Таня Кудревич. Верненские письма.

Глава 1

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

«Милый мой!

Сегодня письмо мое наполнено будет планами на предстоящую поездку в город Верный, которую я, с Божьим благословением, собираюсь предпринять в декабре сего года.

Нынче, проснувшись с петухами, даже не вспомнив о завтраке и как есть, в исподнем, принялась азартнейше изучать достопримечательности этой бывшей казачьей станицы, изобилующей «событиями и деяниями».

К слову, я уже определилась с местом, в котором остановлюсь по прибытии в Верный. Выбрала его по совету моей кузины, коей я весьма доверяю. Сулятся все необходимые моей непритязательной натуре удобства и за вполне сносную плату.

Местечко расположено так, что даже не понадобится ловить извозчика, дабы добраться до любых достопримечательностей.

Но, Вы же знаете, милый, что сердце мое отдано белым вершинам Заилийского Алатау и я, всенепременнейше приближусь к ним.

Еще в чаяниях - визит в Вознесенский храм, а если вовсе повезет, то и до Софийского собора доберусь, дабы поблагодарить Бога за возможность побывать в этих любопытнейших местах.

На этом я, пожалуй, завершаю свое спонтанное послание. Продолжу изучать бедекер Верного. Предвкушать.

С любовью, Ваша Татьяна».

ВТОРОЕ ПИСЬМО

«Милый друг!

Вы бы, наверняка заключили, что ехать в такую несусветную даль зимой - полнейшее безумие. Даже не представляете, как я сама опасаюсь, но от своего решения не отступлюсь. Словно сидит внутри – «так прописано…».

Изначально вышло у меня разочарование. Мечталось мне, добираясь до Верного, хоть какое-то расстояние проехать по железной дороге, которую запустили от Оренбурга до Ташкента в 1906 году. Однако, как не изучала подорожники, кратчайшего пути до новой дороги от Акмолинска так и не нашла, посему отправляюсь в путь по старому, истоптанному тракту через Семипалатинск.

Накануне выбила подорожную у уездного начальника Нехорошкова. С Александром Григорьевичем мы старые знакомцы, и, опасаясь трудного моего путешествия он не хотел подписывать, пока я не сообщила, что в случае отказа сама поволоку свои сундуки через степи в сторону Верного и сгину в снегах, что останется камнем на его совести. Сдался. Иначе и быть не могло.

В дорогу собрала два гигантских сундука, сложив в них, кажется, весь свой скромный скарб. Специально приобрела подголовник, для сохранности моих небольших ценностей: грамот, денег, писчего набора, бумаги и Вашей фотографии, заложенной в томик Достоевского. Федор Михайлович со своими нудными «Братьями Карамазовыми» станут моими попутчиками.

Ума не приложу как буду укладывать под голову этот деревянный ящик. Но на нем, думается, удобно писать в пути.

Вам будет не сложно догадаться, какою снедью в дорогу я запаслась: скупила все, что могла унести в лавке при конфектно-пряничной фабрике киргиза купца Кощегулова. Вкуснее его конфект не пробовала ни в Акмолинске, ни в Омске, и, мне кажется, что фабрика существует большею частию на безбожные средства, которые я трачу на их восхитительные лакомства.

Ну, вот, вкратце, и все.

Завтра, если не случится непогоды, выезжаю.

Ваша Татьяна».

ТРЕТЬЕ ПИСЬМО

«Милый мой, приветствую Вас из Каркаралов!

Не буду вдаваться в подробное описание моего пути. Главное, погода благоприятствовала. Тихо и мороз, как сказал на одной из станций старый киргиз, ,,на три чапана,,. Думается не ниже -15°.

Мы, пассажиры возка - маленького деревянного домика на полозьях, укутанные в одеяла и обложенные бутылями с горячей водой, вполне комфортно переживали путешествие, считая за обледеневшим окошком верстовые столбы. К слову, езда на санях заметно быстрее, чем в экипаже летом.

Моими первыми попутчиками, с которыми я пересаживалась на станциях были пожилая дама, не посчитавшая меня достойной своего внимания и ветеринарные врачи коллежские советники Григорий Петрович Никольский и Юлий Иванович Текер, направлявшиеся по рабочей надобности в Каркаралы.

