Тайга. Дорога домой

Глава 1

Качели плавно скользили над обрывом, и казалось, что мы плывем по небу. Над нами парили орлы, отбрасывая на скалы тени огромных крыльев. Воздух, прозрачный до звона, пах смолой и хвоей.

Прижавшись друг к другу, мы смотрели на вершины Станового хребта и на бескрайнее море тайги под ногами. Тайги, которая навсегда связала меня с Марком невидимой лентой.

— Ты ведь не боишься высоты? — нарушил тишину его голос.

— Я боюсь только одного — что это всё закончится.

Внезапный порыв ветра резко взметнул качели вверх. Я чуть не упала в пропасть.

— Держись! — крикнул Марк и крепче прижал меня к себе.

Я обняла его, улыбнулась и посмотрела на бордовый диск уходящего солнца. Загадывая желание о счастливом будущем, я старалась не слушать предостережений ветра о грядущих переменах. Пусть наша с Марком жизнь станет такой же спокойной и вольной, как эта тайга.

***

— Если тебе грустно — съешь шоколадку! — посоветовал жук Василий. — Ничего не поделаешь. Безз терпенья нет ученья. Придется сдавать экззамен, как все обычные люди.

Я сидела со скучающим видом над справочниками по химии и биологии, мечтая отправиться с Марком на прогулку. Кататься верхом на огромном белоснежном волке было гораздо увлекательнее, чем постигать науку, но старшая сестра настояла на моем поступлении в медицинский университет.

После того как я снова стала человеком, мне пришлось ошарашить Катюшу своей историей. Говорят, чем страшнее и нелепее легенда, тем больше вероятность, что в нее поверят. Так и вышло. Даже не понадобилось ничего придумывать — я рассказала всё, как было на самом деле. И если сначала во взгляде старшей сестры мелькало недоверие, то после перевоплощения Марка в волка — прямо у нее на глазах — все сомнения улетучились, как жара после ливня. Катя застыла с открытым ртом, внимательно рассматривая меня с Велозаровым и слушая сбивчивые объяснения. Когда я закончила, она подвела итог:

— Тайга, Хранитель, магия — это, конечно, хорошо. Но нормальный человек, каким ты опять стала, должен получить высшее образование. Ты обязана иметь профессию. Обещание отцу — быть врачом — нужно выполнять.

— Ну Катя… — попыталась я вставить слово.

— Милана, это не обсуждается. А по поводу свадьбы… — она перевела взгляд на Марка, который держал меня за руку и внимательно смотрел на Катюшу. — Давайте поговорим об этом позже… Зачем спешить? Надо подготовиться как следует. Не каждый день выпадает возможность повести к алтарю любимую младшую сестру…

— Хорошо, — кивнул Велозаров. — Три месяца. Этого будет достаточно.

Катя обреченно вздохнула и согласилась: против энергетики вожака волчьей стаи трудно устоять. Я знала, что сестра не в восторге от моего выбора. Все-таки Марк не был человеком. Подобный союз внушал немало опасений: кто знает, чего ожидать от порождения Хаоса? Кате хотелось, чтобы я провела безмятежную счастливую жизнь в окружении детей, внуков. Ох уж эти людские предрассудки! Но делать нечего. Ей и так досталось за прошедшие три года. Сколько слез она пролила, умоляя Всевышние силы о моем возвращении. Что ж, придется совмещать два мира в одной жизни.

Ноздри пощекотал приятный запах кофе. Я вынырнула из воспоминаний в мир химии и биологии и, глядя на жука, перевернула страницу учебника.

— Васька, может, есть какой-нибудь способ вспомнить притягивающие знания заговоры, чтобы не учиться? Не хочу верить, что всё исчезло из моей головы, когда снова стала человеком. Я ведь знала абсолютно всё!

— Ты была той еще штучкой. Правда твоя. Но сама отказзалась от дара. Теперь можешь только гонять как сумасшедшая, раздувать огниво, слышать меня и мечтать. Всё, чем владела до тринадцатого апреля, осталось при тебе. Увы, остального ты лишилась.

— Забыл, что еще с деревьями могу разговаривать и с животными.

— Куда ж безз болтовни-то? Эти способности останутся с тобой, но об управлении стихиями, телепортации, магии не мечтай.

— Я и сейчас Хранитель Тайги, попрошу мелкого насекомого не забывать об этом! — скорчив надменную гримасу, я задрала голову и нарочито царственной походкой продефилировала вокруг стола. — Может, очаровать профессора и получить нужный балл? — засмеялась я.

— Профессора можно, а вот листок с контрольно-иззмерительными материалами вряд ли удастся. Его машина проверяет. Так что ззубри давай: ученье — свет, а неученье… сама знаешь.

Я вздохнула, перевернула страницу и углубилась в чтение…

Время топталось на месте. Меня отвлекало всё: кружка с кофе, блестящий фантик на блюдце, воробей на карнизе и белка на ветке. Еще и низкие облака не давали сосредоточиться: будто назло ежеминутно меняли очертания и превращались в причудливые замки с драконами. В такой обстановке невозможно грызть гранит химической науки.

— Марк! — крикнула я и подошла к широкому окну.

Любимый стоял на лужайке около ворот нашего стеклянного дома и что-то оживленно говорил телохранителям. Кайл и Роман внимательно слушали его. По озабоченным лицам охранников было видно, что они взволнованы.

Заметив меня в окне, Кайл бросил монтировку, которую вертел в руках, словно погремушку, и по-детски улыбнулся, приветственно махнув широченной ладонью. Марк тут же поднял голову и просиял.

— Солнышко, закончила с учебой? — лицо любимого стало счастливым, будто я и правда излучала яркий свет.

Когда-то Марк Велозаров был эгоистичным, надменным и жестоким вожаком волчьего клана. Сейчас на меня смотрел добрый, родной человек.

— Да, через минуту спущусь. Прогуляемся? — сладко потянулась я.

После того как мы с Марком снова обрели друг друга, не расставались ни на минуту. Он точно верный страж следовал за мной, оберегая от любой опасности и плохого настроения. Жизнь казалась радостной и безмятежной. Каждое желание исполнялось, мечты угадывались. Мы будто две венецианские лодочки плыли по тихой гавани. Я наслаждалась любовью, упивалась и растворялась в ней. Наверное, это неправильно. Жизнь без проблем становится скучной, вялой, безрадостной — так думают рассудительные люди. Я же с большой благодарностью относилась к каждому дню, подаренному Вселенной.

Накинув легкий сарафан, я распустила волосы, взглянула на отражение в зеркале и, довольная своим видом, побежала на улицу. Марк уже обратился в волка и ждал возле крыльца. Едва я подошла, он склонил голову. Убедившись, что я села и крепко держусь за густую шерсть, он выскочил за ворота.

Каждый вечер мы объезжали наши владения — необъятные просторы Тайги. Святая, до мурашек приятная обязанность. Я неслась верхом на верном волке, будто сотканном из снега и магии. Белоснежная шерсть оборотня искрилась бриллиантовым блеском. Ветер трепал мои длинные белые волосы, раскидывая их по плечам; кожа сияла в лучах ускользающего солнца.

Мы с Марком были совершенным целым, сплетенными воедино добром и злом, Землей и Хаосом, огнем и вековыми льдинами. Хранители древнего баланса, защитники Тайги.

В моей груди порхала радость — чистая и звонкая. Я ощущала пульс леса, слышала его дыхание. Марк с легкостью перепрыгивал через поваленные сосны, пробивался сквозь непролазные заросли. Я внимательно наблюдала за следами на земле, поведением птиц, силой и направлением ветра. Старалась уловить тревожные сигналы: нет ли опасности, угрозы безмятежности Тайги?

Сегодня, как и в предыдущие два месяца, всё было спокойно. Я облегченно вздохнула и прижалась щекой к теплой волчьей шкуре.

— Всё хорошо.

Волк глухо заурчал, словно подтверждая мои слова.

Солнце почти скрылось за горизонтом, окрасив небо в багряно-золотые тона. Оборотень остановился на краю хвойной сопки — на лесной опушке, устеленной мягким мхом. Я улыбнулась и спрыгнула на землю. Мой дом в безопасности, любимый рядом. Что еще нужно для абсолютного счастья?

Раскинув руки, я потянулась и подошла к обрыву. Вдали маячили снежные горы, внизу — отряды крон вековых деревьев. Пахло свежестью и можжевельником. Не в силах сдержать восторг, я выпрямилась и пронзительно заголосила, ритмично прикрывая рот ладонью:

— А-ооо-у…у-у-у…

— Ооо-у…у-у-у… — отозвалось гулкое эхо.

— Оу! — Марк, обратившийся человеком, обнял меня со спины и поцеловал в затылок. — Не повезло лесным зверушкам: от такого «ангельского» голосочка таежного Хранителя можно безвременно почить в Бозе, — он громко засмеялся и прижался плотнее.

Я тоже рассмеялась и положила ладони на его руки. Ощутив исходящее от Марка тепло и волну спокойствия, закрыла глаза и откинула голову ему на грудь.

Дыхание Велозарова коснулось моего виска, шеи, скользнуло по ключице и направилось к затылку.

— Как долго я мечтал об этом… — прошептал он и развернул меня к себе.

Всего мгновение — и наши губы соединились в нежном поцелуе. Мой сарафан упал на землю, освободив тело для горячих рук любимого.

— Марк, прямо здесь? — чувственно проворковала я под натиском его губ.

— И прямо сейчас…

— А если нас увидят? — уклонялась я игриво.

— Пусть завидуют…

Мы опустились на лужайку и утонули в покрывале страсти, даря наслаждения друг другу.

***

Меня разбудил громкий голос. Я сразу узнала его: Власова, бывшая подруга, склонилась надо мной и металлическим скрежетом кричала прямо в ухо:

— Последний раз, последний раз, последний раз!

Глава 2

В ужасе я открыла глаза и вскочила. Ведьма испарилась, но оставила предчувствие чего-то жуткого. Тело лихорадочно колотило. Я потрясла головой, сбрасывая следы сна, потерла веки и огляделась. Марк лежал на поляне, окутанный дымом; вокруг поднимались в небо столбы пламени. Костры горели необычайно ярко, откидывая на траву янтарные искры. Складывалось впечатление, что еще мгновение — и Велозарова поглотит огонь.

— Марк! — крикнула я, пытаясь сквозь пелену дыма разглядеть любимого.

Внезапно плотная завеса развеялась, и я увидела в объятиях Марка Азалию. Она извивалась в его руках, пристально глядя мне в глаза. Их движения становились ритмичнее, ускорялись…

— Марк! — заголосила я. — Марк!

— Я здесь. Что случилось? Опять приснился кошмар? — ответил Велозаров и крепче прижал меня к себе.

— Да…

Я окончательно проснулась, продолжая ощущать запах гари.

— Всё хорошо, я рядом. Огня нет, абасов тоже, — предвкушая мои вопросы, успокаивал любимый, — мы вместе на поляне. Я никому тебя не отдам и всегда буду за твоим левым плечом. И правым. И над головой, и даже под ногами. Всё хорошо… — утешал он, впитывая губами слезы на моих щеках.

— Мне снилась Азалия. Вы были прямо здесь!

— Тшш… Это сон, всего лишь сон. Азалии нет, а если бы появилась, я бы тут же прикончил подлую тварь. Любимая, я рядом… — Марк нежно гладил мою голову, прижимаясь к макушке подбородком. — Это волнение перед экзаменами, полетом. Хочешь, останемся? Я куплю тебе диплом любого университета. Хотя… Ты всё равно не будешь работать. На кой черт нам ненужная бумажка?

— Это не бумажка, а диплом врача. Моя будущая профессия. Я обещала отцу, Кате, а обещания надо выполнять, — всё еще всхлипывала я. Моя душа была согласна с аргументами Марка, но долг перед родными важнее. — Катя три года почти не спала, пока искала меня, я чувствую вину перед ней. Если сдержу обещание, окончу столичный вуз, мне станет намного легче.

— Горе ты мое луковое, совесть человеческая. Отныне так и буду тебя называть — мисс Обещайка, — Марк тихо засмеялся, увидев слабую улыбку на моем лице. — Знаешь, чем отличается женское слово от мужского?

— Чем же?

— Никто и никогда не затаит обиду на женщину, если она не сдержит обещание. Она святая по праву рождения. Эмоциональная, импульсивная, чувственная. Сегодня тебе хорошо — значит, можешь обещать миру счастье, завтра встала не с той ноги — пусть всё катится в пропасть. Удивительно, что мир прекрасно знает об этом и готов прощать вам переменчивое настроение. Мир понимает, что без женщины ему конец, капут, финита ля комедия, и принимает вас именно такими. И это правильно. Так что можешь каждую минуту давать зароки и каждую секунду их нарушать.

— Ух! Как здорово! — засмеялась я. — Значит, мир любит женщин, но суров по отношению к мужчинам?

— Мир и есть мужчина. Он сам придумывает правила. Если он позволит себе нарушать обещания — рухнет. Реки изменят течение, солнце встанет на западе, деревья оторвутся от земли, всё полетит в тартарары. Поэтому мужское слово — кремень, а женское — вода. Вода точит камень, сглаживает острые углы, и камень ей за это благодарен, но он должен оставаться камнем. Поэтому можешь смело нарушать обещания и имеешь полное право остаться здесь.

Мне нравилось, что говорил Марк. Мне всё в нем нравилось. Именно таким в моем воображении должен быть мужчина — бесстрашным рыцарем, для которого слово и честь не пустые звуки. Защита слабых и справедливость, любовь к прекрасной даме — высшие ценности! Вот только Марк был не совсем мужчиной, а я не совсем женщиной. Лишь два месяца прошло с тех пор, как моя кожа прекратила гореть, а звук голоса перестал оглушать округу. Я Хранитель Тайги. Огненная сущность, вселяющая страх всему живому, — и даже порождениям Хаоса. Меня создали, чтобы спасти Тайгу и спрятанную в ней Колыбель человеческих жизней. И мне это удалось. Я защитила свой край от порождений Хаоса — якутских духов абасов, желающих превратить леса в ледяную пустыню. Я следила за равновесием между кланами оборотней — волков и тигров. И если бы не моя любовь к Марку, не отказ от возможности забыть его, я бы до сих пор была сверхъестественным существом.

Три года Марк думал, что потерял меня, но продолжал поиски. Три года мне не верилось, что когда-нибудь смогу опять прикоснуться к любимому, не превратив его в пепел. Целую тысячу дней я незримо была рядом с Велозаровым, не теряя надежды, что опять стану человеком. И вот два месяца назад нам удалось найти этот способ и снова обрести друг друга.

— Милана, — напомнил о себе Марк, — поверь, я покажу тебе мир, его многообразие, только всему свое время. Прошло лишь два месяца после трансформации. Пока непонятно, насколько сейчас хрупко и уязвимо твое здоровье.

Он был прав. Два месяца меня терзали кошмары. Я вскакивала посреди ночи и вглядывалась в темноту. В ней словно оживали тени Власовой, Азалии, абаса Павла… Я убила их, уничтожила. Они заслужили кары, но сны никак не давали забыть их лица и голоса. Я знала, что Марк переживает, старалась не рассказывать ему, но сегодняшний сон был таким ярким. Таким реальным, точно видение!

«Надо быть более осторожной и держать ухо востро!» — приказала я себе, лежа на животе и расчесывая пальцами запутавшиеся травинки на опушке.

Совсем скоро нам предстоит поездка в столицу. Мое обучение будет заочным, но нужно сдать дополнительный экзамен. Необходимо личное присутствие абитуриента, а значит, придется лететь в Москву.

Я была уверена, что наберу нужные баллы: учеба всегда давалась мне легко. Но поездка вызывала тревогу. Во-первых, Тайга останется без защиты, ведь Марк наотрез отказался отпускать меня одну, во-вторых, я знала, что слуги Хаоса не дремлют, а в-третьих, эти странные сны… Хотя нас не будет пару дней, Роман и Кайл останутся здесь. Да и что может произойти за каких-то сорок восемь часов?!

Именно так я успокаивала Марка, когда настаивала на нашем отъезде.

— Милана! — окликнул Велозаров. Он рисовал травинкой узоры на моей спине. — Раз ты у нас мисс Обещайка, уверенная, что сделаешь всё, о чем говоришь… Хочу попросить тебя дать и мне обещание.

— Какое? — я перевернулась на спину и внимательно посмотрела в любимые глаза.

— В Москве ты всегда будешь держать меня за руку.

— Даже на экзамене? — улыбнулась я, запуская ладонь в копну его черно-пепельных волос.

— Я больше не переживу расставания. Серьезно.

— Обещаю, — промурлыкала я и прильнула к его губам.

Через месяц мы с Марком сидели в самолете. На моем запястье красовался браслет с хрустальной подвеской, в которой распевал песни жук Василий.

— Зземля в иллюминаторе видна! Как сын грустит о матери, как сын грустит о матери, грустим мы о зземле — она одна… — горланило насекомое, не давая мне сосредоточиться.

— Васюня, у меня скоро экзамен, дай повторить формулы!

Только я могла слышать мудрую букашку, ставшую моим поводырем и верным помощником.

— Какие формулы, когда «зза крылом самолета о чем-то поет ззеленое море тайги»? И все-таки ты глупая! Разве можно покинуть такую красотищу ради ненужного диплома? И как только вожак согласился на твою авантюру?

— Я не покидаю, а улетаю всего на два дня. Сдам экзамен — и тогда уж точно полная свобода! Выйду замуж и заживу спокойной жизнью…

— Милана, — перебил мои рассуждения Марк. — Давай повторим, о чем договаривались?

— Никуда от тебя не отлучаться. В аудитории, где проходит экзамен, сидеть мышкой. Как только отвечу на вопросы, я должна не задерживаясь выскочить в коридор и на всех парусах кинуться к тебе, обнять, поцеловать и сказать, что очень соскучилась! — смеясь, отрапортовала я и крепче прижалась к плечу Велозарова.

Глава 3

Москва встретила нас прохладой. На следующий день после приезда мы отправились в университет.

Воздух в аудитории пропитался запахом мела и пота студентов. Я знала, что в коридоре ждет Марк. Стоит возле подоконника и буравит взглядом массивную дверь. Я физически ощущала его тревогу. Но после всего, что мы пережили, его гиперопека была не обузой, а продолжением нашей битвы за счастье.

Я вытащила билет и, устроившись около окна, начала писать формулы. Задание оказалось легким: я за пять минут накидала план ответа, оторвалась от экзаменационного листа и взглянула на поверхность стола. Вмятины от чужих ручек, выцарапанные чьи-то имена и… маленький грязноватый клочок бумаги, намертво приклеенный полоской скотча. Почему-то я не могла оторвать от него глаз. Сердце екнуло, предчувствуя недоброе.

Я наклонилась ближе, делая вид, что вчитываюсь в задание. Буквы были выведены неровным, угловатым почерком: «Если хочешь увидеть Катерину живой, умудрись уйти от Марка. Сейчас. Азалия».

Кровь отхлынула от лица, застучав в висках ледяными молоточками. Волчица Азалия… Я же убила ее! Помню глухой звук ее черепа о стену… но откуда эта записка? Откуда мои сны? Вдруг она выжила, и Кате действительно угрожает опасность? Рисковать сестрой я не имела права.

Но если это и Азалия, как она узнала, что я буду сидеть именно за этим столом?

Теперь я сосредоточилась. Мой измененный острый взгляд пробежался по другим партам: на каждой из них виднелся маленький клочок бумаги, приклеенный скотчем к столешнице. Я привстала, чтобы приглядеться: в записке на соседней парте те же буквы, составленные в те же слова: «… Сейчас… Азалия».

Ладони вспотели. Я нервно дернулась и машинально повернула голову к окну: на противоположной стороне улицы в серой дымке московского дня стояла она. Высокая, худая, в длинном кожаном пальто. И хотя с этого расстояния нельзя было разглядеть черты лица, я точно знала — это Азалия. Волчица медленно, почти театрально помахала мне рукой, а потом развернулась и скрылась за углом.

Мысли смешались в панический вихрь: «Марк ждет в коридоре. Мимо него и муха не пролетит. Как уйти, чтобы он не почуял неладное?»

План родился — отчаянный и безумный. Я изобразила на лице мучительную стыдливость и тихо, но внятно спросила у пожилого преподавателя:

— Простите, можно выйти? Мне нехорошо… от волнения.

Седая женщина с сочувствием в глазах кивнула:

— Конечно, детка, только побыстрее.

Сердце бешено колотилось. Я встала и направилась к двери. Каждый шаг отдавался в ушах грохотом. Вот рука на холодной металлической ручке. Вот она толкает дверь.

Марк стоял у стены как олицетворение напряженного ожидания. На нем красовалась рубашка с пиджаком свободного кроя и широкие брюки, которые он всегда носил на случай внезапного перевоплощения в волка.

Глаза Велозарова мгновенно нашли меня.

— Что произошло? — тревожно спросил он.

— Ничего, — я заставила себя улыбнуться, поднося руку ко лбу. — Просто… голова кружится. Разволновалась. Не переживай. Туалет вон, напротив. Ничего со мной не случится. Подожди меня здесь.

— Я с тобой.

— Куда? В дамскую комнату? Хочешь напугать молоденьких студенток? — напуская шутливую непосредственность, я наигранно улыбнулась. — Мой будущий муж не должен ходить по женским туалетам. Обещаю, я быстро!

В его взгляде сквозила борьба, забота и готовность помочь. Но уборная и правда была в паре шагов от нас, поэтому Марк со вздохом согласился.

— Хорошо, я буду здесь. Уверена, что врач не нужен?

— Сто процентов! Не переживай, я мигом! — пробубнила я и побежала по коридору в сторону указателя с женским силуэтом.

Как только дверь в туалетную комнату закрылась, агония сменилась холодной решимостью. Я несколько раз попыталась дозвониться до сестры, но связи не было. Я осмотрелась. Единственный выход из уборной — окно — старое, деревянное, с тугим шпингалетом. Я изо всех сил дернула его. Створка со скрипом распахнулась, впустив внутрь гул города и запах выхлопных газов. Внизу был узкий карниз, под ним — два метра до асфальта глухого двора.

Не мешкая, я перекинула ногу через подоконник и сползла вниз. Приземление отдалось болью в щиколотках, но я не стала оглядываться — рванула с места и вылетела из арки двора на оживленную московскую улицу.

Город поприветствовал меня грохотом — рев моторов, голоса, музыка из кафе. Я бежала, не разбирая пути, отчаянно озираясь в поисках фигуры в кожаном пальто. И всякий раз, когда казалось, что вот она, промелькнувшая в толпе, или вот, скрывшаяся за автобусной остановкой, — Азалия исчезала. Это была не погоня, а маневры призрака. Меня будто водили за нос.

Внезапно в конце переулка я снова увидела ее. Азалия стояла на ступенях, ведущих в метро, и смотрела прямо на меня. Она улыбнулась и растворилась в подземелье. Разумеется, я бросилась следом. Проскочила через турникет за парой туристов, спустилась по эскалатору на платформу. И снова — мелькнувшее пальто в толпе у самого края, у подходившего поезда.

Двери с шипением разошлись. В последнюю секунду я заскочила в почти пустой вагон, где в самом конце сидела Азалия. Теперь она не убегала. Она ждала.

Цепляясь за поручни, я двинулась к ней, чувствуя, как с каждым шагом мир остается позади, а меня затягивает в другую реальность. Поезд рванул с места, унося нас в самое сердце подземного лабиринта, навстречу неизвестности, где на кону была жизнь сестры.

Глава 4

Вдруг пол под ногами качнулся. Резко и необычно — будто всё пространство внутри вагона сместилось, растянулось. Азалия сидела неподвижно, всего в пяти метрах. Я сделала шаг. Еще один. Но расстояние до нее не сокращалось — оно чудовищным образом увеличивалось. Я засеменила быстрее, почти побежала по зыбкому, плывущему полу, а вагон удлинялся, превращаясь в бесконечный туннель с рядами пустых сидений. Азалия по-прежнему была далеко, и на ее губах играла та же ледяная насмешка.

Что происходит? Это снова сон? Наваждение?

В панике я остановилась, ухватившись за поручень, и в поиске хоть какой-то опоры — знакомого вида московской станции — посмотрела в окно. Но вместо кафельной плитки и рекламных плакатов за стеклом проплывал лес. Настоящий — густой летний лес! Я видела стволы сосен, залитые лунным светом, кусты папоротника, непролазную чащу. Поезд мчался сквозь заросли беззвучно, как призрак. Ни стука колес, ни гула — только мертвая тишина и жуткий пейзаж за окном.

Я снова повернулась: Азалия испарилась, растворилась в воздухе, будто ее кто-то стер невидимой рукой.

Пытаясь отдышаться, я опустилась на сиденье. Почему мы едем так долго? Где остановки? Где люди? В Москве всегда много народа, а здесь… Я огляделась. В начале вагона, возле двери, куда не доходил тусклый свет ламп, кто-то стоял. Кто-то, чей пристальный взгляд чувствовался кожей. Я всмотрелась в темноту…

— Марк! — вырвался сдавленный шепот.

Я кинулась к нему и повисла на шее, вцепившись в воротник так сильно, будто хотела убедиться, что Велозаров настоящий. Да, он был реальным, и от него пахло чем-то бесконечно родным.

— Но как? — задыхаясь, пролепетала я, отстраняясь, чтобы снова увидеть любимое лицо. — Как ты здесь оказался?!

Он не сразу ответил. Его руки крепко держали меня за плечи, а в глазах бушевала буря — ярость, страх, облегчение…

— Ты же обещала всё время держать меня за руку. — Он выдохнул, и напряжение в его пальцах чуть ослабло. — Я побежал за тобой через тот же чертов двор. Учуял твой след, твой страх, — Марк кивнул в пустоту, где только что сидела Азалия. — За кем ты погналась, Милана? Кто это был?

Я сглотнула ком в горле, готовая рассказать про записку, Азалию в окне, ловушку. Но в этот момент поезд с оглушительным скрежетом затормозил. Я лишь успела вымолвить:

— Кате угрожает опасность!..

— Нет, — резко перебил Марк, и его взгляд стал острым, аналитическим. — Исключено. О Кате можешь не беспокоиться.

Я замерла, уставившись на него.

— Никто из слуг Хаоса не посмеет сунуться в тайгу, пока там действуют твои чары. Роман с Кайлом сейчас рядом с Катей. Их задача — не спускать с нее глаз.

Свет в вагоне мигнул и погас. За окном, в прогалинах между деревьями, показались огоньки. Не городские огни, а отблески костра.

— Марк, что происходит? Разве метро останавливается в лесу?

— Ничего не бойся, — твердый голос прозвучал прямо над ухом, — сейчас всё выясним.

Его руки сомкнулись на моей талии еще крепче. Двери вагона с шипением разошлись, впуская прохладную летнюю ночь и густой воздух, наполненный ароматом хвои и дыма. Марк снял пиджак и накинул мне на плечи.

Мы медленно вышли из вагона. Поезд стоял на заросшей травой и малинником насыпи. Состав терялся где-то вдали, извиваясь в темноте как гигантская змея. А перед нами в просвете между соснами пылал костер. Вокруг него плясали люди. Их песня — странная, горловая — состояла из незнакомых, старинных слов. Их силуэты метались на фоне огня.

Мужчины — в рубашках навыпуск, подпоясанных веревками или узкими поясами. Широкие штаны заправлены в портянки, обвитые вокруг голеней, а на ногах — грубые лапти. Женщины — в прямых сарафанах поверх длинных рубах, волосы убраны под платки. Ни намека на фабричную ткань, молнии, пуговицы.

Марк замер. Я почувствовала, как напряглись мышцы его рук. Он медленно повел головой, вбирая детали этого места: темный, непривычно низкий силуэт какого-то поселения вдалеке. Остроконечные шатры церквей. Отсутствие электрического света. Только луна, звезды и этот костер.

— Милана, — произнес он тихо, с леденящей интонацией. — Кажется, мы вышли не на той станции. Совсем не на той.

Я машинально потянулась к карману платья.

— У меня мобильник, — я взглянула на телефон, — но нет сети. Вообще. — Экран ярко осветил наши лица. В верхнем углу красовался зловещий крестик. — Попробуй свой.

Марк достал сотовый. Та же картина — ни сети, ни навигации. Он ткнул в экран, вызвав меню с датой. Мы уставились на цифры. Часы показывали наше время отправления. Но дата… Она мигала, сбрасывалась, демонстрировала хаотичный набор цифр, будто система не могла синхронизироваться ни с одним спутником.

— Это не Москва, — прошептал Марк, наблюдая за пляшущими людьми. Его взгляд скользнул по их обуви, инструментам у костра — деревянной сохе, серпам с темным от времени металлом, берестяным туесам. — Там, вдалеке, должен быть город, но это не столица. Странно, что нигде нет освещения. И говорят они… — он прислушался к обрывкам песни, — на каком-то древнем наречии. Как в старинных книгах.

— Вася, где мы? — обратилась я к жуку и посмотрела на запястье — туда, где должен висеть кулон. Браслета не было. Наверное, цепочка порвалась, когда рука задела за подоконник в университете.

Сердце упало куда-то в пятки.

— Уходим, — шепнул Марк, глубоко вдыхая воздух. — Это не секта и не ряженые. Лес пахнет по-другому. Древностью, отсутствием цивилизации.

Мы осторожно сделали несколько шагов к вагону. Вдруг одна из женщин обернулась. В ее взгляде отразился животный ужас. Она вскрикнула и указала на нас пальцем.

Пляски смолкли как по команде. Десятки пар глаз уставились на нас со страхом и враждебностью.

Из толпы вышел старик. Борода, как седая лопата, лицо в глубоких морщинах. Одет в поношенный кафтан из темно-синего сукна. На груди — медный крест. Острый изучающий взгляд скользнул по моему короткому платью, пиджаку Марка и задержался на наших лицах.

— Откель явистеся? — глухой, но властный голос прорезал тишину. — Какими судьбами на наше торжище припожаловали? Одеяние на вас… зело диковинное. Неспроста, видно.

Марк выпрямился, и в его позе проступила хищная стать. Волк, готовый к бою.

— Заблудились, — ответил он без заискивания. — Дорогу ищем в Москву.

Старик беззвучно усмехнулся.

— Дорогу? — он медленно обвел рукой поляну, лес, темное небо. — Дорога в наш град для чужаков одна. Через огнь испытующий али через темницу государеву. Извольте выбирать, гости незваные.

Люди вокруг зароптали. Теперь кто-то сжимал в руке дубину, кто-то увесистый серп. Я почувствовала, как холодный пот выступил вдоль позвоночника.

Темница государева… Одеяние, зело диковинное… Слова складывались в невозможную картину. Марк встретился со мной взглядом. В его глазах я прочитала то же осознание чего-то нереального…

Мы не просто заблудились. Мы провалились куда-то. Туда, где нет мобильной сети, электричества и где люди говорят и одеваются так, как будто сошли со страниц учебника истории. Куда мы попали? Ловушка Азалии оказалась хитрее и страшнее, чем я могла предположить. Волчица заманила нас не просто в метро, а в туннель чего-то непонятного.

Все стояли неподвижно. Гул недовольства и страха, который только что рокотал в толпе, сменился тишиной. Старик, чей властный голос несколько мгновений назад требовал от нас ответа, вдруг уставился на меня с таким выражением, будто увидел призрак.

Его пронзительный взор скользнул по моему лицу, задержался на волосах, заглянул в глаза. Старик что-то пробормотал. В зрачках мелькнул странный блеск. Рука Марка нервно сжала перстень на мизинце. Казалось, еще мгновение — и Велозаров превратится в волка.

— Нет... Не может статься... — выдохнул старик, и весь его грозный каркас рухнул. Голос теперь звучал тихо, почти растерянно. — Черты... черты те же... Душу ту же чуять...

Он сложил ладони в молитвенном жесте и сделал шаг вперед. С тяжелым вздохом опустился передо мной на колени и склонил голову.

— Отпусти, госпожа, ослепление старца... не признал в тебе кровь ея... кровь Феодосьи Прокопьевны. Матушка Морозова…

Я остолбенела. Сердце замерло. Морозова? Откуда он знает мою фамилию?

— Что он говорит? — тихо спросила я у Марка, чье тело всё еще было напряжено, как тетива лука.

— Его мыслей не слышу, но может быть, о Феодосии Морозовой? — прошипел Велозаров, не отводя глаз от старика. — Раскольнице, твоей дальней родственнице, которую уморили голодом. Это… не может быть совпадением. Значит, чары на нас навели серьезные. Не попали же мы в другое время?!

— Почему уморили-то? Завтра в Боровской острог отправят, — поднял на нас скорбный взгляд старик. — Туда ея упекут царские приставы за веру старую. Она и ныне под крепкой стражей в своих хоромах, но дух ея свободен и ве́дение имеет великое.

Он встал с колен, отряхнул прилипшие травинки и вытер руки о кафтан.

— Звать меня Спиридон. Род мой исстари служил предкам твоим, госпожа. Были они не токмо ревнители веры, но и хранители знаний тайных, что пришли с полудня, из земель лесных и холодных. Феодосья Прокопьевна — последняя, кто те тайны в Москве бережет. Сила рода твоего, чадо, — он снова посмотрел на меня, — дремлет в тебе. И видится мне, что беси на тебя ополчились, чуют спящую ту мощь.

Марк шагнул вперед, заслоняя меня собой.

— Морозова еще жива? Мы что, в семнадцатом веке?

— Так и есть, боярин, жива, — старик почти улыбнулся, увидев попытку Марка спрятать меня. — Сокол свою куницу крылом прикрывает, дело праведное.

— Как зовут вашего царя?

— Государь Алексей Михайлович. Тишайшим его величаем.

Я чуть не упала в обморок от услышанного. «Тишайший», — пронеслось в голове. Я могла многое представить. Мое прошлое Хранителя научило принимать как должное волшебство, духов, но… попадание в прошлое?! Это за гранью фантастики! Я протерла глаза и вылупилась на Марка. Он с невозмутимым видом продолжал задавать вопросы. Подумаешь, попали в семнадцатый век. Что здесь такого? Скоро выберемся — и вуаля! Делов-то!

— Мы заблудились. Есть ли проводник, который бы помог найти дорогу домой? Колдун, знахарка? — произнес Велозаров.

— Нет, но чувствую, что дорога назад лежит не через чащобу. Она лежит через знание, которое у матушки Феодосии имеется, и она ждет. Чувствую я это, — ответил старик.

— Но вы сказали, что она в тюрьме… Как мы к ней пройдем? — робко прошептала я и выглянула из-за спины Марка.

— Не в земляной яме еще, — покачал головой Спиридон. — Сидит она в палатах своих, стража у врат. Но для меня, для старого домочадца ее рода, тропа сыщется. Отважитесь ли со мной идти, госпожа? Рискнете внити[1] в опочивальню царских стрельцов, дабы обрести путь домой?

Я посмотрела на Марка. Он одобрительно кивнул. Что ж, у нас не было другого выхода. Чтобы спасти наше будущее, предстояло вернуться в прошлое — в застенки к самой знаменитой узнице того времени. В голове вспыхнул глупый, но единственный вопрос: «У меня в кармане лежит пауэрбанк, шоколадка и блокнот с ручкой. Что из этого может помочь подкупить стрельцов?»

Да уж, та еще история получается… Я познакомлюсь со своей прапрапрабабушкой. От этой мысли живот сковало спазмом. Я не просто увижу портрет в учебнике — встречусь с живой женщиной, чья кровь течет в моих жилах. Что я ей скажу? Как буду выглядеть в ее глазах в этом коротком платье, с пиджаком Марка на плечах? От такого поворота событий голова закружилась, и утренняя дурнота нахлынула с новой силой.

Глава 5

Ночь поглотила древнюю Москву — незнакомую, темную, окутанную дымом печей и сыростью реки. Мы шли за Спиридоном по узким извилистым переулкам, где бревенчатые стены домов почти сливались над головами. Рука Марка лежала на моей талии, прижимая к себе крепко, будто любимый боялся, что я разобьюсь или меня унесет ветер.

— Скоро всё закончится, — его губы коснулись моего виска, — не волнуйся так сильно.

Положив ладонь ему на грудь и чувствуя под пальцами ровный и мощный стук сердца, я слегка расслабилась. Чему быть, того не миновать.

Спиридон остановился рядом с высоким частоколом. У ворот тускло мигал масляный фонарь, в его свете маячили две сонные фигуры в островерхих шапках — стрельцы. Сердце заколотилось. За время нашего пути я успела поведать Марку об Азалии, объяснить, почему сбежала от него, пожаловаться, что потеряла жука и что очень волнуюсь предстать перед родственницей.

— Ждите здесь, — тихо промолвил старик. — Не шумите. Я отвлеку их. Как дам знать — проходите не мешкая.

Через минуту мы услышали его приветливый, немного хриплый голос:

— Братцы, царские слуги! Не найдется ли у вас углей для старого человека? Озяб совсем...

Спиридон замер, махнув рукой. Узкая щель между двумя теремами вела к глухой стене частокола. Старик снова что-то пробормотал стражникам, и пока те ворошили угли в жаровне, мы юркнули во внутренний двор.

Черный ход, скрипучие ступени, пропахшие ладаном... и вот мы в низкой горнице. Воздух здесь был густым, почти осязаемым, пропитанным молитвой и отчаянием. Пламя единственной лампады отбрасывало тени на бревенчатые стены и лики святых в иконах.

На дубовой лавке под этими ликами сидела женщина. Не просто сидела — пребывала в неподвижности, словно высеченная из темного дерева. Худая, вся в черном, но осанка... осанка царственная, прямая, будто позвоночник ее был стальным стержнем. И глаза... Когда она медленно подняла на нас взор, пламя лампады померкло перед ее внутренним огнем. Я уловила свое внешнее сходство с ней и осознала: это и есть Феодосия Морозова.

Ее взгляд скользнул по Спиридону, а потом устремился на меня. Марк инстинктивно шагнул вперед, но я остановила его.

— Чую... Чую кровь свою, — прошептала она голосом, похожим на шелест пергамента. — Примирились в тебе две природы, чадо. Кровь моя... и сила звериная. Дитя ваше во чреве твоем зародилось…

Я замерла, зажмурилась. Мир вдруг накренился и поплыл. Внезапная тяжесть сдавила грудь и горло. В смысле — «дитя во чреве»?!

Жук. Его бормотание про «второе сердце». Легкая, едва уловимая тошнота в университете, которую я списала на страх. Всё это пронеслось в голове безумной каруселью. Но это невозможно! Люди и оборотни… Так не бывает! Может, я от волнения что-то не расслышала или не поняла? Человек не способен зачать от оборотня… А вдруг?

Я стояла, чувствуя, как мир раскалывается на до и после. Рука Марка на моей талии вдруг ослабла, потом снова сжалась — уже не защищая, а будто ища опоры. Я услышала, как он резко, судорожно вздохнул и медленно выдохнул.

— Госпожа... — начала я, но слова повисли на языке. Потрясение от новости о беременности заглушило разум.

— Подойдите, чада, — сказала она мягко. — Дайте на вас поглядеть.

Мы медленно сделали несколько шагов. Теперь боярыня внимательно и пристально изучала Марка.

— Силен дух в тебе, зверь. Любишь ее?

— Она воздух мой, — вырвалось у Марка мгновенно — с такой быстротой, что у меня сжалось сердце еще сильнее.

— Не ведал, что искра новая в чреве ее? — опять спросила Феодосия. В голосе был не упрек, а утверждение непостижимой тайны. — В ней — грядущее обоих миров. Кровь Хранительницы и дух зверя-защитника.

Марк стоял не шелохнувшись. Стук его пульса будто остановился. Он медленно, очень медленно повернул ко мне голову. В шокированных янтарных глазах бушевал ураган — неверие, паника, ужас... Он не произнес ни слова — просто его ладонь на моем боку дрогнула, скользнула вниз и легла на живот. С такой осторожностью, будто он прикасался к чему-то запредельному, неизведанному...

— Как... — начал он. — Как это возможно? Она... я... мы...

— Возможно, — перебила боярыня. — Ибо вы не просто человек и зверь. Вы точка пересечения. Место, где заклятия Земли встречаются с древней силой Хаоса. Дитя ваше будет мостом. Или ключом.

Морозова наклонилась вперед, и в ее взгляде вспыхнул пророческий огонь.

— Сила рода моего, чадо, не в имениях и не в злате. Она в крови дремлет. Память Земли, знание о вратах между мирами, что старше и Москвы, и царя, и самой этой веры, за которую меня сгноить хотят. Врата эти ведут не только в иные времена, откуда вы пришли, но и в миры, откуда являются твари, тебе, волкодлак, ведомые. Род мой хранил карту этих вех. И знал заклятья, чтобы их затворять.

Боярыня тяжело вздохнула.

— Завтра меня упекут в яму, и знание умрет со мной. Но кровь... проснется в твоем чаде. Пробудит и в тебе, дщерь, то, что спит. Внемли же. Враг тот, что в образе волчицы преследовал вас... не случайно привел сюда, в это время, — она смотрела в мои глаза очень пристально, и голова закружилась еще сильнее. — Он ищет не просто мести и смерти твоей — ему нужно ваше «Малое солнце». Ибо кровь моего рода, смешанная с кровью оборотня, чадо, рожденное в любви, — это и есть единственный ключ, способный распахнуть врата междумирья. Вы должны сделать две вещи: защитить ваше дитя и найти гору, что в холодных краях.

Феодосия поднялась с достоинством и осторожностью. Приблизилась, и ее худые ладони обняли меня. От этого прикосновения, одновременно жесткого и невероятно нежного, по телу разлилось странное спокойствие.

— Кровинушка моя, времени у нас мало… — прошептала она. — Да будут твои пути светлы. Спаси землю, что мне видеть не доведется.

Феодосия отступила и сунула мне небольшой, потрескавшийся от времени деревянный гребень и туго свернутый кожаный свиток.

— Это отмычка. Когда найдете гору Спящего быка, перед ее ликом расчеши власы этим гребнем. Он откроет дорогу домой — к вашему времени. Он согреет тебя в холодные дни, только не снимай.

Осторожным, но уверенным движением боярыня взяла гребень и, не спрашивая разрешения, плавно вставила его в мои волосы. Ее тонкие холодные пальцы на миг коснулись кожи, и почти сразу же по лицу, шее и плечам поплыла мягкая, едва уловимая волна тепла. Не жара, а именно глубокого, успокаивающего тепла, будто я прижалась щекой к маминой ладони.

Внизу, со двора, донеслись приглушенные голоса и тяжелый стук сапог по ступеням: стрельцы поднимались по лестнице. Времени не осталось.

— У меня всего два вопроса, — вмешался Марк. — Беременность опасна для Миланы? И где найти ту гору?

— Ты получеловек, она тоже. Всё зависит от вас. — Боярыня пристально посмотрела на Марка. — Свиток укажет тропу. Ступайте же. Да хранит вас Господь и духи предков.

Спиридон торопливо кивнул. Мы повернулись, чтобы уйти.

— Дитя! — снова окликнула боярыня. Ее горящий взгляд был полон невыразимой тоски и надежды. — И... помяни меня, когда будешь там, где я никогда не бывала.

[1] Внити (церк.-слав.) — войти.

Глава 6

Мы вышли за ворота. Влажный воздух остудил легкие прохладой, но жар паники внутри не ослабевал. Ощущение чуда, встречи с родственной душой, путешествие во времени — всё это меркло перед новостью, которая ошеломила и перевернула мой мир с ног на голову.

Беременность…

Я была не готова. Наша с Марком жизнь — это борьба, вспышки страсти в промежутках между опасностями. Какой уж тут ребенок. Я даже не могла представить себя матерью. А уж матерью его ребенка…

Я украдкой посмотрела на Марка. Он шел, глядя под ноги. На лице непроницаемая маска, но я почти физически слышала, как в его голове крутятся когда-то сказанные им же фразы: «Дети? Эти крикливые комки эгоизма? Нет уж, спасибо». Мой вожак всегда говорил, что терпеть не может детей, а теперь он связан с этим «комком эгоизма» навсегда. Он этого не хотел. Не просил.

Я чувствовала себя виноватой, словно совершила чудовищную ошибку. Будто обманула его ожидания, подвела, навязала ношу, которую он не готов нести. Его реакция пугала меня больше, чем Азалия, перемещение во времени или стрельцы. Поэтому я молчала. И он молчал.

Внезапно Велозаров остановился и повернул меня к себе. В его глазах бушевал целый шквал чувств — изумление, восторг и такая невероятная нежность, что у меня выступили слезы. Он смотрел так, словно видел чудо.

Огромные ладони легли на мои щеки, большие пальцы провели по скулам, смахивая невесомые слезинки. Его руки дрожали. Слегка, почти незаметно, но дрожали.

— Моя, — прохрипел Марк, и его голос сорвался на полуслове от нахлынувших эмоций. Он прижимался губами к моему лбу, целовал виски, брови, веки, волосы, сбивчиво бормоча между поцелуями: — Моя вдвойне. Втройне. Ты... мы... О боги, Милана! — Он отстранился на секунду, чтобы снова заглянуть в лицо, и на его губах расцвела ослепительная, победоносная улыбка, какой я никогда не видела. — У нас будет ребенок! Наш. Твой и мой. Это... это самое лучшее, что могло случиться. Я даже не знаю, как... — он замер, словно боясь спугнуть эту мысль, потом осторожно приложил ладонь к моему животу. — Я буду отцом. Я научу его всему. Мы...

Он не договорил. Дар речи, видимо, окончательно покинул его. В следующее мгновение Марк схватил меня на руки и с небывалой скоростью помчался в сторону леса.

***

Ночной ветер свистел в ушах, пока Велозаров бежал через окраину старой Москвы в лесные дебри. Его сердце грохотало, а я блаженно улыбалась. Марк найдет способ вернуть нас. Я не видела дороги, только чувствовала бешеный ритм его пульса, бившегося в унисон с моим. Он прижимал меня к груди так крепко, что иногда было трудно дышать, но сдавленное дыхание не беспокоило. Быть в руках любимого, который счастлив от того, что я беременна, — невероятный коктейль спокойствия и радости! Момент, когда чувствуешь себя и хрупкой драгоценностью, и могущественной богиней одновременно.

Марк унес меня далеко в чащу, где даже луна с трудом пробивалась сквозь плотные лапы елей. Он долго принюхивался, вслушивался. Только убедившись, что вокруг ни души, остановился. Даже в темноте его глаза светились настолько ярко, что я поежилась.

— Скажи, ты знала о беременности? — хрипло выдохнул он.

— Василий что-то упоминал о втором сердце, но я не обратила внимания на его слова. Разве могла предположить? Да и не чувствовала ничего, — мой голос дрогнул. — А еще, я… испугалась. Ты же всегда объяснял, что тебе дети не нужны. Что твой род — это стая…

Он не дал договорить. Закружил меня, словно безумный. Сосны поплыли вокруг хороводом, а сдавленное рычание любимого зазвенело райским звуком.

— Горе ты мое луковое! — громко смеялся Марк, сжимая меня в объятиях. — Да я счастливее всех! Просто пока не могу прийти в себя, сошел с ума и бесконечно этому рад!

Он поставил меня на ноги, но не отпустил — его руки держали за талию, лицо сияло в лунном свете. Я прижалась к нему, чувствуя жар тела, силу его мышц под рубашкой, эйфорию, которая исходила от него электрическим напряжением. Его запах будто шептал: «Ты моя, я твой, мы в безопасности».

Волна тепла разлилась во мне от макушки до пяток. Его мощное сердце билось под моей щекой, и я чувствовала, как пульс ускоряется. Любимый осторожно поднял мой подбородок. В глазах мелькнуло удивление, непонимание, даже испуг.

— Лана, — голос понизился, — всё в порядке? Ты дрожишь.

— Не дрожу, — слова вылетели скороговоркой.

Я вдруг ощутила, что должна слиться с ним воедино… Мое тело, которое недавно цепенело от страха, будто проснулось, оттаяло, запело. Каждая клеточка хотела подтверждения его любви. Не слов — они уже прозвучали. А именно слияния. Во мне вспыхнула потребность запечатлеть наши чувства.

Я встала на носочки и обняла его плечи.

— Марк, — прошептала я, приближаясь к губам, — хочу сейчас… Здесь.

Он застыл, в глазах промелькнула тень сомнения.

— И я хочу. Но как это отразится на беременности? Мне даже дышать на тебя сейчас страшно...

— Ну Марк! — отстранилась я и притворно надула губы. — Неужели после новости о ребенке станешь видеть во мне только будущую маму?

— Я теперь и бегать тебе не позволю. Буду следить за питанием, найду лучших врачей, чтобы получать ежедневный отчет о твоем состоянии. Каждая пуговка будет застегнута, рукавички надеты, режим дня составлен...

— Марк! — возмущенно перебила я.

Он замолчал, и в его взгляде скользнула какая-то новая, глубокая серьезность.

Во мне же стыд за внезапное желание смешивался с животной потребностью — не похотью, а попыткой вернуться в наше «до». В то время, когда я была просто его Ланой, а он — моим Марком. К тому же от него исходила доселе незнакомая энергия — густые, пьянящие феромоны абсолютной уверенности и счастья. Они действовали на меня сильнее любого гипноза, превращая страх и тревогу в слепое, безудержное влечение.

Мои пальцы расстегнули первую пуговицу его рубашки, потом вторую.

— Я не хрустальная — живая. Твоя, а ты — мой...

Марк слегка сжал мои волосы в ладони — не сильно, но властно, заставляя поднять голову.

— Обещай, — его голос стал низким, хриплым, дыхание участилось. — Если что-то пойдет не так… если тебе будет больно, ты сразу скажешь. Подашь любой сигнал. Хорошо?

— Хорошо, — выдохнула я, проводя руками по напряженным мышцам его предплечий. — А ты перестань думать. Просто чувствуй…

Я медленно сняла с себя пиджак, потом платье. Янтарный взгляд окинул мое обнаженное тело, грудь… Это окончательно сломало его сопротивление. В глазах вспыхнул такой первобытный голод, что желание во мне удвоилось.

— Не смотри на меня так, — улыбнулась я. — Иначе…

— Буду смотреть… — он накрыл мою спину ладонями и притянул к себе.

Первый поцелуй был долгим, будто Марк заново открывал вкус моих губ. Сильные руки исследовали изгибы моего тела, слегка сжимали, скользили по бедрам, бокам, ягодицам. Он вздохнул с облегчением, издал тихий, сдавленный рык, похожий на стон, и мягко, но властно положил меня на пиджак. Я даже не заметила, как Марк остался без одежды.

Его губы снова прильнули к моим в медленном, почти ритуальном касании. Лунный свет покоился на его плечах, выхватывая рельеф мышц. Любимый нашел опору и медленно, с бесконечной нежностью начал заполнять пустоту между нами… Я всхлипнула и прикусила губу.

— Всё хорошо? — прошептал он.

— Больше, чем хорошо. Не останавливайся…

Он послушался. Его ритм не был стремительным, скорее сосредоточенным, глубоким, точно выверенным. Марк смотрел в лицо, ловя каждую перемену в моем дыхании, каждую пульсацию, каждую эмоцию… Движения — сокрушительные, но сдержанные — походили на прибой, который накатывает, отступает и снова накатывает, унося с собой границы, мысли, страх.

Эйфория накрыла стоном. А потом — тишина… Лишь тяжелое, ровное дыхание и стук сердец.

Лунный блик пробился сквозь ветви и лег на его ресницы. Марк глядел в небо с умиротворенностью, какой я не видела у него раньше. Я прижалась щекой к его груди и прикрыла веки.

— Марк, мы же вернемся домой?

— Обязательно вернемся, обещаю…

Глава 7

Я проснулась от легкого щекотания на виске. Моргнула, открыла глаза. Марк лежал на боку, подпирая одной рукой голову, в другой держал травинку, которой только что водил по моей коже. В его глазах танцевали солнечные зайчики.

— Солнышко, проснулась? Проголодалась?

Едва я открыла рот, чтобы ответить, как он положил мне на язык что-то прохладное и сладкое. Мякоть черники разошлась во рту взрывным вкусом лета.

— Прости, — Марк снова улыбнулся, поднося следующую ягоду, — но оставлять тебя одну, чтобы сбегать в город за яичницей, не решился. Пришлось обойти окрестные поляны.

Я снова размякла от благоговейного взгляда. Ладонь коснулась его запястья, чтобы ощутить под пальцами ровный, сильный пульс.

Когда последняя ягода была съедена, выражение его лица сменилось.

— Всю ночь прислушивался к тебе, — начал он тихо, — и к нему…

— И? Что там сказали?

Уголки губ Велозарова дрогнули в едва заметной улыбке.

— Он спит крепко, как и ты.

— Тебе повезло, а вот я ничего не слышу, не чувствую, даже малюсенького намека. Наверное, мои материнские инстинкты слишком слабы. Из меня выйдет плохая мама.

Мне вдруг захотелось расплакаться. Чтобы скрыть от Марка слезы, я перевернулась на другой бок.

— Глупенькая, — его руки мягко развернули меня. — Просто ты сама еще как ребенок, да и срок маленький. Если тебя не тошнит, ты не хочешь селедки с копчеными огурцами, не истеришь по любому поводу, хорошо себя чувствуешь — значит, всё идет как надо. — Велозаров нежно потерся носом о мою щеку и вдруг стал серьезным. — А еще я много думал о том, как сильно ошибался, когда говорил, что мне дети не нужны. Оказывается, очень нужны! Ведь ребенок, — его пристальный взгляд сверлил мои глаза, — это наше продолжение. Наша копия, лучшая копия. И я не имею права оставить вас здесь.

Марк поцеловал меня и медленно поднялся. Я не видела его лица, но чувствовала, как изменилось тело: спина выпрямилась, плечи напряглись. Он достал из кармана свиток, который дала нам боярыня. На пожелтевшем пергаменте были выведены причудливые знаки и нарисована схематичная карта — реки, леса, озеро, а в центре — гора, объятая облаками.

— Всё утро изучал… и, увы, — он тяжело вздохнул, — придется снова возвращаться в столицу. Нужно выяснить, что означают эти закорючки, и понять, как называется гора в нашем времени. Карта древняя, всё изменилось. И еще… вчера я убедился, что не могу здесь читать чужие мысли, а эта способность сейчас очень бы пригодилась.

Он быстрым и резким движением свернул свиток.

— А еще нужно выяснить, откуда появилась Азалия. Как она узнала, что мы будем в Москве, почему ее видела только ты, а я даже не почувствовал? Кто этот загадочный урод, который хочет заполучить нашего ребенка? — Во взгляде Марка вспыхнула злость. — У меня есть предположение. Очень неприятное. Но его надо проверить.

— Какое? — прошептала я.

— Позже, — он покачал головой. — Сначала тебе нужно поесть как следует. А там… видно будет.

— Марк, могу я спросить о том, что никак не дает покоя? — я тоже встала и обвила руками его шею. — Может, попробуем спасти боярыню? Она моя родственница. Как буду дальше жить, зная, что даже не попыталась помочь ей?

— Я, конечно, не мудрец, — Марк обнял мою голову и прижал к себе, — но уверен, что прошлое менять нельзя. Даже маленькая трансформация приведет к фатальным последствиям — вплоть до того, что ты не появишься на свет или я не встречу тебя. Возможно, вчера боярыня выполнила свое главное предназначение — дала нам возможность вернуться в будущее, чтобы спасти самое важное, что есть во Вселенной — тебя и нашего ребенка.

Он аккуратно высвободился из объятий, и в его глазах засветилась решимость.

— А теперь, княжна Велозарова, нам пора. Будем искать для нашего «Малого солнца» дорогу домой. Подержи, — он снял рубашку и протянул ее мне. — Не потеряй, она мне еще пригодится.

Марк дотронулся до перстня на мизинце — и в тот же миг его кости хрустнули, мех прорвался сквозь кожу. Он обернулся огромным волком и склонил к моим ногам голову, помогая взобраться на холку. Я запустила пальцы в густую шерсть на его загривке, запрыгнула на спину и устроилась поудобнее.

***

Через несколько часов мы оказались на знакомой опушке с почерневшим кострищем в центре — там, где повстречали Спиридона. Поляна лежала на краю деревни, отделенная от домов узкой полоской выгона. Я спрыгнула на землю. Прежде чем войти в ворота, мы обошли место, где остановился вагон-призрак. Как я и предполагала: ни рельсов, ни насыпи, только поросшая папоротником канава. Марк долго изучал землю, кусты, прислушивался к звукам. Его волчья морда была непроницаема, но я ощутила, как напряглись звериные мышцы. Видимо, он учуял что-то опасное и уткнулся холодным носом в мою ладонь, словно успокаивая. Я же изо всех сил пыталась найти кулон с Василием, лелея надежду, что жук потерялся именно здесь, а не в университете. Осмотрела каждую травинку, веточку, призывая жука по имени, но медальона не было. Неужели потеряла друга навсегда? Слезы навернулись на глаза, захотелось разреветься. Марк увидел мое состояние, обернулся человеком и взял меня за руку.

— Он найдется. Обязательно. Такие, как Василий не теряются. Может, жук специально улизнул, чтобы потом обрадовать своим внезапным появлением. Ты же знаешь его, болтливый хитрец.

Деревня встретила нас лаем собак и любопытными, настороженными взорами из-за плетней. Мужчины в широких штанах и грубых косоворотках, подпоясанные веревками, чинили телегу. Женщины в холщовых сорочках, сгорбленные под тяжестью коромысел, провожали нас взглядами исподлобья. В их глазах читалась усталость, покорность и недоверие к чужакам.

Я с интересом рассматривала бревенчатые избы с маленькими, словно прищуренными волоковыми окошками, покрытыми тесом или соломой. Между ними ютились амбары. Воздух пах дымом и навозом.

Марк окликнул пробегавшего мимо парнишку в рваной рубахе и лаптях.

— Где сыскать старца Спиридона?

Мальчишка замер, широко распахнул глаза и молча указал на крайнюю избу с резным коньком на крыше.

Спиридон стоял на пороге. На лице — странное выражение радости и тревоги.

— Не чаял видеть вас снова, госпожа, — поклонился он мне, а потом вопросительно взглянул на Марка.

— Накорми ее, прошу, — тихо сказал Велозаров и снова принюхался, будто изучая обстановку. — А нам с тобой потолковать надо.

Мужчины скрылись в темноте сеней, а я осталась в небольшой комнате. Тут же появились две женщины, усадили меня за стол, поставили миску с мутной похлебкой и дали ломоть свежего черного хлеба. Я действительно проголодалась. В животе заурчало. Я накинулась на еду, успевая, однако, озираться по сторонам и прислушиваться к мужским голосам за стеной. Закончив трапезу, прошлась по комнате, заглянула в сундук около печки и вышла на улицу. У плетня на припеке возились ребятишки. Двое мальчуганов гоняли палкой обруч, а девочка лет пяти качала на руках тряпичную куклу. Дети были худые, с большими глазами, но резвые и крикливые. Я засмотрелась на них, вспомнила наше с Катей детство, улыбнулась и не заметила, как ладонь сама потянулась к животу. Неужели и у меня будет такое маленькое родное чудо?

Ко мне подошла девушка в сером фартуке и белой рубахе.

— Аль дивуешься, боярышня, на нашу мелкоту? — с любопытством спросила она. — Шумны они, словно галчата.

— Они прекрасны, — улыбнулась я.

— Звать меня Олёнкой. Я по белью на пруд сбираюсь. Одной скучно тащиться. Пойдем, аль нет?

— А далеко пруд?

— Не, вон там, за околицей!

Я оглянулась на избу, где Велозаров разговаривал со Спиридоном. На секунду во мне зашевелились сомнения. Марк бы не одобрил. Он бы нахмурился, взял за руку и тихо сказал: «Ты куда?» Но любопытство заставило сделать шаг вперед. Ничего же страшного не случится. Всего лишь до пруда и обратно. Я согласно кивнула.

Олёнка взяла огромный короб, набитый бельем, и мы пошли по тропе, убегавшей к пруду. Моя новая знакомая двигалась легко, словно плыла по земле. Ее плечи были расправлены; быстрый, любопытный взгляд то и дело скользил по мне.

— У вас тут тихо, — прервала я молчание.

— Тихо-то тихо, — вздохнула она, — да сердце не на месте. Слыхала, в городе опять мор идет, — Олёнка таинственно понизила голос. — В лесу то волк завоет не по-волчьи, то словно стон какой. Старики глаголют, не к добру это. Земля чует смуту… — она замолчала, а потом продолжила: — А ты, боярышня, ох какая красная девица. Сразу видно — нездешняя. Словно из иного мира свалилася. Из тьмы лесной али из светлицы небесной.

Я смутилась от неожиданного комплимента.

— Почему же из иного?

— А вон почём, — Олёнка ткнула пальцем в мою голову. — Коса-то у тебя до пояса, да какая! Белая, словно зимний снег. Таковых и не видывано. Да и очи... — она прищурилась, изучая мое лицо. — Слишком ясные, голубые-голубые, будто озеро в погожий день. У простых девок таких не бывает. И уста... ровные, словно жемчугом усеяны. Не сыскать этаких средь наших, — она покачала головой, и в голосе зазвучало почтительное недоумение: — Может, ты царевна какая заколдованная? Ножки-то видны из-под подола — прямые, лебединые, загляденье. Не работница ты.

Что говорить? Меня так и не научили отвечать на комплименты.

— Просто из далеких мест пришла, там все такие, — пробормотала я, глядя на свои действительно слишком чистые для крестьянского быта руки, и спрятала их за спину.

Олёнка кивнула, как будто услышала что-то очень мудрое и подтвердившее ее догадки.

— Из далеких... оно и видно. Пойдем, красна девица, а то белье не выполощем.

Мы вышли на мелководный пруд. Олёна ловко скинула лапти, зашла в воду по щиколотку и, достав белье, начала с силой бить им о плоский камень. Я попыталась повторить, но мои потуги выглядели забавными по сравнению с ее уверенными движениями.

— Ничего, научишься, — звонко засмеялась она. — Всякому делу наука нужна.

Я смотрела, как Олёнка проворно управляется с тяжелым, мокрым холстом, глядела на блестящие капельки пота, стекающие по ее лицу, и не переставала удивляться превратностям судьбы. Разве могла когда-нибудь подумать, что увижу всё это воочию?!

Вода в пруду была темной, почти черной, и отражала небо. Неожиданно одна из рубах выскользнула из рук Олёны и неестественно быстро пошла ко дну, увлекая за собой шлейф пузырей. Я инстинктивно шагнула вперед, хотела ухватиться за уплывающую ткань, но рубахи и след простыл.

