Танцы со Зверем. Погружение

Глава 1. Королевская дорога

— До сих пор не могу понять, зачем ты увязался за нами, — проворчал Жан, мерно покачиваясь в седле своей рыжеухой, идущей иноходью, лошадки. — Толку от тебя, как от воина, мало. И военного азарта я за тобой что-то не замечал. Лучше бы я шлем и кольчугу не тебе, а какому-то опытному наёмнику выдал.

— Так и выдал бы, — хитро улыбнулся смуглый чернобородый мунганец, едущий рядом на своём резвом жеребце южных кровей. — Я ни шлема, ни кольчуги у тебя не просил.

«Однако, если его убьют, Лин мне этого не простит. Нет, зря я, всё-таки, согласился взять Низама с собой. Мы же едем не просто на сентуарские поля. — После смотра король поведёт собравшееся войско в поход».

— Ну, правда, сидел бы ты дома, переводил для Элиноры последнюю оставшуюся талосскую книгу… Неужели она такая сложная?

— Сложная, — Низам тяжело вздохнул. — Куда сложнее первых двух.

— Настолько, что ты даже на войну удрать готов, лишь бы с ней не возиться? Мы, может, все два месяца будем в походе.

— Ты не понимаешь, — Низам всплеснул руками: — Это книга, точнее свиток, на скарском языке. Третье царство. Копия рукописи, приписываемой самому Та Хэту!

— Ну, и?.. Кто такой этот твой… Какой-то древний учёный?

— Древний талосский бог. Та Хэт считался покровителем земледелия. Он тот, чья волшебная сила превращает брошенные в землю зёрна в ростки. А ещё — он считался великим волшебником, покровителем химистов и вообще всех, кто дерзнул от созерцания и рассуждений перейти к превращениям.

— Не слишком ли много для одного бога? Покровитель крестьян, колдунов, учёных…

— Только практикующих учёных и опытных ремесленников. — Тех, кто пытается, опираясь на свои знания, превращать обычные вещи во что-то полезное, — уточнил Низам. — Он покровитель техников, а не теоретиков.

— Ясно… Ну, он, наверное, о чём-то интересном там написал, да? Так почему ты бросил переводить эту Куббатову книгу?

— Навек будь проклято имя Куббата, — буркнул Низам и, свесившись с седла, сплюнул на землю. — Это книга великого Та Хэта. Весьма непочтительно называть её Куббатовой. Хоть Та Хэт и древний языческий бог, он, всё-таки, достоин большего уважения, чем какой-то злобный пустынный демон.

— Какой-то? — Жан удивлённо поднял брови: — Разве не все древние боги в трисианстве считаются слугами Куббата?

Низам оглянулся, проверяя, далеко ли они находятся от других участников похода. — Колонна всадников и повозок тянулась позади. Самые передние бойцы отставали от них шагов на двадцать.

— Снова ты, господин, затеваешь со мной опасные разговоры, — прокряхтел учёный, теребя свою курчавую бородку.

— Что в них опасного? — пожал плечами Жан. — Так все или не все древние боги признаются теперь слугами Куббата?

— Все, да не все. В трисианских странах языческие идолы давно разбиты и низринуты, ритуалы прерваны, жрецы разогнаны. Храмы… по разному. Одни в запустении, в руинах. Другие превращены в трисианские… Но как быть с идеями? Боги это же не просто придуманные существа… Это идеи, это силы природы, представляемые людьми в виде кого-то сильного, разумного, могучего, но, однако, похожего на людей. Силы природы — вот они, и сейчас вокруг нас. Идеи запретить невозможно. Они возникают в головах снова и снова. Так что древние боги, в каком-то смысле, остались. Просто… — Низам снова оглянулся, — они сменили имена. То, что я говорю сейчас, это, чтобы ты знал, опасная ересь. Но она понятно, простыми словами, описывает суть вещей. В древности добро и зло были перемешаны. Одно было трудно отличить от другого. А теперь, хвала Трису, всё плохое признано Куббатовым. А всё хорошее, хоть сколько нибудь полезное людям, теперь — Трисово. И если не лично Трис этим заведует, то какой-то его святой или подвижник. Теперь считается, что всем целителям и лекарям помогает святой Жустин. Раньше целителям в разных странах помогали разные божества. Теперь те их храмы, что уцелели, посвящены святому Жустину… Знаешь, как святого Жустина изображают в Талосе?

— Понятия не имею.

— У талосского Жустина двурогий посох с обвившей его змеёй, как у Картепа, древнего талосского бога лекарей! Нигде кроме Талоса святого Жустина таким не рисуют. В Талосе святой Жустин занял место Картепа. Часто даже храмы остались те же, что и тысячу лет назад.

— В Талосе змеиный яд это лекарство? — уточнил Жан. «Что-то это мне напоминает… Ну да, змея и чаша и у нас — символ аптеки!»

— Змеиный яд — одно из многих лекарств, применяемых в Талосе. Вот только святой Жустин не лечил никого змеиным ядом. Он жил в другом конце Империи, в горах, недалеко от Треветума. Он излечил тысячи людей и пострадал за Трисову веру. У его могилы до сих происходят чудеса исцеления. Паломники со всего света идут в Эбер, в Треветум, на Жустинов источник, поклониться мощам святого. И никаких змей в изображениях эберского лекаря, святого Жустина, нет нигде, кроме талосских храмов… Если внимательно изучать вопрос, то такое слияние Трисовых святых и древних местных богов можно найти в любой стране… Но святые отцы не любят об этом распространяться.

Жан кивнул, улыбнулся:

— И что же, «работу» Та Хэта тоже делает теперь какой-то трисианский святой?

— Можно и так сказать. — Низам ухмыльнулся в ответ: — Работу Та Хэта делает твой святой покровитель.

— Святой Асгарий? — Жан удивлённо вытаращился на Низама.

— Он, — кивнул мунганец. — Только он не всю работу Та Хэта делает. Земледельцам покровительствует победитель змей, святой Жиор, пастухам и охотникам — святой Домин… Асгарий же покровительствует учёным. Не только философам, математикам и прочим теоретикам, но и всем техникам, практикам, а также всем ремесленникам — любому, кто стремится переделывать и превращать…

— Ясно, — Жан вздохнул и с укором посмотрел на выразительное, покрытое морщинами, лицо мунганца. — Так, возвращаясь к тому с чего начали… какого же Куббата ты забросил перевод этой замечательной книги и увязался за мной на войну?

— Да я уже трижды её прочитал! — возмущённо всплеснул руками Низам. — Почти все слова, воде, знакомы… Но общий смысл этого свитка от меня до сих пор ускользает! Я не представляю пока, как это всё адекватно перевести на меданский или на мунганский язык. Даже толком в голове уложить это всё не могу. Это какой-то научный трактат? Философская теория? От меня пока ускользает контекст. Алхимия? Теология? Ирригация и селекция злаков? Всё сразу?.. Я чего-то важного, главного в этой книге понять не могу. Уже второй месяца бьюсь и… Мне надо развеяться. Заняться чем-то другим. Совсем другим. Тогда, через неделю, или, может быть, через месяц Трис меня осенит.

— Вот теперь понятно, — проворчал Жан. — Зачем тогда ты мне врал про свой интерес к айринскому языку? Только ради того, чтобы я в поход тебя взял?

— Нет, айринский мне тоже интересен. Очень хорошо было бы поговорить с его живыми носителями, понаблюдать их в естественной среде…

— Да, хорошо бы, — кивнул Жан. — И мне, конечно, весьма пригодился бы переводчик с айринского. Но пока ты этого языка не знаешь. И, скорее всего, мой учёный друг, вблизи ты увидишь не живых, а мёртвых айринцев. А в естественной среде… Не дай Трис тебе в естественной среде, вблизи, с ними познакомиться. И не вздумай, я тебя умоляю, без охраны лезть к этим дикарям с попытками пообщаться. Убьют, не поморщатся. Говорят, у них даже женщины — свирепые воины. Судя по слухам, айринцы — народ необузданный и беспощадный.

— Про кедонцев, мой господин, я тоже много жуткого слышал. Однако, прожив два года с ними в степях… Да что я рассказываю? Про кедонцев ты и сам прекрасно всё знаешь. Вот и про этих дикарей с Айринских островов… Прежде чем делать выводы, мне надо самому их увидеть.

— Скоро увидишь, — проворчал Жан. «Вот так. Для кого-то эта война, оказывается — то ли отпуск, то ли научно-исследовательская экспедиция. Для большинства она — повод проявить доблесть и безнаказанно пограбить. И только для меня война — сплошная головная боль. Собери всю эту ораву, обеспечь едой, оружием, лошадьми…»

***

Западный имперский тракт, по всей своей протяженности проложенный на небольшом расстоянии от моря, идёт из Медана, как легко догадаться, в целом, на запад. Сперва он идёт на северо-запад, по территории Меданского королевства, от древней имперской столицы через Тицин и Ринт, затем просто на запад — проходит через принадлежащие Гетскому королевству Пейлор и Тарбон, а заканчивается, свернув на юго-запад, в землях Эберского королевства.

Северный имперский тракт начинается на Монготийском перевале и ведёт через Минц и Тамплону в столицу Гетельда — Эймс. Затем он разветвляется на два пути. Один — на северо-восток — в Альдон. Другой — на северо-запад, в Реальт и Укс.

Эти древние тракты, построенные пятьсот лет назад, в период расцвета Меданской империи, до сих пор остаются основными сухопутными артериями, по которым двигаются торговцы и воины. Земли Гетельда, по которым проходит Северный тракт, с древних времён именуются Ареальтом, а южная часть Гетельда, тяготеющая к Западному тракту называется Хальтон.

Основной путь, связывающий эти земли в единую транспортную сеть — Королевская дорога. Она, собственно, проложена не королями Гетельда, а ещё меданскими императорами лет четыреста назад. Ведёт она из Тарбона, через Тагор и Леронт в Тамплону. В отличии от вымощенных камнем имперских трактов, Королевская дорога отсыпана крупным гравием. Правда, при одном из первых гетских королей дорогу попытались вымостить камнем, в честь чего и назвали потом «Королевской». Однако, попытка одеть дорогу в камень, начавшись под стенами Тамплоны, очень скоро заглохла. — У королевства Гетельд даже в его лучшие годы не хватило на такое строительство средств.

Вечером двадцатого титара пятьсот восьмого года от Нисхождения Триса по Королевской дороге на северо-восток двигались пятьдесят всадников и девять груженых повозок. Всего шестьдесят восемь человек. — Отряд тагорского графа, спешащий из Тагора в Эймс. Выехав из Тагора утром девятнадцатого титара, к ночи они уже были в столице Хальтона — Леронте. Ранним утром выехав из Леронта, сейчас они, судя по появившейся под копытами каменной отмостке, были уже недалеко от Тамплоны.

Жануар Плуэнт, граф дэ Тагор, барон дэ Буэр ехал впереди отряда на своей рыжеухой лошадке лиирской породы. Вышитая серебряной нитью парадная сине-белая котта, лёгкий тёмно-синий плащ тонкого сукна, бордовая шляпа с синей оторочкой и белым пером, украшенная серебряной застёжкой… Жан тяготился излишней пышностью этого наряда. В походе всё это неизбежно пропылится, намокнет. Яркие краски одежды уже через месяц заметно поблёкнут, а ещё быстрее будут заляпаны грязью, возможно даже кровью. Однако он представлял теперь не только себя, но и всё своё графство — тех, кто был отдан под его власть королём и тех, кто взялся служить ему по собственной воле. Он был теперь владетельным синором, и положение обязывало его выглядеть достойно, хотя бы в первые недели похода.

Двадцать три всадника в его отряде были в полной мере феодальным ополчением. Это были пять подчинённых ему баронов и приведённые ими рыцари. Каждый барон должен был привести четверых конных рыцарей. Четверо баронов выполнили свой долг в полной мере, но один — барон дэ Гуэр, привёл с собой лишь двух конных бойцов. Подавив в себе желание тут же, перед строем, заколоть дэ Гуэра своим острым, как шило, мечом, Жан выслушал Гуэрово нытьё про неурожай и падёж коней, а затем всего лишь высказал нерадивому воину своё неудовольствие. Вечером, чтоб не забыть, он записал в своей, давно уже заведённой папирусной записной книжке:

«Дэ Гуэр — искупит в бою некомплект или гнать как собаку».

Как граф Тагора, Жан был обязан раз в году на два месяца выставлять для службы королю пятьдесят конных бойцов, обеспеченных всем необходимым для войны. Минимальными требованиями к этим бойцам были конь, железный шлем, хотя бы стёганный доспех, щит, топор и копьё. Всего остального у его воинов, теоретически, могло и не быть. Однако, на практике, чем лучше был экипирован боец, тем больше была вероятность, что он вернётся домой живым и с добычей. Каждый из явившихся по призыву Жана баронов имел при себе кольчугу. Один-два рыцаря у каждого из баронов тоже были в кольчугах. Кроме того, многие воины имели мечи, булавы. Шестеро даже имели луки и стрелы. А уж своих собственных наёмников, которых Жан взял в поход, чтобы довести численность конного отряда до пятидесяти бойцов, он, кроме минимального набора, поголовно обеспечил кольчугами, а некоторых и мечами. Кроме того, с каждой повозкой ехало ещё два его человека. Одоспешены они были похуже. Не все из них были бойцами. Жан взял с собой в поход шорника Римболя, а также лекаря Орста, его ученика Тибо и его добровольного помощника Вильена — монаха из тагорского монастыря святого Жустина.

«Да ещё и этот Низам… Как он вообще планирует изучать язык айринцев, если они, по слухам, в плен не сдаются и сами не оставляют пленных в живых? И это про них говорят не изнеженные горожане Тагора, а такие отморозки, как живущие с айринцами по соседству северные геты!.. Ну не идёт у тебя перевод книги, так отдохни недельку-другую! Надо было послать его с инспекцией в какие-нибудь дальние наши поместья, уточнять число кур, свиней и волов… Вот прирежет Низама в суматохе войны какой-нибудь объект его научного интереса, и что? Где ещё в наших краях я найду для Лин человека, знающего язык Третьего Талоссого царства?.. Лин, солнышко моё, кажется, я уже начинаю по тебе скучать…»

Низам, видя, что синор больше его не слушает, погнал своего скакуна вперёд, а Жан улыбнулся, вспоминая любимую и мысленно уносясь на три месяца назад.

***

— Ну, как ты? Волнуешься? Выспалась?

— Мне тут пришла в голову одна важная мысль… И я всю ночь не спала!

— Твой дядя, епископ Эльдегар, вчера приехал. Ты уже говорила с ним?

Лин кивнула.

— И что?.. Он не возражает против нашего брака? Он согласился нас обвенчать?

— Да. Если епископ Эньен не будет возражать, дядя мог бы…

— Эньен согласен. Я вот сейчас, утром, говорил с ним. И он подтвердил. — Венчание состоится через шесть дней, в главном соборе… Но если и Эльдегар согласен, то… Что не так-то, радость моя?

— Я не могу с тобой повенчаться, — чуть слышно прошептала Элинора.

— Что?

— Я очень хочу, милый. Правда, — Лин взяла его за руки. Глянула ему в глаза и тут же потупилась: — Но я не могу. Ты ведь… ты говорил мне, что твоя душа только год назад вселилась в это… в твоё тело… Это же правда?

— Ну… да, — кивнул Жан.

— Ну вот… Получается, что твоя душа не прошла обряд Святого Погружения. А раз ты не погружен в истинную Трисову веру, раз душа твоя не погружена, значит ты ещё язычник. Иноверец. А трисианка не может венчаться с иноверцем, понимаешь?

Жан облегчённо выдохнул и прижал Лин к себе:

— Какие глупости… Не забивай себе голову. У нас и серьёзных забот хватает. Скоро король приедет, ещё прорва гостей. Как их разместить? Чем кормить? Где мы…

— Это не глупости, — перебила Лин и снова решительно посмотрела ему в глаза.

— Но ведь этот парень, Жануар Плуэнт, в тело которого я попал… Он же наверняка в своё время прошел этот ваш обряд Погружения… Когда его положено проходить?

— В течении месяца после рождения… Но можно и позже, если вовремя не получилось. Если человек не был погружен в святую воду, не был погружен в нашу праведную веру, он не может считаться трисианином. И душа его после смерти не сможет спастись, не сможет вернуться в Свет, к Эйлю и Трису, понимаешь?

— Понимаю, — вздохнул Жан. — Но ведь больше никто не знает, что я…

— Ты знаешь, — тихо, но твёрдо произнесла она. — И я знаю. Этого довольно… Я хочу выйти замуж за трисианина. Не просто соблюсти все внешние формальности, а на самом деле, понимаешь?.. Прости, милый. Я не могу по-другому.

— Что же мне теперь делать? Я же не могу вернуться в прошлое и там…

— Тебе надо пройти обряд Погружения сейчас. Пройти тайно, чтобы это не вызвало кривотолков. Но пройти. Твоя душа это важно, пойми. Это не просто формальность. Ты и сам почувствуешь, как внутренне преобразишься.

«О, боже! Я же совершено не верю в этот бред! Все эти местные ритуалы… Я и дома-то ни во что подобное не верил, а уж тут… Ну хорошо. Надо сделать так, как хочет Лин, чтобы хотя бы она не терзалась. Для неё-то всё это всерьёз…»

— И кто может тайно провести со мной этот обряд?

— Мой исповедник, отец Ингелий. Я поговорю с ним сегодня же. Или нет… Лучше мы вместе, вдвоём, пойдём к нему и поговорим. Я уверена, что он поймёт. Он поможет тебе пройти Погружение, и тогда не будет больше никаких препятствий, чтобы нам соединиться в священном браке.

— А твоя мама? Она ведь так и не дала нам своего благословения. И до сих пор не приехала, несмотря на те письма, что ты ей писала.

— Когда я рассказывала маме, как сильно тебя люблю, как мечтаю с тобой соединиться, мама внимательно слушала. А потом вздохнула, махнула рукой и сказала — «делай что хочешь». — Я очень надеюсь, что она это сказала не со зла, а от чистого сердца. Если она так и не приедет… Что же, — губы Лин предательски дрогнули. — Тогда даже эти её слова я готова считать благословением, достаточным, раз иного она теперь дать не может, — Лин шмыгнула носом и ткнулась Жану в плечо.

— Ну что ты, милая… Ну, — растеряно пробормотал Жан. Он нежно погладил её по голове. — Всё будет хорошо. Может, она ещё приедет?.. Так, завтра воскресенье. Во всех церквях будут службы, и твой Ингелий наверняка будет занят. Может, сходим к нему прямо сейчас, раз для тебя это так важно?

— У тебя, вроде, какие-то другие дела? В прихожей люди ждут…

— Подождут, — махнул рукой Жан.

***

— То есть ты хочешь убедить меня, что попал в наш подлунный мир только год назад? Что прежде душа твоя жила в мире, называемом «Земля», в стране, называемой «Россия», в совсем ином, далёком мире, в другом физическом теле? — отец Ингелий ещё раз, с сомнением, оглядел Жана с ног до головы.

— Именно это я и хочу сказать, святой отец, — кивнул Жан.

— И удар молнии волшебным образом перенёс твою душу в наш подлунный мир? — Ингелий посмотрел на Лин, вздохнул и покачал головой: — Нет. Это невероятно. Я не могу в это поверить…

— Не хочешь — не верь. — Жан пожал плечами. — Я не настаиваю. Я всего лишь прошу провести надо мной обряд Погружения.

— Погружать прежде уже воцерковлённого трисианина? Второй раз? Прежде я ни разу не сталкивался с подобным… К тому же в Священном Писании сказано, что господь наш Эйль сотворил этот мир для людей. Однако про иные миры, тем более по миры, в которых живут такие же, как мы, люди, там нет ни слова.

— Но ведь ваше Святое Писание утверждает, что Бог всемогущ! А раз так, то он способен сотворить сколько угодно миров, каждый из них заселив людьми и вообще всеми, кем пожелает! — уверенно заявил Жан. Глаза Ингелия округлились от ужаса. — Впрочем, всё это не важно. Я не хочу вести с тобой споров о вере. Я хочу, чтобы ты провёл надо мной обряд. Я хочу по всем вашим правилам стать трисианином и спасти свою душу. Элинора тебя об этом же просит.

— Я с радостью исполнил бы всё, о чём она просит, — отец Ингелий тепло посмотрел на Лин, — но… провести над тобой обряд Погружения мне мешают два обстоятельства. Первое — это твоё совершенно фантастическое, лживое объяснение…

— Хорошо, хорошо — Жан выставил ладони вперёд. — Можешь считать, что я всё выдумал. Это не важно. Просто проведи обряд.

— А второе… гораздо более важное. — Ингелий строго посмотрел на Жана. — Я вижу, что ты снедаем гордыней и относишься к нашей праведной вере без должного смирения и почтения. Как же я могу принять тебя в лоно нашей святой трисианской церкви, если духом ты совершенно чужд основным её установлениям, самой её сути?

— Святой отец! — Лин вскочила со скамьи и кинулась к своему духовнику. — Ты ведь даже иноземцам, совершеннейшим язычникам, не отказывал, когда они желали пройти обряд Погружения! Так почему теперь…

— Дитя моё, — Ингелий взял её за руку и покачал головой, — эти язычники восторгались нашей верой, мечтали к ней приобщиться. Да, не понимали её в полной мере, но подходили к ней с уважением, с трепетом…

— Ладно, — Жан встал. — Пойдём, Лин. Не будем отрывать святого отца от важных дел. Кроме него есть и другие священники. Вряд ли все они столь высокомерны.

— Но я хотела, чтобы именно он… — голос Лин дрожал.

— Разве не видишь — ему наплевать на твоё счастье. И на спасение моей души ему наплевать. Он ждёт от нас уважения, смирения, богатого подношения. Мы должны униженно выпрашивать у него то, что любой священник попроще с радостью сделал бы за пару со.

— Да как ты смеешь, мальчишка?! — Ингелий подскочил к нему, грозно воздев руку.

Жан, схватив за грудки, резко тряхнул Ингелия и прошипел ему в лицо:

— Я же сказал тебе. Я не мальчишка. Я старше тебя, старый дурак. Я знаю и видел такое, о чём ты и помыслить не можешь… Лин говорила мне, что ты умный и добрый, что ты способен понять… А ты отказал ей в самой чистой и искренней просьбе, просто ради того, чтобы проявить свою власть… Отныне у тебя нет над ней власти. А надо мной и не было никогда. Если же ты вздумаешь вдруг говорить про меня или про неё хоть кому-то хоть что-то плохое, я тебя уничтожу. Раздавлю, сотру в порошок. — Отпустив священника, Жан, всё ещё глядя ему в глаза, грозно спросил: — Хорошо ли ты меня понял, старик?

— Ты не можешь… Господь не допустит… — пробормотал Игелий, с ужасом глядя на Жана и пятясь назад.

Жан обернулся к Лин:

— Ну всё. Пойдём отсюда. Пойдём, радость моя. Не плачь.

Глава 2. Веруешь ли ты…

— Тамплона, синор! Там, за лесом, уже Тамплона!

— Хорошо, — Жан улыбнулся и, подгоняя лошадь, тронул её бока пятками.

Выехав из-за леса и внимательно разглядев, что твориться под стенами города, улыбаться он перестал. «Какого чёрта они все толпятся у ворот? В этой пробке не только люди тарбонского графа. Там, похоже, и пейлорский отряд в полном составе, да ещё и с повозками… Ну да, Эльдегар же говорил мне. — Пейлорский герцог только своих всадников и заводных коней отправил кружным, сухопутным путём через Тарбон и Тагор, а сам, как всегда, загодя со всей тяжелой поклажей отправился на судах вверх по Ронте, а потом вверх по Лере до самого Леронта. Все эти повозки он, наверное, купил в Леронте, нагрузил их своими запасами с кораблей… И теперь, вместе с тарбонским графом, застрял перед въездом в Тамплону. Интересно, долго они будут стоять?»

***

— А вот и Жануар, наш новый тагорский граф! — Тривэр, граф дэ Тарбон, добродушный пропойца с вечно синим носом, встал с раскладного стула и приветственно приподнял шляпу. — А это герцог, Гвиэр дэ Пейлор. — он указал раскрытой ладонью на сидящего рядом седоусого, стройного как шест, старика. Тот чуть привстал с раскладного стула и прикоснулся рукой к своей шляпе.

Жан соскочил с лошади и, сняв шляпу, вежливо им поклонился.

— Присоединяйся, Жануар. Мы тут надолго, так что… — Знатные господа сидели за небольшим столиком, уставленный легкими закусками и кубками с вином. Расторопные слуги прямо сейчас натягивали над ними тент, хотя необходимости в этом, в общем-то, не было. Несмотря на редкие облачка дождя не предвиделось, а солнце клонилось к горизонту и уже почти не пекло.

— Это что, вы до завтра собираетесь тут стоять? — Жан огляделся: Люди Тривэра и Гвиэра не спеша располагались у ворот Тамплоны лагерем.

— Эй, Живаль, принеси господину графу кубок скаленции и какой-нибудь стул. Мигом! — скомандовал Тривэр, а потом обратился к Жану. — Ну да, ты же впервые в подобном деле. Такая история у нас почти каждый год. Адальбер дэ Тамплон взял за привычку готовясь к походу загружать свои повозки прямо в городе. А улицы в Тамплоне, как ты знаешь, не широкие. В результате, пока они там не погрузятся полностью и не двинутся в поход, нам придётся тут прохлаждаться.

— И долго они будут загружаться?

— По опыту прошлых лет — до ночи не управятся. А если и управятся, то, — Тривэр отхлебнул из кубка вина и безмятежно улыбнулся. — Всё равно они не тронуться в путь раньше рассвета, так что и нам спешить некуда. Господин Гвиэр взял с собой в поход музыкантов, так что, надеюсь, они скрасят нам ожидание… О! Смотрите! Там, на юго-востоке, кто-то показался на тракте! Повозки, всадники. Флаг… чёрно-синий. Это, наверняка, граф Гвискар со своим отрядом из Минца. Что-то он припозднился… Но и это к лучшему! Хорошая подбирается компания. Вечером точно не будем скучать… Ну, Жануар, что ты хмуришься? Привыкай. Любая война это, большей частью, такое вот ожидание… Лучше прикажи своим людям занять повозками не только Королевскую дорогу, но и вот этот кусок Северного тракта. Гвискар, двигаясь по тракту, упрётся в эти же, наши, ворота, и если ты и на Северном тракте поставишь пару своих повозок, сразу следом за моими, то он уж точно не станет требовать, чтобы ты пропустил его в ворота прежде, чем проедешь в них сам.

«Вот так… Получается, мне теперь со своим отрядом придётся тащиться за отрядами и обозами тамплонцев, пейлорцев и тарбонцев и радоваться, что хотя бы парни из Минца ползут следом за мной! Неужели я именно ради этого столько возился, чтобы запрячь в свои повозки лошадей, а не волов? Неужели все девять повозок, которые мы успели на лошадиную упряжь переделать, я забрал из Тагора в поход ради того, чтобы за волами как улитка ползти?»

— Может быть можно как-то объехать Тамплону с запада или с востока, чтобы не ждать, пока они там внутри погрузятся и освободят нам проезд? — поинтересовался Жан.

Герцог Гвиэр в ответ только кисло улыбнулся, а Тривэр захохотал:

— Если бы это было возможно, мы бы и сами так уже сделали… Хватит трепыхаться, парень. Прикажи своим ставить лагерь, а сам приходи сюда. Выпьешь с нами доброго пейлорского, закусишь, послушаешь музыкантов, расскажешь нам что-нибудь забавное про свою распрю с герцогом Арно…

***

— Я могу проехаться, посмотреть, есть ли какой-нибудь объездной путь вокруг города, — вызвался Ги.

— Да что там смотреть? — махнул рукой Жан. — И так видно, что дорог никаких нет. Но если мы прямо сейчас поедем по этому лугу, потом по вон тому полю…

— Если дальше там какой-нибудь ручеек или даже болотистая почва, то мы не только до ночи город не объедем. — Мы на пару дней можем застрять. В каждой повозке канталов по сто груза. По ровной-то дороге лошадки хорошо их тянут, но что будет, синор, если мы посадим повозки в грязь по самые оси? Лучше я сперва съезжу, разведаю.

— Поедем вместе.

***

Через четверть часа, под удивлёнными взглядами Гвиэра, Тривэра и их людей, повозки и всадники тагорского отряда свернули с дороги и двинулись на север, с запада огибая серые стены Тамплоны. Сперва повозки бодро катили по подсохшей земле скошенного луга. Потом они медленно тащились, преодолевая вспаханное поле.

«Слава богу, пашут тут не глубоко. Пласты земли не переворачивают, так что лошади пока, хоть и с трудом, но справляются. Главное нам перемахнуть тот небольшой ручеёк, а дальше будет совсем просто катить по протоптанной тропе, которая приведёт прямо к северным воротам города, то есть к тому месту, где мы сможем, обогнав всех этих тормозов, поставить колёса на камни Северного тракта и двинуть вперёд со скоростью нормального, лошадиного шага…»

— Нет, синор, лучше не здесь, а вон там повозки через ручей перевозить, — предостерёг Ги.

— Да ручей везде мелкий, по щиколотку, — возразил Жан, заезжая верхом на Рыжеухой в воду. — Видишь? А спуск тут уже пологий. — И Жан обратился к возницам: — Ну, что встали? Давайте! Вперёд, быстро! Видите — солнце скоро коснётся земли.

***

— И ты дашь мне за это целых десять со?

— Да, но только если ты сможешь провести обряд Погружения не откладывая, прямо сейчас, и после никому, совсем никому не будешь об этом рассказывать.

— Понимаю, господин Жануар… Неужели ты сумел убедить кого-то из своих иларцев или риканцев принять нашу праведную веру?.. Или ты уговорил перейти в трисианство этого своего дикаря, кочевника?

— В первом и во втором случае обряд был бы разный? — уточнил Жан.

— Нет, что ты, господин. Обряд Погружения для всех одинаков. Только детская купель для взрослого не годится. Нужна большая бочка. Такая, чтобы в ней человек мог, присев, с головой погрузиться под воду.

— А сгодиться ли для этого бочка, которая стоит под водостоком у входа в церковь? — уточнил Жан.

— Сгодится. Именно её мы и используем в тех редких случаях, когда кто-то взрослый решает…

— Что нужно ещё, кроме бочки?

— Священник, погружаемый и хотя бы один свидетель… И, конечно, Святое Писание. И освящённая молитвой вода.

— Целая бочка святой воды? — уточнил Жан.

— «По Божьему изволению священной станет любая чистая вода, над которой в церковных стенах будет по всем канонам спета молитва Животворного Света» — процитировал отец Евгир, потрясая томиком с Писанием.

— Аруф, — кивнул Жан. Потом повернулся к Лин и шепотом спросил её. — Согласна ты быть моим свидетелем? — «Чёрт! А не станет ли это потом препятствием? Ведь в христианстве есть правило, что нельзя брать в супруги крёстного отца, крёстную мать! А как тут?» И он уточнил у Лин: — То, что ты станешь моим свидетелем на Погружении… это не помешает нам потом обвенчаться?

— Не помешает, — прошептала Лин в ответ и улыбнулась. Впервые за сегодняшний день. — Святая Эйлис была свидетелем на погружении своего будущего мужа, праведного Унгари.

— Вот эти… двое твоих бойцов. Они могли бы стать свидетелями, — предложил Евгир. — На это нет строгих правил, но обычно при погружении у мужчины свидетель — мужчина…

— А этому не помешает то, что Хеймо и Вальдо риканцы? Ну, то есть, они трисиане торпельского обряда.

— Что?.. — отец Евгир гневно глянул на телохранителей Жана: — Зачем же они тогда зашли в мою церковь? Тут храм праведной меданской веры! Не боитесь ли вы, парни, оскверниться, присутствуя при проведении меданского обряда? — с издёвкой ухмыльнулся Евгир.

— Не, — помотал головой Хеймо. — Не боимся. Господь простит. Мы же на работе. Его вот охраняем, — указал он на Жана. — А если ты не будешь воскурять во время обряда никаких богопротивных дымов, так и вовсе греха нет.

— Ну, — отец Евгир вздохнул, — хорошо. А кого погружаем?

— Меня.

***

— Мда… Натаскать воду из колодца было плохой идеей, — Жан вынул руку из бочки и внутренне поёжился. Колодезная вода была холодной. Не то, чтобы ледяной, но лезть в такую воду совсем не хотелось.

— Где же ещё нам найти чистой воды на целую бочку? — Хеймо возмущённо всплеснул руками, да так, что чуть не задел пустым деревянным ведром отца Евгира.

Священник, нервно отшатнувшись, тем не менее, тут же продолжил распевное чтение молитвы Животворного Света. Он старался изо всех сил. — Десять со на земле не валяются.

Вальдо, только что принесший другое, полное колодезной воды, ведро, услышав Жана, в нерешительности замер у бочки:

— Что, не выливать? — уточнил он у старшего брата.

— Может быть можно где-нибудь найти воды потеплее? — с надеждой в голосе спросил Жан. — Погружаться в такую воду с головой, даже совсем ненадолго… — Он глянул на Лин, стоящую за спиной отца Евгира. Девушка сложила руки, закрыла глаза и шёпотом повторяла слова молитвы… Нет, ради неё Жан туда нырнёт, даже если в бочке ледышки будут плавать.

— Я могу сбегать до заставы у Южных ворот, — предложил Хеймо. — Самый большой наш котёл у них. Если он сейчас пустой, то притащим его сюда, вскипятим воду. Зальём её в бочку и станет там вода потеплее.

Жан отрицательно покачал головой. «Слишком долго. И слишком многим придётся что-то рассказывать, объяснять. Котёл с костром рядом с церковью, не в церковный праздник и даже не в воскресенье — это тоже у многих вызовет вопросы».

— Там ещё одна бочка, на заднем дворе. Она поменьше. И в ней есть дождевая вода. Она теплее колодезной. Что если мы той, дождевой, воды сюда добавим? Она с холодной перемешается и… — предложил Хеймо.

Жан с сомнением посмотрел на бочку, заполненную уже на две трети.

— Или можно всю холодную, колодезную, воду отсюда вычерпать, — предложил Вальдо, — и натаскать полную бочку дождевой воды. Только для этого придётся из разных бочек дождевой воды набирать. Тут у многих должны быть такие бочки в соседних домах. Мы поищем, поспрашиваем…

Жан представил себе, как эти двое мечутся с вёдрами по дворам, как ругаются с теми, кто не желает отдавать не пойми кому дождевую воду из своей бочки, как им приходится объяснять про обряд или врать… «Тагор это, в сущности, большая деревня. Можно ли тут вообще сделать хоть что-то быстро и по-тихому?»

— Ладно. Пусть эта вода остаётся. А поверх лейте дождевую. «Всяко будет теплее, чем в одну только колодезную лезть».

Скоро телохранители наполнили бочку почти до краёв. Жан, проверяя, сунул руку в воду. — «Ну вот. Теперь нормально». — Минуту спустя он стоял перед бочкой босиком в одних только нижних портах и нижней рубахе.

Евгир, тем временем, допел молитву. Отложив томик с Писанием, торжественно обошел помещение по периметру, возжигая от восковой свечи масляные лампады, расставленные по всем восьми сторонам света. Затем он закрыл парадный вход в храм. Потом закрыл дверцу чёрного хода. Прошептав перед фреской Вознесения молитву самосвятия, он повязал на запястьях, поверх рукавов своей чёрной туники, священнические бело-зелёные кинталии. Потом привычным жестом возложил на плечи сингарий — вышитое золотой нитью бело-синее парчовое оплечье, надеваемое для торжественных случаев. Возложил на голову парадный клобук, чёрный, но украшенный затейливыми узорами из зелёной и белой тесьмы, и повернулся к Жану:

— Готов ли ты, Жануар Плуэнт, пройти Святое Погружение, приняв в свою душу свет истинной, праведной веры?

— Готов, — Жан кивнул и принялся раздеваться догола.

Бросив на мраморный пол храма нижнюю рубаху и порты, Жан решительно подошел к бочке с водой.

Лин, замерев, смотрела на него широко раскрытыми глазами.

«Она голым-то меня ни разу не видела… Может, она вообще ни одного мужчину прежде не видела голым?»

— Возьми его одежду, свидетельница… Возьми, госпожа, — поторопил отец Евгир. — С пола в руки возьми, а то намокнет.

Кивнув, Лин от смущения покраснела. Подшагнула и взяла его бельё. Украдкой глянула на Жана, стоя совсем рядом с ним, и тут же отошла назад. Собралась сложить молитвенно руки, однако в них была Жанова одежда. Лин растерянно глянула на него.

Жан бодро улыбнулся ей, наступил на специально подставленный к бочке табурет, взялся руками за борта и решительно нырнул в бочку обеими ногами. Погрузился в воду по грудь.

— Ух! — Вода плеснула через край бочки на мраморный пол, а у Жана перехватило дыханье от холода. — Оказывается, дождевая вода почти не перемешалась с колодезной и в нижней половине бочки осталась по-ледяному холодной. Такой, что по коже тут же побежали мурашки, а левая нога заныла и задёргалась, сведённая судорогой.

— Веруешь ли ты, Жануар, в единого Бога Эйля Вседержителя, Творца мира видимого и невидимого? — торжественно вопросил его, приблизившись, Евгир.

— Да, — торопливо выдохнул Жан.

— Веруешь ли ты в сына божьего Триса — человека совершенного, не рождённого, но сотворённого Эйлем из божественного Небесного Света?

— Да.

Веруешь ли в Триса — Бога, что был человеком, ради нашего спасения жил между людьми и учил нас, трижды умер, трижды воскрес и живым вознёсся к Отцу своему?

— Да.

— Отрекаешься ли от Куббата и слуг его, и от любого Зверя внутреннего и внешнего во имя служения Трису и заповедям его?

— Да. Отрекаюсь.

— Веруешь ли в праведный Трисов суд и в жизнь вечную?

— Да.

— Прими же, раб божий Жануар, дар Света истиной веры, во имя Господа нашего Триса, во имя Эйля Вседержителя, во имя трёх святых трисовых вестников, во имя всех святых отцов и святителей нашей праведной Церкви. Аруф! — Отец Евгир торжественно возложил руку на голову Жану и, схватив за волосы, с головой макнул его в воду.

***

— А ну, навались! Ещё раз. Ещё! — Повозка, наконец, поддалась и медленно покатилась или, скорее, заскользила по грязи, вперёд. — Ещё немного! Не останавливаемся! Так!.. — семь человек толкали повозку с боков и сзади. Ещё двое тянули вперёд лошадей. Под дружное сопение, ржание и хлюпанье промокших, забрызганных грязью ног, они, наконец, переправили её через ручей.

Первые повозки переезжали на другой берег легко, однако, каждая при этом всё больше превращала глинистое дно ручья в грязную, раздолбанную колёсами колею.

— Следующую, седьмую, надо катить ещё левее, — Жан вытер вспотевший лоб забрызганным рукавом.

— Там ручей малость глубже, синор… Но ничё. Мы разом навалимся и… — бородатый верзила Арнуст решительно махнул рукой. — А ты отдохнул бы. Теперь мы и сами управимся. Верно, братцы?

Наёмники дружно закивали.

«Точно. Что это я завёлся, прямо как Пётр Первый из старого советского фильма? Точнее, как круглый дурак. Имея полсотни лбов в подчинении сам кинулся застрявшую телегу толкать. Ещё и парадный прикид свой угваздал… Но, похоже, всё это возымело педагогический… В общем, эти болваны устыдились и, вместо того, чтобы тупо наблюдать, как корячатся возницы, дружно бросились им помогать. Дальше, и правда, сами справятся. Только бы нам до темна успеть встать впереди всех на Северном тракте, на выезде из Тамплоны. Тогда и лагерь можно будет разбить. А завтра нормально, со скоростью лошади, поедем, а не следом за всеми, со скоростью неспешного воловьего шага».

Седьмая повозка прокатилась через ручей, подталкиваемая оравой уже притомившихся, но полных энтузиазма наёмников. Бароны со своими людьми и три королевских рыцаря, находящихся сейчас на службе у Жана, смотрели на всё это как на забавное представление, даже не планируя поучаствовать…

«Вот откуда в них столько гонора? Прикажи я им помогать моим людям в подобной работе, так они, поди, ещё и взбунтуются!.. А ведь в этих повозках провизия не только для моих наёмников, но и для всех этих господ! По килограмму зерна на день почти на семьдесят человек. Кантал это местная мера веса. Примерно в пять кило. На прокорм семидесяти человек в день уходит четырнадцать канталов зерна. Плюс вино, оливковое масло и, по возможности, мясо… Ладно, мясо мы добудем охотой, купим у местных жителей или угоним у врагов. Убитая в бою или павшая в дороге лошадь — тоже вполне пригодное в пищу мясо. Но четырнадцать канталов зерна будут нужны каждый день. В месяце тут двадцать пять дней. Выходит, если брать еды хотя бы на месяц, то надо брать триста пятьдесят канталов зерна. Да ещё бочонок оливкового масла, хотя бы две бочки моего креплёного вина, да всё то, что необходимо лекарю… Получается четыре битком набитых повозки, в каждой по сто канталов, то есть примерно по полтонны груза».

«Поход может и два месяца продлится, а я взял еды для отряда всего лишь на месяц и уже забил этим четыре повозки. Ещё три повозки это щиты, доспехи и оружие, котлы, шатры, палатки, тенты, лопаты, мотыги… Только две повозки остаются под конский фураж. Лошадь, везущую груз, надо кормить овсом. Хотя бы по канталу овса на две лошади в день, и тогда, питаясь на стоянках ещё и подножным кормом, лошадки будут иметь силу чтобы нормально тащить повозки, везти седоков. Шестьдесят восемь лошадей это тридцать четыре кантала овса в день. То есть две повозки полных овса — двести канталов — это нашим лошадкам примерно на шесть дней. А если кормить их вдосталь, то и раньше съедят. Мы уже второй день в пути. Получается, что через четыре дня мне лошадей нечем будет кормить, кроме придорожной травы. Конечно, если мы сейчас всех обгоним и первыми окажемся на тракте, то дойдём до Эймса за два дня… В Эймсе надо будет ещё канталов двести овса прикупить».

Глава 3. Погружение

Большое, алое солнце уже касалось горизонта, когда они вкатили свои девять повозок на камни Северного тракта.

Жана, буквально, распирало от гордости. — «Вот так! Успели! Теперь никто не помешает мне добраться до столицы всего за два дня. А эти болваны со своими волами пусть тащатся следом. То-то они удивятся, поняв, насколько я их опередил! А ведь даже Гильбер, помнится, не верил, что у меня получится вместо волов запрячь в грузовые повозки коней! Но вот результат: Все лошади нормально едут, тянут груз не хуже волов, и при этом по дороге идут вдвое быстрее! Мне, чтобы всего этого добиться, понадобилась лишь пара месяцев экспериментов над конской упряжью. Вместе с Римболем, конечно. Этот парень оказался весьма толковым шорником. В конях и повозках он точно понимает больше других. Сообразив, что мне нужно, он, довольно быстро придумал, как подогнать конскую упряжь, чтобы ярмо и пристяжные ремни не жали, не душили лошадей, цепляясь за шею, чтобы лошади тянули груз не шеей, а грудью, всем своим корпусом».

«Сперва самогон, потом конская упряжь… Получается, прогрессорство в этом мире вполне возможно. Главное — иметь для него средства и возможность экспериментировать. И, конечно, нужно хотя бы общее представление о том, что решение есть, и оно „примерно вон там“. Эх, был бы я сейчас королём… Всё бы войско снабдить таким, как у меня, конным, быстроходным обозом. Одно это позволило бы, со временем, раздолбать всех соседей и возродить Меданскую империю во всём её прежнем блеске. Вырастить нового Имперского Зверя, как сказал бы Ги и любой другой правоверный риканец… Что они понимают, болваны? Империя это не только угнетение, но и порядок! И пользы от империи простым людям в сто раз больше, чем гнёта. Если империя Зверь, то уж точно не волк. Скорее — дойная корова, за которой надо всего лишь умело ухаживать. Неблагодарные болваны! — Империя построила им мощёные тракты, возвела города с каменными стенами, связала в единую торговую сеть сотню племён и народов, прекратив бесконечные войны… Всё это было не так давно. А теперь только руины и пустые мечты… Мне бы, для начала, с самыми элементарными удобствами разобраться. Общественные бани ещё в имперское время запретил этот полоумный святой Сульт. Чтобы их снова открыть надо переломить общественное мнение и, главное, мнение местных церковников. На такое нужен авторитет уровня короля или патриарха, и годы, годы активной пропаганды… Но кто помешает мне прямо в этом году сделать лично для себя небольшую русскую баню в обычном бревенчатом срубе? Можно, конечно, и дальше мыться в бочке, как тут принято, или пользоваться самопальным „душем“, как я делал предыдущие полгода, но это всё не то. Боже, как я тоскую по элементарной бане с парилкой. Русская баня не сложно устроена, а удовольствия и пользы от неё будет в десять раз больше, чем от какой-нибудь бочки. Решено! Начну строить, как только из похода вернусь! А потом возьмусь за серьёзный апгрейд графского дома… Как же я мечтаю о тёплой воде из крана, о тёплом туалете прямо в доме. Не о каком-то ночном горшке, пусть даже золотом, а о нормальном унитазе с водяным затвором, без вони, с нормальной канализацией, выводящей дерьмо хотя бы в ближайший крепостной ров, а не под ноги прохожим на улице… А сделать нормальные стёкла в домах — неужели это так сложно? Стёкла здесь умеют делать только размером с ладонь, да и те приходится за бешеные деньги выписывать из Ринта. Даже черепицы теперь в Тагоре никто не делает, а элементарное мыло стоит столько, что хочется аптекарей поубивать. Как мне в таких условиях строить новые здания? Как побороть антисанитарию, грязь и вшивость хотя бы в рамках одного, своего собственного, города? Размечтался, дурень, империю воссоздавать… Попробуй-ка сперва приучить окружающих мыть руки с мылом и срать, даже в походе, не где попало, а в специально отведённом для этого месте».

— Ну что, делаем тут лагерь? — уточнил у Жана один из баронов, как только на камни тракта встала последняя повозка.

Жан рассеянно кивнул, и по толпе тагорцев прокатился радостный гул.

— Привал! Господин граф приказал ставить лагерь!

— Хвала Трису!

— Ловко мы всех обошли, а?!

— Да, теперь пора отдохнуть…

С севера к ним на полном скаку мчался Гильбер. Он выбрался на тракт одним из первых и, пока остальные возились с повозками, уже успел съездить вперёд, на разведку.

— Что впереди? — спросил Жан. — Больше никого?

— Если бы, — проворчал Ги. — За холмом ещё один отряд. Десяток повозок с волами и полсотни всадников. Стоят лагерем. Если мы сегодня их не обгоним, то завтра весь день будем следом за ними, как черепахи, ползти.

— Та-ак… Внимание! Привал отменяется! — скомандовал Жан. — Все по коням и вперёд! Нам надо, пока светло, обогнать ещё одних тихоходов с волами. Они там, за холмом. Как их обгоним, так и будем на ночлег становиться!

***

Люди недовольно хмурились, ворчали, но ехали вперёд. Солнце уже скрылось за горизонтом, когда Жан, наконец, увидел лагерь ещё одного, добирающегося на сентуарские поля, графа. Его шатры стояли справа от тракта, на совсем недавно убранном пшеничном поле. Аккуратно сложенные по всему полю пшеничные снопы местами были отброшены в сторону ради шатров и кострищ. В котлах, поставленных на огонь, что-то варилось. Тут же паслись лошади и волы, поедая пшеницу из разворошенных снопов. Несколько повозок с поклажей были оставлены на дороге, причём, две из них, поставленные рядом и чуть развёрнутые поперёк движения, полностью перекрывали Жану и его людям проезд.

На одной из перегораживающих дорогу повозок, внимательно наблюдая за тагорцами, сидели двое бойцов.

— Ну-ка, живо освободите проезд! — скомандовал им Жан, подъехав вплотную. — Что это вы повозками путь перекрыли?

— Велено, вот и перекрыли, — нагло осклабился один из воинов, спрыгивая с телеги и подхватывая щит и копьё.

Другой, тем временем, надел на голову подшлемник и шлем и встал на повозке, вызывающе поигрывая боевым топором. Ещё пятеро бойцов, похватав оружие, подтянулись к повозкам от ближайшего к дороге костра. Сидящие за другими кострами воины тоже внимательно за ними следили.

«Вот так номер! Они что же, готовы сражаться, чтобы только помешать мне проехать?»

— А ну, живо отвечай, кто велел дорогу перекрывать? Кому служишь? — как мог строго спросил Жан.

— Господину графу, кому же ещё, — воин продолжал нагло щериться.

— Какому именно графу, болван?!

— Разве ты флага не видишь? — воин подбоченился и указал на висящий над самым крупным шатром зелёно-голубой флаг. — Здесь изволит отдыхать синор Арман дэ Рунар!

Жан глянул на Гильбера.

— Это что тут, нормально, дорогу вот так загораживать?

— Дороги принадлежат королю, — негромко ответил Гильбер. — Никто не вправе их перекрывать, и, тем более, препятствовать проезду графов и других людей, находящихся на королевской службе. А мы, раз едем по вызову короля на сентуарские поля, уже на королевской службе… Но если этим рыцарям их синор приказал…

— Понятно, — проворчал Жан. — Ну, не убивать же их теперь? Поехали, найдём графа.

«До сих пор не могу привыкнуть к тому, что тут одним и тем же словом „рыцарь“ именуют и владетельных синоров и всякую шваль, у которой даже шлем, поди, не свой, а выданный графом или бароном. Но, похоже, в Гетельде любой профессиональный воин, едущий в поход верхом — уже рыцарь… Нормальных, классических рыцарей развитого средневековья у этих варваров, естественно, нет… Может, это и к лучшему?»

***

— Ты граф Арман дэ Рунар?

— Да, я. — Белобрысый верзила с жидкой бородкой отставил в сторону кубок с вином, положил на серебряное блюдо насаженный на вертел, прожаренный кусок свинины и уставился на Жана. — А ты кто таков?

— Граф Жануар дэ Тагор, к твоим услугам, — Жан вежливо приподнял свою шляпу.

— Впервые слышу, — буркнул Арман. — И что тебе надо?

— Прикажи своим людям освободить дорогу. Они перегородили тракт и мешают моему проезду.

— Потому и перегородили, что я им так приказал, — самодовольно ухмыльнулся Арман. — А ты что же, думал, я пропущу кого-то по этой дороге раньше себя? Нет уж, раз я раньше других вывел своих людей на тракт, раньше других и в столицу приду.

— У меня нет в обозе волов. Только лошади. И они идут гораздо быстрее. Я всё равно не буду всю дорогу ползти за твоими волами и найду способ тебя обогнать. Прикажи своим людям убрать повозки, и я просто проеду мимо. Я-то задерживать твоё движение не буду. Быстро уеду вперёд.

— За дурака меня держишь? — взмахнул руками Арман. — Я для того и велел им тракт перекрыть, чтобы никто не мог меня обогнать. — А если очень хочешь обгонять, так обгоняй кружным путём, хоть, вон, по болоту. Ты, я смотрю, из болота и вылез. Сильней-то уже на замажешься.

Сидевшие с графом за одним столом вояки дружно заржали над шуткой своего господина. Жан, глянув на свои измазанные глиной сапоги и штаны, схватился за рукоять меча, но, прикинув соотношение сил, решил не спешить с ответом. Вместо этого он молча развернул коня и поехал назад к своим, всё ещё стоящим на дороге, бойцам.

— Вот это правильно, господин, — подбодрил его Гильбер. — Всё равно сейчас у людей, да и у коней уже сил нет идти. Надо делать привал. А завтра, с утра, разберёмся. Поговорим с этим Арманом спокойно, когда он протрезвеет. Сейчас-то он вином глаза залил, и бесполезно ему что-то…

— Сейчас всем поставить палатки, во-он там, с левой стороны от тракта, чтобы им из своего лагеря нас видно не было. И сразу отбой. Повозки с тракта не убирать. Коней не распрягать. Задать коням побольше овса. Костры не разводить. Выдать людям копчёное мясо, сыр, хлеб, вино разбавленное водой. Как поедят — сразу отбой. Часовым приказ — поднять всех тихо, без труб, с первыми лучами рассвета. Не завтракать. Тихо собрать лагерь, всем одеть доспехи и вооружиться…

— Что ты задумал, синор?

— На рассвете, прежде, чем они толком проснутся, мы атакуем, сгоним их с дороги и поедем дальше.

— Но… Они же, как и мы, на королевской службе.

— Если завтра с утра мы двинемся в путь, а нас не пропустят, то это будет сопротивление людям, находящимся на королевской службе. Того, кто сознательно мешает королевским людям исполнять свою службу, если ты помнишь, дозволяется убить на месте. Если нас не пропустят — мы пройдём силой.

— Но… — Ги растеряно оглянулся на мирно отдыхающий лагерь графа дэ Рунара, на нагло ухмыляющихся стражников у перегородивших тракт повозок. — А если в результате кто-то будет убит? Они потом пожалуются королю… Или… Ты же не собираешься их всех перебить?

— Всех — не собираюсь. Только тех, кто попытается нам помешать.

«Если бы всё это было у меня дома, на Земле, я бы просто вызвал полицию, или вообще не стал бы связываться, смотря по обстоятельствам. Во времена Дартаньяна, я бы вызвал этого хама Арно на дуэль и заколол, на глазах у его солдафонов. Но сейчас — нет никакой гарантии, что, в ответ на мой вызов, он не приказал бы своим прихлебателям меня избить, а то и убить. В мире всё, как всегда, решает сила или угроза силой. Сейчас словами или даже угрозами решить вопрос уже не получится… Надо же мне было так угваздаться, выталкивая эти повозки! Если он, так нахамив мне сегодня, завтра просто пропустит меня, то потеряет лицо. Если я спущу ему это хамство, то тоже потеряю лицо. Так что мне придётся ударить. И ударить надо так, чтобы ответить они уже не смогли».

***

«Вот так фокус! Что это Евгир так бесцеремонно макнул меня в воду? Я и сам уже собирался нырять. Лин в подробностях мне рассказала, как это Погружение проходит… Ну, ладно. Наверное, взрослых тут принято насильно макать… И сколько мне теперь сидеть под водой? Что же я, дурак, не согласился воду в котле нагреть, когда Хеймо предлагал? Совсем от холода ногу сводит. Больно-то как… Нет, я сейчас задохнусь, если не вынырну!» — Жан попытался распрямиться чтобы поднять голову из воды, но отец Евгир держал его так крепко, словно задумал прямо тут, в бочке, утопить. «Да что за нахрен?! Совсем он что ли сдурел?!» Жан ухватился руками за края бочки и, напрягшись, вытолкнул голову на воздух. Вдохнул. Отфыркавшись, ещё раз жадно вдохнул. Отец Евгир одобрительно покивал ему и опять со всей силы надавил на макушку, погружая Жана под воду.

«А, ну да. Так и должно быть. Два погружения. Для надёжности. Они тут все помешаны на числе два. Одно погружение за Эйля. Другое за Триса… Похоже, макая меня в воду, он ещё и молитву какую-то читает. Жаль, слова не разобрать. Из-под воды только бухтение слышно. Ну, всё. Теперь точно пора вылезать».

Жан вынырнул во второй раз и налёг грудью на борт бочки, жадно глотая воздух. Вторую его ногу от холода тоже свело судорогой. «Как я вылезать-то буду? Лин говорила, что свидетель должен помочь, если погружаемый сам из купели выйти не может… Но как она сейчас мне поможет?»

Лин стояла в пяти шагах и глядела на Жана во все глаза, судорожно сжимая в руках его нижнее бельё.

— Я выбраться не могу, ногу свело, — стуча зубами, пожаловался Жан отцу Евгиру.

Тот понимающе кивнул и тут же скомандовал:

— Ей вы, двое… Ну-ка, помогайте!

Немедленно подскочившие Хеймо и Вальдо взяли Жана подмышки, и вытянув из бочки, поставили на мокрый пол храма. Мраморные плиты пола были тёплым. По крайней мере, показались ступням тёплыми после леденящего холода бочки. Вода стекала с Жана ручьями. Лин бросилась к нему, но опять замерла в смущении, не дойдя пары шагов.

— А полотенце какое-нибудь тут есть? — спросил Жан у священника. — Ну, чтобы вытереться. Чтобы не на мокрое тело мне всё надевать.

— Ты что, пришел на Святое Погружение, не захватив с собой полотенца? — удивлённо вытаращился на него Евгир.

— Да я же спрашивал тебя… — Жан хотел, было, возмущённо всплеснуть руками, но едва не упал и ухватился за Хеймо. Одна из ног всё ещё плохо слушалась.

Снаружи, из-за закрытых церковных дверей до ушей Жана донёсся чуть слышный, с дребезгом, звон. Такой звук бывает, когда железом бьют по железу. Не просто по железу. Судя по звуку, били по длинной железной палке, подвешенной за один конец на верёвку.

— Это что, набат? — пробормотал Жан, вытряхивая воду из ушей. Мысли понеслись галопом, испуганно заметались. «Почему они звонят? Ложная тревога? Или не ложная? Как долго я торчал под водой? Может, они давно бьют в набат, но я не сразу услышал? Что, если там уже идёт бой, пока меня тут, как дитё малое, в бочку макают?!»

— Лин, ну что ты встала столбом? Давай скорее рубаху… Чёрт, как же неудобно мокрому одеваться… Ну, если эти болваны зря подняли трезвон, я сейчас кому-то голову оторву!

***

— Просыпайся, господин. Уже светает, — Хеймо тряс его за плечо.

— Что? Почему ты до труб меня… О, нет…

— Вспомнил?

— Да, — Жан торопливо вскочил и принялся одеваться. Хеймо уже был в кольчуге. Он стоял у входа в шатёр и внимательно озирал окрестности. Вальдо, тоже уже одетый и вооруженный, принялся запихивать графское одеяло и прочие вещи в походный кожаный мешок.

Скоро Жан вышел из шатра, одетый и облаченный в доспех. — Кольчуга была надета поверх стёганной куртки. На руках шинные наручи из приклёпанных на кожу чернёных железных пластин, на ногах такие же шинные поножи, сверху дополненные выколоченным из цельной пластины наколенником, а снизу — выпуклой пластиной, полностью прикрывающей ступню. Голову Жана прикрывал новый шлем с козырьком и почти полностью закрывающими лицо нащёчниками. Горло и шею защищала свисающая со шлема кольчужная бармица.

Едва Жан вышел наружу, как Хеймо и Вальдо, вынув центральный кол, уложили наземь и стали сворачивать шатёр. Оглядев лагерь, граф дэ Тагор довольно покивал. — Его наёмники уже свернулись. Возились со своими шатрами только бароны и трое королевских рыцарей. Жан подошел к королевским рыцарям, чтобы их поторопить.

— Игмар, Ардарик, что вы копаетесь? Разве Ги не говорил вам вчера, что делать?

— Почему мы должны слушаться этого одноногого еретика? — проворчал старший и самый строптивый из троих, Игмар.

— Потому, что он не сам это выдумал. Он передал мой приказ. Ты разве забыл, что по приказу короля вы на целый год назначены моими личными рыцарями?.. Тиуд, ты что, дома забыл свой доспех?

— Не забыл. Щас. Он где-то там, в мешках…

— Давай скорей. Если пойдёшь в бой без доспеха и будешь ранен, лечить тебя никто не будет, уж я позабочусь, — пригрозил Жан.

— Ты, правда, намерен их атаковать? — хмуро уточнил скуластый черноусый Игмар.

— Король вызвал меня на службу, а они преграждают мне дорогу и не собираются пропускать. У меня нет другого способа выполнить приказ короля… Но я очень надеюсь, что они одумаются и пропустят нас без боя.

— Сумасшествие, — покачал головой грузный, коротко стриженный чернявый Тиуд. — Неужели мы не можем ехать медленно и спокойно, как все? Всё равно ещё пять дней до сентуарских полей. Успеем.

— Нет, тут дело принципа, — поддержал Жана белобрысый, худой и жилистый Ардарик. — Если этот Арман дэ Рунар возомнил, что он важней любого другого графа, то его следует проучить… Какова в этом деле наша задача, синор?

— Вы отличные конные бойцы, так что пойдёте в бой верхом, под началом Гильбера. Ваша задача — приготовиться к атаке и напасть на врага по сигналу. Либо это будет приказ Ги, либо я крикну «конница»! Самостоятельно не нападать. А если придётся сражаться, то насмерть бить только тех, кто попытается сопротивляться с оружием в руках. Остальных достаточно сбить с ног, обратить в бегство… Надеюсь, до всего этого не дойдёт. Но вы в любой момент должны быть готовы к атаке.

Рыцари понимающе закивали. Ардарик помог Тиуду натянуть кольчугу, после чего они, наконец, закинули на одну из телег свой свёрнутый шатёр и другие вещи.

Скоро к бою были готовы все люди тагорского графа. Жан ещё раз объяснил, какая у кого задача, выстроил тридцать своих наёмников в колонну, взяв щит и вынув меч встал во главе этого отряда и решительно повёл его вдоль тракта вперёд. Позвякивая кольчугами, бойцы прошли мимо своих, с вечера стоящих вдоль дороги, повозок, вышли на тракт и двинулись к повозкам графа Армана, всё ещё преграждавшим дорогу.

Гильбер, во главе дюжины всадников, повёл свою конницу вперёд справа от тракта.

— Это что за… Ей! Стой! Куда?! Тревога!!! — завопил один из воинов, сторожащих рунарские повозки. Ещё двое, лежавшие до этого на повозках, вскочили и схватились за оружие.

Жан двигался вперёд, не замедляя шага.

— Стоять! Ах ты гад! — один из часовых, тот самый что нагло улыбался вчера, ударил Жана копьём.

Граф отвёл удар щитом и, метнувшись вперёд, рубанул врага по сжимавшей копьё руке. Ещё подшагнув, уколол его в низ живота. Враг скрючился и, со стоном, свалился с повозки на землю. Второй часовой, отмахиваясь мечом, попятился назад, а затем побежал. Третий, встав на телеге в полный рост, с яростным воплем обрушил свой топор на наседающих наёмников, однако через секунду бойцы Жана разом вонзили ему копья в живот, в грудь, и скинули истекающего кровью бедолагу наземь.

По лагерю рунарцев разнеслись тревожные крики. Люди выскакивали из шатров и палаток, хватали оружие и щиты. Некоторые, увидев, что повозки атакованы, бросились к тракту, на помощь своим часовым.

Обойдя повозки с двух сторон, наёмники двинулись дальше и лавиной скатились с тракта на рунарцев. Одного из защитников лагеря Жан опрокинул навзничь, ударив в грудь кромкой щита. Ещё один, посмевший замахнуться мечом на Жана, получил от Хеймо удар топором по шее и с хрипом упал. Справа Жановы наёмники изрубили ещё одного не в меру храброго защитника. Остальные рунарцы бросились на утёк. Тагорцы устремились, было, за ними, но Жан заорал:

— Стоп! Стоять! Строй держать! Стена щитов! Отступаем назад, к дороге!

Несколько бойцов, кинувшиеся, было, преследовать врагов, быстро вернулись, и строй сомкнувшихся круглых щитов медленно попятился назад, к немного возвышавшейся над полем насыпи имперского тракта.

Тем временем десяток заранее выделенных для этого тагорцев освобождал проезд от вражеских повозок. Две повозки были попросту перевёрнуты на бок. Груженые на них мешки и бочки рассыпались по земле. Остальные повозки получилось скатить с тракта вниз или настолько плотно прижать к правой стороне, чтобы по тракту спокойно мог двигаться тагорский обоз. Повозки тагорцев проехали за спиной у стоявших в два ряда, сомкнув щиты, наёмников. Дюжина всадников Гильбера, так и не получив команды атаковать, замерла справа от стены щитов.

Бежавшие в глубину лагеря люди графа Армана испуганно сгрудились там и больше не решались препятствовать движению по тракту.

— Ну вот. Не зря я в такую рань вас поднял, мои бандерлоги! — усмехнулся граф дэ Тагор. — Теперь отступаем назад, садимся на своих коней и едем дальше… Ги, следи, чтобы никто из рунарцев к дороге не подошел, пока мы не проедем. Потом со всадниками поедешь в арьергарде.

Наёмники отошли к своим коням и скоро уже проезжали верхом мимо сброшенных с тракта или прижатых к правому краю рунарских повозок.

— Как думаешь, осмелятся ли они погнаться за нами и атаковать? — спросил Гильбер, внимательно вглядываясь в то, что творилось в лагере рунарцев.

— Вряд ли. Но лучше поберечься. Сперва отъедем от них миль на пять. Потом можно будет снять доспехи, нормально позавтракать и спокойно двигаться дальше.

Глава 4. Му, эн, ру!

Движение шло, как по маслу. Лошади, раньше нормально тащившие повозки по отсыпанной гравием Королевской дороге и как-то справившиеся даже с бездорожьем под стенами Тамплоны, сейчас, двигаясь по мощёному камнем Северному тракту, буквально, воспрянули духом, и со скорого шага на спусках норовили перейти на рысь.

В этот день было две остановки — одна — на поздний завтрак. Вторая — на обед. На ужин и ночлег они встали у небольшого ручейка, на лесной опушке с видом на развалины Цирта. Гнилые зубы полуразрушенных башен древней имперской крепости чернели на возвышенности слева от тракта, напоминая о былом величии тех, кто этот тракт построил. Когда люди начали ставить шатры и палатки, Жан приказал двум наёмникам в стороне от лагеря вырыть отхожую яму, а затем всем своим бойцам приказал ходить по большой, да и по малой нужде только туда. Он давно собирался ввести такой порядок в походе, и вот, наконец, нашел для этого подходящий момент.

Новшество было встречено недовольным ворчанием, особенно со стороны баронов и королевских рыцарей. Только Жановы наёмники не роптали. За три месяца проживания в городе они уже были приучены к подобному порядку. Недовольны они были лишь тем, что теперь им придётся рыть яму под отхожее место на каждой ночной стоянке.

«Пусть привыкают. Хоть вокруг нашего лагеря будет почище. А то каждый раз, когда подобный лагерь задерживается на месте дольше дня, люди, буквально, все окрестности засирают. Впервые я столкнулся с этим на турнире Нисхождения, но до сих пор не могу привыкнуть к подобному свинству. На третий день турнира вокруг рыцарского лагеря буквально всё было загажено. А ведь на сентуарских полях и потом, в походе, народу будет куда больше, чем тогда, на турнире. Обустроенный сортир в удобном месте, а по дороге от него к лагерю рукомойник с чистой водой — это то, что должно стать нормой жизни хотя бы там, где находятся люди, подчинённые лично мне. Я бы их ещё и руки с мылом мыть заставил, да мыла на такую толпу не напасёшься. Пока довольно и того, что лекарь и его помощники перед операциями руки с мылом моют. Остальных буду приучать, когда налажу, наконец, постоянное производство дешевого мыла. Много ли для этого надо? — Жир и берёзовая зола. Жир нам и так поставляют из поместий. Просто потребую от управляющих поставлять его побольше. А зола… В городе полно разных гончаров, кузнецов, прочих ремесленников. Многие из них, наверняка, золу просто выбрасывают».

Глиняный рукомойник на подставке из трёх связанных между собой шестов и две толстых, гладко обструганных доски для установки над сортирной ямой — всё это предусмотрительно было прихвачено из дома, вместе с деревянными вёдрами, мотыгами, лопатами, котлами, кольями и другими необходимыми походными принадлежностями, так что бойцам, назначенным в «сортирный наряд» оставалось только вырыть яму и поставить поудобнее доски.

Шел вечер двадцать первого титара. Темнело. Поев, тагорцы, под пристальным взглядом графа-самодура, с ворчанием потянулись к сортиру. Комфортно пристроиться над ямой одновременно могли только двое, так что образовалась небольшая очередь.

«Ничего. Привыкнут. А потом приучу их всех мыть руки перед едой… Приучил же я всех своих кипятить воду прежде, чем её пить? Бароны и их люди тоже третий день к этому привыкают. Когда моё войско станет побольше надо будет, конечно, рыть рядом несколько ям и укладывать несколько пар досок… Нет, к чёрту! Куда больше-то? Этих бы прокормить и жалованием обеспечить… С другой стороны, если бы я не собрал под своим началом при первой возможности сразу шестьдесят наёмных бойцов, до сегодняшнего дня бы не дожил».

***

Набат не прекращаясь звенел у южных ворот Тагора. Это не было ложной тревогой. Жан сразу из церкви, где проходил обряд Погружения, прискакал к воротам — в мокрой насквозь нижней рубахе и столь же мокрых нижних штанах, в сапогах на босу ногу. В тот момент ничто не выдавало в нём барона дэ Буэр, будущего графа дэ Тагор, кроме намокшей от волос бордовой парадной шляпы с пером и болтающегося на перевязи меча, больше похожего на лёгкую шпагу.

Случилось то, к чему Жан все предыдущие дни лихорадочно готовил Тагор, хотя и сам с трудом мог поверить, что что-то подобное произойдёт. — В город пытались прорваться люди Арно Гвиданского.

Полноценных крепостных ворот у Тагора давно не было. У северных «ворот» была только полуразвалившаяся башня с одной стороны и руины древнего арсенала с другой. Двое других ворот представляли из себя прогалы в крепостных стенах. Сами стены уже сотню лет тщетно взвывали о ремонте. Воротные створки и нависающие над въездом арки с деревянными стрелковыми галереями сгнили и обвалились ещё при отце прежнего графа. Тагор, как и многие другие города, уже очень давно не имел средств на ремонт укреплений. Со времён крушения империи город медленно, но неуклонно сползал в упадок. Половина огороженной древними стенами городской земли превратилась в заросшие травой пустыри. В последние десятилетия денег, собираемых городским советом, хватало лишь на то, чтобы содержать двадцать бойцов городской стражи. До того, как Жан взялся за дело, «ворота», точнее дорогу, проходящую через воротные прогалы, на ночь перегораживали натянутой поперёк въезда железной цепью. Двадцати рыцарей из графского дома и двадцати стражников прежде вполне хватало для поддержания порядка в Тагоре и окрестностях. У каждого воротного проезда посменно дежурили по два постовых городской стражи. Предполагалось, что, в случае нападения врагов, по звону набата горожане Тагора поспешат им на помощь.

Жан понимал, что, пока он не обвенчан с Элинорой, герцог Арно ещё может использовать свою падчерицу, чтоб получить власть над Тагором. Для этого Арно надо было убить Жана или хотя бы выкрасть Элинору, а потом выдать замуж за верного герцогу человека. При мёртвом Жане или при Элиноре, уже обвенчанной с кем-то другим, король был бы поставлен перед фактом. Конечно, Жану хотелось верить, что Арно не решится действовать против прямо высказанной воли короля, однако Жан уже успел лучше других убедится, что Арно Гвиданский готов на очень многое, чтобы получить власть над Тагором. Больше всего барон дэ Буэр опасался, что Арно подошлёт ему убийц, поэтому с момента возвращения в Тагор Жан всё время старался находиться под защитой самых верных своих наёмников. — Братья-риканцы Хеймо и Вальдо находились при нём, практически, неотлучно. Нападение на Тагор большого военного отряда казалось ему событием менее вероятным, чем покушение, однако он, на всякий случай, решил подготовиться и к нападению гвиданцев на город.

При молчаливом согласии Элиноры Жан взял оборону города в свои руки. Он увеличил отряд наёмников до шестидесяти бойцов, переманив в него самых дельных воинов из городской стражи, а остальных навербовав из способных к военному делу горожан. Трое ворот Тагора — северные, восточные и южные — были взяты под охрану бойцами Жануара. Каждые ворота охранял теперь отряд из пятнадцати бойцов. Это вызвало немалое возмущение со стороны епископа Эньена и других членов городского магистрата, однако помешать Жану магистрат не сумел. — Ведь барон дэ Буэр нанял и вооружил всех этих воинов за свой счёт и за счёт графских запасов оружия, выданных по приказу Элиноры. Графские рыцари, служившие Элиноре, и ещё пятнадцать бойцов Жана, живших теперь в графском доме, должны были, в случае нападения врага, немедленно двинутся к атакованным воротам — на помощь их постоянной охране.

Воротные проезды Тагора Жан при первой возможности укрепил испанскими рогатками. Испанская рогатка это, собственно, бревно, поперёк которого крест-накрест прикреплено множество жердей. Нижняя часть жердей обрублена так, чтобы эта конструкция ровно стояла на земле. Верхняя часть жердей остро заточена. Жерди прикреплены так часто, что человеку трудно к ним подступиться, и торчат вверх так высоко, что никакая лошадь не сможет, да и не решится перепрыгивать эту преграду. Прежде подобных рогаток местные вояки, похоже, не применяли, а Жан, подумав о конных рыцарях-гвиданцах сразу вспомнил об испанских рогатках, и о том, как он помогал своим приятелям таскать их и чинить ещё в своей прошлой жизни, на одном из реконских фестивалей. Вспомнив о рогатках, он немедленно заставил своих наёмников их изготовить. Теперь поперёк каждого из воротных проездов на ночь, да и в случае любой, хотя бы предполагаемой, опасности, ставилось три ряда испанских рогаток. Жан понимал, что эти его приготовления с одной стороны попахивают шизофренией, а с другой, по факту, являются попыткой самовольного захвата власти в Тагоре. Расходы на содержание такого числа наёмников тоже были совершенно разорительны. Он утешался лишь тем, что в подобной «осаде» ему надо продержаться только до дня венчания с Лин.

И вот теперь, насквозь мокрый, в одном исподнем белье прискакав к южным воротам, Жан увидел — какие-то молодчики снаружи уверенно рубят топорами преграждающие проезд рогатки. «Всё-таки решились напасть! Я был прав! Прав чёрт возьми, готовясь к чему-то подобному и не считаясь с затратами!.. Вот только, если они прорвутся внутрь, толку от этой моей правоты будет ноль».

— Что вы стоите столбом, идиоты? — зарычал он на своих наёмников, замерших по обе стороны от проезда в ожидании, когда противник прорвётся.

— У них лучники. Вот — верзила Арнуст, командир стражи южных ворот, указал на двух раненных. Те сидели, постанывая, прислонившись к крепостной стене. У одного была пробита рука. У другого стрела торчала из груди. Ещё один боец лежал на спине, в луже крови, у самых рогаток — стрела торчала у него из глаза.

— Много их там?

— Много, — озабоченно покачал головой Арнуст. — Сто. А может и двести.

Городская стена осыпалась настолько, что зубцы на ней даже не угадывались. По сути, она давно превратилась в толстый, высотой в два человеческих роста, забор. К этой стене справа от ворот была приставлена деревянная лестница. На её верхних ступеньках стоял, порой приподнимая голову над камнями, прибившийся к отряду наёмников мальчишка-наблюдатель.

— Шлем мне! — Жан, соскочил с лошади. — Не дожидаясь когда кто-то среагирует на приказ, он сам подошел к лестнице. Сняв парадную шляпу, бросил её наземь, поднял с земли подшлемник и шлем одного из раненных и надел себе на голову. «Жмёт немного. Но это сейчас не важно».

Вскарабкавшись по лестнице, Жан потеснил в сторону паренька и поднял голову, чтоб оглядеться.

— Осторожно. Стреляют, — предупредил мальчишка.

Окинув пространство снаружи, Жан увидел отряд конных воинов. Все в железных шлемах. Многие в кольчугах. Крупные, холёные лошади. На щитах и коттах никаких отличительных знаков. Но их точно не сотня. Человек пятьдесят? Скорее даже сорок. Стрела, ударив рядом с ним в стену, брызнула в лицо песком и каменной крошкой. Жан дёрнулся вниз, зажмурив глаза. Отплёвываясь от попавшего в рот песка, протирая слезящийся левый глаз, торопливо спустился на землю.

— Трусы вы. Мыши, а не бойцы! — тем временем выговаривал наёмникам прискакавший следом за хозяином Хеймо. — Что стоите, как на похоронах? Вы же умеете копья метать! Ну-ка, в линию! Сомкнуть щиты! Каждый метнёт по копью, и всех их прикончим!

— Там лучники, — возразил кто-то.

— Если они уберут с пути… эти штуки, то ворвутся и растопчут вас всех конями, болваны! А если сейчас все разом пойдём, прикрывшись щитами, то от стрел не будет вреда. Ну? Копья взяли? Шагаем дружно. На «ру» кидаем копья… Вперёд! Шаг! Ещё шаг!

Хеймо и Вальдо, взяв щиты, встали рядом, в центр строя защитников. Остальные, пристыженные, тоже выстроились в плотную линию, прикрывшись щитами, в правой руке держа перехваченные для метания копья.

— Шаг! Ещё! Му! Эн! Ру!

Десяток копий полетел в противников, истово рубящих рогатки топорами. Поняв, что происходит, враги попытались, было, отскочить. Успели не все. Двое, пробитые копьями, повалились наземь. Ещё несколько копий вонзились в щиты или в тела отбегающих. Почти тут же затенькали луки. Стрелы ударили по защитникам Тагора.

— Отходим! — тагорцы торопливо попятились, отступая влево и вправо от ворот, прочь из зоны, простреливаемой лучниками.

Один из наёмников, почём свет ругая врагов, Хеймо и своё невезение, схватился, пытаясь выдернуть стрелу, воткнувшуюся в плечо.

— Не трогать! Терпеть! — рявкнул на него Арнуст. — Скоро придёт лекарь, аккуратно всё вытащит и залечит. Если можешь — сражайся. Не можешь — иди вон, с этими сядь, — махнул он в сторону раненных.

Жан огляделся. На дороге стояли, ожидая проезда, две запряженных волами повозки. Одна пустая. Другая — с грудой горшков. Рядом ждал проезда зеленщик с пустой ручной тележкой и водовоз с поставленным на колёса бочонком. Несмотря на то, что один из наёмников всё это время не переставая звенел, колотя обухом топора по набатной железке, горожане-ополченцы на помощь защитникам ворот пока не спешили.

— Вперёд, трусы! Они выкинули все свои копья! Больше им нечем в вас кинуть! И хватит рубить! Руками хватайте эти шипастые брёвна и волоките наружу. Ну! Вперёд, или я сам тебя копьём заколю! — где-то по ту сторону стены рычал на атакующих врагов их командир.

Противники недолго пребывали в нерешительности. Скоро они, прикрываясь щитами, снова двинулись в бой.

«А у нас, и правда, кончились копья… Что будем делать, когда они растащат рогатки и ворвутся внутрь? Воротный проезд узкий. — Двум повозкам не разъехаться… Загородим этот проезд повозками!»

— Ну-ка, ты, быстро выпрягай своих волов! И ты тоже. Что смотришь?! Выпрягай, а то голову снесу! — рыкнул Жан на возницу ближайшей к воротам повозки. — А ты давай свою тележку! — Отняв тележку у зеленщика, Жан подвёз её поближе к воротам, чтобы, когда вражеские всадники бросятся внутрь, покатить её им под ноги.

— А ну взяли все камни, кирпичи! — Командовал тем временем Хеймо. — Так! Все взяли? Ты, давай мне копьё, а сам бери камень. Вальдо — возьми копьё у этого. Хорошо! Ну, готовы?

Враги, тем временем, подойдя, подхватили одну из испанских рогаток и поволокли её из воротного проёма наружу.

— Щиты сомкнуть! Шаг! Шаг! Му! Эн! Ру!

В противника полетело четыре последних копья и с десяток камней. Рогатка была брошена на полдороге. Враги откатились назад. Один из них рухнул с торчащим из горла копьём.

Снова затенькали луки. Один из защитников с воплем упал, держась за пробитое стрелой колено. Другой, отступая, вытирал кровь со скулы, рассечённой стрелой.

«Долго ли мы так продержимся?»

