Тайна академии Вайпер-Холл

Глава 1

Я никогда не верил в судьбу. В эти дурацкие штуки про знаки свыше, про то, что Вселенная посылает нам предупреждения или, наоборот, одобрение. Я верил в код. В алгоритмы. В железную логику причинно-следственных связей. Если нажать Enter — запустится процесс. Если ввести верные данные — получишь верный результат. Все просто. Все предсказуемо.

Но сейчас, глядя на то, как дождь методично заливает лобовое стекло моего «Форда», я впервые в жизни подумал: а не плюнула ли на меня та самая Вселенная? Не решила ли она показать мне средним пальцем всю иронию моего существования?

Я сижу в машине, которой больше лет, чем мне самому. Ее кузов помят, краска облупилась, а двигатель звучит так, будто внутри него поселилась астматическая белка с тяжелой формой бронхита. Ремень безопасности больно впивается в ключицу, потому что механизм заедает уже лет десять, и, если дернуть слишком сильно, он просто заклинивает намертво. Печка еле греет, и от этого в салоне влажно и холодно, как в склепе. Мои пальцы, лежащие на руле, побелели от холода, хотя на мне толстая толстовка с капюшоном, которую Ави купила мне на распродаже два года назад. «Эли, она тебе великовата, но ты вырастешь!» — сказала она тогда, смеясь. Я не вырос. Толстовка все так же велика.

А напротив меня, по ту сторону кованых ворот, сияет Вайпер-Холл.

Знаете, как выглядят замки в диснеевских мультфильмах? Вот это — их злой, надменный, но безумно дорогой брат-близнец. Шпили острые, как иглы, уходят прямо в свинцовое небо, пронзая низкие тучи. Гранит ступеней отполирован тысячами ног, обутых в туфли, каждая пара которых стоит больше, чем моя машина вместе взятая, включая запасное колесо, которого у меня нет. Окна огромные, в человеческий рост, и за ними угадываются люстры, размером с мою бывшую школьную столовую.

Я смотрю на это великолепие и чувствую, как внутри меня разрастается холодная, липкая пустота. Она не имеет ничего общего с температурой за бортом. Это пустота осознания того, что я здесь — чужой. Я всегда буду чужим.

Вот подъезжает «Порше». Он не едет — он стелется, урчит сыто и довольно, как огромный кот, которого только что накормили лососем. Дверца открывается, и оттуда выплывает парень. На нем пальто, которое, судя по крою, шил личный портной его папаши в Лондоне. Он даже не смотрит на охранника — просто кивает, даже не поворачивая головы. Охранник, здоровенный мужик с квадратной челюстью, улыбается ему, как любимому племяннику. Парень проходит сквозь вертушку, даже не замедляя шага. Он дома.

Следом — «Ламборгини». Низкая, хищная, ядовито-желтая, как оса-переросток. Из нее выпархивает девушка. Тоненькая, как тростинка, в короткой юбке, хотя на дворе ноябрь. Ей, видимо, плевать на холод. Или у неё пальто с подогревом. У нее волосы цвета воронова крыла рассыпаются по плечам, и она смеется в телефон, даже не прикрывая рот рукой. Звонко, уверенно, так, как смеются люди, которые никогда в жизни не считали копейку до зарплаты.

«Порше» и «Ламборгини». Бэтмобили для тех, кому не надо спасать мир, потому что их мир и так уже идеален.

А я сижу в своем корыте.

Я специально припарковался подальше, у самого съезда на трассу, где асфальт уже переходит в разбитую бетонку. Отсюда академия видна как на ладони. Весь этот пафос, вся эта показуха. Мне нужно было увидеть это своими глазами. Понять, куда я влезаю.

Охрана у ворот заметила меня минут десять назад. Один из них, молодой, с брезгливым выражением лица, уже дважды прошелся взглядом по моему «Форду». Он смотрит на него так, будто это не машина, а груда металлолома, которую забыли вывезти на свалку. Он косится на номера — местные, но старые, с потертой краской. Потом переводит взгляд на меня. Я вижу этот взгляд даже сквозь пелену дождя. В нем читается все: «Ты кто такой? Ты что здесь забыл? У тебя тут что, предки учатся? Может, ремонтник? Сантехник? Электрик?»

Я отворачиваюсь. Смотрю на дворники.

Они дергаются по стеклу туда-сюда, туда-сюда. Монотонно. Уныло. Этот звук — единственное, что заполняет тишину в салоне. Скрип-шорх, скрип-шорх. Резина по стеклу. Вода не успевает исчезнуть — она просто размазывается в мутную пелену. Мир за окном плывет, теряет очертания. Огни академии расплываются в желтые и белые кляксы.

Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Я никогда не завидовал. Это бесполезное чувство. Зависть — это признание собственного бессилия. А я не бессилен. Я просто беден. Это разные вещи. Но сейчас, глядя на этот сияющий гранит и на то, как охранник скалится владельцу «Порше», я чувствую что-то очень похожее на тошноту. Это не зависть. Это брезгливость пополам с отчаянием. Мне придется войти туда. Мне придется улыбаться этим людям. Мне придется делать вид, что я один из них, или, по крайней мере, достоин находиться рядом.

Я сжимаю руль сильнее. Кожаный чехол протерся до дыр, и под пальцами — холодный пластик.

Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Авианна звонила мне отсюда. Год назад. Она стояла, наверное, на этих самых ступенях, смотрела на эти шпили и говорила: «Эл, ты не представляешь, как здесь красиво! Тут такие библиотеки, такие профессора! Я обязательно добьюсь всего. Я вытащу нас, обещаю».

Она вытащила. Себя — на тот свет. А меня — сюда, чтобы я смотрел на дергающиеся дворники и слушал этот дурацкий скрип.

В желтой «Ламборгини» снова открывается дверца. Девушка, видимо, что-то забыла. Она нагибается, и охранник у ворот буквально вытягивается в струнку, чтобы лучше рассмотреть. Она выпрямляется, поправляет сумку на плече и снова смеется.

Девушка из желтой «Ламборгини» наконец захлопывает дверцу и уплывает в сторону входа, даже не взглянув на охранника. Ее смех еще какое-то время висит в воздухе, смешиваясь с шумом дождя. Я провожаю ее взглядом. Легкая. Беззаботная. Уверенная, что завтра будет точно таким же, как сегодня, а послезавтра — еще лучше.

Я отворачиваюсь. Мне плевать на нее. На них всех.

Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Моя рука сама тянется к бардачку. Я знаю, что там лежит. Я трогал этот конверт тысячу раз за последние полгода. До дыр истер. До прозрачности. Но каждый раз, когда я его открываю, внутри что-то обрывается. Как будто я снова стою на краю обрыва и смотрю вниз.

Бардачок открывается с жалобным скрипом. Внутри — хлам: старые чеки, салфетки из фастфуда, сломанная авторучка, которую я все никак не выкину. И поверх всего этого — плотный бежевый конверт. Без обратного адреса. Только мое имя, выведенное знакомым, чуть нервным почерком: «Элиану».

Я беру его в руки. Он теплый? Нет, просто мне кажется. Просто пальцы замерзли, а бумага всегда кажется теплее, чем пластик руля.

Достаю письмо.

Обычный лист А4, сложенный втрое. Бумага дешевая, из общего принтера в общежитии. Авианна никогда не была снобом, она не покупала дорогую канцелярию с золотым тиснением. Она вообще была не из тех, кто пишет письма. Мы жили в веке мессенджеров, видеозвонков и смайликов. Но это письмо она отправила обычной почтой. Старомодно. Странно. Конверт пришел через три дня после того, как мне позвонили из полиции.

Я тогда не сразу его открыл. Лежал на кровати и смотрел в потолок, а конверт лежал на тумбочке. Я боялся. Впервые в жизни я по-настоящему боялся прочитать то, что внутри. Потому что если бы там было прощание... если бы она действительно прощалась...

Но там было не прощание.

Я разворачиваю лист. Бумага на сгибах почти порвалась — слишком часто я ее складывал и раскладывал. Строчки прыгают перед глазами, хотя я знаю их наизусть. Каждое слово. Каждая запятая.

«Эли, приветик. Надеюсь, у тебя все хорошо и ты не забываешь есть горячее. Знаю, ты можешь сутками сидеть за кодом и жрать одни дошираки. Не делай так, а то мама с того света придет и даст тебе по шее. Хотя она у нас не боевая, но ради такого случая соберется.

У меня тут все странно. Академия — это… как тебе объяснить? Это как если бы мы с тобой в детстве попали в тот парк аттракционов, о котором мечтали. Помнишь? Где все бесплатно, все яркое, все для тебя. А потом оказывается, что за каждый аттракцион нужно платить. И не деньгами. Чем-то другим.

Я много работаю. Профессора говорят, у меня талант. Особенно Роуч. Он старенький, но голова варит будь здоров. Он взял меня в свой проект. Не спрашивай какой, я не могу говорить. Но это важно. Это очень важно, Эли. Я, кажется, нашла то, чем хочу заниматься всю жизнь. Я чувствую, что могу изменить мир. По-настоящему.

Здесь есть люди… всякие. Многие смотрят свысока, потому что я не из их круга. Но есть и нормальные. Одна девочка, Микаэла. Она из семьи Леррисов, это миллиардеры, ты наверняка слышал. Но она не такая, как остальные. Она злая только снаружи, а внутри… внутри она боится. Боится быть собой. Я пытаюсь с ней подружиться, но она колючая, как еж. Но я умею ждать.

Эли, я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я не жалею, что поехала сюда. Даже если будет трудно. Даже если будет страшно. Это мой выбор. И я сама за него отвечу.

Береги себя. Не вздумай лезть в какие-нибудь темные истории. Ты у меня слишком правильный, слишком честный. Таким в этом мире тяжело.

Целую. Твоя сестра Ави.

P. S. Я тут нашла в библиотеке одну книгу по криптографии. Там про алгоритмы, которые ты любишь. Выписала тебе пару мыслей на полях. Посмотри, когда приедешь. Если приедешь. Но ты лучше приезжай, а не сиди в своем городе. Мы давно не виделись, я соскучилась».

Я дочитываю до конца. Как в первый раз.

Ни одного слова про смерть. Ни одного намека на то, что она хочет уйти. Ни «прощай», ни «прости», ни «я устала». Наоборот — она полна планов. Она нашла проект. Она хочет изменить мир. Она даже книгу мне какую-то нашла в библиотеке, выписки сделала на полях!

Какая, к черту, депрессия?

Я комкаю лист в кулаке, но тут же расправляю обратно, разглаживая морщинки пальцами. Нельзя мять. Это все, что у меня осталось.

Полицейские смотрели на меня с сочувствием. Дежурным, казенным сочувствием. «Молодой человек, мы понимаем ваше горе. Но факты говорят сами за себя. Ваша сестра в последнее время была подавлена. Друзья подтверждают. Преподаватели говорят, что она стала хуже учиться. Это классический случай. Девушка не справилась с нагрузкой. Мы соболезнуем».

Друзья подтверждают.

Преподаватели говорят.

Классический случай.

Я тогда чуть не засмеялся им в лицо. Какие друзья? Она писала мне, что здесь у нее нет друзей. Что тут все — конкуренты. А те, кто называет себя друзьями, просто ждут, когда ты оступишься. Какие преподаватели? Тот же Роуч, который взял ее в проект? Он им что сказал? Что она плохо училась?

Она писала мне, что нашла дело жизни.

А они говорят — депрессия.

Я смотрю на письмо. На постскриптум. «Я тут нашла в библиотеке одну книгу по криптографии...»

Книга. Библиотека. Выписки на полях.

Я обыскал ее комнату в общежитии. Полиция отдала мне вещи — коробку с тряпками, косметикой, конспектами. Книги там не было. Никакой криптографии. Никаких выписок.

Где она, Ави? Куда она делась?

Я убираю письмо обратно в конверт. Аккуратно, стараясь не повредить края. Конверт ложится обратно в бардачок, поверх салфеток и сломанной ручки.

Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Дворники все так же монотонно елозят по стеклу. Дождь все так же барабанит по крыше. Академия все так же сияет огнями, равнодушная к моему горю, к моей ярости, к моему письму.

Я сижу и смотрю на эти огни. На эти шпили, уходящие в никуда. На эту крепость, набитую золотом и высокомерием.

И вдруг меня накрывает.

Не грусть. Не тоска. Не жалость к себе.

Злость.

Холодная, тягучая, как ртуть. Она поднимается откуда-то изнутри, из самого дна, где я старательно хоронил все эмоции последние полгода. Потому что эмоции мешают. Потому что, когда ты плачешь, ты не видишь деталей. А я хочу видеть каждую мелочь. Каждую трещину в этой идеальной картине.

Я сжимаю руль так, что костяшки пальцев белеют. Кожа натягивается до прозрачности, и мне кажется, что я вижу кости. Скелет. Как и у этой академии. Снаружи — мрамор и золото, а внутри — кости. И одна из них — моей сестры.

— Ави, — мой собственный голос звучит хрипло и чужо. Я давно не разговаривал вслух сам с собой. Только с ней. Внутри головы. — Ты же знаешь, я не умею проигрывать.

Дождь усиливается. Капли барабанят по крыше с такой силой, будто хотят пробить металл насквозь. Дворники уже не справляются — стекло заливает водой, и мир за окном превращается в акварельный рисунок, который кто-то небрежно размазал мокрой тряпкой.

Я смотрю на свои руки. На них нет ничего. Ни татуировок, ни шрамов, ни золотых перстней, как у тех парней из «Порше». Чистые руки. Руки, которые умеют только одно — писать код. Взламывать защиты. Находить то, что спрятано.

Они думают, что я никто.

Они думают, что стипендиат — это мебель. Это тот, кто будет мыть полы в их лабораториях и подносить кофе на вечеринках. Тот, кого можно унизить, облить грязью, сломать ему ноутбук и выбросить вещи в окно. И он ничего не сделает, потому что ему некуда идти.

Они ошибаются.

Мне есть куда идти. Мне нужно только одно место. Внутрь. В их гнилое нутро. И я туда войду. Чего бы мне это ни стоило.

— Ты говорила, что я слишком правильный и честный, — шепчу я в темноту салона. — Что таким тяжело в этом мире.

Я усмехаюсь. Горько. Криво.

— Значит, придется перестать быть правильным.

Я включаю фары. Две полоски света разрезают пелену дождя, упираясь в кованые ворота. Они закрыты. Но я знаю код. Я взломал систему безопасности академии еще две недели назад. Достаточно нажать пару кнопок на ноутбуке, и ворота откроются. Но я не спешу.

Я смотрю на общежитие. На то самое крыло, где жила Ави. На крышу.

— Я узнаю, Ави, — говорю я громче. Тверже. — Клянусь тебе.

Дождь хлещет по стеклу.

— Я узнаю, что это был за проект. Я узнаю, что сделал этот ваш Роуч. Я узнаю, кто такие эти твои «друзья», которые подтвердили полиции, что у тебя была депрессия. Я найду тех, кто довел тебя до этого.

Я замолкаю. В горле ком. Но я не позволю ему вырасти. Не сейчас.

— И та девчонка. Микаэла Леррис. Ты пишешь, что она «не такая». Что она боится быть собой. Ну что ж, Ави... Я с ней познакомлюсь. Я войду в ее круг. Стану своим. Буду улыбаться, кивать, пить с ними шампанское и делать вид, что мне плевать на правду.

Я смотрю на свое отражение в зеркале заднего вида. Глаза красные, под глазами тени. Я похож на бродягу. На нищего. На того, кого здесь готовы затоптать.

— Я стану тем, кем надо, — говорю я своему отражению. — Другом для павлинов. Своим для чужих. Я буду врать. Я буду красть. Я буду копаться в их грязном белье, пока не найду то, что ищу.

Отражение молчит. Только смотрит устало и зло.

— И если понадобится, — мой голос падает до шепота, — я разрушу эту академию до основания. Каждый камень. Каждую люстру. Каждую жизнь, которая причастна к твоей смерти. Я не успокоюсь, пока не уничтожу их всех.

Дождь стихает на секунду. Как будто даже природа замерла, слушая мою клятву.

— Прости меня, Ави. — Я закрываю глаза. — Прости, что я не спас тебя тогда. Но я спасу твою память. Я сделаю так, чтобы твоя смерть не была просто строчкой в полицейском отчете. Я заставлю их говорить твое имя с ужасом. Потому что твой брат пришел.

Я открываю глаза.

Включаю ноутбук. Пальцы легко находят нужные клавиши. Пара секунд — и система безопасности Вайпер-Холл послушно открывает передо мной ворота.

Старый «Форд» недовольно рычит двигателем, но трогается с места. Я медленно въезжаю на территорию академии. Мимо охраны, которая теперь смотрит на меня не с брезгливостью, а с удивлением — номер-то пробит, в системе я есть.

Стеклоочистители все еще скрипят. Скрип-шорх. Скрип-шорх.

Я паркуюсь на самой дальней парковке, подальше от «Порше» и «Ламборгини». Глушу двигатель.

Тишина.

Только дождь.

Я беру конверт с письмом из бардачка, кладу его во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Выхожу из машины под ливень.

Вода сразу заливает лицо, волосы, шею. Холодная, противная. Но мне плевать.

Я смотрю на освещенный вход академии Вайпер-Холл.

— Ну здравствуй, Вайпер-Холл, — говорю я тихо, и делаю шаг к академии

Глава 2

Я никогда не думал, что запах денег имеет физическое выражение.

Но сейчас, когда я стою посреди холла академии Вайпер-Холл, я понимаю: он есть. Это запах полированного дерева, дорогого кофе, свежей типографской краски на программах обучения и чего-то еще, неуловимого. Духов? Нет. Скорее — пропитки для кожаных кресел. Или средств для чистки мрамора. Здесь пахнет так, как пахнет в дорогих отелях, в которые я никогда не заходил. Только мельком видел снаружи, когда проходил мимо.

Я стою с сумкой через плечо. Одной. В ней — пара джинсов, три футболки, ноутбук и письмо сестры во внутреннем кармане куртки. Все мое богатство. Все, что у меня есть.

Вокруг снуют студенты. Они не идут — они плывут. Легко, уверенно, не глядя по сторонам. Им не нужно смотреть — они знают, что дорога уступит им место. Им всегда уступают.

На мне та самая толстовка, великоватая, купленная Авианной на распродаже. Джинсы, которые я стирал вчера в раковине общежития, потому что на прачечную не было денег. Кроссовки, купленные два года назад, с потертыми боками и стертой подошвой.

Я чувствую себя муравьем, который случайно заполз на банкетный стол.

— Вентрис? — ко мне подходит женщина в строгом костюме. Секретарь ректора. У нее идеальная укладка и взгляд, которым смотрят на пятно на скатерти. — Я провожу вас в общежитие. Идемте.

Она не ждет ответа. Просто разворачивается и идет. Я плетусь за ней, как дрессированная собачка.

Мы проходим мимо стеклянной галереи. Там, за огромными окнами, внутренний двор с фонтаном. Настоящим. С золотыми рыбками. Я моргаю. Золотые рыбы в ноябре? Почему они не замерзли? Потом замечаю, что фонтан подогревается. Пар поднимается над водой.

Конечно. Подогрев. Для рыбок.

Я давлю усмешку. Авианна писала: «Тут как в другом мире». Теперь я понимаю.

Общежитие для стипендиатов находится в отдельном крыле. Отдельное — это громко сказано. Это пристройка к основному зданию, куда ведет отдельный вход. Чтобы мы не пачкали паркет своими дешевыми кроссовками, видимо.

Моя комната на пятом этаже. Лифта нет. Конечно.

Поднимаюсь пешком. Коридоры узкие, стены крашены дешевой краской. Воняет хлоркой — здесь убираются чаще, чем в основной части, чтобы «поддерживать стандарты». На дверях номера. Я ищу свой — 512.

Открываю.

Комната размером с чулан. Кровать, стол, стул, шкаф. Окно выходит на стену соседнего корпуса. Серая кирпичная кладка в сантиметре от стекла. Солнца здесь не будет никогда.

Я кидаю сумку на кровать. Сажусь. Смотрю на стену.

— Пойдёт — говорю я.

Посидев минуту, встаю. Некогда раскисать. Нужно идти на общее собрание. Ректор лично представляет новых студентов. Стипендиатов в том числе. Я уже знаю, что это будет цирк.

Выхожу из комнаты. Спускаюсь по лестнице. Прохожу через отдельный вход в главный холл.

И тут начинается.

Главный холл забит людьми. Студенты стоят группами, переговариваются, смеются. Девушки в идеальных платьях, парни в пиджаках, которые стоят больше моей годовой стипендии. Я иду сквозь толпу, стараясь ни с кем не сталкиваться взглядом.

Но они меня замечают.

Я слышу это. Шепот. Он обволакивает меня со всех сторон, как липкая паутина.

— Смотри, новенький... — Это тот стипендиат? — Господи, во что он одет? — Толстовка? Серьезно? — Откуда он вообще вылез? — Из провинции, говорят... — Беднота...

Я сжимаю челюсть. Иду дальше. Смотрю прямо перед собой. Не реагировать. Не показывать, что слышу. Это первое правило выживания в стае — не показывать слабость.

— Эй, Вентрис! — окликает кто-то сзади. Я не оборачиваюсь. — Вентрис, это же ты? Победитель олимпиады? Слышь, а где ты купил такую крутую толстовку? В секонд-хенде?

Смех. Несколько человек смеются. Звонко, противно.

Я захожу в актовый зал. Там уже почти все места заняты. Свободные только в последних рядах. Конечно. Я сажусь на самый край, у прохода.

Сцена ярко освещена. На трибуну выходит ректор, мистер Кэшинг. Высокий, седой, в идеальном костюме. Он улыбается так, как улыбаются люди, которые никогда не сомневались в своем праве стоять на этой сцене.

— Добрый день, студенты! — его голос разносится по залу. — Рад приветствовать вас в новом учебном году. Как всегда, Вайпер-Холл собрал лучших из лучших.

Аплодисменты. Жиденькие, вялые. Все ждут главного — кого примут в их круг, а кого будут травить.

— Традиционно мы представляем новых студентов, — продолжает Кэшинг. — Особо хочу отметить тех, кто поступил к нам по особой программе. Это ребята, проявившие невероятные способности в науке и спорте.

Он берет лист со стола.

— Элиан Вентрис. Победитель национальной олимпиады по кибернетике. Проявил выдающиеся результаты в области программирования и алгоритмизации.

Луч света выхватывает меня из темноты зала. Я даже не сразу понимаю, что это я. Щурюсь от яркого света. На меня смотрит весь зал. Сотни глаз. Я чувствую их вес физически. Как будто на плечи положили бетонную плиту.

— Поприветствуем нашего нового студента, — Кэшинг вежливо хлопает в ладоши.

В зале тишина. Ни одного хлопка. Вообще.

Я слышу только шепот. Теперь он громче. Потому что в тишине слышно каждое слово.

— Олимпиада? Кибернетика? — Ботан, короче. — И что он забыл здесь? — Стипендиат. Бесплатный. — О, Господи, еще один нищеброд. — Прошлый стипендиат долго продержался? — Три месяца. Потом ушел сам. — Этот дольше не продержится. Посмотри на него. Тощий, в этой дурацкой толстовке... — Сделайте ставки, кто его сломает первым?

Я сижу, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Дерево скользкое, полированное. Мои пальцы скользят. Я смотрю прямо перед собой, на сцену, где Кэшинг уже читает следующую фамилию. Луч света уходит от меня. Я снова в темноте.

Но темнота не спасает. Я все еще чувствую эти взгляды. Они жгут кожу. Сверлят дыры в затылке. Оценивают. Взвешивают. Прикидывают, как бы пожирнее унизить.

— Ашфорд говорил, что этот Вентрис на старой машине приехал, — слышу я слева. — Да ладно? На чем? На «Запорожце»? — Хуже. На «Форде». Который разваливается. — Умереть не встать. И как таких земля носит?

Я перевожу взгляд чуть в сторону. Дориан Грейсток сидит в первом ряду. Развалясь, положив ногу на ногу. Рядом с ним Кайл Ашфорд. Они даже не смотрят на сцену. Они смотрят на меня. И улыбаются.

Дориан что-то шепчет Кайлу на ухо. Кайл кивает. Потом Дориан оборачивается к сидящему за ним парню — кажется, его зовут Коул, — и тот тоже начинает улыбаться. Они переглядываются. Кивают друг другу.

Я знаю этот взгляд. Это взгляд охотников, которые нашли добычу.

— Стипендиат, — слышу я справа. Девчачий голос. — Бедный. Говорят, у него даже нормальной куртки нет. — Страшно быть бедным, — отвечает другая. — Особенно здесь.

Я сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет. Нельзя реагировать. Нельзя.

Кэшинг заканчивает представление. Все встают. Расходятся. Я сижу, пропуская поток мимо себя. Они текут мимо, как вода мимо камня. Кто-то задевает плечом. Кто-то наступает на ногу и даже не извиняется. Кто-то просто смотрит с высоты своего роста и усмехается.

— Удачи, Вентрис, — бросает кто-то на ходу. — Она тебе понадобится.

Смех. И снова шепот. Уже удаляющийся, но все еще липкий, противный.

— Стипендиат... — Нищеброд... — Долго не протянет... — Ставки, ставки на то, когда сломается...

Я встаю. Ноги ватные. В горле пересохло. Хочется пить. Хочется оказаться где угодно, только не здесь. Хочется закрыть глаза и открыть их в своей комнате, в своем городе, где все просто и понятно.

Но я здесь.

Я выхожу из зала последним. Иду по коридору. Стеклянная галерея. Фонтан с золотыми рыбками. Они плавают в теплой воде, не подозревая, что за окном ноябрь и дождь.

Мне кажется, я тоже рыба. Только выброшенная на лед. И все вокруг смотрят, как я бьюсь, пытаясь найти воду.

Я захожу в свою каморку. Сажусь на кровать. Смотрю на серую стену.

Первый день в Вайпер-Холл только начался. А я уже хочу, чтобы он закончился.

Я достаю из кармана письмо. Разворачиваю. Читаю последние строчки: «Что бы ни случилось, я не жалею, что поехала сюда. Даже если будет трудно. Даже если будет страшно. Это мой выбор».

Я снова складываю письмо. Убираю в карман.

— Это был твой выбор, Ави, — шепчу я. — А теперь мой.

Я смотрю на стену. Там, за ней, шумят коридоры. Смеются студенты. Плетут интриги. Строят планы, как уничтожить очередного стипендиата.

Я встаю. Подхожу к окну. Смотрю на серый кирпич в сантиметре от стекла.

— Ну давай, — говорю я тем, кто за стеной. — Посмотрим, кто кого.

Где-то в главном корпусе звенит звонок. Первая лекция скоро. Нужно идти.

Звонок все еще звенит в ушах, когда я захожу в аудиторию номер семь. Большая, светлая, с огромными окнами в пол. Ряды амфитеатром спускаются к кафедре. Доски интерактивные. Проекторы на потолке. На столах — планшеты для записей, встроенные в деревянные поверхности.

Я никогда не видел таких аудиторий. Даже в университете, куда я ходил на подготовительные курсы, было в сто раз беднее.

В аудитории шумно. Студенты разбиты на группки, перекрикиваются, смеются. Кто-то слушает музыку без наушников, кто-то ест принесенную с собой еду в красивых контейнерах.

Я ищу свободное место.

Их немного. Почти все заняты сумками, куртками, телефонами. Люди здесь не садятся рядом с кем попало. Место рядом — это привилегия. Это знак доверия. Или хотя бы терпимости.

Я нахожу одно место в третьем ряду. С краю. Рядом сидит парень в очках, уткнувшийся в ноутбук. Хотя бы не в центре стаи.

Я подхожу. Сажусь.

Парень поднимает голову. Смотрит на меня. Потом на мою толстовку. Потом на мои кроссовки. Его лицо меняется. Сначала удивление, потом брезгливость, потом злость.

— Ты кто? — спрашивает он. Не здоровается. Просто «ты кто».

— Элиан, — отвечаю я. — Новенький.

— Я вижу, что новенький, — он говорит громко. Слишком громко. Несколько человек оборачиваются. — Ты чего сюда сел?

— Место свободное, — пожимаю я плечами. Внутри уже включается режим «терпи». Я знаю, что сейчас будет.

— Свободное? — он усмехается. — Ты вообще в курсе, что тут места не для всех? Ты хоть знаешь, кто я?

— Нет, — честно отвечаю я.

— Я Джерард Вэйн. Мой отец владеет сетью отелей по всей стране. А ты кто?

— Я уже сказал. Элиан.

— Элиан кто? Элиан Вазовски? Элиан из трущоб? — он повышает голос. Теперь уже вся аудитория смотрит на нас. — Ты стипендиат, да? Тот самый, про которого на линейке говорили? Победитель олимпиады?

— Да, — говорю я — Только не Вазовски, а Вентрис.

Джерард смотрит на меня с таким выражением, будто я только что признался, что у меня чума.

— Слушай, Вазовски, — он встает. — Я не буду сидеть с тобой. Ты понимаешь? Я не собираюсь дышать одним воздухом с нищебродом. Вдруг это заразно?

Кто-то смеется. Кто-то подхватывает:

— Джерард, осторожнее, подхватишь бедность!

— Да она у него на лице написана!

— Смотри, у него толстовка с дыркой!

Я смотрю на свою толстовку. Никакой дырки нет. Но им плевать. Им не нужна правда. Им нужен спектакль.

Джерард хватает свою сумку, свой ноутбук, свой дорогой пенал и демонстративно пересаживается на другой ряд, подальше от меня. По пути он громко говорит:

— Фу. Теперь место проклято. Надо будет святой водой побрызгать.

Ржач. Аудитория ржет. Кто-то хлопает. Кто-то свистит.

Я сижу один на целом ряду. Слева и справа от меня пустота. Как будто я правда прокаженный.

Входит профессор. Высокий, тощий, с седой бородкой. Оглядывает аудиторию, замечает пустые места вокруг меня, но ничего не говорит. Только бровь поднимает. И начинает лекцию.

Я пытаюсь слушать. Но в голове шумит. Кровь стучит в висках. Я сжимаю ручку в кулаке так, что она трещит.

Не реагировать. Не показывать. Терпи, Эл. Терпи.

Лекция тянется бесконечно. Профессор бубнит про квантовые вычисления. Я все это знаю. Проходил. Мог бы сам лекцию читать. Но я молчу. Сижу и смотрю в одну точку.

Иногда ловлю на себе взгляды. Кто-то смотрит с любопытством. Кто-то с презрением. Кто-то просто скользит глазами и отворачивается, потому что я не заслуживаю их внимания.

Когда лекция заканчивается, я выхожу одним из первых. Не потому что спешу. Просто не могу больше сидеть в этой клетке, где на меня смотрят как на зверушку в зоопарке.

В коридорах снова шумно. Все куда-то бегут, переговариваются, смеются. Я иду к столовой. Есть не хочется. Совсем. Но надо. Если я не буду есть, у меня не будет сил. А силы нужны. Очень нужны.

Столовая Вайпер-Холл — это отдельный вид искусства.

Огромный зал с панорамными окнами. Дизайнерский свет. Белые скатерти на столах. Живые цветы в вазах. Еда — шведский стол, где есть все: от обычных супов до лобстеров и устриц.

Я беру поднос. Подхожу к линии раздачи. Беру самый дешевый салат. Овощи. Хлеб. Воду.

Кассирша смотрит на мой поднос, потом на меня. В ее взгляде читается все то же: «Ты кто такой? Ты точно студент? Может, ты уборщик?»

Я плачу. Иду искать место.

Столовая забита. За каждым столом сидят компании. Свои со своими. Золотая молодежь кучкуется по интересам, по статусу, по размеру папиного счета.

Я вижу свободный стол в самом углу. Почти у туалетов. Маленький, на двоих. Но за ним никого.

Иду туда. Сажусь. Ставлю поднос.

Достаю телефон. Проверяю, нет ли сообщений. Пусто. Конечно, пусто. Кому мне писать?

Я начинаю есть. Салат пресный. Овощи безвкусные. Но я жую. Надо.

И тут начинается.

— О, смотрите, кто тут у нас!

Голос громкий, наглый, с интонациями человека, который привык, что все вокруг его слушаются. Я поднимаю голову.

Дориан Грейсток. Тот самый, из первого ряда. С ним его свита — Кайл Ашфорд, Коул и еще пара парней, которых я не знаю. Они стоят у моего стола и скалятся.

— Вентрис, кажется? — Дориан делает удивленное лицо. — Ты уже освоился? Нашел самое лучшее место в столовой?

Коул хихикает.

— Дориан, не трогай его. Вдруг у него иммунитет слабый, он от нашего внимания развалится.

— Ой, правда, — Дориан прикладывает руку к сердцу. — Извини, Вентрис. Мы не хотели тебя напугать. Просто интересно... а на чем ты сегодня приехал? Я вчера видел у ворот какой-то раритет. Твой?

Я молчу. Жую салат. Смотрю в тарелку.

— Дориан, ну что ты пристал к человеку? — вступает Кайл. — У него, может, транспорт — больная тема. Вон какая машина старая, наверное, часто ломается. Приходится на маршрутках ездить.

— На маршрутках? — Дориан делает круглые глаза. — Серьезно? В наше время еще существуют маршрутки? Я думал, их запретили как пережиток прошлого.

Коул ржет. К нему присоединяются остальные.

Я продолжаю жевать. Во рту сухо. Салат превратился в опилки. Но я жую.

