Тайна королевы

Глава I. Гризетта

Сегодня в таверне «Золотой лев» немилосердно шумно и жарко: всё из-за матросов, прибывших этим утром в порт Солнечного Берега, столицы Эоса. Корабль, полный пестрых дорогих тканей из Рэнда, еще нескоро отправится бороздить безбрежные воды Янтарного океана. Ночь предстоит долгая: кутить команда «Прозорливого» собирается до рассвета.

Гризетта едва поспевала разносить полные пенящегося эля кружки. Гвалт матросов заглушал все остальные звуки, их хмельное веселье сбивало с толку. Кто-то кричал ей вслед непристойности, другие горланили песни, иные обнимались и скалили золотозубые рты в жутких улыбках, но все то и дело подзывали ее: принеси еще эля, девочка, да поживее. У нее не было времени даже отдышаться, не то что заметить тихо сидящего в углу офицера городской стражи, сурово взирающего на чужое веселье. Гризетта сновала меж столов проворной лаской, расставляла кружки с элем, убирала пустые и не замечала хищных взглядов пьяных моряков.

В таверне душно: разгоряченные хмелем тела сгрудились в многоголосую кучу, огонь от очага опалял кожу, закупоренные окна и двери не пускали прохладу, а даже если бы кто-то их отворил — на улице немногим лучше, чем внутри; лето хоть и подходило к концу, но в Эосе еще долго сохранится засуха.

Кто-то протянул к Гризетте жилистую загорелую руку и схватил за юбку, так что она едва удержалась на ногах. Несколько капель эля оказались на переднике. Гризетта засмеялась и сделала попытку выбраться, но тщетно. Матрос — блестящие от воска черные усы и золотое кольцо в остром носу — усадил ее на колени. От него пахло солью и потом, пряным элем и похотью, и Гризетта вновь попыталась вырваться, но куда ей, тощей девчонке, не доедающей всю жизнь, тягаться с морским волком? Взрывы хохота и улюлюканья оглушили, но сквозь них она отчетливо услышала чадный шепот над ухом:

— Мы долго были в море. Борделей на Солнечном берегу почти не осталось, так что сойдешь и ты.

Гризетта нервно засмеялась и заерзала, но моряк держал крепко. Прижал к смуглой груди и обжег влажным языком за ухом. По спине прошла волна омерзительной дрожи. Ей и раньше делали неприличные намеки, называли по-всякому и пытались залезть под юбку, но рядом всегда оказывался кто-то из братьев и выставлял незадачливого пьянчугу за дверь. Сейчас всё по-другому. Даже ее пятеро крепких братьев не сдюжат с десятком разбушевавшихся моряков.

— Сэр, — сказала она, — у нас еще много эля. Я принесу, если вы меня отпустите.

В ответ моряк лишь посмеялся и запустил правую руку за лиф. Рука у него волосатая, вся в вязи бледных татуировок и вздутых вен. Он схватил Гризетту за грудь и больно вывернул сосок. Гризетта сморщилась, но не вскрикнула.

— Грегг, — зашепелявил рыжий парень со сломанным носом и обветренным лицом, — опять не делишься с командой?

— В очередь, парни, — ответил он, сильнее прижимая Гризетту, словно кто-то действительно мог отобрать добычу. — Сначала порезвюсь я.

Все одобрительно засмеялись, кто-то с грохотом поставил на стол пустую кружку эля, а потом все как один завели «Шлюха по имени Мора» — одну из непристойных моряцких песен.

Гризетта старалась не подавать вида, что она напугана. Улыбалась, глядя в раскрасневшиеся лица, не ерзала, чтобы не привлекать внимание. Выскользнуть не получится: Грегг держал крепко за грудь, мял и сжимал до синяков. Гризетта выискивала среди пьяных лиц кого-нибудь, кто придет на выручку, но, похоже, помощи ждать неоткуда. Братья куда-то попрятались, отец с матерью носа не совали из кухни, а моряки только и ждали, когда удастся бесплатно порезвиться с еще нетронутой девчонкой. Звать на подмогу бессмысленно, да Гризетта не сможет и рта раскрыть от страха. Оставалось терпеть и надеяться, что Грегг потеряет к ней интерес.

— Мне принесут сегодня мой эль?! — внезапно послышался громкий голос из-за угла, и все замолчали.

Мелькнул в тени сверкающий медью нагрудник, украшенный солнцем — символом королевства. Городской гвардеец, поняла Гризетта и выдохнула с облегчением.

Грегг слегка отстранился, его тело напряглось. Он убрал руку с груди и произнес:

— Девка занята. Найди себе другое место.

Гвардеец не двигался, лишь грозно смотрел из-под насупленных бровей. В глазах плясали красные отблески факела, висящего рядом на стене, а в голосе прозвенела сталь, когда он снова заговорил:

— Отпусти девчонку.

— Не волнуйся, Белый Плащ, — сказал Грегг. — Как только мы закончим, девка достанется тебе.

С грохотом отодвинулась деревянная скамья, гвардеец встал и угрожающе опустил руку в белой перчатке на рукоять меча. Матросы заметно помрачнели: они безоружны. Пусть их и больше, но кулаки против острого меча малоэффективны. Грегг, кажется, не боялся совсем; он усмехнулся и с шумом выдохнул.

Гризетта замерла. Она не отводила взор от гвардейца: высокий, на голове копна вьющихся светлых волос, медный нагрудник блестел, словно солнце. За широкой спиной до самого пола спускался белый плащ. Лицо было скрыто полумглой, но Гризетта различила в дрожащем свете факела острые скулы и резко очерченные губы. Он был хорош собой и знал об этом.

— Заплатите за эль и проваливайте, — процедил гвардеец, поглаживая большим пальцем рукоять меча.

Грегг усмехнулся и резко толкнул Гризетту с колен. Она попятилась за спины моряков, слилась с тенью в углу. Гвардеец казался ей самым прекрасным мужчиной на свете, благородным и справедливым. Сердце в тисках ребер зашлось в лихорадке, но чего там больше — страха или сладкого предвкушения — Гризетта не знала.

Воздух в таверне такой густой, что его можно разрезать ножом.

— Грегг, — прошептал рыжий парень со сломанным носом. — Может, не надо?

— Если ты трус, Трайвис, то можешь идти. Насовсем.

Трайвис виновато опустил голову и замолк.

Протяжный звон металла — и острый клинок молнией сверкнул в алом свете. Гризетта не поняла, когда и как гвардеец обнажил меч — всё произошло слишком быстро, в мгновение ока. Она раскрыла рот от удивления и прижала руки к груди, пытаясь успокоить разбушевавшееся сердце. Привлеченные шумом, из кухни выглянули отец с матерью. За стеной раздались торопливые шаги — наверное, братья. Но Гризетту мало волновало происходящее за спиной. Ее внимание всецело занимал прекрасный гвардеец. Его меч казался таким острым, будто о него можно порезаться взглядом. Гризетта сглотнула ком в горле и почти перестала дышать.

Всё произошло слишком быстро. Грегг встал, вооружаясь пустой кружкой эля, и побежал на гвардейца. Его примеру последовали остальные — человек десять, не меньше. Даже Трайвис, пусть и с большой неохотой. Мелькали кружки, звенело стекло и лязгал металл. Кто-то схватил стул и замахнулся. В «Золотом льве» и раньше происходили драки, но никогда такие ожесточенные. С хлюпающим звуком меч вонзился в чей-то живот, и мужчина в зеленой рубахе закричал, хватаясь за рану. Кровь каскадом стекала на начищенные доски пола, какой-то моряк упал на свободный стул и присосался к кружке эля, словно к волшебному эликсиру, способному вылечить любой недуг. Его рана смертельна, и он без сил уронил голову на стол, но, кажется, еще дышал. Остальные махали кулаками и кричали. Из лопатки Грегга торчал обагренный меч, он свалился замертво. Светлое лицо гвардейца вспыхнуло среди темного вороха тел утренней звездой, на его белоснежной коже и волосах застыла кровь. В таверну снежным тайфуном ворвались еще гвардейцы.

Гризетта насчитала шестерых. У всех обнажены мечи. Гризетта знала, что крови прольется еще больше, но не могла отвести взор. Стальные клинки молниями сверкали в полумраке, гремел металл и истошно кричали люди. Кто-то схватил ее за локоть и потянул на кухню. Гризетта обернулась. Марк, самый старший из братьев. Она позволила увести себя, постоянно оглядываясь. Кровавое зрелище заворожило — смотрела бы и смотрела.

На кухне настоящий погром. Опрокинутые на пол котелки, лужи съестного на полу, жар от очага. Мать с отцом сметали с полок всё ценное: медные кувшины, стеклянные графины, оловянные ложки. Братья тревожно переговаривались. Гризетта замерла, взоры всех присутствующих устремились на нее. Гризетта хотела заговорить, но помешал низкий шепот отца:

— Что ты там натворила?

Гризетта захлопнула рот и заморгала, словно глупая рыба. Она натворила?

— Ничего она не делала, отец, — ответил Марк и вышел вперед, заслоняя Гризетту. — Моряки разбушевались, не поделили с гвардейцем выпивку.

— Всеблагая Мэва, только этого нам не хватало! — взвизгнула мать, укладывая посуду в сундук. — Они нам тут всё разнесут!

С ней не поспоришь: судя по звукам, драка и не думала заканчиваться. Сколько стульев и столов они уже сломали? Как глубоко пропитала чужая кровь деревянные доски пола? Что им делать потом с телами, где хоронить?

— Успокойся, Габриэла! — криком осадил отец. — Глупая женщина! Все беды от вашего пола! Если бы девчонка не вертела хвостом, ничего не случилось бы.

Возмущение накрыло Гризетту, но возразить она не смела. Нежность в их семье никогда не была в почете. Вздумай она жаловаться, ее быстро оттаскали бы за волосы, чтобы неповадно было. Поэтому Гризетта молчала, пока Марк защищал ее:

— Ты несправедлив, отец. Гризетта добросовестно выполняла свою работу, только и всего.

Это была искра, так необходимая отцу, чтобы взорваться:

— Ты лучше бы перестал выгораживать ее! Следи за собой. Надо было тебе звать сюда еще гвардейцев, как будто одного нам мало?!

Марк прикусил внутреннюю сторону губы и сжал кулаки до побелевших костяшек. Зря он так. Гризетта привыкла к недовольству и крикам отца, незачем было Марку обращать его гнев на себя.

— Тише! — прошептал Алфи — самый младший из братьев, старше Гризетты всего на пару лет. — Кажется, затихли.

Все прислушались к звукам за стеной. И правда, кажется, драка прекратилась: слышалась только усталая возня, скрежет деревянных ножек столов и стульев по полу и приглушенные голоса.

— Пойду посмотрю, — сказал Марк. Никто не возражал. Никому не хотелось знать победителей стычки. Моряки это или гвардейцы, ясно одно: так просто никто из них сегодня отсюда не уйдет.

— Я с тобой, — спохватилась Гризетта и побежала за братом.

В зале творился настоящий кавардак. Пятеро моряков мертвыми телами лежали на полу или столах, истекая кровью. Остальные, кто ползком, кто еле перебирая ногами, брел к выходу, стараясь не смотреть в глаза гвардейцам. Их белоснежные плащи испачкались чужой кровью. В ноздри ударил резкий запах ржавчины, и Гризетта поморщилась. Гвардейцы смотрели сурово и недобро, как будто это Марк и Гризетта учинили драку. Гвардеец, что вступился за Гризетту, приблизился к брату.

— Прошу прощения за беспорядок, — сказал он. — Но то был мой долг — защитить честь девушки.

Марк кивнул:

— Я благодарен вам за то, что защитили мою сестру. Как вас…

— Адриан. Лейтенант Адриан.

— Благодарю вас, лейтенант Адриан. — Марк беспомощно оглянулся по сторонам. — Но что нам делать теперь с… телами?

— Мы с ребятами поможем убрать их.

Гризетта кожей ощутила испытующий взгляд лейтенанта Адриана, и мурашки побежали по рукам.

Работа закипела. Братья с помощью гвардейцев выносили окровавленные тела в темную ночь. Мэва знает, куда они их положат и что с ними будет, но Гризетта радовалась, что больше их не увидит. То и дело она ловила на себе взгляды лейтенанта Адриана и поражалась тому, насколько он прекрасен, даже с ног до головы покрытый чужой запекшейся кровью. Странно, что он обращал на нее внимание. Гризетта никогда не слыла хорошенькой: крючковатый нос, редкие кудрявые волосенки и близко посаженные, светло-голубые глаза в обрамлении редких ресниц. Недавно ей минуло четырнадцать: наконец оформилась грудь и пошли регулы, — и всё же она больше походила на мальчика-подростка, чем на девушку.

Гневный окрик матери из кухни выдернул Гризетту из сладких грез обратно в кровавую реальность. Габриэла велела заняться делом, а не стоять столбом. Кровь сама себя не уберет. Гризетта вооружилась шваброй и ведром колодезной воды и принялась за работу. Оттирать чужую кровь оказалось совсем нелегко. Довольно скоро вода в ведре из прозрачной превратилась в бурую. Пришлось делать несколько ходок к колодцу, чтобы отмыть кровавое пятно. Главное, не думать о том, что кровь под ногами человеческая. Гризетте повезло, что кровь не успела свернуться и засохнуть, но несколько капель всё же пропитали доски пола: отмыть идеально не получилось. Она оттерла испарину со лба и тяжело вздохнула. Возле дверей о чем-то разговаривали Марк и лейтенант Адриан, и Гризетта прислушалась:

— Я и мои ребята здорово устали. Нам бы не помешали чистые комнаты и горячая похлебка. Если, конечно, вас не затруднит после всего здесь случившегося. Мы оставим щедрые чаевые. За ваши хлопоты.

Как он вежлив! Интонации голоса спокойные и ровные; он держался с благородством рыцаря. Гризетта залилась краской и не заметила, как губы растянулись в глупой улыбке.

— Конечно, — ответил Марк. — Мы также позаботимся о вашей форме.

Лейтенант Адриан с благодарностью кивнул и сделал знак рукой сослуживцам. Затем он повернулся и поймал горящий взор Гризетты, улыбаясь одними уголками губ. Сердце, словно вспугнутый треснувшей веткой заяц, заметалось в груди.

Марк велел братьям вскипятить воду для стирки и ванн. Братья недовольство ворчали, но отправились выполнять поручение. Марк проводил гвардейцев в их комнаты на втором этаже.

Поднимаясь по скрипучей деревянной лестнице, лейтенант Адриан выхватил взглядом миниатюрную фигурку Гризетты и снова улыбнулся, на этот раз не таясь. Гризетта опустила голову и зарделась.

— Чего это ты замечталась? — язвительно спросил Тимоти — третий из братьев, — с полным тазом кипяченой воды в руках, от которого к потолку вился пар. — Влюбилась что ли?

Гризетта нахмурилась и ничего не ответила. Тимоти вечно дразнился, да не с ней одной, только от этого не легче. Его поразительная способность стирать всякую радость из сердца словами никак не вязалась с приятной внешностью с правильными чертами лица и ясными глазами, на которые уже начинали засматриваться девушки. Гризетта схватила полное мутной воды ведро, демонстративно повернулась и гордо прошествовала к заднему двору.

На улице стемнело. Вдалеке лаяли собаки, смеялись соседи и колыхались влажные простыни на веревках. Гризетта вылила в грязь ведро воды и подняла голову, пытаясь угадать, в каком из окон сможет увидеть силуэт лейтенанта Адриана. Грудь стеснило неведомое волнение. Гризетта никогда не испытывала ничего подобного. Ей было приятно думать об Адриане. Приятно представлять его лицо в мельчайших подробностях и воспроизводить в голове голос.

— Ты чего здесь застряла, Мышка? — спросил Марк.

Гризетта вздрогнула и повернулась к брату. Она совсем не слышала, как скрипнула черная дверь. Она виновато сцепила руки перед собой в замок и склонила голову. Вид у нее как у пойманной с поличным лисицы, что стащила из курятника парочку жирных наседок. Странно, Гризетта ничего плохого не делала, но почему-то щеки пылали стыдом.

— Я только выливала воду.

Марк приблизился. Он выглядит усталым и грустным, хотя таким он выглядит почти всегда. Но сейчас его действительно что-то гложет.

— Испугалась сегодня?

Гризетта отрывисто кивнула.

— Я тоже испугался, Мышка. — В его голубых глазах залегли темные тени. — Если бы они сделали что-то с тобой…

Он резко смолк и посмотрел на Гризетту с тревогой. Губы плотно сомкнул, словно о чем-то хотел сказать, но не позволил себе. Он тяжело и прерывисто дышал, каждый нерв дрожал в напряжении, ладони сжались в кулаки, костяшки побелели. Гризетта впервые видела его таким взвинченным.

— Не бойся, — поспешила она успокоить брата, сопровождая слова нежной улыбкой. — Лейтенант Адриан спас меня.

Марк вздрогнул, словно от удара плетью, и его густые темные брови почти сошлись на переносице.

— Держалась бы ты от него подальше, Мышка.

Гризетта поникла, словно ей взвалили на плечи пару больших мешков, доверху набитых камнями.

— Почему это?

— Не нравится он мне.

Гризетта надула губы и сморщила нос. От Марка ничего не способно укрыться. Он положил руку ей на плечо и ободряюще сжал.

— Всё будет хорошо, сестренка. — Его голос звучал неуверенно, словно он пытался ободрить самого себя. — Ты еще растешь, рано тебе думать о любви.

Гризетта покраснела и прижала подбородок к ключицам, надеясь, что царящая во дворе темнота скрыла выражение лица. Но, конечно, Марк видел ее насквозь, читал ее мысли. В детстве ей казалось, что умнее Марка нет никого на свете, да и сейчас так кажется порой.

— А ты? — с вызовом произнесла она. — Отец говорит, тебе уже пора жениться.

Марк закатил глаза. Гризетта никогда не видела, чтобы Марк о ком-то мечтательно вздыхал или засматривался на девушек. На его губах не блуждали загадочные улыбки и его взор не вспыхивал огнем страсти. Он не отлучался надолго из дома, прикрываясь делами, и не сбегал под покровом ночи. Марк не был дурен собой, совсем наоборот: густые темные волосы, голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц, прямой нос, две умилительные ямочки на щеках и чувственные губы. И всё же ни одна девушка еще не отдала ему своего сердца, а он старательно прятал от них свое.

— Я не хочу жениться, Мышка. Если я женюсь, кто будет присматривать за тобой?

— Ты женишься, таверна достанется тебе, а потом твоим детям, и я всегда буду рядом, — выпалила Гризетта. — Никуда я отсюда не денусь! Даже не мечтай!

Они засмеялись, но вышло неискренне, и оба смущенно смолкли.

Марк задрал голову к небу, и его лицо озарилось внутренним светом, улыбка стала расслабленной и полной надежды. Гризетта повторила за ним, но не увидела ничего необычного: всё те же луна и вкрапления звезд на темном полотне.

— Представь, сколько людей сейчас ходит под этим небом в разных уголках света, — завороженно прошептал Марк. — Таких разных людей, в разных городах… даже больше Солнечного Берега.

— Разве есть города больше?

— Намного больше, Мышка. И намного чище. Светлее. Интереснее. Где люди говорят на причудливых языках и совсем не понимают эосского. Носят одежды, которые показались бы нам неприличными.

Гризетта прыснула в кулак, отрываясь от созерцания ночного неба. И очень кстати, у нее уже начала затекать шея. Марк тоже опустил голову и улыбнулся, но в уголках его губ притаилась печаль.

— Но мы здесь, Марк. В Эосе.

— Да, Мышка. Мы здесь.

Он тяжело вздохнул, размял пальцами затекшие мышцы шеи, потянулся и подмигнул Гризетте.

— Беги скорее в дом. Помоги матери со стиркой. А не то защекочу до смерти!

Свою угрозу он тут же претворил в жизнь, схватив Гризетту в охапку. Она завизжала и начала вырываться, но Марк, конечно, шутил. Он даже не щекотал, только слабо щипал за костлявые бока. Всегда он так. Слишком всех жалеет.

Когда он наконец отпустил ее, Гризетта лучезарно улыбнулась, поправила платье и весело побежала обратно в дом.

На кухне кипели чаны с водой для ванны и стирки. Габриэла сидела в углу на табурете, широко расставив ноги, между которыми стоял деревянный таз, полный розовой пены. Гризетта довольно быстро поняла, что это из-за крови, и поежилась. Рядом с матерью лежали сваленные в кучу белые одеяния гвардейцев в бурых пятнах. Раскрасневшаяся от жара Габриэла беспощадно елозила куском ткани по стиральной доске.

Гризетта молча села рядом на колени (табурета для нее не нашлось) и опустила белый плащ в мыльный раствор. Работали они молча. Даже если бы Гризетте было что сказать, она бы не стала этого делать — мать не терпела досужих разговоров и светских бесед.

Временами на кухню заглядывали братья, забирали чаны с кипяченой водой. Дюк, второй после Марка, ворчливо причитал — ему не по душе обслуживать Белых Плащей; Тимоти в присутствии матери держал рот на замке, но гримасничал, пародируя выражение лица сестры; Антуан не роптал и не дразнился, как всегда глубоко погруженный в свои мысли; Алфи не отлынивал от работы, не жаловался и всегда находил два добрых слова для матери и сестры. Довольно скоро братья справились с работой, а Габриэла закончила стирку. У Гризетты оставался еще один плащ, и с улыбкой на лице она уверила мать, что справится. Та тяжело встала с табурета и прихватила его с собой. Рассеянная от пережитого ужаса и усталости, она не заметила, что дочь сидит на полу. Гризетта безропотно стирала, и даже когда дверь за матерью закрылась, не разогнула спины.

Интересно, где здесь одеяние лейтенанта Адриана? Может быть, у ее в руках? Гризетта зарделась от одной мысли, что могла касаться ткани, которая облегала его тело. Она мотнула головой, отгоняя навязчивые мысли. Марк, наверное, прав — не стоило ей думать о любви. Но помечтать ведь не повредит? В конце концов, только грезы у неё и остались. Гризетта часто мечтала перед сном, если недостаточно устала. Закрывала глаза и представляла себя принцессой во дворце, окруженной сотнями слуг. Они кормили ее с рук марципанами, засахаренными орехами и пастилой, а разодетый в смешной наряд карлик обмахивал ее пальмовой ветвью. Гризетта улыбнулась, представляя рядом с собой Адриана, ее верного рыцаря в сияющих золотом доспехах. Он вытащил из ножен меч, встал на одно колено и поднес оружие к Гризетте, склоняя голову. «Мой меч — ваш», — прошептал он, и Гризетта сделала знак рукой, веля встать. Он послушно поднялся и сказал:

— Разве вы не устали?

Гризетта вздрогнула, громко ахнула и уронила тяжелую от воды ткань в таз. В дверях стоял лейтенант Адриан в чистом исподнем: всё такой же статный, гордый и благородный. Гризетта смущенно вскочила на ноги и разгладила платье.

— Сэр, я… — залепетала она, как ребенок, только вчера произнесший первое слово, — я…

— Я напугал вас?

— Нет, что вы! Я просто не ожидала…

Он улыбнулся. Так нежно и тепло, как никто никогда не делал. Даже Марк.

— Прошу прощения за свое вторжение. — Адриан осторожно приблизился. — Я хотел отыскать вашего брата. Не думал, что обнаружу вас.

— О, — разочарованно выдохнула Гризетта, — он, наверное, в погребе, готовит эль на завтра с отцом. Сейчас я позову его.

Лейтенант властным жестом руки остановил ее.

— Не стоит. Думаю, вы также сможете выполнить мою просьбу.

В глазах Гризетты загорелись звезды. Она глубоко счастлива лишь от того, что может быть полезной ему. Что он обратил на нее внимание.

— Всё, что угодно, сэр!

Лейтенант Адриан как-то странно улыбнулся — Гризетта не смогла определить, что за тайное чувство скрывалось в изгибе его губ — и незаметно оказался совсем близко. Гризетта сглотнула. Он тенью навис над ней, опалил кожу горячим дыханием. От его улыбки подкашивались ноги, и Гризетта наконец вблизи рассмотрела его лицо, убедилась, что глаза у него глубокого синего оттенка, как море в солнечный день.

Лейтенант Адриан достал откуда-то золотую монету и протянул ей, зажав меж указательным и безымянным пальцами. Гризетта в недоумении уставилась на поблескивающие, золотые грани.

— За беспокойство. — Он коснулся ее запястья и вложил монету в ладонь. — Вы такая красивая.

Кожу кололи мурашки, Гризетте казалось, что она спит. Никто никогда не говорил, что она красивая. Гризетта не обижалась: знала, что это не так. Но она верила лейтенанту Адриану. В его глазах она и правда красавица. Иначе как объяснить его пьяный взгляд с томной поволокой? Его сладкую улыбку на дрожащих губах? Она бы с радостью подарила ему поцелуй, если бы умела. Нужно прикоснуться губами к губам, но что делать дальше непонятно.

— Я даже не знаю вашего имени, — сказал Адриан. Гризетта смущенно представилась. — Красивое имя. Очень идет вам.

Гризетте хотелось упасть в обморок от переполняющих ее чувств. Неужели такой благородный, такой красивый мужчина обратил на нее внимание? Она ведь совсем тощая, ноги кривые, грудь едва выглядывает из лифа, кожа вечно красная от жара кухни. Непривлекательное лицо в обрамлении облака кудрявых волос довершали картину. И всё же… Всё же ей хотелось поверить, отчаянно хотелось, что она и правда покорила его. Что все его мысли теперь всецело заняты ей. И он женится на ней, и заберет отсюда, и ей больше никогда не придется выносить ночные горшки. Образ Марка тенью всплыл в голове. Что ж, Марка они возьмут с собой. Лейтенант сделает его таким же Белым Плащом, они будут друзьями, будут вместе патрулировать улицы, охраняя покой горожан.

— Попросите вашего брата принести еще эля, — неожиданно холодно озвучил Адриан просьбу и выпустил ладонь из хватки.

Вся магия мгновенно разрушилась, Гризетту словно обокрали, забрали из-под носа тарелку с сочным куском баранины, в который она уже почти вонзила зубы. Она разочарованно провожала Адриана взглядом. В дверях он остановился и с обворожительной улыбкой добавил:

— И приходите ко мне в комнату, когда все лягут спать. Там нам никто не помешает говорить.

Он не дал ей собраться с ответом, распахнул дверь и скрылся неуловимым призраком. Гризетта стояла посреди кухни с растерянным и глупым видом, сжимая в руке горячую, как раскаленное клеймо, монету.

Глава II. Гризетта

Гризетта исторгла на грязную землю зловонную жижу, отдаленно напоминающую сегодняшний завтрак. Она подбрала юбки, чтобы ненароком их не запачкать, и откашлялась. В глазах осколками застыли горячие слезы. Она глубоко вздохнула, распрямилась, но новый приступ тошноты сдавил горло и скрутил живот. Несколько капель рвоты всё-таки попало на юбку, но та и без того уже настолько грязная, что одним пятном больше, одним меньше — никто не заметит. Ей бы вернуться скорее в дом, не то ее хватятся, но тошнота не желала уходить так просто. Всеблагая Мэва, пожалуйста, пусть это закончится! Пусть окажется кошмарным сном в жаркую ночь.

Зловонная лужа рвоты почти не видна в грязи заднего двора, но лучше ее замаскировать. Если кто-то увидит, быстро сложит два и два — ее тошнит далеко не в первый раз, чтобы всё можно было списать не безобидное отравление. Гризетта торопливо размазала грязь ботинком, смешивая с рвотой. С запахом ничего не поделаешь, но в таверне всегда чем-нибудь да пахнет.

Пора возвращаться. Гризетта тяжело вздохнула, набрала в грудь побольше воздуха, словно его можно оставить про запас, и возвратилась в дом. Духота кухни сбила с ног, и тошнота комом подкатила к горлу.

В полдень в «Золотом льве» мало посетителей, но шума они производили достаточно. Ушные перепонки Гризетты сжались под натиском чужих голосов, удара ложек о тарелки, стука кружек о стол. Перед глазами всё плыло и подрагивало, как в лихорадочном сне, и Гризетта едва разбирала, куда идет. Она тщательно вглядывалась в каждого посетителя, но ни одного Белого Плаща среди них не было.

Гризетта освободила поднос у нужного стола. Какой-то остроносый писарь сухо поблагодарил ее, и она кивнула без улыбки и энтузиазма. А затем вернулась на кухню.

Там уже Марк сбрасывал с плеч мешок зерна, перед ногами у него кучкой лежали мешки поменьше: мука, овес, соль. Он весь в поту, тяжело дышал, но, заметив сестру, нежно улыбнулся. Гризетта заставила себя улыбнуться в ответ, но вышло натянуто. Она взяла очередной поднос с едой и побрела обратно в зал ни жива ни мертва.

Остаток дня прошел в привычных и хорошо знакомых хлопотах: отнести и убрать тарелки с едой и кружки с элем, подмести пол, протереть лужу, оставленную незадачливым посетителем, или занесенную с улицы грязь. Вечером в таверну набились шумные школяры и заказали много эля; стало по-настоящему душно, и у Гризетты закружилась голова от многообразия запахов и звуков. Она едва не споткнулась, но ее вовремя подхватил за локоть Марк.

— Ты сама не своя, Мышка. Заболела?

Гризетта дернула плечом, нахмурилась и цыкнула. Слишком он внимателен ко всему, слишком прилипчив, слишком печется о ней, а ведь она уже совсем взрослая! Марк понятия не имел, какая она на самом деле. Никто не знал. Кроме Адриана. Гризетта оставила вопрос без ответа и продолжила работу.

С каждым часом надежда увидеть хоть один плащ белого цвета таила, как апрельский снег. Стоило только дверному колокольчику пронзительно звякнуть, как Гризетта с широкой приветливой улыбкой поворачивалась к двери. Но снова не Адриан. И даже не кто-то из его сослуживцев.

С той ночи Гризетта держала монету, которую он подарил, в потайном кармане лифа, у самого сердца. Она маленьким уголечком отогревала ее в минуты отчаяния, не позволяла слабому огоньку надежды потухнуть. Конечно, он придет! У лейтенанта, как у всякого гвардейца, просто-напросто слишком много дел. Не так просто уйти со службы: Адриан должен исполнять свой долг. В ту ночь она несмело спросила его, когда он придет в следующий раз, и он ответил с грустной улыбкой, что сам не знает, но ему было очень хорошо, и она, Гризетта, должна это знать и помнить об этом — что она сделала ему очень хорошо. Одно это воспоминание согревало Гризетту сильнее любого очага.

Теперь у нее есть секрет, совсем как у взрослой. Она стала девушкой, настоящей девушкой, так он ей сказал. Гризетта хранила в памяти все его слова. Забывать непростительно. До того дня, как он снова придет, ей нужно чем-то утешаться.

После полуночи посетителей совсем не осталось. Гризетта убрала со столов, подмела и помыла полы. Всё еще мутило, но мысли о скором сне помогали справляться с недомоганием. Адриан, конечно, придет — его просто задерживают по долгу службы.

Но ни завтра, ни через неделю, ни через месяц лейтенант Адриан так и не объявился.

Надежда всё еще теплилась, но такая крохотная, что монета, оставленная Адрианом, лишь холодила кожу. Гризетта призраком слонялась по таверне, выполняла свои обязанности, как и прежде, но голова полнилась мрачными мыслями. О том, что Адриан забыл ее, она старалась не думать, но эта мысль упрямо находила себе дорогу. Марк, конечно, замечал ее состояние и клевал надоедливыми вопросами. Она отмалчивалась, но он словно видел ее насквозь. Видел ребенка в ее чреве.

Об этом Гризетта тоже старалась не думать. Она не ожидала, что понести может быть так легко. Адриан заверил ее, что знает способ, как этого избежать, и она поверила. Она не хотела, чтобы это случилось до свадьбы, но в ту ночь лейтенант ничего не говорил о свадьбе, только о том, какая Гризетта славная. Если правда вскроется до того, как Адриан вновь объявится в «Золотом льве», родители будут в ярости. Гризетту могут выгнать из дома. Марк навряд ли позволит, но она станет ярким пятном позора на чистой репутации семьи. Ее ждет жизнь старой девы, навеки заточенной в четырех стенах, а ее ребенка заклеймят бастардом. Живот еще слишком мал, но Гризетта уже чувствовала под сердцем дитя. Крошечный сгусток не уставал напоминать о себе то острыми приступами рвоты, то вспышками мигреней, а то неожиданными вкусовыми предпочтениями. И, конечно, ее простыни уже очень давно не обагряла кровь.

Это заметила Габриэла в один из дней, когда кипятила белье и не нашла специально подготовленных для регул отрезков ткани. Гризетта промямлила, что в прошлом месяце она их выкинула, так как ткань стала непригодной, а в этом месяце еще рано. В ту же ночь Гризетта, дождавшись, пока все уснут, тихонько спустилась на кухню с отрезком ткани в руке, достала нож и порезала себе палец. Когда в следующий раз в корзине для грязного белья появились окровавленные лоскуты, Габриэла ничего не сказала.

Но Гризетта постоянно ждала, что ее поймают с поличным и выставят за дверь. Страха стало так много, что он мешал спать, и она решила отправиться на поиски Адриана. Солнечный Берег вмещал в себя пятьдесят тысяч душ, кто-нибудь из них знал, где его найти.

Стоял солнечный, погожий день. Ветер, дующий с Янтарного моря, уже был полон прохлады, и Гризетта накинула шаль. Стоило огромных трудов испросить у матери разрешения отправиться за покупками. Гризетта заранее составила список срочно необходимого, и это убедило Габриэлу.

На Торговой площади как обычно яблоку негде упасть. Гризетта прохаживалась меж рядов, игнорируя зазывающие крики торговцев. О цели своей вылазки не забывала ни на минуту, выискивала в пестрой толпе отрез белоснежной ткани. Совершила несколько покупок из списка, с переменным успехом торгуясь, и наконец нашла пару гвардейцев, что стояли с праздным видом. Она напустила на себя растерянный вид и с колотящимся сердцем приблизилась к ним.

— Благословенного дня вам, добрые сэры, — голос предательски дрожал. Гвардейцы отвлеклись от болтовни с недовольным видом. — Я ищу с-своего… кузена. Он тоже служит в городской гвардии.

Гризетта сочиняла на ходу. Она мало похожа на деревенскую простушку, впервые оказавшуюся в столице.

— Как его зовут? — спросил гвардеец с рыжей бородой.

Гризетта облизнула губы.

— Лейтенант Адриан… Сэр…

Гвардейцы переглянулись и пожали плечами.

— Тебе лучше обратиться к капитану городской гвардии. Иди в район, за которым закреплен твой кузен, и скажи любому гвардейцу, что тебе нужен капитан.

Она не знала, в каком районе города обычно патрулировал Адриан. Он ничего ей об этом не говорил. Но наверняка же есть какие-то списки… Гризетта решилась солгать:

— Насколько мне известно, мой кузен служит в Купеческом районе.

Гвардейцы снова переглянулись, и рыжебородый с заговорщицким видом поддел локтем второго. Кажется, этот маленький спектакль ни капли их не убедил. Кузен, как же…

Второй гвардеец лишь устало вздохнул:

— Ладно, пойдем, отведу тебя к капитану.

Даже если лейтенант Адриан не был закреплен за Купеческим кварталом, капитан наверняка мог знать, в каком подразделении он служил. Навряд ли в городской гвардии много юношей такой же прекрасной наружности.

Капитан — низкорослый, полный мужчина лет сорока с гладковыбритым дойным подбородком — встретил незваных посетителей строгим взглядом. Несмотря на безобидную и совсем не воинственную внешность, капитан казался грубым и принципиальным человеком. Гризетта уловила стойкий запах розовой воды, ненавязчивый, но ощутимый.

— Керин, — обратился капитан к стоящему за спиной Гризетты гвардейцу. — Кого это ты мне привел?

Керин сделал легкий поклон головой.

— Капитан Гериг. Эта девушка утверждает, что ищет кузена, служащего у нас.

Гризетта тихо икнула от испуга, когда пронзительный взгляд карих глаз капитана прицелился в нее. Кажется, еще до того, как Гризетта успела что-то сказать, капитан Гериг разоблачил ее. Мало ли девушек, которые вот так же ищут своих «братьев» в рядах городской стражи? Может, перед ним каждый день оказывается с десяток таких дурочек с нелепой ложью на устах?

— Как тебя зовут? — спросил капитан Гериг.

— Г-гризетта… Сэр…

Капитан вскинул бровь, внимательно изучая дрожащую, словно мокрая кошка, Гризетту.

— Откуда ты?

Гризетта смотрела себе под ноги, не смея лгать капитану Геригу в лицо:

— Из Лойса, сэр…

Гериг недоверчиво хмыкнул. Она знает, что мало похожа на провинциалку, проделавшую длинный путь до столицы: ее платье не похоже на то, что носят деревенские девушки, а ее повадки безошибочно выдают в ней уроженку столицы. Она не уходила дальше предместий, да и в тех была лишь однажды, совсем малюткой, когда отец с Марком взяли ее на сделку с каким-то пасечником: отец вздумал помимо эля варить медовуху.

— У нас в гвардии немного уроженцев Лойса, — сказал Гериг после продолжительной паузы. — Возможно, сумеем тебе помочь. Как зовут твоего кузена?

Тяжело обманывать капитана Герига: он, кажется, искренне желал помочь. Она ляпнула первое, что пришло в голову, совершенно не задумываясь о том, чтобы легенда выглядела правдиво. Стоило тщательно всё обдумать, прежде чем идти на столь опрометчивый шаг. Но сказанного не воротишь. Она не знала, где родился Адриан: в Солнечном Берегу или где-то в отдаленной провинции, — и теперь случайно выпаленная ложь может значительно затруднить поиски.

— Его зовут Адриан, сэр… Лейтенант Адриан.

Капитан Гериг задумался. Много ли гвардейцев с таким именем служат в городе? Сколько из них закреплены за Купеческим кварталом? Может, стоило сказать капитану правду? Он казался справедливым человеком. Быть может, он охотнее помог бы ей, признайся она честно?

— Припоминаю юношей с таким именем… Но как он выглядит?

Гризетта вздохнула. Как бы описала Адриана его кузина? Уж конечно, его красота бросалась в глаза, но не прозвучит ли она слишком мечтательно, описывая его светлые, вьющиеся волосы? Как говорить равнодушно, не превознося его утонченных черт?

— Он довольно высок, сэр… Светлые волосы, голубые глаза. Черты лица… правильные… Прямой нос, тонкие губы.

Капитан Гериг сморщил лоб, пытаясь вспомнить хоть кого-то с похожим описанием внешности.

— Таких у нас добрая половина гвардии… Может, у него есть какие-то отличительные черты? Сколько ему лет?

— Двадцать, сэр. — Гризетта и не кривила душой. Адриан назвал свой возраст той ночью. Хоть что-то она о нем знала. — А что касается отличительных черт… Я давно его не видела, сэр… Не могу сказать, каким он стал.

Это не совсем ложь, но Гризетта всё равно казалась себе бессовестной лгуньей. Она спрашивала себя, почему она сейчас стоит здесь? Конечно, городские гвардейцы не знали усталости, долг велел им всегда быть бдительными, но неужто за минувшие пару месяцев Адриан не мог найти хотя бы минутку, чтобы повидаться с ней? Она надеялась, что причина его отсутствия кроется в ужасной занятости, а не в том, что он к ней охладел или с ним что-то случилось. Неизвестно, что из этого предполагать тяжелее.

— Задала ты мне задачку, девочка… — капитан Гериг покачал головой. — Судя по твоим словам, твой кузен — видный парень. Но я не могу припомнить никого похожего на твое описание. Однако, если твой кузен действительно служит в городской гвардии и закреплен за Купеческим кварталом, он обязательно появится здесь. После каждого патруля гвардейцы приходят отчитаться о проделанной работе и получить жалование. Если твой кузен сегодня при исполнении, он обязательно явится сюда… Рано или поздно.

Гризетта в отчаянии опустила плечи. У нее нет времени, чтобы сидеть весь день на одном месте и караулить Адриана. Сколько ей придется прождать, прежде чем Адриан явится? Если он вообще работает в этом квартале. Но какие еще варианты остаются? Выдуманная кузина из Лойса наверняка терпеливо дождалась бы родственника, но Гризетте надо до сумерек возвратиться домой. Все и без того весь последний месяц косятся на нее с подозрением.

Она улыбнулась капитану в притворной благодарности.

— Ты где живешь, девочка?

— Сэр… Я остановилась в таверне «Золотой лев», что на Кривой улице.

Вероятно, кузина из Лойса ответила бы так.

— Если твой кузен придет, я расскажу ему о тебе, — участливо сказал капитан Гериг. — И о том, где тебя найти.

У Гризетты похолодело внутри, она подалась вперед и воскликнула с неподдельной тревогой:

— Нет! Нет, пожалуйста, не надо!

Она не знала, почему вдруг у нее вырвались эти слова. Сомнение осклизлым ужом свернулось внутри, устроив себе уютное гнездышко. Она не была уверена, что Адриан придет на ее зов. Эта мысль молотом обрушилась на нее. Она сгорбилась и опустила голову, почти касаясь подбородком ключиц.