Внезапно по воде пробежала рябь — не от ветра, а словно изнутри. Темнота в глубине сгустилась, закрутилась воронкой. На миг показалось, будто я смотрю не в пруд, а в бездонный колодец, ведущий в пустоту. И из этой пустоты медленно проступило ярко-белое безжизненное лицо Харги — короля духов-абасов. Именно его я победила три года назад, но тогда он виделся мне воплощенным ужасом. Его взгляд, казалось, был способен убить на месте. А сейчас… сейчас он смотрел иначе. Его единственный большой чернильный глаз пристально и не моргая уставился на меня, медленно приближаясь. Во взоре отсутствовала прежняя ярость — теперь в нем жило холодное любопытство, с каким ученый разглядывает редкий экземпляр. Огромные, причудливо изогнутые рога на голове Харги зашевелились, истончились и превратились в узкие, похожие на щупальца веревки. Они потянулись из глубины прямо к поверхности, к моим ногам.

Глава 8

— Милана! — панический и резкий крик заставил вздрогнуть и отпрянуть от воды. Я рванулась назад, под ногами поплыла глина. Руки Марка поймали меня и прижали к его груди. Он был бледен, дыхание сбилось от быстрого бега. — Я же просил никуда из дома не выходить! — прошипел он голосом, наполненным животным страхом. Пальцы пробежались по моему телу, проверяя, цела ли я.

«Это был не Харги, а галлюцинация, — утешал внутренний голос. — Усталость. Отражение облака. Ты испугалась мокрой рубахи, и мозг дорисовал знакомый кошмар. Логично, разумно и совсем нестрашно. Перекошенное от ужаса лицо Марка, выступившая испарина на его лбу — вот что по-настоящему страшно. И виновата в этом ты сама».

— Всего лишь помогла корзинку донести, — пытаясь успокоить любимого, я натянула на губы беспечную улыбку и всколыхнула ему челку. — У, как бежал, будто на пожар опаздывал!

В доме Спиридона пахло печным дымом — ароматом, который должен ободрять, но сейчас лишь подчеркивал гнетущую атмосферу. Марк закрыл дверь — щелчок засова прозвучал слишком громко. Велозаров повернулся, и моя старательно наигранная улыбка разбилась о суровую стену его взгляда.

— Милана, — голос был тихим, ровным и оттого пугал сильнее крика. — Ответь честно. Тебе когда-нибудь, хоть один разочек, удавалось быть послушной? Не по прихоти, а потому, что тебя попросили?

Он сделал шаг, приближаясь. Напряжение в его теле усилилось.

— Если я сейчас встану на колени, — его слова звучали отчетливо, вызывая во мне прилив стыда за свою беспечность, — и буду умолять тебя никуда не ходить, пока меня нет… Ты постараешься? Хотя бы постараешься?

Он не кричал. Кричала тревога в его глазах — которая бывает у зверя, потерявшего из виду детеныша.

— Да, — выдохнула я и затеребила подол платья, — обещаю. Буду послушной. Теперь всё, что скажешь, — закон. Ну Марк…

Я глупо улыбнулась, попыталась прижаться к нему, смягчить его волнение. Найти хоть каплю привычного тепла в этой ледяной серьезности. В конце концов, ничего не случилось. К тому же я не маленькая, во мне осталась сила Хранителя, если что — смогу постоять за себя. Правда, с утра я чувствовала непривычную слабость…

Марк мягко отстранил меня, держа за плечи.

— Мне нужно в Москву, — он внимательно посмотрел, будто проверяя, доходит ли до меня смысл его слов. — Взять тебя с собой не могу. Не проси. Это не обсуждается.

Он поднял руку, чтобы остановить готовый сорваться с моих губ протест.

— На карте символы, которых старик не знает. Нужен человек, способный помочь. Если пойдешь со мной, мои руки окажутся связаны, буду всегда оглядываться на тебя. Я вернусь… максимум через день. Тут безопаснее. Спиридон… вся деревня за тобой присмотрит.

Марк бережно обхватил мое лицо ладонями и заглянул в глаза.

— А теперь обещай, что не подойдешь к пруду ближе чем на сто шагов. Упаси Бог пройтись по лесу! Сядешь на завалинке, вон на той, — он кивнул в окно, — и начнешь... вышивать, что ли. Или облака считать. Дышать этим благостным воздухом. Больше ничего. Никуда. Обещай мне это. Пожалуйста.

Что я могла поделать? Он не дал мне и шанса возразить. Если так ему будет спокойней, пусть идет один. Марк умен, опытен, а главное — его страх сейчас такой острый, что невозможно ослушаться. Я нехотя кивнула:

— Ладно.

Велозаров крепко обнял меня, прижался губами к моей макушке и, не оглядываясь, вышел из дома.

Конечно, я понимала, что нужно сидеть тихо. Да и к пруду идти не хотелось. Интересно, почему в воде привиделся Харги? Надо было Марку все-таки рассказать.

Я подошла к столу, машинально поправила скатерть, переставила тяжелую кружку, которую Марк отодвинул к краю. Пальцы дрогнули, когда коснулась трещины на деревянном блюде. Обещала ничего не трогать — значит, не трогаю. Села на лавку, сложила руки на коленях и заставила себя выпрямить спину. В груди всё еще клокотала неприятная смесь покорности, беспокойства и чего-то невысказанного. А где-то на самом дне, под всеми разумными доводами, шевелилась простая, детская мысль: «Мне без Марка страшно…»

***

Утро выдалось тяжелым, в теле ощущалась непривычная вялость, но раскисать нельзя. Боярыня сказала, что сила во мне есть. Значит, я должна быть готова.

Взгляд упал на окно. Марк велел сидеть на завалинке и вышивать. Вышивать я, конечно, не стану — иголку в руках толком не держала, но воздухом подышать и за округой присмотреть можно. Если где-то мелькнет силуэт Азалии или покажется что-то подозрительное, я замечу первой. И тогда не буду беспомощной девочкой, смогу постоять за себя.

— Госпожа, — тихо сказал Спиридон. Я не заметила, как он вошел в дом. — Не гневайся, но одежда твоя... постыдная. Вон все ноги напоказ. Негоже боярышне. Племянница тебя в горницу проведет, переоденешься.

Вскоре в дверь постучали, и появилась Олёнка с доброй, смешливой улыбкой и охапкой одежды в руках.

— Не тужи, — звонко произнесла она. — Мужик твой дело знает. А мы тебя приоденем, всё как подобает.

Она повела меня в соседнюю комнату. Облачение началось с льняной рубахи до пят — что-то вроде очень просторной и длинной ночнушки с широкими рукавами, которые у запястья стягивались шнурком. Ткань была приятной, хоть и не очень гладкой. Она пахла сухой травой. Поверх на меня натянули платье-сарафан ярко-красного цвета с расшитым черными и золотистыми нитками подолом. Образ завершила широкая шелковая лента на голове, концы которой Олёнка бережно опустила на мои плечи.

— Ну вот, — с удовлетворением протянула она, окидывая меня взглядом. — Теперь ты наша. Настоящая боярышня.

Новая одежда диктовала свои правила. Тяжелый подол немного стеснял шаг, а складки сукна непривычно и плотно облегали бедра. Сделать широкий взмах рукой или побежать уже не получится — только плавное скольжение. Я попробовала повести плечами, воображая царевну-лебедя — сарафан отозвался легким шелестом. Тело, привыкшее к джинсам и свободе движений, теперь было закутано, запечатано в эту странную, величественную форму.

Когда я вышла в общую комнату, Спиридон одобрительно кивнул. Видимо, теперь я выглядела «правильно».

Я села на лавку, подобрав ноги и, как и велел Марк, уставилась в окошко на деревенскую улицу. Сидела и изо всех сил старалась не думать ни о призраке в воде, ни об отъезде Велозарова, ни о том, что внутри меня развивается существо, не похожее ни на одно живое создание во Вселенной.

Глава 9

Всё следующее утро я слонялась по деревне, ответственно выполняя обещание: радовалась чистому воздуху, любовалась облаками, похожими на ватные острова… Следила, как солнечные зайчики играют на бревенчатых стенах, как воробьи купаются в пыли на улице. Как мужики, доделав телегу и прикрепив ее к лошади, катают громких, визжащих от восторга ребятишек…

Казалось, я наблюдаю за миром через толстое, слегка мутное стекло. Все звуки были приглушенными, краски — чуть блеклыми. В мыслях ворошились вопросы и волнение.

Интересно, что делает сейчас Велозаров? Я старалась отгонять тревогу: Марк сильный. Несмотря на то, что в его характере исчезла воинственность и жестокость, во мне жила уверенность: ничего не случится. Он вернется. Он обещал. А я? А мы?

Мысль острой щепкой вонзилась в сознание. Рука сама потянулась к животу…

Я боялась. Боялась беременности. Всю ночь в голове роились мысли: что растет внутри меня? Кто там? Человеческий ребенок? Волчонок? Или нечто третье, неизвестное? Как он будет выглядеть? Смогу ли его выносить? Что, если силы Тайги, которые, возможно, до сих пор во мне, отторгнут его? Или, наоборот, поглотят?

А роды… Вдруг что-то пойдет не так? Если мы застрянем здесь навсегда, ребенку придется появиться на свет в чужом времени — без будущего, без дома… Что тогда?

Надо вернуться. Ох, как надо! Только в своем мире, своей Тайге я смогу быть в безопасности. Лишь там, возможно, найдутся ответы.

«Катя!» — мысль о сестре пронзила новой болью. Она опять волнуется из-за моего исчезновения… И как жаль, что Василий потерялся! Мой любимый, надежный и верный друг неизвестно где. Его практичный, вечно недовольный голосок сейчас бы ох как пригодился. Он бы что-нибудь пробурчал, посоветовал, успокоил своим уверенным «не дергайся, всё образуется». Неужели больше не увижу его? Вася…

Я ощутила щемящее чувство в груди — тоскливое и беспомощное. Комок подкатил к горлу. Захотелось плакать. Рыдать от страха за ребенка, от тоски по дому, от боли за сестру, от потери друга. Я закрыла глаза. Где-то заливисто лаяла собака. Жизнь здесь текла простая и понятная. А моя — зависла в неопределенности, как тот паук в паутине, качающейся между прошлым и будущим, между ужасом и надеждой.

— Эй, невеста морская, хватит туманы пускать! — прозвенела за спиной Олёнка. — Иди сюда, поможешь.

Она предложила месить тесто для хлеба. Я вкладывала в этот процесс тревогу так рьяно, что руки заболели от непривычного усилия. Тесто будто превратилось в моего мысленного врага — плотного, вязкого но требующего смирения. Каждый удар ладонью, каждый шлепок о дно квашни[1] — попытка выдавить из себя страх и замесить его в мучную массу.

Потом Олёнка разложила передо мной лоскут небеленого холста и коробочку с нитками. Показала затейливые узоры. Это была своего рода магия, которую я не знала раньше — домашняя, кропотливая, требующая терпения.

— Вот ромб — поле, — палец Олёнки двигался по контуру ткани, — а по углам — крестики-зернышки. Чтобы земля родила. А здесь, — волна-вода. Чтобы дожди пришли вовремя.

Я взяла пяльцы и иглу. Сначала выходило коряво: нитка путалась, стежки ложились неровно. Я кусала губы, распускала и начинала снова. Моей тревоге приходилось смиряться, превращаться в размеренное движение — вверх-вниз. Я вышивала, как молилась. Каждый новый крестик — будто заклинание: «Пусть с Марком всё будет хорошо. С ребенком — всё отлично. Скоро мы вернемся домой…»

После обеда я вышла во двор. К моим ногам подкатился деревянный кубарь[2]. Маленький мальчишка поднял голову, преданно посмотрел в глаза и протянул свою игрушку. Его беззубая улыбка и заливистый смех тоже отвлекли от гнетущего предчувствия беды. Я села на завалинку и стала катать мяч.

Позже, когда солнце начало клониться к лесу, я забралась на сеновал. Оттуда хорошо просматривалась дорога. Та самая, по которой завтра вернется Марк.

День прошел — и слава богу. Пора возвращаться к Спиридону и укладываться спать.

Всё случилось на закате. Собаки залились истеричным лаем, затем раздались крики. Я бросилась к окну. Через мгновение Спиридон ворвался в комнату:

— Лезай в сундук! — скомандовал он громким шепотом. — Живо!

— Что случилось? Кто там?

— Лихие люди! Стёпка Кривой! — старик держал открытой крышку короба, его глаза суетливо бегали по мебели. — Слух прошел, что в деревне диковинная боярышня поселилась. Шныряют, спрашивают про чужую девку, про тебя, видать! Лезай, пока не усмотрели!

Времени на возражение не было. Я машинально задвинула гребень глубже в волосы и заскочила в короб.

Тьма ослепила глаза… Кромешная темень, спертый воздух и приглушенные уличные крики.

«Сиди тихо. Сиди, кому сказала!» — мысленно приказывала я себе, когда руки порывались открыть крышку сундука.

Еще чего! Хранитель я или нет, в конце концов?! Пусть я утратила огненную мощь, но мои кулаки помнят тренировки! Я выбралась из укрытия и кинулась к окну.

Там шныряли люди. Не призраки, не духи, а самые настоящие разбойники, одетые в пестрое тряпье: рваные зипуны, потертые кафтаны. У одного в руках сверкала сабля, у другого — окровавленный кол. Они вламывались в избы, вышвыривали на улицу узелки с добром, кричали на женщин, требуя припрятанное…

Крестьянка выбежала из соседнего дома с оглушительным визгом, когда один из лихих выкинул на улицу ее сундук. Этот крик будто сорвал какую-то пелену. Деревенские мужики, до этого стоявшие в оцепенении, зароптали. Кто-то бросился за косами и вилами.

Первым кинулся на обидчика парень лет шестнадцати. Он ударил разбойника в спину древком от вил. Тот, охнув, развернулся и ответил парню обухом топора по голове. Кровь… живая алая человеческая кровь брызнула на пыльную землю. От этого зрелища желудок сжался в тугой узел.

Начался ад. Крики, звон железа, предсмертные хрипы. Я видела, как наш сосед, мужчина лет шестидесяти, проткнул косой горло одному из нападавших, но тут же сам получил удар ножом в спину. Воздух гудел от боли и ярости.

Вдруг двое громил вытащили на улицу Олёнку. Она отбивалась, царапалась, но рыжий детина с веснушчатым лицом занес над ней кулак.

Теперь я не думала — рванула во двор, подбежала сзади и изо всех сил саданула рыжего по уху. Удар вышел звонкий, неожиданный. Разбойник ахнул, отшатнулся. Я тут же толкнула второго — того, что держал Олёнку. Он поскользнулся и тяжело рухнул на землю.

Получилось! Но эйфория длилась недолго. Тень упала сбоку, и я обернулась. Передо мной стоял высокий мужчина — сухощавый, в темном богатом кафтане, подпоясанном широким ремнем с серебряной пряжкой. Лицо не грубое — усталое, с холодными пронзительными глазами. Он смотрел на меня не с гневом, а с нескрываемым, жгучим любопытством. В его глазах вспыхивал какой-то странный огонек. Мужчина медленно подошел, оттеснил рыжего и встал передо мной.

— Ну и диковинка, — произнес он тихо, без насмешки, почти с восхищением. — Откуда здесь такая госпожа-воительница завелась?

Он сделал шаг вперед. Я инстинктивно встала в позу, которой меня учил Кайл: «левая нога впереди, опираешься о пол всей подошвой…» Разбойник усмехнулся.

— И этому обучена? И впрямь — пава невиданная.

Я сосредоточилась, пытаясь высечь из себя искры былых сверхспособностей, вызвать хотя бы порыв ветра — увы, природа совсем не слушалась меня. Да и сила исчезла. Еще неделю назад от моего удара бандиты валялись бы в нокауте, разметанные по земле, а сейчас они поднялись и стояли возле долговязого, отряхиваясь и ощупывая ушибленные места. Я медленно отступила на шаг, стараясь держать дистанцию. Пальцы дрожали то ли от напряжения, то ли от бессилия. Я снова вскинула руку, попробовала представить, как воздух сгущается передо мной в плотную стену, но перед глазами лишь слегка помутнело, и больше ничего. Могущество исчезло. Совсем.

Долговязый сделал вид, что тянется ко мне, будто хочет коснуться щеки. Я рванулась, чтобы отбить ладонь, но его вторая рука схватила меня за запястье, провернула его за спину и лишила возможности двигаться. Боль пронзила плечо, заставив вскрикнуть.

— Не бойсь, не трону, — его губы почти коснулись моего виска. — Только поглядеть хочу. Таких еще не видывал. Ну и глазища!

Удерживая с изощренной жестокостью, которая причиняла боль, он подвел меня к своему коню и вскинул в седло. Я полетела животом на жесткую кожу, ребра врезались в луку, дыхание перехватило. Пальцы вцепились в гриву.

Перед тем как самому запрыгнуть, разбойник наклонился к моему уху:

— Звать меня Степан, — сказал он, завороженно посмотрел в лицо и провел языком по моей щеке. В его глазах был не интерес — там царила одержимость. Разбойник засморкался и нервно закашлялся, — А ты мой клад теперь!

Степан гаркнул что-то своим, и мы рванули с места, оставив позади дым, крики, запах смерти.

Гребень в волосах болезненно впился в висок, будто пытаясь удержать меня здесь. Но было уже поздно.

— Марк! — крикнула я, задыхаясь от пыли и собственного бессилия…

[1] Кадка для теста.

[2] Детская игрушка, разновидность волчка.

Глава 10. Марк

Я метался по старым московским улицам, заглядывал в душные кабаки, приставал к торговцам в лавках, тыкал им в лицо кожаным свитком:

— Гора! Где эта гора, похожая на спящего зверя?

Мне показывали на юг, на север, клялись, что видели подобное во сне. Одни крестились, другие плевались, третьи звали стражу. Боярыню Морозову уже упекли в подземелье. Мысль штурмовать царскую тюрьму сверлила мозг — отчаянный, безумный план. Но что еще оставалось? Ночью пойду в острог, она должна дать все ответы.

Солнце убежало за горизонт. Стоя посреди темной площади, я собирал мысли в кучу и вдруг почувствовал тонкий, ледяной укол где-то под сердцем. Не боль… зов. Ее зов. И тот же страх, что уловил в ее голосе, когда она увидела Азалию в окне аудитории.

Милана!

Вся моя сущность, каждое волокно оборотня взревело. Я замер, вслушиваясь в тишину инстинктов. Все кусочки пазла, отрывочные догадки сложились в ужасающую картину.

Михайлов. Предатель из моей стаи. Я хотел сразу его убить, но смалодушничал… Он сбежал к абасам за месяц до нашего отлета в Москву. Я знал, но отгонял от себя эту угрозу, был занят Миланой, нашей новой жизнью. Глупец. Я недооценил Харги: король абасов не простил ей своего поражения. Дождался, когда Милана лишится могущества. Моя девочка успела окружить Тайгу защитным заклятьем, но сама потеряла всесилие. Михайлов рассказал Харги, что она уязвима…

Вагон и место у деревни воняли Харги. Он умеет воплощаться, наводить страхи. Абасы ходили рядом всё это время. Они использовали оболочку Азалии как наживку, как проводника, чтобы заманить нас во временную ловушку, а я был отвлечен, ослеплен заботой и любовью.

Какой же я глупец! Деревня небольшая. Мужиков немного. Против магии абасов они бессильны.

Зря я оставил ее. Зря!

Мысль ударила с такой силой, что у меня сдавило грудь. На миг показалось, что я вдохнул запах дыма и пыли — едкий, чужой. Это был не московский запах. Незнакомый, страшный… Сердце сперва замерло, а потом заколотилось с болезненной частотой.

Я побежал. Острая паника вцепилась в горло. Внутренности сжались в комок. Мозг выкрикивал одну-единственную команду:

«Скорее! Волком, обернуться волком!»

Я сбивал прохожих, не обращал внимания на вопли. Летел к заставе. За город — к единственному месту, которое теперь имело самое важное значение.

Смрад ударил в ноздри раньше, чем глаза увидели беду. Не просто запах гари, а сладковатый, приторный дух горелого дерева и жареного мяса. Сердце оборвалось еще до того, как разум успел сделать выводы. Я сиганул с тропы, прорываясь сквозь кусты.

Перед глазами открылась панорама ада.

Деревни почти не было. Обугленные срубы торчали из земли. Над некоторыми поднимался ленивый дымок. Тишина. Такая оглушительная, что в ушах зазвенело. Ни мычания коров, ни детского плача, ни скрипа дверей. Только треск остывающих углей.

— Нет...

Я обернулся человеком и бросился к месту, где стояла изба Спиридона.

— Милана!

Горло почти разорвалось от крика. Я влетел на еще горячее пепелище, разбрасывая ногами головешки — ничего! Только зола и обгоревшие кости какого-то животного. Животного ли? Холодная и липкая паника сдавила глотку. Я метнулся к остаткам соседней избы, потом к другой. Повсюду — следы грабежа и насилия. И тишина…

Вдруг — шорох. Из-за покосившейся бани выползла знакомая фигура. Спиридон. Он был страшен: лицо в синяках, одежда порвана, в руке — окровавленный костыль. Старик смотрел с такой вселенской скорбью, что у меня подкосились ноги.

— Где она? — проскрежетал я, подбежал к нему и схватил за хилые плечи. Пальцы впились в суставы так, что он застонал. — Где Милана?! Жива?!

— Жива, барин. Жива. Наверное… — прошептал он. — Прости… старик окаянный не уберег.

Звук, который вырвался из моей груди, не был ни криком, ни ревом. Это был вопль зверя, у которого выдрали сердце. Я рухнул на колени, вдавливая кулаки в горячую золу. Весь мир сузился до боли, острой и физической, будто меня самого живьем поджарили на этом пепелище.

Спиридон, пошатываясь, опустился рядом. Его рука легла мне на спину, но я ее не чувствовал.

— Лихие люди… шайка Степана Кривого… на закате нагрянули, — старик говорил прерывисто, задыхаясь. — Мы отбивались как могли. Милана… она за Олёнку вступилась… да как пойдет их бить! Не девка, а матерый волк в ней проснулся! Двоих с ног свалила…

Гордость за нее, дикая и неуместная, на секунду прогнала боль. Моя девочка. Моя воительница.

— Атаман… Степан… он ее хитростью скрутил… — Спиридон сглотнул слезы. — Сказал: «Ты мой клад теперь». И увез… Силой увез…

Старик замолчал, собираясь с духом, чтобы выговорить самое важное:

— Мне известно, где у них логово… в старых каменоломнях. За рекой Смородиной, в Чертовом овраге. День пути отсюда.

Я поднял голову. Глаза застилала кровавая пелена. Боль ушла. Ее место заняло нечто другое — холодная, абсолютная, безраздельная ярость.

— Чертов овраг, — повторил я голосом чужим и низким, полным обещания смерти. — Степан Кривой.

Мир вокруг снова обрел резкость, но краски исчезли. Всё стало черно-белым. Теперь моя цель — охота.

Старик пытался что-то сказать, объяснить, но я остановил его раскаяния:

— Вины твоей нет. Есть моя работа.

Я развернулся и пошел прочь от пепелища. Шел быстрым, неумолимым шагом хищника, взявшего след. Они думали, что украли женщину. Они ошибались. Они разбудили зверя. И теперь этому зверю предстояло навестить их логово, забрать свое. И я не был уверен, что остановлюсь на спасении. Запах крови в воздухе уже манил меня.

Я не бежал. Бег — для тех, кто спешит. Каждый шаг отдавался в висках ровным, мертвым стуком. Лес вокруг затих, почуял угрозу, мое звериное бешенство.

Дорога не нужна. Я шел на запах страха, боли и человеческого пота, который висел над тропой, уводящей от деревни. Он был густым, еще свежим. Они даже не пытались скрыть следы. Наглость. Глупость.

Я нашел первого из них еще до наступления утра. Отставший — мужик с перевязанной головой — сидел на пне и курил самокрутку. Услышал мой шаг, обернулся.

— Ты чей? — буркнул он, хватаясь за топор.

Я не ответил. Он замахнулся медленно, так медленно, что я успел бы пересчитать его гнилые зубы. Поймав его руку, сломал запястье. Хруст кости был сухим, как щелчок затвора. Прежде чем гнида успел вскрикнуть, я пригнул его к земле и, глядя в полные ужаса глаза, спросил тихо, почти ласково:

— Степан. Милана. Где?

Он что-то промычал, захлебываясь кровью. Бесполезно. Я принюхался. Его страх был смердящим, но под ним улавливался слабый, едва уловимый шлейф жасмина и… новая нота, чужая и бесконечно родная. Терпкая, нежная… Не аромат, а вибрация жизни, растущей в утробе Миланы. Наш ребенок.

Зверь внутри меня взвыл и стиснул челюсти.

— В каменоломнях? — уточнил я.

Он судорожно кивнул. Информация получена. Он стал не нужен. Его череп хрустнул в моей ладони вторым щелчком.

Теперь я знал направление. И знал ее состояние. Жива, напугана, но с ней всё в порядке. Пока в порядке.

Не рассвело, но это не имело значения. Лес для меня всегда прозрачен. Я вышел к реке. Темная, холодная вода. На другом берегу — отвесная скала, испещренная черными дырами пещер. Логово.

Оттуда доносились звуки. Хриплый смех, пьяные возгласы. И сквозь этот шум мое ухо выхватило самое важное — ее сердцебиение. Учащенное, но ровное, сильное.

Они сидели у костра у входа в главную пещеру. Двадцать человек. Я видел грубые, довольные лица в отблесках пламени. И тогда я перестал сдерживаться — вышел из кустов к свету огня. На секунду воцарилась тишина.

— Я пришел за женой, — мой голос не был человеческим. Это был рык, идущий из самой глотки.

Первый, кто бросился на меня с ножом, даже не успел понять, что произошло. Я не уворачивался. Поймал его руку, выкрутил и воткнул нож в горло. Теплая кровь брызнула мне в лицо. Это только начало.

Поднялась суматоха. Крики. Звон стали. Костер опрокинулся и осветил землю тлеющими углями.

Они были обычными людьми — медленными, хрупкими. Я ломал их кости, рвал плоть, и с каждым падающим телом вспыхивала мысль: еще на один шаг ближе к ней.

Я не чувствовал ударов. Не чувствовал ничего, кроме главной потребности — добраться до пещеры.

Последним на пути оказался огромный детина с секирой. Он замахнулся, и в этот момент из глубины пещеры донесся ее крик:

— Марк!

Это всё, что мне было нужно. Я рванул вперед, схватил руку с оружием и сломал ее, как ветку багульника. Вопль бандита слился с хрустом кости — третий щелчок. Отшвырнув гиганта в сторону, я шагнул в темноту.

— Милана! — в голосе снова появилась человеческая нота отчаяния.

Из темноты послышалось сдавленное:

— Не подходи!

Я ринулся на звук, отшвырнул в сторону тяжелую кожаную завесу и увидел ее — в балахоне, с растрепанными волосами. Отважная и собранная, моя любимая. Она сжимала в руке заостренный обломок кости, направленный в грудь долговязому уроду. Вероятно, это и был Степан. Он стоял лицом к Милане, ладони подняты в умиротворяющем жесте.

Услышав звук шагов, главарь шайки медленно обернулся.

— Кто… — начал он.

Я не дал ему договорить. Всего один шаг — и мои пальцы сомкнулись у него на горле. Я поднял Кривого и прижал к скале. Ноги атамана беспомощно забились в воздухе.

— Ты, — прошипел я, глядя в его посиневшее лицо. — Ты посмел прикоснуться к той, которая принадлежит мне.

Из груди Степана вырвался хрип.

— Она… не твоя… Она… не для смертных…

Я сжал пальцы. Хрящ хрустнул, тело обмякло, я бросил его на пол.

И только тогда обернулся к ней. Любимая опустила свое импровизированное оружие и посмотрела на меня — жалобно и благодарно.

— Марк, — всхлипнула она.

Я подбежал, и дрожь, которую сдерживал всё это время, наконец прорвалась наружу. Упал перед ней на колени, прижался к животу. Мое сердце. Мой мир. Проклятье и спасение.

Она уронила обломок кости и запустила пальцы в мои волосы.

— Ты пришел… я знала… я так испугалась… — с дрожью в голосе всхлипнула она.

Я поднял на нее глаза.

— Родная, я всегда приду. Всегда.

— Марк? — жалобно протянула Милана и поцеловала мою макушку.

— Да, родная…

— Я хочу селедку с копчеными огурцами… или квашеную капусту.

Глава 11

Я гладила голову Марка, дрожа от выброса адреналина. Запах крови и дыма, страх смерти и спасение… Горло сжал внезапный спазм. Воздух сгустился, отчего в животе заурчало. Я сглотнула, пытаясь подавить тошноту, но это лишь усилило противный медный привкус.

— Я хочу селедку с копчеными огурцами… или квашеную капусту.

Мой желудок, словно отдельное капризное существо, потребовал чего-то кислого и соленого, немыслимого.

Марк замер. Его плечи перестали вздрагивать. Он поднял голову, и я увидела в глазах полную растерянность. Велозаров готов был сокрушить любое оружие, разорвать всякого врага, но эта просьба, казалось, поставила его в тупик.

— Ч-чего? — хрипло выдохнул он.

— Не знаю, — честно сказала я, чувствуя, как по щекам покатились слезы — то ли ужаса, то ли гормонального всплеска. — Просто… очень хочу квашеную капусту.

Марк смотрел на меня так, будто сканировал на предмет ранений или помешательства. Видимо, проверял, не в бреду ли, не сошла ли с ума от пережитого. Затем медленно, очень медленно поднялся с колен, не забывая ощупывать мою кожу. Его липкая от крови ладонь осторожно коснулась щеки.

— Капусту, — повторил он, как заклинание. — Хорошо. Сейчас… поищу.

Он огляделся, словно в пещере разбойников мог стоять бочонок с соленьями. Это было так нелепо и трогательно, что ком в горле рассосался, уступая место смеху. Или рыданиям? Я уже и сама не понимала.

— Не сейчас, глупый, — всхлипнула я, обнимая его. — Позже. Просто запомни.

Он снова кивнул, всё еще ошарашенный, подхватил меня на руки и крепко прижал к себе. Выходя из пещеры, поднял кожаный мешочек с монетами и сунул его в брюки.

Картина, открывшаяся снаружи, заставила вздрогнуть. В свете яркого солнца глаза сощурились, а когда привыкли… Повсюду валялись изувеченные тела. Марк осторожно перешагивал их, стараясь прятать от меня следы побоища.

— Любимая, закрой глаза, — попросил он. — Боюсь, тебе не понравится это искусство.

Марк нес меня несколько часов. Каждый шорох заставлял его вздрагивать, взгляд метался, выискивая угрозу. Это напряжение передавалось и мне, сжимало виски тугим обручем. Он не желал обращаться в волка, сказал, что хочет чувствовать меня возле груди.

Я в подробностях поведала историю похищения, а когда узнала, что дом Спиридона уцелел, как и другие избы, и все люди выжили, чуть не расплакалась от облегчения. Надо же! Мне показалось, что шайка Кривого и живого места не оставит от деревни, а они выжили… Или нет? Уж слишком поспешно Велозаров говорил об этом. Он лгал. Я поняла по напряжению в его пальцах, сжимавших мое тело. Не хотел расстраивать, когда мы и так на пределе. Сердце съежилось, но я сделала вид, что верю ему.

Солнце мелькало среди крон деревьев, когда заметила крошечную избушку, притулившуюся под сенью огромного дуба. Дымок из трубы говорил о жизни в этом глухом месте.

— Смотри, — прошептала я.

— Вижу, — сканируя избушку и чащобу, ответил Марк. — Рискованно. Мы не знаем, кто там.

— Давай зайдем? Я так устала…

Вдруг вдали показалась тень Азалии. Кожаный плащ и черные волосы контрастом выделили ее на фоне известняковой скалы. Волчица слегка махнула нам рукой и тут же исчезла.

— Это Азалия? — переполошилась я.

— Морок, — прошептал Велозаров себе под нос, но так, чтобы я услышала. — Настоящая тварь не стала бы манить. Она бы напала.

Я почувствовала, как по телу любимого пробежала судорога — тот самый рефлекс, предшествующий ярости и превращению в волка. Низкий рык закипел у него в груди. Марк сделал порывистое движение вперед, чтобы броситься за ней, но взгляд тут же метнулся к моему животу. Это длилось мгновение, но я увидела, как сомнения овладели им.

— Не сейчас, — хрипло выдохнул Марк и поставил меня на землю. — Потом разберусь, сначала твоя безопасность.

Он резко развернул меня спиной к призрачному видению, взял за руку и повел к избушке. Ударил кулаком в грубую древесину двери, и звук прокатился по лесу пушечным выстрелом.

Дверь открылась не сразу: сначала в щели мелькнул темный, изучающий нас глаз, потом на пороге возник мужчина. Невысокий, коренастый, в вытертой малице[1]. Лицо нестарое, но испещренное морщинами. Узкие глаза медленно обвели нас и на мгновение задержались на моей шее.

— Входите, — прохрипел голос. — В такое время в лесу шляются только духи да лихие люди. Девчонка на них не похожа, — мужчина посмотрел за наши спины, где недавно мелькнула фигура Азалии. — Тень манит. Не ходите на зов. Это всего лишь тень.

Мы вошли внутрь. Всего одна комната. В углу — деревянная кровать, застеленная звериными шкурами. На полках — связки трав, от которых пахло мятой. В центре красуется массивная печь-каменка. От нее веяло таким благодатным теплом, что я почувствовала, как дрожь в коленях начинает понемногу отступать.

Марк не расслаблялся. Он посадил меня на лавку у печи, а сам встал между мной и дверью, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к незнакомцу.

— Я Марк. Это моя Милана.

Мужчина кивнул, подошел к столу и налил из глиняного кувшина в три деревянные чашки что-то мутное.

— Еремей, — откликнулся он. — А ты непростой… Волк. По глазам видно. И по тому, как в дверь ломишься.

— Нас преследуют, — коротко бросил Марк, не отказываясь от чашки, но и не прикасаясь к ней.

— Преследуют не люди, — Еремей подул на жидкость и сделал глоток. — За вами тянется шлейф — холодный, чуждый. Тень с Севера.

— Ты знаешь о них? — в голосе Марка мелькнула надежда, которую он тут же попытался скрыть за суровостью.

— Слышал. Духи, что приходят с ветром. Охотятся за силой, — взгляд Еремея снова скользнул по мне, — за новой силой.

— Откуда вы это знаете? — недоуменно протянула я.

Он поставил чашку. Пронизывающий, глубокий взгляд медленно перешел с меня на Марка.

— Лес — не только деревья да животные, — начал он, — лес помнит. Камень помнит. Вода шепчет тем, кто ухо приложит. Я в этих чащобах… засиделся. Видел, как тени с Севера ходят. Не впервой. Охотятся они на силу волчью, на жизнь новую — что в утробе пускает корни. Ваш след пахнет страхом, а это для них — как дым костра для голодного зверя.

Марк насторожился, его поза стала еще жестче.

— Кто ты такой? Отшельник? Охотник?

Еремей усмехнулся, морщинки в уголках глаз углубились.

— Когда-то и тем и другим был. А ныне… сторож. Сторож троп и переправ. Знания коплю из тишины, из ветра, из снов, что лес шлет. Потому и ведаю.

Я устало опустила голову и уткнулась лбом в спину Марка. Он непроизвольно вздрогнул от прикосновения и тут же повернулся, чтобы обнять меня.

— У тебя капуста есть? — спросил Велозаров. Марк взял меня на руки и, аккуратно уложив на кровать, сел рядом.

Еремей не ответил. Убрал со стола чашки и начал раскладывать травы.

***

— Как себя чувствуешь? — любимый прикоснулся губами к моему лбу и внимательно посмотрел в глаза.

Мне не хотелось расстраивать Марка — ему и так досталось, поэтому я улыбнулась.

— Хорошо, только волнуюсь за ребенка… Вдруг с ним что-нибудь случилось?

— Ну что ты, солнышко? Уверен, с ним полный порядок. — Марк убрал спутанные волосы с моего лица и просиял лучезарной улыбкой. — Постарайся поспать хоть пару часиков.

— А Азалия?

— Наваждение, морок. Настоящая давно мертва. Не думай о ней. Тебе нельзя волноваться.

Марк начал шептать что-то успокаивающее, но я почти не слышала его. Завороженно уставилась на огонь в печи. Пламя лизало почерневшие поленья, и вдруг мой взгляд зацепился за небольшой комок серо-зеленого мха, торчащий из щели между кирпичами. Почему-то я не могла отвести от него глаз. Сначала это было просто любопытство, но с каждой секундой оно нарастало, превращаясь в навязчивую идею. В горле пересохло, а в животе зародилось странное, сосущее чувство. Желание — иррациональное, но всепоглощающее.

«Мне нужно его съесть — прямо сейчас. Иначе случится что-то ужасное». Мысль прозвучала в голове так же ясно, как если бы ее кто-то произнес вслух. Я безумно захотела этот мох. Его терпкий, землистый вкус стоял у меня во рту, хотя раньше я ничего подобного не пробовала.

Я посмотрела на Марка и перевела взгляд на Еремея.

— Я хочу тот мох, из печки.

Велозаров резко обернулся, его брови поползли вверх. На лице застыла смесь недоумения и тревоги. Он снова начал сканировать меня в поисках признаков болезни или раны.

— Родная? Ты в порядке?

Еремей же не удивился. Узкие глаза сверкнули странным блеском.

— «Малое солнце» требует красок, — произнес он. — Ему нужна сила земли, чтобы расти. Не мешай.

Отшельник достал из печи комок мха и бросил его в жестяную кружку. Потом налил воды из котла и протянул мне.

— Пей. Успокоит бурю внутри.

Я с жадностью прильнула к кружке. Настой был горьким, но с каждым глотком навязчивая идея стала отступать, сменяясь теплым спокойствием. Дрожь в руках утихла.

Марк наблюдал за мной, и я увидела, как его собственное напряжение начало спадать. Он снова поцеловал мой лоб и улыбнулся.

Еремей следил за нами, а потом перевел взгляд на торчащий из кармана брюк Марка уголок карты.

— Дальше идти хотите с этой картой? — спросил он.

— Ты знаешь, что на ней? — встрепенулся Марк и развернул свиток.

— Знаю, — коротко бросил Еремей. — Спящего быка знают все, кто с Севера. Но дорогу к нему помню только я.

— Тогда отведи нас. Мы хорошо заплатим.

Еремей долго молчал, будто взвешивал решение.

— Дорога туда не для слабых. Духи начнут противиться. Тень будет преследовать.

— Все равно пойдем. — решительно сказал Марк.

— Не торопись, волк. В дороге каждый шаг имеет цену. Долги — они как шрамы — остаются навсегда. Я помогу, но ты будешь мне должен.

— Э, нет, — засомневался Марк, — давай договоримся на берегу: жену с ребенком не проси, а остальное можешь забирать.

Мужчина смотрел на нас без злобы, без алчности. Он что-то прикидывал в уме, будто взвешивал на невидимых весах свой выбор.

Марк тоже думал, стиснув челюсти. Отдавать долги незнакомым, странным людям — игра в русскую рулетку. Но карта бесполезна без проводника. Альтернативы не было. Ненависть к вынужденному договору злила его. Я чувствовала, как скрежещут его зубы.

— Твою семью не попрошу, — успокоил отшельник, — лишь… право взглянуть на всходы, когда они окрепнут. Тропа дальняя, силы беречь надо. Завтра капканы проверю, запасы соберу. А вы отдохните. Через два дня с рассветом двинем.

— Договорились, — выдавил Марк. — Но есть условие: отдам долг только после того, как Милана с ребенком вернется домой.

Глава 12

Этой ночью я превратилась в бездну. Могла стать хаосом, бурей, черной дырой… Я выбрала Ад.

Сбросив человеческую форму, я обнажаюсь до первозданности. Пусть миры трепещут, законы мироздания рвутся — мне не страшно. Моя суть черна. В моих мыслях рождаются кошмары. Я дышу медленно, глубоко, и с каждым выдохом из груди вырываются вихри чужого отчаяния, немое безумие. С каждым вдохом вбираю в себя страх пока еще живых существ, боль времен, ярость павших богов.

В моем искаженном пространстве сгорают тени архангелов. Их хрипы, проклятия тонут в оглушительном гуле ненасытного голода. Сквозь меня проплывают обломки ничтожных, хрупких цивилизаций. Они замедляют падение, цепляются за призрачные выступы и, рассыпаясь, отдают честь моей силе.

В разломах у моего подножия поклоняются лики Зла. Жестокость и Насилие бьют в барабаны из человеческой кожи. Страх поет гимны. Их древние голоса сливаются в хор:

— Источник…Первопричина… Дитя Хаоса…

Моя мощь бесконечна, ненасытна. Восторг разрушения, что бурлит в моих недрах, может излиться от одной моей прихоти, стирая миры и переписывая время.

И я стою. Не царствую — играю. Я всесильное дитя с атомной бомбой в руках. Мне смешно. Любопытно. Что будет, если дыхнуть посильнее? Если потянуть за эту ниточку бытия? Перед моей инфантильной волей преклоняется Тьма. Моя улыбка — страшнее ярости. Смех — тише шепота…

Я — Ад. Дитя. И этот хрупкий мирок — моя песочница.

***

...Я проснулась от собственного тихого стона, раздавшегося будто из глубины той самой бездны. Взгляд устремился в потолок низкой бревенчатой избы. Ноздри впитали аромат мяты и смолы. На секунду в переплетении потолочных балок проступило лицо из сна — искаженное и страшное. Сердце заколотилось, заставив одну ладонь прижаться к груди. Другая рука инстинктивно легла на живот.

«Еремей. Мы у проводника. Лето», — проговорила я про себя, заставляя сознание зацепиться за простые, но твердые факты. Сон отступал медленно. Справа послышался скрип половицы и мягкий шаг. Марк. Он рядом, мы живы, скоро вернемся домой, это был сон…

Велозаров что-то тихо напевал и возился с посудой. Утренняя жизнь будто шла в обычном ритме. Через несколько минут я смогла сделать глубокий, ровный вдох. Отпустило.

«Всё в порядке, — выдохнула я, — просто... очередной страшный сон».

Я еще раз провела ладонью по животу, убедилась, что с ним ничего не случилось, и окончательно открыла глаза.

— А, соня, проснулась? — Заметив мое движение, Марк достал из печи котел и поставил на стол. — Кушать подано, садитесь есть! — засмеялся он.

Я уловила запах вареных грибов, сбросила тяжелое одеяло. Летний лесной воздух окончательно развеял последние клочья кошмара. Босые ступни коснулись прохладных, стесанных топором досок. Реальность. Твердая и настоящая. Укутавшись в простыню, я села за стол и посмотрела на Марка. На нем красовалась удлиненная русская рубаха, отороченная тесьмой по краям, и смешная соломенная шляпка в виде грибочка.

— Нас пригласили на бал? Откуда такой костюмчик? — попыталась пошутить я.

— У Еремея взял, а вместо бала у нас рыбалка, — залился он почти детским хохотом. — Рядом ручей, должна быть рыба. Посмотрим, что здесь водится, вдруг золотую поймаем? К тому же тебе нужен белок...

— Чудесно! — перебила я. — Очень хочется на улицу.

Лес слабо шумел песнями стрекоз. Пахло цветами. Мы расположились возле широкого ручья, в котором ярко отражались солнечные искры. Марк, с непривычки бодрый, раздобыл у Еремея острогу. Я сидела на берегу и наблюдала, как он стоит по колено в воде, а потом точным движением вскидывает шест — и на берег летит серебристая рыбина. Велозаров был удивительно ловок, грациозен. Я залюбовалась им, глядя, как он, довольный, ловит третьего карася подряд. Солнце, ручей, смешная шляпка и умопомрачительный мужчина! Что может быть чудесней?

Ему так идет улыбка, а из-за меня у него вечные неприятности. Он так красив и свободен в движении... а я сижу тут, как мешок. Сколько еще Марк сможет терпеть такое? Для чего я нужна? Это раньше была ему под стать, а сейчас — обуза, причем беременная, требующая еды, ухода и внимания. Без сверхспособностей, образования, глупая и какая-то совершенно некрасивая. Он даже смотрит на меня по-другому, будто на калеку, от которой нельзя отделаться. Так и есть — никчемная обуза с коробом проблем. Какая от меня польза?!

Думая об этом, я не заметила, как из глаз побежали слезы — горячие и горькие, которые быстро перешли в рыдания.

Марк мгновенно оказался рядом, его лицо вытянулось от испуга.

— Милана? Солнышко, что случилось? — он осторожно коснулся моей щеки.

— Мне страшно, — выдохнула я, всхлипывая, как ребенок.

— Я с тобой, — Велозаров привлек меня к себе, и его влажная рубаха охладила мою кожу. — Мы обязательно вернемся домой. Я всё улажу.

Это «всё улажу» стало последней каплей. Я вырвалась из объятий и оттолкнула его.

— Вот! Опять! «Я всё улажу»! Ты вообще меня слышишь? Почему всегда сам всё решаешь? Ты не спишь, не ешь, ты на взводе — ты же «всё улаживаешь»! А я что? Кто я? Простой, безвольный инкубатор? Я даже выйти никуда не могу! — крикнула я и, вспоминая его наставления в деревне, карикатурно изменила голос: — «К реке не ходи, упаси бог пойти в лес, сиди и любуйся облаками»! Видите ли, он за меня боится!

Марк смотрел ошарашенно. Густые брови подскочили, на лбу появились морщины удивления.

— Ну да, я боюсь… — впервые за долгое время в его голосе проскользнуло что-то серьезное, а не сюсюкательное в мой адрес. — Ежесекундно. За каждый твой вздох, шаг. Я боюсь, что не смогу защитить. Что потеряю вас!

— Ты боишься? — мой голос сорвался на визг. Истерика, накопившаяся за эти дни, вылилась наружу, и я вскочила на ноги. — Это я боюсь! Я не знаю, кто у меня внутри: оборотень, человек или какой-то монстр? Что он там чувствует? А сколько это будет длиться: месяц, год, сто лет? Я никогда не видела беременных от оборотней! У меня нет инструкции! Мне не с кем поговорить — ни Кати, ни Васьки, ни Марии! Никого! Это нормально — хотеть жевать мох?! И что вообще должно происходить в начале беременности? Я не знаю! И я боюсь не абасов или каких-то разбойников, я тебя, себя боюсь! Своего тела! Потому что не понимаю, что со мной происходит!

Его лицо побелело, но меня уже несло, как колесо с горы, пока самое страшное не вырвалось наружу:

— Ты зверь, оборотень! А я? Кто я теперь? Я стала слабой, человеком! Оборотень и человек — сладкая парочка. Лучше бы осталась Хранителем! Тогда бы ни тебя, ни этой слабости, ни этого страха, ни этих кошмаров не было! И зачем только тебя повстречала?! Ты моя самая… самая ужасная ошибка!

Последнее слово повисло в воздухе, как звон от пощечины — тяжелой и сильной. Марк отшатнулся, будто его оглушили. Глаза потемнели. Он резко встал, отвернулся и, не сказав ни слова, зашагал прочь.

Стыд, досада и одиночество накрыли резко и безжалостно.

«Вот и всё, — подумала я с горьким удовлетворением. — Разрушила, что имела. Он никогда не простит… И правильно сделает. Так мне и надо».

Я хотела убежать в другую сторону, запрыгнуть на дерево и — как когда-то в тайге — раствориться в лесной чаще. Исчезнуть от всех, потеряться, чтобы никто не нашел мою глупую истеричную сущность. Хотела… но обессиленно села, обхватила колени и снова заплакала.

Не прошло и пяти минут, как послышались шаги. Велозаров стоял передо мной, уверенный и серьезный. В его руках был небрежный, но яркий букет — несколько ромашек, колокольчики и ветка таволги. Марк протянул его мне.

— Прости, — хрипло сказал он. — Я... не думал об этом…

Букет оказался на моих коленях и окутал свежим, чуть горьким ароматом.

— Ты не слабая, — тихо, но очень четко проговорил он, опускаясь рядом. — Просто тебе намного тяжелее, чем мне, ведь ты растишь в себе целый мир. Новую силу. Мою... нет, нашу силу. И я... тоже не знаю, как это бывает.

Марк осторожно обнял меня и положил ладонь на живот, отчего стало тепло-тепло. Не только физически, но даже в подсознании.

— Ребенок точно не монстр. Он наше продолжение. Каким бы он ни был. И я боюсь за тебя не потому, что ты носишь моего ребенка, а потому, что люблю лучшую девушку на свете — красивую и умную. Святую. А насчет мха... — Марк чуть усмехнулся. — Еремей говорит, его покойная жена на раннем сроке глину из речки ела. Уверяла, что ей сладко. А я в детстве корни от кедра грыз. Так что мох — это еще цветочки.

Я всхлипнула и снова посмотрела на Марка зареванными глазами:

— Правда?

— Правда. — Он крепче прижал меня к себе. — Давай бояться вместе одного и того же, а не друг друга, хорошо? Я очень хочу поскорее доставить тебя домой и не беспокоиться о твоем здоровье. Поверь, всё для этого делаю. И знаешь, что еще?

— Что?

— Рассказывай обо всем, что с тобой происходит и что волнует. Можешь обзываться, треснуть меня чем-нибудь, послать подальше, только никогда не говори, что наша встреча — ошибка. Я очень люблю тебя.

Пока он объяснял, мои слезы высохли, душа успокоилась и сердце забилось в новом ритме — том самом, который знал только он.

— Марк, и я тебя, очень-очень! Прости, пожалуйста…

— Иди ко мне…

Он медленно опустился на землю, на мягкий ковер из трав, увлекая меня за собой. Оказавшись в объятиях его рук, я облегченно выдохнула. Широкая ладонь скользнула по моей щеке, пальцы вплелись в пряди волос.

— А я говорил, — прошептал Марк, касаясь губами уголка рта, затем века, — что ты самая красивая?

Мурашки пробежали по коже. Я прикрыла глаза.

— Нет, — солгала я шепотом и улыбнулась. — Не говорил. Ни разу.

— Не может быть… — Он провел кончиком носа по виску, и я рассмеялась. — Но всё равно повторю. Ты невероятно красивая.

Его поцелуи проложили дорожку от скулы к шее, оставляя за собой легкий, влажный след.

— И твои зубы… — Он вновь поймал мои губы в коротком, едва ощутимом прикосновении. — И глаза… — Его ресницы дотронулись до моих опущенных век.

Я вздохнула, ощутив, как его осторожная ладонь легла на мою грудь поверх рубашки.

— И здесь… — голос Марка стал тише, а губы через ткань коснулись набухшей, чувствительной кожи. Тело наполнилось теплом. Он сжал грудь, вызвав у меня тихий стон.

— Марк…

— М-м? — он смотрел снизу вверх. Его взгляд потемнел, наполнившись страстью.

— А живот? — улыбнулась я, пытаясь побороть желание, которое просыпалось внутри. Моя рука легла поверх его ладони, прижимая ее к плоскому, но уже такому важному месту. — Он… всё еще красивый?

Марк замер. Вся его игривость на мгновение сменилась чем-то глубоким. Он медленно скользнул вниз и дотронулся губами до живота. Поцелуй был долгим, почти благоговейным.

— Живот, — сказал любимый, и его голос прозвучал хрипло от нахлынувших чувств, — это самое красивое и самое важное место на свете.

От этих слов внутри всё сжалось в сладком комке удовольствия. Я провела пальцами по его волосам.

— А ноги? — уже мурлыкала я от переполнявших меня эмоций.

Марк усмехнулся, и в его улыбке вновь вспыхнула хитрая волчья искорка. Медленно, давая мне возможность остановить его, он приподнял подол моей рубахи выше. Прохладный воздух коснулся обнаженной кожи. Он наклонился и прильнул губами сначала к колену, затем к внутренней стороне бедра, мягко скользя языком по нежным участкам. Я вздрогнула, пальцы впились в траву.

— Ноги, — его шепот обжигал каждую клеточку, — мое самое любимое место. Ведь они привели тебя ко мне. И больше никуда не уведут.

Его обещание растворилось в новых поцелуях — влажных, глубоких, полных такой нежности, от которой перехватывало дыхание. Он снял одежду. Теплые ладони обняли меня, и в следующее мгновение между нами не осталось ни расстояния, ни страха, ни обид. Только шепот стрекоз, плеск ручья и наше громкое дыхание…

***

Следующий день оказался днем подготовки. Еремей, вернувшись с проверки капканов, принес не только пару тощих зайцев, но и деловую сосредоточенность. Они с Марком долго изучали карту. Велозаров ставил пометки и словно сканировал содержимое.

— Значит, вначале на север, — будто сам с собой разговаривал он.

— Угу, — вторил Еремей.

— Потом по рекам, а там по сибирскому тракту до Байкала… — Марк замолчал, его палец замер на карте. Любимый печально, с тяжелой заботой взглянул на меня, на мой живот, словно измеряя невероятное расстояние моей хрупкостью. — Да… путь не близкий, — тихо, почти про себя выдохнул он. — Но в любом случае других вариантов нет.

— Нет, — обреченно подтвердил Еремей, встряхивая связкой сушеного багульника. — Дорога дальняя. Но тропа есть тропа. Идти так идти. За полгода должны управиться.

Я почувствовала, как к щекам подкатывает предательское тепло. Глаза наполнились слезами.

Марк тут же поднял голову. Заметив мое состояние, он подошел к кровати и опустился рядом. Его суровый, собранный вид, вся стратегическая озабоченность мгновенно испарились. Взгляд смягчился, стал таким беззащитно-нежным, что сердце екнуло от боли и любви. Он обвил меня руками крепко и в то же время осторожно.

— Доберемся, солнышко, — прошептал Марк, прижимаясь лбом к моему лбу. — Обещаю. Будем там через четыре месяца. Максимум. Невзирая ни на что. Слышишь?

Я согласно кивнула. В его глазах не было бравады или утешения. Была сталь. Та самая воля, которая гнет подковы. И любовь — такая глубокая, что в нее хотелось упасть, как в колодец, и знать: ты не разобьешься, тебя поймают.

— Четыре месяца? — несмело выдохнула я, чувствуя, как слезы на глазах начинают подсыхать, уступая место робкой, почти немыслимой надежде.

— Четыре, — без тени сомнения подтвердил Марк, и его большой палец осторожно стер с моей щеки остатки влаги. — Не пешком, так на санях. Не на санях, так я на спине тебя понесу. Обернусь волком, и мы помчимся быстро-быстро. Ты, главное, верь, — его рука скользнула вниз и осторожно легла на мой живот, — справимся. Я доставлю вас в безопасность. Ценой чего угодно.

Я поверила. Не из-за своей наивности, а потому что видела это в его глазах. Это было слово не просто моего любимого мужчины, а слово вожака клана — Марка Велозарова.

— Дорога дальняя, — как будто в ответ на эту немую клятву глухо заявил Еремей, не отрываясь от своих странных сборов. Он раскладывал на столе у печки корешки, связки трав и какие-то мелкие камешки. — На ногах не дойдем, силы растеряем, особенно она, — отшельник коротко кивнул в мою сторону.

Марк согласился: моя вчерашняя истерика, кажется, стала достаточным аргументом.

— Лошадь с телегой где возьмем? Купим или выкрадем?

— Красть не будем. Менять будем у беглых каторжников.

— Каторжников?! Но что мы можем предложить? — удивилась я.

Еремей посмотрел оценивающим взглядом на меня, потом на Марка.

— Медвежью шкуру —под полом в соли лежит. Думал, пригодится на обмен или на подстилку в мороз.

Марк согласился и добавил:

— У меня еще монеты есть, у Кривого в логове забрал.

Еремей взял у Велозарова мешочек, пересчитал серебряники и покачал головой.

— Маловато будет…

— А это что? — я тронула коробочку из бересты.

— Лесная аптека, — пояснил Еремей. — Против лихорадки, от ран, укусов гадюки. Всё пригодится.

К вечеру запасы были готовы: вяленое мясо, сухой хлеб, мешочек с крупой, солью, два небольших котелка, кресало и трут для добывания огня...

Что ж… мы собрались — или так нам казалось. Время возвращаться домой.

Глава 13

Едва рассвело, Еремей кивнул в сторону леса, мол, пора. Он не был многословен. Его речь будто спала, укутанная утренним туманом.

В прохладном воздухе пахло свежестью и сырой землей. Марк вышел из избушки последним и обернулся, чтобы окинуть взглядом наше временное убежище. Его рука нашла мою и сомкнулась вокруг пальцев почти до боли, словно он боялся, что почва уйдет из-под ног, а я — вместе с ней.

Шли молча, пока солнце не поднялось выше крон деревьев. Тропа, которую выбрал Еремей, была узкой, звериной, но он двигался с неспешной уверенностью хозяина. Шел безошибочно, словно читал невидимый указатель, нарисованный на земле. Марк не отставал, сжимая мою ладонь. Каждый хруст ветки заставлял его вздрагивать.

— Тропа помнит ноги зверя, ноги охотника, беглеца, — нарушил Еремей тишину, не оборачиваясь. — У каждого шага свой вес, запах. Надо слушать не ушами, а кожей. Лес всегда говорит. Только люди разучились слышать.

Просто удивительно! Всё чаще и чаще Еремей напоминал мне Эскери — духа Тайги, который принес однажды Кире медальон и научил меня повадкам животных. Может, это его предок?

— Вы из далеких мест? — спросила я, ожидая услышать подтверждение своей теории.

— С севера.

— Наверное, тяжело жить в лесу одному?

Еремей сделал еще несколько шагов, будто обдумывая, стоит ли тратить слова.

— Одному? — наконец произнес он. — В лесу невозможно быть одному. Там духи предков. Тени зверей, что ты съел. Голоса ветра и камней. Один — это в каменной клетке среди людей, где все кричат, но никто не говорит. Здесь я не один. Здесь я — часть. А там, — он махнул рукой куда-то на запад, — я был вещью. Диковинкой за окном боярской светлицы.

Он помолчал, перешагивая через упавшее бревно.

— Род мой служил не людям и не царям. Служил равновесию. Спящий бык... он не гора. Он страж. Точка, где миры тонки, как лед по первому холоду. Мы смотрели, чтобы лед не треснул. А потом пришли те, кто хотел не смотреть, а владеть. Лед треснул. Многих смыло. Меня... выбросило сюда, как щепку. Щепка прибилась к берегу. И ждет.

«Ждет чего?» — захотелось спросить, но произнесла другое:

— Случайно, не знаете Эскери?

— Эскери? — переспросил Еремей и остановился. Он внимательно посмотрел на меня, будто что-то вспоминая, потом взглянул на небо и двинулся дальше, так и не ответив.

Марку, кажется, тоже стало интересно, потому что его хватка чуть ослабла.

— Никогда не хотел вернуться к своей горе?

— Дорогу помню, — коротко отрезал Еремей. — Но обратно не идут. Река течет в одну сторону. Щепке плыть туда, куда несет.

Отшельник вдруг обернулся. Его узкие глаза прищурились, изучая Велозарова с непривычным интересом.

— А ты волк. Говорят, ваша братия боли не чувствуют. Правда ли это?

Вопрос прозвучал так неожиданно, что Марк на мгновение сбился с шага. Он хмыкнул молчаливым смешком.

— Чувствуем. Даже острее, наверное. Просто... когда зверь выходит, в крови горит такой огонь, такая ярость, что боль становится лишь знаком, красной меткой на карте боя. Ты ее видишь, но не останавливаешься. Адреналин всё глушит, но не стирает. Зато потом она приходит с лихвой. И тогда лучше быть одному… — добавил он глухо, отвернувшись в сторону.

Значит, оборотни испытывают боль, даже сильнее человеческой? Мне стало так стыдно за то, что раньше я не спрашивала об этом. Бедный Марк! Там, в пещере, после схватки с разбойниками он был в крови… На теле — раны, а я даже не спросила, как он… Капусты мне, видите ли, захотелось! Он носит свою боль молча... А я даже не пожалела ни разу… Какая же я эгоистка! Бестолковая, капризная, бесстыжая и отвратительная! На глаза снова навернулись слезы, и чтобы остановить позорную истерику (которая опять норовила вырваться наружу), я поправила гребень в волосах и прикрыла глаза ладонью.

Еремей кивнул, как будто получил важное подтверждение.

— Значит, и ты живешь с ранами. Только твои — внутри кожи. Интересно.

Тропа ушла в густой ольшаник. Еремей поднял руку, показывая на небольшую поляну у ручья.

— Привал. Передохнуть надо, силы собрать.

Марк молча кивнул, снял рюкзак, нашел сухой валежник и, отвернувшись от нас, начал разводить костер.

Я опустилась на мох, с облегчением вытянув уставшие ноги. Долгая ходьба давала о себе знать, к тому же ныла поясница.

Внезапно тень упала рядом. Еремей присел на корточки и минуту смотрел в мое лицо.

— Твой гребень, — тихо произнес он. — Камни на нем нездешние. Не похожи на наши. И узор… он другую песню поет. Можно?

Мне не хотелось отдавать последнюю ниточку, связывающую меня с домом, но и отказывать было неудобно. Я осторожно вынула гребень из волос.

Еремей взял его с неожиданной бережностью. Он не стал сразу разглядывать, вначале взвесил на ладони, потом поднес ближе к глазам, ловя свет на мелких граненых самоцветах. Его грубый, покрытый шрамами палец осторожно прошел по резному орнаменту — не якутскому, не славянскому, а какому-то неизвестному узору.

— Тяжелый, — прошептал он. — Много слез в него впитано. И смеха. Сила в нем боевая. Женская сила — тихое упрямство, — он поднял на меня взгляд. — Гребень с тобой из того же места, откуда и твой род?

Я кивнула. Что могла еще ответить? Не рассказывать же всю историю заколки.

Еремей подержал гребень в руке и осторожно вдел его обратно в мои волосы, поправив пряди.

— Носи, не теряй. Такие вещи — якоря. Держат душу на месте, когда мир плывет.

Он поднялся и отошел к ручью, чтобы наполнить водой кожаную флягу.

Марк тем временем разжег небольшой костер. Запах дыма и тушенной на скорую руку крупы с вяленым мясом показался вершиной блаженства. Мы ели молча, и каждый думал о своем.

Слова о якоре засели глубоко. Я почувствовала внутри какую-то уверенность и надежду, связь с собой, прежней, со своей малой родиной. Как же захотелось снова к себе, в свою Тайгу! Природа всегда великолепна, но моя Тайга уникальная! Она мой дом, там аромат другой, другое небо, солнце, просторы… Она сказочно прекрасна! Вспоминая любимый край, я снова шмыгнула носом и еле сдержалась, чтобы не устроить бурное рыдание посреди привала.

Отдохнув, мы зашагали дальше. Лес постепенно редел, тропа становилась шире, утрачивая дикую извилистость. Появились следы телег, конский помет, и вскоре мы вышли на дорогу. Марк подмигнул мне, будто намекая, что всё идет по плану, но я почувствовала напряжение в его теле.

