"Татуаж"

Глава 1

Театр современной драмы и комедии "Татуаж" давал премьеру "Белоснежки и семи гномов". Такое событие нельзя было пропустить уже потому, что анонс драматической комедии удивлял тем замечанием, что гномы НЕ будут голыми и… многоточие. Надо сказать - современный театр "Татуаж", как и многие ему подобные, любил вольные трактовки классических произведений, но мой знакомый - второй режиссёр "Тату", Пьетри Бруа - в миру Пётр Брудершафт, а в кругу однокашек - Петька Брудер, ненавидел штампы и стандарты с детства, и был особо оригинален в изощрённости коверкания первоисточника. Критики "Театрального журнала" нарекли его Мутабором, а народ - Весёлым придурком. Те и другие ругали беспрестанно и ходили неизменно на его спектакли, смеялись, плевались и с чувством морального удовлетворения расходились по набережной в обсуждениях лицедейства. Я не был ханжой, но Петькины творенья обходил стороной. Мне вполне хватало его в редких встречах за случайными застольями друзей и в народных пересказах Петькиного образа жизни. Фамилия давала однозначный ответ, что предок Петьки не был ни физиком, ни ядерщиком, ни писателем, ни прозаиком - он кутил и мутил. Пьетри жил здесь же на набережной Рево с балконом выходящим в парк на другой стороне реки и строго на восход, что породило в нём философию единения с Солнцем, основным постулатом которой было ежеутреннее обнимание со светилом всем телом на всём балконе. Мнение бога Ра его не сильно интересовало, мнение прогуливающихся по парку хозяев собак тем более, а потому каждое утро на восходе солнца те парковые деревья, которые были более гибкими - клонились от стыда к земле, а вековые просто прикрывались ветвями, когда влюблённый в Солнце Пьетри распахивал на балконе и руки, и тело, встречая космическую часть себя. Белочки селились в дупла восточной стороны, так же поступали и птицы, дабы растить потомство не опасаясь падения нравов и просто падения с веток при виде Петьки. Солнце долго упиралось, пряталось за тучи, задерживалось за горизонтом, но рано или поздно всё же бросало свои лучи на придурковатого любовника и начинало щекотать его своим теплом. Срам на всю галактику! Но микрокосм со странностями неподвластен всемогущему макрокосму. А раз так, то все земляне видели на восходе красное от стыда лицо Солнца, а жители нашего города ещё и причину. Ну, а судя из того, что Солнце краснеет и на закате, можно сделать вывод, что где-то вдалеке живёт ещё и придурок, провожающий светило на покой… Тяжело быть всевидящим! Здание театра было выполнено из чёрного стекла в виде ломаных во всех плоскостях линий, что по мнению архитектора символизировало поклон пьеро. То была загадка для потомков, ибо найти пьеро пытались многие как на фасаде, так и за ним, но тщетно. Искал и я, но находил лишь росписи местных авторитетных голубей и неподдельный интерес к фантазии зодчего. Однако само здание было великолепным и являлось неким антиподом мосту влюблённых, расположенному в конце квартала вниз по течению. Они были неким инь и ян для даосов, которых в городе было два; и ян и инь для всех остальных, потому что в отличие от восточных философов мы-то знали, где реально находится тёмная сторона, о которой не знал Лао Цзы. Набережная радовала нас и наши сердца своей осенней красотой. Было тепло, но отдельные деревья, чувствуя приближение некоторой сероватости и прохлады поздней осени, украсили своими разноцветными листьями поверхность каналов Рево. Мы любовались абсолютно всем вокруг: редкие белые и бусовые облака бегали тенями по мостовой, голуби старательно разукрашивали памятник Гюнтеру в цвет проплывающих облаков, по реке плавали лодки с такими же как мы влюблёнными, а меж опавших жёлто-красных кленовых и платановых листьев вальяжно двигались белые лебеди, не обращая внимания на горожан и приезжих. Мы радовались этому городу, где каждый дом говорил нам о неспешности жизни и скоротечности времени, над которыми парим мы - влюблённые и опьянённые друг другом. К театру мы подошли от кафе "Плюмаж", где насладились парой марочино с бомболоне в милой беседе об Италии, в которую она безусловно поедет и, подозревалось, без меня. Хотя нет, почему же без меня? Портофино - это хороший выбор для леди, в которой смешались скромность, задор, жизнерадостность и ощущение некомфортности в шумной толпе и романтического художника и поэта, коим являлся я. Шоколад вытекал из пирожных и мы смеясь подхватывали его на губах друг друга. Это вызывало нашу обоюдную нежность и нескрываемое восхищение посетителей и гуляющих по набережной пар. Мы на это потратили полтора незаметно пролетевших часа. Судя по выточенной из сандала фигуре леди, она даже переела, но я остался сыт лишь душевно и эмоционально просто от общения, а пироженки в меня просто провалились, как в мусоропровод. Хотелось бекон! Но это даже желание могло вполне поломать всю идиллию лёгкости и чувства влюблённости, а потому я быстро выбросил эту мысль туда же в мусоропровод - стало сытней. У входа толпился разношерстный люд. Чёрное ломанное зеркало фасада наполовину закрывала премьерная афиша "Белоснежки". Это выглядело зебровым контрастом, то есть вот оно - кристально чистое и бескрайне белое опоясывает чёрную суть человеческого бытия, запечатлённую в трауре металла и стекла. Эта высокоморальная мысль зрела в моей голове на расстоянии выстрела к театру, но по мере приближения на простынной афише проявлялся в своей красе "неординарный" Пьетри. Подойдя со своей половинкой по левой стороне набережной к театру я понял, что всё на своих местах: Рево течёт вниз, мост влюблённых, видневшийся вдали излучает своей хрустальностью маленький рай на земле, а "Татуаж" остаётся центром демонизма и расшатывания моральных устоев общества. Афиша выглядела весьма неординарно. На белом фоне виднелись: пальмы, туземцы, "Баунти", ошалевший тукан и, почему-то кенгуру. Во всём этом бедламе о смысле спектакля говорила лишь сама Белоснежка, которая по непонятным нам причинам не претерпела перемен и предстала в классическом для сказки образе - это настораживало!..

