Тайна Аламут

Глава 1. Память

Хасан ибн Ас-Саббах сказал нам в тот год, что наша доктрина позволяет увидеть рай ещё при земной жизни.

Не после смерти.

Не когда душа покинет тело.

Здесь.

Сейчас.

Нужно было лишь почувствовать его дары, чтобы однажды понять, каким он будет в вечности.

Мы верили ему.

Наверное, именно поэтому всё и случилось.

В крепости Аламут нас учили быть внимательными к книгам, которые нам давали. Нам говорили читать их не как обычные тексты, а как ключи. Каждая строка могла скрывать смысл, который открывался только тому, кто был готов его увидеть.

Сам замок называли пристанищем пророка Ас-Саббаха, нашего господина, человека, которому мы доверяли больше, чем собственным глазам.

Сейчас, спустя столько жизней и столько лет, я иногда думаю: либо Бог действительно позволил ему заглянуть туда, куда человеку смотреть запрещено, либо сам шайтан оказался куда убедительнее, чем я мог представить.

В Аламуте нас было около трёх сотен.

Триста человек.

Триста молодых жизней, запертых среди камня, гор и слухов.

Потому что ничего определённого мы почти никогда не знали.

До нас постоянно доходили слухи.

О тайных садах.

О чудесах.

О людях, которые видели рай.

О людях, которые возвращались оттуда другими.

О тайных знаниях Ас-Саббаха.

О дверях, которых не существовало.

И чем меньше нам объясняли, тем сильнее мы хотели знать.

Ас-Саббах прекрасно понимал человеческую природу.

Он не ломал наши убеждения.

Он делал нечто гораздо опаснее.

Он заставлял нас сомневаться в них самостоятельно.

Психологические ходы этого человека были настолько искусны, что постепенно перекручивали уже принятые нами представления об исламском мире тех древних лет.

Мы думали, что познаём истину.

На самом деле, возможно, истина в тот момент познавала нас.

Так я стал ассасином.

Хашишином.

Убийцей, которому однажды предстояло совершить преступление ради обещанного рая.

Но прежде чем я стал убийцей, я должен был увидеть то, чего человек видеть не должен.

Это произошло в подвалах Аламута.

Мы медитировали там систематически.

Погружались глубже и глубже в собственное сознание, пока внешний мир не переставал существовать.

Тело становилось тяжёлым.

Звуки исчезали.

Мысли распадались.

А затем оставалось только то, что находилось внутри.

Я не знаю, сколько времени провёл в трансе в тот день.

Время вообще становится странной вещью, когда ты перестаёшь его чувствовать.

Я шёл куда-то внутри себя.

И тогда увидел дверь.

Обычную на вид.

И совершенно невозможную.

У меня не было ключа.

И, как мне казалось тогда, ни у одного человека на земле не было ключа от неё.

Я подошёл.

В глубоком трансе протянул руку и коснулся её.

Дверь открылась.

За ней была тьма.

Не ночь.

Не отсутствие света.

Тьма.

Такая плотная, что казалось, её можно потрогать руками.

Она не окружала меня.

Она была всем.

Я не увидел там ничего.

И именно это оказалось самым страшным.

Потому что иногда человек боится не того, что находится в темноте.

Иногда он боится обнаружить, что в темноте вообще ничего нет.

Я очнулся в нашем подвале.

Лежал без сил, будто из меня вынули всё содержимое.

Вокруг продолжали медитировать остальные.

Ас-Саббах находился среди нас.

Никто ничего не заметил.

Только я понял, что оказался там, куда остальные не дошли.

После этого я больше не мог войти в транс.

Как бы ни пытался.

Я увидел пустоту небытия.

И, возможно, какая-то часть меня осталась там.

Через некоторое время я закончил полную подготовку мученика ассасина.

Меня избрали для одной из миссий Ас-Саббаха.

Перед отправлением меня погрузили в наркотическое состояние.

И показали рай.

Прекрасный лес.

Вино.

Наложницы.

Красота, которой не существовало в обычном мире.

Я видел его.

Чувствовал.

Почти мог прикоснуться к нему.