— Слышь, Вентрис, — Дориан наклоняется ко мне, опираясь руками на стол. — А ты вообще знаешь, куда попал? Это Вайпер-Холл. Здесь учатся люди, у которых папа — министр, папа — олигарх, папа — владелец заводов. А ты кто?

— Я студент, — отвечаю я. Голос ровный. Спокойный.

— Студент? — Дориан усмехается. — Ты — стипендиат. Это как собака в ресторане. Вроде есть, но все понимают, что ты здесь случайно.

— Осторожнее, Дориан, — подает голос Коул. — Если подойдешь слишком близко, заразишься бедностью. Болезнь неизлечимая.

Свита ржет. Громко, противно. На нас уже оборачиваются с соседних столов. Кто-то улыбается. Кто-то смотрит с сочувствием. Но никто не вмешивается. Конечно, никто. Кто будет связываться с Грейстоком?

Дориан выпрямляется. Смотрит на меня сверху вниз, как на насекомое.

— Ладно, Вентрис. Живи пока. Но знай: мы за тобой следим. Если ты хоть пальцем тронешь кого-то из наших, если подойдешь к нормальным людям... — он делает паузу. — Ты пожалеешь, что родился.

Они уходят. Громко смеясь, толкаясь, обсуждая мою толстовку, мои кроссовки, мою машину, мою жизнь.

Я сижу. Смотрю в тарелку. Доедаю салат. Руки слегка дрожат. Но я справляюсь.

И тут я поднимаю взгляд. Просто так. Чтобы посмотреть в окно, на свет, на небо. Чтобы отвлечься.

И вижу Ее.

В дальнем углу столовой, у самого окна, за маленьким столиком сидит девушка. Она одна. На ней белый свитер крупной вязки, волосы цвета золотистого меда стянуты в небрежный пучок, из которого выбиваются тонкие пряди. Она сидит, поджав ноги под себя, и смотрит в телефон. В ушах — большие белые наушники. Перед ней — чашка кофе и нетронутый круассан.

Микаэла Леррис.

Я узнаю ее сразу. По фотографиям, которые изучал месяцами. По той холодной красоте, которая даже на снимках заставляла сердце биться чуть быстрее.

Вживую она еще красивее.

Свет из окна падает на нее, создавая вокруг фигуры золотистый ореол. Длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. Губы чуть приоткрыты. Она что-то читает в телефоне и хмурится, отчего между бровей появляется крошечная морщинка.

На ее запястье — часы. Тонкие, элегантные, с темно-синим циферблатом. Я знаю эту модель. «Patek Philippe». Стоит как хорошая машина. Как моя машина, только новая.

Она не замечает ничего вокруг. Не слышит смеха, не видит Дориана и его свиты, не обращает внимания на меня. Она в своем мире. В мире, куда мне нет входа.

И все же я смотрю. Не могу оторваться.

Потому что в ней есть что-то, чего нет в остальных. В ней нет этой показной надменности, этой нарочитой брезгливости. Она просто существует. Отдельно. Сама по себе.

Я вспоминаю строчки из письма Авианны: «Она из семьи Леррисов, это миллиардеры, ты наверняка слышал. Но она не такая, как остальные. Она злая только снаружи, а внутри... внутри она боится. Боится быть собой».

Боится быть собой.

Я смотрю на нее и пытаюсь увидеть этот страх. Но вижу только идеальную картинку. Ледяную принцессу, которой плевать на всех.

Она вдруг поднимает взгляд от телефона. Смотрит в окно. На дождь. На серое небо. Ее лицо на секунду меняется. Маска сползает. И я вижу то, о чем писала Ави. Пустоту. Или боль. Огромную, глубокую, которую она прячет за этой ледяной красотой.

А потом она снова опускает глаза в телефон. И маска возвращается.

Дориан со свитой уже ушел. Столовая постепенно пустеет. Я все еще сижу со своим пустым подносом и смотрю на нее.

Микаэла Леррис.

Девушка, которая, сама того не зная, должна помочь мне найти правду.

Я встаю, уношу поднос.

Я выхожу из столовой и глубоко вдыхаю. Воздух в коридоре прохладнее, чем в зале, но легче не становится. В груди все еще сидит этот мерзкий осадок от разговора с Дорианом. От смешков. От взглядов.

Я иду к лестнице. Надо подняться в свою каморку, перевести дух, собраться с мыслями. Впереди еще целый день. Еще куча лекций. Еще куча взглядов.

— Элиан? — слышу я за спиной тихий, неуверенный голос.

Я оборачиваюсь.

Передо мной стоит девушка. Невысокая, почти хрупкая. Каштановые волосы падают на плечи мягкими волнами. Глаза большие, карие, с красными припухшими веками — она недавно плакала. Или плачет часто. На ней простая блузка и юбка чуть ниже колена. Никакой дизайнерской одежды, никаких часов за миллион. Она не из их стаи. Это видно сразу.

— Ты... брат Ави? — спрашивает она тихо, словно боится, что я исчезну или накричу на нее.

Я напрягаюсь. Первый контакт. Первый человек, который знал Авианну здесь, в этом змеином гнезде.

— Да, — отвечаю я. Голос звучит суше, чем я хотел. Но я не умею иначе.

Она делает шаг ближе. Ее пальцы теребят край рукава.

— Я — Лилиан Хоуп. Мы были соседками. Жили в одной комнате... до того, как... — она запинается, голос срывается. — До того, как все случилось.

Я молчу. Смотрю на нее. Она не отводит взгляд, хотя ей явно трудно. В ее глазах столько боли, что мне становится не по себе. Она действительно горевала по Ави. Не играла.

— Мне так жаль, — говорит Лилиан и вдруг касается моей руки. Ее пальцы теплые, мягкие, чуть влажные. Она слегка сжимает мое запястье, словно ищет опору. — Я... я не знала, что ты приедешь. Никто не сказал. Я бы встретила, помогла с вещами...

— Я сам справился, — перебиваю я, но не грубо. Просто констатирую факт.

Она кивает, но руку не убирает. Стоит и смотрит на меня снизу вверх. Вблизи я замечаю, что у нее веснушки — едва заметные, рассыпанные по переносице и щекам. И родинка над верхней губой. Она совсем не похожа на тех холеных кукол, что смеялись надо мной в столовой. Она настоящая. Живая. Простая.

— Ты на нее похож, — вдруг говорит Лилиан. — На Ави. У тебя такие же глаза. И эта привычка смотреть в одну точку, когда думаешь о чем-то своем.

Я моргаю. Никто никогда не говорил мне, что я похож на сестру. Мы были разными. Она — светлая, шумная, вечно в движении. Я — темный, замкнутый, вечно в себе.

— Правда? — спрашиваю я. В голосе проскальзывает что-то, похожее на интерес.

— Ага, — Лилиан слабо улыбается. Улыбка у нее грустная, но искренняя. — Она часто так сидела на подоконнике. Смотрела в окно и молчала. Я спрашивала: «О чем ты думаешь?» А она говорила: «О брате. Он там один, а я здесь. Надо бы ему позвонить».

У меня внутри что-то сжимается. Ком в горле. Я сглатываю.

— Она звонила, — говорю я хрипло. — Иногда.

— Она тебя очень любила, — Лилиан снова сжимает мое запястье. — Всегда говорила: «Мой Эли — гений. Он такой умный, что ему даже не нужно стараться. А я стараюсь за двоих, чтобы мы выбрались».

Я отвожу взгляд. Смотрю в окно. Там дождь. Серое небо. Мокрый асфальт.

— Я не гений, — говорю я тихо. — Просто умею считать.

— Она так не считала, — Лилиан улыбается чуть шире. — Она тобой гордилась.

Мы стоим так несколько секунд. Я — глядя в окно. Она — глядя на меня. Ее рука все еще на моем запястье. Теплая. Успокаивающая.

— Слушай, — говорит она наконец. — Ты уже поел? Я видела тебя в столовой. Там такие... неприятные люди. Дориан и его компания. Они ко всем цепляются, не только к тебе. Ты не думай, что это из-за тебя. Они просто... они такие.

Я усмехаюсь. Коротко, горько.

— Я и не думал. Я знаю, какие они.

— Ты надолго здесь? — спрашивает Лилиан. — В смысле... ты будешь учиться? Или просто...

— Учиться, — перебиваю я. — Я поступил. На кибернетику.

— Ого, — она округляет глаза. — Это же сложно. Ави говорила, что ты в этом разбираешься. Говорила, что ты можешь любой компьютер взломать.

Я чуть заметно напрягаюсь. Слишком близко к правде. Но виду не подаю.

— Не любой, — отвечаю уклончиво.

— Ну, для нее ты был супергероем, — Лилиан наконец убирает руку и заправляет прядь волос за ухо. — Слушай... может, выпьем кофе? Если ты не занят, конечно. Я знаю тут одно место, в студенческом клубе. Там тихо, и готовят нормально. Не то что в столовой.

Я смотрю на нее. Она явно ищет повод побыть рядом. Ей одиноко. Ей больно. Она потеряла подругу и теперь цепляется за того, кто хоть как-то связан с Ави. Я это понимаю. И где-то глубоко внутри мне даже жаль ее.

Но другая часть меня — холодная, расчетливая — уже просчитывает варианты. Лилиан — соседка Ави. Она была рядом каждый день. Она видела, с кем та общалась, куда ходила, о чем говорила. Она может знать то, что не знает никто.

Первый источник.

— Кофе? — переспрашиваю я, делая вид, что раздумываю. — Я не пью кофе.

— Чай? — тут же предлагает она. — Горячий шоколад? Сок? Они там делают отличный лимонад.

Я смотрю на нее. На ее надежду в глазах. На то, как она ждет, что я соглашусь. И принимаю решение.

— Лимонад, — говорю я. — Можно.

Лилиан светлеет лицом. Улыбается уже почти по-настоящему.

— Правда? Отлично! Пойдем, я покажу тебе дорогу. Тут недалеко, через внутренний дворик.

Она разворачивается и идет вперед, то и дело оглядываясь, проверяя, иду ли я за ней. Иду. Конечно, иду.

Мы выходим в стеклянную галерею. За окнами — внутренний двор с фонтаном. Золотые рыбки все так же плавают в подогретой воде. Дождь барабанит по стеклу, создавая полупрозрачную стену.

— Красиво, да? — говорит Лилиан, кивая на фонтан. — Ави тоже любила здесь стоять. Говорила, что рыбки — единственные, кому плевать, кто ты и сколько у тебя денег. Они просто плавают.

Я смотрю на рыбок. Золотые, ленивые, сытые. Им действительно плевать.

— Да, — отвечаю я. — Наверное.

Мы проходим галерею и выходим в другой корпус. Здесь тише. Почти безлюдно. Лилиан ведет меня по лестнице на второй этаж, открывает дверь с табличкой «Студенческий клуб».

Внутри уютно. Мягкие кресла, приглушенный свет, столики со свечами. За барной стойкой парень в фартуке протирает бокалы. Кофе здесь пахнет иначе, чем в столовой. Дороже. Насыщеннее.

— Садись, — Лилиан указывает на столик у окна. — Я закажу.

Я сажусь. Она подходит к стойке, о чем-то говорит с барменом. Тот кивает, поглядывая на меня с любопытством. Лилиан возвращается с двумя высокими стаканами. Внутри — лимонад с мятой и льдом. Прозрачный, с пузырьками.

— Держи, — она ставит стакан передо мной и садится напротив. — Здесь делают лучший лимонад в академии. Ави обожала его.

Я делаю глоток. Кисло-сладко. Свежо. Мята чуть холодит язык.

— Вкусно, — признаю я.

— Я же говорила, — Лилиан довольно улыбается и тоже пьет.

Мы сидим молча несколько секунд. Я смотрю в окно. Она смотрит на меня. Я чувствую ее взгляд, но не оборачиваюсь. Надо соблюдать дистанцию.

— Тяжело, наверное, — вдруг говорит она тихо. — Приехать сюда одному. Никого не знать. А тут еще эти...

— Привык, — пожимаю я плечами. — Я вообще один привык.

— Ави говорила, что вы жили вдвоем. С мамой?

— Мамы нет. Давно.

Лилиан замолкает. В ее глазах снова появляется эта жалость, от которой мне хочется провалиться сквозь землю. Не люблю, когда жалеют.

— Прости, я не хотела... — начинает она.

— Все нормально, — перебиваю я. — Ты не виновата. Это жизнь.

Она кивает. Пьет лимонад. Смотрит в стакан.

— Знаешь, — говорит она тихо, — после того, как Ави не стало, я думала, что тоже уйду из академии. Не могла здесь находиться. Все напоминало о ней. Ее кровать, ее вещи, ее тетради... Но потом поняла: если я уйду, ее будто совсем не было. А она была. Хорошая была. Добрая.

Я молчу. Слушаю. Каждое слово ложится в копилку.

— Ты молодец, что осталась, — говорю я наконец. — Это требует сил.

Лилиан поднимает на меня глаза. В них благодарность.

— Спасибо, — шепчет она. — Ты первый, кто это сказал. Остальные... им плевать. У них свои дела.

— Я не остальные, — отвечаю я.

— Я знаю, — она улыбается. — Ты — Элиан. Брат Ави.

Мы еще какое-то время сидим. Говорим о всякой ерунде. О погоде. О еде в столовой. О том, какие предметы сложные. Лилиан рассказывает про профессоров, про библиотеку, про то, где лучше сидеть на лекциях, чтобы не попадаться на глаза Дориану.

Я слушаю вполуха. Киваю. Улыбаюсь, когда надо. Но внутри я постоянно держу дистанцию. Она мне нравится. По-человечески. Она искренняя, добрая, ей действительно больно. Но я здесь не для того, чтобы заводить друзей. Я здесь для правды.

И Лилиан — мой первый шаг к этой правде.

— Слушай, — говорит она, когда наши стаканы почти пусты. — Может, встретимся еще? Ну, просто посидеть, поговорить. Если тебе скучно или грустно... я всегда рядом. Правда.

Я смотрю на нее. В ее глазах столько надежды. Столько желания быть нужной. Она смотрит на меня и видит не стипендиата, не нищеброда, не жертву для травли. Она видит брата Ави. Связь с прошлым. С тем, что она потеряла.

— Хорошо, — говорю я. — Почему бы и нет.

Она снова улыбается. Светло, открыто, по-детски.

— Тогда договорились. Я обычно сижу в библиотеке по вечерам. Если хочешь составить компанию — приходи.

— Приду, — обещаю я.

Мы встаем. Лилиан уносит стаканы к стойке. Я жду у двери. Она возвращается, и мы выходим в коридор.

— Мне на лекцию, — говорит она, глядя на часы. — А тебе?

— Тоже.

— Тогда пока? — она нерешительно топчется на месте.

— Пока, — киваю я.

Она делает шаг, потом оборачивается.

— Элиан? — зовет она.

— Да?

— Я рада, что ты приехал. Правда.

Я смотрю на нее пару секунд. Потом киваю еще раз.

— Я тоже. Пока, Лилиан.

Она уходит. Легкая, почти невесомая, растворилась в толпе студентов.

Я стою в коридоре и смотрю ей вслед.

Первая ниточка. Первый контакт. Лилиан Хоуп — добрая, одинокая, готовая на все, лишь бы кто-то был рядом.

Глава 3

После лекций я чувствую себя выжатым досуха.

Не потому что было сложно. Лекции здесь, как я успел заметить, рассчитаны на средний ум. На тех, кто привык, чтобы знания подавали на блюдечке с золотой каемочкой. Я все это проходил три года назад. Мог бы сам читать эти лекции, если бы кто-то захотел слушать. Но здесь не слушают. Здесь смотрят. Оценивают. Клеймят.

Сегодня меня посадили на задний ряд. Не потому что места не было. Мест полно. Просто никто не хочет сидеть рядом со стипендиатом. Как будто бедность заразна. Как будто если сесть слишком близко ко мне, то твой отец-миллиардер вдруг обанкротится, а твоя мать-модель перестанет выглядеть на двадцать пять в свои пятьдесят.

Я сидел один. Слушал. Записывал. Думал о своем.

А думал я о Кайле Ашфорде. О том, как он сидел в первом ряду и даже не делал вид, что слушает. Листал ленту в телефоне, улыбался своим сообщениям. Высокомерный, сытый, уверенный. Таким, наверное, легко жить. Когда весь мир — твоя игрушка.

Я смотрел на его затылок и представлял, что у него в телефоне. Переписки. Фото. Тайны. Все, что он прячет за этой улыбкой мальчика с обложки.

Но до ночи еще далеко.

— Элиан! — слышу я знакомый голос, когда выхожу из аудитории.

Лилиан стоит у двери. Прислонилась к стене, сложив руки на груди. На ней сегодня светло-голубая блузка, волосы распущены и падают на плечи мягкими волнами. Она улыбается, когда видит меня. Тепло. Искренне.

Я уже научился отличать искренность в этом месте. Ее не спутать с той показной вежливостью, которой здесь натирают зубы по утрам. Лилиан искренняя. Слишком искренняя. Это здесь опасно.

— Привет, — говорю я, подходя ближе. — Ты меня ждала?

— Ага, — она поправляет прядь за ухо. — Думала, может, пойдем в библиотеку? Я там себе место облюбовала, у окна. Там тихо, никто не ходит. И вид на сад. Я часто там сижу, когда... ну, когда грустно.

«Когда грустно». Она говорит это так, будто грусть — это нормальное состояние. Может, для нее так и есть.

— Библиотека? — переспрашиваю я. — Зачем?

— Ну, почитаем, поговорим, — она пожимает плечами. — Ты же еще ничего тут не знаешь. Я тебе покажу, где какие книги. А то заблудишься еще. Библиотека у нас огромная, три этажа.

Она говорит быстро, чуть тараторит, как будто боится, что я откажусь. В ее глазах — надежда. Такая откровенная, незащищенная, что мне становится почти неловко.

— Хорошо, — киваю я. — Пойдем.

Она светлеет лицом. Улыбается шире.

— Отлично! Пошли, я знаю короткий путь.

Она берет меня за руку. Просто так, естественно, как будто мы знакомы сто лет. Ее пальцы теплые, чуть влажные от волнения. Я позволяю ей вести. Иду следом, смотрю на ее затылок, на волосы, которые подпрыгивают в такт шагам.

Она тянет меня через внутренний двор, мимо фонтана с золотыми рыбками. Вечером здесь особенно красиво — фонари включаются, вода подсвечивается снизу, и рыбки кажутся золотыми монетками, плавающими в свете.

— Красиво, правда? — оборачивается Лилиан.

— Да, — отвечаю я. — Красиво.

Но я не на рыб смотрю. Я смотрю на корпус, где живет Кайл. На окна третьего этажа. Свет горит. Он там. Листает ленту. Улыбается своим сообщениям.

Лилиан тянет меня дальше. Мы заходим в библиотеку через боковой вход. Здесь действительно тихо. Даже слишком. Пахнет бумагой, деревом и чем-то сладковатым — может, цветами, которые стоят на подоконниках.

Лилиан ведет меня на второй этаж, в самый дальний угол. Там, у окна, стоит маленький столик и два кресла. Мягкие, потертые, но удобные. Окно выходит в сад. Сейчас там темно, только фонари освещают мокрые дорожки.

— Садись, — Лилиан указывает на одно из кресел. — Я сейчас.

Она уходит куда-то в глубь библиотеки и возвращается с двумя чашками. Кофе. Я чувствую запах. Она ставит одну чашку передо мной.

— Я не пью кофе, — говорю я.

— Это не кофе, — она улыбается. — Это горячий шоколад. Я помню, ты говорил, что не пьешь кофе. Ты в тот раз лимонад пил. Вот я подумала... может, горячий шоколад? Я его сама люблю. Согревает.

Я смотрю на чашку. Белая, с отколотым краем. Пар поднимается над поверхностью. Пахнет какао, корицей и еще чем-то — может, ванилью.

— Спасибо, — говорю я и делаю глоток.

Горячо. Сладко. Густо. Я почти забыл, какой он на вкус, горячий шоколад. Мы с Авианной пили его в детстве, по праздникам. Из таких же дешевых кружек с отколотым краем.

Лилиан садится напротив, поджимает под себя ноги. Ее юбка задирается чуть выше колена, и я отвожу взгляд. Не потому что мне не интересно. Потому что это лишнее. Я здесь не для этого.

— Устал? — спрашивает она, глядя на меня поверх своей чашки.

— Нормально, — пожимаю плечами. — Лекции несложные.

— Ты умный, — она говорит это просто, как факт. — Ави всегда говорила, что ты гений. Я сначала не верила. Думала, сестра просто хвастается. А теперь вижу — правда.

Я усмехаюсь.

— Гений — это тот, кто находит то, что ищет. Я пока ничего не нашел.

Она не понимает, о чем я. Но кивает. Ей достаточно, что я говорю.

Мы пьем шоколад. Молчим. За окном шумит дождь. В библиотеке тихо, только шелест страниц где-то далеко и мерное гудение ламп.

Лилиан отставляет чашку и смотрит на меня. В ее взгляде — что-то, что заставляет меня внутренне напрячься. Это не просто дружеское участие. Это что-то большее. Она смотрит на меня так, будто я — ее якорь. Ее связь с чем-то, что она потеряла.

— Ты знаешь, — начинает она тихо, — после того, как Ави... ушла... я долго не могла здесь оставаться. Все казалось чужим. Даже комната. Мы с ней делили комнату, понимаешь? Ее вещи, ее кровать, ее запах... Он долго держался. Я не стирала ее подушку. Глупо, да?

— Нет, — говорю я. — Не глупо.

— Я приходила и просто сидела на ее кровати. Представляла, что она сейчас вернется. Скажет: «Лили, ты чего раскисла? Пошли в столовую, там сегодня лобстеры». Она всегда говорила «лобстеры». Смеялась. Говорила, что никогда в жизни их не ела, но раз здесь дают бесплатно, надо есть, пока не стошнит.

Я сжимаю кружку крепче. Тепло обжигает пальцы.

— Она любила поесть, — говорю я. — Всегда говорила, что в еде главное — количество, а не качество.

— Да! — Лилиан смеется. Тихо, грустно. — Она говорила: «Я лучше съем три дешевых пирожных, чем одно дорогое. Потому что три — это три, а одно — это одно». Я тогда спорила, говорила, что дорогое вкуснее. А она: «Зато три — это три радости, а одно — одна. Математика, Лили, математика».

Я улыбаюсь. Впервые за долгое время. Не потому, что мне весело. А потому, что Лилиан напомнила мне ту Авианну, которую я знал. Живую. Шумную. Вечно голодную.

Лилиан замечает мою улыбку и ее лицо становится мягче. Она придвигается ближе. Теперь между нами только маленький столик, заваленный книгами.

— Ты на нее похож, — снова говорит она. — Когда улыбаешься. Та же ямочка на щеке. Ави говорила, что это от папы. Вы оба в папу.

— Я не знаю, — говорю я. — Папы не было.

Лилиан замолкает. Ее лицо становится виноватым.

— Прости, я не хотела...

— Все нормально, — перебиваю я. — Это было давно.

Я не хочу говорить о семье. Не хочу, чтобы она лезла в мою жизнь. Но я не могу быть грубым. Не сейчас. Не с ней. Она слишком хрупкая. Слишком ранимая. Одно резкое слово — и она закроется. А мне нужно, чтобы она была открыта.

— А ты? — спрашиваю я, чтобы перевести тему. — Ты как здесь оказалась?

— Я? — она удивлена, что я интересуюсь. — Я по стипендии. Как и Ави. Мой отец — учитель в обычной школе, мама медсестра. Никаких миллиардов. Меня взяли за успехи в литературе. Пишу эссе, рецензии, иногда стихи.

— Поэтесса, — говорю я.

— Не смеши, — она краснеет. — Так, балуюсь. Здесь же все с деньгами, а я... ну, ты видел. Блузки из секонд-хенда, балетки стоптанные. Они надо мной тоже смеются. Не так, как над тобой, но... бывает.

Я смотрю на нее. На ее дешевые часы с треснувшим стеклом. На блузку, которая явно стиралась сто раз. На веснушки, которые она не замазывает тоналкой. На ее улыбку — немного грустную, но настоящую.

— Ты не такая, как они, — говорю я.

— Я знаю, — она вздыхает. — Здесь это не плюс.

Мы снова молчим. Дождь за окном стихает. Лампы гудят чуть слышно. Лилиан смотрит на свои руки, сцепленные в замок на колене. Я смотрю на нее и думаю.

Она одинока. Она потеряла Авианну, и теперь я — единственный, кто связывает ее с прошлым. Она цепляется за меня, потому что боится остаться одна в этом змеином гнезде. И я это использую.

Я чувствую себя ублюдком.

Но не останавливаюсь.

— Тебе тяжело здесь, да? — спрашиваю я. Голосом, в котором есть сочувствие. Настоящее или наигранное — я уже сам не разбираю.

— Тяжело, — признается Лилиан. — Но я не могу уйти. Это мой шанс. Если я закончу Вайпер-Холл, у меня будет будущее. Я смогу помогать родителям. Смогу... ну, жить нормально. Как все.

«Как все». Она мечтает о нормальной жизни. А здесь, среди миллиардеров и олигархов, нормальность — это самый страшный диагноз.

— Ты справишься, — говорю я. — Ты сильная.

Она поднимает на меня глаза. В них — благодарность. И надежда. Такая откровенная, что мне хочется отвернуться.

— Спасибо, — шепчет она. — Ты первый, кто это сказал. Здесь все только смотрят сверху вниз. А ты... ты видишь во мне человека.

Я вижу в ней источник информации. Но я не говорю этого.

Лилиан придвигается еще ближе. Теперь наши колени почти касаются. Она протягивает руку и кладет ее на мою. Пальцы у нее прохладные, но ладонь теплая.

— Мне хорошо с тобой, — говорит она тихо. — Понимаешь? С тобой я не чувствую себя... лишней. Как будто Ави вернулась. Немножко.

Я смотрю на ее руку на моей. Не убираю. Не потому что хочу этого. Потому что если я уберу, она почувствует стену. А мне нельзя ставить стены. Мне нужно, чтобы она доверяла.

— Я тоже рад, что ты есть, — говорю я.

Это ложь. Частично. Я рад, что есть кто-то, кто может рассказать об Ави. Кто не смеется над моей толстовкой. Кто смотрит на меня не как на прокаженного. Но рад ли я ей как человеку? Не знаю. Я уже не уверен, что умею радоваться людям.

Лилиан улыбается. Светло, открыто, по-детски. Она сжимает мою руку чуть крепче.

— Знаешь, а ведь Ави говорила, что ты приедешь, — вдруг говорит она. — За несколько дней до... ну, ты понял. Она сказала: «Если со мной что-то случится, Эли приедет. Он всегда приезжает. Он меня найдет».

У меня внутри все обрывается.

— Что? — переспрашиваю я. — Она сказала «если со мной что-то случится»?

Лилиан кивает. Ее лицо снова становится грустным.

— Да. Я тогда не поняла. Подумала, она просто так говорит. Ну, знаешь, бывает такое — «если я умру, сделайте то-то». А она серьезно сказала. Посмотрела на меня так... я никогда не видела у нее такого взгляда. Испуганного. Она сказала: «Лили, если я пропаду, скажи Эли, чтобы искал не там, где все смотрят. Пусть ищет там, где темно».

Я смотрю на Лилиан. В голове шумит. Авианна знала. Знала, что с ней что-то случится. Знала и готовилась. И она сказала: «Ищи там, где темно».

— Что она имела в виду? — спрашиваю я. Голос звучит хрипло, даже для меня самого.

— Не знаю, — Лилиан качает головой. — Я спросила, а она сказала: «Поймешь, когда придет время». И больше не говорила на эту тему.

Я сжимаю челюсть. Сдерживаю эмоции, которые рвутся наружу. Авианна знала. Она знала, что в опасности. И она ждала меня. Но я не приехал. Не успел.

— Ты в порядке? — Лилиан смотрит на меня встревоженно. — Ты побледнел.

— Все нормально, — выдавливаю я. — Просто... тяжело это слышать.

Она кивает. Снова сжимает мою руку.

— Я понимаю. Мне тоже тяжело. Но теперь ты здесь. И я здесь. Мы вместе. Справимся.

«Вместе». Она верит в это. Верит, что мы команда. Что я ее друг. Может, больше, чем друг.

А я сижу и думаю о словах Авианны. «Ищи там, где темно».

Что это значит? Где эта темнота? В архивах? В подвалах? В душах этих людей?

Лилиан говорит что-то еще. О библиотеке, о книгах, о профессоре Роуче, который любит задавать сложные вопросы. Я киваю. Улыбаюсь, когда надо. Но я уже не здесь.

Я уже там. В темноте, о которой говорила Ави.

Я смотрю на Лилиан. На ее доверчивое лицо. На ее руку, лежащую на моей. На ее надежду в глазах.

И думаю: «Прости, Лили. Но я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я не твой друг. Я не твое спасение. Я — охотник. И я только начал охоту».

За окном снова пошел дождь. Капли стекают по стеклу, размывая фонари в желтые кляксы.

Я делаю еще глоток горячего шоколада. м.

Я смотрю на свою кружку. Горячий шоколад, который Лилиан принесла с таким теплом, остыл. Стал горьким. На поверхности затянулась тонкая пленка, которую я разбиваю ложкой, и она распадается на мелкие темные хлопья.

Я не пью. Просто смотрю.

Лилиан тоже отставила свою чашку. Она сидит, поджав под себя ноги, и смотрит на меня с той теплотой, которая начинает меня пугать. Не потому что она страшная. А потому что я начинаю к ней привыкать. А привыкать к людям здесь — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Но сейчас я не могу уйти. Сейчас я должен задать главный вопрос. Тот, ради которого я вообще согласился на этот вечер. Тот, который будет звучать невзначай, как праздное любопытство, но на самом деле определит направление всего моего расследования.

Я отставляю кружку. Откидываюсь в кресле, делая вид, что расслаблен. Руки скрещиваю на груди. Взгляд — в окно, на мокрый сад, на фонари, которые дрожат в лужах.

— Слушай, Лили, — говорю я как бы между прочим, — а у Ави кто-то был? Ну, парень? Она никогда не говорила мне о личном.

Вопрос висит в воздухе. Обычный. Нормальный. Брат спрашивает о личной жизни сестры. Что в этом странного?

Но Лилиан вздрагивает.

Я замечаю это сразу. Ее плечи напрягаются, она перестает раскачиваться на стуле. Руки, которые только что лежали на коленях расслабленно, сжимаются в замок. Пальцы переплетаются, костяшки белеют.

Она смотрит на меня. Потом переводит взгляд на окно. Потом — на дверь библиотеки, которая находится далеко, в конце длинного коридора. Как будто проверяет, не подслушивает ли кто.

— Был-был, — говорит она тихо. Очень тихо. Почти шепотом.

Я подаюсь вперед. Не слишком резко, чтобы не спугнуть. Просто чуть меняю позу, показывая, что мне интересно.

— Кто?

Лилиан кусает губу. Я вижу, как она мнется, как взвешивает слова, которые собирается сказать. Ей страшно. Это видно невооруженным глазом.

— Кайл Ашфорд, — наконец выдыхает она.

Кайл Ашфорд.

Имя падает на стол между нами, и я чувствую, как внутри меня что-то замирает. Тот самый Кайл. Из первого ряда. Тот, кто сидел рядом с Дорианом и улыбался, когда меня травили. Тот, кто смотрел на меня с высоты своего роста и своего счета в банке.

— Кайл Ашфорд? — переспрашиваю я, делая вид, что не знаю его. — Это который... наследник? Ашфорд Индастриз?

— Да, — Лилиан кивает. Голос у нее дрожит. — Они встречались. Почти полгода. А потом... за месяц до того, как Ави... ну, ты понимаешь... они расстались.

Она снова оглядывается по сторонам. Ее взгляд мечется по пустому залу, по темным углам, где стоят стеллажи с книгами. Она боится, что нас могут услышать. Боится, что Кайл или кто-то из его друзей появится из-за полки и увидит, что она говорит о нем.

— Из-за чего? — спрашиваю я. Голос ровный, спокойный, как у человека, который просто поддерживает светскую беседу.

Лилиан молчит. Долго. Я не тороплю. Даю ей время. Если надавить, она замкнется. А мне нужно, чтобы она говорила.

— Она не говорила, — наконец произносит Лилиан. — Я спрашивала. Много раз. Но она просто отмахивалась. Говорила: «Не важно, Лили. Все равно уже ничего не исправить». А потом... она изменилась.

— Изменилась? — переспрашиваю я. — В каком смысле?

Лилиан смотрит на свои руки. Пальцы теребят край блузки, скручивают ткань в тонкий жгут, потом расправляют.

— Она стала... другой, — голос Лилиан становится еще тише. Я едва различаю слова. — Раньше она была веселая. Всегда смеялась, шутила. Помню, как мы вместе готовились к экзаменам, она сидела на подоконнике и цитировала «Евгения Онегина» с таким пафосом, что я ржала до слез. Она могла развеселить кого угодно. Даже меня, а я вообще... ну, ты видел, я не из веселых.

Она улыбается, но улыбка быстро гаснет.

— А после расставания... она замкнулась. Перестала смеяться. Сидела часами у окна и смотрела в одну точку. Я спрашивала: «Ави, что случилось?» А она только головой качала. «Ничего, Лили. Все нормально». Но это было не нормально. Я видела.

Я слушаю. Каждое слово. Каждую интонацию. В голове уже выстраивается картина: Авианна расстается с Кайлом за месяц до смерти. После этого становится замкнутой, подавленной. Полиция говорит — депрессия. Суицид.

Но я-то знаю, что это не депрессия. Это страх.

