Тарья берёт чужое

Пролог

Екатеринбург, особняк Демидовых, 2 января 1937 года

— Инородец! Инородец! Шаман! — ахнули и восторженно захлопали в ладоши персидская принцесса и лихой казак с шашкой наголо.

Казачок тот был от горшка два вершка, а сабелька его деревянной. «Принцесса Востока» сияла голубыми глазами в обрамлении светлых ресниц и то и дело перекидывала за спину русую славянскую косу.

— Шаман, спляши нам! Спой! — немедленно потребовала разномастная толпа. — У-уу, страшный шаман!

А Тарье-то что. И сплясала, и спела. Да ещё артистично так: подпрыгивая и подвывая, устрашающе тряся над головой бубном с колокольцами и ударяя в него колотушкой. И кто бы только смог распознать в том завывании особую магию…

А Тарья уже «просканировала» своим магозвуковым «эхолокатором» просторную бальную залу, нарядно украшенную по случаю Нового года и предстоящего Рождества, и щедро поделилась знанием со мной. Что ж, магов здесь было действительно много. И ещё больше в соседней, «взрослой» гостиной. Проще сосчитать тех, кто ими не являлся: гибких официантов, скользящих белыми лебедями, неприметных горничных, невзрачных нянек и гувернанток, музыкантов. Здесь дребезжащим патефонным записям предпочитали живой оркестр — так дороже.

Зато хозяева и гости — почти сплошь маги; с некоторых пор мы научились отличать их от простых людей на расстоянии.

— А ловко Барятинские выкрутились, — донёсся до меня ехидный шепоток от дальней стены — его всё той же возвратной волной от «сканирующей» песни Тарьи случайно подхватило. — Моей-то старшей аж за три месяца Снегуркин наряд шили, двести рублёв как с куста… А этим и тратиться не пришлось — сняли рваньё с какого-нибудь шамана-остяка. А шубейка эта ещё блохастая небось… Велю-ка я гувернантке, чтобы Машеньку и близко не подпускала…

С «рваньём» я бы, конечно, поспорила. Одних только соболиных хвостов — да отборнейших! — на моей сахе было нашито рублей на триста.

Саха эта прежде принадлежала княжне Пилай, и Тарье её со всем почтением поднесли старейшины вместе с прочими регалиями. У того плюгавого Ай-Пыка хотя бы хватило совести не продавать княжеское облачение на сторону и не дарить какой-нибудь бабёнке из своих ближних.

Сшита она была из белоснежных оленьих шкур, щедро расшита «заячьими ушками» — шёлковой аппликацией, опушка — соболиная, и дюжина таких же драгоценных хвостов свисала по плечам и спине пелериной. «Шубейка» была нараспашку, а под ней виднелись подпоясанная по-мужски синяя рубаха и кожаные штаны, заправленные в меховые няры. Волосы я убрала под высокую меховую шапку.

К реальному шаманскому облачению мой маскарадный костюм, конечно, не имел ни малейшего отношения. Но я нашила на саху цветные ленты с колокольцами и монетками, прикрепила перья и мелкие птичьи косточки — и непритязательной толпе этого хватило. Кто же из них настоящего вогульского шамана видел? А так — дорого, нарядно, чем не сказочный образ?

Зато тех, кто действительно разбирается в редких и ценных мехах, лишняя мишура не смутит. А мне только того и надо было — чтоб знающие люди с первого взгляда поняли, с кем имеют дело. Увы, как и во все времена, встречали тут по одёжке.

А в довершение образа — непременный атрибут праздника: маска. И нет, моя не была отчеканена из золота или сшита из бархата и украшена драгоценными камнями. Просто кусок бересты с узкими прорезями для глаз и едва намеченными углём носом и ртом.

— Шаман, шаман, спляши со мной польку! — подлетела ко мне румяная Царевна-Лебедь — юная, тоненькая, атласная, перья так и колышутся.

С полькой, да и с танцами в целом у нас с Тарьей как-то не задалось. У Барятинских этой премудрости не учили — денег на балетмейстеров не было. У Ланских считалось, что мне это не нужно: женихов мне на балах не искать — сами слетятся, как только Бронислав Казимирович выставит на брачные торги свой «актив».

Разочаровывать юную прелестницу я не стала, подхватила её в пару и поставила в ряд таких же хихикающих девиц. Танец это нехитрый, знай себе прыгай в такт, а недостаток пластики и незнание фигур Тарья скомпенсировала «шаманскими» ужимками, не выходя из образа: мол, а чего от инородца хотите? Танцующих это изрядно повеселило, и мы сорвали заслуженные аплодисменты.

— А вы ведь княжич Барятинский? Павел Михайлович? Я угадала? — тайком шепнула мне девица и стрельнула глазками из-под густых татарских ресниц. — Я тут всех-всех под масками знаю, а вот вас раньше не видела. А папенька говорил, что Барятинские в этом году снова не приедут… А я — Марочка, Марьям Агафурова! Ну, «Торговый дом “Братья Агафуровы”» — слышали наверняка?

Я важно покивала: мол, кто ж не слышал. И поставила мысленную пометку: торговцы — не промышленники, конечно, но тоже стоит иметь в виду. Приложившись нарисованным ртом маски к изящной белой ручке, я, кажется, окончательно растопила сердце пятнадцатилетней дурёхи. Вот бы и папаша у неё был такой же сговорчивый.

Насчёт Паши Барятинского она, конечно, ошиблась. Старших-то отпрысков Михаила Всеволодовича едва снарядили, пошив Володе приличный костюм, а Лизаньке достойное бальное платье в последний момент. Куда там младшим вроде Павла, моего погодки, или моим сестрицам по отцу. Потерпят ещё годик, не треснут. А вот Лизаньку я этой зимой или выдам наконец замуж, или собственноручно придушу.

Ещё немного повеселив малолетних отпрысков всех влиятельных семейств Урала и Ближней Сибири, я потихоньку продвигалась к смежной зале. Сначала по ошибке сунулась в женскую гостиную. О, нет, мне точно не сюда. А вот следующая комната — то, что нужно.

Здесь висел густой ароматный дым и запах коньяка и бренди. Впрочем, и водочки магнаты Большого Камня не гнушались, закусывая родимую хрустким огурчиком. Здесь уже было не до маскарада. Мужчины все в костюмах, при шейных платках и бабочках, разве что пиджаки по случаю праздника были надёваны не из английской тонкой шерсти, а из бархата и вельвета — «по-домашнему».

Несколько мужчин ещё глянули мне за спину в поисках няньки, чтоб та быстрее забрала заблудившееся дитя. Но моя походка уже изменилась: я выпрямилась, шаг стал чеканным. И раз никто за мной не прибежал, то те успокоились и даже одобрительно кивнули: всё правильно, значит, это кто-то из наследников присутствующих здесь важных людей. Пусть слушает старших да на ус мотает; сразу видно, что не шалить пришёл.

Я и слушала.

У меня и помимо истеричной Лизаньки было, что предложить господам местным олигархам. Как говорится, у нас товар — у вас купец. И свой товар я сегодня твёрдо была намерена сосватать тем, кто предложит лучшую цену.

— …А что на Южном Кавказе-то нынче деется, слыхали, Пётр Силантьевич?..

— Да как не слыхать! — в сердцах стукнул по столу кулачищем грузный мужчина с ухоженной стриженой бородой. — Мне ли о том говоришь, Иван Андреич? У меня котлы и печи без мазута уж вторую неделю вхолостую стоят! Керосину — и того не сыскать! Левшино-то досуха выжали, а когда теперь по Каспию новый танкер пойдёт? Да лучше б война случилась — прости господи, что говорю такое! В войну-то и тем приплатишь, и этим — денежки всем нужны, а всё в наваре останешься. Но вот же не вовремя там прорвало, да не где-нибудь, а на Биби-Эйбате, на самом-то крупном месторождении! Промежуть, дьявол её дери!

Я подобралась поближе, зашла со спин говорящих.

— Кто б знал, что такое случится! Дак ведь сами в ту зависимость впали… Присосались на свою голову к бакинской горючке! И что теперь — снова дровами да торфом? Дак леса-то уже, считай, повырубили!

— Так ведь, Пётр Силантьевич, не Каспием единым, — негромко, но внятно произнесла я, встав позади графа Демидова, раскрасневшегося и от выпитого, и от своей горькой беспомощности.

— Это ещё чей такой умный выискался? — недовольно буркнул хозяин, повернув голову. — Чего несёте-то, молодой человек? Коли ничего в этом не смыслите, то вам бы помолчать пока да умных людей послушать. Как не Каспием-то? Где ж ещё купить-то, коли негде больше?

— А у тех, кто готов продать, — вкрадчиво сказала я. — Кто-то покупает, кто-то продаёт. Разве не так дела к обоюдной выгоде делаются?

— Так и что ж, — расхохотался Демидов. — Может, ты мне горючку и продашь, шаман?

Вслед за хозяином дома угодливо загоготали и прочие гости.

— Может, и продам, — спокойно ответила я, чем вызвала новый взрыв смеха.

— Рукавом, что ль, махнёшь, как та царевна, да Горюч-озеро тут само собой и разольётся — знай, черпай себе? Эй, господа, чей это птенчик глупости чирикает? Михал Всеволодович, не твой ли это младшенький? Так раненько ты сынка вывел, ума бы ему ещё поднабраться.

Я тоже улыбнулась под маской и дождалась, пока затихнет веселье.

— Завтра секретарь его сиятельства князя Михаила Всеволодовича Барятинского, милостью его императорского величества генерал-губернатора Югры, — повысила я голос, подчеркнув высокий статус дяди, — передаст вам предложение по мазуту, керосину, бензину и прочим горючим материалам, Пётр Силантьевич. А также ещё шести заинтересованным лицам. Впрочем, думаю, аукциона всё равно не избежать. Товар, знаете ли, эксклюзивный и достанется далеко не всякому.

— Торгашка, — яростно прошептал Володя Барятинский мне в ухо, тоже подойдя сбоку.

О, ещё какая, дорогой двоюродный братец. И плевать мне, что изначально только про Демидовых договаривались. Нет уж, кто больше предложит, тому и достанется. А жрать прошлогоднюю репу я больше не намерена.

— Вот так наглец! — вновь расхохотался Демидов. — Воздух продаёт, так ещё и торгуется! У тебя что ж, нефтяной фонтан в штанах? Ну да сегодня вечер такой, чтоб волшебные сказки сказывать. Повеселил, повеселил, юноша… Ну-ка, выйди вперёд да покажись!

