Тайга. Колыбель

Глава 1

Неделя прошла после возвращения домой. Ровно неделя тишины, в которой было лишь дыхание тайги, тепло Марка и ощущение новой жизни внутри меня.

А потом на нас обрушился неведомый мир.

Дом трещал по швам от голосов, смеха, запаха чужих духов. Казалось, сама планета вывернула свои карманы, чтобы высыпать в наше убежище всех, кто когда-либо слышал имя Марк Велозаров. Его родные, друзья и знакомые сочли всенепременным долгом нанести визит и выразить почтение новоиспеченным молодоженам.

Из леса, словно из воздуха, материализовался остроконечный великан Калгама, одаривший нас охотничьими трофеями. Из горных рек явились урулы — водяные духи с переливчатой кожей, оставившие на столе самоцветы. По потолку, не обращая внимания на гравитацию, скользили воздушные албасты, рассыпая искры добрых предзнаменований.

Гости съезжались со всех концов света. Из канадской глухомани прибыли лохматые вервольфы. Они говорили с акцентом, в котором слышался вой северных ветров. Из Европы пожаловали более утонченные, почти аристократичные лугару. Даже двое дружелюбных леших из заповедных алтайских чащоб притащили в дар целительный корень мандрагоры.

Я стояла у большого окна гостиной в платье из атласа и тончайшего ажура. В этом наряде я выглядела белой лилией, которая вот-вот зачахнет от обилия гостей.

Я улыбалась без остановки. Улыбалась тете Марка из Лос-Анджелеса, похожей на состарившуюся кинозвезду. Улыбалась его троюродному брату из Трансильвании, который с почтительным любопытством принюхивался к моему «беременному» запаху и вежливо отпивал из бокала шампанское. Улыбалась саамскому Нойду — старику в одеждах из оленьих шкур, курившему трубку у цветочной оранжереи.

Самым ярким гостем оказался якутский Тойон. Когда этот исполин в мехах вошел в зал, на мгновение смолкли даже самые громкие голоса. Он приблизился к Марку, и они обменялись долгими взглядами. Тойон протянул что-то небольшое, завернутое в кожу. Марк принял дар и улыбнулся. Я тоже почтительно растянула губы, и Тойон приветственно склонил передо мной голову.

Из оранжереи доносились дивные аккорды виолончели, сливавшиеся с мелодией рояля. Классическая музыка — знакомая и неуловимая — лилась по залу, создавая странный, почти сюрреалистичный контраст с диковинными фигурами гостей.

Голоса стихли, превратились в шепот, когда в дверном проеме появился он.

Лицо сосредоточенное, напряженное. Смуглая кожа, коротко стриженные, но всё равно непослушные черные волосы с челкой набок. Темный, идеально сидящий костюм. Воротник рубахи расстегнут на одну пуговицу больше, чем того требовал протокол. На галстук он тоже плевать хотел.

Во всем облике — легкая, неисправимая небрежность, все та же, что была несколько лет назад у парня из параллельного класса.

Алекс вошел, и его взор скользнул по залу. Вот он увидел меня. Замер. В карих глазах мелькнул шок, за ним — боль, нежность и как будто старое восхищение. Он перевел взгляд на Марка. Их немая дуэль длилась несколько секунд…

В зале повисла тишина. Пальцы Велозарова сжали мои, и я почувствовала, как по его руке, словно по проводу, пробежал ток — тихий грохот ярости, тут же взятой под контроль.

Внезапно возникшая Мария легко взяла Алекса под локоть, что-то ему прошептала, и он позволил увести себя в сторону.

Шум в зале возобновился.

Чувствуя напряжение Марка, я постаралась его успокоить — поднялась на носочки и прошептала:

— Люблю тебя. И очень устала. Может, отойдем в тихое место? Мне нужен свежий воздух.

Он медленно перевел на меня взгляд, кивнул коротко и почти невидимо. Его пальцы ослабили хватку.

— Да. Конечно.

В этот момент перед нами появилась тетушка Марка из Америки — Тереза Велозарова.

— Маркуша! Малыш мой! — ее низкий голос перекрыл остальные звуки. — Наконец-то могу вас искренне поздравить! — Она обняла Марка, оставив на его щеке след от помады, и повернулась ко мне с театральным восторгом. — Это и есть та самая Хранительница Тайги? Милана? Просто очарование. Такая… милашка. Совсем не похожа на ту, кого я представляла из рассказов.

Ее взгляд ощупал меня с головы до ног, задержался на животе, и в светло-карих глазах мелькнуло что-то недовольное.

Она снова заулыбалась.

— Настоящий воин сделал выбор, я вижу. Серьезный шаг, Марк. Особенно сейчас, — она многозначительно посмотрела на меня, а затем — в сторону, где минуту назад стоял Алекс. Ее тон был сладким, но с легким укором. — Надеюсь, ты всё продумал, дорогой. Для себя и для будущего клана. Твой отец всегда говорил, что сила рода — в чистоте крови и верности традициям. Но времена меняются, не так ли? — она вздохнула с притворной печалью.

На лице Марка застыло выражение напряженной вежливости. Я же чувствовала себя так, будто меня только что осмотрели, оценили и вынесли безжалостный вердикт — не соответствует стандартам. От духов тетушки и ее сиропного голоса закружилась голова.

Марк, кажется, понял мое состояние. Он ловко перехватил инициативу, слегка отодвинув родственницу в сторону.

— Спасибо за поздравления, тетя, но мы вынуждены удалиться. Милане нужен воздух, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Тереза удивленно приподняла брови.

— Конечно-конечно! Свежий воздух так полезен в ее положении, — она снова фальшиво улыбнулась, а глаза холодно сощурились. — Только смотри не простуди свою драгоценность. Хрупкие создания, знаешь ли, требуют особой заботы. Если, конечно, твоя жена хочет выносить и родить здорового наследника.

Марк, не отпуская моей руки, двинулся к выходу, оставив Терезу посреди шумного зала.

Хвойный ноябрьский воздух ударил в лицо, но стал бальзамом после душной, пропитанной чужими запахами гостиной. Я сделала глубокий вдох, и легкие наполнились чистым, морозным ароматом тайги.

Мы стояли на просторной террасе из стекла и полированного белого гранита. Ее украшали причудливые ледяные скульптуры — лисы, волки, олени, внутри которых мерцали огоньки, превращая фигуры в хрупкие сияющие призраки. Терраса была похожа на нос корабля, плывущего в темном море леса.

Дорожки, убегающие вглубь парка, окаймляла полоса теплой золотистой подсветки. На одной из таких дорожек на мгновение замерла массивная фигура Романа — личного охранника Марка. Он обернулся, оценивающе посмотрел в нашу сторону и растворился в тени деревьев. Чуть дальше возник силуэт второго охранника — Кайла. Увидев нас, он сделал несколько быстрых шагов вперед, но Марк едва заметно поднял руку, останавливая его. Молча кивнув, Кайл отступил, снова превратившись в бдительную тень.

Велозаров бережно, почти церемонно накинул мне на плечи длинную накидку из густого меха и натянул на голову глубокий капюшон, отгораживая меня от мира мягкой пеленой.

— Дыши глубже, — голос Марка прозвучал тихо, и в отраженном свете ледяных скульптур я увидела, как морщинки у его глаз углубились от беспокойства. — Ты побледнела. Всё в порядке?

Я кивнула и прижалась лбом к его груди.

— Да, всё хорошо. Просто народа многовато. — Я помедлила, подбирая слова. — Марк… насчет Алекса. Ты не должен переживать. Выбор сделан давно. — Я осторожно положила руку на его грудь, чувствуя под ладонью мощный стук сердца.

Велозаров взял мою ладонь, прижал к своим губам и долго смотрел мне в глаза. Его взгляд был серьезным, проницательным, лишенным гнева, но всё еще тяжелым.

— Я знал, что Азаров приедет, — сказал он наконец. — Более того, готовился к этой встрече. Но я помню и то, что он до сих пор любит тебя. Любит сильно. И будет любить всегда. Это в его природе.

Мне захотелось возразить, но Марк мягко перебил:

— Азаров не конкурент мне. Никогда им не был и не будет. Но его лучше держать на расстоянии. И не потому, что чувствую в нем соперника. Его боль, ревность витают вокруг него, как магнитное поле. Тебе будет некомфортно. Особенно сейчас.

Взгляд Марка скользнул вниз — к едва заметной округлости моего живота, и в глазах вспыхнула тревога, которую он в последние дни тщательно скрывал.

— Тогда зачем он здесь? — тихо спросила я. — Если ты хотел оградить меня, почему позвал?

Марк резко выпрямился. Было заметно, что ему неприятно говорить об этом.

— Я не звал, точнее не планировал никакого торжества сегодня. — Он обернулся на освещенные окна, за которыми мелькали силуэты. — Я желал тишины, покоя для тебя. Завтра мы улетаем в Хабаровск, необходимо удостовериться, что с тобой и ребенком всё хорошо, — он снова посмотрел на меня с неподдельной заботой. — Тебе нельзя нервничать перед полетом, но меня не спрашивали. Сообщения о приезде гостей посыпались ночью. Никто из присутствующих не принимал отказа. И уж точно я не собирался устраивать нашу с Азаровым встречу. Но… — губы Марка сжались в тонкую недовольную линию, — настояла Тереза.

— Кажется, я ей не понравилась. Она смотрела на меня, как на недоразумение. И говорила о традициях, крови… Кто она? Ты раньше о ней не рассказывал.

Марк закрыл глаза, будто собирался с мыслями, а потом, обняв меня за плечи, ближе притянул к себе. Мы дружно перевели взгляд на наш дом, ставший резко чужим и громким.

— Тереза Велозарова, — начал Марк медленно, словно взвешивая слова. — Сестра моего отца. Последняя из старшего поколения, кто носит нашу фамилию.

В свете, падающем из окон, я уловила в выражении лица Марка уважение и усталое недовольство.

— После гибели отца она взяла надо мной опеку. Увидела, что я становлюсь помехой для старшего брата, Виктора, его конкурентом, и посоветовала выход. Настояла на моей учебе в Москве, а потом предложила место вожака в своих владениях — калифорнийских лесах. Она дала мне шанс уйти из тайги с достоинством, а не быть изгнанным или сломленным. Я ей за это благодарен.

— Но ты не уехал, — тихо сказала я.

Вместо ответа Марк покачал головой, и губы его тронула чуть заметная улыбка.

— Судьба распорядилась иначе. Я остался здесь. А ей, как и раньше, нужен наследник. Детей своих нет. И тут очень кстати подвернулся Алекс. Она видит в нем потенциал, он… не против. Да и я только за. Пусть едет, строит свою жизнь. Так будет лучше для всех. Тереза попросила меня позвать его, и обижать ее, отказывать в просьбе было бы неверно. Тетя знает о его чувствах к тебе: как и я, она владеет телепатией, только более мощной.

Марк мог читать мысли всех, кто его окружает, кроме моих. Жаль, что, оказавшись в семнадцатом веке, вдали от нашей тайги, он ненадолго утратил эту способность.

— Ей нужно лично убедиться, что мы с Азаровым не стали врагами, что в клане мир, — нарушил мои воспоминания Марк. — Тереза хочет присутствовать при нашем разговоре. Они здесь всего на неделю. — Марк мягко коснулся рукой моего подбородка, заставляя встретиться с его взглядом. — А мы завтра улетаем. По возвращении я поговорю с ними, и ты больше его не увидишь.

Я слушала, и кусочки мозаики складывались в новую, менее зловещую картину. Это была тонкая игра родственных обязательств и старой благодарности. Но теперь появилось новое волнение.

— Если Тереза знает о моих отношениях с Алексом, значит, злится, что я встала между вами? — осторожно спросила я.

— Никогда не было никаких «вами», — голос Марка прозвучал твердо, но без злости. — Мы с Терезой давно решили, что после школы он уедет в Америку. Но он об этом не знал. А потом… — Марк замолчал, и взгляд его на миг стал далеким, будто он увидел события трехлетней давности. — Потом Азаров воспылал любовью к юной Хранительнице и решил сбежать, нарушив наши планы. Меня это взбесило. Я не хотел убивать, только сломить его волю, заставить подчиниться. Но вмешалась ты. Зато теперь Алекса здесь ничего не держит, у него прекрасная перспектива. Так что в какой-то мере он должен быть тебе благодарен. А что до Терезы… она не злится. Она сомневается в правильности моего решения, которое ставит крест на «чистоте» нашей линии здесь, в России. Ее мотивы в целом не злые, просто очень устаревшие. И эгоистичные. Она хочет обезопасить будущее — свое и, как ей кажется, наше с тобой. — Марк осторожно провел большим пальцем по моей щеке, смахнув налипшую снежинку, а потом коснулся ресниц. — Именно поэтому я и согласился на это нашествие. На всю эту… нечисть.

Он кивнул в сторону ярко освещенного дома.

— Это не просто этикет, родная. Это безопасность. Для тебя и нашего «Малого солнца». — Его ладонь легла на мой живот, будто защищая его. — Каждый, кто сегодня переступил этот порог, должен увидеть тебя. Признать моей законной женой. Запомнить твой запах, статус. Если со мной что-то случится, — он произнес это быстро, будто отгоняя саму мысль, — они будут обязаны прийти на помощь. Их признание — это твоя страховка. Наша страховка.

Услышанное заставило меня вздрогнуть, осознать масштаб происходящего в зале. Этот шумный праздник на самом деле был актом утверждения власти и наложения обязательств.

— Марк, — я просунула руки ему под фрак и подняла голову. — Если всё так… если это важно для тебя, для нашего будущего, безопасности… Тогда я перетерплю. Никаких ссор с Терезой. Подумаешь, малюсенькая неделя. К тому же в роли невестки мне еще быть не доводилось, — улыбнулась я, пытаясь пошутить и поднять ему настроение. — Говорят, свекрови немного ворчливые, но умеют быть полезными.

В янтарных глазах вспыхнули лучики игривости и такая нежность, что у меня побежали мурашки по коже.

— Моя мудрая Хранительница, — Марк поправил капюшон, тщательно укутывая пряди моих волос, — ты не должна терпеть. Ты моя жена. Хозяйка этого дома. Мать наследника Велозаровых. Держись с достоинством, которое у тебя есть от природы. Этого будет достаточно, чтобы закрыть рот любой ядовитой родне.

Я кивнула, прижимаясь лбом к его плечу. Хорошо, что фокус разговора переместился с Алекса на Терезу. Кажется, Марк успокоился, а значит, Азарову ничего не угрожает. Когда я увидела его, в душе вспыхнуло острое чувство, но это были не отголоски прошлой любви. Скорее, ощущение вины. Сильной вины. Мне так и не удалось с ним объясниться три года назад. Может, и хорошо, что такой шанс появился сейчас? Я обязана попросить прощения, и возможно, удастся подобрать нужные слова… Не для того, чтобы вернуть прошлое, а чтобы отпустить. Пусть его долгая жизнь не будет отравлена моим предательством, которого, по правде говоря, и не было.

— Тогда идем. Закончим этот ритуал. А потом — только мы, тишина и Кайл с Романом по периметру.

За тихим смехом я постаралась спрятать беспокойство, все еще таящееся в глубине души.

— Договорились, — улыбка Марка озарила его лицо.

Он взял мою руку, крепко сжал в своей и открыл дверь. Мы снова очутились в центре разномастной толпы, которая теперь была для меня не просто нашествием, а частью нашего будущего — сложного, но защищенного.

Калгама — Дух — хозяин леса у народов Приамурья (нанайцев, ульчей, орочей, удэгейцев, маньчжуров). Представлялся великаном с остроконечной головой (как колпак), двумя пальцами на руках и копытами на ногах.

Урулы — Собирательное название для духов воды у разных народов. В тюркской и монгольской мифологии — хозяева вод, подводного мира, покровители рыбаков. Этимологически связано с тюркскими словами, означающими «ручей» или «река». У алтайцев, тувинцев и якутов упоминаются водяные духи, близкие к русалкам.

Албасты — Персонаж тюрко-татарской мифологии; дух, связанный с водной стихией.

Вервольфы — Оборотни-волки. В европейской традиции — человек, превращающийся в волка (волкоподобное чудовище).

Лугару — Франкоязычный вариант названия оборотня (от фр. loup-garou). В европейской традиции — человек, превращающийся в волка. В современной литературе часто используется для обозначения «элитных» или старых кланов оборотней.

Леший — В славянской мифологии — дух, хозяин леса. Представляется добрым старичком, который может помогать путникам, а может запутывать и уводить в чащу.

Нойд — Саамский шаман. Термин происходит от северосаамского noaidi. У саамов (лопарей) нойды — шаманы, которые могли общаться с духами, предсказывать будущее, исцелять болезни, вызывать или успокаивать бури.]

Улу Тойон — Высший дух, хозяин, управляющий миром. В якутской мифологии — могущественный глава верхнего мира, покровитель шаманов и «отец воронов». Якутский Тойон (Улу Тойон) считается воплощением творческой, но грозной силы: по легендам, он передал людям огонь и наделил их душой.

Глава 2

Рассвет был сизым, но этот утренний час показался драгоценным подарком после вчерашнего шума. В доме царила непривычная тишина — гости разошлись по своим комнатам или убыли восвояси еще ночью.

Мы спустились на кухню.

— Сидите, княжна Велозарова, — бросил Марк. — Чай или кофе?

— Чай, жасминовый, пожалуйста, — пробормотала я, усаживаясь на высокий барный стул.

Я смотрела, как он движется у плиты, как ловко взбивает яйца и посыпает их свежим укропом. По кухне растекался домашний, уютный запах, но аппетита не было.

Что ж, пора собраться с мыслями.

Я Милана Морозова, Хранитель Тайги. Три с половиной года назад Земля подарила мне огненную силу, чтобы защитить родной край от порождений Хаоса. Я выполнила свое предназначение: спасла Тайгу от якутских духов абасов, победила их короля Харги, сохранила равновесие между оборотнями — волками и тиграми. И влюбилась в того, с кем сначала враждовала. В вожака волчьего клана — Марка Велозарова.

Наш путь к сегодняшнему утру был не просто тернистым, а шокирующим. Потеря памяти, смерть родителей, предательство подруги, знакомство с жуком Василием… И вишенка на этом многослойном торте — моя беременность. Уж этого никто не ожидал. Человек не способен зачать от оборотня, но я не совсем человек, хотя уже и не совсем Хранитель. Чтобы остаться с Марком, пришлось отказаться от сверхъестественной силы и магических способностей, от управления стихиями и телепортации. Но я все еще слышу голоса животных, растений и обожаю свою тайгу. Теперь мы с Велозаровым вместе защищаем ее.

Четыре месяца назад король абасов закинул нас в петлю времени, в семнадцатый век. Там, вдали от дома, мы узнали о беременности. О ребенке добра и зла, младенце, какого еще не видел мир. Ведь я порождение Земли и света, а Марк создан тьмой и Хаосом.

Дорога домой была катастрофически сложной, но мы справились и целую неделю наслаждались покоем, пока вчера…

— Пока вчера ты не встретилась с бывшим воззлюбленным Алексом, племянником Велоззарова, и его чудесной милой тетушкой Тереззой! Позздравляю, почти обо всем рассказзала, правда, я не понял, перед кем так красиво распиналась, — послышалось из браслета на моем запястье. — Но ты ззабыла добавить, что я самый мудрый изз насекомых. И ты удостоена чести слышать мой упоительный голосок!

— О да, — мысленно ответила я, — Василий Васильевич — добрый жук, умно-гениальный друг-проводник, умеющий слышать мои мысли и вечно надсмехающийся надо мной — голубоглазой блондинкой! А «распиналась» я перед собой. Своего рода аутотренинг перед полетом. Вась, я боюсь лететь в больницу…

Наш беззвучный диалог нарушила тарелка с идеальной яичницей и чашка душистого чая. Марк поставил их передо мной и прислонился к стойке напротив, не сводя изучающего взгляда.

— Родная, надо хорошо поесть. В дороге будет не до этого.

Я покорно взяла вилку и покрутила ее в пальцах.

— Марк… — начала я, так и не притронувшись к еде. — Мне немного… переживательно.

Он поднял бровь, но перебивать не стал.

— Сегодня мы узнаем… кто он. Или она. Оборотень, человек или… кто-то посередине. — Я сделала паузу, сглотнув слюну. — Давай перенесем отлет на пару дней? Кажется, я немного простыла. Не выспалась, — шмыгнула я носом для убедительности, стараясь, чтобы мои слова звучали как можно естественнее. — К тому же врачи меня уже осматривали. Зачем все эти УЗИ, анализы… Может, обойдемся?

В уголках его янтарных глаз заплясали смешинки.

— Моя отважная Хранительница, победившая короля абасов, боится врачей? — Марк обогнул стойку и, встав рядом, прижал меня к себе. Его губы коснулись моей макушки. — Нечего бояться. Клиника принадлежит мне. Там лучшее оборудование и опытные доктора. Там проходят обследования все женщины клана. И я буду с тобой каждую секунду. Слышишь? Каждую. Что бы они ни увидели, что бы ни сказали — я буду рядом.

— Тебе легко говорить. Быть рядом — это одно, — проворчала я, уткнувшись носом в его свитер, — а вот «ребенка света и тьмы» на экране разглядывать…

— Это самое интересное приключение, — продолжил Марк, и в его голосе зазвучала уверенность, смешанная с ноткой азарта. — Наше самое важное приключение! Так что ешьте быстрее, девушка, вертолет ждет.

Под его контролирующим взглядом я все-таки осилила завтрак. Мы оделись и направились к выходу, и тут дверь в гостиную распахнулась.

На пороге, будто поджидая нас, стояла Тереза Велозарова в роскошной шубе из белого соболя — такой длинной и пышной, что волчица казалась густым облаком. Лицо Терезы, несмотря на ранний час, было безупречно: макияж с акцентом на алых губах. Она и правда походила на голливудскую кинозвезду из старых фильмов.

— Маркуша! Миланушка! Как хорошо, что я не опоздала. Решила составить вам компанию. Убедиться, что с нашим маленьким наследником всё в порядке, — произнесла Тереза заботливым тоном, который заставил мою спину непроизвольно выпрямиться.

Я почувствовала, как внутри меня пробежала волна недовольства. Это наша с Марком тайна, наш день, в котором никому другому не было места. Тут же вспомнилось, что Тереза телепат. Марк не мог читать мои мысли, но ведь это не значит, что и Тереза неспособна заглянуть в мою голову. На всякий случай я учтиво улыбнулась и подумала: «Какое счастье, что вы появились сегодня в нашем доме!»

Марк, кажется, уловил мое настроение. Он не стал грубить. Его ответ прозвучал мягко, но твердо.

— Спасибо за заботу, тетя, но мы справимся. Врачи будут предельно внимательны, я лично всё проконтролирую. Тебе не стоит утруждать себя дальним полетом.

Тереза искусственно удивилась, будто не ожидала отказа.

— Ну, конечно, милые, я понимаю… интимность момента, — она кивнула, сделав ударение на последнем слове. — Но… кажется, у Миланушки нет родителей, — Тереза со скорбью и соболезнованием посмотрела на меня и продолжила: — А первый скрининг малыша, его движения — такой трогательный момент… Никто, кроме женщины, не сможет поддержать лучше, тем более новости могут быть разными, ведь даже нам неизвестно, кто там. Миланушка, деточка, не лишай старушку последней в жизни радости оказаться полезной, — взмолилась она и посмотрела проникновенным взором, — обещаю не быть назойливой, но в случае чего — приду на помощь.

Марк замер и перевел взгляд на меня, ожидая ответа.

Быть жестокосердной невесткой, отказывающей в просьбе стареющей тете мужа, — перспектива не из лучших. Разумеется, я не разрешу ей присутствовать в самые важные минуты, но ведь ничего не случится, если я послушаю в полете парочку историй о детстве Марка. Так даже лучше — узнаю больше о его семье, родителях… Зачем корчить из себя царевну голубых кровей? Пусть летит, я буду вежлива.

— Хорошо, — промычала я и, вспомнив, что Тереза, возможно, читает мои мысли, скорчила счастливую физиономию. — Конечно! Я буду только рада!

— Прекрасно! — Тереза расцвела победной улыбкой. — Не волнуйтесь обо мне, я найду, чем себя занять в полете.

***

Вертолет сверкал свежим лаком и символикой рода Велозаровых — серебристым волком на темно-синем поле. Рядом стояли три оборотня в человеческом обличии. В ушах мужчин, облаченных в безупречные черные костюмы, блестели крошечные переговорные устройства, темные очки скрывали глаза. Один держал в руке планшет в титановом чехле и будто сканировал взглядом периметр, двое других замерли статуями по бокам. Они походили не столько на охрану, сколько на личную армию Терезы, выписанную у американских миллиардеров.

Телохранители Марка, Кайл и Роман, с привычно настороженными, но живыми глазами, в своих простых куртках смотрелись рядом с ними как лесные волки возле породистых псов.

Внутри вертолет оказался произведением искусства. Кожа кресел была мягче масла. Деревянные вставки поблескивали лаком; на столике стояла ваза с живыми орхидеями и хрустальный графин с водой. Тереза расположилась напротив, раскинув полы соболиной шубы так, что они заняли добрую половину салона.

Я молча опустилась на свое место, прижалась виском к плечу Марка и закрыла глаза. Его ладонь тут же легла на мои пальцы, согревая. Говорить не хотелось. Во-первых, я боялась, что Тереза почувствует мою тревогу. Во-вторых, настроение висело где-то в районе плинтуса, а присутствие тетушки только добавляло лишнего напряжения. Мне, Хранительнице Тайги, вдруг до слез захотелось забиться в угол и тихо реветь от страха. Да, я боялась этого страшного УЗИ. Но показывать слабость перед холеной волчицей? Ни за что.

Тереза, словно не замечая моего состояния, завладела пространством целиком.

— Маркуша, ты знаешь, Опра Уинфри на прошлой неделе устроила прием! — кричала Велозарова, перекрывая шум винтов. Она отказалась от наушников, дабы не испортить прическу. — Я не была, но мне рассказывали, что там обсуждали только выборы, — она театрально закатила глаза, поправляя идеальный локон. — А я говорю подругам: «Милые, политика — это скучно, пока вы не в Белом доме. А если вы не в Белом доме, то зачем тратить на нее вечер?»

Тереза рассмеялась собственной шутке, хлопнула в ладоши, и я вздрогнула.

— Милана, душенька, ты обязательно должна знать, что сейчас носят в Нью-Йорке! — обратилась она ко мне. — Вся эта минималистичная серость вышла из моды. Только цвет, только фактура, только роскошь! — она провела рукой по своему соболю. — С твоей внешностью нужно одеваться ярко. Ты же скоро станешь матерью наследника!

Марк слегка напрягся, но я лишь приоткрыла веки и выдавила вежливую улыбку:

— Обязательно учту.

Тереза восприняла это как приглашение продолжать.

— Ах, да! Совсем забыла! — она снова хлопнула в ладоши, отчего у меня задергался глаз. — Вы слышали про скандал с Ротшильдами? Я, конечно, не в курсе деталей, но мои источники говорят…

И она понеслась дальше, перескакивая с темы на тему, словно кузнечик: от биржевых индексов к сплетням о европейских монархах, от них — к новому ресторану в Дубае, куда ее, разумеется, уже пригласили. Каждую фразу она сопровождала то взмахом руки, то звонким смехом, то удивленным «представляешь?».

Я сидела, уткнувшись в плечо Марка, и молилась, чтобы полет закончился быстрее. Сквозь гул винтов и голос Терезы я слышала, как Василий в браслете тихонько напевает что-то издевательское вроде «А нам всё равно, а нам всё равно, пусть боимся мы волка и сову…». Ну хоть кто-то развлекается.

— Чудесно! Это было фантастически! — доносились через полудрему восклицания волчицы, мешавшие мне провалиться в спасительное забытье.

Марк же не обращал на тетушку внимания. Его пальцы продолжали спокойно поглаживать мою ладонь, словно он вообще не слышал этого шума. Я мысленно восхитилась его выдержкой и снова прикрыла глаза, надеясь, что Тереза сочтет меня спящей.

— Маркуша! — не унималась она, понижая голос до заговорщицкого шепота, который в тишине салона звучал отчетливо, будто из громкоговорителя. — А ты ей рассказал про нашу семейную традицию? Про первую охоту?

Я навострила уши, но продолжила изображать спящую.

— Не сейчас, тетя, — в голосе Марка уже слышались нотки раздражения, от которых даже Тереза на мгновение притихла.

— Ну, как знаешь, — она картинно вздохнула и принялась рассматривать свои ногти. — Просто я думала, Милане было бы интересно. Ей же теперь в нашу семью вливаться, традиции перенимать… Хотя, конечно, девочка из другого мира, из тайги… Ей и так непросто, поди.

Я стиснула зубы. Вот же… каждое слово — комплимент с двойным дном.

Василий в браслете противно хихикнул:

— А тетя-то не промах. Так ловко тебя в угол ззагоняет, что ты и пикнуть не успеваешь. Прям шахматная королева, а не волчица.

— Васька, хоть ты не зли! — мысленно рявкнула я.

— Молчу-молчу. Просто констатирую факты. Но ты держись. Я в тебя верю.

Я снова уткнулась носом в свитер Марка, Его запах — хвоя и дым — был диким и надежным одновременно. Ладно. Пусть Тереза болтает. Пусть читает мои мысли, если умеет, — я буду думать о таблице Менделеева и о том, какие дурацкие у нее серьги. Хотя серьги, надо признать, были изумительные: сапфиры в обрамлении огромных бриллиантов.

Вертолет слегка качнуло, и Тереза ойкнула, хватаясь за подлокотники.

— Боже, эти пилоты… Совсем не умеют летать! Маркуша, ты бы их сменил. В моем самолете таких болтанок не бывает!

Марк ничего не ответил. Только чуть повернул голову, выглядывая в иллюминатор. Внизу показались окраины Хабаровска — серые ленты дорог, игрушечные домики. Скоро приземлимся.

Еще немного потерпеть.

Вертолет пошел на снижение. Город приближался, вырастая из игрушечного в настоящий — с многоэтажками, шумом, суетой. Где-то там, в элитной клинике, нас ждет кабинет с аппаратом УЗИ и ответы на вопросы, которые я даже боялась задавать.

— Прилетели. — Марк наклонился ко мне и коснулся губами лба. — Солнышко, готова?

Я кивнула. Надо отдать Терезе должное: ее безостановочная речь хоть и действовала на нервы, но не дала погрузиться в паническое настроение.

— Готова, — шепнула я в ответ.

Глава 3

Вертолет мягко коснулся площадки на крыше, и я снова поразилась тому, как умудрилась оказаться в числе великих мира сего.

Клиника «Велозаров-Медикал» возвышалась в самом центре города — стеклянная башня, уходящая в небо. Мы вышли под навес, где нас встретила делегация. Двадцать человек выстроились вдоль стеклянного коридора, ведущего от вертолетной площадки в основное здание. Впереди стоял мужчина в безупречном костюме, с седой бородкой клинышком и внимательными глазами. За ним медсестры в накрахмаленной форме. Замыкали шеренгу администраторы и два охранника у лифта, вытянувшиеся по струнке.

— Господин Велозаров, — мужчина шагнул вперед и склонил голову, — мы чрезвычайно рады приветствовать вас и вашу семью. Всё готово к приему, специалисты ожидают в кабинетах.

Марк кивнул коротко и по-деловому. Он словно не замечал помпезности: для него это было нормой. А вот Тереза расцвела на глазах.

— Благодарю, доктор… — она сделала паузу, ожидая, когда ее представят.

— Профессор Воздвиженский к вашим услугам. Я главврач этой клиники.

— Профессор, прелестно! — Тереза взяла его под локоть, будто они были давними знакомыми. — Ведите, показывайте, где тут у вас располагается отделение ультразвуковой диагностики. Я должна лично убедиться, что мою невестку осмотрят по высшему разряду!

Главврач немного растерялся от такого напора, но быстро взял себя в руки.

— Разумеется, мадам. Оборудование премиум-класса, новейшие аппараты, специалисты экспертного уровня, проходили стажировку в Цюрихе и Сеуле…

— Чудесно, чудесно! — перебила Тереза, минуя стеклянные двери.

Процессия тронулась. Медсестры стояли вдоль стен коридора, словно почетный караул. Меня рассматривали с нескрываемым интересом. Жена самого Марка Велозарова, Хранительница, девушка, ради которой он, по слухам, горы свернул.

Мне было неловко от такого королевского приема. Хотелось вжаться в стену и исчезнуть. Но я шла, стараясь держать спину прямо, пока Тереза раздавала указания направо и налево.

— Кто будет осматривать мою невестку? Я хочу видеть сертификаты аппаратов, дипломы врачей, результаты этих исследований. И пожалуйста, убедитесь, что в кабинете стерильно. Абсолютно стерильно!

Медсестры забегали. Кто-то бросился открывать какие-то папки, кто-то кому-то звонил, главный врач быстро говорил в рацию — из-за суматохи я не расслышала что. Суета нарастала с каждой секундой. Марк нахмурился, но Тереза взяла ситуацию в свои руки и не собиралась отпускать.

Мы дошли до широкого холла, где начинались кабинеты диагностики. Здесь было тише, но напряжение витало в воздухе. Я оглянулась на Кайла и Романа, которые держались чуть позади. И тут меня осенило.

— Марк, — я чуть сжала его пальцы, — мне нужно… в туалет.

— Родная, — шепнул он. — Помнится, в московском университете ты уже ходила в уборную, пришлось три месяца домой добираться.

Муж повернулся и хотел было пойти со мной, но я покачала головой, стараясь говорить тихо, чтобы не услышала Тереза.

— Не надо, — прошептала я, почти умоляя. — Если пойдешь, Тереза побежит за нами, и в туалете будет та же выставка: врачи, папки, сертификаты… Я не выдержу. Пожалуйста.

В его глазах мелькнуло понимание и злость на ситуацию. Он медленно кивнул.

— Ладно, только быстро. Кайл, Роман, — Марк перевел взгляд на охранников, — сопроводите Милану.

— Спасибо, — выдохнула я, прокручивая в голове план исчезновения.

Я скользнула в боковой коридор, делая вид, что ищу дамскую комнату. Охранники бесшумно двинулись следом.

— Роман, — я развернулась и понизила голос до шепота. — Послушай меня и, пожалуйста, не спорь.

Он наклонил голову, глядя участливым взором.

— Если эта… если Тереза войдет со мной в кабинет УЗИ, — я заговорила быстро, чувствуя, как к горлу подступают слезы, — я убегу. Спрячусь так, что меня никогда не найдут. Ни вы, ни Марк, ни врачи — никто. Ты знаешь, я умею. Если она будет стоять рядом и смотреть на экран своими глазами-рентгенами… Нет, такого я не вынесу.

Кажется, Роман и не собирался возражать.

Он коротко кивнул:

— Не беспокойся. Всё решим.

Охранники обменялись взглядами, понятными только им.

— Иди за мной. — Роман взял меня под локоть и повел к служебной двери в самом конце коридора.

Мы прошли через технический отсек, миновали еще один холл. Здесь было тихо, только гудели лампы дневного света. Охранник уверенно открывал двери ключ-картой.

— В этой части клиники есть кабинет УЗИ, — пояснял Кайл на ходу, — для особых случаев. Там никто не помешает.

Мы остановились у неприметной двери с табличкой «Диагностический кабинет №9».

Внутри оказалось светло и просторно. Современный аппарат УЗИ с большим монитором, удобная кушетка. У окна стоял пожилой мужчина в белом халате. Выражение лица немного озадаченное.

— Доктор Соболев, — представил его Роман. — Отличный специалист по пренатальной диагностике. Полностью доверенное лицо. Так что не нужно убегать и прятаться. Он всё сделает как надо.

Роман и Кайл были не просто охранниками — они стали моими надежными друзьями еще три года назад, когда тренировали меня и воспитывали волю к победе.

— Здравствуйте, Милана Владимировна, — врач поправил очки. — Понимаю, ситуация нестандартная, но не волнуйтесь. Всё сделаем по высшему разряду.

Охранники вышли, прикрыв за собой дверь.

— Ложитесь, пожалуйста, — мягко сказал доктор, указывая на кушетку.

Я заметила испарину на его висках.

Я легла, глядя в белый потолок. И тут меня накрыло. Внутри всё задрожало. Через несколько минут я узнаю, кто там. Оборотень, человек или… то самое невозможное среднее.

Глаза защипало. Потекли слезы, и я не могла их остановить. Мне безумно захотелось, чтобы Марк оказался рядом. Чтобы взял за руку, посмотрел спокойным взглядом, от которого всегда становится легче. Но он там, в холле, разбирается с Терезой. И правильно — лучше пусть ее отвлекает, иначе она ворвется сюда и устроит цирк.

— Мамочка… — всхлипнула я.

— Не реви, — раздалось из браслета.

Василий завозился, вылезая из подвески на кушетку, чтобы тоже посмотреть на экран.

— Чего ззря глазза портить? Я, жук с многолетним опытом, тебе авторитетно ззаявляю: ты сильная. Справишься. И этот твой лохматый… ну, который Марк, он тоже справится. И не через такое проходили. Чувствую, что с ребенком порядок!

— Спасибо, Вась, — мысленно поблагодарила я друга и шмыгнула носом.

Доктор подошел, опустился на стул и включил аппарат. На экране замелькали разноцветные разводы.

— Сейчас нанесу гель, может быть прохладно, — предупредил он.

Датчик коснулся моего живота. В этот момент дверь распахнулась.

На пороге стоял Марк. Взъерошенный, запыхавшийся, с диким взглядом. Давно не видела его таким. Он обвел комнату глазами, и в два шага оказался возле меня.

— Я здесь, родная, — выдохнул он, падая на стул рядом с кушеткой и сжимая мою ладонь. — Чуть не опоздал.

Его пальцы теребили мои, гладили, согревали. Он не спрашивал, почему я сбежала. Не возмущался, что пришлось искать. Просто был рядом — и стало чуть спокойнее.

— Ты здесь, — прошептала я, и слезы потекли снова, но уже не от страха — от облегчения.

— Всегда здесь, — ответил он и поцеловал мое запястье. — Смотри на меня. Только на меня. Всё будет хорошо.

Врач деликатно кашлянул:

— Я начну?

Марк кивнул.

Датчик скользнул по животу. На экране в золотисто-персиковой гамме высокого разрешения проявился наш малыш… настоящий маленький человечек!

Я взглянула на монитор и ахнула, прижимая ладонь к губам.

Он — или, может, она? — лежал, слегка подогнув ножки к животу. Было видно каждую деталь: маленькие пальчики, тоненькие линии ребер, изящный изгиб позвоночника. Головка с аккуратным профилем — лобик, носик, подбородок. Аппарат рисовал картинку с почти голографической четкостью, казалось, еще мгновение и малыш откроет глазки.

В центре крошечного тельца ритмично пульсировало сердечко, подсвеченное на мониторе теплым светом допплеровского сканирования.

— Боже… — выдохнула я. — Какой он… уже настоящий…

Доктор говорил о размерах, развитии органов, объяснял, что всё соответствует сроку беременности, но я не слушала. Смотрела на экран и чувствовала, как по щекам текут теплые, счастливые слезы.

И вдруг я услышала звук.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Быстро-быстро, как удары маленькими барабанными палочками, отбивающими ритм жизни. Сердцебиение нашего ребенка заполнило комнату, вытеснив все остальные звуки.

Я перевела взгляд на Марка и улыбнулась от счастья.

Он смотрел на экран так, будто перед ним разверзлись небеса. В янтарных глазах блестела влага. Капли дрожали на ресницах, и Марк даже не пытался их скрыть. Сильный, несгибаемый вожак волчьего клана, мужчина, прошедший через петлю времени и битвы с порождениями Хаоса, смотрел на цветной экран с таким благоговением, будто видел самое святое, что только может быть в этом мире.

— Доктор, — его голос охрип от нахлынувших чувств. — Можно… погромче? И задержите этот момент. Я хочу послушать еще…

Врач кивнул, покрутил приборы, и стук сердца зазвучал громче, отчетливее. Марк сильнее сжал мои пальцы и замер, слушая, как бьется жизнь в его ребенке.

— Это… невероятно, — прошептал он. — Милана, ты слышишь? Это он. Наш. Смотри, какой уже большой!

Младенец на экране шевельнулся, перевернулся, и мы отчетливо увидели, как тоненькая ручка поднялась, словно махая нам.

— Ой! — я рассмеялась. — Он шевелится! Ты видел?

— Видел, — благоговейно выдохнул Марк. — Он нам машет. Привет, карапуз.

Марк наклонился, коснулся губами моего лба, щеки — легко-легко, словно боялся раздавить от переполнявшего его счастья.

— Я даже не представлял… — начал он, но не закончил.

Потому что в этот момент экран аппарата побелел, покрылся рябью, будто старый телевизор без сигнала. Звук сердечка прервался противным писком, а на мониторе вспыхнуло и погасло предупреждение об ошибке системы. Датчик в руке доктора издал странный треск.

— Что такое? — Соболев заметался, нажимая кнопки и проверяя провода. На его лбу опять выступила испарина. — Не может быть… Аппарат абсолютно новый.

Мой рассудок, минуту назад певший от счастья, чуть не рассыпался. Паника подступила к горлу.

— Марк… — прошептала я, сжимая его ладонь, словно ища поддержки.

— Доктор, всё в порядке? Что случилось? — напряженно спросил Велозаров.

— Я не могу объяснить, — врач беспомощно развел руками, глядя на мигающий экран. — Возможно, перепад напряжения. Или сбой в системе. Подобное крайне редко, но бывает. Нам нужно пройти в другой кабинет. Там такой же аппарат. Я вас проведу, это займет пару минут…

— Нет.

Слово вырвалось само. Я не узнала собственного голоса: он звучал тонко, почти истерично. Я обхватила руку Марка и посмотрела снизу вверх умоляющим взглядом.

— Пожалуйста, нет! Мы видели его, слышали сердце. Он махал нам ручкой! С ним всё в порядке. Я не выдержу, если придется пережить это волнение снова, — слова сыпались быстро и сбивчиво. — Давай в другой раз, умоляю. Или я… отказываюсь рожать и ходить беременной!

Я понимала, как нелепо это звучит. Понимала, что несу чушь, гормоны играют, страх и счастье перемешались в гремучий коктейль, но остановиться не могла.

Марк замер. В глазах мелькнуло удивление, потом тень протеста: он явно хотел до конца убедиться, что с ребенком всё хорошо, хотел, чтобы врач продолжил обследование. Но глядя на мое перепуганное лицо, на слезы, которые снова норовили вырваться наружу, он медленно улыбнулся. Мягко и тепло.

— Не будешь ходить беременной? — в его глазах заплясали смешинки. — И как ты себе это представляешь? Ребенка переложим в сумку? Или вообще отменим беременность, пока не поздно?

— Марк! Ничего смешного!

Я легко толкнула его в грудь и наигранно надулась. Он меня понял. Всегда понимал.

— Знаю, родная. И знаю, что ты напугана. Поэтому — хорошо.

— Что?

Я не поверила своим ушам.

— Хорошо, — повторил он, поднимаясь с кушетки и помогая мне сесть. — В следующий раз. Доктор, спасибо. Мы перенесем обследование на другой день. Скажите, на основании увиденного можно утверждать, что с моей женой и ребенком всё в порядке?

Врач выдохнул с явным облегчением:

— Разумеется, господин Велозаров. Мое заключение будет основываться на том, что мы успели увидеть. Сердцебиение отличное, темпы развития соответствуют сроку, жизненно важные органы визуализируются хорошо. Всё в полном порядке, не волнуйтесь. Через месяц повторим УЗИ и узнаем пол ребенка.

— Мы и не волнуемся. — Марк помог мне слезть с кушетки и заботливо одернул свитер. — Теперь уже не волнуемся.

Он обнял меня, прижал к себе и поцеловал. В его объятиях было надежно, как за каменным щитом, и даже испорченный аппарат УЗИ казался теперь досадной мелочью.

— Ты у меня самая лучшая, — прошептал Велозаров, — и самая беременная!

— Марк! — я засмеялась и снова легонько стукнула его по груди.

— Что? Я же констатирую факт, — он подхватил меня за талию. — Пошли, моя небеременная беременная жена, а то Тереза сейчас устроит нам допрос с пристрастием.

Мы вышли из кабинета. Сдержать эмоции было невозможно — счастье пузырилось шампанским, неслось наружу, требовало выхода.

Я слегка подпрыгнула. Подпрыгнула, как маленькая девочка. Еще раз. И еще.

— Человек! — закричала я, размахивая руками. — Он человек! Марк, ты видел? Наш ребенок — человек! С ним всё в порядке! А сердце! Ты слышал это сердце? Оно барабанило! Как барабанщик! Лучший барабанщик в мире!

Марк расхохотался звонко и громко, а потом подхватил меня и закружил, целуя в лицо — щеки, нос, лоб, губы. Куда попало.

— Солнышко мое! — восклицал он между поцелуями. — Ты святая! Единственная! Ты подаришь мне ребенка! Нашего ребенка!

— Это ты подаришь! — смеялась я в ответ, обвивая его шею руками. — Точнее, мы вместе. Ой, Марк, я так счастлива!

— Я тоже, родная. Я тоже.

Он поставил меня на пол, прижал к себе, уткнулся носом в мои волосы и замер. Я чувствовала, как колотится его пульс — быстро-быстро, совсем как у нашего малыша.

Кайл и Роман подлетели одновременно и сгребли нас в охапку. Роман хлопнул Марка по плечу, и на секунду мы все превратились в большой счастливый клубок радости.

— Поздравляю! — гудел Кайл, сверкая глазами. — Мы всё слышали! Вернее, не всё, но сердцебиение — точно! Отличный стук!

— Это… это круто! — смеялся Роман.

— Спасибо, — Марк остановился и крепко пожал им руки. — Спасибо, что помогли.

— Да мы только ключ-картой щелкнули, — отмахнулся Роман, но по его довольному лицу было видно, как ему приятно.

— Ну всё, — Марк снова подхватил меня на руки, явно не собираясь отпускать, — едем праздновать! Сейчас же! Самый лучший ресторан! Всё самое дорогое и вкусное!

Я смеялась, чувствуя себя принцессой.

Вдруг из-за угла вылетела Тереза.

Она походила на встревоженную орлицу — соболя развевались, глаза метали молнии, пальцы теребили клатч. Увидев нас, она всплеснула руками и чуть не споткнулась на ровном месте.

— Маркуша! Милана! Боже мой, где вы были?! Я обыскалась! Мне никто ничего не говорит! Эти ваши охранники только загадками изъясняются!

Она вмиг очутилась рядом и вдруг замерла, вглядываясь в наши лица.

— Что? Что случилось? Уже всё? Почему без меня? Кто там? Что сказали?

Тереза замахала перед лицом ладонями, будто сейчас упадет в обморок, если не услышит ответа. Ее идеальный макияж начинал давать трещину.

— Что с ребенком? Оборотень? Марк, не молчи!

— Всё отлично! — крикнул Марк на ходу, и в его голосе звенело счастье. — С нашим малышом всё замечательно!

Двери лифта открылись, и мы шагнули внутрь. Тереза рванула за нами, но охранники синхронно загородили проход.

— Мадам, следующий лифт через минуту, — вежливо, но непреклонно произнес Роман.

Перед тем как двери закрылись, я успела увидеть лицо Терезы. Она смотрела нам вслед с выражением, которое невозможно описать одним словом. Обида, растерянность, досада, злость… Губы ее дрожали, глаза подозрительно блестели — кажется, она и правда была готова разрыдаться. Этот праздник жизни прошел мимо нее. Самый важный момент — первое УЗИ, знакомство с внучатым племянником — случился без ее участия. И она ничего не могла с этим поделать.

Лифт поехал вниз. Я прижалась к Марку и прошептала:

— Кажется, Тереза хотела с нами.

— Успеет еще, — беззаботно ответил он и поцеловал меня в макушку. — Сегодня наш день. Только наш.

Уже в ресторане до нас долетели отголоски тетушкиного гнева.

Кайл, который остался в холле клиники решать организационные вопросы, перезвонил Роману, и тот включил громкую связь.

— Она требует полный отчет УЗИ. Распечатку, снимки, заключение. Профессор чуть инфаркт не получил, когда она ворвалась в ординаторскую. Говорит, в нормальных клиниках аппараты не ломаются, это разгильдяйство и неуважение к пациентам. Грозит написать жалобу в Министерство здравоохранения и лично губернатору.

Мы с Марком переглянулись и расхохотались.

— Бедный профессор, — выдохнула я сквозь смех. — Может, ему цветы отправить с извинениями?

— Отправлю, — кивнул Марк, подливая мне сок. — И премию. Он заслужил.

— А аппарат? — на секунду вернулось пережитое волнение.

— Разберемся, — отмахнулся Марк. — Может, и правда перепад напряжения. А может… — он задумчиво посмотрел на меня. — Может, наш малыш не хочет, чтобы его слишком пристально рассматривали.

Я положила руку на живот и улыбнулась.

— Хранишь свои тайны, маленький?

Глава 4

Ресторан гудел праздником. Стол ломился от яств, но мои мысли были далеко — там, где пахнет тайгой и на стене висит семейный портрет, а Катя, старшая сестра, наверняка испекла свои коронные пончики с шоколадной крошкой и места себе не находит, ожидая результата моего обследования.

Но прежде чем попросить Марка о встрече с Катей…

— Марк. Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он изменился в лице, отставил шампанское и внимательно посмотрел в глаза.

— Что случилось, солнышко?

Я замялась, крутя в пальцах салфетку.

Василий в браслете тут же ожил:

— О, чувствую, совесть ззамучила. Ну давай рассказзывай, чего надумала.

— Помолчи, — мысленно без злости огрызнулась я и подняла глаза на мужа.

— Марк… мне немного неудобно перед Терезой.

Густые брови Велозарова поползли вверх.

— Перед Терезой?

— Ну да, — я вздохнула. — Понимаешь, она так хотела быть полезной, а мы взяли да бросили ее в коридоре. Может, мне просто показалось, что она навязчивая, и ее комплименты были искренними? В конце концов, наш ребенок — ее внучатый племянник. Своих детей у нее нет, она одна в чужой стране… Я повела себя нехорошо.

Марк не сводил с меня долгого взгляда. В янтарных глазах плескалось удивление и нежность.

— Совесть ты моя человеческая, — сказал он тихо, беря мою руку и поднося к губам. — Даже слишком человеческая… Поверь, комплименты Терезы были именно такими, какими они тебе показались. Но если тебе станет легче, я позвоню ей вечером. Извинюсь. Скажу, что это я настоял на уединении, хотел побыть с тобой вдвоем. Уверен, она не обидится.

Я вздохнула с облегчением.

— Спасибо. Марк, только… мне еще к Кате надо. Я ей уже позвонила, она испекла пончиков. Хочу съездить домой, в свою квартиру.

Я видела, как в нем сквозило желание удержать меня от этого шага.

С маленьким городком Таёжный, где я родилась, выросла, окончила школу и встретила Марка, были связаны не только счастливые воспоминания, но меня всё равно неудержимо тянуло туда. Стены квартиры помнили мой голос, а трещины на асфальте — шаги. Меня влекло в Таёжный, как перелетных птиц в родные края. Мой городок, моя малая родина. Та, что пульсирует в крови и дышит в унисон с моими легкими.

Я вновь желала ощутить терпкий запах опавшей листвы, чуть уловимую сладость морошки и сухих трав. Мечтала окунуться в улочки, исхоженные вдоль и поперек босыми ногами, сандалиями, первыми каблуками и валенками… Родные места манили меня, словно звали по имени.

Я мечтала поваляться в сугробе и слепить снеговика — неуклюжего, с морковкой вместо носа и старым маминым платком на голове. Услышать скрип снега и вдохнуть особенный воздух, в котором смешались радость и боль утраты.

Катя и ее жених Андрей до сих пор жили в нашей квартире, где на кухне висел мамин календарь с изображениями природы, а в папином кабинете пылились его любимые детективы…

Старшая сестра хранила очаг родителей, чтобы младшая знала: сюда всегда можно вернуться, здесь всегда ждут.

— Хорошо, — ответил Марк после паузы. — Завтра утром отправимся к ней. Но сегодня, — в его глазах заплясали смешинки, — ты моя. Я забираю тебя себе. Никакой охраны, тетушек и прочих родственников. Только ты, я и ночной город. Идет?

— Идет!

Мы выскользнули из ресторана и нырнули в холод ноябрьского Хабаровска.

Где-то за домами, за огнями витрин дышала тайга.

Ветер с реки задувал за шиворот. Я поежилась, и Марк обнял меня, прижал к себе. Мы шли по набережной вдоль причалов. Снег падал медленно и, казалось, осторожно. Крупные пушистые хлопья висели в воздухе, словно кто-то держал над нами свадебную пелерину. Картина была настолько сказочной, что я остановилась.

Марк обнял меня сзади, положил подбородок на макушку. Его дыхание согрело висок.

— Ты пахнешь морозом, — шепнул он. — И мной. Сегодня у нас будет самая нежная ночь.

Его губы коснулись мочки моего уха так легко, что я не поняла, то ли было это, то ли нет.

Я покраснела. Он всегда умел сказать такие слова, от которых горели щеки.

— Марк… — улыбнулась я, ощущая тепло, разливающееся по телу.

— Знаешь, а ведь я скучаю по тебе, — тихо сказал он. — Даже когда ты рядом.

Я не ответила. Улыбнулась еще шире и крепче прижалась спиной к его груди, чувствуя биение сердца — ровное, успокаивающее, как тиканье часов, которые считают наше время.

Потом мы зашли в маленькую кондитерскую, где пахло ванилью и корицей, сели у окна, заказали огромное пирожное с лесными ягодами и облепиховый чай. Марк кормил меня с ложки, и я смеялась, потому что он смотрел на пирожное, будто это был боевой трофей, которым приходится делиться. А за стеклом всё падал тихий снег, укрывая город, вечер и нас — таких маленьких в огромном мире, но таких счастливых.

Закрывая за мной дверь такси, Марк наклонился и прошептал:

— Я люблю тебя, Милана Велозарова. Моя женщина. Мать моего ребенка.

— А я люблю тебя, Марк Велозаров. Мой волк и мой муж.

Василий в браслете довольно вздохнул и пробормотал:

— Наконец-то. А то эти ваши целования… Жуку отдохнуть пора. Но вообще… молодцы. Хороший сегодня день.

— Хороший, — согласилась я мысленно. — Самый лучший!

***

Меня разбудила вибрация сотового на прикроватной тумбочке.

Я с трудом разлепила веки. На удивление Марк не проснулся — спал рядом, закинув руку на мою подушку. Его дыхание было ровным и глубоким. Сквозь шторы гостиничного люкса пробивался серый ноябрьский рассвет.

Телефон не сдавался. Стараясь не потревожить любимого, я схватила трубку. На экране показался незнакомый номер.

Глава 5

Марк подарил мне телефон недавно. Красивый, в золотистом чехле. Номер пока знала только Катя.

— Алло? — прошептала я, думая, что у сестры что-то случилось.

— Миланушка! Душенька! — голос в трубке был до одури бодрым, сладким, со знакомой интонацией, от которой у меня вчера сводило скулы. — Тысяча извинений, что звоню в такую рань, но дело не терпит отлагательств!

Я села на кровати, прикрывая трубку ладонью. Сердце неприятно екнуло.

— Тереза? Доброе утро. Откуда у вас этот номер?

— Ой, милая, ну что за глупые вопросы! У меня есть свои маленькие секреты, как доставать информацию. Не будем о скучном!

Я промолчала. Внутри заскребло неприятное чувство — будто кто-то чужой рылся в моих вещах.

— Слушаю, — шепнула я, косясь на спящего мужа.

— Дело вот в чем, деточка, — Тереза понизила голос до заговорщицкого шелеста, отчего он стал звучать еще фальшивее. — Я не могу позвонить Марку. Ты же знаешь мужчин! Меня он не послушает, начнет спорить, а время не ждет.

— Что случилось?

— Вам срочно нужно приехать домой. Я уже распорядилась, чтобы к обеду туда прибыли все, кто вчера присутствовал на приеме, ну и еще кое-кто из старейшин. Разговор очень серьезный, Миланушка. Касается будущего всего клана и ребенка.

— Но мы с Марком сегодня собирались к моей сестре… — начала я.

— Милочка, я понимаю, — перебила Тереза с придыханием. — Семья — это святое, но сейчас решаются вопросы, от которых зависит судьба твоего малыша. Станут ли его уважать, признавать, защищать. Я, как старшая в роду, обязана проследить, чтобы все формальности были соблюдены. Чтобы никто не посмел оспорить его права.

Она сделала паузу.

— Не хочу тебя пугать, душенька. Но ты же понимаешь: не все в нашем мире рады тому, что вожак выбрал жену-человека. Есть недовольные. Те, кто может попытаться использовать твое происхождение против Марка. Мы должны выступить единым фронтом. Показать силу. А для этого нужно, чтобы вы были там. Оба.

Я молчала, переваривая информацию. С одной стороны, логично. С другой — каждое слово Терезы сочилось патокой, под которой угадывалось что-то лживое и расчетливое.

— Миланушка, ты здесь?

— Да, — выдохнула я.

— Так вот, — продолжила она, и в голосе появились командирские нотки, которые она тщетно пыталась замаскировать заботой, — уж поспособствуй, пожалуйста, чтобы к полудню Марк был дома. Сделай так, чтобы он прилетел. Я знаю, ты умеешь на него влиять. Женская мудрость — великая сила! А я позабочусь, чтобы встреча прошла максимально гладко. Доверься мне.

Доверься мне. Легко сказать.

— Хорошо, — ответила я, сама не понимая, почему соглашаюсь. Наверное, из-за дурацкого чувства вины за вчерашнее. — Я поговорю с ним.

— Умница! Золотце! — голос Терезы прямо засиял. — Я знала, что ты поймешь! Жду вас. Да, Миланушка… — она сделала секундную паузу, — не говори Марку, что я звонила тебе. Скажи, что вернуться — это твоя идея. Что ты соскучилась по дому. Ну или придумай что-нибудь. Он поверит тебе. А мне не простит, если узнает, что я вмешиваюсь в ваши планы. Для его же блага, понимаешь?

Я понимала только одно: меня втягивают в игру, правил которой я не знаю.

— Хорошо, — повторила я безжизненно.

— Целую, деточка! До встречи!

В трубке зазвучали гудки.

Я сидела на кровати, глядя на погасший экран, и чувствовала, как внутри разрастается противный холодок. Василий в браслете молчал, но я почти физически ощущала, что он насторожился.

Отложив на тумбу сотовый, я откинулась на подушку. Мысли путались. Тереза, клан, будущее ребенка, Катя с ее пончиками, которые я обожала… Голова шла кругом.

Я так и не заметила, как провалилась в тревожную дрему.

***

Когда я проснулась, Марка рядом не было. Из ванной доносился шум воды.

Перевернувшись на спину, я снова прокрутила в голове утренний телефонный разговор. Сказать, не сказать? Тереза просила молчать, но мужу врать не хотелось. Даже в мелочах.

Шум воды стих. Я услышала, как открылась дверь, и через минуту в спальне появился Марк.

Он шел, вытираясь полотенцем. Мокрые волосы торчали в разные стороны, капли воды стекали по широкой груди. Он был прекрасен.

Марк подошел к кровати, наклонился и поцеловал меня.

— Солнышко, что заказать на завтрак? Катины пончики — предел совершенства, я помню их запах, но в Таёжный лететь около двух часов, надо подкрепиться.

Он опустился на кровать, отбросил мокрое полотенце в сторону и начал нежно и дразняще целовать мою шею. Его ладонь легла на мою грудь, скользнула вниз, заставляя меня прогнуться от удовольствия.

Я могла бы растаять. Правда могла. Забыть обо всем, отдаться этому утру, теплу его рук… Но холодок внутри не отпускал.

— Марк, подожди.

Он поднял голову и посмотрел с легким удивлением.

— Что-то случилось?

— Марк… — я замялась, накручивая на палец прядь волос, — давай перенесем полет к Кате? Мне нужно вернуться домой, переодеться, упаковать сестре подарок… Я позвоню ей, извинюсь, а завтра прямо с утра и полетим, хорошо?

Он замер. Его ладонь, только что скользившая по моему телу, остановилась. Он приподнялся на локте и посмотрел на меня с прищуром, который появлялся, когда чутье вожака улавливало нестыковку.

— Перенести? — произнес он медленно. — Солнышко, вчера ты скакала по улице, как горный козлик, распевала про пончики и обещала Кате, что прилетишь. Что случилось?

Я отвела глаза.

— Просто… ну понимаешь… Мы вчера так быстро сбежали из клиники, бросили Терезу. Неудобно как-то. Может, стоит вернуться, поговорить с ней, а уже потом лететь?

Янтарные глаза подозрительно сузились. Марк молчал, давая мне возможность договорить и выдать себя.

Я не выдержала его взгляда. Глубоко вздохнула и выпалила:

— Ладно. Мне звонила Тереза.

Лицо Марка мгновенно потеряло утреннюю расслабленность, глаза стали жесткими и внимательными.

— Тереза? Откуда у нее твой номер?

— Не знаю. Сказала, что у нее есть свои способы. Она просила тебе не говорить о звонке. Говорила, что ты не послушаешь ее, а меня послушаешь…

Марк молчал несколько секунд, переваривая информацию. Потом медленно произнес:

— И что потребовалось Терезе в такую рань?

— Нам срочно нужно вернуться домой. Она опять собирает гостей для разговора о будущем клана и нашего ребенка.

Я подняла голову и встретила его суровый взгляд. В этом взгляде не осталось и намека на утреннюю нежность.

— Она позвонила, — произнес он наконец, — на твой новый номер, который знает только Катя, и попросила соврать мне. Ты молодец, что сказала правду.

Марк запустил пальцы в мокрые волосы.

— Тереза могла купить информацию. И она никогда не делает ничего просто так. Ни-че-го.

— Может, ей всего лишь хочется поговорить?

— Милана, — Велозаров взял мое лицо в ладони, заставляя смотреть прямо в глаза, — ты самая доверчивая душа из всех, кого я встречал. Тереза не собирает совет клана. У нее нет на это права. Клан здесь — я и ты.

Я молчала, чувствуя, как внутри усиливается тревога.

Марк отпустил меня и стал спешно надевать брюки.

— Но, если она зовет, мы полетим домой.

— Ты же только что…

— Я не повезу тебя к Кате, — перебил он, — не сегодня. Если Тереза узнала что-то, чего не знаю я, хочу, чтобы ты была там, где смогу тебя защитить — рядом.

— Марк, — я подошла к нему сзади, обняла за талию и прижалась щекой к спине, — ты правда думаешь, что нам и ребенку может что-то угрожать здесь? В тайге?

Он накрыл мои руки своими и долго молчал. Сквозь рубашку я чувствовала, как часто и напряженно бьется его сердце.

— Я думаю, — медленно произнес он, — что Тереза Велозарова всегда служит только одному — интересам рода, как она это понимает. Но наши понимания могут сильно расходиться.

Он развернулся и прижал мою голову к своей груди.

— Родная, собирайся. Сейчас тебе принесут завтрак, — его голос снова стал теплым, хотя беспокойство никуда не делось. — А мне нужно отойти, позвонить и переговорить кое с кем. Да, скажи Кате, что мы переносим визит.

***

Вскоре вертолет снова урчал винтами, разнося над округой громкий гул. Только теперь мы летели не к цивилизации, а назад — в сердце хребта. Домой.

Я сидела, прижавшись к Марку, и смотрела в иллюминатор на зимнее море тайги. Разноцветье красок уже исчезло, громадные ели стояли плечом к плечу в белых коконах снега. Солнце цеплялось за их макушки, и хвоя горела серебром. Ни одного лишнего цвета. Мощь и величие. Между стволами струился прозрачный синий воздух — такой густой, что, казалось, его можно потрогать. Тайга дышала. Медленно и глубоко.

Я смотрела на эту красоту и чувствовала, нет, была уверена, что никто и никогда не заставит меня ее покинуть. Слышишь, небо? Никто и никогда! Это мой дом! Дом моих родителей, моего ребенка!

Я так себя накрутила, представляя, что кто-то пытается лишить меня таежного края, что чуть не заплакала.

— Вась, — мысленно позвала я жука, который со вчерашнего вечера не подавал признаков жизни, — ты чего молчишь?

— Дурные предчувствия у меня, — неожиданно серьезно ответил он. — Возздух пахнет… гроззой. Будь осторожна. Очень осторожна.

Я сглотнула и сильнее вжалась в бок Марка. Вертолет шел на снижение. Внизу показались знакомые очертания стеклянного дома, который был нашей крепостью.

Почему же тогда сердце колотится, как у зайца, почуявшего лису?

***

Марк выключил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на дом. Я видела, как напряглись его плечи. Сзади, в пассажирском отсеке, молчали Роман и Кайл.

— Марк? — тихо позвала я.

— Подожди, — ответил он. — Дай мне минуту.

Я знала этот тон. Марк сканировал пространство. Слушал, нюхал, чувствовал. Волк в нем вышел на охоту. Наконец он выдохнул и повернулся ко мне. Глаза были спокойными, но где-то в глубине янтарного света тлела опасная искра.

— В доме много гостей, — сказал он ровно. — Но сегодня я не приглашал никого из них.

— Тереза? — прошептала я.

Марк не ответил. Вместо этого вышел из вертолета, обошел его и открыл дверь с моей стороны. Подал руку, помогая спуститься.

— Держись рядом, — шепнул он. — Что бы ни случилось, просто молчи и смотри на меня. Ясно?

Я согласно кивнула.

Роман и Кайл бесшумно скользнули следом, занимая позиции по бокам от нас. Кайл положил руку на внутренний карман куртки — там, я знала, был пистолет. Роман сканировал взглядом окна, кусты, крышу.

Мы вошли в дом.

Первое, что я ощутила, — запах. Смешение дорогого парфюма, лесных ароматов и почти осязаемого напряжения.

В гостиной были все, кто присутствовал на недавнем приеме. Они сидели на диванах, в креслах, стояли вдоль стен и окон. В центре зала восседала Тереза.

На ней переливалось платье цвета индиго, расшитое серебряными нитями, волосы уложены в сложную прическу, в ушах — те самые сапфиры, которые я назвала дурацкими. Она улыбалась широко, открыто, как любящая тетушка, которая ждет дорогих гостей.

— Маркуша! Миланушка! — всплеснула она руками, поднимаясь с кресла. — Наконец-то! Проходите, проходите, а мы вас уже ждем.

Марк замер на пороге. Я стояла за его плечом и чувствовала, как волна ярости прокатывается по его телу. Кайл и Роман застыли статуями по бокам, готовые к любому развитию событий.

— Тереза, — голос Марка прозвучал ровно, даже тихо, но от этой тишины стало не по себе, — что это значит?

Волчица приблизилась к нам, сверкая улыбкой. Она сделала шаг, второй. Марк не отступил. Не посторонился. Он стоял в проеме своей гостиной и не пускал ее дальше.

— О, Марк, не сердись! Я понимаю, что поступила не совсем этично, собирая совет без твоего ведома. Но, дорогой мой, ситуация не терпит отлагательств. До всех дошли слухи о результатах исследования твоего наследника. А слухи, сам знаешь, распространяются быстрее лесного пожара, — Тереза многозначительно посмотрела на меня и на мой живот.

По залу пробежал шепоток, гости переглянулись. Кто-то подался вперед, кто-то выпрямился в кресле, чтобы лучше видеть.

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь. Роман чуть сместился, загораживая меня сбоку. Кайл положил ладонь на мое плечо.

Глава 6

Марк шагнул вперед и заслонил меня собой полностью. Он заговорил, и его тон не допускал возражений:

— Мы не будем это обсуждать. Особенно здесь. Особенно сейчас.

— Маркуша, — Тереза вздохнула с притворной печалью, — ты вожак, а значит, обязан думать не только о своей семье, но и о клане. О будущем рода. О том, кто придет после тебя.

Она сделала паузу и добавила тише, но так, чтобы слышали все:

— Нам нужно знать, кто родится: оборотень или… человек.

Гости в зале замерли.

Марк медленно обернулся ко мне. Радужка его глаз приобрела стальной оттенок, это означало, что он читает мысли присутствующих.

— Солнышко, — его голос неожиданно смягчился. — Иди наверх, отдохни. Перелет вымотал тебя.

— Марк, я…

— Иди, — повторил он коротко, как приказ. — Я скоро поднимусь.

Велозаров взглянул на охранников:

— Проводите Милану в спальню. И задержитесь там. Оба.

Мне хотелось быть рядом с ним, защитить его, если потребуется. Но стальной взгляд говорил: «Тебе нельзя здесь оставаться».

Стараясь держать спину прямо, я направилась к лестнице. Кто-то из гостей смотрел с сочувствием, кто-то — с любопытством, кто-то — с холодной оценкой. Тереза проводила меня улыбкой, от которой зачесалось между лопаток.

Мы поднялись на второй этаж. Роман открыл дверь спальни, быстро обшарил комнату.

— Чисто, — пробормотал он.

Кайл встал у двери снаружи, скрестив руки на груди, и пробасил:

— Если что — кричи.

Я прислонилась ухом к замочной скважине. Снизу доносился гул голосов: Марк что-то говорил, резко и отрывисто. Ему отвечали. Я не могла разобрать слов, но напряжение ощущалось даже здесь.

— Не слышно ничегошеньки! — с досадой воскликнула я.

Вдруг меня озарило. Потайная лестница! Та самая, что вела из гардеробной вниз, в цветочную галерею. Марк показывал ее когда-то. Галерея, огороженная стеклянной стеной, находилась прямо за главным залом. Если приоткрыть створку двери…

Я метнулась в гардеробную, нащупала неприметный выступ в панели. Стена бесшумно отъехала в сторону, обнажая узкую винтовую лестницу.

— Вась, — позвала я шепотом, спускаясь. — Васька, ты здесь?

— А где ж еще? — раздался из браслета недовольный голос. — Меня укачало, конечно, но тебе же нет до этого дела. Между прочим, жуки не соззданы для полетов на вертолетах!

— Потом пожалуешься. Сейчас нужно смотреть и слушать. И помогать мне понимать, кто есть кто.

— О, интриги! — оживился Василий. — Это я люблю. Показзывай свою шпионскую натурку. — Василий издал звук, очень похожий на смех. — Посмотрим, что там ззатевает твоя «любящая» свекровь.

Я спустилась и оказалась в галерее. Вокруг раскинулся настоящий тропический лес — орхидеи, пальмы, папоротники, множество ярких цветов. В центре журчал маленький фонтан. Именно здесь три с половиной года назад я снова стала человеком, утратив могущество Хранителя.

Сквозь прозрачную стену я видела всё, что происходит в зале. А приоткрытая створка двери позволяла еще и слушать. Идеально. Я спряталась за кадкой с огромным фикусом и приникла к щели.

***

Марк стоял у камина. Рука на спинке кресла, повернутого вполоборота. Плечи расправлены, взгляд тяжелый, но спокойный. Он смотрел на Терезу сверху вниз, а она расхаживала перед ним, пытаясь задать тон беседе. Велозаров не двигался, и вся ее энергия разбивалась о его молчание, как волны о скалу.

— Марк, мы не можем закрывать глаза на очевидное, — возмущалась она. — Твой отец всегда говорил: сила рода — в чистоте крови. А теперь представь, что будет, если выяснится, что наследник — человек?

По залу пробежал ропот.

— Особенно учитывая… хм… особенности твоего брака, — добавила Тереза, бросив многозначительный взгляд на лестницу, по которой я недавно поднималась.

— Ты переходишь границы, тетя, — голос Марка резанул сталью.

Я вздрогнула и мысленно прошептала:

— Васька, вон те у стены, с блестящей кожей, — это же урулы?

— Ага, — подтвердил Василий. — Водные духи. Смотри, как переливаются. Это они от волнения. Вода в них бурлит. Тот, с длинной бородой, в которую вплетены ручьи, похоже, старейшина. И они пришли не просто так. Им есть дело до ребенка.

— Почему?

— Мал ззолотник, да дорог… Слыхала поговорку? Хотя когда тебе в мудрость народную вникать? Ты ж у нас беременная, витаешь в облаках. Хорошо, что я учу уму-раззуму! Так вот, дети, мамаша, — это продолжение жиззни. А вода безз жиззни мертвая. Урулам нужен сильный Хранитель в будущем, чтобы реки не пересыхали. Так что они скорее зза вас. Но с ними надо осторожно: обидчивые, переменчивые, как весенний паводок.

Я перевела взгляд на потолок: под люстрой парили несколько прозрачных фигур.

— Албасты, — выдохнула я. — Они прямо над всеми!

— И эти, скорее всего, наши, — довольно хмыкнул Василий. — Им интересен сам процесс обсуждения, ну и сплетни. О, они уже вовсю стрекочут между собой. Сейчас раззнесут по миру: кто что сказзал, кто с кем поссорился. Идеальные шпионы. Только попроси — и они будут твоими глаззами и ушами.

Я посмотрела на группу облаченных в лохматые куртки суровых мужчин. Они стояли отдельно, выбрав диспозицией другую сторону камина, и переглядывались с усмешками.

— Вервольфы, канадцы, — прокомментировал Василий. — Пришли поглаззеть. Этим только дай повод — штаны просидят, а драки дождутся. Им плевать на твоего ребенка, плевать на Тереззу. Для них всё, что зздесь происходит, не более чем цирк. Они уважают только силу. Если Марк сейчас не осадит тетушку, они спишут его со счетов. Смотри, как скалятся — ждут драки.

Действительно, один из вервольфов, здоровенный детина с рыжей бородой и огромным шрамом на лице, что-то шепнул соседу, и оба ухмыльнулись, глядя на Марка.

Совсем иначе вели себя лугару. Они сидели в креслах у окна — трое мужчин и две женщины, одетые с иголочки, с идеальными прическами и маникюром. Они не улыбались — слушали, склонив головы, и в их глазах читалось недовольство.

— Лугару, — голос Василия стал серьезным. — Европейская аристократия. Вот эти оборотни опасны. Они понимают Тереззу, потому что сами думают так же. Рыбак рыбака видит изздалека. Для них чистота крови — всё. Если решат, что твой ребенок угрожает их положению… — он не договорил, но я и без слов поняла.

Одна из женщин-лугару вдруг повернула голову и посмотрела прямо на стеклянную стену — туда, где за фикусом притаились мы с Василием.

Я замерла.

— Она видит меня?

— Вряд ли, — пробормотал жук. — Стекло слегка тонированное, да и кадка — будь зздоров. Хотя… лугару тоже телепаты, не такие сильные, как Марк, но кое-что могут. Воззможно, почуяла.

Женщина смотрела несколько секунд, а потом отвернулась. Я выдохнула и продолжила разглядывать гостей.

В углу сидели лешие. Двое. Я узнала их по одежде изо мха и коры да по запаху хвои, который доносился даже досюда. Один — старый, с бородой, в которой запутались кедровые шишки, другой, подобие мужчины, — помоложе, с зеленой прядью в волосах.

— Лешие, — сказал Василий с теплотой. — Вот эти твои на все сто. Видишь, как хмурятся? Им не нравится, что все собрались безз раззрешения вожака. Для них ззакон — это хоззяин леса, а хоззяева леса — Марк и ты. Терезза для них чужая. Кстати, старшего ззовут Дед Корень, молодого — Белобок.

На диване у столика развалился саамский Нойд. Он смотрел перед собой в пространство и, казалось, видел то, что недоступно для других. Его пальцы медленно поглаживали небольшой бубен с колокольчиками; на шее вместо воротника возлежала лисица. Настоящая! Она иногда шевелила мордочкой и будто изучала окружающих малюсенькими глазами-щелочками.

— А этот? — спросила я. — Нойд?

— Да. Сильный шаман с Севера, — голос Василия стал почтительным. — Самый ззагадочный изз всех. Ему иззвестно, что скрыто. И если он сейчас зздесь… Ззначит, грядет что-то важное. Очень важное.

В центре зала в кресле, которое обычно занимал Марк, восседал якутский Тойон. Исполин в мехах смотрел на происходящее с выражением вечного спокойствия, невозмутимо попыхивая трубкой. Он не вмешивался в разговор, но его величественное присутствие чувствовалось даже в оранжерее.

— Улу Тойон, — прошептал Василий. — Высшая власть. Если он на твоей стороне, Тереззе конец. Но он не вмешивается сраззу — смотрит, оценивает. Решение примет поззже. Как говорится, слово — серебро, молчание — ззолото.

— Что он оценивает?

— Достоин ли Марк быть вожаком. Достойна ли ты быть матерью наследника вожака. И достоин ли ребенок… жить.

У меня похолодело внутри. Я инстинктивно схватилась за живот.

Тем временем спор в зале набирал обороты.