— Ты думаешь, это из-за расставания? — спрашиваю я. Голос звучит ровно, но внутри все кипит. — Она переживала?

— Не знаю, — Лилиан качает головой. — Я думала сначала, что да. Думала, она влюблена, а он ее бросил. Но потом... потом я поняла, что дело не в этом.

— А в чем?

Лилиан поднимает на меня глаза. В них — страх. Настоящий, неподдельный страх, который не спрятать за улыбкой или дежурной фразой.

— Она боялась его, — шепчет Лилиан. — Кайла. Я не сразу поняла. Она никогда не говорила об этом прямо. Но когда он проходил мимо, она вся сжималась. Становилась маленькой, незаметной. Пряталась за мою спину. А когда он смотрел в нашу сторону... она бледнела. Я видела.

Я сжимаю кулаки под столом. Ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет, не дает эмоциям взять верх.

— Боялась? — переспрашиваю я. — Чего именно?

— Не знаю, — Лилиан качает головой. — Я спрашивала. Она не отвечала. Только просила: «Лили, если что-то случится, не подходи к нему. Никогда. Он опасен».

Она смотрит на меня с такой мольбой во взгляде, будто я могу объяснить ей, что все это значит. Но я сам не знаю. Я только начинаю понимать, в какую историю вляпалась моя сестра.

— Ты говорила с ним? — спрашиваю я. — С Кайлом? После того, что случилось?

Лилиан вздрагивает. Отводит взгляд.

— Один раз, — говорит она еле слышно. — После... после того, как Ави не стало. Он подошел ко мне в коридоре. Спросил, что она говорила перед смертью.

— И что ты ответила?

— Сказала, что ничего, — Лилиан снова оглядывается. — Он смотрел на меня так... я думала, меня сейчас вырвет. А потом он улыбнулся и сказал: «Хорошо, что ничего. А то мало ли что может случиться с той, кто слишком много болтает».

Она закрывает лицо руками. Плечи вздрагивают. Она плачет. Тихо, без звука, чтобы никто не услышал.

Я сижу, смотрю на нее и чувствую, как внутри меня поднимается что-то темное, тяжелое. Это не жалость. Это ярость. Холодная, концентрированная. Кайл Ашфорд угрожал Лилиан. Угрожал девчонке, которая и так напугана до смерти. Угрожал, чтобы она молчала.

Значит, ему есть что скрывать.

— Лили, — говорю я тихо. — Посмотри на меня.

Она убирает руки. Глаза красные, щеки мокрые. Веснушки на фоне покрасневшей кожи кажутся еще ярче.

— Ты не сделала ничего плохого, — говорю я. — Ты ничего не сказала. Ты просто... выживала. Это нормально.

Она смотрит на меня с надеждой. С такой отчаянной, детской надеждой, что у меня сердце сжимается. Я не хочу, чтобы она на меня надеялась. Я не тот, кто приносит спасение. Я тот, кто приносит правду. А правда иногда убивает.

— Ты правда так думаешь? — спрашивает она шепотом.

— Да, — говорю я. — Правда.

Я протягиваю руку и накрываю ее пальцы своими. Она замирает. Смотрит на мою руку, потом на меня. В ее глазах — благодарность. И что-то еще. Что-то, что я не хочу замечать.

— Ты спрашивал, почему она изменилась, — говорит Лилиан, успокаиваясь. — Я думаю, это не из-за расставания. Это из-за того, что она узнала что-то. Что-то, что нельзя было знать. Она говорила про какой-то проект. Профессор Роуч. Она сказала: «Лили, если я не закончу этот проект, меня убьют».

У меня перехватывает дыхание.

— Что? — переспрашиваю я. — Она сказала «убьют»?

— Да, — Лилиан кивает. — Я тогда подумала, она шутит. Ну, знаешь, бывает такое — драматизируют. А она смотрела на меня совершенно серьезно. И повторила: «Лили, если я не закончу, меня убьют. Запомни это».

Я смотрю на Лилиан. В голове все встает на свои места. Проект. Роуч. Кайл. Угрозы. Авианна знала, что в опасности. Она знала и пыталась закончить проект, чтобы спастись. Но не успела.

Или ей не дали.

— Ты знаешь, что это был за проект? — спрашиваю я. Голос звучит хрипло, но я не могу это контролировать.

— Нет, — Лилиан качает головой. — Она не говорила. Только сказала, что это секретно. Что даже говорить об этом нельзя. И что если кто-то узнает, что она кому-то рассказала... — Лилиан замолкает, глотает ком в горле. — Она не договорила. Но я поняла.

Я киваю. Медленно, чтобы не напугать ее еще больше.

— Ты молодец, Лили, — говорю я. — Что рассказала мне. Это важно.

— Правда? — она смотрит на меня с надеждой. — Ты не думаешь, что я... ну, что я зря? Что это просто совпадение?

— Нет, — говорю я твердо. — Не зря. И не совпадение.

Я смотрю на нее и понимаю, что сейчас мне нужно сменить тему. Она на пределе. Еще немного — и она сломается. А мне нужно, чтобы она была в порядке. Чтобы завтра она снова улыбалась и приносила мне горячий шоколад.

— Слушай, — говорю я, меняя интонацию на более легкую. — А Кайл... он вообще какой? Ну, в жизни. Не как наследник миллиардного состояния, а просто как человек?

Лилиан моргает. Перестраивается. Ей нужно время, чтобы переключиться с ужаса на обычный разговор. Я даю ей это время.

— Он... — она задумывается. — Красивый. Это все говорят. Высокий, темноволосый, глаза голубые. Улыбается всегда. Но улыбка у него... не знаю. Как будто он знает что-то, чего не знаешь ты. И это его забавляет.

— Он жестокий? — спрашиваю я.

Лилиан снова оглядывается. Ее голос падает до шепота.

— Я однажды видела, как он с собакой... — она замолкает, будто не может говорить. — Не важно. Он умеет быть милым. Но если ты ему мешаешь... лучше не мешать.

Я киваю. Картина складывается. Кайл Ашфорд — красивый, богатый, опасный. Тот, кто умеет улыбаться и при этом угрожать. Тот, кто способен на жестокость. И тот, кто был близок с моей сестрой. Близок настолько, что она стала его бояться.

— Лили, — говорю я, — а ты знаешь, почему они расстались? Может, Ави обмолвилась?

Лилиан качает головой.

— Нет. Я спрашивала, но она только отмахивалась. Один раз сказала: «Я узнала, кто он на самом деле. И мне стало страшно». Больше ничего.

«Я узнала, кто он на самом деле».

Я запоминаю эту фразу. Она будет ключом. Я чувствую это.

— Спасибо, — говорю я. — Ты очень помогла.

Лилиан смотрит на меня с удивлением.

— Правда? Я думала, ты будешь злиться. Ну, что я ничего не сделала. Что не пошла в полицию, не рассказала...

— Ты сделала все, что могла, — перебиваю я. — Ты выжила. Ави бы этого хотела.

Лилиан снова начинает плакать. Но теперь это другие слезы. Облегчения. Она кивает, вытирает глаза рукавом.

— Ты так на нее похож, — говорит она. — Тот же взгляд. Та же уверенность. Ави всегда говорила: «Мой брат все исправит. Если что-то случится, он придет и все исправит».

Я смотрю на Лилиан. На ее мокрые щеки, на ее дрожащие губы, на ее надежду. И понимаю, что не имею права ее разочаровать. Но я и не могу ей сказать, что не собираюсь ничего исправлять. Я собираюсь мстить. А это разные вещи.

— Все будет хорошо, — говорю я, хотя знаю, что это ложь. — Я разберусь.

Лилиан кивает. Она верит мне. Верит, потому что хочет верить. Потому что если я не разберусь, то кому тогда?

Мы сидим молча. Дождь за окном стихает. Лампы гудят монотонно. Где-то далеко хлопает дверь — кто-то уходит из библиотеки.

Лилиан постепенно успокаивается. Ее дыхание выравнивается. Она откидывается в кресле, закрывает глаза.

— Ты устала, — говорю я. — Пойдем, провожу тебя.

— Нет, — она открывает глаза. — Не хочу. Я посижу еще. Здесь спокойно.

Я встаю. Она тоже поднимается, но нехотя. Ей не хочется расставаться.

— Ты придешь завтра? — спрашивает она. — В библиотеку? Я буду здесь.

— Приду, — говорю я. — Обязательно.

Она улыбается. Устало, но искренне.

— Спокойной ночи, Элиан.

— Спокойной ночи, Лили.

Я выхожу из библиотеки. В коридоре тихо. Только эхо моих шагов. Я иду к лестнице, но не поднимаюсь на пятый этаж. Я иду в другой корпус. Туда, где живет Кайл Ашфорд.

Мне нужно увидеть его комнату. Нужно понять, с кем я имею дело. Нужно начать охоту.

Ночь только начинается.

А я только что получил первое настоящее оружие. Имя. Кайл Ашфорд. Человек, которого боялась моя сестра. Человек, который угрожал Лилиан. Человек, который будет следующим в моем списке.

Я подхожу к корпусу, где живут дети миллиардеров. Огромное здание с колоннами, мраморными лестницами, охраной на входе. Мне туда нельзя. Но это не остановит меня.

Я сажусь на скамейку напротив и жду.

Окна третьего этажа. Там горит свет. Кайл дома. Он листает ленту, улыбается своим сообщениям, пьет дорогой виски. И не подозревает, что сегодня ночью его телефон перестанет быть его личным пространством.

Я достаю телефон и пишу себе заметку:

«Кайл Ашфорд. Расстались за месяц до смерти. Ави его боялась. Угрожал Лилиан. Связан с проектом Роуча. Проверить переписку, финансы, связи. Особое внимание — угрозы.».

Я убираю телефон. Смотрю на свет в окне.

— Я иду за тобой, Ашфорд, — шепчу я в темноту. — Ты даже не представляешь, как я близко к тебе.

Глава 4

Общежитие затихает после полуночи.

Я знаю это точно, потому что уже третью ночь подряд сижу у окна и слушаю, как затихает этот муравейник. Сначала смолкают коридоры — последние студенты, засидевшиеся в гостях, разбегаются по комнатам, хлопают двери, звучат приглушенные голоса, смех, чьи-то шаги. Потом затихает лестничная клетка — тяжелые ботинки охранника проходят раз, другой, третий, и наконец стихают. Потом наступает тишина. Та глубокая, плотная тишина, которая бывает только в зданиях, полных спящих людей.

В моей каморке тишина особенно густая. Здесь нет соседей за стеной — моя комната в самом конце коридора, у запасного выхода, который никто не использует. Слева от меня — пустое помещение, где хранят старую мебель. Справа — стена, за которой улица. Я здесь один. Совсем один.

И это мне на руку.

Я сижу за столом. Стол — единственное, что есть в этой комнате, кроме кровати и стула. Деревянный, старый, с выцарапанными на столешнице инициалами тех, кто жил здесь до меня. Я не смотрел на них. Мне плевать, кто здесь был. Важно только то, что сейчас здесь я.

Ноутбук открыт.

Он стоит передо мной, и его матовый черный экран — единственный источник света в этой комнате. Я специально не включаю лампу. Свет привлекает внимание. Свет видно в окно, под дверь, в щели. А я не хочу, чтобы кто-то знал, что я не сплю. Я не хочу, чтобы кто-то вообще знал, что я здесь существую.

Экран светится бледно-голубым. Он освещает мои руки, клавиатуру, край стола. Все остальное — в темноте. Моя кровать, мой шкаф, моя сумка с вещами — все это просто угадывается в черноте, размытые силуэты без деталей.

Я сижу, выпрямив спину. Пальцы на клавишах, но я не печатаю. Я жду.

Сначала нужно понять сеть.

Я закрываю глаза и представляю ее. Вайпер-Холл — это не просто здание. Это закрытая экосистема. Собственные серверы, собственные протоколы безопасности, собственные точки доступа. Здесь все контролируется. Каждое подключение, каждый запрос, каждый байт данных проходит через фильтры. IT-служба академии — это не два сисадмина в подвале, как в моей старой школе. Это целый отдел, с бюджетом, который позволяет нанимать лучших специалистов. Они знают, что здесь учатся дети самых богатых людей страны. Они знают, что данные этих детей — золотая жила для тех, кто хочет нажиться на чужом успехе.

Поэтому они построили крепость.

Но я знаю, что идеальных крепостей не бывает.

Я открываю глаза. Начинаю печатать.

Мои пальцы движутся быстро, почти без остановок. Я не смотрю на клавиши — я знаю их наизусть. Каждая буква, каждая цифра, каждый символ — все это давно стало продолжением моих рук. Я печатаю так же естественно, как дышу. Может быть, даже естественнее. Потому что дыхание иногда сбивается. А код — никогда.

Первое, что я делаю — подключаюсь к сети академии. Обычный студенческий Wi-Fi. Тот, что раздают всем. Наивно было бы думать, что они позволят мне делать что-то серьезное через обычное подключение. Но это только первый шаг. С него начинается путь.

Система встречает меня стандартным запросом: логин, пароль. Я ввожу свои — те, что мне дали при зачислении. Элиан Вентрис, студент первого курса, факультет кибернетики. Доступ — базовый. Библиотека, расписание, лекционные материалы. Ничего больше.

Я усмехаюсь.

Базовый доступ — это как стеклянная дверь. Ты видишь, что там, за ней, но не можешь войти. Только если не знаешь, где ручка.

Я закрываю браузер. Открываю терминал.

Терминал — это мой дом. Черный экран, мигающий курсор, и я, который говорит машине, что делать. Никаких картинок, никаких кнопок. Только команды. Только код. Только я и система.

Я начинаю сканировать.

Мои пальцы выводят одну команду за другой. Я отправляю пакеты данных в разные узлы сети, смотрю, какие порты открыты, какие закрыты, какие притворяются закрытыми, но на самом деле просто ждут, когда их позовут.

Сеть Вайпер-Холла — это лабиринт. Я вижу его в своем воображении: сотни узлов, маршрутизаторов, коммутаторов, серверов. Они соединены в сложную паутину, и каждый узел — это точка, куда можно войти или где можно застрять.

Я ищу обходные пути.

Это как искать тропинки в лесу, который кажется непроходимым. Они есть всегда. Люди, которые строят эти системы, оставляют лазейки. Не потому, что они глупы. Просто потому, что идеальной безопасности не существует. Всегда есть что-то, что не учли. Всегда есть что-то, что посчитали неважным. Всегда есть что-то, что забыли закрыть.

Я ищу это «что-то».

Пальцы летают по клавишам. Я запускаю сниффер — программу, которая перехватывает пакеты данных, циркулирующие в сети. Смотрю на поток информации. Большая часть — зашифрована. Но не вся. Есть открытые каналы — те, через которые передаются данные, не представляющие, по мнению администраторов, ценности.

Они ошибаются.

Я нахожу один такой канал. Он ведет к серверу, который управляет системой отопления в старом корпусе. Кому придет в голову защищать отопление? Это же просто трубы, радиаторы, температура. Никакой секретной информации.

Но этот сервер подключен к общей сети. И через него можно войти.

Я начинаю прокладывать маршрут. Шаг за шагом. Сначала мой ноутбук подключается к студенческому Wi-Fi. Потом, через цепочку виртуальных машин, которые я развернул на удаленных серверах еще до приезда сюда, я отправляю запрос к серверу отопления. Не со своего IP — с того, который выглядит как обычный запрос от системы мониторинга. Никто не обратит внимания. Таких запросов тысячи в час.

Сервер отопления принимает мой запрос. Я внутри.

Теперь у меня есть точка входа. Маленькая, незаметная, но она есть. Как чердачное окно в доме, где все двери заперты. Через него можно пробраться на чердак, с чердака — в вентиляцию, а из вентиляции — куда угодно.

Я не тороплюсь. Сейчас не время спешить.

Я сижу, смотрю на экран, на строки кода, которые текут сверху вниз. Зеленые символы на черном фоне. Это мой язык. Мой настоящий язык. На нем я могу сказать все, что угодно. С его помощью я могу найти все, что угодно.

В комнате тихо. Только слышно, как гудит вентилятор в ноутбуке, разгоняясь под нагрузкой. И где-то далеко — дождь. Он снова начался. Барабанит по крыше, по стеклу, по подоконнику. Монотонно, убаюкивающе.

Но меня не убаюкать.

Я смотрю на часы в углу экрана. Половина второго. Самое время. В IT-отделе академии сейчас, скорее всего, один дежурный администратор. Он сидит в своей каморке, пьет кофе, смотрит видео на YouTube, изредка поглядывая на экраны мониторов. Он не ждет атаки. Здесь никто не ждет атаки. Кому придет в голову атаковать Вайпер-Холл? Это же не банк, не военная база. Просто школа для богатых детей.

Они не понимают. Богатые дети — это самая ценная цель. Потому что у них есть секреты. Секреты их родителей, их семей, их бизнеса. И эти секреты стоят состояния.

Я продолжаю работать.

Теперь мне нужно закрепиться в системе. Создать точку, через которую я смогу входить в сеть когда угодно, без необходимости каждый раз прокладывать новый маршрут. Это сложно. Это рискованно. Если найдут — вычислят быстро. Но я умею прятаться.

Я создаю фальшивый профиль. В системе появляется новый пользователь. Не Элиан Вентрис. Нет. Мое имя здесь не должно светиться. Я создаю учетную запись, которая выглядит как служебная. Что-то вроде «sys_mon_07» — система мониторинга, седьмой узел. Таких учеток здесь десятки. Никто не будет проверять каждую.

Я присваиваю ей уровень доступа — чуть выше базового. Достаточно, чтобы заглядывать в некоторые закрытые разделы. Не в самые секретные — туда мне пока рано. Но достаточно, чтобы видеть логи. Логи — это записи о том, кто, когда и зачем заходил в систему. Это золотая жила для меня.

Я начинаю анализировать логи за последние полгода.

Их много. Миллионы записей. Вручную это не перебрать. Но у меня есть скрипты. Я написал их еще дома, за месяц до того, как приехал сюда. Они фильтруют, сортируют, ищут закономерности. Я загружаю логи в свою программу и жду.

Пальцы отдыхают на клавишах. Я смотрю на экран, на строку прогресса, которая медленно ползет вправо. Три процента. Семь. Двенадцать.

Дождь барабанит по крыше. Я закрываю глаза.

Передо мной — темнота. И в этой темноте я вижу сеть. Тысячи огоньков, соединенных нитями. Каждый огонек — это устройство, каждый узел — точка доступа. Я вижу, как по нитям текут данные. Быстро, непрерывно, как кровь по венам.

Я вижу слабые места. Там, где защита тоньше. Там, где администраторы поленились поставить патчи. Там, где кто-то ошибся в настройках.

Вайпер-Холл — это крепость. Но даже в крепостях есть подземные ходы.

Прогресс доходит до ста процентов. Скрипт закончил анализ.

Я открываю глаза. Смотрю на результаты.

Среди миллионов записей скрипт отобрал несколько сотен. Те, где есть ключевые слова. «Роуч». «Проект». «Ашфорд». «Грейсток». «Вентрис».

Я нажимаю Enter.

Передо мной открывается список. Даты, время, IP-адреса, имена пользователей. Я начинаю просматривать. Медленно, внимательно, не пропуская ни одной строчки.

Первые записи — старые, за май. Кто-то с IP-адреса административного крыла заходил в файлы профессора Роуча. Несколько раз. Потом доступ был закрыт. Потом снова открыт. Потом снова закрыт.

Я записываю IP. Он мне пригодится.

Дальше — июнь. Кто-то с того же IP загружал большие объемы данных. Что это было? Я не знаю. Логи не показывают содержимое, только факт передачи. Но размер файлов — десятки гигабайт. Это не лекции. Это не методички. Это что-то серьезное.

Я копирую временные метки. Потом посмотрю, что это было.

Июль. Август. Сентябрь. В сентябре появляются записи, связанные с именем Авианны. Она заходила в систему поздно ночью. Почти каждый день. Иногда по нескольку раз. Последний вход — за три дня до...

Я смотрю на дату. Сжимаю челюсть.

Три дня до того, как она прыгнула с крыши. Она заходила в систему в три часа ночи. Скачивала что-то. Загружала что-то. Потом — тишина. Больше ни одного входа.

Что она искала? Что нашла? Кому отправила?

Я делаю пометку в своем файле. Отмечаю все даты, все IP, все действия. Это ниточка. Тонкая, но она ведет куда-то.

Потом я нахожу записи, которые заставляют мое сердце биться чаще.

Имя: Кайл Ашфорд. Его учетная запись. Он заходил в систему в те же дни, что и Авианна. В те же ночи. Почти в то же время.

Я смотрю на экран. На две колонки дат. Одни — ее. Другие — его. Они совпадают. Не всегда, но часто. Слишком часто, чтобы быть совпадением.

Они были в сети одновременно. В три часа ночи. За несколько дней до ее смерти.

Что они делали? Общались? Спорили? Он угрожал ей? Она умоляла его?

Я не знаю. Но я узнаю.

Я продолжаю анализировать логи. Скрипт все еще работает в фоне, фильтруя новые данные. Я добавляю новые ключевые слова. «Химера». «Эксперимент». «Тестирование». «Результаты».

Ничего. Пока ничего.

Я не тороплюсь. У меня есть время. Много времени. Целая ночь впереди.

Я откидываюсь на спинку стула. Смотрю на экран. На строки кода, которые продолжают течь, на список IP-адресов, временных меток, имен.

Пальцы снова ложатся на клавиши. Я печатаю новую команду. Скрипт начинает искать связи. Кто с кем общался? Кто чьи файлы открывал? Кто входил в систему после того, как Авианна...

Я не дописываю мысль. Не сейчас.

В комнате темно. Только экран светится. Мои глаза привыкли к этому свету, зрачки расширены, я вижу каждую букву, каждый символ, каждую цифру.

Дождь за окном не стихает. Он льет и льет, и кажется, что это не просто дождь, а сама природа оплакивает то, что случилось здесь полгода назад.

Дождь за окном не стихает. Он льет и льет, и кажется, что это не просто дождь, а сама природа оплакивает то, что случилось здесь полгода назад.

Но у природы нет монополии на скорбь. И на месть тоже.

Я смотрю на экран ноутбука. Логи обработаны, IP-адреса записаны, временные метки сохранены. У меня есть картина. Неполная, смазанная, но она есть. И в центре этой картины — Кайл Ашфорд.

Его учетная запись в системе академии — это только верхушка. Мне нужно больше. Мне нужно то, что он носит с собой каждый день. То, что хранит его мысли, его разговоры, его секреты.

Мне нужен его телефон.

Я уже подготовился. Еще до того, как приехать в Вайпер-Холл, я собрал досье на всех, кто был связан с Авианной. Кайл Ашфорд был в первой тройке. Его номер телефона я нашел в открытых источниках — он не скрывает его, потому что считает, что никто не посмеет его побеспокоить. Его оператор — премиальный сегмент, защита выше среднего. Но не выше моего уровня.

Я открываю новый терминал.

Передо мной — чистое поле. Курсор мигает, ожидая команд. Я делаю глубокий вдох и начинаю.

Сначала — разведка.

Я отправляю несколько тихих пакетов на номер Кайла. Не на сам телефон — на сервер оператора. Мне нужно понять, какое устройство у него, какая операционная система, какие уязвимости могут быть.

Пакеты возвращаются. Я анализирую ответы.

iPhone. Последняя модель. iOS — последняя версия. На первый взгляд — крепкий орешек. Apple славится своей безопасностью. Но я знаю, что идеальной защиты не существует. Даже у Apple.

Я ищу уязвимость.

Мои пальцы бегут по клавишам. Я открываю базу данных уязвимостей, которую собирал годами. Это мое личное хранилище — дыры в системах, которые еще не закрыты, баги, которые еще не исправлены, способы обойти защиту, о которых разработчики даже не подозревают.

Нахожу.

Версия iOS на телефоне Кайла имеет одну особенность. Если отправить на устройство специально сформированный файл через iMessage, система обработает его с ошибкой. И эта ошибка откроет небольшое окно. Окошко, через которое можно заглянуть внутрь.

Это не полный доступ. Но это начало.

Я формирую файл. Это занимает время — нужно точно рассчитать каждый байт, каждую последовательность. Ошибка в одном символе — и все рухнет. Телефон просто проигнорирует сообщение, а в логах оператора останется подозрительная активность.

Я не могу оставлять следов.

Мои пальцы движутся медленнее, чем обычно. Каждое нажатие — взвешенное, точное. Я проверяю каждую строчку кода по три раза. В голове — тишина. Никаких мыслей об Авианне, о Лилиан, о Дориане. Только код. Только структура. Только цель.

Файл готов.

Я смотрю на него. Несколько килобайт данных, которые откроют мне дверь в жизнь человека, которого боялась моя сестра. Несколько килобайт — и я узнаю правду.

Отправляю.

Сообщение уходит. Я жду. Десять секунд. Двадцать. Тридцать.

Ничего.

Я напрягаюсь. Неужели не сработало? Неужели они уже закрыли эту уязвимость? Я перепроверяю код. Нет, все верно. Все должно работать.

Сорок секунд.

Экран моего ноутбука дергается. Появляется новое окно. Соединение установлено.

Я выдыхаю. Негромко, чтобы не нарушить тишину. Я внутри.

Передо мной — файловая система телефона Кайла Ашфорда.

Я смотрю на нее несколько секунд. Странное чувство — стоять на пороге чужой жизни. Здесь, в этих папках, его секреты. Его переписка. Его фотографии. Его страхи. Его ложь.

Я начинаю копировать.

Сначала — контакты. Все имена, номера, заметки. Среди них есть те, кто мне нужен. Дориан Грейсток. Профессор Роуч. Несколько неизвестных имен, которые я проверю позже.

Потом — сообщения. iMessage, WhatsApp, Telegram. Я копирую всё. Каждый диалог, каждое сообщение, каждую реакцию.

Процесс идет быстро. Телефон Кайла — новейший, память огромная. Но мои скрипты оптимизированы. Я не скачиваю медиафайлы — только текст и метаданные. Это экономит время.

Четыре минуты. Пять.

Я открываю заметки. Там, где люди хранят пароли, мысли, идеи. У Кайла — пусто. Только список покупок и какой-то адрес. Я копирую и это. Мало ли.

Семь минут.

Теперь — самое интересное. Удаленные файлы. То, что он стер, но не стер до конца. На любом телефоне есть область, куда попадают удаленные данные, прежде чем исчезнуть навсегда. Я прошу систему показать мне эту область.

Она сопротивляется. Не сильно, но достаточно, чтобы я понял: здесь что-то есть. Система не хочет отдавать эти данные. Значит, они важные.

Я обхожу защиту. Еще один слой кода, еще одна команда. Экран мигает, и передо мной открывается папка с удаленными файлами.

Там не пусто.

Я копирую всё, не глядя. Время поджимает. Сеанс связи не может длиться вечно — чем дольше я внутри, тем выше риск, что система обнаружит вторжение. Десять минут. Двенадцать.

Я проверяю логи — не заметил ли кто-то подозрительной активности. Чисто. Кайл спит. Его телефон в режиме «не беспокоить». Уведомления о входящем сообщении не было — я позаботился об этом. Файл, который я отправил, не оставляет следов в обычных интерфейсах.

Четырнадцать минут.

Я копирую последний файл. Отключаюсь. Закрываю соединение. Стираю все следы своего присутствия — временные файлы, логи, маршруты. На сервере оператора не должно остаться ничего, что указало бы на то, что кто-то заходил в аккаунт Кайла.

Пятнадцать минут.

Готово.

Я откидываюсь на спинку стула. Пальцы дрожат — не от страха, от напряжения. Пятнадцать минут полной концентрации, когда каждое движение имеет значение. Я делаю глубокий вдох, потом еще один.

Смотрю на экран. Папка с данными Кайла — три гигабайта текста. Три гигабайта его жизни.

Я открываю файл с паролями. Там, среди прочего, я вижу пароль от его учетной записи iCloud.

AshfordCool209.

Я усмехаюсь. Не громко, почти беззвучно. Но усмехаюсь.

AshfordCool209. «Эшфорд — крутой». И цифры — год, когда его отец купил очередной завод. Или когда он сам научился кататься на лыжах. Или просто дата, которую он считает важной.

Слишком просто.

Люди с деньгами думают, что их деньги защищают их от всего. От хакеров, от шантажа, от правды. Они покупают дорогие телефоны, нанимают дорогих специалистов, ставят дорогую защиту. А потом ставят пароль вроде AshfordCool209.

Потому что они уверены: никто не посмеет. Потому что они — избранные. Потому что законы для них не писаны, и правила — тоже.

Они ошибаются.

Я открываю папку с сообщениями. Сначала — общий список. Сотни диалогов. Я фильтрую по датам — последние полгода. Потом по ключевым словам. «Авианна». «Вентрис». «Проект». «Роуч». «Химера».

Результат — несколько десятков сообщений. Я открываю первое.

Первые сообщения — пустышка.

Кайл переписывается с какой-то девушкой. Я не знаю ее имени, контакт не сохранен. Флирт, смайлики, комплименты. Она спрашивает, когда он приедет на выходные. Он отвечает, что занят, но обещает «организовать что-то особенное». Стандартный набор слов, которые говорят богатые мальчики, когда хотят, чтобы девочка ждала.

Я пролистываю дальше.

Следующий диалог — с Дорианом Грейстоком. Здесь интереснее, но не то, что я ищу. Они обсуждают вечеринку, которая была за месяц до смерти Авианны. Кто пришел, кто напился, кто с кем ушел. Дориан пишет: «Та рыжая с третьего курса была просто огонь. Надо повторить». Кайл отвечает: «Организуй. У меня сейчас напряженка с проектом».

Я останавливаюсь. Проект.

Первое упоминание. Я делаю пометку в файле: «Проект. Дориан. За месяц до смерти».

Читаю дальше. Дориан спрашивает, что за проект. Кайл отвечает: «Роуч достал. Но если все выгорит, мы будем первыми. Отец сказал, это изменит всё».

Мы будем первыми. Отец сказал. Значит, проект не просто студенческая работа. В нем замешаны отцы. Деньги. Большие деньги.

Я копирую этот диалог в отдельный файл. Он мне пригодится.

Следующие сообщения — снова девушки. Еще одна, потом еще. Кайл меняет их как перчатки. Комплименты, приглашения, обещания. Я пролистываю быстро — здесь нет ничего, что поможет мне.

Потом — сообщения с неизвестными номерами. Те, которые не сохранены в контактах. Я открываю первое.

«Ты привез образцы?» — спрашивает неизвестный номер.

«Да. В пятницу будут готовы» — отвечает Кайл.

«Роуч сказал, что результаты хорошие. Продолжай в том же духе».

Я смотрю на экран. Образцы? Какие образцы? Результаты чего? И снова Роуч. Профессор Роуч всплывает второй раз.

Я делаю скриншот. Сохраняю в папку «Роуч».

Читаю дальше. Следующий диалог с тем же номером. Дата — за полтора месяца до смерти Авианны.

«Как продвигается работа над проектом?»

«Все по плану. Девчонка делает свою часть. Я проверяю».

Девчонка. Я замираю. Девчонка. Он говорит о ком-то, кто работает над проектом. Кто-то, кто делает свою часть, а Кайл проверяет. Я знаю, кто эта девчонка. Я знаю, потому что Лилиан сказала: Авианна была в проекте Роуча. И потому что в логинах системы академии я видел, как она заходила в сеть поздно ночью.

Авианна работала. А Кайл «проверял». Присваивал себе результаты.

Я чувствую, как внутри поднимается тошнота. Но я сглатываю и продолжаю читать.

Следующее сообщение — от того же номера. Дата — за месяц до смерти.

«Роуч доволен. Говорит, твоя часть — лучшая».

«Отлично. Когда презентация?»

«Через две недели. Подготовься».

Твоя часть — лучшая. Кайл присваивает себе чужую работу. Авианна пишет код, а он получает похвалу. Это старая, как мир, история. Богатый мальчик использует талантливую девочку, чтобы подняться выше.

Я продолжаю листать. Сообщения с другими номерами. Один — от человека, который явно занимается финансами. Кайл обсуждает переводы, суммы, даты. Цифры большие. Очень большие. Я записываю их в отдельный файл. Это может пригодиться, если я пойму, за что именно платили.

Потом снова сообщения с неизвестным номером. Тот же, что и раньше. Дата — за три недели до смерти.

«Роуч сказал, что результаты превзошли ожидания. Но есть проблема».

«Какая?»

«Девчонка. Она начинает задавать вопросы. Слишком много вопросов».

У меня перехватывает дыхание. Я перечитываю это сообщение три раза. Авианна начала задавать вопросы. Она поняла, что происходит что-то не то. И они это заметили.

«Что за вопросы?»

«О том, куда идут результаты. Кто финансирует. Для чего это нужно».

«Я с ней поговорю».

«Поговори. И проследи, чтобы она молчала. Твой отец не хочет, чтобы информация вышла за пределы лаборатории».

Я сжимаю кулаки. Мой отец не хочет. Значит, отец Кайла тоже в этом замешан. Это не просто студенческий проект. Это что-то большее. Что-то, что требует денег и секретности. Что-то, ради чего готовы затыкать рты.

Я делаю скриншот. Сохраняю.

Читаю дальше. Следующие несколько сообщений — обычная болтовня. Кайл обсуждает с Дорианом, куда поехать на каникулы. Потом снова переписка с девушкой. Я пролистываю. Потом еще. Потом еще.

И нахожу.

Сообщение от неизвестного номера. Дата — за две недели до смерти Авианны.

