Таверна на прокачку 7

Глава 1. Старый конь борозды не испортит.

Вместо пролога

Стоило боли отступить, как Виктор осознал, насколько ему невмоготу от сложившейся ситуации.

Но идти Виктору оказалось некуда.

Он понял это окончательно после судилища, лёжа на лавке у окна и слушая, как живёт чужая таверна, и никому нет дела до него. Только Макс и приносил ему еду, да Николай проверял, жив ли старый воин. И это были последние люди, от которых он был готов принимать заботу.

С рассвета в таверне гремели мисками, смеялись, что-то роняли, спорили про соус. С раннего утра стучали топоры, это Сидор с Павлом ставили новый домик, и стук был весёлый и ладный. Мимо окна каждые полчаса кто-нибудь пробегал: то мальчишка с ведром, то баба с корзиной, то Генка, который вечно куда-то нёсся.

Все были при деле.

А он просто лежал, глядя в потолок, и все силы уходили на то, чтобы не выть, подобно волку.

Он и рад бы не лежать, да только куда денешься: рёбра при вдохе отзывались такой болью, что темнело в глазах, левая рука не поднималась выше пояса, а после десяти шагов приходилось стоять и пережидать, пока перестанет шуметь в ушах. Поесть-то было целым событием, а дойти до нужника, оборачивалось серьёзным походом.

И ладно бы ныло только тело. Хуже было другое: он тут был лишним и прекрасно это понимал.

Никто ему этого не говорил, наоборот, все были добры до неловкости. Знахарка приходила менять повязки, Николай справлялся, не надо ли чего, Макс носил еду и ни разу не попрекнул. Именно от этой доброты и было тошно: его кормили и лечили, как кормят и лечат приблудную скотину, а он ничего не мог дать взамен и никому не был нужен.

Уйти домой?

Виктор представил себе Дубовый Яр.

Пепелище на месте его таверны, которую ещё предстояло восстанавливать. Крышу, подпёртую жердями. Мёртвый зал, где остались четыре стола, потому что остальные превратились в угли. И Марию.

Мария, наверное, всё так же не спит. Пока он ещё был дома, она вставала по три раза за ночь и ходила по дому, трогая вещи. Разговаривала сама с собой, перестала выходить со двора, потому что ей казалось, что все на неё смотрят.

И встретит она его не радостью. Она встретит его вопросом. Одним и тем же, единственным, который у неё остался: Не видел ли он Леонида?

А ему и ответить нечего.

Он думал уехать с купцами, но не повезло, они ехали в другую сторону. Георгий на восток, толстяк на север, Володимир вообще за перевал. В Дубовый Яр не ехал никто, потому что в Дубовый Яр теперь ездить незачем: там нет ни торга, ни ярмарки, ни постоя, там теперь и таверны-то нет.

Вот он и застрял. Не может уйти, не может остаться, не может работать, не может лежать спокойно.

Всю жизнь он был человеком, который что-то делает. Не всегда правильно, часто с кулаками, но делает.

Стоило немного полегчать и в тот же день Виктор собрался домой.

Собрался, громко сказано: собирать ему было нечего. Всё его имущество состояло из чужой рубахи, которую принесла Глафира взамен изорванной, палки, на которую он опирался при ходьбе, и болячек, которых хватило бы на троих. Но он всё равно поднялся с лавки, оделся и вышел во двор.

***

Сыч нашёлся у поленницы. Он колол дрова и делал это с таким основательным, хозяйским видом, что Виктор поморщился.

— Ну что, — сказал он, опершись на палку. — Поедем?

— Куда? — Сыч воткнул топор в чурбак.

— Домой, куда. В Яр. Я тут который день торчу, а у меня там не пойми что творится... — Припоминать, что Сыч и настоял на том, чтобы Виктор поехал на переговоры к Максу, старый тавернщик не стал. — В общем, ехать надо. Один я не доберусь, я ещё еле хожу.

Сыч потёр шею.

Виктор эту его манеру знал прекрасно. Так Сыч делал, когда собирался сказать что-то неприятное и подбирал слова помягче.

— Слушай, — сказал Сыч, — ты прости меня, но я, похоже, здесь остаюсь.

Виктор посмотрел на него.

— Ну а что мне там? — Сыч развёл руками и вдруг заторопился, будто боялся, что если остановится, то передумает. — Ты сам подумай, брат. У меня там что? Изба? Крыша прошлой осенью потекла, я её соломой заткнул, так и стоит. Хозяйства нет. Скотины нет. Огород лебедой зарос, потому как некому за ним смотреть. Нет хозяйки, которая скажет, что делать. Дом такой, что ни туда ни сюда. Почти ничего и нету. Не нажил.

— А здесь что? — сухо спросил Виктор.

— А здесь всё есть, — просто сказал Сыч.

Он оглядел двор, поленницу, крепкий глафирин забор.

— Здесь работа есть, за которую платят. Здесь мужики… — он осёкся. — Все сюда ведь перебрались, считай. И ведь Макс… — он снова осёкся. — за ним присмотреть надо…

— Ну да, — мрачно сказал Виктор, не глядя на друга. — То-то ты за неделю пояс на дырку отпустил.

— А Анатолий обещал стариков вроде меня к делу приставить, воинов молодых натаскивать. Здесь я точно пригожусь, и буду пользу приносить, а не лавку у тебя просиживать. — Сыч помолчал. — И баба у меня здесь появилась справная.

Виктор молчал.

— Глафира, она ведь… — Сыч почему-то покраснел под бородой. — Ты не смотри, что она горластая. Она хозяйственная, и дом у неё справный, и вообще... — он окончательно смутился. — Глядишь, и детей заделаем.

— Каких детей, Сыч, — устало сказал Виктор. — Тебе пятый десяток.

— Ну и что, — Сыч упрямо мотнул головой. — Я, конечно, уже не молод. Но любви, брат, все возрасты покорны. Это ещё бард пел, а бард человек учёный. Да и старый конь, борозды не испортит.

Виктор чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, глухое и очень злое. Будто всё в его жизни рушилось до основания.

Сначала таверна сгорела за одну ночь.

Потом сына увели охотники, и никто даже не знает, где его искать.

Мария осталась там, в Яру, и когда он уходил, жена смотрела мимо него, и в глазах у неё было пусто, как в вымерзшем колодце.

То, что его избили, дело житейское, раны заживут. Хоть дело смог сделать, да за девчонку заступился.

Но последний друг, что решил его оставить насовсем, будто стал последней каплей. Разное было: и ссоры, и дрались они с Сычом, но всё как-то плечом к плечу преодолевали. Он ведь всегда был рядом. И вот он рассказывает про Глафиру, что стала куда важнее и их дружбы и собственного дома.

— Ясно, — сказал Виктор.

— Вить...

— Я говорю: ясно, — он развернулся и пошёл к таверне, тяжело переставляя палку.

— Да не обижайся ты. Еще на свадьбе моей попляшем!

— Я не обижаюсь. Чего мне обижаться? Дело житейское.

— Ну вот и хорошо, что не обижаешься! Ты, слышь! Хорь скоро домой пойдёт! С ним и возвращайся!

Виктор не обернулся.

Он дошёл до угла, зашёл за него, и остановился, глядя в стену.

И кого тут винить, Сыча? Так Сыч прав, если разобраться: что ему делать в мёртвой деревне с прохудившейся крышей. Себя? А что он такого сделал.

И всё-таки внутри кипело и шипело. Жизнь больше не будет прежней. Раньше он был лидером и тем, на кого смотрят как на пример, а теперь он так, бродяга никому не нужный.

Мысли шли туго, как несмазанное колесо.

Хорошо же достижение, Виктор научился вставать с лавки. Да только толку с этого?

Ему бы занять себя чем-то, поработать? Только руки не держат. Топор он сейчас не поднимет, бревно не подкатит, лошадь не запряжёт.

А что он вообще умеет? Быть тавернщиком? Да только поглядел на таверну Николая, и опустил плечи. Даже недостроенная, она внушала трепет и уважение. А он что отстроил?

Но он ведь двадцать лет держал таверну.

Он знал, что бочку с пивом ставят не в подпол, а в северный угол, потому что в подполе оно ведёт, и знал, под каким наклоном её класть, чтоб не гнала муть. Знал, что дрова для очага надо заготавливать на два года вперёд, потому что свежие дымят, а гости дым чуют. Знал, сколько соломы уходит на тюфяк, чтоб человек не жаловался, и как часто её менять, чтоб не завелась дрянь. Знал, что выручку надо считать не вечером, когда голова гудит, а утром, и записывать двумя строчками: приход и расход, иначе к весне не поймёшь, куда всё делось. Знал, как усадить двух купцов, которые враждуют, чтобы они не сцепились и оба остались. Пускай и будут друг на друга коситься, но не передерутся, а ещё и еды побольше закажут. Знал, в какой день идёт народа больше, а когда лучше подготовиться получше.

Знал, куда прорубать окна, чтоб не выстудить зал. Может Николаю с Максом его советы и не нужны, но есть и те, кто от совета не откажется.

Виктор поёрзал на лавке.

«А ведь и помочь могу», — подумал он. — Старый конь, борозды не испортит.

Мысль была маленькая, ерундовая. И от неё в груди вдруг стало чуть просторнее.

«Я всё равно сижу, — подумал он. — Хоть как-то помогу. С меня не убудет».

***

Дарья выносила из таверны хлам.

Она сама не ожидала, что его столько накопилось. Казалось бы — жили, всё на виду, всё нужное. А как начала разбирать, так за голову взялась: рассохшиеся бочонки, которые Пётр берёг «на потом», три сломанных стула, которые он собирался починить восемь лет, слежавшиеся тряпки в углу кладовой, дырявые вёдра, чей-то сапог без пары.

Куча во дворе росла и уже доходила ей до пояса.

Дарья таскала, мела, скребла и оттирала. Спину ломило, руки были в занозах, но останавливаться она и не собиралась.

Виктор пришёл к полудню.

Постоял у калитки, посмотрел, как она волочит через порог рассохшийся сундук, и молча подошёл. Взялся за другой край.

— Куда потащил? — удивлённо распахнула глаза Дарья.

— Помочь пришёл. Куда тащить?

— Туда, — Дарья кивнула на кучу. — Тяжело тебе будет, ты же израненый весь.

— Мне лежать тяжелее, — буркнул Виктор.

Они вытащили сундук. Потом вынесли стол с треснувшей столешницей. Потом Виктор, отдуваясь, сел на порог и минут пять просто дышал, а Дарья сделала вид, что не заметила.

Так и пошло: она указывала, он таскал.

Разговаривали мало. Виктор вообще не любил разговаривать, а Дарья за двадцать лет привыкла молчать в присутствии мужчин.

— Слышала, ты домой собрался, — сказала она наконец, оттирая копоть с печного бока.

— Собрался. С Хорем поеду, когда он тронется.

— А там что?

Виктор пожал плечами.

— Дом стоит. Жена там.

Дарья ничего не сказала. Про Марию тут все знали, слухи из Дубового Яра уже успели добраться.

Они выволокли на двор ещё две охапки хлама. Потом Дарья остановилась, вытерла лоб и сказала:

— Все его хвалят, этого Макса. Он и правда так хорош?

— Кого? — Виктор напрягся. — Кто хорош?

— Макс, повар. Который у Николая нынче. — Она отжала тряпку. — Я вот подумываю с ним начать работать. Ну, не так чтобы... Пойти к нему на поклон. Спросить, что мне тут делать, как всё устроить. Он же в этом понимает.

Виктора передёрнуло.

— Ты чего? — он даже палку выронил. — К сопляку пойдёшь?! Ты в своём уме, женщина? Он же мальчишка! Даже подмышки мхом не обросли.

— И что?

— Да то, что он там даже не хозяин! Хозяин там Николай! Вот к Николаю иди, он мужик серьёзный, он таверну своими руками ставил!

Дарья повернулась и посмотрела на него с иронией.

— Николай эту таверну года два строил, — сказала она спокойно. — И как построил, так она и стояла. Пустая. Я мимо ходила: сидит человек за рабочим столом, а в зале лишь муха летает, и то одна.

Она отжала тряпку и продолжила, не повышая голоса:

— А как Макс появился, так сразу дела начались. За неделю и люди пошли, и деньги, и стройка, и купцы, и советник этот. Ко мне вчера баба из Заозёрья приходила спрашивать, правда ли, что тут кормят так, что за десять вёрст едут. Уже и до туда слухи дошли. Слышала, и у вас в Дубовом Яру так было, пока Макс не ушёл.

Виктор молчал.

— Так что не в том дело, кто хозяин, — закончила Дарья. — А в том, у кого голова работает.

И вот тут Виктору стало по-настоящему худо.

Потому что возразить было нечего. Он вмиг пожалел о том, что пришёл помогать этой вздорной дурёхе.

Ему было проще Дарью обозвать, чем признать, что у него самого было точно так же. Мальчишка стоял у его печи, и еда из его рук выходила такая, что мужики за столами добавку просили. К нему в таверну шли не выпить, а поесть. У него была ровно та же самая курица с золотыми яйцами, а он взял её и выгнал.

И вот теперь Виктор стоит в чужой таверне, опирается на палку, битый, без сына, без жены, без друга, а тот сопляк кормит уважаемых купцов, благородных господ и панибратски разговаривает с Тайной канцелярией.

— Ну и иди, — сказал Виктор хрипло. — Кланяйся. Мне-то что.

Он повернулся и заковылял к двери.

— А ты куда это? Ты ж помогать пришёл, — удивилась Дарья, не оборачиваясь. — Так помогай. Или от обиды расхотелось?

Виктор остановился.

Он постоял в дверях, глядя во двор, где солнце жарило кучу хлама и по ней уже деловито лазили две курицы.

Потом сплюнул, буркнул себе под нос что-то про баб, которые все одинаковые, и вернулся.

— Куда стол двигать? — спросил он.

— К окну, — сказала Дарья. — И вон те две лавки к нему. Я хочу, чтоб у меня свет был там, где едят.

Виктор взялся за стол.

Работали до вечера. Он двигал мебель, выносил хлам, снимал с петель разбухшую дверь кладовки, а Дарья мыла, скребла и командовала. Сначала неуверенно, поглядывая на него, а потом всё увереннее, потому что он не спорил, а всё больше пребывал в своих мыслях.

К закату зал было не узнать. Он стал просторнее только оттого, что из него вынесли всё лишнее.

Виктор сидел на пороге, вытянув ноги, и смотрел, как заходит солнце.

Спина ныла. Рёбра ныли. Руки были в занозах.

Но ему было лучше.

Дело было не в том, что он что-то полезное сделал, и не в благодарности. Дело было в том, что он весь день был занят, а не валялся у стены.

Это был первый день, когда он не думал про свои проблемы.

«А ведь мне лучше», — подумал Виктор и тут же разозлился. И на себя, и на Дарью с её правотой, и на весь белый свет, который устроен так по-дурацки: у тебя всё отняли, а тебе хорошо оттого, что ты двигал чужую мебель.

— Завтра-то придёшь? — спросила Дарья из глубины зала.

— Если не уеду, то приду, — буркнул он. — Дверь тебе перевешу. Она у тебя не в ту сторону открывается.

Глава 2. Новая стезя

Придорожная таверна в двух днях пути к югу была из тех, куда порядочные люди не заходят.

Низкий закопчённый потолок, окошки в ладонь, тяжёлый запах прогорклого жира. За столами сидели хмурые мужики, которые не улыбались, не смотрели друг на друга, и не спрашивали имён.

Пётр сидел в углу и пытался унять всепоглощающее чувство несправедливости.

Собеседники менялись. Сперва он изливался обознику, потом мужику с обмороженной рукой, потом просто кружке. Все они выслушивали примерно одно и то же, но с каждым повтором история становилась стройнее и обиднее.

— Меня всего лишили, — говорил он. — Понимаешь? Всего. Дома у меня больше нет, а я его двадцать лет строил. А это ведь не просто дом, это таверна! Я туда каждую доску сам ложил! И кто прогнал? Жена! Просто взяла и прогнала, слышишь? Двадцать лет с ней душа в душу, а как только выпал случай, так сразу и прогнала. И сына забрали-и-и. Мальчонку моего, оторвали от сердца, кровинушку, отдали чужому деду в лес, трудиться и мёд качать. А я честным мужиком был. Я никого не обижал, не грабил. Я работал.

Собеседник вяло кивал.

— А меня оболгали, — Пётр наклонялся ближе. — Приехал этот, из канцелярии. Искал к чему бы придраться. Надо ведь выслужиться. Ходил, вынюхивал, наслушался баб у колодца — и на тебе, нашёл козла отпущения. А дальше приговор и люди отвернулись. Из деревни вон, а всё имущество жене. Где такое видано, а? Где, я тебя спрашиваю?!