— Эта дорога помнит много ног, — заговорил Еремей. — Ведут по ней не только купцов, но и тех, кого везут на поселение, в рудники. Многих из моего народа увели по ней навсегда. В конце ее река. Надобно на другой берег перебраться.

Внезапно он замер и поднял руку.

Из-за поворота показалось несколько человек. Одежда серая, поношенная и грязная. Один из них заметил нас и начал приближаться. На его лице расплылась широкая, неестественно радушная улыбка.

— Эй, путники! Не сбились ли с пути? Нужна ли помощь добрым людям?

Рука Марка сжала мою ладонь с такой силой, что кости чуть не хрустнули. Он встал передо мной, будто барьер, и бросил коротко:

— Своей дорогой идем.

— Вижу, вижу, — человек закивал, его взгляд скользнул по мне и задержался на изящном гребне. — Я Самойло. А это мои спутники. Тоже ищем путь. Не вместе ли пройдем? Так безопасней.

Еремей молчал, его неподвижное лицо застыло в странном безразличии. Я почувствовала исходящую от этой группы неприятную, липкую энергию — хитрость и притворную доброту.

— Мы сами справимся, — брякнула я, не понимая, зачем влезла в мужской разговор.

— Да что вы, матушка, — Самойло расплылся в улыбке. — Места тут гиблые. Разбойники шныряют. А мы знаем безопасную тропу к сторожке бывших тюремных надзирателей. Они честные люди, за малую мзду на своей лодке через реку переправят. Быстро, без риска.

Идея оказаться по ту сторону реки была соблазнительной. Марк колебался. Напряжение нарастало. Почему Еремей молчит?

— Покажите путь, — наконец произнес Велозаров и сплюнул в сторону, словно зек какой-то. — Но держитесь на расстоянии.

Мы шли за ними медленно, не разговаривая, и с каждым шагом тревога всё туже сжимала сердце. Перед крутым спуском я остановилась, делая вид, что поправляю обувь. Шепотом, чтобы не слышал Марк, спросила Еремея:

— Ты почему молчишь? Кто это?

Отшельник не ответил. Он резко, с какой-то неестественной суетливостью шагнул ко мне, преградив взгляд Самойло. Его шершавая ладонь на мгновение легла мне на голову будто в отеческом жесте, поправляя прядь волос.

— Не робей, девонька, — сказал он, и в его глухом голосе прозвучала натянутая, неуклюжая бодрость. — Всяко бывает на дороге.

В тот же миг я почувствовала, как его пальцы быстро и ловко скользнули у виска, и в волосах что-то чуть дрогнуло. Он отвел взгляд и отошел к краю тропы. Я заметила, как напряглись жилы на его кулаках, а лицо застыло в невозмутимой маске. Но было уже поздно что-то спрашивать.

— Каторжники, — наконец бросил он в пространство, глядя куда-то в сторону.

Глава 14

Лесистый берег реки был срыт будто гигантским черпаком, превратившись в грязный склон, уходящий в воду. Над ним на утоптанной площадке стояла не сторожка, а целая вольница. Шалаши из жердей из гнилого вяза, два костра, над которыми висели котлы с каким-то варевом. В воздухе витала вонь от прогорклого жира и перегара. Людей было много, под сотню. Они не суетились — сидели или стояли группами и с изучающей злобой поглядывали на нас. Это был сброд — отборный и одичалый. Каторжники с клеймами на щеках, бородатые мужики с пустыми глазами...

На обрубке дерева, развалившись с видом сытого хищника после удачной охоты, сидел амбал. Вокруг кипела грязная жизнь лагеря, а он пребывал в состоянии лениво спокойствия. Широкая, осевшая грудь, руки, как окорока, покрытые волосами. Лицо — сплошной рубец от виска к углу рта, стягивающий левый глаз в похабную усмешку. Когда он заговорил, в низком голосе послышалась южная, певучая хрипота, но опошленная и грубая.

Самойло подошел к амбалу и гнусаво протянул:

— Слышь, Кузьмич, тут людей на ту сторону перевести надо.

— Треба, кажете? Ну добре. Треба так треба. А чим платити будите?

Марк шагнул вперед. Лицо его было каменным, но в глазах читалась натянутая готовность к диалогу. Он достал мешочек с монетами, который забрал в пещере у Степана, звякнул им в воздухе и бросил к ногам Кузьмича.

— Деньги есть. Плачу за лодку. Нам бы еще коня с телегой, но хватит и лодки.

Кузьмич даже не наклонился. Он щелкнул пальцами, и сухопарый Самойло подхватил мешочек, быстро развязал и высыпал содержимое на свою грязную ладонь. Медные и серебряные кружки заиграли в отблесках костра. Он перебрал их, пошептал что-то Кузьмичу на ухо. Тот хмыкнул, плюнул между сапог и поднял на Марка свой единственный уродливый глаз.

— Эге, срибло… А скильки? — Кузьмич взял у Самойло горсть, пересчитал с преувеличенной медлительностью и швырнул монеты обратно в грязь. — Маловато буде, хлопче. На всю вольницу? На вино, на харчи? Це на посмиховища.

— Постой, — бросил Велозаров, не опуская взгляда. Он быстро скинул с плеча холщовую котомку, порылся в ней и вытащил туго свернутую медвежью шкуру. — Еще шкура есть. В городе за нее вдесятеро больше дадут.

Марк ловким движением встряхнул сверток, и тяжелый, лоснящейся мех развернулся перед костром, отливая благородной рыжиной. В толпе прошелся одобрительный гул. Но Кузьмич лишь скривил рот.

— Шкура? — переспросил он, даже не глядя на трофей. — Та яка ж мени шкура, хлопци? Мени гроши потрибни. Срибло, золото. Нэма грошей — иди соби, поки ноги цили. А шкура… — он махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи, — шкура не деньги. Ты бачив купцив? Нема купцив. Тильки рика, лис, та ми.

В толпе зашевелились. От ближайшего костра отделились несколько десятков людей. Сухопарый Самойло подошел ко мне.

— А гребенёк? — сипло прошипел он, водя взглядом по моим волосам. — У девчонки-то был, я заметил, когда вы подходили. С камнями. Куда ж он подевался?

Прежде чем осознать глупость жеста, я инстинктивно потянулась к волосам. Гребень пропал. Сердце екнуло и замерло. Еремей... Где он? Я быстро огляделась: нашего проводника и след простыл!

— Гребня нет, — протянула я.

— Гребня нема, — с похабным смаком передразнил меня Кузьмич. Он медленно поднялся, и его тень накрыла место, на котором я стояла. — Грошей мало. А переправить трэба? — взгляд скользнул по мне, задерживаясь на складках рубахи. Ощущение было такое, словно по коже прополз слизняк. — Яки ж у тебе очища... як у совы, шо в ночи. У такий и стон в постели знатний. Моя жинка померла. Мисяць у мене отработаешь. По дому... Кухарочкой. Або ще кимось. Погриешь старика, а?

Марк взорвался — рванулся вперед, но из-за спины Кузьмича метнулась кожаная удавка и со свистом легла на шею Марка. Он захрипел, пытаясь вырваться, но петля затянулась туже и, обездвижив его, повалила на землю. В ту же секунду по руке Велозарова — той самой, на которой был перстень, — прошелся обух топора, дробя кость.

— Не дергайся, зверюга, — прошипел Кузьмич, подходя вплотную к Марку. — Петля з сыромяткы, волосом конського хвоста оплетенная. В ний даже дух звериний вязне. Сам себе задушишь. Поняв, гадюка?

В это же мгновение двое сшибли меня с ног. Удар выбил воздух; в ушах зазвенело. Грязный сапог с силой прижал плечо к земле, другой наступил на подол, пригвоздив к гальке. Я не могла пошевелиться, только видела, как над Марком смыкается кулак.

— Гребень! — рявкнул кто-то над моим лицом, брызгая слюной. — Сука, где гребень, а то мужика твоего на части рвать начнем!

Кто-то с размаху ткнул Марка в бок увесистой палицей. Раздался влажный хруст. Велозаров сжал зубы, его тело дернулось, но лицо... Лицо он повернул ко мне.

— Всё в порядке, солнышко, мне не больно, — прохрипел он, улыбаясь. — Не смотри. Закрой глаза.

— Не хочет говорить, — равнодушно констатировал Кузьмич. — Може, кисточки ему ломать? Руки? Ноги? Бачишь, яка в ней морда — так и скаже.

Одному из головорезов вручили толстую, окованную железом дубину.

Животный вопль моего ужаса оглушил берег, когда Марка ударили по спине и возле него образовалась вторая лужа крови. В голове метались мысли: если скажу, что гребень пропал, они убьют Марка сразу. Если промолчу — его замучат на моих глазах. Гребень у Еремея. Надо тянуть время. Надо выжидать...

Кузьмич подошел к Марку и снова занес дубину. Звук удара по второй руке был тупым и оглушающим одновременно. Велозаров не вскрикнул. Короткий стон оборвался, превратившись в смешок. Марк смотрел на меня, улыбался, а по его виску и из уголка рта стекали струйки крови.

— Всё будет хорошо, — шептал он. — Прошу, закрой глаза.

— Кузьмич, гляди, какое колечко! — Самойло с крысиным выражением на лице снял с переломанной руки Марка перстень.

Я смотрела на этот кошмар и судорожно вспоминала заклинания, магию, призывала природные силы на помощь, пыталась раздуть костры; мозг взрывался от возбуждения и поиска решений, но ничего не происходило.

— Я знаю, где гребень! Знаю! — истошно вопила я.

Но меня не слышали. Мой голос тонул в общем гуле каторжников, в хохоте и в лязге железа. Стало ясно: целью извергов был не гребень, а наша медленная мучительная смерть.

Мой крик перешел в беспомощный вой. Я видела глаза Марка, по телу которого наносили удары.

Мир превратился в его кровавую улыбку. Больше ничего не существовало. Только эта улыбка. И его затухающий, но бесконечно нежный взгляд…

— Люблю тебя, — прошептала я, когда над головой Марка завис топор.

Глава 15

В тот самый миг потухли костры — мгновенно и тихо, как будто кто-то сверху накрыл их огромным колпаком. От жаркого света и густых теней не осталось ничего, кроме слепящих вспышек в глазах.

— Що за хринь? — рявкнул Кузьмич.

Послышалась возня, чей-то испуганный мат. Кто-то чиркнул кресалом[1]. Искры брызнули, но огня не последовало. Будто воздух стал ватным, негодным для горения.

Раздался хлюпающий, мокрый звук. Прямо передо мной.

— Що таке? — простонал Кузьмич.

В слабом свете полной луны я разглядела, как из его ноздрей струится что-то густое и маслянисто-черное. Оно не было похоже на кровь. Оно стекало на губы, подбородок, капало на кафтан, оставаясь там темными, блестящими пятнами.

В толпе прокатился подавленный ропот ужаса.

— Не к добру... — прошептал кто-то сзади. — Место гневается.

— В яму их! В погриб! — закричал Кузьмич, сдирая с лица черную слизь и с отвращением швыряя ее на землю. — Пока не разберусь!

Нас подняли, потащили и бросили в темный провал у дальнего шалаша. Деревянный люк с грохотом захлопнулся. Послышался звук засова.

Тьма была абсолютной, пахло старым, влажным сеном и крысиным пометом.

— Марк... — Мое частое дыхание превратилось в прерывистую икоту. Я поползла на звук его хрипа.

— Т-т-тсс… Тише. Я здесь.

Я наткнулась на теплое, мокрое тело. Рука нащупала его лицо, и он тут же прижался щекой к моей ладони.

— Твое плечо... — прошептала я, ощупывая неестественный изгиб его предплечья.

— Заживет. Всё заживет, главное, что с тобой ничего не случилось.

Дыхание Марка сбивалось, когда я аккуратно изучала ладонью его переломы.

— Сыромятина. Петля из сыромятной кожи. Не знал, что она сдерживает зверя. Вот ведь… — Марк попытался сказать это легко, будто ничего не случилось, и даже засмеялся, но тут же закашлялся. — Жаль, капусту не нашли, кислую такую, сочную…

Это прозвучало так внезапно и нелепо, что я тоже инстинктивно улыбнулась:

— Да, жаль, что не нашли.

— Найдем обязательно. А пока…

Он затих, перевернулся, устроившись головой у меня на коленях, и приник губами к моему животу.

— Привет, — прошептал он. — Как ты там? Сильно испугался? Есть такая сказка — «Колобок». Жили-были старик… нет, старуха сначала… попросила испечь…

Марк рассказывал, ломая интонацию, путал слова, проваливался в беспамятство, приходил в сознание и продолжал. Я не перебивала — беззвучно плакала. Слезы капали на всклокоченные волосы Велозарова. Что ж, если нам суждено умереть здесь, в этой яме, пусть последним, что услышит наш ребенок, будет добрая сказка от папы.

— Не надо, — речь Марка внезапно стала осознанной, — Милана, не плачь. Кости уже начали срастаться. Плоть оборотня упрямая. Через два часа смогу рыть землю. Придумаю, как вытащить нас.

— Нам не уйти… — простонала я и ощутила приступ истерики. Я понимала, что нужно держаться, ведь Марку и так тяжело, больно, но зарыдала пуще прежнего: — Мы умреем здеесь…

— Милана! — он немного повысил голос.

— Умреем…

— Родная, как думаешь, что это было? — не обращая внимания на мои стенания, спросил Марк. — Огни и жижа у него из носа…

Я на секунду собралась с мыслями, всхлипнула и, вытирая лицо рукавом, протянула:

— У Кузьмича? Не знаю. Может, ребенок попытался нас спасти? Вдруг он обладает силой?

— А может, это и не его сила, и не твоя прошлая… Может, это что-то третье?

Марк замолчал, и я почувствовала, как трещат его кости, обретая правильную форму, и как выравнивается дыхание. Я слушала, шмыгала носом и продолжала гладить его волосы…

Луна поднялась высоко; сквозь щели в люке пробилась узкая полоса бледного света. Вдруг в ней возникла тень. Мы с Марком вздрогнули. Деревянный засов снаружи тихо скрипнул. Кто-то попытался приоткрыть люк, но он не поддался. До нас донесся голос Еремея:

— Я не обещал, что дорога будет легкой, но она не закончится в погребе у переправы. Там в углу есть мягкий грунт, старая выгребная яма, нужно копать. Вниз и под стену.

— Понял, — сказал Марк и осторожно поднялся.

Он встал на колени и вогнал неповрежденную ладонь в землю. Потом, стиснув зубы, присоединил другую, используя ее как рычаг, чтобы отгребать почву. Каждое движение отдавалось в теле Марка судорогой боли, но он не издал ни звука. Я помогала как умела, откидывая землю.

Через час лаз был готов.

— Идемте, — тихо произнес Еремей, когда мы, как кроты, выскользнули из норы.

Лагерь спал. Лишь у одного из потухших костров сидел дремлющий часовой. Еремей жестом приказал следовать к кромке леса, где свет луны терялся в черноте деревьев. Внезапно Марк остановился. Посмотрел на меня, на отшельника.

— Отведи ее подальше, — шепнул он и заглянул в мои глаза: — А ты жди и не спорь, — его голос не допускал возражений.

— Марк, нет! — Я схватила его за рукав. — Ты еле стоишь!

— Они забрали перстень, — сказал он, — сломали мне кости. Я не могу такое простить и уйти. Кольцо нужно вернуть. Но ты даже не вздумай волноваться: я буду тихим, как мышь. — Он высвободил рукав из моих пальцев. — Жди.

Еремей взял меня под локоть и отвел в глубь леса. Мы стояли под огромной полузасохшей елью и прислушивались.

Тишина, а потом короткий крик — негромкий, будто кто-то пискнул. Затем еще один хлюпающий звук, словно тяжелый мешок упал в грязь. И вскоре начался ад.

Раздался жуткий ор — вопль, в котором я узнала голос Самойло. Он оборвался на самой высокой ноте. Приглушенные рычания, лязг рвущейся плоти, хруст, будто ломали хвойные прутья. Крики неслись со всех концов лагеря — хриплые, сиплые, полные животного кошмара. Захлопали двери шалашей, кто-то с диким ревом побежал к реке. Топот, падения, мольбы, которые тут же обрывались. Это была не битва — бойня, тихая, стремительная и безжалостная.

Я закрыла глаза, прижимаясь лбом к стволу дерева. Каждый звук отдавался внутри меня волной ужаса. Но где-то глубоко, в самом темном уголке души — там, где оживал стыд, пульсировало и другое чувство — горькое, страшное удовлетворение. Они чуть не убили нас.

Еремей стоял неподвижно и кивал, будто соглашаясь с яростью Марка.

Шум стих внезапно. На смену ему пришла неправдоподобная тишина, нарушаемая далеким плеском воды да всхлипыванием одного из каторжников, спрятавшегося, судя по звуку, на дне лодки. Хруст костей — и он затих.

Из лагеря тяжелой, медленной походкой вышел Марк — кровавая рубаха порвана, брюки от колен превратились в лохмотья. Он шаркал ногами и что-то сжимал в руках. Приблизившись ко мне вплотную, он внимательно посмотрел в лицо, как бы проверяя, всё ли в порядке, разжал кулак и молча надел на свой палец кольцо с волчьей головой. В другой руке Марк сжимал тот самый тряпичный мешочек с деньгами.

— Теперь можно идти, — тихо сказал Велозаров. — Лодки у них — дырявое дерьмо. До середины реки не дотянут, развалятся.

— Знаю другое место, — подал голос Еремей, — выше по течению. Деревня там и лодочник. Он мне должен.

— Должен? — переспросила я.

— За жизнь, — коротко бросил Еремей и направился в лесные дебри.

Мы с Марком переглянулись. В его глазах что-то мелькнуло, но я не успела разобрать что. Всё произошло в одно мгновение.

Велозаров сорвался с места и впился в плечо Еремея, провернул его и с глухим ударом пригвоздил спиной к стволу сосны. Хвоя дождем осыпалась на их головы.

— Рассказывай! — загрохотал Марк. — Кто ты? Зачем привел нас к этим тварям? Куда пропал, где гребень? И почему, черт тебя дери, нас спас? Говори!

Еремей захрипел, вытаращив глаза. Его ноги судорожно болтались в воздухе, не находя опоры. Лицо потемнело.

— Марк! Поставь его! Он же нам помогает! — Я вцепилась в руку Велозарова, которая сжимала горло Еремея, но это было всё равно, что попытаться согнуть железный лом. — Пусти его!

Марк будто не слышал. Он вжал голову в плечи, придвинулся к лицу Еремея так близко, что их лбы почти соприкоснулись.

— Знай, — прошипел Велозаров, — если еще раз случится подобное… Видишь кровь на ней? Видишь? Это на тебе. Я с тебя шкуру спущу! Разорву. Четвертую! И засуну твой поганый язык в… — он осекся и бросил быстрый взгляд в мою сторону, — ну ты понял куда!

Я впала в истерику. Била Марка по спине, рукам, тащила за одежду, пытаясь остановить.

— Марк, отпусти! Он же задохнется! Он нам помогает!

Пальцы Велозарова дрогнули, он словно пришел в себя. Минуту еще смотрел в выпученные глаза Еремея, потом резко разжал руку.

Отшельник рухнул на землю, как трухлявое бревно, и закашлялся, хватая ртом воздух.

Марк тоже дышал тяжело и смотрел на свою ладонь, будто не понимая, чья она. Потом резко отвернулся и ударил кулаком по сосне, оставив на коре вмятину.

Я присела рядом с Еремеем, не решаясь прикоснуться.

— Дышите… Спокойно… Дышите…

Минуту-другую слышались только звуки тяжелого дыхания — у одного от ярости, у второго от боли. Еремей откашлялся, вытер рот рукавом и медленно, с невероятным усилием поднял голову.

— Гребень… у меня. Забрал его. Видел, что глаза у тех людей пустые, жадные. Решил спрятать от греха. Потом испугался… улизнул. Стал смотреть издали. — Он перевел дух, впиваясь взглядом в спину Марка. — Кто я? Слушатель. Из рода Хранителей троп. Служу себе. Вел вас к каторжникам… потому что другой переправы ближе нет. Не знал, что Кузьмич там. Знать не мог. Потом испугался. А спас… — он горько и хрипло рассмеялся, — потому что долг твой в моем кармане. Ты обещал. Вот и вся правда. Убей, не убей… долг останется.

Он замолчал и, пошатываясь, поднялся на ноги. На его шее краснели багровые пятна — отпечатки пальцев.

Марк обернулся. В глазах виднелась пустота и усталость. Он медленно осел на землю и, глядя на Еремея, сказал:

— Если соврешь хоть в чем-то еще раз…

— Знаю, — перебил Еремей, касаясь шеи. — Шкуру спустишь. Понял. Теперь… можем идти? Или будем тут друг друга душить?

— Отдохнем немного, устал я.

Марк посмотрел на меня, и в этом взгляде читались и стыд за срыв, и недоверие к Еремею, и страх за нас с ребенком, и жуткая усталость…

— Милая, иди ко мне, — медленно выдохнул он и заключил меня в объятия, когда я села рядышком и положила голову ему на плечо.

[1] Пластинка для высекания огня из кремния; огниво.

Глава 16

Я проснулась на коленях Марка от боли. Не острой, а тупой и тянущей, будто кто-то тяжелой рукой накручивал мои внутренности на веретено.

Светало. Серое, мрачное небо низко висело над головой. Перед глазами покачивались прозрачные шляпки одуванчиков.

Марк не спал — сидел, прислонившись спиной к сосне, и гладил мои волосы. От тепла его кожи шел еле заметный пар.

Я прислушалась к ощущениям, зажмурилась от боли и сильнее обняла колени Марка. Ничего не скажу ему о своем состоянии. Ни за что. Он и так на пределе. Не надо его и этим расстраивать.

— Милая, — тихий голос был хриплым ото сна, но уже твердым. — Нам пора. Надо искать лодку.

Он помог подняться. Я оперлась на его локоть, сделала шаг — и мир взорвался пронзительным жаром где-то в самом низу живота. Боль будто разрезала пополам. Я скорчилась, зашипела, впиваясь пальцами в локоть Марка.

— Что случилось?! — его хрип сорвался на высокий, почти панический тенор. — Где болит?!

Я качнула головой, пытаясь проглотить ком в горле. Глаза залило слезами от проклятого и унизительного бессилия.

— Н-ничего… Нога… подвернула…

— Не нога, — произнес Еремей.

Он стоял в двух шагах, уже собранный, с сумкой через плечо. Его взгляд был прикован к моей фигуре.

— Рубаха у нее… в крови.

Марк замер. Потом резко опустил голову и глянул туда, куда я боялась смотреть.

На грязной и потертой ткани моей длинной рубахи ниже пояса расползалось темное красное пятно.

— Где деревня? — Марк не закричал. Он заверещал нечеловеческим голосом. — Где?!

Его руки оторвали меня от земли — одна ладонь под колени, другая за спину. В мгновение прижал к груди, и я услышала, как дико стучит его сердце прямо у моего уха.

— Там… там есть повитуха? Знахарка? Врач, черт возьми?! — Велозаров не спрашивал. Он кричал в пространство отрывистой скороговоркой.

— Неси к Агафье! — выдохнул Еремей, обгоняя его. — Она в конце деревни, у рощи. Я знаю путь.

Мир вокруг меня поплыл: деревья наклонились, тучи съехали в сторону. Голос Марка, топот его ног, мое собственное прерывистое дыхание ушли куда-то далеко, приглушенные гулом в ушах.

Темнота подползла — ватная и черная. Последнее, что я почувствовала, прежде чем в нее провалиться, — это бешеная тряска в руках Велозарова и быстрый, почти отчаянный стук, который вырвался у него из груди, когда он бежал не разбирая дороги.

***

Очнулась я от запаха трав, дыма и чего-то деревянного. Тихо потрескивали поленья в печи. Легкий полумрак разбавлял скудный свет из маленького окошка.

Я лежала на чем-то твердом и узком, но голова покоилась на мягких коленях. Теплые пальцы медленно расчесывали мои спутанные волосы.

— Живет, — послышалось женское бормотание над головой. — Живет, касатка…

Чьи-то шершавые ладони подняли мою голову и переложили на прохладную подушку. Я огляделась. Марк сидел на краю лежанки в моих ногах. Он был бледным, под глазами — синева, как после длительной болезни. В его взгляде отразились и последний ужас, и нахлынувшее сейчас облегчение. Губы дрогнули. Он быстро провел рукавом по лицу, смахивая что-то, и сдавленно всхлипнул:

— Лана!

— Марк...

Он тут же наклонился, прижавшись лбом к моим коленям.

— Всё хорошо, солнышко. Теперь всё у нас будет хорошо, — бормотал он. Его руки, большие и неуклюжие от дрожи, обхватили мои лодыжки и стали подниматься выше, будто убеждаясь, что я цела. Каждое слово перемежалось коротким, прерывистым поцелуем — то в коленную чашечку, то в собственный кулак. — Всё хорошо...

По избе ходила невысокая, сухонькая старушка в валенках. Она двигалась бесшумно, постукивая глиняными горшками.

— Очухалась, — протянула она. — Кровь остановилась. Дитя слышу, живое. Крепкое. Не по нраву ему мамкины нервы да беготня.

Это была бабка Агафья — знахарка, повитуха и единственный лекарь на три окрестные деревни. Она, как потом рассказал Марк, заставила его на пороге вымыться с головы до ног — не смоешь смерть, так моя изба ее впитает! — а потом три дня колдовала надо мной, окуривая травами, нашептывая и прикладывая компрессы из какой-то грязи.

Вот так началась наша вынужденная стоянка. Бабка Агафья осмотрела меня и вынесла приговор, ударив клюкой об пол:

— С места не вставать месяц! Ни шагу! А ты, — ткнула она в грудь Марка, — будешь кормить, поить, носить, ублажать. Понял? Чтоб ни тревоги, ни крика. Покой да тишина. Иначе — вилы в бок и на выход.

Марк кивнул и беспрекословно принял эти правила.

Первая неделя прошла в полусне, боли и странной, тихой прострации. Я лежала, прислушиваясь к своему телу, и мысленно разговаривала с ребенком — успокаивала, пыталась найти связь между нами. Гладила живот и постоянно просила прощения, уверяла, что он нужен, дорог нам, и обещала быть лучшей мамой в мире.

Марк спал на полу у лежанки, но любое мое движение заставляло его мгновенно открывать глаза. Он приносил еду: пареную репу, кашу с конопляным маслом… Бабка Агафья велела есть яичную скорлупу и семена дикой моркови — от всякой нечисти внутри! — и Марк терпеливо крошил их мне в миску.

— Пациент, — улыбался он, поднося ложку к моим губам, — не барин. Ешьте, ваше величество.

— Пахнет ужасно, — морщилась я.

— Зато полезно. Ешьте, девушка, и слушайтесь доктора.

По вечерам, когда изба погружалась в синие сумерки, он садился в изголовье, клал мою голову к себе на колени и начинал говорить. О чем угодно, только не о прошлом. О том, кого сегодня видел; как гончар обжигал горшки; как мальчишка-пастух вывел корову, которая упиралась и не шла. О причудливой форме облаков; из чего состоят ромашки. Его рассказы были интересными, смешными, порой бессмысленными, но он говорил — чтобы заполнить тишину и отвлечь.

Иногда появлялся Еремей с лесными дарами: связкой грибов, горстью клюквы, диким медом в берестяном туеске.

— Лес шлет. Для «Малого солнца», — объяснял отшельник, ставя гостинцы на лавку.

Еремей никогда не спрашивал, как дела, — смотрел на меня, на Марка и, кажется, всё понимал.

— Забота, — как-то раз сказал он Велозарову, — она как шрам. Чем глубже, тем дольше заживает. Но и прочнее держит.

В деревне всё шло своим чередом: скрипели ворота; мычали коровы; женщины на реке полоскали белье, звонко перекликаясь.

Через неделю я смогла сидеть у окна, подложив под спину сруб бревна, обернутый теплым тулупом. Именно тогда я ее и увидела. Девушку лет восемнадцати, дочь соседа-плотника. Звали ее Матрёной, но все именовали Мотрей. Она была пышной, симпатичной, с толстыми светлыми косами и глазами, похожими на две большие пуговицы на круглом каравае лица. Я сразу заметила ее интерес к Марку.

Сначала она «случайно» оказывалась у колодца в одно с ним время. Потом стала приносить пироги, мол, он много работает, а у нее лишние остались, деть некуда. Пихала их Марку в руки, заливаясь краской от макушки до груди.

— Маркуша, — сюсюкала она, растягивая «у». — Тяжко тебе, поди, за больной-хворой ухаживать? Вот, подкрепись.

Мотря была упорна, как лесной клещ. Процесс соблазнения в глухой деревне тек незамысловато, но она владела этим искусством виртуозно. Ее главным оружием стало декольте. Не просто глубокий вырез — у крестьянок таких не водилось. Нет, это являлось стратегическим оголением.

Она носила сарафан, лямка которого, казалось, вечно норовила соскользнуть с округлого плеча. Но это не было случайностью — это был точный, тщательный расчет. Мотря, ловким, будто небрежным движением поправляя косу или делая шаг, снимала широкую лямку, и на миг — а иногда на несколько долгих минут — взору открывалась налитая выпуклость груди, белой, как парное молоко, с голубоватыми прожилками. Она делала это всегда, когда Марк оказывался в поле ее зрения — у колодца, заходя к нам в сени с какой-нибудь ношей, стоя у плетня.

Она даже начала носить воду не коромыслом, а в руках, чтобы грудь под грубым холстом сарафана натягивалась и выпирала еще соблазнительнее. Бабки на лавочках тихо цокали языками. Парни заглядывались, но для Мотри существовал только один зритель — высокий и мрачный. Мой Марк.

А он словно не замечал. Вернее, замечал, смотрел, но с таким же интересом, с каким взирают на свинью, чешущую бока о забор. Взгляд его скользил по Мотре, не задерживался и устремлялся дальше.

Апогеем стараний Матрёны стал день, когда она пришла с квашеной капустой — своего рода трофеем. Узнала — от бабки Агафьи или через подслушанные разговоры — что я, больная и капризная, мечтаю о кислой капусте. Что Марк уже неделю пытался выменять ее у соседей, но август был голодным, и запасы берегли.

И вот Мотря, нарядившись в светлый сарафан и поправив красные завязки на груди, явилась в наш двор с аккуратным горшком в руках. Она не стала звать с порога — подождала, пока Марк выйдет за охапкой дров, и встала прямо на его пути, перекрыв проход.

Я прильнула к окну, пытаясь расслышать каждое слово.

— Маркуша, — заговорила Мотря сиропным голосом, — слыхала я, твоей-то капустки кислой захотелось. У нас, слава богу, своя есть. Матушка велела передать. Для пользы, для дитятка.

Сказав это, она продемонстрировала коронное движение — будто поправляла косу. Лямка сарафана снова соскользнула, обнажив солидный купол груди почти до самого края ареолы. Мотря стояла, выпятившись и глядя на Марка снизу вверх полными надежды глазами.

Я наблюдала за этой сценой, вцепившись в подоконник. В горле застрял ком — не столько от ревности, сколько от бессильной ярости. Я видела, как мышцы на лице Марка напряглись. Его взгляд на секунду упал на это демонстративное «предложение», и в глазах вспыхнуло знакомое стремительное раздражение. Он приготовился отпихнуть ее плечом в сторону, но в этот момент его взор упал на горшок. На ту самую квашеную капусту, о которой я бредила последние три дня.

Раздражение Велозарова сменилось быстрой, почти молниеносной оценкой. Губы дрогнули, уголок рта потянулся в снисходительную полуулыбку человека, который увидел решение проблемы.

— Ладно, — коротко бросил он баском, от которого у Мотри, кажется, подкосились ноги.

Марк протянул руку к горшку, а другой ладонью уперся Мотре в плечо и отодвинул ее в сторону, освобождая проход.

— Не загораживай.

Она осталась стоять посреди двора — с соскользнувшей лямкой и округлившимися от обиды глазами. Я отпрянула от окна, но успела услышать, как Матрёна жаловалась кому-то.

— Ослеп, что ли? — звучал ее злой голос. — Или не мужик? Сидит как монах у той своей…

А Марк уже входил в избу, неся горшок как трофей.

— Капуста! — торжественно и весело прорычал он, ставя добычу передо мной. — Обещал же, что достану. Ешьте, государыня.

— Чудесная капустка! — засмеялась я, испытывая гордость за своего мужчину. — Но все-таки нехорошо обижать девушек со скинутыми лямками. Тебя уже монахом обзывают.

Меня душила смесь странной ревности, собственной беспомощности и истерического смеха. Я пригубила рассол и… расплакалась.

— Солнышко, ты что? Это из-за Мотри? — Марк опустился возле меня и посмотрел в глаза. — Хочешь, я ей язык вырву?

Разве могла я признаться, что да, именно из-за нее? Что чувствую себя ужасной, больной корягой, которая мешает молодым здоровым людям наслаждаться жизнью. Мне не в чем упрекнуть любимого, он даже повода не дал усомниться в своей верности, и уж, конечно, я не желала оставлять Матрёну без языка. Просто навалилось все разом: страх от прошлых волнений, боязнь потерять ребенка, бессилие, неверие в будущее, болезнь, слабость, апатия. А тут еще Мотря со своими ухаживаниями и этой капустой, будь она неладна!

— Не хочуу, — рыдала я, пряча лицо у Марка на коленях, — и капусту ее не хочуу. Я домой хочу, к себе в тайгу! К Кате и Марии… Хочу на улицу, и чтобы все исчезлии…

Марк гладил мои волосы и понимающе молчал. Ему не нужно было что-то говорить, чтобы меня утешить. Ритм его пульса возле моего виска — лучшее в мире успокоительное.

Следующим утром Матрёна опять заглянула в гости.

— Здрасьте! Как живы-здоровы? Пирожков с капустой настряпала. Марк, подсоби с дровами…

— Пошли, подсоблю, — согласился он, доставая кашу из печи.

Велозаров поставил ухват в угол, вытер руки о рубаху, подмигнул мне и вытолкал Мотрю на улицу. Неужели пойдет помогать? Ой! Только бы язык Матрёнин остался цел! Лучше бы просто помог. Что здесь такого-то? Мужчине сила дана именно для того, чтобы поддерживать слабых. Всех… кроме Мотри. В носу противно защипало, когда я прижималась щекой к стеклу, превращаясь в слух.

— Тебе чего надо? — рявкнул Марк. — Еще раз увижу — глотку перегрызу.

— Что? — возмутилась Мотря. — Маркуша, ну зачем она тебе?

Мой взгляд переместился на бабушку Агафью, которая незаметно вошла в ворота и застыла, уставившись на Марка.

— Я предупредил, — бросил Велозаров и скрылся в сенях. Но в комнату не вошел. Задерживался. Из сеней доносилось бряканье посуды. Я не отлипала от окна.

Агафья подошла к дому и пригрозила Мотре клюкой:

— Ты, девка, уймись! У того мужика в сердце — одна, и другой ему не надо. А сглазишь их покой — я тебе такой отвар подмешаю, что твоя красота на свинью сойти будет!

Та притихла, завязала тесьму на рубахе и выбежала со двора. Несколько дней она не появлялась, и мое спокойствие тут же дало о себе знать: я быстро пошла на поправку.

Марк тем временем учился быть почти что главой семейства. Агафья заставляла его колоть дрова — чтоб сила в мирное русло уходила, носить воду и даже показала, как месить тесто для кулебяки. Он делал это с сосредоточенным, серьезным видом, будто осваивал новое боевое искусство.

По ночам, когда я не могла уснуть, он ложился рядом на полати, осторожно обнимал и начинал рассказывать. Теперь не про деревню, а про наше будущее.

— Вот вернемся… построим в доме печку, настоящую, русскую. Чтобы ты не мерзла. И чтобы мы втроем на ней помещались. Будем греться, есть кулебяку и загадывать желания.

— А где мы ее построим? — шептала я.

— В самом центре зала. Большую-большую! Я обнесу ее закаленным кирпичом и застелю мехом соболиным. Таким же, что на шубе твоей был, когда мы познакомились. Помнишь, ты потом удрала в неизвестном направлении?

— А где мы найдем похожий мех? — улыбалась я.

— Я волк, по запаху найду, уж поверь.

Он клал руку на мой живот и лежал молча, прислушиваясь. Иногда его губы растягивались в едва заметную улыбку.

— Спит, — шептал Велозаров, — сладко-сладко...

В такие моменты я чувствовала себя по-настоящему счастливой. Как будто мы дома, всё позади, а в этом мире нас уже трое — Марк, я и наш ребенок. За окном постукивал ночной дождь, и лишь изредка, в порывах ветра, мне чудился далекий знакомый шум — то ли волчий вой, то ли отзвук еще не забытого кошмара.

Глава 17

Через несколько дней Агафья, пощупав мой пульс и посмотрев на язык, махнула рукой:

— Ну что с тобой делать? Устала, поди стены избы околачивать? Можно и на улицу, только гуляй, да не заигрывайся. Солнце к зениту — под крышу. Ноги береги, они теперь не твои, а дитяткины.

Опираясь на руку Марка, я вышла на крыльцо, и мир обрушился на меня светлым объятием. Теплый августовский воздух, неправдоподобно свежий после спертой избы, обволок с головы до ног. Я зажмурилась и сквозь веки увидела вспыхнувшее малиновое солнце.

Мы вышли за околицу на тропинку, ведущую в лес. Я крепко держала любимого под локоть и наслаждалась природой. До чего хорошо! Вспомнились слова отца: «Если на душе становится тоскливо — беги на улицу!»

На небольшой, залитой солнцем опушке пахло грибной сыростью, влажными листьями и той особенной бодростью, которую дарит только лес.

По краям полянки стояли стройные сосны. Под ногами шуршало одеяло из трав, перемешанных с хвоей. В самой середине, на поваленной березе, уже обросшей бархатным мхом, грелись два ярко-рыжих мухомора — такие нарядные и праздничные, что казалось, они выросли специально, чтобы порадовать нас.

Я села на этот теплый, мохнатый ствол и закрыла глаза, подставив лицо солнцу. Тишина вокруг казалась живой, наполненной шепотом листьев, отдаленным стуком дятла, жужжанием и стрекотом…

Марк стоял рядом, прислонившись плечом к сосне. Его взгляд был прикован ко мне, и в этом взгляде жило спокойствие — мягкое и расслабленное.

— Красиво…

— Да, — почти лениво согласился он.

— Кажется, всё самое страшное позади, — прошептала я, вплетая в венок из лесных цветов бутоны желтого зверобоя. — Еще немного — и мы пойдем дальше. Доберемся до Урала… а там и до дома рукой подать.

Марк молчал, погруженный в свои мысли. Его теплая ладонь осторожно легла на мое плечо, проводя линию вдоль шеи. Он сел рядом, протянул ноги, а взгляд стал задумчивым.

— Солнышко, — тихо начал Марк, разминая в пальцах шишку. — Помнишь, возле избушки Еремея у ручья ты произнесла фразу… Она не дает мне покоя. Тогда мне показалось, что это на эмоциях, из-за шока, усталости. Но твои слова так и не выходят из головы. Ты сказала, что боишься меня. Ответь, только честно. Ты меня… боишься?

Мне очень не хотелось обижать Марка и портить такой счастливый момент на этой чудесной поляне. Но и врать — после всего, что мы прошли — не могла.

— Не то чтобы боюсь... — осторожно начала я, вплетая в венок березовые листья. — Скорее не боюсь. Но иногда меня пугает ярость, которая просыпается в тебе. — Я перевела взгляд на его руки: они осторожно разбирали шишку. — Меня пугает не тот, кто сейчас сидит рядышком, а твоя другая часть. Она такая сильная и буйная… Умом понимаю, что так ты защищаешь нас. Но внутри, где живут самые глупые страхи, иногда кто-то спрашивает: а что, если однажды мы сильно поссоримся, и я стану для тебя проблемой? Или угрозой. Например, нашему ребенку. Это страх не перед тобой. Не знаю, как правильно объяснить... — я попыталась смягчить слова и даже наигранно засмеялась, прижавшись к его плечу. — Но переходить тебе дорогу… ох как бы подумала. Подай, пожалуйста, вон тот цветочек, он будет в самом центре венка, — я указала на клевер около сосны.

Марк медленно поднялся и не спеша сел передо мной на корточки. Взял мои руки в свои и внимательно посмотрел в глаза.

— Милана, — сказал он так тихо и четко, будто хотел, чтобы каждый слог отпечатался в моем подсознании. — Запомни раз и навсегда. Что бы ни произошло в этой жизни — здесь или в другой галактике, независимо от того, ревную, злюсь или в безумии… Я никогда. Слышишь, родная? Я никогда не причиню тебе вреда и боли. Потому что ты для меня не просто любовь. Ты моя последняя черта, которую ни за что не переступлю. Даже если мир перевернется и мой зверь сорвется с цепи, он узнает тебя. Он узнает свое и ляжет у твоих ног. Вот и вся философия.

Марк замолчал. Тишина на поляне наполнилась смыслом только что сказанного. Надо же… Всего несколько слов любимого человека способны успокоить любые тревоги! Марк медленно, очень бережно взял мою правую руку и приложил открытую ладонь к своей шее — под самую челюсть, туда, где под кожей пульсировала жила.

— Здесь, — голос Велозарова понизился. — Мой жизненный узел. Он всегда в твоих руках. Запомни это тактильно и знай: переходить мне дорогу можешь сколько угодно. Ты единственная, кому это дозволено. Потому что ты и есть эта дорога.

Марк коснулся губами моих пальцев. Волнение растаяло, уступив место тихому наплыву облегчения. И будто в ответ на это внутреннее освобождение лес вокруг ожил: птицы защебетали звонко, переливчато, а белые и оранжевые бабочки запорхали прямо перед нами, вспыхнув ярким цветом. Даже мох под ногами, казалось, стал ярче, изумруднее, а запах малины — слаще.

Велозаров отпустил мою руку, и она сама потянулась погладить его щеку.

— Значит, никогда? — переспросила я, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке.

— Никогда, — подтвердил Марк.

— Даже если съем последнюю малину?

Он на мгновение замер, а потом его лицо озарила широкая, почти мальчишеская ухмылка.

— Вот это… это уже серьезное испытание для моей воли. Возможно, зверь дрогнет. Придется делиться, солнышко. Половина — священный закон стаи.

— Ну если половина… — с наигранной строгостью ответила я, — то, пожалуй, я рискну.

Мы рассмеялись — беззаботно, по-домашнему, и последние остатки напряжения рассыпались, как шелуха с той самой шишки, которую он так старательно разминал.

Я водрузила на голову Марка венок и радостно воскликнула:

— Настоящий лесной царь!

Янтарный взгляд вспыхнул огнем удовольствия. Велозаров слегка пригладил листья венка и бережно прижал меня к груди.

День пролетел незаметно. Возвращаясь, мы увидели, как вечернее солнце касается верхушек деревьев, заливая пространство мягким золотистым светом. Вдали из-за заборов послышалось пение — сначала тихое, рассеянное, а вскоре объединенное в десятки чистых голосов. Мы подошли ближе и замерли, пораженные открывшейся картиной.

Посреди луга полыхал огромный костер, и его живое, танцующее пламя отражалось на лицах собравшихся мужчин и женщин. Парни в рубахах, подпоясанных красными кушаками, и девушки в ярких сарафанах водили хоровод. Их босые ноги мягко ступали по траве, а голоса, громкие и высокие, пели о любви, о жатве, о долгой дороге. Воздух дрожал от звона бубенцов на девичьих повязках и гудел от мощного мужского подголоска. Пахло дымом, теплым хлебом, медом, парным молоком — всем тем, из чего соткана суть деревенского вечера.

Не успела я опомниться, как незнакомая девушка, смеясь и бормоча что-то себе под нос, обвила мою талию алым поясом с висячими шелковыми кистями и водрузила на голову венок из березовых листьев.

— На, красуйся, ненаглядная, — прозвенела она, прежде чем вновь растворилась в хороводе.

Мы присели на теплый прогретый валун. Я прижалась к плечу Марка, чувствуя, как легкая усталость разливается по телу. Но сердце билось в такт мелодичной народной песне, подхватывая ее плавный ритм.

— Пойдем к ним? — вдруг вырвалось у меня. Я потянула Велозарова за руку, глядя на венок, украшавший его волосы.

В янтарных глазах мелькнуло недоумение, тень тревоги скользнула по толпе. Он не был создан для плясок, но потом его взгляд упал на меня, на мою улыбку, и что-то в его лице смягчилось.

— Не могу отказать столь дивной красавице, слабоват-с… — пошутил он и принял приглашение.

Нас мгновенно пропустили в центр.

— Гляньте, жених с невестой! — прозвучал чей-то молодой голос, и вокруг рассыпался теплый и беззлобный смех.

Наши с Марком ладони соединились, и мы поплыли в медленном движении. Сначала были частью хоровода, но постепенно круг отступил, оставив нас одних. Мы покачивались на месте, как два дерева под тихим ветром... Его ровное, глубокое дыхание стало моим пульсом. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором предстало не это поле, а наша тайга. Тот самый раз, когда мы стояли на поляне друг против друга и Марк предложил стать его женой…

Велозаров притянул меня ближе, и я оказалась в мире его рук. Мой лоб коснулся его ключицы. Сквозь ткань рубахи я почувствовала, как бьется его сердце — спокойно и размеренно. Вокруг кипел вихрь песен, смеха, топота, а мы словно застыли в центре этого урагана в абсолютном покое.

Широкие ладони лежали на моей талии, направляя движения. Марк не сводил с меня глаз, а я — с его смущенной, почти мальчишеской улыбки, в которой не было ни тревоги, ни намека на опасность. Только нежность — та самая, которая обволакивала и позволяла быть абсолютно счастливой.

Марк поднял наши сплетенные руки и медленно, даже торжественно повернул меня под ними. Вокруг засвистели и заулюлюкали. Не прерывая движения, он легко, словно перышко, подхватил меня. Я вскрикнула от неожиданности и обняла его шею. Желтые лепестки зверобоя из венка осыпались на его рубаху.

— Пойдем домой, — прошептала я, боясь нарушить хрупкую магию момента. — Хочу уснуть вот с этим чувством. Чтобы оно осталось со мной до утра...

Путь до избы я молчала, прижимаясь к его плечу. Боялась, что одно неверное слово спугнет эту хрупкую, сияющую жемчужину счастья, зажатую в ладони. Она должна была стать талисманом, нашей защитой и нашим покоем…

Вернулись в дом около полуночи. Агафья поставила на стол горшок с пареной репой и, кряхтя, ушла в соседнюю комнату. Марк разжег лучину, а я сидела на лавке, всё еще ощущая ту самую расслабленную истому — словно эхо танца и пламени.

Тишину разорвал резкий скрип двери. На пороге возник Еремей. Волосы взъерошены, в узких глазах дрожит отблеск свечи. За ним клубился прохладный пар.

— Собирайтесь! — прошипел он не здороваясь. Взгляд метнулся к окну, будто ждал погони. — Быстро!

Марк вскинул голову. В одно мгновение его поза стала собранной, напряженной.

— Что случилось?

— Это ты Матрёну в реке утопил? — выпалил Еремей, впиваясь взглядом в Марка.

— Что?! — тот выпрямился во весь рост. — Зачем она мне?

Еремей сжал переносицу пальцами, словно пытаясь вдавить обратно нахлынувшую головную боль.

— Вот и я думаю, что дело здесь нечисто. Ее деревенские только что из воды достали. Утопленную. И от реки к вашей избе мужские следы вьются. Кто-то вспомнил, что вы с ней недавно словами перекидывались, а ты человек не простой. Придут с вопросами. Или с вилами. Надо лодку достать. Я знаю где. Лодочник мне должен.

Взгляд Велозарова на секунду встретился с моим.

Всё. Покой рассыпался. По спине пробежал холодок. «Нечисто», — эхом отозвалось в голове. Это не просто несчастный случай.

Марк ругнулся и точными выверенными движениями, словно был готов к происходящему, стал собирать еду, воду, одежду. Я открыла тощую котомку, которую Агафья позволила нам сохранить. В нее полетел черный хлеб, кусок сала, горсть сушеной рыбы и грибов от Еремея. Марк сгреб с печи старую порванную и заштопанную рубаху, мой сарафан, тулуп. Я не забыла гребень и потуже закрепила его в волосах.

Агафья вышла из комнаты и прислонилась к стене, наблюдая за происходящим. Потом кивнула Еремею.

— Уводи, — буркнула она, заворачивая в тряпицу горсть сушеной травы. — Это ей на случай хвори, — слова предназначались Марку. — Почувствует боль — завари и пить заставь. И береги их. Да, шаль еще возьми, скоро холодать начнет.

Агафья подошла ко мне, перекрестила и поцеловала в лоб.

— Ты сильная, но дитя внутри твоей ласки просит. Бегите.

Мы выскользнули в беззвездную ночь. В ее глубине слышался отдаленный гул голосов, лай собак.

Добежать до лодки оказалось подвигом. Ноги подкашивались, сердце колотилось, словно перед боем. Рука Марка обхватила мою талию — нежно, но с такой силой, что ноги резко оторвались от земли.

— Обними меня за шею, — тихо скомандовал он.

Лодочник спал, свернувшись калачиком у самой кромки воды. Его долбленая лодка черным пятном выделялась у причала. Полумесяц, будто искусственная лампочка, бледно освещал берег тихой речки. Марк опустил меня, удерживая до тех пор, пока я не уловила равновесие, закинул вещи в лодку и поднял глаза.

— Родная, ничего не бойся, — его ладони обняли мои скулы, — кажется, я еще не успел показать искусство своей гребли. Давай покатаемся? — спокойно, словно ничего не происходит, проговорил он и подхватил меня.

В следующее мгновение я сидела на днище лодки, прижавшись спиной к корме. Марк прыгнул за мной и подцепил весло. Еремей необычайно быстро оттолкнулся от берега длинным шестом.

Тишина сменилась шипением воды под носом лодки, скрежетом песка по днищу. Темный и опасный причал начал медленно удаляться. В какой-то его точке мелькнул огонек факела, потом их появилось больше, но течение уже подхватило нас и понесло вперед.

«Мы просто катаемся на лодке, на лодочке вдоль берега…» — шептала я себе и тому, кто должен в это время мирно спать под моим сердцем.

Покой закончился, снова началась дорога…

Глава 18

Спокойная черная река лениво поблескивала под уставшим полумесяцем. Я прижалась к коленям Марка, слушая, как он мерно вгоняет весло в воду. Еремей сидел на носу лодки, неподвижный, как идол, и лишь его острый взгляд бегал по берегам, словно выискивая угрозу.

Тишину нарушил Марк. Его голос прозвучал неожиданно громко в тихом шелесте воды:

— Неспроста всё это. С чего вдруг девка утопилась, откуда взялись следы к дому?

Я вздрогнула, подняла голову и спросила:

— Кому мы помешали в этой деревне, кроме Мотри?

— Не мы, скорее я. Кому-то нужно было, чтобы меня задержали, поймали, перекрыли путь, — задумчиво произнес Велозаров.

Еремей обернулся; его профиль четко вырезался на фоне ночи.

— У кого есть на это охота и ум? Только у того, кто сам не выходит на свет, а чужими руками работает.

В голове, как щелчок, вспыхнули два воспоминания: белое лицо в пруду, когда мы стирали белье с Олёнкой, и взгляд Стёпки Кривого — пустой, затянутый пленкой, будто не его.

— Харги! — охнула я.

Марк резко дернул веслом, отчего лодка качнулась и слегка накренилась вбок.

— Харги, — подтвердил он, — и его новые руки. Помнишь запах в том месте, куда нас привез поезд метро?

Я помнила. Сладковато-гнилостный, как разлагающаяся плоть и мертвая кровь. Запах короля абасов.

— Он был там. И не один. Рядом… пахло своим, но предателем. Михайлов, — проскрежетал Марк. — Михайлов сбежал к абасам два месяца назад. Он знал, что ты стала уязвимой, знал о твоем экзамене в Москве. Ему было известно, что мы запланировали поездку, и он всё рассказал Харги.

— А еще я видела Харги в воде. В деревне, перед тем как ты ушел в Москву, — поддакнула я.

— Видела? — удивился Марк, — Но почему мне не рассказала?

— Не хотела расстраивать, думала, вдруг показалось? — прошептала я.

— Солнышко, — Марк недовольно покачал головой, положил одно весло и погладил мои волосы. — Если бы я знал, не оставил бы тебя одну в деревне и того кошмара со Степаном не случилось. Давай договоримся? Ты мне рассказываешь всё, абсолютно всё: что показалось, померещилось, где заболело и почему расстроилась. Ты рассказываешь мне, а я обо всем докладываю тебе. Поверь, только так мы сможем выбраться из этого времени и обезопасить нашего ребенка.

Я кивнула и натянула на плечи шаль Агафьи.

Значит, за нами охотится король абасов. Интересно, почему он не убил нас сразу? Что ему мешало появиться в логове Степана и обезглавить меня, когда Марк был далеко? Я не владею силой, не могу разжигать огонь. Сейчас мое тело уязвимее некуда!

Лодка мягко плыла по реке, а по моей коже бежали мурашки нового страха.

— Зачем тогда смерть Матрёны? — спросила я, чувствуя, как от вопроса становится еще холоднее.

— Тот, кто убил Мотрю и оставил следы, не ждал, что поймают вас обоих. Он ждал, что поймают только тебя, вожак. Или вы побежите туда, куда он захочет, — ответил Еремей не оборачиваясь. — Чтобы вы измотались. Шли по его следу, а не своей тропой.

— А мы движемся в правильном направлении? — Марк бросил весла и уставился на Еремея.

Тот молчал. Казалось, он взвешивает слова, как взвешивают в ладони редкий камень.

— Стрелка компаса, — начал отшельник тихо, — всегда на север смотрит. Даже если ты идешь на юг. Вопрос не в направлении, вожак. Вопрос в том, кто для тебя солнце, — он сделал паузу и прищурился. — Темная сторона гонит, как ветер осенний лист. Ветер думает, что он главный, но у листа есть свой путь к земле. Вас ведет не страх и не злая воля. Вас ведет «Малое солнце», что под сердцем у Миланы разгорается. И то «большое солнце», что уже давно сияет между вами. Это свет. Его не заметно в бурю. Но он есть. Не забывайте верить в угли, когда не видите пламени.

***

Под утро течение реки изменилось: тихий плеск превратился в нарастающий гул. Воздух стал влажным, пронизанным мелкой водяной пылью.

— Пороги, — коротко бросил Еремей. — Держитесь крепче. За борт не смотреть!

Широкая река сузилась, сжалась каменными щеками берегов. Вода взбесилась — закипела белой пеной вокруг больших, торчащих из глубины камней. Лодку начало швырять из стороны в сторону. Холодные брызги хлестали в лицо, заливая глаза и рот соленой от пота и страха горечью.

Марк вскочил, уперев ноги в борта. Весло в его руках превратилось в орудие, которым он отталкивался от камней, направляя нос лодки в узкие проходы между пенистыми жерлами. Каждый удар о воду отдавался в теле Велозарова мощными толчками, но он держался как скала, вокруг которой бурлил поток сумасшедшей бури.

Еремей работал шестом, отталкиваясь от валунов, но река была сильнее. Наш челн закрутило, подхватило стремительной боковой струей и понесло к зияющей чернотой воронке.

— Ляг на дно! — крикнул мне Марк, и я прижалась к днищу, обхватив руками выступающую лавку. Пальцы вцепились в нее так крепко, что казалось, вот-вот прорастут в дерево.

Визг воды перешел в оглушительный рев. Лодку качнуло и потащило в самый центр воронки, которая росла на глазах. Не просто яма в воде, а живой огромный водоворот, уходящий в глубину. Его края кипели, будто облизывая скалистый выступ.

— Тянись ко мне! — заорал Марк, бросая весло и хватаясь за борт, но его отшвырнуло на другой конец челна.

Я видела, как Еремей вцепился в свой шест, но его вырвало из рук, словно ветку. Отшельник покачнулся и рухнул на дно рядом со мной, успев лишь прикрыть голову руками.

— За борт! — рев Марка потонул в грохоте течения.

Раздался треск, удар, и нас перевернуло. Мир превратился в карусель воды, пены и темного неба.

Я потеряла ориентацию. Меня крутило, вертело, тащило вниз к черной бездне. Вода давила на уши, грудь, высасывая последний воздух. Я отчаянно молотила руками, пытаясь найти опору, но течение вертело меня по спирали, вкручивая глубже и глубже. В глазах потемнело...

Глава 19

Находясь на грани обморока, я почувствовала невероятное тепло в волосах. Там, возле виска, пульсировал гребень. Он словно взорвался жаром, который тонкой струйкой побежал по венам, разгоняя оцепенение. Я открыла рот, чтобы закричать, но вместо крика выпустила последний пузырь воздуха.

Вверху мелькнуло что-то светлое, обнадеживающее, но абсолютный холод сковал конечности. И снова мрак. Я уже не понимала, где верх, где низ. Вдруг чья-то ладонь вцепилась в плечо и обхватила грудь стальным объятием. Меня понесло к поверхности.

Мы вынырнули резко, захлебываясь и отплевываясь. Марк держал меня одной рукой, отчаянно работая другой, и боролся с течением. Я кашляла и видела, как воронка, выплюнувшая нас, медленно исчезает.

В нескольких метрах показалось бледное лицо Еремея. Он тоже греб, держась за обломок весла.

Вскоре мы выползли на песок, дрожа от холода и пережитого ужаса.

— Живая? — Марк стоял на коленях, и его большие ладони скользили по моему туловищу, плечам, лицу.

— Живая, — прошептала я, хватая его за запястье. — Всё хорошо. А ты?

Я лежала на спине, глотая воздух, и смотрела на небо, которое приобретало приятный голубой оттенок. В волосах пульсировал гребень, снова насыщая тело теплом. Марк сел рядом. Вода стекала по его лицу тонкими струйками. В глазах, красных от напряжения, сквозила радость. Во мне она тоже бушевала: мы спасены! Мысль, что потеряли лодку, остались без провианта и сухой одежды, отошла на второй план. Хотелось просто лежать и смотреть в это чистое небо.

Еремей, сидя на корточках, отжимал воду из своей бездонной сумки и недовольно кряхтел, жалуясь на пороги. Он поднял голову, всмотрелся в очертания высоких остроконечных гор, вырисовывавшихся на фоне светлеющего неба.

Природа вокруг изменилась, даже запах казался другим. Я почувствовала его, ощутила легкость, словно мой дом стал ближе, и сердце учащенно забилось. Ладонь машинально опустилась и погладила мокрую ткань холщевой рубахи в области живота.

— К Уральским горам подошли, за ними Сибирь… — сказал Еремей, оглядываясь по сторонам. — Воронка вынесла, — он хмыкнул, почесывая мокрую бороду, и посмотрел на нас с каким-то новым, уважительным интересом. — Слышал я от старых людей байки, будто река эта под землю уходит, а выныривает за тыщу верст. Где-то там, в темноте, вода пути меняет. Нас подхватило, закружило да вытолкнуло уже здесь, — добавил он тихо, словно сам себе не веря. — Видать, не зря тебе гребень вручили, — кивок в мою сторону, — держал он тебя, а ты — нас. Без него бы не вынырнули. Отсюда до Байкала рукой подать. Ваше «Солнце» ведет в правильном направлении, и водоворот помог. Отдохнем, обсохнем, а потом пойдем, — пробубнил он не нам, а будто реке или кому-то невидимому.

Лодка лежала на боку, развороченная, с торчащими как ребра планками.

— Новую надо делать, — глухо констатировал Марк, выискивая взглядом подходящее дерево и осматривая лес, подступающий к берегу зарослями кустарников.

— Не выйдет, — возразил Еремей. — Река разгневана, дальше не пустит. Да и силы, — он кивнул в мою сторону, — на исходе. Нужна твердая земля под ногами. Хотя бы на сутки. И кров.

Я села. Каждая мышца ныла, но где-то в глубине души теплился всё тот же огонек восторга от чудесного спасения и приближения к малой родине. И этот огонек подсказывал, что необходимо двигаться к людям.

— Он прав, — тихо сказала я Марку. — Мне… нужно прийти в себя. Не в болоте и не на камнях, а там, где есть кровать и стены. Давай послушаем Еремея?

— Солнышко, за эти дни я уяснил простую истину: бед от людей исходит больше, чем от вселенского зла, вместе взятого. В лесу я смогу защитить тебя, здесь мне никто не страшен, а человек… Он слаб, непредсказуем, он угроза.

— Марк, ну пожалуйста…

Велозаров молча посмотрел на меня, потом на Еремея, на разбитую лодку, чащу. Сосредоточенное лицо выражало сомнение. Лес был его стихией, здесь он хозяин и защитник. Но в моих глазах пылала немая мольба и усталость, которая, казалось, для него страшнее угрозы.

— Ладно, — согласился Марк. — Но одно условие: ты делаешь всё, что я скажу. Без споров. Идем.

Мы поднимались на высокий яр, цепляясь за корни и скользкие выступы глины. Сосны стояли стеной, но впереди светлело. Мокрая одежда тянула к земле, выл ветер, но я карабкалась вверх, поддерживаемая Марком. С возвышенности открылся интересный вид: за последней стеной леса лежала довольно широкая для семнадцатого века, утоптанная в грязь трасса.

— Государева дорога. Вот он, путь, — пробормотал Еремей, стоя чуть впереди.

— Почему Государева? Разве дороги бывают царскими или крестьянскими? — спросила я и посмотрела на Марка. Тот стоял молча, изучая окрестность и расширяя ноздри, будто принюхиваясь к новому месту.

Еремей обернулся. В его глазах мелькнуло что-то вроде терпеливого удивления, мол, разве можно не знать прописных истин?

— Пошла она от государева приказа, — начал он, как бы сообщая неоспоримые факты. — Не мужики ее протопали, ища лучшую пашню. Служивые люди рубили, по царской грамоте. От Москвы до самой что ни на есть Соли Камской, а то и дальше.

Отшельник помолчал и ткнул пальцем в сторону запада, откуда мы приплыли.

— Для государева интереса. По ней казна идет: соболь, серебро, воск. И ратные люди ходют — остроги ставить, ясак собирать. Подьячие с бумагами скачут, указы развозя. Всякое беглое и вольное с нее гонят, а коли не сходят — в землю зарывают у столба верстового. — Еремей приблизился к нам и указал на извилистую дорожную ленту. — На ней — ямы, лошади государевы, ямщики. Приехал с подорожной грамотой — тебя кормят, коней меняют, а нет грамоты — хоть сдохни у колеи. Всё, что по дороге этой движется, на государевой службе или против нее. Оттого и государева.

— То есть это просто… большая дорога, на которой всё принадлежит царю? — уточнила я, пытаясь осмыслить всеобъемлющую власть самодержца в семнадцатом веке, простирающуюся даже на край света.

