Тараканий дом

Глава 1

Глава 1

На черно-белом экране старого скрипучего телевизора выступал уже довольно немолодой мужчина в чёрном костюме с галстуком.

Алиса сидела на полу по-восточному, положив ногу за ногу – эту позу она увидела на картинке в газете, приколотой ржавыми кнопками к раме окна в комнате деда Евсея. Газеты помогали летом сохранять тень в комнате, впрочем, газеты вообще были полезными вещами в хозяйстве.

Ноги Алисы начали понемногу затекать от неудобной и непривычной позы, но нужно было терпеть – в газете было написано, что это поза мудрецов и йогов, а Евсей сказал, что йоги – это то же самое, что и маги, которых часто показывали по телевизору. А маги были также полезны, как и газеты – лечили болезни, предсказывали судьбы и делали руками всякие магические штуки. Магов все очень любили, и Алиса тоже хотела стать магом. Поэтому она при любой возможности старалась сидеть в магической позе, решив, что именно это поможет ей стать одной из них.

– Во, сейчас начнётся! – воскликнул Евсей, и все удовлетворённо кивнули и поддакнули: «Да, начинается!». Все остальные – это был сосед по их дому Пётр, живший на первом этаже в квартире номер 1, и отец Алисы.

Телевизор крякнул, покрылся белыми мухами и зашипел, поглотив изображение.

– Да итить твою ж мать! – гаркнул Евсей и подскочил со стула. С боевым настроем он подошел к телевизору и смачно грохнул кулаком сверху. Телевизор издал пронизывающий неземной звук, будто устанавливал связь с космосом, и к радости всех присутствующих, заговорил, выдавая чёткую картинку без помех.

– Во, я же говорил, что этот засранец меня боится! – воскликнул Евсей. – Знает, что я его на помойку выкину, если не будет работать как надо.

Пётр и отец Алисы ухмыльнулись – они знали, что Евсей никогда не выбросит телевизор на помойку. Ибо ни за этот год, ни за следующий они не заработают денег на покупку нового. И Евсей постоянно будет ворчать, ругаться, стучать по телевизору кулаком, просить соседа Сашечкина поковыряться в начинке телевизора, и молиться, чтобы этот черно-белый «засранец» проработал еще пару лет, до тех пор, пока у них точно не появятся деньги на покупку нового цветного, как у Сашечкиных. О чем Евсей давно уже тайком мечтал, но боялся даже себе признаться в своих мечтах.

– Папа, да садись уже, – сказал отец Алисы. – Началось.

«Началось» – означало часовую программу, не считая перерывов на рекламу, показывающую смешных мужчин на огромной, залитой софитами, сцене. Мужчины рассказывали различные истории, а весь зал смелся, как и все присутствующие в комнате. Кроме Алисы, конечно, так как истории эти были часто непонятные для одиннадцатилетней девочки.

Каждый смеялся по-своему: Пётр чаще всего довольно хмыкал, растягивая свои бледные губы, отец Алисы издавал короткие, чуть слышные смешки, а Евсей гоготал, тяжело, с надрывом, как запряженная лошадь, тащившая воз сена.

Алиса обычно, распахнув свои желтовато-зеленые глаза, присутствовала при всех случаях «Началось», но она, как ни старалась понять причину смеха взрослых, так и не понимала, поэтому просто пыталась также смеяться, как и все остальные. Ведь всё равно обычно никто на неё не обращал внимания.

«Я захожу в дом после работы, а там теща стоит задом и надраивает полы. Я говорю ей, маман, не пугайте меня, а то ваши котлеты из пшенки и рыбьих потрошков полезут обратно», ­– рассказывал с экрана телевизора смешной толстый мужчина в элегантном костюме.

В комнате дружно раздалось гоготание. Алиса наконец выпрямила ноги, решив, что на этот раз с нее хватит магической позы, и тоже, как обычно рассмеялась, как и все, только на этот раз так опрометчиво громко, что на нее обратил внимание Евсей.

– Смотри, как пескарь заливается, думает, что хоть слово понимает, – заметил он, прищурив свои большие, пугающие глаза.

Алиса покраснела, как и её свежее-ободранные коленки, и, надувшись, тихо произнесла:

– Всё я понимаю.

Очередная шутка про тещу и зятя поразила зал и зрителей телевизора новой волной хохота, и Алису никто не услышал.

– Ох, ловко он говорит, ох, ловко! – гоготал Евсей, но Алиса уже не участвовала в этом взрослом мире смеха. Она сидела, надув губы: дед её снова подколол. Она и вправду ничегошеньки не понимала в этом деле. Смех взрослых был совсем не такой, как у нее и её двоюродных брата и сестры, и друга Симы. Они смеялись от того, как Еши корчил рожицы, или как Пётр гонял по двору бродячую собаку, стащившую со стола его хлеб, или как Сима целовал жабу, думая, что она принцесса. А здесь, человек в костюме говорил странные, непонятные вещи, с которыми Алиса никогда не сталкивалась. О загадочной уродливой тёще, пытавшейся подсыпать своему зятю отраву в еду. О зяте, притворившимся умершим, и принявшимся пугать тёщу. Всё это была какая-то чепуха. И единственное, что заставляло Алису продолжать слушать всю эту взрослую бессмыслицу – скука и мультфильмы, начинающиеся сразу после «Началось».

Мультфильмы приносили Алисе радость. Даже когда взрослые уходили на общую кухню пить чай, и телевизор, словно понимая, что его больше никто не будет бить, в отместку, начинал потрескивать и шипеть, выдавая изображение с помехами, даже тогда просмотр короткого мультфильма приносил Алисе удовольствие. Она была одна, и дед Евсей не передразнивал её и не командовал, чтобы она сидела дальше от телевизора, или выключила свои помехи, свои уже-то он посмотрел.

С дедом Евсеем у Алисы были сложные отношения. Несмотря на их разницу в возрасте чуть больше в полвека, и их родственные узы, отношения у них были не как у любящего дедушки и любящей внучки. Евсей не обладал характером свойственным всем нормальным дедушкам, любившим своих внуков, он, наверное, даже не обладал характером, свойственным дедушкам, относящимся к воспитанию своих внуков довольно отстраненно, к тем дедам, которые чисто по родственной связи назывались дедушками.

Евсей был совсем иного склада. Никто не знал, что он таил в глубине души, но часто он на публику мог обозвать внука или внучку, пристыдить, унизить или съехидничать, так что ребенок сначала начинал огрызаться, а потом не имея возможности противостоять в словесной баталии взрослому и опытному деду, взрывался слезами и в истерике убегал в спасительное место.

Обычным делом был для Евсея какой-нибудь гадкий стишок, специально сочиненный для «любимых» внуков. Одним из них был стишок про Алису, заставлявший её злиться и плакать от досады, когда дед нарочито причмокивая, ходил и распевал по квартире: Лиска и Алиска подрались за сосиску, но съела ее Лиска, сидит в углу Алиска, ревёт из-за сосиски, трёт сопли, как актриска и песенку поёт… Лиска и Алиска подрались…

Стишок был бесконечным. И когда дед наговаривал его, он подло щурил глаза и подглядывал за Алисой, выжидая, когда та заплачет и выбежит из дома. И каждый раз она сжимала свои худые кулаки в бессилии, кричала и просила, чтобы дед перестал петь, Евсей в такие моменты еще больше раззадоривался и начинал как бы приплясывать и топать ногами. В такие моменты он был похож на шамана, вызывающего дождь, но целью его был дождь не из неба, а слёзы из глаз внучки.

Как только Алиса впадала в истерику, краснела и начинала плакать, дед заливался смехом и радостно потирал худые, жилистые руки. Он был в прекрасном настроении.

Надо сказать, так происходило не всегда. Стабильно где-то раз в месяц. Поэтому к тому моменту, как Евсей снова превращался в гадкого и подлого деда, Алиса уже забывала о подлости и снова начинала считать своего дедушку хорошим и добрым. Детям обычно свойственно быстро забывать плохое, особенно от своих близких людей. Поэтому каждый всплеск злости и насмешек деда, Алиса воспринимала чрезвычайно остро, особенно потому, что это всегда случалось крайне неожиданно. И никогда ничего этому особого не предшествовало.

Подобные отношения у Евсея были не только с Алисой, дочерью его младшего сына, но и с другими внуками, детьми его старшей дочери Розы – одиннадцатилетними двойняшками Еши и Хулан. Если с Алисой Евсей более-менее уживался – им приходилось делить одну квартиру, то с двойняшками было всё сложнее.

Евсей предпочитал их не замечать вообще. А если ему и приходилось их заметить, все-таки они все жили в одном двухэтажном доме, с общей кухней и санузлами, и волей-неволей приходилось сталкиваться каждый день с кем-нибудь из жильцов, а с детьми особенно – они бегали везде, то ничего хорошего от этого ждать не приходилось. Евсей прикрикивал на детей, обзывал их раскосыми подобрышами, китайцами и сорняками. Вообще-то ругательств было намного больше, каждый раз они менялись, в зависимости от настроения Евсея, но любимым у него было – «таракан».

– Эй, таракан? Ты куда побежал? – с насмешкой обычно кричал Евсей, если примечал одиннадцатилетнего внука Еши, прятавшегося в дверях, как только тот также примечал идущего по коридору деда.

– Ну и тараканчата раскосые бегают, – цокал он языком, смотря из окна, как внук Еши с внучкой Хулан бегают по двору, играя в прятки.

Двойняшки в свою очередь считали его не родным дедом, а плохим, злобным стариканом, с которым им просто приходилось жить по соседству. Он был для них абсолютно чужим, как и они для него. И даже ненавидели его, ведь их мать Роза, не скрывая, говорила им с детства, что именно дед Евсей был виноват в том, что их родной отец не живет с ними.

Пожалуй, к Евсею с любовью относился только один внук, самый старший из всех – Лёнька, иногда рассказывавший, как дед в детстве с ним играл, и они ходили вдвоём на рыбалку, что Евсей носил Лёньку на шее и даже катал на спине. Но Лёнька давно уже не жил в их доме, и очень редко приезжал, поэтому его рассказы дети слушали недоверчиво и не верили ему.

***

На этот раз показывали уже хорошо знакомый Алисе мультфильм про лесных жителей, но где-то на середине, экран покрылся сплошными серо-черными помехами, а потом, издав короткий «пью» полностью стал черным.

– Ну вот, – разочаровано протянула Алиса.

Она встала, пощелкала выключателем – света не было. В последнее время свет выключали часто. И это уже не было чем-то необычным или пугающим. Все привыкли, что в любой момент это могло произойти. Только вот почему-то на «Началось» этого никогда не случалось, будто тот, кто это делал, сам смотрел эту передачу и только после её завершения, выключал свет. Всегда страдала от этого только она.

От нечего делать, Алиса отправилась за всеми на общую кухню, располагавшуюся на первом этаже дома.

Небольшой огрызок когда-то белой парафиновой свечи, стоявший в граненом стакане, еще не зажигали. За окном уже смеркалось, но было еще достаточно светло, чтобы комфортно беседовать и видеть лица собеседников.

Обстановка кухни состояла из старого стола с шатающейся ножкой, которую почему-то никто из жильцов не хотел отремонтировать; четырех табуреток, достававшихся из-под стола, когда кто-то хотел сесть, и задвигавшиеся обратно, когда кто-то уходил; нескольких полок по стенам, обшарпанного шкафа с общей неказистой посудой, раковины с отколовшейся эмалью и газовой печи на четыре конфорки, которая стала первым яблоком раздора между Евсеем и Доной, когда она только появилась в их доме чуть больше трёх лет назад.

Маленькая черноволосая таджичка Дона поселилась в комнате Петра, в качестве его любимой женщины. И с первых дней своего появления здесь, Дона принялась наводить порядки. Первым объектом её внимания стала кухонная печь – засаленная, закопченная, покрытая вечным слоем жира, гари и грязи, засохших намертво кусочков еды, загаженная мухами, тараканами и тем, о чем Дона предпочитала не думать – она ужасно боялась мышей.

Как оказалось, ни одно химическое средство, известное Доне, не брало печь. А она в уборке ни один пуд соли съела. Евсей, видя все потуги женщины привести печь в более-менее приличный вид, кружил над ней:

– Эту печку никто не мыл со дня её сотворения! Ей больше лет, чем мне! – посмеивался он.

– А то и видно! – отмахивалась от него Дона и продолжала шкрябать ножиком столетний засохший жир с эмалевой поверхности печи, о первоначальном белом цвете которой, напоминала лишь немного её боковая сторона.

Несколько дней Дона боролась за печь и была чрезвычайно довольна, что её усилия приблизили хоть не полностью, но все же приблизили печь к приличному состоянию. Когда на следующий день она зашла на кухню и увидела, что Евсей, жаря картошку с салом, загадил все её старания: жир снова разлетелся по всей поверхности, на печи остались остатки горелого лука и засохшей картошки. И со стороны могло показаться даже, что Евсей специально старался загадить печь как можно сильнее, чтобы позлить Дону.

Женщина тяжело вздохнула и молча начала снова убирать всё, что натворил Евсей.

– Оставь всё как есть, – сказал ей Пётр тем же днем, когда Дона пожаловалась ему на Евсея. –Здесь все так привыкли жить. Не надо ничего здесь делать лучше, чем есть. Это всё рано никто не оценит.

Пётр был чрезвычайно прав – он хорошо знал жизненную философию этого дома, но в чём-то он всё же ошибся.

После печи, не сдавшись, Дона занялась грязным окном на кухне. Тщательно вымыв его и раздобыв немного белой краски, полузасохшей малярной кистью, которую ей удалось раздобыть на работе, и предварительно размягченной в растворителе, она замазала на деревянной раме самые неприличные, чёрные облупившиеся места, и повесила хоть и не новые, но еще симпатичные бледно-голубые ситцевые занавески в маленький белых горох.

За долгие годы окно приобрело нарядный вид и вновь начало пропускать сквозь себя яркий солнечный свет. И Евсей, оставшись один на кухне, несколько минут смотрел на окно, на занавески, сам не отдавая себе отчёта в том, что он не просто смотрел, а любовался.

***

Разговор на кухне, как всегда, зашел про семейные родственные узы, это почему-то было любимой темой всех кухонных посиделок и застолий. Без разговоров о родственных отношениях не обходилось ни одно празднество. И поводом для обсуждения послужил сегодняшний выпуск «Началось» про отношения между свекровью и зятем.

– Вот Алиска, готовься, будет у тебя свекруха, будешь знать, что делать, – к чему-то сказал Евсей, наливая в кружки горячий чай, и усаживаясь на табурет. – Будете вместе друг друга ненавидеть.

– А кто такая свекруха? – спросила Алиса.

– Свекруха – это мать твоего будущего мужа. А ты будешь невесткой.

– А если я не захочу выходить замуж? Мама говорит, там ничего хорошего.

– Много твоя мать понимает, – буркнул Евсей, – сама-то замуж рано выскочила, как школу закончила, так и побежала за Толика, только пятки сверкали.

– Хватит, па, – попросил отец Алисы, подавая отцу небольшую бутылку, заполненную красной жидкостью.

– А что хватит? – Евсей ненатурально выпучил глаза. – Разве я что-то не то говорю? Конечно побежала, бежала от своей нищеты. Была вся худющая, от ветра качалась. За харчи и вышла замуж за тебя. А ты то думал, любоф что ли?

Евсей откупорил бутылку и каждому в чашку с горячим чаем налил немного красной жидкости.

– Вот так и женятся за харчи, – Евсей сделал первый глоток чая и церемонно почавкал ртом. Его глаза мечтательно затуманились, и он посмотрел в намытое Доной окно – там было хорошо, висела в воздухе вечерняя синева и покачивались деревья от поднявшегося ветра. – В общем так-то. Все свекрухи ненавидят своих невесток, и все невестки ненавидят своих свекрух. Они враги, как кошка с собакой. И ты, Алиска, тоже будешь ненавидеть свою свекруху, а она – тебя.

Пётр, сидевший напротив Евсея неодобрительно покачал головой:

– Вот пристал к ребёнку. Она же ничего не понимает.

– Ничего-ничего, поймет. Жизнь заставит.

– А что зять и тёща тоже, как кошка с собакой? – спросила Алиса, припоминая, о чем говорил человек в костюме из телевизора.

– Эти практически то же самое, – махнул рукой Евсей. – Только в этом случае, тёща хуже собаки! Она волк, готовый ободрать косточки зятя.

– А папа, кто из них? – снова спросила Алиса.

– Твой папа – олень! – Евсей расхохотался и Пётр, не удержавшись, рассмеялся тоже, прикрывая рот кулаком. Только отец Алисы недовольно покачал головой и помрачнел:

– Хватит папа, научишь сейчас.

– Ладно-ладно, отец твой – зять, да только бабка твоя, мать твоей матери даже и не присутствовала в нашей жизни, и получается отец твой никому зятем и не был. Счастливчик он! Хорошая тёща – это либо отсутствие тёщи, либо мертвая тёща.

– А что, бабушка тоже ненавидела бы папу?

– Конечно ненавидела бы! Все тёщи мымры, – заключил Евсей.

– У меня была тёща, доводила она меня, – вставил Пётр. – Была она страшнее крокодила. Если бы я сразу её увидел, никогда и не женился бы на своей. Моя-то тоже крокодилом потом стала. Царствие ей небесное.

Загадочная красная жидкость, разлитая по кружкам, придала мужчинам лицам красноватый оттенок, а глазам – блеска.

Когда взрослые пили вечерний чай, Алиса знала, что этот чай был непростой, а волшебный. Каким-то образом этот простой чёрный чай, много раз заваренный, с добавлением красной жидкости из бутылки, делал мужчин их дома более весёлыми и разговорчивыми. Им можно было задавать много вопросов, общаться на различные взрослые темы и при этом знать, что тебе за это ничего не будет. В моменты такого чаепития Евсей с Петром просто много шутили, часто неприлично, и много смеялись, что было довольно редким явлением для жильцов их дома. Смеялись здесь редко, а если и смеялись, то часто невесело.

Алиса как-то спросила, можно ли ей тоже выпить «волшебного» чая, но Евсей сказал, что она его сможет пить только тогда, когда станет бабой. Она тогда так и не поняла, при чем тут вообще чай и баба, и почему она должна ею стать, но решила больше вопросов не задавать.

Евсей зажмурился и, глотнув чая, крякнул от удовольствия, откусив соленый огурец и кусок чёрного хлеба, заботливо порезанные Анатолием.

– Так, почему они все друг друга ненавидят? – снова спросила Алиса, чувствуя, что сейчас подошло время для вопросов.

– Почему они ненавидят друг друга? – Евсей уставился в поржавевшую банку с солью, на мгновение задумавшись. – Не знаю. Так повелось. Тёща ненавидит зятя, зять ненавидит тёщу. Свекровь ненавидит невестку, невестка ненавидит свекровь. Наверное, так правильно, так должно быть.

– А я ведь сам чуть однажды не убил свою тёщу, – проговорил вдруг Пётр.

– Это как? – спросил Евсей.

Пётр почесал красное ухо:

– Да как… Было это еще в самом начале моей семейной жизни. Чёт мне тёща все мозги промывала, что-то я не так делал. И так надоела мне, что я вернулся с гулянки, подлил я спьяну в её сироп от кашля дёгтя. Думал подшутить. Думал, что она его немного хапанет. А она сдуру, чёрт ее дернул, хапанула много. А у нее того… аллергия на деготь оказалась. Да такая, что начала она шипеть, как змея, опухла вся. А я дурак, стою ржу, смешно мне стало, показалось, что она и вправду в змею превращается. Ну, я заливаюсь хохотом, а тёща уже красная и будто не дышит. Ну, а тут жена домой вернулась с соседкой и её кумой из столицы. А у кумы этой была всю жизнь страшная аллергия, практически на всё. Она с собой всю жизнь таблетки и уколы повсюду таскала. В общем, кума соседки и спасла тёщу.

Дверь открылась – на кухню зашла, держа в руке бидон с молоком фигуристая, черноволосая женщина с длинной косой и практически сросшимися чёрными, густыми бровями.

– Опять вы свой чай гоняете! ­– недовольно воскликнула она. – Я так и знала. Только захожу в дом и сразу понимаю, где все.

– А где нам еще быть? – с издёвкой спросил Евсей. – Света нет, телевизор не посмотришь, на улице, что кошки натоптали. Не весна, а пакость!

– Света везде нет. Я сейчас от бабушки Фимы. У нее тоже выключили. Чего это тут вы тут так громко обсуждаете?

– А мы тут обсуждаем родственные узы, – иронично ответил Евсей, приобрётший пунцовый цвет лица. – Вот расскажи, правда ли, что свекрухи ненавидят своих невесток?

– Да моя свекруха гюрза настоящая была! Ох, сколько она моей крови попила, – вспыхнула женщина, нахмурив брови так, что они слились в одну. – Беременную меня на девятом месяце заставляла стоять в её огороде и траву дёргать. А жара была страшная, кровь к голове приливала, наклоняться больно, а она стоит и дежурит, чтобы я каждую травинку вырвала, чтобы ни одной тычинки не пропустила. Я ей говорю: голова кружится, живот болит, сейчас упаду. А она мне так: «Ишь цаца, нашлась. Я беременной ведра цинковые таскала из реки да сено убирала». И давай рассказывать, как её свекруха заставляла скирды ворочать, и, мол, ничего с ней не случилось. А сама свекруха её рассказывала ей, будто она беременной в саму борону впряглась и, когда боронила, ребенок из неё вывалился. Она его отнесла в сторону, а сама продолжила боронить. И пока всё не сделала, к ребенку даже не подошла. И эту историю она мне до самой своей смерти всё говорила и говорила, а я такая всё думала: это что же за зверь такой эта свекруха была? Какой породы? Не каждая кобыла так сможет, минуту назад выплюнуть из чрева жеребёнка и пойти снова землю пахать!

