Тайна Фотлейна

Пролог

Сказания о Семи

В далекие времена из абсолютной пустоты явился великий дух, силой своей сотворивший свет, время и пространство. Это божество почитается ныне всеми как творец самой жизни. Сущность его, равно как и мотивы недоступны ни пониманию смертных, ни мудрости бессмертных. Духи ныне именуют творца Всевышним, бессмертные зовут его Предвечным, мудрецы - Всезнающим, а идущие путем силы - Всемогущим. Священное имя Бога, которое никто не осмеливался произносить, давно забыто. Однако жизнь, созданная им, по-прежнему процветает.

Мудрецы учат нас, что там, где есть свет, всегда будет и тьма. Из абсолютной пустоты вскоре явилось нечто черное, необузданное и яростное, ныне именуемое Зло. Разрушительной сутью своей оно осквернило творение Всевышнего, и бесчисленные миры познали страх, предательство, зависть, гнев, страдания и боль. Предвечный не мог дать отпор Злу, ведь он был творцом, а не воином.

Тогда по воле Всевышнего явились Семеро Владык, призванные оберегать жизнь и править Вселенной. Ныне их называют Богами Истоков. Семеро сплели потоки духовных энергий, сотворив магию. Под их началом явились миру царства духов, растений, животных и тварей глубин. Позже явились миру другие разумные существа с сильной волей и большими амбициями. Среди них и люди. Однако Зло продолжало наступление. Предвечный творил все новые миры, Вселенная росла, все дальше унося жизнь от истока тьмы. И все же Зло нужно было остановить! Отпор темной силе дали Семеро. Из первородных стихий, из чистого света и плоти бессмертной по воле Владык сотворены были воины небес, названные Ангелами. Семеро сами повели святое воинство в бой, однако их победа была лишь временной. Продвижение Зла удалось замедлить, но самих Владык коснулась порча.

С тех пор тьма зарождалась вместе с каждым новым миром - так появились иные Боги, демоны, монстры и прочая нечисть. Битва Добра и Зла не прекращается никогда. Однако не только бессмертные сражаются с тьмой. Те смертные, которые за свою короткую жизнь сумеют доказать, что достойны столь великой чести, могут вознестись в Сакуалу - землю избранных. Там они обретают бессмертие и всю оставшуюся вечность заботятся о родных мирах. Древнее пророчество гласит, что однажды в Сакуалу войдут великие герои, которые вновь поведут за собой святое воинство и на этот раз заставят тьму отступить. Это станет временем Великого Очищения…

Автор неизвестен

Древний свиток из архива библиотеки

Магическая академия, Фотлейн

Глава 1. Феи и им подобные

В поместье Майроз ночь никогда не бывала по-настоящему темной. Над крышей висели три луны, на витражах библиотеки мерцал фамильный герб, а розы в палисаднике светились бледно-голубым.

Голубая роза досталась гербу от рода Юлианны, серебряный полумесяц от Ордена Феникса, где служил Ольгерд, а золотой дубовый венец означал, что в этом доме родились два друида, хотя обычно и одного на род считают щедростью судьбы.

Слуги давно спали, хозяева уехали на поздний прием в Академию, и большой дом спал. Не спала только оранжерея. В ее стеклянном куполе горела одна-единственная свеча, и у этой свечи, поджав под себя босые ноги, сидел мальчик тринадцати лет.

Перед ним на рабочем столе стоял горшок с голубой розой, которая засохла еще на прошлой неделе. Юлианна собиралась ее выбросить, но забыла, а Килиан помнил. Он вообще мало что забывал, и это было одновременно его гордостью и наказанием.

Он положил ладони по обе стороны от горшка, не касаясь сухих листьев, и прислушался. На каждом ребенке Фотлейна стояли семь печатей, и пока их не снимут на Церемонии Становления, ни один из детей не мог колдовать. Так говорили учебники, так говорили профессора, так говорила мама. Килиан и сам повторял это себе каждое утро, прежде чем открыть глаза, потому что последние полгода мир вокруг него упорно отказывался подчиняться учебникам.

Сначала к нему сами собой стали подлетать книги, потом начали загораться свечи, а теперь он слышал, как в сухом стебле розы тихо, на самом пределе слуха, все еще течет что-то живое.

— Ну же, — прошептал он. — Тебе ведь не хочется в компостную яму.

