Таверна в другом мире. Интим не предлагать.

Глава 1. Приёмка объекта.

Разбудила меня капля. Сорвалась откуда-то сверху, щёлкнула по переносице и затекла в ухо, холодная, как бетон в ноябре. Я дёрнулся, собрался выругаться и передумал: вместо потолка бытовки надо мной висели еловые лапы.

Лежал я на мху. Мох был толстый, мокрый и пах прелой хвоей и грибами. Сквозь ветки проглядывало небо цвета разбавленного молока. Где-то в стороне долбил дятел, усердно и без перекуров, как сосед с перфоратором в субботу в восемь утра. Я сел. Сел одним движением, легко, и вот это напугало меня куда сильнее ёлок. Последние лет пять я садился в три приёма. Сначала колени заявляли протест, потом поясница его поддерживала, и только после короткого совещания организм соглашался на вертикальное положение. А тут ни хруста, ни прострела. Тело послушалось сразу и без возражений, как новый инструмент, который ещё не знает, какой ему достался хозяин.

Я посмотрел на руки и понял, в чём дело.

Руки были чужие. Худые, с тонкими запястьями и чистыми ладонями, на которых, похоже, ни разу в жизни не вскакивала мозоль. Шрам от болгарки на левом большом пальце пропал. Пропали въевшийся в кожу цемент, сбитые костяшки и ноготь, который я позапрошлой весной приложил молотком и который с тех пор рос как хотел. Я провёл ладонью по лицу и вместо трёхдневной щетины нащупал мягкий пушок. Одежда тоже была не моя: серая холщовая рубаха, штаны из грубого сукна, поношенные кожаные башмаки, перетянутые ремешками.

Последнее, что я помнил, был вечер. Самый обычный, без подробностей, которые стоило бы записывать. Дальше память обрывалась, как кабель под ковшом экскаватора: вот он идёт, а вот торчат два обрубка, и между ними пусто.

— Так, — сказал я вслух.

Голос тоже оказался чужим, выше и звонче моего. Таким голосом хорошо отпрашиваться у мамы в кино, а не строить бригаду с утра после аванса.

И тут перед глазами появились буквы.

Они висели прямо в воздухе, в полуметре от лица: ровные, чуть светящиеся, похожие на субтитры к фильму, который забыли выключить.

[Перенос души завершён.]

[Носитель: человек, 19 лет.]

[Назначен класс: Трактирщик.]

[Добро пожаловать.]

Я прочитал раз, потом другой. На третий слова «перенос души» перестали походить на опечатку.

Вот, значит, как. Ни больничной палаты, ни пищащих приборов, ни родни в коридоре. Мох, ёлки и вежливое «добро пожаловать».

Я ждал, что сейчас накатит страх. Он так и не пришёл. Пришла злость, короткая и сухая, а за ней привычка, которую я пятнадцать лет нарабатывал на стройках: сначала разберись, что случилось, а орать будешь потом. Если останется на кого.

Я ткнул в надпись пальцем. Палец прошёл насквозь, надпись не обиделась.

«И что ты такое?» — подумал я без особой надежды на ответ.

Ответ пришёл.

[Справка. Система — общий порядок, которому подчиняются все разумные существа этого мира. Система определяет класс, уровень и навыки, выдаёт задания и награды. Чтобы узнать сведения о себе, мысленно произнесите: «Статус».]

«Все разумные существа» мне не понравились. Выходило, что разумных существ тут несколько видов и не все они похожи на меня. Я отложил эту мысль на потом и мысленно произнёс, что велели.

[Имя: Алексей]

[Раса: человек]

[Возраст: 19 лет]

[Класс: Трактирщик, 1-й уровень]

[Опыт: 0/100]

[Навык: Ремонт и строительство, 1-й уровень]

[Владение: таверна. Состояние: аварийное]

[Имущество: набор инструментов, кошель (14 медных монет)]

[Очки Системы: 0]

Имя Система откуда-то знала. Фамилию и отчество сочла лишними, и тут я с ней спорить не стал: перед ёлками отчество ни к чему.

С классом было сложнее. Пятнадцать лет я строил: коттеджи, склады, автомойки, однажды даже часовню для заказчика, который хотел замолить грехи и заодно сэкономить на кровле. В трактирах я бывал только по ту сторону стойки, где сидят и заказывают. Где-то в отделе кадров этого мира явно перепутали личные дела.

Навык меня немного утешил: ремонт и строительство — это хотя бы про меня. А строчка про владение заставила оглядеться.

Таверна, значит. Да ещё аварийная.

Первым я заметил мешок. Он лежал в шаге от того места, где я спал, и я сперва принял его за кочку. Холщовый, туго завязанный, тяжёлый. Внутри звякнуло. Я развязал горловину и выложил на мох топор, лучковую пилу, бурав, долото, молоток, железный клин и широкий нож в кожаных ножнах. Инструмент был простой, кованый, без единой завитушки. Топор, однако, сидел на топорище плотно, расклиненный по всем правилам, и заточен был под тонкую работу: дрова таким колоть жалко. Кто бы ни собирал этот набор, в топорах он понимал.

Кошель висел у меня на поясе. Медяки в нём оказались тёмные, неровные, с чьим-то затёртым профилем, бородатым и важным.

Потом я встал и увидел крышу. Она серела метрах в сорока за редким подлеском, и над ней торчала каменная труба.

— Ну, пойдём принимать объект, — сказал я и закинул мешок на плечо.

Мешок оказался тяжелее, чем я рассчитывал. Вернее, это я оказался слабее.

Сорок метров подлеска я одолел, дважды зацепившись мешком за сучья. Таверна стояла на краю поляны, у дороги. Дорогой это можно было назвать только из уважения к прошлому. Две колеи, заросшие травой выше колена, выходили из леса слева, огибали поляну и снова ныряли в лес справа. Между колеями поднимались берёзки, иные уже с меня ростом. Лет пять по этому тракту никто не ездил, а может, и все десять.

Перед глазами тут же вспыхнуло:

[Новое задание: Осмотр владения. Обойдите таверну и прилегающие постройки.]

— Вот это я понимаю, техзадание, — одобрил я. — Коротко и без воды.

Дом был низкий и длинный, в один этаж, срублен из толстых брёвен, потемневших до цвета крепкого чая. Стоял он на фундаменте из дикого камня, и это сразу меня с ним примирило. Рубили его «в обло», с остатком: концы брёвен выступали за углы на добрую ладонь. Так рубят для себя, чтобы углы не промерзали, а не на продажу, когда считают каждое бревно.

Остальное радовало меньше.

Северный угол просел: нижние венцы подгнили, мох в пазах почернел и местами вывалился. Тесовая кровля поросла бархатной зеленью, а в двух местах провалилась внутрь, и из проломов торчали гнилые жерди. На коньке выросла берёзка, тонкая и упрямая, мне по локоть. Дверь висела на одной петле, перекосившись, и смотрела куда-то вбок, как сторож, которого разбудили посреди смены. Над входом темнел железный крюк для вывески. Вывески не было.

Внутри было пусто. Ни лавки, ни стола, ни горшка, ни черепка на полу, даже гвоздя в стене. Один большой зал тянулся почти на всю длину дома. В дальнем конце стоял очаг из того же дикого камня, рядом чернел проём на кухню, а за кухней нашлись две тесные комнатушки с окошками размером в две ладони. Под проломами натекли лужи, и доски вокруг них разбухли и почернели. Пахло сыростью, мышами и очень старым дымом.

Я постучал костяшками по стене, ковырнул ножом подоконник, заглянул в топку и посмотрел вверх, в трубу. Неба в трубе видно не было: что-то тёмное и лохматое закрывало его наглухо.

Вывод получился короткий, как смета на сарай. Дом крепкий, но запущенный. Сруб жив весь, кроме северного угла. Очаг цел, только труба забита. Крыше конец, если за неё не взяться, и пара недель работы, если взяться. Пол у двери и под проломами придётся перестилать. Ставни валялись в траве под стенами, и одна из них проросла крапивой насквозь.

Колодец нашёлся за домом. Сруб по пояс, крышка сдвинута набок, ни ворота, ни ведра. Я бросил вниз камешек, досчитал до двух и услышал всплеск. Вода есть, и неглубоко. Уже хорошо.

Погреб был вырыт в пологом холмике позади кухни. Дверца перекосилась и открывалась с боем, зато внутри оказалось сухо и холодно, по-настоящему холодно, хоть молоко ставь. Полки сгнили и рухнули, но полки — дело наживное.

Дальше стояли конюшня и сарай. Крыша конюшни легла прямо на стойла, а сарай остался без двери, зато в нём жило семейство ежей. Глава семейства оглядел меня с неодобрением судебного пристава. Я извинился и вышел.

[Задание выполнено: Осмотр владения.]

[Награда: 10 очков Системы, 20 опыта.]

[Открыт доступ к магазину Системы.]

Магазин открылся, стоило мне о нём подумать. Список развернулся перед глазами длинным столбцом, и уже по первым строчкам я понял, что держит эту лавку кто-то хозяйственный и прижимистый.

[Хлеб ржаной, каравай — 1 очко]

[Сыр, четверть головы — 3 очка]

[Солонина, фунт — 3 очка]

[Соль, кулёк — 1 очко]

[Огниво с кремнём — 1 очко]

[Ведро деревянное — 3 очка]

[Верёвка пеньковая, 10 саженей — 2 очка]

[Гвозди кованые, сотня — 6 очков]

[Тюфяк соломенный — 4 очка]

[Котёл чугунный — 8 очков]

Ниже шли лавки, столы, кружки, ложки, бочонки, скатерти, вертела и какие-то «светильные кристаллы» по цене небольшой коровы. Словом, всё, что нужно трактиру, кроме посетителей.

Медяки здесь не принимали. Я проверил: выбрал хлеб и мысленно предложил монету. Система промолчала, как молчит кассирша, которой суют иностранную мелочь.

Десять очков. Я прикинул, как прикидывал когда-то закупку на объект, где заказчик потом сверял каждый чек.

Без еды я много не наработаю. Это тело и так собиралось упасть при первом серьёзном усилии, а на пустой желудок упадёт ещё раньше. Без ведра и верёвки не будет воды. Гвозди нужны, но шесть очков за сотню — грабёж, и если взять гвозди, не хватит ни на что другое.

— Деды крыли без гвоздей, — сообщил я ежам. — А у дедов, между прочим, никакой Системы не было.

Ежи промолчали, но, по-моему, согласились.

Я взял каравай, четверть сыра, ведро и верёвку. Осталось одно очко, и я решил его не трогать: на чёрный день.

Покупки возникли на траве у моих ног, без вспышки и звона. Грузчик у Системы, видимо, был из молчаливых.

Ел я на пороге. Хлеб был плотный, кисловатый, с крепкой коркой, сыр солёный и твёрдый, а вода из колодца такая холодная, что ломило зубы. Тело набросилось на еду с аппетитом, какого у меня не случалось лет с двадцати. Впрочем, этому телу примерно столько и было.

Солнце тем временем выбралось из-за леса, туман над поляной растаял, и стало видно, что трава вокруг дома усыпана мелкими жёлтыми цветами, похожими на лютики, только с синей серединкой. На берёзку посреди тракта села птица с хохолком и длинным рыжим хвостом, посмотрела на меня одним глазом, потом другим и улетела, ничего не сказав. Таких я тоже не знал.

Я жевал и думал о крыше.

Как я сюда попал и кто развешивает надписи в воздухе — вопросы не ко мне, и задавать их бесполезно, пока не знаешь, где у этого начальства приёмная. Где я, кто вокруг, почему зарос тракт, далеко ли до людей и есть ли тут люди вообще — на всё это ответов не было, а значит, и думать пока не стоило. Крыша же была понятная. Течь я умел устранять лучше, чем разгадывать загадки.

Система, похоже, рассуждала так же.

[Новое задание: Первичный ремонт.]

[Устраните течь кровли, восстановите входную дверь, очистите дымоход.]

[Награда: 30 очков Системы, 80 опыта.]

Срока в задании не было, и это насторожило меня больше всего. Заказчик, который не ставит сроков, бывает двух видов: святой или ещё не придумавший, какую неустойку с тебя содрать. Святых за пятнадцать лет мне не попалось ни одного.

Перед работой я разобрался с навыком.

[Ремонт и строительство, 1-й уровень. Работы по ремонту и строительству выполняются быстрее, сделанное служит дольше. Позволяет видеть состояние материалов и конструкций.]

«Позволяет видеть» я проверил сразу. Посмотрел на северный угол и чуть не поперхнулся: гниль в нижних венцах проступила сквозь кору бурыми пятнами, и я ясно видел, где она уже проела бревно насквозь, а где только надкусила. Я перевёл взгляд на крышу. Проломы отливали тем же бурым, но и вокруг них, на вид ещё крепкие, расползались такие же пятна. Выходило, что менять придётся не два куска, а четыре.

На стройке я бы полдня простукивал и ковырял, а тут всё как на рентгене. К такому можно привыкнуть.

Тёс для кровли я решил колоть сам. Покупать было не на что, а пилить доски лучковой пилой в одиночку — удовольствие для каторжника. Да и не нужна крыше пиленая доска. Колотая лучше: клин идёт по волокнам и не перерезает их, поэтому вода по такой доске скатывается и не впитывается. Деды это знали, а потом появились пилорамы, и об этом забыли, потому что пилить быстрее.

За конюшней, на краю поляны, стояла сухая сосна. Сухостой для плотника — подарок: дерево умерло стоя, высохло на корню, не гнило на земле и весит вдвое меньше сырого. Навык подтвердил: ствол светился ровно, только у самого корня чуть темнел.

Я прикинул, куда ей ложиться, сделал подруб и взялся за топор.

Первые десять ударов я сделал телом девятнадцатилетнего бездельника. Топор вяз и отскакивал, к пятому замаху руки налились тяжестью, к десятому затряслись. Следующие десять я сделал на злости. А потом что-то переменилось. Топор пошёл туда, куда нужно, и с той силой, какая нужна, щепа полетела крупная и ровная, и я не сразу понял, что это включился навык. Чувство было престранное: руки чужие, а работают как мои, и даже лучше моих, какими они были в последние годы.

Сосна легла точно в просвет между двумя елями, куда я её и клал. Я постоял над ней, отдышался и вытер лоб рукавом. Пот с меня лил, как с новичка на первой смене.

Дальше пошло легче. Я раскряжевал ствол на кряжи в свой рост, вбил клин в торец первого, ударил обухом, и кряж с сухим треском раскрылся надвое, ровно, как книга. Потом каждую половину ещё надвое, и ещё. Тёсины выходили толстые, чуть волнистые, живые, но это мне и требовалось. Обтесать их топором до нужной толщины было делом недолгим, и навык был со мной согласен: стружка шла длинная, послушная, без задиров.

Лестницу я связал верёвкой из двух жердей и перекладин. Получилась конструкция, за которую на любом объекте инженер по технике безопасности лишил бы меня премии. Здесь она могла лишить меня жизни, второй раз за сутки. Я решил на неё не обижаться и лезть аккуратно.

С крыши открылся вид, ради которого, пожалуй, стоило сюда попасть, если бы меня кто-нибудь спросил. Лес лежал во все стороны, тёмный и волнистый, до самого горизонта, и нигде над ним не поднималось ни одного дымка. Тракт угадывался по светлой полосе молодых берёз, которая уходила на восток и терялась в зелени. Ветер пах смолой и нагретой хвоей.

Гнилой тёс снимался руками: он отставал от жердей мягко, как размокший картон. Две жерди пришлось заменить. Новые тёсины я укладывал внахлёст, сверлил буравом и сажал на деревянные нагели, которые настругал из обрезков той же сосны. Каждый нагель входил в отверстие с тугим скрипом и садился намертво. Берёзку на коньке я выдернул с корнем и мысленно перед ней извинился. Упрямство я уважаю, но не на своей крыше.

Заодно я заглянул в трубу. Её закупорило гнездо, а точнее, целый многоэтажный комплекс из прутьев, пуха и помёта. Судя по слоям, галки жили тут не одно поколение и считали трубу родовым имением. Хозяев дома не оказалось. Я выпихнул имение длинной жердью, и оно ухнуло в очаг с таким грохотом, что из сарая высунулся ёж.

Солнце к тому времени перевалило через середину неба и начало клониться к лесу. Я слез, напился воды прямо из ведра и посидел в тени, прислушиваясь к себе. Спину ломило, как после разгрузки фуры с цементом. Ладони горели. Я раскрыл их и увидел мозоли, уже лопнувшие и мокрые.

Странно, но я им обрадовался. Хоть что-то в этих руках теперь было моё.

Оставалась дверь. Висела она на одной кованой петле, вторая проржавела и отвалилась так давно, что от неё на косяке остались только рыжие пятна да дырки от гвоздей. Новую петлю я выстругал из дубового чурбака, который отыскал в сарае у ежей, и сделал её так, как делали, когда железо стоило дороже самой двери: две толстые проушины и дубовый штырь. Ежи проводили чурбак скорбными взглядами.

Косяк тоже повело. Косяки тут вообще встречались во всех смыслах, но этот хотя бы был деревянный, а с деревом я договариваться умел. Я подтесал его, выровнял, подбил клиньями, навесил дверь и толкнул.

Дверь прошла по дуге легко, без скрипа, и закрылась с глухим плотным стуком. Я открыл её и закрыл ещё раз, просто чтобы послушать.

Напоследок нужно было вымести мусор. Метлу я связал из берёзовых прутьев. Первую в своей жизни: на моих объектах подметали другие, а я ходил следом и показывал, где недомели. Я вымел мышиный помёт, прелые листья, галочье имение, вынес во двор обломки гнилого тёса и сложил их в кучу. Подсохнут — пойдут на растопку.

Растопить, кстати, было нечем. Я сгрёб в очаг сухую щепу и стружку и только тогда сообразил, что огня у меня нет. Чёрный день наступил раньше, чем я рассчитывал, и последнее очко ушло на огниво.

Щепа занялась с третьей искры. Дым потянулся в трубу ровно и послушно, ни один клуб не вывалился обратно в зал. Тяга была отменная. Печник, который клал этот очаг, знал своё дело, и я мысленно пожал ему руку.

[Задание выполнено: Первичный ремонт.]

[Награда: 30 очков Системы, 80 опыта.]

[Уровень повышен! Трактирщик, 2-й уровень.]

[Состояние владения: ветхое.]

«Ветхое» после «аварийного» звучало почти как похвала.

Я вышел на крыльцо, оглядел работу снаружи, как всегда оглядывал сданный объект, и шагнул обратно через порог. Тут случилось ещё кое-что.

[Бонус хозяина: в стенах вашего заведения силы восстанавливаются быстрее.]

Усталость не исчезла, но отступила наполовину. Ладони перестали дёргать, спина разогнулась без кряхтения. В зале было по-прежнему пусто, сыро и гулко, огонь потрескивал в очаге, и от стен тянуло нагретым деревом. Я постоял посреди зала, слушая, как с потолка больше не капает.

Половина каравая и кусок сыра у меня ещё оставались, а вот дров на ночь не хватало. Щепа и стружка прогорят за час, а дом надо было сушить до утра. Я взял топор и пошёл в лес за сушняком, пока не стемнело совсем.

Солнце уже село за деревья. Под ёлками густели сумерки, и лес, днём такой понятный, делался чужим и слишком тихим. Я набрал охапку сухих сучьев за конюшней, потом ещё одну, подальше, у поваленной берёзы, и уже повернул назад, когда услышал звук.

Кто-то дышал. Тяжело, неровно, с присвистом на выдохе. Так дышат те, кому больно и кто изо всех сил старается этого не показывать.

Я положил дрова на землю и перехватил топор поудобнее. Звук шёл из густого ельника справа. Я постоял, прислушиваясь. Дыхание не приближалось и не удалялось, только время от времени срывалось в короткий задавленный стон.

Хорошие люди, как я давно заметил, по кустам не стонут. Правда, и плохие тоже, если у них всё в порядке.

На папоротнике у края ельника темнели пятна. Я тронул одно пальцем. Кровь, подсохшая по краям, но в середине ещё липкая. Пятна уходили вглубь.

