Таверна на прокачку 5

Глава 1. Почётные гости

Пролог.

Староста Сергей стоял на пороге собственного дома и чувствовал, как по спине ползёт холодный пот.

Гость приехал без предупреждения, как, впрочем, это бывало прежде.

Шесть лошадей, которые несли пятерых вооружённых воинов и их господина – барона Джозефа. Во всяком случае, Джозеф настаивал, чтобы его называли бароном, хотя младший сын некогда славного рода, носил титул баронета.

Невысокий дряблый человек в суконном камзоле тёмно-зелёного цвета, подбитом мехом, чьи глаза и выражения лица, сулили немалыми проблемами и беспочвенными претензиями.

На пальцах мужчины поблескивали массивные перстни, на поясе висел короткий кинжал с серебряной рукоятью, который носил декоративный характер. Джозеф не был воином.

Баронет Джозеф, был поставлен управлять небольшим участком земли, через который проходил южный тракт. И конечно на тракте находился пункт сбора пошлин.

Сергей Джозефа знал очень хорошо. Встречался с ним всего два раза в жизни, но ему хватило сполна.

Деревня Лесная Глушь, была спорной территорией.

Исконно деревня принадлежала барону Грегору. Но учитывая удалённость и тот факт, что граница проходила аккурат через деревню, Джозеф считал, что часть деревни принадлежит его семье, а раз он управляет землями неподалёку, – то ему. Благо в прошлый раз, барон Грегор отреагировал во время.

По большей части, Джозеф кормился с проходящих мимо его территорий купцов, обдирая каждого до нитки, взвинчивая пошлины каждый год.

Говорили, что его люди не гнушаются ни кулаками, ни клинком, если купец пытался возразить.

Барон Грегор предпочитал не замечать мелкого, пускай и проблемного, соседа. Во всяком случае, пока тот не лезет на его территорию.

Но Джозеф лез постоянно.

И когда он перегибал палку, являлся Грегор, или приближённый высокопоставленный человек. Но в большинстве случаев, простые люди терпели. Барон не наездится, решать каждую мелкую, (по меркам барона), проблему. И простым людям оставалось терпеть выходки мелкого и до крайности подлого баронета.

— Чем обязаны визиту такого высокого гостя? — подобострастно поклонился Сергей, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Джозеф не торопился с ответом. Он сидел в седле и оглядывал деревню маленькими глазками, которые двигались быстро и цепко, как у ящерицы. Всё подмечали, и добротные дома, и крепкие заборы, и дымы из труб, и звуки работы, доносившиеся со стороны озера.

— Тракт изменился, — наконец произнёс Джозеф, спешиваясь. Двигался он тяжело, но руки были цепкие, и на ногах стоял уверенно. — Через мой тракт перестали ходить. Ходят слухи, южную дорогу перерезала какая-то стена и купцы теперь идут другим путём. Через вашу деревню. А значит, мимо моих земель, и не платят десятину.

Сергей кивал, хотя внутри у него всё сжималось. Он уже понимал, к чему идёт разговор.

— С бароном Грегором давно идут споры по поводу моей деревни, которую он по ошибке приписывает себе.

Уточнять, о какой именно деревне идёт речь, староста благоразумно решил не уточнять.

— Поэтому, пока идёт разбирательство, которое окончится, естественно, в мою пользу, я поставлю пункт сбора пошлины здесь, — продолжил Джозеф. — Надо присмотреть подходящий дом.

— Безусловно, — поклонился Сергей. Затем, собрав волю в кулак, дрожащим голосом продолжил: — Но Барон Грегор, просил докладывать о ваших визитах. Как правильно обозначить для него цель вашего явления.

Лицо Джозефа изменилось. Он ожёг Сергея яростным взглядом.

— Путь исправит то, что происходит на его землях! — взвизгнул он. — Из-за этой проклятой стены путь сместился на северный тракт. Вот пока не исправит, я буду здесь! У него сплошной бардак. Думаете я не знаю? И ещё этот ваш атаман, что сначала жжёт ваши деревни, а потом собирает разбойников по лесам! И это у меня под боком! Вас всех перережет, а потом что, ко мне пойдёт? — выговорившись, Джозеф добавил спокойным тоном: — Я бы может и решил проблему, но не мои ведь территории. Порядка здесь нет никакого. Вот и буду наводить, да охранять свою законную деревню. Можете не благодарить.

Сергей молчал. Возражать он не смел — за спиной Джозефа стояли пятеро вооружённых людей, а за спиной Сергея не стоял никто.

— Утомился я с дороги. Мне нужно перекусить и восстановить силы, — заявил Джозеф. — И только посмей накормить меня помоями.

— Есть таверна, — поспешно ответил Сергей. — Недавно открылась. Готовят отменно.

Джозеф скользнул взглядом по дому старосты, наверное, ожидал что Сергей пригласит в дом. Нужно ведь Джозефу где-то разместиться. Но это успеется. Пока можно посмотреть, что там за таверна на его землях.

Они прошли через деревню. Джозеф шагал вальяжно, глядя на окружающую обстановку взглядом хозяина.

Люди, завидев вооружённых чужаков отводили глаза, прятались за заборами и затихали, от греха подальше. Если до этого, Сергей не давал волю слухам об инциденте в деревне Дубовый яр, то сейчас слухи расползлись. Воином с мечом теперь пугали шаливших детей. И вот на их пороге появился тот самый воин с мечом и неясными целями.

Воины Джозефа шагали вразвалку, и один на ходу сорвал яблоко с чужой ветки, нависавшей над тропой.

Когда они подошли к таверне, Джозеф на миг остановился.

Таверна Николая, ещё недостроенная, но уже живая, с дымком из трубы, с шумом голосов из зала, с запахом жареного мяса и лаваша, произвела на барона впечатление.

Он окинул взглядом большое крыльцо, широкие окна, добротные стены из камня и поцокал языком.

— Ничего себе, — произнёс он. — Это в такой-то глуши… Кто строил?

— Николай, хозяин, — ответил Сергей. Недавно приехал к нам, прикупил землю. Достойный уважаемый человек…

— Ну-ну, — оборвал его Джозеф. — Заходим, — скомандовал он своим и шагнул к двери.

В зале было людно. За столами сидели мужики, ели шаурму и кашу, пили взвар. Ратибор тренькал на лютне. Теперь он не занимал угол, а вышагивал по залу, общаясь с людьми, делясь историями и слушая россказни в ответ.

Борис-купец о чём-то беседовал с Георгием и Николаем за дальним столом. Анатолий стоял у рабочего стола, сосредоточенно и неторопливо заворачивая шаурму. Генка носился между столами с тарелками.

Картинка идеалистическая.

Обычный прекрасный день. Обычная работа мечты. До этого момента…

Джозеф вошёл, и люди в зале почувствовали его присутствие ещё до того, как увидели. Воздух изменился. Шум голосов стих. Ратибор мелодию не оборвал, но звуки поутихли, а темп залихватской мелодии замедлился и помрачнел.

Борис, издали увидев барона, побледнел так, что Георгий обеспокоенно тронул его за плечо. Купец не ответил, он торопливо засуетился.

— Я кое-что забыл, мне бы отойти, — ответил купец, и по широкой дуге, в полуприседе направился к выходу.

Джозеф окинул зал ленивым взглядом. Потолки, окна, столы, людей. Всё оценил, всё подсчитал. На его круглом лице проступило жадное выражение, глаза заблестели. Это было выражение морд дракона, который увидел чужое добро и решил завладеть им.

— А потолки-то здесь какие высокие, — сказал Джозеф, задрав голову. — И окна большие. Как будто не таверна захудалая, а палаты. Это вы что, для меня строили? — он рассмеялся, оглядев присутствующих. — Вот я так и люблю. То, что мне и нужно.

Он продолжал смеяться. Никто из присутствующих его веселья не разделил.

Начальник охраны встал у двери, отрезая выход. Он был высокий, сухощавый, с иссечённым шрамами и оспинами лицом и пустыми глазами профессионального убийцы. С такими обычно боялись связываться, только завидев тупую и злую морду. Четверо воинов прошли в зал и встали по бокам от Джозефа, положив руки на мечи.

Ратибор, не опуская лютню, тихо наигрывая направился к Тихону, в самый дальний угол. Подальше от барона и его воинов.

— Борис! — Джозеф заметил купца, который пытался слиться со стеной. — И ты тут? Вот так встреча! И ты, выходит, решил меня позабыть? А как же твой долг? Или ты решил мне его не возвращать?

Борис замер, затем сделал вид, будто что-то искал на полу и вот только что нашёл.

— Джозеф! Какая встреча! Ну как можно забыть про тебя? — заговорил он торопливо, глотая слова. — И конечно же я всё сполна заплачу. А в эту деревню я и раньше захаживал, ничего не изменилось. Я просто…

— Сядь, — вздёрнув губу, бросил Джозеф. — И не дёргайся. Побудешь, пока не разрешу уйти.

— Да. — тут же кивнул Борис и сел. Руки его мелко задрожали.

Люди за столами напряглись. Весь задор, который ещё минуту назад наполнял таверну, испарился, будто его и не было. Мужики сидели хмурые, кто-то опустил глаза, стараясь стать незаметными. Кто-то косился на гостя. Один из них, решив уйти подобру-поздорову, поднялся и двинулся к выходу. Проходя мимо охранника у двери, случайно задел его меч бедром.

Охранник развернулся, схватил мужика за шиворот и впечатал в стену. Мужик крякнул, захлопал глазами.

— Ты что, слепой? — процедил воин. — Или не учили, как мимо важных людей ходить?

— Простите, я не хотел, я случайно… Ваш бродь…

— Ты еще и на нашего господина рот раскрываешь без разрешения? — второй охранник шагнул к мужику. — Мы сейчас тебя прямо здесь и убьём.

Мужик побледнел.

— Не губите… — прошипел он, бормоча и кланяясь. Охранники посмотрели на Джозефа.

Тот поглядел на старосту.

— Непорядок у вас здесь, придётся еще и мужичьё учить. Так что Сергей, казнить его?

— Да как можно, у него же и дети и баба на сносях.

— Значит, за его хамство ответит вся деревня, — заключил Джозеф, затем лениво махнул рукой охране:

— Проучите его.

Двое воинов подхватили мужика под руки и потащили во двор. Он не сопротивлялся, только оглядывался, ища глазами помощи. Никто не двинулся с места. Староста и вовсе отвернулся. Даже не глядел вслед мужику.

— Так меня здесь накормят? — Джозеф постучал перстнем по столу.

Николай вышел в центр зала. До этого он разговаривал с Георгием, и появление барона застало его врасплох, но виду он не подал. Лицо спокойное, спина прямая. Только в глазах то самое непоколебимое спокойствие, которое Сергей видел у него однажды, когда к таверне пришли люди с факелами.

— Доброго дня, — сказал Николай ровным голосом. — Если желаете поесть, присаживайтесь. Столов у нас немного, только открылись, но в тесноте да не в обиде.

Джозеф нехорошо улыбнулся. Потом указал на самый большой стол, за которым сидели семеро мужиков, мирно доедавших кашу.

— Вот тот стол мне нравится. Очистите, — приказал он.

Его воины двинулись вперёд. Один опрокинул миску на колени ближайшему мужику — тот ахнул и вскочил, обжёгшись горячей кашей. Второй воин схватил ближайшего за ворот.

— Шевелись, деревенщина. Не видишь важный человек сесть хочет.

Николай, глядя на эту картину, едва сдерживался чтобы не вмешаться. Он соблюдал субординацию и ожидал действий от Сергея. А раз староста пока молчит, значит Николай чего-то не понимает. И пока не поймёт, переходить к действиям будет неосмотрительно.

Мужики поднялись из-за стола. Кто-то попытался возразить — получил тычок кулаком в бок и замолчал. Через минуту стол был пуст. Опрокинутые миски, разлитый квас, чья-то ложка на полу.

Джозеф уселся, расположился с удобством, вытянул ноги. Начальник охраны встал за его спиной.

Один из воинов схватил за плечо Генку.

— Эй, сопляк, стол протри.

Генка кивнул, и помчался за тряпкой.

— Итак, — барон сплёл пальцы на животе. — Пока я жду еду, давай продолжим, Сергей. Я поселюсь здесь, пока не наведу порядок. Предоставь мне добротный дом… хотя мне очень нравится этот. Пожалуй, здесь я и поставлю сборный пункт.

Николай стоял напротив, скрестив руки на груди. Староста молчал, но и разговоры пошли сомнительные. Речь зашла про его таверну, которую решил кто-то отнять. Николай смолчать не смог.

Николай повернулся к старосте.

— Сергей, смотрю, и ты нас почтил визитом. Ты мне объяснишь, чем обязаны такому гостю? Я в ваших землях поселился недавно и не знаю всех порядков. Но как помнится, это земли барона Грегора. Или за последние дни успело что-то измениться?

Николай посмотрел на старосту в упор. И увиденное ему не понравилось. Сергей дрожал крупной дрожью, которую невозможно было скрыть. Под взглядом Николая староста судорожно вздохнул.

— Смотрю люди у тебя невоспитанный, — многообещающим тоном заявил Джозеф. Чувствую, вас придётся сильно наказать. Пожалуй, взыщу с вас десятину, за последние три года.

— Мы платим десятину барону Грегору, — выдавил Сергей, обращаясь к Джозефу. Голос его прыгал. — Если ещё и вам будем платить, то погибнем голодной смертью.

— Думать надо было, прежде чем рот на барона открывать, — лениво ответил Джозеф. — Нужно приучать людей к порядку. А то болтают, что ни попадя. А раз так, отвечать будут все. Впрочем, я сегодня добрый. Пожалуй, вместо десятины, возьму в уплату эту таверну.

— Она ведь недостроена, — попробовал вставить Сергей. — Зачем она вам?

— Ну так достройте, — пожал плечами барон. — Сначала, конечно, закончите, а потом я и заселюсь. Не буду же я селиться в недостроенный дом.

Николай был по-прежнему спокоен, но от этого спокойствия староста поёжился и стал трястись еще сильнее, а воины барона напряглись

Сергей затравленно посмотрел на Николая. Потом на барона. Потом на воинов, которые стояли у дверей и у стен, положив руки на рукояти мечей. Потом снова на Николая. И понял, что между молотом и наковальней места для старосты нет.

— Ну, раз уж решили забрать… что я могу с этим поделать? — он нервно засмеялся.

Смех прозвучал так жалко, что несколько мужиков за столами отвернулись, не в силах на это смотреть.

Если до этого Николай ждал от старосты хоть какого-то проявления власти, то теперь он ждать перестал.

набрав полную грудь воздуха, он повернулся к Джозефу и со спокойной улыбкой произнёс:

— Мне очень лестно, что вам понравилась таверна, — произнёс Николай. — Но я совершенно не собираюсь её продавать. Она принадлежит мне. Но если вам нужен дом, плотник построит вам его, по хорошей цене и в краткий срок.

Тишина.

— Ты что, смерд, решил с нашим господином поспорить? — начальник охраны шагнул вперёд. — Ты кто такой, чтобы нашему господину перечить?

Николай не отступил и даже не взглянул в сторону бойца.

Продолжая глядеть на Джозефа, он ответил.

— Я бывший командир пехотного подразделения барона Грегора. Отмечен наградами за доблесть и особые заслуги. Служил ему более двадцати лет. Я не благородных кровей, но Грегор наделил меня правами — в том числе покупать и защищать землю на своих территориях. Сейчас вы пришли в мой дом. Я уважаю ваш статус, но и жду уважения в ответ. Не вы давали мне право на эту землю, и не вам это право оспаривать.

— Командир, значит, — хмыкнул Джозеф, оценив Николая цепким взглядом. Начальник охраны тоже придирчиво оглядел его фигуру, прикидывая, насколько опасен этот человек. Николай был немолод, широкоплеч, но без оружия, и охранник, видимо, решил, что угрозы не представляет. — Грегор дал тебе право на свою землю, в пределах своей территории,— продолжил Джозеф. — Не на моей. А тут вот какая ситуация: магическая стена отрезала кусок территории, из-за чего мои границы сдвинулись. Но такого я не потерплю и поэтому, я осяду здесь надолго. А мне нужно где-то жить. Могу, например, поселиться в доме старосты, если эта таверна занята.

— Но как же, — запричитал Сергей. — Не буду ведь я жить на улице!

— Вот, пока я здесь буду жить, мы и будем решать, — Джозеф развёл руками. — Кто и где теперь будет жить.

В этот момент Анатолий порывисто поднялся. Он до этого стоял и заворачивал шаурму. Делал это спокойно, не торопясь, как делал всё. Последнюю минуту он перестал заворачивать и слушал разговор.

Не глядя по сторонам, Анатолий отошёл от рабочего стола и направился в свою комнату.

От его резкого движения Сергей вздрогнул и едва не вскрикнул. Начальник охраны проводил здоровяка настороженным взглядом.

Через полминуты Анатолий вышел обратно. Прошёл через зал, не глядя ни на кого, молча хлопнул Николая по плечу и уселся на своё прежнее место. Тут же взял лаваш, и начал заворачивать новую порцию.

И всё бы ничего, вот только из комнаты он вернулся с мечом, который аккуратно положил на стол перед собой.

Зал замер. Было слышно, как за окном переступила копытами лошадь.

— Это что здесь за шут? — резко спросил начальник охраны, шагнув к Анатолию. — Эй, ты, с мечом. Ты что, не знаешь, чем овощи резать? Отвечай.

Анатолий не пошевелился. Продолжая накладывать начинку на лаваш и поливать соусом. Будто не слышал.

— Эй! К тебе обратились! — рявкнул Джозеф, и в его голосе впервые мелькнуло раздражение.

Анатолий медленно повёл шеей. Затем, будто случайно, поглядел на барона и вопросительно приподнял брови.

— Вы что-то спросили?

— Ты кто такой? — повторил Джозеф.

Анатолий поднялся. Во весь рост. И теперь стало видно, что он на голову выше начальника охраны, и плечи его шире раза в полтора. Он легко склонил голову, без намёка на подобострастие.

— Здравствуйте, добрый человек. Я служил при бароне Грегоре. Долгое время был десятником, и немного побыл сотником, хотя таковым себя не считаю. Я воин третьего ранга.

Начальник охраны еле заметно изменился в лице. Воины у стен переглянулись. Джозеф сощурился, перестал постукивать перстнем и положил обе руки на стол.

— И зачем ты меч притащил, воин? — спросил барон, и голос его стал тише.

Анатолий помолчал, подбирая слова.

— Видите ли, я человек простой. Умным словам не обучен и не могу говорить против человека вашего уровня. Но в случае обострения ситуации я буду вынужден защищать простых людей, во имя барона Грегора, которому давал присягу. Защищать буду хоть от зверей, хоть от разбойников. И даже от другого барона.

Он помолчал ещё секунду.

— А не боишься, что придётся отвечать за свои слова, ветеран? — спросил начальник охраны.

— Безусловно, есть вероятность, что я при этом пострадаю, а может и погибну, — Анатолий спокойным взглядом обвёл охрану Джозефа.

В этом жесте не было картинности, он запоминал расположение воинов.

Затем Анатолий добродушно улыбнулся.

— Но сейчас я помогаю другу заворачивать лаваши и мне очень нравится это дело.

Тишина стала звенящей.

— Это ты мне угрожаешь? — тихо спросил Джозеф.

— Нет, что вы, — удивлённо поглядел на него Анатолий. — Я просто отвечаю на ваш вопрос, зачем я принёс меч. Я живу по уставу и буду следовать ему до конца. Не важно, умру ли я мирно на берегу этого озера, или в бою с теми, кто не чтит чужие права. Но я буду следовать присяге, которую давал однажды и на всю жизнь.

Воины Джозефа поднялись, будто по команде, и как один положили руки на мечи.

Анатолий даже не дёрнулся. Стоял перед столом, ладони на столешнице, меч между ними. Лицо спокойное, как у Николая пару минут назад.

А вот Николай, что стоял рядом, больше не отличался благодушием. Правая рука по привычке слегка сдвинулась к поясу — туда, где раньше висел меч. Меча не было, но движение было таким характерным, что напряглись все.

Мужики за столами замерли. Никто не жевал, не пил, даже дышать боялись. Борис вжался в стену и глядел на сцену округлёнными глазами.

Ратибор нервно жевал губы и тискал гриф лютни. Тихон, в отличие от Ратибора, сидел прямо и глядел на происходящее стиснув зубы и не мигая. Его огромные руки лежали на коленях.

В зале повисло напряжение. Казалось, хватит негромкого шума, чтобы началась потасовка.

И в этот момент в дверях таверны появился совсем молодой парень. Лет ему было немного, но взгляд выдавал в нем непростого юнца. Такие глаза подошли бы опытному воину, а то и ветерану.

Лицо, руки и тяжёлая кожаная куртка были забрызганы тёмной кровью. На его поясе висел боевой кинжал. Из-за пазухи торчала заспанная рыжая мордочка какого-то зверька, который сонно щурился на свет.

— Кого это сюда принесло? — спросил Джозеф с пренебрежением.

***

Зеон сидел у костра и чувствовал, как сила течёт внутри его тела.

Он и раньше был силён, но теперь, прежние потоки энергии, казались пересохшими ручейками. А новые протоки, казались полноводными реками. И не простыми, а состоящими из раскалённой лавы.

А ещё, каждый раз, когда его люди, получившие печать ритуала, убивали кого-то, Зеон получал новую прибавку энергии. Его ядро наполнялось мощью и энергией.

Ритуал работал исправно, так, как и обещали посланцы с той стороны гор.

В последние дни поступления были мелкими. Животные, случайные путники, попавшие под горячий клинок его бойцов, рыскающих по лесам.

Но сегодня пришло кое-что другое.

Зеон закрыл глаза, вновь прислушиваясь к себе.

Четыре нити отдали последнюю порцию жизненной энергии, а потом разом оборвались.

Четыре его воина, те, что были отправлены за Волохом – погибли. Их души отдали последнюю дань.

Они уже становились бесполезными, превращаясь в смесь некогда мыслящих людей и голодных ночных тварей, но это были его люди. А вот Волох…

Волох – предатель. Так еще и своих же бойцов перерезал.

Значит возвращаться к Зеону он не собирается. Да и недооценил он своего старого десятника. Тот смог победить четырёх измененнных воинов, и остаться в живых.

Зеон сплюнул в костёр. Плевок зашипел на углях.

Нет, бред.

Это значит лишь то, что эти идиоты, плохо связали Волоха, за что и поплатились. Они не только днём безмозглые, но и ночью. Но главное сильные. Зеон получил новый опыт и информацию, а это уже не плохо.

К костру подошёл Герон. Старый помощник, невысокий, сутулый, с вечно настороженным лицом и бегающими глазами. Не самый сильный воин, но верный и исполнительный. Единственный из старой гвардии, кто остался с Зеоном. А ещё, он не был изменённым.

— Как ты и приказывал, я подал клич, — сказал Герон, присев на корточки рядом. — Собралось уже три десятка бойцов. Отребье, если откровенно. Бывшие наёмники, дезертиры, разбойничья мелочь. Но научить кое-чему можно. Одарённых всего трое, но дары свои не развивали.

— И этого хватит, — ответил Зеон. — Я проведу новый ритуал. А ночью изменённые становятся очень сильны, даже если до этого ничем не обладали.

Герон промолчал. Зеон заметил, как его помощник отвёл взгляд. Герон помнил, во что превращались сильные воины после ритуала. Днём — полусонные, будто больные, с красными глазами и желтоватой кожей. Жрали сырое мясо, кусали друг друга, один откусил голову пойманной мыши и даже не поморщился. Те, кто в начале ещё держались, всё равно постепенно скатывались полузвериное состояние. Движения их становились дёрганными, взгляд пустым, речь лающей и бессмысленной. Они переставали быть людьми. Зеон тоже прекрасно знал это, но ему и раньше было плевать на простых людей. А сейчас, когда он достиг ранга бессмертного, люди и вовсе потеряли для него статус достойных жизни разумных существ.

— Дубовый Яр ослаблен, — продолжил Зеон, глядя в огонь. — Мы их неплохо потрепали. Надо добить их, чтобы никого в живых не осталось.

Глаза Зеона полыхнули жадным красным огнём. Так же полыхали глаза изменённых, вот только те были лишены разума.

— Но зачем возвращаться в Дубовый Яр? — осторожно спросил Герон. — Деревня бедная, взять нечего.

— Не разочаровывай меня, Герон. — под взглядом Зеона, мужчина поёжился. Отвернувшись к костру, Зеон стал пояснять. — Деревня нужна затем, что в Дубовом Яру остались люди, которые знают моё имя и то, как я стал бессмертным. Молва расползётся по округе. Дойдёт до барона. Барон пришлёт людей. А мне пока нельзя уходить из этих мест.

Глаза Зеона блеснули в отсвете костра.

— Нужно сделать так, чтобы моё имя там позабыли. Навсегда. Чтобы никто не вспомнил о том, что произошло.

Герон молча встал и ушёл к палаткам, где ждали новобранцы. Спина его ссутулилась ещё сильнее. Он бы не посмел предать Зеона и раньше. А теперь он связан с ним навсегда. Пускай он не пил человечью кровь, и не принимал на себя печать, но он теперь проклят. И его роль теперь, обрекать души глупцов на жуткую судьбу.

***

Фабий увидел гостей издалека.

Тринадцать всадников выехали из леса на закате, когда солнце уже садилось за дальний холм, окрашивая небо в багровый цвет.

Впереди трое важных господ в дорожных плащах, каждый на хорошей лошади, за ними десять вооружённых воинов в стальных нагрудниках, при копьях и мечах.

Фабий стоял у ворот деревни, сжимая в руках шапку, и чувствовал, как по спине ползёт холодный пот. Он ждал этого визита с тех пор, как отправил весточку барону Грегору о нападении Зеона. Ждал и боялся. Потому что вместе с вестью о помощи мог прийти и спрос: а как вы это допустили?

Всадники остановились у ворот. Тот, что ехал первым, спешился.

Фабий его узнал, вернее, узнал одежду. Серебристый дорожный плащ поверх белого камзола, на груди золотой знак в виде солнечного диска с расходящимися лучами. Это представитель Ордена Солнца. Можно было надеяться, что это проповедник, но мрачное и жёсткое лицо человека не оставляло надежд. Это был инквизитор.

Фабий сглотнул.

Лицо инквизитора было худым и вытянутым, с впалыми щеками и глубоко посаженными глазами, в которых горел азартный огонь. Фабию показалось, что это был азарт предвкушения.

Второй всадник спешился следом. Невысокий, неприметный человек в чёрном плаще. Лицо бледное, гладко выбритое, глаза как два серых и холодных камешка. Он двигался экономно, без лишних жестов, будто тщательно контролируя движения, чтобы не выдать лишней информации о себе.

Фабий не знал, кто этот человек, но инстинктивно понял, что он вполне может быть опаснее инквизитора.

Третий, мужчина средних лет, хорошо одетый, с внимательными цепкими глазами и аккуратно подстриженной бородкой. Судя по одежде и повадкам, это был купец. Но что за купец путешествует в такой компании, да ещё и с десятком вооружённых воинов?

Фабий уважительно поклонился.

— Добро пожаловать в Дубовый Яр. Чем обязаны визиту таких высоких гостей? — Неужто вы по нашему зову?

Инквизитор смотрел не на старосту, а мимо него, на деревню. Он будто принюхивался, как гончая, взявшая след.

— Какой зов? — инквизитор наконец перевёл взгляд на старосту. Голос был лишён и тени эмоций.

— Мы слали весть барону Грегору о нападении охотников на нашу деревню. Тут такое было! Наш бывший староста погиб, и другие ветераны. Но уж отбились сами, слава… Солнцу и… удаче.

— Мы ни о чём не слышали, — качнул головой мужчина в тёмном плаще, сощуренным взглядом изучая старосту.

— О, — Фабий, не скрывая облегчения, выдохнул. — Если вы проездом, то рад приветствовать в нашей деревне. У нас вы и ночлег найдёте, и вкусную еду.

— Мы не проездом, — холодно ответил инквизитор. — Мы приехали в пункт назначения. В этих землях слишком много следов тёмных сил и мы будем их искоренять.

— Т-тёмных сил, — упавшим голосом повторил Фабий.

Лицо старосты побледнело. Он судорожно перебирал в голове мысли,

— Нам потребуется база для работы, — произнёс человек в тёмном плаще. Голос его был мягким, и ещё тише, чем у инквизитора, от чего он казался только страшнее. — Помещение, где можно разместить людей и лошадей. Надеюсь, с этим проблем не будет.

— Разумеется, — заторопился Фабий. — У нас есть таверна. Лучшая в округе, хозяйка — достойная женщина, жена Виктора, одного и наших ветеранов. Там и комнаты, и стол. Правда, недавно был пожар, не все помещения успели привести в порядок, но Мария — женщина расторопная, всё устроит в лучшем виде.

— Ведите, — коротко бросил инквизитор.

Фабий повёл их по главной улице. Деревенские, завидев процессию, прятались за заборами. Люди и так натерпелись, и люди с мечами не вызывали добрых ассоциаций. Но белый плащ с солнечным знаком, был куда более страшным знаком. Его узнавали все, и все знали, что визит представителя культа Солнца не сулит ничего хорошего.

Мария, издали завидев людей, встретила их на пороге таверны.

Увидев тринадцать всадников, вооружённую охрану и белый плащ инквизитора, она побледнела, но быстро взяла себя в руки. Нельзя ударить в грязь лицом, на фоне обрушившихся на них бед.

— Добро пожаловать, — сказала она, распахнув двери. — Муж в отъезде, но я вас размещу и накормлю. Комнаты у нас есть, правда, после пожара не все готовы, но лучшие я приберу к ночи. Будут и чистые постели, и горячая еда. Не переживайте ни о чём.

Инквизитор посмотрел на неё.

У него были примечательные глаза. Тёмно-карие, цепкие, с маленькими зрачками. И в этих глазах плясал безумный огонь, от которого плавится железо и трескаются камни и кричать сжигаемые заживо люди.

— Нам не из-за чего переживать, — произнёс он, и уголок его рта дёрнулся в подобии усмешки. — Зато вам следует.

У Марии мурашки побежали по спине. Она машинально отступила на шаг, прижав руку к груди.

Человек в тёмном плаще прошёл мимо неё в зал, окинул помещение оценивающим взглядом и кивнул:

— Сойдёт. Подготовьте комнаты для нас и напоите лошадей. Ещё нам понадобится отдельная комната для разговоров. И мы будем ждать ужин.

Мария, не сводя взгляда с инквизитора мелко закивала.

Она раньше не видела этого человека, но узнала его. Это был тот самый инквизитор, по воле которого в их доме появился тот змеёныш. Тот самый, кто сжёг Надежду, ведьму, что породила Макса.

Увидев растерянность женщины, человек в тёмном плаще едва заметно улыбнулся.

— Не торопитесь. Мы здесь задержимся.

Мария кивнула, не в силах произнести ни слова.

Инквизитор Калаган прошёл вглубь таверны, провёл пальцем по стойке и посмотрел на палец. Потом медленно огляделся, оценивая обстановку.

Он повернулся к Марии и приветливо улыбнулся.

Инквизитор был уверен, что в Дубовом Яру ему очень понравится.

Глава 2. Шаурма мира

Я стоял на пороге и пытался сообразить, как себя вести.

Там позади раненный Павел и я хотел найти здесь поддержки. Но тут кажется Анатолию и Николаю самим нужна помощь.

Вот только как им помогать? Что ещё за новый кадр тут появился?

В голове одни эпитеты и все ругательные. Прям как в том советском фильме: «Это что тут в моей таверне творится?» Только вот смешного было мало. На комедию сцена совсем не походила.

Напряжение в таверне повисло такое, что хоть ножом режь.

Воины с мечами на поясах, побледневшие мужики за столами, Борис, вжавшийся в стену, опрокинутые миски на полу. Николай стоит напротив рыхлого коротышки в дорогом камзоле, и лицо у него очень уж серьёзное, что для Николая не свойственно.

Николай поглядел на меня, и в его взгляде мелькнула тревога.

Я выглядел так, будто меня пропустили через мясорубку: кровь на руках, куртке, лице. Было видно, что он хочет спросить, что случилось, но здесь ситуация не проще и сначала нужно разрешить текущий конфликт.

Я переводил взгляд с бледного старосты на Николая и на толстого неприятного мужика, который с видом хозяина жизни, с подмоченным эго, сидел за центральным столом. Кроме двоих, что мутузили снаружи мужика, ещё трое незнакомых воина, итого пятеро противников. Самого возмутителя спокойствия я в расчёт не брал, он явно не воин.

Моё внимание привлёк Анатолий. Он стоял у своего стола с невозмутимым видом, барабаня пальцами по рукояти меча, лежавшего перед ним. А ведь с этим мечом он вёл в бой жителей Дубового Яра, против бойцов Зеона.

Когда наши взгляды встретились, он чуть заметно кивнул мне и повернулся к барону:

— В чём-то вы правы, ваше благородие, — произнёс Анатолий ровным голосом, — здесь и правда творится полнейший бардак.

Барон удивлённо приподнял бровь.

— Посторонние люди ведут себя как хозяева на чужой земле, — продолжил Анатолий. — Староста не может решить ни одной серьёзной проблемы. А такие события, как забрызганный кровью подросток на пороге дома не вызывают ни у кого закономерных вопросов.

Он помолчал, давая словам улечься, потом добавил:

— Вот вы говорите, что пришли наводить порядок. Так наводите. — И повернулся ко мне: — Макс, что произошло?

Все взгляды скрестились на мне. Я почувствовал, как Ника за пазухой шевельнулась, сонно пискнула и снова высунула мордочку наружу.

Ну спасибо, Анатолий, удружил. А что здесь сказать? Правду? Если я расскажу, как всё обстоит и с кем мы встретились в лесу, люди переполошатся.

И как тут сориентироваться? Что сказать? Правду? Но какую правду? Что мы убили трёх броненосов третьего ранга? А если этот умник заинтересуется ядрами из броненосов? Да и новость о том, что Волох вернулся, явно произведёт ненужный сейчас эффект?

Я скажу правду, но ровно столько, сколько нужно.

— Мы были в лесу, — сказал я. — На нас напала большая стая лесных собак.

По залу пробежал ропот. Мужики переглянулись. Кто-то присвистнул. Пришлые воины опасливо покосились на своего сюзерена. Они явно опасались, что хозяин захочет проявить власть и отправит их в лес разбираться с тварями.

Барон, к его чести, оказался хоть и трусом, но последовательным:

— Мне нет дела до проблем черни, — бросил он, ковыряя перстнем столешницу. — Тем более такой наглой. Не заслужили ещё, чтобы я для вас проблемы решал.

— Но если звери доберутся до деревни, люди погибнут, — сказал я. — Много людей.

— У вас есть воины третьего ранга, — Джозеф кивнул в сторону Анатолия. — Давали присягу защищать людей и земли? Вот пусть они и разбираются.

Он помолчал и добавил, почти мечтательно:

— А если у них не получится — что ж, мне будет меньше волокиты с тем, кому должна принадлежать эта таверна.

Что ж, честно. Но ничем не удивил. Ему плевать на людей, зверей, на всё, кроме собственного кошелька. Правда, озвученные притязания заставили напрячься. Да когда я уже смогу просто спокойно работать? Без всяких вредителей!

Хотя, я уже столько преодолел, что даже этот выскочка не кажется мне серьёзной проблемой, что-то да придумаю.

Зато людям его слова пришлись не по нраву. Мужики хоть и боялись барона с вооружёнными охранниками, но явно были недовольны. Да и поведения Анатолия и Николая вселило в них хоть какую-то надежду. Особенно на фоне поведения Сергея.

Ситуация продолжала накаляться. Я видел, как у Николая побелели костяшки пальцев. Анатолий перестал барабанить по рукояти.

— Но сейчас всё в порядке, — поспешил добавить я, стараясь сбить температуру. — Зверей мы отогнали, и они больше не угрожают деревне. Беспокоиться не о чем.

Барон хмыкнул. Николай чуть расслабился. Анатолий снова забарабанил пальцами.

Тем временем в центре зала произошло движение. Из-за дальнего стола поднялся Георгий. За ним, утирая соус с подбородка, шагал толстяк — тот самый, который пытался купить нашего повара и по ошибке переманивал Анатолия. Лицо у толстяка было измазано соусом, а в глазах плясал весёлый огонёк. Он смотрел на происходящее как на забавное представление.

Я сместился вбок, скрываясь от внимания, и, пользуясь тем, что все смотрят на барона, скользнул в угол, где рядом с Тихоном сидел Ратибор. Бард был напряжён и прижимал лютню к груди, как ребёнка.

— Ратибор, — зашептал я, присев рядом. — Слушай внимательно. Там по тропе идут Павел, Волох и Елена. Павел и Волох ранены. Перехвати их. Говори что хочешь, но не говори, что здесь произошло. Убеди, что им лучше пойти к Елене домой осмотреть раненых. Скажи, я тебя послал, что в таверне слишком много народу, раненым будет некомфортно. Придумай что-нибудь.

