Тать на ваши головы

Глава 1

Ритмичная дробь капели неумолимо врывалась в сон, заставляя нервно ворочаться, ежиться от стылого, тянущего понизу холода, натягивать повыше плащ, подбирать ноги и жаться спиной к еще теплому боку бочки.

Сверкнуло. Мертвенно-белесая вспышка молнии выхватила из мрака засаленные от грязи занавески с прорехами, которые здесь заменяли стены. Яростно ударил по земле дождь. Воздух мгновенно напитался сыростью, создавая иллюзию, что все вокруг плавает в воде. Выстрелили дрова, гулким эхом сотрясая бочку. Вверх взметнулся стоп искр, высвечивая пустоту над нами и уходящие в темноту балки моста.

Громыхнуло. Что-то невнятно забормотала во сне бабка, закашлялся один из мальчишек. Я с опаской прислушалась. Не разболелся бы... Вряд ли здесь у кого-то есть деньги на врача или лекарства. Вообще, каждый прожитый здесь день можно считать чудом. А что делать? Хочешь жить — миришься с холодом, не замечаешь въедающуюся в кожу и одежду вонь, ешь, что дадут, не думая о грязи и микробах. Сложнее с безысходностью. Она удушливой тяжестью лежит на душе, давит, сжимая сердце и заставляя стискивать до боли зубы. Ругать себя. Злиться. Мучиться от ненависти. Вздыхать о дурости. Понимать, что ненависть бессмысленна. Запрещать себе вспоминать прошлое, дабы не свалиться в черную депрессию, гнать мысли о смерти. Разве это жизнь? Под мостом? Но прошлое не отпускает...

Понесло меня в тот лес... Зачем? Погулять захотелось? Грибов собрать? Мозги проветрить? Отдохнуть от работы? Еще и выходной специально взяла. Отличная вышла прогулка. Продуктивная, запоминающаяся... С поворотом в судьбе — до сих пор в мозгах полный хаос.

Надо было тому старику, что по пути попался: «Не ходила бы ты, девонька, в лес. Туман вон какой. В гиблые места завести может. Люди там пропадают», — поперек дороги лечь, за руки, за ноги меня, дуру, держать...

Только разве такое упрямство удержишь?

Очередная вспышка молнии — сезон дождей у них, что ли? — заставила вздрогнуть, подтянуть повыше плащ, кутаясь в теплый платок. А ведь не хотела брать. Отнекивалась. Но баба Рита — низкий ей поклон — была непреклонна.

«Бери, Танюша, бери. Туман нынче какой. Сырость. Еще застудишь себе что-нибудь. А это настоящий, пуховой. Все теплее будет», — выговаривала она тем особым стариковским тоном, с которым проще согласиться, чем возразить. Я сунула платок в корзинку, потом достала под укоризненным взглядом, повязала — пуховая арафатка, ага — на шею. Хлопнула по карману куртки, проверяя, на месте ли нож. Убрала мобильник. Кивнула бабе Рите и зашагала к лесу.

Станут ли меня искать? Наверняка. Старушку жаль. Переживать будет. Пожалуй, она единственная и будет. Баба Рита не была мне родной, пару лет мы с родителями у нее домик летом снимали. Но так вышло, что к тридцати годам из родни у меня остались лишь дальние родственники. Родители погибли, когда мне было двадцать. Бабушка умерла три года назад. И осталась я на свете одна...

«Вот и хорошо», — уговаривала себя. Меньше слез проливать станут.

На работе вздохнут с облегчением. Начальство-то меня хвалит, пылинки сдувает. Еще бы... У кого порядок в отделе закупок? Кто всегда готов задержаться? Кто не выгуливает отпуск, не отпрашивается с работы и пашет за троих? Остальные меня недолюбливали за требовательность, за неуживчивый характер, за манеру говорить то, что думаю.

Когда приняла отдел на предприятии, народ начал увольняться, но я попросила у руководства разрешения самой подобрать кадры. Мне дали добро больше с усмешкой, чем с реальной верой в мои силы. Но я нашла подходящих людей. А потом выбила Наталье работу до четырех часов без особой потери в зарплате, когда у нее бабушка шейку бедра сломала и слегла. Отпускала Сергея в больницу к жене. Отправляла домой бледную и глотавшую украдкой таблетки Надежду. Потому «мои» меня уважали, чувствовали, что я за них горой, хотя за разгильдяйство регулярно разносы получали. Зато остальные отделы прозвали Коброй. Видимо, за схожесть фамилии.

Корбаль я, Татьяна, тридцать лет. Квартира, доставшаяся от родителей, машина, купленная на свои. Семейное положение — не определившаяся. С последним парнем рассталась полгода назад и поняла, что устала от отношений.

«Ох и нелегко тебе будет, Танюша, — любила говаривать мама, — мужчины ценят мягкость, податливость, а у тебя характер весь в отца — железный».

Так что плюнула я на личную жизнь и занялась карьерой. Для нее у меня характер был самый подходящий.

А потом... Грибы, лес, туман этот проклятый... Хлюпающий мох под ногами. Пропавшее солнце, на которое я ориентировалась. Ставший темным светлый день.

И ведь не грешила особо. Никого не убила. Даже врагов и тех прощала, не тратя времени на добивание. Одного удара достаточно. Но Бог решил, что у меня всего много... Забрал в один момент, определив под мост.

Я не люблю вспоминать тот день. Когда смеялась сначала, не поняв, что происходит: «Заблудилась ты, похоже, Тань». А туман вокруг уже вставал плотной колыхающейся стеной. Неприятный холодок пополз по спине, когда мобильник показал отсутствие сети, затем с тревожащим душу писком разрядился. Что-то невидимое толкнуло в спину. Страх повис на плечах. Я зашагала вперед, стремясь вырваться из туманного плена. Сердце уже билось где-то в горле, желудок стиснуло, корзина моталась на локте: мне было не до грибов. В голове крутился ворох мыслей, приправленных страхом. А потом в спину ударил ветер.

Не сразу я поняла, что ветер неправильный. Точнее, неправильный туман. Лес шумел. Выстреливающие из серо-белой гущи ветки били по лицу. Но туман стоял словно приклеенный, не шелохнувшись. И я побежала. Задыхаясь, мысленно крича от ужаса, борясь с приступами тошноты.

Когда вывалилась из тумана, заплакала от облегчения. Шла по лесу, проваливаясь в мох, размазывая слезы радости по щекам и молилась. Благодарила, что жива. И не ведала, что молюсь уже под чужим небом.

Дойдя до дороги, высокой, насыпной, упала на колени и просидела, наверное, полчаса, переводя дух. Четверка промчавшихся всадников вернула меня к реальности. А та... ставила в тупик.

Потом мне повстречалась и странная карета, запряженная похожим на помесь осла и зебры животным; и подвода с возницей, чьи отвисшие щеки придавали ему схожесть с мастифом, а землистого цвета кожа — с ожившим мертвецом.

На меня поглядывали с любопытством, но без шока: «Гляди! Чужая!» Хотя в своих резиновых сапогах, потертых джинсах и длинной, по бедро, болоньевой куртке, жаль, кепку потеряла, я смотрелась странно. Подозреваю, что открытый от удивления рот и выпученные глаза также не добавляли мне солидности.

Офигевая и не зная, что думать, я добрела до окраин города и тут замерла надолго, потому как открывшийся вид на высокие стены был мне совершенно незнаком. Пока я договаривалась с собой, что это не шиза, мне решили помочь.

Этот момент я с радостью бы вычеркнула из памяти, но он, зараза, напоминал о себе ноющим плечом и чешущейся под одеждой заживающей ссадиной.

Какой-то возница, которому показалось, что я мешаю, вытянул меня хлыстом по спине, еще и кулаком толкнул, отчего я кубарем покатилась со склона, потеряв сознание от удара головой о камень. Там меня и нашла старуха.

Они жили рядом. Под мостом. Старуха и двое ребятишек. На вид обоим было лет по десять. Из-за одежды, намотанной на манер капустных листьев, я до сих пор не знала, какого они пола. Различала по росту. Тот, кто повыше — Чип, пониже — Дейл. Представляться они не стали, а потому имена я подобрала им сама. У обоих остренькие лица, бусинки черных глаз, полупрозрачные от тонкости пальцы. Молчаливые — я вообще их сначала за немых приняла, — но прекрасно понимающие друг друга с полуслова.

Старуха говорила за троих. Громко, скрипучим басом. Она напоминала старого облезлого медведя. Метра два ростом, никак тролли в роду были. На широком подбородке пучками торчали черные волосы. Внушительный нос, серые глаза в плотном окружении глубоких морщин. На голове — выцветший от старости платок. Темный, потертый плащ скрывал массивную фигуру, но я видела эти запястья и мощные ладони. Она одна дотащила меня до лежанки...

Звали ее Тыгдлар.

Общались мы жестами. Они не понимали меня, я — их.

— Тать... Ана, — старательно повторяла старуха.

Я морщилась. Почему-то правильное произношение своего имени казалось мне важным. Точно оно сохраняло память обо мне прежней.

— Тать, — подвела итог борьбе с русским языком старуха, зыркнула тем особым взглядом, который свойственен жителям улиц.

Потрясла головой, явно недоумевая по поводу собственного милосердия — еще один рот — и махнула, мол, собирайся.

Плащ мне выдали после того, как я пришла в себя на потертой, колдобистой лежанке и вроде как собиралась выжить. Накормили. Показали, где удобства: ручей, вытекающий из-под моста, смывал все лишнее, а широкий вечнозеленый куст загораживал от взглядов, туалет на дощечке и палка, чтобы не упасть.

Жилье — ода примитивизму. Вместо стен занавески. Отопление — жестяная емкость овальной формы, вокруг которой располагались лежанки. Ради меня им пришлось потесниться. Чип с Дейлом теперь ютились в обнимку на одной.

На бочке готовили. Варили темный напиток, добавляя туда горький порошок. Выходило что-то среднее между еловым отваром и кофе, но главное — он неплохо согревал. Бочка вообще была центром жизни. Она уютно гудела горящими в ней дровами, и это гудение подбадривало, отгоняя мысли о смерти. Можно было встать утром, отмахнуться от снов о работе и помочь с завтраком, суетой вытесняя тянущую боль в сердце.

Шли недолго. Лес здесь был тот же, что у нас, и в то же время не тот. Я видела сосны, елки, но встречались прообразы кипарисов, какие-то высокие папоротники и деревья с красивыми серыми, точно пуховыми, листьями.

Шли молча. Я понимала, что надо учить язык, но тупая боль все еще сидела в черепной коробке, и я, плюнув на адаптацию, решила просто выживать. Хотя какие-то слова начала выспрашивать. Так, черный хвойный напиток назывался шир. Еще пара слов за утро не удержались в моем побитом сознании.

— Лавайха. — Старуха внезапно остановилась, ткнула пальцем куда-то в пригорок, где торчал какой-то цветочек с толстыми, как у денежного дерева, листьями.

— Лавайха! — повторила радостно, бухаясь на колени и протягивая к нему замотанные в тряпки — местный вариант перчаток — руки. Зарылась в серый, с бурыми пятнами, точно здесь кого-то убили, мох. Аккуратно выкопала цветочек с корнем, поднялась, гордо продемонстрировала мне добычу, бережно уложила в полотняный мешочек.

— Лавайха, — требовательно указала старуха на меня и на лес.

Ясно. Я закрутила головой, выискивая локальную рыночную ценность. Двинулась чуть в сторону, не ходить же друг за другом.

Шла, размышляя о том, что скатилась с должности руководителя отдела закупок крупного автомобильного завода до собирателя лавайхи. Знать бы еще, сколько стоит это чудо природы, чтобы понять, пробила я дно или еще нет. Хотя... куда уж хуже, чем мое нынешнее подмостовье. И что-то мне подсказывало, что лавайху мы обменяем просто на еду.

«Новичкам везет», — с удовольствием подтвердила я себе, наткнувшись на пятый цветочек. Старуха на этот раз даже не стала радостно приплясывать перед ним, а, преисполнившись какого-то величия, опустилась на колени. Мол, сейчас, дорогой, мы окажем тебе честь выкапыванием. Смотри, член общества флоры, кто к тебе пожаловал. Самые удачливые сборщики лавайхи.

На меня старуха поглядывала с откровенным одобрением, как человек, подобравший помойного щенка и внезапно обнаруживший, что это уникальная порода, стоящая тысячу долларов, не меньше. Я ощущала странную смесь досады — докатилась до сбора травок — и гордости: профессионал, он везде профессионал.

Не знаю, как Тыгдлар ориентировалась по времени, но внезапно мы свернули работы по сбору цветочков и вышли на тракт, а оттуда прямиком — шаг у старухи был кавалерийский, мои три в него укладывались — отправились в город. Я старалась поменьше крутить головой, а главное, не отставать и, не дай бог, не нарваться на неприятности. От мысли, что я по незнанию языка, местных законов и прочих банальностей попаду в тюрьму, горло пережимало от ужаса. Что происходит в этом мире с людьми без денег, связей, документов представлялось очень хорошо...

И палача на меня, скорее всего, пожалеют: ему же за работу платить надо. Так что отправят куда-нибудь на отработку потребленного местного воздуха. И будет там тяжело, вредно и голодно.

Я быстрым шагом двигалась за старухой, ощущая себя приклеенным к ней воздушным шариком, безмолвным, ибо вопросов масса, а задать их — разве что жестами извращаться.

Город был эдакой смесью трущоб и рынка. Улицы формировались расположенными вдоль них лотками. Хотя иногда и лотков не было — просто покрывало на земле и товар на нем.

Чуть дальше трущобы матерели. Приобретали вид хижин, где на первом этаже была устроена лавка — верх местной роскоши. А кое-где хижины чуть расступались, и на образовавшемся пятачке около уже знакомой мне бочки ютились столики.

От одной из таких таверн под открытым небом донеслись запахи — я сглотнула. Пахло вкуснее, чем варево Тыгдлар.

Громкий оклик за спиной заставил шарахнуться и прижаться к стене. Мимо медленно протиснулась повозка, запряженная кем-то копытным. Торговцы торопливо сдвигали товары, давая дорогу. Ну да, недостаточно тут тесно, еще и поездить надо... по ногам и товарам нерасторопных торговцев.

Торговали тут, кстати, всем. Из знакомого была посуда. Какие-то украшения. Одежда. Еще видела седла, оружие и покрывала расцветки «забухавший художник взял в руки кисть». Но встречались и загадочные предметы: грязные стеклянные кубы, мутные кристаллы, скрученные в безумные узлы железяки.

Радовало одно: мой потасканный плащ и резиновые сапоги прекрасно вписывались в местный колорит. Тут и не в таком щеголяли. Иногда это был просто слой грязи вместо одежды. Мы точно посетили изнанку нормальной жизни.

Старуха внезапно свернула в проулок, постучала в перекосившиеся ворота — я уже научилась оценивать уровень благосостояния местных по таким деталям, как наличие ворот, — и принялась смиренно ждать ответа.

Ворота скрипнули минут через десять. В приоткрывшейся щели мелькнул чей-то глаз, впился в нас придирчивым взглядом, потом признал, видимо, старуху, и створка распахнулась пошире, мол, заходите, раз приперлись.

Во дворе — вот так неожиданность — нас ждала очередная лавка под навесом. Мы явно пожаловали в элитное место, потому как кроме стола здесь имелся высокий стул, покрытый темно-серой, местами потертой шкурой. Дом был хоть и одноэтажным, но с нормальной крышей и крыльцом.

Хозяин появился не сразу. Промурыжил нас минут двадцать, не меньше. От стояния на месте — старуха так вообще застыла соляным столпом — я подмерзла, пальцы закоченели, и я начала подумывать обмотать ладони тканью на местный манер. Вряд ли я здесь найду вариант перчаток или рукавиц, а без них холодно. По моим ощущениям здесь сейчас царил октябрь. Днем даже солнышко выглядывало, насыщая воздух теплом. Спросить бы про зиму, но как?

Звук шагов доложил о том, что к нам пожаловал хозяин. Спустился величаво, властелин жизни. Сел в кресло, принял скучающий вид. Очередных голодранцев принесло на его голову.

Я впечатлилась. Для начала на мужчине были начищенные до блеска черные сапоги, нормальные штаны, сюртук. Ну и лицо... Представьте Чиполлино в старости: округло-приплюснутое лицо, вытянутые глаза, чем-то напоминающие собачьи, нос картошкой, крупные вертикальные морщины, идущие от уголков глаз к подбородку, крошечные, едва заметные уши, лысый череп с пучком волос, обвязанным кожаным шнурком, на макушке.

Тип мне не понравился... Сразу. Веяло от него чем-то таким, что убавляло количество монет в кошельке.

Старуха оживилась, что-то залопотала, пытаясь придать своему голосу нежности. Мужика не проняло. Лицо Чиполлино на глазах из приличной луковицы превращалось в камень. Потом он небрежно махнул рукой, и Тыгдлар торопливо выложила на стол нашу добычу.

Ну что сказать... Цветочки и так не выглядели розами, а уж подвянув тем более. Потеряли товарный вид.

И начался торг. Яростный. На повышенных тонах и с размашистыми жестами. Старуха три раза собирала цветочки, демонстративно укладывая их в мешок. Я помогала ей морально. Ибо каждый отступ — так вы будете покупать или мне забыть вас навсегда? — увеличивал наш шанс на нормальный ужин, а может, и обед.

В третье отступление один из цветочков оказался на земле. В пылу спора ни одна из сторон не заметила потери. Я наклонилась, взяла его. Пригладила поникшие листья. Вздохнула: жаль беднягу. Как вдруг в руке потеплело, точно к ладони грелку приложили, а цветочек воспрянул духом, встопорщил листья и даже цветом зеленее стал.

И тут только я обратила внимание, что во дворе царит тишина. Нехорошая такая. И взгляды царапают кожу.

Подняла голову, оторвав взгляд от цветочка. Старуха с открытым ртом выглядела решившим закусить людоедом, а вот Чиполлино смотрел столь тяжелым оценивающим взглядом, что у меня зачесалась спина. Потом без слов достал кошель и отсчитал с десяток темно-желтых монет.

Старуха отмерла, захлопнула рот — вот он, отрезвляющий вид денег. Подтолкнула меня под локоть, чтобы я положила оживший цветочек на стол, а потом шустро, не выпуская локтя, утянула меня со двора.

На улице мы притормозили около прилавка, где коричневыми боками румянились квадратные, размером с ладонь, толстые кусочки теста.

Тыгдлар посмотрела придирчиво на меня, потом на местное кулинарное изделие, вздохнула так тяжело, точно я ее ограбить решила, и указала на пару пирогов. Я поняла, что это пирог, укусив и добравшись до начинки. Не знаю, какие котята пострадали при ее приготовлении, но было в меру остро и вкусно. В животе поселилось приятное чувство сытости, а настроение поднялось до отметки «Живем!». Второй пирог Тыгдлар завернула с собой — малышам.

Я смотрела, как Чип с Дейлом округлили глаза при виде пирога, как заводили носами, как трясущимися руками потянулись за угощением, и отвела взгляд. В горле запершило, я откашлялась, заморгала, прогоняя подступившие к глазам слезы. Вышла наружу, чтобы не смотреть на этот праздник голодных детей. И ведь понимала, что не виновата в их положении, ведь я вообще о них ничего не знаю, а сердце сдавило. Совесть туда же со своим ворчанием: «Чтоб я детей накормить не смогла?!» Но это лирика. По факту что я могу?

Есть себя, как и строить грандиозные планы, удобно было на ходу, а потому я двинулась вверх по ручью. Кто я? Правильно, гражданин развитого технологического общества. Кто они? Из того, что я видела, — обитатели мрачного средневековья. Хотя... не стоило судить об обществе по его трущобам. Вон в Америке целые палаточные поселения бездомных есть. Попади я туда, какой бы вывод сделала? Тем более что до стен города мы так и не добрались. Я ткнула рукой в ту сторону, но старуха в ответ яростно замотала головой. Ясно. Рожей не вышли, чтоб в нормальный город нас пускать. А там может быть все, что угодно. Как в той же Америке.

Что делать? Без языка явно ничего. А язык не факт, что осилю. Мне английский пришлось буквально вбивать в себя, чтобы по работе продвинуться. Смешно сказать — до гипноза дошла от отчаяния, но тот почему-то не сработал, зато помогла репетитор с разработанной методикой для сложных, как у меня, случаев. Здесь же репетиторов не предвидится. Надо хоть бумагу и карандаш у старухи попросить. Начну долгий путь к знанию.

Стон ворвался в мои размышления, сковав ноги, и я испугано замерла. Вечерний свет уже ложился на кусты, придавая теням причудливые формы. Было тихо, и стон, нарушивший эту тишину, плеснул холодом в спину. Я со страхом поняла, что отошла прилично от моста и совсем не готова встретить местную реальность, причем в ее неприглядном виде. Еще и одна, без бабули, к которой уже успела проникнуться доверием. Но и уйти...

Стиснула зубы, напомнив себе, как лезла два года назад на Эльбрус — устроила отпуск с проверкой характера. Прокляла, конечно, и себя и затею, но до вершины доползла. На упрямстве.

А тут? Может, и нечего бояться. Пока не проверю — не узнаю. И я шагнула на склон.

Раздвинула кусты. Присвистнула. Выругалась. Бояться следовало не мне. Лежащему на земле мужику явно пытались проломить башку. Он был еще жив, но без сознания. Дышал рвано, тяжело, а землистый цвет лица намекал, что бедняге сильно нехорошо.

Я подняла глаза к закатному небу. Вот он — шанс нанести пользу. Только как и чем? Позвать старуху? Вряд ли та обрадуется еще одному рту. Скорее всего, откажется тащить раненого под мост. У мужика могли быть проблемы с законом, или, наоборот, он тот закон защищал. Имею ли я право подставлять бабулю и детей? Нет.

«Это вообще не мой мир», — напомнила очевидное.

Шагнула назад, выругалась, услышав очередной стон сзади.

До моста добралась быстро. Есть все же преимущество в том, чтобы не знать языка. На вопросительную фразу развела руками, мол, черт знает где шлялась и зачем.

Старуха посверлила меня подозрительным взглядом и успокоилась, а потом удалилась ниже по течению.

Я быстро набрала какого-то тряпья. В банку налила фирменного бабулиного чая, взяла зеленого порошка, которым старуха свой порез посыпала. Приложила палец к губам, малыши серьезно так кивнули, точно поняли.

Место, где лежал болезный, я проскочила. Пришлось, ругаясь, вернуться. Нашла по стону и обрадовалась — жив.

Сначала наломала веток, кинула сверху пару тряпок, перекатила на ложе мужика. Накрыла сверху тряпьем. Подоткнула, чтоб не дуло, отмечая то, что не заметила сразу: приличные ботинки, штаны, пальто. Занятно. Моя находка не так проста. По карманам шарить не стала, решила, что лишние знания к печали.

После моего порыва доброты мужик стал выглядеть как тот француз, что зимой из Москвы драпал, пахнуть так же, зато мерзнуть перестал...

Потом занялась головой: засыпала порошком, перевязала выстиранными накануне полосками ткани, которые здесь заменяла перчатки. Попыталась напоить раненого, но только пролила чай.

Выдохнула. Оглядела результат своих усилий, понимая, что мужик вряд ли переживет эту ночь. И такая обида взяла... Точно мы с ним уже породниться успели, и он мне не просто шапочно знакомый, а кто-то дорогой. Короче, жаль стало потраченных на него сил и украденных ради него вещей. Положила ладонь на мужской лоб, вспоминая то ощущение тепла, которое чувствовала, когда оживляла цветок.

В себя пришла лежа на чем-то жестком. Непонимающе приподняла тяжелую и пустую, точно с похмелья, голову. Оказывается, меня вырубило, и, судя по тому, что стемнело, на пару часов, не меньше.

Я напряженно прислушалась. Надо же. Сопит так сладко, еще и похрапывает. Удивительное дело, удивительная я.

Будить не стала от греха подальше.

Ошарашенная, подобрала банку, остатки порошка и потопала, благо звезды здесь яркие такие, аж за душу берут, обратно под мост.

Там уже спали. Вороватой мышкой прокралась к себе на лежанку. Старуха неодобрительно всхрапнула, но просыпаться не стала.

А я лежала, думая, что мужику повезет, если ночью не будет дождя. Впрочем, ему вообще повезет, если доживет до утра, хотя я почему-то была уверена, что доживет.

Глава 2

Утром мне устроили форменный допрос. Взглядами. Старуха открыла было рот, чтобы разродиться гневным: «Где шлялась, зараза, еще и тряпки украла?» — но вспомнила о бесполезности траты на меня слов и заткнулась. Выражение морщинистого лица стало точь-в-точь как у собаки, которая пытается донести до хозяев, что в гробу она видела их беззерновой сухой корм и ей лучше вон ту котлетку со стола дать. Но ведь не понимают, сволочи...

Не найдя меня вчера под мостом, бабуля решила, что постоялица — и ведь только сработались — удрала за лучшей долей. Обиделась, естественно. Прокляла меня раз десять, не меньше. Утром же сильно удивилась, обнаружив около бочки. И вот теперь мучилась сомнениями, не зная, то ли радоваться тому, что ошиблась в выводах, то ли ожидать от меня еще больших странностей.

Я же мило улыбалась, помогала с завтраком и веселила детей, показывая на пальцах смешные сценки. И молчала.

Поймала себя на том, что молчание начинает мне нравиться: помогает анализировать, не путать мысли, не тратить силы на глупые споры и ругань. Ведь если бы мы со старухой понимали друг друга, сколько раз успели бы поругаться?!

Впрочем, я не впала в прелесть, понимая, что с каждым днем мой разум все больше выстраивает стену между собой и социумом. И то, что я начала находить преимущество в молчании, первый шаг к этому. Дальше я стану считать себя особенной настолько, что место под мостом станет для меня нормой. И мне будет казаться, что ничто другое мне не подойдет.

«Что вы! Какой дворец? Ни за что не променяю его на подмостовье».

Шутка шуткой, но чем дольше я остаюсь на улице, тем меньше шансов у меня вернуться к нормальной жизни. Сейчас мне кажется, что социум меня отверг, дальше я отвергну его сама.

Представила себя лет через десять. Содрогнулась, ибо воображение услужливо подсунуло лицо Тыгдлар. Ведь я могу и не ошибаться, вдруг ей всего лишь сорок? Если скитается с детства, вполне может быть. Год на улице идет за два.

«Нет-нет», — замотала головой. Не хочу, не буду. Здравый смысл хихикнул в ответ и предложил пойти поискать принца в трущобы. Вдруг забредет, а тут я... Вся такая неземная. В резиновых сапогах, плаще с богатырского плеча и сером пуховом платке на голове. Как узрит, так сразу и влюбится.

Мысли о принце напомнили о мужике. Я посмотрела в сторону выхода, но старуха бдела.

— Тать! — позвала, махнув рукой в сторону леса. Мол, пора и за работу.

Сегодня дети пошли с нами. Шли рядом, тихонько лопоча друг с другом. Ни побегать, ни посмеяться, ни удивиться вспорхнувшей с ветки птице. Маленькие старички, а не дети. У меня от них мурашки по коже.

Зато первому найденному цветочку — а кто у нас молодец? Правильно, я! — обрадовались, точно шоколадной конфете.

На этот раз старуха решила скинуть на меня все. Выдала мне торбу и ткнула пальцем, мол, выкапывай. С сомнением оценила свои руки. Ладно шеллак, который сделала в честь надвигающего корпоратива в компании, все равно облезет. Но мои привыкшие к офисному труду лапки не сильно годятся для землеройных работ.

Бабуля, похоже, думала так же, а потому, покопавшись в карманах, выдала мне металлическую полоску. Оценила ширину, заточку, попыталась понять технологический уровень изделия, но плюнула, я однозначно не историк, и опустилась на корточки перед цветком. Его мне удалось выкопать с кусочком земли, тщательно обернуть влажным еще с ночи мхом, потом обвязать тряпкой и с гордостью продемонстрировать свой труд старухе.

В округлившихся глазах читалось недоверчивое: «А что, так можно было? Без всяких лишних усилий?»

Я надеялась, что можно. Испугал меня вчерашний обморок. А что, если я трачу не неведомые силы, а собственные? И каждый оживленный цветочек стоит мне года жизни? Короче, проверять не хотелось.

Мы нашли четыре лавайхи, причем одна была на счету Чипа с Дейлом.

Я даже трудовой энтузиазм ощутила при мысли, что вечером нас ждет вкусный пирог, а не старухина баланда.

Под конец дети притащили за хвост полуметровую, отчаянно извивающуюся многоножку. Страхолюдина, еще и ядовитая небось, но бабуля пришла в восторг. Перехватила мерзость за хвост, вышибла ей мозги о ближайшее дерево, шустро отчекрыжила башку и прицепила то, что осталось от твари, к поясу. Я сглотнула вставший в горле ком. Не уверена, что смогу есть варево после такого...

Город, точнее, трущобная его часть, встретил нас шумом, столпотворением и такими ароматами, что я покрепче прижала платок к лицу. В первый раз я была слишком напугана, чтобы обращать внимание на подобные мелочи, а тут накатило, окружило, взяло в плен. Задышала ртом, прогоняя дурноту.

Детвора вцепилась в бабулю клещами, я с сумкой шла замыкающей. Старуха, похоже, успокоилась и даже ни разу не обернулась проверить, не пропала ли я с ценным грузом по дороге. Это она еще не знала о вынашиваемых мною планах презентовать часть нашего ужина раненому мужику.

Хозяин уже поджидал нас во дворе. За его спиной стояла еще одна копия Чиполлино, только помоложе, но с той же «луковичной» копной волос на голове и наглой рожей. Если в глазах хозяина читалась лишь жажда денег, то молодой скользнул по мне похотливым взглядом, правда, сразу приуныв. Ну да... резиновые сапоги, по-старушечьи повязанный пуховый платок — прекрасная защита от любого маньяка. Я еще и руки скрестила, демонстрируя испачканные землей пальцы, чтоб наповал. Под мостом, конечно, не сладко, вот только жить с «луковицей» у меня желания нет.

Сегодня нас встречали настораживающе приветливо. Чиполлино даже мешок с монетами демонстративно на стол выставил, мол, я готов выслушать вашу просьбу.

Еще мне не нравился настолько царапающий спину взгляд, что кожа между лопаток даже не чесалась, а зудела. Очень хотелось обернуться и обнаружить пялящегося на меня наглеца, но я ведь даже объяснить ему не смогу, как он не прав, а бить — не мой метод.

Аккуратно достала лавайхи в фирменной упаковке, выставила на стол, оценила результат - ни один лист не увял — и отошла, давая бабуле место для разгона.

Но торга не вышло. Чиполлино глянул на товар, потом мне за спину и выложил четыре стопки монет. Судя по виду бабули, это было больше, чем ожидалось. Она, лопоча что-то восторженное — никакого понятия о бизнесе, — сгребла монеты, и мы выкатились со двора за пирогами.

— И что? — Шарех не стал ждать, когда важный гость дойдет до стола, подбежал сам.

Гость не ответил. Вышел из укрытия. Достал из кармана трубку, щелкнул пальцами — и на краю поселился огонек. Мужчина затянулся, пыхнул дымом, а Шарех задержал дыхание: курительная смесь у гостя была жутко вонючей. Огонь выхватил из-под капюшона седую бороду и кончик носа.

— Не могу сказать, есть ли у нее дар. Я ничего не почувствовал.

— Так она бездарная? — разочарованно протянул Шарех. — Но как же тогда...

— Я такого не говорил, — резко оборвал его гость. — Всего лишь то, что всплеска силы не было. Это значит, что дар она сейчас не применяла, и все.

— Тьфу! — огорченно сплюнул Шарех, когда ворота скрыли важного гостя. Охлопал карманы, мысленно подсчитывая потери: лавайху купил дороже, чем обычно, еще и за визит заплатил. Размечтался, что маг просто так по улицам ходить бездомным будет? Дурак!

На этот раз я знаками показала, что хочу после ужина прогуляться. Старуха кивнула, окинула благостным взглядом и отпустила. Эх, знай она, что у меня в кармане припрятанный кусок хлеба с жареным мясом многоножки — возненавидела бы. Кстати, вполне неплохое жаркое вышло. По вкусу между курицей и тунцом. А главное, бабуля мастерски умела готовить на открытом огне. У меня либо подгорело бы, либо вышло сырым.

До приметного места добралась быстро, раздвинула кусты и присвистнула: лежанка была пуста. Тряпки валялись рядом, а следы... По ним я вышла к дороге, но выходить на нее не стала: оценила вечернюю интенсивность движения. Что же, мужика явно подобрали, а уж кто — друзья или враги — я вряд ли узнаю.

Вернулась, собрала тряпки, порадовалась сэкономленной еде и направилась обратно под мост. Очень хотелось пообщаться со старухой касательно перспектив — я заметила, что часть монет она прячет, — но плюнула, ибо нервы дороже. Это не на пальцах показать, что добавки больше не хочется, тут посложнее вопросы будут.

— Ваше высочество, рад приветствовать!

— Как он? — Влетевший в холл особняка молодой человек едва притормозил, чтобы скинуть плащ на руки слуге и, перепрыгивая через ступеньку, устремился по лестнице на второй этаж. Целителю, встречавшему его в холле, пришлось догонять прыткого гостя и отчитываться на ходу.

— Ваше высочество, его сиятельство был сильно ранен, к нему сейчас нельзя.

Принц замер, обернулся, и целитель едва успел затормозить, чтобы не врезаться в сиятельную особу.

— Он будет жить? — спросил тот дрогнувшим голосом.

Целитель проклял привычку преувеличивать важность своего лечения. С его высочеством лучше придерживаться истины.

— Жизни его сиятельства сейчас ничто не угрожает. Да, рана была серьезной, но ему была оказана помощь, благодаря которой он остался жив и смог выйти на дорогу, где его подобрал экипаж. Однако, — главный королевский целитель позволил себе недовольную гримасу, — мой коллега работал крайне неаккуратно, и без дополнительных процедур князю пришлось бы мучиться головными болями всю оставшуюся жизнь, а возможно, и страдать потерями памяти.

Его высочество принц Далмар приподнял бровь, и целитель заторопился с объяснениями, уж больно потяжелел взгляд наследного принца. Ходили слухи, что и на расправу он скор, и подвалы допросные лично посещает, и характером весь в деда, которого не зря в народе прозвали Кровавым Солнышком. То есть для кого-то он был солнышком и отцом родным, но на плаху неугодных отправлял с легкостью.

— Поэтому я счел нужным погрузить его сиятельство в целебный сон, а вечером планирую подправить проведенное лечение, и, если вы не возражаете, я хотел бы продержать князя для гарантии выздоровления три-четыре дня во сне. Если его сейчас разбудить, он же и часа не пролежит. — В голосе целителя явственно проскочила давняя обида на беспокойного пациента.

— Хорошо, — легко согласился его высочество и попросил с нажимом: — Сделайте все, чтобы князь Робурский встал на ноги здоровым. А о том, кто на него напал, — глаза принца заледенели, — мы все равно узнаем. Рано или поздно. Он от нас не уйдет.

Целитель нервно сглотнул и закивал, натянув верноподданническую улыбку на губы:

— Всенепременно, ваше высочество. Не извольте беспокоиться. Сделаем все, что в наших силах.

Мужчина проводил поклонами сбежавшего по лестнице принца. Выдохнул. Промокнул выступивший пот на лбу, потом развернулся и заорал вглубь коридора:

— Талька! Где ты там? Несносная девчонка! Живо готовь все для операции. Голову его сиятельству править будем.