Сзади раздался цокот копыт. «Наконец-то! Гильбер! С ним ещё пятеро всадников…»

— И это все? — недовольно спросил Жан у подъехавшего одноногого слуги.

— Другие следом бегут, пешком. Коней долго седлать… Ты же сам велел, если набат у южных или у северных ворот, вооружаться и бежать пешими. На тренировках только до западных ворот получалось быстрее верхом.

— Да, верно! — Жан уже разглядел: — следом за Гильбером по дороге приближалась пешая колонна из двух десятков бойцов.

«Так! Получается, теперь численность бойцов у нас и у врагов примерно равна. Что, если поймать тут этих гадов в мешок? Пока они вытаскивают из ворот испанские рогатки, мы повозками запрём им проезд вдоль стен слева и справа от ворот. А ручные тележки и мебель из ближайших домов пустим на баррикаду поперёк дороги. Тогда они, ворвавшись, уже никого не сомнут. Наоборот, окажутся с трёх сторон у нас под ударом!»

***

Скоро баррикады были готовы. Наёмники безжалостно выкидывали из ближайших домов и использовали для завалов столы, лавки, кровати и сундуки. Повозками, ручными тележками и мебелью они перегородили вражеской коннице любую возможность продвинуться дальше небольшого загончика, образованного баррикадами и стенами домов сразу за воротным проёмом. Пока основные силы защитников трудились, пятеро наёмников, прикрываясь щитами, изображали жиденькую защиту ворот. Они то и дело подбегали поближе к проёму, кидали в направлении противника камни и тут же отбегали в сторону — прочь с линии обстрела вражеских лучников. Несмотря на все предосторожности, стрелы зацепили ещё двух защитников.

Наконец, нападающие полностью освободили проезд от рогаток. Пешие враги отбежали назад чтобы сесть на коней. К защитникам, тем временем, всё-таки примкнуло три десятка вооруженных копьями, топорами и камнями горожан из ближайших домов. У некоторых горожан были даже щиты, а один — одноглазый чернобородый толстяк, сверкал кольчугой и начищенным до блеска коническим шлемом.

— Жан!

— Лин? Что ты здесь… Зачем?

— Твой доспех! Шлем! — Элинора скинула ему с седла на руки увесистый тюк. — Немедленно надень! Тебя же убьют без доспеха!

— Хорошо, — кивнул он. — Надену. Спаси тебя Трис… А теперь езжай домой, быстро! Все двери запри и пусть слуги никого чужих в дом не пускают!

Жан принялся натягивать стёганный поддоспешник на нижнюю рубаху, уже успевшую за это время высохнуть от воды, а затем пропитаться потом. Поверх накинул кольчугу. Подпоясался. Надел удобный шлем с бармицей и наносником. Застегнул пряжки на наручах. — Атака могла начаться в любую секунду. До него донёсся приближающийся грохот копыт.

«К чёрту кольчужные штаны. Чтобы их надеть, придётся снимать сапоги, задирать подол кольчуги…»

Одинокий рыжебородый всадник в блестящем шлеме с наносником и в длиннорукавной кольчуге до колен на полном скаку въехал в воротный проём. Выскочив из ворот, он, едва оглядевшись, тут же развернул коня и поскакал назад. Слева от Жана тенькнула тетива. Стрела ударила в спину всадника, однако тот усидел в седле и умчался к своим. Снаружи, за воротами, кто-то закричал громким командным голосом:

— Назад! Все назад! Там ловушка. Засада!

— Щ-щингейм, — прошипел стрелок.

— Шельга? Ты тут откуда?

— Война, — пожал тот плечами. — Опять герцог, да? — Указав пальцем в воротный проём он покачал головой. — Хитрый кунгар. Беда. Теперь уйдут. Трудно будет их убивать.

— Назад! Отходим! — доносилось из-за стены.

«Похоже, боя, и правда, не будет… — облегчённо выдохнул Жан. — Жаль, что они не попались в ловушку, но ещё не известно, удалось бы нам выстоять под их натиском или нет». Не утерпев, Жан подбежал к лестнице.

— Бегут! — радостно отрапортовал торчащий наверху мальчишка.

Жан, однако, сам забрался наверх. Приподнял голову над стеной. — Пыль стояла столбом. Враги, растянувшись по дороге, уходили на юг. Спустившись, Жан скомандовал:

— Ги, шли гонцов к другим воротам. Если остальные ворота ещё не перекрыты рогатками — перекрыть. Никого не выпускать. Никого не впускать. Всем бойцам надеть доспех и приготовиться к бою. Возможно, они попытаются ворваться через восточные ворота… Шельга, куда ты собрался?

— Пусти наружу, да? Поздно я… Никого не убил… Куда они едут знаешь? Э… Никто не знает. Надо следить. Надо хороший всадник — за ними идти. Надо быстрый всадник, хлопнул он себя ладонью по толстому стёганному халату.

— Ну, хорошо. Только не лезь в бой. Разузнай, куда они движутся и скачи сразу обратно. Понял?

— Да, кунгар. Понял! — и Шельга, ударив свою вороную лошадь пятками в бока, помчался вслед за врагами.

— Съезжу и я, посмотрю, что там как… — Ги уже сидел верхом.

— Нет уж! Ты лучше здесь командуй, — покачал головой Жан. — Однако, ещё пару всадников на разведку отправь.

Глава 5. По старинному хальтонскому обычаю

— И что теперь? Мы в осаде? — встревоженно спросила Лин.

— Почему ты домой не уехала?.. Что же ты творишь, сердце моё? — Подойдя вплотную он ухватился за луку её седла и продолжил шепотом. — Что теперь мои люди подумают? Что меня собственная жена не слушается?

— Вообще-то, ещё не жена, — Лин обиженно надула губы. — Почему ты, как ребёнка, меня домой погнал, когда самое интересное началось?

— Интересное? — Жан возмущённо всплеснул руками — Да они тут чтобы меня убить. Или тебя выкрасть. А ты вот она — хватай и тащи, даже искать не надо.

— Ты тоже тут! И ты был без доспеха! Что мне потом делать, если они тебя убьют?! Да я лучше…

— Горе моё… Что же ты при всех на меня орёшь? — прервал её Жан. — Замуж собралась, а ведёшь себя, как капризный ребёнок, — Взяв лошадь Лин под уздцы, Жан развернул её и повёл по улице по направлению к графскому дому.

— Орьошь? — Что это за слово? Что оно значит? — удивилась Лин. — Опять что-то по-русски?

— Да… — Жан вздохнул. — Это значит «громко кричишь»… Ну всё. Езжай домой и… Вот что… — он снова перешел на русский: — Ты прекрасна. Я тебя люблю. — Затем он хлопнул рыжую лошадку Элиноры по крупу. Та погарцевала вперёд.

Через несколько шагов Лин натянула поводья и обернулась:

— Ты прости меня, я… не хотела так… я тоже…

Жан понимающе кивнул и, отвернувшись, поспешил обратно к своим бойцам.

— Лаэр! Всех раненных отведите, а лучше отвезите к Орсту.

— Да он уже здесь, — махнул рукой полноватый, хитроглазый мунганец Лаэр.

И правда — до черноты смуглый, худощавый лекарь уже суетился вокруг усаженных вдоль стены подстреленных наёмников.

— Отлично! Достань ему какую-нибудь повозку. Пусть всех раненных доставит в графский дом.

— И герцогского наймита тоже?

— Кого?

— Да там один из этих, в кого наши копьями попали, оказывается, жив. Или его, — Лаэр сделал характерный жест большим пальцем по горлу.

— Нет! Тащить вместе с нашими раненными. Лечить. Чтобы не удрал приставить к нему охрану.

Лаэр кивнул и побежал исполнять.

— Э, господин… А свою мебель мы уже можем забрать? Враги ведь ушли? — уточнил у него один из местных жителей — представительный старикан, вооруженный копьём и круглым дощатым щитом, который, кажется, ещё час назад был крышкой от бочки.

— Да, верно. Можете разбирать баррикады.

Старикан побежал к группе столпившихся у завала горожан:

— Можно! Разбираем! Господин граф разрешил!

«Вот как? Формально я ещё не граф, но они меня, получается, уже так называют?»

Жан двинулся к своим наёмникам, прикидывая, что ещё нужно сделать срочно, прямо сейчас. Но, кажется, наёмники справлялись и так. Точнее, Ги справлялся, направо и налево раздавая приказы. Испанские рогатки снова перегородили воротный проезд. Правда, острые жерди на первом из трёх брёвен были сильно повреждены, но лучше такая защита, чем никакой. Свой, застреленный насмерть, боец был аккуратно положен рядом с раненными. Три вражеских трупа и один раненный, но ещё живой герцогский воин были занесены внутрь города. Теперь их, не торопясь, раздевали. Из-за того, как делить трофеи, снимаемые с этих четверых, чуть не вышло драки между бойцами, охранявшими южные ворота. Но Гильбер и Арнуст, прикрикнув на них, как-то все разрулили.

«А ведь я, похоже, совершенно против обычая присвоил себе все трофеи там, после боя с гвиданцами, на дороге в Тамплону. Однако никто из слуг и слова мне не сказал. Хеймо и Вальдо тоже смолчали. Здесь так присвоить трофеи уже не получится. На этот счёт у местных жителей, оказывается, есть сложившийся обычай. — Кто убил, тот труп и обирает. Другие берут только то, что он не забрал. Но всё забрать себе убивший тоже не может. Берёт с убитого только пару-тройку самых дорогих или самых нужных предметов. Всё остальное он должен оставить товарищам… Похоже, военную добычу они воспринимают как что-то вроде охотничьего трофея после коллективной охоты, и делят, соответственно, так, как охотники тут делят мясо убитого кабана или оленя…»

— Так что нам, расходится? — уточнил у Жана чернобородый толстяк в кольчуге.

— А ты…

— Дион Земетис. Ковры, сладости, пряные вина, квасцы. Тут, в полусотне шагов, моя лавка. Как твои парни стали звенеть, мы лавку закрыли, похватали оружие. А потом я смотрю — твои не бегут, в воротах сражаются. Улицу перегородили. Что же, значит и нам надо на помощь идти!

— Понятно, — кивнул Жан. — Спаси Трис тебя и других горожан за помощь… Это твои слуги? — он указал на стоящих рядом с Дионом парней с дубинами и топорами в руках.

— Это мой младший брат, Ринон, а эти двое — мои работники.

— Прежде ты где-то воевал? Что с глазом?

— Альхамы, разорви их Куббат, — проворчал толстяк. — Хотели взять наше судно на абордаж, да мы отбились. Прежде-то мне по морю случалось ходить иногда. От морской торговли прибыль побольше. Да только у тех, кто по морю ходит, жизнь покороче. Вот, думал я, что нашел тут, в Тагоре, хорошее, спокойное место… — толстяк тяжело вздохнул. — Ну, так что, мы пойдем теперь в поле этих разбойников бить? Или прикажешь всем расходится?

Жан огляделся. — Вокруг них столпилось полсотни вооруженных горожан, ожидающих его решения. «Энтерий говорил, что город Тагор должен, в случае тревоги, выставлять не менее четырёхсот вооруженных бойцов. И где все остальные? Эту горстку, даже если я вместе с ними выведу в поле шестьдесят моих наёмников и десять рыцарей Элиноры, герцогская конница легко сомнёт. Одно дело — в тесном мешке городской улочки их подловить, и совсем другое — на открытой местности. Если гвиданцы погонят на них коней во весь опор, я и в наёмниках-то своих не уверен — устоят ли? А горожане точно в ужасе разбегутся — лови их по полю, руби, топчи… Нет, пока не узнаем точно, куда гвиданцы уехали и что планируют, за стены лучше не высовываться».

— Передайте своим друзьям и знакомым, всем, кто входит в городское ополчение: сегодня вечером, ближе к закату, я прикажу бить в набат. По этому сигналу все горожане, способные сражаться, должны собраться у графского дома, в доспехах, со щитами, при всём своём оружии. Все, а не только вы, ясно? Устрою смотр городского ополчения. Там и решим, как нам быть дальше. А пока расходитесь.

***

Утром двадцать второго титара идущий в Эймс отряд тагорцев после плотного завтрака снова двинулся в путь. Кроме недовольного ворчания «дежурных по сортиру», которым при отбытии отряда пришлось дочиста отмывать две сортирных доски, а потом нести их и укладывать на повозку, других происшествий не было. Ждать, наконец-то, в первый раз за весь поход, никого не пришлось. — Все вовремя, «по трубам», встали, вовремя поели, помыли котлы и личную посуду, свернули шатры, уложили весь скарб на повозки и, по сигналу двух графских труб, поехали вперёд. Дорога, кажется, стала привычным делом этого собранного в поход разношерстного отряда.

«Ну вот, теперь я знаю, какой „наряд вне очереди“ любой из моих наёмников воспримет как наказание. Как показала практика, „наряд по кухне“ для многих из них не кнут, а пряник — способ лишний раз потереться у котлов с едой и пожрать до отвала. Вроде, я досыта своих людей кормлю, но всё равно набить брюхо для многих — главная цель жизни. А „сортирное дежурство“ любой из них точно воспримет как наказание. С вечера яму копать, с утра доски от дерьма отмывать. Именно так теперь и надо наказывать тех, кто проштрафится. Надо сказать об этом Ги… Да, если бы не Гильбер, я бы со всей этой оравой не справился. Совершенно зря ворчат на него старые графские рыцари. Ги по праву занимает теперь должность вице-графа — моего заместителя по военной части. Жаль, на роль мажордома, то есть управляющего всем графским хозяйством, я подходящего специалиста так и не нашел. Лаэр, конечно, человек сообразительный, шустрый, но… Лин, сердце моё, как ты там управляешься дома? Раньше-то хорошо было все хлопоты сваливать на Энтерия. Теперь приходится самой крутиться, да ещё и за Лаэром приглядывать. Однако, назначь я мажордомом кого-то из вороватых замов Энтерия, было бы ещё хуже. Лаэр всё-таки „новая метла“ в этом коллективе, и, надеюсь, у него получится вымести из графского хозяйства всю оставшуюся гниль… Да, нехорошо получилось с Энтерием. Но, с другой стороны, после всего, что он натворил, другого выбора у меня не было».

***

— Ну что, слизняк. Пришла пора поговорить о твоей судьбе. — Жан уселся в центре каморки на принесённый Хеймо трёхногий табурет. Каморка была частью подвала в графском доме. Раньше здесь, в холодном каменном мешке, хранились подвешенные к потолку копчёные окорока, а теперь, на брошенном на каменный пол стоге сена скорчившись лежал закованный в кандалы, грязный и ощутимо похудевший Энтерий. Его черты лица заострились, чёрная борода и волосы свалялись в колтуны. Изъеденный оспинами мясистый нос приобрёл нездоровый синеватый оттенок, маленькие глазки смотрели уже не высокомерно, а испуганно. — Помнишь, что я тебе обещал?

— Ты н… не можешь содрать с меня кожу на площади. Это п… против любого закона, — пролепетал бывший графский мажордом.

— Отчего же не могу? Могу, — злорадно усмехнулся Жан. — Просто король меня за это поругает. Потом. Может быть… А может и не поругает. Я ведь пока не граф. А ты — разбойник. Самосуд над разбойниками обычное дело в этих краях. Особенно в тот момент, когда законного графа нет, а разбойник — вот он, и отпускать его никак нельзя… Пока король не приехал и никто не назначен графом в Тагоре, судить тебя некому. Придётся мне расправиться с тобой без суда.

— Разве ты н… не знаешь, что назначенный Рудегаром судья, Тильерн, обычно проводит г… графский суд вместо графа? Рудегар только самые сложные случаи разбирал, и то не всегда. А Тильерн и теперь судит вместо графа в любой день, когда придут к нему с тяжбой. Пусть он судит меня, как положено с… судить всех тагорцев. Или пусть госпожа Элинора, своим домашним, судом…

Жан только покачал головой.

— Госпожа Элинора слишком добросердечна. А Тильерн… Чтобы он взялся судить, я сперва должен подать на тебя иск. А я, пожалуй, никакого иска подавать не буду. Никто даже не узнает, от чего ты умер и как. По старинному хальтонскому обычаю разбойника можно просто убить, как собаку… Конечно, однажды это откроется и твоя семья сможет подать на меня в суд… в графский суд, понимаешь? — Жан недобро улыбнулся. — Потом, когда я отклоню этот иск, они, может быть, решатся подать апелляцию в королевский суд… Но что, если твоя семья вдруг сгорит, вся, до последнего человечка, в твоём доме? Тогда и иск подавать будет некому. Несчастный случай. Пожар. Живым из горящего дома никто выбраться не успел… Ты же понимаешь, насколько просто я могу всё это устроить?

— Нет!.. Умоляю тебя, синор, только не это!.. — Энетерий, гремя кандалами, вскочил на ноги. — Они же с… совершенно… Они совсем ни при чём! Да, я виноват перед тобой, но жена, дочки, слуги… Они даже не понимают, что случилось, почему я теперь тут, а не дома с семьёй. Я же не рассказывал им ничего… — Бывший мажордом бухнулся на колени. — Господин мой, я же знаю, ты добрый, хороший человек. Я… Умоляю, помилуй хотя бы их! Именем Триса, сжалься… — позвякивая железом, он на коленях пополз к Жану, намереваясь, похоже, целовать его сапоги.

— Надо же, — Жан брезгливо оттолкнул Энтерия ногой и оглянулся на Хеймо. — У этого слизняка, оказывается, есть душа. Он не только за свою шкуру дрожит, но и за жизнь родных. Как думаешь, это добрый знак?

Хеймо только пожал плечами в ответ.

— Чего ты х… хочешь? Только скажи. Я всё… Всё, что угодно…

— Я хочу всего лишь справедливости. Ничего больше, — зло процедил Жан. — По твоей личной вине пролилась кровь. Когда я пытался войти в графский дом, именно ты приказал людям Элиноры сражаться. Из-за тебя был убит мой боец, Такульф Хромой, из-за тебя погиб старина Альдорнес и ещё двое, а десять человек были ранены… Между прочим, один из раненных до сих пор болтается между жизнью и смертью и неизвестно, сумеет ли выкарабкаться. «Палец за палец, глаз за глаз, жизнь за жизнь» — кажется, так говорит древний хальтонский обычай? Ты должен мне четыре жизни и ещё целую гору страданий, Энтерий. Ты мог остановить это всё одним своим словом. И я просил тебя это остановить!

— Я н… не мог… — завыл узник, скорчившись на полу. — Не мог, господин мой!.. Люди герцога… они бы убили меня! Они угрожали мне. Г… грозили ножом и мечом… Это они командовали в доме, не я…

— Врёшь! Графские рыцари и слуги подчинялись тебе, а не этим двоим. Если бы ты только сказал…

— Хорошо, я… Я всё… Я оплачу. Дам за всех убитых полный вергельд, заплачу за лечение раненных, возмещу им увечья, к… клянусь! Только помилуй меня, синор. Ты… — Энтерий с надеждой заглянул в глаза Жану, и не увидев там для себя ничего хорошего, закрыл лицо руками. Жалобно всхлипнул: — хотя бы детей моих не убивай… умоляю!

— Выходит, у тебя есть, из чего заплатить вергельд, — задумчиво произнёс Жан. — Четверо убитых это четыреста либров вергельда. Пожалуй, ещё либров сто уйдёт на лечение и возмещение ущерба раненным.

— Я заплачу, господин, — узник поднял голову. В его мокрых глазах засветилась надежда. — Я всё… Я последнее отдам, но возмещу, только не убивай!

— Хорошо, — кивнул Жан, усмехнувшись. — Ты заплатишь этот вергельд. Только сперва ты должен вернуть всё, что украл у графской семьи за девять лет службы мажордомом. По моим прикидкам, за эти годы ты украл около двух тысяч либров… … Ну, что ты так побледнел? Что головой трясешь?

— Д… две тысячи?.. — Энтерий в ужасе уставился на Жана. — Ты не шутишь, м… мой господин? Разве ты не знаешь, что общий доход графской семьи в прошлом году был меньше чем сто пятьдесят либров! А доход от поместий был меньше восьмидесяти…

— Прошлогодний доход от поместий составил семьдесят восемь либров и сто двадцать со, — уточнил Жан. Я хорошо эту смехотворную цифру запомнил. И другие цифры помню прекрасно. Графской семье принадлежит шестьсот двадцать мансов земли и иного имущества, с прикреплёнными людьми. Семнадцать поместий по всему графству. Каждое поместье — самостоятельное хозяйство из нескольких деревень, населённых рабами и сервами, которые платят оброки, пашут господскую землю, выполняют другие повинности… Невозможно поверить, что все эти поместья приносят в год столь ничтожную сумму! Эта сумма уже сама по себе, до любого расследования, приговор для тебя. Я, если ты вдруг забыл, прежде чем наняться счетоводом к тебе, несколько месяцев работал помощником управляющего в таком вот сельском поместье. Там было всего сорок мансов земли, однако доход с одного этого поместья был без малого двадцать либров в год. С сорока-то мансов, в самом обычном, ничем не примечательном поместье! У тебя под началом в пятнадцать с половиной раз больше земли и людей, а доход только в четверо больше. Каким он был бы, не воруй ты так бессовестно? Легко посчитать. Умножим двадцать либров хотя бы на пятнадцать и получим триста либров годового дохода. Триста! А у тебя и восьмидесяти не набирается. Вот и выходит, что ты крал по двести двадцать либров ежегодно, на протяжении девяти лет. Это почти две тысячи либров. Где они? Если хочешь сохранить жизнь себе и родным, всё украденное придётся вернуть.

— Т… Трисом… Трисом-богом клянусь, — дрожащими губами пролепетал Энтерий. — Я даже тысячи либров ни разу в глаза не видал… Я объясню, расскажу, почему… Лишь однажды в жизни держал я в руках почти тысячу, когда брал девятьсот либров в долг у динайца… Семь лет назад. Взял бы и больше, потому, что господин Рудегар мне так приказал. Да только даже у местного динайца не было золота больше, чем на девятьсот либров. Под любой залог, под любой процент не смог он мне большей суммы собрать. А Рудегару очень нужно было золото. Речь шла о троне. В тот год под Роклером пал наш прежний король, Дагобен. Его брата, Суно, граф Рудегар вытащил израненного, прямо из битвы, и привёз сюда, к нам, в Тагор. Господину Суно срочно нужны были деньги, чтобы стать королём. По приказу графа я заложил тогда девять графских поместий. Самых прибыльных. О других динаец и знать не хотел. Эти-то деньги Суно и тратил потом на подкуп герцогов и графов, на содержание своих рыцарей… Когда его власть укрепилась, Суно отплатил, как сумел, Рудегару, но часть долга осталась… Я не вру тебе, Трисом клянусь! Спроси госпожу Карин… Боже, как же ты теперь спросишь её? — Энтерий в отчаянии обхватил голову руками. — Хотя бы заместителей моих расспроси. Некоторые, может быть, помнят?.. Все сохранившиеся документы об этом лежат в зелёном сундуке, который в углу, в графском кабинете. Ключ от него был у меня, в общей связке. Потом отобрали…

— Который из них? — Жан вынул из-за пазухи связку ключей.

— Вот этот, длинный, — указал подрагивающим пальцем Энтерий.

— Ясно, — Жан кивнул, убирая ключи обратно за пазуху. — И что же было дальше? Неужели король не вернул Рудегару полученных денег? — уточнил Жан, подозрительно прищурившись.

— Вернул, — Энтерий нервно вздохнул. — Как бы вернул… Он три года не брал с Тагора совсем никаких налогов — всё оставлял Рудегару.

— Так… За графством Тагор записано двенадцать тысяч мансов. С каждого в год королю должен быть оплачен налог в десять со. В либрах получается…

Энтерий покачал головой:

— Более двух тысяч мансов сейчас в запустении. Королевской казне это известно и налогов с нас за эти мансы уже не требуют. На самом деле, даже многие из занятых мансов настолько бедны, что не могут уплатить королевский налог. С мансов мы от силы девяносто тысяч со набираем.

— То есть со всех мансов графства получается триста либров налога. Так? — уточнил Жан.

Энтерий кивнул.

— Получается, Рудегар дал королю девятьсот либров, а король «вернул» ему три раза по триста?

— Есть ещё налог на каменные дома. От двадцати до пятидесяти со в год платят королю хозяева каждого каменного дома. Всего за эти дома с графства набирается семьдесят либров. Есть ещё судебные пошлины, вергельд и прочие штрафы с преступников. Обычно в год получается либров двести судебных денег. Десятая часть судебных денег это плата судье и помогающим ему графским рыцарям. Остальное судебные деньги, как ты знаешь, делятся на три. Треть это доход графа. Две трети — доход короля… Налог за каменные дома и свой доход от суда король тоже в эти три года не брал.

— Так… Триста, плюс семьдесят либров с каменных домов, да сто двадцать либров королевской доли судебных денег… Выходит вы три года получали по четыреста восемьдесят либров сверх своих обычных доходов? Да, это с лихвой перекрывает то, что дал королю Рудегар.

— Король всё вернул, — Энтерий тяжело вздохнул. — А ещё он сделал Эльдегара, Рудегарова брата, епископом Леронта. Такое трудно оценить в звонкой монете.

— Но если король всё вернул, то как эта старая история может служить тебе оправданием?

— Проценты, — прошептал Энтерий. — Такой большой и внезапный заем динаец дал Рудегару под высокий процент. — В треть. Треть от девяти сотен либров это триста либров в год. Мы отдали триста либров процентами за первый год. Вернули динайцам пять сотен, из них триста были процентами, и ещё двести телом долга. В результате остались должны ещё семьсот либров. Плюс проценты на них. На второй год мы вернули ещё четыреста либров. Больше никак не получалось. Неурожай, холодное лето. И налоги, и собственная прибыль в тот чёрный год вышли меньше обычных. Тем более, что доходы от девяти отданных в залог лучших наших поместий получали теперь не мы, а кредиторы-динайцы. Остался долг в пятьсот сорок либров. На третий год мы вернули ещё пятьсот. А надо было, с учётом процентов, вернуть семьсот двадцать. Двести двадцать либров так и остались висеть не выплаченным долгом, а налоговых послаблений больше уже не было. Казна стала брать с Тагора налоги как раньше. Два поместья так и остались в залоге у динайца. Почти весь доход с семи остальных поместий, бывших в залоге, тоже до сих пор идёт в пользу динайцев. Таков был уговор. Динайцы не требуют окончательной выплаты долга и не начисляют больше процентов. Просто получают доход с девяти наших поместий. И так будет, пока мы не выплатим им эти проклятые триста либров…

— Стоп! Было же двести двадцать, — прервал его Жан.

— Ну, это… Н… набежало потом. Рудегар привык жить богато. Доходы уменьшились. Расходы… Доход от девяти самых богатых поместий теперь уходит динайцам. Я всё надеялся, что сумею набрать эти триста либров, выкупить оставшиеся поместья, рассчитаться с долгами, но то одно, то другое… Потом Рудегар умер. Дальше ты знаешь.

— И ты хочешь меня уверить, что всё это время совершено не воровал? Что всё «само так получилось»? — горько усмехнулся Жан.

— Это п… правда, мой господин… Не воровал. Да, каюсь, брал порой больше, чем было положено по договору, но брал лишь малую толику. И никогда — деньгами. Только едой, вином. Иногда брал вещами, но только если господин или госпожа сами желали меня одарить.

— Что ж, — Жан поднялся с табурета. — Я всё это проверю. Изучу документы. Сочту всё до последнего со. Пока у меня только один вопрос: — Как динайцы получали свои доходы с имений Рудегара?

— Во все девять поместий граф Рудегар назначил управляющими тех, кого назвал ему Элай Бетис, наш кредитор.

— Эти люди до сих пор управляют поместьями?

— Да. И если выгнать хоть кого-то из них, Бетис тут же потребует вернуть ему триста либров.

Глава 6. Не прыгай слишком высоко

Ближе к вечеру двадцать второго титара, когда тагорцам уже казалось, что ночевать они будут в столице, на тракте возникла очередная преграда. — Неспешно ползущий к Эймсу обоз и отряд леронтского графа Риваля.

«Может быть этот граф не будет таким чванливым идиотом, как Арман дэ Рунар?» — понадеялся Жан, подгоняя свою лошадь и высматривая в едущем впереди отряде самого богато одетого всадника.

— Кто таков? Куда прёшь? — Один из двух ехавших в арьергарде леронтских бойцов, развернув коня, преградил Жану дорогу и показательно положил руку на рукоять своего меча. Второй тоже развернул лошадь и перехватил копьё поудобнее для броска.

— Ты что, не видишь кто мы? — возмутился ехавший рядом с Жаном Гильбер. Он указал на сине-белый флаг с чёрным, опустившим крылья, орлом, развевающийся над чуть отставшими тагорскими всадниками. — Перед тобой граф Жануар дэ Тагор и его люди!

— Да? И что вам надо?

— Мне надо поговорить с вашим графом. Немедленно проводи меня к нему! — потребовал Жан.

Граф Риваль дэ Леронт оказался седовласым жилистым стариком с модно подстриженной бородкой, в щегольском алом плаще и в снежно белой войлочной шляпе, украшенной алой шелковой лентой и парой соколиных перьев. Котта у него была парчовой, с бело-алым тканным узором. Он неспешно ехал в окружении своих рыцарей на толстой, белой, в серых пятнах, лошадке.

— Мой синор, граф тех всадников, что нас догнали, хочет с тобой говорить, — объявил провожатый.

— К твоим услугам, Жануар дэ Тагор, — представился Жан, приподняв шляпу.

— Риваль дэ Леронт, к твоим услугам, — Риваль чуть приподнял шляпу в ответ. Его бледно-голубые глаза, окруженные сетью мелких морщинок, внимательно изучали Жана. — Мне показалось, или ты куда-то спешишь?

— Я рассчитывал быть в Эймсе уже на закате, но твой обоз… Вы идёте очень медленно. Позволь моим людям вас обогнать.

— К чему такая спешка? У тебя есть особые причины быть в столице уже сегодня?

— Никаких особых причин, — пожал плечами Жан. — Просто хочу поскорей дать своим людям отдых после дороги. У меня нет волов — только кони. Поэтому мы движемся вдвое быстрее. Так зачем же теперь мы будем плестись за твоими волами?

— Если у тебя нет особых причин, не старайся прибыть в Эймс раньше срока, — покачал головой Риваль. — Это ведь ты — тот самый «меданец», который на последнем турнире пешим одолел конного Эльдана дэ Ложеронта?

— Да, я, — кивнул Жан.

Риваль одобрительно покивал головой:

— И теперь, добившись должности графа, ты спешишь своей быстротой и исполнительностью опять удивить короля?.. Мой тебе совет — не прыгай слишком высоко. Прибыть на сентуарские поля первым — не большая заслуга, но даже такая мелочь у кого-нибудь вызовет зависть. Ты и так уже высоко запрыгнул. Хотя прыгал, кажется, с самого низа? Неужели тебе этого мало? Не рвись вперёд. Сперва осмотрись, чтобы глупостей не наделать. Ты в первый раз ведёшь людей на сентуарские поля?

— Да. Впервые.

— Ну, так слушай: Езжай за мной следом и повторяй всё то, что делают мои люди.

— Но твой обоз ползёт так медленно, что вряд ли успеет к ночи добраться до Эймса!

— Это ты верно подметил, — тонкие бледные губы Риваля скривились в еле заметной усмешке: — А через час я и вовсе прикажу людям встать на ночлег.

— Если ты сейчас нас пропустишь, то через два часа я уже буду в Эймсе!

— Если у тебя в городе срочное дело, оставь свой отряд на верного человека, а сам езжай вперёд.

— Отчего ты не желаешь нас пропускать?

— Не желаю? — Риваль удивлённо поднял бровь. — Когда мы остановимся на ночлег, мои повозки съедут с тракта. Хочешь — обгоняй. Мешать не буду. Вот только… Что твои люди будут делать в Эймсе? Ты собираешься со всем своим отрядом встать на постой в столице?

— Да. Разве это запрещено?

— Поставить шатры и разжечь костры в городской черте дворцовый граф Эймса вам не позволит. Сколько у тебя людей? Полсотни? По трактирам всю эту толпу распихаешь? Во первых, это дорого, а во вторых, ко дню, когда дело дойдёт до самого сентуарского смотра, ты можешь многих бойцов не досчитаться. Столица полна опасностей и соблазнов…

— Понимаю, — кивнул Жан. — Ну, я не собирался в самом городе их оставлять. Смотр ведь проходит на Альдоровом поле, на западном берегу Сонты? Тогда мы сразу там встанем лагерем. Ведь именно там все графы со своими отрядами становятся, когда на смотр прибывают?

— Угу… И всю неделю воду будете прямо из Сонты пить? — скривился Риваль. — Смотр пройдёт не раньше, чем второго сентуара. Сейчас двадцать второй день титара. До смотра, — Риваль принялся загибать свои тонкие пальцы, — ещё пять дней… Нет, ты, конечно, можешь прямо завтра встать лагерем у Альдорова поля. За неделю твои бойцы как раз от местной воды продрищутся, привыкнут… Или ты их вином все пять дней будешь поить?.. Раз у тебя нет волов, то и пяти бочек с вином ты с собой, наверняка, не взял. В Эймсе будешь вино для такой толпы покупать? — старик ещё раз, с ног до головы, оглядел Жана. — Вряд ли у тебя много свободных денег, чтобы тратить их на подобную глупость.

— Вино у меня с собой, в повозках, — отмахнулся Жан.

— Волов, говоришь, нет, а повозки есть? Ты что, ослов или лошадей в повозки запряг?

Жан, самодовольно улыбаясь, кивнул:

— Из-за того, что я запряг в обозные повозки лошадей, я и двигаюсь теперь вдвое быстрее других.

— Интересно… Ты как-то облегчил повозки? Или запряг в каждую не по паре, а по четвёрке? — Граф дэ Леронт оглянулся, чтобы рассмотреть тагорский обоз, но тот не был виден за всадниками.

— Нет. Самые обычные повозки. Кинталов на сто. И каждую тащит только пара лошадок. Просто упряжь немного переделана, так что лошади могут тащить эти повозки не хуже волов. — Жан продолжал самодовольно улыбаться, любуясь на реакцию Риваля.

Тот осуждающе покачал головой:

— Мальчишка… Мы же в этот раз не просто на смотр собрались. Как пойдём в поход, наверняка придётся ехать ещё и по бездорожью. И застрянет твой обоз в грязи после первого же дождя. Не вытянут лошади. А волы пройдут, хоть через болото.

— Увидим, — упрямо наклонил голову Жан. «Ведь уже не застряли! Другие даже на волах не решились ехать в обход Тамплоны через этот топкий ручей. А мы прошли! Однако, если там и правда в окрестностях нет хорошей воды, то как он сам планирует обходиться в эти пять дней?»

— Увидим, — пожал плечами Риваль. — Вот если бы ты остановился на ночлег там же, где и я… Поляна там большая. Для двух отрядов места вполне хватит.

— А как на твоей стоянке с водой, с дровами?

— Лес рядом. А дальше, до самой столицы, леса нет. И чистый родник от стоянки поблизости, — Риваль довольно улыбнулся. — А для лошадей и волов травы вдоволь. Мои люди там четыре дня простоят. Отдохнут с дороги. Первого сентуара поведу их на Альдорово поле. Раньше там нечего делать.

***

Расположив своих бойцов на стоянку и с интересом осмотрев Жановы повозки, Риваль, вместе со своим старшим сыном и парой сопровождающих, ускакал в Эймс. Командовать леронтским отрядом остался толстяк Бурхарт — леронтский вице-граф.

Тагорцы встали лагерем рядом. Сортирный наряд отправился рыть канаву побольше — чтобы её хватило дня на четыре. Остальные бойцы занялись лошадьми и шатрами. Специальные команды были посланы в лес — добывать топливо для костров. Через час в котлах уже варилась еда.

— Овсом вы своих лошадей в дороге совсем не кормите? — уточнил Жан у Бурхарта, внимательно осмотрев лагерь леронтцев.

— А зачем? Эдак никакого овса не напасёшься. Едем мы неспешно. Лошадям и подножной травы хватает.

— То есть запаса овса у вас совсем нет? — уточнил Жан.

— Есть, но немного. Перед боем-то лошадок накормим. А на каждый день… Это сколько же телег с овсом тогда надо с собой возить?.. А правда, синор, что ты, не так давно, по дороге с турнира, всего с парой слуг сумел отбиться от трёх десятков гвиданских рыцарей и почти всех их убил?

— Не всех, — буркнул Жан, нахмурившись, давая понять, что такой поворот разговора ему неприятен. «Удивительное дело эти слухи. Через год, поди, уже будут врать, что я всех гвиданцев в капусту порубил в одиночку!»

— А правда, что гвиданский герцог потом со своей сотней рыцарей чуть не захватил Тагор, но вы чудом отбились?

— Не думаю, что они собирались захватывать город. Наверное, они хотели выкрасть графиню. Или меня убить. Но не смогли захватить ворота с налёта благодаря вот этим вот храбрым парням, — Жан махнул рукой на своих наёмников, суетящихся вокруг большого костра с котлами. — Поняв, что в город им никак не попасть, гвиданцы ограбили несколько селений, да и убрались восвояси.

— Да-а… Бурхарт потеребил свою густую чёрную бороду. — А зачем твои парни роют канаву?

— Это будет сортир… Ну, место, куда все мои будут ходить справлять нужду. И большую и малую. Если сортира не делать, они же за пару дней все окрестности лагеря загадят… Знаешь что? — Прикажи-ка и ты своим бойцам ходить по нужде в одно место. Хоть бы и в эту канаву, которую мои роют. Я возражать не буду. Наоборот. И вокруг наших лагерей будет чище.

Бурхарт в ответ только недовольно хмыкнул:

— Поди заставь их… Синор Риваль, может, и мог бы заставить, да и то не знаю… А меня они не послушают, если я им поперёк обычая что-нибудь прикажу.

***

Ночью пошел дождь. Крупные капли стучали по крыше шатра, однако внутри было уютно и сухо. «Удивительно, насколько плотная ткань из не обезжиренной шерсти хорошо держит воду. Не хуже, чем наши палатки из прорезиненного брезента. Вот только вонь от прогорклого жира… Но к ней быстро привыкаешь, особенно когда другого выбора нет. Конечно, если шерсть не обезжиривать, то и толком покрасить её невозможно. Но красить походные шатры и тенты это дорогое излишество, которое мне пока не по карману… Да, мне пока всё не по карману. Думал, получу в приданое власть и богатство, а получил гору опасных и муторных обязанностей и триста либров долга в придачу. И ладно бы этот Энтерий просто воровал, но так бездарно спустить графское состояние на проценты по чужому долгу! Нет, выкрутиться как-то по-другому у меня бы не получилось…»

***

— Двенадцать кусков господской парчи, двадцать три куска господского крашенного сукна, семь бочек господского дорогого вина, два серебряных подноса, серебряный кубок с самоцветами, два золотых блюда, в окнах четыре прозрачных стекла из графского дома…

— Стёкла… — Энтерий нервно засмеялся, — стекла мне изволил подарить сам граф Рудегар, упокой Трис его душу. Три года назад это было. Спроси Элинору. Она, может быть, вспомнит.

— Остальное тоже граф Рудегар подарил?

— Остатки от своих тканей мне иногда дарила графиня Карин. Про каждый отрез я сейчас не вспомню. Подносы и блюда — графский подарок… Вижу, ты мне не веришь… — Энтерий тяжело вздохнул.

— Я проверил всё по сохранившимся документам… Да, не две тысячи, но около тысячи либров ты за время своей работы, пожалуй, у графа украл. Мы пока не нашли, куда ты прятал украденные деньги, но обязательно найдём, даже если для этого придётся весь твой дом по кирпичу разобрать… А вот твои долговые записи я нашел. Самые разные люди в Тагоре должны тебе в совокупности триста сорок либров. Откуда взялся у тебя такой капитал, если ты не обворовывал графа?.. И ведь это больше, чем триста либров так и не выплаченного графом долга!

— Да, мне кое-что должны многие купцы и владетельные синоры Тагора, — кивнул Энтерий, — но если я буду убит… Даже если я буду под подозрением, под стражей, они мне этих денег просто не отдадут, понимаешь, синор? Я мог бы получить с них эти долги, будь я графским мажордомом или хотя бы обычным уважаемым горожанином Тагора. Но кто я теперь? Преступник? Пленник?.. Освободи меня, синор. Верни на должность мажордома, и я обещаю, клянусь…

— Тагорскому графу все эти люди вернут свои долги ещё охотней, чем вернули бы их мажордому тагорского графа, — ухмыльнулся Жан. — Перепишешь все их долги на меня. Судья Тильерн и Элай Бетис заверят эти бумаги. Это хотя бы отчасти искупит тот ущерб, который ты нанёс графской семье.

Энтерий покачал головой:

— Пока я пленник и обвиняемый, я ничего заверять и подписывать не буду.

— Правда? — Жан посмотрел на него, как на идиота. — Ты что, не понимаешь, что я сейчас всё что угодно могу с тобой сделать?

— И не получишь тогда почти ничего… Отпусти меня, синор, и я заплачу тебе больше, чем эти долги. Как и обещал, я заплачу вергельд за убитых и дам деньги на лечение раненных. И отдам я всё это не когда-то, кому-то по суду. Отдам безо всяких споров тебе, лично в руки… Пятьсот либров отдам. Часть вот этими долговыми расписками, часть золотом… Где оно спрятано никто не знает, кроме меня… Соглашайся, мой господин! Это гораздо выгодней, чем держать меня в темнице и мучить. Если я умру, со всего остального моего имущества ты и десятой части от этого не получишь.

— Он не понимает, Хеймо, — Жан тяжело вздохнул и встал с табурета. — Ты вот что… Лицо ему постарайся не портить. И руки. Он должен уметь писать, ставить подпись… В остальном — делай что хочешь… Да, ещё надо без крика, а то услышит кто-нибудь в доме, испугается. Кляпом его что-ли заткни. — Жан двинулся к двери, а Хеймо, нехорошо улыбаясь, встал со скамьи, стоящей у стенки.

— Нет!.. Синор! Не надо!.. Это же ничего не изменит! Я всё равно не бу…

Дальше раздавалось только приглушенное мычание — Хеймо уже затолкал в рот Энтерию кляп.

— Слушай, Хеймо, ты… Если тебе противно этим заниматься, то я найду кого-то другого.

— Не стоит, синор. Я знаю, что делать и как. Бывало, даже грубые селяне, у которых душа из камня, после хорошего, — Хеймо недобро ухмыльнулся, — разговора со мной рассказывали, где спрятали свои запасы еды… Это было не какое-то ворованное золото, это была их последняя пища. Они и их семьи без этих запасов были обречены на голодную смерть… Вот только и мои парни уже умирали от голода, так что мне приходилось… Не знаю, простит ли меня когда-нибудь Трис за то, что я делал? Но теперь-то пощекотать этого слизняка мне в удовольствие. И вряд ли хоть кто-то на небесах меня за это осудит. — Хеймо взял Энтерия за волосы и медленно потянул из поясных ножен свой, чуть изогнутый, риканский нож.

Энтерий попытался вырваться и заскулил. Жан вышел из каморки и аккуратно прикрыл за собой дверь. Воображение уже рисовало ему самые ужасные сцены. Хотелось вернуться и немедленно всё отменить… Но он вспомнил, как стоял над могилой Хельда и Тьера, вспомнил как метался, пытаясь спасти от гангрены и ампутации разрубленную ногу Рикарда, вспомнил кривую посмертную улыбку седобородого Альдорниса, погибшего в той дурацкой стычке во дворе графского дома, вспомнил, что ученик садовника, Тибо, до сих пор мечется в горячке из-за гнойного воспаления в раненной ноге. Нет, Жан найдёт, чем занять себя в этот час. Ему нужна справедливость. Палец за палец, глаз за глаз, боль за боль…

«Навестить что ли раненых? Ничего другого я делать сейчас всё равно не смогу».

Тем временем, до свадебной церемонии оставался всего один день. Хлопоты по организации церемонии и последующего пира свалились в основном на Лин. По мере сил ей помогала кормилица Эльвира и другие служанки. Запуганные до полусмерти помощники Энтерия делали теперь только то, на что получали прямой приказ. Лаэр и Ги, видя, что Жан не справляется, явочным порядком принялись отдавать приказы не только Жановым наёмникам, но и домашним слугам Элиноры. Особенно лихо в это дело впрягся Лаэр. Так что Жану, и правда, оставалось теперь только навестить раненных и не мешать бурной деятельности слуг под руководством Лаэра и Лин.

Однако, не успел он перекинутся с Орстом парой слов, как их прервал паренёк, прибежавший с южных ворот:

— Герцогиня приехала! Госпожа Карин Гвиданская, с охраной, — заявил он отдышавшись. — Арнуст прислал спросить тебя. Пускать её? Нет?

Жан бегом бросился к конюшням и, вскочив на первую попавшуюся оседланную лошадь, рванул к южным воротам.

Карин прибыла в Тагор в сопровождении всего трёх рыцарей, и не в паланкине, а верхом на коне. Троих сопровождающих Жан велел разоружить, и позволил им передвигаться по Тагору лишь под присмотром своих вооруженных бойцов. Старшим среди охранников Карин оказался барон Гизерик. Жан сразу понял, что это он, глянув на уродливый шрам, идущий через глаз и половину лица седовласого воина.

— Зачем ты здесь? — прямо спросил он Гизерика, после того, как лично проводил Карин к Элиноре. — Я знаю, что ты сватался к моей невесте, и знаю, что ты — один из самых верных слуг герцога.

— Мне нужно поговорить с Элинорой. И ещё, мне нужно понять, что же на самом деле произошло.

— А тебе не понятно? — недобро усмехнулся Жан. — Несмотря на данное слово и на подписанный документ, несмотря на то, что я выполнил все его условия, Арно хочет предотвратить мою женитьбу на Лин. Любой ценой… Я понимаю, что Карин не могла приехать совсем без охраны. Но то, что охранять её назначили именно тебя…

— Не назначили. Я вызвался сам. Мне нужно поговорить с Лин.

— Думаешь, я позволю тебе?.. Что, если ты попытаешься похитить её или попробуешь отговорить её от брака?

— То есть, — Гизерик неприятно сощурился, — ты ей не доверяешь?

— Я не доверяю тебе!

— Как я мог бы её захватить, похитить? У меня уже нет с собой оружия. Всё забрали твои наёмники, — старый рыцарь развел руками.

— Зачем ты приехал? Почему именно ты? Ответь мне честно, и, может быть, я передумаю и позволю вам повидаться.

Гизерик смерил Жана внимательным взглядом:

— Я приехал сюда, чтобы понять, кто из вас лучше: ты или Арно… Увы, несчастная девочка стала заложницей своего богатства и происхождения.

— Да ты же и сам хотел заполучить её в жены! — прорычал Жан.

— Она богата, красива, умна. О такой жене любой может только мечтать. Беда в том, что моё увечье напугало её. Однако она старалась не подавать вида и в целом была со мной довольно любезна. Не то, чтобы я влюбился в неё без ума… Я испытываю к ней, скорее, отцовские чувства. Моя старшая дочь всего на год младше Элиноры. Взаимное уважение и немного сочувствия… Порой этого достаточно для крепкого, даже для счастливого брака. А к этому, — он потянулся рукой к своему шраму. — К этому можно привыкнуть… Я понимаю. Мой синор, герцог Арно, нехорошо с ней поступил. Но хорошо ли поступаешь с ней ты?

— Ладно, — кивнул Жан. — Завтра с утра выкроим время, чтобы ты с ней поговорил. А пока сходи во-он туда. Навести и расспроси раненных. Среди них есть и один ваш боец.

— Какой наш?

— Человек герцога. Из тех сорока рыцарей, что пытались внезапно ворваться в Тагор пять дней назад.

— Пять дней назад? Ты ничего не путаешь? Герцог послал за тобой в погоню своих людей, когда ты после турнира покинул столицу. Но больше он никого… Я уверен!

Жан похлопал Гизерика по плечу.

— Иди, поговори с раненными. А у меня и других дел невпроворот. Вечером должен, наконец, прибыть король со всей своей свитой. Герольды от него вчера уже приезжали. Завтра, после обедни, назначено венчание… О, Боже! Там же ещё этот…

Прервавшись на полуслове, сгорая от стыда перед самим собой, Жан стремглав помчался в подвал.

Глава 7. Готов ли ты...

Весь день двадцать третьего титара Жан потратил на тренировки. В первую очередь он озаботился строевой подготовкой бойцов. Своих наёмников он уже три месяца гонял, по мере возможности, тренируя их в любой ситуации по команде «стена» устраивать стену из щитов. Кроме того, он тренировал их по команде «крыша» устраивать над «стеной» навес из щитов воинов второго ряда. Получалась стена с крышей, прикрывавшая не только первые два ряда, но и тех пеших, кто оказался у них за спинами в третьем ряду. В более глубоких построениях Жан необходимости не видел.

При плотном построении щиты, как черепица, нахлёстывались друг на друга краями и, если держать их правильно, составляли стену, не проницаемую для метательных снарядов противника. — Одни бойцы выстраивались в стену щитов с крышей, а другие забрасывали их камнями и копейными древками. Бойцы тренировались двигаться «стеной щитов» и «крышей» даже под таким обстрелом, одновременно делая шаг, не допуская разрывов в строю и щелей в защите. Также они тренировались по первой команде, не разрушая стены щитов, выстраивать круговую оборону — второй ряд разворачивался, проходил сквозь третий и ставил стену щитов, прикрывающую тыл, фланги загибались и смыкались, а бойцы третьего ряда оказывались внутри кольца щитов. Кроме того, Жан тренировал своих воинов по команде, не нарушая строя, кидать копья в противника. Десять его наёмников из третьего ряда были вооружены более длинными копьями, приспособленными не для метания, а для работы по противнику из-за щитов первых рядов. Также в третий ряд он поставил шестерых приведённых баронами лучников.

Тех из бойцов, кто, имея выбор, предпочёл бы сражаться верхом, тренировали Гильбер и Игмар, заставляя их по приказу дружно мчать верхом в атаку, выскакивать с флангов, из-за спин пехотного строя, а потом также дружно, по приказу, отступать за стену щитов. Несмотря на то, что конными в поход отправились пятьдесят бойцов, отряд тех, кто уверенно мог сражался верхом, был небольшим — всего двенадцать человек. Трое из них были королевскими рыцарями.

Игмар, Тиуд и Ардарик были оставлены королём на службе у Жана, когда Суно, через два дня после свадьбы, уехал из Тагора. Жан обещал королю, что за год службы научит королевских рыцарей своей манере фехтования с лёгким мечом. Увы, три лёгких и, одновременно, прочных стальных меча, которые Жан заказал ради этого в Минце, до сих пор не были готовы, так что Жану пока приходилось учить рыцарей основам своего, шпажного, фехтования на деревянных весовых моделях.

Ближе к вечеру тагорский граф заставил всех своих бойцов упражняться в метении копий. Пеших — пешком, конных — с коней. Сам он тоже не только командовал, но и, одновременно с этим, упражнялся в езде верхом, галопируя вокруг строя на Рыжеухой, примеряясь, в какой ситуации что будет делать лично он. На закате Жан уселся ужинать утомлённый, но довольный, что и этот день потратил не зря.

«Ещё пара дней таких тренировок, и они будут действовать более-менее слаженно… Насколько было бы проще, если бы у меня в отряде были только те, кого лично я нанял и лично я тренировал! Тренировку с боем строй на строй с участием баронов и их людей провести сейчас точно не получится. Для неё нет ни деревянных весовых моделей оружия, ни взаимного доверия и уважения между баронским ополчением и моими наёмниками. Конечно, баронское ополчение это более дешевые бойцы. Им не надо платить жалования. Даже снабжать их оружием и доспехами я не обязан. С них довольно и выделенных им в кормление мансов с прикреплёнными сервами. Налог, который платят сервы этих мансов, идёт не в казну, а на содержание баронов и их рыцарей. Именно с этих денег бароны и их рыцари обеспечивают себя всем необходимым. А наёмное войско, даже такое небольшое как моё, это прорва денег уходящих, буквально, в никуда. Мои рядовые бойцы, казалось бы, получают жалование по минимальному принятому здесь, в Гетельде, тарифу. — Один со за день службы, плюс кормёжка. Кормёжку для шестидесяти бойцов я умудрился организовать, просто немного увеличив поставки в Тагор съестных припасов из наших с Лин поместий. Но сверх того, мне приходится тратить на их жалование по шестьдесят со в день. Ещё шесть со уходит на доплату десятникам. Шестьдесят шесть со на двадцать пять дней месяца это тысяча шестьсот пятьдесят со, то есть пять с половиной либров в месяц! Хорошо, что они половину этих денег тут же пропивают в моих трактирах. Но три либра в месяц на содержание наёмников всё равно надо где-то брать. А ведь содержание десяти домашних рыцарей Лин, всех её слуг, да и графского дома в целом это тоже расходы, причём такие, от которых невозможно отказаться… С другой стороны, с кем бы я поехал сейчас на войну, если бы распустил своих наёмников сразу после свадьбы? Половину домашних рыцарей Рудегара Карин увела с собой, когда переехала к новому мужу, в Анлер. Потом погибли Руаль и вице-граф Рудегара — Альдорнес. В результате у Лин осталось только десять домашних рыцарей. Но даже на их содержание уходит двадцать со в день. Да, все они — опытные бойцы, умеющие сражаться и пешими и верхом. Но их, да ещё двадцати пяти человек феодального ополчения мне бы всё равно не хватило, чтобы собрать пятьдесят бойцов для несения королевской службы. Сперва-то я планировал оставить человек двадцать из своих наёмников, а остальных распустить. Но рука не поднялась. Я ведь выбирал лучших из тех, что готовы были наняться, вооружал из своих средств, учил. К тому же лучше привести королю отряд чуть большего размера, чем положено. Да и дома, с Лин, кто-то должен был, на всякий случай, остаться…»

В предыдущие месяцы Жан обучил своих наёмников не только строевым приёмам. В первые дни он многих тренировал лично, обучая бою на мечах, топорах, копьях, вспоминая всё, чему только научился в своей прошлой жизни реконструктора и фехтовальщика-любителя. Быстро выяснилось, что некоторые из наёмников на традиционном местном оружии дерутся не хуже, а, порой, лучше, чем он. Оценив уровень бойцов, Жан поставил самых опытных обучать новичков.

Любимой забавой Жана, которую он, став графом, устраивал раз в неделю, были бои наёмников строй на строй. Для этой цели он специально велел изготовить копья со смягчёнными наконечниками, а также деревянные мечи и топоры, имеющие такую же длину и такой же вес как их железные аналоги. Каждого своего бойца он хотел снабдить толстой кольчужной рукавицей и железным шинным наручем хотя бы на правую руку. Пока, правда, получилось обеспечить кольчужными рукавицами только тридцать бойцов. Остальные изготовили себе стёганные рукавицы из дюжины слоёв грубой холстины. А вот шинных наручей тагорские кузнецы делать не умели. Благо, у Жана уже были собственные шинные наручи, сделанные для него кузнецом в Минце, так что он просто потребовал от местных кузнецов делать такие же. Увы, кузнецов в Тагоре было всего четверо, и работы им Жан своими заказами знатно прибавил, так что к моменту похода железными наручами был обеспечен лишь десяток наёмников. Однако, уже через пару недель после начала тренировок, никто из воинов Жана не выходил на бой, даже тренировочный, с голыми руками. Каждого из бойцов Жан заставил изготовить или купить наручи, сшитые из нескольких слоёв дублёной кожи. Кожаные наручи, конечно, не так хорошо защищали руку от острого оружия, но всё равно руки в них были целее после тренировочных поединков и массовых сшибок. Оставалось надеяться, что и в реальном бою кожаные наручи хоть как-то защитят руки тех, кому не достались наручи из железа.

«Однако, как бы я ни старался, реального боевого опыта всё равно ничто не заменит. То, что я все имевшиеся в запасе кольчуги выдал именно тем, кто отправился в поход, конечно, прибавит людям уверенности в бою, и кого-то, возможно, убережет от ран. Но ведь примерно половина парней, которые сейчас едут со мной, в реальной войне поучаствуют впервые. Да и у меня нет опыта командования таким большим отрядом. Дома, на ролёвках и реконских манёврах под моей командой никогда не было столько народу… И приложим ли тот опыт к реальной войне, к большому бою с сотнями, может, даже тысячами воинов? Говорят, этих айринцев тысячи. Откуда они, блин, взялись? Конечно, Айрин — большой остров, точнее целый архипелаг из одного очень большого и массы маленьких островов. Но на картах рисуют Айрин лежащим довольно далеко в море к северу от Готарда… Морской набег тысяч и тысяч айринцев? Тут что-то не так… Ладно, пора спать. Утро вечера мудренее».

***

Церковный хор из двух десятков тагорских горожанок ангельскими голосами пел торжественную литанию. Пьянящий запах церковных благовоний, зарумянившаяся от волнения Элинора, наряженная в тонкое, белое, с алыми лентами, подвенечное платье… «Неужели это всё-таки происходит? Неужели со мной?»

Хор исполнял что-то лишь отдалённо похожее на песнопения, слышанные Жаном в столице, но даже эта, более простая, музыка трогала в душе сентиментальную, и, одновременно, торжественную струну. Вся предсвадебная нервотрёпка, все хлопоты и сложности, уже преодолённые и предстоящие, ушли на второй план. Жан, наконец, расслабился. Он с наслаждением слушал пение, наблюдал за неспешно текущим обрядом, любовался праздничным убранством собора, нарядами гостей…

Жан участвовал в подобном впервые. И сразу в качестве жениха, в центральном соборе Тагора, украшенном ради этого дня полотнищами дорогой ткани и роскошными гирляндами из живых цветов. Венчание проводили одновременно два епископа в присутствии короля и всей его свиты.

Герцогиня Карин, лишь чуть менее нарядная и почти такая же счастливая, как и её дочь, стояла рядом с Лин. Рядом с Жаном стоял, играя роль посаженного отца, сам король.

«О большем и мечтать нельзя! Суно, кончено, мог бы назначить на роль посаженного отца кого-нибудь из своей свиты, однако он решил сам, лично… Как только король въехал в Тагор, я, естественно, сразу пожаловался ему на Арно Гвиданского. К счастью, мне удалось собрать бесспорные доказательства. Даже по личным вещам гвиданцев, которые достались мне как трофей после боя под Тамплоной, было видно, что, когда я возвращался в Тагор после турнира, на меня напали именно люди Арно. Выживший после налёта на город пленник тоже подтвердил королю, что он — рыцарь гвиданского герцога. Однако, несмотря на неопровержимые доказательства, я не стал требовать от короля суда над Арно. И без того, узнав, что творил герцог, Суно был в бешенстве. Однако, выспавшись, и, видимо, всё хорошенько обдумав, ранним утром, в день свадьбы, король предложил мне с герцогом помириться. Суно обещал, что лично поспособствует примирению… Разве я мог отказаться? Конечно, если Арно объявит, что больше не имеет ко мне никаких претензий, я ни на грош ему не поверю. Конечно, я найду способ когда-нибудь проучить этого негодяя. Но, с другой стороны, после свадьбы Арно станет мне тестем. Карин, моя будущая тёща, спешно прискакавшая в Тагор без мужа и почти без охраны, просила и у своей дочери, и у меня, и у короля прощения за Арно. Лин, увидев мать, и получив от неё официальное благословение на брак, была счастлива. Чего ещё мне желать? Пока довольно и того, что король узнал о кознях герцога. Довольно и того, что Суно мне поверил. Сейчас у меня нет ни времени ни сил на вражду с Арно Гвиданским. Я даже каких-то особых предварительных условий герцогу не поставил. Просто потребовал, чтобы он возместил ущерб, причинённый его людьми владельцам разграбленных поместий, а также потребовал от него компенсации за моих, убитых и раненных, людей. Может быть Суно потому и решил, что лично станет моим посаженным отцом на свадьбе? Увидел моё послушание, мою покладистость в вопросе примирения?.. С другой стороны, может быть, он стал моим посаженным отцом, чтобы этим ещё сильнее насолить гвиданскому герцогу? Теперь, когда сам король на таком важном обряде выступил в роли моего отца, уже никто не осмелится попрекнуть меня низким происхождением. И, конечно, к лучшему — что рядом со мной сейчас нет Жака, настоящего отца Жануара Плуэнта. Больше года прошло с тех пор, как я последний раз видел Жака и всю мою кровную семью. К своему стыду, я лишь раз за целый год отправил им, вместе с едущим в том направлении приказчиком, подачку всего в двадцать со. Некрасиво, конечно, получилось. Они, бедолаги, когда я только попал в это тело, целый месяц заботились обо мне, как о родном, а в результате, по сути, лишились сына, главного помощника в хозяйстве. Теперь, добившись, наконец, высокого положения, я смогу достойно их наградить. Надо бы выкроить время и съездить к ним, посмотреть, что действительно полезного я могу для них сделать… Ага, пение и молитвы закончились. От меня опять чего-то хотят?»

— Раб божий, Жануар Плуэнт, раба божья, Элинора Рутэль подойдите к алтарю… — торжественно изрёк епископ Эльдегар, встав в центре храма, напротив массивного алтарного камня. Карин, поддерживая под локоть, подвела свою дочь. Суно подвёл Жана, положив руку ему на плечо. Потом родители отошли. Жан и Лин остались стоять у серого, испещрённого письменами камня, в центре роскошного собора, в шаге друг от друга, одетые в белое с алым, со свадебными, скреплёнными алой лентой, венками на головах.

— Готов ли ты, Жануар Плуэнт, взять в жены эту девицу, рабу божью Элинору Рутэль? Готов ли ты быть рядом с ней в радости и в горе, в здравии и в болезни, готов ли ты разделять с ней все труды этой жизни?

— Да, готов, — уверенно кивнул Жан.

— Готов ли ты её телом дорожить, как своим, её душу беречь как свою, сохраняя и спасая её для Вечного Света? Готов ли ты разделять с ней любую беду и любую радость подлунного мира, пока смерть не разлучит вас?

— Готов! — Жан смотрел на Лин. Она улыбалась.

— Раба божья, Элинора Рутэль, готова ли ты…

«Как она хороша в своём подвенечном платье, в венке из живых цветов! Как смотрит на меня… Господи, Трисе, неужели я, наконец, смогу обнять её совершенно законно, прямо здесь, в храме, при всех, и это вызовет не шквал возмущения, а бурную радость у окружающих?»

— Да. Готова, — звонким голосом ответила Лин и шагнула к Жану, протянув ему свои руки.

— Возьмитесь за руки, дети мои, — Епископ Эльдегар подошел к ним с серебряным ведёрком святой воды в левой руке и с веником из берёзовых веток в правой. Поверх чёрной священнической туники на нём был алый илам — парчовый безрукавный халат, подпоясанный шелковым кушаком с золотыми кистями. Рукава его туники были прихвачены трёхцветными епископскими кинталиями. Алые ленты, указывающие на епископский сан, украшали и его парадный зелёно-бело-алый клобук, и даже расшитый золотом голубой парчовый наплечник — сигарий.

— Благословляю вас, дети мои, — он макнул берёзовый веник в ведро. — Живите долго и счастливо, во славу Триса и Эйля! Аруф! Аруф! — Эльдегар окатил водой с веника сперва Лин, а потом Жана.

— Аруф! — подхватили десятки голосов под сводами храма. Десятки рук совершили небесное знамение. Жан и Лин стояли, держась за руки, мокрые от святой воды. Жан хотел, было, вслед за всеми в храме, повторить небесное знамение правой рукой, но Лин покачала головой, и он не стал выпускать её руку из своей.

«Ну вот. Тонкое платье намокло, прилипло, и теперь её грудь… Но, кажется, никто не шокирован. На венчании это нормально?»

— Обменяйтесь венками, дети мои.

Жан снял с головы свой венок, сплетённый из колосьев пшеницы и ячменя, из тонких веточек оливы и винограда, и надел его на голову Лин. Невеста водрузила свой, сплетённый из полевых и садовых цветов, венок на голову Жану.

— Аруф! — епископ Эльдегар опять окатил их святой водой.

— Аруф! — ещё одним потоком святой воды с берёзового веника их окатил тагорский епископ Эньен, до этого выступавший в ходе обряда на вторых ролях.

— Отныне вы муж и жена, — объявил Эньен. — Можете обняться.

Жан обнял промокшую Лин, прижался к ней всем телом. Она прижалась к нему.

— Аруф! Аруф! — неслось под сводами храма.

— Да дарует Трис чистоту и свет радости вашей душе! — их, обнявшихся опять окатили водой.

— Аруф!

— Да дарует вам святая Амалия радость любви и множество детей во славу нашего рода! — Возгласил Эльдегар. Ещё один водный поток. Жан нежным поцелуем снял капельку святой воды с губ невесты.

— Аруф!

— Да дарует вам святой Асгарий ясность ума!

— Аруф!

— Да дарует святой Жустин здоровье вашим телам, здоровье всем вашим детям!

— Аруф!

Они стояли и самозабвенно целовались, насквозь мокрые, посреди лужи, растёкшейся на мраморном храмовом полу у алтарного камня.

Епископы, наконец, перестали окроплять молодых.

— Славься, Царь Света… — затянул хор ангельских голосов.

Суно похлопал Жана по плечу:

— Не увлекайся, парень. Она теперь твоя по обычаю и по закону, но дождись, всё-таки, ночи. А сейчас идите вперёд, дети. Ведите нас к себе, на свадебный пир.

— Да, твоё величество, конечно, — смущённо кивнула Лин, размыкая объятья. — Мы идём, да? — уточнила она у Жана.

— Идём, радость моя, — улыбнулся Жан, подал ей руку, и они неспешно двинулись к парадному выходу из храма, хлюпая натёкшей в ботинки святой водой.

Следом за ними на некотором расстоянии, шел король, подавший руку герцогине Карин. За ними к выходу потянулись остальные участники действа.

Глава 8. Клятва верности

Утром двадцать четвёртого титара, плотно подкрепившись за завтраком, сводный отряд тагорцев снова принялся отрабатывать строевую подготовку. Теперь тренировкой руководил Гильбер. Жан решил посвятить этот день поездке в Эймс.

— Разгрузите с вон тех трёх повозок поклажу, — скомандовал он Орсту и его помощникам — Тибо и Вильену. Поедите со мной в город. Поведёте эти повозки. Овёс кончается. Надо сейчас закупиться. Когда к столице подъедут другие отряды, овёс, скорее всего, подскочит в цене… Римболь? А ты что тут делаешь? Почему не в строю?! Они и без тебя сумеют лошадей в повозки запрячь. Дело-то уже привычное. А ты, коли увязался с нами в поход, так изволь одеть доспех и встать в строй! Я, конечно, постараюсь не таскать тебя в бой и оставить при обозе, но сейчас тренировка для всех и, на всякий случай, тебе надо знать, что по какой команде делать.

— Но я… — коренастый, сутулый Римболь нервно затряс своей жидкой чёрной бородкой. — Я тогда не успею, синор! Постромки вон у той упряжки, боюсь, скоро порвутся. Надо бы их заменить, или укрепить, подшив поверх ещё один ремень. А главное… я заметил, что лошадям неудобно вот такое крепление, — он схватился за один из ремней конского снаряжения, уже наброшенного на лошадь. — Смотри синор. Вот тут ремень загибается и натирает лошади кожу. Может и до крови натереть. Но я придумал, как всё исправить! Надо здесь, и вон там пришить по-другому. Мне бы пару дней поработать спокойно — я на всех упряжках переделал бы…

— Ясно, — Жан вздохнул и похлопал Римболя по плечу. «Вот что мне с ним делать? Если бы не этот шустрый мужичок, шорник от бога, я бы лошадей в тяжелые грузовые повозки и за год не запряг. Это он помог мне от голой идеи перейти к конкретным решениям, воплотив их в коже, дереве, металле. Успех с переделкой упряжи так его окрылил, что теперь он, похоже, долго ещё не остановится и будет улучшать что-то по-мелочи в своей конструкции из ремней и пряжек». — Сейчас, Римболь, ты наденешь доспех, возьмёшь оружие и встанешь в строй вместе со всеми. Но скажи господину Гильберу, что после обеда я велел освободить тебя от тренировки. После обеда займёшься переделкой упряжи. Только переделай сперва на одной повозке, запряги и покатайся на ней с грузом. А вечером, когда я вернусь, покажешь мне результат. Ты же помнишь, как мы договорились? Сперва улучшаем на одной упряжке, убеждаемся, что всё действительно стало лучше, и только потом…

— Так всем же лошадям натирает! — всплеснул руками Римболь. — Надо срочно на всех переделать!

— А вдруг после переделки станет хуже?

— Точно не станет. Ну, тут ведь очевидно…

— Нет ничего очевидного, болван! — рявкнул Жан. — Всё надо на практике проверять. Пока лично, на опыте не проверишь, что стало лучше, пока мне результат не покажешь, переделывай только одну упряжку. Остальные не трогай, чтобы хуже не сделать! Ты понял? А сейчас — в строй!

Уже через полчаса Жан, верхом на Рыжеухой, ехал в Эймс в сопровождении конных Хеймо и Вальдо. Следом катили три повозки, ведомые Орстом и его помощниками. День обещал быть солнечным. Упряжные лошади, не чуя тяжести за спиной, шли рысью. Тагорский граф, оглядываясь на них, размечтался о том, как наделает ещё с полсотни подобных упряжек, чтобы полностью перевести на быстроходную конную тягу все свои повозки, доставляющие вино и прочие ценные грузы. Следом его мысли переключились на то, что ещё нужно сделать в поместьях и в графском доме. А потом он снова стал вспоминать свою свадьбу.

***

— Не пей это, радость моя, шепнул Жан Элиноре, когда та потянулась к кувшину с вином. — Лаэр будет подливать нам в кубки из отдельного кувшина. Ничего другого сегодня не пей, хорошо?

— Ты всё ещё опасаешься, что нас кто-то отравит? — удивлённо спросила Лин. — Но ведь теперь, когда мы уже обвенчаны, это лишено всякого смысла.

— Не поэтому. Ради нашего будущего ребёнка… Если пить вино перед зачатием или во время беременности, то ребёнок может родиться больным.

— Правда? Ты уверен? — испуганно переспросила невеста. — Почему ты раньше мне не сказал? Мама всегда говорила, что вино для здоровья полезно, если много не пить.

— Ты уже пила что-то с утра?

— Альдонское, разбавленное тёплой водой. За завтраком.

— Ну, это ерунда, — улыбнулся Жан. — В нём винного духа совсем мало. Для здоровья полезен виноградный сок из которого делают вино. Поэтому и само вино тоже полезно. Но винный дух, находящийся в нём, это настоящий яд. Особенно, когда в вине его много. Лучше Лаэр нальёт нам сок из свежего винограда, разбавленный горячей водой.

— Ну… Я только хотела попробовать креплёную скаленцию, которую ты так нахваливал гостям. Это ведь обычная наша скаленция, да? Только закреплённая винным духом, который ты выпариваешь из дешевого вина? Твоё крепкое тагорское я пробовала однажды… Уж не знаю, как вы, мужчины, его пьёте, — скривилась Лин. — Оно совсем не вкусное. А скаленцию я обожаю. Вот я и подумала…

— Обычную скаленцию можешь пить. Только совсем понемногу и разбавленную водой. А креплёную не смей… Да тебе и не понравится. И запомни: Винный дух это яд.

— Слава молодым! — закричал кто-то из гостей за столом, поднимая наполненный вином кубок.

— Слава!.. Долгих лет жизни! — подхватили все остальные гости, тоже наполняя и поднимая вверх кубки.

Жан и Лин, повинуясь накатившему, как волна, радостному гвалту приглашенных на свадьбу гостей, встали со скамьи и стали целоваться.

Крики смолкли. Молодые, переведя дыхание, снова сели.

— У тебя такое лицо… Что-то опять не так, радость моя?

— Просто я подумала… Получается, добавляя в вино ещё больше этого винного духа, ты что же, ядом людей травишь?

— Ну, — Жан тяжело вздохнул. — Получается, так. Многим людям, к сожалению, чтобы хоть на час забыть о бедах и хлопотах, надо отравить свой разум ядом. Пьяное веселье это результат лёгкого отупения, которое наступает от отравления ума винным духом. А тот, кто выпьет вина слишком много, и вовсе становится глуп, как бревно. Ты замечала такое?

Лин только кивнула в ответ. Теперь она с ужасом оглядывала пиршественный зал — столы, уставленные дорогой снедью, гостей, разодетых в меха и цветные заморские ткани. Гости болтали, смеялись, ели и пили вино. В основном, кстати, налегали на креплёную винным духом скаленцию. Она, кажется, произвела настоящий фурор.

— Неужели всем им настолько плохо живётся? — пробормотала Лин, внимательно вглядываясь в лица.

— За здоровье невесты!

— Здоровье невесты!

— Здоровья!

Жан поднял свой, наполненный виноградным соком, кубок, отпил из него и поцеловал Элинору в щёку.

— Я понимаю… Ты затеял это нехорошее дело только чтобы побыстрей разбогатеть, — вздохнула она. — Это всё из-за меня…

«Мда, не вовремя я завёл разговор про спиртное. Надо было раньше ей рассказать, да всё времени не находилось за другими делами…»

— Понимаешь… Само по себе это дело ничуть не хуже других. То, что винный дух способен наделать бед, я знаю. Но он может быть и очень полезен. Теперь, когда деньги от продажи креплёного вина уже не главный мой источник дохода, я хочу повернуть всё к общей пользе. Наживаться на пьяницах — это был только первый шаг. Винным духом можно ещё и лечить. Не травить, а спасать. Он много где может быть полезен, поверь.

— Лечить ядом? — удивлённо посмотрела на него Лин.

— Да. Орст уже использует винный дух для лечения. Это долгий разговор. Я потом подробно тебе расскажу, как это работает, и что ещё полезного можно с ним делать. А пока, давай чего-нибудь поедим.

— Ну, что это вы загрустили, дети мои? — уже слегка захмелевший Суно, сидевший справа от Жана, положил ему на плечо свою тяжелую руку. — Сегодня ваш день! Пейте, ешьте, радуйтесь! Все прежние заботы для вас теперь позади. В этот чудесный день… Как жаль, что рядом с нами нет Рудегара. Как бы он порадовался, глядя на вас… Отважный воин, верный друг… Мало у меня осталось таких, настоящих друзей. — Подхватив свой золотой кубок, почти до краёв наполненный вином, король резко встал. — Слушайте все!

— Король говорит… Король… Новый тост? — прокатилось по пиршественному залу.

— Вы все уже пили за молодых, за короля с королевой, — он отвесил сидящим за столом сдержанный поклон, — за всю нашу страну, за этот прекрасный город… А теперь я хочу выпить за Рудегара, графа Тагорского, за одного из лучших людей нашего королевства!.. Благороднейшего, верного, отважного… Увы, его уже нет с нами… Но я думаю, я надеюсь, что сегодня, глядя на нас, — король поднял кубок вверх: — оттуда, из Света, Рудегар радуется. Радуется тому, что для его прекрасной дочери нашелся достойный жених, что всё разрешилось, наконец, лучшим образом… И сейчас я хочу, пока ещё не слишком пьян от этой чудесной крепкой скаленции… Встань, Жануар… Давай, встань. Пусть тебя ещё раз хорошенько все разглядят.

Жан поднялся из-за стола, с опаской поглядывая на Суно.

— Посмотрите на этого красавца внимательно. Запомните этот день! — король поставил чашу с вином на стол, так и не отпив из неё. — Ты, Жануар Плуэнт, давал мне присягу, получая от меня баронство Буэр. Готов ли ты сейчас, при всех гостях, её повторить?

— Да, мой синор. Готов. — Жан склонил голову, снял с неё венок из цветов и положил на стол. Огляделся вокруг. Лин кивнула ему ободряюще. «Король что же, прямо сейчас, во время свадьбы решил официально назначить меня на новую должность?.. Ладно, может это и к лучшему?» — Я, Жануар Плуэнт, перед лицом Господа нашего Триса и создателя Эйля, перед лицом всех добрых людей, клянусь… верно служить тебе, Суно, король Гетельда, защищать тебя даже ценой своей жизни, беспрекословно выполнять твои приказы во время войны, всегда говорить тебе только правду. Клянусь исполнять королевские и божьи законы в военное и в мирное время и принуждать к этому всех, кто окажется под моим началом, клянусь силой закона защищать тех слабых, кто сам не может себя защитить. Аруф! — Жан сотворил небесное знамение и снова склонил голову перед королём.

— И снова я принимаю твою клятву, — Суно положил руки Жану на плечи. — Будь мне верен, как сын, и я буду добр и благосклонен к тебе, как отец. Аруф! — Сотворив небесное знамение, король обернулся ко всем в зале, и воздел правую руку вверх, не убирая при этом левой с Жанова плеча. — Ныне я назначаю тебя, Жануар Плуэнт, графом Тагора! — Похлопав Жана по плечу, Суно снова взял со стола и поднял вверх свою чашу. — Пью за здоровье нового графа этого города и этой земли!

— За здоровье!.. Ура!.. Слава! — покатилось по пиршественному залу.

Жан поднял свой кубок и выпил из него. Лин тоже встала и, приобняв Жана, снова водрузила ему на голову венок из цветов.

— Слава молодым! Долгих лет!

Молодые снова обнялись и стали целоваться.

***

Овёс в столице, в ожидании наплыва множества всадников, уже поднялся в цене. Жан, однако, решил, что через пару дней овёс станет ещё дороже и закупил триста канталов, до предела загрузив конским кормом все три повозки.

Потом Жан и Орст в сопровождении Хеймо отправились по столичным лавкам в поисках необходимых Орсту хирургических инструментов и мазей. Потом они заглянули в столичный монастырь святого Жустина — в единственную, оставшуюся в Эймсе аптечную лавку.

«Уже три месяца прошло с того момента, как я обещал Лин, что буду делать из полученного спирта не только крепленые вина, но и лекарства… Руки всё не доходят. А ведь спирт прекрасный растворитель. Очень многие снадобья и травяные настойки гораздо выгодней делать на спирту. Так они не только лучше помогут больным, но и хранится будут в разы дольше. А некоторые лекарства без спирта вообще невозможно произвести. Например, спиртовую настойку прополиса, или настойку из восковой моли. Здесь просто не знают о подобных средствах, а ведь это очень сильные, действенные антисептики, которые вполне можно делать даже при местном, примитивном уровне развития техники. А ещё, спирт можно использовать для изготовления дух`ов, чтобы хоть как-то перебивать повсеместно царящую в местных городах вонь. — Вот чем надо озадачить Рикарда, когда он с собственно винокуренными делами разберётся и добьётся выхода из моих перегонных кубов не пахнущей ацетоном слабенькой самогонки, а крепкого и более-менее чистого спирта… В пяти поместьях у нас есть пасеки. Мёд они в графский дом поставляют регулярно. Значит и прополис у них должен быть… Вот бы найти в Тагоре или где-то ещё хорошую травницу — не суеверную старуху, которая голову тупым селянам морочит и торгует приворотными зельями, а специалиста, знающего свойства местных целебных трав, человека, с которым можно бы было нормально, как с Орстом или с Рикардом работать… Так, время-то уже за полдень. Пора нам в каком-нибудь трактире пообедать и отправляться обратно, к отряду».

***

— Постой, Жануар… — наперерез спешащему через двор, только вчера назначенному, тагорскому графу спешил Гизерик. Хеймо, всюду следовавший за Жаном, обошел Гизерика сбоку и настороженно замер, положив руку на торчащий из-за пояса топор. Гизерик сделал вид, что этого не заметил.

— Ну, что ещё тебе нужно? — скривился Жан. — Лаэр мне докладывал, что кормят вас не хуже, чем других гостей, и поселили в комнате, соседней с Карин… Оружие? Вы получите его на выезде из города, когда повезёте герцогиню домой.