— Точно, — кивнул Еремей. — Лес в округе, может, божий, может, ничей, а дорога государева. Пойдем по ней — станем частью потока. Нас понесет, куда им надо… или куда надо нам, если сумеем держаться своего русла.

Марк недовольно и коротко хмыкнул, а я увидела в дороге спасение. По ней можно уйти далеко и быстро, без всяких разбойников и каторжников. Здесь люди, свет, шум, правила, главное, придерживаться их.

Мы уже подходили к кромке леса, когда Марк резко остановился и, заслонив меня, принюхался. На стволе сосны на уровне его глаз была свежая зарубка. Кто-то обвел ее углем, придав форму волчьего клыка.

— Харги, — недовольно цокнул языком Велозаров, провел пальцем по метке, стирая сажу, и снова осмотрелся. — Показывает, что он тоже здесь. Или был здесь недавно. Значит, пойдем туда, где он не посмеет открыто подойти. В толпу.

***

Соликамск встретил нас едким, проникающим в нос и рот запахом соли и гари. Город не спал, он будто коптился. Мы вошли в него не через ворота: их не было видно за грудами леса и белеющими горами вываренной соли. Дома — низкие, бревенчатые. Каждый шаг, возглас, лязг железа и скрип телег создавал непрерывный гул, в котором тонули мысли.

Мы шли по грязной, ухабистой улице и чувствовали взгляды горожан. Трое промокших до нитки бледных людей, похожих на призраков, с пустыми руками и глазами, в которых читалась не просто усталость, а какая-то дикая, животная настороженность, привлекали внимание. Марк шел впереди, держа меня за локоть. Его взгляд метался, выискивая опасность. Еремей брел сзади, почти неотличимый от толпы в своем сером мокром зипуне.

— Туда, — он показал подбородком на неброский сруб с толстой трубой, из которой валил дым. Над дверью висела дощечка с коряво вырезанным калачом: «Харчевня „У Старого Кренделя“».

Внутри царил полумрак, пропитанный запахом тушеной капусты и жженого масла. Несколько грубых столов, лавки. У стены двое ямщиков хрипло спорили о ценах на овес. Марк нашел свободный угол и предложил сесть, заслонив меня от зала спиной.

Хозяйка, женщина в темном платке и с лицом, как печеное яблоко, подошла, окинув нас бесстрастным, наметанным взглядом.

— Деньги есть? — спросила она, вытирая руки о фартук.

Марк молча достал единственное, что у нас осталось после крушения, — несколько небольших, но тяжелых серебряных монет московской чеканки. Он положил одну из них на липкий от жира стол. Монета легла со звонким, убедительным стуком.

Взгляд хозяйки оживился.

— Щи с говядиной, каша пшенная, хлеб, квас, — отбарабанила она. — Хватит?

Велозаров кивнул.

Еду принесли в глиняных мисках и горшке. Густые кислые щи с куском жилистого горячего мяса, кашу, черный хлеб. Квас был теплым и отдавал дрожжевой забродившей гущей. Мы ели молча, с жадностью. Я обжигала губы, ощущая, как тепло растекается по окоченевшему телу. Гребень согревал, но конечности всё равно чувствовали оцепенение.

Вдруг запах щей, который сначала показался райским, стал приторным, отвратительным, а от кваса закружилась голова. И посреди этого кошмара меня пронзило острое, почти болезненное желание. Мне почудился горьковато-сладкий аромат сырой свеклы. Вдруг дико захотелось хрустящего корня. Прямо сейчас. Это было сильнее голода, сильнее усталости, сильнее всего на свете!

— Что? Что случилось? — тут же спросил Марк, заметив, как я замерла с ложкой в руке.

Я сглотнула слюну, пытаясь подавить абсурдное желание и тошноту.

— Ничего. Ешьте. Просто подумалось…

Но он не отстал, а еще пристальнее посмотрел в лицо.

— Родная, мы же договорились рассказывать друг другу обо всем…

Еремей, доедавший свою порцию с методичностью лесного зверя, тоже поднял на меня глаза.

В этот момент из-за стойки, где хозяйка колдовала над котлами, вышел новый посетитель — бородатый, в засаленном кафтане, со щеками, изъеденными оспой. Он шумно уселся за соседний стол и сразу же начал жаловаться мужику напротив:

— Да все охочие люди нынче под знамя Аничкова ломятся, словно на праздник! А нешто праздник — за Камень идти? Лютый холод да лихоманка ждут! Но жалованье, слышь, обещает сын боярский сполна, из государевой казны. Кто с ружьем — тому пай двойной. А ежели с бабой… ну, обоз, молвят, большой будет…

Марк и Еремей переглянулись.

— Обоз, говоришь, в Тобольск? — переспросил сосед, прихлебывая что-то мутное из кружки.

— А то! Завтра, слышал я, у пристани смотр людей будет. Казна с ним идет. Кого возьмут — тем и счастье: и путь безопасный, и харч казенный. А кого нет — тот сам по себе ползет, как червь.

Сосед хмыкнул, бросив взгляд на нашу троицу. Его глаза задержались на моей худой фигуре, закутанной в платок Агафьи.

— Баб с собой берет?

— Куда ж без баб? — бородатый махнул рукой. — Обозникам тесто замесить, портки зашить… да и солдатушки молодые с собой женок ведут. Только чтоб не обузой были. А то, говорят, Аничков строг: хромых, кривых да с животишком на сносях гонит прочь. Лишний рот на Государевой дороге не нужен.

Его слова резанули слух. «С животишком на сносях». Я машинально положила руку на живот, и тут меня накрыло. Слюны стало так много, что я едва не поперхнулась. Перед глазами появился образ свеклы! Мысль о ней была такой яркой и навязчивой, что я застонала — тихо, но вполне внятно.

— Милана, что случилось? — Рука Марка накрыла мою ладонь, а голос стал испуганным.

Я покачала головой, сгорая от стыда. Как объяснить, что у меня приступ гастрономического безумия?

— Мне… свеклу надо, — пробормотала я. — Сырую. Прямо сейчас.

Марк уставился на меня, словно я заговорила на языке абасов, а потом с облегчением выдохнул.

— Она беременна, — безэмоционально констатировал Еремей, отламывая кусок хлеба. — У них в голове ветер, а в животе — причуды. Это закон.

— Свекла так свекла, — улыбнулся Марк и осмотрелся в поисках хозяйки.

Я не могла ждать. Желание было сильнее разума. Поймав взгляд женщины у котла и преодолев дикий стыд, я осторожно произнесла:

— Простите… а сырой свеклы у вас не найдётся?

— Сырой? — переспросила она, растягивая слово. — Девка, тебе плохо? Щи не по нраву? Могу каши добавить.

— Нет-нет, щи прекрасны, — защебетала я, чувствуя, как краснею. — Просто… очень уж свеклу захотелось...

Марк смотрел на меня и продолжал благосклонно улыбаться, будто гордился моими пищевыми пристрастиями. Новая монета сделала свое дело.

— Ладно, — вздохнула хозяйка, разводя руками. — У меня в подполье, может, парочка с осени и осталась. Погоди.

Она скрылась за дверью и вскоре вернулась, держа в руке две небольшие, чуть сморщенные свеклы в комьях засохшей земли.

— На, ешь свою дурь, — не без доброты буркнула женщина, шлепнув их передо мной на стол.

Я смахнула крупные комья земли со свеклы и впилась в нее зубами. Неприлично громкий хруст разнесся по затихшей харчевне. Сладковатый землистый сок брызнул на подбородок. Это был вкус абсолютной, нелепой победы. Тошнота отступила мгновенно, освободив место блаженному, глубокому удовлетворению.

Марк смотрел на меня с восхищением, прикрывая улыбку ладонью.

— Ну что, утолила голод нашего «Малого солнца»? — спросил он и рассмеялся.

— Утолила, — кивнула я, откусывая второй кусок.

Еремей тем временем доел свою кашу и, глядя на мои малиновые пальцы, философски заметил:

— Природа мудра. Кто корень сырой ест — тот к земле ближе. Может, оно и к лучшему.

Между тем впереди снова манила дорога и суровый выбор сына боярского. Но сейчас я была сыта и довольна.

Глава 20

Ночь мы провели в сарае у хозяйки харчевни, отдав последние монеты за право спать на теплом сене. Мы зарылись в него, как мыши в нору, стараясь укрыться от прохлады. Я чувствовала озноб кожей — дыхание приближающихся холодов, которое просачивалось сквозь щели ветхой постройки. Гребень согревал, но не руки или нос — он согревал кровь, наполнял теплом изнутри, поддерживая жизненную энергию.

Снаружи доносился редкий лай собак и скрип телег. Соликамск засыпал неглубоким, тревожным сном.

Я лежала на спине, глядя в черный потолок. Тело еще ныло от усталости, а мысли крутились колесом: водоворот, Аничков, обоз, дорога, Сибирь, Харги… и маленькая точка под ребрами, которая сегодня требовала свеклы и теперь тихо пульсировала, словно говоря: «Я здесь».

— Марк, — прошептала я в темноту.

— Мм?

— Не спишь?

— Нет.

Я повернулась набок, лицом к его силуэту. Глаза постепенно привыкали к мраку, и я смогла разглядеть резкую линию скулы.

— О чем думаешь?

Он молчал так долго, что я решила, будто не ответит.

— Об имени, — наконец протянул Велозаров.

Это было так неожиданно, что я встрепенулась.

— Имени?

— Для него или для нее. Для ребенка, — он положил руку мне на спину и пододвинул к себе.

В его тихом голосе я услышала какую-то новую, благоговейную нежность, которая заставила мое сердце сжаться.

— А помнишь, ты говорил, что ребенок — это… обуза?

Марк снова замолчал. Потом накрыл ладонью мою голову, словно оберегая хрупкую птицу от холода.

— Ошибался. Это не обуза, это… цель. То, ради чего мы живем, любим, сражаемся… Ради чего существует этот мир, а раз так, значит, и имя нужно настоящее.

Я придвинулась еще ближе.

— И какое имя тебе нравится? — спросила я с улыбкой.

— Если сын… то крепкое, как ствол кедра. Чтобы держал удар. Леонид, что ли. Или… Владимир, Всеволод — всевластный, по-нашему…

— По-нашему?

— По-человечески, — поправился он. — А если дочь… — Марк запнулся. Представить себе дочь, маленькую, хрупкую, казалось, было для него сложнее. — Если дочь… то светлое. Как ты. Чтобы сила в ней росла не моя, волчья, а твоя… таежная. Ладная. Например, Милана.

— Нельзя же нас двоих Миланами звать, — тихо рассмеялась я.

— Тогда… Лада. Чтобы вокруг нее всё ладилось.

Он произнес это с такой серьезной, почти торжественной осторожностью, что у меня в горле встал комок. Это был не тот Марк, который ломал кости и защищал территорию, а будущий отец, позволяющий себе мечтать о простых человеческих радостях.

— Лада… — повторила я. Имя мягкое, певучее, оно ложилось на душу как теплый свет. — Мне нравится.

— Или Макар, если сын, — добавил Велозаров, как будто уже не мог остановиться, — означает «счастливый». Чтобы жизнь его стала самой счастливой.

— Марк, по идее, ему уже два полных месяца, а я до сих пор не чувствую его движений, биения сердца; у меня не увеличился живот, словно его и нет совсем. Может, я плохая мама? — отвернувшись, прошептала я в солому. — Меня только тошнит иногда и хочется всякой ерунды. Словно это не жизнь, не радость материнства, а болезнь какая-то.

Он ответил не сразу, а затем я почувствовала, как его рука легла мне на талию. Любимый мягко развернул меня к себе и прижал так, что я оказалась спрятанной в замке его объятий. Дыхание стало ровным и глубоким, прямо возле моего уха.

— Глупенькая, на ранних сроках никто ничего не чувствует. Это потом будет, а пока…

Марк замер, словно прислушиваясь сквозь мою кожу к нашему ребенку.

— А пока я его чувствую… — прошептал он так ласково, что слезы на моих глазах застыли, превратившись в капельки умиленной радости.

— Ты? Как это?

— Я слышу его запах…

— Запах? Разве запах можно слышать? И как же он пахнет?

Марк прижался губами к моему виску, и я ощутила, как он улыбается.

— Наш ребенок пахнет… — Велозаров сделал паузу, подбирая слова, — влажным воздухом после дождя, тимьяном на рассвете… Молоком и… чистотой, абсолютной чистотой. Как первый снег, на который еще никто не наступил. Вот так он пахнет.

Слова обволокли меня внутренней теплотой. Я закрыла глаза и попыталась представить тот невероятный аромат.

— Первый снег… — повторила я шепотом. Это так прекрасно. Теперь наш ребенок не абстракция, он стал реальностью, у которой есть свой, ни на что не похожий аромат. — Марк, — снова позвала я, почти засыпая под гипнозом его голоса и руки. — А если… он будет не совсем человеком? Какое имя тогда подойдет?

— Тогда имя выберет его само, — тихо сказал Велозаров после долгой паузы. — Когда придет время. А пока… пока он просто наш. И мы его защитим любым именем.

Марк провел пальцем вдоль моей щеки от подбородка до виска, убрав прядь непослушных волос.

— Спи, любимая. Я здесь, и он здесь. Мы оба с тобой.

Вот так в этой темноте сарая на колючем сене чужого мира я вдруг почувствовала себя частью вселенной, состоящей из троих. Вселенной, которая пахла первым снегом и надеждой.

***

Утром, выбравшись из ветхого укрытия, мы обменялись молчаливыми взглядами. Ночные слова остались в моей памяти, засели глубоко невидимым обещанием. Теперь предстояло это обещание отстоять перед суровыми глазами сына боярского.

Вскоре мы оказались на пристани. Туман низко стлался по воде, и сквозь него проступали угрюмые очертания дощаников[1] и стругов[2]. Людской муравейник копошился: грузили тюки, кричали, спорили. В центре суеты на бочке сидел сын боярский Григорий Аничков. Невысокий, коренастый, с рыжеватой бородой, похожей на лопату. Лицо жесткое с глубокими морщинами у глаз.

Мы ждали своей очереди, втиснутые в толпу охочих[3] — оборванных, с горящими или потухшими глазами. Рядом с нами мать с двумя мальчишками умоляла взять их в обоз хотя бы за кусок хлеба. Женщину с грудным ребенком грубо отпихнули: «На мор в дороге не надо!»

— Следующие! — рявкнул подьячий с дощечкой в руках.

Мы шагнули вперед. Аничков медленно поднял на нас глаза.

— Кто такие? Откуда?

— Марк с женой Миланой и братом ее, Еремеем, — отчеканил Велозаров нарочито просто, но без заискивания. — С Верхней Волги. Ищем лучшей доли.

— Доли в Сибири на всех хватит, да не все доедут, — усмехнулся Аничков. — На что годен?

— Охрана. Лук в руках держу.

— Стрелять умеешь?

— А то!

Аничков кивнул писцу, тот что-то нацарапал. Потом взгляд воеводы упал на меня.

— Баба в дороге — лишний рот. Чем заниматься можешь?

— Еду варить, шить, травы знаю, зверей люблю...

— Травы… — он протянул слово. — Знахарка, что ли?

— От бабушки знания достались, — соврала я, чувствуя, как краснею.

Острый взгляд скользнул вниз, по моей холщовой рубахе, задержался на талии, заставив глубже закутаться в шаль. Я почувствовала, как Марк чуть подался вперед и напрягся.

Аничков снова посмотрел мне в лицо и вдруг замер. Его оценивающее выражение на миг сменилось изумлением. Он застыл, будто пытаясь разглядеть что-то, и брови его чуть дрогнули. Воевода быстро моргнул, отряхиваясь от этого впечатления, — черты вновь обрели начальственную скуку.

— Жена твоя… хворая, что ли? Лицо бледное, а очи… — он сделал короткую, пренебрежительную паузу, но в интонации прозвучала нота испуганного восхищения. — Глазищи-то какие… ненормальные. Красивые, что и говорить. Или… другое состояние? Небось, с животом?

Сердце упало в пятки, но Марк даже бровью не повел. Он сделал полшага вперед, как бы заслоняя меня от этого колющего взгляда.

— Жена моя честная. Недавно повенчаны. Про дитя — когда Бог даст. А обман не в наших обычаях. Силы у меня за троих хватит дорогу держать, вот увидишь.

Велозаров говорил с такой убедительной простотой, словно и правда молодой посадский. Ложь казалась идеальной.

— Ладно, — наконец буркнул Григорий, махнув рукой. — Бог тебе судья, коли врешь — твоя забота. — Он ткнул пальцем в Марка. — Будет баба отставать — отвечаешь головой. Пай ей — половинный, пока не докажет пользу. А этот что? Брат, говоришь? На что гож?

Еремей стоял, опустив глаза и засунув ладони в рукава зипуна, будто замерз.

— Лес знаю, — сказал он тихо, но внятно. — След вижу. Рыбу ловить, зверя обойти. Коня успокоить, коли дурью мается. Хворь отвести… по мере сил.

— Знахарем прикидываешься? — прищурился Аничков.

— Нет. Прошел много лесов, много видел, — ответил Еремей, подняв на него свой странный, но прозрачный взгляд. В нем не было ни вызова, ни страха, лишь правда — настолько глубокая, что ее можно принять за простодушие.

— Смотри у меня, — Аничков пригрозил ему тупым концом пера. — Шаманьё на караване не потерплю. Будешь конюхом при обозе. Да присматривай за скотиной. Пай — как у бабы.

Он махнул рукой в знак того, что аудиенция окончена. Марка внесли в списки охраны, а я и Еремей попали в обоз.

[1] Грузовое судно из досок. Использовалось при освоении Сибири.

[2] Парусно-гребное плоскодонное судно.

[3] Добровольцы, которые нанимались на государственную или военную службу.

Глава 21

На следующий день нас с Еремеем посадили на плоскодонное судно, оснащенное парусом, веслами и до краев забитое бочками, мешками и людьми. Марка отправили на другой струг с вооруженными казаками. Я видела, как он стоит на корме и смотрит на уходящий берег.

Наш дощаник отчалил, подталкиваемый шестами. Я сидела на тюке, прижав к себе узел Еремея с жалким добром, и смотрела, как Соликамск медленно превращается в кучу темных домишек. Рядом пристроилась полная женщина лет тридцати — Устинья, жена пушкаря.

— Не горюй, милая, — сказала она, видя выражение моего лица. — Первые дни самые страшные. Потом привыкнешь. Как все.

Наступило тягостное молчание, нарушаемое скрипом уключин и плеском воды. Тоска по дому сжала горло. И вдруг, сама не зная почему, я начала тихо напевать первое, что пришло на ум, — песню «Ой, мороз, мороз», которой нас учили в школе на уроках музыки. Сначала это был едва слышный шепот:

— Ой, мороз, мороз, не морозь меня…

Устинья насторожилась, перестала вздыхать. Потом обернулся бородатый гребец. На носу дощаника смолкли переговоры. Тишина стала прислушивающейся. Я смутилась, запнулась, но Устинья толкнула меня локтем в бок. В ее усталых глазах блеснул огонек:

— Продолжай!

Я запела громче, вкладывая в слова тоску по дому, по чему-то родному и далекому:

— Не морозь меня, моего коня…

Моего коня, белогривого…

И вдруг низкий, хриплый голос Устиньи осторожно подхватил:

— Белогривого-о…

К ней присоединился бородач, затем мужик с веслами. И вот уже полдощаника гудело знакомым, печальным и в то же время бодрящим напевом. Люди, еще минуту назад бывшие чужими и замкнутыми, смотрели друг на друга и кивали в такт. На суровых, усталых лицах появлялись слабые улыбки. Никто не знал, откуда эта песня, но ее простая, пронзительная мелодия и слова о стуже и верном коне оказались близки и понятны каждому. Она стала нашим общим и хрупким утешением.

Дорога установила свой железный распорядок: утром — подъем затемно, сборы, возгласы ямщиков. Днем — монотонное движение: скрип весел, плеск воды, окрики с борта на берег, где шла конная охрана. Я училась жить в тесноте, делить еду, прятать редкие приступы тошноты. Мой «брат» Еремей стал незаменимым помощником: находил родники, когда вода в бочках протухала, умел уговорить взбрыкивающую лошадь, а однажды отпоил горьким отваром и тем самым спас девушку из обоза, которая съела что-то не то.

Вечером мы останавливались на берегу. Женщины ставили котлы, мужчины укрепляли периметр. Иногда, если стоянка была долгой, Марку удавалось подойти к нам. В такие моменты он приносил дикую птицу, вяленую рыбу, яблоки и молча обнимал меня, будто безмолвно говорил: «Я здесь. Держись». Его острое зрение и умение читать следы окружающие заметили быстро. Казаки, сначала косившиеся на диковатого «волжанина», теперь уважительно называли его Марко-стрелок. Он держался обособленно, не вступал в их беседы, но в деле всегда оказывался прав — и когда предупреждал о засаде, и когда молча указывал на едва заметную тропу в чаще. Однажды на краю стоянки нашли след медведя. Аничков схватился за ружье, но Марк остановил: «Не ходи, зверь не голодный — больной». Григорий, привыкший никому не уступать, к удивлению всех, прислушался и велел сниматься с места. На следующее утро мы увидели пятна крови и клочья шерсти. Медведя добили какие-то хищники. Казаки переглянулись, а Аничков кивнул, словно что-то запоминая.

Боярский сын часто объезжал стоянку на белом коне. Его долгий взгляд иногда останавливался на мне. Аничков наблюдал, как я управляюсь с котелком или чиню казакам прохудившуюся одежду. Смотрел, как ко мне тянутся люди. Я всё чаще стала замечать, что в его глазах растет не просто любопытство, а какой-то неправильный интерес.

Однажды, когда я полоскала в реке белье, он подъехал и осадил лошадь.

— Приспособилась, Милана. Не ноешь, как иные. Ценю это.

— Спасибо, — пробормотала я, не поднимая головы.

— Муж твой… хороший боец, но диковат. Словно не с людьми вырос. Ты за ним смотри. Чтобы в строй вписывался.

— Марк впишется.

Григорий усмехнулся, развернул коня и уехал.

Дни в обозе тянулись однообразно и утомительно. Чтобы скоротать время, люди рассказывали байки, пели протяжные песни. Особенно им полюбилась мелодия, которой научила их я. Мы садились у костра, я начинала петь, и все остальные подхватывали. Иногда я улыбалась, глядя, как «Ой, мороз, мороз, не морозь меня…» уходит в народ, обрастает вариациями и живет уже своей, отдельной от меня жизнью. Я думала: «Вот так и рождаются народные песни. Кто-то из будущего, как я сейчас, приносит их в прошлое. А может, и другие вещи — сказки, рецепты, открытия — путешествуют так же, на крыльях случайности или судьбы?»

Однажды вечером у горной речушки к нашему костру подошел невысокий, сухощавый старик — местный проводник из народа манси. Тыкэча — так он назвал себя — знал тропы Урала как свои пять пальцев.

Разговор зашел о каменных столбах на вершинах.

— Духи гор, — мрачно сказал один из казаков и перекрестился.

Тыкэча хрипло рассмеялся, выпуская дым из трубки.

— Не духи. Сие — Мань-Пупу-Нёр, идолы каменные. Сказание это древнее.

Все притихли. Марк насторожился и подвинулся ко мне.

Тыкэча снял меховую шапку, положил ее на колени, словно выказывая уважение к тем, о ком собирался рассказать. Затем наклонился к костру, взял длинную щепку и ткнул ею в угли, поддерживая пламя.

— Жили здесь в старину великаны каменные, — начал он в тишине, нарушаемой треском поленьев, — сила в них — медвежья, а сердце — студеное, аки лед речной в крещенскую стужу. Не ведали они ни любви, ни жалости. Старшим из братьев, вождем и защитником, был Манр — самый сильный и непримиримый. И имелась у семи братьев сестра — Аими, быстрая и светлая, яко горный ручей.

И пришел со стороны дальнего снега чужак — воин, Тыловгот. Взглянула на него Аими — и камень в груди ее растаял. Впервые меж каменнотелых родилось тепло сердечное. Решили влюбленные сбежать в далекие земли. Узрели то братья — осерчали люто. Взревел Манр, поднимая каменное копье. Взяли братья луки, сели на самых резвых оленей и погнались во след. «Не отдадим сестру тунгу-чужаку! Уведет он ее в дальние края!»

Настигли беглецов у самой горной седловины. Видит Тыловгот: не уйти. Встал перед своей Аими — один против семи великанов. И тогда пала Аими на колени, воздев руки к темным склонам.

«О, Нуми-Торум, хозяин гор! — взмолилась она. — Внемли! Не дай слепоте погубить то, что сильнее вашего камня!»

И явился Нуми-Торум — дух, хозяин гор.

«Слепы вы, — сказал он братьям. — Видите супостата, а не любовь. Яростные сердца ваши разума вам не дают. Будете же отныне стоять здесь неподвижными стражами, дабы всяк проходящий видел, куда слепота приводит». И стали семь братьев идолами каменными. Стоят, взирают в ту сторону, куда Аими с Тыловготом ушли…

Проводник замолчал, раскуривая потухшую трубку.

— Вот и вся правда-истина. Не духи сие, а урок, в камне высеченный. Любовь камня сильнее, а слепота, ярость и богатыря в идола обращает.

Я взглянула на Марка. Он сидел неподвижно, с сосредоточенным видом. Казалось, эта история сильно задела его.

Аничков же, слушавший у другого конца костра, фыркнул:

— Сказки. В жизни кто сильнее, тот и прав.

***

С каждым днем над нами всё больше нависали темные склоны Урала, поросшие пихтой. Леса становились гуще и будто древнее. Здесь даже воздух звенел по-другому. По ночам, когда лагерь затихал, казалось, что горы начинают дышать, наблюдая за нами.

Еремей возился с лошадьми, шептал им что-то на ухо, и они действительно успокаивались. Отшельник знал, где найти ягоду и как обойти топь на берегу. Но я всё чаще замечала, как он замирал, подняв голову, и вслушивался в звуки леса и тишину между ними. В такие моменты его лицо становилось озабоченным.

— Что-то не так? — спросила я как-то вечером, когда мы чистили котел.

— Лес старый, — ответил он, водя пальцем по нагару. — Он не любит шума. А мы для него — шум, чужой шум.

Однажды я проснулась от странного холода. Не от мороза — ночь была относительно мягкой, а от ледяного потока воздуха, будто кто-то открыл прямо надо мной окно в зиму. Вокруг тихо похрапывали другие женщины. Я встала и, закутавшись в одеяло, вышла из палатки. На краю лагеря, у самой кромки леса, где час назад стоял в дозоре Марк, трава оказалась покрыта густым кристаллическим инеем. Ослепительно-белый кружок, словно кто-то поставил на землю огромную серебряную чашу. Нигде больше инея не было.

Марка на посту тоже не было. Сердце тревожно заколотилось, а глаза стали всматриваться в темноту. Через мгновение я увидела его силуэт: Велозаров стоял в двадцати шагах спиной к лагерю, абсолютно неподвижный, и смотрел в черноту леса. Я хотела позвать, но в горле пересохло. Марк сам медленно обернулся. Он молча покачал головой, веля мне оставаться на месте. А потом тронул пальцами нос, будто принюхиваясь, и снова повернулся к лесу, застыв в ожидании.

Утром об инее говорили все в лагере. Кто-то шептал про черта, кто-то крестился. Аничков сам пришел посмотреть и пнул сапогом хрустальную корочку.

— Странно, — бросил он и велел побыстрее сниматься с места.

Следующим вечером Еремей ушел в лес. Когда он вернулся, его лицо походило на маску. В руке он сжимал ветку молодой пихты. На ней висело аккуратно обмотанное тончайшей паутинкой перо — не простое, а маховое перо филина, пестрое, с узором, напоминающим глаз. Оно было теплое, словно только что выпало из-под крыла живой птицы.

— На тропе лежало, — глухо сказал Еремей, протягивая его мне. — Для тебя.

— Для меня? Почему?

— Он тебя видит, — ответил отшельник, посмотрев в чащу. — Старый Хозяин этих гор знает, что ты носишь «Малое солнце», и проверяет нас всех.

Аничков, подошедший сзади, выхватил перо из его рук.

— Что за шаманские штучки? Брось эту дурь!

Но перо будто прилипло к пальцам боярского сына. На его лице мелькнуло раздражение.

— Кончайте с этими глупостями! — рявкнул он. — Еремей, коли еще раз увижу у тебя такую диковинку — выпорю! А ты, — он повернулся ко мне, и его взгляд смягчился, — поменьше слушай бредни своего братца. Бабе негоже ум затуманивать.

С этого дня Аничков стал появляться рядом чаще. Он мог протянуть мне пряник, «потому что работаешь не покладая рук». Спросить, не тяжело ли, и пристально смотреть в глаза, когда я отвечала «нет». Однажды, когда я чинила седло, а Марк был в дальнем дозоре, Григорий снова подошел ко мне.

— Муж твой — ценный человек, — сказал воевода тихо, чтобы не слышали другие. — Но он из породы одиноких волков. Такие либо гибнут, либо уходят. Женщине с ним трудно.

Я не поднимала головы, но остро чувствовала, как по мне блуждает его оценивающий взгляд.

— Мы справимся.

— Конечно, — Аничков усмехнулся. — Сибирь — земля суровая. Тут либо справляешься, либо… ну ты знаешь. Но умная баба всегда ищет, за кем укрепиться. За кем есть и сила, и власть, и крыша над головой.

Григорий не стал развивать мысль, постоял немного и ушел, оставив в воздухе тягостное, невысказанное предложение. Мне не нравилось его внимание, оно меня пугало. Если бы он только знал, кем на самом деле является Марк и что мы просто вынуждены идти в обозе. Если бы он знал, какое чудо я ношу под сердцем, то даже мысли бы об ухаживании за Хранителем Тайги себе не позволил. Но сейчас Аничков был главным, и наше с Марком будущее зависело от него. Значит, надо сидеть тихо, не смотреть в его сторону, молча исполнять указы и ни в коем случае не рассказывать о его внимании Марку. Не хватало еще ревности Велозарова.

Следующая стоянка разместилась в глухом кедраче. Высокие деревья торчали частоколом, упираясь вершинами в серое сентябрьское небо. Даже казаки, обычно бойкие, говорили вполголоса.

Марк с самого утра был настороже. Он почти не отходил от меня, и его взгляд постоянно метался между мной и лесной чащей.

— Здесь что-то не так, — прошипел он сквозь зубы, когда я поднесла ему миску с похлебкой. — Как перед бурей.

Еремей, помогавший разгружать тюки, вдруг резко выпрямился.

— Идут, — сказал он, глядя в глубь кедрача.

— Кто? — обернулся Марк.

— Те, кто старше нас. Они решили.

Отшельник взял свой посох и медленно пошел от лагеря к темному проходу между двумя огромными кедрами.

— Еремей! Куда ты? — окликнула я.

— Надо поговорить, — бросил тот через плечо. — Им нужны только мы двое. Тебя и ребенка они не тронут.

Марк метнул на меня быстрый, полный муки взгляд.

— Не двигайся с этого места, — приказал он голосом, не терпящим возражений. — Что бы ни случилось. Кричи, зови Аничкова, если… — он не договорил. — Но я вернусь.

Он схватил лук и не оглядываясь пошел за Еремеем.

Я стояла, сжимая в руках миску, и смотрела, как их фигуры растворяются в зеленом сумраке…

Прошло полчаса. Час. Начинало смеркаться. Они не появились.

Холодная и тошнотворная паника поднялась из живота к горлу. Я бросилась к Аничкову, который руководил установкой повозок:

— Григорий Петрович! Марк и Еремей не вернулись!

Воевода обернулся.

— Успокойся. В лесу заблудиться — дело обычное. Сейчас стемнеет, искать не будем — людей потеряем. Утром снарядим отряд.

— Нет! Вы не понимаете! Их… — я чуть не выболтала про Харги и абасов, но вовремя закусила губу.

— Их что? — Аничков прищурился. — Говори.

— Их там что-то ждет! — вырвалось у меня.

— В лесу всегда что-то ждет. Марк — взрослый мужик, да и братец твой лес знает. Молись, чтобы к утру пришли. А теперь иди помоги Устинье ужин готовить. Не нагоняй панику на людей, — скомандовал он.

Я хотела сама двинуться на поиск и даже сделала несколько шагов в сторону леса, но отступила. Внутри меня ребенок, а чаща таит опасность. Чувствуя себя беспомощной, я села на большой валун и весь вечер смотрела в черную щель между кедрами. Когда лагерь погрузился в сон, я не выдержала. Завернувшись в платок, прокралась к краю поляны — к тому самому месту, где скрылись Марк с Еремеем, и увидела...

Там, где стоял Марк, земля снова покрылась инеем. Но не ровным кругом, а будто овалом, и в центре этого ледяного острова лежала стрела Марка, переломленная пополам. А в трех шагах от нее на низкой ветке молодой пихты колыхалось то самое перо филина, обмотанное паутинкой...

Я медленно взяла перо и опустилась на колени. Страшное предчувствие сковало сердце. Обреченная пустота завыла внутри. Если они не вернутся, я останусь одна — беременная, среди чужих людей и непроходимых лесистых гор. Что с Марком? Еремеем? Куда они пропали и сможем ли мы когда-нибудь снова встретиться? Марк… Я так тебя люблю…

Пытаясь успокоиться, я закрыла глаза, представляя тот самый запах мокрого мха, молока и первого снега. Аромат, который теперь был для меня всем.

— Держись, — прошептала я в темноту, не зная, кому именно — Марку, ребенку или самой себе. — Держись. Мы выстоим.

А из лагеря доносился мерный, уверенный шаг ночного дозора. И я знала, что утром придет Аничков. И если не появится Велозаров, вопросы, взгляд, «забота» сына боярского станут новой стеной, которую мне предстоит штурмовать в одиночку.

Глава 22

Первая ночь без Марка была самой длинной в моей жизни. Я не сомкнула глаз, надеясь услышать любимый тихий голос. Но лес молчал. Даже ветер не шелестел в вершинах деревьев. Только мое сердце клокотало и слезы текли по щекам.

На рассвете Аничков, как и обещал, снарядил поисковую группу. Пятеро казаков, опасливо озираясь, устремились в ту самую щель между деревьями. Они вернулись к полудню — с пустыми руками и странно вытянутыми лицами.

— Ничего, Григорий Петрович, — доложил старший, снимая шапку. — Ни следов, ни ломаных веток. Как сквозь землю провалились. И тишина там нехорошая: птица не поет, зверь не бежит. Будто в церкви пустой.

Аничков выслушал, кивнул и посмотрел на меня.

— Значит, сами ушли. Или зверь сразил. Жаль стрелка, дело свое знал. Но дорога не ждет. Через час выступаем.

Эти слова застыли приговором. Для обоза Марк и Еремей перестали существовать. Стали одной из многих потерь на долгом пути в Сибирь.

— Стойте! — бросилась я к сыну боярскому. — Они придут, обязательно придут! Надо только подождать еще немного, хотя бы пару дней! А если мы уедем, как они нас догонят? Они же навсегда застрянут здесь!

Аничков окинул меня суровым взглядом и на мгновение задумался.

— Значит, судьба у них такая. Собираемся! — скомандовал он обозу, окончательно лишив меня возможности стать счастливой.

Разумеется, я могла остаться на этом берегу, уйти в лес, в горы, продолжить поиски, но понимала, что это убьет меня и ребенка, а я должна дать ему возможность появиться на свет. На мне огромная ответственность, а здесь, в одиночестве, мы погибнем.

Моя жизнь в обозе изменилась быстро. Из «Марковой молодухи» я превратилась в «бедовую вдову» — объект любопытства, жалости и, как скоро выяснилось, притязаний.

Аничков действовал методично, как осаждающий крепость полководец.

Сначала — «забота» на виду у всех. Как только мы тронулись в путь, он велел пересадить меня с дощаника в устойчивую крытую кибитку, закрепленную на палубе, в которой ехали больные и перевозились припасы.

— Нечего здоровой бабе на сквозняке трястись, — объявил он громко, чтобы все слышали. — Место освободилось. Пользуйся.

В кибитке оказалось темно, душно и пахло болезнями, но находится здесь было несравнимо лучше, чем дрожать от холода на открытой палубе под косыми взглядами окружающих.

Вечером на стоянке, когда я месила тесто, Аничков подошел ко мне.

— Как самочувствие, Милана? Не прихварываешь? — в голосе воеводы сквозила наигранная отеческая строгость.

— Спасибо, Григорий Петрович, здорова, — коротко ответила я, не отрываясь от кадушки.

— Да, вижу, крепкая. Не то что иные. — Он помолчал, наблюдая, как работают мои руки. — Муж твой… дело твое горькое. Но жизнь в Сибири для бабы одной не сложится. Там мужик нужен. С головой на плечах и с властью. Чтобы под защитой была.

От его слов кожа покрылась противными пупырышками, но поднять голову, встретиться с ним взглядом значило вступить в диалог — совершенно ненужный мне диалог. Я лишь энергичнее задвигала руками, разминая густое тесто.

Аничков не стал настаивать, оставил рядом с кадушкой кусок сахара-леденца.

— На вот, для сил. Не отказывайся.

И ушел. Сахар лежал на столе, как ядовитая ягода. Я не тронула. В конце концов его утащила пробегавшая мимо собака.

Через неделю боярин вызвал меня к себе «для отчета о припасах». Его походная изба — небольшая, обтянутая кожей палатка — казалась чужеродным, властным островком среди лагерной суеты. Внутри пахло воском и мужским потом. На длинном столе лежали карты, весы, грамота с висящей печатью.

— Садись, — указал он на обрубок пня, служивший стулом.

Я не послушалась — осталась стоять у входа.

— Прикажете отчитываться, Григорий Петрович?

— Приказываю сесть, — его голос стал ровнее и тверже.

Я опустилась на толстый чурак, пристроив руки на коленях. Аничков облокотился на стол и сложил пальцы домиком. Его маленькие и пронзительные глаза, как буравчики, изучали мое лицо.

— Ты неглупая. И руки золотые, народ к тебе тянется. Это редкость.

— Просто умею слушать, — пробормотала я.

— Умение слушать — главное для бабы, — согласился он. — Слушаться надо сильного и умного. Тот, кто тебя оставил, силен был, да ушел… или его унесли, неважно. Ты теперь одна. А одна в Сибири пропадешь. Мерзлым трупом весной волки растащат.

— Я справлюсь.

— Не справишься, — беззлобно отрезал Аничков. — Здесь не Волга. Здесь Камень. И люди как кремень — тертые и жесткие. Ты им нужна либо как баба, либо как работница. Чаще — и то и другое. Я могу дать защиту.

В палатке стало душно. Сердце застучало где-то в горле.

— У меня есть муж, — выдохнула я.

— Был муж, — поправил Аничков мягко. — А теперь нет его. По закону и обычаю, ты свободна. Я сын боярский, воевода на этой дороге. У меня есть власть. Есть будущее на новой земле. Могу сделать тебя хозяйкой в крепком доме, а не бродяжкой в обозе.

В его голосе не было страсти, скорее уверенность человека, покупающего хорошую, полезную вещь. И еще в словах таилась ужасная, неоспоримая правда: одинокая женщина в этом мире обречена.

— Мне нужно время, — прошептала я, отводя взгляд.

Мне нужно выиграть время. Хотя бы до того, пока не найду какое-нибудь поселение, где можно будет остаться и родить ребенка.

— Время есть, — кивнул Аничков, как будто получил ожидаемый ответ. — Дорога длинная. Но не затягивай с решением. Лед на реках встанет скоро, начнется зимник. К тому часу всё должно быть ясно. Иди.

Я вышла из палатки, едва переводя дыхание. Разумно. Правильно. Для этого мира — да. Для всех вокруг — да. Устинья, соседка по кибитке, уже смотрела на меня с новой смесью зависти и жалости.

— Видать, приглянулась ты Григорию Петровичу, — вздохнула она вечером, когда мы готовили постели. — Дело, в общем, хорошее. Мужик он суровый, но положением крепок. А то одна…

Одна... Это слово стало моей бессонницей.

С каждым днем внимание Аничкова было более явным и угнетающим. Он мог подозвать меня и похвалить при всех за хорошо сшитую рубаху. Мог велеть выдать мне лишний кусок войлока «от озноба». Каждый такой жест становился кирпичиком в стене, которую он возводил вокруг меня, отрезая от остальных. Постепенно люди начали отдаляться. Со мной разговаривали осторожнее, реже просили о помощи, будто я уже перешла в другой, высший разряд — разряд собственности сына боярского.

Но страшнее всего оказались ночи. Раньше в них жила надежда, ожидание, потом одиночество, теперь же они заполнились тягостным ощущением ловушки, которая медленно, но верно смыкалась. Я клала руку на живот и шептала в темноту, обращаясь к тому, кто, возможно, уже никогда не услышит:

— Марк… Где же ты? Держись, и я держусь ради тебя, ради него, ради нас…

И я не сдавалась. Шила, готовила, ухаживала за больными. Изматывающий труд. Я старалась быть полезной настолько, чтобы в глазах Аничкова моя ценность как работницы хотя бы отчасти перевешивала ценность потенциальной жены. И конечно, я ждала. Ждала любого знака: следов на снегу, крика филина, странного сновидения, но духи Урала хранили молчание. Лес вокруг был просто лесом — огромным, равнодушным и безмолвным.

А давление со стороны Аничкова росло. Однажды, когда я шла за водой, он остановил меня.

— Решила?

— Нет еще, — ответила я, глядя на спокойную реку.

— Завтра отвезем больного с горячкой в монастырь на Чусовой. Там и повенчаться можно. Батюшка свой есть. Всё чинно, по закону.

Меня бросило в жар, потом в ледяной пот.

— Это… слишком быстро.

— Время дорого, Милана. Я не привык ждать.

Аничков хотел что-то еще сказать, застыл на мгновение, но повернулся и ушел, оставив меня стоять с пустыми ведрами. В голове гудело, взгляд скользил по темной глади реки. Вот бы нырнуть в эту бездонную воду с головой, да так, чтобы никогда не нашли...

Я скучала по Марку, невыносимо скучала, боялась, что больше его не увижу. Я так тосковала, что мое сердце разрывалось от воспоминаний. Родной голос, янтарный блеск в любимых глазах… Они, как наваждение, преследовали всюду.

«Нет, не умер, живой! Абасы для него ничтожны, просто что-то случилось — заблудились, погнались за зверем…» — придумывала я нелепые истории их спасения. «Он не погиб, живой!» — рыдала, обнимая подушку. Наплакавшись, засыпала под утро и снова ждала любой весточки.

У меня оставалось не так много времени. Не так много времени, чтобы придумать, как избежать ужасающего выбора между гибелью (ведь остаться без обоза равно смерти) и предательством.

Я в тысячный раз я подняла глаза на горы и темную стену леса.

— Еремей, Марк, — прошептала очень тихо, — если вы меня слышите… Помогите. Дайте знак. Или… простите за то, что я, возможно, буду вынуждена сделать.

Глава 23

Этой ночью я прорастала сквозь пласты времени и материи к самому началу. Мое тело растворилось в прозрачном сиянии, в той точке, где нет разделения на свет и тьму. Я не черпала силы: я и есть сила — первородная, девственная, чистая, как первый снег…

Вокруг меня нет пространства — лишь белый шум возможностей. Тишина, из которой легко выткать любой звук: смех ребенка, шелест травы, песню звезд. Я была палитрой, семенем, из которого лучами расходились нити — сценарии будущих миров, судеб, улыбок. Одним лишь намерением я могла выбрать, какую нить сделать золотой, а какую — серебряной.

В этой точке без времени мне явились не лики Зла, а их зачатки — тени сомнения, зерна страха, которые не знали, как прорасти. Они ждали моего выбора, моего первого импульса. И я, эта бесконечная, любопытная искра, коснулась одной из теней, наполнив ее не яростью, а пониманием. Она дрогнула и замерцала мягким, печальным светом — первым состраданием во Вселенной.

Я была не Евой — была Преддверием. Матерью всего, что могло бы случиться, если бы люди выбрали милосердие. И в этой божественной, невыносимо ответственной тишине я осознала: самое страшное и самое прекрасное — это свобода начинать с чистого листа.

***

…Я проснулась от собственного всхлипа — не от страха, а от переполняющей и щемящей благодарности. По щекам текли слезы. Ладонь на животе не искала защиты — она прислушивалась к тишине, к покою, к тому первозданному эху, которое жило где-то в глубине, под сердцем.

«Это не моя сила, — подумала я. — Это дар. Доверие. Ключ, который мне дали на хранение, чтобы однажды вручить ему свет». Мысль наполнила не гордостью, а смиренной, бесконечной нежностью.

***

Утро началось с неразберихи. Больной с горячкой, о котором говорил Аничков, впал в забытье, и требовалось срочно отвезти его к монахам. Обоз встал лагерем на высоком берегу реки, у развилки.

Аничков, в темно-зеленом кафтане с лисьим мехом, уже сидел на лошади. Он развернулся вполоборота и крикнул через плечо:

— Милана! Со мной! Возьмешь больного, поможешь монахам, коли что. Да и батюшка тебя увидит.

Я хотела возразить, но взбунтоваться на глазах у всех было опасно. Обоз подчиняется воеводе: вызывать еще большее раздражение и пересуды среди людей не хотелось. Я кивнула и полезла в грузовые сани, куда укладывали завернутого в одеяло казака, прерывисто и хрипло дышащего.

Мы ехали быстро. Аничков — впереди на гнедом коне, я в санях с больным, позади — двое верховых из охраны. Снег, выпавший накануне вечером, поглощал звук копыт, и лишь скрип полозьев нарушал тревожную тишину. Лес был смешанным, с частым буреломом; угрюмые сосны согнулись под тяжестью белых шапок.

Мы проехали около километра, как вдруг гнедой Аничкова вздыбился, зафыркал и шарахнулся в сторону, едва не сбросив седока. Из-за кустов ольшаника прямо перед нами на тропу вывалился грузный раненый лось. Огромный самец со сломанным, торчащим в сторону рогом. Бок разорван, из раны сочится кровь. Зверь агонизировал, был ослеплен болью и яростью. Увидев нас, он на мгновение замер и, опустив голову, ринулся вперед.

Кони взвились на дыбы. Сани с больным рвануло вбок. Я едва удержалась, вцепившись в деревянный борт. Лось мчался прямо на меня.

— В сторону! — заорал Аничков. Он дернул поводья, развернул гнедого и, выхватив тяжелую пищаль, прицелился.

Грохнул выстрел. Пуля ударила лося в шею, но не убила. Зверь взревел, споткнулся, но инерция несла его ко мне. Он врезался в передок наших саней с таким грохотом, словно стук топора по льду. Меня выбросило на снег и откинуло в сторону. Приложившись спиной о пень, я замерла, глядя, как огромное тело животного рухнуло в паре шагов и забилось в предсмертных конвульсиях.

Аничков спрыгнул на землю, выхватил саблю и, подскочив к лосю, нанес точный удар в основание черепа.

В ушах звенело от выстрела. Ноги дрожали. Пахло порохом, кровью и звериной смертью. Я лежала в снегу, не в силах пошевелиться.

Воевода резко подскочил ко мне, снял кожаную перчатку, протянул руку и спросил отрывисто:

— Цела?

Я молча кивнула, но руки не подала. Заставила себя самостоятельно подняться, хотя сердце грохотало от дикого ужаса.

— Видишь? — сказал Григорий почти на ухо. — Лес съест тебя. Без меня ты была бы сейчас растоптана. Или растерзана. Я тебя спас. Запомни это.

До скита добрались без приключений. Монахи, суровые, бородатые в поношенных рясах, приняли больного, перекрестились на убитого лося (мясо стало их добычей), напоили нас травяным отваром. Аничков разговаривал с игуменом о дорогах и подати, но его взгляд постоянно возвращался ко мне. Я сидела у печки, пытаясь согреть окоченевшие руки, и чувствовала, как этот взор прожигает мне кожу.

На обратном пути Григорий ехал рядом с санями. Молчал всю дорогу, но когда показался дымок нашего лагеря, наклонился в седле.

— Придешь ко мне вечером. Обсудим твое положение окончательно.

«Хорошо, я приду, но тебе эта встреча запомнится надолго», — думала я, уродуя свою внешность. Идти категорически не хотелось, но зависимость от воеводы была колоссальная. Если выгонит из обоза, меня поглотит природная стихия — даже памяти обо мне не оставит. Измазав сажей нос и щеки, я завязала под подбородком косынку так, чтобы уши торчали наружу. Спрятала за широким поясом нож. Я не собиралась причинять увечья воеводе, но что-то подсказывало, что лучше с оружием, чем без него.

Громко кряхтя и кашляя, я двинулась в палату к сыну боярскому. На мне была длинная рубаха и шерстяная шаль, подаренная Агафьей. Октябрьский холод пронизывал тело, но это оказалось мне на руку: красный нос и слезящиеся глаза очень выгодно искажали внешность.

Аничков встретил меня в расстегнутом кафтане, надетом поверх белой тонкой сорочки. Кафтан подчеркивал ширину плеч воеводы, не скрывал силуэт крепкого тела. Волосы, обычно аккуратно уложенные, теперь слегка растрепались.

На столе в железном подсвечнике горели свечи, отбрасывая тени на кожаные стены.

— Входи, — сказал воевода, и его взгляд скользнул по мне с легкой усмешкой. — Закрой полог.

Внутри палатки было душно.

— Смотри, как нарядилась, — ухмыльнулся Григорий. — Сними шаль и косынку, — приказал он, наливая в две серебряные стопки темно-янтарную жидкость.

Я сильнее закуталась в накидку.

— Выпей. От смерти спас — можно и выпить. И сними с головы эту чертову косынку!

Он одним махом осушил свою стопку, поставил ее со стуком на стол и подошел ко мне. Его грубые и уверенные пальцы мягко, почти нежно взяли меня за подбородок, заставив поднять голову. Минуту, долгую и невыносимую, он внимательно изучал мое лицо. Свободной рукой снял платок и бросил его на сундук, где лежала огромная шуба. Большой палец прошелся по моей щеке, стирая полосу сажи. Я вздрогнула, но он продолжал методично, с сосредоточенной заботой удалять копоть с моего носа и лба.

— Ты красивая, — мягко протянул Аничков, — очень красивая. Даже в саже, больная и растрепанная... как картина, которую нашли и отмыли. Люба ты мне, Милана. Очень люба. С первого взгляда там, на пристани. В тебе... огонь есть дикий. И печаль, и сила. Я таких не встречал. Бабы — они либо стервы, либо тряпки. А ты... как тайга: с виду — тихая, а внутри — бурелом, зверь, тайна. — Он провел пальцем по моей нижней губе и остановился в уголке рта. — Я думал сначала — возьму, так как можно. Так как сильному все позволено. А затем... понял. Хочу не потому, что могу, а потому, что хочу. До дрожи в руках. До того, что ночью не сплю — думаю, как ты там в своей кибитке дышишь. Как шьешь, опустив глаза, снимаешь рубаху, чешешь снежные волосы… — Григорий наклонился ближе, и его дыхание коснулось моего лица. — Я тебя не просто хочу, женщина. Я по тебе... тоскую, как мальчишка. Смешно, да? Григорий Аничков, кому жизнь — как шахматная доска, вдруг споткнулся о какую-то беглянку с Волги, и всё в голове перевернулось. Я строю планы. Не просто о доме в Сибири. О том... как мы с тобой там хозяйство поведем. Крепкое, большое. Как ты рядом будешь — спокойная, моя. Как ребенка нашего на руки возьму. Имя ему дам, буду учить. А ночью... — его голос стал еле слышным, — ночью буду слушать, как ты дышишь, стонешь, буду согревать, беречь, как самого ценного коня.

Он шептал это с такой искренней, чудовищной убежденностью, что лучше бы угрожал. В его затуманенных глазах сквозило не только желание, но и та самая тоска, о которой он говорил. Воевода действительно влюбился… но не в меня, а в выдуманный образ — в диковинку, в мечту о покое и страсти рядом с необычной женщиной.

— Я тебя не одену в меха, Милана, — укутаю в них. В шелка, привезенные из самого Шемаха. Найду тебе серёги, чтоб светились, и каждую ночь... — он опустился рядом и, положив голову мне на колени, зашептал так, будто делился самой сокровенной тайной, — каждую ночь буду одаривать тебя собой. Всем, что есть. Грубостью и нежностью, силой и покоем. Ты будешь моей царицей, моей единственной...

Аничков отстранился и снова посмотрел в глаза так пристально, что я смутилась, осторожно встала и повернула к выходу.

— Мне пора, Григорий Петрович, вы хороший человек, добрый, — попыталась я его образумить и разжалобить, — только я Марка люблю…

Воевода тоже поднялся, опрокинул вторую стопку и преградил мне путь на улицу.

— Ну что решила? — раздраженно перебил он с такой напряженной надеждой, что она показалась страшнее ярости.

— Григорий Петрович, я не могу. У меня муж…

— Мертв! — отрезал он, и его голос прогремел, как тот утренний выстрел.

Аничков шагнул вперед, прислонил меня к стене и расставил руки по обе стороны. Оказавшись в этом капкане, я почувствовала жар мужского тела.

— Или думаешь, он вернется? Из такого леса? Он пища для червей и воронов. А ты здесь. Со мной!

В его сумасшедшем взгляде надежда сменилась решимостью. Но когда дыхание, густое от коньяка и пота, ворвалось в мое, а грубые и уверенные руки дотронулись кожи, всё во мне взбунтовалось. Это была не брезгливость, а тотальное физическое отвержение. Прикосновения жгли, как пощечина. Каждая клетка тела, помнившая ласку Марка, кричала в немом ужасе. Моя сущность отказывалась принимать подмену. Та самая внутренняя «тайга», о которой только что говорил Григорий, ощетинилась, обнажила клыки.

— Ты будешь моей сегодня же!

Я уперлась ему в грудь, пытаясь сдерживать натиск, но он обхватил мою талию и прижал к себе с такой силой, что у меня сбилось дыхание.

— Нет… Григорий Петрович, пожалуйста…

— Нет? — воевода усмехнулся. — А куда ты пойдешь? К тем женщинам? Они уже считают тебя моей. В лес? Ты видела, что там ждет, — зверь, голод, холод. Или, думаешь, тебя возьмут в обоз одну? — Его ладонь скользнула с талии ниже, прижимая мое тело к его бедрам. — Иль ты беременная, да? Неважно. Я дам ребенку имя. Буду считать своим. А тебя… — он наклонился, и его губы, коснувшись моего виска, прикусили мочку уха, — тебя согревать страстью, о которой ты с тем своим и не мечтала… — шептал он с придыханием в порыве невиданного и сумасшедшего влечения.

Сильные руки начали грубо мять мое тело. Я стояла неподвижно, изо всех сил пытаясь перебороть отвращение.

«Держись, — командовала себе, — у тебя нет другого выхода, ты погибнешь, если позволишь эмоциям вырваться наружу. Твоя кожа — просто оболочка, душа там — с первым снегом, с Марком, с любимой тайгой, с еловыми шишками… Держись, — умоляла я себя, чтобы выжить».

Ладони Аничкова скользнули на грудь, стиснули ее, а затем стали поднимать подол платья. Грубая щетина оцарапала кожу возле ключицы.

— Нет! — хрипло вскрикнула я. Пальцы инстинктивно нащупали за поясом гладь рукояти. Я выхватила нож. Подняла его и не целясь вонзила в Аничкова.

Удар пришелся по касательной. Лезвие со скрежетом рассекло толстую ткань кафтана. Я почувствовала легкое удовлетворение и увидела, как на рукаве стало расползаться алое пятно.

Аничков отшатнулся. Он посмотрел на порванную одежду, на кровь, на меня, и в его взгляде вместо ужаса вспыхнул восторг. Дикий, неподдельный экстаз охотника.

— А-а-а! — вырвался у него не крик, а захлебывающийся смех. — Вот она какая! Огонь!

Он ринулся ко мне с новой силой и ловко выбил нож из руки. Клинок со звоном упал на пол. В следующее мгновение я оказалась прижатой к грубому походному столу.

«Оболочка, — снова подсказывал мой разум. — Он целует землю, камни… Это ничего не значит…»

И вдруг я с ужасающей ясностью ощутила не его прикосновения, а острую, физическую, всепоглощающую потребность. Не страх, не отвращение, а желание, влечение… но не к нему.

«Мне нужна еловая шишка! — пронеслась в голове абсурдная, непреодолимая мысль. — Смолистая, колючая, с ароматом хвои и мороза. Я хочу ее разгрызть, ощутить терпкую горечь, хруст чешуек, запах леса».

Это было настолько яркое и настырное ощущение, что оно перекрыло страх и отчаяние.

— Нет, подожди. Я хочу шишку! — вырвался у меня вопль.

Аничков замер. Я тут же повернулась к нему.

— Ч-что? Какую шишку?

— Простую. Еловую. Сейчас, немедленно! Будет шишка... — прошипела я, ловя его растерянный взгляд, — будет свадьба!

Эти слова подействовали.

— Сейчас? — переспросил он.

— Сейчас же! Немедленно! — истерично крикнула я.

И в этот миг из темноты леса донесся протяжный, полный нечеловеческой тоски и ярости волчий вой. Он был таким громким и явным, будто зверь стоял у самого края лагеря. Аничков вздрогнул, выпрямился и метнулся к сундуку за пистолетом.

— Чертова нечисть! — рявкнул он и, распахнув полог, выскочил на улицу, где уже слышались крики людей, лай и топот.

Ведомая адреналином, я схватила с сундука шубу, накинула ее и выскользнула из палатки. В мечущейся тени костров увидела боярского скакуна и бросилась к нему. Уже через минуту вскочила на спину, вцепилась в гриву и с диким криком: «Давай!» — вдавила пятки в бока.

Конь рванул с места, как стрела из лука. Мы пронеслись мимо ошарашенных людей, кибиток и врезались в черный провал между деревьями — тропу, что вела вдоль реки.

Холодный ветер хлестал в лицо, ослеплял, но я неслась, прильнув к шее гнедого. Через несколько секунд за спиной послышались крики Аничкова и топот других лошадей.

Погоня!

Я не управляла скакуном. Я дала возможность самому лететь куда глаза глядят. Лишь бы дальше, лишь бы прочь. Позади грохотали копыта нескольких коней. Голос Аничкова, злой и решительный, разрезал морозный воздух:

— Стой! Куда, дурная!

Ветки били по лицу, рвали волосы, но сердце ликовало: «Никто! Больше никто и никогда не посмеет прикоснуться ко мне! Я свободна, я — Тайга!»

Невиданная энергия наполняла клетки фантастичной силой! Вспомнился огонь, сделавший меня бессмертной и могущественной. За спиной затихали звуки преследования, голос Аничкова. Гнедой с разгона влетел в речушку. Ледяная вода обожгла мои ноги, намочила подол шубы, но холодно не было. Наоборот, я ощущала небывалый огонь внутри — там, где спал мой ребенок.

«Я не одна, — пронеслось в голове с ослепительной ясностью. — Нас двое, и мы выживем!»

Страх превратился в решимость. Каждый стук копыт о замерзшую землю отдавался во мне приливом энергии — грубой, яростной, как удар молнии в ствол векового дерева. Тело словно самонастроилось. Колени впились в бока скакуна, спина стала гибкой, а глаза, залитые ветром и слезами, будто впитали извилистость тропы в лунном свете. Я чувствовала лес кожей, кровью, каждым мускулом. Мир обрел невероятную кристальную четкость. Я вела коня движением тела, наклоном, сжатием бедер, и конь не спотыкался. Летел как тень, петляя между стволами, перескакивал через упавшие деревья с легкостью горного тура. Мы помчались вверх по склону. Воздух стал разряженным, холодным, обжигающим горло, но руки, державшиеся за гриву, не немели, напротив, горели изнутри ровным мощным жаром.

«Это горы дают силу, — мелькнула мысль, — и мой ребенок. Мой любимый ребенок!» Сердце бешено колотилось от гордости и первобытного восторга.

Конь вынес меня на каменистую седловину между двумя скальными выступами. Луна выплыла из-за туч, заливая все вокруг серебристым призрачным светом. Я осадила гнедого, заставила его остановиться и глубоко вдохнула морозный воздух. Расправила плечи и посмотрела на зубчатые силуэты Уральских гор. За ними Сибирь, Байкал и моя Тайга… Здесь, под звездным небом, меня охватило ощущение, которого я не испытывала со времен потери могущества. Чувство абсолютной власти не над лесом — над собой, своей судьбой. Я опустила руку на живот, погладила его и благодарно прошептала:

— Спасибо, мы справились…

Тишина длилась всего несколько минут.

Внизу — там, где мы только что продирались сквозь чащу, — вспыхнули огни факелов. Грубые голоса эхом раскатились между скал:

— Она не могла далеко уйти! Ищите! Она где-то здесь!

Я рванула капюшон шубы, натягивая его почти на глаза, чтобы светлая макушка не выдала меня в лунном свете. Гнедой затанцевал, почувствовав мое напряжение. И вдруг среди валунов склона я заметила черный провал — вход в пещеру, прикрытый нависающей скальной плитой.

Я пришпорила скакуна. Он рванул вперед, и через несколько секунд мы нырнули в спасительную темноту каменного мешка. Голоса преследователей звучали всё глуше, и вскоре звуки погони совсем стихли…

Глава 24. Марк

Я очнулся будто от удара в спину. Темнота, холод и… ее крик.

Потом — провал.

Дальше — что-то среднее между сном, смертью и пыткой.

Боль. Тупая и распирающая, словно кто-то неторопливо, с нажимом вкручивает спицы в суставы. Она гудела в костях, выла в мышцах, сковывала волю при каждой попытке послать себе приказ двигаться. Сигнал не доходил. Тело было мертвым саваном, в который зашили еще живое сознание.

Рассудок появлялся вспышками, как искрами в черноте.

Первая вспышка: Милана!

Имя звучит набатом. С ним приходил жасминовый аромат, ощущение прохладной ладони на моей щеке, тонкий, нежный голос, который заставляет сжиматься сердце.

И тут же наступает ужас. «Где она? Что с ней? Живы? — кричу внутри, но мои губы не шевелятся. Паника заливает разум. — Она одна. В лесу. Аничков!»

В голове проносятся картины: его руки на ее теле, испуганные глаза любимой… От этого боль внутри взрывается новой волной и гасит сознание. Провал.

Вторая вспышка: Москва.

Сырой двор. Я ребенок. Какой-то мальчишка подставил подножку. Я падаю, разбиваю колено, валяюсь в луже и плачу от боли. Кайл появляется не сразу. Берет за плечи, ставит на ноги, встряхивает так, что зубы лязгают.