И уже тише, исключительно для успокоения себя:

— Руки бы поотрывал тому мастеру. Самоучка какой-то. Хотя о чем это я? Самоучек целителей не бывает. Просто бездарь и лодырь. Но хорошо, хоть такой князю попался, а то с его высочества станется все трущобы под пламя пустить в отместку за гибель друга.

Этим утром направились в другую часть леса: старуха сочла, что в ближайшей округе мы все выгребли. Она даже еду собрала с собой, видимо, идти было действительно далеко.

Детвора чуток оттаяла: пироги действовали не хуже лекарства. У меня, правда, так и не получилось услышать их смех, но попыток рассмешить не прекращала. Вчера дошла до того, что попыталась изобразить старуху, в ее отсутствие, конечно. Грозно хмурила брови, надувала щеки и грозила пальцем, а еще маршировала — дурь несусветная, но чем еще заняться под мостом? Показалось, что в глазках-пуговках мелькнул смешок, но детские губы не дрогнули. Братцы, если, конечно, они были братьями, напоминали мне оживших восковых кукол из фильмов ужасов — с непривычки испугаться можно. Только «куклы» сами всего боялись и обычно вели себя тише воды ниже травы. Сейчас они бодро топали по тропинке, размахивая веточками. Со спины — обычные дети. С глазами стариков, ага.

Местность начала повышаться, раздаваться вширь и ввысь. Стали встречаться деревья-богатыри, аж шею сводит, если смотреть на их крону. Воздух здесь был пряным, острым из-за большого количества хвойников. Мох — преимущественно белым, пружинил под ногами и пушился мелкими цветочками, отчего казалось, что идем мы по заснеженному лесу.

Потыкала пальцем в попадающиеся грибы — весьма занятные, с шляпками завитком, точно стриженые кудри рыжей ведьмы, разбросанные по мху, но старуха отчаянно замотала головой и художественно изобразила процесс издыхания. Надо сказать, ее навыки пантомимы за эти дни существенно улучшились. Даже лицо стало подвижнее. Еще немного — и можно на сцене выступать. В стенд-ап. А что? Внешность примечательная, увидишь — не забудешь. Зыркает, словно стреляет. Ну и голос — мишка спросонья.

Через пару часов мы вышли на косогор. Вид отсюда открылся... Я искренне пожалела, что у меня больше нет мобильника. Руки чесались снять такое чудо.

Из дома мы выдвинулись на рассвете, а сейчас поднявшееся над лесом солнце подсвечивало сонную, заполненную туманом лощину. Рыжие и зеленые макушки деревьев пробивали его ватное одеяло, где-то в туманном разрыве блеснула синяя лента реки. Дальше зеленым частоколом вставал густой лес, обрамляя собой противоположный берег реки. Было тихо и спокойно, пока тишину не разорвал истошный крик какой-то птицы. Ну, я понадеялась, что это птица. Старуха неодобрительно забормотала, рисуя пальцем в воздухе какой-то знак. Видимо, отгоняющий этих самых птиц. И что-то мне расхотелось стоять на самом виду...

Далее мы двигались по белому мху чуть в стороне от косогора, обходя толстые — не обхватишь — стволы деревьев, уносящих свои кроны к небу. Детворе этот пейзаж был неинтересен, бабуля видела его не раз, а меня постоянно тянуло к просвету. Уж больно завораживающий оттуда был вид: простор, небо, с тонкими дымчатыми облаками, точно кистью кто размазал. И солнце.

Жителю города такое в диковинку. Да и обитателю подмостовья тоже.

Постепенно мы разбрелись в поисках лавайхи. Потеряться не боялись: лес редкий, холмов нет — на косогоре все видны.

Внезапно взгляд зацепился за каменную верхушку какого-то строения. Надо же... Здесь даже цивилизация есть.

Подошла, оценила. Когда-то цивилизация здесь и была, но сейчас полуразрушенная каменная башня с пристройками, очень похожая на храм, сплошь заросла плющом. Нелепым таким, с темно-синим перекрученным в три пальца толщиной стволом и редкими пожухлыми голубоватыми листочками.

Я не утерпела. Ступила на каменные ступени, ведущие вниз, на небольшую площадку. Все же туриста во мне не изжить даже опасностью неизведанных мест. Перила на краю обвалились — туда подходить я не стала. Остановилась в центре, оценивая потрескавшуюся чашу а-ля фонтан, какие-то небольшие пристройки, статую, едва видимую из-за буйно разросшегося плюща — что-то мужское, военное — и открывающийся отсюда вид: даже сизые горы на горизонте проявились.

Вот он, чужой мир. Чужая культура. «А статуи есть даже у них», — мелькнула в голове мысль и пропала, потому как зашуршало вокруг, загудело, точно пылесос включили. Меня окатило холодом от страха, ноги примерзли к плитам, лопатки свело, а в желудок точно кусок льда запихнули. Выдохнула, выругалась и прикусила губу — резкая боль вернула тело под контроль. Обернулась: часть стены башни словно растворилась в воздухе, открывая нишу, полную какого-то барахла. Солидного такого: доспехи, мечи и даже кубки. Шелест тем временем все нарастал, я в панике заозиралась, воображение рисовало полчища змей, ползущих по мою душу, покусившуюся на святое. И доказывай потом, что ничего из открывшейся сокровищницы не брала. Как тут, кстати, с проклятиями?

Так что к лешему чужие сокровища, которые наверняка под охраной, раз до них еще никто не добрался. Проще ретироваться. Бочком-бочком, от греха подальше. Вон до той лестницы и наверх.

Запнулась на первой же ступени, потому как правая нога отказывалась идти дальше. Глянула в недоумении вниз и зашипела от злости: синяя лоза нагло оплела мой сапог. Ей явно было неудобно на гладкой резине, и потому она постоянно соскальзывала, но продолжала судорожно цепляться, упорно стремясь удержать меня на месте.

Потрясла ногой — лоза удвоила усилия.

— Эй! Это мой сапог, — указала на очевидное.

Бесполезно. Кто-то явно сходит с ума по резиновым изделиям. Хм, а что? Редкий здесь товар, между прочим, уникальный.

Абсурдность ситуации — я, сапог и синяя лоза — помогла успокоиться и обдумать ситуацию. Сапог отдать я не могу. Другой обуви у меня нет. Значит, буду договариваться или драться.

Драться, ха! Скорее драпать.

Некоторое время мы с лозой тянули сапог в разные стороны. Я трясла ногой, шипела, ругалась, аж взмокла.

— И что тебе надо? — сдалась, усаживаясь на ступеньку.

Лоза только этого и ждала. Шорох ударил по ушам со всех сторон, пыль взметнулась столбом. Я закашлялась, прикрывая глаза ладонью. Когда отплевалась, обнаружила, что около меня крутится вихрь из плюща. Старого такого, синего цвета, местами выгоревшего на солнце, с жухлыми листьями, поистрепавшимися ветками. Плющ явно знавал лучшие времена. А внутри, загораживая солнце, темнело что-то... А! Просто темнело, и все.

Я вскочила, попятилась, ожидаемо запнулась о ступень и отбила себе зад, плюхнувшись на нее.

Меня подняли за шиворот, придержали за плечи. Прямо галантный кавалер, а не плющ.

У меня даже ругательства закончились.

Они, конечно, снова появились, когда меня поставили перед нишей. За шиворот же, точно котенка перетащили.

Вы когда-нибудь спорили с плющом? С крутящимися перед глазами с тихим гулом плетями? Искренне не советую. Бесполезно.

— Повторяю, я не вор. И не собираюсь ничего отсюда брать! У меня прадед до Берлина дошел, понял?

Не знаю, с чего я прадеда вспомнила, который действительно до Берлина на танке дошел. У отца сыновей не было, только дочь, так что весь гонор и упрямство мужской линии достались мне. По крайней мере, мама так любила говорить.

— И вообще, с чего ты ко мне привязался? Не местная я. Другую дуру поищи.

Гудение стало недовольно-угрожающим, точно я в осиное гнездо влезла.

И тут луч солнца заглянул в нишу, подсветив мою цель. Осталось только надпись добавить: «Приз», ну или loot*, ага.

Камень был небольшим, с мизинец, но устроен по-царски на алой бархатной подушке. Фиолетовый на алом. Еще и кисточки у подушки золотые, чтоб уж точно никто не ошибся в выборе самого ценного здесь барахла.

Вот только у меня при виде камушка дурные предчувствия зашевелились. А нет, это плющ придвинулся ближе и шевелит волосы у меня на затылке. Еще и пылью обсыпает, рухлядь вертлявая!

С таким надсмотрщиком хочется руки за спину убрать.

Но мне не дали. В спину подтолкнули так, что я в нишу головой влетела. Замерла носом к камню, скрипнула зубами. Нет у меня, похоже, шансов уйти с пустыми руками.

Ладно. Двумя пальцами подхватила камень, стиснула в кулаке, выпрямилась, но спросить, довольно ли пылейшество, не удалось. Башня судорожно затряслась, точно у нее приступ колик случился. Пол под ногами пустился в пляс, вниз с обрыва с грохотом посыпались камни, и я явственно представила, как лечу в их компании... Но испугаться не успела. Меня за шиворот вздернули вверх, время замедлилось, точно в каком-то экшене, я пролетела мимо обрушивающейся башни, о сапог стукнулся камушек. Миг — и я с визгом стою, зажмурившись, на косогоре. А внизу все грохочет и грохочет...

Выдохнула, прижимая ладонь к груди и успокаивая зашедшееся сердце. Опустилась на колени, ноги не держали. Привалилась к теплому стволу дерева. Тело сделалось ватным, точно кисель, а руки продолжали мелко дрожать. Вот это прогулялась. Посмотрела, твою же, достопримечательность.

Боковым взглядом я уловила движение — ко мне на всех парах неслась бабуля. Я испугалась, что сейчас мне предъявят за уничтожение культурных ценностей. И ведь не докажешь, что часовню не я.

Камень от дурных вопросов сунула в самое безопасное место, к сердцу ближе, и подпрыгнула от скользнувшего по запястью чего-то живого. Задрала рукав, глянула недоверчиво на новое украшение. Прищурилась — то есть оно на мне еще и ехать собирается?! Решительно начала сдирать, но запястье предупреждающе сдавили. Стиснула зубы, выругалась в который раз, смиряясь с навязанной компанией. Значит, из-под присмотра меня выпускать не собираются. Ну и черт с ним, пусть болтается. К вечернему платью, правда, не подойдет, вид у браслета был точно его с десяток хиппи уже оттаскали, но на мне сейчас и не платье.

Бабуля меня удивила. Плюхнулась рядом, затараторила что-то, обеспокоенно ощупывая мои руки, ноги, голову. Я вяло отбрыкивалась. В сторону провала она даже не посмотрела.

Детвора появилась чуть позже, выждав, не съедят ли странную тетю. Прошаренные.

Тыгдлар решила меня одну больше не отпускать, и дальше мы двинулись дружной компанией. Я все еще переживала пережитое: впечатлений хватило, чтобы поседеть. Но мысли о смерти почему-то не пугали. Наверное, подмостовье воспринималось уже эдаким дном, после которого и смерть не страшна. Так что я помандражировала, покрутила нервно браслет на запястье и успокоилась, сосредоточившись на поисках цветочков. Пироги сами себя не купят.

Нашли аж шесть лавайх, перекусили с видом на долину реки, с которой сполз туман, открывая поистине королевский пейзаж, повалялись на белом мху и отправились обратно.

Город не производил больше столь оглушающего впечатления, хотя, казалось, к многослойной вони, к странным людям или, точнее, не людям, к рыночной суете, узким, заставленным товарами улицам привыкнуть невозможно, но психика штука гибкая.

Я шла, ощущая себя лазутчиком в стане врага. В хорошо так маскирующемся стане. Лица здесь предпочитали прятать под капюшонами, кутать в платки, точно все без исключения жители числились в розыске у местных органов власти. А вот руки... Раскладывающие товар, передающие монеты, начищающие посуду. Взгляд то и дело притягивали белые, темно-коричневые, желтые; с внушительными когтями, с четырьмя пальцами и с привычными пятью. Но на лицо обладателя когтистых рук — черных, загнутых, с морщинистой кожей — меня смотреть не тянуло, и без него впечатлений с избытком.

Поймала изучающий взгляд из-под капюшона. Глаза в глубине блеснули красным, и мне разом стало неуютно. Вспомнилось, что на запястье плющ болтается, а под грудью — черт, аж запекло — камень лежит. Наверняка ценный, иначе с чего бы плющу так о нем волноваться.

Ладони вспотели, по спине потекло, ноги в сапогах взопрели. Провела рукой по волосам, стряхивая ощущение горящей на воре шапки. Поправила капюшон, мысленно твердя себе: «Никто не знает, что я несу краденое», но сердце упрямо колотилось где-то в районе горла, и я в каждый момент ожидала чего угодно: окрика, нападения, ареста или даже стрелы в спину. Богатая у меня фантазия, н-да.

Во двор скупщика ввалилась, почти доведя себя до нервного припадка; спина жутко зудела от взглядов — казалось, сегодня все были в курсе, как именно я провела утро.

Во дворе нас встретили приветливо и явно ждали: ворота распахнулись, стоило нам подойти. Пока старуха щебетала басом, а Чиполлино со скучающим видом кивал, я выложила добычу на стол, отряхнула руки от подсохшего мха, отошла.

Чиполлино — вот же недоверчивый мужик — принялся рассматривать растения с таким вниманием, что я проглотила рвущееся предложение сбегать за микроскопом. Но микроскоп не понадобился: скупщик торжествующе ткнул пальцем в увядший лист. Один-единственный, между прочим. Тоже мне контролер качества уровня «моя хата повыше остальных трущоб будет».

Скупщик с грозным видом — все, сделке хана — бросил что-то старухе. Та извинительно заворковала. С ее ворчащими интонациями это звучало примерно так: «Ах ты, паразит луковый! Придираться вздумал? Щаз я тебе перья луковые-то повыдергаю». На деле вряд ли было так, но помечтать можно.

Из задумчивости меня выдернули взгляды. Первый вопросительный, второй... так кот наблюдает за притворившейся дохлой мышью, ожидая, когда та дернется и попробует удрать.

Что же... Выход обезьянки на арену. Берем цилиндр, трость, кланяемся и начинаем номер.

Взяла в руки увядший цветок. Все это действо - подержать в руках, обратиться мысленно к лавайхе, уговаривая быть хорошим мальчиком, — для меня выглядело сущим цирковым фокусом. Мозг отказывался верить в то, что я могу как-то воздействовать на растение, считая все это моим воображением или везением. Но факт оставался фактом. Уговоры подействовали. Лист ожил и поднялся.

Бабуля просияла — видели когда-нибудь радостно улыбающегося людоеда? Незабываемое зрелище, — а Чиполлино сделался таким довольным, точно в местную лотерею выиграл, ну или вместо мыши обнаружил жирную перепелку.

Отсчитал нам монеты, а одну, побольше и пожелтее, с многозначительным видом пододвинул ко мне. Мол, вот вам, барышня, «шуба» с барского плеча, радуйтесь. И хотя мне сразу расхотелось брать деньги, крутить носом в нынешних обстоятельствах — слишком большая роскошь. Так что я стиснула монету в кулаке, изобразила благодарный кивок, и мы покинули двор.

На этот раз кроме пирогов бабуля расщедрилась на какую-то крупу, муку и что-то мясное. Потом потащила нас в одежные ряды. Долго ворчала, крутила носом, перебирая выложенные на манер секонд-хенда горы одежды на прилавке и вздыхая так, словно каждая вещь стоила целое состояние. После долгих поисков вытащила достойный плащ - почти новый, не слишком длинный, стеганый — и приложила ко мне.

Удивленно вскинула брови. Неожиданно. Отрицательно замотала головой, отказываясь, но бабуля ткнула мне за спину. Я потянула старый плащ на себя, подняла на вытянутой руке. Твою же... Я и не заметила, что на заду у меня внушительная прореха образовалась. Видать, когда плющ тащил через камнепад, зацепилась. А бабуля — я с нежностью посмотрела на «людоеда» — не только заметила, но и решила мне обновку купить.

Потом начался торг. Наученная опытом, что торг — дело небыстрое, отошла в сторонку, развлекаясь перебором вещей. Дети спокойно — вот где выдержка — стояли рядом. Рубашки, платки, плащи, снова плащи. А затем я нашла рулон чего-то странного, вроде наших платков. Паутинная вязка, грязно-серый цвет, теплая пушистость под ладонью.

Махнула рукой, призывая бабулю оценить мою находку. Та аж подпрыгнула, и торг вспыхнул по новой. Трущобы покидала, ощущая себя чуточку богаче, правда, без подаренной монеты, зато с рулоном вязаной шерсти.

После сытного ужина с похлебкой — еще и на завтра осталось — мы сели шить. Малым получилось что-то вроде длинных, до колен, безрукавок, мне и бабуле тот же вариант, но покороче. Старый плащ я использовала теперь вместо одеяла, предварительно выстирав его в запруде. Мы брали воду для питья и готовки из источника, который пробивался сквозь камни над ручьем. Там же была устроена небольшая запруда глубиной мне по бедро. В ней купались, стирали. Вода, конечно, ледяная, зато чистая.

Плющ себя никак не проявлял, веревочка и веревочка, так что я перестала беспокоиться на его счет. Ночью решила проверить, как там камень, сунула руку за пазуху и подскочила на лежанке. Камня на месте не было. Я обмерла. Неужели потеряла? Или украли? Но как? Сложно не заметить, когда тебя за грудь лапают.

Выдохнула, досчитала до десяти, успокаиваясь, и, невзирая на холод, расстегнула куртку. Надо проверить, вдруг он в футболку вывалился? В темноте проводить осмотр было затруднительно, а потому я не торопилась. Прощупала каждую складку одежды, потом перешла к лифчику и не поверила, когда пальцы коснулись прохлады камня. Потрогала кожу: теплая. А вот тут, сразу под правой грудью, холодная грань, чуть выпирает.

Потерла камень, попыталась сковырнуть... Прирос, собака. Сидит теперь как родной.

Полночи проворочалась без сна, пробуя привыкнуть к себе новой и найти положительные моменты. От стресса новую моду придумала вместо тату. А что? Те же кристаллы Сваровски классно смотрелись бы вживленные в кожу, зато камешек теперь можно не бояться потерять.

Утром встала хмурая, злая. Даже за ножом потянулась, чтобы плющ срезать, но передумала. Явно мой браслетик с камнем связан. Выкину одного, что буду делать с другим?

*loot — ценные и неценные вещи, которые можно присвоить при прохождении компьютерной игры.

Глава 3

Утром на поиски — я уже почти привыкла к такому ритму жизни — мы отправились вдвоем. Детвора осталась дома: старуха внезапно решила затеять уборку. Припаханная малышня, нагруженная тряпками, отправилась их стирать, подметать пол, перебирать запасы. И что-то было такое обнадеживающее в этом, точно бабуля рассчитывала на какие-то перемены. Знать бы еще на какие...

Далеко ходить не стали. Видать, Тыгдлар побоялась идти на косогор, вдруг еще что-нибудь обрушу. В ближайшем же лесу наша добыча была скромна - три лавайхи, из-за которых мы полдня ноги убивали; так что в город я пришла злая, голодная и уставшая. Ноги гудели, в голове с недосыпа царил туман, и настроение было... препаршивое.

У скупщика нас ждали. Я аж запнулась от полного нетерпения взгляда, которым меня поприветствовал Чиполлино. Надо же... Точно ждал. Даже еду какую-то на стол выставил и приоделся. Темно-бордовый кафтан смотрелся на скупщике точно красная луковая шелуха, да и сам Чиполлино сиял торжественно-благостным выражением лица. Кривил губы в предвкушающей улыбке, водил руками и что-то вещал бабуле. А вот та... Каменела лицом и хмурилась. И я, глядя на нее, настораживалась все больше.

Но сделка прошла как обычно. Лавайхи. Сегодня на них даже не взглянули. Высыпали горку монет, а потом, кивнув на меня, добавили еще пяток. Крупных, бело-желтых. Занятный расклад. Это аванс? Или оплата чего-то еще?

И тут вещание Чиполлино достигло пика торжественности, а потом вниз по ступеням сошел новый персонаж. Чиполлино номер два, которому я еще прошлый раз отвела роль сына. Одет в такой же кафтан, и выражение лица — один в один, как у папаши. Разве что взгляд липкий, жадный, нездоровый какой-то, еще и изрядно помятый букетик лысоватых цветочков в руках.

Неожиданно.

Две очень похожие улыбки заставили меня вздрогнуть и отступить, а тут еще и букетик протянули.

Не поняла. Меня сватают, что ли?

Нервно сглотнула, глянула вопросительно на бабулю, мол, это то, что я думаю?

Та хмуро покусала губы, ткнула пальцем в Чиполлино номер два, потом в меня, соединила пальцы кольцом один в другой.

Папаша с сыном расплылись в похабных улыбках. Твою же... Вот привалило счастье-то! Луковое. И что делать? Как отказать, не зная языка?

Замотала головой и сделала шаг к воротам. Его луковая светлость нахмурился, махнул кому-то, и я услышала скрип за спиной. Трындец. Похоже, невесту никто отпускать не собирался. Ворота уже закрыли, еще и подперли небось. Сейчас свяжут, запрут где-нибудь, а там известное дело: голод любого сделает сговорчивым. Сомневаюсь я сильно, что младшенький ко мне страстью воспылал. Вон смотрит с опаской на мое перекошенное яростью лицо. Явно папаша подсуетился: нужна я ему, для бизнеса. Чтобы прибыль приносила, а денег платить за работу мне не нужно было.

Пр-р-рохиндей!

Волна гнева поднялась внутри с такой силой, что кровь бросилась в лицо, а глаза заволокло пеленой.

— Замуж? Меня? — выплюнула.

Вздохнула, чувствуя, как расправляются легкие, как уверенность — ща я эти ворота снесу — плещется через край.

— Только через мой труп, урод, — с наслаждением, все же родной язык самый лучший, добавила пару крепких словечек, пожелав ему сдохнуть особо мучительной смертью.

Чиполлино-старший вскочил. Побагровевшее лицо изумительно сочеталось с цветом его кафтана. А вот младший, наоборот, плюхнулся на зад, удивленно прижимая букетик к груди.

Что? Не ожидал, что невеста и послать может? Подозреваю, выглядела я сейчас сущей гарпией.

Дальше действо перешло в прикладную плоскость: хозяин махнул, что-то крикнул, и ко мне с двух сторон бросились здоровенные мужики, но достать не успели. Я развернулась, по кругу выплескивая то, что копилось внутри.

Краем глаза отметила, как бабуля шустро рухнула на землю и заползла под стол. Вот что значит опыт. Двух слуг расшвыряло по сторонам: одного на крышу сарая, другой приземлился задом точнехонько в бочку с водой. Чиполлино же, бросившегося было на помощь слугам, ведь так хотелось меня заполучить, впечатало в стену дома. Младшенький лишь подметками сапог мелькнул, влетая в дом, а тот затрясся, с крыши посыпался какой-то мусор, опасно закачалось крыльцо.

Низкий, протяжный звук ворвался к нам с улицы. Причем несся он, казалось, со всех сторон. Сначала не придала ему значения, лишь потом сообразила, что он напоминает мне сигнал тревоги. Зато остальные знали его очень хорошо. Старуха шустро выскочила из-под стола, дернула меня за рукав и поволокла к запертым воротам.

Выносить их не пришлось. Вынесли меня. Буквально. Просто ухватили за шиворот и перетащили через ограду. Я только успела придушенно пискнуть: «Бабуля!» Удивительно, но плющ послушался. Над воротами взмыла массивная туша, перехваченная поперек туловища плющом. Взмыла молча, лишь вытаращила глаза, придерживая платок на голове, а потом нас поволокли по стремительно пустеющей улице прочь. Я только и успевала, что перебирать ногами. Через препятствия меня переносили за шиворот, словно котенка, либо сносили препятствие мной же. Я даже ругаться не успевала. Плющ пер диверсант, организующий отход особо ценного агента.

Сворачивая в очередной проулок, оглянулась: напарник на манер дирижабля плыл над низкими крышами трущоб. На лице все так же выделялись круглые от впечатлений глаза и открытый в беззвучном крике рот, а звуки погони приближались, окружали, теснили. Казалось, еще немного и нас схватят.

На краю улицы я их даже увидела: серые мундиры с красным, — но мы завернули за угол, а бабулю спустили пониже. Я услышала, как сердито она бухтит, не успев разминуться со стеной. Мы вынеслись за город, нырнули в овраг, промчались по нему — я лишь перебирала ногами в воздухе, временами отталкиваясь сапогами от булыжников, усыпавших русло ручья. Сверху гневно — в ее-то возрасте так летать, никакого почтения к старости — пыхтела бабуля.

А потом все закончилось. Меня поставили на землю в каком-то лесу. Тыгдлар опустили рядом. Она постояла, покачиваясь, на четвереньках и жалуясь гневным басом. Потом поднялась, посмотрела на меня так, что я ощутила себя закоренелой преступницей. Я виновато развела руками. Закатала рукав, демонстрируя настоящего виновника. Бабуля недоверчиво скривилась и явно мне не поверила. Бессильно махнула рукой, не найдя больше ни слов, ни выражений, и зашагала в сторону подмостовья. Я поплелась следом.

* * *

— Господин начальник.

Шольц оторвался от бумаг, окинул подчиненного суровым взглядом. Кто же врывается в кабинет начальства без стука? Непорядок. Но глянул на красное от пота лицо посыльного, перепуганные глаза и милостиво разрешил:

— Говори.

— В серой зоне был всплеск.

— И что? — начал раздражаться Шольц.

Подумаешь — всплеск. Кто-то из магов решил свои проблемы не совсем законным образом. Подобное, конечно, порицалось, но в серой зоне творилось и не такое. Правильнее было назвать это не частью города, а сборищем душегубов и кровопийц. Будь его воля — давно бы выжег эту заразу, как предлагал недавно его высочество после нападения на князя Робурского. Но его величество был настроен милостиво даже к таким подданным, которые не колеблясь ему глотку перережут.

— Всплеск был седьмого уровня. Сработала сигналка на воротах, хотя всплеск был ближе к окраине.

А вот это уже плохо. Нет, отвратительно. Довести до того, чтобы всплеск был зафиксирован?! Это кому жить надоело?

— Кто? — обронил тяжело.

— Не могу знать, — побелел посыльный.

— Так узнай! — рявкнул он.

Откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, собираясь с мыслями, и схватил переговорный кристалл.

Через пару часов он знал, что никто из магов соответствующего уровня в серой зоне сегодня не находился, и это была отвратительная новость.

Еще через час у него был доклад и двое трясущихся свидетелей, из которых буквально пинками удалось выбить сведения.

— Девчонка, — пожевал губу Шольц, — и старуха.

Но последняя — местная. Живет где-то за городом, в районе старого тракта. Где именно, позарившиеся на магиню не знали. Сама же девчонка была скрытной: магию не афишировала, отреагировала только на принуждение, однако ударила так, что дом частично развалился. Занятно.

Он покрутил в руках карандаш, прикидывая, что написать в докладе. Вряд ли девчонка здесь случайно, маг не станет жить в трущобах. Значит, шпионка. Еще это странное нападение на князя... Укладывается в картинку. Девчонку надо брать.

— Собирай отряд, — приказал он помощнику, — подбери тройку крепких магов. Выдвигаемся на рассвете.

Старуха ушла, даже есть не стала, оставив меня в растрепанных чувствах. Тревога кислотой разъедала душу, а собственное поведение казалось верхом дурости.

— Не могла отшить так, чтобы не привлечь внимания? — шипела себе под нос.

И не служило оправданием то, что не знала языка. Надо было сказаться больной, дурой, полоумной.

Мало ли способов отвадить от себя мужчину?

Того, кто хочет на тебе заработать?

Мало.

Больная — вылечат. Дура — не разговоры вести станут. Полоумная... сложнее, но подход и к такой найти можно. Непросто остановить человека, которому при взгляде на тебя слышится звон монет.

Черт!

Еще и эта непонятная сила, которая реагирует на эмоции. Самый большой вопрос: что мне со всем этим делать? Понятно, что если попробую выжить в одиночку, нарвусь на второго Чиполлино и меня тупо используют или, еще хуже, попытаются забрать мои странные способности. Могут же здесь быть энергетические вампиры? Почему бы и нет. Еще и этот камень в нагрузку...

Решено — от бабули ни ногой.

Я металась под мостом, больше мешая, чем помогая. Детвора сосредоточенно и хладнокровно собирала вещи, явно делая это не в первый раз. Откуда-то взялись объемные мешки, куда укладывались одежда, посуда.

Детское спокойствие подействовало точно ушат холодной воды. Запретила себе паниковать и начала помогать собираться, но прислушиваться, не раздастся ли сигнал тревоги, не перестала.

Бабуля вернулась через пару часов, когда стемнело, а мы были готовы бежать. Окинула нас полным недовольства взглядом, пожевала губу, почесала кончик носа и шагнула к тюкам. Выбрала самые большие. Я попыталась отобрать, все-таки возраст, но меня отпихнули, прошипев что-то уничижительное. Мне явно не простили полет воздушным шариком над крышами... Оставшиеся пожитки подхватили мы с ребятами и караваном контрабандистов поползли вдоль ручья.

Трущобы сменились настоящими домами – мы вошли в город. Улицы тут были вымощены камнем, лавки, закрытые ставнями в такой час, чередовались с заборами и разнообразными домами: каменными, деревянными, попадались даже двухэтажные. Но главное — воздух! Едва заметная вонь мешалась с запахами еды, цветов и свежестью опускающейся на город ночи. Некоторые улицы были освещены фонарями, но таких мы избегали, передвигаясь темными закоулками. Шли, скрываясь аки тати в нощи. Еще и с мешками на спине.

Временами бабуля замирала, прислушиваясь к чему-то. В эти моменты я тоже останавливалась, но слышала лишь испуганный стук собственного сердца. Все же татем быть весьма нервозатратно.

Наконец бабуля толкнула незаметную калитку, и мы ввалились в чей-то двор. Вспыхнул фонарь, и, подслеповато щурясь, к нам вышла пожилая пара. Старик почти сразу ушел обратно, а старуха повела нас вглубь двора. Завела в пристройку, проговорила какие-то наставления и ушла, оставив фонарь.

Я медленно, отмечая про себя подробности, огляделась. Комната была одна, но большая, еще и с окном. В углу стояла металлическая печка, рядом притулился стол, который обступили рассохшиеся табуретки, на полу у стены свалены тюфяки, на стене прибита пара полок, а справа от двери гвозди вместо вешалок. И все же это был дом. Сухой, теплый и даже уютный.

Опустила тюки на пол, неверяще посмотрела на бабулю, всхлипнула:

— Тыгдлар! — Ощутила, как защипало глаза, а в груди сдавило.

Мне позволили себя обнять, но почти тут же оттолкнули, пробормотав что-то язвительное. Однако я успела заметить, как заблестели глаза у бабули, моей любимой бабули. А ведь могла бросить или сдать властям, но не стала. Кажется, в этом мире у меня появилась первая точка опоры.

Но откуда у Тыгдлар деньги на съем?

Пять минут оживленной жестикуляции, часть знакомых уже слов, которые смогли осесть в моей голове за эти дни, и бабуля, чуть смущаясь, продемонстрировала те самые монеты, которые выложил Чиполлино на стол, когда меня покупал. Я восхищенно присвистнула. Когда только успела прихватить? И ведь не растерялась. Что ж, деньги на оплату жилья у нас есть — на какое-то время можно затаиться.

* * *

— Ваше сиятельство, я требую... нет, я настаиваю, чтобы вы оставались в постели хотя бы еще два дня!

— Бросьте, — князь продолжил одеваться, — вам уже достаточно заплатили. Я чувствую себя прекрасно и в ваших услугах больше не нуждаюсь.

Целитель поморщился, но откровенное хамство проглотил: слишком уж богатым и родовитым был пациент.

— К тому же у меня срочные дела. Вы и так продержали меня во сне непозволительно долго.

— Я сделал это ради вашего здоровья, — сухо ответил целитель, недовольно поджал губы, но вынужден был согласиться: — Однако если вы настаиваете...

— Дарье! — В комнату ворвался молодой человек, и взгляд князя потеплел.

— Ваше высочество. — Он поклонился, но принц быстро преодолел разделяющее их расстояние и крепко обнял.

— Я так рад, что ты жив.

— Что со мной сделается? У Робурских крепкая кость, — попытался отшутиться князь.

— Тебе просто повезло! — не купился принц, добавляя с упреком: — Если бы не тот целитель, мы бы уже не разговаривали.

— Кстати о нем, — оживился князь. — Вы его нашли?

— Шутишь? — вскинул брови Далмар. — Никто не признался. Побоялись, что за столь халтурную работу лишатся лицензии. Да и бездна с ним. Главное — ты жив.

Дарье нахмурился, покачал головой:

— А ведь я ее помню. Лицо такое... необычное. Глаза. Голос. Вот слов, что говорила, вспомнить не могу. А жаль...

Он вдруг явственно вспомнил приходивший к нему раз за разом сон: теплоту в том месте, где билось сердце, гладящие по лицу руки, полный печали взгляд и чужое дыхание, щекочущее шею, тяжесть на груди, сопение.

Это наваждение раз за разом брало его в плен. Нет, он должен ее найти хотя бы для того, чтобы разочароваться и снова жить по-прежнему.

— Что бы там ни думал твой целитель, она мне жизнь спасла. Покажешь место, где меня нашли?

Его высочество глянул неодобрительно, однако возражать не стал.

— Кажется, здесь. — Дарье наклонился над землей, поднял лист, испачканный чем-то бурым, принюхался и кивнул. — Определенно здесь.

Огляделся, пытаясь вспомнить подробности. Потом решительно зашагал вниз, к ручью, чтобы, спустившись, нос к носу столкнуться со стражей.

— И что здесь происходит?

Две группы мужчин замерли друг против друга. Охрана напряглась было, но, увидев знакомые лица и мундиры, расслабилась.

— Ваше высочество, ваше сиятельство, — шагнул вперед командир отряда стражников, — мы разыскиваем мага, напавшего вчера на жителей серой зоны. Ее видели вместе со старухой, которая проживает где-то здесь, под мостом.

— Под мостом? — недоверчиво нахмурился принц.

— Ее? — переспросил князь, оглядывая ручей, кусты, брезгливо принюхиваясь.

— Нашли! — крикнул подбежавший солдат, и обе группы устремились за ним.

Под мостом было пусто. Уходили... Дарье оглядел стены, присел, рассматривая пол, потом пощупал остывший бок бочки. Уходили без особой спешки. Не забрали только явный мусор.

— Здесь жило несколько человек. — Один из боевиков застыл, сканируя пространство.

— И мага среди них не было, — заявил он спустя несколько мгновений.

— Это точно? — растерянно переспросил командир.

— Магию здесь не применяли, — подтвердил мужчина.

— А почему был объявлен розыск? — поинтересовался Дарье, поднимаясь.

— Так это... — запнулся командир, явно нервничая в присутствии родовитых мужчин, — ее спровоцировали на нападение, но всплеск седьмого уровня...

Князь удивленно вздернул брови.

— ...в серой зоне... Сами понимаете, подозрительно с трущобниками магу водиться.

— Подозрительно, — согласился князь, думая о том, что вся эта ситуация подозрительна. Его исцелили рядом с мостом. Под мостом жила трущобница, которая водилась с магом, но маг здесь не жил, точнее, не магичил, что одно и то же. А если она сбежала из другого сектора? Мало ли от каких проблем может потерять голову женщина, пусть и маг? Нет, маловероятно. Внешне она хайорка, а такие живут или в Белом секторе, или в Синем.