— Ну да. Кормят хорошо. Мы всем довольны. Но я не об этом…

— А о чём?

— Понимаю, ты видишь во мне врага, — Гизерик вздохнул. — У тебя есть на это причины. Но я хочу… Я, правда, не знал, что он послал своих людей в налёт на Тагор. И госпожа Карин не знала. Он сделал это скрытно. А я даже не был тогда в Анлере. В своё поместье ездил детей повидать… Понимаешь, когда Арно узнал, что там, на дороге, вы убили барона Адальта и почти всех посланных с ним людей, герцог просто взбесился. Если ты не знаешь, Адальт был у нас важной птицей. Смотрителем гвиданских серебряных рудников и одним из лучших воинов герцога. Я видел, как Арно изменился в лице, буквально, посерел от злости, когда Хуго доложил ему, что из посланного отряда уцелел только он и еще двое простых рыцарей… Поверь, я не оправдываю герцога. То, что он совершил, бесчестно, подло. Но он был уверен что посланные им двадцать бойцов просто раздавят тебя с твоей горсткой слуг. А потом, похоже, он просто взбесился. Гнев затмил ему разум. То что он в мирное время послал военный отряд штурмовать столицу соседнего графства… Это безумие. Ни я, ни госпожа Карин даже предположить такого не могли… И вот что я скажу тебе, парень. Может быть ты думаешь, что теперь-то вам с Арно нечего делить, что огонь вражды скоро угаснет… Это не так. Берегись герцога. Я уверен — он затаил на тебя злобу и ещё попытается отомстить.

— Не понимаю, зачем ты говоришь это мне, — проворчал Жан. — Я обещал королю, что не буду враждовать с Арно. И первым враждебных действий я не начну. Но поворачиваться спиной к такому человеку я, уж поверь, точно не собираюсь. Однако, странно, что ты, верный слуга этого негодяя, пытаешься меня предупредить…

— Больше я не собираюсь служить этому человеку, — процедил Гизерик сквозь зубы. — Когда там, в Эймсе, он послал за тобой убийц, это было бесчестно. Но это казалось хотя бы разумным. А вот то, что потом он послал Хуго и своих лучших рыцарей штурмовать Тагор… Такое уже граничит с безумием. Тяжело служить бесчестному синору. Но служить безумцу просто опасно. Кроме того, Арно очень дурно поступил с Элинорой. Этого я ему простить не могу.

— Ты, всё-таки, влюблён в неё, — покачал головой Жан.

Гизерик в ответ вздохнул:

— Она хорошо ко мне отнеслась, хотя не имела для этого никаких причин. Я желаю ей доброй судьбы.

— Что же ты теперь намерен делать?

— Не знаю. Баронское поместье так сразу не бросишь. Да и детей кормить надо. Однако, я воин, причём довольно известный. Поищу себе другого синора и, как только найду, пойду к герцогу и попрошу его освободить меня от вассальной присяги.

— А если он с тебя клятвы не снимет?

Гизерик недобро ухмыльнулся:

— Вряд ли он обезумел настолько, что будет держать у себя в баронах человека, больше не желающего ему подчиняться.

— Ну что ж… Могу только удачи тебе пожелать, — пожал плечами Жан. — Хотя, ты знаешь… У меня ведь освободилось одно баронство. Отец Руаля… Надеюсь, ты уже слышал про эту историю?

Гизерик кивнул.

— Так вот, отец Руаля решил, что не может служить тем, кто погубил его сына… Не могу его в этом упрекать. Он со всеми своими домочадцами и слугами уехал в Пейлор и, надеюсь, там найдёт себе достойное место. Бывшее его поместье, Кьервиль, довольно далеко от Тагора. На границе с Тарбоном. Но в остальном этот баронский надел ничем не хуже других. Плодородная почва. Почти все мансы с людьми. Ничего другого я предложить тебе не могу.

— Удивлён, что ты предлагаешь мне даже это, — Гизерик отвесил Жану почтительный поклон. — Я подумаю над твоим предложением.

Глава 9. Расправа

Жан вернулся к своему отряду под вечер и сразу почуял неладное. — Бойцы не тренировались, хотя было ещё достаточно светло и далеко до ужина. Тагорцы разбрелись по лагерю и занимались какими-то бытовыми делами, либо просто бездельничали. А под центральным навесом, за единственным взятым в поход раскладным обеденным столом, за которым обычно ел сам Жан, шел настоящий пир. Стол был уставлен холодными закусками, а также кубками и кувшинами.

«Они ещё и вино пьют? Но откуда? Соседи угостили? Или эти пьянчуги посмели без разрешения открыть одну из бочек с моим крепким тагорским?» Соскочив с лошади, Жан двинулся к столу. Наперерез ему, прихрамывая на деревянной ноге, бросился Гильбер. Граф схватил его за плечо.

— Ну? Что тут вообще происходит?

Риканец перевёл дух.

— Я внимательно слушаю, — рыкнул Жан.

— Я не виноват. Точнее… Виноват. Но только в том, что не смог этому помешать. Не решился.

— Ты, и не решился? — Жан удивлённо уставился на своего заместителя.

— Игмар и другие королевские рыцари отказались мне подчиняться. Они утверждают, что, раз я риканец, то не смею отдавать приказы людям праведной меданской веры.

— Почему ты сразу не оторвал ослушникам головы? Надо было меня дожидаться?

— Будь эти ослушники простыми наёмниками, я так бы и сделал. Но Игмар и Тиуд с Ардариком… Я побоялся, что это поссорит тебя с королём… С утра всё шло хорошо. Я тренировал бойцов ходить стеной, крышей, выдерживать обстрел, перестраиваться в круг. Конные то выскакивали из-за стоя, то нападали, изображая врагов. Игмар уже тогда начал со мной пререкаться. А во время обеда он, похоже, подговорил остальных. Когда, после обеда, я позвал всех на построение, чтобы продолжить, королевские рыцари, а также некоторые бароны и их люди не пошли. Я на них кричал, стыдил, угрожал… А они стали обвинять меня в ереси, в излишней жестокости к бойцам, ещё Куббат пойми в чём…

— И ты не решился применить силу, — вздохнул Жан.

— Не решился, — развёл руками Гильбер. — Я не могу просто побить Игмара. Он за оружие хватается, и, похоже, если бы дело дошло до драки, другие двое вступились бы за него. К тому же… Ты знаешь, что Игмар — двоюродный племянник Редигунды?

— Да какое это имеет… Ну, ясно. Ты отступил, а они в результате совсем охамели, — Жан скрипнул зубами. — Что за вино они пьют? Кто-то их угостил? Я смотрю, там с ними Бурхарт и другие леронтские рыцари?

— Это Игмар леронтцев угощает. Твоим креплёным тагорским.

— Та-ак… И они его, наверняка, не разводят?

— Точно. И уже в хлам напились, — кивнул Ги, недобро ощерившись.

Жан взялся за рукоять своего лёгкого, похожего на шпагу, меча и решительно двинулся к пирующим.

— Постой, — Ги повис у него на руке. — Что ты намерен делать?

— Заставлю их прекратить. Накажу стервецов, — прошипел граф. — А если они и мне посмеют перечить — кишки тварям выпущу.

— За столом восемь человек, — возразил Ги. — И только Куббат знает, насколько они пьяны и на что настроены. Может, они уже сговорились тебя убить?

Жан оглянулся — у него за спиной были лишь два телохранителя. «Верно. Лучше взять с собой для поддержки ещё и Арнуста с десятком наёмников. Тогда уж точно никто не посмеет мне возразить. А если решаться, то парни их быстро скрутят, и всё обойдётся без крови».

Развернувшись, Жан двинулся к палаткам своих наёмников. Из-за спины до него донеслись радостные крики и гогот пирующей компании. «Это они надо мной сейчас засмеялись? Или просто совпало?» Злость закипала в нём всё сильнее.

Через пару минут Жан подступил к пирующим. Следом за ним шли Ги, Хеймо, Вальдо и ещё десяток вооруженных топорами и мечами бойцов во главе с верзилой Арнустом. Тагорский граф остановился в двух шагах от стола.

— О, Жануэр! — Бурхарт, заместитель леронтского графа, радостно всплеснул руками. — А мы э… — он щедро провёл рукой над столом.

— Бурхарт, дружище, тебе точно уже пора отдохнуть. Да и всем твоим леронтцам тоже. Отправляйтесь-ка к себе в лагерь, прямо сейчас.

— Но э… Ани мня пргласили, — вывалил из себя Бурхарт, пытаясь подняться со скамьи.

Жан обернулся к наёмникам:

— Парни, вы, четверо — быстро, но нежно, проводите дорогих гостей домой, к их шатрам, и сразу же возвращайтесь… Ну?

Наёмники метнулись к сидящим гостям и, подхватив под руки, чуть не силком поволокли их к леронтскому лагерю.

— Та-ак, — Жан перешагнул одной ногой через опустевшую скамью и навис над сидящими. — Кто зачинщик этого бунта?

Игмар, на которого невольно посмотрели все оставшиеся за столом, нимало не смущаясь, указал пальцем на Ги:

— Он зачинщик. До каких пор этот еретик и сын собаки будет издеваться над нами?! Мы благородные господа, а он грозился отправить нас мыть твой сраный нужник!

Остальные сидящие за столом — Ардарик, Тиуд и бароны дэ Гуэр и дэ Жуаль в подтверждение закивали.

— Болваны! Он делает ровно то, что я приказал ему делать! Если вы не подчиняетесь ему, значит вы не подчиняетесь мне! — заорал на них граф. — Это я приказал ему наказывать тех, кто не подчиняется, нарядами по сортиру.

Все сидящие за столом потупились. Только Игмар не отвёл своего налитого кровью взгляда и процедил.

— А я и от тебя не стерпел бы такого, щенок…

— Ах ты мразь, — прохрипел Жан и, схватив за грудки, потянул Игмара из-за стола. Однако тот, поднимаясь на ноги, выхватил из висящих на поясе ножен длинный нож с резной рукоятью и занёс его для удара.

Жан, отпустив Игмара, успел отскочить назад, и при этом чуть не упал, зацепившись ногой за скамейку. Нож воткнулся в столешницу. Игмар тут же попытался вытащить его, однако подскочившие сзади Хеймо и Вальдо схватили рыцаря и выволокли из-за стола, вывернув ему руки за спину.

— Грязные риканцы! Вы дорого за это заплатите! — заревел Игмар, пытаясь вырваться. — Да знаете ли вы, что я племянник самой королевы?! Да я вас всех… — Хеймо, развернувшись поудобнее, с размаху заехал крикуну под дых, и тот замолчал.

— Остальных тоже разоружить и связать, — скомандовал наёмникам граф. — Да не бейте их понапрасну. Вы же видите — благородные господа, кажется, уже раскаиваются, что связались с этим куском дерьма.

Наёмники кинулись исполнять приказ Жана. Остальные бунтовщики, и правда, почти не сопротивлялись.

— Ты не смеешь так со мной… — прохрипел Игмар, отдышавшись после удара. — Не смеешь! Трусливый щенок. Натравил на меня своих проклятых риканцев…

— Погоди, Хеймо. Не бей его больше. Пусть выговорится напоследок.

— Напоследок? — Игмар вскинул голову — Что ещё ты задумал?

— Я задумал прекрасное развлечение для всех своих бойцов, — Граф дэ Тагор нервно дёрнул щекой. — Арнуст, возьми двоих свободных бойцов, и сходите, созовите сюда всех до одного тагороцев. Я хочу показать им назидательное представление под названием «Преступление и наказание»… А вы, братцы, что замерли в неудобных позах? Свяжите этим четверым пьяницам руки и ноги, и подтащите их поближе к сортиру.

— Куда? — переспросил один из наёмников.

— Туда, — ткнул пальцем Жан — к канаве с дерьмом… А с этого, — граф указал на Игмара, — надо снять одежду и тоже его хорошенько связать.

Хеймо и Вальдо дружно кивнули.

— Что ты задумал, Жан?.. — в голосе Игмара послышались панические нотки. — Ты же знаешь — у меня такие связи, что я могу… — он снова задохнулся, получив удар под дых, после чего Хеймо и Вальдо ловко стянули с него котту, одновременно с верхней и нижней рубахами. Потом, заломив ему за спиной руки, риканцы стянули их поясным ремнём Игмара. Повалили его наземь и стали стягивать штаны.

— С него всю одежду снимать, синор, или исподние порты оставить? — уточнил Хеймо.

— Исподние оставь, — снисходительно кивнул Жан.

— И то верно, — усмехнулся риканец. Надо, чтобы все увидели, когда он обделается от страха.

Тем временем, других четверых бунтовщиков связали и уложили наземь недалеко от канавы, за два дня уже изрядно наполнившейся дерьмом. Игмара, раздев и связав ему ноги, потащили туда же.

— Что ты собираешься делать, Жануар? — спросил Игмар срывающимся от страха голосом.

— Сейчас все соберутся на представление, и тогда ты точно узнаешь.

***

— Тагорцы, воины! Сегодня с утра я отлучился. Оставил вас без присмотра всего на полдня! И что я увидел вернувшись? Срыв строевых занятий, неподчинение приказам военачальника, самовольное расхищение походных запасов, неумеренное пьянство. Бунт, в самом омерзительном его проявлении… Я рад, что бунтовским настроениям поддались не все. У многих хватило ума не участвовать в происходящем безобразии. Но у некоторых не хватило…

Жан подошел к стоящему поблизости Ги и похлопал его по плечу:

— Вот этот человек, господин Гильбер дэ Триваль, мой заместитель. И вы это знаете. Он вице-граф — моя правая рука во всех военных делах. И если кто-то бунтует против него, то он бунтует против меня.

— Он проклятый еретик! — подал вдруг голос связанный по рукам и ногам Игмар.

— Молчать, тварь! — прорычал Жан и с размаха пнул бунтовщика в бок.

— Может, мне ему рот кляпом заткнуть? — озабоченно спросил Хеймо.

— Не надо, — отмахнулся Жан и продолжил: — Я хочу, чтобы произошедшее для всех стало уроком. Я проведу подробное расследование, и все бунтовщики, посмевшие сегодня ослушаться приказов господина Гильбера дэ Триваля, будут наказаны соразмерно своей вине. Но для начала надо наказать главного подстрекателя: того, кто во время военного похода посмел сеять раздор между тагорскими воинами, того, кто посмел не подчиняться прямым приказам командира, посмел других подбивать к тому же, того, кто посмел с оружием в руках напасть на своего синора.

— Я не хотел тебя убивать, — простонал Игмар, вывернувшись на бок, чтобы видеть происходящее.

— Ты напал на меня с оружием, когда я был безоружен. Ты даже не осмелился вызвать меня на честный поединок, как подобает благородному человеку. Схватился за нож, как пьяный дезертир в кабаке.

— Если хочешь, я готов! — крикнул Игмар. — Я сойдусь с тобой в честном поединке, как рыцарь с рыцарем, только прикажи им меня развязать!

— Поздно. Три месяца ты не решался этого сделать, хотя, как я теперь вижу, очень хотел. А теперь… С мертвецами я не сражаюсь. Это лишено всякого смысла. — Жан отвернулся от связанного бунтовщика и окинул взглядом полукругом столпившихся вокруг тагорских воинов. — Я, граф дэ Тагор, приговариваю этого мятежника к смертной казни… — бойцы понимающе закивали и зашептались, — через утопление в канаве с дерьмом!

Все разом замолкли и уставились на Жана.

— Ну, что вы стоите столбом? — прикрикнул граф на Хеймо и Вальдо, замерших над Игмаром. — Приступить к казни немедленно! Хватайте его за руки, за ноги… Вы двое — помогайте им, быстро! Тащите его к канаве и головой в дерьмо, да поглубже… Только опускайте медленно, чтобы он успел прочувствовать…

— Нет… Так невозможно… Ты не посмеешь… — Игмар конвульсивно задёргался, попытался уползти, откатиться боком. Однако наёмники уже подхватили его вчетвером и медленно понесли к канаве.

— Только не это!.. Не-е-ет!!! — Игмар орал и бился. Голова его оказалась над зловонной ямой. Наёмники начали разворачивать его, бьющегося в истерике, головой вниз и медленно опускать. Искаженное ужасом и отвращением лицо зависло прямо над жижей.

— Стоп! Назад! — скомандовал Жан. — Я передумал.

— Так я и думал, — пробурчал Хеймо. — Медленно сдаём назад, парни! Да поосторожнее, теперь-то не уроните… — Вальдо, прикусивший, было, от напряжения, губу, облегчённо выдохнул. Наёмники, державшие казнимого за ноги, кажется, забормотали молитвы.

Отойдя шагов на семь от смрадной ямы, они бросили скулящего, обмочившегося от страха Игмара наземь.

— Из уважения к нашей королеве, которой этот бунтовщик приходится дальним родственником, я решил заменить утопление в дерьме на другой вид казни… Хеймо, просто отруби ему голову, прямо сейчас, да и дело с концом.

— Слушаю, синор! — грубое, похожее на сделанного из камня идола, лицо Хеймо на миг озарилось улыбкой.

— И запомните! — Жан строго оглядел своих бойцов. — С Игмаром я поступаю так только из уважения к королеве. Если же кто-то другой, менее знатный, посмеет против меня или против поставленных мной начальников взбунтоваться — обещаю — он и в самом деле будет казнён через утопление в канаве с дерьмом!

Вальдо, тем временем, уже приволок находящуюся неподалёку колоду для рубки дров и бросил её рядом с головой Игмара. Хеймо, взяв за волосы, подтащил бедолагу, продолжающего чуть слышно скулить, к этому бревну, и пристроил его шеей вплотную к дереву. Затем, вынув из-за пояса свой тяжелый и всегда остро заточенный топор, риканец замахнулся. Ещё раз вопрошающе глянул на Жана.

Граф кивнул. Топор с хрустом врубился в шею Игмара. Рыцарь захрипел и задёргался, но голова в сторону не откатилась.

— Куббатова срань! Маловата колода для плахи, — чуть слышно проворчал Хеймо и, поправив болтающуюся голову, вторым размашистым ударом всё же до конца отделил её от тела.

Жан отвернулся, чтобы не видеть откатившегося почти ему под ноги окровавленного обрубка с выпученными, постепенно стекленеющими глазами. Он окинул взглядом своих, молча стоящих полукругом, бойцов:

— Всё. Поучительное представление окончено. Можете расходиться.

— А с этими что делать? — уточнил Хеймо, указывая на остальных связанных и вытирая топор о траву.

— Помилуй нас, синор! Триса ради, помилуй! — наперебой заголосили лежащие рядком бунтовщики, уже успевшие от ужаса протрезветь.

— До утра пускай тут полежат, — принял решение Жан. — А я подробно расследую, кто из них что говорил и что делал, кто именно в чём виноват.

Бойцы стали расходиться, в пол-голоса обсуждая между собой произошедшее.

— Этих-то ты, надеюсь, не будешь до смерти казнить? — спросил графа Гильбер.

— Нет, конечно. — Жан вздохнул. — Велю всыпать им плетей по десять. Или, может, по двадцать. Надо, и правда, разобраться сперва, кто тут подстрекал к бунту, а кто просто решил побездельничать и напиться на дармовщину… Да, поставь что ли караульного, проследить, чтобы эти болваны ночью не удрали. А то придётся их потом наказывать ещё и за дезертирство.

***

Потрескивание сучьев, горящих в костре, успокаивало. Зверь гнева постепенно отпускал Жана. Миска горячей, жирной похлёбки и кружка с вином, разбавленным кипячёной, ещё тёплой водой, привели его в состояние умиротворённое, в чём-то даже отстранённое и расслабленное.

«В кого я превратился всего-то за три месяца графской власти? Я ведь действительно утопил бы его в дерьме, причём с большим удовольствием, если бы не боялся этим оскорбить королеву. И всё равно, хотя, формально, я вроде бы, прав, не понятно, чем обернётся для меня вся эта расправа. Как к произошедшему отнесётся король? Осудит меня за жестокость? Затаит злобу за то, что я его рыцарей так посмел наказать? Или, наоборот, похвалит за то, что я сумел поддержать в отряде должный порядок?»

— Всё-таки, синор, зря ты назначил меня своим заместителем. Вице-граф это для меня слишком много, — пробурчал Ги, присаживаясь рядом с Жаном с кружкой разведённого вина в руке.

— Религиозных распрей я в своём отряде и в своём графстве не потерплю. То, что ты не меданского исповедания, не делает тебя второсортным. По крайней мере в моих глазах. Да и в глазах любого здравомыслящего человека, я думаю. Пока человек сам не раздувает религиозной вражды, он может верить во что его душе угодно. Убеждать и обращать в свою веру — не моё дело, а забота священников.

— Многие в Гетельде думают по другому. Ты же сам видел. Все три королевских рыцаря разом взбунтовались против меня, и твои бароны их поддержали. Да и наёмники твои терпят, что я командую ими, только потому, что я сам помогал тебе их набирать, потому что они привыкли ко мне, и потому что среди самих этих наёмников полтора десятка риканцев. В Гетельде дозволительно набирать риканцев в солдаты, однако не принято давать риканцам должности и поместья. А ты дал мне должность, и, к тому же, поместье Триваль.

— Вице-графу положено своё поместье, размером не меньше баронского. Иначе из каких средств ты будешь кормиться, содержать свою лошадь, своих слуг, своё оружие и доспехи?

— Отродясь у меня не было слуг. Да и поместье… Я в этом ничего не смыслю. В детстве копался я у отца в огороде, но потом это дурное занятие опостылело мне, и я ушел воевать. Всю жизнь воевал. Если Трис будет ко мне благосклонен, на войне и умру… Когда мне отняли гниющую ногу и бросили помирать… Я думал, тут моя жизнь и закончится. Буду теперь побираться по трактирам, пока однажды от голода не подохну. — Ги задумчиво посмотрел в огонь. — Ты подарил мне вторую жизнь, господин. Можно сказать — почти вернул мне молодость. Помогая тебе, я снова почувствовал себя воином, даже начальником. Командовать десятком пеших, а лучше конных бойцов. — О большем я и не мечтал. А тут… Столько разных людей. У каждого свой норов, свои заботы и беды. За всеми мне не уследить.

— Брось прибедняться, Гильбер, — покачал головой Жан. — Лучше тебя с этой работой вряд ли кто справится.

— Да ладно, — скривился Ги. — Я не слепой. И я до сих пор лучше тебя в военных делах разбираюсь, ты уж не спорь. С этой работой и кроме меня много кто справится, даже из тех, кто тебе уже служит.

— Ну, может быть, — пожал плечами Жан. — Но тебе я больше других доверяю, так что быть тебе и дальше моим заместителем. А поместье… Найди себе хорошего управляющего.

— Такого как Энтерий, да? — горько усмехнулся Ги и покачал головой.

***

На пятый день после пыток, и на четвёртый день после свадьбы Жана, когда руки Энтерия уже не дрожали, бывший мажордом, в присутствии графского судьи и Элая Бетиса переписал все свои долговые расписки на имя нового тагорского графа, Жануара Плуэнта. Все найденные в доме Энтерия драгоценности и другое ценное имущество Жан, графским постановлением, конфисковал. Также он конфисковал у проворовавшегося управляющего двух рабынь-служанок и раба-привратника.

Ещё через два дня Энтерий, поседевший, осунувшийся, еле стоящий на ногах, вместе со своей женой и тремя малолетними дочками должен был отправиться с госпожой Карин в Анлер. Всё имущество, которое ему было дозволено взять из конфискованного дома — пара сундуков и несколько узлов с одеждой, было погружено на запряженную волами повозку. Под присмотром двух Жановых наёмников Энтерий и его семья, выйдя из своего бывшего дома, прошли полсотни шагов до ворот на графский двор. Затем они остановились, ожидая, когда выедет герцогиня Карин.

Ворота открылись, но из них вышел Жан в сопровождении своих телохранителей и Лаэра. При виде недоброй усмешки Хеймо Энтерий смертельно побледнел и, чтобы не упасть, опёрся рукой о борт повозки. Хеймо и Вальдо подскочили к нему и подхватили под руки.

— Что ещё вам от меня надо? — в ужасе прошептал бывший мажордом.

— Заведите их во двор, — скомандовал Жан.

Когда Энтерий с семьёй и повозка с их вещами оказались во дворе, привратник закрыл ворота. Рядом с заехавшей повозкой во дворе их ожидала другая повозка. Тоже запряженная парой волов. В ней также лежало два сундука и несколько узлов с вещами. Поверх узлов была аккуратно разложена бедная, но на вид вполне добротная одежда.

— Я тут подумал и решил, что, раз ты так и не рассчитался до конца с семьёй Элиноры за украденное имущество, то конфискации подлежат все, абсолютно все твои вещи, и все вещи твоей семьи… Эту повозку с твоими вещами я конфискую. И всю вашу одежду тоже. Раздевайтесь. Одежду складывайте на конфискованную повозку.

— Что? — Энтерий непонимающе уставился на Жана.

— Ребята, помогите им раздеться. Да с детьми поаккуратнее.

— Руки прочь! Вы не смеете! — взвизгнула жена Энтерия, отмахиваясь от подступивших к ней телохранителей. — Я свободная женщина и не позволю меня бесчестить!

— Заткнись и хорошенько подумай, — прорычал Хеймо, подступив к голосящей даме: — Я твоему вороватому муженьку промеж ног оставил всё в целости. Он даже сейчас почти не калека. Но это, прямо здесь, легко можно исправить. Он-то не свободный. Он вор и должник. И будет должником, пока всё не отдаст. Всё, вплоть до своего и твоего исподнего белья!.. Или ты хочешь, чтобы господин граф ещё и детей твоих в счёт этого долга забрал?.. Раздевайся, дура. Если сама всё снимешь, никто тебя и пальцем не тронет.

Побледнев, как мел, жена Энтерия плохо слушающимися пальцами принялась развязывать тесёмки на одежде. Сперва скинула с себя плащ, потом чепец. Начала развязывать шнурки на горловине платья.

— Госпожа Элинора, по своей доброте, дарит вам одежду и кое-какое имущество, чтобы вам было что есть и чем согреться в первое время, — заявил Жан, указывая на стоящую рядом новую повозку. Надевайте эту одежду и садитесь на эту повозку. На ней и поедите за герцогиней.

Следом за всей своей одеждой швырнув на старую повозку льняную нижнюю рубаху, жена Энтерия замерла, прикрыв голые груди ладонями. Она осталась в одной только набедренной тряпице.

— Ну, что ещё вам от нас надо?

Хеймо, резко дёрнув, сорвал с неё набедренную повязку. Белая, в бурых пятнах, тряпица упала наземь. Горсть крупных жемчужин, выпав из неё, рассыпалась по утоптанной земле двора.

— Будьте вы прокляты, — прошептала женщина посиневшими губами.

Младшая дочка, тоже уже раздетая догола, заплакала и бросилась к маме.

— Говорил я тебе, дура, что надо их проглотить? Говорил?! — сорвался на крик Энтерий, совершенной голый, покрытый множеством ещё не заживших ран на ногах и спине. Трясущимися руками он обхватил свою голову и согнулся в три погибели. — Господи, Трисе… Теперь же у нас ничего, совсем ничего нет.

— Именно этого я и хотел, — проворчал Жан. — И радуйся, дурак, что у тебя осталась голова на плечах. И кожа твоя на тебе. Почти вся… Ну, одевайтесь. Хватит стоять голышом. Вон ваше платье… Так как вы в возмещение причинённого ущерба, отдали абсолютно всё имущество, которое у вас есть, я, как верховный судья Тагора и муж госпожи Элиноры Тагорской, объявляю, что у меня, и у госпожи Элиноры больше нет к вам никаких имущественных претензий. Эта повозка с волами и всё, что на ней — подарок госпожи Элиноры. Отныне вы свободны. Можете отправляться куда угодно… Но лучше езжайте в Анлер с госпожой герцогиней.

Глава 10. Письмо

— Они сбежали, синор!

— Что? — выбравшийся из своего шатра Жан уставился на стоящего перед ним наёмника.

— Тиуд и Ардарик сбежали… Я не виноват, синор! Когда я пришел сменять Вилема на посту, то его там не было. И этих двоих не было. Только два наших барона были, связанные. Я стал выспрашивать у баронов, что случилось. Господин дэ Гуэр сказал, что слышал, как Тиуд и Ардарик уговаривали Вилема, чтобы он их развязал. Обещали хорошо заплатить, вот этот дурень и освободил их. А потом все трое сели на лошадей и ускакали.

— Та-ак… Почему не доложил мне немедленно?

— Я господину Гильберу сперва сказал… Он сам пошел вызнавать у баронов и убедился, что это уже давно случилось. Да и по следам видно — удрали они ещё до росы… Господин дэ Триваль сказал, что погоню устраивать поздно, и не велел тебя будить до утренних труб. А мне он приказал, утром, как только сменюсь, идти и лично графу… то есть тебе, обо всём доложить.

— Ладно, ступай, — махнул рукой Жан. «Наверняка эти два придурка явятся теперь к королю и нажалуются на меня, да ещё приврут с три короба. Вот что — надо сейчас же сесть и написать королю письмо, подробно изложить свою версию случившегося. И послать с гонцом. А ещё, я обещал устроить подробное разбирательство и всех провинившихся наказать…»

***

— Значит так… Вот эти шестеро из списка должны получить, каждый, по пять плетей. Дэ Гуэру всыпать десять плетей, а дэ Жуалю — пятнадцать. Он, судя по показаниям очевидцев, громче всех орал и подначивал к бунту других.

— Плетей? — с сомнением в голосе уточнил Ги.

— Ну, лучше, наверное, не плёткой, а ивовыми розгами их отхлестать. И бить не по заду, а по спине, чтобы потом эти болваны могли нормально сидеть и ехать верхом… После экзекуции Орст смажет им раны винным духом. Это немного прибавит боли, зато раны не загноятся. Мне нужны наказанные бунтовщики, а не заболевшие.

— Выпороть их при всех розгами, перед строем? Или отдельно, пока другие будут тренироваться? — уточнил Ги.

— Перед строем, конечно. А потом пусть сразу, вместе со всеми, отправляются на тренировку. Порка ещё это не повод, чтобы освобождать их от службы.

— Да, верно, — Ги вздохнул.

— Что-то не так? Ты с чем-то не согласен?.. Говори сейчас, пока приговор не оглашен.

— Порка — наказание для рабов и слуг. Наёмные солдаты такое могут стерпеть. А вот рыцари, особенно бароны… Для них это бесчестье. Тиуд и Ардарик, возможно, потому и сбежали — предпочли стать дезертирами, лишь бы не подвергнуться порке.

— Отчего же не сбежали мои бароны? — удивился Жан.

— А куда? Сбегут — ты лишишь их поместий. Решили, наверное, что лучше перетерпеть, но при поместьях остаться… Однако я бы, на твоём месте, всех их помиловал. Хотя бы баронов.

— Но они были главными подстрекателями! А все остальные это их рыцари. Моих наёмников среди тех, кто пил и безобразничал нет.

— Не обольщайся, — проворчал Ги. — Это только потому, что я успел вовремя вмешаться. Сперва сам встал у вскрытой бочки с обнаженным мечом, а потом поставил там на страже самых верных ребят. Жаль, бароновы люди до этого успели набрать полные кувшины вина. Если бы и наёмники до креплёного вина дорвались, ты бы по приезду совсем другую картину увидел.

— Ясно… Да, ты молодец, что не допустил худшего. — Жан похлопал Гильбера по плечу. — А пьянь эту надо примерно наказать, чтобы и всем остальным был урок.

— Сейчас они, я думаю, стерпят и порку. Но они затаят на тебя злобу.

— А если я их сейчас не накажу, то, при первой возможности, они снова перестанут тебе и даже мне подчиняться. Разве не так?

— Так, — Ги снова вздохнул. — Когда приступать?

— Прямо сейчас.

— Слушаюсь, — Гильбер взял список наказанных и двинулся к уже выстроенным после завтрака тагорцам.

Жан, тем временем, направился в шатёр чтобы, наконец, написать письмо королю.

***

Снаружи раздавались команды Гильбера и хлёсткие удары. Граф, сидя на своём раскладном стуле, посреди шатра. Вносил очередные исправления в текст. Хорошо, что у него была цера. Черновик письма он, по своему обыкновению, писал стилом по воску. Если бы сразу писал тростниковой палочкой по папирусной бумаге, испортил бы уже листа три.

— Господин, тут Римболь к тебе рвётся. Говорит, очень срочно… — заявил Вальдо, засунув голову в шатёр.

— Ладно. Запусти…

Нырнув в шатёр, шорник Римболь низко поклонился:

— Я вчера всё переделал и проверил, как ты и велел. Катался на этой повозке вокруг лагеря, пока ребята Арнуста не позвали меня смотреть на расправу.

— Какой, к Куббату, повозки?.. А, ну да… Так что тебе теперь надо?

— Всё работает. Нигде лошадкам не натирает. Дозволь мне и на остальных повозках упряжь переделать так, как я показывал. Если прямо с утра возьмусь, то до ночи успею…

— А? Хорошо. Переделывай. — отмахнулся Жан и снова склонился над церой: «Нет. Не то. Так я проявлю к королю неуважение». Жан затёр неудачную фразу лопаткой с задней стороны стила, на секунду задумался и снова принялся писать острым концом по разглаженному воску. В дальнем углу шатра, сидя на шкурах, прислонившись спиной к графскому сундуку, дремал Хеймо. Теоретически, он Жана охранял. А практически, похоже, опять не выспался и пытался теперь наверстать. Однако, он был в кольчуге и свой топор держал под рукой, так что в любой момент, в случае опасности, был готов вскочить и принять бой. Судя по звукам, экзекуция закончилась. Бойцы стали готовится к строевой тренировке.

«Нет, так тоже не годится. Слишком подобострастно», — Жан вздохнул, и снова принялся разглаживать воск, затирая неудачное слово.

Вальдо, стороживший снаружи шатра, опять заглянул внутрь:

— Тут это… Гизерик, то есть барон дэ Кьервиль, очень хочет с тобой говорить.

— Ну, пусть войдёт… — Жан захлопнул церу и зажал её, вместе со стилом, в левой руке. Подняв, голову вопросительно глянул на Гизерика, уже стоящего перед ним.

— Некоторые из тех, кого ты сегодня велел, словно сервов, выпороть розгами, виноваты лишь в том, что пили твоё вино, когда Игмар их угощал, — заявил барон, возмущённо сверля Жана глазами.

— И что с того? — граф поморщился.

— Тогда и меня прикажи выпороть. И двух других баронов.

Жан пожал плечами:

— Вчера я не видел тебя пьяным. Не видел за одним столом с бунтовщиками. И других двух баронов там тоже не видел.

— Игмар нас всех к столу пригласил. Всех угощал твоим вином. И все пили. Сперва-то он просто жаловался нам на Гильбера, но потом… Когда я понял, к чему он клонит, то сказал что мне что-то скрутило живот, а Гизмо и Хьерда попросил отвести меня до моего шатра… Знал бы я, чем всё кончится, я бы, пожалуй, сам, прямо там, разбил Игмару лицо. Конечно, он был бы зол на меня, но зато был бы жив. А так… Хотя бы этих двоих я сумел отговорить, чтобы не участвовали. А остальные… Иль дэ Гуэр зол на тебя с тех пор, как ты срамил его перед всем строем, за то, что он привел меньше бойцов, чем должен. А Фэтьен дэ Жуаль от вина совершенно разум теряет. Будь он чуть потрезвее, он бы так не орал и не кидался на Ги с кулаками.

— Что ни случается, всё к лучшему. Бунтовщики проявили себя. Каждый из них получил по заслугам.

— Я не получил. И Гизмо с Хьердом тоже.

— А про вас мне никто из опрошенных не рассказывал. Да я и не расспрашивал своих людей про то, кто сколько выпил вина. Я наказал этих восьмерых не за само пьянство, а за неподчинение приказам — моим и приказам господина дэ Триваля.

— Понятно, — кивнул Гизерик. — Однако, ты должен знать. Гильбер дэ Триваль еретик, и это никому из баронов не нравится. Просто я не считаю что это повод для неподчинения, особенно во время похода. Гизмо и Хьерда мне удалось вразумить. В этот раз. Некоторые из твоих наёмников тоже, думаю, предпочли бы иметь военачальником человека нашей праведной меданской веры…

— Я тебя услышал, — Жан нахмурился, — однако менять своего заместителя не собираюсь. По крайней мере в ближайшие месяцы. Если же кто-то посмеет проявить к нему неуважение, или посмеет не подчиниться его прямому приказу… Эти люди обязательно будут наказаны. Надеюсь, вчера вечером и сегодня с утра я доходчиво это всем разъяснил.

— Прости меня, синор, — Гизерик поклонился. — Я пришел не ради того, чтобы тебя злить. Но ты должен знать, что на самом деле думают люди. Гильбер дэ Триваль неплохой человек и опытный воин. Но то, что ты делаешь, слишком отличается от того, к чему все привыкли. Даже король не жалует еретикам поместий, не ставит их так высоко. — Барон ещё раз поклонился и вышел наружу.

Жан глянул в дальний угол шатра, на Хеймо. Тот уже какое-то время не спал. Глядя на неподвижное лицо телохранителя невозможно было понять, как он отнёсся к произошедшему разговору.

— А ты что про всё это думаешь? — спросил Жан.

— Я? — удивлённо встрепенулся риканец. Увидев утвердительный кивок графа, он продолжил. — Гильбер хороший командир. Но у нас в отряде мало риканцев. А другим, думаю, тягостно, непривычно ему подчиняться.

— А когда риканцы подчиняются людям меданской веры, это нормально?

Хеймо пожал плечами:

— Здесь, в Гетельде, это привычно.

— Я всё хотел у тебя спросить… Ты с лёгкостью берешься выполнять любые мои приказы. По моему приказу ты готов пытать, казнить, осквернять мертвецов…

— Ты платишь мне и Вальдо вдвое больше, чем остальным. Два со в день. Мне и за меньшие деньги приходилось делать неприятные вещи.

— Но тебе ведь не нравится этим заниматься.

— Не нравится, — кивнул Хеймо. — Но если это не буду делать я, то ты найдёшь кого-то ещё. Я не получу своих денег, а другой хуже справится с этим делом… Не беспокойся, синор. Я привык делать грязную работу и не взбунтуюсь как эти, возомнившие про себя невесть что, знатные господа.

— Хуже справится с такой грязной работой? — удивился Жан. — Как это возможно?

— Если бы Энтерий умер от пыток, так и не вернув всего, что он мог вернуть, было бы лучше?

Жан покачал головой.

— А если бы мне, чтобы сломить его волю, пришлось оставить его без ноги? Без чего-нибудь, ещё более ценного? Ты ведь, на самом деле, добрый человек. Я знаю — ты не хотел бы, чтобы он остался калекой. Ты даже, поначалу, вовсе пытать его не хотел.

— Верно.

— А сегодня, если бы эти остолопы уронили Игмара в канаву уже после того, как ты отменил приказ?

Жан вздрогнул, представив как после этого ему пришлось бы объясняться с королём и, главное, с королевой.

— Жаль, что я не сумел срубить ему голову с первого раза, — вздохнул Хеймо.

— Скажи, по моему приказу ты кого угодно готов убить? — поинтересовался Жан.

— Ну… Почти.

— А кого не готов?

— Э… — Хеймо задумчиво почесал свой, ещё не бритый с утра, подбородок. — Гильбера и Вальдо я не смог бы…

Жан понимающе кивнул.

— Ещё кого-то?

— Своего епископа и, наверное, патриарха.

— Торпельского?

— Ну да.

— А этих, меданских?..

— А что, надо? — удивлённо глянул на него Хеймо. — Если прикажешь — я могу. Тебе бы потом не было хуже.

— Но ты ведь не просто готов убивать, потому, что я тебе плачу? Если вдруг кто-то станет платить тебе больше…

— Риканцы не продаются, — мотнул головой Хеймо. — Даже когда нанимаются на военную службу. Мы служим тому, кому верим, до тех пор, пока он нам может платить, или до тех пор, пока он не предаст нас. Мы, риканцы, считаем предательство самым страшным грехом…

— Да, Ги мне говорил, — кивнул Жан, снова открывая свою церу с недописанным письмом.

— Однако, если ты вдруг думаешь, не поднять ли мне и Вальдо жалование… Коли поднимешь — мы возражать не будем. Но лучше сперва найми нам в помощь ещё пару телохранителей. У тебя много врагов. Для хорошей охраны не только дневная, но и ночная стража нужна. Меня и Вальдо может оказаться не достаточно.

— Да, пожалуй, — кивнул Жан. — Я подумаю над этим, когда мы вернёмся домой.

***

Жан, наконец, поставил точку, заткнул пробкой чернильницу, вытер и убрал тростниковое перо. Затем посыпал бумагу парой щепоток мелкого сухого песка, чтобы впитать лишние чернила. Через секунду, стряхнув песок на землю, он, на всякий случай, подул на письмо, дожидаясь, когда чернила окончательно высохнут. Потом продырявил лист внизу стилом, раздвинув папирусные волокна, вдел в отверстие ниточку, завязал её саму на себя. Затем свернул бумагу в трубочку, плотно обмотал её хвостом нитки и, наконец, залепил нитку куском размятого в пальцах тёплого воска. Потом Жан прижал к воску свою печатку с гербом тагорского графа. Восковая печать закрепила натянутую нитку ровно в том месте, где она была привязана к бумаге, а затем несколько раз обмотана поверх свитка. Теперь письмо невозможно было вскрыть, не разрезав нитки и не разрушив печати.

Убрав письменные принадлежности в небольшой резной сундучок, Жан, сжимая в руках письмо, вышел из шатра.

Строевые учения шли своим чередом. Бойцы ходили «стеной» и «крышей», загибали фланги, становились в кольцо. Всадники набрасывались на них то с одной стороны, то с другой, забрасывая пеших камнями и изображающими копья палками.

«Теперь у меня совсем мало конных бойцов, — вздохнул граф. — Было двенадцать. Теперь девять. Причём, двое из них это поротые сегодня бароны… Кого бы послать с письмом? Уж точно не какого-нибудь барона. Вдруг король начнёт его расспрашивать, и барон скажет что-то, подтверждающее версию сбежавших бунтовщиков? Знать бы наверняка, что они про меня королю наплели. Ведь точно наплели! Может, отправить Низама? Он человек грамотный, языкастый… Куббатова срань! Король уже знает его, причём знает, как еретика, который публично переспорил столичных богословов! Низаму вообще лучше перед королём и его людьми не мелькать. Какого-то простого своего наёмника послать? А он справится? Не растеряется там, в столице? Не напьётся? Не дезертирует?.. Лучше всех справился бы с этой задачей Лаэр или Ги. Вот только Лаэр в Тагоре, а Ги… Вдруг эти гады нападут на него в Эймсе? Или король, поверив жалобщикам, прикажет его арестовать? Нет уж. Ги теперь лучше держать при себе… Может, Хеймо отправить? А кто тогда охранять меня будет? Пошлю-ка Орста! Он человек неглупый и в этом вопросе беспристрастный. А главное, он не „еретик“, по местным понятиям, а трисианин меданского исповедания… А ещё, кожа у него тёмная, как у анкуфца, и он лекарь, тайно препарирующий трупы и применяющий странные, неведомые другим лечебные средства. А в Эймсе, с подачи епископа и короля, до сих пор все аптеки кроме одной, монастырской, под запретом, а любой аптекарь считается колдуном и отравителем… Как это я, сам того не заметив, собрал вокруг себя целую толпу „подозрительных типов“? Врагам стоит только начать распускать про меня грязные слухи, и вот оно — я готовый негодяй и мятежник, а то и колдун, на котором пробы ставить негде… Наверное, пора заняться своим имиджем. Показать публике такое благочестие и правильность, что… Церковь что ли построить? Или пожертвование сделать в какой-нибудь монастырь? Благочестивый поступок должен быть таким ярким и таким очевидным, чтобы разом заткнуть всех потенциальных клеветников… Только денег ни на что подобное у меня пока нет… Вот что! Пошлю-ка я в Эймс с письмом Вильена. Этот, простой как валенок, парень мало того, что истово верующий монах. Он ещё и человек весьма жалостливый, но при этом, помешанный на соблюдении всяких ритуалов и правил. И в строевой подготовке он не участвует, и верхом, кажется, вполне сносно ездит. С лекарскими делами Орст пока и в одиночку справляется, так что отправить нашего монаха можно прямо сейчас».

***

— Вильен, мне нужна твоя помощь. Я всю эту ночь не спал. Молился за грешную душу Игмара и других бунтовщиков.

Бледный юноша, одетый в длиннополую серую мантию и серый худ с заострённым на затылке монашеским капюшоном, понимающе посмотрел на графа:

— Я тоже молился за них этой ночью… А ещё за тебя, синор. Не слишком ли ты с ними жесток?

Жан вздохнул:

— Графская должность для меня это тяжкое бремя. Я несу его только ради Элиноры, и ради того, чтобы как-то улучшить жизнь людей в Тагоре. Увы, я вынужден… Мне и самому жаль этих бедолаг, особенно Игмара. Я и подумать не мог, что в нём скопилось столько ненависти… Но если бы я не казнил его, если бы не наказал остальных, то мои люди просто перестали бы мне подчиняться. Многие из них грубы и уважают лишь силу. Моя строгость и даже жестокость… Они необходимы, чтобы бойцы и дальше подчинялись приказам, даже тем, которые им не по душе. Ведь мы идём на войну. Любое неподчинение и, тем более, бунт на войне — это смерть для всех нас.

— Пожалуй, ты прав, синор. Ради победы в войне с напавшими на нас кровожадными язычниками применять строгость и даже жестокость к своим воинам допустимо. Особенно к бунтовщикам. Я бы мог тебя исповедовать, чтобы облегчить твою душу и очистить её от греха, вольного или невольного…

— Не сейчас, — покачал головой Жан. — Сейчас мне нужен верный человек, который доставил бы это письмо королю. Я хочу, чтобы это был ты. Доставь письмо в Эймс, во дворец. Постарайся передать королю лично в руки. Справишься? — граф протянул монаху запечатанный свиток.

Тот взял его и удивлённо посмотрел на Жана.

— Отвезу и передам, если тебе так угодно, синор. Но почему я?

— Ты не воин. Ты не занят в тренировках, и ты беспристрастен в той распре, которая случилась у меня с некоторыми моими бойцами. При этом ты не еретик. Мало того, ты монах, человек благочестивый. Если король или кто-то из его людей спросит тебя, потакаю ли я еретикам в ущерб нашей праведной вере, думаю, ты найдёшь правильные слова для ответа.

— Ни разу я не видел, чтобы ты потакал еретикам… Да, ты к ним столь же благосклонен, как и к другим людям. Но это, думаю, из-за человеколюбия. Человеколюбие не грех, а добродетель. Ты не принуждаешь еретиков сменить их веру, однако и к ереси ты никого не склоняешь. Если король меня спросит, я так ему и скажу.

— А если не станет расспрашивать, не говори ничего. Просто передай письмо и тут же отправляйся обратно. Езжай немедленно. Пусть Римболь подберёт и оседлает для тебя лошадь получше. Да возьми с собой еды, чтобы даже ради обеда не задерживаться в столице.

Глава 11. Tur irem betis

— Знаешь, Жануар… Я даже немного завидую Лин. Ты так смотришь на неё… Руди, помнится, так смотрел на меня первые месяцы после нашей свадьбы. О, я тогда была очень красива.

— Ты и сейчас красива, — Жан галантно поцеловал руку герцогине.

— Маленький врунишка, — кокетливо улыбнулась Карин. — Я почти вдвое старше тебя.

— И всё равно, для своих лет ты очень красива.

— Ну да, — губы герцогини капризно скривились. — «Для своих лет…»

— Красива не как девочка, а как зрелая женщина. Когда вы стояли рядом во время венчания, в соборе, всем было видно, в кого Лин такая. Вот только…

— Что?

— Не используй эти ужасные белила.

— Думаешь?.. Но бледность теперь в моде. К тому же румянец к лицу молодым, а мне уже не пристало…

«Потому, что свинцовые белила — яд, медленно убивающий тебе и кожу, и разум, дурёха… Но если я так скажу, ты, конечно, мне не поверишь».

— Поверь, тебе до сих пор больше к лицу румянец. Обещай, что выкинешь эти белила.

Карин посмотрела на Жана и смущённо потупилась.

«Чёрт! Не переборщил ли я с лестью? Вдруг тёща теперь решит, что я не прочь за ней приударить?.. Господи, ну что надо сделать, чтобы местные дамы перестали травить и уродовать себя этими свинцовыми белилами? Карин ведь, правда, ещё не стара и от природы красива. Попался бы ей нормальный мужик, а не этот Арно…»

— Да, там Энтерий и его семья уже готовы ехать. Ждут тебя. Не передумала? Всё ещё хочешь забрать их с собой в Анлер?

— Я и Лин — мы видели всё в окно… То, что ты сделал с ними… Это было жестоко.

Жан тяжело вздохнул. Развёл руками:

— Это было необходимо. Думаю, кроме рассыпавшегося жемчуга в их одежде и вещах припрятано ещё много ворованного золота и других ценных предметов.

— Так это всё была уловка? — Карин внимательно посмотрела на Жана. — Да, ты гораздо хитрей, чем кажешься с первого взгляда.

— Мам, они уже оседлали и вывели лошадей, — сообщила Элинора, выходя из своей комнаты. — Пора. Пойдёмте.

— Да, конечно. Как жаль, что я не могу задержаться подольше, — видя, что дочь уже побежала вниз по лестнице, Карин выразительно посмотрела на Жана и вздохнула. — Тёща не должна слишком долго задерживаться у зятя в гостях. Даже если ей очень хочется.

— Думаю, твой муж тебя заждался, — ответил ей Жан.

Граф подал герцогине руку и они не спеша двинулись по лестнице вниз. Сделав несколько шагов, Карин вдруг споткнулась. Охнув, она схватилась руками за плечи Жана и прижалась к нему. Губами коснулась лица, обдав графа горячим дыханием.

— Осторожней сударыня! — Жан, чуть отпрянув, крепко, почти грубо, подхватил её за плечи и, развернув, поставил на прежнее место. Строго посмотрел на тёщу, зардевшуюся даже под слоем белил. С укором покачал головой.

— Ты красивая женщина. Это не лесть, а чистая правда. Многие молодые кавалеры были бы счастливы, если бы ты с кем-то из них так… оступилась. Но ты совсем не в моём вкусе. И, главное, я очень люблю твою дочь. А тебя ждёт твой законный супруг, который, я уверен, тебя тоже любит.

Карин в ответ покачала головой:

— Он любит только себя. Увы, я поняла это слишком поздно.

Они молча спустились на первый этаж и вышли из графского дома. Во дворе их ждали. Гизерик и два его рыцаря тут же вскочили в сёдла. Конюх подвёл Карин её лошадь. Герцогиня решительно поставила ногу в стремя, оперевшись о плечо Жана, забралась в седло. Потом, свесившись с седла, на прощанье обняла и поцеловала Элинору. Что-то прошептала ей на ухо. Затем, выпрямившись, она тронула пятками бока лошади и поехала вперёд.

Привратники распахнули обе воротные створки. Следом за герцогиней двинулись сопровождающие её всадники. За ними со скрипом тронулась открытая повозка с Энтерием, его женой и детьми.

Как только ворота графского двора захлопнулись, Жан, Лаэр, Хеймо и Вальдо принялись потрошить имущество, конфискованное у бывшего мажордома. Скоро Хеймо нащупал что-то твёрдое в подкладке детского плащика, а Лаэр, постучав по днищу одного из сундуков, довольно хохотнул и принялся расковыривать доски ножом.

— Видите. Я же говорил! — сказал Жан, когда Хеймо, распоров подкладку плаща, вытряхнул на деревянное блюдо горсть золотых монеток. — Ощупывайте, а лучше сразу распарывайте всё, каждый шов. Даже если ничего твёрдого нет, всё равно лучше распороть шов и посмотреть, что внутри. Может быть там найдутся какие-то важные бумаги, ещё что-то ценное.

В двойном дне сундука оказались завёрнутые в тряпицу драгоценные камни и горсть золотых либров. А в заплатке, пришитой к правой ноге на нижних штанах Энтерия, Лаэр нашел две долговых расписки от каких-то купцов. В швах, подкладках, под тканой тесьмой, украшавшей верхнюю одежду, то и дело находились золотые монеты — в основном мелкие энье, но порой и полновесные либры. Во втором сундуке, изнутри аккуратно оббитом плотной шерстяной тканью, изрядное количество золотых либров было обнаружено под этой самой оббивкой. Однако, самую интересную находку обнаружил Жан. — В потёртом дорожном плаще Энтерия, под подкладкой, в передних углах, в которые иногда, для тяжести, зашивают камешки или свинцовые грузики, Жан нашел с одной стороны крупный, удивительно прозрачный, без внутренних включений, камень бледно-зелёного цвета, а с другой — серебряный перстень с гравировкой на щитке — вставшее на дыбы рогатое существо, а под ним непонятная надпись.

«Где-то я это уже видел!» Перед внутренним взором Жана встал сосновый лес у Северного тракта. Сваленные грудой трупы гвиданцев. Золотой перстень с таким же, или очень похожим, изображением Низам чуть не стащил с руки одного из убитых врагов. А потом Хеймо помог Жану снять перстень, просто отрезав палец, на который тот был надет.

«Надо расспросить Низама. — Почему он обратил на этот перстень внимание? Почему он так, в наглую, попытался тогда утащить его у меня из-под носа? Ведь Низам человек, как выяснилось, совсем не жадный, точнее, жадный не до богатства, а до знаний и всяческих приключений на свою любопытную голову».

Выпотрошив все конфискованные у Энтерия вещи, Жан добыл девяносто либров в золотых монетах, плюс две расписки от неизвестных купцов, на сорок два либра, плюс россыпь драгоценных камней и десяток довольно крупных жемчужин. Потом Жан заглянул с этим жемчугом и камнями в мастерскую к Шельге. Всё это добро по уверению ювелира можно было продать, превратив ещё, как минимум, в тридцать либров. Какую ценность может иметь большой бледно-зелёный камень Шельга сказать не мог. — Прежде он таких камней ни разу не видел.

***

«Я, конечно, надеялся что из Энтерия получится выжать больше. С другой стороны, девяносто да тридцать — уже сто двадцать либров. А при обыске его дома удалось найти денег и ценных предметов ещё либров на сорок. В основном — посуда из золота и серебра, женские украшения. Всего получается сто шестьдесят либров. Да ещё, может быть, получится найти этих купцов и взыскать с них сорок два либра. Или получится хотя бы продать эти расписки динайцам. Однако, чтобы выкупить у Элая Бетиса оставшиеся два поместья, я должен заплатить ему триста либров. Все свои наличные деньги я без остатка потратил на оплату наёмников и на организацию свадьбы. У Лин в копилке тоже почти пусто. А нам надо не только выкупить поместья. Надо и дальше как-то платить моим наёмникам, а также графским домашним слугам и рыцарям.

Конечно, теперь разные люди в Тагоре по распискам должны мне в общей сложности триста сорок либров. Но срок выплаты по этим долгам — от нескольких месяцев, до нескольких лет. Можно потребовать досрочной выплаты долга. Но вряд ли многие из должников согласятся платить прямо сейчас, даже если я предложу им какие-то скидки».

Дверь в графский кабинет приоткрылась.

— А, Низам? Заходи, садись. — Жан махнул рукой на кресло напротив. «Помнится, совсем недавно я с замиранием сердца стоял в этом кабинете перед Арно… Как быстро всё изменилось. Господи, неужели я до сих пор жив? Мало того, теперь я женат на самой прекрасной девушке в мире, и я уже граф. Какого же ещё Куббата мне надо? Куда я рвусь? Остаётся жить в своё удовольствие, никуда больше не дёргаясь… Только сперва надо выплатить этот чёртов долг и получить, наконец, в полное управление все поместья, которые принадлежат мне и Лин».

— Хеймо сказал, ты хочешь о чём-то меня расспросить?

— Да. — Жан вытащил из поясного кошелька золотой перстень со вздыбленным двурогим зверем. — Помнишь это колечко?

Низам криво улыбнулся:

— Я думал, ты уже давно продал его или переплавил, чтобы купить себе что-то нужное.

— Ты пытался незаметно снять его с пальца того мёртвого гвиданца.

— Правда? — поднял брови Низам. — Ну да, я заметил кольцо. Но я хотел сняв, отдать его тебе.

— Ладно, я ни в чём тебя не обвиняю. Просто хочу понять, что это за кольцо. Что ты о нём знаешь? Ты ведь можешь прочесть, что тут написано?

— Я не собирался его красть, — настойчиво повторил Низам. — Ты мне веришь?

Жан вздохнул:

— Верю. И я знаю, что ты можешь это прочесть. Надпись, кажется, сделана мунганскими буквами. Я мог бы у Лаэра спросить или у Лин. Но мне кажется, что ты знаешь об этом больше.

— Тебе не кажется. — Низам осторожно, как ядовитое насекомое, взял кольцо из рук Жана и тут же положил его на стол перед собой. Нахмурившись, вгляделся в рисунок и надпись. — Я видел такие кольца несколько раз. Чаще серебряные. Два раза золотые. Но так близко рассматривать мне ни одно не доводилось.

— Что здесь написано?

— Tur irem betis.

— «Tur»… это же «Зверь», по-мунгански?

Низам кивнул.

— Я не знаю, что такое «irem». А «betis»… Постой… Элай Бетис! — Жан возбуждённо вскочил с кресла. — Ну да. И я видел у него на пальце похожее, может быть даже точно такое золотое кольцо. У него почти все пальцы в перстнях. Но, в основном, это перстни с драгоценными камнями. А одно кольцо, золотое, со щитком и с вот таким же рисунком. Жаль, я толком его не рассмотрел. Другим делом был занят.

— Надеюсь, ты не слишком много должен этому человеку? — спросил Низам, обеспокоенно теребя свою курчавую бороду.

— Графская семья должна. Но скоро, надеюсь, мы полностью рассчитаемся.

— Даже графская семья… — Низам сокрушено покачал головой. — Впрочем, чему я удивляюсь? Этим людям и многие королевские семьи должны.

— Ты говоришь о семействе ростовщиков Бетисов? Это какой-то их фамильный знак?

— Нет. Тут, скорее, совпадение. «Бетис», по-мунгански значит «поток». Бурная река, ручей, быстрое течение в озере или в море. У семейства Бетис удачная фамилия. Очень удачная для динайских ростовщиков, — Низам скривился.

— Ну, рассказывай. Я знаю, что ты терпеть не можешь динайцев…

— И имею на то веские причины, — Низам тронул кольцо пальцем, поворачивая его чуть по-другому. Кажется, он смотрел на этот предмет, как на живого врага.

— «Tur irem betis» значит «Зверь золотого потока». Говорят, вставший на дыбы золотой бык стоит в тайном подземном храме, в самом центре Диная. Говорят, ему ежедневно приносят в жертву живого младенца, прямо на алтаре золотым ножом разрезая его на куски.

— Постой, но динайцы… они же, кажется, трисиане?

— Верно. Обычные динайцы — трисиане нашего изначального, иларского исповедания. Но есть среди них и те, кто поклоняется Зверю. И это самые богатые, самые влиятельные люди Диная.

— Но… У них же в городе, в Динае, должен быть свой трисианский епископ, трисианские храмы? Эти люди, наверное, регулярно ходят на исповедь, соблюдают все предписанные трисианством обряды? Что-то мне не верится, что подобные жертвоприношения, к тому же, ежедневные, возможны в центре трисианского города.

Низам посмотрел на Жана, как на несмышлёного ребёнка:

— Это же тайный, подземный храм, и тайный культ. Большинство динайцев, думаю, толком не знают о нём… Конечно, может быть это всё клевета, придуманная врагами Диная. Например, такими, как я, хардуфцами… Однако Зверь, — Низам обличающе указал на перстень: — вот он. Именно динайские ростовщики носят такие перстни. Самые богатые и влиятельные из них. Такой перстень — символ высокого положения. Культ Золотого Зверя существует. Я не видел, как режут золотым ножом невинных младенцев, но я лично видел города и целые страны, обращённые в пепел и дым, фигурально говоря, зарезанные золотым ножом в угоду этому Зверю. Я много раз видел, даже на своей шкуре чувствовал, как действуют динайцы. Зверь золотого потока существует, и он куда страшней, чем выдуманный риканскими еретиками Зверь Империи. Многие динайцы поклоняются Золотому Зверю, чтобы привлечь к себе золотой поток, чтобы больше золота пропустить через себя, чтобы больше золота прилипло к их грязным рукам. Думаешь, Динай так разбогател и усилился только из-за своего выгодного расположения? Нет! Порт рядом с Тиракским проливом это только пол-дела. Главная причина их богатства — Золотой Зверь. Они верят, что золотой поток — главная сила нашего мира. Жрецы этого кровавого культа, те, кто носит такие перстни, знают все тайны денег, все хитрые способы обмана ближнего, все уловки годные для неправедного, богопротивного обогащения. Эти люди лишь на вид трисиане. На деле они ставят свою тайную религию выше, чем веру в Эйля и Триса. Трисиан, а, уж тем более, язычников, они не считают за полноценных людей. Только друг другу они доверяют и помогают. Остальные для них — добыча, бараны, которых можно стричь или резать… Чего бы это тебе ни стоило, синор, отдай поскорее этот свой долг, и больше никогда, никогда не связывайся с динайцами. Что бы ты ни придумал, как бы себя ни обезопасил, если имеешь дело с динайцами, они найдут способ обмануть тебя и выжать, как мокрую губку. Ради своего обогащения, ради священного для них золотого потока, эти люди не остановятся ни перед каким преступлением.

— Тебя послушать, так они — настоящие воплощения Куббата.

— Худшие и злейшие из его воплощений, — Глаза Низама гневно сверкали. Он погрозил кольцу кулаком, словно видел перед собой не кусок золота, а злобного демона, и стремился обличить его перед своим синором.

— А что бы ты сделал с этим кольцом, если бы тогда сумел, незаметно от всех, снять его и присвоить?

— Да не собирался я его…

— Хорошо, хорошо. Но, что бы ты сделал?

— Ну, если бы это кольцо вдруг стало моим… Первой моей мыслью было бы — поехать в какой-то большой город, в котором меня никто не знает, и там, предъявив это кольцо, взять у динайца в долг много золота, под самый низкий процент… Своих эти твари ссужают под очень низкий процент. Ссуженые деньги я бы выгодно прокрутил на какой-нибудь торговой операции. Я много где побывал и, думаю, сумел бы хорошо обогатиться на международной торговле, будь у меня капитал. Ох, как бы я развернулся!.. Но, с другой стороны, если бы динайцы догадались что я их обманул… Тогда не сносить мне головы. К тому же, вдруг торговая операция окажется неудачной? Нет, с выбором товаров я бы не промахнулся. Но корабль с моим грузом может потерпеть крушение. Его могут захватить альхамы или какие-то другие пираты. Морская торговля полна превратностей, а я, в душе, совсем не торговец… По здравому размышлению, я бы, всё-таки, продал этот перстень одному из богатых динайцев. Думаю, динайцы за такой перстень дадут гораздо больше, чем стоит золото, из которого он сделан. Этот перстень не может принадлежать случайному человеку. И, наверняка, у динайцев есть свои способы определять, кто настоящий хозяин перстня, а кто — нет.

— То есть, ты считаешь, что таким перстнем может обладать только динаец? — уточнил Жан.

— Не просто динаец, а ростовщик. Не просто ростовщик, а очень влиятельный и богатый ростовщик, самый богатый и влиятельный в округе. Жрец Золотого Зверя.

— Тогда как этот перстень оказался на пальце гвиданского рыцаря, в крайнем случае, барона?

Низам пожал плечами. Задумчиво потеребил бороду:

— Единственное, что мне приходит в голову… Тот гвиданец убил какого-то важного динайца, а золотой перстень снял с его трупа.

— Ладно… А серебряный перстень тоже могут носить только динайцы и только жрецы Золотого Зверя? — Жан выложил рядом с золотым серебряный перстень, найденный зашитым в плаще Энтерия.

Низам удивлённо уставился на него. Картинки и надписи на перстнях были почти не отличимы.

— А этот у тебя откуда?

— Нашел в вещах, конфискованных у своего бывшего управляющего. Он что же, по-твоему, тоже какого-то динайца убил, а перстень снял с трупа?

— Э… Вряд ли. Серебряный перстень — не жреческий, насколько я понимаю. Но Энтерий, получается, как-то был с этими динайцами связан, и точно присутствовал на их богопротивных обрядах. Иначе бы он от них такого перстня не получил.

— Думаю, разворовывая графское имущество и загоняя семью Рутэль в долги, он действовал заодно с динайцами, был с ними в доле… Жаль, он уже уехал, и теперь не получится его допросить.

***

Закатное солнце касалось макушек деревьев, когда Вильен вернулся из Эймса. Утомлённые после тренировок бойцы складывали рядом с палатками щиты и оружие и располагались на отдых. Кто-то даже нашел в себе силы отправиться к ближайшему пруду купаться. Основная масса воинов просто разлеглась на траве или расселась возле костров, на которых дежурные по кухне готовили ужин.

— Передал?

— Да, синор, — Вильен спрыгнул с лошади и отвесил графу поклон.

— Лично королю в руки?

Вильен помотал головой:

— Это невозможно, синор. К королю сейчас не подступиться. Всё время занят. Меня пустили только к королевскому канцлеру, господину Агилу. Но он заверил меня, что уже сегодня вечером, перед ужином, это письмо прочтут вслух его величеству.

— Хорошо, — кивнул граф. — Пожалуй, ты сделал всё, что было возможно. Теперь отдыхай.

Глава 12. Два торгаша

Последний, двадцать пятый, день титара подходил к концу. Темнело. Бойцы столпились вокруг котлов, получая свою вечернюю похлёбку.

«Надо и мне поесть горячего на ночь», — решил Жан и двинулся к своему шатру за миской и ложкой. Вдруг у него на пути появился Низам с пустым кувшином в руках.

— Такое дело, синор… можешь ты приказать Гильберу, чтобы он выдал мне кувшин крепкого тагорского из бочки?

Граф хмыкнул:

— Ну, ты, братец, совсем обнаглел.

— Но я же для дела. Трисом клянусь, — мунганец торопливо сотворил небесное знамение.

— Вчера после обеда, прежде, чем Ги пресёк разграбление наших винных запасов бунтовщиками, ты набрал из бочки полный кувшин вина. Думаешь, мне не доложили об этом?.. Может, зря я не включил тебя в список тех, кого утром пороли?

— Но я для дела…

— Вчера тоже было «для дела»?

— Да, — Низам вперил в графа честный взгляд своих пронзительных тёмно-карих глаз.

«Купи коня, богатырь. Купи — не пожалеешь» — всплыло в голове у Жана откуда-то из прошлой жизни.

— Интересно… и что это за дело такое?

— Ну… Надо мне хорошенько напоить кое-кого… — замялся Низам. — Нет. Лучше с начала… Вместе с отрядом графа Риваля едут два маркитанта, то есть торговца, продающих воинам всё необходимое. Торговцы это опытные. Естественно, жадноватые и себе на уме. Однако один из них ездил из Леронта не только в столицу, но и в Ре, и даже в Укс. Он много знает об айринцах. Торговал с ними. Даже бывал в айринской деревне… Да и второй маркитант человек бывалый. Целое скопище баек и слухов. В первый день, как мы тут остановились, я вечером бродил между костров, к разговорам прислушивался. Не столько у нас, сколько в лагере у леронтцев. Ну и зацепился там у костра этих торгашей. Разговорились. Хотел я поподробнее про айринцев у них расспросить. Да только эти ребята народ корыстный. А мне нечего было им предложить, кроме своей болтовни. На второй вечер мне повезло вина набрать, и я пришел к ним с кувшином тагорского крепкого. И пошел совсем другой разговор. Особенно после того, как они хорошенько припили и разоткровенничались. А завтра мы снова тронемся в путь. Вот я и подумал, что хорошо бы сегодня вечером опять с этими торгашами посидеть, ещё кое о чём их поспрашивать. Про айринцев, про предстоящую войну и вообще…

«Скорее всего ему просто хочется выпить ещё раз на халяву и угостить своих новых приятелей… Но, с другой стороны, вдруг он, правда, что-то важное узнает?»

— Ладно… Но завтра ты мне подробно расскажешь, что сумел выяснить.

— Спаси тебя Трис, синор, — расцвёл в улыбке Низам. — Конечно расскажу. Я ведь ради этого, ради тебя стараюсь… Вот только, не мог бы ты лично со мной сейчас пойти и Гильберу сказать, чтоб он выдал вина. А то, боюсь, на слово он мне не поверит.

***

— Неужели ты уже собрал триста либров? — Элай Бетис, лысеющий невысокий мунганец привстал из-за письменного стола и недоверчиво вперил в Жана свои чёрные, как уголь, глаза. Одет он был, как и в прошлый раз, в чёрный, шелковый, украшенный алыми птицами халат. Почти на всех его пальцах сверкали перстни. Был среди них и золотой перстень со вздыбленным двурогим Зверем.

Жан без приглашения уселся на стул, стоящий по другую сторону стола:

— Ты же участвовал в переоформлении всех расписок Энтерия на меня и знаешь, что теперь по этим распискам тагорцы должны мне целых триста сорок либров.

— И ты решил в счёт своего долга передать мне эти долги?.. Прости, но я откажусь. Я принимаю оплату только звонкой монетой.

— Но долговая расписка гораздо лучше звонкой монеты. Она почти ничего не весит и, к тому же, превращает ещё одного человека в твоего должника.

— Какой мне прок в твоих должниках? — скривился Элай. — Мне своих девать некуда. Должник может не заплатить по сотне самых разных причин. Надёжно лишь уже находящееся в твоих сундуках живое золото в монетах, в слитках, на крайний случай — в украшениях или в драгоценной посуде.

— Купив у меня эти долги за триста либров, ты получил бы сорок либров чистой прибыли. Неужели этого мало?

Элай только усмехнулся в ответ:

— Обещанные деньги стоят гораздо меньше, чем деньги настоящие. Если хочешь, я могу принять эти расписки в счёт долга, но не все скопом. Каждую я буду рассматривать отдельно. Некоторые долги я зачёл бы из расчёта два либра долга как один либр живого золота, некоторые из расчёта три к одному, а некоторые и вовсе не рискнул бы покупать.

— То есть ты считаешь, что эти расписки на триста сорок либров стоят сейчас не дороже, чем сто пятьдесят либров звонкой монетой?

— Думаю, они, все вместе, стоят не дороже ста либров… Кроме этих расписок у тебя, как я понял, больше ничего нет?

«Интересно, если сейчас я дам сигнал Хеймо, успеет он зарубить этого упыря прежде, чем два динайских телохранителя на нас набросятся?.. Ну, положим, я, Хеймо и Вальдо от телохранителей отобьёмся. А дальше-то как?.. Нет, лучше в один прекрасный день привести десятка два своих наёмников, окружить дом динайца, и всех тут пустить в расход, а найденное золото конфисковать. Наверное, можно будет даже как-то законно это обставить. Найти пострадавшего, который в чём-то ужасном и преступном обвинит Элая и всю его шайку… Вот только будет ли во всём этом толк? Низам говорит, у семьи Бетисов филиалы в десяти городах. А в целом динайские ростовщики есть в каждом значительном городе Гетельда, Медана, Эбера и ещё много где. Целая грибница упырей-ростовщиков. Было бы глупо ради каких-то трёхсот либров делать их всех своими врагами. Такого Зверя мне одним махом не одолеть… А эти триста сорок либров я, пожалуй, и сам, в свой срок, в полном объёме взыщу. От меня-то должники куда денутся, если я теперь граф — глава местной судебной и исполнительной власти? Если кто-то из должников посмеет не заплатить — мигом всё его имущество конфискую, а самого должника в рабство продам… Ладно. Покажу-ка я Элаю колечко…»

— У меня много что с собой есть. Например, есть вот это, — Жан вынул из поясного кошелька золотой перстень со Зверем. — У тебя, кажется, такой же перстень на пальце?

— Где… ты его взял? — голос ростовщика, кажется, дрогнул. — Позволь мне поближе его рассмотреть.

— Смотри. — Жан вставил в перстень кончик указательного пальца левой руки и протянул руку, по столу придвигая перстень ближе к мунганцу.

— Дайте больше света, — рявкнул Элай телохранителям. Один из них поспешил пошире открыть оконные ставни, а второй зажег ещё пару светильников и придвинул их к кольцу. Ростовщик некоторое время, прищурившись, всматривался в картинку на щитке, словно там было записано для него какое-то послание. Потом он с сомнением потёр свой гладко выбритый подбородок и громко позвал: — Ида, золотце! Поди скорее сюда! Ты слышишь?!

Через некоторое время в комнату вошла молодая и довольно симпатичная смуглая женщина в глухом, под горло, шелковом халате, расшитом золотыми цветами.

— Глянь на это кольцо. Видела ты его когда-нибудь раньше?

Женщина склонилась над столом, всматриваясь в перстень. Лицо её, сперва выражавшее недоумение и любопытство, стало вдруг удивлённым. А ещё через секунду удивление сменилось ужасом, переходящим в отчаяние:

— Седон… — прошептала она побледневшими губами.

— Это точно его кольцо? Ты уверена? — уточнил Элай и закусил губу.

— Трис милосердный, что же они с ним сделали? — губы Иды мелко задрожали. — Это божье наказание нам, за наши грехи…

— Не может ли тут быть какой-то ошибки? — с надеждой в голосе спросил Элай. — Есть ведь очень похожие кольца.

В ответ она только замотала головой, ладошкой зажала собственный рот и бросилась вон. Её душили рыдания.

Элай нахмурился:

— Старший брат моей жены, Седон Тефис… Это его кольцо. Ида не могла перепутать. — Скорбные складки отчётливей проступили вокруг его рта: — От Седона из Укса уже третий месяца нет ни одного письма, хотя прежде он каждый месяц писал… — ростовщик с подозрением посмотрел на Жана. — Где ты взял это кольцо?

— Снял с пальца одного человека. И это был не динаец.

— Где? — Элай от волнения привстал над столом. — Кто это был?

— Всего за триста либров ты получишь и это кольцо и мой подробный рассказ о том, как оно у меня оказалось.

Лицо ростовщика скривилось в недоброй усмешке. Он снова плюхнулся в кресло.

— Я и без тебя могу послать людей, провести расследование и узнать, что случилось с Седоном. И, Бог свидетель, если с ним случилось что-то дурное, то его обидчики сильно пожалеют от этом.

— Ну, как хочешь, — Жан пожал плечами и закинул кольцо обратно в кошель.

— Постой… Зачем оно тебе? Это… кольцо динайца. Даже не всякий динаец может такое носить.

— Я знаю. Потому и прошу за него триста либров.

— Да в нём золота меньше, чем на либр. Но я готов дать за него целых три либра, если ты подробно расскажешь, как оно у тебя оказалось.

— Хорошо. Если ты спишешь с моего долга хотя бы сто либров, я отдам тебе это кольцо и подробно расскажу о нём всё, что знаю.

— Пять либров.

Жан засмеялся. Было забавно смотреть, как жадность в Элае борется с любопытством и жаждой отомстить за, по всей видимости, убитого кем-то родственника.

— Ну… Десять либров. Это не может стоить дороже.

— Ни один мой секрет не стоит так дёшево. Пятьдесят либров золота. Прямо сейчас. Иначе нам не о чем разговаривать.

— Ты просто не понимаешь о чём просишь. За такие деньги, и даже за гораздо меньшие мне голову того, кто убил Седона, в плетёной корзине домой принесут.

— Для этого сперва надо узнать, кто же убийца. Хочешь, чтобы тагорский граф тебе в этом помог? Это стоит пятьдесят либров.

— Ты жадный человек, Жануар.

— Я стал таким, как только узнал, что должен тебе триста либров.

— Ну, хорошо, — сдался Элай. — Я готов списать пятьдесят либров с твоего долга, сразу, как только ты отдашь мне это кольцо и расскажешь всё, что о нём знаешь.

— Вот это уже слова делового человека. Но не спеши, Элай. Я пришел сюда, чтобы полностью с тобой рассчитаться. Уверяю тебя, у меня найдётся, чем заплатить. Но сперва мы полностью договоримся об условиях, потом ты получишь это кольцо и всё остальное, что тебе причитается, а я получу закладные на два своих поместья и специальный документ от тебя, о том, что больше ни я, ни Элинора не имеют перед тобой никаких долгов. И только после, когда мы полностью рассчитаемся, я, подробно и откровенно, расскажу тебе всё, что знаю, про это кольцо и его прежнего владельца.

— У тебя, правда, есть живое золото чтобы оплатить остальной долг? — удивлённо уставился на него Элай Бетис.

— У меня есть то, что тебе нужно, и я уверен, что мы договоримся.

— А если ты ничего толком не знаешь про убийц Седона?

— Знаю. Про убийц, или, по крайней мере про тех, кто с ними связан. Тебе придётся поверить мне на слово. Тем более, что ты уже согласился эти сведения купить вместе с кольцом.

— Ну, хорошо. Что у тебя есть кроме этого злосчастного кольца?

Жан снова порылся в своём кошельке и выложил на стол две бумаги.

— Вот. По этим распискам некие Гиарий Кар и Либар Тангит должны Энтерию в общей сложности сорок два либра. Думаю, ты знаешь этих купцов. Думаю, ты согласишься выкупить у меня их расписки и взыскать с них то, что они должны были Энтерию, а теперь должны мне.

— Ты знаешь этих людей? — спросил ростовщик и в его голосе Жану послышались нотки тревоги.

— Пока нет. Но, приложив некоторые усилия, я могу их найти. Почему-то Энтерий был уверен, что они отдадут ему долг даже сейчас, когда он уже не графский управляющий, а обычный нищий старик. Как думаешь, почему?

— Хорошо, — вздохнул Элай. — Я готов купить у тебя эти долги за тридцать либров.

— Если я разыщу этих купцов, то смогу взыскать с них всё целиком, а заодно подробно расспросить о том, за что они задолжали Энтерию такую крупную сумму.

— Ладно, — проворчал ростовщик. — Не утруждайся. Я готов выкупить эти расписки по номиналу, за сорок два либра… Но только при условии, что остальные двести восемь либров ты отдашь живым золотом.

«Сейчас, после всех попыток обналичить конфискованное имущество, у меня всего сто тридцать либров золотой монетой и либров на сорок жемчуга, драгоценных камней, украшений и золотой посуды. Всего, выходит, на сто семьдесят либров. Даже если он оценит всё это по нормальной, рыночной цене, до полной суммы мне не хватит тридцати восьми либров».

— Живое золото у меня есть. Но сперва давай внимательно изучим все эти расписки. — Жан вынул из-за пазухи кожаный футляр с расписками на триста сорок либров. — Какие из них по какой цене ты готов у меня выкупить?

***

К тому моменту, когда Жануар и Элай сговорились по всем пунктам, на улице уже стемнело. Красный, как рак, вымотанный, но, в целом, довольный собой, граф вышел от ростовщика с выкупленными закладными на последние два поместья и со специально составленным документом о том, что ни он, ни Элинора, ни Карин больше ничего Бетису не должны. Документ этот был тут же, на месте, заверен графским судьёй Тильерном.

«Не зря я, всё-таки, притащил его с собой и заставил дожидаться у Элая в прихожей. Ничего, старик Тильерн поворчит и перестанет, а этот упырь теперь точно не сможет ничего назад отыграть».

Всё, что у Жана осталось после расплаты с Элаем — не самые надёжные, с точки зрения ростовщика, долговые расписки на двести десять либров и три либра денег мелкими золотыми энье.