Большею частью беседы наши были посвящены ожидаемой в следующем 11-ом году вспышке холеры. Болезнь должна была прийти как следствие джута. Лето нынешнее было дождливым, покосы сгнили, а ноябрьская гололедица отмела последнюю надежду скотоводов на выживание. Опытные киргизы еще в сентябре стали забивать скот и распродавать по дешевке мясо. Степи грозил голод. В прошлый джут тысячи трупов животных складывались заборами на зимовках. Где массовое бедствие, антисанитария, там и холера пропишется.

Вот такими невеселыми разговорами мы развлекали себя в пути.

Всю дорогу мне везло с заменами и до Каркаралинска я практически не спала. Здесь решила на день остановиться, передохнуть и прикупить канцелярию.

Пишу Вам в общем зале небольшого каркаралинского трактира, в котором сняла комнату. Заказала горячего чаю, в придачу любезно принесли шарики баурсаков - гостинец от хозяина.

За столами сидят казаки и травят байки об архиерее Омском, освятившем Чертово озеро и о давних приездах Колпаковского, прозвавшего эти места Швейцарией. Сквозь круговерть этих истории слышу грустный волчий вой.

Мне надо отдохнуть, иначе я тоже завою от тоски.

Ваша Таня».

ЧЕТВЕРТОЕ ПИСЬМО

«Милый друг!

Я продолжаю свои заметки.

Утром в зале трактира меня встретил мой давешний попутчик Григорий Петрович. Вчера я с ним попрощалась «навсегда» и была удивлена этому появлению. Тушуясь, он пригласил меня прогуляться по Каркаралинску и посетить спектакль местного кружка любителей драматического искусства.

Анонсировалась постановка «Свинья виновата». Название меня несколько смутило, и я решительно воспротивилась этому культурному променаду, а от совместной прогулки по городу не отказалась.

На нескольких улочках Каркаралинска, застроенных в основном деревянными, с узорчатыми яркими наличниками, домами, казаков как в полевом лагере, местных киргизов и не приметишь. По большому счету - ничего особенного, кроме тени синих гор, ломанной линией прикрывающих горизонт.

Любопытным мне показался скелет строящейся на средства прихожан церкви Св. Владимира равноапостольного. Церквушку строят уже третий год, что говорит о не самом рьяном боголюбии каркаралинцев.

Мы зашли в канцелярскую лавку, при которой был небольшой книжный магазин. Как же был велик соблазн приобрести что-то на замену Достоевскому! С начала путешествия я не осилила и пары глав. Федор Михайлович умудрялся одним предложением покрывать по несколько страниц и я, боюсь, прервала чтение, так и не добравшись до точки.

Продавец, увидев мои интерес к книгам, гордо сообщил, что в прошлом году у них бывал писатель. Господин в круглых очках, в шляпе и с бородой, обнявший, чуть не всех тутошних собак. Некий Пришвин Михаил Михайлович.

Впервые слышу.

Своей необразованностью я глубоко разочаровала торговца, и он холодно продал мне писчую бумагу.

В моем рассказе нет и слова о Григории Петровиче. Он что-то постоянно говорил... Не так решительно, как про холеру. О том, что вдов и одинок, что сын в Омском кадетском корпусе и что-то там еще зудел. Я мало слушала и, если честно, даже не припомню, как мы попрощались.

Я мыслями уже в дороге. Следующая крупная остановка в Семипалатинске. Кажется, около четырехсот верст. Сколько выйдет дней?

Прощайте, дорогой мой».

ПЯТОЕ ПИСЬМО

«Родной мой, друг мой, сердешный!

Путь до Семипалатинска был унылым. Казалось, нет конца этой белой безжизненной степи. Изредка, вдоль дороги виднелись зимовки киргизов и мазары, окончательно создающие атмосферу безысходности.

Попутчики менялись постоянно, и я ни с кем особо не общалась.

Мысли летали... Думалось мне о Достоевском, который полвека назад также ехал в Семипалатинск. После омского острога, поездка, наверняка, казалась ему чуть не радостной.

А еще я вспомнила, как Ваш батюшка, после пары рюмок водки, откровенничал о приятельстве с бароном Врангелем, служившем в Семипалатинске и специально напоившем господина N, чтобы супруга оного могла пообщаться с Достоевским.

Люблю я эти оборотные стороны гениев. Жаль, что к их шедеврам не прилагаются деликатности из жизни.

Эти ехидные мои мысли были прерваны со стороны печальным, но насмешившим меня событием, случившимся у станицы Старо-Семипалатинской.