— То есть… — уже тише сказала Гризетта, — не утруждайте себя, пожалуйста… Я подожду, как вы и велели… Так будет лучше…

Вероятно, у капитана Герига не было ни времени, ни желания уговаривать странную просительницу, так что он пожал плечами. К счастью для Гризетты, которой совсем не на руку деятельное участие. Она сделала неуклюжий книксен и выбежала из кабинета мимо озадаченного Керина. Ей хотелось скорее покинуть это место и людей, ставших свидетелями ее позора.

Вновь оказавшись на шумной, суетливой улице, Гризетта перевела дыхание. Итак, ее маленькое усилие не привело ни к какому результату. Сидеть и ждать бессмысленно, как и с надеждой заглядывать в лица каждого гвардейца, встречающегося ей на пути. Может, стоит вовсе оставить эту глупую затею? Если бы он хотел, нашел бы способ связаться с ней.

Гризетта не была искушена в любовных делах. Но казалось очевидным, что влюбленный юноша не пропадает надолго. Она могла спросить у братьев: у Дюка, например, который часто бегал на свидания с девушками, или у Тимоти, который уже вошел в подходящий для любви возраст. Но ни Дюк, ни Тимоти не смогут ей ответить так, как это сделал бы Марк, как назло, абсолютно равнодушный к этой стороне жизни. Впрочем, даже если бы у Марка была девушка, Гризетта ни за что не осмелилась бы заговорить с ним об этом — слишком стыдно. Нечего и думать, чтобы спросить совета у матери. Габриэла наверняка велит дочери не донимать ее глупыми вопросами.

В таких невеселых мыслях ее застал вернувшийся Керин.

— Ты ведь не кузина, правда. — Это не был вопрос. Гризетта вздрогнула, как от удара, поджала губы и с оскорбленным видом отвернулась. — Мне всё равно, какие у тебя дела к этому твоему лейтенанту, но дам тебе совет: забудь его.

Да как он смеет? Какое ему вообще дело?

— Будь ты моей сестрой или дочерью, я бы скорее отходил тебя кнутом, чем позволил вот так унижаться.

Гризетта покраснела с головы до пят, глаза наполнились злыми слезами, но усилием воли она не позволила им пролиться.

— У тебя семья-то есть? — спросил Керин. — Иди-ка лучше домой и выбрось эту блажь из головы.

Гризетта заскрипела зубами и наконец обратила внимание на Керина. Его скорее забавляли ее попытки казаться взрослой и самостоятельной. Липкий холод волной прошелся вдоль позвоночника, и она тут же позабыла все слова, какие хотела бросить в порыве гнева. Керин удрученно покачал головой, словно родитель, недовольный поведением ребенка, а затем и вовсе ушел.

Да что он себе позволяет? Какое представление имеет о ситуации, в которой она оказалась? Гризетта не знала, как дать выход своей злости, поэтому отшвырнула носком ботинка камень. Внезапный приступ тошноты оказался как нельзя кстати. Она отошла в сторону и ее стошнило в начинающие сбрасывать листву кусты.

Хотелось кричать, плакать, запустить корзинкой в случайного прохожего и разорвать на себе одежду от отчаяния. Где и как ей теперь искать Адриана, а главное, зачем? Уж не думает ли она, наивная дурочка, что он, узнав о беременности, тут же женится на ней? Но может, она ошибается на его счет, может, все они, включая Марка, ошибаются? Ведь не может же человек, столь благородно защитивший ее честь, оказаться подлым мерзавцем? Гризетта сплюнула остатки желчи и наконец выпрямилась.

Словно приведение, она на негнущихся ногах направилась в сторону Торговой площади. Нужно завершить покупки и вернуться к работе в «Золотом льве», пусть даже земля разверзнется под ногами.

На Торговой площади толпа гуще обычного, и Гризетта, словно рыба, без труда влилась в ее течение. От обилия голосов, цвета и запахов вновь стало не по себе, но она мужественно терпела.

В центре площади располагался помост. Раньше, еще до ее рождения, там проводили публичные казни, а теперь выступают всякого рода шуты, актеры и менестрели. Сейчас здесь столпились люди, и Гризетта решила подойти ближе. Она остановилась возле плотной стены из тел и услышала оглушительный звук рожков. Гомон голосов стих, и на помост вышел королевский глашатай, одетый в белую с позолотой ливрею. Он откашлялся и, глубоко вздохнув, выпалил:

— Сим сообщаем Вам, достопочтенные граждане Солнечного Берега, что Ее Величество королева Рианорикс Лавель, в девичестве Дар’Ааден, благославлена Всеблагой Матерью Мэвой на рождение ребенка! Придворные лекари и ученые королевские мужи полагают, что по всем признакам, Ее Величество королева ожидает здорового мальчика, достойного продолжателя великой династии Лавелей, потомков самого Солнца и Матери Мэвы!

Вновь зазвучали рожки, и несколько голубей испуганно взмыли вверх. По толпе прокатился ропот, затем радостное возбуждение и крики. Люди были охвачены счастьем, словно с рождением очередного королевского отпрыска каждому в карман упадет по тысяче золотых монет.

Гризетта, слишком раздосадованная беседой с городскими гвардейцами, не разделяла всеобщего ликования. Не будь она объята горем, с удовольствием присоединилась бы к веселью. Люди обнимались и поздравляли друг друга, даже если были едва знакомы. После рождения принца Альбера Мэва целых девять лет не давала королевской чете ребенка. Королю был необходим еще один сын на случай, если со старшим что-то случится. Пять лет назад в Эосе свирепствовала красная лихорадка, без разбору уносящая жизни как самых бедных, так и самых богатых. Не минула она и королевский дворец. Принц Альбер тяжело заболел, что вызвало много волнений среди знати и простолюдинов. Болезнь удалось побороть, но в воздухе застыл вопрос: что будет делать король, если принца свалит очередная хворь?

Отовсюду раздавались радостные возгласы, торговцы соревновались в щедрости, предлагая особые скидки и подарки в честь скорого рождения ребенка. Гризетта равнодушно проходила сквозь торговые ряды, игнорируя заманчивые предложения. Она искала прореху в толпе, через которую можно выскочить на свежий воздух, и вдруг заметила мелькнувший отрез белой ткани, в которой безошибочно угадала плащ городского гвардейца.

Она отчаянно бросилась вглубь толпы. Не привиделось ли ей? А даже если не привиделось, мало ли сейчас гвардейцев на Торговой площади? Как она могла знать, что это именно тот, в ком она так отчаянно нуждалась? Изможденное бесконечными тревогами сердце стучало так громко, что заглушало голос разума. Ей чудился его неповторимый мускусный запах. В отчаянии она окликнула его, но ее голос утонул в гвалте. Она едва не упала и не расплакалась, как маленький ребенок.

Нигде не видно желанного белого проблеска, но она продолжала прокладывать себе путь и наконец оказалась вознагражденной за упорство: вот он, подол белого плаща, прямо перед ее носом. Она вцепилась в него, и Адриан обернулся. Это он, правда он! Не иначе сама Мэва привела к нему — слишком счастливое, слишком непостижимое совпадение! Гризетта уронила корзинку, и та тотчас же безвозвратно сгинула в море человеческих тел. Но какое ей теперь дело до дурацкой корзинки и неизбежного нагоняя от матери, который, когда вот он, живой, настоящий, дышащий и такой красивый! Он смотрел на нее прекрасными синими глазами и не узнавал.

Он не узнавал ее. Она отчетливо читала это в его взгляде. Адриан смотрел равнодушно. Так смотрят на замечтавшегося зеваку, случайно наступившего на подол платья, или маленького, грязного попрошайку, нагло тянущего руки к чужому кошельку.

— Адриан! — воскликнула Гризетта, в надежде хватаясь за белый рукав его ливреи. — Адриан…

Ей стало страшно, что он уйдет, отмахнется от нее, как от надоедливой мухи или рыскающей под ногами крысы, поэтому она вцепилась в него мертвой хваткой. Он безуспешно вскинул локоть, и правда пытаясь избавиться от нее. Но она так долго, так безуспешно ждала этой встречи, что теперь ни за что не отпустит его, даже если придется волочиться за ним в грязи.

Адриан присмотрелся к ней. В глубине голубых глаз вспыхнул страх, но тут же исчез, придавленный гневным негодованием. Он сомкнул пальцы свободной руки на ее запястье и грубо, не заботясь о сохранности своей ноши, потянул прочь из толпы, в тень переулка. Там он отшвырнул ее от себя, словно блохастую кошку, и Гризетта больно ударилась лопатками холодную стену чьего-то дома. В переулке отвратительно пахло мусором, мочой и крысами, зато было достаточно тихо, чтобы расслышать полный ядовитого презрения шепот Адриана:

— Мэва тебя подери, что ты себе позволяешь?!

Его тон не оставил места для сомнений: он совсем не желал ее видеть. Гризетта догадывалась, но обидные слезы сами всё равно выступили на ресницах. За что он с ней так? Неужели она заслужила подобное отношение? Она ведь изо всех сил старалась ему угодить, делала, что он велел, даже если ее это смущало. Ее слепая преданность и вера в его непогрешимость и благородство сыграли с ней злую шутку. Гризетта дрожала от сотрясающих тело рыданий, не сдерживаясь.

— Ради Мэвы, не реви! — рявкнул Адриан и замахнулся. Гризетта зажмурилась и прижалась к стене, пытаясь с ней слиться.

Конечно, он не собирался ее бить. Она несмело открыла глаза. Она так скучала всё это время без него, так жаждала увидеть, а теперь жалеет. Она ожидала чего угодно: холодности, презрения, разочарования, притворства, но не равнодушного раздражения.

— Глупая девчонка, что тебе нужно?

Гризетта терзалась догадками, почему он назвал ее именно так: потому ли, что действительно считал так или потому, что совсем не помнил ее имени? Гризетте не хотелось всерьез рассматривать второй вариант. Она до сих пор хранила в памяти каждую минуту того рокового вечера, помнила, как он сказал, что у нее красивое имя и оно так ей подходит. А теперь вот, пожалуйста, «глупая девчонка».

А действительно, что ей нужно от него теперь, после устроенного ей «теплого» приема? Чтобы он рассыпался в словах любви? Чтобы извинился за долгое отсутствие, присовокупив извинения рассказом о злоключениях, мешающих воссоединению? Чтобы, наконец, узнав о зреющем в ее чреве плоде, обезумел от счастья и потащил в ближайшую Обитель для заключения брака? Ни один из этих вариантов не казался реальным. Пожалуй, Адриан был слишком мягок, назвав ее глупой. Она непроходимая дура.

Она безутешно рыдала. Это вызывало в Адриане скуку, сдобренную отвращением. Он смотрел на нее, как на противного, толстого слизня, копошащегося в грязи. Словно она — зловонные нечистоты, случайно оказавшиеся на его сапогах. Нет сомнений, ее слезы раздражали его. От этого она заплакала только горше. Адриан отшатнулся от нее, как от чумной. Наверняка он желал уйти прямо сейчас, оставить ее на милость судьбе. Неясно, что именно мешало ему это сделать — те жалкие крохи чести и совести, которые у него оставались, или растерянность. Гризетта совсем не хотела знать ответ.

Чего она действительно хотела, чтобы этот мучительный день остался далеко позади. Хотела забыть, что когда-либо знала лейтенанта Адриана, что так легко угодила в его безыскусные сети, что оказалась такой легкой добычей. Хотела очутиться дома, кинуться в теплые, утешающие объятья Марка и рыдать, бесконечно долго и громко рыдать, пока слез совсем не останется. Хотела снова стать маленькой и беспомощной, чтобы о ней заботились, ничего от нее не требовали и баловали. Только вот ничего из этого невозможно. Сейчас она здесь, застряла в этом мучительном и самом темном моменте ее жизни, как застревает неосторожная плеча в липком куске смолы.

Подчиняясь внезапному импульсу, Гризетта выхватила из потайного кармана лифа золотую монету, которую так бережно хранила у сердца всë это время. Она неприятно жгла ладонь. В глазах Адриана плескалось недоумение пополам с любопытством. Конечно, он не помнил. Вероятно, он оставляет каждой своей шлюхе по такой монете — из показной щедрости, «за беспокойство». Гризетта вздрогнула, вспомнив ту ночь и интонации его сладкого, как мед, голоса, как он вложил эту злосчастную монету в ее руку. Она могла бы давно потратить ее, купить пару новых атласных чулок или шелковый чепец, но хранила, как талисман, как залог возвращения Адриана. Ей стало стыдно, что всё это время она позволяла себе надеяться, не замечая очевидного, утешая себя сладкой ложью. Больше она не совершит такой ошибки.

Она с размаху бросила в него монету. Та отскочила от нагрудника и упала во влажную грязь переулка.

— Вот тебе! За беспокойство! — выпалила Гризетта и бросилась прочь.

Толпа легко подхватила ее, такую маленькую, худенькую и безвольную, и понесла сквозь торговые ряды. Слезы оседали на щеках вместе с городской пылью и неприятно холодили кожу. Ей стоило купить новую корзинку вместо утерянной и хотя бы часть из имеющегося списка — на весь не хватит денег, — чтобы не нарваться на гнев матери, но думать сейчас об этом решительно не было сил. Ее сердце разрывало на мелкие лоскуты, душу выворачивало наизнанку, она сама себе казалась такой втоптанной в грязь и уничтоженной пламенем, что не могла осмыслить реальность. Бежала, словно за ней велась погоня, прорывалась сквозь полчища голодных монстров.

Гризетта не помнила, как свернула на Кривую улицу, зигзагом петляющую меж покосившихся домов. Она едва могла дышать от горя и потрясения. Достигнув деревянной вывески в виде льва со злой мордой, Гризетта остановилась и вытерла безостановочно бегущие слезы. Никто не должен видеть ее в таком состоянии.

Приятный полумрак таверны упокоил ее и скрыл безобразный, измученный вид от зорких глаз Марка, который стоял за стойкой, протирая пузатые бочки с элем. Он улыбнулся ей, но его улыбка тут же померкла, когда он заметил, что она вернулась с пустыми руками. Гризетта решительно прошла на кухню. Она не сможет сейчас выдержать его докучливую заботу.

На кухне Габриэла ожидаемо разразилась страшной руганью. Гризетта стоически снесла все крики: ни один мускул на ее лице не дрогнул. Как только мать замолкла, Гризетта спокойно направилась обслуживать посетителей.

Остаток дня она старалась не думать о случившемся днем, но то и дело перед мысленным взором вставало красивое лицо Адриана. Гризетта вела себя с посетителями приветливее обычного: улыбалась каждому, желала приятного вечера и смеялась с их шуток. Отец одобрительно кивал головой и даже удостоил ее сдержанной похвалы.

Когда последний пьяница покинул «Золотой лев», Гризетта с облегчением сняла маску доброжелательности. Она размяла поясницу и села, решив несколько минут отдохнуть, прежде чем заняться уборкой. В таком положении ее застал Марк, вылезающий из погреба.

— Мышка, ты сама не своя последние дни. — Марк сел рядом и сцепил ладони в замок. — Что у тебя случилось?

Гризетта думала, что выплакала все слезы сегодня днем, что сил у нее больше не осталось, но предательская соль вновь разъедала глаза. Ей стыдно перед Марком, заботливым, ничего не подозревающим Марком. Она знала, что он ни за что ее не осудит, и все-таки не могла ничего ему рассказать. Язык во рту был таким распухшим и большим, что казалось, горло заткнули кляпом. Гризетта хотела заставить себя взглянуть на брата — быть может, он поймет всë по одному взгляду, — но было мучительно встречаться с его чистыми, словно два горных озера, честными глазами. Всë это время он был прав на счет Адриана, но Гризетта, ослепленная любовью, считала, что Марк заблуждался из банальной зависти. Марку опостылела его жизнь, он ненавидел «Золотой лев» и свой долг старшего сына, который, правда, послушно исполнял.

Он осторожно коснулся ее руки. Слезы рвались наружу, но Гризетта сдержалась.

— Когда ты родилась, Мышка, я сразу тебя полюбил. Стыдно признаться, но ни к одному из братьев я не чувствовал такого же трепета и нежности, как к тебе. Ты была такой крохой… — Марк усмехнулся. — Тогда я поклялся защищать тебя. Я, может, чересчур тебя опекаю и оберегаю, не даю тебе свободы, хоть ты уже почти взрослая девушка… Но это всё оттого, что я переживаю за тебя. Прости, если был невыносим. У тебя, конечно же, есть свои секреты, о которых я не имею права знать. Но если тебя что-то гложет, что-то волнует, ты можешь рассказать мне об этом, и я постараюсь помочь…

Она всё же заплакала. Лучше бы он молчал, не говорил ей столько добрых слов. Она не заслуживала его любви. Она предала его доверие. Она теперь грязная. В ее чреве зреет плод постыдной похоти, вечное напоминание о том, как она опозорила себя и семью. Марк, при всей его доброте, просто не понимал, в какой ужасной ситуации она оказалась. Она не могла открыть ему свою постыдную тайну. Не сейчас. Возможно, позже, когда боль перестанет быть такой резкой и оглушительной, а живот вырастет настолько, что скрывать его окажется бессмысленным. Но и тогда она не уверена, что Марк поймет ее. Она ведь сама во всем виновата. Никто не приставлял к ее горлу нож и не вынуждал красться под покровом ночи в комнату к Адриану. Она пошла на это добровольно.

— Мне бы хотелось, Мышка, чтобы ты была счастлива. Что бы тебя сейчас ни угнетало, знай, что всегда есть шанс всё исправить.

Гризетта дрожала, словно в таверне не стояла духота от вечно горящего очага. Она мечтала вырваться из рук Марка, взбежать по лестнице и запереться в какой-нибудь свободной комнате, чтобы дать наконец волю слезам. Он пытался утешить ее, развеселить, но с каждым словом ей становилось всё горше. Она бы изобразила на лице холодное недовольство, сказала бы что-нибудь грубое и злое, чтобы только отвадить Марка, но слезы заклеили рот. Стоит только произнести что-нибудь, и тогда Марк точно не отцепится, пока она не выложит ему всю правду. Марк знал ее порой лучше ее самой. Безошибочно угадывал ее настроение, всегда находил нужный ключ к самым потаенным уголкам души. Но сейчас эта его удивительная способность действовала на нервы.

— Ладно, Мышка, — вздохнул Марк и наконец отпустил ее руку. — Беги наверх, ложись спать. Ты очень устала. Я уберу тут всё.

Гризетта хотела возразить, но Марк не дал ей шанса, бережно вытер висящие на ресницах, словно иней на ветвях деревьев, слезы. Он ничего не сказал и ничего не спросил. Она благодарно закрыла глаза, позволяя себе напитаться любовью старшего брата.

Глава III. Гризетта

Гризетта плотнее закуталась в старую шерстяную шаль, всю в дырках, и припала лбом к стеклу маленького чердачного окошка. Сквозь него виднелся унылый городской пейзаж. Дорожная черная грязь надежно укрылась под тонким слоем снега. Довольно скоро громоздкие колеса повозок и копыта запряженных лошадей сотрут снежный ковер, превратив дороги в слякотное серое болото. Снег в Эосе никогда не задерживался надолго. Зима, хоть и вступила в свои права, щадила изнеженных горожан, не привыкших к суровым холодам. Гризетта же, вопреки большинству жителей Солнечного Берега, вовсе не желала, чтобы зима заканчивалась: живот уже заметно вздулся, но его пока удавалось прятать. Весной же это станет практически невозможно, а к лету она должна будет разрешиться от бремени.

На чердаке стоял холод, но Гризетта дрожала не из-за этого. Она страшилась будущего, гадала, как и когда ее секрет раскроют. Что с ней тогда сделают? Выкинут на улицу, как грязного пса? Запрут здесь, чтобы не мозолила лишний раз глаз и не напоминала о позоре? Скрепя сердце, позволят остаться, но отберут ребенка, как только тот появится на свет, чтобы отдать в приют или подкинуть кому-нибудь под дверь? Как бы ни сложилась жизнь, ей ясно одно: беззаботной, счастливой и простой она не будет.

Внизу весело горел очаг, потрескивая деревом, но спускаться не хотелось, хотя уже давно пора. Марк, наверное, с ног сбился, пытаясь сладить с посетителями. Сегодня это снова были моряки. Но в отличие от предыдущих, эти прибыли с далеких северных Манхеймских островов. Не все из них говорили на эосском, а те, что говорили, до того коверкали слова, что понять их удавалось с трудом. Впрочем, Марк был искренне рад иностранцам. С нескрываемым интересом вслушивался в незнакомую речь и щедро наполнял кружки элем.

Хотя Гризетта и ослабла от бесконечной работы, которая в ее положении представлялась непосильной, нужно двигаться. Неохотно она покинула чердак.

Внизу стоял плотный жар. Гризетту бросило в пот. Но развязывать шаль она не спешила. Это была дополнительная маскировка выпирающего живота, с ней спокойнее.

Манхеймские моряки были исполнены сурового достоинства, спокойны и сдержанны. Не заводили песен и не отпускали в ее сторону непристойностей. Их интересовал лишь кислый эль и сочащееся жиром жаркое Габриэлы, которое та едва успевала готовить. К суетящемуся вокруг них Марку они относились как к досадной помехе, вроде свистящего над ухом комара. Терпели его с равнодушием, надеясь, что незаинтересованность охладит его пыл. Но Марк, увлеченный фантазиями о диких землях, не замечал недовольства и раздражения.

Манхеймцы в порту Солнечного Берега — явление довольно частое в последний десяток лет, и всё же ни один из них еще не заглядывал в «Золотой лев». Марк старался сыскать расположение команды «Норда», которому предстоит простоять в гавани еще неделю. Капитан — длиннобородый высокий мужчина устрашающей наружности — щедро заплатил за постой каждого моряка, и Гризетте пришлось несколько часов подготавливать комнаты, борясь со слабостью. Она боялась, что ее недуг не позволил выполнить работу добросовестно, но тут уже ничего не поделаешь. В ее состоянии недопустимо столько работать.

Марк увлеченно болтал с манхеймским моряком, слепым на правый глаз. Его немигающее, бледное око смотрело словно насквозь. На Гризетту команда «Норда» наводила иррациональный страх, а вот Марк, судя по горящему взору, был свободен от предубеждений. Он не замечал сестру. Она привыкла, что у Марка всегда припасены для нее ласковый взгляд, доброе слово или объятье, а сейчас он как будто полностью ее позабыл.

Уязвленная, Гризетта направилась в кухню. Парадоксально, но с каждым днем Гризетта становилась спокойнее. Полная противоположность той безнадежно рыдающей от обиды и предательства девочке. Беспокойство, конечно, никуда не ушло, но в значительной степени уравновесилось приобретенной способностью словно застывать во времени, замечая то, что недоступно другим людям. Гризетта гадала, чувствуют ли подобное все беременные женщины, но спросить без риска выдать свою тайну она не могла, а потому довольствовалась собственными ощущениями.

В кухне по-особенному жарко. В клубах горячего пара трудилась краснолицая мать. На ее лбу сверкали бисеринки пота. Она кивнула головой на дюжину аппетитных тарелок, и Гризетта унесла их прочь.

Носить тяжелые подносы с каждым днем становилось всё сложнее. Расставляя тарелки перед манхеймцами, от которых неприятно пахло соленой водой, Гризетта подавляла тошноту.

Она долго раздумывала, изучая свое бледное отражение в треснувшем зеркале, над возможными вариантами устроить будущее, и все до единого отмела как неосуществимые. Жеманничать с клиентами, заполучив непритязательного мужа? Но в жизни Гризетты и без того слишком много лжи, чтобы множить ее. Отправиться в городские предместья в поисках ведьмы, которая не станет задавать лишних вопросов и даст волшебный настой для избавления от ребенка? Слишком опасно и ненадежно. Признаться Марку? Отправиться на покаяние к матери и отцу? Легче сразу накинуть петлю на шею. Сбежать из дома? Но где и как она будет жить, на какие деньги? Иногда ничего не делать — лучшее, что можно сделать. По крайней мере, именно так Гризетта успокаивала себя.

Она подала тарелку соблазнительно дымящегося жаркого слепому на один глаз манхеймцу, занятому беседой с Марком. Он изо всех сил выдавливал из себя рычащие звуки манхеймского языка:

— Раззра…

Манхеймец покачал головой и требовательно постучал указательным пальцем по деревянной поверхности стола.

— Р’разгхра… — старательно, по капле, цедил звуки Марк. Выглядел он так, словно совершил воинственный подвиг, за который полагается быть увековеченным в песне.

— И что это значит? — спросила Гризетта.

— Спа-с-сибо, — ответил манхеймец и добавил какую-то неведомую тарабарщину на своем варварском языке.

— Дарра учит меня языку, — объяснил Марк. — Я уже знаю целых семь слов.

Поразительно, но Марк походил на ребенка, когда так глупо бахвалился. Гризетта не видела ничего удивительного в манхеймском языке. В конце концов, еще недавно манхеймцы высаживались на Эос с единственной целью: убивать и грабить, захватывать в плен и отнимать младенцев от материнской груди, чтобы вырастить из них послушных рабов. Она была совсем малюткой, когда изнурительная, односторонняя война с дикарями кончилась подписанием выгодного для двух сторон мира. Эос получили манхеймскую королеву, древесину, железо и пушнину, а Манхеймские острова — право беспошлинной торговли и выгодного союзника. Теперь с манхеймцами предпочитали дружить, позабыв о годах унижения и бесконечных войн. Марк, похоже, был слишком очарован несбыточными фантазиями о далеких землях, где всё не как в опостылевшем Эосе. Глупые мальчишки. Вечно гонятся за тем, что может их убить.

— Отец заметит и станет ругать. — Гризетта беспощадно разбила всю радость нового. — Да и мне нужна лишняя пара рук.

Марк помрачнел и, вставляя в свою речь манхеймские слова, объяснил новому знакомцу, что вынужден заняться делом. Манхеймец кивнул, покорно принимая судьбу, и углубился в тарелку, жадно чавкая.

Гризетта тоже вернулась к работе. В свободные минуты она пыталась отыскать в себе хотя бы толику любви к ребенку, но обнаружила, что не может относиться к нему иначе, чем как к высасывающему по капле сок жизни паразиту. Она корила себя за жестокосердие, но не могла переменить мнение. Возможно, когда ребенок родится, в ней проснется та самозабвенная и жертвенная материнская любовь, о которой поется в песнях, но пока беременность только добавляла трудностей. Порой Гризетта чувствовала, как внутри зрела новая жизнь, и это ощущение было приятно и волнительно, но вместе с тем причиняло много боли. Она желала, чтобы он там вовсе никогда не появлялся, но время нельзя повернуть вспять. Приходилось мириться с последствиями собственной наивности.

Об Адриане она думала с холодным гневом. Ее тело больше не принадлежало ей. Оно захвачено его семенем, и на нем цвели многочисленные синяки и ожоги его прикосновений.

Манхеймцы не шумели, хотя вливали в себя эля не меньше, чем эосские моряки, зато ели в два раза больше, словно оголодавшие медведи. Прикончив практически все запасы мяса, какие были в закромах, они неспешно поднялись с мест и отправились на верхние этажи, в специально отведенные для них комнаты. Гризетта убирала со столов, чувствуя невозможные контролировать позывы к тошноте.

Марк натирал полы так, чтобы они блестели, и постоянно бегал в погреб на окрики отца. Он то и дело бросал полные жажды познаний взгляды на лестницу, в темном пролете которой скрылась дюжина крепких манхеймцев.

Гризетте не нравились эти взгляды. Было в них что-то беспокойное и безрассудное, как у мотылька, самозабвенно летящего на смертоносный свет. Они отнимали Марка. Он был незыблем и надежен, как тысячелетняя горная гряда. Без него всё пойдет прахом, развалится. Гризетта дула губы, как избалованная девочка, которой отказали в конфетах на ужин. Она не могла объяснить себе, почему обиделась на Марка, он ведь, в сущности, не сделал ничего дурного. Она тщетно пыталась обуздать ревность. Марк имел право на секреты. Ничего не случится из-за невинного увлечения чужим языком. Никуда он не денется из «Золотого льва». Он врос в это место, пустил корни, стал единым целым со скрипящими половицами и стенами в трещинах. Даже если бы захотел, — а он ведь действительно хочет, — он не сможет просто так ее оставить.

Гризетта положила ладонь на живот, пытаясь успокоить странный спазм. Пожалуй, он чересчур огромен, окружающие точно могли заподозрить неладное. Гризетта нахмурилась, пытаясь сообразить, как ей и дальше скрывать интересное положение? Быть может, стоило утягивать живот кусками ткани? Интересно, насколько это неприятно или больно, не повредит ли ей и не вызовет ли преждевременные роды? Но оставлять всё как есть еще опаснее: ей необходимо выиграть еще несколько спокойных месяцев, чтобы придумать, что делать дальше.

Под ладонью медленно разливалось тепло, подобно густому скользкому маслу. Гризетта хотела убрать руку, но настигшее ее чувство слишком новое и необычное, чтобы его игнорировать. Она пыталась ему сопротивляться, но с каждой секундой это становилось всё сложнее. Гризетта несмело погладила живот. Ее едва не сбило с ног оглушительной волной. Это незнакомое ощущение такое сильное, что она потеряла счет времени и перестала понимать, где находится. Неотвратимость новой жизни почти придавливала ее к земле и вскружила голову так, что вызывала новый приступ тошноты. Гризетта задержала дыхание, чтобы ее не вырвало, но спазм слишком болезненный и горький, так что она не удержалась. Зловонная лужа зеленоватого цвета распласталась на полу. Гризетта закашлялась, вытирая рот. Как ей надоело просыпаться каждое утро и чувствовать себя так, словно ночь она провела на холодных каменных плитах. Надоело, что почти вся еда вызывает резкие приступы тошноты. Надоело, что отекают ноги и ломит поясницу, словно у старухи. Надоели мигрени и головокружения. Надоело это болезненное полусуществование, как у стоящего одной ногой в могиле.

Быть может, она и правда умирает? Ведь скольких женщин убили роды? Скольких разорвали их собственные дети, с муками выходящие наружу? Гризетта похолодела, представляя свое распухшее, синюшное тело с разворошенным чревом. В ее жизни мало приятного, но умирать не хотелось. Внутри еще теплилась маленькая надежда на хорошее будущее. Если бы не этот тусклый свет во мраке, она давно бы умерла.

Из погреба вышел Марк. На его лице маской застыло выражение безмятежности, словно разом разрешились все проблемы. Он нес в руках ящик, в котором в такт его шагов звенели бутылки мутного эля. Марк прошел мимо — Гризетту обдало кислым хмельным запахом — и внезапно замолк, остановился как вкопанный и медленно повернулся к ней лицом. Их взгляды встретились: его, настороженный и обеспокоенный, и ее, недоумевающий и строгий. Марк медленно опустил глаза к ее ногам и нахмурился.

Ну, конечно, он увидел лужу рвоты. Всё-то он замечал.

Гризетта с вызовом скрестила руки на груди. Марк рассматривал пол так внимательно, что, можно подумать, между досками спрятано несметное богатство. Наконец он спросил:

— Что это?

— Один из твоих манхеймских дружков оставил на память, — быстро нашла ответ Гризетта. — А ты несешь им еще? — Она показала на тяжелый ящик в его руках.

— Угу.

Кажется, он не поверил. Она определила это по тени, скользнувшей по его лицу.

— С тобой точно всё в порядке, Мышка?

Гризетта кивнула. Говорить откровенную ложь было слишком стыдно. Поэтому она напустила на себя раздраженный вид и закатила глаза.

— Когда ты уже перестанешь бегать за мной, как наседка, и займешься собой? — Вопрос прозвучал слишком грубо. Не так, как она хотела. — Найдешь себе девушку, в конце концов? Женишься, как все мужчины в твоем возрасте?

Она бы с радостью поведала правду, но рот словно залили жидким металлом. Она способна произнести какие угодно слова, кроме тех, что острыми костьми застряли у нее в горле.

— Мышка… — Марк стоял с таким растерянным видом, словно оказался в незнакомой стране и не знал, как найти дорогу обратно. — Что на тебя нашло?

— Ничего.

Ей было стыдно, что приходилось так поступать. Она смотрела в ничего не понимающее лицо брата и видела в его широко распахнутых глазах свое отражение. Маленькая, сухонькая злюка, кусающая руку, которая хочет ее погладить.

— Ладно, Гризетта... — Он нечасто так ее называл. Только когда злился. — Будь по-твоему. Убери тут всё.

Он указал на лужу рвоты с отвращением. Стремительно развернулся и направился к лестнице к лестнице.

Конечно, она его обидела. Слова, которые против воли вырвались из нее, ранили бы кого угодно, а Марка, чуткого, мягкого Марка, ранили тем более. Гризетта тяжело опустилась на колени и намочила ветхую тряпку, после чего вытерла лужу. Вытерла она совсем неаккуратно, лишь сильнее размазала грязь по полу, но на большее не хватило выдержки. Ей хотелось рухнуть прямо здесь и наконец как следует выспаться без болей в каждой кости. Но так получится еще нескоро.

Марк был отходчив и слишком любил ее, чтобы затаить обиду в сердце из-за неосторожно брошенных слов. И всё-таки сомнения грызли Гризетту, словно дюжина мышей кусок сухого хлеба: она ведь не в первый раз вела себя с ним так грубо. С тех пор, как в их жизнях появился проклятый Адриан, она только и делала, что отталкивала его от себя. Ближе никого не было, может, стоило ему довериться? Рассказать всю правду и попросить прощения? Может, он поймет ее и не осудит? Даже если он на самом деле в ней разочаруется, не скажет об этом? Да и мало кто способен разочароваться в ней сильнее, чем она сама. Это ей приходилось жить с бременем совершенной ошибки и терзаться от страха за будущее.

На втором этаже, где уже разбрелись по комнатам манхеймцы, она прислушалась к глухим звукам за стенами, но не услышала ничего интересного. Гризетта мотнула головой, отгоняя навязчивые мысли и образы: о Марке и его увлечении этими грубыми и диким людьми. Можно подумать, кучка каких-то грязных оборванцев милее его сердцу, чем семья. Тут же она осадила себя. Она несправедлива к брату и вдобавок ко всему лицемерна. Сама же вопрошала несколько минут назад, когда он начнет заниматься своей жизнью, и теперь, когда это действительно происходит, недовольна и ревнует. Как будто Марк должен принадлежать только ей, заботиться только о ней и любить только ее. Интересно, появись вместо манхеймцев девушка, как бы реагировала Гризетта? Наверное, вовсю бы готовилась расцарапать несчастной лицо. Нет, она попросит прощения завтра.

Гризетта взобралась на третий этаж, где располагались комнаты домочадцев. Сегодня ей не хотелось ложится рядом с матерью. У нее не было постоянного спального места. Иногда она ложилась в одну постель с матерью, иногда располагалась на тахте, иногда сворачивалась клубком на кровати Марка, а тот, дабы ей не мешать, спал на полу. Но сегодня ей как никогда прежде хотелось спасительного одиночества. Она поднялась выше, на холодный чердак. Спать там зимой довольно рискованно для здоровья, но она слишком устала и слишком истосковалась по покою. На чердаке чего только не было: нашлось место и для изъеденной термитами кровати, на которой расположился пятнистый дырявый матрас. Гризетта запаслась двумя одеялами, шерстяной шалью и подушкой, закуталась и погрузилась в беспокойный сон.

Проснулась она в поту. За маленьким окном занималась бледно-лиловая зимняя заря. Тело била мелкая дрожь, матрас запрел от пота, волосы мокрыми прядями змеились по подушке. Ее знобило и вместе с тем было нестерпимо жарко. Она с трудом выбралась из постели, но озноб свалил ее обратно. Она свернулась в узелок из одеял и шали, накрыла голову, и дрожала так, что обветшалая кровать под ней ходила ходуном. Во рту было сухо, хотелось пить, но вместе с тем не переставала мучить тошнота. Неужто она заболела? Давно с ней не случалось подобного, а если и бывало, она всегда переносила болезнь на ногах. Но сейчас другой случай. Сейчас она знала, что не сможет встать с постели, даже если бы хотела. А она не хотела. Совсем не хотела. Лучше провести всю оставшуюся жизнь на плесневелом чердаке, чем снова спускаться вниз, в это чадное царство кислого эля и человеческой вони.

Гризетта никогда не позволяла себе просто лежать без дела и цели, не для сна, — и сейчас это оказалось довольно приятным занятием. Позволить поглотить себя постельному монстру, стечь жидкой бесформенной массой, пропитывая матрасную ткань. Интересно, как скоро заметят ее отсутствие и обнаружат ее здесь, лежащую в луже собственного пота, дрожащую и больную? Отец не захочет слышать ни о какой болезни, назовет симулянткой и вытрясет из постели. Габриэла не встанет на ее защиту. Братья… Конечно, у нее был Марк, да и остальные могли уговорить отца оставить ее в покое хотя бы на день, но что толку, если завтра всё равно придется выталкивать себя для тяжелой работы, на которую просто нет сил? Да и если она останется здесь, не станет ли ее положение всем очевидным? У них будет вдосталь времени рассмотреть ее раздутый живот, который она обычно прячет в свободной мешковатой одежде, и безошибочно определить причину его увеличения.

И пусть. Пусть они наконец увидят и узнают, Гризетта устала прятаться и притворяться. Пусть этот неотвратимый день уже наконец настанет, и она узнает свою судьбу: быть изгнанной, спрятанной или всеми презираемой. Гризетта покорно закрыла глаза, продолжая стучать зубами, и услышала чьи-то глухие шаги на чердачной лестнице. Скрипнула дверца, и вошел Марк.

— Мышка?

Он вытянул шею, пытаясь разглядеть в нагромождении одеял тонкий человеческий силуэт.

Гризетта покорно выбралась из своего хлопкового убежища, не заставляя Марка ждать. Он был бледен, под глазами залегли темные тени. Одежда вчерашняя, мятая, хотя обычно он аккуратен и собран. Волосы на голове топорщились в смешном беспорядке, словно воронье гнездо, а на подбородке серела колючая щетина. Он приблизился и дыхнул на нее стойким запахом алкоголя. Он что, пьян?

Вернее, был пьян. Сейчас он более-менее владел собой, но множество мелких признаков подсказало ей, что вчерашнюю ночь он проводил в компании не одной бутылки и не одного манхеймца. Она никогда не видела, чтобы Марк напивался, и от удивления даже перестала чувствовать себя паршиво, хотя до конца боль и тошнота никуда не ушли.

— Я так и знал, что ты чем-то больна! — качнул головой Марк и поморщился, словно испытывая боль. Может, и правда испытывал. Похмельная голова наверняка мучила его с самого пробуждения. — Почему ты ничего мне не сказала?

Если бы не слабость в теле и дикий озноб, Гризетта обязательно бы фыркнула и усмехнулась. Но сейчас ее хватило только на неуверенное пожатие плечами.

— И почему ты вообще легла спать здесь? Хочешь окоченеть?

О да. Гризетте хотелось бы превратиться в твердый кусок льда. Чтобы ничего не чувствовать наконец.

Марк коснулся ее лба.

— У тебя жар. Тебе нельзя сегодня работать. И хорошо бы позвать лекаря.

Гризетта испуганно впилась в его рукав и затрясла головой.

— Ложись, Мышка. — Марк настойчиво уложил ее обратно в постель и накрыл одеялами до подбородка. — Мы с Дюком перенесем тебя ко мне, поближе к очагу. Тебе нельзя мерзнуть.

— Не надо лекаря. Я скоро встану.

— Ты уже который день плохо себя чувствуешь. Если бы ты сказала мне раньше, мы бы позаботились о тебе и не доводили тебя до такого состояния. Но теперь тебе нужен лекарь.

— Нет, Марк, пожалуйста! — Гризетта резко встала и села на кровати. — Не надо лекаря.

— Почему это?

— Потому что… потому что… — она замолкла, не в силах произнести правду. Она прикусила внутреннюю сторону губы.

Конечно, ему даже в голову не могло прийти, что Гризетта, его маленькая сестренка, могла быть беременна. Он непоколебимо уверен в ее чистоте и целомудрии, поэтому даже очевидные признаки спишет на что угодно, но не на истинную причину. Просто потому что не допускал даже мысли о таком позоре. Он ведь сам ни за что бы не воспользовался девушкой в уязвимом положении. Его доброта и мягкость мешали видеть в других зло, подлость и вероломство. И поэтому ей вдвойне не хотелось разочаровывать его.

— Пожалуйста, Марк, — умоляла она. — Со мной всё в порядке, правда. Просто нужно немного отдохнуть.

— Ладно, Мышка, посмотрим. Но тебя всё равно необходимо расположить в тепле. Я сбегаю за Дюком… Я быстро.

— Я смогу встать сама. Не настолько я больна.

Он может догадаться, если вдруг случайно коснется ее живота. Он и Дюк. Ребенок еще не шевелился, но Гризетта чувствовала его и думала, что другие тоже почувствуют.

— Ты уверена?..

— Марк, я не умираю. Это всего лишь простуда.

Он сомневался, но покорно вздохнул и согласился. Гризетта укуталась в старую шерстяную шаль, набросила на плечи одно из толстых одеял и аккуратно встала, стараясь держаться ровно. Это оказалось довольно сложно. Ее кренило, как во время качки на корабле. Возможно, ей правда необходим день отдыха и передышки. Завтра она будет совершенно здорова и умиротворена, ведь точно придумает, что делать дальше.

У Марка и Дюка целая отдельная комната, остальные братья ютятся в общей и самой большой на третьем этаже. Гризетта делила четыре стены с матерью, а отец располагался отдельно от всех, в своем кабинете, заваленном счетоводческими книгами.