— Марк, пойми, — Тереза взяла ладонь Велозарова, тот едва дернулся, но руку не отнял, — мы не враги тебе. Мы, твоя семья, хотим защитить вас и ребенка. Но для этого мы должны знать правду.

— Правду? — голос Марка прозвучал резко. — Ты хочешь знать правду, тетя?

— Да. Нам всем важно понимать, кто родится у Хранительницы и вожака. Оборотень, способный продолжить род? Или… — она сделала паузу и закончила тихо, почти заговорщицки: — Или человек, который выставит волков-оборотней посмешищем перед другими порождениями Хаоса.

По залу снова прокатилась волна шепота. Вервольфы перестали ухмыляться. Лугару подались вперед. Лешие нахмурились еще сильнее.

Марк молчал. Я видела, как его рука сжалась в кулак, как на скулах заходили желваки.

— А если я скажу, что это не ваше дело? — спросил он наконец. — Что ребенок — это только наше с Миланой дитя, и никто не имеет права…

— Имеет, — голос, перебивший Марка, был тихим, но без тени сомнения.

— Вась, — шепнула я, — кто это?

— Рауль Дюблан, — отозвался жук. — Вожак лугару. Самый опасный волкодлак Европы. Жестокий и сильный. Таким слово «милосердие» незнакомо.

Я пригляделась к Дюблану. Высокий, сухощавый, с породистым точеным лицом. Черные волосы стянуты в низкий хвост, безупречный пробор. Единственное, что выдавало возраст Рауля, — это две пепельные пряди у ушей и белые радужки глаз. Не серые, не голубые, а именно белые, как у слепца. Но лугару не был слепцом.

Одежда волкодлака отличалась безупречностью. Темный сюртук пошит из тонкого дорогого сукна, воротник рубашки накрахмален, высокие кожаные сапоги облегают икры.

Он поднялся из кресла медленно, плавно, будто время для него текло иначе, чем для всех.

— Таежный клан — не сам по себе, — лугару говорил спокойно, без нажима, но отчетливо и твердо. — Вы часть мира оборотней. Вервольфы в Канаде, лугару в Европе… мы все связаны. Если твой клан возглавит человек, цепочка разорвется.

Дюблан шагнул вперед и продолжил:

— Человек не обернется в волка, не почует врага. Человек стареет, болеет, век его недолог. Что подумают другие кланы? А враги — те, кто только и ждет нашей слабости? Они увидят: Велозаровы больше не волки. Велозаровы выродились. Они поставили во главу человека. А значит, с ними можно не считаться. Их земли легко забрать, а стаю уничтожить. А потом они ударят по нам, — Рауль обвел взглядом зал. — Мы против, потому что ваш позор ляжет на всех нас. Честь крови — это выживание. Если один клан сдаст позиции, другие не устоят. Поэтому да, мы имеем право знать. И имеем право голоса.

Канадские вервольфы перестали ухмыляться. Рыжий со шрамом и сломанным носом сжал кулаки, и я впервые увидела на его лице не скуку, а злость.

Я прижалась лбом к кадке с фикусом, чувствуя, как к горлу подступает ком горечи. Василий молчал.

Марк медленно повернулся к говорившему и несколько секунд смотрел в белые глаза — спокойно и даже лениво.

— Ты пришел в мой дом, Дюблан, — сказал он наконец. — Ел мой хлеб. Пил вино. И теперь учишь меня жизни? — он коротко усмехнулся. — Честь крови? Выживание? Запомни: в моем доме говорят только тогда, когда я разрешаю. А ты пока не получил разрешения.

— Марк! — Тереза шагнула между ними. — Не надо! Никто не хочет драки. Мы желаем мира. Хотим понять…

— Понять? — Марк вдруг улыбнулся, но улыбка вышла наигранной. — Хорошо. Я скажу вам о том, что узнал.

Все замерли в ожидании.

— Мой ребенок — человек.

По залу пронесся вздох. Кто-то ахнул, кто-то начал перешептываться. Лугару переглянулись. Вервольфы присвистнули. Даже лешие вздрогнули…

Дверь открылась, и в зал вошел Алекс. Непринужденно. Нагловато. Будто имел право появляться здесь, когда вздумается.

Черные волосы всё такие же непослушные, челка падает набок. Рубашка наполовину заправлена в потертые джинсы. Я узнала ту самую небрежность, которая была в нем, когда он рассекал на байке по улицам Таёжного в компании друзей.

Марк не шевельнулся. Даже когда Алекс прошел мимо него. Но я уловила, как его пальцы на спинке кресла чуть сжались.

Азаров не взглянул на Марка. Прошествовал через зал, лавируя между гостями, и устроился в дальнем углу, где стоял диванчик с миниатюрным столиком, на котором лежали журналы. Алекс взял первый попавшийся, уселся, закинув ногу на ногу, и сделал вид, что читает.

Абсолютно невозмутимый, будто чужой этому совету. И в то же время — свой.

У меня екнуло сердце.

— Это же Алекс, — прошептала я.

— Вижу, — голос жука стал серьезным. — Твой бывший, из-зза него три года назад вся эта каша ззаварилась… — Василий помолчал. — А он ничего так, для оборотня, которого считали мертвым, выглядит неплохо. Но как Терезза на него смотрит!

Тетушка действительно взирала на Алекса с непонятным мне торжеством.

— Кажется, понимаю, куда она клонит, — прошептал Василий. — Этот парень — чистокровный оборотень. Племянник Марка. Наследник рода. Идеальная ззамена.

— Замена?

— Ну да. Если ваш с Марком ребенок — человек, ззначит, он не может воззглавить клан. По их дурацким ззаконам. А Алекс может. И Терезза сейчас это всем продемонстрирует. Смотри.

Волчица между тем шагнула вперед, оказавшись в центре зала, и заговорила:

— Господа! Позвольте представить вам того, кто многим, возможно, не известен. Алекс Азаров, мой внучатый племянник. Прямой потомок рода Велозаровых по мужской линии. Чистокровный оборотень.

Алекс едва заметно улыбнулся и перевернул страницу.

— Он долгое время отсутствовал, — продолжила Тереза, — но теперь снова здесь, чтобы занять свое законное место в семье. В клане. И, возможно… — она сделала паузу, бросив многозначительный взгляд на Марка, — чтобы напомнить всем о мощи рода Велозаровых. Мы не вырождаемся, клан сильных воинов перед вами.

Со всех сторон послышался шум. Лугару одобрительно закивали. Дюблан опустился в кресло так же плавно, как и вставал, и сложил руки на коленях. Белые глаза смотрели на Алекса не мигая.

Вервольфы переглянулись с новым интересом. Лешие нахмурились еще сильнее.

— Вась, — прошептала я, — давно хотела спросить. Почему у Алекса фамилия Азаров, а у Марка Велозаров? Они же родственники.

— Приставка «вело» означает великий, вожак, вождь. Если Алекс им станет, поменяет фамилию на Велозаров. Тереза тоже Велозарова, потому что она альфа-волчица в калифорнийской стае.

Марк стоял, как каменное изваяние. Только желваки на скулах проявились несколько раз и исчезли. На лице мелькнула насмешливая улыбка. Взгляд оставался сосредоточенным. Он позволил себе один короткий вздох — слишком глубокий для обычного дыхания. Я знала, что это значит: в легких вожака закипает тьма. Та, что просыпается, когда кто-то идет против его стаи. Или его семьи.

— Алекс не претендует на место вожака в тайге, — Тереза заговорила мягко и вкрадчиво. — Нет-нет, что вы! Марк — наш вожак здесь, и мы все уважаем его выбор. Но когда встает вопрос о будущем рода, о наследнике… мы должны быть честны перед собой, — она повернулась к Марку и уставилась ему в лицо: — Ты сам сказал, Маркуша, что твой ребенок — человек. Он не сможет возглавить клан. Не сможет защитить его в трудный час. А клану нужен сильный лидер. С чистой кровью. С истинной силой.

— И ты хочешь, — голос Марка прозвучал обманчиво спокойно, — чтобы я усыновил Алекса? Сделал его регентом? Или, может, сразу передать ему власть?

— Я предлагаю подумать о будущем, — Тереза развела руками. — Алекс молод. Силен. У него чистая кровь. И он… свободен. У него нет обязательств, нет семьи. Он может стать тем, кто подхватит знамя, если… если вдруг что-то случится.

— Если вдруг что-то случится с моим ребенком? — уточнил Марк ледяным тоном.

— Я этого не говорила, — улыбнулась Тереза.

Глава 7

Алекс оторвался от журнала и взглянул на Терезу. В его темно-карих глазах мелькнуло что-то непонятное. Ненависть? Злость? Месть? Злорадство?

Я не разобрала.

— Вась, — прошептала я, — что мне делать?

— Пока ничего, — ответил жук. — Смотреть и слушать, ззапоминать, кто на чьей стороне. Потому что эта война только начинается. И Алекс зздесь — главный коззырь Тереззы. Или мина ззамедленного действия.

— Почему мина?

— Потому что он любит тебя, глупая. Это видно невооруженным глаззом. Даже черезз журнал. А ззначит, он непредсказзуем. Терезза думает, что контролирует его, но сердцу не прикажешь. Такие, как Алекс… неуправляемы.

И тут раздался голос. Тихий, скрипучий, таинственный:

— Вожак.

Все обернулись.

Саамский Нойд поднялся с места. Его одежда из оленьей шкуры мягко шуршала, лиса, прикидывавшаяся воротником, махнула хвостом. Глаза Нойда — выцветшие, но пронзительные — посмотрели на Марка в упор.

— Ты сказал, что ребенок — человек. Но может ли дитя оборотня и Хранительницы быть просто человеком?

Спину Марка снова пронзило напряжение.

— Я задаю вопрос, вожак, — Нойд сделал шаг вперед, — дитя твоей плоти и крови Хранительницы. Дитя, прошедшее петлю времени… Дитя, которое росло в утробе, пока вы сражались с Харги. Ты хочешь сказать, что в нем нет силы?

Все опять загудели. Лугару подались вперед. Вервольфы перестали ухмыляться.

Марк молчал. Долго. Очень долго.

— Я не знаю, есть ли у него сила, — произнес он наконец. — Возможно, ребенок — просто человек.

Нойд прищурился. Его усталые глаза впились в лицо Марка, пытаясь прочитать правду.

— Странно, — произнес он. — Очень странно. Я чувствую в этом ребенке нечто необычное. Но ты, отец, говоришь, что не знаешь.

— Не знаю, — отрезал Марк, и его тон не допускал дальнейших расспросов.

Нойд покачал головой, но спорить не стал. Вернулся на свое место, погладил лису и уставился в пространство.

Я удивленно посмотрела на мужа.

— Почему?! Вась, почему он молчит? Ребенок же очень сильный! Марк знает об этом!

Я было рванула вперед, готовая выскочить из укрытия, вбежать в зал и закричать: «Малыш не просто человек! Он сильнее всех вас!»

— Сидеть! — рявкнул Василий. Впервые в жизни я слышала, чтобы жук рявкал. — Тихо! Ни с места! Марк ззнает, что делает.

— Ложь, — проговорил Нойд негромко, но в тишине зала его все услышали. — Ты лжешь, вожак. Ты знаешь, и мы это чувствуем.

Марк выдержал его взгляд.

— Я сказал, что сказал.

Нойд прищурился. Медленно и многозначительно…

Из кресла, обитого бархатом, поднялась мощная фигура якутского Тойона, и в зале сразу стало тесно. Большая золотая гривна на груди ярко блеснула. Он повел головой, хрустнув шеей. По залу громом прокатился его голос:

— Предлагаю ожидать. Нам нужен мир, а не война.

Тойон пыхнул трубкой и сел обратно. Кресло жалобно скрипнуло.

Лешие завозились. Дед Корень почесал косматую бороду, и на пол упали две шишки. Он повернулся к Марку и негромко сказал:

— Жена у тебя ладная, вожак. Лес любит. Мы чуем.

Белобок, стоявший рядом, кивнул и добавил:

— Это главное.

Лугару не вставали. Дюблан чуть склонил голову к плечу — точь-в-точь как хищная птица, присматривающаяся к добыче.

— Не примем, — произнес он тихо, без эмоций. — Человек не может быть вожаком.

Вервольфы недовольно вздохнули. Рыжий, одноглазый, которого, как потом выяснилось, зовут Бьорн, зевнул, не прикрывая рот, и почесал грудь под мятой кожанкой.

— И чё? — буркнул он с досадой. — Всё? Драки не будет?

Прозрачные фигуры албаст под потолком переносились с люстры на люстру, оставляя за собой сияющий след. Одна из них замерла, повиснув вниз головой, застрекотала что-то подружкам — те зашлись беззвучным смехом, рассыпая вокруг бледные искры.

Урулы переглядывались молча. Старый, с бородой из тонких струек воды, наклонился вперед. Кожа его переливалась, как влажный камень на солнце.

— Реки не должны пересыхать, — сказал он журчащим голосом. — Хранительница нужна сильная. Пусть ребенок будет сильный.

Он замолчал и откинулся назад. Вода в его бороде продолжала течь и брызгать фонтаном.

Марк выслушал, медленно обвел взглядом зал, никого не пропуская, и заявил:

— Благодарю всех, кто пришел. А теперь прошу удалиться.

Он шагнул вперед. Луч солнца из окна осветил его серьезное, напряженное лицо.

— И запомните, Милана — моя жена. Мать моего наследника. Если кто-то посмеет угрожать ей или не встанет на защиту, он станет моим личным врагом.

Велозаров подошел к камину и оперся рукой о полку, глядя в огонь. Будто ему стало всё равно, кто что думает, что ответит. Словно уже всё произнесено.

В зале повисла тишина. Только вода в бородах урулов журчала едва слышно, нарушая безмолвие.

Первыми задвигались вервольфы.

Тяжело, вразвалочку, не скрывая разочарования, они двинулись к выходу. Бьорн хлопнул ладонью по косяку — глухой удар разнесся по залу.

— Зря летели, — громко буркнул он и скрылся в темноте коридора.

Лугару поднимались плавно, будто нехотя. Дюблан вышел первым. Женщина в дорогом платье задержалась на пороге, обернулась, скользнула взглядом по стеклянной стене, за которой пряталась я, и бесшумно исчезла вслед за остальными.

Урулы растворились в дверях. Только журчание медленно затихло вдалеке.

Лешие замешкались. Дед Корень посмотрел на цветочную галерею и коротко кивнул. Белобок подтолкнул его в спину, и они вышли, пахнув напоследок хвоей.

Албасты улетели быстро. Их искры посыпались дождем, на мгновение вспыхнули в воздухе и погасли.

Нойд задержался возле Марка. Пригладил лисицу и вышел, не оглядываясь.

Тойон поднялся последним. Долго смотрел на Велозарова, но тот стоял у камина и не оборачивался. Тойон выпустил дым, кивнул чуть заметно, будто сам себе, и перешагнул порог.

В зале остались только Тереза, Алекс и Марк.

Муж казался спокойным, но шрам у виска налился бордовым цветом, а левая рука, которую видела только я, сжималась в кулак. Большой палец ходил по костяшкам — туда и обратно. А потом Марк повел шеей — коротко, жестко, будто разминался перед схваткой. Я даже подумала, что сейчас начнется драка, но он развернулся и направился к выходу.

Я рванула к потайной лестнице, взлетела в комнату, задвинула панель и плюхнулась на кровать, схватив первую попавшуюся книгу.

Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всем доме.

Через минуту в коридоре раздались шаги и голос Кайла:

— Всё тихо. Она, наверное, уснула.

Марк вошел утомленный, увидел меня с книгой, и его лицо смягчилось.

— Солнышко, — он сел на край кровати и взял мою руку, — ты как?

— Устала, — соврала я. — Очень устала.

Он лег рядом, притянул меня к себе и шепнул:

— Спи. Я с тобой. И никого к тебе не подпущу.

Да уж, уснешь тут! Из головы не выходила сцена в гостиной. Перед мысленным взором стояла улыбка Алекса. Дым Нойона. Взгляд Терезы. И тысячами вопросов отзывалось в глубине души молчание Марка.

Почему он не сказал им правду? Почему не стал на защиту ребенка и не поведал о его силе?! Ведь наш малыш помог заточить Харги в разлом! Разве это не чудо? Разве таким не гордятся?

Марк стоял там, внизу, под взглядами десятков чужих глаз и говорил: «Возможно, он просто человек».

Сухо. Пусто. Будто и нет в нашем малыше ничего особенного.

Я видела лицо Марка в кабинете УЗИ. Он был счастлив. Абсолютно счастлив. Или мне показалось? Может, просто не хотел меня расстраивать? Может, уже тогда понимал, что ребенок-человек — это проблема? Что чистокровные оборотни не примут его, что кланы отвернутся?

Во мне вскипело что-то горячее, сильное. Материнский инстинкт взметнулся факелом.

Ребенок — моя гордость! Никому не позволю принижать его величие, слышишь, Марк? Никому! Даже тебе. Если потребуется, уйду, исчезну. Тайга большая, бескрайняя. Лешие не выдадут, урулы помогут спрятаться, албасты запутают следы. Нас не найдут. Ни Тереза, ни лугару, ни…

Я остановила себя. Неужели готова бежать и от Марка?

Мысль была такой горькой, что я прикусила губу и ущипнула себя за запястье. Лишь бы не разреветься.

— Вась, — позвала я мысленно, — ты здесь?

— Ага.

— Давай еще раз. По порядку. Кто за меня, кто против. На кого можно опереться, если что.

— Слушай и ззапоминай. — Василий зашевелился в браслете, словно устраивался поудобнее. — Терезза — против, ты сама видела. Она не просто против, она главный ззаговорщик. Лугару с ней ззаодно. Чистота крови для них дороже жиззни.

Я кивнула.

— Вервольфы… — продолжил жук, — эти как ветер подует. Им все равно, ну или они пока не определились. Но в драку полеззут с радостью. На чьей стороне — вопрос случая.

— Лешие — за меня.

— Да. Преданы лесу, а ты Хранительница. Будут ззащищать до последнего корня.

— Урулы?

— Тоже. Вода не любит грязных игр. Они твои.

— Нойд?

— Ззагадка. Шаман видит больше других, но молчит. Пока не определился. Смотрит, лису гладит. Такие, как он, либо спасают, либо уходят в сторону в самый важный момент.

— Тойон?

— Высший судья. Решит, что правда зза тобой — горы свернет. Ну а если почувствует в ребенке угроззу… — Василий запнулся. — Но он не враг. Пока.

— Албасты — сплетники.

— Да. Подружишься с ними, и будь уверена, что они и подсмотрят, и подслушают, и предупредят. Только держи ухо востро: их болтливость может навредить.

Я перебирала в памяти лица.

— А Марк? — спросила я вдруг. — К какому стану его отнесешь?

— Это ты мне скажи. Ты его жена. Я со стороны вижу только одно: он молчал не потому, что стыдится. А потому, что боится. Зза вас боится. Но тебе решать, верить в это или нет.

Я сглотнула.

— А Алекс?

— Не ззнаю. Он ззагадка почище Нойда. Слишком спокойный. Слишком уверенный. Такие или ззаступаются, или предают в самый ответственный момент.

— Думаешь, он опасен?

— Я думаю, — Василий зевнул, — что ты устала для таких рассуждений. Несколько часов сна не помешают ни тебе, ни мне.

Голову пронзила новая мысль.

— Вась, мне понятна озабоченность оборотней вопросом чистоты крови, но при чем здесь лешие, урулы, албасты? Нойд и якутский Тойон? Им какое дело?

Василий вздохнул:

— Твой ребенок не просто наследник клана. Он дитя Хранительницы, которая связзана со всеми. Если тайга ослабнет — они ослабнут. Лешим нужен сильный страж леса. Урулам необходима вода, которая следует за Хранителем. Им важно ззнать, не пересохнут ли источники. Албасты оберегают сны и предззнаменования. Если мир пошатнется, сны станут кошмарами. Им нужно ззнать, чем пахнет будущее. Нойд видит нити судьбы. Ему важно, чтобы они не оборвались. Он пришел проверить, не несет ли твое дитя конец света. Якутский Тойон старше всех. Ему плевать на оборотней. Он следит зза равновесием. Если ребятенок это равновесие нарушит, Тойон вмешается. Если сохранит — благословит.

Я молчала, переваривая информацию.

— Получается, они все пришли не из-за Марка? Не из-за оборотней?

— Получается, глупая, что они пришли изз-за тебя. И твоего пузза, — Василий снова зевнул. — Ты Хранительница. И что бы ни говорили эти напыщенные лугару про чистоту крови, для леса, воды, возздуха и древних сил ты главная. Мала птица, да ноготок остер. А твой ребенок — будущее. Хорошее или плохое, пока не ясно. Но точно важное. Думаешь, УЗЗИ случайно сломалось во время осмотра?

— А это, по-твоему, что-то значит?

— Ну… точного ответа не ззнаю, но явно неспроста. Может, чтобы Терезза не уззнала истинную мощь и силу ребенка?

У меня было еще множество вопросов, но тело уже не слушалось. Веки тяжелели, мысли путались, превращаясь в туман. Малыш на экране, лиса Нойда, улыбка Алекса, взгляд Терезы — все смешалось в калейдоскопе, который медленно угасал

Глава 8

После пробуждения я ворочалась в постели, пытаясь найти удобное положение. За окном вечерело. Тонкий полумесяц отразился в зеркале и спрятался за тучу.

Снизу снова донеслись голоса: Марк и Тереза спорили.

Я прислушалась. Слов не разобрать. Тон волчицы, вкрадчивый, масляный, стелился низко. Марк отвечал отрывисто. Он сдерживался, но был на пределе. Я это чувствовала.

Ох уж эта Тереза!

Во мне вскипело возмущение. На сегодня хватит! Сейчас спущусь и скажу ей всё, что думаю. Всё, что копилось с момента, когда она впервые оказалась в моем доме.

Я встала с кровати. Если уж идти на войну, то при полном параде.

Я долго рылась в недрах гардеробной, один за другим отбрасывая наряды. Слишком просто. Не то. Слишком роскошно. Не то. Изысканно, но не властно. Ах, боже мой! Наконец пальцы наткнулись на что-то невесомое, скользкое и прохладное.

Шелковый халат. Длинный, струящийся, нежно-розового цвета, с перьями по краям широких рукавов. Перья — белые, мягкие, колышутся при движении, делая меня похожей на диковинную птицу. На женщину, которая не просто вышла из спальни, а явилась! Снизошла до гостей.

Я накинула халат поверх короткой ночной сорочки, затянула пояс. Заколола волосы на макушке, выпустив несколько прядей.

Мне хотелось выглядеть полноправной хозяйкой этого дома. Шикарной. Безупречной. Одним видом поставить Терезу на место. Чтобы она поняла: здесь я решаю. Я жена вожака. Мать его ребенка. А она всего лишь гостья, которая… задержалась.

Я распахнула дверь спальни и устремилась вниз по лестнице. В гостиную ворвалась фурией.

Перья на рукавах взметнулись, халат взвился крыльями, каблуки — я успела втиснуться в туфли! — громко застучали по паркету. Я влетела в центр зала и остановилась, сверкая триумфальным взглядом.

Марк сидел в кресле у камина с бокалом виски. Увидел меня и замер. Глаза его расширились, брови поползли вверх. Кажется, у него сперло дыхание.

Тереза стояла у окна с чашкой чая. При моем появлении чашка дрогнула.

— Милая Тереза, — мой голос сочился ядом, — не слишком ли рьяно вы пользуетесь нашим гостеприимством?

Она открыла рот, но я не дала ей и слова вставить.

— Сначала увязываетесь за нами в клинику. Против нашей воли, заметьте. Потом разносите всем информацию о результатах обследования, а это, между прочим, медицинская тайна! — я ткнула пальцем в ее сторону. — Я на вас в суд подам!

Тереза побелела.

— А сегодня! — я повысила голос. — Сегодня вы выставили нас перед гостями в неприглядном свете! Нас, хозяев! Вы ведете себя как главная, словно это ваш дом, ваш совет, ваша власть. И при этом смеете угрожать моему ребенку?! — я перевела дыхание и рявкнула: — Я вас в порошок сотру! Вместе с лугару и остальными прихвостнями!

Тереза отшатнулась. Чашка выскользнула из ее пальцев, упала и разбилась, тонко звякнув на прощание. Волчица смотрела на меня ошарашенно.

— Милана, деточка… — залепетала она, и ее глаза заблестели. — Я не хотела… Ты все не так поняла… Мы же семья… Я забочусь о вас…

— Заботитесь? — я наигранно расхохоталась. — Своей заботой вы дорогу в ад вымостите!

Я устремилась к дверям цветочной галереи, распахнула их широким жестом и обернулась:

— Мне всё известно! Всё!

И только тут я увидела, что в углу сидит Алекс.

Он наблюдал за мной, откинувшись на спинку кресла и положив ногу на ногу. Его взгляд скользил по мне сверху вниз — медленно, неспешно, будто смакуя каждую деталь. Алекс закрыл журнал, но не сменил непринужденной, почти хозяйской позы.

В его глазах сквозило восхищение и что-то темное, что заставило меня смутиться. Я почувствовала, как щеки заливает краска.

— Милана, — голос Марка прозвучал резко, возвращая меня в реальность.

Я обернулась. Он был… напряжен. Очень напряжен.

— Дорогая, — продолжил Марк мягче, ставя бокал на столик. — Будь добра, принеси мне чай. А потом… может, переоденешься? — он чуть заметно кивнул на мой наряд. — Здесь прохладно.

Я перевела дыхание, поправила халат, запахнув его поплотнее, и гордо вышла из зала.

В коридоре остановилась и прислонилась к стене.

— Ну ты даешь, — послышался из браслета восхищенный шепот Василия. — Тигрица! Прям горжусь. Но насчет переодеться… Марк прав. А то этот твой бывший… у него слюна чуть на пол не упала.

— Молчи, — прошипела я. — Дай прийти в себя.

— Молчу, молчу. Но чай-то отнеси. А то еще подумают, что ты сбежала. Помнишь, как в той пословице: хвалилась, хвалилась, да в яму и свалилась.

Я туже завязала пояс, одернула рукава и направилась в кухню.

Мысли путались. Тереза плакала? Или мне показалось? Не перегнула ли я палку?

Я заварила Марку его любимый крепкий чай с бергамотом. Кружка нагрела ладони. Я сделала глубокий вдох и направилась к лестнице, чтобы подняться и сменить наряд, но перед дверью гостиной замерла и прислушалась.

Голоса я слышала отчетливо.

Тереза щебетала всё тем же лилейным тембром, от которого у меня сводило скулы:

— Марк, поверь, я не угроза твоей семье. И не желаю зла внучатому племяннику, кем бы он ни был. Алекс здесь не для того, чтобы претендовать на место вожака клана. Он улетит в Америку, как мы и решили. Не так ли, Алекс?

Азаров молчал.

Тереза продолжила, и в ее интонации зазвучали жалобные нотки:

— Поверь, рано или поздно все узнали бы, что в утробе Миланы не оборотень. Зато сейчас мы увидели, кто на вашей стороне, а кого надо опасаться. Это же так ценно! Ну что поделать, если ребенок урОдится человеком… В любом случае это твой выбор…

«УрОдится человеком»?! Тереза сделала ударение на «о»? Случайно или намеренно подчеркнула, что мой ребенок — урод?

Мысль хлестнула, как пощечина.

Кружка дрогнула в руках. Чай пролился на пол.

Не помня себя от злости, я снова влетела в гостиную.

— Вы считаете, — голос мой звучал тонко, едко, — что оборотни, порождения Хаоса, выше людей?

Марк вскинул голову. В глазах мелькнуло недовольство и отчаяние, но он тут же взял себя в руки и сдержанно произнес:

— Милана, принеси, пожалуйста, и сахар.

Я даже не посмотрела в его сторону — сверлила взглядом Терезу, которая сделала шаг назад и картинно прижала руки к груди, словно прячась от угрозы.

— Вы считаете, — повторила я, наступая, — что мы, люди, ниже вас? Хуже? Глупее? Потому что не умеем превращаться в волков и читать мысли?

— Милана! — голос Марка стал жестче.

Но я не могла остановиться.

— Так вот, знайте! — я ткнула пальцем в сторону Терезы, Алекса, пустых кресел, где еще недавно сидели лугару. — Я человек! И я победила Харги! Мой ребенок будет человеком! И это не позор, а гордость! Он не «уродится», а придет в этот мир! И мне плевать, кто что об этом думает!

Я развернулась.

— А ты, — мой взбешенный крик предназначался Алексу, — веди себя в гостях подобающе! Нечего разваливаться в кресле и хватать мои журналы!

Я подскочила к нему, вырвала журнал из его рук и швырнула на пол.

Азаров послушался, сменил позу и расплылся в улыбке, словно был счастлив оказаться в центре гнева. Но меня это не волновало… Да меня в этот момент вообще ничего не волновало, кроме ребенка. Я побежала по коридору, шагнула на лестницу, запнулась и чуть не упала.

— Марк, у девочки бушуют гормоны. Мы всё понимаем, — долетели до меня слова Терезы.

Подступили слезы, сбилось дыхание. Кое-как добравшись до спальни, я закрыла дверь на ключ.

Велозаров постучался в комнату не сразу, минут через десять, что обидело еще больше. Конечно, там, внизу интереснее, тот разговор важнее плачущей жены. Ну и пусть идет к своим оборотням. Завтра улечу к Кате и поживу у нее несколько дней, а может, недель. Или вообще останусь до родов. Ссориться с ним и объяснять что-то не стану. Буду вежлива, но холодна. Возьму эмоции под контроль, а сейчас ни за что не открою. Пусть стучится сколько влезет. Меня здесь нет. Мы с малышом уснули.

Я накрыла голову подушкой, чтобы не слышать его голоса за дверью, расплакалась и даже не заметила, как провалилась в сон.

Глава 9

Солнечные лучи пробились через шторы и нарисовали полосы на кровати. Воспоминания о вчерашних событиях навалились сразу — стоило открыть глаза.

Тереза. Алекс. Журнал, брошенный на пол. Собственные слезы и Марк, который так и не достучался.

Я села, прислушалась: в доме тихо. Умылась ледяной водой и долго смотрела в зеркало. Глаза припухшие, вид помятый, но в душе серьезная решимость: сегодня улечу к сестре. Никто меня не остановит. Никаких разговоров, упреков, слез. Сделаю то, что должна.

Я спустилась на кухню.

Марк сидел за столом. Увидел меня, и в его глазах мелькнуло что-то тревожно-виноватое. Он поднялся и шагнул навстречу.

— Солнышко, — голос мягкий, осторожный. — Я бутерброды с беконом приготовил. И жасминовый чай.

На столе действительно стояла тарелка с аккуратно сложенными бутербродами и кружка, от которой поднимался тонкий ароматный пар.

Я продефилировала мимо, будто не заметив протянутой руки. Подошла к плите, взяла другую чашку и налила чай сама.

— Спасибо. Ты очень заботливый.

Повернувшись к нему, спокойно и учтиво улыбнулась. Будто ничего не случилось.

— Извини за вчерашнее, — мой тон звучал ровно. — С Терезой всё хорошо?

Я смотрела на чайник, на бутерброды, в окно. Куда угодно, только не в его глаза. Если бы встретила этот тревожный взгляд — сдалась бы. А сдаваться нельзя.

— С Терезой… — он запнулся. — Да, всё в порядке. Улетела в Хабаровск.

Я кивнула. Пригубила чай.

— Марк, ты обещал, что отвезешь меня к сестре. Она ждет.

Он молчал.

— Хорошо. Распоряжусь, чтобы вертолет подготовили, — в мягком баритоне слышалась расстроенные нотки. — Солнышко, — начал он снова, — насчет вчерашнего…

Я подняла руку, останавливая его.

— Не надо. Мне неудобно за свое поведение. Не знаю, что на меня нашло. Можно попросить не задавать вопросов?

— Ладно. Как скажешь.

Я поднялась в спальню, кинула в сумку самое необходимое. Руки двигались быстро, на автомате — лишь бы не останавливаться, не думать. Марк стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и молча наблюдал за моими сборами. Я чувствовала его взгляд. Каждое мое движение он будто сканировал, ловил малейшую заминку. Но я не оборачивалась. Знала, стоит встретиться с ним глазами — и вся смелость улетучится.

— Лана, — тихий, хриплый голос потревожил тишину.

Я замерла, так и не опустив в сумку свернутый свитер.

— Посмотри на меня. Просто посмотри.

Я медленно повернула голову. Марк не двигался, но в его глазах — этих любимых янтарных глазах — было столько грусти, что у меня перехватило дыхание от сочувствия.

— Всё готово, — я решительно натянула улыбку на лицо и двинулась к выходу.

В вертолете устроилась у окна и сделала вид, что сплю. Марк сидел рядом, молчал.

Иногда я приоткрывала глаза и смотрела вниз. Тайга лежала под нами, вышитая белым на темно-зеленом фоне: миллионы снежных шапок, укрывающих деревья; переплетения рек подо льдом; кружево звериных троп, которые ни один человек не разглядел бы с земли. На этой бескрайней вязаной скатерти поселков почти не было видно — только иногда мелькал крошечный сруб, нитка дыма, искра света. Где-то там, впереди, меня ждал родной городок. Ждала Катя. Ждала моя старая жизнь, в которой не было ни оборотней, ни абасов, ни Терезы… Там была просто я — Милана Морозова. Сестра. Дочь.

Мы приземлились на футбольной площадке недалеко от моей пятиэтажки. Я отстегнула ремни, подхватила сумку.

— Я провожу, — сказал Велозаров и поднялся с места.

— Не надо. Сумка не тяжелая. Здесь близко. Сама дойду.

— Милана…

— Марк, — я перебила его мягко, но твердо, — пожалуйста. Дай мне немного времени. Позже позвоню.

Я вышла из вертолета и направилась к подъезду. Сердце колотилось быстро, но я шагала и старалась не смотреть на мужа, следующего за мной в паре метров.

Я поднялась на четвертый этаж, замедляя шаг на каждой площадке. Живот как-то незаметно округлился, и идти по лестнице стало тяжеловато.

Дверь квартиры распахнулась раньше, чем я успела постучать.

— Лана!

Катя стояла на пороге — растрепанная, в фартуке, руки в муке, глаза сияют. А из глубины квартиры так знакомо тянуло запахом сдобы, что у меня защипало в носу.

— Заходи, заходи быстрее! — она втащила меня внутрь, обняла, и я наконец-то позволила себе облегченно вздохнуть. — Пончики уже заждались. С шоколадной крошкой, как ты любишь.

И я разрыдалась. В мамин халат, который был на Кате. Заревела громко, по-детски, уткнувшись сестре в плечо.

Потому что соскучилась. Здесь всё родное, а я так долго отсутствовала… Потому что пришлась не ко двору оборотням. Еще и аппарат УЗИ сломался… Где-то в глубине души терзали сомнения. Устроила непонятно что, надулась на ровном месте, огорчила мужа, которого, между прочим, люблю… Я ругала себя, но продолжала обижаться. Во мне накопилось столько страхов, грусти и эмоций, что я ревела до икоты.

— Тихо-тихо, — Катя гладила меня по спине, как в детстве, — ты дома. Всё будет хорошо.

Час пролетел как мгновение. Мы с Катей сидели на кухне, пили чай, и я рассказывала про Терезу, совет, про то, что лугару говорили о малыше как о прокаженном. Катя слушала, поджимала губы, качала головой, но молчала. Только гладила меня по руке и пододвигала тарелку с пончиками ближе.

— Ешь, — приговаривала она. — Тебе сейчас за двоих надо. А эти… перебесятся.

В дверь тихо постучали. Сестра пошла открывать, а я замерла у кухонного проема. Прислушалась. Щелкнул замок, и в коридоре раздался голос Марка — тихий, неуверенный, непохожий на тон вожака, который вчера метал громы и молнии в гостиной.

— Здравствуйте… Можно?

— Проходи. Мы как раз чай пьем.

Я выглянула из-за угла.

Велозаров держал в руках пакет — наверное, гостинцы. Он посмотрел на меня и замер, словно спрашивая разрешения.

Из комнаты вышел Андрей — высокий, спокойный, в домашней футболке и тренировочных штанах. Он протянул Марку руку.

— Здорово. Проходи на кухню, чего в дверях стоять.

Я сделала вид, что занята — провела пальцем по столешнице, развернулась и ушла в ванную, плотно прикрыв за собой дверь. Прислонившись к раковине, посмотрела на себя в зеркало. Вот дура. Чего ты от него хочешь? Чтобы он на колени встал? Или что?

Из кухни доносились голоса. Я прислушалась.

— Предложение серьезное, — говорил Марк. — Я понимаю, что неожиданно, но должность генерального директора — это не просто работа. Это уровень. Ты же физик-ядерщик по образованию, тебе должно быть интересно.

Генеральный директор? Марк предлагает Андрею должность генерального директора?

— Оборудование там импортное, технологии новые, — продолжал Велозаров. — Я давно присматривался к твоему резюме, но всё как-то не складывалось. А сейчас подвернулся случай. Ты подумай. Никаких обязательств, просто подумай.

Андрей молчал. Я представила, как он сидит за столом и привычно потирает подбородок.

— Спасибо, Марк, — ответил он наконец. — Честно, неожиданно. Но… мне на днях из Москвы звонили. Тоже предложили место. Институт ядерных исследований, лаборатория. Очень интересная тема. Скорее всего, соглашусь.

Я прикрыла рот, чтобы не рассмеяться. Не нужны нам ваши подачки, господа оборотни. Мы, люди, сами как-нибудь!

— Что ж, — голос Марка звучал спокойно, — Поздравляю. Столица — это уровень.

— Да, — Андрей хмыкнул. — Только Катю уговорить надо. Она у меня домоседка.

— Ничего не домоседка! — возмутилась сестра. — Просто в Москве бешеный ритм. Но мы справимся.

Через минуту она позвала меня к столу.

Марк не лез с разговорами и не делал ничего, что можно было бы расценить как попытку помириться. Просто сидел и смотрел на меня, но я упрямо не поднимала глаз. Откусила пончик. Прожевала. Запила чаем, снова откусила.

— Вкусно, — сказала я, обращаясь к Кате.

— Ешь-ешь, — кивнула та, переводя взгляд с меня на Марка и обратно.

Андрей, кажется, тоже решил, что лучше помалкивать. Ну да, семейные разборки — зрелище не для слабонервных.

Я встала, шагнула в коридор и бросила:

— Хочу почитать немного. И поспать.

К вечеру я стала отходить.

Ну глупая до невозможности! Столько раз себе обещала, столько раз ему говорила: буду доверять, слушаться, рассказывать, не стану замыкаться, а тут надулась. А из-за чего, собственно?

Я остановилась посреди комнаты, прижимая ладони к животу.

Из-за чего?! Из-за того, что Марк не заткнул Терезу. Промолчал. Не вступился.

Или вступился? Мне вспомнилось: «Если кто-то посмеет угрожать или не встанет на ее защиту — будет моим личным врагом». Он же произнес это, произнес при всех. При лугару, вервольфах, Терезе… Но тогда почему не осадил тетку сразу?

И главное — почему не рассказал им о силе ребенка? Не похвастался, не возгордился, не ткнул их носом в то, что малыш необыкновенный?!

Значит, стесняется? Значит, ему важнее мнение этих, с белыми глазами, чем правда о собственном ребенке?

Гнев снова вскипел в груди, вытесняя жалость.

Я уже шагнула к двери, чтобы выйти и высказать ему в лицо, когда в прихожей раздались тяжелые шаги.

— Марк, надо лететь, — прозвучал встревоженный голос Кайла.

Я застыла, прислушиваясь.

— Что случилось?

— Лугару вернулись, — ответил Роман глухо. — Ждут у ворот дома. Требуют встречи. Говорят, дело срочное. Дюблан с ними.

Я затаила дыхание.

— Хорошо, — ответил Марк, — Роман летит со мной. Ты остаешься здесь.

— Понял.

Я слышала, как открылась дверь. Шаги Марка замерли на пороге.

— Милана! — позвал он.

Я не ответила. Стояла, прижавшись спиной к стене, и теребила карман халата, кусая губы.

— Милана, — повторил он громче. — Мне надо лететь. Это важно. Вернусь, как только смогу. Слышишь?

Я молчала.

Он подождал. Секунду. Две. А потом хлопнула дверь.

Я выскочила из квартиры, но в подъезде было тихо.

Улетел. Я прислонилась к стене и чуть не заревела от досады и гнева на себя. Дура, чистейшей воды дура! Он направился к этим надменным лугару, а я даже не попрощалась.

Вдруг наверху послышались шаги. Марк в куртке, накинутой на рубашку, остановился на площадке между этажами, посмотрел на меня, и на его лице сверкнула улыбка.

— Ага! Выпорхнула птичка? Думала, улечу, не простившись?

Я всхлипнула и бросилась к нему.

Он поймал меня на ступеньках и крепко прижал к себе. Я просунула руки под его куртку и вдохнула самый родной на свете аромат хвои, дыма, морозной свежести — что-то дикое и надежное одновременно.

— Марк! Я очень тебя люблю. Прости, что такая глупая.

Он прижался щекой к моей макушке.

— Ничего. В дороге всё обсудим.

Я замерла. Подняла голову, посмотрела в глаза.

— Марк… я всё-таки не полечу сегодня.

— Почему?

— Мне надо окончательно прояснить ум. — Я провела ладонью по его плечам и прицепилась к невидимой соринке на куртке. — Да и с Катей нормально не пообщалась. Хочу остыть, чтобы не набрасываться на Терезу. Детство вспомнить, встряхнуться немного.

Марк изучал мое лицо, словно пытался понять, говорю ли я правду.

— Хорошо, может, это и к лучшему. Нечего бельмоглазому Дюблану лишний раз таращиться на мою жену. Но Кайла оставлю.

— Зачем? В тайге нет угроз. А там лугару…

Марк усмехнулся.

— С лугару справлюсь, не беспокойся. А Кайл останется с тобой. Не спорь. Скоро вернусь, — шепнул Марк и поцеловал мою макушку.

Мы спустились. На улице темнело, тайга дышала холодом, где-то вдалеке урчал винтами готовый к взлету вертолет.

Марк еще раз обернулся.

— Люблю тебя, Милана Велозарова.

— И я тебя, Марк Велозаров.

Глава 10

Утро началось с запаха бульона и Катиного щебетания. На кухне вовсю гремели кастрюли, и этот звук был таким родным, таким домашним, что я улыбнулась, не открывая глаз. Достала сотовый, поговорила с Марком, немного полежала, прокручивая в голове его «люблю тебя». Голос звучал устало — наверное, не спал всю ночь. Дюблан прилетал не с добрым визитом, но Марк не стал рассказывать подробности, только попросил привезти Катины пончики и не отходить от Кайла ни на шаг.

Я обвела взглядом комнату. Всё те же шторы, маленький настенный светильник в форме колокольчика, компьютерный стол, полки с книгами…

Накинув халат, я сунула ноги в тапки и поплелась на кухню.

Катя стояла у плиты в мамином фартуке в мелкий цветочек с кружевными кармашками и колдовала над огромной кастрюлей. Пар поднимался к потолку. Пахло мясом, чесноком, лаврушкой и детством.

— Проснулась, соня? — она обернулась, сверкнув улыбкой. — Давай помогай. Холодец будем варить по маминому рецепту.

Дальше был бесконечный, счастливый круговорот. Мы чистили морковку, резали курицу, спорили, сколько чеснока класть в холодец, и хохотали над каждой мелочью. Катя тараторила без умолку, перескакивая с темы на тему, и я поймала себя на мысли, как мне этого не хватало.

— Лан, — вдруг сказала сестра, помешивая бульон, — я поговорить с тобой хотела.

— Давай.

— Андрей… — она замялась, покраснела, отвернулась к плите. — Андрей предложение мне сделал.

Я замерла с ножом в руке.

— Чего молчишь? — Катя обернулась, — Если тебе кажется, что я тебя бросаю, мы, конечно, подождем.

Я подлетела к ней и сгребла в охапку.

— Дурочка! Как я могу так думать? Да я счастлива! Только скажи когда? Где?

Сестра улыбнулась и уткнулась носом мне в плечо.

— Не решили. Скорее всего, после твоих родов. Будешь моей свидетельницей?

— Еще чего! Мне по статусу положено в первом ряду сидеть и плакать. Буду причитающей «мамулей», понятно? — я отстранилась, заглянула ей в лицо и тихо рассмеялась. — Только платье себе нормальное выбери, не как тогда, на выпускной. Помнишь, с рюшами?

— Ах ты! — Катя шлепнула меня полотенцем, и мы снова захохотали.

Остаток дня мы говорили. Обо всем.

Перебрали десятки вариантов свадебных платьев, обсудили, где отмечать и кого звать. Болтали о беременности. Катя заставила меня лечь на диван, приложила ухо к животу и долго слушала, хотя оттуда доносилось лишь урчание в желудке.

— Это малыш шевелится? — серьезно спросила она.

— Да, — соврала я, чтобы ее порадовать.

Потом Катюша усадила меня за ноутбук.

— Смотри, — она открыла сайт с детскими товарами. — Надо заранее заказать одеяльце. Мне нравится вот это.

На экране красовался бежевый мягкий плед с огромным атласным бантом в углу. В описании значилось: «Гипоаллергенное, 100% хлопок».

— Шикарное, — кивнула я. — А бант не будет давить?

— Он же для красоты! — сестра ткнула меня в бок. — Ты вообще представляешь, как это будет чудесно? Маленький комочек в этом пледе… У меня сердце тает. А вы кого хотите, мальчика или девочку?

Я улыбнулась.

— Не знаю, нам без разницы. Но думаю, будет мальчик. Девчонки какие-то несерьезные, а мальчишки в самый раз. И хлопот с ними поменьше, как мне кажется.

После обеда мы собрались на улицу.

Таёжный встретил нас тишиной и запахом замерзшей хвои. Мы шли по знакомым дорожкам, а навстречу то и дело попадались соседи и приветственно обнимали меня.

Проходя мимо школы, мы остановились. Высокие окна, кирпичные колонны у дверей… Сердце уколола грусть.

— Мама…

Катя взяла меня за руку.

— Помню, как она здесь стояла, — прошептала сестра. — На линейке первого сентября. Всегда в строгом костюме, с цветами. А внутри такая мягкая, такая счастливая…

— Она тебя тоже ругала за тройки? — спросила я и шмыгнула носом.

— Еще как! — Катя усмехнулась. — Помнишь, как я химию прогуляла, а она меня в кабинете заперла и заставила таблицу Менделеева учить?

— Помню. Ты потом неделю на нее дулась.

Мы помолчали, глядя на окна директорского кабинета. Там горел свет и угадывался силуэт. Чужой силуэт.

— Пойдем, — Катя потянула меня за руку, — не то разревусь.

Мы пошли обратно, но настроение стало тише, спокойнее. Я поправила капюшон и спросила:

— Кстати, помнишь Киру Власову?

— Нет, но помню Алекса. Интересно, где он?

— Мы виделись недавно. Кажется, у него всё хорошо.

Перед мысленным взором всплыла картина: я набрасываюсь на Азарова с криком. Мне снова стало стыдно.

— Ты покраснела! — воскликнула сестра и улыбнулась. — Точно покраснела! Быстро рассказывай, что между вами? Он всё так же влюблен?

— С ума сошла? Нет, конечно! Просто я вела себя с ним как истеричка. У меня вообще последнее время сплошные гормональные срывы. На Марка вчера обиделась…

Катя остановилась, взглянула сочувственно и дотронулась пальцем до моего носа:

— Марк хороший. Очень тебя любит и понимает. Пользуйся! Ты беременная, а значит, имеешь право быть злючкой и врединой. Уже запрашивала луну с неба?

— Про луну забыла… О! Надо будет попросить, чтоб серенаду спел. В простыне!

— Ага, — прозвенела Катя, — под окном, ровно в полночь!

— Только не это! — залилась я хохотом. — Он всё-таки вожак, стая не поймет. Уж лучше луну с неба!

Вечером после ужина Катя вдруг сказала:

— Слушай, а давай завтра махнем на Унгари? Помнишь, как мы с папой рыбачили, а мама сидела на берегу и бутерброды раскладывала. Давай съездим, проветримся? Там сейчас красиво, тихо.

Я посмотрела на сестру и почувствовала, как к горлу подступает ком детских воспоминаний.

— Давай.

— Значит, решено. — Катя хлопнула ладонью по столу. — Завтра с утра выезжаем. Андрея с собой возьмем, он у нас за носильщика будет. И Кайла твоего, чтоб не ворчал.

Я улыбнулась.

— Спасибо, Катюш.

— За что?

— За то, что ты есть.

Она обняла меня крепко, как в детстве, когда я разбивала коленку или получала четверку.

— Ты тоже есть, — шепнула она. — И это главное.

Глава 11

Утро выдалось морозным и ясным.

Ноябрьское солнце золотило верхушки сосен, на ветках искрился иней, а снег, укрывший землю, лежал ровным одеялом из звездочек.

Мы загрузились в Катин старенький универсал: Андрей за рулем, Катя рядом, я с Кайлом сзади. Оборотень ночевал в зале возле моей комнаты, и я всё время удивлялась, как такому громиле удавалось быть почти незаметным. Он весь день ходил в метре позади от меня, а мы с Катей даже не замечали его присутствия.

Василий еще утром сбежал из браслета. Таёжный был и его родиной. Жук пообещал вернуться к вечеру, если успеет обойти всех знакомых.

— Всё равно не пойму, почему мы едем на этой пузотёрке? В гараже нашего спортклуба стоят отличные джипы, — ворчал Кайл.

— Расслабься, — я легонько толкнула его локтем, — это просто машина. И Катю обижать не хочется…

— Ну-ну, — буркнул он, продолжая сканировать салон.

За окном дышала тайга.

Я смотрела и не могла оторваться от лесного великолепия. Дорога вилась между сопками, сосны касались низких облаков, их макушки тонули в легкой дымке. Где-то вдалеке блеснула река — темная, еще не замерзшая. Над водой поднимался пар.

— Красота какая, — выдохнула Катя. — Каждый раз забываю, как здесь хорошо.

— Ага, — отозвался Андрей, — только дорога как после бомбежки. Держитесь.

Машину тряхнуло на очередной колдобине. Я схватилась за переднее сиденье, Кайл напрягся.

— Может, пешком? — предложил он.

— До Унгари? — фыркнула Катя. — Сорок километров? Ты хоть и оборотень, но, может, не надо?

Кайл промолчал.

Тайга дышала, и я чувствовала это каждой клеточкой. Ощущала, как перешептываются ели, как снег ложится на мох, как возле берез проносятся стайки куропаток. Мой лес. Мой дом.

Мы поравнялись со старенькими жигулями: они ехали по краю дороги, то и дело ныряя в сугроб передним правым колесом. Андрей уже взял чуть левее, чтобы обогнать тихохода, как вдруг жигули резко вильнули в нашу сторону, будто водитель заснул за рулем или потерял сознание.

— Твою дивизию! — рявкнул Андрей, выкручивая руль.

Нас занесло. Катя взвизгнула, Кайл ругнулся, я врезалась головой в переднее сиденье.

— Куда прешь, олень?! — заорал Андрей в закрытое окно.

Жигули тем временем проскочили мимо в опасной близости. Машина проехала вперед, дёрнулась и зарылась носом в сугроб на обочине.

Из нее вывалился мужик в темной куртке и шапке-ушанке.

Мы остановились. В салоне повисла тишина, нарушаемая моим тяжелым дыханием.

— Цела? — Кайл ощупывал меня, проверяя, не ушиблась ли, не задет ли живот.

— Цела, — отмахнулась я. — Ты лучше посмотри, что с тем шофером.

Охранник вылетел из машины. Я выбралась следом.

Высокий, широкоплечий водитель жигулей тряс головой, пытаясь прийти в себя, и не сразу заметил надвигающегося на него Кайла. Тот схватил его за грудки и припечатал к капоту.

— Ты охренел? Здесь дорога, а не автодром!

— Кайл, отпусти! — крикнула я, подбегая. — Не надо!

Парень вдруг замер, уставился на меня и выдохнул:

— Милана?

Я застыла.

Это лицо, глаза… Широкие скулы, русые кудри, выбивающиеся из-под шапки, и улыбка — растерянная, не верящая, счастливая.

— Димка? — воскликнула я. — Орлов?

Кайл ослабил хватку, но не отпустил.

— Вы знакомы? — рявкнул он.

— Да! Это мой друг! Школьный друг!

Охранник нехотя разжал пальцы. Димка сполз с капота, поправил куртку и уставился на меня так, словно встретил принцессу.

— Морозова! — воскликнул он. — Не может быть… Ты… ты почти не изменилась!

— А ты — наоборот!

Я помнила его еще пухлым, круглолицым пареньком, вечно возившимся в гараже и мечтавшим о карьере автогонщика, но сейчас передо мной стоял настоящий русский богатырь — высокий, широкоплечий, с уверенной осанкой и красивым мужественным лицом.

Он шагнул навстречу, и мы обнялись. Я почувствовала, как колотится его сердце.

— Ланка! — он отстранился и заглянул в лицо. — Где ты пропадала? Что с тобой случилось? Я же искал тебя после школы…

— Долгая история. Очень долгая.

— Лана, — Катя с Андреем настороженно поглядывали на моего школьного друга. — Ты в порядке?

— Да, — я улыбнулась. — это Димка. Одноклассник. Помнишь его?

— Бывший одноклассник, который чуть не угробил нас всех, — съехидничал Кайл.

Орлов виновато потер затылок.

— Мужики, простите, ради бога. Заснул. Вообще-то, я профи, а сегодня… Не знаю, как это вышло. Честно, не специально.

— Да мы поняли. — Катюша застегнула на мне пуховик и заботливо поправила капюшон. — Главное, что все целы. Ты как сам-то?

— Живой, — кивнул Дима и мельком взглянул на мою правую руку. — Лана… Ты замужем?

— Да! Вышла недавно. И беременна! — я улыбнулась.

— Поздравляю. Кто счастливчик?

— Очень хороший и заботливый…

— Господин, — встрял Кайл, услышав заминку в моем ответе.

Я хихикнула, радуясь находчивости оборотня.

— Точно! Спасибо, Кайл.

— Господин? — Дима поднял бровь. — Звучит пафосно. Он что, банкир?

— Типа того, — я усмехнулась, уходя от ответа. — А ты как здесь оказался? Ты же на Алтай уехал после школы.

— Уехал, — кивнул Дима. — Но родители стареют, решил навестить. Сегодня трассу проверял, но не рассчитал немного… — он развел руками. — Судьба, получается.

Мы рассмеялись. Напряжение отпустило.

— Слушай, — сказал Дима, — а вы куда едете?

— На Унгари, — ответила Катя. — На реку захотелось, детство вспомнить.

— На Унгари? — глаза Димы загорелись. — Так я тоже! У меня там избушка охотничья, недавно построил.

Катя хлопнула в ладоши и воскликнула:

— Поехали с нами? Вместе веселее!

Орлов просиял:

— С радостью!

Кайл недовольно хмыкнул, но промолчал.

— Отлично! — Дима уже открывал дверь своей развалюхи, чтобы забрать рюкзак. — Я мигом!

Через минуту он втиснулся на заднее сиденье рядом с Кайлом. Охранник демонстративно отодвинулся и уставился в окно.

— Тесно у вас, — буркнул он.

— Зато весело, — прозвенела Катя.

Машина тронулась. За окном плыла тайга — белая, тихая, бескрайняя. А я думала, как странно устроена жизнь. Еще вчера я чувствовала себя обиженной и одинокой, а сегодня рядом Катя, Андрей, Кайл и — откуда ни возьмись! — Димка, старый друг.

— Милан, — тихо позвал Орлов, — расскажи, что случилось после школы? Ты тогда внезапно исчезла. Я искал…

— Расскажу, — пообещала я. — Только потом. Когда доедем.

Он кивнул и уставился в окно. Я смотрела на его профиль и вспоминала другого Диму — паренька, который помог мне улизнуть от Марка в то самое страшное утро. Тогда я еще не знала, кем для меня станет Велозаров, и бежала от него, спасая две жизни — свою и Алекса.

— Приехали, — объявил Андрей, сворачивая с дороги. — Дальше пешком.

Впереди за поредевшим лесом блестела Унгари.

Глава 12

Костер трещал, выбрасывая в небо снопы искр. Шашлык дымился на мангале, и запах жареного мяса разносился по берегу, смешиваясь с морозной свежестью реки.

Катя колдовала над салатами; Андрей переворачивал шампуры; Кайл сидел на поваленном дереве и точил нож — просто так, для важности. Дима подбрасывал ветки в огонь и рассказывал байки об алтайских охотниках.

— …А медведь этот, говорят, ростом с избу был. Мужики местные его лет десять выслеживали. И вот нашли берлогу, зашли, а там...

— Хватит страшилки травить, — перебила Катя, расставляя тарелки с зеленью. — Сейчас есть будем.

Мы расселись вокруг костра. Кайл взял шампур, откусил кусок мяса и довольно зажмурился.

— Хо-ро-шо! — сказал он с набитым ртом. — Шашлык вкуснейший. Давно такого не лопал.

Мы захохотали и принялись уплетать Катины шедевры, нахваливая ее кулинарные способности.

Через несколько минут Кайл отошел шагов на двадцать, вытащил из кармана монетку и не глядя метнул ее в дерево. Кругляш вонзился в ствол ровно по центру.

— Ничего себе! — присвистнул Дима.

— Я, вообще-то, и не такое умею. — Кайл вернулся на место. — Могу показать, если не боитесь.

— Давай, — Дима поднялся, — но я тоже не пальцем деланный.

Орлов подошел к Кайлу, присел и выставил согнутый локоть, показывая готовность к армрестлингу.

— Серьезно? — усмехнулся охранник.

Он хмыкнул, сцепился ладонями с Димкой и даже не напрягся. Держал руку спокойно, мол, давай, покажи, на что способен. Орлов надавил. Запястье охранника качнулось, но устояло. Усмешка с губ Кайла сползла.

— Ого, — сказал он уже другим тоном.

Дальше началось странное.

Дима давил молча. Жилки на его шее вздулись. Кайл включился всерьез. Я видела, как напряглись мышцы под его свитером, как он уперся ногами в землю. Сейчас он уже не развлекался. Превратился в боевую машину. Ему удалось приложить немало усилий, чтобы кисть Орлова медленно легла на бревно.

Я смотрела на происходящее и не верила глазам. Кайл — оборотень, сильнее человека раз в десять. А Орлов — обычный парень...

— Димка! — заорала я. — Как это?

Кайл растерянно уставился на него.

— Ты боксер? — спросил он.

— Не, на Алтае медведей ворочал. А ты, парень, хоть и меткий, но против…

Он не договорил: Кайл вдруг расхохотался. Громко, облегченно, будто сбросил груз.

— Ладно, твоя взяла! — он хлопнул Димку по плечу, отчего тот качнулся. — Если быть честным, я просто размяться хотел.

Я поймала взгляд Кайла, брошенный на меня. «Ничего не понимаю. Он человек, я не почувствовал угрозы. Как?» — читалось в нем.

Охранник отвернулся, отошел к костру и сунул руки в карманы. С минуту смотрел на Димку, будто видел впервые. Потом дернул плечом и буркнул:

— Ладно. Бывает.

***

Вскоре Катя с Андреем взялись за руки и побрели по берегу, тихо переговариваясь. Я смотрела им вслед и улыбалась. Они были такие... правильные. Такие настоящие.

— Пойдем прогуляемся? — Дима кивнул в другую сторону.

Кайл сидел у костра и ворошил угли с таким видом, будто от его действий зависела судьба мира.

— Давай с нами? — обратилась я к нему.

— Конечно, с вами. Куда ж ты без меня?

— Тогда не подслушивай, — пошутила я.

— Да больно надо, — донеслось в ответ.

Я знала: он будет слушать и глаз не спустит. Ну и пусть.

Кайл поднялся с бревна и пошел следом — не рядом, но и не так далеко, дабы потерять нас из виду. Шагах в десяти. Достаточно, чтобы у нас была иллюзия приватности, но сам он мог в любой момент оказаться возле меня.

— Громила всегда за тобой ходит? — усмехнулся Димка.

— Всегда.

На перекате река не спала. Вода бурлила, пенилась, с ревом била о камни, клокотала в полынье, и ее волнение заполняло округу ровным гулом.

— Красиво тут. — Дима сунул руки в карманы куртки, глядя на эту живую бурную воду. — На Алтае тоже красиво, но иначе. Там горы, скалы, размах. А здесь — тайга. Бескрайняя...

— Это точно. Ты надолго вернулся?

— Нет. Дела на Алтае надолго не отпускают, — Орлов пожал плечами и вдруг остановился, повернулся ко мне. — Миланка, а ты счастлива?

Вопрос не имел подтекста, но я почему-то замялась и наступила на мерзлую кочку.

— Да. Счастлива. Просто... порой выносить это счастье тяжеловато.

— Понимаю, — кивнул Дима. — У всех бывают сложности. Главное, чтобы друг друга любили.

— Согласна.

Мы замолчали. Прибрежный гравий хрустел под шагами.

Надо же… Я так радовалась встрече, столько хотела рассказать, а беседа не клеится, пустая какая-то. И вдруг в голове щелкнуло. Дурацкая мысль, но от нее поднялось настроение.

— Дим, — я остановилась, покосилась на Кайла и понизила голос до еле слышного шепота, — а что ты скажешь, если я... ну, не только вышла замуж и забеременела?

Орлов замер и прищурился:

— А что еще?

Я хитро усмехнулась, пряча ладони в рукавицы:

— Поверишь, если скажу, что я хранительница этой таежной красоты?

Я попыталась перевести слова в шутку, но голос дрогнул. Орлов же не улыбнулся, посмотрел долгим, спокойным взглядом.

— Отвечу, что ничуть не удивлен.

Я изумилась.

— В смысле не удивлен?

— В прямом. Помнишь, я в одиннадцатом классе на месяц уезжал к деду на Алтай?

Я кивнула. Еще бы не помнить: когда Димка вернулся, весь класс обсуждал, как он из пухлого тихони, которого никто не замечал, превратился в атлета.

— Это неспроста было, — продолжил Орлов, глядя куда-то сквозь деревья. — Дед меня тренировал. Водил по горам, показывал места силы. А однажды на стоянке к нам вышел медведь. Огромный, старый, матерый. Я думал, всё, отбегался. А он подошел, посмотрел на меня и склонил голову. Словно поклонился, словно я сильнее его!

У меня перехватило дыхание. Я сглотнула, чувствуя, как от услышанного мороз бежит по коже.

— Вот тогда дед и рассказал про Хранителей. Про силу, что по роду передается. Я после школы снова к нему уехал, и всё закрутилось, — Орлов развел руками, будто показывая масштаб произошедшего с ним. — Так что перед тобой не просто Димка-одноклассник, Милан. Перед тобой Хранитель Алтая.

Кажется, я открыла рот.

— Ты... — выдохнула я. — Ты серьезно? Не шутишь?

— Абсолютно.

Я чуть не подпрыгнула на месте. Бросилась к нему и прижалась к плечам.

— Дима, это же... это же невероятно! Думала, что я одна такая, а ты...

Он обнял меня в ответ крепко, но осторожно.

— Давай, — произнес он. — Теперь ты рассказывай.

И я рассказала.

О том, как стала Хранителем. О Марке, клане, оборотнях. О Терезе, лугару, совете. Не забыла сообщить, как попала в семнадцатый век и как мой ребенок помог нам заточить Харги в провал, откуда выбраться невозможно, а Марк сейчас молчит об этом, и я не понимаю почему. Я говорила быстро, без подробностей, перескакивала с темы на тему, будто хотела за минуту выпалить обо всех произошедших событиях.

Дима не перебивал, лишь изредка кивал, хмуря лоб. Когда я закончила, он долго смотрел на реку, потом поднял плоский камешек и запустил по тонкой кромке льда. Камень подпрыгнул три раза, упал в воду и утонул.

— Дим, а ты еще что-нибудь знаешь про таких, как мы? Про нашу силу?

— Знаю. Дед много рассказывал. Мы мост между миром людей и миром духов, что ли. Держим равновесие. Нас мало. А сила наша передается по крови. Про род Орловых из истории слышала? Я их потомок, а в тебе — кровь Морозовых. Поэтому нам нельзя ссориться. Ни в коем случае. — Он повернулся ко мне и взял за плечи. — Слушай. Твой Марк молчит про ребенка не потому, что стесняется его. Он просто боится. Если узнают, на что способен ваш малыш, за ним начнется охота. И не только со стороны оборотней, но и со стороны тех, кто захочет его силу использовать.

— Да, — прошептала я, чувствуя угрызения совести. — Это я потом поняла, а тогда вела себя как дура.

— Ты не дура, — Димка легонько тряхнул меня за плечи, — ты молодая беременная женщина, у которой гормоны пляшут и которую достают все кому не лень. Это разные вещи.

Я улыбнулась:

— Да уж, молодая и беременная. Чудесное оправдание.

Он притянул меня к себе, обнял, и в этом объятии было что-то новое. Не просто дружеское, а родственное. Будто мы стали семьей, будто отныне нас связало нечто большее, чем школьная дружба.

— Теперь справимся, — сказал он тихо. — Главное, не терять друг друга.

Сзади негромко и деликатно кашлянули. Мы обернулись.

Кайл стоял в нескольких метрах, делая вид, что старательно разглядывает мышиные следы на снегу.

— Там Катерина шашлык новый пожарила, — буркнул он. — Остынет же. Зовет всех.

Мы с Димкой переглянулись и рассмеялись.

— Идем, Хранитель, — сказал Орлов, протягивая мне руку.

***

Вечером, укутавшись в одеяло, я долго общалась с мужем.

Телефон нагрелся, вибрируя от сообщений. Марк писал, что встреча с лугару прошла гладко. Они долго спорили, но в итоге разошлись почти мирно. Я вчитывалась в каждое слово, переспрашивала, переживала. Вдруг Тереза под шумок провернет что-то за спиной? Но Марк отвечал спокойно, и постепенно моя тревога стихла.

Новость о том, что я встретила Димку Орлова, вылетела из головы, затерялась в лавине признаний и электронных поцелуйчиков.

«Завтра приеду за тобой, — прочитала я в очередном сообщении. — Скучаю».

Я улыбнулась, прижала телефон к груди и лишь тогда вспомнила о Диме. Но писать уже не хотелось. Сейчас была только любовь Марка и это тепло в душе.

Сон пришел быстро, накрыл сладкой волной. Мне снился Орлов, медведи, горы Алтая, шаманские бубны и почему-то Кайл, мечущий в деревья монетки, которые звенели и превращались в сосульки. Я улыбалась во сне.

Утром разбудил настойчивый звонок телефона.

— Миланка, привет! — несмотря на ранний час, голос Димы звучал бодро. — Я уезжаю, но обязательно вернусь. Прилетай ко мне в гости на Алтай, когда сможешь. Там такие места... тебе понравится.

— Спасибо. Обязательно приеду, но не сейчас. Сам понимаешь.

— Понимаю, — усмехнулся он. — Тогда давай так. Через месяц встреча выпускников на Унгари. Мы же раньше каждый год собирались. Приезжай! Посидим, вспомним школу, учителей, наши вечеринки.

— Хорошо, — согласилась я. — Приеду.

Глава 13

На футбольной площадке недалеко от моего дома урчал винтами вертолет с фамильным гербом Велозаровых. Я нырнула в салон. Любимый прижал меня к себе и долго не отпускал.

— Марк, — прошептала я. — Мне без тебя плохо. Давай никогда не ссориться?

— Я и не ссорился, просто надо было сразу тебе рассказать…

Он отстранился и осторожно взял мое лицо в ладони.

— Если бы тогда сказал им правду о ребенке, они не обрадовались бы. Испугались. А испуганные оборотни — это стая, которая кусает своих, чтобы выжить. За нашим «Малым солнцем» началась бы охота. Со стороны лугару, вервольфов — всех, кто захочет использовать его силу. И я не смог бы защитить.

— Марк...

— Я не стесняюсь вас, а горжусь, — перебил он. — Каждую ночь слушаю, как ты дышишь, и думаю: там, внутри, растет наш малыш, который уже сейчас сильнее меня и может погибнуть, если кто-то узнает, на что он способен.

Марк прижался лбом к моему лбу.

— И если для того, чтобы защитить, придется всем врать, я буду врать. Только давай договоримся: никогда не сомневайся во мне. Я слишком дорожу вами, мне нельзя допускать опрометчивые поступки.

Я смотрела в родные глаза, янтарные, с медовыми темными крапинками, и понимала, что он тоже очень-очень дорог мне.

— Люблю тебя, Марк Велозаров. Даже когда ты пытаешься всех обмануть и строишь из себя умника.

— А я люблю тебя, — ответил он и поцеловал мою макушку. — Даже когда ты права.

Через два часа я уже входила в дом на Становом хребте.

Марк построил его для нас — без помпезности, а с душой. Много света, стекла, дерева, уюта. Комнат было предостаточно, и я часто думала, что неплохо бы заполнить их близкими людьми.

Катя наотрез отказалась переезжать.

— Я живу в нормальной квартире, — заявила она. — А у вас... ну не мое. Слишком просторно, высоко. К тому же мы скоро улетим в Москву. Через неделю отчалим, но буду звонить каждую минуту. И только попробуй не брать трубку.

Мне не хотелось расставаться, но Кате давно пора налаживать свою жизнь, а не беспокоиться о младшей сестре, которая вечно попадает в передряги.

Перед тем как попрощаться, Катюша долго меня обнимала, давала наставления.

Она куталась в пуховик на взлетной площадке и говорила:

— Ты только не скучай. И не геройствуй. Если что, сразу звони, прилечу.

Я кивала, улыбалась, а в горле стояли слезы. Грудь давило странное предчувствие, что сестру я больше не увижу.

Зато Мария согласилась сразу.

— Ты серьезно? — она смотрела на меня круглыми глазами. — Можно? Прямо сюда?

— Конечно, — улыбнулась я. — Марк не против. Выбирай свободную спальню.

Подруга облюбовала комнату на втором этаже, выходящую окнами на тайгу.

С Марией мы стали неразлучны. Веселая, легкая на подъем, но при этом мудрая и преданная. Она старше меня всего на год, но иногда казалось, что она прожила тысячу лет — столько в ней было спокойной уверенности.

Мы часами болтали и обсуждали всё на свете.

— Смотри, — Мария пододвигала ко мне телефон. — Я нашла отличный сайт с детскими игрушками. Тебе какие нравятся? Зайчики или мишки?

— Лисицы, — улыбалась я. — Только не страшные.

— Привереда, — смеялась Мария и листала дальше.

Мы много гуляли, спускались к домам стаи. Мария показывала тренировочную площадку — там оборотни шлифовали удары, захваты, отрабатывали навыки, полезные для охоты. Меня принимали как родную: старики наперебой предлагали то копченый кабаний бок, то кусок сырой печени «для хорошей крови». Кто-то гладил по плечу, кто-то совал в ладонь горячую лепешку. Я все чаще ощущала себя здесь не гостьей, а частью стаи.

— Тяжело было после Дэна, — призналась Мария однажды на кухне, когда мы пили чай. — Я же любила его, а оборотни любят раз в жизни, ты помнишь. Ладно, не будем о прошлом.

— Бывают исключения, теперь я это точно знаю. У каждого есть шанс на второе счастье…

— Вам с Марком повезло, — перебила Мария, — такое встречается крайне редко. Хотя, если быть бессовестно откровенной, мне нравится один оборотень…

— Так… — протянула я, чувствуя, как от предвкушения новой тайны по рукам поползли мурашки, — ну не томи! Кто этот красавчик?

Мария засмущалась еще сильнее. Румянец коснулся ее щек, и в этом было столько трогательной, почти человеческой беззащитности, что у меня защемило в груди.

— Ты только не смейся и не обижайся, — попросила она, не поднимая глаз. — И Марку не говори. Я сама не знаю, как это вышло... Мы даже не разговаривали толком. Просто...

— Мария! — я притворно нахмурилась. — Еще минута пыток, и я лишу тебя звания лучшей подруги!

Она рассмеялась, подняла на меня взгляд и выпалила на одном дыхании, будто прыгнула в холодную воду:

— Алекс. Это Азаров.

Я замерла. Внутри что-то взорвалось — и тут же разлилось горячей волной облегчения.

Ура!

Я едва сдержала крик радости, готовый вырваться наружу. Боже, пусть у них получится! Я сделала его несчастным. Невольно, но факт оставался фактом. И этот груз вины, о котором я старалась не думать, всегда был со мной.

Алекс заслуживает любви. Честной, настоящей, взаимной.

Мысли понеслись вскачь, обгоняя одна другую. Я вспомнила Терезу, многозначительные взгляды, ее явные намеки на то, что Алекс может стать вожаком здесь, в тайге. Но если бы Азаров привязался к кому-то, если бы у него появилась собственная семья... Если бы он и Мария... Они могли бы уехать вместе в Америку. Создать свою стаю. Мария — чистокровная волчица, добрая, красивая, мудрая. Алекс получил бы не «ссылку» в другую страну, а шанс на новое счастье. И никакой вражды. Никакой обиды.

Картинка вспыхнула перед глазами такая яркая, будто всё уже свершилось: Алекс и Мария, обнявшись, стоят у трапа самолета. Он улыбается по-доброму, открыто. Она прижимается к его плечу. Они улетают. А я остаюсь здесь, с чистой совестью и легким сердцем.

Господи, как же это было бы хорошо!

Я размечталась и не сразу заметила, что Мария молчит и ждет моей реакции. В ее глазах дрожала надежда и волнение. Вдруг я рассержусь? Вдруг ревную?

— Мария, — выдохнула я, — ты даже вообразить не можешь...

Я вскочила, обогнула стол и обняла ее. Крепко-крепко, как сестру.

— Ты сделала мой день счастливым! Даже не представляешь, как я тебе благодарна!

— Правда? — робко спросила она. — Ты... не против?

— Против? — я отстранилась, заглянула ей в лицо и рассмеялась. — Глупенькая! Я от всей души желаю вам счастья! Самого настоящего, огромного, на всю жизнь! И больше того, я постараюсь помочь вам.

Мария смотрела с таким изумлением и благодарностью, что у меня защипало в носу.

— А теперь садись и рассказывай всё. Как это случилось? Где? Когда? Он знает?

Мария всхлипнула, вытерла глаза и, кажется, только сейчас поверила в мою искренность. Поверила, что кошмар неизвестности, страха, что я осужу ее, закончился.

— Он не знает, — вздохнула подруга. — Всего раз посмотрел на меня, зато прямо в глаза. И улыбнулся. А потом Тереза его увела, и всё.

— Этого достаточно, — одобрила я. — Для первой искры — более чем.

Мы сидели на кухне, пили остывший чай, и я слушала. Слушала и чувствовала, как с души падает тяжелый камень, который лежал там три с половиной года.

Глава 14

Месяц пролетел незаметно.

Малыш толкался внутри всё чаще. Я клала руку на живот и чувствовала, как он возится, переворачивается, устраивается поудобнее.

Запах овсянки преследовал меня каждое утро. И я всегда улыбалась, еще не открывая глаз, потому что знала: Марк стоит у плиты, сосредоточенный, будто на переговорах, и колдует над моим завтраком.

Я перевернулась на спину и положила ладонь на живот.

Он был твердым, округлым, аккуратным — как маленький арбузик, который кто-то спрятал под моей кожей. Шестой месяц сделал свое дело: джинсы, которые я любила, пылились в шкафу, потому что отказывались застегиваться. Да я и не хотела их больше носить — зачем стеснять движения, когда внутри растет вселенная?

Теперь я щеголяла в мягких вязаных платьях. Катя насобирала мне целый ворох — длинных, свободных, с широкими рукавами.

Я провела ладонью по животу:

— Доброе утро, маленький.

— Доброе утро, большая, — донеслось от двери.

Марк стоял на пороге спальни с подносом в руках. Там дымилась тарелка с кашей, лежала зелень, помидоры черри и... кусочек печени.

Я застонала.

— Марк! Ну сколько можно?!

— Столько, сколько нужно моему ребенку, — невозмутимо ответил он, ставя поднос на тумбочку и присаживаясь рядом. — Солнышко, малышу шесть месяцев. Ему железо нужно. А где железо? В печени!

— Фу!

— Фу, — согласился Марк, накалывая кусочек на вилку. — Но полезно. Давай, за маму, за папу, за маленького волчонка.

— Он не волчонок, а человек, — проворчала я, но рот открыла.

Печень была... ну съедобной. Если сильно зажмуриться и представлять шоколад.

— Фу-у, — выдохнула я, прожевав. — Ненавижу тебя.

— Врешь, — улыбнулся Марк и чмокнул меня в нос. — Ты меня обожаешь. И малыш меня обожает. Правда, мелкий?