«Одну головную боль я, кажется, с себя свалил. Теперь впереди другая. Управляющих-динайцев надо уже завтра гнать изо всех поместий. Вот только, где найти нормальных управляющих взамен?.. По-хорошему, начинать надо с подробной ревизии всех владений. Возьму завтра кипу чистой бумаги и старые записи Энтерия, возьму Низама, Лаэра, нескольких самых смышлёных наёмников и поеду с инспекцией в ближайшее поместье. Послезавтра поеду в другое. И так до полной победы. Да, блин… Охрененный я себе медовый месяц придумал!»

***

Утром первого сентуара, сразу после раннего завтрака, тагорцы принялись сворачивать лагерь. Стоявшие рядом леронтцы не торопились — они ожидали, когда из столицы в лагерь вернётся граф Риваль.

Барон Гизерик, уже раз двадцать бывавший на сентуарских полях, уверял, что, не смотря на требование кроля явиться на смотр в первый же день сентуара, многие графы и герцоги успевают привести свои отряды только ко второму, а то и к третьему дню, так что сам смотр гетельдского рыцарского ополчения обычно начинается второго числа, а порой продолжается и третьего.

— Мне король приказал привести людей к первому числу, и я приведу их к первому, — отрезал Жан. — Ехать уже не далеко. Думаю, к обеду мы будем на месте.

— Если только дорога и мост через Сонту не будут забиты людьми и обозами тех, кто приедет до нас, — пожал плечами Гизерик.

— Если всё обстоит так, как ты говоришь, то, боюсь, завтра дороги тоже будут забиты… теми, кто опоздал.

***

Дороги, и правда, были забиты. Тагорцы продвигались со скоростью самой неторопливой пары волов в каком-то из идущих впереди обозов. Кроме прибывающих на сентуарские поля военных отрядов, туда же ехало множество повозок местных и приезжих торговцев.

«Ничего удивительного. Скоро на этих полях соберётся больше тысячи рыцарей, и, возможно, сотни конных добровольцев, желающих присоединиться к королевскому походу на айринцев. Все эти люди захотят есть, пить. Много чего они захотят. Вон, впереди, кажется, едет походный бордель. Или это цирк с танцовщицами и акробатами? Порой трудно понять разницу».

Рядом с графом, впереди походной колонны тагорцев, ехал Низам. Вид он имел во всех смыслах сильно помятый.

— Ну, так ты расскажешь мне, что ты вчера сумел выведать про айринцев?

— Ох, синор… Вчера эти коварные барыги сумели так меня напоить, что сейчас я едва держусь в седле.

— То есть вчера я зря задержал свой ужин, — начал загибать пальцы Жан, — зря ходил с тобой к Гильберу, зря выдал тебе кувшин ценного, совсем не дешевого вина…

— Не зря, — пролепетал Низам, и его смуглое лицо приняло какой-то совсем уж оливковый оттенок. — Ох, не зря… — судорожно уцепившись за луку седла и согнувшись в три погибели, мунганец блеванул под ноги своему коню. Отплевавшись и прокашлявшись, он, со стоном, распрямился и торопливо вытер рот заткнутой за пояс, уже изрядно испачканной льняной тряпицей. — Прости меня синор… Кто же знал, что твоё крепкое тагороское так плохо сочетается с шипучим армонским, сделанным из мёда и яблок.

— Ты что, пил шипучее яблочное вино после моего тагорского? — Жан уставился на него как на идиота. — Ты бы ещё с пивом всё это смешал.

— Э… они и пивом меня угощали… Но откуда ты знаешь?

«Ну, конечно! Не мешать, по возможности, крепких напитков с пивом или с шипучим вином, по мере пьянки повышать градус напитков, а не понижать, если получится, выпить перед пьянкой побольше воды, закусывать крепкие напитки чем-то жирным, чтобы не так быстро пьянеть… Наверное, для любого мужчины, прожившего с моё в России, это очевидные, элементарные правила. Но местным-то откуда всё это знать? Большое счастье, что местные с коньяком и водкой пока не знакомы… Вот только и эта беда уже на подходе. Две трёхлитровых керамических бутыли очень крепкого, двойной перегонки, самогона лежат, дожидаются своего часа в лекарской повозке Орста. Пока — для медицинских нужд и просто на всякий случай. Но когда-нибудь я не услежу, и они эту дрянь научатся пить. Господи, помоги мне не споить Гетельд и все его окрестности!»

— Получается, ты вчера вечером просто напился в хлам и ничего толком не вызнал? — ехидно уточнил Жан.

— Ну что ты, синор? Я очень много… Всё не зря… Но сейчас у меня так стучит в голове, что… Позволь, я обо всём расскажу тебе завтра. Или хотя бы сегодня, под вечер.

Глава 13. Приехали

Чтобы добраться до моста через Сонту и попасть на Альдорово поле — туда, где ежегодно проводился сентуарский смотр, надо было проехать через южную окраину Эймса. По обе стороны дороги теснились бедняцкие мазанки с соломенными крышами. Изредка попадались дома более презентабельного вида, порой даже двухэтажные, собранные из деревянных каркасов, однако с таким же, как у мазанок, наполнением стен. Повозки и всадники сплошным потоком неспешно двигались мимо домов. Чем ближе воины подъезжали к мосту, тем чаще горожане, стоящие вдоль дороги, предлагали им что-то купить. Одни держали товар в руках. Другие поставили вдоль дороги столы или развесили предлагаемое на натянутых верёвках. Продавалось всё. — Еда, выпивка, посуда, обувь, пояса, ножи, конская сбруя, оружие… Тут и там уличные девки бесстыдно заголяли ноги и даже груди, предлагая себя. Каждому, кто обратил на них хоть немного внимания, девки спешили выкрикнуть своё имя, объясняли как их найти. Похоже, всякая надеялась, что кто-то из приезжих, обустроив свой лагерь на Альдоровом поле, вечером решит её навестить.

Едва въехав в Эймс, путники почувствовали непередаваемый, привязчивый аромат столицы, состоящий и запахов дерьма, дыма, гниющего мяса, прогорклого пота и подгоревшего жира. — На кострах и жаровнях, расположенных во дворах ближайших домов, готовилось множество сомнительных угощений. Жан, вняв советам Низама и Гизерика, строго запретил тагорцам покупать здесь хоть что-то съестное.

«Снести бы все эти омерзительные трущобы, построить чистые, широкие улицы. И запах — неужели с ним ничего нельзя сделать? Хотя, у меня в Тагоре, на Портовой улице пахнет не лучше. И на тагорском портовом рынке из-за царящей антисанитарии тоже страшно что-либо покупать. Слава Богу, денег у моих тагорцев сейчас с собой почти нет. Своим наёмникам я жалование выдавал последний раз ещё до похода, и снова планирую выдать им всё положенное только когда вернёмся домой. Иначе они все заработанные деньги на чужбине растратят, а не в моих трактирах… Думаю, и у моих баронов денег почти нет. У меня у самого всего девять либров, на самые важные расходы. — Купить бойцам еды и необходимых припасов, если вдруг возникнет нехватка. А кое-что пришлось уже потратить на овёс и на инструменты для Орста. Увы, мои поездки по поместьям с ревизией показали, что динайские управляющие досуха выдоили все девять, когда-то самых богатых, графских поместий. Да и остальные поместья доходностью не блещут. В каждое из них надо вкладывать и вкладывать средства, чтобы через несколько лет вывести поместья на нормальный уровень прибыли. Теоретически, прибыльность всего хозяйства, доставшегося мне после женитьбы на Лин, можно разогнать до трёхсот, а со временем до шестисот и даже до тысячи либров в год. А, практически, в этом году хорошо бы получить с поместий деньгами хотя бы сто либров сверх тех натуральных податей которые идут на внутреннее потребление в графском хозяйстве. Похоже, и в этом году главным источником моего дохода останется винокурня, превращающая в самогон вино из поместий. Но ничего. Рикард, хоть и хромает, уже вполне трудоспособен и со всем возможным рвением взялся за дело. Если у него получится наладить производство из пшеничного зерна нормального, качественного, не воняющего сивухой самогона, то крепкое тагорское можно будет закреплять этим, более дешевым, пшеничным самогоном. А ароматный самогон из вина я пущу на закрепление скаленции и других дорогих вин. Практика показала, что креплёную скаленцию люди готовы покупать втрое дороже, чем крепкое тагорское. А мои конные повозки смогут гораздо быстрее, чем волы, развозить её в соседние города и в столицу… Ну, вот и река. Наконец-то!»

Мост через Сонту был построен ещё в имперское время. Деревянный настил, местами рассохшийся и почерневший, а местами недавно подновлённый, лежал на толстых бревенчатых брусьях. Брусья опирались на каменные быки, поднимающиеся из мутноватой, медленно ползущей воды. Эймсский мост был самой северной переправой через Сонту. Дальше по течению река становилась ещё шире, превращаясь в преграду, не преодолимую без корабля или лодки.

Сразу за мостом начиналась западная ветка Северного тракта, как и весь остальной тракт вымощенная камнем. Едва переехав реку, тагорцы тут же свернули направо, на Альдорово поле. — Это был обширный заливной луг, шириной около километра, тянувшийся на несколько километров вдоль реки.

В давно не кошеной, сочной траве Альдорова поля были протоптаны широкие тропы, можно сказать — дороги. В глубине луга уже стояли лагеря прибывших утром отрядов. Дымили костры, белели шатры, паслись тут и там стреноженные лошади.

— Тут где угодно можно вставать, или каждому определено своё место? — поинтересовался Жан.

— Надо спросить кого-нибудь из старых баронов, где в прошлые годы был лагерь тагорцев, — подсказал Ги.

— Верно, — кивнул Жан, и внимательно посмотрел на своего заместителя. «Отчего Ги сам их ещё не спросил?.. Ну, понятно. После всего, что бароны устроили, ему не хочется показывать им, что он чего-то не знает… Придётся мне самому баронов расспрашивать. Назначил иноверца своим вице-графом — буду теперь расхлёбывать».

***

Через четверть часа они, наконец, нашли то место, где в прошлые годы был лагерь тагорцев. Остановились. Выгрузили повозки. Поставили шатры и платки. К готовке еды приступить удалось не сразу. — Оказалось, что дрова можно добыть только купив их у местных жителей. Где-то в окрестностях Эймса лес, наверняка, был, но по краю Альдорова поля всё, что могло пойти в растопку, давно было вырублено. Росла только жиденькая молодая поросль, к западу от которой до самого горизонта уже чернели распаханные поля.

Дежурные по сортиру вырыли на некотором отдалении от лагеря канаву, уложили доски, поставили рукомойник. Дежурные по кухне кипятили взятую из Сонты воду, чтобы потом использовать её для питья. В других котлах уже варилась похлёбка на обед, который, судя по положению солнца, одновременно, должен был стать и ужином.

— Эх, Жануар. Снова ты меня не дождался! — Подъехавший к лагерю тагорцев Риваль дэ Леронт укоризненно покачал головой. — Дрова на весь отряд, поди, у местных купил?

— Ну да, — кивнул Жан. — Где же ещё их тут взять?

— А я велел своим нарубить дров прямо в том лесочке, рядом с которым мы стояли. Погрузил дрова на повозки и привёз с собой. Совершенно бесплатно.

Жан в ответ только развёл руками. «Все мои повозки и так нагружены сверх меры. Я же, потратив двести канталов овса, пожадничал, и купил триста канталов, загрузив три повозки, так что потом пришлось распределять мешки с одной из повозок на все другие. Привезти сюда ещё и дрова мне, чисто технически, было уже не на чем».

Леронтцы, тем временем, встали лагерем, если смотреть на реку, справа от тагорцев. Ехавшие с ними маркитанты тоже никуда не пропали. «И стоило Низаму вчера так напиваться, если в следующие несколько дней у нас будут те же соседи?» — сокрушено подумал граф.

Когда похлёбка и каша котлах уже были готовы, прибыл отряд тарбонцев. Они стали обустраивать лагерь с левой стороны от тагорцев. Тривэр дэ Тарбон, благодушно улыбаясь, издали помахал Жану рукой. Потом он крикнул в толпу своих суетящихся бойцов:

— Живаль! Где ты там, бездельник? Давай, помоги мне слезть с коня! — Тут же к Тривэру подскочил денщик и ещё какие-то слуги.

«Не могу припомнить, видел ли я его вообще когда-нибудь трезвым? — снисходительно усмехнулся Жан. — Похоже, у Трвэра всего два состояния. — „Сильно пьян“ и „слегка подшофе“. Когда он приехал на мою свадьбу, то тоже не просыхал ни на час. С другой стороны, как-то же он умудряется, будучи постоянно пьян, нормально общаться, командовать своими людьми в походе, да и в целом графством своим управлять?»

***

— Остров Айрин огромен и тянется на тысячи миль от южной своей оконечности, мыса Дарт, на восток и на север. Айрин состоит из тринадцати королевств. Самое южное — Дартем. Самые северные, Ирон и Керк. — Они расположены большей частью на островах, лежащих ещё северней Айрина, там, где море покрывается льдинами и всю зиму стоит кромешная тьма.

Сидящие вокруг костра Жан, Гильбер, бароны и десятники наёмников внимательно слушали, а Низам разливался соловьём. Немного отойдя от похмелья и поправив здоровье горячей похлёбкой с кружкой разбавленного вина, он словно помолодел лет на десять, и теперь бурно жестикулировал, сверкал белозубой улыбкой и, кажется, упивался тем, что оказался в центре внимания:

— Два сильнейших айринских королевства — Хелси и Тайн. Они уже лет двадцать ведут между собой войну за господство над южной частью острова, и конца этой войне пока не видно.

— Нам-то что за дело? — проворчал коренастый, седобородый барон Гизмо дэ Фриваль. — Пока они воюют там, у себя, к нам вряд ли полезут. Лучше расскажи, какие из этих твоих айринцев напали на наш Гетельд?

— Сейчас расскажу, — нимало не смутился Низам. — В графстве Реальт есть Жермельский лес. Он огромен и совершено дик. Мыс Жермель это земля, глубоко вдающихся на север, в Айринское море. С запада там каменистые холмы, а всё остальное — болотистая, поросшая густым лесом низина. Жермельский лес начинается в десяти милях от Ре, сразу к северу от имперского тракта, и простирается до самого моря. Он занимает Жермельский мыс и всё побережье от Ре почти до устья Жеронты. Это всё я на старинных картах увидел. Но теперь я знаю и о том, чего нет на картах. В Жермельском лесу издавна проживало мало людей. Но они там были всегда. Местное племя, родственное айринцам. Прежде они жили мирно, занимаясь охотой и выпасом свиней. Выращивали на небольших, вырубленных в лесу, делянках свои чахлые злаки. Дань они издавна платили графу Реальта, признавая графскую и королевскую власть, но внутри жили по собственным, айринским обычаям.

— Выходит, это наши, местные, реальтские айринцы взбунтовались? — удивился Гизмо. — Но откуда у них появилась вдруг такая сила, что они сумели побить реальтского графа, да не одного, а со всем ополчением графства? Ведь добрая половина реальтцев это геты, а не какие-то изнеженные меданцы.

— Сила у них вот откуда: От войны Хелси против Тайна пострадали тысячи простых айринцев, особенно тех, что жили на спорных землях, лежащих между королевствами. Думаю, каждый из вас понимает, что случается, когда спорные земли разоряют то одни, то другие, а защитить или приютить беженцев ни одна из сторон не торопится. Многие жители пограничных земель бросили свои дома и отправились в путь, чтобы найти другое, более спокойное место для жизни. Из-за войны Айрин полон беженцев. Какие-то из них, переплывая на лодках через море, стали селиться в Гетельде, рядом со своими родичами, в Жермельском лесу. Сперва переселялись немногие. Осматривались, привыкали к местной природе. Наверное, не очень-то она отличается от айринской. Со временем переселенцев становилось всё больше. Говорят, сейчас в Жермельский лес переселилось уже несколько тысяч айринцев.

— И зачем только граф Реальта позволил им переселяться? — покачал головой Иль дэ Гуэр.

— Не думаю, что они спрашивали разрешения у графа, — криво усмехнулся Низам.

— Кажется, я понимаю, — кивнул Гизерик дэ Кьервиль. — В какой-то момент, поняв, что их теперь много, айринцы стали наглеть и устанавливать свои порядки?

— Верно, — Низам вздохнул. — Думаю, изначально с их стороны злого умысла не было. Просто со временем беженцев стало так много, что Жермельский лес уже не мог их прокормить. Чтобы добыть себе пропитание, айрницы стали угонять скот, а затем и вовсе грабить соседние с лесом меданские и гетские деревни.

— Теперь понятно, для чего король позвал нас в поход. — Чтобы огнём и мечом усмирить и вразумить дикарей, — проворчал Гизмо дэ Фриваль. — Когда разрастаются сорняки, кто-то должен пропалывать поле.

— Жаль, что реальтский граф не смог найти достойного применения всем этим беженцам, — покачал головой Жан. — Неужели там, в Реальте, нет свободной земли, чтобы расселить айринцев, дав им способ пропитания и обложив их обычным для Гетельда налогом? У нас, в Тагоре, почти три тысячи пустующих мансов, а если начать распахивать заброшенные в древности поля и вырубать разросшиеся леса, то найдётся земля и ещё на несколько тысяч семей. И везде в Гетельде, где я бывал, похожая картина.

— Не берусь судить, велика ли вина реальтского графа, — развёл руками Низам, — но, думаю, дикарей приучить к послушанию и уплате налогов куда труднее, чем тех, кто издавна привык подчиняться законным властям. У айринцев нет своих епископов и графов, нет церквей и судов. Даже своих королей они слушаются лишь во время войны. А ограбить соседей для них — дело обычное, почитающееся не за грех, а за доблесть. Так, по крайней мере, говорят о них те, кто живёт рядом.

— Что ж, — Гизмо важно погладил свою окладистую бороду. — Раз эти айринцы, живя на нашей земле, не подчиняются нашей законной власти, единственное, что нам остаётся, это их покарать и либо привести к подчинению, либо скинуть в море.

Все остальные, слушавшие рассказ Низама, согласно закивали.

«Вот так. — Жан вздохнул. — Я-то думал, мы едем защищать страну от вторжения орды варваров-захватчиков, а оказалось, что планируется карательный поход против мирных беженцев, которые нападают на соседей потому, что умирают от голода. И отвертеться от этого грязного дела уже не получится… С другой стороны, вряд ли эти айринцы подчинятся требованиям графа или даже самого короля, если прежде он не применит к ним силу».

***

Просторную графскую спальню освещали только два масляных светильника. Пламя отбрасывало на стены алые блики и неровные тени. Лицо Лин при таком освещении было удивительно красивым.

— Ну, как? — шепотом спросил Жан. — Хорошо было?

— Необычно. И немножко больно… Но тебе ведь было хорошо? Правда?

— Да. Очень, — Жан снова прижался к ней, поцеловал в шею, вдохнул аромат её волос. — Завтра и потом должно быть совсем-совсем не больно.

— Угу. Мама мне говорила. Ты… Если тебе хочется, можешь ещё, прямо сейчас. Я потерплю.

— Не надо терпеть. Я хочу, чтобы ты делала только то, что тебе нравится.

— Мне нравится, когда тебе хорошо, — прошептала Лин и чмокнула его в ухо. — Ты ведь снова хочешь, да?

— Да. Вот только, давай теперь снимем это, — он взялся за подол её ночной рубашки и потянул вверх.

— Нет, что ты? — она нервно вцепилась в подол и потянула его вниз.

— Но она ведь нам только мешает. И я давно мечтаю увидеть тебя целиком.

— Нет! Нельзя. Это грех, — горячо зашептала она.

— Что за глупость? Мы муж и жена. Мы с тобой теперь — одно тело, — Жан снова потянул ночнушку вверх. — У тебя такая красивая грудь. Я хочу снова видеть её, ласкать, целовать…

— Снова? Когда это ты уже видел мою грудь? — возмущённо вскинулась Лин, не переставая держаться за подол ночной рубашки.

— Видел сквозь ткань, когда ты стояла, совершенно мокрая, у алтаря. Не только я, все, кто в соборе был, видели. А теперь только я… Я хочу увидеть тебя всю и расцеловать с ног до головы.

— В церкви, во время венчания, это совсем другое, — замотала она головой.

— Это что, такая игра? Ещё один свадебный ритуал? Я должен насильно её с тебя снять? Разорвать ночнушку у тебя на груди? Я готов! — Жан ухватился руками за неглубокий разрез на груди ночной рубашки, примеряясь, чтобы дёрнуть посильнее.

— Нет! — испуганно взвизгнула Лин, ухватив его за руки. — Умоляю тебя, не надо. — Она смотрела на него с ужасом.

— Да что с тобой такое? — Жан обнял жену и принялся горячо целовать. — Никогда, никогда я не сделаю тебе ничего плохого, клянусь. Я просто хочу, чтобы ты… чтобы тебе было хорошо. — Вдруг он замер от страшной догадки: — У тебя там что, какой-то изъян, который ты боишься мне показать?

Она в ответ только замотала головой.

— Тогда в чём дело? Ну?

— Святой Сульт говорил, что показывать мужчине обнажённое женское тело это грех, потакание Зверю. И другие святые отцы писали об этом. И даже отец Ингелий…

— О, боже… Этот старый дурак и в постель к нам залез? Ты же знаешь что он… разве мало он себя показал, когда отказался принимать меня в вашу веру?

— Он не такой плохой, как ты думаешь. Правда. Он же потом приходил ко мне, прощенья просил. Говорил, что поддался гордыне и поэтому так с тобой… Говорил, что понимает, что не сердится. Приглашал на исповедь к нему приходить.

— И ты пошла?

Лин опять замотала головой:

— Я сперва у тебя хотела спросить — разрешишь ты или нет… Но кто-то же должен меня исповедовать? Перед венчанием меня исповедовал дядя Эльдегар. Но скоро он уедет обратно в Леронт.

— Я уверен, что все эти запреты касаются только незамужних девиц. А мы теперь муж и жена.

Лин упрямо сжала губы и нахмурилась:

— Женатым показывать своё тело тоже нельзя. Это грех.

— Другим мужчинам голое тело показывать нельзя. А своему мужу — можно, — уверенно заявил Жан и, аккуратно подхватив Лин за попку, перевернулся с ней так, что Лин оказалась на нём. Втолкнув своё бедро у неё между ног, он снова, не спеша, нежно потянул ночнушку вверх.

— Нет! Не надо. — Она нервно задёргалась, пытаясь вырваться. — Жан! Нет, пожалуйста!

И было в её лице столько отчаяния, что Жан спасовал. Вздохнув, он положил её на кровать рядом с собой. Нежно погладил.

«Бедная моя девочка. Как же эти твари насрали тебе в голову! И всем другим местным женщинам. Ула, получается, тоже?.. Как она сказала тогда, прежде, чем показать себя голышом? — Всё для тебя отдам. И тело, и душу… — Выходит, и она была уверена что…»

— То есть ты веришь, что, если заголишься передо мной, то уже не попадёшь после смерти в Свет? — уточнил Жан, глядя на Лин.

Та закивала в ответ:

— Святой Сульт совершенно однозначно пишет об этом. Ты же читал его книгу.

— Твой святой Сульт — упрямый, догматичный дурак, почитаемый в вашей религии по какому-то недоразумению, — в сердцах рыкнул Жан и отвернулся.

— В твоей. Теперь это и твоя религия, милый.

— Я прошел обряд ради тебя. И взял в жены тебя, а не этого Сульта.

— Как ты можешь? Это же… Неужели ты не понимаешь? Он — часть нашей веры. Такая же важная, как и всё другое. — Лин нежно провела рукой по щеке Жана. — Ну, прости. Я не хотела тебя обидеть. Я всего лишь хочу, чтобы мы были вместе. Всегда-всегда. И здесь, и там, в Свете, после смерти… А ты? Разве ты этого не хочешь?

Глава 14. Смотр

Второго сентуара трубы подняли всех бойцов с рассветом. Едва тагорцы позавтракали, как прибывший на Альдорово поле Далер, королевский коннетабль, приказал войску начать построение. Опять взвыли трубы. Отряды рыцарей под присмотром королевских герольдов начали строится в длинную, через всё поле, линию, лицом к реке, спиной к своим лагерям. Обычай требовал от герцогов и графов в день смотра предъявить королю всех приведённых воинов в полном снаряжении, готовыми к бою.

Жан вывел конных бойцов и выстроил их, как ему было указано, между отрядами леронтцев и тарбонцев. Граф ещё раз осмотрел снаряжение и доспехи своих людей. Может, он что-то забыл, чего-то не предусмотрел, готовясь к походу? Как король отреагирует на жалобы сбежавших рыцарей и на письменные объяснения Жана? Время тянулось невыносимо медленно. Лошади щипали траву у себя под ногами. Бойцы спешились и стояли рядом с лошадьми, беззаботно болтая дуг с другом или глазея — на соседей, на то и дело мчащихся мимо герольдов, на последние опоздавшие отряды, торопливо съезжающие на поле с тракта и сходу становящиеся на своё место в строю.

— Перестань впустую тревожиться, Жануар. Всё, что мог, ты уже сделал. — подбодрил графа Гизерик. — Все знают, что ты первый раз на Полях. Но твой отряд выглядит лучше многих.

— Да, это верно, однако…

— Если бы король сейчас увидел твоё лицо, он сразу решил бы, что ты в чём-то виновен. Тебе лучше отвлечься… Видел ли ты когда-нибудь прежде всё рыцарство Гетельда в полном составе? Давай отъедем во-он туда чтобы увидеть весь строй целиком. Я могу показать и рассказать, кто тут где.

— А это позволительно, бросать своих людей в момент построения? — удивился Жан.

— Пока король не приехал, смотр не считается начавшимся. Людей ты, как и было приказано, вооружил и построил. Дальше и Гильбер с ними справится. К тому же, король начнёт смотр не с нас, а с другого фланга, со своих любимых альдонцев… А тебе обязательно надо посмотреть на всё, в целом, войско. Поверь, это удивительное, прекрасное зрелище.

— Хорошо, — обернувшись к Гильберу граф скомандовал: — Всем оставаться на местах. Следи за порядком. Я скоро вернусь. — Затем он направил Рыжеухую следом за лошадью Гизерика. Следом за графом из строя тагорцев выехал Хеймо.

— А ты куда? — удивился Жан.

— За тобой, как обычно. — пожал плечами верный телохранитель.

— Ну да, правильно… — «Я ведь и здесь нуждаюсь в охране. Может быть даже „особенно здесь“. Арно Гвиданский вчера в ночь привёл целую сотню своих рыцарей. Мало ли что сейчас может прийти ему в голову? Да и Гизерик… Что, если он до сих пор ревнует меня к Элиноре? Или… вдруг он специально подослан герцогом, чтобы меня убить? Хотя это, конечно, вряд ли. Но есть ещё этот белобрысый болван с жидкой бородёнкой, рунарский граф Арман. А ещё Тиуд с Ардариком, родня Игмара…»

Они подъехали почти к самому берегу Сонты. Развернулись лицом к построенным отрядам.

— Смотри! — Гизерик торжественно повёл рукой, указывая на растянувшуюся вдоль всего поля линию воинов. — Лиц отсюда уже не разобрать, но по флагам хорошо видно, кто где. Риваль не зря велел тебе становиться слева от леронтцев. На сентуарском смотре, как и в сражении, каждый отряд должен находиться на своём месте, согласно издавна установленному порядку… Видишь, какая силища собралась?

«Конечно, Гизерик уверен, что это зрелище меня потрясёт. Да, их тут много. Вот только, на некоторых реконских фестивалях я видел и побольше одоспешенных, вооруженных людей. Причём, здешние рыцари, по сравнению с нашими реконами, особенно позднятными, это просто какие-то бомжи в тусклой одежде и в драных стёганках, в мятых шлемах, в плохо начищенных, а порой и в подёрнутых ржавчиной кольчугах. Умом я, конечно, понимаю, что тут стоят самые лучшие воины Гетельда. Самые опасные люди, железный кулак королевства. Но, с точки зрения внешнего эффекта, несмотря на пестроту флагов и богатые наряды синоров, для меня — видевшего и на видео, и живьём множество парадов, этот строй выглядит не так уж внушительно. Вот лошадей действительно много».

— Мы сейчас видим армию так, как её увидел бы противник. Справа от нас левый фланг войска. Это наши хальтонцы. В общем гетельдском строю Хальтон всегда занимает левый фланг. А центр и правый фланг это всегда Ареальт.

— Получается, у Хальтона войск меньше, чем у Ареальта?

— Конечно… Вон там, на самом краю, на нашем левом фланге, гвиданцы. Арно, как всегда, привёл на смотр сотню всадников. Мог бы привести и вдвое больше. Люди-то у него есть. Но обычно он не приводит к королю на службу больше людей, чем обязан. — Гизерик криво усмехнулся. — Остальные, якобы, сторожат границу и королевские серебряные рудники от набегов пиренских горцев.

— Хорошо, что у нас в Тагоре, на всякий случай, осталось три десятка бойцов, — заметил Жан.

— Верно. — Гизерик чуть сдвинул указующую руку: — Следом за гвиданцами в линии стоят бойцы графства Руэр. Потом графство Жеронт. Потом тарбонцы, потом твои… то есть наши, тагорцы. Потом бойцы Риваля Леронтского. Потом стоит сотня всадников герцога Гвиэра Пейлорского. В Хальтоне пять графов и два герцога. Здесь, на поле, считая и наш отряд, от силы, пять сотен хальтонских рыцарей. Конечно, для защиты собственного герцогства или графства любой из синоров может поднять две-три тысячи местных ополченцев. Но это, в основном, обычные крестьяне, от которых в бою мало толку. И их, уж точно, не потащишь за собой в дальний поход.

— Все остальные это рыцари Ареальта? — уточнил Жан.

— Да. Сразу следом за хальтонцами стоит графство Тамплон. Потом Минц. Дальше, в центре войска, всадники под сине-красными флагами. Это королевские бароны со своими людьми и королевская гвардия. Дальше стоят отряды из Бриака, Укса, Реальта, Сонта, Армона, Рунара и Шалона. А вон там, с самого края, на правом фланге войска, две сотни рыцарей Бруно Альдонского.

— И у каждого герцога или графа свой собственный двухцветный флаг со зверем, с птицей или с каким-то значком… — пробормотал Жан. — А ещё — свои флаги у многих баронов.

— А как же иначе? Король и все другие должны видеть, кто честно сражается, а кто струсил или не выдержал натиска и показал врагам спину. К тому же, во время боя всё может смешаться, но по флагам каждый воин сумеет найти в поле своих.

— И не только по флагам, — добавил Жан.

— Ну да, — кивнул Гизерик. — У некоторых есть ещё и свой собственный клич. А порой синоры одевают своих бойцов в котты цветов своего герцогства или графства. Но это не обязательно. Главное, чтобы в бою у отряда было знамя. Ты, кстати, уже назначил кого-то знаменосцем? Если знаменосец в бою бросит знамя, или даже не бросит, а бежит с ним в руках с поля боя, то это и тебя и всех воинов графства покроет позором. Так что советую назначить знаменосцем человека отважного, крепкого.

Жан в ответ только кивнул. «Интересно, о чём ещё я забыл? Сколько ещё свалится на меня такого, о чём я и подумать не мог, но для местных совершенно очевидного?»

— О, смотри! Тот седой всадник в красной котте — это же Далер! Он, всё-таки, решил заранее всех объехать. В таком случае, пора нам вернуться и послушать, что скажет синор коннетабль. Лучше услышать его советы и придирки до того, как объезд войска начнёт сам король.

***

— Та-ак. — осмотрев тагорских бойцов, Далер обернулся к Жану. — И сколько из них, в случае боя, готовы сражаться верхом? Только честно!

— Девять бойцов. Если очень надо, то остальные тоже могут, но…

— Ясно, — седоусый старик неодобрительно покачал головой. — А у Рудегара, помнится, больше половины людей были полноценными конными бойцами. Где теперь все эти воины? Так мало знакомых лиц… Конечно, королевство не рухнет, даже если ты всех своих людей выведешь на бой пешими. Но вот как ты, в случае чего, будешь, имея всего девять всадников, справляться в Тагоре? Подумай об этом.

— Конных воинов у меня было больше… И будет больше. Обещаю, я позабочусь об этом.

Коннетабль кивнул, продолжая внимательно осматривать людей Жана.

— Гизерик?! А ты здесь откуда?

— Теперь я служу тагорскому графу, синор.

— Вот так новость! — Далер хмыкнул и, тронув пятками бока своей крупной гнедой лошади, медленно поехал вдоль линии тагорцев, не переставая, при этом, разговаривать с Жаном, которому тоже пришлось поехать рядом на своей Рыжеухой. — То, что больше половины бойцов ты сумел одеть в кольчуги, очень хорошо. Железные шлема на всех… Но сколько ты, в целом, привёл людей?

— Шестьдесят четыре человека, считая и меня.

— Точно? — Далер, дёрнув за узду, остановил лошадь, сощурился и принялся пересчитывать стоящих перед ним всадников, тыкая в каждого пальцем.

— Прямо сейчас тут сорок шесть конных бойцов. Ещё восемнадцать приехали на повозках.

— Обозные сервы не в счёт, — отмахнулся коннетабль.

— Это свободные люди. Бойцы. У них у всех есть оружие, щиты и доспехи, и, в случае боя, они все встанут в строй. — «За исключением лекаря и двух его помощников. Их я в строй только в самом крайнем случае поставлю. Хотя и им, на всякий случай, выдано оружие и кое-какие доспехи».

— Ты, Жануар, помнится, должен, как гарф дэ Тагор, выставлять пятьдесят конных бойцов, и как барон дэ Буэр ещё пять. Всего пятьдесят пять. Не так давно ты уверял нас всех, что силён в счёте. Пятьдесят пять бойцов и пятьдесят пять коней. Отчего я их всех тут не вижу? Или ты дожидаешься, когда Суно отнимет у тебя баронство, а может, даже и графство? Разве ты забыл, что тебе говорилось? Больше бойцов привести с собой можно. Меньше — нельзя.

«Чёртов осёл! Баронство дэ Буэр, чтоб ему сгореть! Я ведь за него ещё пятерых всадников должен был сюда привести! А тут ещё трое рыцарей взбунтовались и один идиот с ними бежал… Вот на кой-мне теперь это баронство Буэр? Развалины поместья и две нищих деревни. Я за эти три месяца туда даже не съездил ни разу. Всё по Тагору с окрестностями крутился, как белка в колесе… Коней! Он сказал, пятьдесят пять коней!»

— У меня есть пятьдесят пять коней, синор Далер. Даже больше. Всего коней у меня столько же, сколько и воинов. Все мои повозки запряжены лошадьми.

— Да?.. Далер неодобрительно покачал головой. Опять что-то новое выдумываешь? И почему у некоторых твоих бойцов такие длинные копья? Их же неудобно будет метать.

— Длинные копья не для метания, а для того, чтобы бить ими врагов из второго или из третьего ряда в пешем строю.

Далер, обернувшись, смерил Жана взглядом с ног до головы.

— Ну, ну… Советую тебе немедленно привести и предъявить к осмотру всех своих людей и лошадей. Король, кажется, всё ещё благоволит тебе. Но это может кончится быстрее, чем сядет солнце.

— Да. Хорошо. Спаси тебя Трис за добрый совет, синор коннетабль.

Далер, уже не слушая Жана, ударил лошадь пятками в бока и поехал дальше вдоль строя.

***

Примерно через полчаса суматошных метаний, оставив в лагере только Вильена, Жан вывел и выстроил в линию всех своих людей, включая Низама, Рибаля, Орста и Тибо. Все они теперь были облачены в доспехи и стояли, держа оружие в руках. Каждый держал под уздцы свою лошадь. Лошади, выпряженные из повозок, естественно, были без сёдел.

«Мда… Надо было взять с собой в поход чуть больше конных бойцов. С другой стороны, это значило бы — оставить Лин и всё наше тагорское хозяйство вообще без лошадей и почти без охраны. А теперь что же? Остаётся надеяться, что король не заметит. Если заметит, придётся про конные повозки ему объяснять… Но я ведь, кажется, собирался этими конными повозками перед всеми хвалиться? А теперь, похоже, мне их ещё и поставят в вину… Прав был Риваль дэ Леронт. Сейчас мне лишний раз лучше не прыгать. Сперва надо было, не привлекая к себе внимания, хорошенько разобраться с графским хозяйством, добиться от него устойчивого дохода, и только потом…»

— Да здравствует король! — нестройно проорали стоящие справа леронтцы.

Суно, в окружении свиты из коннетабля, канцлера, герольдов и телохранителей подъехал к Ривалю и принялся с ним о чём-то непринуждённо болтать, рассеянно разглядывая стоящих перед ним леронтских бойцов.

***

— Да здравствует король! — почти хором рявкнули тагорцы, едва только Суно приблизился к ним.

Милостиво кивнув в ответ на приветствие, король оглядел линию тагорских бойцов. Далер что-то прошептал королю на ухо, и тот, нахмурившись, повернулся к Жану:

— А почему вон те лошади без сёдел? Неужели их всадники столь искусны, что могут ехать верхом на голой лошадиной спине?

— Это упряжные лошади, — пояснил Жан. — Эти бойцы приехали на повозках, запряженных лошадьми. Я должен был привести пятьдесят пять бойцов и пятьдесят пять лошадей. Я привёл шестьдесят три бойца. И при каждом есть лошадь.

Король хмыкнул:

— Сражаться они все, конечно же, будут пешими?

— Почти все.

— Твои конные повозки уже наделали бед. Это из-за них ты устроил настоящее сражение ещё по дороге сюда? Арман дэ Рунар жаловался на тебя, вот только что. Он говорит, что с трудом сумел отогнать твоих головорезов от лагеря и шестерых человек убитыми потерял. Мне сейчас, перед походом, каждый боец дорог, а ты зачем-то устраиваешь стычки. Зря расходуешь людей — своих и рунарских. А они все должны были быть здесь!

— Я никого не потерял. У нас даже раненных не было. И рунарцам мы убили, кажется, только четверых. Остальные… — Жан пожал плечами. — Может, у них там вообще никто ран лечить не умеет, или кто-то из рунарцев от страха просто сбежал?

— Зачем ты вообще с ними сцепился? — нахмурился король. — Прежде ты казался мне вполне здравомыслящим человеком. Не думал я, что ты, получив власть, станешь вести себя как драчливый петух.

— Это Арман вёл себя как драчливый петух. Перегородил нам повозками проезд по тракту и приказал своим бойцам никого не пропускать. Когда я, по доброму, попросил его освободить проезд, он только нагрубил мне в ответ.

— Но разве это повод, чтобы нападать на лагерь рунарцев? — возмущённо всплеснул руками король. — Рунарцы такие же мои рыцари, как и тагорцы. И они нужны мне здесь! Неужели у тебя не хватило ума просто убрать эти Куббатовы повозки с дороги и проехать мимо?

— Я именно так и сделал, синор. Убрал с дороги эти Куббатовы повозки и проехал по тракту мимо. Убитые рунарцы это те, кто с оружием в руках мешал нам проехать… Если бы я и правда напал на рунарский лагерь, уверяю тебя, из рунарцев сюда не приехал бы ни один.

— Что, они настолько… — удивлённо поднял брови Суно.

— Они были совершенно не готовы к моей атаке и после первого же натиска бежали. А я, отогнав их от тракта, убрал с пути повозки и поехал дальше.

— Ладно, — король махнул рукой. — Некогда мне сейчас разбираться, кто там из вас прав. Но с этой безобразной расправой над рыцарями, которых лично я тебе поручил…

Внутри у Жана всё похолодело.

— Тебе читали моё письмо? — уточнил он.

— Да. Однако ты обещал мне, что научишь их сражаться мечом в своей манере, а вместо этого…

— Я от своего обещания не отказываюсь. Я готов обучить для тебя других бойцов. Позволь, я сам, из своих людей, выберу шестерых, самых смышлёных, шустрых, благоразумных. Обучу их всему и пришлю к тебе. Любых троих из них ты выберешь и оставишь себе… А лёгкие мечи для них я уже давно заказал. Через пару недель они точно будут готовы.

— Нет уж, — заупрямился Суно. — Тебе придётся доучивать тех, кого я приказал тебе научить! А насчёт этой безобразной казни…

— Может быть, мы отъедем подальше от моих людей? — предложил Жан королю.

— Верно, — кивнул король, сбавив тон. Шагов на двадцать отъехав в сторону от строя бойцов, он проворчал: — Даже если граф дурак, он не должен выглядеть дураком в глазах тех, кем будет командовать. Хоть это, слава Трису, ты понимаешь… Значит так. Этих двоих я снова пришлю к тебе в Тагор сразу после похода. И взамен Игмара кого-нибудь отправлю. А уж с Редигундой и с другой его роднёй ты сам думай — чем их умаслить, чтобы они зла на тебя не держали. По закону ты был вправе казнить бунтовщика. Но по человечески… — король тяжело вздохнул. — К тому же, взбунтовались они не просто так, а из-за твоего самодурства. И взбрело же тебе в голову назначить своим вице-графом риканца!

— Я действовал по закону, — возразил Жан. — Поставил своим заместителем того, кто лучше других справлялся с этой задачей. А этих троих, Тиуда, Ардарика и Вилема я, по закону, доложен наказать за бунт и за дезертирство. Обещаю, что, как только они окажутся у меня в руках, я казню их до смерти перед строем своих солдат. Так что, если тебе почему-то дорога жизнь этих людей, не стоит их ко мне присылать.

Король удивлённо уставился на него:

— Не рано ли ты начал перечить мне, мальчик? Понимаешь ли ты, что я сейчас, за все учинённые тобой дела и по закону, и по обычаю легко могу лишить тебя и баронства, и графства?

Жан в ответ пожал плечами:

— Лишай, если хочешь. Я за графство и, тем более, за баронство не держусь. От них, как выяснилось, у меня одни только хлопоты… Кстати, если я уже не граф, то можно мне прямо сейчас поехать домой?.. Всех, кого я вооружил и содержу за свой личный счёт ради этой твоей войны, я, конечно, тоже с собой уведу, уж прости. Меня молодая жена дома ждёт и очень много интересной, важной работы…

— Хватит! — рявкнул король, схватив его за плечо. — Прекрати дурачиться!

— А я не дурачусь, — Жан серьёзно посмотрел в глаза Суно. — Мне и правда эти титулы не нужны. Я с самого начала об этом тебе говорил. Мне нужна была только Лин. Это ты решил меня графом сделать.

— Но, согласись, — король упрямо наклонил голову, — ставить своим заместителем еретика-риканца было глупо. Получается, что ты сам их до этого бунта довёл.

— Один этот человек для меня полезней всех тагорских баронов и рыцарей, кормящихся с государственных мансов, — возразил Жан. — А смутьяны всегда найдут повод, чтоб бунтовать. Сегодня им не понравился Гильбер. Завтра не понравится кто-то ещё. Если я буду потакать капризам каждого своего барона или рыцаря, то как поведу их на бой? Неужели не ясно, что если сегодня я прощу бунтовщиков и дезертиров, то завтра у меня пол-отряда взбунтуется или сбежит?

Король задумчиво почесал бороду. Пригладил усы.

— Ну, так и быть. Пришлю я тебе других трёх бойцов на обучение. А этих двух болванов… Обещай хотя бы не преследовать их.

— Обещаю, — поспешил согласиться Жан. — Но хотя бы Вилема ты мне выдашь?

— Какого ещё Вилема? — удивился Суно.

— Это мой наёмник. Тиуд и Ардарик подкупили его. Он помог им сбежать и сам с ними бежал.

— А, вот ты о ком… Понятия не имею, где это человек теперь. Но если ты, вдруг, схватишь его, делай с ним что хочешь, на своё усмотрение.

***

Вскоре король с инспекцией двинулся дальше. Тарбонцы нестройно рявкнули ему приветственное «да здравствует!» Потом от тарбонцев он двинулся к жеронтцам.

— Ну что? Гроза миновала? — уточнил у Жана подъехавший Гильбер. — Наверняка ведь он и за то, что ты меня вице-графом назначил, тебе выговаривал.

— Всё в порядке. Командуй, как командовал раньше… А вместо этой тройки смутьянов король мне других троих при… Что это там такое? — Жан указал на всадника, который через всё поле промчался мимо них на взмыленной лошади.

Подъехав к королю и окружавшей его свите, всадник что-то заорал во весь голос.

По строю пробежал шепоток:

— Что?

— О чём он кричал?.. Ус?

— Укс? Что там стряслось?

После пары минут разговора с примчавшимся гонцом, король, так и не закончив осмотр всех отрядов, отъехал к реке, подальше от линии воинов. Три ехавших рядом с королём герольда развернули коней и помчались в разные стороны — каждый к своей части войска.

— Всем герцогам и графам немедленно явиться к королю! — объявил подскочивший к тагорцам герольд. Не дожидаясь ответной реакции он ударил коня пятками в бока и помчался дальше вдоль строя, объявляя этот приказ перед каждым отрядом.

Глава 15. Успеть

— Айринцы напали на Укс. Прямо сейчас они пытаются его захватить, — заявил Далер, едва перед королём и его свитой собрались все герцоги и графы.

— Что? Эти дикари?

— Как они решились?

— А этот гонец ничего не напутал? — загомонили столпившиеся вокруг короля и коннетабля синоры.

Суно властно поднял руку и, дождавшись, когда все замолкнут, подтвердил.

— Укс в осаде. Я в этом уверен. Гонец говорит, что к местным айринцам на помощь прибыл с острова какой-то их дикарский король. С ним множество кораблей. Тысячи воинов. Если это правда, то Укс без нашей помощи не устоит. Поэтому повелеваю. Немедленно, прямо сейчас, всем отправиться в поход. Ночевать мы все должны уже под стенами Ре. С рассветом двинемся дальше. Завтра после полудня мы должны быть под стенами Укса.

— Но так быстро невозможно…

— Что же нам, бросить обозы?

— Да даже без обоза… Мы просто загоним лошадей! Как тогда будем воевать с дикарями? Все пешими в бой пойдём? — недовольно загомонили синоры.

— Обозы поедут следом, — принялся разъяснять коннетабль. — Сперва поедут только конные, со всем своим оружием и доспехом, каждый с запасом еды на два дня. Потом обозы.

— Мои, альдонские, ополченцы только к вечеру начнут сюда подъезжать, — вклинился герцог Бруно. — Суно, позволь мне немного отстать со своими рыцарями, чтобы лично поторопить ополченцев. Их собралось в поход больше двух тысяч, и все верхом. Отвлеките айринцев от Укса, но большой битвы постарайтесь не затевать, пока я, со всеми своими альдонцами, вас не догоню.

— Хорошо, — кивнул король. — Первыми выступают хальтонцы. В том порядке, в каком стоят сейчас в строю. Гвиданцы, руэрцы и далее… Потом ареальтцы, тоже в том порядке, в каком стоят.

— Позволь мне, взяв сотню гвардейцев, поехать впереди всех отрядов, — вызвался Далер. — А то, боюсь, без меня они там натворят…

— Ладно, — согласился Суно. — Только с тебя и полусотни гвардейцев будет довольно. А остальные, и все мои бароны поедут со мной. Я со своими бойцами поеду последним, следом за рунарцами и шалонцами, и прослежу, чтобы никто из вас не отстал и не потерялся по дороге. Следом за мной пойдет конное ополчение Эймса. Потом Бруно со своими рыцарями и альдонскими ополченцами. А уж потом, после всех конных, пойдут обозы… Ничего. Как-нибудь пару дней вы без них обойдётесь.

Пробившись поближе к Суно, Жан негромко обратился к королю:

— Позволь мне взять обоз с собой. У меня же там нет волов. Только лошади запряжены. Мои повозки едут со скоростью обычных всадников, я проверял. Должен же хоть у кого-то в войске быть обоз с лекарем, с котлами для варки еды…

— Опять у тебя всё не как у других, — нервно дёрнул усом король.

— У меня лучше, чем у других, — заспорил Жан.

— Ну, — Суно кивнул, — ладно. Можешь взять эти конные повозки с собой. Но это на твой страх и риск. Если они хоть на час замедлят движение, я прикажу их скинуть с дороги.

***

Следующий час был похож на настоящий дурдом. Все лихорадочно сворачивали лагеря. Взяв обоз с собой, Жан оказался в гораздо более выгодном положении, чем другие графы и герцоги. Уложив все вещи, а также оружие и доспех на повозки, тагорцы могли ехать налегке. Другим же пришлось ехать в доспехах, или, свернув в тюки, навьючивать доспехи на своих верховых. Заводных и вьючных лошадей почти ни у кого не было, так что многие воины оказались перед нелёгким выбором — что из вещей оставить в обозе, а что везти с собой, дополнительно нагружая единственную лошадь?

Наконец, через всё поле к тракту проехала колонна из сотни гвиданских рыцарей во главе с герцогом Арно. Они выбрались на тракт и двинулись на запад следом за уже ускакавшей вперёд полусотней гвардейцев Далера. Следом за гвиданцами потянулись остальные.

Едущую следом за тарбонцами колонну тагорцев все провожали взглядами, завистливо пялясь на девять Жановых конных повозок. «Да уж, получилось у меня „не высовываться“! Все едут без обозов, а я с обозом. Кажется, я сейчас выпендрился ещё больше, чем на турнире, когда вышел на бой, надев древний, по нынешним временам, практически, шутовской меданский шлем. Теперь осталось с этим своим обозом как-нибудь эпически вляпаться, и обо мне точно песни петь и легенды рассказывать будут».

***

К столице графства Реальт, городу Ре, тагорцы подъехали, когда солнце уже село. Город чёрным силуэтом нависал над проходящим мимо имперским трактом и над беспорядочным сборищем уставших людей и коней. Сложенные из дикого сланца городские стены прикрыли путников от дувшего с севера сырого ветра, однако с неба на людей уже несколько часов сыпала мелкая, холодная морось. Стреноженные лошади паслись чуть поодаль, а рыцари кучковались прямо под стенами, греясь у совсем недавно разожженных костров.

Последние два часа сегодняшнего перехода тяжело далась упряжкам, тянувшим тагорские повозки. Впрочем, шедшие за тагорцами леронтцы не возмущались и спокойно плелись следом в заданном темпе. Этот переход вымотал всех. Однако теперь, добравшись до места, тагорцы могли, в отличии от других бойцов, хотя бы сварить себе горячей еды в котлах и устроить ночёвку не под открытым небом, а в собственных шатрах и палатках.

— Жануар! Что-то ты задержался, — навстречу слезшему с коня тагорскому графу, раскачивающейся пьяной походкой, радушно раскинув руки, подошел Тривэр дэ Тарбон. Он обнял тагорского графа, обдав его перегаром. — Мы уже, было, подумали, что вас волки съели… Слушай, у тебя ведь с собой, в повозках, должны быть котлы! Ты, в отличии от нас, бесприютных бродяг, можешь сварить сейчас горячей похлёбки.

— Могу, — кивнул Жан, аккуратно отстраняясь от Тривэра. — Вот только я не знаю, где тут можно достать дров.

— А у нас есть дрова. Мы ещё по свету прискакали, и я велел своим побольше дров заготовить. Ох, как ворчали мои бароны!.. Зато теперь нам есть чем согреться. Что, если ты поставишь свои котлы на наш большой костёр? Я бы сейчас Куббату душу продал за миску горячей еды. Да и парням моим… — Тривэр сглотнул слюну. — Я-то хотя бы вином сухари запиваю. А парни запивают их сырой холодной водой… А ещё у нас есть копчёное мясо, сыр… И как ты исхитрился этих бестий вместо волов в грузовые повозки запрячь?

— Ги! Ты слышишь? Прикажи дежурным по кухне нести все наши котлы к большому костру тарбонцев! И ещё, надо найти, где набрать воды.

— Верно, — Тривэр многозначительно поднял вверх указательный палец. — Вода!.. Эй, Живаль! Где ты там?! Иди сюда и покажи тагорским парням, где ты брал воду.

***

Один за другим к стенам Ре подъезжали отряды. Люди тянулись к огню и к запаху горячей еды. Первым подъехал Риваль дэ Леронт. Следом за ним Гвиэр Пейлорский. Жан велел угостить синоров только что, на скорую руку, приготовленной овсяной похлёбкой, но их бойцам похлёбки уже не хватило. — Вся без остатка она была съедена тагорцами и тарбонцами. Котлы, едва освободившись, снова были наполнены водой. Как только вода вскипела, в неё были заброшены зерно и жир для нового варева. — Жан позволил леронтцам и пейлорцам варить еду в его котлах, а сам, сытый и уставший, завалился спать в свой шатёр.

***

— Ты, всё-таки, обиделся на меня вчера, да?

— Ты… Где ты взяла такую короткую и такую… почти прозрачную ночнушку?

— Это мама на свадьбу мне подарила. Я её сегодня укоротила самую малость… Тебе нравится? Нравится, да? — Лин игриво улыбнулась ему и повернулась кругом, показывая себя со всех сторон.

— Нравится. Очень, — Жан торопливо сбросил с себя на пол всю одежду и двинулся к Лин. Ночнушка на ней была такой тонкой, что тело просвечивало через неё во всей хрупкой, ещё не вполне зрелой, но такой притягательной красе.

— Я не могу её снять, понимаешь? Но всё-всё, что я могу для тебя, я готова… Вот: — Лин взяла с комода глиняную кружку и одним махом выплеснула из неё воду себе на грудь. Поставила кружку обратно.

Подбородок и шея в капельках воды, в бликах света от десятка ярких светильников. Вода, стекающая на пол по мокрым ногам. Короткая, до колен, теперь совершено прозрачная, ночная рубашка, плотно облепившая грудь, живот, всё, что ниже… Лин открыла рот, чтобы ещё что-то сказать, но Жан запечатал его жарким поцелуем и, подхватив любимую на руки, понёс её на кровать.

***

Третье сентуара под стенами Ре началось с рёва множества утренних труб. Затем, где-то снаружи, но, кажется, почти над ухом, раздался грозный рык Гильбера:

— Ну и где он? Где ещё один котёл, скотина, я тебя спрашиваю?! — Матерчатые стены шатра звуков почти не гасили. Граф дэ Тагор застонал, пытаясь хоть на миг удержать в голове обрывки сладкого сна. Потом, тяжело вздохнув, он вылез из-под одеяла и стал одеваться.

— Но Гильбер, синор дэ Триваль… Тут же эта… Господин Бурхарт обещал что за всем проследит, и я… Что же мне, всю ночь было не спать?

— Что ты там блеешь, болван?! За сохранность котлов отвечают дежурные по кухне, а не какой-то посторонний человек, пусть даже самый прекрасный, который что-то там тебе обещал. Если котёл не будет найден, то я велю вычесть его двойную стоимость из жалования тех, кто дежурил по кухне! За год не расплатитесь!

— Синор вице-граф, да мы его мигом отыщем! Ну куда он денется, такой здоровущий? По лагерям пробежимся и…

— Отставить! Сперва все вот эти котлы надо помыть, воды в них налить и на огонь поставить. А уж потом искать потерявшийся котёл. Прежде, чем бойцы двинутся дальше, все они должны нормально поесть. Тебе ясно?

— Ясно, синор! Вот только… копчёное мясо у нас закончилось. Совсем. Может, кашу из полбы сварить? Сдобрим её оливковым маслом…

— Годится. Делайте. Да полбы сыпь побольше, чтобы все котлы были полны до верха. И со всех чужих, кто придёт каши просить, спрашивай за миску готовой каши полную миску крупы. Понял? А то, если мы и дальше всех из своих запасов даром будем кормить, у нас для себя еды не останется.

Выбравшись из шатра, Жан поёжился от налетевшего ветра и закутался в свой шерстяной плащ. Осмотрелся. — Туч на небе почти не было. Встающее солнце уже выглядывало из-за крепостной стены и едва заметно гладило тёплыми лучами продрогших за ночь людей. Бодрее всех выглядели ночевавшие в палатках тагорцы. Некоторые из синоров тоже прихватили с собой, на вьючных лошадях, шатры или палатки и провели эту ночь в сухости и тепле, однако остальные рыцари ночевали под открытым небом, под холодным ветром и моросившим пол-ночи дождём. Разбуженные трубами бойцы жались теперь у костров, тянули к огню руки, сушили, подсовывая поближе к костру промокшую одежду и обувь.

— Ну и что вы топчитесь тут у огня, остолопы? — проворчал на своих тарбонцев только что проснувшийся граф Тривэр. Он спал прямо тут, у костра, среди своих рыцарей, завернувшись в подбитый мехом плащ и теперь кутался в него же. Небритый с утра, бледный, даже с какой-то прозеленью, он, словно поднятый зомби, грозно хмурясь, навис над чадящим костром. — Ну-ка, ты, ты и ты — ткнул он пальцем в ближайших солдат. — Найдите ещё десятерых, возьмите топоры, нарубите и притащите сюда столько дров, сколько сможете унести. Разве не видите, что за ночь все наши дрова сгорели? На чём теперь господа тагорцы будут варить нам еду?

С невнятным ворчанием припаханные к работе тарбонцы принялись надевать на ноги не до конца просохшую обувь, чтобы отправиться за дровами.

Ги вопросительно глянул на подошедшего шефа.

— Верно, Тривэр, — Жан по-дружески похлопал тарбонского графа по спине. — Пусть твои парни побольше дров натаскают. А ещё, если осталось, пусть мяса какого-нибудь принесут, чтобы каша была повкуснее.

Ги, услышав этот разговор, укоризненно посмотрел на своего синора и покачал головой.

«Миска крупы за миску каши? Ишь, что придумал, рачительный ты наш, — внутренне усмехнулся Жан. — Конечно, все понесут нам свою крупу. Куда им деваться? Но многие обидятся, будут в жадности нас упрекать. А куда я потом дену столько крупы? Лошади и так еле тащат перегруженные повозки. А ведь каша разваривается втрое, так что за мешок потраченной на кашу крупы они нам три мешка насыплют. И куда их потом?»

— Ты уж прости, но мясо мы ещё вчера всё… — Тривэр прервался и оглушительно чихнул.

— Дай тебе Трис здоровья, — пожелал ему Жан.

— Да какое к Куббату здоровье? — отмахнулся тарбонец. — Вьючных лошадей на весь отряд у меня только две. Даже шатров с собой взять не вышло. Спал со своими парнями на земле, под дождём, как бездомный бродяга… Говорят, у тебя с собой и вино есть, в повозках?

— Есть, — усмехнулся Жан. — Но у тебя ведь тоже вино вчера было?

— Так это вчера, — тяжело вздохнул, почти простонал Тривэр, потирая виски. — Целый бурдюк с собой прихватил… Ну не мог же я один столько выпить? Никак не мог!

— Угощал кого-то, наверное?

— Может, и угощал. Не помню. Вот что у меня с памятью? Старею, наверное. Пока не выпью с утра, всё как в тумане… Налей мне своего вина, хоть самую малость. Ты не думай, я заплачу. За вино я всегда плачу, — трясущейся с похмелья рукой Тривэр полез в свой поясной кошелёк. Вынул оттуда полновесный толстый кругляш золотого либра и сунул его в руку Жану.

— Зачем так много? Сейчас сдачу найду. «В Тагоре я торговцам за либр целую бочку креплёного вина продаю. Не отдавать же ему теперь за либр одну из двух моих винных бочек?»

— Наливай на все. У меня тут пустой бурдюк где-то валяется. Ну, что ты кривишься? Я же это не только себе. Многим моим парням тоже, чую, надо с утра здоровье поправить. Я бы в город сейчас Живаля послал. Да там, поди все ещё спят. И ворота в город, видишь, закрыты? Как закрыли их вчера, прямо у нас перед носом, так до сих пор и не открывают, хотя солнце уже встаёт. А через час, а то и пораньше, синор Далер опять поднимет всех в седло, и вперёд, вперёд, пока ноги несут…

— Вот он! — донеслось откуда-то из-за ближайших кустов. — Нашелся, родимый! — Через пару секунд два дежурных по кухне показались, неся самый большой из тагорских бронзовых котлов.

«Вот бы в этом котле сейчас воды вскипятить, и этой горячей водой разбавить моё тагорское крепкое. Славная бы вышла подмога для всех, кто с ночи замёрз… Нет. Этот котёл дольше всех будет греться. А в остальные уже засыпано зерно для каши… И это правильно. Сперва надо горячей кашей всех накормить, а уж потом горячей водой разводить моё вино и поить им людей, чтобы согрелись. И, само собой, вино надо уже продавать. Раз люди тут до трактиров добраться не могут и такие деньжищи готовы за выпивку платить…»

— Сейчас всё будет, — заверил Жан Тривэра. — Пол-стакана своего тагорского я тебе сразу налью. А остальное мои потом тебе в бурдюк наберут. И помни, что моё вино гораздо, гораздо крепче обычного. Смотри из-за него потом с коня не свались.

***

Ехавшие в авангарде королевские гвардейцы, а также прибывшие следом за ними гвиданцы вчера сумели где-то раздобыть нескольких волов, зарезали их, разделали и до ночи жарили на кострах свежую говядину. Руэрцы и жеронтцы, кажется, столовались рядом с гвиданцами, питаясь тем, что взяли с собой, и остатками гвиданских волов. Все остальные, прибывшие вчера к стенам Ре, кормились из котлов, которые привёз Жан. А с утра даже гвиданцы потянулись к тагорским котлам с горячей кашей. Каши, естественно, на всех не хватало так что сперва Жан приказал кормить тех, кто первым уедет, а потом всех остальных. Даже гвиданцы, хотя и смотрели на тогорцев подозрительно, горячую кашу брали и ели.

Скоро первый, самый мелкий, котёл с кашей был опустошен. Его тут же вымыли и, снова наполнив водой, поставили на жарко горящее пламя. Уже початая бочка с крепким тагорским была водружена рядом с костром и котлами. Жан поставил на продажу вина самых шустрых своих наёмников — Жакоба и Уго, а сам встал рядом с ними, чтобы следить за порядком. Уго принимал у покупателей деньги. Жакоб набирал вино маленькой, грамм на пятьдесят, мерной плошкой, а затем разбавлял его втрое, зачерпывая кружкой побольше горячую, почти кипящую, воду из котла. Получалось примерно двести грамм горячего пойла, не уступавшего по алкогольной крепости обычному местному вину. Такую, двухсотграммовую, порцию Жан велел продавать по два со. Посмотрев на реакцию распробовавших выпивку солдат, и на выстроившуюся очередь из желающих, трагоский граф велел поднять цену до трёх со за кружку. Покупатели, узнав про это, недовольно заворчали, однако из очереди никто не ушел.

«Вот так. Сейчас я, получается, продаю своё крепкое тагорское по цене раз в десять дороже оптовой цены, и раз в пять дороже, чем оно стоит у меня в трактирах в Тагоре. Люди недовольно кряхтят, но покупают, потому, что других вариантов у них нет, а завтра или, может быть, даже сегодня кто-то из этих солдат может сгинуть в бою. Да, продавать выпивку военным — очень выгодный бизнес!»

Мысли Жана прервал строгий окрик королевского коннетабля:

— Что это вы тут устроили?! — Далер с хозяйским видом подошел к бочке с вином и грозно уставился на тагорского графа. — Ты что же, решил мне всё войско споить?

— Это вино вчетверо разбавлено горячей водой, — начал оправдываться Жан. — Видишь? Людям надо как-то согреться. Я дал им такую возможность. Что в этом плохого?

Коннетабль проследил за тем, как Жакоб готовит новую порцию выпивки.

— Почему тогда мои бойцы ходят пьяные, и такие довольные, словно выпили тут по кувшину скаленции?

— Они мёрзли и мокли всю ночь, а теперь наелись горячей каши и согрелись вином, оттого и радуются, — пояснил Жан, дружелюбно улыбаясь. — Вот. Сам попробуй, что я им продаю. — Жан взял у Жакоба и протянул Далеру большую керамическую кружку, исходящую ароматным паром.

Тот, осторожно отпив пару глотков, хмыкнул и глянул на Жана уже не так сурово. Потом отпил ещё. Потом, одним махом влив в себя оставшееся, вытер свои седые усы и довольно ухмыльнулся:

— Ладно… Но вторую кружку не смей никому наливать, а то некоторые в хлам напьются, а нам сегодня весь день скакать!.. Гвардейцы мои здесь есть?! — обратился он уже к стоящим в очереди воинам. — Ну, что глаза опустили? Я никого не собираюсь ни в чём упрекать. Каждый хочет согреться, я понимаю… Вот что. Приказываю! Всем моим гвардейцам выйти из очереди и подойти к раздаче вперёд остальных! — Далер обернулся к Жану. — Налей сперва моим. Потом наливай только гвиданцам, потом остальным, по порядку, так, чтобы в выступлении войск из-за тебя никакой задержки не вышло. Не больше кружки в одни руки! И вот что… Сам поедешь не в свой черёд, а последним. Следом за шалонцами, когда накормишь всех бойцов и напоишь. Да смотри не отставай!

Через полчаса королевские гвардейцы во главе с Далером двинулись по тракту дальше на запад. Следом потянулись остальные. Когда горожане Ре, наконец, открыли ворота, почти никто из рыцарей в город не пошел. Последние голодные доедали остатки каши из котлов, а Жакоб выцеживал из бочки последние капли с крепким тагорским.

Ещё через час, вымыв котлы и свернув свой лагерь, тагорцы тоже двинулись вперёд.

«Конечно, в результате у меня осталась всего одна бочка вина, а сколько продлится война неизвестно. Но, с другой стороны, и одна бочка, если грамотно это креплёное вино разводить, легко заменит мне три-четыре бочки обычного вина. Зато теперь среди гетских бойцов вряд ли будет много простывших, а главное, я заработал на этом почти десять либров. А если считать ещё и монету, полученную от пьянчуги Тривэра за бурдюк вина, то целых одиннадцать!»

***

Почти весь день третьего сентуара Жан, как и другие воины гетельда, провёл в седле. Король со своими рыцарями и конное ополчение Эймса немного не доехали до Ре и остановились ночевать в чистом поле. Однако, к полудню третьего сентуара Суно догнал отряд тагорского графа.

— Так я и думал! — крикнул король на скаку. — Твои конные повозки всё-таки идут медленнее обычных всадников!

— Мы просто выехали позже других. Из моих котлов все твои рыцари кашу ели, вот я и вышел на тракт только после шалонцев. Это Далер мне так велел…

— Хватит оправдываться, — недовольно поморщился Суно. — Убирай повозки с дороги. Дай моим рыцарям проехать по тракту, а потом сразу езжай следом, да не вздумай отстать.

Жан в точности выполнил королевский приказ. Лошади, да и люди, и правда, уже изрядно устали и такая передышка была для них в радость. Усевшись на траву в нескольких шагах от дороги, Жан наблюдал, как мимо мерно шагают, порой переходя на бодрую рысь, холеные кони королевской гвардии, а затем и не самые лучшие кони королевских баронов и их бойцов. Как только королевский отряд, состоящий где-то из трёх сотен всадников, проскакал мимо, тагорцы снова въехали на камни тракта и двинулись следом.

Ополченцев из Эймса, которые, по идее, должны были идти сразу следом за королём, не было видно даже на горизонте. Слева от тракта порой чернели распаханные поля, зеленели покосы и свежие всходы. Справа, в паре миль, а порой и в паре полётов стрелы от тракта стеной стоял высокий и древний, пугающий одним своим видом, Жермельский лес. Иногда вдоль дороги встречались населённые деревни, а порой совсем недавно обгоревшие остовы деревенских домов. Наверное, это были поселения, разорённые айринцами.

«Интересно, на сколько километров растянулось сейчас королевское войско? Кое-где лес подходит почти к дороге. Там, в чаще, вполне может скопиться несколько сотен, а, может быть, и несколько тысяч айринцев. Если они вот так поймают нас, растянувших силы на марше, и ударят по нам из засады, это может кончится полным разгромом… Господи, ну что у нас за армия? Какие-то бомжи верхом на клячах. Из-за этой спешки мы растянулись втрое больше, чем могли бы. И при этом ни тебе разведки, ни конных разъездов по бокам от колонны основных сил. Почему реальтский граф не велел своим горожанам открыть для нас ворота Ре и обеспечить всю армию, хотя бы и за деньги, едой, вином и ночлегом? Неужели среди жителей города не нашлось бы желающих заработать на такой толпе рыцарей? Что бы наши воины жрали, если бы не я со своими котлами? Сухари бы запивали взятой из местного пруда водой? А если в водоёме, из которого они берут воду, недавно кто-то сдох, или навоз в него с берега смыло? Тогда всё войско начнёт лихорадить от дизентерии и поноса и мы проиграем войну, даже не дойдя до противника. Остаётся надеяться на то, что противостоящие нам дикари ещё более неопрятны и бестолковы…»

Глава 16. Засада

Солнце клонилось к закату, когда тагорцы, наконец, догнали остальное войско. Отряды графов уже были построены в боевые порядки, но почему-то стояли у подножия большого длинного холма, а не на более выгодной позиции — на гребне возвышенности.

— Жануар? — уточнил подъехавший к тагорцам королевский герольд.

— Сигибер! Вот так встреча! — радостно всплеснул руками Жан. — Странно, что я тебя раньше не видел.

— Видел, да не заметил. Я при короле был всё время. Или при синоре Фолькарте, дворцовом графе Эймса. Вон там он стоит, в центре войска, во главе отряда королевских баронов. И ты был бы сейчас в этом отряде, если бы не сделался графом Тагора… Я к тебе с королевским приказом. Сворачивай с тракта. Покажу, где тебе велено построить своих людей, где поставить обоз.

— Хорошо, — кивнул Жан и, обернувшись назад, замахал своим бойцам: — Сворачиваем! За мной!

Всадники, а за ними и повозки съехали с тракта и медленно двинулись по давно не кошенному лугу налево, объезжая сзади отряды других графов.

— Может, расскажешь мне, что тут вообще происходит? — спросил Жан.

— С удовольствием. Да только я и сам мало знаю. Суно приказал войску построится тут, изготовиться к бою, и, по сигналу трёх королевских труб, идти в атаку.

— Айринцы где-то близко?

— За рекой, — герольд махнул рукой в сторону холма.

— Река за холмом?

— Да. Жеронта. А за ней Укс. Бой уже начался, но основные наши силы пока тут, в засаде… Вот. Ставь своих здесь, между леронтцами и тарбонцами. Всем вооружиться, приготовиться. А обозу твоему велено стоять у во-он той рощи. Там, за рощей, есть родник, где можно набрать воды. И прикажи своим обозным немедленно заняться готовкой еды. Надеюсь, бой будет недолгим. Потом все потянутся к твоим котлам, поесть чего-нибудь горячего.

***

Жан поставил все девять повозок полукругом, отгородив таким образом свой военный лагерь от открытого поля. Тылом лагерь упирался в молодой, но довольно густой, березняк. Повалив несколько деревьев, тагорцы и со стороны рощи загородили все подходы к своей стоянке, кроме одной узкой тропы. После этого Жан оставил в лагере Орста, Тибо, Вильена и Римболя. Хотел оставить с ними за компанию и Низама, но тот упросил взять его в бой.

«Остаётся надеяться, что в самое пекло он, в случае чего, не полезет. А так-то он, конечно, в нашем отряде один из девяти конных бойцов. Может и не самый умелый, как воин, зато прекрасный наездник».

Оставив лишних лошадей в обозном лагере, там же полностью вооружившись и надев доспехи, тагорцы, наконец, заняли место в общем строю. — Рыцари Гетельда были построены в том же порядке, как и на Альдоровом поле. Только теперь основная масса графских воинов была без коней. Их стреноженные кони паслись тут же, на лугу, за спинами построившихся рыцарей. Бойцы стояли плотными группами — пешими колоннами шириной в десять-пятнадцать человек, со всадниками по флангам и позади каждого из отрядов. В результате по фронту вся гетельдская армия занимала сейчас не больше трёхсот метров и была полностью скрыта за холмом от взоров врага.

Жану такое построение показалось слишком плотным, однако места для его отряда между леронтцами и тарбонцами было немного, так что и он поставил своих пеших колонной, шириной в десять щитов, а всадников оставил позади отряда.

«Занять более широкий фронт мы всегда успеем. А не успеем, так не велика беда. Я сюда не геройствовать приехал, а отбывать свою повинность перед королём, и буду просто счастлив, если никого из своих убитым в этой войне не потеряю и вообще не пролью ни капли крови. Конечно, было бы неплохо захватить побольше военной добычи. Но вряд ли это будут груды золота и серебра. Что можно взять с толпы умирающих от голода дикарей? У них, поди, и железа мало… Так, а куда пропали Риваль и Тривэр? Что-то я вообще графов рядом с их отрядами не вижу».

***

— Вот вы где! — запыхавшись, Жан, снаряженный в доспехи и шлем, взошел на вершину холма. Там, под сенью пары орешин, стояли почти все хальтонские синоры. Арно гвиданского среди них не было. Поняв это, Жан с облегчением вздохнул.

— Ага, вот и наш главный кормилец подоспел! — улыбнулся Тривэр.

— Рад всех вас видеть, синоры! — Жан слегка поклонился, приветствуя четырёх хальтонских графов и герцога Гвиэра.

Герцог и графы закивали ему, приветственно подняли руки. Шляп ни на ком не было, как, впрочем, и шлемов. Шлемы, щиты, осёдланные лошади и всё прочее, необходимое для боя, было у слуг, кучковавшихся сзади, чуть ниже по склону. Там же, среди слуг и телохранителей, держащих под уздцы своих и господских коней, Жан велел остановиться Хеймо. Идти в сопровождении телохранителя туда, где стояли только знатные господа, ему показалось неуместным.

Укрывшись в тени орешин на гребне холма, синоры вглядываясь в происходящее за рекой. Кроме Гвиэра, Тривэра и Риваля здесь были Пэтьен дэ Руэр и Эркар дэ Жеронт. Жан познакомился с этими графами совсем недавно — утром, когда они приходили за кашей вместе со своими бойцами. Теперь оба графа с интересом разглядывали снаряжение Жана. Да и остальные, не видевшие его прежде в полной версии доспехов, были озадачены.

— А на лошади в этом удобно? — с сомнением в голосе спросил Риваль, ткнув пальцем в направлении Жановых ног. — Шинные поножи, дополненные сверху железными чашеобразными наколенниками, а снизу — цельнокованной защитой ступни, явно вызвали удивление у всех.

— Почти не мешает. Но пешим удобнее, — честно ответил Жан.

— Ты и сейчас пешим собираешься драться? — поднял бровь Риваль.

— Конечно. Так даже лучше. Мои бойцы точно будут знать, что я, в случае чего, их не брошу. — Некоторые синоры, услышав такое, поморщились. «Упс! Зря я это сейчас вслух произнёс. Не подумал, что многие подобную очевидность могут принять на свой счёт».

— То что ты, как главное сокровище, бережешь своё смазливое личико, мне понятно, — проскрипел белобрысый и длинноносый Эркар дэ Жеронт. — Молодая жена, всё такое… Но на ногах-то зачем лишний вес? Тем более, если ты собираешься пешим сражаться. Не устанешь столько таскать на ногах?

— Дело привычки, — отмахнулся Жан. «Лучше я лишний раз устану и даже вспотею, чем буду мучиться так, как мучился Рикард с перерубленной ступнёй. И моё лицо мне гораздо важнее ваших дешевых понтов, мальчики. Я, будь такая возможность, лицо и вовсе глухим забралом закрыл бы. Но для этого надо сперва объяснить местным кузнецам, как делать нормальное забрало, прикрывающее лицо, и, при этом, не сильно ограничивающее обзор. А потом придётся ещё и ждать несколько лет, пока они научатся делать подобные штуки качественными и прочными. Конечно, эти синоры в кольчужных штанах и длиннорукавных кольчугах тоже неплохо защищены. Но шлемы, поди, у всех с открытыми лицами, максимум, с наносником? Да, для обзора поля боя это идеальный вариант, но отчего тут, в Гетельде, не в моде нащёчники, хотя бы для самых знатных? Следование древним варварским традициям?»

— Смотрите! Какое-то движение у моста! — герцог Гвиэр ткнул пальцем в сторону Укса и все отвлеклись от разглядывания Жановых ног.

Жеронта была совсем рядом, в трёх сотнях шагов от холма. Река текла с юга на сервер и, чуть севернее, впадала в океан. Впрочем, с этого невысокого холма океан вряд ли был виден даже в ясный день. А сейчас весь горизонт на западе и на сервере застилал густой дым. Синорам был виден только ближний к ним, восточный берег и мост через реку. Противоположный берег с невысокими городскими стенами можно было разглядеть лишь частично, сквозь клубы дыма.

Идущий с востока мощёный камнем имперский тракт проходил совсем рядом. К северу от холма он, приноравливаясь к рельефу, плавно забирал налево и, идя с севро-востока на юго-запад, упирался в мост, перекинутый через Жеронту. Этот, целиком каменный, мост был, пожалуй, немного уже мощёного камнем тракта, но две повозки на нём вполне бы разъехались. В том месте, где мост упирался в западный берег, между ним и прямоугольной каменной башней с городскими воротами был совсем небольшой проход. Однако дальше к северу между городскими стенами и берегом вклинивалась довольно широкая площадка с несколькими причалами и пришвартованными к ним кораблями. Горели и изрядно дымили именно корабли, причалы и ещё какие-то конструкции под стенами Укса.

За клубами дыма угадывалось движение. Шум, доносившийся из-за реки, становился всё громче. К крикам и конскому ржанию вдруг добавился дребезжащий звон тревожного набата из города.

— Что там, вообще, происходит? — спросил Жан у Риваля.

— Когда мы прибыли сюда, то увидели, что дикари уже подступают к стенам с лестницами и таранами. Далер велел всем оставаться в засаде и ударить по врагам только если те решатся его преследовать и сунуться сюда, за мост. Потом Далер взял своих гвардейцев и Арно с его конными бойцами. Они налетели на айринскую охрану моста, перебили её и, проскакав по мосту, обрушились на тех, кто пытался лезть на стены. Дикари побежали. Наши бросились преследовать их вглубь острова, а заодно подожгли на том берегу всё, до чего смогли дотянуться.

— В глубину какого острова? — удивился Жан.

— Ты что, не знаешь, что Укс расположен на острове? — скривился длинноусый, чернявый Пэтьен дэ Руэр.

— Хм. Теперь знаю, — Жан пожал плечами и посмотрел на Риваля.

— Там, у Белых скал, — Риваль дэ Леронт махнул рукой на юг, — Жеронта разделяется на два рукава. Тот рукав, что поуже — вот он. Второй рукав реки гораздо шире. За ним — непролазные леса и болота. А графство Укс это, по сути, большой остров в дельте реки и немного земли по эту сторону от моста.

— Понятно, — кивнул Жан. — Благодарю за науку. А давно наши на айринцев напали?

— Уже больше часа прошло, как они прогнали врагов от стен. И теперь мы гадаем — то-ли наши герои попали в засаду и сгинули, то-ли дикари уже полностью разбиты. Тогда вся слава и добыча достанутся Арно и Далеру, а мы тут просто пришли постоять на фоне пожара.

— А если подъехать туда, поближе и посмотреть? — спросил Жан.

— Король не велит, — Риваль кивнул куда-то вправо.

Жан проследил взглядом и заметил, что шагах в тридцати справа от них, под такими же раскидистыми орешинами толпится ещё десяток синоров — графов Ареальта. Вот к ним подъехал всадник на крупном белом коне, в сине-красной, расшитой золотом, котте, в золочёном шлеме с пышным султаном из белых перьев.

— Король? — уточнил Жан у Риваля.

Тот кивнул.

Суно, что-то сказав ареальтцам, тут же подъехал к хальтонцам:

— Ну, что? Ты считаешь, пора? — с сомнением в голосе спросил у короля Гвиэр.

— Если всё идёт так, как замыслил Далер, то скоро будет пора. Я тут подумал и… Пожалуй, я доверю полторы сотни своих гвардейцев тебе.

— А сам останешься в засаде? — седоусый Гвиэр неодобрительно покачал головой.