Она сидела под старой елью, привалившись спиной к стволу, и сначала я принял её за подростка, такая она была узкая и лёгкая. Потом увидел уши. Длинные, острые, они торчали из спутанных пепельных волос.

«Все разумные существа», — вспомнил я.

На ней была куртка из мягкой бурой кожи в зелёных разводах, разорванная на плече. Правое бедро перетягивал оторванный рукав, и рукав набряк кровью до черноты. Ножны на поясе пустовали. Лицо побелело до серого, губы потрескались, на висках блестела испарина.

На стройках я повидал достаточно травм, чтобы отличать ту, с которой ждут скорую, от той, с которой её уже не ждут. Эта была где-то посередине и с каждым часом сползала в нехорошую сторону.

Я шагнул ближе, и под ногой хрустнула ветка.

Она открыла глаза. Светлые, почти жёлтые, как у рыси, и совершенно ясные, несмотря на жар. Рука метнулась к пустым ножнам, нашла пустоту и сжалась в кулак.

— Человек, — сказала она хрипло, и я так и не понял, чего в этом слове было больше: страха или презрения. — Не подходи.

Сказала она это не по-русски. Слова были певучие, с мягкими согласными, ни на что знакомое не похожие. И я понял каждое. Пожалуй, это было даже чуднее острых ушей.

— Поздно, — ответил я и присел перед ней на корточки, положив топор так, чтобы она его видела. — Я уже подошёл.

Она хотела сказать что-то ещё, но глаза у неё закатились, и голова мягко упала мне на плечо.

Я подсунул руки ей под спину и под колени и поднялся. Весила она немного. Беда была в том, что и я теперь весил немного, а за день из этого тела выжали всё, что в нём нашлось. Колени, которые утром так приятно молчали, теперь высказали всё, что обо мне думают.

Обратную дорогу я нашёл по запаху дыма. Сквозь ёлки впереди пробился рыжий отсвет: огонь в очаге ещё горел, и окна таверны светились в темноте. Может быть, впервые за много лет.

Уже на поляне перед глазами вспыхнуло:

[Новое задание: Первый гость.]

[Окажите помощь раненой. Предоставьте ей кров.]

— Кров, — проворчал я, перехватывая её удобнее. — Из мебели у меня одна метла.

Эльфийка не ответила. Дышала она всё так же тяжело, но ровно, и голова её покачивалась у меня на плече в такт шагам.

Ладно. Крыша у нас, по крайней мере, с сегодняшнего вечера не течёт.

Глава 2. Первый гость.

Дверь я открыл ногой. Сам её навешивал, полдня возился с петлёй, а пришлось пинать: руки были заняты.

В зале держалось тепло. Огонь в очаге прогорел, но угли ещё рдели, и от них тянуло сухим жаром. Я опустил эльфийку на пол поближе к очагу и сунул ей под голову свёрнутый мешок из-под инструментов. Подушка вышла так себе, с железным привкусом, но другой у меня не было.

Стоило мне выпрямиться, как перед глазами вспыхнуло:

[Гость: Илиара]

[Раса: эльф]

[Класс: Мечница. Уровень: выше вашего]

[Состояние: рваная рана бедра, потеря крови, жар]

Выходит, в своих стенах таверна сама сообщала, кто пожаловал. Удобно. На стройке я бы многое отдал за такую табличку над каждым, кто приходит наниматься в бригаду.

Илиара, значит. Мечница. С пустыми ножнами это звание выглядело примерно как прораб без рулетки: должность есть, предъявить нечего. А «выше вашего» Система написала с деликатностью, которой я от неё не ждал. Насколько выше, уточнять не стала. Видимо, щадила моё самолюбие. При моём втором уровне выше было почти всё, включая ежей.

Сначала рана.

Я подбросил в очаг остатки щепы и при свете разгоревшегося огня разрезал ножом узел на её бедре. Рукав присох. Отмачивать его пришлось колодезной водой, и эльфийка, не приходя в себя, зашипела сквозь зубы и попыталась лягнуть меня здоровой ногой. Даже в беспамятстве характер у неё был. Штанину пришлось распороть до колена. Если она очнётся и сочтёт это наглостью, пусть предъявляет претензии тому, кто её так разукрасил.

Разукрасили её основательно. Три борозды шли параллельно от середины бедра почти до колена, глубокие, с рваными краями. Нож и меч оставляют другой след, ровный. Такие полосы оставляет коготь, и коготь этот был с мою ладонь. Знакомиться с его хозяином мне совсем не хотелось.

Шить я не умел, да и нечем было. Промыл раны водой, насколько хватило смелости, и полез в магазин Системы.

Раздел для постояльцев нашёлся в самом низу списка, между скатертями и вертелами.

[Зелье лечения, малое — 15 очков]

[Зелье лечения — 40 очков]

[Мазь от ожогов — 5 очков]

[Бинт льняной, моток — 1 очко]

Лечила Система, судя по ценам, по коммерческому тарифу. Полное зелье стоило больше, чем у меня было, малое съедало половину того, что я заработал за день на крыше. Я посмотрел на серое лицо эльфийки, на мокрые от испарины виски и купил малое. Подумав, добавил бинт. Торговаться у постели раненого я не привык, а с Системой это наверняка бесполезно.

Пузырёк лёг мне в ладонь: толстое мутное стекло, пробка залита воском, внутри густая тёмно-красная жидкость, похожая на вишнёвый сироп. Под ним тут же появилась приписка:

[Зелье лечения, малое. Принимать внутрь.]

Внутрь так внутрь. Я сковырнул воск, приподнял ей голову и стал вливать зелье по глотку, придерживая подбородок. Глотать она, к счастью, не разучилась. Пахло от пузырька жжёным сахаром.

Сначала ничего не происходило. Я успел подумать, что пятнадцать очков ушли в никуда, и прикинуть, кому тут жалуются на некачественный товар. Потом края борозд потемнели, подсохли и медленно поползли навстречу друг другу. Через пару минут на бедре вместо рваных ран остались три розовых рубца, ровных, как по линейке.

На стройке за такое зелье прорабы продали бы душу. Причём не свою, а субподрядчика.

[Состояние: потеря крови, истощение]

Жар ушёл. Дыхание выровнялось, присвист пропал, и лицо из серого стало просто бледным. Кровь зелье не возвращало, но это уже был вопрос еды и сна. Рубцы я на всякий случай замотал бинтом. Для порядка, и чтобы самому на них не смотреть.

Оставлять её на полу я не стал. У очага было сухо, но от досок тянуло холодом, а ночи здесь, судя по вечерней росе, стояли нежаркие.

С сосны у меня оставалось почти полствола: колол я с запасом, по старой привычке брать материал на десятую часть больше сметы. Я перетаскал в зал четыре коротких чурбака и несколько тёсин и сел мастерить лежанку.

Устроена она была проще табуретки. Четыре чурбака вместо ног, две жерди вдоль, поперёк тёсины, плотно одна к другой, всё на нагелях, без единого гвоздя. Навык работал и при свете очага: бурав входил без перекоса, нагели садились туго, тёсины ложились так, будто сами знали своё место. Через час с небольшим у стены стоял топчан из тех, что у нас в бригаде называли «прощай, спина». Заодно решился вопрос с дровами: обрезков набралось на всю ночь.

Класть раненую на голые доски было бы жестоко, поэтому я сходил к ближним ёлкам и нарубил лапника, не отходя от поляны дальше, чем падал свет из окон. Уложил его толстым слоем, хвоей внутрь, и в зале запахло смолой так густо, что перебило даже мышей.

Переложил я её осторожно. Она нахмурилась во сне и пробормотала что-то, из чего я разобрал только «не трогай». Любимое, надо думать, выражение.

Теперь можно было подумать о еде. Половины каравая и сыра хватило бы мне, но раненой после такой кровопотери нужно было горячее и сытное. Я снова открыл магазин.

[Котёл чугунный — 8 очков]

[Солонина, фунт — 3 очка]

[Крупа пшённая, мешочек — 2 очка]

[Соль, кулёк — 1 очко]

Ровно четырнадцать, и ровно столько у меня оставалось. Счёт снова показал ноль. Очки в этом мире задерживались у меня не дольше, чем аванс у моей бригады.

Готовить я умел настолько, насколько умеет любой, кто пару лет отработал на выездных объектах, где до ближайшей столовой полдня по бездорожью. Кулеш, макароны по-флотски и яичница на штыковой лопате, разогретой на костре. Макарон, яиц и лопаты у меня не было. Оставался кулеш.

Котёл я поставил прямо в очаг на три плоских камня, налил воды из колодца, бросил туда нарезанную солонину и стал ждать, пока закипит. Пшено засыпал, когда мясо отдало бульону цвет и запах. Соль добавил в самом конце и осторожно: солонина и так была солёная, а пересолить еду для гостя было бы непрофессионально. Даже для гостя, который в гости не просился.

Пока кулеш доходил, выяснилось, что есть его не из чего. Ни мисок, ни ложек: в магазине они, конечно, были, но очков уже не было. Я взял обрезок сосны, нож и долото. Навык, к моему удивлению, рассудил, что ложка — тоже строительство, и взялся за дело с прежним рвением. Спорить я не стал. Первая ложка вышла толстой и неуклюжей, вторая почти приличной. Плошку я выдолбил из чурки, кривоватую, зато воду она держала. Подумав, сделал вторую. Есть из одной миски с незнакомой эльфийкой показалось мне неприличным, а ей так и вовсе оскорбительным.

Кулеш побулькивал, огонь потрескивал, в пустых оконных проёмах стояла чернота в крупных звёздах. Где-то в лесу ухала ночная птица, гулко и с долгими паузами. Отвечать ей никто не спешил.

Я сидел у огня, помешивал кулеш свежевыструганной ложкой и думал, что за последние сутки умер, переселился в чужое тело, перекрыл крышу, навесил дверь, нашёл в лесу эльфийку и потратил на неё всё, что заработал. Для одного дня это было многовато даже по меркам сдачи объекта перед Новым годом.

Над котлом поднимался пар, пахнущий мясом и дымом, и я поймал себя на том, что глотаю слюну, хотя полкаравая уже съел. Чтобы отвлечься, я открыл статус. После второго уровня в нём кое-что прибавилось.

[Класс: Трактирщик, 2-й уровень]

[Опыт: 0/200]

[Доступно: улучшения заведения]

Улучшения шли отдельным списком, и листал я его с тем же чувством, с каким когда-то листал каталоги немецкого инструмента: смотреть можно, купить нельзя.

[Очаг → кухонная печь. Требуется: камень, глина, 20 очков]

[Комната для постояльцев. Требуется: состояние владения «обжитое»]

[Вывеска. Требуется: 5 очков]

О печи я подумал почти с нежностью. Открытый очаг хорош, чтобы на него смотреть, а готовить на нём сплошное мучение: котёл стоит на камнях, жар уходит в трубу, и половина дров греет небо. Печь я класть умел, вопрос был в глине, которую ещё предстояло найти. А вывеска за пять очков меня озадачила. Вывеска — это доска и краска. Наверное, Система брала не за доску, а за то, что на ней будет написано.

Проснулась она от запаха. Я понял это по тому, как она шумно втянула носом воздух, ещё не открыв глаз. Потом глаза открылись, жёлтые, внимательные, и сразу нашли меня.

Рука её дёрнулась к поясу. Ножны я с неё снял, когда укладывал, и рука второй раз за вечер схватила пустоту. Тогда эльфийка рывком села на топчане, охнула, схватилась за бедро и замерла, нащупав под пальцами бинт.

— Где я? — спросила она.

— В таверне.

Она медленно обвела взглядом голые стены, очаг, котёл на камнях и меня с ложкой в руке.

— Это не таверна.

— Таверна, — возразил я. — Просто она только сегодня открылась.

Она отогнула край бинта, посмотрела на розовые рубцы и прищурилась.

— Ты потратил на меня зелье.

Сказано это было тоном, каким сообщают о краже.

— Потратил.

— Зачем?

— Затем, что ты истекала кровью у меня под ёлкой.

— Это не твоя ёлка.

— Таверна моя, а ёлка рядом. Прилегающая территория.

Она фыркнула и отвернулась к стене, но далеко отвернуться не вышло: мешала нога.

— Я бы справилась сама.

— Не сомневаюсь. Ещё бы часок, и справилась бы окончательно.

Она помолчала.

— Ты мне штаны распорол.

— Пришлось.

Взгляд у неё остался ледяным, а вот уши выдали её с головой: порозовели от кончиков до самых висков. Лицо держало оборону, уши сдавались первыми. Я запомнил это на будущее.

Говорили мы, к слову, на её языке. Я слышал свой голос и русские слова, а губы складывали что-то певучее и мягкое, и она понимала. Система, похоже, взяла на себя ещё и обязанности переводчика, не спросив моего согласия. Как и всё остальное.

— Есть будешь, Илиара? — спросил я и снял котёл с огня.

Она развернулась ко мне так быстро, что лапник под ней захрустел.

— Откуда ты знаешь моё имя?

— Таверна подсказала. Ты у меня гость, а гостей она, оказывается, представляет.

Илиара смотрела на меня долго и с прищуром.

— Трактирщик, — сказала она наконец, примерно так, как у нас говорят «сантехник», когда тот явился на три дня позже обещанного.

— Второго уровня, — уточнил я. — С сегодняшнего вечера.

— Второго, — повторила она, и в голосе у неё было столько всего, что я решил не переспрашивать.

— А тебя как зовут, трактирщик второго уровня?

— Алексей.

— Алек-сей, — повторила она по слогам, будто пробовала на зуб незнакомую монету. — Длинно. Буду звать тебя человеком.

— Как угодно. Так есть будешь?

— Я не голодна.

Живот у неё оказался честнее хозяйки и высказался на весь пустой зал. Уши порозовели снова.

Я молча наполнил плошку и протянул ей вместе с ложкой. Она взяла её обеими руками, посмотрела на кривой край, потом на меня.

— Кривая.

— Зато своя. Час назад её ещё не было.

— Ты сам её сделал?

— И ложку тоже.

Илиара повертела ложку в пальцах, хмыкнула и зачерпнула кулеш. Между первой и второй ложкой она сообщила, что ест только из вежливости, раз уж хозяин так старался. Первую плошку она опустошила раньше, чем я успел наполнить свою.

— Пересолено, — сказала она и протянула плошку за добавкой.

Я налил добавки. Спорить с тем, кто просит вторую порцию пересоленного, я не стал: лучшего отзыва на мою стряпню не было лет десять.

Пока она ела, я попробовал выяснить хоть что-нибудь.

— Кто тебя так?

— Тварь.

— Какая?

— Большая.

— А где она теперь?

— Там, где я её оставила. — Илиара облизала ложку. — Ей сейчас хуже, чем мне.

— А деревня здесь где-нибудь есть?

— Есть.

— Где?

— Там, где люди. — Она подняла на меня глаза. — Тебе-то что? Ты здесь живёшь, ты и должен знать.

Объяснять, что ещё сегодня утром я понятия не имел ни о деревне, ни о тракте, ни об эльфах, я не стал. Звучало бы как бред, а бредить в этом доме сегодня полагалось ей.

Доев, она поставила плошку на край топчана и вдруг спросила совсем другим голосом:

— Где мой меч?

— Меча не было. Только ножны.

Она долго молчала, глядя в огонь.

— Значит, остался там, — сказала она наконец, и больше ничего.

Огонь трещал, птица в лесу ухнула и снова замолкла.

— Почему ты мне помог? — спросила Илиара, не отводя взгляда от очага. — Люди не помогают эльфам просто так.

Можно было сказать правду: что пятнадцать лет я разгребал чужие косяки, что бросать раненых у меня не принято и что под ёлкой она выглядела слишком молодой, чтобы умирать. Но я посмотрел на её острый подбородок, на сведённые брови и понял, что правду она сейчас не примет. Сочтёт жалостью, а жалость ей, судя по всему, была хуже когтей.

— У меня задание, — сказал я. — «Окажите помощь раненой. Предоставьте ей кров». Система выдала. Не выполню, останусь без награды.

Илиара кивнула, и лицо у неё разгладилось.

— Это понятно, — сказала она. — Так бы сразу и говорил.

Корысть ей, выходит, была понятнее доброты. Я отметил и это.

Она легла и отвернулась к стене.

— Не смотри на меня, когда я сплю, — сказала она стене.

— Я и не собирался. Я собирался спать сам.

Спал я на полу у очага, положив под голову мешок, который отобрал у неё обратно. Пол был жёсткий, сквозняк из оконных проёмов тянул по ногам.

Среди ночи я проснулся оттого, что она стонала, тихо, сквозь зубы. Я подошёл и потрогал ей лоб. Тёплый, но не горячий: жар не вернулся. Илиара, не открывая глаз, отбросила мою руку с такой силой, что я едва не сел в очаг.

— Не трогай, — пробормотала она и снова задышала спокойно.

Любимое выражение, я же говорил. Я подбросил дров и лёг обратно.

Бонус хозяина работал и тут: к утру спина почти не болела, а ладони, стёртые днём до мяса, подсохли и затянулись.

Проснулся я затемно. Привычка: на объекте работа начинается в восемь, но прораб, если он хоть чего-то стоит, приезжает к семи и обходит всё сам, пока никто не успел ему соврать.

Илиара спала, повернувшись к стене и подтянув здоровую ногу к груди. Дышала ровно. Я подбросил дров, поставил греться остатки кулеша и тихо вышел во двор.

Снаружи было сыро и серо. Туман лежал на поляне по колено, и тракт утонул в нём целиком. Я достал из колодца ведро, умылся до пояса ледяной водой и окончательно проснулся. Из сарая вышел ёж, посмотрел на меня, на ведро и, недовольно фыркая, отправился по своим делам. Утро у нас с ним начиналось одинаково.

Тихо работать топором невозможно. Это я знал и раньше, но надеялся, что сосна за конюшней лежит достаточно далеко.

Стол я решил делать по-трактирному: длинный и тяжёлый, чтобы за ним можно было и есть, и спорить, и, если понадобится, спать. Столешницу собрал из трёх широких плах, выровненных топором, и сплотил их снизу двумя поперечными шпонками, врезанными в паз ласточкиным хвостом. Так дерево может гулять от сырости и сухости сколько угодно, а столешницу не поведёт и не разорвёт. Ноги сделал крестовинами, как у козел, и связал их внизу перекладиной. Лавку соорудил ещё проще: толстая плаха на двух чурбаках, врезанных в неё на шип.

Навык не давал мне ошибиться ни на палец. Щепа летела, рассвет понемногу выбеливал небо над лесом, и где-то к середине второй шпонки я поймал себя на том, что насвистываю. Чего не делал, кажется, лет пять.

Заносил я стол по частям: сначала козлы, потом столешницу. Столешница прошла в дверь боком, впритирку, и оставила на косяке свежую царапину. Косяк я простил: сам виноват, не померил.

Илиара не спала. Она сидела на топчане, обхватив себя руками, и смотрела на меня с выражением того, кого подняли в выходной в шесть утра.

— Ты всегда так шумишь по утрам?

— Только когда строю.

— А когда не строишь?

— Пока не знаю. Я тут второй день.

Она открыла рот, чтобы спросить, что значит второй день, но тут подоспела Система.

[Задание выполнено: Первый гость.]

[Награда: 20 очков Системы, 50 опыта.]

Я собрал стол посреди зала, придвинул к нему лавку и налил в плошку горячего кулеша.

— Завтрак, — сказал я. — За столом.

Первый стол в таверне и первый гость за ним. На стройке в таких случаях разбивали бутылку шампанского о первую забитую сваю. Шампанского у меня не было, свай тоже, так что обошлось без церемоний.

Илиара встала, опираясь о стену. Нога её держала, но плохо: до лавки она добиралась долго, с остановками, и от помощи отказалась таким взглядом, что я убрал руки за спину. Села, провела ладонью по столешнице, по гладкому дереву, ещё пахнущему смолой, и ничего не сказала. Ела она на этот раз медленнее.

— Стол ровный, — сообщила она, не поднимая глаз от плошки.

— Спасибо.

— Это не похвала. Это наблюдение. Для человека сносно.

— Для человека второго уровня, — поправил я.

Уголок рта у неё дёрнулся, но она тут же спрятала его за ложкой.

— Сколько стоило зелье? — спросила она, доев.

— Пятнадцать очков.

Она помолчала.