— Проверили, никто о пропаже дочери, сестры, жены не заявлял? — поинтересовался Дарье.

— Я читал утреннюю сводку, пропаж не было, — ответил принц, — да и сложно представить, чтобы это был побег из дома. Но знаешь, — он понизил голос, — случилось кое-что странное. Вчера обрушилась часовня древних, та, что над Свиргой.

Князь вскинул брови, нахмурился и спросил скорее у себя, чем у других:

— Но ведь мы ее проверяли? Камней Йорунга там не было?

— Проверяли, — подтвердил принц, — и ничего не нашли.

— Тогда, — Дарье задумался, — будем считать, что часовня отжила свое. А вот мага найти надо... — И добавил недовольно: — Не люблю подозрительных личностей, которые орудуют в нашем секторе.

Пусть трущобы официально не принадлежали ни одному из секторов и селились здесь жители всех частей города, желающие стать невидимыми для закона, синие уже давно отвоевали право контролировать серую зону, аргументируя ближайшим соседством с ней.

* * *

Два дня мы наслаждались обустройством нового жилища. Бабуля пропадала на хозяйской половине, каждый раз возвращаясь с каким-нибудь приобретением. Подозреваю, она их просто вынуждала поделиться, грозясь заболтать до смерти.

В первый день мы устроили грандиозную стирку и баню. Баней здесь служила небольшая пристройка к дому, которой нам под давлением бабули разрешили изредка пользоваться. Вода нагревалась в бочке, откуда ее следовало черпать в корыто или в ведро. В качестве нагревательного элемента выступали черные камни, раскалявшиеся докрасна, стоило хозяйке с ними что-то сделать. А вот воду мы таскали ведрами из колодца, и после нагрузки у меня противно ныла поясница.

Братьев бабуля помыла сама, оставив меня в одиночестве наслаждаться омовением, даже душистого мыла в плошке принесла.

На второй день мы привели комнату в порядок, помогли хозяевам со скудным огородом, поэтому на ужин у нас были запеченные корнеплоды со вкусом хлеба.

Все это время я активно учила слова чужого языка. Новое жилье вдохнуло в меня сил, окончательно примирив с этим миром. Я даже прошлую жизнь практически перестала вспоминать. Нет, она все еще снилась мне: работа, бабушка, какой-то бред из фильмов, но смазанно, точно сквозь залитое дождем стекло.

Плющ притворялся самым обычным браслетом. Камень тоже никак себя не проявлял и не стал, чему я крайне обрадовалась, уходить глубже, застыв, чуть углубившись в кожу.

Жизнь вроде как начала налаживаться, остались сущие мелочи: найти денег, чтобы эту самую жизнь поддерживать. Я уже намекала бабуле, что надо бы двигать в лес да искать нового скупщика цветочков, не поверю, что в городе он был единственный, но она мотала головой, сурово поджимала губы и отказывалась выходить на улицу.

Итогом нашего затворничества были: вылизанная комната, выстиранная одежда и легкая перестановка мебели. Я научила братьев играть в крестики-нолики, напряглась и вспомнила еще пару дворовых игр, пока хлынувший дождь не погнал нас домой.

Последние дни были теплыми, что давало надежду на начало, например, весны.

Бумагу я вытребовала. Желтую, замызганную. Такое чувство, что в нее что-то заворачивали. Писали здесь заточенным угольком, который быстро тупился и жутко пачкался. Буквы приходилось использовать печатные, но я была рада и такому. Правда, ходила потом вся чумазая: коричневые пятна на пальцах перекочевывали на лицо и шею. Зато душу грели удивленный взгляд бабули и восторженный — от ребятни. Я прям научным гением себя ощутила, когда продемонстрировала им написанное. Еще и прочитала произнесенные ими слова, которые записывала русским транслитом. Бабуля явно хотела спросить, как такая умная, красивая, еще и талантливая под мостом оказалась, но лишь мучила себя и меня вопрошающими взглядами, в которых читалась боль из-за неудовлетворенного любопытства.

Вольготная жизнь закончилась на третий день. С утра бабуля решила-таки выйти, потому что у нас заканчивались припасы. Мне строго-настрого было наказано сидеть дома, но кое-кто решил иначе.

— Не пойду, — шипела я, с трудом удерживаясь от воплей.

Но кто интересуется мнением котенка, которого тащат за шкирку? Привстав на цыпочки, попыталась отцепить от своей куртки вредную плеть. Бесполезно. Меня приподняли над землей, назидательно встряхнули и потащили за калитку.

Нет слов — одни непечатные выражения. Главное, ругаться бесполезно, ибо в одни ворота. Плющ на мои ругательства не реагировал, хранил глубокое молчание и, похоже, вообще говорить не умел, зато плетями орудовал виртуозно. Одной выпихнул меня за ворота — и это среди бела дня! Хорошо, что короткий проулок был пуст и возмущалась я тихо, не привлекая внимания. Второй — притащил мой плащ, надел, еще и капюшон нахлобучил. От такой заботы мне срочно захотелось кого-нибудь прибить.

На упрямстве развернулась было обратно, но калитку захлопнули перед носом. Ясненько, доводы бесполезны перед грубой силой.

Медленно пошла от дома, кутаясь, глубже натягивая капюшон и представляя свой портрет на доске разыскиваемых преступников. Главное, когда не знаешь, что и как нарушила в чужом мире, сроки себе выписываешь максимальные. Уверена, принципы гуманизма здесь еще не популярны. Они больше для сытых и благополучных стран характерны. А тут?

Впрочем, тут было неплохо. Я бы сказала, недурственно после трущоб. Больше на пригород похоже, чем на настоящий город. Много одноэтажных домиков с участками, садами, людей мало, лавок почти нет, зато раздолье живности, подбирающей что-то в канавах. От чавкающей кабаносвиньи с метр в холке я поспешно перешла на другую сторону улицы: показалось, что взгляд маленьких черных глазенок из-под щетинистой челки транслировал мне угрозу. Под ногами суетились птицы трех видов, высовывались из-за забора грязные мордашки ребятни, ярко светило солнце. Словом, почти пастораль. Если бы не одно «но». Я в нее не вписывалась: здесь предпочитали открытые лица и честные взгляды, и на меня, завернувшуюся в плащ теплым солнечным днем, косились с неодобрением, точно у меня пара стволов под одеждой припрятана.

Прошла какое-то время под конвоем, когда начали попадаться дома побогаче. С удивлением отметила их схожий дизайн: синие ставни на окнах, синие крыши, синие верхушки заборов, синие коврики у дверей — неожиданно много синих элементов. Тихо, мирно, безопасно. Наверное... А у меня на запястье дурной плющ с непонятными намерениями. Да и шла я не сама по себе, меня направляли, сжимая руку, если поворачивала не туда. Живой GPS-навигатор, одним словом.

Район сменил свой облик на заброшенный: заколоченные окна домов, поваленные заборы, какие-то развалины среди буйной растительности; я точно шагнула в прошлое. Даже странно - рядом, на соседней улице, люди, повозки, детвора носится, а здесь словно печать забвения и тишина. Лишь перекличка птиц над головой и возня мелкой живности в густой, порядком пожелтевшей траве.

Внезапно меня потянули к дыре в заборе, которую явно оставили, выломав доски наружу. Да-да, именно наружу, потеряв на сучке окровавленный кусок светлой ткани.

Естественно, я уперлась. Чужая кровь — весомый аргумент, да и лезть в заброшенный дом, еще и в сомнительной компании — так себе удовольствие.

Мое сопротивление подавили привычным способом — за шкирку.

— Я тебе кто? — пыхтела, пытаясь волокущимися ногами цепляться за землю, но резиновые сапоги лишь скользили по траве. — Мебель? Захотел — переставил.

Меня тащили молча, не прислушиваясь к аргументам. Точно, мебель. Понять бы еще, в какой угол меня желают поставить.

Дом постепенно вырастал из-за бурьяна и деревьев, заслоняя собой небо. Широкое крыльцо с лестницей, статуи каких-то животных, его охраняющих, заколоченные окна, обожженные местами стены. Стоп. Пока меня тащили к крыльцу, всмотрелась в большое черное пятно, выделявшееся на стене, точно след от взрыва. Еще и повреждения такие характерные, оспинками. Здесь что, шел бой?

Мне стало нехорошо от такой догадки, потому как обитать в заброшенном особняке мог кто угодно, да и бывшие хозяева, вполне возможно, озаботились защитой, а мы премся туда с такой наглостью, будто нас хлебом-солью встречать будут.

Плющ распахнул дверь, втащил меня, бормочущую ругательства — подозреваю, выглядела я жалко, — внутрь, еще и под зад подпихнул так, что носом чуть пол не вспахала.

Остановилась в холле, попыталась принять независимый вид свободного человека. Огляделась: пыльно, заброшенно, темновато — солнечный свет полосками ложился на грязный пол, просачиваясь из щелей в досках. И здесь явно шел бой: щепки от мебели, оборванные шторы, осколки стекла на полу, веревка, тоже в пыли. Вешать на ней кого-то хотели, что ли? Не узнать теперь.

Прошлась взглядом дальше: на второй этаж вела лестница. Туда меня, свободного человека, и подпихнули под зад. И как-то плевать стало на обитателей этого дома, живых или мертвых, потому как трудно одновременно и злиться, и бояться. А сейчас я не просто злилась, я была в ярости!

— Знаешь, я тебе благодарна за спасение от Чиполлино, но всему есть предел. Нельзя меня брать и молча тащить куда-то, понял? Может, я не хочу?

Плющу, естественно, было плевать на мое желание, и как-то благодарность моя к нему исчезла. Совсем.

Встала на первую ступень, с тоской посмотрела наверх. Идти туда не хотелось, потому как мой первый опыт общения с плющом закончился обрушением часовни. Выжить в рушащемся особняке будет сложнее.

«Это она?» — вдруг прошуршало в моей голове. Голос был весьма похож на змеиное шипение и явно не принадлежал человеку.

Я замерла, а потом медленно, холодея от ужаса, оглянулась.

— Мама! — плюхнулась на зад, задирая голову.

Надо мной завис вихрь, только он был крупнее, мощнее и страшнее, чем плющ. Вдобавок двигался совершенно беззвучно. И внутри все та же проступающая между вращающихся кругов темнота, от которой мое горло сжал спазм панического ужаса.

«Мелкая какая-то, — искренне посетовали в голове, добавив огорченно: — Еще и страшная».

Вот это «страшная» отрезвило. Я отмерла, поняла, что в носу нестерпимо свербит — вихрь поднимал скопившуюся пыль в воздух точно метла, — и оглушительно чихнула. А еще поняла, что зря я веревочку для висельника предполагала, вот она, передо мной, круги наворачивает, аж тошнить от вращения начинает.

Но потом все перекрыло осознание: со мной говорят! По-русски. Хотя вряд ли. Не важно, на каком языке, главное — говорят!

«Слушай, она так на меня смотрит, словно видит», — прошуршало удивленно.

Я склонила голову.

«Хм, точно видит», — сделали вывод, а потом вихрь опал, трансформировавшись в веревку, которая закачалась перед моим лицом на манер «кобра дома, и кобра удивлена».

— Еще и слышу, — сдавленно заверила я веревку.

Та от шока аж опала, потом снова поднялась.

«Как такое может быть?» — потрясенно спросили явно не у меня. На полу зашевелилась кучка жухлого плюща, и вот могу поклясться, что они друг друга прекрасно понимали, а я почему-то могла слышать лишь веревку.

«Одаренная? Но зачем?.. Ты прав. Раз так получилось... Может, и к лучшему».

Глава 4

«Так. Встала и пошла за мной».

Я осталась сидеть, еще и позу приняла максимально выражающую протест: с места не сдвинусь, а если кому-то хочется, пусть идут сами, то есть ползут.

Не знаю, как у нее это получилось, но веревка вздыбила растрепанные ворсинки, став похожей на ершик. Очень злой ершик.

Плющ почему-то не спешил вмешиваться и применять любимую тактику укрощения меня: за шиворот и потащили. Видимо, требовалась некая степень добровольности. Припомнила, что в часовню сама пришла. Хм...

— Поговорим? — предложила, миролюбиво улыбаясь.

Веревка перестала гневно дыбиться, пригладилась и закачалась рядом с моим лицом, точно всматриваясь в него. Я подавила порыв отшатнуться. Девочки должны быть сильными, особенно в споре со всякими, а то размажут, мяукнуть не успеешь, а мне и одного вживленного камня достаточно.

— Вы хотите, чтобы я что-то сделала? В обмен мне нужна информация и... знание языка. Давайте так: вы отвечаете на мои вопросы, озвучиваете, хм, скажем, две тысячи слов, основы грамматики, и я вся ваша. Кроме риска для жизни, конечно.

«И вроде не аристократка. Выглядишь швалью уличной, а говоришь иначе».

Наверное, это был комплимент, но я обиделась.

— Знаете, уважаемая, — процедила, прямо ощущая, как во рту копится яд, — вы тоже не красавица. И помылись бы или хоть от пыли отряхнулись, а то в глотке свербит.

И тут веревка затряслась. Мелко так, словно ей двести двадцать вольт подключили. Я закашлялась, отмахиваясь от рванувшего ко мне пылевого облака. Нет, реально, это сколько она на полу провалялась, чтобы так завшиветь, то есть запылиться? И только потом до меня дошло, что веревка банально ржет! Хотя смехом это назвать сложно, потому как тряслась она по всей длине.

— Не смешно.

Я чихнула, потом еще раз. Веревка отодвинулась.

«Не люблю воду», — заявила она, намекая на разлетающиеся от меня — и ведь ладонью прикрылась — слюни. Я стиснула зубы, зверея от наглости всяких там нитяных.

«Ладно, — милостиво согласилась ее пыльное величество, — спрашивай. Языком потом займемся, раз уж тебя угораздило оказаться неместной. — И посетовала: — Гнилой мир, дурные люди».

Я сама была не в восторге от этой гнилости — вспомнился Чиполлино, — но мой мир тоже не подарок, а для свободы выбора места жительства нужно очень много денег, а также информация, знание законов, ну и желательно какая-нибудь поддержка.

Что было у меня сейчас? Поддержка? Моральная разве что. Нет, свобода выбора есть всегда, и между продолжением борьбы и смертью со сложенными на груди лапками я выберу борьбу.

— Расскажи об этом мире.

Веревка изогнулась, приняв вид Роденовского мыслителя.

«Гнилье», — оповестили меня.

«Дрянное», — добавили подробностей, и я поняла, что пора переходить к конкретным вопросам, ибо веревка местный мир ненавидела люто. Ну еще бы... Столько времени на полу в пыли проваляться, тут у кого хочешь характер испортится.

— Что это за город?

«О! — оживилась любительница пыльных полов. — Когда-то он был обычным, не очень грязным, хм, где-то даже богатым. Дом видишь?»

Я кивнула.

«То-то же», — гордо проговорила веревка, точно служанка, расхваливающая господский дом: а у нас еще половички вязаные на полу есть.

«И были у города божественные покровители: Айсхат Огненный, его жена, Лирана Милосердная, и их дети, Ночь и День».

Веревка встряхнулась, я уже на автомате отшатнулась, задерживая дыхание.

«И по божественной воле открывались пути в другие миры».

Я вскинула брови: что, простите?

«Порталы после ритуалов открывались, — раздраженно пояснила веревка, — знаешь, торговля там, обмен, делегации и прочая ерунда двуногих».

Кивнула. Ну да. Ерунда, на которой держится благополучие многих граждан и основа власти. Казну-то надо пополнять, а пошлины — один из источников дохода.

«Но эти глупцы решили прекратить богам служить да порталы лишь по их воле открывать. Сами захотели. Ну и начали строить, хм, собственный портал».

Нормальное такое стремление к самостоятельности. Ведь ритуал — это не просто слова. Это еще и делать что-то надо. Свечку там зажечь, поклоны отбить, помолиться душой, что тоже труд. А здесь? Боги могли и жертву требовать. Человеческую. Так что местных я никоим образом не осуждаю, но, похоже, у бедолаг ничего не вышло. Революции против богов заканчиваются плохо: тут не со своими воевать.

«Боги осерчали, и швах этот, что успели возвести в центре города, уничтожили».

С центром они, конечно, погорячились. Надо было где-то в сторонке, подальше, строить, чтобы минимизировать риски.

«Рвануло та-а-ак... — Веревка закачалась, в шипящем голосе зазвучало наслаждение, меня аж передернуло. — Что треснула оболочка мира».

Ох, апокалипсис местного масштаба.

«И поменялись куски местами. Четыре туда ушло, четыре сюда пришло. Был Айсвал, стал просто Город, потому как не смогли договориться, и каждый называет его по-своему».

Н-да, наказали так наказали. Причем сразу и своих и пришлых.

— Погоди, а местных вообще не осталось?

«Осталось. Вначале много было, а потом пришлые объединились и уничтожили бо́льшую часть. Ты же трущобница, должна про серую зону знать».

Что значит трущобница?

— Бывшая, — процедила.

У меня и дом есть, и семья.

Однако следы прежнего города я видела лишь здесь, а в трущобах такое чувство, что в чистом поле строили. Озвучила свои сомнения.

«Так жилище уничтожают вместе с обитателями. Слышала: мой дом — моя сила? Хотя откуда тебе знать». — И передо мной покачались с откровенной жалостью.

А я... Сидела и переваривала суровость местных зачисток. Вместе с обитателями.

— А этот почему цел? — обвела рукой вокруг.

«Загородный он, потому и уцелел, — просветила меня веревка, — знать тут временами жила, после уже синие на свободные места селиться стали».

— Синие? — переспросила глухо, голос отказывал после вываленных на меня новостей. Это не история мира, а триллер какой-то.

«Синие, белые, зеленые и красные. И не спрашивай почему, — опередила мой вопрос веревка, — хлябь знает откуда они эти цвета взяли».

Понятно, что кому-то нет дела до человеческой глупости. Зато теперь понятна разношерстность серой зоны и ворота для белых... гм, в смысле, для жителей с пропиской... ведущие в Город, куда нам с бабулей вход воспрещен.

Мы поселились в пригороде, который вроде как и к синим относится, но при этом вне городской стены. Город ведь, как и любое поселение, растет.

— А стены как давно возвели?

С воротами и пропускной системой.

«Так почти сразу. Сначала от местных, а потом друг от друга отгораживаться начали».

Ну да... Построить общий дом не вышло. Местные-то, понятно дело, офигели, когда им на головы буквально четыре куска чужих миров вывалились, а ведь каждый хотел не просто выжить, а жить так, как жил до перемещения. Страшно представить, какая бойня тут была. Интересно, из местных кто-то остался? Или вот эта веревочка — последний «представитель»?

После уже пошла грызня меж собой, потому как не бывает дружбы между государствами. Есть те, кто сверху, и те, кто снизу. Или равные, но со взаимными интересами. А тут, похоже, серьезные ребята подобрались.

Что же, теперь я поняла, что с местной властью, вне зависимости от ее цвета, мне иметь дело не хочется, потому как ни паспорта, ни прописки, ни ВНЖ, ни капитала у меня нет.

«Ну-с-с, — веревка с предвкушением свернулась в кольца, — двинулись».

Я отмерла, прищурилась, дернула уголком губ.

— Последний вопрос, — медленно протянула.

Нет, вопросов масса, но мне сейчас не собраться с мыслями, да и вряд ли веревка знает, где взять денег и как получить документы.

— А вы кто такие? — ткнула поочередно в нервно свивающую кольца веревку и со спокойствием удава возлежащий на полу плющ.

На меня фыркнули — я привычно задержала дыхание. Хмыкнули в голове с такой интонацией, что стало понятно: считают полной дурой.

«Стражи мы, — чуть ли не по слогам проговорила веревка, добавив с гордостью: — Боевые».

Вот тут мне стало нехорошо. Вспомнился потерянный кем-то в спешном бегстве обрывок одежды, и подумалось, что с той силой, с какой плющ таскал меня и бабулю, ему ничего не стоило нас придушить. Как-то расхотелось уточнять, что именно эти боевые товарищи охраняли. Подожду подходящего момента.

— Язык? — спросила, расплываясь в своей самой милой улыбке.

Веревка крутанулась, явно недовольная задержкой, но спорить не стала.

«Внимай, трущобница», — снизошли к моим нуждам.

Бумагу мне не дали, заверив, что и так запомню. Наивные.

Учить меня начали языку Синего сектора, занимающего лидирующее положение в Городе — синий гегемон, ага. Даже серая зона, оказывается, под их властью. Нет, никто не просил, сами присвоили. До меня как-то не сразу дошло, что убегали мы тогда - я, бабуля и плющ — от солдат именно Синего сектора. Черт, не повезло.

Так что учила я язык вероятного противника и своего палача. Надо понимать, что рвения было хоть отбавляй.

Проговаривали слова и сочетания. Я по-русски — веревка переводила. И странное дело, ее ответы у меня в памяти буквально цементировались. Единственный побочный эффект — сильно заболела голова.

«Все! — выдохнула она часа через два, когда я пошла по второму кругу. — Нет здесь экскаватора, и эскалатора тоже нет. Хватит с тебя».

Я потерла виски, прикрыла глаза, за которыми пульсировала боль. Наверное, хватит. Того, что есть, мне достаточно для общения с бабулей, светские приемы у нас не планируются, а из госучреждений меня жаждет у себя видеть лишь местная тюрьма.

— Пошли, — поднялась со ступеньки, потянулась. — Вниз? Вверх? — спросила, понимая, что самое страшное в этом доме стоит рядом со мной, так что все равно куда идти: в подвал или на чердак.

Меня подпихнули наверх.

* * *

— А свет будет? — поинтересовалась, вглядываясь в темноту потайного хода, который начинался... хм, пусть будет из кабинета. По обгорелым стенам и горсткам пепла на полу сложно определить прижизненный облик комнаты, однако потайной ход погромщики, ну или кто тут ходил, не нашли.

«Сильный голос, долго орал», — с гордостью поведали мне, проползая мимо одной из кучек пепла.

— Кто? — сипло переспросила, старательно обходя еще один холмик пепла.

«Так ворюга, кто же еще», — просветили меня.

Сглотнула, задышала чаще, прогоняя тошноту, и другими глазами посмотрела на веревку.

У меня в голове тяжело вздохнули и с сарказмом оповестили:

«Дура. Или ты думаешь, я их, отшлепав, отпускала? Я, может, и могла бы, — задумалось местное чудовище, — да хозяин тут охранок понавесил. Ишь, от мебели ничего не оставили, изверги».

Мебель ей точно было жаль, а вот сгоревших «извергов» — нет.

— А я? — прошептала, озираясь в поисках тех самых охранок. Спина вспотела, казалось, что сзади нечто вот-вот взорвется пламенем.

«А ты другое дело, — насмешливо успокоили меня, — да и нет здесь больше ничего, гм, опасного».

Понятно, сработало все, что могло.

«Иди уже, — поторопили меня и, указав на плющ, пообещали: — Он посветит».

Действительно, стоило мне шагнуть в полный мрак, судорожно нащупывая верхнюю ступеньку, как плющ скользнул на запястье и засиял на манер светового браслета.

Я выставила руку вперед, освещая уходящие вниз каменные ступени и завесы паутины над головой.

— Э-э-э... может, ты вперед? — предложила миролюбиво.

Веревка фыркнула: «Двуногая трусиха», но заскользила вниз. Отлично, хоть живность с моего пути распугает.

Спускались прилично. Потом был длинный узкий коридор, еще один спуск, серьезная такая решетка, которую веревка просто выломала, и просторный зал со вспыхнувшими желтым светом колоннами.

— Ого! — выдохнула, закрутив головой. Сокровища сносили явно в спешке, а потому часть кубков, украшений и монет просто валялась на полу. Контраст золота, серебра, вычурной мебели, богатых светильников и драгоценных камней с грязным полом был столь велик, что я тряхнула головой, развеивая этот наполняющий душу восторг. Вот только золотой лихорадки мне не хватало. Не мое тут все.

«Что там претензии синих, — в голосе веревки слышался фанатичный восторг, — им никогда не собрать и половины того, чем владел мой хозяин».

Вот тут моя так и не начавшаяся лихорадка закончилась. Совсем.

— И кто у нас хозяин? — спросила осторожно. Мне не улыбалось встрять против синих за кого-то неизвестного.

«Он мертв», — сухо известили меня.

Дышать стало легче.

— Соболезную. — Равнодушно посмотрела на золото. Что же, один труп у него есть, а, судя по кучкам пепла наверху, жертв у этого сокровища в разы больше.

«Ты иди давай, что встала?» — сварливо поторопили меня.

Я вздохнула, заложила руки за спину, повторяя себе, что в музее сейчас, и, осторожно шагая по пятнам чистого пола, пошла. Честно, не хватало дракона, который бы спал, зарывшись в кучу золота, но у меня за спиной были два боевых стража... Чисто конвоиры.

— Далеко? — поинтересовалась.

«Почти пришли», — недовольно пробурчала веревка, явно огорченная отсутствием с моей стороны восторженных воплей, падания на колени и зарывания ладоней в горку монет... короче, жертва сходить с ума отказалась.

«Стой!» — скомандовали мне.

Остановилась, глядя на братца того камня, что носила под грудью. Если мой был фиолетовым, то из шкатулки на меня глядела словно бы ограненная алая капелька крови.

«Бери, бери давай!» — возбужденно метала кольца веревка. Плющ тоже волновался, шурша рядом.

Задрала голову наверх и посмотрела сначала налево, потом направо. Нависли надо мной, маленькой, давят боевым авторитетом.

— Нет, спасибо, — вежливо поблагодарила, отступая, — мне одного достаточно.

«Бери!» — рыкнули.

— У меня уже один есть, — постаралась не сорваться на крик, — врос в кожу. Неприятно, знаешь ли, носить камень на себе, а если он глубже пойдет? Закупорит мне там что-нибудь. В почках отложится.

«Что ты несешь?! — Веревка взорвалась негодованием. — Эти камни не могут сживаться с носителем».

— Да? — переспросила язвительно и решила, что оголиться перед веревкой — вполне себе разумный поступок.

Меня осмотрели. Даже потянулись потрогать, но я шлепнула по кончику веревки рукой, пресекая аморальные действия.

«Хм. Не должно быть так, — заявила веревка, — странное что-то».

Она задумалась. Плющ подшуршал, и они явно устроили военный совет.

«Ха! — прозрела через какое-то время боевой страж. — Так это ты сама его к себе поместила. Дар же. Так сильно боялась потерять, что дар и сработал».

Приплыли. Главное, веревке я поверила сразу и поняла, что в подвале сейчас не два монстра, а три. Черт.

«Бери», — поторопила веревка.

Н-да... После такого уже и отказываться неудобно.

— Зачем вам камни? — уточнила, догадываясь, что обо всех деталях мне все равно не расскажут.

«Хранитель им нужен, — неохотно ответила боевая пыльность. — Кто хранитель, уточнять не надо?»

Да как бы яснее ясного.

«Остальное потом узнаешь, а то впечатлительная слишком. Еще и правда вглубь пойдут».

Камень я взяла. Сжала в ладони, потом сообразила, что в кармане ненадежно. Вдруг выроню, а кто-то заметит. Сразу возникнет вопрос: откуда у трущобницы драгоценность?

Убрала под левую грудь. Выдохнула, успокаивая свой дар и запрещая перепрятывать.

«Больше ничего не хочешь? — насмешливо уточнили в голове. — Одежду там новую купить, чтобы швалью уличной не выглядеть, а то мне перед хозяином за такого носителя неудобно».

Хотела съязвить, что мертвому как бы все равно, но подумала о бабуле, о детишках и проблемах, которые из-за меня их преследуют.

— А поменьше что-то есть? — сварливо поинтересовалась, поднимая золотую монету с пола.

Кажется, веревка аж дар речи потеряла от возмущения. Продышалась и гневно уведомила:

«Мелочи не подаем!»

Потом смилостивилась: «Слева посмотри. Вроде серебро было».

Домой я возвращалась с полными карманами серебряных и золотых монет. На душе было тревожно, еще и веревка пристроилась на втором запястье, не пожелав расставаться со мной. Я точно под тюремным надзором оказалась.

Наружу выбралась через лаз, точнее и не скажешь, и принялась злобно отдирать репьё от плаща: ход успел порядком зарасти, а помочь мне проложить путь никто не пожелал. Не дело это — боевым стражам с колючками сражаться.

— И что? Просто вот так уйдем? — спросила, поворачиваясь к холмику, из которого вылезла. Дыра за мной закрываться не стала, оставляя проход нараспашку: заходите, люди добрые, берите, что хотите.

Ведь понимаю — не мое это сокровище, да и хозяин уже мертв, а просто так уйти, не заперев дверь, совесть не дает. Проклятое мое воспитание.

Веревка по-человечески вздохнула и страдальчески попросила:

«Двигай давай, двуногая».

Мое терпение лопнуло — разозлилась. Довели все-таки...

— У меня имя есть! Татьяна. А некоторых пыльным ковриком для блох могу называть.

Тут земля под ногами предупреждающе дрогнула, и по стене дома, проглядывающего сквозь ветки, выразительно поползла внушительная трещина.

«Тебе лучше начать двигать», — честно предупредили меня.

Пришлось отступить. Плюнула на колючки, на сокровище и ускорила шаг, но меня подогнали криком:

«Бегом!»

Когда в твоей голове истошно орут «Бегом!», мало у кого хватит духу поинтересоваться: «А зачем?» Ибо ответ можно и опоздать услышать. Так что рванула я на хорошей скорости, подобрав полы плаща и чувствуя себя монашкой, спасающейся от гнева матери-настоятельницы. Где же еще в нашем мире столь длинные и неудобные одеяния носят?!

За спиной кто-то тяжело и сокрушенно вздохнул, что-то простонал, и гулкое «ух» с диким скрежетом заставило меня подпрыгнуть, остановиться и оглянуться, выворачивая шею.

Мамочки!

Дом еще стоял, но весь в трещинах, разом постаревший лет на сто, и, кажется, его часы сочтены. Вместо сада теперь красовался провал с торчащими на уровне моих ног верхушками деревьев.

Хм, вот и прикрыли сокровищницу, а мне вдруг стало дико жаль... Там одно ожерелье было... как раз под мой цвет глаз. Да, в курсе, что бриллианты, тем более такого размера, это чересчур, гм, для трущобницы, но под мои серые глаза в самый раз.

Ничто там мое сердце не тронуло, монеты брала, стиснув зубы, чувствуя себя как на паперти, а вот ожерелье из серебристого переливающегося металла в виде изогнутой изящной узорчатой веточки, усыпанное чистыми бриллиантами, мучило болью утраты.

Головой понимала: бред это; но уже представляла, как здорово оно смотрелось бы на моей шее и как отлично сочеталось бы с черными волосами и серыми глазами. И платье к нему такое... Черный шелк, пышные рукава, широкая складчатая юбка, серебро кружева по краям.

Принцесса живет в каждой женщине: даже если ей уже тридцать, даже если она в плаще с чужого плеча стоит после успешного ограбления в разоренном саду — ей все равно хочется быть красивой и... любимой.

Вздохнула горестно. Отвернулась, смаргивая видение ослепительной меня в похороненном под тоннами земли ожерелье.

И тут дом не выдержал. Сложился с диким грохотом, подняв густое облако желтой пыли, в котором разноцветными молниями сверкнули активировавшиеся охранки.

Вот не испугалась ни разу и даже не поседела. Мне вообще седеть нельзя, где я краску для волос в этом глухом средневековье найду? А то буду лунной женщиной ходить, пряча седину под платком.

И настроение стало... еще бы лицо накидкой прикрыть, чтобы смотреть на окружающее безобразие через черную ткань.

«Слушай, убогая...»

Ах да, у меня теперь еще и внутренний голос есть, причем с характером сварливой столетней бабки.

«Что встала столбом? Ноги разучилась переставлять? Ты постой еще немного, подожди, пока сюда стража со всего района сбежится».

Стало неуютно, до холодка по спине, потому как часовню тоже я...

Хм, не готова я к разговору с законом, тем более с доказательной базой, вживленной в тело. Вот скину камни, тогда можно и поговорить.

Из сада выбиралась со скоростью человека, которого вот-вот застукают на горячем. Веревка изгалялась красочными эпитетами, «восхваляя» мои скорость, ловкость и маневренность. И ни разу, сволочь, не повторилась, как и не назвала по имени. Так что по улицам пригородного района я шагала в нарастающем желании кого-нибудь зашибить, не смущали даже свистки охраны, стягивающейся к известной мне точке. Прохожие шарахались, если им случайно доставался мой взгляд. Увязавшего было за мной парнишку — у таких товарищей феноменальный нюх на деньги — приморозило к месту, когда я на него оглянулась. Он даже рукой начертил что-то отгоняющее в воздухе, а я себя прямо богиней Кали почувствовала.

Нет, а что? Два здания минусовала, две кражи — да, я в курсе, что мне помогли, — провела. Но лучше чувствовать себя закоренелой преступницей, чем сходить с ума от всего этого дурдома.

Глава 5

Зашла в наш двор, плющ помог не заблудиться. Толкнула дверь домика. Внутри была лишь недовольная моим отсутствием бабуля. Детвора играла во дворе. От понимания, что не прошли даром мои усилия по продвижению земных игр, на душе потеплело, улетучились черные мысли: «Не жди меня, мама, хорошего сына, твой сын не такой, как был вчера...»

Прошла, села за стол и поняла, что разговаривать разучилась: слова вертелись в голове, складывались в предложения, а дальше — никак. Длительное молчание склеило губы.

— Вот! — наконец выдавила из себя, выкладывая серебряную монету на стол.

Глаза у бабули округлились, став по размеру точь-в-точь как презентованная монета, но вопросы не посыпались. Улица быстро отучает от излишнего любопытства.

— Насколько хватит? — хрипло поинтересовалась, отмечая, сколь чуждо звучит мой голос в этих стенах. Вот в уже бывшем особняке орать было легко. Тем более что ругались мы с веревкой по-русски, а тут приходилось преодолевать языковой барьер, когда слова в голове есть, а сказать что-то не получается.

Глаза бабули на этот раз превзошли себя - почти выкатились наружу; мы точно не учили подобных слов. Она буркнула что-то неразборчиво, нахмурилась, почесала кончик своего внушительного носа и зыркнула проницательно так, словно понимала, что к чему. Взяла со стола монету, покрутила в мозолистых пальцах. В глазах промелькнули узнавание и... страх.

Я напряглась.

Молчала она, нервируя меня тяжелым взглядом, долго. Еще и постукивать пальцем по столу начала.

— Плохая монета, — припечатала после паузы, разом понижая ценность моей кражи, — дурное может за собой потянуть. Но я знаю того, кто примет, не задавая вопросы. Месяц на нее проживем.

Я вслушивалась, и меня завораживало буквально все: глухой, раскатистый тембр ее голоса, интонации, а главное то, что я понимала: работает веревкино обучение! Боже, наконец-то смогу что-то узнать и спросить! Даже на суде смогу толкнуть последнюю речь, если здесь ее толкают, конечно. А то, что принесенные мною деньги были какими-то проблемными, ни разу не расстроило. Нетрудно было предположить, что ворованное всегда такое, не без червоточины.

Выложила еще девять серебряных монет. Бабуля кивнула, одобряя мою запасливость.

— Год проживем, — озадачила она меня.

Значит, в году у них десять месяцев, сделала я нехитрые подсчеты. Впрочем, оправданно. В моем городе, например, зима по ощущениям всегда четыре месяца длится.

