ли, прилипчива. Не бойся. Раз пришла с вопросами, значит, нужна помощь, потому что сама запуталась, разобраться не можешь в своей жизни. Таро — они беду не кличут, они выявляют проблему и говорят, как её решить или обойти.

Гадалка внимательно посмотрела мне в глаза и достала из колоды одну карту.

— Ой, какая страшная карта! Это смерть? — было жутко, на картинке был изображён человек в чёрном одеянии, стоящий в скорбящей позе.

— Ну, во-первых, не карта, а аркан. А во-вторых это не смерть, хотя в твоём случае очень похоже. Это прошлое никак не отпускает, пятёрка чаш говорит, что жалеешь себя, страдаешь, что и любовь, и счастье у тебя в прошлом. И сейчас, и на будущее тебе жизнь много хорошего приготовила, но пока ты сама не захочешь жить, ничего не будет. — Она достала ещё аркан и нахмурилась. — А вот это уже смерть, но почему она в твоём сердце? Странно. — Руки её двигались быстро-быстро, и скоро перед бабой Верой лежал круг пёстрых картинок, для меня бессмысленных, но она, кажется, читала их, как открытую книгу.

— Смерть вокруг тебя вьётся, но не за тобой приходит. В чём же дело? — Она посмотрела на расклад, потом на меня — глянула так, будто рентгеном просветила. — Знаешь, как-то ко мне пришла девочка, давно, лет пятнадцать назад. Выкладываю первый круг, а там всё. И тебе дом полная чаша, и муж умница и красавец, и детки золотые, и работа любимая. А второй круг выкладываю, всё на ноль перекрывается. А в ногах змея легла, как раз дом закрыла, а рядом дьявол выпал — страх Божий. Я ей так и сказала, мол, нечего говорить, в дом заходила, змея дорогу переползла, поэтому в твоей жизни ничего нет, ни семьи, ни дома, ни работы. Мотаешься, говорю, как перекати поле, имущества всего-то и есть, что сумка с вещами.

— И что?

— И то, что в цвет карты легли. Она проплакалась и говорит, мол, маленькая была, лет десять или меньше, домой из школы возвращалась, а у калитки змея проползла, и девочка потом часа два в дом боялась зайти, ждала, пока родители с работы придут. Не пролеченный детский испуг, своди её к бабке, слей на воске испуг, и жила бы всю жизнь залюбленая и довольная. К чему я это? У тебя похожая ситуация. Ищи в доме, в доме у тебя вещь из могилы. Тебе вреда не причиняет, даже наоборот — оберегает тебя. Но оберег страшный, не от Бога. Всё, уходи. Устала я.

— Баб Вер…

— Вера Александровна, — поправила она.

— Вера Александровна, я не знала, что вам купить, можно я деньгами расплачусь?

— Там положи, сколько не жалко, но так, чтобы я даже не видела, как ты деньги кладёшь. — Она кивнула на маленький журнальный столик со свечами и фиалкой в глиняном горшке.

Открыла сумочку, торопливо достала деньги, начала отсчитывать, но потом просто положила всё, что было в кошельке.

— Спасибо.

— Не за что, — резко ответила гадалка, в голосе слышалась усталость. — Да, ещё что забыла сказать, не хорони себя раньше времени, жизнь тебе сюрприз приготовила, любовь у тебя будет. Случайная встреча в дороге любовь принесёт. — Она достала из пачки «Беломорканала» папиросу, ловкими движениями смяла патрон в гармошку, чиркнув спичкой, прикурила. — Только не проср… гм… не упусти своё счастье. И не вини себя за то, о чём не помнишь. А вещь из могилы найди и убери из дома. С такой защитой завыть в пору. Всё, иди…

Она сидела в облаке табачного дыма, смотрела вроде бы на меня, и как будто сквозь меня, словно я была прозрачной. Потихоньку прикрыв за собой дверь, вышла на улицу и вдохнула полную грудь воздуха. После душной комнаты, пропахшей ладаном и сгоревшим воском, воздух был удивительно свеж, пахло листвой, из-за соседнего забора вверх поднимался дымок, меж досок просачивался одуряющий аромат шашлыка. Пахло так, что в животе заурчало, рот наполнился слюной.

Вышла к Змеиногорскому тракту, медленно направилась к остановке трамвая. Мимо, едва ли не в припрыжку, проскочил парень с букетом роз. Улыбнулась вслед, благодарно вдыхая аромат цветов. Интересно, а розы всегда пахнут счастьем, или это кажется, потому что сегодня я в него поверила?

Впервые никуда не спешила. На работе взяла отгул, особых дел не было. Доехала площади Спартака, вышла и почему-то направилась к ряду бабулек, торговавшей всякой всячиной. В нос ударил аромат жареных семечек, свежего укропа, лежавшего горкой на коробке, остро и терпко пахла герань — белая, красная, розовая.

— Берите цветочки, моли в доме не будет, — старушка подняла горшочек и сунула мне в руки.

— Нет-нет, спасибо, — я вернула горшок и впервые задалась вопросом: а ведь у меня в квартире нет цветов. Совсем. Интересно, почему?

Тут же пенсионер в синей рабочей куртке продавал цветы — большие, белые ромашки, полное ведро. Приценившись, хотела купить, но только открыв кошелёк, вспомнила, что все деньги оставила Вере Александровне.

— Простите, — смутилась, суетливо запихивая кошелёк в сумочку. — Деньги забыла дома, — зачем-то соврала и рассердилась, поняв, что опять чувствую себя виноватой, опять оправдываюсь.

— Ничего, дочка, бывает, — пожилой человек улыбнулся, — возьми так.

— Да вы что, неудобно, — ещё больше смутилась, щёки полыхнули, уши зажгло огнём.

— Неудобно на потолке спать, — отмахнулся пожилой продавец, буквально всучив мне пучок ромашек, — а мужчине всегда удобно подарить цветы красивой девушке.

Домой пришла в приподнятом настроении, хотелось одновременно и смеяться, и плакать. Поставила ромашки в вазу, улыбнулась. Затеяла оладушки. Никита любит оладушки, со сметаной и вареньем. Скоро уже из школы придёт.

Давно не было так хорошо! После визита к Вере Александровне как будто посмотрела на себя со стороны и — что странно — только сейчас поняла, насколько механическим было моё существование. Именно существование, жизнью это вялое ежедневное функционирование организма не назовёшь. Страх, ужас, чувство долга и чувство вины — все мои внутренние составляющие. А радоваться так приятно! И счастье на самом деле не зависит ни от чего, любая мелочь может стать причиной для радости, если человек уже счастлив. Вера Александровна незаметно для меня сняла с сердца груз, мешавший дышать, будто убрала с души камень…

Камень! Господи, у меня этих камней в доме целая коробка! Натаскала с раскопок всякой дряни, не думая, что курганы — это в первую очередь могилы. Она будто знала, ведь так и сказала: ищи в доме вещь из могилы.

Наверное, я никогда в жизни так быстро не делала генеральную уборку! Кажется, хотела вымыть из дома не просто пыль и грязь, а смыть прошлое.

Перетрясла все шкафы, залезла на антресоли, разобрала встроенный в прихожей шкаф и там нашла коробку с камнями. Некоторые мы собирали с сыном — было время, когда его очень интересовали камни. Вот кусочки кварца, вот гранитный камешек — Никитка любил смотреть на него на солнце. Кварц тоже красив, особенно когда на него падает свет. А это что? Боже мой, вот этот кусочек пёстрого полевого шпата я точно нашла в кургане, необработанный камень не представлял научной ценности, но был красив, и я его забрала на память. Кусок яшмы, неправильный обломок, он был найден на раскопках кургана в Большом Толгоёке. А это что? Кварцит, молочно-белый, редкой окраски, коллектор экспедиции Саша Маслов ещё сказал, что найти такой вообще нереально. Минерал очень распространённый, но такого цвета кварцы попадаются редко, а я нашла целую друзу. Но она не из могилы, даже не из кургана, я нашла её на берегу Катуни. С десяток глиняных черепков, их нашла, когда раскапывали землянку. Закопчённые. Находок тогда было так много, что осколки глиняной посуды просто выбрасывали, если на них не было рисунков. Чем думала, когда тащила это всё с собой?

Нет, я конечно, комсомолка, и суеверия — пережиток прошлого, но объяснить с научной точки зрения тот ужас, что преследовал меня, невозможно. Может быть, я сошла с ума? Может быть это я убиваю? Этот вопрос задать себе было очень страшно. Ещё страшнее получить на него ответ. Хотелось заорать, громко, с подвываниями, забиться головой об стену, сорваться в бездну безумия, утонуть в ней, захлебнувшись криком. И никогда, никогда не выплывать… Утреннее счастье улетучилось, прошлое целиком захватило меня и не отпускало.

— Мам? А зачем ты это достала?

— Никитушка! Не слышала, как ты пришёл. Мой руки, будем обедать. А это… ты говорил, что Тамара Викторовна музей организовала, отнесём туда. Думаю, в кабинете истории этим камням самое место.

На следующий день школьный историк рассыпалась в благодарности, я подумала, что это мне её благодарить нужно. Как это не странно, но стало легче.