— Вечер кончится, но как знать, что завтра за теми сказками вскроется, — невозмутимо поклонилась я, выйдя из-за кресла и встав перед графом. — А пока позвольте преподнести вам одну безделицу. Сибирский сувенир.

Я достала из сахи небьющуюся колбу из зачарованного стекла, в которой маслянисто поблёскивала тягучая чёрная жидкость. Слышала, в демидовских лабораториях химмаги натасканные и даже по такой малости могут судить о качестве. Да хотя бы определят в составе содержание серы и поймут, что сибирская нефть куда легче бакинской. А это — более чистые светлые фракции: керосин и бензин. Но главное: мазут, в котором сейчас так отчаянно нуждается уральская металлургия, — вот он, под боком практически, а не за тысячи километров.

При виде колбы улыбка с лица графа Демидова сползла, а взгляд стал острым, пронизывающим.

— А ну маску сними, — велел он.

Я вежливо покачала головой.

— Маскарад же, господин граф. Уж извольте побаловать гостя этой малостью. Но мы с вами ещё непременно встретимся и познакомимся. Сказочного вечера, господа, — ещё раз поклонилась я.

У меня-то спина не переломится. А вот господа заводчики это вспомнят, когда настанет их черёд на поклон идти. И тех, у кого хребет исключительно по причине гордости не гнётся, я не приму.

И я оставила ошарашенное собрание. Дальше пусть Михаил Всеволодович с Володей отбиваются, внимание им теперь обеспечено.

Уфф, а ведь вышло! Что меня за юношу приняли — оно неудивительно. И одежда, и хрипловатый голос — Тарья его ещё в пауле сорвала, отрабатывая свои напевы. Да и какой же девице придёт в голову в деловые мужские разговоры лезть? Да ещё с таким знанием дела… Нет, нет, явно же какой-то борзый паренёк у Барятинских подрос! Только старшие меня не выдадут — самим невыгодно светить.

Открывать лицо я остерегалась не только из деловых соображений. Пусть ни Бронислава Ланского, ни Ирэны Станиславовны я на этом приёме не видела, но здесь мог присутствовать кто-то из их постоянных гостей и узнать меня.

…А даже если узнали бы — то что?

Официально я числилась умершей. А здесь смерть констатировали не как в моём прошлом мире — просто по факту пропажи человека в течение такого-то времени. Нет, когда Бронислав Ланской по возвращении в Тюмень всё же озаботился моими поисками, то привлёк мага-виталиста, который и засвидетельствовал моё отсутствие в мире живых по кулону-ограничителю, впитавшему мою магию и сохранившему слепок ауры.

Благо, это было уже в июле. И благо, в этом мире достаточно было свидетельства виталиста и Ланским и в голову не пришло нанять ещё и некроманта, чтобы тот подтвердил моё пребывание в мире мёртвых. Потому что среди мёртвых меня бы тоже не нашли и вот тогда возникли бы вопросы… Я-то в это время блуждала по Промежути, а русским магам это пространство неподвластно.

Так что я считалась безвременно усопшей: то ли по причине промежутской пагубы, то ли растерзанная зверями — но смерть моя не подвергалась сомнению.

В сахе я сопрела, лоб под шапкой и маской вспотел, и я выбралась в широкий тёмный коридор, чтобы продышаться и охладиться. Хм, кажется, укромное местечко присмотрела не я одна…

— …до чего же ты злой мальчишка, — донёсся до меня сдавленный страстный шёпот, перемежаемый звуками влажных поцелуев. — Почему ты больше не пишешь мне, мой огненный принц? Знаешь, как я скучала?

— Помолчи, — хрипло оборвал девицу её ночной кавалер. — Раздвинь… вот так…

— Нет… Нет, милый! Не сейчас же… Мы наконец-то свиделись… Я думала, что с ума сойду в четырёх стенах… Давай уже всем объявим… Сегодня же… О-оо!.. Гадкий, гадкий мальчик! Давай потом, после… Сначала помолвка… А прошлую я разорву, папенька не посмеет против вас пойти… — стонал тонкий голосок.

…С очень знакомыми капризными интонациями. Всю душу мне вынувшими за последние полгода! Чёртова Лизанька! Да я костьми легла, чтобы сохранить помолвку этой идиотки со старшим Турчаниновым и в этом году уж точно сплавить её замуж! А она тут обжимается чёрт-те с кем!

— Лиза! — рявкнула я, выпустив несколько световиков в укромный угол.

Двоюродная сестрица взвизгнула, застигнутая врасплох, и убежала, оправляя платье. За которое я лично выложила полторы сотни!

— А-аа… — лениво протянул несостоявшийся любовник. — Вот и братец-шаман пожаловал.

Тарья узнала этот голос первая и выгнулась внутри дугой, шипя разъярённой кошкой. Ко мне осознание пришло на долю секунды позже и тоже прокатилось по позвоночнику панической волной.

— Или не «братец»? — хищно подобрался Александр Ланской. — Больно шейка для парня нежная, я сразу приметил… Так кто ты, красна девица? Девица же, я не ошибся? Тоже из Барятинских? Знавал я и ещё одну вашу сестрицу — тоже поначалу кобенилась. А как припекло, так за тарелку каши у меня в ногах ползала… Пока от чумки не сдохла, сука. Умолял же, чтоб не смела подыхать… Ну, кто ты там? Давай, покажи личико… Если такая же узкоглазая, как та, то за Лизаньку свою больше не переживай, сдалась она мне, прилипала…

И метнулся вперёд, мысля сорвать с нас маску. Какого-то чёрта у меня вдруг отнялись руки — от неожиданности, что ли...

— Из Барятинских, в этом не ошибся, — хрипло пропела вовремя перехватившая контроль Тарья и смела его воздушной ударной волной. — Зато кое в чём другом сильно ошибаешься…

Ну-с, поехали. С графиком я определилась, главы будут дважды в неделю: понедельник и четверг. Рада бы чаще, но до НГ я по уши в основной работе. Будет время — будут дополнительные внеплановые проды, но пока так.

Итак, Тарья вернулась к Барятинским и следующий год проживет у них, заново выстраивая отношения со своим семейством. В этом томе вас ждет производственно-бытовой роман, а то у нас поле непаханое, нефть некачаная - работы-то ого-го!

Приятного чтения, друзья!

Глава 1

Шестью месяцами ранее

Самарово, поместье Барятинских, июль 1936 года

— Ну, чего застыли, родимые? — сварливо прикрикнула Аграфена из-за моей спины. — Бабку, что ль, не признали? Как молодёжь Жадной Барыней стращать — так это все горазды, а как хотя бы пыль с портрета смахнуть — так никому и дела до старухи нет. Эвона, рты поразевали, будто призрака увидели!

— Так вы ж… вроде как и есть… — опасливо прошептал рослый юноша. Володя, да. Вспомнила. Старшенький Михаила, наследник его. И тут же получил затрещину от отца, а следом тяжёлая рука заставила его склонить голову.

— То-то же, — фыркнула бабка, когда четверо мужчин почтительно поклонились духу предка. Пятый маг, судя по всему, Аграфену не видел и не слышал, как и простые солдаты — значит, он не нашей крови. Но тоже поклонился вслед за другими — только не ей, а мне, рассудив всё по-своему. — Да я ж про другого «призрака». Тарьюшку тоже, погляжу, узреть уже не чаяли… Верней, наоборот: чаяли-то не узреть более никогда. А эвона — получайте! Врёшь — не возьмёшь! Моя кровь! Такую никакой чумкой да никакими Ланскими не повыведешь!

— Спасибо, Аграфена Ларионовна, — кивнула я. — А теперь позвольте живым с живыми поговорить.

— И то дело, Ташенька, — неожиданно легко согласилась она. — Чтоб моя внученька да нужных слов не нашла? Поучёнее меня ведь будет.

Бабка мне откровенно льстила, стремясь представить свою протеже в лучшем свете. Но у меня и без её поддержки было достаточно аргументов. Да их ещё семь убедительных десятков у меня за спиной стоят.

— Д… Дарья? — отмер Михаил Всеволодович.

Я видела, как мучительно он вспоминал моё имя, да бабка вовремя напомнила.

— Ты же… ты же умерла! — резко побледнел Роман. — Тебя не может быть!

— Как видите, жива и быть вполне могу, — усмехнулась я. — Врачи есть? Ранеными бы сперва заняться. Мёртвые обождут, им уже торопиться некуда.

— Ты кто такая?! — Кажется, ответ Романа не устроил. — Да та вогулка и двух слов связать не могла! Бумагу же прислали с магпечатью, где написано, что нет того отродья больше среди живых, померла от чумки! Ещё раз спрашиваю: ты кто такая будешь?!

— Дочь ваша, — резко оборвала я отца и продемонстрировала правое запястье с уже четырьмя сияющими полосками. — На заборе, говорят, тоже написано было. И не на такую благодарность я рассчитывала. Впрочем, чего ещё от убийцы и насильника ждать.

— Что-о? — Роман аж захлебнулся от негодования. — Ты…

— Замолкни! — рявкнул на брата Михаил. Ну, хоть кто-то не пропил ещё рассудок. — После разберёмся, что да как, да почему.

И повернулся ко мне, сразу перейдя к делу:

— Врачей заранее из города вызвали, в поместье ждут. Тяжелораненых порталом переправим, но не более дюжины человек, на большее сил не хватит, выжаты все. Лёгкие и все прочие своим ходом обратно пойдут.

— Раненых вогулов переправить и вылечить всех, — непререкаемо заявила я. — Остальные охотники тоже пойдут с вами в Самарово — их нужно будет накормить, предупредите домашних.

Михаил Всеволодович вздёрнул бровь, но не возразил. А что тут возразишь, когда и так всё яснее ясного? Вогулов в два раза больше, и если бы не они, то долго бы Барятинские продержались, прежде чем бежали от превосходящего их врага? А уж каковы были бы последствия — и представлять не надо. Это первый прорыв в 1927-м отбили почти без потерь, а в 1932-м твари добрались и до поместья, и до городка Самарово — Аграфена рассказывала. И Ланские тогда на помощь уже не торопились, и так уже заполучив южные земли во временное управление.

А так — разлом запечатан неведомым образом шаманами, уж это маги не могли не заметить. И если отца Тарьи сейчас больше волнует, как его «отродье» сумело выжить, то Михаил Всеволодович далеко не дурак и понимает, что с такой силой придётся считаться. Что ж, тогда будем ковать покуда горячо…

— Туши тех тварей, что убили вогулы, останутся вам. Это «нечистая» добыча, вогулам их шкуры, панцири и клыки ни к чему, они менквами брезгуют, — сразу оговорила я условия. И обозначила цену помощи: — Кроме кристаллов. Они не ваши.