– Раньше бабы были такие сильные, как звери! – поддакнул Евсей. – Толстые красные, с могучими плечами и руками, а сейчас, – одно название, а не бабы. Чего стоит одна мать Алиски. Без слёз не взглянешь. Настоящая баба должна быть большой, как дуб.

– Вот, вот, мне то же самое свекровь говорила. Всю душу вытравила, что я несуразная. Мелкая, чернявая и хилая. Что не могу, как она, в поле стоять целый день: к солнцу задом, а головой к земле. Ведь женщины должны быть и лошадью, и коровой, и детей плодить здоровых, как дворовая собака щенят, и вообще быть чудо-зверем, – Дона раздражённо махнула на Евсея кухонным полотенцем и дёрнула плечом, словно хотела оттолкнуть ту самую свекруху, призраком стоявшую где-то у неё за спиной.

– ­ Дона, так, а почему свекрови ненавидят своих невесток? – Алиса снова попыталась понять природу этой самой загадочной ненависти.

– А кто его знает, – печально женщина вздохнула. – Я могу сказать только одно, что моя свекровь меня ненавидела за то, что я работала меньше, чем она. А еще за то, что её муж пил и бил её, а мой муж, её сын, хорошо ко мне относился. Вот она и вымещала на мне свою злобу, чтобы я тоже страдала, как и она в свое время.

– Это называется компенсация, – проговорил отец Алисы.

– Может так и называется, – безучастно ответила Дона, – только мне от этого теперь всё равно.

– А тётя Роза тоже ненавидит Ольгу? – вдруг озарило Алису – она как будто решила давнюю головоломку, мучившую её.

– Тётя Роза ненавидит всех! – авторитетно заявил Евсей. – Дура дурой она. Родила Лёньку от первого мужа, он её бросил, родила Нинку от второго, второй тоже бросил, а третий – это вообще и не муж был, а залетный джигит, – Евсей уже порядком захмелел. – Я ей дуре говорил: «Ты очнись, куда рожать собралась в сорок два года. Старуха уже, а всё туда же, куда и молодые. А она мне говорит: «Молчи, сам ты старый. Я еще женщина хоть куда. Жужжит, говорит, детей хочет. Значит, буду рожать.

– Кто жужжит? – переспросила Алиса, посмотрев по сторонам, подумав, что летает какое-то насекомое.

– Да Жужжит, монгол, сожитель Розки, – досадливо махнул Евсей.

– Да не монгол он был, а бурят, – поправил Пётр. – И не Жужжит, а Жигжит. Это точно. Жиг-жит, будто спичкой чиркаешь.

Отец Алисы растянул губы в тихой улыбке и подправил:

– Его звали Жигмит.

– Да чёрте знает, как его звали! – разгорячился Евсей. – Для меня он Жужжит. Пожужжал, как навозный жук, заделал детей и полетел. Только вот я ей говорил, ты хотя бы детей назови по-человечески: Степаном, Татьяной, аль Еленой, иль ещё как. Так она дура твердила всё: отец монгол, значит и имена монгольские: Еши и Хулан, – дед Евсей, скривив рот, пробормотал их еще пару раз, в тысячный раз пытаясь приласкать для своего слуха имена внуков, но и на этот раз у него не получилось, и он, рассердившись, сделал то, что так хорошо знала Алиса – перековеркал их: – Лапша и Баклан какие-то!

– Бурятские имена, – проговорил в усы Анатолий.

– Она знаете, что мне сказала? – Евсей выпучил глаза, собираясь сообщить всем нечто очень важное и секретное, хотя все уже знали, что намеревался он сказать: – Она сказала, мол, негоже детей отрывать от традиций. А я тогда чуть не чертыхнулся со стула, ей-богу. Говорю, дура, а про наши традиции-то забыла? У нас же тоже есть традиции! А она мне: «Да какие у нас традиции, мол, ничего нету, все пылью поросло». Вот тогда-то я и понял, гиблый мы народ, гиблый. Раз сами бабы, хранительницы нашей мудрости, отказываются от имён наших, народных, лишь бы угодить какому-то Жужжиту!

– Она говорила, почему назвала детей так назвала, – вставил Анатолий. – Лично мне говорила. Сказала: «Назову детей Еши и Хулан, чтобы отец ими гордился, авось, вернётся, когда узнает, что так их зовут». Роза тогда письма отправляла, сама не зная, куда, хотела сообщить, что двойняшки родились.

– Только вот этот её Жигжит, так и не вернулся! Уж столько-то лет прошло. Небось и не вспоминает, что здесь у него дети есть, – Евсей досадливо плюнул через плечо, и почесал рукой голову, на которой, без единого намека на плешь, собралось неприлично много сребристо-тёмных волос: – Розка на меня до сих пор в обиде, что я тогда, как она думает, прогнал её Жужжита, но так я не прогонял. – Евсей сильнее разгорячился и кивнул на сына: – Толька, ну скажи, что я прогнал его? Ты ж свидетель был всего. Я ток ему сказал, чтоб и не думал на квартиру рот свой разевать. Квартиры-то мои все. А Розка вообще неизвестно откуда его притащила, чуть ли не с помойки принесла, как кошака бездомного. А я что? Вижу, проходимец какой-то появился у нас в доме. Молчать что ли буду? Так я ему всё и сказал. А он взял и по утру пропал вместе со своими котомками. Кто же знал, что Розка сразу забеременела. Ну, что, так было или не так? А, Толик? А она, дура, всё еще его ждёт. Надеется, что вернётся. И дети-то раскосые бегают, без роду, без племени. Настоящие китайчата получились.

Все молчали. Никто не хотел начинать спорить с Евсеем, во-первых, потому что это было бесполезно, а во-вторых, все знали, что Евсей так мог сказать, что мало не покажется. Только Анатолий знал всю правду, как было на самом деле, но он предпочитал молчать об этом, впрочем как и всегда.

«Пиуть!» – на потолке зажглась пузатая жёлтая лампочка, и Дона всплеснула руками.

– Ох, я ж совсем забыла, – она взяла два гранёных стакана из посудного шкафчика и налила из бидона тёплого, пахучего молока себе и Алисе. – Пей, моя сладкая, – Дона поставила стакан перед Алисой. – Бабушка Фима только что корову подоила. – А это вот, – из кармана халата женщина достала несколько штук прямоугольного печенья, завернутого в школьный тетрадный лист, и одно печенье положила поверх стакана с молоком Алисе, в остальные – на стол, – помяните Лизоньку, внучку Фимы, –– сегодня шестой год пошел, как она…, – что-то застопорилось в горле женщины, – как она пропала.

Евсей долил всем в кружки остатки красной жидкости и предложил выпить Доне. Дона отказалась. Каждый взял по печенью.

– Царствие небесное, – вздохнул Евсей.

– Царствие небесное, – повторили следом за ним Анатолий, Дона и Пётр.

– Бедная бабка Фима, – вздохнул Евсей. – Я ведь помню эту девчонку, её внучку. Она, как бы немного того, что ли была, – Евсей покрутил пальцем у виска. – Всё время бегала, улыбалась, смеялась. Ну, дурочка. Доверчивая такая была, как телок, всё возле магазина крутилась. Дашь конфету – пойдёт за кем угодно. И волосы у неё были кипенно-белые, а бровей и ресниц вообще не было. Ты же помнишь её, Пётр? Ты ж тогда, как месяца два сюда на постоянку приехал. Мы с тобой еще шли на речку, ты еще тогда заметил её и спросил, а что девчонка такая странная, вся белая бегает тут одна? А я говорю, да у нас тут все дети бегают до самой ночи, потому что спокойно. Никто не боится. А чего бояться? Живем на отшибе города, район хоть и большой, но все по чуть-чуть друг друга знаем. Я тут всю жизнь живу. Ничего плохого не случалось. Как мы в детстве до утра чуть ли не бегали повсюду, так и сейчас все гуляют и бегают. А тут, кто же знал, что так случится.

– Это уж точно, – Пётр залпом выпил содержимое кружки. – Теперь никто не узнает, что с ней случилось.

– Может, и узнают, – не согласился Евсей. – Всё тайное, сам знаешь, рано или поздно всплывает наружу. Не верю, что люди могут просто так пропадать.

– А я верю, – сказала Дона. – Мой отец пропал в детстве, и мой одноклассник. Про отца ещё как-то могу понять, куда он подевался. Он был крайне ненадежный человек, выпивал, ругался, лез в драки. Скорее всего однажды он выпил, и за его длинный язык его кто-то и убил, – Дона сердито мотнула головой, её глаза сузились. – Он был чёртом по жизни, чёртом и ушел. Другое дело мой одноклассник. Он был очень хорошим мальчиком, никогда никого не обижал… Ему было девять лет.

– Хочу заметить, – Евсей поднял вверх палец, – хорошие мальчики и девочки первыми и пропадают. – Нельзя из детей растить слишком хороших.

– А каких же их растить? – раздраженно воскликнула Дона. – Обозленных, жестоких, ненавидящих, не желающих помогать старикам? Может их нужно растить такими, как ты?

Евсей натурально захохотал:

– Именно такими, как я их и нужно растить! Жить будут дольше.

Дона вздохнула, печально отметив, что на подоконнике в стеклянной нелепой вазе с виноградной лозой и покрытой по бокам налетом пыли, стоят засохшие полевые цветы и несколько пучков ковыля, сорванных детьми еще в прошлом году.

– Дети – это цветы жизни, – с грустью проговорила она.

Глава 2

Глава 2

День обещал быть солнечным и одновременно свежим – лужи после вчерашнего обильного дождя ещё не высохли, но земля уже достаточно прогрелась и была тёплой.

Одетая в короткую болотного цвета домашнюю курту, зеленое фланелевое платье в белый горох, хлопковые красные колготки, с небрежно собранными волосами в две косы, повязанные жёлтыми лентами, Алиса спешила на пустырь, именуемым «жабье логово».

Всю ночь в её голове зрела мысль – новая игра. И она спешила поделиться всеми подробностями со своими двоюродными братом и сестрой – Еши и Хулан, уже ждавшими её на пустыре.

Никто не знал, кто первым стал называть пустырь с пересыхающим прудом «жабьим логовом», но он вполне оправдывал свое название. В небольшом участке с водой, расположенным посреди пустыря, водилось столько много жаб и лягушек, что теплыми днями, за несколько сотен шагов, был слышен квакающий оркестр. Он мог спокойно заглушить все голоса вокруг себя. Засушливым летом пруд пересыхал, солнце выжимало из него всю влагу, и жабы зарывались в мягкий ил, спасаясь от жары. Дно пруда покрывалось многочисленными потрескавшимися швами и трещинами, как мозаикой. Дети любили приподнимать застывшие пласты земли и находить там спрятавшихся лягушек. Кто больше лягушек находил, тот и выигрывал.

На небольшом холмистом возвышении стоял сколоченный кем-то стол и одна покорёженная от солнца и дождей, лавка, с торчащими из неё повсюду сучками, вечно норовившими стать претендентами на очередную занозу. Справа хаотично были раскиданы огромные камни, привезенные наверняка кем-то с какой-то полезной целью, но не нашедшие своего применения в деле, камни приобрели у детей важное стратегический значение – они стали местом для переговоров.

Весной и летом «жабье логово» покрывалось цветами: одуванчиками, фиалками, зверобоем, клевером и миллиардом ромашек, ползшими из-под земли всё лето, как сорняки.

Но самым интересным, в километрах двух от пустыря, стояла серая заброшенная мебельная фабрика, загороженная от любопытных глаз детей стеной из камыша и бурьяна.

Ходить к фабрике детям строго запрещалось, но взрослые мальчишки там иногда бывали, чтобы проверить на храбрость очередного повзрослевшего, но еще глупого кандидата на вступление в клуб «взрослых парней».

Мальчишки рассказывали пугающие истории о голосах, издаваемых из недр фабрики, о каких-то свисающих с крюков повешенных чёрных кошках, о лужах крови и о том, как в бывшей раздевалке, предназначавшейся для рабочих, в шкафчике, видели голову собаки. Той самой собаки, пропавшей со двора врача Дорохина, жившего через четыре улицы от дома Алисы.

Любимая собака врача Дорохина, породы английский кокер-спаниель, исчезла посреди белого дня, когда Дорохин принимал гостей по случаю свадьбы его дочери. В последствии грешили на кого-то из гостей, случайно или специально выпустившего собаку через незапертую калитку. Или, к чему более всего склонялся несчастных хозяин собаки, Геннадий Мухин, местный вор, рецидивист из зависти и жажды наживы украл собаку, чтобы продать её на черном рынке. Собака была красивая, породистая, очень покладистая на характер и недёшево стоила.

Но мальчишки утверждали, что именно голову кокер-спаниеля они видели на фабрике, в шкафчике для рабочих. Но правда это была или нет, никто не знал. Ведь мальчишки из клуба «взрослых парней» частенько врали, на чём их ловили не раз, да и собаку врача Дорохина они в глаза не видели, откуда им было знать, как вообще выглядит этот английский кокер-спаниель.

Все эти слухи и заброшенность места всегда пугали детей, они и не думали туда идти ни за какие коврижки, но сидеть вечером у костра и рассказывать страшные истории, связанные с фабрикой, дети любили и также сочиняли свои страшные истории.

Весна выдалась холодной и дождливой, и пруд разжирел, поглотив большую часть пустоши, и теперь жабы ощущали себя ещё более вольготно и даже не боялись детей, охотившихся на них с сачками.

– Я поймал, поймал! – закричал Еши, размахивая сачком, в котором безмятежно сидела огромная пучеглазая жаба.

– Ууу, какая страшилища! – сказала Хулан, рассматривая жабу через сачок. – Её главное руками не трогать, а то бородавки будут. Мама в прошлом году ходила на пустошь, закапывала яблоко.

– А зачем она закапывала яблоко? – спросила подошедшая Алиса, принявшись тоже рассматривать жабу.

– Спасала Еши от бородавок. Он в прошлом году жаб ловил голыми руками. Мама его ругала. Потом ей бабушка Фима сказала, что нужно потереть бородавку яблоком, что-то сказать и закопать потом это яблоко подальше от людей. И как только яблоко сгниёт, так и бородавки спадут.

– И что, помогло? – спросила Алиса.

– Конечно, – с гордостью ответила Хулан, – бабушка Фима плохого не посоветует.

Алиса задумалась и сказала:

– Мне деда говорил, что баба Фима сумасшедшая.

– Не знаю, – нахмурилась Хулан. – Мне больше бабушка Фима нравится, чем дед Евсей, – девочка скривила губы наподобие того, как вчера кривил дед, произнося их имена, и скороговоркой пропела: – Дед Евсей гонял свиней. Не догнал он порося, упал в лужу, как свинья!

– Ха-ха! – засмеялся Еши. – Дед Евсей злой. Он нас китайцами и монголами обзывает. А мы буряты. Не люблю его – Еши шмыгнул и вытер рукавом затёртой клетчатой рубашки, выглядывающей из-под мешковатой курты, доставшейся ему еще от Лёньки, сопливый нос.

– Ладно, давайте играть! – предложила Алиса. – Я придумала новую игру. Мы будем играть во взрослых. Игра называется «ненависть».

Все согласились, привыкшие к тому, что Алиса в их компании была главной.

– Значит так, – скомандовала Алиса, – у нас есть взрослые роли: свекровь, невестка, тёща и зять.

– Это кто такие? – подозрительно спросил Еши: он всегда был подозрительным во всех начинаниях.

– Как бы объяснить…, – озадачилась Алиса. Она не подумала, что придётся объяснять ребятам эти еще сложные для неё самой слова. Несколько секунд она соображала, а потом решила, что без примеров не обойтись: – Вот, тётя Роза – это свекровь, а невестка – это Ольга. Понятно?

Дети неопределенно пожали плечами.

– Значит, я буду играть свекровь, а ты, Хулан, будешь играть мою невестку.

– Ты будешь играть мою маму, а я Олю?

– Нет, всё не так, это просто пример.

– А Еши кого будет играть? – спросила Хулан, не понимая, что же всё-таки придется делать.

– А Еши – это зять. Только ему нужна тёща.

– Где же мы её возьмём? – скептически спросил Еши.

Долго думать не пришлось, по тропинке на пустырь шли две фигуры: одна совсем маленькая – в красной панамке, а другая – на полторы головы выше. В красной панамке мог ходить только один человек – маленький дурачок Сима. И хотя он был всего лишь на год младше Алисы, она всё равно считала его маленьким, чуть ли не младенцем. А дурачком она называла его потому, что он считал жаб заколдованными принцессами. И однажды на спор поцеловал одну гадкую жабу, думая, что она превратится в принцессу, а когда квакающая жаба так и осталась жабой, Сима забрал её домой, посадил в коробок, и еще неделю наблюдал за ней, просыпаясь по ночам и проверяя, не превратилось ли земноводное в прекрасную принцессу.

– Идите сюда! – прокричала Алиса, помахав мальчикам рукой.

Вторым мальчиком оказался Коля. Он был приезжим. Всего два года как он стал приезжать на лето к своей бабушке, Марине Степановне, живущей рядом с домом Симы. Но на этот раз он приехал на два месяца раньше лета, по особым семейным причинам, и должен был закончить обучение на дому. С ним ребята познакомились в прошлом году через Симу, но так как Коля был замкнут в себе и не хотел принимать участие в их играх, ребята не были с ним знакомы близко.

– Сима, будешь играть тёщу, – приказала Алиса.

– Я не умею играть в тёщу, – неуверенно пробормотал мальчик.

– Ничего сложного здесь нет! Ты должен будешь всего лишь ненавидеть Еши.

– Я не умею ненавидеть, – Сима сконфузился, и панамка поползла на его лицо – Сима часто пытался прятать лицо за панамкой, когда чувствовал себя неуверенно.

Алиса вернула панамку на место и, смотря в усыпанное веснушками лицо мальчика.

– Неужели ты никогда никого не ненавидел? – удивилась она.

– Вроде нет.

– Тебя никто никогда не обижал?

– Вроде нет, – снова повторил Сима, на этот раз еще менее уверенно.

– А как же Данька Мухин? Он же обижал тебя?

– Обижал.

– Так ты его ненавидишь?

– Вроде нет, – лицо Симы обрело такой же жалкий вид, как и тогда, когда он не нашёл в ящике стола спрятанные аскорбиновые драже.

– Хорошо, знаешь ли ты какого-нибудь плохого человека?

– Дедушка говорит, что самый плохой человек – это Гитлер, – неуверенно произнес Сима.

– Хорошо, так ты его ненавидишь?

– Кажется, да, – ответил Сима.

– Замечательно! – обрадовалась Алиса. – Вот так, как ты ненавидишь Гитлера, ты должен ненавидеть своего зятя, Еши. Ты тёща, запомни это! Еши, а ты зять, тоже ненавидь Симу, как Гитлера!

– Я не люблю деда Евсея – хмуро ответил Еши. – Можно я Симу буду ненавидеть, как деда?

– Это тоже сойдет. Я ненавижу свою невестку Хулан, как… – она задумалась, а кого она ненавидит больше всего, но так и не решив, сказала: – Я буду просто ненавидеть. Я знаю, что это такое, – ни без гордости заявила она. – А ты Хулан, будешь ненавидеть меня, как сама хочешь. Главное, ненавидь. Начинаем.

Коля, всё это время, стоявший поодаль, с легким недоумением наблюдал за странными условиями игры, в которую задумали играть ребята, и усмехался про себя: «Ну и дурацкая игра, кто вообще в это может играть». Коля был столичным мальчиком, и он гордился этим. Они в такую ерунду не играли. Они ездили на велосипедах по паркам, играли в футбол, набрасывали мяч на ноги, стараясь подражать известным футболистам, а также фотографировали на улицах машины на фотоаппарат его друга. А тут, чисто маленькие дети.

Но Алиса выцепила взглядом и его.

– А ты будешь ведущим, - показала она на него пальцем. – Становись на этот большой камень и следи за игрой, чтобы все ненавидели друг друга как положено.

Коля снисходительно улыбнулся и равнодушно кивнул: ведущий так, ведущий, все равно делать больше нечего. А это только начало его каникул здесь. Ему еще торчать здесь три месяца, вот бы от скуки не помереть.

Сначала Алиса сказала, что Хулан нужно сделать живот, как у Ольги, потому что все невестки ходят с большими животами. Живот быстро сообразили: в коричневые длиннющие и растянутые колготки Хулан, которые спокойно можно было дотянуть до шеи, затолкали теплую кофту Еши и панамку Симы. В итоге получился довольно неплохой выступающий из-под платья живот.

После нашли пустую бутылку, валявшуюся на пустыре, и затолкали в неё ила. Это должна была быть микстура от кашля.

– Сима спрячь бутылку, а ты, Еши, будешь искать её, а потом нальешь туда дёгтя. От дегтя аллергия, – пояснила Алиса. – Так вы покажете свою ненависть.

– У меня была аллергия, – вздохнул Сима.

– Это хорошо, значит, ты будешь знать, как играть.

Когда все приготовления были завершены, приступили к игре. Хулан нагнулась к сочной зеленой траве, где уже выглядывали мелкие белые цветы и колючий чертополох, а Алиса начала командовать:

– Так, невестка, ты должна вырвать всю эту траву! Всю до единой!

– А тут же колючки, как я её вырву?

– Ничего не знаю, – Алиса демонстративно скрестила руки на груди. – Я в своё время борозду таскала, когда с животом была. Теперь твоя очередь мучиться.

Хулан хмыкнула, но ничего не поделаешь, игра есть игра. Пока она рвала траву, Сима уже спрятал бутылку, и Еши находился в её поисках, ругая бестолковую тёщу, как ему объяснила Алиса.

– Куда ты спрятала микстуру, глупая ты курица, – бубнил под нос Еши, не переставая вытирать нос рукавом рубашки. Его теплая кофта пошла на живот Хулан, а еще было сыро, и он недавно переболел. Как бы мама не узнала, она ведь велела ему тепло одеваться.