— Верно. И, когда настанет время, двину в бой остальное войско. А ты сейчас ударишь по тем, кого сумеет выманить Далер. Ставь всех своих рыцарей колонной, во-он туда, рядом с моими гвардейцами. Когда враги, преследуя Далера, переберутся на наш берег и растянутся тут, по тракту, подставив нам бок, ты ударишь, чтобы отсечь их от моста и опрокинуть. Только постарайся не увязнуть в бою и не распыляй сил в погоне. Если увидишь, что они бегут без оглядки, сразу разворачивайся и уводи всю свою конницу обратно за холм.

— К чему такие сложности? — поморщился Гвиэр. — Это довольно трудно — остановить и вывести из боя тех, кто твёрдо решил раздобыть себе трофей или пленника. Пейлорцев-то я, может, и удержу, а вот твои гвардейцы вряд ли будут меня слушать, если я своими приказами оставлю их без добычи.

— Я всё уже объяснил капитанам, и ещё раз объявил всем гвардейцам. Уверяю, они послушаются твоего приказа. Далер, Арно, ты, и все мои собственные всадники нужны мне здесь сразу после того, как вы завершите намеченные действия.

— Думаешь, на этом бой не закончится?

— Гонец говорил про десять тысяч айринцев, — чуть слышно прошипел Суно на ухо Гвиэру, свесившись с коня.

— Глупости, — отмахнулся старый герцог. — Такой силище тут неоткуда взяться. Ты же знаешь — страх всё умножает на десять.

— А если не глупости? Если их там хотя бы пять тысяч? Да хотя бы три? Нас-то тут чуть больше тысячи, а остальные не понятно когда подойдут.

— Если бы их было столько, сколько ты говоришь, то Далер и Арно канули бы в этой трясине врагов, как камень в болоте. А они, как ты видел, погнали дикарей от стен, испугав их одним своим видом.

— Не спорь со мной, Гвиэр. Просто сделай, как я прошу. Если все эти предосторожности окажутся лишними, уверяю тебя, наша добыча от нас не уйдёт. С острова им теперь некуда деться. Напав на Укс, дикари сами себя загнали в мешок. Тут мы их всех и похороним. Главное дождаться ополченцев Эймса и альдонцев. Да и Либэр дэ Реальт обещал собрать и привести всех своих, кого только сможет.

— Толку-то от этих пеших мужланов, уже однажды битых айринцами, — скривился Гвиэр. — Ладно. Я тебя понял. И я согласен. Лучше испугаться того, чего нет, чем проявить безрассудство и сгинуть… Однако, мне кажется, что даже теми, кто уже здесь собрался, мы с этими дикарями вполне можем справиться… — герцог поднял вверх ладонь: — Не спорь со мной, Суно. Дай поворчать старику. Конечно, я выполню всё то, о чём ты меня просишь, пусть даже эта предосторожность и будет излишней.

Король кивнул и, развернув коня, помчался прочь. Гвиэр, ещё раз глянув на всадников, мелькающих на том берегу, за клубами дыма, сотворил небесное знамение и, прихрамывая, двинулся к своим слугам, уже поджидавшим его чуть ниже, с доспехами и конём.

— Сколько герцогу лет? — чуть слышно спросил Жан Риваля.

— Почти шестьдесят. Однако, если бы ты видел, как он в бою орудует копьём с коня, ты не смотрел бы на него с такой жалостью. Дай нам Трис всем дожить до таких лет со столь сильной рукой и с трезвым умом.

«А тебе-то, похоже, и пятидесяти ещё нет? — подумал Жан, глядя на Риваля. — А седина и морщины уже налицо. Да, быстро тут люди изнашиваются. Дома, на Земле, в свои пятьдесят с хвостиком, я выглядел помоложе, чем многие здешние сорокалетние синоры, не говоря уж о простолюдинах».

***

Очень скоро на правом фланге гетельдской армии, совсем близко от тракта, но всё ещё под прикрытием холма, выстроились плотные колонны всадников. Слева, под чёрно-красным флагом, колонна из сотни пейлорских конных рыцарей. Справа три, стоящих чуть поодаль друг от друга, отряда, каждый из полусотни королевских гвардейцев под сине-красными флагами. Все королевские гвардейцы были в сине-красных коттах. Внешне их отряды отличались лишь мастью коней. Некоторые из пейлорских рыцарей были в коттах красного или чёрно-красного, «пейлорского» цвета, но основная масса всадников герцога на фоне сине-красных гвардейцев выглядела пёстренько и довольно невзрачно.

За мостом началось активное движение.

— Смотрите! Чёрно-зелёный флаг гвиданцев! А вот и Арно на своём вороном! — Эркар дэ Жеронт довольно рассмеялся. — Жив, всё-таки! Они уже на мосту. Бегут со всех ног, — Эркар, ища подтверждения, повернулся к Ривалю. — В этом, кажется, и был план Далера?

Леронтский граф только кивнул в ответ. Он, хмурясь, всматривался в происходящее. Наконец, седой леронтец облегчённо вздохнул. Бледные губы изогнулись в усталой улыбке.

— Заметил добрый знак? — уточнил у него Жан.

— Далер жив. Вон он, видишь? На крупном гнедом, в красной котте и в красном шлеме с синей кокардой. От жизни Арно в этой битве мало зависит. Далер — другое дело.

— Его в армии любят?

— Да за что его любить, старого козла? — скривился Риваль. — За придирчивость? За скверный нрав?.. Большинство синоров его терпеть не может. Однако он хитёр как лис и дерётся как волк. Если бы Далер командовал нами тогда, под Роклером, то, может, и там всё бы сложилось иначе…

Гвиданцы во главе с Арно, тем временем, уже галопом мчались по мосту. Выскочив на берег, они сперва поскакали по тракту на северо-восток, но потом свернули на север и поехали по полю вдоль реки. Следом за ними по мосту на полном скаку промчались гвардейцы во главе с Далером. Следом за гвардейцами с визгом и криком неслись дикари верхом на низкорослых, длинногривых лошадках. Тела и лица всех айринцев были раскрашены в зелёный, чёрный и алый. Некоторые всадники были в шлемах и даже в кольчугах. В руках у одних были короткие копья. Другие размахивали топорами, булавами, мечами. У многих были небольшого размера прямоугольные или круглые щиты без умбонов.

Вопящая конная орда айринцев, похожая на каких-то киношных гоблинов, выплеснулась с моста на восточный берег и рассыпалась по лугу. Значительная часть айринцев продолжила погоню за удирающими по тракту гвардейцами Далера.

«Сколько их там? Неужели, правда, тысячи? И откуда у них, в непролазном Жермельском лесу, столько коней?»

Скоро, однако, льющийся с моста поток айринских всадников иссяк. В тот же момент протяжно взвыла труба, и в атаку бросились двести пятьдесят рыцарей засадной гетельдской конницы. Левый отряд — сотня пейлорцев, во главе с Гвиэром — перемахнув холм, помчался прямо к мосту и напал на айринцев, оттесняя их от единственного удобного пути отступления. Правый отряд гвардейцев выскочив из-за холма ударил в бок тем айринцам, которые неотступно преследовали конников Далера. Остальные, рассыпавшись лавой на всём пространстве от моста до холма, тоже набросились на врага. Более крупные кони гетельдских рыцарей при столкновении порой сбивали с ног айринских лошадок. Рыцари кололи дикарей копьями, рубили мечами.

Далер и его гвардейцы прекратили притворное бегство и, развернувшись, напали на своих преследователей. Гвиданцы, рассыпавшиеся, было, по полю севернее тракта, тоже развернулись и бросились в атаку. Дикари оказались окружены с трёх сторон и прижаты к берегу.

Не все айринцы, однако, ударились в панику. Многие упорно сражались. Даже убегая от преследователей они пытались нанести противникам какой-то урон — метали в них копья и топоры, порой разворачивали коней и кидались на гетельдцев, стараясь поразить их мечами и булавами. Небольшой отряд одетых в кольчуги айринцев, сбившись в плотный кулак, ударил по гвиданским всадникам и, прорвав их редкую линию, помчался вдоль берега Жеронты дальше на сервер.

Остальной айринской коннице спастись не удалось. Не отвлекаясь на сбежавших, гвиданцы сбились поплотней, чтобы не дать удрать оставшимся. Теснимые со всех сторон дикари метались в быстро сужающемся полукольце. Некоторые из них кинулись в реку, надеясь преодолеть её вплавь. Остальные довольно быстро были перебиты.

Однако внимание синоров, наблюдавших за боем с холма, ещё раньше переключилось с расправы над айринской конницей на то, что происходило на другой стороне. — Казалось, зашевелился весь западный берег. Под идущей к Уксу плотной массой вражеской пехоты не было видно земли.

— Куббатово дерьмо, — испуганно прошептал Пэтьен дэ Руэр. — Их там, и правда, тысяч десять, не меньше.

Глава 17. Избиение младенцев

Из-за реки донеслись удары барабана, такие громкие и гулкие, словно барабан был размером с дом, или, по крайней мере, с повозку. Ему стал вторить другой барабан, судя по звуку, такой же огромный. Весь западный берег шевелился, как растревоженный муравейник. Очертания отдельных людей были плохо различимы. Казалось, что из дыма медленно выползает и тянется к мосту через Жеронту одно огромное живое существо.

Над стенами Укса снова задребезжал набат. Голова состоящей из айринцев гигантской змеи, протиснувшись мимо башни, вползла на мост и двинулась к восточному берегу. С воротной башни в проходящую мимо пехоту, кажется, стреляли, но дикарей это не останавливало. Вдали завыли айринские трубы. Звучали они гораздо ниже, чем гетельдские горны. Словно бы отвечая на низкий трубный вой, похожий на голос разбуженного тёмным колдовством чудовища, огромная, собравшаяся здесь ради убийства, орда дикарей разразилась громким, дружным, удивительно долго длящимся воплем:

— Мо-о-о-о-а-а-а-а-а!!! — Похоже, это был боевой клич айринцев. Свирепый, странный, вселяющий ужас своей слаженностью с барабанами, трубами и с общим движением массы врагов. Волосы на теле у Жана встали дыбом.

«Вот ты какой, Зверь айринского войска… Как бы наши доблестные рыцари не дали сейчас дёру!»

Пехота айринцев явно пыталась прийти на выручку попавшей в засаду коннице, но не успела. К моменту, когда первая волна пеших вылилась с моста на занятый гетельдцами берег, живы были только те айринские всадники, которые сумели прорваться на север, и те немногие бросившиеся в реку, кто ещё не утонул в довольно быстрых водах Жеронты.

Айринская пехота, сгрудившись в некое подобие строя, медленно двинулась на гарцующих перед ней гетельдских рыцарей. В тех рыцарей, что подскакивали к дикарям слишком близко, летели дротики. Один всадник, вместе с раненным конём, рухнул наземь. Через секунду он был засыпан целым дождём метательных снарядов. Остальные гетельдцы поспешили отскочить от врагов подальше. Айринцы всё прибывали, и не было никаких признаков того, что этот изливающийся на восточный берег поток когда-то закончится.

Кроль подскакал к хальтонским синорам и с командовал:

— К бою! Вставайте во главе своих отрядов. По сигналу трёх моих труб пойдёте в атаку. Надо заткнуть этот мост прежде, чем все они перейдут на наш берег. Пэтьен — ты со своими руэрцами должен зайти прямо на мост! Перегороди мост и не давай дикарям пройти, пока мы не расправимся с теми, кто уже перешел реку. Эркар — подпирай Пэтьена сзади и во всём ему помогай! Перекрыть мост и держаться до моего приказа — ваша общая задача. Не справитесь — с обоих головы сниму! Остальным — атаковать и уничтожить тех, кто уже на нашем берегу. По местам! По сигналу, всем, разом, вперёд!

***

«Ну! Что они тянут? Кого ждут?» Жану казалось что он уже час стоит среди готовых к атаке тагорцев, сжимая в правой руке длинное копьё, а в левой большой круглый кулачный щит с лямкой, переброшенной через голову. Хотя, на самом деле, наверное, и нескольких минут не прошло.

Наконец, взвыли королевские трубы.

— Вперёд! Быстрым шагом! — скомандовал Жан и тагорцы двинулись. Слева от них шли тарбонцы, справа леронтцы. Насколько Жан видел из-за голов бойцов, в движение пришло всё войско. Через несколько секунд ровная линия гетельдцев превратилась в ломанную из как попало взбирающихся на холм отельных отрядов.

«Вот чёрт! Мы идём прямо на эти две орешины. Они совершено точно разорвут нам строй и замедлят движение».

— Быстрее! Шире шаг! Арнуст и те, кто за ним, обходят деревья слева. Оптар и те, кто за ним, обходят справа. Потом снова смыкаем строй. Всем понятно?

Чуть быстрее соседей добравшись до верхней части холма, тагорцы замедлились, обходя орешины. Потом снова соединились и замерли на несколько секунд, чтобы отдышаться и подождать, пока их догонят соседи.

Внизу, под холмом, медленно выползающая с моста змея из сотен и сотен пеших айринцев, грязной лужей разливалась по берегу. Передней, более плотно сбитой своей частью, можно сказать, головой, она тянулась к постепенно отступающим гетельдским всадникам — судя по виду — гвиданцам и пейлорцам. Красно-синие котты королевских гвардейцев на поле уже не мелькали.

«Наверное Далер сумел вывести всех гвардейцев из боя для отдыха… А эти айринцы, похоже, совсем не боятся нашей конницы. Подбежав к конным рыцарям, издали забрасывают их дротиками, вынуждая наших отступать и даже нести потери! Дротики, видимо, главная фишка айринцев. Когда мы подойдём поближе, они и нас начнут поливать. А у меня люди в таком плотном многорядном строю, в котором мы ни разу не тренировались ставить „крышу“! И шире не встанешь — слева и справа подпирают соседи».

— Тагорцы! Слушай мою команду! Сейчас, прямо здесь, становимся в два ряда, как на тренировках! Те, кто уже стоит в первых двух рядах, просто медленно идут вперёд. Остальные — пристраиваемся к ним сбоку, так, словно это строй в два ряда с загнутыми флангами. Каждый занимает то место, какое занимал в строю на тренировках! Копейщикам, лучникам, всем, кто был в третьем ряду, отойти в середину и чуть назад! Начали!

На несколько секунд поднялась суматоха и толкотня, однако вскоре, после нескольких Жановых окриков и даже пинков самым бестолковым, строй тагорцев превратился в своего рода букву П, нарисованную двумя рядами щитоносцев, вооруженных метательными копьями. Третий ряд состоял из шести лучников и десяти копейщиков. Десятым копейщиком в третьем ряду шел сам граф. Получившийся П-образный строй тагорцев, зажатый между плотными колоннами догнавших его соседей, снова двинулся вперёд. Конные, во главе с Гильбером, всё также ехали сзади.

Левый фланг, состоящий из руэрцев и жеронтцев шел чуть быстрее, с тем чтобы, отбросив врагов, заткнуть собой выход на берег с моста. Гетельдцы двигались под уклон, постепенно набирая скорость и, кажется, уже готовы были перейти на бег. Гулкие удары барабанов и низкий рёв айринских труб уже не пугали. — Наоборот, вызывали азарт боя, вскипающую внутри животную ярость.

Обескураженные появлением массы новых врагов и попятившиеся, было, от них айринцы вдруг опять заорали:

— Мо-о-о-а-а-аб!!! — прокатилось над полем и отозвалось, словно эхом, продолжением крика на мосту и на том берегу.

Не успел воинственный рёв замолкнуть, как дикари бросились в атаку на отряды гетельдских графов. Не добежав до тагорцев где-то пятнадцать шагов, враги стали метать свои тяжелые дротики.

— Крыша! — скомандовал Жан, и тагорцы, моментально остановившись, плотно прикрылись щитами спереди и сверху. Бойцы третьего ряда подступили впритык к первым двум, укрывшись у них под навесом. Идущие с флангов подняли щиты над головами. Град дротиков, на порядок более густой и смертоносный, чем на любой из тренировок, обрушился на щиты. В небольшие прогалы между щитами было видно, что айринцы, метнув каждый по два-три дротика, схватили в руки топоры, длинные ножи и дубины и кинулись в рукопашную.

— Стена! — скомандовал Жан, и второй ряд убрал вниз свои щиты, только что прикрывавшие головы бойцам первого ряда. — Второй, копья! — Второй ряд бойцов через головы первого ряда метнул свои тяжелые, двухметровой длины, копья в подбежавших уже совсем близко врагов. — Первый копья! — Первый ряд бойцов тоже метнул копья в тех, кто ещё оставался в живых. — Держим строй! Вперёд! Шаг! Шаг! Му, Эн, Ру! — На ходу с лязгом вынимались из ножен мечи, вытаскивались из-за пояса топоры. Тагорская стена щитов катилась в атаку. Жан отпустил свой щит, оставив его висеть спереди на шее. Для боя перехватил в обе руки своё почти трёхметровое копьё… Но ни один айринец до тагорского строя так и не добрался. Перед ними лежали убитые или раненные брошенными копьями враги. Остальные отбежали назад так же быстро, как нападали.

У соседей всё было не так хорошо. — Дротики айринцев кого-то ранили. Встречный бросок копий был, кажется, не таким дружным и дело дошло до рукопашной, однако и там плотно построенные, сомкнувшие щиты гетельдцы быстро отбросили назад нестройную толпу дикарей. В погоню за отступающими, протиснувшись между своими бойцами, кинулис конные леронтцы и тарбонцы.

— Синор, позволь и нам! — крикнул Гильбер сзади, но Жан, обернувшись, отрицательно помотал головой:

— Не спеши!

«Слишком быстро они откатились. А вдруг заманивают? Если всадники встрянут в плотную толпу дикарей, то могут из неё и не выбраться, а лишние потери мне совсем ни к чему».

Тагорцы, неспешно шагая вперёд, на ходу выдёргивали из щитов вражеские дротики. Древки были длиной с руку и толщиной где-то в два пальца. Большинство этих дротиков были уже не пригодны для дальнейшего боя. — Железный наконечник айринских дротиков кончался не втулкой, насаженной на дерево, а длинным черешком, просто вбитым в расщепленное древко и закреплённым там обмотанной вокруг верёвкой. Попав в щит или в любое другое твёрдое препятствие, такой черешок ещё сильнее расщеплял древко и вываливался из него. В результате использовать вторично можно было только те немногие дротики, которые на излёте удачно воткнулись в мягкую землю.

«Одноразовые сулицы… Чёрт возьми, я только сейчас понял, почему в древнерусских, да и многих других курганах были и черешковые, и втульчатые наконечники для таких вот дротиков-сулиц! Многоразовые, втульчатые, нужны для охоты на крупного зверя, а черешковые, одноразовые, именно для боя, чтобы враг не мог метнуть их в ответ!»

Тагорцы, тем временем, добили раненных врагов, подобрали свои брошенные копья и, тесня айринцев, перебрались через полосу мощёного камнем тракта, отгоняя противника к реке. Слева снова раздался воинственный рёв:

— Мо-о-а-а-а-аб!!! — подкреплённые новой волной, выплеснувшейся с моста, айринцы опять пошли в атаку. Жан, наконец, подловил одного из остервенело нападавших на строй дикарей и ткнул его копьём в плечо. Другие добили врага мечами. Айринцы снова отхлынули.

Руэрцы и жеронтцы, наконец, ворвались на мост и уже там продолжили теснить рыхлую толпу дикарей. Тарбонцы сместились влево и Жан приказал развернуть прежде загнутые фланги в ровную линию, закрыв, таким образом, образовавшийся прогал в общем строю. Берег всё больше шел под уклон. Айринцы, пятясь от наседающих врагов, отступили почти до воды, сбившись при этом в довольно плотную толпу. Подбадривая друг друга, они снова, с отчаянной яростью, взвыли свой клич и бросились, а бой:

— Мо-о-а-аб!.. — дротиков у айринцев уже не было, так что они сразу пошли в рукопашную. А вот тагорцы по ходу движения подбирали не только свои копья, но и некоторые из уцелевших дротиков. Теперь они дружно, почти в упор, метали их в набегающих врагов. Воинственный айринский клич быстро сменился криками раненных и умирающих.

Несмотря на это, многие всё же добежали до тагорской стены щитов. Налетали они нестройной, к тому же ощутимо прореженной, толпой. Железных доспехов и даже железных шлемов у них почти не было, да и щиты были небольшого размера, едва ли пригодные для того, чтобы прикрывать всё тело, сражаясь против плотного строя противников. Жан сумел ткнуть копьём в раскрашенное зеленым и чёрным лицо одного из нападавших дикарей прежде, чем враги откатились назад.

Отступившие к самой воде остатки айринцев, возможно, попытались бы спастись вплавь, но тут откуда-то слева, поднимая фонтаны брызг, налетели королевские гвардейцы. — Всадники в сине-красных коттах, проехав по мелководью под ближайшей к берегу аркой моста, мчались теперь по кромке воды, сбивая оставшихся айринцев с ног, разрубая им головы мечами так уверенно и ловко, как обычно на состязаниях всадники рубят поставленную на столбы капусту.

— Вперёд! — запоздало скомандовал Жан Гильберу и всем остальным своим конным. «Должны же и они сегодня убить хоть кого-то».

Ураганом промчавшись вдоль берега, королевские гвардейцы и примкнувшие к ним конники из графских отрядов оставили после себя только убитых и умирающих от ран, грудами разбросанных вдоль берега Жеронты, тут же покрасневшей от крови.

«Какое-то, прямо, избиение младенцев… Если все эти дикари такие „великие бойцы“, то, пожалуй, руэрцам пора отступать с моста и запускать на поле следующую партию мяса. Мы и её разделаем также легко!»

— Так им!

— Победа!

— Трис с нами! — неслось отовсюду.

Бойцы добивали немногих, ещё шевелящихся, вражеских раненных. Некоторые уже начали обшаривать трупы в поисках ценных вещей.

— Баба, — пробормотал вдруг один из мародёров. — Куббат меня раздери! И тут. Смотри! А вон ещё одна. — Он растеряно оглянулся на товарищей. — Это мы что же, с бабами воевали?!

— Нет, гляди, вот этот точно мужик. Бородатых баб не бывает.

— Да у этих дикарей не разберёшь, кто есть кто. Морды раскрашены. Все в мохнатых шкурах, в какой-то рванине. Поди пойми, кто мужик, а кто баба.

— О, вот и наши возвращаются! Смотри, этот иларец кого-то живого поймал! Во-он, за волосы тащит.

— Ай да хват! Изловил себе дикарку для ночных утех! — наёмники дружно заржали, однако Низам, даже если и смутился, не подал вида.

— Что это ты задумал, мой учёный друг? — остановил его Жан. — Зачем поймал этого… Эту?

— Нужно же мне как-то айринский язык изучать! А как я буду? Мертвецы говорить не умеют!

— Слушай… Ты вот что. — Езжай к нам в обоз, свяжи её хорошенько и там оставь. А сам тут же обратно. Боюсь, бой ещё не закончен.

Слева от них на мосту, и правда, кипела битва. Стоял крик, лязг и грохот, то и дело прерываемый катящимся из глубины вражеского строя рёвом:

— Мо-о-а-аб!

Несмотря на то, что по камням моста уже ручьями стекала кровь, айринцы, не считаясь с потерями, наседали, не оставляя надежды выдавить со своего пути пробку из рыцарей. Руэрцы и жеронтцы теперь медленно пятились назад.

— Раненные среди наших есть? Любые раны, какие есть, показываем!.. Так, ясно. Ты, ты… И ты тоже. Немедленно, бегом в обоз, к лекарю. И нечего отмахиваться. Лучше это прямо сейчас перевязать. Не хватало ещё тебе истечь кровью. Любой крупный порез лучше сразу промыть и перевязать, чтобы не загноился… А у него что?.. О, чёрт!.. Вы двое — прямо сейчас хватайте его и несите до нашего обоза. Сразу покажите Орсту. И вас Орст тоже пусть перевяжет. Всё, бегом, следом за Низамом, да побыстрее! Может, этого бедолагу ещё можно спасти.

«Мда… Блажен, кто верует. Колотая рана в живот. А была бы на этом обозном, из Клейсова десятка, кольчуга, как на всех моих конных… Да откуда же мне взять столько кольчуг, чтобы хватило на всех бойцов? Столько у нас нет, хоть обшарь весь Тагор! И кузнецов у нас не хватает, чтобы кольчуг быстро наделать… Похоже, несмотря на всю лёгкость первой победы, один убитый у меня точно будет».

— Жануар дэ Тагор! Тебе приказано не медля отвести свой отряд назад, на холм… Все назад! Сохраняя строй отступать на вершину холма. Приказ короля!

— Постой, Сигибер! Что случилось-то? — Жан кинулся, было, следом за герольдом, но тот уже умчал к тарбонцам, чтобы и им объявить то же самое.

***

Следующую четверть часа тагорцы, не ломая строя, медленно пятились назад, к холму. Жеронтнцы и руэрцы, отступив с моста, тоже стали отходить к холму. За ними с радостными воплями устремилась толпа дикарей. Айринцы попытались окружить измотанных битвой бойцов, но тут на рассыпавшихся по полю врагов сбоку налетел отряд королевской гвардии во главе с Далером. Дикари были частично потоптаны и порублены, а частично оттеснены к своим, всё прибывающим по мосту подкреплениям.

Только забравшись на холм Жан, наконец, понял, что произошло: Чуть северней места сражения в прибрежный песок уткнулись носы множества гребных айринских судов. На берег с них уже сошли люди. На спешно отступающих гетельдцев со стороны кораблей медленно надвигалась огромная фаланга айринской пехоты. Её бойцы были в кольчугах и железных шлемах. Под низкий звук барабанов и труб, несущийся с приставших к берегу кораблей, эти айринцы шли плотным строем, прикрываясь большими овальными щитами. Над центром фаланги на высоком древке трепетал флаг: Чёрная, похожая на в`орона, птица на алом треугольном полотнище.

«Избиения младенцев больше не получится. Эти, с вороном, даже без помощи своих легко вооруженных собратьев имеют шанс нас одолеть. Потому-то король и приказал на холм отходить. На возвышенности у нас хоть какое-то преимущество будет. И хорошо, что в коннице у нас превосходство. Судя по чёрно-красному флагу, это Пейлорцы там, справа, нависают над фалангой с вороном, то и дело на неё наскакивая. Только поэтому айринцы ещё не обрушились всей мощью своей тяжелой пехоты на наш правый фланг и у нас есть возможность спокойно на холм отступить. Бить врага по частям теперь не получится. В этой фаланге людей, пожалуй, вдвое больше, чем во всём нашем войске. Сейчас „вороны“ подойдут к мосту. Под их прикрытием остальные дикари спокойно перейдут на наш берег. А потом айринцы обрушатся на нас всей своей силой. Боюсь, тогда-то и начнётся настоящее избиение младенцев. И этими младенцами будем мы».

Глава 18. Устоять

«Идут и идут. Когда это кончится? Сколько их вообще? Семь тысяч? Десять? Как их посчитать, если б`ольшая часть айринцев рассыпалась по берегу беспорядочной толпой?.. Поесть бы. У нас в лагере наверняка уже что-то сварилось… Скоро айринцы, наверняка, нападут. Снова будут раненные. Надо чтобы Орст прислал сюда кого-то из своих помощников. Лучше прямо на месте проводить первичный осмотр, делать раненным перевязки. Интересно, догадался Орст выделить хотя бы один котёл не для еды, а для кипячения воды, чтобы было чем раны бойцам промывать? Надо послать к нам, в обоз, кого-то. Хоть бы и снова Низама, раз он уже вернулся. Пусть прямо сюда, на холм, привезут в повозке котёл с кипячённой водой и хотя бы один котел с чем-то съестным… Интересно, успеют ополченцы Эймса и Альдона к нам на подмогу прежде, чем айринцы нас задавят числом?»

***

Огромное, красное, как кровь из свежей раны, закатное солнце нижним краем коснулось городских стен Укса. По мосту шли последние сотни айринцев. Западный берег был пуст. На кораблях опять забили два барабана. Низко взвыли айринские трубы. Зверь вражеского войска, растянувшийся вдоль берега Жеронты, зашевелился и медленно двинулся на гетельдских воинов, ожидающих на холме.

Сверху Жану хорошо было видно — единая фаланга айринской тяжелой пехоты (так он сам для себя назвал бойцов в кольчугах, с большими овальными щитами) разбилась на несколько отдельных «брусков» и растянулась на всю длину фронта. Толпы легко вооруженной пехоты окружали тяжёлых со всех сторон. Одни шли спереди от них, другие держались в прогалах между фалангами или чуть позади. Большие, плотно сбитые отряды лёгкой пехоты находились на флангах айринского войска. Эти-то фланговые отряды айринцев, первыми начав движение, стали наседать на расположенную на флангах у гетельдцев конницу, видимо, чтобы оттеснить её и охватить сбоку крайние отряды графов.

«Тут, пожалуй, по тысяче лёгких айринцев с каждого фланга! Что будет, если у них получится охватить нас и зайти с тыла?»

— А вот и мы! Как у вас дела? — раздался вдруг из-за спины бодрый голос Орста. — Ещё раненные есть?

— Ты зачем тут? — зашипел на лекаря Жан. — Я же просил просто привезти котёл с кипячёной водой для ран и одного из твоих…

— Мы все здесь. И два котла кипячёной воды. И еда. Вот… — Орст махнул рукой на две повозки, уже почти заехавшие на вершину холма. До Жана донёсся сытный аромат чечевичной похлёбки. Желудок сжался от голодного спазма.

— Мо-о-о-а-а-аб! — раскатилось по полю. Айринцы пошли в атаку.

— Да чтоб вам! — граф безнадёжно всплеснул руками, поглядывая то на приближающихся врагов, то на вновь прибывших своих. Кроме Орста тут были Тибо и Вильен. Они уже начали суетиться, готовясь прямо у телег, под орешинами приступить к своей лекарской работе. Низам и все ходячие раненные тоже вернулись и уже занимали свои места в строю. — А в лагере кто остался?

— Римболь лошадей сторожит. Ещё там связанная пленница и раненный в живот. Ферил немного его успокоил. Надеюсь, он уже спит.

— Ладно, — Жан махнул рукой и вернулся к своим, ожидающим атаки, бойцам.

***

Первой налетела лёгкая пехота. По команде «крыша» тагорцы укрылись от града вражеских сулиц. Правда, большая часть дротиков в этот раз не долетела до строя и воткнулась в землю у ног обороняющихся. — Многие айринцы не учли, что бросают сулицы в противника, находящегося на возвышенности.

— Не кидаем в ответ! Ждём рукопашной! — скомандовал Жан.

Подбежав к строю, легко вооруженные дикари нанесли по стене щитов по несколько ударов и, ничего не добившись, откатились назад, оставив у ног тагорцев трёх своих, проколотых копьями, мертвецов. Тем временем тяжелая пехота айринцев успела взобраться на холм и оказалась уже шагах в десяти от строя тагорцев. Легкая айринская пехота разбегалась в стороны и отступала сквозь прогалы по обе стороны фаланги своих щитоносцев.

«Ага! У них только первый ряд бойцов в кольчугах! Да и железные шлемы только у первых трёх рядов. Дальше идут такие же голодранцы, как и остальная лёгкая пехота. Но их, блин, там рядов десять в глубину, если не больше!»

Фаланга человек в сорок шириной накатывала на тех, кто стоял левее тагорцев. Такая же фаланга шла прямо на тагорцев и стоящих справа от них леронтцев.

Враги уже почти подступили к ним, когда Жан скомандовал.

— Второй, копья! — свист, треск пробитых щитов, крики раненных.

— Первый, копья! — опять свист, треск и стоны.

Первый ряд поспешил выхватить топоры и мечи. Некоторые из одетых в кольчуги айринцев упали, пронзённые, но большая часть копий застряла во вражеских щитах. Айринцы замешкались, пытаясь освободить от торчащих копий щиты, ставшие совершенно неудобными для боя.

— Строем, вперёд! — скомандовал граф. — Шаг! Шаг! Му, эн, ру!

Строй тагорцев обрушился на врагов. Передние два ряда рубили мечами и топорами. Копейщики из третьего ряда кололи врагов в шеи, в головы, в руки. Жан всадил копьё в горло одному из айринцев первого ряда, и тут заметил, что из второго и третьего рядов, через головы своих товарищей, некоторые айринцы орудуют большими топорами на длинном древке.

«Бродаксы! Почти такие, как у викингов! Да они сейчас мне столько народу этими бродаксами намолотят…»

— Берегись больших топоров! Убивай тех, кто с большим топором! — заорал Жан, не особо надеясь, что его кто-то поймёт.

Одного из бродаксменов он сумел выцепить копьём в руку. Потом ещё одному, выстрелив правую руку настолько, насколько возможно, ткнул копьём в лицо, однако, утягивая руку назад, получил по ней мечом.

Сталь лязгнула по железу наруча. Рука отозвалась болью. Копьё осталось где-то там, в толпе врагов. Отскочив назад, Жан осмотрел руку. Пошевелил кистью. Всё, вроде, работает. Только кровь сочится из рассечённой на запястье кожи.

«Похоже, это пластина наруча от удара так сильно впилась краем в запястье, что порвала кожу. А если бы не наруч, я, пожалуй, остался бы без руки».

Бой кипел. Лучники стреляли через головы своих, выцеливая айринцев. Айринцы редко решались метать дротики через головы сражающихся, опасаясь попасть в своих, настолько тесно сейчас сошлись бойцы. Жан увидел, как один из его наёмников, получив удар бродаксом по голове, рухнул, как подкошенный. В образовавшийся прогал вклинился здоровый айринец в кольчуге.

Выхватив свой лёгкий и острый, как шило, меч, Жан бросился вперёд. С размаху всадил клинок в плечо врага. Лааданская сталь с лязгом пробила кольчугу. Враг дёрнулся назад. Жан, выдернув клинок из раны, тут же ткнул им противника в глаз. Айринец попытался отклонить голову и прикрыться щитом. Клинок всё равно зацепил ему лицо. Тут же отведя меч назад, Жан ударил айринца сверху умбоном щита. Тот, ожидаемо, дёрнул свой щит ещё выше вверх. Жан, только этого и ждавший, ударил врага мечом в открывшуюся ногу. Пробитая нога бессильно подогнулась. Кто-то добил раненного айринца сбоку, рубанув топором. Строй тагорцев сомкнулся. Больше прорывов не было, однако натиск врагов не ослабевал. Тагорцы медленно пятились.

Заметив небольшой прогал в строю своих бойцов, Жан вклинился в него, чтобы хоть как-то повлиять на происходящее. Сбив вниз вражеский меч, в контратаке уколол держащую его руку. Пырнул в бок противника, сражавшегося с соседом, и оказавшегося открытым для такого удара. Отрубил у одного из врагов несколько пальцев, сжимавших рукоять топора. Пропустил удар бродакса в голову. Шлем этот удар, кажется, выдержал. Только звуки боя оказались теперь приглушены звоном в ушах. Жан всадил клинок очередному противнику в ступню. Другого уколол подмышку. Третьего, рванувшись вперёд, клюнул в горло. Четвёртого вырубил, ударив ему в открытое лицо кромкой щита. Пятого рубанул по ноге и, когда тот упал на спину, добил уколом в живот.

Враги, наконец, подались назад. Жан насилу удержался, осознав, насколько сейчас будет опасно преследовать отступающих, но всё ещё превосходящих числом, айринцев. Заорал своим:

— Стоять! Назад! Стена! — Увидел, как на смену уходящим тяжелым пехотинцам набегают айринские метатели дротиков: — Крыша!

Сделать качественную крышу успели не все, однако большинство брошенных врагами дротиков, прилетело не в людей, а в щиты. Один из дротиков, по дуге упавший сверху, клюнул Жана в слишком далеко выдвинутую вперёд левую ступню. «Болван! Простофиля! Столько гонял своих бойцов, тренируя их укрываться от таких вот обстрелов, а сам-то в строю не тренировался! Элементарную ошибку допустил, слишком сильно выставив ногу вперёд. Если бы не было над ступнёй приделанной к поножу защитной железной пластины, сейчас корчился бы от боли в пробитой ноге».

— Ровнее строй! Отходим назад!

Едва град дротиков прекратился, Жан выбрался из строя, поставив взамен себя бойца, стоявшего за ним во втором ряду.

— Жануар! Мы что же, так и будем тут стоять за вашими спинами? — возмущённо заорал у него над ухом Гизерик. Голос его был каким-то далёким, едва слышным.

— Да! — рявкнул граф. — Будете стоять и ждать, пока я не прикажу вам сражаться! «Не хватало мне ещё всех конных потерять в этом месиве…»

Оглянувшись, Жан заметил, что вражеская фаланга, рассыпавшись до состояния рыхлой толпы, откатилась и от стоящих справа леронтцев. А вот тарбонцам и всем остальным, левее, приходилось туго. Пешие тарбонцы пятились назад под натиском упорно наседающих врагов, оголяя этим и тагорский фланг. В образовавшуюся щель уже норовили влезть лёгкие пехотинцы врага.

— А ну, разойдись! — заорал на фланговых тагорцев граф Тривэр. Он, на своём крупном, сером, в пятнах, коне промчался мимо отпрянувших тагорцев, по-кедонски, в две руки, перехватывая копьё, сбил с ног одного из лёгких айринских пехотинцев и обрушился с фланга на строй теснящих его пехоту врагов. Следом за ним в прогал устремились остальные тарбонские всадники.

— Ги! За ними! Помогать! Как отгоните гадов, сразу назад!

— Да!

— Тагор! — вслед за тарбонцами, в атаку помчались девять тагорских конных бойцов.

***

— Скоро, наверняка, снова навалятся… — граф снял с себя шлем, чтобы посмотреть на последствия удара бродаксом. К своему удивлению, обнаружил не одну, а две вмятины. Одну небольшую, другую поглубже. «Какой хороший шлем. Один из ударов я даже не заметил. Да и второй не пробил шлем, а только ощутимо помял. Главное — голова цела!» Однако, в ушах у Жана до сих пор стоял слабый звон.

— Это точно ещё не конец. — Ги, только что, после вылазки, вернувшийся под защиту тагорских щитов, успокаивая, похлопал свою лошадь по шее. — Хвала Трису, все наши всадники живы. Пока.

— А пешие не все… Что на правом фланге? Видишь с коня, что у них там происходит?

— В центре и справа так и не расцепились. С нашего фланга айринцы откатились, а там наседают, теснят… Если ареальтцы сейчас побегут, то вряд ли мы тут, без них, сможем…

Гильбера прервал раздавшийся сзади крик боли. Жан нервно оглянулся.

— Порядок! Работаем! — успокаивающим жестом помахал ему Орст, уже с ног до головы забрызганный кровью.

Уложив пару плоских щитов поверх одной из повозок, лекарь устроил там импровизированный операционный стол. Бросив себе под ноги окровавленный наконечник сулицы, Орст склонился над телом бойца, только что потерявшего сознание от боли. Расставив пальцы поднял вверх левую руку:

— Дух!

Тибо торопливо наклонил большую глиняную бутыль. Намочил спиртом льняную тряпицу. Сунул тряпицу в руку Орста. Тот, кивнув, принялся протирать кровоточащую рану, высматривая, нет ли в ней ещё чего инородного.

— Малые щипцы! — Орст поднял правую руку, стараясь не отрывать взгляда от раны. — Вильен! Да не эти, вон те, болван!

Бледный как смерть Вильен, нервно метнувшись, подал лекарю другие щипцы. Орст, взяв их, некоторое время ковырялся в ране. Вытянув из неё и выбросив под ноги пару древесных щепок, лекарь облегчённо выдохнул и сунул щипцы обратно в руки Вильену:

— Мой вон там — указал он на большую деревянную лохань.

— Вода у тебя в ведре хотя бы мыльная? — уточнил Жан, заглянув в лохань с красноватой пеной.

— Мыльная, — отмахнулся Орст и тут же обратился к Тибо:

— Иголка, нитка!

Тот с готовностью протянул Орсту иглу с уже вдетой нитью:

— Вот!

— Шей.

— Но… Я не могу. Я по живому ещё ни разу…

— Шей скорее, болван, пока из него от боли дух выскочил. А то придёт в себя, опять начнёт дёргаться и орать. Сейчас он ничего не чует. Спокойно шей. Потом перевяжешь… Ну, кто там следующий?

Отвернувшись от «операционного стола» Орст вытер окровавленные руки о подол своей туники и окинул взглядом очередь из ожидающих раненных.

— Эйль вседержитель! — воскликнул вдруг с другой стороны Гильбер. — Всё-таки успели!

— Что там?

— Пехота идёт. Много нашей пехоты. Под красно-синим флагом. Это ополчение Эймса. Если они ударят по айринцам, бой, надеюсь, переломится в нашу пользу.

— У Эймса сильное ополчение?

— Многочисленное. Если они все уже здесь, то это целая тысяча свежих бойцов… А те кольчужные, кто пёр против нас, смотри-ка, снова готовятся идти в атаку.

— Если пойдут, снова отгоним, — отмахнулся Жан. — Щитоносцев в кольчугах и бродаксменов у них больше не стало. Меня сильней беспокоит то, что легкие айринцы совсем оттеснили наших конных и обошли холм слева. Ещё немного, и они доберутся до нашего обоза.

— Плевать на обоз. Всего бы не потерять… Покажи лучше Орсту свою руку. Видишь, кровь капает.

— Рука терпит. А вот обоз… Там Римболь и ещё один, раненный.

— Ну, хочешь, я возьму всех наших всадников и съезжу к обозу?

— Эту орду, если она на обоз двинется, вам девятерым не… Смотри! Кто это?

Из-за южной кромки берёзовой рощи, у которой стоял обоз тагорцев, появились всадники в чёрно-белых коттах. Под звуки рога они плотной колонной двинулись в сторону айринцев, уже с трёх сторон окружавших ту часть холма, где отбивались Руэр и Жеронт.

— Чёрно-белый флаг с красной кабаньей головой, — пробормотал Ги. — Это Бруно Альдонский! Успел, всё-таки. Ну, если мы и теперь их не попятим…

Две сотни альдонских конных рыцарей на ходу рассыпались из походной колонны в атакующую конную лаву. С кличем — «Альдо-о!» они набросились на вражескую пехоту. На помощь им уже спешили, прежде оттеснённые на юг, в поле, отряды гвиданцев и королевских гвардейцев.

Увидев всё это Тривэр дэ Тарбон швырнул своему слуге бурдюк с вином и вскочил на коня:

— Тарбонцы! — пьяным голосом заорал он. — Нам опять подвернулась возможность надрать жопы этим крашенным демонам! Где моё копьё?.. Умбер, следи за пехотой! Если все атакуют, и ты атакуй! Все конные — за мной!

— Так, Гильбер! Вперёд, за ними! — поспешил скомандовать Жан.

Скоро накинувшиеся со всех сторон конные рыцари уже топтали и рубили толпу легко вооруженных дикарей на левом фланге. После минутного сопротивления враги обратились в бегство.

— Отлично! А что у нас справа? — Жан, чтобы лучше видеть происходящее, забрался на повозку с котлами воды и еды. Замер, ухватившись рукой за ствол высокой орешины:

На правом фланге ополчение Эймса уже сбило айринцев с вершины холма. «Вороны», выйдя из рукопашной схватки, медленно отползали назад, к реке, под прикрытием своей лёгкой пехоты. По имперскому тракту, тем временем, сплошным потоком прибывали всё новые всадники. Часть из них, спешиваясь, пристраивалась сбоку к отдалённо похожей на фалангу плотной толпе ополченцев Эймса. Некоторые, оставаясь верхом, съезжали с тракта и двигались чуть северней, в поле. Туда, где, напротив прикрывавшего корабли отряда айринской лёгкой пехоты, гарцевали рыцари под флагами короля и пейлорского герцога.

«Интересно, решаться ли айринцы ещё раз атаковать нас до темноты?» Взгляд Жана метался с одного фланга на другой. — Слева альдонцы и другие примкнувшие к ним всадники, преследуя бегущих дикарей, гнали их к мосту. Справа, на севере, раздался вдруг рёв гетельдских горнов, после чего пейлорская и королевская конница кинулись в атаку на лёгкую пехоту айринцев, прорываясь к кораблям. Ещё через миг чуть ближе взвыли три королевских трубы и большая, нестройная фаланга спешившихся эймсских ополченцев тоже пошла в атаку.

«А мы? Почему нам нет никакого приказа? Наступать нам? Или ещё подождать? Не разумней ли было, вообще, дождаться, пока полностью прибудет многочисленное альдонское ополчение, а не только всадники Бруно? Ведь все альдонцы, наверняка, уже рядом».

Со стороны кораблей послышался утробный вой айринских труб. И звучали они совсем по-другому, чем раньше. — Не протяжно, а тревожно, прерывисто.

Прежде неподвижно стоявшие напротив хальтонских отрядов фаланги вражеской тяжелой пехоты пришли в движение. Не теряя строя, они быстрым шагом двинулись на север, к своим кораблям. Туда же устремились и тяжелые айринцы, совсем недавно сражавшиеся с ареальтцами.

Осознав, что происходит, лёгкая пехота айринцев испуганно заметалась. Какие-то дикари бросились к мосту. Однако, там уже была давка из панически бегущих айринцев и преследующих их гетельдских рыцарей.

По вершине холма на полном скаку мчался королевский герольд. Он, срывая глотку орал:

— Вперёд! Приказ короля! Все, кто может, вперёд! В атаку!

— Отлично! Теперь ни один из этих гадов не должен уйти! — граф дэ Тагор недобро ощерился, нахлобучил на голову помятый шлем и принялся раздавать приказы.

Через несколько секунд тагорцы с воинственным кличем двинулись на отступающих врагов.

Глава 19. Река крови

Ночь. Несколько пылающих кораблей на залитом кровью и усыпанном трупами берегу. Стоны умирающих. Радостные крики победителей.

«Что за… Как я тут оказался? На кольчуге отблеск огня или я так кровью забрызган?»

Жан сидел на прибрежном песке, подогнув под себя ноги и тупо смотрел перед собой, пытаясь осознать что случилось. Наконец, стряхнув оцепенение, он встал. Оглядевшись, увидел стоящего рядом Хеймо.

— Всё в порядке, синор. Хвала Трису, мы тебя нашли, — телохранитель ободряюще улыбнулся. На правой щеке у него алел свежий порез, а круглый щит, прислонённый к ноге, ещё в начале сражения гладкий, сине-белого, как и у всех тагорских наёмников, цвета, был теперь весь в бороздах, зазубринах и бурых пятнах.

— А мой щит…

— Он ещё хуже. Вальдо сейчас в реке его отмывает.

— Постой-ка… — Жан прикоснулся левой рукой ко лбу. — Мы пошли в атаку. Навалились на последнюю фалангу «воронов», чтобы не дать им уйти… И вдруг я здесь… Это что, корабли айринцев? Всего три? Остальные сумели удрать?

— Ты не помнишь? — Хеймо встревоженно посмотрел на графа. — Правда, не помнишь?

Жан закрыл глаза. Попытался вспомнить хоть что-то… Перед его внутренним взором вспыхивали отдельные эпизоды: Искаженные яростью лица. Крики. Он колет, рубит. Кровь, стоны раненных. Кто-то яростно отбивается но, наконец, со вспоротым брюхом, согнувшись, валится на бок… Кто-то, кажется, умоляет его о пощаде на непонятном, чужом языке, получает мечом по шее и с хрипом оседает Жану под ноги… Кто-то бежит со всех ног к уже отплывающему от берега кораблю. Укол в спину, и убегающий падает лицом в красную от крови воду… Взмах меча, и в сторону улетает отсечённая кисть руки, сжимающей длинный нож. Раненный с ужасом смотрит на обрубок, из которого струйкой выливается кровь. Кто-то добивает его копьём в шею… Пронзённая в живот айринская женщина с размалёванным и искаженным яростью лицом визжит от боли, но не падает, а, всё больше нанизывая себя на меч, тянется к его горлу окровавленными пальцами. Жан бьёт, бьёт её кромкой щита в грудь, в лицо, пока она, бездыханная, с разбитым черепом, не сползает с его клинка вниз.

Граф открыл глаза. Потряс головой:

— Неужели это всё правда? Я могу быть так кровожаден? Трис милосердный, спаси нас от нас самих, если можешь.

— Это война, синор, — ухмыльнулся Хеймо. — Ты убивал врагов. Что ещё ты должен был делать?

— Они уже отступали. Кто-то даже сдаться хотел. Что за Зверь в меня вселился? — Жан с отвращением посмотрел на свою правую руку, до сих пор сжимающую окровавленный меч. Даже пальцы и рукоять были измазаны красным и липким.

— Никто не вселялся, синор, — наёмник вздохнул. — Каждый из нас носит своего Зверя внутри. Бой с врагами — самое время, чтобы спустить Зверя с цепи. Главное в мирное время, когда рядом не чужаки, а свои, держать Зверя в узде, ехать на нём, как на норовистом коне, и не падать, не позволять Зверю своевольничать. Так учил нас святой Торпелий.

Жан провёл по своей кольчуге ладонью. — Железо было липким от крови.

— Над всё это смыть.

— Да, пожалуй. Пойдём и мы к воде, — кивнул Хеймо. — Может, ты ранен? Где-то болит?

— Примерно везде, — вздохнул Жан. — Но ходить я могу. Сейчас отмоюсь, потом доберусь до Орста, сниму с себя всё, чтобы он меня осмотрел…

Из темноты, сильно припадая на левую ногу, вынырнул Вальдо. Вручил Жану мокрый, помятый и, кажется, всё ещё не больно-то чистый щит:

— Бесполезно, — покачал он головой. — От воды блики. От этого пламени больше дыма, чем света. А вода… Не знаю, можно ли в ней вообще вымыть хоть что-то. Кажется, это кровь течет, а не вода.

— Если пройти по течению вверх, до моста и чуть дальше, то на берегу и в реке уже не будет убитых, их крови, — сказал Жан. — Там и отмоемся.

— Может, лучше сразу в свой лагерь, у рощи, пойдём? — предложил Хеймо. — Или к Орсту, на холм? Отмывать снаряжение лучше днём, при солнечном свете.

Граф ещё раз посмотрел на свою заляпанную кровью кольчугу, на липкий от крови меч. Вздохнув, он закинул лямку щита на плечо, за наносник поднял с земли свой шлем и, превозмогая боль в ноющих мышцах, зашагал вдоль берега по направлению к мосту:

— Если мы не смоем всё это сейчас, завтра отмыть будет второе сложнее.

Хеймо и Вальдо, уставшие не меньше, поплелись следом.

— Хорошо бы тебе, синор, завести оруженосца или ещё какого слугу, который мыл бы и чистил твои доспехи, приносил еду, мыл за тобой посуду, лошадь твою чистил бы и кормил… — подал голос Хеймо.

— Я и сам могу за собой миску помыть, — отмахнулся Жан. С детства он привык обслуживать себя сам и нагружать подобным других считал признаком слабости, а то и раздолбайства. «Однако, если подумать, эти мои привычки сформировались там, в России, точнее, в самом детстве, в СССР, и затем в обществе, только что выбравшемся из социалистической уравниловки. Мы были воспитаны на всеобщем равенстве, на том, что паразитировать на чужом труде стыдно. Всё, мол, нужно делать самим, чай не баре… Но тут, в Гетельде, моё привычное нежелание скидывать на других то, что я сам для себя могу сделать, воспринимается совсем по-другому. Не как приличное для взрослого, самостоятельного человека поведение, а как показатель низкого происхождения. Раз я не привык иметь слуг, значит я сам слуга. Так, наверное, думают все местные. Моя совершенно естественная, с детства воспринятая из ближайшего окружения демократичность поведения здесь, в этом мире, терпима только среди самых низов и среди дикарей с дальних окраин. Все, чей статус повыше, совершенно не стесняются помыкать слугами, да и вообще любыми людьми более низкого положения, припахивать их даже для самого пустячного дела. Для Лин, например, постоянно припахивать окружающих так же естественно, как дышать. Делает она это удивительно просто, даже как-то деликатно. И люди с радостью ей подчиняются, как будто так и должно быть. Наверное, надо и мне этому учиться. Повезло ещё, что общество здесь сильно варваризовано. Нравы простые, иерархическая лестница не устоялась. Будь тут Империя или развитое средневековье с его строгим разделением сословий, я бы и вовсе выглядел как белая ворона. Из-за одной только манеры поведения высший слой общества уже не принял бы меня за своего… Тут, в Гетельде, вроде, приняли. То, что я, по местным меркам, больше многих ценю комфорт и чистоту, они, наверное, воспринимают как врождённый аристократизм. В чём-то они правы. Там, на Земле, в бытовом плане, я, человек совсем не богатый, жил куда лучше, чем любой аристократ в этой варварской стране. Но, всё равно, многие из знати иногда смотрят на меня то ли с опасением, то ли с брезгливостью… Конечно, мне нужен какой-то денщик. Или оруженосец. Или и то и другое. Рыжеухую свою обихаживать я так и не привык. Регулярно забываю про неё, бедолагу. Порой, со всеми организационными хлопотами, я даже миску за собой забываю помыть. В результате всем этим вынуждены телохранители заниматься. В основном Вальдо, как младший из братьев. Парни, явно, уже зашиваются, не успевают и слугами моими работать и ото всех меня охранять. А другие графы, не говоря уж о герцогах, приехали на войну каждый с толпой слуг и оруженосцев. Лин хотела вместе со мной отправить в поход пару домашних слуг, которые, как она сказала, „присматривали бы“ за мной. А я-то, дурак, воспринял это как назойливость, как навязывание мне лишней обузы… Нет надо, пожалуй, прямо сейчас назначить ещё двоих из моих наёмников телохранителями. И ещё одного — оруженосцем. Это моих братцев-охранников хоть немного разгрузит».

***

Кое-как, в полутьме, отмыв оружие и доспехи, они затем доковыляли до вершины холма. Ни одной орешины на холме уже не было. Зато рядом с «операционным столом» Орста горел большой, яркий костёр. Слева, на привезённом откуда-то сене, лежали рядами раненные. Лекарь склонившись над очередным телом, зашивал рану. Тибо, стоя поблизости, бинтовал кому-то голову белой тряпицей. Вильен лежал ничком, рядом с раненными, на траве.

— Что с ним? — поинтересовался Жан, подойдя поближе.

— Учитель ему обезболивающего налил. Для поддержания духа, — ухмыльнулся Тибо. — А наш монашек выпил, и шмяк на землю. Кто же знал что он так, всего с одной кружки?

— Ты что, винного духа из бутыли ему налил? — возмущенно обратился граф к Орсту.

— Духа? — лекарь удивлённо уставился на Жана. Даже отложил иглу в сторону.

— А чего ты ему дал?

— Твоего крепкого тагорского. Специально взял с собой немного в бурдюке… Да, я без спроса из последней бочки отлил вина себе в бурдюк, чтобы использовать, как обезболивающее. Ты-то уже ушел. Даже Гильбера не было рядом, чтобы спросить… Накажешь меня за самоуправство?

— Наоборот. Похвалю, — улыбнулся Жан. — Для того я это вино с собой и брал. Для обезболивания и для поддержания сил.

— Ну вот, я и давал хлебнуть некоторым раненным из бурдюка, чтобы им боль было проще терпеть. А потом, смотрю — парни мои устали. Дал и им хлебнуть. И сам хлебнул. Взбодрился. Дальше работаю. А этот… Хилый он какой-то. Впечатлительный слишком. А тут столько сразу… — Орст немного покачнулся, но ухватившись рукой за борт повозки, устоял. Плотно сжав губы, вернул свой взгляд на недошитую рану, взял в руки иглу и продолжил прерванное дело.

Раненные всё прибывали к пылающему на холме костру. Какие-то приходили сами. Многих приносили товарищи. «Чему я удивляюсь? — подумал Жан. — Убитых и раненных у нас очень много. А лекари, если они вообще у этого войска есть, все, наверное, вместе с обозами».

— Наших, тагорцев, лечи в первую очередь, — приказал Жан.

— Так и делаю, — буркнул Орст. — Ты сам-то не ранен?

— Не знаю, — граф вздохнул. Стал снимать с себя доспех и одежду. — Наших, как мы и договаривались, лечишь бесплатно. А с остальных бери сколько хочешь. — Жан окинул взглядом очередь из двух десятков раненных бойцов. Увидел, что двое на руках волокут к ним ещё кого-то. Только три человека из ожидавших лечения были тагорцами. Остальных в очереди Жан видел впервые. — Не меньше десяти со бери за любого чужого раненного. Не меньше!

— За обычную обработку винным духом и перевязку?

— Да. И чем сложней твоя работа, тем дороже бери.

— Но не у всех, наверное, столько есть…

— А тебя на всех и не хватит. Я же вижу — сам уже еле стоишь… Осмотри меня. Прямо сейчас. Если ничего серьёзного нет, так я спать, наверное, завалюсь. Только вина выпью немного. У тебя осталось там, в бурдюке?

— Не осталось, — вздохнул лекарь. И нитки для зашивания ран скоро кончатся. Тряпки для перевязки уже кончились. Тибо, вон, рвёт подолы от нижних рубах на бинты.

— Плохо, — покачал головой Жан. Вслед за кольчугой и стёганкой стянув с себя нижнюю рубаху, граф обнаружил что она, на левой руке, насквозь пропитана кровью. Уставился на плечо. Там чернел небольшой, но глубокий порез, похоже, полученный от удара узким копьём, которое своим кончиком сумело пробить кольчугу и поддоспешник. — Винный дух-то у вас ещё остался?

— Да, — кивнул Орст. — Тибо, плескани ему духа на эту рану, да вокруг протри, чтоб невидимых червей отогнать.

Тибо, закончив перевязку и отпустив раненного, подошел к Жану с бутылью и окровавленной тряпокй. В нос ударило запахом спирта и сивушного масла.

— Плошка-то есть, из которой лить будешь на рану? — уточнил граф, поудобнее усаживаясь на сено, левым плечом к ярко пылающему костру.

— Вот, — бывший ученик садовника, а ныне помощник лекаря, уже набравшийся практического опыта, вытащил из-за пазухи небольшую керамическую кружку. Протерев рану проспиртованной тряпкой, Тибо, аккуратно наклонил бутыль и плеснул в кружку спирта. Точнее, крепкого самогона.

«Двойной перегонки. Там, наверное, градусов шестьдесят или семьдесят». Жан сглотнул слюну. Нестерпимо захотелось выпить. Всё равно чего, пусть даже этой дряни.

Рану по краям уже щипало от спирта с тряпки. Бесцеремонно раздвинув её двумя пальцами, Тибо плеснул туда всё, что было на дне кружки. Жан дёрнулся от боли. Потом боль стала более ровной. Такую вполне можно терпеть. Тибо свёл края раны, приложил к ним проспиртованную тряпку.

— Придержи, синор. Сейчас я иглу и нитку принесу. Или лучше попрошу, чтобы Орст сам зашил. У него гораздо аккуратней выходит.

— Не спеши зашивать. — покачал головой Жан — Там же не маленький порез, а глубокая рана. Вдруг завтра гной из неё пойдёт? Просто перевяжи. У меня чистый платок должен быть, вон там, в сумке, на поясе. Да, вот ещё что. Дай сюда бутылку и кружку. Мне надо ещё один порез протереть.

Тибо сунул кружку в руки Жану и нагнулся над сброшенным вместе с кольчугой графским поясом, разыскивая на нём сумку, а в ней платок.

Жан, тем временем, плеснул себе в кружку грамм тридцать самогонки и тут же опрокинул дозу «винного духа» себе в рот. Передёрнулся от омерзительного вкуса. Обжигающее тепло медленно растеклось по горлу, потом по груди. Отложив кружку в сторону, Жан плеснул из бутылки ещё немного самогонки на проспиртованную тряпку и стал протирать рану на правом запястье. Заодно протёр и здоровенный синяк, образовавшийся на руке на месте удара мечом по наручу. Довольно улыбнулся. «Всё ведь могло обернуться иначе. Но мы, всё-таки, победили. Я жив и почти цел. Большинство моих людей живы. Орст, вон, трудится, как пчёлка. Скольких ещё он и моя самогонка спасут от нагноения ран и от мучительной смерти? А все те, кого я сегодня убил… Их всё равно бы убили… наверное. Или они бы убили всех нас… Просто оседлать своего Зверя и не давать ему безобразничать? Понять бы ещё, как это делается».

***

Вальдо они оставили у Орста — зашивать и бинтовать раненную ногу, а сами направились в обоз, к кострам, весело пылавшим за повозками, на опушке берёзовой рощи. Жан даже рубаху на тело надевать не стал. Так и нёс свои вещи, свёрнутые узлом, в правой руке. Через плечо, на голое тело, он набросил пояс, меч на перевязи и щит на лямке. Шлем свой Жан не решился нести в свободной левой, опасаясь, что откроется только что перевязанная и, кажется, переставшая кровить рана. Так что Жанов шлем нёс теперь Хеймо, в добавок ко всей собственной снаряге.

— Ты что же, взял и выпил плошку с этим духом? Ну, из бутыли? — уточнил Хеймо, по дороге к обозу. — Там же яд.

— Яд, — кивнул Жан и довольно ощерился. — Но такая небольшая доза меня не убьёт. Только поможет. Можно и эту гадость пить, когда нормального креплёного вина для обезболивания нет под рукой.

— Сильно болит? — кивнул Хеймо на рану.

Граф покачал головой.

— Уже нет. Гораздо сильнее болит тут, — Жан прикоснулся к груди. — Из-за того, что я сегодня, не помня себя, творил. И из-за того, сколько наших тут полегло. Ведь много полегло, верно?

— Завтра точно узнаем, — проворчал телохранитель.

— Эй, кто там на страже? Почему пароль не спрашиваете? — рявкнул Жан, подойдя к повозкам. — Разленились? Расслабились?

— Господин граф!

— Живой!

— Хвала Трису! — радостно загомонили бойцы.

— Гильбер! Ты тут? — подойдя к огню Жан бросил на землю свой щит, а затем свалил на него остальные вещи.

— Тут, синор! Вот, легко раненных перевязываю. У Орста и без нас, поди, много работы.

— Винным духом раны протираешь? — уточнил граф.

— Конечно. Делаю всё, как ты учил, синор.

— Отлично! А еду вы варите?

— Да. А ещё у нас осталось немного готовой в одном котелке.

— Хорошо! Где там моя миска?.. Все котлы у нас в деле, в готовке? Ни один не валяется не помытым? А то сейчас и другие голодные пойдут. Сегодня нам надо всех желающих накормить.

— Да они уже идут, — Ги, закончив перевязку, распрямил спину. — Только мы их обратно пока отсылаем. Это для своих осталось немного похлёбки. А остальное съедено. Вон, снова варим… Тут про вино приходят, спрашивают. Прикажешь, как и нынче утром, продавать его всем желающим? Или…

— Да. Продавать, конечно. Нечего жаться. Завтра съездим в Укс, другого вина купим взамен. Кто там вином занимался с утра? Уго и Жакоб? Вот пусть они и в этот раз…

— Я-то могу, — подал голос Уго. — А Жакоба убили, синор. Большим топором. Со всего маху по голове. Хрясть, и даже шлем не спас. Треснула голова вместе со шлемом, как тыква… И где его плошка, которой он вино отмерял, я не знаю.

— Подходящую мерную плошку я сейчас вам найду, отмахнулся Жан.

— И горячей воды пока нет. Котлы, вон, только поставлены на огонь. — проворчал Ги. — Сейчас ещё один должны отмыть в ручье и принести. Надеюсь, хватит у них ума свежей воды в него сразу набрать… Ну, парни, кто вместо Жакоба возьмётся вино разливать? Работа не бесплатная. Уго с утра три со за пару часов получил. Жакоб тоже.

— И как, пригодились Жакобу эти монеты? — спросил кто-то из тени.

Наёмники завздыхали. Закивали головами. Разливать вино никто не вызвался.

— То есть, даже за такую плату желающих нет? — Ги недовольно обвёл взглядом сидящих вокруг костра. Суровые воины, совсем недавно без страха смотревшие в глаза смерти, стыдливо опускали глаза.

— Но ведь это ерунда, случайность! — взорвался Жан. — Тут нет никакой связи. Чего вы боитесь?

— Жакоб, однако же, умер.

— Да любой из вас сегодня мог умереть. И я мог умереть. Это же война, а не прогулка по лесу, — всплеснул руками граф.

— А умер он, — чуть слышно пробормотал кто-то из опустивших головы.

Сидевшие у костра наёмники согласно покивали. С повозки на всё это с интересом смотрел барон Иль дэ Гуэр. Остальные бароны и их люди тоже, кажется, были поблизости. И из них тоже ни один не вызвался разливать вино, даже за три со.

— Ну, хорошо, — пожал голыми плечами Жан. Я и сам могу разливать. Хеймо, там у меня в большом сундуке, в левом дальнем углу должна быть маленькая медная чашка. Неси её сюда.

Хеймо молча подошел к одной из повозок, откинув какие-то тряпки, открыл сундук и начал там рыться.

— Где эта бочка? Уго, и вот вы двое! — давайте, тащите её сюда, ближе к свету. Ставьте во-он на ту повозку. Так и гостям, снаружи, будет удобнее за вином подходить.

Хеймо подошел и молча сунул медную чашку графу в руки. Тот кивнул:

— Так. Каждому тагорскому бойцу я налью по одной чашке нашего, крепкого вина. Несите свою посуду. Можете сразу пить, не разбавляя. Можете подождать, и, как в котлах вскипит, горячей водой развести. А оставшееся вино чужим, за деньги продавать будем. И ничего со мной не случится, вот увидите. А вам пусть будет стыдно, дураки суеверные.

Уго подставил под бочку чистую деревянную кадку, чтобы ни одна капля выливающегося из бочки вина не пропала, отошел, и выжидающе уставился на Жана.

«Так, если я просто выдерну сейчас пробку то вино прямо струёй польётся. Ну, и ладно. Наберу сперва в кадку. Потом заткну пробку и буду из кадки этой мерной чашечкой грамм по пятьдесят черпать и наливать им в стаканы…»

— Дай-ка чашку, синор, — буркнул Хеймо и, не дожидаясь реакции Жана, вынул медную чашку у него из руки. Выдернул из бочки пробку. Ногой поправил кадку, чтобы струя вина била прямо в центр и не разбрызгивалась мимо.

Граф замер, с удивлением глядя на телохранителя.

— Что это ты вдруг? Тоже решил, что не веришь в дурные приметы?

— Вроде того, — буркнул Хеймо. Потом, обернувшись к наёмникам, гаркнул. — Ну, что уставились?! Подходите с посудой. Как синор велел, буду вам наливать.

Глава 20. Чёрный ворон

Жан, сидя на своём раскладном стуле, чуть в стороне от костра, не спеша доедал чечевичную похлёбку и умиротворённо поглядывал на жизнь походного лагеря. Котлы с водой один за другим закипали. Тех, кто дотерпел до этого момента, не выпив выданного вина, было немного. Человек пять. Самый тщедушный из них, парнишка лет пятнадцати, Рэми, вылил свою порцию вина в пустую деревянную миску для похлёбки. Теперь, плеснув в миску воды из котла, он разбавил вино и принялся с наслаждением сёрбать через край получившуюся тёплую жидкость. Правая рука Рэми была вынута из нижней рубахи и, чуть выше локтевого сгиба, перевязана. Но перевязывал его не Орст, а Гильбер, так что, наверное, рана была не глубокой.

— Ну-ка, что это у тебя там? — десятник Оптар, уже давно выпивший выданную ему порцию вина, подошел к пареньку и схватился рукой за миску. Потянул к себе. Рэми не отпускал. Жидкость в миске нервно заплескалась, угрожая разлиться.

«Ну вот, опять. Не могут они жить спокойно! Только что ведь в глаза врагам вместе смотрели, бок о бок сражались, и снова свара!»

Оптар, поняв, что Рэми миску с разбавленным вином ему не отдаст, недобро ухмыльнулся и резко разжал руку. Всё содержимое миски тут же выплеснулось на лицо и одежду Рэми. Оптар довольно заржал. Некоторые бойцы захихикали. Другие неодобрительно смотрели, однако, молчали. Рэми, бросив миску на землю, сжал кулаки и встал на ноги.

— Хы… Какой ты неловкий, — глумливо заметил здоровяк Оптар, уперев руки в бока. — Облился, бедняжка? И что же ты теперь будешь делать?

Рэми подшагнул к квадратному в плечах Оптару и отвёл для удара кулак. Все замерли, предвкушая намечающуюся драку.

— Стоять! — рявкнул Жан, про которого, кажется, все успели забыть.

Оптар оглянулся на графский окрик. Рэми, ещё подшагнув, ударил его в челюсть. Десятник отшатнулся, но затем, сжав кулаки, злобно ощерился и двинулся на паренька.

— Прекратить драку, болваны! — Жан, вскочив на ноги, подбежал к двоим, готовым сцепиться, наёмникам.

— Да я и не начинал, — пробормотал Оптар. Он тут же поменялся в лице и попятился от Рэми, потирая подбородок. — Этот бешеный сам на меня набросился ни с того, ни с сего.

— Я прекрасно видел, почему он на тебя кинулся. Я насквозь тебя вижу, дубина! Если ты ещё хоть раз посмеешь провоцировать драки, я тебя… Я ещё не придумал, что с тобой сделаю. Но уверяю, ты не обрадуешься.

— Синор, да я… Это он меня ударил, а я только…

— Рот закрой! Как зачинщику драки тебе два сортирных наряда вне очереди. На первый раз. А если будет второй случай, хоть с кем-то ещё, нарядами не отделаешься. Ты понял?!

— Понял я, синор, — Оптар виновато потупился. — Понял.

— Это хорошо, — Жан поискал глазами, и, найдя, крикнул — Гизель!

— Да, синор!

— Один сортирый наряд вне очереди!

— За что, синор?

— Этот парень, — Жан ткнул пальцем в Рэми, — из твоего десятка. Ты видел, что его обижают, и не вступился. И это не впервые… Другой раз внимательней следи за людьми своего десятка и не давай их в обиду.

— Да, синор, — понурился Гизель.

— Рэми!

— Да, синор, — парнишка склонил голову, изо всех сил изображая раскаяние. Однако, кажется, он едва заметно ухмылялся. Грядущее наказание его, похоже, не смущало, а вот то, что он, наконец, сумел, воспользовавшись случаем, заехать своему обидчику по лицу, его точно радовало.

— Иди вон туда и жди. Буду задавать тебе вопросы. Ты будешь отвечать. Потом решу, что с тобой делать.

Рэми, вздохнув, подошел, куда указал командир — к графскому раскладному стулу. Жан, тем временем, подхватив чью-то пустую кружку, сшитую из толстой кожи и пропитанную воском, прошел сквозь почти весь лагерь к разливающему вино Хеймо. Подставил ему ёмкость:

— Налей сюда пару порций.

Хеймо без разговоров выплеснул в кружку, одну за другой, три мерных плошки неразбавленного тагорского и вернулся к обслуживанию покупателей. — Снаружи обоза за вином стояла очередь из дюжины чужих бойцов.

Вернувшись, Жан уселся на свой стул и принялся, по глоточку цедя вино, разглядывать Рэми.

— Давно он тебя задирает? — спросил, наконец, граф.

— Нет… Ни разу не задирал. Вот, только сейчас.

«Задирал, на самом деле. И не он один. Я ведь не совсем без глаз. Просто некогда мне с каждым из вас возится, болваны. Ладно. Ябедничать парень не хочет».

— Кто из наших наёмников самый сильный?

— Арнуст, — без раздумий ответил Рэми.

— А второй кто по силе?

— Оптар. Или Клейс. Не знаю наверняка.

— Ты ведь не видел меня сперва, когда с Оптаром драться полез.

— Не видел.

— А если бы я его не остановил? Он бы тебя тогда так избил… Может, даже покалечил бы.

— Стоит лишь раз не ответить. Потом совсем нормальной жизни не будет, — пробормотал Рэми.

— А какая она, — вздохнул Жан, — нормальная жизнь? Ну вот, для тебя.

Юноша удивлённо посмотрел на графа. Пожал плечами:

— Есть досыта. Каждый день. И чтобы тебя не били.

— Ну вот, сейчас тебя ведь не били? И что же, нормально?

— Нет. Ещё чтобы… — парнишка провёл пальцем по мокрой от вина рубахе. Вздохнул. — Чтобы не издевались.

— И всё? Это всё, чего ты хочешь от жизни?

— Вообще от всей жизни? — Рэми облизал палец. Задумчиво потёр свой, пока безволосый, подбородок. — Вообще, я настоящим рыцарем стать хочу. Чтобы свой конь. И доспех, и оружие своё, а не как сейчас.

— Может и станешь. Дело нехитрое… А считать ты умеешь?

— Да. До десяти… Даже до двадцати.

— А читать?

Рэми покачал головой:

— Я и считать-то только здесь, нанявшись к тебе, научился.

— С чего ты вообще решил пойти в солдаты?

Рэми пожал плечами:

— А куда ещё податься? На еду мне уже не подают. В подмастерья никто не берёт. Грузчиком работать в порту? Так там работа не каждый день. А есть каждый день хочется. Никакого ремесла я не знаю. И кроме самой моей жизни у меня ничего нет. А у тебя в солдатах аж три раза в день кормят. Ещё и платят целый со.

— А людей убивать не страшно?

— Сперва думал страшно. А оказалось — ничё. Одного я нынче точно убил. Может и двух. Страшно, когда тебя убивают или кого-то из твоих. А когда ты — можно привыкнуть.

— И как только Гильбер нанял тебя в солдаты, такого молодого и тощего, — покачал головой Жан.

— А он не хотел нанимать. Но я упорный. Прошел его испытание, вот он и нанял, как обещал.

— Какое же было испытание?

— Да много всякого. За конями ухаживать, воду носить, копьё кидать, и чтоб попадало в мишень, потом устоять под камнями…

— Это как? — удивился Жан.

— Ну, они камни в меня кидают, а я не убегаю. Просто стою и уворачиваюсь. Сперва со щитом в руках. Потом без щита.

— И что же ты, ото всех камней увернулся? — «Камнями в человека без щита! Вот идиоты!»

— Не ото всех, — вздохнул Рэми. — Два раза попали в меня. Когда я уже без щита был.

— Ну, и?

— Я всё равно не сбежал. Дальше стоял, уворачивался… Тогда синор Гильбер сказал, что я в солдаты гожусь.

— Понятно. Выходит, ты парень ловкий?

— Вроде того.

— Это хорошо… А хлеба ты сумел бы сейчас раздобыть? — Жану вдруг почудился хлебный запах и жутко захотелось впиться зубами в горячую свежую лепёшку… «Вот только где её взять в чистом поле, вдали от людского жилья?»

— Хлеба? — Рэми принюхался и хитро сощурился: — Если добуду, что мне будет за это?

Жан удивлённо посмотрел на парня. «Он что, правда знает, где свежего хлеба достать?»

— Ну, вина тебе налью. А то ты без вина ведь остался.

— Если хлеба добуду сейчас, за драку не будешь меня наказывать?

— Не буду. Да только где ж ты его…

Рэми сорвался с места и быстро скрылся в полутьме. Жан зябко поёжился. Поставил кружку на землю и встал со стула. Подошел к повозке. Нашел там, рядом с сундуком, свой походный кожаный мешок и, порывшись, вынул из него шерстяное одеяло. Накинул его на голые плечи. Вроде, он досыта наелся горячей похлёбки. И устал, как загнанная лошадь. Но спать почему-то уже не хотелось. Может, эта не случившаяся драка прогнала его сон? Или то, что он выпил крепкой самогонки, а потом ещё и вина? Хотя, возможно, не спалось потому, что и спать пока было негде. Графский шатёр так и валялся свёрнутый в повозке, рядом с сундуком и мешком. И некому было его поставить. Вальдо ранен. Хеймо занят. Гильберу теперь совсем не до того. И нижнюю рубашку завтра от крови надо отстирывать. Взять что ли этого мальчишку к себе в оруженосцы? Из молодых он тут, кажется, самый шустрый.

— Вот, синор. Держи! — непонятно откуда появившийся Рэми протянул Жану белую, ещё горячую, немного вымазанную в золе, но такую маняще-ароматную хлебную лепёшку.

Жан взял лепёшку и впился в неё зубами. — Чуть подгоревшая с одного края, безумно вкусная, из смеси овсяной и пшеничной муки…

— Где ты её взял-то?

— Парни из Клейсова десятка нашли у ручья большой плоский камень. Отмыли. Положили рядом с костром, чтобы нагрелся. А зерно и ручной жернов у них с собой, в повозке. Вот и решили наделать лепешек. Когда где-то лепешки делают, я это за милю чую, синор.

— А Клейсовы парни тебя не побьют за то, что ты лепёшку у них утащил?

— Не должны, — парнишка опасливо оглянулся. — Я же, когда лепёшку схватил, крикнул им, что это для нашего графа.

Из-за ближайшего костра выскочили двое дюжих запыхавшихся наёмников. Увидев рядом с Рэми Жана с лепёшкой в руках, они молча поклонились и попятились назад.

— Вы молодцы, ребята. Отлично это придумали, с хлебом, — крикнул им граф, помахав лепёшкой. Потом, отломив половину, Жан протянул её Рэми.

— Вот, держи. И стакан свой неси. Отолью тебе вина, как и обещал.

Парень взял лепёшку и с опаской посмотрел на графа:

— А за драку ты всё равно меня накажешь?

— Да. Пожалуй, что накажу. Но не так, как ты думаешь. В наказание за твой упрямый и беспокойный нрав, взвалю я на тебя дополнительную работу. С сегодняшнего дня будешь ты не просто солдатом. Будешь моим оруженосцем. Будешь присматривать за всеми моими вещами и оружием, чтобы все было исправным и чистым. Будешь приносить мне еду, мыть за мной посуду, кормить и обихаживать мою лошадь, будешь помогать моим телохранителям ставить шатёр. И охранять меня будешь, когда телохранители заняты. А сражаться будешь, как прежде, вместе со всеми, в общем строю, в десятке у Гизеля. Понял?

— Да синор! Я… — лицо паренька осветилось радостной улыбкой. — Да благословит тебя Трис!

***

Было уже далеко за полночь, а военный лагерь тагорцев всё никак не мог успокоиться. Да и отряды, ставшие лагерями по соседству, не спали. Тут и там горели факела, стучали топоры, падали срубленные берёзы. На опушке рощи, на холме и даже на берегу реки пылали костры. Появившийся вдруг Тривэр дэ Тарбон сунул в руку Жану ещё один золотой либр и потребовал немедленно наполнить ему бурдюк «этим замечательным крепким вином, пока его другие не выпили». И это было верное решение, потому что вина в бочке становилось всё меньше, а очередь желающих, несмотря на цену — три со за медную плошку — всё увеличивалась.

Потом Арнустовы ребята притащили в лагерь туши двух убитых лошадей. Наёмники принялись с радостными криками разделывать мясо. Скоро одни куски конины уже жарились над огнём на шампурах, наспех сделанных из берёзовых веток, а другие куски, пожирнее, варились в котлах с похлёбкой и кашей. Некоторые соседи приходили за кашей, но, в основном, во всех лагерях бойцы, похоже, питались жаренной над огнём или печёной на углях кониной. — Хоть какая-то польза от множества павших в бою лошадей.

С севера потянуло холодом. Из-за туч выползла ущербная луна. За холмом, судя по птичьим крикам, кружилась немалых размеров стая из воронов, ворон и каких-то ещё хищных птиц — кажется, чаек.

Жан, завернувшись в одеяло, сидел на раскладном стуле у костра. Вино было допито. Лепёшка доедена. Кусок нанизанной на палочку конины томился над углями. Война, кажется, скоро закончится, а он жив, как и все почти люди, которых он вёл за собой. Вот они — едят, смеются. А могли бы лежать там, за холмом, кормом для чаек и воронов. Выходит, вся его многомесячная суета, все тренировки и даже жестокая расправа над бунтовщиками — всё было не зря. Встретив действительно сильного врага, его наёмники не разбежались от страха. Недовольно ворчавшие всё время бароны не предали в самый трудный момент…

Кто-то в соседнем лагере запел, было, тоскливую песню на гетском, но скоро, не встретив поддержки, замолк.