Он положил большую теплую ладонь на мой живот, и я почувствовала толчок — прямо в его руку. Серьезно так толкнулся, будто соглашался: «Да, папа, я с тобой, маму надо мучить печенью».

— Предатель, — шепнула я животу. — Еще даже не родился, а уже против мамы выступаешь.

Марк расхохотался, притянул меня к себе и поцеловал в макушку.

— Ты мое солнце. Даже когда ворчишь.

…Последние две недели мы гуляли каждый день. Тайга дышала, снег скрипел под ногами, и я чувствовала себя невесомой, несмотря на округлившийся живот. Странное дело — на седьмом месяце меня накрыло удивительное спокойствие. Токсикоз остался в прошлом, тяжесть еще не навалилась, и каждый день казался подарком.

***

За окнами кружил снег. Декабрь пришел в тайгу по-настоящему — морозный, искристый, с узорами на окнах и сугробами, в которых утопали лапы елей. В стеклянном доме было тепло и уютно, солнце отражалось от снега и заливало комнаты золотым сиянием.

К сожалению, Марк не мог всё время посвящать лишь мне.

Он вожак. А вожак — это не просто красивое слово, это бесконечные звонки, встречи, люди в строгих костюмах, которые возникали в нашем доме и исчезали, оставляя запах дорогого парфюма и напряжение.

Я плохо понимала, чем занимается муж. Какие-то хитрые схемы, поставки леса, переговоры. Но каждый раз, когда Марк общался по видеосвязи на китайском языке, я думала: «Господи, как я вообще вышла замуж за такого серьезного дяденьку?»

— Твой муж — бизнесмен, — объясняла Мария. — У него несколько заводов, лесоперерабатывающие комбинаты, даже сеть отелей по всему миру. И это только то, что я знаю.

Я кивала, но, честно признаться, плохо представляла масштаб. Для меня Марк оставался просто Марком. Моим любимым. Отцом моего ребенка.

Оборотни — они вообще странные. Для них бизнес — не способ наживы, а метод влияния. Чем больше у тебя ресурсов, тем сильнее твой клан и тем значительнее возможности защитить своих.

Я старалась не мешать Марку. Иногда заходила к нему с чашкой кофе, чтобы напомнить: я здесь, жду, люблю.

Сегодня, кажется, был как раз такой день.

— У тебя встреча? — спросила я, наблюдая, как Марк завязывает галстук перед зеркалом.

Галстук — редкость для него. Обычно он носил свитера, куртки, водолазки. Галстук означал, что на приеме будет кто-то важный.

— Да, — кивнул он, — партнеры из Китая. Лес хотят купить. Придется быть при параде. Буду через три часа. Кайл с тобой. Если что, сразу звони.

Глава 15

Услышав знакомый гул вертолета, я выскочила на крыльцо. Марк был взбудоражен, рявкал на Романа, но увидел меня, и выражение его лица смягчилось. Он улыбнулся и широкими шагами направился к порогу.

— Замерзнешь, — сказал он вместо приветствия, подхватывая меня и затаскивая в дом.

— Ну и пусть, — я обвила его шею руками.

Он поставил меня на пол и уверенно произнес:

— Завтра никаких встреч, переговоров, партнеров. Только ты, я и тайга. Идет?

— Идет.

Жизнь была счастливой, и я боялась спугнуть это счастье. Каждый день дарил что-то светлое, наполнял душу теплом и уверенностью: я любима и нужна — не просто как женщина, а как часть чего-то целого, масштабного, настоящего. Марк умел показать это взглядом, жестом, тихим «я рядом».

По вечерам он рассказывал сказки нашему малышу, положив руку на мой живот. Голос Марка становился мягче, в глазах загорался ласковый огонек, и я слушала истории про волшебных зверей и звездные тропы.

Марк больше не катал меня верхом — боялся за мое здоровье, но крепко держал за руку. Он увлекал меня в потаенные уголки тайги, о которых я еще не знала; показывал, где старые волки прячут добычу, на какой скале любит сидеть беркут, какие травы растут под снегом, в какой стороне бьет родник с самой чистой водой. Тайга дышала спокойно, величественно. Высокие ели, покрытые инеем, стояли по краям наших троп; воздух пах озоном, а тишина наполнялась жизнью.

Марк успокоил меня и насчет Терезы.

— Да, тетя с причудами, — мягко сказал он, — но, поверь, она действительно хотела помочь. Собрала людей не из корысти, а из побуждений, которые казались ей добрыми.

И я поверила — потому что всегда ему верила.

— Кстати, — Марк посмотрел на меня с осторожностью, которая появлялась в его взгляде, когда он собирался сказать что-то важное. — На днях прилетают доктора.

— Те, с аппаратами?

— Они самые, с аппаратами. Я решил оборудовать левый флигель под медицинский кабинет, чтобы не мотаться на обследования в другой город. Врачи будут жить у нас, брать у тебя анализы, когда нужно, смотреть малыша. Пора сделать новое УЗИ.

Я поджала губы и скрестила руки на животе, будто защищая его.

— Никаких УЗИ. У меня всё прекрасно, малыш толкается так, что ребра скоро посинеют. Зачем нам эти аппараты?

— Чтобы спать спокойно. Солнышко, я волнуюсь. Ты же знаешь, я по натуре параноик.

— Ты по натуре вожак, который привык всё контролировать, — фыркнула я. — А тут — бац! — не контролируется. Надо учиться доверять.

Марк с сомнением посмотрел на меня и улыбнулся:

— Ладно. УЗИ пока не надо. Но анализы… анализы хотя бы сдашь? Это просто кровь из пальца.

— Кровь из пальца можно. Только если после этого меня ждет что-то вкусное.

— Шоколад прикажете? — усмехнулся Марк.

— И еще пирожные с лесными ягодами. Из той кондитерской в Хабаровске.

— Договорились.

Он притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его свитер.

— Люблю тебя, даже когда ты меня печенью мучишь, — пробормотала я.

— Тогда не убьешь, если узнаешь, что завтра прилетит Тереза? — спросил Марк и отстранился.

Я подняла голову.

— Тереза? Зачем?

— Сказала, что ей важно увидеть тебя.

В груди шевельнулось неприятное: холодок, тревога и любопытство. Почему она решила снова встретиться?

***

Ранним утром Тереза стояла в центре гостиной как памятник самой себе — соболья шуба до пят, идеальная укладка, голливудская улыбка.

— Маркуша! Миланушка! — всплеснула она руками. — Как я рада!

— Тереза, — Марк шагнул вперед и помог ей снять шубу. — Мы не ждали тебя так рано.

— Ах, оставь! — отмахнулась она. — Я с подарками! Настоящими, семейными! Вы будете в восторге!

Она громко хлопнула в ладоши и направилась в кухню, крикнув:

— Но сначала чай! Я привезла настоящий английский, с бергамотом, из Лондона! И печенье! Домашнее, представьте, я сама пекла!

Из кухни донеслось рассерженное:

— Маркуша! А где у вас заварочный чайник? И почему посуда не серебряная?

Мы переглянулись и одновременно вздохнули.

— Держись, — шепнул Марк. — Это просто чай.

Я взяла его за руку, и мы пошли на кухню.

— Миланушка, — волчица поставила чайник на стол, приблизилась и посмотрела в глаза, — до сих пор не нахожу себе места после своего прошлого визита. В качестве извинения позволь преподнести тебе подарок.

— Тереза, — начал Марк осторожно, — может, не стоит?

— Это для молодой мамы! Самое важное! Деточка, не откажи в любезности… — она с мольбой посмотрела на меня, отвернулась к двери и крикнула: — Джеймс!

Один из ее охранников шагнул вперед, сжимая в руках футляр из красного дерева.

— Поставь сюда, на стол, — скомандовала волчица, освобождая место среди чашек.

Она с театральным восторгом развязала ленту и откинула крышку.

Внутри лежало платье. Нет, не платье — произведение искусства. Тяжелый струящийся атлас цвета слоновой кости, расшитый тысячами крошечных жемчужин и кристаллов, переливался в свете люстры. Узкие рукава, глубокое декольте, корсетная шнуровка на спине и длинный, невероятно длинный шлейф.

— Это... — выдохнула я.

— Платье для выписки! — восторженно объявила Тереза. — Я заказала его у лучшего дизайнера в Милане! Эксклюзивный пошив, ручная вышивка. Ты будешь выглядеть как богиня!

Я смотрела на платье и чувствовала, как внутри всё сжимается.

— Тереза, — начала я осторожно, — невероятно красиво. Правда. Но я не уверена, что...

— Примерь! — перебила она, хлопая в ладоши. — Немедленно примерь! Мне нужно убедиться, что размер подходит!

Я подошла к футляру и осторожно приподняла платье. Оно оказалось тяжелее, чем я думала, — килограммов семь, не меньше. Жемчуг холодил пальцы, кристаллы сверкали, шлейф волочился по полу, собирая пыль.

— Оно же весит тонну. Я в нем упаду. А если буду кормить малыша? Тут же корсет! И шлейф... куда я со шлейфом в роддоме? Там же коридоры узкие!

— Глупости! — отмахнулась Тереза. — Ты будешь идти медленно, величественно. Это же традиция! В похожих платьях всех Велозаровых выписывали!

Я взглянула на Марка. Он посмотрел на меня с сочувствием и отвернулся в сторону, пряча улыбку, будто сказал: «Я с тобой, но спасайся сама».

— Тереза, платье очень красивое, честно. Но я не могу его надеть.

— Почему?! — она округлила глаза.

— Потому что собираюсь выписываться в пижаме. В мягкой удобной пижаме. И в халате. И в тапочках. Чтобы мне было комфортно. А это платье... оно для красной дорожки, а не для роддома.

Тереза открыла рот. Закрыла и открыла снова.

— В пижаме? — переспросила она таким тоном, будто я сказала «в гробу». — Ты хочешь выписывать моего внучатого племянника в ПИЖАМЕ?

— Да, — кивнула я. — И знаете что? Я даже готова сфотографироваться в этой пижаме на память. Чтобы ребенок потом смотрел на фото и знал: маме было удобно.

Тереза взглянула так, будто у меня выросла вторая голова.

— Тетя, — сказал Марк примирительно, — платье потрясающее. Милана просто... ну она практичная. Для нее комфорт важнее пафоса.

— Но традиции! — простонала Тереза. — Род! Статус!

— Статус, — мягко произнес Марк, обнимая меня за плечи, — это когда у вожака счастливая жена и здоровый ребенок. А что на них при этом надето — дело десятое.

Волчица поджала губы. Секунду она боролась с желанием поспорить, но потом всплеснула руками.

— Ладно. Пусть будет пижама, — снова заулыбалась она. — Будем пить чай!

Вечером я сидела на кровати и пыталась дочитать книгу. За дверью Тереза неустанно продолжала давать Марии советы: каким образом ухаживать за беременной подругой, что можно, что нельзя, чем кормить, от чего уберегать. Они то и дело вбегали в мою комнату, и Тереза бесцеремонно показывала Марии точки для массажа на моей пояснице, учила, какую включать музыку, как ненавязчиво шептать мне мантры для расслабления. Потом снова убегали, и я слышала громкий голос Велозаровой, доносящийся уже из кухни: сколько молока добавлять в чай, какие травы заваривать, в какое время суток лучше выводить меня на прогулку. Всё это звучало заботливо, иногда даже смешно, но так надоедливо, что через час я готова была просить Марка увезти меня куда угодно — хоть на край света, хоть обратно в петлю времени, лишь бы подальше от этой гиперопеки.

Телефон звякнул спасением.

— Миланка, завтра встреча на Унгари. Всё в силе? Одноклассники собираются, спрашивают про тебя, — голос Орлова выпорхнул из трубки.

— Конечно! — выпалила я, радуясь возможности избавиться от надоедливой тетушки.

Я спустилась в кабинет мужа, подошла к столу и пристроилась на подлокотник его кресла:

— Марк, можно тебя попросить?

Он поднял голову. Взгляд был усталый, но теплый.

— Завтра встреча выпускников на Унгари, я про нее рассказывала. Меня пригласили. Я хочу полететь.

Марк замер.

— Завтра? Завтра не могу. Вервольфы приедут. И Тереза здесь…

— Вот именно, поэтому и хочу улететь, — перебила я. — Чтобы не видеть ее и не мешать твоей работе. Марк, я же не в клетке? Хочу немного развеяться, поболтать с одноклассниками.

Он молчал. Вожак в нем боролся с беспокойным мужем.

— Со мной будет Мария, — добавила я. — И Кайл. Ты же знаешь, он надежный. Да там и безопасно.

Марк потер переносицу. Жест означал, что он сдается.

— Кайл. И чтоб ни шагу без него.

— Договорились.

Я чмокнула его в щеку.

— Ты лучший.

— Я трясусь над тобой, как старый пес, — буркнул он, но в уголках губ дрогнула улыбка. — Вернись целой.

— Обещаю.

Марк притянул меня к себе и уткнулся носом в живот:

— Слышишь, мелкий? Маму охраняй. И чтобы без глупостей. Летите. Но если что, я вас из-под земли достану.

Глава 16

Черный джип остановился в сотне метров от Унгари, за густым сосняком. Сквозь ветки пробивались огоньки: выпускники развесили гирлянды на елках, и они мерцали в сумерках, как разноцветные светлячки. Пахло дымом и хвоей.

— Может, все-таки подъедем ближе? — Кайл обернулся с водительского сиденья. — Там снега по колено, налетит еще кто.

— Не налетит, — отрезала я, натягивая капюшон. — Не хочу, чтобы ребята видели, на чем я приехала. И так будут вопросы.

— Какие вопросы? — не понял Кайл.

— Обычные, человеческие, — Мария усмехнулась, поправила короткую норковую шубку и, сменив интонацию, добавила неестественным голосом:

— Милана, у тебя джип за сорок миллионов? Это Гелик? Ты что, олигарха подцепила?

Я фыркнула. Хвастаться не хотелось и привлекать лишнее внимание тоже.

Мы выбрались из машины.

— Кайл, расслабься, — шепнула я, глядя на его суровое лицо. — Там одноклассники, а не наемные убийцы.

— Почти четыре года прошло. Кто-то мог и на темную сторону перейти, — заметил он философски.

Поляна открылась внезапно — будто лес расступился, чтобы показать праздник.

Огней было много, и они переливались в сумерках теплым золотом. В центре поляны полыхал высокий костер, стреляя искрами в небо. Вокруг суетились люди. Человек сорок, не меньше. У мангала колдовали парни — шашлык дымился, шкворчал, источал запах, от которого у меня потекли слюнки. Девчонки раскладывали на длинных скатертях салаты, закуски, пирожки. Бутылки с соком и спиртным выстроились кругом на пеньке, поблескивая на солнце стеклянными боками.

Некоторые ребята дурачились, играя в снежки. Снег летел во все стороны, округу оглашал визг. Парень с гитарой сидел на поваленном стволе и тихонько перебирал струны. Слова из песни «Звезда по имени Солнце» плыли над поляной, смешиваясь с дымом.

Я нерешительно остановилась на опушке. Как же давно мы не виделись! Будто совсем в другой жизни. С последней встречи прошло всего несколько лет, а казалось — вечность. Я смотрела на знакомые лица, размытые сумерками, и сердце колотилось где-то в висках.

Меня заметила Юля Аликина.

— Миланка?

Кто-то перестал жевать, кто-то замер, гитарист оборвал аккорд. Десятки пар глаз уставились на меня.

— Ребята, смотрите! — Юлька кинулась ко мне, размахивая руками. — Морозова! Ты?! Круто выглядишь!

— Ты тоже, — выдохнула я, обнимая ее в ответ.

И правда — та же рыжая челка, веснушки, милая улыбка до ушей.

Юля отстранилась, оглядела меня с головы до ног и вдруг замерла. Глаза ее расширились.

— Ничего себе! — повторила она уже другим голосом. — Ты… ты беременная? Офигеть!

Она снова завизжала и захлопала в ладоши:

— Ребята, смотрите! Лана беременная!

Поляна ожила. Все зашумели, заулыбались, некоторые даже засвистели.

— Здорово!

— Молодцы!

— Поздравляем!

Я почувствовала, как щеки заливает краска — не от стеснения, а от радости.

Юля перевела взгляд за мою спину и снова замерла. Глаза ее округлились.

— Милан, — выдохнула она, — это твой муж?

Я обернулась: Кайл стоял ровно в метре, возвышаясь памятником вечной бдительности.

— Ни фига себе комплекция, — присвистнул кто-то из парней.

Ребята закивали, заулюлюкали, даже зааплодировали.

Я прыснула от смеха.

— Муж дома, работает. А это друг. Кайл. Он следит, чтобы я в сугроб не упала.

Оборотень коротко кивнул, не меняя выражения лица.

Юля схватила меня за руку:

— Ну ладно, потом расскажешь. А пока пошли к столу! Замерзла небось с таким другом гулять! Девчонки, подвиньтесь! Миланку греть! Она у нас беременная!

Меня усадили на лавку у самого костра, сунули в руки кружку с дымящимся чаем и тарелку с шашлыком. Кто-то накинул на плечи плед и водрузил поверх капюшона меховую шапку.

— С ума сошли? — смеялась я. — Я же не инвалид!

— Ты будущая мать! — авторитетно заявила Юля. — Сиди и ешь. А мы тебя развлекать будем.

Поляна гудела. Гитарист заиграл веселую мелодию, девчонки запели, парни заспорили о чем-то у мангала. Снежки полетели снова, но теперь — аккуратно, чтобы не задеть беременную.

Я сидела у костра, грея руки о кружку, и улыбалась.

Мария пристроилась рядом.

— Хорошие у тебя друзья, — тихо сказала она.

Из темноты донесся голос:

— Морозова!

Я обернулась.

Дима Орлов шел к костру, раздвигая одноклассников широкими плечами, и улыбался. Плюхнулся рядом, и мы с размаху шлепнули друг друга по ладоням — по старой памяти, как в школе.

Юля что-то тараторила, но я слушала вполуха, помешивала чай и смотрела в огонь. Краем глаза заметила, как Мария напряглась, когда у нее завибрировал телефон. Она отошла на пару шагов, прижала трубку к уху, и я увидела, как ее лицо сначала побледнело, а потом вспыхнуло румянцем.

— Лана, там Алекс тоже приехал, — прошептала она, когда вернулась и села рядом, — просит поговорить с тобой наедине. Если ты не хочешь…

— Почему же? — перебила я и поперхнулась.

Встречаться желания не было, но надо объясниться. Возможно, и к лучшему, что он оказался здесь. Марк не станет расстраиваться, может, даже обрадуется, когда узнает, что разговор с Алексом состоялся и меня больше не тяготит вина перед ним.

— Хочу. Где он?

Мария указала направление. Я поднялась и пошла вдоль берега — туда, где у края леса темнела одинокая фигура.

«Давно нужно было это сделать, — убеждала я себя, глядя под ноги. — Поговорить нормально. Надо извиниться. Не за то, что выбрала Марка, а за боль, которую невольно причинила. Обмолвиться, что он мне дорог, но как друг. Намекнуть на Марию…»

Я остановилась.

— Кайл.

Оборотень шагнул ближе, готовый слушать.

— Запомни, ты не вмешиваешься. Алекс не враг. Я причинила ему много боли, он может злиться. Он обижен, но не опасен. Ты знаешь, я не слабая. Поэтому стой в пяти метрах. Что бы ни увидел, ни услышал — ты ждешь моего сигнала. Если что, махну рукой вот так, — я подняла ладонь и опустила большой палец.

— В метре, — поправил Кайл глухо.

— В пяти. Это приказ. Пока сама не скажу, не вмешивайся. Понял?

Кайл недовольно качнул головой:

— Понял.

Алекс ждал.

В свете луны он казался вырезанным из темноты — черный свитер, растрепанные ветром волосы, руки в карманах. Азаров смотрел на реку. Плечи напряжены, спина прямая, будто он был на пределе.

Глава 17

Я остановилась. Глубокий вдох. Выдох. Спокойно. Я смогу…

— Привет. Почему не подходишь к костру? Там веселее и теплее, — произнесла я с улыбкой, по-приятельски.

Алекс медленно обернулся. Лицо серьезное, бледное, скулы заострились.

— А ты все такая же… заботливая. Похожа на Белоснежку, — ответил он, и губы его дрогнули в усмешке, а взгляд скользнул по моему лицу, одежде, остановился на животе. — Смотрю, Марк времени зря не терял.

Я непроизвольно прикрыла живот рукой.

— Алекс.

— Что Алекс? — он пожал плечами. — Я просто констатирую факт. Ты беременна. Сколько месяцев?

— Шесть с половиной примерно…

— Значит, скоро родится второй Марк… или Маркиза? — Азаров усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Поздравляю. Вижу, беременность характер не испортила. Такая же вежливая…

Я слышала иронию в голосе Азарова, но лелеяла надежду, что смогу переломить ее и направить беседу в смешливое, дружеское русло.

— Испортила, еще как, — фыркнула я, смахивая снежинку с носа. — Часто ворчу, обижаюсь без повода. Еще и сплю беспокойно. Марк уже неделю ночует на диване.

Алекс хмыкнул коротко и зло.

— Жаль, что не на улице.

— Алекс, не надо.

— Ладно-ладно. — Он поднял ладони, будто сдаваясь. — Как ты?

Я пожала плечами. Сняла капюшон, чтобы поправить волосы.

— Да вроде хорошо.

— Сложно не заметить, — усмехнулся Азаров. — Прямо светишься.

— А ты все такой же… с язвительным юмором… — парировала я и снова улыбнулась. — Девушкам, наверное, нравится.

— Девушкам, — повторил он, и ухмылка его погасла, — не особо.

Он помолчал, шагнул ближе. Спросил резко и коротко:

— Ты счастлива?

Вопрос был неожиданным.

— Да.

Алекс кивнул. Будто ждал этот ответ.

— И он тебя любит?

— Да.

— А ты?

— Да.

Уголок его рта непроизвольно дернулся, будто произошел сбой в механизме улыбки. Он перевел взгляд на реку. Между нами повисла неудобная тишина.

— Четыре года, Милана. Почти четыре года… — тихо прохрипел он. — Просыпаюсь — ты, засыпаю — ты. Ем, пью, дышу — всё через тебя. А тебе живется счастливо… Круто! — он снова посмотрел мне в глаза. — Ты даже не удосужилась позвонить, написать, сказать всего лишь слово.

Жилка на его виске билась так быстро, словно хотела прорвать кожу.

— Думал, если увижу тебя — пойму. Прощу, отпущу.

Он сглотнул и замолчал. Долгую минуту смотрел мне в глаза. Я не выдержала, отвела взор в сторону.

— Милана, взгляни на меня. Скажи, что ничего ко мне не чувствуешь, всё осталось в прошлом. Я для тебя никто…

На его лице плескалась тоска, такая глухая и бездонная, что я чуть не расплакалась. Мне захотелось стереть эту гримасу боли, сказать что-то доброе и ободряющее, но любое мое слово было бы ложью. Кроме одного.

Он смотрел в упор и будто не замечал Кайла за моей спиной. Словно мы одни стояли между берегом реки и кромкой леса.

— Я люблю Марка, — ответила я. — Прости.

Алекс замер. Пальцы, стиснутые в кулаки, побелели. Дыхание участилось. Вдох — резкий, выдох — горячий, рваный. Он шагнул ближе. Слишком близко. В глазах мелькнуло что-то дикое, обреченное, как у зверя, который знает, что бежать некуда. Но я была уверена: Алекс не посмеет, он не опасен.

Сзади хрустнул снег. Кайл сместился. Не оборачиваясь, я подняла ладонь, показывая ему, что вмешиваться не нужно.

— Взгляни на меня и скажи это еще раз, — прошептал Азаров.

Он не двигался и, кажется, не дышал.

— Что сказать?

— Что ты меня забыла…

— Я люблю Марка.

Азаров рванул меня к себе быстро и резко. Я даже не успела сообразить, что произошло. Мгновение — и его губы впились в мои крепко, почти жестоко. Он будто попытался оставить на мне клеймо поцелуем. Я не успела увернуться, оттолкнуть. Голова закружилась, стало дурно.

Кайл врезался в него тараном. Они покатились по снегу, взрывая белую целину черными пятнами, и я увидела, как в руке охранника блеснул нож.

— Кайл, нет!

Лезвие остановилось в миллиметре от горла Алекса.

— Еще раз подойдешь к ней, — рявкнул охранник, — и я тебя закопаю.

Кайл медленно поднялся, убрал нож и отступил.

— Вставай и проваливай.

Алекс оскалился, вытер разбитую губу. Но вместо того чтобы уйти, с рыком бросился на противника. Тот пошатнулся и тут же получил удар в печень.

Кайл сплюнул кровь, выпрямился. Глаза почернели.

— Сдохни.

Они сцепились снова. Удары сыпались градом — глухие, страшные. Кровь брызнула на снег. Чья — невозможно было разобрать.

— Прекратите! — кричала я, но голос срывался; горло давило спазмом от ужаса. — Кайл! Алекс!

Мария подлетела фурией, с силой оттолкнула Азарова, развернулась к нему и раскинула руки:

— Стоп! Остановись!

— Не лезь, волчица! — глаза Алекса сверкали бешенством, из брови стекала кровь. — Убью!

— Довольно, я сказала! — Мария не двигалась. — Алекс! Посмотри на меня. Посмотри на Милану! Ты этого хотел?

Его грудь ходила ходуном, пар валил изо рта и от тела, как густой дым от костра.

Я стояла, вжимаясь в ствол дерева, и дрожала от адреналина, страха за близких мне людей. Я ощущала боль и горечь Алекса, ругала себя за то, что вовремя не почувствовала угрозы для ребенка. Мысли проносились вихрем. Волосы сбились на затылке, в глазах застыли слезы, которые я пыталась сдерживать.

В лице Алекса что-то дрогнуло.

— Лана… — выдохнул он, стараясь взять себя в руки, и посмотрел в мое лицо.

Больше я его не видела. Огромная фигура Кайла загородила меня и закрыла обзор.

— Пойдем, — рявкнула подруга, — ты уже достаточно наворотил. И зачем только послушалась и передала твою просьбу?

Голос Алекса донесся до меня спустя две минуты:

— Ребенка твоего я ненавижу. Но если ты умрешь — его не трону. Пусть знает, что ты была моей.

Кайл обернулся, осмотрел меня быстрым взглядом, поправил капюшон.

— Живая?

Я кивнула. Говорить не могла. Руки тряслись так, что я спрятала их в карманы. Сделала вдох. Еще один. Мерзлый листок упал с березы на щеку и обжег холодом.

— Поехали домой, — пробасил охранник и поднял меня на руки.

Домой? Чтобы Марк увидел мое состояние, прочитал в мыслях Кайла о произошедшем и убил Азарова? Нет.

Внутри всё кипело — тошнота, стыд, злость на себя. Надо было отказаться от разговора с Алексом. Уйти, как только он начал заводиться. Не дать ему возможности приблизиться. А я стояла и смотрела…

Исчезнуть бы. Провалиться сквозь землю. Хотя бы на день, на час, чтобы отдышаться, не видеть ничьих глаз. Я не выдержу встречи с Марком. Сгорю от стыда за беспечность. Как умудрилась быть такой наивной? Почему не почувствовала опасности для ребенка? Позволила Алексу подойти слишком близко! Теперь Кайл в крови, да и Марию подставила под удар…

Глупая. Бестолковая беременная, которая полезла к волкам с пряником.

Я помотала головой.

— Нет.

— Что? Как это «нет»?! — удивился Кайл.

— Если сейчас увижу Марка… Он убьет Азарова. А виновата во всем я. Алексу просто больно.

— Виновата? — брови охранника подскочили вверх. — В чем? В том, что выбрала другого? Более сильного и достойного? Такое сплошь и рядом. Не придумывай проблему. Это закон бытия.

Закон бытия… Отличное оправдание перед Алексом. Я понимала, что Кайл прав — по-своему, по-волчьи. Но я не волк. Нельзя списать четыре года боли Азарова на какой-то закон. Нельзя оправдать его сломанную жизнь тем, что я выбрала сильнейшего. И все же… от этих простых слов становилось легче. Оказывается, жить проще, если не копаться в чувствах, а принять факт, что так бывает. Так устроен мир. Я выбрала — и точка.

— Может, ты и прав, но я так не умею. И извини, что досталось. — Я вытерла кровь с его подбородка. — Твоя подопечная самая глупая на свете.

Кайл смотрел тяжело. Будто боролся с желанием сию же секунду увезти меня на вершину Станового.

— Мне правда нужно остаться. Перевести дух, успокоиться. Прийти в себя.

Я взглянула вдаль. Там у костра веселились одноклассники. Им было хорошо…

— Может, вернемся к ним? Успокоюсь немного… — предложила я.

— Туда? Уверена?

— Да.

Я попросила Кайла опустить меня на землю, взяла его под руку. Ноги слушались плохо, тряслись, но я выпрямилась. Глубоко вдохнула и наклеила на лицо улыбку.

У костра всё было по-прежнему. Одноклассники смеялись, пели. Пахло дымом. Обычная жизнь, которая в одно мгновение стала очень далекой.

Я села на бревно подальше от огня и попросила Кайла заварить мне чаю. Тело пробирал панический озноб. Пока охранник искал термос с кипятком, ко мне подошел Димка. Поставил тарелку с шашлыком на снег и сел на корточки напротив.

— Что случилось?

Я молчала. Перед глазами стоял образ Алекса — его боль, злость, ярость.

— Ланка, — Орлов наклонил голову, пытаясь заглянуть в лицо, — ты белая как снег. Что произошло?

— Ничего, — выдохнула я. — Просто… Азарова встретила.

— Он обидел?

Я не ответила.

— Хочешь уйти?

— Куда?

— На Алтай. У меня там ущелье. Красота, тишина, покой. Всего на пару часов, придешь в себя, успокоишься и вернешься.

— Спасибо, но…

— Ты сейчас развалишься, — перебил Орлов. — Я же вижу. Тебе надо выдохнуть. Шагнем в портал и перенесемся под самое красивое на свете небо! Знаешь, сколько там звезд?

— Портал? — удивилась я. — Ты можешь открывать порталы?

— На Алтай могу. Помнишь, рассказывал, что построил здесь охотничью избушку? Она недалеко. На холме. Я еще утром проверил: связь есть, портал работает. Рванем туда и обратно.

— А если что-то случится?

— Не случится, — Орлов улыбнулся. — Там же моя земля. Даю слово Хранителя.

Я колебалась. Предложение казалось заманчивым. Исчезнуть на часок, чтобы успокоиться, привести мысли в порядок… Может, это и правда то, что сейчас нужно?

— А Кайл?

— Кайл пойдет с нами, — Дима поднялся, отряхнул снег с джинсов, — он же твоя тень. Я не самоубийца, не собираюсь отрывать тебя от этого зверя. Пусть стоит под дверью, если хочет. Но перенести и его не получится. Моей силы только на двоих хватает. Я проверял.

Я обернулась. Кайл уже подходил с крышкой от термоса, в которой дымился чай.

— Мы прогуляемся наверх, к избушке? — спросила я его. — Хочу пройтись.

Кайл перевел взгляд на Диму.

Тот развел руками:

— Можешь обыскать меня. Если желаешь, иди с нами и дыши в затылок.

— Конечно, пойду, — буркнул охранник. — И где эта избушка?

— Метров триста отсюда.

Мы двинулись на сопку. Снег здесь был глубже, я проваливалась почти по колено. Кайл шел впереди — злой, напряженный, сканирующий каждый куст.

Лес расступился неожиданно. На небольшой площадке среди сугробов притаилась крошечная избушка. Бревенчатая, но крепкая. Маленькая дверь, мизерное окошко, затянутое чем-то темным. Снег на крыше лежал такой толстой шапкой, что, казалось, стены вот-вот подломятся. И как только Орлов в ней помещался?!

— Здесь? — шепнула я.

— Ага, — кивнул Дима.

Кайл обошел избушку по кругу. Заглянул в окно. Вошел внутрь. Постоял, прислушиваясь. Потом выдохнул, и я увидела, как расслабились его плечи.

— Вроде никого, — процедил он и почесал затылок. — И что тут успокаивающего?

— Не знаю. Просто посмотрю, — ответила я. — Димка сам построил.

Кайл хмыкнул, но спорить не стал. Прислонился плечом к косяку со стороны улицы:

— Ладно. Втроем не поместимся. Если что — орите.

Глава 18

Внутри избушки было еще теснее, чем казалось снаружи. Вдоль стены протянулась узкая лавка, сбитая из досок. Напротив — печка-буржуйка. Пол земляной, присыпанный сухой травой. Пахло деревом и пылью.

— Садись, — Дима кивнул на лавку и прошептал: — Тесновато, конечно, но так даже лучше. Быстрее перемещаться.

Я села, взялась за перекладину, и в одно мгновение всё перевернулось. Ослепительная вспышка и… тишина. Абсолютная, звенящая, какой не бывает в обычном мире.

Пропал запах дерева, шум ветра. А потом тишину заполнил другой звук — гулкий, мощный.

Я открыла глаза. И замерла.

Мы сидели на вершине ущелья. Внизу раскинулась долина — белая, искрящаяся, не тронутая человеком. Сосны уходили в небо, а над ними сияли звезды. Миллионы звезд, таких ярких и близких, что казалось, протяни руку — и дотронешься.

Воздух. Я чуть не задохнулась: такой чистоты не бывает. Свежий, с привкусом кедра, он остро врывался в легкие и кружил голову быстрее вина.

— Ну как? — спросил Дима.

Я не могла говорить. Только смотрела.

Горы уходили вдаль темными силуэтами. Где-то между ними блестела река — тонкая нитка, ловящая свет луны. А луна здесь была огромной, вдвое больше, чем в тайге, и снег под ней серебрился.

— Это… это невозможно! — Я дотронулась до живота ладонью. — Смотри, маленький, как красиво…

— Алтай, — улыбнулся Дима. — Добро пожаловать.

Из браслета донеслось скептическое жужжание.

— Красиво, конечно, — протянул Василий. — Но прохладно.

Я и забыла про подвеску на запястье.

— Спал, что ли? Вася, почему вечно молчишь и исчезаешь в самый ответственный момент?! — мысленно проворчала я.

— Слушай, Хранительница, тебе сколько лет? А мне в тысячу разз больше. Сон — моя опора, причина моего долголетия.

— Ладно, не бурчи. Представляешь, мы на Алтае!

Я встала и сделала шаг вперед. Снег хрустнул под ногами по-особенному, музыкально. Ветер тронул волосы, выбившиеся из-под капюшона.

Мы пошли вниз по тропе. Дима уверенно лавировал между камней, я ступала следом, стараясь не отставать.

— Ты здесь один живешь?

— Один. Иногда лешие захаживают. А так — тишина.

— Не скучно?

— Скучно, — усмехнулся он. — Но это такая скука, от которой внутри вырастают крылья.

Я поняла. Тайга давала мне то же самое.

Тропа вывела к озеру. Оно было маленькое, круглое, как контур чаши, и совсем не замерзшее. Над водой поднимался пар, в лунном свете он казался сияющим. В центре бил ключ, тонкая струя словно уходила в небо.

— Святое озеро, — сказал Димка. — Вода здесь живая. Попробуй.

Я присела на корточки, зачерпнула ладонью воду. Она была ледяная, но руки не обжигала. Я сделала глоток, и по телу разлилось тепло.

— Ничего себе, — выдохнула я.

— А то.

— Полеззная вода, — заметил Василий. — Слышал об этом озере. Говорят, омолаживает. Интересно, жуков тоже?

Мы двинулись дальше. Орлов показывал скалы, где на камнях проступали древние рисунки: люди, олени, крылатые существа. В темноте они казались живыми и будто двигались.

— Петроглифы, — пояснял Дима. — Им тысячи лет. Люди считают, что их наши предки высекали на скалах, пытаясь рассказать о своей жизни, но я-то знаю: некоторые из них принадлежат духам, самым древним Хранителям. Видишь вон тех существ, с шапочкой, похожей на гриб? — Димка посветил фонариком. — Это слуги лешего, а уфологи уже успели обозвать их пришельцами.

Мы рассмеялись.

Я приложила ладонь к камню. Он не был холодным, хотя вокруг лежал снег.

— Он такой теплый! — удивилась я.

— Они чувствуют тебя, — тихо сказал Дима. — Горы всегда чувствуют своих.

Мы поднялись на смотровую площадку. Отсюда долина была видна как на ладони. Река, лес, скалы, звезды…

— Садись, — Дима скинул рюкзак, достал термос. — Чай будешь?

— Ты всегда с рюкзаком ходишь? — улыбнулась я.

— Конечно! — он разлил чай по кружкам. — Травы алтайские. Мед горный. Печенье домашнее, сам пеку.

Я взяла кружку. Чай пах так вкусно, что захотелось выпить всё до последней капельки.

— Дим, спасибо тебе.

— За что?

— За тишину. За звезды. За то, что вытащил меня оттуда.

Орлов не говорил. Просто сидел на камне рядом, пил чай и смотрел на небо.

— Ты любила Азарова? — неожиданно спросил он.

— Да, — ответила я. — Давно. В другой жизни.

— А теперь?

— Люблю Марка.

— Это хорошо, — кивнул Димка. — Когда знаешь точно.

Я посмотрела на друга.

— Да. А у тебя? Есть кто-то?

Орлов усмехнулся.

— Была, но не сложилось. Я в горы ушел, она осталась в городе. Не сошлись орбитами. Это жизнь. Каждый ищет то, что ближе. Пошли, еще кое-что покажу!

Он привел меня к пещере. Небольшой вход прикрывали ветки. Внутри горел мягкий фиолетовый свет.

— Это место силы, — протянул довольно Димка. — Здесь шаманы веками посвящения проходили. Хочешь зайти?

— Да, — ответила я завороженно. — А что делать?

— Просто сидеть и слушать.

Я опустилась на гладкую глыбу.

Сначала было тихо. Потом где-то глубоко под ногами родился звук. Низкий, гудящий, будто земля задышала. Он поднимался от камня, проходил через тело в грудь и голову. Вскоре поплыли голоса.

Перед мысленным взором возник костер. Высокий, до неба. Люди в шкурах шли по кругу, ноги били в такт большому бубну, и этот такт совпадал с моим пульсом. Женщина с седыми волосами отделилась от круга, приблизилась ко мне и посмотрела в лицо. Я уловила что-то очень близкое и родное в ее движениях, голосе… Почему-то вспомнилась мама. Именно в ее образе была Земля, когда даровала мне огненную силу Хранителя. Захотелось прижаться к ней сильно-сильно…

Женщина наклонилась ближе, вглядываясь в мои глаза, и вдруг на ее лице расцвела улыбка, от которой внутри всё перевернулось.

— Лапушка. Где же ты?

Ее ладонь скользнула по моей щеке, погладила висок, убрала прядь волос.

Я замерла.

Это была мамина улыбка. Мамина привычка чуть склонять голову набок, когда она пристально смотрела в глаза.

Я хотела обнять, зарыться лицом в ее плечо, как в детстве, но она отступила:

— Милана, где ты?

Где-то снаружи закричала птица. Громко и пронзительно. Я разлепила веки.

Кристаллы всё так же мерцали фиолетовым сиянием. Димка сидел напротив.

— Ты плачешь, — прошептал он.

— Мне почудилась мама…

— Алтай говорит не со всеми, но ты услышала…

Я прижала ладони к лицу, чтобы собраться. Не развалиться на кусочки от этой внезапной щемящей тоски по дому. По маминым рукам, папиному басу, по Кате, которая смешно копировала мою походку. По всему, что я оставила там — в своей прошлой жизни, куда теперь не вернуться. В груди саднило, будто кто-то тянул за ниточку, привязанную прямо к сердцу. Я убрала ладони, выдохнула.

Мы вышли из пещеры. Луна опустилась ниже, снег засиял ярче.

— Сколько времени? — спросила я.

Дима глянул на телефон.

— Четыре. Надо возвращаться.

Я вскрикнула.

— Четыре утра?! Господи, там же Марк с ума сходит!

— Вернешься — объяснишь, — улыбнулся Орлов. — Пойдем, здесь недалеко.

Лес провожал нас тишиной и лунным светом. Дима показывал следы: тут марал прошел, там лиса пробежала, а где-то в кустах затаился соболь.

— Ты каждую травинку здесь знаешь? — спросила я.

— Каждую. Это же и есть работа Хранителя.

Мы подошли к скале. Там на небольшой площадке стояла знакомая лавочка.

— Сейчас открою портал, и ты окажешься дома, — уверенно сказал Орлов, сел и положил ладони на доску.

Я устроилась рядом. Прошла секунда, другая…

Он нахмурился. Убрал руку. Прижал снова.

— Дима? — позвала я.

Орлов молчал. Сидел неподвижно, прижимая ладони к перекладине. Было видно, как он напрягся.

— Не понимаю, — шепнул друг тихо. — Связи нет.

— В смысле?

Орлов промолчал. Попробовал еще раз… и еще…

— Кто-то закрыл портал с той стороны, — засуетился Димка. — Наглухо.

Он ударил кулаком по лавке несколько раз. Та даже не скрипнула.

— Дим, это шутка?

— Какие шутки?! — Орлов ударил снова.

— Эй, Хранитель Алтая, — подал голос Василий. — Сейчас же выпусти нас отсюда! Быстро! Всё! Конец моему спокойствию! Кажись, дорогуша, тебя зздесь ззаперли.

Дима вскочил. Заходил взад-вперед, взрывая снег носками ботинок. Остановился, запустил пальцы в волосы, надавил на виски и крикнул сквозь зубы:

— Я же проверял! Связь была!

Он резко развернулся, подлетел к лавке, снова прижал ладони. Закрыл глаза. На лбу выступила испарина, хотя мороз стоял приличный.

Ничего не изменилось.

— Я не могу, — глухо сказал он. — Не могу открыть портал. Там кто-то закрыл. С той стороны.

— Мы в ловушке? — прошептала я.

Друг поднял голову. Лицо бледное, глаза растерянные. Первый раз видела его таким.

— Не знаю, — произнес он. — Но мы что-нибудь придумаем. Я Хранитель или кто?

Орлов метался по площадке, бормоча под нос:

— Через горы нельзя… перевал… неделя… нет…

Потом остановился, хлопнул себя по лбу:

— Сторожка! У меня в долине хижина! Там печка, еда, тепло. Часа два ходу. А завтра я спущусь в поселок, к телефону. Позвоню Марку. Он придумает, как тебя забрать.

— Ладно, — вздохнула я. — Пошли.

Орлов подхватил рюкзак, закинул на плечо, и мы двинулись вниз.

«Марк, — мысленно обратилась я к любимому, — я в порядке и скоро вернусь. Только не волнуйся».

Несколько минут мы шли по сугробам. Я старалась ступать точно по следам Орлова, чтобы не провалиться в снег по пояс.

Иногда Дима оборачивался, сбавлял шаг и показывал:

— Здесь осторожно, торчат корни. А тут камень, обойди справа.

Вскоре показалась небольшая хижина. Дима откинул от двери снег, шагнул внутрь, чиркнул спичкой и зажег керосиновую лампу.

— Заходи. Сейчас печку растоплю.

Внутри было холодно, но пахло приятно — травами. Печка, лавка, стол, ружье на стене — вот и всё убранство.

Дима возился с дровами, шуршал бумагой, гремел заслонкой.

— Сейчас, сейчас, — бормотал он. — Сейчас согреемся. Ты садись ближе к печке.

Я опустилась на широкую лавку-лежанку, стянула варежки, подышала на озябшие пальцы. Димка разжигал огонь быстро и уверенно, но было заметно, что внутри он всё еще трясется. Как и я.

Глава 19. Алекс

Тайга всегда таит опасность. Здесь каждый сук может стать когтем. Тень — зверем. Тишина — засадой. Снег слепит, бьет по лицу, тьма угрожает, но я всегда свой. Я чую запахи, вижу всё, даже мышь в сугробе под корягой, читаю каждый шорох. Тайга не враг, она мой дом. Но лес сейчас молчит.

Я вспоминаю.

Прошло четыре года…

После бала абасов я очнулся на острове. Милана выбрала Марка. Отправила меня подальше — как щенка, за ненадобностью. Я ломанулся обратно, но она уже стала Хранителем. Огненным, неуловимым, всесильным. Недосягаемым.

Я искал несколько месяцев. Пусто.

Тогда решил: вычеркну, прощу. Забуду.

Подался в наемники. Вообразил, что война отвлечет. Сирия, Африка… Еще пара мест на карте, где человек стоит дешевле патрона. В атаку рвался первым: страх сдох еще в начале. Спал под взрывы. Чужую кровь проливал ведрами. Свою не жалел. Лез под пули — умирал. Надеялся: вдруг на этот раз получится? Черта с два — оживал снова.

Война — та же охота. Только дичь глупее. Люди бегут стадами, орут, молятся. А когда настигаешь, смотрят с таким удивлением, будто смерть они не заказывали. Невесело, уныло. И шумно.

Наскучило.

Тетка Тереза позвала в Штаты. Клан в калифорнийских лесах. Предложила место вожака, наследство, и я согласился. Думал, новая жизнь, новый мир — должно отпустить.

Прилетаю и мне как обухом по башке: Милана опять человек и опять с Марком. Готовится к свадьбе. Наверное, кольца заказали, платье… Живут вместе как ни в чем не бывало. А потом — раз! — и исчезли. Видимо, в путешествие отправились. Плевать. Главное, меня там нет. И не будет.

Полгода пил. Беспробудно, тяжело, до черных провалов. Просыпался в лужах собственной блевотины, не помня, какой сегодня день. В перерывах — бабы, чтобы хоть на час забыть ее запах. Драки — лишь бы заполнить пустоту. И поиски. Опять поиски. Обзванивал всех, кто мог знать о ней хоть что-то. Летел на другой конец планеты, услышав от одного пьяного оборотня, что она там. И снова пусто. И снова, и снова, и снова…

Время работало на Марка. Чем дольше она была с ним, тем яснее я понимал: не вернется. Эта мысль жгла не хуже серебряной пули. Выматывала. Сушила изнутри, пока не остался один пепел.

И вдруг — вернулись. Живые. Обвенчанные. Байкал, семья и… беременность.

Ребенок?!

Я чуть не задохнулся. Человек и порождение Хаоса не могут иметь детей. Это закон, мать его, природы. Я спрашивал у старых, мудрых оборотней, копался в архивах. Все твердили в один голос: не может быть. А у них — получилось.

Значит, всё.

Шансов нет. Ноль. Даже не на что надеяться. Она не моя. Никогда ей не будет. У неё семья. Ребенок. А я пустая шкура на ветру.

Надо забыть. Лучше — сдохнуть.

Но Тереза заявила: «Нужно слетать, поздравить молодоженов».

Я не хотел. Боялся, что, если увижу их вместе, сорвусь. Убью его или её. Нечаянно… Или себя. Прямо там, у их порога, чтобы запомнила навсегда.

Но внутри, на самом донышке, где кончается здравый смысл, жила крохотная, идиотская, но бешеная надежда. А вдруг? Вдруг в глубине ее души, замаскированной за этой новой жизнью, ко мне что-то осталось? Крошка. Пылинка. Какое-то воспоминание?

Я согласился. Полетел на встречу. Злой. Раздавленный. Готовый любить, ненавидеть, убивать, целовать — и всё одновременно. Сердце колотилось так, что ребра трещали. В голове ни одной мысли. Только ее образ, который не давал спать четыре года.

Чертовы духи. Чертово время. Будь проклят Марк, который взял ее по праву сильного. Я же заслужил, выстрадал, выгрыз — и не получил.

Да. Сегодня я хотел ей сделать больно.

***

Я убегал в лес, отдаляясь от Унгари, и каждый шаг отдавался в висках стуком. В голове билось одно, как заведенное: Лана смотрела на меня с ужасом…

Я остановился, уперся лбом в ствол сосны и замер: дыхания не хватало. Перед глазами все еще стояла она — вжавшаяся в дерево, во взгляде — отчаяние. Она боялась меня. Милана, которую я знал со школы, любил, смотрела на меня как на врага. Еще и про ребенка ляпнул…

— Твою мать! — выдохнул я и со всей силы ударил кулаком по сосне.

Несколько раз. Чтобы до крови.

Прислонился спиной к дереву, сполз по стволу вниз и обхватил голову руками. Внутри всё клокотало — ревность, любовь, надежда, злость на самого себя.

— Я не хотел испугать, — прошептал я, — просто… сорвался. Не могу без нее.

— А она может без тебя, — терзал рану внутренний голос, — прекрасно может. У нее муж, дом, родится ребенок. А ты никто.

— Заткнись.

Я зажмурился, но картинка не исчезала. Милана с округлившимся животом… Она светилась изнутри. Моя любимая смотрела на меня, как на пустое место. Смотрела — и не видела.

Я вспомнил поцелуй. На секунду — всего на секунду — мне показалось, что она ответила. Потом вмешался Кайл. Если бы он дал нам больше времени!

— Дурак, — выдохнул я. — Конченый дурак. Никто тебя не помнит. У нее семья, счастливая семья. Хоть Марк и ублюдок, но она хочет быть с ним. А я сбежал. Ушел к Терезе.

Тереза…

Мне вспомнился наш вчерашний разговор. Как она мягко, ласково внушала: «Ты должен заявить о себе. Марк не справляется, клану необходим сильный вожак. А Милана… ну что Милана? Она запуталась, Алекс. Ты ей нужен, но девочка боится себе в этом признаться. Марк ее душит, контролирует, она как птица в клетке. А ты свобода. Просто появись завтра. Ненавязчиво. Чтобы она вспомнила, каково это — дышать полной грудью. Ну а если разволнуется, расстроится, даже хорошо. Значит, не всё потеряно, есть чувства. Поезжай, поговори, заставь вспомнить прошлое».

Милана замужем за Марком, ждет ребенка. Какого лешего Тереза решила, что у меня есть шанс?

Ведь я почти поверил. Кивал, слушал, соглашался. Меня использовали! Мысль врезалась в голову такая же острая, как и стыд за истерику перед любимой: тетке плевать на меня, на всех; ей нужен только клан, власть, чистота крови. А я был… инструментом. Разменной монетой в игре против Марка. Вот только зачем: «Ну а если разволнуется, расстроится — даже хорошо»?

Вот стерва!

Я сидел в снегу и чувствовал, как в грудь вбивают гвоздь большой и ржавый.

Неспроста тетка послала меня. Неспроста…

Вдруг в голове словно щелкнуло: Милана в опасности!

Мысль накрыла липкой волной. Ладони вспотели. Тереза что-то задумала. Ей хотелось, чтобы я вывел Лану из равновесия, чтобы она стала уязвимой. Для чего?

Твою ж мать!

Я вскочил. В голове заметались обрывки недавних событий: встреча выпускников, Унгари, запах людей у костра — густой и многослойный. Их было много, слишком много, но не все мне знакомы. А ведь я должен знать каждого!

Что‑то не сходилось.

Я долго стоял в лесу перед ее появлением, наблюдал: Аликина, Милана, Кайл, Мария, одноклассники… Мужик с косматой головой, рюкзак за плечами. Его запах… Он был другим. Чужим и резким. И почему я не проверил?!

Я кинулся обратно к реке, забыв про гордость и обиду. Лавировал между деревьями, дышал рвано. В мозгу кричало: только бы успеть!

Вылетел к берегу и замер.

Костер догорал. Угли тлели красными глазами, редкие языки пламени лизали почерневшие головешки. Одноклассники разъехались. Только двое маячили у берега.

Мария, бледная, обхватившая себя руками, сидела на бревне и раскачивалась взад-вперед, будто пыталась успокоиться. И Кайл — охранник вожака. Сейчас он метался у скалистого камня, бил по нему кулаками, и с каждым ударом на снег падали темные капли. Глухие звуки разносились над пустым берегом, как приговор у плахи.

Миланы не было.

В груди похолодело.

Я подлетел к волчице, схватил за плечи. Она вздрогнула, вскинула на меня затравленный взгляд, попыталась вывернуться, но я держал крепко.

— Где она?!

— Не знаю, — выдохнула Мария. — Ушла с Орловым. Своим одноклассником.

— Куда?!

— В избушку на холме, — волчица говорила сбивчиво, глотая слова, губы тряслись. — Кайл проверил, там всё было чисто. Милана сказала, что посидит внутри немного, развеется после вашей ссоры. Кайл зашел через минуту проверить — никого. Они исчезли.

— Как исчезли?! — Я тряхнул ее сильнее. — Люди просто так не исчезают!

— Не знаю! — Мария почти крикнула, и в этом крике было столько отчаяния, что я отпустил. — Мы обыскали всё! Избушку, лес, всю сопку — ни следа! Они будто провалились сквозь землю!

Я перевел взгляд на Кайла. Руки в крови, костяшки разбиты в мясо. В глазах не злость — растерянность. Такая страшная растерянность, что даже я почувствовал что-то похожее на сочувствие.

— Всё проверил, — глухо сказал охранник. — Сто раз. Их нет.

— И что думаешь? — рявкнул я.

Кайл только головой покачал. Беспомощно. Как ребенок.

Мария всхлипнула громче.

— Милана обмолвилась как-то… — волчица зажмурилась, пытаясь припомнить, — что он Хранитель! Точно! Только Хранитель чего, не сказала!

Вдруг она вскочила, глаза расширились:

— Он приглашал ее в гости! Расписывал, как там красиво, а Милана сказала, что поедет. Я тогда приняла ее слова за шутку, думала, прикол такой…

— Куда? — Я снова схватил ее за плечи. — Куда он ее приглашал?!

— Не знаю! — Мария затрясла головой. — Не помню! Я не придала значения…

— Твою ж мать! — выдохнул я и оттолкнул ее.

Развернулся и побежал к сопке. Ноги вязли в снегу, сердце колотилось через раз. Только бы найти хоть что-то…

Через минуту я был возле той избушки. Влетел внутрь, заметался, втягивая воздух. Обнюхал всё, каждый миллиметр, каждую щель.

Да. Это тот самый запах, который показался незнакомым. Значит, Орлов. Я помнил парня из параллельного класса с этой фамилией. Тихоня, торчащий в гараже. Он сильно изменился, и запах от него совсем чужой…

Я потрогал лавку, обшарил трещины, простучал стены. Вылетел наружу, обежал избушку по кругу, припадая к снегу, ища хоть след, хоть намек…

Ничего. Пусто. Будто они никогда здесь не были.

Я замер: ну не могли же испариться?!

Вернулся на берег. Кайл стоял у камня, Мария сидела на бревне, спрятав лицо в ладонях.

— Марку звонили?

— Да, — ответил Кайл глухо. — Летит.

Я кивнул. Внутри смешались ненависть к этому громиле, страх за Милану, злость на самого себя и решимость.

— Я дождусь.

Кайл удивленно вскинул брови. Даже Мария подняла голову.

— Ты? Дождешься Марка? Вы же…

— Знаю, — я не обернулся, продолжая смотреть на ту проклятую сопку, — но ее надо найти.

Я стоял, вглядываясь в темноту, поглотившую Милану, и чувствовал, как внутри, сквозь вину, боль и злость, прорастает что-то новое. Что-то, чему нет названия.

Я не знал, правильно ли поступаю, выдержу ли встречу с вожаком. Но в одном был уверен: если с ней что-то случится, себя не прощу. Никогда.

Глава 20. Алекс

Вертолет еще не коснулся площадки, а Марк уже выпрыгнул на землю.

Лопасти молотили воздух, снег взметался торнадо. Я стоял, привалившись к дереву, и смотрел, как он бежит к нам. Пальто нараспашку. Под ним лишь напряженные мышцы. Видать, накинул пальто в спешке, не вспомнив про рубаху. Снег сечет лицо — он не щурится. Ему сейчас вообще плевать на всё, кроме нее.

Ноги увязают в снегу, но он не замечает. В его крови бушует адреналин, смешанный с чем-то темным, первобытным — тем, что просыпается в оборотне лишь в минуты смертельной опасности. Я чувствовал это. Сам такой же.

Велозаров бежал к углям костра, и я знал: он читает мысли. Каждую. До единой. Мои в первую очередь.

Марк — крутой телепат, ему нет равных. Раньше я боялся его. Теперь плевать. Пусть видит всё, что у меня в голове. Сейчас там только страх за нее. Даже ненависть отошла на второй план.

Он влетел в круг света и замер на секунду. Я заметил, как дернулось его веко, вздулись жилы на шее. Как сжались кулаки.

Марк рванул ко мне, остановился в шаге.

— Ты, — выдохнул он, — что ты ей сказал?

Я не отступил, только голову чуть приподнял. Смотреть снизу вверх на врага — особое искусство.

— Правду, — ответил я спокойно. — Что ненавижу тебя, ребенка. Люблю ее и сделаю своей.

Удар обрушился мгновенно.

Я даже не пытался уклониться. Кулак впечатался в скулу. Я упал, но тут же поднялся.

Второй удар пришелся в солнечное сплетение.

Воздух выбило из легких. Я сложился пополам, отлетел назад, проехал спиной по сугробу. Снег взметнулся фонтаном — метра на три, не меньше.

Я попытался встать — не смог. Только хрипел, разевая рот, как рыба.

Марк снова сжал кулаки. Я перевернулся на четвереньки, вытер кровь. Дышалось все еще хреново, но организм уже включил регенерацию. В груди хрустело: ребра срастались, возвращаясь на место.

— Для вожака неплохо. Давай еще, — прохрипел я, поднимаясь на ноги. — Если убьешь — полегчает?

— Марк! — Мария подскочила к нему, бледная, с зареванными глазами. — Марк, прости, я…

Он выпрямился, прошел мимо, не взглянув на нее. Остановился в шаге от Кайла. Охранник смотрел на него в упор. Знал, что сейчас будет. Знал, что заслужил.

— Говори! — голос Марка прозвучал пугающе ровно.

— Милана ушла с мужиком, Дмитрием Орловым. Сказала, что он друг детства, что поднимутся в избушку на холме. Всего лишь подышать, развеяться. Мы пошли вместе. Но в избушке для меня места не было, пришлось ждать снаружи.

— Ты ее оставил одну.

— Там было тесно. Она просто…

— Ты. Ее. Оставил!

Кайл замолчал. Спорить бесполезно. Он и сам понимал, что облажался.

— Где она сейчас? — Марк шагнул ближе.

Я видел, как он сканирует мысли охранника.

— Не знаю, — Кайл выдержал взгляд. — Они исчезли.

Удар был молниеносным. Я даже не заметил движения. Кулак вожака впечатался в лицо Кайла, и охранник отлетел в сугроб.

Он не вставал. Ждал следующего удара.

— Ты! — Марк навис над ним. — Ты должен был ее защищать! Не отпускать ни на шаг! Я тебе доверил самое дорогое, а ты… — его голос сорвался на рык, почти звериный.

— Виноват, — хрипел Кайл.

Вожак замер. Стоял, сжимая челюсти. Я хорошо понимал его чувства, час назад сам пережил подобное состояние. Хотелось рвать, крушить — да так, чтобы тайга содрогнулась. Но сейчас вожак меня удивил. Четыре года назад за подобный проступок он бы убил на месте. Что произошло?

Марк резко развернулся и направился к сопке.

— Веди, — бросил он через плечо.

Кайл поднялся и молча двинул следом. Я пошел за ними.

Вскоре мы застыли у маленькой, кривой избушки. Бревенчатые стены, покрытые инеем. Ни трещины, ни выступа, ни намека на что-то странное. Обычная охотничья избушка, каких в тайге сотни.

— Здесь, — Кайл показал на дверь. — Следы ведут к лавке и обрываются.

Марк вошел в хижину. Я за ним. Внутри было тесно, витал запах дерева и пыли. И ее аромат — слабый, едва уловимый шлейф жасмина.

Вожак закрыл глаза. Сосредоточился. Я смотрел на него и чувствовал, как давит его внутренняя сила. Он сейчас там, где нам не бывать.

— Портал, — выдохнул Марк. — Здесь был портал.

— Портал? — Я шагнул вперед. — Кто в наше время пользуется порталами? Это же древняя магия, ее никто не знает…

— Тот, кто хочет, чтобы ее не нашли, — перебил Марк.

Он говорил глухо, не отрывая глаз от лавки, а потом ударил по ней кулаком. Та дрогнула, пошла трещинами, но ничего не произошло. И я вдруг понял: он не знает, как открыть портал. Вожак, величайший из оборотней, бессилен перед этой маленькой скамейкой.

Марк распахнул дверь и вышел на улицу.

— Звони Нойду, — произнес он.

— Что? — не понял Кайл.

— Саамскому шаману. Тому, кто был на совете. Узнай, где он. Скажи, что вожак просит встречи. Немедленно.

Кайл достал телефон, отошел в сторону, а Марк поднял голову к небу, где уже занимался рассвет, и… завыл.

Я вздрогнул. Не от страха — от того, что услышал в этом вое. Это был не просто зов. Кричала боль. Такая же, как у меня. Только он мог выть, а мне надлежало молчать.

Вой оборвался. Марк повернулся к двери, положил ладони на косяк и закрыл глаза.

Я смотрел и не мог оторвать взгляда. Потому что видел то, чего никто не должен видеть: великий вожак ищет свою женщину. Не нюхом. Не слухом. Не ментально. Как-то по-другому.

Он прижался лбом к двери, зашевелил губами. Считает? Что он считает? Я прислушался…

Удары сердца? Ее сердца? Где-то там, за гранью, за порталом, за этой долбаной избушкой?

— Раз. Два. Три.

Я затаил дыхание.

— Сто двадцать три. Сто двадцать четыре. Сто двадцать пять… Она жива.

Марк открыл глаза. Выдохнул. И в этом выдохе было столько боли и облегчения одновременно, что у меня сжалось горло.

— Я иду за тобой, — прошептал он. — Держись, солнышко. Я найду.

Из-за спины донесся голос Кайла:

— Нойд согласен на встречу. В его стойбище. Только у него есть условие.

Марк обернулся. Посмотрел на охранника и перевел взгляд на меня.

Долгий, тяжелый, изучающий.

— Нойд хочет встретиться с нами обоими.

Я усмехнулся:

— С нами? С тобой и со мной? Шаман, видимо, с юмором.

Марк не улыбнулся. Вообще никак не отреагировал, только спросил:

— Ты полетишь?

Я посмотрел на проклятую избушку. На дверь, за которой исчезла Милана. Взглянул на снег, где оборвались ее следы. Представил ее — испуганную, с мужиком, который пах незнакомо и странно.

— Полечу, — ответил я.

Марк кивнул и резко развернулся. Его путь лежал к вертолету.

— Мария, — бросил он, не глядя в ее сторону. — Ты остаешься здесь на случай, если они появятся. И вспомни. Каждое слово, которое Милана говорила об Орлове. Куда он звал, что обещал, чем хвастался. Вспомни до последней буквы. Я вернусь, и ты расскажешь.

У трапа Велозаров остановился, обернулся:

— Если предашь — убью.

— Если ее предам, — услышал я свой голос, — сам попрошу об этом.

В салоне было тесно. Я сел у окна, вожак — напротив. Дверь закрылась, двигатели загудели громче.

Я смотрел на Марка: на скулах ходят желваки, взгляд сосредоточен. Вожак словно постарел за этот час. В уголках глаз прорезались морщины, у губ залегла глубокая складка.

Он сидел неподвижно, как каменное изваяние. Руки лежали на подлокотниках кресла и непроизвольно сжимали их. Он смотрел прямо перед собой. Не на меня — сквозь меня, будто видел что-то за пределами салона.

Интересно, я выгляжу так же?

Велозаров закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Наверное, опять слушает. Там, далеко-далеко, за гранью, которую я не чувствую, бьется ее сердце. Сто двадцать пять ударов в минуту. Или уже сто двадцать шесть. Надеюсь, с ней всё хорошо…

— Она жива, — выговорил он вдруг.

Я молчал. Что тут скажешь? Он читал мои мысли.

Вертолет оторвался от земли. Внизу осталась поляна, костер, проклятая избушка, фигура Марии у реки. И следы, которые уходили в никуда.

Я смотрел в иллюминатор и видел только лицо — испуганное, заплаканное, любимое лицо Миланы. Моей Ланы.

Держись, милая. Мы идем.

Мы — двое волков, которые ненавидят друг друга так сильно, что готовы перегрызть глотки, но летят в одном направлении. И это — единственное, что сейчас имеет значение.

Над тайгой занимался рассвет, а я всё еще чувствовал на губах вкус нашего поцелуя. Нет. Это сладковатый вкус моей крови. Разбитая губа. Марк бил сильно.

Я провел языком по ссадине и усмехнулся.

— Чего лыбишься? — спросил вожак не открывая глаз.

— Думаю. Если мы ее найдем, кто из нас первый получит по морде? Ты же чувствуешь вину за то, что ее отпустил?

Марк посмотрел на меня впервые без ненависти, с чувством, похожим на усталость.

— Оба, — сказал он. — Оба получим. А потом я тебя убью. Но сначала мы ее найдем.

— Договорились, — кивнул я.

Твою мать, как же хочу ее увидеть. Убедиться, что жива…

А дальше — будь что будет.

Глава 21

Утро ворвалось в охотничий домик, затопило его белым светом.

Я открыла глаза и несколько секунд не понимала, где нахожусь. Низкий потолок, бревенчатые стены, ружье на стене… Ах да, я на Алтае… Сплю на широкой лавке, под головой тулуп. Мне скоро рожать. Марк, наверное, с ума сходит! Возможно, нашел Алекса… Господи, хоть бы не убил!

«Сто двадцать три, сто двадцать четыре, сто двадцать пять», — считала я в уме, чтобы успокоиться.

Печка, которую вчера затопил Димка, еще хранила тепло, но в воздухе уже висела морозная свежесть.

«Сто двадцать шесть, сто двадцать семь…»

Волнение усилилось. Я огляделась.

Орлов сидел у окна и смотрел на улицу.

— Проснулась? — обернулся он. — Как самочувствие?

Малыш внутри толкнулся и затих, будто сказал: «Привет, всё хорошо». На душе отлегло, и я натянуто улыбнулась.

— Нормально. Готова идти.

— Тогда завтракаем и выдвигаемся. Часа через три будем в поселке. Там телефон, люди, дорога.

Я кивнула. Быстро надкусила лепешку, запила чаем и стала одеваться. Дима собирал рюкзак.

— Вась, ты как? — спросила я и поправила кулон на браслете.

— Жив, — буркнул жук. — Но тоскую. Всякая птица свое гнезздо любит. Слыхала пословицу? Я птица скромная, жучиная. Хочу в свое гнезздо. Погнали уже изз этого Алтая.

Зимний лес встретил тишиной. Даже ветра не было — снег лежал ровным покрывалом. Деревья замерли, как будто впали в спячку.

Орлов уверенно и бойко зашагал по тропе.

Первый час прошел легко. Я смотрела на скалистые вершины, синее небо и почти поверила, что всё будет хорошо. Горы стояли ярусами: один хребет выше другого, и над ними поднимались белковые гольцы — такие острые, будто их нарочно заточили. Снежинки на солнце искрились очень ярко, заставляя щуриться. Всё-таки природа Алтая удивительная.

— Скоро уже, — обернулся Дима, — вон за тем нагорьем поселок, — показал он рукой и вдруг остановился.

Посмотрел по сторонам, на тропу.

Впереди лежал чистый, нетронутый снег.

— Мы здесь уже проходили, — тихо проговорил он. — Я помню этот камень, рядом должны быть наши следы. Дальше тропа шла вниз.

— И где она? Не туда свернули?

Орлов шагнул вперед. Провалился в сугроб по колено. Огляделся.

— Не понимаю.

— Может, снегом быстро занесло?

Дима покачал головой. Молча пошел дальше — в ту сторону, где, по его расчетам, был спуск.

Через полчаса мы оказались возле той самой скалы, на которой стояла лавка-портал.

— Этого не может быть, — выдохнул Орлов. — Мы шли в другом направлении. Я точно знаю.

— Лес водит?

— Лес? — друг усмехнулся. — Лес меня слушается. Это не лес.

Дима подошел к скамейке, приложил ладонь, закрыл глаза и замер. Стоял долго, очень долго. Потом сел, с силой ударил по перекладине.

— Портал по-прежнему закрыт, — бросил он. — И вокруг… глухо как в танке!

Я почувствовала, как внутри зашевелился страх; мурашки забегали по затылку.

— Значит, попробуем еще раз, — предложила я. — Только сейчас пойдем назад.

Теперь Орлов не просто шагал: он останавливался каждые пять минут, прислушивался, смотрел на деревья, на снег, в небо. Я чувствовала его напряжение, видела, как мясистые пальцы медленно и напряженно сжимаются в кулаки.

Через час мы снова вышли к скале и… лавке.

Я опустилась на нее, перевела дыхание и приложила руки к животу. Малыш зашевелился тревожно и часто, возможно, уловил мое волнение.

— Давай еще раз, — сказала я и двинулась в обратном направлении.

— Милана…

— Еще раз!

Теперь впереди шла я, пытаясь запоминать ориентиры. Каждый камень, дерево, изгиб тропы. Вон там расщелина в скале, похожая на облако. Дальше — три кедра, сросшихся корнями. Через сотню шагов — замшелый валун с плоской вершиной. Тропа петляла между деревьями, и я считала повороты, отмечая про себя приметы: сухой ствол, кривая лиственница, замерзший камень…

Орлов не мешал, и только его дыхание за спиной напоминало, что он рядом.

Когда мы поднялись на небольшой увал, я остановилась оглядеться, чтобы закрепить в памяти открывшуюся картину. Горы уходили вдаль, сизые, голубые, почти прозрачные на горизонте.

На ладонь упала ажурная снежинка. Я подняла голову. В небе, все еще синем, закружились огромные перья снега. Они медленно покрывали землю и будто нежились в лучах зимнего солнца.

— Необычный снег, — в голосе Орлова промелькнула настороженность.

Мы зашагали дальше. Теперь снежинки не кружились по одной — они летели белым сочным покрывалом, затягивая небо мглой.

Через десять минут скрылись горы.

Они исчезли — взяли и пропали. Снег валил так густо, что видимость сузилась до нескольких шагов. Кедры, которые я запоминала, расплылись в белых пятнах, потеряли очертания. Тропа под ногами исчезла, остались лишь следы, которые тут же заметало.

Шквалистый ветер ударил внезапно, будто только и ждал момента. Он взвыл в ветвях, рванул мой капюшон и швырнул в лицо пригоршню снега. Я вдохнула и тут же закашлялась: колючие кристаллы впились в горло. Ладони даже в рукавицах начали зябнуть. Каждый шаг давался тяжелее: ноги вязли в сугробах, будто кто-то тянул их назад. Я зажмурилась и отвернулась, прикрываясь рукавом, а когда распахнула глаза…

Вокруг стояла круговерть. Седая ярость, в которой не видно ни верха, ни низа, ни камней, ни неба. Только снег, ветер и холод.

А ведь там, за этой стеной, вилась тропа, которую я должна была запомнить. Но запоминать стало уже нечего. Буран взвыл так, что заложило уши. Снег забивался в глаза, нос, лез за шиворот.

Дима схватил меня за руку.

— Держись! Не отпускай.

Я вцепилась в его куртку, пытаясь найти опору. Вытаскивать ноги из сугробов стало невыносимо трудно.

— Надо вернуться к дому! — крикнул Орлов. — Там хоть укрытие.

Я ничего не видела. Казалось, метель разорвет меня на лоскуты. Ресницы давно обледенели, превратившись в иголки.

— Милана, — раздалось жужжание Василия в голове. — Не волнуйся. Дыши глубже: вдох — выдох.

— Я не могу сделать вдох! — выпалила я мысленно — Снег забивает ноздри.

— Рукавицу поднеси к губам, — продолжал учить жук, — и дыши черезз рот.

Я усмехнулась. Легко сказать. Ему там хорошо, он в кулоне, куда пурга не доберется.

Димка вдруг остановился — так резко, что я ткнулась носом ему в плечо.

— Что?

— Опять лавка…

Я протерла глаза и отшатнулась… В двух шагах от нас снова торчала деревянная перекладина… Я почувствовала толчок внутри — наверное, малыш тоже испугался.

«Тихо-тихо, — прошептала я, поглаживая живот. — Всё будет хорошо».

Орлов посмотрел на меня, на мои руки, прижатые к животу, на то, как я дрожу…

— Сейчас, — донесся его голос сквозь завывание ветра. — Подожди.

Он закрыл глаза, постоял несколько минут и уверенно шагнул вперед.

— За мной! Вплотную!

Я уцепилась за подол его куртки. Если сейчас упаду, мы с ребенком замерзнем. Я не имею права упасть.

Теперь Димка шел уверенно, будто ориентировался по запаху. Иногда останавливался, прислушивался к чему-то внутри себя, менял направление. Я ничего не видела, только его спину.

Минут через двадцать или через час — я потеряла счет времени — в снежной стене возник проем, бревенчатая дверь дома, где мы ночевали.

Орлов нащупал ручку, рванул ее и втолкнул меня внутрь.

— Как? Как ты нашел дорогу? — спросила я, разлепляя ресницы.

Он не ответил. Подошел к печи, открыл заслонку и начал ворошить еще тлеющие угли.

— Я Хранитель, — сказал он наконец. — Лес меня слушается. Должен слушаться! Но сегодня… сейчас он меня не слышал. А дом — помнит. Я его построил, и он меня впустил.

Орлов разжег огонь. Пламя лизнуло дрова, затрещало, загудело. Я подошла ближе и протянула руки к теплу.

— Мы здесь застряли, да?

Дима кивнул.

— Буран не утихнет, пока кто-то не захочет, чтобы он утих. Неспроста такая буря. А тот, кто это устроил, хочет, чтобы мы сидели здесь.

— Думаешь, это надолго? И кто этот «кто-то»?

Он пожал плечами.

— Подождем и узнаем. Дом теплый. Дрова есть. Крупа, тушенка — я всегда держу запасы. Не думал, что пригодятся так скоро.

Я села на лежанку, стащила промерзшие дутыши. Ноги покалывало от мороза, пальцы не гнулись. Димка протянул сухие портянки и поставил на печку чайник.

— Отогревайся. Придумаем, что делать. Переждем непогоду, а потом я тебя выведу. Даже если придется каждую сосну руками гладить.

— А если снова скамейка?

— Значит, будем искать другой путь. Я Хранитель этого места. Рано или поздно оно меня послушается.

Я кивнула, легла, отвернулась к стене и уткнулась лицом в ладонь.

— Марк, — прошептала я, представляя его янтарные глаза, которые сейчас, наверное, мечутся в поиске решения.

Вот бы подать ему весточку, что со мной всё хорошо, мы живы. Какая же я глупая — не позвонила, не сказала, куда направляюсь.

— Если ты меня слышишь, прости… Я скоро вернусь.

Из браслета донеслось тихое жужжание:

— Он тебя найдет. Не переживай! Вы и не изз таких передряг выбирались…

Глава 22

Три дня я не выходила из охотничьего дома.

За окном вопило, стонало, выло многоголосием. Снег летел не вниз, а во все стороны, залепляя стекла так, что света не было видно. Дом дрожал, печка глотала дрова как ненасытная, а мы сидели внутри теплого пузыря посреди белого ада. Я спала на лежанке, укрывалась тулупом и мысленно общалась с Марком и ребенком.

Дима каждое утро пробовал пробиться к поселку.

Я видела, как он собирался, — молча, сосредоточенно. Надевал телогрейку, проверял нож, привязывал веревку к поясу и направлялся в белую муть.

Я сидела у окна, закутавшись в тулуп, и смотрела, как он исчезает, а потом появляется снова с обледеневшими ресницами и пустыми глазами. Однажды мне почудилась тень за стеклом — высокая, с раскинутыми руками. Я моргнула и ее не стало. Но ощущение чужого взгляда осталось, будто кто-то наблюдал за мной из метели.

Василий лежал на оконной раме и насвистывал какую-то дурацкую песенку. Пытался меня отвлечь, но…

— Вась, хватит уже. Я в порядке.

— В порядке? Вторые сутки в одной поззе сидишь, на улицу бельма таращишь. Я зза это время мог бы оперу написать.

— Жуки не умеют писать оперы.

— С чего вдруг такая дискриминация? — возмутился он. — Между прочим, в моем роду были композзиторы. Правда, никто об этом не ззнал, но это не главное.

— А что главное?

— Что вы с ребенком живы, — важно ответил жук. — В тепле и ззаботе. Вон Димка опять тебе лепешек оставил, а сам только сухари грыззет.

Я посмотрела на стол: три лепешки, фляга с водой, кусок вяленого мяса. Дима делился последним, сам почти не ел.

— Он себя винит, — промолвила я.

— И правильно делает…

— Орлов не виноват. Он не ожидал, что так получится.

— Это ты ему скажи. А то он скоро себя съест поедом. Каззнить некому — сам себя каззнит.