– Еши, ты плохо ругаешь! – крикнула ему Алиса, хорошо помня, как дед Евсей ругает всяких дядек по телевизору, и показала, как нужно ругать: – Ах, ты кикимора негодная! Спрятала бутылку, думаешь обмануть меня! – закричала Алиса, потрясая изо всей силы кулаком, подражая Евсею. – Понял? Ты кулаком тряси сильнее и громче кричи.

Еши вздохнул и начал подражать Алисе.

– Уже лучше, – приободрила она его. – Только громче, еще громче кричи!

– Алиса, мне еще долго рвать траву? – прохныкала Хулан.

– Какая я тебе Алиса? – возмутилась девочка. – Сейчас я тебе свекровь. Рви, еще мало травы нарвала.

– Но у меня уже руки болят, – Хулан показала красновато-зеленые руки. – А тут даже колючка воткнулась в палец, – пожаловать девочка.

– Глупая, ну как ты не понимаешь, в этом и заключается игра. Я так тебя ненавижу, что заставляю рвать траву.

– Но я тоже тебя ненавижу, – выпрямившись, возразила Хулан. – Как мне показать свою ненависть?

– Ты должна меня просто ненавидеть. Я заставляю тебя работать, а ты работаешь и ненавидишь. Можешь ругать меня, но только про себя.

– Это несправедливо!

– Нет-нет. Ты не должна садиться на корточки, ты должна стоять задом к солнцу, а головой к земле. Вставай.

– Мне этот дурацкий живот мешает так стоять!

– В этом и заключается игра. Ты должна страдать! Я же страдала в свое время. Ведра с водой таскала из реки, землю боронила.

– Ничего ты из этого не делала, – недовольно буркнула Хулан.

– Но это же игра!

Хулан еще что-то пробормотала, но смирилась и, поджав губы, продолжила рвать траву.

В то время у мальчиков затевалась ссора.

– Это нечестно, – пожаловался Еши, – он специально спрятал бутылку так, чтобы я не смог ее найти!

– Но Алиса же сказала мне спрятать бутылку, и я её спрятал, – пробовал оправдаться Сима.

– Ты должен был спрятать так, чтобы я её нашел! В этом же заключатся игра!

– Но мне об этом не говорили, – не сдавался Сима.

– Глупый дурак! – закричал Еши. – Как же я тебя ненавижу!

– Я тоже тебя ненавижу! – закричал Сима так пронзительно, что все удивились его вживанию в роль. – Ты, главный враг всех людей, ты кровопийца! Ненавижу тебя, ненавижу! – Сима изо всех сил потрясал маленькими сжатыми кулаками и так сильно жмурился, пытаясь показать свою ненависть, что Алиса, испугавшись, крикнула:

– Сима, ты молодец, только ты теперь скажи, куда спрятал бутылку?

Сима махнул в сторону пруда.

– Кинул в воду.

– Вот глупый, зачем ты это сделал? – Алиса хлопнула себя по лбу. – Коля, почему ты не следишь за игрой? Ты же ведущий!

– Я не знаю, что делать, – пожал плечами мальчик, – я просто смотрю и всё. – Он сел на нагретый от солнца камень и обхватил руками коленки. Он вообще не должен был быть здесь. Если бы его мать не решила уезжать на заработки заграницу, он бы вообще не появлялся на этом пустыре. Он катался бы все лето на велосипеде вместе со своими друзьями, в своем любимом городе. А тут у него даже велосипеда не было. И теперь ему придется всё лето провести с этой глупой компанией.

– Еши тебе придется найти бутылку, – сказала Алиса.

– Мне лезть в воду? Но она же холодная. Я недавно болел.

– А ты бы полез в воду, чтобы позлить деда Евсея?

– Полез бы.

– Ну так придумай что-нибудь! Тебе нужно показать всю свою ненависть.

– Ненавижу тебя! – пропищал Сима.

Алиса вздохнула: все-таки игрой руководить не легко, когда столько бестолковых.

– Сколько мне ещё рвать травы? – простонала Хулан.

– Ладно хватит. Теперь поливай траву.

– Чем?

– Ладошками. Ты должна полить всю эту траву, – Алиса очертила небольшой участок палкой.

– Что весь? – воскликнула Хулан. Лицо девочки скуксилось, а красивые черные брови изогнулись в ломанные линии. И пока её брат Еши, с закатанными рукавами копошился в воде, прощупывая руками илистое дно, и ругаясь на Симу, Хулан бегала со странным животом, словно она объелась арбузов, от воды и обратно к очерченному Алисой участку, черпая ладошками воду и поливая бесполезную траву.

– Нашел!­ – крикнул Еши, показывая в грязной руке большую бутылку, непонятного происхождения.

– Это не та бутылка, ирод! – пропищал Сима.

– Это кто такой вообще ирод? Птица что ли? – спросил, нахмурившись Еши.

– Удод – вроде птица, – неуверенно ответила Алиса. – А ирод, это вроде тоже кто-то плохой, – она задумалась, вспомнив, как дед Евсей много раз называл иродами тех, кого видел по телевизору. И он явно на них ругался.

– Ирод – это Гитлер, – ответил Сима, улыбнувшись: он был доволен своей знаниями в истории, и его дедушка наверняка был бы доволен тоже, он был заслуженным учителем истории, и вообще очень умным человеком.

Игра продолжилась. Решено было использовать другую бутылку, которую Еши достал со дна пруда. А в руки Хулан Алиса дала корявую палку, предназначавшуюся для вспахивания земли.

Но на этот раз Хулан решительно мотнула головой и высказала:

– Мне не нравится, что только я выполняю твои приказы, а сама не могу тебе приказывать.

– Но я же играю за свекровь, а ты невестка, ты не можешь мне приказывать.

– Тогда я хочу поменяться! Давай ты теперь будешь невесткой.

– Ладно, давай сюда палку.

– А ещё живот, – Хулан достала из колготок смятую кофту с панамкой и передала Алисе, которая также запихала одежду в свои ярко красные колготки с отвисшими коленками. Колготки Алисы можно было дотянуть не то, что до шеи, а до самой головы, и даже спрятать в них голову, как страус в песок.

Взяв палку, Алиса, наклонилась чуть вперед, вспоминая сцену в фильме, который она недавно видела с дедом и отцом, наморщив лоб, словно ей тяжело, начала волочить палку по земле.

У Еши и Симы тем временем в рамках игры происходила ссора.

Еши нарвал одуванчиков и затолкал их в бутылку, а Сима должен был съесть одуванчики, чтобы отравиться. Мальчик без труда прожевал цветки, так как в принципе любил есть всякую траву, и через минуту схватился за живот:

– Ой, мне плохо, – пробормотал он. – Живот болит.

– Так тебе и надо, – ехидно сказал Еши.

– У меня правда болит живот.

– Эй, у него живот болит, – Еши помахал девочкам.

– Подожди, еще рано Симе пить дёготь, у меня должен сейчас вывалиться ребенок, – закричала Алиса.

– Идите сюда, – закричала Хулан, – моя невестка рожает!

Все трое мальчиков подошли и с недоумением начали смотреть, как Алиса, упав на землю, начала стонать и кататься в разные стороны.

– Что она делает? – спросил Еши, почесав голову.

– Ты дурак что ли? Не видишь, она рожает, – возмутилась сестра так, будто каждый день видела, как рожают женщины. – Скоро должен появиться ребенок.

– А как он появится?

– Не знаю, но должен появиться, – вопрос брата застал Хулан врасплох.

Алиса продолжала кататься по траве, в то время как Сима, схватившись за живот, издал «ой»:

- Ой, – и следом еще один «ой».

– Дурак, ты не рожаешь, ты тёща! – возмутилась Алиса, решив, что Сима хочет перехватить её звездную роль.

– У меня живот болит, – простонал мальчик и в качестве доказательства все присутствующие услышали глубокое, надрывное бурление, исходившее откуда-то из живота Симы.

Мальчик согнулся пополам, испуганно посмотрел в лица товарищей, потом лицо его сморщилось в извиняющийся, стыдливый рыжий комок, и он мелко-мелко побежал в сторону камыша и ржавого, позапрошлогоднего бурьяна.

– Одуванчики действуют, – многозначительно произнёс Еши.

– Вот дурак, не мог подождать, – Алиса расстроилась, ее триумф с появлением ребенка был сорван. Все внимание перешло на глупого Симу.

Игра пришла к завершению: больше никого не интересовало, что там дальше должно было произойти с животом Алисы, все устали и хотели есть. Сконфуженный Сима так и не вышел из камышей, все видели, как он по тропинке, ведущей через зеленое поле, побежал домой.

Коля, неопределённо хмыкнув, пожал плечами и, коротко сказав «пока», тоже пошел домой вслед за Симой, подумав, что ничего глупее в жизни он еще не видел.

Можно было бы подумать, что игра закончилась, и все про неё уже забыли на следующий день, но в обед следующего дня с шумом хлопнула дверь на первом этаже дома, выплюнув из квартиры под номером 3, высокую крупную женщину с мелко завитыми короткими волосами. Её верхняя губа нервно подергивалась, а вместе с ней и крупная родинка над губой, похожая на пузатое насекомое, вроде божьей коровки. Женщина, размахивая широкими рыхлыми руками, как ветряная мельница, хотевшая перемолоть спёртый и сырой воздух дома, быстро побежала по коридору первого этажа.

Голова Петра с любопытством выглянула из квартиры номер 1 и быстро исчезла, как только увидела несущееся по коридору и шумно дышащее тело соседки Розы.

– Эк, скандал будет, – пробормотал Пётр.

В момент, когда Евсей хлебал жидкий суп с макаронами и закусывал остатками зачерствелого черного хлеба с чесноком, уставившись в старую пожелтевшую газету, дверь квартиры бесцеремонно распахнулась, и тучная женщина, сверкая глазами, громким и визгливым голосом завопила:

– Это что творится, а? Что творится в этом опостылевшем доме! Я же не железная, все это терпеть! Сколько можно трепать мои нервы! Ой, я не могу, ой, не могу! – она схватилась за грудь и прислонилась к стене, будто собиралась осесть на пол.

Евсей проглотил содержимое поднесенной ко рту ложки, и уставился круглыми глазами на старшую дочь.

– Что за дикий рёв? Что случилось?

– Что случилось, спрашиваешь? – взвизгнула женщина и, повторив уже сказанное, взвизгнула еще сильнее: – А ты спроси у своей любимой внучки, Алиски! Она же твоя любимая, моих-то ты ненавидишь, мои-то тебе поперёк горла стоят!

– Не неси ерунду! – гаркнул Евсей. – Говори прямо, что случилось?

– А то, что ваша Алиска, знаешь, что говорит-то? Чему учит моих детей эта ваша… – на языке у Розы вертелась куча нехороших слов, которые она с удовольствием бы применила, но в последний момент сдержалась, и выпалила то, что первое подвернулось на ум: – Эта ваша лупоглазая захухря!

– Но-но, – возразил Евсей, – Алиска, хоть и егоза, но не захухря, она всегда причесанная и умытая.

– А мне всё равно! Эта ваша Алиска сказала моим детям, что я ненавижу Ольгу! Ты представляешь, что я ненавижу свою невестку! Это как тебе?

– Хм…, – Евсей вытаращил глаза, будто заработал несварение и, припоминая недавний разговор за столом на кухне, растерянно почесал голову: кажется, он понимал, что к чему. – И чего бы это она сказала так?

– Это ты у неё спроси! Еши сказал Ольге, а Ольга весь день теперь ревёт, как белуга. Говорит: пошто ты меня мама ненавидишь, я же сирота! А она-то беременная! Не дай бог, с ребеночком что случится! Ох, что творится, что творится, в этом сумасшедшем доме, – Роза снова схватилась за сердце и даже немного пошатнулась для убедительности. – Покоя мне не будет, – её глаза затуманились, оказавшись где-то в далеком своем прошлом, а потом она, будто очнувшись, решительно затараторила: – Алиску нужно наказать! Наказать, чтобы она не выдумывала всякое! Хворостиной ее надо! Ведь как это можно? Говорить такое, что я ненавижу свою невестку! С чего это мне ненавидеть Ольгу? То, что она сирота? Да, я в жизни не обижу сироту!

– Хм … так ты же вроде сама говорила, что терпеть её не можешь, ты же хотела, чтобы Лёнька женился на той самой, которая из Бурчатова, такой чернявой, похожей на розовощекую куклу, Валентине, кажись.

– Да, хотела, и что? Но разве я от этого ненавижу Ольгу? Нет, право, надо отлупить Алиску, за уши ее оттаскать, чтобы она не думала, что можно молоть чепуху и ей за это ничего не будет. – Да я ей сама этой гадине сейчас покажу. Где она?

– За молоком ушла. Должна уже вернуться вот-вот. Сейчас позову, спросим, чего это она болтала.

Евсей, облокотившись на подоконник, и высунув голову в открытое окно, закричал:

- Алииииииска! Алиииска, ты где? Иди сюда!

Эхом разнеслось его «лиска», через дорогу, зеленый луг и бурьяны, до самой пустоши.

– Алиска, иди сюда! – дед поманил внучку рукой, будто она его видела.

В это время Алиса, спрятавшись, сидела на корточках вместе с Симой в рыжих камышах.

– Вот, я же говорил тебе. Лупить тебя зовут.

За десять минут до того, как тётя Роза побежала наверх к Евсею, Сима сидел прямо под открытым окном, квартиры номер 3, ожидая, когда выйдет Еши, с котором они собирались пойти до магазина, а потом взглянуть на старую карусель – были ли там взрослые парни. Если бы их там не было, то они планировали немного покататься.

Но Еши всё не выходил гулять, и Сима ждал и слушал, как протяжным тоном выла Ольга, как с надрывом била себя в грудь тётя Роза и тоже выла вместе с Ольгой. И вместе они походили на двух голодных собак, завывающих на ветру.

Сима думал уже сам пойти гулять, но он побаивался Даньку Мухина, любившего околачиваться возле магазина и карусели. Когда Симу только привезла мать в этот город, и оставила у деда, и он оказался на «территории» Мухина, возле карусели, Данька толкнул его, и Сима, падая, ударился щекой об выступавший из земли камень, и выбил себе молочный зуб.,

Зуб, правда, уже давно досаждал ему, он шатался и никак не хотел отваливаться сам. Ни о каком походе к врачу и речи быть не могло, зубы, как говорила его мать, должны отваливаться сами. Сима не понял тогда, почему они должны сами отваливаться, если они не хотят, но принял это как должное. Ведь он не знал, что у матери просто не было ни времени, ни желания отвести его в больницу, так как надо было сделать еще «то, да сё». Сима тоже не особо понимал, что конкретно имелось под «то да сё», но соображал, что это наверняка было нечто большое и неповоротное, нечто очень громоздкое, более громоздкое, чем зуб, уже мешавший ему есть, и уже косивший его рот от того, что ему неудобно было жевать пищу.

И когда, чуть ли не в первые дни своего приезда, Сима встретил Даньку Мухина, удружившего ему смачным толчком и выбитым наконец злосчастным зубом, он даже обрадовался, выплюнув зуб на глазах у Даньки и его компании, и даже как-то и не обиделся на него, а наоборот счастливый побежал домой. Оттого и особой обиды у него было на него, но сейчас, подходящих зубов для вылета уже не было, и Сима решил дожидаться Еши, чтобы не идти одному и снова не нарваться на Мухина.

На какой-то момент в квартире Еши всё стихло, но где-то через минуту тонко и протяжно вновь завыла Ольга, молодая, но на вкус Симы, не очень красивая девушка.

Сима, несмотря на свои малолетние годы и неказистую внешность, соответствующей внешности местного рыжего дурачка, уже хорошо умел определять, кто был красивым, а кто – нет. Вот Хулан точно была красивой, Алиса была красивой, но не такой красивой, как Хулан. Тётя Дона была красивой. Сима любил смотреть в её глубокие карие глаза, такие, мягкие и тёплые, как и его старый, рваный медведь, подаренный ему отцом, которого он совершенно не помнил.

Но вот Ольга никак не нравилась ему, было в ней что-то тяжёлое, громкое и надуманное, как и её выпирающий живот. И сейчас, в этот довольно тёплый весенний день, суливший что-то хорошее, Ольга разразилась слезами. Отчего именно происходила вся эта история, Сима, сначала не мог понять, но чем более разрастались шум и слёзы, крики тёти Розы, становилось понятнее – кто-то сказал Ольге, что свекровь ненавидит её и желает зла. И по редким всхлипываниям Еши, доносившимся из открытого окна, было понятно, что во всём виноваты вчерашняя игра Алисы в «ненависть» и болтливый язык Еши.

Как только хлопнула дверь, Сима сразу понял – Алиску будут ругать.

Он ухмыльнулся: пускай-пускай, думают все, что он дурачок, он-то знает, что это не так. Он всё соображает. Уж больно запретной была придуманная игра Алисы. Как говорит его дедушка: «Верха не любят, когда низовье думает». А Алиска всегда слишком много думала и придумывала. Вот сейчас и получит от верхов.

Сима отбежал от окна и тихо икнул: изо рта у него вышел запах вчерашних съеденных одуванчиков. Он побежал по дороге, откуда должна была идти Алиса.

– Прячься, прячься! – то ли закричал, то ли зашептал Сима, увидев Алису в знакомом ему зеленом платье и куртке, идущую с бидоном молока от Фимы. – Тётя Роза пошла жаловаться твоему дедушке за вчерашнюю игру.

Алиса и Сима притаились на пустыре, в траве, и от того, что уже хотелось сильно есть, а сидеть на пустыре видимо придётся долго, стали поочерёдно пить молоко прямо из бидона. До них по-прежнему хорошо доносился голос Евсея, звавшего Алису: «Лиииска... лиска…».

Сима, подумав, достал из кармана штанов надгрызенную половинку старого пряника, сухого, как камень и, сощурившись от солнца, протянул его на ладошке Алисе. Девочка внимательно осмотрела презент – на кусочке пряника ещё осталась нежно-розовая глазурь, с прилипшими на ней ворсинками и шелухой от семечек, и с благодарностью взяла пряник с потной ладошки Симы.

Очистив пряник, она снова на него посмотрела, и, отметив, что он даже в нынешнем состоянии выглядит довольно аппетитно, вгрызлась в него зубами.

Глава 3

Глава 3

В этот год была нездорово холодная весна, и Евсей не мог припомнить ничего подобного, разве что, когда он был подростком выдавалась похожая погода: колючая и неприветливая, с холодными пронизывающими ветрами и вечным угрюмым небом до самого наступления лета.

Уже дело подходило к концу апреля, а с утра по-прежнему проступал морозец, замёрзшие лужи и иней на ветках, отчего почки на деревьях не спешили распускаться. Разбухшую и размокшую грязь также подмораживало с утра, но к полудню она вся превращалась в жижу, и там, где не было асфальта, лучше было не соваться. Впрочем, детей это не особо волновало, они с удовольствием возились и в грязи, и на своей пустоши, волоча за собой на резиновых сапогах тяжёлые ошмётки грязи, которые непременно, прежде чем зайти в дом, нужно было очистить, а затем помыть сапоги в железном корыте, с помощью палки и намотанной на неё тряпки.

Евсей каждое утро выглядывал в окно – посмотреть на ртутный термометр за стеклом, и каждый раз в слух выругивался:

– Чёрт-те что, а не погода! Уже теплу пора быть, а оно вон что, зарядило снова своим дождём! Пакость какая!

Тусклая, негреющая весна, как ни странно, объединила жильцов дома под номером 9. Отопление по сезону уже было отключено, и все устремились на общую кухню к газовой печке. Включалось несколько конфорок, закрывалась плотно дверь, и можно было хоть немного согреться.

Распитие чая не прекращалось ни днем, ни ночью. Кухня стала для их маленького двухэтажного сырого дома убежищем, тем тёплым и уютным местом, где они могли себя почувствовать хоть несколько счастливо, так как постоянное чувство холода не позволяло расслабиться, а таскать на себе ворох тёплых вещей было также утомительно.

Кухня стала тем самым водопоем для диких зверей, которые в засуху по закону джунглей не имели права нападать друг на друга. И как-то все это понимали интуитивно, что даже Роза и Евсей, пребывавшие в вечной войне, на кухне относились друг к другу терпимо и даже иногда посмеивались над какими-то своими историями из прошлого. Все понимали – это было временное перемирие, и как только наступит тепло, они снова начнут друг друга презирать и здороваться сквозь зубы. А пока холод объединил их. Но это было пока.

Все собиравшиеся всегда пили чай. Чай был вместо простой воды, чай был часто вместо еды, так как наполнить им желудок было проще всего. Проголодался или замёрз – пей чай.

Чай, как всегда, заваривали индийский, чёрный, самый дешёвый чай, ничего не имевшего общего с настоящим индийским чаем, от которого уцелело только название. Чай скорее походил на окрашенные опилки или неликвидный чайный мусор, остававшийся на дне каких-нибудь грязных мешков, а потом проданный по дешёвке. Он хорошо окрашивал в тёмно-бронзовый оттенок даже едва тёплую воду, и также хорошо заваривался даже на десятый раз полоскания заварочного чайника.

Но это было лучше, чем нечего.

«Лучше, чем ничего» – частый девиз в жизни жильцов в доме под номером 9, построенном еще венгерскими военнопленными после войны. Дом был таким же холодным и угрюмым, как и сама история его появления. Но это было лучше, чем ничего. Стены дома совершенно не хранили в себе тепло. В нем было сыро и прохладно и жарким летом, и холодной зимой. Дом не волновало время года. Он просто говорил, я такой, какой есть, хотите живите, а не хотите – проваливайте. И поэтому такой дом был также лучше, чем ничего.

Несмотря на то, что дом назывался громким словом двухэтажный, он скорее походил на сумрачную двухэтажную темницу – маленькие окошки, маленькие комнаты, низкие потолки. Дом полностью передавал свою невеселую историю. А сырость дома объяснялась тем, что он строился практически без фундамента, чуть ли не на голой земле, под которой пролегало много грунтовых вод, из-за чего подвал часто подтапливало, а стены дома местами покрывались зеленой плесенью, из-за чего жильцам второго этажа жилось несколько комфортнее, чем жильцам первого этажа.