— Ты что несёшь-то, девка? — вновь не выдержал Роман. — Как не наши?! Это наши земли! И всё, что земля родит, тоже! А вогулы на ней из милости нашей живут!

— Не из милости, а платят за это фиксированный ясак, — чуть было не вскипела и я сама. — Или всё, что приходит из Промежути, по умолчанию тоже принадлежит вам? А чего ж тогда сами не взяли? Что, не по рту кусок оказался, поперёк горла встал?

Михаил вскинул руку, уже гораздо более раздражённо, и наш батенька опять замолчал — кажется, уже под магическим воздействием брата. Ему и самому такое не по душе пришлось, вижу. Ещё бы: с десяти кондинских паулей Барятинские получали в год порядка четырёхсот рублей. Были, конечно, ещё лозьвинские, сосьвинские и ляпинские маньси, а ещё ханты-остяки — и последних-то числом поболее было. Но сколько навскидку князья получали с инородцев в год? Тысяч пять? Так эти деньги ещё собрать надо. А тут один кристалл из дармовой твари стоит от пятидесяти до пятисот рублей.

Только тварь эту убить прежде надо. И до всех, кроме Романа Барятинского, это уже дошло.

— На этот раз так тому и быть, — тяжело и нехотя проронил Михаил.

«А в следующий раз придётся снова подвинуться, — мысленно пообещала я Тарье. Та лишь обдала меня волной согласия. — Но всего, что ты маньси пообещала, мы от Барятинских добьёмся. Точно сама не хочешь говорить?». «Ты с этими лучше умеешь, — уверенно кивнула она. — Не хочу. Ты хорошо, ты лучше меня сделаешь».

— На этот, — подтвердила я Михаилу Всеволодовичу. — Но ведь и новые разы будут. Следующей весной, если не ошибаюсь, под Сургутом прорыв ожидается.

Михаил смерил меня испытующим взглядом. Много, много вопросов у него, вижу. Уже наперёд просчитывает, как бы эту силу и туда привлечь.

— А что, чьи это молодцы? — как бы отвлечённо спросил он. — Откуда взялись?

— Кондинские, Михаил Всеволодович.

— А-а… Южные. Точно. Их-то последних и воевали, когда Ромка… Тебя ж оттуда и… А, да чего уж. Что вышло, то вышло тогда. А ты у них сейчас за переводчика, стало быть?

Осторожничает князь, а уже заранее почву прощупывает.

— Вроде того.

— Ай-Пык у них вроде князьком числится? Так и что, он тоже здесь?

— Нет Ай-Пыка больше. Совсем нет.

— Вот как, — нахмурился Михаил. — Заново, значит, договариваться. И кто в Конде у вогулов нынче новый князёк? Отчего кланяться за грамотой на княжение не приехал?

Я смерила дядю оценивающим взглядом. Сумеем ли договориться? Понимает ли вообще, что за мной, воскресшим нежеланным бастардом, не только безумная прабабка стоит? Ну, поживём-увидим.

— Не князёк там, — спокойно ответила я. — Княжна. Я.

Глава 2

Тянуть с возвращением не стали. Совсем уж тяжёлых раненых маги отправили порталом в поместье, где уже ждали врачи. Туши монстров пока оставили у разлома; разделка и транспортировка — занятие небыстрое, и все устали. Бросали без опаски: местный народец не сунется, не зря Барятинские успели воздвигнуть высокий земляной барьер вокруг поля боя.

Но прежде маньси вырезали кристаллы из убитых ими тварей, а я при помощи магического зрения подсказывала, где именно их искать. И далеко не всегда они прятались в очевидных местах, где у нормального существа располагалось бы сердце или иной жизненно важный орган. Впрочем, у того ментала, что уложила я, кристалл был под лобной костью, аккурат промеж глаз, так что какая-то логика в этом имелась. Были ли там ещё глубже мозги, мне, слава богу, увидеть не довелось. Совершенно не хочу этого знать. И так уляпалась, махая топором, по самую макушку в серой липкой дряни, заменявшей тварям плоть и кровь.

Тохта ссыпал мне в ладонь собранные кристаллы под жадные взгляды моего новообретённого семейства. Своё считайте, родимые, нечего на чужое рот разевать.

Штук двадцать навскидку, неплохо. Разноцветные, размером от брусничины до грецкого ореха, и как живые: светятся изнутри, чуть пульсируют. С бриллиантами по весу, конечно, магкристаллы не сравнятся, зато слышала, что точно дороже золота идут. И в чём их ценность, кстати, измеряется? Размер, чистота, цвет? Магоёмкость? Наверняка же у них и «заряд» разный.

— Спасибо, — машинально кивнула я Тохте.

И лишь потом сообразила, что обратилась к нему по-русски, тогда как Тарья говорила с ним только на маньси. И более того — никогда бы не стала благодарить за такую мелочь. Пустое это, так не принято. Я метнула на охотника испуганный взгляд. Глупо-то как вышло! И неосторожно. Со мной-то, альтер эго вогульской княжны, он не знаком! Я ведь больше полугода — с момента нашей первой встречи в Промежути и вплоть до разговора с Барятинскими — не высовывалась. А резкую перемену в поведении опытный охотник не мог не заметить.

— Па-жа-лес-та, два-другой лылы, — усмехнулся Тохта. Как будто всё уже давно знал.

— Вторая лылы, — неловко поправила я. И протянула руку. — Таша.

Трофеи я спрятала во внутренний карман малицы, не стала доставать и светить мешочек с другими кристаллами и серебром Ай-Пыка, которые Тарья заранее прихватила из Сартыньи, чтобы не провоцировать и без того завидущих родственничков.

До поместья дошли за час с небольшим. Близко, слишком близко… Жить в нескольких километрах от разлома и каждый раз молиться, чтобы пронесло?

Привыкшая к внушительному автопарку у Ланских, я ещё подумала: неужели князья даже какой-то захудалый грузовичок не могли приобрести, чтобы не на своих двоих сейчас топать? А прошлась и поняла: а смысл в том грузовичке? Да и в любом колёсном автотранспорте, когда дорог для них нет и пока, похоже, не предвидится. Так что ехать тому грузовичку либо по непролазному урману, либо до ближайшей топи — всё одно далеко не уедешь.

Шли порознь — не о чем мне пока с Барятинскими говорить. Вернее, очень даже есть, о чём, но к тому разговору ещё только предстоит тщательно подготовиться. Отыскать в этом городишке банк, оценщика, вытребовать у князей бухгалтерские книги и долговые бумаги, чтобы понять, как великий род докатился до жизни такой, и что с этим теперь делать. Ох, вою-то будет… Ну, извините. У меня свой интерес: Аграфену уже отпустить с миром. А та, пока не убедится, что её драгоценные Барятинские в надёжных руках, остаток дара не передаст и до конца жизни будет меня преследовать. Ничего, повоют, да тот волшебный мешочек быстро недовольные рты заткнёт. А уж потом дальше будем думать, где бы ещё денег купить. Этих-то точно не хватит.

Русские косились на меня с опаской, и я могла их понять. Всё на лицах написано было: это что ж за пигалица такая, что аж князья перед ней кланяются? Ай, Аграфена Ларионовна, выбрали же момент! Князья-то, поди, сейчас костерят себя последними словами: сообразили, как оно со стороны перед их подчинёнными выглядело.

А смотрели на меня так: ишь, девчонка совсем, а идёт себе королевишной! Да глаз, глаз жёлтый, ажно светится! Видали? Страх божий, не бывает у добрых людей такой ужасти. Ох, нечеловеческий глаз, как бы не звериный даже…

А ведь зрачки у волка даже не вертикальные, как у кошачьих, а обычные круглые. А что на свет по-другому реагируют, сужаясь почти до крохотной точки, отчего по соседству с человеческим глазом это действительно смотрится жутко — ну так терпите. Какая есть королевишна, другой не будет.

Косились и сиятельные князья с княжичем Володей. И с этими всё было ясно. Нежеланный бастард, подкидыш, вечное напоминание о несдержанности младшего брата. Ну, как подбросили, так и выкинули бы на мороз — нет же, предки за каким-то лешим вступились. Может, разглядели что? Так ведь снова нет: магическая метка у подкидыша едва-едва заметная оказалась. Тьфу же, а не отпрыск! Что теперь, даже такую жидкую кровь в дом тащить да со своими, полноценными детьми от двух магических ветвей воспитывать?

Вроде и избавились уже, так удачно сплавив Ланским. Чужая ведь, не жалко. А как пришло известие, что чумы не пережила, так наверняка вздохнули с облегчением. Как появилась, так и сгинула. А тут на тебе… Явилась из небытия. Вогулов с собой приволокла, в княжну играет. Ну, пусть себе играет. Как явилась, так снова и уйдёт к своим, что ей тут делать.

А не дождётесь.

Даже летом, слегка приукрашенное зеленью, княжеское поместье удручало. Давненько я тут не была… А ведь когда-то деревянный трёхэтажный дом казался Тарье небесным дворцом Нуми-Торума. Сейчас же я чётко видела просевшую крышу на правом флигеле, облупившуюся краску, покосившиеся ступени высокого крыльца. И… всё какое-то маленькое, жалкое, обветшавшее.

Двор неухожен, зарос, рядом с главным входом валяется лопата, которой, кажется, убирали лошадиный навоз… И философски бросили это занятие, едва приступив к нему, ибо — а смысл?

Братьев встречали: несколько испуганных женщин на крыльце со смутно знакомыми лицами. Не зная, чего ожидать, они жались друг к дружке и охали, с великим волнением глядя на толпу вооружённых вогулов — не их ли воевать пришли? Роман раздражённо махнул своим ближним: с нами, мол, нечего тут причитать.

— Подлечить и накормить, — напомнила я, подойдя к главе семейства. — Утром тоже. На ночь в гарнизоне останутся, завтра уйдут.

И, чуть помедлив, добавила, заметив плохо скрываемое недовольство на лице дяди:

— Если я им так велю.

Не люблю я прибегать к шантажу, но прекрасно помню, что вежливую просьбу здесь, как и у Ланских, примут за слабость. А в волчьей стае только так: зубами приходится выгрызать своё. А порой, чтобы сочли равной — и чужое.

Михаил Всеволодович стиснул зубы — вижу, вижу, как скулы сводит! — но велел какой-то девице из прислуги выполнить, что я скажу. За той женщиной я и проследовала на кухню, велев ей сначала дать моим людям воды, а после принялась инспектировать припасы в кладовых.