— У меня нет очков. И денег нет. Всё осталось там, вместе с мечом.

— Тогда и говорить не о чем.

— Есть о чём. — Она выпрямилась на лавке и даже сидя, с больной ногой, ухитрилась посмотреть на меня сверху вниз. Талант. — Я не ухожу должницей.

— Тебе и уходить-то пока не на чем. До лавки ты шла пять минут, а до ближайшего жилья, подозреваю, подальше будет.

— Значит, отработаю.

— Что ты умеешь?

— Мечом владею.

— Меча нет.

Уши у неё опять порозовели, на этот раз от злости.

— Тогда научусь. Что делают в тавернах? Полы моют?

— Полов у меня пока нет. Есть пол, и его надо перестилать.

— Значит, буду перестилать.

Я посмотрел на неё и прикинул. Нога едва держит. В лесу бродит что-то с когтями в мою ладонь. Ни меча, ни денег, зато гордости хватило бы на трёх прорабов. Спорить с такой гордостью было так же бесполезно, как с Системой, и, честно говоря, мне не хотелось.

— Ладно, — сказал я. — Кормёжка и угол за работу. Пока не рассчитаемся.

— Пока не рассчитаемся, — повторила она и кивнула, будто скрепила договор печатью. Потом подумала и добавила: — И не воображай себе ничего.

— Даже в мыслях не было.

Уши, разумеется, порозовели.

[В таверне новый работник: Илиара.]

[Должность: не назначена.]

Работник, значит. Мечница без меча, с больной ногой и скверным характером, которая называет меня человеком и считает мой кулеш пересоленным.

На стройке я начинал и с худшими бригадами.

Глава 3. Обжитое.

Договор наш продержался без поправок минут пять. Илиара отодвинула пустую плошку и объявила:

— Я пойду за мечом.

Я как раз наклонял котёл, чтобы соскрести себе остатки кулеша, да так и замер с ним в руках.

— Когда?

— Сейчас.

— До лавки ты шла пять минут.

— Шла, не бежала. Бежать мне и не надо.

Я поставил котёл на стол. Спорить на стройке я научился раньше, чем класть кирпич, и первое правило там простое: не спорь с тем, кто уже решил, спорь с его доводами. Доводов у Илиары нашлось немного, зато каждый стоял насмерть.

— Там тварь.

— Тварь там лежит. Если не сдохла, то сдыхает.

— А если не сдохла?

— Добью.

— Чем?

Она посмотрела на нож у меня на поясе и промолчала. Я тоже промолчал. Довод вышел неудачный для обоих.

— Нога, — сказал я.

— Нога моя.

— Нога твоя, а зелье было моё. Пятнадцать очков. Разбередишь рубцы, придётся покупать второе, а у меня на счету двадцать, и те я отложил на печь.

Удар был нечестный, и я это понимал. Илиара дёрнула подбородком, будто от пощёчины, и я было решил, что выиграл.

— Тем более, — сказала она. — Без меча я тебе не отработаю. Ты сам сказал: меча нет. Значит, надо, чтобы был.

Возразить было нечего. Полчаса назад я сам сказал ей «меча нет», и теперь она била меня моими же словами. Прорабы так не умеют. Так умеют заказчики.

— Далеко?

— Полдня. Туда и обратно.

— Для тебя вчерашней или сегодняшней?

Она посмотрела на меня так, что я пожалел о вопросе, и стала подниматься из-за стола.

Был у меня в бригаде сварщик, Витя Колесников, золотые руки и ни капли страха. Лазил на верхотуру без страховки, и запретить ему было невозможно: обижался, уходил на другой объект и лез без страховки уже там. Через полгода я понял, что запрещать бесполезно, и стал перед каждой сменой сам защёлкивать на нём пояс. Витя ворчал, но не снимал. Дожил, насколько я знаю, до пенсии.

— Подожди, — сказал я.

Ещё вчера я приметил на тракте молодую берёзку с развилкой. Срубил её, обкорнал ветки, обтесал развилку под ладонь и обмотал остатком бинта. Навык принял и эту работу: кора сходила одним длинным завитком, развилка сама ложилась в руку. Через четверть часа у меня был посох в её рост, лёгкий и крепкий.

— Я не калека, — сказала Илиара, глядя на посох.

— Калеке я сделал бы два.

Она подумала и взяла. Нож я снял с пояса вместе с ножнами и тоже протянул.

— Вернёшь.

— Верну, — сказала она. — Вместе с мечом.

Пока она пристёгивала к поясу свои пустые ножны, я завернул в лист лопуха остаток сыра и сунул ей в руку. Она понюхала свёрток, сморщила нос и спрятала его за пазуху.

У порога она обернулась и буднично, как о погоде, сообщила:

— К вечеру вернусь. Пол не трогай. Пол мой.

И пошла через поляну, налегая на посох и стараясь не хромать. Получалось у неё плохо. Перед ельником она выпрямилась, будто знала, что я смотрю, и шагнула под ёлки. Ветки сомкнулись, и всё.

Я постоял на крыльце ещё немного. Из сарая выглянул ёж, посмотрел в ту же сторону и спрятался обратно.

— Вот и я так думаю, — сказал я ему.

Тишина в доме стояла непривычная. За одну ночь с гостьей я успел от неё отвыкнуть, хотя вчера утром, кроме тишины, у меня ничего и не было. Огонь в очаге потрескивал, топчан у стены пустовал, на лапнике ещё держалась вмятина. Я доел холодный кулеш прямо из котла, стоя, как ел когда-то на объектах, и открыл статус.

[Класс: Трактирщик, 2-й уровень]

[Опыт: 50/200]

[Очки Системы: 20]

Двадцать очков. Как раз столько стоила бы печь, если бы к ней прилагались камень и глина. Камня в окрестностях хватало, а за глиной надо было идти, и я не знал куда. Вывеска за пять очков подождёт до вечера, решил я, а с утра лучше заняться тем, за что платят только работой.

Строчка про комнату для постояльцев не давала мне покоя ещё со вчерашнего вечера. «Требуется: состояние владения „обжитое“». Что Система вкладывает в это слово, я понятия не имел. У нас обжитым называли дом, где на подоконнике герань, а в прихожей стоптанные тапки. Герани у меня не было, тапок тем более.

«Что значит обжитое?» — спросил я, ни к кому особенно не обращаясь.

[Справка. Обжитое: владение пригодно для жизни. Кровля цела. Двери и окна закрываются. Помещения убраны. Есть очаг, стол и постель хозяина. Хозяин ночует в своих стенах.]

[Новое задание: Обжитой дом. Приведите владение в состояние «обжитое».]

[Награда: 15 очков Системы, 60 опыта.]

Вот это уже было похоже на акт приёмки. С актом я умел работать: идёшь по пунктам и ставишь галочки.

Кровля цела. Галочка, вчерашняя. Дверь закрывается, сам навешивал. С окнами вышло хуже. Окон в зале было четыре, по два на каждую длинную стену, и ни одно не закрывалось, потому что закрывать было нечем. Стёкол в этом доме, судя по всему, не водилось никогда. Окна здесь закрывали ставнями, а ставни за годы посбивало ветром, и они лежали в траве под стенами.

Я обошёл дом и собрал всё, что нашёл. Набралось пять створок, а нужно было восемь. Две рассыпались у меня в руках на трухлявые доски. Ещё две оказались целы, только почернели. Пятую, ту самую, сквозь которую проросла крапива, я выдрал из травы вместе с крапивой и долго разглядывал. Навык показывал, что дерево в ней живое, а дыра приходится на сучок, который попросту выпал. Дыру я забил сосновой пробкой на смоле, соскобленной тут же со ствола. Держалась пробка не хуже родного сучка.

Значит, три створки годились в дело, а пять предстояло сделать. Я пошёл к сосне.

От сосны к этому времени осталось меньше трети, и я впервые подумал, что скоро придётся валить вторую. На ставни ушло ещё два кряжа. Колол я их так же, как тёс для кровли, на клин, только тёсины тесал толще и шире. Створку собирал из трёх досок на двух шпонках, как утром стол. Ставню ветер треплет каждую ночь, и, если сколотить её абы как, она расшатается и будет хлопать до рассвета, а к осени развалится. Слушать это мне не хотелось.

Петли были бедой отдельной. Железных у меня не было, а на восемь створок их требовалось шестнадцать. Я вспомнил, как в деревнях, где я в молодости шабашил, вешали ставни без единой железки: в створку врезали деревянный навес с отверстием, в стену вбивали дубовый штырь, и створка садилась на него сверху. Снять её можно одной рукой, а ветер не сорвёт. Остаток дубового чурбака, из которого я вчера вытесал петлю для двери, валялся у крыльца, и его хватило на все шестнадцать штырей. Ежи выглянули из сарая и проводили свою бывшую собственность ещё одним скорбным взглядом.

Штыри я вытесал, навесы врезал, и к полудню два окна закрывались. На второй новой створке меня догнала Система.

[Навык повышен: Ремонт и строительство, 2-й уровень.]

[Работы выполняются ещё быстрее. Сделанное служит ещё дольше.]

[Добавлено: подбор материала. Вы видите, какой материал лучше подходит для задуманной работы.]

Сначала я не понял, что изменилось. Потом взглянул на обрезки под ногами и увидел. Одни отливали тёплым, другие тускло серели. Тёплый кусок просился на штырь: прямослойный, без единого сучка, такой не сломается. Серый годился разве что на растопку. На стройке я тратил на это полжизни: перебирал доску на складе, браковал, отправлял обратно. Подбор материала, если вдуматься, и был половиной моей прежней профессии. Вторая половина состояла в ругани с поставщиками.

Третье и четвёртое окна пошли вдвое быстрее, и последнюю створку я навесил, когда тени от ёлок только начали вытягиваться через поляну. Отошёл к краю поляны и посмотрел на дом.

С закрытыми ставнями таверна стала похожа на человека, который наконец застегнул рубаху. Стоит всё тот же, только видно, что за собой следит.

Двери и окна закрываются. Галочка. На двери, впрочем, не было ни замка, ни засова, и я подумал, что «закрывается» для меня и для Системы может значить разное. Засов я вытесал минут за десять: скоба на полотне, скоба на косяке, брус ходит между ними, всё на нагелях. Подбор материала подсказал взять для бруса кусок от самого комля, где сосна была плотнее. Ходил брус туго и без перекоса.

Дальше по акту шли помещения.

Зал я вымел ещё вчера, и он, по крайней мере на вид, держался. Кухню и обе комнатушки я до сих пор обходил стороной. Кухня оказалась длинным тёмным закутком с каменным полом. В дальнем углу громоздилась куча прелых листьев и соломы, которую невесть откуда натаскали мыши. Я разворошил её и нашёл гнездо, и, в отличие от галочьего, хозяева оказались дома. Мыши высказали мне всё, что обо мне думают, и брызнули кто куда. Кучу я вынес за сарай. С мышами, понял я, придётся разбираться отдельно. Тут нужен был кот, а кота у меня не было.

В комнатушках было сухо, зато грязно. Пыль лежала таким слоем, что следы в ней оставались, как в муке, а по углам висела паутина, серая и тяжёлая, как старая марля.

Мести тут было бесполезно: под пылью на досках сидела грязь, въевшаяся намертво. Я вспомнил, как мыли полы в деревенских домах, когда о швабрах там ещё не слыхали: голиком с песком. Метла у меня уже была, вчерашняя, из берёзовых прутьев. Я обрезал её покороче, и получился голик. Песок набрал в колее на тракте, где его намыло дождями. Плеснул на пол воды, сыпанул песку и стал тереть.

Песок скрипел под голиком, доски светлели на глазах. Серая корка сходила с них полосами, и к концу первой комнатушки пол стал медового цвета, каким был, наверное, в тот день, когда его стелили. Пахло мокрым деревом. Я тёр и вспоминал, что пятнадцать лет командовал людьми, которые делали эту работу за меня, и ни разу не спросил, как у них после неё поясница. Теперь узнал сам. Бонус хозяина выручал, но и он был не всесилен.

Вторую комнатушку я отмыл быстрее: руки приноровились.

Помещения убраны. Галочка, хоть и с натяжкой: у двери в зале по-прежнему зияли щели, под проломами доски почернели и разбухли. Но пол, как мне сообщили утром, принадлежал не мне, и я его не трогал.

Очаг, стол. Две галочки сразу. Постель хозяина. Тут я остановился.

Топчан в зале был. Хозяин ночует в своих стенах. Ночевал, и на полу. Я перечитал справку ещё раз и наконец понял, где у меня дыра в акте. Постель в доме имелась, только принадлежала она работнику, а хозяин спал у очага, подложив под голову мешок с инструментами. Система следила за такими вещами строже любого пожарного инспектора.

Я рассмеялся вслух, впервые с тех пор, как очнулся на мху, и зал ответил мне эхом.

Решилось всё просто. Топчан я перенёс в ту комнатушку, что посветлее, в правую. Тащить его пришлось одному, в дверной проём он прошёл впритирку и оставил на косяке ещё одну царапину. Косяки в этом доме терпели от меня больше всех. Лапник я перестелил свежим, нарубленным тут же, за конюшней. Илиаре, когда вернётся, я собирался предложить кое-что получше, только для этого сначала требовалось «обжитое».

Комнатушка стала моей. Стены, топчан, окошко в две ладони и запах смолы. Не хоромы, но в бытовках, где мне доводилось ночевать, бывало и теснее, и грязнее.

Стоило мне подоткнуть последнюю еловую лапу, как Система подала голос:

[Задание выполнено: Обжитой дом.]

[Награда: 15 очков Системы, 60 опыта.]

[Состояние владения: обжитое.]

[Доступно улучшение: Комната для постояльцев.]

Я опустился на топчан и посидел немного, ни о чём особенно не думая. На счету было тридцать пять очков, опыта набралось сто десять из двухсот, а дом Система наконец признала жилым.

[Комната для постояльцев. Подготовьте помещение: дверь, окно, постель. Тюфяк обязателен.]

Тюфяк, значит, обязателен. Постояльцу Система полагала мягкое, а хозяину и лапника хватит. В чём-то её логика была мне понятна: хозяин свой, потерпит.

Под гостевую оставалась левая комнатушка. Окошко в ней было такое же, как у меня, в две ладони, и ставенку для него я сделал из обрезков минут за десять. Двери в проёме не было, и, судя по косяку, не было никогда: ни единого следа от петель. Тут пригодилась наука вологодского деда, у которого я в студенчестве подсобничал на летних шабашках. Дверь он вешал без петель, на подпятниках: на углу полотна оставлял шипы сверху и снизу, а в притолоке и в пороге выдалбливал под них гнёзда. Дверь в таких гнёздах вертится, как стрелка на оси, и не скрипит, если не пожалеть на шипы сала. Полотно я собрал из тёсин на шпонках, как ставни. Сала у меня не нашлось, зато нашлась смола. Скрипеть дверь не стала.

Кровать я собрал по образцу топчана, только поуже и повыше, чтобы на неё было удобно садиться. Вдоль стены приладил полку, над ней вбил три деревянных колышка для одежды. Подумав, сделал изнутри маленький засов, такой же, как на входной двери, только поменьше.

Тюфяк обошёлся в четыре очка. Набит он был свежей соломой и пах летом. Я положил его на кровать, поправил и отошёл к двери.

[Комната для постояльцев готова. Мест: 1.]

Номерной фонд — одна единица, как написали бы у нас в документах. Гостиниц я за пятнадцать лет не построил ни одной, и начинать, как ни крути, приходилось с малого.

Солнце тем временем опустилось к самому лесу. Оставалась вывеска.

Ещё утром я решил, что надписи на ней не будет. Грамоте здесь, если судить по деревням моего мира в такие же века, учили немногих. Что читают эльфы, я не знал, а спросить было не у кого. Над трактирами испокон века вешали знак, понятный всякому: бочку, виноградную гроздь или кружку. Кружку поймёт любой, кто хоть раз хотел пить.

На вывеску пошла последняя тёсина, самая светлая: подбор материала отметил её сразу. Я обтесал её, выровнял и вырезал долотом прямо по дереву контур кружки: пузатый бок, ручка, шапка пены над краем. Рисовальщик из меня был, как из сварщика балерина, но кружка вышла узнаваемая. Насколько я помнил, такие вывески вешали на кольцах, чтобы качались на ветру и было видно, что заведение живое. Колец у меня не было. Я привязал доску остатками верёвки к железному крюку над входом. Крюк ждал этого, надо думать, с тех самых пор, как отсюда съехал прежний хозяин.

Доска повисла и тихо качнулась.

Теперь можно было проверить, за что Система брала пять очков. Я открыл список улучшений и выбрал вывеску.

[Вывеска. Стоимость: 5 очков. Подтвердить?]

Подтвердил. Тридцать один превратился в двадцать шесть.

Сначала ничего не произошло, как вчера с зельем. Потом в прорезях, оставленных долотом, затеплился свет, неяркий и рыжий, как угли, когда огонь уже прогорел. При солнце его было бы и не разглядеть, но солнце как раз село, и с каждой минутой сумерек кружка над дверью проступала всё отчётливее, будто в неё понемногу наливали светящееся пиво.

[Вывеска установлена. Заведение видно с тракта.]

Брала, значит, Система за свет. Доску любой вырежет сам, а светиться в темноте доска без посторонней помощи не умеет.

Я отошёл к краю поляны, потом ещё дальше, к колее. Кружка горела над дверью спокойным рыжим пятном, будто висела тут всегда. Двадцать шесть очков на счету, на печь хватает. Оставалось найти глину, но это уже была забота на завтра.

Темнело быстро. Илиары не было.

Я подбросил в очаг дров, сел на крыльцо и стал ждать. Вспоминал, как ждал когда-то бригаду с обеда: сидишь, смотришь на часы и считаешь, сколько осталось до того, как начнёшь злиться. Злиться сейчас не получалось. Полдня, сказала она утром. Полдня давно прошли.

В лесу заухала вчерашняя птица, в траве завели скрипучую песню сверчки, или кто тут у них вместо сверчков. Я сидел под светящейся кружкой и вслушивался в ельник. Шорохов там хватало, и всякий раз это была не она.

Я уже собирался взять топор и идти искать, хотя искать в темноте было бесполезно, когда на опушке хрустнула ветка и из-под ёлок кто-то вышел.

Шла она медленно, налегая на посох и подволакивая правую ногу. Над поясом торчала рукоять меча, с плеча свисала тушка, сбоку на ремешке болталось что-то пернатое. Шла она прямо на свет.

Я спустился с крыльца и пошёл навстречу. На середине поляны Илиара остановилась, тяжело дыша.

— Издалека видно, — сказала она и кивнула на вывеску. — Я шла на кружку.

— Для того и вешал.

Она хмыкнула, сняла с плеча тушку и сунула мне в руки. Заяц, крупный, серый, с рыжими подпалинами на боках. Следом протянула птицу, похожую на тетерева, только с синими перьями на шее.

— Ужин, — сказала она. — Я не прихожу с пустыми руками.

— Чем ты их?

Илиара вынула из-за пояса мой нож и протянула рукоятью вперёд.

— Этим. Метать его неудобно, тяжёлый. Но с двадцати шагов попасть можно.

Я взял нож и разглядел её получше. Лицо осунулось, на щеке царапина, волосы спутаны ещё сильнее, чем вчера. Бинт на ноге съехал и почернел от грязи, но крови на нём не было, и остальное меня уже мало волновало.

— Меч нашла?

Вместо ответа она положила ладонь на рукоять. Меч сидел в ножнах, длинный и узкий, с простой гардой. Рукоять была обмотана потёртой кожей.

— А тварь?

— Больше не тварь, — сказала Илиара. — Теперь падаль.

Подробностей не последовало. Выпытывать я не стал.

Ужинали мы поздно. Зайца я освежевал на крыльце при свете вывески, птицу ощипал, и всё это отправилось в котёл вместе с остатками пшена. Илиара сидела за столом, вытянув больную ногу вдоль лавки, и следила за мной, как покупательница на рынке следит за весами.

— Ставни, — сказала она вдруг.

— Ставни.

— Утром их не было.

— Утром не было.

Она огляделась, будто только теперь заметила, что окна закрыты и по залу не тянет сквозняком.

— Ты весь день этим занимался?

— Не только.