Баба Вера не ошиблась, её карты снова легли «в цвет»…

Глава 12

Не бывает абсолютно точных предсказаний. Даже если на тридцать процентов гадалка была права, остальные семьдесят под большим вопросом. Может случится, а может нет. Я не в обиде на бабу Веру за то, что она ошиблась, предсказав много смертей вокруг меня. И всё-таки, как только я убрала из дома найденные на раскопках камни и обломки глиняной посуды, несчастные случаи прекратились. Сероглазый воин, постоянный герой моих снов, тоже пропал. Я скучала о нём, так хотелось хотя бы в грёзах почувствовать его крепкие руки на своих плечах, увидеть горящие страстью и обожанием серые глаза, услышать его голос, пусть даже говорил он не мне, а неведомой Шарле…, но он не приходил.

Получилось убедить себя, что в гибели людей моей вины нет. Ну не могла я столкнуть Вадима и его жену с машины, не могла! Вадим — сильный мужчина, выше меня на две головы, Зоя, тоже крепкая, спортивная девушка. Жена Вадима была ему под стать, высокой и статной.

Муж? Вряд ли Николай покатился по лестнице из-за меня. Он был пьян, но, даже если не брать в расчёт его состояние, то как я могла столкнуть с лестницы бывшего десантника? Он ведь мог сам наступить на тот развязанный шнурок, а я просто подобрала обрывок? Машинально, находясь в состоянии стресса?

Про Нюшку Вокзальную вообще говорить нечего. Её мог закрыть в туалете кто угодно, а что пол под ней провалился, так не удивительно — в ней веса под сто килограммов, ещё и барахло своё с собой таскала везде, даже в туалет! Я-то здесь причём? Я просто шла мимо…

Дети?.. В школе произошёл несчастный случай, и я напрасно себя виню за их смерть. Это даже к лучшему, что мне тогда плохо стало, Никите пришлось вывести меня на улицу. Страшно даже подумать, если бы не головокружение, то мой мальчик мог оказаться там с ними! В огне… Потом долго не могла избавиться от картины: обгоревшее тело сына на носилках… Гнала страшные образы, ругала себя за подобные мысли, старалась забыть, чтобы не накликать беду, но, стоило только представить своего ребёнка в огне, сгорающего заживо — и боль острым ножом вонзалась в сердце, и убивала меня.

В том же, восьмидесятом году, у меня появилась первая седина. И страх потерять ребёнка, который до пожара я хоть как-то контролировала, остался со мной навсегда. Я понимала это, когда запрещала сыну куда-то идти, когда сходила с ума, если его в семь вечера не было дома, когда я не знала, где он и с кем он. Встречала, если задерживался у друзей, или, когда учился во вторую смену. Особенно зимой, когда рано темнеет, когда в пять часов вечера хоть глаз выколи. После работы неслась к школе, и, если семь или восемь уроков, ждала в коридоре. Мне казалось, что опасность подстерегает моего мальчика на каждом шагу: транспорт, трамваи, асоциальные элементы, хулиганы в подворотнях. Господи, да просто гололёд!

— Парню скоро пятнадцать, а ты с ним нянчишься, как с трёхлеткой, — выговаривал мне старший брат. — Вы с Люсей избаловали его, будто не мужика растим, а девку!

Василий много времени проводил с племянником, и я была ему благодарна. Уж вопроса, кому забить пресловутый гвоздь в стену, у нас не возникало. Никита, благодаря постоянному общению с дядей, легко управлялся с любым инструментом, хотя я и не приветствовала этого. Нет, я конечно понимала, что всё это нужно, но умирала каждый раз, когда он попадал молотком по пальцу и едва не теряла сознание, увидев кровь от пореза на его руке.

— Замуж тебе, Олечка, надо, — говорил Почти Чехов, — нельзя на пацана вываливать столько внимания.

Он тоже с удовольствием проводил с Никитой время, старался взять его с собой на рыбалку, в поход, но Никита чаще отказывался.

— Мам, ну представь, дядя Антон поймал карпа. Он такой красивый, смотрит на меня, рот открывает, жабры трепещут, ему плохо на воздухе, ему вода нужна. Я его в реку выпустил, пусть плывёт. А дядя Антон едва не заплакал, сказал, что всех без ухи оставил. А походы… ну будит он меня и тётю Люсю в пять утра, мол, пойдёмте, что покажу. Вылез из спальника, холодно, сыро, комары стаей.

— А что поднял-то? Что там было?

— Ты не поверишь, стоит такой восторженный, мол, след от летающей тарелки! Я сказал, что это инверсионный след сверхзвукового самолёта — он расстроился. Зато, говорит, рассвет красивый. Мам, ну какой рассвет, когда ноги мокрые? Рассветы — они каждый день, как и закаты. Ну краски какие-то, но — разве это интересно? Не понимаю, вот хоть что говорите, не понимаю.

— Просто Антоша у меня романтик, — смеялась Люся. — Думаешь, мне все эти походы нравятся? Но ему нужно. Олечка, ты бы видела, с каким восторгом мой Антон Палыч в поезде в окно смотрит! — она заливисто рассмеялась. — Сколько лет работаем проводниками, а он всё как будто первый раз в поезд сел! То лес удивительный, то белка, то вокзал какой-то там очень уж старинный. Но я его за это и люблю, так восхищаться мелочами — суметь надо! А вот рыба — это святое, рыбу надо сварить, потому что без аромата ухи романтика для него будет неполной. Я терпеть не могу рыбу чистить, но Антоша с таким удовольствием рыбные котлетки уплетает, что смирилась. Смотрю, как он их трескает и умиляюсь, добавки только успеваю подкладывать. Ох, и люблю же его, дурака! Вот прям как первый раз увидела, так с тех пор и люблю, прям до одури!

Она рассказывала о муже и светилась, а я в такие моменты ловила себя на том, что завидую сестре. Но зависть была не к Люсе или её счастью, и, возможно, даже не совсем зависть, а обида на свою судьбу, на её несправедливость. Порой посмотрю, красивый, добрый умный мужчина сдувает пылинки с такой кикиморы, что диву даюсь: что он в ней нашёл? А он смотрит на неё с любовью и других женщин для него на всём белом свете не существует. Взять ту же Люсю — не красавица, толстая, а почти Чехов в восторге, мимо пройти спокойно не может, так и норовит приобнять, или ущипнуть пышный Люсин зад. Люся взвизгнет, огреет его кухонным полотенцем, рассмеётся.

Так и живу, глядя на чужое счастье.

Ну что, что со мной-то не так?

Баба Вера ошиблась, никакого принца я не встретила в восьмидесятом году, но я всё-таки была ей благодарна — она сказала мне то, что я хотела услышать: я не виновата! Не виновата, что вокруг меня умирают люди. Я убедила себя, что несчастные случаи сплошь и рядом, и что я не несу ответственности за все смерти в мире. Просто такое иногда бывает. Но страх не проходил, и страшно, что я не помнила ничего, даже находясь рядом в момент чьей-то смерти. Особенно страшно было после гибели Нюшки Вокзальной, я прошла от Красноармейского проспекта до дома и совершенно не помнила этого.

Но вот когда, глядя на чужую любовь, чувствовала зависть, то всегда винила себя. Одёргивала, убеждала, что судьба у каждого человека своя, но неприятный осадок на душе оставался.

Будто вымазалась в чём-то липком, грязном.

Как не крути, но завидовать подло.

Глава 13

Бывают ли подлыми дети? Я впервые задалась этим вопросом, когда Никитка учился в четвёртом классе. Тогда в школе организовали живой уголок, и детей с трудом отгоняли от клеток с животными, дай им волю, так и на уроки бы не пошли!

Ухаживали по очереди, у каждого класса были свои дни, когда наступала очередь нашего класса, я собирала капустные листья для черепашки и кролика, орешки для бельчонка, для рыбок и птиц — в клетке жили волнистые попугайчики — покупала корм. Животных немного, черепашка, бельчонок в клетке с колесом, хомячки — куда же без них? — и крольчонок. Крольчонка назвали Ушастиком, он был всеобщим любимцем, самым большим счастьем было подержать его в руках и погладить. Это можно было делать только в присутствии учителя биологии, без него вообще в живой уголок заходить никому не разрешалось.

Так получилось, что я, будучи в отпуске, зашла за Никитой в школу. Он и ещё несколько одноклассников после уроков были в кабинете, который директор школы выделил специально для уголка живой природы. Учитель — Александр Владимирович — разрешил детям поиграть с Ушастиком. Крольчонка гладили, передавали друг другу, пища от восторга. Я вошла в кабинет, когда крольчонок был у Никиты. Пожалела, что не умею фотографировать, такой восторг был написан на лице сына, такая любовь, такое счастье!

Он аккуратно погладил крольчонка и осторожно передал девочке. Девочка эта была новенькой, в классе появилась с месяц назад, я даже не знала, как её зовут. Она взяла крольчонка, обвела одноклассников высокомерным взглядом и… с размаха бросила зверька на бетонный пол. Она не уронила, она сделала это специально и глаза у десятилетнего ребёнка были счастливыми в тот момент. Я это видела, я смотрела ей прямо в глаза.

Сгребла Никиту, вывела из школы и долго успокаивала. Он рыдал так горько, что моё сердце разрывалось от боли. С трудом удалось успокоить, убедив, что кролика вылечат, что девочка нечаянно уронила его, что это несчастный случай. Не заметили за переживаниями, как дошли до дома.

Никита заснул, хотя обычно днём он не спит, большой уже, но горе и слёзы сыграли свою роль. Я позвонила Люсе — благо, она была на выходных между рейсами — чтобы та пришла, посидела с Никитой. Страшно было оставлять его одного после пережитого потрясения. Сама же побежала в зоомагазин, и всю дорогу молилась, чтобы там были кролики.