От мостовой по крохотной площади к театру и ступенькам тянулась дорожка в бамбуках, между обладателями билетов и зеваками бегали дети с бородами, а у входа сам Бруа раздавал программки к спектаклю. Мы подошли к Пьетри. - О-о-у! Андрес-Андриано! - он не умел называть людей именами данными им при рождении, - какёлив? Я понял, что он риторически спрашивает, как моя жизнь, но набор букв и звуков звучал слишком двузначно. - Я норм, а это.., - раскрыл я было рот. - О! А кто эта прекрасная мама, приведшая малыша на мой спектакль? Петька нарывался на грубость на глазах благодарной публики. Мне не мешала разница в росте между мной и ней, но глаза начали наливаться бычьей кровью. Захотелось поиграть с грубияном в "Чапаева" подсвечниками со ступеней. Я начал вытягивать ладонь из её объятий: - Хотелось бы… Солнышко сжала руку крепче. - Хотелось бы… тебя… поздравить заранее… Моя леди нашлась первой: - Gallina cecinit, Garrula lingua nocet, - бросила она в Пьетри. - О-у! Какое просвещение! А что это значит? - сделав шаг вперёд, спросил Петька. Солнышко шагнула навстречу, величаво нагнулась к его уху и шепнула перевод. Я не силён в латыни, но по перекосу оси абсцысс его рта понял, что женская обида просто уничтожительна. Леди выпрямилась, выдернула программку из рук незадачливого шутника и с нежной улыбкой поцеловала меня. - Мы квиты… - Конечно, - сказал я, подал ей руку, сверкнув глазами в сторону режиссёра и подмигнув тому, кто сидел на моём левом плече. Он зло улыбнулся и начал старательно точить свой трезубец. Мы с прекрасной моей знакомой вошли в фойе, рассматривая программку: к бунгало по волнам шагала Белоснежка твёрдой поступью шахтёра, вышедшего из забоя, впереди висели в воздухе три дельфина, а позади акула, как намёк зрителю о предполагаемой драме, которая разыграется на сцене, опять аборигены и ошалевший тукан. - Судя по всему к этому спектаклю прилагается аперитив для адекватного восприятия, - произнесла с улыбкой моя защитница. - Согласен, но достойного расслабляющего не подают даже здесь. И вынул из кармана свою маленькую флягу, обтянутую сине-красной шотландской клеткой. Люблю Шотландию. Я не злоупотреблял, но флягу купил для стиля, имея умеренную слабость к кантри, шляпам, гармошке и косякам. Солнышко расширила свои глаза: - Это что?! - улыбчиво на выдохе произнесли губы, а их хозяйка потянула новую порцию воздуха. - Я знаю Петьку и нужное настроение нам не помешает. По маленькому кофе?.. Она одобрительно кивнула и мы отправились в театральный буфет. Белые столики, ажурные стульчики вперемешку с чёрными стеклянными столиками и черными стульями Him & Her от Фабио Новембре в форме оттиска Его и Её со спины были характерной фишкой "Тату". Идея была такой, чтобы люди с разными взглядами на жизнь и устои общества могли найти себе подходящее гнёздышко. Мы своё гнёздышко представляли белым ещё при первой встрече, а потому недолго выбирали и здесь, присев на витой ажур белых стульев. Правда чёрные жопы стильных дизайнерских стульев окружили нас со всех сторон, мешая романтизму нашего начинающегося вечера. Мозг требовал срочно "аперитнуться", в чём мы не стали отказывать ни ему, ни себе, сделав по три маленьких булька в кофейные чашки, как в хорошую уху на берегу горного озера. Настоящий кофе с виски требовал по очереди: три дринка виски, три кубика тростникового сахара, кофе по-турецки (тоже три), сливки, тёртый шоколад, две свечи и дождь за окном. Но аскетизм театрального буфета позволял опустить условности и сократить список до: мы, кофе и виски. Леди приняла флягу виски из кармана - это позволительно для мужчины, но баллон сливок и кухонную тёрку из запазухи едва бы оценила. Кофе заметно улучшил восприятие окружающего "татуажного" мира. И даже фото на стенах с ведущими артистами в сценах из спектаклей, где они выглядели как те же стулья Him & Her, перестали бросаться нам в глаза и красить лица в ярко алый. Мы сидели на втором этаже за мостиком, а на первом я заметил нашего с Пьетри общего знакомого - Серёгу Пажевальского, находящегося в движении в противоположный от нас угол, куда в антракте устремятся все зрители. Это было похоже на подарок с небес. Серёга был ещё тот фрукт, любящий горячительные, застолья и розыгрыши. Последнее у него получалось не очень, как в общем-то и первое со вторым, но он этим злоупотреблял, опять-таки, как и первым со вторым.

Как-то работая в торговом флоте матросом, он привёз из отпуска родостимулирующие таблетки, которые выпросил у своего друга, чья жена родила крепыша и без волшебных таблеток, а потому пилюли остались не оприходованными и лишними в домашней аптеке. Старпом корабля, человек суровый и бывалый, был очень чувствительным к переменам погоды, а потому команда корабля за долгие годы безусловно обращала внимание на корабельный барометр, но больше доверяла суставам старпома, которых в количественном соотношении было больше, чем барометра. Серёга, имея извращённое чувство юмора, будучи на вахте вкинул в старпомовский кефир несколько таблеток. Ночь была ясной и океанская чернота сияла густой белой линией Млечного пути. Спокойная и солнечная погода стояла уже две недели, команда позавчера загорала и купалась. Спасибо капитану за выходной! Но вдруг среди ночи вскочил старпом и забил тревогу, - кости таза не просто ныли, а их выворачивало, ему казалось, что таз просто расширяется на глазах. - Ой, братцы, быть буре, - заревел он на ходовом мостике, - поднимай команду! Рулевой глянул на барометр и на небо, - все приборы и звёзды хором говорили, что будет ясно. - Поднимай, чёрт! Белый шква-а-ал! Крепи баркасы! Авра-а-а-ал! По кораблю прошла сигнальная команда и народ засуетился. Бегали всю ночь. Капитан и штурман глядели на мучения старпома и недоумевали, - кто-то явно врал: или барометр, или старпомовский таз. Наутро таз "попу стило...", попустило старпома, попустило и команду корабля. На водной глади сверкали отблески утреннего солнца, но усталость не позволяла радоваться. Хотелось спать, так как желания бить старпома за ложную тревогу не могло возникнуть даже у капитана во-первых потому что он имел авторитет, подмоченный этой ночью, а во-вторых он элегантно курил трубку размером с молочную чашку, которая при старпомовских габаритах казалась простой казацкой люлькой, что придавало ощутимый вес всё тому же авторитету. Прошло ещё две недельки, пока погода начала меняться к худшему. Все уже подзабыли бессмысленную суету, но Серёга за сытным обедом с коком ненароком проболтался об удачной шутке… Били!.. Били долго!.. Особенно неуёмным был старпом. Старпом мстил за больные кости, а команда за ночной аврал, ну и за таз старпома в качестве солидарности с его авторитетом. До прихода в порт приписки Серёгу долго лечили. После прихода в порт беднягу списали и он отправился домой гонять лодки по каналам Рево. После этой истории ему, латанному Пажевальскому, друзья дали кодовое название "Башмак", потому что он стал заметно Пажованным.