Стебель вздрогнул. По нему, от земли вверх, пробежала тонкая зеленая волна, и пожухлые листья развернулись, наливаясь цветом. Бутон, сморщенный, будто старое яблоко, медленно, лепесток за лепестком, раскрылся между его ладонями, и в оранжерее запахло так, как пахнет в саду после грозы. Килиан выдохнул и на мгновение позволил себе улыбнуться.

Потом он увидел края лепестков. Голубой цвет у самой кромки темнел, переходил в лиловый, а затем в густой, бархатный черный, будто розу окунули в чернила. Мальчик отдернул руки, и свеча на столе качнулась, хотя сквозняка не было. Черная кайма не исчезла. Она изысканно обрамляла цветок, и от этой красоты Килиану стало страшно.

Он спрятал горшок за кадку с мандариновым деревом, задул свечу и выскользнул в сад.

Никто не видел, как он колдовал. Об этом Килиан позаботился. Но в ту же минуту, когда свеча в оранжерее погасла, у садовой калитки остановился высокий молодой человек в мантии старшекурсника, с фонарем дежурного студсовета на поясе.

Он возвращался с ночного обхода Академии, промок под моросью и мечтал только о горячем чае. Гелен Майроз постоял немного, глядя на темный купол, по которому только что скользил огонек, потом на маленькую фигурку, которая крадучись перебегала от куста к кусту. Губы его сжались в тонкую линию.

Он мог бы окликнуть кузена и устроить ему такую выволочку, что тот запомнил бы ее до совершеннолетия. Вместо этого Гелен погасил фонарь, чтобы Килиан его не заметил, и дождался, пока за мальчиком закроется дверь черного хода.

На втором этаже, по пути в спальню, Килиан, как всегда, кивнул портрету в галерее. На нем был изображен юноша в старинном камзоле оруженосца, с голубой лентой на рукаве и лицом, которое художник почему-то оставил в полутени. Имени у портрета не было, и никто в доме не помнил, кто его повесил.

Килиан кивал ему с тех пор, как научился ходить, и ни разу не задумался зачем. Сегодня ему показалось, что юноша на холсте смотрит не на него, а в сторону оранжереи. Мальчик решил, что ему почудилось, и лег спать, накрывшись одеялом с головой.

* * *

Утро началось со стука в окно библиотеки и сдавленного вопля. Килиан, который успел прочитать до завтрака три главы «Трактата о жизненных токах» и ни одной из них не понял, распахнул створку и обнаружил в палисаднике своего лучшего друга. Ники стоял по колено в розах, одной рукой держался за щеку, а другой пытался отцепить от рукава особенно настырную плеть.

— Жирам Николас де Блан, — торжественно произнес Килиан, — вылезай из палисадника.

— Еще раз назовешь меня Жирамом, и я скормлю тебя твоим же розам.

Рыжие вихры друга пылали на солнце, а сердитое лицо продержалось ровно до следующей фразы.

— Они опять кусаются, — сообщил Ники с таким видом, будто открыл новый закон природы.

— Мама заколдовала их еще в прошлом месяце, — сказал Килиан. — Я тебя предупреждал.

— Ты предупреждал про ядовитый аромат. Про зубы ты ничего не говорил. — Ники наконец освободил рукав и просиял. — Собирайся. Малая Декада в этом году придет раньше, Церемонию перенесли на неделю раньше, и нас всех перевели на ускоренный курс. Первое занятие через… — он прищурился на солнце, — довольно скоро.

На мгновение Килиан застыл посреди библиотеки, а потом в комнате поднялся маленький ураган. Он хватал со столов пергаменты, перья и флаконы, и сумка на стуле раскрылась сама. Два учебника, которые мальчик не успел взять, плавно снялись с полки и последовали за остальными.

Килиан этого не заметил. Ники заметил, но ничего не сказал, только чуть дольше задержал взгляд на втором учебнике, который нырнул в сумку под совершенно невозможным углом. Через минуту они уже бежали к Научной Тропе.

Ники держал друга за запястье, чтобы тот не отстал, и Килиан, никогда не любивший, когда его хватают, на этот раз даже не попытался вырваться. Где-то позади, в окне второго этажа, шевельнулась занавеска. Оскар, дворецкий семьи Майроз, проводил мальчиков взглядом, вздохнул и отправился сообщать кухне, что юный господин опять убежал без завтрака.