Не было.

Выручил Почти Чехов, отвёз меня к знакомому, который, проживая в частном доме, держал кролей. Выбрав похожего крольчонка, я не торговалась, даже напротив, заплатила в два раза больше. Когда приехала в школу, в кабинете живой природы находились ещё трое родителей — две мамы и папа Никитиных одноклассников — все с кроликами, но на Ушастика был похож только тот, которого купила я. Его и посадили в пустую клетку.

Историю замяли, детей успокоили, сказав, что крольчонок выжил, только немного ушибся, но та девочка больше не появилась в классе, её перевели в другую школу.

Прошло столько лет, а я всё ещё не могу забыть глаза десятилетней паршивки, сознательно убившей живое существо. Не понимаю, зачем? Как вообще такое возможно? Что это? Моральное уродство? Какая-то патология? Или, всё же, воспитание и пример родителей? У меня до сих пор нет ответа на этот вопрос, но почему-то кажется, что садистами не становятся, садистами рождаются.

Жизнь шла своим чередом, одни события уступали место другим, на первый план выходили новые переживания, вытесняя старые, и я как-то забыла о том случае. Вспомнила только когда Никита влюбился.

Обычно он больше внимания уделял книгам, чем девочкам, и, признаюсь, меня это устраивало. Ну какая любовь может быть у подростка? Гормоны, пубертатный период — этим всё сказано.

Как-то спокойно прошли следующие три года: сын, дом, работа. Сын радовал, шёл на золотую медаль, и вопросов с выбором профессии не возникало — математика, и только математика. На олимпиадах побеждал, как по краю, так и на общесоюзных. Никиту приглашали в математическую школу при Новосибирской академии наук, были бы рады увидеть его в МГУ, но я не хотела отпускать сына так далеко, одного. Тем более, что в Алтайском университете одна из сильнейших кафедр математики в Союзе.

Никита не сильно общительный мальчик, но друг у него был. Я подозревала, что главной причиной дружбы была возможность списывать контрольные по математике и физике, но не вмешивалась.

— Мам, ну мне что, сложно решить ему контрольную или самостоятельную? Мне на два варианта десять минут времени нужно, программа для меня примитивная, ты сама это знаешь. А Сашка мне сочинения пишет, ты же знаешь, что я люблю читать, но писать, а тем более, сочинять что-то — совсем не моё.

Позже к ним присоединилась Лариса, девочка яркая, эффектная, и тогда-то я вспомнила другую девочку, ту — с крольчонком, возможно, потому, что обе были блондинками с яркими голубыми глазами. Долго присматривалась к Лоре — так она преставилась — но кроме внешности не находила никакого сходства. Девочка была общительной, смешливой, но вежливой, воспитанной. Однако сердце матери не обманешь, уже тогда предчувствовала беду, хотя ничего, казалось бы, не предвещало.

Лариса с родителями переехали в наш дом летом. Отец слесарил в автосервисе, хорошо зарабатывал, мать работала швеёй и брала заказы на дом. Девочка ни в чём не знала отказа, была хорошо одета, украшения золотые, не сильно дорогие, но всё же…

Я видела у неё гарнитур: серьги-бабочки и колечко — тоже бабочка на золотом ободке. Кольцо стоило девяносто шесть рублей, на эти деньги можно было месяц жить семье из трёх человек. Сапожки ей купили чехословацкие, красные. Тоже не дешёвые, я себе такие не могла позволить. Смотрела на них в магазине, красивые, красные, на крепкой белой подошве, с подкладом из густого натурального меха. Но — семьдесят два рубля! Это больше половины моей зарплаты! А девочка только фыркнула, когда увидела обновку: «Я австрийские хотела! Надоело уже ваше „Цебо“!»

Часто видела, как в школе она наслаждается завистливыми взглядами одноклассниц. Немудрено, когда мама — портниха, и мода для Лоры не была пустым звуком. Я иногда бывала у них, заказывала пару раз платья, потом блузку, и не была разочарована. Сразу обратила внимание на то, что девочка тоже прекрасно шьёт, вяжет, причём одинаково хорошо как спицами, так и на вязальной машине.

В сентябре Никита с Ларисой в школу пошли вместе, он нёс два портфеля в одной руке, другой размахивал, что-то рассказывая новой знакомой. Лариса смеялась, иногда прикасаясь ладонью к плечу Никиты. Я стояла у окна и смотрела им вслед, пока дети не скрылись за углом недавно построенного дома. Выпускной класс, и романтическое увлечение сейчас совсем не кстати, но вряд ли что-то серьёзное, думалось мне тогда. Или, я себя уговаривала?

Парень, конечно, уже взрослый, скоро семнадцать, но пока влюблённостей не было, от разбитого сердца тоже Бог миловал, может, зря себя накручиваю? И вдруг перед глазами, как на экране, всплыла та девочка из четвёртого класса, с крольчонком в руках. Я снова увидела радостное превосходство и смакование чужих мучений на её лице. Когда это случилось шесть лет назад, я не понимала, что двигало ребёнком, но сегодня стало ясно, как никогда: это было ощущение абсолютной власти над другим существом.

Я ругала себя, старалась не думать о плохом, чтобы не накликать, но материнское сердце не обманешь, оно сжималось в предчувствии беды. И снова стал сниться Арпоксай — мой незримый спутник, мой сероглазый воин. Я увидела его в ту же ночь, первого сентября тысяча девятьсот восемьдесят третьего года.

Приснилось, будто бы мы сидим на берегу Катуни, в том самом месте, где погибли Вадим и Зоя. Дороги нет, вообще никакого намёка на цивилизацию, просто склон горы, небольшое плато и Катунь, такая, какой я её не видела никогда в наше время — бушующая, стремительная, полноводная. Было ощущение глубины и невероятной мощи.

Арпоксай сидел рядом, смотрел на воду, а я смотрела на него, любовалась. Он был красив той сильной, зрелой мужской красотой, которая сейчас так редко встречается. Гордый профиль, тонкий, с лёгкой горбинкой нос, красивые губы, в меру полные. Там, во сне, мне очень хотелось прижаться к нему, ощутить вкус его губ, раствориться в нём, и Арпоксай это почувствовал. Он обнял меня за плечи, прижал к себе и тихо сказал:

— Ты знаешь, какое самое страшное преступление может совершить человек? — Я покачала головой. — Нет? Тогда слушай: самое страшное преступление — это обман доверившегося. Мир велик и враждебен человеку, а людей так мало на земле. Вот поэтому в степи, в горах, в лесу, если ты встретил путника, ты должен разделить с ним всё — еду, кров, воду, и показать ему правильную дорогу. И ты должен вести себя так, чтобы человек, который тебе доверился, знал, что ты не обманешь, не убьёшь его, не ограбишь.

— А ты убивал?

— Убивал, — спокойно ответил Арпоксай, — в честном бою, в честном поединке. Ещё защищаясь, когда нападали. Но никогда не предал тех, кто мне доверился.

Просыпалась после таких снов с чувством защищённости, казалось, что всё будет в порядке, что я не одна, и пусть этот человек мне снится, пусть его нет на самом деле и никогда не существовало, но уверенность в том, что всё будет в хорошо, не пропадала. До вечера.

Вечером приходил Саша, они с Никитой запирались в его комнате, и я, невольно слыша обрывки разговоров, забывала сны и начинала переживать. Никита говорил только о Ларисе, делился по секрету своими чувствами. Случилось то, чего я боялась — он влюбился. Убеждала себя, что все через это проходят, и первая любовь чаще тоже проходит, но, вспоминая свою первую любовь — отца Никиты — холодела. Казалось, что моему мальчику предстоит что-то подобное. Пыталась поговорить с сыном, но он замкнулся, уходил от разговора, не делился со мной своими переживаниями. Признаюсь, я порой завидовала Саше — другу он рассказывал всё.

Беда случилась на выпускном вечере. Сначала было торжественное вручение аттестатов в актовом зале. Пришли всей семьёй: я, Василий, Люся с Антоном Павловичем.

Директор — сухопарая дама в очках — прочла с листа напутственные пожелания, потом, будто переключившись, всплакнула и растроганно произнесла:

— А сейчас поприветствуем наших медалистов, а их у нас в этом году двое: Никита Полетаев и Аня Кулакова. Попрошу подняться на сцену!

Никите вручили золотую медаль, которую он принял без особого восторга, как должное. Вторая выпускница, девочка из параллельного класса — получив награду, не смогла сдержать эмоции, сначала пронзительно завизжала, потом расплакалась.

Мы поздравляли Никиту, когда подошла мать Ларисы:

— Лорочку не видели? — Спросила она.

— Она в класс пошла, — ответил Никита. — Тёть Валь, не беспокойтесь, я её позову. — Никита кивнул и быстрым шагом вышел из актового зала.

— Ольга Васильевна, — обратилась ко мне соседка, — Лора ключи не взяла, передадите ей? Мы с отцом на дачу едем, там сегодня по графику воду дают, полить нужно. Скажите ей, если сегодня вернёмся, то очень поздно.

— Хорошо, — я машинально сунула ключи в карман и вернулась к разговору с родственниками. Люся с мужем и Василий на праздничный вечер не остались, у Василия дела, а Люсе с почти Чеховым ночью в рейс.