Марк бережно уложил Гризетту в постель. Его голова не касалась подушки в эту ночь, только деревянной поверхности стола в комнате у манхеймцев. Она уловила запах перегара и в очередной раз поразилась. Марк никогда не выказывал страсти ни к элю, ни к вину, ни к медовухе. В отличие от Тимоти, который воровал из отцовских бочек и бутылок, за что получал подзатыльники.

— Вот, упрямица, теперь лежи и никуда не вставай.

— Братец… — Гризетта потянула руки, совсем как маленькая. В детстве она часто так выпрашивала ласку. И Марк, безошибочно узнавая ее тайный язык, схватил ее ладони и нежно сжал в своих. — Ты пьян?

Он покраснел.

— Перебрал вчера, да.

— Я тебя обидела?

— Нет, Мышка, не обидела… разве что чуть-чуть. Но, я знаю, ты это не со зла. И правда странно, когда здоровый парень в моем возрасте не женится. Но такой уж я есть.

Гризетта нахмурилась. Она слышала о всяческих извращениях, когда мужчины переодевались в платья и вели себя с другими мужчинами как женщины. Но надеялась, что Марк не такой. Впрочем, он никогда не смотрел хоть на одного мужчину с вожделением. Нет, его они не интересовали, как и женщины. Кажется, Марк и правда такой — один в своем роде. Удивительно, что человек в самом расцвете лет совсем не желал познакомиться с этой неприглядной стороной жизни, с которой удалось познакомиться ей. Лучше бы она тоже была как Марк. Кажется, он совсем не переживал из-за любовных терзаний. Но из-за чего он тогда грустит то и дело? Почему в тени его улыбок всегда прячется печаль?

— Почему ты тогда такой грустный?

— Разве я грустный, Мышка?

Ее не проведешь: точно грустный. Глаза, как у бродячей собаки, что плетется за людьми в надежде получить скупую ласку.

— Ты всегда грустный.

— Не бери в голову, Мышка. Сейчас тебе нужно отдыхать, а не беспокоиться обо мне.

Он мягко потрепал ее по волосам и направился к выходу. В дверях он остановился и сказал:

— Не беспокойся, Мышка. Я скажу отцу и матери, что тебе нездоровится. Они не станут злиться, так что отдыхай.

Как же, не станут. Гризетта слишком хорошо знает родителей, чтобы поверить. Но она не успела ничего возразить: Марк скрылся за дверью.

Огонь в очаге весело горел, за стенкой раздавались чьи-то шаги и голоса. Гризетта закрыла глаза и снова заснула.

Когда она проснулась, огонь в очаге почти погас, но было тепло. Простынь под ней скомкалась во влажный комок, одеяло провоняло потом. Кажется, она сильно ворочалась во сне. Тело перестало болеть и знобить, но ослабло, так что Гризетта с большим усилием перевернулась на бок. Она сдавленно застонала от напряжения и уловила за спиной торопливый шорох, а потом испуганный шепот:

— Проснулась?

Марк. Почти минуту длилось настороженное молчание, а потом заговорил Дюк:

— Нет. Спит вроде.

Гризетта и правда закрыла глаза, хотя лежала к ним спиной.. Кажется, она проснулась в самый разгар тайной беседы. Любопытно узнать, о чем могли шептаться Марк с Дюком, когда думали, что их никто не слышит.

— Рассказывай давай дальше, — сказал Дюк шепотом.

— Я уже всё рассказал, — ответил Марк так же тихо. — Предложение заманчивое, но вот стоит ли его принимать?

— Ты шутишь? — от возмущения Дюк повысил голос, но тут же, опомнившись, сказал уже тише: — Ты же давно этого хотел. И теперь оно само плывет тебе в руки. Соглашайся!

— Да но, что будет с таверной? С вами? С ней?..

Последнее он произнес так тихо, что Гризетта едва разобрала. Но уверена, что речь о ней. О ком еще Марк мог переживать?

— Да ничего не случится. Или ты думаешь, мы настолько беспомощные, что без тебя тут всё рухнет?

— Ты отлично справишься. В остальных я тоже не сомневаюсь. Но как я могу оставить матушку и Гризетту? Особенно Гризетту. Отец не даст им спокойной жизни, когда поймет, что их больше некому защитить.

Оставить? Гризетта испуганно напрягла слух.

— Что значит некому? А я тебе на что? Ты же знаешь, старик передо мной робеет.

Это правда. Вилли мог говорить какие угодно слова о ком угодно, но Дюка он никогда не трогал. Дюк мог ответить так, что мало не покажется. Он никогда не лез за словом в карман в отличие от Марка.

— Ты обещаешь? — после паузы спросил Марк. — Обещаешь, что не дашь Гризетту в обиду? Никому?

— Обещаю. Можешь не беспокоиться. Она мне такая же сестра, как и тебе. Любой, кто ее обидит, познакомится с моими кулаками. Ты ведь на собственной шкуре знаешь, какие они крепкие.

Марк засмеялся. Вот это открытие. Гризетта никогда не замечала, чтобы Дюк беспокоился о ней. В его присутствии она всегда чувствовала себя помехой и старалась поскорее уйти, чтобы лишний раз не раздражать.

Слышался только несмелый треск поленьев в очаге и взволнованное дыхание Дюка.

— Я постараюсь навещать вас, — наконец сказал Марк.

— Полно тебе. Думаешь отец будет ждать тебя с распростертыми объятиями?

— Плевать мне на отца, — с гневом выплюнул Марк. — Я вас буду навещать. Тебя, матушку, братьев… Гризетту.

Навещать? Куда он собрался? И как надолго?

— Навряд ли ты сумеешь это делать часто. Но, братец, мы все будем по тебе скучать. Она особенно.

— Я тоже буду по вам скучать… Но я не могу остаться. Если останусь, это будет не жизнь.

Дюк протяжно и громко зевнул.

— Любишь ты раздувать из мухи слона.

— Но это правда, — с надрывом прошептал Марк. — Что-то во мне всегда было неправильным, не подходящим этому месту. Мэва допустила чудовищную ошибку, подарив родителям первенцем именно меня. Ты бы подошел на эту роль лучше. Но что толку говорить об этом? У меня остается слишком мало времени… Нужно как следует подготовиться к путешествию. И подготовить всех остальных.

— Ей ты не будешь рассказывать?

— Я знаю, что стоило бы, но я боюсь, что тогда не смогу уйти.

— Это разобьет ей сердце.

— Я знаю. Думаешь, я не виню себя и не сомневаюсь постоянно из-за этого? Но она поймет. Точно поймет.

Что она должна понять? Куда собрался Марк? Почему вокруг этого столько таинственности и секретности? И почему Марк душевно шептался с Дюком, а не с ней? Неужели доверял ему больше?

Дюк снова зевнул и перевернулся, судя по натужному скрипу старых пружин.

— Давай спать, братец. Завтра ты станешь на день ближе к исполнению своей мечты. Только об этом тебе и стоит думать сейчас. Мы справимся.

— Спасибо, Дюк. Я рад, что Мэва подарила мне таких замечательных братьев.

— Я сейчас расплачусь, — засмеялся Дюк. — Спи давай, а то доведешь меня до слез своим девчачьим трепом.

Марк тоже засмеялся, а потом они в мгновение, не сговариваясь, смолкли. Гризетта прислушивалась к тишине, пока ее не разорвало глубокое дыхание спящих. Она открыла глаза и перевернулась на другой бок, чтобы видеть братьев. Они лежали вдвоем на соседней постели и крепко спали. Марк казался непривычно маленьким и беззащитным.

Он собирался уйти куда-то. Покинуть «Золотой лев», покинуть ее. Но куда и зачем? Кажется, Дюк говорил что-то об исполнении мечты. К своему стыду, она понятия не имела, о чем мечтал Марк. Он никогда не рассказывал ей об этом. Оказывается, он вообще мало ей рассказывал. Их беседа с Дюком показалась Гризетте довольно доверительной, если не сказать душевной, словно они давно вот так секретничают. Конечно, это неизбежно, ведь Дюк ближе всего Марку по возрасту и они делят одну комнату, но трудно вообразить себе более непохожих друг на друга людей. Дюк самодовольный, тщеславный и легкий на подъем, а Марк чувствительный, нежный и скрытный.

Гризетта с радостью бы растолкала сейчас обоих и объявила бы, что всё слышала, просто чтобы посмотреть, какие у них при этом сделаются лица. Глупые мальчишки.

Она легла на спину. Живот еще не слишком большой, но спать на боку становилось неудобно. Ребенок. Вот о чем ей стоило думать. Если она будет переживать еще и о Марке, никаких сил не останется. Она обязательно поговорит с ним потом и выдавит из него всю правду до последней капли, но сейчас есть более насущные проблемы. Если Марк правда собирается уйти, ее некому будет защитить. Дюк ни за что не поверит в ее невиновность и присоединится к праведному гневу отца и матери. Она не раз слышала, как он пренебрежительно отзывается о девушках. Даже о тех, к кому убегает на свидания.

Что же ей делать? Умолять его остаться? Выдать ему свою тайну, ведь тогда он точно никуда не уйдет? Но разве сможет она так поступить с ним? Заставить его отказаться от своих планов, целей и мечт ради нее. Марк и без того слишком многое для нее сделал, слишком добр к ней был. Нет, и нечего даже думать. Это будет несправедливо по отношению к Марку. Не может она всю жизнь полагаться на него. Пора думать и своей головой тоже.

Глава IV. Гризетта

«Золотой лев» никогда не спал. Он был полон звуков даже в самую глубокую ночь, в самый темный час: приглушенные разговоры постояльцев внизу, хлопки дверей и деревянных ставен, бьющая в окно ветка дерева, треск стен. Здесь никогда не услышать тишины. Раньше Гризетта не замечала этой особенности, но теперь знала: дом говорит с ней, рассказывает собственную историю, что была начата еще до ее рождения и будет длиться даже после ее смерти. И сейчас Гризетта отчаянно пыталась разобрать каждый отзвук и эхо, разложить их по нотам и рассортировать по источникам, чтобы вычленить юркий и постоянно ускользающий осколок чужого разговора. Сделать это с самозабвенно храпящей матерью под боком и готовым вот-вот проснуться чудовищем в ее чреве ожидаемо сложно.

Если за стеной и притаились звуки, Гризетта ничего не слышала стараниями Габриэлы. Ночь побега Марка должна быть сегодня. Ей нужно перехватить его, чтобы попрощаться.

Она расцепила ладони и села на кровати, тревожно вглядываясь в ночную мглу. Сквозь занавешенное окошко в комнату едва проникал лунный свет. Стараясь не потревожить глубокий сон матери, Гризетта встала и замерла, обращаясь в слух. В перерывах между храпами она уловила торопливую возню. Она выскользнула бесплотной тенью из комнаты, прижалась спиной к стене и с облегчением выдохнула, словно сбежала из клетки со спящим голодным волком.

Мир вокруг замер в напряженном ожидании. Гризетта точно не знала, который сейчас час, но чувствовала, что времени осталось, как золота в кошеле у проигравшегося картежника — отчаянно мало. Она шла на цыпочках, двигаясь почти на ощупь. Трещали половицы, раздавался шорох мышей и насекомых да глухой храп матери. Наконец, она достигла своей цели: неприметной двери в конце коридора. Гризетта прижалась ухом к двери. Не было сомнений, братья в этот таинственный час бодрствовали. Кто-то нервно мерял комнату шагами, открывал и закрывал крышки сундуков. А потом она услышала голос Дюка: «Я пойду и еще раз проверю, всё ли чисто».

Гризетта испуганно отскочила от двери. Та открылась прямо перед ее носом.

— Дюк? — спросил Марк. — Ты чего там застыл?

Дюк больно схватил Гризетту за запястье и втащил ее беспомощное тело в комнату. Она едва не распласталась на полу, когда Дюк отпустил ее руку и толкнул. Дверь закрылась за ней с глухим стуком.

— Полюбуйся.

Марк сидел на кровати и смотрел на Гризетту со смесью нежной радости, удивления и грусти. На смятой постели перед ним лежало всё его нехитрое имущество: пара пожелтевших от времени рубашек, белье, бритвенные принадлежности и потрепанный молитвенник. Всё это он торопливо сгреб к себе и накрыл одеялом.

— Мышка? Ты почему еще не спишь?

Она открыла рот, чтобы ответить, но изо рта вырвался лишь истерический всхлип.

— Мышка… — голос Марка был полон доброты и участия. Он встал с постели и приблизился. — Ну ты чего?

Гризетта не плакала, но была близка. Она мысленно уговаривала себя успокоиться, не устраивать сцен. Она не хотела, чтобы Марк уезжал, покидал ее, оставлял «Золотой лев». Мужества ей хватило лишь на то, чтобы произнести срывающимся голосом:

— Я-я… в-всё знаю…

Дюк всплеснул руками и укоризненно посмотрел на Марка.

— Ну, раз ты всё знаешь, — процедил Дюк, бесцеремонно хватая ее за локоть, — марш обратно в постель и держи рот на замке.

— Дюк. — Марк покачал головой. — Оставь ее.

Дюк с неохотой, но послушался, недовольно отходя на шаг.

— Хочешь тратить время не девчачьи слезы? Пожалуйста, только давай без меня.

Гризетта набрала в грудь побольше воздуха.

— Всё хорошо, братец. — Она улыбнулась, обращая раскрасневшееся лицо к Дюку. — Я много времени не займу. Я лишь попрощаться.

Дюк пожал плечами. Он закатил глаза и быстрым шагом покинул комнату. Только после этого Марк спросил:

— Ты не будешь меня уговаривать?

Гризетта покачала головой. На слова сил не хватило. Ее тело было таким ослабшим и легким, что казалось она вот-вот рухнет на пол и разобьется вдребезги. Дрожащими пальцами она отчаянно вцепилась в Марка. Золотистые отсветы свечи играли на его лице, отчего оно казалось зыбким и призрачным.

— Мышка… ты простишь меня?

Что-то внутри Гризетты камнем полетело вниз. Ребенок брыкался так остервенело, что рисковал разорвать чрево.

— Всё хорошо, Марк… Я тебя не виню. Тебе не за что извиняться.

Спустя продолжительную паузу, которая показалась вечностью, он спросил:

— Ты не спала в ту ночь, да? Когда мы с Дюком обсуждали мой отъезд.

Гризетта кивнула. Ей хотелось извиниться, но слова кляпом застряли во рту.

Марк склонил голову в знак покорности судьбе.

— Что ж, моя ошибка в том, что я продолжаю считать тебя ребенком, хотя ты уже становишься взрослой девушкой.

Ребенок внутри зашевелился, словно потревоженное змеиное гнездо.

— Ты уплывешь с манхеймцами?

— Угу.

— Но зачем?

— Мышка, мне надоело гнить здесь заживо. — Черты его лица стали жестче. — Я никогда не стану мужчиной, если продолжу варить эль и обслуживать пьяниц.

Гризетта отступила на шаг.

— Братец… Но ты ведь и так мужчина.

Марк отрицательно замотал головой. Его глаза метали молнии.

— Нет, Мышка, я трус. Я не могу защитить тебя, не могу защитить семью. Помнишь тот ужасный вечер, когда Белые Плащи убили моряков здесь, у нас? Я просто стоял и смотрел на то, как эти ублюдки лапали тебя. Моих сил хватило только на то, чтобы позвать подмогу. Я подвел тебя тогда. И всех нас.

Последние слова он произнес с раскаянием.

— Какой же ты глупый! — воскликнула Гризетта. Взгляд туманили слезы, но она не позволила им пролиться. — Ты сильный и смелый! Ты даже не представляешь, насколько.

Марк усмехнулся. Легкий румянец выступил на его щеках, а губы непроизвольно расползлись в улыбке.

— Спасибо, Мышка. Но, боюсь, я с тобой не согласен.

— Но как манхеймцы сделают из тебя мужчину? — Гризетта едва не плакала. — Куда ты отправишься с ними?

— Это гордый народ, Мышка. — Голос Марка сочился восхищением. — Готовый защищать свой дом любой ценой.

— Совершая набеги на соседние земли? — Гризетта не удержалась от едкой шпильки.

— Мышка, с той бессмысленной войны минуло уже двенадцать лет. Да и кроме того, манхеймцы пытались вернуть независимость, отнятую королем Алукром.

Король Алукр. Вилли говорил, что король Астрид совсем не похож на своего отца. Тот был настоящим воином, способным привести Эос к господству во всех землях Янтарного окена. Астрид по сравнению с ним мягкотелый болван, говорил Вилли. Польстился на прелести иноземной дикарки, которая наставляла ему рога. Неизвестно, чей в действительности сын принц Альбер. Но об этом Вилли говорил тихо, понижая голос до осторожного шепота: за подобное всё еще полагалась виселица.

— Я не о политике спорить пришла. Не стоит омрачать последние минуты пустыми ссорами.

Марк охотно кивнул. Гризетта знала, что в этом вопросе у него не было согласия ни с кем из домочадцев, так что большую часть времени он держал свое мнение при себе.

— Я буду приезжать. Ты глазом не успеешь моргнуть, как я вернусь. Привезу тебе отрез самой красивой и яркой ткани для платья.

Перед мысленным взором мелькнул кусок шелка цвета морской волны. Она украсила его жемчугами и золотой тесьмой, оторочила рукава кружевами, превращая в наряд, достойный аристократки. Но представить себя в нем не могла, как ни старалась. Усилием воли Гризетта отогнала сладкие грезы.

В эту минуту отворилась дверь, и в комнату вошел Дюк. Пора. Гризетта покорно склонила голову.

— Иди в постель, Мышка, — уронил Марк, и она согнулась под ударами его слов. — Нечего тебе делать на улице в такой холод. Дюк проводит меня до доков.

— Но, М-марк… — возразила Гризетта. Не может она спокойно вернуться в постель. Всё равно не заснет. — Позволь мне проводить тебя… Пожалуйста.

Она молитвенно сложила руки в замок и посмотрела на Марка с надеждой. Спустя одно долгое мгновение он тяжело и устало вздохнул:

— Иди одевайся. Только быстро. И тихо.

Гризетта радостно подпрыгнула и убежала прочь.

В комнате Гризетта старалась не шуметь, натягивая колючие шерстяные чулки. Поверх ночной рубашки она надела платье, на груди завязала старую шерстяную шаль, сунула ноги в кожаные ботинки. Еще накинула на плечи материнский плащ. Так теплее и меньше шансов, что ее кто-нибудь увидит.

Когда Гризетта вышла из спальни, Дюк и Марк уже ждали ее у лестницы, полностью готовые. За спиной у Марка болтался крохотный узелок.

На улице было холодно и влажно, полуденная слякоть превратилась в скользкие и твердые рытвины. Ледяной воздух щипал кожу. Каждый шаг эхом отскакивал от налепленных друга на друга домов. Вокруг стояла мертвенная тишина, какая бывает только глубокой зимней ночью. Купол неба затянуло пеленой синих туч, сквозь которые смущенно выглядывала луна.

Дюк шел впереди, постоянно оглядываясь, Марк держал Гризетту за руку, чтобы не поскользнулась. Их путь лежал через лабиринты узких улочек, прямиком к докам. Сердце Гризетты стучало в такт шагам, замирая всякий раз, когда Марк сжимал в теплой мозолистой ладони ее руку. Изо рта вместе с дыханием вырывались облачка пара. Вокруг царили мгла и тьма, холод и неуютная тишина. В каждой тени Гризетте чудилось притаившееся чудовище. Казалось, что вот-вот из черноты вылезет чья-то рука и утащит ее в преисподнюю. Ребенок в животе тревожно свернулся в клубок.

Показалась темная полоска воды вдалеке, втиснутая в узкую рамку неровных стен, черные кляксы кораблей застыли на горизонте. Пахло рыбой, влагой и морем, даже несмотря на ледяной воздух. Гризетта едва не споткнулась, но Марк удержал. Неприятно кольнуло мыслью: назад она пойдет уже без его помощи.

Они оказались на широкой набережной. Здесь светлее и чище: корабли стояли в искрах движущихся огней, лениво патрулировали с факелами гвардейцы. Гризетта надвинула капюшон ниже, когда заметила проблеск белой ткани. Их не трогали, позволяли свободно идти — мало ли припозднившихся пьяных моряков ступали по этим улицам каждую ночь в сопровождении девиц. Но вот из расцвеченной оранжевыми всполохами тьмы выступили толстые бока «Норда». Гризетта узнала манхеймский корабль по искусной резьбе вдоль бортов и белым парусам с нарисованной на них окровавленной пастью медведя. Только манхеймцы рисовали на своих парусах. И еще пираты.

Гризетта слышала крики, похожие на брань, на варварском языке. Трап корабля гостеприимно опустили, по нему сновали завернутые в меха манхеймцы, таская мешки и ящики, бочки и корзины. Внутри проснулся первобытный страх. Марк выпустил ее руку из хватки, и кожу обожгло холодом.

Гризетта наблюдала, как Марк бесстрашно подошел к бородатому дикарю, облаченному в зеленую тунику, отороченную рыжим мехом. Они о чем-то тихо переговаривались на смеси эосского и манхеймского. Затем Марк достал из-за пазухи звенящий кошель и передал в грубые руки манхеймца. Тот развязал кошель и запустил внутрь пальцы, перебирая звенящие монеты. Гризетта не моргала, почти не дышала. Наконец манхеймец удовлетворенно кивнул, завязал кошель и закрепил на поясе. Марк вернулся к Гризетте и Дюку, на его губах играла пьяная улыбка.

— Корабль плывет в столицу, Ангард, — сообщил Марк. — Буду там спустя две луны.

Ребенок внутри шевельнулся, словно вспугнутый человеческими шагами лесной зверек. Через две луны он вполне может родиться. Гризетта сжала ладони в кулаки; ногти глубоко впились в кожу.

— Береги себя, Марк, — прошептал Дюк.

Он казался искренне расстроенным. Глаза на мокром месте, голос дрожал, уголки губ опустились. Марк сгреб Дюка в удушающие объятья, и они оглушительно хлопали друг друга по спинам. Гризетта впервые видела, чтобы братья проявляли друг к другу подобную, пусть и грубую, нежность. Вилли усердно искоренял из детей любой намек на тактильность. Когда их объятья разорвались, Дюк еще минуту стискивал шею Марка, а потом резко отошел, кашлянул и напустил на лицо хорошо знакомое выражение самодовольного равнодушия.

— Мышка.

Марк не решался к ней прикоснуться. В темноте его лица почти не было видно, но Гризетта заметила горящий предвкушением взор и мягкие отсветы корабельных огней, играющие на губах, растянутых в улыбке. Улыбке искренней, в которой не было ни следа печали или затаенной грусти. Он наконец-то счастлив, поняла она, и это осознание острой пикой пронзило сердце. Счастлив без обиняков и исключений, счастлив полнокровно и полностью, как не был счастлив никогда. Счастлив и свободен. Гризетта улыбнулась ему в ответ, хотя глаза наполнились горькими слезами.

— Да хранит тебя Всеблагая Матерь Мэва, — шепнула она слова молитвы, потому что не знала, что еще сказать.

Марк наконец осторожно обнял Гризетту. Она вжалась в объятья, не заботясь о животе.

— Позаботься о ней, — прошептал Марк, отстраняясь. Он обращался к Дюку, и тот с готовностью кивнул. — И о матушке.

Он повернулся спиной — Гризетту обдало ледяным ветром — и неторопливо направился к трапу. Среди огромных манхеймцев он казался совсем мальчишкой. Мальчишкой он и был. Глупым и импульсивным. Но хотя бы счастливым. Впервые за долгое время.

Марк взобрался на борт и помахал им с палубы. Гризетта наконец дала волю слезам. Она высоко вскинула руку и помахала в ответ, вытягиваясь во весь рост. Марк стоял так еще добрую минуту, а потом его кто-то окликнул, и он ушел, скрылся во тьме и корабельном шуме.

— Пойдем домой. — Дюк осторожно взял ее за локоть. Его голос дрожал, но он, в отличие от Гризетты, сдерживался. Гризетта кивнула, не сводя пристального взгляда с корабля.

Назад они шли в полной тишине, изредка нарушаемой шмыганьем Гризетты, которая всё никак не могла успокоиться. Слезы инеем застывали на ресницах, веки распухли и покраснели. Гризетта почти не чувствовала могильного холода, в котором застыл город. Возвращаться домой не хотелось. Какой это теперь дом без Марка?

Дюк был необычайно мрачен, руки держал в карманах, шел медленно, сгорбившись как старик. Он обещал Марку заботится о ней, сдержит ли обещание?

Внезапная искра мысли разгорелась настоящим пожаром. Гризетта резко останавилась. Дюк продолжал шагать, глубоко погруженный в себя. Она окликнула его пару раз, он вздрогнул и обернулся.

— Дюк. Я беременна.

Его глаза округлились. Он фыркнул, принимая ее слова за глупую шутку. Но Гризетта смотрела решительно и прямо. Сама не знала, почему вдруг открылась ему. Невысказанные слова отравляли, и теперь, когда она наконец их произнесла, испытала невероятное облегчение, словно исцелилась от смертельной болезни.

— Ты совсем дурочка? — спросил Дюк с долей растерянности. Он не знал, верить ей или нет. — Заканчивай со своими шуточками и пойдем домой.

— Это правда.

В подтверждение своих слов Гризетта распахнула плащ и положила руки на живот, натягивая ткань, словно на барабан. Дюк наблюдал сначала со скептицизмом, а затем — с изумлением.

— Всеблагая Мэва… Как тебя угораздило?

Гризетта усмехнулась. А то он не знает. Дюк — известный дамский угодник. Может, у него где-то в городе тоже ползает парочка бастардов?

— Нет, то есть понятно, как… Но… как? Кто… С кем ты?..

Ему было сложно поверить, что кто-то посмотрел на страшненькую Гризетту с искренним желанием. Ей тоже сложно было в это поверить. Та ночь давно превратилась в ее сознании в горячечный сон. Да и много ли желания было во взгляде Адриана, когда он смотрел на нее? Гризетта с ужасом осознала, что не может вспомнить, как он выглядел. Вероятно, ничего, кроме голой похоти, разожженной кровью и вином, там не было.

— Это неважно. Отец ребёнка… он не знает. Мы с ним с тех пор не виделись.

— А Марк… он знал?

Гризетта лишь отрицательно качнула головой.

— И ты решила сказать об этом мне? Мне? — Он положил руку на грудь, словно оказался глубоко ранен. — Из всех людей ты сочла мою кандидатуру достойной?

Гризетта прыснула со смеху. Дюк всегда таким был: слишком он артистичный, живой, подвижный, как угорь. Ему бы выступать на сцене, а не гробить свою жизнь в таверне. Но его всё устраивало. По крайней мере, он никогда не выказывал недовольства и не стремился покинуть дом, как Марк.

— Я и сама не знаю, почему сказала тебе. — Она пожала плечами. — Но ты вроде как теперь за Марка. И я надеялась… может, ты поможешь мне что-нибудь придумать?

— Нет. Нет. Нет. И еще раз: нет. Ты в своем уме? — Дюк загибал пальцы. — Во-первых, я не умею хранить секреты. С Марком не в счет. Во-вторых, когда отец узнает, он с тебя шкуру сдерет, и тебя не смог бы защитить даже Марк, если бы был рядом. В-третьих, я не разбираюсь в ваших… женских штучках. Что я могу придумать? У вас же наверняка есть какие-то хитрости, выпить там что-то, чтобы ребенок… вышел сам собой.

— О, разве у тебя не большой опыт в этом вопросе? — Гризетта скрестила руки на груди, не скрывая издевки в голосе.

— Я всегда осторожен, — выпрямляясь, ответил Дюк с гордостью. — Я точно знаю, как сделать так, чтобы избавиться от последствий… Мгм… до того, как всё произойдет. Что делать после, я понятия не имею.

Самоуверенные мальчишки. Адриан тоже, помнится, уверял ее, что знает способ, как избежать нежелательных последствий. Нежелательные последствия… Может, ей стоит назвать ребенка именно так? Гризетта запахнула плащ. Пожалуй, не было смысла обсуждать такие вопросы посреди холодной ночной улицы. Но разговор уже начался, так что Гризетта сказала:

— Ничего не сделаешь, срок слишком большой. У меня есть время до конца весны. Мне надо придумать, где жить и чем зарабатывать.

Казалось само собой разумеющимся, что Вилли не позволит остаться под своей крышей непутевой дочери и ее приплоду. Дюк был прав: он сдерет с нее шкуру, когда узнает.

— Почему ты не сказала Марку? — спросил Дюк с легким укором. — Он бы точно что-нибудь придумал.

Гризетта кивнула. Придумал бы. Конечно, придумал, это же Марк.

— Он бы тогда не уехал.

Дюк неловко переминался с ноги на ногу.

— Пойдем домой. Надо поспать. Завтра будет новый день, что-нибудь придумаем.

Гризетта благодарно улыбнулась сквозь внутреннее сопротивление. Больше им было нечего сказать друг другу.

Глава V. Гризетта

Странно: вчера ее мир рухнул, но всё стояло на прежних местах, ничего не изменилось. Всё та же комната, та же мебель в ней, и даже серый утренний свет похож на тот, что лился из окон вчера. Правда, если приглядеться, отличия всё же есть. В доме было непривычно пусто и гулко. Она больше не слышала живого биения его пульса, не чувствовала теплоты и незримого присутствия жизни. Дом как будто умер, окоченел, утратил нечто важное, потерял свою душу.

Внизу тоже всё изменилось. Гризетта заметила первые признаки, еще когда спускалась по лестнице: безлюдность и бесприютность. Манхеймцы старательно уничтожили все запасы мяса и эля, а также забрали с собой кое-что гораздо важнее съестного. И эта гулкая тишина, эхом гуляющая под потолком, больше была похожа на скорбь, чем на вздох облегчения.

Всё семейство уже собралось на кухне, за завтраком. Завтракали в семье все вместе, вознося молитвы Всеблагой Матери Мэве и благодаря ее за богатый урожай (даже если урожай был плохой). Она пришла вовремя: все только рассаживались по местам. Стул рядом с Дюком ожидаемо пустовал. Гризетта надеялась, что вчерашняя ночь ей приснилась, что Марк, как обычно, просто отлучился по делам. Вот сейчас он зайдет в кухню и усядется на место по правую руку от отца. Но нет, вчерашняя ночь ей не привиделась. Гризетта поймала таинственный взгляд Дюка и прочитала в его глазах отголоски собственных чувств. Что-то в них обоих надломилось вчера, трансформировалось и неведомым образом связало их накрепко. Между ними втиснулся ее растущий день ото дня секрет. Дюк, даже если захочет, теперь не сможет просто так отмахнуться от нее. Никогда Гризетта, даже в самом смелом сне, помыслить не могла, что обретет в Дюке помощника и союзника.

По безмятежным лицам домочадцев Гризетта поняла, что никто еще не обнаружил пропажи. Она сглотнула, воображая, когда и как до них дойдет. Наверняка первые семена подозрений уже упали в плодородную почву, ведь Марк всегда приходил на кухню в числе первых. Его руки всегда были чем-то заняты, голова всегда работала, как часы. Все настолько привыкли к его незримому присутствию, что сейчас наверняка недоумевали: чего же не хватало, почему всё выглядело прежним и вместе с тем фундаментально другим?

Она села на свое привычное место в конце стола, рядом с матерью и покорно сложила руки в замок. На завтрак серая клейкая каша с кусочком кислого яблока. Гризетта заставила себя взять ложку и зачерпнуть содержимое тарелки.

— Где твой брат? — грубо спросил отец.

Она вздрогнула, словно обращались к ней, и уронила ложку обратно в тарелку.

— Я понятия не имею, — спокойно ответил Дюк.

— Так пойди найди эту бестолочь! — прогремел отец. Для острастки он обрушил свой праведный гнев тяжелым кулаком на стол, отчего тарелки испуганно подпрыгнули.

Дюк выглядел уставшим и заранее знающим результат бесплодных поисков. Кажется, он даже не считал нужным скрывать, что Марка сегодня за столом не будет. И завтра. И еще много дней после. Она не знала, о чем Марк договаривался с Дюком. Когда планировалось сообщить всем остальным? Но, кажется, что бы они тогда ни решили, Дюк не хотел навлекать на себя отцовский гнев, поэтому послушно ушел.

По ощущениям его не было целую вечность. Все молчали, словно воды в рот набрав, и почти не дышали. Ребенок возмущенно брыкался: ему хотелось есть, даже если мать от этого стошнит. Что за эгоистичное существо, не знающее милосердия? Гризетта смотрела на кашу почти с отвращением, но во рту непроизвольно собиралась слюна. Наконец вернулся Дюк. Кажется, он не особенно торопился. Он молча передал отцу клочок бумаги, после чего сел на прежнее место.

Вилли зашелестел бумагой. Его гневный взгляд бегал по строчкам, губы шевелились. Марк — единственный из детей, кто выучился недурно читать и писать, остальным это было необязательно. Предполагалось, что именно Марк станет владельцем таверны и продолжит дело семьи. Гризетта знала алфавит, но вот складывать буквы в слова могла с трудом, а уж письмо для нее было и вовсе непосильно. Без ошибок она умела писать только собственное имя. Марк предлагал позаниматься с ней, но, откровенно говоря, ей никогда не было это интересно. Нет ничего скучнее, чем сидеть на одном месте и скрипеть пером по бумаге или переворачивать в полнейшей тишине страницы. Зато счет давался ей довольно легко: Гризетта точно знала, сколько денег должен каждый посетитель, и надурить ее не мог никто.

Дочитав, отец молча скомкал бумагу и бросил ее в огонь горящего очага. У Гризетты едва сердце не разорвалось. Ей хотелось залезть в пламя голыми руками и спасти написанное рукой Марка, сохранить на память, пусть даже она никогда не сможет прочесть содержимое.

— Давайте есть, — сказал Вилли отрешенно. — Сегодня без молитв.

Гризетта удивилась не меньше остальных домочадцев. Отец приступил к трапезе, и остальные последовали его примеру. Продолжительное время гнетущее молчание нарушали лишь звуки поглощаемой пищи, и Гризетта не смела поднять взгляд от содержимого тарелки. Тошнота накатывала волнами, но с ней удавалось справиться пустыми увещеваниями и уговорами потерпеть. Всех мучил один и тот же вопрос, но никто не решался его озвучить. Гризетта гадала, когда же отец снизойдет до них и озвучит то, что было в письме.

Вилли встал изо стола по обыкновению первым. Все остальные тут же подорвались за ним. Одно из негласных правил дома: глава семьи решал, когда будет окончен прием пищи, а если кто-то не успевал доесть свою порцию, будет ему уроком работать ложкой в следующий раз быстрее. Минуту-другую Все просто стояли, ожидая дальнейших указаний или хотя бы слова, что прояснило бы ситуацию. Но Вилли был непреклонен. Он кривил губы не то в отвращении, не то в раздумье. Наконец он сказал:

— Дюк, ты теперь за старшего. Пора тебе научиться уму-разуму.

Тот стремительно и охотно кивнул, едва сдерживая победоносную улыбку. Гризетте следовало бы злиться на него за то, как быстро он занял место Марка и как легко это воспринял, но она почему-то не могла найти в себе ни крупицы злости или раздражения. В какой-то мере она даже радовалась. Он действительно подходил для этой работы лучше. Но все остальные пребывали в еще большем недоумении.

— Отец, — тихо и несмело сказал Тимоти. — А где же Марк?

Гризетта закрыла глаза, готовясь к взрыву. Желваки на лице отца и без того ходили весь завтрак, лицо в красных пятнах, глаза навыкате. Ясно, что он злился, но мастерски себя сдерживал. До этого момента.

— Любой, кто еще раз произнесет имя этого отродья в моем доме, может идти на все четыре стороны!

Тимоти испуганно замолк. Габриэла вдруг вся побледнела и словно окаменела. Гризетта никогда не видела, чтобы мать проявляла хоть к кому-то из детей живое участие. Разве что Алфи доставалось внимания больше остальных. К остальным, включая Марка, мать относилась как к досадной необходимости. Но, кажется, материнское сердце не могло не болеть, когда речь шла о первенце. Гризетта и сама чувствовала нечто подобное к монстру в ее утробе: смесь раздражения, усталости и всеобъемлющего желания защищать и заботится. Быть может, когда он наконец разорвет ее чрево, чтобы вылезти наружу, она узнает и о том, какова на самом деле любовь матери к своему дитя?

— Ты, — выплюнул Вилли, тыча в Гризетту пальцем. Инстинктивно она сложила руки н животе, словно защищая дитя. — Ты вечно якшалась с ним. Ты знала, что он трусливо сбежал. Знала и молчала!

Гризетта ахну, вспугнутая громоподобным ударом кулака по столу.

— Отвечай! — вскричал отец.

— Я… Я… клянусь, я ничего не знала! — залепетала Гризетта дрожащим голосом, с мольбой глядя на разъяренного отца.

Это неправда, и, кажется, Вилли знал об этом. Знал и потому в несколько стремительных шагов оказался подле нее.

— Вы всегда с ним были заодно! — ревел отец, словно раненый медведь, и капли его слюны попадали на лицо Гризетты. — Этот щенок такая же девчонка, как и ты! Трусливый и подлый предатель! Ты знала! Знала? Отвечай!

— Клянусь Всеблагой Матерью, — в отчаянии прошептала Гризетта, с трудом выдерживая дикий крик отца, — я ничего не знала!

— Отец! — воскликнул Дюк. — Она говорит правду. Она ничего не знала.

Гризетта мысленно призывала его остановиться. Отца по-настоящему задел отъезд Марка. Она никогда не видела его таким злым.

— Теперь ты будешь защищать эту мелкую потаскушку? Вместо него?

Не было нужды уточнять вместо кого: всем и так известно.

— Я никого не защищаю, — ответил Дюк холодно. — Она ничего не знала. Отстань от нее. Или ты умеешь спорить только с теми, кто слабее?

Гризетта сделала глубокий вздох и закрыла глаза на пару мгновений. Зря он так открыто его провоцировал. Вполне может статься, что к вечеру Дюк не досчитается пары ребер.

— Ах, вы мерзкие, неблагодарные отродья! — завизжал Вилли, словно пойманный вепрь. — Ты, твой старший брат и эта маленькая потаскушка! Гнилое семя! Катитесь во Тьму, вы все!

Вилли топнул ногой, а потом, спотыкаясь, словно вусмерть пьяный, заковылял прочь. Сердце Гризетты наполнилось жалостью к этому жестокому, суровому человеку, с глубокого детства внушающему ей неподдельный страх.

Воцарилось зыбкое безмолвие. Все стояли в растерянности и ожидали, что кто-нибудь что-нибудь скажет, чтобы разбить это оцепенение. Неожиданно для всех заговорил всегда невозмутимый Антуан:

— Кто-нибудь объяснит, что только что произошло?

Гризетта без сил упала на скамью.

— Марк уплыл с манхеймцами, — ответил Дюк, садясь за стол, и как ни в чем ни бывало продолжил прерванный завтрак.

Кажется, чихать он хотел на мнение отца и его дурацкие правила. Улепетывал кашу так, словно то был голубиный пирог.

Остальные минуту с опаской переглядывались, а потом постепенно опустились на свои места и возобновили трапезу.

Дюк продолжил в перерывах между глотанием пищи:

— Вчера ночью… Он теперь у нас будет моряк… Или купец… Тьма его разберет… Ясно одно: если вернется, то нескоро.

Габриэла схватилась за сердце и застонала. Алфи тут же бросился к ней на выручку, погладил по спине, взял за руку и что-то прошептал.

Тимоти присвистнул:

— Ну, теперь заживем!

Гризетта кисло улыбнулась. Кусок не лез в горло, но она уговарила себя поесть, чтобы хватило сил на новый день: он обещал быть трудным.

Отец заперся у себя в кабинете и не выходил оттуда до самого вечера, так что все заботы по обслуживанию посетителей легли на плечи остальной семьи. Никто не роптал. Все были слишком удивлены и не до конца осознавали глубокую перемену, произошедшую с ними.

Гризетта тоже не могла смириться с отсутствием Марка. Она привыкла работать, постоянно сталкиваясь с ним взглядами, соприкасаясь локтями, обмениваясь смешками и праздными репликами, и невозможность улыбнуться ему и поймать его улыбку в ответ представлялась ей жестокой пыткой. Вместо Марка на горизонте маячил Дюк: ни кивка, ни улыбки, ни теплого взгляда. Его звонкий голос, предназначенный для сцены, раздавал указания и команды, и Гризетта вздрагивала каждый раз, как от удара, когда слышала собственное имя вместо привычного, ласкового «Мышка».

День прошел точно так же, как и сотни дней до него, с единственной лишь разницей: не доставало спокойных движений Марка, наклона его головы, пронзительного взгляда, мягких интонаций бархатного голоса. Даже удивительно, что «Золотой лев» словно не заметил пропажи: эль лился рекой, кухня утопала в пару, отовсюду слышался веселый гомон и пьяный перестук кружек. То и дело звенел дверной колокольчик, и топот десятков ног наводнял таверну с утра до вечера. Никто из постоянных посетителей, кажется, не заметил перемены, и всё осталось таким же, но вместе с тем стало неизмеримо другим.

Ночью, когда последний пьяница жалобно скрипнул дверью, а Гризетта взялась за метлу и тряпки, к ней наконец приблизился Дюк: серьезный и какой-то смурной.

— Надо признаться отцу, — сказал он.

