Тарикат

Глава 1

12-й год Хиджры [1]

Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного.

Меня зовут Нурислам аль-Мисбах, что означает «светоч Ислама», и хотя я еще помню свое прежнее имя, но теперь хотел бы его забыть. То имя было чужим и говорило лишь о том, что я останусь рабом до скончания веков. Моя мать была рабыней богатого мединского купца, они называли ее Абда, и настоящего ее имени я не знаю. Как не знаю и имени своего отца, и даже того, родился ли я в Медине или же мою мать продали в рабство уже вместе с ребенком.

Моя мать была болезненной, годы тяжелого труда изнурили ее слабое тело, и однажды, почувствовав приближение смерти, она приняла решение. Все дело в том, что к тому времени мне исполнилось восемь лет и хозяин дома решил готовить меня в евнухи своего гарема. Моя мать, измученная подневольным трудом, покорная и молчаливая, вдруг взбунтовалась. Я был ее единственным сыном и единственным близким человеком, и сама мысль о том, что я буду искалечен чужой злой волей, лишила ее сна. И тогда кто-то из слуг или пришлых торговцев шепнул ей, что один добрый человек выкупает из рабства тех, кто примет ислам.

Наша жизнь проходила в доме, окруженном высокой глиняной стеной. Я не помню, чтобы когда-нибудь выходил в город. И, конечно, мы знать не знали, что существует какое-то слово, освобождающее рабов. Но тот же добрый человек обещал матери, что сам переговорит о нашей судьбе и потом передаст решение.

Через несколько дней он вернулся и ночью провел какой-то обряд, пошептал что-то, передал ей кусочек шелка с письменами и велел предъявить его тому, кто придет за нами. «Считайте себя свободными», — сказал он на прощание. Так и случилось.

Однажды в доме появился человек — опрятно одетый во все белое, с рыжеватой бородой и связкой бус в руке. Когда нас обоих позвали к хозяину, матушка, увидев незнакомца, разрыдалась, почему-то решив, что нас перепродают другому господину. И вправду, человек этот заявил, что покупает нас обоих, и даже начертил палочкой, испачканной чем-то черным, знаки на толстой белой пластине, которую здесь называют варак, что означает «лист дерева», но им не является. После этого он предложил нам собираться и идти с ним. Но что нам собирать, мы ничего не имели и могли унести только то, что было на нас надето, — рабские лохмотья.

Тогда я впервые попал на шумные улицы Медины…

Я сижу в комнате за низеньким столом. Горит масляная лампа. Резная створка окна открыта в ночной сад, из которого не раздается ни звука. Тяжелая жаркая ночь после знойного дня. Лампа затенена тонкой доской с вырезанными изображениями восьмиконечных звезд, их слабые, подсвеченные огнем силуэты ложатся на неровную беленую стену прямо над ложем моего учителя. Но даже этот свет слишком ярок для его усталых глаз. Я уже потерял счет этим ночам, которые провожу в одиночестве, прислушиваясь к слабому дыханию больного, и позволяю себе уснуть лишь на мгновение, когда измученная моя душа требует забытья. Но не получаю желанного отдыха и снова пытаюсь писать, чтобы заполнить пустоту ума и дать работу рукам. Но теперь эта работа перестала приносить мне радость. Я знаю, что должен переписывать Куран снова и снова, пока эта священная книга не окажется у каждого, кто выбрал свой путь. Но сегодня я трижды беру калам и снова кладу его на стол, и предаюсь своим мыслям, потому что невольные слезы застилают мои глаза и не дают увидеть строки. Но я знаю, что последние написанные мной слова на этом листке таковы: «Он Тот, кто сотворил вас из глины и определил для каждого срок жизни». Я понимаю это, но никак не могу смириться. Не хочу мириться, хотя это похоже на бунт против Аллаха. Но мне слишком мало лет, я еще ничтожнейшее существо из живущих. И поэтому не могу принять неизбежное.

…Тогда я впервые попал на шумные улицы Медины. Новый хозяин привел нас в большой дом, где было много женщин и детей. Мужчины тоже были, но они располагались в другой половине. Дом этот напоминал временное пристанище для тех, у кого нет своего жилья. В первые дни я только ел и спал и никак не мог почувствовать себя отдохнувшим после сильного потрясения. А через неделю мою мать завернули в белую ткань и положили на табут [2]. Когда ее унесли, я понял, что остался один, несмотря на множество людей вокруг, которые продолжали обо мне заботиться.

Еще через несколько дней меня позвали на мужскую половину, где старик с пергаментной кожей и большой белой бородой показал мне книгу и спросил, умею ли я читать. Такие закорючки и линии я уже видел не раз. И на стенах домов, и на черной доске в кухне, где повар того богатого дома для чего-то их рисовал каждый день. Но я не понимал, для чего он это делал, хотя и находил рисунки красивыми. Поэтому я просто промолчал, и он снова меня спросил: «Ты хочешь научиться читать?». Я только кивнул, потому что старик, по-видимому, предлагал мне научиться разбирать эти рисунки, а это означало, что они кроме красоты имеют и другой, тайный смысл. Именно в тот день я вдруг понял, что в мире кроме того, что я вижу и слышу сам, существует и еще что-то, чему нужно учиться.

В доме на мужской половине была одна просторная комната, которую называли медресе. Каждое утро мне надлежало туда являться и несколько часов проводить там за изучением чтения и письма. Со мной учились еще пять мальчиков разного возраста.

Не могу передать своей радости, когда я понял, что красивые закорючки — на самом деле слова. И любой человек может записать свои мысли и передать их другому, любому, кого даже не знает.

Чтение и письмо перемежались молитвами и подвижными играми во дворике у медресе. Кроме того, нам прививали любовь к чистоте и опрятности. Я оказался в другом мире, где было место не только монотонной тяжелой работе, но и простору для размышлений, учебе и развлечениям и, самое главное, осознанию всеобъемлющей любви Аллаха к своим созданиям.

***

Я смотрю в окно. Теперь на черном бархатном небе видна звезда. Маленькие звезды есть всегда, а вот эта — огромная, словно бы двойная — появляется в это время года всегда в один и тот же час. Не очень давно мы с учителем посетили викалу [3], где остановились пришедшие с караваном торговые люди. Он выбирал скромные повседневные вещи для самых бедных мусульманских семей: толстую простую ткань, из которой шьют нижние рубашки, шелковистую — на платья для женщин, и пестрые платки. Но караванщики привозили не только вещи и драгоценности, они везли также и удивительные рассказы о других странах, и новости, и даже книги на неизвестных языках, которые потом особые люди переписывали по-арабски.

В тот день, ожидая, пока учитель закончит все дела, я начал откровенно скучать. Устав от впечатлений и от пестроты выставленных товаров, я по какой-то природной скромности не решался присесть на расстеленные по всему двору ковры. Поэтому просто прислонился к резному столбу, поддерживающему навес. И тут услышал разговор. Один из караванщиков рассказывал о том, что все наши жизни подчинены движению светил в небе. И что каждая звезда на самом деле — это мир. Точно такой же как наш. Его рассказ казался таким странным и захватывающим, что я забыл обо всем на свете и даже не заметил, что рядом стоит учитель. Обернувшись, я понял по его лицу, что он не впервые слышит об этом и даже кивает, соглашаясь с тем или иным словом. Всегда оказывалось, что он знает больше, чем я могу предположить.

Когда мы уходили, он вложил мне в руку подарок. Специально купленные для меня четки — связку крупных бусин, нанизанных на шелковую нить, переходящую в пышную кисточку в месте соединения. Бусины были выточены из какого-то зеленоватого камня с темными прожилками и довольно тяжелые.

— Перебирай их во время молитвы, — сказал учитель. — Так ты будешь знать счет словам и понимать их ценность, а руки твои не будут пребывать в праздности, напоминая, что кроме небесного есть еще и земное.

Я смотрю в окно. И яркая двойная звезда напоминает мне о том дне. И четки — вот они, лежат на столе, отполированные моими пальцами. И тускло блестят в свете лампы. А мои руки помнят их вес и ощущение от прикосновений, а уши помнят легкий стук передвигаемых бусин. И это обыденность. А звезда — она как была далекой и непостижимой, такой и остается. И поэтому я не могу понять, почему человеческая жизнь может зависеть от этого холодного светила, чуждого моей душе?

***

…к осознанию всеобъемлющей любви Аллаха к своим созданиям. Так прошел год. Я быстро постигал науку чтения и письма. И вскоре мог сходу записать без ошибок любую фразу наставника. Думаю, что стал лучшим учеником в медресе, но там было не принято возносить кого-то над другими. И поэтому мне и сейчас трудно понять, за какие заслуги меня отвели в дом будущего халифа Медины. Я помню то утро. Наставник разбудил меня, сам умыл, жестко растерев кожу лица натруженными шершавыми руками, и сам помог одеться с особым тщанием. На все мои вопросы он не отвечал, лишь отмахивался, но было видно, что он просто сияет от радости.

Мы прошли по бедным глухим улочкам, огороженным по обеим сторонам высокими глиняными стенами. Люди не любят, когда любопытные смотрят с улицы на их жизнь. Ни одно окошко не выходило на улицу, но за стенами виднелись кроны деревьев и крыши домов — иногда повыше, иногда пониже. Над резными деревянными калитками часто была достроена еще одна комната, но и ее окна выходили во двор.

Мы проделали долгий путь и наконец вышли к строящейся мечети Ан-Набави, будущему месту захоронения великих мужей ислама. Но ее стены еще не поднялись настолько, чтобы скрыть черный куб, как мне объяснил наставник — точное, но маленькое повторение Каабы, что находится в Мекке. В настоящей Каабе был скрыт небесный камень, и когда-то возле нее молился пророк Ибрагим. Для здешних мусульман это было временное святилище, и внутри был заключен аль-Куран, а не камень. Не знаю, была ли необходимость строить здесь вторую Каабу, но Мухаммад всегда хранил в своем сердце частицу родной Мекки и пожелал иметь вот такое напоминание о своей молодости и о том дне, когда он пережил одно из самых ярких своих видений. Он же и руководил работами по строительству мечети.

— Возможно, когда-то ты увидишь Пророка, — утешил наставник, заметив мое любопытство. — Иногда он приходит прямо сюда.

И мы направились через базарную площадь к огромному строению из грубо обработанного камня. В этом доме я и должен был поселиться.

Двери нам открыл охранник и на вопрос наставника ответил:

— Господин ждет вас.

Нас провели по длинным коридорам в просторную комнату с традиционными нишами в стенах, где вместо металлических кувшинов и глиняной посуды громоздились горы пожелтевших свитков и книг. Тут же стояли несколько столиков с письменными принадлежностями и пара резных ширм из драгоценного палисандра, выставленных словно для украшения простой белой стены. «Этот человек богач, раз имеет такой большой дом, — подумал я. — Но почему же тогда здесь нет ни сводчатого цветного потолка, ни позолоты, ни росписи, как принято в других богатых домах?»

Так размышляя, я не заметил, что в комнате появился очень худой и сутулый человек с глубокими, будто бы горящими глазами. Его седая аккуратная борода была почти одного цвета со светлой кожей лица. Приложив ладонь к груди, он произнес приветствие. Мы с наставником ответили вразнобой. Тогда человек обратился ко мне:

— Ты знаешь меня? Мое имя Абу Бакр.

Я вспомнил своего товарища по медресе — Бакра — и простодушно спросил:

— Ты — папа Бакра?

В его глазах сверкнули искорки, и он тихо рассмеялся.

— У меня нет сына по имени Бакр. Но мои родители думали, что он непременно будет, поэтому меня так и назвали. Но до сих пор ни одного своего сына я так и не назвал Бакром. А как зовут тебя?

— Абд-аль-Фарид, — быстро ответил за меня наставник.

Я резко повернулся к нему и ожег недовольным взглядом. Абу Бакр заметил мое движение:

— Почему тебе не нравится твое имя? — спросил он.

— Это не мое имя, господин, — ответил я. — Это имя того человека, рабом которого я был. «Раб Фарида» — вот что оно означает. Когда-то у меня было свое имя, но я его не помню.

— Да, «абд» — это раб, — согласился Абу Бакр. — Но мое второе имя, данное мне Пророком, да продлятся его дни, — Абдаллах.

— Я хотел бы быть рабом Аллаха, но не желаю быть рабом человека! — выпалил я с горечью и тут же спохватился, решив, что ответил совсем уж невежливо. К тому же, наставник очень чувствительно наступил мне на ногу, дабы прекратить дерзкие речи.

Но мне показалось, что такой ответ Абу Бакру понравился.

— Что ж, — сказал он, — имя поменять нетрудно. Гораздо труднее дорасти до него. Ты умеешь читать и писать?

— Он мой лучший ученик, — заверил наставник.

— Я беру его, — сказал Абу Бакр. — Мне нужны переписчики Курана, много переписчиков. И даже если ты не обучил его всему, я буду учить его сам.

С тех пор я и остался в его доме. И хотя все называли его Аль-Сиддик, что означает — «правдивый», я обращался к нему по-другому. Я называл его муаллим — «учитель». И это скромное обращение было для него ценнее, чем сотни пышных титулов.

***

Я знал, что муаллим был другом Пророка, но, к сожалению, сам я никогда с Посланником так и не встретился. К тому времени он уже был тяжело болен и почти не выходил из дома.

Но только сейчас, в эту душную ночь, я вдруг выныриваю из своего туманного детства и понимаю, что не полностью воспользовался своим счастьем в эти три года. Понимаю, что с трудным дыханием больного задыхается и целый мир, тот мир, о котором будут помнить веками, но никогда-никогда не смогут его воскресить. Будут другие люди, другие последователи, передающие благоуханный цветок веры из рук в руки. Будут и те, кто пожелает исказить учение Пророка к своей выгоде. Но начальные времена получения истины из первых рук никогда уже не повторятся. Почему я не был настойчив? Почему не упросил муаллима отвести меня к Пророку, дабы получить благословение из его рук? И почему я не был настолько внимателен к словам самого учителя? Ведь как часто вместо того, чтобы слушать его каждое слово, я замирал, глядя в окно на какую-то птицу, которая вдруг привлекла мое внимание. Вот так сиюминутный интерес к чему-то пустому и незначащему лишает нас иногда драгоценной крупицы познания.

Но учитель ни разу меня за это не отругал. Наоборот, он часто приносил и дарил мне всякие забавные вещицы, привезенные караванщиками из дальних стран. И сам смеялся как ребенок, наблюдая за тем, как длинноногая птичка с прозрачным животом наклоняется к чашке с водой, будто бы пьет. Или вдруг подносил к губам глиняную свистульку в форме верблюда и оглушительно свистел на весь дом. Он утверждал, что «дитя — это радость Аллаха. Люди говорят: „Родился ребенок — пришел новый гость в дом“. А гостю положено давать все самое лучшее. Поэтому целых двенадцать лет дитя живет гостем. И только потом становится хозяином».

Но я был к себе гораздо строже и всякий раз после каждого, как мне казалось, легкомысленного поступка корил себя за это. Как-то раз, заметив мое подавленное состояние, учитель рассказал мне известный хадис [4] о своей дочери Аише и крылатой лошади:

«Однажды Аиша играла со своими куклами. И вдруг в ее комнату зашел Пророк.

— Что это? — спросил он, указывая на кукол.

— Мои куклы, — ответила Аиша.

— А кто это в середине?

— Лошадь.

— А что у нее на спине?

— Крылья.

— Лошадь с крыльями? — удивился Пророк.

— Разве ты не знаешь о том, что у Сулеймана [5], сына Дауда, была лошадь с крыльями? — спросила Аиша.

Посланник Аллаха рассмеялся так, что стали видны его коренные зубы».

— Аллах не запрещает игры и развлечения, — добавил учитель.

И тем самым снял огромную тяжесть с моей души. Потому что теперь я мог сам выбирать — стремиться ли к истине или терять время в пустых развлечениях, мой выбор уже не зависел от Аллаха, а только от меня самого.

И я прилежно учился, часто забывая даже поесть, и отходил от книги только тогда, когда уже совсем темнело и глаза начинали болеть от напряжения. Я перечитал все книги, какие только обнаружил в доме Абу Бакра. И это были труды не только арабских мыслителей, но и переводы книг и свитков, привезенных из дальних стран. Но, несмотря на прилежание, в силу своего возраста я не мог упорядочить полученные знания, и они оставались в памяти лишь обрывками сведений. Многое я просто не мог понять, но за разъяснениями ни к кому не обращался из страха быть уличенным. В чем? Не знаю, но думалось мне, что я делаю что-то не совсем правильное. Но пусть Аллах простит меня за это, ведь он сам определил время труда и время отдыха. А каждый отдыхает так, как ему больше нравится. Но иногда силы покидали меня, и тогда я просто замирал, невидящими глазами глядя в пространство. Помню, что в тот период я плохо спал, и между сном и явью меня посещали таинственные видения. А потом Пророк покинул наш мир, и Медина для меня опустела. Если я еще надеялся когда-то увидеть его, то теперь моим надеждам пришел конец.

Абу Бакр был назначен халифом. И это он объявил по всей Медине трехдневный траур в соответствии с поучениями Пророка. И велел соблюдать приличия — не рыдать в голос, не рвать на себе одежды, потому что это — обычай неверных. В доме тоже был объявлен траур, запрещены любые работы. И чтобы домочадцы не совершили харам [6] и не поддались чувствам, решено было собрать всех вместе в комнате муаллима и вспоминать Пророка с радостью. Три дня учитель толковал суры [7], рассказывал хадисы и притчи. И вспоминал то, что довелось ему пережить вместе с Пророком. Это были спокойные дни, слегка окрашенные печалью. Но и в печали, как повелел Посланник Аллаха, люди должны обретать радость.

До сих пор я помню рассказ учителя о том, как Пророк произнес свою первую проповедь. Это случилось за три года до Хиджры. История не стала хадисом, и хотя мы знаем содержание этой первой пятничной проповеди, но в записях не осталось рассказа о том, как это произошло.

Абу Бакр рассказал ее просто как ближайший друг и обычный человек. В тот день он решил зайти в гости к Мухаммаду и почти возле его дома заметил большое скопление людей.

«Там были люди всех возрастов — и старцы, и дети. Я увидел в центре толпы Мухаммада, он был одет в чистую белую одежду, которую с недавних пор носил только по пятницам. Он всегда утверждал, что Аллах любит белый цвет. Поэтому на фоне разномастной толпы он сильно выделялся, и взгляд любого невольно обращался к нему. Я заметил, что его огромные глаза обращены к небу, и правая рука его тоже поднята вверх и словно бы указывает на что-то невидимое человеческому взору. Он громко говорил, то возвышая голос, то понижая его. И не обращал никакого внимания на тех, кто смеялся над его словами или кричал что-то непристойное. А таких было немало. Но были и те, кто внимательно слушал, впитывая каждое слово.

Когда я пригляделся внимательнее, то понял, что Пророк пребывает в каком-то другом мире. Такое с ним случалось во время откровений, которые он получал. В эти моменты он словно отрешался от всего сущего и беседовал с ангелами. В эти минуты он никого не узнавал и странным образом преображался. Так было и в этот раз. Но всегда, где бы такое состояние его ни настигало, рядом находился кто-то из своих. Чаще всего Хадиджа, которая в эти минуты охраняла его от любой опасности и лихих людей. Только на ее голос он мог отозваться и только ее руку чувствовал в своей.

Но сейчас он был совершенно один. И, испугавшись за его жизнь, я направился к дому, чтобы привести кого-то из близких.

Калитка была приоткрыта, и, войдя, я сразу же увидел Хадиджу, которая во дворе пекла тонкие лепешки. Перед ней стоял над углями перевернутый казан, а темные натруженные руки были присыпаны мукой.

— Эй, Хадиджа, — крикнул я, от волнения позабыв обычное приветствие. — Твой муж на улице смущает народ. Он что — решил стать факиром?

Хадиджа подняла на меня глаза и произнесла:

— Ас-саляму алейкум!

— Ва алейкум ас-салям! — ответил я, не обратив внимания на то, что первым должен здороваться вошедший. Мне было не до того.

— Что с моим мужем? — спросила она, не выказав ни малейшего волнения. — Где он?

— Возле дома. Но я боюсь за него.

Она предложила мне присесть, указав на глинобитное возвышение, застеленное ковром.

— Но Мухаммад… — начал было я.

— Он сейчас вернется, — ответила она безмятежно.

И, действительно, через какое-то время скрипнула калитка.

— Абу Бакр! — радостно вскричал Мухаммад.

Он был необычайно оживлен. Огромные глаза сияли, он постоянно шутил и громко смеялся.

На голос отца из дома выбежала Фатима. Он подхватил ее, подбросил вверх и усадил рядом с собой. Хадиджа невозмутимо продолжала печь лепешки к обеду. И тогда я решился спросить Посланника Аллаха о его публичной проповеди. Ведь до сих пор он проповедовал только для своих и никогда не пытался обратить в ислам посторонних.

Мухаммад ответил незамедлительно и открыто:

— Дело в том, друг мой, что я теперь — истинный пророк. Было мне сегодня ночью видение. Привиделось мне, что лежу я во дворе мечети, прислонившись спиной к Каабе. И вдруг появляется передо мной Джибриль. А потом я вскочил на Бурака…

— Ты купил лошадь? — удивился я.

Мухаммад опять рассмеялся.

— Его привел Джибриль. И мы полетели в Иерусалим.

— Полетели?

— Да, у него есть крылья — два крыла. Ведь Иерусалим далеко, а нужно было успеть до утра. И там Джибриль провел меня через семь небес. Я встретил пророков Адама, Ису, Ибрахима, Мусу, Яхью, Харуна, Юсуфа, Идриса и провел с ними общую молитву. Я руководил этой молитвой. И сказали мне, что я буду последним пророком на земле и так пророчество закончится.

— А что было потом?

— Потом передо мной снова появился Джибриль. И были у него в руках две чаши — одна с молоком, а вторая с вином. Я выбрал молоко и снова вознесся на небеса, где ангелы вынули мое сердце и омыли его, сделав чистым на веки веков.

Эту историю я потом слышал много раз, и Пророк никогда не менял в ней ни слова, но люди все равно не верили ему. И тогда я решил проверить его правдивость и попросил описать мне Иерусалим, потому что уже там бывал. Он описал все в точности. Я сказал: «Ты говоришь верно. Я свидетельствую, что ты — посланник Аллаха». И с тех пор всегда свидетельствовал, что Пророк говорит правду. И за это мне присвоили имя Аль-Сиддик, что означает «правдивейший».

Абу Бакр умолк, словно вновь переживая все, что случилось. А потом вдруг обратился ко мне:

— Нурислам, помнишь ли ты первый аят [8] семнадцатой суры?

Я взволнованно вскочил и, боясь ошибиться при таком скоплении людей, медленно произнес, четко выделяя каждое слово:

— Восславим Аллаха и превознесем Его величие, отвергая от Него все, что не подобает Ему! Это — Он, кто содействовал рабу Своему Мухаммаду совершить путешествие из Неприкосновенной мечети в Мекке в мечеть «отдаленнейшую» в Иерусалиме, где Мы даровали благословенный удел жителям ее окрестностей, чтобы показать ему путем Наших знамений, что Бог один и Он Всемогущ. Поистине, Аллах Единый — Всеслышащий и Всевидящий!

Это было восхваление Бурака. Коня или мула с крыльями, который принял немалое участие в том ночном путешествии Пророка. Потому что истинный мусульманин знает, что к Аллаху обращены все — люди, животные, солнце, небо, растения. Все, что живет и произрастает, все, что есть и будет во веки веков. Ведь даже маленький воробей, обиженный человеком, может воззвать к Аллаху и просить у него помощи. «Все животные на земле и птицы, летающие на двух крыльях, — всего лишь подобные вам сообщества».

Мухаммада похоронили в комнате Аиши — пристройке в задней части мечети Ан-Набави. С тех пор это помещение стали называть Худжра ас-Саада — «Комната счастья». Потому что каждый, кто посещал прах Пророка, испытывал счастье, а не скорбь.

***

Из окна тянет прохладой, скоро рассвет. Масло в лампе почти выгорело, и огонек стал совсем маленьким и синюшным. Я размышляю на тем, стоит ли заправлять лампу заново или уже дождаться восхода солнца.

И тут я слышу, что учитель зовет меня, он очнулся и внятно произносит мое имя. И хотя он говорит очень тихо, я вздрагиваю, словно меня застали за чем-то неприглядным. А ведь и правда — вместо того, чтобы заниматься перепиской, я всю ночь проблуждал в воспоминаниях. Но я рад, что учитель очнулся, ведь он уже два дня не приходил в сознание.

Зато теперь можно отвлечься от мыслей о лампе и просто-напросто налить в нее масло. В комнате совсем темно.

Я подхожу к больному:

— Муаллим, подать воды?

И, не дожидаясь ответа, приподнимаю его голову и подношу к губам глиняную чашку с подсахаренной водой. Учитель делает несколько глотков и откидывается на подушку. Он очень исхудал и кажется меньше ростом, и необыкновенные, красивые черты его лица кажутся вырезанными из слоновой кости.