К четвёртому вечеру собеседники у него кончились.

И тогда за его стол сел новый человек.

Пётр не заметил, откуда он взялся. Только что напротив было пусто, а теперь сидел мужчина лет сорока, неприметный, в добротной, но неброской одежде. Спокойный и внимательный. Он поставил перед Петром полную кружку и не притронулся к своей.

— Я слушал тебя вчера, — сказал он. — И позавчера.

— И чего? — набычился Пётр.

— Ничего. — Незнакомец пожал плечами. — Слушай, а мы тут команду собираем. Чисто для своих, для товарищей. Нас тоже жизнь потрепала. Ну а мы в ответ хотим потрепать всех. Знаешь, восстановить справедливость в этих краях. А то, почему это мы должны страдать?

— Хорошее дело, — осторожно ответил Пётр.

— А давай к нам?

Пётр моргнул.

— Да я... — он отставил кружку. — Ты чего? Я в деревню путь держу. Мне тут неподалёку присоветовали, на Гнилом ручье, там таверна пустая стоит, хозяин помер. Я хочу новую жизнь начать.

Незнакомец кивнул. Медленно, понимающе. И сказал:

— Новую жизнь. Ага.

Он побарабанил пальцами по столу.

— Только ты собираешься идти туда же, тем же самым путём.

— Каким тем же?

— Тем самым, — незнакомец смотрел ему прямо в глаза, и взгляд у него был спокойный, почти сочувственный. — Ты придёшь на Гнилой ручей. Отстроишь таверну. Своими руками, каждую доску, как ты любишь рассказывать. Года три положишь. Найдёшь себе бабу. Там всегда найдётся какая-нибудь вдова, они везде есть. Она будет тихая, покладистая, будет тебе полы мыть и говорить «да, Петруша».

Он помолчал.

— А потом однажды выпадет случай. Приедет какой-нибудь человек с бумагой, или сход соберётся, или ещё что. И она тебя из этой таверны выгонит. Также, как та.

Пётр открыл рот.

— А сына родишь, — продолжал незнакомец. — Будешь его учить ремнём, как отцы учат. А он вырастет и признавать тебя не станет. Скажет: не знаю такого. Как тот, которого у тебя увели.

— Ты!.. — Пётр привстал. — Ты что говоришь такое? Да я…

— Сядь, — бросил незнакомец, не повышая голоса.

Пётр сел, спинным мозгом ощутив скрытую угрозу.

А еще он вдруг осознал, что этот человек, которого он видел первый раз в жизни, только что рассказал ему всю его будущую жизнь. И ведь рассказал верно до последней детали, ведь она уже была прожита однажды, и другой жизни Пётр себе не представлял.

— Вижу, что уже понял. Ведь я прав, не так ли? Так давай попробуем по-другому, — мягко сказал незнакомец.

— Как?

— Есть у меня к тебе одно предложение.

И он начал рассказывать.

Он говорил негромко, неспешно, и говорил очень хорошие и правильные вещи.

Что Пётр, мужик работящий, это видно, и что таких людей ценить надо, а не выгонять по бабьему навету. Беда его не в том, что он плохой, а в том, что он всю жизнь играл по чужим правилам, которые для него никто не писал. Что законы придумывают те, у кого земля и печати, и придумывают так, чтобы у людей вроде Петра всегда можно было отобрать, если он станет не угоден.

Что в деревне он всегда будет мелким. И сколько ни строй, придёт человек и одной бумажкой всё перепишет.

А есть другой путь.

— Мы не бандиты, — сказал незнакомец. — Мы люди, которые устали ждать милости. Нам нужна своя власть. Не барончиков, что почему-то сидят в своих дворцах, а простых и понимающих людей. Что не только о своём животе думают, но и о простом люде. И нам нужны те, кто знает округу, кто умеет говорить с людьми, у кого голова есть на плечах. Ты трактирщик, стало быть, знаешь, кто по каким дорогам ездит и с каким товаром. Ты знаешь, у кого в деревнях что припрятано. Это, брат, дорогое знание, а тебе за него никто ни медяка не даст. А мы дадим.

Пётр слушал.

Он слушал и понимал, что впервые за долгие годы — да что там годы, впервые за всю жизнь с ним разговаривают как с человеком, у которого есть цена. Не «эй, хозяин». Не «Петруша, поди сюда». Не «радуйся, что цел остался».

С ним разговаривали, как с нужным.

— И что я должен буду делать? — спросил он хрипло.

— Пока ничего, — незнакомец улыбнулся. — Пока просто поедешь со мной, посмотришь на людей, поешь горячего. Понравится, останешься. Не понравится, уйдёшь на свой Гнилой ручей, никто держать не станет.

— Прямо так и уйду?

— Прямо так, — заверил незнакомец. — Мы ж не бароны, мы с людьми по-людски.

Пётр допил кружку.

Ему было хорошо. Тепло от вина и от разговора, а впереди наконец забрезжило что-то, кроме пустой таверны на Гнилом ручье.

Он не понимал до конца, куда его вербуют, но был рад, что его за эти дни наконец поняли.

— А как звать-то тебя? — спросил он.

— Успеется, — сказал незнакомец и поднялся. — Пойдём. Кони во дворе.

***

Оставив за спиной плотников, мы с Еленой направились к старой иве у ручья. Я думал мы пойдём к тому дубу, но она лишь сказала: не сегодня.

Когда мы добрались до пышного дерева, плети которого касались самой воды, Елена усадила меня прямо на траву.

— Так, — сказала она, устраиваясь напротив. — Прежде чем ты за что-нибудь возьмёшься, ты выучишь одно правило. Оно очень важное. Если ты его забудешь, новая наука убьёт тебя быстрее, чем любой броненос.

Елена поглядела на меня, убеждаясь, серьёзно ли я отнёсся к её словам.

— Слушаю, — подобрался я.

— Каждый раз, когда ты используешь энергию жизни, тебе всегда нужен сторонний источник.

Она сорвала травинку и положила между нами.

— В качестве источника может выступать многое. Ядро, самое простое и самое чистое, потому что там сила уже собрана и её можно брать сколько унесёшь. Одна проблема, найти это самое ядро. Но энергия жизни повсюду. Значит и использовать можно всё, где жизнь есть. Это может быть простое дерево, поляна, трава, мох, всё живое вокруг. Из природы тянуть энергию труднее, зато её много и природа восполняется сама.

— А если окажусь в скалах? — спросил я, прикидывая разные ситуации.

— Жизнь есть везде. В крайнем случае, используй животное. Но за это ты заплатишь его жизнью, но тут уж думай сам, готов ли расплачиваться такой ценой.

Я нахмурился. На ум тут же пришёл тот самый олень.

— А если вообще ничего живого нет?

Елена посмотрела на меня очень серьёзно.

— Если ты ничего не подготовил, то берёшь из себя. Само собой, ты этого даже не заметишь. Силе все равно, откуда брать жизнь. Для неё нет разницы между источниками. И ей всё равно, если источник умрёт, ведь на замену обязательно родится кто-то вновь. Для природы, ценность твоей жизни иная, нежели для тебя.

Она помолчала, давая мне понять услышанное.

— И что случится со мной? — спросил я, вспомнив, как вливал энергию жизни из ядра в пирожок.

— Твоей жизненной энергии станет меньше. Один раз может ничего и не случится. Отоспишься и всё. Но если злоупотребять, ничем хорошим это не закончится. Второй, третий, десятый разы, ты начнёшь уставать, будешь дольше болеть, твои раны будут заживать хуже. Да и способности будут работать слабее. А если брать негде вовсе, а ты всё равно лечишь, ты просто начнёшь слабеть и стареть, причём очень быстро. Я такое видела своими глазами не раз: женщина за одну зиму из молодой стала старухой, потому что выхаживала мужа в пустой избе, где, кроме них двоих, ничего живого не было.

Я поёжился.

— То есть я не лечу, а...

— А делишься жизнью. Своей или чужой — кивнула Елена. — И запомни, это не иносказание. Это ровно то, что происходит.

Дальше пошло дело.

Первый час она просто гоняла меня по ощущениям.

—Найди источник. — то и дело повторяла Елена.

Я щупал вокруг и находил: иву, траву под ладонями, куст бузины, целую поляну лопуха и, отдельно, что-то очень плотное и яркое слева, что оказалось Никой, спавшей в тени.

— Не бери у панды, — сказала Елена, и Ника обиженно фыркнула во сне.

Потом она давала мне пучки трав, и я должен был на ощупь, с закрытыми глазами, сказать, какой из них живой, какой сорван час назад, а какой вчера. Первые десять раз я ошибался. Потом поймал ощущение: живое отзывалось теплом, сорванное ранее, было еле тёплым. Вчерашнее было холодным, и глухим, как остывшая печь.

— Быстро разобрался, — сухо отметила Елена, затем снова попросила присесть рядом.

— Слушай второе правило, — сказала она. — Ты не сосуд, а скорее труба. Энергия должна идти через тебя насквозь и не задерживаться. Задержишь — она начнёт мешаться с твоей и влиять на тебя. Причём влиять по-разному. Какая-то может тебя захватить, прогнать твою родную энергию, а то и начать разрушать.

— Николай говорил, что стихия влияет на практика, — вспомнил я. — Значит, это плохо?

— Ты ведь человек, а не продолжение своей стихии. Поэтому взял, провёл и отпустил. Не задерживая, понял?

— А как понять, что задержал?

— Почувствуешь. Сначала станет приятно.

— В смысле, приятно?

— В самом прямом, — Елена усмехнулась без веселья. — Чужая жизнь, которая остаётся в тебе, — это очень приятное ощущение, Макс. Тёплое. Оно как хорошее вино после тяжёлого дня. И вот когда ты это почувствуешь, то сразу отпускай. Именно с этого приятного и начинается одержимость.

Я сглотнул и решил ничего не уточнять.

Тренироваться начали на порезе. Она достала нож, полоснула себя по тыльной стороне ладони — коротко, без всякой торжественности, как чистят рыбу, — и протянула мне руку.

— Ты чего?!

— А на ком мне тебя учить? — удивилась Елена. — На больных нельзя, ты им навредишь. На себе тоже нельзя, у тебя своей энергии кот наплакал, да и сломать собственную энергосистему можно. А я и тебя проконтролирую, и навредить себе не дам. Не бойся, это ведь царапина.

Дальше был час мучений.

Я нащупывал иву. Тянул из неё, и она поддавалась легко, охотно, я уже знал это ощущение по дубу. Дальше надо было провести жизнь через себя и направить в Еленину ладонь, чтобы ускорить заживление. Пускать нужно было точно в разрез.

Первый раз я промахнулся, и у Елены под рукой зазеленела трава.

Второй раз задержал и мне правда стало приятно. Тепло разлилось где-то под грудиной, мягко и уютно, и я на секунду поймал себя на мысли, что вот сейчас бы ещё чуть-чуть, ещё немножко...

— Отпускай, — резко приказала Елена. Я отпустил и моментально вспотел.

К десятому разу что-то стало получаться. Порез не зарос, она сказала, что это и не должно быть быстро, но края сошлись и покраснение спало.

— Хватит на сегодня, — Елена вытерла ладонь. — Ты, кстати, быстро обучаемый.

— Спасибо! — улыбнулся я.

— Это не похвала, это диагноз, — сухо сказала она, затем собрала свою сумку. — Обучаемых чаще убивает, потому что они начинают считать, что уже умеют. На сегодня урок закончен, мне надо подготовиться к завтрашнему дню. Завтра снова пойдём в лес.

— К дубу?

— К дубу. Без меня энергию слушай, но через себя не пропускай. Это важно, иначе перестану учить. Понял?

— Понял, — закивал я.

***

Обратно я шёл в раздумьях.

Вектор менялся, и я это чувствовал.

До сих пор моей стихией был воздух. Просто потому, что он подвернулся первым: я прочитал ту книжицу, мастер Гром подбодрил, да и у меня получилось. Ну а дальше я развивал то, что уже раз сработало. Воздушный клинок, воздушная кромка, попытка резать врагов и овощи ветром.

В сравнении с энергией жизни, воздух мне давался тяжело. Каждый раз это была натуга, каждый раз я тянул чужое через силу, и каждый раз оно поддавалось ровно настолько, насколько я надавил.

А жизнь шла сама по себе, стоило позвать.

Бросать воздух я естественно не собирался. Жалко потраченных усилий, тем более у меня стало получаться. Да и стихия воздуха не раз спасала мне жизнь. Даже не сомневаюсь, воздух мне ещё пригодится и помимо драк. Можно ведь раздувать угли под коптильней, например. А еще взбить яичные белки, чтобы не мучиться без венчика. А что если попробовать насыщать воздухом тесто? А еще… Представил, каково это, сушить травы направленным потоком, а не раскладывать их по чердаку.

Кулинарная магия воздуха… А что, звучит! Если так подумать, это половина современной кухни.

Но это я просто готовился к мысли, что основное внимание теперь пойдёт туда, где мир идёт мне навстречу.

***

В таверне меня ждала засада.

Я понял это ещё в дверях: за большим столом сидели Николай, Анатолий, Сидор и Павел, перед ними лежала доска, вся исчерченная углём, и все четверо разом подняли на меня глаза.

— Явился! — обрадовался Сидор. — Ну садись давай. Мы тут без тебя нагородили, теперь ты разбирай.

— Что нагородили?

— Всё, — с гордостью сказал Николай.

Оказалось, за эти полдня они успели немало.

Сидор, оправившись от прощального обеда, впал в строительный раж и первым делом взял в оборот Павла.

— Я год не могу к стройке приступить! — рассказывал он, размахивая руками. — Год! Всё думал, прикидывал, лес присматривал!

— Так ты сам и не приступал, — заметил Николай.

— Так и я о том же! А теперь хочу. Срочно. Прямо сейчас. Отстроим тут такие хоромы, чтоб всем на зависть. Чтоб этот... — Сидор оглянулся и понизил голос, — чтоб Джозеф локти кусал, когда увидит, а Владислав дар речи потерял.

— А Владислав тут при чём, — удивился Анатолий.

— Он мне перед отъездом задачку задал, — заговорщически подмигнул Сидор Анатолию.

— Какую?

Сидор прокашлялся и очень натурально изобразил толстяка:

— «Давайте-ка стройте мне хоромы здесь. На берегу. Чтоб я вышел, пару шагов сделал — и у меня уже вкусная еда. Поел, ещё пару шагов — и сижу, отдыхаю, пищу перевариваю. Вот так хочу. Чтоб всё хорошо было».

Я захохотал, а отсмеявшись, подумал, что это, вообще-то, лучшая формулировка технического задания, которую я слышал за всю карьеру.

— Ну, давайте разбирать, — я подсел к столу и взял уголёк.

***

Сидор чертил по-своему: дома у него выходили квадратиками, деревья — кустиками, а озеро — волнистой линией с рыбой посередине, для наглядности.

— Значит так, — вёл он. — Вот здесь зал доделаем, стену выведем и второй проход прорубим, а то у вас в обед не пройти. Здесь кухню огородим...

— Огородим, но не глухо, — вставил я. — Нужно окно раздачи и чтоб повару было видно зал. Он должен видеть, сколько людей, кто чего ждёт, где заминка. И при этом, чтоб ему готовить ничего не мешало, и никто под руку не лез.

— Записал, — Сидор ткнул углём. — А здесь у нас...

— А здесь мы сделаем лекарскую комнату, — сказал Павел.

Все повернулись к нему.

— А то у нас постоянно раненые валяются по всему залу, — продолжил он с невинным лицом. — Виктор вон у окна, до этого бортник на лавке, ещё раньше Ратибор. Гости заходят, а тут лежит кто-нибудь перевязанный и стонет. Некрасиво. Им покой нужен, а нам вид. Так что вот здесь у них и будет отдельная комнатка.

Анатолий, слушавший его с улыбкой, добавил:

— И чтобы Елена к нам чаще ходила.

— Ну да, — тут же покраснел Павел. — Мы для неё отдельный блок сделаем. С полками для трав, со столом и очагом. Я сам всё отстрою и сам всё оплачу.

Наступила тишина, которая тут же переросла в дружеский гогот.

Николай хлопнул себя по колену.

— Вот молодец! — объявил он. — Прекрасная идея! Просто прекрасная! Я как раз думал, что нам в таверне не хватает... — он сделал паузу, — лекарской комнаты.