Среди минусов у дома были и некоторые плюсы – стены были толстые и влажные, собранные из камней, хорошо поглощавших шум. Если кто-то устраивал перепалку в квартире, то никто из соседей не слышал её. Не слышно также было ни кашля, ни чиха, ничего. Но такая чудесная способность, как поглощать шум, не относилась к стенам внутри самой квартиры. Межкомнатные стены и перегородки были наоборот слишком тонкие, их строили уже значительно позже сами жильцы, деля доставшуюся им квартиру на комнаты, как им будет удобно. По сути, это были просто деревянные перегородки, отчего внутри одной квартиры от шума было никак не скрыться.

Порой, из-за тишины толстых стен, иногда казалось, что среди жильцов обитали призраки самих военнопленных, строивших этот дом, будто они строили его для себя, чтобы обрести вечный покой, смертельно устав от войны и страданий.

Иногда казалось, что слышны даже их стоны, когда в грозу отключали свет, и все сидели при керосинках. Когда ветер начинал завывать в проводах и тонким свистом проникал сквозь старые деревянные рамы на окнах, когда стены впитывали весь шум за окном, тогда и появлялись эти стоны. Они походили на тонкие и протяжные звуки, будто кто-то тяжко вздыхал, а иногда, казалось, что кто-то быстро и невнятно читал молитвы на чужом языке. Дона говорила, что, наверное, это умершие военнопленные молятся на своем языке.

Дети, сидя при свете керосиновой лампы, затаивали дыхание и боялись даже дышать и оборачиваться. Им казалось, что кто-то непременно будет стоять за их спиной. Еши даже рассказывал, что он видел какой-то призрак, когда спускался с лестницы. Но ему никто не верил, потому что Еши был знатным вруном, он с лёгкостью мог придумать что-нибудь и соврать, и глазом не моргнув. Еши не был авторитетом.

А вот Нина, вторая дочка Розы, которой было уже двадцать девять, вот она точно видела призрака в детстве. Когда она была в ванной комнате, умывалась и, как она любила часто делать, кривлялась и корчила рожицы в зеркало, висевшее над раковиной, тогда она и увидела, что сзади неё кто-то стоит. Это был призрак.

Он был одет в изодранную одежду защитного цвета, как настоящий солдат, а на голове у него был головной убор, вроде кепки. Но больше всего Нина запомнила лицо призрака – оно было бледное, обескровленное, с открытым ртом, похожим на жабий рот, один глаз смотрел на неё, а второй был закрыт грязной белой тряпкой.

Тогда она закричала так, что даже несмотря на толстые стены дома, её крик услышали все. Еще долго потом Нина не могла оставаться в доме одна. Когда Роза уходила на работу, она постоянно бегала к кому-нибудь из соседей, переждать время. Если никого не было, то она уходила на улицу, несмотря на погоду, и бродила там, пока не возвращалась мать. На улице она чувствовала себя безопаснее.

Взрослея, она начала забывать о своём страхе, полагая, что из-за своего маленького возраста она сама себе могла что-то придумать. И когда, будучи уже шестнадцатилетней девушкой, возвращаясь со свидания, пребывая в необычайно приподнятом и счастливом настроении, она снова столкнулась с необъяснимым, больше она себя не убеждала в том, что это было лишь её воображение.

Была летняя гроза, и Нина тогда промокла под дождём до нитки. В доме, как всегда, был отключен свет из-за дождя, провода то и дело где-то обрывались в округе. Это было привычным делом, и Нина, не захотев сидеть одна в квартире, так как мать работала в ночную смену, решила пересидеть грозу у деда Евсея, и на ощупь, держась за перила, начала подниматься по скрипучим деревянным ступенькам на второй этаж.

Она прошла всего пару ступенек, когда увидела его. Это был призрак, светящийся в темноте. Он не был призраком из её детства, это был другой – высокий, очень худой, в форме, с подпоясанным ремнём, и с пустыми глазами, будто пулями, пробитыми насквозь так, что сквозь его голову она увидела блеснувшую молнию в маленьком окне лестничного пролёта.

Она едва не потеряла сознание. Не помня, каким образом оказавшись на улице, под дождём, она бежала, а её тело сотрясалось от ужаса и пронизывающего насквозь холода, хотя дождь был летний.

Дети, впервые услышав историю Нины на домашних посиделках, долго еще плохо засыпали одни. Часто Еши и Хулан оставались ночевать в комнате Алисы, когда Роза работала в ночную смену, а Нина не могла приехать и присмотреть за ними. Они, накрывшись с головой одеялом, сидели и думали о том, что призраки могут быть и под кроватью, и только спасительное одеяло могло их защитить. Но воздуха скоро не хватало под ним, становилось жарко и приходилось раскрываться, запустить свежий поток воздуха и, попутно смеясь, и пугая друг друга, снова прятаться под одеялом.

Удивляло только одно, почему истории Нины так всех занимали каждый раз, и каждый раз их все рассказывали, ни капли в них не сомневаясь, и не смеясь над ними. Может, потому что каждый живший в этом доме скрывал свою историю, но боялся о ней рассказать, боялся быть высмеянным, как в детстве, когда никто из взрослых не поверил в случайно увиденного призрака военнопленного.

Жизнь в доме под номеров 9 текла своим медленным чередом, мало, что менялось, мало, что происходило. Алиса часто просыпалась в своей маленькой комнате от громких голосов на кухне, которая одновременно была и общей, самой большой комнатой. Там, как обычно, спорили о чём-то дед Евсей и её мать Анна. Она к этому привыкла уже: потягивалась в своей кровати и лениво прислушивалась, о чем шла речь. Обычно Евсей и Анна конфликтовали по поводу бытовых обыденных тем – беспорядка, устроенного Евсеем, отсутствия еды и нехватки денег. Мать Алисы и Евсей плохо уживались на одной маленькой территории, еще с момента появления Анны в доме номер 9, хотя по меркам их дома квадратными метрами они были обеспечены лучше всех.

Например, у интеллигентов Сашечкиных, живших так же на втором этаже, было всего две комнаты, и то, две комнаты получились только из-за перегородки. Но у них был небольшой балкон, пристроенный, конечно, незаконно. Этот балкон был предметом гордости Сашечкиных и зависти всех остальных, так как пристроить балкон к своей жилплощади у других жильцов не было ни возможностей, ни средств. Весной и летом Сашечкины по обыкновению сидели в креслах на своем балконе и попивали, как считал Евсей, высокомерно чай, поглядывая, так же высокомерно вниз, на всех остальных.

Евсей не понимал откуда у Сашечкиных такие доходы, что каждый год они ездили на моря, и гостили в столице, но скорее всего там не обошлось без нечистых доходов и влияния столичного зятя Сашечкиных. Оттого у них и балкон был, и мягкие кресла, и телевизор цветной, и холодильник новый, и телефон в квартире.

На первом этаже располагались квартиры Петра и Розы – 1 и 3 квартиры, а вот вторая, угловая квартира, пустовала. Периодически, раз в год туда приезжал какой-то пожилой профессор со своей женой, дальние родственники Сашечкиных, но эти люди были настолько интеллигентны и чужеродны дому, что они по своему внутреннему существу просто никак не могли там долго задержаться. Дом буквально выплёвывал их, как лишний элемент, – жена профессора, приезжая в первый же день, начинала хворать, открывались её давние болячки, и профессор хватал жену и скоро уезжал на моря.

Долгое время они пытались продать квартиру, но никто не хотел её покупать – слишком сырыми и неприветливыми были стены дома. Они не хотели пускать к себе чужаков, особенно не близких по духу. Хотя и старались беречь постоянных жильцов, как ни странно – в доме редко болели, а если и болели, то сущими пустяками, как, например, лёгким сезонным кашлем.

Всё было без изменений, за исключением, что в доме появился новый жилец – молодой, высокий, стройный и улыбчивый Константин. Появился он туманным ранним утром в апреле.

В тот субботний день Алиса позавтракала сладким чаем с ломтиком хлеба и намазанным сверху кусочком жёлтого маргарина. Надела свое неизменное зелёное теплое платье в мелкий белых горох, колготки и причесалась – собрала волосы в высокий хвост на резинке, всё, что у нее получалось сделать. В квартире с утра никого не было – мать, как всегда ушла рано утром на работу. Евсей отправился на рынок, а отец, неделю назад, впервые уехал на долгосрочную вахту и должен был вернуться примерно к концу лета или началу осени.

На пустыре её должны были уже ждать ребята. Накинув пузатую болоньевую куртку, которая ей была на размера полтора больше, Алиса покружилась по комнате и, схватив из хлебницы сладкий сухарь, выбежала из квартиры, предварительно, конечно же, закрыв дверь на ключ и положив его под коврик.

Спустившись по ступенькам вниз и толкнув тяжелую входную дверь на пружине, она столкнулась лбом с чьим-то чемоданом, заползавшим в дом.

– Ой, – девочка отшатнулась и испуганно посмотрела на фигуру в дверном проёме.

– Ушиблась? – спросил мягкий мужской голос, принадлежавший молодому темноволосому мужчине с весёлым лицом. Его ярко-голубые глаза улыбались. В руках у него был большой кожаный чемоданом терракотового цвета.

– Только открываю дверь, а тут ты на меня летишь. Я и сам испугался.

– А вы кто? – сама от себя не ожидая, грозно спросила Алиса.

– Аха-ха, правильно, что спрашиваешь, а то вдруг, я проходимец какой. Я знакомый вашего одного жильца, профессора. Временно пока буду жить здесь, во второй квартире. А ты где живёшь?

– А я живу в пятой.

– Так мы с тобой практически соседи! – радостно воскликнул мужчина и улыбнулся на этот раз не только глазами. У него оказались поразительно ровные, крупные белые зубы. – Меня зовут Константин, можно просто Костя, – мужчина протянул ей свою большую смуглую руку для рукопожатия, и Алиса осторожно дотронулась до нее. Рука схватила её маленькую ладошку, поглотила и потрясла для убедительности.

– Алиса, – смущённо ответила девочка.

– Ну вот мы и познакомились,

Не зная, что ответить, Алиса просто кивнула.

– Ну, что, дашь мне пройти? – спросил мужчина. – А то ей-богу, этот чемодан просто зверь. А дверь у вас, конечно, то, что надо, смотрю, на толстой древней пружине, небось еще при царе Горохе поставили.

– Нет, дом построили после войны, – серьёзно ответила Алиса, – царя Гороха уже здесь не было.

Мужчина засмеялся:

– Да я пошутил. Старая пружина, имею в виду. Если такая дверь треснет, то мало не покажется. И как вы только с ней справляетесь?

Чемодан и человек полностью влезли в подъезд, и дверь захлопнулась. Лицо мужчины осветилось тусклым оранжевым светом.

– Ох, а лампочка какая у вас тут, ничего не видно, хоть глаз выколи, – мужчина потянул носом воздух и наморщился: – Воздух здесь, как в затхлом подвале, небось здесь и мыши не водятся, все задохнулись.

– Нет, мыши водятся, – добродушно ответила Алиса. – А лампочку деда недавно вкрутил. Здесь долго вообще не было света.

– Ах, вон оно что… Экономия на лампочках, – усмехнулся мужчина. – Ну что же, Алиса, скоро увидимся, – мужчина то ли подмигнул ей, то ли просто моргнул, и Алиса, молча кивнув, толкнула пружинистую дверь и вышла на улицу.

Появление Константина перевернуло всю размеренную спокойную жизнь Евсея, привыкшего к своим установленным порядкам и считающего себя по праву самым главным в доме. Константин стал для Евсея занозой в пальце, большой неприятной занозой, потому как оказалось, он хоть и производил впечатление улыбчивого добродушного парня, но на деле он был деловитым, любопытным, с характером, и, как сразу подметил Евсей, сующим свой нос не в свои дела.

Чуть ли не с первого дня, Константин решил наводить порядки в доме. Первым делом он решил сколотить шатающийся стол на кухне и приклеить оторванную плитку в ванной комнате. Взял даже и сам, не спрашивая ничьего мнения, купил новые яркие лампочки в подъезд, коридоры и кухню, что больше всего возмутило Евсея – ведь теперь им придётся больше платить за электричество. В связи с чем между Константином и Евсеем произошел первый и неизбежный конфликт. Евсею нравились их жёлтые тусклые лампочки, а Константин утверждал, что все жильцы боятся сказать что-то против Евсею, и вынуждены из-за него жить в темноте.

Евсея раздражала манера нового жильца разговаривать. Молодой человек, а было ему на вид лет двадцать пять, вёл себя, по мнению Евсея, неуважительно со старшими, а именно с ним. Он был слишком нахальный, смелый, чувствовал себя хозяином в их доме и слишком много командовал. А ещё, Евсея раздражали постоянные неуместные шутки и смех парня. Его смех разносился повсюду, и Евсею даже казалось, что он слышит его во сне, отчего по ночам он скрипел зубами в бессильной злости, понимая, что этот смех стоит у него в голове от того, что за целый день он слишком много его слышал.

Костя постоянно смеялся, он смеялся громко, сильно, лёгким раскатистым басом, как какой-нибудь былинный герой из сказок, будто в его грудной клетке происходил вечных двигатель, производивший смех. Евсей корёжился при звуках смеха, не отдавая себе отчёт, что неприязнь в нём вызывал именно не сколько Костин смех, а смех вообще.

В их доме не было принято смеяться просто так. Этот дом всегда был безрадостным, как и история его появления, как и тусклые лампочки в коридорах. Этот дом был простым и тихим, даже несмотря на наличие в нём детей. Так было всегда, так и должно было быть.

Одним делом было посмеяться полчаса над юмористической передачей вечером перед телевизором, а другое дело – смеяться просто так, быть постоянно счастливым, скалить зубы и строчить, как пулемёт шутки и анекдоты. Однажды женщины на кухне рассмеялись так, от очередной зубоскальной юморески Константина, что Евсей решил, что взорвалась то ли бочка с вином, то ли баллон с прошлогодними огурцами.

Внезапно появившееся веселье в их доме, вызывало у Евсея странное и пугающее чувство, что всё неспроста – неудержимый и легкомысленный смех привлечёт беду, что-то да случится, ибо как с детства Евсея мать ему говорила: «Не смейся много без причины, а то Бог накажет». «Пустой смех – от пустоты души и к пустому ведёт, а пустота – это погибель».

Евсей не верил в бога, но всё же, сказанное ему матерью, запомнил хорошо, и невольно её заветов придерживался всю жизнь.

Тем не менее, остальные жильцы дома, каждый по-своему, подружились с Константином. Он понравился всем: Петру, Розе и Доне, и Анне, и даже Сашечкиным, ведущим отстранённый образ жизни, и особенно детям, любившим в принципе весёлых людей, для них они было редкостью, как и вкусная еда.

Только Евсей воспринимал всё в штыки. Он не доверял Косте, не доверял его смеху и не верил, что Костя все общебытовые работы по дому делал бескорыстно из-за благородства своей души, не имея никакой выгоды. А выгоду он точно имел – восхищение и любовь жильцов, особенно женщин, приносивших ему всё время какие-то подачки в виде еды. И самой большой выгодой Константина было его высокомерное желание выставить себя лучше всех, а именно, как считал Евсей, пустить пыль в глаза. Только вот он его сразу раскусил.

– Врёшь, меня не обманешь, не обманешь, – поговаривал Евсей, ходя и косясь, как Константин, деловито расхаживая по дому, любопытствовал, почему на заднем дворе дома нет порядочного навеса, почему никто не чистит своевременно засоры в раковинах, и отчего столько тараканов развелось в доме.

– А вот ты сейчас полезешь в щиток и заклинит у нас тут вообще всё, сгорит и проводка, и телевизоры, и холодильники! Ты будешь за это отвечать? – замахал руками Евсей, когда увидел, как Костя полез чинить их электрический щиток.

– Не бойтесь батя, – Костя, как всегда, на любые замечания и восклицания Евсея скалил белые зубы, – я же мастер, отпахал шесть лет на заводе, ничего у вас не заклинит, только лучше станет.

Евсей каждое утро вставал злой и бубнящий что-то себе под нос. Он даже с Анной на время перестал ругаться по утрам, всё его недовольство с утра устремлялось на Костю, который просыпался также рано утром и уже, сделав свою утреннюю гимнастику, собирался что-нибудь чинить. Евсей также утром выходил из квартиры и шёл целенаправленно за Костей, чтобы следить, что он там делал.

Застав Костю на этот раз на кухне, под раковиной, Евсей заворчал, заранее подготовленные с ночи слова. Он всю ночь плохо спал, придумывая, что же он завтра скажет этому нахальному соседу. Как он всё ему выскажет, что он не имеет права ничего здесь делать без разрешения, он не является собственником, и что он нажалуется этому самому профессору, который пустил его пожить.

– Снова ты тут копошишься, – недобро бросил Евсей, заходя на кухню.

Константин, не выглядывая из-под раковины, усмехнулся:

– Папаша, а вы снова не в духе. Вам только добро делаешь, а вы всё недовольны.

– Какой я тебе папаша? – возмутился Евсей. – Я тебе такой же папаша, как… как этот веник тебе мамаша!

– Ну, что вы, папаша, если будете сердиться, то так и удар схватит.

Евсей закипел: давно он не встречал такого наглого противника, игравшего в его же игру.

– Смотри, как бы тебя топором не перехватили за твой язык.

– Ох, папаша, ну что вы такой чудной, – Константин добродушно засмеялся и выглянул из-под раковины, – подайте-ка мне там изоленту. Я, кажется, нашёл, где у вас тут протечка.

– Да там всю жизнь что-то и течёт, – пробурчал Евсей, тем не менее подавая изоленту.

– А вот от этого, папаша, у вас и сырость, и плесень, и тараканы развелись, табунами ходят.

– А это наши сырость, плесень и тараканы, и мы их любим! – заявил Евсей. – Не нравятся наши условия – вон дверь, вон порог.

– Так, скоро ваш дом и моим домом станет, – ответил Костя, – квартиру, в которой живу, хочу купить.

Евсей обомлел:

– Как так, квартиру купить?

Перед глазами Евсея пронеслась вся его будущая жизнь в соседстве с Константином, и ничего более мрачнее и печальнее он за всю жизнь не представлял.

Под раковиной раздался раскатистый смех:

– Представляю ваше лицо! – Костя замотал протекающую трубу и снова выглянул, отряхивая руки. – Да вы прям побледнели, папаша. Да я пошутил, пошутил, – Костя похлопал Евсея по плечу. – Я ж себе дом присматриваю тут у вас в округе. Как найду, так сразу съеду. Сюда я приехал на месяц от силы.

– На месяц? – переспросил Евсей, всё ещё переваривая информацию.

– На месяц, а вы что думали, навсегда? Делать мне ещё больше нечего, как жить у вас тут с вашими тараканами. Помогу вам, как могу, пока дом не найду себе по душе и буду переселяться. Свой дом обхаживать надо будет. Может, даже и женюсь скоро, – добавил Костя вкрадчивым голосом и подмигнул Евсею.

Евсей пребывал в замешательстве – Костя то ли издевался над ним, подсовывая назло неверную информацию, то ли говорил правду.

– И знаете на ком женюсь? – загадочно улыбаясь, спросил Костя. – На внучке вашей.

– Что-что? – забормотал Евсей. – На какой еще внучке? Алиске что ли?

Костя от души захохотал, а Евсея скривило от его смеха еще сильнее, чем при прошлогоднем радикулите.

– У вас одна внучка что ли?

– А на ком?

– Батя, ну вы даёте, внучек своих забыли. На Нине я женюсь.

– На Нине?

– Ну да, она девушка хозяйственная, покладистая, а мне такая и нужна. И будем мы потом, представляете, родственниками! – Костя снова похлопал, пребывающего в оцепенении Евсея, по плечу. – Будем праздники вместе отмечать, застолья всякие, уж вы от меня теперь не отделаетесь, – засмеялся Костя, и Евсею стало так дурно, что он, не выдержав, присел на табуретку.

Это как же так получается, что этого паразита теперь придется всю жизнь ему терпеть. И потом он сможет на полном основании здесь лазить, расхаживать, совать свой нос куда ему вздумается, ведь он будет зятем Розки.

Перед глазами Евсея проплыли безрадостные картины будущих дней, и он почувствовал приближение глубокой и дремучей старости, выглядывавшей из-за угла, и пустыми глазами, не мигая, смотрящей на него и манящей своим костлявым длинным пальцем: «Подходи ближе, Евсей, твой черёд становиться дряхлым стариком, твоё место теперь на завалинке, уступай дорогу молодым. Их черёд командовать».

Голос Кости вырвал Евсея из мыслей о старческом забвении:

– Только это наш секрет. Смотрите, держите его в тайне, – зашептал он.

Когда Костя успел познакомиться с Ниной, Евсей так и не понял, так всё быстро произошло. Возможно, это случилось в одних из тех дней, когда Нина приходила в гости, чтобы остаться с детьми, пока беременная сирота Ольга с Розой в больницы ездили, в районный центр. А возможно, в один из вечеров в их клубе, где собиралась все незамужние и неженатые посельчане. А Нинке-то было уже двадцать девять, никто и не думал, что она замуж когда-нибудь выйдет.

После того, как Нина увидела призрака в доме, считалось, что она немного тронулась умом, была она временами какой-то, то ли блаженной, то ли безоблачной, но верной и преданной, а иногда становилась злой и кусачей, огрызалась на любое замечание, даже безобидное. Но Евсей все же полагал, что дело было вовсе не в призраке, а просто у Нины был такой её природный характер, точь-в-точь, как у Розки, недаром же мать. И то, что Костя собирался жениться на Нине, Евсея нисколько почему-то не удивило, а как будто это было всё закономерно, как дождь весной и снег зимой.

Цельное – к цельному, пустое – к пустому.

Глава 4

Глава 4

В большой общей комнате, служившей одновременно и кухней, и столовой, и спальней, раздавались громкие голоса – шла перебранка, происходившая обыкновенно по утрам между Анной и Евсеем.