За праздничной суетой: родители накрывали столы, кто-то съездил в кондитерскую за тортами, кто-то надувал шарики, следили, чтобы дети не принесли спиртного — дел много, и я как-то не сразу заметила, что Никиты нет на выпускном вечере.

Время уже было к семи, когда нехорошее предчувствие скрутило душу. Директор школы просила меня выступить перед учениками, рассказать об университете, наставить на путь и мотивировать на поступление в высшие учебные заведения, но я, скомкано попрощалась и, сославшись на плохое самочувствие, ушла.

Бежала домой, уговаривая себя, что всё в порядке, что Никита просто где-то уединился с Лорой, что я накручиваю себя, но это не помогало. Беспокойство нарастало, состояние было такое, что хотелось заорать — вот прямо здесь, посреди улицы.

На третий этаж взлетела испуганной птицей, долго не могла попасть ключом в замочную скважину, пока не сообразила, что дверь открыта. Похолодев вбежала в прихожую и остолбенела: на потолочном крюке вместо люстры висела петля, под ней опрокинутая табуретка…

— Никита… — мне показалось, что кричу, но голос пропал, с пересохших губ не сорвалось ни звука.

Едва передвигаясь на ватных ногах, прошла в спальню — смятая постель, мокрая подушка, на полу пустые упаковки от таблеток…

Господи, господи, господи, да где же Никита?!

Словно ответ на мои молитвы, послышался звук текущей воды, я метнулась в ванную комнату, рванула дверь и обомлела: на краю ванной лежало лезвие, рядом, на полочке початая бутылка водки, и Никита…

Живой!

Он согнулся над унитазом, его полоскало.

— Никитушка, сынок! — я опустилась рядом, обняла его за плечи, сдёрнув со змеевика полотенце, вытерла ему лицо. — Никита… зачем?

— Мама… — он уткнулся мне в плечо и прошептал: — Мама, оказывается убить себя так трудно. Я только сейчас понял, как хочу жить. Мам, не нашёл Лору в классе, спустился в раздевалку, а там Сашка с Лорой… Они целовались. Они меня не видели… Лора сказала, что я лопух и я ей надоел, а Сашка уговаривал ещё немного потерпеть — до поступления в университет. Мол, экзамены надо сдать, и что ты у меня там работаешь, поможешь. Мам, разве так друзья поступают?

Что я ему могла ответить? Что этот мир вообще не предназначен для чистых душ? Что в человеке порой прячется такая грязь, рядом с которой помои кажутся святой водой? Любые слова сейчас будут фальшивыми, такими же фальшивыми, как его мнимый меркантильный друг и лицемерная, бессердечная подруга. Я ничего не сказала, а перед глазами стояла та, давняя, девчонка с кроликом: высокомерие в глазах, взмах — и беззащитное существо летит на бетонный пол…

Глава 14

Я долго сидела на полу, рядом с кроватью Никиты. Он спал, а я боялась отойти от него. Сидела, гладила по волосам, подтягивала сползшее одеяло, слушала его дыхание. Он бормотал во сне, всхлипывал, метался.

— Спи, мама рядом, — тихо говорила я, — всё хорошо, сынок.

Старалась не заснуть, но дрёма то и дело смыкала веки.

Я всё-таки заснула, прямо там, возле кровати сына. Снился он, мой сероглазый спутник, мой друг и защитник, единственный, кому я могла довериться. Единственный, кто не предаст. Мы снова сидели на берегу Катуни, он обнял меня, я положила голову ему на плечо и поняла, что не хочу покидать его. Вот так бы замереть, и чтобы навсегда, чтобы чувствовать его плечи, чтобы его сильные руки обнимали меня, чтобы серые глаза смотрели прямо в душу.

— У предательства нет возраста, — сказал он, — нет времени, нет прощения. Предавший однажды предаст снова. Предателя нельзя прощать, он преступник. Он убивает то, без чего человек не может жить. Тело будет двигаться, говорить, принимать пищу, но после предательства душа человека будет мертва, потому что убили главное — веру.

— А боги могут предать? — неожиданно для себя самой задала вопрос.

— Боги? Нет, боги не могут предать. Как может предать небо, что распростёрлось над нами? Или земля, которая нас родила? Кто мы для богов? Муравьи. И если ты наступишь на муравья, то разве ты предала его? Может, он на тебя молился, но разве ты об этом знаешь? А небо… Небо — оно справедливо. Оно бьёт молнией, оно же даёт солнце. Или прячет его, если сердится, и тогда холод сковывает землю, и мы ступаем по мёрзлой дороге…

Замёрзли ноги, просто заледенели, вытянула их, судорожные иголочки впились в босые ступни, я проснулась. Ухватилась за перила, с трудом встала, и только тогда сообразила, что не дома. Стою в подъезде, босыми ногами на бетонном полу, рядом с дверью, обитой коричневым дерматином, возле квартиры Ларисы. Что я здесь делаю? Где Никита?!

Будто иглой кольнуло сердце, бегом поднялась на свой этаж, дверь открыта, влетела в квартиру и сразу в спальню. Всё в порядке! Никита дома, спит. Посмотрела на часы: время позднее, половина двенадцатого. Всё будет хорошо, успокаивала себя. Всё обязательно будет хорошо! Надо просто сменить обстановку, взять сына и съездить куда-нибудь. На море, например. Давно не были на море. Это пойдёт на пользу и мальчику, и мне.

Спать не хотелось, прошла на кухню, поставила чайник. Чиркнув спичкой, зажгла газ и долго смотрела на голубоватое пламя. Вода в чайнике, закипая, начала шуметь, и я не сразу услышала, что стучат — осторожно, не громко.

Подошла к входной двери, посмотрела в глазок. Соседи снизу, родители Ларисы. Открыла, вопросительно глядя на них, поздороваться не смогла себя заставить.

— Ольга Васильевна, простите что так поздно, у вас просто горел свет, так бы мы никогда не побеспокоили, — виноватой скороговоркой прошептала портниха.

— Что случилось? — с трудом выдавила из себя.

— Лорочка ключи не забрала?

— Нет, я её не видела. — Сунула руку в карман, ключи были там, куда я их положила в школе. Отдала.

— Наш ключ сломался, прямо в замке, мы на дачу вернёмся, а утром Витя сделает. Сейчас стучать не стали, ночь, весь подъезд перебудим. Мы завтра хотели приехать, но за Лорочку переживаю.

— Делать тебе нечего, выпускной, всю ночь бродить будут, потом рассвет на Оби встречать, — проворчал отец Ларисы.

— Простите ещё раз, — извинилась мать. — Но если Лора вернётся, приютите её у себя? Мы к семи утра будем. Передадите ей, чтобы не волновалась? — Я сухо кивнула и закрыла дверь.

Уснула под утро, часа в четыре, в восемь меня разбудил шум. Открыла глаза, прислушалась: грохот, такой, будто что-то большое упало, крики, бабий вой — протяжный, громкий, почти звериный.

Сунув ноги в тапочки, накинула халат, выбежала на площадку, на ходу застёгиваясь, и едва не задохнулась: меня накрыло волной удушливого, сладковатого смрада. Газ!

Спустилась вниз, на площадке толпились соседи. Я остановилась на лестнице, держась за перила, чтобы не упасть и, словно в кинотеатре наблюдала за действиями, никак не принимая участия: эмоции выключились.

Вот поднялась бригада скорой помощи, вот милиционер и двое в штатском — криминалисты; вот участковый просит соседей разойтись по квартирам, сообщает, что пройдёт с опросом; вот рабочий в спецовке с надписью «Горгаз» выскочил на площадку и закричал: «Не курите, только не курите пожалуйста! Дом я уже обесточил, но, если открытый огонь, на воздух взлетим!»; вот вынесли носилки, накрытые простынёй, лица не видно, но рука, свесившаяся за край мне знакома — Лариса, её ноготки, покрашенные ярким, красным лаком и колечко с золотой бабочкой на пальце; вторые носилки… я знала, что там, под белой тканью Саша; вот швея выбежала за врачами, обняла мёртвую дочь и завыла — дико, захлёбываясь рыданиями, причитая.

Соседи расходились. Из разговоров я поняла, что Лариса с Сашей не стали гулять ночью по городу, не пошли вместе со всеми встречать рассвет, улизнули с выпускного, не дождавшись торта. У кровати, в которой они лежали голыми, стояли две пустых бутылки болгарского креплёного вина «Рубин», третья была открыта, стояла на прикроватной тумбочке. Позже, после вскрытия, выяснилось, что Лариса была беременна, маленький срок, четыре недели.

На похороны пришёл весь класс, не было только Никиты.

— Мам, они для меня умерли ещё там, в раздевалке, когда смеялись надо мной. Я адекватный человек и, если бы она сказала мне, что я, к примеру, милый мальчик, но ей нужен кто-то посолиднее, или пошустрее, или ещё как-то, я бы понял. Достаточно было сказать, что она просто не любит меня. Но зачем было поступать так вот, демонстративно подло? Не понимаю.

Я зря волновалась, что смерть одноклассников будет для Никиты вторым ударом. Я больше переживала, чем он. Он просто вычеркнул их из своей жизни, из памяти, из чувств. А я не могла. Я каждый вечер молилась, чтобы мне приснился Арпоксай, спросить у него, что было тогда, там, возле двери, обитой коричневым дерматином?

Ключи от соседской квартиры были у меня в кармане, могла я зайти и включить газ? Или же это случайность? Родители Ларисы проклинали себя, что, сломав ключ, не выломали тут же дверь, но кто же знал?