И я верил.

Верил всем существом.

Я был уверен, что настоящий рай ждёт меня сразу после того, как я исполню предназначенное.

Когда я пробудился, Ас-Саббах сказал мне имя моей цели.

Имам Абу Мухаммад.

Один из великих имамов Мекки.

Султан.

Господин той земли.

Человек, которого я должен был убить.

Я сделал это после утренней молитвы.

Я напал на него в мечети.

Нож вошёл ему в спину возле левого лёгкого.

Я развернул его к себе лицом.

И произнёс слова, которые тогда казались мне священными:

— Великий пророк Аллаха Хасан ибн Ас-Саббах передаёт тебе, неверный, что нет доктрины истиннее, чем доктрина нашего пророка.

Имам смотрел на меня.

Из его горла выталкивались сгустки крови.

Кровь попадала ему на лицо.

Но даже умирающий человек иногда способен сказать то, что живые потом вспоминают всю жизнь.

— Ты проклят… кем бы ты ни был, — выдохнул он. — И будешь вечно курсировать средь жизней… и помнить. Нет того, кто вырвет тебя из порочного круга твоей памяти.

Он почти не мог говорить.

Но последнее слово произнёс отчётливо:

— Аллаху-Акбар.

Имам обессилел и вывалился из моих рук.

Я не испугался.

Я не раскаялся.

Я сделал то, чему меня учили.

По преданию ассасинов, чтобы попасть на порог рая, мученик должен был отправиться туда собственной смертью.

Я достал второй кинжал.

И воткнул его себе под левую грудь.

Кричал имя Ас-Саббаха.

Кричал имя Аллаха.

Силы уходили из тела.

Люди, которые ещё секунду назад бежали ко мне со злобой в глазах, остановились.

Они смотрели на меня.

На имама.

На кровь.

На то, что я сделал с собой.

Но я уже почти ничего не видел.

Тьма вернулась.

Та самая.

Как возле двери.

Только теперь она была вокруг меня.

И я летел.

Не падал.

Не шёл.

Именно летел.

В этой густой тьме не было ни земли, ни неба.

Я бился душой о невидимые стены.

Одна за другой они встречали меня на огромной скорости.

Удар.

Боль.

Темнота.

Снова удар.

Снова боль.

Казалось, меня разбивают на части, на молекулы, на что-то меньшее, чем может вместить человеческое сознание.

Я не понимал, что происходит.

Но одну вещь я помню до сих пор.

Каждый удар.

Каждую боль.

Каждую секунду.

Память оказалась последним, что смерть не смогла у меня отнять.

А потом далеко впереди появилась точка света.

Маленькая.

Почти незаметная.

Одинокая звезда посреди беспросветной мглы.

Я полетел к ней.

И снова бился о стены.

Пока наконец не приблизился.

Свет поглотил меня.

А потом снова появилась тьма.

Только теперь она была другой.

Тёплой.

Мягкой.

Живой.

Я увидел маленькие руки.

Младенческие.

Они принадлежали мне.

Я лежал на соломе и играл деревянным конём.

От игрушки приятно пахло свежим деревом.

Надо мной склонилась молодая смуглая женщина.

Её руки гладили мои волосы.

Я что-то кричал.

Не слова.

Просто звуки.

Следующее воспоминание.

Я уже немного старше.

Обнимаю мать за ногу, пока она готовит обед для семьи.

Она ловко управляется ножом.

Режет мясо.

Я смотрю на него.

И вдруг внутри меня что-то сжимается.

Нож.

Мясо.

Кровь.

Имам Абу Мухаммад.

Мне становится страшно.

Но я ещё слишком маленький, чтобы понять почему.

Время идёт.

Мне пятнадцать.

Я вырос.

Работаю пастухом у отца.

Отец — набожный араб.

Он верит в Аллаха.

Чтит суннитскую доктрину.

Любит мою мать.

Он хороший человек.

Именно поэтому мне особенно трудно сказать ему правду.

Потому что я помню другую жизнь.

Не сон.

Не видение.

Не чужую историю.

Свою.

Я помню её так ясно, словно прожил вчера.