«Я все уладил с профессором Роучем. Твой проект утвердят, даже если код — дерьмо. Ты знаешь цену».

Я смотрю на экран. Перечитываю. Раз. Два. Три.

«Я все уладил с профессором Роучем».

Роуч. Профессор, который руководил проектом. Тот, у которого училась Авианна. Тот, кто хвалил ее работу. Тот, кто, судя по всему, был готов утвердить проект Кайла, даже если тот ничего не стоит.

«Твой проект утвердят, даже если код — дерьмо».

Код. Авианна писала код. А Кайл собирался сдать его как свой. И профессор Роуч был в курсе. Более того — он был готов помочь. За определенную плату.

«Ты знаешь цену».

Цена. Плата. За что платил Кайл? Деньгами? Акциями? Или чем-то другим? И кто этот неизвестный номер, который организует сделки?

Я смотрю на дату. Две недели до смерти Авианны. Она еще была жива. Она еще работала над проектом. Она уже задавала вопросы. И в это время Кайл уже договаривался о том, чтобы выдать ее работу за свою.

Я делаю скриншот. Сохраняю в отдельную папку. Потом открываю файл, где веду записи, и печатаю:

«Кайл Ашфорд. Профессор Роуч. Проект. Улика: сообщение от неизвестного номера о том, что проект Кайла утвердят, даже если код плохой. Авианна писала код. Связь прямая».

Я смотрю на эти слова и чувствую, как в груди разгорается что-то. Не гнев. Не боль. Понимание. Я начинаю понимать, что здесь произошло.

Авианна была талантлива. Она попала в проект профессора Роуча. Работала, писала код, делала открытия. А Кайл, который не умел писать код, но у которого был богатый отец, решил присвоить ее результаты. И Роуч ему помогал. За деньги. Или за что-то еще.

Авианна узнала. Начала задавать вопросы. И тогда ей сказали, чтобы она молчала. Или...

Я не додумываю. Не сейчас. Сейчас мне нужны факты.

Я продолжаю читать. Сообщения после того, как Кайл получил подтверждение, что его проект утвердят. Он пишет неизвестному номеру:

«Спасибо. Цена будет переведена, как договорились».

«Хорошо. Роуч ждет. И проследи, чтобы девчонка не болтала. Если информация выйдет наружу, проект закроют. Твой отец этого не переживет».

«Я прослежу».

Я смотрю на эти слова. «Я прослежу». Кайл обещает, что Авианна будет молчать. Как он собирался этого добиться? Уговорами? Угрозами? Или чем-то еще?

Я листаю дальше. Следующие сообщения — снова обычные. Кайл обсуждает с Дорианом покупку новой машины. Потом переписывается с какой-то девушкой, приглашает ее на ужин. Жизнь идет своим чередом. Для него — идет.

Я нахожу еще одно сообщение с тем же неизвестным номером. Дата — за пять дней до смерти Авианны.

«Девчонка хочет выйти из проекта. Говорит, что напишет жалобу ректору» — пишет Кайл.

«Нельзя. Она слишком много знает. Убеди ее остаться. Любым способом».

«Я пробовал. Она не слушается».

«Тогда используй другие методы. Твой отец не обрадуется, если информация утечет. Мы все вложили в этот проект слишком много».

«Понял».

Я смотрю на эти слова. «Любым способом». «Другие методы». Что это значит? Что они сделали? Что они сказали Авианне, чтобы она замолчала?

Я продолжаю читать. Следующее сообщение — через два дня.

«Она согласилась молчать. Но проект она все равно хочет покинуть» — пишет Кайл.

«Пусть уходит. Но результаты остаются. И она ничего никому не расскажет».

«Она не расскажет. Я гарантирую».

Я перечитываю это сообщение несколько раз. «Она согласилась молчать». Авианна согласилась. Что ей пообещали? Или чем пригрозили?

Следующее сообщение — за день до смерти. Последнее, где упоминается Авианна.

«Она сегодня была странная. Сказала, что все равно все расскажет. Что правда должна быть известна».

«Если она заговорит, мы все потеряем. И твой отец, и Роуч, и я. Сделай так, чтобы она молчала.».

Я смотрю на экран. «Сделай так, чтобы она молчала. Навсегда».

Это угроза. Это не просто просьба замолчать. Это приказ заставить ее замолчать любым способом.

И на следующий день Авианна погибла.

Я закрываю глаза. В голове шумит. Сообщения, даты, имена — все смешивается в одну картину. Авианна работала над проектом. Кайл хотел присвоить ее результаты. Роуч помогал. Неизвестный номер координировал. Авианна узнала правду и захотела рассказать. Ей приказали молчать. Она не послушалась. И тогда...

Я не знаю, что случилось на самом деле. Но я знаю, что это не было самоубийством. Это было убийством. Хладнокровным, спланированным, исполненным людьми, которые считают, что им все позволено.

Я открываю глаза. Смотрю на экран. На сообщения, которые стали уликами. На слова, которые доказывают, что моя сестра не прыгнула с крыши сама.

Я делаю еще один скриншот. Сохраняю в папку. Потом пишу в своем файле:

«Кайл Ашфорд получил приказ заставить Авианну замолчать навсегда. На следующий день она погибла. Прямая связь. Нужно найти, кто скрывается за неизвестным номером. Нужно найти доказательства того, что произошло на самом деле. Профессор Роуч — ключевая фигура. Он знает, что было в проекте. Он знает, почему Авианна хотела рассказать правду. Он знает, кто ее убил».

Я смотрю на эти строки и чувствую, как внутри меня разгорается холодная, ровная ярость. Не слепая, не горячая. Расчетливая. Точная.

У меня есть улики. У меня есть имена. У меня есть направление.

Я закрываю папку с сообщениями. Открываю другую — ту, где я сохраняю контакты. Нахожу неизвестный номер, который переписывался с Кайлом. Тот, который отдавал приказы. Тот, который написал «сделай так, чтобы она молчала навсегда».

Я начинаю проверять его.

Номер не зарегистрирован на конкретное имя. Оператор — подставная компания. Но у меня есть другие способы. Я запускаю программу, которая анализирует все данные, связанные с этим номером. Время звонков, геолокацию, пересечения с другими номерами в базе.

Программа работает. Я жду.

Смотрю на часы в углу экрана. Почти четыре утра. За окном дождь стихает. В общежитии по-прежнему тихо.

Я перечитываю сообщение снова и снова. «Сделай так, чтобы она молчала. Навсегда».

Эти слова будут стоить им всего.

Я сохраняю все в трех местах. На ноутбуке, в облаке, на флешке, которая висит у меня на шее под толстовкой. Я не потеряю эти доказательства. Никогда.

Глава 5

Я не спал этой ночью.

Не потому что не мог. Просто не хотел. Каждый раз, когда я закрывал глаза, передо мной всплывали строки из сообщений. Те слова горели на внутренней стороне век, выжженные кислотой. Я лежал на жесткой кровати, смотрел в потолок, где трещина пересекала побеленную поверхность, и считал удары собственного сердца. Сто один. Сто два. Сто три. Дождь за окном то стихал, то начинался с новой силой, и я слушал его как голос, который не может успокоиться. Как голос, который просит о чем-то, умоляет, требует.

В какой-то момент я провалился в дрему. Не сон — так, полусознание, где лица смешивались с цифрами, а голоса превращались в строки кода. Я видел Авианну. Она стояла на крыше, смотрела вниз, и ветер трепал ее волосы. Я кричал ей, но она не оборачивалась. Она просто стояла и молчала. А потом исчезла. Растворилась в утреннем тумане, который я увидел, когда открыл глаза.

Серый свет пробивался сквозь занавеску. Часы на ноутбуке показывали восемь утра. Первая лекция — через час. Профессор Роуч. Тот самый Роуч, чье имя всплывало в сообщениях Кайла. Тот самый, кто «уладил» вопрос с проектом. Тот самый, кто знал, что код Кайла — дерьмо, но все равно собирался его утвердить.

Я должен был быть на его лекции. Должен был сидеть в аудитории, делать вид, что слушаю, следить за каждым его движением, каждой реакцией. Но сегодня я не мог. Сегодня у меня была другая цель.

Я сел на кровати. Голова гудела от недосыпа, но адреналин уже разгонял кровь по венам. Я достал из-под подушки флешку, которая висела у меня на шее всю ночь. Проверил — все файлы на месте. Сообщения, скриншоты, логи. Улики. Доказательства того, что мою сестру убили.

Я спрятал флешку обратно под толстовку. Встал. Оделся. Натянул джинсы, ту же самую толстовку, которая уже стала моей униформой здесь. Посмотрел на себя в маленькое зеркало над раковиной. Глаза красные, под ними — темные круги. Я выглядел как человек, который не спал неделю. Может, так и было. Может, я вообще перестану спать, пока не узнаю правду.

Я вышел из комнаты. Коридор был пуст. Все уже разошлись по лекциям или еще спали — кому какое дело. Я спустился по лестнице, прошел через главный холл, мимо охранника, который даже не поднял головы. Стипендиат — не человек. Стипендиат — мебель. Мебель может ходить куда хочет.

Я направился в восточное крыло. Туда, где жила Микаэла Леррис. Туда, где раньше жила Авианна.

Я готовился к этому с того момента, как приехал сюда. Изучал карту кампуса, запоминал маршруты, просчитывал время, когда охрана меняет посты. Я знал, что доступ в это крыло ограничен. Только студенты из определенных семей имеют право туда входить. У меня такого права не было. Но у меня был пропуск. Обычный студенческий пропуск, который дали мне при зачислении. Он открывал двери в мою комнату, в библиотеку, в столовую. Но не туда.

Я надеялся, что смогу обойти систему. Что взлом, который я подготовил, сработает. Что мои навыки, мои месяцы подготовки, моя гениальность, которую так расхваливал ректор, наконец пригодятся мне для чего-то реального.

Я надеялся.

Коридоры восточного крыла отличались от тех, по которым я ходил каждый день. Здесь было тише. Чище. Дороже. Стены отделаны не дешевой краской, а деревянными панелями. Полы выложены мраморной плиткой, которая блестела даже при тусклом утреннем свете. Лампы не мигали, а горели ровным, теплым светом. Воздух пах цитрусами и чем-то сладким — может, ароматизатором, который распыляется автоматически.

Я чувствовал себя мухой, которая залетела в ювелирную лавку. Меня здесь быть не должно. Мои кроссовки оставляли едва заметные следы на мраморе. Моя толстовка смотрелась чужеродно на фоне полированного дерева. Я был пятном. Ошибкой. Тем, кого здесь никогда не ждали.

Я шел быстро, но старался не стучать. Ноги скользили по плитке, и я то и дело ловил себя на мысли, что сейчас появлюсь охранник или кто-то из студентов и спросит, что я здесь делаю. Но коридоры были пусты. Все на лекциях. Все, кроме меня.

Я нашел нужную дверь. Она была такой же, как все здесь — тяжелая, металлическая, с блестящей ручкой и небольшим сканером справа. Серая карточка, которая висела у меня на шее вместе с флешкой, должна была открыть ее. Должна была. По логике, по правилам, по тем инструкциям, которые я прочитал в документах академии.

Я приложил карту.

Красный свет. Короткий, резкий сигнал. Дверь не открылась.

Я приложил снова. Красный. Сигнал. Ничего.

Я сжал карту в пальцах и прижал ее к сканеру плотнее, как будто дело было в угле наклона. Красный. Сигнал. Тишина.

— Давай же, — прошептал я сквозь зубы.

Я оглянулся. Коридор был пуст. Только мрамор, дерево, лампы. И я. Стою у двери, которую не могу открыть.

Я достал телефон. Запустил программу, которую написал еще месяц назад. Она должна была имитировать сигнал служебной карты, той, что у охраны. Я поднес телефон к сканеру. Экран мигнул. Сканер мигнул в ответ. Красный. Сигнал. Ничего.

Я попробовал еще раз. Потом еще. Потом еще.

Ничего.

Я убрал телефон. Посмотрел на дверь. Металл. Толстый. Замок электромагнитный, встроенный в стену. Открыть его без правильного сигнала невозможно. Физически невозможно. Мои навыки, мой код, моя гениальность — все это разбивалось о железобетонную реальность. Здесь не было софта, который можно взломать. Был только жесткий, механический отказ.

Я чувствовал, как внутри меня поднимается что-то темное и липкое. Не гнев. Нет. Разочарование. Ярость на себя. Я готовился месяцами. Я взломал телефон Кайла за пятнадцать минут. Я проник в сеть академии, создал фальшивые учетки, обогнал систему безопасности. А тут — просто дверь. Простая, тупая, железная дверь. И я ничего не мог с ней сделать.

Я отошел на шаг. Потом на два. Посмотрел на дверь с расстояния. Может, есть другой вход? Я прошелся по коридору, заглянул в каждый угол. Там, в конце, была еще одна дверь — пожарный выход. Я подошел к ней. Та же система. Тот же сканер. Красный свет.

Я обошел все крыло. Каждая дверь, каждый вход, каждый лифт — все было защищено одинаково. И у меня не было доступа ни к одному.

Я вернулся к первой двери. Встал напротив. Смотрел на нее и чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Лекция Роуча уже началась. Меня там нет. Кто-то заметит. Кто-то доложит. Может, сам Роуч. Может, староста. Может, тот парень, который вчера орал на меня в аудитории. «Стипендиат прогуливает». Еще одна причина для травли. Еще одна капля в чашу их презрения.

Но мне было плевать. Мне было плевать на них, на лекции, на оценки. Я хотел попасть туда. В комнату Авианны. В то место, где она жила, дышала, писала код, боялась. Может быть, там, в ее вещах, в ее записях, в ее личных вещах, которые никто не тронул после ее смерти, есть ответы. Может быть, она оставила что-то. Письмо. Дневник. Флешку. Что-то, что объяснит, что произошло.

Я снова приложил карту. Красный.

— Черт, — прошипел я.

Я ударил кулаком по стене. Не сильно — просто чтобы выпустить пар. Стена оказалась тверже, чем я ожидал. Кость отозвалась тупой болью. Я замер, прислушиваясь к себе. Тишина. Никто не идет. Никто не слышал.

Я прислонился спиной к стене напротив двери и закрыл глаза. В голове — пустота. Я не знал, что делать. Я планировал все, кроме этого. Я думал, что справлюсь с любой системой. Что мой ум — это ключ, который откроет любую дверь. Но здесь, в этом храме богатства и привилегий, мой ум оказался бесполезен. Потому что эта дверь открывалась не умом. Она открывалась деньгами. Или кровью. А у меня не было ни того, ни другого.

Я открыл глаза. Посмотрел на дверь. На сканер, который равнодушно мигал красным. На ручку, которая не поддавалась.

— Какого черта я здесь делаю? — прошептал я.

Вопрос повис в воздухе. Я не знал ответа. Или знал, но не хотел себе в этом признаваться. Я здесь, потому что обещал Авианне найти правду. Потому что ночью я нашел улики, которые доказывают, что ее убили. Потому что правда — это единственное, что у меня осталось. Если я не узнаю, что случилось, если я не заставлю их ответить, то кто? Полиция? Они закрыли дело через три дня. Ректор? Он получил деньги от родителей Кайла и Дориана. Лилиан? Она слишком напугана, чтобы даже говорить о Кайле вслух.

Только я. Один. С ноутбуком, флешкой и толстовкой, которая великовата мне на два размера.

Я снова посмотрел на дверь. Может, есть другой способ. Может, я могу подождать, пока кто-то войдет или выйдет, и проскочить. Но кто войдет? Студенты на лекциях, уборщики — у них свои карты, но они появляются только вечером. Ждать до вечера? Рискованно. Кто-то заметит, что я пропал. Кто-то начнет искать. Лилиан, например. Она придет в библиотеку, не найдет меня, начнет беспокоиться. Или профессор Роуч вызовет меня к себе, чтобы спросить, почему я прогулял его лекцию. А если я скажу, что был здесь, в восточном крыле, у двери, которая не открывается, — меня вышвырнут из академии быстрее, чем я успею сказать «Авианна».

Я вздохнул. Оттолкнулся от стены. Подошел к двери еще раз. Просто так, чтобы убедиться, что чуда не произошло. Приложил карту. Красный. Сигнал. Тишина.

— Тупое железо, — прошептал я. — Тупое, бесполезное...

Я не договорил.

Потому что сзади раздался голос. Насмешливый, холодный, как утренний воздух.

— Проблемы, гений?

Я замер. Внутри все оборвалось. Медленно, очень медленно, я повернулся.

Она стояла, прислонившись к стене, в трех шагах от меня. Руки скрещены на груди, одна нога чуть согнута в колене, плечо касается деревянной панели. Она выглядела так, будто стояла здесь вечность. Или только что появилась из воздуха — одинаково невозможное ощущение.

Микаэла Леррис.

Вблизи она была еще красивее, чем в столовой, чем на фотографиях, которые я изучал месяцами. Красивее, чем можно было передать словами.

Волосы цвета жидкого золота падали на плечи мягкими волнами, не стянутые сегодня в пучок. Они переливались даже при тусклом утреннем свете, который едва проникал в коридор сквозь высокие окна. Одна прядь упала на лицо, и она не убирала её — так и стояла, смотря на меня сквозь золотистую вуаль.

Лицо у неё было точеным, как у статуи, которую высекали из мрамора несколько столетий. Высокие скулы, четкая линия челюсти, чуть заостренный подбородок. Кожа — фарфоровая, почти прозрачная, без единого изъяна. Ни веснушек, ни родинок, ни следов усталости. Идеальная. Слишком идеальная. Как будто её создавали в лаборатории, подбирая каждую деталь.

Но глаза... глаза были не из лаборатории.

Огромные, серые, с холодным стальным отливом, который делал их похожими на лезвия. Они смотрели на меня с высоты её роста — она была почти одного со мной роста, только чуть ниже, но казалась выше из-за этой своей расслабленной, надменной позы. В этих глазах не было ни удивления, ни злости, ни даже обычного любопытства. Там была насмешка. Изучающая, острая, как скальпель.

Губы — пухлые, естественного розового цвета, чуть приоткрыты в лёгкой улыбке. Не доброй. Не злой. Просто — констатирующей. Она знала что-то, чего не знал я. И это её забавляло.

На ней был простой черный свитер с высоким горлом, который облегал её фигуру, но не подчеркивал — словно ей не нужно было ничего подчеркивать. Джинсы, темные, узкие, без дырок и потертостей. На ногах — кожаные лоферы без каблука. Никаких украшений, кроме тех самых часов на запястье. Она выглядела так, будто собралась на прогулку, а не на лекцию. Или будто лекции для неё — это и есть прогулка.

Она не двигалась. Просто стояла, прислонившись к стене, и смотрела на меня. С легкой улыбкой, которая не касалась глаз.

— Проблемы? — повторила она. Голос у неё был низкий, чуть хрипловатый, с интонацией человека, который никогда никуда не торопится.

Я молчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что все слова, которые я приготовил на случай встречи с ней, вылетели из головы. Потому что она появилась неожиданно, не вовремя, не так, как я планировал.

— Я... — начал я. Голос сел. Я прочистил горло. — Я не...

— Не надо, — перебила она. Оттолкнулась от стены и сделала шаг ко мне.

Она остановилась в шаге от меня. Теперь я чувствовал запах. Дорогой парфюм — не резкий, не сладкий, а какой-то сложный, с нотами цитруса, дождя и свежей мяты. Он кружил голову, путал мысли. Я ненавидел этот запах за то, что он делал со мной.

— Забыл айфон в комнате, — выпалил я. Первое, что пришло в голову. Та же ложь, которую я репетировал про себя, пока стоял у двери. — Жду, когда кто-нибудь откроет.

Она смотрела на меня. Не мигая. Серые глаза впивались в мои, и я чувствовал, как она сканирует меня, просвечивает насквозь, видит каждую мысль, каждую неуверенность.

— Врешь ты плохо, — сказала она и улыбнулась чуть шире. — Но стараешься. Это плюс.

Она сделала еще шаг — теперь мы стояли так близко, что я мог разглядеть крапинки в ее глазах. Серые, с золотыми искрами. Необычные. Почти нечеловеческие.

Ее рука поднялась. Я напрягся — не зная, чего ожидать. Но она просто протянула ладонь к сканеру. В пальцах — тонкая пластиковая карта. Белая, с золотым тиснением. Не такая, как у меня.

Она приложила карту.

Сканер мигнул зеленым. Дверь щелкнула — коротко, сухо, как выстрел. И открылась.

Я смотрел на проем. Там, за дверью, был коридор. Светлый, широкий, с ковровой дорожкой на полу. Дорогой. Чужой. Тот, куда мне не было входа.

Я сделал шаг вперед.

Дверь захлопнулась.

Быстро. Резко. Металлический звук, который прозвучал как приговор.

Я обернулся. Микаэла стояла, все так же прислонившись к стене, но теперь уже с другой стороны — там, где я стоял минуту назад. Карта исчезла в кармане ее джинсов. На лице — все та же легкая улыбка.

— Ой, — сказала она. — Кажется, закрылась.

Я смотрел на нее. На ее спокойное лицо, на ее расслабленную позу, на эту улыбку, которая не сходила с губ. Она издевалась. Открыто, беззастенчиво, играючи. Как кошка с мышкой, которая забежала не туда.

— Зачем ты... — начал я.

— Профессор Роуч, — перебила она, как будто не слышала моего вопроса. — Сказал мне найти тебя.

Она подняла бровь. Одна бровь, чуть выше другой. Идеальный, выверенный жест, который выглядел естественно только на ней.

— Ты не пришел на лекцию, — продолжила она. — А он, представь себе, ждал. Говорят, ты единственный, кто шарит в квантовых алгоритмах. Ну, кроме меня, конечно.

Она усмехнулась. Коротко, беззвучно. И я понял, что это — ее мир. Здесь, в этом коридоре, в этом крыле, в этой академии, она была дома. А я — случайный прохожий, который забрел не в тот двор.

— Так что, — она оттолкнулась от стены и прошла мимо меня, даже не взглянув, — пойдем, провожу.

Она шла по коридору, не оборачиваясь. Ее шаги были легкими, почти неслышными. Я стоял и смотрел ей вслед. На ее спину, на золотистые волосы, которые покачивались в такт шагам.

Внутри меня боролись два чувства. Одно — холодное, расчетливое, которое говорило: «Она — ключ. Она знает Авианну. Она может помочь. Используй это». Другое — горячее, сбивающее с толку, которое шептало: «Она красивая. Слишком красивая. Осторожно».

Я сделал шаг. Потом другой. Пошел за ней.

Она услышала мои шаги и чуть замедлилась, пропуская меня вперед. Я поравнялся с ней. Мы шли по пустому коридору, и звук моих кроссовок по мрамору казался грубым и неуместным рядом с ее бесшумными лоферами.

— Ты брат той девушки, — вдруг сказала она.

Это был не вопрос. Я понял это сразу — по интонации, по паузе, которую она сделала перед словами. Она не спрашивала. Она утверждала.

— Да, — сказал я. Голос прозвучал хрипло. Я снова прочистил горло.

Она не смотрела на меня. Смотрела прямо перед собой, на свет в конце коридора.

— Мне жаль, — сказала она.

Я ждал стандартную фразу. Соболезнования, которые говорят, когда не знают, что сказать. Что-то вроде «она была хорошей» или «все будет хорошо». Но она сказала другое.

— Она была... настоящей, — Микаэла чуть прищурилась, как будто вспоминала что-то далекое. — Здесь это редкость.

Я споткнулся. Буквально. Нога зацепилась за собственную ступню, и я едва не упал. Удержался в последний момент, схватившись за стену. Сердце колотилось где-то в горле.

Она заметила. Конечно, заметила. Но не подала вида. Только уголок губ чуть дрогнул.

— Вы были подругами? — спросил я. Голос прозвучал глупо. Слишком громко, слишком резко. Я ненавидел себя за это.

Микаэла усмехнулась. Коротко, беззвучно.

— Нет, — сказала она. — Здесь ни у кого нет друзей. Есть сообщники и конкуренты.

Она повернула голову и посмотрела на меня. В ее глазах было что-то, чего я не ожидал. Не насмешка. Не холод. Что-то другое. Живое.

— Но Авианна однажды защитила меня от придурков, — продолжала она. — С тех пор я относилась к ней... нормально.

Она снова отвернулась. Пошла быстрее, и мне пришлось ускорить шаг, чтобы не отставать.

Я смотрел на ее профиль и не верил. Микаэла Леррис. Ледяная принцесса. Девушка, которую все боятся или ненавидят. Девушка, чей отец — один из самых богатых людей страны. И она сказала, что Авианна защитила ее. Авианна, у которой не было ни денег, ни связей, ни даже нормальной куртки. Защитила Микаэлу Леррис.

В голове не укладывалось.

— Она... — начал я и замолчал. Не знал, что спросить.

— Она была смелая, — сказала Микаэла, как будто прочитала мои мысли. — Глупая, но смелая. Здесь это не выгодно. Быть смелым.

Она остановилась. Я тоже.

Мы стояли перед дверью аудитории Роуча. Я узнал её — та же табличка с номером, тот же тяжелый дуб, тот же свет над дверью. Я должен был быть здесь час назад.

Микаэла развернулась ко мне.

И вдруг встала на цыпочки.

Я не успел среагировать. Ее руки поднялись к моей шее, и я почувствовал, как ее пальцы касаются воротника моей рубашки. Прохладные. Сухие. Уверенные.

Она поправила воротник. Одно движение — быстрое, точное, как будто она делала это сотни раз. Как будто мы были знакомы вечность. Как будто она имела право.

Я замер. Не дышал.

Она опустилась на полную ступню, но не отошла. Осталась так близко, что я слышал ее дыхание. Ровное, спокойное. Как будто ничего не случилось.

Ее глаза смотрели в мои. Серые, глубокие, с этими странными золотыми искрами, которые я заметил только сейчас.

— Удачи, стипендиат, — сказала она. Голос — тихий, почти шепот. — Не опозорься.

И в ее глазах мелькнуло что-то. Что-то, чего я не мог понять. Интерес? Вызов? Или просто насмешка? Я не знал.

Она отвернулась и пошла по коридору. Быстро, легко, не оборачиваясь. Волосы покачивались в такт шагам. Запах ее духов остался в воздухе — цитрус, дождь, мята.

Я стоял у двери аудитории и смотрел ей вслед. Внутри что-то екнуло. Глухо, больно, совсем не вовремя.

Я закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Потом еще один.

— Не сейчас, — прошептал я. — Не сейчас.

Но пальцы все еще помнили холод ее рук на своей шее. А в голове звучал ее голос. «Удачи, стипендиат».

Я открыл глаза. Повернулся к двери. Толкнул её.

Аудитория Роуча ждала. Но я был уже не здесь. Я был там, в коридоре, у закрытой двери, которую она открыла и тут же захлопнула перед моим носом. Я был там, где ее пальцы касались моего воротника. Я был там, где ее глаза смотрели в мои и видели что-то, чего не видел я.

Глава 6

Я опоздал на десять минут.

Это само по себе было ошибкой. Я знал это, когда открывал тяжелую дубовую дверь и чувствовал на себе взгляды всех, кто уже сидел на своих местах. Вайпер-Холл не прощает опозданий. Особенно стипендиатам. Особенно после того, как тебя уже отметили как мишень.

Дверь скрипнула громче, чем нужно. Я вошел в аудиторию, стараясь ступать как можно тише, но мои старые кроссовки предательски скрипели на полированном полу. Все головы повернулись ко мне. Кто-то усмехнулся. Кто-то перешепнулся с соседом. Дориан Грейсток, развалившийся на первом ряду, даже не повернул головы — только усмешка дернула уголок его рта. Кайл Ашфорд сидел рядом с ним и смотрел на меня с ленивым презрением, как на провинившуюся дворнягу, которая забежала не на ту территорию.

— Мистер Вентрис, — голос профессора Роуча прозвучал тонко, почти жалобно. — Мы уже начали.

— Извините, — сказал я. Никаких объяснений. Они здесь никому не нужны.

Я прошел к задним рядам, туда, где в прошлый раз было свободное место. По пути кто-то выставил ногу — я перешагнул, не глядя. Кто-то бросил вслед: «Стипендиат проспал». Смешок. Я не обернулся.

Сел на свое место. Достал тетрадь. Ручку. Сделал вид, что готовлюсь записывать.

Но я смотрел на Роуча.

Профессор Роуч стоял у кафедры. Он был стар. Не просто в возрасте, а какой-то изношенный, как старая вещь, которую давно пора выбросить, но все еще используют по привычке. Его костюм — дорогой, но мятый, будто он спал в нем. Рубашка под пиджаком расстегнута на верхнюю пуговицу, галстук завязан криво, съехал набок. Седая бородка неопрятно топорщилась, волосы на голове редкие, жидкие, зачесанные на лысину неудачной попыткой скрыть то, что скрыть уже невозможно.

Но самое отталкивающее в нем были руки.

Они лежали на кафедре — маленькие, белые, с выступающими венами и желтоватыми ногтями. И они были влажными. Всегда влажными. Роуч то и дело вытирал ладони о платок — белый, с вышитыми инициалами, который торчал из нагрудного кармана. Платок уже был мокрым, но профессор продолжал вытирать руки, словно боялся, что они оставят следы на бумагах. Или что кто-то заметит эту влажность и сделает какие-то свои выводы.

Его глаза были хуже рук.

Бегающие. Постоянно в движении. Они перелетали с одного студента на другого, с доски на окно, с потолка на пол. Ни на чем не задерживались дольше секунды. Как будто он боялся, что если остановит взгляд на ком-то одном, то этот кто-то увидит в его глазах что-то, чего видеть не должен.

— Итак, — голос Роуча дрожал. Тонкий, неуверенный, он то повышался, то срывался в шепот. — Продолжим с квантовых алгоритмов. На прошлом занятии мы говорили о...

Он замолчал. Снова вытер руки. Платок промок насквозь.

Я сидел и смотрел на него. В моей голове, в том месте, где я хранил все, что касалось Авианны, открывалась папка с именем Роуч. В ней были сообщения из телефона Кайла. Строки, которые я перечитывал десятки раз за эту ночь.

Авианна была в его проекте. Авианна писала код. Авианна задавала вопросы. А Роуч — этот старик с потными ладонями и бегающими глазами — он знал. Он все знал. Знал, что код, который Кайл собирался сдать как свой, на самом деле написан не им. Знал, что Авианна талантливее любого из этих богатых мальчиков. Знал, что она начала понимать, во что ввязалась. И он ничего не сделал. Или сделал то, что нужно Кайлу.

Я сжал ручку так, что она хрустнула.

Роуч продолжал лекцию. Его голос вибрировал, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Он говорил о суперпозиции, о квантовой запутанности, о том, что измерения меняют результат. Я слушал вполуха — все это я знал лучше него. Но я смотрел. Смотрел на его руки, которые не переставали вытирать пот. На его глаза, которые метались по аудитории. На его лицо, которое покрывала легкая испарина, несмотря на то, что в аудитории было прохладно.

И я видел, как он боится.

Это было не просто волнение перед аудиторией. Это был страх. Холодный, животный страх, который въелся в него, который не отпускал ни на секунду. Он боялся смотреть на студентов. Боялся, что кто-то из них спросит о чем-то, на что он не захочет отвечать. Боялся, что кто-то из них знает то, что знает он.

Особенно он боялся смотреть на Кайла.

Я заметил это не сразу. Но чем дольше я наблюдал, тем отчетливее становилось. Каждый раз, когда Кайл шевелился, Роуч вздрагивал. Каждый раз, когда Кайл что-то шептал Дориану, Роуч бросал в его сторону быстрый, испуганный взгляд. Как собака, которая ждет удара. Как человек, который знает, что его хозяин может в любой moment дернуть за поводок.

Вот и сейчас. Кайл наклонился к Дориану. Что-то сказал — я не расслышал. Дориан усмехнулся. И Роуч, который в этот момент писал на доске какую-то формулу, замер. Его рука с мелом застыла в воздухе на секунду. Потом он медленно обернулся, бросил тот самый взгляд — быстрый, испуганный, и снова отвернулся к доске.

Я смотрел на это и чувствовал, как внутри меня закипает что-то темное. Роуч боялся Кайла. Профессор, который должен был учить, наставлять, быть авторитетом — он боялся студента. Боялся, потому что этот студент знал о нем что-то, что могло его уничтожить. Или потому что этот студент платил ему. Или и то, и другое.

Я вспомнил Лилиан. Ее слова о Кайле, которые она произносила шепотом, оглядываясь по сторонам. «Он опасен». И ее слова о Роуче: «Она говорила про какой-то проект. Профессор Роуч». Авианна была в проекте Роуча. Авианна начала задавать вопросы. Авианна узнала что-то, что не должна была знать. И через месяц она прыгнула с крыши.

Или ее прыгнули.

Роуч что-то говорил. Его голос звучал где-то далеко, как фон. Я смотрел на его спину, ссутуленную, с выпирающими лопатками. На его залысину, блестящую от пота под светом ламп. На его руки, которые дрожали, когда он держал мел.

Продажный профессор. Соучастник. Может быть, не убийца. Но тот, кто закрыл глаза. Тот, кто промолчал. Тот, кто получил свою долю за то, что проект Кайла утвердили, даже если код был дерьмом.

Я смотрел на него и представлял, как Авианна сидела в этой же аудитории. На этом же ряду, может быть. Смотрела на этого же профессора. Слушала его лекции. Думала, что он поможет ей, научит, откроет дорогу. А он продал ее. Продал за деньги Кайла Ашфорда. За обещания. За безопасность.