С самого первого появления Анны в доме, Евсей невзлюбил свою будущую невестку по нескольким причинам: она была слишком молода, слишком худа и, возможно даже, больна, уж слишком тощая была и на вид совершенно не работящая. Такая хилая, обедневшая аристократка без кола и двора.

Анна приехала издалека, учиться в местном училище, и когда проходила практику на заводе, там и познакомилась с Анатолием, которому на тот момент было уже тридцать, а Анне чуть ли не шестнадцать. Евсей не знал, кто её родители, он ни разу ничего о них не слышал. Никто никогда из её родни не приезжал в гости, будто она была круглая сирота. И сама Анна ничего о своём прошлом толком не рассказывала, что уже для Евсея было подозрительным.

Также он считал, что Анна пришла в их дом не из-за любви к его сыну, а от безвыходности, желая получить тёплый угол в квартире и бесплатные харчи. С первого дня она не была дружелюбна и любезна. Была холодная и отстраненная. Не заискивала перед свёкром, а наоборот вела себя так, будто она в этом доме если не главная, то никак не ниже самого Евсея.

Ссоры между ними случались стабильно раз в неделю. Всё начиналось с какой-нибудь затеи Евсея, его поступков или упрёков в сторону Анны. Например, Анна и Евсей долго ссорились из-за фруктовых наливок Евсея, в частности, из-за абрикосовой. Евсей собирал фрукты в заброшенных садах, где приходилось, и, как считала Анна, пакостил: оставлял забродившие вишни, абрикосы в тазиках на столе и под столом, отчего по всей квартире начинал клубиться рой крошечных мушек, с удовольствием садившихся на еду, сахар и лезших в нос и глаза. Мошки, несмотря на свои ничтожные размеры, хорошо кусались.

Евсей, колдуя над своей наливкой, размазывал по полу случайно упавшие фрукты, оставляя на деревянном полу грязные и липкие разводы, и никогда не убирал за собой. Ещё он часто, то ли случайно, то ли намеренно, брызгал фруктовым соком на обои, оставляя несмываемые пятна. Не мыл посудины после своих экспериментов и вообще вёл себя крайне расточительно с сахаром, которого и так всегда не хватало.

Каждый год случался примерно следующий диалог:

– Зачем вам всё это здесь нужно? – говорила ему Анна, показывая худой рукой на большие алюминиевые тазики, заполненные доверху фруктовой гущей и источающие яркий, но в то же время увядающий аромат абрикос, вокруг которых кружился рой мелких и чёрных точек. – Здесь уже завелись насекомые!

– Да здесь всю жизнь насекомые, и тараканы, и блохи, и ничего, подумаешь, мушки завелись! парировал Евсей.

– Тогда почему вы эти тазики не поставите у себя в комнате, раз вам всё равно?

– Так, стол-то здесь стоит, у меня стола нема, – Евсей разводил руками. – У меня, дорогая невестушка, каморка, как ты знаешь, шириной и длиной, как этот стол, кровать едва вмещается.

– Я не хочу, чтобы эти абрикосы кисли здесь, они уже начали вонять. Идите и занимайтесь своими настойками на общей кухне или на улице.

– Ишь, слыхал, сынок, жена-то твоя прогоняет меня на улицу? Дескать, мешаю я здесь ей! – обращался Евсей к сыну, обычно безучастно сидящему за столом и читающему газету.

– Не нужно перевирать, вы мне не мешаете, я просто говорю, что вы своими абрисами пачкаете обои, пол, одежду, стол и всё на свете. Посмотрите, вот на стене, что вы видите?

– Что я вижу? – Евсей подслеповато прищуривался, хотя все знали, что зрение у него было, как у молодого орла, способного за три километра увидеть полевую мышь в высокой траве. – Ничего не вижу!

– И обои вы тоже не видите?

– Обои вижу, а больше ничего! – решительно заявлял Евсей.

– Толя, а что ты видишь? – сдвинув брови, спрашивала Анна у мужа, погруженного в газету с новостями. – Пожалуйста, посмотри, что ты видишь?

Анатолий печально вздыхал, неохотно отрывался от чтения, неопределённо хмыкал и тёр нос.

– Я вижу красные пятна, – бормотал он.

– Вот именно! – восклицала Анна. – Эти пятна – сок вишни с прошлого года. Я тогда целый день прибирала то, что вы натворили. А я, между прочим, еще работаю и устаю. И эти обои поклеены только три года назад. Вот, я своими руками их клеила.

– Ой, подумаешь, какие-то крошечные капельки, их совсем не видно. Я же говорю, что не вижу, значит, ничего нет, – отмахивался Евсей от Анны. – Я, между прочим, тоже работаю! Вон сколько банок варенья закатал и, вишнёвого, и абрикосового. А вы все лопаете мои заготовки! – он возмущенно махал перед лицом невестки своей крепкой красной рукой. – И эти обои были куплены и за мой счёт тоже, на пенсию мою. Ходите тут и грабите меня, а я не могу даже собственные обои запачкать!

Их спор заканчивался так же внезапно, как и начинался. Анна замолкала – она уставала возражать свёкру, да и в чём-то он был прав. Евсей действительно чаще всего занимался различными заготовками на зиму. Хоть Анна принципиально старалась их не есть, она благодарна была, что в трудные моменты, когда совсем нечего было есть, Евсей выкладывал на стол ту или иную банку из своих припасов, хранившихся под его кроватью, тем самым выручая Анну, не знающую, чем в очередной раз кормить семью.

Анна работала на заводе, целыми днями стояла на ногах и упаковывала пачки с солью, а ночами ей снился конвейер с мешочками соли – соль сыпалась и сыпалась, а она всё упаковывала и упаковывала. Иногда ей казалось, что последние остатки своего мышления она уже потеряла. Она даже чувствовала, как с каждым днём своей работы что-то растворялось в её мозгу безвозвратно. Но её сил хватало только, чтобы приволочь свои ноги после долгой смены домой и заснуть.

Платили ничтожно мало. Так мало, что это было бы даже смешно, если бы не хотелось плакать. Несколько радовало, что выплачивали вовремя, на многих других предприятиях не платили месяцами, отдавая зарплату с большой задержкой, например, в марте могли заплатить только за прошлогодний сентябрь. Кругом была беспросветная безработица, Анне ещё повезло, что подруга по училищу помогла устроить её на это место, ведь желающих даже на такую работу было в избытке.

А на конвейере можно было даже подработать, если перевыполнить свою норму, выйдя в смену в свой выходной. И поэтому Анна часто оставалась без выходных, и естественно ни о каких заготовках на зиму она не успевала и думать, хотя и испытывала некоторое чувство вины и неловкости, что именно Евсей принимал важное участие в поддержании их семьи во время отсутствия пропитания. Хотя за это Анна и расплачивалась – свёкор не упускал возможности напоминать об этом при любом удобном случае.

Поэтому перепалки с Евсеем и заканчивались ничем. И стоя всю смену за конвейером, Анна часто перебирала в уме все сказанные слова Евсею, и его слова, сказанные ей, и даже приходила к мысли, что именно эти перепалки и были самыми интересными событиями в течение многих дней, ведь она чувствовала, что могла ещё аргументировать, мыслить и возражать, она еще не превратилась в пустую болванку для сборки соли. Она сохраняла разум, ведь за целый день за конвейером она могла не вымолвить ни слова.

Да и с мужем своим она чаще молчала. У них не было общих интересных тем, обсуждений. Анатолий всё время либо читал газеты, либо работал, либо спал. За неделю они могли перекинуться только парой слов, когда с Евсеем она и то чаще разговаривала. Теперь, когда муж уехал на вахту, Анна даже не замечала его отсутствия, ведь и присутствия его она тоже не замечала.

Вахта должна была для их семьи стать спасением. Анатолий долго ждал случая туда попасть. Обещали хорошую зарплату, хватившую бы им на полгода достойного существования, можно было бы покупать раз в неделю килограмм-два мяса, кушать фрукты. А возможно и купить цветной телевизор, о котором мечтал Евсей. И, конечно же, муж обещал привезти Алисе сладости и подарки к школе, из-за чего Алиса, несмотря на огромную любовь к лету, хотела, чтобы быстрее наступила осень. Хотя в её представлении мира, до осени была еще целая вечность.

***

Завтракать Алиса встала поздно – на неё напала сладкая дрёма, во сне ей снились конфеты, привезённые отцом, и она не хотела просыпаться.

В кухне, на полу, стоял загадочный картонный коробок, а рядом с ним стоял Евсей и также загадочно улыбался.

– Деда, что там? Что-то вкусное? – спросила Алиса, поглубже зарываясь в огромный тёплый халат матери.

– Вкусное, ещё как вкусное, – сказал Евсей и потёр свой втянутый живот, будто съел вкусный и сытный завтрак.

– Там яблоки? – глаза Алисы загорелись, хотя она знала, что для яблок ещё был не сезон.

– Нечто намного вкуснее, чем яблоки.

Алиса радостно подпрыгнула – она обожала яблоки, и вкуснее их могло быть только печенье с шоколадной прослойкой, которое ей покупали только на праздники. Но так как до праздников было ещё далеко, а её день рождения уже прошел в марте, то она и не представляла, что же там могло лежать. – Ну, что же там, деда? Можно посмотреть?

– Смотри! – Евсей расплылся в улыбке.

Алиса села на корточки возле коробки и осторожно, будто коробка была из тончайшей фольги для шоколада, медленно открыла верхнюю часть и тут же услышала странных шорох. Внутри коробки сидело большое жёлтое и пушистое пятно, издававшее шебуршение и попискивание. Потом пятно дёрнулось и разделилось, и Алиса с изумлением уставилась на маленькие жёлтые комочки, быстро слившиеся опять в единое целое.

– Цыплята! – ахнула она, одновременно нахмурившись и расстроившись, – мечты о печенье с шоколадной прослойкой улетучились вместе с писком мягких, пушистых комков. – Но они же невкусные.

– Охо-хо, вкусные, еще как вкусные, – засмеялся Евсей. – Им нужно просто поспеть, как яблокам. Ты же не будешь есть зеленые, незрелые яблоки? Так и это. Это наши будущие яйца и жареные окорочка, куриные бульоны и мясо с макаронами, – он сглотнул слюну и снова погладил себя по животу, представляя, как будет уплетать всё это по осени, когда куры подрастут.

– Я не хочу есть цыплят! – возмутилась Алиса.

– Цыплят мы есть не будем, а вот куриц – да. Курицы – это уже не цыплята.

Вечером того же дня Анна снова ругалась с Евсеем.

– Где мы их будем держать, когда они начнут расти? Неужели в квартире?

– Всё будет, все будет, – отвечал ей Евсей. – Ты ж сама будешь потом вкушать мою курятинку, спасибо ещё скажешь.

– Я лучше буду есть один чёрный хлеб или побираться пойду, чем буду есть ваших кур!

– А заготовки мои-то лопаешь! И курицу первая побежишь есть!

Цыплята остались жить под столом в коробке, согреваемые старой настольной лампой. А Анна, не видя больше смысла в разговоре со свёкром, устало упала на кровать и всю ночь плохо спала – её постоянно будил писк цыплят и пугающий шорох, а тусклый, жёлтый свет от лампы, выглядывавший из-под обеденного стола, казался ей фонарем от поезда, несущегося на неё там, где она переходит железнодорожные пути по дороге на работу.

Погода никак не налаживалась: массивные облака затягивали небо, и ветер их быстро гнал, отчего лучи солнца, едва дотягиваясь до земли, снова скрывались, так быстро, что Евсей успевал только моргнуть. В квартирах ставили на печи кастрюли с водой, чтобы горячий водяной пар согревал помещения, отчего часто стоял туман. Все грели в тазиках замёрзшие руки и ноги, и пили чай.

И если жильцы дома понимали всю происходящую ситуацию и даже покорно смирились с холодом, то цыплятам этого было не объяснить. Птица быстро росла и требовала волю, как можно скорее. Её не устраивало искусственное солнце и сидение в коробках. Анна злилась, и ссоры с Евсеем становились всё чаще. Вместо одного коробка скоро стало два – цыплятам становилось тесно, и в квартире появился запах птичьего помёта.

Не дождавшись тёплой погоды, Евсей вышел под моросивший с утра дождь, и начал сколачивать из припасенных досок загон для куриц на заднем дворе дома. Алиса помогала деду, как могла. Она сдружилась с цыплятами за всё время их сидения в ящике – гладила их, разговаривала с ними и дала им всем имена.

Рыжевато-коричневому цыплёнку было дано имя Шоколадка, его оперенье уж очень напоминало Алисе лакомство, о котором она мечтала каждый день – шоколадки были самым редким гостем в их доме. Другой цыпленок был назван Печеньем за свои маленькие вкрапления на перьях песочного цвета. Ещё были Сахарок, Сырок, Жвачка, Булочка, и неожиданно среди «пищевых» имен, навевающих Алисе приятные мысли, затерялся один цыпленок по кличке «Пушкин».

Евсей, бормоча ругательства, измазавшись в грязи и промокнув, соорудил небольшой загон с навесом для его будущих, как он говорил, окорочков. Через пару дней ящики с цыплятами перекочевали в загон, и птица наконец обрела, если не свободу, то видимость свободы.

Весна подходила к концу, и всё чаще можно было увидеть днём согревающее солнце, но за пару дней до наступления лета на город обрушился затянувшийся ливень, сменявшийся то мелким моросившим дождём, то снова ливнем, поливавшим обильно землю, которая уже не в силах была впитывать всю воду, отчего повсюду стояли гигантские, шириной в несколько метров, лужи, а подвал дома затопило.

Подросших цыплят снова пришлось собирать в ящики и тащить в дом, дождь потопил их загон, и Евсей уж подумал, что цыплята простынут и сдохнут от холода и сырости.

Дождь шел несколько дней, то прекращаясь, то возобновляясь. К вечеру становилось так холодно, что на ночь, растущих не по дням, а по часам цыплят, приходилось затаскивать в дом, к теплу. Молодые курочки уже начинали беспокойно поквохтывать, а петушки, как подростки с ломающимися голосами, хрипло драть голоса и хлопать крыльями с уже успевшими отрасти жёсткими перьями. И это означало одно – цыплята учились летать. И чтобы не допустить никакого безобразия, Евсей раздобыл ржавые железные решётки для ящиков, не позволявшие цыплятам вылетать из своих ящиков.

В пятницу утром Алису разбудил Евсей:

– Алиска, вставай, поедем на базар. Курам корма надо купить, закончился уже. Да и на дачу к Антону Палычу надо заехать, проведать его, а то с зимы не видались.

Алиса натянула до головы одеяло и поёжилась – ей совсем не хотелось вставать с кровати. Под одеялом было тепло, а если высунуть руку, то её сразу обдавало холодом. Она, глубоко вздохнув, резко откинула одеяло и, сжав зубы, быстро схватила свои лежащие на стуле растянутые трикотажные колготки. Запрыгнула в них, потом одним махом скинула с себя хлопчатобумажную ночную сорочку и покрылась вся мелкой гусиной кожей, зубы застучали.

– Быстрее, быстрее, – поторапливала она себя, натягивая зелёную водолазку и коричневое шерстяное платье, которое носила в школу. Она не любила его – оно было колючим и шершавым, но выбирать не приходилось, подходящей одежды было мало. Из своих любимых штанов в мелких цветок, в которых она бегала ещё весь прошлый год, она выросла, и осознание этого далось ей с трудом. Как так, еще осенью она ходила в штанах, а следующей весной она уже в них не влезает? Разве так бывает? Но, как бы то ни было, штанов у неё больше не было, а новые ей еще не купили.

Алиса выглянула в окно: там было сыро, накрапывал дождь, по стеклу текли маленькие ручейки из скопившихся капель, а из-за сгустившихся темно-серых облаков, казалось, что ещё ночь. Погода была хуже некуда, и Алиса поежилась.

Куры тоже уже проснулись и беспокойно ёрзали в своих ящиках – они ожидали очередного вояжа на улицу.

– Деда, а как же куры? – спросила Алиса, приподнимая решетку и выискивая глазами любимчика – белого большого цыплёнка по кличке Сахарок.

– Ничего с ними не случится. Подождут, – махнул рукой Евсей. – Рано ещё на улицу выпускать, сегодня дождь обещают снова, исчо намокнут и заболеют.

– А корма у нас же больше нет?

– У Петра есть пшено, он обещал зайти, покормить. Им пока этого хватит.

Евсей, кряхтя, усевшись на табурет, начал обуваться в старые, потёртые туфли, появлявшиеся каждый раз по весне из пыльного угла шкафа, как подснежники из-под снега. Но в отличие от подснежников, туфли Евсея год от года не становились лучше. Это были изношенные до безобразия туфли, с потрескавшейся кожей, истёртой подошвой и рыхлыми шнурками. Но Евсей их любил и каждый раз, напевая песню про синий платочек, густо намазывал их противно пахнувшим кремом и тщательно натирал.

– Не война, подождут твои куры, подождут, – бормотал Евсей, приглаживая шнурки на туфлях. – Ишь, разбаловали их, сколько корма за прошлый месяц слопали. Так не напасёшься на них.

Подросшие цыплята, превратившись из маленьких пушистых комочков в хриплый молодняк, пытаясь просунуть голову через решетки, ограждавшие им путь на свободу, обеспокоенно прислушивались к словам Евсея. Его тон им не понравился, и какой-то будущий бойкий петух прохрипел, что-то вроде «ку-ка-ааррр».

– Ишь, какие, всё понимают, – ухмыльнулся Евсей. – Ну, ничего, потерпите, в обед погуляете.

Куры беспокойно заёрзали в ящике.

– Пока, Сахарок, – Алиса, слегка отодвинув решётку и просунув руку, погладила по голове белого петуха. Петух, повернув голову набок, одним глазом внимательно посмотрел на Алису, словно что-то хотел ей сказать.

На базар Алиса не любила ездить – автобусы всегда были переполнены. Люди жались щеками к стеклу, дышали друг другу в ноздрю и потели от нехватки воздуха, держась вертикально только на одной своей густой неразделенной массе. Если автобус качался или подпрыгивал на ухабах, то и люди качались и подпрыгивали, как единое целое, как желе или густой студень.

Алиса с Евсеем стояли на остановке и переминались с ноги на ногу, когда наконец подъехал красный пузатый автобус с покорёженными и поржавевшими боками и с пучеглазыми фарами. Дверь со скрипом распахнулась, и студень из людей едва не вывалился из неё.

– Ребёнка, пропустите ребёнка! – гаркнул Евсей и, утрамбовывая Алису в человеческую гущу, немного расчистил места и себе.

Базарная остановка была самой последней и популярной в маршруте автобуса, все туда обычно и стремились, и если оказывались люди, которым нужно было выйти на других остановках, то тех несчастливчиков проклинал весь автобус.

– Я еще не вышел, подождите! – отчаянно кто-то закричал, пытаясь пробиться через толпу, когда автобус остановился возле покосившегося будки, обклеенной бумажками. – Подождите, я вам сказал! Я не вышел! Женщина, да дайте же мне пройти! Да что же это такое, господи!

– Не пихайтесь, мужчина! А то я сейчас вас как пихну!

– Пихните меня тогда, чтобы я прошёл!

– Ещё чего! – раздался всё тот же грудной голос женщины.

Несчастный с чемоданчиком по-прежнему продирался к выходу, и толпа наконец выплюнула его из автобуса, как огурец семечко. Алиса успела заметить в окне, прежде чем её прожевало пальто грудастой женщины, что на остановке стояло ещё несколько печально-серых людей, жаждущих автобуса, чуть мокрых и уже уставших, несмотря на ранее утро.

– Дайте мне чуть-чуть пройти! – закричал сиплый мужской голос возле передней двери.

– Куда лезешь? Не видишь, что мы еле живые тут, – ответил ему мужской громогласный бас.

– Вы едете, а мне что, не надо? – снова жалобно прокричал сиплый голос и по возне, происходившей где-то у входа, Алиса поняла, что несчастный безуспешно пытался пролезть в транспорт.

– Может и не надо! – ответил бас, и автобус, как живая многоголовая гидра одновременно издала: «га-гага»! И Алиса, стоя в душной, потной, живой пещере, вместо стен которой были большие женские бедра и необъятное пузо, выпиравшее из-под куртки лысого мужчины в клетчатой кепке, тоже издала нечто похожее на «га», желая почувствовать, как это быть той самой гидрой, которая одна за всех и все за одного.

– Мужчина, или пролезайте, или выходите! – категорически заявил водитель, пытаясь закрыть дверь, хлопавшую по спине несчастного, так и оставшегося стоять на ступеньках автобуса.

– Да что же это такое! Мне на работу надо! – прокричал он и, будто окончательно потеряв терпение, изо всей силы толкнул женщину в красной юбке, и насмешливый бас столкнулся с мужчиной в кепке, освободив пространство для ещё одного человека.

Двери автобуса захлопнулись.

На базаре было также скверно, как и в автобусе: сыро, грязно, разве что свежий воздух бодрил. Пешеходы чавкали мокрыми туфлями, и грязные брызги летели во все стороны. И скоро колготки Алисы были заляпаны грязью до самой кромки платья.

Евсей быстро пробирался через ряды громких торговок, кричащих и призывающих суматошных покупателей. Людей было много. Их всегда было много на базаре, и Алиса не понимала, ну почему же их так много, неужели всем одновременно нужно было купить корм для кур.

Они, наконец, выбрали одно место и заняли очередь. Очередь была большая, густая и мокрая. Она, как грязь, чавкала и колыхалась под напором. Кто-то уходил, кто-то приходил и занимал очередь за Алисой и Евсеем, а кто-то стремился протиснуться вперёд толпы, и на того наглеца обрушивался весь гнев замёрзших и отсыревших покупателей, желавших купить перемолотое зерно, пшеницу и другую крупу. И что интересно, никому из наглецов и дела не было до окриков. Наглец все равно получал своё раньше всех, так и не отстояв положенное время в очереди.