— Эт-та ещё что за морда? — разинула рот дородная кухарка, зашедшая на пустую и холодную тёмную кухню десять минут спустя. — Чего тут шарится? А ну гони воровку! Хто пустил?

— А вы бы ещё дольше по углам сплетничали с прислугой, — отрезала я. — И так всё утро в подвале просидели, а к работе приступать, смотрю, не торопитесь. А выпустить вас должны были ещё час назад, как только первых раненых порталом переслали да нужный сигнал в схрон дали. Я помню, как всё это работает, сама там сидела. Почему заранее хлеба не напекли? Почему плиты до сих пор холодные? Зови помощниц, матерь твою несуразную, да вперёд! Там сотня с лихом человек только с боя вернулась!

— Да ты хто-о-о вообще-е… — выкатила глаза женщина в засаленном фартуке и с примерно той же чистоты неприбранными волосами. — Да вот я тебя сейчас поучу кочергой!

И схватила — но не кочергу, а что под руку попалось — чугунный ухват. О-о, напугала… Из всех даров земли металлы я вторыми после камней освоила. Так что я лишь протянула руку, и тот ухват сам вырвался из кулачища кухарки, пролетел три метра и, вывернувшись, аккуратно ткнулся рукоятью в мою ладонь.

— Варь Лексевна! — испуганно взвыла та, первая. — Чучундре этой узкоглазой сам его сиятельство сподмочь велел! Она по делу тут!

Ну, в чём-то она была права: видок после боя у меня был тот ещё: грязная, изгвазданная в ошмётках той твари, пропахшая дымом.

— Чучундру эту, — процедила я, а девица, ойкнув, наконец сообразила, что по-русски «узкоглазая» говорит почище неё. — звать Барятинской Дарьей Романовной. А сейчас быстро созвали всех, кто там ещё по углам околачивается, разожгли печи и чтобы через час горячее отвезли в гарнизон. У меня только один вопрос… Из какого merde et autre rien вы, простите мне мой французский, собираетесь готовить на сотню человек, если у вас тут шаром покати?!

— Так ить… Завтра ж с городу Иванча подвезти продукты должон… И откель сотня-то! — завопила кухарка. — На севодню-то под расчёт всё: нашенским домашним да солдатикам — а их шесть десятков всего! И к вечеру оне вернуться обещались, кабы не завтра! А вогулов каких-то вшивых кормить хозяйка заранее не приказывала!

— Солдатиков ваших уже вполовину меньше. И если бы не вогулы, вообще бы больше никого кормить не пришлось. Понимаешь ты это?! Ну так рот закрыла и мечи на стол!

Уф-фф… Никогда не считала себя грубиянкой. Но выбесила, выбесила вдруг эта тупость, эта предвзятость! Это что же, совсем здесь прислуга распустилась, если прямой приказ главы семейства здесь уже не понимают? Или тут это нормально, а это я неожиданно для себя изменилась? Или всё отойти не могу, снова побывав на грани жизни и смерти? Эти-то отсиживались в бункере, в ус не дули…

Я едва удержалась от того, чтобы спрятать лицо в ладонях. Как же это мерзко и низко, что приходится орать на прислугу… Но как ещё, если тут чёрт-те что творится? Попробовал бы кто-то у Ланских повеление хозяев оспорить, кто бы его ни передал…

Я заставила себя успокоиться. Глубоко вдохнула, резко выдохнула. Достала мешочек, выудила серебряный рубль.

— Иванчу зови, где он там. Пусть снаряжает телегу в город. Крупу, мясо, овощи, что там ещё нужно. Да мой человек ещё с ним поедет.

Если уж даже такую малость, как накормить собственных защитников, Барятинские не способны обеспечить, то из этого потраченного рубля я взыщу с них каждую копейку.

Глава 3

— Вот, Марь Пална, полюбуйся! Явилась образина желтоглазая невесть откуда да командует, будто у себя в чуме! — наябедничала повариха. — Барятинской назвалась, прости господи! Господ князей позорит, это ж поклёп-то какой! Да выпороть за такое мало! Откель же тут Барятинской взяться, наших-то барышень все знают, да и как настоящая барышня ручки-то свои марать будет?

— Варь Лексевна, — испуганно пискнула девица, что проводила меня сюда. — Так я ж вам и говорю — барин самолично велел…

Но девицу не услышали, а повариха распалялась всё сильнее, едва слюной не брызгала.

Я оторвалась от отмывания рабочей столешницы, давно не видавшей тряпки. Да тут сначала ножом скоблить надо, а потом заливать карболкой и тереть металлической мочалкой, пока хотя бы фактура дерева не обозначится. Или просто сжечь к чертям собачьим. Как и всё тут, потому что от антисанитарии на кухне глаз дёргался. Господи, даже ноги к полу липнут! Да, не всегда острое волчье зрение радует…

Я подняла тяжёлый взгляд на источник раздражающего шума: ага, столпились в дверях. Сама повариха, помощницы её. А вот домоправительница здесь прежняя — Марья Павловна, да, узнаю. А из-за её спины ещё целая толпа прислуги выглядывает: горничные, одна даже с метлой наперевес, дворовые мужики, а ещё мелькнула любопытная чистая мордашка с завитыми кудряшками.

— Ты барыне Анне Сергеевне-то скажи! Что деется-то! Ой, что деется! — всё причитала сальная повариха.

Я посмотрела на её руки с грязью под ногтями и меня вновь передёрнуло. Так, хватит. Надоели. Я стряхнула руки, потянулась к стихии, зажгла несколько ярких световиков и разогнала их по углам, осветив всё это непотребство. Единственное небольшое окошко было почти под потолком, а тусклый мерцающий свет от электрической лампочки вообще не помогал. Это мне с волчьим зрением без разницы, и так всё прекрасно вижу, а вот этих пора уже ткнуть носом в свинарник, который тут устроили.

Может, припугнуть ещё чем-нибудь? Да вот хотя бы деревянные ящики в одно место сдвинуть, а то ноги переломать недолго, и так тесно. Не кухня, а склад какой-то. Ну, так на то кладовые есть! Один взмах руки — и ящики с грохотом проехались по щербатому и давно не крашеному деревянному полу, врезавшись в стены. Кто-то взвизгнул, кто-то ахнул, как стало ясно, что я это, я сделала.

По лицу Марь Палны разливалось бледностью мучительное узнавание.

— Вогулка, что ль, та самая… Как её… Дарья?.. — осипшим мёртвым голосом прошептала она и истово осенила себя крестным знамением — трижды. — Дак два года ж как отпели уже…

И снова кто-то тоненько ахнул, как бы не та самая большеглазая барышня с кудряшками. Кто это там — сестра, кузина? На лицо не узнаю́, так ведь пять лет уже прошло. Те дети подросли, изменились. А вот я, видимо, не сильно, раз узнали — ну так я всего-то на три с половиной года старше стала за эти пять.

— Дарья Романовна, — отрезала я. — Есть вопросы — идите к Михаилу Всеволодовичу. А этих всех бездельников гоните сюда, на кухню. Княгиню Анну Сергеевну тоже можете пригласить — пусть полюбуется, как вы тут по уши грязью заросли, а ещё ведь для господ здесь же готовите. Животы-то у барышень после не прихватывает? Через час продукты подвезут, через два чтоб всё было тут отмыто, а еда готова. Вернусь — проверю и попробую.

Наказав двум трясущимся девицам подготовить хотя бы рабочие поверхности и инструменты — ошпарить разделочные доски и ножи, вычистить жирные кастрюли содой и мылом, остальным я велела отмыть дочиста руки и браться за готовку.

— Так а господам-то… — встрепенулась притихшая было главная повариха. — К ужину-то времечко.

— Подождут, — веско бросила я. — Если пошевелитесь — и там, и там успеете.

Сама же я отправилась в постирочную. Душ бы, конечно, принять да одежду сменить. Вновь безраздельно заняв тело, я буквально каждой клеточкой кожи ощущала острую потребность в горячей ванне, хорошем ароматном мыле и жёсткой мочалке.

Я в целом-то неприхотлива, умею подстраиваться под условия — даром что полтора месяца, считай, в лодке прожила. Следующие полгода телом в пауле заведовала Тарья, я его почти не ощущала. Да ещё в прошлой жизни я получила хорошую прививку от брезгливости, проведя как-то месяц в лесу на археологических раскопках. Но как только появляется возможность снова быть «белым человеком» — о, ни за что её не упущу!

И в прачечной никого… Да что за расхлябанность! В этом доме вообще хоть кто-то из слуг работает? Хотя в углу уже высится комом добротная княжеская одежда, а никто ей заниматься не торопится. Да, та самая, пропахшая гарью, разве что без пятен крови и не изъеденная ядовитой отравой Промежути. Барятинские сами-то в бой не лезли, на расстоянии магичили.

А вот я, простите, как из задницы самой поганой промежутской твари вылезла. Ладно, мягкие кожаные ичиги и кожаные же штаны отмыть-оттереть можно. Короткую дублёную малицу, наверное, тоже получится спасти. Так, где тут щётка пожёстче и хоть какое-то моющее средство посерьёзнее вездесущего дегтярного мыла…

Рубаху точно на выброс. Да и не нравилась она мне. Крапивное полотно грубое, по фигуре маньси шить не горазды — не рубаха, а просто два прямых полотнища с пришитыми рукавами и нагрудным разрезом для головы. Ну, где постирочная, там и гладильная рядом должна быть.

Какой бы нежеланной гостьей я ни была у Барятинских, когда впервые появилась в этом доме, а всё ж в хозяйственные помещения меня прежде не пускали. Как и в гостиные, и во «взрослую» столовую, да и вообще на первый этаж. Дети жили в отдельном крыле, занимались и ели там же, и отпускать их шастать по всему дому, где они могли помешать взрослым, нянькам категорически воспрещалось.

В гладильной — влажной, пропахшей характерным запахом пережжённого хлопка и шерсти — я без стеснения покопалась в стопках чистого просушенного белья и выудила длинную нижнюю майку, коричневую фланелевую рубашку подходящего размера и чуть истрепавшееся по краям вафельное полотенце. Кто-то из братцев своей одёжки недосчитается. Да и плевать.

Новым гардеробом надо будет в ближайшие дни озаботиться, а то донашивать чужие растянутые шерстяные платья в пол я больше не собираюсь. В постирочной я сбросила с себя грязную одежду, набрала в пожелтевший эмалированный таз воды из ржавого крана — ледяная, чёрт подери! — и устроилась на деревянной лавке. Обтёрла полотенцем лицо, руки, грудь. Долго сомневалась, но всё же расплела косы и, склонившись над тазом, промыла волосы.