* * *

Коридоры Академии в тот день гудели. Перенос Церемонии застал врасплох и учеников, и преподавателей, и даже сам старинный замок, в котором переставили расписание с такой поспешностью, что двери аудиторий то и дело открывались не туда.

Младшие носились с горящими глазами, старшекурсники делали вид, что их все это ничуть не волнует, а портреты основателей на стенах обменивались осуждающими взглядами. Портретов было девять, а гвоздей на стене — десять, но этого давно никто не замечал.

Килиан мчался, на ходу поправляя сумку, и страх, накопленный за ночь, не отставал. Он не думал ни о розе, ни о черной кайме, он только очень хотел успеть. Магия у него никогда не спрашивала разрешения. Когда они с Ники вылетели из-за поворота, чернильница на подоконнике, мимо которой он пронесся, подпрыгнула, сделала в воздухе неторопливый пируэт и опрокинулась точно на белоснежную мантию человека, который шел им навстречу.

В коридоре стало очень тихо. Даже портреты перестали шептаться. Гелен Майроз медленно опустил взгляд на черное пятно, расползавшееся по его груди, затем поднял глаза на кузена. Ему было двадцать два, он был заместителем главы студенческого совета, лучшим учеником курса по печатям и человеком, чьего голоса побаивались даже некоторые преподаватели. Высокий, сухощавый, с темными волосами, остриженными коротко и строго, он походил на Ольгерда больше, чем родной сын, и, кажется, сам об этом знал.

— Недоразумение, — произнес он почти ласково, и у Килиана заледенели уши. — Ты способен опрокинуть чернильницу, даже не прикоснувшись к ней. Это, безусловно, талант. Жаль, что на Церемонии за него не дают баллов.

Ники открыл рот, чтобы заступиться за друга, но не успел. Из соседней аудитории вышел профессор теоретических дисциплин, увидел пятно на мантии старшекурсника, кляксы на полу и побледневшего младшего Майроза, и брови его поползли вверх.

— Что здесь происходит?

— Моя неловкость, мэтр, — спокойно ответил Гелен и чуть сдвинулся, так что Килиан оказался у него за спиной. — Задел подоконник локтем. Прошу прощения за беспорядок, я пришлю дежурных.

Профессор посмотрел на опрокинутую чернильницу, которая стояла от Гелена в добрых трех шагах, потом на самого Гелена, и, похоже, решил, что спорить с заместителем главы студсовета себе дороже. Он кивнул и скрылся за дверью. Гелен, не взглянув больше на кузена, двинулся дальше по коридору, и чернильное пятно у него на груди выглядело почти как герб.

— Он тебя ненавидит, — шепотом заключил Ники.

— Он ненавидит всех, — пробормотал Килиан. — Меня просто чаще.

Он не видел, как на лестничной площадке Гелен остановился, прислонился плечом к холодной стене и на несколько мгновений закрыл глаза. Чернила на мантии не были обычными. Они чуть заметно шевелились, вычерчивая на ткани тонкие завитки, будто корни, ищущие землю.

Он стянул мантию, свернул ее пятном внутрь и отнес в прачечную студсовета сам, хотя мог бы приказать любому первокурснику.

* * *

Аквамариновая ротонда стояла в самом начале Научной Тропы, и в утренние часы солнце пронизывало ее насквозь, отчего сидеть внутри было все равно что погрузиться в толщу прозрачной морской воды. Семеро учеников уже заняли скамьи, когда Килиан и Ники проскользнули на свои места.

Почти сразу перед ними появился профессор. Он преподавал в Академии триста лет и за это время приобрел привычку смотреть на каждого нового ученика так, словно заранее знал, какую ошибку тот совершит. Килиан втайне считал его догматиком, и профессор, вероятно, догадывался об этом.

— Церемония состоится через семь дней, — начал старый маг, — и я хочу убедиться, что за шесть лет теории вы усвоили хоть что-нибудь. Итак. Что именно снимут с вас Семеро?

— Печати, — вразнобой ответили ученики.

— Семь печатей, — поправил профессор. — По одной на каждую из энергий, которыми Семеро питают артерии земли. Пока они на вас, сила течет мимо, не задевая. Это защита, а не наказание. Ребенок, который в три года способен поджечь колыбель, обычно до четырех не доживает.

Килиан поднял руку прежде, чем успел себя остановить.