Алисе казалось, что время остановилось. Она сначала пыталась стоять ровно, потом переминалась с ноги на ногу – её далеко не новые лаковые туфли где-то зачерпнули воды, и сейчас в левом носке хлюпала и холодила ноги неприятная жижа. Целая вечность прошла прежде, чем до них дошла очередь, и Евсей купил, что хотел.

Проходя мимо прилавков, Алиса увидела целые и разрезанные головки жёлтого сыра. Потянув носом шумный сырой воздух, она почувствовала ни с чем не сравнимый манящий запах и страшно, прямо до ужаса, захотела съесть хотя бы маленький кусочек сыра. Так захотела, что даже подумала, как здорово было бы его украсть. На мгновение она представила, как незаметно подкрадётся к прилавку и тихо схватит тот, обособленно лежавший кусочек, будто никому и не нужный.

Алиса очнулась от наваждения, почувствовав тяжёлый и ненавистный взгляд, буровящий её до самых мокрых колгот и холодных пяток. На неё смотрела большая, шарообразная, как и сама головка сыра, тётка, продавщица сыра. Она вся была красная от постоянных ветров и холода, а её брови, густо намазанные чем-то чёрным и липким, насупились и казались похожими на хищную птицу.

Сглотнув слюну, Алиса огляделась по сторонам и, увидев в толпе удаляющуюся сутулую фигуру в коричневом пиджаке и кепке, побежала за дедом.

– Деда, там сыр продают, – проговорила Алиса в какой-то слабой надежде на маленькое чудо.

– Ну и нехай продают, – безразлично ответил Евсей.

– Деда, а может… кусочек, а? – Алиса попыталась заглянуть Евсею в глаза. Но так и не увидела его глаз, спрятанных под нависшей широкой костью и вихрастыми бровями, торчавшим в разные стороны. – Малюсенький кусочек купим, совсем малююююсенький – Алиса пропищала, как комар, пытаясь интонацией изобразить слово «малюсенький». И даже пальцами показала крошечное пространство.

– Малюсенький кусочек, говоришь? – Евсей наконец на неё посмотрел и замер, выпрямив спину. Он повернул голову в сторону прилавка с сыром и тоже попытался уловить магический сырный запах. Его глаза ожидающе заблестели, но он был слишком далёк от прилавка и, ничего не учуяв, снова сгорбился и нахмурился.

– Сыр мы едим только на Новый год, – пробурчал он, сам невероятно расстроившись от этого факта.

Но Алиса была готова поспорить, что нет, совсем не едят они. Разве тоненький прозрачный ломтик, через который можно увидеть лицо собеседника, можно назвать громким словом «едим»? Но она ничего не успела сказать, Евсей решительно двинулся вперёд, стремясь быстрее покинуть «опасное место».

– Вот, вырастут куры. Зарубим их, ощиплем, пойдем на базар продавать. Продадим курицу и купим сыр, – сказал повеселевший Евсей. – Купим самый вкусный.

– А какой самый вкусный?

– Самый вкусный – это пошехонский! – глаза Евсея замаслились, он уже представлял пошехонский сыр, который лез ему в рот, и он даже немного пожевал челюстью, представляя его вкус и текстуру. – Мы даже не только пошехонский купим, а ещё и Чедрер. Едала такой, а?

– Нет, а что это такое? – глаза Алисы, как и Евсея, разгорелись, и им обоим стало тепло и уютно в этом сыром и холодном утре.

– Чедрер – это дорогой сыр. Ел я как-то его у одного буржуя. Очень важный был человек, он Чедрер из Европы привозил. Он и не только сыры возил, многое что возил. Богатый был, сволочь.

По пути до остановки Евсей купил хлеба и свежий номер местной еженедельной газеты.

Дача Антона Палыча, друга Евсея со времён его молодости, находилась недалеко от конечной базарной остановки, только на другом краю города. Мысли о сырах раздобрили Евсея, и он всю дорогу припоминал, что необычного и вкусного ему доводилось есть.

Когда автобус их высадил возле пустынной поселковой дороги, у Алисы уже сводило желудок от голода, а перед глазами плыли сыры и то, о чём рассказывал Евсей, сам испытывавший большое желание поесть, он сглатывал слюну и озирался по сторонам, будто пытался найти еду.

– А в войну мы выкапывали корешки и ели, – сказал он,

– А какие вы корешки ели? – спросила Алиса, рассматривая, росшую по краям дороги, зелёную молодую траву, и думая, что она сама не прочь сейчас пожевать корешок.

– Всякие находили. Найти съедобный корешок было счастьем в то время. Любили жевать солодку, она сладкая была. Много не съешь, но мне нравилась, – у Евсея гулко забурчало в животе. – Ну, ничего, сейчас Антон Палыч нам чайку предложит. Попьём, согреемся. Авось, ещё чего-нибудь предложит, – с надеждой в голосе произнёс Евсей.

Антон Палыч жил в добротном деревянном доме за городской чертой, там, где начинались дачные участки. Жил он один, выращивал фрукты и овощи, закатывал в банки варенье и соленья на зиму. Да и вообще вёл тихий отшельнический образ жизни до тех пор, пока не созревал урожай. Тогда одинокий дачный дом оживал и озарялся пёстрыми одеждами невесток и крикливыми голосами внуков.

Нестройные караваны помидоров, огурцов, капусты и ярких фруктов сгружались в коробки, мешки и тряпочные сумки, пошитые собственноручно невестками, и всё добро увозилось туда, куда Антона Палыча никто не приглашал.

Старший сын за урожаем своего отца приезжал на машине, с женой и без детей, потому что детей у него не было, а младший сын с женой и тремя крепкими сыновьями подростками приезжал на автобусе, потому что у них не было машины.

Между братьями была непримиримая вражда. Старший никогда не помогал младшему, а младший не помогал старшему. Урожай их отца также служил предметом раздора – каждый хотел забрать побольше, чтобы другому досталось поменьше. Старший сын радовался, что у него есть машина, так как в машину всегда много чего помещалось, а младший радовался, что у него аж трое сыновей, не сильно крупных подростков, но уже достаточно сильных, чтобы утащить несколько вёдер помидор, яблок и трёхлитровых банок с солёными огурцами.

«Что нам их машина, – говорила жена младшего сына, пыхтя под тяжестью сумок с огурцами и кабачками, – у нас есть дети, а это самое главное! А им бог не дал детей, люди они гнилые. Пусть им колёса проколют, будут знать, как козырять своей машиной!»

И действительно, скоро кто-то проколол все четыре колеса у машины старшего сына в самый разгар летнего урожая, и пока тот возился с починкой колёс, на радость младшей невестки, весь урожай свёкра был успешно ею приватизирован. С тех пор младшая невестка Антона Палыча рассказывала всем свою любимую историю про отмщение небес в виде проколотых колёс и отсутствия детей, и история эта всегда начиналась с придыханием, замиранием сердца и некой особой радостью от осознания, что что-то подвластно тебе в этом мире. «Есть справедливость!» – говорила она соседкам на лавках, и её толстый палец торжественно поднимался вверх.

Одинокий серый деревянный дом стоял, окруженный тремя вечнозелеными соснами, отчего возникало ощущение некой сказочности дома, несмотря на хмурость и пасмурность погоды. Он был похож на пряничный домик из сказки про Гензель и Гретель.

Евсей постучал в дверь.

– Есть кто дома? – крикнул он, заглядывая внутрь.

– Есть-есть, заходите, – ответил им одновременно и грустный, и обрадовавшийся голос.

Худой и высокий Антон Палыч сидел, пригорюнившись возле холодной печи, закутанный в шерстяные платки.

– Ого, ты чего это, Палыч? – спросил Евсей, увидев в непривычном состоянии своего друга.

Антон Палыч, разглядев в дверях Евсея и Алису, спохватился, закряхтел, приподнялся и, согнувшись пошел навстречу к гостям. На днях он переусердствовал с делами в саду, и спину у него прихватило так, что и согнуться стало трудно, а согревающая растирка для спины, как назло, закончилась. Насколько позволяла больная спина, Антон Палыч засуетился, как большой всклокоченный веник в невидимых руках: поставил чайник на плиту, заглянул в морщинистый шкаф, понуро посмотрел на полки, почесал голову, потом пошарил рукой на нижних полках и, ничего не найдя, попробовал согнуться, чтобы заглянуть вниз.

– Да что ты там такое ищешь, вчерашний день? – шутливо спросил Евсей, хорошо понимая, что ищет его друг. Антон Палыч искал еду. Хоть какую-нибудь еду, которую можно было поставить на стол перед гостями.

Но он хорошо знал, что на полках уже недели две как ничего нет. Вчера он доел последнюю пачку серых макарон с луком. В холодильнике у него ещё оставался кусочек маргарина, который он планировал применить завтра, пожарить картошку, несколько луковиц и, на его счастье, пачка перловой крупы и около килограмма муки. Это означало, что ещё неделю он сдюжит, а дальше пенсия, и уже можно будет жить какое-то время спокойно. Но сейчас у него было пусто.

Антон Палыч в какой-то неясной ему надежде ещё раз посмотрел на полку, заглянул в грохотавший маленький холодильник, но чуда не произошло – полки по-прежнему были печально пусты и окатывали холодным безразличием тощий живот Антона Палыча.

– Ох, дурак я! Есть же у меня! – он бодро зашевелился и, чуть крякнув от боли, нагнулся, чтобы приподнять дверь в полу, ведущую в погреб.

– Да куда же ты лезешь? – возмутился Евсей, отодвинув в сторону Антона Палыча. – Давай я, чего достать?

– Огурцы! – воскликнул приободренный Антон Палыч. – Банка огурцов там есть. И варенье, поищи варенье. Может есть, – на варенье энтузиазм Антона Палыча поиссяк, он хорошо помнил, что уже смотрел, и варенья не было. Последние четыре банки у него забрали внуки, приезжавшие в марте.

Евсей достал огурцы и, к великой радости Антона Палыча, извлёк из погреба запыленную банку вишнёвого варенья, каким-то образом оставшуюся незаметной. Антон Палыч приободрился – банка с вареньем оказалась для него тем самым чудом, которого он так ждал. Он воспрянул духом и даже чуть сильнее выпрямился.

Аккуратными кружками были нарезаны солёные огурцы, лук, хлеб, привезённый Евсеем, налито варенье в небольшую чашку с отколотым краем и разлит по кружкам травяной чай – другого чая у Антона Палыча никогда и не водилось.

– Запасы все мои закончились, – посетовал Антон Палыч.

– А нечего невесткам и сыновьям всё раздавать, – буркнул Евсей. – Сам виноват. Они только на урожай все бегут. Приучил их к дармовой еде.

– Знаю, – грустно покивал Антон Палыч, – но это мои ж сыновья и внуки. Надо им помогать, а как же иначе?

– А тебе кто поможет? Они разве не знают, что тебе тоже нужно что-то есть? Ведь приезжают и всё забирают, а приехать и посадить, а полить? Небось и пенсию всю отдаёшь им?

Антон Палыч молчал, а Евсей сердито махнув рукой, перевёл тему на свои планы по разведению кур:

– Если всё получится, то, может, даже займусь разведением на постоянной основе.

Антон Палыч, услышав про кур, всплеснул руками:

– Ох, а у нас тут недавно такое случилось, марте ещё, – он потянулся к подоконнику, на котором лежала стопка замусоленных грязных газет и отыскал одну. Послюнявил указательный палец и пролистнул пару страниц. – Вот, нашел: «Пропала девочка, девять лет, Мария Антонова. Светлые волосы до плеч, голубые глаза. Шла со школы пятого марта сего года. Последний раз её видели ученики, когда она шла домой по переулку Запрудный. Была одета в синюю куртку, розовую шапку, коричневое платье, зеленые гамаши и красные резиновые сапоги. В руках был кожаный портфель зелёного цвета. Особые приметы: шрам под левой бровью».

– А куры-то причем? – спросил Евсей.

– Так при том, что на днях возле курятника, у местного агронома, нашли розовую шапку девочки. Знаешь, как нашли? Курица кудахтать начала, чуть ли не орать. А Антоновы, родители девочки, соседи этого агронома. Мать Антонова ходила в гости, да и услышала, как курица орёт, пошла на звук и увидела розовую шапку, которую сама же и вязала дочке. Курица из шапки девочки гнездо себе сделала, а в ней яйцо снесла.

– Надо же как бывает, – удивился Евсей.

– Только агроном отрицает всё, говорит, собака его – ищейка, она могла найти шапку и притащить на участок. Она всё таскает домой. Да и собака знала девочку, может, по запаху и притащила, а куры себе из неё гнездо свили.

Антон Палыч и Евсей замолчали – каждый сам себе представлял детскую розовую шапку, всю грязную, извалявшуюся в земле и птичьем навозе, и что вещь, принадлежавшая пропавшей девятилетней девочке, служила для куриц местом для высиживания яиц.

– Говорят, что скорее всего, это был кто-то из местных, – продолжил Антон Палыч. – По Запрудному, в основном, местные только и ходят, кто живёт неподалёку, чужой не заберётся в такую глушь, слишком место специфическое – днём народу мало, а она шла уже ближе к вечеру, мероприятия у них были, к восьмому марта готовились, вот и задержалась. Думают, на машине проезжал и схватил.

– Почему на машине?

– Мальчишка Иванковых в то время был на улице, видел, как девочка шла по переулку, а потом скоро проехала машина, остановилась и снова поехала. Знаешь, по Запрудному не так часто машины ездят, вот он и обратил внимание, – Антон Палыч сокрушённо развёл руками. – Не думаю, что девочку когда-нибудь найдут вообще. Тут рядом столько водоёмов: озеро, речка и даже болото есть. Места, где спрятать – по горло.

После разговора всем погрустнело, и Евсей начал собираться – дома их ждали цыплята и вообще, хлеб с луком и огурцами ненадолго заполнил желудок.

Когда они шли по влажной просёлочной дороге на автобусную остановку, Алиса, слышавшая весь разговор, спросила:

– Деда, а что случилось с этой девочкой?

– А ничего хорошего, – отмахнулся Евсей, – умерла.

Что такое смерть Алиса знала из редких рассказов Евсея о войне, на которой погиб его отец и дядька. Она понимала, что это значит, когда уходят навсегда неизвестные ей взрослые, очень взрослые люди, а отец и дядька Евсея ей представлялись древними стариками, высохшими, как старые деревья, но почему-то ей раньше и в голову не приходило, что дети тоже могут умирать. Услышав, что исчезла девочка, она сразу решила, что, если она исчезла, значит, ушла из этого мира навсегда, как и взрослые на войне.

– А как она умерла?

– Тебе лучше не знать, – резко ответил Евсей. – А то ещё пойдешь молоть чепуху. Ты же как мартышка, что тебе расскажи, сразу всем донесёшь, а еще и вдогонку что-нибудь придумаешь.

Они ещё долго сидели на сырой остановке и ждали своего красного пузатого автобуса. Евсей думал о том, что их съестные припасы подходили к концу: что закончился сахар, что подходила к концу картошка, что остались одни макароны на суп и немного гречки, и что цыплята ещё не скоро станут жирной и вкусной курятиной.

А Алиса продолжала думать о пропавшей девочке. Она представила себя на её месте, как это она идёт поздно со школы. Уже стемнело, ещё повсюду лежит снег, хоть и наступил март. И как она спешит домой, думая, что сейчас дома съест что-нибудь вкусное, а то в школе она ничего не ела, мама забыла дать деньги на пирожок. В основном в школе продавали пирожки с рисом и яйцом, реже – с рыхлой сосиской, с печёнкой и луком. Брр, она их ненавидела. А иногда продавали с яблочным вареньем, от которого у неё неприятно сводило желудок, и ей ещё сильнее хотелось есть.

Но это было не страшно, она привыкла терпеть голод в школе. Иногда она его вообще не замечала. Только и думала, как придёт домой, а там будет жареная картошка с маслом, а может, если маме дадут зарплату, то она принесёт вечером чего-нибудь вкусного, а может даже купит селёдки. И на ужин у них будет солёная селёдка с картошкой.

И вот она спешит из школы, уже смеркается, она идёт быстро, и в сыром воздухе виднеется пар от её горячего дыхания, поскрипывает замёрзшая грязь под ногами. Она думает о вкусном ужине и тёплой кухне, где уютно закипает чайник на плите, а с полки на стол свисает зелёная веточка комнатной традесканции, а сзади к ней, ничего не подозревающей, крадётся нечто большое и страшное. Она оборачивается и понимает, что не успеет убежать, её ноги подкосило от страха и холода. Она пытается кричать, но её рот зажимают грязной волосатой рукой, хватают и тащат в тягучую темноту, где бесконечная пустота и ужас.

– Пойдем, автобус приехал.

Алиса, очнувшись от страшных мыслей, увидела, как Евсей машет ей, заползая на ступеньки автобуса.

Весь обратный путь они молчали. Алиса смотрела в окно на туманный, серый день. Завтра начиналось долгожданное лето, и оно должно было стать самым лучшим летом в её жизни, как и каждое лето, как маленькая жизнь, прожитая долго и счастливо, несмотря на её небольшой промежуток.

Подойдя, наконец, к их дому, стоявшему на отшибе, Евсей дёрнул громоздкую, скрипучую дверь с толстой пружиной. Дверь смачно зевнула, приоткрыв вход в сырой, темный подъезд, и хлопоча крыльями, то ли хрипло кукарекая, то ли кудахтая, из подъезда вылетел большой белый цыпленок, практически уже полноценный петух.

Евсей от неожиданности громко чертыхнулся, и петух стремительно побежал по улице, сдвинув назад крылья и наклонив вперёд тело, вытягивая голову, как стрелу.

– Сахарок! – ахнула Алиса. – Деда, это Сахарок!

– Какой еще Сахарок?

– Наш Сахарок.

Евсей нахмурился:

– Быть такого не может!

– Да нет же, это наш Сахарок, он у нас один такой весь белый.

Евсей нахмурился еще сильнее, втянул голову в сутулые плечи и, сделав шаг вперед, увидел ещё одну молодую курицу, пугливо вышагивающую по коридору первого этажа.

– А это Горбушка, – Алиса показала рукой на птицу.

– Что за чепуха тут творится, – пробормотал Евсей, решительно поднимаясь по лестнице на второй этаж, откуда на встречу им деловито спускалась другая молодая коричневая курица.

– Шоколадка! – воскликнула Алиса.

– У тебя что, нормальных имён не было? – рассердился Евсей, решительно открывая дверь квартиры.

Там творилось то, что Евсей обычно называл «Мамай прошёл». Куры, беспокойно вытягивая неподвижные головы, ходили взад и вперёд по квартире. Они сидели на обеденном столе, на стульях. Некоторые были на шкафу, на диване и на подоконнике. На полу валялись два разбитых глиняных горшка с общипанной традесканцией и разрытой повсюду землёй. На полу лежали осколки любимой сахарницы Анны. Алиса ахнула, её губы скривились, а глаза наполнились слезами: её мать никогда не пылала к вещам какой-то особой любовью, она вообще не была привязана к ним, но именно эту сахарницу, с красиво расписанным бочком, с изображением спелых клубничек и мальчика-пастушка, игравшего на дудочке, вот эту вещь её мать любила.

Среди осколков от сахарницы лежал растоптанный и грязный, со следами куриной жизнедеятельности, сахар. Этот сахар у них был последний

Евсей и Алиса прибывали в оцепенении, пытаясь осмыслить произошедшее.

– У, сволочи, проклятые фашисты, как вы выбрались из ящиков?! – Евсей, наконец, приобрёл дар речи, грозя кулаком множеству круглых, беспокойных, глупых глаз, смотревших на него и выжидающих в любой момент начать панику и возню. – Кутляки, курвы, тылхары! – Евсей перешел на дикую смесь ругательств, которых он нахватался за годы своей жизни.

Алиса притихла и вжала голову в плечи – она припомнила, что утром, погладив цыпленка, она забыла задвинуть железную решётку на ящик.

В дверь заглянул Пётр.

– Ну, наконец, вы вернулись! Я и знать не знаю, что делать со всем этим безобразием. Я здесь вообще не причём! Как и договорились, я пошёл к вам, кормить их. Открываю дверь, а тут всё вот это. На меня как полетят они! – Пётр замахал руками, изображая крайний беспорядок. – Трое, кажись, выбежали. И поймать я их не могу – я туда, а они сюда. И как назло, никого и нету в доме. Повезло, что встретил Симу, и он принёс это, – из-за спины Петра выглянул смущённо улыбающийся Сима, как всегда в красной панамке, в руках которого был залатанный сачок для ловли жаб в пруду, так хорошо знакомый Алисе.

Сачок перешёл в руки Евсею, и он, своей особой тактикой, притоптывая, будто индеец, начал загонять первого выбранного рыжего цыплёнка в угол, который всё время от него ускользал.

– Чёрт бы тебя побрал, шальная пучеглазая, курва! – взбесился Евсей. – Я тебе дам ко-ко-ко! Первой башку отрублю и в суп кину! Ну чего стоите, как пришибленные! – закричал он. – Давайте, ловите гадин руками!

Квартира зашевелилась и захлопала крыльями. Птицы испуганно суетились, летали, сталкивались друг об друга, прыгали на занавески и гадили, где только успевали. Страх придавал им желание гадить с удвоенной силой. Куриный помёт стремительно размазывался по деревянному полу, и все, волей-неволей, попадали в него ногами и руками. Часть куриц перебежала в другие комнаты и спряталась там.

Когда последняя курица по кличке Пирожок была поймана и усажена в ящик, цыплята были выпущены в уличный загон. Все разошлись и, оставшись один на один с последствиями погрома, Алиса смотрела на всё это со слезами на глазах, а Евсей не переставая бранился.

Алиса, как могла, намывала полы и мебель, и сыпала порошок, чтобы убрать запах. Она сильно хотела есть, ведь кроме хлеба с вареньем и стакана чая, в её желудке ничего больше не было за целый день. И одновременно к её горлу подкатывал приступ тошноты от того, что в квартире стоял густой и терпкий запах птичьего помёта.