— И все под присмотром будут, — с достоинством сказал Павел. — И я буду спокоен за всех страждущих этой деревни.

— За всех, — согласился Анатолий.

— Особенно за одну зеленоглазую особу, — не выдержал Сидор.

— Я не понял намёка, — сказал Павел.

Никто, разумеется, ничего не произнёс вслух. Но по лицам было видно, что понял намёк каждый, и что Анатолий теперь будет припоминать это Павлу, как минимум до зимы. Ну, пока не отыграют свадьбу с возлюбленной Павла.

Я, кстати, идею поддержал всерьёз.

Отдельное помещение для раненых, это элементарная санитария. Мало ли путников с дороги прибудет нездоровых. Больной в общем зале, это грязь, запах и риск, что от него что-нибудь подхватит вся деревня. Не выгонять ведь человека на улицу, как Пётр. А еще да, это возможность держать Елену рядом. Елена нам здесь нужна не меньше, чем Павлу.

Хотя, конечно, без романтики.

Я взял вторую доску.

— Так, — сказал я. — Теперь про домики. Только давайте я сначала расскажу, как я это вижу целиком, а вы потом будете спорить.

— Валяй, — Сидор устроился поудобнее.

Я нарисовал в углу доски кривоватый овал.

— Вот озеро. Вот берег. Здесь у нас таверна, здесь дорога. — Уголёк пополз по доске. — А вот сюда, на пологий склон, мы ставим не один домик и не два. Мы ставим посёлок.

— Сколько?

— Двенадцать простых, — я начал ставить квадратики. — Это основа. Маленькие, чистые, тёплые. Одна комната, лавки для спанья, стол, крючья, окно. Для обозников, для проезжих, для тех, кому надо просто переночевать по-человечески.

— Двенадцать?! — Николай икнул.

— Погоди, это не всё. Дальше пять получше, — я поставил ещё пять квадратиков, покрупнее. — Просторнее, отделка лучше, окна больше, лавки шире. Тут уже не спят вповалку, тут живут пару дней. Это для купцов средней руки и для тех, кто с семьёй.

— А это? — Сидор ткнул в три квадрата, которые я нарисовал ближе всего к воде.

— А эти три хоромы люкс.

— Чего?

— Лучшие, — поправился я. — Большие избы в два этажа или с мансардой. С террасой. Всё есть, всё удобно, отдельный вход, отдельный стол, полки, сундуки, места на пятерых. Вот в такой и будет жить наш Владислав, когда вернётся, и вот такие мы будем сдавать за такие деньги, что можно месяц не работать. И обслуживание в них будет первоочередное.

Николай уже смотрел на доску, забыв дышать.

— Теперь про то, что внутри каждого, — продолжил я. — Первое: планировка. Не абы как, а продуманно: тут спят, тут едят, тут вещи. Человек зашёл — и ему сразу понятно, куда сумку деть и где сапоги снять. Второе: печка.

— В каждом?! — ужаснулся Сидор. — Да ты знаешь, сколько печник берёт?

— Не печь. Печурка, — я нарисовал сбоку. — Маленькая, железная, только чтоб греть. Готовить в домиках не надо и, честно говоря, нельзя: спалят всё к чертям. Пусть идут есть в таверну, или сами принесём. Да и нам же лучше, зачем конкуренцию плодить самим себе. А железную печурку нам Илья скуёт по десятку в неделю, если чертёж дам.

— Хм, — Сидор задумался. — А дымоход?

— Труба наружу через стену, с коленом, чтоб тянуло и чтоб тепло не улетало сразу. Я нарисую отдельно.

— Ну, допустим.

— И третье, самое главное, — я стёр ладонью старую разметку и начал заново. — Как всё это стоит.

Я нарисовал в центре круг.

— Здесь кострище. Большое, общее, обложенное камнем. С лавками вокруг и с местом, где можно поставить котёл.

А вокруг круга я начал ставить домики. По кольцу.

— Все домики кольцом. Вот так. И каждый повёрнут так, чтобы окна и веранда смотрели на озеро. Не друг другу в стену, не на дорогу, а на воду.

Я отложил уголёк.

За столом молчали.

— Зачем? — спросил наконец Анатолий.

— Затем, — сказал я, — что человек в дороге устал. Он трясся неделю в телеге, ел всухомятку, спал, где придётся и три раза за этот путь боялся за свою жизнь. Он приехал. И вот он выходит утром из домика, а перед ним вода, туман над ней и солнце встаёт. Он сел на веранде, выпил взвара, посмотрел на озеро. Вечером он вышел, а на кострище горит огонь и там сидят люди, можно подсесть и поговорить.

Я обвёл кольцо пальцем.

— А вот здесь место зачем? — спросил Сидор.

— А вдруг к нам Ратибор снова заявится. Вот будет сидеть там, и баллады свои играть. А еще, человек сможет пойти порыбачить, а мы рыбку ему сготовим. Понимаете? Мы продаём не ночлег. Мы продаём место, где человеку будет хорошо и откуда уезжать не захочется.

Николай медленно потёр лоб.

— И за это, ты думаешь, платить будут?

— Николай, — сказал я проникновенно, — за это будут платить втрое против ночлега. И приезжать будут не потому, что мимо ехали, а специально. И привозить сюда семьи, женщин, детей, друзей, партнёров по делам. И рассказывать про нас в трёх княжествах.

Я мог бы объяснить, что изобретаю сейчас средневековую базу отдыха с домиками у воды, общим костром и мангалами. В моём мире это индустрия, в которой крутятся миллиарды. Но объяснять это было некому. Так что я просто ткнул угольком в озеро и сказал:

— И, кстати, воду мы никак не портим. Никаких свалок на берегу, никаких выгребных ям выше по течению. Это, между прочим, наш главный товар, а товар надо беречь.

— Хитро, — сказал Сидор. — Ох, хитро. И красиво. — Он взял доску, повертел, посмотрел с одной стороны, с другой. — Только строить это будем года три.

— Не будем, — я забрал доску. — Давайте по порядку. Начинаем не со всех сразу, а с одного простого, который вы уже поставили. Живёте в нём, смотрим, что не так, переделываем. Потом сразу два одинаковых, по исправленному образцу. Потом ещё четыре.

— Это зачем? — не понял Николай.

— Затем, что первый домик всегда неправильный, — сказал я. — В нём обязательно окажется, что дверь открывается не туда, печка коптит, а с веранды дует. И лучше выяснить это на одном, чем на двенадцати.

Сидор крякнул с уважением.

— Дальше, — я стал загибать пальцы. — Фундамент под все сразу — камень таскать всё равно артелью, значит, делаем один раз и на всё кольцо. Стены — по два домика за раз. Крышу крыть до дождей, это край. А внутреннюю отделку и печурки можно и зимой, в тепле.

— А хоромины эти твои, люксовые?

— Последними. Они дорогие, сложные и в два этажа. Пока мы дойдём до них, мы на простых научимся, и они выйдут вдвое быстрее и лучше.

— Слушай, — Сидор посмотрел на меня почти с обидой. — Ты откуда всё это знаешь? Ты ж повар.

Я развёл руками.

— Я же таверну Виктора помогал восстанавливать вот и нахватался.

Хотя опыта у меня было куда больше. Три ресторана, семь баз отдыха и четыре летние веранды, в каждом из которых первый я запорол ровно так, как сейчас описывал: сделал всё сразу, красиво и неудобно, а потом полгода переделывал за свои деньги.

Эх…

Я набрал полную грудь воздуха.

Я даже полюбил это предвкушение чего-то большого и работающего, что нужно еще построить. И несмотря на то, что ожидается много проблем, сложностей, переделок и тяжёлой работы, картинка, которая уже рисовалась в моей голове, стоила всех усилий и затрат!

Глава 3. Обновки

Вечер пролетел за разговорами и планами. Я очнулся лишь когда Павел тронул меня за плечо и сказал, чтобы я шёл в комнату. Я и сам не заметил, как уснул, уткнувшись в столешницу.

Зато утро началось бодро. Анатолий будто ждал, когда я проснусь и стоило мне умыться, поймал меня и потащил на задний двор.

— Смотрю я, чему тебя Николай, да Павел учат, и всё неверно. Не учат так. — объяснял он свои намерения. — Сначала ведь тело своё нужно изучить. Работать телом как оружием, а потом уж за меч браться. Вот сейчас станем отрабатывать работу без оружия.

Он размял плечи, стукнул правым кулаком в левую ладонь, потом, левым кулаком в правую.

Чувствую, сейчас будет не отработка, а избиение младенца.

Мы успели позаниматься минут двадцать. Я трижды оказался на земле, и дважды в захвате, из которого в жизни не смог бы выбраться. Однако один раз почти смог провести бросок, чем страшно возгордился.

Павел явился спустя пятнадцать минут.

Заметив меня, но не увидев Анатолия, он тут же спросил:

— Ну что, готов?

— К чему?

— Сейчас позавтракаешь и тренироваться, — Павел прислонился к бревенчатой стене, придерживая перевязанную руку. — Тебе ещё холодное оружие поднимать надо. Оно у тебя еле ползёт, если верить твоей цифромантии.

— Да подожди ты со своим оружием! — тут же вспыхнул Анатолий, выглянув из-за стены. — Пускай сначала руками работать научится, да уклоняться. Он же как тесто для шаурмы.

— У меня уже вообще тесто в голове, — выдохнул я.

— Да подожди ты со своим тестом подойдёт без тебя. Оно, знаешь ли, само это умеет, я уже знаю, — поставил меня на место Анатолий.

— Тогда вместе будем его учить и посмотрим, чья наука лучше.

Меня, естественно, никто не спрашивал.

Но не успели они начать свои истязания над бедным мной, как за забором выстроилась целая делегация.

Ефим, Степан, Генка и, что меня удивило, Егорка. Пацан был босой, с торчащими вихрами. Он наслушался историй от друзей, и отпросившись у Тихона, проснулся с утра пораньше и прибежал из самого леса.

Все четверо стояли рядком у поленницы и старательно делали независимые лица.

Из-за угла таверны, появилась широко зевнувшая Ника, прошлась вдоль ряда парней, будто сержант, и усевшись на землю, уставилась на нас мутным со сна взглядом.

— Это ещё что? — со смехом спросил Павел.

— Мы помогать, — бодро отрапортовал Ефим. — Ну, и... это... тоже учиться.

— Мы будем стараться! — вставил Генка.

Павел медленно оглядел новобранцев с ног до головы.

— Раз хотели, так вперёд! — объявил Анатолий наконец. — Сначала зарядка. Ну-ка все вместе!

Следующие полчаса я не только наблюдал, но и участвовал в прекрасной картине.

Павел гонял нас так, что под градом катил со взмыленных спин. Ну, у парней, я-то уже был привыкший. Анатолий тщательно контролировал, чтобы никто не филонил, был непреклонен и безжалостен. Уверен, уже на пятой минуте, парни пожалели о своём рвении, но не сдался ни один.

Бег с максимальным ускорением вдоль плетня, потом приседания, тут же отжимания, на которых Генка сложился на восьмом разе, а Степан на двенадцатом. Растяжка, от которой Ефим издавал звуки раненого тюленя.

— Не опускать руки! — ревел Павел.

— Враг не будет ждать, когда у вас появятся силы! — ревел Анатолий.

— Броненос только порадуется вашему бессилию и мягкости. — добавлял Павел.

— А ну еще по двадцать раз отжаться! — давил Анатолий.

— Дышать! — командовал Павел. — Дышать, а не хрипеть!

— Егорка, спину! Ты у бортника рамки таскаешь, а спину держать не научился?

— Так дядя Тихон говорит, спину гнуть надо! — простонал Егорка.

— Вот над ульем и гни. А здесь, не надо мне прогибаться. Стоять то конца!

Мальчишки сопели, закусывали губы от натуги, но не сдавались.

Я же прикинулся ветошью, и не отсвечивал. Но и не филонил. Старался выполнить все указания и перевыполнить.

И это ведь было интересно. В самом начале знакомства, вся эта компания, (за исключением Егорки), караулила меня с дубинами за околицей. А теперь вон, поглядывают на меня искоса, чтобы не ударить в грязь лицом, и с натугой пыхтят.

Идея, кстати, отличная и удобная всем. Родители сейчас в полях, с рассвета до темна, а пацаны заняты делом, а не предоставлены сами себе. Раньше это означало бы озеро, драки и разорённые чужие огороды. Теперь же, зарядку, получение навыков и умотанных к вечеру детей, которым о шалостях даже думать лениво.

— А теперь за палки! — скомандовал Павел.

Выдали обструганные хворостины, в руку толщиной, с обмотанными тряпьём концами.

— Стойка вот такая должна быть. Ноги пошире, не вместе, переднюю вперёд, заднюю назад.

— Это как? — взмолился Ефим.

— А какая моя нога задняя? — глубокомысленно уточнил Степан.

— Вот так становись, — продемонстрировал Анатолий, выставив вперёд левую ногу, и перенеся на неё вес. Правую поставил позади и слегка согнул. — Так будешь стоять устойчиво. — затем он оглядел мальчишек и тут же напустился на Егорку. Ну кто так стоит? Ты же от первого тычка завалишься! Локоть не задирай. Ефим, ты чего размахиваешь палкой, как как на покосе? Ты же не молотишь, тебе бить надо.

Позанимались ещё с полчаса, и мальчишки уже начали поглядывать друг на друга свысока: мол, вот теперь-то мы ратники.

Я же смотрел на другое.

Пока я тренировался и выжимал из себя последние силы, мой прогресс медленно, но верно рос.

Я, признаться, в последние дни, не следил за прогрессом, и без того хватало событий. Зато система напомнил о себе сама.

Прогресс:

Холодное оружие: +15,67

Холодное оружие: +19,35

Холодное оружие: +11,21

Внимание!

Вы достигли порогового значения навыка «Холодное оружие» для вашего текущего ранга.

Уровни навыка «Холодное оружие» больше нельзя поднять на текущем ранге.

Необходимо повысить ранг для дальнейшего развития.

Бонус за достижение порога: «Чувство оружия». Беря рукоять незнакомого оружия, вы быстрее привыкаете к новому орудию. Некоторые виды оружия будут сразу казаться вам знакомыми.

Но насладиться достижением мне не дали.

Не позволив нам отдохнуть, Павел объявил:

— А чего вы расселись? А ну, живо подъём! Все четверо нападайте на Макса.

Наступила пауза.

— В смысле, все? — уточнил Степан.

— Без смысла. Попробуйте справиться с ним вчетвером. Заодно посмотрим, чему он научился.

Мальчишки переглянулись, затем с опаской покосились на меня.

Мне стало немного не по себе под перекрестными взглядами. Для Павла это была забава, а для них нечто иное. Я ведь уже поколотил из однажды. А еще убил при них броненоса. Если для Павла я выгляжу простым мальчишкой, то для них…

Ефим первым перехватил палку поудобнее.

— Начали, — скомандовал Павел.

Я не супервоин. Рукопашкой занимался когда-то, легкой атлетикой и каратэ, но и всё на этом. Да и когда это было!

Но эти ребята никогда не тренировались, до сегодняшнего дня.

А я в последние недели, тренировался каждый день. Порой даже по два раза. Причём с ветеранами вторых и третьих рангов. И эти ветераны выжимали из меня все лошадиные силы, потому что понимали, что если я не научусь, то умру.

И казалось бы, разница между нами всего в три недели. Однако, эта разница оказалась пропастью.

Ефим первым бросился в бой. Он мчался напрямик, держа жердь с замахом от плеча. Он явно вкладывал в удар весь свой боевой дух и всю мальчишескую удаль.

Я даже блокировать не стал: просто шагнул в сторону и чуть подтолкнул его своей палкой, добавив ускорения. Ефим по инерции пролетел мимо и врезался в несущегося с другой стороны Степана.

Генка зашёл сбоку. Умно зашёл, кстати. Он вообще смышлёный. Я поймал его палку своей, крутанул и вырвал у него из рук: он даже не понял, как остался с пустыми ладонями.

Егорка попытался ткнуть снизу. Я подставил древко, резко рванул в сторону, и мальчишка, потеряв опору, сел на землю.

Степан успел замахнуться дважды. Первый удар я принял на скользящий блок, от второго ушёл, а на третьем просто поднырнул под его руку и хлопнул ладонью по спине. Несильно, но достаточно, чтобы он споткнулся.

Вся наша схватка заняла от силы секунд десять.

Стало тихо.

Четверо горе-воинов сидели и стояли в разных местах двора и смотрели на меня круглыми глазами.

— Ни фига себе, — выдохнул Степан. — Вы бы на нас еще броненоса спустили.