- Родная, я отойду на минутку? В вопросе смешались стыдливость и азарт. - Ты про носик?.. - спросила она с улыбкой. - Проносик… Проносик… Нет, со мной всё не столь серьёзно, но отойти надо. Мы рассмеялись. Стало понятно, что мы созрели для спектакля. Я встал, спешно прошёл по мостику, быстро спустился по ступенькам на первый этаж фойе и поторопился в WC. Со стороны можно было подумать, что у меня действительно проблемы с желудком, но я торопился желая застать Серёгу именно в этом уединённом месте. Я вошёл. Серёга стоял у писсуара, пошатываясь и многозначительно закинув взгляд сквозь потолок в небо. Его рыжая борода находилась в хаосе, мозг тоже. Было хорошо. Хорошо было ещё и потому, что эти туалетные аксессуары привезли из Англии и у них была одна маленькая особенность - увеличительное округлое зеркало аккурат посредине. У каждого мужчины есть чем гордиться, но в "Татуаже" во время антракта мужская гордость вырастала вдвое, что поднимало и самооценку и настроение благодарному зрителю, которому финал уже был интересен постольку-поскольку. - Привет, Серёга! - махнул я ему с порога, чтобы не обмениваться рукопожатиями в не совсем комфортной обстановке. - Oh, yes! - выпалил писающий мальчик, повернув голову и пытаясь провернуть ко входу всё тело. И до меня долетела его вчерашняя свежесть в ароматах недорогого спиртного. - Тусишь? - Трушу!.. - удовлетворённо произнёс он. Слух его подводил. Он прошёл к умывальнику. - Ты выпить хочешь?- я протянул ему свою флягу. Он раскрутил крышечку, вдохнул аромат… - Шотландский? - Да, Dewar's Signature! - Яблоки с мёдом… Можно пузырёк не возвращать?! - Можно и крышечку оставить.. - Спасибо, этим я буду душиться. Что надо? - Ты где сейчас, - спросил я для проформы, определённо зная, что он в осветителях театра. - Свечу в свечу! - отшутился он. - Смотри, - и я засунул ему в один карман $ 10 и в другой $ 10, - это для настроения, а это для импровизации. И нашептал вкратце суть предприятия…

Выйдя из туалета я взлетел на второй этаж и двинулся к буфету по мостику. Возле моей любимой женщины уже жужжали театральные фраера. В голове крутнулось "театральные мухи", но я быстро откинул это сравнение, бросающее лёгкую тень и на даму. На чёрные жопастые стулья по обе стороны от белого столика сели два антипода приличия и друг друга, пытаясь привлечь внимание светлого одиночества. Солнышко сидела невозмутимо, глядя вдаль. Я заговорил ещё на подходе, обращаясь к обоим претендентам: - Пойдём, нас ждут на ринге! - я непроизвольно взял тон бас-саксофона. - На каком ринге? - Ну вы же, говорят, претенденты на медали! В зале ждут боя, пошли! - А ты кто? - А я старший тренер… и доктор! Ваш! Ну!!! Знатоков искусства Бруа сдуло в дверь галёрки. Я не был хорошим драчуном, но мог испепелять противника уже только взглядом, а там как выйдет. В этот раз сработало без боя. Мы с леди высмеялись и тоже пошли в зал. Был аншлаг. Мы сели на свои места по центру. Первые ряды я не любил с детства, когда в цирке придурочный клоун бегал по кругу и поливал нас своими горькими слезами. Казалось, что у него за ушами сидят противные гномики и писают на несчастных счастливцев первого ряда, среди которых оказался и я. Все уселись и притихли впившись взглядами в занавес. Свет стал приглушённым. Зазвучала музыка. Это был Клинт Мансел. Пьетри вообще любил всё напористо-угнетающее с аскорбинкой, типа слияния поздних "Emerson, Lake & Palmer" с ранними "Candlemass". И музыка Мансела в этот ряд вписывалась идеально. Под тихую нарастающую угрюмость поднялся занавес.

На сцену, в пересечение лучей софитов вышел режиссёр в чёрной коже с красной рубахой навыпуск и с белыми ажурными трусиками в лентах на голове. Зал зашелестел языками и веерами. В образе Пьетри отчётливо усматривался ищущий себя в первом концерте Бон Скотт из "AC/DC". И если зрители тут же кинулись обсуждать этот режиссёрский ход, то меня это просто улыбнуло, так как его друзья и не очень, прекрасно знали о традиции Петьки встречать первый день нового года с трусами своей дамы на голове и с бутылкой вчерашнего Asti в руке. Кто не знал Бона Скотта, зашумели разными интонациями. А те, кто знал пусть даже не лично, отметили про себя, мол да, трусы шикарные, но ты, Петька, только второй… Режиссёр развернул опалённый по краю лист формата А4 и начал речитативно петь арию Матери-Королевы из одноимённой оперы Эдуарда Колмановского. Мы с Солнышком улыбчиво переглянулись - перспективы шоу обретали краски. Вдруг из-за кулис вышел пьяный дворник с метлой и криками: "Где мои трусы?!". Его рыжая борода пребывала в хаосе. Режиссёр эффектно занервничал и замахал руками, давая понять, что нужно опустить занавес. Шторы упали, за занавесом послышался топот труппы, глухие удары и чьё-то обречённое: "Ы!.. Ы!.. Ы!..". Стало понятно, что творческий коллектив кого-то бьёт. Потом короткая пауза, чтобы зритель недолго ждал, и шелест уплывающего вдаль тела. Снова пауза. Зрители разделились на два лагеря: на тех, кто за бесшабашную голову в гипюре с этикеткой Milavista и на тех, кто за беззаботную и обеспеченную старость. Занавес опять раскрылся и на авансцену вышел Пьетри, поправляя как бескозырку порванные трусы с развивающимися лентами позади. Стало понятно, что в борьбе добра и зла пока победила молодость, но спектакль лишь начинался и кто его знает, что предпримет дворник, когда оклемается от общих коллективных забот. Режиссёр снова взял свой А4, разделённый в драке на четверых, допел как Пришвин "прощанье Королевы" и произнёс сакральное: "… и вот!.." Вечер предполагал быть интересным…