Раньше, чем обычно, с работы вернулась Анна, уставшая и печальная. Она застала Алису всё еще стоящую с тряпками и тазиком и оттирающую мебель, Анна, услышав рассказ дочери, просто села на стул и заплакала. а Алиса не знала, как её утешить. Она тоже плакала, думая, что мать расстроена из-за своей любимой сахарницы, и даже не догадывалась об истинной причине её слез.

С Евсеем Анна не разговаривала несколько дней, до того самого дня, когда, рано утром выйдя на работу, она не увидела, что загон, где все эти дни оставались ночевать куры, был пустой.

Опрос всех соседей ничего не дал. Только Сашечкины неохотно сказали, что слышали ночью под окнами какую-то странную куриную возню, шаги и голоса. Ни Роза, ни Пётр с Доной, ни Константин, жившие на первом этаже, ничего подозрительного не слышали. Куры исчезли бесследно.

Вызванный участковый с пустым и уставшим выражением лица, слушал сбивчивую и всклокоченную, как перьевая подушка, речь Евсея, всеми силами пытавшимся передать абсурдность и трагичность данной ситуации. Стараясь не упоминать все те неприличные выражения, коих в его памяти было будь здоров, Евсей прилагал усилия и выбирал подходящие слова в присутствии лица власти и окруживших их любопытных детей.

Участковый медленно что-то начеркал у себя в блокноте, постоял, бессмысленно посмотрел на загон и облизнул тонкие бледные губы, будто представил поджаренную на сливочном масле курятину с хрустящей корочкой и посыпанной свежим укропом. Потом, вырвавшись из своих размышлений, он ватным голосом сказал, что будет разбираться. Потом еще кое-что сказал, незначительное и непонятное для Евсея, так и не сообразившего, как именно будет разбираться его дело и что именно будет предприниматься в поиске его имущества.

И пока участковый продолжал невнятно говорить, Евсей, сам не зная почему, думал о сыре –сколько его можно было бы купить на потраченные деньги на кур. Он отмахивал от себя эти мысли, но они всё равно упрямо лезли в голову.

На все вопросы участковый неопределённо мямлил и когда он полуоткрывал рот, то от того, насколько ему трудно давались слова, он покачивался из стороны в сторону. Были у участкового такие впавшие глаза, холодные и пустые, что казалось, он вот-вот покачнется от ещё одного произнесенного слова и упадет.

– Вы проверьте Мухина! – продолжал настаивать Евсей. – Проверьте его! Это же он в прошлом году украл велосипед у Рябцевых!

– Не доказано, – устало повторил участковый уже то, что говорил ранее.

– Да как же не доказано! Все ведь видели, что он потом продавал этот велосипед на базаре!

– Не нашлось таких свидетелей.

– Да, как же не нашлось! Все же видели!

– Кто видел?

Евсей покраснел от злости: участковый был крайне бестолковый и бесполезный. Евсей не знал, кто именно видел, что Мухин продавал украденный велосипед, но повсюду шла молва, что кто-то видел, и сейчас он не мог ничего предъявить участковому, кроме как: «Все видели!»

– Да он же главный вор у нас тут! – не унимался Евсей. – И его сынок, Данька, такой же вор и бандит!

– Это не доказано, – участковый покачнулся, вздохнул и объявил, что на этом его работа закончена. Он развернулся и побрёл прочь, а потом вдруг остановился и обернулся. Что-то промелькнуло в его пустых, голодных глазах, какая-то живая искра. Он посмотрел на собравшихся кучкой детей и сказал, обращаясь то ли к детям, то ли к Евсею:

– Лучше за детьми следите.

Все смотрели вслед худощавому участковому, будто только вчера выпущенному из школы, совсем юному, со всклоченными волосами, как перья у курицы, с широкими колошинами брюк, показывающими под порывом ветра, насколько худыми были его ноги. Евсей тогда подумал, отчего же у этого совсем юного, молодого человека отсутствует в глазах та самая живость и желание жизни, которые были у него в таком возрасте.

Сочувствующая Дона, и даже дети, Еши и Хулан, несмотря на всю свою нелюбовь к деду, стояли возле дома, расстроено качали головой и обсуждали кражу кур, и только один человек, посматривающий в отрытое окно на первом этаже, улыбался и был крайне доволен произошедшим. Это была Роза. На её лице застыла радостная маска.

Когда дети разбежались по своим делам, Роза всё стояла и слушала, как Евсей чертыхался, и каждое его чертыханье приятной волной разливалось в её сердце: наконец-то не только у них неприятности, ворохом катившиеся уже несколько лет. Теперь и у её папеньки проблемы.

«Так ему и надо!» – думала Роза. За всё, что он говорил, за все её потрёпанные нервы, за её порушенную жизнь, так ему и надо!

Глава 5

Глава 5

Проработав в школе больше половины своей жизни, Трофим Яковлевич сейчас, на пороге своего шестидесятилетия, как никогда раньше, ценил свободу и личное пространство, тишину и покой. Ему хотелось умиротворения, расслабленно посидеть на лавочке под его любимой вишней и почитать работы глубокоуважаемого Артура Шопенгауэра. Только наслаждаться личным пространством и временем доводилось редко. Два дня выходных и все нужно посвятить работе: проверке домашних работ, подготовке дополнительных материалов, а в остальные дни работа в школе, мероприятия, педагогические дела, заполнение документов и ещё ворох проблем и забот, связанных с внутренней жизнью школы, не говоря уже о том, что основную долю сил и энергии забирали воспитание и обучение детей.

Несмотря на свою довольно неплохую физическую форму и еженедельные закаливания, Трофим Яковлевич уже чувствовал усталость от каждодневных хлопот и, как ни крути, возраст брал своё. Как говорил Шопенгауэр: «Жизнь, с точки зрения молодости – бесконечное будущее, а с точки зрения старости – очень короткое прошлое». И вот сейчас он понимал, что не хочет оставшуюся часть жизни воспринимать как короткое прошлое, связанное только с работой в школе. Ему нужно своё настоящее, посвященное полностью его увлечениям, саду и внуку Симе, да и мечта написать свою книгу об известной исторической личности, воспринимаемую именно с его точки зрения, как он видел, а не с точки зрения сухого языка школьных учебников, никуда не делась.

Оглядев свой сад, Трофим Яковлевич вдохнул полной грудью пьянящий запах, исходящий от цветочной клумбы, и подумал в очередной раз, что уйти на пенсию было правильным решением. Сейчас он проводит своих последних выпускников в светлое будущее и на этом будет всё, его педагогический долг будет полностью исполнен.

Столько лет он горел своей работой, но всё рано или поздно заканчивается. С каждым годом ему становилось всё тяжелее и тяжелее принимать и понимать поведение современной молодежи, с каждым годом он буквально чувствовал, как время играет против него.

Раньше он с лёгкостью находил общий язык с любым из его учеников, и с мальчиком, отчаянно стремившимся учиться, прилежным и воспитанным, и с самым отпетым хулиганом, у которого на уме были только одни сигареты, мотоциклы и дискотеки. Он для всех своих учеником был авторитетом, тем, к кому они прислушивались, кому доверяли. Это был его волшебный педагогический дар.

Но это было раньше. В последний год он начал ловить себя на рассеянности, замечая, что не слушает ответа ученика на уроке, а думает, чем поливать розы, чтобы они дольше цвели, или почему на коре яблони появились странные плесневелые пятна. Всё меньше желания было понимать, почему восьмиклассник Косторкин так дерзко ведёт себя на уроке, или почему так грустно сидит за партой самая бойкая и прыткая ученица Настя Сорокина. С грустью и горькой досадой Трофим Яковлевич отмечал, что всё чаще на уроках ему становилось скучно, а стремление дать ученикам как можно больше знаний сходило на нет. А более всего, его пугали чувства раздражения и горячности, проявлявшиеся по отношению к ученикам, чего раньше никогда за ним не замечалось.

Он устал, выгорел на работе дотла, пора уходить туда, куда его тянуло – к земле, к саду, к природе и спокойной размеренной жизни.

Он не хотел доводить дело до того позорного состояния, как у шестидесяти семилетней Надежды Альбертовны, учительницы математики, или, тем более, как у Раисы Ибрагимовны, преподававшей биологию и химию. Их преподавание было тем смешным и унизительным пределом, до которого ни один уважающий себя учитель не должен доводить. Когда учитель приходит на урок только, чтобы прийти и отсидеть положенное время, когда оценки за знания ставятся только из-за чувства «нравится-не нравится» ученик, когда по твоему предмету плавают даже самые умные и способные дети. Нет, лучше уйти раньше, чем растоптать все свои предыдущие заслуги и оставить о себе такую гадкую и презренную память.

Он уйдет вовремя. Пусть лучше будет так. Ведь Раиса Ибрагимовна тоже не всегда была такой. Она была уважаемым и компетентным педагогом, любимицей учеников, а сейчас превратилась в посмешище. Но он не будет таким.

Деревья после долгого отсутствия тепла быстро приходили в чувство, и зелёная листва стремительно шла в рост. Трофим Яковлевич каждый день выходил в сад и задумчиво бродил, осматривая ветки яблок и вишен, пытаясь предугадать, сколько урожая будет в этом году, не заболело ли дерево, не испортилась ли кора, может кто-то поселился на листьях чёрной смородины, скорее всего какая-нибудь тля, надо бы обработать, а то в прошлом году из-за работы он прозевал беду, и никаких ягод на смородине не выросло.

Трофим Яковлевич оглядел побеги молодого винограда и нахмурился: растение выглядело неважно. Виноград наполовину помёрз, часть придётся обрезать. С любимыми чайными розами тоже не всё было гладко – некоторые из них не пережили зиму, но его полиантовые розы – Чайна Долл и Маскарад обещали одарить этим летом большим количеством бутонов.

Сад преображался, вокруг царили тишина и умиротворение, крошечные капли от грибного дождя вкрадчиво стекали по листве, а тихий шелест вишни навевал Трофиму Яковлевичу воспоминания о счастливом прошлом, когда он только поселился вместе с женой в этом доме, и как они вдвоём сажали здесь своё первое дерево, вишню «Малиновку», на день рождения сына Гриши.

Напевая под нос нехитрый мотив про милую, на что-то рассерженную Риту, он присел на лавочку под вишней. На соседнем участке мелькнула среди деревьев крупная высокая женщина, его соседка Марина Степановна, мягкая, добродушная, хоть и несколько приземлённая женщина, пребывавшая в вечных хлопотах по хозяйству. Она держала в загоне кур и маленькую чернобокую козочку, часто блеявшую от скуки.

Марина Степановна уже лет двадцать была единственной его соседкой по правую сторону, но дружбы между ними особой не водилось. Временами они перекидывались парой слов о погоде и прочих повседневных делах, изредка обсуждали новости, но близкими соседями не стали – общие интересы не находились. Соседка книг не читала, умные телепередачи не смотрела, только различные юморески, не представлявшие для Трофима Яковлевича никакого интереса.

Слева дом пустовал: семь лет назад внуки перевезли своих стариков в другой город, дохаживать, а после там больше никто не проживал. Изредка кто-то приезжал: скосить бурьян, подлатать что-то в доме, и быстро уезжал. Маленький одинокий дом стоял тихо и незаметно, и Трофим Яковлевич иногда и забывал, что он существует, полагая, что его дом самый крайний на улице. И этот факт ему очень даже нравился, меньше соседей – меньше шума и проблем, не зря же существует поговорка – «нет большей беды, чем плохие соседи». Ведь даже со спокойной и милейшей женщиной, как Марина Степановна, у него время от времени возникали небольшие, типичные для соседей, разногласия.

Вот в прошлом году каким-то образом отвязалась козочка и без проблем проникла на участок Трофима Яковлевича, – просто перескочила через низкий забор-частокол, по сути выполнявший лишь номинальную роль забора, обозначавшего участки.

Пока никого не было дома, козочка, несмотря на свои миниатюрные размеры, успела основательно потоптать цветы, поломать саженцы и объесть крону карликовой черешни с молодыми побегами и цветками, нанеся урожаю черешни существенный урон.

Козу на месте преступления поймал рано пришедший с занятий Сима и спас то, что коза ещё не успела сожрать. Марина Степановна, как женщина приземлённая, всё охала и причитала, не понимая, как так могло случиться, ведь она всегда крепко привязывала животное. И в довершении всего заявила, что коза ни в чём не виновата, ведь это просто случайность, недоразумение.

Сколько не ждал Трофим Яковлевич хоть каких-нибудь извинений, Марина Степановна только отпиралась, мол, вины её в этом нет, произошел непредвиденный случай и всё такое. Трофим Яковлевич долго не мог понять, ну почему так сложно сказать: «Ну, простите или прошу прощения, что такое недоразумение случилось». Таких элементарных и, казалось бы, очевидных слов он ждал, но почему-то Марина Степановна никак не хотела их произносить. Не прозвучало из её уст ни слов «простите», ни слов «извините», всё только и слышно было: «Ох-ах, да я не виновата, да Машка, то бишь коза, не виновата, это всё случайно».

Слов извинения за потоптанные и сожранные саженцы, цветы и черешню, Трофим Яковлевич не услышал ни сразу, ни после, когда у Марины Степановны случился небывалый урожай черешни, и она всё хвасталась, сколько собрала, сколько варенья приготовила и что даже ходила продавать на базар и денежку заработала. А что у самого него не было этой черешни по вине козы Марины Степановны, её не волновало, она, как женщина приземлённая, забыла или не хотела понимать.

Долго Трофим Яковлевич, прокладывая дорожку из угла в угол, размышлял, почему Марина Степановна, наварив столько много черешневого варенья, даже баночку в качестве угощения и извинения не принесла: не сочла нужным, забыла об инциденте или просто не посчитала себя виноватой в случившемся? Это-то и расстраивало больше всего Трофима Яковлевича. Он всю жизнь учил детей признавать свою вину, извиняться, если был не прав, если, например, ты случайно задел локтем товарища, или по твоей вине у кого-то случилась неприятность, а тут вот взрослый человек, поживший немало, вроде и милая, добрая женщина, а извиняться совершенно не умела или не хотела, а может даже и не понимала, зачем нужны все эти извинения.

Больше всего именно эта ситуация и не давала покоя Трофиму Яковлевичу. Ему сколько не за черешню и саженцы с цветами было обидно, а вот за эту человеческую пустоту, отсутствие понимания простых вещей, за бесчувствие.

Еще пару месяцев сталкиваясь с соседкой на участке, на её приветственное слово Трофим Яковлевич бурчал в ответ сухое приветствие, неохотно вступал в разговор или отмахивался, что ему некогда болтать, полно дел. Потом как-то отлегло, он почитал Шопенгауэра, и его чрезвычайно успокоили эти мысли: «Ты не можешь ничего поделать с окружающей тебя тупостью! Но не волнуйся напрасно, ведь камень, брошенный в болото, не производит кругов». Когда человек не понимает, что нужно извиниться в чём-то очевидном, то человек эмоционально ограничен. Он может быть хорошим врачом или хорошим инженером, но эмоционально быть глупым, не видящим дальше своего носа.

Вот и ответ был, почему Марина Степановна, казалось бы, при такой очевидной ситуации, не извинилась, не принесла в качестве примирения несчастную банку черешневого варенья. Его соседка была просто эмоционально глуха к другим людям. Нет, она не была плохим или злым человеком, она просто не понимала из-за своей эмоциональной скудности, что слова извинения в той ситуации с козой были бы настолько уместны, как и вода для нечаянно поломанного растения, которому нужны были дополнительные силы для роста и восстановления.

Трофим Яковлевич наконец успокоился и на следующий день, встретив Марину Степановну, идущую с рынка, он первым бодро поздоровался и спросил, как она поживает и, пожелав хорошего дня, с улыбкой удалился. Он чувствовал себя превосходно.

Марина Степановна заметила его и подошла ближе к частоколу.

– Здравствуйте, Трофим Яковлевич! Погода-то нас радует наконец-то! – воскликнула женщина. Она была одета в синее платье с ярко-жёлтыми подсолнухами.

– Добрый день, Марина Степановна! – он помахал ей рукой. – Как ваши дела?

– Да ничего, потихоньку. Вот в магазин собралась, Коленьке блинчики надо испечь.

– Ваш внучок в этом году решил пораньше приехать?

– Куда там решил, – махнула рукой женщина. – За него всё решили – дочка моя сама себе на уме, забрала его со школы и укатила в свою заграницу, а ему скучно, говорит, здесь. И заданий на лето ему надавали выше крыше, чтоб прогулы нагнал.

– Ну, он умный мальчик, – покивал Трофим Яковлевич. – Где не справится, я могу помочь, пусть обращается.

– Умный-то, умный, да только реклама какая-то ему все мозги запудрила, жвачки всё собирает, конкурс, говорит, хочет выиграть. Вот если сейчас я не куплю ему жвачку, он меня домой не пустит, – женщина звонко засмеялась и, махнув рукой на прощание, направилась к калитке.

Во двор, запыхавшись, вбежал Сима. Он был красный и вспотевший.

– Дедушка, представляешь что? – воскликнул он. – У Алисы кур украли! Дедушка Евсей думает, что это Мухины, Данька и его отец.

Трофим Яковлевич сокрушенно покачал головой – больше всего он не любил распускание слухов, чем именно и славился их городок. Если случалось что-то чрезвычайное, то волна сплетен и кривотолков не заставляла себя ждать, она мчалась впереди всех событий и часто превращалась в необоснованные обвинения и науськивания на случайных или неслучайных жертв, не имевших никакого или опосредованное отношение к произошедшему. Поэтому он сразу же строго пресёк внука:

– Нечего сплетни распускать и без тебя желающих полно. Нельзя обвинять кого-то, не доказав его вину.

– Но дедушка Евсей уверен…

– Дедушка Евсей может быть уверен в чём угодно, это его дело, а не наше.

После Симы во двор заглянул долговязый светловолосый мальчик. Он прислонился к забору и, делая вид, что увлечённо ковыряет облупившуюся краску на столбе, внимательно слушал разговор. Потом мальчики вдвоём вышли на улицу, и Трофим Яковлевич крикнул им вслед, чтобы они не запаздывали к обеду.

Обострённое чувство справедливости Симы было задето, и он всю дорогу до пустыря говорил о курах и их подлом похищении.

– Ты же не думаешь, что Данька Мухин и правда украл кур? – нахмурившись, спросил Коля.

Сима неуверенно пожал плечами.

– А я знаю, что Данька не крал, – Коля напрягся, ожидая, что Сима начнёт спор.

– Откуда знаешь?

– Просто знаю.

Ему не хотелось рассказывать, что Мухины приходились дальними родственниками его бабушке, а следовательно, и ему самому, и что прошлым летом, когда Данька приходил помогать Марине Степановне пилить дрова на зиму, он с ним подружился, они даже ездили вдвоём пару раз купаться на речку.

Пообщавшись с Данькой, Коля понял, несмотря на свою пугающую нахальную внешность, растрёпанные чёрные волосы и показательную грубость, Данька был неплохим. Он был смелый и незаурядный, знал столько интересных и смешных историй, что с ним можно было смеяться до колик в животе. Короткое, но важное общение с Данькой дало плоды потом уже в школе, когда, вдохновившись им, Коля совершил необычный для себя поступок.

Когда о Даньке говорили плохо, Коле становилось обидно, будто плохо говорили о нём самом, либо о его близком друге и весь этот разговор о пропавших курах и предполагаемых ворах, заставлял его чувствовать себя, как на суде, где это он был обвиняемым.

На пустыре, на щербатой, покосившейся скамье сидели Алиса, Хулан и Еши и лениво бросали в пруд плоские камни. Цель игры была простая – бросить камень дальше всех, так, чтобы он долетел до противоположной стороны пруда. И хотя пруд был небольшой, ещё никому не удавался такой трюк.

Придумывать какие-либо интересные игры у Алисы не было настроения и она с головой погрузилась в грустные и скучные мысли, хотя впервые за долгое время день по-настоящему оказался ярким и солнечным. Она невольно засмотрелась, как Хулан поправляет свои длинные чёрные волосы, заплетённые в косы, – самые красивые волосы, которые она когда-либо видела: густые, блестящие, тягучие, как искрящийся водопад. У самой же Алисы были светлые, прямые и тонкие волосы, и если их заплетали в одну косу, то получалась худосочная косичка, а если в две, то две тощие макаронины. Одним словом не косы, а одно недоразумение. Она тоже поправила свои волосы, собранные в хвост, и грустно вздохнув, вновь вспомнила кур. Разговор снова вернулся к главной теме дня – кто был подлым вором?

– А это и так известно, – отозвался Еши, по-взрослому хмуря брови, отчего его лицо приобрело крайне недовольный вид, и он казался старше, чем есть. – Данька Мухин вместе с отцом и украли. – Всем известно, что отец Мухина из этих…, – Еши оглянулся по сторонам, не подслушивал ли кто их, и на всякий случай понизил голос, – из сидевших.

Коля, втянув голову в плечи и затаив дыхание, слушал разговор ребят. Продолжая бросать камни в пруд, он старался быть естественным, но ему казалось, что вот-вот его разоблачат и предъявят и за поддержку Даньки, и за украденных кур. Если бы они только знали Даньку так, как знал он, они бы никогда о нём так не говорили. В конце концов Коля не выдержал:

– Почему вы думаете, что это Данька сделал?

Всё внимание ребят моментально переключилось на него.

– Все взрослые знают, – решительно сказал Еши.

– В прошлом году он окатил меня грязной водой из лужи, – вставила Хулан. – Нарочно проехал быстро возле меня на своём дурацком велосипеде, а потом ещё повернулся и посмеялся.

– Ещё он обзывает нас узкоглазыми, – добавил Еши, – и из-за него мы не можем ходить на старую карусель.

– А Симе он зуб выбил, –сказала Алиса.

Все посмотрели на Симу, и он замялся, понимая к чему клонится разговор – к чему-то большому и неприятному.