Я сжал ручку так, что пластик треснул.

— Мистер Вентрис, — голос Роуча вырвал меня из размышлений. Он смотрел в мою сторону, но не на меня. В сторону. — Вы слушаете?

— Да, — сказал я. Голос прозвучал ровно, спокойно. Как будто ничего не случилось.

— Тогда повторите, что я только что сказал о декогеренции.

В аудитории стало тихо. Все повернулись ко мне. Дориан ухмыльнулся. Кайл смотрел с ленивым интересом. Они ждали, что я провалюсь. Ждали, что я, стипендиат, который опоздал на лекцию, не смогу ответить на вопрос профессора.

Я посмотрел на Роуча. В его глазах — бегающих, испуганных — мелькнуло что-то. Может быть, надежда, что я отвечу. Или страх, что я отвечу слишком хорошо. Я не знал. И мне было все равно.

— Декогеренция, — сказал я, — это процесс потери квантовой когерентности квантовой системы при взаимодействии с окружающей средой. В результате суперпозиция состояний разрушается, и система переходит в классическое состояние. Вы только что объясняли это на примере кота Шредингера, который перестает быть одновременно живым и мертвым в момент, когда мы открываем ящик.

В аудитории тишина. Я не смотрел на Роуча. Я смотрел на Кайла. Он перестал улыбаться.

— Но если говорить о более точной формулировке, — продолжил я, — то декогеренция не является измерением в квантовом смысле. Это необратимый процесс, который возникает из-за запутывания системы с огромным количеством степеней свободы окружения. На математическом уровне это описывается редукцией матрицы плотности к диагональному виду в определенном базисе. Если хотите, я могу вывести формулу на доске.

Роуч моргнул. Его рука с мелом замерла.

— Достаточно, — сказал он тихо. — Садитесь.

Я сел. В аудитории было тихо. Даже Дориан не усмехнулся. Кайл смотрел перед собой, не оборачиваясь. Я видел, как напряглись его плечи. Ему не понравилось, что я ответил. Ему не понравилось, что я знаю больше, чем должен знать стипендиат.

Роуч продолжил лекцию. Его голос дрожал сильнее, чем раньше. Он снова вытирал руки платком, хотя те были сухими. Он избегал смотреть в мою сторону.

Я смотрел на него и думал о том, что знаю.

Знаю, что он — соучастник. Знаю, что он продался. Знаю, что он боится Кайла. Знаю, что он знает правду о том, что случилось с Авианной.

Но я не мог спросить его сейчас. Не мог подойти после лекции и сказать: «Я знаю, что вы сделали. Расскажите мне все». Потому что он испугается. Потому что он побежит к Кайлу. Потому что Кайл — сын миллиардера, а я — никто.

Мне нужно было найти другой способ. Доказательства. Неопровержимые. Такие, от которых он не сможет отвертеться. Такие, которые сломают его.

Лекция тянулась медленно. Роуч бубнил о формулах, которые я знал наизусть. Я делал вид, что записываю, но на самом деле я писал другое. В своей тетради, на полях, я выводил схему. Роуч. Кайл. Проект. Авианна. Связи. Улики. То, что я уже знал. То, что мне еще предстояло узнать.

Я запишу его. Шаг за шагом. Доказательство за доказательством. Я найду то, что он скрывает. И когда найду — он ответит. За Авианну. За ее страх. За ее смерть.

Лекция закончилась.

Роуч собирал бумаги дрожащими руками, не глядя на студентов. Кайл и Дориан вышли первыми, даже не обернувшись. Их свита потянулась следом, громко переговариваясь, смеясь над чем-то, что я не слышал. Аудитория опустела быстро — здесь никто не задерживался после пар. Все спешили по своим делам: в столовую, в спортзал, в комнаты. К своей жизни, в которой мне не было места.

Я вышел в коридор последним.

Дверь за мной закрылась с глухим стуком. Я остановился на секунду, привыкая к свету — в аудитории было сумрачно, а здесь, в коридоре, яркие лампы резали глаза. Я сделал шаг. Потом другой. Потом заметил ее.

Микаэла стояла у стены, напротив двери. Прислонившись плечом к деревянной панели, руки скрещены на груди. Она ждала. Я понял это сразу — по тому, как она смотрела на дверь, по тому, как ее взгляд переместился на меня, когда я вышел. Она не смотрела в телефон, не листала ленту, не слушала музыку. Она просто стояла и ждала.

На ней был тот же черный свитер с высоким горлом, что и утром. Волосы, не стянутые в пучок, падали на плечи, переливаясь в свете ламп. Часы на запястье блеснули, когда она чуть изменила позу.

Она не улыбалась. Но и не хмурилась. Просто смотрела на меня своими серыми глазами, в которых сегодня не было той ледяной насмешки, что утром. Там было что-то другое. Любопытство? Интерес? Я не мог разобрать.

— Ждешь кого-то? — спросил я, подходя ближе.

Голос прозвучал суше, чем я хотел. Но я не умел иначе. Не с ней. Не после того, как она захлопнула дверь перед моим носом, а потом поправила мой воротник, как будто мы знакомы сто лет.

— Тебя, — ответила она просто.

Я остановился в шаге от нее. Достаточно близко, чтобы чувствовать запах ее духов — цитрус, дождь, мята. Достаточно далеко, чтобы не казаться навязчивым.

— Зачем?

Она чуть наклонила голову, рассматривая меня. Сверху вниз, хотя мы были почти одного роста. В этом жесте было что-то кошачье — медленное, изучающее, чуть надменное.

— Хотела убедиться, что ты не сбежал, — сказала она. — После того, что случилось.

Я не понял. Ничего не случилось. Лекция прошла как обычно. Роуч бубнил, я слушал, Кайл сидел в первом ряду и даже не обернулся. Дориан сегодня был тише, чем обычно. Может, потому что я ответил на вопрос Роуча лучше, чем они ожидали. Может, потому что готовили что-то другое.

— Ничего не случилось, — сказал я. — Обычная лекция.

— Я знаю, — Микаэла усмехнулась. Коротко, почти беззвучно. — Я была здесь. Ждала.

Она ждала. В коридоре. Полтора часа. Просто стояла у стены и ждала, когда закончится лекция, которую она даже не посещала.

— Зачем? — повторил я.

Она не ответила сразу. Оттолкнулась от стены, сделала шаг ко мне. Теперь между нами было меньше полуметра. Я мог разглядеть крапинки в ее глазах — серые с золотом. Мог увидеть, как блестят ее губы в свете ламп. Мог услышать ее дыхание — ровное, спокойное.

— Ты хорошо ответил, — сказала она. — На вопрос Роуча. Я слышала.

— Ты слышала через дверь?

— У меня хороший слух, — она пожала плечами. — И мне было интересно. Ты действительно гений или просто везучий?

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня. В ее глазах не было насмешки. Было что-то другое — изучающее, оценивающее. Как будто она решала, стою ли я того, чтобы тратить на меня время.

— Гений — это тот, кто находит то, что ищет, — сказал я. — Я пока ничего не нашел.

Она прищурилась. Чуть-чуть, едва заметно.

— Что ты ищешь, Вентрис?

Вопрос повис в воздухе. Я мог бы сказать правду. Мог бы сказать, что ищу убийц своей сестры. Что ищу правду, которую они спрятали. Что ищу способ разрушить их мир, камень за камнем. Но я не сказал.

— Ответы, — сказал я. — На вопросы, которые мне задали.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом кивнула, как будто услышала то, что хотела.

— Ладно, — сказала она. — Пойдем.

— Куда?

— Я проголодалась, — она развернулась и пошла по коридору, не оборачиваясь. — Ты идешь?

Я смотрел ей вслед. Золотистые волосы покачивались в такт шагам. Свитер облегал ее фигуру, подчеркивая хрупкость, которую она прятала за своей надменной позой. Она шла быстро, уверенно, как человек, который никогда не сомневается, что за ним пойдут.

Я пошел.

Она привела меня не в столовую. Мы прошли через внутренний двор, мимо фонтана с золотыми рыбками, который сегодня не работал — вода застыла, рыбки неподвижно висели в толще, как янтарные украшения. Дождь перестал, но воздух был влажным, холодным, с запахом мокрой листвы и земли.

Микаэла шла впереди, не оборачиваясь. Я смотрел на ее спину и думал о том, что она задумала. Она не могла просто так ждать меня полтора часа в коридоре. Не могла просто так позвать с собой. У нее была цель. И я должен был понять, какая.

Мы зашли в маленькое кафе на первом этаже гуманитарного корпуса. Я не знал, что оно здесь есть. Внутри было тихо, уютно, пахло кофе и выпечкой. Несколько столиков, мягкие кресла, приглушенный свет. Никто из студентов сюда не заходил — может, потому что было еще рано, может, потому что это место было для своих.

Микаэла выбрала столик у окна. Села, положив ногу на ногу, откинулась на спинку кресла. Я сел напротив.

Официант — парень в белом фартуке — подошел почти сразу. Микаэла заказала капучино и круассан. Я — черный чай. Когда официант ушел, она посмотрела на меня.

— Ты не пьешь кофе, — сказала она. Это был не вопрос.

— Нет.

— Почему?

— Не люблю горечь.

Она усмехнулась. Не насмешливо — скорее задумчиво.

— Интересно, — сказала она. — Большинство людей пьют кофе, чтобы казаться взрослыми. Или чтобы взбодриться. А ты просто не любишь горечь.

— Горечь никому не нравится, — сказал я. — Просто многие привыкли.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Серые глаза, золотые искры. В них не было того холода, который я видел в столовой, когда она сидела в наушниках и смотрела в телефон. Там было что-то живое.

— Ты странный, Вентрис, — сказала она. — Для стипендиата.

— А какие они, стипендиаты?

— Обычно они боятся, — сказала она просто. — Боятся здесь находиться. Боятся говорить. Боятся смотреть в глаза. А ты не боишься. Ты смотрел на Кайла так, будто хотел его убить.

Я напрягся. Не показал, но внутри все сжалось. Она заметила. Она все замечала.

— Я просто смотрел, — сказал я.

— Ты смотрел, как хищник смотрит на добычу, — она не отвела взгляда. — И это интересно. Потому что ты здесь один. У тебя нет ни денег, ни связей, ни даже нормальной куртки. А ты смотришь на Кайла Ашфорда так, будто он уже мертв.

Я молчал. Не знал, что ответить. Она видела то, что я старался скрыть. И она не боялась об этом говорить.

Принесли заказ. Капучино, круассан, чай. Микаэла отпила из чашки, отломила кусочек круассана. Ела она аккуратно, почти не глядя на еду — все так же смотрела на меня.

— Я не хочу, чтобы ты думал, что я помогаю тебе из жалости, — сказала она вдруг. — Или потому что я добрая. Я не добрая.

— Я не думал, — сказал я.

— Хорошо, — она кивнула. — Потому что я хочу, чтобы мы были честны друг с другом. Насколько это возможно.

Я ждал. Она отставила чашку, сложила руки на столе.

— Мне нужно кое-что сделать, — сказала она. — И я не могу сделать это одна.

— Что?

Она помолчала. Ее пальцы барабанили по столешнице — нервный жест, которого я раньше не замечал. Она была не такой спокойной, как хотела казаться.

— Взломать кое-что, — сказала она.

Я насторожился. Взлом. Она знала, что я умею. Знала еще до того, как мы встретились. Или догадалась. Или проверила.

— Что именно? — спросил я.

— Документы, — она говорила тихо, почти шепотом, хотя в кафе никого не было. — Личные документы. Которые хранятся на сервере моего отца.

Я смотрел на нее. Она смотрела на меня. В ее глазах не было той уверенности, с которой она поправляла мой воротник. Там было что-то другое. Уязвимость.

— Зачем тебе это? — спросил я.

Она усмехнулась. Но усмешка вышла кривой, не такой, как раньше.

— Папа думает, что я тупая кукла, — сказала она. — Красивая, пустая, которую можно выдать замуж за кого-то из своих партнеров и забыть. Он не разговаривает со мной о делах. Не советуется. Не спрашивает моего мнения. Я для него — декорация.

Она замолчала. Ее пальцы перестали барабанить по столу.

— Я хочу доказать обратное, — продолжила она. — Хочу показать ему, что я не просто игрушка. Что я могу быть частью бизнеса. Что я умнее, чем он думает.

Она посмотрела на меня. В ее глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал. Надежда? Или отчаяние?

— Поможешь? — спросила она.

И улыбнулась.

Впервые за все время, что я ее знал — а знал я ее всего несколько часов, но казалось, что дольше, — она улыбнулась не насмешливо, не надменно, не холодно. Она улыбнулась почти по-детски. Открыто, немного неуверенно, как ребенок, который протягивает руку и не знает, возьмут ли ее.

Эта улыбка сломала что-то во мне. Тот холодный, расчетливый механизм, который я выстроил вокруг себя, чтобы не чувствовать, чтобы не отвлекаться, чтобы помнить, зачем я здесь. Он дал трещину.

Я смотрел на нее. На золотистые волосы, которые падали на плечи. На серые глаза, в которых сегодня не было льда. На эту улыбку — искреннюю, почти детскую, которая делала ее не ледяной принцессой, а просто девушкой. Девушкой, которая хочет, чтобы ее увидели. Услышали. Приняли всерьез.

Я должен был сказать нет. Я должен был держаться от нее подальше. Потому что она — дочь человека, который, возможно, причастен к смерти моей сестры. Потому что она — ключ к миру, который я собираюсь разрушить. Потому что если я подпущу ее слишком близко, я не смогу сделать то, что должен.

Я должен был сказать нет.

— Хорошо, — сказал я. — Помогу.

Она моргнула. Улыбка стала шире.

— Правда?

— Правда.

Я смотрел на нее и понимал, что это — ошибка. И что я не могу поступить иначе.

Потому что мне нужен доступ к ее отцу. Потому что ее отец — один из тех, кто финансирует проект Роуча. Потому что если я войду в его систему, я найду то, что ищу. Улики. Доказательства. Имена.

Она предлагала мне ключ. Не зная об этом. Не подозревая, что я пришел сюда не за дипломом и не за друзьями. Что я пришел за правдой. И что правда эта уничтожит ее мир.

Я смотрел на ее улыбку и чувствовал себя ублюдком.

— Но есть условия, — сказал я.

Она насторожилась.

— Какие?

— Ты делаешь то, что я говорю. Когда я говорю. Без вопросов. И ты не лезешь в то, что не касается тебя.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Серые глаза изучали, взвешивали, оценивали.

— Ты говоришь как человек, который что-то скрывает, — сказала она.

— Ты тоже, — ответил я.

Она усмехнулась. Но теперь в этой усмешке не было холода. Было что-то другое — признание. Она кивнула.

— Договорились, — сказала она. — Без вопросов.

Она протянула руку. Я посмотрел на ее ладонь — тонкую, с длинными пальцами, без колец. Пожал. Ее пальцы были прохладными, как и утром, когда она поправляла мой воротник.

Мы сидели так несколько секунд. Ее рука в моей. Ее глаза смотрят в мои. Между нами — тишина, в которой я слышал только свое сердце. Оно билось чаще, чем нужно.

— Завтра, — сказала она, убирая руку. — После лекций. Я покажу, что нужно взломать.

— Хорошо.

Она взяла чашку, отпила капучино. Поставила на блюдце.

— Ты ведь не просто так приехал сюда, Вентрис, — сказала она. — Я знаю.

Я молчал.

— Ты приехал из-за сестры, — продолжила она. — Я не знаю, что ты ищешь. Но я вижу это в твоих глазах. Тот же взгляд, что у Авианны был. Когда она смотрела на что-то и не могла остановиться.

Я сжал кружку с чаем. Горячо. Обжигает пальцы. Но я не отпускал.

— Я не буду спрашивать, — сказала Микаэла. — Я обещала. Но я хочу, чтобы ты знал: я не враг. Авианна защитила меня однажды. Я помню это. И я помню, что она говорила о тебе.

— Что она говорила? — спросил я. Голос прозвучал хрипло.

Микаэла посмотрела на меня. В ее глазах мелькнуло что-то — нежность? Грусть?

— Она говорила, что ты — самый умный человек, которого она знает. И самый упрямый. И что если она попадет в беду, ты придешь. Даже если тебе придется пройти сквозь стены.

Я отвернулся к окну. Там, за стеклом, начинался новый дождь. Мелкий, холодный, он размывал очертания зданий, превращая мир в серое пятно.

— Я здесь, — сказал я тихо.

— Я знаю, — ответила Микаэла. — Поэтому я и попросила тебя помочь. Потому что если ты пришел сюда ради правды, то ты не отступишь. А мне нужен кто-то, кто не отступает.

Я посмотрел на нее. Она смотрела на меня. В ее глазах не было льда. Не было насмешки. Там было что-то другое — понимание. Как будто она знала, что я иду по лезвию. И не боялась идти рядом.

— Завтра, — сказал я. — После лекций.

— После лекций, — повторила она.

Я встал. Она осталась сидеть, сжимая чашку с остывшим капучино.

— Элиан, — позвала она, когда я уже взялся за дверь.

Я обернулся.

— Будь осторожен с Кайлом, — сказала она. — Он не прощает тех, кто умнее его.

Я кивнул. Вышел в коридор.

Дождь хлестал по стеклам. Внутри меня — холод и огонь одновременно. Я нашел то, зачем пришел. Доступ. Ключ. Возможность продвинуться в расследовании. Но цена была выше, чем я думал.

Потому что я смотрел на ее улыбку — искреннюю, почти детскую — и чувствовал, как внутри меня что-то смещается. То, что я считал мертвым. То, что я убил в себе, когда получил письмо Авианны.

Я не мог позволить себе этого. Не сейчас. Не с ней.

Я шел по коридору, слушая, как дождь барабанит по крыше, и повторял про себя: она — ключ. Она — цель. Она — дочь человека, который, возможно, убил мою сестру.

Но в груди билось что-то, что не слушалось логики.

Я сжал кулаки. Сделал глубокий вдох.

— Завтра, — прошептал я. — Завтра я сделаю то, зачем пришел.

Глава 7

Лекции закончились. И вместе с ними закончилась моя способность притворяться, что я слушаю.

Я сидел в аудитории, смотрел на Роуча, который что-то бубнил о квантовой запутанности, и думал о другом. О ней. О том, что она сказала в кафе. О том, как она улыбнулась — не надменно, не холодно, а почти по-детски. О том, как ее пальцы коснулись моих, когда мы жали друг другу руки.

Я не должен был думать о ней. Я должен был думать о Роуче. О Кайле. О проекте. О сообщениях, которые я нашел в телефоне Кайла. О том, что Авианна знала что-то, что стоило ей жизни.

Но мысли возвращались к ней. К Микаэле Леррис. К девушке, которую я должен был использовать как ключ, а теперь не знал, смогу ли.

После последней лекции я вышел в коридор. Она не ждала меня у двери — мы договорились встретиться позже, в месте, где нас никто не увидит. Она сказала: «Крыша технического корпуса. В шесть. Никто туда не ходит». Я кивнул. Она ушла, не оборачиваясь.

Технический корпус стоял в дальнем конце кампуса, за спортивным комплексом. Старое здание, которое редко использовали — здесь были мастерские, склады, лаборатории, которые давно не работали. Студенты сюда не заглядывали. Охрана появлялась раз в час, если вообще появлялась.

Я поднялся по лестнице на последний этаж. Дверь на крышу была открыта — видимо, она позаботилась об этом заранее. Я вышел на плоскую, залитую серым бетоном площадку.

Она уже была там.

Сидела на парапете, свесив ноги вниз. Ветер трепал ее волосы, которые сегодня были распущены и падали на плечи золотистыми волнами. На ней была та же черная водолазка, что и утром, и темные джинсы. Она смотрела на закат — небо над академией окрасилось в розовый и фиолетовый, и этот свет падал на ее лицо, делая его почти нереальным.

Я подошел. Остановился в шаге от нее.

— Ты не боишься высоты? — спросил я.

Она повернула голову, посмотрела на меня. В ее глазах не было той ледяной насмешки, что в коридоре, когда она захлопнула дверь перед моим носом. Там было что-то другое. Спокойствие? Усталость?

— Боюсь, — сказала она. — Поэтому и сижу здесь. Чтобы перестать бояться.

Она похлопала по бетону рядом с собой. Я сел. Между нами было полметра. Достаточно, чтобы не касаться. Достаточно близко, чтобы чувствовать ее запах — цитрус, дождь, мята.

Мы молчали несколько минут. Смотрели, как солнце садится за шпили академии. Внизу горели огни, кто-то смеялся, кто-то звал кого-то по имени. А здесь, наверху, было тихо. Только ветер и дыхание.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвала, — сказала она наконец.

— Знаю, — ответил я. — Ты говорила. Нужно взломать сервер.

Она кивнула. Отвернулась к закату.

— Я следила за своим отцом последние полгода, — сказала она. — Не потому что я параноик. Потому что он изменился. Стал скрытным. Постоянно говорит по телефону шепотом. Уходит в кабинет и запирает дверь. А недавно я нашла квитанцию о переводе. Крупную сумму. Акции, которые он перевел на счет какой-то фирмы. Я никогда о ней не слышала.

Она замолчала. Ее пальцы теребили край рукава — нервный жест, который я уже начал замечать.

— Я спросила у него, — продолжила она тихо. — За ужином. Сказала: «Папа, что за фирма?» Он посмотрел на меня так, будто я спросила, сколько у него любовниц. А потом улыбнулся. Той своей улыбкой, которая говорит: «Не лезь не в свое дело, девочка».

Она усмехнулась. Горько.

— Он всегда так делает. Когда я задаю вопросы, на которые он не хочет отвечать. Улыбается и говорит: «Микаэла, дорогая, это не твоего ума дело. Иди, займись чем-нибудь полезным. Например, выбери себе новое платье на благотворительный вечер».

Она повернулась ко мне. В ее глазах горело что-то — не злость, нет. Обида. Глубокая, давняя, которая копилась годами.

— Он думает, что я тупая кукла, — сказала она. — Красивая, пустая, которую можно выдать замуж за кого-то из его партнеров и забыть. Он не разговаривает со мной о делах. Не советуется. Не спрашивает моего мнения. Я для него — декорация. Предмет интерьера.

Я смотрел на нее. На эту девушку, у которой было все — деньги, красота, связи. И которая была так же одинока, как я. Может быть, даже больше.

— Ты не кукла, — сказал я.

Она посмотрела на меня. В ее глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность?

— Откуда ты знаешь? — спросила она. — Ты меня вообще не знаешь.

— Я знаю, что куклы не сидят на крыше и не следят за переводами своих отцов, — сказал я. — Куклы не крадут данные с серверов. И не рискуют, чтобы доказать, что они чего-то стоят.

Она смотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбалась в столовой — надменной, холодной. Другой. Настоящей.

— Ты странный, Вентрис, — сказала она. — Для стипендиата.

— Я уже слышал это — сказал я. — От тебя же.

Она усмехнулась. Достала из кармана джинсов салфетку. Обычную, белую, сложенную вчетверо.

— Смотри, — сказала она.

Она развернула салфетку на бетонном парапете. На ней была нарисована схема. Аккуратная, с пометками, стрелками, кружками. Я узнал план кампуса — корпуса, переходы, входы. Красным были отмечены камеры. Синим — посты охраны. Зеленым — то, что она назвала «слепые зоны», места, куда не доставали объективы.

Я смотрел на эту схему и не верил своим глазам. Она была идеальной. Профессиональной. На ней было столько деталей, что я понял: она готовилась не один день. Может быть, недели. Может быть, месяцы.

— Откуда ты... — начал я.

— Я наблюдала, — перебила она. — Ходила по кампусу в разное время. Смотрела, когда меняются посты, где какие камеры, куда они направлены. Разговаривала с охранниками. Они любят болтать с красивыми девушками.

Она пожала плечами, как будто это было чем-то обыденным. Как будто она не провела часы, изучая систему безопасности академии, чтобы однажды ночью пробраться туда, куда ей не положено.

— Ты не перестаешь меня удивлять, Леррис, — сказал я.

— Мика, — поправила она. — Я же сказала. Просто Мика.

— Мика, — повторил я. Имя прозвучало странно на моем языке. Слишком близко. Слишком лично.

Она смотрела на меня несколько секунд. Потом вернулась к схеме.

— Вот здесь главный серверный центр, — она ткнула пальцем в квадрат в центре карты. — Охрана — один человек в ночную смену. Я знаю его. Его зовут Гарри. Ему под пятьдесят, он любит поговорить. Особенно с девушками. Особенно с теми, которые слушают.

Она посмотрела на меня. В ее глазах блеснул азарт.

— Я отвлеку его. Скажу, что потеряла что-то, попрошу помочь. Он отведет меня в свою будку, будет рассказывать о своих котах. У него три кота, и он готов говорить о них часами.

— А я? — спросил я.

— Ты проходишь вот сюда, — она провела пальцем по схеме. — Здесь слепая зона. Камеры не достают. Потом спускаешься в серверную. Вход через технический коридор, запасной. Я проверила — дверь не закрыта, замок сломан уже год, никто не чинит.

Она подняла на меня глаза.

— Ты сможешь скопировать данные?

— Смогу, — сказал я. — Но мне нужно знать, что именно искать.

Она замялась. На секунду в ее глазах мелькнуло что-то — страх? Сомнение?

— Все, что связано с переводами за последний год, — сказала она. — Особенно те, где фигурирует фирма «Альтаир Инвест». И любые документы, где есть имя моего отца — Артур Леррис.

Она произнесла имя отца так, будто это было имя врага. Может быть, так и было. Я знал это чувство. Когда тот, кто должен быть твоей опорой, становится тем, от кого нужно защищаться.

— Хорошо, — сказал я. — Я найду.

Мы сидели молча. Ветер стих. Солнце почти село, оставив на небе только розовую полосу на горизонте. Огни внизу стали ярче.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила она вдруг.

Я посмотрел на нее. Она смотрела на свои руки, которые теребили край рукава.

— Ты мог бы отказаться, — продолжила она. — Сказать, что это не твое дело. Что ты здесь учиться пришел, а не воровать данные. Но ты согласился. Почему?

Я мог бы сказать правду. Мог бы сказать, что мне нужен доступ к серверам, чтобы найти информацию об Авианне. Что я использую ее так же, как она хочет использовать меня. Что для меня это — всего лишь шаг в расследовании.

Но я посмотрел на нее. На ее профиль, освещенный последними лучами заката. На ее пальцы, которые нервно теребили рукав. На ее губы, которые она кусала, когда волновалась.

И я не смог сказать правду.

— Потому что я знаю, каково это, — сказал я. — Когда тебя не видят. Когда ты для всех — просто ярлык. Стипендиат. Бедный. Никто.

Она подняла на меня глаза. В них было что-то, что заставило мое сердце биться чаще.

— Авианна тоже так говорила, — сказала она тихо. — Она говорила: «Ты — это не то, что о тебе думают другие. Ты — это то, что ты делаешь».

Я сжал челюсть. Авианна. Она знала. Она видела в Микаэле то, что другие не замечали. И она оставила мне подсказку. В письме. «Она не такая, как остальные. Она злая только снаружи, а внутри боится».

— Авианна была права, — сказал я. — Ты — не то, что о тебе думают другие.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась. Такая же улыбка, как в кафе — искренняя, почти детская. Которая снимала с нее маску ледяной принцессы и делала просто девушкой. Девушкой, которая боится, надеется, верит.

— Ты тоже, Вентрис, — сказала она. — Ты — не то, что о тебе думают другие.

Мы сидели так несколько секунд. Смотрели друг на друга. Ветер снова подул, растрепал ее волосы, и одна прядь упала на лицо. Она не убрала ее.

— Ночь, — сказала она наконец. — В два часа. Охрана спит, Гарри пьет кофе и смотрит видео с котами. Это лучшее время.

Я кивнул.

— В два, — повторил я.

Она встала. Отряхнула джинсы. Собрала волосы в пучок, закрепив резинкой, которую сняла с запястья.

— Не опаздывай, гений, — сказала она. — А то мне придется рассказывать Гарри о своих котах. А у меня нет котов.

Она улыбнулась. И пошла к двери. Я смотрел ей вслед. На ее спину, на ее шаги — легкие, быстрые, уверенные.

У двери она остановилась. Оглянулась.

— Элиан, — сказала она.

— Да?

— Будь осторожен. Если нас поймают... это будет конец. Для нас обоих.

Я смотрел на нее. На ее лицо, освещенное слабым светом из окна. На ее глаза, в которых не было льда. Там была тревога.

— Я буду осторожен, — сказал я.

Она кивнула. И исчезла за дверью.

Я остался один. На крыше. В темноте, которая сгущалась вокруг. Ветер дул сильнее, и я чувствовал, как он пробирается под толстовку, холодный, противный.

Но внутри меня было тепло. Там, где она сидела. Там, где она улыбнулась. Там, где она сказала мое имя.

Я сжал кулаки.

— Ты идиот, — прошептал я себе. — Ты здесь не для этого. Ты здесь для Авианны. Для правды. Для мести.

Но в груди билось что-то, что не слушалось логики. Что-то, что появилось, когда она поправила мой воротник. Что-то, что выросло, когда она улыбнулась в кафе. Что-то, что пульсировало сейчас, когда я вспоминал, как она сказала мое имя.

Я не мог позволить себе этого. Не сейчас. Не с ней.

Я встал. Подошел к двери. Спустился по лестнице.

В коридорах было пусто. Только эхо моих шагов. Я шел и думал о плане. О серверной. О данных, которые нужно скопировать. О том, что я найду там, среди переводов ее отца, что-то, что свяжет его с проектом Роуча. Что-то, что приблизит меня к правде об Авианне.

Я должен был думать об этом. Только об этом.

Но в голове все равно было ее лицо. Ее улыбка. Ее голос, который сказал: «Элиан».

Я вошел в свою комнату. Закрыл дверь. Сел за стол. Открыл ноутбук.

До двух часов было еще время. Я подготовлюсь. Проверю код. Убежусь, что флешка работает. Что программа копирования не подведет.

Я работал. Но мысли были не с кодом. Они были там, на крыше, где она сидела на парапете и смотрела на закат.

Я не должен был чувствовать этого. Не должен был хотеть ее улыбки. Не должен был ждать момента, когда увижу ее снова.

Я не спал.

Не потому что не мог. Потому что не хотел. Потому что каждая секунда, проведенная с закрытыми глазами, была секундой, которую я мог бы потратить на подготовку. Я проверил код три раза. Потом четвертый. Потом пятый. Флешка висела на шее, под толстовкой, рядом с письмом Авианны. Я касался ее пальцами, проверяя, на месте ли. Каждый раз, когда я чувствовал холод пластика, внутри меня успокаивалось что-то. Все готово. Все работает. Осталось только сделать.

В час ночи я вышел из комнаты.

Коридоры общежития были пусты. Свет погашен, только аварийное освещение — тусклые лампы на стенах, которые отбрасывали длинные, искаженные тени. Мои шаги звучали глухо, я старался ступать на пятки, чтобы не скрипеть. Пластиковая карта пропуска была у меня в кармане — на случай, если придется возвращаться через главный вход. Но я надеялся, что не придется.

Я вышел через запасную дверь, которую нашел еще в первый день. Замок там был сломан, и никто не чинил — кому придет в голову, что стипендиат будет пользоваться запасным выходом? Темнота ударила в лицо. Холодный воздух, запах мокрой листвы, далекий шум трассы за стенами академии. Небо было чистым — луна спряталась за облаками, звезды не горели. Идеальная ночь для того, чтобы быть незамеченным.

Я двинулся к техническому корпусу.

Маршрут, который нарисовала Микаэла, я запомнил с первого взгляда. Каждый поворот, каждая слепая зона, каждая камера, которую нужно обойти. Я шел быстро, но не бежал — бег привлекает внимание. Моя тень скользила по стенам, сливаясь с темнотой. Я чувствовал себя призраком. Или вором. Может быть, и тем, и другим.

Она ждала меня у технического корпуса.

Я увидел ее издалека — темную фигуру на фоне серой стены. Она стояла неподвижно, прислонившись к углу здания, и, казалось, была частью ночи. Но когда я подошел ближе, я понял, что даже в темноте, даже в черной одежде, даже с волосами, спрятанными под капюшон, она выглядела так, будто собралась на светский раут.

На ней был черный свитер — тот же, что и днем, или другой, я не мог разобрать. Черные джинсы, облегающие, без единой складки. Черные кроссовки, которые не скрипели, когда она двигалась. Капюшон был натянут низко, скрывая волосы, но несколько золотистых прядей выбились и блестели в тусклом свете фонаря, который горел в двадцати метрах от нас. Ее лицо было бледным, почти фарфоровым в этом свете. Глаза — огромные, серые, с расширенными зрачками — смотрели на меня с вызовом и азартом.

— Ты похожа на... — начал я.

— На кого? — перебила она.

— Неважно, — сказал я. — Идем.

Она усмехнулась. Тихо, почти беззвучно. И двинулась вперед, не оглядываясь. Я пошел за ней.

Мы шли по маршруту, который она нарисовала на салфетке. Она вела, я следовал. Она знала каждый угол, каждый выступ, каждую тень, где можно спрятаться. Ее движения были плавными, бесшумными — как у кошки, которая охотится. Я смотрел на ее спину и думал о том, сколько ночей она потратила, чтобы выучить этот путь. Сколько раз выходила одна, в темноту, чтобы запомнить, где камера, где охранник, где можно пройти, а где нужно затаиться.

— Здесь, — шепнула она, остановившись у угла здания.

Она выглянула из-за угла, потом отпрянула.