Ратибор слушал внимательно, в его глазах появилось понимание. Он с серьёзным видом кивнул:

— Понял. Сделаю.

— И главное: если Павел будет рваться сюда, останови его любой ценой.

Ратибор кивнул ещё раз и, прижимая лютню, поковылял к выходу. Я проводил его взглядом. Бард ушёл через заднюю дверь, тихо и незаметно, никто из воинов даже не повернул головы.

Я выдохнул. Одной проблемой меньше. Страшно подумать, чем бы всё закончилось, если бы горячий, израненный, злой после боя Павел ввалился сюда и увидел вооружённых людей. Он бы не стал разбираться, кто это и зачем. Он бы просто полез в драку.

Тем временем, увидев Георгия и его друга, Джозеф посерьёзнел. Для него эти люди оказались явной неожиданностью.

Причём с серьёзной опаской он глядел не на Георгия, а на толстяка. Хотя тот всячески старался делать вид, что происходящее ему не интересно, и даже зевнул, прикрыв рот пухлой ладонью.

— Здравствуй, Джозеф, — с лёгкой улыбкой произнёс Георгий.

— И тебе здравия, Георгий, — кивнул барон. Голос его изменился — стал осторожнее. — Ты теперь тоже этими путями ходишь? Тоже не желаешь платить?

— Я хожу там, где мне удобно, — ответил Георгий. — Думаю, остальные купцы выбирают маршруты из тех же соображений.

— Ну да, удобно им, а мне убытки, — фыркнул Джозеф.

— Дружище, — Георгий чуть понизил голос, — мы не раз хлеб преломляли. Неужто ты думаешь, что я не стал бы ходить прежним путём, если бы мне это было выгоднее? Стена перерезала тракт, люди ищут обходные дороги. Это не злой умысел, это жизнь. Наберись терпения, всё наладится.

— А чего мне набираться терпения? — Джозеф постучал перстнем по столу. — Я уже нашёл хорошее место. Вот здесь и осяду.

— Люди только работать начали, — Георгий говорил мягко, но весомо. — Ты ведь просто всё на корню зарубишь и сам без денег останешься. Купцы не пойдут туда, где таверну отобрали. Наслушаются слухов, и пойдут дальше, в обход. И ты опять будешь сидеть на пустом тракте.

— А ты не вмешивайся, — огрызнулся Джозеф.

— Я бы мог вмешаться, — вдруг подал голос толстяк, и все повернулись к нему. Он стоял, сложив пухлые руки на животе. И вот сейчас Джозеф напрягся. Видимо этот толстяк не так прост. — Мог бы. Но мне не захотели выдать повара. — Он обиженно поджал губы. — Я даже предлагал честную цену. Так что я, пожалуй, понаблюдаю, чем тут всё закончится, — продолжил толстяк, снова зевнув.

Раньше я с местной знатью не пересекался, но они мне не нравятся. Что за жуткие манеры, так цинично обсуждать судьбу людей при них же? Им ведь вообще плевать на присутствующих. Если покупки купить повара еще забавляли, то эти сцены вызывают злость и раздражение.

Пользуясь заминкой, я скользнул к рабочему столу.

Я был не в лучшем виде кровь на руках, в голове звон от последних событий. Но ситуацию надо было спасать. А я знал лишь один способ успокоить буяна.

Метода и в прежнем мире работала на московских бандитах, на обнаглевших чиновниках и на пьяных силовиках. Сработает и здесь.

Я смочил тряпку в воде, быстро оттёр от крови руки, лицо и куртку, чтобы хотя бы не пугать людей. Вытащил Нику из-за пазухи, панда сонно пискнула и свернулась сбоку у стола. Надел фартук. И молча начал готовить.

Причём прикинул: у меня в сумке немало трав с успокаивающим и мягким усыпляющим эффектом. Я добавлял их в компот для мужиков, чтобы лучше спали. Но можно и в соус, немного душницы, чуть больше сонь-травы. То, что надо, чтобы успокоить, снять напряжение и погасить агрессию, которой здесь хватало.

Анатолий, который стоял рядом, сначала посторонился, а потом, увидев, что я делаю, удивлённо посмотрел на меня. Я поспешно натирал большие лаваши соусом мелко нарезал травы, и накладывал начинку.

Лицо Анатолия разгладилось. Он покивал своим мыслям и молча встал рядом, засучивая рукава.

— Делаем порции побольше, — сказал я тихо. — Чтобы наелись как следует.

Анатолий кивнул.

— Их ведь шестеро? — уточнил я, заворачивая первую порцию.

— Шестеро. Барон и пятеро охранников.

Мы работали молча и быстро. Анатолий резал овощи, я заворачивал лаваш. Мясо от утренних заготовок ещё оставалось с запасом. Я щедро полил мясо и овощи соусом, еще сыпанул трав и принялся заворачивать.

Шесть аккуратных свёртков легли один к одному.

Немного подумав, уложил их на глиняную тарелку, и сунул ненадолго в печь, чтобы разогрелись и стали хрустящими.

Тем временем разговор между Георгием и Джозефом продолжался. Я ловил обрывки, работая руками.

Шаурма была готова. Шесть порций — больших, щедрых, с горкой мяса, зелени и соуса. Я выложил их на деревянное блюдо, взял его обеими руками и вышел из-за стойки прямо в центр зала. В самый разгар спора.

Моё неожиданное появление обескуражило всех. На меня уставились, как на привидение. Минуту назад я был забрызганным кровью подростком на пороге, а теперь стою с подносом еды и улыбаюсь, как официант в московском ресторане.

— Вижу, разговор у вас серьёзный, — сказал я, ставя блюдо на стол перед бароном. — Но какие серьёзные разговоры на голодный желудок? Одна суета и злоба. Вот поедите как следует, там и мысли благие в голову придут.

Пауза.

— А сейчас у нас мысли не благие? — Джозеф посмотрел на меня, прищурившись.

— Конечно благие, — ответил я с невинным видом. — Но на полный желудок оно всегда приятнее.

Джозеф перевёл взгляд на блюдо. Потом снова на меня:

— И что ты нам принёс? Что это за куски теста?

— Попробуйте, потом добавки попросите, — пообещал я.

— У местных поваров талант, — поддержал Георгий, явно довольный тем, что неприятный разговор закончился. Я мысленно поблагодарил его. — Я объехал немало мест, но такого ещё не встречал. Попробуй, заодно подумаешь.

— А нормальной еды у вас нет, что ли? — проворчал Джозеф, но я видел, как его ноздри раздулись — запах делал своё дело. — Этот кусок теста, разве что бродяге на паперти подать можно.

— Ваше благородие, это фирменное блюдо нашей таверны, — я склонил голову. — В него завёрнуто мясо и овощи.

Толстяк за соседним столом подавился воздухом.

— Это правда, — подтвердил он, не выдержав. — Я с Георгием много, где поездил, но такого и правда нигде не ел. Хоть повара здесь и несговорчивые, но дело своё знают.

Джозеф посмотрел на толстяка, потом на шаурму. Потом, с видом человека, который снисходит до нижайшей просьбы, взял один свёрток двумя пальцами и откусил.

Я ждал.

Барон жевал медленно. Потом остановился. Посмотрел на шаурму, перевёл делано недовольный взгляд на меня, (видимо, профессиональный навык выкачивателя денег). И откусил ещё.

Я даже подивился, и ведь не боится, что его попытаются отравить. Понимание о личности барона постепенно выстраивалось в голове.

Через минуту первая шаурма исчезла. Он взял вторую.

Анатолий уже принёс добавку в виде двух свёртков и поставил на стол перед бароном.

Николай всё еще был напряжён, но Анатолий, поняв мою тактику, мягко отвёл его в сторону и что-то шепнул. Николай нахмурился, посмотрел на меня, потом на жующего барона, и лишь кивнул.

Охранники, увидев, с каким аппетитом хозяин ест угощение, тоже потянулись к блюду. Начальник охраны откусил сначала с краю. Потом его лицо изменилось, и он стал жевать быстрее.

Травы, кстати, сработали как надо. Я видел, как уходит напряжение из движений, расслабляются плечи. Даже на губах барона появилась явно непривычная для него улыбка.

— Недурно, — буркнул Джозеф, доедая вторую.

— Ещё? — спросил я.

— А, давай.

Анатолий принёс добавку. Барон схватил свеженькую. Все его охранники тоже ели.

Зал потихоньку оживал мужики за столами зашевелились и зашептались. Борис вышел из своего угла и задумчиво смотрел на меня, как на фокусника, который только что вытащил укротил тигра при помощи волшебной фразы: “Ахалай-махалай”.

Джозеф доел третью шаурму. Откинулся на лавке, расстегнул верхнюю пуговицу камзола. Глаза его слегка осоловели.

— И что вы все тут собрались? Может, еще оплату потребуете? — вызовом спросил он.

— Сегодня не потребуем, — дипломатично ответил я, не моргнув и глазом. — Вчера у нас была дегустация для местных, деревенских. Совершенно бесплатно. А сегодня удачный день, к нам пожаловали высокие гости. Первая порция для таких важных гостей за счёт заведения.

Джозеф посмотрел на меня с интересом.

— Ишь ты, — произнёс он. — Складно говоришь для кухонного мальчишки.

— Стараемся, ваше благородие.

Георгий удивлённо глядел на меня. Борис задумчиво жевал нижнюю губу. Толстяк тоже задумчиво смотрел на меня.

— Что ж, — Джозеф тяжело поднялся. — Успеется ещё дела порешать. Переел я что-то. Мне бы на постой встать, а у вас тут не обустроено ничего.

— Сергей, — я повернулся к старосте, который всё это время стоял вжавшись в стену. — Отведи, пожалуйста, нашего гостя и его людей на постой к Петру. У него ведь ещё остались свободные комнаты.

Староста моргнул, потом закивал, рассыпавшись в любезностях. Голос его подрагивал, но он старался как мог.

Джозеф, напоследок оглядев зал, тяжело ступая, направился к выходу. У двери обернулся:

— Поговорим еще, я здесь надолго, — буркнул он.

— Будем с нетерпением ждать, — выражая крайнюю степень гостеприимства ответил я.

Джозеф вышел, и его охрана потянулась следом.

Все в зале выдохнули.

Борис, который до этого пытался просочиться сквозь стену, облегчённо рассмеялся и погрозил мне пальцем.

Мужики за столами зашевелились, загалдели, обсуждая гостя.

— А я. Кажется, продешевил, — заметил толстяк, подходя к стойке. — Может за серебро продадите? — спросил он обращаясь сразу ко всем, но теперь, хотя бы кивая на меня.

— Он не продаётся, — с выдохом сказал Николай.

— Да-да, я слышал. — Толстяк вздохнул. — Ну, хотя бы ещё шаурмы мне сделайте. Даже заплатить готов, без всяких дегустаций.

Георгий проводил Джозефа взглядом через окно. Потом подошёл ко мне.

— Ты лихо это провернул, — произнёс он негромко. — Я бы так не додумался. Ты, парень, далеко пойдёшь.

— Голодный человек – злой человек, — ответил я. — Сытый сразу добреет.

— Непростой ты парень, как не скрывайся. И не нужно больше маскарада, — он посмотрел на меня со значением. — Я буду чаще появляться в этих землях. И постараюсь помочь с Джозефом.

Я благодарно кивнул.

Дождавшись, пока толстяк вернётся к своему столу с новой порцией, я отвёл Николая и Анатолия в угол, к задней двери, подальше от чужих ушей.

— Садитесь, — сказал я. — Вам нужно кое-что знать.

Николай сел. Анатолий прислонился к стене, скрестив руки.

— Мы были за лесом, в овраге, — начал я. — Там два мальчишки, Ефим и Степан, полезли за термитами. На них напала стая лесных собак. Их бы порвали, но мы с Павлом и Еленой успели вовремя.

— А где Павел? — спросил Николай.

— Павел ранен, но не от собак. Слушайте дальше. Когда мы перебили собак, из леса вышли три броненоса.

Анатолий оттолкнулся от стены.

— Те самые, что едва не сожрали Тихона.

Николай молчал. Лицо его окаменело.

— Павел дрался с двумя, Елена остановила третьего.

— Ты уверен, что это были броненосы? — хмыкнул Анатолий. — Павел хороший воин, но он бы не справился. Про Елену ничего сказать не могу. Знаю только, что она практик.

— Мы победили не сами, — сказал я. — В середине боя появился Волох.

У обоих брови поползли вверх.

— Волох? — переспросил Николай.

— Да. Он был ранен, но сразу вступил в бой. Он прикрыл Павла, считай от смерти спас. И не только его, всех нас. И двух детей.

Анатолий потёр подбородок.

— Да уж, проще ситуация не становится.

— Где они? — спокойно спросил Николай.

— Они шли следом за мной. Я отправил Ратибора, чтобы он убедил их не соваться в таверну. — я кивнул в сторону двери, за которой скрылся барон.

Николай кивнул. Потом, помолчав ещё, сказал тихо:

— Ты правильно сделал.

Анатолий хлопнул меня по плечу.

— Молодец, Макс, шустро соображаешь.

— Прямо, как отец, — едва слышно добавил Николай.

Я стоял, прислонившись к стене, и чувствовал, как отступает адреналин.

— Главный вопрос, что теперь делать-то будем?

От автора:

Всем привет! Завтра точно возьму выходной. Всем до вторника!

Глава 3. Разговор среди своих

— Так, значит, Волох вернулся, — хмуро произнёс Николай и задумчиво потёр переносицу. — Так и не поймёшь, хорошо это или плохо.

Я кивнул.

— А как Павел отреагировал? — спросил Анатолий, взглянув на меня.

— Недружелюбно, — с усмешкой ответил я. — Но учитывая, что Волох спас ему жизнь, да и мы только благодаря его появлению уцелели, Павел готов к какому-то диалогу. К тому же Волох повёл себя достойно. Всё же он без вопросов вступил в бой и стал защищать людей. Это мало похоже на поведение хладнокровного убийцы.

Анатолий выдохнул, Николай привалился к стене.

— Но чем это всё закончится, я понятия не имею.

— Я уже говорил, про Волоха я и раньше слышал. Он достойный воин и хороший охотник, — произнёс Анатолий. — Жаль, что вы встретились с ним без меня. Но я уверен, хоть Павел и горяч, Волох не станет раздувать конфликт.

— В любом случае лучше их проконтролировать, — Николай покачал головой. — Как ты верно говоришь, Павел парень горячий, может с полоборота завестись. А потом будет жалеть. И мы все… Будем жалеть.

— Ты сказал, Волох ранен? — Анатолий прищурился. — Сильные ранения?

— Сложно сказать, — пожал я плечами. — Волох не подавал виду, насколько ему плохо, но с броненосами справился без проблем. Только дышал очень тяжело и со свистом. И он весь был в ранах и в крови.

Немного подумав, я добавил:

— У него защитная способность. По крайней мере, та, что я видел. Он выставляет щиты. Когда броненос едва не схватил Павла зубами, между ними возник полупрозрачный купол. Зубы просто соскользнули. И потом, он встретил разогнавшегося броненоса в лоб, и его защитный купол выдержал. А броненос был очень большим и тяжёлым.

Николай и Анатолий переглянулись и одновременно кивнули.

— И еще, там в лесу семь туш лесных собак, и три туши броненосов. Павел сказал, что собак можно пустить на мех, но мы их с собой не потащили. А в броненосах остались ядра.

— И бронепластины, — покивал Анатолий.

— А еще Елена говорила, что их органы могут пойти на ценные ингредиенты, — добавил я.

— Елену нужно поддерживать, — согласился Николай.

— Вон как она лихо Тихона и Ратибора на ноги поставила, — с улыбкой согласился Анатолий. — Ратибор уже во всю бегает, да и Тихон как по мне, давно здоров.

— Я пойду к Илье схожу, — произнёс Николай, — попрошу у него инструменты. А может и вместе с ним сходим, да туши броненосов разделаем.

— А я к Елене схожу, — произнёс Анатолий. — Посмотрю, как там Пашка, да с Волохом потолкую.

— Да, верно, — кивнул Николай. — Лучше эту проблему в долгий ящик не откладывать. Я тогда с тобой к Елене схожу. Лучше вместе решить, как быть с Волохом. Пока они там с Павлом не передрались. — Он тяжело вздохнул: — Благо хоть с этим бароном решили вопрос.

— С чего ты взял? — Анатолий повернул голову.

— Ну, он ведь ушёл, и даже в конце успокоился, — произнёс Николай.

А ведь для него и правда всё выглядело так, будто Джозеф просто отступил.

Вздохнув, я покачал головой:

— Я ему добавил успокаивающих и сонных трав в шаурму, — признался я, припомнив уведомление системы над готовой шаурмой. Там значилось, что Джозефа ожидает крепкий здоровый сон, минимум на четыре часа, а еще снижение агрессии на сутки. — Он сейчас со всей своей охраной дрыхнет у Петра, и проснётся не раньше ужина.

Повисла тишина.

— Эх, — хмыкнул Анатолий. — А у меня, если честно, тоже теплилась надежда, что он проникся. Решил с нами не связываться. Почувствовал нашу несгибаемую волю.

— Если бы, — я вздохнул. — Думаю, он ещё вернётся. И к тому времени вопрос с Волохом лучше решить, чтобы не воевать на два фронта.

— А ведь видел, что ты травы какие-то добавляешь, а не догадался зачем, — качнул головой Анатолий.

Николай потёр затылок:

— Может ты с нами пойдёшь, с Волохом говорить, да Павла успокаивать. Слишком уж мудро ты рассуждаешь.

— Ага, и травок усыпляющих с собой прихвати, — добавил Анатолий.

Я открыл рот, хотел что-то сказать, но тут из-за двери донёсся голос Георгия:

— Хозяева! Гляжу, вы все удалились, а мне бы поговорить.

Николай кивнул нам, вышел из комнаты и тут же вернулся:

— Заходи, Георгий. Здесь все свои, а от друзей у меня секретов нет.

Георгий вошёл. На этот раз он был серьёзен, без мягкой улыбки, которая делала его лицо приветливым.

Следом, утирая пальцы о полу камзола, протиснулся и его спутник. Толстяк поочерёдно оглядел присутствующих и остановился на мне, смерив подозрительным прищуром.

— Я не представил вам моего друга, — сказал Георгий. — Его зовут Владислав.

Показалось что Георгий хотел добавить ещё что-то о своём друге, но промолчал.

Толстяк небрежно кивнул, умудрившись адресовать свой кивок всем присутствующим. И этот жест выдал в нём человека, привыкшего к тому, что кланяются ему.

— Да, не повезло вам, конечно, с Джозефом, — произнёс Георгий, переходя к сути своего визита. — Он та ещё заноза.

Николай и Анатолий никак не отреагировали. Молчали, выжидая. Всё же Георгий явно птица высокого полёта, и может позволить себе рассуждать о благородных. А вот любое неосторожное слово Николая и Анатолия может обернуться для них серьёзными последствиями.

Георгий усмехнулся, понимая их сдержанность, но продолжил:

— Джозеф — лишь баронет. Младший сын старого барона Дария. До крайности подлый и бестолковый. Отец поставил его на эти земли, чтобы хоть чем-то занять, а тот и здесь умудряется создавать проблемы. Грегор однажды едва не вступил в конфликт с Дарием из-за выходок его сына, пока не понял, что старый барон тут ни при чём. Договорились о репарациях. Дарий пообещал наказать сына, да только Джозеф опять взялся за своё. Он отчего-то считает, что Грегор потерял хватку.

— Если кто и потерял хватку, так это Дарий, раз не может сына приструнить, — вдруг произнёс Владислав. До этого он не проявлял интереса к беседе и стоял, разглядывая комнату, явно демонстрируя что ему скучно.

Георгий согласно кивнул товарищу и продолжил:

— Но вы молодцы, хорошо держались. Меня восхищает, что вы не прогнулись. А ему ведь остаётся только давить и пугать. Вряд ли он перейдёт к серьёзным действиям: для этого у Джозефа нет ни людей, ни поддержки. Если он начнёт первый, Грегор на такое обязательно отреагирует. Вот он и будет провоцировать на действия, чтобы вы остались виноватыми, а он будет в своём праве. И к сожалению, он из такой породы людей, что не отступаются от глупых затей.

Мы трое молча смотрели на Георгия. Лично я не понимал, к чему он ведёт, но было очень интересно.

Георгий тяжело вздохнул:

— Мне очень понравилось это место. Оно еще не достроено, а уже с душой. И находиться здесь приятно. Но место делают люди. Я бы хотел, чтобы у вас всё было хорошо и ваше дело процветало. Видя вашу основательность, я только порадуюсь, если на моём маршруте будет место, где всегда можно отдохнуть и сытно поесть с дороги.

— Но? — вопросительно поглядел Анатолий.

Георгий грустно усмехнулся:

— Да, есть “но”. Может, отступитесь? — Георгий произнёс это осторожно. — Отдайте ему это недостроенное здание, а сами переберитесь в другое место. Это избавит вас от ненужного конфликта, а ещё даст вам право подать жалобу барону Грегору. Он обратит внимание и вступится за вас. Сами понимаете, что без серьёзной причины найти помощь извне будет сложно. А там вы и место новое обустроите, и Джозефа отвадите. Он и так, рано или поздно по заслугам получит. Вопрос только в том, сколько хороших людей при этом пострадает.

Выслушав, Николай помолчал, размышляя. Потом негромко заговорил:

— Что значит отступитесь? Я уже год здесь живу. Душу вложил в эти стены, да и полюбил это место. Если так легко отказываться от того, что любишь и ценишь, то что я за человеком тогда буду? Какой вообще смысл от моей жизни будет? А если я построю другую таверну, и туда придёт другой барон, тогда что? Так всю жизнь не набегаешься. Нет. Спасибо за твоё участие, Георгий. Мне очень приятно и лестно, что ты проявил участие и не остался в стороне. Но так дело не пойдёт. Это теперь моя земля и мой дом. Я решил, что здесь буду жить, а потом и доживать свой век. Если суждено мне за эту землю умереть, значит, будет так. И жалеть об этом я не стану.

В комнате стало тихо. Георгий смотрел на Николая, и в его глазах мелькнуло неподдельное уважение.

— И даже старину Джозефа не боишься? — спросил Владислав в своей несерьёзной манере, будто речь шла о грозовой тучке, а не о человеке с вооружённой охраной.

Николай и Анатолий переглянулись. Перед тем как ответить, Николай немного подумал:

— Нельзя недооценивать ни одного противника, — ответил он. — Если не бояться, слишком легко переоценить свои силы и потерпеть поражение. Я воспринимаю барона Джозефа всерьёз.

— Слова мудрого человека и воина, — хитро улыбнулся Владислав. — Ну что я могу сказать. Проблем у вас, ребята, много. Но вы точно справитесь, вон какие смелые. Нашествие самодура баронета как-нибудь переживёте.

Георгий повернулся к нему:

— Послушай, друг. Ты обладаешь немалой властью. Одно твоё слово и Джозеф забудет сюда дорогу. Ты мог бы помочь этим людям.

Повисла пауза.

А это интересный поворот.

— Георгий, — Владислав укоризненно покачал головой, — неужто ты так легко забыл все наши беседы? Я не хочу уподобляться Джозефу и растрачивать ту власть, которую зарабатывал не я, а мой отец и старший брат.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Власть, такая вещь, которую без причины лучше не растрачивать. Иначе, когда придёт время, на важные дела её и не останется.

Георгий хотел было что-то сказать, но лишь вздохнул и слегка опустил голову. Он давно знал Владислава и его привычки. Вступать в спор он явно не спешил.

— Однако кое-чем я и правда могу помочь, — продолжил Владислав, переведя взгляд на нас. — Расскажу-ка я вам ещё кое-что про старину Джозефа.

Он уселся на грубую лавку у стены и устроился поудобнее, насколько это было возможно для его комплекции в тесной каморке.

Он заговорил, и тон его резко изменился. Из-под маски несерьёзного обжоры показался совсем другой человек, с цепким взглядом и деловой хваткой.

— Джозеф – позор семьи, кутила и растратчик. Он не один год бесил родню своими тратами в столице на продажных девок и вино. Тратил естественно деньги семьи. Но отец не реагировал на его выходки. Рано или поздно младший повзрослеет. Но потом Джозеф пристрастился к азартным играм. Проигрался в пух и прах, и выплатил огромный долг из семейных денег, не спросив отца. Был бы кто другой, Дарий бы убил не задумываясь, но сына пожалел. Пожурил для вида, а потом выслал подальше от столицы. Старый барон выделил ему небольшую делянку для заработка, чтобы уже начал взрослеть и участвовать в делах семьи. Но Джозеф, понятное дело, меняться не спешит, и здесь создаёт проблемы окружающим и своей семье. Скажу по секрету, его старших братьев произвол младшенького очень раздражает. Дарий стар, но пока он жив, Джозеф неприкасаем. Когда старого барона не станет, Джозефа, скорее всего, тоже. Но пока это произойдёт, баронет много бед может натворить.

Владислав помолчал, и по его лицу пробежала тень.

— Он ведь порочит имя уважаемой семьи своим отвратительным поведением. Ходят слухи, что в паре деревень он забирал молодых девиц сразу после свадьбы. Потом, конечно, возвращал, плачущих и способных только для горя, а не для счастливой семейной жизни. Один мужик попытался воспротивиться, так Джозеф сжёг его дом и приказал избить. Тот остался без глаза и с трудом ходит. Говорят, и просто из зависти дома сжигал. Если у кого-то хозяйство было богаче, чем ему казалось допустимым для черни. — он демонстративно похлопал по каменной стене.

В комнате стало тихо. Я почувствовал, как внутри поднимается холодная волна ярости.

Да что же у них за манера всё жечь!

Я не собираюсь оправдывать никого. Но ладно еще глупые деревенские, благо они не наделали ошибок. Охотников я, конечно, тоже не оправдываю, до сих пор не до конца понимаю и мотивы. Но когда этот чистенький боров откровенно рассуждал о том, что ему нет дела до гибели людей, меня это немало разозлило. А в силу новых обстоятельств, открытых Владиславом, Джозеф, из неприятного гостя, перешёл в категорию врагов.

— И зачем вы нам это рассказываете? — спокойно спросил Анатолий.

Владислав улыбнулся.

— Я скажу прямо, как есть. Если бы Джозеф сгинул, никто бы по нему не заплакал, разве что его отец. И поэтому лучше, чтобы он исчез где-нибудь на своих землях, подальше отсюда. Чтобы не вызывать лишних вопросов к старине Грегору, ну и чтобы к вам не возникло претензий.

— Мы не убийцы, — сказал Николай. Голос его был твёрд и спокоен.

— Это не наш путь, — добавил Анатолий мрачно.

— Может, яд? — предложил Владислав, и его маленькие глазки на секунду стали абсолютно серьёзными и скользнули по мне. — Безболезненно, бесследно. Уснул и не проснулся. Это даже гуманно для Джозефа.

Почему-то, все остальные тоже посмотрели на меня.

— Я повар, — сказал я. — Я еду готовлю, людей я не травлю.

— Так это и верно. К чему таким руки марать. Просто я вам объясняю расклад. Если бы вдруг что-то такое произошло, то жизнь бы вы себе облегчили.

— Мы будем решать эту проблему другими способами, — ответил Николай ровным тоном. — Без коварства и кровопролития.

— Опасные ты речи ведёшь, друг, — Георгий покачал головой. — Джозеф, конечно, тот ещё типчик, но от тебя я таких предложений не ожидал.

— Разве ж я предлагал? — Владислав поднял пухлые ладони. — Я просто слухами делюсь. Я ведь хороший человек, ты сам это часто говоришь, Георгий.

Он повернулся к Николаю и подмигнул:

— И я не отбираю ни у кого поваров силой, как, например, некоторые баронеты пытаются отнять чужие таверны. Я готов покупать. За золото, например, ну или за услуги.

Он вздохнул с такой тоской, с какой голодный человек вздыхает, проходя мимо пекарни.

— Очень уж мне по нраву ваша стряпня.

— Послушайте, уважаемый Владислав, — Николай заговорил сдержанно, но я видел, как напряглась жилка у него на виске. — Я думаю, что понял ваш намёк, но я твёрд в своих решениях. Вы просите вещи, которые не укладываются в голове. Как я могу продать своего сына? Вы бы продали своего ребёнка? За какие угодно деньги?

Владислав моргнул. На его круглом лице промелькнуло удивление. Но потом его выражение лица смягчилось.

— Не судите строго старого обжору, — произнёс он миролюбиво, и улыбка его стала мягкой. — Вы меня сегодня так накормили, что я совсем рассудок потерял от мысли, что больше такого не попробую.

Повисла пауза. Потом Владислав повернулся ко мне.

— Но я всерьёз заинтригован. Скоро обед. Надеюсь, ты, юный повар, сможешь меня чем-нибудь ещё удивить. Ваша шаурма, конечно, меня поразила, но уверен, что в твоём арсенале есть что-то ещё, юный повар на вес золота.

Он похлопал себя по животу, будто проверяя, осталось ли там место.

— А я пока пройдусь с моим другом Георгием, нагуляю аппетит, да подумаю, как смогу вам помочь с этой мелкой неурядицей.

Он кивнул, подмигнул мне, затем развернулся и вышел, протиснувшись в дверной проём. Георгий задержался на секунду, посмотрел на Николая:

— Я желаю вам без проблем разобраться с этой проблемой. И очень постараюсь помочь чем смогу.

— Спасибо, — произнёс Николай.

Георгий вышел, тихо прикрыв дверь.

Мы остались втроём.

— Интересно кто такой этот Владислав? — тихо спросил Анатолий.

— Полезный человек, который любит поесть, — задумчиво ответил я. — Мне надо идти на кухню. Обед через пару часов. А мне нужно ещё придумать, чем удивить гостей.

— Тебе помочь? — с готовностью спросил Анатолий.

— Сначала разберитесь с Волохом и с ценными трофеями с броненосов, — сказал я, уже погруженный в свои мысли. — И еще, скажите Елене, чтобы из дома пока не выходила. Она опасается зверей в лесу, но Джозеф куда опаснее для неё. — я со значением поглядел на Николая и Анатолия.

— Верно говоришь, — кивнул Анатолий. — Елену лучше подальше от него держать.

— Всё же Владислав дал много ценной информации, — кивнул я. — И попросите Елену, чтобы Павла у себя оставила. Объясните ситуацию, она должна понять. Ну а Павел точно против не будет. Здесь ему делать нечего. Он обязательно сцепится с Джозефом, а это для всех закончится дурно.

Мужчины синхронно кивнули.

Анатолий усмехнулся, а Николай вдруг подошёл ко мне и положил руку на плечо.

— Макс, спасибо тебе.

Я удивлённо посмотрел на него.

— За что это?

— А за всё. Что приехал, и согласился жить со мной. Что так быстро всё организовал. За твою мудрость. За то что всех оберегаешь. И от нас сегодня беду отвёл, и Петра умудрился приструнить, за то, что Ратибора отправил перехватить наших. Я уверен, ты еще много чего славного сделаешь. Спасибо что ты здесь появился.

Он помолчал ещё.

— Ты только береги себя, а то я уже и не представляю, как мы здесь будем без тебя управляться.

Я не нашёл, что ответить. Отчего-то у меня перехватило горло, а к глазам подступили слёзы. И с чего бы это? Неужто опять внутри меня зашевелился хозяин этого тела?

— Вам всем тоже спасибо, — кивнул я. — Я теперь чувствую себя дома.

Стараясь не давать волю чувствам, я пошагал на кухню.

Зал уже опустел. Люди разошлись. За дальним столом сидела дочь Георгия, в окружении охраны, да пару мужиков сидели перед пустыми тарелками, да поглядывали на мой рабочий стол.

Стоило мне появиться, как они заулыбались и поспешили ко мне.

— А можно нам еще шаурмы?

— Конечно можно! — ответил я, берясь за лаваш.

По лицу расплывалась улыбка. Я уже знал, чем удивить людей на обеде и как поразить наших дорогих гостей. Они еще не догадываются, с кем связались!

Глава 4. Подготовка к обеду

Я принялся за готовку, и мир на несколько минут сузился до размеров рабочего стола: доска, нож, мясо, овощи. Всё просто, всё понятно. Никаких баронов, броненосов и тикающих таймеров. Только руки и продукты.

Но уединение длилось недолго.

— Макс! — ко мне подкрался Генка, бледный и взъерошенный. Глаза у парня были такие, будто его оставили за главного, а потом объявили, что нужно отразить нашествие голодных сельчан. — Вы меня так не бросайте! Я тут один ношусь, мужики еду требуют, а где я её возьму? Ты же не показывал, как шаурму заворачивать. А каша давно закончилась.

— Так иди сюда, буду показывать, — рассмеялся я, глядя в его перепуганные глаза.

Генка с облегчением выдохнул и подскочил к столу. Я оглядел запасы и с удивлением обнаружил, что мяса не убавилось, а наоборот, прибавилось.

— Откуда? — с удивлением спросил я, пытаясь разгадать задачку.

— Пока тебя не было, Николай принёс ещё двух куриц, — объяснил Генка. — А Анатолий показал, как их жарить. Но я бы ещё поучился, а то боюсь спалить.

— Научишься. Всё приходит с практикой. А сейчас давай заворачивать.

Я разложил перед ним лаваш, выложил начинку и принялся показывать. Главная задача чтобы овощи были нарезаны и лежали в своих мисках. Лук отдельно, зелень отдельно, мясо отдельно. Каждый ингредиент на своём месте.

— Следи чтобы овощей всегда хватало. Если что-то заканчивается, сразу нарезай, или проси, чтобы помогли.

Генка кивал, запоминал, повторял за мной.

— Теперь заворачивай.

Первый лаваш Генка порвал, всё потому, что работал медленно, налил много соуса, который размягчил лаваш, а потом перетянул.

— Я еще напеку, — воскликнул он.

— Не отвлекайся. Первый блин комом. Давай следующий.

Второй он свернул криво, начинка полезла с боков. На третьем получилось весьма неплохо. Руки у него были ловкие и пальцы слушались, стоило только показать правильное движение.

— Вот так. Плотно, но без натяга. Лаваш должен обнять начинку, а не задушить, — бодро объяснил я ему.

Генка рассмеялся и кивнул, берясь за следующий.

Он даже закусил губу от сосредоточенности. На лбу выступили капельки пота. Четвёртая шаурма вышла ровной, аккуратной, будто её заворачивал я сам.

Пока я объяснял науку заворачивания, Николай и Анатолий вышли во двор. С моего места была видна небольшая его часть: краешек забора и лавка у стены. Людей в зале почти не осталось, и я хорошо слышал каждое слово, что доносилось с улицы.

У забора сидел изрядно побитый мужик, которого воины Джозефа избивали при моём возвращении. Рядом устроился Илья-кузнец, он поил пострадавшего водой из ковшика. Мужик морщился, придерживая ребро, но пил.

Анатолий подошёл ближе, присел на корточки.

— Серьёзно тебе досталось. Тебя бы к Елене.

— К ведьме, что ль? — хрипло спросил мужик, уставившись на воина.

— К целительнице, — поправил Анатолий. — Она тебя быстро на ноги поставит. Если, конечно, не будешь её ведьмой обзывать.

Мужик спорить не стал. Видимо, рёбра болели сильнее, чем гордость.

Николай тем временем подошёл к Илье.

— Разговор к тебе есть. Нужна повозка и инструмент хороший.

— Для чего это? — с интересом спросил кузнец.

— Наш Павел и Макс побили броненосов в овраге. Слыхал о таких?

— Да ты шутишь, — Илья аж привстал. — Это же опасные твари!

— Ага. И ценные. Павел сейчас раны залечивает. А броненосы там лежат дохлые. Надо забрать материал до темноты. Там и энергоядра, и бронепластины. Ещё бы у Елены спросить, какие ей ингредиенты из броненосов нужны. В общем, прикинь по инструментам, а мы с Анатолием к тебе зайдём через часик.

— Тут топоры нужны, и кирки, — Илья загибал пальцы. — Может, даже пила пригодится. И острые ножи. Да и ещё куча всего. У броненосов броня ого-го.

— Подготовь, а мы пока к Елене сходим, — Николай кивнул на избитого.

— Только бронепластины мне оставьте для обработки, — сказал Илья вслед. — Давно с ними хотел поработать.

— Обязательно, кому ещё такое доверишь, как не кузнецу.

Анатолий тем временем помог побитому мужику подняться и, придерживая его за плечо, двинулся в сторону дома Елены. Николай пошёл следом.

Дела делаются. И это не может не радовать.

Генка тем временем приноровился и заворачивал уже шестую шаурму. Руки мелькали, лаваш сворачивался ровно, начинка не вываливалась. Мне даже пришлось его остановить — заказов-то больше не было.

Но немного подумав, махнул рукой.

— Сделай ещё пару, — сказал я. — Себе и мне.