Музыкальное сопровождение притихло и зал наполнился "белым шумом". - Сейчас появится Кашпировский, - пошутила моя леди. Свет снова стал приглушённым и по сцене заклубился лёгкий дым. Справа кто-то громко зевнул и реально захотелось вздремнуть под монотонное "бу-бу" того самого Кашпировского. В полумраке замаячил лес с замком, вверху болталась большая модель биплана, а на сцену выехали король и Белоснежка на велосипедах. Стали понятны временные рамки истории - начало XX века: в России произошла немецкая революция, в Германии путч, в Чили путч, в Эстонии переворот, в Грузии антисоветское восстание, в Китае война. В общем всё грустно, а тут ещё и Королева-мать решила покинуть этот мир. Король был одет в белые штанишки на резинке, заправленные в полосатые гетры и такой же полосатый бело-зелёный верх с королевским вензелем на левой стороне груди - он был похож на игрока "Селтика" гораздо больше, чем на сказочного короля, но я оценил, оценил и зритель позади восклицанием: "Хорош Гаврош!", а на балконе хриплый голос в тему завёл песенку про Джона Томсона - вратаря "Селтика" начала ХХ века, которого постигла участь Королевы-матери в тот же временной период. Белоснежка была в платье с книжки из детства: - Что делать, папинька, без мамы?! И лес не тот, и небо в шрамах! И птицы больше не поют, А только горько слёзы льют!.. На софитных фермах что-то скрипнуло, треснуло, самолёт пошатнулся и начал пикирование в сторону Короля и Белоснежки. Они инстинктивно свалились на сцену, как при бомбёжке. Самолёт на тросе сделал полумаятник и врезался в угол за кулисами. Зал ахнул! - А-а-а! - послышался стон с угла падения. Все притихли, а из угла сцены вышел рыжебородый смутьян с метлой в разодранном ещё в прологе пьесы кафтане. На верёвках сзади тянулась простынь с узлами, символизирующая раскрытый парашют. Он шёл и бубнил: - Поют не много! Много срут!!! Беда от этакой печали… И так печально глядя по сторонам: "Эх-хэ-хэ! Вы не видидели?.. Трусы…" Протянул руки к зрителям, потом так же вопрошая развернулся к героям драмы и увидел в левом закулисье лицо режиссёра, изображающее мексиканскую маску смерти: - Какая отвратительная рожа! - на автомате процетировав Эраста Гарина, который и Король, и археолог и, ускорив шаг скрылся в правом коридоре. Пьетри был в гневе. Он метнулся по коридору в надежде найти внезапного пилота до того, как он отчебучит очередной фортель на сцене: - Найдите мне этого идиота! Второго осветителя на дыбу! Зритель того не слышал, но у него появился азарт. От Пьетри Бруа ожидали интересных гранж-находок, но дворник оказался сюрпризом даже для знатоков его творчества. На сцене продолжилась драма с дворецкими и придворными, а гримёры и бутафоры, билетёрши и костюмеры засуетились в поисках "Призрака оперы". Серёга же укрылся в реквизиторской для передышки перед следующей вылазкой. И дело было уже не в 20$, как знаке внимания к его, Серёги, чувству юмора, а в обиде на бездушный коллектив и лично Пьетри, ничего в том не понимающих и живущих в позавчера. Огоньку и вдохновения поддавали маленькие дринки с клетчатой фляги. Мне было смешно. Я догадывался, что Серж будучи подшофе за розыгрыш возмётся с азартом, но такого творческого подхода и стойкости духа никак не ожидал. Не ожидал и такого квипрокво в спектакле. - У тебя так горят глаза, как-будто ты помощник режиссёра! - заметила моя леди. - О, нет! У меня нет таких талантов, я всего лишь слежу за фабулой, столь неожиданной и непредсказуемой… Дворник немногословен, но как влился в сюжет! - Я никак не пойму его места в спектакле! Он похож на белку с жёлудем из "Ледникового периода" - словно параллельный моноспектакль актёра одной фразы. - Фраза более многозначительна, чем "Быть или не быть?!". И "Гамлет" Театра на Таганке нам заметно проигрывает. Трико Высоцкого против рыжего дворника?..

Тем временем сюжет продвигался вперёд. На софитной ферме включились два прожектора и на заднем плане возник старый европейский город в проекции, по бокам возвышались два полудома. В музыке зазвучали нотки ожидания. - Бонн, улица Цветочная, - заметил я про себя. Это стало ясно по зоомагазину на углу полудома слева и цветку в одном из окон полудома справа. К окнам правого вышла Белоснежка с пяльцами и папаша-король в стильном костюме для прогулок на яхте. Оба были опечалены то ли безвременной кончиной Королевы, то ли прологом в исполнении режиссёра, то ли недавней суматохой за кулисами и полётом биплана. - Понимаешь, - заговорил король, жмакая в руках свой монарший берет с лаврами, - нам с тобой нужно развеяться на океанских просторах, чтобы облегчить ту боль, которая пронзила наши сердца, которая… - Не хватает профессора Плейшнера, - шепнула моя леди. - Девушка Бонда, - сделал я пометку в коре головного мозга. Слева за макетом дома послышалось шарканье и из темноты, осматриваясь по сторонам вышел всё тот же рыжий дворник: - Чёрт, где же мои трусы?.. Пяльца грохнулись на сцену, на них упал и берет. Драма с хорошим концом начинала походить на комедию с печальным финалом. По залу прокатился лёгкий хохот. Дворник, проследовал не спеша на другую сторону, излучая озабоченность утратой. Дошёл до короля, поднял оброненные вещи, раздал хозяевам, заглянул за пазуху монарху, подошёл к Белоснежке, приподнял платьице: - Нифига! - и пошёл дальше. Король хлопал глазами SOS, как сигнальщик на ходовом мостике. Надо было спасать премьеру. Белоснежка стала выкручиваться: - А мы и дворника возьмём? Король клацнул зубами: " Да, родная, как пожелаешь!" А в закулисье послышался шум, гул и уже знакомое: "Ы!.. Ы!.. Ы!.." Дворнику опять коллективно мяли рыжую бороду. Особую усердность проявлял виновник сегодняшнего торжества. С Пьетри от гнева, даже не столько от гнева, сколько от отчаянья, валил не то дым, не то пар. Он не понимал, почему грандиозная премьера просто на ровном месте превратилась в комическое действо - она чем дальше, тем больше начинала походить на свадьбу в далёкой оренбургской деревне с гармонью, плясками и дракой, хотя он, Бруа, ещё час назад видел в своём творении букет гламура с декоративными вставками диких винтажных орнаментов и творческих находок. Контузию разуму добавлял и тот факт, что этот дурдом учинил Серёга, с которым было выпито не мало литров и съедено не меньше того. Контузия разума посетила одновременно и Серёгу Пажевальского, которого в очередной раз били все присутствующие в конкретное время, в конкретном месте, конкретно ни за что. И если с высоты прожитых он мог понять того же старпома, которому за один рейс "повезло" дважды; то друга, с которым ещё недавно буйно праздновали день Святого Патрика, понять не мог ни умом, ни тем более телом, которое уже подустало за пол часа спектакля от коллективного точечного массажа - это было неоправданной грубостью! Старпома же во времени оправдывало то, что за месяц до истории с родовыми пилюлями он подорвался на зелье нашего кока - поварихи Машки. Машка, которую за глаза называли Призмой как за фигуру, так и за её удивительное свойство перекручивать всё от увиденного до услышанного, от съеденного до попавшего в её объятия, боролась с лишним весом много, долго, усердно и любыми методами. На тот злополучный рейс своей панацеей она избрала слабительный чай на заморских травах, чтобы то, что в неё проваливалось как в ведро, проваливалось как в ведро без дна. Корабль только вышел из порта, минула неделя и открытый океан дышал прохладой. Серёга стоял на вахте в ожидании смены, плевал на звёзды и откровенно скучал. На шкафут вышла и Призма аккурат во время Серёгиного выстрела: - Челленджер ты сбил, окаянный? Серёга засиял: - Да я и не целился тогда - пьян был! - Ты, "пьяньбыл", смотри! Я иду спать, а ты мой настой та плите не выпей, а то разорвёт на атомы. Там и для меня пятикратная норма, а я-то баба видная, не то что ты - гренка французская. - Крутон? - сумничал Серёга. - Лучше бы молчал, - парировала уходя Машка, - крутон!.. Крутон - это старпом, а ты гренка через букву "Х"! И залилась смехом, похожим на гудок суперлайнера в тумане. Это выглядело как боксёрская двойка: хук-апперкот. Хук был от Машки, а апперкот от старпома. - А где, говоришь, твоё ведро настаивается?- крикнул в след Серёга. - На левой плите!..- прогудела уже в корме повариха. - Х-м-м!- промычал довольный Серёга, - дуплет!!! К полуночи, когда на смену шёл старпом было уже совсем свежо. - Б-р-р-р! - проревел старпом возле Серёги, - надо бы чайку заварить. - А на камбузе моя кружка на плите стоит. Мне ко сну ни к чему - одна суета, так отведайте! - Добро, Пажевальский, зачтётся! Дуй на койку! Серёга потянулся и довольный пошёл в каюту. Только задремал, вдруг слышит: " Трнь!" - старпом вниз. Через время взбирается по трапу вверх. Задремал, опять: "Трнь!" - старпом вниз, потом облегчённо вверх. Снова вниз, снова вверх! Вниз-вверх, вверх-вниз - как лифт в деловом центре. Наутро Старпом к Серёге: - Ты что в меня влил, Сальери? Я чуть дно не пробил!!! Я едва не взлетел, как "Трайдент-II" - А Вы что пили? - с наигранным недоумением вопрошает Серёга. - Так, заварку твою ядрёную! - А где? - Да, на плите слева… - Но моя кружка стояла на плите справа,- как бы растерянно прошептал Серёга. Тут открывается дверь камбуза и звучит гудок того же ночного суперлайнера: - А где тот японский камикадзе, что ночью выдул мой слабительный отвар?! Старпом плавно развернулся к камбузу, сверкнул взглядом и лёгкой трусцой мастодонта понёсся к Машке: - А дай-ка я тебя обниму!.. Что там было дальше, Серёга не рассказывал, но судя по начавшейся бордовой качке можно было догадаться, что имея приличный суммарный вес и обоюдную увесистую аргументацию, этим титанам было о чём поговорить. Но в итоге после слабительного и пилюль роженицы очевидно в результате Серёга получил от Машки, старпома и команды по совокупности.