Я вздохнула и отвернулась к окну.

На третий день вынужденного заточения Дима вернулся позже обычного. Я заметила его еще издали: он не шел, почти полз, хватаясь руками за ветки, проваливаясь в сугробы, поднимаясь и снова падая.

Я выскочила на крыльцо, затащила его в избу, налила горячего чая и укутала в тулуп, которым только что сама накрывалась. Он сидел у печки и молчал. Долго молчал. А потом в нем будто что-то надломилось: его ресницы наполнились влагой. Друг закрыл лицо руками и затрясся.

— Дима…

— Я Хранитель, — всхлипнул он. — Это моя земля. Я должен тебя защитить, а у меня даже тропу найти не получается. Горы не слушаются. Всё, чему дед учил, — всё прахом.

— Взгляни на меня.

Я взяла его руки, отняла их от лица и заставила Димку посмотреть мне в глаза.

— Ты не виноват. Совсем не виноват. Это просто стихия.

— Лана, прости. Я идиот. И зачем только позвал тебя?

— Хотел показать Алтай. Здесь и правда красиво! Было… — в носу защипало, когда в памяти всплыла картинка моего дома на вершине Станового хребта, но я взяла себя в руки. — Ты хороший. Мой друг. И я тебя не виню. Понял?

Он кивнул. Вытер лицо рукавом.

— Лучше расскажи, как ты Хранителем стал? Сразу? Или постепенно знания получал? У меня, например, был ад. Вначале появилась скорость, потом сила в ударах, ловкость в движениях, прыгучесть. А дальше… я в ущелье. Рядом Земля в образе мамы. Держит за руку, говорит, что придется потерпеть и… Страшно вспоминать, что случилось потом.

— А что случилось потом? — спросил Орлов с появившимся интересом и подался вперед, упершись локтями о колени.

— Мое сердце остановилось и будто загорелось! — воскликнула я. — Кожа покрылась огнем, который сменился свечением, потом хвойными иголками, они снова пламенем, и так по кругу. Голос стал таким сильным, что у Марка из ушей потекла кровь, в глазах лопнули сосуды, а на теле проявились волдыри. Представляешь? Вот такие! — я развела пальцы, показывая размер волдырей.

— Ничего себе… а дальше? — Димка откинулся назад, провел рукой по щекам.

Я вздохнула и подбросила в печку дров. Орлов уже снял тулуп и смотрел на меня с таким удивлением, будто слышал захватывающую историю. Глаза его блестели, он даже дышать перестал.

— Дальше три года власти и могущества. Телепортация, заклинания, управление стихиями. Наложила на тайгу защитный купол, спрятала от абасов и следила за ее покоем.

— И? — ошарашенно протянул Димка, явно пытаясь узнать продолжение.

Он подпер подбородок рукой, как ребенок, слушающий сказку.

— Что и? — я потупила взгляд, вспомнив Велозарова. — Марк спас меня. Нашел спецов по древним иудейским текстам, каких-то профессоров из Иерусалима и в обозначенный ими день стер отпечатки медальонов на моих запястьях. Я снова стала человеком. Не совсем, конечно: осталось кое-что, но сверхсила испарилась. Зато мы вместе, ждем ребенка, и я счастлива.

Глупая и нелепая улыбка появилась на моих губах. Я отвела взгляд к печке, чтобы Димка не понял, что от воспоминаний о Марке запершило в горле.

Орлов помолчал, протянул руку и сжал мои пальцы.

— Он найдет тебя. Таких, как ты, не теряют.

За окном выл буран, но на душе стало чуть теплее.

— А я, — продолжил Димка, — наверно, ниже тебя в ранге Хранителей, — он тихо хмыкнул, склонив голову набок. — Не было такого могущества. Всему научил дед. Помнишь мою встречу с медведем, про которую рассказывал?

— Да, — кивнула я и снова поправила полено в печке.

Огонь весело затрещал, выбросив сноп искр.

— Так вот. На следующее утро появились птицы. Необычные такие. Желтые с черными крыльями и черной полоской от клюва к глазу. Красивые — загляденье. Сидели на ветках у окна и перекликались. Не просто чирикали, а свистели, да так чисто, будто флейта играла. Я вышел на улицу, а они ноль внимания. Скачут по веткам, головы поворачивают, смотрят на меня и пересвистываются. Одна — самая яркая — вспорхнула, покружилась и села прямо на перила крыльца. Смотрит в упор и клювом в доску стучит. Я пригляделся, а там медальон лежит.

— Простой медальон?

— Не простой. Символы какие-то вырезаны. Дед посмотрел, улыбнулся, довольно так, погладил медальон и сказал: «Пришло время, внучок». А через несколько дней… — Димка запнулся, — дед умер.

— Умер?!

— Было тяжело, — друг отвернулся к печке, замолчал, а потом произнес: — Скучал жутко. Через год пошел к Телецкому озеру — Алтын-Коль по-другому. Место там удивительное. Вода чистая, прозрачная, даже зимой не замерзает, только у берегов ледок схватывается. Горы кругом, кедры, скалы… Иду, смотрю на эту красоту, и так деда жалко стало, так сердце защемило, что я не заметил, как под ногами лед пошел трещинами. Оступился и рухнул в воду. Холодная, аж дух захватило. Озеро глубоченное. Я тону. И вдруг — выныривает передо мной дед!

Я ахнула, прижав ладони к груди:

— В смысле — дед?!

— В облике своем, в одежде привычной, и смотрит ласково так. Руку протягивает. А в руке — тот самый медальон, что на крыльце нашелся. Я обрадовался, дернулся к нему и чувствую: жаром пахнуло. Глаза сощурил: дед как дед. А жар идет. И тут он заговорил. Голос не дедов, другой, глубокий, с женскими нотками прямо: «Открой глаза, Дима. Не бойся». Я открыл. Передо мной дед — светится изнутри. Протянул мне руку с медальоном, я коснулся — и меня будто молнией полоснуло. Медальон вспыхнул и… — Димка закатал рукав, протянул мне запястье, — под кожу ушел. Видишь бороздки?

Я взяла его кисть, повернула к свету: по коже полз тонкий узор, очень похожий на тот, что когда-то извивался на моих руках.

— Почти как мои, — промолвила я. — Только у меня два медальона было. И следы глубже.

— Я из озера сам выплыл. Будто сил прибавилось. Вылез на берег, отдышался. С тех пор слышу животных, деревья и даже травы. Они со мной говорят. Не словами, конечно, а, — он покрутил рукой в воздухе, подбирая фразу, — чувствами. Знаю, где зверь притаился, где родник под снегом, где буря будет. Но такой силы, как у тебя, — Димка развел руками, — не было. Никогда.

Я поднялась, поставила чайник на печку и села на лавку.

— Дим, как считаешь, это Земля к тебе приходила? В образе деда?

Он почесал за ухом, посмотрел на меня — в глазах мелькнул детский, почти наивный вопрос:

— А ты как думаешь? Ну, судя по тому, что с тобой было… Похоже?

Я затихла, вспоминая ущелье, маму в огненном свечении, боль, раздирающую грудь, и родной голос, от которого мир перевернулся.

— Знаешь, — произнесла я наконец, — Земля, она мудрая. Приходит к каждому по-разному. Ко мне — в образе мамы. К тебе — в облике деда. Потому что родная кровь ближе всего. Легче довериться, легче принять дар.

Димка снова почесал за ухом, голос стал задумчивее:

— Почему же тогда силы у нас разные? Ты вон какая была, чуть ли не богиня. А я так, середнячок.

Я усмехнулась, поежилась:

— А ты бы хотел громыхать так, чтоб у людей кровь из ушей?

Он дернулся и замахал руками.

— Вот-вот. Каждому свое. Одним — битвы и защита, другим — тишина и мир. Ты здесь, на Алтае. Лес тебя любит, звери слушаются, люди уважают. Разве этого мало?

За окном буран взвыл с новой силой. Димка посмотрел на стекло, наполовину залепленное снегом, перевел взгляд на меня.

— Нет. Уж лучше тихонько дружить с лесом и его жителями.

Я протянула руку и взлохматила копну светлых кудряшек на голове Орлова.

— Как выберемся, я тебе такие места покажу! Водопады, горы, долину Чулышмана… Не пожалеешь. — пообещал Димка.

— Верю, — улыбнулась я и прижала руки к своему животу.

Малыш мягко толкнулся. Кажется, ему здесь, в тепле, рядом с печкой и спокойными голосами, нравилось.

Василий в браслете деликатно кашлянул.

— Я, конечно, зза оптимиззм, но, может, подумаем, что дальше делать? Эта пурга навевает на чудные сомнения… она ж не случайно.

— Что ты имеешь в виду? — мысленно спросила я.

— То и имею, — голос жука стал серьезным. — Кто-то очень сильный не хочет, чтобы вы отсюда выбрались. Ооочень сильный, разз даже Хранитель Алтая не может ничего поделать.

— Силы Хаоса? — прошептала я.

— Может быть. А может, кто-то другой. Не ззнаю, но явно не люди.

Орлов поднял голову. На лице промелькнула радость, словно он нашел решение:

— Мой дед учил, что, если сам чего-то не можешь, зови тех, кто часть этой земли. Они знают больше.

— Кого, например?

— Леших.

Глава 23

Орлов накинул тулуп и вышел на крыльцо. Я бросилась к окну и прильнула щекой к стеклу, стараясь всё рассмотреть и расслышать.

Метель налетела на друга, взвизгнула, закрутила снег, попыталась сбить с ног, но он устоял. Сделал шаг вперед, еще один, ухватился за кедр, растущий перед домом, и закрыл глаза.

Ураган трепал его волосы, клочья снега летели в лицо, но Димка не двигался — только губы шевелились, будто он говорил с кем-то.

— Что он делает? — спросила я Василия.

— Наверное, леших ззовет. Ты их должна помнить — Дед Корень и Белобок. Марк явно дал понять: если тебе понадобится помощь, они должны откликнуться, — прошелестел жук и выполз из браслета.

— А они придут в такую погоду?

— Не ззнаю.

Мы ждали. Минута. Пять. Десять.

Пурга выла, качала Димку из стороны в сторону. Я уже начала терять надежду, как вдруг…

Ветер стих.

Не постепенно, а сразу. Обессилел мгновенно. Снег, еще секунду назад метавшийся в разных направлениях, послушно осел на землю. Тишина накрыла площадку перед домом такой плотной пеленой, что кажется, стало слышно, как стучит мое сердце.

А потом из-за деревьев вышли двое.

Те самые, что были на совете у нас в доме. Дед Корень — старый, с бородой, в которую вплетены кедровые шишки, с посохом и в смешной грибной шляпке. И Белобок — парень с зеленой прядью в темных волосах.

Они подошли к Диме. Я не слышала слов, только видела, как Орлов показывает на дом, разводит руками и падает на колени.

Дед Корень наклонился, поднял его и положил ладонь на плечо. Кивнул. Повернулся, посмотрел прямо на окно, за которым мы с жуком пытались следить за происходящим.

Я не вытерпела и вылетела на крыльцо.

Метель тут же взвыла снова, словно только и ждала, когда я высунусь. Я схватилась за дверную ручку, чтобы не унесло, подняла глаза: в паре метров от меня, там, где стояли лешие, было тихо. Снежные перья падали медленно, красиво, как в детской сказке.

— Хранительница, — голос Деда Корня звучал спокойно, уверенно, и даже сквозь гул ветра, я слышала каждое слово. — Беда у тебя.

— Беда, — крикнула я. — Поможете?

Он погладил бороду, переглянулся с Белобоком.

— Лес молчит, — сказал тот. — Не говорит, кто тебя запер. Видать, сильный кто-то. Очень сильный. Мы его не чуем.

— Кто это может быть? — спросил Дима.

Дед Корень покачал головой.

— Не ведомо. Будто туман везде. И пурга эта… — он кивнул на беснующуюся белую стену вокруг них. — Не наша. Чужая. Злая.

— Я пытался к поселку пробиться, — сообщил Дима. — Не пускает. Каждый раз к порталу возвращаюсь…

— И не выйдешь, — прервал его Белобок. — Пока не узнаешь, кто это сделал, будешь круги наматывать. Лес не пустит.

Внутри вспыхнула тревога, такая безысходность, что я еле сдержалась, чтобы не расплакаться.

Спросила:

— Значит, мы в ловушке?

Дед Корень пристально посмотрел на меня.

— В ловушке, — согласился он.

— Что же делать?

Старый леший задумался. Долго молчал, только шишки в бороде громко позвякивали деревянным стуком. Ветер передо мной выл, рвался, но не мог переступить невидимую границу между мной и лешими.

— Есть у нас одни… — начал Дед Корень. — Албасты. Сплетники небесные. Они везде летают, всё видят, слышат. Если кто и знает, что тут творится, то только они.

Белобок кивнул.

— Позвать их можно, но осторожно. Языки и уши у них длинные. Узнают про тебя — разнесут по всем мирам.

— Пусть несут, — крикнула я. — Мне скрывать нечего. Я хочу знать, кто меня здесь запер, зачем, а главное, как попасть домой?

Дед Корень усмехнулся в бороду.

— Смелая, — сказал он Белобоку. — Помнишь, я говорил: жена у вожака ладная. Что ж, — он поднял посох, — быть по-твоему, Хранительница. Позовем сплетников.

Он закрыл глаза. Белобок встал рядом, выдернул несколько волос из своей зеленой прядки, сжал их в ладони, шепнул что-то и разжал пальцы. Волосы вспорхнули, заметались в воздухе, и вокруг леших сугробы закружились — сначала медленно, потом быстрее, быстрее, превращаясь в воронку. В воздухе запахло озоном, а затем над деревьями вспыхнули искры. Такие яркие, что их было видно даже сквозь снежную мглу. Они мерцали, создавая прозрачные фигуры с длинными волосами, струящимися в невесомости.

Албасты застыли над поляной перед домом, переглядываясь и стрекоча на своем языке. Одна фигура отделилась от остальных, спустилась, повисла вниз головой прямо передо мной. Как и леших, пурга обходила ее стороной. Я куталась в тулуп, изо всех сил держалась за дверную ручку, а фигура даже не шелохнулась.

— Хранительница, — прошелестела она голосом, похожим на трель колокольчиков. — Звала?

— Звала.

Фигура перевернулась, замерла в воздухе, разглядывая меня серебристыми глазами.

— Интересно, — застрекотала она. — Очень интересно. Мы как раз про тебя говорили.

— Что говорили? — насторожилась я.

Албаста рассмеялась — рассыпала искры, завертелась на месте.

— Всё говорили. Что тебя заперли, не пускают, хотят, чтобы ребеночек не родился!

— Как не родился? Почему? Кто этого хочет?

Албаста склонила голову набок.

— А вот это мы узнаем. Если пообещаешь нам кое-что.

— Что?

— Расскажешь Марку, какие мы хорошие, — защебетала она. — А то он нас за сплетников держит, а мы… ну сплетники, да. Но полезные!

Я наигранно улыбнулась сквозь дрожь, сквозившую в теле, и взявшуюся непонятно откуда уверенность, что смогу поставить на место мозги этому неизвестному.

— Обещаю.

Албаста довольно засияла, взмыла к подругам. Они закружились в хороводе, стрекоча, переглядываясь, рассыпая фейерверки.

— Ждите, — донеслось сверху. — Мы узнаем. Всё-всё!

И они исчезли.

Дед Корень снова опустил посох.

— Албасты быстрые, — сказал он. — Наговорятся — вернутся.

— Сколько ждать? — спросил Дима.

— День. Может, два.

Я прижала руки к животу. Малыш толкался сильно, будто тоже ждал.

— А нам что делать?

Дед Корень посмотрел на меня. Потом на Белобока.

— Вам — прятаться, — произнес он. — Пурга не просто так пришла. Она вас выслеживает. Чует, где вы. И чем дольше вы здесь, тем ближе подбирается.

— Куда же нам?

Белобок шагнул вперед.

— Есть у нас место. Глубоко в лесу. Пурга не достанет: там сила такая, что даже эта гадость не пробьется.

— Проводишь? — спросил Орлов.

Молодой леший кивнул.

Дима обернулся ко мне и бросился к сторожке.

— Собираемся!

— Не нравится мне этот Белобок, — прожжужжал Василий. — Уж слишком у него прядь в волосах ззеленая. Неестественная. Не сочетается со снегом.

— Эстет нашелся, — фыркнула я, помогая ему забраться в кулон.

Мы быстро сложили вещи. Я застегнула пуховик, натянула варежки и вышла на крыльцо, вцепившись в Димку.

Пурга рванула к нам, но Белобок взмахнул рукой — и снег отступил, открывая узкую тропу между сугробами.

— Идемте, — сказал он. — Быстро.

Глава 24. Марк

Три дня…

Три дня я искал. Обзванивал даже тех, с кем не разговаривал годами. Летал над тайгой, вглядываясь в безмолвие, слушал, нюхал, пытался почувствовать.

Ничего.

Милана исчезла.

Вся информация об Орлове стала известна на следующий же день. Окончил школу, уехал на Алтай, занялся народными промыслами, охотой. По месту прописки не проживает. Я лично был там. Ни друзей, ни родственников. Не зря он мне еще тогда не понравился, когда учился с Миланой. Темная лошадка.

Я прочесал все места, где он мог прятаться.

Алтайские горы стояли ярусами, упирались в небо пиками. Я ненавидел их. Каждую вершину.

Вертолет садился на заснеженные поляны несколько раз за день. Я выпрыгивал, проваливался по пояс в сугробы, шел к охотничьим избушкам. Пусто. Следы недельной давности, мышиный помет, ржавые консервные банки. Я перерыл всё вокруг, принюхивался, звал — никого.

Заброшенные кордоны встречали выбитыми окнами и сквозняками. Зимовья в горах — промерзшими насквозь стенами. Местные смотрели хмуро, жались по углам и говорили одно: «Орлов? Слышали, но где сейчас — не знаем. Он сам по себе. Лесной».

Иногда мне удавалось взять след. Я помнил его запах. Был уверен, что узнаю его, если почувствую едва уловимый оттенок. Несколько раз выходил на точки, где, как мне казалось, он точно был. Сломанная ветка, примятая кора, крошки сухарей на снегу… Но каждый раз след обрывался. Будто человек исчезал. Растворялся. Телепортировался.

Я звал Лану, орал до хрипоты, до кровавых прожилок в глазах. Голос срывался, эхо металось между скал и глохло в снежной круговерти. Бесполезно. Третью ночь встречал на перевале. Пытался понять: как он уводит след? Кто он такой, черт возьми?

Мысль пришла под утро: его здесь нет. Или кто-то его прячет. И этот кто-то очень сильный.

В моей тайге вертолеты взлетали и садились снова и снова. Кайл с Романом кружили в небе. Стая прочесывала лес. Мария не отрывалась от телефона, обзванивая знакомых духов.

Нойд перенес встречу на три ужасных дня. Будто специально хотел довести меня до безумия.

На четвертый день мой вертолет опять взревел, отрываясь от земли. Милана любила смотреть на лес сверху. Говорила, что он похож на живой организм. Я же видел только деревья. Тысячи, миллионы деревьев. И ни одного ее следа.

Рядом сидели Кайл и Роман, напротив — Алекс и Мария.

Волчица теребила рукав куртки, не поднимая глаз. Азаров пялился в окно, делая вид, что меня не замечает.

Я слышал его мысли. Они сочились, текли, заливали округу его желанием:

«Милана. Ее губы. Ее шея. Она моя».

Пластик подлокотника хрустнул в моей руке.

— Хватит, — бросил я, не поворачивая головы.

— Чего хватит? — Азаров повернулся.

— Думать хватит. Я слышу.

Он усмехнулся.

— А что мне делать? Прикажешь память отключить? Это ты у нас телепат, вот и отруби свои штучки, если так мешает.

— Я не лезу в твои мысли. Ты орешь ими. Я не могу не слышать, они текут как помои.

— Помои? — племянник слегка подался вперед, — это ты про мои чувства к ней?

— Это я про твои фантазии, в которых делаешь мою жену своей.

Мария замерла. Кайл и Роман переглянулись.

Алекс вскочил. Вертолет качнуло.

— А ты не думал, что Лана могла стать моей, если бы не ты?

Я тоже поднялся.

— Она сама выбрала меня, — мой рык заглушил его громкое дыхание.

— Она выбрала тебя, потому что ты ей мозг запудрил! Духи стерли память обо мне, а ты…

— Я полюбил. А ты сбежал и позволил Терезе вертеть собой.

— Стойте! — Мария встала между нами. — Мы в воздухе. Здесь опасно.

— Успокойся, — бросил Кайл Алексу. — До места долетим, там сможешь продолжать самоубийство.

Я смотрел на Азарова. Он — на меня.

Я чувствовал его пульс. Злость, боль, любовь к моей жене. Всё в одном флаконе. Прелесть!

— Марк, присядь, — осторожно сказал Роман. — Нойду нужны вы оба.

Я снова сжал кулаки, но опустился в кресло. Алекс — следом.

До конца полета никто не проронил ни слова. Но мысли его я слышал. Каждую.

Вертолет пошел на снижение. Воздух стал густым. Древним. Здесь, на севере, жила сила, которую даже я не мог прочитать.

Внизу открылась долина — белая, пустая, окруженная горами. Ни одного чума, ни единого живого следа. Только снег, камни и тишина. Мертвенная тишина.

Винты замедлили вращение. Я выскочил первым. Огляделся — никого.

И вдруг мысли Алекса ударили с новой силой: «Она, наверно, здесь. Найду ее и заберу».

— Заткнись, — выдохнул я не оборачиваясь.

Азаров прыгнул на землю.

— Что? Опять мешаю?

— Я сказал, заткни свои мысли.

Племянник шагнул ближе.

— А что ты сделаешь? Убьешь? И кто тогда будет ее искать?

— Без тебя найду.

— Без меня не сможешь.

Азаров приблизился почти вплотную. Я обернулся, смерил его угрожающим взглядом.

— Ты даже не знаешь, где она, а я чувствую. Она там, — продолжил он и мотнул головой в сторону гор. — И ждет. Меня.

Последнее слово вылетело дерзко, с неприкрытой бравадой и даже глумлением. Я не помню, как мой кулак влепился в его челюсть. Это произошло молниеносно, на инстинкте.

Он отлетел, поднялся, сплюнул кровь и натянуто улыбнулся:

— Что, больно? Ты забрал ее. Воспользовался тем, что память стерли. А ведь она меня любила.

Я замер, вспомнив свое обещание не убивать Азарова, простить и постараться понять. Этого времени хватило, чтобы получить от него ответный удар в печень. Коротко, зло. Ощутимо.

Я схватил его за горло и оторвал от земли.

— Не любила!

— Еще как любила… — Азаров задыхался, но продолжал хрипеть. — И целовала. А когда я касался ее кожи…

Мне удалось сдержаться. Сцепив зубы, я разжал пальцы и отшвырнул его в сторону. Племянник пролетел несколько метров, врезался в каменный сугроб и начал подниматься. Кровь заливала его лицо, но он продолжал скалиться.

— Бей. Давай. Врежь мне. Но то, что было у нас с Ланой, тебе не отменить. Я целовал ее, а она меня.

Я налетел снова.

Кулак вошел в ребра — раздался хруст. Азаров согнулся. Еще удар — в челюсть. Азаров упал. Алая слюна бежала по его шее, но он не успокаивался.

— Даже представить не можешь, как она шептала мое имя. Ты украл это, но не сотрешь из памяти.

Я оторвал его от земли и ударил в грудь. Он рухнул на колени, его вырвало желчью. Мой разум захватила ярость. Нутро горело нестерпимым желанием прикончить гниду.

Племянник поднял голову. В ухмылке сквозила боль и снова стрельнул вызов.

— Она моя, — выдохнул Азаров. — Была и будет. Даже если носит твоего ребенка.

Я занес кулак для последнего удара.

Он не закрылся. Ждал. Смотрел в глаза.

— Давай.

Внутри меня кричало: «Убей! Милана не узнает. Скажешь, не выжил в тайге».

Я представил ее лицо. Выражение, с каким она посмотрит, если всё-таки узнает, что я сорвался. Разочарование. Боль. Она расстроится, а ей нельзя…

Рука дрогнула. Разжался кулак.

— Ты не заслужил легкой смерти, — выдохнул я. — Живи.

Он вскочил молниеносно. Его мысль стрелой ударила в мою голову: «Перстень!»

Алекс коснулся кольца.

Кости племянника громко хрустнули. Его лицо вытянулось, скулы поползли вперед, и через секунду шерсть прошивала кожу, как колючая проволока. Черный волк с горящими глазами встал передо мной — плечи шире моих, оскал глубже. Он ощетинился, и каждая игла его шкуры угрожающе вздыбилась.

Теперь я не думал. Скинул пальто. Рванул ворот рубахи — пуговицы брызнули в стороны — и выпустил своего зверя.

Предвкушение вкуса крови во рту — резкого и металлического — приятно обожгло сознание. Позвоночник выгнулся. Мгновение — и я уже смотрел на него с высоты своего роста.

Мы зарычали друг на друга. Я чувствовал его бешенство. Он ощущал мое. Ничего больше не существовало. Только этот лес. Два зверя. И вопрос — кто из нас выживет.

Где-то за спиной вскрикнула Мария. Кайл дернулся вперед и замер. Вмешиваться в схватку вожака? Самоубийство. Я слышал, как скрипнул снег под его ботинками, когда он остановился. Роман схватил волчицу, оттаскивая подальше от линии удара.

Черный прыгнул первым.

Я встретил его в воздухе. Удар — и мы сплелись в клубок из шерсти и клыков. Сугробы взрывались под нами искрами. Рык стоял такой, что дрожали горы. Я рвал его загривок, он мое бедро. Лишь бешенство, адреналин и ярость управляли мной.

Черный попытался прижать меня к земле. Я вывернулся, полоснул его морду. Азаров взвыл. Мои когти вспороли его живот. Щенок отпрыгнул. Кишки не вывалились — повезло, только из глубоких борозд захлестала кровь. Он не упал. Разозлился сильнее.

Его клыки вонзились в мое предплечье, я прошелся по шее. Раз, второй, третий. Полетели клочья плоти — его, моей, уже не разобрать.

Пар от нас валил туманом. Снег превратился в бурую кашу, и мы катались по ней. Его силы заканчивались, но Азаров не сдавался.

Он хотел мою жену. Я хотел его смерти.

Мы остановились на дне оврага. Черный хрипел, захлебывался кровью. Его грудь мелко дрожала, глаза закатились, язык вывалился наружу.

Я наклонился к его горлу. Один миг — и всё кончится. Я слышал быстрый мелкий пульс на его шее. Видел, как под шкурой барабанит жила. Мгновение — и Азаров сдохнет.

Лана не узнает.

Никто не узнает.

Скажу — не выжил. Напал. Я защищался.

Мои челюсти почти сомкнулись, когда в голове вспыхнул голос Нойда:

«Он нужен, чтобы ее найти».

Клыки замерли в миллиметре от горла.

Черный смотрел на меня. В глазах горел не страх — что-то другое. Облегчение? Нет. Скорее принятие. Он готов умереть. Желал умереть. Потому что смерть — это конец боли. А я не дам ему этого. Найду жену, а там будет видно.

Я медленно отстранился, встал, повернул перстень и обернулся человеком.

— Живи, — прохрипел я. — Терпи.

И вдруг неведомая сила, древняя, как этот север, отшвырнула нас в разные стороны. Мы попытались подняться, но не смогли: будто невидимые руки прижали нас к земле.

Из сугробов выросли две огромные фигуры в звериных шкурах. В спокойных глазах сквозила невозмутимость.

Слуги Нойда встали между нами.

— Хватит, — раздался голос шамана.

Нойд появился из воздуха. Громадный, в мехах, с серебристой гривной на груди. Чернобурая лисица лежала на его плечах, словно воротник.

— Здесь моя земля, — голос прокатился над долиной гулким громом. — На ней не убивают друг друга те, кто идет к одной цели.

Я зарычал, но подчинился. Сила, прижимавшая к насту, испарилась, и я медленно встал.

Шаман развернулся и двинулся к утесам. Я вытер кровь над бровью, поднял пальто и направился за ним. Кости еще не срослись, но ноги несли сами. Азаров плелся следом, прижимая руки к животу и ребрам. Слуги Нойда сопровождала нас — не люди, не звери, а что-то среднее, будто высеченное из белого мрамора.

Мария, Кайл и Роман остались у вертолета. Нойд махнул рукой, и мутная стена отрезала их от нас.

— Ждите, — сказал один из слуг шамана. — Вернутся — позовут.

***

Тропа вела вверх, петляла между утесов. Чем выше мы поднимались, тем тише становилось. Даже дыхание казалось здесь слишком громким.

Нойд вошел в нишу между скал. Они сомкнулись за спиной, отрезав нас от остального мира.

Сзади хрипел Алекс. Я слышал каждый его вдох — рваный, сухой, с присвистом. Ребра я ему хорошо поломал. Раздробил, срастутся нескоро. Его мутные, горячечные, переполненные болью и Миланой мысли всё так же лезли в голову. Хотелось заткнуть их, но сейчас не до этого. У меня другая задача.

Темнота стала непроглядной, но через несколько шагов посветлело. Под стенами, покрытыми льдом, горел слабый голубой огонек, словно кто-то замуровал в камень куски неба. Воздух оседал на языке тюленьим жиром и отдавал чем-то кисловатым, терпким — то ли забродившей морошкой, то ли паленой неизвестной травой.

Жилище Нойда оказалось просторным. Пол устилали шкуры песцов, росомах, белых медведей. В центре на возвышении из плоских камней лежал бубен. Он был огромный — в человеческий рост. Овальную раму из изогнутого дерева, обтянутого кожей, покрывали пятна, линии — следы тысяч ударов, камланий, голосов, которые через него говорили. В слабом свете льда бубен казался живым. Кожа на нем медленно вздымалась и опадала, будто внутри билось сердце.

— Садитесь, — глухо сказал Нойд.

Шаман опустился на шкуры у бубна, жестом указал место напротив себя. Лиса спрыгнула с плеча, свернулась клубком у его ног, но глаза не закрыла. Следила.

Я сел. Рана на бедре саднила, штанина пропиталась кровью и начала примерзать к коже. Алекс рухнул рядом — не столько сел, сколько упал, зажимая ребра. Я слышал, как они трутся друг о друга. Противный звук.

Нойд снял знаменитую шапку Четырех ветров — высокую, отороченную мехом, с металлическими пластинами, от которых по стенам заметались блики. Открыл широкое, с выступающими скулами лицо, поднял светлые голубые глаза, напоминающие лед в окружающих нас стенах.

Они смотрели на меня без любопытства и осуждения, словно сканируя. Смотрели спокойно, и от этого спокойствия становилось не по себе.

Глава 25. Алекс

Я сидел на глыбе и поддерживал ладонью ребра. Регенерация шла медленно: раны были глубокими. Боль еще пульсировала, но сознание уже вернулось в норму.

Нойд развязал кожаный пояс, к которому крепились костяные амулеты, высушенные звериные лапы. Положил его рядом. Снял с шеи гривну, повесил на колышек и поднял руку.

— Я смотрел по ту сторону, — проговорил шаман.

Лиса в его ногах повернула к нам морду и провела длинным хвостом по своему носу, словно вытерлась пушистым платочком. Какая глупая мысль. У лисы не может быть платка.

— Куда смотрел? — спросил Марк.

— Туда, где ваша женщина.

Марк не шевельнулся. Только пальцы, лежавшие на коленях, чуть заметно сжались.

— И что ты видел? — спросил Велозаров.

Нойд поднял на него глаза. Голубые, бесконечно старые.

— Она умерла, — ответил он ровно. — Час назад. Сердце остановилось. Ребенок не выжил.

Тишина…

Не та тишина, что бывает в пещерах — со звоном в ушах и капелью где-то в глубине. Другая. Гиблая. Будто кто-то в пространстве резко убрал звук.

Я открыл было рот, чтобы сказать что-то, но не знал что. Просто разжал челюсть, которая свела скулы до хруста. Хотелось заорать: «Врешь!», но горло перехватило, и вместо крика вырвался придушенный стон.

Умерла…

Я перевел взгляд на вожака. Не знаю зачем. Мозг отказывался воспринимать информацию.

Марк смотрел на Нойда. Не моргал. Не дышал. Его лицо… Оно словно сползло вниз. Вожак просто смотрел, и в его глазах что-то погасло. Мгновенно. Свет был — и его не стало.

— Не может быть, — выговорил я наконец и перевел взгляд на шамана. Губы не слушались, слова выходили мокрыми, размазанными. — Ты врешь! Она не могла! Она сильная. Она…

Я не заметил, как ноги подняли меня с холодного камня. Я стоял перед Нойдом, и в голове билась всего одна мысль: «Ее больше нет?»

Марк всё так же сидел неподвижно. Руки на коленях, голова чуть опущена. Плечи прямые, как доска. Ни стона. Ни удара кулаком о стену. Ни крика, который разнес бы эту пещеру в щебень. Он просто сидел и тоже умирал. Прямо здесь, на камне. Медленно. Без единого звука.

— Вставай, — рыкнул я. — Вставай, Велозаров! Ты вожак! Ты должен…

Должен что? Убить Нойда? Разрушить пещеру? Вернуть Милану из мертвых?

Я не знал.

Перед взором всплыла картинка из памяти: школьная студия, репетиция. Я обхватил Милану за талию и притянул к себе так близко, что почувствовал аромат ее кожи — сладковатый, с ноткой жасмина. Помню, как впился в ее губы поцелуем. А она… ответила. Растерянно, потом жарко. Я чувствовал, как ее пальцы утонули в моих волосах, как она прижалась ко мне. А когда отстранилась, во взгляде бушевал такой шквал эмоций, что у меня остановилось сердце. У оборотня оно не может остановиться просто так, а у меня застыло.

Она отвернулась к окну, смущенная, с румянцем на щеках. А я стоял, растерянный, беззащитный, и смотрел на нее с нежностью, которую не мог скрыть. Всё это было. Было!

Я закрыл лицо ладонями, вдавил пальцы в виски. Не плакал, нет, просто не мог вынести то, что услышал. Не мог вынести эту пещеру, Марка, который сидел как живой мертвец.

Она не имела права умирать! Не сейчас. Не так.

Я убрал ладони, глубоко вдохнул и перевел взгляд на Велозарова.

Он поднял голову. В глазах не было ни ярости, ни боли. Бездна. Такая же пустая, как его лицо. Как и мое нутро, которое вдруг превратилось в выжженную землю.

Он повернулся к Нойду.

— Покажи.

— Что показать? — спросил тот.

— Где. Как. Покажи, — Марк говорил медленно, будто выталкивал каждое слово. — Ты шаман. Покажи мне.

Я стоял, вцепившись в ребра. Пальцы онемели. Дышал ртом, потому что иначе не хватало воздуха. И ждал.

— Вы не верите, — ответил Нойд.

В пещере что-то изменилось. Я не сразу понял, что именно. Свет не угасал, но кристаллы в стенах перестали переливаться. Они потускнели, будто у них украли краску.

Лиса возле босых ступней Нойда медленно закрыла глаза. И больше не открывала.

Губы шамана беззвучно шевельнулись.

Кристаллы в стенах погасли.

Мы остались в черноте. Ни звука. Ни света. Только я, Марк, Нойд и этот вселенский, давящий вакуум.

А потом всё вернулось.

Кристаллы зажглись снова. Лиса открыла глаза, моргнула и почесала ухо лапой.

— Вы не верите, — гулко подтвердил Нойд.

— Нет, — выдохнул я. — Потому что если это правда…

Я не договорил. Слова захлебнулись в стоне, который вырвался из глубины наружу.

— Хорошо, — сказал Нойд. — Ты прав, Азаров. Хранительница жива.

И снова тишина. Лишь через минуту появились звуки… Вдалеке закапала вода. Кап. Кап. Кап.

— Что? — спросил я.

Вопрос прозвучал не к месту глупо, успокаивающе мягко.

— Жива, — повторил Нойд. — Ребенок жив. Мне нужно было понять, на что вы готовы.

Я не помню, как оказался на коленях. Наверное, ноги подкосились. Я смотрел на пол и дышал глубоко, жадно, как человек, которого только что вернули с того света.

Марк опять не шелохнулся. Сидел на том же месте, руки сложены на коленях. Только теперь я заметил: его пальцы дрожат. Мелко, часто, как осенний лист.

— Ты мог сказать иначе, — произнес он тихо. — Проверить нас по-другому.

— Мог, — согласился Нойд. — Но тогда бы вы не поняли, что оба ее любите. По-разному, но одинаково сильно.

Марк смотрел на Нойда, тот — на него. Лиса медленно моргнула. Велозаров сжал челюсть, но промолчал.

— Я не прошу вас боготворить друг друга, — добавил шаман. — Перестаньте враждовать. Хотя бы до родов. А после делайте что хотите.

Вожак перевел взгляд на свои пальцы, которые всё еще дрожали.

— Она жива, — промолвил он.

Не мне. Не Нойду. Словно сам себе.

Марк закрыл глаза. На лице мелькнули страх и боль. Такая глубокая, первобытная паника, от которой в горле встает ком, а в груди становится пусто.

Он ее любил. И в этот момент, глядя на его дрожащие руки, я впервые не возненавидел его за эту любовь. Вожак боялся потерять ее так же сильно, как и я. Он был готов умереть за нее — как и я.

Нойд медленно поднялся. Не торопясь, надел на шею гривну.

— Вам нужно прийти в себя, — прогудел шаман. — Осмыслить. Понять, что здесь произошло. Вернусь через час, — бросил он через плечо. — К тому времени хочу застать вменяемых мужчин, готовых говорить о деле, а не двух волков, мечтающих порвать друг друга.

Он вышел. Ледяные глыбы сомкнулись за его спиной, оставив нас вдвоем — врагов, объединенных общим горем-облегчением.

Я сидел на камне, и в голове бурлило: «Она жива. Жива. Спасибо…»

Кому? Нойду? За то, что чуть не убил нас этой «шуткой»?

Грудь ходила ходуном. Я дышал часто, глубоко, будто всё еще не верил.

Жива…

Эта мысль била под дых каждый раз заново — то облегчением, то злостью, от которой хотелось крушить округу. Зачем он это сделал? Неужели нельзя было сказать, мол, вы оба ее любите, действуйте вместе? Нет, устроил этот цирк со смертью.

Я представил, как бью Нойда — со всей силы, в челюсть, чтобы хрустнуло. Хорошо. Мерзко хорошо.

Я откинул голову назад и уставился в потолок, пытаясь успокоиться. Ледяные кристаллы мерцали в полумраке. Минуты тянулись медленно.

Шаман — урод. Ни фига себе проверка! Я чуть не сдох в этой пещере. Попадись он мне в тайге — горло перегрызу. Я взглянул на Марка. Тот не двигался. Наверное, собирал себя заново. Несколько минут назад он даже вызвал у меня что-то похожее на сочувствие: мы оказались в одной яме. Но это не значит, что я стану ему другом или откажусь от нее. Черта с два.

Глава 26. Марк

Я не понял, как прошел этот час.

Помнил только, что смотрел на ледяную стену напротив. В ней отражался свет — тусклый, голубоватый и очень чужой. Я смотрел на стену и считал трещины во льду. Толстые, тонкие, разветвленные, глубокие. Сто сорок три. Сто сорок четыре. Сто сорок пять…

Сбился. Начал заново.

Где-то рядом хрипел Алекс. Кашлял. Я старался не замечать его. Всё внутри меня сжалось в ком, и любое движение, звук могли его разорвать. А если бы он лопнул, я уже бы не собрался.

Сложив руки на коленях, разглядывал свои пальцы: они не дрожали. Я не давал им.

«Она жива, жива, жива…» — повторял я про себя, с каждым разом отчетливее проговаривая буквы, чтобы слова ушли внутрь и застряли там, на самом дне, где не достанет паника.

К концу отведенного времени я почти поверил, что смогу встать и идти дальше, даже если сердце еще не восстановилось и пульс бьется рвано. Мысли об их смерти всё еще перехватывали горло. Мне дела нет до Азарова, пусть сдохнет. Нет дела до Нойда, главное, что Милана с ребенком живы. И я пойду на всё, лишь бы не услышать этот ужас снова. Конечно, следовало бы вырвать шаману кадык после такой проверки, но он мне еще нужен. Злость на него — роскошь, которую не могу себе позволить. Моя задача — узнать, где жена, вернуть ее домой, успокоить, обнять… Как же хочу ее обнять…

Нойд вернулся ровно через час.

Лиса на его плече смотрела на нас с тем же спокойствием. Шаман прошел к бубну, опустился на шкуры.

— Ну что, теперь поговорим?

Я согласно кивнул.

— Вы дрались там, у скал, — сказал Нойд, будто после той схватки ничего не случилось. — Хорошо дрались. Как звери. Как люди, — он перевел взгляд с меня на Алекса, помедлил и продолжил: — Хорошо, что не убили друг друга.

— Я бы его убил, — выдохнул Алекс. — Если бы не твои…

— Если бы не мои, ты бы уже не дышал, — перебил Нойд и повернулся ко мне.

— Марк, ты сильнее. Старше. Умнее. Ты хотел его смерти, но остановился. Почему?

В горле пересохло так, будто не пил несколько дней.

— Она просила.

— Она, — кивнул Нойд. — Женщина, которая носит твоего ребенка просила пощадить того, кто хочет ее отнять у тебя.

— Да.

Шаман посмотрел на Алекса.

— А ты? Почему лез под его клыки? Знал же, что он сильнее. Знал, что убьет. Но провоцировал, дразнил, — Нойд склонил голову, седые пряди в темных волосах блеснули в синеватом свете. — Ты хотел умереть?

Алекс вздрогнул. Я видел, как нервно дернулось его веко.

— Я… — начал он, но закашлялся, выплюнул сгустки крови, вытер рот тыльной стороной ладони и посмотрел на красные разводы на камнях, — Я хотел ее вернуть.

— Вернуть, — вторил Нойд.

Слово будто замерзло, зависло в воздухе.

— Вернуть можно то, что потерял. Что украли или что забыл в другом месте, — Шаман подался вперед; свет в стенах померк и собрался вокруг его лица. — Скажи мне, Алекс Азаров, ты держал ее за руку?

— Держал.

— Целовал ее?

— Целовал.

Нойд произносил слова медленно, словно вколачивал их в тишину пещеры.

— Она говорила, что любит?

— Говорила.

Племянник побелел. Даже сквозь грязь и кровь на его лице это было видно.

— А потом ты ушел. Позволил стереть ее память. Разрешил времени пройти. Не появился сразу, не попытался вернуть. Ты позволил ей встретить другого. Полюбить другого. Носить под сердцем его ребенка, — голос шамана стал тише и от этого пронзительнее. — И теперь ты хочешь вернуть ее?

Повисла долгая пауза. Было слышно, как потрескивает лед в стенах да свистит дыхание Алекса.

— Ту Милану, что живет сейчас с Марком, с его ребенком, с его именем на губах, ты не знаешь. Она чужая, — Нойд смотрел Алексу прямо в глаза. — Ты гонишься не за ней. Бежишь за призраком своего счастья.

Азаров дернулся, будто под дых получил — туда, где ребра и так превратились в крошево. Он открыл рот, чтобы возразить, и не смог выдавить ни звука. Только смотрел на шамана, быстро моргая. В глазах плескалось что-то очень похожее на ужас.

Я перевел дыхание. Сам не заметил, как задержал его. В груди немного отпустило. Чуть-чуть. Самую малость.

Боль Алекса была видимой. Осязаемой. Я чувствовал ее даже без ментального дара. Она разливалась в воздухе, и от этого собственная боль стала чуть легче. Я не злорадствовал. Просто вдруг понял: он не враг, а несчастный волк, который грызет собственную лапу, попав в капкан. И капкан этот — его память.

Нойд перевел взгляд на меня. Смотрел долго, словно изучал мои мысли и реакции, а потом произнес:

— Твоя женщина в безопасности. На Алтае.

Я вскочил. Кровь прилила к голове. Алтай. Всё-таки она там! Я мигом. Сейчас.

— Сядь, — голос Нойда хлестанул резко, словно кнут, заставивший подчиниться.

Я замер.

— Видишь, вожак? — шаман усмехнулся. — Ты приманка. Для тех, кто не хочет рождения вашего ребенка. Они не видят, где твоя жена. Там буран, который сами же и сотворили. Они прятали Милану и потеряли ее. Пока ищут вслепую, но скоро отправят Охотников Севера, — он подался вперед. — Сейчас их взгляд устремлен на тебя, вожак. Ведь ты сам приведешь к ней. Стоит тебе сделать шаг в ее сторону — и они пойдут за тобой. Тебе не победить.

— Я хитрее, чем кажусь.

— Ты сильный, — кивнул Нойд. — Но они старше. Намного старше. Выйдешь против них в лоб — проиграешь. Она умрет.

— Тогда что делать? Сидеть и ждать?

— Ждать, — ответил шаман, перевел взгляд на Алекса и поморщился, будто увидел что-то неприятное: — А ты… Пустое место.

Алекс дернулся. Потом вдруг рассмеялся. Хрипло, зло, с бульканьем в груди.

— Пустое место? — он вытер кровь с губ. — Иногда и пустое место может быть полезным.

Я уставился на Азарова. С каких пор щенок научился держать удар?

Нойд прищурился. В голубых глазах мелькнуло что-то среднее между удивлением и одобрением.

— Зря скалишься, — ответил он ровно. — Пустое место не может найти Хранителя. Ты не чувствуешь ее. Не знаешь, где она. Никакой пользы.

Алекс сжал челюсти.

— Но, — произнес Нойд после недолгой паузы, — пустое место незаметно для тех, кто охотится за ней. Они смотрят на вожака. Ты, вожак, как костер в ночи. На тебя летят. А он тень от этого костра. Его не замечают, — шаман посмотрел на нас. — Вожак — приманка. Ты, Алекс, пустота — невидимка. Будете действовать вдвоем, получите шанс.

Я взглянул на Азарова, он — на меня. Ненависть никуда не делась. Она висела между нами, но сквозь нее проступило что-то еще. Вынужденное. Скрежещущее. Единственно возможное.

— Хорошо. Кто те уроды, которые охотятся за моим ребенком? И что делать? — спросил я.

— Слушать, — ответил шаман, — и делать то, что скажу.

Нойд медленно поднялся, нависая над нами грудой мехов. Прошел к бубну, занимавшему половину каменного возвышения, остановился и положил на него ладони. Замер.

Лиса двинулась за ним, застыла у его ног, прижала уши. В сиянии ледяных стен что-то изменилось: свет пополз, закручиваясь спиралью вокруг фигуры шамана.

Нойд медленно выдохнул и ударил в бубен.

Звук был негромким, но вошел в грудь, ввинтился в кости, заполнил голову гулом, от которого заложило уши. Кожа на бубне пошла рябью, будто под ней быстро забилось животное.

От второго удара дрогнули стены. Ледяные кристаллы посыпались сверху, заискрили в воздухе, не долетая до пола. Третий удар погасил свет.

Мы остались в темноте. Только бубен тускло мерцал, как гнилушка в лесу.

Нойд запел непонятными словами — гортанными, тягучими, будто текущими из-под земли. Звук отдавался пульсацией в висках. Азаров зажал уши, скорчился, но поздно. Песня уже вошла в нас и потащила за собой.

Я не увидел, почувствовал тьму. Не ту, что в пещере, а другую. Первородную. Там не было ни света, ни звука. Как провал во времени. Из этой тьмы что-то тянуло щупальца, шарило, рыскало. Оно не имело формы, но я знал — это ОН. Тот, кто породил нас. Всех. Оборотней, вампиров, духов — всех, кто выходит по ночам из кошмаров. Тот, кто существовал до богов. До света. До всего.

Хаос.

Перед глазами вспыхнула искра. Маленькая, слабая, но такая ослепительная после этой тьмы, что я зажмурился. Искра росла, обретала очертания, и к этому огоньку потянулись другие яркие линии. Они простирали к пламени нити-руки, осторожно, почти ласково касались крошечного света, в котором билось нечто живое и трепетное. Еще несформированное, но уже настоящее.

Ком подступил к горлу, когда я понял: эта искра — мой ребенок.

Удар бубна оборвал видение.

Пещера снова засветилась голубоватым цветом. Лоб покрылся потом, руки дрожали — мелко, противно, будто я провел час на морозе. Перевел взгляд на племянника: его выворачивало в углу, он стоял на четвереньках. Желчь растекалась по камню. Его организм всё еще не восстановился после драки. Лиса смотрела на нас не мигая, прищурив золотые глаза, будто всё понимала.

Нойд отстранился от бубна. Кожа на инструменте обвисла, успокоилась, перестав вибрировать. Шаман тяжело дышал, опираясь о каменный выступ, седые волосы прилипли ко лбу, грудь ходила ходуном, и казалось, он сам только что вернулся из того мира.

— Ты видел? — спросил он.

Я кивнул. Говорить не мог: горло свело судорогой, язык словно прирос к нёбу, а ступни приклеились к полу, как будто я всё еще был там, в темноте.

— Хаос, — выдавил я наконец. — Тот, кто нас породил, хочет убить моего ребёнка…

Нойд покачал головой. Кривая, невеселая усмешка тронула его губы.

— Не только он.

Алекс медленно поднялся с колен, будто каждое движение давалось ему через боль. Вытер рот, оставляя на коже грязный след. Он очумело переводил взгляд с меня на Нойда, не веря в происходящее.

— Там был и другой свет, — прохрипел племянник. — Земля.

— Создатели, — кивнул Нойд. — Те, кто лепил планету. Они объединились. Жаждут добыть дитя.

Тишина повисла такая, что, кажется, я услышал, как дрожат мои веки. В ушах зашумело, и этот шум заполнил всё пространство, вытеснил дыхание, мысли, сердцебиение.

— Мертвым, — добавил шаман устало.

Алекс дернулся, посмотрел на меня, на Нойда, и глаза его расширились. На скулах заходили желваки. Он постоял секунду, грубо и размашисто провел ладонью по лицу, будто хотел стереть с себя это видение. Пальцы дрожали, когда он поднес их к виску и покрутил у головы отчаянным, почти безумным жестом.

— Ты предлагаешь нам бороться с теми, кто… — голос его сорвался, сломался на полуслове. — С теми, кто создал нас? С теми, кто древнее всего живого? С Первородными?!

Его крик разнесся по пещере, ударился о стены и вернулся эхом. Он стоял, сжав кулаки, плечи вздымались, и я видел, как он снова начал заводиться.

Нойд пожал плечами. Спокойно. Почти равнодушно.

— Я ничего не предлагаю. Я всего лишь показал.

— Твою ж мать… — Азаров злобно уставился на меня. — И как тебя угораздило втянуть Лану в эту историю?! Решил привязать ее к себе ребенком? Не мог по-другому?

Он подскочил ко мне, хотел врезать, но вовремя одумался. Сейчас я бы не сдержался — убил. Он заметался по пещере, насколько позволяли его сломанные ребра. Споткнулся о шкуру, камень, выругался, зашипел от боли.

Я смотрел на Нойда и не видел его.

Второй раз внутри рухнуло самое важное. Опора, на которой держался эти дни. Злость, поиск, надежда — они окончательно рассыпались. Потому что найти жену — это полдела. А дальше? Дальше — стоять против тех, кто создал всё. Кто лепил эти горы, когда наши предки были еще слизью в первобытном океане. Это равно смерти.

Я обхватил голову, вцепился пальцами в волосы, рванул — кожа на затылке натянулась, захрустела. Боль не помогла. Мысли не остановились.

Лана сейчас одна, гладит живот, разговаривает с нашим ребенком. И не знает, что малыш — мишень. Что на него открыли охоту те, кого нельзя победить. Что я, ее муж, вожак, защитник, сам привел их к ней. Своей кровью, семенем, любовью.

Какой же я идиот! Думал, что смогу. Решил, что сила, власть, стая — это щит. А оказалось, что своей фамилией лично нарисовал цель у нее на спине.

Локти уперлись в колени. Голова свесилась. Ладони скрестились на затылке. Я смотрел на шкуру под ногами, но видел только ее лицо. Улыбку, когда Лана клала мою руку себе на живот и шептала: «Он толкается, Марк. Он тебя чувствует».

Чувствует… А я чувствую только одно: как медленно, по миллиметру, схожу с ума от бессилия.

Я смотрел на свои руки, на пальцы сжатые в кулак так сильно, что из-под ногтей потекла кровь, и думал: это единственное, что могу сейчас контролировать — свою кровь и ненависть к себе.

— И как? — голос Алекса долетел издалека. — Дошло наконец?

Я не ответил. В мыслях племянника не было бешенства, с которым он кидался в драку, скорее понимание, точнее — узнавание. Он тоже проходил через это чувство: когда осознаешь, что недостаточно силен.

Шаман надел гривну. Почесал лису за ухом. В глазах мелькнули смешинки. Обезумел?

— Моя жена от света, зачем Земле убивать свое же создание? — хватался я за соломинку. — Два месяца назад Земля сама помогла нам вернуться!

Шаман молчал. Долго смотрел на меня в упор, потом произнес:

— Из-за угрозы баланса. Из-за того, что ребенок, «искра» от Хаоса и Света одновременно, — ересь для мироздания. Они передумали, решили все-таки избавиться от дитя, дабы избежать неопределенности и не нарушить баланс, который существует на планете.

— Хорошо. Что нужно делать? — спросил я.

— Если хочешь спасти жену, — взгляд Нойда снова стал осознанным, — летите к Тойону. Он накроет твою обитель невидимым куполом. Ему это под силу. Не Алтай, не тайгу, а только Становой хребет. Спрячет от Создателей. Они будут видеть лишь снег и камни. Сила Тойона древняя, он не дух земли, а осколок того, что было ДО рождения планеты. Он не принадлежит Создателям.

— Улу Тойон встанет на нашу сторону? С чего бы?

Нойд пожал плечами.

— Уговорите.

Алекс хрипло рассмеялся.

— Допустим, уговорим. Допустим, Тойон накроет хребет. И что? Сидеть в доме и ждать, пока Хаос ломанется в гости? А кто воевать будет? Мы двое против Первородных? Предлагаешь выступить против тех, кто нас создал? — Алекс сплюнул кровь на шкуры. — Кто к вожаку придет на помощь? Все дети Хаоса разбегутся, зароются в норах и будут молиться, чтобы их не заметили. Они же не самоубийцы.

Нойд смотрел на меня, постукивая пальцами по гривне.

— Все дети Хаоса не придут. Все кланы оборотней — смогут.

Я не сразу нашел что сказать. Помолчал секунду, две. Увидел свои пальцы, вцепившиеся в колени. Разжал их. Смахнул с глаз пот.

— Со всей планеты? — переспросил я.

Нойд кивнул.

Я встал, подошел к груде шкур, разворошил их носком, прислонился лбом к ледяному камню. Холод обжег кожу и заставил мысли течь медленнее.

— Предположим, — я повернулся к шаману, — кланы согласятся. Но как мне их уговорить, если за мной следят? Если те, кто охотится за ребенком, увидят, что я разъезжаю по миру, собирая армию? Они же догадаются!

Нойд усмехнулся.

— Тебе поможет племянник, — он посмотрел на Азарова. — Он не имеет прав на ребенка, за ним слежки нет. Он для них пустое место, ветер, пыль. Они его не видят.

Шаман приблизился к Азарову и ткнул пальцем в его грудь:

— Ты будешь разъезжать.

В глазах племянника мелькнуло что-то новое — азарт, смешанный с дерзостью…

— Я поеду по кланам, — ответил он и усмехнулся, — соберу оборотней. Пока вожак греет бока у камина.

— Ты сделаешь это, — сказал я тихо. — И если хоть одна мысль о том, чтобы забрать ее раньше положенного времени, появится в твоей голове…

— Мне она нужна живой, — перебил Алекс. — Сделаю так, как положено.

— Времени у вас немного, от новолуния до новолуния, — продолжил шаман. — Праотцы найдут ее через Охотников Севера через месяц. А пока на Алтай не суйтесь, не привлекайте внимания. Не беспокойтесь о ней: она в надежных руках. Когда кланы соберутся, армия встанет у твоего дома и Тойон накроет куполом Становой хребет, тогда и пойдете.

Алекс качнулся на пятках. Разбитые губы дрогнули.

— Месяц, — он усмехнулся. — Интересно, дяденька Марк, ты больше боишься, что они ее найдут или что я за это время перестану быть пустым местом?

Нойд поднял руку и ударил в бубен. Ледяные стены дрогнули, с потолка посыпались кристаллы. Тысячи ледяных игл застыли в воздухе, окружив нас сверкающей клеткой. Где-то в глубине горы ухнуло. Каменная пыль поползла по стенам.

Лиса взобралась на плечо Нойда и оскалилась.

— Здесь моя земля, — голос шамана прокатился под сводами, ввинтился в затылок. — На ней не выясняют, кто кого ненавидит. Успеете убить друг друга. Если выживете.

Ледяные иглы растаяли, впитались в шкуры под ногами.

Я стоял в полуметре от Алекса. Видел, как дергаются вены на его шее, как расширяются зрачки.

— Ступайте, — шаман махнул рукой в сторону выхода. — У вас один лунный круг. Ни дня больше.

Я развернулся, чтобы покинуть пещеру.

Сзади хрустел снег под ногами Алекса, хрипело его дыхание, пульсировала его мысль: «Соберу их, а потом посмотрим».

Впереди был серый свет полярного дня, вертолет, Мария, Кайл, Роман…

И тридцать дней, которые решат всё.

— Полетели к Тойону, — бросил я Алексу и обернулся волком.

Хруст снега позади меня участился.

Глава 27. Марк

Вертолет шел на восток. Серое небо сливалось с землей и было таким плотным, что казалось, мы летим сквозь вату. Я сидел у иллюминатора, смотрел вниз, но видел только ее лицо — милое, родное, с невинной улыбкой на мягких губах.

Охранники расположились напротив. Кайл уставился в планшет; глаза его скользили по экрану, не фокусируясь: он думал не о маршрутах, а о том, что будет, если мы не успеем, и не переставал корить себя, что оставил Милану. Роман сидел, скрестив руки. Я чувствовал, как под маской его спокойствия гудит напряжение, готовое в любой момент превратиться в движение.

Мария беззвучно плакала и тоже винила свою беспечность. Я запретил ей рыдать при мне. Запретил даже думать, что Милана исчезла, и вспоминать Унгари, поэтому она старалась не попадаться мне на глаза, но я видел, как она искренне страдает.

Азаров устроился через проход. Он сжимал челюсти так, что зубы скрипели. Я слышал мысли каждого, и они мне не нравились: слишком много страха, сомнений и слишком мало веры в то, что мы делаем. А мне нужна была вера — хотя бы капля.

Внизу показались горы. Не такие, как во владениях Нойда, — там они поражали величием. Здесь же они низкие, приземистые, поросшие лесом. Туман полз по склонам, облизывал возвышенности и скрывал вершины, словно не хотел, чтобы кто‑то разглядел, что прячется наверху.

Я смотрел на них и думал о том, к кому мы летим…

Улу Тойон — глава верхних абасов. Могущественное божество. Дух. Не друг и не враг, а нечто большее. От него не спрячешь ложь и слабость. Мы уже встречались с его нижней породой — Харги и его слугами. Та битва едва не убила нас с Миланой, и я до сих пор чувствовал на коже остроту их когтей. А теперь сам летел к господину верхнего мира якутских духов просить о помощи.

Улу Тойон… Судья. Жестокий, но честный. С ним нельзя торговаться: он не принимает сделок, построенных на хитрости. Ему можно только предложить выбор. Опять выбор… Кажется, этот процесс преследует меня с самого рождения, тянется за мной и каждый раз требует всё более высокую цену.

Вертолет пошел на снижение, задрожал, будто и ему было не по себе от того, куда мы направляемся.

— Где он живет? — спросила Мария шепотом.

— Там, где его не найти, — ответил я. — Пока сам не захочет.

Винты замедлились. Вертолет сел на крошечную площадку между скалами, запорошенными снегом.

Я толкнул дверь. Остальные вышли следом.

Вокруг камни, лес, туман и запах. Тяжелый, как в пещере Нойда, но другой, с привкусом сока можжевельника и чего-то сладковатого.

— И где он? — Алекс огляделся.

Неожиданный голос пришел ниоткуда и отовсюду сразу. Заполнил округу и отдался в артериях грозным рокотом.

Туман перед нами дрогнул, словно его раздвинули невидимые руки.

Тойон двигался медленно, и пространство вокруг него менялось. Снег под его ногами не скрипел, а таял, обнажая сухую землю. Воздух дрожал, как над костром, хотя вокруг стоял мороз. Это дрожание искажало силуэт божества, делало его нереальным, словно он пришел из другого мира.

Воротник его кухлянки был поднят, мех сверкал инеем. Длинные седые волосы падали на плечи. Вплетенные в них ленты из кожи и бисера тихо позвякивали. На груди висела гривна с подвесками из клыков и когтей пяти животных: медведя, волка, орла, рыси и ворона. Последняя птица — воплощение Тойона, опора.

На широком, морщинистом лице ярко выделялись светло-серые, почти белые глаза. Они смотрели на меня в упор. В них не было сочувствия, укора, жалости — только внимание.

В правой руке он держал длинную нефритовую трубку. Из нее вился дым — тонкий, полупрозрачный, с резким запахом паленого можжевельника.

Улу Тойон остановился в трех метрах от нас и обратился ко мне:

— Вожак, ты привел того, кто жаждет твоей гибели и ложа твоей женщины.

Алекс дернулся и усмехнулся:

— Я не хочу его смерти. Я хочу ее. Разница все-таки есть. Поэтому и помогаю.

— Помогаешь? — Тойон склонил голову. — Или стремишься урвать то, что не смог взять силой?

— Урвать? — Алекс шагнул вперед. — Я не получу ничего, если она умре...

— Довольно, — оборвал Тойон.

Алекс замолчал на полуслове. Я видел, как он пытается открыть рот, но не может. Кровь отхлынула от его лица, он невольно сомкнул губы.

Тойон повернулся ко мне.

— Твой племянник не ведает терпения. Не ведает умения слушать. Не ведает искусства проигрывать. Но он любит ее, и я это зрю.

Абас махнул рукой — Алекс выдохнул, схватился за горло, но больше не говорил.

— Идемте, — сказал Тойон и развернулся.

Мы шли долго.

Мгла сгущалась, редела, снова сгущалась. Я перестал ориентироваться через пять минут, через десять — потерял чувство времени. Иногда из тумана выступали замшелые, покрытые наскальными рисунками камни. Иногда — деревья. Стволы скрученные, корявые, будто их вывернули из земли и посадили обратно другой стороной.

Иногда появлялись фигуры. Едва заметные, высокие, тощие, в лохмотьях, или низкие, коренастые, с ветками вместо рук. Я видел их краем глаза, но стоило повернуть голову — они исчезали.

— Кто это? — прошептала Мария.

— Духи, — ответил Тойон не оборачиваясь. — Те, кто живет дольше, чем люди, оборотни… чем всё на этой земле.

Кайл и Роман двигались молча. Я чувствовал их напряжение, опасение, но они держались, готовые вступить в битву в любой момент. Моя стая не из робких.

Наконец туман расступился, и мы оказались на краю пропасти.

Внизу белела пустота, уходящая в бесконечность; в трех шагах от обрыва стоял старый чум. Кожа на жердях почернела от веков и дыма, но держалась крепко. Меховые шкуры, покрывавшие его, словно вытерлись тысячелетиями.

Рядом горел костер, но дров я не видел. Огонь лизал воздух и не давал тепла. Я подошел ближе: языки пламени были белыми, почти прозрачными, только у основания тлели багровым цветом.

— Садитесь, — Тойон указал на плоские, отполированные камни.

Я опустился напротив божества. Кайл с Романом расположились по бокам, готовые закрыть меня собой. Алекс — наискосок, Мария рядом.

Тойон затянулся трубкой. Дым вырвался из мундштука и, не рассеиваясь, поплыл по воздуху, складываясь в узоры и фигуры. Я смотрел, как из белого пара рождаются лица. Их было много. Потом появились образы. Дальше — сцены. Битва. Волки. Женщина с животом. Ребенок…

Дым распался. Тойон выпустил последнюю струю в небо и положил трубку на колено.

— Ты хочешь, чтобы я укрыл твой кров от чужих глаз.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Да, — ответил я.

— Знаешь цену?

— Назови.

Тойон не ответил, лишь посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Пространство под его лицом задрожало. Пальцы, лежавшие на трубке, медленно шевельнулись. Костяшки хрустнули сухо, отрывисто, как ломаются в мороз ветки. Обруч на груди дрогнул, подвески из клыков и когтей тихо звякнули, соприкоснувшись друг с другом. Я заметил, что ворон на гривне повернут клювом вниз. Секунду назад он смотрел вверх.

Волосы абаса колыхнулись. Вплетенные в них ленты зашуршали, будто по ним пробежали чьи-то пальцы. Я учуял, как Мария опасливо задержала дыхание.

Тойон медленно перевел взгляд на Алекса.

Гривна звякнула снова, только громче и резче. Я успел заметить, как когти на подвесках качнулись в сторону племянника, будто взяли след. Волосы Тойона шевельнулись во второй раз.

Алекс побледнел. Его кадык дернулся, но он промолчал.

Абас закрыл глаза, медленно провел ладонью по гривне сверху вниз. Когти и клыки успокоились. Волосы с лентами легли на плечи как прежде.

Он поднял трубку, затянулся и выдохнул в небо.

— Вы пришли ко мне за подмогой, а сами готовы вырвать друг другу сердца. Зачем мне печься о тех, кто не умеет договариваться?

— Мы договоримся, — сказал я.

— Так ли? — Тойон смотрел на Алекса. — Ты любишь ее, а посему должен просить вожака о помощи. Не меня молить — Велозарова.

— Что?! — Алекс подался вперед.

— Я хочу, чтобы ты перестал быть пустым местом, — перебил Тойон. — Ты ветер, хаос. Но хаос может рушить, а может созидать. Выбирай.

— Я не буду умолять и стоять перед ним на коленях.

— Не надо на коленях, — ответил Тойон. — Молви просто: готов идти с тобой. Не рядом, но заодно. Докажи, что она для тебя дороже вражды.

Я смотрел на Алекса, он — на меня. Во мне говорил лишь бездушный рассудок и расчет. Все эмоции и чувства остались похоронены под грудой опасности, которая нависла над женой с ребенком.

— Ладно, Милана важнее всего. Она не виновата, что беременна от тебя… — выдохнул Алекс. — Велозаров, я прошу твоей помощи.

Слова дались ему тяжело. Я видел, как недовольно дернулась щека.

Улу Тойон молчал и продолжал смотреть на Азарова.

— Мне ему еще и руку пожать? — прохрипел племянник.

— Пожми.

Он поднялся, приблизился вплотную. Протянул ладонь — не глядя, наотмашь.

Знакомая рука. Та, которой он закрывал лицо, когда я бил его сегодня утром. Та, которой он касался Миланы…

Я встал.

Наши ладони сомкнулись сухо, жестко, без лишней силы. Его пальцы чуть дрожали, но не от страха. От ненависти и безысходности. Мне было знакомо это чувство — ломать себя сложнее, чем идти в атаку. Азаров терял гордость, мне же плевать на нее, я мог лишиться жены и ребенка. Во мне остался только страх, что не успею. Я боялся, что она родит без меня и мой ребенок увидит не мое лицо, а чужое небо над Алтаем. Мысли об их смерти я не допускал.

Тойон кивнул.

— Теперь я помыслю о плате.

Он затянулся трубкой. Дым снова поплыл в воздухе, но сейчас не складывался в лица. Он собирался в один образ — маленький, с глазами, в которых горели звезды.

— Когда ребенок явится в мир, — промолвил Тойон, — пусть придет ко мне. Сам. Как будет готов.

— Зачем? — выпалила Мария и сконфузилась: влезать в разговор Тойона она не имела права.

— Я должен научить его тому, что ведают лишь камни, дым и время. Тому, что спасет его, когда нас всех не станет. Хочу быть его щитом, — добавил Тойон.

— Согласен, — выдавил я.

Вспомнилось обещание, данное Эскери: мой ребенок в день своего семилетия должен предстать перед таежным духом, чтобы получить силу. Тогда у меня не было выбора. Сейчас, по всей видимости, его тоже нет.

— Согласен, — эхом отозвался Алекс, будто спросили и его.

Тойон поднялся. Поправил воротник кухлянки, переложил трубку в левую руку.

— Тогда ступайте. Времени — по самую пяту.

Он шагнул от костра, но остановился.

— Оборотни должны собраться у твоего дома через один лунный круг. Пока твоя жена под защитой леших и урулов, но прятать дольше месяца они ее не смогут. За ней уже послали Охотников Севера.

Я сжал зубы. Белые гонцы… Я слышал о них. Слуги Создателей. Бесшумные, невидимые, они берут след и никогда его не теряют. Их отправляют только за теми, кто приговорен Первородными к смерти.

— Едва соберешь в кулак кланы, ступай за ней. К себе на Становой вези. Я накрою ваш кров пологом из утренней мглы. Моей силы хватит до срока, то бишь до родов. А как дитя явится в этот мир, ни Земля сырая, ни Хаос бездонный не посмеют перешагнуть черту. Ибо никто не ведает, какая сила затаилась в младенце. Будем надеяться, что они, древние, оробеют и отступят.

Он посмотрел на меня. В глазах — ни страха, ни надежды, лишь глубокая усталость.

— Мои вороны будут чертить круг над тайгой, над самой макушкой сосен. Скопишь оборотней — они узрят знак, и я приду. Не мешкай, ибо время — не река, а лед под ногами: трещит, но не ждет.

Улу Тойон развернулся и пошел в туман. Белая пелена сомкнулась за его спиной, поглотила, оставив только сизый дымок от трубки. Он повисел немного в воздухе и растаял.

Глава 28

Вертолет опустился на площадку перед домом около четырех утра.

Азаров зашипел, когда его ноги коснулись земли. Он плюнул на снег. Запахло кровью. Значит, внутреннее кровотечение еще не остановилось.

Мария, Кайл и Роман остались на улице: им было приказано идти в стаю. День будет сложным, пусть отдохнут перед бурей.

В доме царила тишина. Я прошел в гостиную, опустился в кресло у камина. Глаза закрылись сами, веки налились, в висках противно барабанил пульс.

Алекс застыл у дверей. Я чуял, как он прислонился плечом к косяку. Слышал его мысли и дыхание.

— Что будем делать? — хрипло выдавил он.

— Пока не знаю.

— Ты вожак. Должен знать.

Я взглянул на него. Он стоял ссутулившись, прижимая руку к ребрам. Губа разбита, левый глаз заплыл, но смотрел Азаров прямо. Ждал моего ответа.

— Тойон дал месяц на сбор кланов, — сказал я. — Ты сам слышал.

— А если не соберем?

— Соберем.

Я поднялся. Прошел на кухню к барной стойке. Достал бутылку виски, налил себе. Поставил второй стакан рядом, наполнил и приблизил к краю.

Алекс двинулся следом, но завяз в дверном проеме.

— Иди сюда, — позвал я. — Стоять друг против друга и орать мы уже умеем, надо научиться разговаривать.

Он помедлил. Отлепился от косяка и подошел к стойке осторожно, будто ожидая удара. Взял стакан и медленно покрутил в пальцах.

— Завтра ты летишь к лугару, — начал я. — У Дюблана сильный клан. Во время последней встречи мы с ним поклялись убить друг друга, если наши пути пересекутся, поэтому полетишь договариваться ты. Мне он точно откажет.

— Дюблан и мне не доверяет.

— Но ты ему нужен. Ты живое доказательство, что у рода чистокровных Велозаровых есть будущее, а значит, между нашими кланами возможно мирное существование. Он не откажется встретиться.

— А если откажется?

— Подкупишь. Посулишь земли на границе с его территорией, мои активы. Скажешь, что я беру свои угрозы обратно. Лишь бы он прилетел.

Алекс хмыкнул. Снова взял стакан, но пить не стал. Только пригубил и закашлялся. Кровь брызнула на тыльную сторону ладони. Он вытер ее о штанину и сделал вид, что ничего не случилось.

— Лугару — это полдела. Буда. Йови. Их кланы разбросаны по пяти континентам. Ты хочешь, чтобы я объехал весь мир за месяц?

— За неделю. Я хочу, чтобы ты сделал это за неделю.

Алекс провел пальцем по краю стакана, собирая капли.

— Что могу им обещать?

— Всё, о чем попросят. Всё, что я смогу отдать, и то, что не смогу.

— А если захотят тебя сместить? У некоторых давно руки чешутся.

— Пусть приезжают и пробуют, — я допил виски, — но сначала помогут спасти жену с ребенком. А потом я готов обсудить остальные моменты.

Алекс поднял взгляд и уставился на меня. В глазах все еще плескалась ненависть, но теперь к ней примешивалось удивление, граничащее с пониманием.

— Ты идиот, — сказал он.

— Знаю.

— Она могла быть моей.

— Могла. Не стала.

Азаров выпил залпом виски. Поставил стакан с такой силой, что стекло звякнуло о столешницу.

— Я ненавижу не тебя, — бросил он, — я ненавижу себя за то, что ушел, позволив ей забыть. За то, что ты оказался рядом, когда меня не было.

Он отвернулся к окну. Я смотрел на его напряженные плечи, на руки, сжатые в кулаки.

— Завтра вылетаешь, — сказал я. — Мария с тобой. Она знает многих. Откроет двери в дома, где тебя не ждут. Вернешься с теми, кого сможешь уговорить.

— Много их?

Я подошел к бару, взял карту. Разложил на столе. Провел пальцем по точкам, где было отмечено местонахождение кланов.

— Достаточно.

— А ты что будешь делать? — поднял бровь Алекс.

— Позвоню верфольфам и тем, кто держит нейтралитет.

— Они не придут.

— Придут. Скажу, что речь о выживании всех оборотней. О том, что Хаос явится и за ними.

— Разве это правда? — Алекс усмехнулся, но уже без злости. — Ты врешь, чтобы спасти свою семью.

— Да, вру. Потом разберусь. Сейчас другая задача.

Он молча смотрел на карту — на точки, которые я обводил красным.

— Палаточный город нужно развернуть. На западной стороне хребта ровная площадка. Прилетят не все сразу, но места должно хватить на несколько тысяч.

— Ты серьезно? Несколько тысяч? — удивился Азаров.

— Я не знаю точную цифру. Но им нужно где-то жить, есть, спать. Займусь пока этим.

Племянник убрал руку со стола и посмотрел на меня.

— Уверен, что у нас получится?

— Нет.

Я обошел стойку, рывком открыл холодильник. Достал лед с такой силой, что два кубика упали на пол и укатились под шкаф. Завернул лед в полотенце, скомкал и бросил племяннику.

— Приложи к ребрам. Сегодня вылетаешь.

Азаров поймал холодный компресс на лету, прижал к боку. Скривился. Поморщился не столько от боли, сколько от моего приказа.

— И что потом?

Я снова повернулся к карте, обвел ручкой Алтай и поставил восклицательный знак.

— Через месяц заберу жену, будем сидеть под куполом Тойона. Ждать, когда родится ребенок, который нас спасет.

Алекс молчал. Глядел в стол и медленно водил пальцем по его краю.

— Ты правда в это веришь?

— Верю.

Азаров вздохнул, бросил лед в раковину. Тот гулко ударился о нержавейку и рассыпался в крошку.

Я посмотрел на его спину, на два пустых стакана, бутылку виски и впервые за три дня почувствовал дикую, обреченную беспомощность. Когда понимаешь невозможность выполнения задачи, ты бессилен, мелкая сошка в руках вершителей судеб.

Я абсолютный ноль.

В груди звенела пустота, тишина, и разливался молчаливый вой.

Глава 29. Марк

Кайл спал на улице возле веранды.

— Поднимай стаю, — сказал я. — Надо построить палаточный город на западном склоне. Три тысячи мест. Продовольствие, вода, спальники. Медицинский блок. Связь…

Охранник кивнул, разлепил ресницы и произнес:

— Три тысячи — это много.

— Знаю.

— А если придет больше?

— Значит, будем расширяться.

Кайл сбросил остатки сна, достал телефон. Я слышал, как за спиной загудели его первые звонки, как он коротко и отрывисто давал команды: «Сворачивай склад. Бери всё. К восьми утра быть на месте».

К десяти часам перед домом стояли грузовики. Роман встречал их на крыльце. В руках планшет. Стая работала так, как умеют только волки — без лишних слов, без суеты, с молчаливой слаженностью, которая вырабатывается годами совместной охоты.