— Нурислам, — снова говорит он, — я много думал о том, что будет с тобой после моей смерти. Ты еще ребенок и, несмотря на тяжелое детство, не знаешь, что жизнь бывает очень суровой. Дети воспринимают каждый день как вечность, а старики не успевают подняться с постели, как уже снова пора ложиться спать. Время несется вскачь все быстрее и быстрее, и поэтому ребенка можно научить многим знаниям, а старика — нет. И я передал тебе все, что смог. Остальное ты будешь находить сам, если продолжишь учиться. И не вздумаешь откладывать все на потом. Потому что потом у тебя не останется времени, чтобы выполнить волю Аллаха и отдать людям все то, что ты должен им отдать. Каждый приходит в мир со своей задачей. Садовник растит сад, караванщик путешествует. А ты пришел для того, чтобы распространить волю Аллаха и сообщить людям, что Мухаммад — пророк Его.

Я выслушиваю наставление и думаю о том, что уже не услышу ничего нового. Все это я слышал много раз. С таких наставлений начиналось каждое занятие. И слова эти казались обыденными, как журчание ручья или пустынный ветер, пересыпающий песчинки. Но учитель, словно прочитав мои мысли, умолкает.

— Ты сам все это знаешь, — лишь добавляет он.

Он просит воды и, отдышавшись, снова начинает говорить:

— Я рассказывал тебе много чего. И хадисы, и притчи. Но всегда старался как можно меньше рассказывать что-то из жизни Пророка, то, что считается недозволенным. Мы дружили много лет. Вместе ходили с караванами. Делили последний кусок лепешки и последний глоток воды. Мы даже породнились. Впрочем, наша жизнь изначально почти не отличалась от жизни других людей, и только на пороге старости все поменялось.

Однажды в доме Пророка собрались его последователи. Он очень любил принимать гостей и обычно говорил, что гость является проводником в Райские сады. Каждый мог зайти в его дом с подарками или без них, но в любом случае он встречал радушный прием и обильную трапезу. Конечно, самым интересным в этих собраниях были не жареный барашек или фаршированная тыква — все это было выше всяческих похвал, — а долгие умные беседы и мудрые речи самого Пророка.

В тот вечер мы сидели во дворе на деревянном настиле, застеленном коврами с разбросанным там и сям узорчатыми подушками. Нас было немного, все были между собой знакомы и все были последователями учения Пророка, мир ему и благословение. Происходило все это уже после вечернего намаза, поэтому было почти темно, но в дом заходить не хотелось, и мы продолжали оставаться во дворе, чтобы получить хоть немного прохлады. Хадиджа и Зейнаб постоянно приносили новые подносы с едой и ловко убирали опустевшие. Молча наполняли щербетом кувшины, подносили свежую воду для омовения рук, а потом так же молча и бесшумно исчезали. Хотя на самом деле где-то в тени чутко следили за тем, не понадобится ли что-то гостям. Кое-кто уже поднялся и прохаживался по двору, желая немного размяться. На стене дома были закреплены факелы, наполовину прикрытые металлическими колпаками с прорезанным орнаментом, через который проникал свет. Из-за чего часть двора и белая скатерть казались узорчатыми. Мы могли видеть все, что происходило в их свете, но остальное пространство казалось еще более темным. Особенно мрачными стали деревья и кусты, густо посаженные вдоль забора.

Я тоже хотел подняться, чтобы немного размять ноги, но в это время Зейнаб принесла большое блюдо с хурмой. Это были продолговатые огромные плоды ярко-оранжевого цвета. Она осторожно, стараясь никого из нас не коснуться ненароком, поставила поднос в самый центр и тут же отошла. Я посмотрел на поднос. Игра света превратила хурму в расписные керамические сосуды, сложенные горкой, гладкие бока которых под сетью черной тени пылали с одного бока нестерпимо ярким оранжевым светом. Живым светом живого огня. Очарованный этим зрелищем, я на некоторое время выпал из общего разговора и даже перестал слышать голоса окружающих. Вид необыкновенной хурмы вызывал едва ли не трепет. И хотя я понимал, что все это лишь иллюзия, но никак не мог перестать смотреть на нее. И тут случилось что-то странное. Ягода, венчавшая аккуратную горку, вздрогнула, повернулась и скатилась вниз. А потом покатилась дальше, словно желала сбежать, но у самого края была подхвачена чьей-то рукой, с пальцев которой свисали четки. Это Пророк, хвала ему и благословение, поймал непослушную ягоду и снова водрузил ее на вершину горки. Тут видение рассеялось, и мне стало стыдно за свою чувствительность. Вместо того чтобы слушать и внимать божественным истинам, я, как сладострастный бездельник, любовался формами и изгибами ягод. Может быть, если бы на месте их были танцовщицы, то такое поведение не показалось бы мне глупым. И, наверное, оно не показалось бы глупым всем остальным. И точно, что никто бы из них не спросил меня, как спросили в тот раз: «Абу Бакр, что с тобой? Ты будто грезишь наяву? Ты получил откровение?»

Я принужденно рассмеялся и ответил так же шутливо:

— Красавица хурма свела меня с ума.

— Значит, нужно ее скорее съесть, поэт, — посоветовал Пророк и потянулся к блюду.

Но тут верхняя ягода опять вздрогнула, шевельнулась и покатилась вниз. И снова Пророк подхватил ее. Поднес к глазам и застыл, как случалось с ним в минуты бесед с ангелами. Все замерли, опасаясь помешать ему даже слишком громким дыханием. Усман даже палец к губам приложил.

Ягода в руке Пророка между тем наливалась цветом, казалось, что она даже светится ярче, чем огонь. Но Пророк не отбросил ее и не стал дуть на пальцы. И тогда я подумал, что мне все только кажется. Я был во власти каких-то иллюзий и даже видел, как оранжевый плод пульсирует на его ладони словно сердце, только что извлеченное из чьей-то груди.

И тогда он сказал:

— Эта хурма предназначена для мусульманина Джалаладдина, который родится на шестьсот лет позже меня. Кто из вас передаст эту ягоду хозяину?

Мы все — я, Умар, Усман, Али, Билал — мы промолчали, потому что никто из нас и придумать даже не мог, как прожить еще шестьсот лет.

И тут из темноты выступил человек. Я не мог вспомнить, был ли это кто-то из приглашенных. Кажется, я его ни разу не видел. Одежда, которая была на нем, казалась тоже незнакомой и странной. Среди нас предпочтением пользовались белые, черные и серые одеяния, а этот был закутан в ярко-зеленую абу [9] с золотой тесьмой, неуместную в это время года, под которой скрывалась ослепительно белая рубашка. Край абы покрывал голову, являя взору пряди длинных седых волос. На ногах незнакомца сияли расшитые золотом индийские моджари с загнутыми носками — такого же зеленого цвета, как и плащ. По одежде трудно было определить, из какой страны прибыл незнакомец. И его иссеченное морщинами темное лицо, и его седая борода тоже не вызывали никаких догадок.

Человек этот обратился к Пророку, не произнеся положенных формул вежливости и даже не поздоровавшись. Говорил он с сильным акцентом, происхождение которого я тоже не смог определить.

К нашему удивлению, Пророк поднялся с места и спустился с настила на землю. Он поклонился незнакомцу, прижав правую руку с плодом хурмы к груди. Словно желал, чтобы пульсация ягоды передалась его сердцу.

— Я ждал тебя. Возьми этот плод и передай его мусульманину Джалаладдину Мухаммаду Руми. Ведь его существование через шестьсот лет — подтверждение того, что ислам будет жив и тогда. Я в этом уверен, но мои последователи и ученики тоже должны знать наверняка, хотя сомнение часто посещает их головы, сбивая с пути. Потому что нет в мире человека, которого нельзя было бы переубедить оставить истину и направить по ложной дорожке.

С этими словами он передал ягоду незнакомцу. Тот почтительно принял ее и спрятал в складках одежды. А потом снова отступил в тень, которая сделалась вдруг настолько густой, что я не смог разглядеть, куда он направился или как исчез.

Учитель умолкает, но я, привыкший во всем искать тайный смысл, жду продолжения. Его рассказ не похож на хадис, а больше на сказку из тех, что рассказывают на ночь маленьким детям. Но она без конца, хотя я точно знаю, что каждая сказка должна иметь конец. Чтобы ребенок понял, о чем она и чему учит. Но Абу Бакр молчит, и тогда я спрашиваю сам:

— Муаллим, а что было дальше?

Он приоткрывает глаза:

— Ничего. Я так и не узнал, кем был тот человек и почему Пророк доверил ему это дело. Почему он не выбрал кого-то из нас? А может быть, в том и был замысел Аллаха? Я ничего не знаю… И не знаю того человека…

Голос его прерывается. Взгляд блуждает, словно он меня не видит или не понимает, где находится. А потом совсем тихо просит позвать к нему родных, чтобы проститься.

Я поклонился и вышел из комнаты, чтобы выполнить его просьбу. И больше никогда не увидел его живым. Только на другой день, когда шел вместе с остальными за его табутом, я понял, что теперь остался совершенно один. Когда я был младше и тоже терял близких людей, меня никогда не посещало такое острое чувство тоски. Тогда все происходило словно бы не со мной, а теперь я стал старше и испытывал чувства гораздо более сильные, чем раньше. Ведь как говорил мой учитель: «Большая мудрость приносит большие страдания». Наверное, я становился мудрым. И понимал не только то, что остался без поддержки — в конце концов, у меня в руках было ремесло, и я уже мог постоять за себя, — но меня исподволь начинала занимать и другая мысль: а что, если я стал преемником земной жизни муаллима и теперь должен что-то сделать. Но что? Я вновь и вновь прокручивал в голове наш последний разговор, но никак не мог ухватить истину или получить ответ. Но у меня было впереди еще много лет жизни, хотя мусульманин должен всегда помнить о смерти, но мне не хотелось пока об этом думать. «У меня впереди еще много лет жизни», — повторял я беззвучно, понимая, что ответ найдется сам или я найду его собственными силами.

Примечания

[1] Хиджра — переселение мусульманской общины под руководством пророка Мухаммада из Мекки в Медину, произошедшее в 622-м году. От Хиджры ведется отсчет в исламском лунном календаре (лунная хиджра), а также в иранском солнечном календаре (солнечная хиджра).

[2] Табут — погребальные носилки в исламской традиции.

[3] Викала (араб.) — торговый двор, в котором размещались купцы и их товары, проводились сделки купли-продажи и прочее.

[4] Хадис (араб.) — рассказы очевидцев и современников о поступках и словах пророка Мухаммада, затрагивающие различные религиозно-правовые стороны жизни мусульман.

[5] Сулейман ибн Дауд — исламский пророк, третий еврейский царь и правитель объединенного Израильского царства в период его наивысшего расцвета. Сын пророка Давуда (Давида). Отождествляется с библейским царем Соломоном.

[6] Харам (араб.) — запретные деяния для мусульман.

[7] Сура (араб.) — части (главы), на которые делится Коран.

[8] Аят (араб.) — наименьший смысловой отрывок Корана, оканчивающийся рифмой, составная часть суры.

[9] Аба — шерстяной или из грубой ткани плащ с укороченными рукавами.

Глава 2

15-й год Хиджры

Сук аль-ислам, крупнейший рынок в Медине, был похож на огромный гудящий улей. Он начинался у дома молитвы аль-Ид и тянулся до древних могил Бану Саадат, что близ горного склона аль-Вида к северу от города. Это место, называемое Джарар Сад, Посланник, да благословит его Аллах и приветствует, повелел сделать частью рынка, значительно расширив его границы.

Обширное пространство, напрочь лишенное строений и даже навесов, было битком набито разношерстной толпой. Среди чистейших белых одеяний взрослых мужчин то тут, то там виднелись красные камисы [1] мальчишек, еще не достигших совершеннолетия. Среди головных уборов преобладали чалмы, чаще черного цвета, хотя иногда попадались и желтые. Некоторые жители Медины предпочитали бурнусы [2], чем резко отличались от асхабов — сподвижников Пророка.

Торговцы раскладывали свои товары прямо на земле. Среди продуктов особо выделялись горы фиников, мешки с пшеницей, сосуды с молоком и творогом. Чуть далее аль-баззаза предлагали одежду и ткани для различных домашних потребностей. Для лошадей и прочего домашнего скота на Сук аль-ислам было предусмотрено особое место, известное как Баки аль-хайл.

Торговцы Медины, когда пришел Посланник Аллаха, были худшими из людей в вопросах меры. Они часто обвешивали и обманывали покупателей, чем наживались на их нужде. Однако ниспосланный Аллахом аят «Горе обвешивающим» заставил их быть более сознательными в этом вопросе.

Пророк нередко сам появлялся на базаре, что-то покупал, общался с асхабами и возносил дуа [3], чтобы их торговля была благодатной. Наряду с этим он вместе с мухтасибами инспектировал рынок. В обязанности проверяющих входило следить, чтобы торговцы не обвешивали и не обманывали покупателей, соблюдали чистоту и не нарушали общественный порядок.

Протискиваясь в разгоряченной толпе, я бросал быстрые цепкие взгляды по сторонам и чутко вслушивался в какофонию звуков. Нищий-сектант мог объявиться где угодно, и я не имел права его упустить.

Накануне вечером Хасан ибн Аббас, мой благодетель и наставник, повелел явиться в его покои.

— Аллах милостив к тебе, Нурислам, — сказал Хасан, и его взгляд проник в самую душу. — Он дарует тебе возможность доказать свою любовь и верность Ему.

— Почту за честь отдать жизнь во имя Всеблагого, — я поклонился наставнику.

— Твоя жизнь в руках Всевышнего, — неодобрительно покачал головой Хасан. — И лишь Он вправе распоряжаться — жить его рабам или умереть.

— Склоняюсь перед волей Аллаха.

Учитель на мгновение прикрыл глаза, складки на его лбу разгладились, а тон смягчился.

— Совет старейшин братства решил, что ты готов к испытанию.

Я продолжал молча глядеть на учителя, стараясь сохранять хладнокровие, хотя внутри меня рождались противоречивые чувства.

— В Медине недавно объявился нищий старец. Он ходит по рынку в разгар дня и сеет смуту среди правоверных своими речами. Его грязный язык называет нашего праведного халифа Умара захватчиком, а власть его — незаконной и противной Аллаху. С каждым днем этот лживый пес собирает вокруг себя все больше народа, и старейшины опасаются возможных волнений. Тебе выпала честь покарать безумца-еретика, возвысив себя перед ликом Создателя и доказав преданность нашему священному долгу. После благополучного завершения дела ты станешь полноправным членом братства — карающим клинком Аллаха.

Я даже перестал дышать, внимая каждому слову наставника.

— Вот твое оружие, — Хасан извлек из-за пояса джамбию в ножнах из темной, местами потертой кожи и протянул кинжал мне.

Я трепетно, с большим почтением принял клинок. Рукоять из слоновой кости, потемневшая от времени, идеально легла в мою ладонь. Я медленно, с замиранием сердца, вытащил джамбию из ножен. Тусклый свет масляного светильника отразился в витиеватом волнистом узоре клинка.

«О Владыка, да это же аль-димашик!» — словно завороженный, я не мог оторвать взгляд от причудливых линий на темной стали.

— Будь осторожен, лезвие напитано смертельным ядом, — нарушил молчание наставник. — Достаточно одной царапины, чтобы жертва, терзаемая жуткими мучениями, скончалась в течение нескольких минут.

Мое сердце бешено заколотилось. Я знал, что аль-димашик — это легендарный клинок, изготовленный из чрезвычайно редкой стали, обладающей невероятной прочностью. Но яд — это было уже слишком. Моя готовность к испытанию слегка ослабла, так как никогда раньше я не сталкивался с таким опасным оружием. Если не буду осторожен, то могу стать жертвой своего же клинка. Но это была хорошая возможность доказать преданность вере и самому наставнику. Поэтому я лишь ответил:

— Я буду осторожен, учитель. И не дам ему одержать верх.

Насилу оторвавшись от созерцания кинжала, я аккуратно вложил клинок обратно в ножны и заткнул за пояс.

— Кара Аллаха должна настигнуть подстрекателя прилюдно, чтобы каждый убедился: Всевышний не прощает тех, кто сомневается в наследниках Его посланника, продолжателях его великой миссии.

Я склонил голову в знак того, что всецело понял и принял наставления Хасана.

— А это, — учитель положил передо мной темный шарик размером с нут, — на случай, если тебя поймают.

Я перевел недоуменный взгляд с горошины на Хасана, ожидая пояснений.

— Мы не можем предать гласности существование и миссию нашего братства. Есть вещи, которые должны оставаться тайной для простого народа. Если поймешь, что тебе не сбежать и секреты братства будут под угрозой, — просто раскуси алмут алфори [4], и Аллах заберет тебя к себе — в Дар аль-мукама [5].

Я шумно, почти со стоном вздохнул, решив зашить пилюлю в ворот риды [6] поближе к горлу, чтобы в случае чего, было легче дотянуться до нее ртом.

— Иди, сын мой, и да пребудет с тобой милость Аллаха! — сказал наставник, давая понять, что встреча окончена.

Запахнув полог покоев Хасана, я направился в уединенную каморку, где, по обычаю, мне следовало провести сегодняшнюю ночь. И уж точно я не мог услышать слов учителя, произнесенных тихо в полном одиночестве:

— Надеюсь, мы еще свидимся, мой мальчик… ИншАллах.

***

Я лежал на жестком матрасе, застеленном покрывалом из верблюжьей шерсти, и тщетно пытался заснуть. Тело и душа трепетали от волнения, которое нарастало с приближением испытания. Три долгих года я ждал этого дня. Мечтал, грезил наяву и во сне, как наставник накидывает на меня риду члена братства и вручает джамбию, изготовленную специально для меня. Я — карающий клинок Аллаха, разящее копье гнева Его, посланник смерти и ужас грешников! Аллах велик!

Тело словно горело изнутри, жажда поглощала все мысли. Я протянул руку и нащупал в темноте глиняный кувшин. Пил долго и жадно, словно измученный путник в пустыне, наконец добравшийся до оазиса. Насытившись, я откинулся на покрывало, положил руки под голову и погрузился в воспоминания.

После того как Умар ибн аль-Хаттаб совершил погребальный намаз, а тело муаллима завернули в кафан и опустили в могилу в комнате Аиши рядом с усыпальницей Пророка, я почувствовал, что внутри меня что-то оборвалось.

Я бродил по улицам Медины не зная, куда идти и что делать, и чувствовал себя потерянным и одиноким.

«Почему, Аллах, ты забрал его у меня?!» — спрашивал я, поднимая глаза к небу. Но небеса молчали.

Опомнился я, слоняясь по рынку — малолюдному в тот траурный день. Взгляд зацепился за лотки с одеждой и тканями, и я, не задумываясь, приблизился, чтобы получше рассмотреть товар. Мое внимание привлекли шерстяные абы — редкое одеяние среди асхабов. В памяти всплыл образ муаллима, облаченного в свою любимую фадакийю [7], которую праведный халиф носил постоянно, чем выделялся на фоне сподвижников Пророка и был везде узнаваем.

— Ас-саляму алейкум, юноша, — голос торговца застал меня врасплох, вырвав из цепких лап воспоминаний.

— И тебе мир, господин, — рассеянно произнес я, глядя на мужчину, который, казалось, появился из ниоткуда.

Хищные черты лица, орлиный нос, густые вздернутые брови и пронзительный взгляд глубоко посаженных темных глаз придавали ему отнюдь не торгашеский вид. Я несколько раз моргнул, чтобы удостовериться в реальности стоящего передо мной человека.

— Вижу, тебе приглянулась эта аба, — продолжал торговец с известной долей лукавства. — Шерсть лучших верблюдов Аравии, да будет мне Аллах свидетелем! Бери, не пожалеешь!

— У меня совсем нет денег, — смутился я, — простите. Я лишь вспомнил своего наставника, который носил точно такую же фадакийю…

— Погоди, неужто твой учитель — сам Абу Бакр ас-Сиддик, да будет доволен им Аллах?

Имя муаллима, произнесенное вслух, заставило меня вздрогнуть и на мгновение погрузиться в пучину скорби. Но голос торговца вновь вернул меня к реальности.

— Твой учитель был великим человеком, и, я уверен, Аллах приготовил для него достойное место в раю, — совершенно другим тоном произнес мужчина, пристально глядя на меня, отчего мне вдруг стало не по себе. — Я многим обязан ему, — продолжил торговец после небольшой паузы. — И почту за честь, если ученик праведного халифа согласится принять сей скромный дар в память о своем учителе.

Мужчина протянул мне абу, которую я рассматривал минуту назад.

— Я не…

— О Всевышний, неужели Ты позволишь этому юнцу обидеть почтенного человека?! — то ли в шутку, то ли на полном серьезе воскликнул торговец. — Повернись, я помогу тебе примерить фадакийю, поглядим, как она сидит на тебе.

Не дожидаясь ответа, мужчина с силой развернул меня спиной к себе и накинул на плечи абу. Расправляя складки, он незаметно для меня коснулся пальцем какой-то точки на шее. Я почувствовал, как меня затошнило и закружилась голова. Мир перед глазами поплыл, а затем и вовсе исчез.

***

Очнулся я от нежного прикосновения. Два огромных черных глаза взирали на меня с близкого расстояния, вызывая трепет и волнение. Смуглая кожа лица, аккуратный чуть вздернутый нос, красивой формы губы, застывшие в полуулыбке. Пышные темные локоны склонившейся надо мной девы ниспадали на мою грудь, приятно щекоча кожу. Прекрасная незнакомка ласково и неспешно гладила мои волосы, отводя непослушные пряди со лба, и смотрела на меня с таким обожанием и преданностью, что я сильно смутился и заерзал на своем ложе.

— Где й-йя? — еле слышно произнес, отводя взгляд от завораживающих очей красавицы.

Незнакомка лишь загадочно улыбнулась в ответ и неожиданно позвала:

— Амина, неси скорее розовое вино для нашего господина, он пришел в себя!

Едва различимый шорох одежд, и в мое поле зрения впорхнула еще одна девица с золотой чашей в руках. В отличие от черноволосой с огненным будоражащим взглядом, Амина выглядела воплощением простоты и скромности. Темно-русые волосы, убранные в косу, открывали безупречно гладкую светлую кожу лба. Длинный ровный нос и выразительные скулы придавали облику девушки некую царственность, а спокойный открытый взгляд серых глаз вмиг смыл чувство неловкости и тревоги в моей душе.

— Твое вино, мой господин, — протянула мне кубок Амина. — Оно придаст тебе сил и прояснит разум.

— Кто вы такие и почему называете меня своим господином? — я принял кубок, однако не торопился пробовать напиток.

— Мы жены, ниспосланные Аллахом за твою праведную жизнь и служение Ему, — тем же теплым, полным нежности тоном ответила девушка. — Я — Амина, а это…

— Айна, мой добрый господин, — перебила Амину черноокая. — Мы призваны Всевышним, чтобы услаждать твою жизнь, любить и заботиться о тебе, — горячо промолвила красавица.

— Быть верными и преданными спутницами и хранительницами очага твоего, — добавила рассудительная Амина. — Испей же вина, мой господин, чтобы узреть истинный облик этого райского места.

Второго приглашения не понадобилось. Сладкие речи и неземная красота этих созданий вскружили мне голову. Опьяненный, я жадно припал к чаше и стал пить вино, надеясь погасить пожар, охвативший мое тело. Вкус вина был для меня неразличим, будто это была самая обычная вода. Однако я продолжал пить, не чувствуя насыщения и не в силах оторваться от кубка. А потом вдруг мое тело стало ватным и непослушным. Я выронил из рук чашу и завалился на спину. Что-то мягкое и теплое приняло мое обессилевшее тело. Веки вдруг стали невыносимо тяжелыми и закрылись сами собой. Я провалился в абсолютную черноту.

Сознание вернулось ко мне во время прогулки. В сопровождении своих прекрасных жен я шел по удивительной местности. Повсюду — куда ни глянь — изумрудная зелень причудливых растений переливалась в ласковых лучах солнца. Воздух, наполненный новыми, незнакомыми мне запахами, был удивительно свежим. Я остановился и вдохнул полной грудью, прикрыв глаза от удовольствия. «Милостивый Аллах, как же хорошо!»

Джаннат, а девушки уверяли, что мы и впрямь находимся в Райском саду, был поистине исполинских размеров. Мы часами бродили его тропами, наслаждаясь великолепием растительного мира, и ни разу не забрели в одно и то же место.

По пути мы встречали животных, в том числе и хищников, но они не обращали на нас никакого внимания, следуя своей дорогой. Птицы непрестанно заводили свои трели, и поразительно, что все это многообразие голосов выстраивалось в приятную, ласкающую слух мелодию. Воистину, все здесь устроено безупречно согласно воле Вседержителя!

Айна развлекала меня веселыми историями о жизни мнимых праведников, коих постоянно уличали в непристойностях. Мы с Аминой смеялись так, что я думал, нас хватит удар.

Напившись из ручья, мы сели передохнуть. Амина достала саламийю и, лукаво взглянув на меня, приложила к губам. Божественные звуки флейты унесли меня так далеко, что я потерял всяческую связь с этим миром. Я парил высоко в небесах, наблюдая за проплывающими мимо облаками. Воздух, плотный и мягкий, точно вата, удерживал меня словно пушинку. Легкое дуновение ветра укачивало, погружая в сон. Чарующая мелодия саламийи звучала отовсюду: я различал ее в тихом шепоте ветра и в лучезарном смехе солнца, в притворном ворчании грома где-то далеко на горизонте и в прохладных каплях дождя, нежданно пролившегося надо мной.

Я открыл глаза от прикосновения к моей щеке чьей-то мягкой и теплой руки.