— Чёрный ворон, что ж ты вьё-ошься

Над мое-ею головой? — вырвалось вдруг у Жана из самой души, и он понял, что не может, да и не хочет останавливаться:

— Ты добы-ычи не дожде-ошься,

Чёрный во-орон, я не твой!

Слева на него во все свои карие глаза уставился сидящий на земле Рэми.

— Ты добы-ычи не дожде-ошься,

Чёрный во-орон, я не твой!

Справа, невдалеке от Жана, поставив собственный раскладной стул, уселся Гилбьер. Он поудобнее выставил деревянную ногу вперёд и внимательно посмотрел на графа.

— Что ж ты когти распуска-аешь

Над мое-ею головой?

Слёзы навернулись у Жана на глазах. «Господи, неужели я никогда в жизни уже не встречу человека, способного без перевода понять эту песню?»

— Иль добычи себе чаешь?

Чёрный во-орон, я не твой!

«Разве что случится чудо, и Лин выучит русский настолько, что сможет понимать всё-всё что я говорю? Наивная мечта… Ну, пусть хоть она у меня будет».

— Иль добычи себе чаешь?

Чёрный во-орон, я не твой!

«Как там дальше-то?.. Нет, дальше совсем грустно. Про платок, и про то, что он в конце концов умер. К чёрту! Мы-то тут живы, и не собираемся умирать».

Жан замолк и уставился в костёр. Другие сидящие вокруг этого костра бойцы тоже молчали.

— Это на языке твоей далёкой родины? — чуть слышно спросил Ги.

Жан молча кивнул.

— Старинная гетская песня, — громко пояснил Гильбер окружающим, толком гетского языка, по счастью, не знавшим. Обернувшись к Жану риканец продолжил: — Грустная. О чём она?

Большая чёрная птица уселась на дерево рядом с обозом и громко кракнуа.

— О нас эта песня. И об этой вот птице, — Жан мотнул головой в сторону дерева. — Чёрный ворон прилетел на побоище расклёвывать трупы. Он кружит над полем боя, выискивая, кого бы склевать. Но мы-то живы. Мы — не его добыча. Песня об этом.

— Говорят, у гетов все-все песни грустные, — поддержал разговор один из наёмников. — Даже те, что они поют молодым во время венчания. Хвала Трису, мы живы, а волкам и птицам достанутся трупы врагов.

***

Жан задремал сидя на стуле, прямо у костра, но тут его вырвал из полусна душераздирающий крик.

— Что? — граф вскочил на ноги, испуганно озираясь. Стул, сложившись, шмякнулся наземь. — Нападение? Часовые! — Жан нашел взглядом свой, валяющийся поблизости, щит со сваленным поверх него доспехом и оружием. Подскочив, скинул всё со щита на траву. Сбросив одеяло, накинул на плечо перевязь с мечом, а щит взял в левую руку. Рана на левом плече тут же запульсировала болью. «Вот пакость! Разбередил. А ведь почти забыл про неё. Теперь так и будет ныть. Ещё и кровоточить начнёт. Что там случилось-то? Вроде, не нападает никто. Только все зачем-то вокруг одной из повозок собрались».

Граф двинулся к толпе и, растолкав любопытных, пробрался внутрь:

— Что тут у вас?.

— Уже всё в порядке, синор. Это Низам орал.

— С какого Куббата? Его что, конь укусил?

— Вроде того, — Гильбер ухмыльнулся. Пленная дикарка его укусила. Вот ведь придумал себе человек заботу! Что мне теперь с ним делать? Прокушенную человеческими зубами руку я ни разу ещё не лечил. Может, к Орсту его отвести?

— Ну-ка, дай гляну, — Жан присел на корточки рядом с пострадавшим.

Тихонько поскуливающий от боли, а больше, кажется, от обиды, Низам показал графу «ранение». — Чуть выше запястья крупный лоскут кожи был, буквально, откушен от остальной руки и болтался на тонкой ниточке. Из раны медленно сочилась кровь.

— Зачем ему эта айринская баба?

— Была бы хоть симпатичная. А то страшна, как лесной дух.

— И злая как волк.

— Хорошо, он сразу целоваться к ней не полез, а то губу дураку откусила бы.

Жан, поднявшись, грозно окинул взглядом столпившихся:

— А ну, пошли все прочь! Заняться вам нечем? Часовым на посты, остальным устраиваться на ночлег и спать. А кто будет тут зря глазеть, получит сортирный наряд вне очереди!

Опасаясь графского гнева зеваки поспешили разойтись.

— Так что, вести его к Орсту? Или с человеческим укусом всё так же, как с обычным порезом? — уточнил Ги.

— Пожалуй, так же. Лоскут срезать. Обратно он не прирастёт. Промыть рану винным духом, смазать жиром, перевязать. Главное, чтобы грязь внутрь не попала.

— А если у этой дикарки дыханье заразное? Или, там, слюна ядовитая? — с сомнением покачал головой Ги.

— Ты же всю жизнь в походах и войнах, — укорил своего заместителя Жан. — Неужели ты хоть раз подобное встречал, чтобы у человека была ядовитая слюна?

— Так я и не видел ни разу, чтобы айринские бабы кусали кого-то. А от одного знакомца вот что слышал. Его приятеля селянка укусила однажды, да так, что у того рана загноилась, и он чуть не помер. Вот я и спрашиваю…

— Тупая, подлая тварь, — простонал Низам. — Я её от смерти спас. Своим тёплым вином напоил. Мяса печёного кусок сунул в рот. Говорить с ней пытался, как с человеком, на её языке. А она… Как же мне их язык выучить, если она упорно не желает со мной разговаривать?

— Я бы её, на твоём месте, прирезал, — пожал плечами Гильбер. — Ты для неё враг. Она же видела, как ты и другие такие же убивали её родню, её соплеменников. Не приведи Бог, освободится, так ещё и убьёт тебя, или кого-то другого из наших.

— И где я тогда другую поймаю? Всплеснул руками Низам. — Вы же их всех перебили!

— Если всех перебили, зачем тогда учить их язык? — удивился Гильбер.

— Пригодится, — упрямо буркнул Низам. — На свете ещё много айринцев. А любая война всегда завершается переговорами о мире.

— Не любая, — покачал головой Ги. — Эта может ничем не закончится. Всех местных айринцев, простолюдинов, которые в Гетельд переселились, мы, кажется, тут поубивали. А те, что нападали на нас под флагом с вороном, уплыли.

— Что это, кстати, были за люди? — спросил Жан у Низама. — Ничего тебе про них твои, торговавшие с айринцами, маркитанты не говорили?

— Маританты не говорили. А вот на карте Айрина я видел такой же знак, как на флаге у этих. А под знаком подпись — Корнах. Это королевство такое, на юге острова, между Дартемом и Тайном. Думаю тут был король Корнаха со своим войском… Ну, перевязывать меня кто-нибудь будет? Или дайте мне факел, и я сам до Орста доковыляю.

— Ладно уж, — буркнул Ги. — Сейчас принесу бутыль с винным духом, всё тебе промою и перевяжу… А ты что тут пялишься? — рявкнул вдруг вице-граф на Рэми, тихонько сидевшего всё это время в сторонке. — Приказано же было всем — спать.

— Не гони его, Ги. Этот парень теперь мой оруженосец, — вступился Жан.

— Да? — одноногий воин скептически окинул Рэми взглядом. Покачал головой. — Ну, пусть тогда принесёт чистых льняных тряпок на бинты для нашего укушенного, а то бинтовать мне уже нечем, — проворчал Гильбер и уковылял за бутылью с винным духом.

— Слышал приказ? — обратился Жан к оруженосцу. — Выполняй.

— А… Э… Где мне взять-то эти чистые тряпки? У меня вот, — оруженосец указал на своё забинтованное плечо. Других нет.

— Видел, где мой сундук?

Рэми кивнул.

— Так вот, открываешь крышку, и справа, под резной шкатулкой с… не важно… Под шкатулкой, короче, ищи. Там должно быть несколько чистых белых тряпок. Бери их все и тащи сюда. Я выберу, какую отдать на бинты.

— Э… Лезть в твой сундук? А это м… можно?

— Ты теперь мой оруженосец. Ты должен лучше меня знать, где и какие мои вещи лежат… Но если что-нибудь пропадёт или потеряется, отвечать будешь ты, по всей строгости. Понял? Выполняй.

— Понял, — Рэми вскочил и поспешил за тряпками.

— Это ведь больно, когда винным духом на рану? — с опаской уточнил Низам.

Жан молча кивнул.

— Может, лучше просто кипячёной водой промыть?

— Ты же знаешь, что бывает, когда рана начинает гноиться, — Жан поёжился. — Давай-ка пересядем поближе к костру, чтобы Ги лучше видел, что ему там промывать, перевязывать. И вот ещё… Может, ты знаешь, что значит этот их жуткий клич, который они выли все хором?

— Моаб, — выдавил из себя Низам и сплюнул на землю. — Будь проклято имя Куббата и всех его слуг… Так, кажется, зовут их, айринскую, богиню войны.

Бросив свой щит, умбоном кверху, на землю, Жан уселся на него, подставив голый бок идущему от костра теплу. Низам уселся на этот же щит с другой стороны.

— Неужели и правда придётся эту упрямую дуру убить? — с отчаянием в голосе прошептал Низам. — Я, ведь, никогда прежде, никого…

— А сегодня в бою? А тогда, под Тамплоной, у тракта?

— Это другое… Да и не знаю я, убил ли хоть кого-нибудь, или так, просто ранил? Остаться в живых, своих не подвести. О другом в бою и не думаешь. А тут живой человек. Целиком в твоей власти…

— Ну, хочешь, я прикажу Хеймо. Он человек привычный. Прирежет и не поморщится.

— Не надо. Не знаю… Нехорошо это всё, — мунганец скривился словно от боли.

— Что за крики у вас тут были? — спросил подошедший у огню Хеймо. — Я закончил, синор. Всё вино, до последней капли, продали. Вот выручка. — телохранитель сунул графу миску с серебряными со, целыми и половинками, с редкими проблесками золотых энье.

— Совсем-совсем всё продали? — состроил жалобную мину Низам. Продемонстрировал кровоточащую руку. — Мне бы одну только кружечку, а? Чтобы рана так не болела.

Глава 21. Не святой

— Знаешь, Лин, я ведь целиком прочитал житие этого твоего Сульта.

— Святого Сульта?

— Угу. А потом внимательно перечитал ещё пару раз. И ещё кое-что выяснил о том времени, когда он…

Лин поцеловала Жана в губы. Отстранилась и стала разглядывать его, довольно улыбаясь.

— Ты не представляешь, как я рада, что ты всерьёз взялся за изучение основ нашей веры.

«Боюсь, ничем хорошим для вашей веры это не кончится», — подумал Жан, но промолчал.

— Хочешь, я подберу тебе ещё несколько душеспасительных книг? Начинать лучше, всё-таки, не с Сульта, а с Гельсиама и с Трисовых притч в изложении святой Амалии.

— Мне, скорее, был интересен Сульт, как человек. Почему он был так нетерпим к бассейнам и общественным баням? Откуда вообще появились эти суровые запреты даже на такие простые и естественные вещи, как…

— А, ты об этом, — Лин помрачнела. — Всё хочешь уговорить меня, чтобы я ради тебя согрешила?

Жан покачал головой:

— Хочу убедить тебя, что это не грех… Вот послушай. Сульт сперва был язычником. Меданец знатного происхождения, он получил прекрасное образование, далеко продвинулся на службе императору. Стал, судя по всему, одним из помощников генерального ревизора и был отправлен с инспекцией в Восточные провинции.

— То есть он был не дурак? Не сумасшедший? — улыбнулась Лин. — Ты, наконец, это понял.

— Он точно был не дурак. Но всё в его жизни изменилось, когда он приехал в Илар.

— Верно, — подхватила Лин. — В Иларе он встретил святого Жиора. Сперва он не поверил проповеди старца, насмеялся над ним. За это Эйль покарал его болезнью. Сульт страдал тяжким недугом до тех пор, пока не уверовал. Потом же, когда он уверовал и принялся возносить молитвы, каяться за свои прежние заблуждения и внутренне преображаться, злые духи стали покидать его тело в образе белых червей, выползающих из гнойников на ногах. Все до одного покинули его и издохли. В это время он, как раз, был на обратном пути из Восточных провинций в Медан. В пути его многие видели. Видели и язвы, и медленно выползающих из ног червей. А он, несмотря на боль, нёс людям свою молитву и проповедь и, по прибытии в Медан, полностью излечился от недуга без помощи лекарей. Чудо святого Сульта многих обратило в Трисову веру. Потом он попытался запретить в столице бассейны и общественные бани, как источник разврата и всяческой скверны, за которую Эйль насылает болезни и смерть. Нечестивцы-язычники убили его, но пророчества Сульта сбылись. За грех нечистоты Империю поразила не виданная прежде болезнь. Первыми умирали развратники, любители общественных бань. Города и целые области обезлюдели. Империя ослабла. Потом вторглись варвары. Сперва кедонцы, потом мои гетские предки… Теперь-то ты понимаешь, что Сульт был прав совершено во всём? Сам Трис говорил его устами. Увы, люди не захотели слушать его при жизни. Если бы послушали — избегли бы множества бед. А ты ругал этого святого человека.

— Сульт сумел запретить общественные бани и бассейны в Иларской провинции. Как ты думаешь, почему ему удалось убедить иларского наместника, но не удалось убедить ни императора, ни других влиятельных людей в столице?

Лин посмотрела, а Жана удивлённо:

— Разве это не очевидно? В Иларе в то время уже воссиял свет Трисовой веры, а в столице знать погрязла в язычестве и разврате.

— У Свентория, в «Жизни десяти императоров» упоминается, что на юго-востоке Иларской провинции есть город Кандар. Там нет ни рек, ни родников и люди принуждены пользоваться лишь дождевой водой.

— При чём тут это?

— Сульт был в Кандаре с инспекцией, как и в других городах Иларской провинции, — Жан победно улыбнулся: — А ещё у Свентория сказано, что жителей Кандара и иных соседних селений издавна поражает весьма мучительная болезнь. В их теле заводятся белые черви, которые потом медленно вылезают из ног заболевшего, причиняя ему жуткую боль. Заболевают этим недугом те, кто пьёт воду из общественных водоёмов. Но не пить этой воды они не могут, так как другой воды в той местности нет. И в медицинском труде Теписа, в перечне болезней, упоминается «кандарский червь», именуемый также «зинбарским», так как подобный недуг встречается и в Зинбаре… Сульт пил воду в Кандаре, вот и подхватил эту болезнь.

— Ты пытаешься меня убедить, что это было не чудо, что он был не святой, так? — Лин обличающе ткнула в Жана пальцем.

— Я не знаю, был ли он святым. Думаю, он заболел от плохой, зараженной червём воды и понял, что причина болезни — грязные водоёмы со стоячей водой. Думаю, он убедил Иларского наместника закрыть бани и засыпать бассейны везде, где возможно, чтобы кандарский червь не распространялся дальше. Думаю, наместник поверил Сульту потому, что уже хорошо знал об этой болезни, потому, что кроме слов Сульта имел и другие подтверждения. Сульт решил, что любой водоём со стоячей водой это источник болезни. Вот только в других местностях о кандарском черве не знали и в опасность заражения через бассейны и бани не верили. Тем более, что обычно люди пьют более чистую воду, чем та, в которой они моются.

— Опять твои невидимые черви, — всплеснула руками Лин. — Отчего же они мучили людей в Иларе, но не мучили никого здесь, в наших землях?

— Думаю, здесь не настолько жарко, чтобы кандарский червь завёлся в бассейнах. Холодно ему, вот он и не размножается. А невидим кандарский червь, наверное, когда он в воде, в виде мельчайших личинок. Вот потом, попав в человека, он вырастает большим и вылезает через ноги наружу, чтобы размножится. Это природное явление. Невозможное у нас и в Медане. Редкое даже в более жарком климате Илара… Не было никаких злых духов, выходящих из святого по его молитве. Была обычная для Иларской провинции болезнь. Но для других-то она была необычной, поэтому вид болеющего Сульта многих так удивил.

— То есть ты утверждаешь, что Сульт врал, да? — ноздри Лин возмущённо раздувались. Она уже смотрела на мужа, как, а врага.

— Не думаю, что он сознательно врал. Эта болезнь и для Сульта была необычной. Возможно, вера в Триса и молитвы действительно помогали ему не отчаяться, справиться с болью. Но никакого чуда тут нет. Через несколько месяцев после того, как он перестал пить зараженную кандарским червём воду, все попавшие в него черви вышли наружу и болезнь прекратилась.

— Как у тебя всё просто, — гневно сверкнула глазами Лин. — Р-раз, и духовный подвиг превращается в обычную болезнь! Теперь я понимаю, почему отец Ингелий не хотел проводить для тебя обряд Погружения. На самом деле ты не веришь ни в Триса, ни в духовные подвиги наших святых!

— На самом деле не верю, — понурив голову, признался Жан. — Я ничего не могу с этим поделать. Прости. Я понимаю, что ты искренне веришь в Триса, в чудеса, в святых. Понимаю, что все вокруг тоже верят. Но я не могу в это поверить. Я из другого мира. Я точно знаю, что очень многое в жизни может быть совсем по-другому. Я сам это видел. Я не могу забыть всего, что знаю, не могу перестать быть собой. Даже ради тебя не могу. Умом-то я понимаю, что для вас Трисова вера важна и полезна, что она помогает вам жить, стремиться к добру, не обманывать друг друга. Я готов подстраиваться под вашу веру. Но по настоящему поверить я, наверное, никогда не смогу. Я готов врать другим, что верю, чтобы понапрасну не злить никого. Но, можно, я хотя бы тебе врать не буду?

Лин в ответ уткнулась в его плечо и разрыдалась.

***

— Ты больше не сердишься на меня, солнце моё?

Они лежали рядом, на мягкой перине, на роскошной графской кровати. Жану хотелось обнять Лин и заняться с ней тем же, чем и в прошлые ночи. Пусть даже она всегда будет в этой дурацкой сорочке, бог с ней. Лишь бы на него не сердилась. Лишь бы не плакала. Но он боялся к ней прикоснуться. Боялся отказа. Конечно, по закону она теперь его жена, и он может распоряжаться её телом, как своим собственным. Но как он может её обидеть? Может быть теперь, после всего, что наговорил, он стал ей противен? Жан осторожно погладил руку Лин, ткнулся носом в её плечо.

Жена, вздохнув, обняла его. Погладила по лицу.

— Бедный мой, бедный… Как же ты живёшь, совсем без веры, без помощи Триса и святых угодников? Страшно тебе?

— Иногда. Но обычно нет. Я много видел, многое знаю. Когда знаешь, уже не страшно. А вот когда не знаешь, как всё повернётся, когда есть опасность, и ты ничего-ничего не можешь с ней сделать…

— Там, в столице, на турнире, ты перед боем молился?

— Молился, — сознался Жан.

— Кому?

— Если б я знал, кому…

— Когда ты ездил на турнир, сражался там, и потом… Это ведь Трис отвёл от тебя беду. Если бы не мои молитвы, если бы не его к тебе благосклонность… Ведь любая случайность могла тебя погубить, понимаешь?

— Понимаю, — Жан вздохнул.

— Вот видишь. Он принимал тебя, помогал тебе, даже несмотря на то, что ты в него не веришь. Трис, воистину, милосерден. Что мешает тебе принять Его с раскрытым сердцем, также, как Он принимает тебя?

«Как же ей объяснить, не обидев при этом? Может и есть какой-то бог. Может он и помогает мне и ещё кому-то, как знать? Я даже молиться ему готов, вот правда. Но принимать за чистую монету всю ту ахинею, которую нагородили вокруг этого бога те, кто берётся от его имени всех поучать и наказывать…»

— Мне бы хотелось, чтобы моим исповедником остался отец Ингелий, — прошептала Лин.

«Чтобы он и дальше засирал тебе мозги идиотскими запретами Сульта и прочей ерундой?.. Хотя, другие попы, наверное, то же самое будут ей говорить…»

— Ну, что ты молчишь? Если тебе так не нравится Ингелий, тогда надо срочно искать для меня другого исповедника… Тебе тоже нужен исповедник. Даже если ты ещё не полностью уверовал, другим об этом знать ни к чему. Графу обязательно нужен официальный исповедник. Каждое воскресенье граф должен ходить на полуденную службу в собор, а потом разговаривать с исповедником и получать от него отпущение грехов. Если ты не будешь этого делать, люди быстро перестанут тебе доверять, понимаешь?

— Понимаю, — Жан вздохнул.

— Лучше, чтобы это был уважаемый, известный всем священник… Ну, хотя бы этому своему отцу Евгиру ты доверяешь?

«Евгиру?.. Он хороший, в общем-то, человек. Но, в целом, недалёкий и малограмотный. Да и среди других служителей культа он, кажется, особым авторитетом не пользуется».

— Для начала мне надо поговорить с Ингелием.

— Ты больше не сердишься на него? — на лице Лин опять расцвела улыбка.

— Сперва надо с ним поговорить.

— Угу, — она поцеловала Жана в губы. Робко. Потом жарче и жарче. Вскоре им стало совсем не до разговоров.

***

Утром четвёртого сентуара Жан проснулся гораздо позднее обычного. Недовольно осмотрел криво, среди ночи, поставленный шатёр. «Ну, лучше уж так, чем всю ночь спать у костра, как пьянчуга Тривэр». Справа от Жана, свернувшись калачиком, дрых Рэми, укрывшись, как одеялом, своим заплатанным серым плащом. Слева, развалившись, храпел Вальдо. Из-под его одеяла торчала перевязанная чуть ниже колена левая нога.

Откинув полог в шатёр заглянул Хеймо. Увидев, что Жан уже не спит, спросил:

— Там наши похлёбку сварили. Будешь?

Живот графа утвердительно заурчал. Жан кивнул. Во рту была неприятная сухость и препоганый вкус. «Самогонка, чтоб её! И с вином потом смешал. Эх… Для меня из прошлой жизни доза-то вообще смешная. А для этого, непривычного к подобным отравлениям, тела, это, кажется, было серьёзным испытанием… Как поем, надо съездить в Укс, какого-нибудь вина купить про запас. Даже если война уже кончилась, домой мы приедем не завтра».

Обувшись и натянув поверх перевязанной руки свежую, ну, то есть, не такую грязную и не залитую кровью, рубаху, граф, на ходу застёгивая пояс, выбрался из шатра. Хеймо, покачиваясь на поворотах, уже спешил с нему с исходящей паром миской в руках.

— Ох… — споткнувшись о брошенный кем-то щит телохранитель выплеснул половину миски на траву. — Куббатовы дети! Раскидали тут… — сурово хмурясь, он донёс оставшееся и передал в руки графу.

— Ты совсем что ли ночью не спал? — поинтересовался Жан.

— Уснёшь тут… А кто охранять тебя будет? И братец только к утру приковылял. А я-то уже боялся, что Орст ему пол-ноги оттяпал.

— Так иди сейчас поспи.

— Попозже пойду. Когда Вальдо встанет.

— Вот что… — Жан достал из своей поясной сумки походную ложку и льняной платок. Обтёр платком ложку. Потом обтёр платком измазанный похлёбкой бок и дно миски. Усевшись на свой стул, поставил миску на колени. Зачерпнув похлёбку, попробовал. Она была ещё слишком горячей. — Вот, что я решил: Мне нужны ещё два телохранителя. Прямо сегодня, сейчас. И мне нужен твой совет. Кого бы ты сам взял на эту работу?

***

Не успел Жан до конца опустошить свою миску, как Хеймо привёл к нему четверых:

— Прости, синор. Я не могу выбрать, кто из них лучший боец, и кто из них лучше, как телохранитель, тебе подойдёт. Вот эти четверо в последнем бою больше других отличились, и при этом хоть сегодня готовы снова сражаться. Ещё, конечно, в бою отличились Арнуст и Гизель, но они и так десятники. Куда им в телохранители? А эти — вот…

Жан внимательно оглядел каждого.

«Муэн Кривоносый. Опытный боец. Нанялся ко мне ещё три месяца назад, в Тамплоне… Но он, скорее, потенциальный десятник, чем телохранитель. Уж больно хитёр. Да и уживётся ли он с Хеймо? Хотя, может, они приятели?.. Второй. Ильен. — Крепыш. Упрямец. Вот только, кажется, лихости в нём больше, чем ума… Нет, такого лучше ставить геройствовать в первый ряд строя, на острие атаки. На большее он пока не годится… Третий. — Ньяр. Гет, откуда-то с дальнего севера. Старый волк. Удивительно, что не бросил до сих пор военное ремесло. Уже совсем седой, а руки-ноги целы. И только пара шрамов на лице, на руках. Осторожный, расчётливый…»

— Скажи, Ньяр, много врагов ты вчера убил?

— Двоих.

— Всего-то? От тебя я большего ждал.

— Других я не считал. Не враги, а так, дикие звери. Кидались на нас без смысла, без толка. Иной волк или кабан поумнее.

— Понятно, — кивнул Жан. — А готов ты стать моим телохранителем?

— Чтобы красиво, при всём параде, стоять столбом рядом с тобой? — Ньяр криво ухмыльнулся. — Ты же видишь, каков я. Найди кого-нибудь статного, помоложе.

— Найду. Потом. А пока мне нужен тот, кто в любом из подходящих ко мне будет подозревать подосланного убийцу, тот, кто будет опытней и умней подосланного убийцы и любого другого, кто решился бы мне навредить.

— Ну, если ты так… — Ньяр почесал седую бороду: — Хорошо. Я могу.

— А ты, Энгус, сколько врагов убил?

Невысокий, полноватый, неуклюжий на вид Энгус только пожал плечами:

— Я, синор, считать не мастак. Сперва, правда, считал, да быстро сбился.

«Про таких, как Энгус, говорят — третий в пятом ряду. С первого взгляда и не подумаешь, что в этом похожем на безобидного селянина мужичке столько силы и жестокого военного мастерства. Если он будет рядом, то все, пожалуй, подумают, что это слуга, приставленный за мной вещи носить… Но я видел на тренировках, как он дерётся. Жаль, в бою вчера за ним не следил. Однако, раз Хеймо впечатлило то, как он сражался…»

— Согласен ты быть моим телохранителем, Энгус?

— Э… Вместе с Ньяром и вот этими братцами? — он ткнул пальцем в Хеймо. Жан утвердительно кивнул. — Ну, коли тебе это надо, синор, то согласен.

— Хорошо. Вы двое, Муэн и Ильяр, получите награду за то, что хорошо показали себя в бою. Арнуст и Гизель тоже награду получат, как отличившиеся в бою. А для вас, — граф указал на Ньяра и Энгуса, — наградой будет повышение с простого наёмника до графского телохранителя. Сейчас возьмите с собой оружие. Меч, топор, нож… Щиты, шлема, доспехи оставьте в лагере. Энгус поведёт повозку. Ньяр поедет рядом со мной верхом. Мы втроём сейчас едем в Укс. Купить вина и всего, что нужно для Орста и раненных. А ты Хеймо, ляг, поспи, наконец. Да, растолкай сперва Рэми — пусть поработает. К моему возвращению он должен отмыть от крови и грязи и насухо вытереть мой шлем, кольчугу, все другие вещи. И ещё пусть отстирает от крови мою рубашку.

***

— Сколько стоит этот моточек? Это же нити для зашивания ран?

— Да. Четыре со такой стоит. А есть вот такие, шелковые, пропитанные маслом. Они по десять со за моток.

— Хм… А вон тот моток, побольше?

— Тридцать со.

— Это все шелковые нити, которые у тебя есть?

— Нет, что ты, уважаемый? Не все, — аптекарь, метнувшись к полкам у стены, достал корзину с нитками и поставил её на прилавок: — Вот, выбирай. Тут всё, что есть… Много раненных там у вас, после боя?

— Больше, чем стоило бы терять, спасая ваш город, — проворчал Жан. «Ну и цены у этих аптекарей! Это же просто шелковые нитки. Ну, маслом пропитаны. Орст ещё и проспиртует их, для большей дезинфекции, прежде чем использовать. Чёрт знает, сколько ниток ему надо? Какой у него расход на раненного? Сколько метров тут в моточке? По таким ломовым ценам не хотелось бы лишнего покупать. С другой стороны, спрос на эти нитки сейчас ещё подскочит, когда другие врачи и цирюльники, штопающие раны, за ними набегут. У других аптекарей таких, шелковых, да ещё и с пропиткой, ниток вообще нет в продаже. Можно, конечно, и обычными, льняными нитками раны зашивать. Но как-то это совсем…»

Отложив горку из шелковых ниток, выглядящих поприличнее, Жан ткнул в неё пальцем:

— Если я вот это всё оптом возьму, сколько будет стоить?

— Э… Двести со, господин.

— Сколько? — «То есть, практически, без скидки? Да этот жлоб совсем охренел!.. А если…» Жан сунул руку в кошель, но достал оттуда не горсть монет, а серебряное колечко со вздыбленным на задние лапы рогатым Зверем. Надел его на указательный палец правой руки. Ткнул прямо этим пальцем в горку шелковых ниток. — Сколько, я не расслышал?

— Эм… сто двадцать, синор.

«Ух ты! Работает! Однако, не так хорошо, как я ожидал»:

— Но это всего лишь нитки! Я и у ткача в лавке такие куплю. — «На самом деле, уже купил бы, да вот нет у здешних ткачей в лавках шелковых ниток. Никаких. Ни вываренных в масле, ни простых. Дикая страна. Нищий город…»

— А сколько бы ты сам дал за всё это, синор?

«Вот это ход конём! Использовать мою неосведомлённость в ценах и моё нежелание показать свою неосведомлённость. На совесть мне надавить… Вот только меня этим не пронять. В прошлой своей жизни я и не с такими хмырями торговался, братан!»

— Десять со все эти нитки, пожалуй, стоят.

Аптекарь, буквально, захлебнулся воздухом от возмущения. Но, глянув на перстень, сдержался. Сокрушенно покачал головой:

— Да я на один только шелк для этих ниток потратил тридцать со! А в масле их вываривать, это же огромный труд.

— Ну, хорошо, — недовольно скривился Жан, внутренне ликуя при этом. Вынув из кошеля, он выложил на стол золотую монетку энье, потом положил рядом десять серебряных со. — Вот тебе тридцать пять со за эти нитки. И да простит тебя Трис за жадность.

— Эм… — аптекарь нервно затеребил свою бороду.

Жан усмехнулся. — Давно он не видел на чужом лице такой яростной борьбы жадности со страхом:

— Неужели тебе этого мало?

— Нет, синор. Пусть это и ниже справедливой цены, но это ведь для наших доблестных воинов, для раненных, которые вчера…

— Вот именно. Для тех, кто вчера уберёг вас от верной смерти, а ваш город от разрушения. И не вздумай задирать до небес цену, когда за нитками придут люди от других лекарей.

— Да, синор, — аптекарь подобострастно поклонился.

Ньяр, тем временем, уже сложил все выбранные Жаном мотки в холщевый мешок.

«Вот так! Почти в шесть раз сбил цену! — Какой удивительной властью, оказывается, обладает это скромного вида колечко. Интересно, сколько этот аптекарь должен динайцам? Сколько должны этим упырям его поставщики? Сколько должен домовладелец, сдающий аптекарю эту лавку в аренду? Как бы мне побольше разузнать про динайскую финансовую кухню, не настроив этих, опутавших всю экономику, пауков против себя?»

С вином подобный финт получился не в полной мере. Цену на вино при помощи кольца удалось сбить только вдвое. «Совсем в убыток себе торговать никто, конечно, не будет, чем ты его ни пугай. Видимо, всё зависит от размера торговой наценки. У аптекаря она, получается, где-то шестикратная, а у виноторговца всего лишь двойная».

Ньяр и Энгус уже загрузили обе бочки красного гвиданского вина в повозку, когда к Жану подошла завёрнутая в чёрный платок женщина.

— Скажи, добрый человек, ты из Тагора?

— Да, — Жан удивлённо посмотрел на даму. Холёные руки в золотых и серебряных перстнях с самоцветами. Гладкая кожа. Дорогая ткань платка и чёрного шелкового платья. Чуть капризный изгиб полных губ. И следы глубокого, неизгладимого горя на правильных чертах смуглого, красивого, по мунганским меркам, лица.

— Тебя Элай прислал? — тихо спросила она, взглядом указав на всё ещё надетое на палец Жана серебряное кольцо со Зверем.

Глава 22. Точный расчёт

— Трисе, боже, за что мне это?! Сперва дикари, потом наши, оказавшиеся хуже дикарей! Зачем они Журавля моего подпалили? — Коренастый, сверкающий лысиной человечек в добротной, но уже измазанной в золе синей тунике, громко причитая, лупил палкой по странного вида обгоревшей конструкции, расположенной на берегу, рядом с ближайшим к мосту причалом: — Всё испорчено. Всё! И передаточный механизм пропал безвозвратно…

Проезжавший мимо Жан придержал коня, пытаясь понять, что тут происходит. Невдалеке стояло несколько зевак. Лысый бил палкой по остаткам странной конструкции, обрушивая вниз всё, что плохо держалось. В обгоревшем остове угадывались опорные балки, остатки колеса с торчащими из него в бок штырями. Ещё что-то, похожее на большое колесо, лежало рядом, на боку, рассыпавшись на множество угольков и чёрных обломков.

— Всё… — чудак опустил руки. — Проще новый сделать, чем этот восстанавливать, — бросив палку наземь, он отвернулся от механизма и с тоской оглядел то, что осталось от Укского порта — шесть обгоревших деревянных причалов, три полузатонувших, обугленных корабельных остова.

— Ну что, Арди, сумеешь ты послезавтра вытянуть в одиночку корабль из воды, как обещал? — глумливо крикнул лысому чернобородый богато одетый горожанин. Стоявшие рядом с ним, одетые попроще, зеваки дружно засмеялись.

— Ты совсем потерял совесть, Керц? Не видишь, что у меня всё сгорело дотла? Это ведь не по моей вине произошло! Дай мне хотя бы ещё неделю! Клянусь, я заново построю своего Журавля и докажу тебе…

— Хватит, Ардибальт! — Керц решительно махнул рукой. — Признай, наконец, что проиграл. Твоя деревянная штуковина всё равно не помогла бы тебе вынуть целый корабль из воды. Человек не способен в одиночку поднять такую тяжесть. Что бы ты ни городил себе в помощь, только опять всех насмешишь! Сам Трис послал эту войну и пожар, чтобы избавить тебя от позора. Радуйся. Теперь никто не увидит, что ты пустобрёх. — Окружавшие чернобородого прихлебатели снова заржали.

Ардибальт махнул рукой и, ссутулившись, побрёл к городским воротам.

— Ну, мы едем дальше, синор? — уточнил сидящий на повозке Энгус.

— Ты вот что… езжай один, — приказал Жан, свесившись с седла. — Передай Орсту все эти нитки, жир и травы для мазей, обмотки на бинты. Одну бочку вина прямо там ему выгрузи. Вторую отвези и отдай Гильберу.

— А ты, синор?

— У меня, кажется, образовалось тут ещё одно дело, так что я и Ньяр немного задержимся.

***

— Я ведь уже пробовал поднимать кое-что, прежде чем эти дикари налетели на город. Мой Журавль работал! Я им поднял осла. Потом бочку. Обычную, а потом и большую, в сорок канталов. Я бы и целый корабль поднял одними только своими силами, при помощи блоков и передаточных колёс, Трисом клянусь! По крайней мере лёгкого, не загруженного товарами, Змея я бы вытащил из воды на берег вот этой самой, не столь сильной рукой. — Ардибальт потряс перед лицами Жана и Ньяра своей пухлой ладошкой, явно никогда не знавшей тяжелого, до мозолей, труда. — И ведь что обидно. Если бы они действительно не верили, то позволили бы мне восстановить Журавля, чтобы я потом, как они думают, публично опозорился. Но они опасаются, что я, и правда, сумею в одиночку поднять целый корабль и посрамить сомневавшихся. Именно поэтому они радуются, что мой механизм погублен, именно поэтому не хотят давать мне отсрочки. Вот если бы ты, сударь, не знал и сомневался, ты бы позволил попробовать? Просто чтобы проверить вру я или нет?

— Не знаю, сможешь ли ты в одиночку поднять целый корабль при помощи своего механизма, но точно знаю, что в принципе это возможно. Если доски не треснут и тросы не лопнут, если ты правильно рассчитал силу рычагов и блоков, если корабль не будет слишком тяжелым… Зачем ты вообще спорил с этим болваном? — Жан, придвинул к Ардибальту вторую кружку с пивом. — Какой прок доказывать что-то тому, кто боится получить доказательства?

— Ты не понимаешь… Этот Керц — один из членов городского магистрата. Видная фигура здесь, в Уксе. Есть у нас, конечно, купцы и побогаче него, но Керц хотя бы спорит со мной. Другие и вовсе ни о чём говорить не хотят… Если бы я выиграл спор, если бы показал им всем, какие тяжести можно поднимать даже силой одного человека…

— И какой местным купцам прок от этого механизма?

— Портовый кран, сударь. Понимаешь ли ты, сколько сил, а значит и денег можно сэкономить на погрузке и разгрузке судов, если вместо грузчиков использовать такие, как мой Журавль, портовые краны? В имперские времена во всех больших портах были подобные краны. Я не сам это придумал. Я могу показать тебе книги, в которых…

— Охотно верю, что об этом написано в книгах. Я и сам что-то такое читал. А сколько реально работающих механизмов ты сделал? Не ради спора, а таких, которые работали бы постоянно, приносили бы людям практическую пользу, доход?

— У тебя, выходит, тоже подход как у этих, — скривился Ардибальт и отодвинул от себя вторую кружку с пивом, так и не отхлебнув из неё.

— Мечтать о сложных механизмах и книги читать я и сам могу, — пожал плечами Жан. — А вот человека, имеющего практический опыт в таких делах, я бы, пожалуй, нанял. Я тагорский граф. Работы в моём городе для опытного механика много. Большой, сложной, интересной работы. Но прежде я хотел бы увидеть, на что ты способен, что ты уже смог построить?

— Да я что угодно могу построить, синор. Подъёмные механизмы, водяные мельницы, метательные машины, любой сложности здания и конструкции, для создания которых нужно знание начертательных законов и точный расчёт… Если надо, я даже осадную башню сделать могу. Есть у меня чертёж в одной книге… Не веришь? Пойдём, я покажу.

***

— Синор, ты что же, правда, хочешь нанять этого мечтателя? — уточнил у Жана Ньяр, когда они, наконец, выехали из Укса и двинулись по каменному мосту через Жеронту.

— Сумел же он как-то починить и запустить тут две старинных водяных мельницы… И подъёмник для местного епископа сделал, чтобы слуги могли поднимать толстяка на второй этаж. Конструкция, конечно, примитивная, но работает же. А среди моделей, которые он показывал нам у себя дома, есть довольно оригинальные решения.

— И ты хочешь, чтобы он на самом деле построил ту огромную осадную башню с рисунка? Сколько себя помню, для штурма стен нам всегда хватало таранов и лестниц.

— Иногда этого не достаточно.

Ньяр покачал головой:

— Ни разу в жизни я в бою такой башни не видел… И, главное, как он подтащит такую громадину к стенам? Или он предлагает её прямо под стенами строить, под обстрелом тех, кто обороняется?

— Там же колёса были внизу нарисованы, — снисходительно усмехнулся Жан.

— А если он там не колёса, а ножки внизу башни нарисует, ты что же, сразу поверишь что башня сама на этих ножках к вражеской стене подойдёт? — всплеснул руками Ньяр. — Если эта башня, как он говорит, высотой больше трёхэтажного дома, то и весит она, наверняка, как трёхэтажный дом. Такую тяжесть никакие колёса не выдержат, и никаких сил не хватит, чтобы к стенам её подтащить… Поверь, синор, если защитники крепости слабы, то сдадутся сразу, стоит только влезть к ним на стены. А если они сильны, то хоть с башней к ним лезь, хоть без башни — будут биться и на стенах, пока у них хватит духу… Конечно, если тебе угодно забавляться поделками этого чудака, то кто я такой чтобы тебя отговаривать?..

Среди лежащих вдоль берега трупов с самого утра копошились сотни гетельдских бойцов. Одни снимали с убитых доспех и одежду, другие оттаскивали трупы в сторону, третьи бродили, подбирая с земли брошенное оружие и другие предметы. Кто-то волок в свой лагерь ещё одну павшую во вчерашнем сражении лошадь. Кто-то потрошил и разделывал убитую лошадь прямо на месте. Трудились на поле и тагорцы под зорким приглядом своих десятников и баронов.

— Синор! — Гильбер, единственный из тагорцев, разъезжавший сейчас по полю верхом, подъехал к Жану. — Тут к нам герольд приезжал. Король срочно требует тебя в свой лагерь.

— Срочно?.. А герольд говорил, чего Суно от меня хочет? — забеспокоился Жан.

— Что-то насчёт дележа добычи…

«Делёж добычи это хорошо. Как я понимаю, все трофеи сейчас собираются в общую кучу. Потом они будут разделены между участниками сражения по каким-то местным правилам. Там все графы и герцоги, поди, уже собрались! Как бы без меня всего не поделили!»

— А где этот королевский лагерь? — уточнил граф.

— Там, — махнул рукой Ги, — у тракта, чуть правее больших канав, к которым носят мертвых айринцев. Не промахнёшься. Там только один, королевский, шатёр, других рядом нет. Белый шатёр с королевским флагом и костры гвардейцев вокруг.

— Отлично! Сейчас туда и поеду. Энгус тебе и Орсту всё передал?

Ги кивнул.

— И вот ещё… Теперь-то ты можешь точно сказать, скольких бойцов мы вчера потеряли?

— Теперь могу. Семеро убитых. Ещё у двенадцати такие раны, что в ближайшие дни они точно не смогут сражаться, — вздохнул Гильбер. — И это мы легко отделались. У руэрцев вообще пол-отряда убитых и тяжело раненных. У других тоже дела так себе. Дикари здорово нас потрепали, синор, особенно те, что были под вороном. Не подоспей подкрепление, сейчас айринцы обирали бы тут наши трупы.

***

— Ну, наконец-то! Явился! — всплеснул руками Суно, сидящий на раскладном стуле за небольшим походным столом.

В королевском шатре было просторно. На столике, вперемешку, были какие-то бумаги, кубки с вином, остатки еды. Кроме короля и пары гвардейцев-телохранителей у входа, в шатре находились герцог Бруно, коннеабль Далер и канцлер Агил — сухопарый старик с жидкой седой бородкой и хитрым прищуром бледно-голубых глаз.

— Я опоздал, да? Все уже разошлись? — уточнил Жан.

— Кто все? — удивлённо посмотрел на него король.

— Ну… герольд говорил что-то про делёж добычи…

— Как именно делить добычу, мы уже, в целом, решили, — проворчал Суно. — Но нужно проверить, верно ли все доли сочтены, а потом провести раздел по посчитанному. Старина Кербель не ездит верхом. Ни одна лошадь этого борова на себе вывозит. Так что он только завтра, а может и послезавтра приедет с обозом. А ты, помнится, хвалился, что лучше него понимаешь в сложных расчётах. Так садись, считай. Я хочу уже сегодня знать, кому какая часть добычи достанется, а завтра с утра начать дележ трофеев.

Усевшись на пустующий раскладной стул, Жан окинул взглядом присутствующих:

— Что считать-то?

— Вот, изволь — стоявший рядом с королём Агил подшагнул и положил перед Жаном исписанную аккуратным мелким почерком бумагу.

Жан посмотрел на бумагу. Потом на Агила:

— Что я должен сделать? Сложить, умножить?

— А потом разделить, — недовольно проскрипел Агил: — Смотри. Король приказал реальтское ополчение исключить из числа тех, кому положена доля в трофеях. Реальтцы только сегодня начали подходить, а в бою участвовал лишь их граф с небольшим отрядом. — Поэтому только граф и получит свою долю в добыче. Канцлер указал тонким пальцем на строчку с надписью «реальтцы» и прочерком. — Далее… Альдонское ополчение пришло слишком поздно. В бою участвовала лишь его передовая часть. Поэтому, после долгого спора, — канцлер глянул на сидевшего справа от короля герцога Бруно, — было решено, что альдонские ополченцы получат только четыреста обычных долей при разделе добычи. — Палец канцлера указал на следующую строчку записи. Буквы «альд» и цифру четыреста, записанную в меданской системе счисления. — Дальше ополчение Эймса. Судя по моим записям, их прибыло девятьсот шестьдесят человек. Все сражались. Каждый должен получить одну обычную долю в добыче.

— Ну, — кивнул Жан. — Всего выходит тысяча триста шестьдесят долей.

— Дальше сложней, — буркнул Агил. — Так как каждый граф должен привести с собой пятьдесят бойцов, то доля каждого графа это пятьдесят обычных долей в добыче. Среди своих людей граф делит эту добычу по своему усмотрению.

— Тебе, Жануар, при дележе добычи среди своих, лучше придерживаться сложившихся традиций, ничего сверх того не выдумывая, — вставил Суно. — Если твои бойцы решат, что ты их обделил, то вряд ли ты сумеешь поднять баронов на войну, когда я созову войска в следующий раз. Своим домашним рыцарям и наёмникам ты сам платишь, так что сам можешь решать, что из своей доли им раздать, а что оставить себе. А вот бароны и их люди живут не за твой счёт, а за счёт государственных мансов с крестьянами. И от похода они не получают ничего кроме военной добычи. Имей это виду при разделе.

— То есть, как тагорский граф, я получу всего пятьдесят долей от добычи, и должен буду сам среди всех своих её разделить? — уточнил Жан.

Король кивнул.

— Но я привёл шестьдесят три бойца. Гораздо больше, чем пятьдесят!

— Не торгуйся, парень, — скривился Суно. — Я тебя не для того сюда вызвал. Ты убил четверых бойцов рунарского графа, а значит считай, что хотя бы четыре доли из твоих шестидесяти трёх должны уйти к рунарцам. И вообще, твои тагорцы, я слышал, гораздо меньше людей потеряли, чем другие. Так что не торгуйся. Не хватало нам ещё поголовно учитывать, сколько бойцов в этот раз привёл каждый граф. Графская доля — пятьдесят человек. А за всё, что ты сделал сверх положенного, я найду способ тебя вознаградить. Если сочту нужным.

— Тем более, что тебе, как барону дэ Буэр, положены ещё и пять долей из того, что достанется графу Фолькарту — добавил канцлер.

— Вот именно! — вспомнил король. — Хватит препираться. Давай, Агил, рассказывай дальше, что ему там считать.

Канцлер кивнул и провёл рукой по ряду строк в своей бумаге:

— Всего у нас пять графов Хальтона и девять графов Ареальта. Да Эймсский дворцовый граф Фолькарт, который всегда выставляет втрое больше бойцов, чем обычные графы и получает всегда три графских доли, то есть получает доли ста пятидесяти бойцов.

— Получается пять, да девять, да три это семнадцать графских долей, — подхватил Жан. — Умножим их на пятьдесят…

— Не спеши, — одёрнул его Агил. — Сперва сочти герцогов. По три графских доли получат герцоги Арно и Гвиэр…

— А почему не по две? — удивился Жан. — Они же, кажется, привели всего по сотне бойцов?

— И все их бойцы сражались верхом! — рявкнул король. — А сколько бойцов сражались верхом у тебя?

— Понял, — пристыженно потупился Жан.

— И ещё шесть графских долей получит за свои две сотни конных рыцарей Бруно, — продолжил Агил. — Сколько всего получается?

— Три, да три, да шесть — двенадцать, да те семнадцать… Всего выходит двадцать девять графских долей, — легко посчитал Жан.

— Постойте! — Суно вскочил со стула. — Как же мы все позабыли? Столько же, сколько рыцари Бруно, должны получить и две сотни моих гвардейцев!

— Верно, твоё величество, — закивал Агил и торопливо вписал в свою бумагу ещё одну строчку.

— Тогда получится всего тридцать пять графских долей.

— Так, — кивнул Агил. — У меня тоже столько выходит. А теперь умножь все эти графские доли на сто.

— Не на пятьдесят? — уточнил Жан.

— На сто. Так как отряды графов и герцогов вынесли на себе основную тяжесть битвы, король решил, что справедливо будет долю их добычи удвоить.

Жан улыбнулся. Кивнул:

— Тогда получается, что на всех графов и герцогов приходится, в общем, три тысячи пятьсот долей… И на ополченцев приходится тысяча триста шестьдесят долей. Так?

Агил нахмурился, пошевелил губами, что-то подправил на своей бумаге и кивнул:

— Так.

— Ну, что ж, — король встал со стула. Теперь понятно, как делить. Мне, как королю, должен быть отложен каждый пятый предмет из добычи. А всё остальное должно быть сосчитано и честно поделено в соответствии с расписанными долями.

— Но я… — замялся Агил, — без Кербеля я с этим не справлюсь.

— Ты видел, как он быстро считает? — Суно ткнул пальцем в Жана. — Хвала Трису, нам теперь нет нужды дожидаться Кербеля. — Понял ли ты, парень, как, по справедливости, сообразно со сделанной росписью, надо разделить всю добычу, которую сегодня соберут с поля наши бойцы?

Жан кивнул. Поняв по взглядам окружающих, что этого не достаточно, он посмотрел в бумагу и ответил развёрнуто:

— Каждый граф должен получить сто долей добычи. Фолькарт, Арно и Гвиэр по триста долей. Бруно — шестьсот долей. Столько же королевские гвардейцы. Альдонские ополченцы — четыреста долей, ополченцы Эймса — девятьсот шестьдесят долей. Так? «И как мы это всё на практике будем делить? Даже крупную сумму денег разделить поровну на четыре тысячи восемьсот шестьдесят частей дело непростое. А тут, кажется, будет гора самых разных вещей… Как я понял, у казначея Кербеля есть опыт в подобных разделах, а у канцлера такого опыта нет».

Бруно удовлетворённо кивнул, видимо, поняв, что в целом он и его альдонцы получат тысячу долей. Агил же скептически покачал головой:

— Всё равно делить будет непросто. Неужели нельзя пару дней подождать?

— Нет времени ждать этого толстого борова! — взмахнул руками король. — Наши бойцы уже завтра должны получить каждый свою долю, чтобы потом мы спокойно двинулись дальше. До сих пор не понятно, куда уплыл этот Корнахский король со всем своим войском. На запад? На восток? Или обратно на свой Куббатов остров? Не нападёт ли он ещё на кого-нибудь в моём королевстве? Альдонские ополченцы остались почти без добычи, а реальтские и вовсе ни с чем. Что же они, зря сюда спешили?.. Но зато совсем рядом, в Жермельском лесу, полно вражеских деревень. Они для всех опоздавших станут неплохим утешением. Да и те, кто стойко сражался тут, под Уксом, должны теперь получить возможность вдосталь пограбить айринцев. Послезавтра, с утра, мы двинемся на север, чтобы прочесать Жермельский лес и уничтожить все айринские поселения до самого моря!

— Но ведь там, в деревнях, никого теперь нет кроме стариков и детей, — пролепетал Жан. — Все их мужчины, и даже взрослые женщины лежат здесь, убиты.

— Вот именно! — довольно ощерился Суно. — А все мои войска тоже здесь. Когда ещё появится возможность быстро и безболезненно выжечь эту языческую заразу из моего королевства?

***

— На тебе лица нет, синор. Нас что, всё-таки обделили с добычей? — обеспокоенно спросил Ньяр, под присмотром королевских гвардейцев дожидавшийся графа, держа под уздцы двух лошадей в двадцати шагах от королевского шатра.

— Не обделили, — буркнул Жан, влезая на свою Рыжеухую.

— Куда теперь?

— В наш лагерь.

«Вот так легко, походя, устроить геноцид… А чего я, блин, хотел? Одни дикари вырезают других. Эти пришлые айринцы, судя по развалинам деревень вдоль тракта, тоже особой рефлексией не страдали, вырезая местных жителей. Дикий мир. Дикие нравы. А это их трисианство всего лишь благочестивая маска, прикрывающая лицо обычного хищного Зверя. И я ничего, совсем ничего не могу тут изменить. Все эти люди, включая стариков и детей будут убиты или угнаны в рабство просто потому, что не там родились, не тем богам молятся. И даже уклониться от участия в карательной экспедиции у меня, похоже, не выйдет. Никто из местных просто не поймёт — что, вообще, мне не нравится? Разве что Низам посочувствует. Ему ведь тоже жалко убивать свою строптивую пленницу…»

Глава 23. Тайные знаки

— Я всё вымыл, синор. И досуха вытер. И рубашку помыл. Вон она висит, сушится — отчитался Рэми. — А зачем тебе все эти штуки, в резной шкатулке? Ну, которая в твоём большом сундуке?

— Письменные принадлежности, — буркнул Жан.

— Что?

— Все эти штуки нужны мне, чтобы писать буквы и цифры… Кстати, принеси мне из этой шкатулки стило и церу.

— Что принести? — новоиспечённый оруженосец непонимающе уставился на графа.

Жан вздохнул и тяжело плюхнулся на свой, набитый соломой, тюфяк:

— Принеси сюда всю шкатулку, болван… Где она?

— Там, в сундуке, в повозке.

— А почему сундук ещё не здесь, не в шатре? А если дождь? А если кто-нибудь посторонний влезет в сундук?

— Весь сундук принести? — растеряно спросил Рэми.

— Только шкатулку, — отмахнулся Жан. — Сундук ты всё равно не поднимешь.

Растянувшись на мягком тюфяке граф закрыл глаза. Вспомнил как, проезжая мимо, разглядывал груды уже собранного трофейного добра. Гора длинных боевых ножей, гора коротких ножиков в ножнах, горка больших бродаксов и гора обычных, почти таких же, как и у местных крестьян, бытовых топоров, гора кожаных башмаков, гора щитов, гора дротиков-сулиц и суличных наконечников… «Разделить всё это поровну на четыре тысячи восемьсот шестьдесят частей… Как, блин, Кербель раньше подобное делал? Округлял, наверное. Не совсем же он дурак! Если считать, что у нас четыре тысячи девятьсот частей, то тогда два нуля можно сократить и разложить всю добычу поровну на сорок девять равных кучек. Одну такую кучку получит каждый граф. Остальное, по числу графских долей, получат остальные. Десять кучек останется ополченцам Эймса. Но это на тысячу бойцов, а их там девятьсот шестьдесят… Значит, поделю одну из десяти полагающихся им кучек пополам. Половину, точнее, чуть больше половины, ну, то есть, шестьдесят процентов, на глазок, оставлю ополченцам Эймса. А остальное… Ну, не знаю. Королю отдам. Ведь вряд ли получится этот остаток присвоить. Но тогда, может, лучше отдать этим ополченцам всю тысячу долей, и не сушить себе зря мозги? Кто там заметит, девятьсот шестьдесят долей у них или тысяча, если всё это будет не в деньгах, а в железных предметах, ношеной обуви и…»

Натужное кряхтение и скрип совсем рядом с шатром.

— Ты что, парень, сдурел? — раздалось по ту сторону матерчатого полога. — Надорвёшься же! Давай-ка вдвоём. — Раздвинув полог, Ньяр и Рэми внесли в шатёр графский сундук. — Куда его ставить, синор? — уточнил телохранитель.

Жан, не поднимаясь с тюфяка, махнул рукой в дальний угол шатра. Поставив сундук, Ньяр молча вышел и снова занял своё место снаружи, у входа. Рэми, утерев пот со лба, откинул крышку сундука, вынул оттуда резную шкатулку и поднёс её Жану.

«Я, вроде, и без церы уже всё придумал. Ну да ладно, надо же учить паренька. Вон он как старается…»

— Вот это, — Жан достал из шкатулки две связанные верёвочками прямоугольные дощечки и раскрыл их как блокнот, — это цера. Видишь, здесь внутри воск. Вот это стило. Им можно писать по воску разные цифры и буквы, — Жан написал: «960 доль» Потом сообразил что написал это арабскими цифрами и кириллическими буквами и тут же стёр, приговаривая. — Вот этой лопаткой написанное всегда можно стереть.

Рэми завороженно смотрел на исчирканную пометками графскую церу. Большинство надписей там тоже были кириллическими, а цифры — арабскими. Старая, из прошлой жизни, привычка Жана как-то письменно фиксировать для памяти свои размышления и расчёты, и здесь, в Гетельде, уже не раз его выручала, помогала запоминать, сопоставлять, делать выводы, планировать. Вот только, помнится, прежде он надписи из церы никому не показывал. Разве что Гильбер и Лаэр пару раз в неё заглянули. Сложив церу, Жан бросил её вместе со стилом обратно в шкатулку. Сунул шкатулку Рэми:

— Положи обратно в сундук.

Тот кивнул и немедленно выполнил приказ. Замер, словно хотел о чём-то спросить, но не решался.

— А там… — наконец выдавил из себя оруженосец, — в этой… цере. Там же не просто записи? Там твои тайные знаки?

— С чего ты взял?

— Ну… Там был такой, — он пальцем нарисовал в воздухе цифру 4.

— Точно? — Жан усмехнулся. — Ну, может и был. Но ты ведь читать не умеешь.

— Не умею. Но знаки-то, и числовые и из фекумны я все где-нибудь уже видел. А вот такого знака, — он опять нарисовал пальцем 4, — я прежде нигде не видал.

— Выходит, у тебя хорошая память?

— Это точно, синор. Как увижу что-нибудь, так вовек не забуду.

— А что ещё ты знаешь про эти тайные знаки? — заинтересовался Жан.

— Ну… говорят, что если чьё-то имя этими тайными знаками записано, то этот человек во всём должен тебя слушаться, и не должен договора с тобой нарушать. А если нарушит, то ждёт его от небесных сил страшная кара.

— Угу, — Жан припомнил, как говорил что-то подобное первым своим наёмникам, набранным в Тамплоне. «Так и рождаются сказки и прочий фольклор. Не было бы мне потом вреда от этих россказней. Наслушается кто-нибудь, а потом начнёт обвинять меня в колдовстве…»

— А кроме тебя, что же, никто-никто этих тайных знаков не понимает? — уточнил пытливый парнишка.

— Никто, — Жан печально вздохнул.

— А зачем же ты тогда всё это… Зачем писать, если никто не прочтёт?

Жан только пожал плечами. В голове всплыли, кажется, давным-давно забытые строки из прошлой жизни, теперь далёкой, безвозвратно утраченной:

Зачем кричать, когда никто не слышит?

Зачем спешить, когда никто не ждёт?

Зачем моя рука всё это пишет,

Когда никто на свете не прочтёт?..

Однако, иногда кричат от боли.

Жан тряхнул головой и вскочил с тюфяка. «Хватит лежать и рефлексировать. Сегодня и завтра у меня срочных дел выше крыши!»

— Прости, синор. Я, кажется, напомнил тебе о чём-то плохом…

— Ерунда… Вот что. Тебе надо помыться. И рубашку свою отстирать. А то она до сих пор вся в вине.

— Да я мылся недавно, — махнул рукой Рэми. — Ну, в пруду, там, когда ты этого… голову ему того, — оруженосец махнул рукой, изображая удар топора. — Да и нельзя мне сейчас. У меня, вон, рука заживает…

— Ну, хотя бы рубашку свою в реке постирай. И голову помой. С мылом, — Жан откинул крышку сундука и, порывшись, достал кусок мыла. — Вот держи.

— А… Но оно же, поди, дорогущее?

— И что? Грязным теперь ходить? — удивился Жан. — Раз ты графский оруженосец, то и выглядеть должен прилично, а не как оборванец чуть ли не с колтуном на голове.

— Спаси тебя Трис, синор, — схватив мыло, Рэми стремглав умчался.

***

— Вот что, Низам. Сегодня вечером, ближе к закату, мы с тобой поедем в Укс, в гости к местным динайцам.

— Спаси нас святые угодники, — Низам нервно сотворил небесное знамение. — Зачем это мы к динайцам?..

— Затем, что в городе я случайно встретил Ирему Тефис, вдову Седона Тефиса. Того самого динайца, золотой перстень которого ты…

— Ясно, — поморщился Низам. — И чего они хотят?

— Она хочет, чтобы я помог ей найти убийцу мужа.

— И ты думаешь, что способен помочь? — удивлённо поднял брови Низам. — да этих динайцев ненавидят все, кто хоть раз всерьёз с ними столкнулся. Убийцей мог быть кто угодно!

— Мог кто угодно, но перстень Седона оказался на руке у гвиданского рыцаря. Я сказал Иреме, что перстень был на руке у барона Адальта.

— И теперь ты хочешь, чтобы я, как свидетель, подтвердил эту ложь? — уточнил мунганец.

— Почему ложь? — удивился Жан. — Этот человек вполне мог быть бароном Адальтом. Как я позже узнал, Адальт точно погиб в том бою. А такое золотое кольцо на пальце обычного рыцаря это странно… Или ты в лицо знал Адальта?

— Не знал. Но вряд ли тот, с кольцом, был барном. Я слышал, барон Адальт был очень богат. А этот — на нём даже шелковой нижней рубашки не было. Просто лён из-под рукава верхней, шерстяной туники. Шлем и меч у него были без украшений, кольчуга с рукавами только до локтя. Обычный рыцарь, а не самый богатый из гвиданских баронов… Может, среди убитых и правда был Адальт дэ Андо. Было там несколько таких, холёных, во всём дорогом… — Низам задумчиво потеребил свою курчавую бородку. — Кто-то из них, наверняка, был Адальт. Но с кольцом был не он.

— Это не важно. Конечно, мне было бы полезно, чтобы ты подтвердил, что с кольцом был Адальт… Но, если не хочешь подтверждать, просто не говори ничего.

— Если тебе надо, я скажу, — пожал плечами Низам. — Грех невелик, а обмануть динайцев мне в радость. Хочешь пустить их по ложному следу?

— Понятия не имею, ложный там след или нет. Но если динайцы озлятся на герцога Арно и его людей, то мне это, возможно, будет полезно.

— Верно! Пусть эти волки кусают не нас, а друг друга, — кивнул мунганец. — Мы ради этого разговора в Укс поедем?

— Не только. Ещё ради одного, очень важного, дела. Я хочу, чтобы ты прочитал и, возможно, переписал для меня те динайские документы, которые нам дадут посмотреть. Так что возьми с собой письменные принадлежности. А я возьму свои и бумагу.

— Вряд ли они дадут тебе что-то важное прочесть, — покачал головой Низам. Это очень скрытные… Ты что, показал им свой серебряный перстень? — мунганец посмотрел на серебряный перстень со Зверем, всё ещё сверкавший на указательном пальце графа.

— Ирема решила, что меня прислал Элай Бетис, чтобы помочь ей в расследовании. Я не стал её разубеждать. Будет непростительной глупостью, если мы не воспользуемся таким удачным случаем. Наверняка вся внутренняя переписка динайцев ведётся по-мунгански. Именно поэтому мне нужна твоя помощь.

— Это страшные люди, синор. Совать нос в их секреты очень опасно.

— Если ты трусишь, я поеду один… Ну, с телохранителями, конечно, но они-то и по-медански вряд ли умеют читать. А ты…

Низам закрыл глаза, сотворил небесное знамение и, вздохнув, решительно кивнул:

— Я поеду.

***

Солнце садилось в ползущие с северо-запада тёмные облака. Тагорцы, которые весь день трудились, собирая трофеи и таская трупы к могилам, возвращались в свой лагерь.

Жан, в сопровождении Низама, Хеймо и Ньяра заехал сперва к Орсту, в его импровизированный лазарет на вершине холма. Лекарь спал, завалившись на сено рядом с одним из раненных. Тибо штопал кого-то. Вильен перевязывал. Ещё двое бойцов, которых Ги прислал лекарям на подмогу, суетились, поддерживая огонь в костре под котлами с водой, помогая раненным.

Раненных было много. Десятки людей лежали на сене и просто так на земле. Кто-то стонал, кто-то бредил, кто-то, хвала Трису, просто спал. Некоторые переговаривались друг с другом. Те раненные, что могли ходить, получив первую помощь, уходили. Приходили новые. Некоторых приносили. С правой стороны от повозки лежала груда трупов. Щиты, борта и даже колёса повозки были забрызганы, а местами и просто залиты кровью. В той же стороне, где и трупы, в побуревшей траве лежали отрезанные руки и ноги.

— Как у вас тут дела? — спросил Жан у Тибо. — Всего хватает? А то я опять в город еду.

— Нитки отличные, — улыбнулся подмастерье лекаря, уверенно, стежок за стежком, накладывая шов на рану бойцу, сжавшему зубы от боли. — Теперь точно на всех хватит. Ещё и останется. И перевязывать пока есть чем. А уж сколько серебра мы сегодня загребли…

— Ели что-нибудь?

— Господин Гильбер позаботился. Парни возят нам еду, свежую воду, дрова, во всём помогают.

— А ты что такой хмурый, Вильен?

Молодой монах тяжело вздохнул:

— Мы лечим, стараемся изо всех сил, а они умирают и умирают… Боюсь, Трис нас оставил.

— Что бы ни творилось вокруг, делай что должен, неси свой… свою ношу, и Бог тебя не оставит, — Жан ободряюще похлопал парня по плечу.

— Это… кто-то из святых так говорил?

— Да, — уверенно ответил граф. — Вот только кто, я сейчас вряд ли вспомню. — Если вам нужны ещё люди в помощь — просто скажите Гильберу. Скажите — я приказал выделить столько людей, сколько запросите. Когда поеду из города, ещё раз к вам загляну.

***

— Баэль ещё слишком юн для подобных занятий. Он, конечно, старается во всё вникать. Но ему только семнадцать. Девушки и проказы на уме, а не финансы. Основная работа, когда Седона не стало, легла на приказчиков. Но их рабочий день уже закончен, а Баэль домой ещё не вернулся, хоть и обещал мне с утра… — Ирема сокрушенно покачала головой.

— Так ты позволишь нам посмотреть бумаги, письма мужа? Именно там может найтись зацепка, объясняющая, кто его убил и почему.

Вдова вздохнула:

— Пойдёмте. Сама вам покажу всё, что знаю. Если этого будет мало — придёте завтра, с утра. Придут приказчики. Они больше моего смогут рассказать и объяснить.

— У Седона были враги?

Ирема смущённо пожала плечами:

— Не больше, чем у любого богатого динайца. Нас тут многие не любят. Но так, чтобы убить…

— Может, кто-то ему угрожал?

— Если и угрожал, я об этом не знала, — вдова, ведя гостей за собой, вошла в кабинет мужа с масляной лампой-светильником в руке. Зажгла от него ещё четыре светильника по углам. Принесённый светильник поставила на письменный стол. — Вот тут, в этой коробке, письма, которые он получал в последние два месяца жизни. Наши расчетные книги и основные бумаги в сундуке, под замком, а у меня нет ключа. Один ключ у Баэля, другой у старшего приказчика. Но вот тетрадь, в которой Седон делал записи для памяти, — она открыла тетрадь, сложенную из десятка сшитых листов папирусной бумаги, пролистала её. Заполнены были только первые три страницы. — Вот последняя запись, которую он сделал. Потом он ушел. Не сказал куда. Сказал, что ближе к закату вернётся, и чтобы я сделала на ужин курицу с маринованным чесноком и шафраном. Я… — Ирема всхлипнула. — Простите, я пойду… Сана, присмотри за ними, помоги, подскажи, если они о чём спросят, — торопливо приказала она служанке и выскочила из комнаты.

Сана поклонилась и, сложив руки на животе, замерла в ожидании приказов.

«То ли помощница, то ли соглядатай… Ну, а чего я, вообще, ожидал? Думал, они просто так пустят меня копаться во всех письмах и финансовой отчётности? Что тут в тетради? Всё на мунганском, конечно!»

— Садись, читай, — со вздохом приказал он Низаму. Всё интересное записывай.

— Э… что именно? — уточнил учёный.

— Всё, — одними губами, без звука, ответил Жан.

Мунганец кивнул. Достал тростниковый калам и чернильницу. Жан положил перед ним листы бумаги. Низам принялся быстро, но аккуратно переписывать всё из тетради. Граф, тем временем, углубился в коробку с письмами Седона. Большинство писем, увы, были на мунганском. На меданском было лишь несколько писем от лавочников и судовладельцев Укса, с просьбами отсрочить выплаты процентов по займу или дать ещё денег взаймы. И одно извещение об уплате налогов от городского магистрата: «Почти двенадцать либров! Интересно, за что он платил городу такие деньжищи? У меня, в Тагоре, ни городу, ни в королевскую казну никто из наших купцов не платит такого большого налога, даже Элай Бетис!»

Нашлось среди полученных Седоном писем и одно, похоже, написанное самим ростовщиком. Точнее, это было самое начало так и не написанного письма.

«Во имя Господа, синору Кербелю, королевскому казначею, от Седона Тэфиса из Укса. Спешу уведомить тебя, мой господин, о том, что…» — На этом письмо обрывалось.

«Интересно, о чём он собирался написать казначею? Какие дела крутил с гвиданцами? Если перстень был не на пальце Адальта, а на каком-то рядовом бойце, то, может и убил Седона не Адальт? С другой стороны, что мешало Адальту заманить Седона куда-то в „тайное место“ для переговоров, а вместо себя прислать какого-нибудь своего головореза с приказом убить ростовщика? Может, этот рядовой воин снял с убитого перстень и носил его, как ценную добычу, вообще не понимая, что этот перстень значит?»

— Ну как? Нашел ты что-нибудь важное, синор? — спросила Ирема, снова заглянув в комнату. — Теперь голова её была не покрыта и на плечах, поверх траурного чёрного платья, лежал не чёрный, а весьма пёстрый шелковый платок со зверями и птицами.

— За что вы платите такие большие налоги? — Жан достал письмо-уведомление от муниципалитета и протянул Иреме.

— Ну… — она нахмурилась: — пять либров в год город берёт с нас за то, что ведём ростовщическую деятельность. Ещё два за наш причал в потру. Два с половиной либра за мельницу у Белых скал. Остальное за разные дома, лавки, склады. Денег у горожан не много, так что некоторые дома, доставшиеся нам за долги, не получается сразу продать. Приходится сдавать их в аренду, иногда даже прежним хозяевам. А городу очень нужны эти деньги. Ремонт стен и ворот, содержание стражи. Это вам, в Тагоре, хорошо — там, в глубине страны, кроме мелких разбойничьих шаек, наверное, никаких опасностей нет. А у нас, на побережье, то айринцы, то пиренцы, то морские разбойники из Фульда… Без стен наш Укс уже давно бы кто-то ограбил и сжег. В Уксе высокий налог платят все купцы и домовладельцы, не только динайцы. С обычных иноземных купцов, держащих тут свои лавки, берут, правда, всего два либра в год за лавку, а не пять, как с нас, динайцев. Хотя, и другие купцы иногда дают деньги в рост. Это несправедливо, но… — она развела руками.

— А что Седон хотел написать господину Кербелю вот в этом письме? Он тебе не рассказывал?

— Нет. — Ирема покачала головой. — А ты, синор Жануар, давно стал доверенным лицом Элая? — спросила она, бросив выразительный взгляд на серебряное кольцо у Жана на пальце.

— Недавно, — ни на миг не смутившись, ответил Жан. — Прежде графский управляющий этим занимался, но нам пришлось с ним… расстаться.

Ирема понимающе кивнула:

— Это большая честь для динайцев, когда им в делах готов помочь даже граф. Вот только господин Кербель не любит, когда назначенные королём люди… Не носил бы ты при нём и при других королевских людях это кольцо. Боюсь, увидев его, казначей станет относиться к тебе также предвзято, как и к динайцам.

— Да? Спаси тебя Трис за добрый совет, — Жан тут же снял перстень и спрятал его в поясную сумку. «Вот засада! Король-то, а также Далер, Бруно и старикашка Агил уже видели меня с этим кольцом. Остаётся надеяться, что они его не заметили…» — А с герцогом Арно у Седона были какие-нибудь дела? — уточнил Жан.

— С Гвиданским герцогом? Не знаю… Что-то было, наверное. Герцог, ведь, золото с королевских рудников в столицу чаще всего через Укс отправляет. Но это, скорее, дела между герцогом и королевским казначеем. Седон говорил мне как-то, что лучше нам во всё это не лезть… О! Слышишь? Кажется, Баэль вернулся! Схожу, спрошу у него ключ от сундука.

Ирема ушла. Сана всё также, как истукан, стояла в углу комнаты, пялясь на них во все глаза.

— Всё, — Низам с довольным видом отодвинул от себя тетрадь. — Переписал.

— Хорошо, — кивнул граф. — Глянь теперь на эти письма. Что тут, о чём?

Низам, нахмурившись, стал перебирать папирусные листы, испещрённые мунганскими буквами. За дверью, тем временем, кто-то говорил на повышенных тонах, возможно, даже ругался.

— Тут, в основном, долговые расписки. Только какие-то странные. И вот, смотри — Низам ткнул пальцем в низ одного из писем. Там, на бумаге, рядом с последней строкой письма была синего цвета печать — изображение вздыбленного двурогого Зверя. А рядом другая, киноварного цвета, с очень похожим, но немного отличающимся Зверем и ещё одной, совсем короткой надписью на мунганском.

— Перепиши это, — приказал Жан, протягивая Низаму ещё один пустой лист бумаги.

Тот кивнул. Принялся аккуратно переписывать письмо.

Тем временем, ругань и шум утихли. Дверь в комнату распахнулась.

— Прости, синор Жануар. Я думаю… — Ирема старалась не смотреть на него, неловко теребила руками кончики своего платка. — … думаю, тебе лучше уйти.

— Твой сын против того, чтобы ты что-то показывала нам и рассказывала? — уточнил Жан.

Ирема подняла глаза:

— Сын говорит что… Элай к нам никого не посылал. — В её глазах были растерянность, упрёк, вопрос.

«Это ведь жена моего врага. Можно сказать, солдат враждебной мне армии… А ещё — несчастная женщина, потерявшая мужа, потерявшая опору, а теперь, кажется, потерявшая ещё и надежду».

Подойдя, Жан покровительственно положил руки ей на плечи:

— Это правда. Элай не посылал меня. Но я точно знаю — он хочет разобраться в том, что случилось с Седоном и наказать виновных. А ещё, это я со своими людьми убил барона Адальта и его прихвостней. В результате у меня в руках оказалось кольцо Седона. Я снял его с пальца… убитого врага. А потом отдал это кольцо Элаю и рассказал ему обо всём, что случилось. Наверное, я не должен был вмешиваться, но я подумал, что, раз уж я здесь оказался по военным делам, то и тебе могу чем-то помочь… Взявшись расспрашивать и читать эти бумаги, я нарушил какие-то ваши, динайские, обычаи?

Ирема кивнула.

— Именно это рассердило твоего сына?

Она опять закивала.

— В любом случае, вернувшись в Тагор я расскажу обо всём, что узнал тут, Элаю. Те, кто убил твоего мужа, если они ещё живы, должны быть наказаны… Да, скажи ещё вот что: Кроме этого золотого кольца-печатки были у Седона на пальцах какие-то другие кольца в тот день, когда он ушел и не вернулся?

— Теперь я не знаю, дозволительно ли мне рассказывать тебе хоть что-то, синор. Тебе и твоему помощнику сейчас лучше уйти. Но… — подняв на него глаза она закусила губу. Посмотрела ему в лицо с таким смущением и мукой, что мурашки побежали у Жана по коже. — Храни тебя Трис. Я тебе верю. — Ты просто пытался помочь. Это я ошиблась. Я виновата…

— Всё хорошо. Всё в порядке, — прошептал Жан, погладив её по плечу. Обернувшись к Низаму спросил: — Ну? Ты закончил?

— Да, синор, — дописав ещё пару слов, Низам вернул письмо обратно в ящик, закрыл чернильницу, вытер тряпочкой и сложил в деревянный пенал свой калам. Протянул графу исписанные листы.

— Мы уже уходим, Ирема. — Жан, подбадривая, улыбнулся вдове. — Храни Бог тебя и твоего сына.

Глава 24. Всем им помочь

Была уже ночь, но на мосту и на берегу рядом было светло. Горели факела и масляные светильники, пылали костры. На огне — на вертелах, сковородках, в котлах готовилась снедь. Жители Укса торопились продать гетельдским воинам всё необходимое. От покупателей у них не было отбоя. Кроме еды и выпивки бойцам предлагались и нехитрые развлечения. Играла музыка. Призывно хохотали публичные девки. Смеялись, болтали, горланили вчерашние спасители города, а ныне — изголодавшиеся покупатели, в этот день особенно жадные до всего горячего и пьянящего.

Жану, проезжавшему верхом мимо этого буйного праздника жизни, почудилось вдруг, что он не в Гетельде, а дома, на Земле, на каком-то реконском фестивале, в момент, когда главная программа уже окончена, но публика ещё не разошлась и активно тусит вокруг аутентично оформленных кабаков. Впрочем, наваждение быстро прошло. — Звучащие мелодии были не знакомы, музыканты фальшивили, да и публика вокруг была гораздо грубее.

Проехав мимо стихийной ярмарки, тагорский граф и его спутники окунулись в ночь. Теперь они, как на путеводную звезду, двигались на свет одинокого костра на вершине холма. Впереди ехали Хеймо и Ньяр, внимательно вглядываясь в темноту, чтобы лошади ненароком не наступили на какой-нибудь ещё не убранный с поля труп.

— Хорошо, что ты успел скопировать письмо целиком. Остальные-то письма успел просмотреть? — спросил Жан у Низама.

— Да там одни долговые расписки. Точнее, обещания выплатить долг. Но какие-то странные обещания.

— Что в них странного?

— Писали эти расписки, похоже, динайцы из разных городов. Но выплатить за них долг всегда должен Седон Тефис. И он, отчего-то, всегда этот долг выплачивал! Под каждым письмом надпись его рукой: «Оплачено. Тефис». И печать со Зверем. Наверное, оттиск его золотого кольца. И у тех, кто брал в долг в своих городах, рядом с их именем в расписках стоят похожие печати со Зверем. Не зря сын хозяйки рассердился, когда узнал, что она позволила нам смотреть бумаги и письма. Думаю, где-то в этих бумагах скрывается колдовство «золотого потока», которое позволяет динайцам быстро богатеть и простых людей облапошивать. И главное, непонятно, зачем этот Седон оплачивал чужие долги? Там крупные суммы. Десятки либров! Никто не станет оплачивать такие долги просто так.

— Векселя, — пробормотал Жан по-русски.

— Что?

— Ты переведи для меня всё, что сумел переписать, на меданский. Мне надо самому это всё прочесть, обдумать. Но, кажется, в общих чертах, я уже понимаю, как работает динайское денежное колдовство.

***

— Знаешь, Жануар… — начал Орст и замолк, разжевывая кусок печёной конины и пристально глядя в огонь. Похоже, лекарь был изрядно пьян: — Столько рваного мяса я со времён Роклерской битвы не видел. В какой-то момент мне даже показалось, что я снова мальчишка, в Тигите, после той страшной резни…

— Жалеешь, что поехал со мной в поход?

Орст помотал головой:

— О другом жалею. Надо было больше подмастерьев набрать. И всех везти с собой. Мне бы сюда ещё троих обученных помощников… Видишь, вон там, люди? Ждут, чтобы я взглянул на их раны. Целые сутки прошли после битвы, а они идут и идут. Кто-то так и уходит, не дождавшись своей очереди. Кто-то умирает. Я не могу всем им помочь… И спал-то совсем немного. Снова в сон клонит… А они ждут. Стонут от боли. Истекают кровью прямо сейчас. Вот подкреплюсь немного и снова за дело. Если бы здесь было побольше таких, как Тибо… Посмотри на этого парня, — Орст кивнул на своего ученика. — Он уже зашивает не хуже меня. Да и Вильен многому научился. Конечно, люди, которых Ги нам в помощь прислал, тоже стараются, но они же просто солдаты…

— Жалеешь, что не взял с собой ещё и Мону?