Объяснять я не стал. Решил показать.

Когда она доела, а доела она две полные плошки и на этот раз не сказала, что пересолено, я взял из очага горящую щепку.

— Пойдём.

— Куда?

— Тут недалеко.

Она поднялась, опираясь на посох, и пошла за мной через кухню. Я толкнул дверь левой комнатушки. Дверь бесшумно повернулась на подпятниках, и свет щепки упал на кровать, полку, колышки на стене и тюфяк, от которого пахло соломой.

Илиара остановилась на пороге.

— Это что?

— Комната.

— Чья?

— Твоя. Угол, как договаривались.

Она долго смотрела на тюфяк, потом на меня.

— Угол — это угол, — сказала она наконец. — В углу спят на полу.

— Значит, угол у меня с дверью.

— Я не просила.

— Знаю.

Она шагнула внутрь, провела ладонью по краю кровати, потом по полке, по колышкам, тронула засов и подвигала его туда-сюда, проверяя, как ходит. Ходил он хорошо.

[Комната для постояльцев занята: работник Илиара.]

Уши у неё порозовели так, что это было видно даже при рыжем свете щепки.

— Тюфяк, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты за него тоже платил?

— Четыре очка.

— Запиши, — сказала Илиара. — Я верну.

— Запишу.

Она повернулась ко мне с каменным лицом.

— Спокойной ночи, человек.

— Спокойной ночи.

Дверь закрылась. Следом изнутри стукнул засов.

Я постоял ещё немного в темноте кухни, послушал, как за дверью шуршит солома, потом вернулся в зал, задвинул засов на входной двери и пошёл к себе. Мой топчан стоял в соседней комнатушке, за перегородкой, и лапник на нём пах так же, как прошлой ночью.

Засов на её двери я делал сам. Добротный получился, на совесть. Даже обидно.

Глава 4. Сарделька.

Проснулся я оттого, что на меня положили мешок с цементом. Ощущение было знакомое. Однажды на объекте в Твери мы с напарником разгружали машину, он оступился на сходнях, и пятидесятикилограммовый мешок прилетел мне точно в грудь. Я лежал на поддоне, смотрел в небо и думал, что дышать, в общем-то, необязательно. Сейчас было примерно так же, с той разницей, что этот мешок был тёплый и мурлыкал.

Я открыл глаза. На груди у меня, подобрав под себя лапы, лежал кот. Чёрный, без единого светлого волоска и упитанный до того, что лапы под ним угадывались только по бугоркам на боках. Жирным я бы его всё же не назвал. Жир растекается, а этот был тугой и плотный, как хорошо набитая колбаса. Зелёные глаза он держал полуприкрытыми и разглядывал меня так, как постоялец разглядывает соседа, которого ему подселили в номер без спроса.

— Ты кто? — спросил я.

Кот зевнул. Зубы у него были белые, и, на мой взгляд, многовато их было для одного рта.

Я попробовал сесть. Кот не шелохнулся. Я попробовал ещё раз, настойчивее, и тогда он неторопливо поднялся, потоптался у меня на животе, отыскивая место помягче, и улёгся обратно, на этот раз на ноги. Мурлыкать он не переставал ни на секунду. Звук был такой, будто в топчане завёлся маленький дизель.

Пока я выбирался из-под него, в голову пришёл вопрос, который стоило бы задать сразу: как он сюда попал?

Вчера вечером я своими руками задвинул засов на входной двери. Ставни на всех четырёх окнах в зале были закрыты. Окошки в комнатушках размером в две ладони, и в такое этот кот не протиснулся бы даже наполовину. Труба? Я представил, как он спускается по трубе в очаг, где до полуночи горел огонь, и отбросил эту мысль. Шерсть у него лоснилась, как у дорогой шубы, и сажи на ней не было ни пылинки.

Я вышел в зал. Засов стоял на месте, задвинутый до упора. Ставни закрыты. Очаг остыл, угли подёрнулись серым пеплом. Подкопа нет. Щели в полу у двери, правда, зияли по-прежнему, но в такую щель этот кот мог просунуть разве что ус.

Кот вышел следом, сел посреди зала и принялся умываться.

Таверна, как я уже знал, сама представляла каждого, кто входит в её стены. Илиару она представила, едва я опустил её на пол у очага. Про кота она молчала. Я уставился на него, как на гостя, и мысленно потребовал объяснений.

[Кот]

[Описание скрыто]

Всё. Ни имени, ни расы, ни уровня. Про Илиару и то Система рассказала больше, хотя и там деликатничала. Я подумал «Справка» и уставился на кота ещё пристальнее.

[Описание скрыто]

Кот перестал умываться и посмотрел на меня так, будто я потребовал у него паспорт в его собственной квартире.

— Ну и ладно, — сказал я. — Скрыто так скрыто. У меня у самого половина биографии в другом мире осталась.

Я отодвинул засов, распахнул дверь и откинул ставни на одном окне. В зал потянуло сыростью с поляны, и стало светлее. Кот прищурился, но с места не тронулся. Уходить он, судя по всему, не собирался, и гнать его я не стал. Мыши в кухне ждали своего часа со вчерашнего дня, и кот, свалившийся неизвестно откуда, в этом смысле был очень кстати.

Кулеш с зайчатиной, оставшийся с вечера, я поставил греться. Налил себе плошку, повернулся к столу и обнаружил, что на лавке сидит кот.

Сидел он точно посередине, обернув лапы хвостом, и смотрел на меня снизу вверх. Лавка была длинная, на ней уместились бы трое, но кот устроился так, что по обе стороны от него оставалось места чуть меньше, чем нужно, чтобы сесть.

— Подвинься, — сказал я.

Кот не подвинулся. Я поставил плошку на стол и пристроился на самом краю. Кот посмотрел на меня, потом на плошку, потом снова на меня. Встал, сделал два шага по лавке, прижался ко мне тёплым боком и вдруг, без всякой натуги, будто весил не больше воробья, вспрыгнул на стол.

На столе он улёгся рядом с моей плошкой, вытянулся во всю длину и заодно положил хвост поперёк ложки.

Я посмотрел на него внимательнее. Чёрный, тугой, вытянутый вдоль плошки, будто его подали к завтраку. Издали его вполне можно было принять за сардельку, которую передержали на углях, только очень большую. Кличка пришла сама.

— Сарделька, — сказал я.

Кот приоткрыл один глаз. Возражать не стал.

На одном объекте под Серпуховом у нас в бытовке жил кот, рыжий и драный. Как его звали, не помнил никто, зато кормили все: кто колбасой, кто сарделькой из обеда. К концу сезона кот раздался вдвое и спал прямо на чертежах, и согнать его оттуда не мог даже главный инженер. Этот, судя по замашкам, учился там же.

Из кухни донёсся скрип. Илиарина дверь: подпятники я мазал смолой, но смола за ночь подсохла. Вышла Илиара с мечом в ножнах под мышкой, опираясь на посох. Хромала она меньше, чем вчера, но всё ещё заметно.

Она посмотрела на меня, потом на кота на столе, и на лице у неё не дрогнуло ничего.

— Кот, — сказала она.

— Кот, — согласился я. — Откуда, не знаешь?

— Почём мне знать. — Она пожала плечами и пошла к котлу. — Коты всегда откуда-то.

— Дверь была заперта. Ставни закрыты.

— Значит, пришёл раньше, чем ты запер.

Об этом я не подумал. Вчера вечером дверь стояла нараспашку, пока я разделывал зайца на крыльце, да и потом, пока мы ужинали. Кот мог войти когда угодно и устроиться в любом углу, где я его не заметил. Тогда он ночевал в доме, и всё объяснялось просто. Не объяснялось только, почему его не было на топчане, когда я ложился, и почему он не дал о себе знать за ужином. Кот, который не пришёл на запах зайчатины, — это кот с очень крепкими нервами.

Илиара налила себе кулеша и остановилась у стола, выбирая, куда сесть. Кот лежал на столе, я сидел на краю лавки, а остальную лавку занимал свесившийся со стола хвост.

— Твой кот, — сказала она без всякого выражения.

— Он ничей.

— Значит, твой.

Она отодвинула хвост посохом, как отводят с тропы ветку, и села. Кот приоткрыл глаз, посмотрел на неё и закрыл обратно. На этом их знакомство и закончилось. Она его не погладила, он её не обнюхал. Сидели рядом, как двое пассажиров в электричке, которым ехать до одной станции.

Меня это слегка удивило, но спрашивать я не стал. Если Илиаре было что-то всё равно, то по-настоящему.

[В таверне новый жилец: кот.]

[Описание скрыто.]

Хоть жильцом признала. И на том спасибо.

Ели молча. Кот лежал между нами на столе и дремал. Я прикинул, что за три дня население этой поляны выросло с одного человека до человека, эльфийки, кота и неучтённого числа ежей. Если так пойдёт и дальше, через месяц можно будет открывать сельсовет.

После завтрака я устроил инвентаризацию. Это слово на стройке я ненавидел больше всех прочих, потому что за ним всегда следовало выяснение, кто украл кабель. Здесь красть было некому, но и кабеля у меня не было, так что инвентаризация вышла короткой.

Котёл. Две плошки, две ложки. Ведро и то, что осталось от верёвки после вывески. Инструменты. Сыр уходил вчера с Илиарой в лес и обратно не вернулся. Пшено ушло в котёл до последнего зёрнышка. От зайца и птицы осталось на один обед, если не наедаться. Соли в кульке на донышке. Хлеба нет с позавчерашнего вечера. И двадцать шесть очков Системы, на которые можно было либо заплатить за печь, либо кормиться дня три, но не то и другое разом.

Был ещё кошель. Четырнадцать медных монет с бородатым профилем. Система их не брала, это я проверил в первый же день. Но кто-то же их чеканил, и уж точно не для того, чтобы они лежали в кошеле у трактирщика посреди леса. Медяки берут люди. А люди живут в деревне.

Илиара сидела за столом, положив меч перед собой, и водила по клинку плоским камешком, принесённым из леса. Движения у неё были медленные и точные, как у Вити Колесникова, когда он зачищал шов. Кот лежал рядом и, не мигая, следил за камешком.

— Илиара, — сказал я. — Ты говорила, что здесь есть деревня.

Она не подняла головы.

— Говорила.

— Где?

— Там, где люди.

Это я уже слышал. Я поднялся, чтобы пересесть напротив, и не успел выпрямиться, как Сарделька стёк со стола на моё место, ещё тёплое, и улёгся там с видом законного владельца. Спорить я не стал, подкатил к столу комель, оставшийся от сосны, и сел на него.

— Мне туда надо, — сказал я. — Еды осталось на один обед. Очки Системы я берегу на печь. Медяки у меня есть, только Система их не берёт. Значит, возьмут в деревне.

Камешек на секунду замер.

— Ты не знаешь, где ближайшая деревня, — медленно повторила Илиара, будто проверяла, правильно ли расслышала. — Ты живёшь здесь. В трактире. На тракте.

— Я здесь третий день.

— А до того?

Я подумал, как ответить, и решил, что проще всего сказать правду, не вдаваясь в подробности.

— А до того я был далеко отсюда. Очень далеко. Так далеко, что про эти места там не слышали.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Так я когда-то смотрел на трещину в стене, решая, опасная она или так, по штукатурке.

— Ладно, — сказала она наконец и отложила меч. — Дай уголь.

Я выгреб из очага остывший уголёк и протянул ей. Илиара склонилась над столом и, не спрашивая разрешения, стала рисовать прямо на столешнице. Стол было жалко, но я промолчал. Отскоблю как-нибудь, а карта мне нужна сейчас.

— Тракт, — сказала она и провела длинную черту слева направо. — Мы здесь. — У левого края встала точка. — Туда, — уголёк ткнул за край стола, на закат, — лес. Сколько его там, не знаю, не ходила. Тебе туда не надо.

— А туда?

— Туда, на восход, — уголёк пополз по черте вправо, — тракт идёт лесом. Не сворачивай. Сначала ельник, такой же, как здесь, потом сосны на песке, там посуше. Потом овраг. Через него мост.

— Целый?

— Был целый. Позавчера.

Позавчера, сообразил я, она по этому мосту и проходила. Шла, значит, с востока, прежде чем встретилась со своей тварью. Вслух я этого говорить не стал.

— За оврагом, — продолжала Илиара, не отрываясь от рисунка, — тракт выходит из леса на поля. Поля увидишь, не ошибёшься. Там и деревня. На холме, у реки.

Она поставила в конце черты жирную точку и отложила уголёк.

— Далеко?

— Полдня. — Она оглядела меня, как оглядывают нового грузчика: сколько унесёт и скоро ли сядет. — Для человека. Выйдешь с рассветом, к обеду дойдёшь. Обратно к темноте вернёшься, если не будешь рассиживаться.

— А как она называется?

— Не знаю. Люди как-то называют. — Илиара пожала плечами всё с тем же равнодушием. — Мне всё равно.

Больше она ничего не сказала и снова взялась за меч. Я поглядел на карту. Длинная черта, точка в начале, точка в конце, посередине овраг. Схемы проще мне видеть не доводилось, а видел я схемы, нарисованные заказчиком на обороте сигаретной пачки. Эта хотя бы была понятна.

Сарделька поднялся с лавки, вспрыгнул на стол, прошёл по тракту, наступил на точку, обозначавшую деревню, обнюхал её и улёгся сверху, закрыв чёрным боком половину дороги.

— Спасибо, — сказал я ему. — Очень помог.

Едва я решил, что завтра иду, как Система выложила:

[Новое задание: Дорога к людям. Посетите ближайшее поселение.]

[Награда: 20 очков Системы, 80 опыта.]

Сроков опять не стояло. Я уже начинал к этому привыкать.

Выходить я решил утром, а день потратить на сборы. Сборы на полдня пути звучат несерьёзно, но я пятнадцать лет мотался по выездным объектам и твёрдо усвоил одно: дорога всегда длиннее, чем обещают, а обратно тащишь больше, чем туда.

Первым делом нужна была тара. Мешок из-под инструментов годился, но нести его пришлось бы на плече, а полдня с мешком на плече — удовольствие сомнительное. Новый мешок в магазине Системы стоил бы очко-другое, а очки я решил не трогать. Деды обходились берестой.

Берёзки на тракте росли через одну. Я перебрал с десяток молодых, стройных, без сучков, и подбор материала отметил две. Бересту снимал, как учил тот же вологодский дед: надрез сверху вниз, а дальше осторожно, без рывков, по кругу, чтобы не задеть луб. Тогда дерево не погибнет и со временем нарастит новую кору. У нас теперь так никто не снимает, дерут на продажу как придётся, и берёзы потом стоят голые, как столбы. Дед за такое бил по рукам.

Ленты я нарезал ножом, в два пальца шириной, и сел плести пестерь, заплечный короб, с какими на Севере ходили в лес за грибами и на охоту. Плетение навык тоже засчитал за строительство. После ложек я этому уже не удивлялся. Ленты ложились косым плетением, плотно, без зазоров, и к полудню у меня был короб с крышкой, лёгкий и вместительный. Лямки я сплёл из тех же лент в три слоя.

Поставил его на пол, чтобы посмотреть со стороны. Отвернулся на секунду, взять нож. Повернулся обратно. В коробе сидел Сарделька.

Сидел плотно, будто короб плели по его мерке. Голову выставил над краем и смотрел на меня зелёными глазами с выражением полного удовлетворения.

— Вылезай, — сказал я.

Кот зажмурился.

— Ты в деревню не идёшь. Короб для провизии.

Мурлыканье стало громче.

Я наклонил короб. Кот перекатился внутри, упёрся лапами в стенки и остался на месте. Я наклонил сильнее. Кот вывалился всей тушей, приземлился на четыре лапы, сделал вид, что именно так и собирался поступить, и с достоинством удалился в мою комнатушку.

Когда через час я зашёл туда за мешком с инструментами, он спал на топчане, вытянувшись поперёк, от края до края, с таким видом, будто топчан собирали под него. Места для меня там не оставалось. Будить его я не стал. Хозяин свой, потерпит. Сам же вчера так рассудил.

Обед вышел скромный. Остатки зайчатины мы с Илиарой разделили поровну, кость я отдал коту. Сарделька её обнюхал, посмотрел на меня с упрёком и есть не стал. Мыши в кухне, выходит, сегодня тоже доживут до вечера. Кот, которому неинтересны ни зайчатина, ни мыши, ни кости, — с таким котом определённо стоило разобраться. Но описание у него было скрыто, а спросить было не у кого.

После обеда я занялся тем, что можно продать. Медяков у меня было четырнадцать, а сколько это по здешним меркам, я понятия не имел. Может, хватит на мешок муки, а может, на полмешка соли. Подстраховаться не мешало.

Илиара, не отрываясь от меча, кивнула на заячью шкурку, которую я вчера растянул сушиться на распорке у очага.

— Возьми. Люди такое покупают.

— Это твой заяц.

— Мне всё равно.

Шкурку, ещё толком не просохшую, я свернул мездрой внутрь и уложил в пестерь. Потом выстругал на продажу пару ложек. Вышли они лучше первых: навык набирал руку быстрее меня самого. Может, в деревне найдётся кто-нибудь, кому нужна ложка.

Чтобы ничего не забыть, я составил список. Бумаги у меня не было, зато обрезков бересты хватало, и я процарапал на одном кончиком ножа: мука, соль, крупа; глина — спросить, где берут; гвозди — узнать почём; стекло — хотя бы посмотреть, бывает ли оно здесь вообще. Список вышел короче, чем у прораба перед сдачей объекта, и заметно длиннее, чем позволяли четырнадцать медяков.

Я положил бересту на лавку и отвернулся подбросить дров. Когда обернулся, на лавке лежал Сарделька, а из-под чёрного бока торчал только краешек списка с последним словом: «стекло». Вытаскивать бересту я не стал. Список я и так помнил наизусть, а самое несбыточное кот оставил на виду, будто нарочно.

Напоследок сделал себе посох по образцу Илиариного, только покрепче и подлиннее. В оврагах и на мостах третья нога лишней не бывает. Топор я тоже решил взять. Против той твари, что разукрасила Илиаре бедро, он вряд ли поможет, но с топором за поясом мне спокойнее.

К вечеру всё было готово. Пестерь стоял у двери, к косяку прислонился посох. Над входом понемногу разгоралась вывеска.

Ужинать было нечем. Я поколебался и всё-таки взял у Системы каравай за одно очко: идти полдня на пустой желудок глупо, а на сытый просто долго. Осталось двадцать пять. На печь по-прежнему хватало.

Каравай я положил на стол и сходил к колодцу за водой. Когда вернулся с ведром, Сарделька лежал на лавке, аккурат на том месте, куда я собирался сесть, а на хлеб даже не смотрел. Я сел с одного края, Илиара с другого. Кот лежал между нами, как межа между двумя наделами, и мурлыкал.

Каравай мы разломили пополам. Коту я отщипнул мякиша, он понюхал и отвернулся. Чем этот кот питался, оставалось загадкой, а судя по бокам, питался он неплохо.

После ужина я вышел на крыльцо и посмотрел на восток, туда, где тракт уходил в лес светлой полосой берёз. Завтра я пойду по нему впервые. За ельником, за соснами на песке и оврагом с мостом лежали поля, а за полями жили люди. Какие они, я не знал. Знал только, что у людей бывают мука и соль, а может, найдётся и глина, и что медяки они, в отличие от Системы, наверняка берут.

Илиара вышла на крыльцо, постояла рядом, посмотрела туда же, куда смотрел я, и ничего не сказала. Потом вернулась в дом.

Когда стемнело, я зашёл внутрь, задвинул засов и проверил ставни. Проходя мимо двери, я услышал, что пестерь мурлычет. Поднял крышку. Внутри, свернувшись в тугое кольцо, спал Сарделька. Как он туда забрался при закрытой крышке, я так и не понял. Описание, надо думать, у этого тоже было скрыто.

Я постоял над ним, махнул рукой, опустил крышку и пошёл спать. Утром вытряхну, решил я. Если он к утру сам не переберётся ко мне на грудь.

Перебрался, конечно.

Глава 5. Дорога к людям.