— Смотри мне в глаза, — его голос низкий, безжалостный. Пальцы сжимают мой подбородок. — Ты оборотень. В твоих жилах — кровь вожаков. Мы не плачем. Боль — это воздух, которым дышит зверь: ты ее чувствуешь, уважаешь, но не позволяешь собой править. — Кайл слегка трясет мой подбородок, заставляя сосредоточиться. — Если упал, не мир перевернулся, а ты. И ты должен подняться. Сам. Потому что враг не станет ждать, пока ты вытрешь слезы. Боль временна. Ты ее чувствуешь и идешь дальше.

Роман стоит позади, молча скрестив руки на груди. Он кивает, подтверждая слова Кайла.

— Ничто не должно выбить тебя из седла. Ничто и никто, — продолжает Кайл. — Страх? Он есть. Боль? Она будет. Но снаружи — только твоя воля, стойка и оскал, понял?

— Да, — еле слышно говорю я. Слезы превращаются в стыд, а тот — в решимость.

— Хорошо, — Кайл отпускает мое лицо. — В стае волк, который позволил себя укусить и не ответил, становится омегой. Ты альфа. Возьми камень и догони мальчишку, покажи, что значит твоя боль. Можешь сломать ему ногу.

Вспышка гаснет. Но в моем обездвиженном теле что-то отзывается на этот старый урок. Боль приходит и уходит… Вставай. Сам!

Темнота…

Сознание снова прорвалось наружу. Как я оказался здесь? И где это — здесь? Мысли метались в парализованном черепе. Не пещера, не яма — нечто иное. Давление со всех сторон, будто мир поглотил меня и теперь медленно переваривает.

В моменты просветления рассудок натыкался на тоску по Милане и сразу дергался в спазме. Я представлял, как она сидит у костра, гладит живот, заплетает косу или смотрит в ту сторону, куда я ушел. И исчез. Волнуется, ей страшно. Это было хуже, чем спицы в суставах: физическую боль можно терпеть, зажмурившись, а от этой не избавиться.

Мне вспоминались ее слезы. Они всегда рождались медленно, набухали на ресницах и висели там, отражая свет. Они не высыхали на щеках — оставляли влажные следы, которые тут же наползали друг на друга, сливались в тонкие ручейки и текли неспешно, огибая уголки губ и теряясь в ложбинке у шеи. А когда Лана всхлипывала, срывалась целая россыпь мелких брызг — невесомых, хрупких, обреченных. В это мгновение она была прекрасна, восхитительна той особой, мучительной красотой, от которой немеют пальцы. Голубые глаза, и без того насыщенные цветом, становились ярко-синими, превращая Милану в существо из другой вселенной, куда мне не было пути.

Я боялся этих слез. Ненавидел их бессильной ненавистью. Потому что в каждом сверкающем ручейке мне виделось свое отражение — кривое и жалкое. В такие минуты я прижимал любимую к груди, зарывался носом в ее волосы, вдыхал аромат, пытаясь утопить в нем свое отражение. Я целовал ее мокрые глаза, пил эту горечь, зная, что не имею на это права, но только так, вжимаясь в нее, чувствуя тепло ее кожи, мог на мгновение забыть, что я чудовище, заставившее плакать ангела.

И снова волна боли — провал в небытие, где нет размышлений.

Минута, день, неделя — всё слилось в бесконечный миг страданий и тоски. Я находился в аду, прикованный лишь к одному вопросу: «Она жива?».

И вдруг остался только холод — ледяной, пронизывающий, но уже не внутренний, а внешний. Сознание вернулось, медленно просочилось назад и больше не уплывало. Боль осталась прежней, но теперь у нее был источник — тело, затекшее и одеревеневшее за неведомый срок.

Я открыл глаза. Надо мной висел каменный мокрый свод. С него срывались капли, которые падали на лицо, но я не мог их стереть: руки не слушались. Свод слабо светился, словно в толще камня тлели угли.

Я осмотрелся. Стены пещеры состояли из наслоений пластов сланца. Попытался вздохнуть — горло перехватило, будто глотнул ледяной воды. В груди заклокотало, захлюпало.

Рванулся вперед — тело дернулось и упало обратно, как мешок с мокрым песком. Тогда зарычал — звук умер, не долетев до стен.

— Не трать силы, вожак. Здесь они нужны для другого, — голос Еремея резанул по ушам своей будничностью, словно мы отдыхали у костра.

Отшельник сидел в позе лотоса, если бы лотосом мог быть скрюченный корень дерева. Глаза Еремея смотрели не на меня, а вглубь стены.

— Где Милана? — хрипло выдавил я.

— Там, — он махнул рукой под свод пещеры. — Свою дорогу держит. А ты — свою.

Я снова попытался подняться. Каждый мускул был тяжелым, но мне удалось сесть, опираясь на валун.

— Где мы?

— В сердце Камня, — ответил Еремей, не поворачивая головы. — Тебе нужно пройти испытания.

— Какие испытания?!

И тут меня накрыло. Воспоминания хлынули рваными кусками. Последняя неделя. Еремей появляется возле охраны каждый вечер. Садится на корточки рядом и тихо говорит:

— Слышал я, вожак, голоса гор. Шепчутся камни на Мань-пупу-нёре. Просыпаются братья.

Я отмахивался тогда. Мало ли что шепчут камни.

Но Еремей не отставал. Однажды он принес перо филина и сказал Милане: «Старый Хозяин этих гор знает, что ты носишь „Малое солнце“, и проверяет нас всех». Тогда я впервые почувствовал холодок между лопаток.

— Семеро их, — сказал отшельник, когда мы с ним остались одни, — каменных братьев. Тысячи лет стояли, в небо глядели, а теперь головы повернули. Чуют живое. Ведают, что дитя народится непростое. Правду говорю. Они за ним придут. За кровью, силой еще не рожденной, что в нем бродит.

А потом появились тени между сосен. Шорохи за спиной, когда я ходил за водой к ручью. И шепот Еремея: «Пойдем, вожак. Покажу, откуда беда идет. Пока не поздно».

Я пошел, оступился, провалился в небытие и очнулся здесь.

— Ты! — Меня затрясло. — Ты заманил меня! Врал про опасность, про тени, про...

Я вскочил. Ноги слушались уже лучше, но в голове гудело. Сжал кулаки, рванулся к Еремею, готовый размазать эту скрюченную тварь по стенам пещеры.

— Стой, — сказал он устало, не делая попытки защититься. — Не дойдешь. Духи не пустят.

И впереди возникла невидимая стена. Воздух стал вязким, ноги отказали. Я рухнул на колени в двух шагах от отшельника.

— Зачем? Зачем я тебе? Милана там одна!

— Ребенок ее непростой. — Еремей наконец повернулся ко мне. Лицо его было серым, морщины уходили в бороду, глаза провалились под кожу, но в глубине их горел тот же зеленоватый свет, который струился из сводов. — Ты и сам чуешь. Иначе не пошел бы.

— Я пошел, потому что боялся за нее!

Еремей кивнул, будто услышал подтверждение своей правоте.

— Духи гор видят: ты вожак, ты поведешь. Но сначала сам пройти должен. Там, — он мотнул головой в глубину пещеры, — твоя судьба решается, ее судьба. И ребенка.

Я сжал челюсти. Каждый мускул требовал встать, добить, вырвать правду, но в груди под ребрами натянулась странная нить. Тонкая. Горячая. Пуповина, увлекающая вперед, в темноту.

— Что я должен делать?

— Идти. Туда, куда тянет. Духи скажут.

Я поднялся. Медленно, цепляясь за стены, шагнул в сторону узкого прохода, откуда сочился ветер и свет. Оглянулся на Еремея: тот сидел все так же неподвижно, глядя сквозь камень.

— Если она пострадает... — начал я.

— Если не пройдешь, пострадает, — перебил он. — Там нет выбора, вожак. Только путь.

Я ступил в проход. Несколько шагов — и он сузился, а затем неожиданно оборвался. Стены разошлись, вернее, их не стало. Я вышел на большое плато — громадный, плоский разлом внутри горы, уходящий в непроглядную тьму по краям. Тут царил свет и ветер. Режущий, которого не могло быть в подземелье. Он выл, закручиваясь в вихри, рвал мою одежду, хлестал колючей пылью. Над головой клубился туман, подсвеченный зеленоватым светом.

Передо мной возвышались семь фигур — исполинских, могучих, с лицами, высеченными из гранита, гнева и боли. Они застыли кольцом, в центре которого стояли двое: девушка с глазами, полными страха, и широкоплечий юноша. Он прикрывал ее собой, сжимая в руке короткий клинок. Бесполезный, я сразу отметил это, но юноша его не бросал.

«Манр и его братья. Аими и Тыловгот», — пронеслось в голове.

Сцена была немой, но я услышал ее — гул погони, отчаянный стук сердец.

— Они… легенда, — пробормотал я.

— Не легенда. Память, — поправил Еремей, появившийся за спиной. — У Камня долгая память. Он хранит каждый поступок, совершенный из-за любви или ненависти.

Внезапно из стен пространства прозвучал голос — оглушающий и низкий:

— ТЫ ЧУЖЕЗЕМЕЦ. ПРИШЕЛ НА ЭТУ ЗЕМЛЮ СО СВОЕЙ ЛЮБОВЬЮ, КАК И ТЫЛОВГОТ. ЧТО ТЫ ВЫБЕРЕШЬ — ЯРОСТЬ ИЛИ ЖЕРТВУ?

Сцена передо мной ожила. Великаны сделали шаг вперед; Тыловгот поднял нож — жалкую блестящую щепку против каменных ступней. Я почувствовал знакомый прилив ярости. Волк во мне зарычал, желая вырваться и защитить влюбленных.

— Верните мне силу! — заревел я, чувствуя, как ноги сковывают невидимые оковы. — Я спасу их!

— ЭТО ВЫБРАЛ БЫ И ЕЕ БРАТ, — прозвучало в ответ.

Я посмотрел на каменного Манра. В гневном оскале старшего из братьев читалась мука существа, которое видит, как его мир рушится, и не ведает иного способа спасти его, кроме как раздавить источник перемен. Я узнал в этой муке отголоски собственного сердца. Ярость, что поднималась во мне при виде Кривого, Аничкова… Я чувствовал интерес последнего к Милане. Перед глазами промелькнула сцена: Григорий с восхищением смотрит на нее, глотая вожделение, видимо, хочет приобнять... Глухое бешенство вспыхнуло от мысли, что кто-то может прикоснуться к моему, забрать и спрятать. Из горла вырвался рык — рев вожака, чью самку пытаются увести. Любовь, смешанная с первобытной собственностью.

Сцена резко сменилась. Теперь я видел не легенду, а свое возможное будущее. Огромного белого волка, разрывающего людей в лагере Аничкова, и ужас в глазах Миланы. Видел, как ее отстраняют от меня, как накидывают на мою шею удавку. Летят стрелы, пули… Как я, истекая кровью, тянусь к ней, но ее уводят... Моя сила, обращенная в слепую ярость, губила то, что так хотелось защитить.

Боль от этого видения невыносимо острая. Ярость схлынула, оставив пустоту.

Я зажмурился, отсекая мучительные образы, и вспомнил другое — ее лицо на сеновале, когда она шептала о запахе первого снега. Рука на животе... Любимая рассказывала мне о страхе быть плохой матерью, а я... я слушал и не требовал, не владел, просто мечтал о тихом счастье и находился рядом.

И снова я волк, терзающий лагерь. Ужас в ее глазах. Отчуждение. Это и был путь Манра. Защитить любой ценой, даже если плата — потеря родного человека.

«СИЛА ПРОТИВ СИЛЫ РОЖДАЕТ ЛИШЬ ОСКОЛКИ, — пророкотало в сознании. — ТАКОВ ЗАКОН КАМНЯ. ТАКОВ ПУТЬ ЕЕ БРАТА. ЭТО ТВОЙ ПУТЬ?»

Я открыл глаза и кинул взгляд на Тыловгота. Он не смотрел на братьев, он смотрел на Аими. В его позе не было вызова каменным исполинам. Тыловгот желал не забрать и спрятать, а стать щитом, встречающим удар, пока она выбирает путь. Его сила таилась не в нападении, а в готовности принять выбор возлюбленной.

Сердце екнуло, когда я понял: старший брат хотел вернуть сестру в свой стан, Тыловгот же — отпустить ее в любой мир, даже если сам в нем сгинет. Лишь бы она жила, была свободна в своем выборе.

«А что я? — мысль пронеслась, холодная и ясная. — Хочу ли я привести Милану в свое логово, в свой клан, в свои законы? Или готов идти рядом туда, куда ведет ее путь, даже если он лежит в чужие земли? Готов ли я быть ее Тыловготом, а не старшим братом?»

Я подошел к замершим великанам, приблизился почти вплотную — так, что мог коснуться ноги Манра.

— Понимаю тебя, — не зная зачем, прошептал я, глядя на его окаменевшее лицо. — Мне знакома эта ярость. Желание сломать угрозу, но… — я перевел взгляд на пару в центре, — Аими не твоя. Она — она. Со своим выбором и силой.

В голове отчетливо вспыхнуло: не желаю быть каменным стражем для Миланы. Желаю стать щитом и дать ей возможность идти. Идти, куда она САМА хочет. Даже если этот путь уведет ее от меня.

Признаться в этом оказалось страшно, ведь такое решение означало отдать контроль, довериться…

Наступила тишина. Ветер стих, превратился в легкое дуновение. Пространство передо мной озарилось вспышкой другой реальности.

Каменные великаны разбились о стекло. И сквозь него я увидел душную палату Аничкова, освещенную свечами. Милана стоит у стены. Лицо бледное, в глазах отчаяние. Гришка рядом, вплотную. Здоровенная ладонь лежит на ее груди, пальцы грубо сжимают кожу. Я не слышу его слов, только пошлое бульканье, но вижу, как она закусила губу, как дернулась жилка на шее, как по щекам заструились слезы…

Ярость хлынула такой волной, что в глазах, кажется, лопнули сосуды. Кости затрещали. Я уже чувствовал, как когти рвутся из-под ногтей, как челюсть искривляется, готовясь к трансформации в волка. Убью! Растерзаю!

Всё во мне взорвалось. Хищник, только что усмиренный словами о вере, взревел. Каждая клетка, инстинкт — вся моя природа вопила о том, чтобы вломиться туда, разодрать ублюдка, залить его кровью ее страх. Я бросился вперед, бился о незримую стену. Я словно был прикованным зверем. Пытка хуже смерти — видеть опасность и быть немощным.

Я кричал, угрожал духам, камню, небу. Мое внутреннее бешенство выжигало душу, но сквозь этот огонь пробивалась мысль: если поддамся, то стану слепым и сокрушающим Манром. Я вырвусь наружу, снесу палатку, убью Аничкова, напугав Милану до полусмерти. Или… или приму эту боль, как принимает удар щит. Не потому, что слаб, а потому, что сила сейчас в том, чтобы поверить: любимая сама найдет выход. Она Тайга в человеческом обличии.

Я осел на колени, сжимая кулаки. Ногти впились в ладони до крови. Я не позволил костям ломаться, запретил себе поворачивать перстень, не дал волку вырваться. Вобрал внутрь души всю ярость, как яд, который мучил, но не выплеснулся наружу.

«И ЧТО ЖЕ, ЗАЩИТНИК? ГДЕ ТВОЯ ВЕРА СЕЙЧАС? ТЫ ВИДИШЬ УГРОЗУ. ТЫ МОЖЕШЬ РЫЧАТЬ ЗДЕСЬ ИЛИ ДОВЕРИТЬСЯ ЕЙ, ПРИНЯТЬ ЕЕ БОРЬБУ И СВОЮ БЕССИЛЬНУЮ ЯРОСТЬ», — прозвучал голос в моей голове.

И вдруг сквозь боль пробилась мысль, точнее вспышка ощущения. Аромат смолы и хвои… Острая потребность Миланы в шишке. Любимой сейчас не до страха. Она хочет еловую шишку! Это было так нелепо, так внезапно и так по-нашему, что меня на миг вырвало из кошмара. Она там борется. Не просто терпит — сражается по-своему.

— Ладно, я здесь, я не ломаю эту стену. Милана справится, — проскрежетал я кому-то невидимому, стиснул зубы и, глядя, как Аничков отстраняется от нее и удивленно округляет глаза, прошептал уже любимой: — Верю в тебя, родная...

Из груди вырвался не рык, не рев, а вой. Долгий, пронзительный, полный такой немой агонии и бессильной тоски, что, казалось, он должен расколоть небо. Крик души, выбравшей любовь-доверие вместо любви-обладания. И этот выбор причинял нестерпимую муку.

Вой прокатился по плато, отозвался в каменных столбах-великанах — и картина в другой реальности дрогнула.

Аничков резко обернулся, его лицо исказилось настороженностью и страхом.

Доверие — хрупкое, как первый лед, проросло сквозь ярость. Я сжал сильнее кулаки — стекло брызнуло осколками. Видение исчезло.

Я стоял на коленях. Горло саднило. Но внутри меня, в самой глубине, где еще мгновение назад бушевала буря, воцарилась твердыня. Я сделал выбор — наисложнейший в жизни.

Голос духов прозвучал в голове тяжелым набатом:

«ЯРОСТЬ ОБУЗДАНА, НО ИСПЫТАНИЕ НЕ ЗАКОНЧЕНО. ТЫ ПРОШЕЛ ПЕРВЫЙ КРУГ. ТЕПЕРЬ ПОСМОТРИ НА СЕБЯ».

Глава 25. Марк

Тишина была оглушительной. Я сидел на полу пещеры и чувствовал жар. Горело звериное неистовство, загнанное в клетку. Полыхала боль от увиденного, и тлела странная пустота — будто я вырезал из себя кусок палящей плоти.

Пещера изменилась. Шершавые стены, которые мерцали тусклым светом, вдруг стали гладкими, как отполированный лед, и в них отражался я — та моя суть, что пряталась под кожей. В одном зеркале я видел себя с горящими желтыми глазами; клыки обнажены в беззвучном рыке. В другом мелькнула моя рука. Нет, уже не рука — огромная лапа с длинными когтями, которые царапали стекло с противным скрежетом. В третьем зеркале возник громадный белый волк.

Десятки отражений. Сотни моих внутренних демонов, выставленных напоказ. От зрелища стало не по себе.

В центре этого калейдоскопа снова возник свет, и в нем появилась фигура Нуми-Торума. Хозяин гор не шевелился. Стоял в намертво вросших в тело шкурах медведя, перьях филина, чешуйках ящерицы. В руке — посох из переплетенных оленьих рогов, увенчанный крупным кристаллом. Внутри камня, как в капле воды, мерцали отражения семи каменных столбов Мань-Пупу-Нёра. Под глубоким капюшоном Нуми-Торума не было человеческих черт, там клубился туман, и лишь иногда на месте глаз проступали черные провалы.

«Ты принял боль, свое бессилие. Это начало мудрости, но в тебе живет не только человек, есть зверь. Он причина твоего страдания. Его природа — хватать и рвать, защищать до смерти. Он угроза всему, что ты сейчас выбрал».

Голос Нуми-Торума, звучащий в моей голове, был размеренным. Хозяин гор ударил посохом, и передо мной в воздухе зависли два видения — будто окна в разные вселенные.

В одном мире я мужчина. Лицо спокойное, без вечной хищной искры. Сижу в нашем доме на вершине Станового хребта. Милана рядом, кормит грудью малыша. Она смотрит на меня и улыбается без той тени настороженности, что я ловил иногда в ее взгляде. Она протягивает пухлого младенца, завернутого в белое одеяльце. Я беру его, и крошечная ручка хватает мой палец. Идиллия, тишина, покой. Безопасность.

Сердце сжалось от острой тоски по этому счастью так сильно, что перехватило дыхание.

«Цена», — напомнил Нуми-Торум.

Мой взгляд переместился на второе окно. Всё тот же дом, но я не в человеческом облике. Малыш, уже подросший, смеясь, ползет по полу. Он тянет ручонки, чтобы ухватиться за мою шерсть. Я играю с ним, осторожно подталкивая носом. И в этот миг снаружи раздается тревожный крик Миланы. Улавливаю дух чужого. Инстинкт взрывается как порох. Слепая и мгновенная ярость накрывает с головой. В долю секунды играющий зверь превращается в машину для убийства. Я не вижу ребенка под собой. Передо мной только угроза Милане. Я дергаюсь, слышится хруст — тонкий, словно ломаются сухие прутья. И тишина… А потом ее крик, вопль от невыносимой потери ребенка. В голубых глазах, смотрящих на меня, вспыхивает ненависть и… пустота.

…Я упал, давясь сухими спазмами. Это было хуже пытки. Мой зверь… мое дитя… нет…

«Видишь? — голос Нуми-Торума безжалостен. — Волк — твой каменный великан. Он твой слепой Манр. В нем нет разума, только инстинкты, и он убьет то, что ты любишь, даже не заметив этого. Зверь — угроза ребенку и возлюбленной. Откажись от него, стань обычным человеком. Обрети покой. Даруй им безопасность».

Искушение было сладким и как опиум губительным. Стать нормальным, не пугать ее, не бояться самого себя. Просто любить. Без этой вечной внутренней борьбы и страха. Я думал иногда об этом.

Я поднял голову и взглянул на отражение в ледяных стенах — на волка. Он смотрел на меня, и в его желтых глазах светилась не только ярость. Я увидел то самое одиночество, которое гнал от себя, пока не нашел Милану. Этот зверь не был болезнью, он был частью моей сущности. Как тайга, которая являлась частью ее души. Волк — мое дикое сердце, упрямство, безоговорочная верность. Да, он яростен, но это он заставил меня, вожака клана, пойти против своих законов ради девушки-Хранительницы. Он выбрал Милану — пусть и по-звериному, по запаху души, по силе духа.

Если убью его — убью сердце, полюбившее до того, как ум принял это.

Я медленно поднялся, подошел к зеркалу, в котором отражался застывшим зверем.

— Нет. Я не отрекусь. Мой волк не враг. Он вторая тень. Мое право быть не только человеком.

Я повернулся к свету.

— Вы хотите, чтобы я отрекся? Нет. Я принимаю его, но усмиряю, ставлю на место. Он станет стражем на цепи не из страха, а из уважения к себе. Моя ярость будет не слепой, а зрячей, чтобы защищать, а не владеть.

Я выпрямил спину, чувствуя, как внутри что-то щелкает, будто два враждующих механизма встают на свои места и начинают действовать заодно.

— Пропустите не человека, который убил своего зверя. Пропустите того, кто примирил их. Кто может быть и тем и другим ради нее и нашего ребенка.

Последние слова застыли в тишине. Зеркала потекли. Отражения человека, полузверя, волка поплыли навстречу друг другу, как ртутные капли. Они смешивались, переплетались, и в конце концов в каждом зеркале осталось одно и то же изображение. Это был я.

Но не тот, что раньше. Лицо мое, человеческое, но в глазах — глубина и тишина, в которых желтела искра зверя. Цельное существо, и в нем уживались и дикость, и мудрость, и готовность к бою, и способность к нежности. Мой истинный лик.

Нуми-Торум медленно и тяжело склонил голову.

«Ты не отрекся, а принял. Это путь воина, а не мудреца, но он — твой. Такова твоя дорога, и она ведет наверх, к последней плате».

Свет погас. Зеркала помутнели, обретая облик шершавых стен пещеры. Передо мной зиял проход.

Я обернулся, ища Еремея, но его не было. Значит, дальше — один.

Глава 26. Марк

Я вышел в огромное пространство, в гигантский зал. Стены, потолок — всё из ледяных кристаллов, мутных, серовато-голубых. Они росли со всех сторон, сталкивались, переплетались. В гранях дробился и множился тусклый свет, показывающий тысячу моих отражений.

Воздух здесь был тяжелым и пустым, как вакуум, в котором раздавалось громкое эхо.

В центре — плоская плита, на ней — застывшие в вечном ожидании семь полупрозрачных теней. Семь размытых силуэтов — Манр с братьями. Здесь, в самом сердце горы, от них осталась только суть — сгусток слепой ярости и несгибаемого долга. От них шло давление — как перед грозой, когда воздух гудит тишиной, но каждая клетка кожи знает: сейчас ударит гром.

Рядом, словно вырастая из самого кристалла, появился Еремей. Он выглядел уставшим до предела, но глаза горели сострадающим теплом.

— Когда мы, наконец, выберемся отсюда? Мне нужно на волю! — прохрипел я.

— Последняя развилка, волкодлак, — ответил он сочувственно. — Дальше не пустят даром. Они возьмут плату.

Еремей смотрел на тени братьев, и впервые я увидел в его взгляде не отрешенность, а страх.

Как будто в ответ на слова отшельника свет в кристаллах сгустился, собрался в знакомую фигуру Нуми-Торума. На этот раз голос пришел не в голову — он звучал отовсюду, вибрируя в кристаллах.

— Теперь дорога ведет не назад, к твоему клану. Путь лежит вперед — к ней и новому племени, что вы зародите. Чтобы пройти, оставь здесь то, что крепче всего связывает тебя со старым законом. Выбирай.

Передо мной материализовались и замерли три призрачных сгустка. Каждый тянул за собой шлейф живых воспоминаний.

Первый — Право Первородства. Власть. Тяжелое, сладкое чувство, когда твое рычание — закон, а взгляд заставляет противника отвести взор. Я вспомнил схватку со своим старшим братом. Молчаливое, вынужденное преклонение стаи. Это было достоинство, сила, основа, на которой строился мой мир.

Второй — Память о Первой крови. Не о добыче, а о войне. Запах страха и гнева, смешанный в единый вкус чужой горячей крови, хлынувшей на язык после того, как я вонзил клыки в горло тигру-оборотню. Дикая радость победы, опьяняющая, как самый крепкий хмель. Это была песня моей исступленной сути, гимн того, кто я есть, — хищник, завоеватель.

Третий — Боль Изгнания. Старая, знакомая, как мой шрам около виска. Боль не физическая, а та, что выжгла душу. Предательство того, кого я считал братом. Смерть Лики и мой истерзанный вой, после которого моя шкура побелела… Из этой боли выросла броня. Недоверие. Убежденность, что сила — единственный закон, а любовь и преданность лишь слабость, за которую придется платить.

Я долго смотрел на эти части своей души, выставленные на торг, а затем перевел взгляд на тени братьев. Они не изменились: в их гневе дыбилась гордость вождей, и память войны, и слепая убежденность в собственной правоте, рожденная из страха быть изгнанными из своего же круга. Чтобы пройти через их призрачный строй, мне нужно оставить здесь что-то родственное им, близкое — из их же породы.

«Если отдам Право Первородства, — подумал я, — то стану слабее. Милане не нужен слуга, ей необходим союзник и опора. Но опора без внутреннего стержня — трость, которая сломается. Первородство было этим стержнем. Нет.

Если отдам Память о Первой крови — отрекусь от своей природы. От той части, что умеет сражаться до самого конца. А враги у нас есть, и они придут. Это мое оружие. Нет».

Я долго размышлял. Взгляд упал на третий сгусток — клубок старой боли. Потянулся к нему и будто обжегся. Именно эта боль так часто шептала мне: «Милана испугается тебя, отвернется, уйдет, погибнет. Люди всегда умирают». Эта боль отравляла, но была моей броней, тюрьмой, отдаляя меня не только от врагов, но и от любимой. Если оставлю ее себе, Милана и правда погибнет. От моей же страсти, которая не пустит ее дальше порога.

Чтобы идти в будущее, нужно освободить прошлое. Не силу, не зверя, а боль, страх.

Я снова протянул руку и на этот раз не отдернул.

— Забирай, — мой голос сорвался. — Забирай боль. Она мне больше не нужна. Она мешает… — я сглотнул комок в горле, — мешает любить по-настоящему.

Я прикоснулся к сгустку, и по телу пронеслась конвульсия. Вспышки укусов в спину, холод одиночества, звериный вой в ночи… Они не исчезли, но потеряли силу. Стали чужими картинками в книге. На их месте осталась странная пустота, сделавшая меня разбронированным, уязвимым и… невероятно легким.

В тот же миг тени семи исполинов пошевелились. Медленно, нехотя, словно тяжелые завесы, они разошлись, открывая путь. В их призрачных лицах мелькнуло признание и облегчение, будто братья увидели спасение из ловушки, в которой гнили сотни лет.

Нуми-Торум, возникший прямо передо мной, указал посохом на образовавшийся проход. За ним клубился вихрь из горного света и ледяного ветра.

«Ты заплатил не памятью — страхом, — прозвучало в голове. — Отныне ты силен не шкурой и клыком, а пустотой внутри. Врагу не за что ухватиться. Помни об этой легкости. Иди».

***

Еремей крепко сжал мое плечо.

— Тебе удалось, духи пропускают, — прокряхтел он, и я заметил в уголках его глаз довольную искру.

— Сколько я здесь проторчал?

— Полный цикл луны…

— Целый месяц?!

— Ты долго спал перед испытаниями, но тело справилось с яростью духов. Оказался бы слабее — не очухался бы…

Я не дослушал. Рванул сквозь строй теней и бросился в воздушный вихрь.

Это не было падением — скорее выстрелом. Оглушительный рев настоящего урагана — хлесткий, режущий холод — и ослепительная белизна. Нас выбросило прямо на голый, заснеженный гребень хребта. Под ногами с хрустом провалился наст. В лицо ударило низкое солнце, отражающееся от бесконечного снежного моря. Огромная темная стена Урала осталась за спиной. Впереди до самого горизонта лежала Сибирь.

Я рухнул на колени, захлебываясь колющим воздухом. Легкие горели. Еремей стоял рядом, и ветер трепал его одежду.

— Смотри, — сказал он, указывая в сторону.

Давясь холодом и восторгом, я поднял голову. Далеко внизу, на восточном склоне горы, змеился едва заметный темный пунктир следа, а еще дальше — маленькая движущаяся точка. Конь, а на нем…

Сердце остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Я еще не видел ее, но чувствовал ни на что не похожий шлейф жасмина, влажного мха, тимьяна, тепла и кристальной чистоты первого снега.

Моя родная и наш ребенок!

Я вскочил. Внутри вскипела сфокусированная воля.

— До нее полдня бега, — прикинул Еремей, всматриваясь вдаль. — Но позади есть другой след — тяжелый, злой.

Внутри сомкнулась тишина. Ни воя, ни крика, только счет: она там, я здесь, между нами погоня Аничкова.

— Веди!

Еремей еще открывал рот, а я уже ломал кости. Перстень обжег палец, позвоночник хрустнул, мир стал черно-белым и резким. Тело Еремея на спине я даже не почувствовал. Первый прыжок с обрыва в снег — туда, где точка. Скорость не набирал — провалился в нее сразу, как под лед.

Глава 27

Сибирь дышала октябрьской прохладой. Вокруг лежал тонкий слой снега, но мне не было холодно: то ли адреналин, то ли близость моего края согревали и дарили уверенность. Пространство не несло меня — оно срывалось под копытами коня, затягивая в белую бездну предгорий. Шуба Аничкова, хранящая чужой запах, теперь пропиталась моим. Гребень пульсировал в волосах ровным теплом, словно чья‑то ладонь гладила мою голову. Сейчас я верила, чувствовала, что Марк жив, что он обязательно появится, нужно просто подождать, добраться до тайги, а там я найду способ вернуть любимого.

***

Я и сама не поняла, как оказалась на восточном склоне Уральских гор. События слились в водоворот бессвязных образов и ощущений. Я лишь помнила, как гнедой, словно гонимый ужасом, ринулся в зияющий провал скалы. Воздух сгустился. Он пронесся мимо меня с оглушительным свистом, вырывая из груди крик. Было ощущение стремительного падения, хотя копыта коня били о камень. А потом резкая тишина и колючий морозный ветер в лицо. Я открыла глаза и увидела не узкую теснину, а бескрайнюю заснеженную равнину под низким свинцовым небом. Конь воеводы каким-то чудом вынес меня через горы, словно местность сжалась, отбросив меня сквозь складки реальности на восточный склон Уральских гор. Впереди — Сибирь.

И вдруг — легкое движение внутри. Не толчок, а скорее робкое касание, такое тихое, осторожное, что я замерла, боясь спугнуть. Прижала руку к животу, затаила дыхание — и оно снова едва уловимым всплеском шевельнулось под кожей. Слезы проступили на глазах, и их причина крылась не в страхе, не в горе — она была в чуде, что скрывалось под моей ладонью. Первое шевеление малыша! Наконец-то! Я его почувствовала! Он жив, с ним всё в порядке! Мне так явственно представился Марк, наш разговор об имени, что я улыбнулась.

— Привет, — прошептала я, обращаясь то ли к ребенку, то ли к Велозарову, то ли ко всему миру.

Внезапно конь замер, захрапел, забил копытом. Я напряглась, вслушиваясь в тишину, и уловила родной запах хвои и зимнего дыма, едва пробивающийся сквозь снежный воздух.

Сердце ударило раз, другой — и время словно остановилось. Вдали из‑за елей, будто сотканный из морозной дымки, выступил он.

Не зверь — что‑то большее. Сгусток дикой, сдержанной силы, облаченный в человеческий облик. Одежда висела лохмотьями, примерзшими к телу, лицо изрезано царапинами, но в осанке — собранность, словно этот месяц не сломил его, а выковывал заново.

Даже на расстоянии я увидела глаза, горящие ровным пламенем. Он смотрел на меня, не двигался. Только дышал, и каждый выдох становился густым облаком в морозном воздухе.

Конь подо мной вздыбился и замер, покорный перед высшим хищником, и даже ветер, казалось, затаился.

Я спустилась с седла. Затекшие и одеревеневшие ноги подкосились, но я удержалась, ухватившись за скользкую луку. Выпрямилась, чувствуя, как дрожь колотит изнутри от почти болезненного ощущения реальности этого мгновения.

Сделала шаг. Снег тихо хрустнул, будто прошептал: «Он здесь».

Марк стоял неподвижно и напряженно смотрел мне в глаза. Расстояние между нами наполнилось нестерпимым желанием прикоснуться.

Я сделала еще шаг…

Велозаров поднял руку, и в этот момент мир стал туннелем, в конце которого любящий взгляд, линия скул, едва заметный шрам возле виска... Вдруг Марк исчез. Не побежал. Не прыгнул. Просто пространство сжалось, пропуская его. Я моргнула — он уже в десяти шагах, неподвижный, как изваяние. Вот уже в пяти. Еще миг — и передо мной. Так близко, что я вижу снежинки на его ресницах, паутинку сосудов в желтых глазах, пульс на шее у рваного ворота рубахи.

Я ощутила его тепло, заметила, как подрагивают пальцы, сжатые у бедер. Вся мощь, неистовая сила, обычно скрытая под кожей, теперь дрожала на поверхности.

Его кулаки побелели от напряжения, челюсти сжались. В глазах гремел ужас, но не перед опасностью, а от мысли, что реальность может оказаться миражом, что стоит оступиться — и всё рассыплется, как льдинки на ладони.

— Ла… — его голос сорвался, превратился в хриплый, беззвучный выдох. Он попытался снова: — Лана…

Я медленно подняла руку, дотронулась до его щеки — обветренной, но очень горячей, словно раскаленный камень, покрытый инеем.

Его зрачки расширились, дыхание замерло. Марк смотрел так, будто открывал заново каждую черточку на моем лице. В этом взгляде был страх, неверие, бесконечная усталость, любовь и такая пронзительная нежность, что у меня чуть не остановилось сердце.

Марк медленно, почти неосознанно обхватил мою ладонь и еще крепче прижал к своей щеке. Одно‑единственное движение — и я не выдержала, прошептала:

— Не исчезай больше…

Целую минуту — космическую минуту — мы смотрели друг на друга, и в этом безмолвном диалоге тонули слова, расстояния… Потом он медленно, почти нерешительно притянул меня к себе. Большие, сильные руки с трепетной осторожностью легли мне на затылок, и тепло от них разлилось по венам. Марк прижал меня к груди с какой-то молитвенной нежностью. Так прижимают самое дорогое в мире, потерянное и вновь обретенное. Его подбородок лег на мою макушку, и я ощутила то, чего так долго ждала — защищенность, тихую и поглощающую.

Его пальцы осторожно погладили мои виски, прошлись по линии скул.

«Вот здесь мой дом, — подумала я, — в кольце его рук, возле сердца, в тепле крепких объятий».

— Прости, что так надолго оставил… простите… — прошептал Марк. — Я не мог прийти раньше… С тобой всё хорошо?

Я кивнула, чувствуя, как мои слезы потекли по щекам и его груди.

— А с ним?

Я снова кивнула.

— Мне кажется, он услышал тебя… Шевельнулся перед твоим появлением. — проскулила я.

— Шевельнулся? Прямо по-настоящему? Как богатырь?

Я почувствовала, что Марк улыбнулся, и улыбнулась в ответ.

— Да, но только чуть-чуть…

Любимый медленно просунул руки под шубу и положил одну ладонь на мой живот, согревая его еще сильнее. Он сделал глубокий судорожный вздох, будто впервые за всё время вспомнил, как дышать…

— Снова затаился, — шепнул Марк, прижимая меня к себе, — но чувствует папу. Знает, что всё будет в порядке… Знает, что папа любит его маму, любит так сильно, что мог умереть, если бы не мысль о ней, ее глазах, желании отведать мха и капусты…

Я могла только кивать, подавляя рыдания. Мне очень хотелось узнать, где он был всё это время, почему исчез так внезапно, отчего так сильно осунулся, исхудал; хотелось рассказать про Аничкова… Но я очень боялась нарушить идиллию, которая возникла между нами, тот хрупкий момент счастья. Хотелось просто быть рядом и слушать его тихий голос…

— Милана, — Марк немного отстранился, и я подняла голову. — Все эти дни… Мне… Я не могу без тебя, не живу, меня нет. Там, — он кивнул в сторону гор, — было пусто. Иногда тихо. И я подумал... может, тебе будет лучше в тишине. Без меня… — Он взглянул куда-то за мою спину, словно там написали страшную и сложную истину.

Я не стала дослушивать эту чушь.

— Ты и есть моя тишина. Только ты…

Марк не дал договорить — накрыл мои губы своими. Сначала нежно, почти несмело, но уже через мгновение в поцелуе проступила вся тоска этого месяца. Я всхлипнула, вцепилась в его плечи, чувствуя, как подо рваной тканью кухлянки дрожат его мышцы.

— Боюсь, — выдохнул он. — Боюсь сделать больно тебе… ему.

Я встала на носочки, запрокинула голову, подставляя шею его губам.

— Не сделаешь. Только не ты.

Шуба упала на снег. Мир сузился до его рук, его жара, который плавил холод. А потом всё исчезло — остались только двое. Наконец-то вместе.

Мы смотрели друг другу в глаза, пока отзвуки нашей страсти не утихли, оставив сладкую, ленивую тяжесть в теле.

Марк не отпустил. Перекатился на снег, увлекая за собой. Притянул спиной к своей груди, накрыл меня шубой и обхватил руками. Его дыхание у моего затылка выравнивалось. Мы лежали, глядя в высокое небо, которое вдруг стало удивительно прозрачным и голубым. Тишина была абсолютной. И даже воздух, чистый до головокружения, пах не холодом, а покоем…

В этот миг блаженства сбоку раздался сухой голос:

— Встретились? Теперь беда близко, а дорога сердится.

Мы вздрогнули, как школьники, застигнутые за шалостью. Марк рыкнул — но в этом рыке слышалась лишь досада.

Еремей стоял, прислонившись к сосне, и рассматривал узоры на снегу.

— Жеребец у боярыни ноги отбил, — продолжил он, не глядя на нас. — А другие кони скачут быстро. С ветром наперегонки. Два перехода, не больше.

Реальность снова ворвалась в наш хрупкий мир, но теперь она не казалась страшной, потому что Марк был рядом.

Глава 28

Вскоре мы неслись сквозь сибирскую пустыню. Я ехала верхом, крепко вцепившись в густую белую шерсть на загривке Марка и чувствуя под ладонями его могучее тело. Сзади сидел Еремей, легкий, как листок.

Ветер, хлеставший по лицу, не был холодным, он был окрыляющим, пропитанным запахом мерзлой земли и далеким зовом не тронутых человеком просторов. Моя таежная кровь отзывалась на этот зов. Внутри разливалась странная, спокойная теплота, будто сама Сибирь обнимала меня, признавая своей. Я чувствовала себя превосходно. Не просто хорошо, а просветленно. Под сердцем спал наш ребенок, убаюканный ритмом бега своего отца. Боль от разлуки и страх остались там, на снегу, в неистовом и нежном пламени, что сожгло нас и собрало заново. Я улыбалась сумеркам, и ветер уносил мои слезы счастья.

Вот только в голове колючкой сидело воспоминание. Часом ранее, когда мы поднимались и отряхивали снег, Марк, глядя в сторону, откуда я пришла, мрачно бросил Еремею:

— Ничего. К тому времени, когда Аничков с казаками приблизятся, я спрячу вас, вернусь и разберусь с ними. Дел на пять минут.

Еремей, ковыряя посохом в снегу, не поднял глаз.

— В Камне, вожак, ты говорил иначе. Обещал, что зверя без нужды не выпустишь. Что рисковать больше не будешь. Ради нее.

— Врал, — отрезал Марк, и в интонации его голоса зазвенела старая, уже знакомая сталь. — Врал, чтобы поскорее к ней вернуться. А нужда… — он взглянул на меня, и в его глазах вспыхнула такая ярость, что мне стало не по себе. — Я видел, Еремей, как Гришка к моей любимой руки протягивает. Как в свое проклятое стойло загоняет, в жены взять пытается, пока я в Камне гнию! Это и есть нужда!

Марк говорил резко, отрывисто. Казалось, он был не здесь, а снова далеко и будто знал, что происходило в обозе между мной и воеводой. Велозаров начал заводиться, дыхание участилось. И тогда я вмешалась:

— Расскажите, наконец, где вы пропадали? Что случилось-то?

— Чертовы духи, — бросил Марк, сжал кулаки и направился к лошади.

Еремей же приблизился и, завязывая узел-амулет — кожаный тонкий ремешок — на моем запястье, кратко пересказал их историю.

Даже представить страшно, какие эмоции пришлось пережить любимому. Теперь понятно, откуда взялся этот взгляд, полный бешенства. Мой бедный волк…

Марк осматривал копыта коня и проверял седло, недовольно качая головой. Вероятно, понял, что гнедого придется оставить. На его скулах всё еще ходили желваки, он злился. Я подошла и прижалась к его спине.

— Значит, ты всё видел?

Он кивнул, сильно сжимая челюсти. Я отстранилась, осторожно повернула его к себе и посмотрела в лицо, которое выражало гнев и боль одновременно.

— Марк, было не так и ужасно, — попыталась я его успокоить. — То есть ужасно, и сын боярский не пример для подражания, но всё осталось в прошлом.

— Всё равно убью.

— Но тогда ты разозлишь духов, а вдруг они и в Сибири имеют силу?

— Еремей сказал, что здесь они не угроза. В Сибири свое царство мертвых.

— Хорошо, — не сдавалась я, — но ты справился с испытанием, а я убежала от Аничкова. Сейчас мы вместе, с ребенком всё в порядке, давай оставим в прошлом то…

— Милана, — перебил Марк и обхватил мое лицо ладонями. Суровый взгляд был прикован к моим глазам. — Я не могу простить такое, не могу. Не требуй невозможного. Я видел, что вытворял этот урод!

— Тогда ты видел и другое, — мягко продолжила я. — Он спас меня от лося. Пусть навязчиво, со своими расчетами… но он опекал меня. Кормил, в тепле держал, по-своему заботился. Не надо его убивать, пожалуйста. Давай просто убежим?

Марк процедил сквозь зубы:

— Лана, он как болезнь. Не вырежешь — будет гноиться и расти. Он не отстанет. Он…

— Я чувствую себя виноватой перед ними.

Слова вырвались неожиданно. Я не планировала говорить об этом ни раньше, ни сейчас — никогда. Но это было правдой, которая сидела во мне и тихо грызла изнутри.

Велозаров замер, его гнев сменился настороженностью.

— Перед кем? Перед царским кобелем?

— Не только, — прошептала я, отводя глаза. Ветер выл в вершинах сосен, и этот вой был похож на голоса прошлого. — Перед Алексом.

Имя, как призрак, повисло в морозном воздухе. Марк не дрогнул, но в его взгляде что-то потемнело, стало глубже.

— За что?! С ним давно всё кончено!

— Не кончено, — выдохнула я. — Не в его сердце. Я позволила себе забыть Азарова. Разрешила духам стереть Алекса из памяти, сломала ему жизнь. И каждый раз, когда думаю об одержимости, о том, как человек может потерять себя из-за чувств… я вижу Алекса. А сейчас — Степана, Аничкова. Они все невинные жертвы своей любви ко мне. Алекс ушел, возможно, его нет в живых. Не хочу, чтобы из-за меня погиб еще один человек, пусть даже такой, как Гришка. Пожалуйста, давай просто убежим, спрячемся? Я не вынесу, если на моей совести будет еще одна человеческая кровь.

Я говорила и понимала, что слова звучат наивно, глупо, но это было моей правдой. В ней смешались стыд, милосердие и страх за душу того, кого люблю. Страх, что новое убийство загонит Марка в клетку зверя, где он и останется.

Он смотрел на меня долго. Молча. В его глазах я видела борьбу. Он взглянул на Еремея — отшельник поднял седеющую бровь.

— Твой выбор — твоя ответственность. Сам принимай решение.

— К тому же, — заискивающе протянула я, пытаясь окончательно смягчить гнев любимого и перевести тему, — мы не рассчитались с воеводой за шубу, а на ней было так хорошо, так мягко…

Велозаров тяжело вздохнул и провел рукой по моему лицу, смахнув слезинку.

— Совесть ты моя, человеческая… Ладно, не убью. Обещаю. Спрячемся. Запутаем следы так, что леший не найдет. Но, Лана, — Марк крепко прижал меня к груди, — если он хотя бы тенью тронет тебя и нашего ребенка, — голос приобрел жесткость, — никакие мольбы меня не остановят. Обещай, что поймешь.

Я нехотя кивнула.

— А за шубу рассчитаюсь! Держитесь крепче! — воскликнул Марк и обернулся волком.

И вот теперь мы летели, рассекая сумерки. Марк петлял, сбивая след, проходя по каменным россыпям и мелководным, не до конца замерзшим ручьям. Я прижалась щекой к его теплой шее, слушая ровный гул дыхания, и смотрела, как мимо проплывают темные силуэты спящих великанов-кедров. Мы убегали не как добыча, а как те, кто выбирает свой путь. И в этой свободе, в этом беге было пронзительное и бесконечно дорогое счастье.

***

Три дня Сибирь прятала нас в гостеприимных объятиях. Мои силы крепли. Морозный воздух больше не сковывал движения. Взгляд стал острее, обоняние — более чутким. Иногда мы останавливались, чтобы отдохнуть и утолить голод корой молодых деревьев, кедровыми шишками, мороженой брусникой или клюквой, корнем рогоза. Вечерами Марк приносил дичь, и тогда, сидя у костра и жаря мясо, я прижималась к нему, и мы замирали, наблюдая за языками пламени, которые извивались в бесконечном па.

Вскоре мы вышли к неширокой, но быстрой речушке. Я приблизилась к воде, умылась и вдруг услышала скрип металла, разрезающий воздух. А потом наступила тишина… Даже речка будто затаилась. Еремей, возившийся у крошечного, почти не дымящего костерка, замер и медленно поднял голову. Его узкие глаза уставились в чащу.

— Гости, — сказал он.

— Женишок пожаловал, — сплюнул Марк и продолжил разделывать зайца. Голос его был спокоен, но поза как у хищника, готового в любую секунду броситься в атаку. — Пусть подходят. Чем ближе — тем вернее удар.

— Марк, ты обещал не убивать! — вырвалось у меня.

Он коротко посмотрел в мою сторону, не произнеся ни слова, но я заметила, как его пальцы на рукояти ножа чуть ослабли.

Сначала появились казаки — человек пять, изможденных, с исцарапанными лицами. А потом он — Григорий. В руке — пищаль, направленная на Марка. В глазах воеводы не было торжества, только какая-то исступленная решимость. Он шагнул вперед, а казаки застыли у кромки леса.

В ту же секунду Марк оказался передо мной, оттеснив меня за спину. Он медленно вытер лезвие ножа о штаны.

— Заходите, гости дорогие… — приветствие Велозарова прозвучало как угроза, прикрытая тонкой пленкой вежливости. — Давно мечтал встретиться.

Взор Аничкова скользнул по Марку, Еремею и остановился на мне. Я застыла, переводя взгляд с воеводы на казаков и любимого, чей палец нервно крутил перстень.

— Боярышня… — начал Григорий слегка надломленным голосом. Он сделал шаг. — Милана, выслушай. Ради всего святого, выслушай до конца.

— Не смей… — рыкнул Марк. — Еще шаг — и вырву кадык.

— Замолчи, тварь! — взорвался Аничков, и в его крике зазвучала наболевшая мука. — Ты ее взял чарами! Пленил! А я… предлагаю честь! Закон!

Боярский сын снова уставился на меня, его лицо исказилось судорожной гримасой.

— Я долго думал, — заговорил он быстро, словно боялся не успеть. — Твой стрелок смотрит на тебя как на мясо. Он тебя сожрет, а этого… — Аничков указал на мой живот.

В глазах Марка вспыхнуло что-то первобытное — ярость, готовая разорвать каждого, кто приблизится к его логову.

— …Я приму как родного, — торопливо продолжил Аничков. — Клянусь крестом! Назову сыном. Воспитаю, выучу, землю отпишу. Дождусь, когда твой стрелок кости сложит в драке или его убьют как собаку. И тогда… тогда ты будешь моей. По закону. По совести.

Казаки переглянулись. Еремей, до сих пор безучастный, посмотрел на воеводу с откровенным омерзением, как на гадину. А я… недоуменно, с ощущением тошнотворной жалости взглянула на сломленного воеводу. И мне почудилось, что Марку моя жалость ох как не понравилась.

Велозаров молчал. Казалось, он был шокирован наглостью Аничкова настолько, что дал ему излить агонию как исповедь перед неминуемой смертью. Под кожей Марка вздулись вены. Янтарные глаза сузились, в них кипел ураган бешенства.

— Ты… — наконец проскрежетал он, — ты… предлагаешь… моей жене… ждать моей смерти?

Каждое слово Марк выдавливал из себя с таким усилием, будто переламывал кости. Его пальцы, сжимавшие рукоять ножа, побелели. Еще мгновение — и клинок рассыпался бы в мелкую крошку.

В позе промелькнула выверенная до миллиметра готовность к прыжку. Казаки инстинктивно отшатнулись, хватаясь за оружие.

— Марк, нет! Ты обещал! — Я вцепилась в его руку — ту самую, что сжимала нож. Мускулы Велозарова под моей ладонью напряглись до предела.

На миг показалось, что он отбросит меня, отшвырнет в сторону, но он замер. Во взгляде промелькнула такая боль… Марк выдохнул хрипло, с дрожью. Напряжение в руке стало спадать, сменившись почти болезненной расслабленностью. Нож не выпал — повис в безвольных пальцах.

Аничков фыркнул:

— Она и тебя на цепи держит? Даже защитить не можешь как мужчина! Лишь рычать умеешь!

Это стало последней каплей. Марк сорвался с места, но не к Аничкову. Он отскочил в сторону и со звериным ревом всадил кулак в ствол кедра, стоявшего рядом. Глухой удар. Потом еще. И еще. Он бил дерево в отчаянии, выпуская наружу силу, которую не мог обрушить на соперника. Кровь орошала снег, серую кору, но Марк не останавливался.

А Гришка будто этого и ждал. Сделал шаг ко мне — маленький, почти незаметный, но Марк уловил, вздрогнул, и кедр снова содрогнулся под его кулаком.

— Видишь, боярышня? — голос Аничкова стал тише, маслянистее. Воевода смотрел не на меня — на Марка. На то, как кровь течет по дереву. — Твой стрелок — зверь и умрет зверем. А я не отступлю. Буду ждать. Клянусь. Он сдохнет — ты моя. Останется жив — буду ждать дальше. Никогда не отступлю.

Аничков облизнул губы, глядя прямо в спину Велозарова, словно ожидал реакции.

— Тебя, боярышня, положу в свою постель. Буду касаться так, как он, животное, и касаться-то не умеет. Мягко, тепло. По-человечески.

Боярский сын почти пропел последние слова, продолжая провоцировать Марка. Воздух не просто накалился — он воспламенился. Казаки потупили взгляды, кто-то сдавленно кашлянул. Еремей отвернулся, словно не в силах больше слушать.

Марк замер. Не от боли. Наверное, потому, что в этом «по-человечески» была случайная правда. Об этой правде не знал воевода, но знала я: Велозаров однажды проговорился, что после встречи со мной жалеет, что не человек.

Он обернулся. Дыхание тяжелое, громкое, но на губах вдруг появилась опасная ухмылка. Он смотрел в мое лицо, словно видел не меня, а другую Милану, которой я стану, если он не справится. Если его звериная сущность возьмет верх, и Аничков окажется прав.

Я вдруг поняла: он боится, что в чужой постели мне будет спокойнее. Теплее. По-человечески. Без борьбы, без страха перед его звериной сутью. Он боялся, что там мне будет лучше.

Слово, данное мне, удерживало от убийства. И это причиняло нестерпимую муку — не потому, что враг жив, а потому, что враг сказал правду, в которую Марк почти поверил.

Тем временем Еремей, что-то нашептывая, поднял руку и бросил в костер щепотку трав. Дым побелел, заклубился и потянулся в сторону леса странными кольцами.

Аничков снова заговорил. Его голос стал еще слаще, гнуснее, будто Григорий разжевывал каждое слово, наслаждаясь страданием Велозарова.

— И я научу тебя, как должна стонать баба, когда ее муж настоящий, а не крестьянский сын, — пошло протянул он.

Больше я не могла молчать и слушать. Грязь, яд, лившиеся на мою любовь и на моего мужчину, переполнили чашу. Во мне что-то сорвалось — не страх, не жалость, а ярость. Я подскочила к Аничкову, уставилась в его лицо, искаженное больной страстью, толкнула и закричала:

— Замолчите!

Казаки вздрогнули. Даже Еремей привстал.

— Уходите, Григорий! Уходите отсюда!

Он попытался возразить, открыл рот, но я не дала его словам ни единого шанса.

— Никогда! Слышите? Никогда я не буду вашей! Я люблю Марка — со всей его звериной сутью, и она в тысячу раз чище и честнее вашей страсти! — Я почти задыхалась от слез гнева и отвращения. — И если вам дорога жизнь, Григорий, — прошипела я, понизив голос до громкого шепота и вложив в него злость, на которую была способна, — умоляю вас! Бегите и забудьте мое имя! Потому что еще хоть слово, и я сама позову зверя, которого вы так хотите увидеть. Он разорвет вас на куски, а я просто отвернусь. Поняли?! Я отвернусь! Теперь исчезните!

Тишина после моего крика была оглушительной. Я дрожала от нахлынувших эмоций, смотрела на Аничкова и не замечала, что Марк уже стоит за спиной, оберегая от возможной реакции воеводы. Григорий пялился на нас, и впервые за все время в его глазах вспыхнула не одержимость, не вожделение, а шок. Потом — страх.

Он побледнел. Резко, почти по-солдатски развернулся к казакам и хрипло бросил:

— По коням. Немедленно.

Я взглянула на Марка. В янтарных глазах не осталось ни ярости, ни ревности, ни боли. Было изумление и какое-то новое, глубокое, почти неуловимое чувство — как будто он впервые видел меня настоящую. Ту, что способна на такое бешенство ради него.

Велозаров медленно разжал окровавленные кулаки, смахнул с моей щеки прядь волос и прижал к себе.

— Тшш… — прошептал он, целуя макушку, — отважная воительница. Всё хорошо…

Глава 29

Адреналин начал отступать, оставляя слабость в коленях.

— Ж-ж-ж-ж...

Словно струна задребезжала где-то на краю слуха. Я замерла.

— Умница! Так ему! И кстати, почему ты так долго пропадала? Ззаждался до седьмого пота, а у меня его, между прочим, и нет!

Сердце екнуло и замерло. Этот голос... Этот нарочито бодрый, звенящий тембр! Я резко обернулась туда, где только что скрылся Аничков.

— Стойте! — крик вырвался сам собой, прежде чем я успела подумать.

Марк схватил меня за руку:

— Лана, куда?

Но я уже рванула в чащу по едва заметной тропе. Времени на объяснения не оставалось. Ноги, подкашивавшиеся минуту назад, теперь несли с невероятной скоростью. Я должна была знать, должна была проверить.

Я догнала их на небольшой поляне, где казаки седлали коней. Аничков обернулся на шум, и в его лице вспыхнула надежда.

— Милана? — голос дрогнул. Он спешился, сделал шаг навстречу. — Передумала?

Мой взгляд метнулся по фигуре воеводы, выискивая источник такого знакомого голоса, и остановился на груди боярина. Его дорожный кафтан был распахнут, а ворот холщовой рубахи расстёгнут на верхние пуговицы. В этом треугольном вырезе качалась на шнурке овальная золотая коробочка размером с грецкий орех, и из нее доносилось ликующее жужжание, которое для моего слуха превращалось в слова:

— Ура! Нашлась! А я тут катаюсь! Чуть укачало, конечно, но вид шикарный! Правда, силой своей не могу воспользоваться: ззолото сдерживает. Так что вытягивай меня отсюда. Три месяца голодаю!

Я указала дрожащим пальцем на коробочку:

— Это... Откуда у вас это?

Аничков посмотрел на кулон, на мое лицо, и в глубине его зрачков зажегся опасный, расчетливый огонек.

— Талисман? — переспросил он, и в голосе зазвучала сладость, от которой стало тошно. — Вчера нашел. Не чета прочей безделушке... Дивный. Ношу, как оберег.

— Он мой, — выдохнула я, не сообразив, что могла бы и соврать. — Отдайте, пожалуйста.

Казаки переглянулись. Марк и Еремей, догнавшие меня, замерли в шаге. Любимый не мог слышать жука, но, кажется, догадался. Всё понял.

— Твой, говоришь? — усмехнулся воевода, поигрывая медальоном. — Что обрел — то мое. Но коли он тебе дорог, боярышня... Давай сотворим мену? Цена простая: я уже сказал чего хочу. — Он сжал кулон в кулаке. — А не сойдемся — уеду и оброню где-нибудь в тайге. Случайно. Или в речке утоплю. Вы еще за шубу не рассчитались, кстати...

— Чего вы хотите? — спросила я сквозь зубы.

— Тебя хочу. Но ты изрекла «никогда». — Аничков сделал паузу. — Стало быть, придется довольствоватися близостью. Вы идете куда-то — я и мои люди следуем за вами. На расстоянии. Мы ваша тень. Я… — он покрутил кулон в пальцах, — я буду хранителем твоей вещицы. Пока не передумаешь. Или пока не убедишься, что твой стрелок, — он с ненавистью глянул на Марка, — действительно может уберечь лучше, чем я. Ведь если с тобой что-то случится в этом диком краю, кому тогда отдам вещицу?

Еремей тихо вздохнул, Марк же прорычал на ухо:

— Давай всё-таки убью его, заберу жука — и дело с концом?

— Убивать нельзя, мы с тобой договорились… — прошептала я, не отрывая взгляда от кулона. — Но у него мой друг…

В этот момент медальон в руке Аничкова дернулся. Словно что-то живое и сильное толкнуло его изнутри. Воевода вздрогнул от неожиданности, едва не выронив коробочку.

— Ой, не нравится мне этот план! — донесся возмущенный голос Василия. — Терпеть не могу путешествовать с неприятными попутчиками! Скажи ему, что, если он не отдаст меня добром, я устрою ему такое сафари по клещам да оводам, что он коня своего не уззнает! Все мои подданные на него набросятся!

Я улыбнулась, радуясь встрече с другом, но понимала: чтобы вызволить жука, придется проявить смекалку и согласиться на условие Аничкова хотя бы на некоторое время... К тому же знала, что Василий, запертый в металле, слишком слаб. Сила его проявлялась, когда он был свободен.

— Хорошо, — я взглянула в бородатое лицо Аничкова. — Идите с нами, только на расстоянии. Но если вы или ваши люди подойдёте ближе тридцати шагов или этот кулон «случайно» потеряется... наша договоренность закончена. И тогда я лично помогу мужу вырвать ваше сердце.

Аничков кивнул, самодовольная улыбка тронула его губы. Он выиграл этот раунд.

— Договорились, боярышня.

— Вот так всегда, — жалостливо проскрипел в голове Василий. — Только воссоединишься, и уже новые приключения. Ну держись, хоззяйка! Похоже, лететь мне еще о-о-очень долго в этой ззолотой карете...

Вдруг воздух будто сгустился. Пение птиц смолкло в середине трели. Из-за деревьев, не нарушая тишины, вышли двое — охотники в мехах, с лицами цвета земли и узкими, оценивающими глазами. Они посмотрели на нас, на Аничкова, Еремея, на окровавленные кулаки Марка… Потом переглянулись и что-то коротко сказали друг другу.

Один из них, помоложе, шагнул вперед и на ломаном, но понятном русском произнес:

— Вы… нести раздор. Духи сердятся. Идти с нами к шаману Бо. Он рассудит.

— Это я позвал их через дым костра, когда казаки появились, — тихо произнес Еремей. — Дорога к вашей горе теперь через встречу с их шаманом лежит. Идти надо. Я сейчас…

Он направился к берегу, собрал наши пожитки и появился с котомкой через плечо.

— Пора.

Марк молча подхватил меня и прижал к обнаженной груди. На нем не было ничего, кроме штанов, закатанных по колено. Я обняла Велозарова за шею и уютно устроилась в его руках. На мне по-прежнему висела чужая шуба, хотя холода я не ощущала, но Марку так было спокойнее.

Аничков что-то коротко бросил казакам, и они тронулись за нами.

Мы уходили от реки в глубь леса. Старший из охотников развязал алый мешочек и протянул мне плотную пахучую пасту из рыбьей икры. Нельзя было назвать угощение вкусным, но, съев его, я почувствовала, как внутри разливается живительная сила.

Еремей шел сзади, и я слышала, как он что-то бормочет.

— Марк? — протянула я, засыпая. — Не обижайся, что разрешила Аничкову сопровождать нас.

— Не переживай, завтра придумаю, как выкрасть жука, и отважу Гришку раз и навсегда. Обещаю, убивать не буду. — Велозаров улыбнулся и поцеловал в висок. — Всё-таки ты у меня уникальная девушка и совсем не слабая!

Глава 30

Ветер с Байкала нес запах воды и рыбы. Уже к полудню между лиственницами мы увидели конусы из жердей, покрытые мехом. Над ними клубился тонкий дымок. Возле чумов копошились люди в одеждах из оленьих шкур, расшитых бисером. Женщины с длинными косами сушили на вешалах[1] красную рыбу. В воздухе гудели низкие голоса и редкий, отрывистый смех.

— Местные эвенки, но не злые, — хрипло произнес Марк, вбирая носом воздух. — Охотники. И… шаман. Чувствую много железа и сухие травы.