Мы ели молча, сидя прямо на полу у рабочего стола. Это были те самые несколько минут покоя, которые восстанавливают не хуже целого дня отдыха. Такие вот дела, шаурма – лучшее лекарство от нервов. Проверено двадцатью годами ресторанного бизнеса и подтверждено в другом мире. Правда, для полноты эффекта заказывать её нужно за углом дома, рядом с шумным шоссе, и с каким-нибудь лимонадом.

Генка жевал сосредоточенно, с серьёзным лицом. Потом поднял на меня глаза и сказал:

— А вкусно получилось.

— У тебя получилось, — уточнил я. — Ты же заворачивал.

Генка радостно улыбнулся, потирая ушибленную щёку.

Тут Тихон поднялся со своей лавки.

— Надоело мне здесь с вами без дела сидеть, — проворчал он. — Лавку пролёживать. Уже бока отлежал и макушку.

Он сделал шаг и пошатнулся. Я бросился поддержать, но старик лишь отмахнулся.

— Да ноги отсидел просто, — буркнул он, хватаясь за край стола. — А на вашей еде скоро растолстею и пролежни появятся. Я ведь пчеловод, мне двигаться надо, а не на лавке киснуть.

— Рано тебе ещё за дело браться, — сказал я. — тебя ведь совсем недавно привезли в деревню полуживого.

— Ну, дело немного потерпит. К тому же мне ещё Пётр своего сына в помощники не прислал. А здесь, может, чем и помогу. Ноги у меня пока слабые, но почистить овощи или взвар сварить, это запросто. Я столько медовухи за свою жизнь наварил, кое-что понимаю в процессе.

Он прошаркал к столу, осмотрел мои запасы трав и покачал головой:

— Вот доберусь я до своих ульев, столько мёда тебе принесу. А может, и медовухи. Ну-ка, покажи, что за травы ты тут добавляешь.

Тихона я не опасался. Вряд ли он станет кому-то рассказывать про мои усыпляющие травы, да и вряд ли разбирается в них настолько, чтобы отличить сон-траву от обычной мяты.

Я показал ему мешочки. Тихон покрутил каждое травку в руках, понюхал, растёр пальцами.

Но старик удивил.

— Вот эти две вместе не храни, — сказал он, указывая на душницу и бодрянку, лежавшие в одном кармане сумки. — Душница сильно пахнет, и этот запах передастся Бодрянке. А там не только запах, но и свойства могут поменяться. В итоге твои запасы будут негодны. Травы всегда надо держать отдельно.

Вот как.

Старик ехидно улыбнулся и подмигнул мне. Мол, не ожидал такой науки от старика.

Я кивнул. Простой совет, но важный. Я и не думал об этом.

— А ещё, — добавил Тихон, принюхиваясь к мешочку с сушёными ягодами, — если во взвар добавить мёд, получится вкуснее. В сто раз. Мёд не просто сладость,он раскрывает вкус ягод и трав. Любую горечь сглаживает, любую кислинку выравнивает.

Довольно простые советы. Ничего такого, чего бы я не знал из прошлой жизни. Но, к моему удивлению, перед глазами вспыхнуло уведомление.

Вы получили урок от знающего человека.

Прогресс Зельеварение: +7,11.

Прогресс Травничество: +3,42.

А следом ещё одно:

Внимание!

Вы получили достаточное количество очков для повышения уровня навыка «Зельеварение».

Ошибка. Уровень не может быть повышен.

Вы достигли порогового значения навыка «Зельеварение» для вашего текущего ранга.

Уровни навыка «Зельеварение» больше нельзя поднять на текущем ранге.

Необходимо повысить ранг для дальнейшего развития.

Бонус за достижение порога:

Восприимчивость к свойствам трав и ингредиентов повышена.

Вы будете лучше чувствовать совместимость компонентов.

А это когда успело произойти? Я очень давно не заглядывал в характеристики, и видимо умудрился пропустить повышение уровней. Надо выделить время, и хорошенько всё изучить и понять куда дальше двигаться.

Но прогресс скорее радует.

Второй навык в потолок. Сначала Укрепление тела. Теперь Зельеварение.

Да это второстепенный навык, а не основной, как “Острый ум” но уже достижение.

Павел говорил, что переход на следующий ранг дело опасное, а для качественного перехода ранга желательно иметь несколько развитых навыков. О том же говорилось в той книге, что подарил мне когда-то Антоний. Её бы тоже еще раз перечитать.

Но до скачка ранга ещё нужно дожить.

Тихон, не подозревая, что только что стал моим невольным наставником, деловито рылся в ящиках в поисках еще одного котелка для фирменного взвара, ворча, что мёда нет и это безобразие.

— Так, — выдал он, — знаю я у кого мёда попросить. Пантелей, сосед ваш, две кадки у меня покупал неделю назад.

— Дядьку Пантелея знаю, — ответил Генка.

— Вот сходи и попроси у него взаймы, скажи, что я послал, и потом ему еще привезу. И поживее, у меня тут взвар остывает.

Генка кивнул и помчался к выходу.

В этот момент в зал влетела Ника, от чего Генка едва не полетел кубарем. И когда она успела так взбодриться? Еще недавно ведь лежала без задних ног. А тут носится, как угорелая.

Панда пронеслась по залу, как рыжий мохнатый снаряд. Проскакала между столов, обежала круг по залу и помчалась ко мне. Запрыгнула на стол и стала тереться о мои руки, подставляя бока. Через связь пришёл радостный посыл, с требованием вкусняшек.

Ника сегодня считай совершила подвиг. Я сам до конца не понял, что конкретно она сделала, но усиление почувствовали все, и относительно легко победили смертоносных монстров.

Я погладил панду между ушек.

— Вкусняшку выпрашиваешь, — усмехнулся я.

— Вот ей бы медку, — рассмеялся Тихон, наблюдая за пандой. — Эти кошачьи медведи очень любят мёд. Прямо до счастливого визга. Как-то целую семейку таких пришлось отваживать. Едва один улей мне не разорили.

Ника заинтересовалась дедом, спрыгнула со стола и потёрлась о его ноги. Тихон осторожно почесал её за ухом, и панда замурчала.

Я достал маленький пучок свежего редкоцвета и протянул Нике. Та схватила, зажала в лапах и принялась хрустеть с таким аппетитом, будто её неделю не кормили.

— Какая милашка, — раздался вздох сбоку.

Я обернулся.

Сбоку от моего стола стояла девушка. Это была дочь Георгия. Я видел её мельком, когда заходил в таверну. Но тогда не обратил внимания насколько она красива. Сейчас разглядел и на секунду даже растерялся.

Густые тёмные волосы, заплетённые в свободную косу, и глаза светлые, отливающие голубизной. Одета просто и лаконично, но ткань дорогая. Девушка сейчас улыбалась, глядя на Нику, но держалась строго: спина прямая, подбородок чуть приподнят, но без надменности. На вид, лет девятнадцать.

Удивляет меня, какие в этом краю попадаются красивые девушки.

За её спиной маячил охранник, один из людей Георгия.

— Госпожа, ваш батюшка не велел… — тут же забубнил он.

— А что мне теперь, на привязи сидеть? — она легко отмахнулась, но без пренебрежения. — Ты лучше погляди, какой зверёк!

Она присела и протянула руку к Нике. Панда подбежала ближе, обнюхала пальцы, фыркнула и позволила себя погладить. Через связь пришло ленивое одобрение.

Порой Ника подавала просто счастливые сигналы, а порой можно было различить что-то вроде оформившихся мыслей. Вот и сейчас мысли зверька были вполне конкретными. Что-то вроде: пахнет приятно, руки тёплые, гладит хорошо.

— Это Ника, — осторожно произнёс я. — Кошачий медведь, мой питомец.

— Ника? — девушка подняла на меня удивлённые глаза, затем тихонько рассмеялась.

— Да, — кивнул я, не понимая её веселья.

— А как зовут тебя? — поинтересовалась она.

— Макс, — ответил я.

— А меня Вероника, — улыбнулась она. — Отец зовёт Вера, а мама – Ника. — Она весело рассмеялась, и снова погладила панду. — Вот это совпадение!

Ника тем временем, воспользовавшись тем, что я отвлёкся, схватила со стола большой пучок редкоцвета, который я отложил для готовки.

— Стой! — воскликнул я.

Но Ника, против обыкновения, не стала есть добычу и не забилась воровато под лавку. Она помчалась прочь из таверны, мелькнув рыжим хвостом в дверном проёме.

— Ну вот, — вздохнул я.

Вероника рассмеялась:

— Она у тебя очень милая! Хоть и хулиганит.

— Она у меня всё, — ответил я. — И хулиганка, и телохранитель, и главная милаха этой деревни.

Я со вздохом поглядел вслед пушистой воровке. Не гнаться же за ней. Хотя ей бы это понравилось. Тем более, у неё тут простор, и есть где побегать. Вот пускай и бегает, хоть жирок свой растрясёт. А то так попытается залезть мне на плечо, а я от её тяжести сложусь пополам.

— Хороший зверь у тебя, — сказала Вероника, поднимаясь. — И место у вас приятное. А ещё ты очень вкусно готовишь. Мне очень понравилось. И дядя Влад в восторге. Никогда еще таким счастливым его не видела.

— Благодарю, — я слегка поклонился. — Мне лестно ваше внимание.

— Госпожа, — повторил охранник из-за её плеча. — Ваш батюшка будет недоволен. Он просил, чтобы вы не отлучались. Он очень переживает о вашей безопасности.

— Иду-иду, — Вероника вздохнула. — Он там гуляет, а мне здесь сиди. Эх.

— Скоро будут готовы блюда на обед, — пообещал я. — Очень вкусные.

— Девушкам нужно блюсти фигуру, а ваши блюда слишком для этого опасны, — хихикнула она и пошла обратно за стол у окна.

Я посмотрел ей вслед и поймал себя на том, что улыбаюсь. Потом тряхнул головой. Макс, тебе тринадцать дней жить осталось, а ты на девчонок заглядываешься.

Впрочем, одно другому не мешает.

Ладно. Хватит лирики. Пора работать.

Тихон тем временем нашёл котелок и деловито возился у печи, ворча себе под нос, что мёда нет, а без мёда взвар, это не взвар, а подкрашенная вода. Генка подносил ему воду и ягоды. Вот пускай и работают, два помощника, старый да малый.

Я взялся за подготовку обеда.

Ещё вчера, когда разбирал запасы Николая в погребе, наткнулся на две одинаковых кучи корнеплодов в дальнем углу. Хотел даже переложить, чтобы место освободить, пока не понял, что вторая куча на самом деле не репа, а свёкла. Тёмная, крупная, с налипшей землёй на боках и жёсткими хвостиками корешков. Я тогда мысленно поставил галочку, это пригодится для хорошего борщеца.

И вот пригодилось.

Я уже принёс запасы из кладовки и разложил перед собой всё, прикидывая. Свёкла есть. Капусты предостаточно, лук, репа, вместо картошки. Чеснок. Зелень. В качестве мяса для основы пойдёт тушёная оленина, что хранилась в глиняных горшках, залитых сверху застывшим жиром. Мясо под таким «консервным» слоем могло храниться неделями, и вкус у него сохранялся лучше, чем у вяленого.

Томатной пасты, разумеется, нет. Томатов в этом мире, как оказалось, никто не встречал. Но зато есть кислые сливы, которые оказались не хуже. К тому же слив оказалось в достатке, и стоили они почти ничего.

Я прикинул, сливу можно протереть через тряпку: получится густое кислое пюре, которое заменит и томаты, и лимонный сок. Не один в один, но в борщ пойдёт.

Сметана — есть. Ещё бы сало и пампушки, тогда было бы совсем по-настоящему. Сало, может, и раздобуду — спрошу у Глафиры, она вроде упоминала, что у неё есть. А вот пампушки…

Пампушки навели меня на мысль, от которой я даже остановился с ножом в руке.

Пампушки, это по-сути маленькие булочки, воздушные и мягкие. А если сделать не маленькие, а большие! Не пампушки, а полноценные булки, круглые, хрустящие, на дрожжах. А потом разрезать пополам и положить внутрь сочную котлету, овощи и залить соусом.

Многие задались бы вопросом, почему именно бургер? И ответ у меня простой.

Я не знаю, кто такой Владислав и какая у него власть. Да и расспрашивать не стану. Я всегда придерживался правила, вычитанного ещё у Булгакова: никогда ничего не проси у власть имущих. Сами предложат и сами дадут. Лучше просто относиться к богачам и людям власти как к людям. К хорошим людям, безусловно. А ещё хорошенько кормить, (до измазанного жиром лица и блаженной улыбки). Тогда и просить ничего не придётся. Люди по природе благодарны. Особенно когда вкусно накормлены.

А ещё Владислав напомнил мне среднестатистического фаната фастфуда. Из тех, что заходят в забегаловку «просто перекусить», а выходят через час, расстегнув ремень на три дырки и прижимая к груди пакет с добавкой. Даже не удивительно, что он так пристрастился к шаурме. Шаурма, это ведь идеальный фастфуд: мясо, овощи, соус, лаваш. Всё в одной руке. Быстро, сытно, и пальцы облизываешь.

Глядя на него, я вспомнил одну давнишнюю историю. Был в Москве один инцидент, когда мужчина, в качестве протеста, приковал себя наручниками к дверям кафе быстрого питания, когда те решили уйти из страны. Мол, не дам закрыть, это место, часть моей жизни. Просидел три часа на ступеньках, пока полиция не увезла его вместе с наручниками. Журналисты снимали, прохожие смеялись, а мужик сидел и плакал. По-настоящему, искренне страдал по гамбургеру.

И я прекрасно понимал того мужика, а еще понимал Владислава. Есть во вкусной еде нечто такое, что цепляет не за желудок, а за душу. Нечто, что побуждает людей на безумства во имя вкусняшек. Можно сколько угодно потешаться над сладкоежками вроде Ники, даже не подозревая, что сам такой же. Просто у каждого своя слабость, свой вкус, свой «гамбургер», во имя которого можно пойти на радикальные меры.

Так вот, Фастфуд!

Что предложить фанату, который открыл для себя шаурму и потерял голову? Ответ очевиден: бургер. Сочный, горячий, с истекающей соком котлетой, хрустящими овощами и соусом, что течёт по рукам и капает на стол. Тот самый продукт, который в моём мире покорил планету, от Нью-Йорка до Токио, от рабочих столовок до мишленовских ресторанов. Бургер, это не еда. Это философия. Философия того, что всё лучшее в жизни помещается между двумя половинками булки.

Ну, Владислав. Ты просил удивить, так я тебе устрою…

Осталось приготовить, а потом выдержать штурм от людей, которые обязательно захотят того же. Чувствую, у Николая за пару дней сметут все запасы, припасённые на неделю.

Раз уж в моём мире фастфуд так хорошо заходил — почему в этом мире всё должно быть иначе? Люди везде одинаковые.

Но начнём с борща.

Я засучил рукава и принялся резать свёклу тонкой соломкой. Лук, полукольцами, чтобы дал сок при жарке. Репу, мелкими кубиками, чтобы разварилась быстрее. Капусту нашинковал тонко и ровно, чтобы каждая полоска была одинаковой ширины. Мясную основу достал из горшка. Тушёная оленина была мягкой, волокнистой, и от неё шёл дымный, густой аромат. Разобрал на куски, порезал, бросил в котёл с водой.

Сливы протёр через чистую тряпку. Получилась густая кислая масса, тёмно-красная, почти вишнёвого цвета. Добавил в котёл, и будущий борщ сразу набрал тот самый рубиновый оттенок, от которого у любого славянина просыпается генетическая память и начинает урчать в животе.

Сметану поставил отдельно, в глиняной плошке. Чеснок натёр, смешал с маслом для пампушек, если удастся их испечь. Или для булок. Или для того и другого, посмотрим, как пойдёт.

Параллельно, пока борщ набирал силу на медленном огне, я взялся за тесто для булок. Дрожжи нашлись у Николая. Мёд Генка всё же достал, и уже успел принести от соседа, причём быстрее, чем я успел дорезать капусту.

Мёд был тёмный, густой, с терпковатым привкусом.

— Лесной, вересковый, — похвалился Тихон.

Булочки на таком мёду будут бесподобны.

Замесил тесто: мука, щепотка соли, молочно-дрожжевая смесь, яйцо, чуть масла. Мял минут десять, чувствуя, как тесто под руками оживает. Сначала рыхлое, вялое, потом всё более упругое и послушное. Когда стало гладким и эластичным, я накрыл его полотенцем и поставил к печи. Через час оно поднимется вдвое, и тогда можно будет формовать.

А пока котлеты.

Их буду готовить из вяленой оленины, но тут требовалась смекалка. Вяленое мясо жёсткое и солёное. Таким его в котлету не пустишь.

Замочил мясо в воде, чтобы убрать лишнюю соль. Подержал полчаса, отжал, будто тряпку, затем мелко нарезал грубовато, неровно, но для бифштекса самое то. (Хотя из оленины, он должен называться как-то иначе).

Добавил в получившийся фарш мелко порубленный лук, яйцо для связки, специи, безотказный редкоцвет для аромата, щепотку остролиста для пикантности, петрелию. Перемешал руками, чувствуя, как фарш схватывается, становится плотным и послушным. Полдела сделано.

Я сформировал большие котлеты, размером в ладонь, толщиной в палец. налепил два десятка, подготовил всё для обжарки, и пока отложил в сторону.

На расспросы Генки не реагировал. Хотя он постоянно совал любопытный нос, интересуясь, что это я такое делаю, не похожее на шаурму.

— Наберись терпения, — то и дело говорил ему я.

И наконец, соус.

Точнее, два соуса.

Белый у меня уже был отработан: сметана с чесноком, зеленью и щепоткой душницы.

Красный новый. За неимением томатов, будет не кетчуп, а ткемали. Я взял кислые сливы, очистил от косточек, мелко порубил ножом. Бросил в маленький котелок с каплей воды и стал варить на слабом огне, то и дело помешивая, пока сливы не разошлись в густую кашицу. Кухню заполнил кислый, терпкий, фруктовый аромат ни на что не похожий.

В зале сидели лишь Вероника со свитой, и они то и дело бросали заинтересованные взгляды в мою сторону, вытягивая шеи.

Добавил в сливу чеснок, перед этим растолок его в ступке до состояния пасты. Щепотку соли. Остролист, куда без него. И главные мои ингредиенты: бодрянку, щепотку редкоцвета и каплю тёртого корня телокрепа. Всё то, что даёт бодрость, ясность ума и прилив сил.

Система оценила:

Вы создали новый рецепт: соус «Ткемали».

Прогресс Кулинария: +4,83.

Прогресс Зельеварение: очки не начислены.

Накопление продолжится после повышения ранга.

Часть очков перераспределена в Прогресс навыка “Острый ум”: +2,17.

А это интересная информация!

Выходит, прокачка зельеварения всё равно полезна!

Интересно, а укрепление тела влияет на другие навыки?

Тесто за это время поднялось, вылезло из миски и грозило захватить весь стол. Я разделил его на части, скатал в шарики — ровные, крупные, размером с кулак, чуть приплюснул и выложил на противень. Дал подойти ещё, пока они не выросли в полтора раза, превратившись в пышные белые подушечки. Смазал яйцом, разболтанным с каплей воды, и отправил в печь.

Через пятнадцать минут по таверне поплыл запах свежего хлеба, и я увидел, как Тихон, сидевший над своим взваром, медленно повернулся и втянул воздух. Генка сглотнул. Вероника за своим столом подняла голову. Даже охранник, стоявший у неё за спиной, дёрнул носом.

Булки вышли золотистые, с хрустящей, чуть потрескавшейся корочкой и мягкой, воздушной серединой. От них шёл жар и аромат мёда. Когда я разрезал первую пополам, она хрустнула так, что по залу пронёсся общий, непроизвольный вздох.

Ну что, осталось только собрать. Но еще рановато. Люди еще не собирались, а котлеты раньше времени лучше не жарить. Однако от аромата и булочек, даже у меня во рту скопилась слюна.

Генка рядом со мной шумно сглотнул.

— Потерпи, — сказал я. — Через минут пятнадцать начнём готовить. Иди пока посуду собери и столы протри.

В дверях появилась Глафира. Вошла, осмотрелась, увидела Генку за работой и одобрительно кивнула. Потом завертела головой, высматривая кого-то:

— А где Коленька? — наконец спросила она.

Я вовремя опомнился и не стал говорить, что он пошёл к целительнице. Уверен, это бы добром не кончилось.

— Он скоро будет, — ответил я. — Пошёл за припасами.

— А чего ко мне не зашёл? — обиженно протянула Глафира. — Я ведь сказала, что и кур ещё дам, и яиц.

Я лишь пожал плечами.

— Этот Коля, как не родной. Я ему и так, и эдак, а он… — она махнула рукой, так и не договорив, что «он».

Погрозила Генке пальцем — мол, работай и не балуйся.

Глафира оглядела зал придирчивым взглядом и заключила.

— Не хватает, всё-таки.

— Чего не хватает? — удивился я.

— Женской руки здесь не хватает, — пояснила она. — была бы моя воля, здесь бы всё блестело. И все бы летали, — добавила она, искоса взглянув на меня и Тихона. Затем направилась к выходу, на ходу бросив. — Сейчас погляжу что есть из запасов, и принесу. А то ишь, по соседям он ходит, а ко мне не зашёл.

Я лишь улыбнулся и продолжил готовить.

Глава 5. Шанс исправить ошибку

Николай и Анатолий дошли до дома Елены, ведя за собой побитого мужика, который охал на каждом шагу и держался за рёбра.

Елена во дворе собирала травы. Увидев процессию, она выпрямилась, уперев руки в бока. Взгляд её был строгим. Однако увидев побитого, она лишь поджала губы.

— Да что же сегодня за день такой! — проворчала она.

Анатолий осторожно усадил раненого на лавку у стены и как бы невзначай спросил:

— А где Павел?

— Я его кое-как усадила, — ответила Елена, не отрываясь от осмотра мужика. — Чтобы не рвался мне помогать и не допекал своими комплиментами.

Из дома послышались громкие голоса:

— Ну что ты здесь забыл, Ратибор! — возмущался Павел.

— Да скучно мне в таверне, — отвечал Ратибор, — Вот хоть здесь побуду полезным, вам помогу бороться с хворями и травмами ратными.

— Что ты несёшь! Ты бард. Вот иди и развлекай людей.

— Это успеется. А здесь вы все раненые, и я могу реализовать своё второе призвание. Всю жизнь я мечтал помогать страждущим, но судьба вручила мне лютню, и с тех пор, мечтаю я спасти...

— Ты себе лучше помоги, страждущий! А я пойду Елене помогать.

— Нет, — голос Ратибора стал твёрдым. — Она строго велела мне следить, чтобы ты сидел и не мешал ей. И пил вот это зелье. Ну, выпей.

— Да отстань ты!

Анатолий и Николай переглянулись. Елена закатила глаза.

— И вот так уже час, — произнесла она. — Ладно, что с этим? Кто его так отделал?

— Воины одного заезжего баронета, — ответил Николай. — И об этом я тоже хотел с тобой поговорить.

Анатолий тем временем осторожно спросил:

— А Волох где?

Елена кивнула в сторону дома.

— Разместила его отдельно. Мне показалось, что Павел на него смотрит враждебно. А когда Макс ушёл, Павел ещё сильнее напрягся. Так что я их развела по разным углам.

— Прям как детей, — хмыкнул Анатолий.

Елена лишь вздохнула и утёрла лоб.

— Сядь ровнее, дай рёбра пощупаю, — повернулась она к мужику.

Елена ощупала не сильно, но мужик охнул. Затем осмотрела ссадины на лице и руках, попросила его задрать рубаху.

Мужик покраснел, но подчинился.

Всё его тело покрывали ссадины и кровоподтёки.

— Круто с ним обошлись. Так, кто это был? — спросила Елена, ощупывая бок.

— Я как раз хотел с тобой кое-что обсудить, — мягко сказал Николай, присаживаясь рядом на лавку.

— К нам с утра заявился некий баронет Джозеф с охраной. Вёл себя очень вызывающе. Макс, когда прибежал, быстро сориентировался, и послал Ратибора, чтобы вы не заходили в таверну.

— Ах, так вот оно что. А то я едва не вспылила, когда этот певун к нам прицепился. И что хочет этот Джозеф?

— Да всякое хочет. Даже заявил, что претендует на таверну и земли. Его охрана бьёт людей просто так, благо Макс его накормил какой-то травой, и тот ушёл подобру-поздорову.

— Да уж, шустрый этот ваш Макс. Он ведь сегодня броненоса убил. А он ведь раз в десять меньше.

— Макс молодец, это да, но я о другом хочу сказать. Этот баронет, Джозеф, — Николай говорил негромко. — Он очень неприятный человек. Нам порассказали, он уже много чего сотворил нехорошего на своих землях, и останавливаться явно не собирается. И ходят разговоры, что он охоч до женского пола. В паре деревень забирал молодых жён после свадьбы прямо у женихов.

Елена строго посмотрела на Николая. Глаза её сузились.

— И? Я-то тут при чём? — наконец спросила она.

— Лучше тебе пока в деревню не выходить, — сказал Николай. — От греха подальше. Очень мы переживаем.

— Я никаких баронов не боюсь, — горделиво ответила Елена. — И я могу за себя постоять.

— В этом я даже не сомневаюсь, — мягко произнёс Николай. — Но, видишь ли, Павел к тебе очень хорошо относится. Он обязательно полезет в драку, если что-то произойдёт. И остановить его не получится, ты сама понимаешь. Мы бы не хотели для него проблем. Да и для всей деревни.

— Ох уж этот Павел… Взялся откуда-то на мою голову — проворчала Елена.

Но Николай заметил, что в ворчании не было злости. А на лице Елены промелькнула едва заметная улыбка, которую она тут же спрятала за привычным строгим выражением.

Николай тоже едва заметно улыбнулся. Многое он слышал о Елене, и в этом многом было мало лестного. Хотя, как правило, большинство слухов исходило от женщин. А мужчины по большей части говорили о холодности красавицы. О том, что эта ледяная статуя никогда даже не улыбается.

А вот и неправда, улыбнулась. И у Николая на душе от этого потеплело.

— Хорошо, поберегу вашего Павла, — согласилась Елена со вздохом.

— Кстати, как там Павел, в порядке? — спросил Анатолий. — Сильно его изранило?

— До свадьбы заживёт, — отмахнулась Елена.

— С кем? — ехидно спросил Анатолий. — Неужто уже сватается?

Елена поглядела на Анатолий так, что он быстро посерьёзнел. Сразу стало видно, отчего деревенские мужики так опасаются этой ледяной красотки. Такая взглянет, и в груди всё мёрзнет.

— Мда, — крякнул Анатолий. — А Волох как?

— Тоже в порядке, — хмуро ответила девушка, возвращаясь к осмотру избитого.

— Ты пока будешь осматривать раненого, — Николай кивнул на мужика, — Можно нам с Павлом да Волохом поговорить в твоём доме, да без лишних ушей. Ты не будешь против?

Елена сначала скользнула по Анатолию подозрительным взглядом, потом лишь махнула рукой. Мол, говорите.

Анатолий поспешил скрыться внутри, подальше от её взгляда. Николай поднялся и пошёл следом. Из-за закрытой двери слышался голос Павла, всё ещё возмущённый, но уже не такой резкий.

Елена осталась во дворе. Посмотрела на закрывшуюся дверь и покачала головой.

— У меня и так здесь проходной двор, — проворчала она. Но голос звучал не сердито. От деревенских она натерпелась всякого, но, когда здесь появился Николай, всё будто изменилось. От этого воина она видела только добро. Да и друзья его всё чаще поражали достоинством. Один только Макс чего стоил. А Павел… Главное, чтобы не мешался под ногами.

***

Николай и Анатолий вошли в дом Елены.

На них тут же скрестились три взгляда: два удивлённых и один настороженный. Павел сидел на лавке у окна, перевязанный, злой, с чашкой какого-то мутного зелья в распухшей руке. Рука гнулась плохо, но Павел, рыча от боли, держал кружку крепко.

— Возьми в левую, что же вы не слушаете, — причитал Ратибор.

— Отстань говорю, мне помощь не нужна. Полы лучше подмети, хоть какая-то польза от тебя будет.

В дальнем углу, скрытый небольшой перегородкой от Павла, на лавке сидел Волох.

— Ну что ты здесь забыл, Ратибор! Не мешай мне, — ворчал Павел. — Ну что ты вообще сюда притащился. Только глаза мозолишь.

— Меня послал многоуважаемый Макс, — с невозмутимостью в голосе отвечал Ратибор. — А ещё прекрасная Елена поручила мне позаботиться о раненых.

— Нам твоя помощь не нужна! Что ты будешь делать, на лютне играть?

— Музыка исцеляет раны души, — возразил Ратибор с достоинством.

— А мне нужно, чтобы исцелились раны тела! А ты с этим помочь вряд ли сможешь.

Стоило появиться Анатолию и Николаю, как спор затих. Павел повернулся к ним, мигом забыв о барде.

— А вы чего здесь?

Волох поглядел настороженно, но говорить ничего не стал. Только выпрямился, насколько позволяли перевязанные рёбра.

— Ратибор, нам поговорить надо, — спокойно произнёс Анатолий. — Ты бы помог в другом месте.

— Что ж, пойду помогу прекрасной Елене, — оживился бард.

— Я тебе помогу! — вспыхнул Павел, дёрнувшись на лавке. — Даже не подходи к ней!

Николай, едва сдерживая усмешку, сказал:

— Думаю, Елена и сама справится. А вот Максу помощь нужна. Если не по хозяйству, то хоть пригляди, чтобы ничего не стряслось. А если что придёшь и нас предупредишь.

Ратибор посмотрел в потолок и всплеснул руками:

— О, доля моя, доля. Какой бы путь не послала мне судьба, все ущербны. Я бард, но с повреждённой рукой. Теперь я гонец, но при этом хромой. Судьба воистину коварна и иронична со мной. Что ж, похромаю, пригляжу за Максом, так и быть.

— Спасибо тебе, Ратибор, — Николай кивнул. — Ты очень помогаешь. Макс рассказывал, как ты его выручил сегодня.

Бард с достоинством поклонился. Он поглядел на Николая с искренней благодарностью в глазах, затем захромал к двери.

Когда его шаги стихли за порогом, Николай повернулся к Волоху.

На миг повисла тишина.

— Мы хотели обсудить сложившуюся ситуацию, — сказал Анатолий. — Раз уж все здесь собрались, лучше сделать это сейчас и не откладывать на годы.

Волох молча кивнул, поднялся с лавки и вышел из-за защиты пристенка, чтобы Павел мог его видеть.

Двигался охотник тяжело, но прямо. Раны были туго перетянуты чистой тканью, но уже пропитались кровью. Левый глаз заплыл, но здоровый смотрел ясно.

— Так тому и быть, — кивнул он. — Чего уж тут ждать.

Анатолий заговорил первым:

— Меня зовут Анатолий. Я вёл защитников Дубового Яра в бой против Зеона.

Волох вздохнул:

— Видел, как вы сражались. Славная вышла битва. Хоть и не праведная.

Анатолий поглядел на Николая, потом снова на Волоха.

— Я многое слышал хорошего о тебе, Волох. Ты ведь много лет в этих краях живёшь, и немало людей спас. Никогда о тебе дурного не слышал… До того дня. Во время боя я с тобой не сражался и не видел тебя в бою против наших. Подлостей ты никаких не совершал, во всяком случае, от таковых не пострадали мои люди.

Анатолий помолчал, будто раздумывая над дальнейшей речью.

— Однако вопрос стоит острый. Мы сражались на разных сторонах. Ради справедливости замечу, что я пока не живу в этой деревне. Зато ты за землю заплатил. Поэтому, прав решать твою судьбу в этой деревне у меня немного. Говорить за всех я тоже не стану. Но я доверяю Николаю и его голосу рассудка. А ещё наслышан, что ты сегодня спас нашего Макса, и Павла, — анатолий кивнул на раненого товарища. — А ещё спас двоих подростков и Елену, хотя сам был изранен. Всё же хороших поступков за тобой водится больше, а плохих… — Анатолий вздохнул. — Все мы с кем-то враждуем. И не всегда по ту сторону, подлецы и негодяи. Хорошие люди тоже встречаются.

Анатолий умолк и поглядел на товарищей.

— Я тоже слышал о тебе немало хорошего, — сказал Николай. — Но хотел бы услышать, что ты сам обо всём этом думаешь.

Волох помолчал. И ему было о чём подумать перед своей речью.

Если раньше он казался столпом спокойствия и непоколебимости, человеком, которого ничто не может вывести из равновесия, то сейчас он выглядел усталым и разбитым. Минувшие сутки сильно пошатнули его покой.

— Не привык я говорить долгих речей, — наконец произнёс он. — Да и не умаляю своих прегрешений. Скажу откровенно, без цели разжалобить кого-то. Я мучаюсь чувством вины, за содеянное моим бывшим командиром. И это бремя не скоро с себя сниму.

Волох выдохнул, собираясь с мыслями.

— Мне кажется, я в каком-то тупике. Я ведь хотел как лучше. Не мог бросить своих людей, хотя уже тогда понимал, что Зеон замыслил дурное дело. Я смалодушничал. Не смог сказать «нет» и уйти не смог, потому что переживал за парней, которых годами муштровал и поучал уму разуму. Зато сегодня утром я убил последних из них собственными руками. Выходит, они всё равно были обречены, да только я этого не знал.

Павел, слушавший молча, поглядел на Волоха иначе. Лицо его не смягчилось, но что-то в глазах изменилось.

— Я люблю эти земли, — продолжил Волох. — Девятнадцать лет и зим охотился здесь, убивал зверей, спасал людей. Хотел однажды осесть, жениться, прикупить делянку, построить дом. И одна ошибка сломала все мои мечты. Я просто пошёл за сильным лидером и не смог уйти вовремя, когда понял, что его путь мне не подходит.

Он поднял глаза на Николая.

— Но как бы я ушёл перед боем? Бросил бы товарищей и сбежал, как трус? Я вот всё думаю и не могу понять, где именно я оступился. Как мне нужно было действовать, чтобы сохранить честное имя и остаться в согласии с совестью?

Волох перевёл взгляд на Павла.

— Я ведь понимаю к каким чудовищным последствиям всё привело. Сегодня мы вместе проливали кровь, защищая невинных, но я вижу, что ты на меня смотришь волком. Для меня это дико, но понимаю, что справедливо. И даже возразить тебе не могу. И это, поверь, пострашнее любой кары.

Павел не отвёл глаз, но и не ответил. Сидел, стиснув челюсти.

— Я думал о том, чтобы уходить из этих земель, — Волох покачал головой. — Я здесь столько лет живу. Полюбил эти места. Каждую тропу знаю, каждый овраг, каждое дерево. И единственная моя ошибка сломало всю мою жизнь. Да и как я теперь уйду. Я хочу хоть как-то возместить тот ущерб, к которому был причастен.

Он замолчал. Потом тихо добавил:

— Но я не знаю теперь, как верно поступить. Ломаю голову и всё не соображу. Как снова не совершить ошибку, о которой буду так горько жалеть. Так как мне быть? Может, вы подскажете, умудрённые жизнью воины?

Тишина повисла в маленькой комнате.

Николай покивал. Глянул на Павла, потом снова на Волоха.

— Погоди себя закапывать. Люди порой намеренно совершают вещи похуже, и не думают о искуплении. А кто-то случайно совершает ошибки, не зная, что они обернутся бедой. Главное, что я услышал: ты признаёшь вину и хочешь что-то исправить.

Он помолчал:

— Ты признаёшь, что из-за Зеона погибли хорошие люди. Люди, которых я знал. И при этом ты бросился в бой, защищая детей, как настоящий охотник, потому что так велела совесть.

Николай повернулся к Павлу:

— А ты что скажешь?

Анатолий поднял руку:

— Николай, не дави на парня. Он молод и горяч. В нём сейчас много эмоций, и какое бы решение он ни принял, назавтра оно покажется ему неверным.

— Я не так глуп и горяч, как вы думаете, — хмыкнул Павел. — Но ты прав, решения мне сейчас лучше не принимать. И не только из-за горячности.

Он повернулся к Волоху и хмуро посмотрел на него. Потом заговорил, и голос его был ровнее, чем Николай ожидал.

— Я не могу назвать тебя врагом. Не после того, как мы вместе бились за этих мальчишек. Не после того, как ты закрыл меня щитом спасая от неминуемой гибели. Но ты прав, и другом назвать тебя не готов.

Он помолчал.

— Как правильно сказал Анатолий, я здесь тоже гость. Не мне решать, кому жить в этой деревне. Но за твоё появление сегодня, я скажу спасибо. Ты спас нас.

Волох кивнул. На его лице ничего не дрогнуло, но руки, лежавшие на коленях, чуть расслабились.

— Это не отменяет того, что мы были по разные стороны, — тихо сказал он.

— Не отменяет, — согласился Павел и отвёл взгляд в сторону. Потом заключил: — Давай условно считать, что мы квиты.