Лучащийся заботой взор Амины нашел мои глаза:

— Трапеза готова, мой господин.

— БисмиЛлях! Да благословит Аллах пищу сию! — прочел я положенный дуа.

Стол был уставлен изысканными кушаньями, ранее мною не виданными. Грозди зеленых и синих ягод свисали из круглого блюда на высокой ножке. Круглые оранжевые плоды излучали приторный аромат, когда девушки очищали их от кожуры. Тонко нарезанные головки козьего сыра в сочетании с орехами и тягучей сладкой жидкостью, которую девушки назвали медом, были просто изумительны. Райское вино прекрасно дополняло трапезу, расслабляя тело и веселя душу.

Поблагодарив Аллаха за пищу, я откинулся на подушки — сытый и довольный. Девушки вдруг разом уставились на меня, затем переглянулись, и Айна, сладко потянувшись, поднялась и по-кошачьи, качая бедрами, неспешно направилась к центру шатра. Одновременно с этим раздались звенящие звуки бубна-рика, который вдруг оказался в руках Амины. Девушка стала ритмично стучать, а тело Айны живо откликнулось на мелодию — она начала танец.

Грациозные плавные движения ее гибкого тела, едва прикрытого полупрозрачной шалью, вызывали во мне доселе незнакомые чувства. Меня резко бросило в жар, сердце забилось чаще, а внизу живота возникло напряжение. Ритм бубна постепенно ускорялся, и тело Айны, казалось, связанное с инструментом незримыми узами, тут же подстраивалось. Игриво двинув обнаженным плечом, Айна бросила на меня взгляд. Мне почудилось, будто из-под ее длинных густых ресниц вырвалась молния и поразила меня в самое сердце. Кровь сильнее прилила к голове и низу живота, щеки полыхали, дыхание сперло. Я привстал с подушек и уставился на девушку немигающим взором, боясь пропустить хоть малейшее движение, ловя каждый ее вздох и взгляд. Рик выбивал уже какой-то безумный ритм, Айна кружилась подобно пустынному вихрю — лишь мелькали всполохи ее темных волос и розовой шали.

В следующий миг этот ураган налетел на меня и уронил на подушки. Айна прижалась ко мне своим гибким горячим телом и стала осыпать мое лицо и шею поцелуями. Вдруг девушка отстранилась, сползла с меня и пристроилась справа, лукаво улыбнувшись. Что-то коснулось моей левой щеки. Я повернул голову и поймал взгляд Амины — холодный, величественный и манящий одновременно. Девушка приблизилась и мягко коснулась губами моего лба. В отличие от горячих, дурманящих разум губ Айны, от ее поцелуя веяло свежестью и прохладой. «Лед и пламя», — мелькнула мысль, прежде чем эти божественные гурии целиком заполонили мой разум и тело, вознеся меня на вершины блаженства и неземных наслаждений.

Одному Аллаху известно, сколько дней — а может быть, лет? — провел я в райском саду, вкушая все сладости бытия, о которых только может мечтать человек. Я ощущал себя птицей в руках Господа Миров, которой не нужно заботиться ни о дне насущном, ни тем паче будущем. Телесные и душевные муки были мне неведомы в этом благословенном месте. Прошлая жизнь со всеми ее тяготами и страданиями, радостями и свершениями постепенно стала меркнуть, растворяясь подобно утреннему туману в первых лучах солнца. Я даже стал забывать себя… Единственное, что имело значение, ­­­– я есть!

Провалы в памяти, когда я вдруг ловил себя на том, что не помню, как оказался в том или ином месте, либо заставал себя за действиями, которых не планировал совершать, участились. Но и они не трогали меня… Ровно до тех пор, пока однажды, пребывая в очередном забытьи, я не встретился с муаллимом. Его взгляд, как и прежде, лучился добротой и мудростью. А еще он словно прорвал плотину в моей душе, и прошлое хлынуло все сметающим потоком, увлекая меня за собой.

— Уч-ч-читель… — горячие слезы потекли по щекам. — Н-но как?

— Аллах милостив, мой мальчик, — Абу Бакр отер соленую влагу с моего лица. — А ты здорово возмужал!

Я глядел на муаллима, не в силах поверить в это чудесное пришествие, и даже боялся лишний раз вдохнуть — вдруг наваждение рассеется?

— У нас мало времени, Нурислам, — взгляд и тон учителя резко переменились. — Слушай внимательно и запоминай.

Никогда прежде я не видел муаллима таким — зловеще серьезным. Я кивнул, поежившись от его пронизывающего взгляда.

— Аллах по великой милости своей дал тебе вкусить райских плодов, чтобы не только разумом, но и телом ты знал, что ждет благочестивого мусульманина за порогом смерти.

— Но… разве я не…

— Не перебивай! — грозно прервал меня Абу Бакр, так что у меня волосы на затылке зашевелились. И тут же продолжил совсем спокойно: — Дарующий вскоре призовет тебя обратно в мир, чтобы продолжил ты служить Ему. И даст тебе проводника, который научит и направит, дабы не сбился ты с пути истинного и порадовал Господина нашего. Всемилостивый открыл мне его имя: Хасан ибн Аббас. Повтори, чтобы я убедился, что ты верно запомнил, — муаллим требовательно посмотрел на меня.

— Хасан ибн Аббас, — неуверенно проблеял я.

— Так ты ценишь милость Аллаха?! Четче и громче!

— Хасан ибн Аббас! — от назойливости муаллима я начал закипать.

— Еще раз!

— Хасан ибн Аббас!!! — в сердцах выпалил я, сжав кулаки и зачем-то закрыв глаза.

А когда открыл их, с удивлением обнаружил себя сидящим на ватном матрасе. Рядом валялось покрывало из верблюжьей шерсти. Я стал осматриваться в надежде понять, где же я оказался. Тщетно. Грубые стены, покрытые смесью глины с соломой, одно крохотное окно, сквозь которое пробивались солнечные лучи, и плотный темно-синий полог, закрывающий вход, — все это я видел впервые в жизни. Рядом с лежанкой стоял ибрик [8] и глубокая емкость для омовения, глиняная кружка и еще несколько закрытых сосудов неизвестного мне назначения.

Только я надумал подняться и выйти на улицу, как полог решительной рукой был отодвинут, и в комнату вошел мужчина. Я ахнул, признав в нем торговца с рынка, который подарил мне абу.

— Ты звал меня, Нурислам? — он оскалился, словно хищник, отчего по моей спине пробежал холодок.

— Й-йя…

— Ты кричал мое имя, словно муэдзин во время намаза, — расхохотался мужчина. — Неужели не помнишь?

Образ муаллима и его требовательный голос, призывающий меня повторить имя проводника, яркой вспышкой озарили сознание.

— Так ты…

— Хасан ибн Аббас, — опередил меня торговец. — Отныне я твой наставник и покровитель, — мужчина внимательно глядел на меня немигающим взором. — Ты готов послужить Аллаху?

***

Надрывающийся голос с дребезжащими интонациями вернул меня из воспоминаний обратно в шумный, галдящий мир.

— …да ниспошлет Всевышний кару на головы узурпатора Умара и его приспешников, что отняли власть у Али — брата и вернейшего соратника Пророка, мир ему!

Я решительно пошел на голос.

На небольшом пятачке, свободном от лотков с товарами, стоял нищий в зеленой потертой риде с множеством заплаток, грязно-серой небрежно повязанной чалме, босой и скрюченный. Старец опирался на сучковатую палку, активно жестикулируя при этом свободной рукой.

— Доколе будем терпеть сие бесчестие, вопрошаю я вас?! Или нет среди вас достойных мусульман, преданных рабов Господина нашего? — продолжал выкрикивать старик, срываясь на визг.

Толпа обступила нищего плотным кольцом. Я змеей проскользнул в первый ряд и занял место напротив своей жертвы. На земле у ног старика стояла глиняная миска, куда время от времени кто-то из сочувствующих опускал несколько монет. Я кожей ощущал витавшее в воздухе напряжение — семена нищего, похоже, нашли благодатную почву. Малейшая искра, и полыхнет кровавым заревом. Наставник предупреждал, что нельзя этого допустить. Ладонь непроизвольно легла на рукоять кинжала под плащом.

Нищий распалялся все больше, бешено сверкая глазами и брызжа слюной:

— …да будет Аллах свидетелем, что истину говорю я вам, братья и сестры, и за правое дело стою и стоять буду до самой смерти!

«Недолго тебе стоять, проклятый еретик», — злорадно ухмыльнулся я, шагнув в сторону нищего. Мир подернулся легкой дымкой, лишь ярко-зеленое пятно мишенью застыло перед глазами. Миг назад я стоял среди толпы, и вот я уже в шаге от цели. Старик не удостоил меня и взглядом, продолжая подстрекать народ.

— А вот и твое подношение, — я схватил нищего за плечо и воткнул джамбию аккурат между его ребер, ощутив, как клинок прошил мягкие ткани и пронзил сердце. — Гори в аду, лживый пес!

Прервавшись на полуслове, старик раскрыл рот, будто рыба, выброшенная на берег. Смесь ужаса и боли читалась в его взгляде. В попытке устоять нищий судорожно схватился за меня. Отстраненно и безучастно я наблюдал, как мутнеет его взор и жизнь утекает из тела.

Внезапно губы нищего расплылись в улыбке. Глаза перестали безумно вращаться и уставились на меня. Снисхождение и лукавство излучал его взгляд, а вовсе не предсмертные муки. А еще в их глубине я заметил пляшущие зеленые искорки.

— Я уже заждался тебя, Нурислам, отчего ты медлил? — тихим мягким голосом промолвил старик.

— Откуда тебе известно мое имя? — удивился я.

Старец закатил глаза, издав изумленный вздох.

— О Всевышний, и это все, что интересует тебя здесь и сейчас, на пороге вечности?

— Ты что, совсем ума лишился? Что за ерунду ты несешь?! — я попытался оттолкнуть старика и высвободить свой плащ, который он сжимал цепкими пальцами, но хватка его была железной.

Он уставился на меня так, что душа ушла в пятки: зрачки старца полыхали изумрудным пламенем. Его жуткий нечеловеческий взгляд словно держал меня за сердце, отсчитывая каждое биение.

— Шайтан! — в ужасе воскликнул я, но не услышал звука собственного голоса.

Не в силах больше смотреть в его отвратительное лицо, я отвел глаза в сторону. Пожилой мужчина в белой риде и черной чалме наклонился поднять монету с земли — да так и замер в неудобной позе. А вот мальчуган в алом камисе тянул за плащ рядом стоящую женщину, видимо, пытаясь привлечь ее внимание, — и тоже застыл, будто вкопанный. И куда ни глянь — одна и та же картина. Мир оцепенел в безмолвии, будто некто могущественный щелчком пальцев остановил течение времени.

Я медленно повернул голову в сторону нищего. Выражение его лица совсем не изменилось: все тот же ироничный взгляд горящих глаз и легкая улыбка на губах.

— Кт-то ты? — и снова я не услышал произнесенных слов.

— И опять неверный вопрос, — губы старца оставались неподвижными, но его голос звучал в моих ушах. — Абу Бакр воспитал на редкость глупого ученика.

Я уже не удивлялся осведомленности нищего, понимая, что передо мной не человек. Аллах мой заступник, Ему вверяю жизнь свою и склоняюсь перед волей Его…

— Хм, а ты не так безнадежен, мальчик. Хоть братство и сделало из тебя слепое орудие, но им не удалось погасить пламя любви в твоем сердце. Хвала Господу Миров!

Я все еще не понимал, к чему клонит старец, поэтому просто замер в ожидании.

— Ты спрашивал, кто я? Если угодно, я тот, кто указует тарикат [9], которым тебе суждено пройти.

С этими словами нищий протянул ладонь, на которой покоилась небольшая косточка от хурмы. Сквозь ее тусклую оболочку пробивались искры, словно она светилась изнутри.

— Это аманат [10], вверенный тебе Создателем, — пояснил старец. — Ты должен хранить его пуще жизни и, когда придет время, передать мусульманину Джалаладдину. Такова воля Владыки нашего.

— Но кто этот почтенный господин и где мне его искать? — спросил я, раздраженный манерой нищего говорить загадками.

— Я — лишь указующий путь, а пройти его ты должен сам. Для этого у тебя есть сердце, что дал тебе Всевышний: все ответы внутри, нужно только научиться его слышать.

Я осторожно, затаив дыхание, взял косточку и крепко зажал ее в кулаке, чтобы — не приведи Аллах! — не выронить. От косточки исходило приятное обволакивающее кисть тепло.

— Вахат Макфия… — услышал я неразборчивое бормотание старика, — неисповедимы пути Твои, Мудрейший!

— Ты что-то сказал? — обратился я к нищему, который стоял с отрешенным взором, улыбаясь собственным думам.

Взгляд старика тут же стал осмысленным, он лукаво подмигнул мне и, склонившись, прошептал:

— Беги, Нурислам, беги! — и с силой толкнул меня в грудь.

Я отлетел на несколько локтей и плашмя приземлился. Резкая боль пронзила спину, перед глазами заплясали яркие всполохи.

И тут мир ожил, заполняя звенящую пустоту в моей голове. Первое, что я услышал, были изумленные возгласы, переходящие в вопли:

— О Аллах!

— Он зарезал старика!

— Убийца!

— Хватай его!

В мгновение ока я непонятно как вскочил на ноги, с трудом удержав равновесие. В нескольких шагах от меня в луже крови замерло тело нищего. Рукоять кинжала, вся в кровавых отпечатках, торчала у него из груди. Но все взоры были прикованы отнюдь не к этому страшному зрелищу. Толпа глазела на меня. Их ужас, негодование, осуждение, гнев — все это кипело и переливалось через край. А несколько самых воинственных мужчин уже приближались ко мне.

Пульсация аманата в правой руке привела меня в чувство. Краем глаза я заметил брешь в толпе и молнией ринулся туда, позабыв о боли в спине. Смел прочь выскочившего наперерез мужчину, перевернул стоявший на пути лоток с финиками и нырнул влево, огибая вереницу всадников на верблюдах.

Я бежал так быстро, что временами казалось — вот еще немного и сердце просто выскочит из груди. Тело и разум сделались одним целым, и я со скоростью молнии менял направление и обходил преграды, неосознанно выбирая самый короткий путь. В сознании пульсировала одна мысль: «Выжить!» Не ради себя, но ради великой цели, которую доверил мне Создатель.

Я увидел, что через Северные ворота в город входит караван. Затеряться среди бесчисленного множества людей и животных было лучшим решением в этой бешеной гонке. Я сбавил темп и быстрыми шагами направился в их сторону. Каких-то пятьдесят шагов — и ловите ветер в пустыне…

Но тут что-то просвистело у меня над головой, и гибкая плеть крепко стянула грудь и плечи, остановив меня на бегу. Рывок — и я оказался на земле. «Сейчас меня до смерти иссекут плетью», — обреченно подумал я. Но это был кожаный хабил. Меня просто поймали, как норовистую лошадь, и протащили по земле. Я не мог видеть, кто меня тащит, но когда попытался встать, то следующий рывок вновь повалил меня на землю.

Когда я все-таки сумел поднять голову, то увидел над собой чернобородого бедуина на вороном жеребце, который внатяжку держал этот проклятый хабил, лишая меня свободы передвижения. А другие всадники тем временем заезжали с боков, видимо, намереваясь зажать меня в кольцо.

«Зарба [11]!»

И тут передо мной встал образ Хасана, протягивающего мне черную горошину:

«Братство должно оставаться в тени, лучше смерть, чем разоблачение!»

Я потянулся к вороту риды, стараясь сделать это незаметно. И нащупав языком небольшое утолщение, впился в него зубами. Алмут алфори легко смялся под тканью, и ядовитые крупицы просочились через редкие волокна, наполняя рот нестерпимой горечью, а сердце — страхом.

К тому же нестерпимый жар опалил ладонь, в которой я сжимал косточку хурмы.

«Передай аманат Джалаладдину», — раздались в голове слова нищего.

Раздираемый противоречиями, я лишь крепче сжал кулаки и выкрикнул в бездонное небо:

— Иду к тебе, Аллах!

Горечь распространилась на весь рот, и я судорожно глотал ее, надеясь на легкую смерть. Яд начал расползаться по телу, и я чувствовал, как немеют руки и ноги. Следом пришло удушье. Я силился вдохнуть, но комок в горле не давал мне этого сделать. Хотелось разорвать себе горло, чтобы впустить живительный воздух, но руки не слушались. Мелкая дрожь сотрясала тело, постепенно набирая силу. Глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Мир закружился и стал меркнуть, пока не погас вовсе.

Примечания

[1] Камис (араб.) — мужская рубаха.

[2] Бурнус (араб.) — плащ с капюшоном.

[3] Дуа (араб.) — мольба, прямое обращение к Аллаху. В отличие от намаза произносится в свободной форме на любом языке.

[4] Алмут алфори (араб.) — мгновенная смерть.

[5] Дар аль-мукама (араб.) — обитель вечного пребывания. Одно из названий рая в исламе.

[6] Рида (араб.) — плащ, накидка.

[7] Фадакийа (араб.) — аба, которую носил Абу Бакр ас-Сиддик — первый праведный халиф. Название, возможно, связано с местностью Фадак, которая расположена в ста пятидесяти километрах от Медины.

[8] Ибрик — кувшин для омовения.

[9] Тарикат (араб.) — дорога, путь. Так же назывались и братства суфиев (суфийские ордена).

[10] Аманат (араб.) — вверенное на хранение Аллахом или людьми.

[11] Зарба (араб.) — не очень грубое эмоциональное восклицание, аналогичное русскому «дерьмо».

Глава 3

595-й год Хиджры

Солнце поднялось уже так высоко, что барханы перестали отбрасывать тень. Скоро она начнет появляться с другой стороны камней и людей, и это будет означать, что день заканчивается. Но до этого еще очень далеко. А пока солнце палило нещадно, словно желало и вовсе сжечь маленький караван из двадцати верблюдов. Но если животные были привычны к таким условиям, то люди, сопровождавшие караван, испытывали на себе все прелести середины летнего дня в пустыне. Тень у барханов узкая и жидкая, но Азиз мечтал хоть бы и о такой, потому что уже два часа испытывал невыносимую усталость и боль в лодыжках. Еще ранним утром он знал, что сегодня они пройдут по самому тяжелому участку пути — Черным пескам. И хотя он радовался, что до Мерва оставалось всего несколько дней, но передвижение по пескам вызывало муки, от которых конец пути казался намного дальше, почти недостижимым. Грустные мысли — они как камень: повиснут на плечах, и тащи их.

Отец говорил, что они прибудут домой через пять дней. Конечно, он не впервые шагает по этому пути и знает, что говорит. Он же караван-баши и всегда все знает лучше остальных. Его младшие братья — близнецы дядя Хасан и дядя Хусан — тоже шли не в первый раз. Они не так хорошо знали дорогу и пророчили, что раньше, чем через неделю, никто никуда не доберется. Но дядья были простыми погонщиками, хоть и вооруженными длинными ножами, поэтому Азиз им не верил, ведь он тоже погонщик, хоть и без оружия. А это значит, что ему и знать положено все то, что знают эти двое.

Конечно, ему всего тринадцать, и это его первый торговый поход. Но ведь он без помех добрался со всеми до Багдада и живой-здоровый возвращался теперь домой. Если, конечно, во второй раз преодолеет эту пустыню.

Тонкие подошвы кожаных сапог полностью погружались в песок, а тот так нагрелся, что казалось, будто прожигает пятки насквозь. Отец шел далеко впереди и вел первого верблюда. Оба дядьки шли в хвосте каравана, и только Азиз топал в середине, ведь ему доверили самый ценный груз — семилетнюю сестренку Айгюль. Она удобно устроилась между горбов верблюда под маленьким шатром. Для нее выбрали самое спокойное животное, и теперь этот сын Бактрии гордо переступал жилистыми ногами. На его морде застыло презрительное выражение, впрочем, как и у всех представителей его племени. Перед тем как сделать шаг, он раздвигал оба пальца на лапе и осторожно опускал ее на песок, при этом вздымая фонтанчик пыли, и Азизу очень нравилось наблюдать за спокойными движениями верблюда, ведь тот, казалось, не чувствовал ни жары, ни усталости.

Самому же Азизу чудилось, что еще немного и он просто упадет и останется лежать среди этих нескончаемых барханов. Невыносимо хотелось пить, но пить нельзя. Иначе солнце начнет выжимать из человека всю воду, и тогда можно умереть. Это главное правило в пути — не пить, а только освежать рот водой из тыквы-горлянки, привязанной к поясу. Азиз отвязал горлянку и набрал в рот воды, но не удержался и проглотил ее, противную, почти горячую. На зубах заскрипел вездесущий песок. Быстроглазая Айгюль тут же это заметила и крикнула матери:

— Ое, Азиз пьет воду!

— Ничего я не пью. Просто промочил рот, — запротестовал мальчик.

Он перевязал головной платок так, что остались видны только глаза, закрыв нос, рот и даже брови. Дышать стало тяжело, но хотя б песок не попадал в нос и не оседал на языке. Платок обычно использовали для того, чтобы из-под тюбетейки не стекал пот и не заливал глаза, но он видел арабов-караванщиков, которые повязывались иначе, вот как он сейчас. Спустя несколько шагов оказалось, что через платок почти не проникает воздух — до такой степени он засалился во время похода. Азиз раздраженно стянул платок с лица и захныкал от разочарования.

Сапарбиби-опа ехала следом за дочерью, укрытая точно таким же многоцветным шатром. Она быстро опустила на лицо волосяную сетку от пыли и выглянула наружу:

— Потерпи немного, сынок. Скоро дойдем до сардоба [1], там и напьешься, и отдохнешь. Я дам тебе яблоко.

Хорошо этим женщинам говорить. Они весь путь проделали как царицы. Азиз тоже хотел бы влезть на верблюда и немного подремать под монотонное покачивание. И съесть это обещанное яблоко в тишине и покое. Но животные тащат тяжелые тюки с товарами, и никто не позволит нагружать их еще больше.

Мальчик представил себе сумрачную прохладу сардоба, куда солнце проникает лишь через маленькое окошко в куполе. Хорошо бы там расстелить курпачу [2] и подремать часок. Но сначала нужно открыть воду, чтобы напоить верблюдов, потом в огромном казане накипятить воду для людей, и только после всего можно будет выпить чаю и перекусить лепешкой с вяленым мясом. И сразу же опять в дорогу, чтобы к вечеру дойти до караван-сарая. Нет, не дадут ему отдохнуть.

По бокам верблюда, на котором ехала сестренка, тоже висели тюки, но в них находились припасы для их маленького каравана и вода для омовения в бурдюках. Иногда лицо под платком начинало щипать от пота и пыли. Тогда кто-нибудь умывался из своей горлянки, а потом наполнял ее вновь. Мыть руки и лицо полагалось и во время намазов, которые в пути проводились быстро, чтобы не терять драгоценное время.

Весь захваченный горькими мыслями о судьбе младшего ребенка в семье, Азиз продолжал идти, бездумно переставляя ноги, но вдруг почувствовал, как натянулась веревка, привязанная к верблюду, и больно врезалась в ладонь.

Караван внезапно остановился, прервав размышления Азиза. Верблюды встали как вкопанные и одновременно повернули головы в одну сторону, вытянув шеи. Откуда-то раздалось громкое пение птиц и пахнуло свежестью. Издалека доносились удивленные крики караван-баши и его понукания.

— Что случилось, отец? — крикнул Азиз, стараясь перекричать птичьи крики. — Почему мы остановились? — он озирался в надежде увидеть, откуда доносится птичье пение, но увидел совсем иное.

— Буря идет! — услышал он слова отца и тут же увидел огромное желтоватое облако, закрывшее горизонт.

Оно было настолько густое, что даже очертания ближайших барханов исчезли, словно те растворились или слились с небом. А издалека приближались три песчаных смерча, огромных будто джинны, черных в центре и темно-коричневых по краям.

Верблюды сорвались с места и со всей доступной им скоростью понеслись в ту самую сторону, куда секунду назад указывали их морды. Люди побежали с ними, не выпуская из рук поводья, которыми управляли животными. Но то, что может верблюд, — не всегда умеет человек. Бежать по песку было трудно. Азиз упал, и его протащило еще несколько шагов.

А потом вдруг все остановилось. И когда мальчик поднялся, то увидел, что между барханами расцвел райский сад. Буквально в десяти шагах от него серо-желтый песок резко сменялся на изумрудную зелень весенней травы и начинались заросли какого-то кустарника. А за ним высились огромные чинары с такой густой листвой, что под ними было почти темно. Вот туда, в эту самую зелень, степенно теперь заходили верблюды, и первые из них уже словно утонули в бушующей листве. Птицы сновали в ветвях и пели так громко, что трудно было расслышать что-то еще. Все это казалось немыслимым, потому что прежде на этом месте не было никаких оазисов. Наоборот, это был самый мертвый участок пути, где и скорпиона-то не встретишь.

Азиз обернулся. Три смерча упорно продолжали преследовать караван, и тогда он побежал вслед за всеми в неведомый оазис, в густоту зелени, среди которой там и сям вдруг начали появляться невиданной красоты цветы. Огромные, разноцветные и оживленные бесконечно снующими над ними в воздухе шмелями и пчелами.