— Документы нужны, разрешение, чтобы тут жить, — озвучила следующий этап своего плана. Нелегалом быть уже надоело. Хочется уверенности в завтрашнем дне, работы, семьи. Хм, что-то я размечталась. Документы если мне и достанут, то вряд ли настоящие, а с поддельными — это не уверенность, а седая голова и мокрая спина при любой проверке. Опять же, магия напрягает... Что тут у них с проверкой подлинности?

— Дорого, — отмахнулась бабуля от моей расточительности.

Ей-то что? Она всю жизнь на улице без документов. А я... Еще и налоги платить готова.

Достала золотой. Тыгдлар уже устала удивляться, покачала головой и спросила с затаенной грустью:

— Уйдешь скоро?

И что ответить? Что фактически не принадлежу самой себе. Что подписалась непонятно на что. Что светят мне проблемы с законом, который синий, и чем раньше свалю, тем безопаснее бабуле с детьми будет.

Аж всплакнуть захотелось от судьбинушки горькой.

Хм. Нащупала золото в кармане: не такой уж и горькой.

— Расскажи, почему монеты плохие, — попросила вместо ответа.

* * *

Очередной отчет был столь же полон неудач, сколь и предыдущий. Дарье с раздражением подумал, что это не Город, а дыра, в которой бесследно исчезает сначала девушка-целитель, потом маг, атаковавший скупщика в Кротком переулке, а следом и старуха-трущобница, сопровождавшая мага. Внешность магички установить не удалось, женщина все время прятала лицо под капюшоном. Впрочем, так делали почти все обитатели серой зоны, что не мешало Дарье чувствовать себя обманутым.

Взятый на месте всплеска магический слепок был каким-то странным, словно в переулке работал не один маг, а два, хотя скупщик клялся, что старуха ни при чем. Правда, были еще слова одного из работников, который, прежде чем отключиться, видел нечто длинное и гибкое, утаскивающее мага через ворота, но все остальные его слов не подтвердили. Опрос жителей результата не дал. Как всегда, никто и ничего. Дарье не мог их винить — выживание в серой зоне сложная штука, — но от раздражения из-за тупика в расследовании начинала ныть старая рана. Хотелось пойти к его величеству за разрешением на облаву. Последняя, правда, стоила Синему сектору трех магов. Один до сих пор не мог оклематься после схваченного проклятия.

С целителем, которая должна была не прийти, а примчаться за наградой — Дарье постарался довести до сведения каждого в трущобах, что свое спасение он ценит высоко, — дело было и того хуже. Его щедрость обидно проигнорировали. Поймали пару мошенниц, высекли прилюдно, и больше желающих поправить свое благосостояние не нашлось. А ведь Дарье указал и возможность вместо денег попросить об услуге, например о получении лицензии. О других вариантах думать не хотелось. Помощь от врага... Лучше бы сдохнуть там, в канаве.

Дарье уже объявил награду за любую информацию о целительнице, потому как сероглазая упорно не желала убраться из головы, с каждой неудачей все глубже проникая в мысли.

Да и не давали покоя слова сына скупщика: «Милашка такая, хоть и хайорка. Глазища большие, серые и взгляд... не из робких».

Дарье пытался успокоить себя тем, что хайорок с серыми глазами в Городе не одна и даже не две, но чутье упорно твердило, что ищет он одного и того же человека. Только вот целительнице обещана награда, вторую же ждут пытки и допрос. С чего он начнет - с вручения награды или с пыток, Дарье так и решил.

От этих мыслей противно сдавило виски.

Старуха, как и двое ребятишек, что были с ней, также не торопились объявляться.

«Ничего-ничего, — успокаивал себя Дарье, — есть захочет — вылезет. Надо было думать, когда связывалась со шпионом».

В том, что маг, поработавший в Кротком переулке, шпион, сомнений не было. Кто еще добровольно будет жить в трущобах? Только тот, кто считал это место своим домом.

Бывшие, отступники, или айсцы, которые раньше населяли Город, так и не смогли смириться с тем, что пришельцы оказались сильнее и умнее.

А ведь когда-то Айсвал был настоящим городом-государством. Он удачно расположился в пойме реки Айса, дарящей свои чистые воды Сибунскому морю. Здесь сходились торговые пути и шли дальше внутрь континента. Город тянулся по обеим сторонам реки, кучковался на пяти островах, выплескивался за границы пригородами и летними дворцами знати, наслаждаясь собственным процветанием и богатством.

Четыре раза в год тут устраивались пышные празднования богам, проводились ритуалы, открывались портальные врата, и город на пять дней погружался в хаос огромной ярмарки. Дворец гудел от приемов, улицы — от карнавалов и народных гуляний. Сюда съезжались жители соседних стран, приплывали посольства. Айсвал гордо именовал себя всемирным посредником, а в казну рекой лились монеты.

Правителя и совет торговых домов сгубили жадность и желание стать не просто посредниками — город возомнил себя настоящим центром мира, законодателем моды, распорядителем налогов, законотворцем. Учредителем нового мирового порядка.

Надо ли говорить, что подобная власть опьяняет.

— И ведь могли договориться, — проговорил Дарье, постукивая карандашом по бумаге.

Когда прошел шок после перемещения и схлынул хаос, выяснилось, что король Айсвала сгинул вместе со своей семьей. В живых остался лишь его родной брат Шаркей, забравший корону себе.

Потом были вялые попытки переговоров, только кто отдаст свое, даже если на этом месте уже живут другие. Вот и король не отдал.

Хайорцы раньше имели дела с Айсвалом, а потому сориентировались первыми, дали отпор. По улицам когда-то великого города потекли реки крови. Оставшихся айсцев было примерно поровну с пришельцами, но те объединились. Отступать было некуда ни тем ни другим, и это была бойня, не битва.

Дарье потер ногу, начавшую ныть при одном лишь воспоминании о войне. А ведь прошло уже тридцать лет... Но его продолжали посещать видения залитых кровью улиц, трупы женщин, детей, мужчин: местные не щадили никого, вырезая всех, кто пришел на их землю.

Шаркей оказался сильным магом и талантливым полководцем, а вот правителем был никудышным. Его предали свои же за обещанные королем синих должности и награды. Новый мир жаждал новых героев и новую власть.

С убийством короля остатки сопротивления додавили за пару лет, по крайней мере, тогда так казалось. Кого-то даже пощадили, позволив жить в выжженной и фактически уничтоженной части. И, кажется, это было ошибкой, надо было вырезать всех, включая детей, может, и не было бы сейчас проблем с сопротивлением отступников и попыток вернуть Город себе.

Объединяться переселенцы не стали, решив, что собственные независимость и культура дороже положения вассала, оставив простор для заключения союзов и плетения интриг.

Город постепенно оживал. Серую зону застроили трущобами, остальные сектора отгородились стенами, а синие начали селиться еще и в пригородных районах.

Так город стал Городом четырех государств, провозгласивших равенство и свободу странного по своей сути союза, но, как это обычно бывает, провозглашение осталось лишь на бумаге.

Дарье не без удовлетворения подумал о том, что хайорцы все активнее прибирают власть к своим рукам. Глядишь, не за горами то время, когда Город вновь станет городом одного государства.

— Ваше сиятельство! — с воплем не вошел, внесся секретарь, и Дарье поморщился от накативших дурных предчувствий. Да и какими еще они могут быть, когда глаза у помощника вытаращены настолько, что, кажется, вот-вот выскочат из орбит, дыхание, как у загнанного животного, а цвет лица меняется с белого на красный и обратно.

— Что у тебя? — бросил Дарье сухо, откладывая отчет.

— Усадьба! — выпалил секретарь, глотая воздух. — Короля отступников. Ту, что трогать не стали. Ждали, когда срок охранок подойдет и можно будет проверить слухи о спрятанной там сокровищнице.

Ах да, сокровищница. Шаркей успел-таки насолить перед смертью. Видать, чувствовал, что дела плохи, вот и спрятал королевскую сокровищницу, да так ловко, что никто до сих пор найти не смог.

— И что с ней?

— Рухнула, — выпалил секретарь, обессиленно падая в кресло.

И что-то такое промелькнуло в голове Дарье, заставив стиснуть карандаш. Треск — и он отбросил обломки.

— Отправить соглядатаев к менялам. Пусть предупредят, что могут всплыть монеты отступников, и напомнят о наказании за утаивание сведений о них. Усадьбу оцепить, никого не пускать, а я во дворец.

Принц был уже осведомлен о происшествии, а потому в кабинете царила мрачная атмосфера.

— Как его величество? — вежливо поинтересовался Дарье у друга.

— Хуже, — выдохнул тот. Мотнул головой. В глазах мелькнула давняя боль, и принц глухо добавил: — Старая рана открылась.

Шаркей был превосходным магом, его удар достиг короля, чудом не отправив того за грань. Какое-то время Дарье, тогда еще совсем юнец, был уверен, что они проиграют и эта чужая земля станет им всем могилой. Но боги решили иначе: могилу копали королю отступников. И лишь немногие знали, что гроб внутри пуст: тело похитили накануне похорон.

— Держись. — Дарье похлопал принца по плечу, мысленно прикидывая, что после этой странной истории надо будет заняться вопросом коронации наследника. Откладывать передачу трона больше нельзя. Его величество и так сделал все, что мог, чтобы оставить сыну Город в нормальном состоянии.

Дарье знал Далмара с детства и был уверен: принц станет отличным правителем. Высокий, со светлыми курчавыми волосами, которые он перехватывал шнурком, чтобы не падали на глаза, мускулистый, поджарый — он был любимчиком всех женщин во дворце.

«Люб тот правитель, который умеет улыбаться так, что на сердце становится светло», — говаривал Далмар, озорно подмигивая. И был прав: когда король был ранен в схватке с Шаркеем, именно принц принял командование на себя, и благодаря отчаянной смелости мальчишки, его задору они тогда и выстояли.

Так что принца любили не только женщины. Уважали и суровые солдаты — за смелость, принимали купцы — за умение вести переговоры, терпели священнослужители — за искренность.

Сам Дарье предпочитал простоту во всем, а потому носил короткую стрижку ёжиком, которая выдавала его долгую военную службу, любовь к походам и ненависть к балам и светской жизни. От тех боевых лет на память остался шрам у правого глаза и еще пара на теле. Уже после отставки, осев в Городе и перестав мотаться на границу, Дарье отпустил небольшую бородку.

— Да я-то что, — отмахнулся Далмар. — Сам как? Все еще думаешь о сероглазке? Я, знаешь ли, заинтригован.

А еще его высочество не был женат, и эта головная боль преследовала весь дворец, особенно охрану, наследник ведь один, еще и без детей. Ее величество отдала всю себя выздоровлению мужа, а после тихо отошла за грань. Король жениться повторно отказался, а его высочество каждый раз находил вескую причину не вступать в брак, разбивая своей улыбкой одно сердце за другим.

Однако Дарье знал его и другим: злым, глотающим спиртовуху точно воду и цедящим сквозь зубы слова ненависти и обещания мести за отца и мать: «Сами богов довели, а вместо смирения — раз нас боги послали, значит, мы и должны ими править — бунт устроили. Ненавижу уродов!»

Дарье был согласен. Уроды и есть. Зажравшиеся, опьяненные властью и забывшие, кому обязаны своим процветанием.

— Чем больше об этом думаю, тем больше придушить девчонку хочется, да задать пару вопросов. — Дарье поморщился, потому как не был до конца откровенен с принцем. Придушить сероглазку хотелось, и сильно, но хотелось и обнять.

— Сначала часовня, потом всплеск в Кротком переулке, теперь усадьба, — принялся перечислять он. — У меня такое чувство, что они нашли-таки носителя для камней.

— Думаешь? — Далмар встал, прошелся по кабинету, передернул плечами.

— И почему бы этим предсказаниям не остаться просто предсказаниями? — раздраженно вопросил он у окна.

Дарье отвечать не стал. Подошел, встал рядом. Вид из окна открывался на основное русло реки, и та радовала количеством судов. В этом году торговля наконец развернулась, их перестали бояться, и теперь это все было под ударом из-за не желающих смириться с поражением отступников.

— Я помню, ты много раз говорил о том, что если у нас не было некромантов, это не значит, что здесь их тоже нет. Но если этот урод посмел выбраться из-за грани, — в голосе его высочества явственно заклокотала ярость, — я лично верну его обратно. Сожгу тело, а пепел развею.

Дарье с радостью помог бы. Ожившие мертвецы воспринимались чем-то вроде сказки, но враг копил силы и, похоже, готовился напасть. В последнее время напряжение чувствовалось даже в воздухе.

— Донесения говорят о подозрительных перемещениях алохских племен, о чудовищах в ночи и о странных магических огнях на горе Уньгань. Если мы правы и носитель найден, максимум через неделю войско отступников будет под стенами Города. Тогда и узнаем, право было пророчество или нет.

— Боюсь, тогда будет уже поздно, — горько усмехнулся принц, — я предпочту не допустить их встречи, хотя и уверен, что камни им все равно не помогут. Но рисковать не стану, и, если для этого мне придется убить всех сероглазых женщин в Городе, я это сделаю.

* * *

После рассказа бабули я полночи проворочалась без сна. В голове крутились ее слова, перемежаясь с моими собственными мысленными рассуждениями.

— У меня ведь семья была. Две дочери. Муж. Хорошо жили. Муж лавку держал, с артефактами. Он у меня умный был. Самоучка. Три обязательных класса для одаренных. Будь у нас деньги, в ахадемию бы поступил.

Она так и сказала: ахадемию. И столько было в этом слове эмоций, что сразу стало ясно: классовым равенством в Городе и не пахло.

— Я-то сама из простых. Бездарных. Приглянулась, видать, чем-то. Вот и взял в семью.

Мысленно сбросила бабуле лет этак пятьдесят и согласилась. Фигура, грудь, а главное — чувствовался внутри не просто стальной, а титановый стержень. Такая встанет рядом и тараном на врага пойдет.

Хм, не пошла.

— Муж погиб. Вступил в сопротивление, сказал, что не сможет остаться в стороне и жить с чужаками. Многие тогда так говорили. И никто не вспоминал о наказании богов. Как были слепцами, так ими и остались. А у меня две дочери на руках. Куда я пойду?

Так всегда. Мужчины думают о глобальном, о будущем, а женщины... о насущном. Обед приготовить, детей накормить. Не остается у них времени на войну. И я помечтала о том, чтобы каждому мужику вручать поварешку хоть на один день в неделю. Хотя нет, от такой повинности они быстрее войну организуют и сбегут на нее.

Лицо бабули исказила чернота давно живущего внутри горя.

— Я тем днем к соседке забежала, она нам мешочек крупы обещала дать в счет давнего долга, а когда вернулась... В дом залезли воры. Потом выяснилось, что свои, из соседнего квартала. Ничего не нашли, разозлились и девочек моих...

Судорожный всхлип оборвал фразу.

Сколько надо времени, чтобы размеренная, привычная жизнь превратилась в хаос? Чтобы благополучные, законопослушные граждане начали рвать друг другу глотки? Чтобы приличные люди опустились до грабежей, причем своих же соседей?

Сутки? Двое? Достаточно трех. И Город накрывает страшное полотно выживания. Озлобленная толпа обретает собственное сознание. Она берет под контроль тех, кто раньше мог максимум муху прибить, и делает из них чудовищ. Делит мир на своих и чужих.

Но кто сказал, что прав кто-то один?

— Сопротивление. Чужаки. Одни забрали у меня мужа, вторые дочерей. Так что ненавижу я всех одинаково. Король хоть за власть бился, а мы? Бабы, дети? Просто так гибли. Причем от своих. Пришлые, хоть и объявили нас своим наказанием, простых людей вначале не трогали. Понимали: бабы нужны, чтобы детей рожать, а тех уже по-своему воспитать можно. Наши же точно озверели... Всех под корень. А потом уже и те сорвались. Месть, она такая... Тяжело остановиться.

Я слушала, мечтая не видеть, но внутренний взор упрямо показывал трупы на улицах, кровь на камнях. Хотя здесь ведь зачищали дома до фундамента вместе с обитателями, так что улицы выглядели точно после ковровой бомбардировки. Даже трупов не оставалось.

— Сколько народу полегло... Остальные сбежали, а я вернулась... Дочек же похоронила тут, в лесу неподалеку. Куда я их брошу? Так и живу, не зная зачем. Поганю воздух своим дыханием.

На мой взгляд, бабуля была еще о-го-го и тянула вдобавок двоих приблудившихся к ней лет пять назад ребятишек. Сами под мост пришли во время дождя, да так и остались. Вроде как из соседнего государства беженцы, из приграничных районов.

Город, когда погряз в конфликте, многим лакомым кусочком показался, так что гостям пришлось еще и от соседей отбиваться. Но отбились. Причем, как я поняла, во многом благодаря синим и князю, который у них войско возглавил. Умный мужик оказался, талантливый. Подробностей бабуля не знала, лишь слухи, но по ним выходило, что полководец синих — личность впечатляющая, и противнику пришлось несладко. У них таких «синих» не было.

Пять лет в округе тихо. Все желающие обломали зубы о Город, и тот постепенно восставал из пепла. То, что я видела здесь, в пригороде, давало надежду на нормальную жизнь, и было интересно, а как там, за стенами, куда допуск был лишь своим?

— Но болтать в округе начинают о войне. О том, что прогоним всех и Город снова наш будет.

Ох ты! Только под реванш бывших, обиженных и обделенных — новая власть прежних жителей явно не жаловала и в должностях да доходах не восстанавливала — мне попасть не хватало. Как представила себя в центре магической битвы... Стиснула зубы, зажмурилась, ощущая, как волосы встают дыбом, а внутри копится злость на судьбу, запихнувшую меня в такое. Вот пусть сама и разгребала бы тут, а не действовала чужими руками.

Дальше стали говорить про местные кланы, то есть сектора.

С синими все понятно. Суровые парни, которые отлично умеют драться и строить окружающих. С тоской вспомнилось, что Чиполлино я по стене мутузила как раз на подвластной им территории. Да и особняк обрушился вроде как по моей вине...

Кстати, забавная вещь: переселенцы принесли с собой и веру. Официальное объяснение таково: местные разозлили своих богов, те от них отвернулись и послали им наказание. Так что местные отступники теперь брошены своими богами, ну а свято место пусто не бывает.

Синие почитали Единого Создателя, белые — Создательницу.

Им бы брачный союз организовать, подумала я со смешком, между богами.

Белый сектор управлялся орденом, который до переселения занимался истреблением каких-то тварей у себя дома, то есть орденом был боевым. Они подмяли бы под себя Город, но их было слишком мало. А еще белые оказались отличными целителями: и школу открыли, и больных принимали со всего Города. Тем и жили. Одна часть недругов резала, другая — исцеляла.

Красные оказались производственниками, причем на уровень выше, чем все соседи. За это их сильно уважали в Городе, завидовали, правда, не менее сильно, регулярно засылая шпионов на производства. Городской совет, что управлял Красным сектором, состоял из промышленников и купцов, практично ведь. А вот воинами они были не ахти какими, зато практически все оружие производилось у них, да и артефакты с оттиском Красного сектора ценились.

Кто там у нас остался? Зеленые... Тут бабуля столь выразительно поморщилась, что сразу стало ясно: в отаре не без паршивой овцы. И точно. Вкратце: зеленые были жуткими забияками, не дураками выпить, а также фанатично преданными своему лидеру. Словом, секта государственного масштаба, или, как бы у нас выразились, тоталитарный строй, не имеющий к борьбе за экологию никакого отношения. Первые везде и в каждой бочке затычка. Самым положительным — ну не считать же достоинством страсть волочиться за женскими юбками — бабуля смогла назвать лишь талант мореходства.

Так и жили. Под одним небом. Каждый — со своим уставом. Вопрос лишь времени, когда кто-нибудь решит стать главнее остальных. Так что я бы удрала отсюда при первой же возможности, но возможностей было немного.

Суда следовали, не задерживаясь, до центра Города, где был оборудован порт. Там они проходили досмотр, получали разрешение на выгрузку, там же принимали пассажиров. Чтобы попасть на борт, надо было проникнуть за городские ворота, а вот тут возникали проблемы. Вместо отпечатков пальцев здесь использовали рисунок ауры, той ее части, что в районе сердца находится. Именно она оставалась неизменной с рождения и до самой смерти. Ее в документы и вносили вместе с изображением личности. И все это зашифровывалось в печать на документ, который гражданин обязан предъявить у городских ворот. Надо ли говорить, что качественно такое подделать почти невозможно? У каждого оттиска был свой номер, а на пропускном пункте имелся в наличии огромный кристалл, в котором содержалась база оттисков. Набираешь указанный в документе номер и сравниваешь. Все просто.

Так что платить предстояло не за подделку, а за внесение номера в базу данных синих. Теперь понятно, почему так дорого выходило.

Остальные пути из Города, кроме водного, были не слишком безопасны, а двум женщинам с детьми вообще не под силу.

Утром бабуля отправилась в Город, меня же потянуло во двор. Отложила в сторону почти законченный кошелек — тряпичную сумочку, которая пристегивалась изнутри к одежде. Полезная вещица, ведь я теперь дама состоятельная, с золотыми монетами. Но шить тупой иглой — то еще издевательство. Так что я решила сделать перерыв.

Детвора играла в прятки. На улице было тепло. По-весеннему пригревало солнце, и настроение было... Как перед боем, когда думать о всяких гадостях лень, и так мозг перегружен информацией.

Мои сопровождающие никак себя не проявляли, но я заполучила привычку перебирать обвившие запястья браслеты. Причем больше из вредности: без понятия, как веревка с плющом относились к телесному контакту, но удержаться не могла.

Кстати, Чип и Дейл оказались братом и сестрой. Бабуля вчера посмотрела на меня как на полную идиотку, когда я их братьями назвала.

— Девчонка это, — рявкнула недовольно она.

— Младшая? — уточнила я, потому как не видела между ними разницы.

— Старшая, — скрипнула зубами бабуля и вдруг задумалась. — А что? Сильно на пацана похожа?

Я закивала.

— Надо ей хоть платок купить, — вздохнула бабуля, — а то ведь правда пацана растим.

Это, я так понимаю, она о будущем думает. Ну там замуж выдать, внуков нянчить.

О будущем — это правильно. Пока монеты позволяют, можно и платок, и даже платье прикупить.

И вот сейчас эта будущая обладательница платка сидела скрючившись за бочкой. Я продолжала звать ее Чипом — девчонка не возражала. Впрочем, я вообще не слышала, чтобы они разговаривали, хотя друг друга понимали отлично.

Дейл рыскал по двору, все ближе подбираясь к бочке, но тут девчонка решила сменить дислокацию: рванула за угол, споткнулась о торчащий камень, растянулась и встала, морщась и прижимая руку к груди.

Вот же... Бросилась к ней.

— Покажи.

Мне доверчиво протянули ладонь — я содрогнулась. Из распоротой кожи торчал ржавый — твою же! — кусок металла.

Н-да, надо было и во дворе прибраться, но не дошли руки-то, а теперь? Вряд ли у местных есть прививка от столбняка, я уж молчу про антибиотики. Уровень медицины мы с бабулей вчера обсудить не успели.

Встала на колени, обхватила запястье и осторожно вытащила осколок. Рядом испуганно сопел брат, а девчонка даже не пискнула, только личико побледнело. Но в целом — кремень, а не ребенок, ни слезинки в глазах.

— Так, я сейчас попробую остановить кровь, — решила себя подбодрить, но, как назло, текло бодро. — Ты постой смирно.

Мне не так страшно будет. Я вообще не медик ни разу, хотя бабушка всю жизнь педиатром проработала, так что на слуху были диагнозы, лекарства и нерадивые мамаши. Но слышать и лечить — разные вещи.

Прикрыла глаза, сосредоточилась, вызывая тепло в руках. Сжала уже холодеющую ладошку, чувствуя, как по коже течет кровь.

Остановить, вычистить заразу, убрать грязь — мыслями тут запускаются вполне материальные действия, это я уже поняла.

Между ладоней полыхнуло так, словно я туда горящую головешку сунула. Чип вскрикнула, но руку не выдернула. Кремень.

Следом пошло тепло, и я сама разжала ладони: на коже остался свежий розовый шрам, а меня слегка шатало и знобило.

— Ты целитель! — ахнула девчонка, и я удивленно заморгала, впервые услышав ее голос.

Рядом ахнул кто-то еще, я повернула голову и натолкнулась на потрясенный взгляд нашей хозяйки.

Упс... Кажется, Штирлиц прокололся.

Бабуля вернулась быстро — мы только успели смыть следы трагедии — и принесла нерадостные новости. Везде солдат столько, что не протолкнуться. Она даже до лавки не успела добраться, не то что деньги поменять. И все судачат о рухнувшей усадьбе — мне достался подозрительный взгляд — и о том, что это знамение и хозяин скоро вернется.

Чур меня, чур. Постучала три раза по деревяшке. И вообще, он мертв. Вот пусть таким и остается.

Так что мы приняли решение сидеть тихо, а что требуется — просить купить нашу хозяйку.

Глава 6

— Немного, конечно, — старуха окинула огорченным взглядом скромную кучку медных монет, — но на пару недель хватит. Хозяйка просила помочь с огородом, так что овощи на обед будут.

И я ощутила от нее красноречивый посыл побыть пару недель травоядной, ибо денег на пироги и мясо нет.

Надо так надо. Лучше овощами питаться, чем тюремную баланду хлебать.

И мы занялись хозяйственными делами. Устроили тайник в комнате. Дошили кошельки. Вполне себе занятия для двух хозяек.

Где я взяла золото и серебро, бабуля не спрашивала, оно и понятно: меньше знаешь — дольше живешь. Откуда я появилась — тоже. Я же не торопилась рассказывать о прошлом. Внутри жил иррациональный страх, что откровение перечеркнет мой шанс на возвращение домой. Мол, пока никто не знает, откуда я, есть вариант вернуться. Глупо, согласна.

Последнее время я искренне переживала за целостность разума, а потому предпочитала не спорить с внутренним голосом. Хочется ему надеяться вернуться — пусть. Да и не такая уж это и безнадега. Надо лишь найти нужного бога, да провести ритуал на открытие портала. Вопрос цены. И буду ли я готова ее заплатить.

Вечером к нам постучали.

Я обмерла от страха. Испуганный взгляд метнулся к тайнику. А воображение рисовало толпу врывающихся к нам стражников — вот она, нечистая совесть ворюги. Хотя эти стучаться вряд ли станут — скорее просто вынесут дверь.

Бабуля поднялась. Степенно одернула юбку — само достоинство. Открыла дверь. Короткий разговор. Убийственный взгляд в мою сторону.

— К тебе, — неодобрительно возвестила Тыгдлар.

Я отставила кружку с широм. Вышла во двор, и на меня с надеждой уставились три пары глаз. Женщина с ребенком — девочкой лет десяти и... наша хозяйка.

Хм, Штирлиц прокололся и теперь работает на Мюллера.

— Я недоучка, — предупредила честно, — выгорела, потому и недоучилась. Дар потихоньку восстановился, но...

И я сделала горестное лицо, мол, обстоятельства не позволили продолжить грызть гранит науки.

Мне покивали. И, кажется, были готовы согласиться даже с тем, что я Баба-яга и по ночам оборачиваюсь монстром, пожираю печень гостей, лишь бы помогла.

Рана была плохой, старой и порядком загноившейся, вдобавок у девчонки температура, а значит, зараза попала в кровь.

— Почему не к целителю? — спросила я, не горя желанием брать на себя ответственность за жизнь ребенка. Неуч я. Полный.

И тут женщина бухнулась на колени, и ее обвислые щеки — как у бульдога — задрожали от волнения.

— Помоги, умоляю, муж — пропойца, сгинул. Денег нет. Только-только на еду хватает.

И у меня прям дежавю. Что-то такое я читала у классиков век про девятнадцатый... Только там у женщин щеки нормальные были, глаза без тройных век и волосы не напоминали стекловолокно... Но у меня после серой зоны уровень толерантности в разы вырос. Я даже не пялилась на непривычную внешность, хоть глаз и дергался. Подумаешь, тетя подтяжку лица вовремя не сделала. Вон у девочки щечки почти нормальные...

— Встаньте, — попросила, ощущая себя жутко неудобно. Наследие советского прошлого: «Мы не рабы, рабы не мы». На коленях лишь в храме достойно стоять, а не так унижаясь...

— Хорошо, я посмотрю, — пообещала, уже понимая, что пожалею о своем согласии. Людская молва — самый быстрый и надежный способ распространения информации. Вопрос лишь времени, когда до синих дойдет слух о незаконном целителе, промышляющем у них под носом... Одна надежда, что пациенты не станут болтать о том, что пришли ко мне, ибо их визит тоже вне закона.

— Денег не возьму, — предупредила.

Я смогу оправдаться лишь одним — неполучением прибыли. Хотя... с непонятными планами веревки и плюща я вряд ли дождусь визита синих. Не просто так мне камушки поносить дали!

Присела на скамейку, ногу девочки положила на колени.

Ну-у-с, великий и совершенно необразованный целитель, приступим?

Мне принесли горячую воду, чистых тряпок, и первым делом я обработала рану. Потом накалила на огне острый нож.

Во взгляде матери читалась масса сомнений касательно моего профессионализма. А нечего по незарегистрированным целителям шляться. Впрочем... кто я, чтобы судить? И может, там действительно все плохо: одна с ребенком против целого мира.

— Придержите ее, — попросила мать, но та лишь испуганно замотала головой.

— Я помогу. — И Тыгдлар ловко обхватила девочку руками, отворачивая ее голову в сторону.

От присутствия бабули на меня внезапно снизошло спокойствие, руки перестали дрожать, а сердце испуганно бухать в груди.

Полоснула по ране, точно всю жизнь этим занималась.

— Свет! — рявкнула на старуху-хозяйку тоном профессионального хирурга. И когда трясущийся огонек лампы задрожал над раной, принялась вычищать гной.

Адреналин наше все — руки буквально летали. А заморозка — спасение пациента. Девчонка даже не пискнула.

Подозреваю, я первая, кто сочетает подобное — магическое с хирургическим, но мне не до гордости.

Убрала гной и, когда пошла чистая кровь, наложила ладони, призывая тепло.

Мельком подумала, что закономерно: холод замораживает, тепло излечивает. И надо будет не перепутать эти два эффекта.

Холод отступал, и девчонка задышала чаще от возвращающейся боли.

Я отстранилась, осматривая рану. Что же... кожа все еще красная, но края я стянула. На всякий случай забинтуем, чтобы не разошлись.

— Повязку менять каждый день, следить за жаром, давать много пить и не позволять нагружать ногу.

Вот что-что, а давать инструкции я умела отменно, даже с кружащейся от слабости головой.

— Если поправится... — Помолчала, потом внесла исправления, а то мать стремительно бледнела. — Когда поправится, принесешь корзинку еды. Сколько сможешь. Все.

И они вдвоем растворились в темноте, а я... даже сил не нашла подняться. Меня, ворча и ругая, подхватила под мышки бабуля и, придерживая, довела до лежака.

Вслед же неслось:

— Белая целительница. Создатель, спаси и сохрани.

Последнее, что я запомнила перед тем, как вырубиться, это нудящий голос бабули:

— Никогда не слышала, чтобы кто-то выжил после выгорания, да еще и дар восстановил.

Упс... Штирлиц плохо проработал легенду.

Дворец гудел, словно в него запустили рой гигантских пчел. Вестовые носились, заставляя жаться к стенам не только слуг, но и вельмож.

Дарье удостоился особой чести — ему торопливо уступали дорогу, его благословляли, ему заискивающе улыбались, желая победы. Женщины смотрели с обожанием, мужчины с одобрением.

Как всегда, когда враг подступал к границам, все разом вспоминали о нем, но стоило миру продержаться дольше чем пару лет, как от «солдафона-князя» начинали воротить нос.

Дарье позволил ядовитым мыслям бродить в голове ровно до дверей зала совещаний, а потом отбросил их, входя внутрь.

За круглым столом сидели король с сыном, по правую руку от его величества расположился магистр Вензаль из Белого ордена, за ним сидел Альгрус Рудокоп — промышленник красных, напротив занял место Тиш Кознедой — военачальник Зеленого сектора.

Что же... все в сборе.

— Прошу меня простить, господа, срочный доклад, — извинился за опоздание Дарье.

Его величество кивнул, принимая извинение.

— Не томите, князь, — нетерпеливо протянул Тиш.

— Враг будет у ворот Города через четыре, максимум пять дней, — подтвердил опасения собравшихся Дарье, — на их стороне с десяток алохских племен, наемники Руграда. Ходят слухи о том, что к войску присоединились лучники Шахра, пираты и всякое отребье. Но меня больше беспокоят разговоры о мертвецах.

— Сказки, — презрительно бросил магистр, — мертвые не опасны, а вот алохские дикари с их зверьем могут доставить проблем.

— Я считаю, их надо встретить вот здесь. — Дарье указал на долину между холмами. — Мы подожжем лес с востока, устроим обвал на дороге с запада и заставим их выйти сюда. — Его палец коснулся точки на карте. — Тут мы их и встретим.

— Не лучше ли дождаться в Городе, под защитой стен? — опасливо спросил промышленник.

— Нет, — мотнул головой Дарье, — слишком много противоречий в докладах шпионов. К тому же они точно готовились к штурму и припасли нам сюрпризов, а вот к битве в поле они готовы меньше. Встретим их на наших условиях.

— Согласен, — кивнул магистр, — мои братья будут готовы выступить завтра.

— Хорошо, — подтвердил свое согласие его величество, — мы тоже будем готовы.

— Как всегда — за вами, — ухмыльнулся Тиш.

— От вас, господин Рудокоп, ремонтники и обоз, также нам понадобятся ваши артефакты, особенно последние разработки. Я был впечатлен их испытаниями, — обратился Дарье к красному.

— Вы можете на нас положиться, — склонил голову тот.

За следующий день я успела принять двоих — весть обо мне расползалась с пугающей быстротой, зато бабуля уже мысленно подсчитывала прибыль — ведь на еду мы тратиться не будем.

Женщина жаловалась на боли внизу живота — я попыталась снять воспаление, очаг определялся четко — от него фонило дурным, как от печки теплом. Эх, сюда бы пиявочек. Они хороши как раз при женских воспалениях. Но чего нет, того нет. Работаем руками.

Мужчина пришел с понятным и простым: стрелой в плече. Пришел под вечер, когда стемнело. И лицо прятал под капюшоном.

Я посмотрела на него как на идиота — он бы еще с копьем в спине пожаловал. Он на меня — с полным недоверием, пигалица неопытная, — но, видать, идти было не к кому. Синие не дураки, чтобы целителей из-под надзора выпускать. Во-первых, опасно кому попало без нужных знаний лечить, во-вторых... Вот как раз из-за таких со стрелой и было «во-вторых».

— Прием окончен, — буркнула я с досадой — своих проблем с законом навалом. Одни только порушенные здания на солидный срок тянут.

На меня глянули со злостью и явным желанием вытащить стрелу из плеча и воткнуть мне в глаз.

Хм, проблема. Вылечу — может прилететь ответка от синих. Не вылечу... получу проблему прямо сейчас, если «проблема» выживет, конечно. Хотя такие, как правило, выживают.

Вздохнула — мне бы третий вариант, где я начальник отдела и мужиков со стрелой в плече лишь по телевизору видела.

— И как вас угораздило? — спросила раздраженно, выкладывая чистое полотенце на стол и ставя чайник на плиту. Спросила и прикусила язык. Куда я со своим любопытством лезу? Пора бы привыкнуть, что блогеров здесь нет, а лишние знания ведут к товарищу с топором, или как они тут любопытных казнят.