— Что ж, выходит, тебе решать, — Анатолий поглядел на Николая.

Николай задумался. Потом спросил:

— Задам последний вопрос: что ты будешь делать, если встретишь Зеона?

Волох ответил не сразу. Провёл ладонью по перевязанному предплечью.

— В прошлый раз я просто ушёл. Но по его приказу за мной пришли мои же парни. Мне пришлось убить неплохих по сути парней, которые превратились в нечто страшное. Когда я встречу Зеона, а я его встречу, рано или поздно, мне ничего другого не останется как вступить с ним в бой. Я буду сражаться с ним до тех пор, пока один из нас не погибнет. Учитывая, что он сильно вырос в силах, я скорее всего погибну. Но не отступлю.

Николай вздохнул:

— Я не могу запретить тебе селиться в этой деревне. При иных обстоятельствах был бы даже рад такому соседству. Но сам понимаешь, не всё так просто. Я не против, чтобы ты здесь жил. Но лучше подальше от нас. Не хотелось бы лишних поводов для горечи. Да и с Павлом вам лучше пореже видеться.

Николай искоса взглянул на Павла.

— А я надеюсь, что он останется здесь с нами.

Павел ничего не ответил, но и глаз не отвёл.

— Я благодарю вас, — произнёс Волох. — Вы обошлись со мной достойнее, чем я заслужил. Я хочу подумать обо всём произошедшем и понять, как мне жить дальше.

Он помолчал, потом поглядел на Павла:

— Вот ещё что хочу тебе сказать. Твой новый меч совсем непростой.

— И что с ним? — напрягся Павел.

— Этот клинок раньше принадлежал Змею, родственнику Зеона. Я знал этого воина. Змей не раз хвастался, что у него огненная стихия и этот меч заказывал за большие деньги. На его клинке и рукояти есть огненные руны. — Волох указал на рукоять. — Змей направлял через них свою энергию, и клинок горел.

Павел нахмурился.

— И что?

— Когда ты дрался с броненосом, я заметил, что меч вспыхнул, но иначе. Видимо ты пустил в него энергию, и руны сработали.

Павел уставился на клинок, лежавший рядом на лавке:

— Это невозможно. У меня стихия природы. Я чувствую дерево, но не огонь.

— Не раскрывал бы ты свои стихии, — произнёс Волох. — Особенно в присутствии тех, кого не считаешь друзьями. Свои секреты береги.

Павел не отреагировал на слова Волоха.

— Однако это любопытно, — продолжил Волох. — Руны на клинке огненные, а питаются твоей энергией дерева. Подумай.

— Дерево горит в огне, — хмыкнул Анатолий. — Природа двулика: с одной стороны жизнь, с другой смерть. Огонь ведь тоже часть природы. Когда дерево умирает и распадается, это разрушение, ведущее к новой жизни.

— На стыке жизни и разрушения возникает мощная энергия, — кивнул Волох. — Елена, та девушка, что сегодня ослабила броненосов об этом знает много. Она ведь их и сама бы убила. Вот только она бы это сделала самой жизнью. Я бы на твоём месте хорошо изучил этот меч. Сдаётся мне, в твоих руках, он может быть сильнее, чем у старого хозяина.

Павел долго смотрел на меч. Потом тихо сказал:

— Спасибо за науку. Вот только этот меч не мой. Он принадлежит Максу.

Волох приподнял бровь:

— Максу? Тому мальчишке?

— Ага, тому мальчишке, который сегодня убил броненоса, — ответил Павел.

— Что ж. Любопытно. Хотя я давно приметил, что этот парень непрост.

— Мы пойдём, — произнёс Анатолий, поднимаясь.

Николай поглядел на Павла и Волоха:

— А вы пока здесь побудьте. Раны у вас серьёзные. Я чуть позже принесу вам еды. Заодно и Елену угостим изысками Макса.

Волох кивнул. До этого он ожидал, что его прогонят, и сейчас ему было сложно принять резкое изменение ситуации. Пускай оно было и благим.

— И берегите Елену, — Анатолий подмигнул Павлу.

Николай и Анатолий вышли. На крыльце Николай столкнулся с Еленой, которая несла из сарая какие-то травы.

Николай кивнул ей.

— Ты не будешь против, если Волох и Павел пока побудут у тебя под присмотром? И нам спокойнее, и тебе не скучно.

— Это уж точно, не скучно, пускай побудут.

— Вот и хорошо. И мы сейчас пойдём туши броненосов разделывать. Макс сказал, что тебе нужны органы.

Елена кивнула.

— Печень, сердце, глаза… А лучше всю требуху из них везите. Только не повредите сильно.

— Да там этой требухи… — удивился Анатолий. — Нам телеги не хватит.

— Сколько сможете.

На том и порешили.

Боевые товарищи зашагали по тропе к деревне.

— Ну? — спросил Анатолий, когда они миновали забор дома Елены.

— Думаю, правильно решили, — ответил Николай. — Время всё расставит по местам, но сейчас я уверен в своём решении.

Анатолий хмыкнул.

— Время покажет, — согласился он. — А пока пойдём к Илье. Броненосы сами себя не разделают.

***

Ефим и Степан слонялись по деревне, так и не отойдя от всего произошедшего утром.

Когда они вернулись, про них все попросту забыли. Елена осталась с ранеными, а в таверну, следом за Максом, парни идти не решались. Вот они и бродили вдоль заборов, не разговаривая, не глядя друг на друга, каждый наедине со своими мыслями.

Ефим думал о Марисе. Как она бросила его и убежала, даже не обернувшись. И сравнивал её с Еленой. И этот Макс. Он, казалось, вообще ничего не боится. А они на него в драку лезли…

Степан думал о броненосах. О том, как земля дрожала от их шагов, и о том, как Павел, залитый кровью, не отступил перед смертельной опасностью. Он знал, что запомнит этот момент навсегда.

Молчание затянулось.

— Может, поговорим с этим Максом? — наконец выдавил Ефим.

— Да он нас теперь на порог не пустит, — буркнул Степан.

— Ну, он же нам жизнь спас. Это долг жизни. Мы ему должны теперь.

— Какой долг жизни? Мы же не воины. Что мы ему дадим, горшок с термитами?

Ефим скривился. Это была не лучшая затея…

Они как раз проходили мимо таверны, когда из задней двери выскочил Генка. Парень нёсся куда-то с пустым горшком в руках, сосредоточенный и деловой.

Ефим и Степан переглянулись и побежали следом.

— Генка! — крикнул Ефим. — Стой!

Генка притормозил, обернулся. Увидел парней и нахмурился:

— О, привет! Чего вам?

— Ты где пропал? — Ефим нагнал его и пошёл рядом. — Ты чего, с нами дружить теперь перестал? Ходишь всё с этим Максом.

— Я не хожу, я работаю, — ответил Генка с достоинством, которого за ним раньше не водилось. — Макс меня учит готовить. Шаурму научил делать, кашу и взвар. Я теперь помощник повара.

— Помощник повара? — Степан хмыкнул. — Серьёзно?

— А что смешного? Макс вообще крутой. Он такие штуки делает на кухне, что мужики в очередь выстраиваются. И меня этому учит. Нормально учит, не орёт, не шпыняет. Объясняет по-человечески.

Ефим и Степан переглянулись.

— Ну… да, — сказал Ефим. — Он крутой. Это мы знаем.

— Откуда? — удивился Генка изменению настроения друзей.

— Как это откуда? — Ефим даже остановился. — Ты что не знаешь? Да он нам сегодня жизнь спас! Нам, понимаешь? Мы в овраге сидели, на нас стая собак напала. Штук сорок! А потом ещё хуже — броненосы пришли. Знаешь, кто такой броненос?

— Зверь какой-то? — неуверенно предположил Генка.

— Зверь? — Степан раскинул руки, показывая размер. — Вот такой монстр! С быка! В броне! С кислотой!

— А слышал про Тихона? Так его же броненос чуть не сожрал. А этих было три штуки! И Макс одного из них убил. Причём, кинжалом!

— Кинжалом? — глаза Генки стали круглыми, как монеты.

— Кинжалом! — подтвердил Ефим. — Броненос ведь огромный, весь в броне, его мечом не пробьёшь. А Макс подобрался и ткнул его в шею. Кровищи было столько, что камни залило по колено.

— А ещё Елена помогала, — Степан понизил голос до шёпота. — Она, и правда ведьма. Но хорошая ведьма. Она тварь ослепила какими-то спорами, а потом зелёным светом из рук как дала, и у броненоса мох на морде вырос. И броня стала мягкой.

— Только ты никому про это не рассказывай, — торопливо добавил Ефим. — Про то, что она ведьма. Ну, в смысле, целительница. Она ведь нас тоже спасла.

— Мне бы так! — выдохнул Генка. — Везёт же вам, вы там сражаетесь, трофеи добываете, а я на кухне торчу и шаурму заворачиваю. Всё самое интересное без меня происходит!

— Ну, шаурма тоже вещь, — справедливости ради заметил Степан.

— Шаурма — да, но я хочу и драться научиться! — Генка сжал кулаки. — Вот попрошу Макса, пусть научит не только готовить, но и сражаться. Он же умеет…

— Ещё как умеет, — Ефим невольно потёр челюсть. — Помнишь, как он нас отлупил? Он же тогда дубину кулаком на куски разнёс одним ударом. Я тогда глазам не поверил, думал почудилось. А теперь понимаю, всё взаправду.

— Вот и я хочу так! — заявил Генка.

Ефим помолчал. Посмотрел на Степана. Тот пожал плечами — мол, а чего.

— Слушай, Генка, — Ефим заговорил осторожно, — ты это… Мы вот тоже хотели бы… Ну, помогать. В таверне. Если Макс возьмёт.

— Помогать? — Генка удивился.

— Ну да. Работать. Макс нам жизнь спас, мы ему теперь должны. А если он нас ещё и драться научит, так вообще здорово будет. Ты за нас словечко замолвишь? Вдруг он нас к работе пристроит?

Генка посмотрел на них оценивающе. В нём резко проснулся кадровик.

— А работать то сможете, не подведёте? А то я за вас слово скажу, а вы бездельничать станете. Так Макс и меня прогонит.

Ефим и Стёпка переглянулись.

— Не будем бездельничать!

— Трудится будем!

— Ну так и быть, попрошу за вас. Но вы и сами не плошайте. Макс порядок любит. И абы кого не потерпит.

— Зуб даю! — воскликнул Ефим.

— А Макс зуб и возьмёт, если оплошаешь, — посулил Генка, — Помнишь, как он дубину кулаком на куски разбил, вот также и зубы полетят.

Ефим сглотнул, а Генка рассмеялся и махнул рукой.

— Ладно, мне бежать надо. Тихон поручил мёд достать у соседей.

— Так и мы с тобой! — Степан шагнул следом. — Поможем!

И трое мальчишек побежали к соседскому дому за мёдом.

Ефим на бегу подумал, что ещё утром он хотел подбросить полный горшок термитов в эту самую таверну. А теперь тоже бежит за горшком, только с мёдом.

Жизнь умеет удивлять.

***

Подготовка к обеду шла полным ходом.

Люди подтягивались на обед. Опасались, смотрели по сторонам, но Джозефа не было, и народ расслаблялся. К Петру никто теперь не совался, себе дороже, да и не вкусно там.

— Чем так пахнет? — спросил первый вошедший и перебивая себя тут же добавил. — И есть ли шаурма?

— Шаурма есть, — ответил Генка деловито. Он уже стоял за стойкой как заправский работник. — Но сегодня ещё будет особое блюдо. Секретное. Но сначала — борщ.

— Борщ? — не понял мужик. — Это что?

— Красный суп, — объяснил Генка. — Со сметаной. Вкусный.

Люди уже заполнили зал.

Каждый подходил, вежливо здоровался и нахваливал еду, не забывая принюхиваться.

— Какие запахи…

Я торопился, не глядя на гостей, то и дело кивая, и люди сбились в гудящую толпу.

— Славно готовишь, так держать парень, — кивнул один.

— Я такого в жизни не ел. Думал, что мне померещилось такое чудо. А еще есть?

— Ну ты парень горазд удивлять.

— Спасибо тебе! Порадовал на старости лет.

— Хорошо, что ты к нам приехал.

Предугадывая, что скоро явится Владислав, я принялся за главную работу. Поставил противень раскаляться, и принялся жарить первые котлеты.

Генка разливал борщ по мискам, и зал наполнялся запахом свёклы, капусты, мяса и чеснока. Первые попробовавшие замолкали, потом зачерпывали вторую ложку, потом третью. И просили добавки.

Судя по уведомлению системы, борщ был на уровне похлёбки, но вкус был несравненным.

Кто-то всё равно заказывал шаурму. Но, поглядев, с каким воодушевлением соседи уплетают странный красный суп со сметаной, тоже заказывали и его.

Я не заметил, как зал переполнился. За каждым столом сидели люди, и ещё несколько ждали у входа, когда места освободятся, хоть и понимали, что произойдёт это не скоро. Надо бы поторопить Сидора со столами.

Тем временем вернулись Георгий и Владислав. Толстяк принюхивался, как гончая на охоте, и глаза его блестели.

Аромат разнёсся такой, что казалось, люди сметут стол от нетерпения.

Генка собирал заказы. Кто-то просил борщ, кто-то снова просил шаурму, а кто-то интересовался новым блюдом, которое еще не объявляют.

Охрана Георгия заняла места своему нанимателю и его пухлому другу. А у меня как раз всё было готово.

Я собрал первый бургер!

Разрезал булку, положил котлету, сверху — лук кольцами, зелень, полил обоими соусами. Накрыл второй половинкой. Посмотрел на результат.

На тарелке лежало нечто, чего этот мир ещё не видел. Большое, сочное, пахнущее так, что Генка рядом со мной сглотнул и отвёл глаза.

Открыт новый рецепт. Редкий.

Котлетень с сочной котлетой из оленины.

Качество отличное.

Сытность: 67%.

Свойства:

Ясность ума: +8%

Выносливость: +10%

Регенерация: +4%

Бодрость: +20 %

Дополнительные эффекты:

Снимает тревожность и раздражение.

Усиливает сопротивление болезням.

Ускоренное заживление мелких ран.

Дополнительно: при регулярном употреблении улучшает пищеварение.

Прогресс:

Кулинария: +4,86

Я едва не рассмеялся в голос, увидев, как система обозвала моё произведение искусства. Что ж, котлетень так котлетень.

У меня при виде этого произведения кулинарного искусства аж слюнки потекли.

Но первая проба была не для меня.

На всякий случай собрав еще несколько котлетней, я сам вынес угощение на деревянной тарелке, ловя на себе взгляды.

Люди жадно ели, шумно переговариваясь с набитыми ртами. Но стоило мне пройти мимо, как они провожали меня застывшими взглядами. У одного мужика даже кусок шаурмы выпал изо рта.

Даже насытившиеся люди хотели попробовать.

— Эй, а мне того же дайте!

— И мне!

— И мне!

Но я поставил угощение перед Владиславом. Тот уже успел попробовать борщ, который принёс ему Генка, и постанывал от наслаждения, но тут он замер, поняв, что у меня в руках.

— Надеюсь, смогу вас удивить, — с улыбкой произнёс я. — Первая проба ваша.

Все сидящие за столом уставились на котлетень как завороженные.

Толстяк с ожиданием посмотрел на бургер, перевёл взгляд на меня.

— Это едят руками, — подсказал я. — Только осторожно, он очень сочный, можно испачкаться.

Толстяк осторожно взял угощение обеими руками, булка хрустнула, из-под котлеты потёк розовый соус, (красный смешался с белым).

Люди то и дело сглатывали слюну, наблюдая за этим представлением.

Как там говорилось: нет ничего тяжелее смотреть на чужую вкусняшку, которую не можешь откусить. (Правда, в оригинале, там было что-то про губы, которые нельзя поцеловать. Ну или про морду, которую нельзя набить)?

Наконец Владислав откусил и замер.

Его челюсти остановились. Глаза медленно расширились.

Потом он закрыл глаза и с такой скоростью заработал челюстями, что я всерьёз стал беспокоиться, как бы он не прикусил язык.

— Как же вкушно, — простонал он с набитым ртом.

Хруст булки, сочность мяса, кислинка ткемали, сливочность белого соуса, всё это смешивалось во рту. По лицу Владислава было видно, что каждый новый оттенок вкуса бьёт его наповал.

Наконец он прожевал и открыл глаза. И в них стояло выражение, которое я видел только у одного человека в прошлой жизни: у ресторанного критика, который ставил три звезды Мишлен и при этом плакал. Я тогда не понимал, как можно плакать из-за еды. Теперь, глядя на Владислава, кажется, понял.

— Парень, — произнёс Владислав. Голос его дрогнул. — Да что ж ты со мной делаешь. Хватит. Я же пошутил. Я это не всерьёз говорил. Но если ты не принесёшь добавку…

Он откусил ещё. И ещё. Соус тёк по пальцам, по запястьям, капал на камзол стоимостью в полдеревни. Владислав не замечал этого. Он жевал, и лицо его разглаживалось. Казалось, все проблемы его жизни отступили перед великолепием этого бургера.

— Если б ты был женщиной, — сказал он с набитым ртом, — я б на тебе женился.

Георгий поперхнулся взваром. Генка хрюкнул. Вероника за своим столом закрыла рот ладонью, пряча смех.

Я подал Владиславу второй бургер. Он схватил его с жадностью голодного волка и вгрызся.

После третьего бургера, миски борща и кружки взвара, Владислав откинулся на лавке, расстегнул три пуговицы камзола и произнёс:

— Всё! Решено! Я остаюсь здесь жить.

— Что? — не понял Георгий.

— Из этой деревни я больше ни ногой. Мы хорошо с тобой путешествовали, мой друг, но я нашёл свою пристань. — затем он поглядел на меня. — Раз не хотите продать повара, я сам буду жить здесь. Убедили. Слышал вам не хватает кур и другого мяса. Так вот, кур тебе привезу со всего Североземья. Мясо, специи, что скажешь, то и доставлю. Только продолжай готовить.

Я не знал, радоваться или пугаться, но на моём лице расползлась довольная улыбка.

Дегустация удалась.

— Это наш повар! — воскликнул из-за стола один мужик!

— Слава Максу! — поддержал второй.

— Ура!

И в этот момент дверь таверны распахнулась с грохотом. Несколько посетителей дёрнулись и схватились за кружки.

Люди испуганно поглядели на вход, явно ожидая увидеть там Джозефа.

Но там стоял кое-кто другой.

— Ну что, хозяева, встречайте гостей! — раздался громогласный голос. И от этого голоса у меня что-то перевернулось внутри. Я бы узнал его из тысячи. Старина Сыч. Хмурый, ворчливый, вечно недовольный Сыч, который в Дубовом Яру первый отнёсся ко мне по-человечески.

В моей руке всё еще была тарелка, иначе я бы бросился к нему, забыв про всё.

— Слышал, как восхваляют моего юного друга, и даже не удивился, — хохотал седой здоровяк, ища меня глазами.

Следом за Сычом показался Хорь. Кожевник сразу увидел меня, явно узнав первым делом мою куртку, ту самую, с костяными пластинами, которую он сшил для меня своими руками. Будто оценивая свою работу, он одобрительно кивнул, затем улыбнулся мне. Широкая улыбка расползлась по его обветренному лицу.

А за спиной Хоря я с удивлением увидел… Виктора.

Тавернщик из Дубового Яра стоял на пороге моей таверны и смотрел на зал, на людей, на столы, на Генку за стойкой, на пар, поднимающийся от котла с борщом, на чашки, полные монет. Лицо его было каменным. Но глаза говорили о многом.

От автора: Последние дни я немного запаздываю с выкладкой. Надеюсь на ваше понимание. Ну и оцените размер последних глав. Очень уж меня увлекает эта история, и порой сложно остановиться вовремя. Надеюсь Вас история увлекает так же как и меня )))

Глава 6. Хроники инквизитора. Часть 1

Интерлюдия 3

Светлейший смотритель ордена Солнца, огнеликий инквизитор Калаган, проснулся с улыбкой на устах .

Он всегда просыпался рано, особенно когда его выпускали из ордена на задания или в качестве миссионера.

Тело привыкло подниматься до первых петухов, а разум — ещё раньше. Калаган потянулся на скрипучей кровати, вдохнул полной грудью и различил в воздухе знакомый горьковатый привкус.

Гарь.

— Люблю запах гари по утрам, — промурлыкал Калаган, потягиваясь и улыбнувшись еще шире.

Таверну вычистили на совесть, но пожар — это не грязь, его тряпкой не выведешь. Огонь въедается в дерево навсегда, оставляет свою метку в каждой щели, в каждом волокне. Для Калагана этот аромат значил многое. В первую очередь истории. И там, где пахнет гарью, всегда найдутся любопытные тайны. Уж он-то знал. Половину таких историй он написал лично, правда факелом вместо пера.

Прекрасно когда работы много и работа любимая.

Он с хрустом потянулся, сунул ноги в сапоги и бодро вышел в коридор, вершить свой первый, на сегодня, суд над спящими.

Дверь распахнулась от пинка с гулким грохотом.

— Просыпайтесь, лежебоки!

На тюфяках заворочались трое воинов сопровождения. Элитные гвардейцы барона Грегора, гроза разбойников и нечисти, сейчас они моргали и таращились, как совята, которых вытряхнули из дупла.

— Так ведь... солнце ещё не встало, — простонал один, прикрываясь локтем.

— Зато солнечный жрец встал! — расхохотался Калаган и зашагал дальше.

Вторая дверь. Мощный пинок. Грохот. Четверо гвардейцев подскочили на постелях, хотя и не соображали что произошло. Один, правда, спросонья потянулся к мечу.

— И это цвет гвардии барона Грегора! — рокотал инквизитор, упиваясь их перекошенными лицами. — Позор! Враг бы уже трижды перерезал вам глотки!

Третью дверь он пнул с особенным, выстраданным злорадством.

За ней квартировал особый советник Тайной канцелярии по сложным делам Айвен. Человек, который одним фактом своего существования отравлял Калагану весь поход.

Дверь ударилась о стену. Инквизитор набрал воздуха для торжествующего рыка...

И выдохнул впустую.

Айвен сидел за столом, полностью одетый, при свете лучины, и изучал какие-то бумаги. На грохот он почти не отреагировал. Лишь неторопливо обернулся, взял со стола глиняную кружку с дымящимся чаем, отхлебнул:

— Доброе утро, смотритель, — невозмутимо произнёс он.

— Доброе, — процедил Калаган с таким лицом, будто его заставили съесть лимон целиком.

Всё в этом походе шло не так. Всё было не по его правилам.

На купца Володимира, третьего из «высоких гостей», Калагану было ровным счётом плевать. Торгаш и есть торгаш, трясётся за свою шкуру, даже от отдельной комнаты отказался, ночует вповалку с солдатнёй. Странное решение для человека с деньгами, но по-своему логичное: за частоколом из девяти мечей спится крепче.

А вот Айвен... Айвен с первого дня лез в дела Калагана, и хуже всего, имел на это право. Тайная канцелярия всегда стояла особняком. Орден Солнца пользовался огромными преференциями и в баронстве, и во всём Североземье. Бароны, князья и герцоги наперебой приглашали смотрителей и жрецов, слушали их советы, жертвовали на храмы. Но именно канцелярия была грозой для всех, лезла со своими инспекциями куда ни попадя, включая сам орден. И по внутренней иерархии особый советник стоял выше инквизитора. Оба это знали. Айвен спокойно нёс свою власть. Калаган, понимая это мог лишь скрежетать зубами.

Он ведь пробовал избавиться от соглядатая. На первом же привале подсыпал ему в чай сонного зелья, а для верности добавил слабительного корня, чтобы советник, страдая срамным недугом, с позором отбыл обратно в баронство.

Айвен выпил всё до капли, поблагодарил за заботу, отменный, дескать, чай, и мирно лёг вздремнуть. Через полчаса встал свежим, как утренняя роса. Калаган, не поверив, испытал тот же состав на одном из воинов. Беднягу потом полдня везли поперёк седла и отпаивали тремя отварами, чтобы снять симптомы.

Как такое возможно инквизитор до сих пор не понимал.

Он молча развернулся и для острастки пнул четвёртую дверь. Но даже кричать ничего не хотелось. Утреннее хорошее настроение как рукой сняло.

***

Мария не спала эту ночь вовсе.

Она лежала, глядя в темноту, и слушала, как наверху скрипят половицы под чужими сапогами. В её доме был инквизитор. Тот самый. Огнеликий Калаган, чьё имя в их краях произносили вполголоса, будто боялись накликать.

Мысли ворочались тяжело, как жернова.

Она думала о муже, где он теперь, в какой соседней деревне, и вернётся ли вообще. Думала о Леониде, которого увели охотники и который так и не вернулся, хотя, казалось, опасность давно миновала. Некому теперь по хозяйству помочь. Некому. А может, больше и не придётся… Ведь если слухи не врали, сама Мария теперь в смертельной опасности.

И ещё она думала о том, о чём запрещала себе думать годами.

О Надежде.

В глубине души, в той тёмной кладовке, куда Мария сама старалась не заглядывать, она всегда знала: никакой одержимости не было. Надежду просто убили. Жестоко, страшно, у всех на глазах. Женщину, обезумевшую от горя по погибшему мужу, сожгли живьём и назвали это очищением.

И Мария тогда подленько радовалась.

Вот что было страшнее всего. Когда она узнала, то злорадствовала, потому что ненавидела Надежду всей душой. За то, что Николай, о котором юная Мария вздыхала ночами, выбрал не её. Полюбил зеленоглазую красавицу так, как Марию не любил никто и никогда. Она не жаловалась на жизнь с Виктором, тот был ей верным мужем, любил, не обижал. Но сама она его так и не полюбила. И оттого у неё было двое сыновей, а не семеро, как у матери. Просто потому, что муж, каким бы хорошим ни был, оставался ей не мил.

А потом в их доме появился Макс. Приблуда, несчастный сирота... И через глаза этого мальчишки на Марию год за годом смотрела Надежда смотрела и, казалось, ухмылялась: вот, гляди, как сложилась твоя судьба. Так тебе и надо…

Мария проклинала покойницу и в душе всегда радовалась её страшному концу.

И, может быть, именно этим накликала беду на собственный порог. Потому что теперь тот самый Калаган спал под её крышей. И одно лишь Солнце, которому он поклоняется, знает, кто в их деревне падёт следующей жертвой его ненасытной в своей кровожадности натуры.

Заслышав наверху грохот и рык инквизитора, Мария подорвалась с постели и кинулась к печи. Руки делали привычное, вода, крупа, затвердевшее мясо, а у самой внутри всё сжималось в ледяной ком.

Когда Калаган спустился, метая глазами молнии, похлёбка уже булькала.

— Здесь что, все, кроме баронской гвардии, просыпаются раньше меня? — буркнул он вместо приветствия и протопал во двор.

Там он долго и шумно умывался ледяной водой из бочки, фыркая, как конь, и отдуваясь. Вернулся мокрый, злой и голодный. На столе уже дымились тарелки — по числу постояльцев. Посуда была разномастная, собранная по погорелому хозяйству с миру по нитке, и, по правде говоря, отмытая кое-как.

По лестнице неспешно спустился Айвен.

— Ты не торопился, — заметил Калаган.

— Нужно было дочитать кое-какие документы, — невозмутимо ответил советник, усаживаясь за стол, он аккуратно расправив полы чёрного одеяния.

— Планировал свои палаческие дела? — инквизитор растянул губы в ухмылке.

Айвен, которого в узких кругах и правда звали Палачом, нисколько не смутился.

— В этот раз у меня нет задачи казнить или миловать. Только контроль, — он мягко улыбнулся Калагану, и от этой мягкости у сидевших рядом гвардейцев пропал аппетит. — Что у нас на завтрак?

— Уж не меня ли тебе поручили контролировать? — Калаган хохотнул. — Вот ведь умора. Кровавый убийца присматривает за светлым смотрителем.

— Ах да. Меня ведь и правда называют Палачом, — Айвен задумчиво потёр переносицу. — А вот о тебе, смотритель, ходят совсем другие слухи.

Он поднял глаза, и Калаган против воли напрягся.

— И какие же?

— Видишь ли... — советник неторопливо отпил чаю. — Несмотря на жуткие прозвища, я советник, хорошо выполняющий свою работу. И я считаю ниже своего достоинства собирать и пересказывать досужие сплетни. Я всё же не базарная баба, а служащий Тайной канцелярии.

Ухмылка сползла с лица Калагана. Этот человек будто задался целью портить инквизитору настроение. Он сумел его задеть за живое, и ткнуть носом, будто котёнка, не сказав, по сути, ничего.

Инквизитор счёл за лучшее сменить собеседника:

— Что нового в деревне, хозяйка? — он повернулся к Марии, расставлявшей последние тарелки. — Вчера ваш староста поминал какое-то нападение.

Мария вздрогнула. Ложка звякнула о край миски.

— Было нападение, господин. Дважды.

— Подробнее! — требовательно велел Калаган и подался вперёд. Глаза его заблестели. — Очень люблю такие рассказы.

Прозвучало это требование, как просьба ребёнка, что с азартом просит рассказать сказку. Мария почувствовала, как по хребту ползёт холод, но отказать не посмела.

— Сначала пришли охотники, — заговорила она, комкая фартук. — рано утром, еще до рассвета. Дом наш подожгли... всё сгорело, всё нажитое. И сына моего увели. Леонида.

Голос сорвался. Она всхлипнула, и сама не поняла, от горя или от страха перед слушателем, который внимал ей с блаженным лицом.

— Ну-ну. Не останавливайся, хозяюшка. Дальше.

— Потом... потом пришли другие. Целое войско. Полдеревни пожгли. Староста наш прежний, Антоний, погиб, а какой золотой был человек, мудрый. Гром погиб, горшечник наш, а в прошлом был великим воином. Коготь, тоже пал, а сражался до последнего. Много народу полегло. Кое-как отстояли деревню. А муж мой сейчас в отъезде, в соседнем селе... не знаю, когда вернётся. И вернётся ли вообще. И дело наше совсем загибается. Еще и стена эта… Говорят теперь совсем наша деревня вымрет. Хоть вы вот на постой остались. Не было счастья да…

Она махнула рукой, не договорив, и вытерла глаза уголком фартука.

— Не убивайся, хозяюшка, — подал голос купец Володимир, спускавшийся по лестнице; за ним топали трое его охранников. — Стена эта ваша купцов не остановит — пошумят, поохают, а потом дорожки новые протопчут, ещё бойчее прежних. А сын, вернётся, нутром чую. Молодые, они живучие.

— Истинно так, — покивал Калаган, и на лице его расцвела улыбка, от которой у Марии свело желудок.

— А еще к нам люди перестали ходить. Сначала Макс всякой травой людей стал кормить, а люди будто завороженные и ходили сюда. Только избавились от него, так теперь они к Варваре ходят, мол она стала лучше готовить. Только к ней теперь и ходят. Вот чует моё сердце, Макс и научил Варвару своей науке нечистой...

— А что это за Макс такой и что за наука нечистая? — невозмутимо спросил Калаган.

Мария от чего-то побледнела. Взглянула, было, на инквизитора, но опустила глаза.

— Да жил у нас тут приблуда, но мы его взашей выгнали. И без него было тошно, так еще и он тут бегал…

— Не переживай, хозяюшка. А ещё мы здесь всю тёмную погань выжжем калёным железом. — посулил Калаган. — А что останется, будет жить в чистоте, под ясным оком Солнца.

Мария от такого обещания стала белая как мел.

— Любопытно, — Айвен неспешно намазывал мёд на ломоть хлеба. — А зачем калёным железом? Насколько я помню наставления, калёное железо применяется для испытания отступников и увещевания еретиков, дабы вошли они под сень Солнца. При чём здесь тьма?

— Это оборот речи. — Калаган дёрнул щекой. — Вам, палачам, не понять.

— Так растолкуй. Мне чрезвычайно интересно, — легко улыбнулся советник.

— Недосуг мне. — Инквизитор отвернулся к Марии, как отворачиваются от назойливой мухи. — Так что там у вас нечистого творится, хозяйка? Ты поминала какую-то Варвару, и некоего Макса, расскажи подробнее, не скупись.

В глазах Марии зажёгся огонёк. Ей было страшно, но она поняла, что ей выпал шанс перевалить свои страхи на чужую голову.

— А вот пусть господин смотритель сам рассудит! — зачастила она. — Варвара это, сестрица старосты нашего нынешнего, Фабия. Отродясь готовить не умела, стряпня её в горло не лезла. И вдруг, на тебе! Стала стряпать так, что вся деревня к ней повалила. От нас все ушли, до последнего едока! А я подглядела, она ж в котёл сорняки сыплет! Бурьян придорожный! А людям хоть бы что! Едят, нахваливают, добавки просят. Ходят к ней, будто заколдованные. Будто приворожил кто. Разве ж это дело чистое?

— Прелестно, — промурлыкал Калаган.

— А началось-то всё с Макса! — Марию понесло, слова летели, обгоняя друг друга. — Приблуда этот, ведьмино отродье! Он первый начал! Наготовит, бывало, и люди от его стряпни отойти не могут. Всю деревню разбаловал! А после его ухода, гляжу, и Варвара туда же. Вот точно говорю научил её чему-то! Или... или ещё чего похуже.

— Ведьмино отродье? — Калаган поднял бровь, и голос его сделался вкрадчивым.

Мария осеклась, сообразив, что сболтнула лишнего. Но отступать было поздно.

— Ну да... Мамку его, ведьму, несколько годков назад сожгли. Одержимая была. А щенка её деревенские пожалели, не тронули. У нас он и жил, муж мой его привёл, мы его из милости и приютили, кормили-поили, поганца. А он... да что говорить. Выгнали мы Макса. И без него тошно было.

И, торопясь увести разговор от опасной темы, добавила:

— А теперь ещё и стена эта выросла, прости Солнце. Говорят, торговые пути переменятся, и вымрет наша деревня совсем...

Но Калаган уже не слушал.

Он смотрел на Марию и сквозь неё. Сквозь бревенчатую стену, сквозь годы.

Он вспомнил.

Ну конечно. Та самая деревня, Заречье, тот самый случай. Как же он мог подзабыть? Хотя, по совести, таких деревень и таких случаев в его послужном списке было столько, что все не упомнишь.

Сначала был допрос с пристрастием. Он закрылся с той женщиной в её пустом, выстывшем доме. Как требовалось по уставу, для проверки на одержимость. Красивая была, даже измождённая горем, рожавшая, но всё равно, диво какая красивая, будто юная дева. Растрёпанные волосы, огромные глаза, в которых плескалось безумие. Она не понимала половины его вопросов, всё звала какого-то Фёдора... А когда он приступил к телесному испытанию, вдруг очнулась. Кричала и выталкивала его прочь с силой, которой он не ждал от истощённой бабы. Как есть одержимая.

Этого было довольно. Сопротивление испытанию, верный знак. Так он и объявил притихшей деревне: одержимость подтверждена. Душа испорчена. Требуется очищение огнём.

Дальше воспоминание разворачивалось медленно и сладко, как хороший сон.

Жаркий полдень. Столб посреди площади. Женщина, примотанная верёвками, что уже не рвалась. Обвисла как тряпка на столбе, только губы беззвучно шевелились. Толпа стояла кругом, сами боялись, но не уходил никто. Впрочем, никто и никогда не уходил. Люди боятся чужого ужаса, и не могут от него оторваться, стыдятся своего любопытства, и смотрят, смотрят, смотрят. Калаган любил толпу в такие минуты почти так же сильно, как сам огонь.

Но главный момент, когда он поднёс факел. Хворост занялся с сухим треском, Жар ударил в лицо.

А потом крик высокий, рвущийся к небу и священному солнцу.

Как же Калаган любил эти мгновения. Хотя какие мгновения, минуты, а порой и часы…

И запах, от которого толпа отшатнулась, зажимая носы, а Калаган стоял недвижно, прикрыв глаза, и дышал глубоко...

Ах да. Ещё был мальчишка.

Тощий заморыш рванулся из толпы к самому костру, двое дюжих мужиков еле удержали… наверное он тоже был одержимым, но у Калагана уже не было настроения заниматься им.

Щенок бился, кусался, рвал на себе рубаху и кричал так, что перекрывал рёв пламени. В него стали швырять камни, а потом, избитого, выбросили в канаву за околицей.

Калаган вспомнил тот день в красках. А главное, вспомнил, как ему было хорошо.

— ...случаем, не та ли это история, — голос Айвена, ложкой дёгтя испортил сладкое воспоминание, — когда сожгли вдову, обвинённую в одержимости? Деревня у восточного тракта, кажется заречье, года три тому?

Калаган моргнул. Мечтательная поволока сползла с его глаз.

— Я, видите ли, как раз изучал это дело, — продолжал советник всё тем же будничным тоном. — Признаться, второй год к нему возвращаюсь. Никак не могу разобраться, по каким признакам была установлена одержимость. Столько, знаете ли, неточностей в отчётах... — Он повернулся к Марии: — Подскажи-ка, хозяюшка, не известно ли, насколько сильно пострадала та деревня от бесчинств одержимой? Дома порушены? Люди погибли?