Я помню детство того человека.

Он тоже был пастухом.

Он тоже жил на земле возле крепости Аламут.

Я помню обучение.

Подвалы.

Транс.

Дверь.

Пустоту.

Миссию.

Имама.

Нож.

Смерть.

И тогда до меня начинает доходить самое страшное.

Это был я.

Я спросил отца, почему помню прошлую жизнь.

Он долго смотрел на меня.

Мы ведь живём один раз, правда?

А потом отправляемся либо в рай, либо в ад.

Так нас учили.

Так было всегда.

Отец назвал меня лгуном.

А потом ударил по лицу.

Он сказал, чтобы я больше никогда не говорил этой ереси.

Я мог увернуться.

Даже не от одного удара.

Тело помнило то, чего не должен был помнить мальчишка.

Я видел, как можно было перехватить его руку.

Как можно было нанести смертельный удар пальцами в горло.

Я мог.

Но не сделал этого.

Впервые тогда я понял, что память даёт человеку не только знания.

Она даёт ему власть.

И вопрос лишь в том, что он решит с этой властью сделать.

Я начал понимать.

Я живу не первый раз.

В отличие от остальных, я помню предыдущую жизнь.

Помню её полностью.

И, что страшнее всего, вместе с памятью остаётся опыт.

Навыки.

Знания.

Ошибки.

Всё, что принадлежало мне тогда, теперь принадлежит мне снова.

Сначала это казалось подарком.

Потом — чудом.

Потом — оружием.

А гораздо позже я понял, что подарок и проклятие иногда отличаются только тем, сколько времени тебе дали, чтобы это осознать.

Первые несколько жизней я даже получал удовольствие.

Я рождался.

Жил.

Умирал.

И начинал снова.

Каждая новая жизнь добавляла что-то к предыдущей.

Знания росли.

Опыт копился.

Память становилась огромнее.

На третьей жизни я уже мог творить практически всё, что хотел.

Я понимал, что после смерти снова открою глаза.

Поэтому страх постепенно исчез.

А вместе со страхом исчезло многое другое.

Однажды я решил отомстить одной семье.

Я мстил им снова и снова.

Пятьсот лет.

Поколение за поколением.

Пока не уничтожил их полностью.

В тот момент мне это казалось забавным.

Потом перестало.

Потому что я вдруг понял простую вещь.

Все мои заслуги принадлежат только мне.

Никто не узнает.

Никто не увидит весь путь.

Никто не сможет оценить масштаб того, что я сделал.

Я делал всё это только для себя.

А когда живёшь бесконечно, даже месть однажды превращается в рутину.

Я жил.

Любил.

Убивал.

Меня убивали.

Я мстил.

Рождался снова.

Снова любил.

Снова терял.

Я выучил множество языков.

Писал книги.

Много книг.

Под разными именами.

Я был мусульманином.

Был христианином.

Был еретиком для каждого из них.

Поклонялся Кришне.

Медитировал в храмах Будды в Гималаях.

Я был царским советником Петра Первого.

Видел, как он гниёт от сифилиса.

Три жизни прожил практически в постоянном алкогольном опьянении.

Был бомжом.

Музыкантом.

Философом.

Поэтом.

Президентом.

Иногда мне удавалось прожить две жизни за сто лет.

Несколько раз — даже три.

Я видел, как рушатся империи.

Как исчезают королевства.

Как одни политические системы сменяют другие.

Я видел, как история делает вид, что знает, куда идёт.

Хотя на самом деле она просто идёт.

А потом я начал искать ответ.

Что со мной произошло в Аламуте?

Что было за той дверью?

Почему именно я её открыл?

И главное — что означали слова умирающего имама?

Я пытался разгадать тайну своей памяти.

Ту тайну, которую получил в замке Аламут.

Но чем больше жизней проживал, тем меньше становилось ответов.

У меня были жизни, в которых я ничего не делал.

Просто лежал.

Пил.

Бродяжничал.

Существовал.

Потому что когда ты понимаешь, что проживёшь снова, необходимость чего-либо добиваться начинает казаться странной.

Зачем строить дом, если его всё равно придётся оставить?