И я этого не знала. Что это? Случайность? Но случайность — это гибель Вадима и его жены. Случайность — это падение Николая с лестницы. И даже Нюшка Вокзальная — случайность. Но дети, сгоревшие в школе? Тоже случайность? И эти двое, что едва не довели моего сына до самоубийства — и тоже умерли. Что это? Тоже случайность?!

Я убийца или Арпоксай защищает моего сына?

Или, всё-таки, это страшное стечение обстоятельств?

Очень хотелось в это верить, но сомнения не проходили. Я гнала от себя мысли о том, что причастна к смерти Саши и Ларисы, но иногда всплывала в памяти дверь, обитая коричневым дерматином и я, сидящая на ступеньке рядом, и тогда меня бросало в жар.

Глава 15

Лето тысяча девятьсот восемьдесят третьего года было жарким, этим и запомнилось. Никита после нелепой смерти Саши и Ларисы сильно изменился. Кажется, повзрослел. Он не замкнулся, нет, но стал более серьёзным, пропала так нравившаяся мне смешливость. Он похудел, вытянулся, и теперь ничем не напоминал того круглощёкого, весёлого мальчика. Стал точной копией своего отца, поставь их сейчас рядом, и никто бы не усомнился в родстве Вадима и Никиты.

С поступлением в университет проблем не было, просто отнесли документы — и всё, с золотой медалью его взяли без экзаменов. Старший брат помог с путёвкой, и на море мы в тот год всё-таки съездили. Поехали в августе, перед самым началом учёбы в университете.

Никита купался мало, больше бродил по берегу, не обращая внимания на волны, облизывающие его ноги. Иногда нагибался, поднимал с земли понравившийся камень. Разговаривал редко, больше слушал музыку. Я уже пожалела, что на окончание школы подарили ему кассетный плеер и наушники. Подарок дорогой, сто тридцать пять рублей стоил маленький, чуть больше ладони, японский магнитофон, и ещё в сорок обошлись стереофонические наушники, но мы скинулись. Инициатором подарка была Люся, она же привезла его из Владивостока. Плеер японский, в те годы он был верхом прогресса, моды, крутости, но Никита отнёсся к подарку спокойно, его скорее обрадовала функциональность и удобство зарубежной техники.

Он не снимал наушников даже лёжа в шезлонге, я не мешала ему, не лезла с разговорами. Музыкальный вкус сына меня радовал, в основном классика, любил оперу, что в общем-то не характерно для современной молодёжи. Советскую популярную музыку слушал только в одном случае: когда в гостях была Люся. Ради тётки он даже терпел Аллу Пугачёву с её «Арлекином» и Льва Лещенко, хотя иногда невольно морщился, когда звучало «миллион, миллион алых роз», или «малиновки заслышав голосок».

Я тоже не стремилась к частым разговорам, просто отдыхала. От чего? Наверное, от прошлого, от переживаний и страхов. Смотрела на море, уходящее в горизонт, на небо, сливающееся с водой, на белые облака — и растворялась в красоте мира.

Но прошлое имеет свойство напоминать о себе самым невероятным образом и в самые неподходящие моменты, именно тогда, когда ты расслаблен и наименее подготовлен к встрече с ним. Так случилось и у меня. Отпуск подходил к концу, чемоданы были уже собраны, вечером автобус на Симферополь, оттуда поездом на Алтай. Мне так не хотелось возвращаться в холодный Барнаул, так не хотелось покидать Партенит, и днём мы решили ещё раз пойти к морю. Никита, подобрав очередной камень, крикнул:

— Мам, смотри — куриный бог! — и протянул мне его. — Существует легенда, что кто найдёт куриного бога, тот обречён на удачу.

— Как это страшно звучит: обречён, — ответила я и похолодела: это уже было! Такой же вот мужчина, синеглазый и светловолосый, так же протянул мне камешек с отверстием, просверленным водой, и сказал мне те же слова: «Обречён на удачу», и я ему ответила точно так же, как сейчас ответила его сыну.

И память, все эти годы игравшая со мной в жмурки, вдруг сняла повязку с глаз. Я вспомнила, что, когда первый раз Арпоксай появился в моём сне, у него на шее был похожий камень. Он тогда рассказывал мне о нём, что отверстие в камне сделали боги, и ведёт оно в иной мир. Сердце будто оборвалось, рухнуло вниз. Почему я никогда не спрашивала о тех раскопках? Ведь наверняка сделали и слепок с лица кричащей мумии, и реконструкцию внешнего облика, почему же я никогда не читала публикации об этом? Ведь общаюсь со всеми университетскими историками?

Мне захотелось быстрее вернуться в Барнаул. Казалось, что автобус еле тащится, что поезд слишком долго стоит на станциях. Никогда ещё так не торопилась домой.

До первого сентября пять дней, до конца отпуска три, но я не могла ждать, понеслась на работу, едва бросив сумки в квартире.

Канцелярия — это мощный генератор сплетен, там знают всё обо всём и обо всех. Кто чем живёт и дышит, у кого что на завтрак, обед и ужин, кто с кем спит, кого любит и кого ненавидит. Так же в канцелярии университета можно получить адреса, номера телефонов и сведения о точном местонахождении любого специалиста, прямо или косвенно соприкасавшегося с работой учебного заведения. Когда я попросила найти мне московский номер профессора Алексеева, секретарша удивлённо округлила глаза. Подозреваю, что точно такие же глаза были у меня, когда услышала её ответ:

— Ольга Васильевна, вы всё-таки решили продолжить работу над диссертацией? А Алексеев согласился стать вашим научным руководителем? Или просто консультация нужна?

— Простите, Эллочка? Я, кажется, не в курсе каких-то сплетен?

— Так вы же сами просили у меня московский номер профессора! Три года назад вы с ним разговаривали, потом он выслал вам бандероль — там были копии каких-то статей, документы, фотографии. Бандероль пришла сюда, на адрес университета, я ещё дала вам нож для бумаг, когда вы открывали её. Сказали, что хотите вернуться в науку. Что-то ещё понадобилось?

— Д-да… Я, кажется, потеряла те документы. Неудобно будет второй раз беспокоить такого серьёзного человека. В кабинете бумаг нет.

— Так вы домой унесли! Положили в сумку, сказали, что вечером прочтёте внимательно. Вам ещё тогда из школы позвонили, там комиссию ждали, что-то надо было сделать. Потом ещё пожар был, дети ещё сгорели.

— Да-да, припоминаю… Видимо, в шоке тогда была, о документах совсем забыла. Спасибо, Эллочка, вы мне очень помогли!

На самом деле она мне не помогла, а запутала ещё больше. Я не помнила, как звонила Алексееву, и бандероли тоже не помнила. Но, прежде чем просить прислать ещё раз копии архивных документов по кричащей мумии, надо убедиться, что Эллочка ничего не напутала.

Взлетела на третий этаж, скинув туфли на шпильке в подъезде.

Никита вышел из ванной, вытирая голову полотенцем.

— Мам, что-то случилось?

— Нет, всё в порядке. Просто надо найти кое-что. Думала, на работе оставила, но в кабинете нет.

— Будут проблемы, если не найдёшь?

— Нет. Это не для работы. Было время, хотела вернуться в науку, там статьи и документы для диссертации.

— Ого! Не знал. Когда приступишь?

— Никогда. Боюсь, в моём случае поезд давно ушёл, но хочется посмотреть бумаги. Там отчёт об одной археологической экспедиции…

— Помощь нужна?

— Нет. Я примерно представляю, где они могут быть.

— Тогда я спать. В поезде совсем не выспался. В моей комнате ничего искать не будешь?

— Нет, ложись спать. Наушники надень, под музыку лучше спится, да и я бояться не буду, что разбужу тебя, если что-то уроню нечаянно.

Никита заснул. Я вскипятила воду, заварила чай, бросила три кусочка рафинада в любимую красную кружку, долго мешала маленькой серебряной ложечкой. Не знаю сколько времени просидела в задумчивости, машинально помешивая уже остывший напиток. Возбуждение, охватившее меня ещё в Партените и не отпускавшее до самого Барнаула, вдруг улетучилось.

Я знала, где нужно искать. В моей квартире не было лишних вещей, не было ничего, чем я не пользовалась. У каждой вещи было своё место, которое никогда не менялось, и только на антресолях встроенного в прихожей фанерного шкафа, была, как выражался Никита, территория вытесненного хаоса. Там стояла коробка, в которой хранились старые письма, Никиткины детские рисунки, забавные поделки, сувениры, любимые украшения, которые я никогда больше не надену, но выбросить рука не поднималась. Там же лежала стопочка бумаг, исписанных мелким почерком — диссертация, которую начала писать сразу после окончания института, мечтая поступить в аспирантуру. Если я что-то получала из Московского архива, то бумаги могут быть только в этой коробке.

Поставила стремянку, достала «сундук с сокровищами» — так в шутку называл её Никита — поставила на пол. Начала разбирать, и забыла, что именно ищу. Доставала вещи, улыбаясь им, как старым знакомым.

Сначала открыла деревянную, расписанную под хохлому, шкатулку. Вытащила серьги — гроздь фиолетовых пластмассовых листочков. Когда-то очень любила их, но сейчас они морально устарели, больше подойдут молодой девушке или девчонке, но начальнику канцелярии такие не подходят, как минимум, не поймут. Вот бабушкины серьги, золотые, с рубинами. Камешки маленькие, со спичечную головку. Когда-то у них отломилась дужка, отнесла к ювелиру, и он испортил украшение, припаяв металлическим припоем, даже не сделав напыления. Вот бусы, в темноте они светились зелёным светом, рядом другие, из красного стекла.