— Да н-нет... — Мария растерянно переводила взгляд с одного гостя на другого. — Деревня как стояла, так и стоит. Никто не погиб.

— Вот как. — Айвен задумчиво покивал. — Любопытно. Ведь во всех трудах писано: первое проявление одержимости несёт огромные разрушения и жертвы. Стихия рвётся наружу, крушит всё окрест, потому-то инквизиция и спешит избавить простой люд. Вот только поспевает обычно на пепелище. Почти без исключений. А тут, выходит... — он неторопливо отхлебнул чаю, — ...тихая скорбящая женщина, целая деревня и ни одной жертвы. Слушаю вас и думаю: а не вышло ли ошибки? Не сожгли ли живьём просто несчастную вдову? Да ещё и мальца осиротили, лишили матери и оставили расти там, где его звали... как ты давеча сказала, хозяюшка? Ведьмино отродье?

Он спрашивал у Марии, но смотрел на Калагана в упор, практически мигая.

Мария вжала голову в плечи. Инквизитор медленно наливался тёмной кровью.

Настроение, и без того подпорченное, было загублено окончательно.

В этот самый момент дверь распахнулась, и в таверну, шумно пыхтя, ввалился Фабий. Староста нёсся сюда через полдеревни — хотел поспеть до пробуждения гостей, чтобы держать разговоры под приглядом. Опоздал безнадёжно: гости не только встали, но и позавтракать успели, а Мария уже что-то им наговорила. И поди узнай теперь, что именно.

— Доброго утречка, гости дорогие! — Фабий согнулся в поклоне, утирая пот со лба.

— И тебе не хворать, староста, — Калаган смерил его взглядом. — А хозяйка говорит, у вас тут рассадник тёмной магии.

Фабий схватился за грудь.

— Как?.. Где?..

Инквизитор неспешно поднялся из-за стола. Прикрыл глаза. Повёл раскрытой ладонью по воздуху, медленно, будто слепец, ощупывающий незнакомую комнату. Ноздри его раздувались.

— В этой таверне тёмной магии нет, — изрёк он наконец. — Был огонь. Была смерть рядом и много жизненной силы. Но скверны, нет. Разве что пыль да грязь по углам.

Мария не знала, оскорбиться ей или выдохнуть с облегчением.

Калаган открыл глаза и вытянул палец.

— А вот там... там я чую погань тёмную.

Фабий проследил за направлением перста и обмер. Палец указывал точнёхонько в сторону его собственного дома. Того самого, где жил он по соседству с Варварой.

По спине старосты пробежал мороз. Ноги стали ватными.

Палец инквизитора качнулся и сместился правее, туда, где за крышами и лесом вздымалась к небу проклятая стена.

— И там. Ох, как много там непростительного...

— Уверен... уверен, это какая-то ошибка, — выдавил Фабий.

Калаган медленно повернул голову и вздёрнул бровь. Староста съёжился и зажал рот ладонями.

И Калаган действительно чувствовал скверну. Хоть какая-то радость в этом гнилом походе. Пусть Айвен ядовитой змеёй отравляет каждый час, зато простой люд по-прежнему корчится от одного его взгляда. Это грело. Это, да ещё предвкушение работы.

Инквизитор одёрнул белое одеяние и шагнул к выходу.

— И куда же ты? — поинтересовался Айвен.

— Пора работать, — бросил он.

— Так вы же и ложечки не откушали даже! — всполошилась Мария.

Калаган глянул на нетронутую тарелку, где остывала мутная жижа с плавающими кусками мяса, и брезгливо дёрнул губой.

— Видишь ли, хозяюшка... не люблю помои по утрам. Пойду отведаю, что там стряпает ваша знаменитая Варвара.

Он швырнул на стол несколько монет и зашагал к выходу, мимо Фабия, который побледнел до синевы.

Айвен, чья тарелка тоже осталась нетронутой, поднялся, одёрнул одеяние и учтиво склонил голову:

— Благодарю за дивную похлёбку, хозяюшка, — после чего выскользнул следом.

Гвардейцы, не успевшие доесть, обречённо поглядели вслед инквизитору и советнику тайной канцелярии, переглянулись, утёрли жирные губы и загремели лавками.

Когда за последним солдатом закрылась дверь, в зале остались лишь купец Володимир да трое его телохранителей. Все четверо разом, не сговариваясь, выдохнули.

— Пойду-ка я, пожалуй, ещё вздремну, — Володимир зевнул с подвыванием. — Хозяюшка, будь добра, не тревожь нас, покуда мои попутчики не воротятся. С ними, знаешь ли... не отдохнёшь

Глава 7. Хроники инквизитора. Часть 2

Инквизитор шагал по деревенской улице размеренно и величаво — белое одеяние, прямая спина, солнечный знак горит на груди. Люди при его приближении испарялись: ныряли в калитки, приседали за плетни, утаскивали детей в дома. Улица пустела перед ним.

Фабий трусил рядом, задыхаясь и обливаясь потом. Спешил, как дворняга за боевым конём.

— Вот увидите, господин смотритель... вам понравится, как Варвара готовит... и никакой тёмной силы вы у нас не найдёте, вот вам слово старосты...

Айвен скользил чуть позади, неслышный, как собственная тень.

— Уважаемый Фабий, — окликнул он. — Раз уж мы идём, доложи-ка вкратце: что за история с нападением? Кто такие эти охотники, что на деревню напали?

Староста обрадовался возможности говорить о чём угодно, кроме тёмной магии, и зачастил. Выложил всё: и про сгоревшую таверну Виктора, и про отряд охотников, что встал лагерем у деревни, и про их вожака Зеона, и про ночной штурм, и про сожжённые дворы, и про то, как отбивались всем миром. И про самое главное, что Зеон затеял всё это ради страшного обряда, который должен был поднять его на четвёртый ранг. А надоумил его, по слухам, некий странный человек, пришлый, невесть откуда взявшийся и невесть куда сгинувший.

С каждым словом лицо Айвена делалось всё более непроницаемым. Те, кто знал советника, при таком его выражении спешили испариться, это был скверный знак.

— И откуда же вам известны такие подробности? — спросил он ровно. — Про обряд, про четвёртый ранг, про странного советчика? Такое не раскрывают. А если и раскрывают, то свидетелей не остаётся.

Фабий замялся. Засопел. Но взгляд серых глаз развязал ему язык:

— Так пленных допросили. Еще до того как нападение готовилось, поймали их в лесу. Наш прежний староста, Антоний, царствие ему солнечное... он зельевар был знатный. Напоил пленных отваром, они и выложили всё, как на духу. После этого пленные, правда, дурачками стали, но Антоний сказал, что это ненавсегда.

— Зелье?! — Калаган остановился так резко, что Фабий чуть не влетел ему в спину. Инквизитор обернулся, и в глазах его вспыхнул охотничий азарт. — Развязывающее язык зелье? Да ведомо ли тебе, староста, что сие есть чернокнижие? Запретное искусство! Да я за такое всю вашу деревню...

— Это ведь военное время, — негромко произнёс Айвен.

— Что? — рявкнул Калаган.

— Устав срединного княжества североземья, раздел о дознании в условиях военной угрозы. — Устало пояснил советник, не сбавляя шага. — При осадном положении дознавателю дозволены особые средства, если иных не имеется. У них горела деревня и стояло войско у ворот. Это, считай, осадное положение по букве устава. Так что состава преступления нет, смотритель. Зелья эти, согласен, не самое светлое средство, но допустимое.

— Зелье, лишающее рассудка, допустимое… — Калаган аж задохнулся от возмущения.

— Всяко гуманнее, чем калёное железо, — по-доброму улыбнулся Айвен.

Инквизитор открыл рот. Закрыл. И зашагал дальше, бормоча под нос что-то о канцелярских крысах, которые, дай им волю, оправдают самого Тёмного.

— К слову, о пленных, — Айвен обратился к Фабию. — Рассудок к ним вернулся?

— Антоний говорил, что вернётся... Должен вернуться. Мы их под замком держим, до особого распоряжения. Я барону Грегору отписал. Сами мы решили придержать их, вот ждём, когда барон особых людей пришлёт, стало быть, для суда.

— Что суда ждёте, это похвально. — Советник кивнул своим мыслям. — У меня есть полномочия провести суд на месте. Но, пожалуй, оставлю это трибуналу баронства. Пусть лучше эти молодцы искупают грехи на рубежах, защищая границу, чем кормят собой ворон. Но я хочу их видеть. Скажем, сегодня до полудня. Позавтракаем у вашей Варвары, и организуйте встречу.

— Всенепременно, господин советник! Как прикажете!

— Но сперва, — Калаган потёр ладони, — мы всё-таки поедим. И поглядим на вашу чудо-стряпуху.

***

Вторая таверна деревни встретила важных гостей запахом свежей стряпни. Аромат, следовало признать, был хорош. Даже слишком хорош для деревенской корчмы: густой, пряный, с какими-то незнакомыми, дразнящими нотками.

Варвара выпорхнула навстречу гостям и Калаган ощутил, как в нём просыпается профессиональный интерес.

Женщина выглядела откровенно страшно. Лицо её когда-то было обычным, бабьим, но было это, видимо, давно. Кожа обтянула череп, щёки ввалились, глаза лихорадочно блестели из тёмных ям. Она исхудала так, что платье болталось на ней, как на жерди. И при всём этом Варвара широко улыбалась, сияя во все оставшиеся зубы, и улыбка эта не гасла ни на миг, словно её прибили к лицу гвоздями.

Женщина выглядела так, будто её опоили отваром из дурных грибов и заставили работать без сна и еды.

Не успели гости расположиться, как дверь снова отворилась. На пороге, поддерживаемый с двух сторон двумя парнишками, возник измотанный старик. — Он был седой как лунь, но глаза были живыми и цепкими.

— Здравствуй, Назар, — суетливо поприветствовал Фабий.

Старик не удостоил его ответом. Доковылял ближе и зашипел вполголоса, так, чтобы не слышали чужие:

— Ты почему мне не сказал? Почему о гостях не предупредил, а, Фабий?

— Не забывайся, Назар. Я как-никак староста. И не обязан никому докладываться.

Старик смерил его долгим взглядом, затем махнул рукой и уселся за дальний стол. Парнишки, Сёмка и Гришка, пристроились по бокам, настороженно зыркая на белое одеяние инквизитора.

Варвара тем временем метала на стол миски. Двигалась она рывками, дёргано, что-то беспрерывно бормоча себе под нос и улыбаясь, улыбаясь, улыбаясь...

Калаган зачерпнул похлёбку ложкой, понюхал, и удивлённо вздёрнул брови.

Пахло по-настоящему вкусно, не по-деревенски. Насыщенный бульон, коренья, разварившиеся до кремовой нежности, и то самое неуловимое послевкусие, которое заставляет тянуться за второй ложкой прежде, чем проглочена первая.

Он поднял глаза на Айвена. Советник держал ложку над миской, не притрагиваясь. Ноздри его чуть заметно шевелились. Потом он аккуратно вернул ложку на стол и еле уловимо качнул головой.

Калаган понял и лишь кивнул в ответ. Даже их соперничество не заставило его упрямиться. Он и сам чуял, что-то в этой стряпне было неправильное.

Он сделал знак гвардейцам. Те, уже занёсшие ложки, со вздохом отставили миски.

— Ой, какая же вкусная у вас еда! — пропел Калаган, отодвигая нетронутую похлёбку. — Чрезвычайно вкусная!

— Ой спасибо! Так приятно, да от таких гостей!

— А чем же вы таким интересным пользуетесь, любезная, что получается столь дивный вкус и аромат?

Варвара расцвела ещё шире, хотя, казалось, дальше некуда.

— Сама! Всё сама! — она всплеснула руками. — Снизошло на меня откровение! Как есть снизошло! Раньше-то, бывало, и каша подгорала, а нынче... нынче я будто нутром чувствую! Какую травку куда, какой корешок к какому мясу... Само в руки идёт!

— Снизошло, стало быть... — Калаган переглянулся с Айвеном.

— А вот был у нас тут Макс! — Варвара вдруг подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Вот кого бы инквизиции показать! Он в тёмных делах по уши погряз, нутром чую, попомните моё слово! С чего бы у сопляка так готовить выходило, а? С чего?!

— Всенепременно попомню, — ласково глядя на Варвару заверил Калаган. — Но мне куда любопытнее ваши секреты, любезная. Я ведь, признаться, и сам стряпать люблю. — Он мечтательно улыбнулся. — Хотя больше всего мне по душе жар костра.

— Да какие ж секреты! — Варвара замахала руками. — Травки да коренья, всё в свой черёд, всё в свою пору...

— Покажете?

Улыбка Варвары впервые дрогнула.

— Чего... Показать?

— Кухню, любезная. Кухню. — Калаган поднялся, и стало видно, насколько он выше и шире этой высохшей женщины. — Страсть как люблю глядеть, где рождаются чудеса.

— Так не прибрано у меня... — Варвара засеменила, пытаясь заслонить собою проход. — Вы кушайте, кушайте, а я вам добавочки...

С тем же успехом она могла бы заслонить дорогу броненосу. Калаган прошёл мимо неё, почти не заметив.

Кухня встретила его смрадом и хаосом. Столы в бурых потёках, по углам — груды объедков и очистков. Мухи гудели над сальной тряпкой у печи. Немытые горшки громоздились башнями, и из одного что-то капало на пол. А из-под дальней двери тянуло таким духом, что у бывалого инквизитора, повидавшего и пыточные, и чумные бараки, защипало в глазах.

— Тут у меня это... рабочий беспорядок! — Варвара вилась вокруг, дёргая его за рукав. — Творческий! Где готовится, там не блестит, известное дело! Вы в залу ступайте, в залу, я вам сейчас пирожка...

Калаган молча пошёл к дальней двери.

— Не надо туда! — голос Варвары взвился и сломался. — Туда нельзя! Это моё! МОЁ! Мне велено — никому!..

Он отодвинул её. Женщина, которая весила не больше вязанки хвороста, попятилась и, не удержавшись на ногах, плюхнулась на деревянный пол.

Калаган толкнул дверь. Она была тяжёлая, разбухшая, с ржавым крюком вместо ручки. С первого раза дверь не поддалась. Инквизитор толкнул плечом и...

Замер на пороге.

Смрад ударил так, что брызнуло из глаз. Один из гвардейцев за спиной сдавленно охнул и зажал рот. Второй отвернулся, побелев.

Фабий, что шагал следом что-то бормоча, при виде открывшейся картины так и осел, ноги не удержали.

— Варвара... — только и выдохнул он.

Бывшая кладовая, где должно держать муку да соленья, преобразилась до неузнаваемости.

Посреди неё высился алтарь. Грубый, слепленный из камней и глины, весь в потёках крови: и старой, чёрной, и совсем свежей, ещё липко блестевшей. Вокруг лежали мёртвые звери, разложенные с жуткой аккуратностью. Дюжина крыс рядком. Три птицы с распахнутыми крыльями и вывернутыми грудками. Пёстрая трёхцветная кошка. Фабий с ужасом узнал соседскую Мурку, которую сестра частенько подкармливала с ладони. Имелись и зайцы, и куры, которых Варвара в последние дни скупала со всей деревни. И даже коза, которую выпотрошили, но даже кровь не слили. У всех до единого были вырезаны сердца.

На алтаре покоилась книга. Старая, разбухшая, в переплёте из бледной кожи. С обложки смотрел глаз с вертикальным зрачком. Когда-то он походил на рисунок, но теперь выглядел совсем как живой, словно вросший в переплёт. И Фабий готов был поклясться, что, когда он взглянул на книгу, зрачок сузился.

А за алтарём...

Там громоздилось то, от чего у старосты замерло дыхание.

И как это назвать?

Куча? Груда? Скорее ком, слепленный из десятков сердец, маленьких и побольше, сросшихся воедино тёмной, влажно поблёскивающей массой. И вся эта масса дышала. Мерно вздымалась и опадала, как грудь спящего зверя. С каждым «вдохом» по ней пробегала волна ряби, а воздух в кладовой сгущался, давил на виски, забивался в уши глухой ватой.

— Что ж, — произнёс Калаган, и в голосе его не было ни ужаса, ни отвращения. — Определённо, ваши кухонные секретики меня очень интересуют, любезная Варвара.

***

— Да-а... — Айвен обошёл алтарь по кругу, разглядывая пульсирующую груду с бесстрастностью лекаря над язвой. — Занятно.

— Энергетическая бомба, — Калаган присел на корточки, всматриваясь. — Свежесотворённая и ещё совсем пустая. Но дай ей напитаться... От деревни останется воронка. Я такие изучал по архивам ордена. После одной такой на месте города Верхнеграда теперь Верхнеградово озеро. Круглое, как блюдце.

— Деревня не цель, — Айвен медленно покачал головой и поднял глаза к стене кладовой. — Смотри, как сориентирована бомба. Она направлена туда, — указал он пальцем. — А в той стороне у нас барьер.

— Не трожьте!

Двое гвардейцев, что держали Варвару, едва справлялись. Женщина билась в их руках, выла и выкручивалась с силой, которой в этом высохшем теле неоткуда было взяться. Улыбки на её лице больше не было. Губы исказило судорогой, будто под кожей ворочалось что-то живое.

— Моё! Отдайте! Мне велено! Мне обещано! МОЁ-О-О!

В кладовую, расталкивая солдат, ворвался Назар. Старик, которого пять минут назад вели под руки, сейчас двигался так, что гвардейцы расступились.

— Я не позволю! — задыхаясь воскликнул он, встав между Варварой и инквизитором. — Здесь никто не умрёт!

— Ты кто такой, старик? — лениво процедил ближний гвардеец. — Тебя здесь вообще не спрашивали.

— Я знаю, кто ты! — Назар ткнул скрюченным пальцем в инквизитора. — Ты — Калаган-мучитель! Испепелитель! Я помню Сухой Лог! Я помню, что от него осталось!

По бывшей кладовой прошло движение. Гвардейцы переглянулись.

— Придержи язык, старик, — тихо сказал инквизитор, и от его тона в помещении похолодало на несколько градусов. — Не то и до тебя черёд дойдёт.

Сёмка с Гришкой протолкались вперёд и встали по бокам от Назара. Бледные до зелени, с трясущимися губами, но решительные. Гришка стиснул кулаки. Он отчаянно, до дурноты боялся, но про себя твердил одно: Макс бы не отступил. Макс бы точно не отступил.

И тут Айвен, незаметно, в своей манере, оказался рядом. Он наклонился к уху старика и что-то прошептал.

Назар вздрогнул. Медленно повернул голову и уставился на советника так, будто увидел привидение. Айвен едва заметно кивнул.

Старик вмиг успокоился. Отступил на шаг, положил ладони на плечи мальчишек и притянул их к себе.

Калаган ничего этого не видел. Он сиял.

— Я же говорил! — он раскинул руки, как художник демонстрирующий свой шедевр. — Я говорил: здесь есть одержимые! Нюх меня ещё не подводил! Готовьте столб, вязанки, факелы, нынче здесь запылает очищающий костёр!

Фабий рухнул на колени. Пополз по грязному полу, хватая инквизитора за край белого одеяния:

— Не губите!.. Смилуйтесь!.. Сестра, она у меня одна, родная кровь!..

— Она больше не сестра тебе. — Калаган скорбно опустил уголки губ, но глаза его лучились от возбуждения. Он смаковал: и мольбу, и унижение старосты, и предвкушение огня. — Крепись, добрый человек. То мерзкое существо, что носит её лицо, уже не твоя сестра. Это чудовище в человечьей плоти, и лишь пламя дарует ей...

— Постой-ка, — раздался спокойный голос. — Зачем пламя? О какой именно одержимости речь?

Калаган осёкся. Медленно, очень медленно обернулся.

Айвен стоял у алтаря, сложив руки за спиной, и терпеливо смотрел на него.

— Что значит, какой? — инквизитор обвёл рукой кладовую: алтарь, кровь, глаз на переплёте, пульсирующий ком. — Раскрой глаза! Всё же очевидно! Баба одержима тьмой! Она пол-деревни своим варевом опоила! Да тут не один костёр нужен, тут полдеревни проверять надобно! На всех уже есть порча! Даже на этом старосте.

Фабий распахнул глаза и не выпрямляясь попятился, очень натурально походя на рака.

— Эту женщину нет нужды лишать жизни, — ровно сказал Айвен. — И тем более нет нужды её сжигать.

— Да много ты понимаешь, Палач! — рявкнул Калаган. Глаза его полыхнули такой яростью, что ближний гвардеец попятился. — Не лез бы ты не в свои дела.

— Кое-что я понимаю. Читал кое-какие трактаты об одержимости, — Айвен улыбнулся. — Там многое было расписано.

— Книжонки он читал! Мало ли писанины развелось! Ещё поглядеть надо, что за умники их кропали!

— Вообще-то, — советник чуть склонил голову набок, — их кропал глава ордена Солнца, Первый жрец Зарион. Трактат назывался «О природе вторжений». А второй труд принадлежит перу твоего наставника — святейшего хранителя Урбана. «Различение душ», если не путаю. Не путаю ведь?

Калаган подавился воздухом и закашлялся.

— Видишь ли, — Айвен заговорил размеренно, и негромкий голос заполнил тишину, что образовалась в кладовой, — ты, похоже, подзабыл азы. И это удивительно при твоём-то сане. Между одержимым стихией и одержимым сущностью, целая пропасть. Первого, истинно, надлежит предать смерти, ибо он, цитирую хранителя Урбана, «переродился в стихии своей и неотделим от неё боле». Но тот, кто попал под чужую волю, ещё жив. Его разум подавлен, задвинут в угол, но цел. И может быть освобождён.

Варвара выла и билась в руках гвардейцев, но тихие слова советника слышал каждый.

— Погляди на неё, — Айвен кивнул на женщину. — Разрушения? Жертвы? Стихийный выброс? Ничего. Она стряпала. Копила силу для чужого замысла по капле, через похлёбку, через прикормленную деревню. Это не одержимость стихией, смотритель. Это поводок.

— Она всю деревню травила! — Калаган ухватился за последнее. — Кормила проклятым варевом!

— Не она. Сущность в ней, её руками. Тебе ли не знать разницу. — Айвен помолчал и неожиданно кивнул: — Впрочем, в одном ты прав, смотритель. Сжечь нужно.

Калаган вскинулся.

— Вот только не человека. — Советник указал на книгу с глазом и вертикальным зрачком. — А книгу, и немедля. А после будем думать, как обезвредить бомбу. И делать это нужно по уму: с оградительным кольцом, чтобы сила при распаде не перекинулась на живых.

— Спасибо!.. Спасибо, господин!.. — Фабий на коленях развернулся к Айвену и забился лбом о доски. — Что... что станется с сестрой?

— Будет жить. — Айвен произнёс это, глядя на Калагана в упор. — При очищении она, возможно, повредится рассудком. Частично. Но это меньшая из бед. И всяко лучше костра.

Инквизитор стоял насупленный, и на скулах его ходили желваки.

— И ты... — голос его сел до хрипа. — Ты взялся учить меня. Меня! Да тебя всё Североземье кличет Палачом!

— А тебя кличут садистом, — легко отозвался Айвен. — Кровавым чудовищем. Людоедом. Выжигателем. Продолжать? — Он развёл руками. — Но к чему нам слухи? Лучше глядеть своими глазами, не так ли?

— Так какая ж между нами разница?! — Калаган оскалился, шагнув вплотную.

Айвен не отступил ни на пядь. И когда он заговорил, голос его был всё так же тих, но каждое слово падало, как гиря на чашу весов.

— Очень простая. Я исполняю поручения, быстро и чисто. Нахожу проблему и устраняю её. Если проблема, человек, то устраняю человека. Без лишнего шума и без ущерба для баронства. Палач, это инструмент. — Он сделал крошечную паузу. — Разница между нами в том, что для меня это необходимость. Я не раздумываю, но и не наслаждаюсь. А тебе нравится убивать, мучить и вселять страх. Ты за этим и едешь в каждую дыру, где мерещится скверна.

Тишина стояла такая, что слышно было, как мерно, влажно пульсирует за алтарём груда сердец.

Калаган не нашёл, что ответить.

— Да, и вот ещё что, — Айвен вернулся к будничному тону так легко, словно закрыл книгу. — Если ты подзабыл порядок изгнания сущности, я тебе подскажу. Могу и сам провести, невелика наука. И, чтобы ты ненароком не перепутал, напомню – калёное железо не понадобится вовсе.

— Я справлюсь сам, — выдавил Калаган.

— Чудно. Тогда заканчивай поскорее. После займёмся алтарём и бомбой. И до полудня я хочу говорить с пленными охотниками. — Советник шагнул к двери, у порога обернулся: — День только начался, смотритель, а работы непочатый край.

Айвен вышел не оглядываясь.

Калаган остался стоять среди мёртвых зверьков и кровавых потёков. Варвара тонко скулила в руках гвардейцев. Фабий беззвучно плакал, уткнувшись лбом в пол. С обложки гримуара на инквизитора немигающе смотрел глаз с вертикальным зрачком.

Всё шло не так. Всё в этом походе было не по его правилам.

Он стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки. Ладно. Обряд так обряд. Ничего сложного. Только вот…

Дальше так дело не пойдёт. От тайного советника нужно избавляться.

Одержимых, даже таких, нужно исправлять огнём. А если Айвен думает иначе, то может и сам закончить на костре.

Только вот ему не хотелось обряда. Ему хотелось костра.

Калаган в последний раз взглянул на воющую Варвару, и в этом взгляде гудело далёкое пламя, которое миновало эту женщину. Во всяком случае, на этот раз.

Глава 8. Счастливый рабочий день

Я оставил тарелку с бургерами на столе и бросился к Сычу.

— Привет!

— Здравствуй, здравствуй! — здоровяк расплылся в улыбке.

Сыч сграбастал меня в охапку и стиснул так, что рёбра жалобно хрустнули. Похлопал по плечам, отодвинул на вытянутую руку и оглядел с головы до ног.

— Ишь ты. Заматерел, — вынес он вердикт. — Как ты здесь? Как дела?

— Да как и прежде, прошло-то всего ничего. Поправляются дела, — я улыбался во всю ширь. — Обживаюсь помаленьку.

Я пожал руку Хорю. Кожевник ответил крепким сухим пожатием, а потом ухватил меня за рукав куртки, повертел, пощупал костяные пластины, поскрёб ногтем свежие белые царапины и следы собачьих зубов.

— Носишь, — с удовлетворением констатировал он. — И не за печкой, как погляжу.

— Твоя куртка мне сегодня жизнь спасла, — честно сказал я.

Хорь хмыкнул:

— Хороша работа вышла, — с улыбкой сказал он.

Многословием кожевник не страдал, но эта улыбка стоила иной хвалебной речи.

С Виктором вышло иначе.

— Здравствуй, — сказал я ровно.

Руку я протягивать не спешил, учёный уже. Да и по этикету первым руку подаёт старший. А Виктор этого не сделал. Он окинул меня взглядом сверху вниз, будто приблудную собаку, потом обвёл глазами зал. Что-то в его лице дрогнуло. Он едва заметно кивнул то ли мне, то ли своим мыслям и демонстративно отвернулся.

Внутри обожгло горячим.

Захотелось сказать что-нибудь недоброе, но я погасил вспышку. Не то что бы я питал иллюзий, но думал, что Виктор хоть что-то человеческое скажет. И чего он тогда вообще пришёл? Показать как ему на меня плевать? Ладно, наверное у него и своих дел хватает.

Не хочет даже поздороваться, значит и я буду просто игнорировать. В конце концов, у меня налаживается жизнь. Со всеми проблемами я справлюсь бодро и весело, с гордо поднятой головой. И портить свой настрой я не позволю никому.

Люди в зале загомонили. Кто-то запереживал, увидев новые лица, кто-то узнал гостей и уже поднимался с лавки, чтобы поприветствовать.

— А приехали-то чего? — спросил я у Сыча. — Случилось что-то?

— А ты нам, выходит, не рад? — Сыч приподнял бровь с наигранной обидой.

— Рад так, что чуть бургер не уронил, — улыбнулся я.

— Чего не уронил?

— Потом покажу. Так что стряслось?

— Да ничего не стряслось. Соскучились, — Сыч ухмыльнулся в бороду. — По тебе, по стряпне твоей, чего уж греха таить. У нас там без тебя, брат, тоска зелёная. Вот решили приехать, проведать, да поглядеть как ты тут живёшь-поживаешь.

— Ну, как видишь, — я повёл рукой, — людей полный зал. Стряпня на месте.

Виктор за моей спиной отчётливо фыркнул. Я заметил это, но не повёл и бровью. Игнорировать так игнорировать.

Тут за плечом нарисовался Ратибор, прихромал от дверей.

— Макс, меня послал Николай, велел приглядывать за тобой.

— А ты кто таков будешь? — Сыч развернулся к барду всем корпусом и навис над тщедушным телом музыканта. — И чего тебе надобно от нашего Макса?

Ратибор под взглядом Сыча не стушевался — приосанился, вскинул подбородок и представился со всей доступной ему торжественностью:

— Я Ратибор, бард и сказитель. А Максу и другу его Павлу я обязан жизнью: они спасли меня в минуту смертельной опасности, а после приютили, покуда я залечиваю раны.

— Ишь ты, Макс, — Сыч захохотал, хлопнув себя по колену. — Уже и здесь успел отличиться!

— Само как-то выходит, — развёл я руками.

— Само у него! Знаем мы твоё «само»... Ну да ладно! — Сыч вдруг вскинул палец. — Мы ведь не с пустыми руками!

Он снял с плеча здоровенный мешок и с грохотом взгромоздил на ближайший стол. Развязал горловину и, крякнув, вытащил на свет...

По залу прокатился дружный «ах». Кто-то за дальним столом привстал. Ложка звякнула об пол.

— Смотрите! Это что за монстр?

— Матерь честная...

Из мешка на нас таращилась огромная голова рогатня. Здоровенная, с доброе тележное колесо,: тяжёлые витые рога, костяные наросты над глазницами, оскаленная пасть с частоколом жёлтых клыков. Мёртвая, а всё равно жуткая. Смотреть на неё в упор было неуютно даже мне, а я сегодня видал тварей и похуже.

— Так это же ваш Николай добыл на пару с Павлом! — объявил Сыч с такой гордостью, будто добывал трофей лично. — Глядите, люди добрые, каков зверь! То-то же! Павел ему шею пронзил, а Николай голову отрубил. Правда он и нашего Яшку успел задрать.

Народ повалил ближе: щупать рога, ахать, прикидывать размах. Сыч уже пересказывал соседу историю охоты, безбожно её перевирая.

— А мне-то с ней что делать? — растерянно спросил я.

— Как что? — Хорь подошёл ближе и провёл ладонью по костяным наростам. — Я её обработал честь по чести, гнить не будет, я в чучелах толк знаю. Вешай на самом видном месте, чтоб издалека видать было, что за люди тут живут.

Я задумчиво посмотрел на голову, обвёл зал взглядом.

И меня осенило:

— Слушайте... А ведь таверна-то у нас до сих пор безымянная. Всё руки не доходили. Если Николай будет не против, то в честь этого красавца и назовём.

— О! — Сыч поднял палец. — Дело говоришь!

Зал одобрительно загудел. Кто-то уже выкрикивал варианты, один нелепее другого, и я поспешил свернуть стихийное вече, пока таверну не окрестили «Рогатой мордой».

— Так, всё, всё! С названием решим позже, с хозяином. А вы с дороги ведь, устали? Усаживайтесь, я вас накормлю. Как раз обед готов, и какой обед!

— Да посиди ты с нами, — Сыч ухватил меня за рукав. — Успеется твоя стряпня.

— Стряпня-то успеется, а вот люди голодные. Нет, пять минут потерпите, и я ваш.

Гости расселись за столом у окна. Ратибор пристроился рядом. Его уши работали как локаторы, выхватывая каждое слово.

— Ты макс иди, а я гостей пока песней развлеку. Эх, рука моя не зажила, но разве барда это остановит. Особенно когда душа требует песни! — цветисто объявил он, а затем начал наигрывать первые аккорды.

Сперва разогрелся чем-то бродячим, дорожным.

Люди стали подхватывать ритм и в такт стучать по столам кулаками.

Славное у меня заведение выходит. И вкусно и весело. (Кстати, тоже хорошее название для заведения).

А потом Ратибор объявил новую песню. Я аж нож отложил. Песня была свежесочинённой: Ратибор на ходу подгонял слова, да и сюжет её был явно недавно увиден бардом. Баллада повествовала о красавице-целительнице Елене, что серебряной пылью и зелёным светом спасала людей. Но однажды встретила израненного рыцаря, некого Павла Блаженного, который «не узрел красы, что лечит его раны, и дальше носа своего не зрил», а ещё подарил деве деревянный цветок «столь тяжкий, что едва не оглушил её на месте».

Песня вышла очень весёлая. Зал громыхнул хохотом. Я, зная эту историю лично, разрывался между смехом и ужасом:

— Ратибор! — я подошёл к барду сзади. — Ты это... Павла лучше так не упоминай. Я за твоё здоровье переживаю. И при нём эту песню тоже лучше не пой. Он же тебя вместе с лютней в озере утопит.

— Искусство требует жертв! — гордо ответствовал бард, сияя от удовольствия, но последний припев про деревянный сокрушительный цветок на всякий случай скомкал.

Тем временем в зал влетела Ника. Учуяла, зараза, что народу прибыло, а где народ, там и вкусное. Она прошлась победным кругом между столами, собирая умилённые взгляды, и вдруг замерла, повела носом. И рванула к столу гостей, аккурат по направлению к Сычу. Панда ткнулась носом в сапог здоровяку, обнюхала штанину, привстала на задние лапы, уперевшись передними в колено. Она его явно вспомнила. Они и не дружили-то особо в Дубовом Яру, а вот в ж ты.

— О как! — Сыч почесал её за ухом, и панда зажмурилась. — Отъелась-то как! Хотя чему я удивляюсь? С такой-то кормёжкой.

— Она мне пол-огорода растащила, — хохотнул я. — Всю ценную траву объела. Ходячее бедствие, а не питомец.

Через связь тут же прилетело возмущённое восклицание, которое я перевёл как: «Клевета. Всё было честно добыто».

Сыч огляделся и вдруг заметил в углу Тихона, колдующего над кружкой со взваром.

— Тихон? А ты-то что здесь делаешь, старый пень? А как же твои легендарные ульи?

— И тебе не хворать, Сыч, — проворчал Тихон, но глаза его потеплели. — А делаю я тут, между прочим, взвар. Макса уму разуму учу. Ну и живу здесь временно.

— Это как так? — удивился Хорь.

— А вот так. Броненосы меня в лесу прижали, лошадь сожрали, меня чуть следом не отправили. Чудом спасся. Но всё же лесные звери меня достали. Так бы и помер от яда крсоволчьего, кабы не эти ребята. Николай приютил, Макс снадобьями напоил. А так помер бы уже, выходили. Так что я и вовсе им теперь обязанный.

— Броненос? — Сыч присвистнул. — Живым ушёл от броненоса? Везучий ты, бортник...

— Везучий, — согласился Тихон и вдруг хитро прищурился. — А эти трое сегодня, к слову, трёх таких броненосов и упокоили. Аккурат нынче утром.

За столом стало тихо. Сыч медленно повернулся ко мне. Хорь поднял бровь. Даже Виктор на секунду перестал изображать грозовую тучу.

— Трёх? — переспросил Сыч.

— Долгая история, — сказал я. — Потом расскажу.

— Ну вы даёте... — Сыч покрутил головой. — Выходит, рогатень-то, не такой уж ценный трофей.

— Зато рога какие ветвистые! — рассмеялся я.

К столу тем временем подтягивались местные. Весть о гостях из Дубового Яра разнеслась по залу мгновенно. Кто-то узнавал Сыча, кто-то Хоря. Пара мужиков раскланялась с Виктором, а тот сдержанно кивал.

Всё расспрашивали, мол, как там у вас, что за напасть приключилась, правда ли, что целое войско приходило?

— Наслышаны, как вы там жару задали! — сказал кто-то с уважением.

Сыч улыбнулся, но улыбка вышла грустной, как надтреснутый колокол.

— Задали... Жалко, многих наших потеряли. Хороших людей. — Он помолчал. — Вот и Макс с Павлом от нас ушли.

— Зато к нам пришли! — весело крикнули от соседнего стола, и зал одобрительно загудел.

Виктор промолчал, глядя в стену. Хорь посерьёзнел и опустил глаза. Я сделал вид, что мне срочно нужно помешать борщ.

— Кстати, — Сыч завертел головой, — а где Павел-то? И Николай с Анатолием? Хотелось бы обнять чертей.

— Павел занят, — ответил я уклончиво. — А Николай с Анатолием скоро будут. Они в лес пошли, зверей разделывать. Тех самых, утренних броненосов.