— А если ребенок все-таки колдует, хотя печати на месте? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Это вообще возможно?

Профессор посмотрел на него поверх очков, и в ротонде стало тихо, как бывает после чьей-нибудь глупости.

— Возможно в трех случаях, юный Майроз. Если в нем течет кровь фейри, если Магистр, который ставил печати, допустил ошибку, или если сила, которой он пользуется, не принадлежит ни одному из Семерых. — Он помолчал. — Первое редко, второе позорно, а третье заканчивается казнью. Есть еще вопросы?

Кто-то на задней скамье хихикнул, его поддержали, и через мгновение смеялась уже вся ротонда. Ники не смеялся. Он смотрел на друга на краю скамьи и видел, как у того побелели костяшки пальцев. Под столом, никому не показывая, Ники легонько толкнул его коленом, и Килиан, не поворачивая головы, толкнул его в ответ. Этого хватило, чтобы он снова начал дышать.

Остаток урока прошел так, как проходили все уроки профессора. Каждый ученик по очереди рассказывал о своем будущем покровителе, и в голосах детей звучало то особенное волнение, с каким говорят о незнакомцах, которых вот-вот предстоит встретить.

Элла, дочь капитана стражи из королевства Облачного Покрова, тараторила о Ваюмне, духе благословляющих крыльев, и об «истинном зрении», которое он дарит оракулам. Хрупкий светловолосый Альт сказал о Валоре, владыке оживляющих вод, ровно одну фразу и замолчал, глядя в пустоту. Никто его не торопил, потому что все знали, что его родители погибли в битве с некромантом и что жрецы моря тогда не успели. Ники неожиданно для всех без запинки рассказал о Товуре и его Духовном Пламени, которое вдыхает жизнь в предметы, и профессор, вопреки обыкновению, даже не удивился.

Когда очередь дошла до Макса Нувориша, тот лениво откинулся на скамье и произнес, глядя куда-то поверх голов:

— Зеранд творит тела. Благодаря ему мы двигаемся.

Килиан не выдержал. Он заговорил прежде, чем его спросили, и говорил долго, громко и, как ему казалось, блестяще: о Зеранде и энергии Ка, которую нельзя получить, не отняв у другого живого существа, об Эстире, создательнице вечного сада, о Лилит, ваятельнице плоти, и о Грейсфилд, матери всех Владык, которая учит, что не бывает света без тьмы и жизни без смерти. Он рассказывал о том, что Семеро не стоят над миром, а пронизывают его, каждый в своем слое, как нити пронизывают ткань, и что где-то над всеми слоями, говорят мудрецы, лежит светлая сакуала, куда возносятся души достойных. Он говорил так, будто сам там побывал.

Макс слушал, не перебивая, с тем непроницаемым выражением, которое Килиан ненавидел больше всего на свете, и только раз уголок его рта дрогнул, будто он вспомнил что-то, о чем давно запретил себе думать. Когда-то, лет в шесть, они вдвоем лазили на эту самую ротонду смотреть на звезды, и Макс сорвался, а Килиан поймал его за рукав. С тех пор у Макса над локтем остался маленький белый шрам, а у Килиана — рубец на ладони. Об этом не знал никто, даже Ники.

— Грейсфилд — эльфийское слово, — заметил Макс, не поворачивая головы. — «Благословенные поля», на старом наречии Фелиндрала. Ее настоящего имени не знает ни один жрец. Даже профессор.

Старый маг слушал Килиана, опустив веки. За триста лет он видел многих одаренных детей, которые знали больше, чем могли вместить, и почти никого из них уже не было в живых. Об этом он не говорил ни ученикам, ни коллегам. Когда Килиан замолчал, он сказал только:

— Знать имена еще не значит быть услышанным. Запомните это. А теперь ступайте, леди Анна не любит опозданий.

* * *

Леди Анна приезжала в Академию дважды в год, и в эти дни на Научной Тропе собирались ученики всех курсов, включая тех, кому монстрология была совершенно ни к чему. Говорили, что она объездила все Цивилизованные земли и половину нецивилизованных, что она убила последнюю ламию в королевстве Багровых Волн и что дворянское происхождение не мешает ей ругаться, как гномам-рудокопам. Последнее, впрочем, никто не проверял. Читала она всегда в Изумрудной ротонде, напротив Аквамариновой, чуть дальше по Научной Тропе. Ученики профессора перешли туда, еще не остыв от урока.