Но мужик неожиданно ответил:

— На охоте столкнулся кое с кем.

Хм.

— Повезло, шахрские выродки обычно не промахиваются.

Даже так. И где же он «охотился», если по нему стрелять начали? И почему не обратился к врачам? Видать, не все так просто с этой охотой.

— И часто эти выродки тут промышляют? — спросила, раздумывая над тем, чем мне кончик стрелы обломать, чтобы древко вытащить.

А ведь мы с бабулей по лесам, считай, каждый день ходили... И я почувствовала себя дичью.

— Только когда разведку перед боем проводят, — нехорошо так усмехнулся раненый, и я замерла.

Разведку? Перед боем?

Твою же...

— Я правильно понимаю, они собираются напасть на Город? И нападать будут не только те, кто умеет стрелять из луков?

Мужчина глянул потрясенно.

— Что вы здесь делаете, госпожа? — Выразительный взгляд по сторонам. — Если у вас проблема с семьей, от жениха там сбежали, я могу помочь.

Ух ты. Меня за благородную приняли. Вот что значит высшее образование! Я прям загордилась. Ну и стандартно — если у женщины проблемы, они обязательно или от упрямства, или от любви. Иного не дано.

— И вам по-любому под защиту стен надо. Если твари сюда доберутся, никого в живых не оставят.

Я содрогнулась, представив себе пиршество победителей в побежденном городе. А у нас даже подвала нет, где можно спрятаться!

— Через сколько они будут здесь? — уточнила, мысленно планируя земляные работы по выкапыванию схрона. Ну а что? Территория позволяет.

Мужчина пожал плечами, поморщился от прострелившей боли, с опаской покосился на нож в моих руках.

— Это... — сглотнул, — обломать же можно.

Кому можно, а кому нет. У меня пальцы на обламывание стрел не заточены. Они вообще больше к офисному труду привычны.

Выразительно изогнула бровь.

Мужик вздохнул, смирился с неизбежным — моими нежными ручками на стреле и проговорил:

— Дня через три-четыре будут.

Это же... даже если копать сутками, мы не успеем. И почему все так быстро и так не вовремя?!

— Тыгдлар, — позвала бабулю, — можешь помочь?

Та подошла, оглядела обнаженный по пояс торс, стрелу. Втянула носом воздух, точно пытаясь по запаху определить производителя.

— Шарх? — спросила у раненого.

Ух ты! Определила.

Тот кивнул.

Бабуля поморщилась, глянула — точно в грязь втоптала. Мужика аж согнуло, бедного. Протянула руки — хрясь, вжик, и на пол толчками полилась из раны кровь. Я торопливо наложила полотенце, потом прижала ладони, останавливая кровь.

— Вы, госпожа, сильно не старайтесь, на мне все как на звере заживает.

Бабуля аж побелела, услышав обращение ко мне, но спрашивать ничего не стала.

Я побыстрее выпроводила раненого из дома — кровь остановила, рану очистила, туго забинтовала плечо, и хватит с него.

— Правда, что ль, из благородных? — спросила Тыгдлар тяжело, когда я убирала окровавленные тряпки со стола.

Вздохнула — началось. Нам только по классовому признаку разругаться не хватало. Вряд ли здешние обитатели питают нежные чувства к тем, кто за стенами Города в особняках прячется. Что там у нас? «Вставай, проклятьем заклейменный весь мир голодных и рабов!» Чур меня, чур! Только не революция. Я лучше за еду работать буду. Впрочем, и так работаю.

— Ты давно уже все поняла, — понизила голос — детвора, набегавшись, крепко спала, — нездешняя я. Из другого мира. Так что мое происхождение здесь не имеет никакого значения.

Бабуля хмыкнула, не впечатлившись объяснением. Отобрала грязные тряпки.

— Ты это всегда ты, — проворчала недовольно, — а происхождение не спрячешь, как ни старайся. Да и дар твой... Ни разу не встречала у простых.

Вот как. То есть магия у них по родовому признаку распределяется?

Спросила.

Оказалось, не совсем. Одаренные появлялись и у простых, но редкий дар — привилегия аристократов. Спасибо селекции, ибо женились и выходили замуж лишь за тех, кто с даром.

Выяснила и чем белый целитель отличается от простого. Простой мертвое не оживит, а я в лавайху жизненную силу вдохнула. Так что теоретически — совершенно теоретически — могу и мертвого поднять. Если он свеженький. Тьфу. Надеюсь, до этого не дойдет.

Это тонкое отличие известно не всем — Тыгдлар, например, муж рассказывал, простые же граждане уверены, что белый целитель лечит по велению богов и потому денег не берет.

Так что я своим альтруизмом себе легенду и подписала.

— Слухи нехорошие в Городе ходят, — уведомила меня бабуля, когда с уборкой было закончено, — войска завтра уходят. Говорят, на бой. Если проиграют... — И выразительный взгляд подтвердил мои худшие опасения. Бабулю не спасет даже то, что она из бывших, ибо жила при захватчиках, значит, поддерживала их. Про нас с детворой и говорить нечего. Схрон нам бы точно не помешал...

— За стены не пустят? — уточнила без особой надежды.

Бабуля пожала плечами:

— Никогда не пускали.

Понятно. Сытый голодному не товарищ. Будем отбиваться своими силами.

А ночью меня разбудили. Пощекотали в носу, дернули за пятку. Мне как раз снилось, что я ползу по полю в ночной рубашке, которая неудобно цепляется траву, а над головой с нервирующим свистом проносятся эльфийские стрелы. Не спрашивайте, откуда эльфийские, но здоровые такие... три фута длиной и попадают в мелкую французскую монету.

Вот в такой напряженный момент какая-то сволочь и дернула меня за пятку. Как я не заорала, сама не понимаю.

Села на тюфяке, успокаивая зашедшееся сердце, ощупала взглядом освещенную лунным светом комнату. Никого... Прям обидно стало. А я уже приготовилась дать будильщику в глаз.

«Вставай!»

О! Давно не слышались в моей голове. Не скажу, что сильно скучала.

Нахлынула стопроцентная уверенность, что началось... То самое. И закинут меня туда, где камушки украденные пригодятся. А вот моя жизнь нет...

Тыгдлар беспокойно перевернулась на другой бок, всхрапнула.

«Поторопить?» — обманчиво ласково предложила веревка, и у меня внутри возникла абсолютная уверенность, что если откажусь... С кого они начнут? С бабули или с детей?

Вздрогнула, стряхнула ощущение накатившего липкого страха. Достала свой кошель с золотом. Не дыша, ступила босыми ногами на ледяной пол — печка успела остыть и в комнате копился ночной холод, но все равно было теплее, чем ночами под мостом.

Положила монеты на стол. Все до одной. Если вернусь, бабуля примет. А если нет... не пропадать же добру. Тут им лет на десять хватит. За это время дети подрастут, работать пойдут. Бабуля у нас умница, в хорошие руки пристроит, еще и внуков понянчить успеет.

Я поняла, что сознательно оттягиваю уход. Вон уже в будущее заглядываю. Мечтательница.

Подхватила сапоги, одежду. Крадучись — точно тать покидаю дом — двинулась к двери. Отодвинула запор — хиленький, на один хороший удар. Напряженно прислушалась, но в комнате царила все та же успокаивающая тишина.

Вышла во двор, вдыхая стылый воздух и зябко переступая босыми ногами по студеной земле. Нагретое после постели тело начала бить крупная дрожь.

«Одевайся!»

Передо мной бухнулся тюк с одеждой.

Ух ты! Веревка не забыла мой бродяжный вид. Решила сама заняться шопингом. Настораживающе...

Никогда не одевались ранней весной на свежем воздухе при зашедшей за облако луне? Масса впечатлений. Казалось, что стук моих зубов разносится по всей округе. Страшно хотелось плюнуть на всех и пойти спать. Но сила не на моей стороне. На моей — максимум упрямство и мозг, который сейчас нашептывал одну страшилку за другой.

Что-то темное и большое на ощупь оказалось шерстяным плащом, и я разом взбодрилась, потому как выделка шерсти была получше, чем у моего старого плаща. Штаны натянула сверху на джинсы, и все равно пришлось фиксировать ремнем, потому как болтались. Плотная рубашка — или все же китель? — обвисла на плечах. Темнота не давала шанс на подробности. Сапоги оставила свои. Берет напялила на голову. Перчатки сунула в карман.

Уф... вроде все.

Вышла в пятно лунного света, и веревка забилась в истерике:

«Зеленые?! Ты достал форму зеленых?!»

Слушать диалог лишь с одной стороны было немного забавно.

«Ты-ы-ы, недоумок сохлый, последние мозги с листьями потерял?!»

Пауза - видимо, с оправданиями.

«А мне плевать, что остальная форма лучше охранялась. Это же зеленые! Они всегда в хвосте, только делают вид, что воюют».

Занятно. Кого-то не устраивает тыл армии? Похоже, нам на передний край.

— А может, мне уже расскажут, зачем нам надо к зеленым? — спросила глухо, глядя на яркую звезду над горизонтом. Такая маленькая отсюда и такая яркая...

Занятно чувствовать, как кто-то спешно затыкается у тебя в голове.

«Пошли уже», — сердито буркнула веревка, и передо мной взметнулся вихрем плющ.

Понятно, подробностей не будет. Зато будет сильный тычок в спину и мой полет прямо в центр вихря.

Глаза я зажмурила, живот скрутило тошнотой, а сердце подпрыгнуло к горлу. Доли секунды, и я головой влетела в жесткую, пружинистую ткань, которая отшвырнула меня на землю, больно приземлив на пятую точку.

Офигеть! Это был портал?! А говорили, что их только боги могут создавать.

Встала, потирая ушибленное место и окончательно просыпаясь — мысли после полета аж остекленели от ясности. Огляделась.

Хм, я в лагере. Классическом таком военном биваке. Воздух пропитан дымом костров и подгорелой кашей. Наполнен разговорами, звяканьем металла, чьими-то отрывистыми командами. Пронизан той особой атмосферой предвкушения большой драки, когда каждый точно знает, что ему делать после команды «строиться».

А тут я. В плаще, который практически по земле волочится. В чужих штанах — сползают, сволочи, несмотря на ремень. В берете, который мне лихорадочно перевернули задом наперед, дабы не палила контору. Ну и в резиновых сапогах, которых в этом мире нет.

Солдат Швейк в тылу врага, ага. Ладно, не врага, но делать мне тут совершенно нечего. Я же находка для любого караульного. Бери и выдавай за шпиона.

Ладони налились холодом от подступающей паники. Горло сдавило. Плечи свело, точно в них уже целился взвод лучников.

И камни. Камни-то главное!

Обмерла. Сунула руку под плащ, пытаясь нащупать второй камень. И поняла, что сегодня я его точно не потеряю, впрочем, и завтра тоже. Я теперь дважды камненосец, чтоб некоторым до конца дней на колодезном вороте ведра поднимать!

«Что встала? Двигай давай».

Командирша волосяная... Мышей на нее нет.

А куда двигать? За палаткой хоть безопасно.

Меня подпихнули в спину, намекая, что дальше потащат за шиворот.

Я постаралась принять крайне деловой вид крайне делового человека, подхватила бочонок, крепко прижала его к животу. Так и потопала.

Некоторое время мне удавалось не привлекать к себе внимания, выполняя команды веревки: «Направо. Сейчас налево. Не туда, бестолочь». А потом спину ожег удивленный возглас: «Баба!» И меня втолкнули в палатку.

Здесь было пусто, не считая сваленной в углу одежды, а еще царил стойкий полумрак. И нарастающее сопение стоящего напротив верзилы откровенно пугало.

— За мужиком поперлась? — дружелюбно осведомился слишком внимательный зеленый. — Не испугалась тридцати ударов плети за обман?

Мамочки! Верните меня к бабуле.

— Не боись, — снисхождение в тоне стало почти царским, — не выдам, если и мою постель согреешь.

Я и бочка попятились.

А в голове, сводя с ума, горячо спорили.

«И не всякое шлеп-шлеп и чмок-чмок ей понравится».

Пауза.

«Нет, двуногие самки под любого самца не ложатся. Да и посмотри, какой он здоровый! Покалечить может!»

Пауза. Мы с зеленым напряженно разглядывали друг друга. Мужик ждал моего ответа, который был ему в принципе и не нужен — ясно же, что не выпустит. Я ждала, о чем договорятся веревка с плющом. Но и развлекать плюща чмок-чмоками — извращенец какой — не собиралась.

«Я серьезно. Такое и убить может. Поверь, сама видела».

Содрогнулась, подумав с благодарностью, что хоть в этом вопросе веревка наш человек. А потом солдат с хрипом подлетел в воздух и с глухим стуком упал вниз. Я застыла, обливаясь холодным потом. Запоздало накатил дикий ужас, делая тело слабым, как кисель. Во вспотевших ладонях заскользила бочка, рухнув мне на ноги. И... боль отрезвила. Я подскочила, зашипев. Потом аккуратно, не дыша, обошла лежащего мужика по дуге — малодушно веря, что его слегка придушили. Выскочила из палатки, чтобы тут же быть втянутой обратно.

«Такой она привлекает внимание! Если бы ты, сухость трухлявая, украл форму синих, вопросов бы не было. У них в лагере и женщины есть. А сейчас что делать будем?»

Отпускать меня обратно. Ясно же, что план не сработал. Рано или поздно я попадусь. А там... обыск, пытки и допрос.

«Думаешь, тело изменить легко? Да еще чтобы живым осталось?»

Я икнула. Не надо меня менять. Может, я ползком попробую?

«Иллюзия. Ха! Хороший маг ее мигом распознает. Если только...»

И я замерла, полная дурных предчувствий. Хотя... куда уже хуже.

«Слышь, убогая, тебе надо сменить облик».

Звучало как предложение поменять наряд.

Я предупреждающе положила ладонь на грудь.

— Не позволю, — прошипела. Ни убирать, ни отращивать. Ни за что.

«Нашла ценность», — уничижительно хмыкнула веревка.

Фразу «У тебя и такой нет» я благоразумно оставила при себе.

«Замотай, и ладно. Лицом обойдемся», — пошли мне навстречу.

Вокруг него взметнулся теплый вихрь. Кожу зажгло, голове стало легко и холодно, скулы стянуло, потом пронзило резкой болью.

«Терпи», — приободрили меня. В нос точно кулаком заехали, потом его потянули вверх, так что слезы ручьем потекли из глаз.

«Все, — устало выдохнула веревка и обрадовала: — Гордись, вышел красавчиком».

Хихикнув:

«Сверху».

Приличных слов не нашлось, но меня успокоили:

«И что так затряслась? На время это. Сама вернешь свой облик, когда в безопасности будешь».

Глава 7

«Зеркало?» — ехидно предложили мне.

Я мрачно мотнула головой. Обойдусь. И так сердце ошалело скачет в груди, а тело потряхивает после пережитого. Но рука сама потянулась к лицу, чтобы пальцами коснуться щетины на подбородке.

— А-а-а!

«Не ори, дура!»

Скорее дурак, потому как завыла я баритоном.

«Я же обещала — вернешь свое».

Угу, мне папа в детстве тоже луну с неба обещал. До сих пор не моя.

«Самое ценное оставила!»

Это она про грудь? Еще бы. Там два камушка, над которыми трясутся веревка с плющом, потому и не стали ничего трогать, паразиты!

Я представила, как на меня из зеркала смотрит заросший щетиной мужик угрюмой наружности, и поняла, что не хочу знать, как я выгляжу. Не хочу, и точка. Иначе моя психика окончательно даст сбой, а с учетом того, что я нахожусь в военном лагере, радовать зеленых сумасшедшим смехом тот еще вариант.

Выдохнула, успокаивая себя тем, что это маска и психовать причин нет. Грудь при мне, все остальное тоже, а что выгляжу небритым мужиком, так в жизни и не тем прикинешься, дабы выжить. Вон господин Керенский в женском платье бежать пытался. А я чем хуже? Так что считаем себя агентом 007 на секретном задании и начинаем гордиться. Если доживу до старости, точно сяду писать мемуары. Бестселлером же выйдут!

«Пошли уже!»

— Не торопи меня! — огрызнулась, ощущая себя вправе огрызаться. Я теперь пострадавшая сторона, и мой гнев требовал моральной компенсации, а еще информации, ибо лезть куда-то вслепую мне расхотелось. Ну а почему бы не поставить условия? Бабуля с детьми далеко, товарищам стражам я нужна в целом виде и с добровольной мотивацией. Пора бы расставить все точки над «i».

«Тебе нравятся трупы?» — полным ехидства голосом вопросила веревка.

Из палатки я вылетела, точно меня пнули под зад. Пронеслась метров десять, наткнулась на какого-то бедолагу, рискнувшего оказаться у меня на пути. Снесла. Вернулась, помогла подняться.

— Да не спеши ты так, построение через час, не раньше. У меня брат при штабе, — благодушно заверил меня солдат, оправляя форму и придирчиво осматривая сапоги — не потеряли ли те блеск в результате падения. Бесполезное, на мой взгляд, занятие, ибо в битве никто на чистоту сапог смотреть не станет. Там бы голову не потерять.

Парень был молод, говорил на языке зеленых, забавно смягчая согласные, но веревка, дабы я не порушила маскировку своим «Че?», исправно переводила.

Кивнула в ответ, мол, спасибо за информацию. Повторила за веревкой:

— Извини. Первый раз в бою.

Меня панибратски похлопали по плечу, снисходительно улыбнулись и подбодрили:

— Не трусь, братуха, сила за нами.

От похлопывания меня повело, но на ногах я удержалась, криво улыбнулась, стараясь не думать о том, как моя щетина сочетается с улыбкой. А почему, собственно, я не могу быть симпатягой и улыбаться, как Брэд Питт? Вон товарищ вполне благосклонно на меня смотрит, значит, я не угрюмый урод.

И тут воздух в лагере задрожал, наполняясь тяжелым, пронизывающим тело гулом.

— Построение! — выдохнул, разом побледнев, мой новый знакомый. С подозрением посмотрел на меня, явно желая спросить об источниках информации, я непонимающе — на него: какое, к чертям, построение?

«Гниль мне в печенки! Чтоб меня порвало! Слизняки зеленые. Раньше начали».

Кто-то явно расстроился, а еще мы куда-то опоздали. Видимо, слинять.

«И что застыла столбом? Вали давай с ним. У вас же построение...» — с едким сарказмом выговорила веревка.

— Да пошла ты... — вырвалось у меня, и мне достался ошарашенный взгляд солдата.

— Да! Пошли мы! — тут же исправилась я.

— Синий? — догадался он, перейдя на знакомый мне язык. — Из координаторов? А почему форма наша?

Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу.

— Меньше внимания, меньше вопросов, — буркнула я, моля об одном: чтобы ни одну сволочь сейчас не занесло в ту палатку, где остался лежать труп мужика.

— Ого! — Мой статус был повышен пунктов на десять, не меньше. Из хлюпика — малый рост остался при мне — я превратилась в тайного координатора хозяев местной движухи — синих.

— Ты, наверное, и лагерь плохо знаешь, — разливался соловьем солдат, уверенно шагая куда-то. Я семенила следом, один его шаг — два моих. Потом обругала себя полной дурой и двинулась так, словно у меня на одном плече шпала, на втором бревно, в уголке рта папироса... Не хватало только музыкального сопровождения: «Распрягайте, хлопцы, коней». И мы бы зажгли...

— Держись меня, не пропадешь.

Парень явно возомнил себя главным. Ну еще бы... Перед ним хлюпик в форме с чужого плеча. Как тут не взять под крыло?

А у местных явно проблемы с братскими секторами, раз появилась надобность в координаторах, а не просто вестовых. Значит, не все гладко... Впрочем, в таком сложном деле, как война, всегда найдется сволочь, которая решит, что знает больше других и самая умная.

— Говорят, сам выступать будет!

В голосе парня прозвучало столько благоговения, точно он Анну Семенович ожидал увидеть. Мне аж неловко стало. Такая любовь, а тут я... Несведущая.

По мере нашего продвижения к центру лагеря людей становилось все больше, толкучка нарастала, разговоры тоже. Народ держался вольготно. Никакого строевого шага или приветствия старших по званию. А вот похлопывание по плечу, оклики, радостный смех я встречала почти на каждом шагу. Им бы сюда вина, закусок, и вышел бы знатный пикник.

На большой поляне мы построились. Моего знакомого от меня оттерли, я встала между двух верзил, чьи внушительные щеки свисали складками аж до шей. Зато я догадалась, зачем веревка мне щетину вырастила — чтобы не было понятно с первого взгляда, к какому виду я принадлежу. Гм, спасибо. Быть обладателем висящих щек мне точно не хотелось.

— Братья! — разнеслось над поляной, и гул стих точно по мановению волшебной палочки.

Народ замер, ловя каждое слово, словно оно было откровением.

— Нам выпала великая честь защитить свои семьи!

В прошлой жизни я ни разу не была на митингах, но слышала о них от бабушки. Зато по работе часто бывала на собраниях на заводе, и вот там пафоса было меньше, а конкретики больше.

— Вы знаете мою любовь к миру, любовь к людям, ко всем живым существам.

Толпа, заводясь, ответила восторженным:

— Да-а-а!

— Мне жаль каждого заблудшего, — распалялся невидимый мне оратор, — и я готов выполнить свое предназначение — вернуть его на тропу истины. Но те, кто пришел на наши земли, — пришли убивать. Мы противостоим не просто врагу, нам угрожают чудовища, у которых нет ни сердца, ни души. Не уничтожив их, мы не принесем мир на наши земли.

И почему мир никогда не получается принести мирным путем? Заговоренный он, что ли?

Веревка исправно переводила, боясь, что я не успею среагировать и выбьюсь из коллектива.

— Вы знаете, что я не спал ночей, принимая это горькое решение — сердце до сих пор обливается кровью, но если я вижу, что против нас поднимают меч, я вытащу свой. Отныне я такой же солдат, как и вы. Я надел форму, которая дорога и священна для каждого из вас. Я останусь в ней, пока не мы не одержим победу, ибо поражение я не переживу. Я разделю сегодня судьбу каждого из своих детей на поле боя.

Есть такое понятие — массовое сознание. Оно напоминает болото, то есть попал — засосало. Тебя словно маринуют в рассоле из пронизывающих толпу идей, лозунгов и настроений. И не важно, что ты не понимаешь, зачем тебе «хлеб и розы», или твои предки никогда не имели рабов. Тут главное не понимать, а поддерживать. В толпе ты перестаешь думать. Все подчиняется инстинкту стать частью общего. Без анализа зачем, почему, к чему приведет. Рот сам открывается выплюнуть лозунг, проорать что-то непонятное, рука тянется поднять камень и запульнуть в машину. Разрушение у нас в крови, а толпа лишь пробуждает запрятанные инстинкты. Цивилизация? Смешно. Достаточно запаха крови, чтобы мы забыли о том, что мы люди.

— Помните, у нас один путь — это победа. Один отец. Одна судьба. Одна семья и один Создатель. Мы братья!

От взорвавшего толпу вопля «Братья!» я оглохла.

Силен мужик! У меня внутри что-то восторженно отозвалось на все это братское, победное и судьбоносное. Все же секты, даже политические, опасная вещь. Мозги клинит почище наркоты.

— Братья! — скандировала толпа, расплескивая вокруг адреналин. — Отец!

На каждый возглас все дружно подпрыгивали, хлопая в ладоши над головой.

— Создатель!

Хлопок.

— Победа!

Хлопок.

«Выше, — шипела веревка, — недотягиваешь. Опаздываешь. В ритм не попадаешь. Громче хлопай!»

Куда мне до зеленых товарищей, которые с детства этим занимались и сейчас по азарту напоминали толпу прыгающих за комаром оголодавших лягушек. Еще и щеки синхронно подпрыгивали. Завораживающее зрелище, на которое мне нельзя отвлекаться.

Раз. Два. Хлопок.

И я часть лягушачьего собрания. Еще и ору так, что горло уже саднит:

— Победа!

Хочу к синим. Они точно не занимаются мотивационными прыжками перед дракой. Эти же еще и синхронно прыгают, заразы... Явно результат долгих тренировок.

Сколько нам еще скакать в экстазе? Я же выдохнусь раньше, чем исполню свое предназначенное... Тьфу, привязалось.

— Дети, моя любовь и вера в победу с вами!

Толпа остановилась так внезапно, что я не успела среагировать, но взметнувшиеся было руки удержали стражи.

Ненавижу секты.

Зазвучали отрывистые команды. Народ потянулся строиться к своим.

«Все, двигаем», — поторопила меня веревка, и я потащилась выбираться из толпы.

— Дарье, расслабься, все будет нормально. Все уже идет нормально. Мы заставили их выбрать нужную дорогу. На холмах ждут лучники белых. Кавалерия ударит в подходящий момент, чтобы смять строй. Зеленые в этот раз не смогут отсидеться по тылам. Ты разместил их так, что, если побегут, наши встретят врага в образовавшейся бреши. Можно сказать, зеленые у нас выполняют роль щекастой приманки. — И принц хохотнул, радуясь собственной шутке.

Дарье глянул на высочество без одобрения. Когда союзники столь отличаются друг от друга, стоит быть сдержанным в комментариях на их счет. Нет, боги определенно пошутили, делая столь непохожие государства соседями.

Еще и это дурацкое разделение на цвета. Сначала все пытались сохранить старое название, принесенное с родины, но гораздо проще было назвать соседа «тот сумасшедший белый рыцарь», чем ломать язык, выговаривая «тцаркаиида». Так и пошло: белые, синие, зеленые... У каждого народа нашелся свой любимый цвет, по которому он и получил прозвание.

— Меня беспокоит не битва, а предсказание. Не могу отделаться от мысли, что мы упускаем нечто важное.

И князь процитировал:

— Два камня решат судьбу Города: либо покарают его, либо спасут.

— Очень все понятно, — поморщился Далмар, — особенно как именно два камня могут спасти или покарать. Я не знаю артефактов подобной мощи.

— А я вот знаю. — Дарье потянулся к шкатулке, достал порядком потрепанный свиток, развернул, демонстрируя другу портрет мужчины в военном мундире.

— Знакомься, дед Шаркея. Знаменитая личность. При его правлении границы владений Айсвала выросли втрое. Говорили, он обладал невиданной силой — мог сутками рубиться на поле боя. А теперь смотри. — Князь ткнул пальцем в меч, который держал в руках король Айсвала.

Принц вгляделся, хмуро пожал плечами:

— Знаю я этот портрет, как и в курсе деяний старика. Дети с внуками спали и видели, как его прикончить, но твоя теория неверна — я наблюдаю лишь один камень на рукояти.

— Вот в этом и было наше упущение — камней на самом деле было два. В развалинах рухнувшей усадьбы сыскарям попалась книга с полным описанием королевских регалий того периода. Знаешь, я уверен, что Фарда Второго смогли убить лишь после того, как камни были извлечены из меча. Потому-то следующий король и уничтожил все упоминания о мече.

— Занятная теория, — почесал кончик носа принц. — И что нам это дает?

— Очевидно, бывшие желают вернуть силу меча и отдать эту силу преемнику Шаркея.

Принц недоверчиво прищурился.

— А что мешало достать камни раньше? Зачем было столько ждать?

— Затем же, зачем ждали двадцать три года, чтобы убить Фарда. Говорят, к тому времени он совсем из ума выжил и начал топить Город в крови. Мне думается, столь сложные артефакты не даются в руки каждому. Нужен особый человек. Надо будет, кстати, спросить у Альгруса, может, он слышал о таком. На сегодня из доказательств у нас два рухнувших здания. Оба того периода. Усадьбу, правда, несколько раз перестраивали, но если речь идет о подземной сокровищнице, она вполне могла остаться с того времени. Все это укладывается в версию, что носителя они нашли, а те ли это камни, узнаем, если в руках преемника Шаркея будет тот самый меч. Тогда картинка сложится.

— Пока никто этого преемника не видел, а в качестве носителя ты подозреваешь сероглазую красотку, — усмехнулся принц.

— Не исключаю, — подтвердил князь.

— Мы уже отдали приказ проверить всех женщин в лагере. У зеленых и белых они не воюют, красные чужих к своим артефактам не подпустят, ну а наши предупреждены. Если эта сероглазка существует, мы не дадим ей приблизиться к рядам наступающих — уничтожим. Долина узкая, обойти, не нарвавшись на патрули, невозможно. У нее единственный вариант — пробиться во время битвы. Но я все равно считаю, что даже чудо-меч с камнями их не спасет — ведь он только один. Да и мы больше не беспомощные дети, какими были после перемещения. Пусть попробуют, сколь острыми стали наши зубы.

— Будем надеяться, ты прав, — вздохнул Дарье, потер виски — бессонная ночь плавно перерастала в день, и он обещал быть сложным. — Прикажу стрелкам стрелять во всех, кто с тыла решит без команды пробиться к главарю. И отдам строгий запрет никому не геройствовать до полудня, чтобы не попасть под обстрел своих.

— Отберем троих лучших, — поддержал принц, — хватит, чтобы нашпиговать носителя стрелами.

Я шла, уповая на удачу, что никто не остановит, не начнет задавать вопросы, и мне повезло. В лагере зеленых не было строгой дисциплины, а передвижение отрядов больше напоминало хаос. Зато энтузиазма на лицах было столько, словно они уже успели победить, попрыгать на трупах врагов и выпить за победу.

Потихоньку я добралась до стойл. Под открытым небом к наспех сколоченным жердям были привязаны животные. В темноте они выглядели настоящими гигантами размером с грузовик. Угрожающе сопели. Рыли копытами землю. Хлестали себя по бокам длинными хвостами. А блестевшие в лунном свете рога навевали мысль о таранном орудии. Честное слово, такими только ворота выносить. Не удивлюсь, если живность боевая, в смысле обученная топтать, убивать и брать на рога.

Я попятилась, все больше сожалея, что позволила себя втянуть в это.

— Зачем мы здесь? — прошептала в темноту.

«Исключительно ради тебя, красавица... ой, красавец, — радостно заверила меня веревка. — Чтобы ножками не топала, мозоли не натирала, транспортное средство вот организовали».

То есть мне? На этом? Даже если я на него залезу, что уже проблематично, то точно свалюсь после первого же толчка. Держаться за что буду? За воздух?

— А дальше? — спросила, понимая, что ругаться и возражать бесполезно. Эти двое могли по упрямству превзойти всех ослов на Земле.

«Дальше ерунда. Поможешь одному человеку. Вставишь камни и свободна».

И столько энтузиазма в голосе, точно мне суперприз выпал. Ну или честь убрать президента и стать самым известным преступником в стране.

— Свободна? — хмыкнула, не проникшись. — Еще и награда будет?

Наглеть, так по полной. Камушки мне вручать на поле битвы придется, а там вряд ли отойти в сторонку и пошептаться выйдет. Так что риск получить стрелу в спину остается высоким, ну или топором по голове.

«Дадут все, что попросишь», — жарко заверили меня.

— И кто получатель?

«Какая разница? Ты его все равно не знаешь».

Я прям перевозчик по особым поручениям: груз есть, оплата тоже, риск более чем очевиден, а вот получатель и детали остаются в секрете. Мафией не просто пахнет - фонит.

Меня в принципе интересует лишь один вопрос: чью сторону я подставлю с камнями, а чью поддержу.

— Дай догадаюсь. Бывшие хозяева Города?

Ответом мне было глубокое молчание. Я стиснула кулаки. Ожидаемо. И что делать? У меня проблемы с синими, я нелегал, плюс вор и нарушитель порядка, но отдать камни тем, кто детей бабули убил... Нерешаемая задача. Выкинуть бы камушки, и дело с концом, чем голову ломать. Интересно, вариант «воздержаться» рассматривается? Если отдам камни бывшим — меня будут гонять синие с остальными, если не отдам — придушит веревка. Я успела уже оценить ее мастерство - горло панически сдавило.

— Что встал, будто у мамки грудь увидел?

Меня со смешком ткнули в спину.

— На-кась, — передо мной замаячило ведро с черной водой, — напои скотинку.

Я ошалело заморгала. У меня беда вселенского масштаба, а тут «напои скотинку».

Ведро взяла на автомате: дают — бери. Зашипела — тяжелое, спину перекосило. Это внешность мне поменяли, а мышечная масса кабинетного работника осталась при мне.

«Давай помогу, болезная, — вздохнули в голове, — все равно время есть. Рано нам туда соваться».

По запястью что-то скользнуло, и ведро разом полегчало.

Рано так рано. Будем поить скотинку, авось подружимся и меня не скинут во время езды.

— Почему сама не можешь передать камни? Или найти кого-то другого?

Вода с шумом вылилась в поилку, плеснув мне на сапоги.

— Я всего лишь женщина. Не солдат.

Не зазорно признаться в том, что слабая и дура, если грозит оказаться на поле битвы. Еще и обе стороны мне не нравятся. Я себя только что полным пацифистом осознала. Можно мне домой?

«Не глупи! — недовольно рыкнули в голове. - Тебя выбрали камни».

То есть все претензии к ним. Твою же... прям демократия какая-то, когда выразить недовольство некому, и ты в итоге все равно едешь на битву.

— Пусть выберут кого-то другого, я отказываюсь.

Ну да. Сяду на землю, упрусь сапогами своими резиновыми или сдамся синим.

Впрочем, упираться сапогами у меня ни разу не получилось — скользят, собаки, а оценить уровень пыточных в тюрьме синих всегда успеется.

— Ты вернешь меня домой, если камни отдам?

Должен же быть плюс в этой истории, окромя золота?

На этот раз молчали долго. Я три ведра успела вылить.

«Если они помогут, отправлю. Лично».

Пока возилась с ведрами, пока спорила с собой, с веревкой, пока металась от «послать всех лесом» до «скинуть камни по-быстрому и свалить домой: не мой мир, не мои проблемы», стало светать. Воздух наполнился стылой сыростью, край неба начал розоветь, звезды меркнуть, а окружающая темнота сереть.

«Пора», — выдохнула веревка.

Действительно пора. Засиделись мы. У меня плечи ломит, несмотря на помощь веревки, а руки, кажется, до земли вытянулись. Да и лагерь давно опустел. Большая часть зеленых, нацепив доспехи, с оружием - копьями, мечами и щитами — свалила пешком, остались только кавалеристы, которые сейчас горделиво двигались в мою сторону, пересыпая разговор солеными шутками.

— Чтой-то я тебя тут раньше не видел.

И почему в каждой компании найдется один глазастый с хорошей памятью, еще и с маниакальной подозрительностью?

— Ну и не увидишь больше, — пожала плечами, взмывая в воздух перед вытянувшейся от удивления щекастой физиономией.

Приземлилась на горячую спину. Какого она без седла?! Повезло, на мне двое штанов — не сотру ничего. Руками судорожно вцепилась в жесткую шерсть на холке, но веревка соскользнула с запястья, проделась между рогов, изображая поводья.

«Держись крепче, убогая», — предупредили меня, и спина подо мной дернулась так резко, точно ее хорошенько стегнули. Подозреваю, так и было.

Я охнула, плюхаясь плашмя грудью вперед и вцепляясь в быка — пусть это будет бык — всем телом. Вовремя — мы понеслись, только ветер засвистел в ушах, мгновенно оставив позади возмущенные крики.

Нет, это был не бык. Это было «феррари» копытного типа. Я повернула голову — мимо проносились смазанными тенями холмы, деревья. Впереди апокалипсично алым пылал рассвет, грохотала заходящая гроза, и мы неслись в нее, обгоняя отпрыгивающих с дороги путников, перескакивая через матерящихся обозников с телегами. Веревка с наслаждением переводила, поясняя непонятные, с ее точки зрения, мне места.