Орст помотал головой.

— Пусть она лучше дома, в Тагоре… За отцом, за всеми, кто у нас в лазарете, тоже нужен пригляд. В походе женщине не место. Тут её бы уже изнасиловал кто-нибудь из твоих солдафонов. Или из каких-то других. Война это грязь, смерть, озлобленные, грубые люди. А с женщиной, как с ожогом, нужна аккуратность и мягкость.

— Она тебе нравится… — констатировал Жан и понимающе улыбнулся.

— Мона? Да она неряха. К тому же глуповата и при этом обидчива. И, главное, она всех их жалеет. Как и Вильен. Но если всех больных жалеть, то никакого сердца не хватит, — Орст вздохнул. — Сердце лекаря должно быть твёрдым, как камень, чтобы никакая боль, ни своя, ни чужая… Ферил у меня кончился, понимаешь? А вино помогает плохо. Им больно и страшно, а я совсем ничего не могу… А это местное винишко, которое ты в Уксе купил… — Орст сплюнул себе под ноги. — Где мне теперь взять ферил, вот вопрос?

— А где ты его раньше брал?

— В резном сундучке, твою мать! — Орст нервно дёрнул рукой и всё вино из его кружки выплеснулось на землю. Лекарь этого даже не заметил. Он снова с тоской смотрел в огонь. Кто-то там, в темноте, застонал особенно громко. — В Тагоре ферила ни у кого нет, — пробормотал Орст. — И в Эймсе нет. Мы же у всех спрашивали, когда там по лавкам ходили…

— Здесь, в Уксе, никто даже слова такого не знает, — буркнул Жан. — Шелковые пропитанные нитки у одного аптекаря нашлись — уже счастье.

Орст покивал и продолжил:

— Земетис как-то сказал, что может заказать ферил через своих родственников в Пейлоре, но такую предоплату с меня запросил, что… Раньше-то мне один меданский торговец раз в год привозил ферил в Тамплону… Постой, но ведь я же теперь богат! Вот, смотри, — лекарь вытащил из-за пазухи кожаный кошель, полный монет и потряс им. — Хочешь прямо сейчас сочти их и подели, пока я не забыл и не потерял это всё. Тут половина твоя, как договаривались.

— Завтра сочтёмся. И лучше не работай через силу. Выспись как следует. Да и мне надо… — Жан широко зевнул. Поднялся с земли. — Может, вам палатку сюда прислать? Солнце сегодня в тучи садилось. Как бы ночью дождь не пошел.

— Да мы уже… — вмешался в разговор Тибо. Он махнул рукой куда-то в темноту: — Вон там наша палатка, уже поставлена.

— Отлично! Сейчас ложитесь спать. А раненными займётесь с утра, при солнечном свете.

— Нет, сперва я должен хотя бы их всех осмотреть, — возразил Орст, с трудом поднимаясь на ноги. — Ты лучше вот… — он снова сунул Жану под нос свой кошель. — Спрячь у себя. А то я опасаюсь, как бы кто меня с такими деньгами не ограбил. Тут ведь не только наши, но и чужие разные ходят…

— Ладно, — Жан взял Орстов кошель и сунул себе за пазуху. Завтра, при свете, всё посчитаем, поделим. И про ферил я подумаю. Что, если не ты, а я закажу Земетису доставку ферила? Может, он тогда меньше запросит?

***

Не успели они съехать с холма, как со стороны тагорского лагеря донёсся истошный вопль. Потом разноголосые крики. Яростные, возмущённые.

Добравшись до лагеря, Жан обнаружил, что возле палатки Низама в луже крови лежит барон Фэтьен дэ Жуаль со спущенными штанами и вспоротым животом. Поблизости от него, изогнувшись в неестественной позе, раскинула руки полуобнаженная айринская пленница, изрубленная мечами и топорами.

— Господи, Трисе, спаси и сохрани, — Низам нервно осенил себя небесным знамением.

— Что здесь случилось? — Жан возмущёно посмотрел на Гильбера.

Тот развёл руками:

— Прости, синор. Не уследил я. Этот дурак, Фэтьен дэ Жуаль, напился и полез насиловать Низамову девку. А она, похоже, как-то перетёрла верёвку у себя на руках. Ещё немного, и ноги бы себе развязала чтобы удрать. А тут этот…

— А откуда у неё нож в руке?

— Наверное был у Фэтьена на поясе. Вон, и ножны пустые.

— Ясно. А кто её… — Жан махнул рукой на изрубленную айринку.

— Бойцы дэ Жуаля. Прибежали раньше меня… Но, может, оно и к лучшему? Если бы она успела ноги освободить, то могла бы ещё кого-то ножом…

— Понятно. Где эти болваны?

— Вон, — Ги указал на троих рыцарей дэ Жуаля, которые стояли чуть в стороне.

— А отговорить своего господина от этого опасного бесчинства ума у вас не хватило? — зло бросил им граф.

— Да он, когда пьяный, разве кого послушает? — развёл руками один из Фэтьеновых бойцов.

— Так. До окончания похода переходите в подчинение десятника Арнуста.

— Э… синор, — подал голос один из рыцарей. — Я конным всегда сражался! У Арнуста только пешие под началом.

— Во время похода — под начало Арнуста. А если будет нужда сражаться верхом — будешь и дальше сражаться под началом господина Гильбера. Девку завтра с утра отнесёте в общую могилу к остальным айринцам. А Фэтьена отнесёте хоронить к нашим павшим бойцам. Всё. Отбой. Всем спать.

***

— Ну что? Как вы поговорили? В этот раз не ругались? — обеспокоенно спросила Лин.

— Ингелий согласился быть моим духовником, — Жан ухмыльнулся. — Ещё бы. Теперь-то я целый граф, а не какой-то нищеброд-иноверец.

— Зря ты так, — нахмурилась Лин. — Он ведь не из-за этого…

— Из-за этого тоже. Да, неважно. — Жан поудобнее устроился на мягкой подушке для сидения, лежащей поверх деревянного графского кресла. Кабинет, обустроенный ещё Рудегаром, отцом Элиноры, был местом уютным, располагающим как к отдыху, так и ко вдумчивой беседе или к работе с бумагами. — Сейчас я о другом с тобой хотел поговорить.

— Постой. Я сперва хочу понять. Ты совершенно помирился с Ингелием? Он, правда, безо всякого лукавства, согласился тебя исповедовать? — Жан кивнул. — И мне тоже можно снова у него исповедаться? — уточнила юная графиня.

— Конечно, если хочешь.

Лин улыбнулась:

— Интересно, как же ты сумел его убедить?

— Да я не старался особо… Просто сказал ему, как есть… Во первых, кто-то всё равно должен быть моим духовником. Почему бы не он? Ингелий уже знает, что я прежде жил в совсем другом мире, и знает, что, ради собственного здоровья, лучше ему об этом никому не рассказывать. А ещё он знает, как я на самом деле отношусь к вашей вере. Исповедуясь Ингелию мне хотя бы врать не придётся. Ведь исповедь должна быть искренней? Хотя, я с куда большим удовольствием исповедовался бы тебе, солнце моё…

— Не богохульствуй, — нахмурилась Лин. — Священник это живой образ Триса здесь, в нашем мире. Трис был мужчиной. Женщина не может быть священником, не может принимать исповедь, отпускать грехи…

— Трис был человеком, — пожал плечами Жан. — Женщина тоже человек… Нет, я не спорю против ваших религиозных правил. Просто хочу, чтобы ты знала. Ты в этом мире самый близкий для меня человек. И если мне вдруг отчего-то тяжело на душе, я лучше с тобой поделюсь, чем…

— Знаю, — Лин нежно коснулась его плеча.

— …но раз моим духовником должен быть какой-то священник… Тем более, что Ингелий второй человек после настоятеля в монастыре святого Жустина. Все местные его уважают. Он твой духовник с давних пор…

— И всё же удивительно, что он согласился.

— Ингелий сказал, что для человека, менее стойкого в вере, беседы со мной будут слишком тяжелым испытанием, поэтому лучше уж он «примет эту чашу». — Жан усмехнулся: — Интересно, какую чашу он имел ввиду?

— Помнишь, весной, в муаре, на равноденствие, мы отмечали Травлёную неделю?

— Помню, — кивнул Жан. — Забавный народный праздник. Только название дурацкое.

— Понедельник Отравления это день, когда Трис был отравлен и впервые умер. Он умер после того, как выпил чашу с ядом. На пятый день он воскрес. Травлёная неделя — первый праздник лета. В память о Трисе никто всю неделю не пьёт ничего крепче воды. А вот в ночь с четверга на воскресенье… ну, ты помнишь.

«Помню. Как такое забыть, солнце моё? Тогда я впервые увидел тебя действительно пьяной, да и сам изрядно нагрузился. Хорошо, что нам так и не удалось уединиться в ту ночь, а то я бы не удержался…»

— Понятно, о какой чаше речь, — кивнул Жан. — Но я о другом с тобой хотел поговорить… Раздача денег нищим, которую ты устраиваешь раз в неделю, перед воскресным походом в церковь, это что, тоже обязательное действо для вашей религии?

— Я всего-то по тридцать-сорок со раздаю. Тебе жалко этих денег? — удивлённо спросила Лин. — Или ты брезгуешь этими несчастными людьми?

— И то и другое. И больше второе. Что, если ты подхватишь от этих оборванцев какую-нибудь заразу?

— Опять невидимые черви, — поморщилась Лин. — Что бы ты ни говорил, я их не боюсь. Господь меня защищает, а если ему будет угодно забрать меня…

— А мне не угодно, чтобы кто-то там тебя забирал! — вспылил граф. — Я хочу, чтобы ты была жива и здорова. Ради тебя самой, ради меня, ради наших будущих детей. Как ты можешь так легкомысленно…

— Но я ведь согласилась выполнять все твои запреты, — всплеснула руками Лин. — Каждый раз мою руки с мылом перед едой, только кипячёную воду пью. Даже вино разбавляю теперь только кипячёной водой. Чтобы сделать тебе приятно, чтобы тебя успокоить, я готова на многое. Но отчего я должна лишать этих несчастных единственного источника пропитания?

— То есть раз в неделю подавать нищим это не обязательный ритуал, — покивал граф. — Значит, надо это всё отменить.

— Но…

— Я помню, как ты однажды, ещё зимой, одарила и обняла одного тощего, замызганного старикашку. А он всё кашлял на тебя. Потом, всю следующую неделю, у тебя был жар. Потом ты кхекала ещё две недели. И я от тебя тогда заразился. Кашлял, чихал. Если бы не этот нищий, ты была бы здорова… А ведь есть и боле опасные, тоже заразные, болезни. Лихорадка, проказа. Достаточно капельки слюны, даже близкого дыхания, иногда даже прикосновения достаточно, даже пыли или предмета, которым прежде пользовался больной…

— Ты хочешь сказать, что я тогда заразила тебя через поцелуи?

— Да. А тот старик заразил тебя своим дыханием или тем, что кашлянул на тебя.

— Да меня просто ветром в тот день продуло и… Отец Ингелий говорит, что это всё глупые суеверия, что любая болезнь лишь по Божьей воле цепляется к человеку…

Жан покачал головой:

— Любая болезнь это природное явление. И избежать её можно, проявив элементарную осторожность. Всё просто. Комары кусаются. Лошади лягаются. А невидимые черви живут в грязи, на коже, под ногтями, в одежде, попадают на нас с капельками грязи, чужой слюны, иногда даже с дыханием другого человека. И, попав в человека, начинают пожирать его изнутри. Даже совершенно здоровый человек может заболеть, если в него попадут особенно зловредные невидимые черви. А уж сильно уставший или переохладившийся… Именно поэтому надо соблюдать чистоту и держаться подальше от тех, кто уже болен.

— Что же теперь, от людей шарахаться? Всего бояться? Каждого чиха? Каждого прикосновения?

— Не каждого. Но беречься надо.

— А как же эти несчастные? Им нужна моя помощь. Без подаяния многие из них умрут от голода. Я это точно знаю.

— Всем голодным и нищим мы всё равно не сможем помочь. А эти твои… Многие из них не калеки, а самые обычные жулики, выдающие себя за калек. Кто из них действительно болен, того надо лечить. Я, слава богу, хорошего лекаря из Тамплоны привёз. Вот он и займётся. А всех здоровых надо гнать в шею. Пусть не побираются, а честно зарабатывают себе на еду.

— А если у них нет работы? Если кроме нищенства другого способа добыть еду у них уже не осталось? Ты же прекрасно знаешь, что у людей бывают такие ситуации в жизни.

— Знаю, — кивнул Жан, тут же вспомнив об Уле. — Бывают. Но это не повод, чтобы своей добротой поощрять бездельников и попрошаек. Если ты хочешь помочь тем, кто голодает, надо еду раздавать. Еду, а не деньги. А лучше тем, кто попал в трудную ситуацию, давать работу с кормёжкой и честной оплатой.

— Да там, у наших ворот, почти полсотни нищих собирается каждое воскресенье. Куда мне девать столько слуг? Мне бы с теми кто есть как-то справиться.

— Ну, нескольких из них я мог бы устроить в подмастерья. У Орста сейчас работы полно и у Шельги. Тагорским кузнецам, чтобы справиться со всеми моими заказами, тоже помощники пригодятся. А ещё нам нужно, наконец, сделать нормальные городские ворота, со створками, и, хотя бы над воротами, хотя бы из дерева, галереи с крепостными зубцами.

— А у нас хватит денег, чтобы это всё оплатить? — пробормотала Лин.

— Может и не хватить. А ты, при этом, каждое воскресенье по сорок со просто так раздаёшь оборванцам, заодно рискуя какую-то заразу от них подхватить. Да если хотя бы на эти же сорок со в неделю задавать им полезной работы…

***

В следующее воскресенье по приказу Жана во двор графского дома были запущены все нищие, собравшиеся у ворот. Графские наёмники всех их взяли под стражу. Пока Жануар и Элинора были на обеденной службе в соборе, Низам и Лаэр допросили всех нищих, записали их имена и особые приметы, записали про каждого, с его слов — какой болезнью болеет, в чём нуждается и почему. Денег ни один нищий не получил. Зато каждый получил миску горячей похлёбки.

Вернувшись из церкви, Жан начал разбирательство. К вечеру все нищие были осмотрены Орстом. Оказалось, что семеро из них нуждаются в срочном лечении. Их немедленно отправили в только что обустроенный для Орста дом на южной окраине города, ставший, одновременно, лазаретом и аптекарской лавкой. Ещё два десятка нищих были признаны неизлечимо больными. Тех неизлечимо больных, кто был не способен работать, Жан приказал отвезти и сдать на попечение ближайшим к городу монастырям святого Жустина, святого Жиора и святой Алисии. Оставшиеся оказались, в целом, здоровы. Каждому из них Жан предложил посильную работу с едой и скромной оплатой.

В понедельник к предложенной работе приступили двенадцать человек из двадцати шести. К четвергу работали уже только десять бывших попрошаек. На пятый, воскресный, день у ворот графского дома снова собралась толпа нищих, бывшая лишь немногим меньше толпы недельной давности. Граф снова велел пустить всех попрошаек во двор, накормить их и переписать. После воскресной службы опять занялся разбором их дел. Одни нищие были отправлены на лечение или в монастыри. Другим была предложена работа. Пятнадцать человек оказались теми, кто уже получал от графа предложение о работе, но на работу не являлся.

В этот же день, ближе к закату, все пятнадцать попрошаек разного пола и возраста были, при большом стечении народа, высечены розгами на центральной площади Тагора. Там же, на площади, было объявлено, что любой человек может в воскресенье прийти к воротам графского дома и попросить у графа и графини лечения, работы или какой-то иной помощи. Тех же, кто продолжит попрошайничать и обманывать людей, ссылаясь на свою не существующую, на самом деле, болезнь, будут строго наказаны.

На следующее воскресенье попрошаек у графских ворот было всего два десятка. Из прежде поротых на графский двор не явился никто. Однако попались и были публично пороты ещё трое уклонявшихся от работы.

Больше здоровые бездельники на графский двор не являлись. Неизлечимые больные теперь отправлялись в монастыри. Излечимые — в лазарет к Орсту. Из нуждающихся в работе была сформирована одна бригада, для ремонта городских ворот, и другая, чтобы засыпать щебнем лужи и ямы на улицах Тагора.

Ещё через пару недель графу удалось принудить городской магистрат взять содержание воротной и дорожной бригад на свой счёт. Конечно, Жан предпочёл бы, чтобы город взял на полное содержание всех его наёмников, по сути, полностью заменивших расформированную городскую стражу. С другой стороны, командует наёмниками, как правило, тот, кто им платит. В конце концов, после долгих споров в магистрате, получилось, что вся сумма, прежде тратившаяся городом на содержание стражи, была направлена на ремонт городских стен и дорог, так что, к моменту, когда Жан ушёл из Тагора в военный поход, все городские ворота уже закрывались на ночь на дубовые створки с засовами, а строительство деревянных галерей над воротами шло полным ходом, причём не за счёт Жана, а за счёт средств, собираемых городским магистратом.

Глава 25. Топоры и кольца

— Ты уже решил, где оставишь наших раненных? — Гизерик дэ Кьервиль, прямо с утра подошедший к Жану с этим вопросом, стоял, правой рукой опираясь на костыль из свежесрубленной берёзы.

— Ты сам-то как? — поинтересовался граф, глянув на перевязанную кровавой тряпицей ногу Гизерика.

— Кости целы. А мясо зарастёт с Божьей помощью, — ухмыльнулся барон: — Лекарь твой, похоже, и правда, колдун. Рана почти не гноится. И лихорадка меня не бьёт, как била прежде после таких ранений. Если верхом в бой, а не пешим, то я хоть сейчас могу. Но вот другие… Ведь король не сегодня, так завтра, отправит нас прочёсывать Жермельский лес и выжигать оттуда остатки айринцев. А раненным нужен покой. Конечно, некоторые не умрут, даже если поедут с нами в повозках. Но покой всё же — лучшее лекарство. А в походе они все — обуза.

— Ты что-то конкретное предлагаешь? — нахмурился граф.

— Предлагаю. К югу отсюда, за ручьём, есть селение. Всего с десяток дворов. Но нам больше и не надо. Что, если договориться, и оставить раненных там, на попечении местных жителей?

— Обычно в походах все так делают? — уточнил Жан.

Гизерик кивнул:

— Если местные дружественно настроены, то оставить им раненных — лучшее решение. Только надо поторопиться, пока другие не заняли эту деревню.

— Может, лучше пристроить наших прямо в Уксе?

Барон покачал головой:

— У деревенских своя, дешевая и здоровая пища. Да и денег за уход они меньше, чем городские, запросят. Только лучше бы прямо сейчас. Тут совсем рядом…

— Ясно, — Жан вздохнул. — Рэми! Седлай скорей Рыжеухую! Позавтракаю потом.

***

— Я вот думаю теперь, где мне раздобыть такую же, как у тебя, железную защиту для ног. А то вдруг опять попадётся упрямый враг с топором, который не побежит, когда я на него скачу, а развернётся и рубанёт? Мои кольчужные штаны удар такого топора, как выяснилось, не держат.

— Всем нашим всадникам такие поножи пригодились бы, — проворчал Жан. — Только где мне на это взять денег, и где взять столько кузнецов? У тебя, кстати, раньше другая лошадь была…

— Была, — Гизерик помрачнел. — Этот гад ногу-то мне только краем топора зацепил. А бок моей старушке Жуазе он так распахал, что бедняга издохла к утру. Куббат, не иначе, надоумил дикарей делать такие огромные топоры. И как ловко некоторые из них управляются с этим страшным оружием! Жаль, наших такому обучать бесполезно.

— Почему бесполезно? — удивился Жан. Он-то уже прокручивал в голове варианты — как бы поставить во второй-третий ряд не только бойцов с длинными копьями, но и таких же, как у «воронов», бродаксменов.

— Чтобы так орудовать большим топором, да ещё в строю, нужны постоянные тренировки. Ты, со своими наёмниками, может, и сможешь кого-то натренировать. А мне и другим баронам это всё… — он безнадёжно махнул рукой.

— Двое твоих бойцов прекрасно ездят верхом, колют и рубят с коня. Ещё двое отлично стреляют из луков. Как-то же ты их натренировал?

— Двое стрелков это мои ловчие. В мирное время они с луками птицу для меня добывают по лесам и болотам. А всадники — я вместе с ними упражняюсь верхом и на кабанов с ними постоянно охочусь. Охотился, пока служил Арно… Вокруг Кьервиля лесов, конечно, тоже немало. Но, с тех пор как переехал, охотился я только однажды. Всё некогда. Переезд такое дело… Хорошо, что мы сразу с утра поехали. Удачно получилось договориться.

— Удачно? — Жан с сомнением покачал головой. — Уход, за двенадцатью раненными бойцами обойдётся мне в двенадцать со в день. И это при том, что я на прокорм моих парней оставлю деревенскому старосте пять мешков зерна и пол-бочки вина!

— В городе пришлось бы платить не едой, а исключительно серебром, и гораздо дороже, — пожал плечами Гизерик. — Впрочем, за своего парня я готов заплатить самостоятельно.

— Нет необходимости, — буркнул граф.

Барон в ответ благодарно кивнул.

У въезда в тагорский лагерь Жана, Гизерика и ездившего с ними Ньяра поджидала какая-то женщина.

— Господин граф!

— Э… Сана? Что ты здесь…

— Моя госпожа просит о встрече. Прямо сейчас. Она ждёт тебя на мосту, а меня послала разыскать, где твой лагерь.

— Она одна меня ждёт?

— Да. Хочет сказать очень важное. Про то дело, в котором ты обещал ей помочь.

— Хорошо, — кивнул Жан. — Передай госпоже, что я скоро буду.

***

— А если это засада? — Низам опасливо поёжился. — Не ездил бы ты, синор. Боюсь, теперь, когда мы вызнали их тайны, динайцы захотят нас убить.

— Глупости. Это всего лишь Ирема, — отмахнулся Жан, торопливо запихивая в себя остывшую кашу с кусочками мелко порезанной варёной конины.

— А если она — только приманка?

— Ну, возьму с собой всех телохранителей. А ты можешь не ехать, раз так боишься.

— Если ты поедешь, синор, то поеду и я. Вдруг тебе снова понадобиться переводчик с мунганского?

Жан кивнул. Потом глянул на подошедшего к нему Гильбера:

— Вот что, Ги. Немедленно погрузи всех наших лежачих раненых на повозки и отвези в эту деревню… Как её?.. Гизерик покажет, куда. И ещё отдай тамошнему старосте пять мешков зерна, пол-бочки вина и двенадцать со серебром, как задаток, за двенадцать раненых. Остальное я заплачу им, когда мы вернёмся за раненными из похода, и будет ясною сколько дней они ухаживали за моими людьми.

— Десять, — поправил Гильбер.

— Что?

— Десять раненых. Один вчера вечером умер, ещё один сегодня, с утра — вздохнул Гильбер. — Отвезти всех наших тяжелых в соседнюю деревню и там устроить их, распределив по домам местных селян. Верно я понял?

— Да. Немедленно приступай. А я сейчас съезжу к мосту, поговорю там и потом… Хеймо, Ньяр, Энгус! Собирайтесь. Надевайте кольчуги, шлема. Поедите со мной.

***

Ирема ждала на мосту, в сопровождении всего двух человек — Саны и пожилого слуги-телохранителя.

— Зачем ты меня вызывала? — спроси Жан, подъехав.

— Не думала, что ты с целым военным отрядом… — закутанная в траур вдова поёжилась. — Нам бы наедине поговорить.

— Хорошо, — граф соскочил с коня. Тихо скомандовал своим: — стойте здесь. Без особой нужды близко не подъезжайте, но поглядывайте, чтобы и никто другой к нам не подобрался.

Потом он подошел к Иреме, на ходу поправляя перевязь с мечом и парадную котту, накинутую поверх кольчуги.

«Неужели динайцы, и правда, попытаются теперь меня убить? Или у Низама шизофрения, которую и я, кажется, подхватил?»

Ирема шагов на десять отошла в сторону от своих слуг и от телохранителей графа. Жан во все глаза высматривал, нет ли поблизости засады, но никого не заметил.

— Вот. Возьми это, синор. И прости меня, — Ирема протянула Жану кольцо.

— За что простить?

— Я сама тебя позвала. Ты согласился помочь, а я прогнала… Поверь, я… Динайцы знают, что такое благодарность. Я понимаю. Ты убил кого-то из негодяев, убивших моего мужа. Ты вернул Элаю нашу золотую печатку. Я не должна была так неучтиво…

— Я для вас чужак, — пожал плечами Жан. — Я понимаю. Чужакам не всё дозволено знать. Таков ваш обычай.

— Всё же, ты не совсем чужой для нас человек. Если ты взялся помогать лаару Элаю, если и мне в моей просьбе не отказал… Я верю, что ты не используешь того, что узнал, динайцам во вред. Мой сын ещё слишком юн и горяч. Он понимает наши обычаи слишком буквально. Прошу, не сердись на него. Возьми это — она снова протянула Жану кольцо: Серебряное колечко в виде змеи, обвивающей крупный не гранёный рубин.

«Вряд ли оно отравлено» — подумал Жан и принял кольцо, подставив ладонь.

— Ты спрашивал, были ли у Седона на руках другие кольца. Были. Кроме золотой печатки лаара на правой руке у него был золотой перстень с голубым халцедоном. Халцедон полезен для хорошего настроения и крепкого сна. А на левой руке Седон всегда носил перстень с рубином, точно такой же, как этот.

— Такой же серебряный, в виде змейки? — уточнил Жан.

— Да. Только рубин на нём чуть крупнее. Эти перстни мне и Седону подарил мой отец, в день нашего обручения.

— Твой отец…

— Гидор Такетис. — Видя непонимание в глазах Жана, Ирема пояснила. — Лаар Тицина.

Жан кивнул, хотя, кажется, он ещё не до конца понимал:

— Зачем ты отдаешь мне это кольцо?

— Теперь, когда Седон мёртв… Я не могу его больше носить. Эти кольца были сделаны на заказ, специально для нас, лучшим ювелиром Тицина. Других таких колец нет в целом мире. Если ты увидишь у кого-то такое кольцо, знай — Седон никогда, никому не отдал бы это кольцо по доброй воле. Тот, у кого сейчас второе кольцо, причастен к убийству моего мужа. Я ничего у тебя не прошу. Только надеюсь, что Бог и твое сердце подскажут тебе, как поступить.

Жан понимающе кивнул и спрятал кольцо в свой кошель.

— Скажи мне, Ирема. Седон был лааром Укса… — вдова кивнула, ожидая продолжения вопроса. — А теперь его сын стал лааром?

Губы Иремы скривились в горькой усмешке:

— Если Бог нам поможет, Баэль станет лааром Укса когда ему исполнится восемнадцать. Но может случиться и так, что Совет решит прислать нам другого лаара. Однако то, что печатка Седона не утрачена, даёт моей семье надежду… Да хранит тебя Бог за всё то добро что ты для нас сделал, синор Жануар. Что бы ни говорил мой сын, я напишу Элаю и…

— Не надо, — Жан торопливо положил руки на плечи Иреме. — Храни Бог тебя и всю твою семью. Я и так слишком сильно вмешался в ваши дела. Лучше я сам, при встрече, Элаю обо всём расскажу.

***

— Жануар, где ты шляешься, что тебя три герольда не могут найти?

— Прошу простить, твоё величество. Я примчался немедленно, как только узнал…

— Ты ещё вчера знал, болван, что сегодня будешь мне нужен! Ну, приступай уже к разделу. Видишь, старина Агил мнётся перед этой горой добычи, как девственник перед шлюхой? Все графы, герцоги и сотники от ополчений уже прибыли. Они будут внимательно следить за тем, что ты делаешь. Имей это виду и старайся поменьше мухлевать. — Король усмехнулся собственной шутке. — Мои люди уже принялись за дело. Они взяли королевскую пятину от кольчуг, от котлов, от длинных ножей, от топоров. Скоро возьмут и от всего остального. Теперь и ты не медли. Берись за любую из этих четырёх куч и начинай делить её на всех так, как вы с Агилом вчера расписали. Потом и за остальное возьмёшься… Люди, что с тобой приехали, будут тебе помогать? Они тоже сильны в числах?

— Только один… Низам, подойди сюда, будешь помогать мне со счётом! А остальные просто будут носить, что я прикажу.

«Та-ак. Этого слона надо есть по частям. Начнём с горы бродаксов. Надо разделить её на сорок девять частей».

— Смотрите, что я делаю, — скомандовал Жан Низаму и трём своим телохранителям. Затем он взял из кучи один бродакс, отнёс его в сторону и положил на траву спереди и слева от всех прочих трофеев. Потом взял второй бродакс, отнёс и положил его чуть правее, шагах в пяти от первого. Потом взял третий. Положил его ещё правее… — Низам!

— Да, синор?

— Надо выложить вот так, в линию, с расстоянием в пять шагов, сорок девять этих больших топоров. Три я уже положил. Остальные носи и складывай ты. Всего должно быть выложено сорок девять. Каждый в пяти шагах от другого. Действуй.

— Э… Но зачем? Как ты потом собираешься…

— Не умничай. Я уже всё придумал. Большие топоры будут основой, вокруг которой мы будем собирать всё остальное. Давай, бегом!

Низам кивнул и, схватив бродакс, торопливо понёс его куда сказано.

— Теперь ты, Энгус. Бери из вон той кучи по два длинных ножа. Носи их и складывай по два к каждому большому топору. Понял?

Энгус кивнул и принялся за дело.

— Ньяр, ты бери по одной кольчуге, таскай и складывай их к каждому большому топору… Хеймо, ты также таскай металлические котелки. По одному к каждому топору.

Слуги принялись таскать, что им было приказано. Агил смотрел на всё это, удивлённо приоткрыв рот, как, впрочем, и большинство других наблюдателей.

Через некоторое время Низам, запыхавшись, доложил, что сорок девять больших топоров разложены.

— Интересно, как ты будешь делить остальные? — с ехидной ухмылкой спросил он.

— Элементарно, — буркнул Жан. — Вот, я ещё сорок девять отсчитал. Иди. Добавляй по одному в каждую кучку.

— С ними-то ясно. А как с остатком? — не унимался Низам, показывая на пять оставшихся в стороне бродаксов.

— С остатками потом разберёмся, — отмахнулся Жан.

Сорок девять горок трофеев постепенно росли. Посоветовавшись с королём и Агилом Жан приказал каждый недостающий бродакс заменять тремя обычными топорами. Подобным же образом поступили с кольчугами и с котлами. Большой котёл оценивали примерно как два котла поменьше, добротную, дорогую кольчугу, как две плохих, при нехватке до ровного счёта заменяли дорогой трофей несколькими менее ценными предметами.

Два десятка королевских гвардейцев, отсчитав и оттащив в сторону принадлежащую Суно королевскую пятину, устроились, было, отдохнуть, однако король приказал им идти в подчинение Жану и помогать его людям.

— А то мы тут до вечера провозимся.

Впрочем, учитывая, что «муравьёв», таскавших по одному-два предмета в каждую кучку, стало, в результате, довольно много, и действовали они одновременно, разложить всю оставшуюся добычу на сорок девять приблизительно равных частей удалось за пару часов.

— Мда… — Суно задумчиво почесал бороду. — Кербель, думаю, копался бы дольше. Теперь мне даже жаль, что ты сделался графом, а не поступил ко мне в счетоводы. Ладно, выбирай, какая из этих куч твоя. Остальные будут тянуть жребий.

«Вот засада! Знал бы я заранее, я бы в одну из куч велел складывать что получше… Блин! А остальные ведь так теперь и подумают, что я специально, заранее себе самое лучшее складывал!»

— Позволь и мне, твоё величество, тянуть жребий вместе со всеми.

— Ну, хорошо, — Суно пожал плечами. — Агил! Ты уже наделал дощечек с числами?

— Да, мой синор, — Агил выступил вперёд со шляпой в одной руке, и списком в другой. — Первым тянет герцог Арно. Три доли, три жребия.

Арно Гвиданский, прихрамывая, подошел к шляпе и, не глядя, вытянул три щепки. Отдал их канцлеру. Тот прочёл:

— Три. Восемь. Сорок два. Пусть твои люди, господин герцог, встанут у этих долей и стерегут их. Следующий — граф Пэтьен дэ Руэр.

— Я за него, синор канцлер, — выступил из толпы детина со свежим шрамом на лице и с перевязанной левой рукой. — Граф, как вы знаете, сильно изранен и не может прийти.

— Ясно. Тащи.

Руэрец вытащил семнадцатый номер и ушел его охранять.

Следом, пошатываясь, вышел выбирать свой жребий бледный, как смерть, граф Эркар дэ Жеронт. Потом к шляпе канцлера подошел не унывающий и, кажется, опять изрядно пьяный Тривэр дэ Тарбон. Потом канцлер вызвал Жануара дэ Тагора, потом остальных, в той очерёдности, в какой они стояли на смотре, а потом, большей частью, и в битве.

Поставив Хеймо охранять выпавшую тагорцам по жребию гору трофеев, Жан хотел, было, отправиться обратно в лагерь, а за трофеями прислать повозки, но король задержал его для разговора.

— Низам, немедленно езжай, скажи Ги, чтобы прислал три пустых повозки — забрать нашу долю добычи.

— Слушаю, синор, — Низам поклонился и, вскочив на своего коня, тут же уехал.

— Где-то я уже видел эту хитрую мунганскую рожу, — задумчиво пробормотал Суно, глядя вслед Низаму.

«Господи Трисе, только этого мне не хватало! Хоть бы он не вспомнил, где именно…»

— Да, я вот о чём хотел поговорить с тобой, Жануар, — продолжил король. — Вчера я заметил у тебя на пальце любопытное кольцо. Серебряное такое, с каким-то узором… ну, ты понял, о чём я?

— Нет, — Жан изо всех сил попытался изобразить на лице удивление, а не испуг. «Что за день-то такой? Не одна напасть, так другая!»

— Оно наверняка сейчас с тобой, — заявил король, внимательно вглядываясь в лицо Жана. — Покажи мне его, будь добр. Хочу получше разглядеть тот узор.

— Вот, — Жан вынул из кошелька и сунул королю серебряное кольцо со змейкой и рубином.

— Нет, — поморщился Суно. — Вчера у тебя было другое, без камня… Ну?

Жан убрал кольцо с рубином и достал из кошеля серебряное кольцо со Зверем.

— Дай-ка, рассмотрю его поближе.

«Если он знает о динайцах то же, что я, если верит страшилкам вроде тех, какие рассказывает про динайцев Низам, то мне сейчас не поздоровится».

— Наконец я могу рассмотреть такое колечко получше, — пробормотал Суно, так и эдак поворачивая печатку у себя перед носом — Интересно, кому же ты служишь теперь, Жануар? Мне или динайцам?

— Я им не служу, — буркнул Жан.

— Хотел бы я верить. Думаю, ты знаешь, что все, кто носит подобные кольца, динайцы или верные слуги динайцев.

— Мне это кольцо досталось как трофей.

— Да? — король поднял бровь. — Ты хочешь сказать, что сражался с динайцем?

— О том, что эти кольца носят только динайцы и их люди я узнал… не так давно. Тем удивительней для меня то, что, как трофей, мне досталась ещё и золотая печатка с точно таким же узором. И её я тоже снял не с динайца.

— А с кого? — Суно теперь смотрел на него во все глаза.

— Не могу быть совершенно уверен, так как не знал этого человека в лицо. Но, скорее всего, это был барон Адальт дэ Андо.

— Дэ Андо? А мне говорили, он упал с коня и… Причём довольно давно.

— Всё верно. Упал с коня. И был заколот копьём. Его заколол я или кто-то из моих людей. Три месяца назад, недалеко от Тамплоны, у тракта, когда я возвращался с турнира, а герцог Арно послал за нами своих…

— Я помню, — скривился король, прерывая Жана. — И это кольцо было на пальце Адальта? Откуда оно там появилось, хотел бы я знать.

— Об этом я могу только догадываться, синор.

— Ладно. И где же это золотое кольцо? Можешь мне его показать?

— Нет. Я продал его динайцам.

— Такую важную улику против герцога Арно и его людей? Просто продал?

— Я женился на долгах, мой синор. Лучшие имения Рудегара были заложены динайцам. Надеюсь, ты помнишь, что Рудегар заложил свои имения ради тебя?

— Да при чём тут?.. Нет, я всё помню. Но он должен был с этим долгом с лихвой расплатиться! Я же приказал тогда Кербелю…

— Дарованных тобой льгот не хватило, чтоб полностью расплатиться. Проценты, затребованные динайцами, оказались слишком высоки, а управляющий Рудегара воровал и, похоже, больше помогал кредиторам, чем своему господину.

— Куббатова глотка… Отчего же Рудегар мне ничего не сказал? — король почесал бороду. Нахмурился. — Упрямый гордец. Он всегда таким был. Ты-то хоть расплатился?

— Да. С огромным трудом.

Суно улыбнулся и покровительственно похлопал Жана по плечу:

— Похоже, я не ошибся, передав дочь Рудегара и его владения в твои крепкие руки… Однако, не оказался ли ты в какой-то иной зависимости от этих динайцев?

— Если я поклянусь, что ни в чём теперь от них не завишу, ты мне поверишь?

Король, прищурившись, посмотрел в лицо Жана.

— Может, и поверю… А не подаришь ли ты мне это колечко?

— Я теперь совсем не богат, синор…

— Ну, хорошо. Продай мне его. Двадцати со будет довольно?

— Я готов продать его за двадцать либров, синор. — Жан учтиво поклонился королю.

— Ты не шутишь? — брови короля полезли на лоб.

— Я совсем не богат, синор. А это кольцо позволяет мне покупать товары с очень хорошими скидками, везде, где уважают или боятся динайцев.

Суно рассмеялся:

— И ты думаешь, что сумеешь заработаешь на этом кольце столько?

— За пару лет торговли я заработал бы на нём даже больше. Впрочем, если, отдав это кольцо, я докажу тебе свою верность, то… бери его просто так.

Король хмыкнул. Ещё раз внимательно осмотрев кольцо, вернул его Жану. Покровительственно похлопал его по плечу:

— Я тебе верю, парень. Просто хочу, чтобы ты ни в чём не потакал динайцам и прочим корыстным торгашам, особенно иноверцам… Да, вот ещё что. Со всей военной добычи мои люди — синоры, рыцари, ополченцы должны платить мне пятую часть. Однако с добычи, которая тебе достанется с сегодняшнего дня и до конца похода, я не возьму ничего.

«Воистину, королевская щедрость! Подарить мне то, чего у меня ещё нет и, возможно, не будет!»

— Ты не доволен? Считаешь, этого слишком мало?

— Синор, могу я просить тебя… Дозволено ли мне будет чеканить в Тагоре собственные деньги?

— Деньги? — Суно уставился на Жана с недоумением: — У тебя много лишнего серебра? Ты же только что уверял меня, что беден, как мышь!

— Не серебряные. Медные деньги. Ну, такие, как пэтье в Эймсе.

— А, эти… Разве в Тагоре есть необходимость в чём-то подобном? — удивился король.

— Есть, — уверенно кивнул Жан. — Нам очень нужны медные деньги ценой в пол-со и в четверть со.

— У тебя много лишней меди?.. Ну, хорошо. Чекань, раз тебе это нужно. Но за пределами Тагора никто не обязан будет принимать оплату в этих монетах. И налоги в казну ты, конечно, всё равно будешь платить золотом и серебром, а не медью.

— Само собой, твоё величество, — Жан учтиво поклонился. — Благодарю тебя за оказанную милость.

Глава 26. Расплата

Вечером пятого сентуара, наконец, полил дождь. Тела убитых айринцев были наспех забросаны землёй в нескольких длинных канавах, вырытых ради этого в поле, севернее имперского тракта. Все гетельдские воины были похоронены на холме. Епископ Укса и другие местные священники, прибывшие для отпевания павших трисиан, поскорее завершив обряд, вернулись в город. Бойцы торопливо засыпали братские могилы землёй, пока ещё не превратившейся под струями дождя в липкую грязь. В тагорской могиле были зарыты семеро павших в битве, двое скончавшихся позже, от ран, и злосчастный Фэтьен дэ Жуаль, зарезанный пленной айринкой.

«Десять мертвецов. Ещё десять тяжело раненных оставлены в деревне на излечение. В строю осталось, кроме меня, сорок три человека. Не полностью здоровых, а всего лишь „способных сражаться“. А ведь мы, тагорцы, отделались легче многих. У некоторых графов, особенно с правого фланга, выбито вообще пол-отряда. Да и у ополченцев потери большие. Граф Армона погиб в бою. Король уже отдал эту должность его племяннику. Бедняга Пэтьен дэ Руэр, похоже, при смерти. Орст осмотрел его, но только руками развёл. Мол, на всё Божья воля… Интересно, по воле какого бога здесь лежат теперь более пятисот гетельдцев и около четырёх тысяч айринцев? Кто это так всё устроил? Создатель мира Эйль? Его милосердный сын Трис? Кровожадная айринская сука Моаб? И как я-то умудрился вляпаться в этот кровавый блудняк? Я же просто хотел обустроить себе уютный уголок, хотел обычного человеческого счастья. Однако, чтобы достичь хоть чего-то, мне с самого начала пришлось убивать. В крайнем случае, спаивать людей своей токсичной бурдой. А завтра мы отправимся рыскать по лесу, разыскивать и вырезать стариков и детей. Просто оставить в покое этих голодных дикарей, ставших теперь, после разгрома, совершенно безвредными, даже в голову никому не пришло, поэтому завтра я, во главе одной из зондеркоманд… К тому же, Суно дал мне под начало две сотни ополченцев из Эймса. Эти ребята страшно озлоблены на айринцев за понесённые потери и явно мечтают отыграться на мирных жителях. А с моей добычи, какое „счастье“, король даже пятины теперь брать не будет. Ему не нужен каждый пятый горшок и каждая пятая корова, которую я отниму у айринских сирот, если, конечно, мне повезёт найти хоть одну деревню в Жермельском лесу…»

— Синор, — Хеймо аккуратно похлопал задумавшегося Жана по руке. — Отпевание закончено. Все уже разошлись. Поедем и мы. В шатре-то тепло, сухо. Парни, наверное, уже ужин готовят.

— Да, верно, — Жан тряхнул головой и огляделся вокруг.

Рэми подвёл ему Рыжеухую, другой рукой держа под уздцы свою низкорослую косматую лошадку.

«А у парня ведь даже шапки нет, чтобы голову прикрыть от дождя. И плащ этот залатанный… Надо ему из трофеев что-нибудь поприличнее подобрать. У нас же теперь полно трофейного тряпья, всяких ножей, котлов, топоров, и прочего. И я должен поделить это всё между своими людьми. Мне, пожалуй, нужны из добычи только бродаксы и кольчуги… Бродаксов нам досталось всего два. А мне нужен хотя бы десяток. Выменять что ли бродаксы у ополченцев? А все трофейные кольчуги надо выдать, под запись, бездоспешным бойцам. Но сперва лучше посоветоваться с Гизериком и с Ги, чтобы, не нарушая никаких обычаев, поделить всё именно так, как принято среди хальтонских баронов и среди наёмников».

***

— Помнишь, синор, я говорил тебе про маркитантов с которыми подружился? Особенно про одного, который торговал с айринцами?

— Ну? — Жан непонимающе уставился на Низама.

— Его зовут Дакус Щека. И он хочет с тобой поговорить. Прямо сейчас.

— Он что, уже здесь? — скривился Жан и допил вино из кубка. После полного хлопот дня, сытного ужина и тёплого вина думать ни о чём не хотелось. Хотелось завернуться в сухое, тёплое одеяло, упасть на тюфяк и заснуть… дня на три.

— Если ты позволишь, он сейчас придёт. Я сбегаю, позову.

— Что ему нужно?

— Он что-то очень важное хочет тебе сообщить. Думаю, правда, важное. Зря бы он не стал…

— Ну, зови, — Жан зевнул и швырнул пустой кубок в угол шатра, к другим своим вещам.

Рэми уже, завернувшись в плащ, спал у графского сундука. Вальдо раскладывал спальные места для себя, синора и своих товарищей-телохранителей. Энгус, вооруженный и одетый в кольчугу, сидел на своём вещевом мешке у чуть откинутого шатёрного полога, чутко прислушиваясь ко всему, что происходит вокруг. Ньяр и Хеймо где-то шлялись. Снаружи капало.

«Конечно, вооружив своих наёмников не только длинными копьями, но и бродаксами, я сделаю пеший строй тагорцев более смертоносным в рукопашном бою. Но, чёрт возьми, рукопашный бой это всегда большие потери. А стрелковый бой тут находится в совершенно зачаточном виде. Луки у всех слабые. Спроста говоря — палка из какой-нибудь орешины, годная лишь для охоты на птицу и мелкую дичь. Как такими луками нанести серьёзный урон в бою? Разве что в глаз попасть врагу или в ничем, даже стёганкой, не прикрытое тело? С брошенным копьём и даже с айринским дротиком по разрушительной силе стрелу из местного лука не сравнить. Но у дротика, и, тем более, у копья дальность так себе. Эх, был бы у моих бойцов десяток-другой нормальных арбалетов, мы бы начали расстреливать этих айринцев ещё на подходе. И обучить стрельбе из арбалета можно почти любого, причём довольно быстро, без многолетних изнурительных тренировок. Пара месяцев стрельбы по мишеням, и боец готов. Вот бы придать к моим рукопашным бойцам хотя бы полсотни таких арбалетчиков… Однако стали для арбалетных дуг у меня нет. И, наверняка, не будет в ближайшие годы. В здешних условиях успехом будет добыть обычного, мягкого железа на кольчуги, наручи, поножи хотя бы для тех моих солдат, кто уже нанят. Теперь есть топоры, ножи и наконечники от айринских дротиков, и этого добра у нас целая гора. Остаётся довезти её до дома и отдать в работу кузнецам… Ну, допустим, арбалетные дуги можно сделать не из стали. Можно делать их композитными, из двух слоёв разного по гибкости дерева, можно даже с костяными накладками, с обвязкой из жил. Главное, ведь, в арбалете не сталь, а то, что из него любой дурак стрелять может, и то, что арбалетный болт, при почти такой же скорости и дальности, может быть в разы тяжелее обычной стрелы. А раз так, то и сила удара арбалетного болта будет больше в разы. Нужны эксперименты, много экспериментов, чтобы подобрать простой и дешевый способ изготовления арбалетов из местных, доступных материалов. Нужны такие арбалеты, которые могли бы пробивать основную защиту местных воинов — дощатые щиты и кольчуги. Будь у нас хотя бы триста таких арбалетчиков, засевших на вершине холма под прикрытием стойкой гетельдской пехоты, мы бы перестреляли всех айринцев, даже тяжело вооруженных, как дичь на охоте, и не было бы этой кровавой резни, чуть не превратившейся в какой-то момент в наш полный разгром…»

Полог шатра распахнулся. Внутрь вошел Низам, а следом за ним русобородый толстяк с хитрым прищуром голубых глаз и с розовым, давно затянувшимся, шрамом на левой щеке.

Внимательно осмотрев гостя, Энгус вынул у него из ножен длинный нож. Кинув нож себе под ноги, телохранитель пропустил купца внутрь.

Дакус почтительно поклонился Жану, всё также сидящему посреди шатра на раскладном стуле:

— Да пребудет с тобой Божье благословение, синор. Пусть удача и здоровье никогда не покинут…

— Что тебе нужно? — нетерпеливо перебил граф.

— Я слышал, что ты разыскиваешь некоего Вилема, своего наёмника, который предал тебя и сбежал во время похода. Так ли это?

— Да, — Жан с интересом посмотрел на маркитанта. — А почему ты интересуешься?

— Что, если найдётся человек, который скажет тебе, где этот Вилем скрывается? Что получит тот, кто сообщит тебе эти важные сведения?

— Ничего, — пожал граф плечами. — Вот если этот кто-то поможет мне схватить предателя…

— Сколько?

— Что сколько?

— Сколько получит тот, кто поможет тебе его схватить?

Жан задумался. Конечно, по здравому размышлению, ему от этого Вилема теперь ни холодно и ни жарко. Гнев на идиота, устроившего побег двум наказанным рыцарям, вместо того, чтобы их стеречь, уже давно улетучился, заслонённый множеством новых проблем и переживаний. Но, с другой стороны, если он изловит и примерно накажет дезертира, то для всех других бойцов это послужит хорошим уроком. А толстяк, видно, знает, где скрывается Вилем, и хочет на этом своём знании заработать.

— Если бы ты принёс сюда голову Вилема, я бы, пожалуй, заплатил тебе за неё пятьдесят со. Если бы ты привёл его сюда связанным, но живым, я бы и сотню тебе заплатил. Но что-то мне подсказывает, что ты не можешь сделать ни того, ни другого.

— Я простой торговец, синор, — развел Дакус руками. — Но если бы ты дал мне солдат, то я показал бы тебе, где Вилем скрывается. За пятьдесят со я мог бы…

— Сорок со. Ты получишь их только если получится привести этого Вилема сюда, живым и связанным. А если ты его не сможешь найти, или если он удерёт, или будет убит прежде, чем доставлен ко мне на суд… Тогда ты не получишь ничего. Как тебе такое предложение? Людей, чтобы схватить Вилема и сюда приволочь, я дам.

— Сорок? — Дакус вздохнул. — Ну, хорошо. Из уважения к твоей милости…

***

Арнустовы ребята приволокли Вилема среди ночи. Пьяного, измазанного в грязи и избитого. Увидев и узнав злобно перекошенное лицо разбуженного телохранителями графа, дезертир в ужасе заскулил и бухнулся на колени, умоляя о пощаде.

Жан без лишних слов отсчитал Дакусу сорок со, а Вилема приказал связать по рукам и ногам и бросить по дождём, у входа в шатёр, так, чтобы он был на виду у дежурящего на входе графского телохранителя. Связанный предатель то затихал ненадолго, то начинал вдруг бубнить молитвы. Потом снова жалобно скулил и умолял о пощаде. Жан ворочался без сна до тех пор, пока Ньяр не заткнул Вилему рот свёрнутым из какой-то тряпицы кляпом.

***

К утру дождь перестал. Дежурные по кухне готовили похлёбку на конском бульоне. Остальных граф выстроил в поле, на полпути от лагеря к вырытой сутки назад и уже изрядно наполнившейся сортирной яме. Ньяр и Вальдо приволокли и швырнули к ногам графа мокрого Вилема, дрожащего от холода и страха. Ньяр вынул у него изо рта кляп.

Граф грозно глянул на дезертира:

— Ну, рассказывай. Много ты получил за то, что предал меня и своих боевых товарищей?

— Я… П- пощади, синор… Умоляю…

— Сколько?! — рявкнул Жан, склоняясь над Вилемом.

— Тэ… Тридцать со… Всего тридцать. Каждый из них обещал мне по либру… Обманули, чтоб им сгореть! Господи, Трисе, ч… что теперь со мной будет?

— Я же всех предупреждал, когда брал на военную службу? — Жан спросил у Вилема, но потом повернулся к своим бойцам и обвёл строгим взглядом весь строй. — Все слышали, что я говорил? Ваши имена записаны тайными знаками, и за каждым записано, кто он, и что от меня получил. Со мной можно расстаться по-честному, по хорошему. Любой, кто захочет уйти с моей службы, сможет это сделать по окончании похода. Надо просто за неделю предупредить меня о своём желании уйти. И ещё надо отдать всё оружие и снаряжение, полученное от меня в пользование. И получить от меня всё причитающееся за службу жалование. После этого мы расстанемся друзьями. Останемся довольны друг другом, как бывают довольны после удачной сделки покупатель и продавец на рынке… Ну-ка, ты, — Жан пнул согнувшегося у его ног дезертира. — Громко повтори, сколько они заплатили тебе, чтобы ты меня предал? Сколько ты получил?

— Тридцать со, синор… Прости меня, Триса ради! Я всё что угодно… Я отработаю. Искуплю…

— Я заплатил сорок со тому, кто помог найти этого слизняка. Я заплатил бы и больше. Хоть сорок либров готов был отдать за то, чтобы предавший меня и всех нас был схвачен и предстал перед судом. Я не пожалею денег и сил, чтобы найти предателя и наказать. Запомните это, бандерлоги… Я, как тагорский граф и военачальник нашего отряда, за дезертирство и предательство приговариваю этого человека к смерти.

Бойцы закивали. Приговор был ожидаемым.

— В сортирную яму его? — уточнил стоявший поблизости Хеймо.

— Боже… Синор, нет! Т-только не это…

Глянув на искаженную ужасом, опухшую от кровоподтёков физиономию приговорённого, Жан отвернулся. Никто из солдат не должен видеть жалости на графском лице:

— Отрубите ему голову. Как будем отсюда уходить, тело бросить в сортирную яму и там закопать.

***

Жану хотелось уйти в свой шатёр. Или вскочить на Рыжеухую и проехаться. Да просто ускакать подальше… Но граф на виду у всех уселся за свой походный стол под натянутым тентом. Рэми с поклоном подал ему миску исходящей паром похлёбки с плавающим в ней большим куском мяса. Положил рядом половину только что испечённой лепёшки. Есть совсем не хотелось. Перед глазами так и стояло искаженное ужасом лицо Вилема.

«Слава богу, я не видел, как Хеймо оттяпал этому идиоту голову. Отвернулся, ушел, типа мне это привычно и совсем не интересно. А толку-то? Всё равно ведь представляю всё так живо, словно стоял и смотрел… Вот ведь тряпка! Раз взялся командовать грубыми дикарями, то надо соответствовать. Другого языка они не понимают, не могут пока понять. Да, некоторые из них способны оценить и доброе, человеческое отношение, могут служить не за страх, а за совесть. Но в основной своей массе… Единственный способ держать их в повиновении, это жестокость и строгое соблюдение обычаев. С обычаями у меня, прямо скажем, беда. Как ни стараюсь, всё равно что-то важное упускаю из виду. Кстати об обычаях…»

— Рэми, позови сюда Гильбера и барона Гизерика. Желаю, чтобы сегодня они завтракали со мной за одним столом.

***

— То есть хальтонский обычай подразумевает, что вся добыча делится поровну между участвовавшими в битве бойцами. Так? — уточнил Жан, дослушав Гизерика и дожевав лепёшку.

— Так, синор. Но при этом каждый барон, как более опытный и лучше вооруженный боец, должен получить долю двух обычных бойцов.

— Но тогда и каждый десятник наёмников должен получить не обычную, а хотя бы двойную долю, — заявил Жан.

— Справедливо, — согласился Гизерик. — Вооружены твои десятники не лучше других, однако приглядывать за целым десятком куда трудней, чем за четвёркой рыцарей. Это должно быть вознаграждено. С этим, думаю, все согласятся.

— А Гильбер, в таком случае, должен получить больше, чем обычный барон. То есть хотя бы три доли.

Гизерик кивнул. Ги ухмыльнулся:

— Ну, тогда и ты, синор, должен получить часть добычи, и эта часть уж точно должна быть гораздо больше, чем у меня.

— Хорошо. Пусть это будет десять долей. Это будет справедливо? Не слишком много? — Не услышав возражений, Жан принялся писать по столу намоченным в вине пальцем: — Итак, всего у нас сорок три бойца. Да десять раненных и десять убитых.

— Убитых-то зачем считать? — удивился Гизерик. — Они своей доли уже не попросят.

— А раненные?

— Им — обычную долю. Так принято.

— Ладно. Здесь у меня сорок три бойца. И десять раненных оставлено в деревне. Это пятьдесят три доли. Четыре барона и четыре десятника получат дополнительную долю. Это ещё восемь. Две дополнительных доли получит Ги. Десять получу я. Всего получается семьдесят три доли. На столько и будем сейчас делить всю добычу. Я хотел бы, в счёт своей доли, забрать из добычи два бродакса и кольчуги, — заявил Жан.

— Ты потом собираешься выдать кольчуги тем, у кого их ещё нет? — уточнил Гильбер. Жан кивнул. — Добычи у нас много, — продолжил Ги. -Любая доля, пожалуй, будет по цене сопоставима с кольчугой. Позволь тем бойцам, которым это надо, самим забрать кольчуги, в счёт их доли. Так тебе не придётся записывать за бойцами лишних долгов, а парни возьмут из добычи именно то, что им нужно и будут рады, что у них теперь собственный доспех, а не выданный графом.

— Ладно, — согласился Жан. — Остальные, как я понял, тоже будут набирать из общей кучи, что кому нужно. Но надо смотреть, чтобы стоимость набранного одними не сильно отличалась от стоимости набранного другими. Прошу вас двоих следить за этим внимательно, одёргивать наглых, подсказывать сомневающимся, чтобы избежать лишних обид и споров… Как думаете, что бойцы будут разбирать в первую очередь?

— Топоры и ножи кто-то, может, и возьмёт, — сказал Ги. — Но не все. Зачем трофейный топор тому, у кого уже есть собственный, привычный топор? Думаю, сперва все будут разбирать одежду и обувь, какие-то мелкие предметы вроде ремней, кресал, гребней, точильных камней. А всё остальное… Останется гора железных предметов, которые будут разбирать не потому, что они кому-то нужны, а просто из жадности, чтобы добрать до размера своей доли, а потом перепродать это всё на лом, кузнецам. Я бы, на твоём месте, оставшееся трофейное железо скупил у них сейчас, за бесценок.

«Тратить живые деньги, раздавая их собственным бойцам во время похода? Я и так, по приезду домой, буду должен каждому кругленькую сумму за все прошедшие дни. Хорошо, что король позволил мне в Тагоре мелкую медную монету чеканить. Наделаю дешевых медных монет ценой в пол-со, и ими расплачусь. Всё равно ведь парни почти всё, что я им выдам, проедят и пропьют в моих трактирах… С другой стороны, железо нам нужно. А тут — целая гора трофейного железа. Ещё и какие-то походные котелки, два крупных котла. Вряд ли их кто-то возьмёт в счёт своей доли. А отряду в целом они нужны… Но зачем же я буду выкупать эти котлы за собственные деньги? Я их просто оставлю в общем пользовании солдат, в имуществе походной кухни. А всё не востребованное железо заберу в счёт своей доли».

После завтрака начался делёж добычи. Десятникам и баронам Жан приказал позаботиться о том, чтобы раненным, находящимся в их подчинении, наравне с другими, достались хорошие, полезные вещи. Сперва Жан с интересом наблюдал за начавшейся суетой и спорами, стараясь, однако, не вмешиваться. Двое бойцов — Гизель и Муэн Кривоносый — активнее других торговались и следили за порядком раздела, стараясь, чтобы никто не получил лишнего и не обделил своих товарищей. Они то и дело препирались друг с другом по поводу любой мелочи в своей и чужой добыче. Делёж превратился в своего рода состязание двух спорщиков, можно даже сказать — представление, за которым с азартом наблюдали даже те бойцы, которых вопрос об очередном трофейном предмете лично не касался. Гизель и Муэн апеллировали то к Гильберу, то к Гизерику, то к Жану, то ко всем собравшимся вокруг боевым товарищам, которые, порой, реагировали на тот или иной аргумент одобрительными криками или недовольным бухтением.

Через полчаса граф убедился, что делёж, под чутким руководством двух назначенных и двух самоназначенных контролёров, идёт без каких-то явных несправедливостей, что спорщики точно не подерутся, и, в целом, настроение в отряде благодушное, даже у тех, кто получил из общей доли не совсем то, что хотел. Однако голова у Жана уже болела от гвалта. Оставив Ги за старшего, граф вскочил на Рыжеухую и поехал на холм, к Орсту. В последний момент он спохватился, что выехал из лагеря без охраны и выдернул с собой Ньяра. Тот первым их телохранителей умудрился получить свою долю в добыче, набрав её из топоров и длинных айринских ножей.

«Сразу видно опытного воина. Одежда и всё вообще необходимое для походной жизни у Ньяра уже есть. Своё, самое удобное. Даже две пары запасных кожаных ботинок с собой, и две пары шерстяных носок. Скорее я в походе окажусь с мокрыми ногами, чем этот, всю жизнь проведший в боях, крепкий старик. Трофейные топоры и ножи он, думаю, даже в Тагоре не сразу сдаст кузнецам. Что-то, может, вообще за хорошие деньги продаст тем, кому вдруг нужен будет топор или длинный нож. Вот айринские шапки, свалянные из толстого войлока, как обычные, так и укрепленные пришитыми сверху костяными пластинами, никто из бойцов не берёт, потому что у каждого тагорца есть свой, подогнанный по размеру, железный шлем. При этом все девять доставшихся нам, как трофей, айринских железных шлемов парни разобрали. Понятное дело — многим хочется иметь собственный шлем, а выданный в пользование начальством благополучно вернуть, чтобы он не висел над душой неоплаченным долгом».

Жан против такого подхода наёмников к амуниции не возражал. — За собственным оружием и доспехом солдат будет лучше следить. Он, если надо, не побоится подогнать, переделать собственную вещь для большего удобства. А прежде выданный в пользование шлем солдат поспешит вернуть, чтобы хоть в этом от синора не зависеть. Естественно, Жану хотелось бы покрепче привязать набранных наёмников к себе. Однако он понимал, что любой из его солдат думает и о том, не послужить ли ему в другом месте, под началом другого синора. Каждый наёмник мечтает сохранять максимальную независимость от нанимателя, или хотя бы видимость этой независимости. Возможно, многие, вернувшись из похода, изъявят желание уйти с его службы. И, естественно, любой наёмник хочет иметь собственное оружие и доспех, чтобы, если со службы придётся уходить, не оказаться безоружным и беззащитным.

Бесполезнее толстых айринских войлочных шапок оказались, пожалуй, только айринские щиты. Их форма и размер были не удобны и непривычны тагорцам. Только некоторые бойцы, взамен своим щитам, совершенно разбитым в бою, взяли наиболее приличные из больших, овальных айринских щитов. Все остальные айринские щиты пошли в костёр, вместо дров, чтобы добыть из них хоть какое-то железо — умбоны, скобы, заклёпки.

«Нет, айринские шапки я жечь не дам. Они и даром никому не нужны? Вот и славно. Тогда я их все заберу. Любую из них можно переделать в подшлемник для железного шлема. Да и просто будет чем головы прикрыть тем бойцам, у которых железных шлемов пока нет. Этих шапок там сотни две, не меньше. Вряд ли я в ближайший год сумею увеличить число своих бойцов на двести человек. Мне бы с содержанием этих как-нибудь справиться. С другой стороны, лежат эти шапки на дне одной из повозок, кушать не просят. Я и прочие, никому не приглянувшиеся айринские тряпки жечь и портить не дам. Всё это можно, в конце концов, перешить на стёганные куртки, на их набивку. Да хотя бы просто нищим в Тагоре раздать…»

Глава 27. Бочка с дырками

— Тебе разве не передали мой приказ? Сегодня до обеда ты должен свернуть весь этот лазарет. Пообедав, мы двинемся в путь, чтобы к вечеру занять своё место на тракте и по сигналу начать, вместе со всеми остальными отрядами, прочёсывать Жермельский лес. И ещё — ты, Тибо и Вильен должны получить свою долю добычи. Сейчас как раз идёт раздел, так что сходите в наш лагерь, по очереди, и возьмите свою долю. Гильбер подскажет, сколько и чего брать.

— А куда я этих всех дену? — упавшим голосом спросил Орст. Он обвёл взглядом поляну, усыпанную полусотней раненных, уложенных тут и там на соломе.

— Мда. Много… До сих пор приходят?

— Приходят. И приносят. Я не могу отказать, понимаешь? Тем более, что они деньги несут.

— Да, чуть не забыл! Вот тот кошелёк, что ты дал мне вчера… Давай, прямо сейчас, всё сочтём и поделим. А потом сворачивай всё это и…

— Я не могу их бросить, синор. Им нужна моя помощь. Присмотр. Хотя бы ещё пару дней… Те, кто сам может уйти, получив перевязку, уходят. Тех, кого свои надеются выходить, свои же стараются побыстрей унести. Здесь остаются самые трудные, почти безнадёжные, те, кого опасно лишний раз двигать. Если я сегодня уеду, они умрут. Почти все, понимаешь? А так — кто-то из них останется жив.

Жан тяжело вздохнул. Сел на траву рядом с лекарем.

— Что-то ты совсем бледный сегодня, — забеспокоился Орст. — Как твоя рука? Болит? Ноет?

— Рука? Ну да, ухает. Но не сильно. Я привык.

— И молчишь? Перевязку делал?

Жан покачал головой:

— Не до того.

— Вот что. Снимай прямо сейчас котту, рубаху. Боль прямо пульсирует?

— Вроде того.

— Дурной знак. Надо бы рану мёдом смазать. Или лучше дёгтем? Ну-ка, что тут у нас? Святые угодники! Тибо что, не зашил её?.. Так я и думал! Нагноение.

Орст суетился над раной. Вытирал проспиртованной тряпкой сукровицу и гной, смазывал края раны какой-то вонючей мазью:

— Во-от. Сперва мазь весь гной вытянет, а потом уж рана начнёт затягиваться. Сегодня тебе точно нельзя никуда ехать.

— Но король приказал…

— Ты ранен. Рана глубокая. Гноится. Так и скажи своему королю. Тебе нужен покой. Хотя бы сутки. А лучше трое суток. Пойми, мёртвый ты не сможешь выполнять королевские приказы. И больной тоже не сможешь. Думаю, даже Суно способен это понять.

Жан грустно усмехнулся и окинул взглядом поляну с тяжело раненными:

— Ты ради них так стараешься? Выдумал, что я вот прямо умру сейчас без отдыха?

— Ради них, — тут же согласился Орст. — И ради тебя. Ты не должен напрягать эту руку, вообще не должен идти куда-то, скакать. Дай им всем шанс поправиться. И себе дай возможность прийти в себя. Тебе, правда, необходим отдых. Ну, хотя бы сутки покоя…

— А где Вильен? — поинтересовался Жан.

— Там, кашеварит, — отмахнулся лекарь.

— Ну, с рукой ты закончил?

Орст кивнул.

— Теперь зови Вильена. Поеду с ним в город. Он умеет быть убедительным, когда надо для больных и страждущих что-то выпрашивать. В Уксе нам надо будет поговорить… не знаю, с местным епископом что ли? С какими-нибудь монахами… Всех этих раненных уже сегодня надо куда-то пристроить. Я тебя понимаю. Нельзя бросать их на верную смерть. Но должен же и тут быть монастырь святого Жустина или другое место, где монахи умеют заботиться о раненных?

***

Пятый день сентуара подходил к концу. Потратив несколько часов на разговоры с епископом и монахами, Жан добился, чтобы к Орсту на холм прислали пару монастырских послушников — присматривать за его подопечными. Большего никто для этих несчастных сделать не мог. Город, монастыри и окрестные селения были переполнены раненными. Каждый граф и герцог пристраивал своих как мог. Цены на всё, связанное с лечением, а также на еду и фураж подскочили в разы.

Ардибальт, к которому Жан заехал на обратной дороге, заявил, что согласен перебраться в Тагор только при условии, что Жан положит ему жалование — два либра в месяц, и перевезёт его в Тагор за свой счёт со всем оборудованием и двумя подмастерьями. Жан пообещал, что вернётся за мастером-механиком в Укс через неделю-другую и отбыл в свой лагерь.

Тагорцы, наконец, поделили добычу. Жану достались два бродакса, а также гора железного лома и тряпья, на которое никто другой не позарился. Графа это даже порадовало. В Тагоре он сдаст железо кузнецам, чтобы те пустили его на пластинчатые наручи и поножи, на железные рала и серпы для крестьян из его поместий. Да и тряпкам, даже самым невзрачным и изношенным, применение найдётся. Здесь, в стране, не знающей даже горизонтальных ткацких станков, любая ткань была результатом кропотливого и долгого ручного труда. Жан и щиты не велел бы сжигать. Но для горы трофейных щитов места в повозках точно не было.

Кроме этого Жан умудрился по цене железного лома купить пять бродаксов у эймсских ополченцев. У своих бойцов он ничего выкупать не стал.

«Это болваны, получив серебро сейчас, тут же потратят его в Уксе или, того хуже, в балаганах у моста. В результате кто-нибудь устроит скандал, поножовщину, а мне потом с этим разбираться… Да даже если всё обойдётся мирно — они же тупо пропьют полученное серебро, а завтра будут маяться с похмелья… Нет уж. Всё равно своё трофейное железо они отвезут в Тагор и продадут нашим кузнецам».

По тракту весь день прибывали отставшие от войска обозы. На месте отрядных стоянок вставали, наконец, шатры и навесы, расставлялись походные столы и скамьи. Над огнём развешивались массивные котлы. Многие гетельдские воины только сегодня дождались, наконец, нормального, не под открытым небом, ночлега и горячей похлёбки из собственного котла. Король изо всех сил старался ускорить выступление отрядов в поход, однако большая часть гетельдской армии пятого числа выступить не смогла. Если бы не Орст с его раненными, тагорцы, возможно, двинулись бы ближе к вечеру. Но теперь, после заката, доковыляв до шатра, Жан был очень рад, что они остались на месте. Графа знобило. Ехать куда-то и вообще что-то делать совсем не хотелось.

«Вот свалюсь сейчас на недельку с жаром от нагноения в ране… Может, тогда у меня получится соскочить с участия в этом идиотском походе против мирняка? Нет, правда, сказаться больным и всех дел! Свой долг перед королём я, кажется, уже исполнил. Как минимум, на год вперёд. А стариков и детей пусть без меня вырезают…» — решил Жан, проваливаясь в сон.

***

— Зачем тут эта бочка, сердце моё? — Лин подошла сзади и обняла его за плечи. — И зачем они роют канаву под нашу прачечную?

— Это всё, чтобы мыться. А по канаве пойдёт сток воды. От прачечной же идёт сток воды в городскую канаву? Значит, надо всего лишь строк из-под бочки соединить со стоком из нашей прачечной.

— Об эту канаву все во дворе будут спотыкаться.

— Не будут. Мы её досками накроем. «А со временем я налажу производство керамических канализационных труб и вообще везде нормальную подземную канализацию и дренаж сделаю».

— Это будет что-то вроде той бочки с дырками, которая стоит у тебя во дворе винокурни?

— Да. Только ещё удобнее. И не для меня одного, а для всех.

— Никто не станет так мыться кроме тебя, — покачала головой графиня.

— Станут. Сперва я тут помоюсь, у всех на виду. Потом ты. Мы подадим пример, а потом и прямо прикажем всем слугам. Эта грязь кругом… Надо с ней что-то делать.

— Ты не справедлив ко мне, муж, — нахмурилась Лин. — Я… Я же стараюсь изо всех сил! В доме стало гораздо чище, чем было при маме, и вообще…

Жан обнял её. Прикоснулся губами к слезинке, появившейся у любимой на щеке:

— Прости, солнышко. Ты не так поняла. Я не это хотел… Да, я вижу, как часто меняется солома на полу и в постелях у слуг. Вижу, как чисто помыты в доме стёкла, как блестит посуда. Вижу, что слуги теперь ходят в чистой, вовремя отстиранной одежде. Вижу и радуюсь. И я понимаю, что это целиком твоя заслуга…

— Но? — Лин отстранилась. Внимательно посмотрела на его лицо.

— Но… — Жан развёл руками. — Они все очень редко моются. И моются не начисто. Почти у всех слуг вши. А вши это не только неприятно, это ещё и опасно. От вшей могут появиться заразные, смертельные болезни.

— Ты же понимаешь, что мы не можем выдать каждому шелковой нижней рубахи? Даже у меня не все ночнушки из шелка и…

— Верно. Шелковых рубах на всех никогда не хватит. Но мыла теперь на всех должно хватить. Хвала Трису, из поместий уже доставлено достаточно жира. И золы для щёлока накопили. Завтра слуги наварят столько мыла, чтобы с избытком хватало на каждого. Наделают самого простого, дешевого… Но, уверяю тебя, по чистящим свойствам оно будет ничем не хуже, чем те ароматные мыла, которые ты покупаешь у аптекаря. Все-все в нашем доме должны мыться хотя бы раз в неделю, целиком, причём с мылом. И голову с мылом мыть. Если, кроме того, побрить всем голову налысо… Ну, хотя бы подстричь очень коротко.

— Неужели ты не понимаешь, что для любой женщины это — бесчестье? — шепотом спросила Лин.

— Для любой женщины вши это бесчестье. А волосы отрастут.

Графиня упрямо помотала головой:

— Так нельзя… Я, конечно, могу одну ленивую замарашку, в качестве наказания, остричь… Но и это будет слишком жестоко, несправедливо. Милосерднее будет на площади её выпороть.

— Мужчин-то хоть можно постричь?

— Мужчин можно. Хотя и они будут роптать.

— Ну, тогда я сам, раньше других, так подстригусь. Подам всем пример. Потом Гильбер, Лаэр, все мои наёмники…

Лин провела рукой по его пышным, чёрным, завивающимся на самых кончиках, волосам.

— Не надо, милый. Пожалуйста.

— Волосы отрастут, — улыбнулся граф. — А вшей ни у кого уже не будет… Душ из бочки это гораздо лучше, чем мыть себя по частям. Даже лучше, чем залезать целиком в большую бочку. Голова лучше отмывается. И тратиться гораздо меньше воды.

— Воды ты так не сэкономишь ни капли, — покачала головой Лин. — После меня в моей бочке моются ещё четыре служанки. Да и после тебя мылись бы, если бы ты, как все, в бочке мылся…

— Мыться в бочке, где кто-то до тебя уже мылся и оставил всю свою грязь… — скривился Жан. — Я именно ради того, чтобы так вот не мыться после других, и никого не принуждать мыться после меня, соорудил свою первую бочку там, на винокурне. Такое мытьё, под душем, гораздо чище, чем после кого-то в бочке. Чище, чем даже мыться одному, в собственной бочке. Вода стекает по человеку, начиная с головы, и смывает с него всю-всю грязь.

— Женщины не будут так мыться. Как можно оголяться прямо во дворе, под бочкой, у всех на виду? Это же грех, позор… Даже если мыться в одежде — она же прилипает к телу и всё видно! Это только для тебя я так… — Лин замолкла на миг и провела рукой по своей груди. — Но даже это на грани греха. Даже для мужа не каждая так решится, а уж на всеобщее обозрение…

— А мужчина может мыться голым, у других на виду?

— Это тоже не хорошо. Грешно, стыдно, — нахмурилась Лин. — Но у многих мужчин, кажется, совсем нет стыда.

— Значит сначала мыться будут мужчины. А женщины будут тихонько подсматривать. Не надо им в этом мешать. Так они поймут, что именно надо делать, чтобы хорошо себя вымыть под душем. Потом мы занавесим всё с четырёх сторон плотной тканью, и пойдут мыться женщины. А тех, кто откажется мыться, я велю подстричь налысо и вымыть насильно. В нашем доме не будет грязных, немытых слуг, не будет вшей, не будет опасных болезней. Надо всего лишь регулярно и начисто мыться с мылом, под душем, и держать в чистоте всю одежду. А дом у нас и так чистый, потому что ты отличная хозяйка.

— Боюсь, слуги тебя не поймут. Что, если взбунтуются? Что, если начнут разбегаться?

— Поймут, — уверенно заявил Жан. — Я начну с себя. Потом заставлю стричься и мыться своих солдат, потом старших слуг. Только потом всех остальных.

***

На столике, на медном подносе лежала гора из кусков самого простого, пахнущего дёгтем, мыла. Большая, на сорок канталов, выкрашенная в чёрный цвет, бочка стояла посреди графского двора. Точнее, бочка находилась на высоте, чуть большей, чем рост самого высокого человека. Она опиралась на устойчивую конструкцию из жердей и перекладин, дополненную с одного бока лестницей. По этой лестнице слуги вчера в деревянных кадках таскали колодезную воду, заливая её в бочку. Теперь, после обеда, когда вода в чёрной бочке совершенно нагрелась, Жан решил, что пора начать процедуру.

Сейчас он сидел среди двора на стуле, прикрытый накидкой из плотной ткани, чтобы волосы не сыпались на одежду, и хмурился, наблюдая как цирюльник, максимально коротко, почти под корень, состригает его шевелюру овечьими ножницами.

«Всё-таки это дикарство, стричь таким человека! Два ножа на прокованной и пружинящей железной дуге. Для овец такого, конечно, достаточно. Но для людей-то… Надо, наконец, найти время и объяснить какому-нибудь сообразительному кузнецу, как делаются нормальные ножницы с „гвоздиком“ посередине. В древнем Риме, кажется, такие уже были? Может и тут уже изобретены где-то, и только в нашем диком углу…»

— Готово, синор. — проворчал графский цирюльник. Он, явно, был недоволен тем, что ему пришлось так коротко обкорнать роскошную причёску Жана. Ведь прежде он регулярно, раз в две недели, её обихаживал, лишь чуть подправляя. — Взгляни, что получилось — цирюльник протянул графу натёртый до зеркального блеска серебряный поднос.

Скуластая, почти лысая, рожа с кривой ироничной усмешкой, увиденная в отражении, Жану в целом не понравилась. Однако, теперь он выглядел куда более по-графски сурово, чем тот милый хайрастый мальчик, в которого так опрометчиво влюбилась красавица Элинора.

— Отлично, — сам себе в зеркало ощерился Жан. — Теперь точно также стриги господина Гильбера. А я пойду мыться.

Мытьё графа превратилось в шоу для приведённых и выстроенных во дворе слуг и солдат, а также для подглядывающих из окон и приоткрытых дверей служанок. Взяв с подноса кусок мыла, Жан отнёс его и положил на специальную полочку, прикреплённую внутри «душевой кабины» из поддерживающих бочку жердей. Сняв с себя совершенно всю одежду, Жан повесил её на крючок снаружи, справа от входа в «кабину». Затем он поднял руку и, дёрнув, вытянул из паза сырую деревянную заслонку. Положил её на ту же полочку, что и мыло. Если прежде с заслонки слегка капало, то теперь изо всех открывшихся дырок, просверленных в днище бочки, полились тонкие струи воды. Хорошенько намокнув, Жан взял мыло, до пены намылил голову, уши, постепенно намылил всё тело и, встав целиком под душ, принялся смывать с себя грязь и пену, натираясь мочалкой, связанной из грубой пеньковой верёвки.

Отмывшись начисто, Жан снова задвинул заслонку, перекрыв путь воде. Затем, протянув руку, снял с крючка, слева от входа в душевую кабину, толстое полотенце из хлопковой ткани, и принялся им вытираться. Вытершись, повесил полотенце обратно. С другого, соседнего, крючка снял и надел чистые нижние штаны. Потом надел чистую нижнюю рубаху-тунику. Вытерев ступни специальной серой тряпкой для ног, сунул их в свои кожаные ботинки и сошел на землю с мокрой дощатой решетки, лежащей над сточной канавой на дне кабинки.

— Всё. Следующий… Гильбер, давай, дружище… Тебе, кстати, идёт эта стрижка.

Рыжий с проседью, уже обкромсаный цирюльником под корень, Гильбер, проковыляв на своей культе мимо, криво ухмыльнулся:

— Ты-то теперь и вовсе красавчик.

Для Гильбера было принесено другое полотенце. Этим же полотенцем вытирался потом помывшийся, а прежде коротко подстриженный Лаэр. Для этих двоих мытьё в душе было не в новинку. Жан приучил своих слуг мыться под бочкой с дырками ещё тогда, когда жил с ними в домике винокурни.

С остальными было сложнее.

— Бороду я стричь не буду, — заявил Арнуст. — Голову пусть хоть как обкорнает, а бороду…

— Дурья башка, — покачал головой Жан. Если не обстрижешь свою длинную бороду, так и останешься вшивым.