Позади хлопнула дверь, и кто-то взвизгнул, увидев мою голую спину. Попросить, что ли, у служанки горячей воды с кухни? А, уже убежала. Да и бог с тобой, беги, разноси сплетни… Как тогда дикаркой считали, так и сейчас пусть лучше это их пугает, нежели веселит.

Ух, а бодрит водица! Греть центральный котёл, конечно, с утра не стали — прорыв же. Ничего, завтра в баню попрошусь. А то и в городе найду, должны же там быть общественные. Маньси, кстати, и сами иногда топили «по-чёрному» в крохотной землянке, не всё ж жиром, золой да скребками «мыться».

Штаны и кожаные сапожки я, как смогла, оттёрла от пыли, песка и останков той твари. Ещё денёк похожу в них, не тресну. Влажные волосы подсушила полотенцем, прочесала пальцами и вновь забрала в косы — так уж привыкла, да и Тарье иная причёска не мыслилась. И серебряную цепочку на концы, милая, конечно, куда без неё… Вот с цепочкой-то мы теперь снова красавица.

На кухне уже кипело-шкварчало, и когда я, относительно посвежевшая, сунулась туда вновь, девицы аж шарахнулись. Наслушались уже, видимо, от Марь Палны или других старых слуг, которые меня ещё застали. Не обращая на них внимания, я проверила световики — даже не потускнели, хорошо. Резерв у меня действительно подрос. Если до темноты продержатся, вообще замечательно будет.

— Вот… привезли, барышня, — робко обратилась ко мне девица, которую со мной отрядил старший Барятинский. Она ловко нарезала ржаной хлеб, складывая брусочки в огромную корзину. Ещё штук тридцать буханок были аккуратно сложены на чистой тряпице рядом. — И хлеба, и крупы, и мяса, и чаю, как просили.

— Как звать? — кивнула я.

— Нюшка, — испуганно вжала она голову в плечи и опасливо покосилась на «Варь Лексевну». Молоденькая совсем, на пару-тройку лет меня старше, зато душа ещё не закостенела.

— Хорошо, — я проследила за её взглядом и сурово пресекла попытки поварихи дать помощнице отповедь, чтоб та не смела неведомо с кем разговаривать. — Ты на кухне обычно, Нюша?

— Так нет же, барышня… Из дворовых я, за птицей да прочей скотиной смотрю... А в доме тётка у меня служит, а меня пока не пущают, не надобно господам, говорят, пока лишних рук.

Лишних? Судя по тому, что я успела увидеть, тут никакие руки не лишние. Потому что половину слуг надо гнать взашей, а оставшихся розгами воспитывать. Я понимаю, что денег у Барятинских нынче совсем нет, даже прислуге платить нечем, но не распускать же людей из-за этого окончательно! По прислуге же о хозяевах судят. А эта вроде рукастая и не хамит.

— Читать-считать умеешь? — спросила я неожиданно для самой себя. Мысли, ещё не обдумавшись толком, сами на язык вылезли.

— В приходской школе… матушка Аксинья… учила… — едва выдавила она.

Что-то совсем оробела девица, аж слёзы на глаза навернулись, руки затряслись. Неужели у меня вид настолько суровый? Или боится, что «чучундру узкоглазую» я так просто с рук ей не спущу? Ну так меня и похлеще прикладывали, милая, я уж привыкла. А с боя я именно что чучундрой и вернулась, сама бы по-другому не сказала.

— Вечером, Нюша, как господа отужинают, жди меня здесь, поможешь кое с чем. Завтра отправишься со мной в город. Если будет от тебя толк, возьму в личное услужение. Платить сама тебе буду, не обижу. Бить тоже не стану.

— Барышня!.. — та едва не рухнула то ли от страха, то ли от удивления, вцепившись в стол.

— Работай пока, — кивнула я.

Сама пока сняла пробу из котлов с кашей и щами. Кислые щи были хороши — наваристые, с ячкой, с мясом, с зеленью. Жаль, для свежей капустки ещё рано, но и из квашеной отлично вышло. Эх, борща бы… Но для картошки, морквы и свеколки тоже срок пока не подошёл, урожай только в августе-сентябре будет, а прошлогодние овощи и не долежали бы.

Сама не заметила, как «на пробу» сметелила три полные поварёшки. В кашу только велела добавить соли, а сушёных грибов вовсе не класть, либо с грибами только русским солдатам подать. И ни сахару, ни заварки в вёдра с чаем не жалеть.

Вскоре весь отряд был накормлен, вогулов на ночь разместили в гарнизоне вместе с русскими, я зашла проверить. То ли численное превосходство пришлых давило на местных солдат, то ли они прониклись своевременной помощью, но ели бок о бок, и никакого недовольства среди русских, что им приходится с «дикарями» соседиться, я не заметила. Да и будь что не так, Тохта бы сразу сообщил. Я первым делом отыскала его и одним только обеспокоенным взглядом спросила и о поездке за продуктами с Иванчой, и о размещении. И ведь понял же. Так же безмолвно кивнул мне в ответ, только уже успокаивающе. Крепкого же друга Тарья завела.

Что ж, теперь можно и самой пойти отужинать. Посмотрим, что нынче у Барятинских на господский стол подают.

Аграфена вот только снова куда-то подевалась. Или её такие мелочи, как кухня и слуги, не заботят? Ну, предстоящий ужин с дорогим семейством она, думаю, вряд ли пропустит.

Дружочки, в общем, графику пока не верим, пока у меня есть время – пишу и выкладываю. Следующая глава в пятницу-субботу.

Глава 4

Отыскать Аграфену прежним способом — просто осмотреться её-моим глазом вокруг и понять её примерное местоположение — почему-то не вышло. Ах да… Три глаза человеку иметь не положено, а у меня с некоторых пор снова полный комплект. Это что же, теперь навсегда с ним попрощаться?

Через парадный вход заходить в дом я не стала, чего лишний раз прислугу нервировать; зашла с чёрного на кухню и далее. По наитию я сунулась в коридор на втором этаже с длинной галереей картин. Усмехнулась, увидев несколько прямоугольных «проплешин» на выцветших и потёртых обоях. На местах, где раньше висели наиболее ценные, видимо, экземпляры, хотя бы рисунок некогда дорогого декора ещё читался. Хоть бы перевесили остальные рамы, закрыв пустоты, чтобы так явно нужда в глаза не бросалась.

Аграфена обнаружилась в самом дальнем конце перед собственным портретом, и была она бледнее и прозрачнее обычного. Я ещё чуть было не ляпнула: «Не заболели ли вы?». А, может, мне это просто показалось.

На портрет взглянула и я. Густой слой пыли, как она и ругалась. Золочёная рама потускнела, облупилась, рассохлась.

— Завтра протру и раму тоже начищу, — пообещала я. — И на могилу вашу сходим, приберём.

— А-а… — тоскливо отмахнулась она. — А красавицей ведь была, скажи?

Бесспорно, была. Художник запечатлел её в возрасте около тридцати и, если и польстил, то совсем немного. Высокая, статная, горделивая. Большеглазая, как все Барятинские, но на том семейное сходство и заканчивалось. У той, молодой Аграфены Ларионовны, глаза были ярко-зелёные, а не карие, нос аристократически тонкий — и тоже нет у Барятинской породы таких носов, белоснежная кожа без единого изъяна, соболиные брови вразлёт, длинные изящные пальцы. Каждая черта молодой красавицы притягивала взгляд — до того они были идеальны по отдельности. А вместе… смотрелись как-то чужеродно. Иррационально. Не в той гармонии, как природа обычно человека задумывает, заранее уравновешивая все черты.

— Аграфена Ларионовна… — вздрогнула я, осознав. — У вас к концу жизни… хоть что-то своё осталось?

— Ни разу ни о чём не жалела, — отрезала старуха. — И ты меня жалеть не смей! От жалости я первым делом избавилась, как только нашлось в противовес ему такое бессердечие, что напрочь из меня эту дурь собой выдавило. Пойдём уж, сердобольная ты моя.

Да вот сердобольная ли… С поглощённым смыслом жизни того монстра-ментала и во мне что-то изменилось. А что — понять пока не могла.

— Всё равно я такой, как вы, не стану, — твёрдо сказала я.

Бабка в ответ лишь горько хмыкнула.

Пригласить меня на ужин, конечно, никто не удосужился. Ничего, я не гордая, сама приду. Пока я жила в этом доме, бедность ещё не так явно бросалась в глаза, хватало и дорогой резной мебели, и ковров, и ваз с прочими фарфорами. Теперь же я чётко видела в тусклом электрическом освещении засаленные, сто лет не стиранные бархатные портьеры, протёртые до тканой основы дорожки с узором, который уже не восстановить. Деревянные половицы отчаянно скрипели, из окон дуло. Углы, похоже, несколько дней уже не мели. И запах… Душный и спёртый запах запущенности и разрухи, безнадёги и уныния. А у Ланских всегда пахло цветами и свежей выпечкой.

В большой столовой меня, кажется, не ждали. Там шёл ожесточённый спор, но стоило мне войти, как разговоры резко оборвались, и повисла гнетущая тишина. Явилась я не одна, а с призрачной сопровождающей.

Я чувствовала на себе напряжённые взгляды: испуганные, оценивающие, недовольные, любопытные, откровенно злые. Да, отец, я от вас тоже не в восторге.

За длинным столом на дальнем от главы семейства конце ещё оставалось три-четыре свободных места. Здесь тоже сажали по ранжиру: младшие дети, уже достаточно подросшие для того, чтобы есть вместе с взрослыми, занимали последние места; там же сидели смутно знакомые дальние родственники. Вдоль стола я садиться не стала, а выволокла незанятый стул и поставила его на противоположном конце, аккурат напротив Михаила Всеволодовича.

— Доброго вечера, господа. Прошу прощения за опоздание и позвольте пожелать всем приятного аппетита.

Аграфена говорить с ними не пожелала. И, кажется, видели её далеко не все. Дети и дамы точно бы вскрикнули; что-то сомневаюсь, что призраки предков являются им каждый день. Может, только братья-князья и старший наследник её и видели.

Мне, ожидаемо, никто не ответил. Сиятельные супруги братьев — Анна Сергеевна и Ирина Георгиевна — вздрогнули, будто вместо меня заговорил тот самый стул. Ах да, они раньше вообще мой голос не слышали, уверенные, что я так и не освоила русский язык.

Я вопросительно посмотрела на жавшуюся к стене домоправительницу Марью Павловну, перевела выразительный взгляд на пустую скатерть перед собой. Сухонькая женщина побелела, глаза её панически забегали, пока не напоролись на хозяина: глава семейства сухо и коротко кивнул. Тогда накрыли и на меня.