Как только нога последнего верблюда ступила на траву, так сразу же умолк рев песчаной бури, словно кто-то опустил прозрачную завесу между пустыней и оазисом, по ту сторону которой безумствовали смерчи, крутился песок, способный иссечь тело любого живого существа. А здесь не шевелился ни один листок, ни одна травинка, лишь продолжали распевать птицы, жужжать насекомые и где-то тихо звенела вода, словно выливалась из серебряного сосуда.

Животные чувствовали себя прекрасно и тут же разбрелись, ухватывая по пути травинку-другую. Некоторые устремились в заросли на звук воды, другие уселись на траву, поджав под себя передние ноги.

— Нужно пока снять с них поклажу, — решил караван-баши. — Кто знает, сколько времени нам придется оставаться в этом странном месте?

Он не казался озадаченным или испуганным, чего нельзя было сказать обо всех остальных. Азиз помог спуститься на землю Сапарбиби. Хасан снял со спины верблюда и поставил на землю Айгюль, которая была в восторге от неожиданного приключения. Она говорила без умолку, задавала вопросы, на которые никто не мог ответить, и звонко смеялась, с любопытством разглядывая все вокруг. Остальные молча переглядывались и только разводили руками.

— Пойдемте же посмотрим, что здесь еще есть, — закричала Айгюль и, схватив за руку брата, потащила его по тропинке, ведущей вглубь удивительного оазиса.

Они протиснулись между кустов, усыпанных красными ягодами, и вышли к большому водоему из белого мрамора, наполненному прозрачной водой, которая, журча, вытекала из нескольких проемов в стенках. Несомненно, это были природные ключи, питавшие все вокруг. За водоемом открывался вид на цветник, состоявший из одних только роз, благоухающих так, что начинала кружиться голова. А чуть дальше стоял шелковый шатер, блестевший атласными боками в свете солнца. Возле шатра располагался очаг с установленным на нем огромным казаном.

— Здесь живут люди, — удивился Азиз. — Мы пришли в чей-то дом?

— Пойдем поздороваемся, — предложила Айгюль. — Познакомимся.

— А если здесь живет Алмауз-Кампыр [3], которая ест маленьких девочек? — припугнул Азиз. — Вот что ты тогда будешь делать?

— Ну-у-у, — протянула Айгюль. — Со мной же ты. И потом, недалеко папа и дядя Хасан, и дядя Хусан. У них есть ножи.

Но ни в шатре, ни вокруг него никого не оказалось. Лишь стояли стопки керамической и серебряной посуды да горка углей возле очага.

Они пошли обратно. Взрослые снимали поклажу с верблюдов и складывали тюки на траву. Все были заняты делом, а, как известно, труд отвлекает от мрачных мыслей. Да и какие мрачные мысли могли бы посетить путника в таком благословенном месте?

— И все-таки где мы? — не унимался дядя Хасан. — Может быть, мы уже умерли, нас убила буря и теперь мы в раю?

Тут дядя Хусан больно ущипнул его за руку.

— Ай, больно!

— Значит, ты жив. И мы не умерли, а спаслись от смерти. Погляди, в пустыне черно. Так ведь, Карим?

Отец повернулся:

— Мальчики, — сказал он укоризненно, — помогите разобрать вещи, а потом, так и быть, я расскажу вам о том, где мы сейчас оказались.

— Расскажи, — обрадовались братья. — Ты всегда был самым умным в семье.

— Потому что я старший. Это место караванщики называют Вахат Макфия. Скрытый оазис или тайный оазис. Он является только тем, кто оказывается в смертельной опасности в пустыне. Ну и, конечно, только тем, — он сделал паузу и многозначительно посмотрел на братьев, — кто является благочестивым мусульманином и никогда не насмехается над старшими.

— Ата, — обратилась Айгюль к отцу, и ее огромные светло-карие глаза с длинными ресницами, казалось, сделались еще больше. — Ата, мы видели мраморный водоем и шелковый шатер. А еще там росли деревья, и на них висели яблоки, гранаты, груши, айва. Но Азиз сказал, что все это может быть отравленным, и тогда мы побежали к вам. Неужели кто-то мог все это отравить?

— Азиз-джан правильно тебе сказал, дочка. Сначала мы должны все проверить. Но посмотри — верблюды до сих пор живы, а ведь они уже успели и попить, и поесть.

Буря все не утихала, хотя заметно стемнело. День клонился к вечеру, и поэтому было решено заночевать здесь. И оставаться до тех пор, пока оазис не исчезнет или не отпустит их всех.

— Один день или два, — говорил Карим, — что это изменит? Главное, что все живы.

Стоит ли говорить, что все караванщики неплохо поужинали у шатра? А потом Сапарбиби расстелила курпачи и все улеглись спать, оставив Хасана сторожить шатер. Но ни ночью, ни на следующий день они так никого и не встретили. Вахат Макфия открылся только для них. А это означало, что больше никто, кроме них, на пути в Хорасан в тот день не подвергался смертельной опасности. Аллах велик и сам знает, какие испытания кому посылать и какие награды кому раздавать.

Наутро, сразу после намаза, Сапарбиби принялась готовить еду, гремя посудой. Было решено выдвинуться сразу после трапезы. Буря вроде утихла, хотя все небо за пределами оазиса казалось желтым — пыль еще не осела и упорно висела в воздухе плотной завесой.

Азиз решил в последний раз обойти гостеприимный райский сад, чтобы проститься с ним. Ведь может случиться так, что он никогда не попадет сюда снова. С одной стороны, это хорошо — раз не попадет, значит, и опасности не встретит, или же наоборот? Сегодня он спасся, а в следующий раз может и не повезти.

Так, размышляя, он вышел к самой кромке песка — той, что была за садом, в дальней части оазиса. Здесь среди ветвей гранатовых деревьев гнездилась большая стая зеленых попугаев, которые ломали тишину своими резкими вскриками. Между высоких стволов бил ключ с чистейшей холодной водой. Вода набиралась в маленькое озерцо, в котором резвились золотоглазые лягушки. И оттуда вытекала дальше, промыв узкий арык в почве. К удивлению, арык заканчивался прямо возле границы с песком и казался аккуратно отрезанным. Скорее всего, вода просто уходила под землю, но выглядело это необычно и завораживающе. Поэтому Азиз подошел к самому краю и уже хотел ступить на песок, чтобы рассмотреть получше, но тут неожиданно уперся в стену. Оазис и пустыню разделяла невидимая преграда, холодная и гладкая наощупь, но прочная. Азиз надавил на нее, но она не поддалась под напором, и тогда, не отрывая ладони от препятствия, он пошел вдоль кромки, надеясь, что хоть где-то обнаружит проход. Рука легко скользила по невидимой поверхности, не встречая на своем пути никаких зазоров или препятствий.

Он шел очень долго по кругу, потому что оазис казался идеальной окружностью, обошел почти все, и только у самой лужайки, где лежали верблюды, его рука провалилась в пустоту. Это был выход. Но и он был перекрыт какой-то насыпью, на которую вчера никто не обратил внимания. Но, может быть, тогда ее и вовсе здесь не было. Присмотревшись внимательно, Азиз вдруг догадался, что это старая могила — кабр — частично обвалившаяся. В далекие времена она была с четырех сторон обнесена глиняными стенками. Но теперь они осыпались, и жестяной полумесяц, когда-то смотревший в небо, теперь валялся в песке, искореженный и облупленный. Наверное, захоронение много лет оставалось под толстым слоем песка, и только вчера ветер обнажил его. И вот теперь оно предстало глазам испуганного Азиза.

— Мир вам, о лежащие в могилах! Да простит Аллах нас и вас! Вы ушли раньше нас, а мы скоро последуем за вами, — пробормотал он предписанную дуа.

И испугался еще больше, ведь в хадисе Ибн Аббаса сказано: «Если мусульманин, проходящий мимо могилы своего брата (мусульманина), которого знал при жизни, передает ему салям, то умерший узнает его и отвечает на это приветствие».

Конечно, Азиз не знал того, кто лежит в этой могиле, но мало ли что может случиться. А вдруг его никогда никто не навещал, и сейчас покойник обрадуется посетителю и ответит?

Мальчик осторожно подошел ближе и, вытянув шею, заглянул вниз. Там ничего не было, только песок, и все. Но у страха глаза велики: Азизу показалось, что он видит фигуру человека, словно вылепленную из песка. Чем дольше он всматривался, тем четче становилось видение. Как бы он хотел отвести глаза или убежать, но что-то сковывало движения, и он продолжал смотреть до тех пор, пока фигура не шевельнулась, осыпав с себя остатки песка, и на поверхности не появилась рука. Это была обычная человеческая рука с пятью пальцами и с чудовищно длинными черными ногтями, которые выросли настолько, что завивались в спирали. Азиз отшатнулся, и сбрасывая с себя морок, побежал с криками вглубь оазиса к шатру.

— Ата, амаки! — кричал он. — Здесь шайтан!

Вся семья уже сидела за дастарханом [4].

— Где ты был? — удивился Карим. — Иди поешь. Скоро пора выдвигаться, иначе мы никогда не доберемся до дома.

Но Азиз не унимался:

— Говорю вам, там шайтан!

— Где? — начал сердиться Карим. — Ты говоришь глупости. Откуда здесь взяться шайтану?

— Азиз, наверное, увидел песчаного джинна, — пошутила Сапарбиби.

— В могиле, — почти взвыл мальчик. — Там у выхода — могила, а в ней шайтан. Я видел руку — она с когтями.

— Ладно, ладно, — сказал Карим, заметив, что сын готов заплакать. — Сходим посмотрим, что ты там увидел.

Он позвал братьев, и все трое, вооружившись ножами, отправились ловить шайтана.

Могилу они увидели сразу, но как только приблизились к ней, то заметили и какое-то существо, прячущееся за остатками стены. Услышав голоса, существо поднялось во весь рост и теперь молча смотрело на подошедших, не выказывая страха, свойственного дикому зверю. Да и с чего бы? Перед караванщиками стоял человек, и в этом сомнений не было. Длинные спутанные волосы доходили до земли, а на пальцах рук и ног змеились неправдоподобно отросшие ногти. Бледное безбородое лицо, припудренное пылью, тоже не вызывало ужаса, скорее наоборот, симпатию правильными тонкими чертами и спокойным выражением глаз.

— Кто ты? — спросил Карим на тюркском языке.

Незнакомец прищурился, словно силясь понять сказанное, но потом лишь покачал головой. Карим повторил вопрос по-арабски:

— Кто ты?

— Я — человек.

— Как твое имя?

— Не помню.

— Как ты здесь оказался?

— Не помню.

На каждый вопрос незнакомец отвечал одно и то же все более слабым голосом: «Не помню». Он стоял, пошатываясь, словно после тяжелой болезни, и казалось, что каждый ответ отнимает силы, и он вот-вот упадет.

— Карим-ака, — не выдержал Хасан, — ты же не кадий, чтобы вести допросы. Перед тобой стоит голый человек, а ты разговоры с ним ведешь. Гостя нужно принять, привести в порядок, одеть и накормить. А уж потом расспрашивать.

— Ты прав. Накинь на него свой халат. Будь он хоть меджнуном [5], а принять надо как следует. А уж потом Аллах решит, что с ним делать.

С этими словами он протянул незнакомцу руку, и тот ухватился за нее. Вот так, за руку, его и привели к очагу в халате, накинутом на голое тело.

Чтобы никого не испугать, Карим крикнул, что ведет гостя. И приказал жене увести Айгюль в шатер, дабы не узрела она неположенное.

В следующие несколько часов Хасан и Хусан прилежно изображали банщиков и брадобреев: остригли длинные волосы и ногти, нагрели воды и помогли вымыться, дали гостю чистую одежду. И когда незнакомец предстал перед ними опрятно одетым, с чистым сияющим лицом, они вдруг поняли, что перед ними — мальчишка ненамного старше Азиза.

— Ребенок, — сказал Хасан.

— Не думаю, что ему больше четырнадцати, — добавил Хусан. — Вот какой это злодей бросает детей в пустыне? Наверное, он отстал от каравана, и никто не стал его искать. Злодеи, что и говорить. Эй, Азиз, мы тебе друга привели.

Азиз выглянул из шатра и запротестовал:

— Какого еще друга? Шайтан — он и есть шайтан. На моих глазах из могилы вылез.

— Остановись, — строго приказал Карим. — Он просто человек. Ну заночевал в старой могиле, а где было еще прятаться от ветра?

— Да ты посмотри, какая белая у него кожа — как брюхо у рыбы, — не унимался Азиз.

И вправду, под шапкой красиво подстриженных волос лицо незнакомца казалось неестественно белым. Загар не коснулся ни кистей рук, ни шеи. Караван-баши счел это странным, но не стал выказывать удивления, чтобы не обидеть гостя. Хорошо еще, что тот не понял слов Азиза, а то бы непременно обиделся.

Сапарбиби принесла горячую еду, и хотя гость был явно голоден, но вел себя достойно, ел маленькими кусочками и оставался невозмутимым и спокойным. Насытившись, поблагодарил всех и дал понять, что готов к беседе.

Говорил он грамотно, как ученый человек. Кроме арабского знал еще и фарси, но так и не смог вспомнить ни свое имя, ни то, как оказался в пустыне.

— Ну что ж, — подытожил Карим. — Сегодня всем нужно отдохнуть, а завтра наконец-то выдвинемся в Мерв.

— А что будем делать с ним? — спросил Хасан, кивнув в сторону гостя.

— Возьмем с собой. Если не найдутся родные, то будет мне сыном. И раз у него нет имени, то сам назову его.

— Это правильно, — согласилась Сапарбиби. — Дай ему самое красивое имя.

— Какое? Какое тебе нравится?

Сапарбиби задумалась, а потом, тщательно подбирая слова, чтобы не рассердить мужа излишней смелостью, сказала:

— Я всегда думала, что если у меня родится еще один сын, то назову его Бахтияр, что значит — «счастливый». Но у этого мальчика такое светлое лицо, словно луч солнца — «нур»… — запнулась она, но тут же добавила: — И то, что мы нашли его, — это счастье. Счастье для него, и, думаю, будет счастьем и для нашей семьи.

— «Совершение благих дел спасает от дурного конца, скрытая милостыня гасит гнев Господа, а поддержание родственных связей удлиняет жизнь», — произнес Карим. — Пусть будет Бахтияр. Мне тоже нравится.

На том и порешили.

***

Я не помню своего имени. Люди, усыновившие меня, дали другое — Бахтияр. И хотя оно звучит странно для моего уха, но мне нравится. Плохо только то, что я никак не могу к нему привыкнуть и часто не откликаюсь на зов. Это невежливо, и я вовсе не хочу обидеть людей, которые так добры ко мне, но ничего не могу с этим поделать.

Не помню я и своей предыдущей жизни и даже не знаю, сколько на самом деле мне лет. Наверное, я просто сын пустыни — песка и ветра, потому что помню только это, помню четко и могу описать все до мельчайших деталей.

Помню, что появился я в темноте, и первое, что услышал, — рев бури и шелест песка, потревоженного ветром. Тогда я еще не знал, что это за звуки и почему они меня окружают, но не чувствовал никакой опасности, наоборот, они меня занимали достаточное время, может быть, несколько минут, а возможно, и часов. Потом я услышал еще один звук. Высокий тонкий голос сказал мне: «Мир вам, о лежащие в могилах! Да простит Аллах нас и вас! Вы ушли раньше нас, а мы скоро последуем за вами». И я сразу понял, что где-то рядом неведомое существо приветствует меня, и захотел ответить ему приветствием, но мой рот был крепко стянут какими-то путами. Тогда я попытался пошевелиться и поднести руку к лицу, чтобы избавиться от преграды. Раздался слабый треск разрываемой ткани, и я вдруг понял, что замотан в нее с ног до головы. Ткань была рыхлой и слабой и расползалась от малейшего движения, и все-таки, чтобы высвободить хотя бы руку, мне пришлось приложить немало усилий. Потом, когда рука была освобождена, я провел ладонью по груди и животу, ощутив все ту же ткань и песок, покрывавший ее густым слоем.

В это время тонкий голос вдруг вскрикнул и закричал непонятные слова, из которых я смог различить только одно — «шайтан!», и начал удаляться, сопровождаемый быстрым глухим стуком шагов. Я понял, что человек, поприветствовавший меня, куда-то убежал, не подумав даже помочь мне освободиться и встать. И тогда я принялся сдирать путы с лица, не понимая, что же такое мешает моим пальцам сделать это быстро, и лишь когда услышал слабый хруст и ощутил боль, то понял, что мешают мне отросшие ногти, один из которых сломался почти у основания. Этим самым обломком я и принялся раздирать тряпье, рискуя расцарапать собственное лицо, и когда сорвал последний клочок, то прямо над собой увидел высокое чуть желтоватое небо. Высвободив вторую руку, я содрал с себя остатки кокона и попытался встать на ноги.

Я увидел, что нахожусь в неглубокой яме, заваленной грудами песка, почти сровнявшего ее с поверхностью. Над ней высились остатки какого-то ограждения, тоже почти разрушенного. Лишь в изголовье сохранилось подобие стенки из нескольких слоев грубых глиняных кирпичей, которые казались совсем ветхими. Но когда я поднялся на ноги и сделал шаг, то что-то сильно дернуло мою голову назад, чуть не свернув шею. Я глянул вниз и увидел, что стою на собственных волосах, которые настолько длинны, что концы их лежат на песке. Это было странно и, наверное, страшно. Но тогда я еще не был готов к сильным переживаниям.

Человек во мне пробуждался медленно, и пробуждение это началось с самых простых ощущений: с боли в затекших мышцах, с жжения в глазах, которые никак не хотели смотреть на мир вокруг, потому что свет был слишком ярким и ослепляющим, со вкуса песка, скрипящего на зубах, и со звуков. Причем слух был настолько острым, что, казалось, я мог бы услышать даже скорпиона, ползущего по бархану. Еще я знал слова или вспоминал их. Стоило взглянуть на предмет, как память тут же подставляла мне нужное слово. Вот — бархан, вот — небо, а вот… Да, конечно же, моя яма, та самая яма, из которой я только что вылез, была чьей-то могилой, а тряпичные лохмотья — саваном. Но я же был жив, а если это так, то почему меня завернули в саван и даже похоронили? Но ответа на этот вопрос у меня не было, не было ответов и на другие вопросы, которые я задавал себе. Зато этот мир был мне знаком, точнее, я сам был единственным незнакомцем в этом мире, все остальное я знал.

Я не мог, конечно, понять, почему эта моя могила находится на границе оазиса, и почему-то подумал, что там должны быть люди, которые знают, как и каким образом я очутился в могиле, похороненный заживо, и кто же я на самом деле. Но ведь там могли оказаться и те самые злодеи, что закопали меня. Поэтому, услышав голоса, спрятался за могилой, пригнувшись за глиняными руинами.

Эти люди говорили на незнакомом наречии, и я понимал лишь отдельные слова, казавшиеся бессмысленными. Но я не уловил в этих голосах враждебности или злости, скорее удивление и вопросы. Тогда я поднялся во весь рост и вышел к ним. Их было трое. Мужчина в сером стеганом халате, перетянутом красным поясным платком, черноглазый и чернобородый, и еще двое помоложе. Точно так же одетые, но поразительно похожие друг на друга — с одинаковыми хитро прищуренными глазами и насмешливыми улыбками. Впрочем, заметив меня, они тут же перестали улыбаться и умолкли. Даже казались испуганными. Но старший, даже если и оторопел от неожиданности, то виду не подал. Он приблизился ко мне и о чем-то спросил, только я не понял ни слова. Тогда он повторил вопрос по-арабски:

— Кто ты?

Мне пришлось сделать усилие, чтобы ответить. Язык не слушался, а губы совсем онемели, и я смог выговорить лишь одно слово:

— Человек.

И собственный голос показался мне невыносимо слабым, словно шелест листьев в тихую погоду, но он услышал.

— Как твое имя? — снова спросил он.

— Не помню.

— Как ты здесь оказался?

— Не помню.

Он продолжал расспрашивать, но меня вдруг охватило какое-то равнодушие ко всему. Закружилась голова и померк свет в глазах. Захотелось опуститься на песок и заснуть. Остальное помню как в тумане.

Помню, что меня отвели к какому-то шатру, где были еще люди, но немного. Помню, как делали что-то с моими волосами, помогли вымыться и одеться. Полностью я пришел в себя только после того, как сумел выпить пиалу верблюжьего молока, хотя вначале подумал, что глотать тоже разучился.

Вот так я попал к караванщикам, а добрый караван-баши Карим назвал меня своим сыном. Идти мне было некуда, поэтому я отправился с ними в Мерв.

Но еще до того, как мы выдвинулись в путь, произошло кое-что непонятное, объяснения чему я не мог найти. Когда все занялись делами и оставили меня в одиночестве, я долго бродил по чудесному саду, любовался цветами, пробовал фрукты, которые в избытке свисали с ветвей. Никогда еще ни один человек не испытывал такого счастья, какое выпало на мою долю. Счастье узнавания цветов, запахов, вкусов. Я гладил пальцами атласную кожуру яблока, и в ответ на ласку оно передавало мне все тайны своего рождения. Нет, оно не вызывало видений или мыслей, что сродни фантазии, нет. Просто возникало знание и уверенность в том, что оно правильное. Что выросла та яблоня из вот такой косточки, что питалась водами родника и что лишь на пятый год покрылась цветами и принесла плоды. Наверное, такие подробности мог знать каждый, кто когда-либо был связан с землей и садами. Но я-то узнавал все совсем другим образом — волшебным. Знание приходило сразу и закреплялось во мне. Если кому-то требовались годы для этого, то я получал все сразу, словно все было во мне изначально, а теперь проявлялось. Я слышал кваканье лягушек где-то за деревьями и мгновенно вспоминал их облик и повадки. Я вспоминал запахи мокрой земли и травы. Все возвращалось, кроме одного — воспоминаний о себе и своем прошлом.

И вдруг мне показалось, что я слышу тихий зов. Он был настолько неуловимым, что казалось, будто звучит он в голове, а наяву его и не существует. Я остановился, чтобы шуршание обуви не заглушало этот неведомый голос. И я услышал:

— Вернись к могиле и поищи в ней то, о чем ты не можешь вспомнить.

К могиле я почти бежал, не глядя под ноги. Споткнулся о корень дерева и упал, больно ударившись лбом о камень. Но через секунду вскочил и пошел дальше, стараясь ступать осторожнее. На лбу вспухала шишка. Я приложил к ней ладонь, надеясь унять боль, и сразу почувствовал облегчение, шишка тут же начала уменьшаться и, когда я добрел до места, исчезла совсем. Во всяком случае, я не смог ее нащупать, как ни старался.

Солнце уже садилось, а ночь в пустыне наступает быстро — только что было светло, а через секунду мрак непроглядный. И мне следовало поторопиться. В яме уже трудно было что-то различить, но я начал перебирать обрывки своего савана и ощупывать каждый кусочек. Увы, но ветхая ткань не скрывала в себе ничего, что могло бы ответить на вопросы. Я отбросил лохмотья в сторону и начал просеивать песок между пальцами. В какое-то мгновение мне показалось, что в песке что-то красновато блеснуло, но тут же выкатилось из руки и пропало. Тогда я начал копать с удвоенной силой, черпая песок ладонями и отбрасывая его в сторону. И в этот раз мне повезло, я заметил, как что-то блеснуло в руке. Я крепко ухватил найденное и поспешил на поверхность, чтобы в лучах заходящего солнца рассмотреть свою добычу.

Сначала мне показалось, что я нашел драгоценный камень, рубин, потерянный кем-то из караванщиков. Но, когда пригляделся, понял, что это такое. Семечко какого-то растения, довольно крупное и знакомой формы, хотя я никак не мог вспомнить, когда же подобное видел или осязал. Но была в нем и некая странность — оно словно светилось, будто внутри горел маленький огонек и свет его красновато пробивался сквозь полупрозрачную кожуру. И еще оно пульсировало. Я приложил руку к груди, прислушался к стуку своего сердца и заметил, что свечение разгорается и затухает вместе с его биением. Это убедило меня в том, что я нашел то, что искал. И что больше ничего в могиле не найдется.

Наутро мы отправились в Мерв. Я шел в конце каравана и вел верблюдицу, на которой восседала Сапарбиби-ана, моя названная мать. Она пела высоким чистым голосом тягучую бесконечную песню, такую же однообразную, как эта дорога, петляющая среди барханов под палящим солнцем. И хотя я до сих пор не рассмотрел как следует ее лица, прикрытого сейчас сеткой от пыли, но почему-то представлял миловидной женщиной с необычайно добрыми глазами. Впрочем, даже если бы она оказалась страшной как ифрит, разве я стал бы любить ее меньше или испытывать меньше благодарности за все, что она и ее муж для меня сделали? На ум вдруг пришли слова: «Тот, кто неблагодарен к людям, неблагодарен и к Аллаху» — и сердце мое преисполнилось радости.

Примечания

[1] Сардоб — заглубленный в землю и накрытый каменным сводом бассейн для сбора, хранения и употребления пресной питьевой воды в пустынных регионах.

[2] Курпача — в Средней Азии — узкий тонкий ватный матрас, на котором спят или сидят вокруг дастархана.

[3] Алмауз-Кампыр — персонаж узбекских сказок, аналог русской Бабы-Яги.

[4] Дастархан — в Средней Азии — скатерть, которая используется во время трапез.

[5] Меджнун (араб.) ­– безумный, одержимый джинном.