Сегодня она вошла в Изумрудную ротонду в дорожном плаще, с рыжими волосами, перехваченными алой лентой, и в сопровождении двух вещей, которые сразу приковали к себе все взгляды. Первой была прозрачная сфера размером с тыкву, которая плыла по воздуху у ее плеча. Внутри нее порхали крохотные создания с радужными крылышками, похожие на ожившие лепестки. Второй была железная клетка, накрытая черной тканью. Анна поставила ее на кафедру и ткань снимать не стала.

— Начнем с того, что почти все, что вы знаете о феях, неправда, — весело сказала она. — Феи рождены самой магией, а значит, способны пропускать через себя столько силы, сколько ни одному чародейскому роду не снилось. Высшие феи вообще не имеют крыльев и ростом не уступают людям. А вот эти прелестные создания, — она кивнула на сферу, — с точки зрения настоящих фей скорее насекомые, хотя я никому не рекомендую говорить это вслух.

Феечки внутри сферы возмущенно зажужжали, и Анна тут же поправилась:

— Я хотела сказать, это крошечные и совершенно восхитительные волшебницы. Простите, дамы.

Ученики засмеялись. Феечки, удовлетворенные комплиментом, принялись выписывать в воздухе фигуры, а одна, особенно тщеславная, прижалась к стеклу прямо напротив Ники и строила ему глазки, пока тот не покраснел до корней волос.

Дальше леди Анна говорила о тех, кого простые люди без разбору зовут ведьмами. Говорила она коротко и так, что после каждой фразы хотелось оглянуться. Мейги, рожденные от ведьмы и демона, живут по четыреста лет и заключают сделки ради удовольствия унижать того, кто к ним обратился. Ламии поют у ночных дорог так сладко, что путник сам идет к ним в объятия, а старые ламии умеют отращивать драконью пасть. Албасты, самки гигантов, варят похлебку из всего, что поймают, и до боли не выносят красного цвета, поэтому в горах кроют дома красной черепицей.

— А это, — сказала Анна, — я принесла вам показать, чтобы вы раз и навсегда запомнили, чего делать нельзя.

Она сдернула ткань с клетки. Внутри, приколотое к дощечке серебряной булавкой, лежало одно-единственное перо. Оно было длиной с локоть, сизое, с бронзовым отливом, и по его краю бегали крошечные голубые искры, будто перо до сих пор помнило грозу, в которой летало.

— Перо гарпии, — пояснила Анна. — Хозяйка этого пера мертва уже два года. Перо — нет. Гарпии разумны, жестоки и владеют магией бурь, и если вам когда-нибудь захочется сразиться с ними, вспомните вот что.

Один из старшекурсников, долговязый юноша с факультета Золотого Закона, все-таки не удержался и протянул к клетке палец. Раздался треск, запахло палеными волосами, и юноша отлетел к колонне, а волосы у него встали дыбом и так и остались торчать, как у испуганного кота. Аудитория взорвалась хохотом. Анна спокойно накрыла клетку тканью.

— Вот именно это, — сказала она. — Гарпий следует избегать.

Килиан почти не смеялся. Он ждал, и, когда Анна заговорила о высших феях и о том, что от их союза с людьми рождаются дети, вскинул руку так резко, что Ники вздрогнул.

— Леди Анна, фейри ведь могут колдовать до Церемонии? Даже под печатями?

— Могут, — кивнула она. — Наследие фей печатями не удержишь. У фейри в миг сильных чар меняется облик: глаза наливаются жидким золотом, кожа светится. Но фейри в нашем мире единицы, и среди здешних детей я таких не знаю. — Она чуть заметно улыбнулась. — Честно говоря, мне куда легче поверить, что Магистр где-то ошибся с печатями.

— А если это не фейри и не ошибка? — тихо спросил Килиан.

Вопрос был задан едва слышно, и большая часть ротонды его не уловила. Но Анна насторожилась. Она не ответила сразу, как отвечала на все остальные вопросы, и впервые за лекцию не нашлась с шуткой. Она смотрела на младшего Майроза долго и внимательно, тем особым взглядом, каким охотница смотрит на след, который оказался ей неизвестен.

— Тогда это темный дар, — сказала она наконец. — Но для этого в роду должны были быть демоны или очень могущественные служители тьмы. В вашем роду их нет, юный Майроз. Я бы знала.