Утром выяснилось, что в деревню мы идём вдвоём. Я вышел на крыльцо затемно, с пестерем за плечами и посохом в руке, и наткнулся на Илиару. Она сидела на ступеньке, вытянув больную ногу. Меч на поясе, посох поперёк колен. Над дверью бледнела вывеска: к рассвету кружка выцвела и почти растворилась в сером воздухе.

— Ты куда собралась? — спросил я.

— Туда же, куда и ты.

— Зачем?

— Надо.

Она поднялась, опираясь на посох, и посмотрела на меня так, что следующий вопрос я задавать раздумал.

— А нога? — всё-таки спросил я.

— Нога моя. — Илиара поправила ножны. — И не воображай, что я тебя провожаю. У меня там свои дела.

— Я и не воображал.

Уши у неё, разумеется, порозовели.

Спор про меч я позавчера проиграл всухую и второй раз проигрывать не собирался. Оставалось подстроить шаг под её ногу и не подавать виду.

Сарделька сидел на пороге и наблюдал за сборами без малейшего интереса. Ночью он, как я и ждал, перебрался из пестеря ко мне на грудь, так что утром вытряхивать из короба пришлось одну шерсть. Когда я взялся за дверь, кот поднялся, ушёл в дом и улёгся на лавку, прямо посередине.

— Остаёшься за хозяина, — сказал я ему.

Кот не возражал. Похоже, хозяином он считал себя и без моего назначения.

Запирать дом было нечем: засов у меня был только изнутри. Я закрыл ставни, притворил дверь и подпёр её колом, чтобы не распахнуло ветром. Из сарая выглянул ёж, оглядел нас и спрятался обратно. Проводы вышли скромные.

Первый час шли ельником. Тракт здесь был такой же, как у таверны: две колеи, заросшие травой по колено, а между ними березняк, кое-где выше моего роста. Роса промочила мне штаны до колен в первые же десять минут. Илиара шла впереди по колее, налегая на посох, и мокрой травы, кажется, вообще не замечала. Ступала она бесшумно. Я топал следом и рядом с ней казался себе гусеничным трактором.

Чем дальше, тем больше дорога меня удивляла. Строили её с умом. Насыпь, пусть оплывшая, держала колеи выше лесной земли, по обочинам тянулись канавы для стока, давно заросшие, но ещё различимые. На спуске, где под горку сочился ручеёк, из-под мха выглянули брёвна гати, уложенные поперёк, почерневшие и мягкие, как губка. Километрах в трёх от таверны у обочины стоял столб, серый, растрескавшийся, с косой дощатой шапкой. Когда-то на нём что-то вырезали, но дожди сточили надпись до неразборчивых борозд. Дорогу, выходит, не только строили, но и мерили. В этот тракт когда-то вложили много труда и денег, а такие дороги просто так не бросают.

Потом ельник кончился, и начались сосны на песке, как и говорила Илиара. Под ногами захрустела сухая хвоя, воздух потеплел и запах смолой, идти стало легче. Солнце пробилось сквозь кроны и легло на тракт косыми полосами. Где-то наверху стучал дятел, такой же неутомимый, как тот, что долбил над моей головой в первое утро. Может, и тот же самый. Стучало их тут, впрочем, столько, что хватило бы на целую бригаду.

Илиара хромала всё заметнее. Шаг у неё укоротился, посох втыкался в песок всё чаще, но сбавлять ход она не собиралась, а спрашивать об этом было бесполезно. Бывали у меня на стройке такие новички: парень бледнеет, губы белые, но скорее свалится с лесов, чем признается, что выдохся. Таким я объявлял перекур. Объявлял на всю бригаду, чтобы никто не догадался, ради кого, и садился первым.

— Привал, — сказал я и опустился на поваленную сосну у обочины. — Ноги не казённые.

Илиара остановилась и посмотрела на меня сверху вниз.

— Ты устал?

— Устал.

— Люди, — сказала она с презрением и села на другой конец сосны.

Сидела она, вытянув больную ногу и стараясь не морщиться. Я достал из пестеря горбушку, припрятанную с вечера, разломил и протянул ей половину.

— Не хочу.

— Бери. Мне меньше нести.

Довод про «меньше нести», к моему удивлению, она приняла.

Ели молча. Потом Илиара, не глядя на меня, спросила:

— Там, откуда ты пришёл, есть деревни?

— Есть. И города.

— Большие?

— Большие. Дома в двадцать этажей, и в каждом людей больше, чем во всей здешней деревне.

Она покосилась на меня.

— Врёшь.

— Сам строил.

Ответа не последовало, но и «врёшь» она больше не повторила. Для неё это было почти признанием.

К оврагу мы вышли, когда солнце поднялось над соснами. Сосняк оборвался разом, и тракт упёрся в мост.

Овраг оказался глубоким, метров восемь, с крутыми склонами, заросшими орешником. По дну среди камней бежал ручей, и шум его поднимался наверх гулко, как из колодца. Мост был устроен проще некуда: два толстых бревна-прогона перекинуты с берега на берег, поперёк них настил из плах. Опор посередине не было. Брёвна лежали концами прямо на земле.

Я посмотрел на мост, и навык выложил мне всё сразу.

Концы прогонов, лежавшие на сырой земле, сгнили первыми, как у любого моста, который ставят без каменных опор. Правое бревно у нашего берега прогнило почти до сердцевины и держалось на честном слове, на той трети, что ещё оставалась живой. Левое было покрепче: бурые пятна на нём только расползались. Настил напоминал зубы у старика. Через одну плаху, а где и по две подряд, доски отливали тусклой бурой гнилью насквозь.

— Целый, — сказала Илиара у меня за спиной. — Я же говорила.

— Целый, — согласился я. — Пока. Ты по какому краю шла?

Она подумала.

— По этому. — Посох показал направо.

По правому прогону. По гнилому. Весила она немного, и мост её стерпел. Меня, да ещё на обратном пути с грузом, он мог и не стерпеть.

— Пойдёшь за мной, — сказал я. — След в след. По левому краю и только туда, куда ступаю я.

— Я и сама…

— Сама ты уже ходила. По гнилому бревну.

Она поджала губы, но спорить не стала.

Я ступил на мост. Первая плаха была живая, я видел это так ясно, будто её выкрасили в зелёный цвет. Вторую, бурую, я перешагнул. Шёл медленно, вдоль левого прогона, ставя ногу туда, где доска лежала прямо на бревне, а не провисала над пустотой. Мост поскрипывал, но держал.

На середине я обернулся. Илиара шла следом, и ей приходилось тяжелее: каждый шаг через гнилую плаху значил, что весь вес ляжет на больную ногу и посох. Я перехватил свой посох за середину и протянул ей другим концом.

— Держись.

— Не надо.

— Держись, говорю. Упадёшь, я за тобой не полезу. Мне ещё в деревню.

Она взялась за конец посоха, и посох в моей руке дрогнул: держалась она крепко.

Шагнула. Её собственный посох ткнулся в плаху, которую я обошёл, и доска с мягким хрустом проломилась. Обломок ушёл вниз, и мы оба слушали, как он падает. Удар о камни донёсся не сразу.

Илиара застыла, вцепившись в мой посох.

— Не туда, — сказал я как можно спокойнее. — Сюда. Где я.

Дальше она ставила и ногу, и посох только туда, куда ставил я. Последние метры мы прошли молча. Когда под ногами снова оказалась земля, она выпустила посох и пошла вперёд, не оборачиваясь. Уши у неё на этот раз побелели.

Я оглянулся на мост. По-хорошему его следовало закрыть и никого не пускать, пока не заменят правый прогон и половину настила. Только закрывать было не для кого. Колеи заросли так, что телег здесь не видели годами.

За оврагом лес поредел, и через полчаса тракт вышел на поля.

Я остановился на опушке. Внизу лежала широкая пологая долина, расчерченная на полосы, как генплан на стене у главного инженера: жёлтые, зелёные, бурые. На ближних полосах колосилось что-то похожее на рожь, дальние отдыхали под паром. По дну долины петляла река, а над ней на холме теснились крыши за частоколом. Над крышами поднимались дымки, десятка два, не меньше. Ветер донёс запах дыма, навоза и чего-то печёного, и в животе у меня отозвалось так громко, что Илиара покосилась.

Люди. Четвёртый день я жил в этом мире, а из людей видел только собственное отражение в ведре.

На полях работали: далёкие согнутые фигурки двигались по жёлтой полосе, и над ними поблёскивали серпы. Кто-то разогнулся, посмотрел в нашу сторону, приложив ладонь ко лбу, и снова согнулся.

Тракт спустился в долину, пересёк поля и полез вверх, к воротам. Частокол вблизи оказался в два моих роста, из заострённых брёвен, вкопанных прямо в землю. Кое-где брёвна покосились, кое-где подгнили у основания, а кое-где их сменили на свежие, светлые. Следят, решил я, но денег на это нет.

У распахнутых ворот на чурбаке сидел мужик лет пятидесяти, в стёганой куртке, с бородой лопатой. К створке рядом было прислонено копьё. Мужик что-то строгал ножом и на нас поначалу даже не взглянул. Потом взглянул и строгать перестал.

— Стой, — сказал он, поднимаясь и берясь за копьё. — Кто такие?

— Путники, — сказал я. — С тракта.

— С какого ещё тракта?

— С лесного. — Я кивнул назад, туда, откуда мы пришли.

Мужик посмотрел туда, потом на меня, потом на Илиару, и взгляд его задержался на ней. На её ушах.

— А это что за остроухая?

Илиара не шелохнулась. Только ладонь её легла на рукоять меча.

— Она со мной, — сказал я.

— С тобой, значит. А сам-то ты кто таков?

— Трактирщик. Из таверны на лесном тракте.

Сторож хмыкнул, а потом засмеялся, коротко и недоверчиво, как смеются над пьяным, который уверяет, что он генерал.

— Из какой таверны? Там уж лет восемь ни души. Перегрелся ты, парень, по дороге.

— Таверна стоит. Крышу я перекрыл, дверь навесил. Вывеска висит.

— Вывеска, — повторил сторож и покачал головой. — Ну-ну. А на кой там вывеска, коли по тракту никто не ездит?

— А почему не ездят?

Сторож посмотрел на меня как на дурачка, но скучал он у ворот, как я понял, давно, и поговорить ему хотелось сильнее, чем прогнать нас.

— Да потому что купцы теперь южным большаком ходят. Лет восемь назад там мосты новые поставили, каменные, дорогу подсыпали. Телега по нему идёт, как по столу. А тут что? Лес, овраги да мост, на который чихнуть страшно. Вот они туда и подались. Сперва одни, потом другие, а там и все. Тракт помер, и трактир ваш вместе с ним. Хозяин посидел годок-другой без проезжих да и съехал. С тех пор там одни ежи живут.

— Ежи и сейчас живут, — сказал я. — Соседствуем.

Сторож хмыкнул снова, на этот раз почти одобрительно.

Слушал я его и вспоминал торговый центр под Клином. Строили мы его на развилке у трассы, место бойкое, машины потоком. Сдали в срок, арендаторы заехали, а через год развязку перенесли на два километра в сторону. Стоит теперь торговый центр, новый, красивый, а к нему никто не сворачивает, потому что незачем. Через три года его продали за долги. Объект без подъезда — мёртвый объект, это я знал лучше любого экономиста.

Выходило, что моя таверна стоит на таком же мёртвом подъезде. С вывеской, которую видно с тракта, где никто не ездит.

— Ладно, — сказал сторож. — Тебя пущу. А остроухая пусть здесь подождёт.

— Мне надо в лавку, — сказала Илиара. Голос у неё был спокойный и холодный, как колодезная вода.

— Перебьёшься.

— Она по делу, — сказал я. — Продаст своё и уйдёт. Со мной вместе.

— По делу, — протянул сторож. — Знаем мы ваши дела. От остроухих одни хлопоты.

— Я за неё отвечаю.

— Он отвечает. — Сторож смерил меня взглядом. — А если она там кому кишки выпустит? Ты, что ли, отвечать будешь?

— Я.

Сказал я это так, как говорил когда-то инспекторам на объекте, когда брал на себя чужой косяк: «Под мою ответственность». Обычно после этих слов инспектор уходил, а я потом месяц разгребал. Сторожа слова тоже проняли, хоть и не до конца: копьё он не опустил.

— Меч пускай здесь оставит, — сказал он. — На выходе заберёт.

— Нет, — сказала Илиара.

Сказала тихо, но сторож перехватил копьё поудобнее. Меч она позавчера вынесла из леса на больной ноге, и отдать его чужому мужику у ворот для неё было, я это видел, всё равно что отдать руку.

— Давайте так, — сказал я, пока никто не успел наговорить лишнего. — Меч остаётся при ней, в ножнах. Рукоять с ножнами связываем, и узел вяжешь ты сам. На выходе проверишь. Будет развязано, значит, я тебе соврал, тогда и спрашивай с меня.

Сторож подумал. Про пломбы на электрощитках он, понятное дело, не слыхал, но суть ухватил сразу.

Он порылся за пазухой, вытащил сыромятный шнурок и протянул руку к мечу. Илиара посмотрела на меня. Долго. Потом сама отвела ножны от бедра, чтобы сторож дотянулся, и отвернулась.

Сторож обмотал шнурком гарду и устье ножен в несколько витков и затянул хитрым узлом с петлёй, какого я раньше не видал. Подёргал рукоять. Меч из ножен не шёл.

— Под твою голову, трактирщик, — сказал он мне. — Развяжет — с тебя спрошу.

— Договорились.

Мы прошли в ворота. Стоило мне перешагнуть бревно, лежавшее в воротах вместо порога, как отозвалась Система:

[Задание выполнено: Дорога к людям.]

[Награда: 20 очков Системы, 80 опыта.]

Сорок пять очков. Сто девяносто опыта, до третьего уровня оставалось десять. На печь теперь хватало с запасом, дело было за глиной.

Деревня оказалась больше, чем выглядела с опушки. Дворов тридцать, не меньше. Избы бревенчатые, крытые кто тёсом, кто соломой, окошки маленькие, затянутые чем-то мутным. Между дворами тянулись плетни, на кольях сушились горшки. Мычала корова, в пыли у дороги переругивались куры, двое мальчишек гнали хворостиной гусей и, увидев Илиару, забыли и про гусей, и про хворостину. Гуси этим немедленно воспользовались.

Глаз сам собой взялся за оценку. Вот изба просела на угол, как моя таверна: нижние венцы ушли в землю. Вот крыша, которую перекрывали явно не раз и всякий раз хуже прежнего. А вот дом с высоким крыльцом и резными наличниками, рубленный в лапу, углы как вычерченные. Этот ставил мастер, и мастер хороший.

Бабы у колодца при нашем появлении замолчали и уставились на Илиару. Одна что-то шепнула другой. Илиара прошла мимо, глядя прямо перед собой, с мечом, перевязанным сторожевым шнурком, и я пошёл рядом, чуть ближе, чем шёл до сих пор.

Лавка стояла тут же, у колодца, низкая, с широким окном-прилавком под навесом. Внутри пахло кожей, дёгтем, сушёной рыбой и мукой. На полках теснились горшки, мотки верёвки, связки лаптей, рулоны холста, в углу стояли ящик с гвоздями и бочонок с солью. За прилавком возвышалась крупная женщина в платке, с такими руками, что их не постыдился бы и каменщик.

Она посмотрела на меня, потом на Илиару, и как бы невзначай подвинула кошель поближе к себе.

— Чего надо?

Илиара, не говоря ни слова, развязала мешочек на поясе и высыпала на прилавок три когтя.

Каждый был с мою ладонь. Чёрные, загнутые, с концами острыми, как шило. Я смотрел на них и узнавал. Три борозды на её бедре я промывал сам и хорошо запомнил, как они шли: параллельно, от середины бедра почти до колена. Вот этими.

Торговка отшатнулась. Потом, пересилив себя, взяла один коготь, повертела, царапнула им край прилавка, и на дереве осталась глубокая белая борозда.

— С кого ж такие?

— С твари, — сказала Илиара.

— С какой?

— С мёртвой.

Торговке очень хотелось спросить ещё, но она покосилась на меч и передумала.

— Серебрушка за все три.

— Пять.

— Да ты, девка, белены объелась? Полторы.

— Пять.

— Две, и то из уважения.

— Тогда продам в городе, — сказала Илиара и протянула руку за когтями.

Торговка накрыла когти ладонью.

— Три.

— Четыре.

Сошлись на трёх с половиной. Торговка отсчитала из кожаного кошеля три тусклые серебряные монеты и десяток медяков, а Илиара пересчитала их дважды, прежде чем убрать. Я смотрел и запоминал. Судя по тому, как бережно торговка выкладывала каждую серебрушку, все мои четырнадцать медяков не стоили и одной.

— А у тебя что? — повернулась торговка ко мне.

Я выложил шкурку и две ложки.

Шкурку она развернула, понюхала и поморщилась.

— Мездру не скоблил. Сушил у огня, край пересушил. Медяк.

— Два.

— Медяк, — повторила она, и по голосу я понял, что торговаться со мной ей скучно. С эльфийкой было интереснее.

Ложки она разглядывала дольше. Провела пальцем по черпаку, по ручке, глянула на просвет, постучала ногтем.

— Сосна, — сказала она. — Смолой отдаёт. Кто ж ложки из сосны режет?

— Из чего было, из того и резал.

— А сделано чисто. — Она повертела ложку ещё. — По два медяка возьму. Из берёзы сделаешь или из липы — по три. И миски неси, коли умеешь. Резчик у нас в позапрошлую зиму помер, теперь всё из города возим.

Четыре медяка за ложки, которые я выстругал за полчаса. Выходило, что мои руки в этом мире чего-то стоили. Не столько, сколько когти, но и не ноль.

Покупал я, сверяясь со списком в голове. Полпуда ржаной муки — семь медяков. Мешочек пшена — три. Фунт соли — два, и соль торговка отвешивала так бережно, будто это было серебро. Свежий каравай — медяк. У Системы такой же стоил одно очко, и курс, выходит, был один к одному. Жаль, Система об этом курсе не знала. Напоследок я взял кусок сала с ладонь, ещё за два медяка. Половину съедим, а половину я собирался пустить на подпятники Илиариной двери, которые со вчерашнего утра скрипели.

— А гвозди почём?

— Медяк за три.

Я прикинул, сколько гвоздей уходит на одну дверь, и вспомнил свой первый разговор с ежами. Деды крыли без гвоздей и были правы.

— А стекло у вас бывает?

Торговка посмотрела на меня так, будто я спросил про жареных лебедей.

— Это тебе в город. У нас окна пузырём затягивают. Кто побогаче — слюдой.

— А глину где берёте?

— Глину? — Она махнула рукой в сторону реки. — Под обрывом, за огородами. Все там берут. Её никто не продаёт, бери, сколько унесёшь.

Первая бесплатная вещь в этом мире. Я даже растерялся.

Илиара тем временем отошла к дальнему краю прилавка и, понизив голос, о чём-то договаривалась с торговкой. Купила мелкозернистый точильный брусок на смену камешку, которым вчера скребла меч, моток ниток с воткнутой в него иглой и отрез тёмного сукна. Сукно она свернула и сунула за пазуху так быстро, что я едва успел его разглядеть.

Поймала мой взгляд.

— Не смотри.

— Я и не смотрю.

Штаны я ей распорол три дня назад, до колена, и с тех пор она так и ходила. Причину её похода в деревню я, кажется, понял. Вслух говорить не стал. Жить мне ещё хотелось.

В кошеле у меня осталось четыре медяка.

Обрыв начинался сразу за огородами. Тропинка сбегала по нему к воде, где две бабы полоскали бельё. Увидев Илиару, они перестали полоскать и стали смотреть. Бельё медленно поплыло по течению. Одна спохватилась и полезла за ним в реку по колено, не сводя с нас глаз.

Берег здесь обрывался к воде стеной в два человеческих роста, и на срезе, как на чертеже в разрезе, были видны слои: сверху чёрная земля с корнями, под ней жёлтый песок, а ниже, почти у воды, толстый пласт глины, серо-рыжей, с синеватыми прожилками. Навык отметил его сразу. Пласт отливал тёплым по всей толщине и тускнел только у самой воды, где его подмывало.