«Чтоб тебе с темным сношаться, огрызок мозга. Сношаться - это...»

— Я знаю, — торопливо выстучала зубами. Рот и нос заполнил густой мускусный запах.

«Верти тебя темный на...»

— Достаточно.

И тут она отвлеклась.

«Сворачиваем здесь», — бросила не мне, а плющу, потому как следом последовала перепалка.

«Патрули пройдем насквозь».

Пауза.

«Не успеют, да и ты прикроешь, зато сбоку зайдем».

И тут к звучанию озабоченного голоса веревки в моей голове снаружи донесся дробный перестук копыт. Серьезный такой перестук, я бы сказала, угрожающий.

Веревка тут же принялась дико ругаться, и мы никуда не свернули, а понеслись по прямой, точно пущенная из лука стрела. Бодро влетели в задние ряды солдат, мелькнули выкрашенные в синий цвет доспехи: нагрудники и шлемы. С гневными криками нас настигала погоня, тоже завязая в рядах.

Дикий бег замедлился, бык кровожадно рыскал башкой — кому бы вломить, его явно будоражил дух битвы, но дураков бросаться под копыта не нашлось, как и достойных соперников, зато в спину нам неслось... Я много нового о себе узнала. На трактат хватит.

Тут выяснилось, что грохотала вовсе не гроза, а шары из жидкого пламени. Гигантскими алыми сгустками они кометами проносились по небу, сталкивались с отливающей розовым полупрозрачной сферой над головами и взрывались с диким грохотом, осыпаясь водопадами искр и ослепляя окружающих. Сфера прогибалась, точно сделанная из жидкого стекла, и явно с натугой выдерживала удар. Где-то лопнуло, пламя полилось вниз, послышались крики боли.

Я села, продолжая цепляться за веревку — пальцы уже сводило от напряжения, — и завертела головой: хоть уклониться от чего-то успею. Оглянулась — темным клином за нами шла бычья кавалерия, смешивая синие и зеленые ряды. Вот же... упорные. Подумаешь, одного быка свели. И чего так переживать, точно он у них единственный?! У меня и без них проблем достаточно.

Мир сводил с ума. Нервы оголились. Смерть не просто гуляла рядом, она дышала в спину. Я точно в миры Толкиена попала. Люди против... Мы еще не добрались до той стороны, так что я не знала, кто противостоит синим и зеленым. Кстати, белых нигде не было видно, небось лучшую часть в резерве держат. Умно.

То ли наше появление нарушило планы сражения, то ли время пришло, но артподготовка закончилась, и ряды пришли в движение. Раздался дружный боевой клич, ему не менее дружно ответили с той стороны... и понеслось. Зазвенело железо, заблестели вспышки сгустков, только мелких, и азарт битвы прорезал первый, еще далекий от меня крик боли. А над полем густым облаком взметнулись стрелы.

Черт! Черт! Черт! Мне бы доспех. Хоть маленький. Я на бронелифчик согласна. Да просто на лист железа. У нас на работе как раз подходящий во дворе уже год ржавел.

«Не зевай!»

Веревка смахнула стрелу у меня из-под носа.

— А-а-а!

Я отшатнулась, но свалиться с быка мне не дали. Плющ придержал.

Мама, верните меня обратно!

А впереди рычало, ворочалось, стонало, ухало и звенело сердце битвы, и мы неслись прямо туда.

Бык с ревом мотнул башкой, мимо меня пролетело с тонким криком чье-то тело. Следом просвистел щит.

Я сглотнула — тошнота подкатила к горлу. Стиснула зубы. Нельзя мне сейчас паниковать. Маленькой и испуганной девочкой я побуду потом, когда выживу и когда вернусь в свою квартиру. Памятью бабушки клянусь, стану самой послушной на свете. Буду переходить улицу лишь на зеленый свет и не воровать ручки из офиса. И даже о браке подумаю. Честно. Или рожу для себя. Клянусь.

Трехметровый, заросший шерстью и одетый лишь в длинную кольчугу здоровяк с гигантским мечом шагнул нам навстречу. Я зажмурилась, бык радостно взревел. Мы заложили дикий вираж, уклоняясь от удара, я чудом не сверзилась, «чудо» в своей излюбленной манере отругало меня за неуклюжесть. Над головой свистнуло, ветер скинул берет, прошелся по волосам. Я вжалась в горячее потное тело, которое резко подпрыгнуло, вздыбило зад, выстреливая копытами и напрочь снося гиганта.

Из эмоций остались только «А-а-а!» «О-о-о!», из ощущений — боль в прикушенном языке, а впереди темнела круговерть рук, тел, мечей, копий, и отсюда нельзя было разобрать, кто с кем сцепился.

Веревка плясала на крупе, смахивая стрелы, отворачивая нацеленные на нас копья, не забывая при этом служить мне поводьями.

— Ваше сиятельство, — около Дарье остановился генерал Свафт, — мы пробуем пробить их оборону, как и они нашу, но силы пока равны.

— Вижу, — сквозь зубы проговорил Дарье, вглядываясь в увеличительный кристалл. Силы действительно были равны, как и защита и численность бойцов у обеих сторон, и это означало, что перевес мог вызвать даже крохотный камушек, точнее, два. Зря его высочество не верил в пророчество, похоже, все идет к тому, что судьба битвы решится не в драке.

— Что это? — Он указал на одинокого торра, вторгшегося в задние ряды солдат. — Откуда он здесь?

— Действительно, откуда? — удивился генерал. — Они должны были ударить с левого фланга одновременно с белыми.

Дарье выругался. Вечно эти зеленые что-то напутают.

— И за ним вся кодла, — мрачно заметил генерал, указывая на темный ручей, вторгавшийся в синие ряды.

— Лично прибью этого героя, — пообещал генерал, но Дарье помотал головой:

— Приказ группе лучников — сосредоточить огонь на переднем торре. Пусть снесут седока во что бы то ни стало. Он не должен добраться до врага.

Глава 8

Тело ощущалось чужим от сковавшего его дикого ужаса. Могильный холод давно поселился в желудке. Сердце металось между пятками и горлом, в поисках места поукромнее. Рубашка прилипла к мокрой спине, пряди обрезанных волос падали на глаза, закрывая обзор, сведенные от напряжения пальцы нестерпимо ныли. Внутри, собственно, осталось лишь смирение с тем, что сегодня я умру.

В нос ударил тяжелый запах крови. Бык поскользнулся, копыта с чавканьем опустились на землю. Я запретила себе думать о том, по чему мы сейчас ступаем.

Внезапно бык дернулся, обиженно взревел, и веревка завопила: «Прикрывай лучше!»

Я свесилась направо, налево — в широкой шее торчала стрела. И прилетела она из-за моей спины.

Сволочи! Нет, а чего я ожидала? Но быка было жаль. Протянула руку, с натугой выдернула стрелу. По коже дрожью прошла волна боли, но крови вытекло немного. Уф-ф-ф. Неглубоко вошла, на излете.

А дальше я онемела. Просто потеряла дар речи, потому как бык мотнул башкой, поднимая на рога скелет. Да-да. Натуральный такой скелет, еще и с остатками плоти.

Я ошиблась. Это ни разу не Толкиен. Это черт знает что!

Дальше мертвяки пошли гуще, запах крови смешался с вонью полуразложившихся тел. Эпицентр приближался. Тел в зеленых и синих мундирах становилось больше, и во мне росла уверенность, что бывшие одерживают верх. Не знаю, что там у цветных с резервами, но передние отряды полегли в полном составе. А мертвяки продолжали сражаться даже с тремя стрелами в груди. И еще они шустро убирались с нашей дороги, точно ждали... И меня ни разу не радовало их гостеприимство.

Дарье стиснул кулаки, с бессильной яростью наблюдая, как наездник все ближе продвигается к центру битвы.

«Он привел мертвых!»

«Это действительно Шаркей, точнее, его труп, и он кладет наших, словно они из бумаги».

Доклады сыпались один за другим.

— Передайте весть в Город, — принял нелегкое решение Дарье, — пусть готовятся. Мы их задержим насколько сможем. Дайте задание артефакторам, пусть срочно придумают что-то от этой... мертвечины.

И пусть будет проклят носитель! Если Дарье останется жив, он лично достанет ублюдка.

Мы перескочили груду тел, уткнулись в спины последних из оставшихся в живых защитников этого участка поля. Смотрелись те откровенно жалко... Израненные, еле стоящие на ногах и держались, похоже, благодаря серому от перенапряжения магу, а перед ними...

Товарищ даже в поеденном червями виде, без глаз, с гладким черепом и отвалившимися частями лица выглядел внушительно по-королевски. Высокий, широкоплечий, на дохлой и явно боевой животинке, помеси коня с ящерицей: морда чешуйчатая, все остальное от коня. Упырь с гигантским мечом в руках, одетый в уже заляпанные кровью доспехи, излучал безоговорочную власть, уверенность и грозил неминуемой смертью врагам. Он уже победил, по крайней мере тот десяток, который с безнадежным видом жался к телам павших товарищей.

Твою же...

Нет, нет и нет. У меня работа, мобильник, соцсети, квартира с нормальным душем и туалетом, отпуск. Я крем для лица хочу, а еще маску. И вообще, жить нормально, а не в бегах.

Нас заметили, предвкушающе оскалились.

Так, наверное, улыбался Волан-де-Морт перед тем, как вернуть себе полноценное тело.

Ну да, я же не дура. Догадалась, почему именно я. Им не просто камушки вернуть надо было, а мертвое сделать живым. Ну а камни играли роль проводника или аккумуляторов.

— Здрасте, — кивнула монстру, стараясь не трястись столь явно и от страха перейдя на провинциальный — я у мамы дурочка — стиль общения. Хозяин скелетов пугал так, что я на него даже смотреть боялась. Аура смерти, от которой тянуло могильным холодом и тленом, ощущалась даже на расстоянии.

Парни, которые смертники, озадаченно оглянулись. Сообразили быстро. Один потянулся было проткнуть меня мечом, но его остановили, остальные ограничились полными презрения взглядами.

Простите, парни, мне ваш мир вообще не нравится, а уж тюрьма...

Меня поманили костяной рукой в обрезанной перчатке, мол, иди сюда, радость наша, заждались.

Я сглотнула, ощущая себя бандерлогом под взглядом Каа. Мотнула головой — погодьте со своим «Ближ-ж-же», — распахнула плащ и начала высвобождать китель из-под ремня штанов.

Глаза у парней округлились, потому как полезла я под рубаху. Нет, о чем они думают? Какой интим на поле боя?!

«Чего копаешься?» — злилась веревка.

Я не ответила. Ясное дело чего — не хочу парней травмировать видом лифчика у небритого мужика. Они в этом плане невинные дети, да и тяжело чувствовать себя последней предающей их сволочью.

Достала камни, те сами прыгнули в руки, стоило на них нажать. И мне вежливо протянули меч рукоятью вперед.

Сбоку присвистнули. Попробовали атаковать, но я гаркнула тем особым голосом, который, как говаривала бабушка, ворон на лету останавливал:

— Не сметь!

Парни удивленно застыли. Монстр тоже удивился. Одна оставшаяся целой бровь поползла вверх.

— Не отвлекайтесь, — попросила настойчиво, и его мертвое величество понимающе склонил голову — на гладком черепе отразился блеск чьего-то огненного шара.

Меня привычно вздернули за шиворот вверх, а то мне до рукояти меча и в прыжке не достать было. Я зависла в воздухе перед упыристым королем, и весь мир замер, сузившись до нас двоих.

«Если они войдут в Город, — билось в голове, — что будет с жителями?»

Краем глаза уловила мертвеца с окровавленным ртом, сжимающего чью-то оторванную руку.

Понятно. Города не будет. Ой, все! Хочу проснуться от кошмара и не думать о том, что меня сейчас за отказ живьем жрать станут.

— Ваши камушки, — заставила себя улыбнуться, искренне, всем сердцем ненавидя упыря.

Глаза защипало. Нет, рано для жалости, хотя, конечно, тридцать лет маловато. Зато последние дни были такими насыщенными... Можно сказать, напоследок отжила свое.

Взяла по камню в каждую руку.

Ну что, ваше мертвое величество, приступим?

Готовы?

Упырь нетерпеливо — заждался, поди, — подался вперед.

Я одним движением приставила камни в выемки на рукояти, те ярко полыхнули, высвечивая вокруг нас две полусферы: справа алую, слева фиолетовую — полполя засветили, и тут же, собрав всю скопившуюся внутри ненависть в кулак, я со всей дури надавила телом на меч.

— Сдохни! — выкрикнула в наполовину сгнившее лицо.

Лезвие с чавканьем вошло в мертвую плоть.

* * *

Дарье понимал тщетность попыток догнать ветер, но и стоять без дела на холме сил больше не было. Если носителя не берут стрелы, он займется им лично. В спину неслись возмущенные крики, что-то обидное вопил его высочество — ему тоже хотелось на поле боя, но на плечах повисла, не пуская, охрана.

Верный нес широким галопом, бесстрашно стремясь туда, где звенела битва. Они обогнули переминающиеся в нетерпении резервы, и Дарье с нарастающей злостью подумал, что надолго их не хватит. Чувство бессильной ярости — когда все усилия не имеют смысла — сдавило сердце, заставляя до боли стискивать зубы. Надо срочно менять стратегию, искать слабое место у мертвецов, но как это сделать в горячке боя?

Злость душила, рвала когтями душу, и он сосредоточился на том, что еще можно исправить — убить носителя камней. Он должен успеть, должен! И Верный, подстегнутый шпорами, рванул вперед, огибая первые обозы с ранеными.

Даже если он опоздает, то сможет оценить ситуацию на месте, найти решение. Он уже отправил людей к артефакторам, и те сейчас лихорадочно искали нечто убойное, но время... Времени на поиски решения не было. Они оказались совершенно не готовы сражаться с армией мертвецов.

Теперь было понятно, зачем напоказ были выставлены отряды живых: чтобы скрыть передвигающихся по ночам мертвых.

Собственная слепота показалась Дарье чудовищной.

Когда поле боя внезапно полыхнуло фиолетовыми и алым, Дарье уже вклинился в передние ряды сражающихся. Мертвецов здесь почти не было, они застряли где-то в центре, так что первым удар его меча принял великан из северного племени. На полыхнувшую следом вспышку среагировали оба, застыли, наклонившись и ожидая удара. Верный испуганно заржал. Но удара не последовало, и парой секунд позже до Дарье дошло — сработали камни. Он выругался, поднявшееся в душе черное отчаяние жаждало крови. Дарье успел снова занести меч, поймать полный ярости ответный взгляд, как в грудь ударила волна горячего, пахнущего тленом воздуха, заставив его покачнуться и схватиться за луку седла.

Что за хлябь тут происходит?!

* * *

Упырь сдох. Нет, если бы он просто сдох, осыпавшись пеплом, я бы его даже простила, в конце концов, кто-то же его убил и за это вполне можно стать мстящим пожирателем плоти, но тварь порвало на куски. Меня отшвырнуло волной, и я, пролетев вместе с ошметками того, кто был повелителем мертвых, удачно приземлилась обратно на спину быка. Рядом на круп шлепнулся кусок гниющей плоти, второй заехал быку точно в глаз, и это стало последней каплей для бедного животного. Бык взревел бешеным паровозом, замотал башкой, встал на дыбы — я чудом удержалась, вцепившись в холку, — и скакнул, перепрыгивая через то, что раньше было его величеством. Тварь, на которой он сидел, порвало тоже. Так что досталось всем, кто стоял вокруг. Уносясь прочь, я слышала, как кого-то из вояк полощет. Слабаки!

Мы неслись строго к очередным проблемам, то есть вглубь неприятельской — а какая она теперь, если я укокошила их предводителя? — армии. Я влипла телом в горячую шкуру, ощущая, как подо мной ходят мускулы и каждый скачок отдается в голову, а грудь ноет после удара воздушной волной. Прилетело мне знатно, подозреваю, если бы не поддержка стражей, лететь мне с десяток метров, не меньше.

Веревка болталась впереди на рогах, сзади ощущалось присутствие плюща. Мысль, что мне будет за грубое надругательство над их хозяином, я малодушно отпихнула. Выберусь — оправдаюсь, нет — день закончится смертью.

Мы неслись под феерическое уничтожение армии мертвецов. Выглядело это цепной реакцией. Подозреваю, сверху зрелище было просто фантастическим, но когда это происходит рядом с тобой... Кости, куски сгнившей плоти, летающие в воздухе, а также волны удушающей вони бесили меня, но еще больше они бесили быка. Тот ревел так, словно каждый мертвец своей повторной кончиной наносил ему смертельное оскорбление.

Заслышав вой рогатой сирены, народ шустро разбегался, провожая нас ошалелыми взглядами. Дикий рев копытного локомотива — я даже не пыталась его остановить — перекрывал шум боя. Подозреваю, мы вызывали жгучий интерес по обе стороны конфликта, и навстречу нам в беспокойстве поднимались вражеские резервы.

Резервы состояли из животных и людей. Я видела дикарей, сидящих на здоровенных кошках — местная кавалерия, каких-то мужиков в доспехах с копьями, мечников и кое-как одетый, чуть ли не с вилами в руках вариант народного ополчения. Поодаль стояли в растерянности лучники, не понимая — стрелять в меня или это будет дружественный огонь, потому как одна, точнее, один дурак не прет на врага в гордом одиночестве, если только он не совсем больной.

Бык, увидев плотные ряды — нас явно готовились брать на копья, притормозил, взрывая копытами изрядно истоптанную землю.

— Расступись!!! — заорала я так, что у самой уши заложило. — Доклад! Срочно! Короля убили! Всех убили!

Никогда не была провокатором, но сейчас от желания убраться с поля превзошла саму себя. Орала, брызжа слюной, размахивая руками и тыча себе за спину. Разве что волосы на голове не рвала, изображая безутешное горе.

Ну да, мертвый король сдох. Надеюсь, окончательно. Я сильно расстроюсь, если эта падаль оживет. Может, надо было того?.. Огоньком?

Ряды заволновались, но истина доходила до них слишком медленно.

— Армии больше нет! — взвыла я, и бык солидарно поддержал, заревев пронзительно, явно жалуясь на горькую судьбину. Настрадался бедняжка. Ему тоже не нравилось быть мишенью для стрелков.

— Они скоро будут здесь! Спасайся кто может! — рявкнула ценное указание и дала пинка быку. Тот не возражал.

Мужики рванули из-под копыт. Я боялась стрелы, удара меча, но мы прошли, сминая ряды, без единого выстрела.

Вырвались. Я обернулась — задние ряды медленно, но верно пятились вслед. Все-таки паника заразна. Никого не смутило даже то, что орала я на языке синих. Видать, приняли за шпиона или перебежчика. Наверняка такие были в стане синих.

А мы промчались мимо обозов, проскакали, огибая, палатки с ранеными, потом свернули на какую-то дорогу и углубились в ущелье. Узкая дорога шла по берегу ручья, справа и слева вставали невысокие холмы с вкраплениями древних скал, бурно заросших растительностью. Бык еще несся какое-то время сломя голову, не веря в свое спасение. Я была с ним солидарна — после всего, что случилось, этот день можно считать вторым днем рождения.

Потом до животинки дошла окружающая нас тишина, он начал сбавлять шаг, фыркнул негодующе, видимо все еще переживая несправедливость окружающего мира, и вдруг резко мотнул башкой, поддел вверх зад, и меня вынесло вперед, впечатывая в ближайшую скалу.

«Отомстил», — мелькнуло в полете. Колючий кустарник чуть смягчил удар, оставляя жалящие укусы на коже, а потом голову пронзила резкая боль и сознание померкло.

Очнулась я по ощущениям довольно быстро. Во рту чувствовался привкус крови, голова раскалывалась, кожу саднило. Но все было целым. Усмехнулась: у Корбалей кость всегда была крепкой.

Выползла из кустарника, села на траву и огляделась: небо было голубым, без единого облачка, и день обещал быть по-весеннему теплым. Какая-то птица выдала задорную трель, перепорхнув с ветки на ветку рядом со мной. А мне подумалось, что почки начали набухать, скоро листва пойдет, трава будет зеленой, цветы зацветут.

Удивительно. Удивительно прекрасный день, чтобы остаться в живых и встретить весну.

Рядом с ногой что-то слабо шевельнулось. Я присмотрелась и похолодела, а в следующий миг уже стояла на коленях, руками щупая то, что осталось от веревки. И ведь отчетливо понимала — мы враги, но в ушах стоял ее ехидный голос: «Убогая», и слезы ручьем потекли по щекам.

Рядом шевельнулась столь плотно утыканная стрелами кочка, что, казалось, живого места на ней не осталось, если подобное применимо к плющу.

Господи! Так вот кто меня прикрывал собой. Вот кто принял на себя удар стрел, который предназначался мне от синих. Если бы не он, подозреваю, мы с быком сдохли бы уже на первом десятке метров забега.

Я стиснула зубы, слыша, как сквозь них прорываются рыдания. Мир затянуло пеленой слез.

Нет, они уйдут, а я? Мы ведь еще не все сокровищницы обчистили, не все камушки собрали... Я практически смирилась со стезей вора. Гармонично получается: утром — собиратель лавайхи, вечером — белый целитель, ночью — тать. Прекрасный жизненный план, а главное — рабочий. Но кто-то решил меня покинуть.

Как же командная работа?! У меня отдел, знаете, какой сплоченный был? Один за всех, и все против начальства. Я же одна не справлюсь. Да что там говорить! Я одна до Города не доберусь, дом бабули не найду или влипну во что-нибудь, даже щетина не спасет.

И кстати, а кто мне внешность возвращать будет?!

Веревка белела на глазах, покрываясь трухой, плющ темнел, усыхая.

Мне плевать на то, что их хозяин мертв, причем дважды, мне нужна поддержка. Я, может, лучшим вором хочу стать. Должна же быть у меня цель для самореализации в этом долбаном на всю голову мире!

Не позволю уйти... Не пущу.

Ухватила, сжимая в ладони, еще живой кусок веревки, обмотала вокруг запястья. Вытряхнула плющ из одеяла стрел. Добавила к веревке. Переплела уменьшающийся на глазах браслет.

Целитель я или кто?

И застонала, ощущая, как быстро уходят крохи жизни из стражей.

Выхватила, не глядя, из кучи стрел одну. Надавила на кожу ладони, протыкая. Зашипела от боли, но мазохистски — внутри болело сильнее — расковыряла ранку. Хлынувшую кровь старательно размазала по запястью, стараясь не думать о том, что все зря. И вообще — где я, а где ритуалы? Двадцать первый век в гостях у магического средневековья.

Прикрыла второй ладонью пропитанный кровью браслет, молясь о том, чтобы они жили.

Что за глупость уходить вслед за хозяином? А как же я?..

И темнота повторно накрыла сознание.

* * *

— Как исчез? Куда? Почему не остановили?

Дарье с трудом взял себя руки — парни и так еле держались на ногах, так что не дело на них орать.

— Все так быстро случилось, — смущенно пробормотал один из десятка.

— Вспышка, его крик и меч в теле упыря, а потом, — солдат восторженно улыбнулся, стер пальцем сочащуюся из рассеченной брови кровь, — короля порвало.

— Торр взрыва, видать, испугался, ну и понес, а тот наездник никудышный, еле удержался.

— Это был мужчина? — спросил Дарье, понимая, что ничего не понимает.

— Да.

— Точно?

— Будь я проклят, это был настоящий мужик.

«А куда делать сероглазая незнакомка?» — с разочарованием подумал Дарье, ощущая, как рушится выстроенная теория. Откуда взялся мужик, когда это должен быть маг жизни, а ими бывают лишь женщины. Бред какой-то!

— Он что-то сказал? — допытывался Дарье. Рядом топталась догнавшая его недовольная охрана, а вокруг, брезгливо отшвыривая ошметки, расхаживал его высочество. Звуки битвы катились все дальше от эпицентра, постепенно затихая где-то на краю долины. Дарье, даже не зная наверняка, уже предчувствовал победу и сейчас пытался понять, кому они, собственно, ею обязаны.

Солдаты напряглись.

— Срохни, — неуверенно произнес один.

— Нет, сдолни, — поправил другой.

— Понятно, — протянул князь.

Приставил ладонь козырьком ко лбу, оглядывая поле. И где теперь искать героя? Зачем, интересно, его понесло в ту сторону? Решил убрать короля, а потом все-таки податься к своим? Нет, он точно сойдет с ума от догадок.

— Победа!!! — внезапно разнесся над полем радостный, полный восторга крик, который был тут же дружно подхвачен сотней глоток.

— Ваше высочество, — гонец на взмыленном скакуне взволнованно глотал воздух, — задние отряды неприятеля бегут, мертвецы уничтожены по всему полю, еще держится правый фланг, но туда отправились белые.

Дарье хмыкнул — испугались рыцари, что без драки останутся. Ладно, их дело. Главное, что неизвестный парень уничтожил для них мертвецов.

— Как он выглядел хотя бы?

Солдаты переглянулись.

— Волосы темные, неровно стриженные, роста невысокого. Щупловат. Лицо нормальное.

— Одежда? — рыкнул Дарье, понимая, что с таким описанием найти спасителя будет непросто.

— Так в зеленый мундир был одет, да! — радостно проговорил солдат.

Значит, Дарье не показалось и на спасителе была форма зеленых. Надо будет отправить к ним людей поспрашивать, может, выяснится что интересное, а пока...

— Ваше высочество, позвольте?

Дарье наклонился, обернутой в плащ рукой подхватил меч. Пусть побудет у него, а там разберемся, что с ним делать.

* * *

В этот раз я провалялась приличное количество времени. Когда очнулась, сумерки сизыми плотными тенями ложились на дорогу, на небе догорал ало-розовым закат, подсвечивая пару набежавших к вечеру облаков. От земли тянуло холодом, с ручья — промозглой сыростью. Где-то ухнула, срываясь с ветки, ночная птица, намекая на то, что пришло ее время, а вместе с ней и время хищников выходить на охоту.

Я вздрогнула, поежилась, растерла кончик закоченевшего носа, потом со стоном распрямилась, хрустя застывшими от неудобной позы суставами. С ненавистью посмотрела на пригревший меня камушек. Всю спину изломал, сволочь.

Голова гудела, кожу саднило, набегающая волнами тошнота намекала, что у меня сотрясение и надо бы отлежаться пару деньков... Но мечтать о теплой кровати было мучительно больно, так что я сосредоточилась на насущном. Отряхнула плащ. Оглядела его критически. Отодрала пару колючек и решила, что сойдет. Все равно на прием я сейчас не пойду, а для возвращения в Город мой вид в самый раз. Вопрос лишь в одном: а где у нас, собственно, Город?!

В обступивших меня сумерках дорога выглядела одинаково в обе стороны. Я попыталась вспомнить, откуда прилетела головой в кусты, но голова отказывалась работать, послав меня в обоих направлениях.

Отпечатки копыт были едва различимы в темноте, да и внешне они отличались от земных, так что, неуверенно оглядев их по десятому разу, я побрела направо.

Шла пошатываясь, экономя силы и с тревогой прислушиваясь к бухающим ударам сердца в груди. Еще и ребра болели, что позволяло подозревать перелом или трещину.

Мне бы сейчас не помешало полное едкости и такое подбадривающее «Убогая!» от веревки, потому как убогой я себя и чувствовала, но страж молчала. Это молчание вкупе с окружающей меня тишиной безысходностью давило на плечи.

«Ты не дойдешь», — шептал ветер.

«Сдайся, ляг, отдохни», — шуршали деревья.

«Тебе что, больше всех надо?» — изумлялась темнота.

Мысли в ушибленной голове путались, мешая связно думать. Я лихорадочно скакала от битвы, эпичной поездки на быке, убийства короля до бабули и детей. Вернуться жаждало мое сердце. Переступить порог дома, упасть на тюфяк и вырубиться, наслаждаясь безопасностью жилища.

«Безопасностью?» — язвительно хохотнул, скатываясь по склону мне под ноги камушек. Я покрылась ледяным потом, ожидая следом кого угодно — от хищника до человека, но это был просто камень, которому пришло время прокатиться по склону.

Выдохнула, вытирая вспотевшие ладони о плащ. Представила, что было бы, случись мне повстречать двуногих, и... начала раздеваться. Веревка была права — зря я тогда грудь не замотала. Ночью несуразность мало заметна, но кто знает, где я утром окажусь? Все-таки парень со щетиной на подбородке и выделяющимся бюстом вызовет вопросы. Так что я, ежась от холода, сняла лифчик, разодрала рубашку на полосы, замоталась, надела сверху китель, застегнула ремень и побрела дальше, кутаясь в плащ.

Когда вышла на знакомую развилку, на небе уже взошла луна, и дорога предстала передо мной отчетливо залитой ее мертвенным светом. Я победно улыбнулась. Дорога — это хорошо, дорога — это путь в Город. Если буду идти всю ночь, к утру должна увидеть стены. От этой мысли прибавилось сил, я ускорила шаг, пока не наткнулась на суровое:

— Стоять! Кто такой?

А на что я, собственно, надеялась? Что на главном тракте, у которого еще днем бились войска, не будет патрулей? Что никто не станет присматривать за дорогой? Нет же, выперлась, наивная клуша, и почапала, не оглядываясь по сторонам... Дура!

Я посмотрела на допрашивающие меня кусты. На всякий случай тронула лицо — щетина была при мне.

Слова сами соскочили с языка:

— Из ездовых я. Мой понес, зараза, потом скинул. Я голову ушиб, ничего не помню. К своим вот пробираюсь.

Тусклый голос ушибленного головой прекрасно ложился на легенду, и кусты ответили обнадеживающим шуршанием, явив высокого здоровенного парня в белом плаще. Как он до этого маскировался — понятия не имею, но сейчас я его бы издали заметила — в белом-то.

Парень ощупал меня подозрительным взглядом, но видок у меня и правда был достойный подаяния, потому как патрульный смягчился.

— Пошли, — кивнул он, отвечая мне на языке синих, — к командиру отведу. Решим, что с тобой делать. Посидишь с нами у костра до утра, а там на обоз закинем.

Я помотала головой, намереваясь отказаться от чести разделить ночь с белыми, но меня решительно взяли за плечи и потащили с дороги:

— Ты едва на ногах стоишь, все равно не дойдешь, да и ваши первыми лагерь сняли, их уже в Городе с бочками вина встречают, поди.

Какие шустрые зеленые... Оно и к лучшему. Никто не сможет мою легенду опровергнуть. А слова... быки на поле боя были? Были. Все видели, а если кто не видел, так слышал. Мой орал за целое стадо. Так что я задавила панику - меня не раскроют, не раскроют меня - и потопала с провожатым.

— Чайде, я до стоянки, — сказал парень кустам.

Ух ты! Он не один был. Впрочем, логично. Меня сейчас доставит и вернется бдить к напарнику.

Шли недолго, и скоро красный огонек костра приветливо замаячил среди деревьев.

Отряд белых был небольшим — чуть больше десятка. Выглядел потрепанно — многие с повязками, но на лицах заметно воодушевление. Тишина то и дело взрывалась хохотом. Чем-то вкусным пахло от висевшего над костром котелка, по кругу шустро ходила фляга. Парни скидывали напряжение после боя. Где-то в темноте, за деревьями, шумно вздыхали, переминаясь... пусть будут лошади.

На нас особого внимания не обратили. Да и зачем? Они здесь что-то вроде элиты — причем исключительно нордической. Сплошь блондины, высокие, плечистые, точно их с рождения на службу отбирали. Еще и плащи белые. Попробуй остаться чистым после боя — это постараться надо. Короче, парни вели себя так, словно круче них только яйца.

На меня глянули мельком и забыли. Подумаешь, какой-то зеленый, пусть и коллега. Да и как можно сравнивать быка с конем?! Я вот, например, только быка и выбрала бы. Это же монстр рогатый, а не животное. Конь по сравнению с ним задохлик.

От костра поднялся командир. Кивнул вопросительно моему провожатому. Тот коротко доложил, я, естественно, не поняла ни слова. Впрочем, зеленому и не положено знать язык белых, так что я не переживала за свою неосведомленность.

Командир задумчиво пожевал губу, цепко ощупал меня взглядом, противоречий не нашел, но глаза не подобрели ни разу.

Шагнул ближе, бросил что-то вопросительное. Он язык синих не знает, что ли, забеспокоилась я.

Выдавила хилую улыбку больного на всю голову человека, кивнула, мол, и вам добрый вечер.

Белый нехорошо прищурился, у меня аж сердце сдавило, а голова предупреждающе так заныла, и повторил вопрос.

Еще и провожатый придвинулся вплотную, и разговоры на поляне стихли, а когда на меня уставилась вся белая рать...

— Не понимаю, — прошептала помертвевшими губами. И тишина стала угрожающей. Вот прям сейчас бухайся на колени и признавайся во всех прегрешениях.

— Забавно, — тоном палача, обнаружившего у клиента две головы, протянул командир на языке синих, — зеленый не знает собственного языка. Разве такое бывает? — спросил он у парней.

Те заухмылялись, а вот мне было ни разу не смешно. Черт, Штирлиц оказался на грани провала. Да что там говорить! Штирлиц провалился при первом же разговоре. Обидно-то как!

Глава 9

Утро того же дня

Резкая боль пронзила руку, Дарье застонал, сгибаясь и выпуская меч из ладони. Кровь ударила в голову, в глазах потемнело, один за другим вскипали, превращаясь в пыль, родовые амулеты, тело скрутило от охватившего его жара, следом пришел лютый холод. Проклятие ударило со всей мощью, не давая и шанса на спасение.

«Даже после второй смерти этот урод нашел способ отомстить», — мелькнула мысль, сменившись злостью.

Дурак! — обругал себя Дарье. Должен был догадаться, что сильное проклятие среагирует на живую плоть даже сквозь ткань. А тот, кто наложил его на меч, не поскупился, принеся в жертву несколько жизней. Рассчитывал, что меч привлечет внимание кого-то из королевской семьи. Почти угадал.

— Дарье, что с тобой?! — встревоженно крикнул принц, заметив его состояние

— Не подходи, — просипел князь, смаргивая заливающий глаза пот.

Проклятие, если оно обезличено, можно разделить, прикоснувшись в первые секунды к кому-то живому.

— Не пускать, — бросил он напрягшейся охране, превозмогая скручивающую тело боль.

Его послушались, вставая суровой стеной между ним и его высочеством. Далмар ответил сочным матом.

— Дарье, не дури, ты знаешь, я могу его замедлить!

А ведь и правда может, но какой ценой?!

— Не смей! — прохрипел князь, боясь даже думать о том, что случится, если принц пострадает. На нем же все королевство синих держится, и трон до сих пор не под ним лишь потому, что дурак отказывается жениться. Его величество грозился на днях изменить закон и короновать наследника без всякой женитьбы, но тут удачно случилась очередная война.

— Идиот! — Далмар разразился очередной бранью, в которой уже слышалось отчаяние.

Дарье согласился — идиот, и потому сейчас расплачивается за свои ошибки. Как ни странно, но на пороге смерти он жалел лишь об одном — что не успел найти сероглазую незнакомку и сказать спасибо.

Валиться на изгаженную останками мертвецов землю было настолько противно, что Дарье продолжал стоять на одном колене. Почти теряя сознание от боли, он цеплялся за эту брезгливость, как за последний шанс.

Запястье внезапно охватил спасительный холод, заставивший боль замереть в недоумении.

— Только посмей умереть, придурок! — В голосе Далмара слышались едва сдерживаемые слезы. — Учти, я на тебя трачу семейную реликвию. Единственную, между прочим. Я помню, как ты отца закрыл, принимая на себя второй удар. И сейчас именно я должен был взять тот меч! Я, а не ты! Так что не смей умирать за меня, не позволю, слышишь?