— Как ты это сделал?.. — Ефим поднял свою палку и посмотрел на неё, будто она была виновата. — Ты ж... ты ж просто отошёл! Ты даже не бил!

— В этом и смысл, — сказал за меня Павел. — Он не сильнее вас и не быстрее. Он просто знает, куда встать. А знает потому, что три недели подряд, каждое утро получает по хребту.

Анатолий согласно кивнул, затем повернулся ко мне.

— Ну, значит, ты со мной будешь тренироваться. А эти воины с Павлом. Сейчас и посмотрим, как ты против меня попляшешь.

Анатолий лучезарно улыбнулся, а мне стало нехорошо.

Анатолий не поддавался и вкладывался в каждый удар как надо. Благо еще, не атаковал впрямую, а сохранял цели атак в рамках учебного спарринга. Первые два прохода он просто выбивал у меня палку. Короткими и резкими движениями. причём оба раза сделал это одинаково.

— Держи так, чтобы не улетала, — подсказывал он. — У тебя хват не правильный. Ты же не весло держишь. Держи мягко, но цепко. Руки не перенапрягай, чтобы торчали палками, но и не расслабляй, чтоб не висели как сопли.

Наука Анатолия была очень кстати. Прогресс уже давно был набран и тренировку можно было не проводить, но это был тот самый случай, когда каждый урок оказался кстати. Все упражнения и отработки ударов, которые я раньше просто повторял, теперь обретали смысл. Приходило понимание, как нужно двигаться, и какое движение должно следовать за каким.

Третий проход я продержался дольше. Пятый — ещё дольше. К десятому мы уже нормально махали палками почти на равных. Ну это мне так показалось сначала. Анатолий быстро показал, что мне еще учиться и учиться. Но я не сдавался. Где надо, держал дистанцию, Анатолий, с видом заправского инспектора проверял мою защиту, находил дырки и демонстративно указывал на них. То и дело прилетали тычки, было не больно, но очень обидно.

— Учиться тебе ещё и учиться, — покачал головой Анатолий, старательно показывая, как он разочарован. Но я-то видел, каким азартом у него горели глаза. И тут он отбросил палку. — Давай на мечи перейдём. Покажешь, чему научился у Павла.

У Анатолий был добротный широкий меч. Я же взял меч первого ранга, доставшийся мне от Шныря. Сражались естественно мечами в ножнах.

С мечом всё стало иначе: другой вес, другой центр, другая механика. И тут я оценил новый бонус от системы. Меч ощущался совсем иначе. В руку он лёг привычнее. Я даже поверил на миг, что сейчас покажу Анатолию, где раки зимуют, но тщетно. Через полминуты я снова был безнадёжен, но руки будто жили своей жизнью. Я стал предугадывать как повернуть меч, уда его подставить, как он должен себя вести при таком ударе... А дальше, руки будто сами вспомнили.

Мы работали минут двадцать. Один раз я почти достал Анатолия. И как бы он не скрывал своего удивления, я знал, что он впечатлён. Он в последний момент чуть повернул корпус, уходя от коварного удара.

— Что ж, хорошо, — одобрил он.

— И правда достойно! — подтвердил Павел.

Я только сейчас заметил, что мальчишки и не думали тренироваться.

Все четверо, вместе с Павлом, стояли у поленницы, напрочь забыв про свои палки. Они смотрели во все глаза будто в театре. У Ефима даже был приоткрыт рот от удивления.

И вот тогда я понял, зачем Анатолий всё это устроил.

Он ведь не мне устраивал показательное выступление, он им показывал: вот куда надо стремиться. Не абстрактный герой из баллады, не богатырь из сказки, а свой же пацан, ровесник, который просто три недели подряд вставал на рассвете. А еще он готовился к тому, что скоро предстоит готовить ополчение. А такая демонстрация, не только для мальчишек полезна. Они ведь на всю деревню растрезвонят, чему научились, а главное, чему научился я.

— Чего встали? — рявкнул Павел, заметив наши недоумённые взгляды. — А ну, двадцать приседаний!

Спустя еще пятнадцать минут тренировки, людей на дворе прибавилось.

Из-за угла появились Илья с Хорем и несли массивные свёртки.

— Принимайте подарочки! — прогудел кузнец.

Мы переглянулись, а Хорь указал на Анатолия:

— Давай, подходи, обновки примерять будешь.

Анатолий, еще не понимая, что происходит, шагнул вперёд.

Хорь уложил один из свёртков на поленнице и принялся разворачивать.

Вскоре, под солнечным светом, сверкнул бок брони. Павел даже присвистнул.

Основа была из тёмной шкуры броненоса, с матовым отливом. Хорь успел её выделать так, что она стала мягкой. Я даже подошёл и украдкой потрогал. Гибкая-то гибкая, но на ощупь напоминала подошву.

Кожевник сшил из кожи поддоспешник и наплечники, прошив всё в три слоя.

Поверх легли металлические и костяные пластины.

Если я правильно понял, Илья взял бронированные наросты броненоса, распилил, обточил и подогнал друг к другу, чтобы они лежали внахлёст, как чешуя. При этом стыки располагались плотно, но сам доспех оставался подвижным.

Хорь принялся помогать Анатолию облачиться в новый доспех, попутно объясняя, что к чему.

— Кираса на грудь, это понятно. Вот здесь завязки, чтобы отрегулировать по обхвату. Пластины на плечи крепятся здесь, это Илья подсказал. Наручи крепятся на запястьях, предплечьях, а здесь к броне подходят, ага. Свесы на бёдра, крепятся вот так, чтобы прикрыть верх ног и при этом не мешать шагу.

— Ну кого ты учишь, — проворчал Анатолий. Его глаза горели азартом и неподдельным мужским счастьем, когда внутренний мальчик получает новую игрушку.

— Да где ты такое видел? Мы её на кожаный ремень сажали, а сверху бляхами обшили. Чтобы и гибко и не разрубили! Знает он…— ворчал довольный своей работой Хорь, — Чувствуешь, как броня играет, а хотя плотно сидит. Вот...

— А вес чуешь? — крутился рядом не менее взбудораженный Илья. — Против железа втрое легче, при этом прочнее. Удар держит, будто в стену бьёшь. Я проверял…

— Проверял он, — проворчал Хорь. — Столько материала запорол.

— Так проверить же надо, я и мечом рубил, топором бил. Щербины остались, а насквозь не взял.

Мальчишки наблюдали за происходящим как за шоу. На их глазах, и без того крутой Анатолий, превращался из простого воина в полубога войны.

Павел наблюдал за всем с не меньшим восхищением.

Наконец Анатолий надел броню.

Под восхищёнными взглядами, он развёл плечи, свёл, поднял руки над головой. Нагнулся, достав пальцами земли. Крутанул корпусом влево-вправо. Сделал несколько шагов, потом присел и поднялся. Взял палку и провёл три коротких удара: сверху, сбоку, снизу, проверяя, не мешают ли бронепластины.

Во дворе стояла тишина. Мальчишки не дышали.

— Вот теперь ты точно похож на предводителя ополчения, — заметил Павел.

— Да эта броня и тысячнику пойдёт! — возмутился Хорь.

— Да и барон такой не погнушался бы, — с достоинством кивнул Анатолий. — Спасибо вам. Вот удивили, так удивили.

Хорь и Илья явно остались довольны проделанной работой И это было заслуженно.

Анатолий преобразился, и для врагов будет выглядеть особенно грозным противником. И зрелище было жуткое. Анатолий и без брони мужик немаленький. А в этой чёрной чешуе он раздался вдвое и выглядел угрожающе и опасно. В утреннем свете казалось, что во дворе стоит не человек, а некто хищный, вылезший из того же леса, по пути закусив броненосами.

У меня в голове всплыло слово «терминатор», и я его немедленно затолкал обратно, так и не озвучив, потому что значение пришлось бы долго объяснять.

— Хорошо сидит, — качнул головой Анатолий. — Вот это достойная работа.

Сказал с достоинством и сдержанно, как полагается воину. Он ведь воин, а не позёр.

Зато Хорь с Ильёй стояли рядом и сияли, глядя на свою работу, как два кота, налопавшихся сметаны.

Кузнец пытался важно хмуриться, но у него не получалось, и он всё время расплывался в довольной улыбке. Хорь невозмутимыми глазами смотрел на Анатолия, но уголки рта предательски поползли к ушам.

— В плечах-то не жмёт? — не выдержал кожевник.

— Не жмёт, — ответил Анатолий, несколько раз разведя руками и подпрыгнув.

— А наруч? Я его подлиннее сделал, у тебя ведь руки длинные...

— Хорошо сидит, — повторил Анатолий.

И Хорь, что интересно, умиротворённо выдохнул. Его работа была сделана на отлично.

— Это мы тебе в награду, за то, что помог Дубовый Яр отбить, — сказал Хорь.

— И за то, что наших вызвался учить воинской науке, — добавил Илья. — В такой броне оно сподручнее.

Илья повернулся к Павлу.

— Скоро и тебе броню доделаю, Хорь показал, как надо. Будете у нас, как княжеские генералы сверкать.

А кожевник повернулся ко мне.

— Слышал я, — сказал он, — что и ты приложил руку к победе над броненосами.

— Слухи преувеличены, — смутившись от неожиданности, сказал я. — Мы там втроём были. И Елена перед этим их травой приложила.

— Слухи, парень, всегда преувеличены, — согласился Хорь. — Только, и на пустом они месте не растут.

Он развернул вторую тряпицу.

Внутри лежал фартук.

Кожаный, тёмный, длинный, до середины голени, с широкими лямками и карманом на груди. По виду, обычный рабочий фартук повара, каких у любого мясника по три штуки.

Только вот кожа была та самая, броненосья.

— Кожа лёгкая, поэтому в два слоя делали. И вот тут, по бокам, тоже. В ней и готовить, и у печи молотом стучать, а хоть и крепость брать. И от ножа спасёт, и от кипятка, и от жара. А если тебя кто в бок мечом пырнёт с придурью, то, глядишь, и убережёшься. Но я гляжу ты куртейку-то мою носишь. Так что я за тебя спокоен.

Я взял фартук.

Он был тяжелее обычного, но ненамного, и лёг по фигуре как влитой. Кожа была мягкая, и бархатистая, с едва заметным матовым отливом.

— Хорь, — восхитился я. — Это же произведение искусства...

— Это просто фартук, — отрезал кожевник. — Повару фартук нужен? Нужен. Вот и носи.

От автора:

Я тут узнал, что у одного моего читателя, вчера был День рождения!

Дорогой Джон Пак, Поздравляю тебя от всей души.

И казалось бы, как это всё связано. Но я планировал взять сегодня выходной, но в качестве подарка, водьму его попозже! Спасибо, что читаете и даже в день рожения!

Глава 4. Выбор каждого

Я ощупывал свой новый фартук и не мог нарадоваться. Может, он выглядел не так круто, как доспех Анатолия, но доставил не меньше восторга.

— Скоро буду собираться в дорогу, — произнёс Хорь, который наблюдал за мной, явно довольный произведённым эффектом.

— Уже уезжаешь? Вроде ведь только приехали. — Удивился Анатолий.

— Да, третий день уже пошёл, — хекнул кожевник. — Пора возвращаться в Дубовый Яр. Дома дел невпроворот. Шкуры лежат невыделанные, заказ на упряжь для баронского сотника висит с весны. Да и Виктора надо сопроводить, он один не доберётся.

— Это верно, — нахмурившись, покивал Павел. — Виктору тяжело здесь, вдали от дома.

Я припомнил, как Виктор выгнал Павла прочь, когда тот, по доброте душевной взялся восстанавливать его таверну.

Удивительный, всё же Павел человек. Не держит обид за былое, и ко всем относится по-человечески.

Хорь потопал в сторону выхода со двора, за ним зашагал и Илья, но я догнал кузнеца.

— Слушай, Илья, твои изделия пришлись очень кстати, и качество отменное. И мангал и коптильня. А ножи какие!

Кузнец расплылся в довольной улыбке.

— Смотри, захвалишь, работать перестану, — улыбнулся здоровяк.

— Ну, это вряд ли, — улыбнулся я. — Нам нужны ещё коптильни, примерно десяток.

Кузнец выпрямился.

— Сколько? — вытаращился Илья.

— Может, даже дюжина, потом посмотрим ещё. Только я тебе кое-что поправлю в чертеже: поддон надо глубже, чтоб щепа не выгорала за четверть часа, и решётку можно в два яруса сделать.

— А зачем тебе десять? — Илья прищурился.

— Скоро Анатолий начнёт снова на рыбалку ходить. А копчёного леща ты уже и сам пробовал. Да и рыбаки наши, смотрю, тоже стали присматриваться. А с одной коптильней, я в лучшем случае, копчу лишь пять маленьких лещей. — Чувствую, скоро буду коптить по сорок за раз. Да и не только рыбу ведь коптить можно: еще и мясо, птицу, сало. Копчёное хранится втрое дольше свежего и в дороге не портится. А ведь очень хочется с собой в дорогу людям еды дать. Тогда мы сможем продавать еду с собой: обозникам, купцам, да кому угодно. Даже пахарям, чтобы они могли не отходя от работы, хорошо поесть.

Илья почесал бороду.

— Это ж кузню под тебя одного занять придётся.

— Так занимай, платить есть чем.

— Хм, — сказал кузнец. — Дюжину я тебе за месяц сделаю. Только железа надо взять, у меня столько нет.

— Борис вчера вернулся, и уехать еще не успел. Ты бы у него спросил. Его Владислав так замотивировал, что он вмиг всё нужное достанет, — улыбнулся я.

— Раз надо, значит возьмёмся, — почесал он затылок, затем направился в сторону своего дома, пребывая в глубокой задумчивости.

Я же, поставил в голове очередную галочку, и вписал новую задачу. Надо переговорить с местными рыбаками и охотниками, что готов выкупать у них излишки добычи. Либо поручить это Анатолию. Он проще объяснит людям, что надо, на своём, рыбачьем языке.

Да и Анатолий давно разоряется, что ему пора на рыбалку. Что руки помнят промысел ещё с детства, а местные ничего не понимают в этом великом деле. И теперь у него будет целое поручение, сходить к рыбакам, поговорить как мужик с мужиками, посидеть с ними на зорьке и заодно выяснить, сколько они реально могут ловить. И он это, вероятнее всего, воспримет как награду.

Пока Анатолий и Павел были увлечены доспехами, я решил улизнуть от тренировки и зашагал к таверне улыбаясь утреннему солнцу. В голове, новыми штрихами, всё чётче вырисовывался план будущего города мечты.

Сейчас вдруг остро ощутил, как сильно мне хочется дожить до осени просто, чтобы посмотреть, как моя задумка будет выглядеть в жизни. И пока что, образ был куда ярче и эффектнее, чем тот, что я готовил для шейха Амира, живя в Москве.

— Макс, А как же тренировка? — услышал я голос Павла, не дойдя и половины до таверны.

Эх, не удалось улизнуть.

Но я был спасён.

В следующий миг, с другой стороны двора появилась Елена.

— Хватит с него тренировок, — сказала она. — Вон, он уже позеленел от натуги, дайте парню продышаться.

— Мы вообще-то работаем, — возмутился Анатолий, продолжая наглаживать свою новую броню.

— Вижу я, как вы работаете. — Елена скрестила руки на груди. — А Максу, лучше б заняться чем-то более полезным, а не этим вашим рукомашеством.

Анатолий медленно развернулся к девушке. На лице у него было написано оскорблённое достоинство, размером с самую большую рыбину, которой он когда-либо хвастал.

— Это, между прочим, — сказал он с расстановкой, — рукопашный бой. Я его в больше десятка лет баронским гвардейцам преподавал.

— Вот, пусть гвардейцы им и занимаются, — Елена уже разворачивалась. — А Максу надо голову тренировать в первую очередь.

— А как же бицепсы? А чем он меч будет держать.

Кажется, за мою тушку сейчас начнётся серьёзная битва. Остаётся надеятся, что они не решать поделить всё поровну.

— Так я же два дня готовился! Наблюдал, чему его здесь учат, — возмутился Анатолий. — У меня тоже расписание! Я вон, у рыбалки и готовки время забираю. А у меня в плане на сегодня еще отработать захваты в партере! Их кто отрабатывать будет? Рогатень? Ему еще барьер проходить!

— А я по-твоему что, огородничеству его учить собираюсь? Я вчера весь вечер технику готовила, чтобы Макс понял как энергию чуять. — Елена была так разгорячена, что казалась их спор сейчас перейдёт в натуральный спарринг. — Скажи-ка, Анатолий, вот когда его по твоей науке мечом проткнут, что ему поможет: захваты в партере или умение эту дырку закрыть?