На одном из поворотов, наш экипаж завалился на бок. В секунду, мне подумалось: как замечательно, что моя соседка, жена семипалатинского фотографа Дюкова, на которую я свалилась мешком, была весьма пышной особой. Но, как только я выбралась из этого завала, мне на голову упал тяжеленный куль и пребольно ударил по лбу.

Никакой из бенгальских букетов в Санкт-Петербурге, на которые мы с Вами ходили любоваться, не сравниться с искрами, посыпавшимися из моих глаз.

Чуть позже, я выяснила, что упавший куль - ни что иное как замороженные щи, которые ямщик рубит, разогревает и есть между зимними перегонами.

В общем, считаю, что я по заслугам получила за свои скабрезные сплетни о Достоевском.

Шишка на лбу растет, и синева спускается под глаз. Похоже, в Семипалатинске я буду под вуалью.

Ваша Татьяна».

ШЕСТОЕ ПИСЬМО

«Милый друг!

Я в Семипалатинске. Город мне не нравится: скучный. Интерес представляют только разноликие и разноязычные прохожие, большая часть которых купцы из Бухары, Хивы, Китая...не перечислить. Даже зимой здесь проходят ярмарки и собирается чуть не весь торговый народ.

Да еще три фонтана в городском саду, построенные в связи с введением в строй первого в Степном краю водопровода.

На станции мне несказанно повезло. Я встретила свою однокурсницу Глашеньку Ковалеву, которая живет в Семипалатинске уже лет пять в замужестве за Павлом Андреевичем Книзе - делопроизводителем Комитета попечительства о народной трезвости. Я тут же была приглашена на постой и проведу здесь пару дней. Детей у четы Книзе нет и любой гость в радость. Глашенька выделила мне комнату в их доме по ул. Новобазарной, к которой тоже, кстати, проведена линия водопровода. А потом отволокла меня в больницу, чтобы осмотреть ушиб.

Фельдшер Корнилов ни на секунду не поверил в мое столкновение с морожеными щами. Действительно, проще вообразить, что меня поколотил несуществующий муж. Были прописаны примочки из бодяги.

Вечером устроили званый ужин, на который, к моему удивлению, был приглашен фотограф г-н Дюков, на чью супругу я давеча свалилась в экипаже.

Дюков рассказал о начале фотографического дела в Семипалатинске и о первом салоне Лейбина Абрама. Впрочем, этот великолепный салон проработал не долго, так как талантливый фотограф уехал в Верный, по личному приглашению... кого бы Вы думали? Герасима Колпаковского. Сколько не думаю об этом человеке, все изумляюсь: везде успел.

Глашенька настоятельно меня звала на прогулку по набережной Иртыша: несколько лет назад здесь началось судоходство. Но я не хотела глядеть на огромные пароходы.

Милый мой, я до сих пор не могу видеть волн, пристаней и водных пучин, словно они виноваты в нашей разлуке.

Тоска сковывает мое сердце, но я стараюсь справиться. Скучаю по Вам неописуемо и кажется, что легче мне становится только в Верном, городе Вашего детства, о совместной поездке в который мы не раз мечтали.

Завтра я двинусь в путь.

Прощайте».

СЕДЬМОЕ ПИСЬМО

«Милый друг!

Наконец, я в Верном. Остановилась в маленьком домишке с арендными квартирами на перекрестке улиц Губернаторской и Кордонной. Не близко к центральной площади, но Вы же знаете, как я люблю долгие пешие гулянья. Буду наслаждаться городской суетой и величественным видом гор.

Первая прогулка, предсказуемо, на улицу Торговую. Там великолепный торговый дом Исхака Габдулвалиева. Чего тут только нет! Перечислять не вижу смысла: растрачу чернила и расщеплю перо. Я потратилась на отрез голубого муслина и на фунт фиников.

Единственное, что тут, да и похоже во всем Семиречье, сыскать трудно, так это... картофель. Его едят в этих местах мало, и я начинаю по нему тосковать.

Долго гуляла на центральной площади, рассматривала восстановленный после землетрясения 1887 года Дом губернатора.

Мне вспомнились Ваши рассказы о майоре Перемышльском, который полвека назад прибыл сюда с отрядом казаков, чтобы выбрать место для заставы. Имя этого человека, похоже, помнят только здесь, как и то, что в его отряде основателей Верного был знаменитый нынче географ Потанин.

Самое почитаемое имя здесь первого градоначальника Колпаковского. Удивительный человек, вложивший неимоверное количество сил и любви в этот город и край. Говаривают, что при известии о разрушении Верного в 1887 году, Колпаковский, прошедший не один военный поход, разрыдался.