— Ваше высочество! — испуганный возглас охраны.

«Ни к хляби негодная охрана», — подумал Дарье и пообещал себе заменить всех, если очнется.

— Это лишь порез, что вопишь, как девица в первую ночь? — устало отмахнулся от переживаний охранников принц. — Старая вещь, такая лишь на крови работает, причем на моей.

«Прибью, — уверился в собственных планах Дарье. — Приду в себя и сразу прибью поганца за то, что на меня семейную реликвию тратит. Наверняка ведь одноразовая вещь».

Холод полз выше, дошел до локтя и замер там, но боль начала утихать по всему телу.

— Чувствуешь что-нибудь? — озабоченно поинтересовался Далмар.

Дарье поднял голову. Посмотрел на пережимающего окровавленную ладонь принца, на свое заляпанное кровью запястье, которое обмотала серебряная цепочка с камнем посередине, сжал и разжал пальцы, ощущая руку как нечто чужое, скривился:

— Пороли тебя мало.

Далмар облегченно выдохнул, заулыбался:

— Раз ты вспомнил о порке, значит, жить будешь.

Дарье помогли встать. Он покрутил скованным запястьем, нахмурился.

— Зачем? — спросил у друга. — Это лишь отсрочка смерти. Такое проклятие никому не снять.

— Почему не снять? — ухмыльнулся Далмар, подмигнул. — Сам говорил, у нас тут маг жизни бегает. Найдем ее и снимем.

Меня накрыла уверенность — хана. Сейчас допросят, а потом прикопают под деревцем. Черт! Я ведь почти поверила, что выживу и утром буду завтракать дома.

Глаза предупреждающе защипало. Только разрыдаться мне, пуская слюни, не хватает. Это тетеньке простительно, а дяденьке плакать никак нельзя, дяденьку после истерики никто уважать не будет. А впрочем... Не все ли равно?

Но я решила попытаться надавить на жалость.

— Не помню, — повторила окрепшим — жить-то хочется — голосом, — как головой приложился, все в тумане.

Парни отреагировали паскудными смешками — никакого сострадания. Понятно, убогость не прокатит. Думается, сейчас вообще ничего не прокатит, даже правда. Если признаюсь, что я шпион или солдат бывших, так попробуй докажи, что шпион полезный и меня стоит тащить на допрос в Город, а не прикопать по дорожке. Опять же после битвы я тут не единственный такой, конкуренция, чтоб ее.

Мысль о покаянии я отмела, с ужасом понимая, что идей больше нет. Совсем. Разве что стриптиз устроить... Но это крайняя мера. Подозреваю, с заклинаниями чужих личин и иллюзий здесь знакомы, и вряд ли это поможет, еще больше усложнит.

Командир шагнул ко мне, я от него. На плечо, пригвождая к месту, легла рука моего провожатого.

В глазах белого я с содроганием прочитала приговор. Смерть приблизилась, нависла. Симпатичная такая смерть, высокая — я с обреченностью уставилась на нагрудный доспех... Светлые волосы собраны в хвост, правильные черты лица — я бы сказала, породистые, ярко-голубые глаза, в которые не было сил смотреть.

— Так мы поможем вспомнить, — почти ласково проговорил командир. Так палач предлагает избавить от головной боли путем отсечения оной от тела.

Я сглотнула, крепко зажмурилась, теряя последние остатки смелости, но кто мне даст спрятаться внутри себя?!

В следующий миг пальцы стальной хваткой обхватили горло, сжали, и я взмыла в воздух. Парень без труда оторвал от земли мои шестьдесят килограммов. И в кого сильный такой, собака? — подумала, захрипев и вцепляясь руками в его ладонь.

Белый подтащил поближе, чуть опустил, чтобы я балансировала на цыпочках, ослабил хватку, позволяя со всхлипом наполнить горящие легкие воздухом.

Ненавижу насилие! Мне в детстве лишь шутливый подзатыльник доставался, а отец обожал называть «моя принцесса». У меня вообще прекрасная семья была, пока я не осталась одна — дальние родственники не в счет.

— В глаза! Смотреть! — рявкнули так, что я вздрогнула всем телом и затравленно посмотрела белому в лицо. Чего уж рыпаться? Поздно. Надо было от патруля в кусты ходу давать.

Голубые глаза засветились, я в панике попробовала отшатнуться, но куда там — пальцы предупреждающе сжались на горле, позволив лишь хрипеть. Подозреваю, выглядела я сейчас жалко...

А потом в лицо точно самосвал въехал. Чужая сила тисками сдавила голову, продавливая природную защиту, сминая крохи сопротивления. Глаза медленно, но верно вбирали меня в себя, а потом я рывком провалилась куда-то. Исчез треск костра, пропал окружающий нас лес, меня словно обняло чужое присутствие, отгораживая от всего остального. Это было дико. Это было страшно. Это было больно. Это словно обнаружить в себе еще кого-то чужого, а место у меня в голове лишь на одного...

Внутри завертелись, отматывая назад, картинки прошлого. Вот я плачу над стражами. Вот поднимаю резервы бывших драпать с поля. Вот несусь к этим резервам. А вот втыкаю меч в короля бывших. Картинка замерла стоп-кадром, словно не веря себе, а боль внутри нарастала, грозя взорвать мою бедную головушку. Последним мелькнуло перекошенное лицо удавленного стражами зеленого, и чужое присутствие торопливо убралось из моей головы, а следом пришла спасительная темнота.

Скрип колес вплетался в забытье, точно назойливый писк комара над ухом. Я поморщилась, застонала — даже после смерти покоя мне бедной нет. Рядом раздражающе выстукивали ровную дробь, пол подо мной временами потряхивало, и каждый толчок отзывался в голове приступом тупой боли, намекая на то, что я еще жива. Надо же... Прям удивительно. Я уже смирилась с неизбежностью собственной кончины, а тут... Пошевелила пальцами, покрутила стопой. С наслаждением вдохнула полной грудью колючий морозный воздух — что ни говори, а приятно оказаться живой — и открыла глаза.

Надо мной проплывало мерцающее звездное покрывало. Блестели, переливаясь, яркие гвоздики-точки, такие завораживающие и близкие. Захотелось протянуть руку, коснуться. Черное небо прочеркнул вспышкой метеорит — так быстро, что желание загадать я, конечно, не успела.

Я выдохнула облачко пара, чувствуя, как закоченел кончик носа, — было дико холодно, как может быть глубокой ночью в начале весны.

К скрипу колес добавилось музыкальное сопровождение.

— Лай-лай-на-на-ла, — тянул на одной ноте скрипучий голос мужчины, не обладавшего и намеком на музыкальный слух.

«Такой и мертвого разбудит, — подумала с усмешкой, приподнимаясь и поворачивая голову.

Крик замер в горле, а ужас волной прокатился по телу, вздыбливая волосы дыбом.

В этой повозке вернули к жизни лишь меня, остальные так и остались лежать мертвой грудой, застывшим взглядом смотря в небо.

Господи! Выдохнула, крепко зажмуриваясь, но скрип колес никуда не делся, как и заунывное пение возничего.

Спокойно. Бояться нечего. Подумаешь, лежу рядом с мертвецами. Логично же — бойня была, а не битва. Столько народу полегло, что и подумать страшно... Жалко их — сил нет, но у смерти обратной дороги не бывает. «Господи, спаси и помилуй», — беззвучно прошептала в усыпанное звездами небо.

Мертвых надо хоронить, вот и везут их на кладбище, заодно и меня. Они же не знали, что я еще жива. Решили, что того... Мне же лучше — с мертвой спросу нет. Так чего я паникую? Парни лежат тихо, оживать не собираются. Нормальные они мертвецы, правильные.

Ну а мне сейчас только «мертвых с косами» вдоль дороги не хватает для полного антуража. Ночь, я и дорога на кладбище в тихой такой компании.

Ладно, с теорией разобрались, пора переходить к практике.

Тихонечко села, переждала приступ головокружения.

Не поняла, это у них традиция такая — мертвецов накрывать собственными плащами? Еще и двумя? Странно, остальные лежат просто так, в рваных мундирах, в покореженных доспехах, с рваными ранами на телах. Я сглотнула, отводя взгляд и усилием воли прогоняя приступ тошноты.

Два белых плаща на мертвой мне сильно напрягли своей нелогичностью. Но от усилий взломать логику вояк я только заработала очередной приступ головной боли. Ладно, черт с ними. Лучше начнем сначала.

Задача — добраться домой. Проблема та же: где у нас Город?

По сторонам тянулись склоны невысоких, заросших кустарником гор. Похоже, мы ехали в объезд, впрочем, я слишком плохо знаю окрестности Города, чтобы понять, куда мы направляемся. Может, у них принято сжигать мертвых в особом месте?

Я посидела, оглядывая залитую чернотой и оттого кажущуюся негостеприимной обочину дороги. Побуравила взглядом спину возничего — отвратительный все же голос у мужика. А если я сейчас за его спиной воскресну? После битвы с ожившими мертвецами меня ожидает либо вопль ужаса и паническое бегство, либо попытка укокошить меня повторно. Из литературы помнилось, что возничие ни разу не трусливые ребята, могли и ворью по морде дать. Так что я решила не проверять крепость нервов у мужика.

Ощупала собственное лицо, с облегчением убедилась, что щетина при мне, и аккуратно поползла к краю, стараясь не касаться мертвецов.

Повозка чуть замедлилась на подъеме, помогая мне решиться на прыжок. Земля ударила по пяткам, я взмахнула руками, ловя равновесие. Поймала. Испуганно оглянулась, но мой побег остался незамеченным.

Выныривать после теплых плащей на стылый холод оказалось плохой идеей, и тело начала бить дрожь. Я растерла мигом заледеневшие пальцы, плотнее закуталась в зеленый плащ и присела на камень, переждать. План был тихонько двигать вслед за повозкой — с большой долей вероятности нас все же везли в Город. А еще лучше дождаться рассвета и на свету уже оглядеться и сориентироваться.

Тут в мои умственные упражнения ворвался стук копыт. Нервный такой, многочисленный и разгоряченный.

Я шустро полезла наверх, оскальзываясь и шипя, когда пальцами натыкалась на колючий кустарник.

Повозка еще не успела уехать далеко, так что мне было слышно, как стук копыт затих около нее.

Я замерла, обратившись в слух, благо звуки в ночной тишине разносились широко по округе.

— Где он? Я спрашиваю: где он?

Синий орал так, словно потерял нечто важное.

И мне как-то нехорошо стало, потому как с повозки пропала именно я. Вряд ли там был еще один оживший труп. В такие совпадения сложно поверить. Сразу вспомнилось, что я ограбила поместье на территории синих, да и драку устроила в серой зоне. Неужели докопались? Нет, не должны были. Я же сейчас с мужским лицом. Значит, это мое участие в битве привлекло их внимание. Готова ли я узнать подробности? С таким голосом вряд ли меня планируют осчастливить, так что я полезла выше.

А синий не сдавался:

— Плащи еще теплые, он не ушел далеко. Разбиться и прочесать округу.

Умный какой и шустрый... Я стиснула зубы, проклиная синего. Не дадут ожить нормально. Передохнуть. Выпить чашечку кофе.

Стоп. Никаких мыслей о кофе, я сама от него отказалась, когда мертвяка в короне грохнула, так что никаких соблазнительных воспоминаний о прошлом. У меня есть только настоящее и будущее, в котором бабуля, я и дети. Точка.

На дороге темными тенями показались всадники. Не меньше двадцати. Да что же их много-то так?!

Я замерла, вжимаясь в склон.

Над горами взмыли, жадно пожирая темноту, сразу три ярких огонька. Я присела, моргая ослепленными глазами. Потом переползла за крупный камень, понимая, что зря. Все равно найдут. Перевернут тут каждый камушек, но найдут.

— Туда! — Радостный крик перечеркнул мою надежду. Быстро как. Наверное, что-то из поисковой магии применили.

Стало обидно до слез. Только ожила, один глоток свободы, можно сказать, сделать успела. И некому помочь. Стражи... Живы или нет, сказать было трудно, плетеный браслет не отзывался.

Я бессильно сморгнула слезы, стискивая ладони, остро, до боли, ощущая собственную беспомощность — разве что плюнуть силы есть. Тяжело встала, опираясь спиной об ледяную поверхность камня и готовясь встретить врага лицом к лицу.

Неужели на этом свете для меня нет другого пути, кроме как в застенки синих? Неужели ни один из их богов не проявит милосердие? А как же закон черных и белых полос? Сколько можно мне бросать лишь черноту под ноги? Не желаю сдаваться, но и сил бежать нет. Я так хочу к бабуле, к детям, в теплую уютность нашего домика.

Взвыла беззвучно, ощущая, как текут по щекам слезы, как отчаяние рвет когтями душу, а сердце жаждет свободы. И когда поблизости послышался шорох, поверхность камня подалась под моей спиной, став мягкой, точно пластилин, я полетала вниз, чтобы приземлиться на что-то мягкое, разразившееся громкой руганью.

— А теперь расскажите еще раз, почему отправили его одного в Город.

Дарье пытался говорить спокойно, хотя внутри все клокотало от гнева, еще и недействующая правая рука не добавляла радости. С одной рабочей левой он чувствовал себя неуклюжим калекой.

Белый, представившийся братом Грэйнером, не испугался. Глянул так, что стало понятно, где он видел князя синих. Дернул кадыком, сжал челюсти, заиграл желваками, но все же соизволил повторить:

— Мы получили ваш приказ при обнаружении одинокого зеленого солдата срочно доставить его в Город. Подвода была единственным вариантом.

— Почему не выделили сопровождение? — рыкнул князь. Бессонная ночь, ранение и бессмысленная погоня за призраком — зеленый каким-то образом смог заставить горы спрятать себя — давили на плечи, вызывая единственное желание: кого-нибудь прибить. Нечего и пробовать сейчас искать парня. Тот уже у подземников, а те не выдают гостей, если горы даровали им защиту.

— А кого я выделю? — огрызнулся командир отряда. — Мы троих своих на ту подводу погрузили. Целитель до сих пор в себя не пришел, выложившись по полной. Кто на ногах остался — в патруле, остальные... — И он махнул рукой, отворачиваясь.

Дарье ощутил себя сволочью. Хотя нет... сволочью был зеленый. Вместо того чтобы спокойно дожидаться на подводе, улизнул. Его величество уже и указ приготовил о награждении спасителя отечества. Зеленый же, идиот, драпал от них так, словно они его убить собирались. По правде говоря, не только собирались, но и пытались, причем много раз. Такой ругани от посрамленных лучников — лучших, между прочим, — Дарье давно не слышал. Но все это было до того, как зеленый оборвал жизнь мертвого короля его же собственным мечом. Теперь его величество жаждал лично облобызать и обласкать героя. Осталось только догнать и убедить, что героя больше никто пальцем не тронет.

— И одного солдата было бы достаточно присмотреть за ним, — гораздо мягче укорил Грэйнера князь, который и сам потерял во вчерашней битве многих.

— Я отправил вам магического вестника, — возразил рыцарь, — это вы ее потеряли, не я!

— Ее? — решил, что ослышался, Дарье.

Белый вдруг смутился, отчаянно покраснел, и Дарье внезапно осознал, насколько тот молод. Просто потери минувшего дня разом состарили парня лет на десять.

— А что бы вы сделали, когда к вам притащили ночью зеленого, не знающего собственного языка? — Голубые глаза смотрели с вызовом, но все портил румянец, заливающий щеки.

— Ты, — Дарье отбросил в сторону этикет, — применил ментальный допрос?!

Значок менталиста на воротничке кителя он приметил сразу, а потому активировал соответствующий амулет. Неприятно гадать о том, может ли собеседник прочитать его мысли или нет.

— Я не углублялся. Остановился сразу, как только увидел смерть отступника.

Дарье прикрыл глаза, выругался и задал тот единственный вопрос, с которого стоило начинать разговор:

— Насколько плохим было ее состояние, когда вы погрузили ее на повозку?

И прочитал на побледневшем лице командира отряда белых всадников ответ, заставивший его выругаться повторно.

— Дай догадаюсь, ты попытался ее откачать сам, без целителя, но обнаружил, что перед тобой женщина, так?

Грэйнер с усилием кивнул.

— Это была очень странная личина, я не чувствовал никакой магии, такое ощущение, что ей просто надели мужское лицо, и если бы не замотанная грудь...

Он осекся, лицо сделалось пунцовым.

— Чистая сотня? — не смог скрыть пренебрежения Дарье. Он был наслышан о «святой» братии. Те принимали обет полной чистоты от плотских удовольствий. Обету чаще всего следовали молодые. Кто-то проводил в Чистой сотне пару лет, кто-то все десять. Дарье не понимал той увлеченности, с которой белые носились с Чистой сотней, но в данный момент имело значение лишь одно.

— Ты потому отправил ее прочь, что тебе запрещено находиться рядом с женщиной? Не стал оказывать ей помощь, чтобы не касаться тела и не держать потом очистительного поста? И никого не дал в сопровождение? Видишь, я знаю много о ваших порядках.

— Не тебе меня судить, а магистру, — ожег его гневным взглядом Грэйнер.

— Не мне, — согласился Дарье, — но если она умрет...

Белый побледнел так, что Дарье понял — брат сам сожрет себя в случае ее смерти.

— Она... — Он судорожно сглотнул, потом просипел так, словно слова давались ему с трудом: — Целые отряды увела с поля боя.

Так вот что случилось с резервами врага, догадался Дарье. А он-то гадал о причинах повального бегства, ведь даже без мертвецов собранная против них армия представляла серьезную угрозу. Но сначала в центре последовало замешательство из-за начавших взрываться мертвецов, потом в панике удрали резервы... Можно сказать, они все отделались малой кровью.

— И еще, — голос белого брата понизился до едва различимого шепота, — она не виновата в убийстве того зеленого в лагере. Стражи ее защищали от позора.

Дарье ощутил, как голова начинает раскалываться от полученных сведений. Они валились на него точно снежный ком. Еще и труп в лагере зеленых в безумный шлейф событий, сопровождавший эту женщину...

— У нее были стражи?

Белый кивнул.

Что же... это многое объясняет. Теперь понятно, как удалось выжить зеленому, нет, зеленой, а точнее, магу жизни — его высочество все-таки был прав — после всех попыток ее убить.

— Два. Но они самоуничтожились после смерти хозяина.

И стало еще более все непонятно. Но если стражи направляли мага жизни, как та рискнула пойти против них? Почему они не убили ее мгновенно? Почему позволили уничтожить хозяина?

Ему категорически требуется выяснить эти вопросы.

— Ты уверен, что она в горах? — облизнул пересохшие губы Грэйнер.

— Когда маг жизни, — Дарье с удовольствием заметил, как расширились глаза белого, — о чем-то сильно просит, даже горы не смеют ему отказать.

Грэйнер пошатнулся, ухватил себя за горло, но Дарье не собирался ему сочувствовать. Пусть сам справляется со знанием того, что чуть не уничтожил мага жизни. Впрочем, Дарье не лучше и просто пытается переложить часть своей вины на чужие плечи.

Когда белый чуть пришел в себя, продышался, а взгляд стал более осмысленным, Дарье сухо, не скрывая неприязни, спросил:

— Есть что добавить?

Грэйнер задумался, потом с тяжелым вздохом признался:

— Она ранена была, когда ко мне попала. Голова разбита, ребра повреждены, еще кое-что по мелочи. Я лечить не умею, только диагностику провести.

Дарье сжал зубы. По мелочи... И с этими «мелочами» она скакала по горам. Сумасшедшая.

Они помолчали, каждый думая о своем. Война калечит и душу и тело. Потери невозвратно забирают тех, кто дорог. Отряду Грэйнера сильно досталось... Их кинули на правый фланг. Так что потрепало парней знатно...

— Брат наследного принца пропал вчера, — не обращаясь ни к кому конкретно, произнес Грэйнер. — Погнался за тремя лучниками, те рванули наверх, в горы. Когда мы подоспели, по следам поняли, что его высочество столкнулся с кем-то еще. Был ранен, но ушел. Следы резко обрываются около камня.

Дарье выругался. Час от часу не легче. Когда младший принц заинтересовался белыми, никто не удивился. Рыцари в сверкающих доспехах, замок, тайны, обряды, понятная дисциплина и кодекс чести. Любой пацан не останется равнодушным.

Когда он сбежал в орден, его величество возвращать сына не стал, мол, пусть белые вправят ему мозги. Пора ребенку взрослеть.

Рольц был сыном его давнего друга, погибшего в самой первой битве за Город. Многие дети тогда остались сиротами. Его величество усыновил Рольца, даже титул младшего принца пожаловал, но вносить в очередь престолонаследия не стал.

— Какой хляби вы его отпустили на битву? — прорычал Дарье, лихорадочно соображая, что делать, если принц попал в плен к отступникам.

На него посмотрели в изумленной обиде.

— Как можно запретить брату снискать себе честь на поле боя?

Ругательства закончились, Дарье в бессилии устремил взгляд на покрытое белыми облаками небо, ища там поддержку и терпение. Не нашел.

— Я отряжу следопытов на его поиски, — заверил он белого, но тот покачал головой.

— Магистр просил передать всем, что его высочество приняли горы. С учетом того, что она, — его перекосило от боли, — тоже там, я думал, тебе стоит об этом знать.

Глава 10

— Ты куда? — вскинулся мой сосед.

Я постаралась удержать кривящееся в недовольстве лицо. В конце концов, парень не виноват, что мне поперек горла его навязчивость.

— По нужде.

— Я с тобой! — радостно заявил мой товарищ по больничке.

Я мученически возвела глаза к потолку. Хотя, собственно, потолка у нас не было, он терялся в темноте уходящей вверх пещеры, откуда временами доносился скрежет когтей и шуршание крыльев тварей, похожих на летучих мышей. Мех на тельце у них был светло-серым, в тон живущего на камнях мха, еще и светиться начинал так же, когда твари на нем спать пристраивались, — мимикрия в действии.

— Я лучше один прогуляюсь, — ответила мрачно, испытывая широкий спектр самых противоречивых эмоций. Мой сосед Рольц был неплохим парнем: веселым, открытым, знал массу совершенно несмешных для меня историй — казалось, он задался целью привить мне «правильное» чувство юмора. И без него в этой небольшой пещере с двумя лежанками, столом и парой стульев, с живым светящимся мхом на стенах было бы совсем тоскливо. Но Штирлиц отчаянно боялся провала. Мне было так плохо, а тут еще необходимость контролировать свою речь, три раза думать, прежде чем что-то сказать. А эти совместные походы в туалет, от которых я старательно отбрыкивалась?! Что за дурной коллективизм? Понятно, что скучно, но некоторые вещи должны оставаться интимными. Словом, я в полной мере ощутила, как тяжело работать под прикрытием, хотя в моем случае не работать, а выживать. И подружка в лице этого улыбчивого белого сильно напрягала.

Села, заранее кривясь от незамедлительно взорвавшейся в голове густой боли. Стиснула зубы, пережидая накативший приступ слабости. На лбу выступили капельки холодного пота. Я бросила ненавидящий взгляд на ведро, стоявшее около кровати и которым, увы, я не могла воспользоваться. Рольц же журчал регулярно, еще и комментируя: «Сегодня я точен, брат».

А мне приходилось, держась за стеночку, покачиваясь и ловя бешено стучащее в груди сердце, ползти в конец коридора. Всему виной дурацкая щетина и моя неспособность ее снять. Я бы рада была от нее избавиться, но щетина жила своей жизнью, отказываясь слушаться. Фиг с ней, с демаскировкой, я бы пожертвовала ею за возможность получить отдельную «палату».

Белый рыцарь досадливо вздохнул, когда я отказалась от его компании, однако спорить не стал, лишь ехидно пожелал:

— Смотри не заблудись.

Привык к моей нелюдимости. Страшно представить, что он обо мне думает...

Подземники не слишком нас беспокоили. Когда мужик, на которого я свалилась, удирая от синих, закончил ругаться, я уже потеряла сознание. Очнулась в компании с белым. Моя голова была старательно перевязана, ссадины смазаны, ребра и грудь перемотаны. Из одежды оставлены зеленые штаны, рубашка и зеленый же китель. То есть меня тщательно осмотрели, залечили, замотали и снова одели.

Впрочем, никаких комментариев от подземников не последовало, так что я перестала рефлексировать по поводу своего раскрытия, сосредоточившись на главном — выздоровлении. Организм решил, что с него хватит стресса, и впал в состояние желе. Мне даже рукой было шевельнуть утомительно.

Кормили нас три раза в день, принося еду в котелках — «Тать, ты будешь кашу с грибами или грибы с кашей?», вода обновлялась в бочонке, откуда мы ее черпали кружками.

Мой сосед умел не только болтать.

«Ты пей, пей», — приговаривал он, поднося кружку к моим пересохшим губам. Потом скакал на одной ноге — вторая была перебита стрелой, — неловко прижимая к себе простреленную руку, мочил тряпку, прикладывал к моей многострадальной голове, и я переставала задыхаться от боли.

«Потерпи, сейчас порошок добавлю, который угрюмец принес». И мне в губы тыкалась очередная кружка, от горечи сводило рот, но боль отступала, и я вырубалась, перестав наполнять пещеру стонами.

Угрюмцем Рольц прозвал того самого спасшего меня подземника. Он появлялся под вечер — по его приходу мы определяли то, что день уже подошел к концу. Выглядел подземник примечательно: с черными глазками-пуговками, широкой, короткой бородой, острым носом, бледной, как у вампира, до синевы кожей. Ростом с меня, но раза в два шире — под рубашкой на массивных плечах перекатывались мускулы, а кулаки напоминали кувалды.

На языке синих подземник говорил с превеликим трудом, так что наши встречи проходили в глубоком молчании. Зато Рольц болтал за всех.

— Ну как он сегодня? Лучше, да? Даже не стошнило, когда встал.

— Меня еще ни разу стошнило! — возмущалась я.

— Да ладно! — Полный снисхождения тон. — Ты каждый раз зеленеешь и дышишь часто, еще и смотришь в одну точку.

Внимательный какой... зараза. С другой стороны, какие тут еще развлечения, кроме соседа по палате? Хорошо еще, что повязку на груди мне не меняли, ограничиваясь перевязкой головы, а то было бы у Рольца настоящее развлечение.

— И когда нам можно будет уйти? — спросила с надеждой у подземника.

Рольц обидно захихикал.

Я знала, что мужчины не сдерживаются в присутствии своих, не стесняются грубых шуток, всяких там проверок и демонстраций, кто сильнее и круче, но испытать это все на себе... Короче, отхожее ведро я выливала на голову белому рыцарю раз десять... Мысленно.

— Подземники свято исполняют волю гор, — отсмеявшись, пояснил он, — так что даже не думай отсюда слинять до полного выздоровления. Не выпустят. И что ты так наружу рвешься? По службе соскучился или зазноба ждет? Ты же говорил, у тебя никого нет.

— Говорил, — угрюмо подтвердила, заметив, что подземник кивнул после слов Рольца. Значит, правда не выпустят. Обидно. Я беспокоилась за детей, бабулю, но больше всего мне надоели покрытые серо-белым мхом стены и доставший до зубовного скрежета белый на соседней лежанке.

Подземник перевязал меня и Рольца, собрал испачканные тряпки, запихнул склянки в карман и шагнул к стене. Казалось, он просто растворился в камне. По первости я, помнится, минут пять не закрывала рот от удивления на радость веселящемуся Рольцу. Зато стала понятна ограниченная площадь наших апартаментов: комната, коридор, отхожее место — вот, собственно, и все доступное нам пространство без каких-либо намеков на дверь.

Душно не было — вверху были пробиты сквозные отверстия, сквозь которые внутрь поступал воздух. А еще я обнаружила грубо выцарапанные надписи на стенах, говорящие о том, что в этой лечебнице мы были не единственными пациентами.

Одну даже смогла прочитать: «Синие не сдаются».

Прочитала, перенесла на свою ситуацию и пожелала, чтобы автор ошибся. Синие должны сдаться. Я не желаю всю жизнь провести в бегах. В целом меня ни одна из сторон не устраивает. Синие целенаправленно пытались убить, белые чуть не вскипятили мозги, у зеленых решили изнасиловать, про бывших вообще молчу. С мертвецами мне не по пути. Остались только красные, но вряд ли меня примут туда без хорошего инженерного образования. Таким бесполезные нахлебники не нужны. Так что я решила, что буду тихо и мирно жить с бабулей, утром собирать лавайху, вечером лечить страждущих. Идеальная жизнь.

Под впечатлением от манеры подземников проходить сквозь камень я высказала сомнение в том, что им нужны дома.

— Они и спят, наверное, погрузившись в камень.

Рольц снова заржал. Удивительный парень. Такому палец покажи — полчаса угорать будет.

— Ну и фантазия у тебя, синий. Как только брат такого на должность наблюдателя назначил? Язык зеленых небось хорошо знаешь?

Я промолчала. Тут вообще лучше молчать, чем пытаться выдумать очередную ложь. Зря все-таки плющ достал форму зеленых. Без знания языка она вызывала кучу проблем. Это солдатик по молодости в лагере зеленых мне допрос устраивать не стал, а для остальных я точно красная тряпка для быка.

Стукнула раздраженно по мху на своей стене, заставляя того выключить иллюминацию. Наш отход ко сну всегда сопровождался таким вот хлопаньем по стенам. Хватало примерно на час, потом осмелевшее растение загоралось вновь.

— А я вот так и не сподобился, — в полумраке голос белого зазвучал глухо, — хотя брат и настаивал. Осилил лишь язык белых, да чуток красных знаю.

Зря прибедняется, подумалось мне. Три языка тоже неплохо.

— У подземников, говорят, целые города есть, только доступ туда чужакам с некоторых пор закрыт. Так что я тоже не знаю, как они спят. Кстати, я тебе рассказывал, как на днях к нам пятый командор заходит в класс и говорит: «Рольц, на выход. Не бойся, бить не буду». А я ему в ответ: «Я тоже». — И выжидательная пауза, а потом раздраженный хлопок по стене, погрузивший во мрак вторую половину комнаты.

Ничего. Дольше пары часов у белого злиться все равно не получается, а с юмором у Штирлица теперь напряг. Для юмора надо хоть чуть-чуть расслабиться и перестать бояться, что меня убьют.

Хорошо, что белый решил сначала поухаживать за болезным соседом, а потом допрос устраивать. После его «Давай, брат, еще глоточек. Умница ты мой. Такой симпатяга должен жить. Девки небось за тобой хвостом бегают» мне легче было смириться с тем, что на соседней койке обитает парень из белых рыцарей, и заключить сделку с собой о том, что не все рыцари одинаковы и не все они убийцы. Ладно, почти все, но с кем-то можно и договориться. Так что я больше молчала и слушала, тщательно, точно на весах, взвешивая свои ответы. Ну и любимая всеми шпионами амнезия «Тут помню, тут нет» сильно выручала. Хорошо, когда тебя по голове стукнули. Нет, конечно, ничего хорошего, но я искала положительные моменты даже в таком.

— Ничего, брат, — подбадривал меня белый, — попадешь в Город, на знакомую улицу, сразу все вспомнишь.

— Кстати, Тать, — ухмыльнулся он, — вдруг ты забыл, что дома тебя ждет страшная жена и пятеро по лавкам?

Я помотала головой:

— Нет, такое забыть невозможно.

О себе Рольц рассказывал мало, больше вспоминая службу в ордене: «А вот как-то мы с парнями в самоволку в один погребок — там пиво варили божественное — решили пойти...» Но однажды вечером что-то такое повисло в воздухе, щемящее сердце, и я услышала больше, чем должна:

— Родителей убили, когда мы первый раз за Город дрались. Мы не лезли к отступникам, нам и своего куска земли было достаточно, но те захотели нас выжить, напали, уроды, ночью тайком, а ведь накануне договор о дружбе подписали. Врали, что боги, сволочи, играют нами, но мы не должны им поддаваться, будем противостоять вместе. Наши и поверили... Повезло, остальные сектора быстро на помощь пришли, поняли, что порознь нас размажут. К нам в дом вломились к одним из первых. Мать меня собой прикрыла.

Рольц выдохнул, пережидая, когда дрогнувший голос вновь окрепнет.

Сколько ему тогда было? Гнев богов случился тридцать лет назад. Мне белый казался почти мальчишкой — лет двадцати от силы, но, видно, тут стареют медленнее.

— Я ничего не помню, мелкий был, даже ходить еще не начал. Мне потом рассказали, когда подрос, что отец на мгновение опоздал — успел лишь меня от удара защитить, а мама умерла у него на руках. А потом он и сам погиб... Тогда много народу полегло. Меня взял в семью друг отца, так что теперь у меня старший брат есть. Ну как старший... У нас с ним лет семь разницы.

— Я тоже мало что помню о первой битве.

Я закашлялась — собственное вранье поперек горла встало — и с благодарностью приняла от белого кружку воды.

— Ты, наверное, ровесник моего брата, — сделал наблюдение Рольц.

Я не возражала. Чем больше он придумает за меня, тем меньше мне врать.

— Занятный у тебя браслет, Тать, — вдруг заинтересовался Рольц. — Смотрю на него и не пойму — вроде артефакт, а вроде и нет.

— Был артефакт, сломался. Таскаю как память.

Могу я быть сентиментальной? Пусть моя плетенка и вызывает вопросы, но снять ее и мысли нет.

— Хочешь, посмотрю? — щедро предложил Рольц, и я поспешно убрала руку за спину. Последние дни я чувствовала себя настолько хорошо, что могла спокойно сидеть на кровати без приступов головокружения.

— И вот зря ты так, — обиделся парень, — у меня учитель был из красных, говорил, что, если продолжу заниматься, могу стать артефактором.

— Но ты пошел в белые, — указала на очевидное.

— У них форма красивая, — Рольц мечтательно закатил глаза, — и ездят они на кахорсах. Моего, правда, убило в бою, — он, закручинившись, повесил голову, — хороший был, послушный.

Лошадь, догадалась я. Порыв сесть рядом, утешающе положить руку на плечо, произнести слова соболезнования я успешно задавила. Еще неправильно поймет. Мы не подружки с ним. Мы, вообще, по разные стороны баррикад. Только почему я чувствую себя старшей сестрой? Дурацкая жалость к потенциальному врагу. Я заморгала, прогоняя слезы.

— Помни о том, что он спас тебе жизнь, отдав свою, — проговорила делано сухо.

Рольц с тяжким вздохом кивнул, а я задумалась о том, чем сейчас занят мой боевой бык. Вернулся в расположение части или предпочел вольную жизнь? Бегает сейчас небось по лугам и вспоминает меня как страшный сон.

Про подземников Рольц знал немного. Мол, раньше были людьми, жили в горах, добывали редкие камни, руду, твердое топливо, только однажды один из них нашел темницу бога. Какого именно, Рольц не знал, зато знал результат освобождения — племя получило способность управлять камнями и слышать голос гор.

Сами горы могли проявить милость и принять под покровительство тех, кто в нем нуждался и кто просил о помощи. Таких подземники лечили, если надо — помогали. В тот день удостоившихся счастливцев было двое: я и Рольц.

Стена нашей палаты внезапно выгнулась, пропуская подземника. Угрюмец поманил меня за собой, я удивленно встала с кровати, бросилась было причесывать пятерней волосы, но в последний момент поймала себя на неподходящем жесте и уцепилась пальцами за ремень штанов — нечего давать почву ненужным размышлениям Рольцу. Впрочем, парень явно не имел богатого опыта общения с женщинами, иначе давно бы меня раскусил, но чувство хождения на грани свербело постоянно. Повезло еще, лекарства у подземников были столь вонючими, что собственный запах не улавливался совершенно.