— Камера, — сказала она одними губами. — Сейчас повернется. Жди.

Мы замерли. Я стоял так близко, что чувствовал ее дыхание. Она пахла не духами сегодня — только мылом и чем-то свежим, как дождь. Капюшон сполз чуть назад, и я видел край ее уха, маленькую родинку за ним, тонкую линию шеи.

— Пошли, — шепнула она и двинулась дальше.

Мы прошли мимо камеры в тот момент, когда она смотрела в другую сторону. Я даже не заметил, как она рассчитала время. Она просто знала.

У входа в технический корпус она остановилась. Дверь была приоткрыта — та самая, со сломанным замком. Микаэла толкнула ее, и та бесшумно открылась. Мы вошли внутрь.

Здесь было темно. Пахло пылью, машинным маслом и старой краской. Коридоры были узкими, с бетонными полами и облупившимися стенами. Где-то капала вода. Где-то гудела вентиляция. Я шел за Микаэлой, стараясь ступать так же тихо, как она. Но мои кроссовки все равно скрипели, и каждый скрип казался мне выстрелом.

— Тише, — шепнула она, не оборачиваясь. — Ты как слон.

Я не ответил. Просто старался ступать еще тише.

Мы спустились на первый этаж. Здесь было светлее — тусклые лампы под потолком горели вполнакала. Микаэла остановилась у угла, выглянула, потом отступила.

— Гарри там, — шепнула она. — В своей будке. Пьет кофе. Я отвлеку его. Ты ждешь здесь. Когда я начну с ним говорить, ты проходишь к двери серверной. Она прямо по коридору, направо, третья дверь. Код — 1907. Запомнил?

— Запомнил, — сказал я.

Она посмотрела на меня. В ее глазах мелькнуло что-то — страх? Азарт?

— Если что-то пойдет не так, уходи, — сказала она. — Не жди меня. Я сама выберусь.

— Я не уйду без тебя, — сказал я.

Она усмехнулась. Той же усмешкой, что и утром — насмешливой, холодной. Но в глазах было что-то другое. Теплое.

— Сентиментальный, — сказала она. — Не в моем вкусе.

Она отвернулась. Сбросила капюшон. Волосы упали на плечи золотистым водопадом. Она встряхнула головой, поправила пряди, провела рукой по лицу — и изменилась.

Я смотрел и не верил своим глазам. Только что передо мной стояла девушка в темной одежде, напряженная, собранная, готовая к опасности. А теперь — она улыбалась. Легко, беззаботно, как будто только что вышла из спальни и направлялась на завтрак. Ее плечи расслабились, походка стала легкой, почти танцующей. Она превратилась в ту самую Микаэлу Леррис, которую все знали — избалованную, капризную, уверенную в своей красоте.

— Смотри, гений, — шепнула она, не оборачиваясь. — Учись.

Она вышла из-за угла.

Я остался в тени. Смотрел, как она идет по коридору к будке охранника. Ее шаги были звонкими, уверенными — она не пряталась, не кралась. Она шла так, будто имела право быть здесь в любой час.

— Гарри! — позвала она. Голос звонкий, чуть капризный. — Гарри, вы здесь?

Охранник высунулся из будки. Пожилой мужчина с седыми усами, в форменной куртке, расстегнутой на пуговицы. В руке — кружка с кофе. На лице — удивление, смешанное с любопытством.

— Мисс Леррис? — он поставил кружку. — Что вы здесь делаете в такой час?

— Ой, Гарри, вы не представляете! — Микаэла подошла к будке, оперлась рукой о косяк. — Я потеряла свои серьги. Вы не видели? Они тут где-то, в коридоре. Я сегодня днем проходила, и, кажется, они упали. Это серьги бабушки, Гарри, если я их не найду, папа меня убьет!

Она говорила быстро, тараторила, как встревоженная девчонка. И улыбалась. Улыбалась так, что у меня перехватило дыхание. Я никогда не видел такой улыбки у нее. Открытой, кокетливой, чуть глуповатой. Улыбки девушки, которая привыкла, что ей все прощают, потому что она красивая и богатая.

— Серьги? — Гарри почесал затылок. — Не видел, мисс. Но если вы потеряли, надо включить свет, поискать...

— Ой, вы такой добрый! — Микаэла коснулась его руки. Жест был естественным, доверительным. — Может, вы поможете? Я одна боюсь, тут так темно...

Гарри покраснел. Я видел это даже с того места, где стоял. Пожилой охранник, которому редко улыбались красивые девушки, таял на глазах.

— Конечно, мисс, — он вышел из будки. — Сейчас я фонарик возьму...

— А давайте сначала кофе допьем? — Микаэла заглянула в будку. — У вас тут уютно! Ой, это ваши коты? — она показала на фотографии, которые висели на стене. — Какие милые! Расскажите о них.

Гарри расплылся в улыбке. Он забыл про фонарик, забыл про серьги, забыл про то, что должен охранять корпуса. Он смотрел на Микаэлу, которая слушала его с таким вниманием, будто он рассказывал ей самую важную историю в мире.

Я слышал ее смех. Легкий, беззаботный, ничем не похожий на тот, которым она смеялась в столовой. Там, за обедом, она смеялась над кем-то, над чем-то, над всем миром, который был ей должен. А здесь она смеялась над шутками старого охранника о котах, которые любят спать в коробках. И смех ее был настоящим. Или нет? Я не знал. Я уже не мог отличить, где она играет, а где — настоящая. Где — маска ледяной принцессы, где — маска кокетливой девчонки, а где — она сама.

Я стоял в тени и смотрел на нее. На ее улыбку, которая освещала будку охранника ярче любой лампы. На ее руки, которые жестикулировали, когда она спрашивала о котах. На ее глаза, которые блестели в полумраке.

И я не знал, какая она на самом деле.

Та, что захлопнула дверь перед моим носом? Та, что поправила мой воротник? Та, что сидела на крыше и смотрела на закат? Та, что сейчас смеялась над котами старого охранника?

Все эти женщины были разными. Но все они были Микаэлой. Или никто из них не был ею.

Я не мог найти ответ. Но я знал, что сейчас — не время искать. Сейчас — время действовать.

Я скользнул вдоль стены, прошел мимо будки, мимо Гарри, который рассказывал о своем рыжем коте по имени Батон, мимо Микаэлы, которая слушала с таким видом, будто это было самое важное, что она слышала в жизни. Она не смотрела на меня. Не подала виду. Она даже не повернула головы, когда я проходил в двух шагах от нее.

Но когда я поравнялся с ней, ее пальцы на секунду сжались на моем рукаве. Быстро, незаметно. Как будто она проверяла, что я здесь. Что я иду. Что я сделаю свою часть.

И отпустила.

Я прошел к двери серверной. Третья дверь направо. Код — 1907. Я ввел цифры. Замок щелкнул. Я открыл дверь и скользнул внутрь.

За моей спиной все еще звучал смех Микаэлы. Легкий, беззаботный, чужой.

Я закрыл дверь. И оказался в темноте.

Там, где не было масок. Где была только я. Только код. Только правда, которую я пришел найти.

Но перед глазами все еще была она. Ее пальцы на моем рукаве. Ее смех, который я не мог забыть.

Я на секунду закрыл глаза. Сделал глубокий вдох.

— Работай, — прошептал я себе. — Работай, идиот.

Серверная встретила меня тишиной и мигающими огоньками.

Я закрыл за собой дверь и на секунду замер, давая глазам привыкнуть к темноте. Воздух здесь был холодным, сухим, пахло озоном и нагретым металлом. Стойки с серверами тянулись вдоль стен, образуя узкие проходы. Индикаторы на передних панелях мигали зеленым, красным, желтым — тысячи маленьких глаз, которые следили за потоками данных, невидимо текущих сквозь провода.

Я двинулся внутрь.

Маршрут я знал наизусть. Микаэла показала его на схеме: нужный сервер стоял в дальнем конце, третья стойка справа. Я прошел между рядами, стараясь не задеть провода, свисающие с потолка. Мои кроссовки ступали по резиновому покрытию пола, не издавая звука. Только мое дыхание и мерное гудение вентиляторов.

Я нашел стойку. Сервер, который мне был нужен, оказался в середине — черный ящик с мигающей панелью. Я достал из-под толстовки флешку, висящую на шнурке вместе с письмом Авианны. Пальцы слегка дрожали — от холода или от напряжения, я не знал.

Я нашел USB-порт. Вставил флешку.

Экран ноутбука, который я держал под мышкой, ожил. Программа запустилась, отображая процесс копирования. 1%... 5%... 12%... Я смотрел на полосу прогресса и считал секунды. Нужно было копировать все, что связано с переводами Артура Лерриса. Все, где фигурировала фирма «Альтаир Инвест». Все, что могло быть связано с Авианной.

23%... 31%... 45%...

Я услышал писк.

Тихий. Противный. Он прозвучал откуда-то сверху, и я поднял голову. На потолке, в углу, мигала красная лампочка. Я не заметил ее раньше. Скрытый датчик. Резервная сигнализация, о которой не было в схеме. О которой Микаэла не знала.

Писк стал громче.

— Черт! — выдохнул я.

Я отключил сигнал? Поздно. Слишком поздно. Я потянулся к ноутбуку, чтобы прервать копирование, но пальцы замерли на клавиатуре. Если я прерву сейчас, все будет потеряно. Времени на вторую попытку не будет.

Писк нарастал. Я слышал, как он разносится по серверной, отражается от металлических стоек, просачивается в коридор.

И вдруг стих.

Я замер. Прислушался. Тишина. Только гудение вентиляторов. И шаги. Кто-то шел по коридору. Быстро. Легко.

Дверь открылась.

Я сжался за стойкой, готовясь к худшему. Охрана. Гарри. Или кто-то еще. Я уже прокручивал в голове варианты: бежать, спрятаться, отключить флешку, сделать вид, что я заблудился...

— Элиан, — шепот. Ее голос.

Я выглянул из-за стойки. Микаэла скользнула внутрь, бесшумно закрыла за собой дверь. Капюшон снова был натянут, но я видел ее лицо — бледное, глаза расширены.

— Сигнализация, — сказал я. — Я задел...

— Я знаю, — перебила она. — Я отключила. Гарри ничего не слышал, он в своей будке, смотрит видео с котами.

Она подошла ближе, и я увидел, что она держит в руке маленький пульт — такой же, как у охранников. Взяла, пока Гарри отвлекся.

— Он не заметит, — сказала она, проследив за моим взглядом. — Верну, когда уйдем.

Я кивнул. Хотел сказать что-то еще, но в этот момент снова раздался писк. С другого конца серверной. Резервный датчик, о котором мы не знали. Который она не отключила.

— Черт! — выдохнула она.

Писк нарастал. Теперь он звучал громче, настойчивее. Я видел, как мигает красная лампочка над дверью. Гарри мог услышать. Кто-то еще мог услышать.

— Сюда, — сказала Микаэла.

Она схватила меня за руку и потянула в угол, между двумя высокими серверными стойками. Там было тесно — металлические стенки с двух сторон, провода под ногами. Мы вжались друг в друга, и я почувствовал, как ее рука поднялась к моему лицу.

— Тихо, — прошептала она, зажимая мне рот ладонью.

Ее пальцы были прохладными, сухими. Она стояла так близко, что я чувствовал, как бьется ее сердце. Или это мое? Я не мог различить. Оно колотилось где-то в горле, в висках, в груди — громко, быстро, заглушая все остальные звуки.

Писк продолжался. Потом стал тише. Потом затих совсем.

Мы стояли в тишине. Я слышал ее дыхание — частое, прерывистое. Чувствовал тепло ее тела сквозь ткань свитера. Видел, как в свете мигающих индикаторов блестят ее глаза — серые, расширенные, в них страх и азарт одновременно. Она не отстранялась. Я не отстранялся.

Ее ладонь все еще зажимала мне рот. Я чувствовал запах ее кожи — цитрус, дождь, мята. Пряди волос выбились из-под капюшона и касались моей щеки, легкие, как паутина.

Я смотрел на ее губы. Они были приоткрыты, блестели в слабом свете. Она смотрела на мои глаза. И не убирала руку.

Писк не возвращался. Сигнализация молчала. Но мы не двигались.

Я попытался сказать что-то. Может быть, «флешка еще копирует». Может быть, «надо уходить». Может быть, «Микаэла». Но ее ладонь зажимала мне рот, и я не мог произнести ни слова.

Она смотрела на меня. Долго. Так долго, что я перестал считать секунды. В ее глазах что-то менялось — страх отступал, азарт угасал, оставалось что-то другое. То, чего я не мог назвать.

— Я знаю, что делаю, — прошептала она одними губами.

И убрала руку.

Я хотел сказать что-то. Что-то правильное. Что-то, что вернет нас в реальность, где есть флешка, данные, расследование, опасность. Но я не успел.

Она приблизилась.

Медленно. Словно проверяя мою реакцию. Словно давая мне шанс отстраниться. Я не отстранился. Ее губы коснулись моих.

Поцелуй был мягким. Нежным. Почти несмелым — как будто она не была уверена, что имеет на это право. Как будто боялась, что я оттолкну ее. Я не оттолкнул.

Я чувствовал вкус ее губ — вишня и кофе. Или просто она. Я не знал. Я забыл, где мы, забыл, зачем пришел, забыл, кто я. Моя рука скользнула на ее талию, притягивая ближе. Ее пальцы запутались в моих волосах, и она выдохнула — тихо, почти беззвучно. Я ответил. Я целовал ее, и в этом поцелуе не было ничего, кроме правды. Той, которую я так долго искал. Той, которую нашел там, в темноте, между серверными стойками, под мигающий свет индикаторов.

Это длилось всего мгновение.

И вечность.

Она отстранилась первой. Ее глаза были закрыты, дыхание сбито. Она открыла глаза — серые, с золотыми искрами — и посмотрела на меня так, будто видела впервые. Или будто узнала.

— Флешка готова, — сказала она. Голос хриплый, чужой.

Я моргнул. Повернулся к ноутбуку. Экран показывал: копирование завершено. 100%. Все данные на флешке.

— Уходим, — сказала она.

Я выдернул флешку. Спрятал под толстовку. Закрыл ноутбук. Микаэла уже стояла у двери, выглядывая в коридор.

— Чисто, — шепнула она. — Пошли.

Мы выскользнули из серверной. Я закрыл дверь, услышал, как замок щелкнул. Микаэла бросила пульт на стул в будке Гарри — он все еще смотрел видео с котами, не поднимая головы. Она усмехнулась. Легко, беззаботно. Снова надела маску.

Мы вышли на улицу. Ночь была холодной, чистой. Луна выглянула из-за облаков, заливая все серебристым светом. Мы шли молча. Быстро. Не оглядываясь.

Я смотрел на ее спину, на ее шаги — легкие, быстрые. На золотистые пряди, которые выбились из-под капюшона и блестели в лунном свете.

Я пытался переварить случившееся. Ее губы на моих. Ее пальцы в моих волосах. Ее голос: «Я знаю, что делаю». Знала ли? Делала ли? Или это был просто момент? Импульс. Ошибка.

Я не знал. Но я знал, что хочу, чтобы это повторилось. И это пугало меня больше, чем сигнализация.

Мы остановились у технического корпуса. Она повернулась ко мне. Капюшон упал, открывая волосы, рассыпавшиеся по плечам. Луна освещала ее лицо, и я видел, что она улыбается.

Не той улыбкой, которой улыбалась Гарри. Не той, которой улыбалась в столовой. Она улыбалась по-другому. Счастливо. Спокойно. Как будто все, что случилось в серверной, было правильным. Как будто она не жалела.

— Флешка у тебя? — спросила она.

— Да, — сказал я. Голос прозвучал хрипло. Я прочистил горло.

— Завтра посмотрим, что там, — она кивнула. — Спокойной ночи, Элиан.

Она развернулась и пошла к своему корпусу. Быстро, легко, не оглядываясь.

Я стоял и смотрел ей вслед. На ее спину, на ее волосы, на ее шаги. На то, как она подошла к двери, достала карту, приложила к сканеру. Дверь открылась. Она шагнула внутрь и на секунду обернулась.

Я видел ее лицо в свете, падающем из коридора. Она все еще улыбалась. Та же улыбка — счастливая, спокойная.

Дверь закрылась.

Я остался один. Луна светила, ветер дул, но я не чувствовал холода. Я чувствовал только вкус ее губ на своих. Вишня и кофе. Или просто она.

Я коснулся пальцами губ. Там, где она целовала меня. И закрыл глаза.

— Идиот, — прошептал я. — Ты идиот, Элиан.

Я пришел сюда за правдой. За уликами. За местью. А нашел ее. И теперь не знал, что делать.

Потому что эта улыбка — счастливая, спокойная — делала меня слабым. А я не имел права быть слабым. Не сейчас. Не с ней. Не когда я так близко к тому, чтобы узнать, что случилось с Авианной.

Глава 8

Сообщение пришло утром, когда я сидел в столовой и пил остывший чай, глядя в одну точку. Я не ел. Не мог. После той ночи, после серверной, после ее губ на моих, после ее улыбки в лунном свете — у меня не было аппетита. Было только одно: желание двигаться дальше. Найти следующую ниточку. Следующую улику. Следующую дверь, которую нужно открыть.

Я смотрел на чай, на мутную коричневую поверхность, и видел ее лицо. Золотистые волосы, рассыпанные по плечам. Серые глаза, блестящие в темноте. Губы, которые шептали: «Я знаю, что делаю».

Я заставил себя отвести взгляд. Достал телефон.

Сообщение было от неизвестного номера. Но я знал, кто его отправил. По тону. По стилю. По одному слову, которое не оставляло сомнений.

«Тир. В семь. Придешь — поговорим. Не придешь — значит, тебе правда не нужна. Ашфорд».

Я смотрел на экран. Пять слов. Вызов. Ультиматум. И насмешка, которая сквозила между строк. «Придешь — поговорим». Как будто он делал мне одолжение. Как будто это он решал, говорить или нет. Как будто я был просителем, который приходит к нему за милостью.

Я сжал телефон в пальцах. Первым желанием было не идти. Не подчиняться. Не играть по его правилам. Я — Элиан Вентрис. Я взломал его телефон за пятнадцать минут. Я видел его переписку, его секреты, его ложь. Я мог прийти к нему сам, когда захочу, и задать любые вопросы. У меня было оружие. Улики. Сообщения, которые он отправлял неизвестному номеру. «Заставь ее молчать». «Сделай так, чтобы она молчала навсегда».

Я мог использовать это. Припереть его к стенке. Шантажировать. Заставить говорить.

Но я не сделал этого. Потому что если бы я показал ему, что у меня есть, он бы закрылся. Он бы побежал к своему отцу, к адвокатам, к тем, кто прячет его секреты. И тогда я бы потерял единственное, что у меня есть — элемент неожиданности.

Поэтому я пошел.

Тир академии находился в отдельном корпусе, за спортивным комплексом. Я никогда там не был. Стипендиатам туда вход был закрыт. Как и в бассейн, как в теннисные корты, как в конюшню, где богатые мальчики учились ездить на лошадях, которые стоили больше, чем моя жизнь. Вайпер-Холл был полон мест, куда меня не пускали. И тир был одним из них.

Я подошел к дверям в без четверти семь. Здание выглядело солидно — серый камень, высокие окна, массивная дверь с табличкой, на которой золотыми буквами было выбито: «Стрелковый клуб. Только для членов клуба». Я толкнул дверь.

Внутри было светло. Мраморный пол, деревянные панели на стенах, мягкий свет люстр. За стойкой сидел охранник — молодой парень в форме, с наушником в ухе и скучающим взглядом. Он поднял голову, когда я вошел.

— Вы куда? — спросил он. Тон был не то чтобы грубым, но таким, каким говорят с теми, кто явно здесь не должен находиться.

— На встречу, — сказал я. — Меня ждут.

— Кто ждет?

— Ашфорд.

Охранник посмотрел на меня с новым выражением. Не уважением — скорее, любопытством. Кайл Ашфорд был здесь своим. Я — никем. Но если сам Ашфорд меня ждал, значит, я имел право войти.

— Пропуск, — сказал он.

Я протянул карту. Он взял ее, повертел в руках, посмотрел на фото, на меня, снова на фото. Студент первого курса. Факультет кибернетики. Стипендиат. Его бровь дернулась, когда он прочитал последнее слово. Стипендиат. Тот, кто пришел сюда не за деньги. Тот, кто должен быть благодарен за то, что его вообще пустили.

— В первый раз? — спросил он, возвращая карту.

— Да.

— Вам туда, — он кивнул в сторону коридора. — Третий тир. Ашфорд уже там.

Я пошел по коридору. Пол здесь был не мраморным, а резиновым — мягким, глушащим шаги. Стены увешаны фотографиями: студенты с кубками, студенты с ружьями, студенты на пьедесталах. Все в идеальной форме, с идеальными улыбками, с идеальными фамилиями, которые открывали любые двери. Я не нашел ни одной фотографии, где был бы стипендиат. Здесь их не было. Здесь они не стреляли.

Третий тир оказался в конце коридора. Дверь была открыта. Я вошел.

Помещение было длинным и узким, с высоким потолком и приглушенным светом. Вдоль стен — стойки с оружием. В дальнем конце — мишени, белые круги с черными яблочками. Воздух пах порохом и металлом, хотя оружие здесь было лазерным. Но запах оставался — запах силы, контроля, опасности.

Кайл стоял у стойки, спиной ко мне. Он был в черной polo, темных брюках, идеально сидящих, идеально отглаженных. В руке — лазерный пистолет. Он стрелял. Медленно, расслабленно, как человек, который делает это каждый день. Выстрел. Пауза. Выстрел. Пауза. Мишень в конце коридора вздрагивала от каждого попадания.

Я остановился у входа. Не подходил ближе. Ждал.

Он знал, что я здесь. Я видел это по тому, как чуть напряглись его плечи, когда я вошел. Как он сделал паузу на секунду дольше, прежде чем выстрелить снова. Он знал. И не оборачивался. Заставлял меня ждать. Показывал, кто здесь главный.

Я ждал. Стоял у двери, сложив руки на груди, и смотрел на его спину. На его идеальную осанку, на его дорогую одежду, на его уверенность, которая была куплена не талантом, не умом, а деньгами. Деньгами его отца. Деньгами, которые могли купить все — оценки, проекты, молчание. Даже жизни.

Он выстрелил еще раз. Потом опустил пистолет. Повернулся.

— Вентрис, — сказал он. Не поздоровался. Не улыбнулся. Просто назвал мою фамилию, как будто проверял, правильно ли запомнил.

— Ашфорд, — ответил я так же.

Он усмехнулся. Коротко, без удовольствия. Подошел к стойке, взял второй пистолет. Протянул мне.

— Стреляешь?

— Приходилось, — сказал я. Это была правда. Авианна таскала меня в тир, когда мы были детьми. Говорила, что мужчина должен уметь защищать себя. Я тогда смеялся. Теперь не смеялся.

— Давай, — Кайл кивнул на мишень. — Покажи, что умеешь.

Я взял пистолет. Он был тяжелее, чем я ожидал. Холодный металл, гладкая рукоятка. Я встал рядом с Кайлом, поднял руку. Прицелился.

— Я уже говорил копам, — сказал Кайл, когда я нажал на спуск. — Ави была нестабильна. Постоянно плакала.

Я выстрелил. Попадание в семерку. Неплохо для первого раза. Но Кайл усмехнулся.

— Из-за чего? — спросил я, целясь снова.

— Из-за учебы. Из-за отца, который давил на нее. Не знаю! — его голос дрогнул на последних словах. Он тоже стрелял. Восьмерка.

— Вы расстались за месяц до ее смерти, — сказал я. — Почему?

Кайл замер. Пистолет в его руке опустился на долю секунды. Потом он снова поднял его, выстрелил. Девятка.

— Мы расстались, потому что... — он замолчал. Я ждал. Секунда. Две. — Потому что она полезла не в свое дело!

Голос сорвался на крик. Я не смотрел на него. Смотрел на мишень. Выстрелил. Восьмерка. Лучше.

— В какое дело? — спросил я. Спокойно. Ровно.

— В какое-то... — Кайл снова замолчал. Я чувствовал его напряжение. Оно висело в воздухе, тяжелое, липкое. — В закрытый архив для студентов. Профессор Роуч чуть не выгнал ее. Я не хотел в этом участвовать. Вот и все.

Он выстрелил. Десятка. Попадание в яблочко. Он опустил пистолет, повернулся ко мне. На его лице — смесь злости и облегчения. Он сказал то, что хотел сказать. Или то, что решил сказать. Я не знал.

Я смотрел на мишень. На черный круг в центре. На свои попадания — семерка, восьмерка. И на его — девятка, десятка. Он был лучше. Конечно, он был лучше. Он тренировался здесь каждый день, с детства, с лучшими инструкторами, которых можно купить за деньги. А я стрелял в детском тире, куда Авианна таскала меня по субботам, когда у нас были лишние пятьдесят рублей.

Я поднял пистолет. Прицелился. Выстрелил.

Десятка.

Я опустил руку. Повернулся к Кайлу. Он смотрел на мишень, потом на меня. В его глазах — удивление. И что-то еще. Неприязнь? Зависть?

— В какой архив? — спросил я.

Он усмехнулся. Но усмешка вышла кривой, натянутой.

— Архив попечительского совета, — сказал он. — Туда даже я не могу зайти. Только члены семей-основателей. Типа Леррисов или Грейнхейвенов.

Он посмотрел на меня. В его глазах — насмешка. Он знал. Знал, что я был с Микаэлой. . Знал, что мы теперь — пара? Союзники? Он не знал. Но он делал ставку.

— Так что, стипендиат, — он положил пистолет на стойку, поправил воротник, улыбнулся. Улыбка была холодной, как лезвие. — Лезь теперь к своей новой девке. Может, она пустит. У нее доступ есть.

Он прошел мимо меня. Я чувствовал запах его одеколона — дорогой, резкий. Слышал его шаги — уверенные, неспешные. У двери он остановился. Оглянулся.

— И передай привет, — сказал он. — Леррис. Скажи, что Кайл желает ей удачи. С ее выбором.

Дверь закрылась. Я остался один.

Стоял у стойки, сжимая в руке лазерный пистолет. Смотрел на мишень. На свои попадания. На его десятку. На слова, которые он сказал. «Лезь теперь к своей новой девке».

Микаэла.

Он знал. Знал, что я с ней. Знал, что она помогает мне. И он использовал это. Как оружие. Как насмешку. Как напоминание: ты — никто, стипендиат. Ты даже не можешь войти в архив, который нужен тебе. Только она может. Только она, с ее фамилией, с ее деньгами, с ее доступом.

Я поднял пистолет. Прицелился в мишень. В черное яблочко, которое Кайл пробил своим выстрелом. Нажал на спуск.

Десятка. Прямо в центр.

Я опустил пистолет. Поставил на стойку. Вышел из тира.

Охранник у входа поднял голову, когда я проходил мимо. Я не посмотрел на него. Вышел на улицу. Вдохнул холодный воздух.

Стемнело. Фонари зажглись, отбрасывая желтый свет на мокрый асфальт. Дождь прошел, но лужи остались. Я шел по ним, не обходя. Вода хлюпала под ногами, заливала кроссовки. Мне было все равно.

Я думал о том, что сказал Кайл. Архив попечительского совета. Доступ только у семей-основателей. Леррисы. Грейнхейвены. Микаэла.

Авианна пыталась влезть туда. Зачем? Что она искала? Что нашла?

И почему Микаэла, которая «нормально относилась» к Авианне, которая сказала, что та ее защитила, — почему она ничего не сказала мне об этом архиве? Она знала? Она знала, что Авианна пыталась туда попасть? Или она была в этом замешана?

Я остановился посреди двора, у фонтана с золотыми рыбками. Вода не работала, рыбки замерли в толще, неподвижные, как на картинке. Я смотрел на них и видел ее лицо. Ее улыбку в лунном свете. Ее пальцы на моем воротнике. Ее губы на моих.

Совпадение?

Или игра?

Я не знал. Я не знал, кому верить. Не знал, что было правдой, а что — ложью. Не знал, была ли Микаэла той, кем казалась. Или она была частью того, что случилось с Авианной.

Я сжал кулаки. Внутри поднималось что-то темное, холодное. Не злость. Не страх. Сомнение. Оно разъедало меня изнутри, как кислота.

Я достал телефон. Посмотрел на список контактов. Ее имя было там. Микаэла. Я не набирал его. Не мог. Не сейчас. Не после того, что сказал Кайл.

Я убрал телефон. Пошел к общежитию.

Завтра я встречусь с ней. Посмотрю в ее глаза. Услышу ее голос. И пойму. Правда она со мной или играет.

Но сейчас, идя по темным коридорам, я чувствовал только одно: холод. Тот самый холод, который был во мне, когда я получил письмо Авианны. Когда понял, что ее убили. Когда решил, что узнаю правду любой ценой.

Глава 9

Я решил, что буду следить за ней.

Это решение пришло не в тире, где пахло порохом и ложью Кайла Ашфорда. Не в коридоре, когда я шел к себе в каморку, переступая лужи, которые натекли с моих промокших кроссовок. Не ночью, когда лежал на кровати и смотрел в потолок, перебирая в голове его слова: «Лезь теперь к своей новой девке. У нее доступ есть».

Оно пришло позже. Утром. Когда я открыл глаза и первое, что увидел — флешку на шее и письмо Авианны, которое лежало на столе, открытое, на последней странице. «Она не такая, как остальные. Она злая только снаружи, а внутри… внутри она боится».

Я смотрел на эти строки, написанные знакомым, чуть нервным почерком, и думал: «А что, если ты ошиблась, Ави? Что, если внутри у нее не страх, а холодный расчет? Что, если она — часть того, что с тобой случилось?»

Я не знал ответа. Но я знал, что узнаю.

Следить за Микаэлой Леррис оказалось одновременно и проще, и сложнее, чем я предполагал.

Проще — потому что она сама не давала мне исчезнуть из поля зрения. Сложнее — потому что каждый раз, когда я оказывался рядом с ней, я забывал, зачем вообще начал эту игру.

На следующее утро после разговора с Кайлом она ждала меня у выхода из общежития. Стояла, прислонившись к стене, в том же черном свитере, волосы распущены, на губах — легкая улыбка. Не надменная. Не насмешливая. Просто — улыбка.

— Ты куда пропал? — спросила она, как будто мы виделись вчера. Как будто между нами не было тира, не было слов Кайла, не было моих подозрений.

— Никуда, — сказал я. — Спал.

— Много спишь, — она оттолкнулась от стены и пошла рядом. — Пойдем, я покажу тебе лабораторию. Там такое оборудование… ты обалдеешь.

Я пошел. Потому что если я слежу за ней, я должен быть рядом. Потому что если я хочу понять, что она скрывает, я должен видеть, как она живет. Потому что… потому что она улыбнулась, и я не смог сказать нет.

Лаборатория оказалась в новом корпусе, куда меня тоже не пускали по пропуску. Но с ней меня пускали везде. Охранники, которые вчера смотрели на меня как на прокаженного, сегодня кивали ей и даже не проверяли мою карту. Она проходила первой, бросала небрежное: «Этот со мной», — и дверь открывалась. Я шел следом, чувствуя на себе взгляды, но уже не такие, как раньше. В них было не презрение. В них было любопытство. «Кто этот парень, которого Леррис таскает за собой?»

— Они думают, что мы спим, — сказала Микаэла, когда мы зашли в лифт. — Так что готовься, слухи поползут.

— Нас это волнует? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Серые глаза блеснули.

— Меня — нет. А тебя?

— Тоже нет, — сказал я.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было что-то, что заставило мое сердце биться чаще. Я сказал себе: «Это игра. Она играет. Не ведись». Но сердце не слушалось.

Лаборатория была огромной. Стекло, металл, белые стены. Столы с компьютерами, осциллографы, 3D-принтеры, какие-то установки, назначения которых я даже не мог угадать. Микаэла ходила между столами, касалась приборов, что-то рассказывала — о проектах, о профессорах, о том, что здесь можно делать, если есть доступ.

— А у тебя есть доступ? — спросил я.

— Ко всему, — она пожала плечами. — Папа позаботился. Чтобы я ни в чем не нуждалась.

Она сказала это без гордости. Скорее — с горечью.

— Он думает, что если дать мне все, я буду довольна и не буду лезть в его дела.

— А ты лезешь, — сказал я.

— А я лезу, — она посмотрела на меня. — С твоей помощью.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами было полметра. Я чувствовал запах ее духов — цитрус, дождь, мята. И не мог понять, что было правдой, а что — игрой.

После лаборатории была библиотека. Потом — обед в кафе, куда она затащила меня, потому что «в столовой противно, там эти придурки». Потом — какая-то лекция, на которую я не был записан, но она сказала: «Пойдем, там интересно», — и я пошел.

Я следил за ней. Смотрел, как она разговаривает с людьми — легко, беззаботно, как будто мир принадлежит ей. Как она смеется — громко, заразительно, но глаза остаются холодными. Как она берет меня под руку, когда мы идем по коридору, и я чувствую тепло ее пальцев даже через ткань толстовки.

Я искал признаки. Что-то, что выдало бы ее. Нервный жест, когда речь заходит об Авианне. Слишком быстрый ответ на неудобный вопрос. Желание сменить тему.

Но она сама говорила об Авианне. Не часто, но без страха. Рассказывала, как они вместе сидели в библиотеке, как Авианна учила ее решать задачи по криптографии, как однажды они чуть не подрались с Дорианом, потому что он сказал, что «нищебродам не место в Вайпер-Холл».