Глава 4

595-й год Хиджры

Когда мы прибыли в Мерв, Карим-ата поселил меня в комнате Азиза. Наверное, ему хотелось, чтобы мы подружились. Я был не против и даже надеялся, что вместе с Азизом смогу познакомиться с этим городом, узнать ближе людей, выучить язык… Да и вообще, любому человеку нужен друг. Но вместо всего этого я проводил дни в доме — в обществе Сапарбиби и Айгюль. Азиз же убегал с утра в медресе, а потом до вечера гонял с друзьями по улицам, являясь домой в темноте. А потом дожидался, пока я засну, чтобы как тень проскользнуть в комнату и улечься подальше от меня, в самом темном углу. Было похоже, что он боится. Иногда я думал, что, наверное, напугал его, когда пошевелился в проклятой могиле. Но я же не был виноват в том, что он обнаружил меня первым. Было бы хорошо, если бы все произошло по-другому, но Аллаху, наверное, виднее, как должны происходить те или иные события.

Все перевернулось в один день. Во дворе дома под навесом был привязан серый ушастый ослик. Этот ослик принадлежал Азизу, но ездил он на нем редко, только тогда, когда нужно было перевезти что-то тяжелое. Азиз был лентяем и белоручкой, поэтому даже мешочек лука с базара предпочитал везти на осле, а не тащить на себе. Он дал ослу имя — Рамади, остальные домочадцы посмеивались, а маленькая Айгюль называла его Тулпаром и утверждала, что по ночам на спине осла появляются крылья и он летает над деревьями в свете луны, словно муха. Но мне нравилось называть его Рамади. Я думал, что если у осла есть имя, то он по разуму может быть приравнен к человеку, потому что к нему можно обратиться и рассказать о своих печалях. Не знаю уж, откуда у меня взялись такие странные мысли, но чего только не придумает одинокий человек, каких только собеседников для себя не найдет.

В тот вечер, почти в сумерках, я, как обычно, сидел на камне возле навеса и тихим голосом изливал Рамади свои печали. Ослик внимательно смотрел на меня карими глазами и так заслушался, что даже перестал моргать. Он переступал тонкими ногами и качал головой, словно соглашался с каждым моим словом. Сапарбиби готовила еду в большом казане, и запах пряностей разносился по двору вместе с дымом. Это был аромат зиры и кориандра, аромат, сопровождающий нагруженные караваны, идущие из Индии. Им пропахли все караван-сараи на их пути. Привычный и в то же время тревожащий, потому что говорил он не только о доме, но и о дальней дороге.

Я так увлекся, что не заметил, как подошел Азиз. Уж не знаю, сколько времени он стоял за спиной и слушал все, что я говорил. А наговорил я много. Это был отрывочный смутный рассказ обо всем на свете. Бесконечный, как песня акына, которая не смолкнет до тех пор, пока не закроются глаза певца.

— Ты что, разговариваешь с ослом?

Голос Азиза прозвучал над моим ухом так неожиданно, что я вздрогнул и обернулся.

— Ты разговариваешь с моим ослом? — повторил он. — С Рамади?

Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, словно меня застали за чем-то недостойным. Хотя я никогда не слышал о том, что мусульманину запрещено разговаривать с животными. Наоборот, сам Пророк разговаривал со своим Бураком, так почему же мне, простому смертному, не дозволено поговорить с ослом, если больше не с кем?

— Странно, — продолжал Азиз. — Ты — шайтан, а Рамади тебя не боится… Почему он тебя не боится?

— Потому что я не шайтан. И я не джинн, не аджина и не ифрит. Я — человек.

— Вот и отец мне то же самое говорит, — раздумчиво протянул Азиз. — Только не верится как-то… Люди не живут в могилах.

Говорил он по-арабски довольно чисто, но с интонациями, свойственными его родному языку, растягивая слова и повышая тон к концу фразы, что было непривычно, но не мешало понимать его.

Вот как, люди не живут в могилах. Будто я и сам не знал, что такого не бывает. Но поскольку я не помнил, как там оказался, то стал сочинять историю налету:

— Я там не жил, а спрятался от… смерчей. А потом заснул, и ветер засыпал меня песком. А ты разбудил.

Втайне я очень надеялся, что Азиз не успел увидеть меня в том прежнем виде — с отросшими ногтями и волосами, стелющимися по земле. И я появился перед его глазами уже отмытым и остриженным. Скорее всего, так и было. Ведь этот трус сразу же убежал в шатер и носа оттуда не показывал. И только когда меня принялись угощать, он выглянул и что-то крикнул отцу. Мне очень хотелось узнать, что же такое он тогда сказал, ведь эти слова могли оказаться ключом к его последующему поведению. Поэтому я собрал все свое мужество и впервые обратился к нему сам:

— А что ты тогда обо мне сказал? Ну то, самое первое, когда меня только увидел?

— Сказал «шайтан». А что?

— Нет же, после этого, возле шатра.

— А-а-а… Сказал, что кожа у тебя как брюхо у рыбы. Но ведь это же правда!

Мне стало смешно. Пока мы шли через пустыню, кожа моя потемнела под солнцем, а на щеках появился румянец. Теперь я ничем не отличался от Азиза, разве что был чуть повыше и пошире в плечах. Но уж точно больше не был похож на покойника. А это значит, что он почти две недели избегал даже смотреть на меня.

Уже стемнело, и Сапарбиби позвала нас в дом, чтобы накормить. Мы пошли бок о бок, трусливый мальчишка больше не убегал, хотя и старался особенно не приближаться. Но первый шаг навстречу был уже сделан, и это меня успокоило.

Через пару дней мы отправились в Самарканд. Часть товаров осталась в лавке Карим-ата, где заправлял отец Сапарбиби — сумрачный старик с глубоко посаженными глазами. Все называли его дедушкой — «бобо». Другую часть мы погрузили на верблюдов, которых оставили всего двенадцать. Остальные были возвращены хозяину в его стадо. Для обслуживания такого маленького каравана не требовалось много людей, но Карим-ата во что бы то ни стало требовал, чтобы я пошел с ними. Тут же и Азиз вцепился в отца, уговаривая взять с собой и его. Ну а дяди Хасан и Хусан никогда не расставались, но были опытными погонщиками, поэтому их оставить дома нельзя было ни при каких обстоятельствах. Кроме того, Азиз захотел взять с собой и Рамади.

— Пара мальчишек с ослом — небольшая обуза, — посмеялся отец. — Только, пожалуйста, берегите своего осла, осматривайте копыта, ведь мы пойдем через перевал по горной тропе. Не приведи Аллах, еще поскользнется и упадет в пропасть.

Мы заверили, что все будет в порядке, и договорились, что ехать на осле будем по очереди. Теперь, когда у меня появился друг, жить стало намного веселее. Хотя иногда он замыкался и я снова улавливал его странный взгляд, похожий на взгляд испуганной землеройки; но скоро это проходило, потому что как бы пытливо он ни всматривался, ничего, что отличало бы меня от других людей, не находил. Конечно, я был взрослее, спокойнее нравом и, наверное, рассудительнее, чем он. Ну так что же? Разве это все признаки шайтана?

Путь в Самарканд оказался легким и приятным. Мы с Азизом двигались в самом конце каравана, и поскольку не было необходимости постоянно держать веревку, которой были связаны верблюды, мы могли позволить себе развлекаться сколько душе угодно. Пески закончились и началась степь, покрытая скудной растительностью. И где-то далеко в голубой дымке виднелись горы, пока только самые их вершины — скалистые и голые. Но Карим-ата нам сказал, что на вершины мы не полезем, а пойдем по предгорьям, через пастбища, и только в Самарканде увидим их вблизи.

А пока мы гонялись за сусликами и ловили огромных желтоватых богомолов. Главное было не наступить на ядовитую змею, которые водились здесь во множестве. И однажды я даже увидел такую издали, она лежала, свернувшись кольцом, и серая кожа ее была разрисована черными узорами. Азиз сказал, что это мисбош, и он очень ядовитый и быстрый, поэтому при его появлении следует замереть, и тогда он проползет мимо. Змеи не видят неподвижные предметы.

Играли мы и с тряпичным мячом в прохладном сумраке сардобов, которые попадались все чаще и были все роскошнее. Их купола сияли на солнце, выложенные гладкой керамической плиткой — белой и голубой.

В многочисленных караван-сараях, где приходилось останавливаться, Карим-ата обязательно вел меня в общую комнату, держа за руку. Он надеялся, что кто-то из этих вечно кочующих людей узнает меня и хотя бы назовет по имени. Но все было тщетно — меня никто не знал, и я продолжал оставаться Бахтияром, хотя так и не смог привыкнуть к новому имени.

— Вот придем в Бухару, — говорил он, — я повожу тебя по базару. Там собираются разные люди. А вдруг кто-то окажется из твоих мест?

Я молчал, потому что сам не знал, где родился и рос. Но почему-то очень боялся, что какой-то посторонний человек вдруг начнет предъявлять на меня права. А вдруг я был рабом? И разве не сам Карим-ата рассказывал мне, что в Бухаре самый большой рынок рабов? Не приведи Аллах, чтобы такое случилось. Само название «Бухара» вызывало во мне такую враждебность, что я твердо решил уговорить всех не останавливаться надолго в этом городе, а скорее убраться оттуда. Я даже договорился с Азизом, что он будет говорить то же самое — мол, здесь плохая вода, плохая еда и у нас болят животы. Это была простодушная хитрость, но что я еще мог придумать? И Пророк говорил, что можно солгать для спасения своей жизни, а значит, это было бы не самым большим моим прегрешением.

Мы благополучно миновали Бухару, дошли до Самарканда. И Карим-ата тут же начал переговоры с купцами. Караван-сарай был переполнен. Караванов прибыло множество, шли они разными путями, но все прибыли сюда, словно мелкие ручьи, вливающиеся в большую реку. От разнообразия и пестроты товаров болели глаза. Казалось, что все земные сокровища свезены вместе: ткани, посуда, драгоценности, сладости. Могу сказать, что из всего перечисленного нам с Азизом больше всего нравилось последнее, мы объедались халвой и леденцами, потому что каждый купец обязательно приносил пару горстей лакомств к общему дастархану, накрытому в просторной чайхане. Говорили здесь в основном на фарси и местных наречиях. Как я понял, это были местные диалекты турецкого языка, которого я не знал. На арабском только молились, но не пользовались им в общении. Фарси я знал неплохо, хотя понимал, что это не мой родной язык, а когда-то выученный. Но меня устраивало и это — все лучше, чем вообще ничего не понимать.

Сначала было интересно и весело, но потом появилась скука. Теперь нас с Азизом манило другое. Мы видели и со двора караван-сарая, и с базарной площади горную гряду, похожую на темную стену. Казалось, что она находится совсем рядом и мы вдвоем просто смогли бы сбегать туда и вернуться до заката. Но отец строго-настрого запретил нам одним выходить за пределы городских стен.

— Вы здесь ничего не знаете — можете заблудиться или набрести на лихих людей, — говорил он. — Подождите, пока мы закончим все дела, и потом уже прогуляемся все вместе.

Он планировал провести в городе несколько недель. Это целая прорва времени, и куда было деваться? К торговле нас не подпускали, за пределы города выходить было нельзя, караван-сарай надоел хуже некуда. В нем постоянно толпились люди и стоял неумолчный гвалт. В таком шуме даже себя не услышишь.

Через пару дней Карим-ата заметил наше уныние, но лишь покачал головой. А еще через день привел с собой низкорослого широкоплечего человека с круглым лицом.

— Вот вам проводник, — сказал отец. — Его зовут Сарымсак, и он живет в горном кишлаке Баланжой.

Услышав имя, Азиз хихикнул и тут же зажал рот рукой. Но незнакомец не обиделся и просиял в ответ щербатой улыбкой:

— Да, господин, — сказал он. — Это прозвище, смешное прозвище. В кишлаке меня называют Сарымсак-ука. И все потому, что я очень люблю чеснок. Вот и называют — «младший брат чеснока». Чеснок-то все-таки старший, ну а я его младший брат.

— Он привез овечью шерсть на рынок, — добавил отец. — Вы с ним завтра и отправитесь. И дядю Хусана прихватите. А то он своими шуточками вечно собирает толпу и всех отвлекает от дела. И вам защита.

— Господин Карим, — обратился наш проводник к отцу, — вы можете того, чего не жалко, в кишлак отправить. Людей у нас немного, но один богатый человек очень любит красивые вещи и платит хорошо.

Отец развел руками:

— Я не могу дать вам верблюда, отвечаю за них головой. А осел у нас один, много не увезет.

— Есть у меня ишак. А мой ишак и ваш ишак — это уже два ишака. Соберите немного чеканной посуды, пару ковров, украшения для женщин — у него полный дом: четыре жены, множество служанок. Им и платья из чего-то шить нужно. Сами знаете, каждое дело должно иметь свою выгоду. Да и люди обрадуются.

— Далеко до кишлака?

— Полдня пути, господин. У меня заночуют, а завтра сами вернутся по той же дороге.

Отец согласился и, провожая Сарымсака, сунул ему в ладонь несколько дирхемов. Плата была щедрой, она намного превышала положенное за услуги проводника и предоставление ночлега. Но Карим-ата был умным человеком и превыше всего ценил надежных людей. Проводник принялся его благодарить, но тут отец дал ему еще столько же:

— А это твоему ослу за труды.

И легонько подтолкнул онемевшего проводника к выходу, будучи уверенным в том, что теперь с нами точно ничего не случится.

Наутро он свернул несколько паласов и молельных ковриков из Герата, собрал в мешки простую медную посуду со скромной чеканкой, которую делали в Мерве. Горсть женских браслетов, украшенных фирузе и малахитом, и прочую мелочь. А еще несколько штук однотонной хлопковой ткани и неокрашенного желтоватого шелка. Всего получилось четыре мешка и две свертки паласов. Как раз поклажа для двух ослов.

И мы отправились в Баланжой. Сначала казалось, что это самая приятная прогулка, какую только можно себе представить. Но потом Сарымсак-ука вдруг запел. Он вел своего ишака и орал во весь голос, никогда мне еще не доводилось слушать подобного пения. Это было что-то похожее на вой шакалов вперемешку с кашлем подавившейся лошади.

— О чем он поет? — спросил я Азиза.

— «Лепешка, круглая как солнце, лепешка, желтая как солнце», — перевел тот.

— Нельзя ли заставить его замолчать? — спросил я.

Азиз ухмыльнулся.

— Эй, Сарымсак! — крикнул он.

Проводник с готовностью откликнулся:

— Да, господин, мои уши слушают вас.

— Расскажи что-нибудь про свой кишлак, — приказал Азиз. — Что у вас там происходит? Как люди живут?

— Вам повезло, господин, вы на праздник сейчас попадете.

— На какой праздник? — удивился дядя Хусан. — Нет сегодня никакого праздника.

— Э-э-э… Завтра на рассвете богатый господин Нуруддин-ака казнит за измену свою жену — Джаннат. Всю ночь будет угощать соседей. Праздник. На празднике и расторгуетесь, люди в такие дни много чего покупают. Нуруддин-ака столы во дворе поставит, десять женщин прислуживать будут — все жены уважаемых людей. Ай, плов какой будет… Лучший ошпаз готовить будет.

Мне стало не по себе. Я переглянулся с Азизом, и мы оба уставились на Хусана.

— А потом ее сбросят с минарета, как и положено, — продолжал Сарымсак. — В назидание всем другим женщинам. В прошлый раз мы были очень довольны.

— В прошлый раз? — удивился Хусан. — У вас такое часто происходит?

— Нуруддин-ака — благочестивый мусульманин. Он знает, что положено иметь четыре жены, а не пять. А тут поветрие: одна за другой изменяет. Приходится брать новую. Он уже и устал жениться, а что делать?

— Да, — согласился Хусан, — тяжело ему.

Он умолк, но я заметил, как побледнели его щеки, что случалось всегда, когда он злился. Обычно свою злобу Хусан ни на кого не изливал, но, улучив момент, высмеивал провинившегося на людях. Все боялись с ним связываться. А уж если рядом был Хасан, так любого бы довели до греха. Вместе они представляли одно большое чудовище, к которому не подступиться ни с каким оружием.

Добираться пришлось по узкой горной тропе, но, к счастью, недалеко. С одной стороны зияла неглубокая расщелина, поросшая деревьями, с другой — отвесная скала. Сделав несколько витков, мы вышли на небольшое плато.

Кишлак встретил нас глухими глинобитными стенами. В узких проходах, которые трудно было назвать улицами, бродили бараны. Если бы не пробивающаяся кое-где трава, кишлак казался бы совсем бесцветным. Даже деревянные двери были сколочены из простых досок и уже потемнели от времени, а кольца, заменяющие ручки, стали совсем черными.

Домик Сарымсака находился с самого краю. Стена, огораживающая его, крошилась и просела. Было похоже, что ее никто никогда не обновлял. Двор тоже был не выметен, и украшала его лишь супа [1], застеленная рваным паласом. Через двор протекал арык с чистой и холодной водой.

Сарымсак предложил отдохнуть и умыться.

— Жены у меня нет, — сказал он, — лепешек испечь некому. Вы отдохните, а я сбегаю к соседу, может, раздобуду что-то поесть.

Мы слонялись по пустому двору, не решаясь войти в дом, потому что нас никто туда не пригласил. Азиз засмотрелся на перепелку в плетеной клетке и даже потыкал в нее палочкой. Но ленивая птица не отозвалась на его приставания, а продолжала смотреть куда-то поверх его головы.

— Скажи «пытпылдык», — не унимался он. — Бедана, скажи «пытпылдык».

— Она не разговаривает с глупыми мальчишками, — Хусан лег на супу и закрыл глаза. — Замолчи уже. Дай отдохнуть.

Прошло совсем немного времени, когда вернулся Сарымсак. Он притащил лепешки и пучок редиски.

— Вот, перекусите, а потом пойдем к Нуруддину. Там уже дым видно. Готовятся.

— А скажи мне, Сарымсак-ука, далеко ли до того минарета?

— Что вы, господин, совсем рядом. Как выйдете из дома и вон по той дорожке, что в другую сторону. Вот там он и стоит. Кишлак когда-то большим был, да только произошел обвал. Мечеть в ущелье рухнула, а минарет задержался на краю. Хорошее место для казни, удобное. Прямо в пропасть… И убирать ничего не надо.

— А эта женщина, — осторожно спросил Хусан, — она сейчас где? Она тоже будет на празднике?

— Джаннат? Не-е-ет, — рассмеялся Сарымсак, — и что ей там делать? Во дворе у Нуруддина-ака есть специальная комната, отдельная. Только для виноватых жен. Сейчас ее охраняют.

— Запомни, — прошептал мне Хусан по-арабски, — устроим им праздник.

Я кивнул. Было ясно, что он что-то задумал. Но нам он лишь сказал, чтобы слушались его во всем, когда придем в гости к этому человеку. Очень хотелось узнать, что у него на уме, но расспрашивать я не решился. Хусан задремал, а мы с Азизом решили быстренько сбегать к минарету, потому что ни он, ни я никогда не видели место казни.

Тропинка совершенно заросла травой, той самой травой, что не желала расти на улицах Баланжоя, а здесь словно вырвалась на свободу. Там и сям торчали грубые стебли хиндибо — совсем без листьев, но усеянные пронзительно голубыми цветками, повторяющими цвет здешнего неба. Да и что говорить, небо словно впитало лед горных вершин и голубизну райских чертогов, оно само было как выточенный полусферой драгоценный камень, прикрывающий эти горы. В доме Карима я видел хрустальный шар, привезенный кем-то из далекой страны, внутри которого был заточен крохотный дворец. А здесь кто-то огромный заточил и эти горы, и кишлак Баланжой, и всех людей в такой же шар, только в очень большой, и я нахожусь внутри, и мне это нравится. Аллах творит удивительные волшебства!

Азиз, однако, моих восторгов не разделял и, заметив мое молчание, звонко хлопнул по плечу с криком:

— Эй, проснись!

Чем сразу же сбил настрой.

— Что ты делаешь? — спросил я недовольно.

— Пытаюсь тебя разбудить, — насмешливо ответил он. — Ты что, стихи слагаешь? У тебя такой вид, словно…

Он не договорил, потому что в этот момент мы дошли до минарета, который представлял из себя старую покосившуюся башню с вылезающими со всех сторон кирпичами. Когда-то она была отделана разноцветной керамической плиткой, от которой остались лишь маленькие островки. Казалось, что башня не сможет выдержать ни одного человека, а сразу рассыплется в пыль. Да и зачем нужно было бы на нее влезать и втаскивать человека, когда она нависала над расщелиной? Сбросили бы с края, и все. Но потом Сарымсак объяснил, что «любая казнь должна происходить по закону». Если сбрасывать с края, то это будет убийство, а не казнь. Воистину, люди этого кишлака почитали Аллаха, как никто другой.

А пока мы стояли перед темным арочным проемом, когда-то прикрытым дверью. От самой двери ничего не осталось, не от кого было запирать башню, потому что никто не рискнул бы подняться на нее без особой на то надобности. Наверх вели широкие каменные ступени винтовой лестницы, а в углу притулился большой глиняный кувшин с двумя ручками, такой неказистый и обшарпанный, что ни один из нищих жителей Баланжоя не соблазнился бы им.

— Полезем? — спроси Азиз и, не дожидаясь ответа, направился к ступеням.

Я последовал за ним с трепыхающимся сердцем и тяжелой душой. Лестница имела всего несколько витков — три или четыре, свет едва проникал через узкие кособокие окна, а вернее, дыры, небрежно пробитые в стенах. Пахло затхлостью и тленом, и это было омерзительно. Особенно после того восторга, который я испытал снаружи.

Мы поднялись на самый верх, туда, где находилась площадка муэдзина. Но теперь она была не огорожена и частично разрушена, поэтому мы не вышли на нее, а остановились на самой последней ступеньке. Оттуда было видно ущелье. Оно было настолько глубоким, что я не видел его дна, хотя Азиз уверял, что по дну ущелий обычно текут реки, созданные тающими ледниками. Не было видно никаких рек, только струилась синеватая дымка, как заблудившиеся облака. А почти отвесные стены поросли карагачами и еще какой-то растительностью, которую невозможно было различить с такой высоты. Я ухватился за стену, чтобы увереннее себя чувствовать, мне казалось, что первый же порыв ветра снесет меня с этой башни, и я рухну в бездну. Закружилась голова.

— Идем отсюда, — сказал я Азизу. — Мне нехорошо.

Он удивленно посмотрел на меня, но возражать не стал. Да и зачем? Сам он тоже выглядел непривычно притихшим и потрясенным.

Примечания

[1] Супа — в Средней Азии ­– глиняное возвышение для сидения и лежания, устраиваемое обычно в саду или во дворе.

Глава 5

595-й год Хиджры

Для того, чтобы попасть в дом Нуруддина, нужно было пересечь площадь. Это было небольшое вытоптанное пространство, по которому бродили все те же вездесущие бараны. И хоть здесь не прорастало ни травинки, а буквально в двух шагах зеленело богатое пастбище, бараны упрямо жались к убогой мечети с кривым куполом и похожим на обрубок минаретом. Жители кишлака казались мне криворукими недотепами, и я испытывал к этому месту глубокое отвращение.

Ослов мы привязали снаружи. А поклажу внесли во двор. Самый большой палас Хусан взвалил себе на плечо, все остальное потащили мы.

— Эй, народ! — кричал Сарымсак. — Я купцов привел! Выходите все, выбирайте, что хотите!

Двор был полон, но когда с женской половины начали выходить жены и дочери приглашенных, то стало как на базаре — тесно и шумно. Купцы нечасто наведывались в Баланжой, точнее — никогда. И это из ряда вон выходящее событие окончательно затуманило головы людям, пришедшим праздновать чужую смерть. Они выхватывали предметы друг у друга, женщины рвали ткани, визжали, ругались. Гвалт стоял невыносимый.

Хусан подозвал нашего проводника и вручил ему кожаный мешочек, в каком обычно носят монеты.

— Вот, держи, собирай деньги. Торговать умеешь?

— Э-э-э… Господин, Сарымсак продавать умеет. Он шерстью торгует в Самарканде.

— Вот и хорошо. Как все сделаешь, оплачу твою работу. Щедро оплачу.

Я подумал, что неразумно поручать малознакомому человеку распоряжаться нашими деньгами, но ничего не стал говорить, потому что Хусан подмигнул и поманил нас куда-то.

Мы завернули за угол дома и почти сразу же увидели пристройку, дверь в которую охранял слуга. Вооружен он был лишь маленьким ножиком, каким обычно режут овощи, поеденным ржавчиной до дыр. Это был тощий маленький человек с индюшачьей шеей, которую он вытягивал, пытаясь заглянуть за угол, откуда неслись восторженные крики и веселый смех. Хусан сделал нам знак остановиться, а сам направился прямо к двери:

— Эй, палван [1]! — окликнул он охранника. — Что ты тут стоишь? Что бережешь?

Человек вздрогнул и попятился.

— Да ты, никак, меня боишься? — продолжал Хусан. — Конечно, таким ножиком не защитишься и не защитишь то, что охраняешь. Кстати, а что там? Сокровище?

— Где? — спросил охранник.

— За твоей спиной, за дверью?

— Н-ничего… Всякая ерунда.

— А покажи…

— А ты кто такой? — заорал охранник петушиным голосом. — Кто ты такой?

— Купец, — спокойно ответил Хусан, похлопывая по паласу, который все еще держал на плече. — Товары привез. И неплохие кинжалы из самого Герата. Иди взгляни, может, что и пригодится. А я пока вместо тебя здесь постою.