Гризетта отставила метлу в сторону и скрестила руки на груди, ожидая дальнейших объяснений. Но Дюк упорно молчал. Лишь смотрел пристально, словно гипнотизируя. Глаза у него светлые, серо-голубые, как у матери, и как материнские подернуты матовой пленкой, холодные, если не сказать мертвые.

До нее внезапно дошло, о чем именно толковал Дюк, и она отчаянно замотала головой и отшатнулась, словно ей предлагали проглотить шевелящегося в комьях грязи розового червяка.

— Ты с ума сошел? Зачем, ради Мэвы, мне лишний раз сердить отца?

— За тем, что он и без того всё узнает рано или поздно, — ответил Дюк невозмутимо. — А еще за тем, что только так мы сможем устроить всё наилучшим образом.

В груди Гризетты клокотало возмущение. Зря она рассказала обо всем Дюку. Лучше бы и дальше мучилась под тяжестью тайны, вздрагивала бы от каждого шороха и тушевалась под любым внимательным взглядом.

— Забудь. — Гризетта вновь взялась за метлу. — Это не твоя забота.

Дюк закатил глаза к потолку в безмолвной молитве, после чего сказал:

— Да подожди ты! Вы, женщины, вечно судите прежде, чем выслушать. Я всё продумал. Но если ты не хочешь узнать мой гениальный план, то — так и быть — я умываю руки.

Гризетта скептически изогнула брови, но метлу не убрала.

— Мы можем устроить тебя в Дом Мэвы… — выпалил Дюк.

О Домах Мэвы в народе ходила недобрая слава. Туда отдавали девочек всех возрастов, девушек, женщин и даже старух, словно коз и овец, взамен получая пригоршню медяков или серебряников — зависело от того, как оценили новую послушницу. Кто-то обращался туда в час крайней нужды, желая получить за лишний рот, который нечем кормить, компенсацию. Кто-то, потому что больше некуда идти. А кто-то из религиозной экзальтации.

Как бы то ни было, Дома Мэвы населяли и стар и млад, желающий по собственной воле или чужой, втиснуться в строгую иерархию обители; стать послушницей, со временем принять сан и дослужиться до звания Средней или даже Старшей Дочери. Разумеется, не все, кого принимала под своим крылом Всеблагая Мэва, облачались в рясы. Кто-то навсегда оставался в услужении, кому-то Дочери подыскивали работу в миру сообразно их умениям, а кто-то и вовсе добровольно уходил. Но Гризетта еще ни разу не слышала, чтобы о Домах Мэвы отзывались положительно.

— Ну что? Что не так? — Дюк всплеснул руками.

— Ты хочешь засунуть меня в притон, полный шлюх?

— Ну, зачем же так жестко? Верить этим глупым толкам может только такой же глупец.

Да, только это не совсем толки. Дома Мэвы привечали всех без разбора, ведь все люди, какие бы они ни были, Ее дети. Об этом твердила обитель. Этим начинались и заканчивались все проповеди. Так что часто в Домах Мэвы находили себе приют отошедшие от дел ночные бабочки и прожженные куртизанки, желающие искупить грехи или спрятаться от сутенеров или гвардейцев. А после того, как король Астрид объявил все бордели незаконными, дела у представительниц древнейшей профессии пошли совсем худо.

— Забудь, — повторила Гризетта. — Не надо было тебе говорить. Сама разберусь.

Дюк застонал.

— Капризная девчонка! Я тут, значит, весь день голову ломаю, думаю о том, как тебе помочь, а ты нос воротишь? Уж прости, что не нашел тебе сразу королевские покои и тысячу золотых годового дохода!

Он был прав. Пытался помочь, как умел, а она перебирала варианты. Да только сердце заходилось при мысли, что Марк ни за что не предложил бы ей подобный вариант, даже не подумал бы о таком. Глаза налились слезами, когда она вспомнила его улыбающееся лицо. Дюк заметил ее состояние, упрямо фыркнул и воздел руки к потолку.

— Только не реви, пожалуйста! Не выношу девчачьи слезы.

Гризетта вытерла слезы костяшками пальцев.

— Всеблагая Мэва… — беспомощно сказал Дюк сквозь зубы. — Может, хотя бы выслушаешь меня, прежде чем убежишь в слезах?

Она и не собиралась убегать, но ничего не ответила. Доказывать что-то Дюку бессмысленно. Он похож на отца: тот же упрямый изгиб бровей, тот же прямой нос с мясистым кончиком, те же резко очерченные, как у Марка, губы.

— Рассказывай. — Гризетта села на ближайший стул.

— Другое дело!

Дюк сел рядом. Разговор, судя по всему, предстоит долгий. Гризетта разгладила юбку на коленях и вся обратилась в слух.

— Сказать отцу надо, чтобы он тебя отпустил. Иначе снова взбелинится, как сегодня. Знал бы я, что он так отреагирует на отъезд Марка, переломал бы ему ноги, чтобы дома сидел.

— Он меня убьет, — сиплым эхом сказала Гризетта.

— Не убьет. Я не позволю. — Дюк театрально ударил себя кулаком в грудь. — Тебя обесчестили, а это хоть и позор, но оправдывает тебя.

Гризетта горько усмехнулась. Кажется, ему даже в голову не приходило, что всё могло быть добровольно: что она сама пошла на этот шаг, что какой-то мужчина возжелал ее не из слепой страсти или похоти. Адриан не хотел ее. На ее месте могла оказаться другая девушка. Адриан удовлетворился бы любым попавшимся под руку вариантом. Да только это не снимало с нее ответственности. Она пошла на это сама, никто не тянул ее насильно за руку, не привязывал к кровати, не придавливал ее упрямо сопротивляющееся тело своим. Она просто лежала там, окаменев, считая его толчки и вторящие им скрипы расшатанной кровати. Гризетту передернуло от отвращения.

— Я всё еще не понимаю, зачем отцу знать об этом.

— Я же уже объяснял. Ты расскажешь отцу, начнешь валяться у него в ногах, умолять… Изобрази там что-нибудь… А тут я: да зачем на нее силы тратить, отдадим в Дом Мэвы и пусть сами там с ней разбираются.

Дюк, кажется, не понимал, что разыгрывает не театральную постановку — на кону стояла ее жизнь и жизнь не рожденного ребенка.

— И что… что там будет со мной? И моим ребенком?

Сердце гулко стучало в неверном, медленном ритме, словно толстый колокол.

Дюк ответил уверенно, словно вопрос уже решенный:

— Дочери подыщут тебе дом, в котором ты сможешь работать кормилицей. Это неплохие деньги. Будет крыша над головой.

Гризетта сильно в том сомневалась. Да, Дочери Мэвы подыскивают работу обитательницам Дома, но ни Дюк, ни она не знали, как это происходит. Да и много ли семей возжелают заполучить кормилицей тощую и некрасивую девчонку, что произвела на свет бастарда?

— Отец не согласится. Я — лишние рабочие руки. Он уже и так потерял Марка.

— О, об этом тоже не беспокойся! — Дюк махнул рукой и загадочно улыбнулся. — Я женюсь.

Гризетте казалось, что она сходит с ума. Вот так просто Дюк от нее избавится, хотя обещал защищать. Интересно, что бы сказал на это Марк? Уж навряд ли одобрил бы.

— На ком? — тупо спросила Гризетта, хотя ей совершенно неинтересно.

Дюк пожал плечами.

— На Мариан. — Он загибал пальцы, вспоминая всех подходящих кандидаток. — Или на Луисе. А может, на Грете… Гм… Или на Эльзе.

Гризетте ни о чем не говорили эти имена. Много же у него девушек. Наверное, он и правда знал способ, как предотвратить беременность, если не одна из них до сих пор от него не понесла.

— Жиголо.

Дюк в ответ только расхохотался. Гризетта с опаской оглянулась, но никто не шел по их душу с гневным и строгим окриком. Невольно она тоже хихикнула в кулачок. Хотя ничего веселого в том, как ладно всё Дюк решил, нет.

— Все мужчины такие, — сказал он. — Кроме Марка, разумеется. Он у нас единственный в своем роде экземпляр.

Гризетта молчала, грудь снова сковало ледяным холодом. Таким же ледяным, как ветер с Манхеймских островов, куда сейчас направлялся Марк.

— Я не смогу сказать отцу, Дюк. Даже не проси.

Он устало и беспомощно вздохнул, словно не ожидал иного ответа.

— Тогда я скажу.

Она подпрыгнула на стуле, словно ужаленная. Не надо, не делай этого, не поступай так со мной. Да только бесполезно. Он уже всё решил. Решил, наверное, в тот самый миг, когда она призналась.

— Не унывай, — мягко сказал Дюк. — Всё будет хорошо. Вот увидишь. В Доме Мэвы тебе будет лучше. Там примут роды так, что ты даже не успеешь ничего почувствовать. Позаботятся о тебе и ребенке. А тут что? — Он обвел рукой комнату. — Сплошь ругань и пьяницы. Не самое подходящее место для ребенка.

А Дом Мэвы, значит, подходящее? Гризетта дрожала от возмущения, но мочала. Если произнесет хоть звук, расплачется. И тогда точно на звуки сбежится весь дом и ее разоблачат стараниями Дюка. Ну зачем она только сказала ему?

— Обещаю, что буду тебя навещать, — продолжал Дюк, но как-то неуверенно. — И сделаю всё возможное, чтобы тебе подобрали приличное место кормилицы в приличной семье. Вот увидишь: ты еще всем нам нос утрешь, будешь жить в богатом доме в Верхнем Городе и даже не вспомнишь о нас.

Гризетта фыркнула. Мужчины все фантазеры. Скажут тебе что угодно, чтобы только ты отвязалась. Что Адриан со своими сладкими речами о том, какая она красивая и славная, что Марк со своим обещанием привезти ей отрез ткани, из которого они смастерят роскошное платье, что Дюк.

— Хватит нам болтать. — Гризетта решительно встала. — Мне надо убрать тут всё, а тебе подсчитать прибыль за сегодня.

Ни за что, никогда в жизни Гризетта не поверит больше ни одному мужчине.

Глава VI. Гризетта

— Вы пришли сюда падшими душами: воровками, прелюбодейками, иные из вас — убийцами, но Всеблагая Матерь Мэва любит каждое свое дитя, каким бы грешным оно ни было, и в этом ваше спасение!

Громогласный голос Младшей Дочери Николет троекратным эхом отскакивал от сводов молитвенного зала Дома Мэвы. Она воздела дряблые руки в вязи лиловых вен к огромному изображению Мэвы у алтаря, и ее глаза наполнились восторженными слезами, блестящими в свете многочисленных свечей. На немолодом лице, изборожденном паутиной морщин, застыло благоговейное выражение, словно перед ней стояла сама Мэва.

— Милосердие Ее не знает границ, в Ее руках светлеет даже самая черная душа, а самое гнилое сердце исцеляется под одним взглядом Ее. Каким бы ни был ваш грех, помните: нет ничего, чего не смогла бы простить Мэва, если вы искренне в том раскаиваетесь!

Колени Гризетты уже добрых четверти часа проповеди стояли на холодном каменном полу. Она поерзала и сморщилась от боли. Она сложила руки в молитвенном жесте, голову покорно опустила к ладоням, как всякая благочестивая послушница, пришедшая слушать мудрые наставления. Правда, благочестивой Гризетту мог назвать только слепой, а мудрые наставления она пропускала мимо ушей. Но это всё незначительные детали.

— Раскройте свои объятья навстречу всепрощающей любви, обнажите свои уродливые души, чтобы они обрели прекраснейшие из черт под Ее справедливым взором, озвучьте свои самые грязные помыслы и смойте с себя всю спесь, ибо все мы дети Ее и вышли из Ее чрева!

Ушные перепонки Гризетты порядком истрепались от вычурных окриков Николет, но та даже не думала останавливаться:

— Загляните вглубь своего сердца и ответьте: что вы видите? Пробивается ли там неверный росток света, дрожит ли хрупким огоньком проблеск надежды, тлеют ли искорки доброты?

Кто-то по правое плечо Гризетты сдавленно хихикнул, явно с трудом сдерживаясь, чтобы не разразиться истерическим хохотом, а затем слух уловил едкое:

— Загляните вглубь своей задницы: что вы видите? Дерьмо или член своего папаши?

Гризетта покраснела, но повернула голову на звук голоса. Не каждый день услышишь столь дерзкое богохульство в подобном месте. Две тонкие рыжеватые косички, россыпь веснушек на круглом розовом личике, пара огромных и лучистых глаз, вздернутый крупный нос и пухлые губы, растянутые в лукавой улыбке. На вид ей лет шестнадцать, не больше, а уже такая острая на язык. Кем бы ни была эта девушка, смелости и безрассудства ей не занимать.

Гризетта окончательно потеряла нить проповеди, завороженная незнакомкой. Та поймала ее любопытный взгляд и подмигнула.

— Она родилась из чрева самой земли, вскормилась самим дождем, щедро льющимся с небес, и стала женой самого Солнца, от которого родились Первые Люди, предки нашего светлейшего короля Астрида Лавеля!

Гризетта вновь уловила кашляющие смешки и сдавленные перешептывания. Кажется, та рыжая девушка снова сказала что-то безумно неприличное, потому что по целому ряду прошлась волна ропота.

— Потому мы, люди, на всех континентах, предаем своих мертвецов земле, ибо мы плоть от плоти ее, мы все вышли из нее и в нее уйдем! Странно ли, но даже в самых диких племенах кочевников, даже в самых отдаленных уголках Альда люди предают своих мертвецов земле, хотя не являются истинно верующими, а скорее — еретиками, поклоняющимися ложным богам!

Голос Николет задрожал, достигая самой высокой ноты, от которой звенел витраж в вытянутых во всю стену окнах.

— Не знаю, как все остальные, а я вышла из смердящего лона моей мамаши, после того, как туда пристроил свой смердящий член мой папаша!

Вновь взрывы тщательно сдерживаемого смеха, больше похожего на воробьиное щебетание. У Гризетты горели уши и вместе с тем хотелось присоединиться к веселью. Подобное демонстративное презрение к правилам приличия в какой-то степени даже восхищало.

Младшая Дочь Николет внезапно умолкла и замерла, словно изваяние. Эхо ее расшатанного голоса еще долго гуляло под высокими сводами, но и оно, в конце концов, затихло не то из чувства такта, не то в предвкушении жестокой расправы над рыжей проказницей. Которая, к слову, совсем не замечала настороженной тишины.

— Послушница Мод! — Голос Младшей Дочери Николет приобрел неожиданную властность и холодность. — Встань, дитя. Сейчас же!

Новая волна ропота охватила зал. Обрывки чужих, неосторожно брошенные слова: «Снова эта девчонка!», «Ну что за егоза!» и «Кажется, малышке Мод снова достанется на орехи».

Мод послушно встала. Со своими рыжими косичками она выглядела как экзотическая птица среди стайки сизых голубей. Ее глаза горели огнем почти таким же ярким, как ее волосы.

— Может, расскажешь, над чем ты так потешалась? — спросила Николет, плотно сжимая ладони в кулаки.

Глаза всех присутствующих были направлены на Мод. Она безраздельно властвовала над вниманием толпы, но оставалась совершенно к ней равнодушной. Во всей ее позе скрывалось столько величия, достоинства и дерзости, сколько не нашлось бы ни в одной особе королевской крови.

— Я всего лишь говорила правду, — усиленный эхом, голос Мод звенел волнением. — Меня выносила и родила моя мать, а не Мэва.

— Поди ко мне, дитя. — Николет протянула руку и фальшиво улыбнулась, изображая всепрощение. — Быстрее!

На последнем слове ее голос взлетел визгом. Однако елейная улыбка не сходила с губ всё время, что Мод пробиралась через толпу. Когда ее утонченная фигурка оказалась рядом с бесформенной Николет, контраст между ними лишь усилился. Одна — яркая и резкая вспышка молнии, вторая — бледная и туманная тень, что вот-вот растворится в воздухе.

Николет стиснула плечо Мод.

— Сегодня в этом зале много новых послушниц, дитя. Какой же пример ты им подаешь своим невежеством?

Мод упорно молчала, смотрела невидящим взглядом сквозь толпу послушниц.

— Что ж, дитя. Как я и сказала, сегодня в этом зале много новых послушниц. Не будешь ли ты так любезна поделиться с ними своей поучительной историей? Историей о Ее милосердии и безграничной доброте, которую Она оказала тебе и продолжает оказывать, ибо ты — плоть от плоти Ее, как и всякая в этой комнате, включая меня!

Мод лишь презрительно фыркнула в ответ:

— Нет, что-то не хочется.

Гризетта улыбнулась. В толпе послышался смех.

— Тогда я возьму на себя это бремя! — Николет откашлялась, призывая к тишине. — Да будет вам известно, милые Ее дети, что руки этой девушки обагрены кровью самого страшного греха — убийства!

Гризетта ахнула, прикрывая рот ладонью. По залу пронеслись шепотки. Младшая Дочь Николет торжествовала оказанным эффектом. Мод застыла каменным изваянием, ничего не выражающим и бледным. Гризетта не могла поверить. Немыслимо, чтобы такая хрупкая девушка была способна на убийство.

— Ах она бессовестная лгунья! — услышала Гризетта по правое плечо от себя.

Она повернула голову в сторону голоса. У девушки небесно-голубые глаза в обрамлении темных ресниц. Пышные каштановые волосы, разделенные на ровный пробор, заплетены в две аккуратные толстые косы, уложенные вокруг головы подобно короне. Она приподнялась на коленях, желая встать и уличить Николет во лжи, но чужая рука — смуглая и тоненькая — перехватила ее запястье и с силой сжала. Девушка неохотно послушалась, выдернула руку и склонилась в притворной покорности.

— Да, истинно так! — продолжала Николет, воздевая руки к потолку. Ее лицо светилось, словно она только что одержала победу в поединке. — И тем не менее, Всеблагая Матерь Мэва учит нас принятию и любви, а потому мы принимаем и любим тебя, юная послушница Мод, несмотря на твою гнилую сущность.

Мод казалась бледным карандашным наброском самой себя. Только маленькие кулаки сжимались в приступе тщательно сдерживаемого гнева, да дрожали плотно сжатые губы. Но даже так Гризетта чувствовала невыразимое достоинство во всей ее позе, несгибаемую волю и упрямый характер. Всю жизнь она послушно склоняла голову под ударами судьбы, терпела, сжав зубы, не издавая ни звука. Видеть как кто-то другой изо всех сил сопротивляется и барахтается вместо того, чтобы покорно нести свое бремя, вдохновляло. Невольно Гризетта спросила себя: как бы Мод поступила на ее месте?

На импровизированной сцене тем временем разворачивался любительский спектакль. Младшая Дочь Николет с чрезмерной экспрессией выкрикнула слова, захлебываясь возмущением:

— Пусть пример бедняжки Мод послужит вам путеводной звездой! Каким бы страшным ни был ваш грех, вы всегда найдете утешение в объятьях веры. Ведь по-настоящему грешен не тот, кто обманул, украл, совратил или убил, а лишь тот, кто не верует.

Николет легонько подтолкнула Мод в спину прочь с театральных подмостков. Горделивым лебедем она вплыла в серое море послушниц и опустилась на колени на свое прежнее место. Ее тут же окружило кольцо других девушек, пряча от любопытных глаз Гризетты. Они о чем-то зашептались, чтобы не мешать дальнейшей проповеди, и Гризетте не осталось ничего другого, как вновь обратить свой взор к алтарю.

— Мэва учит нас всепрощению и любви, — продолжала Младшая Дочь Николет, — но всепрощение не равно вседозволенность. Нет ничего хуже нераскаявшегося грешника, и, к сожалению, часто к раскаянию требуется подтолкнуть. Мой многолетний опыт помогает мне отличить зерна от плевел, а потому я сразу вижу, кто передо мной: истинно верующий, притворяющийся ради выгод и благ или заблудший, сбившийся с истинного пути. К моему великому прискорбию, в бедняжке Мод я не вижу ни того, ни другого, ни третьего. — Она патетически вздохнула. — Всё, что я вижу: невероятную гордыню и черное невежество, распространяющееся, подобно заразе. Я вижу неоправданную ребяческую дерзость и корни порока, глубоко проросшие в душе. И потому я считаю своим долгом, как ваша наставница и исполняющая волю Ее, подтолкнуть Мод к раскаянию. Полагаю, неделя без еды заставит бедняжку задуматься о том, чтобы раскрыть Мэве свое черствое сердце.

Гризетта открыла рот, как будто хотела возразить, но довольно скоро поняла, что возражать некому. По рядам вновь пронесся ропот. Группа послушниц, обступившая Мод, обратила застывшие в гневе лица на сочащуюся наслаждением Николет. Гризетта насчитала семь девушек, все примерно одного возраста, у всех волосы заплетены в две косички. Какая-то странная, почти идолопоклонническая преданность. Гризетта подумала, что не впишется в их компанию со своим облаком пушистых локонов, не желающих собираться ни в одну прическу. Хотя гораздо сильнее ее сейчас волновало несоответствие суровости наказания совершенному преступлению. Ребенок в животе тревожно толкнулся. Если за подобный проступок в Доме Мэвы морят голодом, Гризетте следует быть ниже травы, тише воды.

Остаток проповеди ускользнул от внимания Гризетты. Невольно она то и дело поглядывала в сторону притихшей Мод, которая не считала нужным притворяться, что мысли ее заняты молитвой. Она сидела прямо, руки покоились на коленях, рыжая голова возвышалась над ровным рядом послушнических спин подобно яркому маку в пожелтевшей траве. Невероятное упрямство для человека, обреченного на неделю голодовки. Гризетта еще не знала, как хорошо кормят в Доме Мэвы, но сегодняшний завтрак — ее первый — оказался довольно сытным. Если и остальные приемы пищи такие же, то Мод быстро почувствует разницу между полным и пустым желудком.

Проповедь наконец закончилась, и Гризетта с трудом встала с ватных колен. Она вновь посмотрела в сторону Мод. Красивая девушка с уложенными вокруг головы косами склонила к ней голову и что-то прошептала, осторожно касаясь рукава ее одеяния. Мод кивнула и направилась вслед за остальными к выходу из зала. Подхваченная шумной волной послушниц, Гризетта быстро потеряла рыжую макушку из виду.

Весь день у Гризетты не было ни минуты на праздность. После молитвы распределили обязанности между послушницами. Гризетту отправили в библиотеку вместе с другими девушками и женщинами на сносях. Работа оказалась легче легкого: протирать пыль на полках. Довольно скоро наступило время обеда, и все отправились в большую трапезную со сводчатыми потолками.

Подавали клейкую кашу с кусочками вареной баранины, которую Гризетта, не морщась, проглотила в два присеста. Ребенок отчаянно толкался крохотными ножками в чреве. Она коснулась живота, успокаивая капризного непоседу, и завернула в салфетку два кусочка черствого хлеба со шматом обветренного сыра. Добычу она спрятала в широком рукаве послушнического одеяния — хоть на что-то сгодилась эта уродливая одежда. У нее еще будет время наесться вдоволь за ужином, а вот Мод такого шанса не представится.

После обеда снова была молитва, на этот раз короткая, насколько это возможно с ее тяготением к цветистым фразам. Вставать с колен после молитвы уже легче, но те по-прежнему ныли. Она вернулась в библиотеку и принялась за очередную порцию работы.

На ужин подавали хлебный пудинг с кислым яблоком размером с детский кулачок. Гризетта припасла яблоко для Мод, а пудинг съела до последней крошки. Рыхлый, он таял во рту, так что им почти невозможно было насытиться. Ребенок требовал больше и уже начинал скучать по горячей стряпне Габриэлы, жирной и сытной.

После ужина у послушниц свободное время, в которое полагается молиться, но Гризетта, следуя примеру большинства, отправилась в общую опочивальню: продолговатую холодную комнату, где в ряд стояли низкие койки.

Она смотрела по сторонам, выискивая среди длинных рядов одинаковых коек рыжую макушку. Другие послушницы едва замечали ее, слишком занятые болтовней. Сердце стучало в груди громко и быстро, словно за ней гналась дюжина вооруженных до зубов разбойников. Пожалуй, в «Золотом льве» не было тесно, как ей иной раз казалось. Какое-никакое, но там у нее было личное пространство и возможность побыть наедине с собой. Здесь об этом можно забыть.

Грудь сковывало липким холодом, перед мысленным взором мелькали картинки: виноватая улыбка Дюка, гневно нахмуренные брови отца, мать прижимает к покрасневшим глазам жухлый платок, а потом вспышка оглушительного рева, ее заиндевелый ступор и щекочущая пощечина отца — он ударил ее впервые. Щеку до сих пор лизало огнем, стоило только вспомнить.

Словно свет маяка в промозглой тьме, вспыхнула огненная голова Мод, подпрыгнули в воздухе две тоненькие косички. Мод смеялась, обнажая щербатую улыбку. Ее окружала всё та же семерка преданных поклонниц. По обе ее руки горделиво восседали две верные фрейлины: красивая девушка с короной из пышных кос и смуглая невзрачная послушница, скромно улыбающаяся тонкими обескровленными губами. На коленях самопровозглашенной королевы россыпь зеленых яблок в обрамлении сыра и кусочков хлебного пудинга. Ну, конечно. Гризетта в смущении смотрела на свои скудные дары и глупо улыбалась, не зная, куда себя деть. Неплохо бы забиться в какой-нибудь темный угол и жадно съесть всё припасенное, тем более, что ребенок по-прежнему был голоден. Но только она собралась спрятать добытое обратно и незаметно ретироваться, как глаза Мод поймали ее.

— Тише, пташки, — повелительно сказала Мод. — Кажется, в нашем скворечнике пополнение.

Все головы как одна повернулись к Гризетте.

— Ты новенькая, да? — спросила Мод и протянула руку в приглашающем жесте. — Я тебя раньше не видела.

Гризетта только кивнула.

— Ты что, немая? — вновь спросила Мод. — Как тебя зовут?

Гризетта на негнущихся ногах просеменила к группе любопытствующих девушек. Она представилась дрожащим голосом.

— Голос всё-таки есть. И довольно приятный, должна сказать. Да не робей ты! Никто здесь не кусается. Кроме меня. — В подтверждение она укусила воздух, словно аппетитный кусок дичи, после чего залилась смехом, который подхватили остальные. — Садись.

Мод постучала по соседней койке. Гризетта протиснулась к месту и села, плотно прижав колени друг к другу.

— Это мне? — спросила Мод, указывая пальцем с обгрызанным под мясо ногтем на съестное в руках Гризетты. Та механически кивнула. — Спасибо! Но съешь всё-таки сама, у меня тут уже полно еды, на целую неделю хватит. А ты, как я вижу, в положении? Я вот никогда не была с мужчиной. Даже не знаю, каково это. Расскажешь?

Приступы неуемного девичьего смеха, дерзкого и двусмысленного, оглушили ее. Как она далека от этого невинного веселья! Ни одна из этих девушек понятия не имела о том, через что ей пришлось пройти. Они, верно, думали, что близость мужчины — нечто прекрасное и таинственное, нечто возвышенное и полное любви, нечто, приносящее ни с чем не сравнимое удовольствие. Гризетта ведь тоже так думала. Но оказалось, что это только грязь, пот, грубые толчки, крепко сжимающие руки, боль и кровь. Рассказать им об этом, разрушив все их далекие от реальности представления о любви? Рассказать о преданном доверии и попранном достоинстве, об унижении и мольбах, о страхе и отвращении?

Она оглядела десяток любопытных, жаждущих лиц. В глазах Мод таилось что-то темное и глухое, обнаженное и острое. Не так уж она беззаботна, как хотела казаться. Она тоже многое пережила. Было что-то неуловимое во всем ее облике, что-то, подспудно сообщающее: она знала о горе не понаслышке.

— Я… — пролепетала Гризетта, — я… я не думаю, что…

— Ох, Мэва тебя раздери! — всплеснула руками красивая девушка рядом с Мод. — Чего ты такая пуганная?

— Бланш, — прошипела Мод, стискивая запястье подруги в пальцах. — Она просто робкая, вот и всё. А ты заставляешь робеть ее еще сильнее. Что она подумает о нас? Что мы тут сборище маленьких злюк? — Мод укоризненно покачала головой и обратилась к Гризетте: — Прости Бланш, она у нас самая языкастая. Не обманывайся ее смазливым личиком, нрав у нее по-настоящему драконий.

У Бланш в гневе раздувались ноздри, ровно очерченные брови сдвинулись к переносице, а косы на голове, казалось, вот-вот превратятся в шипящих змей. И всё-таки она замолчала, послушная воле своей госпожи.

Если подумать, у Гризетты ведь никогда не было подруг, она понятия не имела, как себя вести. Она знала, как следует поступать с пьяницами, вваливающимися в «Золотой лев» посреди дня, чтобы догнаться. Или с чересчур ушлыми клиентами, пытающимися обдурить хозяев таверны, чтобы платить меньше. Знала, как разговаривать с мужчинами во много раз старше, что сделать, чтобы усыпить их бдительность или отвлечь внимание. Но как общаться со своими сверстницами? Этому никто ее не учил. Да и откуда взяться ее сверстницам в «Золотом льве»? В детстве она мечтала о младшей сестренке, но после нее Габриэла ни разу не бывала беременна, так что приходилось довольствоваться братьями. Гризетта никогда не считала себя робкой, но сейчас, в новой обстановке, она боялась устремленных на нее незнакомых глаз, стыдилась своего огромного живота и некрасивого лица и мечтала исчезнуть, лопнув, как мыльный пузырь.

— Ну, ешь, — приказала Мод, царственно взмахивая рукой. — Не стесняйся.

Гризетта послушно принялась за еду. Черствый хлеб горчил во рту, зубы едва справлялись с обветренным сыром, а яблоко оказалось до того кислым, что в уголках глаз выступили слезы.

— Кормежка тут как всегда отвратительная, — сказала Мод. — Повариха совсем разленилась.

— Да так уж разленилась? — Бланш раздраженно мотнула головой, словно над ухом пролетел комар. — У этой твари Николет и каша была не такой клейкой, и мяса там побольше, и яблоко огромное, красное, наверняка вкусное, не то что наша кислятина. Я уже молчу про хлебную запеканку: румяная, от нее пар шел.

— Дочерей всегда кормят лучше, — беззлобно возразила смуглая невзрачная брюнетка, сидящая по другое плечо от Мод. — Это их привилегия.

— Во Тьму все эти их привилегии! — сказала Бланш. — Если мы все Ее дочери, то почему кого-то из нас кормят лучше, чем других? Видимо, у Мэвы всё-таки есть любимчики.

— Только при Николет такого не ляпни, — сказала Мод, откусывая от сыра.

— Я не такая дурочка. Только ты достаточно безрассудна, чтобы вечно ее провоцировать.

— Я просто привыкла говорить, что думаю. А тебя с детства учили притворяться.

Бланш пожала плечами. Гризетта с интересом ее рассматривала. Аккуратненькая, статная, изящная, как фарфоровая статуэтка. Красота у нее холодная и резкая. На фоне обшарпанных деревянных стен спальни она выглядела чужеродно, не на своем месте.

Разительно отличалась от нее смуглая девушка по другую руку Мод. Худая, как жердь, страшненькая и тихая. Гризетта видела в ней много сходств с собой, разве что держалась та со спокойным достоинством, которое сама не осознавала. Умные черные глаза смотрели прямо, бесхитростно. Она перехватила любопытный взгляд Гризетты и по-теплому ей улыбнулась. На ее щеках при этом прорезались две очаровательные ямочки, волшебным образом делая ее симпатичнее.

Остальные семь девушек были похожи на бессловесных служанок, не имеющих права раскрывать рта в присутствии королевы, пока та сама к ним не обратится. Эта странная иерархия, царящая в их кружке, совсем не вызывала желания стать ее частью. Гризетта надеялась найти Мод одну, но та, похоже, довольно редко оставалась одна и совсем не тяготилась большой компанией.

Гризетте нестерпимо хотелось уйти, тем более, что она уничтожила всё припрятанное с обеда и ужина. Но она сидела, словно приклеенная к месту. Давно она не чувствовала себя настолько неуютно. Вспомнился Марк, его нежная улыбка и пытливый взгляд. Как бы хотелось ей сейчас оказаться подле него и услышать привычное «Мышка». Глаза увлажнило слезами.

— Тебе плохо? — участливо спросила смуглолицая девушка. — На тебе лица нет. Ты очень резко побледнела.

Мод облизнула мизинец, к которому прилипли крошки хлебного пудинга, и сказала:

— Она просто на сносях, Санча. А еще наверняка ее тошнит от наших кислых физиономий.

— П-простите… — срывающимся голосом сказала Гризетта. — Я вовсе не хотела показаться невежливой… П-просто… просто вспомнила кое-кого…

— О, кого же? Того, кто оставил тебе подарочек на память? — Мод кивнула на живот, с аппетитом откусив от яблока.

— Нет. Брата.

— У тебя есть брат? Надеюсь, старший и симпатичный?

— У меня их пять. — На лицах девушек отразилось изумление. — И да, он самый старший. Не знаю, насчет симпатичного…

— Пять братьев? — засмеялась Мод. — Вот это ты счастливица! А если они еще и красавчики…

— Они противные, — сказала Гризетта со смешком. — Кроме Марка, он самый старший. И, может, еще Дюка…

— Так у тебя есть семья? — внезапно спросила Санча.

Все тотчас же замолкли, словно Санча произнесла что-то неприличное и гадкое. Краска прилила к лицу Гризетты. Она сказала что-то не то?

— Санча — сирота, — объяснила Мод. — Мой папаша беспробудно пил, и вот я здесь. Бланш у нас вообще аристократка… Только ее семья бедна, вот ее и упрятали сюда, чтобы не кормить лишний рот. У остальных похожие истории. Все мы сами по себе. Так или иначе. Даже при живых родителях.

Гризетта стыдливо опустила голову. Наверное, зря она так поспешно о них судила. Все успели хлебнуть горя в таком юном возрасте.

— Если у тебя есть семья, почему ты здесь? — спросила Мод.

Гризетта не знала, что ответить. Единственный, по кому она успела соскучиться за весь сегодняшний день, сейчас бороздил воды Янтарного океана, мучился от морской болезни и говорил на варварском языке. «Золотой лев» казался незыблемым и вечным, а ее пребывание здесь — передышкой перед рождением ребенка. Может, поэтому она не чувствовала никакой тяги к дому? А может, потому, что по-настоящему ее связывал с прошлым лишь Марк, и когда он проворно взобрался на «Норд», чтобы исчезнуть из ее жизни, она резко осиротела.

— Я опозорила их, — наконец нашлась с ответом Гризетта. — Принесла в подоле ребенка…

— Строго говоря, еще пока не принесла, — сказала Бланш, критически оглядывая ее живот. — И почему это ты их опозорила? В зачатии участвовали двое.

— О, Бланш, наивное летнее дитя! — Мод драматически закатила глаза. — Где ты видела мужчину, который умеет брать ответственность за свои поступки? Познакомь, что ли, нас с этим чудом света.

Все залились искрящимся смехом. Гризетта тоже улыбнулась. Удивительно, как одной колкой фразой Мод могла менять настроение.

— Ну уж, нет, ты не убедишь меня в том, что они все плохи. Я еще надеюсь когда-нибудь покинуть это дерьмовое место и выйти замуж.

С виду и не скажешь, что эта холодная красавица желала настолько прозаических вещей. Гризетта ведь тоже раньше мечтала выйти замуж за кого-нибудь. Она не желала ни красивого, ни богатого, ни молодого, ни умного, а лишь кого-нибудь, кто разглядел бы ее душу и забрал из пропахшей спиртом таверны в лучшую жизнь. Глупые детские мечты, да и только. Сейчас Гризетта мечтала только о том, чтобы успешно разрешиться от бремени да когда-нибудь снова увидеть Марка, а там — будь что будет.

— Ох, Бланш, ты же леди! — язвительно вскинулась Мод. — Что за отвратительные слова я слышу от тебя? Помыть бы тебе рот с мылом!

— Так. — Бланш ударила ладонями о колени и встала. — Ты меня достала. Хватит с меня на сегодня. Я спать.

— Бланш, не обижайся на Мод, — сказала Санча примирительным тоном. — Она всего лишь шутит.

— Я в курсе, Санча, Мэва тебя раздери… — Бланш расправила складки на юбке. — Я и правда устала. Спокойной ночи.

Она удалилась с такой прямой осанкой, что Гризетту взяла зависть. У нее никогда не будет такой же осанки. И такого пышного бюста, если уж на то пошло. Что за дерзкое преступление — прятать эту красавицу в застенках Дома Мэвы!

Мод заговорщицки прошептала:

— Она, конечно же, на меня разозлилась. Бланш терпеть не может, когда упоминают ее происхождение. Неженка!

И засмеялась. Нежно, заразительно, словно птица защебетала весенним утром в тени пушистого дерева.

Глава VII. Гризетта

Гризетта сидела на неудобной скамье возле стены в комнате для свиданий. Рядом сидел Дюк, скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу. Зеленый дублет в вязи искусной вышивки был явно новым и дорогим. Да и в целом выглядел он лучше, чем месяц назад, когда Гризетта видела его в последний раз. Кожа на руках, как у аристократа, ногти идеально ровные, блестящие и тщательно вычищенные. Пахло от него приятно, чем-то душистым и пряным. Он мычал под нос мотивчик незатейливой танцевальной мелодии и казался нелепым пятном кричащей роскоши в аскетичной обстановке.

Они молчали. Гризетта и не знала, о чем говорить. Любые слова казались пустыми. Поэтому она занимала себя рассматриванием тусклой фрески напротив. Непропорционально короткое тело Мэвы с огромной головой. Длинные руки были раскинуты в стороны, словно художник не знал, где именно они должны крепиться к телу. Под ее ногами проклевывались нежно-зеленые ростки первых трав, вдалеке разливалась голубая лента реки. Сотворение мира. Именно Мэве люди обязаны великим многообразием животных и растений, рек, озер, морей, океанов и даже гор. Она создала всё это, подготовила мягкую и уютную колыбель для человечества, где всего вдосталь.

Гризетта дернула нитку, торчащую из рукава послушнического одеяния, намотала ее на указательный палец и тут же отпустила.

— Ну, что же ты? — Дюк наконец подал голос. — Совсем не рада видеть меня?

Ей был понятен замысел Дюка. Притвориться, что всё идет своим чередом, как должно. Что Гризетта сидела в сизых застенках всю жизнь, изредка навещаемая кучкой равнодушных родственников. Что ее беременность — не более, чем легкая простуда. Что всё у всех просто замечательно. Иначе бы Дюка здесь не было. Он ведь не выносит драм, сильных чувств и проявлений горя.

Между приоткрытой дверью и стеной зияла темнота, и оттуда блестели три пары любопытных глаз: карие, серые и черные. Гризетта лукаво улыбнулась. Хотелось шутливо шикнуть и прогнать подруг, но слишком уж они взбудоражены появлением юноши в месте, где о любых мужчинах оставалось только мечтательно вздыхать.

Дюк совсем не замечал преследования. Его самодовольная спесь даже раздражала немного. На ее живот он старательно не смотрел.

— Ты дуешься, — заметил он.

Она скучала по Дюку, предвкушала их встречу, временами даже фантазировала о ней. Но всё это время ее не покидала надоедливая мысль: Марк на месте Дюка никогда бы не запрятал ее в этот сырой, тусклый погреб, куда едва проникает солнечный свет.

— Нет.

— А по-моему, да.

— Не-а.

— Дуешься-дуешься.

— Не дуюсь.

Эта глупая перепалка вдруг отшвырнула ее в беззаботное детство, в уютные десять лет назад, когда она, косолапая и несмышленная, вечно шмыгала носом и путалась под ногами, вызывая попеременно то гнев, то умиление. Теплые и сильные ладони Марка подхватывали ее и кружили, а она визжала, захлебывалась смехом и счастьем. Он опускал ее на твердый пол, и она шаталась, словно пьяная, а потом его пальцы дарили щекотку, и она убегала с пронзительным криком и писклявым хохотом, моля прекратить. Это было перед тем, как ей в руки всучили метлу и тряпки, решив, что теперь она достаточно взрослая, чтобы тереть полы и убирать за взрослыми мужчинами их рвоту.

Вопрос с языка сорвался сам собой, еще прежде, чем Гризетта успела подумать:

— Как дела дома?

Дюк только и ждал возможности поговорить о чем-нибудь отвлеченном.

— Ну, у нас как всегда: то одно, то другое. Ничего необычного. Но ты, верно, хотела узнать, были ли новости от Марка? Ничего не было. Наверняка он уже достиг Манхейма, но корреспонденция оттуда идет долго. Да и не факт, что она вообще дойдет.

Глаза уже давно не опаляет слезами, стоит только подумать о Марке, но грусть давно въелась ржавчиной в душу, застыла там острым пульсирующим напоминанием о дне разлуки.

— Эй, ну ты чего? Не грусти так. Вернется твой Марк.

— А ты как будто вовсе по нему не тоскуешь? — голос звенел обидой.

Дюк закатил глаза.

— Ну что ты от меня хочешь? Чтобы я днями напролет рыдал в подушку? Или ходил как в дерьмо опущенный? Жизнь продолжается. Марк не умер. А даже если бы и умер — это повод умереть вместе с ним?

— Как ты можешь так? — слова дрожали от непролитых слез.

— Как так?

— Делать вид, что ничего не происходит, не меняется. Продолжать жить как ни в чем не бывало.