Из самого большого чума, над которым висел на шесте ободранный череп козерога, вышел старик. Он был суховат, невысок, с очень сморщенным лицом. На белой шубе звенели металлические подвески, бубенчики и амулеты из когтей животных.

Старик посмотрел в нашу сторону и поманил медленным жестом. Над стойбищем повисла тишина. Дети прижались к матерям, мужчины отложили ножи. Все смотрели на пришельцев с оценивающим любопытством. Я попросила Марка поставить меня на ноги и, взяв его под руку, двинулась навстречу старику.

Тот три раза обошел вокруг нас. Черные глаза скользнули по моему лицу, задержались на животе, потом перешли к Марку. Во взгляде вспыхнуло удивление, и шаман что-то прошептал на певучем языке.

— Бо говорит, за тобой тянуть огонь, а за ним — лед, — перевел молодой эвенок, который подошел к нам в лесу. — И между вами дерево расти с корнем в двух мирах.

Длинные пальцы шамана потянулись к гребню боярыни Морозовой, и старик снова что-то произнес.

— Бо хотел понимать, зачем ваша дорога лежать к народу Воды и Камня? Он видит: вас гонят. Тот, кто гонит, — сердце у него злое, глаза не смотрят, а ноги быстрые... — перевел эвенок.

«Харги! — мысль, как иголка, проткнула голову. — Он давно не появлялся на горизонте, но глупо рассчитывать, что король абасов забыл о нашем существовании…»

Марк шагнул вперед.

— Мы ищем дорогу к горе, что поможет вернуться домой.

Эвенок перевел, и шаман замер. Потом медленно, очень медленно поднял руку и указал на восток — туда, где за грядами холмов должна была синеть громада Байкала.

— Долгонь, — протянул он.

— Озеро-Око, — продолжил переводчик. — Оно лежит ваша дорога. Но тропа туда только цельным людям открыта есть. А в вас… — он указал пальцем попеременно на Марка и на меня, — два сердца биться. Гнев и милость. Пока не мирить их тут, у наш огонь, духи Долгонь вас не пускать. Они показывать будут ваша двойная голова, и вы с ума сходить, когда смотреть на это.

Шаман отвернулся и пошел к своему чуму, оставляя нас стоять под прицелом десятков глаз. На пороге он обернулся.

— Дилунь! — крикнул старец.

— Ночь вы держать у священная лиственница один, без оружий и без слов. Только вы и духи это место. Если утром ваши видения ваша душа не рвать, — мы показывать тропа к Оку. Если нет… — переводчик развел руками, — ваша дорога тут кончаться.

Нас с Марком отвели в маленький, пропахший дымом чум на самом краю поселения и велели не высовываться, пока за нами не придут.

Велозаров занял позицию у входа, откинув часть берестяного покрытия. Он сидел, поджав ноги, и наблюдал за происходящим снаружи. Я легла на разостланные шкуры. Усталость накатывала волнами, но уснуть было невозможно: каждый вздох отзывался внутренним беспокойством.

Иногда я всё-таки выходила из чума, чтобы размяться, и смотрела по сторонам. Жизнь в стойбище текла своим чередом. Женщины в цветных безрукавках-кафтанчиках сидели кругами, выделывая шкуры каменными скребками. Их низкие голоса переплетались и соединялись в гул. Дети гоняли обруч из прутьев. Мужчины разгружали нехитрую добычу. Эта размеренная картина вызывала странную боль. Так могла бы выглядеть жизнь обычная, без бега и страха, — наша с Марком жизнь.

К нам дважды заходил переводчик. Он приносил берестяные чашки с дымящейся жирной ухой и плоские лепешки из толченых кореньев. Ничего не говорил, ставил еду и удалялся.

Марк почти не отрывался от наблюдения. Когда он смотрел на играющих детей, его взгляд смягчался, но тут же снова становился жестким.

Временами я видела Еремея у чума шамана. Отшельник сидел рядом со старейшинами и о чем-то говорил, медленно жестикулируя.

Испытание… Мысль о нем беспокоила. Неведение всегда пугает, а неизвестность, связанная с духами, тем более. Стараясь не думать об очередной опасности, я положила руку на живот и стала мысленно разговаривать с малышом. Вдруг ему передается мое волнение и там, внутри, в темноте, он переживает? К тому же напряжение от встречи с Аничковым до сих пор отзывалось эхом в теле. Как избавиться от сумасшедшего воеводы и заставить его разлюбить меня? Как забрать Василия?

Боярин с казаками остались за пределами стойбища. Оттуда, из-за частокола, иногда доносился грубый смех, ржание коней, звон оружия.

Солнце уже клонилось к горам, отливая золотом на заснеженную землю. Волнение стало накатывать чаще. Мысли метались между предстоящей ночью у лиственницы и крошечным, заточенным в золото другом на шее у воеводы.

Я подошла к выходу. Обнаженная спина Марка с четко прорисованным рельефом мышц была напряжена. Я опустилась рядом и просунула ладонь под его руку.

— Марк, думаешь, это будет тяжелое испытание?

— Трясешься, как зайчонок перед волком? — ответил он беззлобно и посмотрел мне в глаза.

— Не перед волком. Перед неизвестностью. И за жука.

Велозаров окинул взглядом мое лицо, изучая настроение, и коснулся губами брови.

— Духам злиться разрешай только на меня. У меня кость толще, да и характер подходящий, — он усмехнулся. — Хотя тебе легкий воспитательный процесс, может, и не помешает. Чтобы раз и навсегда выкинула из головы всяких Алексов да Степанов. И этого... Гришку. Чтоб помнила только один запах — мой!

Марк произнес это с такой нарочитой, почти комичной серьезностью «грозного вожака», что я не выдержала и фыркнула, а потом коротко рассмеялась, сбрасывая часть напряжения. Любимый воспользовался моментом, и в одно мгновение я оказалась у него на коленях, прижатая плечом к его груди. Он обвил меня руками, и большая ладонь легла на мой живот. Так Марк делал всегда, когда хотел чувствовать ближе нашего ребенка. Потом наклонился и дотронулся кончиком носа до моей шеи, провел невидимую бороздку до уха, будто принюхиваясь, и заставил вздрогнуть от щекотки.

— Тсс, — прошептал он. — Не шевелись. Начинается сказка. Для тебя и для нашего любителя свеклы.

— Любителя свеклы? — удивленно прошептала я.

— Ну он же у тебя свеклу просил тогда в трактире. Значит, любитель. Причем ежик, потому что маленький, но уже сейчас своими пищевыми колючками защищает себя и маму. Так вот, слушай. Жили-были гуси-лебеди...

Марк начал рассказ, перевирая детали и вставляя своих персонажей — «глупого медведя-пастуха» и «сову-сторожевую, у которой все мыши разбежались». Его шепот возле моего виска, отрывистый смех, пальцы, в такт речи рисовавшие узоры на моем животе, — всё это было сильнее любого шаманского заклинания. Страх отступал, таял, словно иней, под тихим родным голосом.

Когда сказка закончилась победой «мелкого ежа, который всех перехитрил, потому что был колючий и упрямый, как белокурая Хранительница Тайги», я протянула:

— Чудесная сказка. А все-таки за жука я боюсь.

Пальцы Марка на секунду замерли, потом снова задвигались, проводя незаметную тропинку от живота к колену.

— Добуду. Обязательно.

— Силой заберешь? — спросила я и хихикнула.

Велозаров тоже засмеялся.

— Старые привычки, Лана… — признался он. — От них трудно избавиться. Мы, конечно, меняемся: я ради тебя и вот этого ежа-свеклолюба, но... — Марк замолчал, подбирая слова, — надо стараться, меняясь, не растерять себя. Можно раствориться в другом человеке, отдать за него жизнь, но если потеряешь свой стержень, ту самую колючку, то и тому, ради кого это сделал, будет не на что опереться. Волк — моя опора. У тебя тоже есть свой стержень внутри. Понимаешь?

Я понимала. Повернула голову и прижалась лбом к его ключице. Велозаров запустил пальцы в мои волосы, медленно распутывая взлохмаченные пряди.

— Марк, а ты не жалеешь, что встретил меня? Ведь твоя жизнь была… правильной. Власть, порядок. Бизнес, встречи, стая…

Пальцы в моих волосах на секунду замерли.

— И каждый день похож на вчерашний, — перебил он тихим ровным голосом, будто продолжая скучное, надоевшее предложение. — Родная, моя жизнь была неправильной, пустой, серой, как это небо. — Марк провел пальцем по моей щеке, смахивая несуществующую пылинку. — Не скрою, крови ты у меня попила изрядно. И нервов. Мне теперь бесплатное молоко положено и запасное сердце в придачу.

Я наигранно фыркнула, пытаясь скрыть подступающие слезы умиления, а он притянул меня еще ближе.

— Но знаешь, — его губы коснулись моего виска, — я бы прошел это снова. С первого дня до сегодняшнего. И завтра начал бы опять. Лишь бы вот так — ты здесь. Рядом.

— Прости, что не берегла твои нервы, — прошептала я уже серьезно. — Просто я так боялась…

— Сложно девушке не бояться оборотня, который приказал ее убить, — закончил Марк за меня, и в его голосе прозвучала какая-то старая боль. — Понимаю.

— Я не об этом. Сейчас во мне… дикая благодарность за тот приказ. Страшно подумать: если бы не он, мы могли бы не встретиться! Но я о другом — о страхе потерять тебя.

Я сплела свои пальцы с его, и наши руки сомкнулись в теплый замок прямо на моем животе. Марк молча смотрел на меня. Во взгляде, таком знакомом и твердом, появилась редкая и оттого бесценная уязвимость, которую он никому не показывал.

— Ну раз уж пошла такая откровенность… — он откашлялся, и его взор уплыл куда-то в прошлое, сквозь стены чума. — Я по-настоящему испугался за тебя, когда ты убегала из логова после нашей первой встречи и упала с той чертовой лестницы. Помню, как ты выпила виски в школе, — я тогда чуть не взбесился. А в баре, в день твоего рождения, я сам тебя напугал до смерти, — он говорил все быстрее, перечисляя прошлые события, будто сбрасывая тяжелые камни. — Но вишенка на этом торте страхов — твое перерождение. Вот тогда я точно был на грани.

Я слушала затаив дыхание. Он никогда не говорил об этом так серьезно и откровенно...

— Ну раз у нас соревнование, — мои губы дрогнули в улыбке, — то и мне есть что вспомнить. Когда ты исчез после истории с Михайловым… Потом раздевалка, где я назвала тебя чужим именем. Приезд Анны и Ренаты, Азалия на балу… И наконец, мое собственное перерождение, когда я думала, что тебя потеряла.

— Всё равно в забеге трусов побеждаю я! — вдруг заявил Марк с наигранной важностью, дотронувшись до моих губ. Но шутка не отразилась в его глазах. Они потемнели, стали серьезными и испуганными, именно испуганными. — Если раньше я боялся за тебя, потом — за нашего ребенка… то сейчас, — он замолчал, и его горло сдавил хрип, — сейчас я стал бояться за себя. За свою жизнь. Бывает же такое?!

Марк сказал это с натянутой улыбкой так тихо, что я едва расслышала.

— Вроде бы сильный хищник, — продолжил он и сжал мою ладонь. — Сметающий любого на пути. Но если со мной что-то случится — пуля, петля, духи, смерть… Неважно. Что станет с вами? — его взгляд впился в мои глаза, требуя ответа, которого у меня не было. — Кто тогда отдаст за вас жизнь? Обеспечит, накормит? На какие жертвы тебе придется пойти, чтобы вырастить и уберечь ребенка? — его голос превратился в шепот, полный немыслимой для него беспомощности. — Иметь семью, лучшую женщину — это же, кроме счастья, громадная ответственность. Страх не успеть. Недодать. Не защитить.

В чуме стало тихо. Я медленно подняла руку и приложила ладонь к его щеке. Кожа под ней была шершавой, напряженной.

— Тогда живи, — сказала я, глядя в его расширенные зрачки. — Живи, Марк, живи для нас. Это и есть твоя новая задача. Самая важная просьба. Понял?

Он замер, словно впервые услышал что-то столь же простое и невыполнимое. Его веки дрогнули.

— Понял, — прошептал он, прильнув лбом к моему лбу. — Принято к исполнению.

Вдруг в вечернее безмолвие вонзилось жужжание. Такое слабое, будто Василий кричал из глубокого колодца. Золото глушило его голос, но я всё равно расслышала: «Ух, нежничаете! Берегись, будет больно. Вы с оборотнем окажетесь друг в друге, на собственной шкуре почувствуете старые раны». Я выскочила из чума и посмотрела туда, где за частоколом темнели фигуры казаков. Аничков стоял особняком, и даже в сумерках было видно, как он сжимает в кулаке кулон.

В этот момент из-за деревьев показались два эвенка. Те самые, что привели нас сюда. Они остановились в нескольких шагах. Старший кивнул в сторону темнеющего леса — там угадывался мощный силуэт лиственницы. Мы направились к ней.

Кора дерева, покрытая серебристым лишайником, напоминала кожу рептилии, а ветви, лишенные хвои, тянулись к небу, словно руки, взывающие к звездам. У основания лежали подношения: лоскуты ткани, просверленные монетки, сушеные ягоды.

Стойбище замерло в ожидании.

Нам велели оставить оружие и железо. Нож Марка и его пояс сложили у ног Бо. С меня же сняли тяжелую боярскую шубу, заменив ее на легкий, но невероятно теплый эвенский кафтан-норицу из оленьей шкуры. Он был без рукавов, и от него, как от печки, веяло теплом. Когда унесли гребень, по телу пробежал холодок уязвимости. Мы будто остались без кожи перед этим местом, людьми, перед друг другом.

Бо заговорил, обращаясь к нам.

— Духи, — вторил шаману переводчик, — не любить, когда человеческий мысли шуметь. Они понимай язык тишина, язык сердце и ветер. Сегодня ночью они говорить с вами. Слушать надо кровь. Если вы одно целое есть — их голоса сплетаться в один песня. Если нету… каждый слышать только свой страх. И этот страх вас изнутри разорвать, как медведя падаль рвать.

Бо сделал знак, и люди начали расходиться. В воздухе запахло чем-то электрическим, как перед грозой. Марк молча взял меня за руку. Его ладонь была горячей, моя же — ледяной.

Велозаров подвел меня к подножию дерева и сел, упершись спиной в ствол. Резким, но бережным движением усадил меня к себе на колени. Сильные руки сомкнулись вокруг меня: одна ладонь легла на живот, вторая обхватила голову, прижав ее к ключице. Я сидела как в живом кресле.

— Вот так, — прошептал Марк мне в затылок. — Ты со мной, я с тобой. А дерево — за нами. Никуда не денемся.

Люди ушли, огоньки в чумах погасли. Остались только мы, лиственница, темное небо, усеянное мелкими звездами, и тьма сибирской тайги.

…Первым часом правило внимание и страх неизвестного. Последний был тихим, ползучим. В каждом шорохе чудился скрип сапог Аничкова. Каждый крик ночной птицы отзывался внутри голосом Харги. Я вжалась в Марка — его тело окаменело. Сердцебиение за спиной замедлилось до монотонного ритма. Только пальцы любимого на моем животе слегка подрагивали.

— Я здесь, — прошептал он. — Дыши со мной. Вдох… выдох…

А потом появились «они» — не в фигурах, в ощущениях…

Сначала пришла моя вина. Во рту возник вкус — медный, как кровь, смешанная с горечью. Вина накатила волной, а затем поплыли образы: мама, папа, их смерть. Алекс… Не такой, каким я его оставила, а такой, каким он был до нашей встречи, — с ясным взглядом и доверчивой улыбкой, которую я стерла, уничтожила. Я увидела, как эта улыбка гаснет, как в глазах Алекса появляется злоба, пустота, отрешенность…

Вот я на коленях перед ним в замке короля абасов. Смотрю на Азарова и не могу подобрать слов, чтобы просить прощения за предательство. Стыд, боль, вина, отчаяние разрывают мое сердце, я рыдаю… Пытаясь отогнать эту картину, хочу вспомнить Катю, но перед глазами всплывает сцена: известие об аварии родителей, мой вопль ужаса. Он слышится так явственно, что, кажется, место возле лиственницы сейчас воспламенится. Я снова гоню видения, но они накатывают, как цунами. Мысли не слушаются. Я не могу ими управлять.

На ум пришли последние слова Василия: «Вы с оборотнем окажетесь друг в друге, на собственной шкуре почувствуете старые раны». И тут меня осенило. Это испытание не для меня, оно для Марка! Духи выворачивали мою душу — брали воспоминания, забытое горе и вкладывали их в голову Велозарова, заставляя проживать мои эмоции — только в тысячу раз острее. Он был мной в тот момент. Чувствовал то, что испытывала когда-то я. Марк будто оказался на моем месте во время аварии родителей; словно это он извинялся перед Алексом; тосковал по Кире… Его сердцебиение колотилось за моей спиной в сумасшедшем ритме.

И прежде чем я успела это осознать, накатила следующая волна — его ярость. Не взрыв, а давление. Воздух зарядился статикой и вспыхнул агонией. Я увидела то, чего боялся и ненавидел Марк: Алекс, целующий меня в школьном коридоре, — и вспышка первобытной ревности в груди Велозарова; мое перерождение, его невозможность прикоснуться; пепелище в деревне Спиридона; руки Аничкова на моей груди… и чистый, неконтролируемый рефлекс убийцы, требующий растерзать любого, кто до меня дотронется. Духи вплели в эти воспоминания инстинктивный ужас вожака, теряющего стаю, ярость отца перед угрозой потомству. Эта ярость была слепой, сокрушительной, и она рвалась наружу, требуя крови. Она металась, цепляясь за любой образ мужчины рядом со мной, натыкалась на призрак Алекса и от этого безумствовала еще сильнее. Во рту у меня появился вкус железа и мяса, челюсти свело судорогой, желающей вцепиться во что-то, разорвать. Это было его бешенство, ставшее моим.

Моя вина и его ярость схлестнулись, как две змеи, и стали душить нас.

Я застонала, пытаясь отстраниться от Марка. Слезы текли по моим щекам, а его тело сотрясали беззвучные конвульсии.Я слышала, как его зубы сдавливаются до скрежета, чувствовала, как ногти впиваются в ладони. Он дрожал, сдерживая взрыв, который, казалось, мог разнести нас и это дерево в щепки. Вся его стальная твердость трещала по швам.

— Не могу… — выдавил он. — Чувствую Азарова. И… его… Аничкова. Твою… вину, боль. Она в тебе и разъедает меня.

Вдруг Велозаров невероятным усилием развернул мою ладонь, сплел свои пальцы с моими. Другой рукой придавил затылок к своей груди так, чтобы я слышала гул его сердца.

— Не разъедает, — прохрипел Марк, будто каждая буква давалась ему тяжелым усилием, как если бы он сдвигал гору. — Это часть тебя, значит, и меня. Моя боль. Моя вина. Наша. И мы это переживем.

Его слова ослепили сознание, я перестала сопротивляться потоку. Я позволила его ярости пройти сквозь меня, а он впустил мою вину в свою броню. Мы не победили эти чувства — пропустили их через себя, и они растворили друг друга. Давление лопнуло. Горечь во рту сменилась чистотой первого снега — холодной и ясной.

Мы сидели, слившись воедино, и слушали друг друга. Сквозь остатки нашей личной бури стали пробиваться другие звуки. Шепот лиственницы о том, что она видела за века, — радость, смерть, покой, тревогу. Всё это было частью великого круговорота. Далекий, убаюкивающий плеск невидимого ручья, уханье совы… Наш страх и боль стали двумя инструментами в этом огромном оркестре жизни Сибири.

Первые лучи солнца мы встретили усталыми, опустошенными, но целыми. Наши измученные сердца больше не бились вразнобой — два отдельных ритма слились в единый могучий удар. Как два бубна шамана, созывающие одно племя.

Из утреннего тумана вышел Бо с переводчиком. Он обошел нас, втягивая воздух носом. Его пальцы на миг коснулись моей еще влажной от слез щеки, потом — сведенного судорогой плеча Марка. Шаман произнес длинную фразу.

— Кровь успокоился, — сказал переводчик, и в его обычно безразличном голосе пробилась нотка одобрения. — Вы не убегать от страх, пустить в общий круг тревога и дать имя. Теперь вы готовы смотреть свой отражение в озеро Око. Духи Долгонь будет говорить с вами. Око Ярости лежать в каменный чаша, там, где Спящий Бык. Тропу мой проводник показывать.

Бо вернул нам вещи.

К обеду мы были готовы покинуть стойбище.

Шаман и его жена, чье лицо было похоже на лунный лик, провожали нас не с пустыми руками. Бо произнес несколько слов и протянул Марку кухлянку — длинную верхнюю рубаху из прочной, но мягко выделанной оленьей кожи, подбитую мехом росомахи.

— Теперь духи холода не липнуть к твоей спина, и люди видеть человека, а не голого воина, — сказал переводчик, пока Марк надевал подарок.

Грубая рубаха на Марке сидела как на князе, — она не скрывала, а подчеркивала его крепкую фигуру и опасную мощь.

Мне же жена шамана сунула в ладони небольшой, туго свернутый узелок из рыбьей кожи, перевязанный сухожильной нитью. В нем лежал кусочек мыла и травы.

Бо накинул на мои плечи меховую накидку, расшитую узорами из бисера, и водрузил на голову авун[2].

Еремею дали лепешки из рыбной муки и полоски вяленого мяса.

Проводником был назначен внук шамана — стройный юноша, ожидавший нас у легких, изящных нарт, запряженных парой нетерпеливо фыркающих оленей.

Прежде чем мы сели в нарты, к нам подкатил Аничков на черном скакуне. За ним, держа дистанцию, двигались казаки. Их взгляды оценивающе скользили по Марку, по мне, по оленям…

— Ну что, госпожа странница? — произнес воевода тихо, чтобы не слышали эвенки. — Поедем. Твой дикарь, я вижу, обрядился в человеческое. Может, и тебе научиться езде в карете? — Он похлопал ладонью по своей пушной шапке. — А я не отстану. Куда ты — туда и я. Ждать умею. Охота — она ведь не в скорости, а в точном расчете. — Он натянул поводья, и конь, пятясь, развернулся. — С Богом. Тронулись!

Марк помог мне забраться в нарты, устроив между Еремеем и проводником. Сам сел с краю — одной ногой на полозе, готовый в любую минуту спрыгнуть, ринуться в бой или толкнуть сани, если оленям не хватит силы на подъем.

Внук Бо что-то негромко крикнул. Животные дернулись, полозья скрипнули, разбивая ледяную корку, и легкие нарты покатились по насту, оставляя за собой два четких следа.

Я обернулась. Чумы и фигуры людей медленно уплывали, превращаясь в хаотичные точки. А рядом, метрах в тридцати, двигалась конная группа Аничкова. Они не спешили, шли рысцой — ровно и бесшумно.

Марк сидел ко мне боком, но я видела, как его плечи под кухлянкой напряжены. Он не оглядывался, смотрел вперед — на тропу, на спины оленей, на горы. Только скрип полозьев, сопение оленей да редкий отдаленный окрик казаков нарушали тишину.

[1] Жердевые конструкции; традиционные хозяйственные сооружения у эвенков для сушки рыбы, мяса и шкур. Часто размещались возле чумов.

[2] Традиционный эвенский головной убор в виде чепца.

Глава 31

Мы молча ехали вдоль лесистого берега озера, скрытого рядами кедров и сосен. Вдруг деревья разомкнулись, и взору открылась гладь Байкала, уходящая в белесую дымку до горизонта. Возле берега поблескивал лед.

Посреди бескрайней воды вздыбился черный утес. Он не походил на обычную гору — острый, сломанный, будто гигантский клык, вонзенный в жерло озера. Ледок у его подножия был темным, его покрывали причудливые наплески, похожие на застывшие волны.

— Остановись, — тихо сказал Еремей, нарушив молчание.

Проводник-эвенок тотчас натянул поводья. Аничков с казаками тоже замедлили ход и застыли в отдалении.

— Это и есть Спящий бык? — спросил Марк, не сводя глаз со скалы, словно оценивая угрозу.

Еремей медленно покачал головой.

— Нет. Это Палец Стража — Шаман-камень. Знак, что мы у цели. Сам Бык спит дальше. — Отшельник кивнул вглубь берега, где угадывались контуры более пологой исполинской горы. — А здесь рождается Ангара. Здесь дух-хозяин испытывает путников.

Еремей слез с нарт и, сняв шапку, долго смотрел на черный утес. Ветер трепал волосы отшельника. Он не спеша достал из-за пазухи короткую трубку, набитую травами с терпким хвойным запахом, и раскурил ее. Дым стелился густо, неохотно рассеиваясь в морозном воздухе.

Я тоже спустилась на землю. Ноги затекли и заныли от долгой дороги, и я непроизвольно положила ладонь на низ живота. Марк тут же оказался рядом, заняв позицию чуть впереди и сбоку, закрывая меня и от скалы, и от взглядов казаков.

— Место это — Око Ярости, — продолжил Еремей, и голос его, словно окутанный дымом, стал глуше, будто доносился из-под снега. — Ангара-река из чрева Байкала тут наружу прорывается. Вся мощь Священного Моря в этом горле. И вся его первородная сила — в этой полынье. — Еремей выпустил струю дыма. Она, вопреки ветру, не рассеялась, а свернулась в плотное мутное кольцо и поплыла к скале. — По словам древних, был тут шаман. Сильнейший. Но возгордился. Захотел сам стать хозяином истока Ангары, запереть воду, чтобы вся сила ему принадлежала. Семь дней и семь ночей бился он с духом реки. И проиграл. От своей ярости и бессилия кинулся в воду, проклиная всё вокруг, и превратился в камень, чтобы хоть так преградить путь Ангаре. Дорогу не перекрыл, но там навеки и остался.

Еремей выпустил новое кольцо дыма. Оно поплыло вслед за первым. Я невольно проводила его взглядом и поежилась, но не от холода.

— Теперь его ярость — вечный огонь подо льдом. Она и греет воду, и лед точит. Она и есть тот страж, что проверяет всех, кто к Вратам подходит. — Отшельник повернулся к нам, и его взгляд стал пронзительно-ясным. — Дух Истока, Ама Сагаан, через это Око суд вершит. Шаманов, одержимых гордыней, здесь на ночь оставляли. Кто к утру свою человеческую злобу усмирял, того вода отпускала. Других же забирала на дно — к каменному шаману. Потому что подо льдом не вода — ревущий омут.

Еремей посмотрел на Марка. Тот расправил плечи, как бы принимая этот взгляд.

— Не зря духи привели вас сюда. Пока вас двое, но вы уже одна кровь. Они смотрят: сможете ли свою тишину пронести через этот рев? Или ваша старая боль и ярость вырвутся и поглотят вас, как того гордеца?

Наступила тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под копытами коней Аничкова. Его фигура вдали казалась маленькой и ничтожной на фоне этой черной глыбы.

— Конечно, сможем. А где искать это Око, как в него попасть? — спросил Марк, оглядываясь по сторонам, словно выбирая место для ночлега.

— Там, где лед черный поет тихим треском, — Еремей мотнул головой на темный разлом у самой скалы. — Там вода дышит.

Марк молча кивнул, его взгляд уже сканировал береговую линию, словно отмечая ориентиры.

Мы разбили лагерь в стороне, в редком лесу, прикрывавшем от ветра. Марк помог Еремею поставить временный чум. Аничков расположился на почтительном, но видимом расстоянии — прямо возле темного утеса. Казаки его хлопотали у костра, а сам он сидел на пне, не сводя с нас глаз.

Вечер мы провели в странной хрупкой идиллии. Укрывшись в чуме от пронизывающего ветра и греясь у малюсенького, но жаркого очага, говорили о будущем. О том, кто родится. Марк уверял, что это девочка, — с моими глазами и его упрямством. Я утверждала, что мальчик, — молчаливый и сильный, как его отец. Мы смеялись тихо, боясь спугнуть этот миг.

Рука Марка лежала на моем животе. Иногда он замирал, прислушиваясь, будто и правда мог что-то уловить.

— Спит. Чувствует, что папа рядом. И больше не боится. Знаешь, родная, — Марк наклонился, и его губы коснулись моего виска, — мне до сих пор не верится, что это со мной. Я знаю, что стану отцом. Вижу, как идем с ребенком на первую рыбалку. Он в смешной панамке, в руках — удочка, которую я смастерил из ивы. Представляю, как покупаю деревянного коня… Но временами эти картины кажутся такими далекими и нереальными. Иногда боюсь дышать, чтобы их не разрушить.

Я прижалась затылком к плечу Марка, глядя, как тени от пламени пляшут на потолке чума.

— И мне не верится, что скоро стану мамой — осторожной, рассудительной, внимательной… достаточно хорошей. Но это не главный страх. — Я глубоко вдохнула. — Я боюсь родов. Волнуюсь, вдруг что-то пойдет не так — здесь, в этой глуши и в этом времени. Марк, я боюсь без врачей… Не хочу, чтобы он родился тут. Совсем не хочу. Да и детям сейчас деревянных лошадей не покупают! — неожиданно закончила я в попытке смягчить свои слова шуткой.

Марк тихо рассмеялся.

— У каждого ребенка должен быть деревянный конь! Будешь возражать — сам его сделаю! Такого — на палке и с бусинами вместо глаз!

Он замолчал. Веселье сменилось тревогой. Марк крепче прижал меня к себе, и пальцы на моем животе слегка дрогнули.

— Я понимаю твой страх, ведь тоже за тебя боюсь… Я всегда отгонял мысль об отцовстве, она стала запретом, печатью табу. Ведь главное заключалось в том, что ты рядом, любишь, а всё остальное — мелочь. И вдруг такая новость! Когда узнал, был ошеломлен, счастлив. А потом… пришел ужас. Не за него — за тебя. Ты потеряла таежную силу и с каждым днем становилась уязвимее, а мир вокруг — опаснее. Я не знал, как отреагирует твое тело, как ты, хрупкая и бесконечно любимая, справишься с беременностью. Но природа уникальна! Тебя создала Земля, ты представитель Света, а значит, беременность не может быть опасной. Я убеждал себя в этом каждый день. И каждую ночь просил о помощи, хоть и не верю в тех, у кого просил. Но еще я осознаю, что здесь мы как на ладони для абасов. Я не забыл про Харги. Хотелось бы встретиться с ним на своей земле, а не тут, где от местных духов одни неприятности.

Я кивнула, прикрыв глаза. Мне не хотелось подогревать его опасения, наоборот, я желала отогнать эти мысли. Он заслуживал покой. Вечная собранность и стресс, готовность отразить атаку — не лучшие попутчики для счастья.

— Марк, кажется, я становлюсь… немного прежней, — пробормотала я. — Не такой сильной, как раньше, но здесь, на Байкале, я чувствую себя лучше и будто заново перерождаюсь. Нашла Василия, и всё явственнее ощущаю тепло гребня. А после ночи, проведенной под лиственницей… Один раз мне почудился шепот берез… Они говорили, что Земля довольна. Что мы справились и скоро вернемся домой…

— Конечно, вернемся! — твердый голос Велозарова прозвучал без тени сомнения. — Совсем скоро доставлю тебя к Кате, к врачам, в нашу стаю. И это не просто обещание. Это — как знать, что солнце взойдет, а мы вернемся. Только потому, что иначе быть не может.

— Только потому, что иначе быть не может… — тихо повторила я и улыбнулась, ощущая красоту этих слов.

Марк наклонился и прикоснулся к моему лбу долгим поцелуем, как будто поставил печать на договоре будущего, на нашу общую, новую силу — его воли и моей веры в нее.

В эту секунду со стороны озера раздался вопль. Не крик — именно вопль. Короткий и полный такого ужаса, что холодок пробежал по спине.

Мы выскочили из чума. У самого подножия скалы, где лед был особенно темным, металась фигура Аничкова. Полная луна отчетливо освещала его хаотичные движения. Боярин провалился в разверзшуюся полынью. Вода хлестала ему за пазуху. Он цеплялся руками за края льдин, но они обламывались, крошились. Ледяная кромка с жутким хрустом рушилась, расходясь звездами трещин.

Казаки замерли на берегу, как истуканы. Один бессмысленно шарил руками по поясу, будто искал несуществующий аркан. Другой крестился широким, паническим крестом. Третий просто смотрел, раскрыв рот. Броситься в воду — верная гибель. Они знали это и лишь беспомощно глазели на трагедию.

— Братцы! — захлебнулся Аничков голосом, полным предсмертного недоумения. — Спасите!

— Он же утонет, — выдохнула я.

Марк не двигался. Я заметила, как мышцы на его скулах напряглись. В глазах пробежала молния неистовой радости человека, видящего падение врага. Потом — тень сомнения. Потом — холодный, беспристрастный расчет. Взгляд янтарных глаз встретился с моим, и в нем что-то надломилось.

Аничков, издав хриплый, клокочущий звук, исчез. Черная вода сомкнулась над его головой. На поверхности осталась лишь шапка, жалко покачивающаяся на небольшой льдинке.

Марк рванул с места. Он не побежал по льду — помчался ураганным вихрем, и каждое его движение было легким, стремительным, рассчитанным с предельной точностью. Не снижая скорости у кромки, он оттолкнулся от последнего прочного льда и нырнул в полынью почти без всплеска.

Секунда. Две. Три… Тишина нарушалась только присвистом ветра и тихим стуком пульса в висках.

Сначала из воды вырвалась одна рука Велозарова, потом — вторая, вцепившаяся в ворот мехового кафтана. Показалась голова Аничкова с выпученными, невидящими глазами. Марк с силой вытолкнул обмякшее тело сына боярского на берег, а затем выбрался сам.

Велозаров был бледен, но движения оставались четкими и быстрыми. Он опустился на колени рядом с давящимся водой Аничковым и наклонился к его уху. Голос Марка, низкий и четкий, долетел до меня сквозь ветер:

— Жизнь в обмен на кулон. Сейчас.

Аничков судорожно закивал, не глядя сорвал с шеи шнурок с золотой коробочкой и сунул его в протянутую руку. Марк бросил кулон в мою сторону, я устремилась за своим сокровищем.

Металл был теплым, почти горячим. Я прижала кулон к груди, и по лицу потекли слезы радости и облегчения.

Марк тем временем несколько раз с силой шлепнул Аничкова по спине, выбивая из него последнюю воду. Мне показалось, что любимый переборщил, проявляя упорство в спасении, — уж слишком шлепки походили на удары, но все же он не свернул врагу шею, и это порадовало. Велозаров подошел к нашим саням, достал оттуда боярскую шубу, которую я когда-то забрала у Аничкова, и швырнул ее мокрому, трясущемуся воеводе в лицо.

— На! — крикнул Марк. — Мы в расчете. Спасибо за шубу. На ней нам с женой было очень… тепло.

Велозаров отвернулся и, не оглядываясь, пошел ко мне. От его прямой спины исходил пар, словно он только шагнул из бани. Опомнившиеся казаки бросились к Григорию.

Я стояла, сжимая в ладони кулон. Марк подошел и на мгновение приобнял меня, поцеловав в макушку. В его теле еще билась дрожь, но я знала: он дрожал не от холода, а от сдержанной ярости, от совершенного наперекор своим инстинктам поступка.

— Всё, — хрипло прошептал Марк. — Твой жук дома. А этот… теперь за ним долг. И он это знает.

Утром Еремей повел нас к скале. Там стоял старик. Длинные белые космы закрывали темное лицо, похожее на кору дерева. Седые брови переходили в усы, усы — в бороду, борода сплеталась с волосами и клубилась вокруг тела. Глаза светлые, почти белые.

— Ама Сагаан нойон, — сказал Еремей и поклонился.

Шаман оценивающе посмотрел на нас. Потом махнул рукой, и перед ним возник прозрачный круг изо льда или стекла — я не смогла разобрать. Старик указал на него длинными пальцами. Едва наши ноги коснулись этой плиты, она рванула вверх. От неожиданности я ахнула и вцепилась в Марка, чудом удержавшись на прозрачной платформе. Через секунду мы уже висели высоко над Байкалом.

Озеро внизу распласталось темным зеркалом — гладким, без единой морщины — до самого горизонта. Вокруг ни звука. Только ветер.

Шаман парил рядом.

Глава 32. Марк.

Стоя на краю мира — а это был именно его край — и глядя в бездонную синь Байкала под ногами, я вдруг осознал: все испытания, вся боль, весь наш долгий путь — всё это лишь разминка. Подготовка не к битве, а к единственному выбору.

Я понял это, потому что выбор уже висел в пространстве. Он был тяжелее горы, осязаемее шамана и сдавливал грудь.

Воздух над священным озером колыхался, как нагретый асфальт. Только здесь царил не зной, а пекло ожидания.

Шаман, представившийся как Ама Сагаан нойон, стоял в двух шагах. Его глаза, две узкие белые трещины, будто смотрели сквозь нас.

Милана была рядом. Тонкие пальцы вонзились в мою ладонь так, что я чувствовал пульсацию ее крови. Дыхание, ровное и неглубокое, обжигало мне плечо. Любимая замерла в ожидании.

— Вода спросит каждого, о чем молчит его душа, — низкий голос шамана возник в черепной коробке, — Ответ будет один. Истинный. Готовы ли его услышать?

Готовы? Это не имело значения. Мы пришли сюда не за готовностью — за дорогой домой. Я кивнул. Варианта «не готов» не было.

Поверхность воды, спокойная секунду назад, вздохнула. Не всплеском, именно вздохом, идущим прямо со дна. Плоскость нашей прозрачной площадки застонала тихим скрипом.

И озера не стало.

Перед нами возникло зеркало. Не стеклянное, а жидкое, маслянистое, мерцающее тусклым светом изнутри. Оно не отражало серое небо, мою перекошенную гримасу и бледное лицо Миланы. Оно было пустым. И в этой пустоте начинали шевелиться варианты нашего будущего. Самые черные его изводы.

Я сильнее стиснул руку Миланы, почувствовав, как в ответ она сжала мою.

Первая картинка вспыхнула ярко, как взрыв. Роды. В темноте пещеры. Милана бледная, в поту, кричит в агонии, которую я тоже чувствую. И вдруг — тени. Духи Хаоса, привлеченные всплеском силы нерожденного ребенка. Они рвутся к ней. Я бросаюсь между ними, отбиваю, рву клыками.

Время замедляется. Я дерусь с двумя тварями сразу, но краем глаза вижу развилку. Точнее, не вижу, а ощущаю нутром, каждой клеткой. Два удара летят одновременно. Один — в ее горло. Второй — в живот. Я не могу защитить оба места. Если заслоню горло — коготь войдет в ребенка. Если прикрою живот — клыки вопьются ей в шею.

Я не думаю, что важнее. Рвусь туда, куда повел инстинкт, — к ее горлу. Потому что без нее не будет ни ребенка, ни меня, ни будущего. Я заслоняю ее шею и слышу свой голос, звучащий в реальности громко и четко:

— Ее. Всегда ее.

Картина рухнула. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на шамана. На его лице не было ни осуждения, ни одобрения — простой интерес к факту.

— Ты выбрал женщину? Почему? Ребенок — твоя кровь, продолжение.

Я вытер пот с верхней губы, но мой голос не дрогнул.

— Я всегда выбирал ее. И буду выбирать каждый раз. Ребенка люблю. Но люблю его потому, что он часть Миланы. Без нее… — горло сковал спазм, — он станет для меня напоминанием о потере, которую я не переживу. А она… сильнее. Сможет его вырастить без меня. Так что это не выбор — закономерность.

Шаман кивнул и повернулся к Милане. Отражение в зеркале перед ней тоже менялось, клубилось другими тенями. Я не знал, что ей показывают. Видел только, как она зажмурилась и по ее щеке стекла слеза. Потом она резко выдохнула, хрупкие плечи обмякли. Она прошептала что-то — одно слово, которого я не разобрал.

— Ты предпочла дитя, — констатировал шаман.

По лицу Миланы покатились слезы. Большие капли концентрированной скорби. Она медленно подняла глаза. В них отразились и бездна вины за то, что выбрала не меня, и страх, что я не пойму, и немой вопрос: «Ты простишь?». Она смотрела так, будто нанесла смертельную рану и теперь ждала, когда я рухну.

А во мне не было ничего, кроме гордости. Чистой, дикой гордости. Моя женщина. В самый решающий миг ее душа не дрогнула и не запуталась в сантиментах. Она сработала четко, как закон природы. Так и должно быть.

Я сделал шаг, и любимая вздрогнула, словно ожидая упрека. Но я протянул руку и нежно смахнул слезы с ее щеки.

— Правильно, — сказал я без тени сомнения. — Ты сделала единственно верный выбор. Так должно быть. Всегда.

Она попыталась запротестовать, объяснить, но я не дал.

— Родная, послушай меня. Если этот адский сценарий повторится сто раз — ты должна будешь выбрать ребенка. Сто из ста. Поняла? — я пристально смотрел в синие глаза, четко проговаривая каждое слово. — Материнская любовь безусловна. Здесь нет выбора «кого любить больше и кто важнее». Только закон. Ты мать, и в этом твоя главная сила, которую не отнимет ни дух, ни человек.

Милана качнула головой, новые слезы навернулись на ресницы.

— Но ты…

— Твой муж, — перебил я, и губы мои дрогнули, сложившись в суровую улыбку. — Моя задача — сделать так, чтобы этот чертов выбор тебе никогда не понадобился. Чтобы ни одна тварь не смела даже подумать поставить тебя перед ним. Но если… — я сделал паузу, подбирая слова, которые не так давно стали приходить мне в голову, — если со мной что-то случится… Я даю тебе слово, что найду дорогу к тебе. Пробьюсь к вам по праву того, кто любит, и буду рядом, чтобы оберегать и тебя, и его.

Я видел, как выражение лица Миланы меняется. Скорбь и вина не исчезли, но их начала затапливать другая волна — облегчения и благодарности. Любимая была похожа на ребенка, которого только что простили за самый страшный проступок.

Я не выдержал — обхватил ее и прижал к груди так крепко, что она пискнула, но тут же обвила меня руками, вцепившись в плечи.

— Ты лучшая, — прошептал я в светловолосую макушку. — Самая сильная. Правильная — и не смей никогда сомневаться. Твой выбор делает тебя той, кого я люблю. Матерью моего ребенка.

Мы стояли, прижавшись друг к другу, а шаман молчал. Вся Сибирь, казалось, затаила дыхание, признав эту странную, нелогичную, но невероятно прочную истину. Она выбрала бы ребенка. Я выбрал бы ее. И в этом не было противоречия. Обычная иерархия любви, выстроенная как крепость: в центре — новая жизнь, которую Милана защищает ценой всего, а вокруг — я, оберегающий ее, чтобы она могла уберечь ребенка.

— Что ж, — сказал я, беря Милану за руку и поворачиваясь к Ама Сагаан нойону, — покажи, куда идти. Нам еще ребенка рожать, надо подготовиться. Велозарову-младшему нужны оба родителя. Никаких или-или.

Шаман медленно кивнул:

— Вода услышала. Два разных корня — один ствол. Путь открыт.

Воздух над Оком преломился, как стекло под ударом, но без звука. Реальность, где секунду назад было отражение наших страхов, сложилась внутрь себя, открыв проход — длинный, неровный, будто разрыв на холсте мира. Сквозь его края просвечивался наш берег, чум, крошечные фигуры людей — все сплющенное и далекое, как видение в кривом зеркале.

Ама Сагаан нойон указал на этот проход.

— Дорога открыта для тех, кто знает свою суть. Врата в горе Спящего быка ждут.

Мы шагнули вперед. Мир поплыл, завертелся, и мы оказались рядом с чумом, на твердой каменистой земле в ста шагах от проклятого черного утеса. Воздушный туннель за спиной затворился, оставив лишь мелкую рябь на воде.

Глава 33

У нарт ждал Еремей. Он что-то чинил в упряжи, но, увидев нас, отложил кожаные ремни. Его взгляд скользнул по нашим лицам, задержался на моих еще заплаканных глазах и напряженной челюсти Марка. Кажется, отшельник понял, что лучше не задавать вопросов.

— Дальше дорогу знаю сам, — сказал он, прилаживая к хомуту последнюю лямку. — До Спящего быка тропа старая, забытая, но я найду.

Из-за поворота не спеша выехал Аничков. Он был один, без казаков. Остановился в десяти шагах, снял шапку. Его бледное, осунувшееся лицо больше не выражало прежней лихорадочной одержимости.

— Стрелок, — кивнул он Марку, — ты исторг меня из водяной могилы. Не знаю зачем. Может, по глупости, а может, по величию души, в которое я не верю. Но долг есть долг. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Видел я, как вы стояли над Байкалом. Чародейство чистое. Но ощущал я связь меж вами… Такие узы не купить и не заслужить. Или ниспосланы они свыше, или вовсе не даруются. — Его тяжелый взгляд уперся в Марка. — Ты достоин сей женщины. Может, один во всем свете и достоин. Я… отступаю.

Марк слегка наклонил голову, не выражая ни удивления, ни триумфа.

— Но, — Аничков поднял палец, и в его глазах вспыхнул последний тлеющий уголек старой мании, — я не уйду, вослед поеду. До самой той горы, куда вы держите путь. Дабы зреть и ведать, куда она… куда вы отойдете навеки. Се не угроза, а зарок моего покоя. Долг мой пред тобою — оставить вас. Долг мой пред собою — узреть конец сей повести.

— А как же обоз, воевода? — спросил Марк. — Люди, припасы, служивые. Негоже начальному человеку бросать свое хозяйство.

Аничков усмехнулся в бороду, и в этой усмешке промелькнуло что-то мальчишеское, даже озорное. Видно, воин умел ценить хорошие вопросы.

— Думаешь, я вовсе без головы остался? — Он похлопал коня по шее. — Сотника своего, Гаврилу Кречета, при обозе оставил. Парень молодой, да толковый, не хуже меня стрельцами управит. Я ему наказ строгий дал: три дня стоять на месте, ни шагу вперед, ни назад. Ежели через три дня не вернусь — вести обоз к ближайшему острогу и докладывать воеводе Тобольскому, что, мол, Аничков в тайгу подался и не воротился. Покуда я здесь — он за старшего. Справится. Не впервой.

Сын боярский снова надел шапку, тронул коня и отъехал к своим людям, стоявшим в отдалении.

***

Пока Марк обсуждал с Еремеем детали пути, я отошла и достала кулон. Марк еще вечером извлек стеклянную подвеску из золотой оправы. Но вчера Василий был слишком слаб для разговоров, возможно, за ночь сумел восстановиться.

— Вася? — позвала я.

В сознании что-то щелкнуло, и раздался слабый, но невероятно довольный мысленный вздох:

— О боги! Свежий возздух! Уф-ф. Так… где тут у вас щи погуще наливают?

— Да уж нелегко тебе пришлось. На вот, хлебом подкрепись, — я протянула другу кусочек лепешки.

Васька медленно выполз из подвески и принялся уплетать угощение, едва успевая шевелить жвалами.

— Хлеб да соль — и никакой боли, — пробурчал он, и его голос прозвучал уже четче. — А щи, пожалуй, потом. Кажись, сейчас снова отключусь, как сурок после спячки… Но на твой вопрос отвечу — чувствую, не дашь покоя.

Я действительно не могла терпеть. Быстро, пока он не уснул, выпалила:

— С малышом всё хорошо? Кто там? И почему живот почти не видно? Сколько еще ходить-то? Я ничего не знаю…

Васька замер, будто прислушиваясь к чему-то внутри меня.

— С ребенком полный порядок. Пульс как гром среди ясного неба. Кто будет — ззагадка, в природе не было подобного случая. Но его сердце о-го-го. Таким оркестром командует! — Жук сделал паузу, словно прикидывая что-то в уме. — А живот твой не маленький. Как раз для четырех с половиной месяцев. Ззначит, до встречи с аистом примерно столько же. Серединка, так сказзать. Первый блин комом не будет, поверь старому другу — всё идет как надо. А теперь… спокойной ночи, командир. Буду набираться сил, как медведь перед берлогой…

— Значит, беременность будет длиться как у людей — девять месяцев?

— Конечно. Ты ж почти человек…

Его мысль оборвалась, превратившись в легкое, ровное жужжание, похожее на храп. Василий повернулся набок и замер прямо на крошках.

Впервые за долгое время я выдохнула с большим облегчением. Всё в порядке! До встречи с аистом четыре с половиной месяца, беременность как у людей, а значит, ребенок родится человеком. Я чуть не подпрыгнула от счастья!

— Человеком, человеком… Ну по крайней мере изз крови и плоти, — снова прожужжал голос в голове. — Ах да, пока не ззабыл… Там, куда вы идете, время течет иначе. Дух-хранитель тех мест старше этих гор. Он будет говорить образзами. Не верь ему. Всё, теперь мне точно баиньки. Нужно накопить сил для финального перехода.

Василий медленно начал забираться в кулон. Я помогла ему и мысленно пожелала добрых снов.

— Кстати, — опять прожужжал друг, — ты ззамуж-то выскочила? Успела скрепить ваш союзз уззами брака? Или ребятенок будет неззаконнорожденным?

Связь оборвалась, оставив в пальцах легкое тепло, а в душе — пищу для размышлений…

Марк подошел неожиданно и поправил авун на моей голове.

— Всё готово. Поедем?

Я кивнула и посмотрела в лицо Велозарова. В его взгляде не было ни тени упрека за мой «выбор». Царила всё та же гордость, а я еще стыдилась, что отдала предпочтение не ему.

Марк протянул руку, чтобы помочь забраться в нарты.

— Еремей говорит, дорога займет три дня, если с остановками, но она будет спокойной. Духи пропустили. Теперь только горная тропа и Спящий бык.

Я устроилась на мехах, прижала кулон к губам, а потом спрятала его поближе к сердцу. Марк сел рядом — спиной к Еремею, лицом ко мне.

Полозья скрипнули, и мы тронулись к далеким сизым вершинам, где спал каменный бык и ждали ворота к дому.

Дорога была убаюкивающей. После бури Ока тишина леса и мерный скрип полозьев казались благословением. Мы остановились на ночлег в укрытой от ветра ложбине, где Еремей нашел остатки старого кострища. Пока он хлопотал с оленями, Марк разбил наш маленький чум — легкий островок безопасности, обтянутый выделанными шкурами. Внутри него пахло сухой травой.

Усталость накрыла тяжелой волной, когда я сняла верхнюю одежду. Казалось, все мышцы стонут от долгого сидения, а кожа насквозь пропиталась потом.

— Марк, — тихо сказала я. — Можешь принести воды побольше? Теплой.

Велозаров не спрашивал зачем. Кивнул и вышел. Вернулся с походным котлом и тряпочкой, выбеленной многими стирками. Пока он ставил котел на тлеющие угли, я достала из своего узелка маленький кусок зольного мыла, который подарила жена шамана.

Вода нагревалась медленно. Мы сидели молча, слушая, как она начинает тихо булькать. Когда пошел пар, Марк разбавил кипяток снегом и поставил передо мной.

Я сняла рубаху, и тут же холодный воздух покрыл кожу мурашками. Намылив тряпицу, я сделала первое движение. Блаженство! Постепенно начали уходить и волнения, и усталость, и даже далекий отзвук голоса Харги.

— Давай помогу? — предложил Марк, завороженно наблюдая.

Я протянула ему лоскут ткани. Он намочил его, отжал, и большие руки двинулись по моей спине. Они не были неуклюжими, скорее сосредоточенными. Марк водил ладонями по каждому позвонку, обтирал плечи, шею… Его пальцы, скользящие по моей мокрой коже, казались нежнее пуха одуванчика.

Потом тряпицу взяла я. Марк скинул с себя остатки одежды и сел спиной ко мне, согнув колени. Я смывала с его кожи не грязь, а напряжение. Тот каменный панцирь, в который он заковал себя, ожидая удара. Марк тихо стонал, когда я мяла ему плечи, и этот стон походил на благодарственное урчание.

А затем он повернулся, и мы посмотрели друг другу в глаза, будто заново увидели себя воскресшими… В нас не было дикого желания насытиться друг другом — хотелось утвердить эту чистоту.

Марк лег на шкуры, потянув меня за собой. Его ладонь прильнула к моей щеке, пальцы прошлись по линии скул, подбородку…

Я наклонилась и нежно дотронулась до его лба. Кончик его языка коснулся моей верхней губы, провел по ней, будто пробуя на вкус. Сильные руки осторожно скользнули по моим бедрам, спине…

В движениях не было спешки, скорее желанное погружение…

Мы любили друг друга тихо, почти беззвучно, приглушая стоны поцелуями. Я видела каждую тень на лице любимого, дрожание век, отголоски костра, пойманные в капле пота на его виске. Мы дышали в одном ритме. И когда волна блаженства накрыла нас, Марк не вскрикнул, а прижал меня к себе, и я почувствовала, что его сердце бьется ровно и спокойно.

Мы лежали, не размыкая объятий, слушали, как потрескивают угли и как ветер за стенами чума теряет злобу, превращаясь в колыбельную.

И в этой тишине в голову снова прокралась назойливая мысль. Глупая, человеческая, но тем не менее важная для меня.

— Марк?

— М-м?

— Мне очень стыдно признаться…

Я прикусила край губы, понимая, как глупо прозвучат мои слова после всего, что мы пережили.

Он приподнялся на локте. В скупом свете был виден силуэт его лица.

— Признавайся. Поверь, тебе уже давно не нужно ничего стыдиться, и мы договаривались, что будем рассказывать друг другу обо всем.

Я глубоко вздохнула и сжала его пальцы:

— Василий сказал, что сейчас середина беременности, ребенок родится в человеческом облике. Я уже почти не боюсь, что он окажется зверем или чудовищем. Я тебе как жена. Ты давно называешь меня так. Но… — я замерла, собираясь с духом, — свадьбы у нас не было. Ни колец, ни белого платья. И я понимаю, что это всего лишь предрассудки, но мне бы так хотелось, чтобы малыш родился в браке. Чтобы Катя, когда мы вернемся… — голос дрогнул при мысли о сестре, — чтобы она не смотрела на меня с укором.

Я выпалила это и зажмурилась, ожидая легкого подтрунивания над произнесенными глупостями.

Но он молчал. Ладонь коснулась моего лица.

— Открывай глаза.

Я послушалась. Марк смотрел серьезно, без тени насмешки.

— Думаешь, для меня это всего лишь предрассудки? — спросил он тихо. — Ты же знаешь, для моего рода клятва перед лицом стихий и предков свята. И я давно говорил, что хочу жениться. Мы просто не успели. Бежали, выживали. — Он помолчал, будто заглядывая в будущее. — Свадьба будет.

— Как только вернемся домой? — с надеждой и облегчением спросила я. — Тогда надо модель платья придумать… Конечно, оно не будет очень красивым: пока его сошьют, живот вырастет настолько…

— Завтра, — твердо перебил Велозаров. — Если ты этого хочешь — завтра же. Под этим небом. Еремей будет свидетелем. Байкал подтвердит. А по возвращении сразу же поставим в паспорт штамп.

— Правда?

— Я не шучу такими вещами. Ты хочешь быть моей законной женой перед лицом мира? Ты ею станешь. Чтобы ни у кого, даже у твоей Кати, не возникло и тени сомнения. Наш ребенок должен знать: его родители соединены не только любовью, но и волей. Моей волей и моим словом.

Марк сказал это с той же непоколебимой уверенностью, с которой обещал доставить меня домой.

— Завтра… — прошептала я, уже представляя, как солнечный луч станет моей фатой, а шелест сибирской тайги — свадебным маршем.

Глава 34

Утро встретило хрустальным блеском. Воздух сиял свежестью, а снежок, выпавший за ночь, превратил каждую веточку и травинку в сверкающее кружево. Когда я вышла из чума, мир замер в ослепительном очаровании, будто сама природа готовилась к нашему обряду.

Еремей ходил вокруг костра с бубном. Увидев меня, он остановился и кивнул в сторону небольшой еловой рощи.

— Иди. Тебя там ждут.

Марка не было. Сердце екнуло от легкой тревоги, но я послушалась. Войдя под сень елей, я замерла.

На низкой раскидистой ветке висело платье. В его основе лежал иней, застывший в причудливых ажурных звеньях, похожих на хрустальную кольчугу. По этой сетке вились тончайшие побеги молодой хвои — изумрудные и гибкие, будто живая вышивка. Они сплетались в диковинные узелки. И на всем этом великолепии лежала пудра невесомого снега, искрящаяся миллионами мизерных алмазов.

Рядом покоилась фата из паутинки. Каждая ниточка сверкала заледеневшей росой, а по краям, словно крошечные светлячки, горели бриллиантовые снежинки. Фата казалась невесомой, воздушной и при этом сияла так, что мне пришлось зажмуриться.

Я не решалась прикоснуться, чтобы не разрушить чудо.

«Не бойся. Это дар тех, кого ты слышишь, — прошелестел в голове голосок Василия. Он сидел на ветке рядом с платьем. Его спинка отливала тем же серебром, что и фата. — Духи леса и снега соткали. Принимай, красотка. Сибирь приззнает тебя своей дочерью».

Я осторожно, почти благоговейно взяла платье. Оно оказалось на удивление податливым, словно живым. Облачиться в него было подобно тому, как надеть на себя лунный свет. Наряд мягко облегал плечи, от груди слегка расширяясь книзу. Когда накинула фату, кружево окутало меня прозрачным облаком, пронизанным мерцанием, будто я стала частью этого утреннего чуда.

Я вышла из рощи. У большого валуна меня ждали.

Марк стоял в белой кухлянке, но теперь она выглядела не просто одеждой — переливалась жемчужной пылью и казалась почти ритуальной. На голове у него был венок из сосновых веток, обвитых белой берестой. Он напоминал зимнего лесного царя.

Еремей сидел поодаль, у костра. Над огнем вился сизоватый дым, пахнущий хвоей и полынью. В руках отшельник держал бубен и котелок, наполненный водой.

Недалеко, соблюдая дистанцию, стояли казаки и Аничков. Без оружия, без шапок. Все смотрели в мою сторону. На их лицах читалось удивление и какой-то благоговейный трепет, смешанный с растерянностью.

«Еще бы! Ведь совсем скоро они увидят рождение легенды!» — подумала я и поежилась от предвкушения счастливого момента.

Еремей поднялся, ударил в бубен и заговорил с неожиданной силой и четкостью:

— Небо — отец. Земля — мать. Вода — кровь. Огонь — дух. А вы стали одним целым раньше слов. Но слова нужны земле. Воздуху. Чтобы они помнили. Начинайте.

Ветерок стих мгновенно. Пламя костра замерло, застыло ровным, почти стеклянным куполом.

Марк протянул руку. Я вложила в нее свою. Между нашими пальцами пробежала та же искра, которую я ощутила, когда он впервые прикоснулся ко мне поцелуем.

— Милана Морозова, — начал любимый, глядя в глаза. — Я был зверем. Хищником. Ты нашла во мне человека, вернула смысл жизни. Я не клянусь верностью: она и так твоя. Клянусь волей. Теперь каждый мой вздох принадлежит тебе. Если будет буря — я стану стеной, придет боль — разделю ее. Мой путь лежит туда, куда ты скажешь. Пока бьется сердце — оно твое. И даже после...

Пришла моя очередь. Я сделала вдох и вдруг… заготовленные слова вылетели из головы. Мир поплыл. Передо мной был только он — мой Марк.

Мне захотелось расплакаться, прижаться к любимому крепко-крепко — так сильно, чтобы никогда не разлучаться. Марк словно почувствовал мое состояние, сделал шаг навстречу. Я остановила его и попыталась собраться…

— Марк… — имя сорвалось с губ шепотом. Тоненькая прядка его волос закрыла шрам у виска, но я смотрела на ресницы. Длинные, темные, с загнутыми кончиками — смешные для такого сурового лица. Сейчас на них блестели крошечные льдинки. Я видела, как золотится его кожа в лучах солнца, и понимала, что все заготовленные слова не подходят, они искусственные. Правда была проще, грубее, искреннее. — Я… я не умею без тебя. Не знаю, как дышать, когда тебя нет рядом. Ты мой дом. Я буду… всегда… Марк, я тебя люблю…

Слезы все-таки побежали по щекам, смешиваясь с искрами на фате. Марк подхватил меня на руки и крепко прижал к груди. Я обвила его шею, уткнулась лбом в воротник кухлянки и расплакалась.

— Ты самый-самый, — всхлипывала я, прижимаясь еще сильнее. — Самый лучший… Прости, что так много причинила боли…

— Ну что ты, солнышко, — попытался Марк успокоить, — это ты самая лучшая…

— Нет, ты! И самый умный, и сильный, красивый…

— Ну нет, самая красивая ты… — продолжал утешать любимый. — Самая восхитительная, моя княгиня, волчица…

«О боги, — прожужжал в голове Василий, — нашли время для сюсюканий!»

Мы ворковали, как два голубя на крыше, будто стараясь наверстать всё то, на что раньше не хватало времени.

Еремей деликатно кашлянул в кулак и произнес:

— Новобрачные, челом бью и простить прошу, но обряд-то надобно завершить по чину. Вожак, поставь-ка невесту на землю-матушку, а то и впрямь слюбитесь до беспамятства.

Марк лишь крепче прижал меня к груди.

— Марк Велозаров! — голос Еремея прозвучал с легкой суровостью старейшины. — Слава тебе и твоей любви, но сейчас не время для утех! Поставь ее на землю, дабы освятить ваш союз перед стихиями!

Марк медленно опустил меня. Я едва держалась на ногах, дрожа от любви и умиления.

— Так-то лучше, — проворчал Еремей и шагнул к нам. — Протяните руки и сложите вместе.

Мы послушались. Я положила правую ладонь на левую ладонь Марка, и он накрыл ее сверху. Моя кисть оказалась в надежном плену.

Еремей поднял котелок.

— Вода — кровь земли. Она очищает, связует. То, что ею соединено, никому не разорвать. Кровь Байкала — свидетель.

Вода заструилась между пальцев, сверкая на солнце. Потом Еремей взял нас за руки и повел к костру. Пламя вздрогнуло, но не опалило кожу, обволокло ладони теплым, почти живым дыханием.

— Огонь очевидец, он скрепил слова. Кто разорвет эту связь — сгорит.

Еремей поднял наши руки к небу, и в тот же миг по снегу застучал град — мелкий, светлый, точно речной жемчуг. Будто кто-то разорвал перламутровые бусы над головой. Зернистые крупинки ложились ровно по кругу, отделяя нас от мира защитной линией.

— Небо и Земля — свидетели. Примите их. Они ваши дети, одно целое.

На несколько секунд воцарилась тишина…

И вдруг со всех сторон — из леса, с небес, из-под земли — донесся ответ. Не голос, а чувство, всеобъемлющее и ясное: ПРИНЯТО.