И я чуть не рассмеялась, когда мне подали то же, что и остальным за столом, — те же щи и кашу с грибами, что готовили для гарнизона. С ржаным хлебом. Купленным на мои деньги. Но я-то точно не из тех, что будет перебирать харчами. А вот знают ли Барятинские, что едят? Или такая простая еда — это уже привычный для них рацион? Тогда всё ещё хуже, чем я предполагала.

Ели молча, опустив глаза. Аграфена Ларионовна, облетев стол и заглянув каждому из своих беспутных потомков в глаза, устроилась за моим левым плечом. Я же без стеснения рассматривала своё вновь обретённое семейство.

Да, Михаил Всеволодович определённо сдал. Сейчас ему, должно быть, за пятьдесят, и прежняя крепость уже уступает неумолимо надвигающемуся угасанию. Если в прошлую нашу встречу у дяди серебрились только виски, то сейчас он поседел практически полностью. Добавилось глубоких морщин, в глазах — те же уверенность и решимость, но заметно потеснённые усталостью.

По правую руку — Роман. На отца мне смотреть не хотелось, а то Тарья внутри начинала шипеть. Слева от Михаила — княгиня Анна Сергеевна, хозяйка дома. Так себе хозяйка, надо признать. Но хотя бы держится с достоинством в отличие от моей мачехи, Ирины Георгиевны — та аж кипит недовольством. Ну что вы, мама, разве так встречают утерянную и оплаканную дочь?

Обеим сиятельным супругам чуть за сорок, но они явно могли бы выглядеть лучше, будь на это лишние средства. А так — платья из старых ещё запасов, немодные причёски, минимум украшений. Этого ли хотела княжна Анечка Вяземская из Смоленщины, когда выходила за Михаила Барятинского? О такой ли жизни мечтала Ириша Коншина, дочь вчерашнего серпуховского купца, лишь недавно получившего дворянство? Польстилась на громкий титул, уехала в сибирскую глушь, чтобы влить немалое приданое в бездонную финансовую дыру и терпеть бастардов гулящего мужа? Анне Сергеевне хотя бы воспитание не позволяло так явно демонстрировать свои чувства.

Дети… Да уж не дети. Близнецам Володе и Лизаньке, старшеньким Михаила, уже по двадцать три. С Володей-то всё ясно — он наследник, ему деваться некуда. А вот Лизанька почему до сих пор не замужем? Равные по статусу не берут, потому что приданым не вышла, а тех, кто помельче, сама с негодованием отвергает? Скорее всего, так и есть: выражение лица у горделивой красавицы-кузины брезгливое, будто всё на свете ей опротивело. Ну так, милая, с такой куриной гузкой ты долго себе женихов искать будешь. Чай, не шестнадцать уже, сама должна понимать, что к чему.

Двойняшкам Кате и Вале, моим сёстрам по отцу, что-то около восемнадцати, но обе они какие-то нескладные, невыразительные, пресные, как будто одной только Лизаньке позволено тут быть красавицей. На меня не смотрят, только меж собой переглядываются, ну да они всегда наособицу были.

Ещё трое детей примерно моего возраста — от четырнадцати до шестнадцати, этих я вообще не помню, кто из них чей, ни с кем ведь не общалась. Одна — забитая девица, самая младшая, она и сидит ближе всех ко мне и дальше всех от главных, не отсвечивает, боится глаза поднять. Двое — юноши; кто-то из них Паша, кто-то Коля. Один, который понаглее, пялится на мой волчий глаз — ну, им я ему и подмигнула. Второй, вытянув лицо от обиды, растерянно смотрит на фланелевую рубашку, в которой я явилась к ужину за неимением другой одежды. Твоя, что ли, братец? Не переживай, завтра верну.

А кто все эти старики и пожилые тётки — как и тогда, пять лет назад, так и сейчас я понятия не имела. В воспитании детей по «доброй» Барятинской традиции старшие участия не принимали, и в детском крыле я их никогда не видела, а больше пересекаться было негде.

Наконец подали десерт — испечённый на скорую руку сметанный пирог с вареньем. Посерёдке тесто не пропеклось, а по краям подгорело. И что, хозяйка дома даже такое стерпит? У Ланских повариха Настасья Фёдоровна со стыда руки бы на себя наложила, если бы ей пришлось подавать такое хозяевам. А тут ничего — едят, не морщатся. А вот я не постеснялась высказать.

— Пирог подгорел. Марья Павловна, заберите мою тарелку и передайте Варваре Алексеевне, что она не собак кормит. У неё было достаточно времени, чтобы уследить за пирогом, раз уж для господ отдельно ужин готовить не пришлось — сгодилось ведь и то, что на гарнизон уже было сварено.

Лизанька брезгливо ахнула. На мне разом скрестились несколько ненавидящих взглядов. А что, это великая тайна? Или, наоборот, в порядке вещей, просто говорить вслух о таком не принято? Ну, простите неделикатную дикарку.

— Дарья, за столом не принято делать подобные замечания, — процедила сквозь зубы Анна Сергеевна. Надо же, вспомнила, что она в доме хозяйка. — Как и вмешиваться в работу слуг. Как тебе в голову только пришло спуститься в кухню… Это низко… Это недостойно. И совершенно недопустимо даже для… гостя.

«Для гостя»? О, тогда у меня для вас новости.

— Маменька, ну сами подумайте, чему хорошему могли научить у Ланских? — громко фыркнула Лизанька, закатив глаза и эффектно перекинув тщательно завитые пряди за спину. Видимо, это должно было смотреться кокетливо и заставлять сердца мужчин трепетать. — Ланские известны дурными манерами. Тем более что прислугой она у них и была, вот и не смогла оставить привычку.

— Ланские действительно ценят и уважают трудолюбие и дисциплину, — кивнула я. — Так эти качества ты считаешь дурной привычкой, дорогая кузина? А вот графиня Ланская не гнушалась заходить на кухню и лично следить за тем, что подают на стол. И, поверь, ни разу мне не подали там ни подгоревшего пирога, ни нечищеной жирной вилки, ни салфетки с пятнами.

Ну, понеслась. Да, я нарывалась на конфликт. Но чем быстрее мы вскроем этот вызревающий с обеда нарыв и чем скорее я обозначу свои намерения, тем лучше. Пусть лучше сразу возненавидят, чем потихоньку копят в себе желчь.

Михаил Всеволодович повелительно поднял ладонь и очередная колкость Лизаньки так и не успела сорваться с её презрительно поджатых губок. Поперхнулась чем-то невысказанным и Анна Сергеевна, не посмев перечить мужу.

— Раз уж об этом зашёл разговор, — тяжело обронил он. — Дарья, так когда ты собираешься вернуться к Ланским?

— К Ланским, Михаил Всеволодович? — я сделала вид, что искренне удивлена вопросу. — А на что им, простите, сдалась мёртвая княжна?

Нет уж, померла так померла. Именно это я и попыталась донести, вперившись в дядю прямым ясным взглядом — что второй раз такой финт не пройдёт и дважды одной монетой с Ланскими расплатиться не выйдет. Кажется, понял. Посуровел.

— Значит, к вогулам, — встрял Роман. — Так когда?

— Там-то ей и место… — прошипела в унисон Ирина Георгиевна.

— Спешу вас разочаровать, отец, но к вогулам я пока тоже не собираюсь. Может, позже, если моё присутствие будет там необходимо. А пока я намерена оставаться в Самарово, — просто ответила я.

— Но… — Ирина, не выдержав, вскочила. — Это решительно невозможно! Деверь, да как вы позволяете этой девке так нагло вести себя и говорить с нами в подобном тоне?! Рома! Утихомирь своё отродье, пусть оно и вернулось невесть как из самой преисподней!

Аграфена Ларионовна предвкушающе хохотнула и сорвалась с места. Пронеслась по столу и зависла прямо перед не видящей её Ириной — лицом к лицу.

— Ирина… ради бога, замолчи… — напряжённо попросил Михаил невестку.

Замерев, и он, и отец, и Володя с ужасом смотрели на Аграфену, не зная, чего ожидать от Жадной Барыни с её проклятым даром.

— Но она не может оставаться здесь! Не может!.. — Ирина впала в натуральную истерику, едва ли не топала ногами. — Слышишь, ты, дрянь? Ты не можешь!

А зря вы Аграфену боитесь. Она неплохая бабулька, на самом-то деле. И чего-то такого «ужасного» теперь стоит ожидать вовсе не от неё, а от меня.

— Не могу?.. — негромко переспросила я, тоже встав.

О, я уже смогла так много. И много могла бы рассказать…

Как выжила после чумы. Как в одиночку доплыла на утлой лодчонке из Тюмени до Увата. Как приручила росомаху и как блуждала в Промежути. Как стала кондинской княжной. Как мой глаз забрала сумасшедшая старуха, наделив против воли родовым даром, и как я убила волка и возместила потерю. Как…

Но ничего этого я объяснять не стала. А сказала следующее:

— Вы, Ирина Георгиевна, действительно полагаете, что я чего-то не могу? Что ж, одно я могу точно. Например, могу избавить вас от сомнений и… забрать у вас это маленькое заблуждение, чтобы оно вас больше не тревожило.

Михаил Всеволодович резко побледнел. Понял.

— Дарья, прошу тебя… Поговорим в другом месте.

— Миша, да почему вы её слушаете? Выгоните вогулку ублюдочную и дело с концом! — уже в голос визжала Ирина. — Она больше для нас никто, она мёртвая, мёртвая!

Всё-таки Аграфена сама выбирала, кому показываться. Иначе было не объяснить, почему Ирина вдруг подавилась словами, а зрачки её расширились от ужаса. Кто-то из младших завизжал, уронив стакан. Это прабабка таки соизволила материализоваться теперь уже для всех — возвышаясь над накрытым столом, «утопая» в нём примерно по колено. Позёрка.

— Ну, я, допустим, тоже мёртвая. И что? — процедила Аграфена.

Роман успел подхватить супругу, прежде чем та грохнулась на пол, лишившись чувств.

— Непременно поговорим, Михаил Всеволодович, — кивнула я. — Через несколько дней. А пока… Анна Сергеевна, вас не затруднит распорядиться, чтобы мне отвели комнату?

Глава 5

Прежде я жила с двойняшками Катей и Валей, сейчас же хозяйки не рискнули подселить меня к своим детям. Я ожидала, что мне выделят какую-нибудь каморку на утопленном наполовину в землю хозяйственном этаже. Однако после того представления, что устроила Аграфена, Марья Павловна проводила меня не куда-нибудь, а в прежние покои Ольги Барятинской, младшей сестры Михаила и Романа.