– Выбил, – робко согласился Сима, – но это было совсем не так, как вы думаете…

Но его больше никто не слушал, ребята дружно подхватили волну ненависти к Даньке Мухину и вспоминали всё плохое, что было связано с ним, и даже припомнили пропавшую собаку врача Дорохина, и что наверняка это было его рук дело, и даже голова собаки, найденная на заброшенной фабрике, тоже скорее всего была подкинута им.

Среди ребят нарастало волнение, весь свой гнев и обуревающие их эмоции они вложили в обвинение Мухина, словно он был виноват и в том, что они недоедали, и что мало ели сладкого, и все свои проблемы со взрослыми, всё пошло к одному – им нужно было найти виновного, а без этого они не чувствовали себя спокойно.

– Данька не такой плохой, как вы о нём говорите! – храбро воскликнул Коля, понимая, что сейчас он шёл против всех, а это всегда трудно, проще прикинуться одним из всех, влиться в толпу, но проявлять малодушие он не хотел. – У него было сложное детство!

– Сложное детство? – взвизгнула Хулан. – Что он вообще знает о сложном детстве?

– А то и знает! – с вызовом ответил Коля – о детстве Даньки он знал из рассказов бабушки, часто жалевшей его.

– У нас у всех сложное детство! – вставила Алиса. – А Данька просто вор и тупой идиот!

– Да он умнее всех вас! Сами вы тупые идиоты! – выкрикнул Коля и внутри себя испугался, понимая, что спор перешёл за допустимые границы и сейчас будет что-то нехорошее.

На мгновение повисла тишина, и лишь пролетавшая среди ребят огромная изумрудно-зелёная стрекоза, направлявшаяся к пруду, нарушала её. На стрекозу никто не обратил должного внимания, хотя, пролетев бы на несколько минут раньше, стрекоза с лёгкостью закончила бы спор, обратив на себя всё любопытство ребят и их тягу к прекрасному, ведь не каждый день они видели таких невероятно красивых стрекоз, напоминавших маленький живой вертолёт на радужных крыльях.

Пролетев на чуточку раньше, стрекоза изменила бы те непоправимые события, к которым годы спустя Алиса будет постоянно возвращаться и думать, а что если бы не было кур, не было бы кражи, не было бы их ненависти к Даньке Мухину, олицетворявшему тогда для них всё плохое, сосредоточившего в себе все их несчастья и детские переживания, что если бы все они росли в благополучном, комфортном мире, с хорошей едой и игрушками, были бы они такими злыми? Или они просто были детьми и поступили, как обычные дети?

Воинственно спрыгнув со скамьи, они разом крикнули, тыча пальцем в растерянного Колю: «Шпион Даньки Мухина!»

– Может, ты и сам такой же бандит, как и Данька? – Алиса сделала шаг вперёд и остальные последовали за ней.

Коля, переминаясь с ноги на ногу, также отступил назад. Он уже страшно жалел о свои словах, чувствуя себя беззащитным и одиноким, и понимая, что первые слёзы вот-вот предательски появятся на его глазах, а он ничего не может с этим поделать, и все увидят, что он слабый, как маленький ребёнок, а это было хуже всего.

– Сами вы бандиты! – срывающимся голосом воскликнул он.

Ребята медленно, не отрывая обозлённых глаз от Коли, двинулись вперёд. Никто не любил Даньку Мухина и защищать его было таким же плохим делом, как и быть самим Данькой. Это означало предательство, не быть в стае, быть чужаком, а с чужаками делали одно – их прогоняли.

Кусая потрескавшиеся губы, в стороне стоял только Сима, он был в дикой растерянности и замешательстве, не зная, чью сторону принять, и надо ли вообще что-то сделать, чтобы помирить ребят. Он со всеми хорошо дружил, но с Алисой он дружил дольше всех, она была самым лучшим его другом с того момента, как он жил у дедушки. Сима, поникнув, встал за спину Алисы, как она скажет, так и будет. Закон стаи.

– Мы с тобой больше не дружим! Иди к своему Даньке! – вынесла приговор Алиса. – И никогда больше сюда не приходи! Это наше место!

– И не приду, больно надо! – ломающимся голосом сказал Коля, смахивая всё-таки выступившие слёзы, и, сжав кулаки, от отчаянья и презрения к себе, оттого, что все видели его беспомощность, в сердцах, сам не зная зачем, выпалил: – Я всё расскажу про вас Даньке! Он всех вас побьёт!

Конечно, он не собирался никому ничего рассказывать, он никогда не ябедничал, и вообще считал это дело неблагородным, но сама обида за то, что его так позорно изгоняли, заставила его сказать это и пожалеть в ту же секунду, когда ребята схватили камни, которые ещё недавно безмятежно швыряли в пруд, и, заулюкав индейцами, замахнулись на него.

Он побежал, как трус через кусты, увязнув ногой в илу и испачкал штанину. Отбежав пару метров, он обернулся весь пунцовый и дрожащим голосом крикнул:

– Ну и пошли вы все!

Ребята, державшие наготове камни в руках, снова заулюкали и бросили их в его сторону. Уворачиваясь, не разбирая дороги, он побежал через бурьян, по чавкающим кочкам и вязкой земле. Обратной дороги нет.

Слёзы больше не сдерживались и предательски покатились по щекам, когда он быстрым шагом пробирался через траву и бурьян. Он ненавидел себя за свои слёзы, за своё малодушие, что он мог заплакать от любой неожиданной и неприятной ситуации, но он ничего не мог с собой поделать, и от этого он злился на себя и плакал ещё сильнее.

Ему не нравился этот город, этот посёлок, это место и вся эта чужая ему жизнь. Никто не спросил у него, хочет ли он сюда ехать на все каникулы. Мать никогда не спрашивала его мнения, а всегда делала так, как ей нужно, а ему проходилось страдать из-за неё. Ей вообще всё равно было на него. И сейчас вместо того, чтобы проводить лето со своими друзьями, кататься на велосипедах, лазить по крышам высоток и чувствовать себя супергероем, его так унизительно прогоняла мелкая, глупая малышня. Они были такие бестолковые, как мелкие жуки, жившие в трещинах фундамента, чего только стоила одна их дурацкая игра в «ненависть», когда они ковырялись в иле, искали бутылки и разыгрывали свои представления. Им только лягушек ловить на своём болоте.

Завтра же он позвонит матери и попросит забрать его отсюда, а если она не захочет, то он попросит бабушку купить ему билет на поезд и он уедет домой сам, а может уедет на море, к тёте Саше, в красивый город с пальмами, где они всегда раньше проводили лето всей семьёй, пока отец не ушёл, а мать не нашла себе того иностранного мужика. Второй год на лето его вышвыривали в это захолустье, где ему совершенно не нравится, а он так бы хотел вернуть всё назад, когда у него была настоящая семья.

– Тупые деревенские дураки, – пробормотал Коля, мысленно представляя, как он высказывает всё, что думает этой зазнайке Алисе и её друзьям. А Сима тоже предатель, даже не поддержал его, а он ещё считал его хорошим другом.

В расстроенных чувствах, шмыгая носом, он шагал через высокую траву и старый бурьян, не замечая, что идёт не по вытоптанной знакомой тропе, а куда-то наискось, через поле. Он должен был уже давно прийти к огромной луже, расположенной в самом начале тропы на пустырь, но лужа никак не появлялась, а поле не заканчивалось. Быстро и нервно переступая ногами по мягкой и сырой, чавкающей почве, он был так поглощён обуревавшими его мыслями и переживаниями, что даже не замечал, что его трикотажные штаны с лампасами собрали на себе целую коллекцию немаленьких шариков, состоящих их различных колючек и липучих веток, а его светлые кеды набрали в себя воды и почернели от грязи.

Вдруг он остановился и огляделся. Его мысли прервал явный и очевидный факт – он забрёл туда, где раньше никогда не был. Впереди его встречал не знакомый ориентир – самый крайний зелёный дом на улице, после которого начиналась дорога на пустырь, а серое, угрюмое, двухэтажное строение, поражающее своей масштабностью, огороженное колючей проволокой, и вызывающее тягостное и пугающее чувство одиночества и потерянности. Это была та самая заброшенная мебельная фабрика, о которой он не раз слышал от ребят.

Что-то неприятно ухнуло и ёкнуло где-то в груди: он почувствовал наконец, что ноги промокли, и холод от ног стремительно пополз вверх, затронув сначала живот, отреагировавшим недовольным бурчанием, потом спину и грудь, по которым гуськом поползли тоненькие цепочки мурашек, пощипывавших кожу, как муравьи, и наконец холод дополз до головы и как будто стукнул его по носу, отчего Коля почувствовал сильное желание высморкаться.

Он порылся в кармане и достал аккуратно сложенный клетчатый носовой платок и, развернув его, грустно высморкался. Он всегда носил с собой платок для таких непредвиденных случаев, не понимая, почему другие ребята не могли делать также, вечно высмаркиваясь, сначала зажимая грязным пальцем одну ноздрю и смачно выдувая носом слизь, а потом также вычищая другую ноздрю. Или даже ещё хуже, сморкаясь в нижнюю часть майки или в рукав кофты, а некоторые вообще сильно тянули носом воздух, чтобы вытянуть сопли через рот, а потом смачно харкали в воздух и гордились тем, что они харкали прямо как их отцы.

Колин отец так никогда не делал, он был культурным и воспитанным человеком и с детства приучил его брать с собой носовые платки и всегда следить за их чистотой.

Вспомнив об отце, Коля скуксился – всегда было грустно осознавать, что его счастливое детство разрушено разводом матери с отцом. И почему только его мать решила, что есть кто-то лучше, чем его отец? Для Коли однозначно более лучших мужчин не было, но мать считала по-другому. Это по её инициативе всё было исковеркано, растоптано, в том числе и Колино сердце, глубоко потрясённое и травмированное от таких событий, когда отец однажды собрал чемодан и ушёл из их квартиры и из его жизни.

Поначалу отец звонил раз в месяц, интересовался его успехами в школе и его жизнью, но потом он стал всё реже и реже звонить, только чтобы поздравить с новым годом и днём рождения. Один раз от него пришла посылка, где лежало несколько красивых коллекционных карточек с изображением спортивных машин, штук пять жвачек с наклейками, опять же машин, что-то пустяковое к школе, шоколадные конфеты, к которым Коля был равнодушен, и самое драгоценное – новая фотография отца на фоне какого-то огромного памятника. Фотография была подписана знакомым аккуратным почерком: «Дорогому сыну Коле от папы. Пусть у тебя всё будет хорошо». И стояла дата: 14 июня 1992 год.

Тихо всхлипнув и снова высморкавшись в платок, Коля прищурился и осмотрелся по сторонам. Правее он заметил некогда хорошую грунтовую дорогу, уходившую влево, должно быть к фабрике, по которой наверняка в своё время возили рабочих из города, а значит, если он пойдёт по ней на юг, прочь от фабрики, он придёт к тому самому ориентиру, зелёному дому в конце улице и к началу пустыря.

Живот Коли снова забурчал, напоминая о том, что он не ел с утра, а сейчас скорее всего и время обеда закончилось, и бабушка его ждёт с блинчиками, начинёнными творогом и жвачкой «Lucky», ведь без неё никуда. Она знает, как для него это важно.

Он немного приободрился, вернувшись к мыслям о своей мечте. Ведь так важно, когда у человека есть мечта, она помогает преодолевать трудности. И со своими трудностями он был уверен, что справится, что-то подсказывало ему, что его мечта непременно сбудется, может, даже сегодня.

Представив лицо обомлевшего счастливого отца, узнавшего о его победе, Коля широко улыбнулся, – отец наверняка закричит от восторга, может даже завопит.

Уже пятый месяц он вёл поиски всех вкладышей от жвачек «Lucky» с выпуском спортивных машин. У него были все номера, часть из которых была добыта нелёгким трудом. Неуловимый 21 номер с жёлтой спортивной машиной Bugatti он выменял у старшеклассника Сашки Дерягина, часто обзывавшего его «очкариком», и на этот шаг его сподвигло именно общение с Данькой Мухиным.

Узнав от друзей, что у Дерягина есть этот вкладыш, Коля не побоялся подойти и попросил устроить обмен. И Дерягин запросил за вкладыш то, отчего вся окружившая их толпа школьников ахнула, – кассетный плеер, привезённый Колиной матерью из-за заграницы в качестве подарка на день рождения. Это был жестокий и неравный обмен.

Он отчётливо помнил, как дрожащей рукой передал в грязные руки Дерягина свой новенький и блестящий плеер, как плеер жадно схватили костлявые, покрытые заусенцами пальцы, и очень хорошо помнил жёлтый, отвратительно длинный ноготь на мизинце левой руки. Такие длинные ногти на мизинцах было модным отращивать у блатных парней, занимающихся жульничеством, картёжникам и лицам, имевших связи в криминальных кругах. Дерягин не принадлежал ни к кому из них, но очень хотел и поэтому подражал своим кумирам, как и многие другие из их школы, даже понятия не имевшие в итоге, для чего на мизинце им нужен такой длинный ноготь.

В ответ Дерягин передал ему помятый, покрытый по краям засохшей грязью вкладыш, который, как потом узнал Коля, был найден им на улице. Вкладыш был впечатан в землю грязной подошвой случайного прохожего, даже не знавшего, какую цену вскоре за него придётся заплатить.

Но дело было сделано, и Коля, несмотря на сожаление поначалу охватившее его, был счастлив, так как ни до ни после 21 номер ему не попадался, и этот грязный вкладыш был в единственном экземпляре.

Потом 56 номер он сам удачно нашел на улице, он был свежий и новенький, кто-то выбросил его совсем недавно. А номер 79 ему просто так отдал одноглазый Аркадий, местный бомж, живший в их районе, безобидный интеллигентный мужчина неопределённого возраста, утверждавший, что раньше он был академиком и ректором в одном из городских институтов.

У Коли были все номера, кроме одного, четырнадцатого… Ох, уж этот четырнадцатый таинственный номер, снившийся ему ночами. Машины мелькали перед его глазами каждую ночь. И недавно ему приснилось, что под четырнадцатым номером скрывается раритетная красная Alfa Romeo. Сон был такой яркий и насыщенный, что он буквально осязал эту машину, гладил капот, трогал ручки дверей и даже собирался сесть внутрь и прокатиться, как проснулся от громогласного бабушкиного: «Кооооля, пора вставать!» Он был ужасно зол от того, что не досмотрел сон и, как ни старался зажмуривать глаза, сон не шёл. Целый день он потом ходил не в духе и злился на бабушку, хотя и понимал, что это было глупо.

Только один четырнадцатый номер отделял его от мечты – собрать коллекцию машин из ста номеров и выиграть главный приз – поездку в Монако на двоих на грандиозное событие в мире гонок и спортивных машин, Формулу 1.

Именно с подачи отца Коля начал интересоваться машинами и гонками. Они вдвоем всегда следили за каждыми соревнованиями, записывали всё на кассету, а потом по много раз пересматривали на видеомагнитофоне и анализировали ошибки, допущенные спортсменами, или отмечали наиболее удачные стратегии. Это было их время, только их, они вдвоем, как тогда казалось, были по-настоящему счастливы, насколько могут быть счастливы отец и сын проводящие вместе время за любимым делом.

С тех пор как на экранах телевизоров появилась мелькавшая, как минимум раз пять в день, реклама конкурса от жвачки «Lucky», Коля рьяно приступил к поискам вкладышей. И покупая очередную жвачку, он затаивал дыхание, мысленно пытаясь наколдовать новый вкладыш. И каждый раз, когда его коллекция пополнялась новенькой машиной с номером, он резво подпрыгивал и кричал победоносный клич «Гип-гип-ура»!

Каждый вечер он раскладывал свои вкладыши по номерам, листал их и зачёркивал на специальной бумажке, приколотой к стене, присутствующие номера, а отсутствующие жирно обводил фломастером и сурово гипнотизировал взглядом, будто решал сложную математическую задачу.

Поиски вкладышей полностью его поглотили. Не проходило и дня, чтобы он не представлял момент, когда ему сообщают, что именно он выиграл поездку в Монако. И вот он звонит отцу и дрожащим голосом, чуть срывающимся на радостный крик, сообщает, что они вдвоем едут на самое главное событие в мире гонок и машин, и что отец сможет заполучить автограф своего кумира, Михаэля Шумахера, а может, они даже смогут сфотографироваться с ним. Вот это лицо у него будет! Наверняка отец в этот момент заплачет от счастья и гордости за сына. У Коли от мыслей об этом перехватывал дух, а по коже бежали мурашки.

И вот на тумбочке в его комнате стоит рамка с памятной фотографией, посередине стоит Михаэль в своей знаменитой красной кепке, а по бокам от него – счастливые отец и Коля.

Хотя он и был практически уверен, что выиграет главный приз, осознание того, что не только он вёл охоту за вкладышами, всё же не давало покоя. Телевизор смотрели все, и желающих выиграть конкурс только в одной его школе было, как собак нерезаных, а сколько их было на самом деле – трудно и представить. Хорошо, что он жил в огромном городе, где жвачку «Lucky» можно было купить на каждом шагу, в любом ларьке и магазине, или у торговок на улице, где вместе с жвачками продавалось всё самое ходовое: сигареты, жареные семечки в кульках из газеты, леденцы, спички, сухари и средства от тараканов.

Поэтому, когда мать придя домой апрельским вечером, сказала, что ей срочно нужно уезжать, а ему придётся снова ехать, как и в прошлом году к бабушке, в захолустный город на всё лето, Коля был не то, что недоволен, он был в ярости. Они ругались с матерью весь вечер, он пытался отстаивать свои права, а мать говорила, что никаких прав у него нет, пока он живёт в её доме и покупает свои жвачки на её деньги. Как же он хотел в тот момент больше никогда её не видеть и уехать навсегда к отцу, потому что он точно понял бы, он бы поддержал.

С чемоданом и всей коллекцией вкладышей в коробке из-под печенья его отвезли на вокзал, и мать посадила его на поезд, в купе, где он проехал полтора суток вместе с молодой женщиной Татьяной и её ежечасно орущим грудным ребёнком.

Подул тёплый ветер, Коля глубоко вздохнул и зажмурил глаза. Солнце пригревало его макушку, и он представил, что лежит сейчас на песке, а его ноги приятно холодят волны Лигурийского моря, что омывают берег Монако. Снова открыв глаза перед ним было всё то же: покрытая травой болотистая равнина, пугающая заброшенная фабрика, и его ноги холодила всего лишь влага от сырой земли и травы.

Он двинулся вперёд к дороге и практически уже вышел на неё, как заметил, что там остановилась непонятно откуда взявшаяся зелёная машина, называемая «Пирожком» из-за своего фургона, в котором обычно развозили хлеб и хлебобулочные изделия. Машина всё это время стояла за деревом, и Коля по близорукости не увидел её сразу. На дороге стоял мужчина и что-то высматривал на листке бумаги. Он казался обеспокоенным.

Мужчина, будто до этого не замечавший Колю, спохватился, когда он приблизился к машине и поспешно спросил:

– Мальчик, как хорошо, что ты тут мне попался! Я заблудился, никак не могу сообразить по карте, – в руках у него действительно находилась изрядно помятая карта, говорившая о том, что ей часто пользовались, – где тут улица Листовая?

Коля, не подходя ближе, прищурился, чтобы разглядеть лицо мужчины, скрываемое под кепкой, но солнце ослепило его, и он увидел только мутный блин.

– Я еду в магазин, мне сказали, он находится на улице Листовая. Ты знаешь, где она? – снова спросил мужчина, его голос показался приятным.

– Знаю, – ответил Коля.

Все в округе знали, где находится единственный ближайший магазин – большой, несуразный, каменный, со стеклянными большими витринами, называемый в народе «Стекляшка». Там обычно мало что можно было купить, и Коля вообще удивлялся, зачем такой большой магазин, в котором нечего покупать.

Он хорошо знал эту улицу, потому что это было единственное место, где он мог купить жвачку «Lucky». Да и то, после каждого нового завоза жвачки быстро разбирались мальчишками со всего посёлка, колесившими на велосипедах в поисках других магазинов, где ещё их могли завести.

– Ты можешь показать мне? – любезно спросил мужчина. – Я сегодня первый день на работе, везу товар в магазин, – он кивнул на машину, – и первый раз в этом районе, вот и заблудился.

Коля молчал, и мужчина, заметив его нерешительность, поспешил добавить:

– Я там везу конфеты, леденцы, жвачки всякие…

– Жвачки? – Коля оживился.

– Да, да, жвачки. У меня там много всего.

– А жвачки «Lucky» у вас есть?

– Именно жвачек «Lucky» у меня как раз и больше всего, – мужчина обеспокоенно посмотрел на наручные часы. – Слушай я уже опаздываю. С удовольствием с тобой бы еще поболтал, но боюсь за опоздание мне сделают выговор. Если выручишь сейчас, за помощь тебе дам жвачек десять, если захочешь, могу дать больше. Мне не жалко, раз такое дело. Лишь бы работы не лишиться, начальник у меня злой, как собака, – мужчина улыбнулся. – Так что, покажешь дорогу?

Коля улыбнулся в ответ.

Опьяняющая мысль, как мелкий жучок, точащий медленно, но верно ствол дерева, сдвинула Колю и направила к машине. Мысль, что именно сегодня его судьбоносный день и среди всех подаренных ему жвачек окажется тот самый недостающий четырнадцатый номер, была настолько реальной, что Коля был готов поклясться, он уже держал в руках вкладыш с красной машиной Alfa Romeo и видел, как они с бабушкой сегодня же срочно бегут на почту и отсылают пухлый конверт со всеми вкладышами на адрес конкурса.

А затем и выигрыш, и он непременно пойдёт и расскажет всем этим пустырным детям, играющим в свои детские глупые игры, кто именно из них дурак. Они ещё пожалеют, что с ним так обошлись, но будет уже поздно, он уедет в Монако вместе с отцом, а после возвращения домой, в свой город, он станет самым популярным школьником, все захотят с ним дружить, чтобы увидеть автограф и фотографию с Михаэлем Шумахером.