— Умение не подставляться!

Павел, который последние несколько минут держался из последних сил, захохотал в голос.

Все недоумённо уставились на него.

Отсмеявшись, он, давясь смехом, простонал:

— Вы бы на лицо Макса посмотрели, он бедный только глазами хлопает, как вы его делите…

Спорщики переглянулись, и посмотрели на меня.

Я, наверное, и правда выглядел очень уж растерянным.

— Значит, будет и то и другое. С утра ты, после обеда я. — непреклонно объявила Елена, а затем скомандовала. — А сейчас идём, у нас есть дела поважнее. Потом свой партер изучишь.

За спиной Анатолий проворчал что-то невнятное, но судя по тону, очень нецензурное. Я расслышал только протяжный выдох: «женщины».

Павел же, тут же сориентировался, под изменившиеся обстоятельства.

— О, а я с вами!

— Тебе еще дом сколачивать, — проворчал Анатолий.

— Да успеется, — отмахнулся он и помчался за нами следом. — Да погодите вы! — Павел догнал нас лишь за околицей. — А куда мы идём-то?

— Мы, к дубу, — сосредоточенно что-то прикидывая, ответила Елена. — А ты, не мы.

— Так у меня рука, — веско заметил Павел.

— И что? — не поняла целительница.

— Так, кое-кто мне говорил, что разрабатывать её надо, — с достоинством объяснил Павел. — Мне было велено гулять почаще. Много и в разных живописных направлениях. Вот я и гуляю. В лес, например. С вами.

— Ты вчера этой рукой бревно ворочал, я видела, — с подозрением произнесла Елена. — А я говорила, руку беречь.

— Так это и есть разработка! Не веточку же гнуть. А бревно потолще, то, что нужно настоящему воину.

Елена лишь вздохнула, устав спорить, и махнула рукой. Павел радостно просиял и деловито пристроился слева.

Шли мы неспешно. День ожидался жаркий, в лесу стояла утренняя атмосфера: птички во всю чирикали, только где-то далеко долбил дятел да звенела мошка над мокрой низинкой. Пахло хвоей и прелыми листьями.

А на середине пути мы снова увидели его.

Первым остановился Павел, он и заметил первым, потому что смотрел не под ноги, а по сторонам.

Он коротко поднял руку, и мы замерли.

Олень стоял на прогалине шагах в тридцати, чуть ниже по склону, и с неспешной ленцой, взглянул на нас. Будто на пролетающую мимо птичку, которая своей суетой, привлекла внимание, и отвлекла от глубоких раздумий.

Если в прошлый раз он вышел на тропу, скользнул по нам взглядом и ушёл по своим делам, то сейчас он стоял, задумчиво повернув к нам голову, будто прикидывая, чем мы можем быть ему интересными.

Огромный. Серебристо-серый, с тёмной полосой по хребту. Корона рогов казалась медовой в лучах солнца, и от неё расходилось едва заметное сияние, будто от углей под пеплом.

Какой же красивый и величественный зверь!

Он пожевал, наклонился, сорвал что-то с куста. Снова поднял голову и уставился на нас, будто на пасторальный пейзаж.

Будто делает вид, что нас тут нет. Только вот он ни разу не отвернулся полностью. Держит нас в поле зрения на всякий случай.

— И не уходит, — тихо сказал я.

Олень простоял еще пару секунд, потом неторопливо, будто нехотя, тронулся вниз по склону. Наверное, увидел куст попривлекательнее, и через десяток шагов скрылся за орешником.

Я обнаружил, что всё это время не дышал.

— Близко он к людям подобрался, — хмыкнул Павел.

— Почему он не боится? — спросил я.

— А чего ему бояться? — Елена двинулась дальше по тропе. — Он четвёртого ранга, Макс. Нас тут трое, но мы для него трое зайцев. Опасность он бы почуял, а мы для него не опасность.

— Он второй раз на одной и той же дороге, — хмыкнул я.

— Он не на дороге, — поправила Елена, — а неподалёку от дуба, и от тебя…

Я даже сбился с шага.

— В смысле? А я тут причём?

— За десять лет, я его лишь два раза встречала, и то мельком. А тут за два дня и вблизи. И его тянет к этому месту, и к нам. Он бы на нас так не глядел.

— И почему так происходит? — спросил я, пытаясь осознать слова Елены.

Елена помолчала.

— Он чувствует, что здесь судьбоносное место, — сказала она наконец. — Думаю, именно поэтому его сюда и тянет.

— Я не понимаю, как это связано со мной? — сказал я, хотя уже стал понимать, что она имеет в виду. И это осознание мне не нравилось.

— Энергия жизни она часто стремится соединить нити судьбы воедино. Чтобы то, что должно произойти, произошло. Видимо, когда мы вчера попытались пробить твой барьер, и решили, что этот олень был бы идеальной жертвой, все линии и сошлись. Причём всё завертелось вокруг этого дуба. Есть такие места, где силы не просто много, а где всё сходится воедино: тропы, судьбы, случайности. Этакий узел. Звери это ощущает куда лучше нашего, у них на это чутьё, а у нас разум, и разум только мешает. Вот он и идёт на зов своей судьбы. Не может не идти. Даже если бы хотел.

— То есть, он знает, чем всё должно закончится? — спросил я.

— Не думаю. Этого никто не знает. Он просто идёт по пути, связанному с тобой, — ответила Елена и перешагнула через очередной корень. — Только он не понимает, что скорее всего здесь найдёт свою смерть.

Я остановился посреди тропы. И ведь всё понимал, но произнесённое вслух обернулось ударом поддых.

До этой секунды всё это было абстракцией. Разговор ни о чём, мол, «понадобится жертва», «сильное существо», «ядро высокого ранга». Слова, за которыми, пока не было ничего конкретного. А тут конкретный зверь, красивый и степенный, который должен умереть. Причём, это уже кем-то предрешено.

И самое ужасное, что он сам идёт сюда, будто на заклание. Его тянет к этой поляне будто зовом, которому он не может сопротивляться. И зов этот появился, когда сюда пришёл безранговый попаданец с таймером, висящим над головой гильотиной.

— Тебе плохо? — спросила Павел настороженно.

— Мне не по себе, — честно сказал я.

Он молчал минут пять, а потом заговорил деловым голосом, будто объяснял, как ставить ноги. Вот только он явно не понял, что было у меня на душе.

— Так. Слушай сюда, парень. Раз уж мы его второй раз видим, давай не глазеть, а работать.

— Над чем работать? — рассеянно спросил я, пребывая в своих мыслях.

— В том смысле, что если всё решено, то зверя надо изучать уже сейчас, а не когда совсем прижмёт. Не тяни до последнего дня. — Павел присел у прогалины, там, где стоял олень, и поманил меня. — Иди сюда, смотри. Научись узнавать его след. — он показал на отпечаток в мягкой земле. — Смотри какое копыто, видишь? Большое, шире ладони, такое легко узнать. А еще вот, гляди на край.

По внутренней стороне левого переднего копыта шла небольшая зазубрина, отчего отпечаток получался не гладким полумесяцем, а с уголком.

— Может, о камень бил, может, на капкан наступил. теперь его след для тебя уникален, ни с чьим не спутаешь. Запомнил?

— Запомнил, — со вздохом ответил я.

— А еще, смотри что он ест. — Павел встал и направился к кусту, с которого олень срывал листья. — Вот. Погрызено свежее. Это ивушка, он её любит значит, и вон тот куст тоже общипан, и вон тот. Ищи ивушку по краям низин, у ручьёв и проверяй следы. Ещё смотри на молодой осинник. Олени, как помнится, кору сдирают, зимой особенно, но и летом бывает.

Павел выпрямился и оглядел склон.

— Еще что важно, он ведь тут дважды показался причём днём и утром. Значит, ходит не в сумерках, как обычные олени. Это, кстати из-за, ранга: он никого не боится, а потому не прячется.

Я рассеянно покивал.

— Наблюдай за ним. Ходи сюда, смотри, читай следы, куда он ходил и когда. Это, между прочим, полезное умение само по себе, ты его потом на всякого зверя примеришь, когда охотиться начнёшь.

Почему-то, после этих слов, внутри всё перевернулось.

И ведь я повар. Я готовлю мясо. А сколько рыбы Анатолий уже притащил. Раньше я об этом не думал. А гляжу на этого оленя и внутри всё сжимается. Всё равно, что Нику в качестве жертвы использовать. Даже думать об этом не хочется.

— Я не хочу так, — не выдержал я. — Не надо мне такого. Почему обязательно он? Почему нельзя иначе?

— А как? — спокойно спросил Павел.

— Не знаю! Найти другого зверя, хищного! Броненосов же три было! Или вообще никого не губить. Елена, ты ведь говорила про бомбу. Вы не подумайте, я не неженка, мы ведь с вами против броненосов сражались. Но одно дело убить врага, чтобы жизнь спасти, а другое дело…

— А у тебя время то есть, чтобы быть разборчивым? У тебя сколько этого времени осталось? — Павел серьёзно поглядел на меня.

— Не много.

— Вот и весь ответ, — сказал он. — Мы не можем рисковать. Поэтому готовься. Скоро, мы устроим настоящую охоту и тебе придётся его убить, чтобы спасти свою жизнь.

— Еще и мне? — я сделал глубокий вдох, чтобы унять участившееся сердцебиение. В голове взметнулся кровавый туман, как в тот день, когда Леонид пришёл ко мне в комнату с ведром навоза.

— Тебе, — Павел не отвёл глаз. — В момент смерти самый мощный выброс, и устремится энергия к тому, кто жизнь отнял.

Елена лишь кивнула, подтверждая.

— Так что бить будешь ты, — непреклонно заявил Павел. — Зачем мы тебя тренируем, да мудростью делимся? Чтобы готов был. Но ты не переживай, мы поможем, придержим, если потребуется, отвлечём, но последний удар будет твой.

Я почувствовал, что у меня горит лицо.

— Я не хочу спасать свою жизнь такой ценой. Да что это за средневековое варварство, — воскликнул я и осёкся. А сам то я где? В том самом средневековье.

— Слушай, парень, — Павел остановился и развернулся ко мне. — Тут надо выбирать. Либо твоя жизнь, либо его. Третьего тут нет, и я тебе врать не стану, будто есть. И если бы я мог выбрать за тебя, то не сомневался бы.

И ведь Павел меня поддерживал, а я от чего-то не мог унять гнев. Хотя злиться то было не на кого, кроме, разве что себя, и холодной системы, которая толкала меня на такие поступки.

— А почему я должен жить? — выпалил я, не сразу поняв, что сказал.

— В смысле?

— Почему вы решили, что я важнее? — я и сам не заметил, как повысил голос. — Кто это решил?

Елена посмотрела на меня, но смолчала. И она, как раз, понимала мои терзания. Потому что в её взгляде я не обнаружил ни поддержки, ни осуждения. А будто принятие. Мол, будет так как случится. А как случится, значит, так и суждено.

— Считай, что я так решил, — заявил Павел. — И я тебе объясню почему. Это очень красивый и древний зверь. Но ты гораздо ценнее. Ты ведь слышал Елену. Может он рос для того, чтобы спасти тебя. Может это дерево знало, что ты однажды появишься здесь и готовилось. Тебя отметила энергия. Такого дара нет ни у кого нет. У тебя эта твоя... система. Причём такая, о какой я и не слышал. Ты не простой человек. За три недели ты сделал столько всего, сколько я и за жизнь не сделал бы. И ты должен выжить. Может, для такого человека, и нужна достойная жертва. И если выбирать, я выберу тебя и сам выслежу этого оленя, раз ты не хочешь.

Он впечатывал каждое слово, будто кирпичи. Так чтобы закрепить в моём сознании. Он решил. Причём, решил за меня. И плевать на справедливость и даже на моё мнение, всё будет так как он сказал.

А он страшный человек. Чувствую, у Елены отвертеться не получится. А у меня выбор всегда есть. Мне нужно всё это обдумать, но сейчас, пока во мне бушуют эмоции, я не готов давать хоть какой-то осмысленный ответ.

— Ты пойми, Макс, — голос Павла смягчился. — Если для твоего спасения придётся погубить даже такого красивого зверя, надо на это пойти. Ничего мы с этим не поделаем, Макс. Твоя потеря, гораздо страшнее.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, потом еще один. Не смог. Мне бы промолчать, но слова рвались наружу и вся моя сдержанность и жизненный опыт пасовали.

— Откуда ты знаешь?! — копируя его манеру, жёстко чеканя слова, спросил я.

Павел моргнул.

— Откуда ты знаешь, что моя потеря страшнее? — я шагнул к нему. — Он тут пятьдесят лет живёт! Он старше всей этой деревни! Он никого не ест, никому не мешает, он просто ходит по своему лесу и жуёт свою бредину! А может и хранит этот лес и деревню в придачу. Может, он тут, как этот дуб? Может, без него тут вообще всё по-другому будет? Может, он тоже не менее ценен, чем я! Откуда ты можешь это знать? В этих лесах достаточно дряни. Но почему, моя жизнь, должна быть спасена, ценой чего-то прекрасного, чего так мало в этом дремучем мире?

Наверное, мне надо было выпустить всё накопившееся. Я замолчал и стало немного легче.

Павел задумчиво посмотрел на меня.

Он открыл было рот, но не нашёл что сказать и отвёл взгляд в сторону, туда, где склон уходил вниз, к орешнику. Кажется, он меня понял. Во всяком случае, я надеюсь.

— Ну, может и другое решение найдём, — произнёс он наконец. — Но если нет, ты уж не обессудь Макс.

Я ничего не ответил.

— Пойдёмте уж, — сказала Елена. — Чего мы стоим-то, да воду в ступе толчём?

— Да, идём. — произнёс я.

— А я уже прогулялся, — хмыкнул Павел. — Пойду пройдусь, да к стройке готовиться надо.

Он развернулся и зашагал в обратную сторону.

Его никто не останавливал.

Елена молча продолжила путь, и я пошёл за ней.

— А ты как считаешь? Неужто тоже думаешь, что так правильно? — спросил я.

— Природа даёт возможности, значит верит в тебя и готова помогать . Но решить за тебя она не может. Если воспользуешься возможностью, безусловно будешь прав. Если не воспользуешься, тоже будешь прав. Главное, что возможность есть и ты её видишь. А как случится в итоге, даже природа гадать не возьмётся. Идём.

От автра:

На завтра всё же выходной, а то голова закипает.

Глава 5. Прикладное огородничество

Дуб стоял такой же, как в прошлый раз, только цветы уже облетели, и кольцо травы вокруг ствола заметно поднялось. Там, где раньше лежал прошлогодний валежник, теперь густо и сочно зеленела буйная поросль.

Елена по-хозяйски сбросила сумку на землю и подвернула рукава.

— Так, сегодня будем учиться растить, — деловито объявила она.

Ника тут же навострила уши.

— Что будем растить? — с интересом спросил я. Очень хотелось переключиться с мыслей об олене и нашей общей с ним судьбе.

— Ты вчера учился чувствовать энергию жизни, находить её и направлять. Сегодня будем учиться применять по назначению. Это проще, безопаснее, чем залечивать раны. Не нанесёшь вреда. Да и изменений в организм не внесёшь. Зато, можно многое понять о своей энергии, когда увидишь выросшие благодаря тебе листочки и стебельки. Тут ты и контролировать себя научишься, и правильные пропорции поймёшь.

— Интересно, — хмыкнул я, прикидывая, что может получиться. — Это выходит, растение будет напитываться моей энергией, и в зависимости от того, как я эту энергию буду подавать, такое растение и получится.

— Именно. — Она вынула из кармана горсть семян и выложила на ладонь. — Начнём с редьки. Она грубая, и всходит без особых трудностей, её трудно испортить. Но были умельцы, которые редьковое дерево умудрялись вырастить.

Она вручила мне маленькую красно-коричневую крупинку.

— И что с ним делать? — спросил я.

— В землю сажай, или не знаешь, как растения рождаются?

Я сел прямо на землю и ткнул семечко в землю, затем присыпал сверху и поглядел на девушку, ожидая новых указаний.

— Что ты на меня смотришь? Ищи источник, или всё позабыл.

Я огляделся и тут же приметил старую яблоню неподалёку. Дерево было достаточно мощным, с крепкими зелёными яблочками, которые уже начали наливаться розовинкой, но ещё далеки до созревания.

— Яблоню не трогай, — тут же сказала Елена, не глядя. — Она плодоносит, и яблоки вкусные выходят. А то урожай весь погубишь. Вон там, заросли крапивы. Её там много, да и не сделается с ней ничего, она к вечеру новая отрастёт.