Охранник суетливо оглянулся, желание глянуть на товары боролось в нем со страхом не угодить хозяину.

— Решайся, — снова повторил Хусан. — Никто даже не заметит, что тебя здесь нет. Я никому не скажу.

— Ты похож на честного человека, — согласился охранник. — И ты прав. Я быстро, только никуда не уходи от двери, а то мало ли что.

Он исчез, как облачко в жаркий день, и тогда Хусан подозвал нас. Дверь была не заперта, и мы с Азизом легко проникли внутрь. Небольшая пустая комната была освещена лишь лучами солнца, проникающими через дырявую крышу. Пол был закидан соломой, шуршащей под ногами. В дальнем углу лежал завязанный мешок, очертаниями напоминающий человека.

— Это она — Джаннат, — шепнул Азиз.

Мне почему-то стало страшно, так страшно, что по телу побежали мурашки, как бывает, когда отсидишь ногу. Несмотря на тяжелую духоту, я словно бы замерз и даже поднес руки ко рту, чтобы согреть пальцы. А дело было в том, что эта обстановка внезапно напомнила мне то, что недавно я пережил сам. Конечно, эта комната была мало похожа на могилу, но я почему-то был уверен, что непременно увижу что-то жуткое.

— Посмотри, какая красавица, — сказал Азиз.

Он уже развязал мешок и теперь рассматривал узницу. Я подошел ближе и увидел бледное в синеву лицо с закрытыми глазами. Она казалась мертвой, но Азиз уверил меня, что женщина дышит, только одурманена опием. Пока мы думали, как ее вытащить — в мешке или без него, — в дверь протиснулся Хусан. Не говоря ни слова, он легко вытащил Джаннат из мешка и уложил ее на палас, аккуратно вытянув руки и ноги. Мы еще ничего не успели сообразить, как женщина исчезла, и перед нами стоял Хусан с паласом, перекинутым черед плечо.

— А теперь, — сказал он, — побежали. Рамади стоит снаружи и ждет нас.

— А зачем мы ее похищаем? — спросил Азиз.

— Ты дурной? — спросил Хусан. — Ее же собираются убить.

— А…

Но следующий вопрос так и не прозвучал, потому что заскрипела дверь, и в комнату вошел тот самый слуга-охранник. Увидев нас, он сжал кулаки и приготовился броситься, но только никак не мог выбрать на кого. Среди нас Азиз был самым мелким, поэтому охранник сделал шаг к нему.

И тут со мной произошло что-то странное. Ноги сами понесли меня вперед и руки сами сделали что-то настолько невозможное, что я так и не смог понять, как мне это удалось.

Я подлетел к слуге и легонько ударил его пальцами в шею, а другой рукой в грудь. Удары не были сильными или особо размашистыми, но человек словно бы громко вздохнул и мягко опустился на солому. Я пнул его ногой, но он не пошевелился. Возможно, просто лишился чувств от испуга. Я пнул еще раз, посильнее, от толчка голова его дернулась, но тут же приняла прежнее положение.

— Э, — сказал Хусан удивленно, — да он мертв. Ты что, его убил?

Я только руками развел:

— Почти даже не дотронулся. Как такое получилось?

— Потом поговорим, — отмахнулся Хусан. — Бери-ка его за ноги, а я за плечи. Азиз, расправь мешок.

Мы кое-как втиснули мертвое тело в мешок и аккуратно его завязали.

— Вот удача, так удача, — сказал Хусан. — А теперь мы медленным шагом выйдем отсюда и спокойно прошагаем через двор. Не оглядывайтесь, что бы вас не привлекло. Я с двумя своими сыновьями просто купил этот палас и теперь до празднования хочу отнести его домой. Вы все поняли?

Конечно, мы очень сильно рисковали, но Хусан, как всегда, полагался на человеческую глупость и невнимательность. И он, как всегда, оказался прав.

Никто не обратил на нас никакого внимания. Люди толпились под навесом у входа, где Сарымсак устроил настоящий базар. Центр двора был пуст, и мы прошли незамеченными. Случилась лишь одна неожиданность. Уже у самого выхода я заметил, что из-под паласа свисает прядь черных волос, которые мы не удосужились перевязать платком. Я быстро подошел и ухватил волосы в кулак, делая вид, что просто помогаю тащить ношу. Не буду врать, мое сердце в этот момент так колотилось, что я даже испугался, как бы его стук не услышал кто-нибудь. Но стоял такой гвалт, что собственный голос было бы трудно услышать, не то что чье-то сердце.

Уж не помню, как мы одолели обратный путь. Хорошо, что с нами был Рамади и нам не пришлось тащить женщину на себе. Весь путь мы преодолели часа за три, и уже в темноте прибыли в караван-сарай. Хусан ликовал.

Караванщики ночевали все вместе в двух огромных комнатах. Но для тех, кто приезжал с семьей, было несколько пристроек во дворе. Карим-ака не любил спать на людях, говорил, что и заснуть не сможет в такой обстановке, поэтому он доплатил хозяину постоялого двора, и тот выделил нам отдельный домик. Вход в него был со двора, а не из длинного общего коридора. Это нас и спасло.

Хусан внес женщину и уложил на курпачу. Она уже не казалась мертвой, но все еще была не в себе, беспорядочно теребила пальцами платье на груди. Ее глаза, все еще затуманенные опием, были неподвижны, и только легкое подергивание век выдавало в них жизнь. Они блестели в свете масляной лампы, как два черных камня, какие здесь часто находят в горах и называют итатли. Из них обычно делают четки, полируя до зеркальной гладкости. Вот такими и были глаза этой женщины. Видел ли я что-то красивее? Пожалуй, нет.

Карим-ата проснулся от шума. Сначала он принял нас за воров и закричал бы на весь караван-сарай, если бы Хусан вовремя не зажал ему рот.

Хасан тоже проснулся, но узнал нас сразу.

— Кто это? — спросил он, указывая на Джаннат.

— Женщина, — ответил Хусан. — Обычная человеческая женщина. Красивая.

Карим-ата наконец отбросил руку, зажимавшую ему рот, и грозно спросил:

— Это еще что такое? Зачем вы привели сюда женщину?

— А мы ее украли, — хихикнул Азиз и тут же получил подзатыльник от отца.

— Ее зовут Джаннат, и она жена Нуруддина из кишлака Баланжой. Только он ее уже убил и поэтому не хватится, — пояснил Хусан.

— Как убил? Кого убил? — не унимался Карим-ата. — Да что ты меня морочишь? Отвечай как есть. А ты, мальчишка, помолчи, — прикрикнул он на Азиза, — имей уважение к старшим.

Пока Хусан долго и обстоятельно пересказывал все детали нашего путешествия, Карим-ата молчал, словно рыба. А я даже заслушался. Оказывается, что-то ли от страха, то ли от волнения я не заметил и половины из того, что сейчас рассказывал Хусан. Мне, честно говоря, тогда показалось, что все произошло очень быстро и просто.

Когда он замолчал, в комнате раздался громкий вздох. Я обернулся. Джаннат, до сих пор лежавшая в бессознательном состоянии, вдруг приподнялась и села, тяжело дыша, словно после долгого бега. Она в недоумении оглядывала полутемную комнату с пятью незнакомыми мужчинами, которые молча на нее смотрели. Возможно, что в этом нашем молчании она почувствовала угрозу, потому что вдруг вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Тихо, тихо, — сказал Карим-ата. — Мы не сделаем тебе ничего плохого, только не кричи так громко, а то все в караван-сарае узнают, что ты тут.

Женщина отвела руки от лица и переспросила:

— В караван-сарае? А разве я жива?

Ее недоумение было таким комичным, что Азиз громко фыркнул.

— Жива, — ответил Карим-ата. — Вот эти три батыра, — он кивнул в нашу сторону, — тебя спасли и привезли сюда.

— На моем осле Рамади, — подсказал Азиз, словно опасаясь, что осел так и не получит своей доли славы.

Я догадывался, что мой друг подозревал у своего осла какие-то необыкновенные способности и огромный ум, который тот не может нам показать только из-за неспособности говорить. Но как бы там ни было, упоминание об осле немного разрядило обстановку и заставило Джаннат слабо улыбнуться. Но улыбка лишь на мгновение осветила ее лицо и тут же угасла.

— Но вы ведь не отдадите меня снова Нуруддину? — спросила она испуганно.

— Нет, нет, — наперебой заверили мы ее.

Карим-ата покачал головой и задал вопрос, который не мог не задать:

— А как вы думаете ее отсюда вывести? Все знают, что никаких женщин с нами не было. Ладно, она может уехать с нашим караваном в Мерв, ладно, Сапарбиби не прогонит ее. Но вдруг что-то всплывет и ее начнут искать? Почему вы думаете, что в мешок перед казнью никто не заглянул? Почему вы думаете, что казнь свершилась? А вот ты, Хусан, отдал свой кошелек Сарымсаку… А если он честный человек, так ведь и приедет, чтобы деньги отдать за товар. И принесет нам дурные вести. А то еще и не один придет…

— Мы как-то об этом еще не думали, — растерянно ответил Хусан.

— А вы вообще о чем-то думали? — грозно спросил Карим-ата. — У вас на плечах головы или тыквы? Ладно, эта мелкота, но ты-то, Хусан, должен был подумать. Вот что нам теперь делать?

— Надо уехать сразу на рассвете, — предложил Азиз.

— А мой сын — глупец, — хмуро ответил Карим-ата. — Вот так взять и уйти? Не собравшись, не закончив дела? Чтобы все сразу подумали, что дело нечистое?

Азиз очень обиделся на «глупца» и решил не сдаваться, а выдать еще одно предложение:

— Мы поедем с Джаннат и Хусаном, а вы потом нас догоните.

Карим-ата устало вздохнул и ровным учительским голосом ответил:

— Чтобы я еще хоть раз отпустил вас одних — не будет такого больше. Вы за день успели понаделать глупостей. Значит так. Я с утра займусь делами. Если успею, то отправимся послезавтра утром. Никто ни о чем не болтает и эта женщина никуда из комнаты не выходит. Ей все равно нужно отдохнуть и выспаться. Потом решим, что дальше делать.

Но тут в разговор вступил Хасан:

— Я знаю, что делать. Когда мы пришли, было уже темно и почти никто нас не видел. Пусть Азиз отдаст Джаннат свою запасную одежду, она ей будет впору. Никто не вспомнит, сколько мальчишек с нами приехало — два или три. Обычно люди мальчишек не считают. Но если спросят, — обратился он к Кариму, — то скажешь, что три сына с тобой приехали, да один заболел и поэтому не выходил из комнаты. Младший, мол, слабенький.

— Дело говоришь, — обрадовался Карим-ата. — Так и поступим.

Мы стащили все курпачи в дальний угол, чтобы не пугать и не тревожить нашу гостью. И улеглись спать. Но заснуть я так и не смог, потому что было невыносимо тесно и душно. Да еще и Карим-ата храпел так страшно, словно его кто-то душил. Не давали спать и жуткие мысли. Я представлял, что жители Баланжоя узнали про обман и пришли, чтобы убить нас всех. Мне чудились тяжелые шаги за дверью, громкий стук. Я видел мелькающие перед своим лицом ножи и покрывался от ужаса холодным потом. Сарымсак говорил нам о непримиримости и кровожадности жителей кишлака, которых он называл «горные люди». Он сам тоже был горным человеком, и я сам убедился в его нечеловеческой силе, когда он почти поднял Рамади на самом опасном участке тропы. Не знаю, были ли мои мысли пророческими, но я ожидал чего-то страшного, что должно было вот-вот случиться.

Промучившись так несколько часов, я решил подняться и выйти на свежий воздух. С трудом перешагивая через раскинутые руки и ноги, стараясь не шуметь, чтобы никого не разбудить, я добрался до двери, закрытой ради безопасности на огромный железный засов. Он был проржавевшим и неровным, и я ухитрился ободрать о него ладонь до крови. Но все-таки сумел поднять и осторожно нажал на деревянную створку. Дверь поддалась, но жутко заскрипела, я совсем забыл, что скрипела она всякий раз, как кто-то заходил в комнату. За спиной раздался громкий шепот. Я вздрогнул и обернулся.

— Я с тобой, — прошептал Азиз, выбираясь из своего угла. — Сил моих больше нет здесь находиться.

Во дворе Азиз спросил:

— А куда пойдем?

Я сам не знал, куда идти. Сначала у меня было простое желание выбраться из душного помещения, а теперь я вдруг понял, что и во дворе находиться не могу. Мне хотелось избавиться от навязчивой тесноты города и вдохнуть свежий воздух, не оскверненный человеческим дыханием.

— Пойдем куда глаза глядят, — ответил я Азизу, — пойдем, пока достанет сил идти.

Он засмеялся:

— Лучше в последний раз посмотрим на горы. Когда еще повезет оказаться здесь?

Воздух насыщался прохладой, напоминающей о скором рассвете. Мы прошли через беднейшую часть города, застроенную глинобитными лачугами, и добрались до знакомой тропки, по которой еще вчера утром с легкой душой направлялись в кишлак Баланжой. В темноте горы были едва различимы, и молодой месяц не мог их осветить, но на востоке уже заметно светлело. До восхода оставалось совсем немного времени.

Из города со всех минаретов уже слышался призыв к утреннему намазу. В тишине он казался далекой и тихой песней, слов которой невозможно было разобрать. Следовало бы помолиться, но мы чувствовали себя учениками, удравшими с уроков, и решили в этот раз обойтись без молитв, наивно рассчитывая, что за нас помолятся другие и Аллах всемилостивый не заметит этот маленький проступок — наше молчание во всеобщем хоре голосов. К тому же трава уже стала мокрой от росы, а мы не взяли с собой молельные коврики.

Мы стояли, прислушиваясь к далеким звукам города, к первым вскрикам просыпающихся птиц. Казалось, что слышно даже движение насекомых, расправляющих крылья после сна. Все готовились встретить утро. Если бы не беспокойные мысли, я чувствовал бы себя совершенно счастливым.

Самый край солнца уже показался над горами, еще не до конца оформившийся, похожий на узкую яркую полоску, и в этот момент что-то ожгло мне грудь, что-то похожее на раскаленный уголек из очага. Я невольно прижал руку к груди и почувствовал под пальцами оберег, который постоянно носил на шее. Это был треугольный шелковый мешочек, в который Сапарбиби зашила травы от сглаза, собирая нас в дорогу. Сейчас он казался раскаленным и живым, пульсирующим в такт сердца. И он светился знакомым красноватым светом. Я испугался, что Азиз заметит эту странность и начнет расспрашивать — ведь дело было в том, что я улучил момент, вспорол мешочек и припрятал в нем то самое странное семечко, что нашел в старой могиле. Это было лучшее место для его сохранности, самое надежное. И вот теперь оно о себе напомнило.

Солнце уже поднялось, и Азиз радостно закричал:

— Смотри, смотри! Даже отсюда видно ту скалу, на которой стоит Баланжой. Видишь, вон тот светлый участок, что будто бы выдается вперед? За ним та самая горная тропа, с которой чуть не сорвался Рамади. Жаль, что минарет не разглядишь из такой дали. Было бы у нас такое устройство, чтобы приближать предметы. Глянул в него, и все видно. Отец говорил, что такие штуки привозят из Китая. Но я думаю, что все это сказки. Ни разу не видел.

Я глянул туда, куда он указывал, и тоже разглядел едва заметный светлый треугольник скалы, выделяющийся на более темном массиве. В дымке можно было лишь догадаться, что он существует. И опять появилось гнетущее чувство, и я от всей души пожелал этому кишлаку провалиться.

Под ладонью снова задвигался оберег, застучал быстрее, чем мое сердце, и напомнил, как однажды горлинка случайно вошла в комнату и я взял ее в руки, чтобы выпустить наружу. Она трепыхалась, стараясь освободиться, вот точно так же, как это непонятное семечко неизвестного растения. Я сжал оберег пальцами, и в этот момент на голубом небе над горами появилось красноватое зарево. Оно вспыхнуло и мгновенно насытилось цветом, словно какой-то великан на той стороне гор развел костер. Только дыма не было. Зато раздался утробный подземный гул и затряслась земля. Мы находились на открытом пространстве, и не было даже кустика, за который можно было бы ухватиться. Качало так, что я потерял равновесие и упал.

В гуле и грохоте голос Азиза казался едва различимым:

— Землетрясение! — кричал он. — Большое землетрясение! Мы умрем!

Он тоже упал и теперь силился подняться, похожий на перевернувшуюся черепаху. Наверное, мы выглядели довольно смешно, но посмеяться было некому, а мы сами едва не умерли от страха.

Скоро все прекратилось. Все еще оглушенные и напуганные, мы поднялись на ноги. Отдышавшись, Азиз сказал:

— Отец говорил, что здесь часто трясет. И еще, — он сделал круглые глаза, — бывает так, что земля трескается и расходится. И обвалы в горах — камни летят прямо вниз. Такие огромные камни, что могут раздавить верблюда. Вот нам повезло, мы пережили настоящее землетрясение. Все будут завидовать, особенно дядя Хусан.

Я не разделял его радости. Наоборот, мне казалось, что мальчишка просто храбрится, чтобы не выдать своего испуга. Только сказал ему:

— Нам надо бежать в город. Если там все развалилось, то могут быть убитые и раненые. А что с отцом? С дядями, с Джаннат? Ты чему радуешься, глупец?

— Сейчас, сейчас, — пробормотал он и вновь уставился вдаль. — Погоди… А где… Там клубится пыль, но я все равно не вижу…

Он был прав, светлый треугольник, который мы разглядывали несколько минут назад, исчез. Осталась только ровная темная стена.

— Он что, провалился? — спрашивал Азиз, беспокойно переступая с ноги на ногу. — Он исчез.

Я уговаривал себя, что с такого большого расстояния вообще ничего невозможно различить, что Азиз все выдумывает; но каким бы грехом перед лицом Аллаха ни была надежда, что Баланжой исчез, я был согласен взять этот грех на себя.

Примечания

[1] Палван (тюрк.) — силач, богатырь.

Глава 6

598-й год Хиджры

Звенящая тишина восточной ночи. Я пробираюсь тесными улочками окраин Мерва к дому Карима. «К своему дому, — одергиваю я себя. — Карим — твой названный отец, или ты забыл?» Неожиданный порыв ветра бросает в лицо песок, словно укоряя за непростительную забывчивость. Отплевавшись и протерев глаза, оглядываюсь: «Ага, мне во-о-он в тот проулок». Нырнув в густую влажную темень улочки и пройдя несколько шагов, я останавливаюсь и прислушиваюсь: определенно кто-то шагает мне навстречу. Шарканье туфель раздается все ближе, отзываясь учащенными ударами сердца. Затаив дыхание, я что есть силы всматриваюсь в темноту.

Никого.

«Пойду другим путем», — с этими мыслями я разворачиваюсь и… едва не утыкаюсь носом в кирпичную стену. «Что, во имя Аллаха, происходит?» Шарканье неумолимо надвигается. Мысль о том, чтобы встретить незнакомца лицом к лицу, приводит меня в ужас: ноги слабеют, а тело становится ватным. Звуки шагов обрываются прямо за моей спиной. Я ощущаю дыхание того, кто позади, — оно ледяное и пробирает до костей. Я сильнее вжимаюсь в стену, словно пытаюсь просочиться сквозь нее. Неожиданно шершавая поверхность поддается, впитывая мое тело, будто оно — вода. Я не удивляюсь, все мысли лишь об одном: спастись! Первыми проходят сквозь стену руки. За ними голова. Открываю глаза — и вижу выход из переулка, освещенный висящим за углом факелом. Где свет — там спасение. Ликование переполняет меня, сердце заходится в предчувствии свободы…

Резкий, чудовищной силы рывок возвращает меня обратно. Грубые руки разворачивают мое тело. Взгляд упирается в фигуру, укутанную в зеленый плащ. Мужское лицо без определенных признаков возраста, ровный с легкой горбинкой нос, разлет густых бровей и глаза… Огромные, широко распахнутые, мерцающие странным зеленоватым светом. Незнакомец возвышается напротив и, сложив руки на груди, глядит на меня: тяжело и взыскующе, словно я задолжал ему мешок дирхемов. Все мысли покидают меня в одночасье. Кровь стучит в висках, сердце едва не выпрыгивает из груди, а я стою, пригвожденный изумрудным огнем в глазах незнакомца.

Кажется, минует вечность. Краем глаза замечаю, как медленно, лениво мужчина поднимает руку и, вытянув указательный палец, направляет мне в лоб. Тук. Вспышка боли пронзает меня. Я бухаюсь на колени и, обхватив голову руками, истошно ору.

Бум-будум-бум-бум-бум — крик потонул в гулких ударах большого барабана, возвещающего привал. Я покачнулся и едва не свалился с верблюда. Нестерпимо жгло виски, а звуки барабана, казалось, вот-вот пробьют череп.

— Бахтияр! — раздался рядом обеспокоенный голос Хасана.

Дядя подъехал ближе и ухватил меня за руку, помогая умоститься в седле.

— Глотни воды и смочи лицо, — Хасан протянул хурку. — Полегчает.

Пересохшими губами я приложился к горлышку и сделал несколько глотков. Теплая вода не принесла облегчения, но в глазах прояснилось, и я мог худо-бедно воспринимать окружающее. Плеснув пригоршню воды на лицо, я дрожащими руками вернул горлянку дяде.

— Благодарю, Хасан-амаки… мне уже лучше.

— То-то ты дрожишь, как девица перед брачной ночью, — хихикнул дядька, но тут же сменил тон. — Опять тот кошмар?

Я молча кивнул.

— Аллах милостив, не теряй веры, — подбодрил меня Хасан. — Мы прибыли в Забалу, а значит, стали на одну треть ближе к Умм аль-Кура [1]. Потерпи еще немного, мой мальчик, и Всевышний утешит тебя.

С этими словами он потянул поводья вниз, давая верблюду команду лечь, спешился и принялся возиться с поклажей.

Я осмотрелся. Вялотекущее, разморенное на солнце людское море с ударами барабана не на шутку оживилось. Люди воодушевились в предчувствии свежей прохладной воды из колодцев и горячей пищи и загалдели кто во что горазд. Кто-то с улюлюканьем загонял верблюдов в специально оборудованные загоны. Другие ставили палатки и натягивали защитные тенты. Третьи спешили к бассейну и резервуарам с водой — набрать живительной влаги для себя и напоить верблюдов. Женщины принялись готовить еду на импровизированных очагах, сложенных из обгоревших камней. Караван паломников в мгновение ока превратился в гомонящее беспокойное чудище. Торговцы каким-то непостижимым образом ухитрились разложить товары и громогласно зазывали народ.

Морщась от пульсирующей боли в голове, я медленно слез с верблюда и присоединился к Хасану. Мы развьючили верблюдов и поставили палатки для отдыха.

— Я за водой, — подмигнул мне дядя. — А ты пока приходи в себя. — И он скрылся за редким кустарником, напевая веселый мотив.

Привязав верблюдов рядом с зарослями курая и перетащив тюки под навес, я забрался внутрь и умостился на войлочной подстилке, которой закрывал спину верблюда. Мне было так плохо, что я не стал распаковывать матрасы, туго скрученные в хауфе [2]. И откинувшись на узел со скарбом, все пытался найти удобное положение для головы — малейшее неосторожное движение отзывалось вспышкой боли.

Измученный, я нащупал оберег, в котором покоилась косточка. Обычно теплый, сейчас он излучал приятную обволакивающую прохладу. Юркой змейкой прохлада заполнила ладонь и стала стремительно подниматься вверх по руке. Я с удивлением следил за необычными ощущениями, боясь лишний раз вдохнуть, чтобы не спугнуть движение холодного ручейка. А меж тем тот уже добрался до моей головы. Меня словно резко окунули в ледяную воду. Я было дернулся, чтобы сбросить наваждение, но не смог пошевелить и пальцем. Жуткий холод сковал тело. «Аллах Всемогущий!» — мысленно взмолился я о помощи. Почудился приглушенный смешок, а через мгновение ледяные руки отпустили меня.

Поднявшись с подстилки, я судорожно хватал ртом воздух, пытаясь прийти в себя. Рубашка прилипла к телу, а горячие капли пота скатывались в глаза, вызывая резь. Я кое-как утерся рукавом и выглянул наружу. Верблюды никак не могли насытиться и с хрустом пережевывали жесткие стебли курая. Неподалеку слышались голоса суетящихся паломников. «Милостивый Аллах, как же хорошо!» — улыбнулся я и только потом понял, что произошло. Боль! Она отступила! Кузнечные молоты больше не высекали искры из моей головы, а тошнотворное давление испарилось. Я взял оберег и в недоумении уставился на него. «Что же ты такое? И почему помогаешь мне?» Ответом была едва ощутимая пульсация в такт биению моего сердца. Возможно, священный город поможет разгадать и эту тайну?..

Шел уже пятый месяц, как мы с Хасаном покинули Мерв, отправившись в сердце ислама — Мекку. И виною тому стали мои сны, вернее, навязчивые ночные кошмары. Раз за разом мне снился незнакомец, облаченный в зеленые одежды. Не знаю почему, но одна мысль о встрече с ним повергала в ужас, и я, как затравленный зверь, носился по сновиденной местности, пытаясь ускользнуть от него. И каждый раз незнакомец настигал меня и тыкал в лоб своим тяжелым твердым пальцем. Я просыпался, вопя от невыносимой боли, что прожигала голову не хуже каленого железа.