Достала несколько Никитиных поделок: досочка для резки хлеба, сделанная им на уроке труда, кривобокий медвежонок, сшитый им же, но уже дома. А это вообще раритет! Осколки глиняной пластины, украшенной цветами из камешков. Никита сделал сувенир мне в подарок на восьмое марта. Сушил на подоконнике, на солнце, потом раскрашивал камешки, чтобы получились ромашки и васильки. С задней стороны была приклеена петелька — это Почти Чехов принёс клей БФ, помог ему приладить петлю для гвоздя и наклеить на камешки бисер. Я тогда старательно делала вид, что не замечаю их приготовлений. Панно висело на стене почти два года, подвела петелька — оторвалась. Я помню, тогда расстроилась больше Никиты, так нравилась эта вещица, каждый раз, проходя мимо, улыбалась. Выбросить тоже не смогла, положила сюда, к остальным «сокровищам», аккуратно завернув в газету. Сейчас краски уже частично стёрлись, половина бусин, наклеенных на камешки, отлетела, но всё равно было приятно вспоминать, с каким восторгом Никита тогда вручал подарок!

Стопка машинописных листов, перевязанных бечёвкой, лежала на самом дне. Сразу бросился в глаза большой конверт из плотной, тёмно-коричневой почтовой бумаги. Взяла его в руки, поймав себя на странном состоянии обречённости. Сердце заныло, тупая, нарастающая боль обхватила обручем голову, сдавила виски.

Прошла в кухню, положила бандероль рядом с чашкой остывшего чая. Присела на табуретку и, застонав, потёрла рукой шею. Надо будет записаться на приём к неврологу, слишком часто стало сводить мышцы, плечи и шея будто каменели, лицо становилось неподвижным, и тут же начинала болеть голова.

Понимала, что оттягиваю момент, что страшусь содержимого посылки. Осторожно сняла бумажный конверт, в нём была обычная папка, картонная, серого цвета, с завязками. Положила перед собой, по-прежнему не решаясь взглянуть. Странно, мне так хотелось узнать, что было с той мумией, какие ещё были результаты той, давней экспедиции, а теперь просто боюсь, что прошлое вернётся и никогда меня не отпустит.

Осторожно открыла папку. Ничего особенного, сверху лежала машинописная копия статьи Алексеева «Некоторые особенности захоронения афанасьевской культуры в районе Большой Толгоёк». Бросилось в глаза посвящение: «Памяти погибших во время экспедиции Свалову В.А. и Сваловой З. Ф. посвящается». Бегло прочла статью — ничего нового для меня: «местоположение — правый берег реки Катунь в районе села Большой Толгоёк. Первоначально предполагалось, что захоронение произведено в соответствии с обрядами, характерными для афанасьевской культуры. Тем не менее, поражает крайняя скудость материальных находок: одежда, обувь и всё. Никаких предметов материальной культуры в захоронении не обнаружено. Более плодотворным было исследование института антропологии, возглавляемого Алексеевой Т.И.» — дальше шли отсылки на статьи в научных журналах.

Отложила статью в сторону, взяла следующие бумаги, из которых выпали хорошие, детальные фотографии гипсового бюста профиль, анфас, три четверти. Внизу подпись: «Реконструкция облика субъекта захоронения Толгоёк-4 по методу Герасимова».

Я сразу узнала его, это он, человек из моих снов. Тот же прямой, тонкий нос с лёгкой горбинкой, волевой подбородок, высокий крутой лоб, полные красивые губы. Тот же разрез глаз, здесь, на снимках, слепых, глиняных, если бы они были серыми, дымчатыми, сходство было бы абсолютным.

Три года назад я получила эти фотографии, но сниться-то мне Арпоксай начал давно, ещё в шестьдесят шестом году, и он был таким всегда. Или не был? Как такое могло быть, что я видела человека, умершего и похороненного почти пять тысяч лет назад? Видела таким, каким он был при жизни? Видела его жизнь? И при этом совершенно не помнила этих фотографий? И не помнила, как ходила во сне, когда он мне снился? И самое страшное, что во время этих снов рядом умирали люди…

Я убийца?..

Или я сошла с ума?..

Глава 16

— Сомневаешься в своём рассудке, думаешь, сходишь с ума…

Я снова была у бабы Веры. Позвонила в отчаянии, путаясь в словах, говорила, кто я, что мне надо. Она вспомнила меня, даже объяснять ничего не пришлось, и сказала — резко, быстро:

— Прекрати реветь. Давай, руки в ноги и ко мне. Бегом.

Вызвала такси и уже через пятнадцать минут стояла у знакомого домика на Горе. Баба Вера совсем не изменилась. Такое бывает иногда у пожилых женщин, на глаз не определишь сколько ей: пятьдесят пять или шестьдесят пять? Или, уже семьдесят? По-прежнему царственная, уверенная в себе, импозантная даже в домашнем халате. Хотя, надо сказать, что халат был бордового цвета, бархатный, с меховым воротником и манжетами, на шее памятное с прошлой встречи жемчужное ожерелье. Внешность у «бабы» Веры колоритная, не хватало только пышного страусинного пера в чёрных, как смоль, волосах, уложенных в высокую причёску, идеально завершающую образ.

Она встретила меня с неизменной папироской «Беломор-канал» в уголке рта.

— В театр собираюсь, — ответила гадалка, заметив вопрос в моих глазах, — сегодня в оперетте «Летучую мышь» дают. — И кивнула, приглашая меня за собой.

Прошла за ней в комнату и не удивилась — ничего не изменилось, будто время обходило стороной и пожилую женщину, и её дом. Она задвинула шторы, воссела — иначе не скажешь — на стул с высокой резной спинкой, обитой светлой тканью в мелкий цветочек, положила руки на подлокотники и внимательно посмотрев на меня, приказала:

— Рассказывай.

Меня будто прорвало, я говорила, торопясь, захлёбываясь словами, будто боялась не успеть, будто замолчу — и всё, навсегда останусь одна с этим страшным грузом на сердце. Она внимательно слушала, не перебивала, молча попыхивая папироской. Так же молча пододвинула ближе столик, накрытый чёрной бархатной скатертью, и взяла с тумбочки рядом знакомую мне колоду карт, сильно поистрепавшихся со времени моего прошлого визита. Достала три карты, положила их рядом. Потом, выкладывая крест на крест, достала сначала четыре, потом ещё четыре, выложив их кругом, тем же манером положила рядом второй круг, затушила в керамической пепельнице папироску и задумалась.

— Смотри, что на сердце тебе выпало.

Гадалка положила передо мной чёрную карту, на которой молния била в одинокую башню, сорвав с неё крышу, подножие лизали языки огня, в который с башни падали люди. Страшная карта, но следующая была ещё страшнее, на ней человек в траурном одеянии стоял боком, понурив голову он глядел на опрокинутые кубки. А третьей картой была смерть — торжествующая, на коне.

— Какие страшные карты, — прошептала я. — Это смерть?

— Да, — просто ответила она, — смерть. Причём смерть как наказание, за прошлые грехи, но это ты так думаешь. Не в твоём случае, смотри: повешенный выпал. Ой, да не пугайся ты так, милочка! Это хорошо, это после ночи всегда рассвет, это ты слишком в прошлом завязла, и голова у тебя болит из-за этого, — она вздохнула. — Зря себя винишь, это бог беду отводит. Я тебе ничего нового не скажу, то же самое, что и в прошлый раз: винишь себя в том, чего не делала, смертей вокруг тебя много, и ещё будут, и любовь у тебя будет, мужчина падает рядом — добрый, хороший, но вот тут с мамой у него напутано сильно. Падает рядом с женихом чёрная вдова. Хотелось бы тебя порадовать, но замужества тебе нет, свадьбы не будет, и деток больше не будет. Но печали от жениха тоже нет, посмотришь на него и будто бабка отшептала, в один миг пелена с глаз спадёт.

— Вера Ивановна, мне правда кажется, что я с ума сошла, умирают те люди, которые меня обидели, вред причинили — мне, но чаще сыну. Порой кажется, что вот сейчас заору от ужаса — и уже никогда не остановлюсь.

— И тут я тебе ничего нового не скажу, деточка. Убери из дома вещь мёртвого человека. Я же тебе уже говорила об этом в прошлый раз?

— Всё переискала, какие камни, черепки с раскопок были, в музей отдала.

— Значит, не всё. Что-то осталось. То, что побывало в могиле, туда должно вернуться. А что про «заору», так это не ко мне — к доктору надо. У меня образования не хватит, всё правильно тебе объяснить.