Я проследил за взглядом девушки, и увидел буйно разросшиеся заросли жгучей травы. В следующий миг, положил ладонь на землю и, закрыв глаза, мысленно потянулся в указанную сторону.

Ника тут же присоединилась, помогая мне управлять энергией и держать её под контролем.

Энергия отозвалась охотно. А следом я коснулся кустов, и ощущения изменились. Энергия была такая же податливая, но изменилась окраска. Она вдруг стала, резкой, слегка колючей, но такой же лёгкой. Не стекловата, конечно, но что-то близкое. Я зачерпнул достаточное количество энергии, провёл через себя, стараясь не задерживать (как учила Елена), и выпустил в землю, туда, где лежало семечко.

Я ощутил, как земля под ладонью вспучилась.

Росток, буквально выстрелил вверх. Немного постоял, потому что я замешкался, от такого результата. Но я подал энергию снова, и росток тут же развернул два листа, потом ещё два, куда крупнее. Я поддал ещё, и ботва рванула вширь. А следом, под землёй стал раздуваться корень. Делал он это медленно и неохотно. Я чуть поднажал…

— Стоп! — Елена хлопнула меня по руке.

Но было поздно.

Раздался мокрый треск, и небольшой корешок сначала лопнул, а потом и вовсе развалился на куски. Наружу полезла белая пена сока, листья стали опадать и пожухли, а потом и вовсе упали на землю.

— Отлично. Теперь ты знаешь, как выглядит перебор, — усмехнулась Елена.

— И это отлично?

— Конечно. Ты бы всё равно её испортил, все портят. Хорошо, что это была редька, а не человеческая рука. Тут терпение нужно, а не сила. Где ты видел, чтобы корень сразу раздувался и становился редькой. Ему подождать надо, набраться соков и энергии, а уж потом разуваться.

— Понятно, покивал я, и утёр рукавом лоб. С удивлением обнаружил, что на рукаве остался обильный мокрый след.

— Передохнёшь? — спросила Елена. — А то вон, побледнел аж от натуги.

Я прислушался к себе. А ведь я провозился минут семь. Процесс был медитативный, но достаточно увлекательный. Я ведь, будто в ускоренной съёмке наблюдал, как из семечка всходит целое растение, а потом и плод.

— Нет, продолжаем.

— Хорошо, но будь экономнее, тут важна точность и аккуратность.

Она кивнула в сторону зарослей крапивы, которые вдруг поредели.

Я увидел, что добрая треть стеблей опала к земле, а листья пожелтели.

— У всего своя цена, — назидательно произнесла Елена. — Но редьку можно было и меньшими затратами вырастить.

Я кивнул, и взял второе семечко.

Елена внимательно наблюдала, но не вмешивалась.

Второе растение я недокормил: вылез хилый росток и остановился. Корень даже не занялся, а лист уже опал. Третье растение вышло кривым, потому что я вливал рывками. Четвёртое вроде взошло нормальное, но корень буквально взорвался под землёй, будто переспелый арбуз, хотя и был небольшой.

Зато пятая попытка удалась как надо, хотя после неё мне захотелось прилечь и полежать прямо на траве. Но я устоял и принялся оглядывать своё творение.

Листья поднялись ровными, ботва развернулась крепкая и тёмная, и когда я потянул за неё, из земли вышел белый, круглобокий корень с розоватым верхом. Причём редька вышла довольно крупной. Я даже глазам не поверил. Нет, я понимал, чем мы здесь занимаемся, но вот осознать, что редька выросла под моей ладонью за каких-то десять минут, было не просто. Это не укладывалось в голове.

Я держал его в руках гладкий корень и улыбался.

Дальше пошло веселее. Мы посадили травы для Елениных зелий. Начали с бодрянки. Управиться с травами оказалось сложнее, чем с редькой. Они тоньше устроены, и им надо передавать энергию медленнее и дольше, с учётом их структуры.

Уже на второй попытке у меня началась одышка и Елена приостановила.

— Помнишь главное правило? — Елена с прищуром поглядела на меня. — Никогда не бери из себя. Даже чуть-чуть. Даже когда «ну тут же совсем немножечко осталось, и не хочется бегать за источником». Именно на этом «совсем немного» все и попадаются.

Она кивнула в сторону того места, где до этого буйным цветом росла крапива.

Теперь там было чёрное пятно.

— Такое может случиться и с тобой. — произнесла Елена, удовлетворённая произведённым эффектом. Уверен, выражение лица у меня было то ещё. — подвявшие стебли взойдут и снова оживут. А теперь, на том пятачке, еще долго ничего не будет расти. Он умер. Природа восстановит, и он снова оживёт, но будет другим. Так е она относится и к тебе. На твоём месте появится кто-нибудь другой. Понял?

Я кивнул.

— Очень наглядно объяснила.

— А еще ты стал быстрее уставать, — заметила она. — Потому что берёшь из источника, где ничего живого не осталось. А раз там ничего не осталось, значит энергия будет браться оттуда, где ближе. Видишь, как окрестная трава завяла?

— Да вижу.

Елена качнула головой.

— Смотришь, но не видишь. Она лишь слегка увяла, а куст ты вон какой вырастил. Энергии было ближе браться из тебя. Если пытаешься выжать жизнь из мёртвого источника, будь готов к тому, что большая часть энергии будет взята из твоих резервов.

— Теперь понятно, почему я так устал. — покивал я. — Ну и почему, ты запретила от той яблони брать. Она бы так же почернела?

— Это вряд ли, этому дереву не один десяток лет. Тебя оно не переживёт, но и энергию свою так просто тебе не отдаст. Вот урожай бы погиб, это факт. Но не дерево.

В этот момент, перед глазами появилось уведомление.

Вы получили новый уровень навыка:

“Стихия жизни” – уровень 1.

Вы тоньше чувствуете источник энергии. Это позволит вам сохранить жизнь источника, и не брать энергию из нежелательных источников. Тренируйтесь, чтобы развить этот навык.

Елена с прищуром поглядела на меня.

— Что-то случилось?

— Система, — пояснил я, вчитываясь в уведомление. — Ну, энергия. Сказала, что я получил новый уровень энергии жизни.

— Это хорошо, значит результат есть.

— Мне повезло с учителем, — улыбнулся я, а про себя подумал, что зря игнорирую систему в последнее время. Обычно это заканчивается нежелательными сюрпризами.

— Ну что, готов? Давай попробуем еще на редьке. Но на этот раз плавнее, и чтобы меньше энергии потратилось.

— Хорошо, — вздохнул я, хотя растить редьку уже стало скучновато. С травами всё же было поинтереснее.

Но тут появилась Ника.

Она возникла из-под раскидистого куста смородины, где, судя по всему, лежала всё это время и наблюдала. Она деловито подошла ко мне, затем села и положила на землю семечко.

— Это что? — удивлённо поднял я брови.

Панда молча пододвинула его лапой поближе.

Я покосился на Елену, которая с неменьшим удивлением наблюдала за происходящим.

— Можно? — спросил я.

— Попробуй, — кивнула она сощурившись, видимо пытаясь определить, что это за растение.

Я принялся растить. Энергия давалась непросто и прежде, чем появился первый росток, по ощущениям прошло не меньше десяти минут.

Стебель был тонкий но жёсткий и рос нехотя. Зато уже через пять минут противостояния, на нём распустились узкие листья, а затем и мелкие фиолетовые цветочки с медовым запахом.

Ника издала звук, который я могу описать только как гастрономический стон, и как рыжее голодное торнадо набросилась на угощение.

Она обглодала плод моих стараний за считанные секунды. Съела цветы, потом листья, потом ободрала кору жёсткого ростка, и оставила голый прутик. А дальше, довольная панда села, облизнулась, с хитрым любопытством поглядела на меня и положила передо мной следующее семечко.

— Ника, у тебя совесть есть?

В ответ она уставилась на меня взглядом обманутого инвестора, которому отказываются платить заслуженные дивиденды.

— Ника, я же тебе не огородник. Я повар. А сейчас я учусь.

Панда посмотрела на меня с укором. Потом на семечко. Потом снова на меня, и по связи пришло нечто короткое, ёмкое, абсолютно наглое: «Вкусняшка, мало, расти давай».

Елена, наблюдавшая за представлением, спрятала улыбку.

— Ладно, — сказал я. — еще раз сделаю, но в последний.

Разумеется, это семечко было не последним.

Я вырастил ей ещё три куста, потом какую-то лозу, потом что-то с толстым сладким стеблем, который она сгрызла с весёлым хрустом. Каждый раз я говорил, что это последний, и каждый раз она приносила новое семечко.

Откуда она их брала, отдельная загадка. У неё, судя по всему, где-то был склад.

— Так, — не выдержала наконец Елена. — Хватит цирка. Мне вон редкоцвет нужен, а ты панду откармливаешь.

— Согласен, — я взял семечко, которое до этого вручила мне Елена, но не успел его посадить, как Ника молниеносно выхватила семечко у меня из пальцев, отшвырнула его в сторону и подсунула своё с самым невинным выражением мордочки.

«Вот это давай».

— Ника! — я даже задохнулся. — Мне редкоцвет надо!

Она посмотрела на меня с непосредственностью бронетранспортёра, затем очень медленно, пододвинула лапой своё семечко ещё ближе.

Я поднял отброшенное семечко редкоцвета, но Ника снова попыталась его выхватить. Я зажал его в кулаке, но панда тут же набросилась на мою руку и принялась разжимать мне пальцы, будто вскрывала раковину.

— Это грабёж средь бела дня! — простонал я

За спиной раздался странный звук. Я обернулся и увидел, что Елена трясётся от еле сдерживаемого смеха.

Я впервые её такой видел. Она и без того была очень красивой, а сейчас, её лицо стало на десять лет моложе. Если бы Павел не ушёл, то сейчас явно глядел бы на Елену влюблёнными глазами, растеряв всякую выдержку.

— Она... — Елена вытирала глаза, — выходит она у тебя за старшую!

— Она у меня за сборщика податей, — мрачно сказал я. — Только меры не знает. Отбирает весь урожай.

Кончилось тем, что я сдался и вырастил Нике её куст. И ещё один. И только потом, под её благосклонным и сытым присмотром, посадил, наконец, редкоцвет. И то, только потому, что ей захотелось разнообразия.

— Повезло тебе со зверем. Этак она тебя сама научит всему, — добродушно улыбнулась Елена. А теперь давай закрепим урок.

Глава 6. Всё имеет свою цену

К третьему часу у меня начало получаться как надо. И растение растил, и энергию из правильных мест брал, причём столько, сколько нужно.

Елена то и дело довольно кивала. Видимо, была довольна учеником.

Мы сидели на корточках у края поляны, где разросся целый огород из ценных трав. И ведь всё я вырастил. И самое удивительное, растить редьку было в десятки раз легче, чем бодрянку, редкоцвет или Никины вкусняшки, которые зачастую состояли из крошечного стебелька.

Я оценил плоды своих трудов. Бодрянку, которую Елена подсовывала мне пучками рассады. Какой-то мелкий стелющийся вьюнок, с незапоминающимся названием, отдельная грядка Никиных радостей, как я стал про себя называть её огородик.

— Хорошо, Макс, — сдержано похвалила Елена, — У тебя определённо есть потенциал.

Я поглядел на неё. На похвалы она оказалась очень скупа, и дождаться даже такого одобрения, целое событие.

— Это твоя вторая стихия, вторые всегда даются легче — продолжала она, разглядывая ровный рядок всходов. — И, судя по всему, у тебя есть талант к энергии жизни. Но талант талантом, а вот то что руки у тебя стали ложиться правильно, вот это похвально.

— Спасибо, — искренне улыбнулся я.

— Не расслабляйся. — Она выпрямилась, потёрла поясницу и оглядела поляну. — Так, на сегодня достаточно. Хватит поляну истощать. Ты и сам уже весь бледный. Давно пора было заканчивать, но я и сама увлеклась.

Ника недовольно пискнула.

Панда сидела в двух шагах, окружённая огрызками своих кустов, и по её виду было ясно, что заканчивать она категорически не согласна.

«Как это, заканчивать? Я ещё не наелась!»

А семян у неё и правда был вагон и маленькая тележка. Только вот где она их брала, я до сих пор не понял.

Панда посмотрела на меня своими огромными масляными глазками и не верила что я поступлю с ней так жестоко.

Признаться, мне и самому не хотелось останавливаться.

Усталость ощущалась так, будто я разгрузил вагон муки. Ноги затекли, в затылке начинало ныть. Но азарт от того как легко выходило толкал вперёд. Мне казалось, что сил стало не меньше, а больше. Что энергия сама просится ко мне, ведь её не приходилось тянуть. Достаточно было лишь чуть повернуться в её сторону.

А ещё я заметил, что Ника больше не отдавала мне энергию.

Всё утро она подпитывала меня по связи привычным ручейком, а сейчас этого ручейка не было. Я далеко не сразу понял, что энергия, которая бурлила во мне, поступает не от неё. И это произошло не потому что она устала, а потому, что мне перестало быть нужно. Я брал сам. Из земли, из травы, из разросшегося по контуру кстарника, из этого зелёного кольца вокруг дуба, ну и из самого дуба.

— Можно я попробую ещё раз? — спросил я. — Только чисто с энергией дуба.

Елена посмотрела на меня внимательно.

— Хочешь попытаться снова пробить барьер?

— Пробить вряд ли, — честно сказал я. — Ты права, тут одного упорства мало. Но я хочу его ещё раз ощутить. Хочу запомнить, какой он, чтобы понимать, чему предстоит противостоять.

— Ну что ж, попробуй, — после непродолжительного раздумья согласилась она. — Вот, возьми.

Она порылась в кармане и положила мне в ладонь тёмно-коричневый гладкий жёлудь с отломанной шляпкой.

— Вдруг удастся прорастить дубок, — пояснила она. — Занятие безобидное, а энергия уйдёт в дело, а не в тебя. Только будь осторожен с этой энергией. Она имеет свой непростой характер. Одно дело трава, другое дело… — она кивнула в сторону могучего великана.

Я взял жёлудь и повернулся к дереву. Затем закопал жёлудь в землю и…

В этот момент взметнулся сильный ветер, он поднялся будто из центра поляны.

Трава разом припала к земле ровными волнами. Листва на дубе зашлась таким шелестом, будто старый телевизор потерял сигнал. Сверху посыпались сухие веточки, прошлогодние листья и чешуйки коры.

Елена удивлённо вскинула голову, глядя на могучее дерево.

Моё внимание привлекло кое-что другое. Я увидел птицу.

Её несло поднявшимся ветром, будто лист, попавший в поток. Птицу крутило, бросало из стороны в сторону, швыряло вверх и вниз, и она ничего не могла с этим сделать.

Очень странное поведение для птицы. Ведь обычно, они даже с сильным ветром знают как управляться. В следующий миг разглядел, что у неё подвёрнуто крыло.

Птица пронеслась над кроной, свалилась вбок, попыталась выправиться, но тут же врезалась в плотную стену ветра, который отшвырнул её обратно и закрутил. Птичка пошла вниз штопором, и порыв воздуха направил её прямо на меня.

Я в последний миг выставил ладони, птичка упала прямо в них, и притихла. Я подивился, какая она маленькая, лёгкая, но при этом тельце было горячим. Я почувствовал, как под перьями бьётся сердце, будто там работал крохотный молоточек.

Не сразу понял, что стоило ей приземлиться на мои ладони, как в ту же секунду ветер стих.

Трава тут же поднялась, взметнувшиеся листья осели. Стало так тихо, что я услышал, как жужжит шмель у яблони.

Только дуб и продолжал шелестеть. Ветра уже не было, а листва наверху всё трепетала ровным глубоким шумом, словно дерево говорило со мной ровным успокаивающим тоном.

Я осторожно раскрыл ладони.

Птица была изранена. Правое крыло вывернуто под неправильным углом у самого плеча. На спине три полосы, вспоровшие перо, и в них запеклась кровь. Ещё одна рана на боку, поменьше и глубже, с рваными краями.

Следы когтей и зубов. Кто-то её настиг, но не удержал. Может, ястреб или куница.

— Живая? — тихо спросила Елена, наклоняясь.

— Живая, пока, — сосредоточенно ответил я, оценивая повреждения.

Птичка, тем временем, будто смирилась со своей судьбой и смирно легла на бок, перестав трепыхаться. Только крошечный бочок и вздымался. Её чёрный глаз то и дело открывался, но почти тут же захлопывался, стоило ей увидеть моё, огромное по её меркам, лицо.