Про раны Павла, про Волоха, про барона я благоразумно умолчал. Не хочется проблемами людей грузить. Но всё же Волоха нужно предостеречь, чтобы в таверне до отъезда гостей не появлялся.

Генка тем временем показывал класс. Парень летал между столами с тарелками, успевал крутить шаурму, принимать заказы и ни разу ничего не уронил. К столу гостей он подошёл сам, без напоминания: выставил три миски борща, а следом принёс три шаурмы, аккуратно, срезом вверх, как я учил.

— Кушайте, пожалуйста. Приятного аппетита, — отчеканил он, и принялся огибать стол, расставляя угощения.

— О! — Сыч окинул парня взглядом. — Ты, гляжу, и здесь себе юных помощников нашёл. Хватка у тебя, Макс, людей к себе прибирать.

— Само как-то выходит, — отмахнулся я.

— Опять «само»! — Сыч захохотал. — Кстати, о юных. Твои уроки Гришке с Сёмкой даром не прошли. Каждый божий день тренируются! Ко мне повадились ходить: дядька Сыч, учи нас драться. Я им кое-что показываю, конечно... — он с притворной обидой развёл ручищами, — ...а они, поганцы, в один голос: нас Мастер Макс учил лучше!

— Врут и не краснеют, — сказал я. Но, чего скрывать, мне было приятно.

Генка, пролетавший мимо с пустым подносом, затормозил так, что чуть не пропахал бороздку в полу.

— Может, и нас научишь? — выпалил он.

— Конечно, научу... — ответил было я, но осёкся. — Так, стоп. Кого это «нас»?

Генка заулыбался:

— Ну, ко мне ещё ребята просились! Ефим со Стёпкой тоже хотят у тебя учиться и готовить, и драться! Я обещал словечко замолвить. Вот…

Я мысленно хмыкнул: ну и денёк, всё с ног на голову.

Забавно, что враги становятся учениками быстрее, чем я успеваю запоминать их имена.

— Посмотрим на их поведение, — сказал я уклончиво. — Порядок у меня строгий, лениться не дам.

— Так им того и надо! Спасибо, мастер Макс! — подхватил Генка брошенное Сычом обращение и, сияя, умчался разносить еду.

Сыч проводил его взглядом, зачерпнул борща, крякнул, зажмурился, отхлебнул еще.

— Эх, хорошо-то как… — выдохнул воин, но лицо его вдруг посерьёзнело. Он с явным сожалением отставил миску и положил тяжёлые ладони на стол.

— Ладно, Макс. Мы ведь к тебе не только с рогатнем приехали. Разговор к тебе есть.

— Так говорите. — Я присел напротив. — Только ешьте, чтобы еда не остывала.

— Генка! — крикнул Сыч через плечо. — Или как тебя... Взвару нам сообрази!

— Уже несу! Вы разговаривайте, не отвлекайтесь! — донеслось от печи.

Сыч хмыкнул, исполнительный, мол, чертёнок, и повернулся ко мне. Помолчал, собираясь с духом, кажется он всерьёз волновался.

— Антоний ведь перед смертью завещание оставил, — начал Сыч негромко. — Честь по чести, при свидетелях озвученное. И по завещанию тому всё его имущество отходит... тебе.

Я моргнул:

— Что всё? — не понял я.

— Так всё. Дом, а дом у него, сам знаешь, какой справный, Антоний абы как не строил. Запасы трав еще, а их там целая туча, я в этих вениках не разбираюсь, но Хорь говорит, что добра на годы хватит. Хорь, скажи.

— Угу, — закивал кожевник с набитым ртом.

— А ещё инструменты все, склянки, перегонный куб хитрый... Всё твоё, Макс.

Он выдержал паузу и покосился на Виктора:

— Ну? А ты скажешь что-нибудь?

Виктор лишь фыркнул, хмуро посмотрел на друга и отвернул лицо. Челюсти его были стиснуты так, что желваки выступили под кожей.

— Ясно, — вздохнул Сыч, но тут же забыл про друга и вернулся ко мне. — В общем так, есть у тебя теперь свой дом, парень. Настоящий. Так что это… Может, вернёшься к нам?

Я сидел, как громом поражённый:

— Ну ничего себе вы новостями ошарашиваете…

В голове гудело. Ещё недавно у бедного Макса не было ни-че-го. Голяк и пустота, лишь побои, издевки да чужие объедки. А теперь мне с двух сторон предлагают на выбор изменение судьбы для Макса. Тут таверна, которую мы поднимаем с Николаем, там, дом Антония, травы, инструменты, наследство человека, который один из немногих в том проклятом месте относился ко мне по-людски...

Вот жеж. Спасибо тебе Антоний, ты и после смерти умудрился обо мне позаботиться.

В горле встал ком. Я сглотнул его и медленно заговорил, подбирая слова:

— Сыч... Спасибо. Ты даже не представляешь, что это для меня значит. Но я пока тут обосновался, меня считай в семью приняли. Понимаешь? Нам с Николаем таверну отстраивать надо. Как я сейчас всё здесь брошу? — Я помолчал. — Да и, если по-честному... кроме пары человек меня в Дубовом Яру никто не ждёт.

— Что за глупости! — Сыч аж крякнул. — Тебя там все любят! Все только тебя и вспоминают! Варвара вон пытается что-то стряпать, но куда ей до тебя...

— Вот именно, вспоминают, — я усмехнулся. — Вспоминать проще, чем терпеть под боком, — Я бросил взгляд на Виктора, и не дав Сычу возразить, добавил мягче: — Слушай, как здесь с делами закончу, обязательно загляну. Слово даю. А там и разберёмся, что к чему. Пока же присмотрите за хозяйством Антония, а? Если не в тягость конечно. Если тебе что-то из добра его пригодится, бери, не спрашивая. Мне не жалко, Антонию бы тоже не было.

Сыч посмотрел на меня долгим взглядом. Потом медленно кивнул:

— Присмотрим, не сомневайся, — вздохнул он.

Он помолчал немного, а затем полез под стол, в дорожную суму.

— Да! Чуть не забыл. Мы тебе кое-что из Антониева добра уже привезли. Книги, как ты любишь! Там у Антония такая библиотека, я столько букв разом отродясь не видал. Всю не увезёшь, так что мы выбрали... — он замялся, — ...самые красивые книжки.

— Самые красивые? — переспросил я, стараясь не рассмеяться.

— Ну а как? Я в науке не разбираюсь, — Сыч с достоинством выложил на стол два тома. — Выбирал по обложкам. Вот эта с золотом, глянь, какая. Эта в коже тиснёной. Её Хорь присоветовал, говорит, переплёт добротный.

Я бережно взял книги, как берут чужие письма.

Первая, что с золотом, оказалась... сборником сказок. Старинных, с витиеватыми буквицами. Я хмыкнул: ладно, сказки в этом мире — не всегда просто сказки, разберёмся.

Вторая и правда выглядела любопытно. На тиснёной коже темнели полустёртые буквы: «Сказания героя».

Что-то ёкнуло внутри. Будто взял в руки вещь, которая только тебя дожидалась.

— Спасибо, — сказал я тихо. — За всё спасибо, всем вам, — сердечно ответил я, и даже на виктора взглянул.

— Сочтёмся, — отмахнулся Сыч. — Борщом вот этим и сочтёмся. Наливай ещё, что ли!

Виктор весь разговор просидел тучей.

Генка ещё в самом начале поставил перед ним и борщ, и шаурму — всё как положено, с поклоном. Но еда стыла нетронутой. Виктор сидел, сложив руки на груди, и смотрел то в стену, то в окно, куда угодно, лишь бы не на меня и не на зал, который жил, шумел и пах моей стряпнёй.

— Да поешь ты уже! — Сыч в очередной раз пихнул его локтем. — Такой борщ стынет, это же преступление!

— Не лезь ко мне, — глухо отозвался Виктор. — Тебе нравится, вот и ешь. А у меня аппетиту нет.

— Всю дорогу был, а тут пропал...

— Сыч, Не лезь.

Сыч вздохнул и в который раз махнул рукой.

Я в этот момент как раз поднимался из-за стола — в зале назревал лёгкий бунт. Обеденный час набрал полную силу: народ прибывал, Генка не поспевал, а от столов уже неслось нетерпеливое: «Хозяин! А нам-то когда?» Толстяк Владислав, восседавший в центре зала, поймал мой взгляд и требовательно постучал пальцем по пустой тарелке:

— Макс, бургеры давай! Народ ждёт!

— И нам, и нам тоже! — подхватили сразу от трёх столов. — И побольше!

— Сейчас, — сказал я Сычу и Хорю. — Людей накормлю, заказы соберу и вернусь. Никуда не уходите.

— Может, помочь чего? — усмехнулся Сыч и покосился на соседа. — Виктор, поможем? Ты ж по этой части мастак.

Виктор проворчал что-то невнятное. Разобрать удалось только «в разносчики не нанимался». Сыч закатил глаза.

— Нет, я управлюсь, — рассмеялся я.

Я нырнул к своему столу и принялся за работу.

Руки делали всё сами: булки в печь, котлеты на чугун. Шкворчание, мясной дух на весь зал. Лук кольцами, зелень, белый соус слева, красный справа, накрыть, прижать, следующий. Генка подхватывал готовое и уносился в зал; я успевал ещё и борщ разливать, и за взваром Тихона приглядывать. Работа шла бодро и весело.

Краем глаза я видил стол с гостями. Сыч уже гудел в голос с местными мужиками. Травил байки: судя по взмахам ручищ, о чём-то героическом и вдвое приукрашенном. Хорь степенно беседовал о кожах и выделке с седым мужичком, который к нам еще не заглядывал. Ратибор наигрывал что-то, то и дело перекидываясь с людьми весёлыми фразами. Ника немного посидела у Сыча на коленях, пока тот машинально почёсывал её между ушей, но потом панда унеслась во двор, перед этим попытавшись утащить у меня со стола что-то вкусное.

И только Виктор сидел в этом тёплом гвалте, как валун посреди ручья. Мрачный, напряжённый, молчаливый. Зыркал из-под бровей по сторонам и молчал. К еде так и не притронулся.

Ну и ладно, ну и молчи.

Я поставил перед Сычом и Хорем по бургеру. С пылу с жару, сок из-под котлеты аж течёт, красный соус струится по пальцам. Поставил и перед Виктором. Молча, без комментариев.

— Это что ж за штуковина?.. — Сыч взял бургер двумя руками, примерился, куснул.

Замер, прожевал.

Посмотрел на бургер с уважением, как смотрят на достойного противника.

— Макс, — сказал он проникновенно, — вот теперь я окончательно понял, почему Гришка с Сёмкой по тебе воют.

Хорь лишь усмехался и молча ел. По скорости исчезновения бургера было ясно, что он оценил угощение по достоинству.

Виктор по-прежнему на свой даже не глядел. Зал гудел, требовал добавки, и для Виктора это было, как соль на открытую рану.

Владислав поглаживал переполненный живот и рассказывал Георгию что-то мечтательное и тостообразное. Вероника, дочь Георгия, похихикивала, то и дело выглядывая Нику. Несколько раз она смотрела на меня, но тут же отводила взгляд.

Генка носился между столов с довольной улыбкой на губах. Ратибор бренчал мелодии и иногда играл песни, на этот раз безопасные для себя.

Я стоял у рабочего стола, собирал очередной бургер и вдруг поймал себя на том, что счастливо улыбаюсь просто так. Просто радуясь этому моменту.

Вот сейчас я почувствовал себя счастливым. Кажется, впервые за всё время пребывания в этом мире.

Глава 9. Редкие ценности

Интерлюдия 4

Телега прогрохотала по кромке леса и встала, дальше дороги не было.

— Приехали, — Николай спрыгнул первым. — Инструмент берём весь, чтобы два раза не ходить.

Они навьючились топорами, кирками и ножами и двинулись к оврагу. Пила, увязанная в мешковину, ехала у Ильи на плече.

У края оврага кузнец остановился, посмотрел вниз и присвистнул.

Внизу, среди камней и бурых пятен громоздились три туши. Даже мёртвые и издали броненосы внушали уважение. Горы роговых пластин, лапы с когтями в ладонь, хвосты в костяных шипах, рога по краям тупых бронированных морд.

У самого оврага разложены собачьи трупы.

— Мать честная, — выдохнул Илья. — И вы их втроём?

— Вчетвером, с Еленой, — поправил Николай. — Точнее, впятером — уверен, максова панда тоже дралась.

— Панда... — Илья покрутил головой. — Слушай, а враг-то термитный. На кровь не полезут?

Анатолий придирчиво оглядел овраг:

— Живи они тут, так давно бы вылезли, — кивнул он вниз. — Гляди, у туш уже зверьё копошится. Мелочь всякая. Была бы тут термитная колония живая, так мелочь бы сюда не сунулась.

И правда: возле одной из собачьих туш мелькнуло что-то юркое, рыжеватое и шмыгнуло под корягу. Хорёк или ласка, обычный лесной мародёр.

— Стало быть, вымерли термиты, — заключил Николай. — Или ушли.

— И чего тогда староста третий год воспрещает всем сюда ходить? — удивлённо потёр затылок Илья.

— Но термиты явно когда то были, видишь как камни у основания изъедены, — указал Анатолий. — Но сейчас да, их явно нет здесь.

— Ну и славно, спускаемся, — произнёс Николай и поспешил вниз. Всё же он переживал что Макс остался один и без поддержки. Ратибор в этом качестве не рассматривался.

Вблизи туши подавляли ещё сильнее. Илья обошёл крупного броненоса кругом, постучал обухом топора по боковой пластине, звук вышел глухой, каменный.

— Это ж не шкура, это ж скала ходячая... — пробормотал он с почти нежным восхищением мастера, встретившего достойный материал. — Как их вообще взяли?

— Ты на морду посмотри, — коротко ответил Анатолий.

Кузнец постучал по морде, но стука не услышал.

— Чего то они мягкие, болели что ли?

— Елену разозлили, — ответил Николай, улыбаясь.

— Да уж, — почесал затылок Илья. — Я в молву людскую не верю, но с Еленой и правда лучше не связываться.

— Меньше болтовни, братья. Начали.

Работа оказалась зверская, в прямом и переносном смысле. Пластины крепились к телу толстыми хрящевыми соединениями, и каждый стык приходилось подрубать топором, а потом поддевать киркой, чтобы выдрать, как валун из земли. Пластины отходили с влажным треском.

Под пластинами открывалась серая, плотная, как войлок, подкожная броня. Её резали ножами, и железный инструмент тупился через каждые десять минут. Илья, высунув язык, правил лезвия о брусок и приговаривал:

— Ничего-ничего, красавец... Мы тебя аккуратненько...

Хуже всего было с нутром.

Вскрытое брюхо дохнуло таким смрадом, что Николай отвернулся, а Илья, мужик не из брезгливых, шарахнулся на два шага.

— Ох ты ж...

— Терпи, — Анатолий, закатав рукава по локоть, уже погрузил руки в тушу. — Ядро где-то под грудиной должно сидеть. Помогай, один не выворочу.

Копались долго. Погружались по локоть, а местами и по плечо в остывшей требухе, отваливая в сторону сизые петли кишок, тёмную печень размером с подушку, лёгкие, похожие на мокрые мехи. Анатолий орудовал в тушах стиснув зубы со спокойной сноровкой. Дело неприятное и грязное, но закончить его надо. Николай не отставал. Илья первое время кривился, потом привык и даже начал проявлять любопытство:

— А это чего? — он ткнул ножом в плотный лиловый мешок, оплетённый жилами.

— А шут его знает, — честно сказал Анатолий.

— Ценное, может?

— Да какая разница. Кидай в повозку — Елена разберётся. Она по броненосьим потрохам с утра список надиктовала, я половину слов не запомнил.

— Ну или Макс чего сварганит, — хмыкнул Николай. — Этот из чего угодно сварганит.

— Из этого? — Илья с сомнением поглядел на мешок.

— Ты его борщ ел? Вот и не зарекайся.

Наконец Анатолий выпрямился, вывазившись по брови в бурой жиже. Он с натугой вытащил из грудины крупного броненоса находку. Облепленное плёнками, в его ладонях светилось ядро. Тёмное, с кулак взрослого мужика, тяжёлое даже на вид и тёплое: от него шёл пар в прохладном воздухе оврага.

— Ох ты ж красота, — прошептал Илья.

— Сильное, — Анатолий взвесил ядро в руке. — Очень сильное. У этого зверя, похоже, к четвёртому рангу дело шло... — Он обтёр ядро ветошью и бережно уложил в выстланный соломой короб. — Ищем дальше. У таких тварей бывают малые ядра в суставах.

У самого крупного в плечевых суставах и правда нашлись ещё два малых ядра, с грецкий орех каждое. У второго броненоса ядро оказалось поменьше главного, но тоже лучившееся энергией, без трещин. Анатолий довольно кивнул. Из третьего, что пострадал от мха сильнее всех, достали тоже два ядра, среднее и малое.

Пластины складывали отдельной горой. Илья над каждой квохтал, как над младенцем, простукивал, оглаживал, прикидывал что-то своё. Все три тяжеленные головы закатили на телегу по слегам, Но Илья недовольно морщился. Мол такие щиты из этих морд можно было сделать, но они совсем испорчены.

Потом покидали в телегу собачьи туши.

— А этих-то зачем? — удивился кузнец.

— Павел сказал, что шкуры ценные, — ответил Николай. — Зря что ли зверьё геройски полегло.

— Так это... свежевать же надо. Работа грязная.

Анатолий молча оглядел себя, бурого по самые уши, потом Николая, выглядевшего не чище, потом самого Илью, у которого чистыми остались разве что зубы.

— Илья, друг сердечный, погляди на нас внимательно, ты всерьёз боишься запачкаться?

Кузнец крякнул и принялся за дело.

К реке вышли уже за полдень, все трое двигались, как чучела из свежей глины, и пахли так, что лошадь с телегой старалась держаться от них с наветренной стороны.

Вода была ледяная. Мужчины смывали с себя бурую корку, ныряли, фыркали, отскребались песком. Анатолий забрёл по пояс, окунулся с головой, вынырнул, блаженно выдохнул, но вдруг вскрикнул...

— А-АЙ!

Он взвился из воды свечкой, шарахнулся к берегу и заскакал на одной ноге.

— Что? — Николай уже тянулся к мечу на берегу. — Что там?

— Щука похоже! — Анатолий, кривясь, разглядывал бедро, на котором наливались красным две дуги от зубов. — зараза зубастая! Вот же ж ухватила! Тут к Елене надо. Пусть глянет, обработает...

Николай медленно расплылся в улыбке:

— К Елене, значит?

— А чего? Укус же!

— Укус, укус... — Николай сокрушённо покачал головой. — Ты вот что, друг. Сначала подумай, как бы тебя Павел не приревновал. Придёшь такой: Еленушка, глянь, меня за ляжку укусили, а он и решит, что ты клинья подбиваешь. Он нынче горячий, ревнивый... Так что терпи эту рану, как мужчина! А от укуса щуки ещё никто не умирал.

— Тьфу на тебя, — буркнул Анатолий, но к Елене, судя по лицу, идти передумал.

Илья, слушая их, ржал так, что распугал всю рыбу на полверсты.

Обратно ехали чистые и умиротворённо-усталые. У развилки разделились. Илья с Анатолием повернули к кузне: сгружать пластины и шкуры, а по пути закинуть Елене короб с броненосьими потрохами. Николай зашагал к таверне.

Ещё с холма он увидел: окна горят все до единого, из трубы валит дым, а гул голосов, смех и обрывки лютни слышны за сотню шагов.

Николай прибавил шагу. Что бы там ни творилось, а в его таверне, похоже, был полный зал и Максу наверняка не помешает лишняя пара рук.

***

Макс умчался за стойку — зал требовал бургеров, и требовал громко. Вокруг стола, где сидели гости из Дубового Яра, продолжал крутиться народ: кто-то расспрашивал о тамошних событиях, кто-то просто топтался рядом, но большинство, по правде сказать, поглядывали на Макса: что он там ещё сотворит?

Сыч, пользуясь общим гвалтом, повернулся к Виктору:

— Чего ты сидишь- то с кислым лицом? Подошёл бы, поговорил с парнем. Объяснился бы по-человечески.

— Вот ещё, буду я за ним бегать, — Виктор смотрел в стену. — Припрёт, сам прибежит, поджав хвост.

— Да с чего ему прибегать-то? — Сыч всплеснул руками. — Ты глаза разуй: Макса тут приняли, Николай сыном назвал, деревенские просто так не отпустят. Лучше сам возьми и подойди, пока уж совсем поздно не стало.

— Я давал ему шанс.

— Когда это? — искренне удивился Сыч. — Ты ж его взашей прогнал!

— А он мог и подойти, повиниться. Попросить, чтобы я его на улице не оставлял, — Виктор дёрнул щекой. — Но он сам решил уйти. Вот пускай и остаётся здесь.

Сыч аж поперхнулся от неожиданности, но комментировать не стал, лишь посмотрел на Виктора долгим взглядом.

Виктор отвернулся. Внутри у него всё было сжато в тугой узел. Он в глубине души и хотел бы всё исправить, да как тут исправишь? А через себя переступать он не собирался.

Он ведь ждал, когда выгонял мальчишку, что тот вернётся. Придёт, мол, дядька Виктор, прости, возьми обратно, работать буду с утра до ночи, только не обрекай на смерть лютую и голодную. И Виктор бы поломался для порядка и простил бы. Так всё должно было быть, так было бы правильно.

А Макс что?.. Взял и ушёл, будто не боится ничего.

И ведь не страдает, поганец такой, не клянёт судьбу. Не принимает уроки, что ему Виктор преподал. Устроился тут и рад. И полный зал у него, и довольные лица вокруг, а ещё чашка, переполненная монетами. Виктор увидел сколько денег собралось. Он столько и за месяц не зарабатывал. И все Максу хотят помогать, будто он не пацан оборванный, а важный барин.

И за что на Макса столько всего хорошего обрушилось? Что он такого сделал?

А что у Виктора осталась? Сгоревшая таверна, которую он годами строил? Остывшая печь? В таверну ведь никто не ходит больше, потому что всех переманила Варвара. Жена, которая от горя и страха сама не своя и будто постарела на двадцать лет. Сын, сгинувший невесть где?

И ведь Виктор не упал духом. Взялся за восстановление дома. Готовился в дальний путь, чтобы сына вернуть, но этого будто никто не замечал. Будто Виктор пустое место теперь. И даже победа над Самсоном, добытая кровью, о которой в пору песни петь, никому оказалась не интересна. Всем нужен Макс. Макс, Макс, всюду Макс. А ведь если бы не Виктор, этот пацан бы помер в канаве. А если бы не его таверна, где Макс готовил свои первые яства, о нём бы никто и не узнал. И Виктору никто даже спасибо не скажет. Даже друг насмехается. Да и друг ли ему теперь Сыч? Он тоже восторгается Максом, а про старого боевого товарища будто и позабыл. Мол Виктор стал хмур и слишком строг. Так он и не баба, чтобы быть мягким да нежным.

От всей этой несправедливости, Виктору хотелось выть. А выть Виктор не умел, умел только огрызаться. Вот и огрызался.

— Не могу смотреть на эти весёлые рожи, — он резко поднялся, скрипнув лавкой. — Пойду к Петру. Я его давно знаю, может, не откажет в ночёвке.

— Виктор... — Сыч приподнялся было следом.

Но Хорь положил ему руку на плечо. Сыч оглянулся, а кожевник чуть качнул головой:

— Не надо.

Виктор прошёл через зал, ни на кого не глядя, и дверь закрылась за ним.

— Он ведь другого ожидал, — негромко сказал Хорь, провожая друга взглядом через окно. — Думал, Максу здесь плохо. Ехал, поди, спасать, ну а перед эти понасмехаться, над тем, что Макс лучшей доли искал, да на свою мечту и напоролся. А Максу здесь хорошо и Виктор этого никак не ожидал.

— Так не дело это.

— А что тут исправишь? Чтобы Максу плохо стало? Или Виктора перевоспитать решил. Люди себя то перевоспитать не могут, а браться других людей исправлять, и вовсе дело гиблое. Может сейчас как раз то самое и дело. Макс здесь к месту пришёлся. Порадуйся за парня. А что до Виктора, он всё своими глазами увидел. Урок этот для него дорогой и болезненный, но полезный. Кто знает, может Виктор и одумается. Но ему самому подумать надо.

— Больно ты умный, — хмыкнул Сыч.

— Я просто попусту языком не болтаю, и всё по делу, — улыбнулся кожевник.

Он помолчал и добавил, отхлебнув взвара:

— Да и нам наука. Видишь, как жизнь обернуться может. Вчера был приблудой в канаве, а сегодня, вон, полдеревни кормит, и все ему рады. А Виктор, наоборот, был когда-то в фаворе, а сейчас никто и на порог его не ступает.

Сыч вздохнул, посмотрел на закрытую дверь, потом на Макса. Тот как раз, смеясь, вручал толстяку очередной бургер. Сыч потянулся за своей кружкой.

— Твоя правда, Хорь. Твоя правда.

***

Калаган был очень недоволен.

По всем меркам ордена, это была самая результативная его миссия за годы. Он вскрыл тайный алтарь, спас душу одержимой, обезвредил ритуал, копивший силу для удара по барьеру. Уничтожил тёмный артефакт, присутствовал на допросе пленных, из которого выяснилось столько нового, что хватит на три доклада барону и главе Урбану.

Он сделал очень много, но не получил ничего для себя.

Ни костра, ни криков, ни толпы, замершей в сладком ужасе. Ни единой минуты той настоящей работы с людьми, которую он так любил и ради которой, положа руку на сердце, и тянул эту лямку. Присутствие Айвена портило всё. Он совал свой нос всюду, мешая Калагану делать работу как следует. Как же инквизитора злило это спокойное лицо с глазами-камешками. С какой бы радостью Калаган спалил этого Айвена, вот только так просто до него не добраться. Да и потом не получится объяснить пропажу такого важного человека.

Похоже, впервые в жизни он покинет деревню под благодарности, а не под вой и плач.

И всё стараниями проклятого Айвена.

Работы, впрочем, оставалось ещё немало. Кроме Варвариного алтаря, близ деревни ощущались ещё два сильных источника силы, и долг требовал осмотреть каждый.

Первым была стена.

Они вышли к ней после полудня. Исполинская ледяная гряда вздымалась над лесом, уходя в обе стороны на много метров. Мутно-белая, с прозеленью в глубине, дышащая холодом даже в летний день. Птицы опасливо облетали её стороной.

Калаган долго стоял, вслушиваясь в неё своим особым чутьём. Потом сплюнул:

— Мощная техника, на ритуале крови. Стена возведена ценой разрушения души. Практика древняя, тёмная, дремучая, таких уже лет двести не встречал никто из ордена, — Он скривился. — И хуже всего, что наказывать некого, плата уже внесена сполна.

— Разрушить можешь? — спросил Айвен.

— Я ничего не могу с ней сделать, — нехотя признал Калаган. — Она растает сама. Лет через десять, а то и двадцать. Но рушить такое не мне. Тут силы всего ордена не хватит.

Айвен глядел на стену, чуть склонив голову. Его взгляд зацепился за пролом оставленный Болотнем.

— Значит, люди будут ходить через пролом, — он указал на тёмную брешь, где ледяная гряда обрывалась рваным разломом. — Полагаю, маршруты скоро вернутся на круги своя, как только купцы поймут, что опасности нет и путь не перекрыт. Пойдут прежней дорогой. Купец ссмерти боится меньше, чем убытка. А северный тракт почти вдвое длиннее.

Вторым местом была неприметная с виду поляна. Но на ней явно было что-то не так. Она будто дышала смертью и запустением.

Она и без чутья Калагана привлекала внимание мёртвой травой и посеревшей почвой.

Круг шагов тридцати в поперечнике, где всё живое пожухло и легло, а в центре, на вытоптанной земле, бурели старые пятна. Много пятен. У края круга темнела продолговатая вмятина, очертаниями напоминающая человеческое тело.

Вокруг кострища следов тоже было немало: обрывки верёвок, вбитые в землю колья и множество каких-то знаков, которые явно вычерчивали намеренно.

Плохое место.

Калаган вошёл в круг и остановился. Брови его сомкнулись на переносице:

— Любопытно...

— Что там? — Айвен остался за чертой. Он не спешил ступать на серую землю.

— Еще один кровавый ритуал. Сложно понять, что именно здесь было сотворено, но он до сих пор работает, — Инквизитор медленно поворачивался вокруг своей оси, водя раскрытой ладонью. — Ритуал жив. Вот же… он тянет смерть и жизнь — всё, что гибнет и рождается на версту окрест, отдаёт энергию. А эта энергия по капле стекается сюда и уходит... — он прищурился, — К хозяину. Ниточка тонкая, но прочная. Далеко тянется.

— Куда тянется? — спросил Айвен.

— Так просто не отследить, — качнул инквизитор головой.

— Разорвать сумеешь?

Калаган хрустнул пальцами. Вот это уже было по его части.

Он воздел руки, и с ладоней сорвалось белое пламя, не жгущее, но слепящее. Свет растёкся по кругу, побежал по невидимым линиям, высвечивая их на миг и будто выжигая изнутри. Энергетическая паутина вдруг вспыхнула, ровные линии подёрнулись и будто скорчились. Взметнулось пламя, на этот раз вполне обычное, а затем, на месте линий остался только серый пепел. Воздух над поляной дрогнул, как над костром, а в следующий миг что-то беззвучно лопнуло. Айвен поморщился и отступил на шаг. У него заложило уши, а на голову стало давить, будто перепад давления перед грозой.

— Всё, — Калаган опустил руки и с удовольствием размял шею. — Связь разорвана. Хозяин, где бы он ни был, только что обеднел на изрядный ручеёк силы, — Он усмехнулся.

— Еще бы понять, что это за хозяин, — оглядывая поляну, произнёс Айвен. — Я бы даже против пламени возражать не стал.

Айвен еще раз оглядел поляну, затем отметил что-то в маленькой книжице, которую носил за пазухой.

Оставалась последняя остановка. Место, где погиб гонец. Хотя, по совету старосты, Айвен зашагал в сторону обитания отшельника.

До жилища Альберта было несколько часов неспешного хода, но идти не пришлось: старик вышел на лесную тропу сам. Высокий, жилистый, с посохом, а у ноги его стелился зверь, при виде которого гвардейцы схватились за мечи. Лунопёс и правда был матёрый, с холодными умными глазами. С такими зверями даже опытные охотники могут стать добычей. А когда такую зверюгу удаётся приручить, то никакой враг не страшен.

— Тихо, это свои, — бросил Альберт то ли псу, то ли гвардейцам. Подействовало на всех. Пёс сел, а воин отняли руки от мечей.

Разговор вышел коротким. Старик держался ровно, без подобострастия и вызова.

— Гонца вашего я нашёл, — сказал он. — Вернее то, что от него оставил рогатень. Похоронил как положено, могилу покажу. Коня его лес мне потом сам вывел. Стоит у меня, и сумки при нём, я ничего не трогал. — Альберт помолчал. — Гонец ко мне шёл. Про мобилизацию хотел уведомить, что барон объявил, да лес иначе его судьбу решил. Однако, я всерьёз раздумываю, не отправиться ли к барьеру.

— Барону будет доложено, — кивнул Айвен. — Но место гибели нам бы увидеть. И на могилу бы взглянуть.

— Я покажу. — кивнул отшельник. — И еще одно место тёмное в лесу появилось. Аккурат после нападения Зеона.

Старик махнул посохом в сторону, где располагалось место обряда, откуда они пришли. — Порченое оно теперь, гиблое. Я там тело охотника нашёл. Тоже похоронил. Не по злобе он там лёг, по глупости, но земле всё едино.

— Уже не порченое, — ответил Калаган не без самодовольства.

Альберт глянул на него, повёл носом. И впервые за разговор в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Чую. Хорошо, коли так.

— Один вопрос, — Айвен чуть подался вперёд. — Мне тут поминали некую историю... про Болотня. Что за история?

Старик долго молчал. Лунопёс у его ноги поднял голову.

— Такая история, — сказал наконец Альберт, — которую лучше не ворошить. Старое зло крепко спит, если его не звать по имени.

Айвен посмотрел на него. Старик спокойно выдержал взгляд серых глаз.

И советник, к удивлению Калагана, не стал давить. Кивнул, поблагодарил, проводить к месту гибели гонца.

***

Зеон мгновенно почувствовал разрыв нити ритуала.

Он сидел у костра, когда связь лопнула. Беззвучно, как перерезанная жила. Ровный тёплый ручеёк силы, питавший его днём и ночью, иссяк в одно биение сердца.

Зеон медленно поднялся. Костёр отразился в его глазах двумя злыми точками.

Кто-то сумел разглядеть плетение и разорвать его. Это явно не деревенский знахарь. Неужто тот отшельник и здесь умудрился насолить? Тот самый, что в прошлый раз поднял из чащи тварь, разогнавшую его людей. А больше и некому.

— Что ж. Тем лучше, — хмыкнул Зеон. — Одним камнем двух птиц можно сбить.

Отряд стоял лагерем в глухом лесу, три десятка человек, разномастное отребье, слетевшееся на его клич: беглые наёмники, дезертиры, лихой люд с большой дороги. Но скоро всё изменится, и из отребья, они превратятся в хороших слуг. А ритуал Зеон сделает снова…

Сейчас, его будущие марионетки жгли костры, резались в кости и роптали.

— Чего стоим-то? Третий день в лесу гниём!

— Деревня вон она, рукой подать. Чего ждём?

— Дождёмся ночи, — ронял Герон, обходя костры.

— А что ночью-то будет?

— Увидишь.

Герон отходил, и уверенность слетала с него, а на лицо ложилась тень. Он-то знал, что будет ночью. Знал, никому из этих горлопанов не суждено остаться прежним. Это их последний день, когда они могут наслаждаться дневным светом. И ведь они даже не понимают, каким богатством обладают сейчас и как скоро лишатся его.

Но кто-то из них получит менее страшную судьбу. Тот, кого Зеон выберет жертвой для нового обряда. Тот отмучается быстро.

Герон знал это и молчал. Своя шкура дороже. Да и не из-за этого отребья рисковать.

Зеон меж тем размышлял.

Прошлый обряд он провёл на практике первого ранга, и слуги вышли слабыми, тупыми, годными лишь для того, чтобы давить числом. Логика подсказывала: чем сильнее жертва, тем сильнее будут слуги. А отшельник, по слухам, был одарённым не из последних, раз смог призвать такую тварь.

Идеальная жертва. И заодно расплата за разорванный ритуал.

— Жди здесь, — бросил он Герону. — К вечеру вернусь с подарком.

Зеон ушёл в лес один. Охрана ему была не нужна. Он бессмертный четвёртого ранга. Равных ему в этих лесах нет.

Глава 10. Возвращение незваного гостя

Дверь таверны отворилась.

— Никола-а-ай! — взревели радостные голоса от окна, реагируя на вошедшего.

Сыч едва не смёл лавку вместе с Хорем. Тот приложил усилие, чтобы удержаться и не завалиться на пол.

Сыч пошёл на Николая, растопырив ручищи. Обнялись они будто два медведя, так, что затрещали кости, а потом стали охлопывать друг друга по плечам и спинам. Следом поздоровался и Хорь.

— Живой, чертяка! Заматерел за последние дни! — расхохотался Сыч.

— Да прошло-то… Но и ты не усох, как погляжу! — рассмеялся в ответ Николай.

— Давай к нам за стол, мы уже умаялись ждать боевых товарищей. Макс весь в работе, ему не до нас.

Николай отсмеялся, отобнимался и, поймав мой взгляд, начал закатывать рукава:

— Да я ведь тоже здесь работаю, — улыбнулся он. — Сейчас Максу помогу. А то он тут, гляжу, совсем забегался.

— Непорядок! — к моему рабочему столу вперевалку подплыл Владислав и погрозил пальцем Николаю. Лицо его выражало глубочайшую озабоченность. — Не бережёте вы повара! Он у вас один: и бегает, и готовит, и подаёт. Так ведь и качество еды упасть может!

— Не упадёт, — тут же отозвался я, пряча улыбку. Не он ли час назад просил пощады?

— Вот, пришёл помогать, — отчитался Николай перед толстяком, повязывая фартук.

— То-то же. Повара берегите. Повар в хозяйстве — главный человек, — Владислав важно покивал и добавил без перехода: — А ты, Макс, давай-ка ещё бургер сообрази. А то я тут с этими волнениями совсем оголодал.

— Будет сделано! — едва не рассмеялся я в голос. У этого человека был не желудок, а бездонный колодец. Пятый бургер за день, и это только на обед. “Вкусно и точка” в моём мире, озолотился бы на нём.

Едва Николай встал к раздаче, как дверь хлопнула снова, и в зал влетела Глафира, раскрасневшаяся, с корзиной в обнимку.

— Ох! Вот ты где! А я тебя по всей деревне разыскиваю! — она устремилась к Николаю. — Где я тебя, спрашивается, искать должна?