Сама Ольга давно уже проживала в Москве вместе с супругом, и её замужество считалось относительно удачным. Муж её, граф Олсуфьев, происходя родом из ныне несуществующего Петербурга, хоть и «не вышел титулом», но сумел добиться серьёзного успеха в столичной коммерции, чем очень расположил к себе уже не настолько принципиальных родственников.

Вот только не отпирали эти комнаты, похоже, с тех самых пор, как Ольга уехала. Вручив мне ключ, домоправительница громко фыркнула: мол, что это за блажь на барыню нашла — отребье всякое в господские покои селить. Ах да, последнюю сцену в столовой она уже не застала.

Я пощёлкала выключателем — ничего. То ли проводка, то ли лампочки. Ладно, разберёмся.

Девушка Нюша смиренно дожидалась меня на кухне, как я ей и сказала. Не бездельничала, что мне понравилось, а перебирала гречку, пока повариха и горничные под конец дня перемывали кости хозяевам. А лучше бы посуду. Я не стала сразу заходить, прислушалась.

— А чегой, правда, что ль, что инородка та — тож Барятинская?

— Дак ведь за одним столом с господами сидела, сама видела… Мож, и правда, Пална-то молчит. Так что пёс её знает… Откель только взялась… Бают, была такая, да схоронили её ужо…

— О псах-то… А собаки-то чего ажно взбесились все? Перед прорывом-то скулили как кутята, а тут вона, разлаялись…

На дворе действительно стоял вой, что хоть уши зажимай, кобели аж захлёбывались натужным лаем.

— Да лиса поди пробралась, учуяли хвостатую… Эй, Нюшка, птичник-то закрыла? С тебя ж спросят, чего сидишь! А ну глянь, чего они там бесятся?

— Мне тут велено быть, — кротко сказала Нюшка.

— Ой, надо ж, защитницу себе сыскала! Нашла, за кем прятаться! Да вогулку ту, зуб тебе даю, завтра же метлой поганой хозяйка выгонит! А ну на двор иди, кому сказано! Глянь, чего там кобели брешут!

— А это, Варь Лексевна… — испуганно прошептала другая служанка. — А ежли не лисица это? А монстра какая из Промежути пожаловала? Ну, помните, как в тот раз было? А ведь тож солдатики тогда божились, что всех до одной перебили... И что маги барьер вокруг дома поставили, да только кто ж ту заграду видел… А ведь Сеньку-то сгрызли твари, ажно косточек не осталось…

— Молчи, дура, накликаешь! А Сенька твой сбежал просто под шумок. Ты б на аркане его ещё в церковь венчаться поволокла, беспутная! Не люба ты ему была, так, позабавился, мужское дело ж нехитрое — сунул, высунул да бежать…

— Варь Лексевна! Да не было ж ничего! Девица я, богом клянусь!

И тут в дверь, ведущую во двор, отчётливо поскребли мощные когти. Душевно так — со скрежетом. И ещё раз — уже настойчивее. Служанки взвизгнули, а в унисон им за дверью раздалось недовольное то ли тявканье, то ли гиенье хихиканье, и собаки таких звуков издавать никак не могли, вон они, до сих пор в истошном хриплом лае заходятся…

А знакомое хихиканье-то…

— Да ладно, — вздохнула я. — Вот же адская тварь. Ты меня и на том свете, похоже, отыщешь.

И я скорее зашла на кухню, пока прислуга своими воплями весь дом на уши не поставила. Поморщилась, прикрикнула, чтобы успокоились.

— Дайте мне каких-нибудь обрезков мясных. И побольше. Костей тоже. И если кто-то ещё хоть звук издаст — ту первую монстру скормлю, поняли? Сейчас я открою дверь, и чтоб молчали все, ясно?

Получив искомое и смешав мясную обрезь с остатками каши, я без страха приоткрыла дверь, прикрывая коленом проход и уже зная, кого там увижу. Ухватила за холку эту наглую мохнатую морду, сразу рванувшую в щель, и выставила Медвежуй вместе с миской за порог. Вот только животных тут на кухне не хватало. Особенно таких безбашенных и прожорливых. Тараканы, понятно, не в счёт.

— Не тряситесь, росомаха это. Моя, ручная. Мужиков предупредите, чтоб стрелять в неё не вздумали. С птицей… Решим. Если что. Всё равно ведь доберётся, тварь. Нюша, ты ела? Тогда пойдём.

Завела же зверушку на свою голову. Нет бы канарейку там или рыбок, как приличным высокородным барышням положено. Но какова княжна, таков и питомец, что уж тут. И нечего на меня так смотреть — сами же в дикарки записали.

В гладильной я вновь беспардонно набрала полотенец и свежего белья; от экономки, которую тут именуют домоправительницей, такой милости явно не дождёшься. Нюше велела взять тряпки, ведро и метлу — в пыли и паутине я спать не собираюсь. За пару часов в четыре руки многое можно сделать.

Нюша вновь испуганно дёрнулась, когда я зажгла в тёмной комнате световики. Вообще силы бы поберечь надо, а то я, кажется, до сих пор на адреналине и берегов не чувствую. А откат после всех этих магических штук непременно будет. Но пока силы ещё есть…

Так, лампочки в люстре и торшере просто отсутствуют — экономия, ясно. Пометка первая: запросить у Марь Палны. Нет, проще самой купить.

Пыль, пыль, пыль. Затхлость. Жаль, я не водник и не воздушник, чтобы по щелчку пальцев — р-раз! И всё промыто, высушено и благоухает свежестью. Нет, теперь-то я понимаю, что не по щелчку, а даже бытовой магии долго учиться надо — глифы все эти осваивать.

Так, что тут у нас… Спальня, собственная ванная комната, небольшая каморка под гардероб — неплохо, неплохо… Только до чего же всё запущено.

— Барышня, а вы зачем сами-то ручки пачкаете… — взмолилась Нюша, когда я решительно взялась сворачивать отсыревшие ковры.

— А ты хочешь до утра тут возиться? Так мне, Нюша, тоже нет никакой радости спать, пока ты тут бегаешь. Сейчас по малости сделаем: проветрим, пылесборники все эти уберём, а завтра ковры на просушку определишь и после выбьешь, и шторы заодно с покрывалами постираешь. А так полы помоем, свежее бельё застелем — и можно на боковую. Остальное после всё.

Боязно было включать краны в ванной — а ну как прогнили насквозь и как рванёт сейчас, что трубы лопнут и весь дом зальёт. Водопровод прохаркался ржавыми хлопьями, но вода пошла, и даже слегка тёплая — затопили-таки котёл. В железной раковине и чугунной ванне на гнутых ножках под кранами желтели неистребимые пятна. В фаянсовый унитаз и вовсе смотреть не хотелось, оставила его на Нюшу. Да тут только заливать всё хлоркой нахрен! А хлорки — и той нет.

Нет, завтра, сил нет на это смотреть.

— Вон ту кушетку в гардеробную перетащи, — распорядилась я. — Поместишься на ней? Тогда стели себе свежее и там и устраивайся.

— Барышня!.. — вновь взмолилась Нюша.

— Да что опять не так? — к концу дня меня охватило раздражение. Устала. Слишком длинный и тяжёлый был день. Особенно для человека, который, считай, лежал в коме полгода, а тут резко вскочил на ноги и как давай жить. — Я понимаю, что не лучшие условия, но потерпи пока. Не нравится тут — потом к себе вернёшься, а завтра ты мне с самого утра нужна будешь, и бегать тебя искать я точно не собираюсь.

— Да как не нравится! — едва не зарыдала девица. — Но как можно то — для меня одной комната, как у барыни какой-то! Я уж лучше по привычке, в сараюшке… Что Марь Пална-то скажет!

— Да где там комната-то! — вскипела я. — Чулан с носовой платочек!

И только потом сообразила. Ей эта каморка гардеробная видится хоромами, оттого и волнуется. Господи ты боже. А живёт в сараюшке. Поди ещё и не одна. Да скорее всего не одна. А Марь Пална для неё страшнее всех князей, княгинь, княжичей и княжон вместе взятых, потому что их-то она в глаза не видела, а домоправительница — вот она.

— Так, Нюша, — устало произнесла я. — Бери полотенце, умывайся и ложись спать. Завтра свои пожитки сюда перенесёшь. Про Марь Палну и слышать не желаю — я теперь твоя хозяйка, ко мне её посылай.

Когда та, наконец, успокоилась, я устроилась на широкой кровати с высокими резными столбиками по углам. Бельё было влажным, как в дешёвом плацкарте, и пахло хозяйственным мылом. А ведь это такая мелочь — всего-то переложить стопки высушенной ромашкой или другой ароматной травой.

Вообще не этого всего я хотела. Не ругаться со слугами, не выгрызать себе место в дурной семейке. Я просто хотела отпустить Аграфену. Продержаться как-то до совершеннолетия. А дальше жить своей жизнью независимо от родственников. Учиться, опять же, пойти. Какое-нибудь своё дело открыть.

«Тарья, ну и за что ты так со мной? — усмехнулась я. — Заварила кашу, сама в норку, а я теперь расхлёбывай?».

«Ты с этими лучше говорить умеешь, — смущённо откликнулась она. — Сделаешь, йигирись?».

Чего хочет Тарья, я тоже знаю — народ свой от ясачного гнёта освободить. Причём аргументы она подготовила заранее, и очень убедительные, но переговоры с русскими оставила на меня. И дальнейшие решения тоже.

«Сделаю, не волнуйся, милая».

Сон не шёл, перевозбудилась за день. Во что я вляпалась, не слишком ли была резка в почти чужом мне доме? А то вломилась прямо с ноги со своим уставом… Наверное, это Тарья меня заразила своей прямотой и юношеским максимализмом, сама я обычно действую куда осмотрительнее. Или… это тот последний кристалл?

Может ли быть такое, что чужой смысл существования (жрать! захватить! подчинить! выжить!) повлиял на мои собственные смыслы? Как человек думающий и сомневающийся, я допускала, что их может быть несколько одновременно — под разные ситуации, в разные периоды. Но на какой-то из них чужой наложился так естественно и, усилившись, вдруг стал доминировать над прочими. Или я просто загоняюсь, потому что устала, и «моя экзистенция — ложь», как пелось когда-то?

Конечно, забрать у Ирины её мнение я бы не смогла. Ещё не умела. Но припугнуть-то можно. Это, наверное, последний и самый сложный этап в освоении дара — «разобрать» уже не примитивную тварь, а сложно устроенного человека на идеи-ниточки и вытаскивать их по одной, не распустив всё полотно. Память, привычки, умения… Нет, это жесть. Это насилие. Ещё хуже, чем с телесным. Не хочу. Я не готова. Не буду…

…Придётся.