Знахарка задумчиво поглядела на дуб. Потом на меня.

— Справишься? — спросила она.

— С чем? — не понял я.

— Я показывала тебе, как лечить. — Елена не сводила глаз с кроны. — Думаю, эту птичку сюда не зря принесло.

Я тоже взглянул на дуб, и шелест листвы тут же сменился одобрительным гулом. Неужто он и правда пытается общаться? Хотя в этом месте возможно что угодно.

Я сглотнул.

— А ты поможешь?

Она ещё раз задумчиво посмотрела на дерево.

— Думаю, это твоё испытание, — сказала она наконец. — Справишься, получишь благословение.

— А если нет?

— Значит, не получишь, — пожала она плечами.

Я поспешно сел прямо на землю, скрестив ноги, и положил птицу на колени.

Первым делом надо было найти источник.

Я потянулся вниз, в почву под собой. Земля отозвалась сразу. В ней было полно жизни, даже несмотря на то, сколько я из неё уже взял. Внутри было полно корней, червей, тонких белых нитей грибницы. Я тут же ощутил ровное, спокойное тепло. Энергии было много, бери не хочу. Но главное, знать меру, чтобы никому не навредить.

А что бы залечить все раны птички, взять придётся много.

Я потянулся дальше, вширь и тут же остановил себя.

Прямо на пути стояла старая яблоня, которую Елена просила поберечь. Мелкие, твёрдые яблочки висели гроздьями. Я их видел не глазами, а ощущал энергетически. Будто ощупывал. Брать энергию из яблогни не стал, лишь коснулся. Хотя, яблоня дала бы много энергии, столько, что хватило бы на десять птиц. Правда урожай бы умер.

Тогда я осторожно, украдкой, потянулся прямо к дубу.

Сегодня я не решался этого делать. Та энергия слишком мощная и кипучая. Всё равно что идти к бурному водопаду, в надежде напиться. А вдеь это ни чему, если есть спокойный ручей, с кристально чистой водой.

И стоило лишь обозначить намерение, и меня едва не снесло энергией.

Энергии было чудовищно много.

Меня тут же пронзило насквозь. И как её контролировать и фильтровать? Тут на ногах бы устоять.

Сложно описать все манипуляции которые я производил, особенно если учитывать, что внешне ничего не изменилось. Я по-прежнему сидел в центре поляны. Только веки и подрагивали.

Я пытался обуздать этот поток, направить куда нужно, прижать, чтобы не рвалась таким мощным потоком, удержать чтобы не пыталась вырваться и снести всё на своём пути.

Сразу в птичку я не направил и капли, всё распределял по поляне, чтобы настроить верный поток.

Я ощущал как корни трав и деревьев принялись стремительно разрастаться подомной, как засуетились черви и насекомые. Кто-то стал стремительно расти, а кого-то просто разорвало от распирающей энергии.

Но, кажется, я наконец справился.

Энергия будто смирилась, стала податливой и отзывчивой. И лишь убедившись что полностью контролирую поток, направил тонкий ручеёк в сторону крошечной птички, попуская по капле.

Я был абсолютно уверен, что если запущу в неё слишком много, то она попросту не выживет.

А дальше произошло то, чего я и вовсе не ожидал.

Энергия вошла в тело птички, а следом потянула и моё сознание.

Я будто через рентгеновский аппарат увидел пичугу изнутри. Ощутил нутром все её повреждения, а главное понял, как направить энергию, чтобы залечить их.

Внутренним зрением нащупал перелом у плечика, свёл кость, помогая физически пальцами. Птичке стало больно, но она не стала вырываться, а терпеливо ждала, будто понимая что я делаю и что так надо. Хотя, откуда я знаю что она там понимает?

Я вдруг почувствовал, как моего бока коснулось нечто пушистое, а затем ощутил одобрительную волну энергии от Ники. Она не вмешивалась, и не пыталась направить в меня поток. Но дала понять, что она рядом, она одобряет мои действия, и в любой момент готова помочь, если это потребуется.

А следом я почувствовал то, на что не смел и надеяться. Получилось! Косточки сами собой потянулись друг у другу, а затем стали срастаться. Потребовалось совсем чуть-чуть. Да, нужно много энергии, чтобы перелом сросся полностью и косточка окрепла, но главное произошло. Следом, полосы на спине стали медленно покрываться защитной корочкой. Края раны стали пульсировать и робко тянуться друг к другу.

На одной из ран заметил воспаление, а с ним-то что делать?

Энергию распределял аккуратно. Брал ровно столько, сколько было нужно. Себе, как учила Елена, не оставлял ничего. Каждый раз, когда под грудиной начинало разливаться то самое приятное тепло, я разжимал внутреннюю хватку и гнал это тепло подальше.

Дуб давал энергии щедро, без счёта, и приходилось предпринимать усилия, чтобы энергии не вошло слишком много. Но обилие успокаивало и приучало к ощущению, что всё будет хорошо, и я добьюсь нужного результата.

Я даже почувствовал некий ритм. Опирался на своё сердцебиение. Хотел сначала использовать сердечный ритм птички, но её сердечко слишком быстро билось.

Рана на боку оказалась совсем скверная. По ней я пошёл по медленно, слой за слоем. И всё было хорошо, да работы непочатый край, но я знал что делать и делал...

И вдруг всё изменилось. Поток энергии мигом иссяк, будто кто-то закрутил кран.

Энергия дуба никуда не делась, она была рядом, я её чувствовал, огромную и спокойную, но она просто перестала ко мне идти.

Я потянул сильнее, как делала это с энергией ветра, но ничего. Я на секунду завис, не понимая как действовать.

Дожать? Взять силой? Я мог попробовать потянуть по-настоящему, вцепиться и тянуть своё. Но вряд ли вышло бы.

Могущественное, старое дерево, которое притащило ко мне эту птицу своими путями, вряд ли спокойно отнеслась бы к такому неподобающему обращению. Да и кто знает, какой у него нрав.

Раз перестало давать, значит так надо. Вряд ли оно предлагает поиграть и попытаться забрать энергию насильно.

Тогда я снова изменил вектор и потянулся к почве под собой. И стоило лишь поманить, как весёлый ручеёк легко и охотно устремился ко мне.

Но рана на боку всё не закрывалась, и будто сопротивлялась. Может туда попало что-то? Инфекция, или яд…

Что если пойти с другой стороны, не вглубь, а наоборот извне. ЧТобы ткани сходились, а то что не должно там находиться, выходило наружу.

Вот оно… Она отравлена. Я пытался затянуть отравленную рану. Вот же глупец! Но теперь всё пойдёт иначе.

— Макс, подожди, — раздалось откуда-то издалека. Кто это меня зовёт? Может Елена?

— Остановись, Макс!

А это и правда Елена, только слышно её плохо, будто через толщу воды.

А я не мог остановиться. Ведь эту птичку не просто так принесло. Она бы не выжила. Еще чуть чуть, и яд бы убил её.

А я уже наполовину прошёл эту рану. Яд почти вышел. Края стали сходиться изнутри, выталкивая скверну. Сосуды тоже взяты под контроль, и срастаются как косточка совсем недавно… или пару веков назад…

Осталось чуть-чуть. Прогнать яд окончательно. Тогда срастить кожу будет совсем легко. Да птичка и сама не чужда энергии жизни. Она вдруг стала направлять меня, совсем как Елена вчера.

Только сама она бы не справилась, а вдвоём вон как шустро мы справляемся. Да и яд непростой, уходить из раны он не желал. Тут разбирайся не разбирайся, а без помощи справиться не просто.

Елена продолжала звать меня, но она не понимает, стоит оборвать поток сейчас, и всё будет напрасно. Яд снова проникнет под кожу, впитается в плоть, и выгнать второй раз его будет не так просто. Да и выдержит ли птичка такое испытаение повторно? Она ведь истечёт кровью в моих же ладонях, а все усилия, что я в неё влил, уйду впустую.

— Макс, что-то не так! — Елена кричит. Наверное что-то важное, но судя по тому как до меня доносится её крик, ей нужно время чтобы добежать. А мне как раз столько и надо чтобы закончить.

Ещё чуть-чуть. И…

— Макс!

Елена вцепилась мне в плечо.

Пальцы у неё были железные, я чуть не вскрикнул от боли, но, главное, дело уже было сделано.

Я открыл глаза ровно в тот момент, когда с моих ладоней вспорхнула избавленная от яда птица.

Она поднялась легко и ровно, будто и не было никаких ран и переломов. Сделала круг над моей головой. Я почувствовал дуновение воздуха на лице от её крыльев. А потом она ушла к вершине дуба, а оттуда в небо.

Я следил за её полётом, но через секунду её уже не было видно.

Я хотел улыбнуться но даже это показалось мне чрезмерным усилием. Мне даже дышать было тяжело. Грудь вздымалась с усилием и посторонними звуками. Перед глазами плавали тёмные пятна.

Я едва не завалился, благо меня поддержали чьи-то сильные руки.

Голову было трудно удержать, и она завалилась на плечо, а следом я увидел пространство вокруг.

Поляна была мертва.

Меня окружало тёмно-коричневое, почти чёрное месиво. Это была даже не сухость, и не гниение, и тлен.

Мёртвый круг был широкий. Шагов двадцать, а то и больше.

И он захватил яблоню…

Я с усилием поднял голову и увидел, кривые голые ветви, покрытые глубокими трещинами. Хлопья коры опадали вниз чёрными хлопьями. Вся поросль мелких яблок чернела на ветках, и по большей части уже лежала внизу.

СИлы понемногу восстанавливались и я смог подняться на четвереньки. Потом, пошатываясь, кое-как встал.

— Похоже, я убил эту землю, — сказал я и не узнал свой голос. Он стал чужой и скрипучий.

Елена стояла рядом и со скорбью смотрела вокруг.

— Это не энергия... это грабёж какой-то. Ещё пара таких опытов, и тут будет пустыня.

Елена, не глядя на меня, обошла край мёртвого круга, присела, растёрла в пальцах чёрный стебель и тут же вытерла руку о подол, будто обожглась.

— Вот и нет поляны, — пробормотала она.

— Я же брал понемногу! — выдохнул я. — Со всей земли по чуть-чуть! Я специально широко брал, чтобы не выжать одно место!

— Ты так думал. — Елена отряхнула ладонь. — А на деле ты рванул со всей поляны разом.

— Дерево сначала давало, — сказал я упрямо, — а потом перестало. Вот я и взял из земли. А у него не стал отнимать.

— Правильно, что не стал ломиться, — она кивнула. — Видимо дерево преподало тебе урок. Ничего не бывает бесплатно. И вот она, цена. Для дуба, это было бы как комариный укус, а для всего остального – жизнь.

Она обвела рукой чёрный круг.

— Потому и нужно контролировать каждую каплю энергии. Сколько берёшь и откуда.

Елена говорила безусловно нечто ценное и важное, но я с трудом воспринимал информацию. Я стоял посреди локальной катастрофы и пытался справитсья с осознанием, что это устроил я.

— Ну… Я ведь птичку-то спас…

— Ну да, — Елена посмотрела на меня. — Не знаю, что это была за птица. Раны на ней были такие, что она не то что у тебя в руках должна была умереть. Она даже долететь до сюда не смогла бы. И… Я не правильно поняла, чему тебя хотели научить. Признаться, я думала, что ты не справишься и получишь хороший урок.

— Получил? — выдохнул я.

— Получил, — сказала она. — Если бы поляна не умерла, сейчас так же выглядел бы ты.

Слова легли тяжёлым камнем.

И вдеь она была права, теперь я это понимал совершенно ясно. В тот момент, когда дуб закрылся, а я не мог оборвать поток… Если бы вокруг не оказалось столько жизни, я бы взял из себя.

И тогда, таким вот буро-чёрненьким был бы сейчас я, а не круг на поляне.

— Она восстановится? — осторожно спросил я.

— Восстановится, — Елена кивнула. — Природа, она и не такое может. К осени отойдёт, если дожди будут обильны, а весной снова цвести станет. — Она помолчала и посмотрела на яблоню. — А яблоки жалко. У неё плод мелкий, но духовитый, лучше всех в округе.

Она повернулась ко мне.

— А теперь запомни этот круг, Макс. Оглядись и запомни. Вот эту чёрную мёртвую поляну, этот мёртвый запах, и ту яблоню. Крепко запомни и никогда не забывай.

— Запомнил.

— Не перебивай, — отрывисто бросила Елена. — За всё нужно платить. Всегда, за каждый раз. И ты должен отдавать себе отчёт, что это за цена и кто её платит. Иначе однажды так же потеряешь контроль, и некому будет за тебя умереть. Природа восстановит всё. Она своенравна и самоуверенна. Умерла поляна, через год из перегноя будет не хуже. Умер человек, не беда, скоро родится новый не хуже. Каждый день новые рождаются. Но это будешь уже не ты. Понял?

Я оглядывался и честно запоминал. Да и сложно такое выкинуть из памяти.

Всё имеет свою цену.

Глава 7. Возвращение

В деревню возвращались по большей части молча.

Елена первые метры поддерживала меня за плечо, чтобы я не свалился, но вскоре в этом отпала надобность.

— Всё же взял из себя, — назидательно заметила она. — Иначе не было бы такой слабости.

— Наверное, — задумчиво кивнул я.

Барьер я так и не пощупал, хотя очень хотел. После случившегося просить об этом было уже неуместно. Да я и сам сейчас ни на что не годился. Сегодня эксперименты с энергией лучше отложить. Было не так тяжело, как после сражения с крысоволком, когда я влил энергию воздуха и едва не умер, но недалеко от того состояния. Да и, казалось, последствия после этого урока будут куда тяжелее, хоть и не такие явные. Но, как говорит Елена, всё восстановится.

У меня в кармане лежал тёплый и гладкий жёлудь. Что удивительно, вся поляна вымерла, а он оказался не тронут, вот я и прихватил его с собой.

Елена посоветовала прорастить его неподалёку от дома Николая. На удачу.

Ника плелась за мной неверной походкой объевшегося бегемота. Вкусняшек больше не выпрашивала. Она вообще всю обратную дорогу была тихая и задумчивая, и время от времени оглядывалась назад, на лес.

— И вот ещё что, — сказала Елена на половине пути. — Ты сейчас увлечёшься жизнью, я вижу. Новое, оно всегда интереснее. Да и всё, что легче даётся всегда манит. Так вот воздух тоже практикуй. Не бросай.

— Да я и не собирался...

— Забудешь и бросишь, — уверенно сказала она. — Все бросают. А потом однажды окажется, что вокруг мертвечина, энергию брать неоткуда, и лечить ты не можешь. И останется у тебя только то, что ты забросил.

— Спасибо за совет, — ответил я, снова погружаясь в свои мысли.

А у меня, как ни странно, из головы не шёл олень.

Даже все последние события не смогли избавить меня от мыслей об этом звере.

Величественное и гордое животное. Одно воспоминание о нём вызывало у меня трепет. И это, между прочим, не фигура речи: я, взрослый мужик из двадцать первого века, испытывал натуральный трепет перед оленем.

Сил не было, но от формулировки вопроса едва не расхохотался.

Хотя было немало иных вопросов. Ведь этот дуб, нечто очень удивительное. Слова Елены, да и всё произошедшее говорило о том, что этот дуб чуть ли не разумен.

Я даже не сомневаюсь, что именно он послал ко мне ту птичку.

А еще Елена говорит, что именно он подвесил между мной и оленем ту самую судьбоносную связь.

А урок, который он мне преподнёс. Елена вон тоже молча идёт, даже не глядит в мою сторону. Я только и услышал мельком её размышления вслух, что она никогда не видела такого проявления силы.

Вымотался я так, что даже думать было лениво. Просто мысли были будоражащие и вызывали целый водопад эмоций. Наверное, это и давало мне силы.

Я упрямо шагал по тропе и думал об этом олене.

Ну не может быть, чтобы не было другого пути. Я уверен, что есть сотня способов пробить этот пресловутый барьер, не убивая зверя, просто мы пока о них не знаем. Просто надо думать, искать, спрашивать, копать в книгах. У меня ведь целая библиотека от Антония и Варвары.

Времени мало, да. Но пока оно есть, я буду искать.

Сдаваться я не собирался.

Но если рассуждать по справедливости, я гнал от себя мысли о том уроке, что преподал мне дуб, убив целую поляну.

Жизнь птички равна вымершему участку леса и погибшему приплоду яблони. И еще много чему. Даже думать боюсь, сколько всего я погубил сегодня.