Оборотни привозили и разгружали палатки, ставили их, расчищали территорию. Я смотрел из окна кабинета, как на западном склоне, ровно на том месте, которое указал утром, вырастают ряды серого брезента. Первая линия. Вторая. Третья…

Строительную технику обещали доставить грузовыми вертолетами завтра. Одна группа оборотней таскала ящики с консервами, вторая проверяла генераторы, третья натягивала тросы для освещения. Без спора, без командирского окрика. Просто делали, потому что так надо.

К полудню я успел переговорить с тремя вожаками.

Первый — Ульф из Норвегии — слушал молча, потом сказал: «Подумаю». Я знал Ульфа двадцать лет и понимал: если он говорит «подумаю», значит, отказывается.

Я нажал:

— Ульф, речь идет о выживании. Всех нас.

— Ты всегда так говоришь.

— Прилетишь?

— Подумаю.

Он положил трубку. Я набрал номер следующего.

Жестокий и немногословный степной вожак Азамат из Казахстана выслушал не перебивая.

— Твой племянник будет у меня?

— Да.

— Я его не люблю.

— Он не просит любви.

Азамат хмыкнул.

— Приеду. Посмотрю, — ответил он и отключился.

Эрик с Тибета поднял трубку лишь к вечеру.

— Велозаров, — ответил сонный, хриплый голос, — ты мне надоел.

— Эрик, я...

— Знаю, что ты скажешь, — перебил он. — Слушай сюда: я не полезу в ваши разборки. У меня своя территория, свои проблемы. Ребенок твоей женщины — твой ребенок, не мой. Понял?

Трубка запищала короткими гудками.

Я отложил телефон. Посмотрел на экран. Ответили трое, остальные молчали или обещали перезвонить. Или просто сбрасывали.

В десять вечера я понял, что больше не могу сидеть в кабинете. Глаза слипались, цифры на бумагах плыли, телефон в руке казался чугунным. Я отодвинул кресло и вышел на улицу.

Мороз ударил в лицо, и стало легче. Небо над хребтом давно налилось чернотой, глухая тьма давила на плечи, но тело требовало движения. Внизу от палаточного городка шел свет прожекторов; пять линий брезента выглядели как огромные яркие панцири, распластавшиеся по склону.

Кайл с кем-то спорил у грузовика с продовольствием. Я слышал, как он жестко отрезал: «Мясо должно быть свежим! Консервов достаточно. Найди. У тебя час».

Ветер тянул с запада аромат сосен. Я посмотрел в ту сторону. Там за чернотой, где-то далеко-далеко, была она. Разговаривала с нашим ребенком или спала. Или плакала. Я не знал. Я ничего не знал.

— Солнышко, держитесь, — прошептал я, глупо надеясь, что она услышит. — Делаю всё, что могу. Только держитесь…

К утру дозвонился Бьорну — вожаку вервольфов из Канады.

— Ты мне нужен, — сказал я без предисловий.

— Для чего? — прорычал Бьорн.

— Для драки. Самой большой в твоей жизни.

— С кем?

— С Землей и Хаосом.

— Шутишь? — ответил Бьорн после паузы.

— Нет. Они хотят убить моего ребенка, считают его опасным: он может покачнуть их придуманный баланс. Если мы не объединимся, убьют всех. Тебя тоже, потому что и ты часто нарушаешь равновесие.

— Понял. Посмотрим.

— Смотри быстро. У нас месяц.

***

Меня вырубило внезапно. Мозг требовал перезагрузки — голова опустилась на сложенные руки, бумаги прилипли к щеке, телефон выскользнул из пальцев. Очнулся через полчаса. Шея затекла, во рту сухо, в висках вибрирует пульс. Я вышел на крыльцо, скинул рубаху. Холод приятно обжег кожу, мышцы свело — то что нужно для возвращения в реальность. Я коснулся перстня.

Зверь вышел из меня рывком, ломая кости и распарывая кожу. Я любил это чувство, когда мир становится острее, запахи бьют в ноздри, каждый мускул наполняется силой. Когти впились в наст, снег брызнул из-под лап.

Я рванул вверх по склону.

Сугробы разлетались комьями, ветер свистел в ушах, деревья мелькали черными стволами. Ноги бежали сами, потому что тело не умело ждать, не могло сидеть в четырех стенах, когда она там одна, беременная, в опасной ловушке. Мысли проносились каруселью, перемешивались, рассыпались и снова пытались выстроиться в логичную картину.

Алекс должен привезти кого-то… или не привезти. Из головы никак не выходила его мысль, точнее его воспоминание об их разговоре с Терезой.

Оно скользнуло по поверхности — не спрятанное, не защищенное: «Тереза сказала, что это мой шанс». Он думал об этом, когда шел на встречу к Милане на Унгари. Азаров считал, что она, Тереза, подвела его к этой встрече. Намекала, толкала.

Зачем?

Я бежал быстрее, дыхание рвало грудь. Не верилось, что тетка планировала разлучить меня с беременной женой. Алекс мне не соперник. Тереза — сильный телепат, она должна была это чувствовать. Но я помнил ее слова о чистой крови Алекса. Хотела отдать ему место вожака здесь? В моей стае? Не посмела бы.

Что-то не сходилось.

Я выскочил на гребень горы, остановился. Подо мной лежала тайга — черная, бескрайняя, укутанная снегом.

Жаль, что не мог заглянуть Терезе в голову. Тетка была закрыта плотно, намертво, как опытный телепат, который знает, как защищаться. Но что ей скрывать? Здесь не стыкуется, я чувствовал нутром. Разберусь позже. Сейчас не до нее.

Надо собрать кланы, позвать Тойона и рвануть за Миланой.

Вот бы увидеть ее всего на минуту, обнять, успокоить. Я бы не останавливался. Бежал через горы, тайгу, преодолел бы тысячи километров. Изодрал бы легкие, но добрался. Лешие, как и Тойон, от третьей силы. Я им верил. Но как же жаль, что у них нет телефона. Услышать бы одно ее слово…

Я посмотрел на небо.

Долгий, тоскливый вой разорвал ночь. Он прокатился по склонам, прошелся по скалам и потерялся в тайге. В сооруженном городке кто-то вышел из палаток и поднял голову, взглянув на гребень. Я видел их — маленькие фигурки из моей верной стаи. Они слышали мой рев. Понимали, что вожак тоскует.

Я спустился через несколько часов. В спальню не поднялся — знал, что не усну. Прошел в кабинет и снова сел за стол.

Йови из Австралии согласились на второй минуте разговора. Им всё равно, за кого драться, лишь бы драка была, но они не знали, с кем предстоит сражаться в этот раз, а я не сказал. Я слышал в трубке их голоса — молодые, злые, голодные до крови. «Приедем, — крикнула Варра, их вожак. — Скоро. Встречай». Она бросила трубку.

Буда из Африки молчали. Я звонил сотни раз на разные номера.

Вечером ответил старик, который несколько минут громко дышал в трубку, а потом тихо проскрежетал:

— Ты тот, кто сделал ребенка женщине, которую нельзя было трогать?

— Да.

Он вздохнул и отключился. Больше они не отвечали.

Вожак племени кафтар из Индии подошел к телефону через несколько дней.

Мелодичный голос на том конце связи тихо протянул:

— Приедем, если заплатишь.

— Чем? Сколько? — спросил я, глядя в окно на палаточный город, который разросся до четвертой линии.

— Кровью. Твоей кровью.

— Приезжайте. Отдам.

В трубке прозвучало короткое:

— Будем.

Я выдохнул и посмотрел на свои руки. На бинты, которые Кайл сменил утром. На костяшки, которые уже начали заживать, чтобы сегодня вечером снова превратиться в месиво.

Самое тяжелое было не в переговорах. В тишине.

Когда день замолкал и не оставалось ничего, кроме стен, бумаг и темноты за окном, я выходил на крыльцо и смотрел в морозное небо. Вдали шумел ветер, под ногами хрустел снег.

— Родная, — шептал я, — потерпи немного… Только держитесь там.

Я стоял, вцепившись в перила, и ждал. Вдруг хоть что-то прорвется, и я услышу ее голос, мысль, запах. Иногда казалось, что я чувствую ответ — тепло, которое поднималось из груди и разливалось по ребрам.

Иногда — ничего. Просто ветер и тишина, медленно сводящая с ума.

Я спускался в подвал. Лампы дневного света выхватывали из темноты боксерскую грушу, стойку с бинтами. Здесь пахло потом и старой кровью.

Я срывал бинты и бил.

Груша принимала удары тяжело, глухо: я давно залил ее бетоном. Кулак входил в мешок, бетон крошился и отдавал вибрацией в запястье, локоть, плечо.

Первый десяток ударов — боль в костяшках, острая, как порез. Второй десяток — тупая, разлитая, пальцы начинают неметь. Третью сотню уже не чувствуешь, просто бьешь, потому что тело помнит приказ: надо бить.

Я лупил по груше, пока суставы на пальцах не превращались в кровавое месиво. Потом заматывал их наспех бинтами, затягивал зубами узел и начинал снова.

— Ты себя угробишь, — сказал Кайл однажды. — На часах пять утра.

Я не слышал, как он спустился с кружкой кофе в руках и прислонился к стене.

— Зато не думаю. — Я ударил еще раз.

— О чем?

Удар. Еще.

— О том, что я приманка, которая ничего не делает, только трезвонит по телефону и ждет, пока другие работают.

— Ты делаешь больше, чем кажется, — Кайл отлепился от стены, подошел ближе, — ты собираешь армию. Даешь им цель.

— А если не соберу?

Я остановился. Боксерский мешок качнулся и замер. Бинты на руках пропитались кровью, на пальцы налипли нитки.

Кайл посмотрел на меня пристально и долго:

— Соберешь. Ты не умеешь проигрывать.

Я усмехнулся. Подошел к груше, уперся в нее лбом.

— Иди спать, Кайл. Завтра тяжелый день.

— А ты?

— Еще потренируюсь.

И я снова бил. Бил до изнеможения. До дрожи в мышцах, когда ноги подкашиваются, а руки висят хлыстами. До момента, когда тело переставало чувствовать боль, а голова — думать. Тогда я шел наверх, умывался ледяной водой, смотрел в зеркало на чужое лицо, синяки под глазами и падал в кровать. Проваливался в сон — черный, без сновидений и единого проблеска, чтобы через час начать всё сначала.

Глава 30. Марк

Первыми прилетели финны. Тяжелый рев винтов их вертолетов был оглушительным — не спутаешь ни с чем. Машины шли низко, почти касаясь лыжами верхушек сосен, и от этого казалось, что они не летят, а ползут по кромке леса, раздвигая пространство стальными лопастями. Три машины… Нет, четыре. Последняя отставала, едва заметная в белесой дымке. На миг почудилось, что они столкнутся в вихре снега. Но нет, пилоты знали свое дело: слаженно, без суеты, они выровняли строй, и четвертый борт плавно скользнул в сторону.

Первая машина опустилась на площадку перед домом, взметнув снег до самой крыши. Белая пелена накрыла крыльцо, на мгновение скрыв округу. Из чрева вертолета высыпали оборотни в грубых шерстяных свитерах, с короткими стрижками, с лицами, обветренными балтийским морем и холодом. Ни суеты, ни лишних движений, привычные к суровым условиям и к бою. Они двигались с собранной легкостью, каждое действие выверено до миллиметра.

Второй и третий вертолеты приземлились рядом почти синхронно. Финны шли молча, организованно, без единой команды: кто-то сразу брал под контроль углы, кто-то сканировал окрестности, кто-то застывал неподвижной тенью у борта.

Четвертая машина села в стороне, чуть поодаль от основного скопления. Из нее сначала вышли охранники, высокие, плотные, с настороженными взглядами. Они мгновенно пробежались по двору, отмечая детали. Следом выступил вожак.

Куртка нараспашку, скуластое лицо с тяжелой челюстью и светлыми глазами, в которых читалась спокойная уверенность лидера, привыкшего отдавать приказы и наблюдать, как их исполняют. На мизинце правой руки красовался перстень из моржовой кости с вырезанным волчьим профилем.

Я стоял на крыльце с кружкой чая. От нее поднимался густой пар, застилая воздух полупрозрачной дымкой. Сквозь нее я смотрел, как вожак финского клана идет ко мне. Его шаги были уверенными, но неторопливыми. Он не спешил, будто хотел, чтобы каждый в этом дворе успел осознать его присутствие.

Эйнар перешагнул ступени, остановился в нескольких метрах и засунул руки в карманы, слегка ссутулив плечи — поза расслабленная, обманчиво безобидная. Его стая, рассыпавшаяся по двору, притихла, наблюдая за нами. В их мыслях читалось то же, что и у вожака: «Мы прилетели. Покажи, чего стоишь».

Эйнар перевел взгляд с меня на кружку, задержался на моем лице, потом снова на кружке. Он ждал, что я отвлекусь, что пар собьет мое внимание, что я хоть на секунду потеряю нить. Но я не отвлекся. Стоял спокойно, не сводя с него глаз.

— Слышал, Велозаров, — начал он, с отчетливым финским акцентом растягивая слова, — ты теперь на коленях ползаешь?

Я не ответил. Смотрел на него сквозь пар спокойно, без угрозы, позволяя тишине говорить за меня.

Эйнар моргнул первым. Его кадык чуть дернулся и замер, словно вожак сам не ожидал, что пауза затянется так надолго.

Он сделал шаг назад, неловко споткнулся о ступеньку, тут же выровнялся, будто пытаясь скрыть оплошность, и выдавил:

— Я пошутил.

— Я понял. Располагайтесь. Кайл отведет.

Охранник шагнул вперед, жестом приглашая следовать за ним. Его движение разорвало напряженную тишину, вернув всех к делу.

Эйнар помедлил, затем коротко кивнул своему отряду. Пятьдесят оборотней двинулись за ним слаженным, бесшумным потоком.

— Спасибо, Эйнар, — сказал я негромко, но так, чтобы он услышал. — Первыми прилетели. Я это запомнил.

Вожак не обернулся, но шаг на секунду сбился, и этого хватило, чтобы понять: он услышал.

Финны едва добрались до палаточного лагеря, скрывшись за пологим склоном, когда в небе показался следующий гость. Всего один Ми 8. Машина шла низко, с выключенными опознавательными огнями, словно хищник, крадущийся к добыче, и ее силуэт едва угадывался на фоне свинцового неба.

Пилот опустил вертолет в стороне от финнов. Приземлился мягко, почти нежно. Этот маневр выглядел как проявление уважения к местности или к тому, кто здесь хозяин. Лопасти замедлились с протяжным стоном. Послышался резкий звук открывшейся двери.

Из салона высыпалось около двадцати оборотней. Они двигались быстро, но без суеты, занимая позиции, распределяясь по периметру, будто каждый из них заранее знал свою роль.

Трое охранников — высоких, сухощавых, в черных куртках, с сосредоточенными лицами — заняли позиции так, чтобы контролировать пространство, но не перекрывать обзор своему вожаку. Они стояли неподвижно, как статуи, и в этой неподвижности чувствовалась готовность к любому развитию событий.

Азамат из Казахстана. Я узнал его, хотя видел всего раз. Коротко стриженные черные волосы, глубоко посаженные глаза — темные, почти без белков, отчего взгляд казался особенно пронзительным. Кожа смуглая, с легкой сеткой мелких морщин, говоривших о долгих годах на открытом воздухе. Лицо непроницаемое. Одет в куртку-косуху без знаков отличия. На поясе — старый кожаный ремень с массивной серебряной пряжкой. Никакой показной роскоши, только то, что действительно нужно.

Он взошел на крыльцо пружинистым, бесшумным шагом. Остановился в метре и посмотрел в упор без вызова и дружелюбия. Оценивал быстро и точно, без эмоций.

Он не протянул руку. Я тоже.

— Азамат, — кивнул я.

— Здравствуй, Велозаров. Мы прилетели.

В возникшем безмолвии было слышно, как ветер гонит поземку по ступеням, шурша мелкими кристаллами льда.

— Финны первые? — он чуть повернул голову в сторону склона, где уже скрылись оборотни Эйнара.

— Да.

— Быстрые, — сухо отметил Азамат и закрыл тему, будто дальнейшие рассуждения были излишни. — Алекс здесь? — спросил он после короткой паузы, возвращая взгляд ко мне.

— Нет. Будет завтра.

Вожак чуть склонил голову набок, и скула на его лице дернулась — то ли в раздражении, то ли в усмешке, которую он не позволил себе показать полностью.

— Я не люблю твоего племянника.

— Знаю.

— Но ты позвал, и я приехал, — вожак опустил глаза на мои руки, заметил бинты на костяшках, задержал на них взгляд, чтобы дать понять: он всё видит, потом посмотрел в сторону палаточного городка, где уже начинали дымиться полевые кухни, и добавил: — Где располагаться?

— Роман покажет.

Азамат развернулся, спустился со ступеней, остановился и бросил через плечо:

— В Казахстане говорят: если позвал в беде, будь готов отдать последнее.

— Я готов.

Он резко кивнул, будто принимая мои слова как должное, и пошел за Романом не оглядываясь. Его оборотни подхватились следом, двигаясь за ним слаженной группой.

Я не сказал спасибо. Азамат не из тех, кто ждет благодарности. Он прилетел потому, что сам так решил, а не потому, что позвали. Я это не забуду.

На следующий день вернулся Алекс.

Я изучал в кабинете списки вожаков, которые уже прибыли, согласились или отказались, и тех, кто тянул с ответом. На столе громоздились карты, планшеты, стопка распечаток с пометками. Ручка засохла на третьем листе — я отбросил ее с легким раздражением и устало потер виски, пытаясь собрать мысли в кучу.

Дверь в кабинет открылась без стука — резко, словно ее толкнули плечом. Куртка нараспашку, воротник поднят, вид злой, уставший, с разбитой губой, превратившейся в рваную рану, и гематомой у глаза, которая уже начала темнеть, наливаясь сине-фиолетовым оттенком. Под левым ухом запеклась кровь. Племянник выглядел так, словно его выжали, а потом бросили сушиться на морозе. Отпечаток встречи с кланом лугару. Я прочитал об этом в его мыслях.

— Они согласились, — бросил Азаров, стягивая куртку нервным движением. Он швырнул ее на стул — куртка сползла на пол и обреченно застыла тряпкой на паркете.

— С чего вдруг? — я отложил бумаги и откинулся в кресле, стараясь сохранить внешнее спокойствие.

— Пообещал, что ты будешь на коленях стоять. Лично. Перед каждым.

Алекс смотрел на меня. В глазах был вызов, провокация, дерзость.

Я выдержал паузу. Медленно вышел из-за стола, подошел к окну и сложил руки за спиной, глядя на палаточный город, который жил своей жизнью: дымили полевые кухни, техника тянула новую линию освещения, оборотни двигались между палатками, создавая иллюзию порядка.

— Буду, — сказал я, не оборачиваясь. — Если надо, буду.

Я слышал, как Азаров перевел дыхание, как скрипнула столешница под его кулаками.

— Серьезно? Реально встанешь на колени?

Я повернулся и посмотрел ему в глаза.

— Сделаю всё, чтобы ее вернуть. Встану на колени, отдам что угодно. Мне плевать. Лишь бы родился ребенок и они выжили. Со всем остальным разберусь позже. Убью каждого, кто играл на моих чувствах. Но это потом. А пока на всё согласен.

Я видел, как вздрогнула его щека, как подскочили брови, выдавая удивление. Видел, как дернулся кадык. Племянник пытался найти в моих словах ложь — и не находил.

— Ты не думал, что произойдет, если после рождения ребенка ничего не изменится? Если его силы не хватит, и охота за ним продолжится?

— Думал. Но я верю, что хватит.

Азаров прищурился, сканируя мое лицо и будто пытаясь прочесть между строк. Наконец он кивнул.

— Тогда и я верю. Через час полечу на Тибет. Они не хотели слушать по телефону, но при личной встрече… — Азаров отлепился от стола, прошелся по кабинету, задел плечом стеллаж с картами, чуть не опрокинув стопку папок, и остановился, сжав кулаки. — Пусть только попробуют отказаться.

— Мария с тобой?

— Да.

Я подошел к бару, достал бутылку виски, плеснул немного в стакан и протянул ему.

— Лети и постарайся выжить. Ты мне еще понадобишься.

— Постараюсь, — усмехнулся он. — Ты же без меня не справишься.

Я шагнул к нему, приблизился вплотную.

— Не наглей.

— Не могу. — Он отодвинул виски, развернулся и поднял с пола куртку. — На спиртное не налегай… — донесся его голос из-за закрытой двери.

Я стоял у окна и смотрел, как Азаров пересекает площадку перед домом.

Впервые за долгое время в его голове не было мыслей: он учился их контролировать, учился терпеть, гасить внутренний шторм, чтобы действовать четко и без ошибок.

Я тоже учился — ждать. Ради нее и нашего будущего. А для этого нужно сделать важное заявление. Пора встретиться со стаей.

Глава 31. Марк

Вечер накрыл распадок между деревьями. Я стоял на вершине, где когда‑то выбирал место для стойбища моей стаи, и смотрел вниз, на изгибы реки и дома, прижавшиеся друг к другу. Дым из труб тянулся вверх прямыми столбами. Пахло сосной и жареным мясом — ароматом дома, который теперь казался хрупким. Выше по склону светились огни палаток: первые отряды других кланов уже стягивались. Обратного пути не было.

Внутри ворочалось новое чувство, и я никак не находил ему названия. Раньше хватало одной фразы: «В бой!». Стая отвечала единым согласием, молниеносным подчинением. Сейчас всё иначе. На кону стояла их жизнь.

Снег скрипнул за спиной. Кайл и Роман встали по бокам — не просто охранники, а те, кто делит с вожаком и путь, и ответственность. Те, в ком я уверен: если сорвусь, они удержат.

— Пора, — бросил я и шагнул вниз по склону.

Костер в центре площадки, где жила моя стая, разгорелся, бросая оранжевые отсветы на лица оборотней в человеческом обличье. Я насчитал пятьдесят семь мужчин и женщин — от старейшин, помнивших моего отца, до юнцов, только начавших чувствовать силу. Пятьдесят семь пар глаз, обращенных ко мне; сердец, чье биение я ощущал кровью.

Я вошел в круг света. Пламя лизнуло щеку жаром. В костре треснуло полено — искры рванули вверх.

Кайл и Роман замерли за моей спиной. Я не один, но и не над ними — с ними. Главный среди равных.

Захар стоял в первом ряду — широкий, седой, с руками, помнившими еще сражения моего деда. Чуть в стороне держалась Марфа — старая волчица, в глазах которой читалась древняя сила. Где-то в задних рядах среди молодых я заметил светлые волосы Елисея. Он только начинал нюхать порох, но уже рвался в бой.

Я еще раз посмотрел на каждого из членов стаи.

— Вы знаете, что Милана пропала, — начал я. — Над моей семьей, ребенком нависла угроза.

Молчание. Некоторые кивнули, кто-то опустил глаза. Конечно, они знали.

— Я не буду говорить, что мы идем ее спасать, что вступим в битву. Уверен, вы и так пойдете. Но прежде чем всё это начнется, вы должны понять, что ждет впереди.

Я поднял руку, и наступила тишина.

Глубоко вздохнув, я прикрыл глаза и отпустил ментальную защиту.

Мои мысли раскрылись перед стаей, как дверь, которая никогда не отворялась раньше.

— Тот, кто родится у Миланы, не просто человек или оборотень. Он искра. Первый за тысячи лет ребенок, в котором смешались свет Земли и тьма Хаоса.

По рядам пробежало легкое движение. Я видел, как у многих расширились зрачки, напряглись челюсти. Захар нахмурился, его седая борода качнулась, когда он слегка наклонил голову и посмотрел на пальцы, сжимающиеся в кулак. Марфа не сдвинулась с места, но я заметил, как она изобразила жест, который не показывала с похорон моего отца. Елисей побледнел, но глаза его горели.

Я продолжил мысленно, потому что слова, сказанные сейчас вслух, ушли бы дальше, чем нужно. Их могли услышать Первородные.

— Земля и Хаос, наши создатели, хотят смерти моего ребенка, потому что боятся. Не знают, что он принесет — равновесие или конец их игре.

Кто-то выдохнул. Кто-то, кажется, перестал дышать вовсе.

— Они уже отправили Охотников Севера. Белых гонцов. Их не остановить и не запутать ложными следами. Они найдут Милану через две недели. Моя задача — успеть доставить ее сюда раньше этого срока.Я начал собирать другие кланы. Какие-то из них уже здесь, какие-то появятся позже. Будут те, кто никогда не переступал порог нашей тайги. Они встанут рядом с нами. Но прежде, чем они прилетят, я должен знать: вы готовы?

Я обвел взглядом лица. Пятьдесят семь пар глаз смотрели на меня с покорностью и доверием, но теперь в этом доверии было что-то новое. Они знали правду. Знали, на что идут.

— Не спешите, — сказал я вслух. — Я не приказываю следовать за мной, потому что я вожак и вы обязаны. Я прошу подумать.

Тишина сгустилась.

— Мы можем проиграть. Каждый, кто пойдет со мной, рискует не вернуться. Ваши дети останутся без отцов. Женщины — без мужей. Я не обещаю победы. Обещаю только, что буду с вами.

Костер догорал, угли тлели багровым цветом, бросая на лица красные отблески. В тишине было слышно, как потрескивает лед на ветках, как вверху, в палаточном городке, кто-то перекликается.

И тогда я произнес то, что должен был сказать с самого начала.

— Я люблю Милану и ребенка. Сейчас перед вами не вожак, а оборотень, который просит помочь спасти его семью. Подумайте. Решите. Кто останется — буду благодарен. Кто уйдет — пойму. Эта война не место для тех, кто сомневается.

Я замолчал. Ждал. Слышал, как шевелятся мысли в их головах, как взвешиваются мои слова. Стая, которая всегда без вопросов шла за мной, вдруг получила право выбора, и это право, как ни странно, укрепило их.

Первым вперед шагнул Захар.

Старый волк двигался тяжело, с достоинством. Седина в густой бороде, глубокие морщины у глаз, руки в наколках, которые он делал еще в те времена, когда татуировки значили больше слов. Он подошел, остановился в метре от меня.

— Я помню твоего отца. Он тоже любил, и я всегда шел за ним. А теперь пойду за тобой.

Захар поднял руку, сжал пальцы в кулак, а потом резко разжал жестом, знакомым мне с детства. Клык. Самый древний знак нашей стаи. Готовность рвать врага.

Следом вышла Марфа. Сухонькая, низкая, она не казалась опасной, пока не смотрела в глаза. А взгляд у нее был такой тяжелый и сильный, что даже я предпочитал не лезть к ней в голову. Она не поднимала руку. Посмотрела в упор, кивнула и встала возле Захара.

Из задних рядов вынырнул Елисей. Необстрелянный, горячий, но во взоре уже мерцала искра, присущая настоящим воинам. Он подошел, сжал кулак и резко разжал, почти выбросив руку вперед.

— Клык! — сказал он звонко. — Я с тобой.

И понеслось.

Пятьдесят семь рук поднялись в морозный воздух. Пятьдесят семь кулаков сжались и разжались, как один.

Пятьдесят семь голосов — молодых и старых, мужских и женских — произнесли одно слово: «Клык».

Это слово разнеслось над хребтом и взметнулось к звездам. В палаточном городке повисла тишина. Казалось, даже костер на миг притих, не смея потревожить этот древний звук.

Я стоял, смотрел на стаю и внутри, глубоко-глубоко, чувствовал тепло, которого не ощущал с того самого дня, когда исчезла Милана.

— Спасибо, — склонил я голову.

Они этого заслужили.

Я двинулся к дому, где меня ждала груша для бокса и долгая ночь. У порога остановился, оглянулся.

Там была моя опора — верная стая и приглашенные кланы оборотней. А где-то далеко-далеко на Алтае в унисон с моим билось любимое сердце. И это придавало сил.

Глава 32. За десять дней до описываемых событий

Через несколько часов пути вьюга перестала злиться. Она всё еще выла, срывала капюшон, но ее скандальная натура утихала, будто кто-то сверху погладил бунтарку за ухом, как бездомного щенка на обочине.

Вдали показались сосны, настолько высокие, что их макушки уходили в небо. Между стволами струилось мерцание, словно лес светился изнутри.

— Сюда. — Белобок свернул с тропы.

Мы двинулись за ним. Дима поддерживал меня под локоть, потому что я уже не столько шла, сколько переставляла ноги по инерции. Живот тянул вниз, спина ныла, но я молчала, не переставая придумывать план, как послать весточку Марку. Дед Корень наотрез отказался сообщать оборотню мое местонахождение, пока албасты не узнают, кто стоит за белой мглой. Я была вынуждена согласиться. Чужой край — чужие правила.

— Долго еще? — спросил Орлов.

— Почти пришли.

Белобок раздвинул ветки кедра, и мы оказались перед стеной. Обычной каменной стеной, поросшей мхом.

— Тупик? — удивился Дима.

Белобок усмехнулся. Провел рукой по мху, и камень дрогнул, пошел рябью, открывая проход.

— Заходите.

Я ожидала увидеть сырую, холодную пещеру с капающей с потолка водой, но очутилась в огромном теплом зале. Стены в нем… дышали. Тысячи мельчайших корешков, тонких, как нити, пульсировали в толще камней мягким золотисто-бурым светом и переливались. Где-то вспыхивало ярче, где-то затухало, и возникало ощущение, что мы находимся внутри громадного живого спящего существа. Сверху свисали огромные корни. Они сплетались в причудливые узлы, похожие на застывшие молнии. Кое-где с них срывались капли мерцающей влаги и падали в крошечные чаши из скорлупы кедровых орехов, расставленные вдоль стен. Каждая капля отзывалась тихим, почти неслышным звоном, словно лес перебирал струны.

Воздух пах кедровой смолой. Этот аромат окутывал, проникал в легкие, согревал изнутри и дышал в унисон с моим телом.

Я стянула пуховик, бросила его у входа. Брюки и дутыши промокли насквозь, ноги онемели от холода, и мокрая ткань только усиливала противное ощущение. Я сняла их, оставшись в длинном шерстяном свитере, и с облегчением поставила босые ступни на ковер изо мха.

Он рос не сплошняком, а замысловатыми узорами, образуя мягкие дорожки и круглые островки. Ноги утопали по щиколотку, и каждый шаг отдавался пружинистым толчком.

В центре зала росло дерево. Старый кедр, такой огромный, что его ствол не обхватили бы и пятеро. Могучие ветви уходили вширь и вверх, корни оплетали гигантский валун, на котором...

— Это же постель? — выдохнула я.

На валуне находился толстый слой мха, прикрытый шкурами. Настоящая лежанка. Рядом с ней притулились несколько пней вместо стульев, грубо сколоченный стол и очаг из камней, в котором потрескивал огонь. Дым уходил не вверх, а втягивался в корни дерева. Они то раскрывались, то смыкались, как жабры.

— Дом, — улыбнулся Белобок и поправил зеленую прядку в волосах. — Ваш на время.

Я обернулась к нему и благодарно улыбнулась:

— Спасибо.

Он мотнул головой и исчез за каменной стеной.

Мы остались с Димкой вдвоем.

— Ну что, — сказал Орлов, скидывая рюкзак, — будем осваиваться?

— Да, — кивнула я, проводя ладонью по своей новой кровати.

И мы осваивались. В сердце Алтая, под защитой древнего леса.

Я просыпалась от теплого света, который пульсировал в такт моему дыханию. На третий день заметила: когда я спокойна, корешки в стенах горят ровно, золотисто. Когда тревога подкатывает к горлу, они меркнут, уходят в полумрак, словно сам лес убаюкивает меня. А во время моего смеха по стенам пробегают быстрые оранжевые вспышки, похожие на светлячков.

Я проваливалась в мох на лежанке, как в облако.

Димка спал справа от очага, на таком же валуне, только поменьше, прикрывшись своей курткой и парой шкур, которые лешие принесли на второй день. Он храпел — тихо, по-мужски, иногда разговаривал во сне.

Остальное пространство заполняла пульсирующая тишина.

Каждое утро я вставала первой. Живот не позволял спать подолгу. Дима еще досматривал сны, а я ходила по залу, разглядывая стены. Корешки, выпирающие из камня, были разной толщины. Самые тонкие — почти как волосы — легко поддавались пальцам. Я расчесывала их, распутывала узлы, а потом заплетала в косички. Маленькие, аккуратные, как детские калачики на макушке.

— Ты чего это? — спросил Димка, увидев, как я укладываю очередную косичку в замысловатую корону вокруг корня-толстяка.

— Варганю прически, — хихикнула я, не оборачиваясь. — Рукам нужно чем-нибудь заниматься. К тому же мне это нравится, да и корням вроде бы тоже.

К концу первой недели стена слева от лежанки была заплетена в сплошную сложную прическу — с узлами, венками и даже с чем-то похожим на пальму. Корешки не сопротивлялись, а наоборот, тянулись к моим пальцам.

Белобок, увидев это, долго молчал, потом улыбнулся и сказал:

— Лес тебя полюбил и запомнил. Это будет твой узор.

Ежедневно на нашем столе появлялись новые травы. Лешие приносили их вместе с лепешками и сушеными ягодами. Сначала я просто заливала сухие стебельки и листья кипятком, пила горьковатый отвар и морщилась, а потом начала экспериментировать и смешивать.

К восьмому дню научилась делать изумительный чай: щепотка сушеного багульника, три листа смородины для кислинки, одна шишечка карликовой сосны, которая давала мягкую смолистую сладость, особенно если ее чуть надломить перед заваркой. Горсть иван-чая, как память о лете, и главное — лепестки синего цветка, который лешие называли «слеза озера». Полупрозрачные лепестки опадали на дно кружки и окрашивали чай в почти светящийся бирюзовый цвет.

Я заваривала сбор в глиняном горшочке и подогревала его на углях из очага. Настаивала ровно столько, сколько длилась одна песня — та, что я напевала себе под нос.

— Вкусно… — Дима прихлебывал осторожно, закрывая глаза. — И как называется этот синий чай?

— Не знаю. Назову его «Любовь».

Потому что каждый глоток отдавал одновременно горечью и надеждой вернуться к Марку.

Чтобы хоть как-то развлечься, мы начали придумывать представления.

— Пока не одичали окончательно, давай ты будешь петь, а я танцевать? — предложил Димка.

Я согласилась. Пела всё, что помнила: детские песенки, походные гимны, даже колыбельные для малыша — тихие, тягучие, с протяжными гласными. В этом необычном зале мой голос не отражался от стен эхом, а впитывался в мох, в пульсирующие корешки и через мгновение возвращался объемным звуком, будто корешки подпевали хором.

Димка плясал.

Он не умел танцевать красиво, с хореографией был явно не знаком, но двигался резво и необычно. Орлов становился то тяжелым медведем, переваливающимся с ноги на ногу, то маралом — легким, с гордой грацией, то резким, рваным и опасным огнем. Димка не танцевал, а словно рассказывал телом истории.

Василий же восседал на выступе стены, сложив лапки на брюшке, и судил.

— А теперь баллы, — жужжал он, когда мы заканчивали. — Орлов — восемь. Мамаша — шесть.

— Почему шесть?!

— Ззвучание, мамаша, хромает. Фальшивили в третьем куплете. Да и вообще, я сегодня настроен проззападно. Орлов — молодец. А тебе нужно больше экспрессии.

На следующий день я старалась изо всех сил. Выводила каждую ноту, вкладывала в голос любовь, грусть, надежду. Дима же плясал так энергично, что с него катился градом пот.

— Орлов — девять, — жужжал Василий, потирая лапки. — Мамаша — шесть с половиной. Есть прогресс.

— Ты издеваешься?!

— Жук без чувства юмора — не жук, а сухая хитиновая коробочка. Кстати, мамаша, у тебя нота в «баю-баюшки» дрожала. Очень трогательно. Но на оценку это не повлияло.

Я злилась, смеялась, замахивалась на него варежкой и на короткое время забывала, где мы и почему прячемся.

А потом наступал вечер. Очаг догорал. Димка засыпал на камне, укрывшись шкурами. Корешки в стенах переходили в ночной режим — пульсировали реже, темнели.

И тогда накатывала тоска и тяжелым прессом сдавливала грудную клетку, не давая вдохнуть. Я скучала по Марку так сильно, что болели виски, скулы, ключица, кончики пальцев — те места, где я привыкла чувствовать тепло его прикосновений.

Как он? Что делает? Злится на меня или уже простил? Помнит, как я пахну?

На мою очередную просьбу всё-таки рассказать Марку, что я в пещере на Алтае, Дед Корень ответил уклончиво. Мол, он всё знает, но для встречи пока не время.

Почему не время? Что ему мешает забрать нас?

Я закрывала веки и пыталась представить любимые глаза. Но с каждым днем лицо Марка становилось туманнее, будто он уходил под воду, а я не могла нырнуть за ним.

Порой накатывала жуткая безнадега. Казалось, я больше никогда не увижу небо, свой дом, сестру... Наверное, не зря в день моего отлета из Таёжного мне пришло в голову, что мы с ней больше не встретимся.

Страх за ребенка впивался уколами. Внезапными и резкими, особенно если малыш надолго затихал. Тогда я клала ладонь на живот и шептала почти беззвучно, чтобы даже жук не слышал:

— Эй, солнышко, пошевелись. Дай маме знать, что ты здесь.

Иногда он отвечал — толкался, переворачивался, а иногда нет. В такие ночи я не спала. Сидела на лежанке, прижав колени к животу, и говорила о том, как устроен мир. Что весна обязательно приходит после долгой зимы, лед тает, и едва пригреет солнце, ручей снова зажурчит и побежит к реке. Рассказывала, что корни деревьев держат землю, даже когда сверху бушует буря…

— Ты родишься, вырастешь, — шептала я, — и поймешь, что нет такой темноты, которая длится вечно. Но пока просто запомни: я всегда буду с тобой. Даже если не видишь меня, не слышишь, знай: мы с папой незримо рядом и очень тебя любим.

Я не замечала слез, пока они не начали капать на руки. И тогда из кулона раздалось жужжание.

— Мамаша, — голос Василия был тихим, без обычной издевки. — Хватит раскисать. Во-первых, ребенок у тебя внутри жив, и он, между прочим, такой крепкий орешек, что я бы поставил на него в любом тотализзаторе. Во-вторых, Марк — оборотень. Вы, люди, всегда недооцениваете способности ззверя, ищущего свою пару. А в-третьих... — Василий замолчал и продолжил чуть слышно, почти виновато: — В-третьих, я твои рассказзы слушаю. Очень нужный контент для жука моего воззраста. Особенно про ручей. Это сильно. Добавь ззавтра про камень, который воду не пускает, а она всё равно просачивается. Детям такое полеззно. И тебе тоже.

Я вытерла лицо рукавом, всхлипнула и улыбнулась.

— И кстати, Орлов был на два балла ниже тебя. Ты сегодня пела так, что даже стены плакали. Не говори ему. Пусть думает, что он лучший.

— Ладно. Но при условии, что твои насекомые вытащат нас отсюда быстрее, чем у меня начнутся схватки.

— Сто раз говорил, но повторю для особо одаренных. Не слышат зздесь меня подчиненные. Алтай глушит мои способности. Я, конечно, мог бы и сам пойти к твоему оборотню и рассказзать, где прохлаждается его женушка, да дорога дальняя, боюсь, что до родов не успею. И кто тогда будет ребенка принимать, если взздумаешь рожать преждевременно? Орлов, что ли? Или этот, с ззеленой висюлькой в волосах?

— Ладно, не ворчи. Просто… Васюня, я боюсь…

— Так не бойся! — перебил жук строго, по-отечески. — Волков бояться — в лес не ходить. А ты уже давно с волками водишься, в лесу живешь и даже его охраняешь. Он тебя не бросит.

— Не бросит… — повторила я, зарылась носом в одеяло и уснула.

А утром всё начиналось заново. Я заплетала корни, заваривала бирюзовый чай, смотрела, как Дима пляшет под мои песни. И никому — ни ему, ни даже жуку — не показывала, как внутри, на самом донышке, льются слезы по Марку. Тихо-тихо, чтобы не пугать малыша.

Глава 33

На десятый день свет в убежище перестал быть ровным. Золотисто-бурое свечение, которое до этого дышало вместе со мной, повисло неподвижно, как больной румянец на щеках. Кое-где оно мерцало с перебоями — вспышка, пауза, еще одна вспышка, будто у леса началась аритмия.

Мох под ногами, прежде пружинистый и сочный, захрустел. Я наступила, а он не прогнулся. Сломался, оставляя сухие рыжие прожилки на ступнях.

— Дима, — позвала я, вглядываясь в стены. — Ты видишь это?

Орлов стоял у очага и смотрел туда, где вчера вился легкий дымок, а сегодня колыхалась лишь слабая серая струйка, пахнущая горелой пылью.

— Вижу, — ответил он задумчиво и почесал за ухом.

В этот момент из стены вышел Белобок. Лицо у него было встревоженным, зеленая прядка слиплась и припала к виску.

— Почуяла, — сказал он коротко. — Пурга учуяла, где вы. Ближе подбирается.

— Как это почуяла? — выдохнула я. — Мы же в сердце леса...

— Но для бури как кость в горле. Вы жизнь, а она отсутствие жизни. Ей больно от вас. Она хочет, чтобы боль прошла, вот и крадется за вами.

Белобок подошел к дальней стене, провел ладонью, и камень на ней всколыхнулся, открывая окно, сквозь которое я увидела зимний пейзаж и пургу…

Она была уже недалеко — в полукилометре. Белая стена высотой с десятиэтажный дом двигалась не порывами, а целенаправленно. Дышала с присвистом, как сквозь стиснутые зубы. Деревья на ее пути пригибались к земле, ломались, и ветер подхватывал щепки, перемалывая их в белую муку.

Я почувствовала запах холода. Не того аромата, который бывает зимой в тайге, когда мороз кусает щеки, а гнилостную вонь вечной мерзлоты.

Малыш внутри сильно и тревожно толкнулся, будто пытался разбудить меня и заставить бежать.

— Сколько у нас времени? — спросил Димка.

Его голос был спокоен, но я видела, как побелели пальцы, сжимающие нож.

— День, — ответил Белобок, не отрываясь от окна. — Я бы не рассчитывал на большее.

Я прижала руки к животу, чувствуя, как под ладонями неразборчиво и часто бьется двойной пульс — мой и малыша.

— Понятно. И что делать?

Белобок медленно повернулся, с сожалением посмотрел мне в глаза и перевел взгляд на Деда Корня, который мгновение назад материализовался из воздуха.

— Прости, Хранительница, дальше прятать не смогу, — леший поправил шишки в бороде, и они глухо стукнулись одна о другую. — Лес бессилен. Я бессилен… — он запнулся. — Я отвечаю за тебя не только перед Марком, но и перед собой, — продолжил он тише. — И перед тем, кто внутри тебя. Если с ним что-нибудь случится в моем доме, я не переживу этого, дочка. Корни не выдержат такого стыда.

— Тогда... — я сглотнула, чувствуя, как в носу защипало, а голос сел до шепота, — тогда куда нам податься? Просто выйти в лес?

— В лес? В лапы Охотников Севера? — Дед Корень переглянулся с Белобоком. — Этого себе не прощу и подавно. Ишь, чего удумала.

Леший замолчал, погладил бороду длинными, узловатыми пальцами, а потом сказал негромко, почти с неохотой:

— Урулы.

Белобок кивнул, словно только и ждал этого слова.

— Духи вод, — пояснил он мне. — Живут в горных реках, в подземных озерах. Они смогут спрятать там, куда даже эта гадость не просочится.

— Урулы? — переспросила я, пытаясь вспомнить их на Совете, устроенном Терезой. — Те, с переливчатой кожей и водой в бородах?

— Да. Они. Вода не подчиняется ветру. Эта метель, снег — не вода, а ложь, притворяющаяся стихией, которая прикрывает Охотников Севера. Они непобедимы, и мы слышим их приближение. Боюсь, дорогая Хранительница, даже говорить об этом, но, кажется, они тебя нашли.

— Вась, кто такие Охотники Севера? — мысленно спросила я, поправляя медальон на запястье.

— Ох, мамаша, лучше тебе не знать, — прожужжал в голове голос жука.

— Почему? Ну скажи!

— Да не ззнаю я, не видел, не встречался. Ты только не волнуйся, вон пульс как вззбунтовался. Чего так испугалась? Скоро албасты прискачут и всё расскажут, а пока не нагоняй панику, дыши глубже…

— Как связаться с урулами? Вы можете их позвать? — произнес Дима.

Он складывал наши скромные пожитки в рюкзак. Движения его были выверенными и автоматическими, как у человека, привыкшего собираться в дорогу за минуту.

Белобок покачал головой.

— Нет. Они нас не послушают. Мы лес. Мы выше, а они ниже. Мы говорим на разных языках. Нужен тот, кому они доверяют.

Дед Корень посмотрел на меня.

— Ты, Хранительница, жена вожака, носишь его дитя. Урулы уважают жизнь. Они придут, если позовешь. Потому что ты сосуд. А сосуды они не трогают. Они их наполняют. Звать можно отсюда. Лес передаст. Вода везде, даже здесь, в этой пещере. Она течет под твоими ногами прямо сейчас. Если урулы захотят — услышат.

— А если не захотят? — спросил Дима.

Белобок не ответил. Дед Корень отвернулся к стене.

Я закрыла веки и, пытаясь успокоиться, глубоко вдохнула.

— Что надо делать? — спросила я, открывая глаза.

— Присядь, — велел Дед Корень, подходя ко мне вплотную. — Присядь на мох у ствола. Там он еще живой.

Я опустилась на зеленый ковер. Дед Корень положил руки мне на плечи. Ладони у него были шершавые и тяжелые, и я почувствовала, как они придавили меня, словно заземляя.

— Дыши глубоко, — сказал леший, — не часто. Представь воду. Не ту, что мы пьем, а вечную, которая текла до того, как появились первые деревья. Она помнит, как поднимались хребты, и не боится холода, потому что холод — это ее сон. А мы хотим разбудить тех, кто в этом сне живет.

Я сидела и пыталась не думать о пурге. Но она лезла в голову: белая стена, перемалывающая деревья, хруст ледяной крошки на зубах.

— Не думай о ней, — Дед Корень сжал мои плечи сильнее, — представляй жизнь внутри тебя. Каждый удар сердца — это буква. Сложи из них имя. Вода слышит жизнь.

Я не знала, получится ли. Хватит ли мне силы, чтобы вода услышала? Я цеплялась за каждое размышление о ребенке, Марке, наших счастливых моментах. О том, как важно, чтобы они жили.

Я положила руки на живот, мысленно попросила малыша не волноваться: что бы ни случилось, я не дам его в обиду. И вдруг почувствовала… Там, глубоко под землей, под слоями камня и глины, под корнями кедра, что‑то зашевелилось. Оно будто текло, просачивалось в мысли. Оно было везде: в капле, упавшей со свода, во влаге, что еще держалась во мху, в том бирюзовом чае...

И я позвала. Не голосом, а страхом, любовью, надеждой — всем, что у меня осталось.

Я увидела воду изнутри — молекулы, которые знали мое тело, малыша, плавающего в животе… Вода помнила Марка — его пот на спине после наших ночей, слезы на ресницах, когда он впервые услышал стук сердца ребенка…

Земля подо мной дрогнула. Стены пещеры пошли водяной рябью. Корешки, заплетенные в косички, дернулись, как от резкого течения. Свет погас и вспыхнул снова. Но теперь он был не зеленым, не золотисто‑бурым. Синим.

Камни под ногами стали мокрыми, скользкими. Мох, еще утром сухой и хрустящий, вдруг ожил, выпустил тонкие водоросли, которые зашевелились, затанцевали вокруг моих лодыжек.

— Идут, — прошептал Белобок. — Услышали.

Раздался звук, похожий на глубокое, низкое, вибрирующее пение.

Урулы.

Глава 34

Воздух загустел и насытился влажными крапинками, будто кто-то развесил над костром мокрые простыни. Каждый вдох давался с усилием. Я задышала чаще, и тут же закружилась голова.

— Медленнее, — тихо сказал Дима, заметив мое состояние. — Дыши ртом. Не носом. Влага забивает ноздри.

Я послушалась. Стало легче, но ненамного.

Вдруг стена перед нами потекла, сделалась вязкой, как смола, потом жидко-кисельной, а через минуту побежала вниз тяжелыми, неторопливыми струями, обнажая проход. Запахло мятой и чем-то соленым, морским.

— Ты звала, Хранительница? — донеслось из глубины открывшейся новой пещеры. — Мы пришли.

Дед Корень помог подняться.

— Иди, — велел он, кивая в сторону расщелины. — Мы не можем. Урулы не пускают лес.

Белобок ничего не сказал, только провел рукой по воздуху, и на секунду между нами повисла тонкая зеленая паутина, которая лопнула через мгновение. Но мне запомнилось это прощание.

Я посмотрела на Диму. Он уже накинул рюкзак на плечо и протянул мне руку.

— Пошли. Я с тобой.

Мы шагнули в проход и через секунду очутились на берегу подземного озера. Над нами простиралось небо. Настоящее небо! С облаками, луной и миллионами звезд. Только оно оказалось перевернутым и отражалось в воде, которая была везде — и сверху, и снизу, и по бокам. Вода текла по стенам и не падала.

Я подняла ладонь и провела ею в воздухе. Влага осела на коже, впиталась словно в губку.

— Красиво… — прошептал Дима.

Из озера показались гладкие, почти отполированные камни. Сначала их очертания были мутными, размытыми, потом стали четче. Камни сложились в тропу, уходящую в глубь водоема. По ее бокам росли цветы: белые, прозрачные, светящиеся.

— Иди, Хранительница, — журчало со всех сторон.

Голосов было много. Десятки. Сотни. Они сливались в один непрерывный переливающийся шепот.

Тропа вела к центру озера. Туда, где из воды поднимался огромный валун — плоский, как алтарь, черный, с прожилками слюды, которые мерцали в звездном свете. Когда мы ступили на последний камень, вода вокруг валуна зашевелилась.

Урулы появились не сразу. Вначале легкие барашки на поверхности водоема, затем возникли тени под водой и, наконец, появились силуэты. Они поднимались, принимали формы, обрастая деталями.

Урулы сидели на камнях, в воде, на цветах… Их кожа переливалась синим, зеленым, серебряным оттенком.

В центре на валуне возвышался тот, кого я видела на созванном Терезой Совете. Старейшина Улвир. С длинной бородой, в которой сплетались тонкие струйки воды. Они журчали, перетекали одна в другую и не останавливались.

— Хранительница, — промолвил он. — Ты звала. Мы пришли.

Я опустилась на колени: ноги сами подкосились.

— Помогите, — выдохнула я. — Пожалуйста.

В толпе урулов пробежал шепот. Улвир поднялся и подошел ко мне.

— Встань, — велел он. — Те, кто носит жизнь, не кланяются. Никогда. Ни перед кем. Даже перед старейшиной.

Я хотела сказать, что и не собиралась кланяться, что ноги просто подвели, а малыш давит на позвоночник, и иногда я падаю без всякого уважения к собеседнику. Но промолчала, потому что знала: сделала бы всё для нашего спасения. Я медленно поднялась.

Улвир был ниже меня сантиметров на двадцать. И когда я опустила голову, чтобы взглянуть в его глаза, мне показалось, что смотрю в глубокий колодец. Они были прозрачные, без зрачков и радужки, только легкое, едва заметное течение, струилось по роговице.

— Ты просишь убежища. Не для себя — для него, — Улвир кивнул на мой живот.

— Да, — прошептала я.

— Ведаешь ли, кто хочет его убить?

— Нет, но оно наслало пургу, заперло портал и не выпускает нас.

Старейшина замолчал. Вода в его бороде журчала, стекала на камень и исчезала.

— Мы знаем, — сказал он наконец. — Чувствуем. Тот, кто охотится за тобой, старше нас. Старше леса и этих гор.

— Кто же он? — спросил Дима.

— Имя не имеет значения. Важно другое: он боится того, кто внутри тебя, — старейшина снова посмотрел на мой живот. — И он чувствует угрозу от ребенка. Такую, какой не было тысячелетия.

Толпа урулов снова зашепталась.

Старейшина поднял руку, призывая к тишине.

— Мы спрячем тебя, Хранительница. Потому что вода — жизнь, а тот, кто внутри тебя, — это новая чистая жизнь, еще не тронутая страхом, и мы не дадим ее в обиду.

Улвир подошел ближе и положил изящную влажную руку мне на живот.

Малыш толкнулся бодро и ощутимо, будто поздоровался.

Старейшина рассмеялся.

— Сильное дитя, — сказал он. — Очень сильное, и оно нам нравится.

Урвил убрал ладонь и кивнул кому-то за моей спиной.

— Уведите ее в глубокие воды. Твой друг может пойти с тобой. Он Хранитель этих гор. Вода уважает Хранителей.

— Спасибо.

— Не благодари, — ответил Улвир. — Ты дала нам больше, чем мы тебе. Ты напомнила, что мы здесь для того, чтобы жизнь продолжалась, вода текла и тот, кто внутри тебя, однажды увидел небо.

Старейшина развернулся и пошел к своему камню, а ко мне уже подплывали два молодых урула с переливчатой кожей.

— Идем, Хранительница, — сказал один. — Время не ждет.

Я обернулась на проход, откуда пришла. Там остались Белобок, Дед Корень и моя прошлая жизнь вместе с Марком.

— Держись за меня, — произнес Дима, беря меня под руку.

— Я вернусь. Обязательно вернусь, — шепнула я, шагнула в воду и ушла под нее с головой.

Глава 35

Сперва я подумала, что утону, и начала задыхаться, паниковать, но вот вода расступилась и образовала вокруг нас с Димкой воздушный кокон, который вскоре растворился, и влага проникла в ноздри.

— Дыши, Хранительница, — сказал урул, плывущий рядом. — Вода даст кислород. Расслабься. Просто поверь.

Я зажмурилась, выдохнула, а когда вдохнула… Рот, нос легкие наполнились прохладной, чистой жидкостью. Не знаю, как так получилось, но я задышала.

— Разве это возможно? — удивилась я и округлила глаза, когда услышала сквозь воду свой отчетливый голос.

— Ты носишь жизнь, — ответил второй урул. — Вода ее любит.

Мы плыли долго. Через подземные реки, озера, узкие расщелины. Течение влекло нас вперед и защищало, не давая острым камням поранить тело.

А потом случилось невероятное. Вода расступилась, и мы поднялись к мерцающему, призрачному свету. Сначала показалось, что мы вынырнули на поверхность и сейчас увидим небо, деревья, снег. Но вместо этого нас вынесло в огромную пещеру, своды которой терялись в вышине. Воздух был плотным, влажным, насыщенным мельчайшими каплями. Они висели в пространстве и не оседали. Я дышала чем-то средним между воздухом и водой — прохладная дымка обволакивала кожу, и я чувствовала, как влага оседает на ресницах, щеках, кончиках пальцев. Мы оказались на небольшом острове посреди подземного озера. Вода здесь словно продолжалась в атмосфере, и грань между жидким и газообразным была почти неразличимой. Я стояла на твердой поверхности, но при этом чудилось, что всё еще плыву.

— Где мы? — прошептала я.

— На границе, — ответил урул. — Между водой и сушей, сном и явью.

Вокруг острова колыхался подводный лес. Вместо деревьев росли ветвистые кораллы, на них шевелились светящиеся голубые водоросли. Рядом порхали странные существа — не рыбы, не звери, а что-то среднее, переливающееся серебром и золотом.

В центре леса возвышался прозрачный дворец, вокруг которого плавали урулы — сотни, тысячи. Некоторые ныряли, другие парили, переворачиваясь в воздухе так же легко, как минуту назад в воде. Они смотрели на меня и перешептывались странным звучанием.

— Сюда, — провожатый потянул меня вперед.

Моим домом стала пещера возле берега. Ее вход на треть скрывался под водой, но поверхность оставалась сухой. Постелью служил плоский камень, устланный водорослями — я проваливалась в них и мгновенно засыпала сладко-сладко, как в детстве. Диме выделили соседний грот.

Быт здесь был необычным, но я быстро привыкла. Урулы не знали огня, вместо него для освещения использовали светящихся медуз, которых подвешивали у входа в жилище. Они мягко пульсировали, разливая голубоватое сияние и едва уловимый запах озона и морской глубины. Вода заменяла всё, даже посуда была водяной — тонкие, полупрозрачные кубки, которые таяли в руках через час, если их не наполняли заново. Урулы пили не так, как люди: они просто опускали лица в чаши и втягивали влагу через кожу, оставляя сосуды сухими. Я так и не научилась этому, пила просто ртом, и они смотрели на меня с любопытством, будто на диковинного зверя.

Берег рядом с нашим пристанищем был усыпан ракушками. Они переливались перламутром — зеленым, розовым, голубым. Я начала их собирать. Сперва просто так, чтобы занять руки. Потом заметила, что их можно складывать в рисунок, как кусочки мозаики.

— Чем занимаешься? — Дима нашел меня у края берега и улыбнулся.

— Составляю картину, — я показала ему перламутровую ракушку. — Видишь? Если так сложить, получится солнце.

Димка присел рядом и взял прозрачный камешек.

— И правда…

— Поможешь?

Мы начали выкладывать узор. Я сортировала по цветам, Димка подбирал форму.

— Сюда положи вон ту, похожую на ромб, — командовал он.

— Хорошо, а сюда вставим фиолетовую… — отзывалась я.

— Вы собираете ракушки, — подал голос Василий, — вместо того чтобы искать выход?

— Мы убиваем время, — сказала я.

— Вот это правильный настрой, — неожиданно одобрил жук. — Тогда сделай мне подвеску. И чтобы роззового побольше. Албасты обззавидуются.

Несколько дней мы с Димкой выкладывали картину. Ракушка за ракушкой. Я брала самые яркие, он — самые необычные.

Василий комментировал: «Слишком симметрично, это же не каззарма», «Положи этот лепесток в угол, там ему место», «Скажи Орлову, что он ззря настаивает на своем! У него художественная слепота, пусть смирится».

Через неделю полотно на берегу было готово.

— Шикарно, — протянул Дима.

— Марку бы понравилось, — ответила я.

Малыш толкнулся утвердительно, будто сказал да.

Он толкался всё чаще. Иногда так сильно, что я вскрикивала. Живот заметно округлился, но оставался аккуратным — не как шар или арбуз, а скорее, как полная луна, которая только-только наливается светом перед восходом. Хорошо, что я догадалась надеть свитер на два размера больше, в нем я чувствовала себя свободно, и никто не смотрел на мой профиль с удивленным любопытством.

Однажды утром я сидела на камне у края воды и расчесывала волосы плоской ракушкой — она скользила по прядям, оставляя за собой влажный блеск.

— Мамаша, — Васька лежал за спиной и, словно нежась на солнышке, расслабленно шевелил усами, — если смотреть на тебя сззади, талию еще видно. Отпадно выглядишь, честное слово. И живот как правильная сфера. Орлову бы такое носить, он бы лопнул от гордости.

— Ты сегодня добрый, — улыбнулась я, продолжая водить своеобразным гребнем по волосам.

— Просто настроение хорошее. И вообще, вы, беременные, всегда светитесь иззнутри. Даже в такой сырости. А Орлов, между прочим, вчера пытался урулов научить в карты играть. Представляешь, у них все туззы и коззыри в мякиш превратились, потому что они их в воде тасовали, от дружка твоего прятали. Орлов выиграл. Вот это я понимаю — движуха!

— Подсказал бы урулам.

— Ззабыла, что ли? Только ты меня слышишь. Но если честно, мне зздесь надоело, да и сырость ззамучила, — начал ворчать Василий. — Я жук сухолюбивый. У меня от этой влажности лапки скрутит.

— Не скрутит. Ты же волшебный.

— Это не ззначит, что люблю мокроту. Я созздан для интриг, сплетен и вкусных крошек, а не для воды.

— Вась, потерпи, не вредничай.

— Терплю, — вздохнул он. — Ради тебя терплю и твоего мелкого. Но если меня раззвлекать перестанут, с тоски ззасохну.

— Я тебя развлекаю.

— Ты молчишь и гладишь живот, — парировал он. — Это не раззвлечение, а медитация. Мне бы новостей, хоть какой-то движухи…

— Албасты обещали вернуться. Надеюсь, скоро станет ясно, от кого мы прячемся и что делать дальше.

— Албасты — сплетники! — фыркнул Василий. — Прилетят, настрекочут, нанервничают…

***

Каждый день урулы приносили еду — странную, но вкусную. Прозрачные плоды, похожие на моллюсков, были склизкие, но очень сладкие.

Я спала. Ела. Разговаривала с малышом. Слушала ворчание Василия. Смотрела, как Димка пытается подружиться с урулами — у него плохо получалось, но они уважали его упорство.

Дни тянулись медленно. Я считала их: двенадцать долгих, бесконечных дней.

А на тринадцатый…

— Хранительница, — в пещеру вплыл молодой урул. — Там… пришли те, кого ты ждала.

Албасты ворвались в подводный мир, как стая разноцветных птиц.

Вода закипела, засверкала, засветилась тысячами огней. Прозрачные фигуры с длинными волосами носились между кораллами, стрекотали, перебивали друг друга, сыпали искрами.

— Хранительница!

— Мы всё узнали!

— Мы летали!

— Мы видели!

— Мы слышали!

— Ой, как страшно!

— Ой, как интересно!

— Тихо! — рявкнул Улвир, тряхнув водяной бородой.

Албасты застыли, переглядываясь.

Одна из них — та, что посмелее, — подплыла ко мне. Повисла вниз головой, заглянула в глаза.

— Хранительница, — прозвенела она. — Мы узнали, кто за тобой охотится.

— Кто же?

Она перевернулась и шепотом, который услышали все, ответила:

— Земля и Хаос. Вместе. Они боятся твоего ребенка. Боятся, что дитя нарушит равновесие. Они хотят его убить, пока он не родился.

Убить…

На секунду мир вокруг исчез. Вода, кораллы, албасты, урулы — всё стерлось. Осталось только слово, которое ударило в основание черепа:

«Земля».

Та, кто создала меня, дала мне дом, силу, ребенка.

Она?

Нет.

Этого не может быть.

— Ты ошиблась, — сказала я ровно, без эмоций. — Земля не станет меня убивать. Она всегда помогала нам. Она…

Я замолчала.

— Зачем? — спросила я у пустоты. — Зачем ей убивать собственного ребенка?

Никто не ответил.

И тогда пришел шок, который низвергает разум во тьму и оставляет там наедине с услышанным.

Я медленно опустилась на песок. Руки безвольно упали на колени. Вода коснулась моих ног, будто попыталась обнять, удержать, но я не чувствовала ее ласки.

В голове билось слово.

Предательство.

Оно не было горячим, яростным — нет. Это слово стало суровым, холодным и жестким, как глубина колодца, где не бывает света.

— Земля всегда защищала меня, — промолвила я, глядя в камень перед собой. — Она спасла нас от гибели в чужом времени.

Албаста висела неподвижно, не стрекотала, а просто смотрела.

— Зачем? Зачем ей убивать меня и моего ребенка? Она могла… убить тогда. В семнадцатом веке.

Истерики не было. Вопросы сыпались механически, мысли путались, не находя ответов. Внутри, где должен взорваться ужас, образовалась шоковая и оглушающая пустота.

— Победить их невозможно. Земля — Создатель. Хаос — тоже. Нам не выжить. Мы проиграем…

Я посмотрела на свои руки, будто в них было спасение.

— Почему они открыли охоту сейчас? — снова спросила я. — Если Земля хотела меня уничтожить, зачем возвращать из прошлого?

Тишина. Даже албасты застыли…

— Они боятся малыша… — еле слышно предположила одна из них.

Я медленно поднялась. Песок осыпался с одежды.

— Не отдам, — тихо сказала я — не запальчиво, не отчаянно, а так, как произносят приговор: без колебаний. — Не отдам! — повторила громче.

Я подняла глаза к своду пещеры — туда, где мерцал призрачный свет, и сказала воде, воздуху, камням — всему, что видела:

— Ты слышишь, Земля? Можешь меня убить, но ребенка не получишь!

И только тогда мои руки начали дрожать.

Албасты застрекотали снова.

— Первородные сильные, — произнесла одна. — Очень сильные.

— И древние, — добавила другая.

— Они не остановятся.

— И я не остановлюсь, — ответила я решительно. — Спасибо вам. Спасибо, что узнали.

Албасты переглянулись.

— Мы еще прилетим, — пообещали они. — Будем следить. Будем рассказывать.

И умчались, оставив за собой шлейф искр.

Я стояла в воде по щиколотку и смотрела им вслед.

Орлов положил руки мне на плечи и развернул к себе.

— Милана…

— Знаю! — перебила я. — Не надо меня успокаивать. Всё ясно. Вариантов немного. Буду думать и ждать.

— Чего ждать?

Я посмотрела Димке в глаза:

— Что Марк успеет.

А потом хлынули слезы. Так резко, что даже не поняла, как это началось. Я стояла, прижимая руки к животу, и ревела в голос, не стесняясь и не сдерживаясь.

— Я никогда не выберусь отсюда! Мне нельзя наверх. Придется рожать без Марка… — задыхалась я от плача. — В воде… Он даже не узнает... Ребенок будет расти под землей…

— Тише, тише, — Дима обнял меня и прижал к себе, — мы справимся.

— Нашла изз-зза чего сопли пускать, — раздалось из браслета.

Голос Василия прозвучал непривычно громко и неожиданно превратился в рёв. Я никогда не слышала подобного! Жук не просто плакал, он рыдал.

— Если придется рожать, уже хорошо, — прохрипел он. — Зззначит, дожили до родов.

Я замерла, пытаясь разобрать, что говорит Василий.

— Ззземля и Хаос! Это же Созздатели! Ты хоть представляешь их мощь? — заливался он, не давая мне сосредоточиться на своем горе.

— Вась, ты чего…

— Тебя убьют, меня прихлопнут! Песенка спета! Ж-ж-ж, з-з-з…

— Успокойся! Никто тебя не прихлопнет! — гаркнула я, желая перекричать стенания насекомого.

Но он продолжал:

— Тебя убьют, не похоронят. Ребенок не родится. Орлову откусят голову… Мне оторвут усы…

«Почему откусят? И зачем отрывать усы? Как это — ребенок не родится?!» — промелькнуло в мыслях. Внутри вспыхнула злость и твердость. Не позволю!

Я вытерла слезы и повернулась к Улвиру, который стоял чуть поодаль. В его прозрачных глазах плескалось сочувствие и обреченность.

— Улвир, сколько вы сможете прятать нас?

Старейшина молчал. Вода в его бороде журчала тихо и печально.

— Нас много, Хранительница, — ответил он наконец. — Но мы не всесильны. Земля и Хаос… они…

— Сколько? — перебила я.

— Пару дней, — обреченно ответил Улвир. — Охотники Севера уже над нами. Они найдут. Мы постараемся помочь, но… Два дня…

Я опустилась на камень.

— У Марка всего сорок восемь часов, может, меньше…

Дима сел рядом.

— Он успеет. Ты же знаешь своего мужа. Он горы свернет.

— Свернет и успеет, — кивнула я.

Малыш толкнулся сильно и требовательно.

— Я здесь, мой хороший, — прошептала я. — Мы подождем папу. Он обязательно придет. — А ты, — мысленно сказала я жуку, — прекращай рыдать. Тебя спасу первым, не волнуйся. Лучше еще раз попробуй вызвать свою армию!

Я огляделась, пытаясь придумать хоть какие-нибудь варианты для нашей защиты.

— Улвир, здесь есть булыжники? Огромные валуны, бетонные плиты, что-нибудь непробиваемое? Димка, где твой нож?

— Хвала небесам! — довольно пролепетал Василий. — Ты снова в тонусе. Готовимся к битве!

Глава 36. Марк

Она вошла без стука.

В гостиной стоял полумрак. Камин не горел: я не разводил его с того дня, как Милана исчезла. Только канделябры на каминной полке отбрасывали на стены дрожащий, умирающий свет. Комната казалась нежилой, пустой, чужой. Ветер на улице царапал стекла.

Я стоял у окна. Услышал ее, но не обернулся.

— Знаю, ты на меня злишься, — тихо произнесла Тереза, закрывая двери. — Имеешь полное право.

Ни слова в ответ.

Она подошла ближе, остановилась в двух шагах и спрятала дрожащие пальцы в складках платья. Ее движения отражались в оконном стекле.

— Думаешь, что я враг. Считаешь, что хотела отнять у тебя Милану, послала к ней Алекса… — ее голос звучал устало, почти безжизненно. — Ты прав. Я этого хотела.

Я резко обернулся. Ярость ударила в голову так сильно, что потемнело в глазах. Мне пришлось сдержаться, чтобы не схватить ее за горло. Я максимально сконцентрировался, пытаясь пробить ее ментальную защиту и прочитать мысли. Сегодня она даст мне ответы.

— Зачем?! Зачем ты это сделала?

Тереза прикрыла глаза, будто от физической боли, но снова распахнула их и встретила мой взгляд.

— Потому что знала то, чего не знали вы.

— Что именно?

Она шагнула ближе и подняла голову. Сухая, хрупкая, с идеальной прической, которая начинала рассыпаться.

— Твой ребенок, — начала она и замолчала, собираясь с мыслями. — Он дитя света и тьмы. Высшие силы решили, что он опасен…

— Мне это известно. Не пойму связи между решением Создателей и твоим вмешательством в мои отношения с женой!

— Я прожила сотни лет. Хранила тайны. Одна из них заключается в том, что высшие силы следят за равновесием на планете, как шахматисты, — в ее голосе прорезалась горечь. — Для них мы пешки. Если нужно пожертвовать фигурой, чтобы спасти партию, они пожертвуют. А твой ребенок не пешка. Он ферзь или даже король. Они испугались. Решили убрать его с доски, чтобы партия под названием «Земля» не закончилась.

Волчица отвернулась к камину. Ее плечи поникли.

— Не пойму связи! — рявкнул я. — Ближе к делу.

Велозарова резко развернулась. В глазах блеснула искра прежней Терезы, умеющей поставить на место любого.

— Ребенок — ключ, которым можно открыть дверь между мирами, временами, между жизнью и смертью. Создатели не знают, чьи силы в нем победят. Это вызовет нарушение равновесия. И вместо тихого противостояния между ними может начаться открытая война. Как ты знаешь, даже худой мир лучше ссоры. Поэтому они решили убрать искру, способную разжечь пламя. Уничтожить ребенка, пока он не родился.

— Я видел это, Нойд показал. Не заговаривай мне зубы и не лги!

— Если бы лгала, — усмехнулась Тереза, — твоей Миланы давно не было бы в живых. А она заперта на Алтае, потому что я подстроила ее встречу с Орловым.

Она сделала шаг ко мне. Я к ней. Мы оказались лицом к лицу.

Я не сорвался. Схватил ее за плечи.

— Ты и это подстроила?!

— Да. — Тереза не сопротивлялась, держалась спокойно, почти отрешенно, и даже не пыталась высвободиться. — Несколько недель ментально вела Орлова. Внушала, что он должен появиться на дороге именно в тот день, когда Милана поедет на Унгари. Что должен позвать ее на Алтай. Должен открыть портал. Он думал, что сам так решил, — она вздохнула, но взгляд не отвела. — Я спровоцировала Алекса на конфликт с Ланой, чтобы она согласилась отправиться с Орловым, перевести дух, успокоиться.

Мои руки разжались сами собой. Я отшатнулся.

— Зачем?!

— Затем, что другого способа не было.

Тереза поправила платье, провела ладонью по волосам жестом, выдававшим уставшую и очень старую женщину.

— Не породи я кризис, высшие силы убили бы Милану тихо. Во сне. Или сделали так, что ребенок родился мертвым. Никто бы не вмешался. А теперь… — Тереза развела руками, — она в ловушке, но живая. Вы все объединяетесь. Лешие, урулы, шаманы, албасты — все встают на ее защиту. Поднимают щит, которого боятся даже высшие силы. На Совете я специально показала, кто на твоей стороне, а кого стоит опасаться, с кем придется договариваться.

— Ты рисковала жизнью моей жены!

— Рисковала, — согласилась Тереза. — Но без этого риска она бы умерла.

— Ты должна была мне сказать, посоветоваться! — Я ударил кулаком по стене, и стекла в окнах зазвенели.

— А что бы сделал великий Марк Велозаров? — Тереза приблизилась, и в ее голосе послышался гнев. — Начал бы готовиться открыто! Первородные силы следят за тобой. Они бы увидели и ударили первыми. Тишина. Сон. И нет у тебя ребенка.

Тереза отвернулась к камину и еле слышно всхлипнула.

— Мне пришлось держать тебя в неведении. Ведь ты привык решать и делать всё сам. Не потеряй ты Милану, не прочувствуй тяжесть утраты, пошел бы на сближение с Алексом? Стал бы уговаривать другие кланы, умолять их о помощи? Мне нужно было укротить твою ярость, гордыню. Чтобы ты начал создавать щит, способный противостоять Создателям. Щит, который поможет наследнику Велозаровых появиться на свет.

— Допустим, но зачем такие сложности? Почему Орлов?

— Орлов — Хранитель Алтая. Он отвез ее туда, где земля древняя, где след легче спрятать. Я три дня держала мглу над его избушкой, чтобы Создатели не видели, где наша девочка. Но моей магии хватило лишь на три дня. Я понимала это и помнила, что лешим приглянулась твоя жена, урулам тоже. Риск был, но…

— Урулы? Милана сейчас у них? — перебил я.

— Да. Они помогут.

Тереза замолчала и замерла.

Я подошел к окну, уперся лбом в холодное стекло. Там, снаружи, ветер гнал поземку. Внутри кипели эмоции, но слова застревали в горле. Злость. Облегчение. Ненависть. Благодарность. Всё сразу. Я не знал, что чувствую, но понимал, что она права.

— Я причинила боль и не жду прощения. Можешь ненавидеть, но прошу об одном: используй этот шанс. Спаси жену и нашего наследника, а потом… Я не буду сопротивляться твоему гневу и наказанию.

Велозарова медленно села в кресло. В свете канделябров морщины на ее лице стали видны отчетливее. Она обессиленно выдохнула, будто из нее вынули стержень, откинула голову на спинку и закрыла глаза.

Какое-то время я стоял неподвижно. Смотрел на ее отражение в стекле. Маленькая, сломленная женщина в дорогом платье, которую мне стало жаль…

Я приблизился к ней. Она не подняла головы.

Пришлось опуститься на корточки. Я взял ее холодную, со вздувшимися венами руку.

— Спасибо, — прошептал я.

Тереза вздрогнула. На ресницах заблестели слезы.

— За что?

— За то, что рисковала и дала нам шанс.

— Марк, я…

— Ты… сумасбродная, — в моем голосе прорезалась усмешка. — Старая, хитрая, безумная, самонадеянная. Могла мне всё рассказать. Но… — я сжал ее пальцы, — ты права. Я бы не поверил. Закрыл бы Милану в доме и надеялся на лучшее. А надежда — плохая стратегия против Создателей.

Тереза всхлипнула. Громко и некрасиво. Спрятала лицо в ладонях, плечи ее затряслись. В ушах сверкнули большие сапфиры, которые ей не шли, но идеально бы подчеркнули синеву глаз Миланы.

«Надо сегодня же заказать ювелиру. Давно ничего не дарил жене. Идиот, —проскочила нелепая мысль — так внезапно и несвоевременно, что я вздрогнул, — и еще купить Милане новые унты из горностая. Чтобы ноги не мерзли. В чем она там, на Алтае? Увидеть бы хоть на секунду…»

— Было страшно. Вдруг не успею? Что, если не получится? — вернула Тереза меня в реальность.

— Успела. — Я поднялся, наклонился и смахнул слезу с ее щеки. — Мне надо идти, встречать новые кланы. Ты со мной?

Она посмотрела снизу вверх, помахала ладонями перед лицом, пытаясь остудить щеки, и всхлипнула последний раз.

— С тобой. Если позволишь…

Я кивнул и пошел к двери, у порога остановился.

— Тереза?

— Да?

— Ты правда думаешь, что эти сапфиры тебе к лицу?

Она замерла, а потом хрипло рассмеялась.

— Иди уже, — махнула волчица рукой. — Спасай свою Милану. Я догоню. И подарю ей эти сапфиры.

Глава 37. Марк

Утром прилетели вервольфы.

Я увидел их раньше, чем услышал гул винтов, тяжелый и утробный. Бьорн выпрыгнул из вертолета, когда лыжи еще не коснулись снега. Огромный, со шрамом, который рассекал лицо от брови до подбородка, — память о схватке, где он потерял глаз и нашел ненависть ко всему, что дышит ровно. Его кожаная куртка была прожжена десятками битв. Ботинки тяжелые, армейские — такими можно переломать ребра даже без усилия.

За ним скалились пятеро его лохматых зверей. Их глаза смотрели на наш дом как на добычу. От канадцев несло лесом и запахом старой крови.