Азиз с выпученными глазами рассказывал, как они с отцом не единожды врывались в мою комнату и обнаруживали меня — беснующегося и орущего как одержимый. Он уверял, что Карим-ата однажды получил ожог, когда прикоснулся ко мне. Врал, поди, негодник. Но несомненным было одно: мужчины пребывали в полнейшей растерянности, не зная, что со мной происходит и как помочь. Но тут приходила Сапарбиби с кувшином виноградного уксуса, разбавленного водой, и советовала отцу растереть меня как следует. Через несколько часов жар отступал, и я — хоть измученный, но живой — появлялся во дворе, чем изрядно радовал все семейство. Хасан повадился даже всякий раз поздравлять меня со вторым рождением, а Хусан с серьезным лицом принимался выспрашивать, что не так в раю и почему я решил вернуться на грешную землю. Оба брата, конечно, относились ко мне хорошо, но никогда не переставали зубоскалить.

Но приступы следовали один за другим. Уксусная смесь ненадолго облегчала страдания, но не избавляла меня от загадочного недуга. Табибы [3], которых приводил Карим-ата, после тщательного осмотра лишь пожимали плечами. Мулла общины, к которой принадлежала наша семья, важно изрек, что на то воля Аллаха, и посоветовал смириться да усерднее молиться и уповать на милость Всевышнего.

Казалось, все уже смирились с моей болезнью. Человек рано или поздно привыкает ко всему, приспосабливается жить в обнимку с неизбежным. Но сам я не собирался мириться. Днем и ночью искал я хоть какое-то лечение и пытался понять причину болезни, думал только об этом, пренебрегая повседневными заботами и насущными потребностями. Через месяц я так исхудал, что рубаха висела на мне как на жерди. По словам Сапарбиби, из веселого приятной наружности юноши я превратился в замкнутого раздражительного старика, на которого не взглянешь без слез. Я чувствовал, как болит сердце у моей названной матери, ловил сочувственные взгляды Карима и дядей, наблюдал попытки Азиза и сестренки Айгюль развеселить и отвлечь меня от горестных дум. Это еще больше выводило меня из себя и подстегивало искать ответы.

И вот однажды, проходя знойным утром по базару, я вдруг услышал хриплый надтреснутый голос:

— Зеленый! Меченный Зеленым!

Что-то заставило меня обернуться, словно я понял, что обращаются ко мне. Прислонившись к стене дома, стоял то ли дервиш какого-то неизвестного ордена, то ли обычный нищий, оборванный и грязный до черноты. Как только я обернулся, он ткнул в меня пальцем и продолжил громким истерическим голосом:

— Да-да, тебе говорю, ослиная ты морда, я к тебе обращаюсь! Зеленый пометил тебя! Ищи Зеленого!

— О чем ты говоришь? — я приблизился к нищему. — Кто такой этот Зеленый?

Тот рассмеялся мне в лицо и продолжил быстро бормотать:

— Зеленый говорит с тобой, но ты глух, как тетерев! Открой уши! Пока их не отрезали, — дервиш захихикал.

И в этот момент я понял, что говорю с безумцем, но было поздно. Я так издергался за последние дни, что не сумел совладать с собой. Возможно, что случайное упоминание о ком-то зеленом возродило мои ночные кошмары.

Не сдержавшись, я схватил его за грязную рубаху и принялся трясти. Раздался треск разрываемой ткани, и я рисковал оставить его вообще без одежды — настолько ветхой она была.

— Отвечай! Ну?! Что тебе известно?

Но тот лишь заходился в смехе, словно его щекотали.

— Оставь его, брат, — чьи-то крепкие руки легли мне на плечи. — Это же меджнун, безумец Насреддин. Он вечно пугает прохожих и бормочет какую-то ерунду.

Я сник, отпустил оборванца, выглядевшего таким жалким в этот момент. И, сгорая от стыда, пошел от него прочь.

Но еще долго за моей спиной раздавались бессмысленные крики:

— Кааба! Великий шейх! Ищи сына Платона! Где возродитель веры — там и Зеленый!

Стычка с нищим внесла еще большую сумятицу в мою и без того истерзанную душу. Не иначе сам шайтан, вселившийся в Насреддина, насмехался надо мной, давая безрассудные советы. Какой еще шейх? Кто такой возродитель веры? И причем тут дом Аллаха? Все вместе это казалось полной бессмыслицей, и вскоре я выбросил из головы слова чудаковатого старика.

И вот с приходом весны, в ночь после празднования Навруза, я вскочил с постели ни свет ни заря с четким пониманием того, что мне нужно добраться до Мекки. Наверное, что-то было в моем взгляде и голосе, так как Карим-ата, выслушав, даже не пытался меня отговорить. «Это Аллах зовет тебя. И кто я такой, чтобы противиться Его воле? — улыбнулся отец, но я уловил затаенную тревогу в его глазах. — Но одного я тебя не отпущу, даже не спорь, — добавил он. — Хасан уже давно мечтает совершить паломничество, вот и отправитесь вместе. Путь в Мекку долог, и тебе просто необходим надежный взрослый попутчик. Да и нам с Сапарбиби будет спокойнее».

Не уверен, что Хасан-амаки обрадовался столь заманчивому предложению, но на следующее утро после намаза он влетел в мою комнату с горящими глазами:

— Бахтияр, мальчик мой, ты уже готов?

Мой изумленный взгляд ничуть не смутил дядю.

— Караван в Куфу отправляется через два часа!

— Э-э-э…

— Я уже все подготовил, живо собирайся!

— Но завтрак… — начал было я.

— О Аллах, когда ты успел стать таким прожорливым? — изумился Хасан, и я не понял, шутит он или нет. — Сапарбиби собрала нам немного еды. Поедим в дороге.

***

Густой аромат мясной похлебки и жаренных на огне лепешек бесцеремонно ворвался в мои воспоминания и выдернул в реальность. Я вылез из-под навеса и обвел взглядом стоянку: то тут, то там поднимались к небу сизые дымки от очагов, разносясь по округе щекочущими ноздри запахами готовящейся пищи. В животе призывно заурчало, а рот наполнился слюной.

— Слышу глас истинного батыра!

Я обернулся. Улыбающийся во весь рот Хасан как раз вынырнул из-за кустов, таща полные бурдюки.

— Держи, герой! — дядя протянул раздутый прохладный на ощупь мех.

Я сделал несколько жадных глотков. Холодная свежая влага чудилась мне божественным нектаром, волной расходящимся по телу, наполняющим и возвращающим стремление к жизни.

— Пришел в себя, я смотрю? — хитровато уставился на меня Хасан. — Тогда своди на водопой верблюдов. А я пока займусь ужином. Клянусь Аллахом, такой вкуснятины ты еще не пробовал!

— Ловлю на слове, — подмигнул я дяде и, отвязав верблюдов, повел их к бассейну с водой.

После сытного ужина, которому могли позавидовать сами джинны пустыни, я вытащил матрас из палатки и устроился возле еще теплого очага. Хасан уснул в палатке, время от времени разрывая ночную тишь рокочущими руладами.

Амир аль-Хадж, по-видимому, намеренно сделал стоянку продолжительной, чтобы люди и животные восстановили силы перед ночным переходом. Когда я поил верблюдов, кто-то из паломников обмолвился, что отрезок пути между Забалой и Файдом, который нам предстоит вскоре преодолеть, самый пустынный и опасный на всем маршруте Зубайды. Хоть дорога из Куфы в Мекку считалась самой благоустроенной, а вожаки влиятельных бедуинских племен были задобрены звонкой монетой, нет-нет да и случались наскоки на паломнические караваны — лакомую добычу для кочевников.

Лагерь мирно дремал в наступающих сумерках пустыни. Стихли торгаши, пересчитав выручку и теперь блаженно посапывая с чувством выполненного долга. Угомонились подростки, вволю наплескавшись в бассейне и получив нагоняй от старших. Вымотанные жарой и дорогой, а сейчас вкусившие свежей воды и горячей пищи, люди отдались объятиям пустынных грез. Время от времени перекрикивалась стража, что, впрочем, не разрушало покой сонного царства.

Я перевел взгляд на гаснущее небо. То здесь, то там загорались слабые искорки звезд, словно пробившиеся из-под снега первые цветы. В центре небосвода восседал серп полумесяца, распыляя серебро над пустынным простором. Рядом с его заостренными «рожками» мерцала звезда. Яркая, крупная, она держалась особняком от сестриц, подчеркивая свой королевский статус. Полумесяц будто вел звезду за руку, поддерживая и в то же время восхищаясь красавицей. Я буквально утонул в их мистическом танце, забыв обо всем. Казалось, между нами протянулась тончайшая серебристая нить. Я скорее чувствовал, нежели видел ее. Она выходила из центра груди — из того места, где висел оберег с волшебной косточкой — и устремлялась ввысь к неразлучной сияющей парочке. Зацепившись за кончики полумесяца и обвиваясь вокруг лучей звезды, нить утягивала меня в какие-то немыслимые дали и состояния, для которых мне трудно подобрать слова. Я продолжал оставаться собой и в то же время стал всем: и мерным дыханием пустыни, и разливающейся небесной синевой, мельчайшей песчинкой и громадным воздушным простором, и каждым ударом бьющихся людских сердец, нашедших временный покой в этом океане песка.

Протяжный надрывный звук нахально вклинился в наше со светилами общение. Я попытался отмахнуться от нарушающего магию негармоничного звучания. Но звук все усиливался, захватывая мое сознание. Вспышка раздражения окончательно развеяла мистический морок, и я осознал: кричат люди. Надрывные, обжигающие болью вопли доносились из разных концов лагеря.

— Хасан! — я вскочил на ноги, озираясь по сторонам. — Хватит спать, что-то случилось!

Дядя не ответил.

Крики множились, набирали силу, сплетаясь в холодящий душу вой. И тут грянули барабаны. Дум-ду-дум, дум-ду-дум — разрывали ночь резкие быстрые удары, и это был отнюдь не сигнал сбора. Тревога!

Я метнулся к палатке Хасана и отдернул полог. Пусто. Ватный матрас да небрежно брошенное одеяло были единственными обитателями.

Как заведенный я начал метаться по стоянке в поисках дяди, не в силах поверить, что это не очередной из его дурацких розыгрышей. И лишь обшарив все кусты и перевернув все тюки, я осознал: Хасана здесь нет. Отчаяние постучало меня по плечу. Не в силах сдерживаться, я завопил:

— Хаса-а-а-а-ан! Хасан-ама-а-аки-и-и!

Не дожидаясь ответа, я побежал к центру лагеря, где располагались колодцы и бассейны. Может, Хасан ушел за водой, и я перехвачу его по пути.

Вынырнув из кустарника, я замер, повинуясь внутреннему чутью. И тут же мимо, в шаге от меня, пронесся верблюд, оглашая ночь жалобным ревом. Животное оказалось лишь первой ласточкой. Следом, чуть отставая, хаотичной оравой галопировали его собратья. Напуганные верблюды, не разбирая дороги, неслись прямо на палатки паломников. Позади и по бокам табуна с улюлюканьем скакали всадники на лошадях, не давая животным разбегаться в разные стороны. Я пригляделся: длинные свободные плащи, платки-куфии на головах, в руках копья, коими всадники подгоняли верблюдов. «Бедуины!»

Затаившись, я пропустил мимо шумную процессию и продолжил путь. Слева, откуда прибежали верблюды, творилось нечто невообразимое. Полыхали навесы и палатки, в панике метались паломники, сталкиваясь друг с другом, крича и ругаясь. А меж ними разъезжали бедуины, хватая добычу, топча копытами нерасторопных и изредка отмахиваясь саблями от особо ретивых. Источники с водой находились как раз позади участка, подвергшегося наскоку кочевников, и я не раздумывая бросился вперед. Вдруг Хасан тоже попал в переделку?

Повернув направо, чтобы миновать сердцевину столпотворения и избежать внимания бедуинов, я перебегал от куста к палатке, от палатки к брошенным мешкам. Сердце отчаянно бухало в груди, мысли носились всполошенными птицами, но тело словно жило отдельно от моих чувств, шаг за шагом приближая меня к цели.

Я уже различал проступающий из темноты силуэт сардоба. Вокруг почти не было народа, основная толпа после нападения бедуинов ринулась в противоположную сторону. Оставалось лишь преодолеть открытую площадку, залитую пламенем горевших палаток, — и я у заветного входа. Еще раз оглядевшись, я побежал через освещенный участок.

Но передо мной, словно шайтан, выскочил всадник. Лошадь гарцевала, преграждая путь, а рука бедуина уже тянулась в мою сторону. Но я крепко ухватил эту руку и резко вывернул ее в сторону — кочевник вылетел из седла и, пролетев добрых пять локтей, тяжело бухнулся оземь. Да так и остался лежать. Я в недоумении переводил взгляд с бездыханного мужчины на свои руки и обратно, пытаясь понять, что произошло. Тело снова среагировало быстрее мысли и само все сделало. Как тогда, в Баланжое… Но откуда, Всевидящий, я это умею?! Кто я, разрази меня гром?..

Сзади раздался топот. Я мгновенно среагировал и обернулся. Три бедуина застыли, впившись в меня глазами. Один из них изумленно вскрикнул, указывая на поверженного товарища. И тут же двое оставшихся рванули ко мне, на скаку поднимая копья. Но мое тело само собой отклонилось в сторону, и копье просвистело на волосок от шеи. А я, не теряя времени и решив не испытывать удачу повторно, сбежал от них.

Огибая пылающие палатки, я то и дело натыкался на человеческие тела, застывшие в лужах крови. Рядом со многими валялось оружие, а чьи-то омертвевшие руки так и не выпустили саблю. Здесь паломники оказали бедуинам сопротивление: среди трупов попадались и тела в куфиях. Некоторые завалились в огонь, и воздух наполнился тошнотворным смрадом горящей плоти. Сдерживая рвотные позывы, я плутал в этом адском лабиринте, пока не вышел к невысокому заграждению из сырого кирпича. В нескольких шагах слева открывался провал входа, и я не думая нырнул в него.

Прислонившись к холодной поверхности, я прислушался: преследователи, слава Аллаху, потеряли меня. Немного отдышавшись, я направился к бассейну, видневшемуся чуть поодаль. Здесь было не так светло, как в лагере, но редкие факелы, установленные в специальных подставках, разгоняли мрак. Перегнувшись через бортик, чтобы зачерпнуть воды, я так и застыл, не донеся руку до поверхности. Прямо подо мной в воде покачивалось тело. Взглянув на лицо мертвеца, я невольно вскрикнул и отпрянул назад: широко распахнутые, застывшие в неестественном покое, на меня смотрели глаза Хасана.

Примечания

[1] Умм аль-Кура — мать всех селений, одно из имен Мекки.

[2] Хауфа — узел, в который сворачивали в дорогу ватные матрасы.

[3] Табиб (тюрк.) — врач, лекарь.

Глава 7

598-й год Хиджры

Возле еще теплящегося очага на бисате [1], скрестив ноги, сидел человек. Он держал в руках четки из черного агата. Они обвивали его длинные пальцы словно неведомая змея. Взгляд, спокойный и всеобъемлющий, был устремлен куда-то за горизонт. Крупный прямой нос и пышная с проседью борода придавали облику незнакомца благородный и величественный вид. Белоснежный тюрбан и такого же цвета просторный плащ, казалось, светились в густой темноте.

За пределами светового пятна, отбрасываемого очагом, притаилось два просторных шатра. Слабое тепло догорающих углей было бессильно перед подступающим холодом пустыни, но мужчину это не беспокоило.

«Преславен Аллах», — пальцы прошли полный круг, перебрав все тридцать три бусины.

«Хвала Аллаху», — следующий круг замкнулся.

«Велик Аллах», — прозвучала завершающая формула.

Мысль, сердце и тело действовали в едином порыве, словно безупречно отлаженный механизм. Священные имена сами рождались внутри него, минуя усилия разума. Даже не рождались, а всегда были в нем. В дыхании, оживляющем его тело. В биении сердца, качающего кровь по сосудам. В голосе, движениях, взгляде. Аллах везде и во всем — сначала ты принимаешь это сердцем. А затем тебе открывается подлинное видение. И это уже не вера, это знание и присутствие. Божественное присутствие.

Глаза мужчины продолжали обозревать пустыню, а сознание в этот момент пребывало в ином мире. Он парил птицей в ослепительно-белом сияющем пространстве. Свет был повсюду, и не было ему ни конца ни края. Но самое поразительное: свет был в нем самом. Мужчина с удивлением разглядывал собственные крылья, лучившиеся белесой субстанцией. Она сочилась из его груди, когтистых лап, тянулась шлейфом за хвостом.

Он охватил взглядом все пространство и обомлел: тысячи птиц — таких же, как он сам, — парили в этом пространстве жидкого свечения. И все лучились этим светом. «Светом Аллаха», — осознал он внезапно. Задохнулся от озарения и тут же вернулся обратно в тело.

Откровение распирало мужчину, словно переполненный водой бурдюк. Он вспомнил Аль-Халладжа [2] и мысленно воздал хвалу великому предшественнику. Сам же, разомкнув пересохшие губы, еле слышно прошептал:

— Я — Истина.

— Вот и ты стал презренным богохульником, Мухйиддин, — услышал он вкрадчивый шепот за спиной.

Вытянутая черная тень упала на очаг.

Только теперь Ибн Араби заметил, что что-то не так. Угли в очаге застыли мертвыми кубиками, не переливаясь и не издавая тихого треска. Воздух стал вязким и тягучим, точно смола. Сомнений быть не могло — его снова почтил присутствием…

— А ты оказался куда сдержаннее бедняги Мансура, — иронично протянул незнакомец, обходя сидящего Ибн Араби. Усевшись прямо на песок напротив шейха, продолжил: — Оно и к лучшему: спящие паломники вряд ли оценили бы твои экстатические вопли.

Мухйиддин насилу оторвался от созерцания тени, разросшейся до неимоверных размеров и поглотившей пятачок света, испускаемый очагом. Медленно перевел взгляд на нежданного гостя. Все те же зеленые плащ и тюрбан, кожаные сандалии с приподнятыми носками, загорелое, без определенных признаков возраста лицо и глаза… будто заполненные жидким изумрудом. Сейчас, в темноте, они приглушенно мерцали, вызывая у шейха оцепенение. Вроде должен был уже привыкнуть — ан нет…

— Приветствую тебя, Аль-Хадир, — шейх приложил правую ладонь к сердцу и слегка склонил голову в знак почтения. — Чем смиренный раб Аллаха может быть полезен Покровителю?

Зеленый продолжал буравить взглядом Ибн Араби. Затем он хмыкнул, слегка улыбнувшись.

— Знаешь, что мне нравится в тебе, Мухйиддин? Ты все тот же мальчишка, которого я впервые встретил тридцать лет назад в Мурсии.

— Признаюсь, господин, ты смутил меня своим заявлением. Означают ли твои слова, что я так и остался несмышленым шалопаем?

— Безусловно, — без тени улыбки отозвался Аль-Хадир. — Мелкий сорванец, которому не сиделось на месте и который хотел знать все на свете. Всевышний уже тогда смотрел через твои глаза, и я просто не мог пройти мимо. Я рад, что спустя столько лет ты остался верен себе и Ему.

— Мое сердце ликует, — Ибн Араби вновь прижал руку к груди. — Аллах всегда был для меня путеводной звездой и светочем в царстве мрака.

— Послужи и ты проводником одному юнцу, которому Вседержитель доверил аманат.

— Почту за честь.

Аль-Хадир поднялся и жестом пригласил шейха следовать за собой.

— Сегодня хорошая ночь для небольшой прогулки. Тебе доводилось бывать в Ираме?

Едва мужчины ступили за круг света, слившись с ночью, мир тут же сбросил незримые оковы, сковавшие биение его сердца: зашелестел в ветвях кустарника ветерок, затрещали догорающие в очаге угли, забормотал спящий в шатре Абу Бакр аль-Хассар, спутник Ибн Араби. Мир пришел в себя.

***

Утро застало паломников из Дамаска в пути. Ибн Араби вместе с Аль-Хассаром, ученым мужем из Фесса, расположились в голове каравана среди знати и зажиточных купцов. Шейх, вопреки невыносимой жаре, был бодр и словоохотлив, развлекая спутника историями из собственной жизни.

— Ужели солнце и пустыня не властны над тобой, почтенный Мухйиддин? — не выдержал Аль-Хассар. — Я вот-вот превращусь сушенный финик, а ты бодр и свеж, точно омылся в Каусаре [3].

Ибн Араби лукаво взглянул на математика, а затем широко улыбнулся.

— Твоими устами говорят ангелы, Абу Бакр. На закате мы прибудем в Медину, и близость святых мощей Посланника будоражит меня и наполняет особенной благодатью.

— Увы, — вздохнул Аль-Хассар. — Все, что ощущаю я, — проклятый вездесущий зной.

— Терпение, мой друг, и больше веры. Всезнающий указал нам путь, это ли не высшая милость?

— Да, но…

— Тебя мучают сомнения, — мягко прервал ученого Ибн Араби, — оттого, что ты не ведаешь замысла Всевышнего.

Аль-Хассар утвердительно кивнул.

— Помнишь историю о Мусе и безымянном рабе Аллаха из восемнадцатой суры Курана? — неожиданно спросил шейх.

— Смутно.

— Тогда позволь освежить твою память и заодно раскрыть некоторые нюансы трактовки тех событий.

«Однажды, когда Муса читал проповедь сынам Израилевым, его спросили:

— Кто из людей является самым знающим?

— Я, — без тени сомнения заявил Муса.

Всевышнему не понравился ответ пророка, и он упрекнул его:

— Муса! Ты говоришь, что являешься самым знающим, однако в месте слияния двух морей живет мой раб, которого я наделил куда большими знаниями.

— О, мой Господь! Как мне найти этого раба? — взмолился пророк, уязвленный откровением.

— Возьми с собой в дорогу рыбу. Там, где рыба оживет, а ты этого не заметишь, и будет место, где ты встретишь этого человека.

Последовав наставлениям Создателя, Муса отправился в путь, прихватив своего племянника Юшу ибн Нуна — рассеянного, но доброго человека. После долгого пути они остановились под большой скалой у берега моря и заснули. Они не подозревали, что уже достигли того самого места, о котором говорил Всемогущий. Под скалой таился источник живой воды. Его брызги волшебным образом проникли в сумку Мусы, где лежала рыба. Та ожила, выпрыгнула из сумки и скрылась в море. Свидетелем этого удивительного события был только Юша ибн Нун, который как раз проснулся в этот момент. Но по своей рассеянности он забыл рассказать об увиденном Мусе.

Вскоре Муса проснулся, и они продолжили свой путь. Прошагав несколько часов, путники проголодались, и Муса велел племяннику достать рыбу, которую они с собой взяли.

Тут Юшу ибн Нуна осенило, и он поведал:

— В месте под скалой, где мы отдыхали, я видел, как рыба в сумке ожила и бросилась в море.

— Так это и было нужное нам место! — воскликнул Муса, и стремглав бросился обратно к роднику.

У скалы сидел человек, закутанный в зеленого цвета плащ.

— Приветствую тебя, Муса, сын Амрама! — спокойно промолвил незнакомец.

— Откуда ты знаешь меня? — опешил Муса.

— Всезнающий предупредил меня о тебе и твоем визите.

Муса поклонился незнакомцу и попросился в ученики.

— Я не против, однако у тебя не хватит терпения долго следовать за мной.

Муса заверил незнакомца, что будет всецело предан и послушен ему.

— Тогда ты не должен задавать мне вопросов, пока я сам не решу заговорить с тобой.

Муса согласился, и они двинулись в путь. Юшу ибн Нуна пророк отправил обратно домой.

По дороге они набрели на старое кладбище, где было множество черепов и костей. Незнакомец указал на семь черепов и назвал их имена, поведав, что при жизни они были братьями. После черепа подтвердили свои имена и рассказали о своей прошлой жизни. Увидев все это собственными глазами, Муса проникся необычайными познаниями спутника.

Вскоре они вышли на берег моря. Неподалеку стоял корабль, и они договорились с капитаном, чтобы он взял их на борт. Когда судно подплывало к берегу, незнакомец взял топор и сделал пробоину в днище корабля. Муса был поражен выходкой спутника и не смог сдержать негодования:

— Капитан был очень добр и даже не взял платы за проезд, зачем ты так поступил?

— Я же предупреждал, чтобы ты не задавал вопросов, — напомнил мужчина.

Муса извинился за свою несдержанность и заверил, что это больше не повторится.

Сойдя на берег, они продолжили свой путь пешком и вскоре пришли в деревню. В поисках еды и отдыха путники обошли дома, однако никто из жителей деревни не накормил их и не предоставил ночлег. Голодные и уставшие, они были вынуждены покинуть негостеприимную деревню. Дойдя до окраины, они увидели кривую каменную стену, которая вот-вот обрушится. Незнакомец подошел к стене и стал ее укреплять, пока она не сделалась прочной и ровной. Видя все это, Муса снова не выдержал:

— Никто из жителей этой деревни не дал нам и куска хлеба и не приютил, а ты починил им ветхую стену. Было бы справедливо взять с них плату.

— Разве я не говорил, что у тебя не хватит терпения странствовать рядом со мной? — отозвался незнакомец. — Ты вновь нарушил обещание. Если это повторится — мы расстанемся.