Зачем писать книгу, если потом напишешь другую?

Зачем становиться богатым?

Зачем становиться великим?

Зачем вообще спешить?

У обычного человека есть предел.

У меня его нет.

И именно поэтому я начал терять смысл.

Мои родители в новых жизнях никогда не получали той любви, которую я когда-то отдал своим первым родителям.

Мои жёны не получали той любви, которую получила моя первая жена.

Не потому, что я стал хуже.

Потому что память стала слишком длинной.

Когда за спиной тысячи лет, одно человеческое сердце уже не способно вместить все могилы.

Мне было легче помнить мёртвых, чем любить живых.

На пятой жизни я впервые понял, что это может быть проклятием.

Я не был великим философом.

Наверное, именно поэтому мне понадобилось несколько жизней, чтобы прийти к тому, что другие понимают за одну.

Я водил дружбу с Омаром Хайямом.

Он помнил только одну жизнь.

Но даже ему было достаточно одной жизни, чтобы понять: глобального смысла может не существовать.

Любое достижение заканчивается смертью.

Для обычного человека это трагедия.

Для меня смерть стала дверью.

Только за ней больше не было свободы.

Была следующая жизнь.

И ещё одна.

И ещё.

Я создал состояние.

В первые три жизни сколотил огромный капитал на торговле.

Создал компанию, которой сейчас уже около тысячи лет.

У неё была одна особенность.

Состояние и активы передавались предъявителю особых документов.

А точнее — предъявителю ножа.

Того самого ножа, которым я убил имама в первой жизни.

Во второй жизни я отыскал его.

Не знаю, почему именно тогда мне пришла эта идея.

Наверное, потому что человек всегда пытается привязать вечность к чему-нибудь материальному.

Я сохранил нож.

Спрятал.

И в каждой последующей жизни знал, где он лежит.

Когда мне нужно было вернуть себе состояние, я находил его.

Предъявлял.

Получал всё обратно.

И снова прятал.

Так продолжалось столетиями.

Сегодня моя компания — одна из ведущих инвестиционных структур мира.

Её капитал невозможно сосчитать простому смертному.

Я владею контрольными пакетами акций практически всех крупных компаний на этой планете.

При таких возможностях у меня были жизни, когда я даже не предъявлял нож.

Зачем?

Я просто жил тихо.

Потому что иногда человеку, у которого есть всё, хочется только одного:

чтобы от него наконец отстали.

Но власть имеет неприятную особенность.

Если ты можешь купить практически всё, мир начинает считать, что ты должен хотеть ещё больше.

Я мог уничтожить этот мир.

Не собственными руками.

Мне даже не пришлось бы никого убивать.

Я мог натравить государства друг на друга.

Создать кризисы.

Разрушить экономики.

Подтолкнуть людей к войне.

Запустить болезни.

Уничтожить поколения.

Я делал подобные вещи.

Иногда ради интереса.

Иногда ради эксперимента.

Иногда просто потому, что хотел увидеть, что произойдёт.

Память даёт человеку странное чувство всемогущества.

Если ты помнишь достаточно много, ты начинаешь казаться самому себе богом.

Я был Александрийской библиотекой.

Только библиотекой, которая ходит по земле.

Во мне хранились тайны, о которых другие даже не знали.

А до людей доходили лишь слухи.

Я уничтожил память этого мира.

Александрийскую библиотеку — руками истории.

Потом был Чингисханом.

Потом Тимуром.

Я видел, как исчезают знания.

И иногда сам помогал им исчезнуть.

Просто потому, что в одной из жизней хотел быть злым.

Или потому, что так было удобнее для подчинения народов.

История человечества не всегда была тем, чем вы её считаете.

Иногда историю писал человек.

Иногда — победитель.

А иногда тот, кто просто прожил достаточно долго, чтобы успеть переписать её несколько раз.

Но всё это перестало приносить удовольствие.

Потому что однажды ты понимаешь:

у тебя есть всё, кроме возможности закончить.

Я не могу порвать этот круг.

Не могу вырваться из сансары.

Не могу заставить память замолчать.