— Где драка? — рявкнул Бьорн, не поздоровавшись.

Я встретил его на крыльце.

— Будет. Заходи.

Он огляделся придирчиво, как волк, выбирающий место для логова. Хмыкнул, но внутрь пошел. Его оборотни рассредоточились по гостиной, заняв диваны, кресла, подоконники, будто не пришли с визитом, а находятся на своей территории.

Лугару прилетели следом.

Вертолет опустился плавно. Я не услышал даже хруста снега. Первым вышел Дюблан — в белом пальто, застегнутом на все серебряные кнопки. Белесые глаза скользнули по мне, по площадке. Ни одобрения, ни презрения. Рауль отсканировал местность перед тем, как ступить на порог.

За ним на землю сошли трое советников в костюмах и две женщины в белом. Они несли себя так важно, будто делали одолжение. Что ж… Это правда. Я был им должен.

— Вожак, — Дюблан кивнул, не протягивая руки, — надеюсь, твое приглашение стоит потраченного времени.

— Стоит, — ответил я. — Проходи.

Он прошел в гостиную, не взглянув на Бьорна. Тот скривился и звучно сплюнул сквозь зубы.

— Аристократы всегда пахнут падалью.

— Я слышу, — бросил Дюблан, не оборачиваясь.

— И чё?

— Хватит, — осадил я обоих. — Не здесь и не сейчас. Мария, — я повернулся к волчице, вернувшейся с Алексом этой ночью, — принеси гостям виски и разожги камин.

Она кивнула и бесшумно выскользнула на кухню. Я снова направился к выходу: винты следующей машины уже сбивали снег с соседних деревьев.

Йови из Австралии прилетели на военном транспортнике, который едва не снес верхушки сосен. Из чрева машины вышли шестеро. Варра, их вожак, притягивала взгляд: рост — два с лишним метра; кожа, покрытая белой глиной, складывающейся в похожие на трещины узоры; разноцветные дреды с вплетенными птичьими перьями и клыками, свисающие до пояса. Я знал: это не украшения — трофеи. В руке, как всегда, боевой бумеранг с заточенными краями.

— Земля и Хаос? — пророкотала она голосом, внутри которого будто перекатывались стальные шары. — Мы слышали о них. Страшные духи.

— Страшные, — согласился я. — Но мы страшнее.

Варра оскалилась. В кровожадной улыбке мелькнуло слишком много зубов — они блеснули и спрятались за полными губами.

— Мне нравится этот вожак, — громыхнула Варра и хлопнула меня по плечу так, что я едва устоял.

Ее оборотни рассыпались по углам гостиной и замерли, как изваяния, вглядываясь в каждого из присутствующих.

Черный вертолет без опознавательных знаков, принадлежащий клану буда из Африки, приземлился на поляне к полуночи. Из него мягко выскользнули трое. Высокие, тощие, с бритыми головами и глазами, которые сияли в темноте неоновым светом. Они двигались, словно не касались земли. Каждый шаг гасил звук, каждый жест был просчитан. От них пахло склепом и опасностью — той, что сворачивает кровь в жилах и артериях.

Нгома, вожак, не сказал ни слова. Посмотрел на меня изучающе, перевел взгляд на Алекса и кивнул. Коротко, будто поставил галочку.

Он прошел в дом. Охранники потянулись за ним как тени, приросшие к хозяину.

— Гиены, — выдохнул Кайл, когда они скрылись в дверях. — Настоящие гиены.

— Тише, — осадил его Роман. — Они слышат лучше нас.

— Я знаю. Поэтому и шепчу.

Кафтары из Индии появились под утро — старик и молодая женщина. Я знал, что их свита прибудет позже — в том случае, если эти двое примут мое предложение. Старик опирался на посох из сандалового дерева, обвитого золотой проволокой, — не для красоты, для силы. Глаза оборотня за века побелели, но, когда он поворачивал голову, все чувствовали: он видит больше, чем зрячий. Сквозь кожу, стены и время.

Женщина несла клетку с павлином, пестрый хвост которого волочился по снегу. Индианка была красива отталкивающей красотой — не той, что греет, а той, что обжигает. Точеные черты, темная кожа и глаза с вертикальными зрачками.

— Для чего птица? — спросила Мария, косясь на клетку.

— Павлин видеть духов, — тихо прошелестел старик. — Если они рядом, павлин кричать. А они всегда рядом.

Мария поежилась:

— Кто — «они»?

— Проводи гостей в дом, — приказал я Марии и хмуро посмотрел на нее: она слишком много спрашивала, когда нужно просто молчать и работать.

Вскоре пришли тигры.

Не думал, что они откликнутся, ведь тигры не вмешивались в дела волков: мы для них чужие, опасные, непредсказуемые. К тому же они были обижены, а я их ненавидел. Но сейчас я нуждался даже в силе тигриного клана.

Вожак Амур вошел в дом бесшумно. Огромный, зеленоглазый, в рыжей водолазке, которая обтягивала плечи как вторая кожа. Волосы стянуты в низкий хвост, на лице ни одной эмоции. За ним — двое телохранителей и невысокая гибкая женщина с руками, расписанными хной.

— Вожак, — тихо кивнул Амур.

— Вожак, — так же тихо ответил я.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Воздух между нами загустел. Где-то в гостиной звякнул хрусталь: Бьорн пил виски. Кайл положил руку на кобуру. Амур это заметил и чуть склонил голову в жесте, который означал: «Я здесь не враг».

— Давно пора было встретиться, — сказал он. — Жаль, что по такому поводу.

— Жаль, — согласился я. — Проходите.

Глава 38. Алекс

В гостиной стало тесно, как в трюме перед штормом.

Вервольфы заняли диваны, развалились домовито. Бьорн закинул ноги на журнальный столик и демонстративно закурил сигару.

— Здесь не курят, — процедил Дюблан.

— Ты не хозяин. Тебя не спрашивают, — оскалился Бьорн.

Лугару расположились в креслах и выпрямили спины — будто шпалу проглотили. Женщины, чтобы не дышать табаком, прикрывали носы платочками. Йови устроились на полу, скрестив ноги, и запели — низкое, горловое пение, от которого мурашки бежали по позвоночнику. Буда замерли в углу — тени среди теней, неподвижные, не дышащие, только глаза горят в полумраке. Кафтары сели у камина; павлин в клетке чистил перья и поворачивал голову то к старику, то к женщине.

Тигры встали у стены отдельно ото всех. Амур скрестил руки на груди, его оборотни сделали так же, показывая, что они единый организм, а не кучка воинов.

Нойд, который появился на рассвете, сейчас укрылся в самом темном углу, курил трубку и молчал. Дым не поднимался к потолку, а обволакивал шамана как саван.

Тереза вошла последней. В черном брючном костюме и белой рубашке, на ногах — армейские берцы, зашнурованные до колен. Прошествовала через комнату спокойно, с достоинством. Берцы глухо стучали по паркету. Бьорн уважительно поднялся, налил виски и протянул ей. Тереза выпила залпом.

— Марк, — она приблизилась к вожаку, почтительно наклонила голову и замерла за спинкой его кожаного кресла. — Прости, что опоздала.

Я стоял в другом конце зала. Волновался. Сжимал кулаки. От этого Совета зависела судьба Миланы, да и всех нас. Мария коснулась моей руки — я не отдернул. Только чуть заметно расслабил пальцы.

— Все в сборе, — произнес Марк, обводя взглядом гостиную; голоса стихли, даже павлин присмирел. — Тогда начнем.

Вожак стоял перед нами — безупречная осанка, гордая посадка головы, приподнятый подбородок и залом между бровей, которого я раньше не замечал. Он сильно постарел за эти дни, но держался уверенно. Плечи расправлены, взор жесткий, но открытый. Марк смотрел на гостей как на союзников, но я знал, как сильно он боится их отказа.

Велозаров говорил о Милане, о ребенке, о Земле и Хаосе. О том, что поодиночке все кланы погибнут, а вместе у оборотней есть шанс.

— Я не буду врать, — сказал Марк, и его голос впервые дрогнул, — это не война, где можно отступить. Если проиграем — нас сотрут. Не убьют. Сотрут, как ошибку в расчетах.

Он сделал паузу, провел ладонью по лицу устало, без вожатского лоска.

— Но если одолеем, — Велозаров поднял голову, и глаза его победно блеснули, — наши дети не будут спрашивать разрешения родиться. Старики не станут молиться Создателям. Сейчас каждый из нас может расстаться с жизнью в любую секунду — не в битве, не от старости, а по одному их желанию. Я предлагаю взять власть в свои руки. Мы сами решим, как жить, умирать, кого любить и ненавидеть, — голос Велозарова стал тише, но жестче. — Я прошу не за себя. За того, кто пока не умеет просить — за моего сына или дочь. И знаю: если жена умрет, я превращусь в монстра, которого вы будете бояться. Потому что мне станет плевать на вас, на законы, на договоренности. На всё и всех.

В комнате повисла такая плотная тишина, что, когда кто-то из лугару сглотнул, звук показался раскатом грома.

— Поэтому я предлагаю. Не приказываю, не давлю. Прошу прийти на помощь.

Вожак замолчал.

Бьорн продолжал хмуриться, держа в зубах давно потухшую сигару. Дюблан сидел с невозмутимым видом, лишь пальцы чуть заметно барабанили по подлокотнику. Варра несколько раз кивнула. Нгома не шевелился, казалось, не дышал. Старый кафтар закрыл глаза, будто слушал что-то другое: может, голоса предков, может, павлина в клетке.

Амур смотрел на Марка не мигая.

— Ты просишь нас пойти против Создателей, — начал он, — против тех, кто дал нам силу и может забрать ее в любой момент.

— Я прошу вас защитить жизнь, — ответил Марк. — Жизнь, которая сильнее Первородных.

— Сильнее? — усмехнулся Дюблан. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Земля и Хаос — это всё. Мы их тени.

— Тени могут стать больше источника, — раздался голос из угла.

Все обернулись.

Нойд поднялся медленно, опираясь на посох. Лиса скользнула вокруг его шеи и притихла.

— Я видел это дитя, — сказал шаман. — Не глазами, а духом. Оно есть ключ между мирами, между светом и тьмой. И оно не выберет ни одну из сторон. Дитя создаст новую.

— А нам-то что? — спросил Бьорн.

Вервольф подался вперед, скрипнув креслом, бросил сигару в пепельницу, налил виски, выпил и усмехнулся:

— Что нам с того, если какой-то младенец родится особенным?

— А то, — Нойд повернулся к Бьорну, и его голубые глаза расширились, — когда он родится, вы не будете тварями Хаоса. Станете теми, кто выбрал жизнь. Сами по себе. Впервые за историю.

Снова воцарилось молчание. Дюблан перестал барабанить пальцами. Варра подбросила бумеранг — тот взвился к потолку, с сухим свистом описал идеальный круг над головами собравшихся, чиркнул по деревянной балке и вернулся прямо в ее ладонь. Она медленно, с каким-то чувственным удовольствием провела языком по заточенному краю и сунула оружие обратно за пояс.

— Ты несешь ересь, — громко прошептал Дюблан севшим голосом, медленно покрутил перстень, и только тогда я заметил, как дрожат его руки. — Это невозможно.

— Возможно, — ответил Нойд. — И ты это знаешь. Поэтому и боишься.

— Велозаров, — не унимался Дюблан, — всего полтора месяца назад ты заявил, что твой ребенок — обычный человек. Выходит, ты нам врал? Где гарантия, что сейчас тебе можно верить?

Гостиная загудела. Бьорн рявкнул на Дюблана. Тот оскалился. Варра заспорила с Нгомой — сначала на английском, потом на русском. Речь их в основном состояла из мата. Павлин в клетке забился, захлопал крыльями и заорал так, будто его режут.

В доме запахло звериным потом и страхом. У кого-то из вервольфов хрустнули кости — пальцы скрючились, выпуская когти. Лугару подались назад, выхватывая трости, которые в их руках превратились в тонкие серебряные клинки. Нгома шевельнулся — и его тени ожили, растеклись по стенам, готовые к броску.

Обстановка накалялась. Еще секунда — и они порвут друг друга. Без всяких Создателей.

Твою ж мать… Надо дожимать их, спасать ситуацию.

Я шагнул вперед. Откашлялся. Горло саднило, и я провернул в пальцах связку ключей. Тяжелую, громкую. Мне нужно было привлечь внимание.

— Я был пустым местом, — сказал я и вдруг понял, что улыбаюсь. Нехорошо, внаглую, с издевкой. Если уж врать, то красиво. — Так меня шаманы назвали. Пустое место. Я не чувствовал Милану, когда она пропала. А потом…

Я потянулся, расправил плечи, размял шею. Словно сейчас не говорили о спасении мира, а болтали ни о чем в курилке.

— А потом услышал голос, — продолжил я. — Через горы, воду, расстояния. Ребенок позвал меня.

— Ты лжешь, — прошипел Дюблан.

— Не-а, — я посмотрел на Марка. — Зачем? Лана не моя женщина. Больше того, я ненавижу вожака. Но его дитя услышал. Ощутил его силу… Я такую не встречал. Даже у всех вас, вместе взятых.

Марк кивнул.

— Господа, — голос Терезы перекрыл гул.

Она скинула пиджак. Осталась в рубашке с закатанными по локоть рукавами. Вышла в центр гостиной.

— Я прожила триста лет. Видела, как Создатели играют с нами. Они не считают нас живыми. Мы для них удачный эксперимент. Марионетки, которых дергают за нитки. Вампиры, зомби, горгульи, химеры… Хоть кто-нибудь из них способен быть самостоятельным? Действовать, не оглядываясь на решение Создателей? А оборотни смогут! Мы станем отдельной силой! У нас есть козырь в рукаве.

Она снова обвела всех взглядом.

— Этот ребенок не ошибка, не марионетка. Он наш выбор. Наша свобода! Хотите вы или нет, но он родится. Потому что такие дети не умирают в утробе. Они рождаются вопреки всему.

— Но простит ли он вас, если откажетесь защищать его? — добавил Нойд. — Вот в чем вопрос.

— Ты угрожаешь нам? — прищурился Дюблан.

— Я говорю правду, — ответила Тереза. — Выбирайте.

Совет взорвался. Звуки навалились разом, словно кто-то разбил огромное стекло и его осколки воткнулись в тишину.

— Плевать, я хочу крови! — орал Бьорн.

— Гарантии! Где гарантии?! — парировал Дюблан.

Варра не то ругалась, не то молилась. Ее бумеранг снова описал дугу, и кто-то пригнулся. Кафтар что-то прокричал на хинди, павлин заходил ходуном.

Нгома молчал, но его неоновый взгляд скользил по залу, как нож по горлу. Каждый, кого он касался, замолкал на секунду и снова говорил.

— Тишина! — рявкнул Марк.

Голос ударил так, что у меня в груди что-то рухнуло. Стаканы на столиках жалобно звякнули. Павлин захлопнул клюв. Даже Бьорн прикусил язык.

— У нас нет времени на споры. Внизу, в палаточном городке, уже более четырех тысяч оборотней. Из Тибета, Индонезии, Японии… Вы последние, кто не принял решение. Те, на кого я рассчитываю опереться. Самые сильные, многочисленные кланы. Я прошу вашей поддержки. — Марк повернулся к шаману. — Нойд, говори.

Шаман вышел в центр зала.

— Сегодня Улу Тойон накрыл щитом тайгу и Алтай. На три дня. За это время Марк должен найти Милану и привезти ее домой.

— А нам что делать? — спросила Варра.

— Вы будете здесь. Все до единого. Хаос поймет: что-то не так, но убивать сразу столько своих созданий не решится. Слишком много крови прольется. Слишком много хаоса для самого Хаоса. Но если решится, придется воевать.

— А потом? — подал голос Амур.

— Вы останетесь на Становом до родов Миланы, — ответил Марк. — Как только ребенок появится на свет, он станет ключом между мирами. Настолько сильным, что даже Создатели не посмеют к нему прикоснуться.

— А если мы откажемся? — спросил Дюблан.

Нойд смерил его долгим взглядом.

— Дитя всё равно родится. Ребенок сильнее вашего страха. Но простит ли он вас за то, что вы отвернулись?

Дюблан побледнел еще сильнее.

Я стоял у стены. Мария — рядом. Она с волнением смотрела на гостей, на меня, на Марка и, кажется, беззвучно плакала.

Тереза подошла ко мне.

— Ты с ним? — шепнула она, кивнув на вожака.

— Я с Ланой.

Тетка усмехнулась без злости, почти тепло.

— Хороший ответ.

Она взглянула на Марию. Я проследил за ее взглядом и вдруг понял, что всё это время волчица сжимала мой локоть, а я не отдернул руку. Ни разу.

Марк подошел к окну. Над тайгой кружил снег. Где-то там, далеко, на Алтае, его ждала беременная жена.

— Я иду за тобой, — прошептал он. — Держись. Уже скоро.

В отражении стекла наши взгляды встретились, и впервые в них не было ненависти.

Гул в гостиной накатывал волнами — то затихал, то вспыхивал с новой силой. Дюблан, распаляясь, тыкал пальцем в сторону Марка, что-то доказывая Бьорну. Марк стоял неподвижно, лишь желваки ходили под кожей — будто отсчитывали секунды до его взрыва. Он начинал заводиться. Страсти накалялись.

Варра спорила с Амуром. Нгома молчал, но его неоновые глаза, цепкие, как у ястреба, перебегали с одного лица на другое. Кафтары что-то нашептывали павлину. Йови напевали песни, в которых сквозила тревога.

— Довольно! — голос Марка прорвался сквозь гул. — Мы так до обеда проторчим.

Дюблан откинулся в кресле, сцепив пальцы.

— А ты предлагаешь решить всё одним махом? — усмехнулся он. — Ты просишь нас пойти против Создателей! Мы должны быть уверены!

— ЧТО ТЕБЕ НУЖНО ДЛЯ УВЕРЕННОСТИ?! — рявкнул я.

Горло обожгло: связки не выдержали бы повторного крика. Я и сам не ожидал такой мощи.

Все обернулись. Даже птица заткнулась.

Я стоял у стены, недалеко от Марка. Лицо, видимо, перекосило, потому что Бьорн подался назад.

— Ты, — я уставился на Дюблана, — ты говоришь о силе, крови, чистоте. А знаешь, что я видел у шамана?

Вопрос был риторическим.

— Я видел щупальца Хаоса. Они тянулись к ребенку — медленно, очень медленно. И я услышал толчок, стук. Будто там, за горами, за всей этой суетой, кто-то маленький постучал мне в грудь и сказал: «Я здесь. Жду. Не смей сдаваться».

Я замолчал. Говорить дальше было больно, потому что каждое слово царапало глотку.

Наступила тишина.

— Этот ребенок, — продолжил я, — не просто ключ. Он связь — со мной, с вами. Он наш, из нашей общей стаи, и уже сейчас тянется к нам, просит помочь. А мы сидим здесь и треплемся о том, кому какая выгода.

Я посмотрел на Марка. Тот стоял у каминной полки и не отводил от меня взгляда.

— Велозаров мне не друг, — сказал я ровно. — Он отнял у меня всё. Но если ради того, чтобы ребенок жил, мне придется идти с вожаком плечом к плечу — я пойду. И буду драться так, что черти взвоют, — я перевел дыхание, оглядел собравшихся. — А вы?

Бьорн встал. Прошелся по гостиной, обходя столики, остановился у окна и повернулся к Марку.

— Я старый вояка. Видел много всего. Но чтобы детеныш в утробе звал на помощь — такого не было, — вервольф хрустнул шеей. — Говори, Велозаров, где и когда. Мои парни не подведут.

Варра кивнула, не поднимаясь:

— Йови не бросают своих. Тем более тех, кто еще не родился.

Старый кафтар кряхтя поднялся и выпрямился.

— В Индии говорят, — произнес он, — когда тебя позвали, иди. Даже если зовет тот, кого ты не знаешь. Мы с вами.

Павлин в клетке распушил хвост, но не закричал.

Нгома молчал долго. Потом медленно кивнул. Этого хватило: его люди, застывшие вдоль стен, чуть расслабили плечи.

Амур посмотрел на Марка.

— Тигры не любят вмешиваться, — сказал он. — Но, если этот ребенок действительно станет новым равновесием… мы хотим быть на стороне жизни.

Остались лугару.

Дюблан сидел, сцепив пальцы. Его белесые глаза смотрели в одну точку — на перстень, который он медленно покручивал указательным пальцем.

— Я не могу, — проговорил он тихо. — Ты просишь невозможного. Мы порождения Хаоса. Идти против Создателя — это все равно что убить собственного отца.

— У того, кто хочет уничтожить ребенка, нет прав называться отцом, — ответил Марк.

Тереза подошла к Дюблану. Села на стул напротив, придвинулась почти вплотную и взяла его руки в свои.

— Я знаю, что такое долг роду, — сказала она негромко. — Я триста лет ему служила. Но когда приходит время выбирать между родом и жизнью — выбирай жизнь. Потому что род без жизни — мертвая буква.

Дюблан поднял на нее взгляд.

— Ты понимаешь, о чем просишь?

— Понимаю. Я прошу тебя выбрать сердце, а не кровь. Свободу, а не покорность.

Дюблан молчал, долго молчал. Неужели сомневался?

Потом он медленно поднялся, поправил ворот на рубахе, отряхнул сюртук, будто его чем-то замазали.

— Нет, — сухо бросил он и покинул гостиную, не оглядываясь.

Его свита вышла следом.

Марк досадно выдохнул, словно держал в себе воздух все это время, и повернулся.

— Остальные?

Варра воинственно подняла бумеранг. Бьорн два раза стукнул кулаком по косяку. Кафтар кивнул. Амур скрестил руки на груди. Нгома посмотрел на вожака — и этого хватило.

Марк взглянул на меня.

— Спасибо, — сказал он коротко и жестко.

Я кивнул.

— Я не для тебя старался.

— Знаю.

Я приблизился к окну. В палаточном городке закипало движение. Оборотни просыпались, готовились к новому дню, к будущей битве, которая обязательно наступит. Только времени пока никто не знал.

Мария подошла не сразу, будто дала мне время остыть.

— Ты как? — почти шепотом спросила она.

— Нормально, — соврал я.

— Не обманывай.

— Что тебе нужно? — повернулся я к ней. — Ты смотришь на меня не как на друга. Я знаю этот взгляд.

— Да, смотрю.

— Ты заслуживаешь большего, чем оборотня, который любит чужую жену.

— Позволь мне самой решать, кого я заслуживаю.

— Хочешь сказать, что заслужила… — я шагнул ближе, — того, кто до сих пор не знает, сможет ли разлюбить твою подругу?

— А ты попробуй, — выдохнула она. — Не сейчас. Не здесь, но попробуй.

Я смотрел в темные, почти черные глаза, на волосы, обрамляющие лицо локонами, как у Ланы при нашей первой встрече. Взгляд скользнул ниже.

Неожиданно я приметил маленькую, едва заметную родинку над верхней губой. Она шла Марии. Раньше этого не замечал.

Руки волчицы легли на мое предплечье мягко, почти расслаблено. Доверяла.

— Рядом можешь быть, — сказал я наконец. — Но не жди стихов и конфет.

— А я и не жду, — она слегка улыбнулась. — Согласна быть просто рядом.

— Рядом — можно.

Мы застыли в углу гостиной, пока вокруг кипели споры. Бьорн орал на своих парней, Варра напевала боевые песни, Нгома безмолвствовал неоновыми глазами.

А мы стояли, глядели друг на друга и молчали. В этом молчании что-то изменилось. Появилось то, чего я еще не мог объяснить, но уже чувствовал под кожей.

И вдруг — толчок. В самой крови. Милана! Не слова, не образы. Вспыхнуло острое чувство: она в опасности, в темноте, ждет.

Я стиснул зубы. Значит, нельзя расслабляться. Возможно, позже…

Глава 39. Алекс

Бьорн уволок вервольфов во флигель, и оттуда уже доносился гогот и звон бутылок. Варра со своими расстелили шкуры на мансарде, прямо на полу. Нгома исчез в оранжерее, только неоновые глаза горели из темноты сада. Амур с тиграми ушли за своей стаей. Лугару заняли восточное крыло. Дюблан заперся в отведенной ему гостевой.

Марк стоял у стола, разложив карту. Рядом лежал открытый кейс с патронами, два карабина покоились чуть в стороне. Вожак проверял магазины — один за другим, быстро, на ощупь, не поднимая головы.

Тереза прислонилась спиной к стене и наблюдала за ним. Нойд сидел в углу — трубка давно потухла, но он все равно держал ее в зубах.

В комнате стало холодно.

Я поднял голову. В воздухе запахло озоном и мокрыми перьями. Сначала послышалось хлопанье птичьих крыльев за окном. Вскоре показались тени. Вороны садились на карнизы, на рамы, на отливы. Десятки черных глаз смотрели на нас сквозь стекло, но уже через минуту птицы стали проникать внутрь: одна, за ней вторая, третья…

Они сбились в большую черную кучу на полу. Всё затрещало, заискрило, и из смоляной птичьей массы вырос Улу Тойон.

— Алтай накрыт, — громыхнул он, посмотрел на меня и двинулся к Марку, — заберешь жену — не мешкай. Я смогу держать щит только три дня.

Вожак рванул клапан рюкзака, сунул магазин внутрь и затянул шнур узлом — резко, будто душил горло противника. Взвалил рюкзак на плечо и перехватил патронташ.

— Я помню, — ответил он и повернулся к Тойону. — Покажешь точное место?

Высший дух приблизился к столу. Провел ладонью над картой, и та ожила. Горы зашевелились, потекли реки. Он ткнул пальцем в седловину между пиками вершин.

— Здесь, под землей. Озеро Урулов. Поторопись. Охотники Севера уже их нашли.

Марк наклонился. Смотрел сосредоточенно. Запоминал.

— Понял. Как убить Охотников?

— Возможно, серебром. Никто не знает.

— Значит, возьму серебряные пули.

Тойон кивнул, шагнул назад и рассыпался воронами. Те взвились к потолку, закружили и выпорхнули в то же окно.

Велозаров выпрямился и обвел нас взглядом.

— Со мной летят Кайл и Роман. Остальные могут отдыхать. Впереди сложное время для всех.

Он поправил рюкзак и вышел. Тереза двинулась следом. Бесшумно. Я все еще не доверял тетке. Она всегда играла за себя. Слишком гладко вписалась, слишком красиво уговаривала кланы. Я чувствовал: что-то задумала, поэтому медленно отошел от стены. Мария посмотрела на меня вопросительно. Я приложил палец к губам, призывая к тишине, и направился за Велозаровой.

Тереза прошествовала до конца коридора, постучалась к Дюблану. Дверь приоткрылась, и тетка грациозно скользнула внутрь.

Я максимально осторожно подкрался и прижался ухом к косяку. Голоса доносились глухо, с оборванными окончаниями слов. Я замер, остановил дыхание и прислушался.

— Зачем ты пришла? — спросил Дюблан. — Я озвучил свое решение, и его не изменю.

— Знаю, — вкрадчиво ответила Тереза. — Зашла попрощаться. Возможно, видимся в последний раз. И хочу сказать… спасибо.

За стеной скрипнул стул. Наверное, села.

— За что спасибо? Я отказал.

— Но ты прилетел, хотя догадывался, что предложение будет тяжелым. А ведь ты всегда откликался на мои просьбы.

Повисла пауза.

— Я понимаю твой отказ, — голос Терезы стал тише, — знаю, как Хаос выжигал тебе глаза. Как ты кричал. Мой отец рассказывал об этом в назидание, чтобы никто из нас не повторил твоей ошибки. Ты должен отомстить.

— Отомстить? — Дюблан громко усмехнулся. — Создателю? Отцу не мстят. Ему подчиняются.

— Даже когда он просит убить брата?

Тишина.

— Откуда ты знаешь? — голос Дюблана стал ниже, словно Рауль спустился в подвал.

— Неважно. Твои белые радужки — это метка. Хаос так помечает тех, кто перечил, но оставляет в живых, чтобы другие боялись. Расскажи, как всё произошло.

Дюблан молчал. Наконец диван хрустнул — значит, лугару встал. Послышались шаги. Звякнул декантер для виски. Наполнился бокал.

— Мне было двадцать, — начал он ровно. — Хаос пришел во сне. Предложил единоличную власть, взамен потребовал убить брата-близнеца. Я отказался. Мне выжгли глаза. Не сразу. Сначала ушел цвет. Сохранилось только белое и черное. Потом абсолютная слепота. Зрение вернулось лишь через год, но осталось черно-белым. Брат всё равно умер. Через день. В битве. Я не увидел стрелу, которая пришла слева. Не смог его прикрыть.

Лугару замолчал.

— Тогда же отец запретил мне с тобой встречаться, — прошелестела Тереза. — Сказал, что ты отмеченный. Связаться с тобой — значит подвергнуть риску стаю. Я ослушаться не посмела.

— А я и не виню тебя, — ответил Дюблан. — Давно простил.

— Но… я тебя любила… А ты меня?

Пауза. Снова звякнул стакан — Дюблан выпил.

— Тереза, — голос оборотня смягчился. — Застегни блузку. Я слишком старый для этих глупых штучек. Сейчас не люблю. Давно забыл. Но ты меня насмешила.

— Я не для тебя расстегнула эту пуговицу, — в голосе Терезы проскользнула бархатная слащавость. — Знаю, что древняя для такого сильного воина. Здесь просто жарко, а у рубашки воротник-стойка. Дышать нечем. Почему не открываешь окна?

— Ты не изменилась, — хмыкнул Дюблан.

— Постарела.

— Нет.

Тереза засмеялась — низко, хрипловато. Я услышал, как скрипнул стул: она поднялась.

— Дай угадаю, — сказал Дюблан. — Сейчас ты подойдешь и сядешь ко мне на колени. Будешь говорить, что мы оба смертники и нам терять нечего.

— Нет, — ответила Тереза. — Я уже тяжела для твоих коленей. Сяду рядом. Помолчим, как раньше.

— Раньше ты не красила губы алой помадой.

— Раньше я была глупой. Тебе ведь нравится этот цвет?

Тишина. Зашуршала одежда, послышался скрип пружин.

— У тебя все те же духи, — шепнул Дюблан.

— Обманываешь. Я сменила их двести лет назад.

Короткий, приглушенный стон.

Шепот:

— Для меня ты всегда юная…

Я отлип от косяка. Отступил в темноту коридора.

Слышать этого мне точно не хотелось. Но надо отдать Терезе должное: она не промах. Знает, чем зацепить одинокого волка. Даже такого старого и бельмоглазого. Я ухмыльнулся, развернулся и двинул обратно в гостиную, стараясь ступать тише. За спиной все еще слышался скрип дивана и вздохи…

Твою мать…

Мой шаг ускорился.

Глава 40. Алекс

На улице стоял сильный мороз, и пришлось застегнуть куртку. Вертолет на площадке готовился к взлету. Пилот уже возился с приборами, поглядывая на небо.

Я подошел к Марку и начал помогать закидывать в кабину снаряжение. Бронеплиты одна за другой глухо ударялись о металлический пол салона.

— Ты серьезно? Думаешь, они пригодятся? — спросил я, поднимая очередную плиту. — Мы же оборотни.

Марк даже не взглянул в мою сторону.

— А у них может быть «Корд». Крупнокалиберный. Слышал о таком? Пуля двенадцать и семь, бронебойная. Твоя шкура ее не остановит.

Я промолчал. Спорить с Марком, когда он в таком состоянии, — себе дороже.

За бронеплитами полетели тепловизоры, пара ночных монокуляров, спутниковые телефоны. НЗ на трое суток: сухпай, фляги.

— Автомат с магазинами под серебро есть, — сказал я, кидая оружейный кейс.

— Сколько? — спросил Марк, не оборачиваясь.

— Двенадцать магазинов. Полная разгрузка.

Велозаров кивнул.

— Гранаты? — удивился я, глядя на ящики. — Мы берем с собой гранаты?!

— Два ящика дымовых, один светошумовых. Серебряных осколочных — пять.

Роман стоял чуть в стороне и проверял рации, настраивал частоту. В динамиках шипело. Кайл сверял какой-то список с планшетом в руках, каждую позицию вычитывал вслух. Марк кивал и, видимо, что-то взвешивал в мыслях.

— Броня есть. Связь есть. Расходники есть. Термобелье для Миланы, грелки химические — две штуки. Термос с горячим бульоном… — перечислял Кайл.

— Аптечка? — перебил Марк.

— Есть.

— Портативный аппарат УЗИ? Расходники для родов?

Кайл удивленно поднял бровь.

Марк не объяснил, но я догадался: срок — восьмой месяц. Мало ли что случится… Надо же, я не подумал об этом, а он просчитал все варианты.

Велозаров замер на секунду, достал из внутреннего кармана куртки маленького плюшевого лиса. Я помнил эту игрушку. Она была с Миланой еще со школы.

— Это что? — удивился Кайл, глядя, как исчезает в недрах рюкзака пушистый лисий хвост.

Марк не ответил. Хлопнул по фюзеляжу вертолета. Пилот поднял голову, получил короткий жест — «запускай». Лопасти дрогнули, завертелись, поднимая снежную пыль.

— Погнали, — бросил Марк и застыл у открытой двери.

Он осмотрелся. Собранный взгляд был уже далеко отсюда. Наверное, на Алтае.

Мария подошла ко мне вплотную и застегнула пуховик.

— Я тоже полечу.

— Нет, — отрезал я.

— Милана моя подруга. Я не прощу себе, если с ней что-нибудь случится.

— Мы с Марком справимся без женской ласки, — брякнул я.

Волчица не успела ответить. Велозаров повернулся резко, будто его дернули за плечо.

— Мария, останешься здесь. Гостей больше пяти тысяч. Нужен координатор. Поможешь Терезе. Со мной Кайл и Роман.

— И Алекс, — добавил я.

Марк смерил меня отсутствующим взглядом.

— Не возьмешь в свой вертолет, полечу на Терезином, но здесь не останусь.

Велозаров молчал секунду. Читал мои мысли? Вряд ли. Просто понимал, что спорить бесполезно.

— Хорошо. Но действуешь по моей команде. Не выпендриваешься и не лезешь на рожон. Если подставишь…

— Сам знаю, — перебил я и закинул в салон вертолета свой рюкзак.

Марк устроился в кабине рядом с пилотом, поправил наколенник с кармашками, проверил на голенище нож с серебряным наконечником — тот, разумеется, был на месте. Вожак волновался. Не показывал этого, но я видел, как ходит желвак под скулой. Вероятно, боялся не успеть.

Кайл и Роман забрались в салон. Мария осталась на земле, смахивая слезу, — перечить вожаку не имела права, но я видел, как ей тяжело исполнять его приказ.

Велозаров поднял руку, чтобы дать отмашку пилоту.

Вдруг из-за хвоста вертолета вынырнула Тереза — в шубе нараспашку, взъерошенная. Тетка однозначно спешила. За ней скользили два телохранителя в строгих костюмах, черных очках и наушниках с загнутыми дужками. Лица картонные и непроницаемые, как и всегда.

Тереза подбежала к Марку и крикнула, перекрывая шум винтов:

— Дюблан согласился!

«Еще бы! Этому старому пню сегодня несказанно повезло», — подумал я и спрятал улыбку.

Она перевела дыхание.

— И я не отпущу вас без своих мальчиков. Джеймс, Борис — в машину!

Охранники синхронно шагнули вперед. Один нырнул внутрь, второй застыл у подножки, держа дверь.

Тетка посмотрела на Марка:

— Прошу. Они знают свое дело.

Велозаров взглянул на охранников, Терезу и кивнул, соглашаясь.

— Пусть лезут.

Пилот запустил двигатели. Лопасти разогнались, вертолет дрогнул, оторвался от снега, но вдруг за полозья ухватилась рука. Здоровенная, в кожаной перчатке без пальцев. Бьорн браво подтянулся. Лицо красное от ветра, рыжая борода слиплась от инея, глаза радостные, бесшабашные.

Канадец закинул ногу на полоз, перевалился через борт, плюхнулся внутрь и гаркнул:

— Хотели упорхнуть без меня? К Белым Охотникам? Лишить вервольфа драки?!

Бьорн гулко и раскатисто заржал и хлопнул Романа по плечу так сильно, что тот чуть не клюнул носом.

Марк не обернулся.

— Закрой дверь, — скомандовал он.

Бьорн потянул створку на себя. Защелка клацнула. Вертолет рванул вверх.

***

От Станового хребта до Алтая — почти две с половиной тысячи километров по прямой. Ми-8 без дополнительных баков столько не тянет: пришлось садиться дважды. С дозаправками получилось почти шестнадцать часов в воздухе. Вертолет шатало так, будто небо решило вытрясти из нас душу.

Мы сидели в наушниках, подключенных к бортовой связи. Без них в этом грохоте даже волчий слух бесполезен. Сквозь шумоподавление пробивался ровный гул двигателей и свист лопастей.

Я приклеился к креслу, сжимая в руках автомат, который забрал из своего старого арсенала и всегда возил с собой. В горячих точках эта игрушка меня не подводила. Вряд ли он убьет древнюю тварь, но дырок наделать — всегда пожалуйста. К тому же он работает под водой, да и с ним я чувствовал себя увереннее.

Под нами плыла Россия — бесконечная, серая, зимняя. Где-то там, внизу, мелькнула река, потом снова лес, горы.

— Осталось около двух часов, — голос Кайла в наушниках прозвучал ровно, без помех.

Охранник Велозарова оторвал взгляд от планшета:

— Погода на Алтае — дрянь. Но сядем.

— Сядем, — подтвердил Марк.

— Не дергайся, — сказал мне Роман.

Он расположился напротив с видом оборотня, который летает на этих вертолетах чаще, чем ходит по земле. Кайл примостился рядом с ним, такой же невозмутимый.

Телохранители Марка когда-то тренировали Милану и любили ее. Не так, как я, но любили. Как младшую сестру, как ученицу.

— Я и не дергаюсь, — бросил я.

— Дергаешься, — усмехнулся Кайл. — Пальцы по автомату бегают.

Я посмотрел на свои ладони: точно, бегают. Убрал руки, нагнулся и вытащил из голенища нож. Самодельный, с обсидиановым наконечником. Провел ногтем по лезвию. Острое. Можно бриться.

— Как думаешь, пригодится? — спросил я, пряча нож обратно.

— Пригодится, — ответил Роман. — Если, конечно, не собьют.

— Кто?

— Да все кому не лень. Хаос, Земля, их Охотнички, — Роман пожал плечами. — Но до Алтая не достанут. Тойон обещал.

Бьорн залег в углу. Здоровенный вервольф, который недавно заверял, что будет рвать глотки, сейчас спал, свесив голову на грудь, и издавал звуки, похожие на работу старого трактора.

— Он всегда так? — спросил я у Кайла.

— В полете — да. Говорит, укачивает.

— Укачивает?

— Оборотни, — развел руками Кайл. — У каждого свои тараканы.

Рядом с Бьорном сидели телохранители Терезы — вытянутые шеи, квадратные челюсти, ноль эмоций на лицах. Вылитые люди в черном, только значков не хватает.

— Они хоть говорят? — спросил я.

Кайл посмотрел на них.

— Иногда.

— О чем?

— Я их не понимаю.

Высокий снял очки. Протер линзы и надел обратно. Ни слова.

— Помнишь, как мы ее тренировали? — спросил Кайл у Романа.

Губы охранника слегка дернулись в улыбке.

— Помню, как она упала с бревна, — подхватил Роман. — Разбила нос и сказала, что мы садисты.

— А потом разрыдалась, — добавил Кайл. — И назвала нас зверюгами.

— Но встала и полезла на бревно снова, — закончил Марк тихо.

Я услышал в его голосе восхищение и боль одновременно.

— Упрямая, — улыбнулся я.

— Бешеная, — поправил Кайл.

— Моя, — закончил Марк.

Я отвернулся к иллюминатору. Еще месяц назад я бы взбесился. А теперь понимал: он прав. Лана была его. И не потому, что он сильнее и вожак, а потому, что он готов разобрать этот мир по камушку, найти ее и собрать всё обратно.

Велозаров действительно любил, и даже мне стало не больно это признавать.

Вертолет пошел на снижение.

Зимой в этих широтах темнеет рано, и сейчас за бортом стояла кромешная, непроглядная ночь. Единственным источником света была приборная панель и редкие огни где-то далеко внизу.

Пургу мы увидели, когда пилот включил внешнюю фару. Белая стена от земли до неба. Ни просвета, ни разрыва. Километр сплошного вьюжного ада, который двигался, дышал и жил.

— Это ненастоящее, — сказал Кайл, вглядываясь в иллюминатор.

— Первородные, — добавил Роман.

— Красиво, — зевнул Бьорн. — Как в раю. Только прохладно.

— Садимся, — скомандовал вожак. — Ближе к пещере, насколько возможно.

Пилот кивнул, не отрывая взгляда от приборов. Его пальцы бегали по кнопкам, он что-то тихо бормотал себе под нос — то ли ругался, то ли шептал короткую молитву. Вертолет зашел с подветренной стороны, поймал воздушную яму и провалился. Я вжался в кресло, чувствуя, как ремни врезаются в плечи, а желудок подкатывает к горлу. Машина накренилась, лопасти взвыли, звук стал резким, металлическим. Мы пошли вниз рывками, проваливаясь в пустоты, которые ветер выдирал в воздухе.

Удар. Вертолет коснулся поверхности жестко, всем весом, будто устал бороться и просто сдался.

Приземлились.

— Надеваем арсенал, — скомандовал Марк.

Мы вскочили. Защелкали разгрузки, зашуршали липучки. Бронеплиты — в жилеты. Магазины — в кармашки. Ножи — за голенища. Я поправил тактическую перчатку на левой руке, чувствуя, как ткань плотно обхватывает пальцы, и проверил, не мешает ли шов сгибать кисть. Серебряные пули в подсумке тяжело оттягивали пояс, и я на секунду задержал руку на застежке, убеждаясь, что она не подведет, если придется дергать на ходу.

— Готовы? — спросил Марк.

— Готовы, — ответили мы вразнобой.

Вожак толкнул люк. Внутрь ворвалась вьюга. Холод резанул лицо, снег забился в глаза, осел на ресницах ледяной крошкой, защипал кожу. Мы выпрыгнули на поверхность, и тут же ураганный ветер ударил в грудь, пригибая к земле и заставляя сделать шаг назад, чтобы не упасть. Снег летел горизонтально, почти параллельно сугробам, и казалось, что мы прыгнули не на площадку, а прямо внутрь бешено крутящегося вихря.

Марк бросился вперед, но через пару метров остановился. Его фигуру тут же заволокло белой мглой.

— Не пройдем! — крикнул он, оборачиваясь. — Вес арсенала замедляет ход!

Он скинул разгрузку. Бронеплиты глухо ударились о заснеженную землю.

— Снимайте всё лишнее. Оставляем только ножи!

Бьорн зарычал, но послушался. Кайл молча расстегнул жилет. Я секунду помедлил — привык к весу, к ощущению брони, будто она часть меня, но тем не менее сорвал ее с себя. А вот автомат всё‑таки оставил.

— Бежим, — коротко бросил Марк.

Он снова рванул с места, на этот раз быстрее. Его фигура растворялась в снежной завесе, но я видел, как он стремительно двигается. Бьорн прикрывал справа, он шел боком, низко пригнувшись. Я держался слева, стараясь не терять из виду ни того, ни другого. Ветер валил с ног.

— Это просто пурга, — рыкнул Бьорн, перекрывая вой ветра.

— Не пурга, — поправил я, сплевывая снег. — И эта стена нас не пропустит.

— Пропустит, — голос Марка прилетел из темноты. — Я сказал!

Снег забивался под одежду, леденил кожу, пробирался к телу, высасывая тепло. Я упал, поднялся, упал снова. Ноги скользили, мышцы работали на автомате. Бьорн схватил меня за шкирку и потащил, не спрашивая, не оглядываясь. Тащил, как мешок, потому что так было быстрее.

— Не смей валяться, — рявкнул он. — Она там с ребенком, ждет.

Внутри меня кипела злость на Первородных, на пургу, на себя, на эту чертову слабость, которая пыталась взять верх и мешала ускоряться. Марк летел впереди, ломал ветер грудью. Я цеплялся взглядом за его силуэт, как за якорь.

И вдруг — тишина.

Мы вывалились из белой пелены, как пробка из бутылки. Снег исчез. Обычная зимняя ночь. Звезды и скала, подсвеченная тусклым отсветом луны.

Прямо перед нами виднелся обросший льдом черный провал, служивший входом в пещеру.

Времени не было. Марк это чувствовал — я видел по его спине, по частоте дыхания…

Я оглянулся. Позади возвышалась стена пурги, такая же, как раньше — плотная, живая. А здесь ни снежинки.

И тут из темноты пещеры вышел… Он.

Глава 41. Алекс

Охотник Севера не походил на того, кого я ожидал увидеть. Никакой ледяной брони, сияющих мечей. Просто человек — высокий, сутулый, в сером плаще, который волочится по земле. Лицо скрывает капюшон. Я обратил внимание на слишком длинные руки, неестественно тонкие пальцы: каждый сустав перекручен так, будто кости ломали и сращивали заново.

Четыре пальца. Я пересчитал.

Он остановился и поднял голову.

Под капюшоном оказалась пустота. Только два слабых огонька — там, где должны быть глаза, — тлели ярко-красным цветом.

— Охотник Севера, — выдохнул Бьорн.

Их пятеро. Всегда пятеро. Первородные создали Охотников в начале времен, чтобы убивать тех, кто нарушает законы. Они не старели. Не умирали. Их можно ранить, разорвать, сжечь — но они всегда собирались заново.

Они не носили доспехов, потому что не нуждались в защите. Их белая плоть была такой жесткой, что о нее ломались обычные ножи. Пули плющило. И только серебро, добытое в жилах самой глубокой скважины земли, оставляло на их коже следы. Возможно, убивало — никто не проверял.

Каждый Охотник носил на поясе цепь. Ею они душили жертв. Медленно. Смакуя.

А еще они умели кричать. Не голосом — всем телом. От их крика разрывались капилляры в глазах, и жертва истекала кровью, не понимая, что случилось.

— Пятеро, — сказал я. — Их же должно быть пятеро. Где остальные?

Охотник промолчал. Его «лицо» повернулось к Марку.

— Девчонка умрет, — проскрежетал он, — ребенок умрет. Ты — нет. Ты просто уйдешь.

— Я? — Марк усмехнулся и сделал шаг.

Охотник перегородил ему путь:

— Дальше — смерть.

— Я уже мертв, — буркнул Марк.

Огоньки под капюшоном стали ярче.

— Глупо, — вынес Охотник вердикт и бросился вперед.

Скорость оказалась нечеловеческой. Я не успел среагировать, но Марк успел.

Они столкнулись, и подножие скалы вздрогнуло. Вожак заблокировал удар, но его отбросило на три шага. Рукав куртки разорвался, под ним виднелись четыре глубокие царапины. Откуда? У Охотника не было оружия.

Я снова посмотрел на пальцы противника, переходящие в когти.

— Втроем! — рявкнул Бьорн. — Алекс, заходи справа.

Нож Марка с серебряным лезвием вошел в грудь Охотника по рукоять. Тот даже не качнулся. Бьорн набросил ему на шею ремень — белое тело Северянина ушло вниз, вывернулось, и канадец полетел в сторону.

Я подсек ноги.

Охотник упал на спину и тут же вскочил, как марионетка на нитях. Ни хруста. Ни боли.

— Нож его не берет, — выдохнул Марк. — Нужно больше серебра!

— Может, его же цепью попробовать? — крикнул я

Охотник промолчал. И вдруг его тело начало вибрировать.

— Назад! — заорал Бьорн.

Я упал на землю, закрывая уши. Слишком поздно.

Я почувствовал, как под кожей лопаются сосуды, как что-то теплое заливает щеки. Бьорн с воем катался по земле. Марк стоял на коленях, прижав ладони к лицу, и сквозь пальцы сочилась кровь.

Охранники Терезы упали синхронно.

«Твою мать, мы все умрем», — промелькнуло в голове.

Охотник поднялся и подошел к Марку. Его корявая рука потянулась к горлу вожака.

Велозаров открыл глаза. Красные. Кровавые.

— Его же цепью, — повторил он мои слова. — Хорошая идея.

Вожак схватил Охотника за пояс. Рывок — цепь зазвенела, и вот она уже обмотана вокруг белой шеи. Два оборота. Марк дернул и не отпустил.

Охотник снова закричал. Велозаров повис на цепи, надавил, заливаясь кровью. Его ногти намертво впились в собственные ладони.

— Сдохни, — рычал он. — Сдохни!

Охотник дернулся. Два огонька под капюшоном мигнули и погасли.

Белое тело осело на землю и рассыпалось в пыль.

Значит, они все-таки смертны.

— Первый, — выдохнул я, вытирая красные разводы с лица; в ушах всё еще звенело, взгляд был нечетким. — Осталось четверо.

Марк стоял на коленях зажмурившись, со стиснутыми зубами, и продолжал сжимать цепь так сильно, что побелевшие суставы выпирали из пальцев. Я положил ладонь ему на плечо — вожак вздрогнул. Его руки тряслись от перенапряжения. Пальцы разжались с трудом, будто успели прирасти к металлическим звеньям.

— Живой? — спросил я.

Он не ответил. Взгляд заметался и через пару секунд сфокусировался на моем лице. Зрачки расширены до предела, глаза все еще отливают красным — волчья ярость затухала и уходила медленно. Он моргнул. На лбу вздулась пульсирующая вена. Пот стекал по вискам, смешиваясь с чем-то темным, вязким. Кровь? Я присмотрелся: тонкая струйка шла из носа, глаз, вдоль скулы, оставляя на щеке грязный след. Где задело, я не понял, но Марк, кажется, и сам этого не чувствовал.

— Встанешь?

Он рефлекторно уперся ладонями в колени: толчок, рывок. Вожак поднялся. По инерции качнулся вперед, едва удержал равновесие, переступил с ноги на ногу. Взгляд все еще блуждал — Марк повернул голову и уставился на прах Охотника. Смотрел долго. Я видел, как он пытается собраться, как его лицо медленно наполняется пониманием: где он находится и что делать дальше.

— Бежим. Быстро! — рявкнул он.

Слова вышли короткими, обрубленными.

Я обернулся к американцам.

Они сидели, привалившись спинами к снежному валуну. Борис уже стянул мокрые очки и вытирал их о полу пиджака. На запястье второго темнел след: цепь Охотника оставила вмятины, кожа посинела. Джеймс медленно шевелил кистью, проверяя, не сломана ли.

— Останетесь здесь, прикроете вход, — скомандовал им Велозаров. — Могут появиться и другие твари.

Телохранители Терезы синхронно встали спинами к нам, лицом в пургу. Два черных силуэта на фоне снега.

— Мне они начинают нравиться, — признался Кайл, потирая виски.

— Не расслабляться, — бросил Марк и нырнул в темноту.

Я следом. Бьорн, Кайл и Роман — за нами.

— Далеко еще?

— Глубоко, — ответил Марк, не оборачиваясь.

— Твою мать, — выдохнул я.

Пещера оказалась темной и влажной. Для зрения оборотня тьма не проблема, но здесь пришлось несколько раз протереть веки, чтобы прогнать черную пелену. Взор уперся в каменные своды, с которых свисали корявые сталагмиты. Воздух пах не то гнилью, не то медом.

Я едва поспевал за Марком, Бьорн пыхтел сзади. Шаги эхом отлетали от стен, и мне казалось, что пещера слушает нас, дышит и кого-то ждет.

— Стойте, — бросил Велозаров, вскинув руку.

Где-то впереди раздавался звук. Тяжелый и размеренный, словно кто-то тащил мешок с костями.

— Ш-ш-ш, — донеслось из темноты.

Я напряг зрение.

Второй Охотник сидел на камне метрах в семи от нас. Белая, почти фарфоровая кожа виднелась только на широченных длинных пальцах, и я снова обратил внимание на крупные суставы.

Он сидел ровно посередине прохода, и цепь перетекала через его ладонь — звено за звеном. Звук был тоскливым, как по покойнику.

— Вы быстрее, чем я думал, — сказал Северянин просевшим, как у старого насоса, голосом.

Марк замер.

— Не беги, зверь. Не успеешь. Мои братья нашли девчонку. Она умрет раньше, чем ты сделаешь десять шагов, — спокойно произнес Охотник.

Я глянул на вожака. Его глаза сузились, пальцы уже сжимали перстень.

— Врешь! — рявкнул Велозаров.

— Я только убиваю. Врать не умею.

Северянин поднялся с камня. Суставы хрустнули. Цепь зазвенела громче — уже не похоронным звоном, а предупреждением.

— Вожак! — окликнул Кайл из-за спины. — Идите. Мы сами.

Телохранители — уже без одежды, готовые к трансформации — разминали шею, и позвонки трещали один за другим, как автоматная очередь. Лица спокойные, но глаза не обманывали: оборотни хотели убить эту тварь.

— Справимся, — бросил Роман. — Бегите.

Охранники обернулись в волков, и их зубы врезались в Северянина. Мы проскочили мимо схватки.

Коридор то расширялся, то сжимался, касаясь сводами наших плеч. Вскоре мы влетели в расщелину. Под ногами захлюпало.

— Вода, — глухо буркнул Бьорн.

Сначала по щиколотку. Потом по колено, по пояс… Через пару метров вода поднялась к подбородку.

Она была мертвой — ни ряби, ни течения, ни пузырьков. Стоячая, черная и непроглядная. Я закинул ствол автомата за спину и поплыл.

— Ныряем, — крикнул Марк. — Грот под водой.

Он вдохнул и ушел вниз. Бьорн следом.

Вода сомкнулась над головой. Холод был такой, что свело ребра. Давление заложило уши, как будто кто-то надавил на них с обеих сторон.

Легкие загорелись.

Я запаниковал: забил руками, ногами, закрутился на месте. Воздух кончался. Грудь разрывало. Я закрыл глаза и по-глупому, по-детски поверил тому, что однажды слышал от Терезы: урулы дышат под водой, надо всего лишь расслабиться.

Я раскрыл рот.

Вода хлынула внутрь. Я закашлялся, выдохнул и понял, что могу дышать.

Открыл глаза.

Вода больше не была черной, в ней мерцали тысячи крошечных огоньков, которые вспыхивали и гасли в такт моему дыханию. Впереди, далеко внизу, теплился бирюзовый свет.

А между нами и светом возникли две фигуры.

Белые. Они висели в толще воды, застыв, как статуи. Плащи медленно колыхались, но сами Охотники не двигались. Ждали.

Марк рванул вперед, рассекая воду. Бьорн — за ним. Я пристроился сзади, чувствуя, как возникшее от их движения течение помогает плыть.

Первый Охотник дернулся. Его цепь размоталась, сверкнув серебром в свете подводных огоньков. Он оказался рядом молниеносно.

Марк встретил его грудью. Удар разошелся волной, отбросив меня назад. Вода взбурлила. Руки Северянина вцепились в плечи Марка, но вожак уже обернулся — волчьи клыки вырвались наружу, лязгнули челюсти.

Цепь змейкой обвила его ребра, пробила бок.

Я кинулся на помощь, но второй Охотник возник передо мной, словно из ниоткуда. Пустота под капюшоном смотрела красными огнями.

— Не успеешь, — сказал он разборчиво.

«Да пошел ты», — подумал я и выстрелил в упор из автомата.

Пули пошли вяло, но долетели. Несколько из них чиркнули по плащу Северянина и оставили черные полосы, которые затянулись через секунду.

— Глупо, — шикнул он.

Цепь резко свистнула. Я едва увернулся, но конец задел плечо, распорол куртку. Кровь смешалась с водой, взметнув вокруг розовое облако.

Бьорн обернулся волком.

Он врезался в Охотника сбоку. Они ушли в глубину, переплетаясь. Цепь обмоталась вокруг передней волчьей лапы. Оборотень зарычал и рванул ее на себя.

Урод не ожидал. Его тело качнулось, теряя равновесие. Бьорн вцепился ему в горло клыками.

Цепь Охотника болталась свободным концом. Я подплыл, схватил серебряные звенья руками — кожа зашипела. Я молниеносно набросил цепь на голову твари.

Два оборота. Три.

Охотник дернулся. Его тело завибрировало, готовясь закричать, но горло было сжато челюстями Бьорна. Вибрация ушла в его нутро. Противник бился, выгибался, но куда ему, когда два оборотня крепко сжали его корпус. Огоньки под капюшоном вспыхнули и погасли.

Тело взорвалось, оставив белую пыль в подземном водоеме.

Я обернулся к Марку.

Он душил своего Охотника руками. Серебряная цепь торчала из бока вожака. Наверное, поэтому Велозаров снова обернулся человеком. Его кровь смешивалась с водой, но он не отпускал.

— Помоги ему! — крикнул Бьорн, зажимая рану на своей шее.

Я не успел удивиться, как вода позволила голосу оборотня прорваться наружу, — просто услышал команду.

Я поднырнул сзади Северянина. Вогнал клинок в его позвоночник. Охотник дернулся, попытался развернуться, но Марк перехватил его кисть. Раздался хруст — один палец урода повис под неестественным углом. Второй. Третий. Перекрученные пальцы ломались, как бамбуковые стебли. Марк давил именно туда, где кость казалась уязвимой.

Охотник шипел, пытался соскочить с моего ножа, одергивая руки, но я вонзал лезвие еще раз, и еще… И еще… Наносил удары градом.

Вожак с неимоверным усилием вытянул из своего бока цепь, сжал ее в ладони и вбил кулак в живот Северянина, отчего кожа того треснула и пошла разводами молний. Секунда — и он превратился в пепел.

Нас качнуло в воде.

— Остался пятый, — выдохнул вожак. — У грота.

Из его раны в боку толчками выливалась кровь. Марк перевел взгляд с меня на Бьорна и рванул вперед, к свету. Вода за ним окрасилась в бордовый цвет.

Глава 42. Алекс

Силуэт последнего Охотника в сером плаще сильно выделялся на фоне бирюзового воздуха. Высокий Северянин был неподвижен, точно надгробие. А за ним, в глубине грота, виднелась пещера с прозрачными стенами, окаймленная водорослями, которые переливались яркими искрами. Чудовищное сочетание жизни и смерти.

У входа в эту пещеру стояла она — маленькая, спокойная. Такое спокойствие бывает только у человека, принявшего худшее решение и готового драться до конца. Рядом с ней был Орлов. Он заслонял ее собой, расставив руки как щит.

— Твою мать, — выдохнул я.

Охотник повернул пустоту лица к нам. Огоньки под капюшоном полыхнули ярче.

— Не успеете, — прогрохотал он.

Северянин шагнул на сушу.

Марк, только что плывущий впереди меня, исчез из поля зрения и за пару мгновений оказался между чудовищем и Ланой. Я даже не понял, как ему это удалось. Всего несколько секунд назад он был рядом, а теперь его рука взметнулась и перехватила серебряную цепь в двух сантиметрах от головы Миланы.

Цепь зазвенела, вспорола кожу вожака.

Он врезался в Охотника с такой яростью, что снес белую тварь с места, и они ушли в глубину грота, круша кораллы. Орлова отбросило метра на три, и он, кажется, потерял сознание.

— Уведите ее! — рявкнул вожак нам с Бьорном.

Я выскочил на берег и рванул вперед. Подбежал к Лане.

Она смотрела туда, где Марк бился с Охотником. Ее глаза были мокрыми, но она не плакала — искала момент, чтобы ворваться в схватку. Беременная. Почти восемь месяцев, а она собиралась лезть в драку с древним убийцей.

— Лана! Милая, как ты? — я схватил ее за плечи, пытаясь удержать и оценить состояние. — Уходим! Быстро!

Она дернулась и только тогда посмотрела на меня. Узнала.

— Алекс? — в ее глазах мелькнуло удивление и что-то теплое.

А потом взгляд снова стал жестким.

— Почему так долго?! Отпусти!

Я вновь попытался подхватить ее на руки, но она вывернулась, выскользнула и отступила на шаг.

— Алекс, — сказала она твердо, почти спокойно. — Я никуда без него не пойду.

— Милана...

— Никуда! — ее голос дрогнул, но не сломался. — Ты слышишь меня? Я не оставлю его. Даже если свяжешь.

Я заглянул в ее лицо и всё понял.

Во взгляде был не страх. Не отчаяние. Там пылала любовь — огромная, бесконечная. Любовь, которая до последней капли принадлежала Марку. Только ему.

— Твою ж мать, — выдохнул я, развернулся и рванул к месту битвы.

Велозаров и Охотник крушили грот. Белые пальцы тянулись к горлу вожака, но Марк уклонялся, бил ножом и снова уклонялся. Рядом суетились урулы, налетали на Северянина стайками, как мошки на свечу. Касались его своими прозрачными телами и отскакивали, обожженные. Они не могли ему навредить, не могли задержать, но пытались. Жалили снова и снова.

Через мгновение Бьорн оказался рядом с вожаком, схватил Охотника за руку с цепью, не давая замахнуться. Я влетел в битву с другой стороны.

— Велозаров! — заорал я, перекрикивая грохот. — Твоя жена отказывается эвакуироваться!

Марк на секунду замер. Обернулся на нее.

— Говорит, без тебя никуда не пойдет. Иди разберись со своей женщиной! — Я перехватил цепь, которую Бьорн только что вырвал у Охотника, — ладонь вспороло серебром, но я стиснул зубы. — Давай, вожак, проваливай!

Я схлестнулся с Северянином, вкладывая в каждое движение злость, боль, всю надежду, которую только что отпустил, глядя в глаза любимой. Бьорн рычал рядом в облике волка, раздирая белую плоть когтями. Урулы жалили, как осы.

А краем глаза я видел другое.

Марк подбежал к Милане. Они посмотрели друг на друга.

Всего секунду.

Но я запомнил этот взгляд. В нем было столько нежности, голода, тоски и счастья, что мне стало одновременно больно и как-то легко. Он смотрел на нее как на чудо, она на него — как на возвращенное сердце.

Марк шагнул вперед, и Лана прыгнула в его руки. Повисла на шее, прижалась. Вожак обхватил ее бережно и крепко.

Она что-то шепнула, он кивнул, и они скрылись под водой.

Я отвернулся и вцепился в цепь намертво.

— Ну что, белый, — прохрипел я, — сдохни.

Глава 43. Марк

— Велозаров! Твоя жена отказывается эвакуироваться! — заорал Алекс.

Я обернулся. Она стояла и смотрела на нас. Бледная, но собранная.

— Говорит, без тебя никуда не пойдет. Иди разберись со своей женщиной!

Я взглянул на племянника. Не обращая внимания на кровь, разбитые губы и раны, он держал цепь — не кривясь, не отступая. Парень, который еще месяц назад готов был вцепиться мне в глотку, прикрывал меня.

Я кивнул и сорвался с места.

Я бежал к ней, не чувствуя ни боли, ни ярости — ничего. Только видел ее маленькую фигуру у берега.

Любимая смотрела мне в глаза. Она задержала дыхание, когда я приблизился, словно боялась, что я растворюсь и исчезну.

Ни слов. Ни движения. Ее губы дрожали, а в глазах помещался целый мир, который я едва успел прочитать за эту секунду.

Она сделала шаг.

Я распахнул руки, и она прыгнула. Как в пропасть, как в последнее пристанище.

Я подхватил ее — одна ладонь под колени, вторая за спину. Успел дотронуться до живота. Ребенок толкнулся. Сильно. Так ощутимо, что я вздрогнул.

— Он тебя узнал, — прошептала она.

В горле стоял ком. Я прижал жену крепче, чувствуя, как ее сердце бешено колотится в унисон с моим. Рана в боку полыхнула огнем, и я замер, молясь, чтобы Милана не заметила крови.

— Солнышко, — прохрипел я, стараясь говорить ровно, будто мы встретились в парке, — ты сможешь дышать в воде. Просто поверь. У тебя получится.

— Марк, — она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть мне в глаза, — я знаю. Урулы две недели прятали меня. Я давно научилась.

Она опустила взгляд на мой бок.

— У тебя кровь…

Я ободряюще улыбнулся.

— Всего лишь царапина. Поплыли отсюда, — сказал я и бережно, но намертво обвил руки вокруг нее.

Темная пучина сомкнулась над головой, и я почувствовал, как Милана расслабилась. Она дышала под водой естественно, спокойно, словно всю жизнь только этим и занималась. Грудь ее поднималась и опускалась в такт водному ритму, и я на секунду залюбовался. Там, наверху, она была моим солнцем. Здесь, в глубине, — моим спасением.

Огни планктона вспыхивали вокруг нее звездами. Милана плыла рядом, прижимаясь к моему голому торсу. Белоснежные волосы разметались в воде ореолом. Любимая была прекрасна. Уставшая, бледная, но чертовски красивая. Как же я соскучился…

Ее фигуру обтягивал длинный свитер. Я заметил это, помрачнел: выйдем из воды — замерзнет. До вертолета несколько километров, а она мокрая… Впереди замаячил свет от фонаря Кайла.

Мы вынырнули из подземного озера в пещере, где воздух пах медом и холодом. Я выбрался первым, протянул Милане руку. Вода стекала с нее ручьями и гулко шлепала по камню.

— Наконец-то! — Кайл возник из темноты.

Он и Роман стояли у воды. В ссадинах, но живые. Второй Северянин пылью валялся в стороне. Молодцы, ребята. Справились.

Кайл сделал шаг и замер, глядя на мой бок.

— Вожак, ты весь в крови…

— Поцарапался, — ответил я.

— Царапина?! Надо перевязать.

— Потом, — отрезал я.

Вода с волос любимой капала на ее плечи, мокрый свитер облепил живот. Она не жаловалась, не просила помощи, просто сжимала мою ладонь и молчала.

Кайл стащил с себя куртку, снял толстовку — тонкую, но сухую, протянул Милане:

— Надень.

— Мне не холодно, а ты замерзнешь, — возразила она.

— Я шкурой обрастаю быстрее, чем ты успеваешь чихнуть.

Охранники отвернулись. Я помог ей снять одежду — живот открылся на мгновение, такой упругий, необычный… Мне хотелось поцеловать его, но было холодно, она могла замерзнуть. Толстовка Кайла оказалась ей велика, любимая утонула в ней, как в одеяле, и стала похожа на девочку, которая надела отцовскую вещь.

Я накинул сверху куртку охранника. Начал застегивать и тут увидел ее ноги… Голые мокрые ступни на скользком камне.

— Роман, дай носки.

Он не стал спорить. Присел, стянул с себя ботинки, снял носки. Принюхался. Усмехнулся:

— Запах не фиалки. Дома постираю, честное слово.

Милана слабо улыбнулась. Первый раз с момента нашей встречи. Мой пульс сбился, ударил в виски.

Я опустился перед ней на колено, взял ее ступню в ладони, согрел дыханием. Надел носок, потом второй и только тогда прижался щекой к животу. Круглому, родному. Мой ребенок толкнулся. Сильно, уверенно, будто сказал: «Пап, ну наконец-то».

— Ты вырос, — прошептал я, обхватил спину любимой и притянул к себе так, чтобы и миллиметра не осталось между нами; поцеловал живот через свитер раз десять.

Милана положила ладони мне на голову и тихо рассмеялась.

— Марк… вставай. Холодно же.

Я улыбнулся, чувствуя, как слезы — нет, не слезы, так, влага — застилают глаза. Снова подхватил ее и прижал к груди. Она обвила руками мою шею.

Мы двинулись к выходу из пещеры. Кайл и Роман прикрывали сзади. Я нес жену на руках, ощущая, как тепло растекается по моим мышцам и нервам, собранным заново.

Она дышала мне в грудь. Живая. Родная. Моя.

Я бы шел так до самого горизонта.

Ее сердце постепенно успокаивалось, пульс становился ровнее, но я продолжал его считать, не знаю зачем. Шел, считал и улыбался.

***

В двух метрах от входа в пещеру на границе с белой стеной стояли Джеймс и Борис. Они держали позицию ровно там, где мы их оставили, — лица в пургу, спины к нам. Пиджаки хлопали на ветру, но сами телохранители не двигались.

Я окликнул:

— Чисто?

Джеймс обернулся. Снял темные очки. Глаза у него оказались светлыми, серыми.

— Приходили какие-то твари, — ответил он с акцентом. — Поздоровались и уснули, — он кивнул в сторону, где валялись тела непонятных существ. — Мы даже заскучали немного.

— Кто они? — удивился я.

— Те, кто пытался пройти, — пояснил Борис.

Американцы посмотрели на Милану. Борис сбросил с себя пиджак, накинул на нее поверх куртки. Джеймс добавил свой, укутав ее ноги.

— Спасибо, — пролепетала она.

— Не замерзни, — буркнул Джеймс.

Мы подошли к снежной стене. Буран мощно ударил в лицо.

Ветер рвал волосы, вгрызался в кожу, леденил глаза. Я прижимал любимую крепче, стараясь закрыть ее лицо своей головой. Она не жаловалась — только вздрагивала и молчала, уткнувшись носом в мою шею. Я чувствовал через два слоя одежды, как толкается наш ребенок, будто проверяя, здесь ли еще папа.

Здесь — и не отпущу. Даже если Хаос выйдет мне навстречу или Земля разверзнется под ногами.

Я шел и глупо улыбался в ее макушку, а пурга толкала мое тело, но мне было не до этого…

Вскоре нас нагнали. Бьорн приблизился, посмотрел на мой бок. Нахмурился, но ничего не сказал, лишь ускорил шаг. Алекс едва волочил ноги, разбитые губы распухли. Орлов выглядел так, словно его пропустили через мясорубку. Синяки, ссадины…

Попадись он мне на день раньше, я бы прикончил его. Не думая. Не разбираясь. Он увез мою женщину. Спрятал. Встал между нами.

Но сейчас...

— Как ты? — спросил я.

— Бывало лучше, — прохрипел он и взглянул на Милану.

Кайл и Роман подтянулись следом, замыкая группу.

— Вертолет уже в ста метрах, — донесся до нас голос Бьорна.

Я ускорил бег. Милана была легкой, слишком легкой для восьмого месяца. Я мысленно выругался, пообещав себе откормить жену, как только вернемся.

Я слышал, как работают двигатели, унюхал запах керосина. Еще немного — и мы внутри. А потом я учуял другое...

Из пурги прямо перед нами вывалилась тварь. Никогда раньше мне не попадались подобные существа. Нечто из снега и льда — полупрозрачное, мерцающее, с длинными конечностями и пустотой там, где должно быть тело. Она не была похожа на Охотников Севера. Она была просто злом. Слепым и голодным.

Тварь метнулась к вертолету, точнее к люку, в который мы собирались залезть. Хотела заскочить внутрь первой. Заблокировать и задержать.

— Вот же… — выдохнул Роман.

— Убью! — рявкнул Бьорн и бросился вперед.

Вдвоем с Алексом они перехватили ее у самой двери. Вервольф вцепился в полупрозрачное горло, племянник набросил на голову чудовища свою окровавленную куртку. Роман подскочил сбоку с ножом и всадил лезвие твари под ребра.

Она тонко и противно взвизгнула и обмякла.

— Загружаемся! — скомандовал я.

Мы влетели в салон. Кайл молниеносно приклеил окклюзионный пластырь на мою рану, блокируя кровь.

Я усадил Милану на колени. Она дрожала.

Алекс вынырнул откуда-то сзади, развернул термоодеяло и накрыл нас, отгородив ото всех. Мы оказались в серебряной пещере. Вдвоем. Я коротко и благодарно кивнул.

Плевать на ремни.

«Даже если вертолет рухнет, — подумал я, прижимая жену крепче, — скорее у меня оторвутся руки, чем я ее выпущу».

Белки ее глаз отливали красным, лопнуло несколько капилляров, веки опухли, но глаза смотрели на меня как на святыню.

— Марк… — всхлипнула она.

— Я здесь. Всё позади.

Вертолет оторвался от земли. Нас тряхнуло, в иллюминаторе снова замелькала белая стена: мы влетели в пургу, но пилот знал свое дело. Через несколько минут он поднял машину выше, и в окна ударил голубой свет.

— Я так боялась, — прошептала любимая. — Думала, ты не найдешь, не успеешь.

— Нашел.

— Там, под водой… Ты был такой злой. Я испугалась за тебя.

— Не злой, — я провел ладонью по ее спутанным волосам, — просто переживал немного.

Она еще раз всхлипнула и начала рассказывать. Про леших, Улвира, урулов. Как собирала ракушки и выкладывала картину. Как испугалась, что рожать придется одной, без меня. Про Орлова — что он охранял ее, не бросил.

— Он хороший, — сказала она. — Дима меня спас. Если бы не он…

— Потом с ним поговорю.

Она всхлипнула и снова прижалась к моему плечу щекой.

— Твоя рана…

— Уже не болит.

— Обманываешь.

— Немного.

Я положил ладонь на ее живот. Ребенок толкнулся.

— Слышишь, маленький? — прошептал я. — Папа здесь и больше никуда не денется.

Милана заплакала уже в голос — не стесняясь и не скрывая эмоций. А я гладил ее голову и целовал в макушку, чувствуя, как оттаивает то, что замерзало в груди все эти недели.

***

Вокруг все молчали.

Кайл вытаращился в иллюминатор, делая вид, что изучает небо. Роман притворился спящим, хотя я заметил, как дергаются его пальцы на колене. Бьорн сидел, уставившись в пол, и старательно не смотрел в нашу сторону. Алекс вообще отвернулся к хвосту вертолета и что-то сосредоточенно изучал в полетной карте. Он специально накрыл нас одеялом, чтобы не видеть. Мысленно убеждал себя, что так правильно. Что никогда не будет так любим, что Лана больше не его. И впервые за долгие месяцы эта мысль не причинила ему боли.

Орлов заклеивал пластырем ссадину на плече и делал вид, что это занятие требует полной сосредоточенности.

Только охранники Терезы, как и раньше, неподвижно сидели в темных очках и синхронно покачивали головой в такт песни, которая звучала в их наушниках.

— Марк, — шепнула Милана, уткнувшись носом в мою шею.

— Мм?

— Я так по тебе скучала.

— Я больше.

— Спорим?

— Не буду. Ты все равно победишь.

Она слабо рассмеялась.

Мои пальцы скользили по ее волосам, лбу, щеке, скуле... Я прижимался виском к ее лицу, ловя каждый вздох, каждый звук.

— Марк, я больше никогда и никуда без тебя не пойду.

— Знаю, сам не опущу.

— И еще надо будет поблагодарить леших и урулов.

— Сделаю.

— И албастов…

— Обязательно.

Вертолет нес домой сквозь всё, что нас пыталось разлучить. Я вслушивался в пульс любимой. Его четкий ритм — единственное, что имело значение.

И я дал себе слово: даже если Хаос поглотит меня — вырвусь. Тяжесть Земли согнет колени — поднимусь. Смерть станет последней ступенью — рухну лицом вниз, спиной к любимой, чтобы она успела сделать шаг к жизни. А там, за гранью, я найду место среди вечных углей, расчищу его от пепла, посажу росток света. И буду ждать. Всегда. Потому что без нее даже вечность — пустая.

Глава 44. Марк

Мы вернулись в тайгу под утро.

Нойд выполнил обещание: его защита держалась над нашей возвышенностью, не пуская пургу.

В доме было спокойно, пахло кофе. Переступив порог, я направился в спальню, держа Милану на руках, и на мгновение остановился перед широко открытой дверью.

В гостиной горел камин и свечи, в их отсвете блестели глаза десятков оборотней. Варра сжимала бумеранг. Дюблан стоял у окна, встречая новый день с тревогой и вызовом. Нгома молчал в углу, вервольфы перешептывались, поглаживая топоры. Азамат, Ульф, Эйнар безмолвствовали за столом; Эрик из Тибета, решивший всё-таки приехать, сидел рядом с ними, щелкая кедровые орехи. Здесь были вожаки кланов из Малайзии, Китая, Сибири, с Камчатки… Все собрались в нашем доме и ждали.

Едва меня увидели — замерли, глядя на женщину, из-за которой рисковали жизнью.

Я остановился в проеме.

Милана спала. Лицо бледное, под глазами тени: недели под землей не прошли даром. Одну руку она свесила, слегка шевеля во сне пальцами, другую прижала к груди, к самому сердцу. Толстовка Кайла облепила округлившийся живот.

В моих объятиях любимая дышала ровно. Глубоко. Разнервничалась на Алтае так сильно, что даже гул вертолета не потревожил ее сон.

Я обвел взглядом комнату. Варра присвистнула и замерла с поднятым бумерангом. Старый кафтар прикрыл платком клетку с павлином, наверное, чтобы птица не кричала.

Даже албасты под потолком погасили искры, повисли в воздухе и не шевелились.

Я не знал, что сказать. Горло перехватило, поэтому просто стоял и крепко прижимал жену к себе.