— Так в таверне, Глафира. Где ж мне ещё быть, — по-доброму ответил Николай.

— Вот молочко, как обещала, — Она принялась выгружать содержимое корзину прямы на стол. — И яички свежие, утрешние. И пирожков напекла — куда ж вам без пирожков...

— Глафира, ты золото, — искренне сказал я. — Присаживайся, покушай с нами! Обед нынче удался.

Глафира гордо выпрямилась:

— Честная женщина по тавернам есть не ходит!

— Так я же угощаю. От чистого сердца, в благодарность.

Она поколебалась ровно полтора мгновения:

— Ну, раз от сердца... раз в благодарность... то, как тут откажешься.

Я усадил её за стол к гостям. Даже не заметил, когда ушёл Виктор, зато освободилось место для хорошего человека. Аккурат возле Сыча. Глафира чинно расправила юбку, оглядела соседей.

— Какая хозяйственная женщина! — одобрительно прогудел Хорь, кивая на корзину. — И молоко, и яйца, и пироги. Всё в дом, всё с заботой.

Глафира расцвела, как майский куст. Похвала попала точно в сердце.

— Таких женщин беречь надо, — неловко пробасил Сыч и зачем-то пригладил бороду.

— Ох, какие вы галантные! — Глафира кокетливо улыбнулась, затем с любопытством поинтересовалась: — А сами-то откуда будете?

— Из Дубового Яра мы, — ответил Хорь.

— Ишь ты! Это куда Николай отлучался? Небось у вас там все такие галантные: за женщинами ухаживают, слова приятные говорят? А жёны, наверное, и вовсе радостные ходят.

— Моя жинка меня ждёт и пироги печёт, — улыбнулся Хорь с той спокойной теплотой, по которой сразу видно счастливого семьянина.

— А я вот холостяком хожу, — крякнул Сыч. — Всю жизнь, почитай, один.

Ситуация переменилась мгновенно.

Глафира моментально сместила прицел на здоровяка и сделала охотничью стойку. Взгляд её, ранее рассеянно порхавший от Николая к столу, остановился на Сыче. Глаза заблестели. Она незаметно, как ей казалось, подвинулась по лавке поближе. Про Николая она будто позабыла, словно не его отчитывала пару минут назад за отсутствие.

Я, пролетая мимо с подносом, не удержался и подлил масла в огонь:

— Глафира, ты бы знала, как Сыч живёт! Один-одинёшенек, кашу сам себе варит, но готовить не умеет и вечно её сжигает.

— Скажешь тоже, —залился краской Сыч.

— Так разве выдумываю? Ест подгоревшую и нахваливает, потому что другой нет. Я как вспомню, так сердце кровью обливается.

— Да что ж это такое! — всплеснула руками Глафира. — Не мудрено, что у вас там женщины на вес золота.

— А когда я сюда только приехал, Николай меня щами откармливал, которые Глафира приготовила. Я таких щей в жизни не ел.

— Так приходи ко мне! — Глафира развернулась к Сычу всем корпусом. — Я тебя хоть нормально покормлю! У меня нынче зелёный борщ из щавеля, ммм!

— Дык... — Сыч слегка опешил от такого напора. — Меня Макс уже накормил. В меня не влезет боле...

— Ох уж этот Макс! — Глафира махнула на меня рукой. — Ничего, щавелевый борщ на полный желудок ещё лучше заходит!

Против такого аргумента была бессильна любая логика. Сыч беспомощно оглянулся на Хоря, но тот с преувеличенным вниманием изучал дно кружки.

А Николай у раздачи улыбался. От души, во все зубы, я никогда не видел у него такой улыбки. Ещё бы: Глафира со своими знаками внимания давно взяла его в осаду, а он, человек деликатный, явно раздумывал, как отказать помягче и не обидеть. И тут пришло избавление. Сыч, сам того не ведая, совершил сегодня подвиг самопожертвования.

— Держись, дружище, — шепнул Николай в сторону Сыча и вернулся к тарелкам, посмеиваясь в усы.

Благодать, подумал я во второй раз за вечер. И, как выяснилось через минуту, зря.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял барон Джозеф.

Тишина упала на зал, даже стало немного темнее. Смех оборвался, ложки застыли. Кто-то поперхнулся взваром и беззвучно откашливался, зажимая рот.

Барон после моих травок прекрасно выспался. Это было видно по отдохнувшей роже. Явился без охраны, только один воин маячил за плечом. Маленькие глазки обвели зал:

— Где хозяева? — громогласно спросил он.

Сыч, не понимавший, что происходит, вопросительно глянул на меня. Я чуть качнул головой.

— Здесь хозяева, — Николай спокойно вышел из-за стола и встал посреди зала. — Чем обязаны, уважаемый?

— Есть хочу, — Джозеф прошествовал внутрь, брезгливо озираясь. Свободных мест в переполненном зале не было, и он остановился у ближайшего стола, где ужинали двое мужиков. — Вы, пшли вон, место освободите.

Мужики побледнели и стали подниматься.

— Сидите, — раздался голос.

Владислав не встал. Он просто повернулся на своей лавке всем корпусом и посмотрел на Джозефа, дожёвывая бургер.

— Слушай, дружище, ты утром уже показал всем свою крутость. Мы оценили, — толстяк говорил лениво, почти добродушно, но в зале почему-то стало ещё тише. — А теперь знаешь что? Мне это не нравится. Я тут обедаю, мне нельзя расстраиваться за едой, становлюсь раздражительный. И я очень не хочу, чтобы мне портили настроение. Так что вот тебе весь расклад: пришёл поесть — садись вон туда, — он кивнул на край собственного стола, — ешь, плати и будь благодарен. А не нравится здесь, так ступай в другое место. У Петра, говорят, нынче тихо.

Джозеф застыл. На скулах проступили алые пятна. Баронет смерил толстяка взглядом и что-то в нём дрогнуло. Выступать против Владислава Джозеф не решился. Было видно, что опасался его.

— Хм, — выдавил баронет, изображая, что решение принял сам. — Ладно, давайте мне вашу... шаурму эту.

Он грузно уселся на указанный край стола — Владислав тут же отодвинулся, демонстративно оберегая тарелку, будто опасался, что новый гость позарится на его еду.

Я принёс шаурму, борщ и бургер до кучи. На этот раз не стал добавлять трав, а то слишком подозрительно будет.

Джозеф вмиг смёл шаурму, не забыв продемонстрировать как она ему не нравится. Шумно выхлебал борщ. Сожрал бургер в четыре укуса. Потребовал второй. Прикончил и его, а следом третий.

После чего вытер жирные пальцы о скатерть и объявил на весь зал:

— Невкусно как-то.

Кто-то поперхнулся от удивления. Ложка звякнула в тишине.

— Отвратительно готовите, — барон отодвинул пустую тарелку. — Помои. Хотя от добавки не откажусь, очень уж голоден. Но всё равно, дрянь стряпня. Не уважаете меня.

Я молча принёс четвёртый бургер. Николай у стойки стоял с каменным лицом. Сыч медленно наливался бурым, и Хорь на всякий случай придерживал его за рукав.

Дожевав, Джозеф швырнул на стол пару медяков. Стоило всё съеденное впятеро дороже. Но я промолчал, медяки так медяки, пускай поскорее проваливает.

— А выпить у вас есть? — барон сыто рыгнул. — Вино? Медовуха, на худой конец?

— Нету, — ответил Николай. — Сам я не пью весёлых напитков. А для гостей не успел закупить. Но есть взвар.

— Какая... убогость, — Джозеф скривился так, будто ему предложили жевать кору.

Он обвёл зал мутноватым сытым взглядом и вдруг замер.

У дальнего окна, за столиком отца, сидела Вероника. Она как раз наклонилась к Нике, пробегавшей мимо, и легко смеялась.

— Ничего себе... — Джозеф причмокнул. — Какая девушка. — Он повернулся ко мне, поскольку я стоял ближе всех: — Твоя возлюбленная, поварёнок?

Я не успел ответить, как барон уже поднялся, одёргивая камзол и напуская на лицо нечто, что считал, видимо, неотразимой улыбкой.

— Может, красавица желает прогуляться со мной? Вечер нынче...

— Это дочь Георгия, — негромко произнёс Владислав, не отрываясь от тарелки.

Джозеф запнулся на полушаге.

— Купца Георгия, — так же ровно продолжил толстяк, отламывая кусок булки. — Полагаю, имя тебе знакомо — ты ему, помнится, и сам должен... хотя нет, это Борис должен. Неважно. Важно вот что: если с её головы упадёт хоть волос, история кончится очень плохо, я лично об этом позабочусь. И поверь мне, дружище, никто не посмотрит, что ты баронский сынок. Да и Георгий человек обстоятельный. У него всё посчитано: и убытки, и обиды.

Секунд пять Джозеф стоял, глядя то на замершую Веронику, то на Владислава, то на Георгия, который от своего стола смотрел на барона поверх кружки — спокойно и очень внимательно.

Потом Джозеф засопел и снова одёрнул камзол.

— Ну что ж, — процедил он. — Выпить нечего, девушек свободных нет, готовят омерзительно... — он двинулся к выходу, бурча всё громче, чтобы слышали все: — Пойду подышу свежим воздухом. Требуется, знаете ли... проветрить душу!

Дверь хлопнула.

Зал секунду молчал, а потом выдохнул разом, всеми глотками, и загудел с удвоенной силой. Кто-то нервно рассмеялся. Мужики, которых сгоняли с места, торопливо доедали, поглядывая на дверь.

— Это что за гусь? — спросил Сыч, у которого наконец разжались кулаки.

— Это, — вздохнул я, ставя перед ним успокоительный взвар, — наша новая головная боль. Николай расскажет.

Я вернулся за рабочий стол, принялся крутить шаурму и собирать бургеры. Дело к вечеру. Зал ещё не опустел, но скоро и к ужину готовиться надо будет. А перед этим неплохо бы отнести еды Елене и Павлу с Волохом. А еще, лишний раз предостеречь Елену, чтобы не выходила со своего двора. Очень уж этот Джозеф неприятный тип. И это он еще трезвый. Страшно подумать, что будет когда он выпьет…

***

Альберт после ухода инквизитора и советника был сам не свой.

Он ходил по двору, брался за дела и бросал их. Глухое и тяжёлое предчувствие давило на грудь. В голове будто чирикал сверчок, сигнализируя, что ничего не закончилось. Худшее не позади, оно идёт сюда.

Лунопёс тоже беспокоился: кружил у ворот, вздыбливал шерсть, глухо ворчал в сторону чащи.

— Тихо, тихо, дружище... — Альберт потрепал зверя по загривку. — Ну что ты. Поди, пробегись, разомни лапы.

Пёс глянул на хозяина почти человечьим взглядом, и нехотя растворился в подлеске.

Альберт долго всматривался в лес, вслед псу.

Тревога понемногу стала отступать. Но тут из-за поленницы появилась тень.

Отшельник не знал Зеона в лицо, но сразу понял, что это он.

Альберт осознал всё с первого взгляда: по походке, по глазам с голубыми искрами в глубине, по тому, как воздух вокруг пришельца еле заметно дрожал. Старик успел только перехватить посох, но даже не поднял его.

Удар швырнул старика через двор.

Альберт врезался спиной в стену дома. Удар был сильным. Мир в глазах вспыхнул белым. Но он был не простым человеком: воинское прошлое и каждодневные тренировки давали своё.

Альберт мягко приземлился на ноги, перекатился, уходя за колодезный сруб, и голубая молния разнесла в щепу то место, где он только что лежал.

— А ты резвый, старик, — Зеон шёл через двор неторопливо, наслаждаясь. — Это хорошо. Дохлый ты мне пока не нужен, но судьба твоя уже решена.

Альберт не отвечал, берёг дыхание. Он ударил сам: земля под ногами Зеона вздыбилась корнями, жёсткими, как железные прутья, оплела голени, рванула врага вниз, а с посоха сорвался сгусток изумрудного света, целя в лицо.

На миг Альберту показалось, что он смог достать врага.

Зеон разорвал корни простым движением ног, как гнилые нитки. Сгусток принял на ладонь и стряхнул, как воду.

— Неплохо для второго ранга.

Дальше был не бой, а избиение. Альберт уворачивался, ставил щиты из сплетённых ветвей, которые хоть и лопались от одного удара, но спасали его. Иногда старик бил в ответ, но удары вязли, как стрелы в стоге. Разница в два ранга, это разница в природе.

Он понимал, что не сможет долго сопротивляться, но это был его дом, и ему было чем удивить противника.

Последние пару минут Альберт уходил за сарай, ведя Зеона за собой. А тот и не подозревал подвоха.

Когда охотник оказался в нужной точке, сплетение корней выстрелило в грудь Зеона. Удар был слабоват, чтобы поразить врага, но тот отступил на пару шагов.

Раздался щелчок и вокруг ноги Зеона сомкнулись острые зубцы капкана.

Ловушка не смогла серьёзно повредить бессмертному, но он испугался и вскрикнул от неожиданности и боли.

Это подарило Альберту несколько мгновений, и он распорядился ими разумно.

Звякнула тетива арбалета, свистнул болт, а в следующий миг Зеон дёрнулся в сторону, уходя от снаряда. Болт впился ему в плечо.

Зеон взревел от ярости.

Игнорируя боль, он рванулся вперёд.

Альберт и моргнуть не успел, как Зеон оказался вплотную к нему.

Голубое лезвие вспороло кожу на боку, а затем вонзилось в бедро. Альберт упал на колено, зажимая рану; кровь толчками уходила сквозь пальцы.

— Ну вот и всё, — прорычал Зеон и навис над ним. — И надо было тебе брыкаться? Вот и получил.

— Я не боюсь тебя, и смерти не боюсь.

— Ага, не боится он. Все боятся смерти. Но ты умрёшь не сейчас, я прирежу тебя ночью. Красиво, при луне, на алтаре. Ты ведь любишь природу? Вот и послужишь ей напосле...

Серая тень ударила Зеона сбоку.

Челюсти лунопса сомкнулись на бедре, и Зеон впервые за вечер закричал. Клыки зверя, рождённого лесом и луной, прошли сквозь защиту четвёртого ранга. Пёс рванул головой, выдирая мясо. Зеон не удержал равновесие и рухнул на колено, ударил наотмашь: разряд молнии опалил серую шкуру, но пёс уже отпрянул. Зверь сноровисто подхватил обмякшего хозяина, поднырнув под него, вскинул на спину, убедился, что Альберт обхватил его шею и махнул через плетень.

Два прыжка и чаща сомкнулась за ними.

Зеон поднялся, шатаясь. Рванулся было следом, но едва не упал из-за подломившейся ноги. Из разодранного бедра хлестала кровь, штанина набухла и почернела. Он послал вслед беглецам молнию, но та бессильно разнесла в щепки старую ель.

Догонять беглецов не имело смысла. Лунопса в его собственном лесу не под силу догнать никому, и уж точно не раненому человеку.

Яростный рёв, который подошёл бы дикому хищнику, прокатился над чащей, спугнув воронью стаю. Позабыв про боль, Зеон крушил всё, до чего мог дотянуться: изба Альберта сложилась внутрь под градом молний, поленница разлетелась горящими брёвнами, вековая сосна у ворот с треском легла поперёк двора. Клетки со зверьём взорвались щепкой. Лесные тварюшки, что поудачливее, отделались испугом и разбежались кто куда, но большая их часть осталась лежать на земле, дымя шерстью.

— Да какого чёрта! — орал Зеон. — Я бессмертный четвёртого ранга, охотник с тридцатилетним опытом! И от меня уходит дряхлый отшельник? Меня рвёт зубами собака? Да в чём тогда смысл? — рычал он, обугливая остатки плетня. — В чём смысл ранга и бессмертия, если меня может порвать пёс? Может, меня ещё деревенские бабы коромыслами изобьют?

— Могут, — раздался голос из темноты. — Если и дальше будешь воевать, как безмозглая деревенщина.

Зеон замер. Ярость мгновенно схлынула, как вода в песок. Этот голос он узнал бы из тысячи.

Из-под деревьев, там, где сумерки лежали гуще всего, выступила фигура. Очертания её плыли, не давая глазу зацепиться. Это был ночной вестник, посланник забарьерных. Он выглядел так же, как в прошлую встречу. То есть никак. Закутанная в ткань тень.

— Меня обманули, — глухо сказал Зеон, не двигаясь с места. Он слишком хорошо помнил, как легко эта тень в прошлый раз поглотила его сильнейший удар. — Мне обещали силу. Я получил четвёртый ранг, но я по-прежнему слаб. Старик второго ранга едва не ушёл от меня на своих ногах. Какая-то собака пустила мне кровь.

Из темноты донеслось что-то похожее на смешок.

— Бессмертие и четвёртый ранг — это не только сила, охотник. Это ещё и ум. Сила у тебя есть, а соображаешь ты по-прежнему как тупой третьеранговый верзила: гоняешься за стариком, не уворачиваешься, прёшь буром. — Вестник помолчал. — Впрочем, не печалься. Если не сдохнешь, времени набраться ума у тебя будет предостаточно, лет, эдак, двести. Хотя тебе и все четыреста надо.

Зеон стиснул зубы. Речи посланника злили его, как и сам посланник, но Зеон смолчал.

— Будь осторожнее, — продолжила тень уже без насмешки. — Будь осмотрительнее, не подставляйся. Одной силы мало, а тобой, скажем прямо, уже интересуются те, кому не следует. Так что не высовывайся и скрывайся.

Зеон хрипло рассмеялся:

— Вы посылаете меня в бой, на смерть… И при этом просите быть скрытным. Ты сам-то себя слышишь, посланник?

— Слышу, — В голосе тени ничего не дрогнуло. — Я говорю тебе: будь скрытным у всех на виду. Это легче, чем кажется. Просто не нападай на всех подряд и не кричи на весь лес, что ты бессмертный воин, — заметив выражение лица Зеона, посланник рассмеялся. — Вот, держи.

Из сумрака вылетел и упал к ногам Зеона небольшой предмет. Это был амулет на верёвке. тусклый камень в оплётке из тёмного металла, на грубом шнуре.

— Надень и не снимай. Он скроет твой ранг. Для всех, кто умеет смотреть, ты будешь заурядным вторым. И он спрячет тебя от служителей Солнца и прочих, кто чует тьму. Даже в бане не снимай, — повторила тень с нажимом. — Это, быть может, очень скоро спасёт тебе жизнь.

Зеон поднял амулет. Камень был холодным, холоднее ночного воздуха, и словно чуть подрагивал в пальцах, как спящее насекомое.

— И запомни, охотник, — Тень начала истаивать, голос доносился словно из-под земли. — Справишься — и награда превзойдёт ожидания. Пятый ранг, быть может, окажется не за горами. Не справишься, и лишишься всего. Выбирать тебе: либо сдохнешь в мучениях и безвестности, либо станешь великим героем, — Пауза. — Для нас, разумеется.

Тьма под деревьями опустела.

Зеон постоял, глядя в ночь. Он медленно надел амулет на шею, камень лёг на грудь ледяным пятном.

Зажав рану на бедре, он захромал к лагерю, туда, где ждали три десятка человек, надеющихся на дармовое богатство.

Глава 11. Сытый рогатень

Я как раз собирал корзину для раненых: горшок борща, укутанный в полотенце, стопка шаурмы, пара бургеров и бутыль взвара, когда с улицы донёсся скрип телеги и зычное:

— Хозяева на месте? Принимайте заказ!

В дверях, отдуваясь, возник Сидор, плотник. За его спиной на телеге громоздились новенькие столы, светлые, гладко оструганные, ещё пахнущие свежей древесиной.

— Ещё четыре стола, как договаривались! И лавки к ним, — плотник хлопнул ладонью по столешнице. — Принимайте, пока не передумал и себе не оставил.

Мы с Николаем и подоспевшими Сычом с Хорем быстро перетаскали мебель в зал. Народ радостно потеснился, освобождая место. Сидор ходил следом, оглаживал свою работу и довольно цокал языком.

— А Павел где? — спохватился он. — Обещался зайти, помогать. Всё нет и нет его. Неужто после битвы отсыпается?

— Он у Елены, — сказал я.

Плотник крякнул и расплылся в ухмылке:

— Ишь какой настырный парень. Неужто добился-таки?

Я комментировать не стал. Но Сидор понял как хотел, судя по тому, как довольно закивал.

Тут его взгляд упал на стол у окна. Туда, где на мешковине покоился наш трофей в виде головы рогатня.

— Мать честная! — плотник аж присел. — Это что ещё такое?

— Точно! — я хлопнул себя по лбу. — Чуть не забыл. Николай, гляди, какой трофей нам Сыч с Хорем привезли!

Николай подошёл, откинул мешковину и брови его поползли вверх. Он медленно обошёл голову рогатня кругом, тронул витой рог.

— Неужто тот самый?

— Он и есть! — гордо пророкотал Сыч. — Тот самый, которого вы с Павлом побили!

— Я его обработал по всей науке, — не без гордости заявил Хорь, — теперь хоть сто лет провисит.

Николай смотрел на голову, и по его лицу пробегали тени. Воспоминания о той охоте, надо думать, были не самыми безмятежными.

И тут меня осенило окончательно. Я ведь весь день ходил вокруг этой мысли.

— Слушайте... А давайте таверну так и назовём. «Сытый рогатень».

Стало тихо. Николай повернулся ко мне.

— Сытый?

— Ну а какой же ещё? — я развёл руками. — Погляди на зал. Здесь все сытые. Даже рогатень будет сытый — вон какая морда довольная. А голову повесим вон там, — я указал на толстую балку, что нависала аккурат над большим столом. — Чтобы каждый гость видел.

Секунду все переваривали. Потом Сыч захохотал так, что задребезжали кружки. Зал подхватил.

— «Сытый рогатень»! — Сидор аж прослезился. — Ох, хорошо! А я вам тогда вывеску выточу! Дубовую, с узором! — Он загорелся на глазах: — И Павлу скажите, чтоб поторопился, у меня идей куча! Очень уж он меня заразил своей работойидеями. Я теперь сам спать не могу, всё хочется что-то этакое сделать!

— Успеется, — улыбнулся Николай. — А сейчас присядь да поешь.

Я налил плотнику полную тарелку борща, положил сверху щедрую ложку сметаны, аж у самого слюнки потекли, красота! Затем собрал ему бургер, или правильно сказать котлетень.

Сидор попробовал борщ. Замер. Посмотрел на тарелку так, будто она с ним заговорила. Потом взялся за бургер и дальше только мычал, размахивая свободной рукой: то ли восторгался, то ли призывал всех в свидетели.

А я подхватил корзину с едой для Елены, Павла и Волоха, предупредил Николая, что скоро вернусь, и вышел во двор.

***

Вечерело.

Небо над лесом наливалось медью, из труб тянуло дымом, где-то мычала недоеная корова. Я шагал к калитке, и тут краем глаза заметил рыжий хвост.

Панда, сжимавшая в зубках пучок моей травы, воровато оглянулась. Засекла меня и нырнула в кусты за домом.

Так-так.

Я поставил корзину и двинулся следом, стараясь ступать тихо. Обогнул угол дома, раздвинул ветки...

Ника сосредоточенно копала передними лапами. Рядом с ямкой лежал пучок бодрянки, которую я не досчитался в запасах.

— Ты что делаешь? — не выдержал я.

Панда подпрыгнула, но добычу не бросила. Наоборот, торопливо запихала пучок в ямку и принялась загребать землёй.

Я уже набрал воздуха, чтобы высказать, что думаю о переводе ценных ресурсов, но осёкся.

Пригляделся.

Передо мной была самая настоящая грядка, да, кривая, но грядка. И из взрыхлённой земли уже пробивались ростки.

Ника перетаскала сюда травы из моих запасов и посадила. Устроила себе маленький тайный огородик с вкусняшками, чтобы хозяин не отобрал.

— Ты хоть понимаешь, сколько редкоцвета зря перевела? — спросил я со вздохом.

Ника невозмутимо посмотрела на меня и продолжила утрамбовывать землю. Через связь пришло что-то спокойное и упрямое: «Так будет больше.»

И ведь не поспоришь. Если приживётся, то у нас под боком будет собственная плантация редких трав. Панда-агроном, блин. Докатился. У меня руки не доходят, теперь Ника мои нереализованные планы претворяет в жизнь.

— Ладно, — вздохнул я, — я тебе доверяю. Только сама есть не забывай, огородница. И поливать это всё надо, между прочим. И запасы мне хоть какие-то оставь.

Ника закончила свои дела, отряхнула лапки и в два прыжка взобралась на меня. Привычно устроилась на плече, обвив шею хвостом, и вопросительно поглядела на меня, мол, чего ждём?

Я подобрал корзину и зашагал к дому Елены.

***

Уже у самого забора травницы я услышал голоса и притормозил.

— ...тебя сюда отправили лечиться, вот и лечись. Иди уже.

Голос Елены строгий, но не злой.

— Может, я помочь тебе хочу, — невозмутимо ответил ей Павел.

— Я и сама со всем прекрасно справлюсь.

— Ну... теперь у тебя я есть. И я могу помочь.

Пауза. Я прямо увидел, как у Елены поднимаются брови.

— С чего это ты у меня «есть»? Я ни о чём таком не просила.

— Теперь буду с тобой всегда. Буду помогать и защищать.

Я замер с корзиной у забора, чувствуя себя последним негодяем, но уйти уже не мог. Да и, честно говоря, не хотел.

— Ты вообще понимаешь, с чем хочешь связаться? — голос Елены стал жёстче, в нём зазвенел лёд. — Меня всю жизнь ведьмой клеймят. В случае чего, и ты попадёшь. Вместе со мной на костёр отправят.

— Пусть только попробуют подойти, — спокойно произнёс Павел.

— Да ты видел меня два дня! Ты меня совсем не знаешь! Я... — она запнулась, и следующие слова прозвучали тише, глуше: — Я почти на пороге одержимости, Павел. Ты хоть понимаешь, что это значит?

Я затаил дыхание.

Павел ответил не сразу. А когда ответил, то голос его был спокойным и твёрдым, без единого намёка на сомнения:

— Меня это не пугает. Неважно, какая ты. Я буду поддерживать тебя и защищать. Я пока не знаю как, но помогу с этим справиться. Вместе у нас точно получится.

— Ой, небо... — Елена то ли усмехнулась, то ли всхлипнула. — Да я старая дева давно. Нашёл бы себе кого помоложе. Кому я такая нужна...

— Мне нужна.

Я мысленно поаплодировал.

Долгая пауза. Потом Елена, уже обычным своим командирским тоном, будто захлопнула приоткрывшуюся дверцу приказала:

— Всё, иди, тебе лежать положено. Иначе прогоню!

— Ну, я пока с Волохом побуду, посмотрю, может ему помощь нужна, — покладисто отозвался Павел. — Но буду поглядывать в твою сторону. Если что, обращайся. Я рядом.

Скрипнула дверь. Я выждал десяток секунд, погромче потоптался у калитки. Мол, только подошёл, и заглянул во двор.

Павел как раз ковылял к дому, увидел меня, кивнул.

— Как тут у вас? — спросил я.

— Нормально, — Он повёл плечом и добавил с непередаваемой серьёзностью: — Охраняю Елену.

— Охраняй, охраняй, — я протянул корзину. — Вот вам еда. Борщ ещё горячий, ешьте сразу. Выздоравливайте, и не переживайте, у нас там всё в порядке.

Про то, что приехал Сыч, я говорить пока не стал, хотя слова и вертелись на языке. Пускай Павел приходит в себя, не до гостей ему. Да и Сычу знать, где плотник, пока не стоит. Не хватало ещё, чтобы он на радостях сюда завалился и нос к носу столкнулся с Волохом. Объясняй потом...

Из-за дома донёсся голос Елены. Судя по интонациии, она была на грани:

— ...и куда мне это всё девать? Илья! Я просила сердце, печень и желчь! А это что? Это чьи кишки? Зачем мне столько кишок?

— Так это... в хозяйстве сгодится! — бодро отвечал Илья. — Кишки — они завсегда...

— А желудок? Он же с бочку! Куда мне его деть прикажешь?

— Ну, не выбрасывать же добро...

— А лёгкие! Кто мне привёз лёгкие?

— О! Лёгкие я себе заберу, — обрадовался Илья, — на меха. Представляешь, какие меха для горна выйдут? Броненосьи! Век сносу не будет.

Я решил в этот разговор не встревать. Помахал Павлу, свистнул Нике, которая брезгливо обнюхивала гору требухи, и ретировался за калитку, давясь смехом.

***

Когда я вернулся, таверна гудела, как улей на медосборе.

С обеда еды осталось с запасом, можно было не вставать к печке, и я впервые за этот безумный день позволил себе просто присесть. За стол к друзьям, как обычный человек.

Вскоре подтянулись Анатолий с Ильёй, и вся компания расселась за новыми столами Сидора: Николай, Сыч, Хорь, Анатолий, Георгий с Вероникой, Владислав, Глафира, тут же крутился Генка, у стены наигрывал Ратибор. Травили байки, ржали, стучали кружками со взваром.

Владислав как раз в лицах рассказывал Сычу историю своего величайшего коммерческого провала:

— ...и я ему: медью, по весу. Представляешь? Он худой, лёгкий, думал, дёшево отделаюсь. А он ни в какую. Я тогда серебро предложил. Опять не согласился! Я уже до золота дошёл...

— Если бы ты сразу золото предложил, может, они бы и согласились, — невозмутимо вставил Георгий, отпивая взвар. — Скупец ты, вот в чём беда.

— Вот я глупый! — Владислав горестно хлопнул себя по ляжкам, и вся компания грохнула смехом. — Ну ничего. Ничего! Я вам вот что скажу: если я в эту деревеньку столько золота вложу, за сколько собирался купить повара, она у меня живо городом станет. Я здесь настоящий замок отгрохаю! Вся столица сюда переедет, потому что где ещё такой замок и такая кухня.

Смеялись все. А у меня внутри шевельнулось интересная мыслишка. Владислав, конечно, шутил. Но с этим человеком, кажется, можно иметь дело. Кто знает... может, именно благодаря этому знакомству, я выстрою здесь свою империю. Ничуть не хуже той, что я видел в Москве.

Глафира тем временем взяла Сыча в оборот по всем правилам осадного искусства: подкладывала ему пироги, подливала взвар и глядела маслеными глазами.

— А вот и сын мой, Геночка! — она поймала пробегавшего Генку за плечо и развернула к Сычу, как товар лицом. — Максу помогает! Такой помощник растёт, золото, а не мальчик!

— Мам! — Генка залился краской и вырвался.

Разговор понемногу свернул на ночлег.

— Я, пожалуй, к Петру пойду, — Сыч поскрёб в бороде. — Заодно с Виктором переговорю, негоже ему одному куковать.

— Вот ещё! — Глафира фыркнула так, что колыхнулось пламя в лампе. — У Петра этого оставаться, деньги ему ещё платить! У меня места хватит, целая кровать отдельная пустует. И перина пуховая.

Сыч поперхнулся взваром.

— Можно и у нас, — дипломатично предложил Николай, пряча улыбку в усы.

— У вас тесно, столько людей сюда набили! — отрезала Глафира. — У меня посвободнее будет.

— Хорь, — подал голос Сидор, — а ты давай ко мне. У меня целая комната пустая стоит, отдельная. И стружкой пахнет — спать будешь, как в лесу.

— Добро, — степенно согласился Хорь.

— Но с условием, — Николай поднял палец, — завтракать все приходите сюда.

— А как иначе-то! — захохотал Сыч, косясь на Глафиру с опасливым уважением.

Я откинулся на стену и просто смотрел.

На добродушного Николая, который наконец-то улыбался без тени заботы на лице. На мирного Анатолия, что-то втолковывавшего Илье про закалку. На Сыча, которого Глафира держала под прицелом, и деваться ему было решительно некуда. На Веронику, украдкой скармливавшую Нике кусочек пирога. На Генку, засыпавшего на ходу, но не желавшего уходить.

Ещё две недели назад я пугливо жался у рабочего стола в полусгоревшей таверне и слушал чужие рассказы о былых подвигах, раскрыв рот, удивляясь одной только аутентичности происходящего.

А теперь я сидел за этим столом, и был частью этих историй. И мне самому было что рассказать: про Змея, про крысоволка, про броненосов, и люди слушали. В том числе те, кто недавно на полном серьёзе обсуждал, не спалить ли нашу таверну. Теперь они смотрели на меня другими глазами.

Прекрасный день. Длинный, как год, страшный местами до икоты, и всё-таки прекрасный. Даже баронет Джозеф не сумел его испортить.

Хвала Владиславу, что появился, наелся и помог разрешить назревавший конфликт.

Интерлюдия 5

У Петра было тихо, темно и пахло чем-то прокисшим.

Пахло, если разобраться, много чем: старым жиром, сырой золой, мышами под полом и затхлостью.

Редкие лампы коптили, по углам залегли тени. За весь вечер в таверну не заглянул никто из старых знакомцев, вся деревня гуляла нынче у Николая. Пётр старался не думать об этом, но гул чужого веселья долетал даже сюда, через полдеревни, и каждый взрыв далёкого смеха злил.

Зато у него остановился важный гость со свитой. Целый барон.

Барон Джозеф восседал за лучшим столом (за единственным, который не шатался) и заливался дешёвой сивухой.

— Вот у тебя я понимаю кухня, и готовишь ты как надо, — хмыкнул Джозеф.

На столе остывала тарелка щей, подёрнутых сизой жирной плёнкой. Но к еде он так и не притронулся. Зато кувшины сменялись исправно, и с каждым кувшином барона развозило всё больше.

— Спасибо, стараемся для вас, — раболепно поклонился Пётр.

— Не-ет, Пётр... — Джозеф погрозил пальцем куда-то в пространство между лампой и потолком. — Вот у тебя всё как надо. У тебя по-ни-ма-ние. Уважение. А там... — он махнул рукой в сторону невидимой отсюда таверны Николая и едва не уронил кувшин; Пётр поймал его на лету. — Там дрянь и помои! Хамьё сплошное!

— Истинно так, ваша милость, истинно так...

— Нет, ты послушай! — баронета несло. Обида, копившаяся весь день, требовала выхода, а слушатель попался идеальный: поддакивающий и наливающий. — Я к ним со всей душой! Я, можно сказать, честь им оказал! Целый барон в их сарай пришёл! А они? Мечи на стол мечут! Смерды! Сотник он, видите ли... десятник... Да я таких десятников!.. — он стукнул кулаком, и щи плеснули через край. — А толстяк этот? Ты видал толстяка? Расселся, туша, и мне… Мне! Указывает, где сесть и что есть! Ты, говорит, поешь и будь благодарен! Я?! Благодарен?! Да мой род...

Он задохнулся, побагровел и потушил возмущение половиной кружки.

— И ведь главное, за что?.. — продолжил он, размазав рукавом влагу по подбородку. — Я ж по закону всё. По праву! Земли спорные? Спорные. Стена выросла? Выросла. Пошлину собирать кому-то надо? Надо! А они... Все против меня. Всю жизнь так. Отец с дорогими братцами ждут не дождутся, когда... — он осёкся, мутно глянул на Петра и погрозил ему пальцем: — Ты не слушай, наливай.

— Наливаю, ваша милость, наливаю…

— Во-от. Ты — хороший мужик, Пётр. Правильный. И готовка у тебя... — барон покосился на нетронутые щи и не моргнул глазом, — ...что надо готовка. Не то что у них там. У них там эта... шаурма. Котлетни ихние. Гадость! — он рыгнул и мечтательно причмокнул. — Сочная, зараза… но гадость.

Пётр кланялся, поддакивал, подливал — и ненавидел себя за каждый поклон. Где-то на дне души скреблось противное, мелкое: вот до чего дожил. Единственный посетитель за вечер и тот жрёт в долг, поносит соседей и лапает взглядом всё, что движется. Но выбирать не приходилось. Барон — это барон. Может статься, это будущий хозяин здешних мест. С будущими хозяевами надо дружить. Так он себе говорил и наливал. После второго кувшина сидра Джозеф начал поглядывать на Дарью, жену Петра, хлопотавшую у печи. Поглядел так, поглядел эдак, прищурился, наклонив голову набок, точно оценщик над сомнительной лошадью. Женщина под этим взглядом ссутулилась, загремела ухватом и бочком-бочком утекла в сени.

Увы, даже изрядная доза веселительного не прибавила ей в баронских глазах ни красоты, ни молодости. Джозеф разочарованно вздохнул и обвёл мутным взором пустой зал. Скука, темень, тараканы вон по стене маршируют. И это вечер барона? Это его свита для развлечений?

Нет, так дело не пойдёт. День был мерзкий, значит, вечер обязан подарить что-то приятное.

— Эх... — он упёрся ладонями в стол и грузно поднялся, качнув столешницу. — Пойду прогуляюсь.

— Может, ещё кувшинчик?.. — с надеждой сунулся Пётр.