— Марк сделал свой выбор. — Дюк пожал плечами. — А я сделал свой. Тебе тоже не мешает определиться, чего ты хочешь. Глядишь, перестанешь забивать свою кудрявую головку всякой дурью.

Гризетта прикусила губу. Сделать выбор? О чем он вообще толкует, неужели совсем не понимает, что она лишена подобной роскоши — решать, как ей жить? Еще раньше, до того, как она совершила роковую ошибку, разделившую ее жизнь надвое, у нее особо не было выбора. Она могла лишь подчиняться отцу и братьям, надеясь, что они сделают этот выбор за нее. Так и Дюк, запрятав ее сюда, решил всë за нее и теперь что-то говорит о выборе. Нет, вся ее жизнь — это молчаливая покорность и слепое следование выбору других. Марк сделал свой выбор, это точно. Как и Дюк. А ей оставалось лишь помалкивать в тряпочку, не быть эгоисткой и молча принимать этот выбор, даже если он ей совсем не по нутру.

— Да… — сказала Гризетта, слишком усталая, чтобы спорить. — Ты прав. И кстати, об этом. Мне до сих пор так и не подыскали семью, где я буду работать. И ничего о том не говорят.

— Ну не смотри на меня так! Да, я, признаться, забыл обсудить этот вопрос с Младшими Дочерьми, когда определял тебя сюда, но… — Он поспешно поднял указательный палец, призывая в возмущении открывшую рот Гризетту молчать, — у меня есть план! Уверен, как только ты поймешь, в чем заключается мой замысел, забудешь о Марке и объявишь меня своим любимым братом!

— Говори уже, не томи.

— Глашатай недавно объявлял: королева вот-вот выпульнет из себя очередного наследничка. Даже забавно, как это вас в одно и то же время угораздило… В общем, им нужна кормилица. Наследничку, то есть. И они ищут ее из народа — уж не знаю, что им вдруг в голову ударило. Уверен, желающих много, но у тебя есть преимущество: ты почти что невинна, один раз не считается, да и то не по твоей воле было… — Дюк сделал паузу, словно ожидая какого-то подтверждения своим словам. — К тому же, ты набожная и скромная, ушла в Дом Мэвы как только тебя обесчестили, желая восстановить свое доброе имя и искупить грехи… Ну или что-то подобное… Легенду тебе можно состряпать настолько благочестивую и слезливую, что сама Мэва обзавидуется.

Да, вот только ее история гораздо прозаичнее сказок и предположений. Гризетта не привыкла лгать, но у Дюка в этом талант. Так филигранно замалчивать и обманывать не мог больше никто. Неудивительно, что именно из его уст прозвучало подобное предложение. Но непоколебимая уверенность — скорее, даже самоуверенность — не могла изгнать ее скептицизма. Весь монолог она просидела с хмурым лицом.

Верно расценив безмолвие Гризетты, Дюк удрученно вздохнул и раздраженно спросил:

— Ну, что на этот раз? Давай, просвети меня, в чем именно я придурок.

— Дюк, это очень смелый и очень нереальный план.

— Шансов немного, да, но они есть. Тебе всего лишь нужно будет понравиться королю и королеве. Уверен, ты с этим справишься. Это твое скорбное выражение лица в ком угодно вызовет жалость.

Скорбное выражение? Жалость? Неужто она и правда со стороны так выглядит? Бедная сиротка, достойная лишь сочувствия, но ни грамма любви или уважения. Но даже если так, где гарантия, что это произведет нужное впечатление на короля и королеву? Да она от страха едва посмеет голову на них поднять!

— Не знаю, Дюк… Это слишком несбыточно. Я не могу тратить время на план, который не факт, что осуществиться. Мне вот-вот рожать…

— Тем более, надо торопиться! — воскликнул Дюк. — Королева тоже скоро родит, кормилица нужна уже сейчас, чтобы наследничек не остался голодным.

— Я даже не уверена, что у меня хватит молока на двоих… — растерянно и слабо прошептала Гризетта, протестуя скорее по привычке.

— Чепуха. — Дюк помахал рукой. — Вдруг у тебя самой там спрятались двое? Живот вон какой большой, того и гляди лопнет.

Она с одним не знает что делать, а тут сразу два. Ну нет, если Мэва действительно милосердна, она не допустит такого. Ведь не допустит же?

— А что… — Слова вылетали с сухими хрипами, как у умирающей от жажды. — Что… что будет с моим ребенком?

Дюк равнодушно пожал плечами, разглядывая уродливые настенные фрески.

— Ну, может, он будет вместе с тобой нежиться в роскошной колыбельке в королевском дворце, а может… Да не знаю я! Не всë ли равно? Ты ведь не хочешь его? И я не могу тебя винить за это, ты сама еще ребенок.

Не хочет. Не хочет. Слова звенели тревожным эхом, и всë внутри восставало против них едкой желчью. Может быть, раньше она до смерти боялась свершившегося факта. Потом ей было сложно его осмыслить, словно ее заставляли читать текст на незнакомом языке. Но сейчас… Сейчас всё стало другим. Ребенок рос в ней, она слышала его. Это не паразит, жадно пьющий ее по капле, не медленно убивающая болезнь. Это ее плоть и кровь, единственное существо на всем белом свете, которое никогда и ни за что от нее не откажется, не отвернется, не отмахнется. Существо, которому она нужна как воздух, которое ее уже любит. Любит ее такую неидеальную. Некрасивую. Глупую. Наивную. Доверчивую. Незрелую. Маленькую нелепую гусыню. И она просто не может это существо бросить, не может не отплатить ему тем же. Только недавно она со всей ясностью поняла, что в этом грязном лживом мире нет ничего чище и ценнее, чем любовь матери к своему ребенку. Никогда и ни за что она уже не сможет полюбить кого-то так же горячо и безусловно, как собственное дитя. Что такое любовь мужчины и женщины по сравнению с этим? Смехотворная глупость, ничего не значащая банальность. Нет, Гризетта не хочет, просто не может отказаться от своего дитя. Носить его девять месяцев под сердцем, чтобы потом не знать, где он и как растет, хорошо ли о нем заботятся? От одной только мысли внутри всё холодело и съëживалось.

— Прости, Дюк, — с решимостью, удивляющей ее саму, сказала Гризетта. — Я знаю, ты хочешь как лучше, но ребенка я не оставлю. Не за тем, чтобы кормить чужого, даже если это королевский отпрыск.

Дюк оторопело присвистнул.

— Никогда не понимал эти ваши женские штучки. Но я, к счастью, и не женщина. Но, знаешь, ты ведь не в том положении, чтобы ставить условия королевской семье. Если они прикажут, тебе придется подчиниться.

Конечно, он прав. Только вот мужчине — особенно, такому мужчине, как Дюк — никогда не понять, что никакая сила в мире не сможет заставить мать отказаться от своего ребенка. Даже власть короля тут бессильна.

— Я не буду, — упрямо сказала Гризетта. — Если так, пусть ищут другую кормилицу.

Пусть под ней прямо сейчас разверзнется пропасть, она не откажется от своих слов и намерений. Ее сын или дочь будет лакать молоко только из ее груди и только ее называть матерью.

— Как же с вами, женщинами, сложно! Невозможные создания! Если Мэва действительно сотворила этот мир, то понятно, почему он такой безумный. Женский почерк на лицо! Тогда чем я могу тебе помочь? Я, конечно, скажу этой вашей вшивой выдре, что неплохо бы тебя куда-то пристроить, но с таким гонором ты далеко не уедешь. Аристократы любят покладистых, знаешь ли.

Не стирая снисходительной улыбки с губ, Гризетта кивнула, стараясь изобразить благодарность. Неудивительно, что Дюк не был в силах понять ее решимости и стремления вырастить ребенка. Он сам еще совсем незрелый, хоть и считал иначе. Возможно, когда он возьмет на руки собственного первенца, он наконец сумеет ее понять, но что-то ей подсказывает, что на его упругом сердце ни одно существо в мире не способно оставить глубокую зазубрину.

— Спасибо тебе. А теперь всё-таки расскажи, как дела дома?

***

— Раньше на земле не было ничего: ни росло ни травинки, ни лежало ни камня, ни протекало ни единого ручейка, но потом из ее недр появилась Мэва, и взрастила для нас удивительный сад, заселив его диковинными животными.

Гризетта откровенно скучала, упираясь лбом в молитвенно сложенные руки. Колени привычно ныли, спина давала о себе знать неуемными спазмами, в желудке перекатывалась пустота после пресного завтрака: клейкая бобовая каша вприкуску с черствой булкой. Ребенок забрал всë, не оставив матери ни крошки. Чувство голода преследовало ее, сколько бы она ни ела. Кормежка в Доме Мэвы настолько отвратительная, что побрезговали бы даже свиньи.

— Младшая Дочь Николет! — Внезапно вскричала Мод, поднимая руку. — Но как Всеблагая Мэва появилась из земли? Сама собой? Просто так? Как лук, что созрел на грядке?

Сравнить Всеблагую Мэву с горьким луком могла только Мод. Николет явно не пришлось по вкусу столь уничижительное богохульство, судя по линии ее бесцветных бровей, сошедшихся на переносице. И всё-таки долг велел ей ответить, даже если хотелось просто-напросто отхлестать невежественную послушницу за глупые вопросы:

— Всеблагая Матерь Мэва — не то, что ты или я, дитя! Не совсем человек, но и не богиня. Она — абсолют, чье появление было предначертано великой силой, зовущейся Судьбой.

Мод напыжилась, словно в ее полной озорства и веселья голове действительно шел тяжелый мыслительный процесс.

— Но как она появилась, если до этого не было ничего? У всего есть начало, ведь так? Какое начало у Мэвы?

Из дряхлой груди Николет вырвался мимолетный вздох раздражения и недовольства. Она закатила глаза и четко, с расстановкой, словно разговаривала с полоумной, иностранкой или полоумной иностранкой, объяснила:

— Если бы юная послушница Мод оставила свои проказы хоть на время и внимательнее слушала бы мои проповеди, она бы не задавала таких вопросов. Но Мэва учит меня милосердию и терпению, поэтому я отвечу на твой вопрос, дитя. Я уже объясняла: Мэва родилась из чрева земли…

— Но как? — прерывала Мод на полуслове рискующую прорваться плотину красноречия Младшей Дочери Николет. — Кто оплодотворил землю? Чье семя?

Николет тяжело и прерывисто дышала, словно грозный бык, приготовившийся к расправе над дразнящим его красной тряпкой глупым мальчишкой.

— Человеческий разум слаб. Ошибочно предполагать, что мы разительно отличаемся от животных, живущих инстинктами. Нами движут низменные стремления и импульсы: голод, жажда, похоть… И всё-таки Всеблагая Матерь Мэва подарила нам разум, подобный своему. А значит, в наших силах обрести власть над собственными помыслами и действиями. Твои вопросы, юная послушница, лишь в очередной раз доказывают узость твоего мышления и отсутствие всякого благочестия. Предлагаю тебе поразмыслить над тем, что не может объять твой скудный ум, занятый выживанием: раньше появилось яйцо или курица? И что изменит ответ на этот вопрос, если ты его отыщешь?

Рядом с озадаченной неожиданными отпором Мод многозначительно хмыкнула Бланш.

Но Мод и не думала сдаваться.

— Чушь. Всем известно, что раньше яйца и курицы появился петух. Иначе как бы появилось яйцо? Кто бы оплодотворил курицу? Всеблагая Матерь Мэва?

Стремительный ропот набирал обороты, пока ошарашенная дерзким выпадом Николет стояла столбом, не в силах парировать возмутительную выходку.

— Тебе надо научиться читать, дитя, — терпеливо, несмотря на клокочущее раздражение, отчеканила Николет. — Тогда, быть может, ты сумеешь осилить священные книги и получишь ответы на все свои невежественные вопросы. Сейчас же я не хочу более отвлекаться от проповеди на твои глупости. Так что, будь добра, замолчи и слушай. Иначе мне придется воздействовать на тебя розгами.

Мод открыла рот с явным намерением возразить, но тут же оказалась перехваченной Бланш, которая сжала ее запястье.

Остаток проповеди прошел в относительной тишине, изредка нарушаемой чьей-то возней или придушенным кашлем. Закончив проповедь, Николет сказала:

— Послушница Гризетта, милая, подойди ко мне. Нужно поговорить наедине.

Всё это время Гризетта вела себя тише воды ниже травы, надеясь таким образом не навлекать на себя проблем лишний раз, и до сих пор ее тактика оправдывала себя. Она даже не была уверена, что кто-то из Дочерей помнит ее имя.

Бланш, Мод и Санча обменялись настороженными взглядами, но всё-таки неохотно встали с мест, следуя примеру остальных, и медленно засеменили прочь. Гризетта же на негнущихся ногах подошла к Николет.

— Не бойся, дитя, — елейным голосом начала она. — Неужто ты в чем-то виновна пред очами Всеблагой Мэвы, что так дрожишь и сутулишься?

Гризетта тут же выпрямилась.

— Ты совершила грех, дитя, — сказала Младшая Дочь Николет, молитвенно складывая руки у груди. — Ты соблазнила мужчину, с которым зачала дитя. Дитя, зачатое вне брака, суть зло и подлость. Оно не может вырасти достойным человеком, поскольку является плодом похоти. Зловещее по своей природе, оно никогда не будет знать любви и счастья. Все самые отъявленные негодяи, кончающие жизнь на виселице, когда-то появились на свет тем же образом. Объятая похотью женщина преступнее мужчины, ведь мужчина просто следует своей низменной природе, он не властен над своими страстями и желаниями. Женщина же вступает на этот нечестивый путь добровольно, движимая животной силой. В ее власти потушить пламя, бушующее внутри, но она не желает, она слишком самонадеянна и греховна, ей слишком приятно поддаться сладострастию. То же произошло и с тобой, дитя. Но, к счастью, милосердие Мэвы не знает границ, и она дает тебе шанс искупить прегрешения. Вероятно, она видит, насколько ты юна и глупа по своей натуре и заслуживаешь лишь жалости, а не сурового наказания. И я надеюсь, ты примешь Ее дар с подобающей случаю благодарностью, как и полагается любой грешнице, коею ты и являешься.

Гризетта слушала молча, потупив голову, хотя всё внутри и восставало против каждого слова Младшей Дочери Николет. Она соблазнила мужчину? Она затащила в постель Адриана? Она, юная глупая девочка? Это она не сумела совладать со своими желаниями, которых даже не имела? Гризетта хотела от Адриана лишь одного — любви, но ошибочно спутала ее со сладострастием. Спутала по незнанию и наивности, ведь в то мгновение искренне верила в силу его светлых чувств. Да, она виновна, но только в глупости и неопытности. Какое право имела эта сухая тощая старуха, чьи губы наверняка не знали мужского поцелуя, отчитывать ее и обвинять в похоти? Более того, какое право имела она оскорблять ее дитя, утверждая, что оно обречено влачить жалкое существование, а после окончить дни на виселице на потеху оголтелой толпе? Гнев закипал в Гризетте с каждым словом, но потом он вдруг сменился любопытством и изумлением. Что Николет имела в виду, говоря, что ей выпал шанс искупить грехи?

— Как тебе известно, дитя, королева Рианорикс вот-вот разрешится от бремени. И особым желанием и указом нашего светлейшего короля Астрида было выбрать кормилицу. А кто более подойдет на столь почетную роль, как не послушница одного из домов Обители Мэвы?

Гризетта шумно выдохнула. Значит, Дюк всё-таки сдержал свое обещание и поговорил о ее будущем.

— Разумеется, — продолжала Николет, чеканя каждое слово, — дело еще не решенное. Король и королева должны лично убедиться в том, что будущая кормилица — девушка благовоспитанная и набожная, полная самых лучших помыслов и благих намерений. Кандидаток слишком много, так что тебя с легкостью может обойти любая другая девица. Но я лично подала прошение королю и королеве, расписав тебя в лестных выражениях, дюжине которых ты никогда не сможешь соответствовать, даже если будешь стараться изо всех своих скудных силенок. У тебя немного шансов отхватить жирный кусок пирога, но гораздо больше, чем у самой благонравной девушки из глухой провинции, ведь ты живешь в самом сердце Эоса, перед самым порогом королевского дворца. Используй этот шанс с умом, не смей опозорить нашу святую обитель перед лицом короля и королевы.

Кажется, Гризетта поняла. Ну, конечно. Николет выгодно, если ода из ее воспитанниц окажется в королевском дворце подле королевского дитя. Это даст столичному Дому Мэвы престиж и статус. Подумать только, что будут говорить о самой Николет и Доме в народе! Репутация Николет выбелится настолько, что ослепит завистников, а в Дом и обитель рекой потекут деньги. Наконец ей перестанут продавать воровок, картежниц, проституток и пьяниц. Столичный Дом Мэвы обретет славу и почет, станет местом, в которое не так легко попасть. Ясно, что Николет владело честолюбие. Быть может, она даже получит повышение в сане, станет Средней Дочерью и переберется в благочестивую обитель, где ей не придется терпеть выходки несносной Мод. И конечно, она выбрала именно Гризетту. Пусть она и не отличалась набожностью, но не была шлюхой. Она не знала мужчины, кроме Адриана, да и то был всего один раз. Почти что невинна и явно не больна никакой срамной болезнью.

— Позвольте спросить, а что будет с моим ребенком?

Выражение лица Младшей Дочери Николет изменилось в мгновение ока. Гризетта задала вопрос, совершенно не думая о тоне и последствиях. Ясно же, что речь не шла о ее бастарде, лишь о королевском отпрыске и возможном успешном будущем Николет. Да и как был задан этот вопрос: ни капли уважения или подобострастия в голосе, ничего, что пристало бы раскаивающейся в преступлении грешнице! Пожалуй, за такое можно и по лицу получить, но Младшая Дочь Николет вряд ли станет рисковать здоровьем и товарным видом кандидатки на роль королевской кормилицы.

— Разумеется, ребенок останется в обители.

И какого ответа она ожидала? Что ей будет позволено пронести бастарда в королевские покои? Что нечестивый рот рожденного вне брака будет обхватывать тот же сосок, что и благородный ротик королевского отпрыска? Пусть Гризетта всего лишь дойная корова в этом спектакле, но за ее стойлом будут тщательно ухаживать. Переступив порог Дома Мэвы, она перестала принадлежать самой себе, уж не думает ли она, что ей милостиво вернут украденное, если она переступит порог королевского дворца? Хотя ужасная правда заключалась в том, что Гризетта никогда себе не принадлежала. Ей распоряжались как вещью, ее воспитали как вещь. Она лишь меняла роли: уборщица, официантка, кухарка, шлюха, послушница, кормилица… Всю жизнь она выполняла только то, что скажут другие, всю жизнь она не желала ничего, кроме одного: чтобы ее любили, но и в этом ей было отказано. И вот теперь с ней снова хотят проделать то, что проделывали сотни, тысячи раз до этого: использовать ее, чтобы получить желаемое. Она снова становится разменной монетой. Ее снова приносят в жертву. Но если раньше речь шла только о ее жизни, то теперь она носит под сердцем ребенка. Видит Мэва, она не желала этого ребенка. Но она ответственна за эту малютку. И пусть ей не досталось родительской ласки и мужской любви, ее ребенок не должен знать, что такое сиротство при живой матери. Ее ребенка не должны воспитывать чужие, равнодушные люди. Никогда тому не бывать. Она не отдаст им свое дитя. Ни за что на свете не отдаст. И, набравшись храбрости, Гризетта, наверное, впервые в жизни твердо и громко произнесла единственное слово, которое никогда прежде никому не говорила:

— Нет.

Младшая Дочь Николет вздрогнула, словно от удара хлыстом, и отшатнулась, не в силах поверить, что эта сопливая девчонка с выпученными глазами посмела ей перечить.

— Ты смеешь возражать? — голос Николет дрожал от возмущения. Пожалуй, уж слишком жестким получился у Гризетты отказ.

— Или так, или ищите другую кандидатку на роль кормилицы. — Она выпрямилась, внутренне обмирая от страха. Грубость никогда не была ее натурой, но если она покажет хоть каплю слабости, всё пропало. Она должна быть сильной.

Пусть Николет кричит и причитает, пусть даже ударит ее, если ей станет от этого легче, но она должна понимать, что у нее нет иного выхода. Она получит статус и имя, а Гризетта — своего ребенка. Вполне равноценный обмен, который устроит обеих. Да и какой прок будет от вечно грустной и плачущей кормилицы? Она ведь может заразить ребенка своей меланхолией. Король и королева будут недовольны ее кандидатурой, чего доброго отошлют обратно в Дом, и Младшая Дочь Николет получит позор и презрение вместо славы и уважения, о которых так страстно мечтает. Всё это Гризетта постаралась изложить твердым и громким голосом, пусть от волнения и выкручивало кишки. Николет слушала с ужасом и гневом, а после как будто крепко задумалась, различив в словах Гризетты зерно истины.

— Ступай к завтраку, дитя, — величественно произнесла Младшая Дочь Николет после продолжительной паузы. — Мы еще вернемся к этому вопросу.

“Непременно вернемся”, — подумала Гризетта, выходя из молитвенного зала с бешено колотящимся сердцем и широкой улыбкой на лице.

Глава VIII. Гризетта

— Итак, Зетта, — сказала Мод, — кого ты хочешь сильнее: мальчика или девочку?

Сквозь сводчатые окна молитвенного зала проникал солнечный свет, пятная недавно вымытый пол. Гризетта смущенно вычерчивала пальцем узор на влажном полу.

— Да я совсем об этом не думала.

И правда ведь. Не думала. С мальчиком будет проще: этот мир создан для их удобства. Девочка — другое дело. С девочками всегда нужно держать ухо востро. Но что мальчик, что девочка — настоящее испытание для матери, которой не у кого просить поддержки.

— По мне, так лучше девочка, — ответственно заявила Мод. Она лежала на животе, махая ногами в воздухе: аккуратные икры, тонкий рыжий пушок, старые башмаки с дырками. — Мы умнее.

Гризетта потерлась щекой о шершавую ткань послушнического одеяния. С этим она бы поспорила, но вслух не сказала. Терпеливо выводила круги на влажной каменной плите, за пальцем стелился белесый след.

— Как бы ты назвала дочку? — Мод опустила ноги на пол, сомкнула вместе, носок к носку.

Гризетта пожала плечами и хмыкнула. В суматохе повседневных забот и судорожных размышлений о будущем она совсем не думала о таких мелочах. Имя мальчика пришло на ум сразу, угнездилось в сердце теплым огоньком, отразилось ласковой улыбкой на губах: Марк, милый Марк. Девочка? Откровенно говоря, Гризетта не хотела девочку. Не из личных предпочтений, а потому что жизнь девочек обычно ничего не стоила.

Мод перебирала имена вслух. Ни одно ей не нравилось и не устраивало полностью. Анна? Слишком простое, без изюминки. Люси? Как будто так называют только страшненьких девочек. Каролина? Аристократическое, утонченное, совсем не подходит, без обид.

— А как тебе Мирабель? — На Мод словно снизошло божественное озарение. — У нас в Китсе так звали цветочницу. У нее были вот такие… — Мод сжала в ладонях воздух, обозначая воображаемую женскую грудь.

Гризетта сдержанно прыснула.

— Она была мне как сестра… — Голос Мод вдруг стал резким и хриплым, будто горло сжал терновый стебель. Взгляд слепой, осоловелый и потусторонний. — Мой треклятый папаша ее трахал.

Гризетта покорно молчала. Боялась спугнуть внезапные откровения. В Доме Мэвы не было принято делиться подробностями прошлого. У всех оно изломанное и болезненное, зачем вспоминать? Но сейчас их никто не слушал: все разошлись по повседневным хлопотам. Им бы тоже неплохо закончить с уборкой молитвенного зала, но теплый свет, добротно льющийся из окон, разморил и расслабил тело, развязал языки.

— Однажды он ее поколотил. — Мод хмыкнула, черты ее лица некрасиво заострились, стали жесткими, словно острые скалы. — Ничего особенного, он и меня часто поколачивал… Но она носила ребенка. Потеряла. И сама чуть не умерла. Всю зиму я ее выхаживала.

Внутренности Гризетты сковало липким страхом. Хотелось закрыть глаза и забыть об услышанном, да только перед мысленным взором застыла нестираемая картинка. Отец никогда не поднимал на нее руку. Кроме той самой пощечины перед тем, как отправить ее сюда. Братья скорее дразнили: дергали за волосы и уши, шутливо кусались, щипали за бока. Насколько привычны для Мод побои? Сколько синяков и незаживающих ран она прятала под холщовым платьем?

— Потом она снова понесла. — Мод вытянула руки, легла на грудь. — И он снова стал ее колотить. Мол, шлюха, нагуляла. У моего папаши ведь едва стоял от спиртного… Уж не знаю, правда нагуляла или нет… Папаша ее и прибил однажды. Я вернулась домой, а она вся в крови лежит, не дышит… А этот храпит на койке. Я пошла в сарай, взяла вилы… и заколола папашу. И теперь я здесь. На виселицу не хотелось из-за этого урода.

Гризетта сглотнула ком в горле. Интонации Мод не выдавали раскаяния. Как надо ненавидеть, чтобы взять на душу такой непростительный грех и не жалеть о нем? Гризетта думала, что она ненавидит Адриана, но если бы ей представился случай заколоть его вилами, она бы равнодушно их отбросила и ушла. Он причинил ей много боли, но она едва могла вспомнить, как он выглядит. Ей плевать на Адриана. Действительно плевать.

— Если бы мне представился шанс вернуться в прошлое, я бы сделала то же самое, — вдруг сказала Мод не своим голосом. — Не поморщившись.

Взгляд у Мод холодный и пустой, совсем как при первой их встрече, когда Николет прилюдно ее отчитывала. И до чего это страшный и жуткий взгляд.

— Надеюсь, у тебя будет девочка, — процедила Мод, — мужчины несут в мир только ненависть и слезы.

На ее рыжих ресницах блестели слезы, голос звенел обидой и задушенной болью. Гризетта молчала.

Смогла бы она убить? Уж, конечно, если бы опасность грозила ее ребенку. За себя она не уверена. А убить за кого-то другого? За Мод, например? Что, если бы опасность грозила Мод? Смогла бы она так же хладнокровно схватить вилы — или что-то другое — и отнять жизнь? На это нужны смелость и отчаяние, каких у Гризетты никогда не было. Слишком она покорная и послушная. Мод — другое дело. В ней жажды жизни на них двоих. В ней бушующая горная река и ураганы, уничтожающие города. В ней молния, что расщепляет скалы на острые камни. Но почему-то сейчас совсем не хотелось ей завидовать.

Мод отвернулась и громко шмыгнула носом. Она громко и глубоко вдохнула и ударила себя по щекам, отгоняя призраки прошлого. Когда она вновь повернулась к Гризетте, лицо ее снова улыбалось, словно не было тяжелого признания. Интересно, знают ли об этом Бланш или Санча? Или Гризетта — единственная, кому Мод смогла довериться? Она бы непременно спросила, но рот словно запечатали клеем. Да и момент безвозвратно утерян: Мод нацепила на себя прежнюю маску дерзкого равнодушия и бунтарства.

Гризетта села удобнее на твердом полу. Едко пахло мылом и ветошью. За окном буйствовала и расцветала весна. Ребенок уже на подходе, она чувствовала его нетерпение и трепет. Шероховатая ладонь Мод внезапно коснулась ее живота. Она смущенно улыбнулась, ощущая биение жизни.

— Эй, Зетта, — прошептала Мод и убрала руку с живота. — Давай всегда будем вместе? Против всего мира?

Она себе никогда не принадлежала и принадлежать уже не будет, чтобы вот так запросто разбрасываться обещаниями. Но как сказать об этом Мод? Да и поймет ли она?

Мод глубоко и тяжело вздохнула, не дождавшись ответа. Положила голову на плечо Гризетты и тихо замурлыкала незнакомую мелодию. Она наматывала тонкую косичку на палец и казалась до того умиротворенной, словно вот-вот заснет.

— Обещаешь мне? — спросила она.

И вот как ей отказать? Как сказать правду? Признаться в том, что задерживаться в Доме Мэвы надолго она не планировала, что ее ждала другая жизнь, вдали отсюда? Гризетта не умела лгать и не хотела, но и расстраивать дорогих людей у нее никогда не получалось. Не когда они смотрели на нее так преданно.

С тяжелым вздохом и непосильной ношей на сердце Гризетта ответила:

— Обещаю.

Полная тепла и счастья улыбка, посланная Мод, сладкой горечью осела на языке. Она переплела их пальцы, крепко прижимаясь угловатым телом.

***

О визите королевского лекаря Гризетта узнала за несколько дней. Она с остальными как раз отправлялась к обеду, когда Младшая Дочь Николет выловила ее прямо посреди галереи, пребольно сжав руку.

— Мы ожидаем важных гостей, — тревожным шепотом, придвинув морщинистое лицо вплотную, сообщила Николет. — Тебе лучше как следует подготовиться. Тебя будет осматривать королевский лекарь. Так что с сегодняшнего дня, дитя, ты переводишься на особую диету. Скажи этим гусыням, что я забираю тебя на воспитательную беседу к себе в келью.

После этих слов Николет выпустила руку Гризетты из хватки и в нетерпении поджала губы. Гризетта неуверенно шагнула к сгорающим от любопытства подругам.

— Идите без меня. Младшая Дочь Николет будет наставлять меня у себя в келье.

Мод в возмущении открыла рот и выступила вперед с явным намерением устроить очередной скандал, но Гризетта поспешно перехватила ее руку и с мольбой заглянула в горящие праведным гневом глаза.

— Всё хорошо, Мод. Я поем после. Без обеда меня не оставят. Ступайте.

Гризетта с надеждой смотрела на всегда серьезную Бланш, умеющую обращаться с диким нравом Мод. Та поняла без слов и настойчиво взяла Мод под руку.

— Пойдем, — сказала она. — Хватит накликать беду. Зетта потом нам всё расскажет.

Мод чуть ли не силком увели прочь. Гризетта лишь неловко помахала рукой, чувствуя, как фальшивая улыбка намертво приклеилась ко рту, из которого в последнее время вылетала одна только ложь.

Когда подруги скрылись за поворотом галереи, Младшая Дочь Николет властно окликнула Гризетту и жестом руки велела следовать за ней.

Кухня — самое завидное место для работы в Доме Мэвы. Обычно сюда отправляли особо отличившихся послушниц, ведь с кухни всегда можно вынести что-то про запас или перехватить кусок-другой во время готовки. Хотя работа считалась не из легких, все послушницы стремились хоть раз очутиться здесь: это значило, что есть они будут куда лучше тех, кто сидит в общем зале.

Но сегодня Гризетту привели сюда не работать. Младшая Дочь Николет кивнула послушницам, и те стремительно накрыли на общий стол, за которым обычно готовили. Глиняный горшочек с ароматной говядиной в соусе, свежеиспеченный кусок хлеба, запеченный в меду сладкий картофель на десерт и бокал неразбавленного вина. Рот Гризетты непроизвольно наполнился слюной.

— Садись и ешь, — приказала Николет и уселась сама. Ей подали то же самое.

Гризетта послушно села и жадно набросилась на еду, которая оказалась вкусной не только на вид. Возможно, причина в том, что она давно не ела чего-то горячего и сытного. На мгновение она вспомнила дом и задумалась о том, как там сейчас дела, но ее мысли полностью вытеснил сухой голос Николет:

— Если будешь так некультурно есть, тебя быстро выставят из королевского дворца. Сядь ровно. Еще ровнее. Не ставь локти на стол, это неприлично. Бери маленькие кусочки и аккуратно глотай. Вот так. И не чавкай.

Гризетта послушно выполнила все указания, хотя сомневалась, что король и королева посадят ее за один стол с собой. Слуги обычно ели на кухне. Но перечить Николет она не стала.

— Королевский лекарь прибудет через несколько дней, — продолжала она, чопорно отщипывая маленький кусок от хлеба и макая его в соус. — Составить мнение о том, насколько ты подходишь физически для подобной работы.

Она презрительно, почти с отвращением поджала губы, осматривая Гризетту, и задержала взгляд на животе. Вздрогнув от омерзения, она схватила бокал вина и сделала поспешный глоток.

Гризетта молча слушала и ела, захваченная врасплох многообразием вкусов и текстур во рту. Волокнистое мясо говядины буквально таяло на языке. Пусть ее осматривает хоть дюжина лекарей, если это означало настолько вкусную кормежку.

— Не смей меня опозорить, дитя, — предупреждающе произнесла Николет, с оглушительным звуком ставя бокал на место. — Помни, ты — вдова, чей муж героически погиб на посту, оставив тебя в интересном положении. У тебя никого больше не осталось, поэтому ты пришла на порог Дома Мэвы, как истинно благочестивая женщина. Хотя ты не заслуживаешь благородного звания вдовы, и благочестия в тебе нет ни капли.

Гризетта подняла голову от еды. Вот как, еще одна ложь. Но на этот раз лгать предстоит королевской чете, а это уже серьезное преступление. За такое можно отправиться в тюрьму. Но Николет готова пойти на такой огромный риск, чтобы обеспечить себя славой? Маленькая ложь во благо. Интересно, а что на этот счет думала Мэва? Ложь — это преступление, об этом твердили все Дочери. Но озвучить всё это Гризетта не решилась. Лишь снова зачерпнула ложкой ароматную говядину и отправила в рот.

— Твой муж был Белым Плащом. Благородным защитником, которого закололи мерзавцы во время службы на улицах города.

Какая образцово-показательная семья! Гризетта ехидно улыбнулась.

— Ты — сирота, идти тебе было некуда. Поэтому пришла к нам. Чтобы не умереть с голоду и потому что ты истинно верующая.

Послушаешь Николет, так никого чище и невиннее Гризетты не существовало. Интересно, королю и королеве тоже понравилась эта сказка, раз они удосужились прислать лекаря?

— Всё поняла? — Николет отложила ложку и строго посмотрела на занятую душистыми яствами Гризетту. Та отрывисто кивнула в ответ, подхватывая кусок золотистого картофеля, липкого от меда. — Тогда доедай и ступай в библиотеку работать.

Николет встала из-за стола, так и не доев свою порцию. Гризетта жадно смотрела на почти полный горшочек с говядиной и едва не облизывалась.

— Ни слова об этом. Никому. Ни одна живая душа не должна знать, на каком ты особом счету.

Ну, разумеется. Гризетта продолжала кивать, словно детская игрушка на шарнирах, которая только это и умеет. Честное слово, у нее так скоро голова оторвется.

Как только за Николет закрылась дверь, Гризетта набросилась на ее порцию.

***

Вечером того же дня Гризетту обступили подруги.

— Мы молились с Младшей Дочерью Николет у нее в келье, — тихо сказала она, избегая прямого взгляда. Лгать в последнее время ей приходилось много, но она так и не овладела этим искусством в совершенстве.

Честно говоря, она предпочла бы вовсе ничего никому не рассказывать, чтобы не выдумывать глупые оправдания, которые могут обмануть разве что младенца. И как только лжецы и притворщики не устают держать в голове столько нюансов сразу и вечно играть роль? Воистину, для этого нужен незаурядный талант.

Конечно, лбы Мод и Бланш подозрительно нахмурились. Доверчивая Санча была полна лишь беспокойства за подругу.

— Николет совсем умом тронулась, — констатировала Мод. — Чего она вообще к тебе прицепилась? Тебе скоро рожать, она хочет заморить тебя голодом?

Гризетта пожала плечами. Знала бы Мод, как плотно Гризетта за сегодня поела! Так досыта в последний раз она ела только в “Золотом льве”.

— Мы ели. У нее в келье.

Не совсем ложь, но лучше подругам не волноваться лишний раз на этот счет. Чего доброго начнут таскать ей со столов куски во вред себе. Гризетте просто не позволит совесть пользоваться их наивной добротой. Достаточно и того, что она обманывает их доверие, наедаясь до отвала.

— Зетта. — Санча неожиданно нежно взяла ее за руку и заглянула глубоко в глаза. — Вы правда только молились? Она не… не делала с тобой ничего… греховного?

Бланш ядовито фыркнула и отвернулась, словно не желая участвовать в разговоре, Мод же, наоборот, заразилась беспокойством Санчи и теперь внимательно разглядывала Гризетту, которая понятия не имела, куда себя деть от стыда.

— Эм… нет? — пожала плечами Гризетта. Что Санча вообще имела в виду?

— Как-то неуверенно ты это говоришь, — сказала Мод.

— Мэва вас подери, девочки! — Бланш всплеснула руками. — Николет — ханжа, каких поискать.

— Что с того? — возразила Мод. — Обычно святоши как раз промышляют чем-то таким.

— Да, — согласилась Санча. — Помните Младшую Дочь Евгению? Которую отстранили в прошлом году?

Гризетта никак не могла взять в толк, о чем они толкуют. Только вот озабоченность, с которой они это обсуждали, ей совсем не нравилась.

— По Евгении всегда было видно, что она со странностями, — отмахнулась Бланш. — Я ни капли не удивилась, когда разразился скандал.

— Ну, я вот удивилась, — сказала Мод. — Такая она была скромная, ну прямо сама простота!

— Вы просто отвратительно разбираетесь в людях, девочки. — Бланш пожала плечами. — Зетта, скажи им, что Николет не лезет тебе под юбку, а то они не угомонятся.

Ах, вот они о чем. Гризетта настолько опасалась разоблачения, что совсем не подумала о самом очевидном. Соблазн оклеветать Николет после всех тех дурных слов, которые она выслушала в свой адрес, слишком велик, но, пожалуй, не стоило слишком увлекаться с ложью.

— Всеблагая Мэва, нет, конечно, ничего такого! — уверила она и сжала холодную руку Санчи. — Не переживайте, мы молились о том, чтобы я благополучно разрешилась от бремени. И потом Николет наставляла меня относительно того, как мне следует воспитывать ребенка.

Бланш устало фыркнула и закатила глаза. Весь ее вид кричал о том, что она всегда права, но ее никогда не слушают. Санча с облегчением выдохнула, прижимая руку к сердцу. Ей и в голову не пришло заподозрить Гризетту во лжи. А вот Мод — другое дело. Мод слишком хорошо чувствовала подвох. В линии ее поджатых губ читалось недоверие.

Гризетта чувствовала себя великой преступницей, место которой на плахе или в темнице, рядом с отъявленными мошенницами.

— Тебе дурно, Зетта? — Санча как всегда предупредительна. Но сейчас Гризетта только рада уйти от ненужных расспросов и отвести от себя подозрения. Она кивнула с виноватой улыбкой.

— Д-да, немного… Ничего особенного, малыш снова пинается. Мне нужно прилечь, и всё пройдет.

— Ох, дорогая, — сочувствующе вздохнула Санча и погладила Гризетту по плечу. — Обопрись на меня, я помогу тебе дойти до кровати.

— Нет-нет, не беспокойся! Всё в порядке, это всего лишь легкое недомогание, ходить я могу.

Санча послушно отступила на шаг, но волнение не покинуло ее мягкого взгляда.

Гризетте стыдно обманывать подруг, она ненавидела себя за это, но что еще она могла сделать? Лучше пока никому не знать о том, какое место прочат Гризетте. Ребенок — вот что самое важное. О нем ей следовало думать о переживать. А не о подругах. Как бы сильно она их ни ценила, но дитя она любила беззаветно, и любовь эта сильнее всего на свете. А значит, ради нее можно и солгать. Можно даже украсть и убить, если уж на то пошло. Но, к счастью, такой необходимости не было.

Поглощенная этими мыслями, Гризетта совсем не заметила, как осунулось лицо Мод.

***

Королевский лекарь с первого взгляда не понравился Гризетте. Сухопарый, долговязый мужчина неопределенного возраста с напомаженной бородой, он был слишком груб и фамильярен в обращении. Как только Гризетта вплыла в маленькую темную келью в сопровождении Николет, он приказал лечь на приземистую койку и задрать юбки.

Гризетта инстинктивно отступила на шаг, ближе к двери, но уперлась спиной в рыхлую грудь Николет, которая, однако, не стала ворчать, а лишь легонько подтолкнула. Происходящее ярко напомнило Гризетте ту ночь, в которую было зачато ее несчастное дитя. Ей не хотелось снова позволять касаться себя мужчине, никакому мужчине, тем более незнакомому.

Это всего лишь лекарь, даже близко не Адриан, успокаивала она себя. Да, мужчина, чужой мужчина, незнакомый и взрослый, ничуть не симпатичный, но он всего лишь выполняет свою работу. Вряд ли ему это тоже доставит удовольствие. По крайней мере, лишь на это и оставалось надеяться.

Гризетта послушно легла на койку, сгибая ноги в коленях. Задирать юбки она не спешила, жмурилась и сжимала в кулаках грубую простынь. Лекарь, тем временем, деловито закатил рукава и помыл руки куском влажного мыла в деревянной лохани. Гризетта подняла голову, пытаясь поймать взгляд Младшей Дочери Николет — единственного существа, от которого можно получить сейчас поддержку, — но за холмами коленей и живота ничего не видно. Николет, судя по всему, испуганно забилась в угол, как мышка.

Лекарь сел в изножье койки и задрал Гризетте юбки. Она свела колени вместе, но чужие руки властно раздвинули ее ноги. Это лекарь, всего лишь лекарь, он просто делает свою работу. Но как Гризетта ни убеждала себя, стоило ей только зажмурится, как перед мысленном взором вырастало лицо Адриана, и кожа вспыхивала ожогами там, где он ее касался. То, что он делал с ней тогда, было странным и не приносило удовольствия. Так что она предпочитала совсем об этом не думать. Не вспоминать. Не представлять, как он взбирался на нее и вдавливал в скрипучую кровать.