Серёга размышлял так под своё "Ы!..", "Ы!..", а на сцене терзался в желаниях монарх. Его удерживала дочь: - Фёдор ведь так привязан к нам, как кот! Мама так любила смотреть на лес под ровное шарканье его метлы… Хотя откуда в замке сказочного короля вдруг взялся привязанный к семье дворник, она и сама не знала. И почему опять Фёдор? Наверно, потому что кот?.. И потому что рыжий! Король поддерживая беседу с дочкой поглядывал ей через плечо, переминаясь как стайер перед стартом и трепля как ромашку голубой помпон - хотелось драки, хотелось туда, где творческий дух коллектива вливался в разрушителя творческого покоя, хотелось настолько, что папаша забыл предупредить дочь, что круиз планируется не по Старой Европе, а в далёкую Океанию. Он рванул с прокрутами в коридор за сценой, а Белоснежка не спеша перешла на другой край сцены, уводя внимание зрительного зала к зоомагазину. Дворника помяли, потом подняли, отрусили, связали и потянули в бутафорскую. Там привязали к батарее, надавали щелбанов, причесали и выйдя закрыли дверь на ключ. Пьетри был готов проглотить ключ, предчувствуя, что ещё не всё сказано этим авантюристом. Но здесь были декорации, которые ждали своего выхода на сцену, потому от ключеглотания пришлось отказаться - ключ упал во внутренний карман, как в бороду капитану Дэйви Джонсу. Зал оживился, как в кинотеатре! Чувствовалась недоработка театра - не хватало поп-корна и колы. - Ну, что? Кофе с виски нам на пользу! - с иронией обратился я к леди. - Да, в зале царит атмосфера салуна! Думаю в противном случае мы бы уже ушли. - Уйдём, но есть интрига в дворнике. Стоит дождаться его очередного появления. - Хороший персонаж. И так реально играет! - Сам в шоке…

А Серёга в бутафорской уже грыз верёвки швыряясь идиомами в весь дружный коллектив, который он не видел, но ощущал всем телом. Хотелось войны. Хотелось подобно Герострату сжечь это осиное гнездо равнодушия и грубости! Но волна гнева быстро накатила на белый песчаный берег воспоминаний, где каждая песчинка - это чья-то улыбка на шутку, чей-то тост на брудершафт и многие-многие приятности театральной жизни. Значит общество просто недопоняло юмора, а раз так, то можно и нужно дообъяснять: - Чёрт, где же мои… Тьху! Как-то я быстро вжился в образ. Где моя фляга? Пажевальский осмотрелся и под килем декоративного куска яхты, доходящего до рубки, обнаружил знакомый орнамент: - Вот! Кто-то в Шотландии 18 лет терпел, чтобы мне сегодня было так хорошо, когда так плохо. Видя цель Серёга почувствовал в себе Коня-Буяна и вырвался на свободу бутафорской. Он, как разведчик в тылу врага, а на поверку так оно и было, прополз до яхты Короля, взял флягу и запрокинул голову - в горло, по телу, а потом и в саму голову пришла новая волна тепла и ясности мысли. Стало понятно, куда двигаться дальше - план начал стрелять в голове китайскими салютиками. Но главное, хотелось найти эти алые трусы и сделать из Петьки водолаза - он этого звания заслуживал давно, но номинировать его захотелось Серёге именно сегодня. За дверью засуетились. Серёга нырнул в форпик яхты и притаился. В бутафорскую вошли сатрапы во главе с Бруа. - Где этот "чёрный следопыт"? Трусы ему мои понадобились! - заговорил Петька, заходя за кусок яхты и поглядывая на батарею. Там валялись куски тряпок. - Ты где, чертяка? Ищите его! И раскрывайте широкие двери, да выкатывайте яхту к сцене! Сатрапы разбежались по закоулкам, а мужики-буксиры потянули "Серёгин ковчег" в закулисье. Приближалась сцена завязки. В зале на миг выключился свет и на сцене появилась полуяхта с героями спектакля на фоне тропического пляжа с бунгало вдали. Пахло "Баунти" и кавой. Король и Белоснежка сошли на берег, чуток побродили, побеседовав по сценарию и дочка попросилась назад на яхту, сославшись на нездоровицу. Папаша огорчился, дочка ушла. И тут… На сцену, то есть на берег океана выходит она - черноволосая, 100-80-150, только из солярия, с полотенцем для приличия. - Прибыли на Андаманы, - козырнул я знаниями. - Почему на них? - удивилась Солнышко. - Женщины с багажником от Cadillac - это их достопримечательность. Солнышко показательно надула губки. - О, нет, - подыграл я, - вместительность не основной для меня показатель. Я вообще-то на фуре мотался… - На фуре?! То есть это для тебя даже не размер?.. Губки начали превращаться в бампер от Cadillac. - Милая! Моя любимая машина Wolksvagen New Beetle. Он даже без капота! Мы расхохотались до нескромного. А Король на сцене замер, влюбился и почти умер. Красотка подхватила монарха, отнесла на палубу и заняла место сначала пассажира, потом гостьи и наконец хозяйки яхты с намёком на королевство. Далее начали меняться пейзажи на заднем плане. А на яхте в волнах маленькой королевской интрижки скучала Белоснежка. Зритель снова разделился надвое, но теперь по гендерному принципу: женская половина плакала вместе с Белоснежкой роняя слёзы в океан солидарности, а мужская наблюдала за передвижением аборигенши по баку яхты и блеском слабо вмещающегося в полотенце её зада, как Луны в апогее. Мне захотелось вырезать этот пикантный момент из нашего вечера и здесь как нельзя кстати вспомнилась моя беседа с хорошей знакомой о театре. - Ты знаешь, милая! - я отвернул взгляд от сцены. - Что?! - хмуро ответила Солнышко. Ей явно хотело за тучки - туда, где нет этого суперлуния. - Двум светилам тесно на небосводе?! - Я тебя сейчас укушу! - Послушай, это не буриме, а просто вспомнилось. Я не могу назвать себя театралом или хотя бы сочувствующим - я просто смотрю то, что мне кажется интересным, как впрочем и выставки художников или ньюстайлеров. Какой резон смотреть то, что модно и неинтересно лично тебе? Неинтересно - проходишь мимо, невкусно - вычёркиваешь из меню! - Эта жопа в меню вообще не была представлена! - выпалила она. - Да, но и рыжий дворник не был заявлен, но как вписался!.. Так вот. Пару лет назад, когда возле замка Авроры открылся театр "Рэкс" и все пошли смотреть на сад из шариков, салют из шариков, вход из шариков, потолок из шариков, а я пошёл смотреть "Маппет-шоу" для разнообразия, то мне позвонила знакомая со своей рецензией на увиденное. А театралы, знаешь, любят козырять: аванложами, авансценами, декламациями, декорациями, солистами, статистами. В общем много слов, из которых я написал вот это:

Ах, как я люблю театральную сцену! Её фонари, размалёвану сцену, Её занавески с переднего краю - Они возвышенье от нас закрывают. Ещё вот такие лепнинные штучки, Где дырка внутри, а вокруг закарлючки. Они на балконах, вверху потолка - У люстры. А люстра!.. Така широка!.. И стёклышки блещут, и лампочки тоже, И бра по бокам - там, где нижнее ложе!

А те кто на сцене!.. Какие таланты!.. Не просто артисты - театра гиганты! Ещё хороши те, кто в яме под сценой: Подсказчики что ли, пожарники с пеной, Скрипачки там всякие и трамбонисты, Волторны, гобои, виолончелисты, Басы и кадеты, виолы, флейтисты, Лирники, банджо, ещё гитаристы.

Не знаю, как правильно всё называют. О том лишь искусства ценители знают! И пусть даже бабочек в мыслях ловлю, Но сцену театра я всё же люблю!

- Мило… - улыбнулась леди. - То есть не помогло? - Как не помочь. Дефиле-то минуло!.. Причём основное здесь - "филе"!.. Мы снова расхохотались. Так мы пропустили "клубничку". А тем временем зал наполнился тревожными духовыми, снова потемнело и на сцене разыгрался шторм. Яхту начало качать, путешественники паниковать, а мужчины переживать за пассажирку и это была не главная героиня. Серёга, спокойно уснувший в форпике под ухаживания Короля, вдруг запаниковал. Роликовый механизм, который сделали бутафоры для яхты, позволял весьма правдоподобно симитировать качку. Серёгу начало мутить. Он распахнул люк в поисках глотка свежего воздуха: - Где же?.. И обомлел. Перед его глазами боролись со стихией две горы задних женских мышц. - Вот это бонус! - Ах, ты ж ирод!!! - заорал оторопевший Король и метнул в Серёгу берет. - Чтоб ты сдох, чертяка! Аборигенша, вжившаяся в роль практически новой королевы с перепугу пошатнулась и начала валиться за борт. Король и Серёга рванули, ухватились за её ноги. Но машина искушения уже начала движение в крен и потянула за собой своих спасателей на сцену. Всё повалились, как селёдки с траулера на пол, за ними спрыгнула и Белоснежка. Это падение могло выглядеть как фиаско, но на сцену выбежали маленькие люди в пальмовых листьях и с копьями в руках. Яхта потерпела кораблекрушение. Фиаско влилось в сценарий. Зритель перестал что-то понимать. - Как дети! - оживилась Солнышко. - Это лилипуты. Петька давно хотел найти им роль в каком-нибудь спектакле. Лилипуты, изображавшие пигмеев батва, обступили Белоснежку, начали её рассматривать и щупать, не обращая внимания на аборигеншу. - Э-э-э!.. - прошло по залу кавказское разочарование. Мужской зритель недоумевал, почему гномики не на то позарились. Но у пигмеев была своя роль, а потому они разделились в два мини-отрядика по четыре человека, один из которых взял Белоснежку за руки и увел со сцены, а второй под конвоем копий повёл дворника. Вслед за ними побрели и другие герои драмы. Антракт.

Загорелась основная люстра на потолке зала. Это была не совсем люстра - творение напоминало спиральную галактику с перемычкой. Свет плавно растёкся от бара в спирали, озарив неподдельный интерес зрителя к грядущим событиям. Некоторые занялись обсуждением первого акта, но основная масса люда отправилась кто набраться, кто сбросить эмоции. В фойе одни шли вправо в нижний угол, а другие влево в верхний за чашечкой кофе или чая. Мы пошли прямо, то есть на крыльцо театра, где народ выплёскивал эмоции дымом сигарет. - Ты не устала? - Отчасти. Но вообще-то неожиданно приятное впечатление. Слишком много сюрпризов. Солнышко закурила и выпустила три кольца удовольствия, поглощающих друг друга. На крыльце стало тихо, а потом прокатились ладушки с секундным интервалом, заменяющие "Браво!". Я - некурящий, свою сопричастность мог проявить лишь нанизыванием этих колец на мизинец, но "и кольца быстро улетели, и палец медленно стрелял…". Не знаю, кто это написал, а может и никто до меня, однако абсолютно метко и обидно. - Так мы ещё покуражимся или отправимся куда-то вдаль? - Мы покуражимся немного. Потом пойдём куда-то вдаль.., - она улыбнулась. Получилось поэтично. Я снова поймал себя на мысли о портрете "Леди с сигаретой". Не любя женщин с сигаретами ни в "Бюро хорошего настроения", ни вообще у любого входа в помещение, пусть это буде даже баня, её движения хотелось фотографировать, снимать на камеру и рисовать одновременно. Плюс к этому она была чертовски умна. Я любовался! Косились и улыбчивые мисье, стоящие на крыльце. Хотелось даже стать на две головы выше и на размер ангельских крыльев шире, чтобы укрыть её от этих взглядов. Но с трансформацией у меня не сложилось с рождения: - Идём? - Да, родной! Как она так тонко чувствовала моё внутреннее состояние? Ведь прочитала всё, о чём я успел подумать! Оттого и такой акцент на мне, родном. Девушка Бонда… Мне повезло или повезло ли мне? Стало весело… Мы вернулись в зал. Все усаживались на места. А пока мы вплёскивали и выплёскивали эмоции, в бутафорской театральная инквизиция пытала Пажевальского. Серёгу поцепили за кафтан на крюк лебёдки, как Буратино. В комнате громыхали и директор, и главный режиссёр, и Пьетри: - Вон из театра! - А спектакль? - Что спектакль? - Он же уже в действии!.. - В каком?.. Где мои трусы?!. - Я ему эти трусы… Из Серёги вырвалась икотка. На скандалистов дунуло благоуханием шотландских яблок, мёда, шоколада и ещё десятка оттенков Dewar's. - Он ещё и пьян, как баян!!! - заорал директор. Все переглянулись. Ассоциативные параллели едва прощупывались. - Хорошо! Скажи спасибо благодарному зрителю! Но после спектакля так дам больно… - Пахнет плагиатом, Карабасом и детством, - пробурчал Серёга. - Пьетри, обрисуй этому "самородку" эпизодическую роль! И отдай ему эти злосчастные трусы, чтобы заткнулся! Господи, за что?.. Все разбежались по местам, а к Серёге приставили работника сцены Валентина, у которого не было ни намёка на святость или сочувствие епископа Интерамны, но были руки, которые сняли бедолагу с крюка так же легко, как и одели. - Валентин, ты на Севере старпомом не вкалывал? - заигрывающе поинтересовался Серёга. В его голове буял шалун. Валентин молча погладил рыжую Серёгину голову, как волан для бадминтона, вминая местами внутрь. Стало понятно, что юмору здесь не место.