— Вы же понимаете, что я не могу пойти в диспансер и просто записаться на приём к психиатру. Туда только попади — клеймо на всю жизнь. Тем более, что работаю в таком учреждении, на такой должности… Ну вы понимаете…

— Понимаю. Жизнь порой сволочная штука, и люди часто сволочи. Но — не всегда. Записывай, — она продиктовала мне номер, — Яков Самуилович, скажешь, что от меня. В медицинском преподаёт, профессор. Подрабатывает в консультации ещё, но это так, халтурка. Думаю, тебе стоит с ним поговорить. Все свои страхи не рассказывай, просто сны и то, что ходишь во сне. Что ничего не помнишь, расскажи. А подозрения не надо, мало ли что ты там наподозреваешь? Ты что, на врача училась, чтобы подозревать? А он учился, он парень умный, и так всё поймёт. Хотя, давай я сама. — Она протянула руку, с другой тумбочки сняла телефон, подтянула провод и буквально через минуту уже кричала с невероятным местечковым акцентом:

— Яша, шо я имею тибе сказать! Таки тут одна девочка хочет с тобой поговорить. Очень хорошая девочка… Яша, не делай мне нервы! Кто сказал, что я хочу тебя женить, хотя такая девочка сделала бы радость любой свекрови! Яша, слушай свою маму вместо того, чтобы делать мне мозги! Девочку надо принять, поговорить с ней. И шо? — Она рассмеялась, перешла на деловой тон: — Яков Самуилович, просто окажите мне услугу. Услугу за услугу, и у нас с вами будет абсолютный взаимозачёт. Хорошо, да пойду я с вами в театр, пойду, и не надо меня шантажировать. Собираюсь уже. Сейчас сколько времени? Три часа? В девятнадцать часов заезжайте за мной. Конечно, на такси, хотя, такой даме как я больше подошла бы карета. Ой, не смешите, Яков Самуилович, ой всё. Девочка уже к вам едет!

Через час я сидела на твёрдом стуле в кабинете консультации «Брак и семья». Даже не знала, что в Барнауле есть такая организация, причём добраться туда было достаточно сложно, пришлось брать такси. Иначе бы с двумя пересадками и потом пешком в сторону Оби не успела бы к назначенному времени.

Тучная женщина в белом халате провела меня в кабинет. Не знаю, кого я ожидала увидеть, но после шуточного разговора Веры Александровны по телефону, я представила себе молодого человека, возможно, племянника гадалки, возрастом моих лет или, может, немного старше меня. Я что-то о нём слышала, но Мединститут был достаточно закрытой структурой, и до нас долетали даже не слухи, так — отголоски слухов.

Совершенно неожиданно Яков Самуилович оказался солидным лысым мужчиной с седыми усиками на круглом лице. Круглый животик выпирал из-под ремня, расстёгнутый белый халат был не по размеру узок и длинен. Ростом профессор был едва выше меня.

— Это вы от Верочки? — спросил он, и как-то сразу стала понятна степень их родства: пока нет, но очень бы хотелось, по крайней мере Якову Самуиловичу. — Присаживайтесь, чай, кофе? У меня есть прекрасный растворимый кофе из Индии. Чайник только вскипел, давайте я за вами поухаживаю. Вы как пьёте кофе? Очень горячий или тёплый? А сахара вам сколько? Один кусочек? Сливки добавить? Нет? Ну ладно.

— Спасибо, — я расслабилась, сделала глоток кофе, но как приступить к разговору не знала, сказала, даже не думая: — Доктор, я кажется сошла с ума и мне нужна помощь.

Профессор рассмеялся:

— Помощь вам действительно нужна, но вот с ума вы точно не сошли. Ни один человек с проблемами психики не заявит вот так открыто об этом, тем более, психиатру. Будь у вас проблемы с психикой, вы бы вели себя совершенно по-другому. Например, вы бы держали дистанцию, пытались бы пробить… извиняюсь за вульгаризм… мою профессиональную компетенцию. И никогда, никогда бы не заявили вот так в лоб о том, что у вас проблемы. Наша встреча напоминала бы игру в кошки-мышки. Давайте начнём с того, что вы расскажете мне, что вас беспокоит?

Я расслабилась. Не знаю, работала ли рекомендация бабы Веры, или же этот старый еврей был профессионалом высокого класса, но я чувствовала себя так, как будто знаю его тысячу лет.

— У меня случаются провалы в памяти. Я засыпаю в одном месте, а просыпаюсь совершенно в другом, и не помню, как я туда попала.

— Скажите, Ольга… э-эээ… отчества не знаю…

— Васильевна…, но можно без отчества.

— Хорошо, Олечка, а в детстве у вас были случаи хождения во сне?

— Да, один раз точно помню. Мне было десять лет. Я легла спать, и думала, что мне снится сон. Комар, огромный такой, с кулак. Он так противно пищал, и я очень боялась, что он ужалит меня или бабушку. Комар полетел на кухню, я пошла за ним. Помню, у меня была одна мысль — открыть форточку, выгнать насекомое. Проснулась от возгласа бабушки. Она включила свет и охнула. Я упала на пол с целой пирамиды тазов и кастрюль, которые водрузила на табуретку. Когда она подбежала ко мне, я твердила: «Там комар, надо выгнать комара». Потом бабушка рассказывала, что услышала шум, включила свет, а я стою на такой пирамиде из посуды, что непонятно, как вообще там удерживаюсь. Больше таких случаев не было.

— Ольга Васильевна, сомнамбулизм — или лунатизм, если брать просторечное выражение, во взрослом возрасте встречается крайне редко. Часто после серьёзных потрясений. Или появляется на фоне очень сильного переживания, либо после продолжительной нехватки сна. Когда первый раз вы обнаружили это состояние?

— Меня предал любимый человек, — коротко ответила я, опустив голову. — И тогда я увидела во сне другого человека, умершего много лет назад. И каждый раз, когда я брожу во сне, я его вижу.

— Вспомните, что предшествовало вашим… гм… прогулкам? Какие события в жизни?

— Не очень хорошие. Всегда было что-то, что угрожало сыну. Покойный муж сильно обидел его, потом соседка постоянно щипала, мальчишки в школе обижали, девочка посмеялась над сыном, он хотел покончить с собой, но я во-время пришла. И так постоянно.

— Я так понимаю, вы воспитываете сына одна? — Я кивнула. — И страх потери для матери — это нормально.

— У меня точно нет раздвоения личности?

— Точно, — Яков Самуилович рассмеялся. — Если хотите, мы можем проверить вас на батарее тестов, но поверьте старому доктору: вы абсолютно нормальный человек.

— Но люди, которые обидели Никиту, умерли. Все. И я всегда находилась рядом.

— И, конечно же, вы обвинили в их смерти себя? Ответственность — это хорошо, но давайте мыслить логически: вы проснулись с ножом в руке возле трупа? — Я отрицательно качнула головой. — Вас разбудила милиция возле трупа? Нет? Вам были предъявлены обвинения с неопровержимыми уликами? Отпечатки пальцев, например, на орудие убийства? Снова нет? А почему вы тогда себя обвиняете? Не надо. Случайное стечение обстоятельств бывает разным. Бывает и таким. Да-да, даже таким страшным.

— То есть мне не надо к психиатру?

— Абсолютно нет. А вот к невропатологу я бы порекомендовал обратиться. Головные боли? — Я кивнула. — Лицо немеет, шея, потом плечи? — Снова кивнула. — Пока попринимайте валерьянку, ещё очень хорошо помогает мёд, маточное молочко пчёл, вообще продукты пчеловодства. А невропатолог вам уже сделает назначения.

— Всё так просто? — я была удивлена. — Придумала себе целую историю, а всё оказывается просто!

— Абсолютно просто. А человек, которого вы видите, скорее всего действительно существовал, и вы, возможно, видели его портрет, фотографию. Образ может быть любой, но наше подсознание может восстанавливать события и встраивать их в реальность в любом порядке. Так что не удивительно, что фотография, которую вы впервые увидели три года назад, вашей памяти кажется знакомой давно. Вы пережили серьёзное душевное потрясение, и ваш мозг делает всё, чтобы вытеснить травмирующие воспоминания, даже таким способом, замещая реальные воспоминания ложными.

Удивительно, но после этого разговора у меня прекратились головные боли, и я долго не вспоминала о них.

Пока не появилась Лилит.

Глава 17

На самом деле её звали Лилей. Лилия Онопко попала в одну группу с Никитой после рабфака. Рабочий факультет заканчивали многие, это была гарантия поступления. Ребята, пришедшие с армии, или отработавшие два года на предприятии, получали направление на подготовительное отделение и в течении шести месяцев углубленно проходили программу средней школы. Если успешно сдавали экзамены, тут же зачислялись на первый курс.

Заведовала всем этим «хозяйством» Людмила Зиновьевна Каратаева, строгая, сухая дама. Она была, что называется, человеком на своём месте. На рабфаке учились люди самые разные: парни, прошедшие Афганистан, девочки из неблагополучных семей, после восьмого класса вынужденные пойти работать. Многие закончили вечернюю школу. Были и вполне нормальные, достойные люди, но к ним не относилась Лилия Онопко. Девочка была умна, но запущена. Естественно, все поступившие на рабфак, рвались на престижные специальности: в юристы, в экономисты, в химики или, на худой конец, в историки. Постоянный недобор был на физику и математику — учиться тяжело, специальность не самая престижная, и уж точно не самая денежная. Таких студентов, как Никита, на матфаке было немного, кроме него ещё два человека — девочка из сорок второй школы, и мальчик с Солнечной поляны — они пойдут в науку, остальных ждала работа учителями математики в школе.

Лилия Онопко попала на математический факультет благодаря жёсткому недобору в тот год и доброте Людмилы Зиновьевны.

— Химия точно не для тебя, там конкурс по три человека на место. Ты экзамены слабенько сдаёшь, — сказала она рабфаковке, — сочинение с ошибками написала, мы еле-еле тройку натянули. Иди на математику, по крайней мере с гарантией.