Природа взорвалась ликованием. Снежинки с деревьев осыпались, превращаясь в сверкающую пыль. Ледок под ногами засветился голубым светом. Сосны зашумели, а сквозь облака прорезались яркие лучи солнца. Они уперлись в наши сплетенные ладони, осветили их, будто благословляя.

Аничков, наблюдавший за всем этим, опустился на одно колено. Не перед нами — перед чудом. Его лицо было бледным, а в глазах читалось окончательное понимание: он наблюдал не за людьми, а за легендой, рожденной на его глазах.

Мне не верилось в происходящее. Слезы на щеках высохли, я лишь завороженно прошептала:

— Теперь всё по-настоящему…

— Давно было по-настоящему. — Марк потерся кончиком носа о мой нос. — Иди ко мне, жена, — сказал он, и слово «жена» прозвучало как высший титул — дороже любого королевства.

Этот день мы решили провести здесь. Казалось, сама тайга дала нам отсрочку. Солнце светило ярко, отражаясь в мириадах ледяных кристаллов свадебного платья, которое к полудню не растаяло, а лишь стало мягче. Жук потом признался, что именно его подданные создали этот шедевр.

Мы с Марком гуляли вдоль берега, болтали, молчали, держась за руки. Не строили планы, не обсуждали опасности, и в этом обычном существовании чувствовали себя превосходно!

Вечером, когда сидели у костра, Еремей подошел и молча положил перед нами две деревянные, грубо вырезанные фигурки — волка и медведицу с медвежонком.

— Чтобы дом помнил, кто в нем живет, — сказал отшельник.

Это был своего рода свадебный подарок — не магический, а человеческий. Знак того, что в его глазах мы теперь семья, целая единица, а не инструмент в руках духов.

Движимая внезапным порывом щедрости и желанием закрепить этот счастливый день, я попросила Марка отнести казакам часть нашего свадебного ужина — вяленое мясо с лепешками.

— Угощение на свадьбу, — попросила я.

На удивление, Марк после секундного раздумья согласился. Казаки приняли еду с короткими, почти незаметными поклонами. Аничков же последовал за Марком и остановился в двух шагах от нашего костра.

— Марк, Милана… — Григорий склонил голову, как человек, отдающий честь. Странный, церемонный жест в этой лесной глуши. — Благодарствую за хлеб да соль. И за зрелище нонешнее. Оно… вразумило.

Он замолчал и уставился поверх наших голов в сгущающуюся лесную темень.

— Понял я ныне одну вещь, — продолжил Аничков, — погоня моя с самого начала была суетна, — он взглянул на Марка. — Не потому, что ты крепче в плече или быстрее, а потому, что ты, — он перевел взгляд на меня, — словно диковинка заморская, явление. А я… человек я. Плоть и кровь. Со всеми их немощами. И один из сих немощей — надежда, что диковинку сию можно взять в терем и владеть ею.

В его глазах читалась не лесть или покорность, а какое-то выстраданное знание.

— Жизнь мою ты из ледяной купели вынес, Марк. А посему долг мой ныне — пещись[1] о том, чтобы жизнь твоя и ее, — он коротко, почти не глядя, кивнул в мою сторону, — продолжалась. А коли на пути встанет гибель, что может пожрать лишь единого, знайте, что единым сим будет Аничков Григорий.

Он отступил, выпрямился. Взгляд снова стал жестким и начальственным.

— Не клятва сие. Осведомление. Дабы впредь ведали, — сказал он и, не дожидаясь ответа, двинулся прочь к своему лагерю, оставив нас у костра с этим странным даром.

Марк кивнул, словно принял выбор Аничкова. И когда повернулся ко мне, в его глазах я прочитала уважение и легкую, едва уловимую тень сочувствия.

[1] Печься, заботиться (устар.).

Глава 35

Я проснулась от звона в ушах. Рука Марка, всегда лежащая на моем животе или плече, отсутствовала. Я протерла глаза. Велозаров спал на спине. Между нами зияла пустота толщиной в ладонь. Лицо любимого обращено к потолку чума, но дыхание… я не слышала его. Воздух вокруг был мертвым вакуумом, будто его законсервировали в банку.

Вдруг в этой тишине зазвучал голос. Не звук, а словно ощущение: «Не буди его. Это между нами».

В углу, где чернела тень от одежды, что-то сгустилось. Появился не силуэт, а огромный овальный глаз, который мерцал и смотрел на меня не моргая.

По коже пробежал холодок… Харги…

— Поздравляю с замужеством, Хранительница, — прозвучало в голове. Голос был сладким, как мятный сироп, который я ненавидела. — Прекрасная церемония. Трогательная. И такая… бесполезная.

Я не могла пошевелиться. Что-то сковало мышцы, оставляя только способность смотреть на мерцание глаза в углу.

— О, не волнуйся… — Харги словно уловил мой ужас. — Я не сделаю больно. И не вздумай паниковать. В тебе то, что должно принадлежать мне. Не нужно провоцировать выкидыш. Дыши медленно. Спокойно. Ты выслушаешь меня, и сама примешь решение. Я не угрожаю. Я… предлагаю альтернативу.

Тень вокруг глаза сгустилась, поплыла вперед. Из нее вытянулась длинная, почти изящная рука, сложенная из дыма и ночного мрака. Кончик одного теневого пальца медленно, с наслаждением провел по краю одеяла у моих ног. От прикосновения ткань покрылась инеем.

— Я видел, как твой князь борется. Как готов умереть за тебя. Это красиво. Но смерть… — Харги сделал театральную паузу, — смерть бывает разной. Я покажу тебе ту, что для него приготовил. Не физическую. Она намного… изящнее — холодная и вечная.

И он вложил в меня знание. Не картинку, а неоспоримый факт. Это было настолько реально, что я почувствовала вчерашнее тепло костра на лице, увидела венок на голове Марка, прикоснулась к шраму около его виска и уловила собственное дыхание.

— Вот князь стоит перед тобой, — голос короля абасов приобрел интимный тон. — Смотрит в глаза. Говорит: «…Сердце — оно твое. И даже после...». Любовь, надежда, вся эта вчерашняя милая человеческая суета… А теперь — стоп.

Ощущение времени оборвалось. И началось снова. Тот же миг. Моя фата и свадебное платье. Те же слова. Любовь в глазах Марка. И снова обрыв. И снова сначала. Вечность, закольцованная в секунду наивысшего счастья.

— Я не стану его убивать, — пояснил Харги, наблюдая за моими попытками овладеть телом и пошевелиться. Теневая рука абаса поднялась, пальцы сложились в замок, символизируя ловушку. — Я заключу его в тот самый миг, когда он верил в ваше «навсегда». Он будет проживать его снова и снова. Сознание князя не сломается — оно заточится, отполируется до состояния идеального вечного памятника собственной любви. Прекрасного. Несокрушимого. И абсолютно одинокого, холодного. А ты будешь знать, что где-то там, вне досягаемости, твой муж сходит с ума, повторяя фрагмент вчерашнего счастья. Разве это не прекрасная форма бессмертия?

Знание отступило, оставив после себя пустоту. Я глотнула воздух и посмотрела на спящего Марка. На его губы, которые в моем кошмаре только что повторяли клятву. Его ад будет состоять из нашей любви.

— Ты блефуешь… — выдохнула я, — Это невозможно.

— Блефую? — Тень дернулась, глаз сузился, излучая презрение. — Я перенес вас в прошлое сквозь пласты времени! Вы здесь, вы реальны. А раз так — подчиняетесь законам, которые я могу… переписать. Правда, вышла проблемка с Феодосией Морозовой. Не знал, что ты не простая девчушка из леса и у тебя сильная родословная, но я не об этом. Я предлагаю альтернативу сейчас, здесь. Обрати внимание — с моей стороны нет давления: что выберешь — то и будет: ваша физическая смерть в этом чуме, вечность Марка в кольце любви или твой тихий, мирный уход от него сейчас.

Я молчала. Надо было думать, но мысли разбегались, как испуганные мыши.

«Вася!» — мысленно крикнула я. Ответа не последовало.

— Жук не услышит, — тут же откликнулся Харги, с наслаждением ловя мою беспомощность. — Пока букашка спал, я снова заточил его в золото, как тогда, в Москве, вот только подкидывать его кому-то больше не буду. Воевода не сумел воспользоваться моим подарком, ты не клюнула на этот крючок, не бросила князя ради насекомого-дружка. — Тень Харги раскачивалась в такт его словам. — И кстати, я не один. Здесь, за стенами чума, тысячи моих слуг. Я успел подготовиться, договориться с местными духами. Байкал пропускает не только твою силу, но и мою.

Харги снова приблизился. Теперь я различала неясные очертания высокого, изломанного силуэта, склоненного ко мне.

— Выбор прост, Хранительница. Попробуй разбудить князя — он погибнет в неравной схватке. Или я исполню свою маленькую мечту о временной петле. А твой ребенок… — Теневая рука жестом, полным ложной заботы, указала на мой живот. — Останется без защиты отца и матери. Точнее, и ребенка-то не останется. Сомнительные перспективы. Мне же он нужен здоровым и живым.

— Зачем? — прошептала я.

— Потому что ты ненароком сделала мне подарок, — прошипел Харги, и в его голосе впервые прорвалась жадная страсть. — В тебе ключ междумирья. Хранитель света и тьмы. Частично и моя плоть. Я заберу свое. А тебя… ты мне будешь и не нужна. Живи как знаешь. Доберешься до Москвы, заявишь права на наследство боярыни — и вуаля, богатая невеста. Я пытался решить все элегантнее, знаешь ли. Через того вертлявого Степана Кривого. Думал, его одержимость тобой сделает свое. Не вышло. Потом через каторжника Кузьмича, но он перестарался, чуть не погубив тебя в припадке садизма. Пришлось вмешаться, утихомирить его. Я даже дал вам месяц передышки, надеясь, что твоя рана затянется и князь потеряет бдительность. Но вы, как назло, неугомонные.

— Матрёна тоже твоих рук дело?

— Думал, князя обвинят, убьют, и ты останешься одна. Ан нет! Добрались до Урала. Последняя ставка — боярин Аничков. И вновь мимо. — Абас вздохнул и покачал головой. — И вот мы здесь. У последней черты. Если сейчас не одумаешься, придется забрать ребенка силой, рискуя потерять и его, и тебя. А я не хочу рисковать. Хочу получить то, что мне причитается. Целиком. Поэтому мое последнее предложение. — Харги соединил теневые руки перед собой, приняв вид мудрого, но усталого правителя. — Пусть все думают, что ты испугалась. Неизвестности, возможной жизни в волчьей стае… Испугалась и решила сбежать с сыном боярским. Князь уйдет назад один. В злобе, в горе, но живой. Ты останешься здесь, под моей незримой охраной. Обещаю, с тобой и плодом ничего не случится. Родишь — отдашь мне дитя и будешь свободна. Главное — твой волк должен поверить, что его предали. Только так князь уйдет без боя и останется жив.

Король замолчал, давая мне прочувствовать гнетущую тяжесть выбора. Его глаз, не мигая, застыл в ожидании. Кончики пальцев тонких переплетенных рук медленно постукивали друг о друга, как будто он взвешивал следующую фразу.

— Это не угроза, Хранительница. Это — спасение. Спасение князя от холодной вечности в одном мгновении. Спасение твоего ребенка. Решай. До первого луча солнца.

Тьма в углу растаяла. Давление исчезло. Вернулся треск углей и глубокое дыхание Марка. Я могла видеть его, но не решалась прикоснуться — боялась разбудить. Смотрела и запоминала каждую черточку, ресницу, каждый белый завиток волос у виска. Я пила его образ и… прощалась.

Когда небо за стенами чума начало светлеть, я осторожно встала, оделась, поправила гребень. Взяла фигурки — волка и медведицу. Последний раз обвела взглядом временное жилище и медленно вышла наружу.

У костра сидел Еремей, его глаза встретились с моими. В них не было вопроса, он будто знал, что произошло в чуме.

— Харги не блефует, да? — прошептала я.

Еремей покачал головой.

— Дух лжи не может лгать, ведь во лжи его суть. Такую смерть, такое заточение он может создать. Выбор… — отшельник замолчал, и в его глазах мелькнуло беспомощное человеческое сочувствие, — выбор действительно за тобой.

Выбора не было. Его не стало с момента, когда король абасов назвал условие.

Я повернулась и направилась через хрустящий иней к лагерю Аничкова. Каждый шаг становился предательством. Но я шла...

«Остаться? Разбудить Марка, сказать правду — это подписать ему приговор, — метались мысли в голове. — Харги не блефует. Мы слабы, а он не один. Это не бой, это забой. И Марк погибнет в ловушке, что страшнее смерти. Уйти одной? Куда? В зимнюю тайгу, беременной, без припасов? Самоубийство. А значит — убийство ребенка. И тогда жертва ради Марка станет бессмысленной. Попроситься к Аничкову... — гадкая, унизительная мысль. Использовать его чувства, которые никогда не разделю. Превратить сына боярского в инструмент своего спасения. Но что еще оставалось? Он единственная сила здесь, кроме Марка. Воевода командовал людьми, у него имелись припасы, кони, он мог увезти быстро и далеко. К тому же после вчерашнего признания — там, у костра, — он больше не казался одержимым. Может... может, он согласится просто помочь, не требуя ничего взамен?»

Эта надежда была тонкой, но другой не существовало. Снег подо мной хрустел и отзывался в сердце болью… Марк возненавидит меня и никогда не увидит ребенка, но будет жив. Я спрятала косу под авун и плотнее натянула капюшон. Вытерла слезы.

Глава 36

Аничков уже был на ногах, кутался в шубу у потухшего костра. Увидев меня, выпрямился и насторожился. Во взгляде скользнуло удивление и тревога.

— Милана? Что случилось? Где стрелок?

Я остановилась и посмотрела ему в лицо.

— Марк спит. И пока не должен знать, что я ушла.

— Ушла? — Аничков остолбенел. — Но вы же… вчера… я видел. Это… свято.

— Это было вчера. — Я стала отряхивать унты, пытаясь сдерживать рыдания. — А сегодня я пришла к тебе. Ты говорил, что будешь моей тенью. Это еще в силе?

Григорий смотрел на меня, и в его глазах бушевали недоверие, надежда, непонимание.

— В силе, — наконец выдавил он. — Но… зачем? Зачем ты это делаешь? Он… он тебя…

— Он будет жить, — перебила я. — А со мной… будешь ты. Если еще хочешь. И с ребенком. Ты защитишь его?

Аничков отшатнулся. Его лицо исказила гримаса чего-то очень горького и очень чистого.

— Да. Стану ему отцом. А тебе… — он сделал шаг вперед, но не пытался меня коснуться, — мужем. И буду любить, даже если никогда не взглянешь на меня, как на стрелка.

— Нет. Марк — мой муж. Я не стану тебе женой, но сейчас необходима помощь. Мне нечего предложить взамен, я просто прошу о спасении и обещаю быть полезной, — я с мольбой смотрела на боярина. — Увези меня, пока он не проснулся. Куда угодно. Назад, к Уральским горам. Лишь бы прочь отсюда и побыстрее.

Аничков молча развернулся. Его команды казакам зазвучали тихо, но резко. Через десять минут сани были готовы.

Еремей стоял вдали, у костра. Он не сказал ни слова. Лишь поднял руку, и в этом жесте скрывалось и прощание, и понимание, и тихая скорбь.

Я перевела взгляд на чум. Там, за стеной из шкур, спал мой муж. Через несколько часов он проснется. Начнет искать, страдать. Проклинать. Но он будет жить в потоке времени, пусть тяжелого, горького, но настоящего.

Я села в сани. Григорий осторожно накрыл мои колени мехом, почти благоговейно, словно касался живого огня.

— Тронулись, — тихо скомандовал он.

Сани дрогнули и поехали на запад. Прочь от Байкала, от Спящего быка, от дома.

Я не плакала. Слезы застыли внутри, оставив пустоту как зеркало, в котором отражалось всё, что я теряла: тепло рук Марка, аромат его тела, мерцание инея на ресницах, мое сердце. Я была уверена, что найду способ спрятать от Харги младенца после рождения. Но сейчас я жертвовала не только своим счастьем. Я крала у малыша отца, лишала Марка наследника.

А где-то там, за горизонтом, поднималось солнце, и первые лучи скользили по крыше чума, где спал мужчина, не знающий, что его мир уже разрушен.

Я спасла Марка от жуткой вечности. И обрекла себя на одиночество. В этом была моя последняя и самая горькая победа… Путь домой закрыт, но дом — он ведь не в месте? Он во мне, в памяти, в любви и в жизни, что билась под сердцем.

***

Сани отъехали от лагеря всего на несколько верст, когда впереди из снежного тумана выступила мужская фигура. Марк остановился, широко расставив ноги. Минуту молчал. Я слышала, как скрипит снег под копытами лошадей, как ветер теребит полог саней. Уловила и свое дыхание — слишком частое и громкое. Захотелось спрятаться под меховую накидку с головой.

— Стой! — крикнул Марк. Слово врезалось в воздух, как топор в сухое дерево.

Аничков вскинул руку — казаки замерли. Велозаров не взглянул на них. Его глаза смотрели на меня. Он подался вперед так стремительно, что я не успела осознать происходящее. Это не было нападением — скорее вспышкой. Два казачьих коня взвились на дыбы, сбрасывая седоков. Григорий попытался вытащить пистоль, но Марк уже стоял рядом. Одной рукой он схватил передок саней, резко остановив их, другую протянул ко мне.

— Выходи. Сейчас же.

Он побледнел, на шее проступили вены. Я застыла, вцепившись в сани, пытаясь удержать на лице маску притворной решительности.

— Марк, уходи. Мы ошиблись. Свадьба… — я заставила себя встретиться с его взглядом, вкладывая в голос ложь, на которую только была способна. — Ночью я много думала и поняла, что не могу вернуться в твой мир. Хочу тишины, простого дома. Он… — я кивнула на Аничкова. Тот уже спрыгнул с лошади и стоял чуть поодаль, наблюдая за нами. — Он даст мне этот покой. Если ты любишь меня — отпусти.

Марк провел ладонью по волосам, откинул со лба спутанные пряди, пригладил их. Он на секунду замер, сжимая затылок пальцами, будто пытался удержать себя от рывка вперед. Сунул ладони под мышки, чтобы я не видела, как дрожат его руки. Выдохнул и только потом поднял глаза.

— Хорошо, — голос прозвучал удивительно спокойно. — Давай останемся здесь. Я никуда не пойду без тебя.

Нет. Нет-нет-нет! Если он останется… Харги, петля, вечность.

— Нет! — вырвалось у меня раньше, чем я успела придумать неоспоримый довод. — Ты не можешь!

На лбу Марка появилась горизонтальная морщина удивления. Он будто чувствовал, что я вру, но не мог понять почему. Я же лихорадочно искала нужные слова. Что сказать, чтобы он возненавидел меня и ушел?

В голове созрела самая страшная мысль. Единственное, перед чем он отступит, это…

— Ты не сможешь стать хорошим отцом. И я не хочу, чтобы ты воспитывал ребенка.

Марк не шелохнулся. Только смотрел. Долго. Так смотрят на приговор, который уже прочитан, но еще не подписан.

— Ты можешь стать угрозой для него: раздавить, сломать, испугать. Не специально. Даже я тебя иногда боюсь. Поэтому и хочу растить его без тебя.

Я говорила убедительно, почти поверила сама.

Ветер шевелил его волосы, бросал пряди на лоб и щеки. Марк не убирал их. Не моргал. Стоял, прищурившись, и будто сканировал меня.

— Милана, — наконец сказал он. — Я слышу твое сердце. Ты дрожишь…

— Нет. Не дрожу! Ты обещал, что, если захочу тишины, поймешь. Говорил, что я свободна в выборе. Я предпочла покой и безопасность для ребенка.

— Хорошо. Посмотри мне в глаза и скажи еще раз, что боишься меня. Что я угроза для малыша.

Он ждал.

Вьюга свистела, кони переступали с ноги на ногу, казаки за спиной Аничкова замерли, а я боялась встретиться с янтарным взглядом своего мужа. Я понимала, что задела его за живое, сильно обидела. Но сейчас не время для сантиментов. Есть задача.

Веки Марка дрогнули, но вместо ненависти на лице проступила такая жалость и сострадание, что захотелось во всем признаться и кинуться к нему в объятия, умоляя о прощении.

— Уходи!

Я нашла в себе силы прокричать это слово, хотя голос все-таки выдал мое почти истерическое состояние.

Марк отшатнулся. Кажется, мой визг произвел на него должное впечатление. Пять секунд тишины, пять отчаянных ударов сердца...

— Хорошо. Только не волнуйся. — Его ладони поднялись в согласном жесте. — Если ты действительно этого хочешь...

— Да, хочу!

— Если, пока я спал, ничего не произошло, никто не появился, не нашептал чего-то… Если сама всё взвесила и приняла решение… — медленно проговорил Марк и отступил на несколько шагов.

Он дал мне время, чтобы остановить его. Я молчала.

— Понятно. Ухожу, — выдохнул он и развернулся.

И в этот миг, когда казалось, что всё кончено, мое тело взбунтовалось. Волна дурноты накрыла меня, и следом откуда-то изнутри ударило дикое, нелепое желание. Контраст был чудовищным. Только что я произносила самую страшную ложь в жизни, а теперь мой организм, ведомый маленьким хозяином внутри, требовал своего.

— Но… я хочу капусты! Прямо сейчас!

Последняя фраза вырвалась фальцетом. Я замолчала и даже прикрыла рот ладонью, широко распахнув глаза. В этом крике была не я, а он — наше «Малое солнце». В самый трагический момент моей жертвы ребенок потребовал остановить отца пока единственным доступным ему способом — желая капусты.

Тишина длилась мгновение. Марк обернулся, и по его лицу поползла улыбка... Страх растаял, сменившись такой бездонной нежностью и облегчением, что мой пульс забился с новой частотой.

— Вот оно как, — прошептал Марк и коротко рассмеялся. — Значит, капусты? Сочной и кислой? Будет тебе капуста!

Вожак отстранил Аничкова и шагнул вперед. Сильные руки бережно обхватили меня и достали из саней.

— Горе мое луковое! Мы же договаривались обо всем рассказывать друг другу. Ты видела его, да? Ночью Харги приходил к тебе? Я учуял его запах после пробуждения.

Сломленная прозрением любимого и собственной дурацкой тягой к капусте, я кивнула, уткнувшись в широкое плечо. Оно пахло бегом, холодным ветром и чем-то очень-очень родным…

— И абас нарисовал тебе картинку? Наверно, мою смерть? Страшную? Такую, что лучше уйти, чем допустить?

Я снова кивнула и наконец провалилась в рыдания. Самые настоящие, горькие и отчаянные, от которых сотрясалось тело. Я обливалась слезами, уткнувшись в его плечо и повторяя:

— Вечность… петля… один миг… Он заточит тебя навсегда… Заберет ребенка…

Марк прижал меня крепче, губы коснулись моей макушки.

— Солнышко, мы же всё обсудили у лиственницы. Помнишь? Наш страх, боль — они общие. Абасы мастерски напускают жуть. Выворачивают душу и показывают самое страшное. Но это иллюзия. Могучая, но иллюзия. Как ты могла подумать, что я поверю и уйду назад без тебя? — Марк отстранился, чтобы взглянуть мне в лицо, и медленно, будто боясь спугнуть, провел пальцами по моей щеке, стирая слезы. — Не знаю, что он там тебе нашептал, но мы вместе. И если ему нужен наш ребенок, пусть придет и только попробует взять. Но разлучить нас может лишь... Да и то я за тобой даже в преисподнюю приду. Ты же знаешь.

Он повернулся к ошеломленным казакам и Аничкову. Тот стоял, опустив руку с пистолем, во взгляде его читалась то ли злость, то ли облегчение.

— Спасибо, что не тронул ее. Но теперь моя жена со мной. Мы возвращаемся. Там у нас дело неоконченное со Спящим быком. И с одним древним абасом. Извини.

Марк развернулся и пошел обратно к лагерю, к Еремею, к предстоящей битве. Он не отпускал меня, нес словно драгоценность. И я наконец позволила себе поверить — не в иллюзии Харги, а в моего Марка.

Возвращение в чум вышло молчаливым. Велозаров не произнес ни слова, пока не опустил меня на шкуры у очага. Затем скрестил руки на груди и уставился в угол, где висела моя меховая накидка. Выражение лица у него было такое, будто он только что проглотил еловую шишку, — колючее и недовольное.

— Марк… — начала я, но он резко поднял руку.

— Молчи. Не разговариваю с тобой.

— Ну прости…

— Сказал: не разговариваю. Две минуты минимум. Может, три. Пока не передумаю.

Он выглядел так серьезно, так обиженно и надуто, что у меня к горлу подкатил смех, но я его подавила. Марк и правда был похож на огромного взъерошенного ребенка, которому не дали конфету.

— Прости меня, — снова прошептала я. — Мне стыдно…

— Две минуты! — рявкнул он так громко, что даже шкура на полу, кажется, дернулась. — Решение ты приняла сама. В одной голове его выносила. Значит, и извиняться будешь перед собой. Я тут ни при чем.

Марк отвернулся, делая вид, что изучает тени на стене, но я заметила, как дрожит мышца на его скуле. Это была не злость, а настоящая обида — глухая, детская и оттого еще более страшная.

Я не выдержала. Подошла, обхватила его скрещенные руки и прижалась лбом к вспотевшему плечу.

— Прости, пожалуйста… Просто так сильно испугалась за тебя. Это… почти животный ужас.

Он фыркнул, но не отстранился.

— Животный ужас был у меня. Проснулся — жены нет. Сбежала с тем… с этим… — Марк не захотел называть имя Аничкова.

Тут я не удержалась. Моя рука потянулась к боку Марка — тому чувствительному месту под мышкой, которое я открыла случайно во время одной из наших игр. Быстрым движением пальцев я пощекотала его.

Марк вздрогнул. Раздался короткий невольный смешок, тут же сломавший его горделивую позу.

— Эй!

Но я уже не останавливалась — набросилась на него, целясь в бока, шею — куда попало. Он, рыча и хватая меня за запястья, пытался удержать, но тоже смеялся сдавленным, беззвучным смехом, от которого у него слезились глаза.

— Прекра… ай! Стой, я же… серьезно обижен!

— Никакой ты не обиженный! — захлебывалась я хохотом и слезами. — Ты… ты просто дурачок! Ревнивый, глупый, мой прекрасный волк!

Мы свалились на шкуры, обессиленные. Марк тяжело дышал, а на его лице, еще секунду назад хмуром, теперь разливалась беззащитная и бесконечная нежность.

— Ладно, — прошептал он, касаясь лбом моего лба. — Ты победила. Я люблю тебя. Безмерно. До тошноты и боли. И поэтому… — он посмотрел очень серьезно, — никаких решений в одиночку. Никаких. Ты пугаешься — говоришь мне. Даже если страх глупый. Даже если тебе кажется, что я буду смеяться. Пять минут. Всего пять минут, чтобы рассказать ревнивому, глупому волку о своем состоянии. Это так сложно?

— Нет, — прошептала я, и слезы снова навернулись на глаза, но теперь совсем другие. — Не сложно. Обещаю, что всё буду рассказывать. Даже про селедку с огурцами.

Марк улыбнулся светлой улыбкой, которой улыбался только мне.

— И про огурцы, — согласился он, целуя кончик моего носа. — Особенно про огурцы.

Мы так и лежали, слушая, как за стеной Еремей неторопливо собирает упряжь. Мир, который полчаса назад казался расколотым, снова собрался воедино. Теперь можно было думать о горе, битве и последней дороге. Но сначала — эти несколько мгновений тишины, тепла и непоколебимой уверенности: всё, что ждет впереди, мы встретим вместе.

Глава 37

Спустя час в моей голове раздалось знакомое жужжание. Оно звучало глухо, словно из-под подушки.

— Уф-ф… Думал, никогда не кончится этот душераздирающий романс со вздохами да стонами, — пробурчал Василий.

Я невольно улыбнулась, не открывая глаз, и легонько коснулась руки Марка.

— Оставь меня ненадолго, пожалуйста. Мне нужно поговорить с жуком, и я не хочу отвлекаться.

Он нахмурился и инстинктивно напрягся:

— Зачем?

— Василий много видел, много знает и что-то понимает по-своему. Поможет сложить пазл, который у нас не сходится. Пожалуйста…

Марк посмотрел мне в лицо и кивнул.

— Пятнадцать минут. Потом зайду. С огурцами, — произнес он с тенью улыбки и вышел, плотно прикрыв полог чума.

Я отодвинула подушку:

— Вась, вылезай. Поговорим.

Жук выполз медленно, с театральным скрипом, потягиваясь, будто после сладкого сна, и устроился на моей ладони, поблескивая спинкой в свете очага.

— Ну зздравствуй, хоззяюшка. Или княгинюшка?

— Васюня! Но как ты здесь оказался? Харги сказал, что снова заточил тебя в золото, пока ты дрых!

— Меня?! В отличие от вас, о венцы творения, я два разза в одну и ту же яму не падаю! — ехидно пощелкал он челюстями. — Каюсь, в Москве храпанул маленько, чем и воспольззовался абас. Сцапал меня. Но вчера… Я сидел на твоем бракосочетании, думал: ну вззрослые же люди, серьеззные. Ан нет! Страсти-мордасти, да такие, что старику-жуку зза вас совестно стало! Решил дать голубкам побыть одним, авось очухаются. Ушел в лес, вернулся, а вы тут опять зза свое! Беременная дама, воин древней крови, но ведете себя словно два котенка у печки. Любовь любовью, но всему же есть мера!

— Василий!

— Ладно, не кипятись, — он помотал усиками. — Шучу как умею. Смотрю на вас и радуюсь, ей-богу. Сердце оттаивает. Ну? Опять шишки на ровном месте ищешь или о приданом для наследника думаешь? Или всё-таки готова выслушать старую песню о главном?

— Готова, — прошептала я. — Расскажи про нашего малыша. Кто он? Почему вокруг него… всё происходит?

Василий замер, его усики дрогнули. Шутливый тон испарился.

— Ваш ребенок — диво дивное, да не для всех приятное, — начал он наставительно. — Ты отказзалась от дара огненной силы из-за любви. Спрятала Колыбель жиззней и Тайгу от Хаоса. Ты свет, который сделал выбор в польззу другого света — человечности. Харги — тьма, которая не простила тебе своего поражения. Унижение, понимаешь ли. А тут еще он, — жук кивнул в сторону выхода, где топтался Марк, — ззверь изз плоти древнего Хаоса, волк. И выбрал волк тебя — свет. Вы оба — ходячее противоречие. Никто, включая вас самих, не ждал, что изз этой гремучей смеси что-то выйдет. Ан нет. Гора с горой не сходится, а у вас получилось. — Жук помолчал, собираясь с мыслями. — Ваш ребенок не просто гибрид. Он живой договор между Светом и Тьмой, Зземлей и Хаосом. В нем — сила обоих начал. И вопрос не в том, какая сила будет у ребенка. Вопрос в том, какая возьмет верх в его душе. Если он вырастет в любви и свете, которым вы с Марком его окружите, его сила станет мостом, ззащитой, новым щитом Зземли. Но если… — Василий понизил и без того тихий мысленный шепот, — если в нем победит ззвериная, хаотичная сущность отца, и к этой сущности примкнет твоя сила света — это будет катастрофа. С волками жить — по-волчьи выть. И если волк завоет с энергией солнца, он сожжет планету. Равновесие рухнет. Сила Хаоса удесятерится. Поэтому Марка и шпыняли на Урале, проверяли, откажется ли он от волчьей сущности, сотворенной Хаосом. Нет, не отказзался, и любовь к тебе доказзал. Поэтому и испытания продолжатся. Скорее всего, от тебя будет ззависеть решение Земли.

Я инстинктивно обхватила живот руками.

— Поняла. Нужно, чтобы ребенок вырос в любви и в нем победила сила света. А если в воспитании верх возьмет злость и дикость…

— Ага, — перебил Василий. — Ой, да ты умнеешь на глаззах… Верно! Потому-то Зземля и ее духи не просто так поззволили вам дойти до Врат времени.

— Подожди… — Мысли путались в голове. — Значит, все эти испытания… Всё, что с нами произошло, — это проверка Земли? Сил Света?

— Раззумеется! Не было бы счастья, да несчастье помогло, — философски заметил жук. — Испытание у лиственницы, в горах… это Зземля проверяла. Крепок ли ваш союзз? Достойны ли быть родителями такому дитятке? Сможете ли удержать баланс в нем? Она поззволяла духам Байкала, Урала вести вас, ззащищала от смертельных проделок Харги, потому что вы оказались ее ставкой в великой игре. Выгодной ставкой.

— А Харги? — спросила я, едва дыша.

— А Харги, милая, играет зза другую контору. Он хочет этого ребенка для себя. Чтобы воспитать в чистой тьме. Чтобы получить в свои лапы ключ с силой света внутри. И тогда он сможет не просто ззахватить тайгу, а переписать сами правила равновесия. Его умысел — ззабрать ребенка после родов, вырастить орудием, против которого у Зземли не будет ззащиты. Потому что ее же собственной силой и будет бить.

В чуме стало тихо. Даже угли перестали потрескивать.

— И что нам делать? — выдохнула я.

— Дорогу осилит идущий, — прожужжал Василий, и в этом жужжании звучала непривычная твердость. — Вы почти прошли проверку Зземли. Теперь предстоит доказзать духу горы времени, что вы способны дать ребенку свет, добро. Только тогда у вас есть шанс попасть домой. И шанс… — он опять коснулся мыслью моего живота, — дать этому сокровищу правильный старт — в любви.

Полог чума приоткрылся, появился Марк. В руках он держал не огурцы, а две очищенные от кожуры и пропахшие дымом печеные репки.

— Время вышло, — сказал он. — Тут… Аничков опять приперся. Не с пустыми руками. Говорит, в знак извинения за прошлые глупости. Капусты, мол, не сыскалось, а репка тебе с малышом перед дорогой не помешает. — В голосе Марка не было ни злобы, ни насмешки. Он протянул мне одну из репок. — Сказал, что сам в золе испек. Я попробовал, вроде неплохая, можно отведать княгине Велозаровой. Хоть какая-то польза от него.

Я взяла теплый овощ. Глубокий земляной запах тут же разлился по чуму.

— Доедайте свою мысленную капусту, — повторил Марк, присаживаясь рядом. — Потом уплетайте репку, а потом… — он посмотрел за мою спину, на полог чума, — потом надо идти доказывать одному каменному упрямцу, что мы не ошибка, а новый закон. И что даже назойливые бояре с репкой — часть этой новой странности.

Спустя десять минут мы вышли к костру. Еремей сидел на камне, неспешно потягивая из берестяного туеска что-то темное. Ветер трепал волнистые пряди его волос, выбившихся из-под потертого малахая. Вдалеке копошились казаки, а Аничков, прислонившись к сосне, не сводил с нас пристального, мрачного взгляда.

— Садитесь, — кивнул Еремей и жестом, похожим на рассеянное благословение, указал на два чурбака у огня. — Чай дорожный. От страха и стужи. Пейте. Путь неблизкий, хоть и недолгий.

Марк опустился рядом, не убирая взгляда с Еремея. Тот молча протянул берестяную пиалу. Велозаров сделал глоток и слегка поморщился.

— Скажи, Еремей, — сказал Марк и поставив пиалу, — почему Харги меня до сих пор не убил? Если верить его вчерашним словам, московские духи не пропустили армию абасов. А возле Уральских гор? С Миланой — дело ясное, ему ребенок нужен, а я-то ему зачем? Почему он только вчера объявился и решил увести ее от меня?

Еремей вздохнул как человек, вспоминающий длинную и невеселую повесть. Он поставил свой туесок, поправил шапку и заговорил. Тон потерял былую отстраненность, в нем зазвучала усталая ясность. Взгляд остановился на Марке.

— Харги… он от самого старого, первозданного Хаоса. Убить тебя? А на кой? Ты ж ему, выходит, лучший пособник вышел, сам того не ведая.

Я ахнула, непроизвольно прижав ладонь к животу. Марк резко выпрямил спину, и в его взгляде вспыхнула холодная искра.

— Говори ясней, — выдавил он, и в тишине четко хрустнули костяшки его пальцев, — что означает «пособник Харги»?

— Покуда ты жив, — Еремей не отводил от Марка прищуренных глаз, — ты природная защита для ребенка. Твоя ярость, сила, связь с Миланой — это щит, коего никто не пробьет, не повредив «сосуд», — он кивнул в мою сторону. — Коли тебя извести, шатнется всё. Милана может разволноваться, не выдержать. Дитя пострадает. Харги не тебя боялся. Он боялся, что из-за твоей погибели плохое с ребенком выйдет. Ты был ему… — отшельник поискал слово, склонив голову набок, — полезной обузой. Для сохранности груза. А еще… — он отвел взгляд в сторону темнеющего леса, — он боялся гнева Земли. Вздумай абас открыто на вас троих налезть, духи Урала очнулись бы да в дело вступили. Игра его тихая да подлая — разъединить, уединить, забрать.

— Харги сказал, что местные духи пропустили его армию… — вставила я.

— Наврал, подлец. Духи Севера могут появиться только у Врат времени, у горы, куда вы путь держите с ключом-то в руках.

— Наврал? — насторожилась я и подозрительно уставилась на Еремея. — Но вы же сами сегодня на рассвете подтвердили его слова, когда я спросила о временной петле для Марка.

— Утром? — удивился Еремей. — Я еще с вечера на Байкал рыбачить ушел, не стал тревожить вас в брачную ночь. Вы же спите громко. Мы не виделись до этого времени.

Значит, морок Харги и здесь на меня подействовал. Какая же я глупая! Как легко повелась на его россказни, даже не попыталась проверить, не усомнилась! Доверилась страху, а не разуму. И это я, Хранительница? Какая из меня мать, если меня так легко сбить с толку и заставить предать самого близкого человека? Ребенку нужна защита, нужна мама, которая умеет думать, а не паниковать, которая видит разницу между правдой и мороком. А я… я… Стыдно-то как…

В голове слабо шевельнулась мысль Васьки, полная иронии:

— Да ладно тебе ззаниматься самобичеванием. Молодая, беременная. Простительно. Ну пощекотала супругу нервишки, подумаешь. Наззови это проверкой. Наши предки говорили: «Милые бранятся, только тешатся». А мужику… Чем больше переживаний зза суженую, тем крепче брак. Глянь-ка на своего волка: он сейчас как раскрытая книга, готов к любым твоим желаниям. От такого коззла, как Аничков, репку принял. Прогресс!

— Нет, Вась, — мысленно ответила я, — не надо мне проверок и переживаний. Больше никаких тайн и решений в одиночку. Я себе обещаю: отныне — только правда. Только вместе. Хватит с него страданий из-за моей дурости. И с меня хватит.

Я погладила живот и твердо, как клятву, прошептала в морозный воздух:

— Прости меня, маленький. И ты, мой волк, прости. Больше такого не повторится. Никогда.

— А ребенок зачем ему? — продолжил спрашивать Марк Еремея. Он еще не знал ответа. Я не успела пересказать наш диалог с Василием.

— Дитя ваше, — отшельник отхлебнул из туеска и вытер губы рукавом, — для начала нужно Харги в качестве тарана. Чтобы пробить ту защиту, что Милана на свою Тайгу наложила. Коли у Харги окажется ключ, который вмещает силу самой Земли и Хаоса, защита его своим признает и расступится.

Он замолчал, давая нам осознать сказанное. Тишину нарушал только треск поленьев.

— Ясно. Вначале Тайгу, потом остальные территории? Тогда медлить некогда. Последний вопрос: зачем тащить с собой обузу? — Марк кивнул в сторону Аничкова, не скрывая раздражения. — До горы дойдем и без них.

Еремей бросил взгляд на Григория, и тот, будто почувствовав его, застыл и прислушался.

— Он живая плоть, да с ружьем. Дух горы смотреть будет не только на вас, а на всех, кто к Вратам подступит. Коли предстанете перед Стражем горы как единое целое: семья, союз, который сможет дитя в добре взрастить, — дух Спящего быка вам Врата времени откроет. Харги же все силы приложит, дабы сего не допустить. Станет рвать вас, смущать, связь вашу перед духом осквернять. И если сила слов не подействует, силу плоти применит. Призовет на помощь своих духов.

— Но как мы сможем справиться с Харги? Он же бессмертный, — с досадой протянула я, чувствуя, как беспомощность сжимает горло.

— Разлом в земле поможет. Мы скинем слугу Хаоса в него и запечатаем. Но чтобы сотворить разлом, понадобится время. Вот тогда боярин со своими и пригодится.

— А кто этот разлом сделает? — мой голос прозвучал почти обреченно.

— Я, — отчеканил отшельник. — Та самая щепка, которая приплыла к родному дому.

Марк медленно поднялся. Застыл на мгновение, измерив расстояние до Аничкова взглядом. Тот с достоинством склонил голову, будто подтверждая свою готовность быть этим самым «временем». Марк кивнул в ответ. Он осмотрел лагерь, оценивая казаков как возможное орудие, ресурс в предстоящей битве.

— Ладно, — согласился Велозаров, разжав кулаки, — пусть идут.

— Тогда нам пора, — произнес Еремей. — Последний переход не к бою, а к Вратам времени. И свидетелями на нем будут не токмо духи, — он посмотрел поверх нашего плеча — туда, где стояли люди. — Все, кои с вами путь сей прошли.

— Еремей, — вырвалось у меня, — откуда вы всё это знаете?

Отшельник медленно повернулся ко мне. В глазах мелькнуло что-то печальное и глубоко личное, будто он увидел в моем вопросе отголосок собственной давней боли.

— Потом уразумеешь. Коли доживем. Ныне ж — снаряжайся.

«Непременно спрошу снова. При первой же возможности», — пронеслось у меня в голове, пока я натягивала рукавицы. Я давно догадалась, что Еремей не простой отшельник-проводник. Но что-то в этой тяжелой мудрости, в его взгляде было до боли знакомым, почти родным — и оттого еще более пугающим.

Мы упаковали пожитки, потушили костер. Еремей запечатал берестяной короб с углями от нашего очага особым узлом-оберегом.

«Не ззабудь про меня, — зазвенело в голове. — Я, между прочим, важнейший стратегический ззапас. И моральная поддержка. И ценный советчик. И вообще, безз меня как безз рук».

— Василий Васильевич требует, чтобы его официально признали стратегическим запасом, — озвучила я его мысленный писк для Марка и улыбнулась.

Тот, проверяя крепление на ножнах, хмыкнул:

— Скажи ему, что он и так главный по тыловому обеспечению и… разведке местной энтомофауны.

«Энтомо чего?! — возмутился жук. — Я тебе не по букашкам специалист! Я дух! С дипломом о высшем мысленном образзовании!»

Я усмехнулась и, натянув пониже капюшон, помогла жуку залезть в кулон.

Перед тем как тронуться в путь, Марк, будто опомнившись, обернулся. Он положил руки на мои плечи и прижался лбом к моему лбу. Наше дыхание смешалось.

— Послушай меня, — сказал Велозаров тихо, но отчетливо. — Что бы там ни произошло. Пропасть, духи, этот Каменный бык… я буду рядом. Ты чувствуешь? — Он слегка надавил ладонью на мою грудь. — Вот тут. И здесь. — Марк коснулся пальцем моего виска. — И здесь. — Его губы чуть тронули мои. — Так что никаких решений без разговора со мной. С ревнивым, глупым волком. Договорились?

— Договорились, — выдохнула я. — Теперь всегда принимаю решения, только посоветовавшись с моим волком.

Аничков с казаками уже ждали в стороне, готовые тронуться. Еремей поднялся, отряхнул с колен снег.

— Всё? — спросил он.

Марк выпрямился, не отпуская моей руки.

— Всё.

Мы повернулись к тропе, уходящей в туман к подножию Спящего быка. Сани тронулись.

Глава 38

Мы ехали несколько часов. Внезапно Еремей резко натянул вожжи. Ноздри его раздувались, ловя ветер.

Олени фыркнули и остановились.

— Медведь, — хрипло бросил Марк и насторожился.

Из-за заснеженной еловой гривы прямо перед нами появился зверь. Он был не просто большой — исполинский. Шерсть почти черная, с проседью на брюхе и морде. Медведь шел неспешно, тяжело ступая по снегу. Увидев нас, он поднялся на задние лапы. Глубокая яростная дробь зарокотала в его груди как предупреждающий сигнал, от которого задрожала хвоя на ближайших деревьях.

Все произошло за минуту.

Марк сорвался с места. Одно движение — и вот уже перед нартами скалится огромный белый волк, низко припавший к земле. Громкий рык вырвался из горла. Оборотень бросил вызов.

Аничков, сидевший на коне, выхватил из-за пояса пистоль и взвел курок.

— Стойте! Нет! Не трогайте его! — закричала я.

Мой голос прозвучал неожиданно властно. Я и сама удивилась такой мощи. Марк вздрогнул, оглянулся. Аничков продолжал держать палец на спусковом крючке.

Я быстро сползла с нарт. В голове что-то щелкнуло, и ноги сами устремились вперед.

Белый волк снова зарычал и встал на пути, но я не остановилась. Я шла по снегу, и с каждым шагом запах хвои, холодного ветра и звериного мускуса становился не просто запахом, а моим путеводителем. Я будто слышала мысли косолапого. В них был не вызов на бой, а тревожное предостережение, как ночной стук в дверь.

«Наконец-то! Сила просыпается! — слабо, но отчетливо прозвенел в голове Василий. — Подходи. Не бойся. Он воспринимает тебя не как добычу, а как свою. Мишка не опасен, просто встревожен».

Марк приблизился ко мне. Его белая шерсть дыбилась, тело, готовое к броску, напряглось. Я положила руку ему на загривок и прошептала:

— Не надо… Медведь не враг.

Я посмотрела в глубоко посаженные глаза громадного зверя и даже сквозь густые хлопья летящего снега заметила, что в них нет злобы. Скорее тревога.

Медленно и плавно я подняла вторую руку, как бы показывая, что безоружна, что своя.

— Я тебя слышу. Ты пришел предупредить. Спасибо.

Медведь замер. Его рык стих, превратившись в хриплое пыхтение. Зверь склонил огромную голову, ноздри раздулись, ловя мой запах.

— Спасибо, — повторила я громче и почувствовала, что голос обрел забытую твердость Хранителя. — Я поняла. Опасность близко, и твоя помощь, возможно, скоро понадобится.

Я не знала, что именно имела в виду. Слова шли сами, подсказанные каким-то новым просыпающимся чутьем. Медведь опустился на четыре лапы, еще раз фыркнул, тряхнул могучей головой. Темный взгляд скользнул по Марку, саням, лесу за нашей спиной, словно зверь был сторожем, передающим вахту наблюдения.

Медведь развернулся и неспешно, с достоинством царя, уступившего дорогу другому властителю, двинулся в чащу. Только хруст веток под его тяжестью да оседающий снег с потревоженных елей напоминали о нем.

Я выдохнула. Тело вдруг задрожало от выброса адреналина и этого странного мистического контакта. Рука на загривке Марка разжалась. Он ткнулся влажным носом в мою ладонь, будто сказал: «Молодец. Горжусь».

Еремей кивнул, словно поставив галочку в невидимом списке.

— Сила возвращается, — произнес он без доли удивления. — Тайга узнает свою дочь и посылает провожатых, но не все они будут такими мирными.

Аничков медленно опустил пистоль и снял шапку. Он ошарашенно посмотрел на меня и Марка, широко перекрестился и пробормотал:

— Господь всемогущий… Колдовство…

***

Чем ближе мы подъезжали к горе, тем тише становился лес. Даже ветер исчез, словно боялся потревожить каменное сновидение великана. Серая громада Спящего быка нависала впереди, заслоняя полнеба.

Мы остановились в сотне шагов от цели. Каждый вдох требовал усилия, грудь сдавливало от густого воздуха. Спящий бык будто наваливался на темя, виски, плечи. С неба посыпался острый и колючий снег, подхватываемый ветром.

Вылезти из нарт оказалось испытанием. Ноги не слушались, в животе заныло тупой тяжестью. Я прислонилась к теплому боку оленя, глотая этот странный, безвкусный, мертвый воздух. Еремей слез молча и отошел в сторону; его лицо было напряжено. Аничков с казаками остановились позади и замерли. Все понимали: дальше идем только мы с Марком.

И вдруг мир раскололся.

Еще мгновение назад Марк стоял в двух шагах от меня, осматривая подступы к черному зеву пещеры. Его прямая спина — самый знакомый и надежный силуэт в мире — застыла неподвижно. А в следующую секунду Велозарова не стало.

На его месте появился… Велозаров? Да, он, но другой. В идеальном черном костюме, каким я впервые увидела его три года назад. На лице — холодная, безупречная маска с пустыми глазами. Жестокими и голодными, как у чучела волка, которое стояло в нашей школе. Взгляд этого чужого Марка скользнул по моему телу и с расчетливым интересом прилип к животу. Вожак провел рукой по своим черным волосам с пепельными прядями, поправляя идеальную стрижку.

— Теперь слушай меня внимательно. Мы перед Вратами времени. Здесь нельзя врать. При всем желании я не смогу. Выбирай, готова ли вернуться? — голос Велозарова звучал обычным тихим баритоном, но лишенным теплоты. — Ребенок — моя кровь, сила.

В сознании стали появляться не мысли, а яркие цветные кадры.

Вот я, родившая в луже крови и слез. Велозаров стоит надо мной, его лицо озарено триумфом. Он держит в руках крошечное тельце младенца.

«Наконец-то», — шепчет вожак и уносит ребенка.

Следующий кадр. Мальчик лет пяти с желтыми глазами Велозарова. Он целится из маленького лука в подвешенную тушку зайца, попадает в нос. Марк-призрак кладет руку ему на плечо в жесте одобрения.

Еще кадр. Мой сын — подросток. Вместе с Марком они — в волчьем облике! — рвут оленя в клочья. Молодой оборотень впивается зубами в еще теплое горло животного, и в его глазах вспыхивает дикий, первобытный азарт. Он поворачивает перстень, превращается в человека. Кровь добычи заливает ему щеки.

Вот они стоят над связанным мужчиной. В ладонях сына нож. На его лице нет злобы, ненависти — там пустота и любопытство. Велозаров что-то шепчет ему на ухо, поправляя руку с зажатым лезвием. Мой мальчик кивает и с холодным интересом делает первый разрез. Не для убийства, нет, а чтобы посмотреть, как человек кричит. Мой сын не зверь. Хуже. Жестокий сосуд, для которого чужую боль стали использовать как игрушку.

А со стороны, как в жестоком кино, я вижу себя. Я не вою от боли — задыхаюсь от нее. Это не физическая мука, а растерзанное материнское сердце. Я вижу, как мой сын, чьи первые движения я чувствовала под ребрами, чье теплое дыхание представляла у себя на груди, учится убивать, и учит его он. Тот, кому я доверила нас обоих.

Я понимаю, что никогда не обниму своего ребенка, не вдохну запах его волос, не поцелую в макушку, не скажу: «Всё хорошо, мама здесь». Между нами не расстояние, а пропасть из звериного оскала. Сын будет бежать с вожаком по лесу, а я стану разрываться от тоски и глубокого отчаяния, бессилия, которое хуже смерти. Я не способна ничего изменить. Могу только смотреть, как из моего «Малого солнца» выковывают бесчувственное совершенное оружие, убийцу. Я схожу с ума, рыдаю от безысходности…

И над этим ревом бессилия нависает голос моего мужа, вкрадчивый и ядовитый:

— Неужели ты думала, что можешь по-настоящему заинтересовать меня и воспитать могучего воина? Видишь, каким идеальным он становится без твоих слюней и жалости? Ты всего лишь инструмент, удобная самка, выполнившая свою задачу. Отойди.

Я стояла у подножия Спящего быка и не хотела верить в увиденное, но страх и боль после этих мысленных кадров были такими реальными. Они будто въедались в кости иглами. А вдруг так действительно будет? Чудовищный вопрос парализовал рассудок и начал прорастать ужасными сомнениями, утверждением: это правда! Вся нежность Марка, шепот и ласки, вся эта защита — лишь сложная маскировка хищника, стремящегося любыми способами создать из наследника идеальное оружие.

Где-то далеко, будто из-под толстого льда, я услышала крик.

— Милана!

Вопль не был яростным. В нем чувствовалась такая же боль, что разрывала изнутри и меня.

Чужой Велозаров все так же стоял передо мной с суровым взглядом, но я вспомнила, как эти идеально скроенные плечи содрогались в логове Степана Кривого… Как холодные на вид руки, дрожа от усталости, часами разминали мне спину, боясь причинить боль. Как в момент, когда Марк узнал о ребенке, в его глазах блеснула бездонная, почти детская радость и благоговение. Как он шептал: «Малое солнце», касаясь моего живота губами. Вспомнила, как он, этот самый хищник, несколько часов назад прижимался лбом к моему лбу и говорил о ревнивом, глупом волке…

Иллюзия не растаяла, она треснула. Прямо в центре ледяного взгляда призрака Велозарова. И сквозь эту трещину на миг проглянул не триумф, а мука, живой страх Марка потерять нас.

Я собрала весь воздух из сдавленной груди и закричала в эту трещину — тому, кто звал меня из-подо льда кошмаров:

— Марк!

Мы рванулись навстречу друг другу одновременно — слепые, отчаянные, пробивающиеся сквозь призрачные картины иллюзий. Наши пальцы сплелись в попытке нащупать живую реальность. И когда кожа коснулась кожи, знакомой до каждой царапины, кошмар лопнул. Мираж разлетелся. Остался только мой Марк с его живым любящим взглядом.

Я повисла на нем, уткнувшись лицом в грудь, и меня накрыло. Все сомнения, всё, что я сдерживала в себе во время испытания, вырвалось наружу беззвучными, судорожными рыданиями. Плечи тряслись, зубы стучали, а слезы текли так, что я не видела ничего, кроме мокрого меха его кухлянки.

— Ш-ш-ш, всё позади. — Марк прижимал меня к себе так сильно, будто хотел вплавить в собственную грудь. Его ладонь гладила мой затылок, спину — беспорядочно и мягко. — Я здесь. Рядом. Это была гора, морок, испытание. Мы прошли.

— Т-ты… ты был другим, — выталкивала я слова сквозь всхлипы. — З-забрал ребенка… сделал его жестоким… А я ему только слюни и жалость… Я н-не хочу!

— Лана, — голос Марка дрогнул. — Тише, родная.

— Ты говорил, я инструмент! Самка для наследника… — меня несло, слова выплескивались вместе со слезами. Началась истерика. — А потом…

— Всё, хватит! — Марк отстранил меня ровно настолько, чтобы увидеть мое лицо. Его желтые глаза горели, но в них не было злости. — Взгляни на меня. Только на меня.

Я смотрела, икала и не могла успокоиться.

Он подхватил меня под колени, спину, прижал к себе и понес прочь от места, где нас едва не разорвали иллюзии.

— Ну что ж ты так расклеилась, а? — шептал Марк, целуя мокрые дорожки на моих щеках. — Я же здесь. Живой, настоящий. Никуда не делся.

Он опустился на снег, прислонившись спиной к большому валуну, и усадил меня к себе на колени. Я свернулась клубочком у него на груди. Марк продолжал гладить мою голову, слегка покачиваясь, словно я была маленькой девочкой, которую нужно убаюкать после страшного сна.

— Давай разберемся, — любимый голос звучал низко и ровно, как целебная мантра. — Вот смотри. Я тебя увидел впервые три года назад. Влюбился. Как дурак, ревновал, бесился. Это было задолго до того, как мы узнали про малыша. Так?

Я шмыгнула носом, всё еще не в силах говорить, и кивнула.

— По законам мироздания ты вообще не могла забеременеть. А оно взяло — и случилось. Чудо, которое никто не планировал. Скажи, если бы я искал самку для наследника, стал бы ждать три года и надеяться на это чудо? Или нашел бы кого-нибудь из стаи?

— Не знаю… — прошептала я.

— Знаешь. — Он коснулся губами моего носа. — Так? Скажи мне «так».

— Так, — выдохнула я. Внутри чуть-чуть отпустило.

— Дальше. — Марк убрал с моего лица прилипшую прядь. — В роду Велозаровых две сущности: звериная и человеческая. И в нашем малыше будет то же самое. Но я, знаешь ли, совсем не хочу, чтобы в нем победила та, что делает из нас убийц. Потому что это опасность. Для него самого. Для всех. Я надеюсь, что победит твоя сущность. Та, что полна света. Та, что даже жука на груди носит и разговаривает с ним. Та, от которой медведи не бегут, а приходят за помощью или с предупреждением. Так?

Я снова кивнула, чувствуя, как слезы постепенно отступают.

— Так? — настаивал он.

— Так, — ответила я уже тверже.

— Ну и наконец, — Марк обнял ладонью мой подбородок и поднял его, чтобы заглянуть в глаза, — я сто раз говорил, тысячу, и скажу еще миллион: я люблю именно тебя. Не живот, не того, кого ты родишь, а тебя. Упрямую, плаксивую, иногда до ужаса глупенькую, но лучшую женщину. И если когда-нибудь мне придется выбирать между тобой и ребенком, я выберу тебя. Всегда выберу тебя. Потому что без тебя мне не нужен ни ребенок, ни стая, ни жизнь. Это понятно, солнышко?

Я смотрела в его расширенные зрачки и чувствовала, как внутри тает последний комок боли, оставшийся от видений.

— Понятно…

— То-то же. — Он чмокнул меня в нос быстро и звонко, а потом вдруг хитро прищурился. — А знаешь что? Я ведь теперь даже капканы у людей отбирать стану. Все до единого. Чтобы ни один олень не пострадал. Буду по тайге ходить и капканы собирать. Представляешь картину: грозный вожак оборотней с мешком капканов наперевес?

Я фыркнула сквозь остатки слез, но улыбнулась.

— Ну вот, уже смеешься, — просиял Марк. — А говорила, что не успокоишься.

Он снова прижал меня к себе, и я уткнулась в его шею, вдыхая знакомый аромат хвои и мороза.

Где-то позади, на краю слуха, слышался тихий говор: Аничков и Еремей сидели у костра, который отшельник разжег прямо на снегу. Казаки отошли подальше, к своим коням, и делали вид, что их не существует. Даже Василий в кулоне молчал.

Воздух стал мягче. Ветер снова стих, и снег перестал сечь лицо. Над Спящим быком, закрывая его седую макушку, проплывали пушистые облака. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то далеко-далеко покрикивают вороны.

Марк продолжал гладить мою голову, что-то шептал, создавая убаюкивающий шум. Я зевнула. Веки стали тяжелыми, будто к ним привязали по гирьке.

— Спи, — донесся откуда-то сверху тихий голос любимого. — Я посторожу.

И я провалилась в сон. Спокойный, теплый, как объятия Марка, в которых было очень уютно.

Глава 39

Крик ворона раздался внезапно. Так громко и яростно, что я открыла глаза. Показалось, что крыло птицы коснулось темечка. Я подняла голову.

Тишина… Слишком правильная и беззвучная. Такая бывает только перед самой страшной бурей, когда даже воздух замирает, боясь шелохнуться.

Я осмотрелась. Надо мной нависало небо. Под боком — не мех кухлянки Марка, а сани. Сам Марк стоял в двух шагах и смотрел на пещеру. Его спина — прямая, напряженная — стала самым пугающим силуэтом в тот миг. Таким он был лишь перед боем.

Я поднялась, растирая затекшие плечи. Костер Еремея еще горел. Аничков топтался, сжимая рукоять сабли.

— Марк? — позвала я тихо.

Он обернулся. Лицо — спокойное, слишком спокойное. Такое я уже видела, когда он готовился убивать или умирать.

— Проснулась? — голос низкий, ровный, без единой эмоции. — Хорошо. Дальше не пойдешь. Останешься с Еремеем.

Я слезла с нарт. Ноги ватные, в висках барабанит пульс.

— Что случилось?

Марк не ответил — кивнул в сторону горы.

Спящий бык проснулся.

Серая громада свисала над нами так низко, что, казалось, до вершины можно дотронуться рукой. Воздух у подножия загудел и стал угрожающим, густым.

Внезапно гора качнулась, будто сдвинулась с места. Камни у входа потеряли четкость, их очертания поплыли, сложившись во что-то вроде лица — безразличного и очень старого. В самой глубине пещеры замерцал свет. Неяркое пятно, как от фонаря под водой.

Я приблизилась к Марку.

В животе возникло странное напряжение. Я прижала к нему ладонь. «Не бойся, — мысленно прошептала ребенку. — Папа рядом, да и мама вспомнила кое-что из прошлой силы».

Марк насторожился, в его руке блеснул кинжал. Дыхание было ровным и сосредоточенным. Янтарный взгляд скользил по подножию Спящего быка, прочесывал заснеженные склоны, цеплялся за каждую тень между соснами.

Мы стояли в десяти метрах от горы. Еремей находился тут же — на коленях, положив ладони на промерзшую землю. Его лицо было почти неподвижным, только губы слегка шевелились.

Аничков возник по другую сторону от Марка. За его спиной — пятерка изможденных, но упрямо сжимающих бердыши казаков. Воевода провел рукой по эфесу своей сабли и коротко кивнул Марку, будто они о чем-то договорились. Тот в ответ чуть сузил глаза — едва заметно, но я увидела.

— Зло близко, — промолвил Еремей, не поднимая головы. — Хозяин раздора идет за своим ключом…

— Остановитесь, — голос Харги прогремел в долине. — Вы уносите то, что принадлежит мне!

Марк рывком задвинул меня за спину. Рядом, стиснув челюсти, встал Аничков и выхватил саблю. Его казаки сомкнули строй, образуя частокол из плоти.

— Тебе? — голос Велозарова пророкотал так низко, что заложило уши. — Да это же ты пытался выкрасть наше: напустил морок на Кривого, боярина… — Марк бросил взгляд на Аничкова.

Тот фыркнул коротко, почти с достоинством.

— Оставь, стрелок. Моя одержимость была собственной, не напускной. Такой же безрассудной, как твоя. Никто не способен заставить человека быть идиотом. Разве что… любовь. Глупая, но своя.

— Я был вашим ангелом-хранителем, — захохотал абас, которого мы пока не видели. — Берёг, как нянюшка, чтобы ключ созрел. А ты всё цветешь…

Я ощутила спазм в животе.

— Скоро сорву.

Мелькнула молния, и долину разорвало зарево закатов. Харги проступил из воздуха, как клякса алых чернил на бумаге. Сначала сгусток тошнотворного давления на виски. Потом облик — высокий, в струящемся, будто живом плаще цвета запекшейся крови. Лица под капюшоном не было, только точка мертвого света. За ним из трещин в скалах, из тени сосен поплыли другие абасы в багровых плащах — безликие и беззвучные. Их было много. Очень много. Они не шагали — скользили к нам, к горе, и снег под ними краснел, покрываясь бордовым инеем.