Глину на глаз не берут. Это вбил мне в голову тот же вологодский дед, который, кроме дверей, клал ещё и печи. Я отколупнул кусок, размял в ладонях с водой и скатал колбаску толщиной в палец. Потом обернул её вокруг пальца. Жирная глина гнётся и не трескается, зато печь из неё потом пойдёт трещинами, когда высохнет. Тощая рассыпается сразу. Эта потрескалась слегка, мелкой сеткой по внешнему краю. То, что нужно. Для печной кладки лучше не придумаешь.

Колбаску, я думаю, оценил бы Сарделька.

Илиара сидела на траве у тропинки, вытянув ногу, и смотрела на меня как на ребёнка, который лепит куличики.

— Ты из земли кашу варишь?

— Печь буду класть.

— Из этого?

— Из этого. И из камня.

Она пожала плечами. Печи в круг её интересов не входили.

Я накопал ножом и топором полпуда глины, завернул в лопухи и уложил в пестерь поверх муки. На печь такой глины нужно пудов двадцать, а то и тридцать. Я прикинул, сколько раз придётся пройти через тот мост, прикидка вышла невесёлая, и считать дальше я пока не стал.

Пока я затягивал лямки, Илиара молча вынула из пестеря мешок с мукой и закинула себе на плечо.

— Нога, — сказал я.

— Нога моя, — ответила она. — А с глиной и мукой вместе ты до моста не дойдёшь.

Спорить я не стал. Тут она была права.

Обратно шли медленнее. Пестерь с глиной тянул плечи вниз, лямки врезались, и я успел пожалеть, что сплёл их в три слоя, а не в пять. Сторож у ворот долго разглядывал свой узел на Илиарином мече, подёргал его, поскрёб ногтем, потом развязал, сунул шнурок за пазуху и махнул рукой: идите.

Деревня скрылась за опушкой. Мы прошли полями, вошли в лес, и тут Илиара спросила, не оборачиваясь:

— Зачем ты за меня поручился?

Я подумал. Правду, как и в тот первый вечер, она не приняла бы.

— Ты мой работник, — сказал я. — Завернут тебя у ворот, кто мне пол перестелет?

Илиара кивнула, и лицо у неё разгладилось, как в тот вечер, когда я наврал ей про задание.

— Это понятно, — сказала она. — Пол я перестелю.

Через мост я прошёл пять раз. С пестерем, проверяя каждую плаху заново. Обратно налегке. С мукой. Снова обратно. И последний раз с Илиарой, опять протянув ей посох. На этот раз она взялась за него сразу, без спора. Мост скрипел подо мной, как старый дед, которого в пятый раз за день просят слезть с печи, но выдержал.

Солнце село, пока мы шли сосняком, а в ельнике стемнело окончательно. Колеи угадывались только под ногами. Илиара шла впереди, видела она в темноте куда лучше меня, и я шёл на звук её шагов. Лямки резали плечи, глина в пестере с каждым шагом будто наливалась тяжестью, ноги гудели. Бонус хозяина действовал только в стенах таверны, а до стен было ещё идти и идти.

Потом между стволами впереди затеплилось рыжее пятно.

Кружка.

Я остановился. Илиара тоже остановилась и посмотрела туда же.

Вывеска висела над крыльцом, маленькая и тёплая, и светила на тракт, по которому никто не ездил. Сегодня, правда, по нему прошли двое, с мукой и глиной, и для начала, решил я, это было не так уж плохо.

— Кружка, — сказала Илиара.

— Пришли, — сказал я. — Домой.

Слово выскочило само. Поправлять я его не стал.

Кол стоял на месте, дверь была закрыта. Сарделька сидел на крыльце, под самой вывеской, и смотрел на нас с видом швейцара, который давно ждёт припозднившихся жильцов. Как он выбрался из запертого дома, я спрашивать не стал. Описание скрыто, и весь разговор.

В зале я сгрузил пестерь у очага, а Илиара бросила мешок с мукой на лавку. Сарделька вошёл следом, вспрыгнул на лавку, обнюхал мешок и улёгся на нём во всю длину. Мука, выходит, теперь тоже была его.

Ужинали свежим хлебом с салом, без всякой готовки, и ничего вкуснее я в новом мире ещё не ел. Потом я отрезал от сала кусок и смазал подпятники Илиариной двери. Она стояла в проёме кухни и молча смотрела, как я работаю.

— Чтобы не скрипела, — пояснил я.

Илиара кивнула, ушла к себе и закрыла дверь. Дверь не скрипнула. Засов, правда, стукнул, как всегда. Его я салом не мазал.

Глава 6. Комиссия.

Разбудил меня не кот. Разбудила Система. Кот, впрочем, тоже был на месте: лежал у меня на груди и мурлыкал. К мурлыканью я привык ещё позавчера, а вот надпись, горевшую прямо сквозь закрытые веки, не замечать было трудно. Я зажмурился крепче. Надпись висела и с той стороны.

[Внимание! К заведению приближаются посетители.]

[Количество: 4. До прибытия: около часа.]

Я полежал, глядя в темноту. Посетители. Ночью. В таверну, к которой лет восемь никто не сворачивал и от которой до ближайшей деревни полдня пути через гнилой мост.

[Новое задание: Первые посетители. Накормите гостей, дайте им ночлег и проводите утром.]

[Награда: 30 очков Системы, 100 опыта.]

Спать расхотелось сразу.

На стройке это называлось «комиссия в понедельник». Звонят тебе в пятницу вечером и бодрым голосом сообщают, что в понедельник к восьми приедет приёмка, а у тебя ещё леса стоят, мусор не вывезен и в половине окон нет стёкол. Выходные после такого звонка пролетают быстро. У меня не было и выходных. У меня был час.

Я переложил Сардельку на край топчана. Кот проводил меня взглядом начальника, которого посреди планёрки попросили выйти, но спорить не стал. Я сел на топчане и прикинул объём работ.

Стол в зале один. Лавка при нём тоже одна, на троих, если сидеть тесно. Плошек две, ложек две, и одна из них та самая, первая, кривая. Котёл один. Кружек ни одной. Из еды мука, пшено, соль, горбушка хлеба и обрезок сала, которого после подпятников осталось на один зуб. На шестерых едоков, считая меня и Илиару, такое хозяйство не тянуло даже на полевую кухню.

Зато на счету лежало сорок пять очков. Двадцать из них я ещё вечером, засыпая, мысленно уложил в печь, кирпич к кирпичу. Выходило, что печь придётся разбирать, так и не построив.

[До прибытия: 55 минут.]

Система, как хороший заказчик, расслабиться не давала.

Первым делом я постучал к Илиаре. За дверью было тихо. Я постучал ещё раз, погромче.

— Если это опять кот, — сказали из-за двери, — я его зарежу.

— Это я.

— Тогда тебя.

Засов стукнул, дверь бесшумно отворилась, и Илиара встала на пороге. Волосы растрёпаны, в одной руке меч, в другой иголка с ниткой. На кровати у неё за спиной лежало что-то тёмное, сукно, сложенное как попало. Шила она, выходит, прямо в темноте. Эльфам свечи, похоже, без надобности.

— Не смотри, — сказала она и прикрыла дверь, оставив щёлку.

— Не смотрю. Через час здесь будут гости.

— Какие гости?

— Четверо. Люди. Наверное, голодные.

Илиара помолчала.

— Ночью?

— Ночью.

— Люди, — сказала она так, будто это слово объясняло сразу всё: и ночь, и голод, и то, что её разбудили. — А я при чём?

— Ты работник.

— Должность не назначена.

— Назначаю, — сказал я. — На эту ночь ты подавальщица, лесоруб и вышибала.

[Совмещение должностей не предусмотрено.]

Я посмотрел на надпись. Надпись посмотрела на меня. С пожарным надзором договариваться было проще.

— Ладно, — сказал я. — Тогда никем не назначена, но везде.

— Я мечница, — сообщила Илиара из-за двери.

— Вот и будешь вышибалой. С мечом даже убедительнее.

Я приготовился получить дверью по носу. Но дверь закрылась аккуратно, а из-за неё донеслось:

— Сейчас выйду. Отвернись.

Отворачиваться было не от чего, дверь была закрыта. Я всё равно отвернулся. На всякий случай.

Пока Илиара одевалась, я открыл магазин.

Раньше я заглядывал в этот список, как в витрину: посмотрел и прошёл мимо. Теперь покупать пришлось, и каждая строчка отзывалась, как удар молотком по пальцу: не смертельно, но обидно.

[Лавка — 5 очков]

[Миска деревянная — 1 очко]

[Кружка деревянная — 1 очко]

[Ложка деревянная — 1 очко]

[Пиво, бочонок — 15 очков]

Дольше всего я смотрел на ложку. Очко за штуку. В деревне мне за такую давали два медяка, а резал я её полчаса. Навык справился бы и сейчас, только не с четырьмя ложками и четырьмя мисками за час, да ещё одновременно с кулешом. Я вздохнул и купил четыре ложки, чувствуя себя сапожником, который бегает за сапогами в лавку напротив.

Потом четыре миски. Четыре кружки. Лавку. Дальше еду: два фунта солонины, два каравая и четверть головы сыра.

На пиве я задержался. Пятнадцать очков. С пивом таверна выглядела бы таверной, без пива она выглядела столовой при стройке. Но с пивом на счету осталось бы два очка, а поить гостей пивом вместо того, чтобы кормить, я не собирался, хотя они, может, и не возражали бы.

Сорок пять превратились в семнадцать. Печь, которую я так любовно сложил в голове, рассыпалась по кирпичику.

Покупки возникли посреди зала одной кучей. Лавка встала поперёк прохода, на неё горкой легли миски, кружки и ложки, рядом шлёпнулась солонина. Из моей комнатушки вышел Сарделька, оглядел новую лавку, вспрыгнул на неё и улёгся посередине, между стопкой мисок и караваем.

— Это для гостей, — сказал я.

Кот закрыл глаза. Новую лавку он принял первым, как комиссия принимает объект, и подписывать акт не торопился.

[До прибытия: 45 минут.]

Котёл я поставил в очаг на камни, налил воды из ведра и раздул огонь. Солонину порубил на обрезке доски и бросил в воду. Кулеш у меня, как я уже убедился, получался, а другого блюда в моём трактирном меню пока не значилось. Меню вообще напоминало вокзальный буфет девяностых: что есть, то и подаём.

— Что делать? — спросили у меня за спиной.

Я подпрыгнул и чуть не уронил нож в котёл. Илиара стояла в двух шагах, одетая, с мечом на поясе. Дверь, смазанная салом, не издала ни звука. Сам виноват: сала на подпятники я не пожалел.

— Лапник, — сказал я, отдышавшись. — На четверых, с запасом.

Илиара посмотрела на топор, который лежал у очага, потом на свой меч.

— Топор мне нужен, — сказал я. — Дров подколоть.

Лицо у неё сделалось таким, будто ей предложили чистить репу фамильным клинком.

— Если кто-нибудь узнает, — сказала она, — что я рубила ёлки мечом…

— Никто не узнает.

— Узнает. Ты расскажешь.

— Кому? Ежам?

Она фыркнула и вышла. Через минуту из-за конюшни донёсся свист клинка и треск веток. Рубила Илиара так, будто каждая еловая лапа лично задолжала ей денег.

Я подколол дров, подбросил в огонь и, пока закипала вода, огляделся.

Стол был испачкан углём. Карта, которую Илиара нарисовала позавчера, так и осталась на столешнице: длинная черта тракта, точка таверны у левого края, а правый конец смазан в серое пятно там, где лежал Сарделька. Деревня под пятном угадывалась с трудом. Отскоблить её я так и не собрался. Сейчас было тем более некогда.

Щели в полу у порога я, конечно, тоже заметил. Заделать их за полчаса было нечем, оставалось надеяться, что гости будут смотреть под ноги.

Я вышел к колодцу и умылся ледяной водой, чтобы хоть на лице у хозяина не было написано, что он спал два часа. Поляна в темноте выглядела так, как выглядит любая стройплощадка перед комиссией: щепа, куча гнилого тёса, недоколотые чурки у сарая. Не хватало только покрасить траву у крыльца, как перед приездом генерала. Краски у меня, к счастью, не было.

[До прибытия: 30 минут.]

Илиара вернулась с охапкой лапника, такой огромной, что из-за неё торчали только посох и уши. Свалила её у очага, ушла и принесла ещё. Потом ещё. Лапник она уложила вдоль стены толстым плотным слоем, хвоей внутрь, и отряхнула руки.

— Меч придётся точить, — сообщила она. — Смола.

— Брусок у тебя теперь есть.

— Брусок я покупала не для ёлок.

Пшено я засыпал, когда солонина отдала бульону цвет. По залу поплыл запах мяса и дыма, и Сарделька на лавке приоткрыл один глаз. Потом закрыл. Кулеш его, как и всё остальное съестное, не интересовал.

Мешок с мукой я перетащил с лавки на кухню и расставил миски по столу, по три с каждой стороны, кружки возле мисок, ложки в миски. Получилось почти прилично. Если не смотреть на угольную карту, щели у порога и кота, лежащего поперёк гостевой лавки.

[До прибытия: 10 минут.]

Сначала я услышал голоса. Доносились они из ельника, не с тракта, и приближались вместе с треском веток.

— …а я говорю, налево надо было!

— Ты говорил «где-то налево»! Где-то, Ратмир! «Где-то» — это не направление!

— Огонёк показывал на север, — вставил девичий голос, обиженный и усталый. — Я три раза проверила.

— Твой огонёк нас два часа вокруг одной ёлки водил!

— Мальчики, — сказал второй девичий голос, мягкий, — давайте вы поругаетесь, когда поедим.

— А мы поедим? — мрачно спросил кто-то. — Когда?

— Смотрите! Свет!

Ельник затрещал, и на поляну вывалились четверо. В ту же секунду у сарая что-то зашуршало. Тетива щёлкнула раньше, чем я успел открыть рот, стрела свистнула и воткнулась в стену сарая на ладонь выше ежа, который как раз выходил на ночную прогулку.

— Это сосед! — крикнул я с крыльца.

Ёж посмотрел на стрелу, потом на лучника и с достоинством удалился в сарай. С этой минуты, по-моему, они друг друга невзлюбили.

— Две, — мрачно сказал лучник. — Две стрелы осталось.

Четверо подошли к крыльцу и задрали головы. Кружка над дверью светилась рыжим, и в её свете я разглядел их получше.

Впереди шёл широкоплечий парень лет восемнадцати, в кольчуге, которая была ему велика размера на два, с новеньким щитом, на котором уже красовалась вмятина. За ним тощий востроносый лучник с пустеющим колчаном. Следом шла невысокая девушка с посохом выше её самой. На конце посоха тускло мерцал мутный кристалл, подол её мантии был подпалён. Замыкала шествие круглолицая девушка с сумкой через плечо, от которой даже на расстоянии пахло сушёными травами. Улыбалась она так, будто это она пришла кого-то спасать.

— Трактир! — объявил широкоплечий. — Я же говорил, что выведу!

— Ты говорил, что тут болото, — сказал лучник.

Широкоплечий сделал вид, что не услышал, и шагнул в дверь первым, как и положено командиру. Сапогом он зацепился за щель в полу у самого порога и растянулся во весь рост. Щит загрохотал по доскам, как пустое ведро по лестнице.

Из-за моей спины донеслось холодное:

— Пол мой. Перестелю.

Таверна тем временем приступила к своим обязанностям.

[Гость: Ратмир]

[Раса: человек]

[Класс: Воин. Уровень: выше вашего]

[Состояние: голод, усталость, уверен, что знал дорогу]

Пока я читал, к состоянию прямо у меня на глазах добавилось: «ушиб колена».

[Гость: Ждан]

[Класс: Лучник. Уровень: равен вашему]

[Состояние: голод, натёртая пятка, зол на Ратмира]

[Гость: Мирослава]

[Класс: Маг. Уровень: выше вашего]

[Состояние: голод, магическое истощение, обижена на север]

[Гость: Любава]

[Класс: Целительница. Уровень: ниже вашего]

[Состояние: голод, усталость]

Последнюю строчку я перечитал дважды. Пятые сутки я жил в этом мире, и всё в нём, от эльфийки до ежей, оказывалось выше меня, в лучшем случае вровень. И вот наконец нашёлся человек ниже. Я посмотрел на Любаву с такой нежностью, что она смутилась.

Ратмир поднялся, потирая колено, и огляделся. Голые бревенчатые стены, очаг, стол с угольной картой, кот на лавке.

— Это трактир? — спросила Мирослава, опираясь на посох. — Это не трактир.

— Трактир, — сказал я. — Просто он недавно открылся.

Илиара у очага фыркнула.

— Я ему то же самое сказала.

Тут четверо разглядели её как следует. Ждан открыл рот и забыл закрыть. Мирослава прищурилась, как прищуриваются над интересной главой в учёной книге. Любава вежливо кивнула. Ратмир расправил плечи, втянул живот, насколько позволяла кольчуга, и шагнул вперёд.

— Ратмир, — сказал он с поклоном. — Воин. К вашим услугам, прекрасная…

— Садись, — сказала Илиара. — Остынет.

Ратмир сел. Точнее, попытался. Сарделька лежал поперёк новой лавки и подвигаться не собирался.

Мест было шесть, едоков шесть, а кот один. Арифметика не сходилась.

— Подвинься, котище, — сказал Ратмир и протянул руку.

Сарделька открыл глаза и посмотрел на него. Просто посмотрел, без шипения, без когтей. Воин, у которого уровень был выше моего, постоял, подумал, убрал руку и сел на комель, который я подкатил ему от очага.

— Он чей? — спросил Ратмир.

— Его, — сказала Илиара и кивнула на меня.

— Ничей, — сказал я.

Илиара разложила кулеш по мискам. Ставила она их на стол так, что ложки подпрыгивали. Хлеб я нарезал толстыми ломтями, сыр тоже, и четверо набросились на еду, как бригада после двух смен без обеда. Ели молча, жадно, обжигаясь. Мирослава ела с закрытыми глазами. Ратмир съел первую миску раньше, чем я сел, и молча протянул её за добавкой.

— Пересолено, — сказала Илиара, доела свою и протянула миску следом за Ратмиром.

Я налил обоим. Пересоленный или нет, а добавки просили все.

Потом Ратмир отодвинул вторую пустую миску, взял кружку и заглянул в неё.

— Хозяин, — сказал он. — А пива нет?

— Есть вода. Колодезная. Холодная.

Ратмир обернулся к двери, за которой горела вывеска.

— У вас же кружка нарисована.

— Кружка есть, — согласился я. — Вот она. Новая.

— А в кружке?

— Вода.

[Замечание: в заведении отсутствуют напитки.]

Первое предписание в моей трактирной жизни. На стройке я получал их пачками, от пожарных, от технадзора, от санэпидемстанции, и научился читать их, не меняясь в лице. Лицо, кажется, не дрогнуло и сейчас.

Ждан тем временем разглядывал столешницу.

— Это что, карта?

— Карта.

— А мы где?

Я ткнул пальцем в точку у левого края. Ждан наклонился ниже.

— А там что? Пятно какое-то.

— Кот лежал.

— А под котом?

— Деревня.

Ждан посмотрел на кота. Кот посмотрел на Ждана. Ждан снова уткнулся в карту.

— Мы, выходит, деревню проскочили, — сказал он медленно. — Мы с большака свернули, напрямик к деревне, а она… — Он провёл пальцем по черте до самого пятна. — А она вон где, под котом. А мы вон где. Ратмир!

— Чего Ратмир? — Ратмир сделал вид, что очень занят хлебом. — Я говорил, лесом короче.

— Короче! Мы сутки по лесу ходим!

— Было бы короче, — с достоинством сказал Ратмир, — если бы кое-чей огонёк не водил нас кругами.

— Огонёк показывал на север! — вспыхнула Мирослава.

— Север, Мира, там, где мох, — мягко сказала Любава.

— Мох тут везде!

Я сидел и слушал, и мне было хорошо. Совсем как на планёрке, когда выясняют, кто перепутал чертежи, и выясняют не со мной.

— А в деревню вам зачем? — спросил я, когда спорщики выдохлись.

— Заказ, — гордо сказал Ратмир. — Первый. Крысы в амбаре у старосты.

— Мыши у меня тоже есть, — сказал я. — В кухне. Могу нанять. Платить, правда, нечем.

Ратмир покосился на Сардельку.