Я обречён вечно копить человеческий опыт.

Каждая жизнь добавляет ещё одну комнату в мою голову.

Каждая смерть открывает следующую дверь.

А за ней уже ждёт новая жизнь.

Я стал похож на человека, который построил себе бесконечную библиотеку и обнаружил, что выхода из неё нет.

Я видел слишком многое.

Любил слишком многих.

Убивал слишком многих.

Терял слишком многих.

И всё это продолжало жить во мне.

Я даже начал менять события и годы.

Под мою диктовку писалась история.

Моя воля искривляла действительность.

Иногда мне казалось, что сам Бог — кто бы он ни был — открыл мне ту дверь.

Потом я думал иначе.

Возможно, дверь открыл дьявол.

А возможно…

я сам был тем дьяволом, которого искал.

Только у дьявола тоже есть одна человеческая слабость.

Даже дьявол может устать.

И я устал.

Сейчас я живу в Российской Империи.

Год — 2024-й от Рождества Христова.

Ну… по вашей изменённой истории.

На Аляске идёт война трёх Альянсов.

Российская империя.

Янки — приезжие американцы.

И индейцы — коренные жители Америки.

Сто пятьдесят лет они воюют друг с другом.

Почему?

История длинная.

А я был рядом, когда она начиналась.

Более того, моя компания приложила руку к тому, чтобы вся эта история вообще случилась.

Объяснять это долго.

Да и не особенно интересно.

Пока.

Просто запомните одну вещь.

Вы читаете книгу о немного изменённой реальности.

Но кто сказал, что реальность, в которой вы нашли эту книгу, не изменена точно так же?

Я живу в маленькой квартире в Тамбовской губернии.

Мне двадцать восемь лет.

В этой жизни я не предъявлял нож для получения контроля над своей основной компанией.

Я создал другую.

Небольшую.

Она занимается тюремным бизнесом совместно с одной пиратской семьёй из Ирландии.

Я веду скромную жизнь.

Настолько скромную, насколько может вести человек, способный купить целый город.

Например, на Аляске есть город Алых Крыш.

Я мог бы купить его.

Наверное, когда-нибудь так и сделаю.

Моё состояние растёт каждый день.

Часть денег я перенёс из прошлой жизни.

Остальное сделал рынок.

Хотя меня до сих пор поражает, насколько удачными оказались некоторые инвестиции.

Особенно эти.

Тюрьмы.

Точнее, гореразвлекательные тюрьмы.

Люди приходят туда смотреть на искалеченных заключённых.

Они называются музеями греха.

Десять лет назад мне удалось купить акции этой компании.

У владельцев тогда были семейные дрязги.

Я воспользовался моментом.

Они до сих пор пытаются вернуть акции.

Пишут.

Предлагают деньги.

Предлагают большие деньги.

Иногда переходят к угрозам.

Им нужен полный пакет.

Семейное наследие.

Я их понимаю.

На их месте я бы тоже хотел вернуть его.

Вот только они не знают, у кого пытаются его купить.

Я пока не собираюсь продавать.

Позже, возможно, объединю эти активы со своей основной компанией.

Даже в этой жизни я продолжаю складывать капитал в карман.

Ещё немного.

Ещё одна инвестиция.

Ещё одна сделка.

Ещё один процент.

Смешно.

Человек, которому принадлежит почти всё, продолжает считать проценты.

Наверное, привычка.

Или страх остановиться.

Потому что если я остановлюсь, мне снова придётся подумать о главном.

О той двери.

О пустоте.

О словах умирающего имама.

И о том, почему именно мне была оставлена память.

Нет покоя кроме смерти.

А смерти нет.

В этой жизни меня зовут Давид Ванштейн.

Мне двадцать восемь лет.

Я живу в Российской Империи.

У меня достаточно денег, чтобы купить город.

Достаточно власти, чтобы изменить историю.

Достаточно памяти, чтобы помнить тысячу лет.

И достаточно усталости, чтобы впервые по-настоящему захотеть всё это закончить.

Меня зовут Давид Ванштейн.

И это моя история.

И история этого мира —

тоже моя.