Она улыбнулась ему, и улыбка вышла теплой. Но, повернувшись к доске, Анна на мгновение забыла, о чем собиралась говорить дальше, и Ники понял, что дело плохо.

Когда лекция закончилась и толпа учеников хлынула к выходу, Анна задержалась у кафедры, собирая вещи. Сфера с феечками сонно покачивалась у ее плеча. У выхода из ротонды ее ждал мальчик лет четырнадцати в черной ливрее без герба, такой тихий и незаметный, что поток студентов обтекал его, как вода обтекает камень. Он поклонился, протянул ей запечатанное письмо и, не сказав ни слова, исчез в толпе раньше, чем она успела спросить, от кого оно.

Анна сломала печать. Внутри было всего две строки, и, прочитав их, она перестала улыбаться и долго смотрела в ту сторону, куда ушли Килиан и Ники.

* * *

Домой друзья возвращались уже под вечер, и впервые за много лет шли молча. Обычно Ники болтал за двоих, а Килиан делал вид, что не слушает, но сегодня рыжий мальчик шагал, сунув руки в карманы и поглядывая на друга с таким сосредоточенным выражением, будто решал в уме особенно трудную задачу. Наконец, у поворота на Цветочную аллею, он остановился и схватил Килиана за рукав.

— Учебники сегодня утром, — сказал он. — Они сами прыгнули к тебе в сумку. И не говори мне, что их зачаровал твой отец, он бы сделал это получше.

Килиан молчал. Но Ники знал его слишком давно, чтобы испугаться этого молчания.

— Ты колдуешь, — тихо продолжил он. — И боишься, что это темный дар. Поэтому ты полгода не вылезаешь из библиотеки и задаешь учителям эти нелепые вопросы. — Он сглотнул. — Мне все равно, что это. Фейри, ошибка, хоть сам Безымянный Бог. Я тебя знаю всю жизнь, и в тебе нет ничего темного. Я на твоей стороне. Всегда.

Килиан долго смотрел на него. Потом что-то в его лице оттаяло, и он улыбнулся впервые за весь этот длинный день, неловко и по-настоящему.

— Ты дурак, Ники.

— Знаю, — довольно согласился тот.

Они не успели сделать и десяти шагов, как увидели Макса. Он стоял в тени старого каштана, привалившись плечом к стволу, и его лицо в сумерках казалось совсем взрослым.

— Как трогательно, — сказал он. — Наследник благородного рода колдует за семью печатями. Не терпится посмотреть, что из этого выйдет на Церемонии.

— Ты что, шпионил за нами? — вспыхнул Ники и шагнул вперед. — Привык рыться по канавам, копатель могил?

Макс покраснел и сжал кулаки. Килиан положил руку на плечо Ники и посмотрел Максу прямо в глаза. На мгновение ему показалось, что тот хочет сказать что-то совсем другое, не злое, и не решается. Но в этот момент на аллею, звеня подковами, выехала изящная карета леди Анны. Она остановилась рядом с мальчиками, и волшебница выглянула из окна.

— Юный Нувориш, вы ведь знаете короткую дорогу к Северным воротам? Будьте моим проводником, а то призрачный кучер заблудится.

Макс помедлил, бросил на Килиана последний взгляд и забрался на козлы рядом с призрачным кучером. Карета тронулась. Когда она поравнялась с Килианом, Анна чуть наклонилась к окну и посмотрела на него снова, тем же долгим, задумчивым взглядом, что и в ротонде. Затем шторка опустилась.

На козлах было холодно, и кучер, призрак пожилого гнома с трубкой, всю дорогу делал вид, что Макса не существует. Мальчик сидел, нахохлившись, и смотрел на крыши третьего кольца, по которым ползли длинные вечерние тени. Он знал короткую дорогу к Северным воротам, как знал все короткие дороги в городе: Нувориши веками учили сыновей находить пути туда, куда другие не ходят. Отец говорил, что это единственное, на что их род годится. Макс думал об этом каждый раз, когда видел герб Майрозов. Окошко за его спиной приоткрылось.

— Ты ведь не собирался драться, — сказала Анна. Это был не вопрос.

— Собирался, — буркнул Макс.

— Нет. Ты хотел его предупредить и не знал как. — Она помолчала. — О чем?