— А кот?

— Кот не ловит.

— А что он делает?

— Занимает места.

Ратмир посмотрел на свой комель, потом на кота, растянувшегося на лавке, и, кажется, впервые за вечер признал чьё-то превосходство.

Любава тем временем усадила Ждана на край лавки, стянула с него сапог и положила ладонь на стёртую пятку. Ладонь засветилась слабым зелёным светом, неровно, будто огонёк в лампе, в которой кончается масло. Ждан зашипел, потом удивлённо пошевелил пальцами. Я смотрел, не отрываясь. Магию я в этом мире видел впервые, если не считать Системы, зелья и светящейся кружки, и выглядела она куда скромнее, чем в кино. Как сварка в руках ученика: светится, шипит, но шов держит.

Любава подняла глаза на Илиару.

— Вы хромаете. Давайте я посмотрю вашу ногу?

— Не трогай, — сказала Илиара.

— Как скажете, — улыбнулась Любава, ничуть не обидевшись, и повернулась ко мне. — Спасибо вам. Мы ведь уже думали, что в лесу ночевать придётся. Вы нас просто спасли.

Сказала она это так тепло, что я не нашёлся с ответом и только кивнул. Ниже моего уровня, напомнил я себе. Единственная.

Илиара собирала со стола пустые миски. Проходя мимо меня, она наклонилась и сказала вполголоса:

— Ты на неё смотришь, как на свою глину.

— Она тут единственная ниже меня уровнем. Дай порадоваться.

— Люди, — сказала Илиара и унесла миски на кухню. Гремели они там громче, чем требовалось.

— Сколько с нас, хозяин? — спросил Ждан, натягивая сапог.

— Утром посчитаемся.

Утро, как известно любому прорабу, — лучшее время для расчётов. С вечера все добрые и сытые, а утром трезвые и честные.

Гости засыпали прямо за столом. Мирослава клевала носом над кружкой, Ждан зевал так, что хрустела челюсть, Ратмир держался, но только потому, что сидел на комеле и боялся с него упасть. Лапник у очага ждал. Я посмотрел на него, на две девичьи головы, которые клонились к столу, и принял решение.

— Девушки, ляжете у меня, — сказал я. — Там топчан. Узкий, но на двоих хватит.

— А вы? — спросила Любава.

— А я здесь. Хозяин свой, потерпит.

Илиара в дверях кухни хмыкнула, но ничего не сказала.

— Я могу охранять дам, — предложил Ратмир, поднимаясь с комеля.

— Ты дорогу охранял, — сказал Ждан. — Хватит с нас.

Мирослава и Любава ушли в мою комнатушку, и через минуту оттуда донеслось: «Подвинься», «Сама подвинься», а потом сразу тишина. Уснули они, кажется, на полуслове. Ждан лёг на лапник с краю, обняв лук, как другие обнимают подушку. Ратмир выбрал место поближе к очагу, самое тёплое, но не успел до него дойти. Сарделька соскользнул с лавки, неторопливо прошёл по лапнику и улёгся аккурат туда, куда метил воин.

— Он опять, — сказал Ратмир с тоской.

Кот закрыл глаза.

Ратмир постоял над ним, вздохнул и лёг рядом, на самый край, поджав ноги. Через минуту он уже храпел. Храпел он так, что дятел из моего первого утра, услышь он это, ушёл бы на пенсию.

Илиара постояла в проёме кухни, глядя на спящих.

— Четверо, — сказала она.

— Четверо.

— И все люди.

— Все.

— И один храпит.

— Пока только один.

Она помолчала.

— Пол перестелю завтра. Пока этот ещё раз не упал.

И ушла к себе. Дверь, смазанная салом, закрылась бесшумно.

Я подбросил в очаг дров и открыл статус. Семнадцать очков. До печи не хватало трёх. Утром, если гости уйдут сытыми и довольными, Система вернёт тридцать, и печь, рассыпавшаяся у меня в голове, сложится заново, с прибылью. Вложение, которое окупается к утру. Покажи я такое на стройке любому инвестору, он бы прослезился.

Я лёг на лапник у двери, подальше от храпа. Огонь в очаге потрескивал, Ждан что-то бормотал во сне про ежей, из моей комнатушки доносилось тихое сопение. Таверна, которую сторож ещё вчера хоронил вместе с трактом, впервые за восемь лет была полна. Через минуту мне на грудь опустился мешок с цементом. Тёплый и мурлыкающий. Место у воина Сардельке разонравилось, едва воин перестал за него бороться.

Глава 7. Расчёт.

Утро началось с треска. Я открыл глаза: мешок с цементом по-прежнему лежал у меня на груди и мурлыкал, а у самого порога что-то с хрустом отдирали от пола. Треск повторился, потом глухо стукнуло, и кто-то сквозь зубы сказал слово, которого Система мне переводить не стала, и правильно сделала.

Ратмир взвился с лапника, как пружина, заорал «К оружию!» и схватился за меч. Меч запутался в лапнике, Ратмир запутался в мече, и к оружию он прибыл на четвереньках.

Ждан проснулся молча и сразу с луком в руках. Стрела легла на тетиву, наконечник уставился на дверь. В дверях с моим топором стояла Илиара.

— Только попробуй, — сказала она.

Ждан подумал и опустил лук. Стрел у него оставалось две, и тратить одну из них на эльфийку с топором было, по его прикидкам, неразумно. Из моей комнатушки тем временем высунулись две растрёпанные головы.

— Что случилось? — спросила Любава.

— Пол, — сказала Илиара, не оборачиваясь. — Я обещала.

Я переложил Сардельку на лапник и сел. Рассвет только занимался, в распахнутую дверь тянуло сыростью, а у порога зияла дыра. Три доски Илиара уже выворотила, и они лежали на крыльце, чёрные, мокрые, крошащиеся по краям. Выворачивала она их моим топором, поддевая лезвием, как ломом, и смотреть на это мне было физически больно.

— Это мой топор, — сказал я.

— А это мой пол.

Возразить было нечего. Пол принадлежал ей с того самого утра, когда она объявила, что отработает долг. Отбирать его сейчас было всё равно что отбирать у новичка первый в его жизни объект: обидится навсегда и будет прав. Я только попросил:

— Лезвием не поддевай. Обухом подбивай снизу.

Илиара посмотрела на топор, перевернула его и подбила доску обухом. Доска вышла с первого раза. Илиара взглянула на меня так, будто я выдал ей военную тайну, и ничего не сказала.

Спать после этого не смог никто, и утро в таверне, где на одно ведро приходилось шестеро умывающихся, превратилось в бытовку в день зарплаты: все толкаются, всем некогда, и каждому надо первым. У колодца выстроилась очередь. Ратмир умывался шумно, фыркая, как лошадь, и обдавал брызгами всех вокруг. Мирослава дождалась своей очереди, обняв посох, и умылась тремя каплями, будто берегла воду для заклинания. Любава взялась было таскать воду в котёл, и мне стоило труда отобрать у неё ведро.

— Вы гостья, — сказал я.

— А вы хозяин и спали два часа, — ответила она и отобрала ведро обратно.

Спорить с ней было так же бесполезно, как с Илиарой, только приятнее. Ведро мы в итоге понесли вдвоём.

— А как вас зовут, хозяин? — спросила Любава по дороге.

— Алексей.

— Алексей, — повторила она легко, без запинки, будто давно знала это имя.

— Длинно, — сказала Илиара от порога, не поднимая головы. — Я зову его человеком.

— А я буду звать Алексеем, — мягко сказала Любава, и клин, который Илиара как раз загоняла под доску, вошёл с такой силой, что доска треснула.

Ждан тем временем стоял у сарая и смотрел на свою стрелу. Стрела торчала в стене там же, где её оставили ночью, а под ней, на том самом месте, где его чуть не пришили к сараю, сидел ёж.

— Отдай, — сказал ему Ждан.

Ёж в ответ фыркнул, а когда Ждан протянул руку, зашипел, подскочил и боднул воздух колючками в его сторону. Ждан отдёрнул руку и попятился. Лучник, у которого уровень был равен моему, отступал перед ежом.

— Он с тобой с ночи не разговаривает, — сказал я, подходя.

— Скажи ему, что я не нарочно.

— Сам скажи.

Я присел, выдернул стрелу из стены и протянул Ждану. Ёж посмотрел на меня, на стрелу, на Ждана и ушёл в сарай, всем видом показывая, что уступает исключительно из уважения ко мне.

— Три, — сказал Ждан, пересчитав колчан, и впервые за утро улыбнулся.

Мирослава сидела на крыльце, скрестив ноги, с посохом на коленях, и смотрела на кристалл. За ночь он немного ожил: внутри мутного стекла теплилась искра, слабая, как светлячок.

— Огонёк, — решительно сказала Мирослава и щёлкнула пальцами. Над кристаллом вспыхнула искорка, повисела, подумала, облетела крыльцо по кругу, потом по второму и со всего маху нырнула в трубу.

— Север, — сказал Ждан. — Теперь в трубе.

Мирослава покраснела до ушей и объяснила, что огонёк, вероятно, реагирует на тягу. Я, как человек, который эту тягу наладил, промолчал.

Ратмир скинул кольчугу и размахивал мечом посреди поляны. Делал он это с таким рвением, что от него валил пар, и после каждого третьего замаха косился на Илиару: смотрит или нет. Илиара не смотрела. Она стояла на коленях у порога, загоняла под доску клин и, не поднимая головы, бросала через плечо: «Локоть». Ратмир поднимал локоть. «Не этот». Ратмир опускал локоть и поднимал другой. «Ноги». Ратмир смотрел на свои ноги так, будто видел их впервые.

Через полчаса он махал мечом заметно лучше, а Илиара так ни разу на него и не взглянула. Мечница оставалась мечницей даже на коленях у дыры в полу. Штаны на ней, кстати, были новые, из того самого тёмного сукна, и шов на левой штанине шёл зигзагом, как трещина по штукатурке. Я промолчал. Жить мне по-прежнему хотелось.

Завтракали остатками кулеша, хлебом и сыром. Котёл я с ночи держал у огня, и кулеш к утру загустел так, что ложка в нём стояла, но гостей это не смутило.

За стол сели вшестером. Сарделька снова лёг посередине новой лавки, и снова всем пришлось тесниться. Ратмир переступил дыру у порога с таким видом, будто она лично была виновата в его колене, посмотрел на кота долгим взглядом и молча пошёл к комелю. Комель он, похоже, уже считал своим.

— Хозяин, — сказал он, доев вторую миску. — Продай кота.

За столом стало тихо. Даже Илиара, которая забежала перехватить хлеба и уже направлялась обратно к своему полу, остановилась.

— Зачем тебе кот?

— Отряду нужен талисман. — Ратмир выпрямился на комеле. — У всех настоящих отрядов есть. У кого волчий хвост на древке, у кого ворон на плече. А у нас ничего.

— У нас есть ты, — сказал Ждан.

— Вот именно, — согласился Ратмир, не уловив подвоха. — А этот кот меня с места выжил. Дважды. И ни разу не выпустил когтей. Такой кот к удаче.

— Он не продаётся, — сказал я.

— Ты же вчера говорил, что он ничей.

— Ничей. Поэтому и не продаётся. Как я продам то, что не моё?

Ратмир задумался. Логика была железная, и справиться с ней сразу у него не вышло.

— Щит отдам, — сказал он наконец. — Почти новый. Вмятина одна.

— Щит мне без надобности. Мне бы пива.

— Пива у меня нет.

— У меня тоже. Видишь, сколько у нас общего.

Ратмир вздохнул, встал, подошёл к лавке и решительно подхватил Сардельку под живот, явно собираясь договориться с котом напрямую, без посредников. Кот не шелохнулся. Ратмир потянул сильнее, лицо у него налилось краской, на шее вздулась жила. Сарделька лежал на лавке, будто его прибили к ней гвоздями, и мурлыкал громко, с удовольствием, как дизель на холостом ходу.

— Тяжёлый, — выдохнул Ратмир и отпустил.

— Упитанный, — поправил я.

Позавчера утром этот самый кот вспрыгнул на стол так легко, будто весил не больше воробья. Выходило, что вес у него, как и описание, скрытый и меняется по обстоятельствам. Спросить, по каким, было не у кого.

— Он его, — сказала Илиара и кивнула на меня.

— Ничей, — сказал я.

— Его, — повторила Илиара и ушла к своему полу.

— Перестелила, — объявила она с порога, когда мы доели, и вытерла лоб.

Подошли посмотреть все. Я подошёл последним, и навык выложил мне всё ещё до того, как я наклонился. Доски Илиара натаскала из конюшни, из перегородок обвалившихся стойл. Были они разной толщины, одна выше другой на палец, а то и на два, и кое-где покоробленные. Легли они на старые лаги, и под каждой второй доской навык тускло отливал бурым. Щели Илиара забила клиньями, и клинья торчали, как гвозди из старого забора. Средняя доска выгибалась горбом и при каждом шаге упруго покачивалась. Пол у порога теперь напоминал стиральную доску, если бы стиральную доску делал тот, кто видел её только на картинке.

— Ну? — спросила Илиара.

Она стояла, скрестив руки, и ждала. Лицо держало оборону, уши ждали вместе с ним.

Пятнадцать лет я принимал работу у чужих бригад. Бывало, что говорил правду, и бригада молча шла переделывать. Бывало, что видел: правду этот человек сейчас не вынесет, а переделать можно и потом, тихо, без него. На такой случай у меня было одно слово, проверенное годами.

— Добротно, — сказал я.

Илиара кивнула, будто иного и не ждала, и ушла к колодцу отмывать руки. Уши у неё порозовели.

— Это же… — шепнул Ждан, наклонившись ко мне.

— Добротно, — повторил я.

Ждан посмотрел на меня, на пол, снова на меня и понимающе кивнул. Далеко пойдёт парень, решил я. Если, конечно, опять не заблудится.

После завтрака гости засобирались. Ратмир влез в кольчугу, Ждан ещё раз пересчитал стрелы, их по-прежнему было три, Мирослава проверила кристалл и вздохнула. Любава отвязала от пояса кошель, вытряхнула на ладонь серебряную монету и положила на стол.

— За ужин, за ночлег и за завтрак, — сказала она. — На всех.

Я посмотрел на монету. Одна такая стоила больше, чем все мои медяки, вместе взятые, это я выяснил ещё вчера в деревне.

— Это много, — сказал я.

— Бери, — сказала Илиара из дверей.

Сдачи у меня всё равно не было. В кошеле лежали четыре медяка, и сдавать ими с серебрушки было всё равно что расплачиваться пуговицами. Я взял монету, тяжёлую, тусклую, с тем же бородатым профилем, что и на медяках, только бородач на ней выглядел солиднее.

— Мы всем расскажем, — пообещал Ратмир, застёгивая пояс. — В деревне. В городе. Всем, кого встретим.

— Расскажем, что тут кормят, — сказала Мирослава.

— Что на лавке живёт кот, который не продаётся, — с горечью добавил Ратмир.

— Что пол кусается, — сказал Ждан.

— И что пива нет, — закончила Мирослава.

[Замечание: в заведении отсутствуют напитки.]

Система, выходит, тоже слушала и решила, что напомнить будет не лишним. Последней высказалась Любава.

— Расскажем, что тут хорошо, — сказала она и улыбнулась мне. Илиара в дверях со стуком поставила ведро.

— Для её ноги, — вполголоса сказала Любава, когда остальные отвлеклись на сборы, и сунула мне в ладонь пучок сушёной травы, перевязанный ниткой. — Заваривать и пить на ночь. Мне она не даст, а вам, может, и даст.

— Мне она тоже не даст.

— Тогда подсыпьте в кулеш, — серьёзно сказала Любава.

Траву я спрятал за пазуху, подумав, что из всей четвёрки самая опасная, пожалуй, целительница. Карту я нарисовал им на бересте, угольком из очага, в пару к той, что осталась на столе: черта тракта, ельник, сосны на песке, овраг, мост. У левого края моста я поставил жирную стрелку.

— Мост гнилой, — сказал я и отдал бересту Ждану. Ратмиру отдавать не стал: у него карта, чего доброго, опять показала бы на болото. — Идти по левому краю, след в след, по одному. Воин идёт последним и без разбега.

— Почему последним? — обиделся Ратмир.

— Чтобы, если мост не выдержит, остальные были уже на той стороне.

Ратмир открыл рот, подумал и закрыл. Довод был обидный, но крыть его было нечем.

Прощались на крыльце. Ратмир, как командир, выходил последним. В дверях он обернулся, чтобы сказать что-то торжественное, шагнул назад через порог, и каблук его угодил точно в горб на новой доске. Доска спружинила, Ратмир взмахнул руками и сел на крыльцо, загремев кольчугой.

— Пол мой, — сказала Илиара.

— Ты же его перестелила!

— Перестелила.

Ратмир посмотрел на пол, потом на Илиару и решил не уточнять. На опушке четверо обернулись и замахали: Ратмир мечом, Ждан луком, Мирослава посохом, а Любава просто рукой, дольше всех. Сарделька сидел на крыльце рядом со мной и провожал их взглядом командира, отпустившего чужой полк. Когда последняя спина скрылась за ельником, отозвалась Система:

[Задание выполнено: Первые посетители.]

[Награда: 30 очков Системы, 100 опыта.]

[Уровень повышен! Трактирщик, 3-й уровень.]

[Получен навык: Готовка, 1-й уровень.]

[Готовка, 1-й уровень. Блюда получаются вкуснее и сытнее. Позволяет чувствовать качество продуктов и меру: соли, огня, времени.]

Пятнадцать лет я строил, вчера проверял глину колбаской, а сегодня Система решила, что пора мне и к плите. Плиты у меня, правда, не было, но Систему это, судя по всему, не смущало. А на словах «мера соли» я почему-то вспомнил свой кулеш и насторожился.

[Класс: Трактирщик, 3-й уровень]

[Опыт: 90/300]

[Очки Системы: 47]

На счету снова было сорок семь очков, и печь опять помещалась в смету, да ещё с запасом. Глины, правда, было всего полпуда, но это был вопрос ног, а не денег.

Я подкинул на ладони серебрушку. Первые деньги, которые заработала таверна. Первую получку на стройке я получил в девятнадцать лет, подсобником, и полдня носил её в кармане, не решаясь потратить. Теперь мне снова было девятнадцать, и первая выручка снова лежала на ладони. Тратить её мне тоже не хотелось.

Четверо обещали рассказать о таверне всем, кого встретят. На стройке это называлось сарафанным радио, и лучше его рекламы я не знал. Торговому центру под Клином его не хватило. Может, хватит таверне на мёртвом тракте.

Илиара вышла на крыльцо с мечом в руке. Клинок до сих пор был в смоле после ночной рубки лапника.

— Пойду к ручью, — сказала она. — Отмою.

— Далеко.

— Нога моя.

И ушла по тракту, налегая на посох. Хромала она уже совсем чуть-чуть.

Я подождал, пока она скроется за деревьями, и взялся за пол. Беда, как я и думал, сидела глубже досок. Две лаги у порога сгнили почти целиком: сырость годами тянулась сюда из-под двери, и дерево превратилось в труху, которая держала форму только по старой памяти. На таких лагах криво лёг бы любой пол, стели его хоть сам вологодский дед. Илиара стелила на гнильё, и вина тут была не её.

В конюшне нашёлся брус от старой коновязи, сухой и крепкий, подбор материала отметил его сразу. Я вырубил гнилые куски лаг, подогнал на их место брус и подбил его клиньями. Потом перебрал Илиарины доски. Половина из них отливала тёплым, эти я оставил. Остальные отнёс в кучу на растопку и заменил досками из той же конюшни, только выбранными с умом. Каждую стесал топором до одной толщины, уложил вплотную к соседке и посадил на нагели. Горбатую доску просто перевернул: её повело от сырости, а Илиара положила её выпуклостью кверху.

Навык теперь работал так быстро, что я сам за ним едва поспевал. Через полтора часа пол у порога лежал гладко, доска к доске, и не шелохнулся, сколько я по нему ни топал. Илиарины клинья я оставил только там, где они действительно были нужны, остальные бросил в очаг.