Занавес поднялся. Второй акт встретил нас новой обстановкой: пальмы, пальмы, пальмы, бунгало и большой серый кенгуру в левом углу; на заднем плане зелено, холмисто, туманно - вот так, по порядку; справа вверху яркий тукан. - И где мы теперь? - поинтересовалась Солнышко, - судя по кенгуру не в Австралии… - Да, пожалуй! А судя по тукану и не в Южной Америке… - А у тебя по географии и зоологии что было? - Троечка, но твёрдая! - Не заметно… - Не заметно твёрдая? - Не заметно троечка… - она игриво улыбнулась. - А у тебя? Хотя нет, дай-ка угадаю! - я изобразил "Мыслителя" Родена, - пять? - Да, причём на выбор! - А чего мне выбирать. Отличница - она и есть отличница! Круглая… - Круглая дура или толстая? - и опять губки… Я их поцеловал. Уж очень красивые и пухлые, но не толстые… Свет на потолке снова потускнел и тихо заиграла музыка. Из под тукана вышли Король и кандидатка на престол. Аборигенка слегка приоделась в пальмовые листья, но на её формах листья торчали почти горизонтально, отчего её образ походил на ёлку. Ёлка выносила мозг монарху: - А по какому праву нас Изгнали подлые пигмеи? Они так поступать не смели В такой нелёгкий для нас час! Дальше шла поэтическая словесная перепалка, суть которой сводилась к тому, что яхта и Белоснежка остались на одном острове, а Король, почти королева и рыжий дворник на другом. Причём королевство с того острова лучше просматривается, отчётливей! А за их спинами маялся Серёга - ему не давал покоя тукан, сидящий на бутафорской ветке: - Жрать охота! - и туфлёй в него, и второй… Пошёл, собрал и опять метает. - Вот, полюбуйся! - уже по-семейному защебетала аборигенша, - надо было его утопить! Король: - Пойдём, покормим бедолагу. Он, право, проявлял отвагу В борьбе с оскалами стихий! И так шёпотом ей на ушко: - У меня есть на том острове знакомый пигмей-шашлычник. Сторговать бы туда этого придурка. Они залились смехом, подхватывая дворника. Все трое отправились со сцены в темноту. Там, в темноте, Серёгу сдали конвоиру в лице Валентина. Тот пристегнул дворника к поясу на подобие кисета, завязав узелок и два бантика, и поплёлся в свою каморку испить чаю с чёрной рябиной. Серёга болтался сбоку, словно непослушная болонка, понимая, что его первый и сразу успешный выход на большую сцену стал размазываться, как масло на бутерброде Валентина. Мозг лихорадочно высчитывал алгоритм решения этой головоломки, причём "головоломка по-валениновски" звучало весьма натурально. - Морской волк? Двухбантовый узел? - иронично подметил Серёга. - Ничего. От меня ни один пёс не убежит! - грымнул Валентин. Они шли вдаль по коридору - Валентин, как гора, идущая к Магомету и Серёга, неумело уклоняясь от препятствий, встречающихся на пути к чаю. - А что, отец, невесты в вашем городе есть, - снова брякнул Серёга, втираясь в доверие. - "12 стульев" любишь? Будет тебе кобыла невеста.., - улыбнулся сквозь зубы Валик. Серёга, плавая в орфографии, начал искать, где поставить запятую, как в истории с "Казнить нельзя помиловать", чтобы смягчить удар судьбы, но все варианты шли "в молоко". Надо было всё же бежать через сцену на соседний остров, а там камышами… "Валик с собачкой" приближался к бутафорской. Вынул из кармана ключ. Ключ терялся в пятерне, как иголка в стогу сена, но Валентин умело вставил его в замочную скважину и открыл недавнее место заключения Серёги. - Марш домой! - скомандовал он и потянул за собой временно задержанного. Серёга, имея хорошую память и особое чувство юмора, записывал в голове каждую фразу и движение Валентина, дабы при случае отблагодарить его за заботу и доброту столь изощрённо, сколь вместится в эмоции благодарности. Проследовали вглубь. Справа осталась батарея с погрызанной верёвкой, место стоянки яхты и, кажется, аромат недавно выпитого виски в клеточку. - Придётся душиться "Сашей", - мелькнуло в голове. Подошли к столу. Валентин налил в литровую кружку воды и воткнул ведёрный кипятильник. - Это во рту пополоскать? Тебе нужно было в ведре и кипятить. - заметил Серёга. - Будешь шутить, запишу в "Зал славы юмора", посмертно! Вода закипела. Валентин всыпал чаю "на глаз", а это было около двух столовых ложек; и начал сыпать туда же ягоды чёрной рябины. Серёга отвлёкся от чая в поисках неправильно стоящей бутылочки спирта, блуждая взглядом по закоулкам бутафорской. Но рябина настаивалась и шлейф этого аромата потянулся к его ноздрям и быстро ударил в мозг взрывом гранаты. Он резко пошатнулся и обернулся к кружке. Минуту назад он отчётливо видел, как в кружку падают ягодки рябины, но разум, взорванный убивающим ароматом, подсказывал, что Валентин какими-то престидижитаторскими манипуляциями подменил ягодки и в кружку упали козьи шарики. Валентин глубоко вдыхал рябиновый яд, закрыв от удовольствия глаза, а Серёга уже искал не поллитры, а мятную конфетку, пусть даже обмылок, пусть даже с пола. И вдруг глаза поймали бутылку с казеиновым клеем, скучающую тут же на столе. - МЕСТЬ! СПАСЕНИЕ! СВОБОДА! СЛАВА! - проскочило разрядом, и Серёга аккуратно, как мышонок, потянулся, взял бутылку и окунул её в кружку чая. - А какая разница, от чего пронесёт этого мамонта: от рябины или от казеина! - заранее реабилитировал себя Серёга, - вкус-то один. В бутылочке убыло, в кружке прибыло - закон сохранения массы ( в молях). И тихонько поставил бутылочку на место. Валентин окончил ароматерапию и вылил жидкость в колодец. Там зашумело, словно вода в ванной при хорошей канализации, а у Валентина была реально хорошая канализация вне всяких сомнений. Из глубины вырвался характерный звук удовольствия, от которого Серёга просто упал на колени. - Что-то не так? - обернулся мамонт. - Я сражён… - Серёга встал и отряхнулся. Хотелось кислородную подушку! В бездне пищеварительной системы Валентина кто-то рявкнул. Он насторожился… Потом зарычало погромче. Валентин облокотил критическую точку той самой системы о стол, глаза забегали. Начал отвязывать временно задержанного: - Я на минутку! Ты ждёшь! - А может вместе, ведь уже не чужие! - Точно, посмертно… Жди, юморист! - и сиганул в коридор. Серёга не знал в мелочах механизма действия казеина, но понимал, что скорого выздоровления Валентина ждать не стоит, как не стоит ждать и его самого. Он подбежал к окну, открыл и вывалился наполовину вдыхая свежесть, потом с наполненными лёгкими поторопился на выход. В коридоре пошёл к левой стороне сцены, там, где Белоснежка. За спиной, в туалете грохотал водопад Виктория. Серёга сделал десять шагов и оказался возле комнаты с табличкой "Второй режиссёр Пьетри Бруа". Постучался. Тихо... Вошёл. На столе лежали те самые трусы-бескозырка. Он взял трофей и театральный бинокль, вышел и, насвистывая, пошёл навстречу славе.