Лекарь велел ей расслабиться. Тон его голоса спокоен и холоден, профессионален. Но сложно расслабиться, когда чужие пальцы касаются промежности. Тем не менее, Гризетта сделала отчаянную попытку. Получилось из рук вон плохо. Ей дурно и неприятно, а еще холодно.

— Роды могут быть тяжелыми, — сказал лекарь. — Ты слишком юна, бедра узкие.

Гризетта только кивнула, хотя ее никто не мог видеть.

Лекарь наконец встал и подошел к ней сбоку. Он оголил ей живот и прикоснулся к нему руками.

— Голова не внизу, — сказал лекарь, что бы это ни значило. — Возможно, еще опустится. За неделю до родов или около того. Время еще есть, переживать не стоит.

Переживать? О чем он толкует вообще? Гризетта обязательно спросила бы, не будь так напугана происходящим.

Затем он отошел в сторону и велел ей сесть. Гризетта с радостью выполнила приказ, опустила юбки и плотно прижала колени друг к другу.

— Мне нужно осмотреть твою грудь, — сказал лекарь. — Приспусти лиф.

Гризетта икнула, сбитая с толку неожиданной просьбой. В отчаянии она обратила беспомощный взгляд на Николет, но та была нема как рыба и лишь слегка пожала плечами. Гризетта послушно обнажила грудь.

Грубые пальцы лекаря сжали ее сосок, и оттуда выступило молоко. Густое и желтоватое.

— Стараниями Мэвы, ты абсолютно здорова. Ребенок, судя по всему тоже, — заключил лекарь и наконец отошел от Гризетты, которая тут же натянула послушническое одеяние обратно.

Николет сказу же ожила, словно очнувшись от колдовских чар. Она завалила лекаря вопросами: как скоро он сообщит об этом королю и королеве? Следует ли ждать официального письма с назначением даты аудиенции? Сколько уже кандидаток на роль кормилицы он осмотрел и какие шансы у Гризетты? На все эти вопросы он отвечал сдержанно и односложно, не вдаваясь в подробности.

— Ты совсем скоро родишь, — констатировал он, игнорируя очередной назойливый вопрос. — Ты знаешь, как это происходит?

Гризетта отрицательно покачала головой. Она видела несколько раз, как ощенялись собаки или как свиньи производили на свет поросят, но стать свидетельницей человеческих родов ей так и не довелось. Гризетта знала только, что это безумно больно.

— Ты почувствуешь резкий спазм внизу живота. Затем боль пройдет, но после снова вернется. Периодичность спазмов будет увеличиваться, а интервалы между ними сокращаться. Это называется схватки. Через некоторое время или сразу из тебя вытечет жидкость — воды. Может показаться, что ты описалась. Это значит, что твое тело готово произвести на свет ребенка. Будет больно. Очень больно. Тебе особенно — слишком узкий таз. Не забывай дышать и хорошенько тужиться.

У Гризетты голова пошла кругом от этих подробностей. Всё, что рассказал ей лекарь, мало походило на чудо, как все твердили об этом. Интересно, а королеве он сказал то же самое? Хотя та уже произвела однажды на свет дитя. Должно быть, она и так знает о том, как это на самом деле. Спросить бы у матери, но та далеко, да и навряд ли ответила бы прямо. Габриэла никогда не жаловала излишнее любопытство дочери.

Лекарь попрощался в сдержанных выражениях, словно желал поскорее уйти.

Выносить ребенка — одно дело, а произвести его на свет — совсем другое. Как бы это не оказалось труднее, чем всё то, что пришлось пережить до этого. Гризетта не уверена, что справится, особенно, после сухого рассказа о родах. Сколько жутких историй она слышала о матерях, погибших во время родов или сразу после. Или о детях, что родились мертвыми. Жизнь всегда шла рука об руку со смертью. Только умирать Гризетте не хотелось, как и хоронить собственное дитя.

Отвлеченная этими мыслями, Гризетта не сразу заметила странную возню возле двери в келью. Николет в грубых выражениях отчитывала кого-то за дверью. Гризетта пошла на шум, полная любопытства.

— Несносная девчонка! — почти визжала Николет, сжимая руку Мод. — Никому ни слова о том, что ты здесь услышала! Поняла меня?

Мод устремила полный боли и жгучей обиды взгляд на Гризетту. Та застыла на месте, словно парализованная.

— Так ты собираешься стать кормилицей? У королевы?

Гризетта молчала. Николет встряхнула Мод за руку.

— Только попробуй кому-нибудь об этом рассказать, дитя, — предупреждающе шипела она.

Но Мод как будто не замечала ничего, кроме Гризетты. Она не сводила с нее испытующего взгляда.

— Ты уйдешь отсюда, — сказала Мод. — Бросишь меня.

— Всё совсем не так! — Гризетта сделала шаг и тут же остановилась.

— Я буду гнить здесь вечно, — продолжала Мод, словно не слыша Гризетту. — А ты будешь сидеть в королевских покоях и кормить принца или принцессу.

На это Гризетте возразить нечего. В глазах Мод всё именно так и выглядело. Предательство. Сначала обещать быть вместе, идти рука об руку по жизни, а за спиной только и думать о том, как покинуть это печальное место. И бесполезно объяснять, что для матери в приоритете будет всегда ее ребенок — Мод попросту этого не поймет. Она убила однажды, чтобы отомстить за дорогого человека. Убила родного отца. Для Мод нет ничего невозможного. Есть только нежеланное.

— Я никому не скажу, — сказала Мод дрожащим от сдерживаемых слез голосом. — Клянусь Мэвой. — Она выдернула руку из хватки, резко отвернулась и сорвалась на бег.

Побежать за ней? Гризетта не сможет, иногда ей тяжело просто ходить. Да и что она скажет в свое оправдание? Что Мод всё не так поняла? Но это ложь. Не следовало раздавать обещаний, которые не собираешься выполнять.

Вот и оставалось в растерянности наблюдать, как убегает единственная подруга, которая когда-либо у нее была.

***

Все последующие до аудиенции дни Гризетта провела в ужасной тоске и бескрайнем одиночестве. После случившегося Мод старательно ее избегала, а вместе с ней избегали все остальные, даже Санча и Бланш. Раз или два Гризетта пробовала заговорить с Мод первой, но та лишь горделиво задирала подбородок и проходила мимо.

Санча и Бланш не были так категоричны, но их сдержанность громче слов говорила: «Не подходи ко мне». Да и что бы она им сказала?

Аудиенция у королевской четы назначена в королевской обители Мэвы — величественном здании у самого подножия Солнечного Дворца. Предназначенная лишь для аристократов, королевская обитель также содержала Старших Дочерей Мэвы — семерых самых преданных и благочестивых служительниц. Поэтому Младшая Дочь Николет не находила себе места от волнения всю дорогу до места встречи. Когда же в крохотном окошке экипажа показалась золоченная крыша королевской обители, принялась смахивать невидимые пылинки со своего лучшего одеяния и разглаживать руками и без того ровные юбки. Ее волнение передавалось и Гризетте, но она думала лишь о том, как убедить королевскую чету позволить взять с собой во дворец свое дитя.

Ни роскошное убранство прилегающего к обители сада, ни внушительные мраморные колонны, ни разноцветные искусные витражи на религиозные сюжеты не привлекли внимания Гризетты, когда она грузно вывалилась из экипажа. Последние дни она чувствовала себя неважно. Ребенок был на подходе и давал это понять всеми возможными способами.

Зато Николет озиралась, словно впечатлительное дитя. Она бесстыдно открыла рот и задрала голову, пытаясь рассмотреть искусную резьбу на фасаде.

В таком виде их и застала слуга обители, облаченная в серое одеяние.

Внутри обитель не в пример роскошнее, чем снаружи, и тут даже Гризетта отвлеклась от насущных размышлений. Натертые до блеска мраморные полы, в которых можно увидеть собственное отражение, толстые колонны, а в центре зала, на возвышении, покрытый золотом аналой, на котором покоился толстый молитвенник. За ним, в свечном полумраке, скромно прятались фрески Мэвы, более яркие и красивые, чем в молитвенном зале Дома.

Слуга Обители отвела их в одну из небольших комнаток-исповедален. Им велели сесть и ждать.

Здесь было тихо и пахло прогорклым маслом. Бронзовая лампадка под потолком едва освещала маленькое пространство. На стенах — фрески с ликом Мэвы. Не та уродливая мазня в комнате для свиданий Дома. Неужели король и королева будут принимать их тут?

Не успела Гризетта подумать об этом, как дверь в исповедальню открылась с характерным скрипом, впуская сначала низкорослого мужчину с густой бородой, а затем статную женщину в скромном платье темно-зеленого цвета.

Николет и Гризетта сделали книксен — неуклюжий и неловкий — и склонили головы.

Король сел на скамью напротив и наконец сказал — голос у него спокойный и даже тихий, без намека на властность:

— Садитесь, садитесь, Мэвы ради. Сегодня без церемониала.

Гризетта и Николет переглянулись и покорно сели на прежние места.

В сидящем напротив мужчине едва можно было заподозрить короля. Под бархатным камзолом багрово-красного цвета выпирал небольшой живот. Руки и ноги короткие и худые, непропорциональные остальном телу. Хоть он одет значительно богаче любого обитателя Эоса, манерой держаться он совсем не походил на властителя государства. Скорее на зажиточного купца. Даже его расслабленное выражение лица не приличествовало королю.

А вот о женщине рядом с ним такого не скажешь. Гризетта не сразу поняла, что перед ней вовсе не королева Рианорикс — живота не было. Эта женщина, худая и сухопарая, носила на голове замысловатую, но аккуратную прическу. Медный оттенок волос подчеркивал аристократичную бледность кожи. Несколько схожих с королем черт в ее облике намекали на близкое родство. Те же тонкие губы и золотистого цвета глаза.

Но где же королева? Неужели она не будет принимать участие в этом странном подобии аудиенции? Ее совершенно не интересовало, каких кандидаток рассматривают? Или она слишком ослабла в виду беременности? Гризетта не понаслышке знала, как тяжело выполнять простейшие повседневные обязанности с огромным животом.

— Что ж, — после небольшой паузы произнес король, глядя на Гризетту, — вижу ты, дитя, готова стать кормилицей…

Гризетта кивнула, не решаясь произнести ни слова. Короля она не боялась, но вот сдержанная настороженность женщины рядом с ним казалась ей опасной.

— Когда король ждет ответа, следует отвечать: “Да, Ваше Величество”, — сказала женщина. — Где ты воспитывалась?

Гризетта в испуге обратила на нее взор.

— П-простите. Я… я воспитывалась в одном из многочисленных приютов Солнечного Берега.

Николет удовлетворенно кивнула. Она как следует постаралась, чтобы Гризетта вызубрила все мельчайшие подробности своей новой биографии.

— Брось, Ада, — сказал король. — Посмотри на нее: бедняжка ни жива ни мертва, а ты ее муштруешь. Кроме того, я же с самого начала сказал: никакого церемониала…

Ада? Имя казалось смутно знакомым. Гризетта бросила торопливый взгляд на нее. Точно. Леди Ада, старшая сестра короля.

— Обучена грамоте? — спустя непродолжительное молчание спросила она.

— Немного умею читать, Ваше Величество.

Леди Ада пожала худыми плечами. Ничего не скажешь, отличная кандидатка.

— Сколько тебе лет, милое дитя? — спросил король.

Это странно, но король как будто сильнее к ней расположен. Интересно, и чем она могла ему приглянуться? Может, напомнила кого-то? А может, он сам по себе благодушный и незлобный человек?

— П-пятнадцать, Ваше Величество.

— И уже вдова? — Король нахмурил брови. Гризетта покрылась румянцем с ног до головы.

Вдова. Как же. Смутный образ Адриана непрошено вспыхнул перед мысленным взором. Она почти о нем не думала и не вспоминала.

Король откинулся на спинку скамьи. Леди Ада молчала и внимательно разглядывала фреску поверх голов Гризетты и Младшей Дочери Николет.

— Рианорикс она не понравится, — вдруг тихо сказала она.

— Рианорикс никто не нравится, — с усталым вздохом ответил король. — Мы выбираем не няню и не гувернантку, а кормилицу. И самое важное, чтобы она была здорова, имела достаточно молока и оставалась целомудренной женщиной.

Гризетта ощутила себя пустым местом. Даже возражать ей не позволено, приходилось молча выслушивать, как ее обсуждают. Словно речь идет о корове во время торга с придирчивым покупателем.

— Благочестивая Дочь Мэвы, — требовательно обратилась леди Ада к застывшей на месте Николет. Та вздрогнула и выпучила глаза. — Насколько вы можете поручиться за целомудрие этой девушки?

— Гризетта — одна из самых благочестивых девушек… на моей памяти… Ваше Величество.

Откровенная ложь. Гризетта не считала себя ни целомудренной, ни благочестивой. И вовсе не потому, что в животе у нее рос бастард, нет. Просто она совсем не думала о Мэве и вере и не стремилась жить с оглядкой на нее.

Интересно, считался ли намеренный обман короля государственной изменой? Уж наверняка да. Какому риску Младшая Дочь Николет подвергла себя и Гризетту, устроив этот спектакль? Их ждет сырая темница, если обман вскроется. А то и виселица.

— Часто ли ты молишься? — спросила леди Ада, кладя руки в кружевных митенках на колени.

— Да, Ваше Величество, — без запинки ответила Гризетта. — Каждое утро и каждый вечер.

— И о чем же ты молишься?

Леди Ада явно ожидала увидеть серьезную и строгую девушку вместо Гризетты.

— Я молюсь о здравии короля и королевы, Ваше Величество… О появлении на свет здоровых наследников… О благополучии своих ближних… И… о своем ребенке.

В последнем она не погрешила против истины. На самом деле, король и королева мало ее волновали. А вот ребенок фигурировал во всех ее импровизированных молитвах. Впрочем, ребенка она упомянула не просто так, а чтобы медленно подвести разговор к так интересующему ее вопросу: позволят ли ей оставить дитя подле себя?

Николет хрипло и неодобрительно задышала, предупреждающе зыркнув на Гризетту.

— Похвально. — Леди Ада повернулась корпусом к королю и, не понижая голоса, язвительно заметила: — Хотя бы этому требованию она соответствует.

Король рассеянно кивнул. Видно, что никаких требований он не выставлял, идя сюда. Ему, в сущности, все равно, кто будет кормить его ребенка, хоть базарная девка, лишь бы молока давала вдоволь. Вероятно, у властителя множество других забот, чтобы всерьез переживать еще и о такой мелочи. Да и кроме того, это прерогатива женщин. Мужчины совершенно ничего не понимают в произведении на свет потомства и его дальнейшем воспитании.

Король хлопнул в ладоши прямо перед носом леди Ады, отчего та вздрогнула.

— Тебя осмотрел придворный лекарь и заключил, что ты полностью здорова, — сказал он. — Образованность и благочестие, конечно, хорошие качества, но для кормилицы важнее отменное здоровье, хотя моя сестра со мной и не согласна. Не смею больше отнимать время, которое вы могли бы провести в молитвах и… — король неопределенно махнул рукой, — чем вы там еще занимаетесь?

Вот. Сейчас. Другого подходящего момента попросить больше не будет. Гризетта одним быстрым движением упала со скамьи на колени и молитвенно сложила руки. Король и леди Ада изрядно удивились отчаянию, с которым она бросилась к их ногам. Сзади неодобрительно зашипела Николет и попыталась поднять ее, но тщетно.

— Ваше Величество, — заговорила Гризетта громким, но дрожащим от волнения голосом. — Позвольте просить Вас о милости…

— Всеблагая Мэва… — шепнул король и неловко засмеялся. — Вовсе необязательно… Весь этот церемониал…

Король растерялся, и Гризетта воспользовалась этим:

— Позвольте просить Вас смилостивиться надо мной и моим ребенком… Позвольте… Если ваше решение принято… Позвольте мне оставить мое дитя подле себя… Я ни о чем более не попрошу… Никогда. Только об этом все мои помыслы и мысли. Я не смогу жить без него.

— Какая наглость, — холодно отозвалась леди Ада и презрительно отступила на шаг.

Николет наконец вышла из оцепенения и рассыпалась в сбивчивых извинениях:

— Простите, Ваше Величество… Простите бедняжку… Простите…

Гризетта грубо вывернула руку из хватки Николет. Если понадобится, она готова вцепиться в изысканные кожаные сапоги короля и не отпускать до тех пор, пока он не скажет, что ее ребенок останется с ней.

— Бросьте… Все… Сейчас же успокойтесь! — взвизгнул король, жмурясь и мотая головой, словно капризный ребенок.

Леди Ада поджала губы и стыдливо отвернулась от брата. Она вся как натянутая струна. Николет отошла от Гризетты, стремясь слиться с тенью.

— Мы еще ничего не решили, дитя, — сказал король. — Это было бы несправедливо по отношению к другим кандидаткам… Но если наше решение будет в твою пользу… Даю тебе слово короля: никто не отнимет у тебя твоего ребенка.

Гризетта сморгнула невольно выступившие на ресницах слезы. Большего ей и не требовалось.

***

Гризетта разрешилась от бремени на исходе мая. В ту ночь бушевала гроза, и раскаты грома заглушали крики.

Она думала, что умирает. Ее кости ломали изнутри. Ее голову вскрывали раскаленными щипцами. Вокруг теснились Дочери Мэвы. Кто-то бубнел молитву, кто-то просто смотрел, а кто-то принимал деятельное участие в родах. Все лица слились в пятно неясного цвета. Если бы кто-то спросил, она не смогла бы ответить, сколько Дочерей присутствовало на родах. Она никого не узнавала и не различала, все они походили друг на друга: серые вуали, скорбные выражения, молитвенно сложенные руки.

Мысленно Гризетта взывала не к Мэве и даже не к Марку. Она взывала к своему ребенку, моля его скорее появится на свет. Она проклинала Адриана, обрекшего ее на это мучение.

Она не знала, сколько часов или дней прошло, прежде чем ее лоно не стало свободным и пустым, как прежде. Ей казалось, что ее разорвали на части. Что ее растерзал дикий голодный зверь, но она почему-то осталась жива. Каждой клеточкой своего тела она чувствовала нестерпимую боль и невероятное облегчение от того, что всё наконец закончилось. В ее ногах кричал младенец, но она не могла поднять голову, чтобы посмотреть, всё ли с ним в порядке.

Налетела стая хищных Дочерей. Десятки рук касались ее малютки. Кто-то достал нож и перерезал пуповину. Гризетту словно обокрали, безжалостно забрали у нее ребенка. Чужие равнодушные руки передавали младенца по кругу, омывали ледяной водой, завернули в грязные холщовые тряпки. Всё это время он истошно кричал, надрывая глотку, и Гризетте очень хотелось протянуть к нему руки, но слабость настолько сильна, что не позволила даже открыть глаза.

Она беззвучно и бессильно плакала, превратившись во влажный, хлюпающий комок бесконечного горя. Ее ребенок, ее дитя, ее малютка…

— Это девочка.

Девочка. У нее девочка. Еще одно обреченное существо. Что поджидало ее милую малютку в будущем? Тяжелая работа и удачное замужество? Пусть оно будет удачным, пусть ее будут любить…

Она ощутила приятную тяжесть и тепло на груди. Наконец открыла глаза и увидела свою малышку. Розовое личико, искаженное гримасой. Она такая красивая. Такая теплая. Так приятно пахнет. Такая любимая. Самая любимая. Откуда-то у Гризетты сразу же появились силы, она обхватила дочь ладонями. Вцепилась, как голодная кошка в добычу. Никому она ее не отдаст.

Ее солнце.

Ее Элиссу.

***

Утро выдалось туманным. Неровная дорога в колеях утопала в сизой дымке. Воздух был холоден и влажен, и, несмотря на наступившее лето, Гризетта куталась в холщовый плащ серого цвета.

На руках мерно посапывала Элисса. Гризетта улыбнулась, поправляя пеленки, и едва удержалась от поцелуя. Старая повозка ожидала их у обочины. Возница, как и его пегая кляча, пребывали в сонном оцепенении, так что у Гризетты оставалось несколько минут в запасе, чтобы попрощаться.

Из провожатых лишь Младшая Дочь Николет, сонная и недовольная чересчур ранним подъемом. Гризетта надеялась, что придет хотя бы Санча, но, похоже, связь с подругами безвозвратно утрачена. Это мало печалило ее. Ребенок, сопящий на руках, важнее.

— Береги себя, дитя, — пробубнела Николет. — Помни о том, чему я тебя учила. Не забывай ровно держать спину.

Гризетта кивнула. Она провела в Доме Мэвы всего пару месяцев, но не думала, что будет так тяжело расставаться с этими холодными стенами. Николет, похоже, тоже опечалена предстоящей разлукой. Но не настолько, чтобы лить слезы.

Она приложила указательный и безымянный пальцы к губам, а затем ко лбу Гризетты. Жест благословения Мэвы, которым она, по преданиям, исцеляла смертельные раны.

Гризетта забралась в повозку и замерла, словно пораженная молнией.

В тени апельсинового дерева стояла неуклюжая Мод. Пальцы нервно теребили косичку. Было странно видеть ее неуверенной. Это даже умиляло. Но, несмотря на то, что она пришла сюда, ее гордость явно уязвлена.

Что-то неясное толкнуло Гризетту обратно. Она спустилась с повозки под удивленный возглас Николет и решительно шагнула к крыльцу. Элисса даже не проснулась. Мод, заметив ее, выпустила многострадальную косичку из рук. Она была до того бледна, словно увидела мертвеца.

— Привет, — шепнула Гризетта.

Мод одеревенело кивнула. Под ее глазами лежали глубокие тени, курносый нос стал алым. Она явно плакала накануне, хотя сейчас и храбрилась, напуская на себя безразличный вид.

С интересом и любопытством она взглянула на личико Элиссы, но тут же стыдливо отвернулась, словно пойманная на преступлении.

— Как ты его назвала?

— Это девочка… — спокойно сказала Гризетта, а потом вдруг совершенно неожиданно для себя добавила: — Мирабель.

Маленькая ложь во благо, для успокоения совести. Они с Мод всё равно больше никогда не увидятся.

Веснушчатое лицо просияло после сказанного. Мод в изумлении приоткрыла рот. Маска треснула, и за ней оказалась растерянная предстоящей разлукой девочка.

Еще один урок, который преподала Гризетте жизнь: иногда отвергать кого-то в сто крат больнее, чем быть отвергнутой.

— Не плачь, милая, — шепнула она, приближаясь к Мод.

Та молчала, не в силах совладать с нахлынувшими чувствами. Она из последних сил пыталась не плакать, но слезы предательски дрожали на ресницах.

— Я всегда буду тебя помнить, — добавила Гризетта.

Мод как никогда требовалось утешение и отказывать в этом не было сил. Выросшая без матери, не знающая родительской любви, сумевшая заколоть вилами тирана-отца, разве она не заслуживала хоть толику сочувствия и нежности?

— Девочки, у нас мало времени, — возник где-то рядом затихший на пару тонов голос Николет.

Гризетта плотнее прижала Элиссу к груди и направилась к повозке.

Не без труда она взобралась на повозку во второй раз. В ногах лежала крошечная котомка со скудными пожитками: нарядная пеленка для Элиссы, платок, старое послушническое одеяние, ночная рубашка, гребень для волос и чепец. С таким нехитрым багажом она уезжала в новую жизнь. Лучше, чем ничего. Когда она пришла в Дом Мэвы, у нее и этого не было.

Возница нетерпеливо взмахнул поводьями, и лошадь сорвалась с места. Гризетта замахала рукой. Николет и Мод, обе в сером, становились всё меньше и меньше, пока не превратились в крохотную точку на горизонте, а после бесследно исчезли, растворяясь в придорожной пыли.

Часть IX. Гризетта

Думала ли девочка, которая прежде мела полы в «Золотом льве», что когда-нибудь окажется внутри Солнечного дворца? Что бы сказали отец и мать, братья, увидев ее сейчас? Была бы их радость искренней или отравленной ядом зависти? А может, и не было бы никакой радости вовсе, лишь чистое равнодушие и облегчение от того, что ее жизнь больше не их забота? А что бы сказал Марк? Уж наверняка он был бы рад. Точно рад, совсем без зависти. На минуту мысли о Марке уняли ее тревогу.

Дворец встретил подстриженным словно по линеечке нежно-зеленым газоном с многочисленными топиарами. Между ними расположились увитые плющом арки, в подножье которых росли пышные гортензии. Вдалеке виднелись изысканные беседки с круглыми крышами. Старая кляча и дребезжащая повозка выглядели нелепо на этой залитой солнцем дорожке.

Возница повернул на развилке и направился вглубь пышно растущего леса, прочь от главного здания дворца. Здесь оказалось тихо и умиротворенно. По правую сторону от дороги лентой извивалась речка, по неподвижной глади которой шустро рассекали утки и величественно плавали лебеди. Стрекозы у берега рывками перелетали с места на место, сверкая в редком солнечном свете стекловидными крылышками. Где-то высоко в деревьях стучал о дерево дятел и кричала беззаботная кукушка. Даже странно, что всё это великолепие спрятано от посторонних глаз: такая большая территория, здесь поместился бы еще один город!

Наконец, телега, дребезжа на ухабах, подъехала к краснокирпичному приземистому строению. Конюшня. Гризетта поняла это по стойкому лошадиному запаху и хорошо различимому ржанию.

Она плотнее прижала к груди Элиссу, взяла котомку и неуклюже спрыгнула с телеги. Ее никто не замечал. Не зная, куда идти, Гризетта в отчаянии оглянулась на старого возницу. Но тот был слишком занят разговором с конюхом, который любовно и крепко держал под уздцы старую клячу, ласково поглаживая ее по крупу.

На вид ему лет семнадцать. Простоволос, коротко стрижен, правая бровь рассечена надвое. Лицо в соцветии алых прыщей, кожа сухая и обветренная, над верхней губой пробивался белый пушок. Он шмыгнул носом и открыл рот, как будто хотел что-то сказать, но вместо этого лишь промычал. Он был весь несуразный и тонкий, непропорциональный и несимпатичный.

— П-позволь-ль-ль-те… — Он подошел к ней, смущенный и напуганный. Он заикался и робел, но было в его голосе что-то доброе и безобидное.

— Простите, я новая кормилица, и совсем не знаю придворного этикета…

— Я Г-г-гамлен… — представился он.

— О… — Гризетта не знала, что говорить. — Я Гризетта, а это — Элисса.

— К-к-к-крас-сивое им-мя…

Он тут же испуганно замолк, словно сказал что-то лишнее.

— Мне нужно предстать перед Его Величеством, — сказала Гризетта, деловито поправляя волосы. — Вы не подскажите, куда мне идти?

Гамлен оторопело кивнул.

Гризетта ждала, когда же ее новый знакомый соизволит сдвинуться с места или произнести хотя бы звук. Вместо этого он тупо пялился на нее и краснел.

— Гамлен, сейчас же займись работой, лодырь! А ты, милочка, только прибыла, а уже строишь глазки, вертихвостка!

Сквозь сутолоку внутреннего двора, хлюпая еще влажной землей, горделиво, словно всадник на военном параде, ступала женщина. Невысокая, полноватая, с румяным лицом, на котором намертво застыло недовольное выражение. Она приблизилась, и Гризетту едва не сбил с ног цветочный запах туалетной воды.

— Ты новая кормилица, не так ли, — констатировала она.

Гризетта кивнула. Женщина оказалась ниже нее на целых полголовы.

— Учти, леди Ада и королева не терпят кокеток. Уж не знаю, чем ты приглянулась, но я буду тщательно следить за тобой и докладывать о каждом подозрительном шаге.

И почему это посторонние женщины в летах вечно оказывались настолько заинтересованы в ее целомудрии? Гризетта даже слова не успела сказать, а о ней уже составили нелицеприятное мнение.

— Что стоишь, словно воды в рот набрав? — грубо обратилась женщина к Гамлену. — Займись работой, не то расскажу Альфреду — мало он тебя поколотил в прошлый раз за безделье?

Гамлен пожал плечами и покорно побрел в конюшни, взяв под уздцы лошадь.

— Ну а ты, — вновь обратилась к Гризетте незнакомка. — Как там тебя зовут?

— Гризетта… простите, я не знаю, как следует к вам обращаться…

— Я личная горничная леди Ады, — горделиво вздернув круглый подбородок, сообщила женщина. — Можешь обращаться ко мне «госпожа Леони».

Гризетта покорно склонила голову.

— Вверяю себя в ваши заботливые руки, госпожа Леони.

За проведенное за пазухой у Мэвы время Гризетта научилась понимать, какой реакции от нее ждут и в точности ей соответствовать. Вот и сейчас, судя по вмиг смягчившемуся выражению лица Леони и легкому кивку головы, Гризетта поняла, что верно расценила ожидания.

— Что ж, иди за мной, я покажу, где тебя расположили, и растолкую, как здесь всё устроено.

Расхлябанный внутренний двор сменился просторной людской. На вошедших никто не отвлекался. Зато Гризетта никогда не видела такого большого скопления людей в одном месте. Леони повела ее через кухню, чадные запахи и жар которой напомнили о доме. Как там сейчас мать, чем занимаются Дюк, Тимоти, Антуан и Алфи? Шпыняет ли их отец или сегодня он молчалив и сосредоточен? А Марк? Какие далекие воды он бороздит сейчас или по каким неведомым землям ступают его ноги? На мгновение, всего на одно короткое мгновение, Гризетта готова была расплакаться: так сильно ей вдруг захотелось домой. До сих пор она даже не подозревала, насколько глубока ее тоска, как неизбывна ее печаль, как неуемно ее горе по всему привычному и знакомому, что прежде составляло ее жизнь. Вот бы вновь оказаться в стенах «Золотого льва», окруженной шумом и гвалтом пьяных посетителей, ловко пройтись меж столов с подносами, заставленными едой и элем, похихикать с сальных шуток безобидных школяров, с опаской увернуться от вездесущих рук наглых моряков, бросить мимоходом улыбку Марку, поймать ехидный смешок Дюка и надуться в ответ на очередное подначивание Тимоти. А после, когда все кружки эля окажутся на столах, тихонько понаблюдать за хмельным весельем, мурлыкая под нос непристойную песенку. Такой была ее жизнь прежде, до Адриана, беременности, Дома Мэвы и королевского дворца. Такой она уже никогда не будет. Словно в подтверждение этой мысли Элисса недовольно закряхтела. Как бы ни хотелось ей хоть на денек вновь оказаться в беззаботной поре своей юности, она ни на что не променяет эти большие, невинные серые глаза и в любопытстве раскрытый ротик.

— Запоминай дорогу, — тем временем твердила Леони. — Здешние коридоры похожи на лабиринты. Никто нянчиться с тобой не станет. Так что если вдруг заблудишься с важным поручением — пеняй на себя.

Гризетта не стала спрашивать, какое важное поручение могут доверить простой кормилице. Но совету смотреть в оба последовала, выныривая из бесплотных мечтаний о былых временах.

А посмотреть было на что. Они брели по крылу, отведенному слугам, но убранство комнат поражало воображение. Изысканная деревянная резьба на стенах, фрески в обрамлении искусно выточенных рам, скрипящий под ногами паркет блестел в свете вечей. Даже Элисса притихла. Впрочем, она бы не с меньшим интересом рассматривала заплесневелые стены жалкой бедняцкой лачуги.

— Это женская часть крыла, — объяснила Леони, размашисто обводя рукой длинный коридор. — Мужчинам сюда нельзя. После девяти часов ты должна быть у себя в комнате. И не приведи Мэва я обнаружу тебя на месте хотя бы на минуту позже положенного срока… Или в компании мужчины…

Леони не сказала, что она тогда сделает, а Гризетта не спросила. Праздно бродить вечерами по дворцу она всё равно не планировала, как и водить близкие знакомства с мужчинами.

— Отбой в десять вечера, подъем в пять утра… Но это для обычных горничных и служанок, ты будь готова, что тебя могут вызвать посреди ночи в детскую, если принцесса проголодается. Младенческий аппетит неуемен.

Гризетта знала об этом не понаслышке. Элисса так жадно впивалась в грудь, словно в любой момент могла лишиться кормежки. Ее голод при этом никак не зависел от времени суток. Гризетта никогда не отказывала, хотя Николет стращала ее, что если та будет исполнять любой каприз сиюминутно, Элисса вырастет избалованной и неблагодарной. «Поплачет и перестанет», — уверяла Николет строгим тоном, однако так и не соизволила сообщить, где приобрела богатый опыт обращения с детьми. Гризетта подозревала, что все ее мудрые науськивания — не более, чем бравада витающей в облаках женщины.

— Тебе не возбраняется ходить по территории крыла и части парка, если выдастся свободная минутка, но вряд ли у тебя будет время для прогулок… Да и леди Ада не одобряет праздности… Если ты вдруг понадобишься, а тебя днем с огнем не сыщешь… — Леони вновь не закончила угрозу, оставив место фантазии. — Вопросы?

Вообще-то за эти несколько минут сбивчивого знакомства с Леони у Гризетты возникло очень много вопросов. Например, почему она так много говорила о леди Аде? Или какая кара последует, если она всё-таки осмелится нарушить правила?

— Тебе выдадут новые платья, будь аккуратна. Стирка раз в неделю, так что складывай грязные вещи в мешок, прачки заберут и вернут чистое. Разумеется, твоего ребенка также обеспечат всем необходимым, но за ним следи сама, нянек тут нет.

За ней, мысленно поправила Гризетта. Девочка. У нее дочка. Элисса. Но, конечно, Леони даже слушать не станет. Если уж она даже не запомнила ее имени, то какая ей разница, как зовут ее бастарда и какого он пола?

Наконец приземистая фигура Леони остановилась у двери.

— Твоя комната. Будешь спать здесь.

Гризетта растерянно кивнула, заходя внутрь вслед за Леони. Целая отдельная комната, где ей никто не будет мешать — о таком она не смела даже мечтать. Скромно меблированная, но зачем ей много вещей? Двуспальная кровать, застланная стеганым одеялом. Рядом люлька, обшитая кружевом и накрытая балдахином, свисающим прямо с потолка. Если у Элиссы настолько роскошное спальное место, то что говорить о принцессе Агнес? В углу двустворчатый белый шкаф с медными ручками. Чуть поодаль располагался небольшой столик с двумя стульями. На одном из стульев лежала бархатная подушка, отделанная бахромой. Единственное окно занавешено полупрозрачным муслином. Вероятно, какой-нибудь аристократке или придворной даме комната могла показаться убогой и жалкой, но в глазах Гризетты она выглядела роскошным будуаром.

Леони горделиво выпрямилась, словно это она трудилась, не покладая рук, чтобы привести комнату в порядок, а не десяток молчаливых служанок.

— Купаться будешь здесь, на этаже, в общей комнате. Но никто не мешает тебе притащить лохань сюда, если таковая найдется. Что касается еды, то на кухне отыщешь Розамунду, она приготовит тебе, что захочется. Только сильно не наглей. В пределах разумного.

Гризетта механически кивнула, осторожно шагая по комнате. Люлька в пене кружев особенно привлекла ее внимание. Она поправила балдахин и уложила в нее Элиссу. Новое ложе явно пришлось ей по душе. В Доме Мэвы она спала в наспех сколоченной из грубых досок колыбельке, которую Гризетта ставила возле койки.

— Ох, я и не знаю, как мне вас благодарить! — всплеснула руками Гризетта.

Ее слова были искренними. Она действительно была тронута оказанным ей приемом.

— Благодари не меня, а леди Аду. Это она распорядилась, чтобы тебе отвели эту комнату и обставили ее достойным образом.

— Всенепременно поблагодарю! — горячо пообещала Гризетта.

Леди Ада произвела не самое приятное впечатление при первой встрече, но, кто знает, может, она не так плоха, раз уж проявила столько внимания и заботы к простой кормилице? Да и по горькому опыту Гризетта знала, что первое впечатление часто бывает обманчивым.

— Ну что ж… — Леони растерянно отступила на шаг. Она явно не готовилась к столь бурному изъявлению чувств. — Шанс поблагодарить леди лично тебе еще представится. Но сначала тебе следует навестить принцессу Агнес.

Гризетта с готовностью кивнула и повернулась обратно к колыбельке, чтобы взять Элиссу на руки. Позади раздался решительный бас Леони:

— Ребенка лучше оставить здесь.

— Но ведь здесь никого не будет… Не могу же я оставить малышку одну в комнате?

Леони нахмурилась и деловито сложила руки на круглом животе. Она молчала, предоставляя Гризетте возможность самой догадаться, почему именно нельзя пронести бастарда в детскую к принцессе. Конечно, никто в королевском дворце достоверно не знал, что Элисса незаконнорожденная. Но, право слово, очень подозрительно, когда столь юная девушка становится вдовой, если ее муж, конечно, не глубокий старик. Да и потом, невзирая на статус и обстоятельства рождения, Элисса, как и ее мать, простолюдинка. Так и зачем ей находиться рядом с принцессой?

— Брось, с твоим ребенком ничего не случится. У меня трое сыновей, и всех я, бывало, оставляла одних с раннего возраста.

У Гризетты разрывало сердце. Она не понимала, как можно оставить Элиссу хоть на минуту: она ведь такая маленькая и беззащитная. А вдруг она запутается в пеленках и задохнется? Или будет плакать во всё горло одна, в пустой комнате.

— Я… я не могу… — тихо, но твердо сказала Гризетта.

В конце концов, она отстояла право забрать ребенка с собой, в королевский дворец. Умоляла короля на коленях. Отвоевала собственную дочь у всего мира. Еще одна маленькая поблажка ничего не стоит.

— Ну что за глупости? — Леони теряла терпение. — Ты самая настоящая дуреха. Что, скажи на милость, может случиться с твоим младенцем?

— Ее зовут Элисса. — Голос Гризетты был тих, но крепок, словно сталь. — И я не знаю, что с ней может случиться, пока меня не будет. И узнавать не хочу.

Леони тяжело и безнадежно вздохнула, признавая поражение.

— Ладно, бери свою девочку и пойдем. Негоже заставлять принцессу ждать.

Путь до королевского крыла занял совсем немного времени. Комнаты королевы оказались значительно скромнее всего виденного по пути. Резная лепнина вдоль потолка не бросалась в глаза, узор паркета не пленял взор. На голубых стенах ни одного портрета или хотя бы пейзажа. Два окна во всю длину комнаты, скромный диван и пара таких же кресел. Возле стены в вязи причудливого геометрического узора потухший камин. Комната казалась мало обжитой и даже аскетичной.

Гризетта искренне поразилась красотой королевы. Высокая, как мужчина, с копной роскошных каштановых волос, заплетенных в толстую косу почти до пят. Темно-зеленое платье простого покроя выгодно подчеркивало стройность фигуры. Ровный, словно выточенный из камня, профиль был обращен к холсту в пятнах масляной краски. В руках королева держала палитру и кисть. Она рисовала, но Гризетта так и не сумела понять, что именно то ли в силу собственного скудоумия, то ли потому, что ее художественные навыки оставляли желать лучшего.

— Ваше Высочество. — Леони сделала книксен, и Гризетта последовала ее примеру, насколько позволяла Элисса на руках. — Новая кормилица наконец прибыла и готова приступить к своим обязанностям.

Королева отвлеклась от мольберта, мазнула равнодушным взглядом (и до чего же у нее синие, словно сапфиры, глаза!) по Гризетте и вновь вернулась к рисованию.

— Девочка спать, — с сильным манхеймским акцентом сказала она. Голос ровный, лишенный интонаций и нездешний, с легким придыханием. От нее веяло ледяной стужью.

— Извините за беспокойство, Ваше Высочество. — Леони сделала осторожный шаг. — Но леди Ада велела…

— Молчание, — перебила королева, не повышая голоса. — Сказать Ада она не иметь право распоряжаться. Сказать я не хотеть видеть корм… — она запнулась, отыскивая в закоулках памяти верное слово, — кормушницу.

Гризетта в изумлении открыла рот. Несмотря на немного забавную и эксцентричную манеру речи королевы, она не выглядела смешной или нелепой, а ее слова внушали трепет и страх.

— Но, позвольте, Ваше Высочество… — Леони дрожала, словно сухой лист на ветру. — Леди Ада неоднократно обсуждала с вами необходимость… критическую, если позволите, необходимость в кормилице… И вы согласились с ее доводами… Ваше Высочество.

— Голова болеть. — Королева широко взмахнула кистью. — Вон.

Леони несмело сделала еще один шаг. Необходимость исполнить приказ леди Ады вынуждал вступать в спор с королевой. А кому захочется спорить с королевой? Тем более, с такой своенравной?

— Ваше Высочество… — сдавленно сказала Леони, но тут же оказалась прервана истерическим криком:

— Я говорить вон! Вон! Непонятно? Вон! Арра кудрах!

Последнее королева крикнула явно на манхеймском языке. Знать бы еще, что это значило. Похоже на грязное ругательство. Впрочем, весь манхеймский язык похож на ругательства. Будь здесь рядом Марк, он бы перевел…

Леони побледнела, словно саван. Элисса, напуганная криком, зашлась в слезах. К сожалению, это лишь раззадорило королеву.

— Увестите корм… кормилицу! — грубо приказала она.

Леони неохотно, но признала поражение.