Математика у Лили шла на пять с большим плюсом. Казалось бы, проблем у студентки с учёбой быть не должно, но они были. Девочка своенравная, не управляемая, она могла встать посреди пары и покинуть аудиторию, проигнорировав вопросы преподавателя. Разговаривала грубо, пересыпая речь жаргонными оборотами. Могла открытым текстом послать в известном направлении, совершенно не стесняясь нецензурной брани.

Первый раз я увидела девушку у нас дома. Вошла и закашлялась — в квартире было накурено. Бросила в прихожей сумку и метнулась на кухню. Никита был там, рядом сидела девица с сигаретой в руках, на столе лежали тетради. Я услышала обрывок разговора:

— …в эту группу вводим дискриминант, потом проводим преобразование, и вот что из этого получается, смотри… — Никита что-то быстро написал.

— Не уверена, кажется, это будет не корректно, — ответила девица с сигаретой, — лучше сделаем таким вот образом, — она быстро что-то начеркала в тетради, — надо провести преобразование вот так… и смотри, какая лялька у нас получилась!

— Впервые слышу, как вывод из теории групп называют лялькой, — Никита улыбнулся.

— Но ведь красиво же! — девушка рассмеялась и, затушив сигарету в маслёнке, достала из кармана джинсовки смятую пачку сигарет «Космос», ноготком подцепила ещё одну, прикурила

Я была в шоке, смотрела на гостью, не понимая, что это существо делает рядом с Никитой? Девушка очень живописная, если сказать мягко. Обесцвеченные волосы лёгким пушком покрывали макушку, вдоль сбритых висков висели тонкие, как мышиные хвостики, косички до плеч, перевязанные шерстяными ниточками с множеством узелков. Браслеты из таких же ниток неопрятным пучком завязаны на запястье. На ней джинсовая куртка со множеством булавок — от огромной, с ладонь, до очень маленькой — они украшали весь перед куртки. Юбка по последней моде — джинсы обрезались и вместо штанин пришивался пышный ситцевый подол с кружевами по краю. Колготки на ней были чёрные, капроновые, обувь тоже не выбивалась из композиции — чёрные сапоги-чулки на высокой платформе. Она даже не разулась, так и сидела в сапогах, не обращая внимания на лужицу грязной воды под ними.

— Никита, это что? — строго спросила я.

— Никита, это что? — скривившись, поинтересовалась она, ткнув в мою сторону сигаретой.

— Лилит, это мама. Мама, познакомься, это Лилит, — Никита встал, подошёл к гостье и положил руку на её плечо.

— За булавки не зацепись, оцарапаешь руку, — я понимала, что веду себя грубо, но девушка мне категорически не понравилась.

— Ой, у мальчика пальчик бо-бо, — Лиля рассмеялась. — Да идите вы оба в жопу!

Она вскочила, вылетела из кухни, и мой воспитанный, вежливый мальчик, никогда не сказавший мне грубого слова, побежал за ней, на ходу бросив мне: «Мам, ты что, совсем что ли не в себе?».

Они стали, что называется, не разлей вода, но в гости он её больше не приводил, чаще оставался у неё. Когда первый раз не пришёл ночевать, я думала, что сойду с ума.

— Оленька, ну что ты переживаешь? Парень взрослый, высокий, красивый — понятно, что девки на него вешаются, — успокаивала меня Люся. — Ну житейское же дело!

— Люся, понимаю, что когда-нибудь женится, но не на такой же хабалке? Ты бы видела, где она живёт! Квартира на Второй Строительной улице, в бараке. Две комнаты, в одной родители спят, во второй они все скопом — у неё ещё шесть сестёр. И соседи все как на подбор, кто пьёт, кто сидел. Когда Никита не пришёл ночевать, я с милицией к ним ходила, это был ужас!

— Так пусти к себе, в чём дело? — уговаривала меня сестра. — И сын будет под присмотром, и девочка.

— На этой «девочке» клейма ставить негде, — отвечала я. — Не кончится добром эта дружба. Уже думала, может, в армию его отправить? Такая оторва точно ждать не будет.

— Оля, а может, у них любовь? — настаивала романтичная сестра. Она не знала, чем такая «любовь» заканчивается, я не рассказывала ей о том, что случилось после выпускного.

В Новосибирск, на концерт Янки Дягилевой, они поехали в конце октября. Поехали в субботу вечером, в воскресенье концерт, в понедельник утром должны были вернуться. Но не вернулись. Я не находила себе места, на работе всё валилось из рук.

Ближе к обеду ко мне подошла Нина. Она работала в первом отделе. Тогда на каждом предприятии был так называемый первый отдел. Был он и у нас, фактически, представительство КГБ. Следили за сохранностью документов, за неразглашением государственной тайны, за нравственным обликом студентов и преподавателей, хотя этим больше партком занимался, но первый отдел всегда держал руку на пульсе. У нас начальником первого отдела был старый, жёсткий чекист, Фёдор Иванович. Ходил обычно в штатском, но как-то на празднование дня Победы пришёл в форме, и я ахнула, увидев полковничьи погоны и иконостас орденов на груди. При нём в отделе работали две девочки, тоже со специальным образованием — Нина и Вера.

— Вы, Ольга Васильевна, только не переживайте, — сказала Нина. — Дело в том, что вашего Никиту задержали вчера в Новосибирске. Был вместе с нашими оболтусами, целая команда из Барнаула, около тридцати человек. На квартирнике устроили дебош, оказали сопротивление сотрудником милиции. Часть убежала, но Никита оказался в числе задержанных. Вы не переживайте, Фёдор Иванович уже решает этот вопрос, они с ректором сейчас в крайкоме, уже автобус в Новосибирск отправили, будут здесь, на месте разбираться.

Что я только не пережила, пока ждала сына!

Когда он появился дома, ожидала раскаяния, извинений, но к его счастливому лицу была совершенно не готова. Никита едва не светился.

— Мам, это было круто! — сказал он и вытянул руку в панковском жесте, сжав пальцы в кулак и рожками выставив мизинец и указательный.

Я пыталась поговорить, хотела, чтобы он объяснился, но он не стал разговаривать, он будто закрылся непробиваемой бронёй, и достучаться до него было невозможно. Пожал плечами, прошёл в комнату, включил музыку на всю громкость. Я сидела с больной головой и слушала: «…от большого ума лишь тюрьма да сума… от большой головы лишь канавы да рвы… от красивой души только струпья и вши… от вселенской любви только морды в крови»… *

Не смотря на мои опасения, зимнюю сессию и Никита, и Лилит сдали хорошо, с весенней было хуже, несколько предметов пришлось пересдавать, но всё обошлось. Предстояла поездка в колхоз, в составе студенческого стройотряда.

— Маленькие детки — маленькие бедки, большие детки — большие бедки, — говорила Люся.

— Ну спасибо, сестра, успокоила, — сердилась я.

— Всё же нормально, ну понятно, у девочки ветер в голове, родителям на неё наплевать, так ты бы нашла подход. Будь добрее, девчонка никому не нужна, вот и вцепилась в нашего Никитку. Она, конечно, придурошная, но не подлая. Там, глядишь, перебесится — поженятся, дети пойдут, не до выходок будет. Вот, ты всё радовалась, что проблем с переходным возрастом не было! А он просто этот переходный возраст проскочил, а теперь вот прилетело — в довесок. Отыгрывается за все годы спокойной жизни. Говорю тебе, налаживай с девчонкой контакт, пока не увела парня!

Но я не могла заставить себя быть добрее с этой девушкой. Не могла переступить через неприязнь даже ради сына. Или, именно ради сына не могла? Не знаю. Всё чаще болела голова, предчувствие беды не проходило, но заявление Никиты всё равно оказалось для меня громом среди ясного неба.

— Какой поезд? Какая поездка? Какая Чуйская долина? — я впервые кричала на сына.

— Мама, хватит! Хватит нянчиться со мной, как с ребёнком! Я взрослый, и я сам принимаю решения! — Кричал в ответ Никита. — Мы с Лилит поедем во Фрунзе на поезде, оттуда до вписки довезут.

— Что такое вписка? Я не понимаю жаргона твоей Лилит!

— Да успокойся ты. Вписка — это квартира, туда просто приходишь, говоришь кто ты и от кого, и живёшь сколько тебе надо.

— А как же прописка, учёба? В стройотряд надо ехать.

— Мам, ты не понимаешь, это новая жизнь, новое общество, новые люди. А вы тут все серые, все погасшие. Мам, ты просто даже не представляешь, какая там яркая жизнь!

— Никита, давай успокоимся. Ладно, я могу принять твои длинные волосы, я даже не возражаю против твоего внешнего вида, хотя не понимаю, зачем носить такую неопрятную, потрёпанную одежду, но математика! Как ты можешь отказаться от математики?

— Я просто хочу быть свободным. И от математики в том числе, — сказал Никита, будто отрезал. — Мы едем в воскресенье. Билеты уже купили. Мам, да не переживай ты так! Лилит, конечно, совершенно ненормальная, но я её люблю. И всё — больше не слова плохого о ней.

Он прошёл в свою комнату.

— Никита, ты идёшь по плохой дороге, — сказала я, глядя на закрытую дверь. — Это же наркотики, потом тюрьма…

В ответ быстрым речитативом Янки Дягилевой громыхнули колонки: " …если мы успеем, мы продолжим путь по шпалам, ты увидишь небо, я увижу землю на твоих подошвах»…**