Мелодия драмы сменилась на лирически весёлую и из открывшегося кармана кенгуру выбежали семь пигмеев. За ними вслед радостная Белоснежка. Зал залился смехом. - Это что? - смеясь спросила Солнышко. - Могу ошибаться, но возможно это мать, вскормившая пигмейчат, вот они у неё в кармашке по привычке и ночуют. - И Белоснежка? - Нет. Она же леди! В бунгало, конечно. Тут начались всякие танцевальные миксы, ламбада-макарены и прочая развлекуха. Белоснежка за долгое время спектакля наконец расцвела. Ей пришёлся по душе этот остров с добрыми гномами. Но злые силы не спали! Злые силы наблюдали с другого острова! Аборигенша стояла под туканом, давая понять зрителю, что "зреет план в подвалах ада!". Её роль в этой сцене была немой, а потому и выразительна она была как Вера Холодная или Луиза Брукс, а скорее как они обе в зените славы. Гнев на лице, рваные движения рук то к преисподней, то в небеса, то за кулисы к королю, то к танцующей Белоснежке! Всё это говорило об ужасном плане зреющем в недрах женского коварства. Мы начали откровенно скучать: - Ты как? - обобщённо спросил я. - Да, так… Наверно кофе с виски выветрилось. - Сходим за добавкой? - Если и сходим, то за пределы этого храма Мельпомены. - Скорее Талии и Эрато. - А где твоя фляга?- вдруг вспомнила Солнышко. Я изобразил на лице ангела: - У рыжего дворника… - Ах!.. Так вот откуда растут ноги у этого сумасшествия на сцене!.. - Да, но как всё срослось! Я и не ожидал! - Тс-с! Граждане, можно потише! - прошипел парень с заднего ряда. - Вам аборигеншу не слышно? - парировала Солнышко. - За Вашими руками мне её не видно! Откровенно говоря, в этой нашей перепалке изящные руки моей леди летали в воздухе как Наг и Нагайна, желая ущипнуть беззащитного мангуста. - Р-р-рики-тики-тик! - вырвалось у меня. Мы снова расхохотались. А на сцене аборигенша действительно буйно эмоционировала, отчего пальмовые листья поднимались, раскрывая всю голую правду её внутреннего мира. Пигмеи с Белоснежкой натанцевались и разбрелись по местам ночлега: первые в карман кенгуру, а красавица Белоснежка в бунгало. Софиты устремили свои лучи на домик, коварная аборигенша же убежала за кулисы. Милая девушка села у окна и, глядя в сторону зала, запела песенку про сверчка:

- На еловой ветке маленький сверчок Стрекотал стрекотку ножкой о бочок… Колыхалась ветка, стрекотал сверчок Звуки колыбельной ножкой о бочок.

Это, вероятно, была колыбельная её мамы. Белоснежка загрустила и собралась проронить слезу, но из темноты кулис мимо серого кенгуру к бунгало начала украдкой подходить аборигенша с огромным кормовым бананом, размером с бумеранг для охоты на того же большого серого кенгуру. Музыка стала напряжённой… - О нет! - воскликнула Солнышко. Если это молодильный банан, то столь вольной трактовки я не выдержу. Можно только представить, что этот Ай Петри уготовил на такую сцену!.. - Пьетри? О, да! Этот может… Нужно было спасать так интересно начавшийся вечер: - У меня есть на примете одно замечательное заведение неподалёку, где и кофе, и покой! - Без кобелизма? - Почтейнейшие джентльмены!.. - Пошли! - посветлела моя леди. Мы пригнувшись, словно это кинотеатр, вышли в проход и направились к выходу. А на сцене, за нашими спинами коварная аборигенша уже давала Белоснежке банановый снаряд. Зал напрягся в волнующих нотах музыки. И вдруг смех… Мы обернулись. Из-за кулис выползал Серёга, соблюдая все правила передвижения ползком в тылу врага. В правой его руке был спиннинг с красными трусами, а в левой театральный бинокль за неимением командирского - герой полз спасать Принцессу. Вслед за ним ползли два режиссёра и директор театра. Пол зала упало под кресла. Преследователи догнали героя и началась борьба за алый стяг. Серёга был похож на Кибальчиша, ибо над грудой тел торчала его рука со спиннингом и трусами. У моей леди слёзы текли рекой. Опять потянулся занавес и из-за него донеслись топот и обречённо-молчаливое "Ы-ы-ы!" Труппа опять убеждала дворника не срывать премьеру. Зал хлопал и свистел одновременно, желая продолжения. - Твоя глупость создала новую звезду этого театра, - сквозь слёзы просмеялась Солнышко. - М-да, славный малый! Я ожидал интриги, но не фурора. Мы идём? - Да, конечно! Мы закрыли за собой двери зала. Зрители хлопали и кричали "Браво!". Где-то в служебном коридоре грохотал водопад Виктория. Говорили, что спектакль не дождался своего конца, но благодарный зритель брал автографы у Серёги и жал руку успешному Пьетри Бруа, восхищаясь разрушением всех шаблонов театрального искусства. Но мы к этому моменту растворились в дверях театра и сумерках набережной. Мы уже искали иной радости и другого общения. Впереди был "Бегемот"…