Муса горячо извинился и заверил, что впредь будет нем как рыба.

На окраине следующей деревни путникам встретилась компания резвящихся мальчишек. Незнакомец схватил одного из них и свернул ему шею. Вне себя от ужаса, Муса воскликнул:

— Господь Всемогущий, что ты наделал?! Зачем убил невинного ребенка?!

Незнакомец повернулся к Мусе и со вздохом сожаления ответил:

— Ты трижды нарушил мое условие, и теперь мы расстаемся. Но прежде я все-таки открою тебе истинную суть моих деяний.

Корабль, в котором я сделал пробоину, принадлежит благочестивым людям, которые с его помощью зарабатывают себе на хлеб. Однако местный правитель задумал военный поход и дал указ отбирать у народа все годные корабли. Сделав в судне дыру, я спас владельцев от потери корабля. Стражники, заметив пробоину, не отнимут его. А через некоторое время война закончится, хозяева починят судно и вновь займутся перевозками.

Стена на краю деревни находится на земле, принадлежащей двум сиротам. Их отец был благочестивым человеком. Под этой стеной он спрятал сокровища для своих детей, вверив их сохранность Аллаху. Если бы стена обрушилась до того, как эти сироты вырастут, то жители деревни растащили бы клад. Всевышний же пожелал, чтобы эти дети достигли совершеннолетия и отыскали свое наследство.

Мальчик был сыном праведных родителей. Однако в будущем он стал бы закоренелым грешником и мог сбить с пути истинного мать и отца. Поэтому я и пресек его жизнь. Взамен Всевышний дарует этим людям благочестивого ребенка, и они утешатся.

Все, что я сделал, было для этих людей величайшей милостью Аллаха. И действовал я не по своей воле, но выполнял волю Господина нашего. В этом и кроется истинная суть моих деяний.

Муса понял, что перед ним величайший праведник, и мысль о разлуке опечалила его.

Вдруг появилась птица и, чирикая, закружилась перед ними. Затем она села на гладь озера, сунула клюв в воду, встряхнулась и улетела.

Праведник жестом поблагодарил птицу и обратился к Мусе:

— Знаешь, что сказала нам эта птица? Она напомнила, что, несмотря на все наши знания, твоя и моя мудрость по сравнению с мудростью Всевышнего все равно что капля воды в океане.

Муса проследил взглядом за птицей. А когда повернул голову — незнакомца и след простыл».

Какое-то время они ехали молча. Аль-Хассар был настолько впечатлен историей, что не нашелся что ответить. Ибн Араби, зная, что творится в душе спутника, оставил того в раздумьях.

— Почтенный Мухйиддин, мне не дает покоя один вопрос: кем был тот праведник, кого Аллах наделил столь великим знанием?

— Аль-Хадир, покровитель и наставник суфиев, — как ни в чем не бывало отозвался шейх.

— Но откуда тебе известно? — изумился ученый.

Ибн Араби поравнялся с верблюдом собеседника и, склонившись, таинственным голосом произнес:

— Зеленый сам сказал мне об этом.

***

Убитый горем, не в силах пошевелиться, я так и сидел возле злополучного резервуара, пока на меня не наткнулись стражники амира. Сухими, без единой слезы глазами я уставился во тьму, отрешившись от всего мира. Сердцем я понимал, что Хасан мертв, разум же отказывался это принимать. Внутри меня словно что-то оборвалось и безвозвратно скрылось в широко распахнутых стеклянных глазах дяди.

Что-то тяжелое легло на мое плечо и слегка сжало. Я дернулся и резко обернулся.

— Свои, — успокоил меня воин в шлеме, с копьем и щитом в руках. — Ты не ранен, идти можешь?

Я молча кивнул.

— Общий сбор в центре лагеря, — стражник махнул рукой, указывая направление. — Бедуины ушли, шагай спокойно.

Но я и не думал вставать. Как я мог оставить тело Хасана, не предав его погребению?

— Чего застыл? — подстегнул второй стражник. — Или хочешь остаться тут на поживу шакалам?

Я медленно поднялся, повернулся в сторону бассейна, и, опершись на бортик, заглянул вниз. Тело Хасана никуда не делось. Сглотнув комок, я еле слышно произнес:

— Там мой дядя, его нужно похоронить.

Стражники поравнялись со мной, бросили взгляд на воду.

— Аллах, прими душу раба Твоего, он погиб за правое дело! — тихо промолвил тот, что первым обратился ко мне. Затем повернулся и взглянул на меня. Жесткие черты его лица смягчились.

— Мы соберем тела и сделаем общую могилу. Никто не останется забытым, — пообещал мужчина. — Ступай.

И тут незримая преграда дала трещину, и я ощутил, как глаза наполняются влагой. Я благодарно кивнул, отвел взгляд и бросился прочь, не желая проявлять слабость на глазах воинов.

***

— Медина!

— Лучезарная!

— Пристанище Посланника!

— Хвала Вседержителю, мы добрались!

Народ вокруг пришел в возбуждение, загомонил, засуетился.

Я же пребывал на грани между забытьем и бодрствованием, поэтому не обратил на воодушевление паломников ни малейшего внимания. Терзаемый головной болью после очередного кошмара и удрученный гибелью Хасана, я еле держался в седле. В глазах стоял туман, в голове шумело. Время от времени я выходил из полуобморока, и тут же перед глазами вставал образ десятков завернутых в саван покойников на дне огромной песчаной могилы, а в ушах звучали слова «Йа Син», произнесенные муллой:

«Воистину, Мы оживляем мертвых и записываем то, что они совершили, и то, что они оставили после себя. Всякую вещь Мы подсчитали в ясном руководстве Хранимой скрижали.

Сегодня ни одной душе не будет причинено никакой несправедливости, и вам воздастся только за то, что вы совершали.

Воистину, обитатели Рая сегодня будут заняты наслаждением.

Милосердный Господь приветствует их словом: «Мир!»»

— Эй, брат, — кто-то пихнул меня в бок так, что я едва не вывалился из седла, — просыпайся, мы подъезжаем к городу Пророка! Какая радость, слава Аллаху!

Я насилу разлепил глаза, нащупал горлянку и щедро плеснул себе на лицо. Солнце только-только приподнялось над горизонтом, и его беспощадные лучи еще не успели превратить воду в мерзкую теплую жидкость. Кожа мгновенно впитала вожделенную прохладу, и стало значительно легче.

Вспомнив о чудодейственном избавлении от головной боли в Забале, я сжал висевший на шее амулет, прикрыл глаза и попросил Аллаха об исцелении. В этот раз все произошло иначе. Вспышка нестерпимой боли пронзила сознание, слезы брызнули из глаз. Я охнул и пошатнулся в седле, в последний момент успев схватиться за уздечку. Отойдя от испуга, прислушался к ощущениям и возликовал: боль ушла! Косточка едва ощутимо пульсировала в ладони, постепенно утихая. Я возблагодарил Дарующего и наконец осмотрелся.

Караван как раз начал спуск в долину, и город был как на ладони. Сразу за внешним кольцом стен кучно теснились приземистые безликие домишки — бедные кварталы. Ближе к центру расположились особняки знати, духовенства и зажиточных купцов. А в самой сердцевине города тянулась минаретами к небу мечеть Пророка.

Когда вереница паломников оказалась в долине, вдоль каравана стали разъезжать глашатаи амира, сообщая, что остановка в Медине продлится до завтрашнего утра. С восходом солнца караван продолжит путь к своей основной цели — Мекке.

Добравшись до крепостных стен, море паломников разделилось. Кто-то предпочел остаться прямо здесь, видимо, не желая толкаться в тесных улочках в поисках свободных мест в караван-сараях. Преимущественно это были замыкавшие шествие бедняки. Они занимали специально выделенные места и разворачивали палатки.

Пока я приводил себя в порядок да любовался видом города, оказался в хвосте каравана. Однако не стал останавливаться за стенами и уверенно направил верблюда к воротам. Аллах милостив, где-нибудь найдется место и для меня.

За воротами поток паломников разбился на мелкие ручейки, смешался с караванами торговцев, крестьян и прочего люда. Я ехал в ту же сторону, что и большинство, особо не выбирая направление и вовсю глазея по сторонам. Медина бурлила, Медина шумела, Медина радовалась! Сердце приятно защемило, будто после долгих скитаний я наконец-то вернулся домой. А может, и вправду Медина — мой дом? Настоящий, но, увы, скрытый под спудом забвения. Мне бы вспомнить, мне бы только вспомнить… хоть самую малость из прошлой жизни… Всемогущий, помоги, не оставь меня во тьме забвения!

Я и сам не заметил, как гомонящая человеческая река выплеснула меня на широкую улицу. Многочисленные караван-сараи соседствовали с банями и домами горожан среднего достатка. Простых торговцев с лотками здесь видно не было, зато попадались добротные лавочки. У каждой стоял зазывала, соловьем заливающий о самой лучшей в мире одежде или непревзойденном оружии.

— Паломник? — окликнул меня дородный мужчина у ворот очередного караван-сарая.

Я кивнул и подъехал нему.

— Есть свободные места до завтра?

— Заходи, брат, — широко улыбнулся толстяк. — Хадж — великий подвиг. Я рад таким гостям!

— Сколько возьмешь за еду и ночлег? — любезность хозяина меня насторожила.

— Да покарает меня Аллах, если хоть медяк возьму с паломника! — ударил себя в грудь мужчина. — Все за счет светлейшего халифа.

— Да продлит Аллах его годы! — возблагодарил я правителя правоверных и завернул во двор.

Внутри было просторно. Посреди двора стоял крытый колодец. Слева и справа располагались загоны для животных и складские помещения. Я снял поклажу с верблюда и передал его слуге, а сам в сопровождении хозяина проследовал во внутренний двор.

Здесь пространство разительно отличалось от внешнего. В центре, под сенью пальм, журчал небольшой фонтан в форме восьмиугольника. Облицованный разноцветной плиткой голубых, зеленых и белых оттенков, бортик выделялся на фоне выгоревших на солнце кирпичных стен постройки.

Мы свернули вправо, поднялись по лестнице на второй этаж и, пройдя почти в конец галереи, остановились у двери.

— Чувствуй себя как дома, — хозяин толкнул створку двери и сделал приглашающий жест. — Соседей пока нет, но это ненадолго. Близится время хаджа — сам видел, что на улицах творится. Таз и вода для омовения в кувшинах за перегородкой. Через час подадут завтрак в чайхане.

— Благодарю, — я приложил руку к сердцу, затем повернулся и шагнул в комнату.

Толстяк притворил за мной дверь и, судя по шаркающим звукам, удалился. Я оглядел свое временное пристанище. Убранство было скромным, но добротным. Пол покрывали хасир из пальмовых листьев. У стен, скрученные в рулоны, лежали ватные матрасы и покрывала для сна. Справа высилась деревянная ширма, отгораживающая зону омовения. Свет проникал через единственное окно, расположенное над входной дверью и забранное деревянной узорчатой решеткой.

Выбрав место справа у стены, сразу за ширмой, я бросил рядом вьюк с вещами, расстелил матрас и с удовольствием растянулся. Только сейчас я понял, насколько путешествие вымотало меня. Особенно тяжко дался отрезок пути после гибели Хасана. И если в дороге я держался как мог, стараясь не поддаваться рвущей изнутри боли и унынию, то здесь, во временном, но все же защищенном обиталище, меня прорвало. Слезы ручьями катились из глаз, и не было сил утереть их. Я лежал, тупо вперившись в потолок, раз за разом прокручивая в голове события той ночи. Зачем, во имя Аллаха, Хасану приспичило идти к резервуару в такой час? Воды было вдоволь. Мог ли я спасти дядю? Почему не почувствовал грозящую опасность? Мысли как черви копошились в голове, бередили душу, разворошенные чувства грызли сердце. Но усталость все же взяла свое, и я сам не заметил, как уснул.

Проснулся я неожиданно, словно кто-то сильно толкнул меня в бок. Некоторое время сидел, озираясь и не понимая, где нахожусь. Память возвращалась медленно и лениво, будто объевшийся верблюд. Медина… Караван-сарай… Утренний намаз! Я подхватил одежду, сложенную горкой на полу, и торопливо принялся одеваться. На галерее уже никого не было. Облака в небе наливались розовым вечерним светом и напоминали причудливых огненных птиц. Аллах милосердный, я проспал до заката! Вернувшись в комнату, я первым делом совершил омовение. Смыв остатки сна, а заодно приведя себя в надлежащее состояние, я извлек из мешка молитвенный коврик и приступил к магрибу [4].

Урчащий желудок недвусмысленно намекал, что неплохо бы вкусить и плотской пищи. После намаза я спустился в чайхану, и вовремя — как раз накрывали к трапезе. Вокруг нескольких дастарханов рассаживались постояльцы — такие же, как и я, паломники. Выбрав свободное место на дощатом возвышении, я умостился на подушках и прислушался к разговорам.

— В городе сегодня сущий ад, — сетовал худосочный желчный сириец, активно жестикулируя. — Почти одновременно прибыли паломнические караваны из Дамаска и Куфы. На улицах яблоку негде упасть!

— Аллах помог нам отыскать это пристанище, — соглашаясь с собеседником, кивал флегматичный перс. — Хвала Всевышнему, не придется ночевать за городской стеной.

За соседним дастарханом купцы поносили бедуинов, распоясавшихся в этом году.

— Аллах свидетель, — возмущался мужчина с красным лоснящимся от пота лицом, — я лишился трети товара из-за нападения этих пустынных оборванцев!

— Радуйся, что не лишился головы, — остудил пыл торговца сосед. — Али запамятовал, сколько правоверных осталось в песках, завернутых в саван?

— Такое забудешь, — буркнул осаженный толстяк. — Да примет Аллах их души!

Я поерзал, отгоняя прочь болезненные чувства, зашевелившиеся от упоминания стычки с бедуинами. На мое счастье, прислуга завершила приготовления, и гости, вознеся дуа, с аппетитом принялись за еду.

Хоть ужин и подразумевал легкую пищу, хозяин караван-сарая был щедр, понимая, что обильной трапезой оказывает не только милость паломникам, но и радует Аллаха. Сначала принесли чай, лепешки и фрукты, потом подали плов, обильно сдобренный кусками тушеной баранины, от которой поднимался пар. Густой аромат мяса и специй заполнил помещение, и я замер в предвкушении. Кто-то заказывал шурба-хара, хотя было и так очень жарко, а, как известно, такой суп согревает в холод. Впрочем, разносили и металлические кувшины с лимонным щербетом, охлажденные в холодной воде колодца.

Разомлевшие от еды постояльцы лениво потягивали напитки и вели неспешные беседы. Голоса становились все тише, сытые и довольные, люди перестали спорить и сетовать, оставив на время тревоги и волнения. Улучив момент, я поднялся с подушек и направился к выходу — мне предстояло посетить мечеть Посланника Аллаха. И хотя ноги были ватными, а туго набитый пищей живот призывал улечься и поспать хотя бы пару часов, я лишь прибавлял шагу. Проезжать через Медину и не поклониться могиле Пророка — одна мысль об этом должна приводить правоверного в ужас.

***

Аль-Масджид ан-Набави — Мечеть Посланника Аллаха — являла собой поистине грандиозное зрелище. Сердце Медины, куда стекались все главные улицы, представляло собой огромный прямоугольник. Шесть минаретов пронзали сумеречный небосвод, вознося величие этого места к Вышнему престолу. Недаром Пророк заявил, что намаз в его мечети равен тысяче молитв, совершенных в иных местах, что уступало только мечети Аль-Харам в Мекке. Святость места пропитала окружающий воздух незримым излучением благодати и возвышенного восторга.

С замиранием сердца я шагнул правой ногой в арку ворот, бормоча положенное дуа. Моему взору открылся просторный двор, окруженный с трех сторон крытыми галереями. Слева от центра возвышалась огромная пальма, рядом с которой примостился ветхий кирпичный колодец. Во времена Посланника это место принадлежало Абу Тальхе Аль-Ансари, посадившему на этом клочке земли множество пальм и создавшему необыкновенной красоты райский сад. Мухаммад любил проводить здесь время, общаясь с Аллахом и размышляя о разных вещах. Абу Тальха очень гордился своим садом, а вода из колодца Байрухаа считалась вкуснейшей в городе — из-за того, что когда-то утоляла жажду Пророка. Спустя годы, когда территория мечети расширилась, вобрав в себя сад, колодец замуровали. Однако паломники по сей день относились с величайшим почтением к источнику воды и дереву, волею случая связанными с судьбой Посланника Всевышнего.

Несколько паломников и сейчас стояли рядом с этими реликвиями и, погрузившись в себя, возносили молитвы. Основной поток людей следовал к противоположному от входа краю, где располагалась святая святых мечети. Лишь на миг задержавшись рядом с деревом и колодцем, я тоже заторопился во внутренний двор.

Место, в котором я оказался, именовалось Раудой. Хадис так передает слова Посланника: «Между моим домом и минбаром находится Рауда — один из райских садов». Вспомнились пояснения имама Мервской общины:

«Почему же Посланник, да благословит его Аллах и приветствует, назвал Рауду райским садом? Пребывая там, правоверный ощущает такую благодать и великолепие, будто он оказался в Раю. Совершая намаз в Рауде, мусульманин непременно достигнет Рая в будущей жизни. А после Судного дня это место станет Райским уголком».

Справа от входа возвышался минбар — деревянный ступенчатый помост, с которого Пророк в свое время читал проповеди. В дальней стене было углубление — михраб, указующее правоверным направление киблы [5]. Чуть левее центра двора расположилось небольшое строение, названное «комната Аиши», в котором находились могилы Мухаммада, Абу Бакра и Умара. «Воистину, — пришла мысль при взгляде на пристанище тела Посланника, — внешнее не всегда отражает внутреннее».

Во дворе было людно. Воздух колебался от произносимых молитв: одни бубнили себе под нос, другие, отбросив ложный стыд, громогласно восхваляли Аллаха. Поначалу я растерялся от царившей вокруг какофонии и мельтешения. Но, приметив хвост очереди паломников, выстроившихся, чтобы пройти мимо святых могил, встал последним. Постепенно приближаясь к ветхому строению, я ощущал смутное волнение внутри. Возможно, именно так проявлялось присутствие мощей величайшего из пророков.

Но вдруг совсем не к месту я вспомнил историю этой гробницы и содрогнулся. Ведь сначала это была жилая комната последней жены Мухаммада — Аиши, самой молодой из его жен. И когда он скончался прямо в ее комнате, то было решено похоронить его там же. У меня прямо перед глазами встала вдруг убогая обстановка этой комнатки, хотя я был готов поклясться, что никогда в ней не был. Да и не пускают туда никого, поприветствовать Пророка можно только через отверстие в стене. Я точно никогда там не был, но почему-то четко увидел бедную обстановку, земляной пол, кровать Аиши, застеленную ветхим одеялом… Словом, всю скромность и непритязательность Пророка и его семьи в быту. Наверное, когда-то в Мекке у него и был неплохой дом, но здесь, в изгнании, он так ничем и не обзавелся, потому что отдавал последнее бедным переселенцам из Мекки. Но самой горькой каплей было то, что когда умершего Пророка решили похоронить на том месте, где он скончался, то Аиша еще несколько месяцев спала в той же самой комнате рядом с его могилой. Не потому, что показывала так свое благочестие, а лишь потому, что привыкла довольствоваться малым. А потом отказалась и от этой комнаты в пользу мечети.

Эти горькие мысли о несправедливости земной жизни совсем выбили меня из колеи. Я переживал за незнакомую мне женщину так, словно знал ее когда-то. Я представлял ее покои, отделанные мрамором и золотом. Я представлял возвышающийся над стенами зеленый купол. Но как же мои мечты были не похожи на реальность! И поэтому я добрался до гробницы в совершенно издерганном состоянии, будто шел на могилу родных. Конечно, смерть Хасана, рана от которой была еще совсем свежа, могла сделать меня излишне чувствительным, и теперь я переносил горечь от его потери на все вокруг, что казалось мне печальным.

— Мир тебе, о Посланник Аллаха! — горячо произнес я, поравнявшись со стеной дома и стараясь сморгнуть набежавшие слезы.

— Мир тебе, муаллим, — поприветствовал я Абу Бакра, сместившись на локоть в сторону.

— Мир тебе, Умар, — назвал я второго праведного халифа — третьего из погребенных в «комнате Аиши».

Я собирался уступить место следующему в очереди, но замешкался, мне вдруг показалось, что я начинаю что-то вспоминать. Что вот еще секунда — и я поймаю тень какого-то воспоминания о своем прошлом. И это, несомненно, дар Пророка, к которому я обратился, стоя у его могилы.

Но ничего не случилось, и, как всегда, остались только вопросы, на которые я не получал ответов. Почему я назвал Абу Бакра учителем? Это обращение само выпрыгнуло из моего рта, будто язык лучше знал, как обращаться к первому праведному халифу. Забился и запульсировал оберег под рубахой, и в такт ему застучало сердце. О Всемогущий, что со мной творится?..

Но вместо потустороннего голоса я услышал за спиной ругань, и кто-то грубо отпихнул меня от гробницы, да еще и так сильно, что я едва не распростерся на земле. Отойдя подальше от толпы, я снова попытался вернуть испытанное ощущение узнавания и попробовать что-то вспомнить.

Но, подняв глаза, забыл и думать об этом, потому что прямо перед собой, буквально в нескольких шагах, увидел мужчину, который смотрел на меня в упор издевательским, полным презрения взглядом. Облаченный в зеленые одежды незнакомец буквально впился в меня глазами, будто пытался прожечь дыру. А глубоко внутри его жутких глаз плясали изумрудные всполохи.

Меня бросило в жар, потом в холод. На лбу выступили капли пота и покатились по щекам, как утренняя роса.

— Т-ты… — выдавил я, с трудом выталкивая наружу слова.

Это был он — зеленоглазый незнакомец, шайтан из моих кошмаров. Он никуда не исчезал, лишь затаился, поджидая момент для прыжка. И вот теперь он стоял передо мной и скалился, как хищник, загнавший свою жертву.

В висках застучало и заломило, будто запертые внутри страхи пробивали путь к свободе. Я заорал от боли и, схватившись за голову, рухнул на колени. Кто-то схватил меня за руку. Не глядя, я отмахнулся, быстро поднялся и бросился прямо в толпу, распихивая народ. Кто-то успевал отскочить, других я сбивал с ног. Мечась как безумный, я пытался найти выход со двора. Но всякий раз натыкался на глухие стены. Ловушка! Отчаявшись, я принялся колотить по холодному щербатому кирпичу, моля о помощи.

Что-то кольнуло затылок, я обернулся и похолодел. Передо мной снова стоял он –кошмар из моих снов. Его лицо постоянно менялось: морщины то разглаживались сами собой, и тогда он казался не намного старше меня самого, а потом вновь появлялись, и он становился древним как сама вечность. И я никак не мог разглядеть его черты. Не менялись только тонкий с легкой горбинкой нос, разлет густых бровей и глаза… огромные, широко распахнутые, мерцающие странным зеленоватым светом.

Незнакомец нависал надо мной, и сложив руки на груди, глядел тяжело и вопросительно, словно я задолжал ему мешок дирхемов. Но я совершенно не понимал, что ему от меня нужно. Кровь стучала в висках, сердце едва не выпрыгивало из груди, а я стоял как вкопанный, пригвожденный изумрудным огнем в глазах незнакомца.

Кажется, миновала вечность. Медленно, лениво мужчина поднял руку и, вытянув указательный палец, ткнул меня в лоб. Я ждал боли, как случалось каждый раз, когда незнакомец настигал меня во сне. В воображении я уже бухнулся на колени и собрался орать как бешеный, сжимая руками виски. Так бывало всегда, но только не в этот раз.

Сейчас я по-прежнему оставался на ногах, а боль не спешила рвать меня на куски. Перед глазами внезапно прояснилось, и я ощутил странную легкость в теле, будто сбросил с плеч огромный камень. Руки больше не дрожали как у припадочного. Полный недоумения, я решился взглянуть на своего преследователя…

Благородные черты лица, крупноватый нос, густая белая борода и серые искрящиеся смехом глаза — самые обычные человеческие глаза. Длинный зеленый плащ и такого же цвета чалма — вот и все, что единило его с моим кошмаром. Как я мог так обознаться?! На смену терзавшего страха пришли смущение и стыд. И нужно было бы попросить прощения у этого мужчины, но я не знал, за что именно. Всепоглощающая легкость и тишина не покидали меня, и это было странно. Незнакомец понимающе усмехнулся, сделал шаг навстречу и произнес, мягко проговаривая слова:

— Я — Мухйиддин Ибн Араби. Пойдем, Бахтияр, нам многое нужно обсудить.

Примечания

[1] Бисат (араб.) — ковер, подстилка.

[2] Мансур аль-Халладж — мистик и выдающийся суфий 9-10 вв. Будучи в особом возвышенном состоянии, воскликнул прилюдно: «Я — Истина!», за что был обвинен в ереси, богохульстве, брошен в тюрьму и впоследствии казнен.

[3] Каусар (араб.) — букв. «изобилие». В Коране — одна из райских рек, дарованных Аллахом пророку Мухаммаду.

[4] Магриб (араб.) — вечерняя молитва в исламе, совершаемая после захода солнца.

[5] Кибла (араб.) — направление в сторону Каабы, расположенной в Заповедной мечети в Мекке, куда мусульмане обращают лицо при совершении намаза и некоторых других обрядов поклонения.