Когда они наконец покинули приемную королевы, Элисса, словно по волшебству, успокоилась. Леони старательно делала вид, что ничего не произошло. Гризетта тоже молчала. Все эти аристократы малость сумасшедшие. Она замечала это даже в горделивой Бланш, которая никогда не жила в роскоши, но частенько капризничала и не желала мириться с неудобствами. Что тогда говорить об островитянах, которые вообще не от мира сего? Их грубая культура и язык лишний раз это доказывали. И королева точно такая же, как те манхеймцы, с которыми уплыл Марк: громкая, грубая и неулыбчивая. Хотя, безусловно, невероятно красивая даже в гневе.

— Ее Высочество королева Рианорикс в небольшом нервном напряжении после родов, — доверительно сообщила Леони, когда они оказались в служебном крыле. — Никого не подпускает к принцессе Агнес, не позволяет чужим даже на руки брать… И сама кормит принцессу... Манхеймские женщины сами вскармливают своих детей, даже благородные. Настоящие дикари! Я слышала, что даже благородные живут там в деревянных хижинах и мало чем отличаются от простого люда… Подумать только, кто угодно может без приглашения зайти к тану — это их правитель, что-то вроде короля — и завести разговор!

Гризетта тоже слышала много безумных историй про манхеймцев. Например, что некоторые из них обращаются в волков каждую ночь. Или что они совокупляются с медведями и рожают от них отвратительных полулюдей. Или что каждого младенца опускают в холодные волны манхеймского побережья, и если он погибает, значит и не заслуживал жить, так как слишком слаб. Добрая половина из этого была просто глупыми сказками, распространяемыми во время манхеймской войны.

— Когда родился принц Альбер, было не лучше… — Леони покачала головой. — Ее Высочество вцепилась в него, словно кошка, и не позволяла никому даже взглянуть. В конце концов, принца Альбера пришлось отобрать силой…

Сердце Гризетты пропустило удар и болезненно сжалось. Что за жестокость! Отнять у матери дитя из-за глупых обычаев! Разве так можно? Гризетта хорошо представила, какие мучения могла пережить тогда королева Рианорикс, и прижала Элиссу теснее к груди.

— Боюсь, как бы снова не пришлось идти на крайние меры, — произнесла Леони задумчиво. — В прошлый раз Ее Высочество была безутешна. Заперлась в своих покоях и не выходила оттуда добрый месяц. Отказывалась от еды и питья и никого не принимала, даже своего лакея Асгарда, которого привезла с островов.

И кто бы мог подумать, что Леони — такая сплетница? Гризетта держала ухо востро: сведения могли оказаться полезными, раз уж предстояло часто видеть королеву. Так что даже хорошо, что Леони такая болтушка.

— Но ничего, без работы ты не останешься. Ее Высочество, безусловно, рано или поздно поймет необходимость в кормилице. Будь я благородной дамой, сама бы воспользовалась твоими услугами. Выкормить троих — то еще испытание, скажу я тебе.

Гризетте совсем так не казалось. Да, кормить бывало больно, но до чего завораживающе! Взгляд не оторвать.

— Ох, что-то я разболталась! — Леони всплеснула руками. — Не смей трепать языком, девочка! Особенно про королеву. Слухи по дворцу расходятся быстро, ты вскорости сама это поймешь.

Гризетта кивнула. Кому ей рассказывать? Подруг у нее здесь нет, и навряд они ли будут.

***

Жизнь во дворце почти ничем не отличалась от жизни в Доме Мэвы, с той лишь разницей, что теперь Гризетту окружали дороговизна и роскошь, да и мужчин она видела постоянно. Те же непрестанные сплетни, перешептывания в темных коридорах, досужие толки и смакования скабрезных подробностей чужих жизней. Вот троица смешливых прачек с раскрасневшимися лицами смущенно хихикает, передразнивая манеру говорить какой-нибудь служанки. Или вот толстая и румяная Розамунда, главная кухарка, делится деталями романа какого-то герцога с камеристкой его жены. А вот конюхи сплетничают о необычных любовных пристрастиях какого-нибудь лорда. Тема чужих постелей вообще очень живо волновала всех слуг. Да и в самом воздухе дворца витало что-то томное и запретное.

Королева Рианорикс после той нервной встречи так и не удосужилась пригласить Гризетту в свои покои вновь. Уже пару недель она исправно получала жалованье за работу, к которой так и не приступила. Жалованье отнюдь не маленькое, надо сказать. Гризетта быстро посчитала в уме, какая сумма выйдет по истечении года, если откладывать хотя бы четверть дохода, и едва не упала от изумления: хватит на целый дом. Пусть в глухой деревушке, но дом, свой собственный, где никто в целом мире не будет ей указом. Что делать с остальной частью жалованья она не знала, ведь собственных денег у нее не водилось никогда, так что откладывала и их тоже. Хватит для обеспеченной старости.

Всем необходимым снабжала королевская семья. Вкусная и сытная еда, наряды и хлопковые пеленки для Элиссы. А еще сладости, к которым Гризетта довольно быстро пристрастилась именно в королевском дворце. Тающие во рту марципаны, хрустящие на зубах засахаренные орехи, запеченные в карамели яблоки, привезенные из далекого Асшая засушенные фрукты, а еще шоколад. Мэва пощади, до чего же Гризетта полюбила шоколад! Немудрено, что от столь обильного и разнообразного питания, сдобренного большим количество сластей, она раздалась в талии.

Королевское семейство словно забыло о существовании Гризетты: ни король Астрид, ни его сестра, ни уж тем более королева Рианорикс не проявляли никакого к ней интереса. Никем не замеченная, она слонялась по дворцу, праздно разглядывала гобелены и перекидывалась словами с остальными служанками, хотя ни с кем не стремилась заводить дружбы.

Так продолжалось почти три недели, а потом вдруг к ней в комнату вихрем влетела раскрасневшаяся Леони и велела одеваться, чтобы предстать перед леди Адой.

Гризетта сразу заподозрила неладное. Уж не хотят ли от нее избавиться как от ненужной статьи расходов королевской казны? В конце концов, она так и не приступила к работе.

Облачившись в подобающее платье, Гризетта взяла Элиссу.

— Нет. — Леони покачала головой. — Ребенок останется здесь. И речи быть не может.

— Но…

— Я сказала: нет. В первый раз я пошла тебе на уступки, но сейчас не стану, даже не проси.

Гризетта нахмурилась, пытаясь понять причину внезапной непоколебимости. Впрочем, она ведь тоже может упереться рогом: посмотрим кто кого.

— Тогда я не пойду.

— Девочка, — голос Леони сочился ядом. — Ты, верно, забыла, где находишься и кому этим обязана. Ты думаешь, у тебя есть право отказать, если вдруг что не по-твоему? Будешь воротить носом и вылетишь отсюда в мгновение ока вместе со своим последышем. Благородные говорят прыгать — ты прыгаешь. Без возражений.

Гризетта прикусила губу. Спорить ей не хотелось — не после столь холодной отповеди. Но и оставлять дочь одну в комнате неизвестно на какой срок она не желала. Леони сама мать, почему она не понимает?

— Пожалуйста, обождите, пока я не найду того, кто присмотрит за малышкой, — попросила Гризетта.

Вот только это ничего не дало.

— Ты что, глухая? Ты будешь заставлять леди Аду ждать? Сейчас же положи ребенка и идем! Иначе, Мэвой клянусь, завтра тебя здесь не будет, как и твоего последыша!

Что ж, иногда наступает момент, когда лучше отступить. Когда как ни старайся итог один. Гризетта с грустью и болью в сердце смотрела на изумленную Элиссу. Она не была напугана внезапным криком. Ее ясные глаза вопрошали: «Почему эта женщина кричит?» Гризетта поцеловала ее в лоб и уложила в колыбель.

— Мама скоро вернется, — прошептала она и накрыла колыбель балдахином. — Будь хорошей девочкой, поспи. Ладно? Мама скоро вернется…

Гризетта с трудом отлепилась от колыбели и повернулась к недовольной Леони, взгляд которой метал молнии.

— Ради Мэвы, поторапливайся!

Будуар леди Ады оказался роскошным. Бархат темно-зеленых штор, изысканная вязь лепнины высокого потолка, вычурные кресла и стулья. Тощая фигура леди Ады тонула в свечном полумраке. На ней всё то же строгое платье, в каком Гризетта увидела ее в Обители Мэвы впервые, губы всё так же настороженно поджаты, а медные волосы убраны в жемчужную сетку на затылке. Она царственно взмахнула рукой, приказывая приблизиться.

— Я ясно выразилась: привести сюда кормилицу как можно скорее. Где вы пропадали столько времени?

Леони сделала глубокий книксен, опустила голову так низко, что круглый подбородок коснулся пышной груди.

— Прошу прощения, ваша милость. Кормилица еще слишком молода и глупа, никак не могла оставить своего ребенка.

Кровь стремительными толчками прилила к лицу Гризетты. Видеть всегда ворчливую и деятельную Леони в столь униженном положении оказалось не так приятно, как она думала. Леди Ада, при первой встрече показавшаяся высокомерной, пока лишь закрепила это впечатление.

— В этой девочке ума больше, чем ты думаешь, Леони. Поэтому король не хотел брать ее. Мой брат всегда питал страсть к глупцам и подхалимам.

Интересно, считался ли столь нелестный отзыв о короле изменой, пусть и прозвучал он из уст родной сестры?

— Что ж, — после непродолжительной паузы сказала леди Ада, обращая внимание на Гризетту, — всё ли устраивает тебя, дитя?

Ее голос прозвучал неожиданно кротко и вкрадчиво.

— Д-да… ваша милость… — Гризетта присела в небрежном книксене.

— Ты, верно, заметила, что королева очень привязана к принцессе… — Леди Ада сложила руки в замок. — Вероятно, ты как мать понимаешь причину ее поступка…

— В-ваша милость… — неуверенно ответила Гризетта, с опаской оглядываясь на бледную Леони, — я думаю, ч-что… Ее величество просто напугана…

— Напугана? Насколько я знаю ее величество, она не боится ничего и никого на всем белом свете.

В этих словах читалось уважение.

— Я согласна с суждением вашей милости. Но мать всегда боится за свое дитя, какой бы смелой она ни была.

Герцогиня Ада неторопливо прошлась вдоль приемной. Очень долго она ничего не говорила, погруженная в мысли, а потом сказала:

— Надеюсь, эта небольшая заминка не смутила тебя, дитя? Ты, верно, ждешь, когда же тебе положат на руки принцессу. Что ж, это мы вскорости устроим… С позволения королевы, разумеется. А пока тебе следует знать вот что: королева имеет некоторую склонность к меланхолии… Король Астрид и я специально выбирали кормилицу, исходя из ее духовных качеств… Это должна была быть женщина из народа, потому что королева… скажем так, в скромной хижине какого-нибудь батрака ей проще, чем в бальной зале… Мы с королем полагали, что она охотнее доверит дитя какой-нибудь крестьянке, нежели благородной леди. Поскольку предполагается, что ты будешь довольно тесно общаться с королевой, мы надеемся на твое всяческое содействие в поддержании душевного здоровья королевы. — Герцогиня остановилась напротив окна. — Ты должна сообщать нам о любой перемене в настроении королевы, о любой странности, которую заметишь. Не стоит докучать королю: как известно, мужчины не так восприимчивы к чувствам, как наш пол… — Герцогиня повернула голову и бросила острый на Гризетту. — Лучше идти с этим сразу ко мне. О чем говорит королева, о чем она думает — всё это не должно быть тайной… Ради здоровья и благополучия королевы и наследников государства… Королева — очень скрытная натура, но уж если ты сумеешь завоевать ее доверие, она откроется тебе…

Гризетта молчала. Что ж, ей предлагали шпионить. Закружилась голова. Она не чаяла так быстро и стремительно оказаться втянутой в дворцовые интриги. Строго говоря, она надеялась, что подобная участь вовсе обойдет ее стороной. И с чего герцогиня вообще взяла, что ей достанет качеств, необходимых хорошему шпиону? Гризетта никогда не умела лгать. Хотя события последнего года вынудили ее овладеть этим искусством, она полагала, что ее навыки оставляли желать лучшего. Но выбора нет. Если благородные приказывали прыгать, требовалось лишь спросить, насколько высоко. Нельзя отказать в просьбе старшей сестре короля. Если бы женщины могли наследовать престол, она бы сейчас носила корону. И это знание читалось в каждом царственном движении, в ее осанке и положении головы. Она была более королевой, чем Рианорикс.

Леони пребольно ущипнула Гризетту за локоть.

— Ваша милость, — начала она, стараясь напустить на себя глупый вид. — Боюсь, я не совсем понимаю…

— Брось строить из себя дурочку. Этим ты можешь обмануть короля… И даже королеву. Но не меня. Несмотря на твой простоватый и даже неуклюжий вид, в тебе читается нечто… — Леди Ада сощурилась, пытаясь подобрать верное слово. — Не знаю, как точно это назвать… Знаю только, что такой талант не должен прозябать в бездействии. Притворство дается тебе хорошо, даже слишком хорошо. Пожалуй, сложись иначе твоя судьба, ты могла бы стать хорошей актрисой. Ты, верно, думаешь, что я предлагаю тебе шпионить… Я очень не люблю это грубое слово, ему не хватает изящества, а еще оно очень далеко от того, что я вкладываю в свою просьбу. — Она резко замолчала, подчеркивая последнее слово. Просьба. Это всего лишь просьба. Не приказ. Значит, можно отказаться. Можно ведь? — Разумеется, ты можешь отказаться. Верность моих людей безусловна именно потому, что они служат мне из своего искреннего желания. Но прежде чем ты совершишь роковую ошибку, позволь сказать, что своим положением здесь ты обязана именно мне. Король не хотел тебя брать. Ей недостает опыта, говорил он. Она слишком молода. Именно я склонила чашу весов в твою сторону. Потому что сразу заметила в тебе это… Ты думаешь, я забыла твой маленький спектакль? Как ты бросилась на колени и стала умолять не забирать у тебя дитя? Эту изворотливость, жажду жить ни с чем не спутаешь… Несмотря на кроткую шкуру ягненка, в тебе бьется сердце волчицы.

Гризетта не знала, как реагировать на столь откровенную лесть. Всё, что она делала последний год, она делала только ради Элиссы. Тот талант, о котором говорила леди Ада, не более, чем стремлением матери защитить свое дитя. Вовсе нет в ней никакой изворотливости и живучести. Сердце волчицы! Подумать только. И всё-таки какая-то ее часть затрепетала от этих слов. Втереться в доверие, быть угодливой и незаметной — это она умела. И до сих пор эта способность не раз спасала ее. Так что плохого в том, что теперь она извлечет из нее пользу? Если что Гризетта и понимала про жизнь, так это то, что добродетели редко когда воздавались почестями. Нет, по-настоящему счастливы и довольны те, кто может творить что угодно ради собственной выгоды, не мучаясь после угрызениями совести. Взять в пример хотя бы Дюка. Он просто делал и никогда потом не сожалел. А какой смысл? Сожаления еще не облегчели ничью жизнь. Праведные грешники, о которых твердила Николет, обитали только на страницах книг. В жизни Гризетта не видела ни одного, кому бы извечные сокрушения о прошлом принесли пользу.

— Я вижу, ты колеблешься, дитя. Неудивительно, ты и правда слишком юна и еще не искушена. Но я вижу в тебе потенциал. Жаль, если такой талант пропадет. Позволь, прежде чем ты примешь решение, посулить тебе выгоды, которые ты приобретешь в случае согласия. Услуга за услугу. Тебе и твоей дочери больше никогда не придется нуждаться. Королевская семья щедро платит тем, кто служит ей верой и правдой. Я лично позабочусь о том, чтобы у тебя и твоей девочки было всё необходимое и даже сверх того. Тебя переселят в королевское крыло, выделят комнату рядом с детской, чтобы ты всегда имела доступ к принцессе. Подумай хорошенько. Такой шанс выпадает не каждому. Могла ли ты, сиротка из Дома Мэвы, мечтать о таком даже в самой смелой фантазии?

Нет, конечно, она не могла. Доводы леди Ады звучали слишком убедительно. Гризетта внутренне согласилась выполнить поручение. Во-первых, действительно неизвестно, что с ней будет, если она откажется. Отказывать такой влиятельной персоне себе дороже. Во-вторых, она вовсе не собирается дружить с королевой Рианорикс, этой холодной и своевольной островитянкой. В-третьих, предмет ее самых горячих забот и чаяний лежал сейчас один-одинешенек в своей колыбели, и ради него она готова пойти на что угодно, даже на убийство. Так что просто шпионить ей ничего не стоило. Да и не шпионаж это — просто передача сведений. В конце концов, внутренние дрязги королевской семьи ее не касались.

— Ваша милость, для меня честь служить вам.

На тонких губах леди Ады расцвела победоносная ухмылка.

Глава X. Гризетта

Гризетта проснулась от громкого стука в дверь. Вздрогнула, прогоняя остатки сна. Элисса зашлась в испуганном плаче. Гризетта встала, подбежала к колыбели, взяла Элиссу на руки. Укачивая и шепча нежный вздор, стремглав бросилась к двери. Отворила ее и увидела незнакомого юношу на целую голову ниже. Он держал в руках свечу, и ее теплый свет пятнал лицо. Он походил на симпатичную девушку, о мужском в его облике напоминал лишь кадык.

— Ты… идти за меня.

У него сильный манхеймский акцент, голос глухой и гулкий, будто звучащий из глубин морской раковины. Гризетта озадаченно склонила голову. Он хочет, чтобы она пошла за ним?

— Кто ты? — Она не утруждала себя вежливостью. Этот человек ворвался к ней посреди ночи, до смерти перепугав, достаточно и того, что она вообще с ним разговаривает.

— Асгард, — ответил он, словно ей должно что-то сказать это имя.

Но спустя мгновение она и правда вспомнила, где его слышала. Слуги только и делали, что болтали. Об Асгарде говорили как о манхеймской игрушке королевы. Якобы она настолько не хотела покидать острова, что притащила с собой своего раба. Но Гризетта не видела в Асгарде ничего покорного. Он был серьезен, даже чересчур хмур и держался с холодным достоинством, чем напоминал королеву.

— Ладно, — сказала Гризетта. — Веди.

Если к ней пришел слуга королевы посреди ночи, это могло означать лишь одно: наконец возникла нужда в кормилице. Ну или ее отведут в отдаленную комнату, откуда не слышно звуков, и перережут горло.

Они крались по дворцу, словно воры. Асгард ничего не сказал по поводу Элиссы, поэтому Гризетта дерзнула взять ее с собой. Она плотнее запахнула пеленки. Ночью во дворце холодно и тихо, как в склепе. Если не считать редких слуг, что сновали по углам, словно мыши, они совершенно одни.

Вот и изысканные резные двери покоев королевы. Возле них безмолвным изваянием стоял высокий стражник с каменным лицом, рассеченном надвое толстым шрамом. Он торопливо зыркнул на Гризетту, и та инстинктивно прижала Элиссу плотнее к сердцу. Что за страшный тип.

В полумраке покои королевы походили на пещеру. Никакой броской роскоши или кричащих оттенков, ничего лишнего. Разве что вычурный диван инородным телом бросился в глаза, как в первый раз. Королева Рианорикс не спала, нервно ходила из угла в угол, словно дикая кошка, угодившая в клетку. Ее длинные волосы падали на лицо.

Она остановилась и беспомощно укуталась в темно-синюю шаль. На лице невысказанными словами застряла тревога. Она часто моргала набрякшими красными веками, и Гризетта вдруг поняла, что королева плакала. Ее сухие губы были искусаны почти в кровь. Пальцы сжимались в кулаки до побелевших костяшек.

— Молоко... не идти, — слабым дрожащим голосом сказала королева и тут же бросилась в темный угол комнаты, где стояла колыбельная, накрытая шелковым балдахином голубого цвета.

Гризетта последовала за королевой. Элисса капризно зевнула. Королева не заметила ее ребенка, всецело поглощенная своим.

Принцесса Агнес возмущенно кряхтела в пене хрупких кружев. Кожа бледная, почти белоснежная, на голове пробивался рыжий пушок. По сравнению с крепко сбитой Элиссой, принцесса казалась недоношенной, но спросить, так ли это, Гризетта боялась. Слишком дерзко со стороны кормилицы.

Королева аккуратно достала дочь из колыбели, напевая неизвестный Гризетте мотив. Наверняка одна из песен ее народа. Принцесса походила на маленькую обезьянку — такие забавные гримаски она строила.

Непрошенным воспоминанием пришли в голову неосторожные слова леди Ады. Она обещала убедить королеву допустить к ребенку Гризетту. Королева сказала, что у нее пропало молоко. Не замешана ли в этом леди Ада?

— Покорми она, — если бы не отчаяние в голосе королевы, можно было счесть слова за приказ. Но весь ее вид кричал о том, что это даже не просьба. Мольба.

Гризетта смотрела по сторонам, гадая, куда положить Элиссу. Королеву абсолютно не волновал ее комфорт, она ее даже не замечала, так что Гризетта в растерянности положила ее в опустевшую колыбель принцессы в надежде, что королева не сочтет это за дерзость.

Королева и правда ничего не сказала, лишь передала принцессу Агнес. Гризетта обнажила грудь, и малышка охотно припала беззубым ртом к соску. Ела она торопливо и жадно, словно бродяжка, у которой могли отобрать украденную еду. Не раз и не два Гризетта чувствовала пульсирующую боль, когда принцесса туго втягивала сосок. Приходилось сохранять лицо, чтобы ненароком не оскорбить королеву, хотя та никого не замечала, кроме дочери.

Не так Гризетта себе представляла работу кормилицей. Всё во дворце отличалось от ее глупых детских фантазий. Утопающая в холодном полумраке комната королевы, больше похожая на приют отшельницы. Чужой младенец на руках. И притаившийся в углу манхеймский слуга, не произносящий ни звука.

Принцесса ела долго, и королева наконец успокоилась. Она положила холеную ладонь на изножье колыбели и отвлеклась на крепко спящую в ней Элиссу. Гризетта ненароком вздрогнула.

— Твоя ребенок? — спросила она. В голосе ни намека на гнев. — Дочь или сын?

— Дочь, ваше величество.

Королева закатила глаза и раздраженно тряхнула волосами, словно отгоняя назойливого комара.

— Ваша величисво, ваша величисво… Ненавидеть, когда меня так называть.

Гризетта хотела спросить, как к ней тогда обращаться, но не осмелилась. Она побаивалась королеву, ее крутого нрава и чуждости, непохожести на остальных.

— Как звать твоя дочь?

— Элисса, ваш-ш…

Она захлопнула рот, словно капкан, резко и стремительно.

Королева неодобрительно поджала губы, но никак не прокомментировала заминку. Вместо этого она капризно спросила:

— Ты сама дать имя дочь? Или это сделать твоя муж?

Гризетте хотелось нервно засмеяться, но она сдержалась. Судорожно вспомнила легенду, придуманную ей Николет: о девушке-сиротке, чей муж благородно погиб, исполняя свой долг.

— Мой муж погиб до того, как узнал о том, что я беременна.

Ложь далась ей слишком легко. Всё равно, что выискивать среди кучи обычных камней сверкающие драгоценные, отбрасывать всё уродливое и ненужное. Она и сама почти в это поверила. Адриан действительно погиб для нее. Она его даже не вспоминала.

— Мне не дать… дать способность?.. — она резко мотнула головой, подбирая верное слово. — Не я дать имя дочь. Это сделать мой муж и его сестра. Сын тоже не я дать имя.

Гризетта хотела спросить, как бы королева назвала своих детей, но стреножила себя. Ясно же, что она дала бы им манхеймские дикие имена, король не мог такого допустить. Всем, кто принадлежит к фамилии Лавелей, давались одни и те же имена.

— Твоя дочь похож на тебя, — вдруг заметила королева, и внутри медом разлилось тепло. Если что и досталось ей от отца, то нечто незначительное. Может быть, что-то неуловимое во взгляде, жестах, что-то неважное и мелкое. Гризетта не помнила, как выглядит Адриан, а потому на дочь смотрела без страха разглядеть в ней неприятное прошлое.

Жаль, такого же она не могла сказать о принцессе Агнес. Та напоминает мать разве что овалом лица. В остальном, это маленькая копия леди Ады. Гризетта почему-то не думала, что королева слишком этому рада.

— Ты хотеть свой дочь?

Странно, как упрямо королева пыталась вызвать ее на разговор, задавая бестактные вопросы. Впрочем, она королева, она не могла быть бестактной, ей ведь всё дозволено. Или то говорило в ней манхеймское происхождение?

Гризетта качнула головой.

— Если честно, нет. Но теперь я не могу представить жизни без нее.

Королева долго молчала, в задумчивости наблюдая за припавшей к чужой груди дочерью. Одна Мэва знала, какие мысли проносились в ее величественной голове.

— Если бы не мой дети, я выброситься с башни.

Гризетта открыла и тут же закрыла рот, пораженная внезапным откровением. О таком не каждому расскажешь, почему королева решила довериться именно ей?

Она хотела сказать что-то сочувствующее, выразить сожаление, но потом вдруг поняла, что королеве не нужна ничья жалость. Она сказала это, потому что это правда. Какая еще причина нужна? Марк говорил, что манхеймцы слишком честные, открытые и гордые. Простые и суровые, как их земля. И Гризетта ясно видела это в королеве.

Принцесса Агнес громко выпустила сосок изо рта, отвернула лицо. Она наконец наелась и готова срыгнуть. Гризетта перевернула ее, прижала к груди и похлопала по спине. После чего передала малышку в руки королеве, аккуратно придерживая головку.

— Я распорядиться положить тебя сюда, — сказала королева, пока Гризетта, стараясь не потревожить сон, достала Элиссу из чужой колыбели. — Агнес нужно есть.

Гризетта кивнула, хотя внутренне и испугалась тому, что ей придется делить покои с королевой. Неужели той не хотелось уединения? Она хотела спросить, но поглядела в усталые, покрасневшие от долгих слез глаза и промолчала, понимая, что есть вопросы, которые лучше не задавать.

***

Если бы Гризетте кто-то сказал, что леди Ада увлекается алхимией, она едва бы поверила. Любой в Эосе знал: это не женское дело. Но сейчас она видела леди Аду за работой собственными глазами. Сквозь высокие сводчатые окна падал серебристый утренний свет, пятнал поверхность широкого дубового стола, заваленного колбами, книгами и связками чудных растений и минералов. Рядом с леди Адой стояла ступка, в которой поблескивали голубые растолченные кристаллы неизвестного вещества.

— Я слышала, королева наконец вызвала тебя к себе в покои, — отстраненно сказала леди Ада, взбалтывая изумрудную жидкость в колбе.

Гризетта кивнула.

— Я жажду подробностей.

Гризетта знала, что стоило бы рассказать леди Аде о внезапном ночном визите Асгарда, о том, в каком раздрае ее встретила королева, с каким отчаянием она сообщила, что у нее нет молока, но слова таяли на языке, словно снег на солнце. Правда в том, что Гризетте стало жаль королеву, что она прониклась к ней искренней симпатией.

— Королева Рианорикс велела поселить меня в ее покоях, чтобы я всегда была подле принцессы Агнес.

Леди Ада задумчиво хмыкнула и склонила голову в ожидании подробностей.

— Королева вызвала меня ночью, — нехотя призналась Гризетта.

— Она что-то сказала о причинах?

— У нее не было молока.

Леди Ада кивнула, явно удовлетворенная ответом.

— Хорошо. Ты свободна.

Гризетта присела в глубоком книксене. Она едва сдержала вздох облегчения, когда вышла из кабинета. Кожу кололо тысячами острых иголок, сердце дрожало, будто вот-вот оторвется. Голову, словно стая стервятников, терзали вопросы: что же ей теперь делать, как выкручиваться, кому служить и как примирить совесть? Ясно одно: она оказалась в очень опасном месте с очень опасными людьми. Мелкая рыбешка в стае диких акул. Ее сожрут и даже не почувствуют насыщения. Уж лучше бы она и дальше влачила жалкое существование в таверне отца или Доме Мэвы.

Она встряхнула головой и легонько ударила себя по щекам ладошками. Нет, это не выход. Нужно взбодриться, вздохнуть и выучить правила, по которым все здесь играют. Она не позволит вновь делать из себя жертву чужих амбиций и интриг. Ради Элиссы она должна выжить, даже если придется вырывать эту жизнь из чьей-то зубастой пасти.

Возле дверей в покои королевы решимости в ней убавилось. Потные ладони соскальзнули с латунных дверных ручек. Стражника днем не было, но она всё равно чувствовала, словно за ней кто-то следил. Гризетта набрала в грудь воздуха и вошла.

На ее счастье королева в покоях оказалась не одна. На диване подле нее сидел мальчик лет десяти: его по-детски круглое лицо обещало со временем превратиться в волевое и красивое. Копна пышных кудрей на голове цвета давно опавшей листвы, небесно-синие глаза. Даже если бы Гризетта не знала его, ни за что не спутала бы с принцем Альбером, сыном королевы, — так сильно он на нее был похож.

Принц и королева не заметили ее, слишком занятые друг другом. Должно быть, они мало времени проводили вместе, а потому каждая минута для них драгоценна. Королева Рианорикс держала на руках принцессу Агнес и безмятежно улыбалась. Принц аккуратно гладил сестру по голове, и Гризетту пронзило стремительной болью. Она представила, как Марк точно так же нянчился с ней, когда она только родилась.

Королева и принц тихо перешептывались на манхеймском языке. Часто королева поправляла сына, тот повторял одни и те же слова до тех пор, пока его произношение не устраивало капризный слух королевы. Несмотря на то, что они оба из одной плоти и крови, в принце Альбере как будто не было ничего манхеймского. Его воспитали в Эосе, и о родине своей матери он знал лишь из книг и рассказов последней. Такая же участь ждала и принцессу Агнес. Навряд ли девочка хоть когда-нибудь посетит Манхейм. Гризетте стало даже немного обидно за королеву: ее дети всю жизнь будут бесконечно далеки от нее, как бы та ни старалась сблизиться. Когда они вырастут, не будут чтить ее суровых богов и не станут следовать ее аскетичным традициям.

Гризетта подошла к колыбельке Элиссы, возле которой молчаливым стражем стоял Асгард. Она по-прежнему не привыкла к его ненавязчивому присутствию, но была благодарна за то, что он присматривал за девочками. Ей казалось неприличным, что мужчина, пусть и такой женоподобный, спал в одной комнате с женщинами, но на родине королевы такое в порядке вещей. Гризетта гадала, как королеве удалось отстоять Асгарда перед королем, тот наверняка был против.

Когда Элисса наконец оказалась на руках у матери, улыбнулась и потянула непослушные пальчики в рот. Гризетта терпеливо их вытащила, нежно пересчитала и поцеловала каждый, подойдя к окну.

Непривычно видеть королеву такой счастливой, она вся словно светилась изнутри. Ее руки были необычайно ласковыми и нежными, когда она трепала сына по голове, а ее рот словно создан для улыбок. Принц смотрел на нее с неподдельным обожанием и восхищением и охотно принимал ласку. Принцесса Агнес глядела на всех широко распахнутыми глазами и открывала беззубый ротик не то в улыбке, не то в попытке засмеяться. Должно быть, именно ради таких минут королева и жила.

Гризетта понимала ее. Она сама жила ради улыбок и смеха Элиссы. Ради ее счастья.

Принц Альбер казался славным мальчиком. То, как он держал себя, обращаясь к матери и сестре, не могло не вызывать симпатию. Никакого высокомерия или избалованности. На манхеймском языке он говорил бегло, с едва заметным акцентом.

Раздался стук в дверь, а после в покои вошел согбенный, сухопарый старик, облаченный в алую мантию. Он отвесил поклон королеве и сказал низким скрипучим голосом:

— Простите, ваше величество, но принцу Альберу пора заниматься грамматикой.

Вся радость мгновенно исчезла с лица королевы. Она гневно поджала губы, глаза метали молнии, но вместо возражений она лишь резко кивнула, а затем взяла руку сына в свою и крепко поцеловала. Принц Альбер немного смутился перед учителем, но позволил матери эту последнюю ласку перед разлукой.

— Моя сын хорошо учиться? — спросила королева.

— Принц Альбер — один из самых одаренных юношей на моей памяти, ваше величество. Он делает одинаковые успехи как в словесности, так и в арифметике. И знает наизусть все главные молитвы.

Последнее слово он выделил голосом, делая особое ударение. Королева молчала. Хотя официально она приняла веру мужа, всем понятно, что втуне королева возносила молитвы лишь многочисленным островным богам.

Королева сказала что-то по-манхеймски, обращаясь к сыну с печальной улыбкой. Принц сдержанно кивнул, откланялся и удалился в сопровождении учителя.

— Что Ада тебе говорить? — вопрос обрушился, словно поток мощного ливня, как только закрылась дверь.

Гризетта почти не раздумывала над ответом. Глядя в сверкающие глаза королевы, она не могла заставить себя солгать. К королеве Рианорикс она испытывала гораздо больше симпатии, чем к леди Аде. Вечная чужестранка, пленница во дворце, вынужденная сражаться за собственных детей, она яро чтила законы и традиции своих предков и не собиралась от них отказываться. Это не могло не вызывать уважения. Хотя она и принадлежала к варварскому народу, что прежде совершал набеги и похищал людей, чтобы сделать их рабами.

— Леди Ада спрашивала меня о вас. До нее дошли вести, что вы допустили меня до принцессы…

Королева лишь фыркнула и покачала головой.

— Она тебе не говорить почему?

Гризетта пожала плечами. Неужто леди Ада действительно говорила с королевой о ней? Не слишком ли много чести для простой кормилицы? Но нет, в этом крылось что-то еще. Гризетта не знала, почему вдруг у королевы пропало молоко, но чувствовала: в этом как-то замешана леди Ада.

***

Новость о переезде двора обрушилась внезапно, когда деревья сменили зелень на золото. Тэлон, город к югу от столицы, славился своими густыми и непроходимыми лесами, полными дичи, а потому королевский двор на зиму почти всегда переезжал туда.

Повозки, груженные всевозможной утварью, отправились на рассвете, за ними последовал весь королевский двор. Путь до Тэлона занимал неделю, хотя обычный гонец на лошади мог проскакать его за три дня. Королевский кортеж двигался по тракту медленно, с постоянными остановками и привалами.

Гризетта сидела в крытой повозке с королевой, Асгардом и двумя младенцами. Хотя их расположили с максимально возможным комфортом, дорога оказалась трудной. Постоянная тряска, шум, пыль и духота действовали на всех удручающе. Принцесса и Элисса постоянно капризничали.

На первой же остановке Асгард вышел из повозки и вернулся спустя четверть часа с пучком сильно пахнущих трав. Он сварил из них какое-то варварское снадобье и дал королеве. «Это для твердый сон», — сказала она, окуная в бутыль палец, а затем положила его в рот принцессе. Та слизнула капли, вся сморщилась и смешно фыркнула, но через несколько минут крепко заснула. Гризетта рискнула проделать с Элиссой то же самое. Стало гораздо тише и спокойнее.

Первый день Гризетта только и делала, что разглядывала деревья за окном и слушала, как королева сравнивала природу Эоса с манхеймской. Она закрывала глаза и видела острые пики гор, покрытые шапками снега, многовековые сосны и ели, растущие у подножий, водоросли возле берега, расползающиеся, словно плесень, мягкий рассыпчатый мох и разбросанные здесь и там острые камни. На черный песок набегали шумные волны, пока девушки, подвязав юбки до колен, собирали устриц и мидий, и руки их морщились, как у старух, от воды. Гризетта хотела представить среди этой дикой красоты Марка, но его лицо вспыхнуло в сознании мутным пятном и тут же погасло, словно свеча. Она открыла глаза, чтобы не дать волю непрошенным слезам.

Второй день запомнился лишь отекшими ногами и болью в спине. В минуты привала Гризетта всё равно чувствовала тряску. Она плохо спала ночью, но не рисковала пить отвар Асгарда: неизвестно, как это скажется на молоке.

На третий день королева пожелала видеть сына. Принц Альбер ехал с ними в повозке до первого привала, но потом вновь сел на лошадь и поскакал рядом с отцом и капитаном королевской гвардии, сэром Руфусом. Королева Рианоркс, раздраженная и печальная, забилась в угол и молчала до вечера.

Четвертый день ознаменовался утомлением. Гризетта снова плохо спала и насильно впихивала в себя еду. Девочки всë время плакали, и пришлось дать им больше травяного отвара Асгарда. Гризетта с трудом могла видеть хмурое лицо королевы, каждое ее слово, сама интонация ее голоса пробуждали злость.

На пятый день королева наконец велела снарядить свою лошадь, и поехала впереди, вместе с королем и сыном. Гризетта с облегчением выдохнула. Она почти не замечала Асгарда. Тот как всегда молчалив и невидим. Королева вернулась под вечер, глаза ее метали молнии, пальцы сжимались в кулаки. Она ничего не сказала, сразу легла на скамью и повернулась лицом к стене.

Шестой день запомнился необычайной жарой. Лето отвоевало себе еще один день. Гризетта обливалась потом в душной повозке, королева задрала тяжелые юбки выше колен и вытянула ноги, словно простолюдинка, никого не стесняясь. Девочки просыпались от беспокойного сна, чтобы уснуть вновь. Гризетта едва не плакала от усталости. К вечеру вдалеке на холме показались четыре зубчатых башни Тэлонского замка.

На исходе седьмого дня тряска наконец прекратилась, и королевский кортеж въехал во двор Тэлонского замка.

Он оказался значительно меньше Солнечного дворца, но выглядел устрашающе. Окруженный со всех сторон глубоким рвом, с высокими серыми стенами и острыми зубцами башен, он походил на разинутую пасть чудовища.

Кастелян Нюрэ встретил их в грязи и слякоти внутреннего двора вместе с женой и выводком детей, окруженный толпой слуг. У всех суровые, безрадостные лица, словно на похоронах.

Король Астрид, пыхтя и краснея, спешился с лошади, рядом с ним изящно выскользнула из седла леди Ада. Королева Рианорикс отдала Агнес Асгарду и, придерживая подол платья, спустилась со ступеней повозки при помощи возницы. Как только она горделиво подплыла к застывшей в тревожном ожидании группе людей, стала отчетливо видна непохожесть и чуждость супругов. Королева была на голову выше короля и выглядела гораздо моложе.

Кастелян Нюрэ поклонился первым, затем на колени опустилась вся его семья и слуги. Тучный, с одутловатым серым лицом в россыпи жесткой щетины, он имел вид покойника. Его голос хрипел, когда он произнес, глядя в месиво грязи под ногами:

— Рады приветствовать вас в Тэлонском замке, ваше величество.

— Ну что вы, встаньте, никакого церемониала, — взвизгнул король и капризно скривился. — Я этого не люблю.

Это напомнило Гризетте первую встречу с ним, когда он точно так же велел встать ей и Николет. Король, который не любил поклоны.

Кастелян Нюрэ послушно встал, и его примеру последовали остальные. Похоже, в Тэлонском замке именно он — царь и бог, от его слова зависело всё. На короля подданные даже не смотрели.

— Очень рад видеть вас, ваша милость, — обратился кастелян Нюрэ к леди Аде. Он склонился вперед и протянул правую руку в кожаной перчатке, желая заполучить холеную ладонь леди Ады для поцелуя.

— Взаимно. — Она сдержанно кивнула, оставляя руки при себе. — Путь был долгим, мы все изрядно утомились. Нельзя ли сразу проводить нас в покои?

Кателян Нюрэ выпрямился, убирая руку. Трудно сказать, насколько сильно он оказался задет пренебрежением леди Ады.

— Разумеется, ваша милость.

На королеву Рианорикс никто не обратил внимания. Ее не приветствовали, ей не кланялись. Внешне она сохраняла спокойствие и выдержку, но Гризетта знала, что она злилась на леди Аду за то, что та отняла всё внимание. Королеву нельзя было заподозрить в тщеславии, но сестру мужа она ненавидела тихой и крепкой ненавистью.

Внутри Тэлонский замок оказался ничуть не лучше, чем снаружи: те же серые каменные стены, кое-где украшенные гобеленами, а кое-где — плесенью. Маленькие, узенькие окошки в слюдяных стеклах, через которые едва пробивался свет. В комнатах никакого порядка и логики: тесные коридоры перемежались с огромными залами и затхлыми кладовыми. Раньше этот замок был неприступной крепостью, пережившей не одну осаду, но теперь о тех временах напоминали лишь завывания ветра в пустых комнатах, похожие на скорбные стоны призраков.

Разумеется, королеве отвели сухую и хорошо отапливаемую камином комнату, в которой достаточно света. Две совершенно одинаковые детские колыбельки расположились возле огня, чтобы малышкам всегда было тепло. Королева Рианорикс велела Гризетте спать с ней в кровати, а Асгард, как и прежде, занял место в углу на тахте. Гризетту всё еще шокировали привычки и представления королевы о дозволенном, но кто она такая, чтобы ей перечить? В конце концов, кровать в комнате достаточно широкая для двоих, они никак друг другу не помешают.

Вечером кастелян Нюрэ устроил пышный прием в честь прибытия королевского двора. В большой, хорошо отапливаемой зале выставили крепкие дубовые столы по периметру. В центре освободили место для для танцев. Места не так много, как в Солнечном дворце, но зато тепло и светло. Королева не горела желанием присутствовать на ужине, но стоически облачилась в изысканное платье из голубой парчи, расшитое жемчугом. Три служанки заплели ее длинные волосы в толстую косу, которую закрепили на затылке в изящную прическу. У Гризетты дух захватило от красоты. Королева с тревогой поцеловала в лоб недавно накормленную дочь, которая уже посапывала, и неохотно удалилась.