— Ави тогда сказала: «Это ты здесь нищеброд, Грейсток. Потому что кроме папиных денег у тебя ничего нет». Я чуть не захлопала, — Микаэла улыбнулась. — Дориан взбесился. Но Ави не боялась. Она вообще ничего не боялась.

Я смотрел на нее, когда она говорила это, и не видел лжи. Только тепло. И боль. Настоящую боль.

Но я не мог позволить себе поверить. Потому что если я поверю, а она окажется частью этого… я не прощу себя.

Вечером она привела меня в закрытый клуб.

Я знал о нем. Студенты говорили между собой — о вечеринках, о дорогом виски, о том, что туда пускают только «своих». Стипендиаты туда не заглядывали даже мысленно. Это был другой мир. Мир, где у каждого — фамилия, которая открывает двери. Мир, где мое место — по ту сторону.

Но Микаэла толкнула дверь, и мы вошли.

Внутри было полутемно. Мягкий свет, кожаные диваны, столики с низкими столами. На стенах — картины, которые стоят больше, чем моя жизнь. За барной стойкой — бармен в белой рубашке, который протирает бокалы и даже не поднимает головы. В углу — компания. Парни в пиджаках, девушки в платьях. Они смеялись, пили что-то золотистое из высоких стаканов. И замолчали, когда мы вошли.

Я почувствовал их взгляды. Тяжелые, липкие. Они скользнули по мне, по моей толстовке, по моим кроссовкам, по моим рукам, которые я сунул в карманы, чтобы не было видно, как они дрожат. И я увидел то, что видел в первый день в столовой. Презрение.

— О, Леррис привела свою игрушку, — сказал кто-то из компании. Голос пьяный, вялый.

— Смотрите, какая милота. Стипендиат на поводке.

Смех. Короткий, злой.

Я сжал челюсть. Не реагировать. Не показывать. Я здесь не для того, чтобы доказывать им что-то. Я здесь для того, чтобы следить за ней.

Но Микаэла не дала мне промолчать.

Она взяла меня под руку. Демонстративно. Медленно. Как будто мы были не просто знакомыми, а чем-то большим. Ее пальцы сжали мой локоть, и я почувствовал, как она придвинулась ближе. Ее плечо коснулось моего плеча. Ее дыхание — моего уха.

— Улыбнись, гений, — шепнула она. — Ты сейчас бесишь их больше, чем любая моя выходка.

Я не улыбнулся. Но я посмотрел на компанию. На их лица, которые кривились от злости. На их глаза, которые не могли оторваться от нас. И я понял, что она права. Они ненавидели не меня. Они ненавидели то, что она выбрала меня. Стипендиата. Нищего. Того, кто не стоил даже минуты их внимания. И это было страшнее, чем любая пощечина.

Микаэла провела меня к столику в углу. Села на диван, потянула меня за руку, чтобы я сел рядом. Я сел. Она не убрала руку. Ее пальцы все еще лежали на моем локте, и я чувствовал их тепло даже сквозь ткань.

— Не обращай внимания, — сказала она. — Они просто завидуют.

— Чему? — спросил я. — Тому, что я бедный?

— Тому, что я с тобой, — она улыбнулась. — Ты для них — загадка. Они не понимают, что я в тебе нашла. А когда люди не понимают, они злятся.

Я смотрел на нее. На ее улыбку — легкую, беззаботную. На ее глаза, которые блестели в полумраке. На ее пальцы, которые все еще лежали на моей руке.

— А что ты во мне нашла? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Долго. Так долго, что я перестал дышать.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Но что-то есть.

Она убрала руку. Отвернулась. Подозвала бармена, заказала два коктейля. Я смотрел на ее профиль, на золотистые пряди, которые падали на лицо, и не мог понять, было ли это правдой. Или она просто играла свою роль. Как в серверной, когда отвлекала Гарри. Как в столовой, когда смеялась над Кайлом. Как сейчас, когда прижималась ко мне, чтобы злить своих.

Я не знал. Я не знал, где заканчивается маска и начинается настоящая Микаэла. И с каждым днем, проведенным рядом с ней, я все меньше понимал, что ищу — улики против нее или доказательства того, что она не виновата.

Коктейли принесли. Я не пил. Смотрел, как она пьет — маленькими глотками, прикрывая глаза от удовольствия. Смотрел, как она смеется над чем-то, что сказал бармен. Смотрел, как она поправляет волосы, откидывая их за спину.

И я думал о том, что сказал Кайл. «Лезь теперь к своей новой девке. У нее доступ есть».

Доступ. Архив попечительского совета. То, что искала Авианна. То, что могло быть ключом к ее смерти.

Авианна пыталась туда попасть. И умерла.

У Микаэлы есть доступ.

Совпадение?

Я не знал. Но я знал, что должен спросить. Должен надавить. Должен увидеть ее реакцию, когда речь зайдет об этом.

Но сейчас, глядя на нее, я не мог. Потому что она улыбнулась мне — светло, открыто, как ребенку. Потому что она сказала: «Элиан, ты такой серьезный. Расслабься. Мы здесь, чтобы отдыхать, а не работать».

Потому что я хотел, чтобы этот момент длился вечность. Чтобы не было подозрений, не было расследования, не было Авианны, которая смотрела на меня с письма и ждала правды. Чтобы были только мы. Только этот полумрак, только ее улыбка, только ее пальцы, которые снова легли на мою руку.

Я не следил за ней. Я был с ней. И это было страшнее, чем любая ложь. Потому что я начинал верить. Не головой — сердцем. А сердце всегда ошибается.

Вечер закончился. Мы вышли из клуба. Ночь была холодной, чистой. Луна висела низко, заливая все серебристым светом. Микаэла шла рядом, чуть касаясь плечом моего плеча.

— Тебе понравилось? — спросила она.

— Не знаю, — сказал я правду. — Я не привык к таким местам.

— Привыкнешь, — она улыбнулась. — Я тебя еще не в такие затаскаю.

Мы остановились у ее корпуса. Она повернулась ко мне. В лунном свете ее лицо казалось бледным, почти прозрачным. Глаза — огромными, темными.

— Спокойной ночи, Элиан, — сказала она.

— Спокойной ночи, — ответил я.

Она не уходила. Стояла, смотрела на меня. Я смотрел на нее. Между нами было полметра. Или целая пропасть. Я не знал.

— Ты что-то хотел сказать? — спросила она.

Я хотел спросить об архиве. О доступе. Об Авианне. Я хотел спросить: «Что ты знаешь? Ты виновата? Ты играешь со мной?»

— Нет, — сказал я. — Ничего.

Она улыбнулась. И пошла к двери.

Я стоял и смотрел ей вслед. На ее спину, на ее волосы, на ее легкие шаги. И думал о том, что завтра я спрошу. Завтра я надавлю. Завтра я узнаю правду.

Но сегодня… сегодня я просто смотрел на луну и чувствовал тепло ее пальцев на своей руке. И не мог заставить себя разрушить это тепло.

Я идиот. Я знал это. Я пришел сюда за правдой, а нашел девушку, которая сбивает меня с толку каждым взглядом, каждой улыбкой, каждым прикосновением. Я следил за ней, но потерял себя.

Завтра все изменится. Завтра я задам вопросы. Завтра я узнаю, кто она на самом деле.

Но сегодня я просто шел к себе в каморку, смотрел на луну и думал о том, что впервые за долгое время я не хотел, чтобы ночь заканчивалась. Потому что ночью, в этом серебристом свете, не было подозрений. Была только она. И я. И что-то, что начинало гореть между нами.

На следующий вечер она привела меня в бильярдную.

Я уже перестал удивляться тому, что в Вайпер-Холле существуют места, о существовании которых я даже не подозревал. Бильярдная находилась в цокольном этаже главного корпуса, и вход в нее был скрыт за неприметной дверью, которая, если не знать, казалась частью стены. Микаэла провела картой по скрытому сканеру, дверь бесшумно отъехала в сторону, и мы оказались в длинном, тускло освещенном помещении с высокими потолками и тяжелыми портьерами на окнах.

Здесь было пять столов. Зеленое сукно, тяжелые кии в подставках, кожаные диваны вдоль стен. На стенах — фотографии в рамках: старые, черно-белые, с людьми в костюмах, которые смотрели в камеру с надменностью, передающейся по наследству. Основатели клуба. Прадеды тех, кто сейчас учился в Вайпер-Холле. Те, кто построил эту академию для своих детей и внуков.

Сегодня здесь было пусто. Только мы. И тишина, нарушаемая только гулом вентиляции и моим дыханием.

Микаэла скинула куртку на диван, подошла к стойке, выбрала кий. Провела пальцами по его гладкой поверхности, проверяя, ровный ли. Ее движения были плавными, уверенными — она делала это сотни раз.

— Ты играешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет, — сказал я.

— Научу, — она взяла второй кий, протянула мне. — Это не сложно. Главное — целься правильно.

Я взял кий. Он был тяжелее, чем я ожидал. Дерево — гладкое, холодное. Микаэла подошла к столу, расставила шары треугольником. Ее движения были быстрыми, точными. Она делала это на автомате, как человек, который вырос за этим столом.

— Смотри, — сказала она, наклоняясь над столом.

Я смотрел. Не на шары. На нее. На то, как свет падает на ее волосы, рассыпанные по плечам. На то, как ее пальцы сжимают кий. На то, как она прищуривается, целясь. В ее лице сейчас не было той надменной маски, которую она носила в столовой или в клубе. Было спокойствие. Сосредоточенность.

Она ударила. Шары разлетелись по зеленому сукну, звякнули, сталкиваясь друг с другом. Один шар — красный — упал в лузу. Она выпрямилась, посмотрела на меня.

— Видел?

— Да, — сказал я.

— Теперь ты.

Я подошел к столу. Наклонился, как она. Кий дрожал в руке. Я целился в белый шар, но видел только ее отражение в темном стекле, висящем на стене. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня. В ее взгляде не было насмешки. Только ожидание.

Я ударил. Белый шар прошел мимо всех, уткнулся в борт и замер. Ни одного попадания.

— Ну, — она усмехнулась. — Есть куда расти.

Она подошла ближе, встала за моей спиной. Ее рука легла на мою, поправляя хват. Я чувствовал тепло ее тела, запах ее духов — цитрус, дождь, мята. Она была так близко, что я слышал ее дыхание.

— Расслабь руку, — сказала она. — Ты слишком напряжен. Кий — это продолжение твоего тела. Не борись с ним.

Я попытался расслабиться. Но с ней так близко это было невозможно.

— Лучше, — сказала она. — Еще раз.

Я ударил. Белый шар скользнул по сукну, задел красный, тот покатился к лузе… и остановился у самого края.

— Почти, — она улыбнулась. — Еще пару тренировок, и ты будешь играть не хуже меня.

Она отошла, взяла свой кий. Мы играли молча. Она забивала шар за шаром, легко, почти не глядя. Я промахивался, учился, пытался понять, как она чувствует этот стол, эти шары, эту игру, которая была ей так же естественна, как дыхание.

Я смотрел на нее и думал о том, что должен сделать. Спросить. Надавить. Увидеть ее реакцию. Кайл дал мне нить, и я должен был потянуть за нее. Даже если эта нить вела к ней.

— Твоя семья входит в попечительский совет, да? — спросил я. Голос прозвучал ровно, как будто я спрашивал о погоде.

Она не обернулась. Целилась в шар.

— Ага, — сказала она. — Скука смертная. Собрания раз в месяц, старики обсуждают бюджет, ремонт крыши, новые скамейки в саду. Я пару раз была с отцом, больше не хочу.

Она ударила. Шар упал в лузу.

— А еще у них есть архив, — сказал я. — Закрытый. Только для членов совета.

Она выпрямилась. Посмотрела на меня. В ее глазах — спокойствие. Никакого напряжения.

— Ну да. Там всякие старые документы, протоколы заседаний, финансовая отчетность. Скукотища.

— Моя сестра тоже так думала, — сказал я. — Она пыталась туда залезть.

Кий в ее руке дрогнул.

Я видел это. Едва заметное движение, которое она не смогла контролировать. Ее пальцы сжались на дереве сильнее, и кий чуть качнулся в сторону. Шар, в который она целилась, прошел мимо лузы. Не задел даже края.

Она выпрямилась. Повернулась ко мне. В ее глазах не было спокойствия. Там было удивление. Настоящее, живое.

— Что? — переспросила она. — Зачем?

— Не знаю, — сказал я. — Может, нашла что-то. Может, хотела найти. Профессор Роуч чуть не выгнал ее за это. Кайл сказал.

Она смотрела на меня. Ее лицо побледнело. Не так, как бледнеют, когда злятся или когда играют. Так бледнеют, когда правда ударяет по лицу.

— Кайл? — она усмехнулась. Горько. — Ты говорил с Кайлом?

— Вчера. В тире.

— И ты мне не сказал?

— Говорю сейчас.

Она поставила кий к столу. Подошла ближе. В ее глазах что-то менялось. Удивление уходило, уступая место чему-то другому. Чему-то, что я не мог прочитать.

— Ты думаешь, это связано с… — она не договорила.

— Я думаю, что она влезла туда незадолго до смерти, — сказал я. — А у тебя есть доступ.

Тишина.

Она смотрела на меня. Я смотрел на нее. Между нами было два шага. И пропасть, которую я только что создал.

— И ты думаешь, что я… — она замолчала. Ее голос дрогнул.

— Я думаю, что твой отец — член попечительского совета, — сказал я. — Авианна пыталась попасть в архив. Потом она умерла.

Я сказал это. Сказал то, что копилось во мне с того момента, как Кайл произнес слово «Леррисы». Сказал и ждал.

Она смотрела на меня. Ее лицо было бледным, но она не отвела взгляда. В ее глазах загорелось что-то — обида? Гнев? Боль?

— Ты думаешь, мой отец связан со смертью Авианны? — спросила она. Голос тихий, но я слышал каждое слово.

Я не ответил. Не мог. Потому что если бы я сказал «да», это было бы правдой. Я думал так. Думал с того момента, как Кайл назвал фамилию Леррис. Думал, когда шел за ней в лабораторию, в библиотеку, в клуб. Думал, когда она смеялась, когда поправляла мой воротник, когда целовала меня в серверной.

Я думал, что она может быть частью этого.

И теперь я стоял перед ней, и она смотрела на меня с болью, которая была слишком настоящей, чтобы быть игрой.

— Я не знаю, — сказал я.

Это было не совсем правдой. Но это было честнее, чем любая другая фраза.

Она сделала шаг ко мне. Теперь между нами был только один шаг. Я видел, как дрожат ее ресницы. Как побелели костяшки ее пальцев, сжимающих край стола. Как ее дыхание стало прерывистым.

— Авианна была моим другом, — сказала она. — Может, единственным. Она защитила меня, когда никто не заступился. Ты знаешь, что это значит — здесь, в этом месте? Когда ты окружен людьми, которым плевать на тебя, которым нужно только твое имя и твои деньги? Когда ты для всех — просто кукла, которую можно использовать?

Она замолчала. Сглотнула.

— Она была настоящей. И я… я бы никогда…

Она не договорила. Ее голос сорвался.

Я стоял и смотрел на нее. На ее глаза, в которых не было льда. В них была боль. Настоящая, живая, которая не вяжется с образом ледяной принцессы, которую все знают.

— Если бы я знала, что Ави в опасности, я бы помогла, — сказала она. — Я бы сделала все. Все, что угодно. Но я не знала. Никто мне не сказал. Она не сказала. А ты…

Она посмотрела на меня. В ее глазах зажглось что-то новое. Не боль. Огонь.

— Ты думаешь, что я могла быть причастна. Ты следил за мной, задавал вопросы, ждал, когда я ошибусь. А я… я думала, что ты другой. Я думала, что ты видишь во мне человека, а не фамилию.

Она подошла еще ближе. Теперь мы стояли так, что я чувствовал ее дыхание на своем лице.

— Если ты мне не веришь, — сказала она. — Если ты думаешь, что я такая же, как они…

Она взяла мою руку.

Ее пальцы были горячими. Она подняла мою ладонь и прижала к своей груди. Туда, где билось ее сердце.

— Чувствуешь? — спросила она. — Это не ложь.

Я чувствовал.

Под моей ладонью билось ее сердце. Быстро. Сильно. Я чувствовал его удары, и они отзывались в моей груди, в моих пальцах, в моей голове. Я чувствовал тепло ее тела, мягкость ее кожи через тонкую ткань свитера. Я чувствовал ее дыхание, ее запах, ее близость.

Она смотрела на меня. Не отводила взгляда. В ее глазах не было вызова. Только отчаяние. И надежда. Такая открытая, незащищенная, что у меня перехватило дыхание.

— Я не такая, как они, Элиан, — сказала она. — Я никогда не была такой. Ты должен мне верить. Потому что если ты мне не веришь…

Она не договорила.

Я смотрел на нее. На ее бледное лицо, на ее глаза, полные боли, на ее губы, которые дрожали. И я понимал, что в этот момент, в этой бильярдной, с ее сердцем под моей рукой, она была настоящей. Без масок. Без игры. Без лжи.

Она боялась. Не Кайла, не отца, не того, что я узнаю правду. Она боялась, что я ей не поверю.

И я поверил.

Не головой. Не логикой. Не уликами, которые кричали о том, что Леррисы причастны. Я поверил сердцем, которое колотилось где-то в горле. Я поверил ее глазам, в которых не было ничего, кроме правды. Я поверил ее сердцу под моей рукой — быстрому, сильному, живому.

Я не убрал руку.

Она стояла так, не двигаясь, не дыша, как будто боялась, что одно лишнее движение разрушит этот момент.

— Микаэла, — сказал я. Голос прозвучал хрипло.

Она смотрела на меня и ждала.

Я не знал, что сказать. Извиниться? Сказать, что я ошибался? Сказать, что я тоже боюсь? Боюсь, что она станет слишком важной, что я не смогу продолжать расследование, что я потеряю себя в ней так же, как потерял в Авианне?

Я не сказал ничего.

Я просто стоял, чувствуя, как бьется ее сердце под моей рукой, и понимал, что перешел черту. Ту, которую обещал себе не переходить. Ту, за которой нет возврата.

Она первая отвела взгляд. Отступила на шаг. Моя рука упала. Я почувствовал холод там, где только что было ее тепло.

— Я покажу тебе архив, — сказала она. Голос был ровным, но я видел, как дрожат ее пальцы, когда она поправляла волосы. — Если ты хочешь. Я знаю код отца.

— Микаэла, — начал я.

— Не надо, — перебила она. — Я понимаю. Ты ищешь правду. Я помогу. Но не потому, что я верю, что мой отец причастен. А потому, что Ави заслужила, чтобы правду нашли.

Она взяла кий. Поставила его на место. Поправила волосы. И только тогда посмотрела на меня. В ее глазах не было слез. Но они были там, за этой стеной, которую она снова выстроила.

— Я не такая, как они, Элиан, — сказала она. — Но и ты не такой, как я думала.

Она развернулась и пошла к выходу.

Я стоял у бильярдного стола, сжимая в руке тяжелый кий, и смотрел ей вслед. На ее спину, на ее волосы, на ее шаги — быстрые, уверенные, как будто она убегала. От меня. От того, что только что произошло. От правды, которую я заставил ее сказать.

Я ударил кием по столу. Шары разлетелись. Звякнули, ударяясь друг о друга, падая в лузы.

Я не смотрел на них. Я смотрел на дверь, за которой она исчезла.

И думал о том, что только что произошло. О ее сердце под моей рукой. О ее словах. О ее взгляде. И о том, что я, кажется, только что потерял что-то, что даже не успел обрести.

Я поставил кий на место. Вышел из бильярдной.

Коридор был пуст. Только эхо моих шагов.

Я шел к себе, и в голове билась одна мысль: «Что я наделал?»

Глава 10

Я вернулся в свою комнату.

Не помню, как добрался. Не помню, как прошел через коридоры, как поднялся по лестнице, как открыл дверь. Помню только одно: в голове было пусто. Абсолютно. Как будто кто-то выключил свет, и я остался в темноте, без мыслей, без чувств, без цели.

Я сел на кровать. Снял кроссовки. Поставил их у стены. Аккуратно, как всегда. И замер.

Комната была маленькой, тесной, с серыми стенами и окном, выходящим в никуда. Света я не включал. Только луна пробивалась сквозь занавеску, оставляя на полу бледную полосу. Я смотрел на эту полосу и не видел ничего. Только ее лицо. Ее глаза. Ее сердце под моей рукой.

Я лег. Закрыл глаза. Но сон не приходил.

В голове, вопреки пустоте, которая казалась мне спасением, начали всплывать слова. Мои. Ее. Они кружились, переплетались, бились друг о друга, как шары на бильярдном столе.

«Твоя семья входит в попечительский совет, да?»

«Ага. Скука смертная».

«Моя сестра пыталась залезть в ваш архив».

«Что? Зачем?»

«Не знаю. Может, нашла что-то про твоего отца?»

Я перевернулся на спину. Смотрел в потолок. Трещина пересекала его от края до края, тонкая, извилистая. Я видел ее каждый вечер, когда ложился спать. Но сейчас она казалась мне другой. Как будто за ночь стала глубже. Как будто стена, которую я выстроил вокруг себя, дала трещину.

«Ты думаешь, мой отец связан со смертью Авианны?»

Она спросила это. Я слышал ее голос. Тихий. Дрожащий. Не тот, каким она говорила в столовой, не тот, каким смеялась в клубе. Другой. Настоящий.

И я не ответил. Я сказал: «Я не знаю». Но это было не то. Это было не то, что она хотела услышать. И не то, что я должен был сказать.

Я сел на кровати. Свесил ноги. Пол был холодным, но я не чувствовал холода. Я чувствовал только пустоту. Там, где должно было быть что-то еще.

Я встал. Подошел к столу. Включил ноутбук. Экран засветился бледно-голубым, освещая угол комнаты. Я смотрел на рабочий стол, на иконки, на папки, в которых хранились улики, сообщения, доказательства. Моя охота. Моя жизнь. Моя цель.

Я закрыл ноутбук. Не выключил — просто захлопнул крышку. Слишком ярко. Слишком напоминало о том, кем я стал.

Я сел на стул. Смотрел на свои руки. Они лежали на столе — бледные, худые, с выступающими венами. Те самые руки, которые взломали телефон Кайла. Которые копировали данные с сервера. Которые чувствовали ее сердце.

Я сжал пальцы в кулак. Разжал. Сжал. Разжал.

В комнате было тихо. Только гул вентиляции и мое дыхание. Я сидел так, наверное, час. Или два. Или три. Я не знал. Время перестало существовать для меня. Осталось только одно — ее лицо. Ее глаза. Ее слова.

«Если бы я знала, что Ави в опасности, я бы помогла. Я бы сделала все. Все, что угодно».

Я поверил ей. В тот момент, когда она сказала это, я поверил. Не головой — головой я продолжал считать, взвешивать, сомневаться. Я поверил сердцем. Тем самым, которое я заморозил полгода назад, когда получил письмо Авианны. Тем самым, которое я поклялся не чувствовать, потому что чувства мешают. Потому что чувства делают тебя слабым.

Я был слаб. Я сидел в своей каморке, смотрел на свои руки и чувствовал. Боль. Вину. Страх.

Я боялся не того, что она окажется виновата. Я боялся, что я ее потерял. Что своим холодом, своими вопросами, своим недоверием я разрушил то единственное, что согревало меня в этом ледяном аду.

Я достал телефон.

Экран засветился, и я зажмурился на секунду — слишком ярко после темноты. Потом открыл глаза. Список контактов. Ее имя было там. «Микаэла». Я не добавлял его. Она сама взяла мой телефон в первый день, когда мы сидели в кафе, и набрала свой номер. Я смотрел, как ее пальцы скользят по экрану, и думал, что это просто удобство. Чтобы координировать планы.

Ложь. Я всегда знал, что это ложь. Просто не хотел себе в этом признаваться.

Мой палец замер над кнопкой вызова. Я смотрел на ее имя, на цифры, которые за ним скрывались. Я мог нажать. Всего одно движение. И я услышал бы ее голос. Смог бы сказать… что? Что я хотел сказать?

— Прости, — прошептал я в темноту.

Слово повисло в воздухе, глупое, пустое, недостаточное. Прости. Что значит это слово, когда я смотрел на нее как на подозреваемую? Что значит это слово, когда я прижал ее руку к своей груди, чувствуя ее сердце, и все равно продолжал давить? Что значит это слово, когда она сказала: «Я думала, что ты видишь во мне человека, а не фамилию»?

Я сжал телефон. Убрал палец. Не нажал.

Слишком рано. Слишком поздно. Слишком мало. Слишком много. Я не знал. Я не знал, какие слова смогут объяснить то, что я сделал. Не знал, существуют ли вообще такие слова.

Я открыл сообщения. Новое. Курсор мигал на пустом поле, ожидая букв.

Я написал: «Прости».

Посмотрел на эти шесть букв. Стер.

Слишком мало. Слишком пусто. Она заслуживала большего, чем одно слово, которое я мог бы сказать кому угодно. Она заслуживала правды. Но какую правду я мог ей сказать? Что я использовал ее с первого дня? Что я видел в ней только ключ к правде? Что я следил за ней, ждал, когда она ошибется, копал под нее, потому что ее фамилия была в списке подозреваемых?

Правда. Она заслуживала правды. Но если я скажу ей правду, она никогда не простит меня. И будет права.

Я отложил телефон. Встал. Подошел к окну.

Луна висела низко, почти над самой крышей. Свет ее был холодным, серебристым, и он падал на мое лицо, на мои руки, на пол. Я смотрел на этот свет и думал о том, что она тоже его видит. Сейчас, в своей комнате, в своем крыле, куда меня не пускают. Она смотрит на луну и думает обо мне. Или старается не думать.

Я прислонился лбом к холодному стеклу. Закрыл глаза.

Передо мной снова было ее лицо. Бледное, с распухшими губами, с глазами, полными боли. Но не той боли, которую причиняет враг. Той, которую причиняет тот, кому ты доверился. Тот, кто обещал быть другим. Тот, кто смотрел на тебя как на фамилию, а не как на человека.

Я ударил кулаком по подоконнику. Больно. Кость отозвалась тупой болью, и я сжал челюсть, чтобы не закричать. Не от боли. От злости. На себя. На свою тупую, холодную, расчетливую логику, которая заставила меня забыть, что она — не улика. Не ключ. Не подозреваемая. Она — Микаэла. Девушка, которая поправила мой воротник. Которая принесла мне горячий шоколад, хотя я не просил. Которая рисковала, чтобы помочь мне. Которая смотрела на меня не как на стипендиата, не как на нищего, не как на брата Авианны. А как на человека.

А я смотрел на нее как на Леррис.

Я снова взял телефон. Снова открыл сообщения. Курсор мигал, насмехаясь надо мной. Я смотрел на пустое поле и чувствовал, как слова, которые я должен был сказать, застревают в горле, не находя выхода.

Я написал: «Ты была права. Я не видел в тебе человека, лишь фамилию».

Стер.

Слишком честно. Слишком жестоко.

Я написал: «Я не хотел сделать тебе больно».

Стер.

Слишком слабо. Слишком похоже на оправдание.

Я написал: «Ты стала для меня важна. Я испугался».

Стер. Стер. Стер.

Я отбросил телефон на кровать. Он глухо стукнулся о стену и упал на подушку. Я смотрел на него и не двигался.

В комнате было темно. Только луна светила, и ее свет казался мне теперь не холодным, а равнодушным. Ей было все равно. Ей было все равно, что я натворил. Ей было все равно, что я сижу здесь, в своей каморке, и чувствую, как стена, которую я строил годами, рушится, и под ее обломками — я. Просто я. Не гений. Не следователь. Не мститель. Просто парень, который обидел девушку, потому что слишком боялся признать, что она стала для него важнее, чем правда.

Я лег на кровать. Закрыл глаза.

Сон не шел. Перед глазами стояло ее лицо, и я не мог заставить его исчезнуть. Я не хотел.

Я думал о том, что сказал Кайл. «Лезь теперь к своей новой девке». Он думал, что я использую ее. Он думал, что я такой же, как они. И он был прав. Я использовал ее. С первого дня. С первого взгляда на ее фотографию, когда я сидел в своей машине под дождем и думал, что она — ключ.

Ключ. Я назвал ее ключом. Не человеком. Не девушкой. Ключом.

А она смотрела на меня и видела брата Авианны. Того, кто пришел за правдой. Того, кто не сдается. Того, кто видит в ней человека.

— Идиот, — прошептал я в темноту. — Ты идиот, Элиан.

Я сел. Посмотрел на телефон. Он лежал на подушке, экраном вниз. Я протянул руку. Взял. Перевернул.

Экран засветился. Сообщений не было. Она не написала. Не позвонила. И правильно. Зачем ей писать тому, кто смотрел на нее как на подозреваемую?

Я открыл сообщения. Курсор все так же мигал, ожидая. Я смотрел на него, и в голове крутились слова, которые я хотел сказать, но не мог. Не умел. Я никогда не умел. Авианна всегда смеялась надо мной: «Эли, ты гений в коде, но в людях — полный ноль. Ты не умеешь говорить о чувствах».

Она была права. Как всегда.

Я написал: «Я не умею говорить о чувствах».

Стер. Потом написал снова.

«Я не умею говорить о чувствах. Но я хочу научиться. Ради тебя».

Смотрел на эти слова. Они были правдой. Не всей правдой, но частью. Я хотел научиться. Я хотел быть для нее не следователем, не подозревающим, не тем, кто причиняет боль. Я хотел быть тем, кто ее понимает. Кто верит. Кто рядом.

Я не отправил.

Слишком поздно. Слишком рано. Я не знал. Я не знал, захочет ли она вообще меня слышать после того, что я сделал.

Я стер сообщение. Отложил телефон. Лег.

Закрыл глаза. И в темноте, под гул вентиляции, под свет луны, которая все так же равнодушно смотрела на меня, я дал себе слово: завтра я найду ее. Завтра я скажу ей все. Не оправдания. Не слова, которые она захочет услышать. Правду. О том, зачем я пришел. О том, кем она стала для меня. О том, что я боюсь.

Я боюсь. Не Кайла. Не Роуча. Не того, что найду в архиве. Я боюсь, что она не простит меня. Я боюсь, что я потерял ее. Я боюсь, что мой холод, моя логика, моя тупая, слепая подозрительность разрушили то единственное, что согревало меня в этом месте.

Я боюсь, что она больше никогда не посмотрит на меня так, как смотрела в серверной. Никогда не скажет: «Я знаю, что делаю». Никогда не прижмет мою руку к своей груди и не скажет: «Чувствуешь? Это не ложь».

Я боюсь, что я опоздал.

Я лежал в темноте, смотрел в потолок на трещину, которая становилась все глубже, и ждал утра. Чтобы пойти к ней. Чтобы попытаться все исправить. Чтобы сказать то, что должен был сказать еще вчера.

Я ждал утра. И боялся его. Потому что не знал, захочет ли она меня слушать. И потому что знал, что, даже если захочет, я не заслуживаю ее прощения.

Но я должен был попытаться. Ради нее. Ради себя. Ради того, что начинало гореть между нами, там, в темноте серверной, под мигающий свет индикаторов.

Я не спал всю ночь. Смотрел, как луна ползет по небу, как бледнеет, как уступает место серому рассвету. Смотрел на полосу света, которая медленно выползала из-под занавески, и думал о ней.

О ее улыбке. О ее голосе. О ее сердце под моей рукой.

И я знал: что бы ни случилось, я не сдамся. Я найду ее. Я скажу ей все. И буду ждать. Сколько понадобится.

Потому что она стала для меня важнее, чем я хотел признать. Важнее, чем правда. Важнее, чем месть.

Потому что я люблю ее.

Я сказал это впервые. Вслух. В темноте своей каморки, глядя на серый рассвет.

— Я люблю тебя, Микаэла.

Слова прозвучали глухо, неуверенно. Но они были правдой. Единственной правдой, которая у меня осталась.

Я встал. Оделся. Вышел из комнаты.

Утро было холодным, серым. Но я шел быстро, не чувствуя холода. Я шел к ней. Чтобы сказать то, что должен был сказать. Чтобы попытаться все исправить. Чтобы узнать, будет ли у меня второй шанс.

Я шел к ней. И боялся. Как не боялся никого и ничего в этой жизни. Потому что она была не врагом. Она была Микаэлой. И я не знал, простит ли она меня.

Я нашел ее в оранжерее.

Мне сказала ее соседка по комнате, которая смотрела на меня с подозрением, но все же ответила: «Она в оранжерее. Обычно сидит там, когда хочет побыть одна».

Оранжерея оказалась за главным корпусом — стеклянное здание, где пахло влажной землей и цветами. Я никогда там не был. Стипендиатам туда вход был открыт — в отличие от бильярдных и закрытых клубов, цветы никому не отказывают.

Я толкнул стеклянную дверь. Внутри было тепло и влажно, воздух казался густым, почти осязаемым. Зелень — повсюду. Пальмы, орхидеи, какие-то лианы, свисающие с потолка. И тишина. Только капли воды падают с листьев и мягкий гул вентиляции.

Она сидела на скамейке в дальнем углу, среди белых орхидей. На ней был тот же черный свитер, что и вчера. Волосы распущены, падают на плечи. Она смотрела в одну точку — на цветок, может быть, или сквозь него. Ее лицо было бледным, под глазами — тени. Она не спала эту ночь. Как и я.

Я подошел. Она услышала шаги, подняла голову. Увидела меня. И в ее глазах мелькнуло что-то — боль, удивление, надежда. Она встала. Сделала шаг к выходу.