Сзади кто-то кашлянул.

Бьорн протиснулся в гостиную осторожно, чтобы не задеть мое плечо. Огромный, взъерошенный, в крови, словно его мутузили неделю. Ссадина на скуле успела затянуться, на шее виднелся пластырь, ладонь обмотана бинтом.

Вервольф глянул на меня, на Милану, на гостей и рявкнул так, что задребезжали стекла:

— Чего уставились? Встречайте нашу Хранительницу! Можете встать на колени. Красиво будет.

Кто-то нервно хмыкнул. Милана дернулась и проснулась. Глаза распахнулись, зрачки расширились, дыхание прервалось. Пальцы вцепились в мое плечо. Она моргнула несколько раз, взглянула на меня и слегка улыбнулась.

— Марк? Мы… дома?

— Дома, — тихо ответил я.

Она повела головой, оглядывая гостиную. Увидела толпу незнакомых оборотней, которые смотрели на нее, как на призрака, спрятала лицо у меня под мышкой, но через секунду вынырнула, поправила волосы и пискнула:

— Ой. Тут… так всех много…

— Вся планета, — просиял я. — Почти.

— Здравствуйте, — промолвила Лана негромко, но все услышали. — Спасибо, что пришли.

Она снова пробежалась взглядом по залу и натянула толстовку на колени.

Гостиная взорвалась ликованием.

Бьорн шагнул вперед, встал перед нами, посмотрел на мою жену сверху вниз и вдруг опустился на колено.

— Хранительница, — прогудел он. — Ты вернулась. Это хорошо.

Он склонил огромную, лохматую голову и замер.

Я почувствовал, как Милана вцепилась мне в плечо.

— Встаньте, — попросила она. — Пожалуйста. Не надо…

— Надо, — отрезал Бьорн, поднимаясь. — Ты здесь, живая. Значит, есть ради чего драться.

Канадец отошел в сторону, освобождая дорогу.

Варра рассматривала лицо Миланы придирчиво, но без злобы. Перевела взгляд на живот и снова присвистнула.

— Хороша, — громыхнула она. — Для той, кто месяц просидела под землей, вообще красавица. Кожа, правда, зеленая, но это поправим.

Она бесцеремонно отодвинула какого-то оборотня, поставила передо мной стул и кивнула:

— Садись, Хранительница, не на руках же тебя всё время держать. Парень и так устал.

Разумеется, я не устал, но Милана шепотом попросила о том же. Я осторожно опустил жену на стул и положил руки ей на плечи. Она села тяжело, но спину даже сейчас — бледная, сонная, с трясущимися руками — держала прямо. Воспитанная. Упрямая.

Варра тоже преклонила перед ней колено и отошла к Бьорну. Они переглянулись и синхронно кивнули, как боевое братство, скрепленное общим делом.

— Вы вернулись, — протянул Дюблан, когда шум стих.

— А ты не рад? — В гостиную проскользнул Алекс и остановился справа от Миланы.

Дюблан медленно повернул к нему голову.

— Я боюсь радоваться, молодой Азаров. Слишком долго живу, чтобы доверять надежде. Но… — он помедлил, — я здесь. Мы все здесь, и это уже кое-что.

Он чуть нагнул голову — едва заметно, аристократично — и снова отвернулся к окну.

Нгома тоже кивнул. Эрик стоял у камина и смотрел на Милану, прищурившись. Когда их взгляды встретились, он медленно коснулся подбородком груди, будто приветствуя равную.

Милана вежливо и спокойно склонила голову в ответ.

Древний кафтар заковылял к ней, пытаясь двигаться ровно и быстро. Павлин в его клетке встрепенулся, распустил хвост и пронзительно закричал.

— Тише, тише, — проворчал старик. — Рано петь, глупая птица. Всё только начинается.

Он подошел к нам, остановился, повел носом. Прислушался.

— Жив, — сказал наконец индиец. — Младенец жив. И силен. Я чую, — он улыбнулся беззубым ртом. — Спасибо, Хранительница. Ты дала нам надежду.

Амур стоял особняком. Огромный, рыжеволосый. Он не двигался, но смотрел на Милану в упор. Встретился с ней взглядом. Она ответила молча — без страха и вызова, как смотрят на того, кто пришел помочь, и чья поддержка пригодится.

— Здравствуйте. Спасибо.

Амур склонил голову. Она тоже.

Из-за спины вылетела Тереза, кинулась к Милане так быстро, что я едва успел выставить руку.

— Тереза, осторожнее…

— Молчи, мальчик, — отмахнулась она. — Я знаю, что делать!

Велозарова, как пчела, закружила вокруг Миланы — щупала лоб, заглядывала в глаза, трогала живот. Бесцеремонно, но удивительно бережно.

— Дыхание ровное. Температура нормальная? Ребенок пинается? Чувствуешь шевеление? Аппетит был? Ела что-нибудь в полете? Орлов, ты кормил ее там в своей глухомани? — рявкнула она.

Тот стоял в стороне, не зная, куда деться от внезапного внимания.

— Я… да… лешие ягоды давали, урулы рыбу…

— Рыбу! — Тереза закатила глаза. — Сырую, небось? А горячее? А постельный режим?

— Тереза, — Лана поймала ее руку и слегка сжала, — остановитесь, пожалуйста. Я живая. Вернулась. Всё хорошо.

Волчица замерла, посмотрела на Милану, и ее глаза наполнились слезами.

— Девочка моя, — выдохнула она. — Я так боялась…

— Знаю, — Милана притянула ее ближе и обняла, — Марк рассказал. Вы хотели как лучше. Вы дали нам время.

Тереза по-старушечьи и не наигранно всхлипнула. Уткнулась лицом в макушку Миланы и заплакала.

По залу прокатился шепот. Кто-то кашлянул, кто-то отвернулся.

— Эй, — воскликнула Варра. — Тут, конечно, всё очень трогательно, но может, дадим Хранительнице отдохнуть? Она месяц под землей сидела, а вы ее тискаете.

— Варра права, — подхватил Бьорн и махнул в сторону лестницы. — Пусть идет наверх. Отлежится. А мы пока… ну, будем ждать. И пить. Велозаров, у тебя остался виски? — зычно рыкнул канадец и расхохотался.

Тереза отстранилась, вытерла глаза ребром ладони. Тушь размазалась, но, кажется, ей было все равно.

— Да-да, конечно. Прости, девочка, — тетя глубоко вздохнула и взяла себя в руки. — Нужна теплая ванна. Кайл, проверь охрану по периметру. Дюблан, проследи, чтобы никто не курил в доме. Нгома…

Нгома молча кивнул, будто что-то услышал, и исчез в толпе.

Я наклонился к Милане:

— Пойдем. Тебе и правда нужно отдохнуть.

Я поднял ее на руки. Любимая не спорила, лишь обхватила меня за шею и уткнулась лбом в плечо.

За спиной продолжали гудеть голоса.

— Марк, — прошептала Милана.

— М-м-м?

— А кто тот старец с павлином?

Я усмехнулся.

— Кафтар из Индии. Хороший. Свой.

— А громкая женщина с бумерангом?

— Варра. Йови. Она тебе понравится.

— А с черными глазами… очень страшный, похожий на медведя.

— Он и есть медведь. Оборотень-медведь из Китая. Он не страшный, просто старый и напуганный. Не обращай внимания.

Лана замолчала. Я нес ее, и каждый шаг отдавался в груди теплом.

— Ты так и будешь меня везде носить? — спросила она с улыбкой.

— Буду.

— Это неудобно.

— Удобно.

Она тихо рассмеялась.

— Рожать меня тоже понесешь?

— Уж это всенепременно.

Глава 45. Алекс

Я стоял у подножия лестницы и смотрел, как Марк несет ее наверх. Маленькую, хрупкую. И такую чужую…

Во мне томилась не боль и не ревность. Я уже прошел этот ад. Сейчас внутри открылась пустота. Странная, тихая, как после долгой бури, когда ветер замолкает, и ты вдруг понимаешь, что остался один на безлюдном берегу.

— Всё хорошо? Как себя чувствуешь?

Голос Орлова вырвал меня из оцепенения.

Я обернулся. Он стоял рядом. Грязный, уставший. Не враг и не друг. Тот, кто прятал Милану, помогал ее спасти, за что я был ему благодарен.

— Нормально, — ответил я.

Мы замолчали.

— А ты? Нашел место, где остановиться? Или вернешься на Алтай?

— Побуду здесь, пока не увижу, что Милане ничто не угрожает. Понимаю, я слабак по сравнению с вами, но вдруг и моя помощь пригодится? Если начнется битва, не струшу. Ножом владею, да и стреляю метко. Тереза показала комнату на третьем этаже. Там и кровать, и стол, и даже ванная, так что я пару месяцев как пан барон поживу, если не выгонят.

Он отвернулся и двинул вверх по лестнице.

— Орлов, признайся, чего уже скрывать… Ты ее любишь или вы просто друзья?

Он помедлил, обернулся и, кажется, покраснел.

— Люблю. Всегда любил. Но она не для меня.

— Так и думал, — ответил я и сочувственно кивнул.

Вокруг кипела жизнь. Варра шипела на кого-то в коридоре, требуя снять грязную обувь. Бьорн перекрикивал вожаков, призывая к тишине. Выгонял их на улицу, хохотал и рассказывал, как круто мы наваляли Охотникам Севера. Дюблан стоял у камина и делал вид, что греет руки. Старый кафтар уселся в кресло, поставил клетку с павлином рядом и задремал.

Лешие, появившиеся непонятно откуда, топтались у дверей, явно не решаясь переступить порог гостиной.

— Дед Корень, — окликнул я. — Идите к огню. Замерзли, небось.

— Мы привыкшие, — проворчал старик, но к камину все же подошел. Белобок за ним.

Албасты запорхали над ними, делая сальто и принюхиваясь.

— Эй, мелюзга! — рявкнул Белобок. — Успокойтесь, и так голова кружится!

Албасты обиженно зашипели и упорхнули к летнему саду.

Со всех углов раздавался то смех, то кашель, то пустая болтовня. В доме запахло едой: Варра с Терезой организовывали завтрак.

Я смотрел на всё это и не мог поверить.

Неделю назад они были чужими. Каждый сам за себя. Теперь же… теперь стали семьей. Странной, разношерстной, нелепой, но семьей. И я часть этой семьи. А ведь совсем недавно хотел разорвать многих на мелкие куски.

— Садись, — Кайл пододвинул мне стул, — ты еле стоишь.

Я послушно сел. Ноги действительно подкашивались. Я их почти не чувствовал. Адреналин еще держал тело в ресурсе, но уже медленно начал отступать, позволяя боли просачиваться наружу.

Рядом тут же возникла Варра с огромной кружкой чего-то горячего.

— Пей, — приказала она. — Если свалишься в обморок, мне же тебя тащить, а ты тяжелый.

Я взял кружку. Сладкий чай с какими-то травами показался самым вкусным напитком за последние годы.

Послышались шаги: со второго этажа кто-то спускался.

Мария шла медленно, держась за перила. Бледная, расстроенная, что не успела прибежать из палаточного лагеря к возвращению подруги. Увидев меня, она слегка повеселела.

На ней была блузка. Обычная бежевая блузка из тонкой ткани. Не знаю, почему я обратил на нее внимание. Может, потому, что она прозрачным облаком струилась вокруг подтянутой фигуры волчицы, а может, потому, что через нее проглядывал бюстгальтер. Совсем немного, но зрение оборотня это уловило, и уставшее воображение дорисовало обнаженную грудь.

Женская грудь… Большая или маленькая, упругая или мягкая, теплая или прохладная — в любом варианте она идеальная, главное, чтобы была обнаженной. И лежала в моих ладонях. Черт, что за дурь в голове? Наверное, тело требует жизни после смерти, рядом с которой находился последние четыре года. Я попытался собраться.

— Марк с Миланой закрылись, — вздохнула Мария, — наверное, уснули, а я так и не успела поздороваться…

— Успеешь еще.

Она подошла и положила руку мне на плечо. Я закрыл глаза.

Вокруг кипела жизнь. Гремели кастрюли. Орал Бьорн. Шипели албасты. Трещал в камине огонь. Сотни голосов, шагов и сердец звучали в одном ритме.

Дом превратился в муравейник. Огромный, громкий и живой.

И в центре этого муравейника — наверху, в спальне, — лежала она. С его ребенком. С надеждой нашего мира. В голове крутилось одно и то же: Милана с ним, в его руках — и это правильно. Всегда было правильно. Просто я слишком долго не хотел этого понимать.

Я разомкнул веки и посмотрел на Марию.

— Устал, — зачем-то признался я.

Ее ладонь соскользнула с моего плеча. Пальцы задержались на шее чуть дольше, чем нужно, и я обратил на это внимание.

— Твоя комната далеко? — спросил я. — Там есть кровать или диван, чтобы вытянуть ноги и спрятаться от этого шума?

Мария вспыхнула. Даже в тусклом свете коридора я увидел, как на ее щеках проступил румянец.

— Пошли, — заговорщицки улыбнулась она. — У меня самый удобный диван в этом доме. И пять мягких подушек.

— Мягких? Нам бы лучше твердую поверхность.

Я сказал это негромко. Так, чтобы она могла сделать вид, что не поняла моего намека. Но она не сделала. Ее зрачки расширились на долю секунды, и в них зажглось удивление. Вызов. Или согласие. Или и то и другое.

Она чуть наклонилась, и ее голос стал ниже, появилась хрипотца, которую я раньше не слышал:

— У меня очень твердый матрас. Давно хочу сделать его мягче. Поможешь?

Я хмыкнул. Это было глупо, наивно, но мне понравилась ее игра. Усталость сменилась абсурдным желанием.

— Помочь красивой девушке с матрасом, — я поднялся, приблизился к ней вплотную, и запах ее духов ударил в голову, — мое заветное желание.

Она чуть дрогнула, но глаза уже смеялись. И в них не было неловкости, лишь сдержанное, но явное обещание того, что очень скоро я забуду обо всем. Хотя бы на несколько часов.

— Тогда идем, — прощебетала Мария и взяла меня за руку.

Мы прошли мимо лестницы, мимо кухни, откуда доносились голоса. Кто-то окликнул нас, но я не обернулся.

Комната Марии оказалась просторной. Диван тонул в пуховых подушках.

За нами щелкнул замок. Мария закрыла шторы. Я знал, что будет дальше, и был уверен, что хочу этого.

Она подошла сзади. Ее пальцы скользнули по моей шее.

— Ты весь в напряжении, — прошептала она. — Как камень.

— В абсолютном напряжении. Каждый орган.

— И мне это нравится, — хихикнула волчица и чуть надавила на плечи, заставляя меня сесть на край дивана.

Я хотел ляпнуть что-то колкое. Или отшутиться, но когда ее руки начали разминать забитые мышцы, мои глаза закрылись от блаженства. Она делала что-то невероятное с моей спиной. Я не помнил, когда в последний раз чувствовал себя живым.

— Только никаких цветов с конфетами, — прохрипел я.

— И обязательств…

Ее пальцы спустились на лопатки. Я почувствовал, как она наклонилась, и теплое дыхание коснулось моего уха. Я скинул свитер, отшвырнул в сторону и, подхватив ее на руки, посадил к себе на колени.

— А ты нетерпеливый…

— Пора заняться матрасом, — прохрипел я и, не сдерживаясь, просунул ладонь под ее блузку и сжал грудь.

— Ну хоть один комплимент можно?

— Хочу тебя…

Мария опустилась на подушки, потянула меня за собой, и я перестал думать…

***

Я лежал на спине, закинув руки за голову. Пытался осмыслить, что произошло за последние часы. Или дни? Я потерял счет времени.

Еще месяц назад я был уверен, что обречен на судьбу одинокого волка. Стану вечно ловить взгляд Миланы, мечтать о ней, ненавидеть Марка и гнить в собственной злости. А сейчас… что-то теплое разливалось по артериям. Не любовь. Конечно, нет. Слишком рано для этого слова, но что-то милое, отчего дышалось чаще.

Комнату обволакивала темнота. Марии рядом не было, но на подушке еще держался аромат ее парфюма. Я прикрыл глаза, прислушиваясь к дому.

Тишина. Спокойная тишина, которой не хватало. Она сгустилась и снаружи, и внутри меня. Никакой тянущей боли, пульсирующей мысли о Милане, которая раньше не давала жить. В груди стояла пустота, но она не давила. Она была как комната, из которой вынесли старую мебель и проветрили. Теперь там можно поставить что-то новое или оставить пустой. На пальцах еще чувствовалось тепло кожи Марии. Приятное тепло, уютное… На губах застыла довольная улыбка. Стоп.

Я проспал весь день? Похоже, я и правда, сильно расслабился.

Раздался негромкий стук.

— Входите.

Дверь приоткрылась. На пороге появился Кайл. Под глазами синева: усталость никуда не делась, просто он спрятал ее подальше.

— Вот ты где, — хмыкнул он. — Не разбудил?

Я сел, потер лицо ладонями.

— Нет. Заходи.

Кайл прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. Его взгляд скользнул по разбросанной одежде, сбитой простыне, и он понимающе усмехнулся.

— Я Марии помогал… — зачем-то брякнул я, — шторы повесить.

Кайл моргнул. Его брови поползли вверх.

— Шторы?

— Ну да. Тяжелые там, все дела, — я махнул рукой в сторону окна, — не справлялась одна.

Оборотень смотрел на меня с таким выражением, словно я только что сообщил, что луна — это сыр. Через пару секунд его лицо дрогнуло, и он громко рассмеялся.

— Шторы, — повторил он, вытирая глаза. — Это лучшая отмазка, которую я слышал за последние сто лет.

— Я не оправдываюсь, — мои слова прозвучали неубедительно. — Говорю же, тяжелые…

— Конечно, — перебил Кайл, продолжая ухмыляться. — Шторы — это святое. Без них никуда, они помогают уснуть, особенно если вешать их в темноте. Вдвоем.

— Хватит. Ты что-то хотел?

— Да, — Кайл поднял руки в примирительном жесте. — Нужно записать и запомнить на случай, если когда-нибудь понадобится алиби.

Он полез в карман, делая вид, что ищет ручку. Я не сдержал смешок. Впервые за долгое время он вышел легким, без привкуса горечи.

Кайл перестал кривляться и посерьезнел.

— Ладно. Там Тереза ужин для тебя оставила. Поешь, восстанови силы.

Я кивнул, натянул свитер, обулся.

Мы вышли в коридор. В доме стояла тишина, только со стороны кухни доносился звон посуды.

— Все разбрелись? — спросил я.

— Ага. Варра с Бьорном во флигеле, Нгома в оранжерее, кафтар с павлином в гостиной. Дюблан с Терезой… — Кайл хитро прищурился, — они тоже, кажется, шторы вешают.

Я снова усмехнулся.

— И что, больше никого не осталось?

— Остальные по своим палатам. Марк и Милана наверху. Мария щебечет с ними. Женщины, они такие, любят посмеяться.

Я не ответил. Мысль о том, что Лана где-то там смеется, больше не резала по сердцу. Она смеется — ну и хорошо.

— Пошли, — сказал Кайл, — Роман уже за столом. Говорит, без тебя виски не откроет.

— Он, вообще-то, не пьет.

— Вот и сюрприз. Ты всё проспал.

Я хмыкнул и направился к столовой.

Там горела только маленькая лампа над барной стойкой, за которой уже сидел Роман. Он подвинул к краю тарелку с едой и кивнул мне.

— А вот и наш Азаров — гроза северных тварей, — приветственно громыхнул охранник. — Ты долго.

— Он шторы вешал.

Кайл приблизился к стойке и запихнул в рот кусок колбасы.

— Целый день? Небось у Марии? Ну да, там окно серьезное. Хорошо, что справился, — произнес Роман и подмигнул приятелю.

Я остановился в дверях.

— Может, сменим тему?

— Нет, — ответили они хором, переглянулись и загоготали — негромко, устало, но по-настоящему.

И я вдруг понял: это то, чего мне долго не хватало. Двое парней-оборотней из своей стаи, которые протащили меня через пургу, не дали умереть и теперь подкалывают из-за штор.

Я устроился за стойкой, взял вилку.

В дверном проеме мелькнул Орлов. Роман его окликнул.

— Эй, Хранитель! Чего бродишь? Иди к нам, тут ужин остывает.

Орлов заглянул в столовую, бросил взгляд на пустой стул.

— У вас тут не тесно?

— Садись.

Мы ели и переговаривались вполголоса, вспоминая битву с Охотниками Севера: как лезли в подземное озеро, душили белых тварей, как я, дурак, припер с собой автомат, надеясь, что серебряные пули на что-то повлияют. Кайл и Роман ржали, вспоминая мою физиономию в вертолете. Даже Орлов улыбнулся.

Потом заговорили об американцах. Прошлись по их очкам, пиджакам, наушникам. Сошлись на том, что телохранители Терезы — показушники. Я спросил, где они.

— На улице. Тереза приказала охранять периметр. Смешно — вокруг тысячи оборотней, а эти двое дежурят на морозе, как в пионерском лагере возле столовой, — гоготнул Роман. — Сейчас придут, я их позвал.

— Ты же скоро станешь их вожаком? — спросил меня Кайл. — Уедешь в Америку и тоже переоденешься в костюмчик. Очочки напялишь?

Роман расхохотался так, что чуть не поперхнулся чаем.

— Ну нет, — я откинулся на спинку стула, — свою косуху ни на что не поменяю.

Кайл хмыкнул, Роман улыбнулся следом. Я же радовался, что все забыли про историю со шторами.

В дверях показались американцы. Ну вылитые люди в черном, что тут еще скажешь.

Борис шагнул вперед, бросил взгляд на окно и вдруг сорвался с места.

— Вы чего жалюзи не закрыли?! — крикнул он, хватая шнур и дергая его вниз. — Окна охраняемых объектов должны быть зашторены!

Мы переглянулись и заржали. Все враз — Кайл, Роман, Орлов и даже Джеймс, будто и он что-то понял.

***

Следующие две недели дом на хребте жил в ритме подготовки. Оборотни прибывали и прибывали — с Дальнего Востока, из Африки, Гренландии, Южной Америки, Скандинавии, даже с островов Индонезии. Их было уже больше шести тысяч. Я и подумать не мог, что нас так много. Вертолеты садились на площадке, разгружались и улетали за представителями новых кланов. Палаточный городок разросся до невиданных размеров. Полевые кухни дымили круглосуточно, воздух густел от энергии — чувствовалось братство, ярость, готовность умереть друг за друга и победить.

Главной задачей в тренировках стала слаженность. Кланы учились биться вместе. Йови Варры прикрывали фланги лугару Дюблана, пока те отрабатывали удары клинками. Вервольфы Бьорна врывались в центр, а следом за ними — бесшумные тени Нгомы, завершавшие маневр. Тигры Амура и северные медведи держали оборону, не давая условному врагу окружить остальных. Сначала было много ошибок: лугару не успевали за йови, вервольфы задевали своих, Нгома действовал слишком быстро, оставляя тигров без прикрытия. Но с каждым днем движения становились точнее. Оборотни учились понимать друг друга, чувствовать, куда шагнет сосед, когда ударит, когда отступит. Рождалось нечто похожее на жестокий, кровавый, но красивый танец.

Велозаров был везде — спускался к плацу, проверял палатки, забегал в чум, который для Улу Тойона и Нойда натянули прямо во дворе. Там шаман день и ночь общался с божеством и чертил на земле сложные узоры, пытаясь усилить защиту возвышенности на Становом хребте.

Каждый вечер, когда суета стихала, Марк и Милана выходили из дома. Он прижимал ее к себе. Она доверчиво откидывалась на его грудь, и они медленно бродили по саду — мимо молодых кедров, берез, вдоль аккуратных дорожек к обрыву, где подолгу сидели на огромных качелях. Все понимали: ей нужен свежий воздух, но отходить далеко от дома опасно.

Марк наклонялся к ней, что-то шептал, и она улыбалась — легко, беззаботно, словно вокруг не было ни угрозы, ни страха. Только Велозаров. А он смотрел на нее, как будто видел впервые и в то же время знал вечность. В их взглядах горело столько света… Я наблюдал за ними и понимал: они родились друг для друга и то, что они вместе, — правильно.

На четырнадцатый день Нойд вышел из чума и хрипло позвал:

— Марк, Алекс, зайдите.

Мы переглянулись и шагнули внутрь. В полумраке, окутанный дымом, сидел Улу Тойон. Его тело казалось почти прозрачным, и сквозь него можно было разглядеть стены чума. Белые волосы, в которых иногда мелькали искры, падали на плечи, но Высший дух не шевелился. Нойд стоял поодаль, сложив руки на груди, и молчал.

Тойон медленно поднял взгляд на Марка.

— Завтра начнется битва, — сказал он. — Первородные знают, где Хранительница. Сверху ударят магией, снизу — тварями.

Марк сжал зубы.

— Что можешь сделать?

— Усилил щит. Силы Первородных даже снизу его не одолеют, но держать купол над всем хребтом постоянно не смогу, — голос Тойона был спокоен, но в нем чувствовалась усталость, которая бывает после долгой дороги. — Дом — да. Хребет — только половину: день или ночь.

— Сколько продержится купол? — уточнил Марк.

— Полный цикл луны. Не больше.

— Твою ж мать, — выдохнул я.

Нойд не шевельнулся, лишь перевел взгляд с Марка на меня и обратно.

— Решай, — сказал он. — Это всё, что я могу дать.

Марк коротко кивнул.

— Днем держим хребет, ночью отдыхаем, — вожак встал и почтительно поклонился. — Спасибо, Улу Тойон.

Когда мы вышли, я поднял голову.

Небо над хребтом изменилось. Оно больше не было просто небом — теперь его перекрывала плотная темная пелена, которая пульсировала на свету, как живое нечто. По ней пробегали багровые и лиловые разряды-молнии, которые не могли пробиться внутрь. Местами пелена вибрировала от напряжения, будто ее сдавливали со всех сторон. Это и был усиленный щит Тойона.

Глава 46. Создатели

Это место не имело названия. Здесь не существовало время, не действовали законы физики. Здесь господствовала пустота, и в ней рождались звезды и рассыпались галактики. Ни верха, ни низа, ни добра, ни зла — лишь бесконечность.

ЗЕМЛЯ и ХАОС.

Они не имели формы. Иногда представали вихрями энергии, иногда звучали голосами в пространстве. Но здесь, между мирами, они были присутствием. Двумя противостоящими силами, спорившими вечность.

Перед ними висел голубой шар. Океаны, материки, острова — всё дышало замыслом Земли. Она нарекла эту планету своим именем и запретила Хаосу касаться ее. Долгое время он подчинялся — от скуки сжигал иные миры, но этот обходил стороной. Они играли словно шахматисты, передвигая фигуры, которые сами же и создали.

— Оборотни собрались, — пророкотал Хаос.

От его голоса несколько молодых звезд сорвались с орбит.

— Я же говорила, что они собираются. Надо было за Азаровым следить.

— Тойон укрыл дом, — Хаос сделал вид, будто не заметил упрека, — значит, Хранительница там. Считают нас глупцами?

— Тойон — странник, — отозвалась Земля. — Он всегда идет своим путем. Непонятно, почему встал на их сторону. Но да, Хранительница там.

— Он не должен был вмешиваться! — взревел Хаос, и где-то в бездне вспыхнула и тут же погасла звезда — след его негодования.

— Обязательно всё уничтожать? — устало спросила Земля.

— Снова будешь читать нотации?!

Земля промолчала. Ее взгляд был прикован к голубому шару, к тайге, к точке в центре Станового хребта, где кипела жизнь.

— Мои создания должны враждовать с твоими или договариваться, — произнесла она, — но вместо этого они объединились против нас.

— На время, — рыкнул Хаос. — Оборотни заблудились, ослушались, но скоро вернутся под мой контроль.

Он взвился, прожигая дыры в ткани реальности.

— Может, уничтожим всех разом? — предложил Хаос и рванулся к голубому шару. — Сотрем тайгу, хребет, Хранительницу и ее ребенка. Сожмем пространство над ними!

— Нет, — отрезала Земля. — Тайга — колыбель планеты. Если уничтожишь хребет, рухнут остальные горы, леса исчезнут, материки уйдут под воду. Всё взаимосвязано. Планета погибнет. Я этого не допущу.

— Тогда я сам уничтожу Хранительницу! — рявкнул Хаос. — Сотру в пыль!

— Ты забыл наши правила, — напомнила Земля. — Мы не трогаем детей друг друга напрямую. Только через своих созданий. Таков наш договор. Ты не можешь убить Милану: она моя. Я не лишу жизни вожака: он твой. Нарушишь закон — партия завершится, и тогда планету придется уничтожить. Я не позволю этому случиться.

Она вытянулась, и голубой шар окутало плотное мерцание.

— Но ты можешь устранить ее защитника, — добавила она. — Убери Марка.

— Что?! — отозвался Хаос.

— Убей вожака: он не будет под куполом всё время. Вряд ли останется в доме, когда его друзья вступят в бой. Мы не в силах пробить щит сверху, но наши создания способны подобраться снизу…

Хаос задумался. Он превратился в туманную дымку, будто перебирал варианты и просчитывал последствия.

— Нет, — наконец произнес он. — Я создал Велозарова, наделил его силой. Он предал меня, но всё равно остается моим. А я не убиваю своих детей. Наказываю — да, но не лишаю жизни. Это мои правила.

— Зато ты позволяешь им сражаться друг с другом, — заметила Земля.

— Когда мне скучно. Или в качестве кары.

— Тогда накажи своих провинившихся офицеров, — предложила она. — Ты ведь так называешь оборотней? Пошли против них других созданий.

— Какая ты хитрая, — усмехнулся Хаос. — Мои офицеры сильны. Они перебьют моих же пешек и сами погибнут, а значит, перевес окажется на твоей стороне.

— Ты только что хотел стереть весь хребет, — напомнила Земля.

— Вспыльчивость — моя природа, — буркнул Хаос. — Я шутил.

— Хорошо, — сказала Земля. — Пошлем равное число созданий с твоей и моей стороны.

Хаос замер, долго вглядываясь в голубой шар.

— Равное, — повторил он. — Пусть бьются. Посмотрим, кто из них сильнее.

Он бросил вперед сгусток энергии, и океаны на планете всколыхнулись — словно в ответ на его нетерпеливый жест.

— А если оборотни победят? — снова возмутился Хаос. — Если ребенок родится и встанет на твою сторону?

— Или на твою, — парировала Земля. — Или ни на чью. Он — новый.

Хаос приблизился к голубому шару.

— Новый… — медленно повторил он и закрутился, превращаясь в воронку из галактик. — Он перепишет наши законы! — в голосе прозвучало бешенство. — Что, если научится, как Тойон, прятать территории — огромные пространства? Даровать бессмертие? Открывать и закрывать миры? Лишать моих созданий сил или, напротив, увеличивать их в сотни раз? Тогда оборотни смогут сами выбирать, кому служить и кого ненавидеть. Это же настоящий хаос!

— Который рождается из свободы, — закончила Земля.

— Я не желаю такой свободы! — взвыл Хаос.

— И я не желаю, — отозвалась она. — Если этот ребенок появится на свет, наши создания перестанут нуждаться в нас. Они построят свой мир, свой щит — вселенную, где нет места богам.

— Я говорил, что следовало уничтожить дитя в семнадцатом веке?

— Да. Но ты хотел не убить, а забрать его себе руками Харги.

— Это ты подстроила их встречу с Марком! — не сдавался Хаос. — Раньше от союза человека и оборотня дети не рождались. Тысячи лет — ни одного. Зачем ты подсунула ей моего офицера? Знала, что он сможет изменить это?

— Я не знала наверняка. И Алекс не защитил бы ее от твоих тварей. Я стремилась уберечь ее.

— Почему тогда позволила ей сохранить память о вожаке?

— Я не разрешала, она сама так сделала.

— Но ты допустила, чтобы она вновь стала человеком!

— Не я, а твой вожак. Значит, и ты причастен.

— Но почему не согласилась убить ее, когда они вернулись?

— Сомневалась. Знаешь, я тоже не желаю уничтожать своих детей! — Земля повысила голос, осознавая, что в чем-то действительно была неправа.

Хаос умолк. Он обрел очертание гигантского человека, взял одну из планет и принялся крутить ее на пальце. Первородный метался между решениями, но выбора у него не оставалось — как, впрочем, и у нее.

— Что предлагаешь? — спросил он.

— Пошлем равное количество наших созданий с каждой стороны. Пусть сражаются сами.

— И если преданные нам силы одержат верх…

— Они проникнут в дом, и Милана погибнет. Всё останется как прежде. Равновесие сохранится.

— А если защитники выстоят? — упорствовал Хаос. — Если дитя появится на свет?

Земля помедлила. Ее взгляд не отрывался от Станового хребта.

— Тогда пусть живет.

— Что?! — Хаос дернулся так резко, что от него откололся кусок энергии. — Ты же совсем недавно была готова уничтожить его в утробе!

— Мы не успели. Ей удалось укрыться под куполом Тойона. Если защитники сумеют сберечь ее до родов, значит, они этого достойны. Так будет справедливо, — сказала Земля. — Мы примем любой исход.

— Принять? — Хаос иронично рассмеялся. — Ты готова смириться с существованием того, кто способен нас уничтожить?

— Не уничтожить, а лишить власти. Это не одно и то же.

— Для меня — одно!

— Для меня — нет, — твердо ответила Земля. — Но я даю шанс. Если они победят, пусть ребенок родится. Если проиграют — умрет.

Долгое время Хаос молчал. Его форма становилась нестабильной, будто сама суть колебалась.

— Вижу, ты боишься, — произнес он.

— Да. Боюсь.

— Значит, это интересно.

Они оба смотрели на голубой шар, на тайгу и на точку, укрытую Тойоном.

— Хорошо, — сказал Хаос. — Пошлем равные силы. Пусть бьются.

— Договорились.

— Но если ребенок родится, — Хаос навис над Землей, — ты не станешь вмешиваться. Будем наблюдать издалека. Вместе.

— Договорились.

Хаос качнулся, отдавая приказы своим слугам в реальном мире. Земля сделала то же самое.

— Начинаем на рассвете, — сказала она.

— Начинаем на рассвете, — подтвердил Хаос.

Он развернулся и ушел в пустоту, оставляя за собой шлейф угасающих галактик. Земля смотрела на тающий силуэт, ждала, пока он окончательно исчезнет. И когда он растворился, улыбнулась мрачно и решительно.

Она не собиралась просто наблюдать.

Как только падет купол Тойона, Милана умрет. Создательница решила, что спустится на землю раньше, чем Хаос успеет что-либо заметить: он будет слишком поглощен своей игрой, офицерами, тенями. Она заберет ребенка, спрячет, воспитает, приумножив собственную силу. А после уничтожит Хаоса и станет единственной вечностью. Ради этого стоило нарушить свои правила.

Милана умрет в родах — не от когтей, не от меча, а от легкого прикосновения Первородной.

Земля вздохнула. Она смотрела на тайгу — колыбель своей любимой планеты — и ощущала то, чего не должна была чувствовать.

Вину, которая ничего не меняет.

— Прости, девочка, — прошептала она. — Но боги не становятся людьми. Даже ради своих детей.

А где-то в тайге Милана спала в объятиях Марка и видела сон о весне. Ей снился цветущий луг и мальчик с золотистыми волосами. Она спала и улыбалась.

Глава 47

Рассвет был тяжелым, свинцовым, как если бы небо придавило горы к земле. Купол Тойона еще скрывал хребет, но оборотни уже занимали позиции.

Я стояла у окна в спальне и прижималась носом к огромному стеклу. От него тянуло морозом. Дышать стало трудно, но не от духоты, а потому что внизу, у подножия, уже выстраивались они…

Тысячи защитников. Я не видела их лиц — только ряды, клинья, разноцветные пятна, которые опоясывали наш хребет живым щитом. Ветер доносил запах дыма полевых кухонь, сырости снега, железа оружия и чего-то еще чужого, тревожного и опасного.

За моей спиной звякнул фарфор. Тереза ставила чашку на стол и делала вид, что спокойна, но я слышала, как дрожат ее пальцы, когда она поправляла блюдце. Чашка звякнула еще раз.

— Не смотри туда, — сказала она негромко. — Тебе нельзя волноваться.

— Там Марк, — ответила я, не оборачиваясь.

От моего дыхания окно запотело, закрыв на мгновение всё, что было внизу. Серый мир расплылся, стал нечетким. Я провела рукавом по стеклу, стирая пар, и снова прижалась щекой.

Живот давил на поясницу, но мне казалось, что если сменю позу и отойду от окна, то предам всех, кто охраняет дом.

Тереза хотела сказать что-то еще, но осеклась. Я слышала, как она выдохнула и снова взяла чашку.

Самый дальний рубеж — у кромки леса — занимали буда Нгомы. Их почти не было видно. Только иногда вздрагивали ветки деревьев, будто кто-то бесшумно проходил сквозь них, и снег осыпался с крон хлопьями. Я знала: они и армия насекомых Василия встретят врага первыми, не задержат его надолго, зато предупредят остальных.

Чуть выше, на открытом склоне, где снег лежал ровно и ничто не мешало обзору, замерли воины Варры. Их высокие, неподвижные фигуры, как цветные пятна, выделялись на белом фоне. Вожак йови стояла чуть впереди, и даже из дома виднелись ее огненные дреды.

За йови ровными рядами выстроились лугару. Дюблан был где-то в центре своего строя. Я не видела его, только угадывала по тому, как иногда чуть заметно перестраивался весь ряд, будто подчиняясь невидимому приказу.

Правее расположились вервольфы. Их было больше, чем я думала. Огромные, лохматые силуэты не стояли ровными шеренгами, как лугару, а сбивались в рыхлые группы, которые могли мгновенно развернуться в любую сторону. Я узнала Бьорна по широченной фигуре и косматой рыжей шевелюре. Он все время двигался, и даже когда стоял на месте, его плечи покачивались, будто канадец уже начал бежать. Он коротко дернул головой, и вся его стая чуть сместилась влево, закрывая брешь между йови и лугару.

Ближе к дому держались кафтары. Старый вожак сидел на стуле — я догадалась, что это он, по маленькому сгорбленному силуэту. Клетка с павлином стояла рядом.

По краям, на флангах, расположились те, кто держал оборону по сторонам.

Слева — медведи из Китая и Сибири. Даже на таком расстоянии они казались больше остальных, их плечи были шире. Они застыли плотной группой, не смешиваясь с другими кланами, и вожак — тот, с черными глазами — стоял чуть впереди.

По склонам между основными рубежами пестрели сотни оборотней других кланов — от крепких, приземистых тибетцев до тонких, гибких малайзийцев. Последний рубеж — самый близкий к дому — заняли оборотни Марка, Терезы и тигры Амура.

Марк стоял прямо, широко расставив ноги и чуть подавшись вперед, будто готовился броситься в атаку, но замер в последний момент. Ветер развевал его отросшие густые волосы с серебристыми прядями — они стали ориентиром для меня.

Рядом с Марком переминался с ноги на ногу Алекс. Он словно не мог стоять спокойно и иногда коротко, по-звериному, встряхивал головой.

Я смотрела на них и чувствовала, как сжимается от страха горло. Большинство из защитников не появлялись в нашем доме, не искали моего внимания, не просили благодарности. Они просто пришли и встали плечом к плечу, чтобы защитить ребенка…

Улу Тойон еще вечером предупредил, что сегодня Первородные выпустят свои армии, а значит, сила его щита ослабнет. Только ночью он сможет прикрывать нашу гору и спасать от нашествия, давая возможность оборотням отдохнуть и восстановить силы.

Сотни теней уже клубились у кромки леса — я не видела их отчетливо, только угадывала движение там, где еще минуту назад было спокойно.

Я положила ладонь на стекло. Холодная весна за окном обожгла пальцы.

— Вернитесь живыми, — прошептала я. — Только живыми…

***

Первая волна ударила через час.

Сначала просто серое марево на границе леса, которое туманом пошло снизу и стало подниматься по склонам. Потом марево обрело лапы, морды, когти. Теневые волки… Они не выли, катились вверх со звуком сухой гальки.

Я прижалась лбом к стеклу так сильно, что, казалось, еще мгновение — и оно пойдет трещинами. Несмотря на протест Терезы, я слегка приоткрыла окно — всего на тонкую щелочку — и услышала…

Крик, яростный клич защитников-оборотней.

Бьорн перевоплотился первым. Я видела, как он подпрыгнул человеком, а приземлился огромным рыжим волком и сразу впился в гущу теней. За ним рванули другие. Лавиной, но не гладкой, не красивой: кто-то спотыкался о камни, кто-то выл, будучи лишь наполовину оборотнем, и этот переход выглядел особенно жутко.

Варра осталась человеком. Ее бумеранг взметнулся в воздух, вслед за ним полетели другие — тысячи бумерангов ее клана. Тени таяли перед ними и исчезали.

Лугару работали клинками. Серебро оставляло в рядах теней черные просеки, будто кто-то вырезал куски из темноты. Буда Нгомы били молча — прыжок, укус, смерть. Без лишних движений. Медведи сражались вообще без оружия — просто руками, которые на долю секунды становились лапами, и тени оседали серым прахом. Азамат держался ближе к центру, сбивая с ног противника и не давая прорваться к палаткам.

Битва кипела. Ничего похожего на пафосные книжные описания сражений — она трещала, словно костер из сырых дров: вспышки, искры, шипение, треск костей. Я видела, как дымят полевые кухни: кто-то опрокинул котел, огонь метнулся на палатки, и пар смешался с гарью. Видела, как два йови тащат третьего. Он не двигался, его руки безвольно болтались по земле. Я отвернулась. Снова посмотрела. Нельзя было отворачиваться.

Твари накатывали волна за волной, и каждый раз, когда им удавалось прорваться к палаткам, их встречали новые кланы. Медведи не пускали к правому флангу. Эйнар держал центр. Варра носилась по левому краю, как ураган, и от свиста ее бумеранга тени шарахались и рассыпались.

Огромный теневой волк прорвался сквозь строй защитников. Я увидела его, когда он вынырнул из дыма сбоку около палаток.

Марк выскочил навстречу. Я не заметила движения, только результат: резкий рывок, почти неуловимый — и тварь легла у его ног. Марк выпрямился, вытер рот ладонью. Я выдохнула, но вдруг откуда-то справа из темноты вылетела вторая тень. Алекс прикрыл спину вожака — перевоплотился в воздухе. Я успела заметить черную шерсть, блеск клыков. Волки сплелись в клубок и покатились по камням вниз. Алекс поднялся первым. Тварь не поднялась.

— Ура! — не сдержалась я от крика.

Рука сама упала на живот. Ребенок толкнулся требовательно, будто спрашивал: «Что там?»

— Тише, — прошептала я. — Тише, маленький. Всё хорошо.

Алекс снова обернулся человеком, отряхнулся. Я увидела кровь на его плече и на снегу под ним. Следующие тени налетели сразу с трех сторон. Марк и Алекс встретили их, стоя спиной к спине. Они двигались без команды, как будто слышали друг друга. Бились как одно целое.

— Смотри, — сказала Тереза; ее ладонь легла мне на талию, поддерживая, чтобы я не упала. — Как они слаженно работают вместе. Ты это сделала.

— Я? Я только ссорила их.

— Ты дала им общую цель. Ты и ваш с Марком ребенок.

Внизу битва достигала пика. Тени больше не шли ровными волнами. Они метались, как дым на ветру, то сгущаясь, то рассыпаясь. Их становилось меньше, но те, что оставались, дрались злее и отчаяннее.

Вдруг на секунду всё замерло. Не тишина, нет, просто пауза между ударами моего сердца. Марк поднял голову и посмотрел на дом, на окно. Как будто проверял, спрашивая: «Ты здесь? Ты видишь?»

Я не сдержалась и крикнула:

— Я здесь!

Он коротко поднял руку. Не помахал, а просто обозначил жест: видел, понял. Затем отвернулся и шагнул навстречу новой тени.

Глава 48

Вторая волна ударила внезапно.

Лес ожил, и это было страшнее любой твари. Деревья срывались с корней и шли на палатки, будто стали их врагами. Ветви били по оборотням, корни выдирали камни. Из-под земли лезли удавки, хватали волков за ноги и тянули в темноту.

— Дед Корень! — крикнула я лешему, распахнув окно. — Помоги нам!

Крик прозвучал тонко, почти по-детски. Я не узнала свой голос, и от этого стало еще страшнее. Тереза тут же захлопнула окно, но я опять открыла, оставив узкую щелочку.

Лешие дежурили во дворе, наотрез отказавшись покидать меня, сказав, что станут последней линией обороны.

Дед Корень послушался. Они с Белобоком исчезли и появились метрах в ста от дома.

Я молитвенно сложила ладони, зажмурилась и что есть мочи воззвала к своей Тайге:

— Пожалуйста, останови их. Ты же слышишь меня!

Ветер рванул в окно, взметнул волосы, и на миг перед глазами вспыхнул зеленый свет. Мне показалось, что кто-то коснулся моего плеча, погладил по голове, успокаивая. В ушах что-то дрогнуло.

Леший поднял руки.

— Стоять!

Его голос громом прокатился над хребтом, и я почувствовала вибрацию.

— Не сметь!

Деревья замерли. Задрожали, опуская ветки.

— Вы мои! — сказал Дед Корень уже тише. — Вы лес, а лес слушается меня и Хранительницу. Мы здесь главные.

И лес послушался. Деревья отступили, попятились, рухнули и рассыпались. Ветер подхватил прах и понес его вниз, словно стирая то, что пыталось нас убить.

***

Через пару часов наступила тишина — такая глубокая, что мне показалось: я оглохла. Потом зазвучали голоса. Сначала негромкие, нерешительные, затем более уверенные.

— Что случилось? — спросил кто-то.

— Твари поняли, что не пройдут, — послышался голос Кайла. — Купол Тойона начал действовать.

Слезы потекли по щекам. Они падали на стекло и смешивались с паром изо рта. Тереза стояла рядом и молчала, глядя в мое лицо, а потом обняла и прижала к себе.

— Всё, деточка. Сегодня победа.

Внизу лежали тела. Свои? Чужие? Я протерла глаза, вглядываясь в темноту и ища силуэт Марка.

Он уже возвышался на крыльце среди других вожаков. Я увидела, как к нему пошатываясь приближается Дюблан. Его грудь была в крови и казалась большим бордовым пятном. Он шел, прижимая ладонь к рваной ране, но держался прямо.

Из дома вылетела Тереза. Я даже не поняла, когда она успела покинуть комнату — только что стояла рядом, и вот уже подлетает к Раулю. Она остановилась перед ним, заглянула в лицо, перевела взгляд на его грудь. Тереза протянула руки, будто хотела коснуться Дюблана, но вдруг резко отдернула их. Она что-то быстро сказала и так же стремительно исчезла в доме.

Странно... Я смотрела на крыльцо, где остался стоять Рауль, и не могла отделаться от ощущения, что Тереза разволновалась неспроста. Неужели между ними что-то есть?

Алекс сидел на ступенях, свесив голову, и смотрел в одну точку перед собой. Спина ссутулилась, руки безвольно опустились. К его плечу привалилась Мария — бледная, с разводами копоти на щеках. Они просто сидели рядом и молчали. Даже представить страшно, как они устали.

Орлов ходил между ранеными и что-то прикладывал к их телам, перевязывал, помогал уносить обездвиженных в палаточный городок. Я и не знала, что он умеет лечить.

Василий пока не появился.

Я огляделась в поисках теплой кофты:

— Хочу спуститься на улицу.

— Никуда ты не спустишься, — отрезала Тереза, которая уже вернулась в комнату. — Сейчас мы пьем чай, ложимся в постель и отдыхаем. Завтра, если доктор разрешит, выйдешь на крыльцо. На пять минут.

— Тереза...

— Не спорь, — она взяла меня за руку и усадила на кровать; мои ноги и правда дрожали от усталости. — Ты главная ценность в этом доме. Пока ты жива, пока ребенок жив, у них есть ради чего драться. Если с тобой что-то случится, всё будет зря. Понимаешь?

— Но битва закончилась. Тойон накрыл защитой…

— А вдруг несколько тварей прорвалось?

Тереза помогла мне снять халат и уложила в постель. Укрыла одеялом, поправила край, который вечно сбивался, и поднесла к губам чай. Запахло сухими травами.

— Марк скоро придет, — успокаивала Тереза, поправляя мою подушку.

— Как думаешь, много оборотней пострадало?

— Даже если и так, большинство из наших за ночь восстановится. У оборотней плоть упрямая. Так что засыпай, деточка, я скоро вернусь.

За окном темнела ночь. Где-то внизу перекликались голоса, звенело оружие. Через приоткрытое окно залетал запах дыма и крови, и я не знала, как проживу с этим запахом несколько недель...

Я положила руки на живот, который стал большим и тугим одновременно.

— Ты слышал, маленький? — шепнула я. — Сегодня за тебя дрались. Много-много сильных оборотней. Медведи. Волки. Тигры и даже павлин. Ты должен вырасти и сказать им спасибо.

Малыш толкнулся сильно и уверенно.

— Знаю. Я тоже тебя люблю.

Я очень хотела дождаться Марка, но веки тяжелели, сил не осталось. Я даже не заметила, как уснула…

Глава 49. Марк

Пятый вечер изможденно стекал с вершины хребта и тяжело ложился на лагерь. Дни слиплись в сплошную хмарь — ни рассветов, ни закатов, только темнота, которая шевелилась под кожей, как чужой голодный зверь. Стоило сомкнуть веки, и тут же перед глазами вставал образ Миланы: любимая в белой ночнушке смотрит в окно; руки на животе. Я знал: она опять просит, чтобы быстрее наступила ночь, когда Улу Тойон накроет хребет куполом.

Я поднял взгляд к окну нашей спальни: там горел тусклый свет. Тереза не давала Милане находиться в темноте. Тетка боялась, что чернота заберет ее.

Я стоял у подножия, втягивая воздух, от которого саднило в груди. Мы разлили горючее в ста метрах от себя и подожгли его, создавая дополнительную линию обороны. Пахло гарью, кровью, страхом. Гады наступали каждый день штормовыми волнами, и каждый раз приходилось придумывать что-то новое — огненные рвы, колья, засеки, ловушки. Но голова уже не варила, только гудела, как пустой котел, в который колотили снаружи.

— Чуешь? — раздался голос Бьорна.

Канадец сидел рядом и перевязывал культю. Старая тряпка пропиталась кровью и висела жесткими темными лоскутами.

— Да, — выдохнул я.

Земля мелко, противно дрогнула. Почва под ногами пошла рябью, вспучилась, лопнула, и в трещине появилось нечто. Оно не выползало, а вытекало, как густая жижа, в которой застыли корни, кости, спекшаяся глина, обломки скал. Между ними зияли пустоты, и в этих пустотах тлел тусклый пульсирующий свет. Каждая часть монстра жила сама по себе: одна дергалась вперед, другая отставала, третья закручивалась вокруг своей оси.

От этих сегментов шел звук, похожий на стоны и перетирание корней, камней. Разные тона сливались в гул, от которого начинали вибрировать челюсти.

У твари не было глаз. Только впадины, из которых тянуло сыростью и мертвечиной.

— Берегись! — крик Кайла резко ударил по ушам.

Я отпрыгнул назад: тварь рванула туда, где только что стояла моя нога. Мгновение — и гадина ушла под землю, растеклась по ней жидким маслом. Через секунду подземная рябь побежала к палаткам.

— Наверх! — рявкнул я. — На камни!

Но было поздно.

Земля под палаткой в центре лагеря взорвалась фонтаном грязи. Тварь вырвалась наружу уже не одна. Они накатывали волнами, сбивали с ног, а когда кто-то падал, накрывали собой и начинали врастать в плоть. Корни, кости, глина — всё это прилипало к телу и проникало под кожу. Оборотень кричал, но недолго. Через несколько секунд тварь сползала, оставляя пустую оболочку, высосанную досуха.

— Марк, что это?! — голос Варры перекрыл остальные звуки.

Она стояла на огромном валуне и швыряла бумеранги, но они отскакивали от чудовищ, не оставляя даже вмятин.

— Не знаю! — прогудел я. — Давай просто убьем их.

Я прыгнул на ближайшую. Вцепился в один из сегментов и рубанул ножом по сочленению. Часть отделилась, упала на землю и тут же зашевелилась, изогнулась, потянулась к моему ботинку. Я отшвырнул ее ногой, молниеносно рванул в сторону. Она впилась в труп, лежащий рядом, и начала врастать в мертвую плоть.

— Они не умирают, но становятся короче! — заорал я. — Не давайте прикоснуться к живым!

Эйнар, стоявший ближе к прогоревшему костру, отбил топором очередной кусок — тот ударился о камни, отскочил прямо в угли, зашипел и застыл. Перестал двигаться.

Эйнар замер, глядя на него.

— Он… не шевелится, — прохрипел финн, будто не верил собственным глазам.

Я метнулся к костру, схватил горящую ветку и ткнул ею в сегмент, который полз к Роману. Сегмент съежился, покрылся трещинами, превратился в жижу и исчез. Я швырнул головешку в тварь, выползающую из земли, — полено отскочило, не причинив ей вреда.

— Рубите на куски! — заорал я. — И жгите по отдельности: целую не взять!

Оборотни бежали с факелами, у кого-то в руках были огнеметы. Пламя шипело, касаясь чудовищ, и сегменты замирали, превращались в лужи. Но из почвы лезли новые, их становилось больше, будто земля только и делала, что рожала этих монстров и выталкивала из своих недр.

Я обратился в волка, чтобы рвать быстрее, сильнее. Многие последовали моему примеру, но даже так было ясно: силы кончатся раньше, чем они нас накроют.

И тут я увидел его.

Елисей. Молодой, светловолосый — тот самый, кто на обращении к стае сжал кулак и звонче всех крикнул: «Клык». Он стоял по колено в грязи, рубил очередную гадину, и глаза его горели азартом. Хотел доказать, что воин, что достоин стаи.

— Елисей! — рявкнул Кайл. — Назад, щенок! Держись позади!

Но он не слушал.

Я краем глаза видел, как он отсек часть твари, отбросил ее в сторону, как кинулся к раненому оборотню. Один из наших лежал на земле. Сегмент присох к его икре, начиная врастать в плоть. Елисей подскочил, рубанул по корням, освободил ногу товарища, рванул его за шиворот и толкнул в сторону наших рядов.

— Беги! — гаркнул он и улыбнулся.

Молодой, горячий, счастливый оттого, что кого-то спас.

Я хотел крикнуть ему, чтобы вышел из разрытой ямы, но слишком поздно. Из земли ровно под ним взорвался новый фонтан грязи.

Тварь выросла из-под его ног за долю секунды. Не та, которую он отшвырнул, а свежая, целая. Она словно ждала, когда Елисей замешкается. Корни и кости впились ему в поясницу, обвили бедра, полезли вверх, к лопаткам. Елисей не закричал. Застыл. Его глаза расширились от удивления. Он будто не понимал почему. Он же победил, спас, почему же так случилось? Слишком долго стоял. Слишком близко к разрытой земле.

Я рванул к нему, обращаясь на бегу в человеческую форму: руками можно действовать точнее.

— Вожак!

Голос Елисея сорвался. Корни врастали в него всё глубже, пульсировали, высасывали жизнь. Я схватил сегмент, впившийся в его поясницу, попытался выдернуть, но корни уже сплелись с его позвонками, срослись с плотью. Я рванул сильнее. Молодой оборотень застонал, и кровь хлынула из его рта. Тварь была внутри, вросла глубоко в позвоночник.

Я поднял глаза на Елисея. Он смотрел на меня не с ужасом, а с гордостью.

— Я спас его, — выдохнул он. — Я смог.

Его зубы стучали, но он держался. Стоял прямо, а гадина капля за каплей забирала его жизнь.

— Жгите ее, — прохрипел Елисей. — Жгите, пока я стою. Хочу умереть оборотнем!

Кайл замер. Роман замер. Я тоже не двигался.

— ВОЖАК!

Этот вопль вырвался из Елисея с такой силой, что я вздрогнул. Он смотрел мне в глаза — молодой, с запалом, настоящий воин.

Кайл швырнул мне огнемет. Я поднял его не глядя. Не было другого выхода: тварь вросла слишком глубоко, отделить ее — значит обречь Елисея на мучительную смерть.

— Прости, — прошептал я.

Огонь ударил в оборотня. Тварь на его спине тонко заверещала. Елисей не кричал. Стоял, пока хватало сил. Я видел, как его тело превращается в пепел вместе с врагом. Корни чернели, сжимались, рассыпались, но лицо Елисея оставалось спокойным. До самого конца.

Вокруг продолжался бой — крики, скрежет, рев огнеметов, — но я не слышал ничего, кроме ветра, который подхватывал пепел, оставшийся от молодого оборотня, и уносил его в сторону дома.

Кайл подошел сзади, остановился в шаге.

— Он спас его, — прохрипел я, не слыша собственного голоса. — Он действительно спас. А я…

Кайл не ответил. Положил руку мне на плечо, но я сбросил ее. Сейчас не мог чувствовать ничего, кроме горечи и пустоты, а жалость и сочувствие к себе я ненавидел.

— Вожак! — крикнул Роман. — Они снова лезут!

Я поднял голову. Из земли извергались сотни новых гадин, перетирающих кости, ветки, камни.

Приклад огнемета впился в ладони, обжигая холодом.

— За Елисея, — прошептал я и шагнул вперед.

***

Десятый вечер. Тойон уже накрыл Становой защитным куполом.

Я вел Милану под руку, поддерживая за спину. Она была очень бледной. Ребенок сильно вырос, он давил на диафрагму, перекрывал легкие, и каждый вдох давался жене с трудом. Я слышал ее шумное дыхание, чувствовал частый пульс. Она останавливалась через шаг. Под глазами синева, отеки: почки не справлялись, и Мария, пока меня не было, почти без остановок делала ей массаж, разминая ноги и поясницу. Доктор прописал полный покой, но Милана упрямая — сказала, что, если не выйдет на крыльцо, откажется рожать. Я понимал ее. Попробуй посиди так долго дома… Она не жаловалась. Попросила — и я сделал.

Тереза шла сзади с пледом, кислородной маской и термосом. Любимая попыталась ее остановить, но спорить с теткой — себе дороже.

На улице было прохладно. Пахло гарью и кровью — этот запах въелся в кожу, в одежду, в землю. Мне казалось, он никогда не выветрится.

— Смотри, — сказал я.

К дому подтягивались выжившие: Варра с уродливым шрамом через всё лицо; Бьорн с пустым левым рукавом, примотанным к поясу; Дюблан, словно постаревший лет на сто; старый кафтар без павлина (птицу убили еще в первом бою). И тысячи других…

Они подходили молча, смотрели на Милану и вдруг закричали. Сначала неуверенно, потом громче. Слов я не разобрал.

Варра подлетела первой. Увидела состояние Миланы, немного замялась и выпалила:

— Хранительница! Выглядишь так себе, но это поправимо. Жуй больше витаминов. А мы пока тут постоим, посторожим!

Толпа взорвалась ликованием. По щекам жены потекли слезы. Она подняла руку и неуклюже, по-детски помахала им.

— Я ничего для них не сделала, а они такие хорошие… — прошептала она.

— Ты жива, — ответил я, прижимая Лану к себе, — ты здесь и носишь их будущее. Этого достаточно.

***

Пятнадцатый день. Рассвет.

Я почувствовал его раньше, чем увидел. Чужой. Древний. Собранный из двух начал, которые ненавидели друг друга вечность.

Аватар.

Он материализовался недалеко от нас — огромный, под пять метров.

Глаза горели разным цветом. От него исходила такая сила, что защита Тойона затрещала в небе сотнями электрических разрядов.

— Это невозможно, — прошептал Эрик, падая на колени. — Они соединились... Это против законов мироздания...

— Вставай и беги к Тойону, — бросил я. — Будешь сопли жевать — без защиты останемся.

Я посмотрел на Алекса.

— Ты знаешь, что делать?

— Нет, — ответил он. — А ты?

— Нет.

— Значит, будем импровизировать.

— Прикрой, — сказал я.

— Когда я делал по-другому?

Я обернулся в волка и бросился на чудовище. Аватар поднял руку, и я врезался в его раскаленную броню, которая оказалась тверже камня. Мой позвоночник хрустнул, в легких не осталось воздуха. Я кубарем покатился по снегу и остался лежать, выплевывая кровь.

— Вставай! — заорал Азаров и обернулся волком.

Он бежал, низко пригнувшись, не по прямой, а зигзагом, как учили. Аватар повернулся к нему, и я увидел его лицо, если это можно было назвать лицом. Две трещины, в которых горели огни — алый и зеленый.

Алекс вцепился ему в ногу. Я услышал, как хрустнули челюсти Азарова. Аватар поднял ступню и опустил, как если бы давил на таракана.

Я собрался и прыгнул. Впился уроду под левую руку — туда, где у всех существ плоть должна быть тоньше. Зубы вошли в нее, как в глину, я дернул и оторвал кусок. Аватар качнулся, но не упал. Он развернулся, дав понять, что может двигаться быстро, несмотря на огромные размеры.

Удар пришелся мне в грудь. Я услышал треск ребер — двух, может, трех. Меня отбросило на палатку. Брезент порвался, и я провалился внутрь, снес стол, запутался в веревках. Еле очухался. Валяться было некогда. Выбрался, перекинулся в человека, поднялся на ноги. Хромал, не чувствовал левой стороны.

Вокруг урода кружили вожаки других кланов — оборотней двадцать, не меньше. Они били со всех сторон — зубами, когтями, клинками. Аватар принимал удары, рассыпался и собирался снова. Каждая его часть, оторванная от тела, не исчезала, а возвращалась на место.

— Он не чувствует боли! — крикнула Варра и в очередной раз уклонилась от каменной лапы.

Я это заметил, как и то, что аватар следит за порядком. За структурой. Каждый раз, когда кто-то врезался в него, он не просто блокировал удар, а перестраивался, создавая новые слои защиты.

— Бейте в одно место! — заорал я и чуть не захлебнулся от бурлящей в горле крови. — Не размазывайте удары по телу!

Но меня не услышали или не успели понять. Гул стоял такой, что сам Хаос вряд ли бы что уловил.

Краем глаза я заметил, как Алекс поднялся. Обернулся человеком, схватился за бок и похромал в мою сторону.

— Он слишком плотный, — прохрипел племянник, сплевывая кровавую слюну. — Мы не можем его разорвать.

— Не можем разорвать, значит, попробуем раздробить. Аватар собран из враждующих начал. Ударим одновременно с двух сторон в одну точку, возможно, структура не выдержит.

— И где это место?

— Я бью в грудь спереди, ты со спины.

— Уверен?

— Нет.

Наши взгляды встретились. Я не спрашивал, готов ли он, но он кивнул. Мы снова обернулись волками и ударили вместе. Не клыками, а всем весом, с разгона, как тараны. Я бил не силой, а страхом. Страхом, что Милана погибнет, что ребенок не увидит света, что всё это противостояние — зря. Я просто отказался слушать тело. Алекс ударил болью, которую носил в себе последние годы. Я прочитал об этом в его мыслях.

Две силы столкнулись внутри аватара. Я не знал, что будет дальше. Если не получится — умру, но умру, пытаясь спасти ее. Мы ударили двумя осколками одного целого — любовью к ней, и на мгновение аватар замер.

Он закричал, и звук этот походил на скрежет камня. Из его рта, из трещин — из каждой части тела хлынул яркий свет.

Аватар падал медленно, но громко. Вожаки застыли, в недоумении глядя, как нелепо разваливается махина, казавшаяся непобедимой. Сперва отвалилась рука, потом нога, следом наклонилась голова — треснула, и из нее вылетел последний сгусток пламени.

Я упал на колени. Дышать было трудно, боль в ребрах отдавала в спину. Алекс стоял рядом, тоже на коленях. Мы оба молчали.

Вокруг лежали тела. Много тел. Я смотрел на песок, в который превратился аватар. Ветер разносил его останки по тайге. Кто-то смеялся рядом, кто-то плакал. Я же просто смотрел, как разлетаются частицы аватара, и думал: один из них умеет умирать. А сколько не умеют?

Из-за кромки леса беспросветной тучей внезапно вынырнула стая птиц.

Вороны камнями падали на землю, ударялись о снег, тела, палатки, и в каждой точке удара черная тушка превращалась в густой дым. Он стягивался в центр и уплотнялся, а потом из него начали проступать очертания. Плечи, спина, лицо… Вскоре Улу Тойон поднялся в полный рост.

— Это ненадолго, — сказал Высший дух. — Их будут сотни. И не только их.

— Твою ж мать… — вздохнул Азаров, поднимаясь на ноги и сплевывая кровавый сгусток. — Теневые волки, ходячие деревья, жидкие твари... Кто следующий? Пусть это будут зайцы там. Или белки.

Тойон не улыбнулся.

— Зайцы не придут, — ответил он ровно. — Но, это еще не конец.

— Сколько ты сможешь держать защиту? — спросил я.

— Семь дней. Около того. Первородные стали пробивать мой купол, — Тойон взглянул на дом. — Ребенок должен успеть родиться. Это единственный шанс.

Я посмотрел наверх. Там, за стеклом, была Милана.

Я представил ее, бледную, изможденную, и поднял руку, хотя она и не могла меня видеть.

— Родится, — сказал я, — и мы все выживем. А теперь за дело.

Я обернулся волком и кинулся вперед — туда, где уже появлялись новые твари.

Глава 50

В последнюю неделю я чувствовала себя совершенно беспомощной, хотя еще месяц назад, когда мы только вернулись с Алтая, я передвигалась довольно легко. Любила сидеть с Марком на качелях над обрывом, гулять по нашему саду, могла спускаться на плац и смотреть, как оборотни тренируются.

Марк водил меня по дому, показывая, что успел сделать к нашему возвращению.

Весь левый флигель был переоборудован под родильное отделение. Я вспомнила, как впервые заглянула туда и замерла. Марк стоял рядом, наблюдая за моей реакцией.

— Ты что, с ума сошел? — спросила я, обводя взглядом просторный белоснежный зал, где всё сверкало стерильностью и пахло чем-то металлическим.

— Сошел, — согласился он. — Давно. Ты просто не замечала.

Он рассказывал, а я не верила своим ушам.

Оборудование, которое занимало отдельную комнату, он выписал из Европы. УЗИ-аппараты последнего поколения, инкубатор для недоношенных, кресло-трансформер для родов, холодильники с плазмой и медикаментами. Система экстренного жизнеобеспечения с генератором…

— Стены с окнами бронированы? — пошутила я.

— А как же? — ответил Марк без тени улыбки. — Есть потайной ход в подземный бункер, где можно жить как минимум три года.

— Ты готовился к войне, — сказала я тогда.

— Я готовился к отцовству, — поправил Марк. — Просто так вышло, что это совпало.

Врач приехала через три дня после моего возвращения. Невысокая женщина лет пятидесяти, с седыми волосами, собранными в тугой пучок. Марк нашел ее через Терезу. Велозарова уверяла, что доктор Ли — лучший акушер-гинеколог.

— Ребенок родится, — сказала она мне при первой встрече. — Я сделаю все, чтобы он задышал.

При ней была целая команда: анестезиолог, реаниматолог, три хирурга, неонатолог, медсестры…

О съестных запасах Марк тоже побеспокоился. Морозильные камеры ломились от мяса, овощей, фруктов. Артезианская скважина, пробуренная прямо в хребте, давала чистую воду. Аптека — от обезболивающих до химических противоядий на случай, если твари Хаоса отравят воздух, — находилась в отдельной комнате.

— Ты правда продумал всё, — сказала я тогда Марку.

— Нет, — ответил он. — Я продумал не всё. Только то, что мог. Остальное как получится.

Я стояла в этом стерильном, сверкающем флигеле и рассуждала: «Интересно, а космический корабль куда он спрятал?»

А потом начались атаки Первородных, и я прекратила думать. Только ждала.

Вскоре живот стал таким большим, что, смотрясь в зеркало, я перестала узнавать собственное тело. Когда Тереза уводила меня в ванную, я вглядывалась в свое отражение и не верила, что это бледное тяжелое существо с черными тенями под глазами — я. Ходить было трудно, дышать тоже, живот тянул вниз, поясница ныла круглосуточно, и каждое лишнее движение отдавалось тупой болью в крестце.

Доктор Ли запретила вставать без необходимости. Я слушалась не потому, что хотела, а потому, что сил спорить не осталось.

Ребенок пинался так больно, что иногда я не могла дышать. Крошечные пятки упирались в ребра, и тогда я замирала, боясь пошевелиться. Приходилось ждать, пока малыш сменит положение. Я гладила живот, говорила: «Тише, мой хороший, тише», и он будто слышал — убирал пятки, переворачивался и затихал на несколько минут.

А потом всё начиналось снова. Мария советовала отвлечься — приносила вязание, шитье, книги, предлагала лепить горшки из глины, но куда… Какие горшки, если я всё время лежала или сидела возле окна и молилась, чтобы каждый оборотень вернулся живым после битвы.

Общаться с Катюшей по сотовой связи я не могла. Защита Улу Тойона глушила любую возможность коммуникации с внешним миром. Я написала сестре письмо, где сообщила, что улетела с Марком в Америку и, скорее всего, именно там рожу ребенка, а на обратном пути, уже все вместе, мы заедем к ним в Москву. Письмо отправил Белобок.

Доктор Ли пыталась провести УЗИ, но аппарат ломался каждый раз, когда датчик прикасался к моему животу. Всё это дорогое медицинское оборудование начинало пищать, лишь стоило мне войти в кабинет. В конце концов врач оставила эту затею и проводила исследование обычным тонометром, стетоскопом, щупала пульс и считала ритм сердца.

Тереза не отходила от меня ни на шаг. Иногда засыпала в кресле у окна — я слышала, как она посапывает, порой вздрагивает, просыпается. Потом она смотрела на меня, убеждалась, что я жива, и начинала щебетать. Она ела на ходу, постоянно прерываясь, чтобы подать мне чай, поправить одеяло и поворчать, что я опять забыла принять витамины.

— Ты не железная, — говорила она, протягивая очередную таблетку, — а ребенку нужно железо. И кальций. И еще куча всего, о чем ты даже не слышала.

Я не спорила. Она всё равно считала себя правой, и обычно так и выходило.

Марк возвращался только ночью.

Я слышала на лестнице его тяжелые, усталые шаги. Он поднимался медленно. Я знала, что он ранен. Опять. Каждый день новые раны.

Марк шел в душ, потом садился на край кровати, осторожно обнимал меня, прижимался лицом к животу. Я клала руку ему на голову и чувствовала, как его влажные волосы проскальзывают между пальцев.

— Ты сегодня опять был на передовой, у подножия хребта? — спросила я однажды, не открывая глаз.

— Завернул разочек.

— А обещал, что будешь осторожен.

— Я обещал, что вернусь. И вернулся. Ты почему не спишь?

— Мне страшно. Кажется, что это навсегда.

— Скоро, — прошептал Марк и осторожно положил руку мне на плечо, — скоро всё закончится. Ты родишь, он закричит, и все уйдут.

— Откуда знаешь?

— Потому что иначе быть не может. Я не позволю.

И я верила. Всегда ему верила.

А утром за окнами опять гремела очередная атака.

Они шли непрерывно и каждый день становились более жестокими. Вскоре я перестала их рассматривать — просто сидела у окна или лежала на кровати и слушала гул, крики, автоматные очереди, взрывы. Казалось, что никто уже не считал дни: оборотни дрались, падали, вставали и снова дрались. И таяли на глазах.

Я не знала точного количества погибших, только прислушиваясь к разговорам Терезы и Марии, медсестер, которые брали у меня анализы, понимала, что жертв много, очень много.

Бьорн, потерявший кисть, ходил перемотанный бинтами и злой как черт, но всё равно лез в драку. Тереза говорила: он орудует одной рукой с топором так ловко, что двое здоровых оборотней позавидовали бы.

Варра получила глубокий порез на лице, глаз чудом уцелел, но она продолжала смеяться громовым смехом. «Шрам украшает женщину, особенно если эта женщина — воин!» — не уставала она повторять, когда мельком смотрела в зеркало.

Дюблан поседел еще больше, и теперь в его волосах не осталось ни одной темной пряди.

Нгома всё время молчал. Тереза сказала, что за эти недели он не произнес ни слова. Только смотрел неоновыми глазищами и убивал, убивал, убивал...

Старый кафтар ослеп окончательно. Без павлина, который долгие годы был его глазами, он не видел ничего — ни света, ни тьмы, ни духов, ни людей… но остался в строю.

— Я не уйду, — шептал он, когда Тереза в очередной раз предложила ему отправиться в тыл, к дому. — Я ждал этого тысячу лет и встречу конец на поле битвы. Хороший или плохой — неважно.

Иногда я лежала в постели, смотрела в потолок и думала: «Ради чего всё это? Ради меня? Моего нерожденного ребенка? Ради надежды, которую они сами себе придумали? Может, лучше было бы умереть там, на Алтае у урулов? Погибли бы только двое, зато сколько жизней удалось бы спасти…»

Может быть. Наверное. Я не находила ответа и чувствовала себя виноватой…

Однажды ночью я проснулась от резкой боли.

Она скрутила низ живота так сильно, что я вскрикнула и села на кровати, хватая ртом воздух. В глазах потемнело, сердце застучало настолько громко и часто, что показалось, сейчас оно взорвется.

Марк вскочил мгновенно. Я не заметила, когда он пришел и лег рядом.

— Что случилось?

— Не знаю... — выдохнула я, но не успела продолжить.

Боль повторилась. Сильнее. Длиннее. Я сжала зубы, чтобы не закричать и не напугать Марка, который и так каждый день возвращался изможденным.

— Терезу, — сказала я, хватая его за руку. — Просто позови Терезу и доктора Ли.

Марк в доли секунды вылетел за дверь. Я слышала, как грохочут его шаги по лестнице: он перепрыгивал через ступеньки.

Потом снизу донесся сорванный, почти чужой голос:

— Тереза! Доктор! Срочно!

Я сидела на кровати, прижимая руки к животу, и смотрела в окно. За стеклом полыхало — фиолетовые и алые молнии защитного купола Тойона озаряли небо, и в этом свете деревья казались призраками, тянущими к дому свои руки-ветви.

Я гладила живот круговыми движениями, как учила доктор Ли, успокаивая малыша. Кожа под пальцами была горячей, натянутой.

Тереза вбежала первой. В халате, с дикими глазами. За ней — запыхавшаяся доктор Ли, уже в перчатках и с фонендоскопом на шее. Следом — две медсестры и кто-то еще из врачей.

— Ложись, — скомандовала доктор Ли, — дыши, как я учила. Давай-ка посмотрим, что там у нас.

Она ощупывала мой живот теплыми уверенными руками, но я чувствовала, как они немного дрожат. Доктор слушала меня и недовольно хмурилась. Медсестры мерили давление, пульс и что-то еще, чего я не понимала.

Мне вдруг стало страшно. Как глупому ребенку. Я так испугалась родов, что чуть не заплакала. Я боялась не боли, а того, что не услышу крика малыша. Что доктор Ли скажет: «Мы не успели», а Марк будет стоять и смотреть на меня обреченно, и я не смогу ответить. Я боялась, что подведу всех, кто пришел меня защищать.

Минуты тянулись бесконечно долго.

Чтобы успокоиться, я смотрела в потолок и считала подвески на хрустальной люстре. Их было двадцать три, одна, самая длинная, немного отливала желтым цветом, другие горели белым. Теперь я знала каждую.

— Тренировочные схватки, — наконец объявила доктор Ли.

Я одним залпом выдохнула воздух, будто держала его всё это время внутри.

— Тело готовится, тренируется. Это нормально. — Врач сняла перчатки. — До родов еще время есть.

— Сколько? — спросила я.

— Дней пять. Может, неделя, — она серьезно посмотрела на меня и почесала подбородок. — Но ты должна готовиться, девочка. Мы сделаем всё возможное, но роды могут быть тяжелыми. Ребенок крупный, сильный, плюс твоя бывшая магия... Я не знаю, как поведет себя сила Хранителя.

— Справлюсь, — ответила я и удивилась, как твердо прозвучал мой голос.

Уже возле дверей до меня донесся шепот доктора Ли, обращенный к Марку:

— Милана очень слаба. Может не выдержать.