И если за спасение птички, можно убить столько растений разом, то и за мою жизнь, можно пожертвовать величественным оленем. Так выходит? Это я должен был уяснить? Ну так вот. Я с этим не согласен.

Стоило зайти в деревню, как мы стали свидетелями прекрасной сцены.

У глафириного двора происходил воспитательный процесс провинившегося.

Сыч стоял у крыльца, босой, с сапогами в руках, и вид у него был как у нашкодившего мальчишки. И это при том, что мужику было под полста, из которых он тридцать лет с мечом служил барону.

— ...по чистому, только чистыми ногами! — гремела Глафира, уперев руки в боки. — Я полы утром скребла на коленях! А он сапожищами! Идёт, видите ли, как есть. Ещё и с огорода, в глине по щиколотку!

— Так я ж на минуточку, Глашечка. — оправдывался Сыч. — Я за ковшом только и сразу назад.

На шум уже стали выглядывать соседи. Из таверны выбежали Николай и Анатолий, и сейчас держались на безопасном расстоянии, чтобы не попасть под разнос за компанию.

— За ковшом он! Ты на чуть-чуть, а мне пол заново отмывай. Запомни мне! Раз и навсегда! Разувайся у порога! А если босиком ходил, то и ноги вымой! Второй день говорю! Тебе что, по два раза повторять надобно? — Она выхватила у него сапоги, посмотрела на них и ужаснулась: — Мать честная! А это что за срам?! Ты в них сколько ходишь?

— Дык... — Сыч призадумался. — С прошлой недели.

— И с тех пор ни разу не мазал?! Грязища-то какая.

— А зачем их мазать часто, Глашечка? И так ведь хорошо. Я ведь один раз промазал как надо.

Глафира издала звук достойный рассерженной кобры. У меня самого поджались пальцы на ногах.

— Затем, что кожа сохнет и трескается. И некрасиво потом, охламон! Сегодня же салом натри! И портянки перемотай по-человечески, ты их наматываешь как попало, а ровненько надо, чтоб не единой складочки! И баню я истоплю сегодня, слышишь? И не отвертишься!

— Так я ж мылся! — несмотря на всю ситуацию, у меня было стойкое ощущение, что Сыч сейчас получает какое-то своё, искреннее удовольствие.

— Когда?!

— Ну... — Сыч поскрёб бороду. — Недавно же, Глашечка.

— Ясно! — Глафира махнула рукой. — Всё с тобой ясно!

Мы подошли ближе, и Сыч посмотрел на нас немного виноватым, но добрым взглядом. Даже мне подмигнул.

— О! Макс! — помахал он. — Хоть ты ей скажи!

— Что сказать? — осторожно уточнил я.

— Ну вот скажи ей: разве ж мужику нужно каждую неделю мыться? Мы с тобой люди понимающие. Я, между прочим, в обозах по три месяца хаживал и ничего, живой!

— В обозах ты и ел из общего котла руками, — ворчливо парировала Глафира, — а тут тебе не обоз.

— Сыч, — негромко произнёс я, чтобы слышал только он, — тебя если силой удерживают, ты мигни.

Сыч лишь улыбнулся и осторожно помахал рукой, мол всё в порядке.

Пожав плечами, я перевёл взгляд на Глафиру. Она тоже выжидающе уставилась на меня, явно ожидая вердикта.

Кажется, я оказался в положении дипломата между молотом и наковальней.

— Вообще-то, — сказал я, прочистив горло, — мыться полезно. Это правда. Чистая кожа меньше преет, а мозоли и опрелости, всё от грязи. Так что баня раз в неделю, это не блажь.

— Слыхал?! — торжествующе воскликнула Глафира.

— Но и частить не стоит, — продолжил я, сглотнув, за что удостоился прищуренного взгляда со стороны женщины.

— Ишь ты какой! Такой мелкий, а уже мужская эта… как её, которая солёная и задаром…

— Солидарность? — предположил я.

— Ага… Она самая, соледарность, — с горечью покачала головой она. — Нельзя мужикам доверять, всё друг друга поддержать спешат.

— Так, а… сапоги салом-то мазать надо, — поспешил добавить я. — Иначе растрескаются, и воды нахватают. Да и подошва отвалиться может. Ты в них ещё год проходишь, если мазать, а так только до осени.

— Слыхал?! — удовлетворённая ответом Глафира повернулась к Сычу.

— Глашенька, да я же и не спорю.

Елена, всё это время стоявшая чуть позади, сдержанно поздоровалась:

— Доброго дня, Глафира.

Наступила короткая пауза.

Глафира была из тех, кто громче всех полоскал знахарку у колодца.

— И тебе не злого, — сказала она, чуть смутившись. И тут же, чтобы замять: — А ты вот скажи, сделай милость. Он говорит, что от бани хворь пристаёт. Правда это?

— Правда, если после бани на сквозняк выйти, — сказала Елена. — А если по-людски, так только польза.

— Во-от! — Глафира ткнула пальцем в Сыча. Затем повернулась к Николаю и Анатолию: — А вы чего молчите, будто воды в рот набрали.

— А мы что, мы да… — убедительно ответил Анатолий.

Николай не менее убедительно кивнул. Причём оба очень старательно сдерживали улыбки и гомерический хохот. Держались они стоически, и только по морщинкам в уголках глаз, да по многозначительным переглядкам можно было понять их истинное отношение к происходящему.

— Вот и правильно! — заявила Глафира и потопала в дом, оставив за собой толпу поверженных мужчин, и немного растерянную целительницу.

— Сыч, — прочистив горло, с максимальной тактичностью произнёс Анатолий, — а ты не поспешил ли с помолвкой? Она же тебя так скалкой насмерть забьёт за невымытую тарелку.

Сыч расплылся в довольной улыбке:

— Ничего-то вы не понимаете. Да я в общем-то годами о таком мечтал. Смотрел, как жёны других распекают, и, чего греха таить, завидовал. И они ведь, дурни, огрызались, краснели, а счастья своего не понимали. А я ведь годами возвращался в пустую хибару. А обо мне и позаботиться то некому было. Некому было пожурить за грязный пол да не начищенные сапоги. И ведь сам знаю как надо, да только не хотелось. Не было ради чего стараться. А вот теперь и меня Глашечка журит.

— Смотри, как бы она тебя коромыслом не зашибла, — Как бы между прочим, в своей манере произнёс Николай.

— Ой да брось, ее удары, как комарик укусил, — еще шире улыбнулся Сыч, демонстрируя щербатую улыбку. — После службы в гвардии, меня таким не испугаешь.

Недоумённых взглядов он не замечал, да в общем-то и не хотел. У Сыча была своя правда, недоступная окружающим.

— А ты, Николай, тоже подумал бы о невесте. А то, сколько тебя знаю, всё один да один.

Николай удивлённо поглядел на Сыча, затем вслед Глафире.

— Да… Я как-то уже и один попривык. Мне в общем-то и одному в доме не одиноко. Да и Макс вот поселился у меня. Анатолий пока живёт. И раненых нет-нет да приводят. Не грущу, в общем-то. Забот хватает.

— Эх… Ничего-то ты не понимаешь, — мечтательно махнул рукой Сыч. — А я вот истосковался по заботе.

Мы еще поперебрасывались весёлыми колкими советами, а потом всей дружной компанией направились к таверне.

Лишь Елена, по своему обыкновению, вежливо попрощалась и двинулась в сторону своего дома. Лишь похвалила меня напоследок. Правда сдержанно и лаконично. Да и нужно было хорошо знать Елену, чтобы распознать похвалу в её словах.

А у таверны стояла снаряжённая телега.

Гнедая кобыла била копытом, телега набита мешками и покрыта рогожкой. На передке сидел Хорь и наматывал вожжи на кулак. Спиной к нему, в телеге, устроился хмурый Виктор.

— Макс! — Хорь помахал рукой. — Только тебя и ждём! Не хотел я уезжать не распрощавшись.

Я прибавил шагу.

Да и провожать вышли все. Из таверны появился Павел, он похоже вернулся и решил заняться делом. Вместе с ним и Сидор с угольком за ухом. И Илья, пришёл распрощаться с Хорем. Все стояли полукругом и болтали обо всём на свете.

Я услышал удивительную историю про то, как Джозеф удирал из деревни. У Сидора эта недавнее событие обросло такими подробностями, что там уже фигурировал и упавший с барона сапог, что он потерял впопыхах, и грозящая ему метлой Марфа. И даже Глафира отметилась в этой истории, будто она гнала барона, замахиваясь на него сковородой. В последнее вполне можно было поверить.

Обсудили и судилище: Илья божился, что у советника глаза светились кроваво-красным светом. Николай заступался и говорил, что не светились, а просто свеча так стояла.

Про гусей Марисы была отдельная история. Белопёрые террористы, оказывается, теперь не пускают на её двор никого чужого и в первый же день погнали до самой околицы двух заезжих. И даже на старосту стали шипеть.

Про блины говорили с чувством утраты.

— Как я теперь без них буду? Хоть домой не возвращайся.

— Хорь, — сказал я, — ты хоть блинов в дорогу взял?

— Я ему выдал, — с достоинством сообщил Николай. — Собрал узел. И рыбы копчёной положил.

Из телеги раздалось пыхтение недовольного Виктора, но на них никто не обратил внимания.

— Мне мало, — заявил Хорь.

— Тебе всегда мало.

— Так я ж работал.

— Ага! Работал он! — возмутился Илья. — Он у меня в кузне сидел и командовал! «Ремень подлиннее, ремень покороче»!

— А кто пластины подгонял по три раза, потому что кривые?

— Ой заливаешь! Да у меня с первого раза всё получается идеально! У меня руки поровнее твоих.

— И в саже перемазаны по локоть, — усмехнулся Хорь.

Мужики загоготали.

Виктор в телеге не смеялся. Он сидел молча, глядя перед собой, и на каждую шутку только хмыкал. Общего веселья он не разделял.

— Виктора береги, — сказал Хорю Николай.

— Поберегу, — пообещал Хорь, разбирая вожжи.

Я подошёл к телеге, хоть пару слов сказать Виктору. Несмотря ни на что, мы не чужие люди.

— Ты к Дарье-то заходи, — сказал вдруг Виктор. — Если что, подскажи. Она баба толковая, только опыта нет.

— Подскажу, — пообещал я.

— Она про окна ещё спрашивать будет, у неё вторая половина зала тёмная.

— Зайду.

— И скажи ей... — он подумал. — Скажи, чтобы бочку в подпол не ставила. Я ей говорил, а она не поверила. Ты скажи, может, тебя послушает.

— Скажу.

Виктор помолчал, затем кивнул.

— Ну, бывай, — только и сказал он.

— Хорошо тебе доехать, — кивнул я. — Выздоравливай.

На этом наше с ним прощание и закончилось.

Сыч долго обнимался с Хорем, хлопал по спине и обещал приехать зимой, «как только сани встанут».

Появившаяся будто из ниоткуда Глафира стояла за спиной Сыча, уперев руки в боки, и запоминала каждое слово. Я даже не сомневался, что всё будет обязательно использовано против Сыча. И вроде она не торопила и никого не гнала, но так выразительно поглядывала на Сыча, что всем и так всё было понятно.

— Ты, Сыч, гляди у меня, — сказал Хорь. — Женишься, хоть весточку пришли. Я обязательно приеду. Я тебя тридцать лет знаю и такое пропустить не могу.

— Пришлю, — пообещал Сыч и покраснел.

С Виктором Сыч прощался молча и сурово. Но под конец они таки обнялись.

— На свадьбу что б приехал, — сурово заявил Сыч. — Я на твоей был.

Виктор лишь нахмурился и кивнул.

Напоследок Хорь подозвал меня. Помолчал, покряхтел. Потом сунул руку за пазуху и протянул мне что-то мелкое.

Я разжал ладонь.

Там был плоский кусочек кости, отполированный до блеска, с дыркой под шнурок. Обрезок от той защитной пластины броненоса, судя по цвету.

— На память тебе, — сказал Хорь. — Пригодится.

— Да ты мне столько всего уже на память оставил, что я тебя никогда не забуду.

Он кивнул, но больше ничего не сказал.

Просто повернулся, влез на облучок и несильно хлестнул вожжами кобылу. Телега скрипнула и покатилась по дороге, Виктор покачивался внутри, держась за борт.

Я поглядел им вслед, затем посмотрел на костяшку в руках. Повертел её так и эдак. Ничего в ней особенного не было. Обычный обрезок.

Я пожал плечами и сунул её в карман. Потом продену в дырку шнурок и повешу на шею.

— Хорошо доехать! — крикнул вдогонку Сыч. — Не хворайте там! А ты, Хорь, шкуры не запори, я знаю, ты по осени торопишься! А я, может, тоже к вам приеду, по первому снегу ждите в гости...

— Куда это ты прибудешь?! —Голос Глафиры раздался из-за спины Сыча. — Прибудет он! У меня полка до сих пор не прибита, а он уже собирается куда-то!

— Глашенька, так это ж когда будет...

— А колодец кто почистит? А забор починить? А дрова?!

— Да успеется...

Мужики стояли с каменными лицами, и только у Павла подрагивало веко.

— А ну пошли в дом! — скомандовала Глафира. — Сейчас тебя накормлю, и за работу.

Сыч расплылся в улыбке.

— Щами накормишь?

— И ими тоже.

— Ну всё, мужики, помчал я, — сообщил он нам с достоинством. — Ну сами понимаете.

— Понимаем! — хором ответили мужики.

— Полку прибить не забудь! — ехидно напомнил вслед Илья. — А то зашибётся Глафира-то.

Сыч, не оборачиваясь, махнул рукой.

— Не дождёшься, — поморщился Николай. — Глафиру ничего не возьмёт.

— Хорошие мужики из дубового яра-то — сказал Сидор. — И Хорь, и Виктор, и Сыч.

— И Павел, и Макс, — добавил Николай.

— Так они уже наши, — возразил Илья. — Как и Сыч. Он от нас теперь никуда не денется.

Анатолий повернулся ко мне.

— Ну как, потренировались продуктивно?

— Очень, — поморщился я, припомнив вымершую поляну.

— Вот и славно… — Анатолий вдруг осёкся и присмотрелся к тому месту, где скрылась телега.

— Это еще кто? — спросил вдруг Николай.

Мы все обернулись.

На дороге, там, где она выходила из-за перелеска, появилась неясная фигура.

Разглядеть детали было тяжело: солнце уже слепило глаза, а фигура шла точно с той стороны, чёрным силуэтом в оранжевом мареве.

— А чего без телеги? — прищурился Николай.

— Может, гости? — предположил Анатолий.

— Зачастили что-то гости, — бросил Сидор, и в голосе у него не было ни капли радушия. — Добра не от всех ждать приходится.

Фигура приблизилась.

Стало видно, что это был воин. Причём шёл он тяжело, будто устал или… ранен?

Анатолий вдруг напрягся.

— Этого воина я уже видел, — сказал он.

— И где? — спросил Николай нарочито невозмутимым голосом.

— Это начальник охраны Георгия, — вместо него ответил Павел.

— А чего он здесь? — Николай не менял тона, только руки у него замерли на фартуке. — И что он тащит?

— Не что, а кого, — поправил Анатолий.

С каждым шагом становилось всё яснее: через плечо у воина был перекинут человек. Фигура некрупная и явно лёгкая. Я сперва подумал, что мальчишка. Свисали тонкие руки и ноги в дорожных башмаках. Но потом увидел длинные растрёпанные волосы, перемазанные чем-то бурым.

— Это, похоже, Вероника, — сказал я уже на бегу. — Дочка Георгия.

Мы все, не сговариваясь, уже бежали навстречу.

Мы добежали до него все вместе.

Воин, натужно дыша, остановился.

Он был изранен. Левый глаз заплыл и превратился в чёрно-лиловую щель. По виску и вниз, за ворот, шла запёкшаяся тёмно-красная дорожка. Броня на боку была разорвана и вмята, будто по ней ударили чем-то очень тяжёлым. Правая рука висела.

Дышал он тяжело, и с присвистом.

Как он прошёл на своих ногах хоть сколько-нибудь, да еще и с грузом, одному свету известно...

Вероника лежала у воина на плече и была без сознания. Сейчас было очевидно, что её волосы перемазаны кровью, справа, у виска, темнела ссадина. Дорожный плащ был разорван, но в остальном она была в порядке.

— Что случилось? — выдохнул я.

— Где Георгий? Где обоз? — спросил Анатолий.

Воин посмотрел на меня одним глазом. Открыл было рот, но не издал ни звука.

Потом очень бережно снял девушку с плеча и передал её Анатолию. И лишь убедившись, что тот держит, упал без сознания.