Сарделька наблюдал за работой с лавки. Когда я закончил, он спрыгнул, прошёлся по новому полу от порога до очага, обнюхал стык между досками, щели не нашёл и улёгся прямо посреди починенного места. Приёмку объект, выходит, прошёл.

Оставалось проверить новый навык. Из еды у меня были мука, соль, остаток сала и полкаравая, который не доели гости. Хлеб я трогать не стал. Насыпал в миску муки, плеснул воды, бросил соли и начал месить.

Разницу я почувствовал сразу. Руки знали, сколько ещё нужно воды, раньше, чем тесто начинало липнуть. Соль я сыпал щепотью и на второй щепоти остановился, хотя по привычке собирался кинуть третью. Что-то внутри, тихое и уверенное, как навык на крыше в первый день, сказало: хватит.

Я положил в очаг плоский камень, дождался, пока он раскалится, смазал его салом и шлёпнул первую лепёшку. Сало зашипело, по залу пошёл запах жареного хлеба. Когда переворачивать, я тоже знал заранее, будто это было написано на лепёшке крупными буквами.

Первую я съел сам, обжигаясь и перекидывая её с ладони на ладонь. Лепёшка была вкусная, без всяких оговорок, какой не бывала ни одна еда, сваренная мной за пятнадцать лет на выездных объектах, где главным достоинством ужина считалось то, что он горячий.

На пятой лепёшке я из любопытства зачерпнул ложкой остатки утреннего кулеша со дна котла и попробовал. Навык ответил мгновенно, и ответ мне не понравился: пересолено, причём основательно, на целую щепоть, а то и на две.

Я сидел у очага с ложкой в руке и вспоминал. Первая ночь, «пересолено» и плошка, протянутая за добавкой. Эта ночь, гости, снова «пересолено», и снова за добавкой. Пять дней Илиара говорила мне чистую правду, а я принимал её за характер.

Илиара вернулась, когда последняя лепёшка лежала на камне. Меч у неё блестел, посох был мокрый до середины. На пороге она остановилась, посмотрела вниз, переступила с ноги на ногу, проверяя доски, и, когда доски не шелохнулись, подняла глаза на меня. Я в это время очень внимательно переворачивал лепёшку.

Илиара ничего не сказала. Прошла к столу и села на край лавки, рядом с Сарделькой, который, разумеется, и не подумал подвинуться. Я положил перед ней лепёшку.

Она откусила, прожевала и замерла. Я ждал привычного «пересолено», а Илиара откусила ещё раз.

— Ну? — не выдержал я.

— Не пересолено, — сказала она с подозрением, будто уличила меня в подлоге, и взяла вторую лепёшку, а за ней третью.

Признаваться я не стал. Она промолчала про пол, я промолчу про соль. В обжитом доме, как я понял, так и живут.

Глава 8. Неустойка.

Приказчик его милости застал меня по колено в глине. Месят её ногами: руками тоже можно, но руками до вечера не управишься, а ногами глина промешивается до самого дна, и каждый комок чувствуешь пяткой раньше, чем увидишь. Так учил меня вологодский дед, и так я стоял посреди двора в яме, выстланной лопухами, со штанами, закатанными выше колен, и топтался, как давят виноград в бочке, только без песен. Тут из-за ельника на тракт и вышли трое.

Двое суток, прошедших с ухода приключенцев, ушли на печь. В первый день я сходил за глиной. Дорогу я теперь знал, мост тоже, и на этот раз, прежде чем ступить на него, спустился в овраг и осмотрел его снизу. Лучше бы не смотрел. Правый прогон у нашего берега держался уже не на трети живого дерева, а едва ли на четверти. Вода, стекавшая по склону, годами подмывала берег, и конец бревна висел над промоиной, опираясь на землю от силы на ладонь. Левый прогон пока держал, но и его конец на дальнем берегу начинал буреть. Пролом в настиле, который проделал посох Илиары, смотрел на меня сверху, как дыра от выбитого зуба. Таких конструкций я на своём веку повидал немало. Стоят себе годами, скрипят, а потом в один дождливый вечер складываются за минуту, и все вокруг удивляются, как же так, ведь вчера ещё стояло.

Обратно я нёс пуд глины и разменянную серебрушку. Серебрушка, как выяснилось, шла за двадцать медяков. Восемь из них я оставил в лавке за муку, пшено и связку лука, и торговка, услышав, что я трактирщик с тракта, понимающе кивнула. Про таверну в лесу ей уже рассказали. Четверо оборванцев, сообщила она, второй день трезвонят по всей деревне, что в лесу есть трактир, где кормят до отвала, кот не продаётся, а пол кусается. Сарафанное радио работало.

Во второй день я таскал камень. В ручье у гати его было сколько угодно, плоского, обкатанного, серого. Илиара ходила со мной, носила камни в пестере и всем видом показывала, что делает мне одолжение. Хромала она теперь совсем чуть-чуть. Траву Любавы я, как мне и посоветовали, подсыпал ей в кулеш, и Илиара ничего не заметила, только спать стала крепче, а ворчать по утрам меньше. Кулеш, кстати, она теперь ела молча. Слово «пересолено» из её словаря пропало, и, по-моему, она по нему немного скучала.

К вечеру рядом с очагом лёг фундамент под печь: камень на глине, плотно, без единой щели, по уровню. Уровня у меня не было, но навык держал горизонт не хуже. Двадцать очков на улучшение я держал наготове. Оставалось сложить саму печь, а для этого нужно было ещё глины, песка и терпения. Глину я и месил, когда на тракте показались гости.

Впереди катился невысокий круглый человек в синем кафтане, перехваченном кушаком, и в шапке с меховой опушкой, которая в летний полдень смотрелась как шуба на пляже. Борода у него была расчёсана на две стороны, лицо красное, а на коленях кафтана темнели бурые пятна, будто его недавно протащили по оврагу. За ним шли двое стражников, долговязый с копьём и коренастый с топором на поясе, и оба поглядывали на начальника с выражением людей, которые изо всех сил стараются не улыбаться. Круглый остановился посреди поляны, отдышался, оглядел таверну, вывеску, сарай, меня в яме и упёр руки в бока.

— Кто здесь хозяин? — спросил он. Голос у него оказался неожиданно зычным для такого роста.

— Я, — сказал я из ямы.

— Ты? — Он оглядел мои ноги, облепленные глиной до колен, и на лице у него отразилась сложная работа мысли.

— Я. Алексей. Трактирщик.

— Ферапонт Лукич, — сказал он и выпятил живот. — Приказчик его милости. Владельца сих земель, лесов, вод и всего, что на них стоит. В том числе, — он ткнул пальцем в таверну, — и вот этого.

Тут он заметил Илиару. Она сидела на крыльце, положив меч на колени, и водила по клинку новым бруском. Вжик. Вжик. На приказчика она взглянула один раз, коротко, и снова занялась клинком. Ферапонт Лукич сглотнул и следующую фразу произнёс на полтона выше:

— По делу его милости. Важному.

— Проходите, — сказал я и полез из ямы. — Сейчас ноги отмою.

Пока я отмывался у колодца, гости подошли к крыльцу. Долговязый стражник задрал голову на вывеску, коренастый покосился на Илиару, а приказчик поставил ногу на ступеньку и остановился.

— Ну и мостик у вас, — сказал долговязый, ни к кому особенно не обращаясь. — Лошадей за оврагом бросили, а Ферапонт Лукич его на карачках…

— Осматривал! — рявкнул приказчик. — Лично! Каждую доску!

— Коленями, — шепнул коренастый.

Приказчик сделал вид, что не услышал, и шагнул в дверь. Шагнул он осторожно, глядя под ноги, будто ждал подвоха от каждой доски, и после моста его можно было понять.

— Под ноги можно не смотреть, — сказал я. — Пол перестелен.

— Мы перестелили, — сказала Илиара с крыльца, не поднимая головы, и снова провела бруском по клинку. Вжик.

Пока приказчик переваривал это «мы», в дверь, пригибаясь, вошли стражники. Таверна тут же занялась своим делом.

[Гость: Ферапонт]

[Раса: человек]

[Класс: Приказчик. Уровень: ниже вашего]

[Состояние: голод, усталость, сбитые колени, боязнь высоты]

[Гость: Митрофан]

[Класс: Стражник. Уровень: выше вашего]

[Состояние: голод]

[Гость: Сысой]

[Класс: Стражник. Уровень: выше вашего]

[Состояние: голод, хочет смеяться]

Карточки стражников вышли короче, чем у начальника, зато честнее. А второй человек в этом мире, оказавшийся ниже меня уровнем, почему-то, в отличие от Любавы, никакой нежности у меня не вызвал.

Ферапонт Лукич огляделся. Голые стены, очаг, свежий фундамент рядом с ним, стол со старой угольной картой, две лавки. На одной из лавок, посередине, лежал Сарделька.

Приказчик, как и всякий начальник, выбрал место поважнее, середину лавки во главе стола. Снял шапку, положил её рядом с собой и стал садиться, не глядя. Сел он точно на кота, точнее, почти сел: в последний миг кафтан под ним коснулся чего-то тёплого, мохнатого и мурлыкающего, и Ферапонт Лукич взлетел с лавки с проворством, какого от его комплекции никто бы не ждал.

— Это что?!

— Кот.

— Почему он на лавке?

— Он всегда на лавке.

— Брысь! — сказал Ферапонт Лукич коту и замахнулся шапкой. Сарделька зевнул во всю пасть, и зубов в ней оказалось столько, что шапку приказчик опустил.

— Брысь, говорю, — повторил он уже без замаха, как на переговорах. Кот в ответ закрыл глаза.

Ферапонт Лукич постоял, побагровел и сел на комель, который ещё со времён Ратмира стал местом для всех, кого кот выжил с лавки. Шапку он, подумав, оставил на лавке. Через минуту Сарделька поднялся, потоптался и улёгся на шапку, свернувшись на меховой опушке, как на собственной подстилке. Приказчик сделал вид, что не заметил. Стражники сделали вид, что не смеются, и у Сысоя от этого старания дёргалась щека.

— Пива поднеси, хозяин, — распорядился Ферапонт Лукич. — С дороги.

— Пива нет. Есть вода.

— Как это нет? У тебя кружка на вывеске!

— Кружка есть, — сказал я и поставил перед ним кружку. — Вот она.

— А в кружке?

— Вода. Колодезная.

[Замечание: в заведении отсутствуют напитки.]

Замечание было уже третьим. Система, судя по всему, вела им счёт и собиралась однажды предъявить все разом. Ферапонт Лукич тем временем отхлебнул с видом мученика, замер и отхлебнул ещё раз.

— Хм, — сказал он. — Вода.

Вода в моём колодце и раньше была хорошая, ледяная, с привкусом камня. Но с тех пор, как Система выдала мне «Готовку», я и сам заметил, что пить её стало приятнее. Навык, похоже, распространялся на всё, что подавалось на стол, включая воду из ведра.

На доске у очага остывала стопка утренних лепёшек. Я переставил её на стол перед стражниками. Митрофан взял одну, откусил и перестал жевать, посмотрел на Сысоя. Сысой тоже откусил и тоже перестал. Потом оба, не сговариваясь, взяли ещё по две.

— Ферапонт Лукич, — с набитым ртом сказал Сысой. — Вы лепёшку будете?

— Я на службе! — отрезал приказчик.

Через минуту он всё-таки взял одну, для пробы, а ещё через минуту вторую, уже без всяких объяснений. Ел он, однако, с достоинством и, доев, вытер пальцы о кафтан, достал из-за пазухи свиток с сургучной печатью и развернул его с таким шорохом, будто собирался зачитывать приговор.

— Значит, так, — сказал он. — Земля, на которой стоит сей трактир, есть земля его милости. Трактир, стоящий на земле его милости, платит его милости подать. Две серебрушки в год.

— Справедливо, — сказал я. — С этого года и буду платить.

— С этого года, — повторил Ферапонт Лукич и посмотрел на меня поверх свитка. — А за прежние?

— За какие прежние?

— За восемь лет. — Он ткнул пальцем в свиток. — Последний держатель трактира съехал, не заплатив за два года. А шесть лет трактир стоял пустой.

— Пустой трактир подать платит?

— Трактир стоял? — Приказчик поднял палец. — Стоял. На земле его милости? На земле. Значит, подать набегала. Кто трактир держит, тот и недоимку принимает. Шестнадцать серебрушек. И пени.

Я молчал. Система в первый же день выдала мне задание без срока, и тогда я подумал, что заказчик, который не ставит сроков, бывает двух видов: святой или ещё не придумавший, какую неустойку с тебя содрать. Святых мне за пятнадцать лет не попалось ни одного. Этот, выходит, придумал.

— Шестнадцать серебрушек, — повторил я.

— И пени.

— А сколько пени?

— Много, — ответил Ферапонт Лукич, пошевелив губами над свитком, и свернул его.

В кошеле у меня лежало шестнадцать медяков, а серебрушек, соответственно, ноль. Даже если бы я продал котёл, кота и Илиарин меч, а продавать мне из этого не дали бы ничего, на шестнадцать серебрушек не набралось бы и близко.

— Нечем платить? — спросил Ферапонт Лукич почти ласково. Тут он был на своей территории. — Тогда трактир отходит его милости, а ты, мил человек, идёшь туда, откуда пришёл.

Туда, откуда я пришёл, дороги не было, но говорить ему этого я не стал. На стройке меня не раз пытались разорить. Заказчик, который хочет снять с тебя лишнее, всегда начинает с бумаги, страшной цифры и слова «пени». Отвечать на это криком бесполезно, честностью тоже. Отвечать надо тем, что ему нужно больше денег. Нужно было только понять, что именно.

— Ферапонт Лукич, — сказал я. — А мост чей?

— Какой мост? — Приказчик моргнул.

— Через овраг. Который вы осматривали. Лично. Коленями.

Сысой поперхнулся лепёшкой. Митрофан хлопнул его по спине так, что тот едва не ткнулся носом в стол.

— Мост его милости, — сказал Ферапонт Лукич, косясь на стражников. — Ставлен ещё при батюшке его милости.

— И следить за ним, значит, его милости?

Ферапонт Лукич помолчал. По лицу его было видно, что этот вопрос его милость уже не раз задавала ему самому, и ответа на него он не знал.

— Плотников нынче не сыщешь, — сказал он наконец с досадой. — Все на большак ушли, там платят. А мост… — Он невольно потёр колено. — Мост, будь он неладен…

— Я плотник, — сказал я. — И печник. И кровельщик. Крышу на этом трактире я перекрыл за день, дверь навесил, ставни, пол. Мост починю. За неделю. В зачёт недоимки.

Приказчик посмотрел на меня, потом на свежий фундамент у очага, гладкий, как стол, потом на крышу над головой, которая не текла, и снова на меня. Видно было, как в голове у него щёлкают костяшки невидимых счётов. Шестнадцать серебрушек, которых у меня нет и не будет, против моста, который его милость давно хочет видеть целым, а сам приказчик, если вспомнить его колени, хочет этого ещё сильнее.

— За седьмицу? — недоверчиво спросил он.

— За седьмицу.

— Не починишь, — Ферапонт Лукич поднял палец, — платишь всё до медяка. С пенями. Или съезжаешь.

— Договорились.

Он протянул мне руку через стол. Я протянул свою. Глину я отмыл с ног, но под ногтями её осталось на целый кирпич, и Ферапонт Лукич, пожав мне руку, долго потом разглядывал свою ладонь. Едва наши руки разомкнулись, отозвалась Система:

[Договор принят.]

[Новое задание: Починить мост. Срок: 7 дней.]

[Награда: 40 очков Системы, 150 опыта.]

[Провал: потеря уровня или навыка на выбор Системы.]

На последней строчке я застрял надолго. Впервые за неделю, что я прожил в этом мире, Система поставила срок, а заодно и неустойку, причём на свой выбор. Я представил, как она выбирает. Возьмёт «Готовку», и Илиара снова начнёт говорить «пересолено», это я как-нибудь переживу. А если возьмёт «Ремонт и строительство»? Тогда я останусь тем, кем был в первое утро: девятнадцатилетним телом с чужими руками, у которого после десятого удара топором руки ходят ходуном.

[До окончания срока: 6 дней 23 часа 59 минут.]

— Ну, — сказал Ферапонт Лукич, поднимаясь с комеля, — через седьмицу проверю. Лично.

— На карачках, — шепнул Сысой Митрофану.

Приказчик потянулся за шапкой. На шапке лежал Сарделька.

— Позвольте, — сказал Ферапонт Лукич коту, но кот не позволил.

Приказчик кивнул Митрофану. Долговязый стражник с готовностью отставил копьё, взял кота обеими руками под живот и потянул. Кот не шелохнулся. Митрофан потянул сильнее, побагровел, крякнул и выпрямился с пустыми руками.

— Не идёт, Ферапонт Лукич.

— Как это не идёт?

— Тяжёлый. Будто к лавке прирос.

Сысой попробовал вдвоём с Митрофаном. Двое стражников, у которых уровень был выше моего, кряхтели над котом, как над пнём, который не хочет вылезать из земли, а Сарделька лежал и мурлыкал громко, с удовольствием.

Я вздохнул, подошёл и взял его на руки. Кот поднялся легко, будто весил не больше воробья, прижался ко мне тёплым боком и мурлыкнул в ухо. Шапка осталась лежать на лавке, помятая и в чёрной шерсти.

Трое смотрели на меня молча. Митрофан посмотрел на свои руки, потом на кота, потом снова на руки.

— Ваша шапка, — сказал я.

Ферапонт Лукич взял шапку, отряхнул, надел и посмотрел на кота долгим подозрительным взглядом. Кот ответил ему таким же. Описание у кота было скрыто, и мне показалось, что приказчик это каким-то образом почувствовал.

— Седьмица, — сказал Ферапонт Лукич уже с порога и для верности показал семь пальцев. — Лично проверю.

Илиара на крыльце водила бруском по клинку. Приказчик обошёл её по широкой дуге и едва не свалился в мою яму с глиной.

Ушли они по тракту на восток. На опушке Сысой обернулся и помахал мне лепёшкой, третьей, которую унёс с собой за пазухой. Ферапонт Лукич шагал впереди, не оборачиваясь, и шапка на нём сидела как-то набок.

Я опустил Сардельку на лавку. Кот лёг туда же, где лежал, и закрыл глаза. Плаха под ним прогнулась: весил он теперь, как и положено упитанному коту.

Потом я сел за стол, взял уголёк и стал считать. На мост нужно два прогона, каждый метров по двенадцать, чтобы с запасом лечь на оба берега. Сосны, к счастью, росли у самого оврага: сосняк на песке обрывался прямо к мосту, так что валить можно было на месте, а не тащить за десяток вёрст. Только сырое сосновое бревно в двенадцать метров не становится легче оттого, что лежит рядом. Под концы прогонов, раз уж делать, так делать, нужны каменные опоры, иначе через восемь лет новый трактирщик будет ругать меня теми же словами, какими я сейчас ругал того, кто строил этот. Половину настила менять. Камень в ручье есть, это я уже знал, плахи можно колоть из тех же сосен. А вот как один человек с топором за неделю уложит через овраг два двенадцатиметровых бревна, я пока не знал.

Я начертил на столешнице мост, рядом с Илиариной картой, и прикинул, сколько весит сырое сосновое бревно в обхват. Цифра вышла такая, что я стёр её ладонью, и тут над столом встала Илиара, с мечом в ножнах, и посмотрела на мой чертёж.

— Это мост, — сказала она.

— Мост.

— Брёвна сам не дотащишь.

— Не дотащу.

— Пол мой, — сказала Илиара, помолчав и ещё раз оглядев чертёж: два прогона, опоры, цифру, которую я стёр и которая всё равно проступала серым пятном. — А мост общий. Мне по нему тоже ходить.

— Ты мечница, — напомнил я. — Не лесоруб.

— Ёлки я уже рубила, — сказала она. — Сосны не тяжелее. — И, помолчав, добавила: — Запиши в счёт долга.

— Записал.

— И не воображай, — сказала она, и уши у неё, конечно, порозовели. Я сделал вид, что изучаю чертёж.

[До окончания срока: 6 дней 23 часа 12 минут.]

Сорок семь минут из семи дней ушли на шапку, кота и чертёж. На стройке за такое меня бы уволили. Я взял топор и стал собирать пестерь: сосны ждали у оврага.