Девочки, утомленные с дороги, быстро заснули после кормления, и Гризетта осталась предоставлена самой себе. Асгарда она едва замечала: он забился в свой угол на тахте и неизвестно о чем думал. Вывести его на разговор практически невозможно. На эосийском он говорил с ужасным акцентом, коверкая слова хуже королевы. А даже если бы он владел речью, из него навряд ли бы вышел интересный собеседник. Гризетта в жизни не видела такого угрюмого молчуна.

Она вышла в прохладу осеннего вечера, отчаянно желая вдохнуть свежий воздух, прежде чем лечь спать. Здесь мертвенно тихо, слышны только звуки праздника в отдалении, глухие и чуждые. Вместе с дыханием вырывались облачка пара, и Гризетта зябко поежилась, но возвращаться в душную комнату не спешила. Вязкая грязь под ногами затвердела, пожелтевшая трава прижалась к земле.

Возле конюшен в свете одинокого факела сидел юноша, держа на коленях деревянную миску, от которой струился горячий пар. Он макал туда кусок хлеба и жадно ел. Одинок, но его это как будто вовсе не заботило. Он поднял голову и заметил ее, замер, даже перестал жевать.

Мальчишка. Юноша. Конюх, которого она встретила по прибытию в королевский дворец. Как же его звали? Гризетта не могла вспомнить. Да и было ли ей дело до него? Было ли вообще хоть кому-то до него дело? Быть может, он так же одинок и покинут, как она? Быть может, он потому и посмотрел на нее, что почувствовал в ней родство? Она, по крайней мере, что-то в нем узнала. Взгляд. Забитый и смущенный.

Странно, почему он здесь, а не в Солнечном дворце? Может, он личный конюх короля? Или леди Ады? Или кого-то из лордов?

Она улыбнулась ему и кивнула в знак приветствия. Он одеревенело проглотил кусок хлеба и кивнул в ответ. Отрывисто и резко. Факел отбрасывал на его лицо красный свет. У него длинный нос с острым кончиком, пухлые, как у девушки, губы и маленький подбородок.

— В-вам ч-то-н-нибудт н-н-нужно, м-миледи?

Слова давались ему с трудом, он говорил, спотыкаясь, словно рот был полон камней. Из-за этого казалось, что его голос лишен интонаций. В первую встречу он тоже заикался, но тогда Гризетта не придала этому значения. Она вообще почти не придала ему значения. Как и любой другой человек, наверное. Иначе почему он здесь один, а не с остальными конюхами?

— О нет, ничего, простите… не хотела отвлекать от еды. Я просто вышла подышать воздухом.

В глазах конюха плескалось любопытство, слова почти сорвались с губ, словно цепные псы, но он не дал им свободы, поджал губы и запер их молчанием.

Гризетта вдруг ощутила кожей, как сильно ее присутствие смущало его. Возможно, он здесь один не потому, что не нужен остальным. Возможно, он здесь один, потому что остальные не нужны ему. Ей хотелось спросить, но вместо этого она произнесла с усталой улыбкой:

— Что ж, простите за беспокойство… И что отвлекла вас от ужина. Я, пожалуй, пойду…

Она повернулась спиной и почувствовала его разочарованный взгляд. Или то ей лишь кажется? Она с трудом удержала себя от того, чтобы оглянуться и удостовериться. Он молчал, не окликал ее, не останавливал, лишь наблюдал за тем, как она удаляется, и Гризетта решила, что не стоит ему мешать. В конце концов, у нее не было времени праздно болтать с конюхами.

Глава XI. Гамлен

Дерево в его руках оживало. Он проворно и быстро обтачивал его, пока бесформенный кусок не превращался в нечто ясное. Гамлен никогда заранее не знал, что это будет, просто начинал работать. Вырезать из дерева он любил больше, чем чистить конюшни.

Он нашел этот кусок старого дуба по пути в Тэлонский замок. Сухая коряга, валявшаяся в траве. Начал вырезать еще в дороге. Это здорово отвлекало от мыслей, назойливо жужжащих в голове, как стая ос. От усердия он высунул кончик языка. Под ногами растекалась лужа из опилок. В каждом пальце по дюжине мозолей. Рука соскользнула, и острый нож вонзился в ладонь. Гамлен не слишком аккуратен, когда увлечен.

Из этого странного подобия транса его вывел шелест шагов по сену. Гамлен поднял голову и увидел перед собой статную фигуру сэра Руфуса. Его черные, как смоль, глаза заговорщицки сверкали, на тонких губах цвела ехидная улыбка. Сегодня он облачен не в белое, как обычно. Снял начищенный до блеска нагрудник, в котором ехал всю дорогу. Бирюзовый камзол в вязи цветочного узора, на руках кожаные перчатки. От него пахло пряностями и вином, его любимым напитком.

Гамлен встал, откладывая дерево и нож, почтительно поклонился, готовый получить приказ.

— Снаряди-ка Снежинку, Гамлен. — Голос у сэра Руфуса веселый и смеющийся, словно он не был обременен заботами капитана королевской гвардии. — Хочу прокатиться, пока благородные пьянчужки спят в своих мягких кроватках.

Сэр Руфус всегда вставал раньше всех, даже если накануне ночью влил в себя не один кувшин с вином. И всегда выглядел свежим и выспавшимся, готовым к действиям. Гамлен сдержанно кивнул и направился к стойлам, пока сэр Руфус праздно облокатился о косяк дверей амбара и наблюдал за приготовлениями.

Лошади нравились Гамлену своим истинным благородством и красотой. Снежинка — своенравная кобыла, с трудом подпускала к себе незнакомцев и едва терпела чужие руки. Ее сторонились даже самые дерзкие жеребцы. Наверное, это самая красивая лошадь в конюшне. На вкус Гамлена так точно. Он не спеша приблизился к ней, слушая ее влажное дыхание. Коснулся рукой белоснежного крупа, нежно погладил, давая ей время привыкнуть к прикосновениям. Она недовольно пряла ушами, сонно моргала, но не сопротивлялась. У конюха не должно быть любимчиков, но любой конюх скажет вам, что это вранье. Гамлен обожал Снежинку за ее независимость и беспощадную честность.

— Лошадь что надо, а, Гамлен? — спросил сэр Руфус, подкручивая черные усы. — Я помню ее совсем маленькой, уже тогда она показывала характер. Укусила меня, когда я попытался ее погладить.

Сэр Руфус заразительно засмеялся громким грудным смехом. Человек-праздник, всегда шумный и яркий, он бывал обманчиво добр. Гамлен знал, как он меняется в одно мгновение и на что способен, если его разозлить.

Гамлен работал молча, прислушиваясь к шумному дыханию лошади. Он чувствовал спиной пристальный взгляд сэра Руфуса и был уверен, что лучезарная улыбка исчезла с его лица, как солнце исчезает за тучами. Закрепляя седло, он гадал, почему сэр Руфус всегда добр к нему, но как всегда не находил ответа.

Когда Снежинка наконец была готова, Гамлен вывел ее под уздцы на свежий утренний воздух. В деревьях уже пели первые птицы, возвещая о начале нового дня. Сэр Руфус вновь улыбнулся. Он смотрел на Снежинку с нескрываемой гордостью и восхищением, как мог бы смотреть любящий отец на взрослую красавицу-дочь. У сэра Руфуса не было детей, королевским гвардейцам запрещено их иметь, но Гамлен думал, что из сэра Руфуса вышел бы замечательный отец. Справедливый, но любящий. В меру строгий.

— Я выиграл на ней не один турнир, — заметил сэр Руфус, вновь подкручивая усы. — Что за славная лошадка.

Гамлен кивнул со сдержанной улыбкой. Сэр Руфус прекрасно держался в седле и виртуозно владел мечом. Неудивительного, что он дослужился до звания капитана королевской гвардии в столь молодом возрасте. Предыдущий капитан, сэр Клайв, был седобородым стариком, а сэру Руфусу лишь недавно исполнилось тридцать шесть.

Приближались чьи-то аккуратные и медленные шаги. Гамлен обернулся и увидел леди Аду, брезгливо поджавшую губы. На ней отороченная лисьим мехом амазонка из зеленого сукна. Она едва заметно вскинула тонкие брови, замечая сэра Руфуса, но не похоже, что она удивлена. Скорее раздражена.

— Леди Ада. — Сэр Руфус вскинул руки, обнажая ряд белых зубов в улыбке. — Такая рань, а вы уже на ногах.

Сэр Руфус всегда был подчеркнуто фамильярен со всеми, неважно кто перед ним: король или надменный лорд. Гамлена восхищала его бесхитростная простота в общении. Сам он, завидев леди Аду, низко поклонился и старался не смотреть на нее лишний раз. На него наводили жуть ее змеиные, желтые глаза.

— Не ожидала увидеть капитана королевской гвардии не на своем посту, возле короля, а праздно слоняющимся у конюшен, — заметила леди Ада ледяным тоном.

Сэр Руфус засмеялся.

— Без обид, леди Ада, но король проспит беспробудным сном до обеда после того, как всю ночь протанцевал с женушкой этого толстяка Нюрэ. Кажется, они потом продолжили пир у него в покоях. Кроме того, я оставил с ним сэра Дейна. За ним он как за каменной стеной.

Леди Ада скривилась. Смелое замечание сэра Руфуса о жене кастеляна Нюрэ произвело на нее не самое приятное впечатление. Столь дерзкий выпад в сторону короля мог стоить иному жизни. Хотя все видели, что двое младших сыновей-близнецов кастеляна подозрительно похожи на короля, никто не говорил об этом открыто.

— Король в своем праве, — заявила леди Ада. — А вас как мужчину вовсе не красит слабость к досужим толкам.

— Безусловно, леди Ада, — согласился сэр Руфус. — Я понимаю короля как мужчина и вовсе не осуждаю его. У нашего пола есть лишь одна слабость: хорошенькие женщины. — Он подмигнул ей. — А, Гамлен, скажи? — Его локоть пребольно врезался Гамлену в ребра.

— Оставьте бедного конюха в покое, — приказала леди Ада. — Тем более, что он мне нужен. Снаряди Альдебранду, мальчик, — обратилась она к Гамлену, не поворачивая головы.

— Какое приятное совпадение, леди Ада! — всплеснул руками сэр Руфус. — Пожалуй, составлю вам компанию. Здешние густые леса опасны для любой женщины. Но особенно для такой красивой, как вы.

— Нет нужды, сэр Руфус. Я умею за себя постоять. И не боюсь белок и зайцев.

Сэр Руфус вновь разразился смехом, отчего глаза герцогини недобро засверкали. Она сохраняла чопорное выражение лица, но в углах ее тонких губ пряталась улыбка.

— Боюсь, король с меня шкуру сдерет, если узнает, что я подверг его дорогую сестру опасности. Так что я вынужден настаивать.

Гамлен незаметно и тихо удалился в конюшню, чтобы подготовить кобылу леди Ады к прогулке. Эти двое могли спорить целую вечность. Гамлен не раз становился свидетелем их перепалок и заметил, что обоим они доставляли больше удовольствия, чем раздражения. Все при дворе знали, что сэр Руфус питал некоторую слабость к герцогине. Он часто просил ее благосклонности перед сражениями на турнирах и не проиграл еще ни одного с ее венком на копье.

Адельбранда недовольно фыркнула при приближении Гамлена. Она была капризна под стать своей хозяйке. Не отдохнувшая после долгой дороги, она недовольно фыркала, пока Гамлен натягивал сбрую.

Выводя снаряженную Адельбранду под уздцы из конюшен, Гамлен заметил, что леди Ада осталась в одиночестве: сэра Руфуса и след простыл. Гамлен покорно подвел лошадь к ее владелице и почтительно опустил голову. Смотреть на леди Аду физически больно.

Она ловко взобралась на лошадь, натянула поводья и увела Адельбранду прочь от конюшен, к западным воротам. По спине Гамлена прошелся неприятный холодок. Хотя глупо ожидать от королевской семьи особого внимания к конюхам, Гамлена странно задевала холодность леди Ады, ее упрямое стремление не замечать его. Тем более, что с остальными слугами она не бывала так подчеркнуто равнодушна.

Проводив взглядом леди Аду, Гамлен вернулся к оставленному куску дерева, взял нож и принялся выскабливать стружка за стружкой.

Так прошел почти час. Гамлен лишь изредка отвлекался от работы, чтобы взглянуть на то, как постепенно просыпался лес и оживал замок. Когда герцогиня Ада вернулась в сопровождении сэра Руфуса, Гамлен почти закончил. В миниатюрном куске дерева угадывались очертания лошади.

Герцогиня Ада раскраснелась после верховой прогулки на свежем воздухе, рыжие пряди выбились из тугой прически. А вот сэр Руфус был всё так же свеж и бодр, словно только что умылся колодезной водой. Гамлен взял под уздцы лошадей и повел их обратно в конюшни. Краем глаза он заметил, как герцогиня Ада потерла друг о друга ладони без перчаток и цыкнула на сэра Руфуса, рука которого торопливо скользнула по ее талии вниз.

Он потряс головой. Это не его дело.

***

Гамлен вертел в руках деревянную фигурку лошади и придирчиво ее осматривал, выискивая несовершенства. Она гладкая, словно стекло. Гамлен как следует поработал даже над самыми мелкими деталями вроде крошечных копыт и тонких прядей гривы. Не самая лучшая его работа, но и далеко не худшая. Он сделает еще парочку, когда вернется в Солнечный Берег. А пока нужно найти еще ветку или бревно. Может, вырезать свисток или сделать погремушку? Гамлен не знал, с чем предпочитают играть младенцы, но надеялся, что миниатюрная лошадка придется по вкусу дочери Гризетты.

Если ему, конечно, хватит смелости ее подарить.

— Что это у тебя в руках, приятель? — Голос Эрика разрезал тишину и вывел Гамлена из оцепенения. — Играешь в игрушки?

Эрик — главный конюх Тэлонского замка, крепкий парень с румяным лицом и внушительным подбородком — никогда не нравился Гамлену. Старше его на добрых десять лет, он считал своим долгом постоянно поучать и поддразнивать Гамлена. Именно поэтому Гамлен торопливо спрятал фигурку в карман холщовых штанов. Он проворно поднялся со своего удобного насеста в кучке мягкого сена и вопросительно воззрился на Эрика. Тот загадочно улыбался, словно задумал какую-то пакость.

— Ну что ты глаза вылупил? — спросил Эрик как всегда нахально. — День в самом разгаре, а ты тут прохлаждаешься. Скажи на милость, чем ты здесь занимаешься?

Гамлен растерянно развел руки и пожал плечами. Он не видел никакого смысла работать, когда работы не было. Конюшни он вычистил с самого утра, перековал копыта лошадей еще накануне вечером, бока у всех лоснились от чистоты и сытости. Но всем вечно мало. Точно так же его шпынял Альфред в конюшнях Солнечного дворца, как бы сильно он ни старался предвосхищать ожидания. Что бы Гамлен ни делал, он всегда недостаточно хорош.

Тут вдруг Эрик залился визгливым, как у девчонки, смехом. Гамлен поморщился и с трудом удержался от того, чтобы закрыть уши ладонями.

— Мэва тебя подери, ты бы видел свою кислую рожу! — почти выкрикнул Эрик. Его лицо от смеха стало совсем красным. — Бабу тебе надо, Гамлен. Бабу!

Ничего нового. Гамлен слышал от него это постоянно. И всякий раз Эрик смеялся, словно сказал нечто ужасно остроумное. Вероятно, его смешила сама мысль о том, что такой, как Гамлен, может оказаться с девушкой наедине. Что он будет с ней делать, право слово?

Гамлена воспоминанием вытолкнуло во вчерашний вечер. Прохладный осенний воздух, синяя полумгла, разрываемая теплым светом факела. Ее лицо в желтых сполохах от огня. Она извиняется и поспешно уходит прочь, подбирая юбки. У Гамлена кусок в горло не лезет. Он думает об этом всю ночь, почти не спит, мысленно смакует ее имя. Она красивая. И как всё красивое — не для него.

Он сморгнул морок и вернулся в настоящее. Перед ним всё то же румяное лицо Эрика, от которого тошнило.

— Я п-п-пойду… раб-б-ботать… — с трудом вытолкнул изо рта Гамлен. Он не любил говорить. Вдвойне он не любил говорить с Эриком, потому что того безумно смешило его неумение обращаться со словами.

Вот и сейчас Эрик схватился за живот и захохотал.

— Раб-б-ботать? — передразнил Эрик. — Брось, приятель, давай поговорим о прекрасном — о бабах! Или тебе в этом плане больше нравятся лошади?

У Гамлена засосало под ложечкой от мерзкого смеха, последовавшего тотчас после этого отвратительного намека. Но что он мог сказать в ответ? Что бы ни сказал, это выйдет попросту жалко и глупо. Поэтому лучше вовсе ничего не говорить.

Гамлен был таким, сколько себя помнил. Мэва наградила его неправильным прикусом и огромным языком, который вечно спотыкался о зубы. Он пытался бороться с заиканием. Набивал рот камнями и произносил скороговорки, но слова упорно не давались ему. Они убегали, словно юркие зверьки, и он с трудом ловил их за хвост. Он не мог сказать ни одной фразы без того, чтобы не заикнуться.

Поэтому он молчал. Большую часть времени. Говорил только тогда, когда его о чем-то спрашивали. Спрашивали его редко. Никого не интересовало мнение заики. Пока будешь слушать, о чем он пытается сказать, успеешь состариться.

— Расскажешь мне, которая лучше всего у вас при дворе? — продолжал Эрик. Он подошел к Гамлену вплотную, и тот почувствовал едкий запах лука и пота. — Из тех, что приехали с тобой? За которой мне лучше приударить, а?

Гамлен покачал головой и отступил на шаг. Он не знал, как отделаться от Эрика. Никогда не знал. Формально Гамлен ему подчинялся. Здесь, в конюшнях Тэлонского замка, он главный. Гамлен — далеко не первый конюх. Его отправили сюда, потому что во дворце его легко заменить. Никто не почувствует его отсутствия. Как и присутствия, строго говоря. Гамлен сжал пальцы в кулаки и плотно сомкнул губы. Ему до смерти это надоело.

— Как насчет Беаты? — не унимался Эрик. — Она наверняка уже расцвела.

— Ей д-д-двенад-д-дцать…

— И что? Девки в двенадцать уже раздвигают ноги что твои шлюхи.

Беата — кухонная девочка, которую гоняли по всевозможным мелким поручениям от одной двери к другой. Гамлен не уверен, но, кажется, леди Ада ее привечала, потому и таскала за собой везде. На вид ей не дашь больше десяти. Еще совсем ребенок.

— Ну ладно-ладно, святоша. Твоя взяла. Шучу я. Беата и правда слишком мала. Но как насчет кормилицы, а? Видал ее? Молоденькая. Рожей не вышла, но тело что надо! — Эрик очертил в воздухе женские груди и зашелся в плотоядном смехе, от которого вяли уши.

У Гамлена потемнело перед глазами. Гризетта. Ее зовут Гризетта. Он запомнил ее имя, как только она представилась. Сказать по правде, он повторял его снова и снова, словно боясь забыть, хотя знал — из памяти оно не выветрится уже никогда. Конечно, она его не замечала. Не более, чем остальных. Вчерашняя встреча далеко не единственная, что у них была. Во дворце они постоянно сталкивались. Обменивались сухими приветствиями, кивками голов и шли по делам дальше. Он наблюдал за ней украдкой, со стороны, стараясь оставаться незамеченным. Неспециально, а когда она вдруг оказывалась в поле его зрения. Однажды он зашел на кухню, а там она — выпрашивала у Розали приготовить шоколадные кексы. Он это хорошо запомнил. Будь у него достаточно денег, купил бы дюжину шоколадных кексов в кондитерской лавке в Верхнем Городе.

Он не думал о ней в том грязном смысле, на который намекал Эрик. Не осмеливался и не хотел. Из страха, что этим оскорбит ее, хотя она даже не узнает. У нее ребенок, девочка. Очаровательная малышка Элисса. Слуги болтали, что он вдова, но Гамлен даже не рассчитывал на благосклонность. Как только принцесса Агнес перестанет нуждаться в грудном молоке, Гризетта вернется туда, откуда пришла. А он, Гамлен, останется во дворце. Ему больше некуда идти. Здесь его место.

Ногти Гамлена впились в ладони — так сильно он сжал кулаки. Хотелось врезать Эрику по его самодовольной красной роже, хоть он и был крупнее в два раза.

— Ты дар речи потерял? Или совсем отупел, не понимаешь? А, или ты заприметил кормилицу для себя? Неужто я угадал?! Судя по выражению твоего глупого лица я точно угадал! Ну и ну, Гамлен! — Эрик присвистнул и упер руки в бока. — Не будь жадиной, поделись!

Кровь прилила к лицу Гамлена, тело била мелкая дрожь. Он едва стоял на ногах. Сжимал зубы до скрежета. Перед глазами застыла красная пелена, сквозь которую ничего не видно. В ушах звон, приглушающий звуки. Гамлен редко испытывал такую ярость. Он не помнил, когда в последний раз ему так сильно хотелось причинить боль. Не просто ударить, а вырвать изо рта поганый язык. Или выгрызть зубами горло. С Эриком именно это и хотелось сделать. Даже плевать, что он больше и наверняка сильнее. И слепому ясно, что Эрик поколотит Гамлена, особо не напрягаясь. Но гнев не становился меньше. Он захлестнул его, как лавина, и понес навстречу погибели.

Гамлен не думал, просто понесся на Эрика, впечатался в его твердый живот и пытался повалить наземь. Тот пошатнулся от неожиданности, но, конечно, не упал. Со стороны это наверняка выглядело смешно: тощий задохлик пытался поколотить здоровенного детину, — но Гамлену плевать. Он бил кулаками в бока Эрика до тех пор, пока тот не оттолкнул его. А потом — Гамлен плохо помнил, что случилось потом. Град ударов, громкая ругань, пыхтение и капли чужой слюны на его щеках. Он видел над собой искаженное уродливой злобой лицо Эрика, видел его кулаки, чувствовал их беспощадную твердь на лице. Слова он не слышал, больше читал по губам: урод, тварь, тупой заика, сучий потрох, сын шлюхи, мерзкое отродье, импотент. Когда поток обзывательств иссякнул, Эрик начал по второму кругу. А потом по третьему. Каждое слово он сопровождал ударом.

Утомившись, Эрик встал и плюнул в расквашенное лицо Гамлена. Всё ныло и болело, он тяжело дышал. Сквозь кровавую пелену он видел Эрика, уходящего прочь.

Гамлен никогда раньше не дрался. За такое могли вышвырнуть из конюшен. Будь он простым конюхом на постоялом двору, никто бы и внимания не обратил, но он служил королю, и это обязывало к определенному поведению. Он накинулся на Эрика первым. Неважно, какая была причина, драку начал он, Гамлен. А значит он один виноват. Ему одному нести наказание.

Гамлен облегченно выдохнул и улыбнулся. На губах пузырилась кровавая пена. Сегодня он впервые попробовал отстоять то, что ему дорого.

***

— Так ты объяснишь, что на тебя нашло? — в очередной раз спросил сэр Руфус, прикладывая вымоченную в спирту тряпку к лицу Гамлена.

Раны неумолимо щипало, Гамлен стискивал зубы, стараясь не издавать звуков и не вздрагивать. Впервые он чувствовал себя мужчиной, а мужчины не ныли и не жаловались, даже если оказывались постыдно избиты.

Кроме того, Гамлену не хотелось говорить. Конечно, сэр Руфус бы понял и не стал бы злиться, но у человека должна быть тайна. Особенно, у такого несвободного, как он.

У сэра Руфуса были крепкие загорелые руки, широкие ладони и шершавые теплые пальцы. Он мог бы быть его отцом. Гамлен закрыл глаза, представляя, каково иметь такого отца. Каково иметь хоть какого-нибудь отца. Но его фантазии не хватает, чтобы это вообразить.

Сэр Руфус всегда был добр к нему, с самого первого дня, как неожиданно появился в Солнечном дворце. Говорили, что раньше он был наемником без чести, убивал без разбора и сожалений женщин и детей, но Гамлен не верил в эти россказни. Люди много чего болтали, когда завидовали.

А сэру Руфусу трудно не завидовать. Он не из благородных, но сумел выбить себе дорогу в жизни, ни перед кем не пресмыкаясь и не лебезя. Гамлен хотел стать таким, как он. Хотел быть таким же сильным и умелым воином. Тогда бы Эрик не поколотил его. Тогда бы он тысячу раз подумал, прежде чем к нему подойти.

— М-меня в-в-выгонят?

Сэр Руфус отстранился и озадаченно воззрился на Гамлена. Тот с трудом видел сквозь заплывший лиловым синяком глаз.

— С чего тебя должны выгнать? На Эрике ни царапины, а на тебе живого места нет. Если кого и надо выгнать, то его.

— Я п-первый н-н-начал…

Сэр Руфус качнул головой и вновь прикоснулся тряпкой к лицу Гамлена. Кожу защипало.

— Ты напоминаешь мне меня в юности, парень, — вдруг сказал сэр Руфус. — Я тоже вечно создавал себе проблемы и лез на рожон.

Гамлен усмехнулся. Может, так и было, да только навряд ли сэр Руфус в юности был таким тощим заикой, которого никто не замечал. Навряд ли над сэром Руфусом потешался кто-то вроде Эрика. И навряд ли сэр Руфус трусил перед лицом хорошенькой девушки.

— Можешь мне не верить, — верно истолковав усмешку Гамлена, продолжал сэр Руфус, — да только это правда. Люди не рождаются воинами. Или мудрецами. Или конюхами, — он тепло улыбнулся и подмигнул Гамлену. — Прежде чем стать кем-то, надо долго набивать шишки.

Если так, то сколько раз еще должны поколотить Гамлена, прежде чем он сможет дать сдачи? Сухопарый и долговязый, он походил на ветку, которой можно лишь бить по траве. Против настоящего противника нужен меч.

Но Гамлен молчал, терпеливо снося все прикосновения к ноющей плоти. Теперь Гризетта не то что на него не посмотрит, она испугается, как только он наберется смелости и приблизится. И всё-таки он получил эти раны не просто так. А потому что не мог сносить пренебрежительного тона Эрика. Потому что не мог слышать, как оскорбляют девушку, ради улыбки которой Гамлен просыпался каждое утро. Пусть эта улыбка и не предназначалась ему.

Интересно, а сэр Руфус тоже испытывал нечто подобное к леди Аде? Гамлен вспомнил, как тот по-хозяйски положил ладонь в перчатке на талию герцогини, а она предостерегающе шикнула и зарделась, словно девочка.

— Ты во мне так дырку прожжешь, — усмехнулся сэр Руфус, и Гамлен смущенно опустил взгляд на свои сцепленные руки. — Выкладывай, что у тебя на уме.

Гамлен потряс головой. Сэр Руфус добр к нему, это правда. Но есть границы, которые нельзя переходить. Неизвестно, как он отреагирует, если Гамлен задаст мучающий его вопрос.

Но молчать тоже не выход, поэтому Гамлен нехотя сказал:

— А в-вы… в-вы л-л-любили?..

Гамлен съежился, словно ожидая удара. Но сэр Руфус в ответ только посмеялся. Громогласно и бойко, как умел только он. На его острых скулах заблестел солнечный свет.

— Ну, конечно, парень, — наконец ответил сэр Руфус. — Каждый мужчина через это прошел… — Он промакнул тряпку в спирту и заговорщицки улыбнулся. — Так из-за этого ты поцапался с Эриком? Девчонку не поделили?

Гамлен смущенно кивнул. Это не совсем правда, но повторять то, что говорил Эрик, ему не хотелось. Сэр Руфус не спросил о том, кто она, и Гамлен ему за это благодарен. Когда влажная ткань неожиданно прикоснулась к его рассеченной брови, он вздрогнул, но не издал ни звука.

— Если ты ее любишь, парень, иди и скажи ей, — сказал сэр Руфус с нажимом. — А не то скажет кто-то другой.

Гамлен залился краской, когда представил себя подле Гризетты. Как в этом признаются другие люди? Никто никогда не говорил ему, что любит его. И он никогда никому этого не говорил. Так как он сможет произнести эти простые слова, ни разу не заикнувшись? Да и смысла в этом всё равно нет.

— Он-на исп-п-пугается м-м-меня, к-когд-да ув-в-видит…

Гамлен кисло улыбнулся. Сэр Руфус засмеялся бархатным грудным смехом. Когда он смеялся, на душе становилось теплее и не так печально. Казалось, что со всем можно справиться.

— Пытаешься шутить, Гамлен? Это хорошо. Не вешай носа. Может, она и испугается, а может, наоборот тебя пожалеет. Женщинам нравятся шрамы.

У сэра Руфуса много шрамов. Один над верхней губой, сокрытый под щеголеватыми усами. Другой белел возле шеи, волосы там не расли. Его крепкие руки исполосованы от ладоней до покатых плеч. Всё остальное тело тоже наверняка в следах былых сражений. Сэру Руфусу это и правда добавляло лишнего шарма. Он носил эти следы с гордостью. Его тело — книга, по которой можно прочесть историю побед и поражений.

Сэр Руфус со вздохом отложил тряпку и запечатал бутыль со спиртом.

— Раны чистые, теперь предоставь природе всё остальное, — сказал он.

Гамлен с благодарностью кивнул. Чувствовал он себя намного лучше. Во многом благодаря добрым словам сэра Руфуса.

Тот встал и вытер друг о друга обнаженные до локтей руки. На них бугрились мускулы и выступали реки вен. Сэр Руфус похлопал Гамлена по плечу, будто ему не всё равно.

Гамлену приятно думать, что сэру Руфусу и правда не всё равно на его горести и радости. Он часто представлял сэра Руфуса своим отцом. Настоящего отца он не знал, как и матери. Он просто появился в конюшнях, словно жеребенок. Может, поэтому у него такое по-лошадиному вытянутое лицо и кривые зубы? Гамлен рос среди запаха прелого навоза и сваленного сена, ржанья лошадей и жужжания бесконечных мух. Другой жизни он не знал. И навряд ли узнает когда-нибудь.

***

Раны на лице заживают неохотно. Гамлен думает, что парочка шрамов точно останется на память. Он смотрит на себя в отражении мутной воды в бадье и видит заплывшее синяками лицо, опухший глаз и рассечённую бровь. Он и раньше не был красавцем, а теперь и вовсе взглянуть страшно. Гамлен зачерпывает ладонями прохладную воду и выплёскивает на лицо, затем выпрямляется и оглядывается.

Королевская охота длится только второй день, но Гамлен уже порядком устал. Он бегает от одной лошади к другой, едва поспевая выполнять поручения. Времени на себя у него почти не остаётся. К вечеру он забивается в общий шатёр с остальными конюхами и засыпает тотчас же, как голова касается соломы.

Гамлен разминает затёкшую поясницу и следит взглядом за тоненькой струйкой сизого дыма, что вьётся рядом с королевским шатром. Сэр Руфус наверняка где-то там. Гамлен, не переставая, думает о его словах, хранит в памяти тонкие ленты его фраз. Тёплая улыбка приподнимает уголки губ Гамлена, когда он закрывает глаза и представляет дородную фигуру сэра Руфуса. За эти несколько дней они редко виделись, и теперь Гамлен отчаянно выискивает в разодетой толпе лордов и леди знакомый белый плащ.

Его окликает Эрик и велит перековать лошадей. С того дня он стал непривычно тихим и задумчивым. К Гамлену старается не подходить лишний раз, лишь отдаёт сухие поручения и уходит. Гамлена это более чем устраивает, хотя он и гадает, чем вызвана такая перемена. Неужто совесть замучала?

Лошадей совсем загнали. Король твёрдо вознамерился убить вепря, поселившегося в этих лесах. В клетках лают гончие, голодные и злые, жаждущие свежей крови. Совсем скоро начнётся очередной день охоты. Гамлен мысленно обращается к Мэве, прося её сделать этот день последним, но надежд на это мало. После вепря может быть олень или косуля. Король Астрид обожает охоту и не собирается сворачивать лагерь.

Утро проходит в суете и тяжёлом труде. Лошадей требуется как следует накормить и вычистить. Некоторые из них смотрят устало и сонно, другие более бодры, но Гамлен мысленно жалеет каждую. Это умные животные, которые требуют к себе уважения и особого отношения. Жаль, что не все наездники это понимают. Гамлен по одному виду лошади может догадаться, как с ней обращались накануне. И увиденное в большинстве случаев его совсем не радует. Он старается дать им хотя бы толику любви и заботы, прежде чем они вновь окажутся на охотничьих тропах, между шпорами благородных ног.

Днём у конюхов обычно мало работы, и Гамлен оказывается предоставлен самому себе. Карман брюк оттягивает миниатюрная фигурка лошади. Гамлен бредёт вдоль лагеря, глазея на изысканные шатры знати.

А потом вдруг видит её. Гризетту. Она выходит из шатра королевы с ребёнком на руках. Судя по выражению лица, чем-то опечаленная. Под глазами пролегают глубокие тени. Она громко выдыхает и плотнее запахивает пелёнки дочери. У Гамлена так громко стучит сердце, что, кажется, слышно на всю округу.

Первая мысль: сорваться с места и убежать подстреленным зайцем. Но что-то не даёт ему это сделать. Он остаётся стоять как вкопанный. Пот от волнения течёт по лбу.

Гризетта поворачивает голову и скользит по Гамлену взглядом, как могла бы скользить по дереву, коих в округе великое множество, или по траве — лениво, праздно, без всякого интереса, почти не замечая. Его это даже ранит. Неужели он настолько невидим, что даже его явное уродство не бросается в глаза? Он сжимает пальцы в кулаки и хочет подойти, подбежать стремительно и гулко, заставить её посмотреть на себя, но тут же стыдится этих мыслей, в страхе одёргивет сам себя. Она его даже не помнит, нет никаких сомнений. А ему лучше поскорее убраться восвояси и выбросить всю дурь из головы.

Но тут она вдруг оживляется, словно отогрелась после зимней стужи, и решительно направляется к нему. Всё внутри Гамлена просто вопит о том, что надо бежать, но он остаётся стоять, не в силах пошевелиться.

Гризетта оказывается в опасной близости от него — на расстоянии вытянутой детской руки. Гамлен может отчётливо видеть веера её светлых ресниц и две светло-голубые радужки в их тени. Он открывает и тут же закрывает рот.

— Вы ранены? Что с вами? — с участием спрашивает она, как будто ей и правда не всё равно.

Гамлен краснеет, невольно опускает взгляд на кряхтящий в её руках кулёк. Говорить он не в силах: вместо этого просто мотает головой, затем суёт руку в карман и выуживает оттуда деревянную игрушку.

Он неловко вертит её в руках, словно не знает, что с ней делать, а потом смущённо протягивает фигурку Гризетте, отворачивая голову. Смотреть на неё он не в силах. Не в силах наблюдать её красоту и взволнованное выражение лица. Гризетта ахает, но берёт деревянную лошадку — их пальцы на мгновение соприкасаются, и Гамлен, словно в него ударила молния, одёргивает руку, как от огня. Лошадка выпадает из его потной ладони, Гризетта еле успевает поймать её в воздухе.

Гамлен краем глаза наблюдает за тем, как она кладёт игрушку возле сердца дочери, как та вытягивает ручки и тут же хватает подарок цепкими детскими пальчиками. Губы Гризетты растягиваются в улыбке, глаза светятся счастьем и любовью. Она кажется Гамлену ещё красивее, когда смотрит на дочь. Элисса. Гамлен запомнил, как зовут малышку. Невольно он тоже улыбается — смущённо, почти незаметно, едва-едва.

— Какая красота! — восклицает Гризетта. — Вы сами сделали?

Гамлен кивает. Он боится говорить в её присутствии: боится собственного косноязычия и заикания. Если бы он только мог говорить, как все остальные люди! Сколько бы слов он сказал ей: говорил бы и говорил без остановки. О том, как красивы её глаза, о том, как смешно подпрыгивают её кудряшки, стоит ей только мотнуть головой. В конце концов, о том, что он потерял сон после того, как увидел её впервые, тогда, в королевских конюшнях. Но Мэва решила, что ему ни к чему красноречие, и Гамлену остаётся молчать, чтобы только не отпугнуть или разозлить Гризетту своим заиканием.

— Даже не знаю, как вас благодарить, — в сердцах говорит Гризетта. — Это первая игрушка Элиссы… Обещаю, я прослежу, чтобы она сохранила её. Вы так добры!

Она кажется искренне тронутой, или Гамлену то лишь видится? Он вновь кивает, словно деревянный болванчик, не умеющий ничего другого, и тупо смотрит на неё. Её красота ослепляет, но отвести взгляд он не в силах.

Гризетта хихикает, в её глазах загораются озорные искорки.

— Вы такой молчун! Я видела вас много раз во дворце и здесь… — Она задумывается, умильно морщит лоб и выпячивает нижнюю губу, силясь вспомнить. — Да, это же вы тогда сидели возле конюшен и ели, а я вас отвлекла… Помните?

Конечно, он помнит. Он помнит каждый раз, когда она просто проходила мимо него. Помнит все моменты, когда она вдруг оказывалась в его поле зрения. Потому что только это ему и остаётся: ловить эти мимолётные мгновения, запоминать их досконально и хранить в сердце, в надежде урвать ещё несколько секунд в её обществе. Но о том он ей не говорит. И никогда не скажет.

— Да, — чисто и чётко произносит Гамлен тихим голосом и удивляется той простоте и безыскусности, с которыми смог сказать это короткое слово.

— Ну наконец-то вы заговорили! — смеётся Гризетта. — Я уж думала, я вас так напугала тогда, что вы меня боитесь.

Она даже не догадывается, насколько права. Гамлен действительно боится. Боится потерять её. Потерять то хрупкое, что ему позволено, те редкие минуты в её обществе, что им предоставила милосердная Мэва. Это первый их полноценный разговор, и Гамлен намерен запомнить его весь — от первого слова до последнего.

— Н-нет, что вы… — выдыхает Гамлен, почти не заикаясь. — Я… я не б-б-боюсь в-вас… Это вы… вы д-д-должны…

Он останавливается, задыхаясь, словно до этого пробежал с десяток миль. Она берёт инициативу в свои руки:

— Бояться вас? Но почему?

— П-п-п-потом-му что… м-м-мои с-с-синяки…

— Надеюсь, не сильно болит? Вас лошади так отделали?

Значит, она запомнила, что он конюх. Гамлен чувствует, как в груди мёдом разливается тепло.

Он качает головой, не желая ей лгать. Правду тоже незачем говорить. Да и что он ей скажет? Что его поколотил парень вдвое больше него, потому что он попытался ему врезать, не желая выслушивать гнусности в её адрес? Как она на это отреагирует — замужняя приличная девушка?

Её лицо искажает странное выражение. Гамлен никогда не видел, чтобы кто-то смотрел на него так, даже сэр Руфус: с волнением и искренней жалостью. Не той отвратительной жалостью, которая унижает, а с добрым, светлым чувством.

— О… — Она прикладывает ладонь ко рту, скользит взглядом по его синякам и ссадинам, прочерчивает каждую царапину. — Что за изверг мог такое сделать?

— Н-нет… — говорит Гамлен. — Это ничего… П-просто… п-п-просто б-б-баловались с др-ругом…

Он машет рукой, призывая её не волноваться. Ему невыносима сама мысль, что она будет переживать из-за него. Он совсем не хочет становится причиной её волнений.

Кроме того, она так добра, так искренна и чиста в своих словах, что Гамлену начинает казаться, что он не заслуживает такого участия.

— Да-а-а… — протягивает Гризетта задумчиво, с нотками тёплой грусти в голосе. — Мальчишки везде одинаковые… Я знаю, у меня пятеро старших братьев…

Она тут же ойкает и испуганно прикрывает рот ладонью. Озирается по сторонам в испуге и страхе, а затем понижает голос до торопливого шёпота:

— Пожалуйста, только не говорите никому, что я вам это сказала! Умоляю, никто не должен знать…

Гамлен в удивлении приподнимает брови, но кивает.

— Поклянитесь! — требует она. — Поклянитесь, что никому не расскажите обо мне…

Гамлен хочет сказать, что ему некому о ней говорить. Разве что сэру Руфусу, но тот ведёт себя как истинный рыцарь: не пристаёт с расспросами к человеку, который предпочитает хранить свои секреты.

— Я клянусь… — выдыхает Гамлен. — Клянусь.

Он ни разу не заикнулся. Снова. По лицу Гризетты видно, насколько ей это важно.

Она выглядит немного успокоенной, хотя на виске в волнении подрагивает жилка. Гризетта отступает на шаг, плотнее кутает дочь в пелёнки и крепче прижимает её к груди, словно её грозятся отобрать.

— Простите, что отвлекла вас от работы. — Её голос становится холоднее, отстранённее. Ни намёка на прежнее веселье. — Мне надо идти.

Она не дожидается его ответа: проходит мимо, обдавая его волной собственного запаха. Она пахнет, как свежая выпечка — тепло и сладко.

Гамлен поворачивается ей вслед. Она всё время оглядывается по сторонам, словно её преследуют. В траве мелькают её юбки, из-под которых выглядывают белые шерстяные чулки. Гамлен мотает головой, пытаясь отогнать морок.

До сего дня он и не знал, что любить может быть так мучительно и сладко одновременно.