Я понадеялась, что пришло время отправить меня на поверхность. По мере выздоровления стены нашей лечебницы давили все сильнее. Хотелось на свежий воздух, подставить лицо солнцу, вымыться наконец нормально, а не с кружкой воды прыгать.

— Я с вами, — подскочил Рольц, но подземник решительно мотнул головой.

— Дело, — проскрипел он не терпящим возражений тоном.

— Только для взрослых, — не удержалась я, насладившись зрелищем вытянувшейся от огорчения рожи парня.

— Да я давно... — начал он было возмущенно, но осекся, поймав мою усмешку. Я помахала бывшему, как я надеялась, соседу и замешкалась перед стеной. Это подземник — раз и шагнул, а я могу и застрять со своим «везением».

Из каменной поверхности, точно она была водой, высунулась рука, сгребла возмущенно пискнувшую меня за китель и втянула внутрь.

— Быстрее надо, — пояснил Угрюмец свое рукоприкладство. Я одернула китель, посмотрела негодующе даже рот открыла и... замерла, разглядывая окружающее меня чудо.

Стены узкого невысокого коридора были покрыты... пусть будет мхом. Плотный серебристый ковер из коротких острых листьев украшали длинные стебельки, каждый из которых заканчивался светящимся шариком размером с ноготь. Шарики качались на ножках точно в такт неслышной мелодии, а еще меняли произвольно цвет: от белого, желтого, красного до сине-зеленого. Я точно на дискотеке маленьких человечков оказалась.

— Идем, — нетерпеливо дернули меня за рукав.

— А как же? Они же? Это что же?

Моя речь от восторга резко потеряла осмысленность, так что Угрюмец взял меня на буксир.

— Еда, лекарство, — пояснил он, таща меня за руку.

Мы шли, наверное, минут двадцать. Три раза ныряли в камень, оказываясь в проходах, где выращивали разные сорта мха. Мне особо запомнился белый, сверкающей пылью покрывший стены, и нежно-сиреневый.

А потом нас встретил скорбный зал: пара десятков фигур, окруживших каменное ложе, на котором лежал, точнее, врастал в него подземник. Руки уже полностью погрузились в камень, ноги наполовину. Откуда-то я знала, что это финальное погружение и после такого не встают. Но зачем я здесь?

Меня подтолкнули в спину, фигуры расступились, и я оказалась у изголовья мертвого тела.

— Жизнь ему, — потребовал Угрюмец, глядя так, что сомнений не оставалось, кто именно должен вернуть жизнь в это тело.

Меня точно обухом по голове ударили. Представьте, что вы студент-медик первого курса. Только-только начали зубрить анатомию, еще до конца не выучили, сколько костей в ладони человека, а вас на операцию — вырезать что-то важное.

Помотала головой, отступила, кожей ощущая растущее неодобрение окружающих. Похоже, накрылось мое возвращение домой. Сейчас местные свое неодобрение до физического воздействия дотянут, а кулаки у всех, даже у женщин, здесь пудовые.

— Подожди, Парис, дай мне гостье объяснить нашу просьбу.

Я с благодарностью посмотрела на говорящего. Да мужика можно полюбить лишь за одно знание языка синих, ну и за понимание, что доброе слово тоже работает, а то все кнут, да кнут.

— Великоуважаемая Тать...

Я приосанилась, испытывая надежду, что после таких слов сразу бить не станут.

— …мы знаем о вашем тяжелом ранении, но наш друг, отец и брат не может больше ждать. Вы и сами видите — камень берет свое.

— Вас убивает камень? — не удержалась от вопроса, представляя себе пещеру камней-пожирателей.

— Нет, — покачал головой подземник, — камень принимает нашу жизнь, когда мы желаем ее закончить.

— То есть, — нахмурилась, — он сам?

— Сам, — подтвердил мужчина, — но он торопится. Позвольте рассказать сначала. Пять лет назад на нас напали враги. Их интересовали не запасы драгоценных камней или руды, а Дасна-Ару, Глядящая в камень. Они подкараулили ее, когда она с детьми собирала грибы в Серых пещерах. К сожалению, мы узнали о нападении слишком поздно... Нашли ее тело, а вот детей ищем до сих пор.

Пауза была пропитана отчаянием и чувством вины.

— Но я уверен, что на верном пути. Мне удалось кое-что найти, однако времени не хватает... Боюсь, когда я приведу детей к отцу, его уже примет камень. Прошу, подарите мне время, Тать. Хоть немного...

Время... Его всегда не хватает. А еще оно имеет отвратительную привычку ускользать сквозь пальцы, когда его мало, и тянуться бесконечно долго, когда его слишком много. Ужасно неудобная придумка Вселенной.

— Глядящая в камень — это провидица? — уточнила, уже понимая, что соглашусь. — А напавшие враги — отступники?

— На оба вопроса ответ — да.

Зачем отступникам провидица? Может, затем, чтобы найти ту дуру, которая камни в меч засунет и оживит их мертвого короля? Выходит, косвенно я виновата в смерти Дасны. Должок-с, однако.

— Вы должны понимать, я буду делать это впервые.

До сего момента я мертвецов успешно уничтожала, а вот в оживлении практиковаться случая не было.

— Так что никакой гарантии.

— Воля гор, — признал мою правоту подземник, и я положила ладони на твердую, фонящую холодом грудь мертвеца.

Подержала. Надавила. Поскребла пальцами. Кожа мужика отливала серым, словно его щедро посыпали цементом. У меня закралось подозрение, что процесс зашел слишком далеко и все мои потуги бесполезны. Я уже и рот открыла, дабы озвучить диагноз, но поймала взявшие меня в прицел взгляды — все, как один, с огнем надежды...

Я с чувством пнула упрямую каменюку, не желавшую поддаваться моим усилиям.

— Почему именно я? — возмутилась громко. У меня после судьбоносного участия в битве острое неприятие к любым переработкам.

— Воля гор, — последовал лаконичный ответ.

То есть горы сдали меня подземникам как человека, способного вернуть мужика к жизни? Мило. Теперь меня будут грызть подозрения в их гранитной меркантильности. Вдруг они меня спасли только затем, чтобы потом припахать?

— А с чего вы взяли, что дети живы, а не в плену у отступников?

Я оттягивала момент, когда надо будет что-то предпринять. В голове упорно крутился образ отбойного молотка.

— Дасна-Ару обвалила часть коридора, выпихнув в него детей, но сама не смогла спастись — враги были слишком близко, так что она приняла удар на себя. Камни подтвердили — дети выбрались на поверхность, потом их следы потерялись. Думаю, мать, испугавшись, велела им не возвращаться.

Ох, ситуация. Я взглянула с сочувствием на своего пациента. Потерять детей... ужасная трагедия.

— У меня единственное условие — после исцеления вы доставите меня в Город. В какую именно часть, я скажу позже. Согласны?

Меня клятвенно заверили, что доставят в лучшем виде.

Я закатала рукава кителя и полезла на постамент. Села сверху на мужчину. Судя по округлившимся глазам подземников, такого они не ждали, но я как бы врач, а что методы нетрадиционные, так в следующий раз пусть с лицензией зовут.

Сидеть было жестко, так что я поерзала, устраиваясь поудобнее. Тетеньки начали смущенно отворачиваться. Ничего... сейчас мы всем миром тут сидеть будем, ибо одна я эту махину не подниму.

Растерла ладони, размяла пальцы.

Ну-с-с, мой каменный ушелец, приступим, а то нехорошо получается. Товарищи переживают, волнуются, а он тут сдаться вздумал. Непорядок.

И я залепила смачную пощечину. Потом еще одну. Ну и для порядка третью.

Ладони горели — у меня. Мужик вообще никак не реагировал.

Народ зашелестел осторожными шепотками, но под руку не лез. Думается, мое фееричное лечение тут еще лет десять вспоминать будут.

Я зажала пальцами окаменевший нос. Если он не совсем мертв, значит, дышит. Просто дыхание у него, как у впавшей в анабиоз ящерицы, пять — десять вдохов в минуту. Так что стискиваем пальцы и ждем, когда пациент отреагирует.

Минут через пять я разжала сведенные от напряжения пальцы и с негодованием посмотрела на подземника. Вот же... собака сутулая. Никакого желания поддержать мои усилия по его оживлению. Ладно, не хочет сам, зайдем с другого края.

— У вас кувалда есть? — спросила я у того, кто вел со мной переговоры.

— Ку-вал-да? — переспросил он, и в голосе проскользнуло явное сомнение в моей адекватности. Это ничего... Это они еще мой триумфальный заезд на быке не видели.

— Большой такой молоток, чтобы камни дробить.

— Отбойник? — догадался он и посмотрел так, словно я пациенту собралась кое-что отбить. Особо ценное. Но уточнять не стал. Послал за инструментом.

Я спрыгнула с постамента.

Обошла, прикидывая фронт работ. Ощупала затейливо вырезанные завитушки, оценила оригинальные, на манер носа корабля оформленные углы, пробежалась пальцами по сложному узору на боках. Постамент, что и говорить, вышел на славу. Прям как гробница фараона.

Я положила ладони на камень и, стараясь не думать о том, с чем я сейчас общаюсь, начала переговоры.

Суть мысленной речи сводилась к следующему: клиент ошибся и слишком рано решил из жизни уйти под давлением обстоятельств. Надо его простить, понять, а потом отпустить. Он обязательно вернется — все мы смертны, — но несколько позже.

Камень хранил безразличное молчание, а может, обрабатывал полученную информацию. Он же камень... думает небось с той же скоростью, с какой растет.

Ничего, сейчас мы его мыслительный процесс ускорим.

«Знаешь, мне очень нравятся эти завитушки».

Я взяла в руку кувалду, точнее, ее рукоять — сама кувалда осталась стоять на полу. Не представляю, какая нужна силища, чтобы этим работать.

«Но если не отпустишь — лишишься всех. Еще и углы обобью. И плевать, сколько времени ушло, чтобы это вырезать».

Я поднатужилась, ухватилась покрепче за деревянную рукоять и с выдохом подняла кувалду. Зашаталась, точно штангист, берущий вес, — подземники дружно шарахнулись в стороны. Я замахнулась со зверским лицом — в спине что-то намекающе хрустнуло. Или это не в спине? А, точно! Вдоль руки подземника поползла трещина.

Сразу бы так! С диким грохотом кувалда приземлилась на пол, следом раздался не менее дикий вопль. А нечего было ко мне подкрадываться. Девочкам вообще такую тяжесть нельзя поднимать, так что куда опустила, туда и упало.

— Ой, простите! Извините, пожалуйста.

Подземник шипел, держась за ногу. Искренне надеюсь, все срастется благополучно.

— Ничего, — проскрипел он, а мужик силен — даже не выругался ни разу, — уже почти не болит.

Судя по серому от боли лицу — болело, и еще как. Так что я смотрела на пострадавшего с сочувствием, как и все собравшиеся.

— Вы лучше отойдите в сторону, пока мы вашего товарища доставать будем, — предложила я.

— Д-доставать? — ошалело поинтересовался подземник, и в этот момент раздался еще один хруст. Тут дошло уже до всех, и к постаменту ринулись толпой. Меня чуть не смели. Моему переводчику тоже досталось. Так что я взяла руководство на себя.

— Осторожно, уши ему не оторвите! Ты, в черном, куда так тянешь? Не видишь, камень не пускает? Пристукни тихонько, чтобы поддался.

И никого больше не волновало, что я сижу сверху на груди у незнакомого мужчины. За моей спиной пыхтела какая-то тетя, пытаясь освободить ноги сородича. Да и какая разница, как спасать, если это работает?!

— Взяли, положили!

Мужик теперь лежал на полу, все так же не подавая признаков жизни.

— Момент! — успокоила я собравшихся, потому как видела, что кожа подземника на глазах теряет свою обсыпанность «цементом» и выглядит уже просто кожей мертвеца.

Я встала на колени, снова положила ладони на грудь мужчины, пытаясь нащупать хоть какое-то тепло или поймать стук сердца. Прикрыла глаза, сосредоточиваясь на своих ощущениях.

Разговоры мгновенно стихли, и подземников сковала почтительная тишина — работает «профессионал».

В себя я пришла на лежанке. Обозрела знакомый потолок, повернула голову и наткнулась на гневный взгляд Рольца. Белый был в бешенстве.

— Ты! Женщина! — высказался он, негодуя.

Глава 11

— У каждого свои недостатки. — Я флегматично пожала плечами, добавив мстительно: — Брат.

— Ты-ы-ы! Да я! Перед тобой! А ты?!

Рольц орал с полной самоотдачей, паузами проглатывая неприличные для женских ушей ругательства — поздно, я успела их всех выучить — и разве что ядом не плевался, время от времени косясь на злополучное ведро. Я тоже на него покосилась, вызвав исполненный негодования стон у парня.

Хм, какие мы нежные. И не скажешь, что рыцарь. Ведет себя точно девочка-подросток.

Я залюбовалась свекольным цветом лица — уши так и вовсе кумачом пылали. Положительно, они там в ордене недорабатывают с противоположным полом. Мне, конечно, тоже неловко, но не настолько, чтобы грызть угол собственной подушки.

— Не переживай, ты не первый мужчина, которого я видела... гм... в первозданном виде.

Ой, кажется, меня сейчас начнут убивать с особой жестокостью за нанесенное оскорбление. Решительно непонятно: за что?

— Так что забудь. Я не буду требовать, чтобы ты на мне женился.

И вот пошутить хотела, а только хуже сделала.

Парень нахохлился, сузил глаза, перестал терзать подушку, во взгляде читалось неприкрытое желание меня прибить, а еще там плескалось целое море обиды, точно я ему в душу плюнула. Хм, прямо неудобно стало. Словно пообещала малышу конфет, а вместо них горькой редьки принесла.

— Не будет она, — фыркнул Рольц и добавил внезапно едко: — А придется.

— Что?! — Моя выдержка дала сбой.

— Тать, пришли в себя? Нам пора.

От дальнейшего скандала меня спас высунувшийся из стены переводчик, так что я поспешила удрать от невменяемого белого, старательно делая вид, что не слышу несущихся в спину воплей:

— Все равно не уйдешь! Я тебя найду и заставлю ответить. За все!

Еще и остановить меня попытался, псих! Но я улизнула в камень, оставив за ним беснующегося рыцаря. Истеричка! Зачем так нервничать? Такое чувство, что женщин в жизни не видел. Придурок!

— Все в порядке? — Ожидающий меня в коридоре подземник смотрел с откровенным сочувствием.

Да какое в порядке, когда внутри все горит от досады?! Знала ведь, что белым доверять нельзя. Впрочем, и синим с зелеными тоже. Я себя прям ощущаю безумным художником, который пытается избежать созданного им мира цветных теней.

Желание попроситься жить к подземникам пришлось отбросить. Неплохой, конечно, вариант, но без солнца я жить не смогу. Да и у них не все спокойно, раз на женщин с детьми нападают.

— Временные трудности, — отказалась я от заботы подземника.

Тот неодобрительно покачал головой:

— Я бы посоветовал вам в будущем с этими трудностями не встречаться, Тать.

Знал бы он, что таких трудностей у меня три четверти Города.

— Идемте, Тать, нас ждут, — поторопил он меня, не дождавшись благодарности за совет.

По дороге выяснилось, что пациент жив и приходит в себя, а моего переводчика зовут Ашхац, и исполняет он роль торгового посредника между сородичами и Городом. Отсюда и отличное знание четырех языков пришельцев, а еще возможность, не вызывая подозрений, бывать в Городе и заниматься поиском детей.

Город подземных жителей вырастал постепенно. Не сразу я обратила внимание, что мы идем не просто по проходу, а по улице, за стенами которой упрятаны складские помещения. Потом стали встречаться и жилые. В стенах попадались солидные двери из досок, под которыми на каменном полу лежали веселые коврики, в оконных проемах радовали взгляд цветные занавески, а к светящемуся мху добавились всевозможные фонарики: от маленьких — гирляндой, до крупных, в половину моего роста. Мох здесь заменял цветы: синий, желтый, красный, серебряный и даже черный. Он покрывал стены домов, жил в горшочках на подоконниках, обитал в каменных вазах, сползал по фонарям и растекался по потолку. Тот, кстати, стремился все выше и выше, пока не вырвался в пустоту.

Я, задрав голову, обозревала темноту, в которой подсвеченными фонарями угадывались силуэты мостов. Город впечатлял. Здесь даже деревья были — каменные, очень реалистичные, покрытые разноцветным мхом. А еще тут вкусно пахло едой, дымом и чем-то цветочным. Где-то вдалеке уютно шумела вода.

— Прошу, Тать. — Меня вежливо взяли под руку и повели к выставленным на крошечной площади стульям и столикам. Сиденья были каменные, покрытые для удобства вязаными ковриками.

— Вам надо восстановить силы.

Передо мной поставили дымящуюся плошку с супом, положили солидных размеров лепешку, принесли кружку с каким-то отваром. Ашхац сел напротив, и перед ним женщина тоже поставила еду.

Я поблагодарила, набрала полную ложку супу, да так и замерла. По стене ползло. Мохнатое, с покачивающимися отростками, переливчато фиолетово-серое, длиной с человеческую ногу, толщиной с кота. Раздвоенный на конце хитиновый хвост. На складчатой морде с трудом угадывались нос и рот. Но добила меня розовая ленточка, повязанная где-то между первой и второй частью туловища.

Похоже, выражение лица у меня было впечатляющим, с отвисшей челюстью, так что Ашхац прекратил трапезу, проследил за моим взглядом, нахмурился, сказал что-то хозяйке, и та, охнув, выхватила полотенце, бросившись с ним на чудовище. Многоножка при раздавшихся воплях резко вильнула в сторону, ловко избежав шлепнувшего по стене полотенца, ускорилась и рванула на приличной скорости куда-то наверх. Хозяйка гневно погрозила ей вслед своим оружием.

— Прошу прощения, что вас напугали, — извинился Ашхац, — он не должен был сбежать.

— Питомец? — уточнила я.

Подземник кивнул.

Нет, чему я удивляюсь? Какие хозяева, такая и живность. Лично я против многоножки побоялась бы с полотенцем выступать.

Суп оказался вкусным, лепешка теплой и мягкой, отвар чуть горьким, но бодрящим, и после трапезы я чувствовала себя полноценным человеком. Даже многоножка, потенциально могущая свалиться передо мной на стол, не пугала.

— Я отведу вас в Город. — Ашхац перешел к делу. Достал из-под стола мои сапоги — на время лечения мне выдали сплетенные из лозы тапочки, к сапогам добавился сверток с земными вещами и плащ — чужой, не мой.

— Переоденьтесь, — посоветовал он, — в этой форме вам не стоит появляться.

Еще бы. Если я правильно помнила, женщин в лагере зеленых не было. Так что выдыхаем, забываем о походке лошади, размахивании руками и суровой морде лица. Я снова могу быть сама собой. А белый — эгоист. Даже не подумал о том, что скрываться мне было в разы сложнее.

Когда я одетой вышла из домика, на столе меня ждал рюкзак в виде кожаного мешка с лямками.

— Тут кое-что в дорогу, — скупо пояснил Ашхац, он вообще был не особо разговорчив, как и все подземники, — а вот это повесьте на шею и берегите особо.

И мне вручили небольшой, на кожаной тесемке кошелек. Я попробовала было отказаться, но мои возражения пресекли суровым:

— Горы не остаются ни перед кем в долгу.

И «долг» мне собственноручно повесили на шею, еще и под рубашку заправили.

— Идемте.

Мы поднялись по лестнице на второй ярус, перешли на другую сторону, как чуть были не сбиты с ног ватагой ребятни. Пять или шесть озорников промчались мимо нас, а один со всего размаха врезался мне в живот. Я охнула, поймала испуганный взгляд черных глазенок-пуговок, выслушала еле слышное извинение и осталась стоять, примерзнув к месту.

Ашхац с трудом меня дозвался.

— Кажется, я знаю, где ваша пропажа, — огорошила я подземника.

К Городу мы подошли после обеда. Ашхац, если бы мог, бежал, но нас тормозила его хромота. Так что мы доковыляли до нужной нам части пригорода, когда перевалило за полдень.

Путешествовать с подземником мне понравилось в разы больше, чем со стражами: незаметно, скромно, без аккомпанирующего обстрела и нервирующей погони. Провели меня подземными коридорами — я прям кротом себя почувствовала и долго потом моргала, вытирая слезы и привыкая к солнцу, когда мы вышли на подозрительно знакомый косогор — где-то тут я часовню обвалила, н-да.

Подземник прекрасно ориентировался в Городе, и фразы «Там усадьба недавно обрушилась, которая отступнику принадлежала» хватило в качестве указателя маршрута. Поплутать пришлось только в самом квартале, где не было больше значимых ориентиров.

Через час моих метаний: «Ой, кажется, сюда» Ашхац, плюнув на гордость, принял мою помощь в виде дружеской опоры на руку — хромал он все сильнее. Я же устала себя ругать за пространственный кретинизм — привыкла, что плющ всегда до дома доведет или дотащит. Внутри дрожью билось нетерпение, хотелось поскорее обнять Тыгдлар, познакомить детвору с сородичем и обрадовать, что их отец жив.

Наконец десятый опрошенный нами горожанин узнал имя моей хозяйки и ткнул пальцем в нужную сторону.

Я толкнула знакомую калитку, торопливо пересекла двор, распахнула дверь нашего домика.

Твою же...

Оперлась на косяк, потому как ноги обмякли, не держа. Сползла вниз, прямо на брошенный у порога порванный на куски плащ. Мой.

Что же это?!

Разгром внутри был тотальным. Даже доски из пола не поленились выковырять.

Меня затрясло. Взгляд слепо скользил по сорванным полкам, расколоченной посуде, разорванной одежде. Рядом топтался, вздыхая и сопя, подземник. Мы явно пришли к разбитому корыту, понять бы еще, кто постарался.

— Их два дня назад забрали.

Голос нашей хозяйки едва шелестел. Я обернулась, вскакивая. Старушка с трудом держалась на ногах, в лице — ни кровинки.

— Я им говорила: какое золото? У них и денег на еду не было — огород мне за ужин копали. Не поверили.

Господи... Мне захотелось завыть от отчаяния... Ведь как чувствовала, что ворованное до добра не доведет... Эх, бабуля, бабуля... Как же так?!

— Перерыли все, — продолжала делиться болью хозяйка, — и у меня тоже. Дед вон слег от расстройства. Может, поможешь? — Она с надеждой посмотрела на меня.

— Куда их забрали? — спросила я.

— Так известно куда, — пожевала губу старуха, глянула выжидательно, надеясь, что я все же соглашусь, но мне было не до того, — Тыгдлар в тюрьму, детей в работный дом.

И она тяжело вздохнула, качая головой:

— Таких маленьких...

Синие. Я стиснула кулаки. Достали, честное слово. Везде они. Чем им помешала бедная женщина с одним золотым или, скорее, серебряным? Тем, что из бывших? Тем, что могла поддерживать армию мертвецов? Не спорю, народ после битвы нервный, но какая из Тыгдлар заговорщица? У нее же двое детей на руках! Неужели она стала бы рисковать ими ради идеи возвращения Города бывшим хозяевам, тем более что сами хозяева большей частью уже мертвы.

Дурдом.

Кто-то хочет найти виновных в том, что прос... прозевали серьезное нападение на Город. Надо же кого-то обвинить, себя-то не хочется. Вот и нашли. Лидер повстанческого движения. Серый кардинал отступников. Хранитель казны бывших — аж десять золотых, ха!

Тряхнула головой, прогоняя бред.

Ашхац сочувственно вздыхал рядом, а мне жутко хотелось кого-нибудь прибить.

Хозяйка потопталась и, придавленная, ушла к себе.

— Вы сможете забрать детей из работного дома? — повернулась я к подземнику.

Тот кивнул:

— Не волнуйтесь, Тать, я все сделаю. Бывал там уже. — Ашхац едва заметно поморщился. Думается, работные дома ни в одном мире не являются приятным местом. Что касается изъятия... Добраться до детей тому, кто повелевает камнем, не слишком большая проблема. Проблема их оттуда увести.

— Скажете, что вы от меня. — Я подобрала кусочек бумаги и торопливо принялась рисовать морду кота. Надеюсь, они ее вспомнят. Должны. Мы много раз ее рисовали.

— Тать, вам нельзя идти в тюрьму одной, — решительно заявил подземник.

Я посмотрела удивленно. Как раз мне одной и можно. Нечего множить ряды «заговорщиков». Две женщины выглядят гораздо менее подозрительно. С подземником это уже международный уровень, если считать жителей подземного города отдельным государством.

— Вы вытаскиваете детей и забираете с собой. Потом, если получится, дайте мне знать, что с ними все в порядке. — Я говорила твердо, прекрасно понимая, какой поддержки лишаюсь. — Я пойду в тюрьму и попробую что-нибудь разузнать.

Буду хлопать глазками и канючить: «Дяденька...» Должны же у них быть нормальные мужики, отзывчивые на женские просьбы.

Ашхац неодобрительно поморщился. Я видела, что он готов настоять на своем участии и организовать побег бабули. Вообразила, как мы проходим сквозь каменные стены, как вваливаемся в кабинет начальства, потому как плана тюрьмы у нас нет... Уверена, у охраны найдется чем нас «удивить». А как мы будем выбираться из Города, когда у местных бдительность еще не ослабла после драки с отступниками... Не представляю.

— Отведете детей и вернетесь. Я к тому времени добуду какую-нибудь информацию. Там и решим, что делать.

Уф, кажется, мы достигли компромисса. Вот и ладненько. Разделяться, конечно, плохая идея, как и пытаться сделать все последовательно. Тут у нас задача с волком, капустой и козой. Детей в тюрьму не потащишь, а после побега бабули у нас не будет времени их вытаскивать.

— Тать, как ваше родовое имя? — спросил внезапно подземник.

Хм, имя рода...

— Тать-Ана Корбаль.

Подземник не стал спрашивать о том, где мой род и почему я одна, без мужской поддержки. Прошел в крохотный садик за дом, остановился около валуна, непонятно почему не убранного из-под забора. Видать, чтобы подпирал покосившуюся ограду.

Положил ладонь на камень. Что-то прошептал, и на камне засветился отпечаток ладони.

— Положите руку сюда, — сдвинулся он.

Я повиновалась. Кожу чуть зажгло, свечение погасло, и камень дрогнул, отползая в сторону.

Ашхац сходил за лопатой, углубил ямку.

— Оставьте рюкзак здесь и кошелек тоже.

Разумное решение.

— Здесь достаточно монет, чтобы заплатить за свидание. — Другой кошелек, потоньше, Ашхац протянул мне. — Камень откроется на прикосновение вашей ладони и имя рода.

Ух ты! Сейф местного пошиба, еще и с биометрией.

Я положила рюкзак в ямку, добавила к нему свой кошелек с шеи. Камень послушно заполз сверху. Еще и покрутился, словно устраивающийся на лежке зверь. Все. Ценности в сейфе, пора на дело. Без поддержки стражей будет непросто, но пора начинать действовать без оглядки на чужие силы.

Ашхац довел меня до тюрьмы и торопливо, не прощаясь, ушел в сторону. Время посещений заканчивалось и в работном доме. Надо было торопиться и мне.

Я стояла под стеной какой-то лавки, осматривая цель. Что сказать... Неплохо придумано. Часть высокого каменного здания унылого серого цвета была за городской чертой, переползая через стену и продолжаясь где-то в Городе. То есть один вход для белых господ, второй для черни, ибо закон нарушают и те и другие.

Внушительные ворота были гостеприимно распахнуты, народу вокруг практически не было, что навевало нехорошие мысли... Впрочем, скорее всего, навещать арестантов здесь предпочитали с утра.

Ладно. Рискнем. И я походкой на сто процентов уверенного в своих действиях человека двинулась к тюрьме.

— Простите, уважаемый...

Скучающий солдат в знакомой мне серой с красным форме — бегали мы от таких в серой зоне — оторвался от изучения каменной плиты у себя под ногами, посмотрел на меня выжидательно.

— ...мне надо узнать, здесь ли содержится госпожа Камнеруб.

Фамилию Тыгдлар я узнала случайно, когда мы в домик заселялись, но запомнила мгновенно — уж больно та ей подходила... С такими ручищами, да.

Солдат оживился, прищурился, и я прям спинным мозгом почувствовала — надо переходить к сути вопроса.

— Помогите мне с ней увидеться, и я в долгу не останусь.

И сладкая улыбка взяточницы со стажем, а у самой холодный пот по спине, потому как мзду в жизни не давала, дорогие подарки партнерам не в счет. Да и в тюрьме я впервые — Бог миловал. Но, как говорится, от тюрьмы и от сумы...

— Вам нужна Тыгдлар Камнеруб?

Пот из холодного стал ледяным, настолько мне не понравился голос, прозвучавший у меня за спиной.

Повернулась. Обозрела молодого мужчину со взглядом вышедшего на охоту волка... Нашивки на форме подразумевали, что передо мной какое-то начальство. Солдатик вон сразу поскучнел и бочком-бочком слинял.

Н-да. Не повезло.

Я вяло кивнула.

— Следуйте за мной, — скомандовал мужчина. Проследил за брошенным мною взглядом, усмехнулся, щелкнул пальцами, и ворота поползли закрываться, отрезая мне путь на свободу. Черт!

Наверное, кабинеты таких учреждений во всех мирах одинаковы: унылые темно-зеленые стены, жесткий стул, металлический шкаф, стол с папками, в каждой судьба какого-то бедолаги, и давящая атмосфера несвободы, чтобы с порога пресечь бунт.

Мне кивком указали на стул для посетителей, сам мужчина занял место за столом, бросил взгляд на узкое окно — поморщился. Я сорвала его планы уйти домой.

— Старший расследователь капитан Штарл Сицкий, — представился он, явно гордясь и своей работой, и должностью. Неспешно разложил на столе пару чистых листов бумаги, достал местный вариант ручки, что-то повернул, и та повисла в паре сантиметров над листом.

— Итак, ваше имя и имя рода.

— Тать-Ана Корбаль, — проговорила я, не отрывая взгляда от ручки, а та послушно задвигалась по бумаге. Вот это да! Самопишущее устройство. Уровень местной цивилизации ставил меня в тупик. Стрелы — это нормально, но подобная вещь выбивалась из общей картины.

— Почему вы хотели увидеть Тыгдлар Камнеруб?

— Так это...

Я прикидывала варианты ответов, когда шла в кабинет, но мозг резко взял отпуск. Идея «Она деньги у меня в долг взяла» пока лидировала, но тогда получается, что золото, которое нашли у Тыгдлар, мое. И вопросы будут уже ко мне... Черт.

— Вы жили вместе, так? — Капитану надоела моя пауза, и он решил помочь.

Я посмотрела удивленно.

— Вас хозяйка хорошо описала, — просветил он меня с выражением человека, который только что захлопнул ловушку перед мордой лисы.

— Жили, — осторожно подтвердила, понимая, что врать бесполезно.

— Тогда вы, наверное, знаете, чьи это монеты.

И на стол легла россыпь золотых. Весомо так легла. Доказательно.

Я застыла. Мы все застыли. Капитан с хищным предвкушением смотрел на меня, я не могла отвести взгляд от поблескивающего на столе золота — чтоб ему провалиться, ручка зависла над бумагой в ожидании ответа.

И что сказать?

Золото принадлежит отступникам, пытавшимся на днях отбить Город. Синие подозревают, что в Городе у них сообщники, а тут бабуля с золотом. Из бывших. Еще и тетка подозрительная с ней без документов.

Скажу, что меня в Городе не было, — еще подозрительнее будет. Потому как не было меня аккурат на момент битвы. Агент ушел выполнять задание партии, ага.

А если буду говорить, что ничего не знаю? И моя хата с краю?

Я прям апостолом Петром себя ощутила, три раза отрекшимся от Иисуса Христа.

Но если возьму вину на себя, бабулю это не спасет — сообщницей по делу пойдет.

Голова начала болеть от усиленно копошившихся в ней мыслей. Самое поганое — я не знала, что успела наврать бабуля. Мои слова против ее показаний...

Плохо-то как. Мой личный кошмар. Я точно пойманная в ловушку собственной лжи. И товарищ напротив, кажется, чувствовал мой страх. Ишь подобрался весь. Даже нос заострился.

— Так это, — сглотнула, внутри комком застрял страх, — долг мне отдали.

Бо-о-ольшой такой долг. За спасенную жизнь.

Я посмотрела на капитана преданным взглядом накормленного на улице котенка. Сморгнула слезу. Не знаю, сработает ли мой жалкий вид, но попытаться стоит.

— Лечу я. Немного. Совсем. Вот люди и платят.

Надеюсь, за лечение без лицензии тут головы не отрубают. Максимум штраф выпишут.

— Я честно-честно хотела купить лицензию, — во взгляде самое искреннее раскаяние, — копила на нее, но не успела.

А ведь придется легализоваться, налоги платить... Но это если повезет выйти из тюрьмы.

— И кого вы лечили? — Ядовитая усмешка плясала на губах мужчины, намекая, что мне не верят.

— Я не спрашивала их имена, — пожала плечами.

Вздернутые брови, полный подозрения взгляд... Упс-с, кажется, мне все-таки пришьют пособничество отступникам, ибо, по мнению капитана, лечила я именно их.

— Тыгдлар я платила за жилье и еду. Она мне не помогала и про мои дела ничего не знала.

Поздравляю, Тать. Ты только что вырыла себе глубокую могилу.

— Проверим, — заверил меня капитан, — и это, и ваши целительские способности.

Я растерянно почесала кончик носа. Интересно, как именно тут способности проверяют? Надеюсь, гуманным способом?

— Что это? — подался вперед капитан, и глаза его опасно сощурились. Меня словно в тиски заковали. Хотя почему «словно»? Плечи сдавило, ноги притиснуло друг к дружке, поднятую руку прижало к груди.

Что это? Я скосила глаза. Заморгала, пытаясь рассмотреть невидимые путы. Рассмотрела и обмерла от ужаса. Волосы поднялись дыбом, дыхание перехватило, сердце забилось где-то в горле, а холодный пот потек по спине.

Алые путы мерцали столь зловеще, точно я уже в ад попала. Сковородки не хватало.

— Что это? — просипела, пытаясь сжаться. Путы сжались следом за мной.

— Вот и я спрашиваю: что это? — гневно, точно я святое осквернила, вопросили над ухом.

Прижатую к груди мою руку капитан рванул к себе и вперил взгляд в мое запястье.

— Они! — выдохнул он через мгновение. — Я эту погань даже ночью узнаю.

Он отстранился, глянул на меня с таким отвращением, что мне стало плохо. Впрочем, куда уж хуже?

— Что у тебя делают стражи Шаркея?

Меня накрыла волна удушающей паники. Мозг заметался в поисках выхода, но он не видел иного варианта, кроме как принять судьбу...

— Они мертвы, — встретила прямо взгляд капитана и сама поразилась, насколько твердо зазвучал мой голос, — и больше не опасны.

Мне сложно назвать их друзьями, но и врагами их считать я тоже не могу...

— Откуда они у тебя? — настойчиво повторил вопрос капитан, но я уже прикрыла глаза, отказываясь отвечать. Хватит. Наболтала. Небось на смертную казнь хватит. Даже если расскажу про битву, кто поверит? Там же была не я, а бородатый мужик. Доказательств никаких, зато браслет с бывшими стражами короля мертвых — я догадалась, о ком говорил капитан, — прямо на моем запястье.

Похоже, подземнику придется доставать из тюрьмы двоих: меня и Тыгдлар.