— Ты утомил меня, волчонок, — голос Харги был похож на скрип льдин, трущихся об утесы. Он обращался к Марку, но я чувствовала, как его взгляд прожигал меня. — Отдай девчонку и то, что она носит. Я оставлю тебе твою шкуру. Ты даже вернешься в свое время.

Марк ответил не словами — рыком.

Из моего кулона вырвалось громкое жужжание. Василий выпорхнул, и его тельце вдруг раздвоилось, а затем распалось на четыре части. Из-под коры, камней, щелей стали выползать, выпрыгивать, вылетать тысячи его подданных. Жуки, мошки, осы, пауки… Они направились в сторону абасов, образуя гудящую, подвижную стену между нами и полчищем порождений Хаоса. Армия против армии. Духи смерти против духов распада.

— Насекомые… Пыль! — проскрежетал Харги и жестом, полным презрения, бросил свои тени в атаку.

Легионы столкнулись. Жуки впивались в красные плащи, осы жалили, пауки опутывали духов паутиной, которая вдруг стала видимой. Некоторые абасы дергались, замирали, но основная часть продолжила наступление.

Больше слов не было. Всё закружилось в кошмаре.

Казаки, сбившись в кольцо, ударили бердышами. Сталь проходила сквозь призрачные ткани духов, не причиняя вреда. Рыжий казак рубанул саблей — лезвие вошло в абаса и вышло с другой стороны.

— Не берет! — заверещал он.

В тот же миг костлявая рука духа вонзилась рыжему в грудь. Служивый охнул, выронил саблю и осел в снег. Изо рта хлынула кровь, заливая косматую бороду.

— Прошка! — заорал кто-то из мужиков, но было поздно.

— Огонь! — крикнула я, вспомнив, что абасы боятся пламени. — Они горят!

Аничков метнулся к Еремею, сцапал факел. Остальные — за ним, хватая головни, ветки — всё, что горело. Пламя ударило в ближайших абасов — они взвизгнули, заметались, рассыпаясь пеплом.

— Держать строй! — орал Аничков, размахивая факелом как безумный.

Марк обернулся волком и врезался в гущу красных плащей. Клыки разрывали призрачную плоть, и она расползалась клочьями. Оборотень был яростью, но слуги Хаоса наваливались на него, цеплялись, тянули вверх и в стороны…

— Деревья! — заголосила я. — Помогите!

Я не думала — вспоминала. И Тайга услышала.

Корявые сосны на склонах вздрогнули, с треском вырвали корни из земли и замахали ветвями, разбрасывая абасов.

Над головой с криком пронеслись стаи птиц. Они пикировали на красные капюшоны, путаясь в складках плащей, не давая духам подняться.

— Еремей! — завопила я. — Ты говорил про разлом!

— Мне нужно время! — откликнулся отшельник. — Задержите их!

Я прижимала руки к телу и чувствовала, как внутри нарастает гул бешенства. Напряжение внизу живота усилилось, стало плотным, горячим — будто крошечный зверек расправил лапы и уперся в стенки своего убежища. Малыш словно тоже готовился к битве.

— Земля, пожалуйста, помоги...

Поверхность задрожала. Из леса, ломая кусты, понеслись медведи. Черные, огромные, с горящими глазами. За ними — волки, рыси, а наверху, закрывая небо, с криком материализовались вороны.

— Матерь Божья... — выдохнул кто-то из казаков и перекрестился.

Звери врезались в строй абасов, как таран. Их зубы рвали красные плащи — с треском, визгом, хрустом. Сталь не брала костлявых духов, но клыки и когти входили в них легко, будто сама природа наделила обитателей тайги властью над теми, кто против жизни.

— Василий! — крикнула я. — Остались силы?

— А то! — прожужжал жук. Он снова стал единым целым и летал рядом. — Смотри, как работают мои мальчики!

Почва под ногами снова зашевелилась. Из нее опять полезли тысячи, десятки тысяч насекомых.

Василий сел ко мне на плечо и замер. Жук будто ждал чего-то. Высматривал момент.

— Еремей! — заорала я. — Долго еще?

Отшельник поднял голову.

— Почва готова. Нужна наживка. Чтобы король сам ступил в разлом и задержался там.

Еремей ударил посохом о землю. Та взвыла и разверзлась пропастью. Наружу хлынул антисвет — липкая черно-огненная масса.

Марк выскочил из пекла абасов, обернулся человеком. Весь в крови, тяжело дыша. Его взгляд встретился со взглядом Аничкова. Марк что-то крикнул воеводе, тот кивнул.

Велозаров схватил сабли погибшего казака, посмотрел на меня. Всего мгновение, но я успела уловить прощание в его глазах. Он улыбнулся, подмигнул и бросился к разлому, крича королю абасов:

— Ко мне, мразь! Братца не забыл? Моя жена его завалила! Иди отомсти! Я из твоей шкуры ошейник сделаю! Что застыл? Давай сюда — последний глаз вырву!

Я смотрела на происходящее и не понимала, где я. Всё закружилось в жутком водовороте крови, плащей, огня, клыков и крыльев. Я будто выпала из реальности и парила где-то наверху, наблюдая за всем этим кошмаром со стороны. Вот гора Спящего быка, упирающаяся вершиной в небо. У ее подножия — Аничков с остатками казаков. Вот Еремей с поднятым посохом. Марк, медведи, волки, птицы, жуки и абасы, абасы, абасы, которым нет конца.

В нескольких метрах — разлом, дышащий магмой и черным светом.

По другую сторону разлома — Харги. Он стоял один. Плащ струился по камням, не касаясь их.

Марк орал, прыгал у края, привлекая внимание. И Харги клюнул. Плащ взметнулся — король ринулся к Марку.

Пропасть расширилась и закипела на его пути. Я ощутила в животе легкий толчок. Он повторился. Я зажмурилась от странной боли, а когда открыла глаза, Харги висел над бездной. Вопреки нашим ожиданиям, он не упал, а медленно, очень медленно улыбнулся.

— Хитрая зверюга, — прошипел король. — Хочешь, чтобы я ступил в разлом? — в голосе абаса появилось наслаждение. — А я хочу, чтобы ты смотрел, как твоя жена исчезает. Я просто унесу ее с моим ключом.

Король поднял руку с большим когтем вместо пальцев, указал на меня и поманил.

Время дернулось, споткнулось и замерло.

Бордовый плащ взметнулся крылом, закрыв полнеба. Абас перелетел пропасть, прошествовал мимо Марка и двинулся ко мне.

Марк обогнал его. Сабли засвистели вокруг короля, описывая дуги. Велозаров исчезал и появлялся, нанося удары со всех сторон, но Харги даже не пытался уклоняться.

Первый удар — в шею. Лезвие вошло по рукоять и вышло, не причинив вреда. Второй удар — в плечо. Третий — в глаз. Десятки ударов, сотни.

— Бесполезно, — ухмыльнулся Харги.

Его кривой коготь блеснул в воздухе. Через мгновение он торчал в плече Марка. Тот захрипел. Кровь хлынула из раны. Король отвел коготь назад — и Велозаров рухнул на землю.

— Марк!

Я бросилась вперед. Через трупы зверей, тушки птиц, пепел абасов. Спотыкалась, падала, поднималась и бежала.

Молодой казак попытался остановить.

— Не ходи! — заорал он. — Стрелок запретил!

— Пусти!

Он не успел ответить. Тень абаса ударила его в голову. Служивый охнул, повалился на землю, и я увидела, как его глаза стекленеют.

Я неслась дальше. Оказавшись возле Велозарова, упала на колени. Кровь хлестала из плеча, между его пальцев, заливая снег.

— Уходи, — прохрипел Марк. — Уйди, я сказал!

— Нет!

— Лана, пожалуйста... Ребенок...

— Нет!

Харги смотрел на нас с азартом, даже весельем. Казалось, его забавляло происходящее.

Я перевела взгляд на Марка и не поверила глазам. Он стоял на коленях, зажимая рану. На лице не было боли — там горело бешенство. Упрямство. Ярость. Он отнял ладонь от плеча и рывком поднялся. Ноги подкосились — Марк удержался. Сделал шаг — пошатнулся. Снова схватил сабли, стиснул рукояти и бросился на Харги.

Они сошлись на самом краю разлома. Опять сверкнул коготь и полоснул Марка по боку.

Пять метров отделяли меня от магмы. Нам не одолеть короля. Если он получит ребенка, значит, всё кончено, все жертвы напрасны. Это был единственный план, вспыхнувший в сознании.

Я ринулась к краю разлома.

— Харги! Тебе нужен ключ? Тогда лови меня!

— Стой, дурная! — Кто-то сцапал меня за руку и отшвырнул в сторону. — Прости, боярышня, сами справимся.

Я подняла голову.

Спина в изодранном кафтане. Клочья лисьего меха. Сквозь прорехи парчи виднеется рубаха, почерневшая от пота и крови. Борода-лопата в колтунах, вьющиеся волосы прилипли ко лбу, но несгибаемая осанка осталась прежней.

— Григорий… — ахнула я.

Он не обернулся. Бежал на Харги, размахивая факелом, и орал диким кличем:

— Ко мне, упырь!

Аничков прорвался к королю, вогнал факел в спину. Пламя лизнуло плащ, но абас только дернул локтем и оттолкнул сына боярского. Марк прыгнул Харги на спину, рванул капюшон, попытался свернуть шею, вонзил нож в горло. Но король был неуязвим. Он выбил факел у Григория, швырнул его к обрыву, сбросил с себя Марка и развернулся в их сторону. Еще секунда — и он скинет обоих в пропасть.

Вдруг внутри меня что-то произошло. Живот свело судорогой, будто напряжение лопнуло, выплеснулось наружу вспышкой боли. Я физически ощутила, как по венам ударил свет, — горячий, живой, мощный.

Король абасов замер, схватился за лицо и закричал.

— Ребенок сделал Харги уяззвимым! — зажужжал Василий, срываясь с моего плеча. — Пусть Марк бьет сейчас!

Я прижала руки к животу. Малыш снова толкнулся. Сильнее.

Харги согнулся, припал на колено.

— Давай, хороший мой! — взмолилась я, сощурившись от боли и прижимая пальцы к животу. — Попробуй еще раз!

Третий толчок сильно обжег изнутри. Меня качнуло.

Харги взвыл — дико, страшно… и застыл. Его тень перестала струиться, плащ обвис. Из-под капюшона потекла вязкая жижа.

— Марк! Бей сейчас! — крикнула я.

Велозаров схватил с земли факел и с размаху вогнал его прямо в глаз Харги.

Жук влетел в горящую рану чудовища, разрывая его изнутри и не давая опомниться.

Плащ короля вспыхнул. Абас покачнулся и начал заваливаться в пропасть.

Огромный коготь метнулся вперед, вцепился в щиколотку Марка.

Велозарова поволокло к краю обрыва. Он всадил ладони в снег — ногти вспороли наст, как бумагу. Пальцы пытались за что-то ухватиться, но грунт только крошился, смешиваясь с кровью. Марк пропахал руками две глубокие борозды, но Харги тянул его вниз. Еще миг — и они оба рухнут.

— Нет! — завопила я.

Глава 40

Аничков пришел в себя, обернулся. Встретился со мной глазами. Всего на секунду, но я успела увидеть в них прощание, прощение и отчаянную решимость.

— Живите, — бросил воевода почти с улыбкой.

Он прыгнул на спину Харги, вцепился в его плечи и дернул на себя.

Коготь абаса разжался. Марк выдернул ногу и откатился в сторону.

Харги с Аничковым и жуком полетели вниз.

— За мной, упырь! — донесся из глубины голос сына боярского, полный торжества.

Силуэты исчезли в кипящей бездне.

Краем глаза я заметила, как из пропасти вылетела маленькая точка. Василий упал на снег и замер, обессиленно шевеля усами.

— Победа! — простонал он.

Гул прошел под ногами. Земля сомкнулась. Взметнулся снег. С веток рухнули шапки наледи. Не осталось ни пропасти, ни абасов — только осыпавшиеся тельца жуков, красные лоскуты мантий, два мертвых казака и оглушительная тишина.

Марк лежал у широкой трещины, в луже кровавого снега, где еще секунду назад полыхал разлом. Глаза полузакрыты.

По его телу струились бордовые полосы. Я подползла, обхватила его голову, и пальцы тут же стали липкими. Густая темная кровь толчками вытекала из раны на плече, орошая камни. Полуоткрытые стеклянные глаза смотрели сквозь меня в серое небо.

— Нет… Пожалуйста, только не умирай… — мой голос сорвался на вой и крик. — Марк, тебе нельзя, Марк!

Его грудь судорожно дернулась. По телу прошла конвульсия, и из горла вырвался булькающий звук, похожий на предсмертный хрип. Веки дрогнули, ресницы затрепетали, взгляд медленно сфокусировался на мне.

Марк приподнял руку, чтобы коснуться моего лица, но пальцы лишь бессильно скользнули по скуле и упали на плечо.

— Ты… — воздух со свистом вырвался из его груди, — цела?

Я часто закивала, размазывая по щекам слезы:

— Да, да…

Его зрачки сузились, затем расширились и скользнули от моего лица вниз:

— А… ребенок?

Я перехватила его тяжелую ладонь и прижала к своему животу. Пальцы Марка дрожали. По замедляющемуся пульсу я чувствовала, как силы покидают его.

— Жив. С ним всё хорошо. Это он помог нам с Харги. — Я плотнее прижала руку Марка. — Только не умирай… Не оставляй нас…

Губы любимого дрогнули, изобразив что-то похожее на улыбку. Слабое движение в уголке рта, но оно осветило мертвенно-бледное лицо ярче любого солнца.

— Наш малыш… — прошептал он еле слышно, с трудом ворочая языком. — Богатырь…

Я улыбнулась и, стараясь не дать Марку ускользнуть в беспамятство, протянула:

— Может, всё-таки девочка?

Он попытался засмеяться, но захлебнулся кашлем. Собрав остатки сил, поднес мою ладонь к своей щеке, прижался к ней и закрыл глаза.

— Сейчас… Сейчас отдышусь… и встану. Оборотни живучие…

Гул битвы стих. Звери устало брели обратно в лес. Птицы, чертившие небо, рассеивались. Где-то выли волки, уходящие с места боя.

Собрав волю в кулак, Марк оттолкнулся локтем от земли и зарычал сквозь зубы. Лицо исказила гримаса боли, но он поднялся. Шатаясь, навалился на мое плечо, и я еле устояла под тяжестью его тела, чувствуя, как под промокшей одеждой дрожат мышцы.

— Пошли, — прохрипел он, с трудом переводя дыхание. — Надо… уходить отсюда.

Чуть поодаль всё так же сидел Еремей, только теперь он потягивал трубку, и дым из нее тонкой струйкой вился к подножию горы, в которой зияла светящаяся пещера. Она мерцала, и в ней чудились неясные силуэты — краски иного мира.

Я оглянулась. Пожилой казак стоял на коленях над телом сына. Его плечи вздрагивали. Другие сидели рядом и смотрели в небо.

Еремей глядел на место, где минуту назад была пропасть.

— Харги не умрет там, но ему потребуются века, чтобы выбраться. У вас есть время. Вся ваша жизнь. И жизнь ваших детей.

Я посмотрела на трещину в земле. Оттуда не раздавалось ни крика, ни стона. Только безмолвие. Сердце опять мучительно сжалось.

— Григорий…

Перед глазами встало его обветренное лицо, надменный взгляд… Боярин сгинул в глубине под тяжестью миров.

— Умер как воин, — прохрипел Марк.

— Он сделал выбор, — проговорил Еремей. — Долг исполнен. Харги скован. Вы у Врат времени. — Отшельник посмотрел на пещеру.

В моей ладони, прижатой к груди, лежал Василий. Я разомкнула пальцы.

Жук шевельнулся. Чуть-чуть, едва заметно. Усики дрогнули.

— Ну разз мы победили, — прошелестел он еле слышно. — Я это… того… отдохну маленько. Вы тут безз меня… не балуйтесь…

Я прижала ладонь к губам.

— Отдыхай, Васюня. Ты заслужил.

Еремей медленно поднялся и направился к нам. По мере того, как он это делал, с его телом происходило то же самое, что и с горой час назад. Очертания поплыли. Потертая одежда будто заструилась, превращаясь в призрачные одеяния изо мха, снега и коры. Прямая спина сгорбилась. Лицо стало морщинистым и очень старым. В узких, теперь ярко-зеленых глазах вспыхнула знакомая доброта. Та самая, которую я уже видела в своем времени.

Озарение ударило меня, как молотом, сердце снова вздрогнуло.

— Эскери… — выдохнула я, вспомнив духа Тайги, который выковал из меня оружие, лишив памяти об Алексе.

— Да, дитя. Тот самый, — его голос был уже не голосом отшельника. Он звучал как шелест листвы. — Я стер твою память не из жестокости. Я вел тебя к нему… — эвенок кивнул на Марка, который, истекая кровью, сжимал мое плечо и смотрел с немым изумлением, — потому что видел петли времени. Видел, как вы выбираете друг друга снова и снова. Видел, как вожак отдает за тебя жизнь, а ты — за ребенка. Чтобы эта любовь родилась, тебе нужно было забыть прошлое.

В голове всё встало на свои места. Страшная машина судьбы, шестеренками которой служили потеря, боль, отчаяние, сила, обрела смысл. Я смотрела на того, кто начал этот путь, и не чувствовала ни гнева, ни обиды. Лишь странную пустоту от осознания невероятной цены и… благодарность.

— Вы вернетесь с нами? — спросила я, ощущая, как пещера затягивает меня, словно магнитом.

— Нет. Пойду своим ходом. Встретимся через четыреста лет, — в узких глазах мелькнула усмешка. — Интересно будет снова посмотреть на тебя, маленькую.

Еремей-Эскери указал посохом на зыбкую землю, в которой совсем недавно зияла пропасть.

— Мой долг здесь исполнен. Но о вашем помните: через семь лет после рождения ребенка я заберу его на одну ночь. Вам пора, однако. Врата времени закрываются…

Гребень у моего виска стал горячее. Свет в тоннеле начал мерцать. Я взяла заколку и быстрым движением провела ею по волосам.

— Стой! — прорычал Марк. Он высвободил руку, которой опирался на меня, и сделал шаг к Эскери. — Когда ты говорил о долге, я ответил: «Бери что хочешь». Мою кровь, мою жизнь. Но Милана и ребенок вне твоего договора. Они ничем не обязаны. Если нужна плата, оставь меня здесь, рассчитаюсь. Но их не тронь.

— В реке времени каждый кум себе, — ответил эвенок. — Кто сказал, что я их трону? Дитя не заложник. Птицу из гнезда не вынимают, ей дают окрепнуть для полета. Мне потребуется ваш отпрыск всего на ночь, чтобы одарить знанием, которое ему по праву крови и семени принадлежит. Я хранитель посева, а не червь, точащий корень.

— Не отдам! — взревел Марк.

Свет из тоннеля блек, пульсация почти пропала. Велозаров попытался сделать шаг к Эскери и застыл. Его нога будто прилипла к камню.

— Проход затягивается! — ахнула я.

Василий в ладони жалобно заныл:

— Что ж такое-то? Можно в этот разз безз ззаминок?

Марк попытался сделать еще шаг, но его повело назад. Еле заметные тени-щупальца обвили наши ноги, талию.

— Марк! — закричала я и вцепилась в него.

Он успел ухватиться за свод пещеры. Пальцы вонзились в камень, побелели от напряжения. Тело вытянулось, повисло. Воронка в тоннеле гудела, выла, засасывала…

Эскери смотрел на это с непроницаемым лицом. А потом медленно поднял посох.

— Прости, вожак, — прошептал он. — Так надо.

И ударил посохом о землю.

Звук был негромким, но от него дрогнула гора. Марк вскрикнул — пальцы разжались. Невидимая сила рванула нас в воронку, и мы полетели вниз, в колышущуюся бездну. Давление вышибло воздух из легких, шум в ушах превратился в рев. Мир поплыл и исчез в ослепительной белизне.

Глава 41

Я пришла в себя оттого, что острая ветка шиповника уколола щеку. Повернула голову и уткнулась носом во что-то влажное и очень знакомое. Открыла глаза: снег. Пушистый, белоснежный, из крупных звездочек. В стороне виднелись растрепанные ветви сосен нашей таежной поляны. В метре от меня раскинулся кедр — мой любимый, огромный, с причудливо переплетенным лапником.

Дом.

Рядом лежал Марк. Одной рукой он впился в мой бок, другой прижимал рану на своем плече. Лицо землистого цвета, губы почти белые, но глаза открыты. По виску, смешанные с грязью и потом, пролегли две четкие прозрачные полоски — то ли слез, то ли подтаявшего снега.

— Еремей свою цену назвал, — прохрипел Марк и медленно, с усилием повернулся ко мне.

У меня не было страха: я доверяла Эскери, но Марк… Я понимала его чувства, ведь он не знал эвенка раньше.

— Семь лет, — прошептала я и положила его ладонь на живот, где спал малыш. — Целых семь лет просто любить его.

— Хватит ли… чтобы построить крепость?

Я не ответила, но точно знала, что мы будем ее строить. Каждый день. Из наших взглядов, прикосновений, любви и заботы.

Мы лежали в сугробе посреди тайги, и она принимала нас обратно: раненых, уставших, навсегда изменившихся, но своих. Впереди нас ждала Катя, объяснения, больница, страхи… Но это потом. А сейчас — рука Марка в моей ладони, наше дыхание, сливающееся с дыханием леса, и тихий ритм новой жизни под моим сердцем.

***

Дорога домой не была легкой. Марк, затянутый в импровизированный корсет из моего кафтана, двигался, стиснув зубы. Кровь сочилась из его раны, но он упрямо шел, опираясь на увесистую ветку кедра.

Нас нашли через два часа. Казалось, сосны сами расступились, и из-за стволов, бесшумные, как тени, вышли Кайл с Романом. Они замерли, в глазах сначала промелькнул шок, а затем такое облегчение, что их лица, обычно каменные, расплылись в улыбке.

— Черт возьми… Босс! — Кайл произнес это почти беззвучно и сделал шаг вперед. Он не спрашивал, где мы пропадали. Вопросы метались в его взгляде, но главный ответ стоял перед ним: мы живы, и мы вместе.

— Лана, — Роман кивнул, накинул на меня свою куртку. Он будто просканировал наше состояние, стянул с пояса рацию, и его зычный голос прозвучал в эфире: — Нашли! Координаты… Живы. Марк ранен, Милана с ним. Встречайте на северном рубеже. Передать всем!

Вскоре лес ожил. Из-за деревьев стали появляться оборотни в человеческом обличии. Мужчины и женщины, чьи лица искажало невероятное напряжение. Стая замерла.

Кайл, не слушая хриплых возражений Марка, бережно взвалил его на себя.

— Молчи, шеф. Теперь мы тут главные, — пробормотал он.

Роман расчищал путь впереди. За нами живой стеной брели остальные. Они не говорили. Кто-то на ходу накинул на меня покрывало; кто-то заботливо сунул Марку флягу.

— Вода, босс. Пейте, но мало-мало.

Велозаров кивнул, и этот жест вызвал коллективный выдох облегчения, как будто все только и ждали, когда вожак сделает какое-нибудь движение.

У кромки леса нас встретила настоящая толпа. Я увидела Марию. Подруга издала что-то среднее между рыданием и ревом и бросилась вперед, расталкивая остальных.

— Лана! Боже, Миланочка! Мы думали… — ее голос задрожал и сорвался, а руки, обхватившие меня, затряслись. Она плакала крупными, быстрыми слезами. Взгляд скользил по моему лицу, телу, по Марку, которого Кайл осторожно опускал на расстеленный в снегу бушлат. — Марк, ты… сумасшедший! — выдохнула она сквозь слезы. — Но главное — живой. Оба живые.

— Хватит реветь, доктор, — хрипло, с едва уловимой радостью в голосе ответил Велозаров. — Домой… веди.

Суета вокруг приобрела организованный, деловой характер. Двое оборотней тут же соорудили из жердей и курток импровизированные носилки для Марка. Мария, вытирая лицо и переключаясь в режим медсестры, отдавала быстрые распоряжения, меняя повязку на кровоточащей ране вожака. Кто-то протянул термос с горячим сладким чаем — я сделала глоток.

Стая, обычно суровая и сдержанная, в этот момент говорила красноречивее слов: наклоненными головами, короткими кивками, взглядами, в которых читалось: «Свои. Вернулись».

Вертолет приземлился через двадцать минут, подняв вихрь снежной пыли. Погрузка была быстрой, слаженной.

Когда за иллюминатором стемнело, вертолет с глухим рокотом коснулся посадочной площадки на одной из вершин Станового хребта. Там, освещенный прожекторами и бескрайним звездным небом, стоял наш дом. Его стеклянное сияние казалось самым прекрасным и безопасным зрелищем на свете.

Марка уложили на широкий диван у камина. Я сидела в кресле рядом и смотрела, как Мария промывает, зашивает и перевязывает его рану. Я хотела помочь, но она и слушать не желала. Приказала сидеть и не двигаться, а еще лучше — подняться в спальню и лечь в кровать. Марк не кричал, но вцепился в подлокотник дивана так, что тот хрустнул.

Пока Велозаров спал под действием снотворного, меня накормили горячим бульоном. По просьбе Марии я пыталась рассказать о случившемся, но слова путались, набегали друг на друга:

— Москва, вагон, семнадцатый век, Феодосия...

Кайл, присевший рядом, осторожно положил большую ладонь мне на плечо.

— Потом, Милана. Сейчас отдыхайте. Всё уже в прошлом.

Я так и уснула в глубоком кресле, не выпуская руку Марка из своей.

Очнулась резко, словно от кошмара, но, увидев знакомые стены, улыбнулась. Уличные прожекторы были погашены, в комнате горел камин, отбрасывая мягкий ореол света. Я почувствовала легкое движение под пальцами: Марк не спал. Его прищуренные глаза смотрели на меня.

— Как ты? — прошептала я, пытаясь подняться. Тело ныло, как после длительной болезни. — Хочешь, принесу что-нибудь вкусненькое?

— Не шевелись. Я в порядке. Смотрится, конечно, эпично, — он кивнул на повязку, — но живой. А ты?

Я обвела взглядом просторную комнату: светлое дерево, стекло, мягкий коврик на полу... За французским окном — бархатная тьма и россыпи звезд.

— Очень соскучилась по дому. И по ним тоже, — я кивнула в сторону, где за дверью, несомненно, дежурили Кайл с Романом. — У тебя хорошая стая. Они тебя любят. Это видно.

Марк усмехнулся, и морщинки в уголках янтарных глаз стали глубже.

— Любят, говоришь? Скорее, боятся, что я сгину. Придется искать нового вожака. Лишняя головная боль, — ответил Марк, но под его ресницами светилась теплая благодарность, слова которые никогда не прозвучат. Он помолчал, вглядываясь в мое лицо. — А ты? Как себя чувствуешь?

Я хотела сказать, что устала и всё болит, но поняла: сейчас это не главное. Главное было здесь, в этой комнате.

— Дома и стены лечат.

Он крепче сжал мою ладонь.

— Вот именно. Наконец-то доставил тебя целой и невредимой. Причем с… дополнительным драгоценным грузом.

Марк попытался положить руку на мой живот, но вздрогнул от боли и резко замер. Дыхание стало поверхностным, на висках выступила испарина. Рана от когтя Харги была не просто глубокой — она жгла изнутри ядом, который не брали обычные лекарства. Должно пройти около недели, прежде чем порез зарубцуется. Кайл успел рассказать мне об этом перед уходом.

Марк быстро взял себя в руки, лицо снова стало спокойным.

— Груз, знаешь ли, бесценный. Пришлось повоевать с одной таможней, но контрабанду пронес.

Я придвинулась ближе, коснулась его щеки.

— Перестань шутить. Тебе больно.

— Пустяки, — он подмигнул и поцеловал мои пальцы. — Главное, что наше «Малое солнце» дома. И его мама тоже. Завтра принесут тебе квашеную капусту. Много капусты. А рана заживет. Обязательно заживет.

Марк посмотрел в окно, где над темным очертанием гор уже разливалась первая, едва уловимая предрассветная синева.

— Сегодня будет не самый легкий день, — сказал он без улыбки. — Придется многое сделать… Я дал кое-какие распоряжения. Но сейчас… — он перевел на меня взгляд, и в нем была такая нежность, что мое сердце расплавилось, как карамель на солнце. — Сейчас просто дом. Ты, я и тишина.

Он замолчал, и я увидела, что боль снова накатила на него, заставляя стиснуть зубы.

— Марк…

— Знаешь, что мне сейчас нужно? — перебил он шепотом, и в голосе прозвучала детская, несвойственная ему робость. — Спой мне что-нибудь. Как тогда, на качелях, когда впервые за три года взял тебя на руки.

Я удивилась. Он никогда не просил об этом. Осторожно, чтобы не задеть его рану, я легла рядом, обняла, положив голову на здоровое плечо, и тихо запела. Без слов, просто мелодию — ту самую, нашу…

Его дыхание постепенно выровнялось, тело под моей щекой расслабилось. Марк не уснул — он лежал, слушал, и его пальцы медленно двигались по моей коже.

— Вот так, — прошептал он, когда мелодия затихла. — Теперь точно дома.

Глава 42

Я проснулась от гула. Он наполнял дом, просачиваясь сквозь стекла. На площадке перед крыльцом кипела жизнь, знакомая до мурашек. Там собиралась стая.

Когда Марк переехал в стеклянный дом на вершине скалы, стая последовала за ним. На склоне за несколько месяцев вырос поселок: рубленые избы с панорамными окнами, спутниковые тарелки на крышах, внедорожники у дверей. В одной из изб Мария обустроила небольшую лечебницу. Бинты, таблетки, пара капельниц и куча трав. Члены стаи болели редко, и импровизированная больница, как правило, пустовала.

Оборотни будто жили сразу в двух мирах. Для обычных людей они были владельцами охранного агентства, туристической базы и нескольких гостевых домов, а для посвященных — стая — та же, что и тысячу лет назад. Те же законы, иерархия. Только теперь вместо огнища в пещере — камин в гостиной.

По вечерам они жгли костры. Не потому, что холодно, а потому, что привыкли. Сидели кругами, пили чай, перебрасывались короткими фразами. Иногда просто молчали. Старшие учили младших житейской мудрости, рассказывали легенды.

Основным занятием стаи была охота. Оборотни уходили за добычей и возвращались через неделю-другую. Молчаливые, уставшие, но всегда с трофеями. Мясо делили на всех, шкуры дарили или продавали.

Но когда звал вожак, оборотни бросали дела, выключали телефоны, выходили из изб и шли к нашему дому. Молча. Как звери. Потому что так правильно. Потому что они стая.

***

Когда я открыла глаза, Марк сидел, опираясь на гору подушек, и о чем-то перешептывался с телохранителями. Его лицо было белее обычного, под глазами темнели тени, но взгляд… Взгляд собранный, острый, волевой.

— Солнышко, — шепнул он, заметив, что я проснулась. — Они пришли. Все. Пора.

Я потянулась. Пижама, в которую успела облачиться ночью, не подходила для этого момента… Я поднялась в спальню, распахнула шкаф. Что надеть для такого случая?

Дверь в комнату тихо приоткрылась.

На пороге стояла Мария. В ее руках лежало нечто воздушное — дымчато-голубое одеяние. Длинное струящееся платье из тончайшего кашемира и накидка-пончо того же оттенка, отороченная мягким белым мехом.

— Марк велел собрать стаю, — тихо пояснила Мария, раскладывая платье на кровати. — Сказал, будет важное заявление. Я подумала… тебе понадобится достойный наряд. Это из моих запасов, совсем новое. — Она подошла ближе, поправила мои волосы и вдруг замерла. Чуткий нос вздрогнул. Мария принюхалась, и зрачки расширились от изумления. — Лана! Ты… Ты пахнешь по-другому! И почему я вчера не заметила? Если бы не знала, что это невозможно… — Она внимательно изучила мое лицо, потом взгляд скользнул ниже груди. — Вы ждете ребенка?

Я открыла рот, чтобы разом выпалить про беременность, Харги, долгий путь, наше венчание у гор, но в дверь постучали.

— Девочки, хватит болтать! — прогремел Кайл. — Тут все нервничают. Мария, иди помоги на улице расставить факелы! Марк требует идеальной картины!

Подруга вздрогнула, ее взор метнулся от меня к двери и обратно. На лице читалось множество вопросов, но дисциплина стаи оказалась сильнее.

— Поговорим позже, — прошептала она, сжав мою руку. — Одевайся. И… поздравляю.

Дверь за ней закрылась, оставив меня наедине с потрясающим платьем и вихрем мыслей. Одна из них лежала тяжелым грузом. Все-таки в жизни не бывает абсолютного счастья. Вот и сейчас… Я вернулась домой, с Марком, беременная, а самый родной человек находится в неведении. Катюша не знает, что со мной всё хорошо. Но звонить ей не хотелось. Лучше появиться неожиданно, сюрпризом, с кучей подарков!

«После встречи со стаей сразу полечу к ней!» — твердо пообещала я себе.

Душ смыл остатки сибирской дороги. Я быстро вытерлась, оделась и, стоя перед зеркалом, закрепила волосы гребнем Феодосии. Древняя заколка прекрасно вписалась в прическу. Шикарное платье облегало грудь, подчеркивая ее новую округлость, и свободно ниспадало к ступням мягкими складками. Накидка легко упала на плечи, ее мех приятно погладил шею. Я поймала свое отражение. Лицо было еще бледным, но глаза… Они горели новым светом материнства и выстраданной победы.

Когда я спустилась в гостиную, Марк стоял у прозрачной стены, глядя на собирающуюся стаю. На нем был светло-синий парадный фрак с тонкой серебряной оторочкой на манжетах. На правой руке, теперь уже на безымянном пальце, тускло поблескивал перстень из черненого серебра с головой волка — знак вожака. Левая ладонь зажата в кулак.

Услышав мои шаги, Марк обернулся и замер. Его зрачки расширились, грудная клетка на миг перестала вздыматься.

— Совершенство, — выдохнул он, и голос дрогнул, срываясь на хриплый шепот. — Моя княгиня...

Марк сделал шаг ко мне, потом еще один, и еще…

— Всё-таки у меня отличный вкус, — произнес он с неприкрытым наслаждением и гордостью. В глубине его янтарных глаз плескалось преклонение, трепет и какая-то острая, почти болезненная нежность.

Он остановился, не решаясь приблизиться вплотную, и тихо добавил:

— Моя жена самая красивая...

Марк протянул руку, чтобы коснуться моего лица, но его пальцы дрогнули, замерли в воздухе. Он стоял и смотрел на меня долго-долго. Не мигая.

— Иди ко мне, — наконец прошептал он, раскрывая объятия.

Его руки сомкнулись на моей талии с бережной жадностью. Он уткнулся носом в мои волосы, глубоко вдохнул и пробормотал в макушку:

— Знаешь, я ведь много всего видел за прожитые годы. Думал, меня уже ничем не удивить. Мы через столько прошли… А ты спускаешься по лестнице — и у меня замирает дыхание.

Марк отстранился, чтобы заглянуть в мое лицо. Его ладонь осторожно легла на щеку, пальцы прошлись по скуле, по линии подбородка, остановились на губах.

— Я люблю тебя, — сказал он без игры и пафоса. — Так сильно, что иногда самому страшно.

— А я люблю тебя…

Марк поцеловал меня — медленно, благоговейно. А когда оторвался, в его глазах плясали золотые искры.

— Я приготовил тебе кое-что.

На его лице появилось почти мальчишеское волнение. Он разомкнул левую ладонь, которую всё это время держал сжатой.

Там лежало кольцо — тоньше его перстня, но сделанное в том же стиле — черненое серебро, крошечный, идеально отполированный камешек цвета зимнего неба. Свет из окна падал на камень, и тот вспыхивал то синевой, то серебром, то глубокой лазурью.

— Надеюсь, в этот раз ты не швырнешь перстень в любящего оборотня.

Мы улыбнулись, вспомнив наши первые встречи, и Марк продолжил:

— Я тогда очень удивился. Думал, что таких женщин нет на свете. А они, оказывается, бывают. И даже спускаются по лестнице в нашем доме.

— Не просто спускаются, — счастливо засмеялась я, — но и требуют капусты! И плачут без повода.

Марк тоже засмеялся, но через несколько секунд снова стал серьезным.

— Правую руку, — мягко скомандовал он.

Я послушалась.

Он поднес кольцо к моему безымянному пальцу, остановился на мгновение и встретился со мной взглядом. У меня защипало в носу от торжественности момента.

Металл был прохладным, но почти сразу согрелся от тепла кожи. Камень лег идеально. Марк приблизил мою руку к своему лицу и поцеловал кольцо, а потом перевернул ладонь и прижался губами к ее основанию, где на запястье билась венка.

— Сегодня все увидят, что мы семья, — тихо сказал Марк. — Кайл привез людей из загса. Они тоже ждут. Хочу, чтобы наш союз скрепили не только древние клятвы, но и человеческая гербовая бумага.

Он отставил локоть, приглашая меня взять его под руку. Сделал шаг к двери — и замер.

Я почувствовала, как его предплечье свело судорогой. Марк дернулся и пошатнулся. Лицо исказила гримаса боли, губы побелели, на лбу выступила испарина.

В ту же секунду сбоку бесшумно материализовался Роман. Его рука метнулась к другому локтю вожака, подхватывая и принимая вес.

— Давай помогу…

— Нет, — Велозаров перевел дыхание, сглотнул и заставил себя выпрямиться. — Я должен дойти сам.

— Марк, — я попыталась обхватить его за талию, чтобы хоть как-то разделить тяжесть, но он мягко и решительно остановил меня.

— Не надо. Ты моя жена. Должна идти рядом, красивая и гордая. Я справлюсь. Со мной всё хорошо, просто запнулся. С кем не бывает?

Он расправил плечи и снова стал вожаком, которому нужно предстать перед своей стаей. Распахнул массивную дверь, и мы вышли на террасу.

Широкие стеклянные ступени расходились вниз хрустальным водопадом. Под ногами виднелась вершина скалы. Это крыльцо-подиум всегда напоминало мне посадочную платформу для космического корабля из будущего или трон изо льда и света.

С него открывался вид на огромную площадку. Вся стая собралась здесь. Оборотни в человеческом обличии стояли живым полукругом. Женщины — в элегантных шерстяных пальто, современных комбинезонах, мужчины — в повседневных свитерах или рубашках, несмотря на холод. Но в этой обыденности сквозила особая волчья дисциплинированность, целеустремленность. Лица собравшихся были сосредоточены, замкнуты. Оборотни смотрели на нас внимательно, без улыбок. Казалось, их молчание наполнено ожиданием и той древней животной силой, что связывала эту толпу в единый организм — стаю.

Марк подошел к самому краю подиума. Его фигура, прямая и несгибаемая, отражалась и множилась в стеклянных ступенях. Голос, низкий и хриплый от усталости, тем не менее понесся легко и властно.

— Вы ждали. Искали. Мы вернулись.

Велозаров сделал паузу, обернулся ко мне и протянул руку. Я шагнула к нему и встала рядом, чувствуя на себе взгляды множества глаз — черных, карих, но одинаково пристальных.

— Мы вернулись домой. — Марк взял мою ладонь в свою, поднимая наши сплетенные руки. — Милана Морозова больше не гостья. Мы повенчаны. Перед лицом Байкала, огнем и льдом Сибири. Небо и Земля скрепили наш союз. Духи были свидетелями. Она моя жена.

По толпе пронесся сдержанный, но мощный, грудной гул одобрения — низкий, животный звук, похожий на отдаленный рокот. Для оборотней, чья природа сплетена с духами и тайной, эти слова значили больше штампа в паспорте. Это был союз, благословенный сутью мира, в котором они жили.

Из первых рядов вышла Мария с красивым деревянным кубком, наполненным чистой водой.

— Стая признает волю вожака и силу союза, — сказала она. — Но мы семья, а в семье клятву скрепляют не только духи. Ее скрепляет кровь.

Она подошла к Марку. Тот, не колеблясь взял у стоящего рядом Кайла короткий охотничий нож. Лезвие блеснуло в лучах солнца. Велозаров быстро и точно провел им по своей ладони. Я увидела, как его мышцы на мгновение снова напряглись от боли — не от пореза, а от движения, дернувшего рану на груди. Алые капли упали в воду и расплылись багровым облаком.

Затем Мария повернулась ко мне и прошептала:

— Готова?

Я кивнула. Холодное лезвие коснулось кожи у основания большого пальца. Легкий, острый укол — и моя кровь устремилась вниз, смешиваясь в кубке с кровью Марка.

Мария подняла чашу высоко над головой — так, чтобы солнце осветило розоватую воду.

— Земля Тайги! Духи хребта! Видите? Кровь Волка и кровь Хранителя едины. Их союз — наш союз. Их судьба — наша судьба!

Она сделала глоток и передала кубок Марку. Он отпил большую часть, не отрывая от меня взгляда, в котором читалось торжество. Затем чаша оказалась в моих руках. Вода была ледяной, с явным металлическим привкусом крови. Я выпила до дна.

Повисла густая тишина, и в этой тишине раздался шорох. Стая расступилась, пропуская кого-то. Сначала я увидела знакомый силуэт в зеленой куртке. А потом… сердце дрогнуло и рванулось вперед, готовое выпрыгнуть из тела.

— Катя!

Катюша шла, бледная как полотно, глаза похожи на два огромных озера, полных такого шторма эмоций, что я едва выдержала взгляд сестры. Рядом с ней шагал Андрей. Он был не просто серьезным — он был скалой, опорой, готовой к испытаниям.

Они поднялись на крыльцо и остановились в двух шагах от нас. Сестра посмотрела на меня, перевела тяжелый взгляд на Марка.

— Четыре месяца, — тихо сказала она хриплым от слез голосом. — Четыре долгих месяца я ждала. Мы искали. Рассылали запросы. Я уже… начала верить в самое страшное...

Она шагнула вперед. Ее глаза обвели лица суровых телохранителей, застывших по бокам от нас, и устремились на меня.

— А ты… ты, оказывается, венчалась. У гор. — Губы Кати задрожали, и на них мелькнула особая, самая любимая улыбка, которая всегда означала: ну ты даешь. — Это… очень по-твоему, сестренка. Безрассудно. Невозможно. И… безумно красиво!

Она выдохнула, будто сбросила с плеч что-то тяжелое, и взглянула Марку в глаза.

— Марк Велозаров. Когда-то ты был для меня кошмаром. Потом — загадкой. Потом — причиной ее радости. А сейчас я вижу, как ты на нее смотришь, — Катя кивнула в мою сторону, и по ее щекам покатились слезы. — Так смотрел на Милану только наш отец. Так что теперь я тебе доверяю. Думаю, что и родители бы доверили. Я… одобряю союз моей упрямой любимой сестры с тобой. С оборотнем, с вожаком. С ее мужем.

Слово «муж» прозвучало как факт — твердый и неоспоримый, словно гранит. Оно стало благословением не стаи и духов, а моего прошлого. Моего человеческого мира, моей семьи. Я вдруг остро, до боли в кончиках пальцев осознала, чего мне не хватало все эти месяцы. Не хватало этого мостика между двумя моими жизнями. Сестры, которая знала меня с самого рождения и которая знает меня сейчас, — ту, что разговаривает с деревьями и любит вожака оборотней. Катя связала эти две половинки в одну. Склеила то, что у меня не получалось сложить.

Я уткнулась лбом в Катину ключицу и обхватила ее за талию крепко-крепко, как будто я снова маленькая и прячусь от грозы под зонтом сестры. Ладонь Кати легла мне на затылок, пальцы зарылись в волосы. Так она делала только в детстве, когда я плакала в подушку из-за двойки. Я зажмурилась и всхлипнула:

— Спасибо…

Андрей, стоявший за ее спиной, чуть подался вперед. Встретился взглядом с Марком — спокойно, без вызова, но и без покорности — и коротко кивнул. Он остался стоять сбоку от Катюши, готовый подхватить ее, если понадобится.

Велозаров кивнул в ответ и снова заговорил. Его свободная рука легла поверх моего живота, и это движение было таким нежным и одновременно властным, что все замолчали.

— Стая должна знать: мы вернулись не одни. Мы принесли с собой будущее. Нашего наследника. Новую жизнь, которая появится здесь, под защитой Тайги и каждого из вас.

Тишина вдруг взорвалась, но не криками, а единым ликующим воем — словно песней приветствия и радости. Звук поднялся от хребта и покатился по тайге. Казалось, что ему вторит сам воздух и дальние горы, ущелья, долины...

Я стояла, прижавшись к Марку, и чувствовала, как под нашими ладонями отзывается легкое, едва уловимое движение. «Малое солнце» проснулось и, кажется, слушало свою первую в жизни овацию.

— Ого! — срывающимся от восторга голосом воскликнул Марк, глядя мне в глаза. Его пальцы сильнее прижались к моему животу, ловя эхо этого движения. — Чувствуешь? Он… он шевелится! Прямо сейчас!

Я не смогла ответить. В горле встал комок душевного трепета. Я широко улыбнулась. Так широко и счастливо, что заболели щеки, и в этот миг… мир улыбнулся в ответ.

Луч солнца пробился сквозь редкие облака и ударил прямо в центр стеклянного подиума. Блик рассыпался под ногами снопом ослепительных радужных зайчиков. Ветерок донес богатый аромат еловых шишек и хвои… А где-то высоко в небе над самым пиком пронесся пронзительный крик орла. Он прозвучал знамением, словно подтверждением, что мы принесли с собой новую жизнь, и мир признал ее.

Когда первые волны ликования стихли, из толпы вышли мужчина и женщина в строгих костюмах — сотрудники загса. Они поднялись на крыльцо. Женщина открыла солидную папку. Марк расписался быстрым, уверенным движением, затем передал ручку мне. Я поставила свою подпись рядом с его. Мужчина протянул Марку свидетельство о заключении брака.

— Поздравляю, — сказал он и выдохнул, кажется, с облегчением, когда документ оказался в руках вожака.

Сотрудники загса быстро, почти бегом, двинулись к машине, оставленной у нижних ворот. Кто-то из стаи хмыкнул им вслед, кто-то рассмеялся.

— Теперь всё по-настоящему, — радостно прошептала я.

— Давно было по-настоящему, — произнес он, прижимая меня к себе. — А теперь еще и по правилам.

Для меня это было неважно и важно одновременно. Отныне наш союз скрепляла не только клятва перед духами и Тайгой, но и документ, который делал меня женой Велозарова в мире людей, откуда я пришла. Я смотрела на свидетельство в руках Марка, чувствуя, как внутри разливается что-то очень теплое — будто последний пазл моей жизни встал на свое место.

Позже, когда стая начнет расходиться, а Катя с Андреем останутся в нашем доме пить чай, мы будем долго разговаривать. Катя будет плакать, крепко обнимать меня. Она улыбнется и прослезится от радости, когда я положу ее ладонь себе на живот. Андрей сдержанно заговорит с Марком о безопасности и долге, о том, как вписать нашу немыслимую реальность в обычный мир.

Но всё это случится потом. А сейчас здесь, на хрустальном подиуме под бескрайним небом, после воя стаи и шевеления малыша я впитывала секунды начала нашего будущего — общего, нового, невозможного и оттого такого дорогого.

***

Мы остались вдвоем лишь к полуночи. Робкие звезды мерцали в небе над тайгой, словно проверяя, можно ли светить.

Велозаров обнял меня за плечи, и мы пошли к качелям. Марк смастерил их год назад, но они выглядели как новые. Две толстые, надежные цепи, переплетенные березовой лозой, и широкая, отполированная доска из ароматного кедра. Он повесил их на массивную ветвь сосны, что росла на самом краю ущелья.

Марк опустился на качели и взял меня на руки. Его сильные ноги твердо стояли на земле, задавая движению неторопливый ритм. Ладонь легла поверх моего платья, на то место, где спало наше «Малое солнце». Мы молчали и смотрели в бескрайнюю таежную даль.

— Жаль, Василий проспал тот вой, — нарушила я тишину. — Он бы обязательно съязвил, что звуковое оформление было на уровне дискотеки в муравейнике.

Марк тихо хмыкнул. Его грудь слабо вздрогнула под моей щекой.

— Не проспал. Пока все голосили, он у меня за пазухой жужжал что-то недовольное. Что-то типа: и где мои пригласительные? Мне тоже полагается почет и хоровод. А потом, когда Катя вышла, он затих. Думаю, впечатлился.

— Он у тебя за пазухой? — я приподняла голову, чтобы увидеть лицо Марка.

— Сейчас уже нет, а днем был. Он вывел на площадку своих подданных. Ты не видела, а я заметил: пока мы пили из кубка, все ближайшие сосны усыпали светлячки. И как только ему удалось разбудить их зимой и заставить светиться? Пафосный хвастун.

Я рассмеялась тихим, счастливым смехом.

— Значит, наша свадьба прошла при полном параде. И стая, и сестра, и насекомые. Даже горы, кажется, принарядились в золото.

Марк наклонился, и его губы коснулись моей макушки.

— Самая богатая свадьба. Потому что в ней было всё, что важно.

Мы снова замолчали. Воздух становился холоднее, остро запахло хвоей, ночной сыростью и далеким уютным дымком от костра где-то внизу.

— Боишься? — произнес Марк неожиданно. Так тихо, что слова почти потерялись в ноябрьской ночи. Его пальцы под моей ладонью слегка сжались.

Я поняла, о чем он спрашивает: о долге, страхе не справиться, не осознать, не угнаться.

— Да, — выдохнула я, глядя в темную даль. — Вдруг опять всё испорчу? Вдруг не смогу дать малышу, что ему нужно? — я заглянула в глаза любимому. — А ты?

Марк долго смотрел куда-то за горизонт.

— Я боюсь не успеть, — наконец ответил он, — научить его всему. Как быть сильным, но не жестоким. Как слушать тайгу, но не потерять в ней себя. Любить так, чтобы это не душило, а защищало. Семь лет… — он глубоко вдохнул, и его рука на моем плече слегка дрогнула. — Это мгновение.

— Зато какое мгновение, — прошептала я. — Целых семь лет просто жить. Любить его, тебя. Строить нашу историю.

Мы замерли, наблюдая, как полная луна делает поклон и скрывается за облаками, оставляя небо в золотых разливах. Тайга внизу погрузилась в ночь, став темным и безбрежным морем.

— Знаешь, о чем я думаю?

— О том, что я самый счастливый оборотень на свете?

— Нет, — я улыбнулась. — Хотя об этом тоже. Я думаю… что у нашего «Малого солнца» будет лучшая в мире колыбель. Не из дерева и ткани, а из этой тишины, этого воздуха. Из наших рук. И что бы ни случилось потом, какую бы дорогу он ни выбрал, колыбель навсегда останется с ним. Тихая, теплая и крепкая. Как корни вот этой сосны.

Марк не ответил, лишь крепче прижал меня к себе.

Перед нами лежала тайга — наш дом на краю бездны. И прямо сейчас, в эту совершенную, звенящую паузу между одним днем и другим мы не боялись. Мы были вместе. А где-то между двумя бьющимися в унисон сердцами, под ладонью отца и матери, спало наше будущее. Хрупкое, бесценное и бесконечно возможное.

Качели тихо покачивались на самом краю света. А вверху, над темной чашей тайги, одна за другой мерцали звезды, словно неведомый великан рассыпал по бархату неба горсть алмазов — в честь нашей тихой, никому не видимой и от этого еще более важной победы.

Редактор — Елена Витинг

Послесловие

Обсудить сюжет, героев, финал романа, увидеть множество видеороликов и артов к роману, узнать о моем творчестве, о выходе бумажной книги, можно в моих каналах:

https://t.me/Lina_Carrol — мой ТГ канал: Лина Кэрл: пером и мелом

https://vk.ru/lina_carrol — моя страница в VK

Эпилог

Здравствуйте, уважаемые читатели! Большое спасибо за прочтение, за то что прошли путь героев вместе со мной и с ними.

Буду очень благодарна, если поделитесь вашими мыслями, эмоциями, впечатлениями в комментариях.

У романа вышла финальная часть. Разрешите поделиться небольшим отрывком из следующей книги:

«Три дня…

Три дня я искал. Обзванивал даже тех, с кем не разговаривал годами. Летал над тайгой, вглядываясь в безмолвие, слушал, нюхал, пытался почувствовать.

Ничего.

Милана исчезла.

Вся информация об Орлове стала известна на следующий же день. Окончил школу, уехал на Алтай, занялся народными промыслами, охотой. По месту прописки не проживает. Я лично был там. Ни друзей, ни родственников. Не зря он мне еще тогда не понравился, когда учился с Миланой. Темная лошадка.

Я прочесал все места, где он мог прятаться.

Алтайские горы стояли ярусами, упирались в небо пиками. Я ненавидел их. Каждую вершину.

Вертолет садился на заснеженные поляны несколько раз за день. Я выпрыгивал, проваливался по пояс в сугробы, шел к охотничьим избушкам. Пусто. Следы недельной давности, мышиный помет, ржавые консервные банки. Я перерыл всё вокруг, принюхивался, звал — никого.

Заброшенные кордоны встречали выбитыми окнами и сквозняками. Зимовья в горах — промерзшими насквозь стенами. Местные смотрели хмуро, жались по углам и говорили одно: «Орлов? Слышали, но где сейчас — не знаем. Он сам по себе. Лесной».

Иногда мне удавалось взять след. Я помнил его запах. Был уверен, что узнаю его, если почувствую едва уловимый оттенок. Несколько раз выходил на точки, где, как мне казалось, он точно был. Сломанная ветка, примятая кора, крошки сухарей на снегу… Но каждый раз след обрывался. Будто человек исчезал. Растворялся. Телепортировался.

Я звал Лану, орал до хрипоты, до кровавых прожилок в глазах. Голос срывался, эхо металось между скал и глохло в снежной круговерти. Бесполезно. Третью ночь встречал на перевале. Пытался понять: как он уводит след? Кто он такой, черт возьми?

Мысль пришла под утро: его здесь нет. Или кто-то его прячет. И этот кто-то очень сильный.

В моей тайге вертолеты взлетали и садились снова и снова. Кайл с Романом кружили в небе. Стая прочесывала лес. Мария не отрывалась от телефона, обзванивая знакомых духов.

Нойд перенес встречу на три ужасных дня. Будто специально хотел довести меня до безумия.

На четвертый день мой вертолет опять взревел, отрываясь от земли. Милана любила смотреть на лес сверху. Говорила, что он похож на живой организм. Я же видел только деревья. Тысячи, миллионы деревьев. И ни одного ее следа.

Рядом сидели Кайл и Роман, напротив — Алекс и Мария.

Волчица теребила рукав куртки, не поднимая глаз. Азаров пялился в окно, делая вид, что меня не замечает.

Я слышал его мысли. Они сочились, текли, заливали округу его желанием:

«Милана. Ее губы. Ее шея. Она моя».

Пластик подлокотника хрустнул в моей руке.

— Хватит, — бросил я, не поворачивая головы.

— Чего хватит? — Азаров повернулся.

— Думать хватит. Я слышу.

Он усмехнулся.

— А что мне делать? Прикажешь память отключить? Это ты у нас телепат, вот и отруби свои штучки, если так мешает.

— Я не лезу в твои мысли. Ты орешь ими. Я не могу не слышать, они текут как помои.

— Помои? — племянник слегка подался вперед, — это ты про мои чувства к ней?

— Это я про твои фантазии, в которых делаешь мою жену своей.

Мария замерла. Кайл и Роман переглянулись.

Алекс вскочил. Вертолет качнуло.

— А ты не думал, что Лана могла стать моей, если бы не ты?

Я тоже поднялся.

— Она сама выбрала меня, — мой рык заглушил его громкое дыхание.

— Она выбрала тебя, потому что ты ей мозг запудрил! Духи стерли память обо мне, а ты…

— Я полюбил. А ты сбежал и позволил Терезе вертеть собой.

— Стойте! — Мария встала между нами. — Мы в воздухе. Здесь опасно.

— Успокойся, — бросил Кайл Алексу. — До места долетим, там сможешь продолжать самоубийство.

Я смотрел на Азарова. Он — на меня.

Я чувствовал его пульс. Злость, боль, любовь к моей жене. Всё в одном флаконе. Прелесть!

— Марк, присядь, — осторожно сказал Роман. — Нойду нужны вы оба.

Я снова сжал кулаки, но опустился в кресло. Алекс — следом.

До конца полета никто не проронил ни слова. Но мысли его я слышал. Каждую.

Вертолет пошел на снижение. Воздух стал густым. Древним. Здесь, на севере, жила сила, которую даже я не мог прочитать.

Внизу открылась долина — белая, пустая, окруженная горами. Ни одного чума, ни единого живого следа. Только снег, камни и тишина. Мертвенная тишина.

Винты замедлили вращение. Я выскочил первым. Огляделся — никого.

И вдруг мысли Алекса ударили с новой силой: «Она, наверно, здесь. Найду ее и заберу».

— Заткнись, — выдохнул я не оборачиваясь.

Азаров прыгнул на землю.

— Что? Опять мешаю?

— Я сказал, заткни свои мысли.

Племянник шагнул ближе.

— А что ты сделаешь? Убьешь? И кто тогда будет ее искать?

— Без тебя найду.

— Без меня не сможешь.

Азаров приблизился почти вплотную. Я обернулся, смерил его угрожающим взглядом.

— Ты даже не знаешь, где она, а я чувствую. Она там, — продолжил он и мотнул головой в сторону гор. — И ждет. Меня.

Последнее слово вылетело дерзко, с неприкрытой бравадой и даже глумлением. Я не помню, как мой кулак влепился в его челюсть. Это произошло молниеносно, на инстинкте.

Он отлетел, поднялся, сплюнул кровь и натянуто улыбнулся:

— Что, больно? Ты забрал ее. Воспользовался тем, что память стерли. А ведь она меня любила.

Я замер, вспомнив свое обещание не убивать Азарова, простить и постараться понять. Этого времени хватило, чтобы получить от него ответный удар в печень. Коротко, зло. Ощутимо.

Я схватил его за горло и оторвал от земли.

— Не любила!

— Еще как любила… — Азаров задыхался, но продолжал хрипеть. — И целовала. А когда я касался ее кожи…

Мне удалось сдержаться. Сцепив зубы, я разжал пальцы и отшвырнул его в сторону. Племянник пролетел несколько метров, врезался в каменный сугроб и начал подниматься. Кровь заливала его лицо, но он продолжал скалиться.

— Бей. Давай. Врежь мне. Но то, что было у нас с Ланой, тебе не отменить. Я целовал ее, а она меня.

Я налетел снова.

Кулак вошел в ребра — раздался хруст. Азаров согнулся. Еще удар — в челюсть. Азаров упал. Алая слюна бежала по его шее, но он не успокаивался.

— Даже представить не можешь, как она шептала мое имя. Ты украл это, но не сотрешь из памяти.

Я оторвал его от земли и ударил в грудь. Он рухнул на колени, его вырвало желчью. Мой разум захватила ярость. Нутро горело нестерпимым желанием прикончить гниду.

Племянник поднял голову. В ухмылке сквозила боль и снова стрельнул вызов.

— Она моя, — выдохнул Азаров. — Была и будет. Даже если носит твоего ребенка.

Я занес кулак для последнего удара.

Он не закрылся. Ждал. Смотрел в глаза.

— Давай.

Внутри меня кричало: «Убей! Милана не узнает. Скажешь, не выжил в тайге».

Я представил ее лицо. Выражение, с каким она посмотрит, если всё-таки узнает, что я сорвался. Разочарование. Боль. Она расстроится, а ей нельзя…

Рука дрогнула. Разжался кулак.

— Ты не заслужил легкой смерти, — выдохнул я. — Живи.

Он вскочил молниеносно. Его мысль стрелой ударила в мою голову: «Перстень!»

Алекс коснулся кольца.

Кости племянника громко хрустнули. Его лицо вытянулось, скулы поползли вперед, и через секунду шерсть прошивала кожу, как колючая проволока. Черный волк с горящими глазами встал передо мной — плечи шире моих, оскал глубже. Он ощетинился, и каждая игла его шкуры угрожающе вздыбилась.

Теперь я не думал. Скинул пальто. Рванул ворот рубахи — пуговицы брызнули в стороны — и выпустил своего зверя.

Предвкушение вкуса крови во рту — резкого и металлического — приятно обожгло сознание. Позвоночник выгнулся. Мгновение — и я уже смотрел на него с высоты своего роста.

Мы зарычали друг на друга. Я чувствовал его бешенство. Он ощущал мое. Ничего больше не существовало. Только этот лес. Два зверя. И вопрос — кто из нас выживет.

Где-то за спиной вскрикнула Мария. Кайл дернулся вперед и замер. Вмешиваться в схватку вожака? Самоубийство. Я слышал, как скрипнул снег под его ботинками, когда он остановился. Роман схватил волчицу, оттаскивая подальше от линии удара.

Черный прыгнул первым.

Я встретил его в воздухе. Удар — и мы сплелись в клубок из шерсти и клыков. Сугробы взрывались под нами искрами. Рык стоял такой, что дрожали горы. Я рвал его загривок, он мое бедро. Лишь бешенство, адреналин и ярость управляли мной.

Черный попытался прижать меня к земле. Я вывернулся, полоснул его морду. Азаров взвыл. Мои когти вспороли его живот. Щенок отпрыгнул. Кишки не вывалились — повезло, только из глубоких борозд захлестала кровь. Он не упал. Разозлился сильнее.

Его клыки вонзились в мое предплечье, я прошелся по шее. Раз, второй, третий. Полетели клочья плоти — его, моей, уже не разобрать.

Пар от нас валил туманом. Снег превратился в бурую кашу, и мы катались по ней. Его силы заканчивались, но Азаров не сдавался.

Он хотел мою жену. Я хотел его смерти.

Мы остановились на дне оврага. Черный хрипел, захлебывался кровью. Его грудь мелко дрожала, глаза закатились, язык вывалился наружу.

Я наклонился к его горлу. Один миг — и всё кончится. Я слышал быстрый мелкий пульс на его шее. Видел, как под шкурой барабанит жила. Мгновение — и Азаров сдохнет.

Лана не узнает.

Никто не узнает.

Скажу — не выжил. Напал. Я защищался.

Мои челюсти почти сомкнулись, когда в голове вспыхнул голос Нойда:

«Он нужен, чтобы ее найти».

Клыки замерли в миллиметре от горла.

Черный смотрел на меня. В глазах горел не страх — что-то другое. Облегчение? Нет. Скорее принятие. Он готов умереть. Желал умереть. Потому что смерть — это конец боли. А я не дам ему этого. Найду жену, а там будет видно.

Я медленно отстранился, встал, повернул перстень и обернулся человеком.

— Живи, — прохрипел я. — Терпи…»

До новых встреч!