Иначе куковать нам с бабкой до самой смерти, и ни одной покоя не будет.

Глава 6

Утром вогулы ушли, но перед этим меня подняла Тарья и на недолгое время вновь заняла тело. Какие-то свои дела с маньси. Наверное, указания им раздаёт по управлению Сартыньёй, раз мы пока остаёмся здесь, я не вникала.

Я так и не научилась их языку, довольствуясь пониманием Тарьи, которое она мне транслировала. Это забавно: по отдельности я не понимаю ни слова из того, что сейчас говорит нам один из шаманов. Но одновременно с этим уже знаю суть разговора через призму его осознания Тарьей.

А ещё она отсылает Тохту? Почему? Мне казалось, что те уже не разлей вода. И вообще-то защитник нам бы здесь не помешал. А-а-а, вот почему… То есть он совсем скоро вернётся? Так, милая, погоди-ка, тогда мне тоже есть, о чём попросить… Переведёшь?

Я попросила Тохту привезти все бумаги, включая ясачные книги, что хранились у Ай-Пыка. К предстоящему разговору с Барятинскими нужно обстоятельно подготовиться. Тарья, конечно, считает, что достаточно одной только демонстрации силы, но я привыкла по-другому. С расчётами, документами и прочими доказательствами.

Нюша всё робела, но преданно следовала за мной. Встала она гораздо раньше меня, принесла чаю, даже попыталась с утра причесать «барыню», но я со смехом отмахнулась.

— А ведь допрежь вас, барышня, сам его сиятельство, говорят, к вогулам ходил. Не с утра, а ночью ещё.

Нюша боязливо заглянула мне в глаза, пока я завтракала на кухне, и тут же отвела взгляд. Ждать, пока накроют в столовой для прочего семейства, я не собиралась. Да и трапезничать с ними никакого желания не было. Поужинали вчера, «познакомились» заново — и пока хватит. Мне так точно.

Я поощрительно кивнула девушке, уплетая сваренное всмятку куриное яйцо — господи, пища богов! — и зачерпывая овсяную кашу. Молодец Нюша, чуешь важное. Продолжай.

— У Пашки нашей — эта тоже из дворовых, она за огородом смотрит — полюбовник там в горензоне энтовой служит. Вот она к нему и побежала, испереживалась же вся, цел ли вернулся, а он и сказывал, что сам сиятельство в ночи пожаловал да шаманов вогульских всё пытал, чего это они за колдунство такое учинили да как так Промежуть запечатали. А они, барышня, и правда преисподню закрыть смогли, не брешут солдатики? А те шаманы сидят, будто в рот воды набрали да хмыкают только. И то подумать-то — оне ж по-нашенски ни бельмеса!

Да понимают они всё, усмехнулась я. И даже ответить могут. Только не станут. А Михаил Всеволодович — или это Роман был? — времени, смотрю, зря не теряет. В обход меня решил сам с вогулами сговориться? А не выйдет. А ещё я это запомню.

— Эй, а ты чего опять на кухне трёшься? Мёдом тебе тут намазано? А ну пошла на двор, нечего в господский дом соваться! За курями кто смотреть будет?

Слава богу, это не мне, а Нюшке. Марья Павловна пожаловала, позёвывая. Поздненько что-то, уже почти восемь утра. Нюша вся сжалась, будто ожидая удара. Эге, а девицу-то точно били, не ошиблась я, когда в шутку ляпнула, что бить не стану. Двадцатый, мать вашу, век. Телефоны и гражданская авиация.

Я неспешно поднялась. Эх, роста пока не хватает, но домоправительница и сама невелика птица.

— За курями, Марь Пална, найдите кого другого присмотреть. А Нюша теперь будет служить только мне.

— Эт-та ещё что за новости? — разинула та рот. — Да ты кто такая-то, чтоб аж личную горничную себе в услужение требовать? Да личные у самих княгинь только! А на всех прочих княжон одна только положена, с чего это тебе отдельную? Да барыня ни в жисть на такое не согласится!

— А Нюша что, крепостная? — ещё пока ласково спросила я. — Или, может, она денег Барятинским задолжала? Если нет, то вправе сама выбирать, кому служить.

— Так личным-то платить надо! — едва не задохнулась от возмущения Марья Павловна, будто из собственного кармана собиралась это делать.

— А если дворовая, то не надо? — хмыкнула я.

— А дворовым-то чего платить! Крыша есть, кормят, чего ещё девке надо? Радовалась бы, сиротка, что тётка за неё словечко замолвила. В такое место её взяли — у самих господ работать!

А за забором, надо полагать, очереди стоят за такой великой честью. Что ж, разговор короткий, но очень познавательный. Всё с вами понятно, Марья Павловна. Если Нюшке какой оклад и положен, то оседает он, скорее всего, в кармане домоправительницы. Ну, может, она ещё с тёткой Нюши делится. Какой-то бюджет ведь выделяется в этом доме на прислугу? Да и вообще, есть тут внутренняя бухгалтерия? Ну, есть же, скажите?

— Ну, вот как работала, так, считайте, и уволилась, — жёстко сказала я. — Что-то сомневаюсь, что Нюша с вами трудовой договор заключала. А за место в сарае и миску каши ещё какую-нибудь дурочку, может, повезёт сыскать. А платить я ей буду из своих средств, так что варежку, уважаемая, уже наконец захлопните — в ушах от вас звенит. Нюша, а ты чего реветь вздумала? Куртку мою из постирочной принеси, высохла уж поди, и сама платок какой-нибудь накинь. И пойдём, дел ещё по горло.

Ф-фух. И снова себя не узнаю. Но порой на непрошибаемую глупость можно отвечать только грубостью. Да уж, дворянское гнездо… Совсем охамели.

Княжеское поместье стояло на самой окраине городка Самарово, и прежде мне в нём бывать не доводилось. Я вообще, сколько себя в новом теле помню, ни разу не выходила за пределы особняка Барятинских.

Вела к городку утоптанная и изъезженная грунтовка, и можно было бы попроситься на телеге с Иванчой, всё равно ему заново за продуктами ехать, но два километра такой пустяк. Для господских выездов имелся и здоровый экипаж, и небольшая бричка, но мне хотелось пройтись собственными ногами, размяться, заново ощутить тело, в котором я полгода не была хозяйкой. А ещё — послушать, как дышит здесь земля, что она шепчет, что у неё болит.

Ма дышала тут во всю грудь сосновыми лёгкими, чуть пружинила под ногами и отзывалась легко, радостно. Ёмас ма, хорошая земля. Сложная, суровая, а признаёт своё дитя, в каком бы времени и мире то ни родилось, откликается сдержанной лаской.

— Чего разревелась-то, Нюш? — усмехнулась я, когда мы отошли от поместья. — Сараюшки жалко? А себя не жалко — задаром спину гнуть?

— Дак тётка обещала ж… — она снова испуганно отвела глаза. — Сказала потерпеть годочков пять, а там, глядишь, и в дом возьмут… Чего не потерпеть-то?

— А чего только пять, а не всю жизнь? — зло бросила я. — Или до того тётке благодарна, что где она скажет, там и будешь горбатиться? Давно она за тобой присматривает? Ты же сирота, как я поняла.

— Так с полгода всего, барышня… — еле слышно ответила девушка. — А до того в приюте жила.

— А как исполнилось восемнадцать, так из приюта попросили вон, а тут и тётка сразу нарисовалась, так? Пообещала тебе у господ золотые горы.

Та лишь вжала голову в плечи, опустив глаза. Причём была она рослой девицей, на голову выше меня. А шалька-то совсем потрёпанная, платье вылиняло, обута в чьи-то сапоги стоптанные. Я вздохнула и остановилась. Неплохая девка, совестливая, работящая. Мозги запудрили, а та и рада быть кому-то нужной.

— Нюш, а в глаза мне почему не смотришь? Утаиваешь что?

Та снова всхлипнула.

— Дак бо-о-о-язно, барышня!.. — прорвало её с вместе с плачем. — Глаз-то у вас дикий, шальной, тётка сказала: посмотрите — одним только взглядом проклянёте! А ей Иванча говорил, что вы вогульская княжна, что через вас дух какой-то мстить будет, он-то вас помнит!

Да господи ты боже. Вот оно что. То-то они всё глаза отводят. У меня в прошлой жизни коллега был, у которого один глаз сильно косил — родовая травма. Я тоже поначалу избегала ему в глаза смотреть, потому что взгляд притягивал именно отведённый зрачок и мне казалось, что это ужасно невежливо — коллега-то видит, что я именно на косой глаз постоянно смотрю. А потом объяснил, что задевает его вовсе не это, а именно когда неловко взгляд отводят. «Да пялься ты на здоровье, — ржал он, когда я, краснея, объяснила свою проблему. — Вообще пофиг, Таш. А вот у тебя глаза красивые, мне приятно, когда не прячешь».

— Нюш, — мягко попросила я. — Посмотри на меня. Не бойся. Вот, давай сначала в этот, — я похлопала подушечкой пальца под правым глазом. — Смотри, обычный глаз. Карий. Не страшный же. А теперь в левый. Не отводи, Нюш. Да, он жёлтый. Смотри, смотри!

— Зрачок… страшный…

— Он не страшный, Нюша, он немножко другой. У всех по-разному глаза устроены. У человека зрачок круглый, чётко очерченный. А у кошки видела, какой? Узенький, как вертикальная щёлочка. А у волка такой — бесформенный, звёздчатый. И очень маленький, потому что сейчас солнце светит. Этот глаз, Нюша, я забрала у волка. Потому что с одним глазом жить совсем неудобно, а вот так вышло, что я с одним осталась. А волки, Нюша, проклинать не умеют. Так что ничего страшного в нём нет. Я им вижу, и поболее, чем другие, но проклинать им не умею. Веришь? Ты смотри, не стесняйся, мне от этого ни горячо, ни холодно. Но если и дальше меня бояться будешь, то ничего у нас с тобой не выйдет. Понимаешь меня?

— П-понимаю, барышня…

— Ну вот и славно. Привыкнешь. Веди уже.

Вскоре перед нами раскинулось очень крупное село — назвать Самарово городом язык не поворачивался. После поразившей меня Тюмени я ничего особого от него не ожидала, всё же в моей прошлой жизни в это время там вообще была деревня на сотню дворов. Но подспудно надеялась, что столица Югры в этом мире и к этому времени окажется чем-то, более достойным громкого имени князей Барятинских…

Ну что ж… разочаровываться мне было не впервой.