Макс долго не отвечал. Карета миновала мост, и внизу блеснула темная вода канала.

— Мой отец вчера продавал кому-то старые карты катакомб, — наконец сказал он, не оборачиваясь. — Нижних уровней, тех, что уходят под пятое кольцо. Покупатель спрашивал, в каком доме живет мальчик, который колдует до Церемонии. Отец сказал, что не знает. — Макс сглотнул. — Он врал. Он знает. Весь город скоро будет знать, если этот идиот не научится держать свои книги в сумке.

Окошко закрылось не сразу. Анна смотрела на затылок мальчика, на его упрямо выпрямленную спину, и думала о том, что дети этого города слишком рано учатся скрывать, кого они любят.

Ники проводил карету глазами и хмыкнул:

— Она точно что-то знает.

— Она знает все, — сказал Килиан. — Это ее работа.

Он и подумать не мог, что в кармане дорожного плаща Анны лежит письмо из двух строк. «Мальчик Майроз. Присмотрите за ним до Церемонии». Подписи не было, только оттиск печати: серебряный ключ, обвитый терновой ветвью.

* * *

Дома Килиан швырнул сумку у порога и захлопнул за собой дверь библиотеки так, что задребезжали витражи. Книги, вывалившиеся из сумки, сами собой поднялись и одна за другой поплыли на полки. Большой атлас магических существ мягко спланировал ему на колени и раскрылся на странице о гарпиях, а свечи на столе вспыхнули разом, хотя никто их не зажигал. Килиан посмотрел на них с тоской.

Магия больше не пряталась. Она вела себя в его присутствии как ласковое, бестолковое домашнее животное, которое не понимает, почему хозяин им недоволен. Он ушел спать рано, не дождавшись родителей, и уснул почти сразу.

Ближе к полуночи в оранжерею, по обыкновению ворча, зашел Фоукс. Садовник семьи Майроз ненавидел цветы, и Ольгерд утверждал, что именно поэтому лучшего садовника не найти во всех Цивилизованных землях: он никогда не жалеет ветки при обрезке. Фоукс обходил оранжерею каждую ночь с фонарем, проверяя, не забрался ли кто под стекло, и в эту ночь, проходя мимо мандаринового дерева, вдруг остановился. Его левая рука, которую он никогда не показывал без черной перчатки, дернулась сама собой, как собака на поводке, учуявшая зверя. Фоукс перехватил собственное запястье правой рукой и медленно, очень медленно отодвинул кадку.

За ней стоял горшок с голубой розой. Цветок был свеж, и по краю каждого лепестка шла бархатная черная кайма. Садовник долго смотрел на розу, и в его усталых глазах промелькнуло что-то, чего в доме Майроз не видел никто: страх. Потом он вернул кадку на место, так, чтобы горшка не было видно, и вышел, не сказав ни слова. Рука под перчаткой еще долго не могла успокоиться.

Килиану снилась черная вода. Она лежала где-то очень глубоко под городом, гладкая и неподвижная, как стекло, и над ней в темноте медленно раскачивалась веревка. Веревка была старая, разлохмаченная на конце и завязанная тем самым узлом, который мальчик однажды видел на гравюре в книге о казнях. Ветра не было. Веревка все равно качалась, мерно, как маятник, будто кто-то невидимый только что из нее высвободился. А из-под воды, из такой глубины, где не бывает ни звуков, ни света, поднялся голос, низкий, бархатный и неожиданно печальный.

«Скоро», — сказал он.

Килиан закричал во сне, но крика не услышал никто, кроме одного человека. Гелен как раз поднимался по лестнице, вернувшись с позднего приема, где весь вечер слушал, как магистры спорят о переносе Церемонии.

Он остановился у двери кузена и долго стоял, положив ладонь на дверную ручку и не решаясь ее повернуть. Из-за двери доносилось неровное дыхание. Наконец Гелен отпустил ручку, вынул из кармана мелок из Архива печатей и начертил на дверном косяке маленький знак, похожий на запертый замок. Знак вспыхнул голубым и погас. Дыхание за дверью стало ровным.

— Глупец, — едва слышно сказал Гелен, и в его голосе не было ни капли злости.

Он ушел к себе, а в галерее на втором этаже безымянный оруженосец на портрете еще долго смотрел на дверь Килиана, и голубая лента на его рукаве едва заметно колыхалась, хотя в доме не было ни одного открытого окна.