— Подожди, — сказал я. Голос прозвучал глухо, и я прочистил горло. — Пожалуйста. Не уходи.

Она замерла. Стояла ко мне спиной, и я видел, как напряжены ее плечи. Она не оборачивалась.

— Зачем ты пришел? — спросила она. Голос тихий, ровный. — Чтобы задать еще вопросы? Чтобы проверить, не вру ли я?

— Нет, — сказал я. — Я пришел извиниться.

Она медленно повернулась. Посмотрела на меня. В ее глазах не было льда — была усталость. И боль, которую я сам туда положил.

— Я был неправ, — сказал я. — Не в том, что подозревал. Подозрения были обоснованы. У меня были причины думать, что твой отец может быть причастен. Но я был неправ в том, как поступил. Я допрашивал тебя. Холодно. Жестко. Как следователь. Не как… — я запнулся. — Не как тот, кому ты доверилась.

Она молчала. Смотрела на меня. Я не отводил взгляда.

— Ты заслуживаешь большего, — сказал я. — Ты не заслужила, чтобы на тебя смотрели как на фамилию. Ты заслужила, чтобы тебя видели. Я не видел. Я был слепым идиотом.

Она усмехнулась. Горько.

— Продолжай, — сказала она. — У тебя хорошо получается.

Я шагнул ближе. Она не отступила.

— Ты стала для меня важна, — сказал я. Эти слова дались мне тяжелее, чем любой код. — Я не хотел этого. Я не хотел, чтобы кто-то становился важным. Я пришел сюда за правдой, и я думал, что ничто не встанет на пути. Но ты встала. И я испугался.

Она подняла бровь.

— Испугался?

— Я боялся, что ты — часть этого, — сказал я. — Что твой отец причастен. Что ты знаешь. Что я должен буду выбирать между правдой и… и тем, что между нами.

Я замолчал. Слова кончились. Я стоял перед ней, беззащитный, без кода, без улик, без холодной логики. Просто Элиан. Парень, который обидел девушку, потому что слишком боялся признать, что она стала для него важнее, чем правда.

Она смотрела на меня долго. Так долго, что я перестал дышать.

— Ты идиот, Вентрис, — сказала она наконец.

В ее голосе не было злости. Только усталость. И что-то еще — облегчение, может быть.

— Я знаю, — сказал я.

— Ты даже не спросил, как я.

Я моргнул.

— Что?

— Ты пришел извиняться, — сказала она. — Ты сказал, что я стала для тебя важна. Но ты не спросил, как я. Не спросил, что я чувствую. Не спросил, больно ли мне.

Я смотрел на нее и понимал, что она права. Я снова думал о себе. О своей вине. О своих чувствах. О том, как мне плохо. А она… она просто стояла здесь, среди цветов, и смотрела на меня с болью, которую я причинил.

— Как ты? — спросил я.

Она усмехнулась. Но теперь в ее усмешке не было горечи. Было что-то другое. Теплое.

— Плохо, — сказала она. — Думала, что ты меня используешь. Думала, что я для тебя — просто ключ. Думала, что ошиблась в тебе.

Она замолчала. Ее губы дрожали.

— А потом я сидела здесь всю ночь и думала, — продолжила она. — Думала о том, как ты смотрел на меня в серверной. Как ты целовал меня. Как ты сказал мое имя. И поняла, что не ошиблась. Ты просто дурак.

— Я знаю, — сказал я.

— Ты уже говорил, — она улыбнулась. Слабо, но это была улыбка.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами — шаг. И тишина, в которой я слышал только свое сердце.

— Я боюсь, — сказал я. — Не Кайла. Не твоего отца. Не того, что найду в архиве. Я боюсь, что испортил то, что между нами. Что ты не сможешь мне доверять. Что я потерял тебя.

Она смотрела на меня. Долгим взглядом. В ее глазах таяла боль, уступая место чему-то другому — надежде, может быть.

— Ты идиот, Вентрис, — повторила она. — Но я, кажется, тоже идиотка.

Она шагнула ко мне. Положила руку мне на грудь — туда, где билось сердце.

— Чувствуешь? — спросила она. — Это не ложь.

Я чувствовал. Ее ладонь была теплой. И мое сердце билось так же сильно, как ее вчера.

— Я не прощаю тебя, — сказала она. — Не сейчас. Но я хочу попробовать. Если ты готов.

— Я готов, — сказал я. — На все готов.

Она улыбнулась. Настоящей улыбкой.

— Тогда пошли, — сказала она. — Ты обещал мне помочь с отцом. А я обещала тебе архив. Мы еще не закончили, Вентрис.

Она взяла меня за руку. Ее пальцы сжали мои, и я не хотел, чтобы этот момент заканчивался.

— Не закончили, — повторил я.

Мы вышли из оранжереи. Солнце пробивалось сквозь тучи, и свет падал на ее волосы, делая их золотыми. Она шла рядом, держа меня за руку, и я чувствовал, как стена, которую я строил так долго, окончательно рушится.

Глава 11

После оранжереи мы пошли к ней.

Не в библиотеку, не в кафе, не в те места, где нас могли увидеть. В ее комнату. В ту самую, куда я не мог попасть в первый день, когда стоял у двери как идиот и проклинал систему. Теперь я шел туда с ней, и дверь открывалась передо мной, потому что она была рядом.

Мы шли по коридорам восточного крыла, и я чувствовал на себе взгляды. Студенты, которые попадались нам навстречу, провожали нас глазами — кто с удивлением, кто с презрением, кто с любопытством. Микаэла шла впереди, не оборачиваясь, но я знал, что она чувствует эти взгляды так же остро, как я. Она сжала мою руку крепче. Не для того, чтобы показать всем, что я с ней. А для того, чтобы сказать мне: «Не обращай внимания. Они ничего не значат».

Я сжал ее руку в ответ.

Ее комната находилась на третьем этаже, в конце длинного коридора, устланного ковровой дорожкой. Дверь была такой же, как все здесь — тяжелая, металлическая, с электронным замком. Микаэла приложила карту, и дверь открылась с тихим щелчком.

Я вошел.

Комната была большой. Не просто большой — огромной, по сравнению с моей каморкой. Светлые стены, высокий потолок, панорамное окно, выходящее на сад. Мебель — из светлого дерева, простая, но дорогая. Кровать с балдахином, письменный стол, заваленный книгами и ноутбуками, кресло у окна, маленький диван. На стенах — фотографии. Не семейные, нет. Пейзажи. Города. Одна фотография — черно-белая, с волнами, бьющимися о скалы.

Я остановился у окна. Смотрел на сад, на деревья, на фонари, которые уже зажглись, хотя солнце еще не село.

— Нравится? — спросила Микаэла. Она стояла у стола, снимала с себя куртку.

— У тебя красиво, — сказал я. — Не то что у меня.

Она усмехнулась.

— У тебя каморка. Я знаю. Я там была, когда тебя не было.

Я обернулся.

— Ты была в моей комнате?

— А ты думал, я не проверю, где ты живешь? — она пожала плечами. — Там убого. Я скажу отцу, чтобы переселил тебя в другое крыло.

— Не надо, — сказал я. — Мне и там нормально.

Она посмотрела на меня. В ее глазах — непонимание. Она не знала, что значит жить в тесноте, в холоде, в комнате, где окно выходит в стену. Она не знала, что для меня эта каморка — дворец по сравнению с тем, что было раньше. Но я не стал объяснять.

— Садись, — она указала на диван. — Будем работать.

Я сел. Она села рядом — так близко, что я чувствовал тепло ее тела. На коленях у нее — лист бумаги и ручка. Она взяла ручку, поднесла к листу. И замерла.

Ее рука дрожала.

Я заметил это не сразу. Сначала я смотрел на ее лицо — сосредоточенное, серьезное. Потом перевел взгляд на ее пальцы, сжимающие ручку. Они дрожали. Мелко, почти незаметно, но дрожали.

— Мика, — позвал я.

Она не ответила. Смотрела на белый лист, на котором еще ничего не было написано.

— Мика, — повторил я. — Посмотри на меня.

Она подняла глаза. В них был страх. Не тот, который она показывала в серверной, когда сработала сигнализация. Не тот, который она прятала за улыбкой в клубе. Другой. Глубокий, давний, который она носила в себе годами.

— Это кабинет моего отца, — сказала она тихо. — Я не была там с детства. Он не пускает. Говорит, что это не мое место. Что я должна заниматься своими делами, а не лезть во взрослые разговоры.

Она замолчала. Ее пальцы сжали ручку так, что костяшки побелели.

— А теперь я собираюсь туда влезть, — продолжила она. — С тобой. Чтобы украсть его документы. Чтобы найти то, что он прячет.

Она смотрела на меня, и в ее глазах была мольба. Не о помощи. О понимании.

— Я боюсь его, Элиан, — сказала она. — Не потому, что он злой. Он не злой. Он просто… холодный. Как лед. Он смотрит на меня, и я чувствую, что я для него — не дочь. А проект. Который нужно довести до ума. Выдать замуж. Передать бизнес. Он никогда не спрашивал, чего хочу я. Никогда.

Она замолчала. Ее губы дрожали.

Я смотрел на нее и понимал, что сейчас — не время для расследования. Не время для улик, планов, взломов. Сейчас — время для нее.

Я протянул руку. Накрыл ее пальцы своими. Ее рука была холодной, и я сжал ее, пытаясь передать тепло.

— Мы справимся, — сказал я. — Вместе.

Она посмотрела на меня. Долго. Так долго, что я перестал дышать.

— Ты правда так думаешь? — спросила она.

— Правда, — сказал я.

Она улыбнулась. Слабо, но искренне. Ее пальцы перестали дрожать. Она сжала мою руку в ответ, и мы сидели так несколько секунд, просто держась за руки, в тишине, которая не была пустой. Она была наполнена — нашими страхами, нашими надеждами, нашим обещанием.

— Ладно, — она выдохнула. — Работаем.

Она взяла ручку. Начала рисовать.

Схема была простой, но точной. Микаэла рисовала по памяти, но я видел, что она помнит каждую деталь. Где дверь, где окна, где стол. Где стоит сейф — в углу, за картиной. Где сигнализация — на дверях, на окнах, на самом сейфе.

— У отца паранойя, — сказала она, не поднимая головы. — Он боится, что кто-то украдет его секреты. Даже от меня прячет.

— А ты знаешь код от сейфа? — спросил я.

— Нет, — она покачала головой. — Но я знаю код от двери. 1907. Тот же, что и в серверной. Он не умеет придумывать новые.

Я усмехнулся.

— Значит, сейф придется взламывать мне.

— Поэтому ты здесь, гений, — она подняла на меня глаза. В них не было страха. Был вызов.

Она закончила схему. Отодвинула лист ко мне. Я смотрел на нее, запоминая каждую линию, каждую пометку. Кабинет на втором этаже административного корпуса. Окна выходят во внутренний двор. Сейф за картиной — картину она тоже нарисовала, какой-то пейзаж с горами.

— Завтра он будет на совете директоров, — сказала Микаэла. — С утра до обеда. У нас будет три часа.

— Три часа — много, — сказал я. — Я справлюсь за час.

— Не хвастайся, — она усмехнулась. — Лучше расскажи, что ты будешь делать, если сейф не откроется.

— Откроется, — сказал я. — Я взламывал и не такие.

Она посмотрела на меня с любопытством.

— Где ты научился всему этому? — спросила она. — Взламывать телефоны, серверы, сейфы? Ты не похож на хакера из фильмов. У тебя нет татуировок и черных очков.

— Я самоучка, — сказал я. — Начал с того, что взломал компьютер в школьной библиотеке, чтобы скачать ответы на экзамен. Потом понял, что это слишком просто. Начал учиться дальше. Книги, форумы, курсы. Все, что мог найти в интернете.

— И ты стал гением, — сказала она. Не спросила — утвердила.

— Я стал тем, кто может найти то, что ищет, — сказал я.

Она смотрела на меня. В ее глазах — уважение. И что-то еще. То, что я боялся назвать.

— Авианна говорила, что ты самый умный человек, которого она знает, — сказала Микаэла. — Я сначала не верила. Думала, сестра просто хвастается. А теперь вижу — правда.

Я отвел взгляд. Слишком больно было слышать имя Авианны из ее уст. Слишком много воспоминаний, слишком много боли.

— Элиан, — она коснулась моей руки. — Мы найдем правду. Я обещаю.

Я посмотрел на нее. На ее серые глаза, которые сейчас были не холодными, а теплыми. На ее губы, которые шептали слова поддержки. На ее пальцы, которые лежали на моей руке, легкие, невесомые.

— Я верю тебе, — сказал я.

Она улыбнулась. И я понял, что это не ложь. Я действительно верил ей. Не головой — головой я продолжал сомневаться, взвешивать, проверять. Я верил сердцем. Тем самым, которое я заморозил полгода назад. Оно оттаивало. Медленно, больно, но оттаивало. И в этом была опасность.

— Завтра в полдень, — сказала Микаэла. — Встречаемся у входа в административный корпус.

— Я буду, — сказал я.

Мы сидели молча. Луна светила в окно, заливая комнату серебристым светом. Где-то вдалеке играла музыка — тихая, едва слышная. Я не знал, что это было. Может быть, радио. Может быть, чья-то вечеринка. Может быть, сама ночь пела.

Микаэла положила голову мне на плечо. Я чувствовал ее дыхание, тепло ее тела, запах ее волос. Я не двигался. Боялся спугнуть этот момент.

— Элиан, — сказала она.

— Мм?

— Ты боишься завтрашнего дня?

Я подумал. Боюсь ли я? Отца Микаэлы — нет. Я не боялся его. Он был просто человеком, пусть и богатым, пусть и влиятельным. Я боялся другого. Я боялся, что правда, которую я найду, разрушит то, что между нами. Я боялся, что ее отец окажется причастным к смерти Авианны. И тогда мне придется выбирать.

— Нет, — сказал я. — Не боюсь.

Она подняла голову. Посмотрела на меня. В ее глазах — сомнение. Она не поверила.

— Врешь ты плохо, — сказала она.

Я усмехнулся. Те же слова, что в первый день. Тогда она сказала их у двери, когда я пытался пробраться в ее крыло. Теперь — в ее комнате, когда я пытался скрыть свой страх.

— Может быть, — сказал я. — Но я не могу позволить себе бояться. Ради Ави.

Она кивнула. Не спорила. Она понимала. Может быть, лучше всех.

Мы сидели так до ночи. Говорили о планах, о кодах, о сигнализации. Она рассказывала о своем отце — о его привычках, о его слабостях, о том, как он хранит свои секреты. Я слушал, запоминал, анализировал. Но краем сознания я чувствовал только одно — ее рядом.

Когда я встал, чтобы уходить, она не отпустила мою руку.

— Элиан, — сказала она.

— Да?

— Будь осторожен завтра. Не только ради себя. Ради меня.

Я посмотрел на нее. На ее лицо, освещенное луной. На ее глаза, в которых не было льда. Там была тревога. И нежность. И что-то еще — то, что я не смел назвать.

— Обещаю, — сказал я.

Она улыбнулась. И отпустила мою руку.

Я вышел в коридор. Прошел мимо дверей, мимо лестниц, мимо камер, которые не замечали меня. Я шел к себе, в свою каморку, и думал о завтрашнем дне. О сейфе. Об архиве. О проекте «Химера». О том, что я найду.

Но главное — я думал о ней. О ее руке, которая дрожала, когда она рисовала схему кабинета своего отца. О ее голосе, который сказал: «Я боюсь его». О ее глазах, которые смотрели на меня с доверием.

Я не имел права подвести ее. Не имел права испортить то, что между нами. Я должен был найти правду. Но не любой ценой. Потому что цена была слишком высока.

Я вошел в свою комнату. Сел на кровать. Достал флешку, которая висела на шее. Погладил ее пальцами.

— Завтра, Ави, — прошептал я. — Завтра я узнаю.

Луна светила в окно — не в мое, в ее. Я смотрел на этот свет и думал о том, что завтра все изменится. Для меня. Для нее. Для нас.

Я не знал, к чему приведет это расследование. Не знал, найду ли я правду, или она найдет меня. Не знал, смогу ли я смотреть в глаза Микаэле, если ее отец окажется виновен.

Но я знал одно: завтра я сделаю шаг. Туда, откуда нет возврата.

На следуйщий день в полдень мы стояли у двери кабинета Артура Лерриса.

Административный корпус в это время был почти пуст. Секретари разошлись на обед, охранники патрулировали территорию снаружи, а внутри — только тишина, мраморные полы и наше дыхание. Я чувствовал запах дорогого дерева и полироля — запах власти, который здесь был въевшимся в стены.

Микаэла стояла рядом. На ней был черный свитер, темные джинсы, волосы стянуты в низкий хвост. Никакого макияжа. Она выглядела не как ледяная принцесса из столовой, а как девушка, которая готовится к чему-то опасному. Ее глаза были сосредоточены, но я видел, как дрожат ее пальцы, когда она доставала карту доступа.

— Ты готова? — спросил я.

— Нет, — сказала она честно. — Но мы все равно это сделаем.

Она приложила карту к сканеру. Дверь щелкнула — тихо, почти незаметно. Я толкнул ее, и мы вошли.

Кабинет мистера Лерриса был огромным. Не просто большим — он был размером с половину моей бывшей школы. Высокий потолок с лепниной, тяжелые портьеры на окнах, паркетный пол, натертый до зеркального блеска. В центре — массивный письменный стол из темного дерева, заваленный бумагами. На стенах — картины в тяжелых рамах. Пейзажи, портреты, одна абстракция, которую я не понял. В углу — кожаный диван, на котором, наверное, никто никогда не сидел.

Но главное было не это. Главное было за столом. За картиной, которая висела на стене — пейзаж с горами, снежными вершинами и голубым небом. За ней, как объяснила Микаэла, стоял сейф.

Я подошел к стене. Осторожно, стараясь не шуметь, сдвинул картину в сторону. Картина оказалась тяжелой, и я напрягся, чтобы не уронить ее. За ней — металлическая дверца, вделанная в стену. Сейф. Электронный замок с цифровой панелью.

Я посмотрел на Микаэлу. Она стояла у двери, смотрела в телефон. На экране — изображение коридора. Камера, которую она подключила к системе охраны, работала исправно. Коридор был пуст.

— Чисто, — шепнула она. — Работай.

Я повернулся к сейфу.

Замок был современным, но не самым сложным. Я видел такие в документации — производитель гарантировал надежность, но я знал, что у любой системы есть уязвимость. Нужно было только найти ее.

Я достал из кармана маленькое устройство — самодельный сканер, который собрал еще дома. Приложил к панели. Экран засветился, показывая последовательность импульсов. Я анализировал их, ища закономерность.

— Долго? — спросила Микаэла.

— Три минуты, — сказал я, не поднимая головы.

Она не ответила. Я слышал ее дыхание — частое, прерывистое. Она нервничала. Я тоже. Но я не мог позволить себе отвлекаться.

Сканер показал результат. Я ввел код — четыре цифры, которые вычислил за пятьдесят секунд. Панель мигнула зеленым. Сейф щелкнул.

Я взялся за ручку. Потянул. Дверца открылась.

Внутри было не то, что я ожидал.

Я думал, что увижу папки с документами, флешки, может быть, деньги. Но первое, что бросилось в глаза — фотография.

Старая, выцветшая, в деревянной рамке. На ней — маленькая девочка. Лет пяти, может быть, шести. Светлые волосы, огромные глаза, улыбка беззубая, счастливая. Она стояла на фоне моря, в руках — плюшевый мишка. Я узнал эту девочку. Это была Микаэла.

Рядом с фотографией — медаль. Золотая, на ленте. Я не разобрал, за что. Какая-то награда. Дальше — пистолет. Маленький, черный, лежал в кобуре. Не игрушка. Настоящий.

Я замер.

Внутри сейфа — не только документы. Здесь были личные вещи. То, что мистер Леррис считал важным. То, что он прятал от всех. Фотография дочери. Медаль, которую он, наверное, получил когда-то. Оружие.

Я чувствовал, что вторгаюсь в чужую жизнь. Не просто в бизнес, не в финансовые тайны — в самую душу человека. В то, что он хранил за металлической дверцей, под замком.

— Элиан? — голос Микаэлы вырвал меня из оцепенения. — Что там?

Я посмотрел на нее. Она стояла у двери, сжимая телефон в руке. Ее лицо было бледным.

— Фотография, — сказал я. — Твоя. В детстве.

Она моргнула.

— Что?

— Твоя фотография, — повторил я. — И медаль. И пистолет.

Она подошла ближе. Заглянула в сейф. Увидела фотографию. Ее лицо изменилось. Боль, удивление, непонимание — все смешалось в ее глазах.

— Я не знала, — прошептала она. — Я не знала, что он хранит это.

Она протянула руку к фотографии. Я поймал ее запястье.

— Не сейчас, — сказал я. — Мы за этим не пришли.

Она посмотрела на меня. В ее глазах — благодарность. И боль.

— Ты прав, — она убрала руку. — Работай.

Я отодвинул личные вещи в сторону. За ними — папки. Толстые, с печатями, с грифами «Секретно». Я достал первую. Открыл.

Финансовая отчетность. Цифры, таблицы, подписи. Я не стал вчитываться — это было не то, что я искал. Я отложил папку. Взял следующую. Договоры. Акции. Переводы. Фирма «Альтаир Инвест». Та самая, которую искала Микаэла.

— Здесь, — сказал я. — Переводы твоего отца.

Она подошла ближе. Смотрела на документы. Ее пальцы дрожали.

— Это не все, — сказал я. — Я должен найти то, что связано с Авианной.

Я продолжил искать. Папка за папкой. Документ за документом. И нашел.

В самом низу, под стопкой бумаг, лежала тонкая папка. На обложке — одно слово: «Химера».

Я достал ее. Открыл.

Внутри — список. Имена. Даты. Пометки. Я прочитал первое имя и почувствовал, как кровь отливает от лица.

Кайл Ашфорд. Дориан Грейсток. Авианна Вентрис.

Моя сестра.

Я смотрел на эти имена, и в голове шумело. Авианна Вентрис. Она была в этом проекте. Вместе с Кайлом и Дорианом. С теми, кто травил меня, кто смеялся над моей толстовкой, кто называл меня нищебродом.

Рядом с каждым именем — пометки. «Код». «Тестирование». «Результаты». Рядом с именем Авианны — «Ключевой разработчик».

Я перевернул страницу. Дальше — описание проекта. Сложные термины, медицинские и технологические. Я не все понимал, но одно было ясно: проект «Химера» был экспериментом. На людях. На студентах.

— Что это? — прошептала Микаэла.

— Проект, — сказал я. — В котором участвовала Авианна.

Я листал дальше. Последняя страница. Пометка, сделанная красными чернилами:

«Закрыт. Утилизация».

Я смотрел на это слово и чувствовал, как внутри меня закипает холодная ярость. Утилизация. Не «завершен». Не «остановлен». Утилизация. Как будто речь шла о мусоре. О ненужных вещах. О людях.

— «Утилизация» звучит как про людей, а не как про бумаги, — сказал я.

Микаэла побледнела. Ее пальцы вцепились в край стола.

— Кто курировал проект? — спросил я.

Она посмотрела на документы. Ткнула пальцем в нижнюю строку.

— Профессор Роуч, — сказала она.

Роуч. Тот самый Роуч, который боялся Кайла. Тот самый Роуч, у которого Авианна училась. Тот самый Роуч, который знал все, но молчал.

Я сжал папку в руках. Внутри — правда. Часть правды. Та, которую я искал.

— Нам нужно копировать, — сказал я. — Все. Каждый документ.

Я достал флешку. Подключил к ноутбуку. Начал сканировать.

Процесс пошел. Я смотрел на экран, на полосу прогресса, которая медленно ползла вправо. Микаэла стояла рядом, смотрела в телефон, следила за коридором.

— Чисто, — сказала она. — Но давай быстрее.

— Быстрее не могу, — сказал я. — Файлы тяжелые.

Мы ждали. Тишина давила на уши. Я слышал, как бьется мое сердце. Как бьется ее сердце.

— Элиан, — сказала она.

— Мм?

— Что мы будем делать, если найдем, что отец причастен?

Я посмотрел на нее. В ее глазах — страх. Не перед отцом. Перед ответом.

— Не знаю, — сказал я честно. — Но мы найдем правду. А потом решим.

Она кивнула. Сжала мою руку.

Прогресс дошел до ста процентов. Я выдернул флешку. Спрятал под толстовку.

— Готово, — сказал я. — Уходим.

Мы закрыли сейф. Задвинули картину. Я протер панель замка — на всякий случай, чтобы не осталось следов. Микаэла проверила коридор.

— Чисто, — сказала она.

Мы вышли из кабинета. Закрыли дверь. Я слышал, как щелкнул замок.

Мы стояли в коридоре. Пустом, тихом, пахнущем деревом и властью.

— Получилось, — прошептала Микаэла.

— Получилось, — сказал я.

Она улыбнулась. Слабо, но искренне.

— Пошли, — сказала она. — Нужно посмотреть, что мы нашли.

Мы пошли к выходу. Я чувствовал флешку на груди — тяжелую, горячую. Внутри — правда. Та, за которой я пришел.

Мы уже почти вышли.

Флешка была у меня под толстовкой, документы скопированы, сейф закрыт, картина задвинута. Микаэла проверила коридор в последний раз — чисто. Мы сделали это. Мы реально сделали это.

Я уже взялся за дверную ручку, когда она открылась сама.

С той стороны.

На пороге стоял Артур Леррис.

Я узнал его сразу. По фотографиям, которые изучал месяцами. По холодным глазам, которые смотрели на меня с экрана ноутбука в ту ночь, когда я взламывал телефон Кайла. По идеальному костюму, по седым волосам, зачесанным назад, по стальной челюсти, которая не дрогнула ни на миллиметр.

Он не удивился. Не рассердился. Не закричал. Он просто стоял на пороге собственного кабинета и смотрел на нас. На меня. На свою дочь. На открытую дверь, за которой мы только что собирались исчезнуть.

Я замер. Рука все еще лежала на ручке. Флешка жгла грудь через ткань толстовки. Сердце колотилось где-то в горле, но я старался не показывать страха. Не перед ним.

Микаэла побелела. Я видел, как ее лицо стало бледнее, чем бумага в сейфе. Ее губы дрогнули, но она не произнесла ни звука.

— Микаэла, — голос мистера Лерриса был спокойным. Ровным. Таким, каким говорят с провинившимся ребенком, которого еще не решили наказать. — Вон.

Одно слово. Без крика. Без угроз. Но оно прозвучало как приговор.

Микаэла сделала шаг к нему. Ее глаза умоляли. Я видел, как она хочет остаться, хочет защитить меня, хочет сказать что-то, что объяснит, что мы делали в ее отца кабинете.

— Папа, я...

— Я сказал: вон, — повторил мистер Леррис. Теперь в его голосе появилось что-то новое. Лед. Тот самый лед, о котором говорила Микаэла. Холодный, непроницаемый, не терпящий возражений.

Микаэла посмотрела на меня. В ее глазах — страх. Не за себя. За меня. Она знала своего отца. Она знала, на что он способен. И она боялась оставлять меня с ним одного.

Я кивнул. Тихо, незаметно. «Все будет хорошо. Иди».

Она не хотела. Я видел это по тому, как ее пальцы сжались в кулаки, как напряглись плечи, как дрожали губы. Но она подчинилась. Потому что он был ее отцом. Потому что она боялась его. Потому что у нее не было выбора.

Она прошла мимо него. Медленно, как будто каждый шаг давался ей с болью. У двери она обернулась. Посмотрела на меня в последний раз. В ее глазах было обещание. «Я вернусь. Я не брошу тебя».

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Я остался один.

Артур Леррис не двигался. Стоял у двери, заложив руки за спину, и смотрел на меня. Его взгляд был тяжелым, давящим. Я чувствовал его на своей коже, как физическое прикосновение.

— Садись, — сказал он.

Не спросил. Не предложил. Сказал.

Он прошел к своему столу, сел в кресло. Кожаное, массивное, которое выглядело как трон. Он не смотрел на сейф. Даже не бросил взгляд в ту сторону. Он знал. Он знал, что мы там были. Знал, что сейф открыт. Знал, что у меня на груди — его документы.

Я сел. На стул напротив. Деревянный, жесткий, неудобный. Он был ниже, чем кресло Лерриса, и я чувствовал себя ребенком, которого вызвали к директору. Но я не опустил взгляд. Смотрел прямо в его стальные глаза.

— Ты умный мальчик, Вентрис, — сказал он. — Я слышал о тебе. Победитель олимпиады. Стипендиат. Многие думают, что ты гений.

Он сделал паузу. Я молчал.

— Но умные мальчики иногда лезут не в свое дело, — продолжил он. — Моя дочь — не твое дело. И твоя сестра — тоже.

Я сжал кулак под столом. Флешка врезалась в ладонь. Я чувствовал ее край, острый, давящий. Моя единственная защита. Мое оружие.

— Я не лезу в чужие дела, — сказал я. Голос прозвучал ровно, хотя внутри все дрожало. — Я ищу правду. О том, что случилось с моей сестрой.

Он усмехнулся. Коротко, без удовольствия.

— Правду? — переспросил он. — Ты думаешь, что правда сделает тебе легче?

— Не знаю, — сказал я. — Но я хочу ее знать.

Он смотрел на меня. Долго. Так долго, что я перестал дышать.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Ты хочешь знать правду. Я скажу тебе правду.

Он откинулся в кресле. Его пальцы барабанили по подлокотнику — медленно, равномерно.

— Проект «Химера» существовал, — сказал он. — Это был эксперимент. Мы тестировали новые методы нейростимуляции. Студенты получали препараты, которые улучшали когнитивные способности. В обмен на стипендии, на оценки, на перспективы.

Он говорил спокойно, как будто обсуждал погоду. А у меня внутри закипало.

— Твоя сестра была талантлива, — продолжил он. — Очень талантлива. Она писала код лучше всех. Роуч хотел, чтобы она осталась в проекте. Но она начала задавать вопросы. Слишком много вопросов.

— И вы заставили ее замолчать, — сказал я. Голос дрогнул. Я не смог сдержать.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было ничего. Ни вины, ни сожаления, ни жестокости. Только холод.

— Никто не заставлял ее замолчать, — сказал он. — Она сама выбрала.

Я вскочил. Стул упал с грохотом.

— Она прыгнула с крыши! — закричал я. — Это не выбор!

Он не шелохнулся. Сидел в своем кресле, смотрел на меня, и его спокойствие было страшнее любого крика.

— Сядь, — сказал он.

Я не сел. Стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как кровь стучит в висках.

— Ты хочешь знать правду? — сказал он. — Правда в том, что твоя сестра была нестабильна. Препараты, которые она принимала, давали побочные эффекты. Депрессия, паранойя, суицидальные мысли. Мы не знали, что это случится так быстро.

— Вы не знали? — я усмехнулся. Горько. — Вы ставили эксперименты на людях. На детях. И вы не знали?

Он встал. Медленно, плавно, как хищник, который готовится к прыжку. Он был выше меня. На полголовы, может быть, на целую. Я чувствовал его запах — дорогой одеколон, кожа, табак.

— Ты ничего не докажешь, — сказал он. — Документы, которые ты украл, ничего не стоят. Они подписаны, но подписи можно подделать. Даты можно сдвинуть. Я занимаюсь этим достаточно долго, чтобы знать, как заметать следы.

Он подошел ближе. Я не отступил.

— Но я не собираюсь с тобой бороться, Вентрис, — сказал он. — Я хочу предложить тебе сделку.

Я смотрел на него. Флешка жгла ладонь.

— Ты уйдешь из академии, — сказал он. — Я оплачу твое обучение в любом университете мира. Ты получишь стипендию, жилье, все, что захочешь. Ты забудешь о проекте «Химера». Забудешь о своей сестре. И о моей дочери.

Он сделал паузу.

— А взамен я сделаю так, что никто не пострадает. Ты. Я. Моя семья.

— Твоя дочь уже страдает, — сказал я. — Она боится тебя.

Его глаз дернулся. Едва заметно. Первая эмоция, которую я увидел на его лице.

— Моя дочь не твое дело, — повторил он.

— Она мое дело, — сказал я. — Потому что она — не ты. Она не такая, как вы все. И я не позволю ей стать такой.

Мы стояли друг напротив друга. Между нами — стол. Между нами — правда, которую он пытался спрятать. Между нами — она. Микаэла.

— Ты делаешь ошибку, Вентрис, — сказал он.

— Может быть, — сказал я. — Но это моя ошибка.

Я развернулся. Пошел к двери.

— Если ты расскажешь кому-то о том, что видел, — сказал он мне в спину, — Микаэла пострадает. Не я. Она. Ты хочешь этого?

Я остановился. Сжал флешку так, что она врезалась в ладонь до крови.

— Ты чудовище, — сказал я.

— Я бизнесмен, — ответил он. — Иногда это одно и то же.

Я открыл дверь. Вышел в коридор.

Микаэла стояла у стены. Бледная, с красными глазами. Она не плакала, но была близка к этому.

— Элиан... — начала она.

— Идем, — сказал я. — Идем отсюда.

Я взял ее за руку. Потянул за собой. Мы шли по коридору, и я чувствовал, как дрожат ее пальцы.

— Что он сказал? — спросила она.

— Потом, — сказал я. — Не здесь.

Мы вышли на улицу. Солнце светило, но я не чувствовал тепла. Только холод. Тот самый холод, который был во мне, когда я получил письмо Авианны.