— Вы сделаете всё, чтобы она выдержала, — ответил он, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Глава 51

К концу недели я почти не вставала. Тереза разрешала лишь сидеть, подложив под спину подушки. Ко мне забегали Роман, Кайл, Алекс и Димка — всегда в одно и то же время, когда бой стихал, а Марк в палаточном городке еще подсчитывал потери и строил стратегию на следующий день. У них был час. Пахнущие гарью и кровью, они поднимались в спальню, но старались держаться подальше от кровати, чтобы я не чувствовала этого запаха. Спрашивали о моем самочувствии. Смеялись, говорили, что тварей становится меньше. Я кивала, улыбалась. Знала, что обманывают, но они врали искренне, отчаянно пытались меня развеселить, и я делала вид, будто верю. Алекс приносил смешные камни с передовой. Димка рассказывал, как Бьорн одной рукой завалил трех вампиров. Они держались бодро, но я видела, как дрожат их пальцы. Через полчаса Тереза строго выпроваживала друзей. Они уходили, и я оставалась с Марией.

В последние дни ребенок давил на поясницу так, что без чужой помощи я и шагу не могла ступить. Но в тот вечер тяжесть вдруг ушла, и впервые за долгое время я смогла подняться сама.

Тойон накрыл дом защитой намного раньше обычного. Я заметила это по фиолетовым всполохам за окном: они легли на землю, когда снаружи еще было светло. Тереза ушла вниз почти сразу, даже не предупредив меня. Значит, случилось что-то важное.

Из большой гостиной доносился гул: голоса, тяжелые шаги, напряжение, от которого воздух будто становился гуще. Я сделала шаг к двери. На запястье тихо жужжал Василий, пытаясь меня остановить: «Эй, Хранительница, свекровь же сказала, чтобы без нее не вставала!», но я вышла на лестницу, вцепилась в перила и прислушалась.

Сначала слов было не разобрать, только общий шум, но вскоре его прорезал голос Улу Тойона:

— Купол рушится. Первородные пробили брешь. Если ребенок не родится до полудня — мы проиграли.

Внутри что-то оборвалось. Он сказал не «мы проиграем», а «мы проиграли». Уже проиграли…

Через час в спальню вошел Марк. Сел на край кровати и взял мою руку. Шершавые, в ссадинах пальцы стали удивительно нежными, когда он взглянул на меня и откинул с моего лица прядку волос.

— Солнышко, как ты? Принести чего-нибудь вкусного?..

— На совете сказали что-то ужасное? — перебила я.

— Что ты! Просто обсудили дальнейший план. Варра смеялась…

— Марк, я всё слышала. Не надо меня успокаивать. Нам конец.

— И не думал успокаивать. У нас есть время.

Он поднялся и приблизился к окну. Его спина была прямой и напряженной, плечи чуть приподняты, будто готовились отразить удар. Он не смотрел на меня — уставился в темноту, но я заметила, как его пальцы крепко вцепились в подоконник, а потом медленно разжались. Он стоял слишком ровно, слишком неподвижно, словно боялся, что любое шевеление выдаст его тревогу и безысходность.

За окном дышала апрельская ночь. В небе полыхали огненные всполохи, будто далекий пожар подбирался ближе. Воздух дрожал, и эта дрожь отзывалась в груди тревожным холодом. Но я почему-то не боялась. Может, страх просто кончился. Или я слишком устала его чувствовать.

Глядя на спину мужа, я вдруг вспомнила, что именно в этот день год назад потеряла свое могущество и только тогда смогла обнять Марка. Я смотрела на него, на его пальцы, впившиеся в подоконник, и думала, что ни разу за этот год не пожалела о своем выборе.

— Марк…

Он обернулся. Я видела его усталое, осунувшееся лицо с новыми морщинками у глаз, со шрамом, который стал почти черным…

— Я люблю тебя. И если завтра мы умрем, всё равно буду любить. Сегодня у нас своеобразная годовщина, — я улыбнулась, стараясь снять его напряжение. — Помнишь, как год назад мы сидели на качелях и ты пел мне нашу песню?

Несколько секунд он молчал, потом натянуто улыбнулся.

— В тот день я смог обнять тебя, — хрипло прошептал он. — А знаешь что? Сейчас приму душ и приготовлю ужин. Ту пасту в сливочно-грибном соусе… Сегодня сделаю именно такую. Мы зажжем свечи…

Он не договорил. Голос сломался. Марк резко отвернулся, провел ладонью по волосам, убирая их к затылку, и на мгновение прикрыл локтем глаза, будто прячась от меня. Прошел в ванную и быстро затворил дверь.

Вода зашумела слишком громко и внезапно. Что-то ударило по стене с такой силой, что подвески люстры на потолке зазвенели.

Я села, обхватила живот и снова посмотрела на странное апрельское небо. Тучи закручивались в спирали, молнии били в одну точку, и защита Тойона прогибалась под каждым их ударом. Кожа на животе натянулась до предела, и под ладонью ребенок медленно шевельнулся, будто тоже чувствовал, что приближается нечто страшное, и готовился.

— Маленький, — прошептала я. — Солнышко, пора.

Голос сорвался, пришлось откашляться и начать снова.

— Слышишь? Пора. Если мы не сделаем это сейчас, мы проиграем. Там, за окном, сотни оборотней ждут тебя. Ждут, чтобы защищать и чтобы жить дальше, но для этого ты должен появиться. Пожалуйста.

Тишина. Ни толчка, ни движения, ни намека на то, что он меня слышит.

— Ну пожалуйста, — прошептала я, и вдруг слезы потекли по щекам. — Я не справлюсь без тебя. Мы все не справимся. Я так долго тебя ждала, через столько прошла... Ты не можешь просто взять и остаться там навсегда.

Ничего.

Я всхлипнула, вытерла слезы.

— Марк, — позвала я негромко, когда он вышел из ванной, — подойди.

Муж встал на колени возле кровати, взял мои руки в свои. Сейчас он выглядел скорее уставшим, чем напряженным.

— Что, родная?

— Он не хочет, — шмыгнула я носом. — Мне кажется, малыш останется там навечно. Ему страшно.

Марк посмотрел на мой живот, на меня и тепло улыбнулся.

— Глупый, — сказал он, обращаясь к ребенку. — Здесь, снаружи, между прочим, твоя мама ждет. Лучшая мама в мире. И я здесь. И куча дядек и тетек, которые готовы горло перегрызть любому, кто посмеет тебя обидеть. Чего бояться-то?

Под моей ладонью что-то неуверенно дрогнуло.

— Слышишь? — Марк наклонился ниже, почти касаясь губами моего живота. — А знаешь что? Я тут подожду сколько нужно. Месяц — будет месяц. Год — значит, год. Никуда не денусь. А ты давай, собирайся. Маме тяжело уже, вон какая огромная стала, еле ходит.

Я фыркнула сквозь слезы:

— Сам ты огромный.

— Конечно, огромный, — согласился Марк. — Я же волк. Нам положено.

Он поцеловал мой живот, потом лоб и отстранился. Посмотрел в глаза уже серьезно, без улыбки.

— Я выйду ненадолго, хорошо? Приготовлю ужин. Ты пока отдыхай. Скоро вернусь.

Дверь закрылась мягко, почти беззвучно, и через несколько минут раздался знакомый ворчливый голос из кулона:

— Ага, ненадолго. Как же.

Я вздрогнула — отвыкла уже, что Василий может заговорить в любой момент. В последнюю неделю он всегда был со мной. Сказал, что оборотни сами справляются, а ему нельзя пропустить рождение ребятенка, которого он полюбил больше своей жучиной жизни. Он обзывал меня Брунгильдой, запертой в замке, пел нелепые песни и читал стихи собственного сочинения. Вылезал из браслета и куда-то уходил только ночью, когда в доме появлялся Марк.

— Ты чего молчал? — спросила я.

— А чего говорить? — Жук пошевелился и вылез из кулона. — Ты тут с мужем милуешься, Велоззарова-младшего уговариваешь, я и не встревал. Деликатность, ззнаешь ли, надо иметь.

Я улыбнулась.

— Ладно. Где Марк?

— А где ему быть? — Василий вздохнул. — Там у подножия новая волна собирается. От Зземли и Хаоса. Дружная такая, слаженная. Прямо как профсоюз темных сил. Так что твой благоверный на кухне с другими вожаками ззаседает. Слышишь,раззговаривают? А потом пойдет в палаточный лагерь.

Снизу доносились глухие голоса, среди которых я узнала ровный, командирский баритон Марка, и от этого стало спокойнее: он здесь, в доме, а не за стенами, где полыхало небо.

— Ты давай, отдыхай, — прожужжал Василий. — Докторша сказзала, надо силы беречь. Вот и береги.

— А если ночью начнется, когда Марк будет в палаточном городке?

— Не начнется.

— Откуда знаешь?

— Да ты сама подумай. Ребенок твой умный, даже будучи в утробе, Харги ззаточил. Неужели он не понимает, что надо папу дождаться?

Я погладила живот.

— Васюня… — всхлипнула я. — Спасибо, что ты есть.

— Ну началось, — проворчал жук. — Сопли раззводить. Ты лучше поспи, а то потом рожать сил не напасешься. Я посторожу.

Я откинулась на подушки, прикрыла глаза, но сон не шел.

— Чего ворочаешься? — не выдержал Василий.

— Не знаю. Страшно.

Жук замялся.

— Ззнаешь, — прожужжал он осторожно, — есть одно средство. Народное. Древнее. Я сам видел, как оно у людей работает.

— Какое?

— Ну... — Василий замялся еще сильнее. — То самое. Между мужчиной и женщиной. Когда они... целуются. По-вззрослому.

Я покраснела так, что зардели щеки.

— Вась! Ты с ума сошел! У меня же живот!

— А ты думаешь, в старину по-другому было? — парировал жук. — Лежали в перинах, муж сбоку… и порядок. Ребенок, между прочим, только быстрее появляется. Организзм понимает, что пора, и ззапускает процесс.

— Это... это правда?

— Я похож на шутника?

Я замолчала. Посмотрела на дверь, за которой скрылся муж. Потом на живот. И тихо спросила:

— Марк скоро вернется?

— Ты же слышала, к утру.

— Значит, буду ждать до утра.

***

Несмотря на заверения жука, Марк вернулся через час. С большим подносом, от которого исходил восхитительный аромат итальянской пасты.

Я слышала, как он прошел в ванную, как долго мыл руки. Встал под душ. Наверное, снова был встревожен. Конечно, встревожен, ведь завтрашний день может стать последним…

Я лежала, смотрела в окно и думала о словах мудрого жука, который сейчас молчал. Скорее всего, снова сбежал.

Шум воды стих.

Марк вышел из ванной, вытирая волосы полотенцем. Я увидела новые, еще не зажившие розовые полосы на его смуглой коже, которые пересекали старые белесые шрамы, словно кто-то провел по его груди кистью, смешивая свежую краску с высохшей.

Марк включил ночник, и теплое желтое сияние упало на его плечи. Я смотрела на линию его спины, на то, как свет обтекает рельеф мышц, как тени ложатся в ложбинки, и вдруг поняла: я забыла, какой он красивый. Не герой, не вожак, не воин, а просто… он. Я словно увидела его заново — широкие плечи, ровный изгиб позвоночника. Мне вдруг вспомнилось, как в первый раз, взглянув на эти плечи, я испугалась: он же огромный! А теперь хотела прижаться к ним лицом и никогда не отпускать…

— Солнышко, я пасту принес и фруктов корзину.

Он лег рядом, осторожно, чтобы не задеть мой живот. Положил руку на округлый бок. Аромат геля для душа окутал кровать запахом бергамота и хвои.

— Марк?

— Мм?

— Я тут подумала...

Слова не шли. Как объяснить? Как сказать: «Василий посоветовал заняться с тобой любовью, чтобы малыш, наконец, родился»? Я покраснела.

— В общем... — начала я и замолчала.

Марк терпеливо ждал.

— Говорят... — я запнулась, — есть одно народное средство. Чтобы ребенок быстрее появился. Только не смейся и не злись. В общем, говорят, что нужно заняться любовью.

Тишина.

— Кто сказал? — спросил Марк.

Я промолчала.

— Василий? — догадался муж.

— Не убивай его.

— Я раздавлю этого жука.

— Марк.

Он сглотнул. Я ощутила, как его пальцы, лежавшие на моем боку, чуть дрогнули.

— И что ты думаешь?

— Может быть… он прав? — неуверенно пролепетала я.

Марк взглянул на меня. Его лицо казалось спокойным, но я видела, как напряжены скулы.

— Ты уверена? Это не опасно?

— Не знаю, — я отвела взгляд. — Страшно, конечно, но вдруг…

— Страшно? — перебил он. — Когда нам было страшно?

Муж убрал прядь с моего виска. Белые, почти прозрачные в этом свете волосы упали на подушку.

Марк целовал меня медленно, не торопясь. Будто у нас вечность, а не несколько часов до рассвета.

Живот мешал, и я почувствовала себя неуклюжей, смешной. Захотелось спрятаться, натянуть одеяло до подбородка, но Марк не дал. Он мягко перехватил мою руку, отвел от одеяла и прижал к своей груди — туда, где под кожей ухало его сердце. Не человеческим ритмом, а быстрым, сбивчивым, звериным.

— Чувствуешь? — спросил он и прижал мою ладонь крепче. — Оно бьется для тебя. Всегда только для тебя.

Я уткнулась ему в плечо, но он снова не дал спрятаться. Приподнял мое лицо за подбородок и поцеловал глубоко, без спешки. В этом поцелуе было и обещание, и прощание, и надежда…

Вскоре моя голова покоилась на его плече. Он перебирал пряди моих волос, а я гладила его торс. Обнаружила свежий, еще не заживший шрам,осторожно обвела его подушечкой пальца.

— Марк?

— Мм?

— Ты не жалеешь?

— О чем?

— Всё это. Война. Битвы. Жизнь, которую ты выбрал.

Он поднял голову и посмотрел в глаза.

— Я выбрал тебя. Всё остальное приложилось.

Я улыбнулась и крепче прижалась к его плечу.

— Лада, — прошептала я. — Если родится девочка, назовем Ладой.

— Лада, — повторил он, и я услышала в его голосе улыбку. — Хорошо.

— А если мальчик?

— Яр, как и хотели.

Я опять счастливо улыбнулась и закрыла глаза.

— Марк, — пробормотала я, уже проваливаясь в дрему, — Тереза обещала мне свои сережки. Сказала, когда рожу, отдаст. Я даже не спросила, почему она их так бережет... Наверное, они достались ей от матери, — я зевнула, чувствуя, как сон накрывает меня теплой волной. — Скажи ей, чтобы не забыла. А то у нее память как у меня.

Марк тихо засмеялся и крепче прижал к себе.

— Скажу, — ответил он. — Обязательно скажу.

— Я пошутила, — хохотнула я.

— Знаю, — он поцеловал мою макушку.

Глава 52

Не знаю, сколько прошло времени… Может, два часа, может, четыре, может, несколько минут. Я вдруг проснулась от резкого толчка внутри. Такого сильного, что вскрикнула и села на край кровати, хватая ртом воздух.

— Что? — Василий встревоженно завозился в браслете. — Что такое?

Я не успела ответить. Новый толчок — и следом дикое, выкручивающее напряжение в пояснице, от которого потемнело в глазах.

— Ой, — выдохнула я. — Ой-ой-ой…

— Что «ой»? — жук заметно занервничал. — Это что, то самое? Сейчас? А как же папа? Ты же говорила, надо папу ждать! Марк вернется к вечеру. А-а-а!

Я заорала.

Потому что боль пришла по-настоящему. Не тренировочные схватки, о которых говорила доктор Ли, а дикая, разрывающая боль — такая, что хотелось лезть на стену.

Дверь распахнулась.

Тереза влетела первой, за ней — доктор Ли с медсестрами, следом Мария и еще какие-то люди. Я не успела их разглядеть.

— Дыши! — Тереза схватила меня за руку. — Дыши, девочка, как учили!

— Не могу! — заорала я. — Больно!

— Терпеть! — Доктор Ли щупала пульс и осматривала меня. — Раскрытие быстрое. Рожаем.

— Где Марк?! — закричала я. — Где Марк?!

— Он скоро будет! — Тереза откуда-то достала мокрую тряпку и начала вытирать мой лоб. — За ним уже послали, благо защитный купол еще на месте.

— Пусть придет сейчас! — Я скорчилась на кровати, потому что новая схватка скрутила всю нижнюю часть тела. — Я без него не буду! Слышите?! Не буду рожать!

— Милана, милая, — Тереза пыталась говорить спокойно, но голос выдавал волнение. — Так не бывает. Ребенок сам решает, когда ему выходить.

— А я говорю — не буду! Может, я умру при родах! Я хочу его увидеть!

Доктор Ли что-то сказала медсестрам, и одна из них подошла ко мне с иглой.

— Сейчас уколем обезболивающее. Станет легче.

Я посмотрела на шприц, и вдруг во мне вскипело что-то древнее, дикое, нечеловеческое. Та самая ярость, которая помогала выжить в семнадцатом веке, заставляла Харги отступать, делала меня Хранительницей.

— Не трогайте меня! — заорала я так, что медсестра отшатнулась. — Только попробуйте прикоснуться! Только попробуйте!

— Милана! — Тереза пыталась меня удержать.

— Я сказала, не трогать! — Я отбивалась от них, как сумасшедшая. — Буду рожать только с Марком! Только с ним! Или вообще не буду! Сделаю всё, что хотите, перетерплю любую боль, но без него — нет!

Дверь снова открылась, и в комнату влетел Алекс.

Он был в камуфляжных брюках, вероятно, только собирался выходить из дома. Увидел меня, орущую на кровати, и замер, растерянно хлопая глазами. А потом рванул вперед, оттолкнул медсестру со шприцем, думая, что мне хотят навредить, и упал на край кровати.

— Милана! — выдохнул он. — Что? Что я могу сделать?

Я посмотрела на него сквозь пелену боли. Таким растерянным его не помню: обычно Алекс всегда знал, что делать. А тут просто смотрел на меня и не понимал, как помочь.

— Можешь убить доктора Ли?! — заорала я. — Она хочет сделать мне уколы! Или Терезу — она притащила корсет!

Алекс уставился на Терезу. Та застыла с открытым ртом, сжимая в руках какой-то бандаж, который я в своем состоянии действительно могла принять за корсет.

— Это было давно… — попыталась она оправдаться.

— Я сделаю это, — сказал Алекс торжественно. — Обязательно. Завтра. Если попросишь — придушу любого. А пока… — он вскочил на ноги, пряча улыбку, — пока пойду убью парочку слуг Хаоса. Это они во всем виноваты! Вот же твари!

И выскочил за дверь так же стремительно, как влетел.

Мария в углу всхлипнула. Не то плакала, не то пыталась скрыть смешок. При следующей схватке я инстинктивно вцепилась в руку Терезы и сжала ее так сильно, что у той побелели пальцы.

Дверь приоткрылась снова. Орлов заглянул всего на мгновение, видимо, хотел проверить, нужна ли помощь. Но я так заверещала от очередного спазма, что он побледнел и молниеносно испарился.

— Понял! — донеслось уже из коридора. — Я на войну!

— Трусы! — орала я им вслед. — Предатели! Бросили меня!

— Ну почему сразу бросили? — обиженно заворчал Василий из браслета. — Я вот никуда не бегу. Хотя, ззаметь, тоже хочется. У тебя голос как сирена пожарная.

— Заткнись! — рявкнула я и снова завопила от боли.

— Ай да Хранительница, — комментировал жук, — ай да молодец. Так монстров распугаешь, что они сами раззбегутся. Чего орать-то? Ты подумай: где Марк, там и твари. Если Марк прибежит, то и они зза ним двинут…

— Я не хочу тварей, хочу Марка! — завыла я, выгибаясь на простынях.

— Марк лучше тварей, согласен, — поддакнул жук. — Но твари иногда быстрее бегают, это факт. Ладно, шучу. Не убивай меня, мне еще внукам твоим жиззнь портить.

— Василий, заткнись, пожалуйста, — простонала я. — Дай умереть спокойно.

— Умирать будешь на пенсии. А сейчас рожай.

Тереза возилась рядом, доктор Ли командовала, медсестры бегали с какими-то инструментами, а я орала, корчилась и проклинала всё на свете.

Дверь распахнулась снова.

Кайл с Романом застыли в проеме.

— Что за крики? — рявкнул Кайл и, несмотря на протест-приказ Терезы, дверь не закрыл. — Я уж думал, тебя режут.

— Обезболивание поставили? — Роман посмотрел на врача.

— Обезболивание может остановить схватки. У нас нет права на паузу.

— Они хотели! — победоносно взвизгнула я и посмотрела на Кайла. — Хотели вколоть, пока я не вижу! А я вижу! Я всё вижу! Ай! — я снова скорчилась и вцепилась в подушку.

— Господа, удалитесь, — доктор Ли сурово посмотрела на охранников. — У нас роды! Или вы хотите их принять?

— Держись, если что — мы за дверью! — Кайл с Романом сочувственно взглянули на меня и живо испарились.

Доктор Ли резко выпрямилась, сняла перчатки и повернулась к бригаде врачей.

— В операционную. Кесарево. Мать не вытянет естественные роды. Быстро!

Меня переложили на кушетку. Сил сопротивляться не было. Только боль, пульсирующая, выкручивающая тяжесть внизу живота, которая не отпускала ни на секунду.

Не знаю, почему я повернула голову к окну. Может, потому, что испугалась операции или тревоги врачей, а может, внутри сидело щемящее предчувствие, что это последние минуты моей жизни.

За куполом Тойона уже занимался рассвет. На апрельском небе, наверное, появилась утренняя розовая полоса, а над вершинами хребта еще висел тонкий серп месяца — почти прозрачный, будто вырезанный изо льда. Где-то там уже проснулись птицы, зашумел ветер, зашелестела хвоя. Там была тайга, которую я любила, которая знала мой голос и отвечала на него, и которую я больше не увижу…

Кушетка качнулась, окно поплыло в сторону, уступая место белому потолку. Тереза держала меня за руку и что-то говорила, но из-за суеты я не слышала слов, только чувствовала, как ее пальцы сжимают мою ладонь. А еще пропала боль, мне даже удалось сделать глубокий вздох, как раньше, до беременности, но сильно закружилась голова.

Через несколько минут я лежала на операционном столе. Голоса звучали глухо, инструменты — зловеще. Доктор Ли стояла надо мной в маске и перчатках и что-то командовала медсестрам. Ей подали листок. Она посмотрела на него, потом на меня. Потом на Терезу.

— Милане нельзя делать операцию.

Тереза побелела.

— Почему?

— Анализы показали, что свертываемость крови почти нулевая. Операция убьет ее.

— Будем снова пробовать естественные роды? — Велозарова повысила голос.

Доктор Ли покачала головой и сняла перчатки. В ее глазах было то, чего я не видела раньше, — обреченное сочувствие.

— Чего-чего?! — заверещал жук, — Ты это… докторша, серьеззно? Она же… Брунгильда, ты слышишь? Не смей! Не взздумай умирать, поняла?! — кричал он в моей голове.

Дверь с грохотом распахнулась.

В проеме появился Марк — взлохмаченный, грязный, с дикими глазами. Куртка висела клочьями, из уха сочилась кровь.

Я хотела разреветься — и от радости, что он успел, и оттого, что мы видимся в последний раз, и я больше не зароюсь носом в его плечи… Мое время почти вышло, но чтобы он не расстроился, не бросился спасать то, чего спасти невозможно, я неосознанно сорвалась на крик.

— Ты где так долго был?! Не видишь — я рожаю!

Марк рухнул на колени рядом с операционным столом, схватил мои пальцы и прижал к губам.

— Прости, солнышко, — выдохнул он. — Я конфету доедал, чтобы тебе не досталась. Ты же в последнее время уничтожаешь все запасы.

Доктор Ли шагнула к Марку и положила руку ему на плечо.

— Мне нужно сказать вам кое-что. Наедине.

Он поднял на нее покрасневшие, но уже собранные стальные глаза.

— Говорите здесь.

— Ситуация критическая, — голос врача стал сухим и суровым. — Свертываемость крови… Любое хирургическое вмешательство вызовет неконтролируемое кровотечение. Она не выдержит операции. Но и естественных родов не будет — родовая деятельность полностью остановилась. Лекарства не помогли. Или она, или ребенок.

Марк не моргал. Он будто боялся, что, если моргнет, услышанное станет реальностью. Где-то в стороне раздался плач Терезы.

— Значит, ищите другой способ, — тихо, но так, что все в комнате замерли, сказал он. — Вы врач. Давали клятву. Спасайте обоих. Я не принимаю варианта, где нужен выбор.

— Спасаем ребенка. Это не обсуждается, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально спокойно и уверенно.

— Даже мыслить об этом забудь, — Марк не отвел от меня взгляда, только крепче сжал ладонь. — Спасайте обоих, — он снова посмотрел на доктора.

— Мы не сможем. Законы физиологии не меняются, даже если мы очень хотим другого исхода.

Марк медленно поднялся.

— Тогда измените эти законы, — проговорил он. — Или я найду того, кто их изменит.

Она хотела возразить, но он перебил.

— Я сказал. Спасайте обоих! — Марк стащил с себя куртку и огляделся. — Где у вас спирт? Полейте мне на руки.

Глава 53

Я не помню, сколько прошло времени; не помню, что в меня вливали, какие лекарства капали. Кто-то каждые две минуты мерил давление, кто-то делал уколы в бедро, отчего немели ноги… Доктор Ли приказывала менять мое положение, поворачивать на бок, потом на спину, потом снова на бок, чтобы сдвинуть ребенка. Врачи втирали в мой живот какой-то масляный раствор, массировали, пытаясь стимулировать схватки.

Марк был рядом: держал меня, когда ставили катетер, прижимал мою голову к своей груди, когда становилось очень больно, помогал медсестрам переворачивать меня. Он считал схватки, подносил к губам трубочку с водой, вытирал влажной тряпкой мои виски и шептал: «Дыши. Со мной. Вдох — выдох. Я здесь». А когда я начинала плакать, прислонялся лбом к моему лбу, и я чувствовала его дыхание на своих губах.

— Тужься! — наверное, в сотый раз скомандовала доктор Ли. — Давай, Милана, тужься!

— Больше не могу! — задыхалась я. — Не могу!

Марк приблизился к моему лицу, чтобы я видела только его глаза, и заговорил ровно, коротко, спокойно:

— Еще один раз. Всего один. Не ради всех. Ради нас. Тебя и меня. Один раз, родная.

Он переложил свою руку чуть иначе — теперь это была не хватка, а опора.

— Сжимай, когда больно. Сильнее. Еще сильнее. Я выдержу, — шептал он.

Доктор Ли смотрела на монитор, на часы, потом на него:

— Сейчас.

Марк кивнул.

— Сколько у нас времени? — спросил он сдержанно, почти буднично.

Та назвала цифру. Марк перевел взгляд на меня:

— Тридцать секунд. Это один вдох и выдох. И еще один рывок. Я считаю: Раз… два… три…

Он засекал время до следующей команды врача, как будто собирал минуты по крупицам и отдавал их мне.

— Держи мою руку, как веревку, край обрыва. Я не отпущу.

— Готовы? — голос доктора Ли стал стальным. — Еще раз. Сейчас.

Я тужилась, кричала, плакала и снова тужилась… и вдруг боль исчезла.

Не утихла, не стала терпимее, а просто исчезла. Полностью. Будто кто-то накрыл одеялом, и мое тело, прежде горевшее в адских муках, стало легким и пустым.

Это напугало сильнее боли.

— Всё, — пронеслось в голове. — Я умерла.

В комнате стало тихо. Слишком тихо. Исчезли голоса Терезы, команды доктора Ли. Даже Василий в браслете замолчал. Было слышно только собственное дыхание, и ощущалось присутствие кого-то еще…

Я открыла глаза.

Надо мной стояла мама.

Нет. Не та мама, которую я любила, а та, кто приняла ее облик четыре года назад, когда даровала мне силу Хранителя. Земля смотрела на меня с глубокой, бесконечной печалью.

— Девочка моя, — сказала она родным маминым голосом. — Тебе больно, я знаю. Это нестерпимая боль. Обычный человек уже бы умер. Но ты не обычная. И никогда не сдаешься.

Я хотела ответить, но не могла пошевелиться. Попыталась подвигать пальцами — они не слушались. Только сердце билось ровно, спокойно, будто тоже прощалось с движением.

Я лежала, глядя в знакомое лицо — мамины глаза, мамины морщинки у губ, мамины руки, сложенные на груди.

— Я дам тебе пять минут, — продолжила Земля. — Пять минут тишины и спокойствия перед смертью. Ты сможешь разговаривать.

Смерть? Всё-таки смерть…

— Земля, — мой голос стал чужим, тонким, как у ребенка. — Прошу. Не убивай малыша, пожалуйста. Ты ведь тоже мать.

Она покачала головой. Медленно и грустно.

— Мать — это не только та, кто гладит по головке, девочка. Иногда нам приходится наказывать. Иногда — принимать решение убить одного, чтобы остальные миллионы детей выжили.

— Но ты же не уверена, — во мне вскипело что-то отчаянное, последнее, — ты не знаешь наверняка, что он станет опасным! Я не должна была забеременеть, это случилось вопреки вашим законам. Значит, так нужно. Вспомни, как ты помогала нам в семнадцатом веке. Ты же в нас тогда верила. Поверь и сейчас. Я смогу воспитать его в доброте. Обещаю.

Земля смотрела на меня долго. Очень долго. Потом улыбнулась маминой улыбкой, по которой я так сильно соскучилась.

— О, не волнуйся, я не заберу его жизнь, — сказала она и на мгновение отвела взгляд, будто ей самой было тяжело. — Мне придется забрать твою. Ведь ты не откажешься от дитя добровольно. Я знаю это и принимаю твой выбор. Но мне жаль. Мне правда жаль. Поэтому сейчас ты умрешь, но младенец появится. Если ты мать, готовая отдать жизнь ради своего дитя, — смирись.

Я посмотрела в ее глаза и вдруг поняла: она не злая, просто другая. Ее любовь — это не ласка и тепло. Это выбор. Жестокий, страшный, но выбор.

— А Марк? — прошептала я. — С ним всё будет хорошо?

Земля бросила взгляд в сторону. Я изо всех сил напрягла шею и смогла чуть-чуть повернуть голову. Краем глаза заметила, что Марк неподвижно лежит на полу, только веки его дрожат, словно он видит кошмарный сон.

— Он умрет позже, — ответила Земля равнодушно.

Слова ударили в сознание с такой силой, что я чуть не оглохла.

— Не переживай так, он успеет увидеть дитя, — продолжила Первородная и замолчала. — Все успеют. Увидят и разойдутся. Я не имею права убивать детей Хаоса, а он не трогает моих. С этими тварями могут сражаться только мои Хранители: ты и Орлов. Но вы уйдете… Марк проживет около года. Будет ухаживать за младенцем, а потом уснет и не проснется. От тоски по тебе. И наступит мир между порождениями Хаоса. Появится новый Хранитель Тайги, и я заберу ребенка тихо, без этой суеты.

Я хотела крикнуть, но смогла лишь обреченно прошептать:

— А что ты сделаешь с ним?

Земля подошла ближе. Ее лицо, родное мамино лицо, оказалось совсем рядом.

— Ребенок и правда очень силен. Поверь, у дитя будет самое счастливое, удивительное детство. Его игрушками станут планеты. Вселенная — песочницей. Что можете дать ему вы? Оборотни, люди… маленький дом в тайге… Я же подарю миры.

— Но… можно его увидеть? — прошептала я. — Хоть на минутку.

Земля покачала головой.

— Нет, моя девочка. Так тебе будет сложнее расстаться. А я люблю тебя. Поэтому — нет. Прощай.

Она наклонилась, потянулась губами к моему лбу. Я зажмурилась. И в этот момент операционный стол двинулся с места и отъехал от Первородной.

В следующую секунду Марк закрыл мое лицо дрожащими руками. Он стоял надо мной, заслоняя от Создательницы. Тяжело дышал, шатался, но стоял.

— Могуч, — выдохнула Земля, отступая, и в ее тоне прозвучало удивление, почти восхищение. — Смотри-ка. Сумел победить даже мой морок. Но ты бессилен против меня. Вы все бессильны.

Последние слова она произнесла уже не маминым голосом. Он стал скрежещущим, громовым, от него заложило уши. Тело Первородной покрылось черными, как обсидиан, острыми иглами.

— Да, бессильны, — угрожающе прохрипел Марк, — но ты, как недавно выразилась, не можешь самостоятельно меня убить. Нарушишь законы, которые сама же и прописала. Думала, я не догадался, почему ты появилась здесь без Хаоса?

Земля замерла.

— Решила убить Милану, чтобы потом самой забрать ребенка, ведь после моей смерти за него будет некому бороться. Ты увеличишь свою силу, — продолжил Марк, — и получишь против моего Создателя оружие.

Тишина. Вакуум беззвучия.

И в этом вакууме Земля вдруг рассмеялась. Страшно. Громко.

— Силен, — проговорила она. — Умен. Обычно вы, твари, глупее. Даже если и так…

— Именно так, — перебил Марк. — И я расскажу всем о твоем плане, расскажу, кто решил забрать нашего ребенка.

— Не посмеешь!

— Сомневаешься? — Он придвинул операционный стол, на котором я лежала, к стене, подальше от нее, и шагнул вперед. — Я за них жизнь отдавал. И отдам не раз. Считаешь, что боюсь тебя и смерти?

Земля молчала. Ее иглы медленно вырастали и втягивались обратно. Лицо на мгновение становилось маминым — уставшим, унылым — и снова менялось.

— А теперь послушай внимательно, — сказал Марк и сделал вперед еще шаг. — Хаос не узнает о твоем визите. Милана родит ребенка, и ты не заберешь его — ни сейчас, ни через годы. Ни ты, ни Эскери-Еремей, ни другие духи. Потому что если с моей семьей что-то случится, я стану мстить. Наши стаи будут грызть, калечить, убивать твоих детей. Безжалостно. Мы уничтожим людей, зверей, всех созданий света. Мы же твари, изверги, зло.

Марк замолчал и сделал еще один шаг в сторону первородной, приблизившись почти вплотную.

— Ты проиграешь Хаосу. И он ничего не сделает — это же по правилам. Мы, дети, можем воевать друг с другом. Хаос только станет потирать руки, глядя, как побеждает в вашей партии на этой планете. Законы не нарушатся.

Земля отвернулась к окну. Я видела ее профиль, видела, как зло дрожат ее губы.

Она обернулась. Посмотрела на Марка, на меня, снова на Марка.

— Хорошо. Я ухожу не потому, что поверила в угрозу, — проскрежетала Первородная с ненавистью, — а потому, что люблю Милану, а любовь должна быть созидательной. Я даю вам шанс. Посмотрю, что из этого выйдет.

— И уговоришь Хаоса остановить его тварей, — добавил Марк.

Земля криво и горько усмехнулась.

— Твоя взяла, вожак, — она посмотрела на меня глазами, полными слез. — Живите. Но помните… вы под контролем.

И исчезла.

Свежий воздух ударил в лицо, и боль вернулась мгновенно, дико, выкручивающее.

Я завопила, скорчилась и сквозь собственный крик услышала громыхающий голос доктора Ли:

— Тужься! Старайся, Милана, тужься!

Марк схватил мою руку.

— Я здесь, солнышко, — выдохнул он. — Давай, родная. Давай!

Я собрала последние силы. Всю боль, любовь, весь страх — и рванула вперед, на встречу с новой жизнью.

И в тот самый момент, когда моя ладонь сжала пальцы Марка, когда крик ребенка отразился от стен комнаты, за окном полыхнуло.

Яркий белый свет ударил от дома во все стороны — осветил тайгу, хребет и небо.

Сокрушительный взрыв света, рожденный моей… дочкой.

— Девочка! — ахнула доктор Ли, и голос ее дрогнул от удивления. — Господи, девочка!

В комнате повисла тишина. Тереза замерла с открытым ртом. Медсестры переглянулись.

Все ждали мальчика. Все были уверены, что родится наследник династии Велозаровых. Марк говорил о сыне, Алекс чувствовал связь и тоже думал про мальчика, даже я сама почему-то не сомневалась, что ношу под сердцем сына.

А тут — девочка.

И вдруг Марк заорал так, что, наверное, весь мир услышал:

— УРА! ДОЧЬ! ЛАДА!

Он хохотал и плакал одновременно, целовал мои мокрые от пота руки, лицо, волосы — всё, до чего мог дотянуться.

— Лада, — выдохнула я, глядя на крошечное личико малышки, которую доктор Ли положила мне на грудь. — Наша Лада.

— Лада! Лада! Девочка — отрада! — верещал в голове Василий, не давая сосредоточиться на важности момента.

Она была маленькая-маленькая, вся сморщенная, с темным пушком на голове и такими знакомыми голубыми глазами — моими глазами. Она смотрела на меня, будто хотела сказать: «Привет, мама, я наконец-то здесь».

— Лада Велозарова, — повторил Марк благоговейно.

Он протянул к ней руку и замер на секунду, словно чего-то испугался. Потом всё же медленно провел пальцем по ее щечке и остановился, будто запоминая линии ее лица. Марк наклонился ниже и осторожно, почти не дыша, коснулся носом ее макушки. Я видела, как он глубоко втянул воздух, как дрогнули его плечи, как он закрыл глаза.

— Она пахнет первым снегом и домом, — прошептал он. — Нашим домом.

Марк встал на колени рядом с нами. Смотрел и улыбался, и по лицу его текли слезы.

За окном медленно угасал день, и вместе с ним затихали крики тварей. Они уходили не потому, что проиграли, а потому, что поняли: ребенок родился. Новый закон вступил в силу.

С улицы донеслись голоса. Сначала я не разобрала слов, только гул, радостный шум, и лишь потом Бьорн заорал так, что вздрогнули горы:

— Они испугались! Мы сделали это!

А следом громовой смех Варры:

— Победа!

— Слышишь, Лада? — прошептала я. — Ты спасла нас.

Она снова открыла мутные, непонимающие, родные глазенки, причмокнула и сладко зевнула.

Марк счастливо засмеялся.

— Устала, — шепнул он. — Героиня моя маленькая. Отдыхай. Мы тут, рядом.

Я смотрела на своего огромного мужа, боявшегося дышать возле новорожденной крохи, которая только что вошла в этот мир и уже изменила его, и чувствовала, как внутри разливается теплое счастье… Наверное, именно так и выглядит настоящий покой.

— Марк, — прошептала я. — Можно тебя попросить?

— Всё что угодно, родная… — он перевел взгляд на меня, пытаясь сосредоточиться, но на его лице всё еще сверкала безумная, восторженно-трепетная улыбка.

— В следующий раз рожать будешь ты.

Марк улыбнулся и тут же стал серьезным.

— Договорились. Но предупреждаю: у меня низкий болевой порог.

Я фыркнула и вдруг поняла, что смеюсь. Впервые за долгие месяцы — просто смеюсь.

И…

Потеряла сознание.

Глава 54

Сквозь пелену я видела врачей — белые халаты, маски, руки, которые что-то в меня вливали, делали уколы, поправляли капельницы. Слов разобрать не могла — только тревожные, сухие интонации. А потом меня словно ударило током. Тело дернулось в конвульсии, будто чужое, и запах паленой кожи смешался с железным привкусом во рту. Сердце забилось, но ненадолго.

Темнота накатывала волнами. Я проваливалась в нее, выныривала и снова проваливалась. Каждый раз, когда сознание возвращалось, Марк был рядом, сжимал мои пальцы.

Я видела его бледное лицо, щетину, красные глаза, испещренные мелкой сеточкой сосудов, и тени под ними. Он не спал. Сидел и ждал. А я снова проваливалась во тьму.

Там были родители. Они меня обнимали. Я явственно видела улыбку отца, гладила мамину руку и чувствовала себя так спокойно, так хорошо, что вдруг пришла тихая, уверенная мысль: если мне сейчас суждено умереть, я покорно приму смерть.

— Марк, отпусти меня, — прошептала я, когда в очередной раз пришла в себя. — Больше не могу…

Он присел на корточки возле операционного стола, чтобы оказаться напротив моего лица, прижал мою раскрытую ладонь к своим губам и глубоко вздохнул. В его глазах блеснули слезы.

— Хитрая какая. Если уходить, то только вместе, как в великих романах — ты и я, в один день. Но у нас ребенок, нам нельзя. Солнышко, потерпи еще немного…

Я хотела ответить, но чернота снова накрыла с головой, утягивая вниз, а когда я вынырнула, Марка не было. Лишь белые маски и холодные пальцы врачей, ритмичные нажатия, заставляющие сердце биться.

«Потерпи еще немного… Если уходить, то только вместе…» — слова мужа пульсировали в голове, как молитва, вытесняя остальные мысли.

И я терпела. Сжимала зубы, цеплялась за свет, усмиряла боль. Умирала и оживала, уходила и возвращалась.

Через какое-то время я разобрала жужжание Василия.

— Ну вот, ночью сердце останавливалось всего два разза. Сейчас пульс практически выровнялся. Сила Хранителя никуда не делась, я чувствую. Поправляешься быстро, вон даже кровотечение прекратилось. Завтра будет горазздо лучше. Тахикардия уходит, мамаша. Всё по плану. Только день переживи.

И снова провал. И снова врачи, уколы и рука Марка на моей ладони.

— Докторица сказзала, что ты много крови потеряла, но организзм справляется. Зземля не смогла ззабрать твою мощь. Так что не взздумай умирать! У тебя зздесь дочка, между прочим. И муж, который выглядит хуже, чем ты. Кстати, вожак про гребень Мороззовой вспомнил и вставил в твои волосы. Так что ззавтра проснешься, как огурец. Родовой оберег — это тебе не хухры-мухры. Молодец, муженек, догадался.

— Марк? — позвала я, когда снова пришла в себя, и удивилась, как отчетливо прозвучал мой голос.

Я огляделась. Надо мной висела люстра с хрустальными подвесками, на прикроватной тумбочке стоял ночник в форме свечей. Чуть поодаль я увидела колыбельку, накрытую невесомым белым балдахином.

— Да, родная? — Марк тут же оказался рядом, положил пальцы на мое запястье, прислушиваясь к пульсу.

— А где Лада?

— В кроватке, спит.

— Как она?

— Хорошо. Сильная, как и ее мама.

— Сейчас ночь?

— Да, солнышко, — Марк аккуратно поправил мои волосы, — три часа. Доктор Ли сказала, что кризис позади. Ты удивительно быстро поправляешься. Во сне ты попросила перенести тебя в спальню, я подумал, что решение столь дивной красавицы нужно выполнять-с.

Мои губы дрогнули в улыбке.

— А что Лада кушает? — тут же спохватилась я. — Кто за ней ухаживает? Тереза?

— Я, — ответил Марк и тоже слегка улыбнулся. — Педиатр готовит смеси и помогает с кормлением. Да и медсестры с акушеркой на подхвате. Остальным запретил появляться, пока ты не придешь в себя.

К своему удивлению, я почти без боли протянула руку и прикоснулась к его щеке. Он тут же обхватил мою ладонь и прижал плотнее.

— Марк, а ты что-нибудь ел?

— Съел всё, что было. Придется лететь в магазин.

— Конфет и правда не осталось?

— Прости, солнышко, я волновался.

Я снова улыбнулась и закрыла глаза, ощущая прикосновение его губ на подушечках своих пальцев.

***

Утром я проснулась и увидела яркое апрельское солнце. Оно било в окно, и в его лучах плясали пылинки.

Я осмотрелась и замерла.

В кресле у колыбельки спал Марк. Видимо, впервые за долгое время спал по-настоящему крепко, откинув голову назад и слегка приоткрыв рот. Такой смешной и беззащитный. А на его груди, укутанная в белое одеяльце, лежала Лада.

Он держал ее бережно, будто боялся раздавить. Огромные ручищи осторожно обнимали маленький сверток, и даже во сне пальцы Марка были слегка напряжены, готовые подхватить, если кроха пошевелится.

Я смотрела на мужа и дочку и чувствовала, как сердце заходится от счастья.

— Подглядывать нехорошо, — раздался ворчливый голос из браслета.

Жук пошевелился, выполз из кулона и взобрался на подушку.

— Я, между прочим, всю ночь глазз не смыкал. Сторожил. Думаешь, легко караулить, когда тут всякие шастают? Ты как? Очнулась?

— Кажется, да. А кто шастал?

— Да все кому не лень, — Василий зевнул. — Терезза сто разз ззаглядывала, оставила воззле входа сережки для тебя. Сказзала, что отдает, как обещала. В них никакой магической ценности. Я проверил. Обычная женская ювелирка. Тебе муж недавно подарил набор сапфиров в тысячу разз дороже этих.

— Знаю, — я усмехнулась и ойкнула, потому что смеяться было еще тяжело. — Пусть будут. Может, я коллекционер наших с Марком историй, а сережки станут еще одним воспоминанием о рождении Лады.

Василий хмыкнул, и в этом звуке послышалась усмешка.

— Ладно, — пробурчал он. — Но если превратишься в любительницу побрякушек, улечу в другой лес. У меня принципы.

— А кто приходил еще?

— Алекс снаружи топтался, но ззайти не решился. Орлов в коридоре сидел и три дня шаманил. Достал какие-то травы и окуривал вначале двери операционной, потом твоей спальни. Говорил, что сила Алтая поможет Хранительнице. Странно, но Марк не прогнал.

— Почему странно?

— Потому что твой муж ззапретил приближаться к вашим покоям всем, кроме врачей, — жук быстрее зашевелил усиками, — Варра орала на весь первый этаж, что хочет посмотреть на «маленькую волчицу». Бьорн стоял на лестнице и рыдал в три ручья. Представляешь, этот громила ревел от умиления. Дюблан прислал ззаписку с позздравлениями.

Я улыбнулась.

— А ты, значит, сторожил и не спал?

— А то! — Василий явно гордился собой. — Я, может, впервые в жиззни полеззное дело делаю. Не просто в браслете сижу и шуточки отпускаю, а прям охраняю. Тебя и новорожденную. Будущую повелительницу мира, между прочим.

— Она не повелительница, — поправила я. — Она просто Лада.

— Ну да, ну да. Просто Лада, от которой созздания Хаоса в штабеля сложились и уполззли, поджав хвосты. Обычный ребенок, да.

Я фыркнула, и в этот момент Марк открыл глаза. Заспанно посмотрел на меня, перевел взгляд на Ладу, и лицо его разгладилось в улыбке.

— Доброе утро, — прошептал он.

— Доброе.

— Как себя чувствуешь?

— Отлично. А вы как, папаша? — откашлялась я и, приподняв подушку повыше, оперлась о спинку кровати.

— Даже так? — удивился Марк и шепотом воскликнул: — Ну тогда я вообще бодрячком.

Он взял дочку в ладони и, поддерживая ее, как перышко, которое может улететь, поднялся с кресла. Подошел к кровати, положил малышку возле меня и лег с нами рядом.

— Я счастлив, — улыбнулся он. — Вот прямо до гусиной кожи. Потрогай! — Марк показал свое запястье, которое и правда покрылось мелкими пупырышками.

Мы лежали молча, глядя на наше «Малое солнце». Лада шевельнулась, сморщила носик и вдруг чихнула — смешно, по-котёночьи.

— Будь здорова, — сказали мы одновременно и рассмеялись.

В дверь тихо постучали.

— Можно? — голос Терезы был очень робким.

— Заходите, — позвала я.

Впервые за всё время знакомства я видела ее без укладки. Растрепанная, в простом халате поверх ночной рубашки, она застыла в проеме.

— Я только посмотреть, — сказала она умоляюще. — Одним глазком.

— Идите сюда, — пригласила я.

Тереза подкралась на цыпочках, опустилась на колени рядом с кроватью и замерла. Ее губы задрожали.

— Какая маленькая, — выдохнула она. — Какая же крошечная... и пальчики... Боже, какие малюсенькие пальчики... А какой холёсенький носик… — просюсюкала волчица.

— Хотите подержать?

Тереза подняла на меня полные слез глаза.

— Можно?

Я осторожно переложила дочку ей на руки. Тереза держала ее бережно, будто снежинку, которая может растаять.

— Лада, — прошептала она. — Ладушка. Красавица моя. Даже не представляешь, как я тебя ждала. Как боялась, что не доживу до этого момента.

— Дожила, — Марк довольно улыбнулся. — Ты здесь. И ты ее бабушка.

Тереза всхлипнула.

— Я научу ее всему — языкам, этикету, истории кланов, а еще...

— Тереза, — мягко перебила я. — Она пока только чихать умеет. Давайте по порядку.

Тереза засмеялась и уткнулась носом в одеяльце малышки.

— Марк! Врачи сказали, что уже можно, — голос Варры донесся с первого этажа. — Выводи малявку! Народ требует!

Марк закатил глаза и посмотрел на меня, словно спрашивая: «Ну что, выдержим этот шторм?»

— Ни в коем случае! — зашипела Тереза, замахала головой и прижала Ладу к себе. — Девочка спит! Не дам! И Миланушка еще слабая!

Она аккуратно переложила Ладу в колыбельку, расправила складку одеяла, будто от этой ровной линии зависело спокойствие всего мира, и наклонилась, прислушиваясь к дыханию внучки.

Дверь открылась. На пороге стояла Варра.

— Где она? — громким шепотом спросила волчица.

Я даже не сразу узнала ее голос, настолько он изменился.

— Здесь, заходите, — пригласила я.

Марк подал мне халат. Тереза недовольно вздохнула, но отступила.

Варра наклонилась над колыбелью и долго вглядывалась в лицо младенца.

— Хороша, — прогудела она, выпрямляясь. — Глаза матери. Хватка, надеюсь, отцовская.

Она вытащила из-за пояса крошечный бумеранг, вырезанный из светлого дерева. Он был не больше ладони.

— Это учебный. Когда подрастет — пришлю боевой. Женщина должна уметь постоять за себя. У моих такие же.

— У вас есть дети? — опешила я.

— Двое, — важно громыхнула Варра. — Близнецы. Девочки. Скоро два года исполнится.

Я так удивилась, что, кажется, приоткрыла рот. Хотела расспросить подробности, но не успела.

В комнату ворвался Бьорн. Он не шел, а несся на всех парусах, расталкивая воздух плечами.

— Ну, где тут невеста для моего проказника?! — рявкнул он, на ходу вытягивая шею в сторону люльки. — Пусть привыкает: в нашем доме тихо не будет!

Бьорн громыхнул чем-то металлическим и плюхнул рядом с бортиком колыбели два небольших свертка из грубой ткани.

— Держи, — сказал он Марку. — Это кусок пальца аватара и боевая погремушка. Сделана из рукояти старого кинжала и пары стальных пластин. Тряхни — и половина дома проснется. Моему полтора года, а он до сих пор такую хватает, тянет в рот, пробует на зуб.

Марк принял дар, но отложил его подальше.

— Спасибо, Бьорн. Эта погремушка пригодится, но не раньше, чем Лада научится сидеть.

У Бьорна есть сын?! Я хотела что-то добавить, спросить про погремушку и про то, как вообще можно гордиться тем, что ребенок тянет в рот сталь, но возле канадца бесшумно возник Нгома. Он наклонился, положил в колыбель амулет на кожаном шнурке — маленькую костяную фигурку не то волка, не то гиены. Стилизованную, с острыми углами и едва заметной резьбой.

— Отводит дурные сны, — сказал он коротко и исчез, не дожидаясь благодарности.

Я впервые услышала его голос. Оказывается, он умел разговаривать! Причем на русском!

Дюблан подошел церемонно, словно находился на приеме у королевы. Поклонился — сначала Марку, потом мне и, чуть помедлив, Ладе.

— Мадемуазель Велозарова, — произнес он торжественно. — Позвольте приветствовать вас в этом мире. Вы сделали невозможное — объединили тех, кто враждовал веками. Я ваш должник.

Он достал из кармана маленький серебряный колокольчик и положил на одеяльце.

— Это от лугару. Фамильная вещь. Пусть звенит, когда вам будет страшно. Мы придем на зов.

Марк молча кивнул. А Тереза просияла и что-то шепнула Дюблану на ухо, отчего тот расцвел и осторожно приобнял ее.

Амур повесил на спинку колыбельки тигриный коготь на шнурке.

— От моего клана. Пусть будет сильной и быстрой, как наши дети.

За ним потянулись другие: Эйнар, Азамат, кафтары, урулы, лешие... Каждый оставлял что-то свое. Колыбель наполнялась дарами, и скоро Лада стала похожа на маленького дракона, спящего в окружении сокровищ.

Алекс подошел последним. Долго смотрел на Ладу, затем засунул руку в карман и достал оттуда нечто прямоугольное, помятое, с красочной обложкой.

— Это что? — спросил Марк.

— Журнал, — Алекс пожал плечами. — Времени сгонять в магазин не было. Подумал, вдруг ей понравится. Там картинки яркие.

Он осторожно положил журнал рядом с малышкой.

Лада дернула ножкой и случайно задела глянцевую обложку. Журнал соскользнул с колыбели, упал на пол и раскрылся посередине.

«КАК ЗАБЫТЬ БЫВШУЮ ЗА 10 ШАГОВ. Советы психолога».

Мария, стоявшая рядом, издала сдавленный смешок и прикрыла рот.

Бьорн заржал. Варра хлопнула себя по бедрам и захохотала. Даже Нгома, кажется, улыбнулся. Роман и Кайл тоже не смогли сдержать смеха.

— Забери, — Марк прикрыл глаза рукой. — Просто забери.

Алекс подобрал журнал, пробормотал что-то неразборчивое и ретировался.

Последним из спальни выходил Димка.

Я окликнула его:

— Дим…

Он тут же обернулся, будто ждал моего голоса.

— Спасибо тебе. Думаю, именно твои травы и заклинания помогли.

Друг улыбнулся, посмотрел на Марка и перевел взгляд на меня:

— Я не мог иначе. Ты Хранительница. Без тебя тайга засохнет. Спасибо Марку, что не выгнал, а то я бы эти три дня на улице шаманил.

— Не забыл, что я читаю мысли? — хмыкнул Марк. — Знаю, что в твоей голове, знаю о твоей вере в травы. А веры мне как раз и не хватало. Но другие помыслы учись прятать глубже, а лучше оставь где-нибудь под алтайским озером.

— Какие помыслы? — переспросила я.

— Неважно, — Дима почесал за ухом. — Выздоравливай, Милана, и Лада пусть будет здоровой.

Он кивнул и исчез за дверью.

Я улыбнулась:

— Всё-таки он очень хороший друг.

— Главное, чтобы оставался только другом, — ответил муж и посмотрел на Ладу: — Пора кормить дочку.

Глава 55

Прошло несколько дней. Солнце стояло высоко, и гостиная утопала в свете. Огромные окна, как живые картины, впускали в дом деревья, голубое небо и редкие облака, а солнечные зайчики метались по паркету и спинкам стульев, ложась на лица друзей теплыми пятнами. На стенах висели гирлянды из еловых веток и сухих ягод — лешие украсили комнату еще накануне без спроса, но это было так уместно, что никто убирать не стал.

Многие уже разъехались, но самые близкие остались. Гостиная гудела голосами, звоном посуды и смехом.

Я сидела в кресле у мансарды. Рядом на широком подлокотнике пристроилась Катюша. Они с Андреем прилетели сегодня, и сестра вот уже два часа не выпускала племянницу из рук. Шептала что-то, покачивая головой, а когда Лада открыла глаза и посмотрела на нее, Катя заплакала.

— Такая лапулечка! — ворковала она. — Даже не думала, что младенцы бывают настолько красивыми. Между прочим… — Катя наклонилась и прошептала мне на ухо: — Кажется, у Лады скоро появится двоюродный брат или сестренка.

Я распахнула глаза.

— Кать! — удивленно-счастливо выдохнула я. — Да ты что?

Она приложила палец к губам и заговорщицки улыбнулась:

— Только никому не говори.

— А Андрей знает? — спросила я.

— Догадался, когда я пять раз за день послала его за редиской и заплакала над роликом про морковь. Умный, зараза.

Катюша засмеялась и прижалась к моему плечу.

В этот момент в центре гостиной возник Бьорн. Он громыхнул по столу ладонью, и гул голосов стих.

— Тихо! — рявкнул он. — Сказать хочу. Я слов красивых не умею, так что как есть.

Он обвел взглядом вервольфов, йови, лугару, тигров, кафтаров, леших, урулов, албастов — всех, кто собрался здесь месяц назад, чтобы защищать наши жизни.

— Я многое повидал. Сражался с вампирами, с гарпиями, с собственной тещей в Осло... Но то, что произошло здесь, — Бьорн замолчал, подбирая слова, — переплюнуло всё. Мы пришли защищать Хранительницу и ее ребенка. Думали, ребенок — это будущий вожак. Воин. Мужик. А родилась девчонка. Ма-а-аленькая. И знаете, что я понял: нам не нужен еще один вожак. У нас их и так полно. Каждый третий — альфа, хоть по стойке смирно вытягивайся. Нам нужен тот, кто научит этих альф не выяснять отношения, а просто... жить, — Бьорн поднял бокал. — За Ладу Велозарову! Которая уже сейчас, не умея говорить, заставила нас делать то, что хочет она. Если это не сила, тогда я не знаю, что такое сила!

Гостиная отозвалась одобрительным гулом. Лада дернула ножкой и сладко зевнула.

Бьорн осушил бокал, но не сел. Помедлил и налил новый, только уже неторопливо, без обычной своей лихости.

— За тех, кто не дожил, — сказал он тише. — За моих ребят, оборотней других кланов, за юнца из стаи Велозарова. Не знаю его имени… Он дрался как взрослый волк.

— Елисей. Его звали Елисей, — проговорил Марк.

Все повторили имя — негромко, почти шепотом. Я видела, как сжались зубы у Марка, как Тереза закрыла глаза… На мгновение в комнате стало тихо, и эта тишина легла на плечи. Я опустила взгляд на Ладу, посмотрела на крошечные пальчики, сжатые в кулачок, и подумала, что она никогда не узнает Елисея, но он стал частью ее истории, частью мира, в котором она будет жить.

— Да, — Бьорн поднял голову, — чуть не забыл. Палец аватара я забираю обратно. Ей он пока ни к чему. А мне на память, — вервольф рассмеялся.

Дюблан хмыкнул:

— Лучше бы ты молчал.

— Я и так почти молчал, — огрызнулся Бьорн и снова сел на место.

Гости выдохнули. В комнате стало светлее не от солнца, а от ощущения того, что все могут быть просто рядом, без войны и страха. За окном тихо шумела тайга — мирно, как старая няня, которая радуется, что все наконец уснули.

После обеда мы вышли провожать гостей. Вдалеке уже гудели вертолеты. Бьорн махал нам из открытой двери, Дюблан элегантно поднял руку, Нгома просто кивнул. Мы с Марком стояли на крыльце и смотрели, как машины одна за другой отрываются от земли, забирая с собой тех, кто стал для нас не просто союзниками. Кто стал нашей семьей.

— Простудишься, — шепнул Марк, накидывая на меня капюшон.

Он держал в руках дочку, укутанную так, что виднелся только крошечный носик.

— Не простужусь, — улыбнулась я. — Я же Хранительница.

— Ты же мать, — поправил Марк. — А матери мерзнут так же, как и обычные люди.

Лада завозилась, открыла глазки и уставилась на снежинки, падающие с неба.

— Смотри, маленькая, — шепнула я. — Это твоя тайга. Твой дом.

Она моргнула и, кажется, улыбнулась.

Вдали еще суетились Дед Корень и Белобок, они прощались с урулами. Улвир уже ушел в воду, только круги расходились по проруби. Албасты порхали над домом, не решаясь улетать.

— Ну что, — вздохнул Марк. — Кажется, пора и нам...

— Тсс, — перебила я. — Смотри.

Из леса вышли двое. Улу Тойон и Нойд двигались медленно, окутанные дымом и перьями воронов.

Они остановились у подножия крыльца, не делая попытки подняться. Нойд взглянул на Ладу, и я знала, что он видит ее лучше, чем все мы вместе взятые.

— Она родилась, — сказал он.

— Да, — подтвердил Марк. — Спасибо вам.

— Хорошая девочка. Сильная, — добавил Улу Тойон. — Теперь ей предстоит собственный путь. Мой долг следить, чтобы он не оборвался, но не вмешиваться.

— Ты будешь просто наблюдать? — спросил Марк.

— Я всегда только наблюдал, — ответил Улу Тойон и перевел взгляд на меня: — Не бойся, Хранительница. Я не заберу ее. Когда наступит время, она сама придет. Или не придет. Это будет ее выбор.

— Выбор чего? — уточнила я.

Нойд улыбнулся впервые за всё это время.

— Выбор быть мостом, ключом или просто человеком. Но это случится нескоро. А сейчас... — он развернулся, — сейчас мы уходим.

Тойон поднял руку, и воздух вокруг нее дрогнул. Из этой дрожи вырвались десятки, сотни воронов. Птицы громким хлопком крыльев заслонили собой шамана и Высшего духа. Через мгновение их не стало, только легкий вихрь сорвал искрящуюся пыль со снега.

***

Орлов вынырнул из-за спины так неожиданно, что я слегка дернулась. Марк предоставил ему свой вертолет, который уже гудел винтами в ста метрах от дома. Я на мгновение прикрыла глаза.

— Ну что, Орлов, — сказал Марк. — Возвращаешься на Алтай?

— Возвращаюсь, — Димка улыбнулся, и в его улыбке мелькнула мальчишеская искренность, знакомая мне со школы. — Горы заждались, наверное.

— Спасибо тебе, — я шагнула к нему и обняла его плечи, — ты мой лучший друг. Без тебя бы я не справилась.

— Без него бы ты не исчезла, — буркнул Марк, и я незаметно наступила ему на ногу. — Ладно, я благодарен тебе. Можешь прилетать в гости, будем рады.

Муж наклонился к Орлову и что-то прошептал на ухо. Я не слышала слов, только увидела, как Дима на мгновение замер, а потом его лицо разгладилось.

— Знаю. Всегда знал. Спасибо, что не винишь за это, — произнес он.

Они обменялись коротким рукопожатием.

Орлов посмотрел на Ладу. Протянул ладонь и кончиками пальцев коснулся одеяльца.

— Пока, малышка, — выдохнул он. — Расти большой. Храни свою маму. И знай, на Алтае у тебя есть верный друг.

Дима взглянул на Марка, перевел взгляд на меня и подмигнул по-нашенски, как в школе.

Ветер трепал его рыжие волосы, когда он шел по трапу. И когда вертолет оторвался от земли, поднимая вихрь снега, я почувствовала, как что-то теплое и светлое остается в груди.

Алекс и Мария улетали вечером.

Я ждала этого момента со смешанными чувствами. Знала, что так лучше: им надо быть вдвоем, без войны, без меня, но всё равно внутри что-то щемило. Я так привыкла к Марии, к ее воркованию, смеху, тихой заботе, что не представляла, как останусь без подруги. А Алекс стал почти родным, каким-то новым, братским.

Азаров стоял на крыльце, собранный, спокойный, но я видела, как напряжены его плечи. Мария молчала, и ее глаза были наполнены светом. Я улыбнулась, радуясь за подругу. Она влюблена, и этот свет растопит лед в сердце Алекса.

— Не стану говорить «прощайте», — сказала я, обнимая Марию. — Потому что буду ждать встречи. Звоните, пишите — всегда, даже без повода. И обязательно прилетайте.

Она прижалась ко мне, всхлипнула, и я прошептала:

— Не переживай, у вас всё получится.

Когда Мария отстранилась, Алекс посмотрел на меня долгим и слегка прищуренным взглядом. Затем перевел его на Ладу, которая спала у Марка на руках.

— Можно? — тихо спросил он.

Марк осторожно протянул ему дочку.

Алекс взял ее так бережно, будто она была сделана из тонкой льдинки. Посмотрел на крохотное личико, на пушистые ресницы, на приоткрытый ротик. Наклонился, почти касаясь ее носика, и на мгновение замер, вдыхая запах, как волк, который навсегда запоминает след.

— Ты наше чудо, — прошептал он. — Даже не представляешь, какое ты чудо. Я буду далеко, но всегда рядом. Если что — позови, я услышу. А если этот лохматый тебя обидит, — Алекс кивнул на Марка, — я вернусь и быстро напомню ему, кто тут главный. Скажи только слово.

Я почувствовала, как на губах расцветает улыбка. Марк закатил глаза и цокнул языком, но не от злости. Скорее, для него всё это было одновременно смешно и трогательно.

Азаров смотрел на Ладу с такой нежностью, что у меня защипало в глазах. В его взгляде читалась и боль, которая стала тихой, и любовь, которая переросла саму себя, и прощание, которое он не произносил вслух.

— Алекс… — начала я.

Хотелось сказать столько всего сразу, а слова рассыпались.

Азаров улетает, возможно, навсегда. Это правильно, так и должно быть, но сердце всё равно сжалось. С Алексом уходила часть моей жизни, юность. Он спас меня, позволил Ладе появиться на свет. В душе странно растекались и благодарность, и печаль.

Алекс улыбнулся мне легкой, чуть дерзкой, но теплой улыбкой и подмигнул.

— Не скучай, — сказал он. — И не думай, что я исчез. Просто пора разобраться с американцами.

Я тоже улыбнулась и протянула руки за дочкой. Алекс бережно переложил в них Ладу и повернулся к Марку.

— Спасибо, — бросил он коротко.

Марк шагнул вперед. Они обменялись крепким рукопожатием, без показной силы, но так, что у обоих хрустнули суставы. Мария еще раз обняла меня, поцеловала Ладу, всхлипнула, взяла ладонь Азарова и нежно сжала его пальцы, словно хотела сказать: «Я здесь. С тобой».

— Летите, — произнесла я, проглатывая ком в горле. — И возвращайтесь. Мы будем ждать.

Алекс постоял еще немного, щелкнул каблуками берцев, вскинул руку к виску и игриво отчеканил:

— Честь имею.

Я хотела крикнуть им в спину, что буду скучать, но слова застряли, растворились в слезах.

***

В доме нас ждала Тереза. Она сидела в кресле у камина с книгой, но я видела, что волчица не читает, а ждет.

— Все уехали? — спросила Велозарова как бы между прочим.

— Почти все, — ответил Марк. — Остались Катя с Андреем и ты.

Тереза подняла полные грусти и страха глаза. Словно боялась, что ее тоже попросят уйти.

— Тереза, — улыбнулась я. — Будете чай? Катя вкусные пончики испекла.

Она всхлипнула и уткнулась в книгу, делая вид, что читает.

— Нет, деточка. Мне пора собирать вещи.

Марк подошел к ней, наклонился и поцеловал в макушку.

— Спасибо, — тихо сказал он. — За всё спасибо. Ты говорила, что ребенка надо купать в ванной с ромашкой и еще какими-то травами, да и пеленать нужно по-особому… Поможешь? Думаю, без тебя мы с Ладой не справимся...

Тереза разрыдалась.

***

Утром Марк засобирался в стаю. Я хотела пойти с ним, но Лада не спала. Муж словно прочитал мои мысли и протянул мне куртку, кивнув на дверь.

— Тереза мечтала побыть с внучкой наедине. Не будем огорчать старушку? Я с ней уже договорился. Пойдем. Мы ненадолго.

В распадке, где недавно было пепелище, оставшееся от жилищ стаи, вовсю кипела работа. Я не узнала это место. Вернее, узнала, но не поверила глазам.

Вместо сгоревших домов возвышались свежие срубы. Пахло смолой, деревом, стружкой… Оборотни двигались слаженно, без спешки и криков. Кто-то поднимал балки, кто-то заколачивал доски, кто-то разводил костры на улице, чтобы сварить обед.

Кайл стоял на крыше одного из домов, держа в руках дальномер, и жестами показывал плотникам, куда класть следующий прогон. Роман командовал у фундамента.

— Вожак, ты гляди, — сказал Кайл, спрыгивая с лесов и подходя к нам. — Еще неделя — и женщины с детьми смогут вернуться из Таёжного. Там хорошо, конечно, но мужики хотят воссоединиться с семьями.

Марк кивнул.

— Неделя — нормальный срок. Мы обещали им, что к возвращению всё будет готово.

Я посмотрела на небо. Там гудели вертолеты. Большие, грузовые, с толстыми тросами и распахнутыми створками. Те же машины, что недавно везли оборотней и оружие, теперь тащили доски, рулоны утеплителя, ящики с инструментами. Война закончилась. На ее место пришла стройка.

Оборотни возводили не просто дома, а возвращали себе то, что у них отняли. И в этом визге пил, в криках бригадиров и смехе рабочих я слышала будущее. Оно было не громким, не героическим. Оно пахло деревом, смолой и обещало тепло.

Глава 56

Тихо и незаметно на тайгу опустился вечер.

Снег, выпавший накануне, укрыл лес новым одеялом. Он искрился в лунном свете, и каждая снежинка отбрасывала крошечную голубоватую тень. Ветви кедров пригибались под тяжестью белых шапок, и когда ветер пробегал по верхушкам деревьев, с них осыпалась серебряная пыль. От снега пахло утренним морозцем. Этот аромат, смешанный с горьковатым дыханием кедров и сухой корой, казался самым родным на свете.

Где-то вдалеке завыл волк. Марк откликнулся коротким, гортанным звуком, и вой стих.

— Свои, — сказал он, поправляя конверт с Ладой на руках.

Мы остановились. Я взяла его под локоть и посмотрела на ресницы дочери. Они были точь-в-точь как ресницы Марка — такие же черные, длинные, с загнутыми кончиками. Я перевела взгляд на мужа и поежилась от счастья. До чего же они оба красивые!

— Что? — улыбнулся Марк.

— Ничего, — проворковала я. — Просто вы похожи ресницами. А еще у нее твои брови. И когда она кряхтит, морщит губы так же, как ты.

Я приподняла верхнюю губу, вытянула нижнюю вперед, изобразив забавный утиный клювик, и нахмурилась.

Марк рассмеялся:

— Я так не делаю!

— Делаешь-делаешь! — заливалась я хохотом, повторяя эту гримасу и глядя на него с вызовом. — Особенно по утрам.

— Покажи еще раз, — попросил он.

Я скорчила рожицу. Марк мягко притянул меня к себе свободной рукой и поцеловал.

Из браслета раздалось ворчливое жужжание:

— Ой, только не начинайте. Тут ребенок, между прочим, спит. И я мерззну. Еще к качелям подойдите. У вас это вошло в традицию: в начале и конце истории вечно милуетесь на качелях…

— Василий, — засмеялась я. — Ты невозможный.

— Я ззамечательный, — поправил жук. — Просто вы этого не цените. Ладно, целуйтесь дальше. Постараюсь не смотреть.

***

Снег заметал наши следы, будто сам лес стирал прошлое, давая нам право начать жизнь заново.

Вдали горел огонек — упрямый свет в окнах нашего дома.

Я опять взяла Марка под руку и вдруг почувствовала, что тайга перестала быть местом, где мы недавно прятались и сражались. Я увидела ее как живое, терпеливое сердце, которое бьется под снегом, под корой и хвоей. Теперь она станет не убежищем, а центром, где разные миры смогут встретиться, не уничтожая друг друга. Здесь, среди кедров и елей, родится новая связь — между оборотнями и людьми, между духами и теми, кто забыл, что они тоже часть леса.

Тайга примет всех, кто готов остаться в ней не ради силы, а ради дома. Остаться с Ладой, чей смех однажды зазвенит между деревьями. С Марком, чьи шаги стали частью ритма этого леса. С Терезой, заваривающей чай из трав. С ворчливым Василием, который будет делать вид, что ему всё равно, но первым заметит, если в тайге станет странно тихо.

Эпилог. Пять лет спустя...

Летнее солнце клонилось к закату, небо розовело, тайга дышала теплом и хвоей.

На огромных качелях сидела Лада. Ноги в сандалиях болтались над землей, каштановые волосы растрепались по плечам, а синие глаза смотрели на всех с такой спокойной уверенностью, что становилось и смешно, и чуточку страшно.

Раньше качели висели прямо над обрывом: мы с Марком любили качаться, глядя, как шумит вдалеке тайга. Там, внизу, широкая река прорезала горы, каким-то чудом сдерживая над ущельем каменные громады скал. Тогда казалось, что весь мир у нас под ногами. Но после рождения дочери Марк перенес крепления ближе к дому, подальше от края, и вкопал надежные столбы. Теперь качели плыли над ровной поверхностью — для безопасности Ладушки.

Вокруг дочки толпились дети: рыжий шумный сын Бьорна; смуглые двойняшки Варры с бусинами в дредах и бумерангами за поясом; молчаливые близнецы Нгомы; племянница Машенька и еще несколько ребят из разных кланов.

— Будем играть в войнушку! — выкрикнул сын Бьорна, размахивая палкой. — Я — вервольф, ты — враг, я тебя догоняю!

— Не-а, — спокойно сказала Лада и спрыгнула с качелей. — Будем в больницу.

Дети переглянулись.

— В больницу? — переспросила дочь Варры. — А это как?

— Очень просто. Я главврач. Ты, — Лада ткнула пальцем в сына Бьорна, — пациент. У тебя перелом обеих ног. Лежи и не двигайся.

Палец Лады переместился на дочь Варры.

— Ты медсестра. Подаешь мне инструменты.

Она повернулась к близнецам Нгомы.

— Вы очередь. Стоите и ждете. Очень долго. Как будто все сразу заболели, а я одна.

— А почему это у меня перелом? — возмутился сын Бьорна.

— Потому что ты громче всех про войнушку кричал, — отрезала Лада. — Лежи давай.

Дочери Варры тут же потащили его к скамейке.

— Слышал главврача? Лежи. У тебя перелом, — скомандовали они.

Близнецы Нгомы молча встали друг за другом. Очередь получилась короткая, но очень серьезная.

Я подошла к Марку. Он стоял на крыльце, прислонившись к перилам. Обняла сзади, положила подбородок на его плечо и улыбнулась:

— Она опять ими командует.

— Нет, — ответил Марк, не сводя глаз с дочери. — Она ими управляет. Видишь, как слушают? Не потому, что боятся, а потому, что верят.

— И в кого она такая?

— Ясное дело, — прожужжал Василий из браслета, — в меня.

Марк повернулся, поцеловал мой висок и усмехнулся:

— Не знаю. Может, в нас обоих. А может, она сама по себе. Но мне это нравится.

Лада тем временем надела на сына Бьорна венок из одуванчиков.

— Это для стерильности, — строго пояснила она и принялась раздавать дочерям Варры и Машеньке палочки-скальпели.

Заметив нас, Лада уперла руки в бока и крикнула через весь двор:

— Пап, мам, не мешайте! У нас тут операция! И без записи не подходите!

Марк заливисто расхохотался, как не смеялся, наверное, никогда в жизни. Он обнял меня за плечи, и мы застыли, глядя на дочь, которая строила свой мир.

Солнце садилось за горы, верхушки елей становились рыжими. Послышался орлиный крик, но здесь, у крыльца, было тихо и спокойно.

Мы стояли и смотрели на Ладу. И я знала: тайга примет и одуванчики на «пациенте», и очередь из близнецов, и смех, и споры. Всё, из чего и состоит настоящая жизнь.

Марк чуть наклонился, и его губы нежно коснулись моих.

— Ой, только не начинайте, — прожужжал Василий, выбираясь из браслета. — Понимаю: любовь, сережки, гребни, ззаколки... Но дочка же смотрит! Ей еще рано ззнать, что мама коллекционирует не только реликвии ваших историй, но и папины поцелуи…

***

Посвящается моему мужу — выжившему после восьми месяцев, проведенных рядом с сумасшедшей писательницей-отшельницей. Он кормил, вытирал мои слезы, когда я рыдала над судьбами героев, выводил на свежий воздух и чуть не потерял жену на просторах трилогии «Тайга». За это время он стал моим главным читателем, критиком и психотерапевтом.

Нашим детям — за то, что не обижались, когда мама смотрела сквозь них, и верили, что в один прекрасный день она вернется из параллельного мира и снова приготовит пиццу.

Я люблю вас больше, чем тайга полюбила семью Велозаровых.

Спасибо моему редактору Елене Витинг, которая аккуратно и очень бережно причесывала мои фантазии и не давала им разбежаться.

И конечно — спасибо вам, мои дорогие читатели. За то, что были с нами от первой и до последней страницы. За то, что не побоялись вместе со мной уйти в тайгу, верили в Марка, переживали за Милану и не бросили их в тяжелые минуты.

Я знаю, вы любите миры, где магия и реальность переплетены, где герои не сдаются и где даже любовный треугольник — это не драма, а путь к выбору. Поэтому я не прощаюсь. Я открываю дверь в новый роман — «Крылья». Там будет больше неба, больше воздуха и... ну, вы знаете, я не умею без тайны. Договорились? Не расходитесь далеко. Я скоро вернусь с новой историей.

Спасибо вам всем!

Теперь я в порядке. Кажется)

Послесловие

Обсудить сюжет, героев, финал романа, увидеть множество видеороликов и артов к роману, узнать о моем творчестве, о выходе бумажной книги, можно в моих каналах:

https://t.me/Lina_Carrol — мой ТГ канал: Лина Кэрл: пером и мелом

https://vk.ru/lina_carrol — моя страница в VK