Не буду Вас мучить своими размышлениями. Мы не раз об этом говорили…

Я не писала Вам, что сдружилась со своими соседями - двумя дамами из Семипалатинска, которые приехали поправить здоровье на минеральных источниках Капала. Они настойчиво приглашали ехать с ними окунуться в лечебные купальни, и я согласилась.

Погода располагает к поездке. Всего то -10° и тихо. Завтра ввечер выезжаем.

С любовью, Ваша Татьяна».

ПРЕДПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

«г. Верный, 28 января 1911 года

Сударь!

Из газет Вы, наверняка, знаете, что 22 декабря прошлого года в городе Верном Степного генерал-губернаторства произошло землетрясение, в следствии которого было разрушено множество построек, погибло и пропало без вести сотни людей.

Должен Вам с большим сожалением сообщить, что среди последних числится и госпожа К., проживавшая на постоялом дворе по улице Губернаторской.

Вечером, накануне трагедии, госпожа со своими двумя соседками, наняв экипаж, направились в Капал для оздоровления на минеральных источниках. Собственно, с тех пор от них не поступало никаких известий.

Я направил запрос в Капал, но безуспешно. Все заняты разбором домов и выявлением ущерба. О женщинах, направляющихся в лечебницу, ничего не слышали. До пункта назначения они не добрались.

Прошло уже больше месяца и, думается, случилось худшее.

Во время разбора разрушенного землетрясением постоялого двора, были найдены, большею частью пришедшие в негодность, вещи г-жи К. Кроме них, в развалинах обнаружена стопка писем, связанная лентой и по какой - то причине не отправленных госпожой на Ваш адрес.

Я не осмелился вскрывать эти письма и решил переправить их Вам. Поступайте с ними как знаете.

Примите мои соболезнования. Сожалею, что с моим посланием в Ваш дом вошло горе.

Пристав г. Верного

Надворный Советник Щуровский».

ПИСЬМО ПОСЛЕДНЕЕ

«г. Санкт-Петербург, 28 мая 1911 год

Приставу г. Верный Надворному Советнику Щуровскому. Сударь!

Позвольте выразить Вам благодарность за участие к судьбе моей родственницы Татьяны К. Я решила, что Вы имеете право также знать дальнейшую судьбу, переправленных мне Вами писем. Адресованы они моему старшему брату Константину... Но прежде, позвольте поведать Вам историю нашей семьи... Мы родились в Верном, где наш отец, участник Кокандского и Хивинского походов, служил в 1-ом конном полку Смеречинского казачьего войска.В 1893 году отца перевели в Санкт-Петербург, что стало для нас, детей, трагедий. Особенно убивался Костя. Он был очарован героями - основателями Семиреченской области и всеми событиями, которые происходили в Верном. Он любил этот город. В Санкт-Петербурге брат окончил Константиновское артиллерийское училище, а затем военную академию. В 1902 году он познакомился с Татьяной и, спустя год, они решили соединить свои судьбы. Пышных празднований не вышло, так как Костя был срочно прикомандирован к перевозке миноносца «Стерегущего», в Порт-Артур. Молодые спешно обвенчались и решили, что Татьяна, собрав все необходимое, отправится вслед за мужем на Дальний Восток. Однако, этой поездке не суждено было свершиться. Началась Русско-Японская война и в феврале 1904 года Костя героически погиб в неравном бою. «Стерегущий» был потоплен японцами. Горе подкосило нашу семью, и мы не сразу заметили, что Татьяна стала отдаляться. Спустя полгода, она пришла, чтобы попрощаться. Сообщила, что уезжает туда, где и близко нет моря, в какой-то забытый Богом Акмолинск, в Степном генерал-губернаторстве. С тех пор я ее не видела. Изредка, Таня вкратце в письмах сообщала о своей жизни. Я не решалась спросить ее устроила ли она свою судьбу, вышла ли замуж. Я и представить не могла, что Таня так и не отпустила брата и даже пишет ему письма. Ведь прошло шесть лет... Наверняка, она отправилась в Верный, чтобы воплотить мечту Кости об их совместной поездке в город его детства. В заключение сообщу, что я тоже не посмела вскрыть эти письма. Сожгла их и развеяла пепел над Невой. Еще раз благодарю Вас за Ваше чуткое сердце. С уважением, г-жа К.».