— Потом. — Джозеф одёрнул камзол, приосанился, насколько позволял живот, и величественно направил стопы к выходу, лишь дважды зацепив плечом косяк. — Пройдусь. Осмотрю, так сказать, свои будущие владения.

Пётр угодливо распахнул перед ним дверь, поклонился в спину. И только когда баронская фигура растворилась в синих сумерках, позволил себе разогнуться, выдохнуть и вытереть ладони о фартук.

Потом поглядел на стол, на нетронутые щи, на пустые кувшины, на брошенный посреди этого разгрома одинокий медяк, — и устало опустился на лавку.

Издалека, от таверны Николая, снова донёсся смех.

В этот момент, дверь снова распахнулась, и н пороге возник Виктор.

— Ну здравствуй…

***

Мариса сидела на брёвнах за домом и уже не плакала.

Проплакалась ещё днём. Тогда она рыдала долго, взахлёб, уткнувшись лицом в подол, от огромной, вселенской жалости к себе. Ведь она такое пережила! Она висела над оврагом и чуть не сорвалась! По ней собака когтями скребла, вот следы на башмаке! Она лишь чудом жива осталась!

А им хоть бы что.

Никто не прибежал, никто не спросил, как она. Дядя, узнав о случившемся, только рявкнул, чтоб не смела больше к оврагу соваться. И всё, и пошёл по своим старостинским делам. Девчонки шушукались за спиной и умолкали, когда она подходила. А эти двое...

Этих двоих она сегодня видела дважды, живёхоньких и целёхоньких.

Ефим шагал по улице. Стёпка с перевязанной рукой шёл рядом. Ходят по своим делам, болтают, морды довольные. Её не караулят у забора, как раньше. Не вздыхают, не таскаются следом, наперебой предлагая то яблоко, то помощь. Будто и не было ничего.

Будто её вовсе не было.

К вечеру обида высохла, спеклась и превратилась в привычную желчь. Так было проще и привычнее.

Мальчишки в очередной раз показались в конце улочки, увлечённо о чём-то болтающие, до неё долетело только «Макс» да «возьмёт или не возьмёт». От этого имени всё внутри дёрнулось с особенно злобой. Мариса не выдержала. Спрыгнула с брёвен, наскоро вытерла ладонями щёки и встала у них на пути, уперев руки в бока. Задрала подбородок, подняла брови. Как обычно, как всегда работало.

— И что это вы тут ходите?

Голос вышел почти как надо: звонкий, ехидный, с прежней хозяйской ленцой. Почти.

Ефим поднял на неё глаза. Секунду спокойно смотрел. И от этого ей вдруг стало холодно в груди.

— Привет, Мариса, — ровно сказал он и прошёл мимо. Даже не притормозив.

Она задохнулась, как от ушата холожной воды.

— Эй! — она крутанулась следом. — А вы чего делаете-то? Куда идёте?

— Мы заняты, — бросил Стёпка через плечо.

А потом они ушли. А она стояла посреди дороги и не понимала как себя вести.

— Ну и пожалуйста! — крикнула Мариса вслед, и голос позорно сорвался на писк. — Ну и идите! Больно надо!

Парни даже внимания не обратили. Свернули за плетень и пропали.

Она зло развернулась и быстро зашагала в другую сторону, не разбирая дороги, пиная подвернувшиеся камешки так, что отбила пальцы. В глазах щипало, а в горле стоял ком, и от этого злость только раскалялась. Дураки. Предатели, неблагодарные. Она же их предупредила про собак! Она же кричала им! Если б не она, их бы вообще... А они: «мы заняты»! К Максу они собрались! К этому приблуде! Все с ума посходили со своим Максом!

Ну и пусть. Ну и подавитесь. Она им ещё покажет, она им всем ещё пока...

— Какая красавица.

Мариса вздрогнула и вскинула голову.

Она и не заметила, как забрела в узкий и глухой проулок заросший лопухом. Сумерки здесь стояли уже совсем синие, почти ночные. И поперёк проулка, привалившись плечом к плетню, стоял мужчина в добротной одежде.

От мужчины за три шага разило сивухой. Маленькие глазки блестели.

— Гуляешь, красавица? А чего одна? — он оттолкнулся от плетня и качнулся ближе. Двигался он с ватной медлительной, что выдавало наличие большой дозы алкоголя в крови. — Вечер-то какой... располагающий.

Первым Марисиным чувством был даже не страх, а досада. Только этого не хватало. Пьяный боров посреди дороги. Она привычно вздёрнула подбородок и попыталась обойти его по дуге, сквозь лопухи:

— Отстань, старпёр! Не приставай! А то дяде пожалуюсь, а он у меня староста! Он тебя знаешь как выпорет!

Сработать должно было безотказно. На деревенских мужиков действовало всегда: произносишь имя дяди и любой пятился, ворча. Отработано годами.

Но мужчина не попятился.

Он засмеялся. Негромко, сыто, с бульканьем. И от этого смеха у Марисы впервые ёкнуло где-то под ложечкой.

— Ишь, зубастая... — он неторопливо, всем корпусом сместился влево перекрывая ей путь. Для пьяного вышло слишком ловко. — Староста, говоришь? Выпорет, говоришь... — Он поцокал языком. — А ты не боишься, девочка, так разговаривать с незнакомцами?

— Чего мне бояться? — Мариса вложила в голос весь запас дерзости, но он предательски истончался. Она отступила на полшага. — Я вообще-то дома. Тут всё моё и все свои! Мне крикнуть и вся улица сбежится!

— До-о-ома... — мужчина покатал слово во рту, как леденец, смакуя. Улыбка его расползлась шире, и Мариса с ужасом поняла, что он не испугался вовсе. Будто всё идёт именно так, как ему нравится. Что её дерзость его не злит, а веселит. — Запомни на будущее, милая моя, — он наклонился ближе, обдав её перегаром, и голос упал до вкрадчивого полушёпота: — даже у себя дома... стоит опасаться незнакомцев.

И вот тут страх пришёл по-настоящему.

Он не шёл в сравнение со страхом перед зверьми, что могли покусать, или даже загрызть. Это был совсем другой страх, перед взрослыми, представляющими серьёзную опасность. Это был тот самый страшный человек, которым Марису пугали, когда она, будучи маленькой, бывало излишне шалила.

Мариса вдруг разом, кожей, всем нутром поняла три вещи.

Улочка пуста. Что уже почти ночь. И на самом деле, она не была уверена, что кто-то прибежит ей помогать.

Она отступила ещё на шаг. Оглянулась, прикинуть, куда бежать.

И упёрлась взглядом в кожаный нагрудник.

Позади, шагах в пяти, стоял воин. Он стоял расслабленно, сложив руки на поясе, и скучающе смотрел на неё сверху вниз. Она не слышала, как он подошёл.

Сердце ухнуло и заколотилось где-то в горле.

Второй воин неспешно выдвинулся из проулка слева. Третий появился справа, от лопухов, лениво, вразвалочку, на ходу что-то дожёвывая.

«Мамочка», — подумала Мариса совсем по-детски.

И открыла рот, чтобы закричать, но один из воинов вдруг оказался рядом м зажал ей рот.

— Зачем людей беспокоить? Ты не кричи. Лучше радуйся. С тобой такой важный человек говорит.

***

Зеон вернулся в лагерь затемно, хромой и злой.

Герон встретил его у крайнего костра, глянул на почерневшую от крови штанину, на пустые руки, открыл было рот...

— Не сейчас, — отрезал Зеон.

— Но жертва... ты говорил, нужен практик для...

— Я сказал, не сейчас.

Герон заткнулся. За долгие годы он выучил этот тон: ещё слово, и следующей жертвой станет спрашивающий.

Зеон прошёл к центральному костру, тяжело опустился на поваленный ствол и вытянул раненую ногу. Бедро дёргало тупой болью, укус проклятого пса не прошёл даром. Лунная тварь, её отметины так просто не сходят и заживать будут долго.

Ладно, отшельник ушёл, значит, обойдёмся дугой жертвой. Посланник прав в одном: пора начинать думать головой.

Практика высокого ранга под рукой нет, зато есть три десятка глоток, жрущих его припасы. И среди них наверняка найдётся то, что нужно.

— Эй! — Зеон возвысил голос, и гомон у костров стих. — Кто тут самый сильный из новеньких?

Секунду висела тишина. Потом от костров поднялись сразу несколько человек: здоровенный детина со шрамом через бровь, бывший наёмник с перебитым носом, ещё двое-трое парней.

— Я сильнейший, вожак!

— Куда тебе, я в кулачных боях...

— А ну показали, на что способны, — Зеон лениво махнул рукой. — Давайте, сразитесь меж собой.

Мужики лишь переглянулись и тут же двинулись друг к другу. Секунды не прошло, а они уже сцепились, к восторгу остальных.

Лагерь заорал, заулюлюкал, кто-то принялся делать ставки. Возня вышла короткой: детина со шрамом уложил наёмника подсечкой, второго претендента просто сгрёб и швырнул через бедро, третий предпочёл поднять руки сам.

— Видал, вожак? — детина повернулся к Зеону, тяжело дыша и скалясь. — Кто ещё сомневается, что я...

Зеон встал, затем прыгнул вперд и оказался вплотную к силачу. Зеон вдруг схватил его за горло одной рукой и поднял.

Здоровенный детина, который был на голову выше, захрипел, засучил ногами в локте от земли, вцепился обеими ручищами в держащую его кисть. С тем же успехом он мог бы разгибать корни столетнего дуба.

Лагерь умолк, звуки как отрезало.

— Хотите такой же силы? — негромко спросил Зеон, обводя взглядом застывшие у костров лица. В его зрачках плясали голубые искры. — Хотите стать подобными мне?

В тишине был слышен только хрип из-под его пальцев.

— Тогда подходите ближе.

Никто не двинулся. Зеон усмехнулся и подтащил хрипящего детину к плоскому валуну, на котором бледный как полотно Герон уже расставлял вещи: широкую медную чашу, нож с тёмным лезвием, пучки трав.

— Победителям всегда достаётся самое лучшее, вот и ты первый удостоился узреть мою силу, — почти ласково сказал Зеон. — Гордись.

И вонзил нож ему в грудь.

По лагерю прокатился общий вздох. Кто-то вскочил. Кто-то попятился. Один рванулся было к лошадям — и замер, наткнувшись на взгляд Зеона, как на копьё.

Зеон невозмутимо держал обмякающее тело над чашей. Тёмная струя била о медь, и в такт ей вокруг валуна начали проступать символы. Они разгорались в утоптанной земле сами собой, складываясь в кольцо, от которого у смотревших слезились глаза. Воздух над поляной сгустился и загудел, как перед грозой.

Когда чаша наполнилась, Зеон отбросил тело в сторону. Полоснул тёмным ножом по собственной ладони и добавил в чашу своей крови. Символы вспыхнули ярче. Содержимое чаши пошло медленными кругами — само, без ложки и ветра, — и от него повалил пар, хотя ничто его не грело.

— Подходите, — повторил Зеон. — По одному и пейте. Тогда и вы станете сильными. А если боитесь, то умрёте.

И они пошли.

Сначала, самые отчаянные, в которых жадность пересилила ужас. Потом те, кто понял, что отказавшихся ждёт участь силача. Потом все остальные, потому что стоять в стороне стало страшнее, чем пить.

Один за другим они прикладывались к чаше — и отходили, шатаясь. Кого-то рвало. Кто-то падал на четвереньки и выл. Кто-то застывал столбом, глядя в никуда стремительно чернеющими глазами. А потом судороги отпускали — и люди поднимались.

Уже не совсем люди.

Глаза их светились, а на лицах стало появляться звериное выражение. Спины и плечи распрямились.

Недавнее отребье, стало выглядеть совсем иначе.

Луна поднялась над деревьями, и три десятка лиц разом повернулись к ней, как подсолнухи к солнцу.

Герон смотрел на это из-за валуна и старался дышать через раз.

Зеон вышел в центр кольца багровых символов. Оглядел своё воинство и впервые за этот поганый день улыбнулся.

— А теперь, в бой, мои псы.

Он вскинул руку в сторону, где за лесом, теплились огоньки ничего не подозревающей деревни.

— Вас ждёт Дубовый Яр, беззащитный, сонный и сладкий. Ступайте и покажите его жителям, что ночью может быть жарче чем днём.

Тридцать глоток ответили ему рёвом, а затем бесшумно двинулись в указанную сторону.

Эта ночь будет жаркой.

Глава 12. Неудачники

В таверне Петра прибавилось на одного посетителя и убавилось на два кувшина.

Виктор пришёл затемно, сел напротив хозяина, молча выложил монету. Пётр так же молча принёс сивухи. Слова понадобились им только после третьей кружки.

— Житья совсем не стало, — сказал наконец Пётр.

— Не стало, — согласился Виктор.

На этом фундаменте разговор и выстроился.

— Ты пойми, — Пётр наклонился через стол, дыша перегаром и обидой, — у меня же дело было! Крепко стояло! Постоялый двор, проезжие, медяшка к медяшке... И тут на тебе. Приехали, обосновались. Шаурма ихняя, котлетни... Вся деревня там! Ты сегодня видал? А у меня за вечер один барон, да и тот в долг!

— А у меня, думаешь, слаще? — Виктор мрачно уставился в кружку. — У меня таверна была на весь тракт известная. Люди с двух баронств заезжали. Семья была, уважение. Я Самсона в честном бою положил, слыхал про это? Во-от... А теперь что? От таверна одни стены остались. К Варваре все ходят. Жена от горя высохла, сына... — голос его сел. — Сына охотники увели. Где он, неведомо.

Виктор грохнул кружкой о стол.

— И знаешь, с чего всё началось? С Макса. Как этот приблуда у меня завёлся, так всё наперекосяк и пошло. Мария верно говорит: ведьмино отродье, оно счастья не приносит. Мне жизнь порушил и укатил. Теперь, гляди-ка, живёт здесь припеваючи! Полный зал, панда у него, толстосумы вокруг хороводы водят!

— Во-во! — подхватил Пётр с готовностью человека, нашедшего наконец виноватого. — И мне всю торговлю порушил! Он же с Николаем заодно, одна шайка! Ты глянь, как складно выходит: тебе жизнь поломали в Дубовом яру, пришли сюда и мне поломали.

— Разрушители, — веско произнёс Виктор.

— Разрушители жизней! — Пётр воздел палец.

Выпили за меткость формулировки, потом за старые добрые времена, потом за то, чтоб им всем там икалось.

Со стороны поглядеть, сидели два немолодых мужика в пустой тёмной таверне, среди мышиного шороха и копоти, и старательно, кувшин за кувшином, убеждали друг друга, что во всех их бедах виноват кто угодно, кроме них самих. И чем больше пили, тем стройнее выходила картина мира, тем слаще была общая обида и тем меньше хотелось вспоминать, как оно было на самом деле.

Идиллию разрушила Дарья, жена Петра.

Она влетела в зал, простоволосая, с трясущимися губами, прижимая к груди недочищенный горшок, и с порога зачастила:

— Пётр! Пётр, там у барона... плач какой-то женский, девичий даже. Я бельё снимала, слышу... Я подойти хотела, глянуть, а там воин! Отшвырнул меня, ирод, вон, руку глянь! И говорит: ещё сунешься — отхватишь, и смотри у меня, не вякай!..

Пётр даже не привстал.

— И чего ты полезла? — он досадливо поморщился. — Тебе что, больше всех надо? Большие господа гуляют, им самим виднее, кто у них там плачет и почему. Наше дело — вовремя алкоголь поставлять, да кормить. Иди... горшки домывай.

Жена смотрела на него с недоумением. Глаза ее погасли, привычно скрывая накипевшие чувства. Она повернулась к выходу.

И тут заскрипела лавка, отодвинутая Виктором.

В Викторе вспыхнуло нечто, что, казалось, давно истёрлось под гнётом суровой жизни. Он в первую очередь был воином.

Хмель не ушёл, он по-прежнему качал пол под ногами, но это лишь детали. А поверх хмеля проступало кое-что, что было важнее обид, сожалений и чувства общего упадка. То, что не пропьёшь даже за десяток лет беспробудного пьянства.

То, что не сгорело вместе с таверной, не ушло с сыном, не съёжилось под жалостливыми взглядами соседей.

Там, у барона, плакала девчонка. А воины никого не подпускали.

Всё остальное разом стало мелким и далёким, как осадок на дне кружки.

— Кто там может плакать? — глухо спросил Виктор, ни к кому не обращаясь. — Пойдём разберёмся.

— Виктор! — Пётр вцепился ему в рукав. — Ты сдурел? Сядь, это ж барон! У него воины! Тебе что, больше всех...

Виктор легко высвободил руку.

— Не больше всех, — сказал он, — но и пройти мимо нельзя.

И пошёл к двери. Шатнулся на пороге, приложился плечом о косяк, выправился и ступил в тёмный коридор.

Пётр остался сидеть. Хотел крикнуть вслед, но промолчал. Налил себе ещё, расплескав половину, и забормотал под нос, мол он-то тут при чём, он человек маленький, у него семья, ему завтра барона завтраком кормить...

***

Тонкий и придушенный плач Виктор услышал издали. И мужские голоса, ленивые, с гаденьким смешком.

В полумраке проступили силуэты: двое воинов. Широкие спины, кожаные доспехи. Стоят у запертой двери, привалившись к стенам и обсуждают что-то. А из-за двери слышится плач, и чей-то издевательский смешок.

— Не лезь, — бросил один из воинов, даже не оборачиваясь, — иди куда шёл, мужик. Не твоего ума.

— Не подходи, — лениво поддержал второй. — Тут господин гуляет.

Что-то знакомое почудилось Виктору в этой ленивой наглости. Кровь толкнулась в виски горячей волной, смывая остатки хмельной мути.

— Да я вас всех здесь и положу.

И пошёл вперёд.

Первый воин всё так же лениво шагнул наперерез и напоролся на удар. Вспыхнувший огнём кулак Виктора врезался ему в скулу. Воина с грохотом впечатало в стену. Он тут же сложился как мешок картошки.

— Э!.. — другой воин не смог договорить: второй кулак впечатался ему под рёбра, согнул пополам, а колено довершило связку.

В коридоре разом стало тесно и громко. Кто-то зарычал, кто-то застонал, а из соседних дверей появились еще трое. Дальше будет веселее.

А драка пошла всерьёз.

Третий воин не полез под кулаки, а нырнул в ноги, подсёк. Виктор опомниться не успел, как пол ударил в спину, вышибая дух. Сверху тут же навалились. Виктор взревел, сгрёб кого-то за шею, начал душить, молотя свободным кулаком куда попало; светящиеся костяшки с шипением встречали то кожу доспеха, то живую плоть. Кто-то вцепился Виктору в волосы, он мотнул головой и неглядя, врезал пяткой, попал в голень и, судя по вою, попал хорошо.

Воины у барона оказались не самые сильные. Был бы Виктор трезв, он бы, пожалуй, и положил их. По одиночке ни один из этих наёмных псов ему в подмётки не годился, и воины это быстро поняли. Но их было много, а Виктор был пьян, слеп от ярости и совершал ошибки, за которые в молодости сам бил по рукам новобранцев. Открывался, бил со всей дури туда, где уже никого не было, забывал защищать спину.

Когда он попытался подняться, один из воинов набросился со спины. Крепкий локоть захлестнул горло, второй повис на правой руке, третий на левой, четвёртый тот, которому досталось первому, страшный, с заплывающим глазом налетел, принялся жестоко и расчётливо бить в корпус.

Мир Виктора сузился до багровых вспышек и ударов.

Сквозь звон в ушах донеслось шарканье и сытое сопение:

— Да что вы... ик... шумите? — барон Джозеф показался в проёме, покачиваясь и щурясь в темноту. — У меня тут такая красотка, а я свои мысли не слышу… ик… что у вас тут за крик и гам...

— Вот, ваша милость. — Воин с заплывшим глазом сплюнул красным. — Человек тут. Помешать вам хотел.

Джозеф приблизил мутное лицо. Оглядел придушенного Виктора без всякого интереса:

— Помешать? Мне? — он икнул и махнул перстнями. — Так наподдайте ему. Только... не здесь. Не мешайте.

И побрёл обратно, захлопнув дверь. Из-за двери можно было расслышать, как он бормотал, что в этой дыре ни выпить, ни погулять, да еще и сплошное хамьё.

Виктора поволокли во двор.

Он не сдался и там. Уловил миг, когда хватка чуть ослабла, рванулся, сбил одного подсечкой, второму въехал локтем снизу вверх, разбив губы в кашу. Выдержал пинок в рёбра, задохнулся, но поймал бьющую ногу под колено, крутанул, повалил противника и тут же упал сверху. Принялся молотить, вкладываясь в каждый удар...

“Знал бы я, старый дурак, что меч нельзя оставлять ни на день, ни на час”, — ворочались в голове тяжёлые мысли.

Воин без меча и без трезвой головы, это просто немолодой мужик против четверых наёмников.

Его сдёрнули с упавшего и стали бить сапогами уже толпой, вымещая гнев и злобу.

Он ещё какое-то время закрывался, а потом, после удачного удара сапогом в висок, перестал.

— Слышь... может, хватит? — донеслось сверху. — Убьём ведь.

— По хрен! — второй голос шепелявил и булькал. — Он мне жуб сломал! Жуб!

— А мне глаз подбил... Если сдохнет, я плакать не стану.

Но человека в отключке бить не интересно. Только ноги отбивать. Вялые пинки продолжались еще минут пять, но вскоре воинам надоело.

Пётр, выбравшись-таки во двор, топтался у угла, в тени. Один раз он набрался духу и вякнул что-то вроде «мужики, может, не надо бы...»

— Забейся в угол, молчи и на глаза не показывайся. А то будешь следующим.

Пётр зажался. А потом ушёл в свою тёмную таверну, забился за стойку и стал торопливо напиваться дальше, чтобы поскорее перестать слышать глухие удары со двора.

Когда воины закончили, Виктор остался лежать на утоптанной земле: избитый до потери сознания, лицом в остывающую пыль.

До утра он не пошевелился.

***

Калаган резко проснулся, будто его окатили ледяной водой.

Мгновение он лежал в темноте, слепо глядя в потолок и слушая бешеный стук собственного сердца. Потом понял, что его разбудило, и сел рывком, сбросив одеяло.

Очень мощное, и очень грязное возмущение энергии прокатилось по округе, и ударило по его отточенному чутью. Где-то недалеко проводили тёмный ритуал. Ритуал жертвенный и кровавый, из самых мерзких. И не где-то за тридевять земель, а прямо под боком!

Да что в этой деревне творится?!

— Подъё-ём! — Калаган вылетел в коридор, на ходу натягивая одеяние, и заколотил в двери бойцов. На этот раз не забавы ради, а всерьёз. — Подъём, гвардия, к оружию! Живо, живо!

Дом наполнился грохотом, руганью и звоном железа. Из комнат вываливались полуодетые гвардейцы: кто в нагруднике на голое тело, кто с мечом и в одном сапоге.

— Что стряслось?

— Что за пожар?

— Ночь на дворе! — купец Володимир высунулся из своей комнаты, кутаясь в плащ, лицо у него было мятое и несчастное. — Какие “подъёмы” среди ночи, побойтесь Солнца!..

— Вот именно — ночь! — рявкнул Калаган, и от его голоса купца сдуло обратно за дверь. — Самое время для тёмных сил! Рядом с деревней только что провели жертвенный обряд. Я его хребтом почуял! По горячим следам надо брать, пока след не остыл! Пошевеливайтесь!

Айвен бесшумно возник рядом, уже одетый, застёгнутый на все пуговицы, будто и не ложился.

— Направление? — только и спросил он.

Калаган задумался, завертел головой.

— На юго-западе. Судя по всему, за опушкой, в лесу, — Калаган на миг прикрыл глаза, ловя послевкусие чужой волшбы, и его передёрнуло. — Там много крови. И что-то ещё... не пойму… Но оно расходится в стороны и движется...

— Движется? Куда? — вновь подал голос купец из-за приоткрытой двери.

Калаган открыл глаза и поглядел на него:

— Сюда, к нам.

Они за пару минут успели выйти за околицу: десяток гвардейцев, инквизитор и советник. Построились у прикрытых на ночь ворот. Взбудораженная Мария, разбуженная топотом, прильнула к окошку...

А потом с ночного поля на них накатила волна.

Сперва показалось, что это люди. Три десятка бегущих через луг от леса в лунном свете. Но люди так не бегают. Они не стелятся над травой длинными, текучими скачками, не забирают вбок всей стаей, как косяк рыбы, не движутся так бесшумно. А когда первые приблизились и лунный свет упал на лица, стало видно глаза.

Красные, горящие тревожным огнём, тридцать пар углей в темноте.

— К бою! — гаркнул старший гвардеец. Он побледнел, но не растерял духа.

И ночь взорвалась.

Изменённые накрыли таверну волной, но тут же разбились о строй незнамо откуда взявшихся на их пути гвардейцев.

Первого гвардейца снесло с ног вместе со щитом — тварь, бывшая когда-то человеком, рвала окованное дерево голыми пальцами и выла. Второй успел выставить копьё — изменённый насадился на него с разбега, по самую поперечину, и продолжал тянуться к горлу копейщика, клацая зубами, пока меч соседа не снял ему голову.

Твари уклонялись от выпадов, перехватывали руки, но двигались при этом со звериной, ломаной ловкостью, нечеловеческой скоростью, и боли не чувствовали вовсе. Отрубленные кисти их не останавливали. Меч в животе тоже. Останавливала только смерть, да и та не с первого раза.

Гвардия Грегора держалась, сказывалась выучка, строй, годы муштры. В первые же минуты, на неожиданности и злости, четверо изменённых легли под мечи. Но и двое гвардейцев уже осели наземь: один зажимал разодранную от плеча до локтя руку, второго оттаскивали за строй с прокушенным горлом.

Строй пятился к плетням, укорачивался, огрызался и таял.

Трое изменённых, почуяв слабину на левом фланге, проскользнули мимо стелющимися скачками, вдоль плетней, к крайним дворам. Туда, где в окнах заметались огни и принялись голосить бабы.

И там их встретили.

Фабий выскочил из ворот своего двора, когда первая тварь уже перемахивала соседский плетень. Староста был в исподней рубахе, в наспех натянутых сапогах, но в руках его лежал старый кузнечный молот.

— Куда?! — рявкнул он, шагнул наперерез и мощным ударом снёс врагу голову с плеч.

За его спиной хлопнула дверь, и во двор, задыхаясь, вывалился Назар с рогатиной.

— Фабий! Сейчас мы их!.. — прорычал старик и тут же закашлялся.

— Нет, Назар, ты своё уже отвоевал. Тебе восстанавливаться надо. Я сам.

— Да ты ж, дурень, староста, тебе ли...

— Вот именно, — Фабий перехватил молот двумя руками, и голос его вдруг стал твёрдым. — Не дело мне в стороне отсиживаться.

Фабий пошёл на следующую тварь.

Первый удар он помнил, а потом всё смешалось. Молот, описав дугу, встретил бросившееся на него тело с хрустом ломаемых костей. Тварь отлетела, забилась. Вторая прыгнула сбоку. Фабий принял её на замах, покатился по земле вместе с ней, воняющей гарью и гнилью. Оказался сверху и принялся бить в лицо врага рукоятью, торцом, кулаком, пока красные угли перед его лицом не потухли.

Фабий устало отодвинулся от поверженного и принялся оглядываться в поисках нового противника.

Староста с удивлением обнаружил, что горячка боя не спасает его от тяжёлых мыслей. Даже сейчас, будучи на расстоянии взмаха молота от смерти, Фабий думал о Варваре.

Сестра кричала с самого утра. С того часа, как инквизитор дожёг гримуар и провёл свой ритуал. Варвара не переставая орала, на одной ноте, страшно и бессмысленно, билась в руках воинов, кусалась и даже на него не реагировала.

Потом подуспокоилась, но не перестала подвывать.

Варвару держали привязанной к кровати в её доме. С ней сидела Марта, она единственная смогла выдержать этот вой. Фабий просидел под её дверью до обеда, слушая крики, и ничего не мог сделать. Да и всю ночь не сомкнул глаз, так и глядел в потолок, слыша её охрипший голос. Хотя на самом деле, до его дома шум не доносился.

Когда деревню поднял гул боя, он с облегчением схватился за молот.

Где-то на самом дне души, под страхом и злостью, шевельнулась гадкая мысль: а может... может, ей лучше было бы умереть? На костре, разом. Чем вот так кричать.

Он ненавидел себя за эту мысль. И, может, потому поднялся на ноги и побежал навстречу следующей твари.

Третий изменённый до Фабия не добрался, на него, презрев запрет, всё-таки насел Назар с рогатиной, пригвоздил к плетню и держал, ругаясь чёрными словами, пока подоспевший гвардеец не снёс твари голову.

— Кому сказано было: сиди! — прохрипел Фабий, поднимаясь с колен.

— А кому сказано было не геройствовать? — огрызнулся старик, хоть его голос и был слабым.

Препираться дальше им не дал яркий солнечный свет.

— Это что же, уже рассвет?

— Да не должен…

Калаган выступил вперёд, прямо навстречу врагу.

Он вышел перед строем: один, без щита, в белом одеянии, что светилось в лунной тьме. Губы его шевелились, роняя слова древнего заговора, которые звучали будто треск углей.

Свет родился прямо из груди инквизитора, из его ладоней и запрокинутого лица. Он разлился вширь тёплой, густой волной. Ночь отпрянула. Трава вспыхнула росой. Тени изменённых метнулись по земле, длинные и корчащиеся.

А сами изменённые закричали.

Впервые за весь бой они издали звук, но лучше бы молчали. Свет обжигал их. Там, куда падало сияние, их плоть шла волдырями, плыла, как воск у огня, дымилась серым. Красные глаза лопались искрами. Твари шарахнулись от света, налезая друг на друга и покатились назад к лесу, скуля и плавясь на бегу.

— За ними! — голос Калагана громыхнул над полем. Это был голос той самой инквизиции, чьим именем пугали детей баронства. — Не дать им уйти! Никого не оставлять в живых, ВСЕХ ПЕРЕБИТЬ!

Он несколько раз хлопнул в ладоши, отбивая ритм. По клинкам гвардейцев побежал белый огонь. Сталь загудела, окутавшись сиянием, и следующий же удар показал работу инквизитора.

Гвардейский меч, вязнувший в тёмной плоти после удара, теперь рассекал её, как раскалённый нож масло, и раны от него не срастались, а горели.

Гвардейцы, которых только что теснили к плетням, теперь гнали воющие, дымящиеся остатки стаи через луг, и каждый светящийся клинок собирал жатву. Айвен с невозмутимым лицом неспешно шёл через побоище, добивая корчащихся тварей коротким тёмным кинжалом. Без огня и сияния, быстрыми и точными движением.

Калаган стоял посреди поля в столбе собственного света и улыбался.

Вот она, настоящая работа.

И вдруг он замер.

Улыбка сползла с лица. Инквизитор вскинул голову, точно гончая, поймавшая след, и медленно повернулся к лесу.

— Связь… — прошептал он.

— Что? — Айвен мгновенно оказался рядом.

— Связь! — Калаган почти кричал, и глаза его горели не хуже святого пламени. — Я чувствую нить, жилу, что тянется от этих тварей к тому, кто их сотворил! Она была скрыта всё это время, а сейчас открылась. Он рядом, Айвен! Хозяин рядом, я его чую! Идём!

Калаган ломился через кустарник, не разбирая дороги, и свет вокруг него бежал по веткам.

***

А на дальнем краю поля, в чернильной тени опушки стоял Зеон и смотрел, как рушится его ночь.

На этот раз он провёл иной ритуал. Лишил миньонов разума, оставив только желание подчиняться и звериную силу.

Начиналось всё прекрасно. Его псы, по другому их не назвать, накатили на деревню, и деревня заверещала: заметались огни, забились в домах бабы, засуетились людишки. Откуда-то выскочил десяток воинов при железе — Зеон только усмехнулся: гвардейцы, надо же, откуда в этой дыре гвардейцы? Но десяток против тридцати ночных тварей — это даже не закуска, их просто сомнут.

А потом над полем встало солнце.

Зеон смотрел, как плавятся его псы. Как выгорает вся сила, купленная сегодняшней кровью. Весь его ночной легион превратился в неуправляемое стадо.

Он стиснув зубы смотрел, как белое пламя бежит по чужим клинкам. Ярость поднималась в душе, глаза наливались кровью, пальцы сами плели боевые печати. Ещё немного, и он бы шагнул туда, в свет, наплевав на всё...

— Всё.

Тихий и надтреснутый голос прозвучал за спиной.

Зеон обернулся. Герон пятился от него мелкими шажками. Лицо старого помощника было белым в свете луны.

— Всё, Зеон. С меня хватит, — Герона трясло, но его голос набирал силу с каждым словом, будто прорвало плотину, которую он держал годами. — Я больше не хочу смертей. Не хочу видеть этих тварей. Не хочу смотреть, как ты режешь парней, которые тебе верили, и поишь их кровью! И знаешь, что я тебе скажу напоследок?..

— Герон, — тихо, почти ласково произнёс Зеон.

— Ты неудачник! — выкрикнул Герон ему в лицо. — Ты всё время проигрываешь! Дубовый Яр… Тебя побили старики! Отшельник сбежал, пёс порвал! А теперь погляди туда, — он ткнул трясущейся рукой в сторону пылающего поля, — вот чем кончается всё, к чему ты прикасаешься! Ты проклят, Зеон! Прок...

— Почему ты не сказал мне этого раньше? — перебил Зеон.

Голос его был уже другим. Ярость схлынула, а на её месте осталась холодная злость. Так было даже страшнее.

— Сказал бы раньше — не пришлось бы убивать хорошего воина.

И он бросился на своего помощника.

Но Герон, как выяснилось, ждал этого давно. Он понимал, что однажды так может выйти, потому что хорошо знал Зеона и его норов.

Старый помощник рванул ворот, и сорвал с шеи амулет, купленный когда-то за огромные деньги. Не до экономии, когда думаешь о спасении своей жизни.

В его кулаке вспыхнул свет, когда Герон встретил своего босса. Удар вышел знатный.

Сгусток рыжего пламени врезался Зеону в грудь в упор, швырнул его спиной на сосну, кора брызнула щепой. Будь Зеон на ранг ниже, ему бы пришёл конец. Но четвёртый ранг значительно повышает живучесть.

Зеон не отошёл от прошлой стычки. Плечо, пробитое болтом, рвануло болью, разодранное лунопсом бедро только-только затянулось плёнкой, но через неё стала сочиться кровь.

Зеон взревел, оседая на колено.

Герон прыгнул на него с кинжалом наперевес. Вцепился, повалил, и они покатились по хвое, рыча и ломая друг друга.

Зеон тут же выбил кинжал, и они принялись бороться, но в нём было слишком много сил.

Герона хватило не на долго. Пальцы старого помощника, обдирая ногти, скребнули по груди Зеона, нашарили шнурок...

Рывок.

Амулет забарьерных слетел с шеи Зеона и упал в хвою.

Зеон тут же ощутил чей-то пристальный взгляд, что тянулся из-за деревьев.

В это самое мгновение инквизитор ордена Солнца вскинул голову. Завеса, скрывавшая Зеона исчезла.

— Сдохни... — прохрипел Герон, неверно истолковав поведение Зеона. Он навалился и вцепился в шею бессмертного, — сдохни, проклятый, хоть одно доброе дело...

Договорить он не успел.

Зеон был ранен, обескровлен и взбешён, но он был бессмертным, а Герон, при всей своей отчаянной решимости, остался тем, кем был всю жизнь: не самым сильным воином. Пальцы Зеона сомкнулись на его горле и сжались. Герон забился, засучил ногами по хвое и затих. Голубые искры отражались в его остановившихся, вылезших из орбит глазах.

Зеон разжал руки, сбросил с себя мёртвое тело. Несколько секунд лежал, глядя в чёрные кроны и хрипло дыша.

Потом перекатился, нашарил в хвое свой амулет, сорвал заодно с шеи Герона его побрякушку (пригодится) и, шатаясь, поднялся. Он надел камень забарьерных обратно; тот лёг на грудь привычным ледяным пятном, и мир вокруг чуть притух, завеса вернулась.

Зеон оглядел себя: плечо горит, рана на бедре снова открылось, штанина набухает тёмным. Грудь обожжена, рёбра при вдохе отзываются хрустом. Весь в своей и Героновой крови вперемешку.

Но жив и амулет на месте.

За спиной хрустнула ветка.

Зеон обернулся.

Из подлеска, раздвигая ветви, на прогалину вышли двое. Первый в белом одеянии, светящемся в темноте собственным ровным светом, с золотым солнечным диском на груди. Второй серый, неприметный, скользил следом бесшумно, как тень первого.

Инквизитор ордена Солнца стоял и смотрел на залитого кровью человека у свежего трупа.

Зеон, лёжа у трупа, смотрел на инквизитора.

Пауза затянулась.

— Добрый вечер, — сказал Калаган.

И лучезарно улыбнулся.