— Я их вычешу, — упрямо проворчал верзила-десятник. — Частый гребень у меня есть.

— Будешь упираться, — прошипел на него граф, — прикажу цирюльнику вовсе тебе бороду сбрить.

— Не дамся, — напрягся Арнуст.

— Сейчас я кликну Хеймо, Вальдо и ещё пару ребят, — в пол-голоса сказал Жан, по-отечески положив руку десятнику на плечо. — Свяжут тебя по рукам и ногам, и куда ты денешься? Подумай хорошенько, нужен ли тебе такой позор? У меня-то вшей нет, а я ради вас, вшивых, велел также, как всем, голову мне обкорнать. Ради того, чтобы и вам так ходить было не стыдно. А ты, упрямый баран, бороды своей пожалел? Подай, как и я, пример своим подчинённым. Хотя бы просто укороти её, чтобы и мыть и вычёсывать было легче. Последний раз прошу тебя по-хорошему.

— Ладно, ладно, синор. Что ты так сразу? — заволновался Арнуст. Заёрзав на стуле, он повернулся к цирюльнику и скомандовал: — Давай уже, режь, укорачивай, насколько положено.

Когда были коротко подстрижены и помыты десятники, ту же процедуру прошли телохранители — Хеймо и Вальдо. Затем помылись все пригнанные ради этого двадцать наёмников. Потом настала очередь домашних слуг мужского пола.

Для каждого помывшегося была заранее припасена чистая нижняя одежда. Полотенца тоже регулярно менялись. Специальный банный служка, назначенный Жаном из графских домашних слуг, то и дело забирался по лестнице наверх и подливал в бочку холодную, колодезную, и горячую, нагретую на огне, в кухне, воду. Он же докладывал на полочку новые куски мыла, когда старые смыливались окончательно или уменьшались настолько, что, упав, проваливались в щель дощатой решетки.

На следующий день, после обеда, были подстрижены и вымыты остальные наёмники и все домашние графские рыцари. На третий день настал черёд женской половины дома. Ранним утром слуги тщательно, со всех четырёх сторон, занавесили душевую кабину плотной тканью. А после обеда Элинора села на стул цирюльника, и тот, с тяжёлым вздохом, укоротил её шикарные русые волосы, оставив их длиной лишь до плеч. Потом Лин отправилась в душ. Следом за ней через эту процедуру прошли, подстригаясь чуть короче, чем госпожа, все домашние слуги женского пола.

***

— Каждый раз, когда ты выдумываешь что-то эдакое, я боюсь, как бы оно не обернулось грехом и большой бедой для всех нас. — Лин подошла к нему, чистая, румяная, пахнущая своим дорогим, лавандовым мылом.

— Но ведь отец Ингелий одобрил такое мытьё? Он же согласился, что греха в этом нет, а польза может быть, и немалая, если мы всех избавим от вшей.

— Конечно, он согласился. Ты же до этого всю неделю его уламывал.

— Просто наш исповедник, при всех его недостатках, человек, как выяснилось, здравомыслящий.

— Не известно ещё, что теперь скажет епископ, — Лин вздохнула и прижалась в Жану щекой.

— Неужели он решится сказать, что граф и графиня, а также все их рыцари, солдаты и слуги теперь — великие грешники? — усмехнулся Жан и погладил любимую по сырым волосам. Потом Жан чмокнул Лин в чистое, розовое ушко. — Я тобой горжусь, солнце моё. Ты сделала даже больше, чем я ожидал.

— Ну, не могла же я заставить их стричься, и не подстричься при этом самой? И потом… Вывести у них у всех вшей, это и правда, доброе, угодное Богу дело. А волосы отрастут.

Глава 28. Королевский суд

Утром шестого сентуара Жан проснулся от рёва королевских труб. Через минуту к нему в шатёр явился Сигибер.

— Предписание от короля, синор Жануар. Тебе надлежит немедленно свернуть лагерь и, со всем своим отрядом и обозом, явиться к королю, на его стоянку у тракта. Осмотрев отряд, король укажет твоё место и твою роль в предстоящей очистке леса от язычников.

— Не знаю, смогу ли я… Сигибер, дружище, я, кажется, болен. Жар был всю ночь. А сейчас… — Жан прислушался к себе и понял, что сейчас от того жара, который был вечером, уже и след простыл. Всю болезненность и накопившуюся усталость как рукой сняло. «Вот зараза! Какой же у меня живучий, здоровый и молодой организм!» — сейчас у меня страшная слабость, — через силу выдавил Жан.

— В таком случае, ты должен отправить вместо себя вице-графа, — пожал плечами Сигибер. — Не огорчайся, синор. Не все после этой битвы здоровы. Некоторые графы тоже отправят вместо себя заместителей. Но отряд твой, в полном составе, кроме больных и тяжело раненных, должен немедленно, прямо сейчас, явиться к королю.

— А если и Ги… Если и мой вице-граф не сможет из-за ран, старых и новых?

— Тогда ты должен назначить кого-то из своих баронов, кто мог бы возглавить отряд в походе.

«Вот чёрт! Пустить всех моих людей в разбой просто так, без пригляда, да ещё и во главе с одним из баронов? Нет уж, лучше я сам всё это безобразие возглавлю».

— Я тебя понял. Я сам постараюсь. Если смогу. Или пришлю заместителя. Мы сей же час выступаем.

***

— Правду Далер сказал. Тагорцам в этой битве досталось меньше других, — заявил король, осмотрев отряд Жана. — Теперь ты, вместе с приданными тебе ополченцами Эймса, поедешь по тракту до того пепелища, что осталось от гетской деревни у большого серого камня. Вот сюда, — он ткнул пальцем в карту-чертёж, разложенную на столике, который теперь был вынесен из шатра на открытый воздух. Слева от тебя, как обычно, встанет Тривэр со своими тарбонцами, справа — Риваль с леронтцами. Но близко друг к другу вы подходить не должны. Разве что наткнётесь, вдруг, на крупный отряд врага. Расстояние от тебя до соседнего графа должно быть больше двух миль, но меньше трёх. Ты должен двигаться на север, внимательно прочёсывая лес на полторы мили слева и справа от себя. Людей, которых я тебе выделил, должно на это хватить. Сегодня, до заката, все отряды должны занять свои места вдоль тракта. Завтра, сразу после восхода, все двинутся на север. Вы должны, как на загонной охоте, продвигаться по лесу, не теряя связи с соседями и не пропуская ни одной живой души. Двигаться будем не спеша, миль по десять в день, пока весь Жермельский лес не будет прочёсан, пока все язычники, все их жилища и все их запасы не будут уничтожены.Случайно встреченных зверей убивать можно. Специально охотится — нельзя. Ваша задача сейчас — охота на айринцев, а не на дичь. Всё понятно?

Жан кивнул.

— Распоряжаться своими людьми и приданными ополченцами можешь как угодно, лишь бы лес был прочёсан и ни один враг не остался в живых. Но лучше будет, если по центру пойдут твои тагорцы и самые крепкие из ополченцев. А остальные, хотя бы по полсотни с каждой из сторон, пойдут, как на загонной охоте, дозорами влево и вправо от основных твоих сил. Ехать надо так, чтобы видеть своих соседей. Крайние из твоих дозоров должны видеть крайних из дозоров соседних графов, чтобы в случае опасности всегда можно было послать гонцов, прийти на помощь. Если кто-то встретит много язычников — сообщит тебе. Тогда ты ударишь по врагу основными силами.

— Хотя бы рабов из пленных айринцев набрать можно? — уточнил Жан.

— Можно. Но как ты их будешь к себе домой доставлять? Клетки на колёсах соорудишь? Помни, что они язычники и свирепые дикари, не знающие ни страха, ни жалости. От такого раба проку будет не больше чем от бешеной собаки. Думаю, проще их всех перебить.

— Женщин и детей тоже под нож? — ещё раз уточнил Жан.

— Ты же видел, — развёл руками король. — Женщины у них так же свирепы, как и мужчины. А дети… Те, что постарше, наверняка, такие же злобные волчата, просто ещё не в полной силе. А совсем несмышлёныши… Кто с ними возится будет, если родителей убить? Ты что ли будешь их кормить, стеречь? Да они все перемрут, прежде, чем ты их в какое-нибудь своё поместье пригонишь. Не милосерднее ли сразу убить их на месте?

— Но если я, всё же, сумею угнать кого-то в рабство?

— Угоняй, — пожал плечами Суно. — Только не жалуйся потом, что тебя не предупреждали.

К королю подошел один из гвардейцев и что-то зашептал ему на ухо, указывая пальцем на Гизерика и его рыцарей, стоящих в общем тагорском строю:

— Да, чуть не забыл, — махнул рукой король. — Вон те две лошади, про которых говорит мой боец… Они принадлежат гвиданскому герцогу. Их придётся вернуть. Я всё понимаю. Война, неразбериха… В горячке боя могли перепутать, так что, если немедленно вернёшь этих лошадей их хозяину, ни штрафов, ни каких-то разговоров о краже не будет.

На одной из указанных лошадей сидел Гизерик дэ Кьервиль. На другой — один из его рыцарей. Жан удивлённо посмотрел на короля. Потом, вопрошающе, на Гизерика.

— Это мои лошади, синор, — ответил барон. — Я их не крал и во время боя ничего не перепутал.

— Почему же тогда них тавро гвиданского герцога? — Суно сурово глянул на Жана. Потом указал пальцем на Гизерика. — Я помню этого воина. Прежде он служил у Арно.

— Верно, твоё величество, — кивнул Гизерик, подъезжая к королю и графу поближе. — Но теперь я служу синору Жануару. А лошадей этих мне подарил синор Арно, год назад, когда я ещё был у него на службе.

— То есть ты изменил своей присяге, ушел к другому синору, да к тому же и лошадей у прежнего синора увёл? — король нахмурился.

— Почти три месяца назад я сложил с себя присягу герцогу. Как положено по обычаю, по всем правилам, при полном взаимном согласии. А лошадей этих он гораздо раньше мне подарил, в награду за военную доблесть.

— Странно. — Суно почесал бороду. — Арно заявляет, что никаких лошадей тебе не дарил. И твой уход к другому синору он назвал вероломным.

— То есть, герцог Арно обвиняет меня в воровстве? — желваки уже играли на скулах у Гизерика, а его страшное, обезображенное шрамом, лицо, налившись кровью, стало ещё страшней.

— Да. Обвиняет. Помня, что Жануар крайне неприязненно относится к нему и каждый раз при виде гвиданцев хватается за меч, Арно не стал предъявлять претензию тебе лично. Вчера вечером он обратился ко мне, надеясь на королевское правосудие…

— Трисовым именем клянусь, я не предавал герцога, и не крал у него лошадей, — отчётливо произнёс Гизерик.

— То есть, ты готов обвинить герцога Арно в лжесвидетельстве? — удивлённо поднял бровь Суно. — Мда… Дело в том, что Арно тоже поклялся мне… Может, есть кто-то, кроме твоих слуг, кто мог бы перед самим Трисом, в церкви, дать клятву, свидетельствуя, что ты не украл этих коней, а получил их от герцога в подарок? Или, возможно, есть какая-то бумага, заверенная герцогом или иным лицом и удостоверяющая, что эти кони были тебе подарены?

— Герцог подарил мне этих коней при свидетелях. И присягу я сложил при свидетелях, прямо в герцогском доме, в Анлере, — ответил Гизерик сквозь зубы.

— А был среди этих свидетелей хоть кто-нибудь, кроме твоих слуг и слуг герцога?

Барон задумался. Растеряно оглянулся:

— Я не помню, синор. Не могу вспомнить, кто ещё, кроме слуг и барнов Арно мог бы…

— Слуги тяжущихся сторон, как ты понимаешь, не могут быть свидетелями в таком деле. В результате, мы имеем слово против слова. Но, с одной стороны, у меня слово герцога, а с другой — слово его слуги, отказавшегося от присяги.

— Это слово моего барона, которому лично я верю. А с другой стороны слово негодяя, который не раз обманывал и злоумышлял против меня. Гизерик перешел служить ко мне и именно этим вызвал ненависть герцога. Не тем, что, якобы, украл его лошадей, а тем, что ушел служить к его врагу… Арно, как я понимаю, до сих пор считает меня врагом. Только поэтому он такое обвинение выдумал. Неужели ты думаешь, что этот честный вояка, — Жан махнул рукой в сторону Гизерика, — врёт, а Арно, уже на весь Гетельд прославившийся своей лживостью, говорит правду? Не могу поверить, что ты до сих пор, несмотря на всё, что случилось, считаешь Арно честным человеком.

— В данном случае совершенно неважно, кем именно я считаю Арно, — раздраженно процедил Суно. — Королевский суд не может основываться на одном только мнении кроля, каким бы оно ни было. Мнения не достаточно. Нужны факты, свидетельства независимых лиц.

— Факт в том, что Арно при свидетелях и письменно обещал мне руку своей падчерицы, Элиноры, однако обманул меня, отказался от своего слова!

— Разве ты теперь не замужем за Элинорой Тагорской? — недовольно спросил король.

— Но он пытался убить меня! А прямо перед свадьбой послал на Тагор целый военный отряд!

— Он это всё отрицает, — отмахнулся король. — И вообще, мы ведь, кажется, договорились считать эту распрю законченной?

— Договорились считать её законченной, при условии, что он возместит мне причинённый ущерб. Вергельд за моих убитых людей и возмещение жителям ограбленных во время набега тагорских деревень. Четыреста восемьдесят либров и сорок со!

— Он так и не заплатил? — уточнил Суно.

— Нет! И не принёс мне никаких извинений, ни устных, ни письменных!

— Арно уверял меня, что заплатит в течении трёх месяцев, — Король озабоченно покачал головой.

— Три месяца уже прошли, если ты, вдруг, не заметил. Честно сказать, я не особо надеялся, что этот негодяй хоть какой-то ущерб возместит, но раз уж речь пошла о суде…

— Жануар! — прервал его Суно. — Сейчас речь идёт о совсем другом суде. Сейчас речь о тяжбе герцога Арно и вот этого воина… Гизерик? Я правильно помню его имя? — Барон дэ Кьервиль кивнул. — Итак, теперь он твой человек, а не человек герцога… Но я точно знаю, что Арно не отступится. Он вчера вечером заявил мне, что намерен засудить предавшего его барона за воровство. Если у вас не найдётся никаких документов и независимых свидетелей, подтверждающих законность получения этих коней, но при этом вы будете упорствовать в том, что Гизерик их не украл и не взял во время боя по случайности, мне придётся назначить Божий суд. Поединок.

— Сразиться с Арно в судном бою? — Гизерик злорадно ощерился — с превеликим удовольствием.

— Он слишком стар для судного боя и, наверняка, выставит вместо себя поединщика. Ты готов выйти на судный бой с его поединщиком? Наверняка это будет один из лучших бойцов герцога.

— Верхом готов хоть сейчас. Пешим буду готов через месяц, когда нога заживёт.

— Возможно, Арно и про твою рану знает, — король кивнул на перевязанную ногу барона. — А если нет, то скоро узнает. Старина Арно удивительно изворотлив в судебных тяжбах. Что, если он потребует немедленного судного боя, причем пешими? Есть ли у тебя на этот случай поединщик, столь же хороший, как лучшие из бойцов Арно?

— В таком случае я выйду за него поединщиком, — заявил Жан. — Если надо, то хоть сегодня.

— О, нет! По окончании похода, не раньше, — замахал руками король. — У нас впереди важное дело, до окончания которого любое разбирательство может подождать. И… Жануар, ты точно готов опять рисковать жизнью, просто, чтобы убить ещё одного бойца у Арно?

— Готов, — решительно кивнул Жан. «Делов-то — заколоть в пешем бою очередного герцогского холуя. У меня и доспех теперь куда лучше, чем был на турнире. Хоть так проучу герцога, раз по-хорошему он понимать не желает!»

— Синор, твоё величество… Я согласен отдать герцогу этих Куббатовых лошадей, — заявил вдруг Гизерик и осторожно, стараясь как можно аккуратнее встать на перевязанную ногу, слез с седла наземь.

— Но… — Жан удивлённо уставился на барона.

— Так всем будет лучше, синор.

— Да я легко заколю любого, кого он может…

— Я отдаю этих коней, твоё величество. Только сёдла и сбрую с них сниму. Хвала Трису, на этих сёдлах нет тавра гвиданского герцога, я на собственные деньги их покупал.

***

— Всё-таки, я не понимаю, Гизерик. Почему ты так поступил? — спросил Жан, когда они отъехали от королевской стоянки и двинулись всем отрядом по тракту на восток, в назначенное королём место.

— Ты не знаешь, как именно происходит судный поединок по обычаю гетов, — проворчал барон, ехавший на последней оставшейся в его распоряжении лошади впереди троих своих рыцарей, идущих теперь пешком.

— Но я же не гет! Да и Арно, кажется, в большей степени меданец, чем гет.

— Любой в Гетельде, кто получит статус графа и даже барона, во всём приравнивается к гетам, даже если не гет по происхождению. Геты это воины, создавшие королевство. И если ты, по своему положению, становишься тем, кто платит королю налог не серебром, а кровью, то и права твои регулирует закон тех, кто платит налог кровью, то есть гетский закон, а не меданский.

— А рыцаря, если он по происхождению меданец, тоже будут судить по гетскому закону? — уточнил Жан. «Хотя, кажется, я уже знаю ответ. Лин ведь говорила мне, что даже само слово рыцарь в меданском это всего лишь исковерканное гетское „ридельтэр“ — конный воин…»

— В Ареальте любой рыцарь всегда считается гетом. У нас, в Хальтоне, рыцарь, если он по происхождению не гет, может выбирать — по гетскоу закону судиться или по меданскому. Я, например, только по отцу гет. То есть для чистокровных гетов я шудэн — полукровка. Однако я всегда судился по гетской правде, даже до того, как стал бароном. Обычно по-гетски выбирают судится даже рыцари, которые являются чистокровными меданцами по рождению. Гетский закон это привилегия, отказаться от которой — урон для чести.

— Ясно… А для тебя разве не было уроном для чести — отказаться от судного поединка?

Гизерик криво ухмыльнулся:

— Формально — было. Но по сути… Я вижу, что ты не считаешь меня вором. Я увидел, что и король вором меня не считает. Он просто пытался соблюсти все формальности. А две лошади, это не та цена, за которую следует рисковать твоей головой, синор.

«Чёрт бы побрал все Куббатовы местные законы, вкупе с сотней локальных неписанных обычаев, разнящихся чуть ли не от деревни к деревне! Мне судья Тильерн и дома уже весь мозг выел этими юридическими выкрутасами. В одних случаях для гетов штраф меньше, чем для меданцев, в других больше. Порой, в случаях, когда для гета достаточно личной клятвы или поклявшихся за него гетов-поручителей, меданец уже должен платить штраф. Землю сельского гета наследует, по сути, его община, а родственники просто имеют первоочередное право на получение этой земли в пользование. А у меданцев — нормальное, человеческое наследование внутри семьи, и по недвиге, и по другому имуществу. При этом у хальтонской знати владения наследуются по меданским законам. Именно поэтому после отца все его поместья и дом унаследовала Лин. Конечно, если бы были живы её, умершие в малолетстве, братья, и если бы её дядя Эльдегар не был ушедшим из мира, отделившимся от семьи и общины безбрачным монахом, Лин получила бы лишь свою долю, равную с долей наследников мужского пола. А вот в Ареальте, насколько я понимаю, в такой же ситуации вся семейная недвига отошла бы к дальним родственникам-мужчинам, пусть даже и по линии жены покойного, лишь бы только дочерям или сёстрам умершего его недвигу не передавать. Живи она в Ареальте, Лин, при любых раскладах, получила бы в наследство от отца, в лучшем случае, пару поместий на приданое и какие-нибудь личные вещи из гардероба…»

— Божий суд между гетами, а значит и между любыми рыцарями в Гетельде, это не турнир, — продолжал, тем временем, Гизерик. — Поединщики должны выйти на бой совсем без доспехов. В одних нижних рубахах. В одной руке щит, в другой топор. Совершенно одинакового размера и веса. Если бой верхом, то тоже без доспехов. Лошадь может быть любая, но из оружия будут только копьё и топор, тоже совершенно одинаковые у обоих бойцов. Раньше так сражались во славу Альдора. Теперь во имя Триса. Это, действительно, Божий суд. Как победить, так и умереть в таком бою может любой. Слишком многое зависит не от снаряжения, даже не от мастерства, а от удачи. Так рисковать твоей жизнью ради пары моих лошадей…

У Жана неприятно засосало в животе. «Какой же я идиот! Сам, без посторонней помощи, чуть не вляпался в эту ловушку!.. А ведь Арно, похоже, и правда, в покое меня не оставит. Так и будет подбрасывать всякие пакости, пока смерти моей не добьётся… Интересно, есть ли у меня хотя бы теоретическая возможность как-то уничтожить этого упыря, или отгородиться от него настолько, чтобы он перестал портить нам жизнь?»

— Как приедем на место, выберешь себе трёх лошадей из тех, что освободились после смерти моих наёмников. И бумагу о дарении лошадей тебе напишу, чтобы было всё по закону, как бы там дальше жизнь ни повернулась.

Барон не сказал ни слова. Лишь благодарно поклонился в ответ.

— Расскажи мне лучше, сколько у этого Арно вообще бойцов?

— Смотря как считать… — Гизерик задумался. Потом стал загибать пальцы: — Во первых, у него есть шестнадцать баронов, живущих в поместьях вдоль берега Жеронты, в основном, в окрестностях Анлера. Наделы у этих, Анлерских, баронов богатые. За это каждый из них обязан выставлять герцогу кроме себя ещё четверых полноценных конных бойцов, способных сражаться верхом. Ещё двадцать конных рыцарей, тоже умелых всадников, это личная охрана Арно. Часть этих бойцов всюду сопровождает герцога, часть охраняет его дом и семью. Арно вооружает их за свой счёт и платит им, между прочим, больше, чем король своей личной охране.

— Получается уже сотня. С ними он и является к королю на службу?

— Не совсем. Нескольких Анлерских баронов с их людьми герцог, отправляясь в поход, оставляет дома, в Анлере. А до сотни всегда добирает людей из пограничных, баронов… Вдоль Пиренских предгорий в Гвиданском герцогстве расселены ещё двадцать пограничных баронов. Я был одним из таких пограничных… Арно часто брал меня и одного-двух моих конных бойцов в походы. У каждого пограничного барона также должно быть четыре рыцаря. Да, они должны прибывать на службу верхом, но тут, как и везде в Гетельде, речь не от том, чтобы всем им сражаться верхом. На лошадях они едут в поход, а в бою сражаются как умеют. У меня двое конных бойцов и двое — пеших. Пешие неплохо стреляют из луков. Так у многих пограничных барнов. В борьбе с горцами луки важны не меньше, чем кони.

— Двадцать пограничных баронов это ещё сотня бойцов. Получается, у Арно всего двести бойцов?

— Это ещё не все, — покачал головой Гизерик. — Полсотни пеших наёмников герцога охраняют королевские золотые рудники. Кроме них есть городская стража Анлера и гарнизоны приграничных укреплений Эрта и Сьены. Ещё есть наёмники, охраняющие караваны, которыми добытое на рудниках золото доставляется в Эймс. Так получается ещё человек сто, в основном, пеших бойцов.

— Выходит, Арно может выставить на войну триста пятьдесят человек?

— Если всех до одного вместе соберёт, то, наверное, да. Но больше двухсот бойцов он вряд ли куда-нибудь приведёт. Гарнизонные солдаты останутся охранять свои укрепления. Эрт и Сьена это обычные земляные крепости с деревянным частоколом и деревянными башнями по углам. А вот в Анлере каменные стены получше, чем в Уксе. С налёта Анлер никому не взять. Стены с зубцами, три проездных воротных башни, ещё три угловых. Два нижних этажа всех башен — каменные. Сам город, в случае опасности, может выставить человек пятьсот ополчения. Кроме того, в случае вторжения в Гвиданское герцогство врагов, Арно может призвать три-четыре тысячи ополченцев из числа простых сельских жителей.

«А у меня против всей этой силищи сейчасполсотни наёмников, десяток домашних рыцарей и два десятка рыцарей во главе с земельными баронами. В целом даже сотни бойцов не наберётся. Похоже, я уже знаю чем займусь в первую очередь когда вернусь домой».

Увидев мелькнувших вдали всадников в чёрно-зелёных коттах, Жан нахмурился. Рука непроизвольно легла на рукоять меча. Через секунду граф расслабился: — Он ехал во главе всего своего отряда, а мимо скакали по каким-то делам всего двое гвиданцев.

«Неужели мне придётся вот так, всю оставшуюся жизнь, вздрагивать? Боюсь, пока Арно жив, мне нормальной жизни не будет. Людей, денег и разных способов мне напакостить у герцога предостаточно. Триста пятьдесят бойцов. И королевские золотые рудники от которых он, явно, отщипывает немалую долю…»

Жан вдруг отчётливо представил ровные шеренги бойцов в арбалетами. Все бойцы с простыми, сколоченными из досок павезами, в стёганых куртках, сшитых из того трофейного айринского тряпья, которое сейчас никому не нужно и грудами свалено на повозки. А ещё все арбалетчики были в толстых войлочных айринских шапках, обшитых костяными или даже железными пластинами. Вот бойцы по его команде дают дружный залп из арбалетов. Потом ещё один. Под градом тяжелых болтов, как переспелые груши с дерева, падают с коней рыцари в чёрно-зелёных коттах. Метательные машины бьют по каменным стенам. Пылают деревянные верхние этажи башен. Вспыхивают строения внутри города. Седоусый негодяй Арно мечется, как в пылающей клетке, в своих герцогских покоях…

«Из чего бы сделать зажигательные снаряды? И, главное, как прокормить хотя бы пятьсот арбалетчиков? Пока у меня меньше пяти сотен бойцов, даже дёргаться на герцога смысла нет… Куббатово дерьмо! Но ведь там же Карин… Её что, тоже в топку? И что я тогда Лин скажу?.. Однако, если у меня будет всего полсотни бойцов, я так и останусь для Арно лёгкой добычей… Трофейные шапки и тряпьё в любом случае мне пригодятся».

Глава 29. Планы и раны

Сорок четыре тагорца и без малого две сотни эймсских ополченцев разбили лагерь на опушке леса, к северу от тракта. Тагорцы, по сложившемуся уже обычаю, поставили свои повозки полукругом, отгородив ими от открытого поля свои костры, шатры и палатки. Со стороны леса они прикрыли лагерь, повалив на опушке с десяток деревьев. Шагах в пятидесяти в стороне от лагеря была вырыта сортирная яма. Лошади были стреножены и оставлены пастись на лугу с другой стороны от лагеря. На фоне всего этого немудрящего порядка вокруг хаотично раскинулись костры и палатки столичных ополченцев.

На ужин Жан пригласил к своему столу двух отданных ему под командование эймсских сотников городского ополчения: Эвара — в мирной жизни — главу эймсской гильдии каменщиков, и Отье — видного столичного торговца, владельца десятка трактиров, лавок и гостевых домов. Эвар — сутулый и морщинистый, однако, весьма бодрый старикан с седыми усами и давно не бритым подбородком, смотрел на Жана с явным уважением, как на человека, знающего и понимающего нечто такое, чего простым горожанам знать не дано. Полноватый, кареглазый и чернобородый Отье прежде уже был знаком с Жаном, причём, лишь как с поставщиком крепкого тагорского вина. В хитро прищуренном взгляде трактировладельца читалось: «Ну, вырядился ты в графскую, вышитую серебряной нитью, котту, нацепил на палец золотое кольцо с графской печатью… Но я-то знаю — ты и сейчас такой же виноторговец как раньше».

Рэми почтительно поставил перед Жаном миску с горячей бобовой кашей, сдобренной приправами и оливковым маслом. Такие же деревянные миски с кашей он поставил перед гостями. Потом парнишка принёс простой бронзовый кубок графа и две деревянных, пропитанных льняным маслом, походных кружки для гостей. Налив всем из глиняного кувшина вина, наполовину разбавленного горячей водой, оруженосец с поклоном отошел в сторону.

— Ну… да благословит Трис эту пищу и вино, — Жан осенил себя небесным знамением и отпил из кубка. — Подкрепимся сперва. Потом поговорим о делах.

— Мда… По-другому я представлял себе графский обед, — в пол-голоса проворчал Отье, ковыряясь ложкой в каше, в попытках обнаружить там хотя бы кусочек мяса.

— Ждал фазанов, приправленных шафраном и фаршированных динайскими грушами? — ухмыльнулся Жан. — Я в походе ем то же, что и мои бойцы. Домашних поваров с собой не вожу.

— Дома ты, конечно, на серебре и золоте ешь? — ехидно уточнил Отье.

— Есть на золоте это пустое бахвальство, — отмахнулся Жан. — Для здоровья достаточно и серебряной посуды. — «А вообще, я бы с гораздо большим удовольствием ел из керамических тарелок, если бы они были хотя бы с обычной белой поливой, как общепитовские тарелки из дешевой земной столовки. Но где тут, в Гетельде, достать такую роскошь, как керамика с белой поливой? Да, у Лин есть „фамильная ценность“ две дорогущих керамических тарелки из Тицина, покрытых зелёной поливой. Странноватые по форме, но в целом, удобные миски для супа или салата. Зелёная полива, насколько я понимаю, делается из кварцевого порошка с добавлением меди. Слышал я, что поливную керамику белого цвета в этом мире всё-же умеют производить — то-ли в Талосе, то-ли ещё южней. Можно было бы, конечно, как местные состоятельные горожане, есть из керамики с прозрачной поливой, сделанной на основе кварцевого порошка и свинца. Керамика с такой поливой гораздо дешевле привозной, зелёной, и, уж тем более, белой. Даже у нас, в Тагоре, есть гончарная мастерская, где делают кувшины и кружки с прозрачной, свинцовой поливой. Но как-то мне стрёмно есть из посуды, которая хоть понемногу, но выделяет в пищу свинец. Уж лучше я, всё-таки, с серебра. Да, непривычно, не так удобно, но в серебряной посуде хотя бы есть какой-то свой шик. И столового серебра в графском буфете достаточно. Со временем, когда с деньгами будет попроще, конечно, надо будет раздобыть и нормальной поливной керамики на все случаи жизни. А лучше сразу привезти в Тагор мастера, который сможет наладить производство белой, или хотя бы зелёной поливной керамики прямо у нас…»

— Выходит, не по средствам для тебя есть на золоте? — ухмыльнулся Отье, заметив как Жан помрачнел при упоминании о посуде.

— Угу. Не по средствам. И ты ешь, что положено. Не капризничай. Перемены блюд не будет. Только эта каша и всё.

— То ли дело дома, — пробурчал Отье, продолжая недовольно ковыряться в миске. Видно, он был не голоден, в отличии от Жана и Эвара, налегавших и на кашу без мяса. — Но домой, к себе на обед, ты бы нас не пригласил, верно?

— Тебя точно не пригласил бы, — буркнул Жан, прожевав. — Зачем пускать в графский дом бедного и жадного трактирщика, у которого на хорошее вино для своих посетителей денег нет? Чтобы кто-нибудь подумал, что у Тагорского графа и у того, кто спаивает бедняков дешевым пойлом, есть какие-то общие дела? У тебя же, наверное, с десяток трактиров в столице. А ты, насколько помню, только пару бочек тагорского крепкого приобрёл за всё это время. А креплёной скаленции вообще ни разу не брал. Сам-то хоть пробовал, что это такое?

Отье недовольно замолк. Отхлебнул вина. Поморщился. Видно, и красное гвиданское, разбавленное кипячёной водой, ему пришлось не по нраву.

— Вот угостил бы ты меня этой своей крепкой скаленцией… Тогда бы я подумал и решил, покупать мне её или нет… Слишком уж дорого ты за своё вино просишь.

— Я и говорю: Нечего тебе в моём доме делать. Вот господина Эвара я бы с радостью пригласил в графский дом. Угостил бы лучшим вином, накормил с серебра, как дорогого гостя, если бы только он решился приехать ко мне в Тагор. Даже любого мастера-каменщика с рекомендательным письмом от Эвара я пригласил бы. И предложил бы ему ровно то, что сам ем. Само собой, на серебряной посуде.

— Эвара? — Отье удивлённо уставился на своего коллегу-сотника. — За что это каменщику, пусть и уважаемому, такая честь?

— За то, что занимается полезным делом. Каменные дома это серьёзно. Это на века. Я, как раз, хочу построить у себя в Тагоре несколько больших каменных зданий. Каждое этажа в три, а может, и выше… Как, господин Эвар, взялся бы ты за большое строительство в Тагоре? Или, может быть, ты можешь порекомендовать мне бригаду хороших, добросовестных каменщиков, которые согласились бы на меня потрудится?

— Эм… Надо подумать, синор. Уверен, у нас, в Эймсе, найдутся каменщики, не сильно загруженные работой… Тебе к какому сроку нужна бригада? Что собираешься строить? Каменную церковь? Или желаешь свой графский дом расширять?

***

Отужинав, Жан, Эвар и Отье перешли к обсуждению завтрашнего рейда. Выяснилась очевидная вещь. — Среди столичных ополченцев почти нет людей, обладающих опытом следопыта или, хотя бы, охотника.

«И как нам тогда прочёсывать этот чёртов лес? Ведь невозможно же просто выстроится цепью и, буквально, всё прочесать. На это людей точно не хватит! Полоса, которую мы должны прочесать, шириной примерно в три эймсских мили. То есть почти пять километров. Если рассыпать отданных мне в подчинение людей длинной цепью на всю эту ширину, и так пойти сквозь лес… Мда, двигаться по одному, в двадцати шагах один от другого, растянувшись тонкой пятикилометровой ниточкой… Идеальная выйдет мишень для любого лесного жителя, и, тем более, для отряда, который притаится в засаде, подождёт пока мы подойдём, а потом ударит, чтобы прорваться сквозь цепь… Король, конечно, прав. Основные силы должны двигаться по центру, чтобы, случись где засада или просто скопление противника, быстро прийти на помощь. Но кем тогда лес прочёсывать? И надо ли его именно „прочесывать“? Я вот совершенно не расстроюсь, если десяток-другой айринцев сумеет спастись от уничтожения. Я бы даже приказал пропускать, „не замечать“ всех, кто попытается просто сбежать. Однако, боюсь, король и собратья по оружию такого моего „рвения“ не оценят. На самом деле, чтобы на долгие годы устранить айринскую угрозу, достаточно уничтожить все айринские поселения, все запасы еды, всю скотину, всё их имущество, обнаруженное в лесу. Тогда даже тем, кто от нас улизнёт, нечего будет есть и негде жить. И они сами уйдут из леса. Или умрут от голода. Но так я хотя бы дам кому-то из них возможность спастись. И, заодно, с чистой совестью, смогу отчитаться, что сжег все арйринские деревни на вверенном мне участке… Надо пустить хотя бы по пять отрядов разведчиков слева и справа от основных сил. Каждый отряд, размером человек в десять, пусть обследует свою полосу леса. Врагам уничтожить такой отряд будет сложней, чем одиночных разведчиков. И, в случае чего, я наверняка успею им на помощь с основными силами. Во главе каждой группы разведчиков надо ставить опытного следопыта или охотника… Бароны и их рыцари — вот кто имеет такой опыт. У меня сейчас четверо баронов. При каждом рыцари, с которыми они много раз ездили на охоту. Командиров должно хватить…»

После недолгого обсуждения Эвар и Отье получили задание выделить из своих сотен отряды для прочёсывания леса, и отдать их под командование Жановых людей, а с остальными силами идти рядом с графом, по центру. На этом и разошлись.

Отужинав, Жан отправился побродить по лагерю. Рэми убрал со стола, а затем уселся за графский стол вместе с телохранителями, чтобы поесть такой же каши, запивая её таким же разбавленным гвиданским.

Идея пригласить в Тагор столичных каменщиков пришла Жану совершенно спонтанно, так что ничего конкретного он Эвару не обещал. Но он, и правда, уже подумывал о том, как бы построить рядом с графским домом жильё для полусотни, а то и для сотни наёмников.

«И большая конюшня нужна. Хотя бы лошадок на сорок — для домашних рыцарей и для оказавшихся столь полезными конных повозок. Для лазарета тоже, по хорошему, нужно нормальное, просторное, каменное здание, выстой хотя бы этажа в два, а не та халупа, которую я временно выделил Орсту. А ещё Тагору, как воздух, нужна нормальная школа. Причём, и для детей, и для взрослых. Среди графских слуг, кроме Энтерия, только двое его заместителей способны грамотно писать и читать. Лаэр, конечно, тоже умеет писать, но пишет этот болван так, как слышится, а иногда и вообще непонятно как, поэтому иногда трудно догадаться, что именно он имел ввиду, что-то там написав. Лин — вот образец грамотности и начитанности. Спасибо отцу Ингелию и графской библиотеке. Ещё с десяток графских слуг умеют читать по слогам и могут, пусть и с большим трудом, написать, при необходимости, записку уровня: „Прихади зафтра сутра“. Но для обустройства нормальной жизни в Тагоре, и даже в одном только графском хозяйстве, такой грамотности маловато».

Жан остановился, увидев Низама. Тот записывал что-то в своей цере, ловя свет последних лучей проваливающегося за линию горизонта, закатного солнца. На коленях мунганца лежал развёрнутый свиток с талосскими письменами — книга Та Хэта. Рядом, на земле, придавленные камнем, лежали исписанные чернильным каламом папирусные листы. Шла очередная попытка Низама осмыслить переведённый, но так до конца и не понятый древний трактат. Улыбнувшись, умилившись и даже немного позавидовав, Жан развернулся двинулся в другую сторону, чтобы не мешать.

«Будет ли у меня самого когда-нибудь возможность вот так, хоть не надолго, погрузиться в интересную научную тему? Нырнуть в текст без оглядки на весь окружающий мир? Хорошо, что хоть кто-то здесь может себе такую роскошь позволить. Я сейчас, хотя бы ненадолго, могу „раскрыть свой зонтик“ над головой одного увлечённого наукой человека. Но с кем он потом сможет обсудить то, что нароет там, в этом своём переводе? Только со мной? Ну, может, ещё с Рикардом. И всё? Сколько сил, сколько лет придётся потратить, чтобы хоть немного приподнять хотя бы Тагор из болота невежества? Чтобы качественные изменения стали возможны, в Тагоре должна скопиться критическая масса грамотных, образованных людей, читающих, пишущих свободно обсуждающих самые разные вопросы. По хорошему, мне уже сейчас нужен десяток инженеров, да хотя бы техников самого разного профиля, чтобы собственный дом и его окрестности сделать местом приятным и удобным для жизни. А для грамотного пиара пригодились бы поэты и музыканты. Для упрощения и приведения в порядок змеиного клубка местных законов и обычаев нужны юристы… Ну, этих-то хотя бы за деньги можно из столичных городов пригласить. А вот где мне взять учёных-исследователей, инженеров, механиков? Я, как бомж на помойке, собираю какие-то объедки, каких-то неприкаянных бедолаг, хоть что-то понимающих, интересующихся хоть чем-то, и ещё неизвестно — будет ли от них толк. У меня в подчинении сотни людей, обширные владения, но у меня нет даже десятка грамотных приказчиков! Были бы у меня хотя бы десятка три грамотеев, способных внятно вести переписку и чётко выполнять прямые приказы… О, я бы тогда весь Тагор вверх дном перевернул! Да и не только Тагор… А что я имею? Ну, судья Тильерн грамотно пишет. Особенно официальные тексты. Но он уже на должности, и при этом в летах. А если он умрёт? А если мне, вдруг, понадобится срочно кем-то его заменить? И кем, блин? Каким-нибудь косноязычным, скаредным и напыщенным болваном из городского магистрата? В городе крайне мало грамотных людей, ориентирующихся в законах и местных обычаях. Грамотных тут вообще удивительно мало. Некоторые из купцов. Священники, монахи… И всё. Ну, Орст, например, умеет читать. Вильен тоже умеет. Но в целом священники вряд ли читают что-нибудь, кроме Святого Писания и прочей религиозной пурги. К мирским делам их не очень-то приспособишь. Да, есть у меня Рикард и Низам. Два завзятых книгочея, которые вечно спорят и доказывают что-то друг другу. Этих, наоборот, надо иногда пинать, чтобы они, кроме чтения книг из графской библиотеки, занялись чем-то практическим… Но на этом и всё. Тибо всё это время учится у Орста на практике, но ни его медицинской книги, ни других книг прочесть он не может. А хорошо бы и его, и Рэми научить чтению и письму. А ещё, элементарная грамотность очень пригодилсь бы Гильберу, Хеймо, всем моим десятникам и баронам. Человека, не умеющего писать и читать я даже не могу послать куда-то с длительным поручением. А ведь есть множество задач, которые невозможно решить, безвылазно сидя в Тагоре. Вот, например, мне давно пора открыть в столице свой трактир, хотя бы один. И поставить там трактирщиком грамотного человека, который, заодно, и столичными новостями меня бы снабжал. А ещё, были бы полезны такие трактиры в Леронте и в Пейлоре. Пока я не насытил местный рынок креплёными винами. Но однажды это случится. Тогда, для увеличения сбыта, придётся расширять торговлю, продавать свои вина сперва в ближайших городах, а потом в Медане, в Эбере, ещё дальше. А оттуда везти в Тагор разных мастеров и нужные товары. Но, чтобы это всё провернуть, мне нужны торговые агенты, которые могли бы быстро считать и читать, которые писали бы мне из разных мест отчёты, выполняли присланные мной приказы. Пока же мне даже грамотных управляющих на все свои поместья найти не удалось. Пришлось действовать по принципу — ставим того, кто хотя бы считать умеет, и способен, хотя бы по складам, прочесть самый простой мой приказ. А надо, чтобы в каждом моём поместье был грамотный управляющий, способный регулярно отчитываться о состоянии дел подробно и внятно, в письменном виде. И на каждого такого управляющего у меня дома должен быть другой, не менее грамотный, человек, способный, в случае чего, прежнего управляющего заменить».

***

— Завтра мне лучше остаться здесь, с обозом, синор, — заявил Орст, подсев к графу, задумчиво глядевшему в костёр.

— С чего вдруг? — встрепенулся Жан.

— Четверо бойцов нуждаются в моей помощи. У Гизеля почему-то ступня воспалилась. Эрвин вообще к вечеру свалился с лихорадкой, хотя, с утра, вроде, всё у него с рукой было нормально. И ещё у двоих раны сильно гноятся… Даже твой винный дух не всегда помогает.

«Конечно, универсальных средств не бывает. Как и из чего в здешних условиях добыть пенициллин или какой-то другой антибиотик я понятия не имею, так что спирт это, пожалуй, всё, чем я могу помочь местной медицине. Конечно, мы ещё разными спиртовыми настойками всерьёз не занимались. Уверен, со временем мы наладим производство разных природных антисептиков. Но прямо сейчас у нас постепенно кончается взятый в дорогу крепкий самогон. Раскупорили вторую большую бутыль. А в первой самогона осталось на донышке. Много Орст извёл, пользуя чужих раненых там, на холме. Хорошо, что никто ещё не приловчился его пить. Используют только для обеззараживания ран».

— Постой-ка. А Гизель, десятник… он был куда-то ранен?

— В ступню. Айринский дротик. Глубокая, проникающая рана. Смещение, возможно, даже раздробление одной из костей.

— То есть ему… ходить больно?

— Больно. И нежелательно… Я, вроде, хорошо эту рану почистил, винным духом залил, забинтовал. Но какая-то грязь всё же попала внутрь. Началось нагноение. Я сегодня опять всё промыл, смазал, перевязал. Что будет завтра — не знаю. Он вполне может, как и Эрвин, с лихорадкой свалиться. А по ноге может пойти помертвение… Вот ведь болван! Что же он так неаккуратно с ногой?

«А ведь это я виноват. Наехал на него, за то, что Гизель не вступился за Рэми. А как бы он, блин, вступился, если ему и шаг шагнуть было больно? А я, идиот, в наказание назначил его в сортирный наряд. Там, копая яму в земле, он, наверное, и занёс в рану грязь. Да и просто всё разбередил…»

— Сино-ор, — Орст потрогал задумавшегося графа. — Твоя-то рука как? Болит? Ухает?

— А? Не знаю. Посмотри, раз ты уже здесь, — Жан скинул котту и рубаху. Повернулся к лекарю раненной рукой. «В любом случае, повозки мы в лес не потащим. Они там просто застрянут. Значит, кого-то надо оставить тут, повозки стеречь. Хотя бы по человеку на повозку, чтобы, в случае чего, эти люди могли сесть и подъехать туда, куда я прикажу… Ну, вдруг мы в другом месте выйдем из леса? Мало ли сколько у меня в тот момент с собой будет раненных, сколько трофеев и другой поклажи? С повозками точно должен остаться Римболь. И Гизель, раз у него такие проблемы с ногой. И эти трое раненных, про которых Орст говорил…»

— Оставь с обозом Вильена, — предложил граф. — Ухаживать за больными и делать им перевязки он точно сможет. А ты мне нужен в двух шагах от места возможного боя. Ты ведь понимаешь, что если вдруг там, в лесу, случится бой, то будут и раненные. А без опытного лекаря, который тут же ими займётся, выжить этим раненным будет гораздо труднее.

— А если Вильен не справится? А в лесу, может, и нет уже никого, кроме стариков и детей.

— Может, и нет, — кивнул граф. — Но вдруг есть?.. Ну, оставь Тибо. Он уже много месяцев в тебе помогает. Там, в Тагоре, помогая в лазарете, он ведь наверняка сталкивался с чем-то похожим?

— Да. — Орст вздохнул. — Ладно. Оставлю Тибо… Рана у тебя выглядит получше. Начинает затягиваться. И гноя почти нет.

— Значит так. Оставляем с обозом Римболя, Тибо, Гизеля, ещё трёх твоих раненных… И надо ещё троих выбрать, кого оставить.

— Вальдо с его ногой тоже лучше бы по лесам не мотаться. В целом он идёт на поправку, но… — Жан согласно кивнул. — И барон дэ Кьервиль, — продолжил Орст. — У него нога тоже не очень…

Жан отрицательно замотал головой:

— Все бароны нужны мне в лесу. И все их рыцари, по возможности. Ты же поедешь с нами? Вот и приглядишь за ногой Гизерика… Значит так. Реши, кого, ещё двоих, нам оставить. Завтра скажешь с утра. А сейчас я… — Жан зевнул во весь рот. Встал, подхватив подмышку рубаху и котту, и обратился ко всем в лагере: — Отбой! Кроме постовых, всем спать. Завтра трубы всех с рассветом поднимут!

Глава 30. Дорога никуда

— У меня к тебе срочное дело, синор. — Дакус Щека появился из темноты в сопровождении Низама, когда Жан шел к шатру чтобы, наконец, завалиться спать.

— Хочешь снова мне что-то продать? — нахмурился граф. — Я, вроде, больше никого не ищу.

— Я знаю одного человека, синор, который знает, как найти в этом лесу сокровища айринцев.

— У местных айринцев есть сокровища? — лицо Жана скривила горькая усмешка.

— Да. Это совершенно точно! Торгуя, я много раз говорил с ними. Я хорошо изучил их язык. Порой я делал вид, что почти не понимаю их речи, хотя прекрасно понимал о чём они говорят между собой…

— Зачем? — Жан удивлённо уставился на торговца.

— Дикари грубы и простодушны. Видя, что я их не понимаю, они начинали шутить про меня, говорили обо мне совершенно оскорбительные гадости… Главное виду не подать, что понял хоть что-то. Тогда они решат, что я не понимаю ни слова кроме «куплю», «продам» и «почём», осмелеют и начнут свободно болтать между собой о самых разных вещах. Такой приём много раз помогал мне вызнать что-нибудь важное. И вот, пару раз я услышал в их разговорах…

— Ты и есть тот человек, который хочет продать мне айринские сокровища, — сам себе кивнул граф.

— Ты очень проницателен, синор, — Дакус почтительно поклонился.

— Но сам ты не можешь этих сокровищ забрать, так как у тебя нет людей.

— Верно. Но я могу привести к сокровищам тебя.

— Ты готов лично меня к сокровищам проводить?

— Верно, синор. Я, хоть и торговец, но честный человек. Если я не приведу тебя к айринскому храму с сокровищами, то и сам не получу ничего. Но если приведу, я хочу получить свою долю.

— Какую же долю ты хочешь?

— С другого я запросил бы треть… — толстяк многозначительно замолчал. Жан с интересом смотрел на него, ожидая продолжения спектакля. — Но с тебя я запрошу всего пятую часть всего, что мы там найдём.

— Прямо королевская пятина… — граф неодобрительно покачал головой. Другие синоры тебя, с такой твоей жадностью, наверное, уже послали к Куббату?

— Узнав, что сейчас наши войска войдут в Жермельский лес, я решил обратиться к тебе. Ты заплатил мне в прошлый раз, причём ровно столько, сколько и обещал. Хотя мог просто прогнать, когда я сделал своё дело. Ты честный человек. Поэтому первым я обратился к тебе.

« Я всего-то не обманул человека, и этого оказалось достаточно, чтобы он снова… Похоже, для местных синоров договориться о чём-то с простолюдином, а потом кинуть его — обычное дело», — подумалось Жану:

— Ладно. Если ты приведёшь меня к сокровищам, которых без тебя я бы в лесу не нашел, то я дам тебе от них десятую часть. А если ничего не найду, или найду без твоей помощи — ты не получишь ничего.

— Но…

— А ещё, пока мы вместе ищем сокровища, ты будешь переводить мне и моим людям с айринского всё, что потребуется. Только на таких условиях я готов отдать тебе десятую часть клада, о котором ты говоришь.

— Синор, но…

— Если не нравится моё предложение, обратись к кому-то другому, — граф широко зевнул и снова двинулся к шатру. «Мало ли что этот болван подслушал в разговорах айринцев. Ну откуда у них сокровища? Они же от голода умирали. Оттого и начали воевать. Если у них и было что-то ценное, они, наверняка, уже обменяли это всё на еду. А вот переводчик с айринского мне пригодится. Может, Низам хоть у него чему-то научится?»

— Э… Синор, я согласен. Согласен! — решился Дакус. — Исключительно из уважения к твоей милости…

***

— Некоторые народы по-гетски называются почти также, как стороны света. Вот смотри: Фульд, Анк, Эб, Мунк, — графиня последовательно указала на север, юг, запад и восток. Многое звучит почти также, как у меданцев, поэтому запомнить легко.

— То есть, Анкуф это просто «Южная страна»? — уточнил Жан.

— Анквэльт, по-гетски. «Южный берег», если дословно.

— А Эбер, получается…

— Эберинг. «Западные горы». А Мунквэльт это «Восточный берег», то есть Мунган.

— А про Фульд я знаю. Это провинция на севере Лотарда.

— Фульд это, по-гетски, «север». — с улыбкой поправила Лин. — вообще любой север. А все земли к северу от Эргарского кряжа это Фульдвэльт. То есть северный берег… Никому они не подчиняются, и никак не могут быть провинцией Лотарда. Там, на севере, даже королей, кажется, нет. Какие-то племена, вожди, кланы, которые вечно воюют друг с другом и, порой, пытаются пограбить соседей.

— А как, по-гетски, называется Лотард?

Лин хихикнула.

— Что я такого, смешного, спросил? — обиженно надул губы Жан.

— Ты ещё спроси, как, по-гетски, называется Гетельд!

— Ну…

— Это гетские названия, балда. Так и называется. И Эбер это всего лишь сокращённое гетское Эберинг. Раньше-то это были три имперские провинции — Ларум, Пирен и Бетик. А потом эбры, то есть западные геты, их захватили, на границе трёх провинций построили свою столицу Эберон и…

— Ясно. А Гетельд это просто «королевство гетов», да? — на всякий случай уточнил Жан.

— Какой-ты умный, — рассмеялась Лин и чмокнула его в нос.

— А Лотард?.. Ну, переводится же как-то на другие языки это слово?

— Да не помнит уже никто, как оно переводится, — отмахнулась Лин. По звучанию похоже на «тёплую землю» или «богатый край». Но какой же он тёплый? И разве он богат? Самое бедное и холодное из гетских королевств. То ли дело Медан. Мэтэльд, по-гетски. Вот где и тепло, и богатство.

— Может, в древности геты пришли в этот край с севера, из Фульда, поэтому сперва Лотард, и правда, показался им богатым и тёплым?

— Хм… — юная графиня задумчиво посмотрела на Жана.

— А как будет правильно, по-гетски, сказать — «Я гет? Я меданец?»

— Карин тэм мэик. Рудэгар тэм гетик. Ир, — Лин положила ладошку себе на грудь, — тэм гетикар-мэик шудэн. Лаэр урд Низам тэм мунэк. Кхи, — Лин ткнула Жана пальцем в грудь, — тэм руски.

— Ир тэм мунэк. Или мэик? Как это… Мунэкар-мэик шудэн, да? Русский я только для тебя, моё солнышко.

— Ну, всё. На сегодня хватит гетского. Теперь скажи мне несколько новых слов по-русски.

— Хорошо, — Жан перешел на русский. — Только сперва скажи мне, как будет по-гетски: Ты прекрасна. Я тебя люблю.

Лин, однако, не ответила. Вместо этого принялась целовать и повалила его на пушистый ковёр в графской спальне.

***

На рассвете седьмого сентуара гетельдцы вошли в Жермельский лес. Бойцы ехали верхом, неторопливым шагом. В самых непролазных местах они спешивались. Иногда, для расчистки пути, брались за топоры. По центру двигался Жан со своими наёмниками. Восемь вьючных лошадей тащили на себе палатки тагорцев, небольшие котелки, пару мешков с зерном, приправы, лекарские принадлежности. Доспехи были надеты на тагорцев, а всё остальное их имущество — навьючено на ездовых лошадей. Вместе с Жаном и его наёмниками двигались примерно сто эймсских ополченцев. Отряды разведчиков шли чуть впереди основного отряда, прочёсывая лес на полторы мили в каждую из сторон.

Справа работали отряды разведчиков, выделенные из сотни Отье. Отряды слева были из сотни Эвара. Возглавляли разведчиков более искушенные в лесной охоте тагорские бароны — Иль, Гизерик, Гизмо, Хьерт или их рыцари.

Уже через час разведчики обнаружили первую, довольно большую, лядину — поляну, расчищенную от леса, распаханную, и, возможно, уже засеянную каким-то зерном. Потом лядины стали попадаться чаще. Вскоре от Гизмо прискакал гонец. — Отряд барона обнаружил селение айринцев. — Там были землянки и пара больших круглых домов. Жителей в деревне не было. Не было там и скотины, не было запасов зерна и других, хоть сколько-нибудь ценных, вещей. Похоже, совсем недавно жители в спешке ушли оттуда и унесли всё, что смогли.

Выслушав подробное донесение от гонца, Жан облегчённо вздохнул. «Раз айринцы сами бегут, может, нам и убивать никого не придётся?»

— Все постройки разрушить и сжечь. Потом продолжить поиски, — приказал граф.

Вскоре и другие разведчики стали натыкаться на брошенные селения. Жан к этому времени уже устал болтаться в седле, слез с Рыжеухой и просто шел, ведя свою лошадь в поводу. Так поступили и многие другие бойцы. Скорость движения от этого уменьшилась, но не намного. — Всё равно, ведь, по густому лесу все ехали шагом, то и дело останавливаясь и спешиваясь, чтобы перебраться через упавшее дерево или продраться через особенно густые заросли. Через некоторое время Жана нагнал запыхавшийся Дакус. — Он, с самого начала, как вошел в лес, вёл свою низкорослую лошадку в поводу.

«Интересно, как этот болван планирует вывозить из леса десятую часть „несметных айринских сокровищ“? Думаю, он и сам не верит, что добычи там будет много, иначе взял бы с собой не одну, а десяток вьючных лошадей».

— Айринцы, явно, как-то прознали, что мы пойдём через лес, — проворчал толстяк.

— Странно, что тебя это удивляет, — хмыкнул Жан. — Мы всю ночь стояли на лесной опушке. Рубили деревья, жгли костры, шумели. Я бы удивился, если бы живущие в лесу айринцы всего этого не заметили… Расскажи поподробней о кладе. Где его искать? Что конкретно ты слышал от этих айринцев?

— Сам я там не был, так что точное место мне не известно. Меня вглубь леса не пускали ни разу. Только в самые крайние деревни. Или вовсе на опушке меня со своим товаром встречали. Но из того, что они говорили… Где-то в глубине леса, к востоку от холмистой гряды, есть большое болото. Там, в центре болота, остров. И вот на этом острове…

— То есть, ты предлагаешь искать в этом лесу болото, а как найдем, лезть туда, прямо в самую топь, в поисках острова? — Жан посмотрел на Дакуса, как на идиота.

— Нет синор, я… Если бы я знал только про болото я бы и разговора не завёл… Но там, на острове, есть храм посвященный самым важным айринским богам. Это должен быть огромный храм, заметный издалека. Они говорили про четверых своих главных богов… Кор — верховный бог всех айринцев. Бог дождя и молнии, насылающий туманы, бог рек и болот, податель воды, а значит и жизни… А ещё есть Моаб, богиня войны и смерти, и Тиам, богиня жизни, цветения, роста. Идолы этих богов из дерева, но их головы из чистого золота. Есть и четвёртый верховный бог, имя его они опасаются называть. Есть ещё множество малых богов. Все они живут там, на острове, в «доме богов». Айринцы так называют свой храм. И всё самое лучшее, самое дорогое, что эти язычники имеют, они отдают богам… Понимаешь ли ты, синор, что это значит? Всё ценное, что айринцы награбили за эти годы, сложено у них в храме, на острове…

— Дорогу к которому ты не знаешь, — саркастически подметил Жан.

— Знаю! — всплеснул руками Дакус. — Через это болото идёт дорога из брёвен. Дорога никуда. Так айринцы её называли.

— И она никуда не ведёт? Или она, всё же, ведёт к айринскому храму?

— Они её так называли, — упрямо повторил маркитант. — Больше ничего про дорогу не говорили. Но один как-то сказал, что боги подскажут, когда надо свернуть с пути. Где-то в центре болота с «дороги никуда» надо сойти и… Они говорили так, словно это большое, жилое, населённое место, мимо которого невозможно пройти. Там, вокруг храма, живут айринские жрецы, колдуньи, их слуги и ученики. Айринцы часто ходят к своим богам. Там колдуньи лечат их от недугов, делают предсказания. Там, в этом храме, приносятся жертвы. В том числе человеческие. В жертву они приносят преступников или пленных. Но могут и случайного путника поймать, а потом отдать жрецам, на заклание. Однажды айринцы грозились, что со мной так поступят… Они носят своим богам подарки, чтобы взамен что-то у них попросить. Этот дом богов, явно, один на весь Жермельский лес. А в самих деревнях у них никаких храмов нет. Только священное дерево в центре каждой деревни и какие-то идолы домашних божков у каждого очага. Вот и получается, что всё ценное айринцы уже много лет несут своим богам туда, на остров. Если мы отыщем этот остров, то, буквально, озолотимся.

«Не верится мне, что там, под идолами, сложены груды золота или хотя бы серебра. Золотые головы самих идолов это, возможно, самое ценное, что мы найдём. Если вообще найдём. „Дорога никуда“ — очень поэтично. И как её, блин, разыскать? Тем более, что мы прочёсываем довольно узкую, отведённую нам королём, полосу этого леса. Тут, куда ни глянь, одна сплошная дорога никуда…»

***

Было далеко за полдень. Разведчики нашли и спалили уже пять брошенных поселений. Всё чаще попадались следы совсем недавно проходивших людей и скота. Азарт загонщиков, почуявших добычу, охватил, кажется, всех гетельдцев.

На обед останавливаться не стали. Никому из столичных ополченцев это в голову не пришло. Да и Жановы люди, привыкшие к трехразовому питанию в Тагоре и во время похода, сейчас даже не намекали графу, что пора бы… Впрочем, о том, что давно пора пообедать Жану успешно напоминал собственный желудок.

«Но это ведь я такой избалованный, что привык есть три раза в день. Большинство местных нормальной, сытой, жизнью считают, даже если их кормят всего дважды — утром и вечером. Подозреваю, что некоторые и нанялись-то ко мне в солдаты лишь из-за того, что у меня бойцов почти каждый день ещё и обедом кормят. Но сейчас, конечно, всем не до еды. К тому же половина людей рассыпана в мелких отрядах по лесу… Надо прошагать вперёд ещё пару часов. Надеюсь, за это время мы никого не найдём, и тогда уж, с чистой совестью, встанем на какой-нибудь лядине лагерем для ночёвки. Там и ужин приготовим. А если разведчики сумеют найти в лесу какую-нибудь козу или корову, отбившуюся от айринского стада, или, может, подстрелят дикого кабана…»

— Синор! Мы их нашли! — примчавшийся гонец, буквально, светился от счастья: — Там… Большая деревня. Внутри полно народу. Коровы, куры, дым от костров… Совсем рядом!

— Отлично, — произнёс Жан так радостно, как только смог. — Все в сёдла! Следом за мной, вперёд!

Вскочив на Рыжеухую, граф поехал следом за гонцом. За Жаном двинулись остальные.

***

Частокол, окружавший селение, был выше человеческого роста, добротный, из толстых, грубо обтёсанных стволов. Тут и там из-за остро заточенных брёвен выглядывали прикрытые войлочными шапками головы айринцев. За частоколом виднелись конические соломенные крыши дикарских хижин. На сотни шагов вкруг всей деревни лес был вырублен. Что-то зеленело на грядках. Мычали коровы. Почему-то не только в деревне, но и сзади. Жан оглянулся:

— Вот! — барон Хьерт дэ Талор, радостно скалясь, подъехал к Жану: — Мои парни целое стадо неподалёку нашли. Айринцы — хитрые бестии. Тут у них всюду схроны. То зерно закопано в ямах, то скотина в чаще припрятана. Раньше-то мы находили только следы. И зерновые ямы были почти пустые. А тут… Похоже, в это селение набились айринцы со всей округи, со всем своим добром. Говорят, Гизерик тоже какое-то стадо нашел. Сегодня в наших котлах точно будет мясо!

«Да. Позавтракали мы очень рано, самой обычной кашей из полбы на оливковом масле. Но с собой-то, на лошадях, ни бочку с маслом, ни бочку с вином в лес не потащишь. Из съестного у нас только немного зерна, так что коровы, конечно, кстати. Может, сперва сделать стоянку и всем нормально поесть, а уж потом нападать на деревню? Теперь-то куда они денутся? Мы же их со всех сторон окружили».

— Чего мы ждём, синор? — уточнил у графа Гильбер. — Тут парням работы на час, даже меньше. А потом там, внутри, на их же кострах, еды себе сварим. Из их же коров.

— Вряд ли айринцы нам сейчас ворота откроют, — проворчал Жан. Надо, конечно, сказать Дакусу, чтобы он предложил им сдаться. Но, боюсь, не сдадутся.

— Не сдадутся, — подтвердил вице-граф. — Они уже в наших стреляли. Одного столичного болвана стрелой ранили в ногу. Орали что-то обидное. Но из ворот на бой выходить опасаются.

— Так что, ты предлагаешь нам, просто всем скопом, лезть через этот частокол? — уточнил Жан.

— Нет, конечно, — Ги удивлённо посмотрел на Жана. — Свяжем сейчас с десяток мостков, срубим большое дерево для тарана. Ты прикажи начать, а остальным сам я распоряжусь. Я уже штурмовал подобные укрепления. Дело нехитрое.

***

Под чутким руководством Гильбера и Хеймо, тагорцы принялись валить деревья. Самое высокое и толстое было превращено в таран: освобождено от веток и с одного конца заточено, остро, как карандаш. Деревья потоньше были употреблены на изготовление мостков: Два ствола крепко связывались между собой верёвками. Эти же верёвки служили своего рода ступенями, на получившихся из связанных брёвен мостках.

Вокруг частокола не было рва, так что, положив на частокол длинные мостки, достаточно прочные и широкие, чтобы взбегать по ним наверх, бойцы могли бы легко перескакивать через ограду внутрь деревни.

Городские ополченцы были проинструктированы, когда и что делать. Потом Гильбер распределил их, с десятью мостками, равномерно вокруг всей деревни. Ещё два десятка эймсских ополченцев подняли длинный и тяжелый таран. Тагорцы выстроились стеной, в два ряда, перед тараном.

— Ну, синор, всё готово. Начинать? — уточнил Гильбер. Глаза его азартно блестели. Да и другие бойцы были полны энтузиазма.

— Подожди… Дакус! Иди сюда. Сейчас ты будешь им переводить.

Вице-граф пожал плечами и дал команду «отбой». Ополченцы положили таран на землю. Бойцы замерли в томительном ожидании.

Жан, Хеймо, Энгус и Ньяр встали в два ряда, выстроив небольшую стену из щитов с крышей. Держа строй они подошли поближе к воротам. Сразу за их спинами шел немного робеющий Дакус.

— Теперь громко переводи им, — скомандовал Жан: — Жители деревни! по повелению Суно, короля нашей страны, вы должны бросить всё своё имущество и навсегда покинуть этот лес! Если вы сам откроете ворота и выйдете безоружными, вам будет дарована жизнь! Если посмеете сопротивляться, будете убиты!.. Давай, переводи.

В наступившей тишине Дакус закричал что-то на айринском наречии, своим, порой, срывающимся на визг, голосом. Несколько раз он спотыкался. Повторялся. Наконец закончил. Ответом на его крики была тишина.

— Они тебя, вообще, поняли? — уточнил Жан.

— Куббат их разберёт, — проворчал маркитант. — Должны бы понять. Клянусь, я правильно всё…

— Переводи ещё: Если вы немедленно не откроете ворота и не сдадитесь, мы начнём бой и вы все будете убиты.

Дакус снова закричал по-айрински. Ответом опять была тишина.

«Господи, что ещё я могу сделать, чтобы нам не пришлось их всех убивать?»

— Переведи, что я хочу поговорить с их старейшиной. С тем, кто у них сейчас главный.

Дакус опять закричал. В ответ из-за частокола послышались какие-то вопли.

— Что они говорят?

— Ругаются, — скривился купец.

— Как именно?

Дакус развёл руками:

— Проклинают. Короля. Тебя. Меня. Всех нас. Самым непристойным образом… Дикари, синор. Чего ещё ты от них хотел?

Тем временем, двое айринцев с луками в руках приподнялись над частоколом и пустили стрелы. Следом какой-то паренёк метнул в гетельдцев дротик. Стрелы со стуком воткнулись в щиты. Дротик, описав дугу, вонзился в землю, шага три не долетев до Жана и телохранителей.

— Отходим, — скомандовал граф, и, под яростные вопли дикарей из-за частокола, гетельдцы медленно попятились назад.

«Ну вот. Я сделал всё, что мог… Будь проклята эта война и эти упрямые идиоты!»

— Теперь начинать? — уточнил Ги.

— Да.

По команде вице-графа тагорская стена щитов, к которой присоединились и телохранители Жана, двинулась к частоколу. По команде «крыша» второй ряд накрыл щитами головы бойцов переднего ряда. Айринцы снова стреляли поверх частокола, однако ни стелы из нескольких луков ни два десятка брошенных дротиков, ни град посыпавшихся следом камней не причинили бойцам существенного урона. Дойдя почти до ворот, тагорцы расступились. Ополченцы с рёвом, с разбегу, ударили тараном в ворота.

Массивные ворота от удара треснули пополам, вылетели из петель и, вместе с почти насквозь пробившим их тараном, обрушились куда-то внутрь. Тагорцы хлынули в образовавшийся проём. Следом за ними, выхватывая оружие, бросились тащившие таран ополченцы. Одновременно с этим к стенам деревни со всех сторон подбежали ополченцы с мостками. По приставленным к частоколу мосткам они, с боевым кличем «Эймс!», один за другим взбегали на стену и спрыгивали внутрь. Лязг и грохот, крик, стоны раненных…

Жан, с щитом в одной руке и мечом в другой, вошел в деревню следом за основной массой бойцов. Он ожидал, что сопротивление будет долгим и ему придётся вмешаться, чтобы лично убить самых опасных противников. Но оказалось, что бой уже закончен. В паре мест гетельдцы прижимали к частоколу и безжалостно рубили сгрудившихся дикарей, которым некуда было бежать. Всюду лежали убитые или умирающие — старики и подростки обоего пола, без щитов, без доспехов, почти без оружия, с какими-то кольями, иногда с топорами или ножами в руках.

Глава 31. Ир тэм гетик

В дальнем конце селения ещё отбивались последние айринские бойцы, а гетельдцы уже принялись вышибать двери в дома. Самые нетерпеливые били топором прямо в стену. Стены айринских домов сделаны из чего-то вроде обмазанного глиной плетня. Непрочная «штукатурка» и основа из ветвей быстро разваливались под ударами.

Вскоре все айринцы снаружи были убиты. Победители ворвались в дома. Звук ударов, мольбы, крики, полные боли и ярости… Из одного пролома в стене выбежал вдруг истошно орущий мальчишка, на вид, лет пяти. Одной рукой он закрывал глаз на рассечённом, залитом кровью лице. Другая безвольно болталась. Пробежав несколько шагов он споткнулся и упал. Попытался подняться. Выскочивший следом забрызганный кровью ополченец довёл своё дело до конца, с размаху рубанув мальчонку мечом. Потом, издав победный клич, потрясая окровавленным оружием, убийца снова бросился в дом.

«Там, наверняка, только дряхлые старики и дети внутри. Их же всех сейчас… Надо это остановить!»

Жан рванулся, было, вперёд, но кто-то ухватил его под руку:

— Не стоит, синор. Ты уже ничего не изменишь. У многих наших, и у ополченцев тоже, айринцы убили товарищей. Бойцы хотят крови и мести. Некоторые сейчас, как почуявшие кровь волки. Что бы ты теперь ни делал, они не остановятся, пока всех не убьют.

Граф нервно дёрнулся. Вырвал руку из цепкой хватки. С ненавистью посмотрел на Гильбера.

— Пусть всё идёт как идёт, синор… Я понимаю, для тебя всё это слишком жестоко, — видце-граф развёл руками, — но такова жизнь…

— …гетик! Ир тэм гетик! Ар адэм, швэльт! Ир гетик!.. — расслышал Жан сквозь другие крики, доносящиеся из ближайшего дома.

— Что?

Это был детский голос. Скорее всего девчонка. Надрывный, на грани отчаяния, крик, совсем рядом, в десятке шагов:

— Ир гетик!..

Жан бросился к дому. Ворвавшись внутрь, в полумрак, не сразу разглядел, что происходит вокруг. Через секунду увидел: Земляной пол большого круглого дома был завален окровавленными телами. Несколько ополченцев и тагорцев бродили среди них, обыскивали, пытаясь найти что-нибудь ценное. То и дело они пускали в ход топоры и ножи, добивая тех, кто ещё шевелился. В дальнем углу один из столичных ополченцев держал какую-то айринку, обеими руками прижимая к невысокой лежанке. Другой в это время торопливо насиловал её, широко раздвинув в стороны тонкие, совсем ещё детские, ноги. Чуть ближе к тускло горящему в центре хижины очагу двое бойцов срывали платье и старались повалить на землю замызганную, белокурую девчонку, на вид, лет десяти. Она всё ещё пыталась спастись. Сорванным от крика голосом отчаянно хрипела:

— Ир гетик! Трисэн хельт, ар адэм!

Подскочив, Жан ударил одного из насильников в бок кромкой щита. Тот, крякнув, отлетел в сторону. Второй попятился назад, с ужасом глядя на пляшущий прямо перед его лицом наконечник Жанова меча.

— Разве ты не слышишь, что она кричит тебе, мразь! Она же из гетов, не из айринцев! Прочь отсюда, похотливая свинья, пока я тебя не убил!

Выскочив из лап мучителей, девочка, спотыкаясь о мертвецов, попятилась назад. Упёрлась спиной в стену дома. Руками она прижимала к груди ошмётки разорванного платья. Губы девочки всё также, только почти беззвучно, умоляюще, шептали:

— Ир гетик. Трисен хельт…

Она говорила ещё что-то, вот только Жан не мог понять, что.

— Иди ко мне, детка — сказал он по-гетски, как мог, ласково, но девочка только сильнее прижалась к стене. Зрачки её были расширены от ужаса.

Жан торопливо убрал меч в ножны. Закинул щит за спину. Подшагнул к ней. Девочка испуганно дёрнулась, замотала головой, забормотала что-то невнятное.

«О чём она? Не могу разобрать. Не думал, что я до сих пор так плохо понимаю по-гетски. Или это у неё такой странный акцент?»

— Идем со мной. Не бойся. Всё хорошо. Я помогу. Я… спасу, — он говорил, с трудом подбирая нужные слова, вспоминая, что ещё уместно будет сказать: — Надо есть, надо спать, отдохнуть. Всё будет хорошо, детка… — Ухватив за плечо, Жан почти насильно вывел девочку из хижины.

У выхода ждал встревоженный Ги.

— Ты хорошо понимаешь по-гетски? — спросил его Жан.

— Э… Не очень.

— Тогда найди скорее Низама. Надеюсь, хоть он поймёт, о чём она говорит. Девочка из гетов. Она, явно, была здесь в плену. А эти мрази кинулись её насиловать. Хорошо, хоть не убили.

***

Больше Жан никому помочь не сумел. Даже той несчастной, которую насиловали там, в углу. Прежде он думал, что видел самое страшное лицо войны вечером третьего сентуара, в битве у Укского моста. Оказалось — гораздо страшней, когда твои же люди вот так насилуют и убивают детей, а ты, их официальный военачальник, не можешь это остановить. А самое страшное наступает потом, когда понимаешь что мог помешать хоть чему-то, хотя бы наиболее ужасному и мерзкому из происходящего, но не помешал — не догадался как, не успел, смалодушничал…

Язычники должны быть уничтожены. — Приказ короля был озвучен всему войску. В этой деревне и её окрестностях королевский приказ был исполнен. Никто из айринцев не был оставлен в живых. Даже младенцы.

Выяснилось, что тагорцы айринских женщин и девочек не насиловали. — Сразу убивали. Продиктовано это было не столько высокими моральными качествами тагорцев, сколько их практическим опытом. Все тагорцы видели, как айринская пленница, даже связанная, прокусила руку своему спасителю — Низаму. Видели они и зарезанного айринкой Фэтьена, лежащего со спущенными штанами в луже собственной крови. А столичные ополченцы знали о свирепом нраве айринок только по слухам. Теперь некоторые из них убедились в нём на деле. Кроме четверых бойцов, раненых айринцами во время штурма, к Орсту обратились ещё пятеро столичных ополченцев, покусанных и раненных как-то иначе айринками при попытке их изнасиловать.

— Насильников не лечить, — приказал лекарю Жан. — Пусть как-нибудь сами обходятся. Будет им наука вперёд.

— Но как же… Вот этот, например… Он сейчас истечёт кровью и всё. Я бы мог попытаться…

— Не пытайся. Я запрещаю. Если кто сдохнет — туда и дорога. Останутся калеками — тоже неплохо.

— Но синор, они готовы платить!

— Не важно. Неужели ты не понимаешь? Такие мрази вообще не должны жить на свете. Жаль, у меня нет полномочий, а то бы я каждого из этих зверей лично прирезал, — в сердцах выпалил Жан.

Находиться внутри растерзанной деревни граф не мог. Идея готовить еду прямо там, на тех же очагах, вокруг которых только что насиловали и убивали детей, казалась ему омерзительной, жуткой.

— Трупы закопать, постройки спалить. Так? — уточнил у графа подошедший Гильбер.

Жан в ответ только кивнул.

— Не терзайся напрасно, синор. Таков уж Зверь войны. Другим он не бывает… Но теперь всё наладится. Арнустовы ребята разделают пару коров. Приготовим сытный, мясной ужин…

На опушке, рядом со стреноженными лошадьми, Жан увидел Низама и белокурую девочку, закутанную до самых ног в большой, снятый со взрослого плеча, шерстяной плащ. Пошел к ней, ничего не ответив Гильберу.

— Как тебя зовут?

— Нати, — ответила девочка.

Она говорила с ним. Оказалось что когда девочка говорит спокойно, акцент не такой уж непонятный. Жан отвечал ей по-гетски. Когда он не понимал, или сам не мог что-то по-гетски выразить, Низам подсказывал нужное слово. Впрочем, случалось это не часто. Жан постепенно приноравливался к её акценту и манере речи. Язык девочки был совершенно простым, деревенским. Многих гетских слов, которым Жана учила Лин, Нати просто не знала.

Девочка попала к айринцам ещё прошлым летом. Гетская деревня, в которой она жила, была захвачена и сожжена. Жители убиты. Айринцы вывезли все запасы еды. Угнали скотину. А ещё они угнали из деревни всех, кого не убили — нескольких девочек-пленниц. Нати и её старшая сестра, Кати, оказались в рабстве в этой айринской деревне. Деревня была центром небольшого лесного района. Здесь жили четверо знатных тунов, их родня и челядь. В других селениях было всего по одному туну, и все они как-то подчинялись местным четверым. Нати решили оставить в рабынях. Кати была на три года старше. У неё уже текла кровь каждый месяц, так что она могла рожать, поэтому туны, посоветовавшись, постановили принести её в жертву Моаб.

Моаб — не только богиня войны и смерти. Ещё и богиня рождения. Если у матери рождался мёртвый ребёнок, или если мать умирала при родах — значит так решила Моаб. Жрецы в капище, на болотах, приносили Моаб кровавые жертвы. Кати в один из дней стала женой всех местных тунов, а затем и всех взрослых мужчин деревни, ещё желавших иметь детей. Мужчины входили в неё, один за другим. Нет, Кати не кричала от боли, как эти сегодня… Сперва пришла старуха, жрица Моаб, и провела обряд. Она опоила Кати каким-то зельем. Кати лежала без чувств весь день, пока с ней делали это. Потом пришла в себя. Болела несколько дней. Плакала. Потом жрица увела её на болота… Но Кати, может быть, ещё не убили. Жрицы ждут подходящего времени, смотрят по приметам, по звёздам. Когда приходит срок, они вспарывают жертве живот серпом, принося и её, и ребёнка в дар кровожадной Моаб. Айринцы верят, что, получив такой дар, Моаб не заберёт других жен и детей у тех, кто был мужем убитой. Синор Жануар добрый и сильный, у него много свирепых воинов. Может быть, он сможет спасти Кати? Её увели четыре месяца назад. Может быть, для неё ещё не пришел срок умереть? Сможет ли синор спасти Кати? Больше у Нати нет никого в целом свете. Все остальные точно мертвы.

— Ты знаешь, как найти это капище на болоте? — уточнил Жан.

Нати утвердительно кивнула.

— Ты поможешь нам найти его?

— Помогу, — ответила Нати. — Если ты обещаешь, что твои свирепые воины не будут делать с Кати и с другими пленницами так, как они хотели сделать со мной.

— Обещаю. Мои люди больше никогда так не поступят. Кто так поступит, тот не мой солдат, а мой враг.

***

Они говорили до поздней ночи. Жан, Гильбер, Низам, Дакус и Нати. Разыскать на болоте айринское капище, перебить там всех жрецов и их приспешников, освободить обреченных в жертву пленников и завладеть накопленными сокровищами — эта идея казалась Жану всё более реалистичной.

Нати знала, какой тропой выйти на ведущую к болотам дорогу. Когда жрица уводила её сестру, Нати кралась следом за ними, пока айринцы её не поймали и не уволокли обратно в деревню. Но Нати видела «дорогу никуда», по которой увели её сестру. Да, они именно так называли эту дорогу. — Дакус ликовал и азартно потирал руки. — До «дороги никуда», по словам Нати, было всего полдня пути.

— Но ты не можешь прекратить выполнение королевского приказа, синор, — вмешался Гильбер. — Все эти люди, отданные под твоё командование… они, конечно, с радостью бросят такое бестолковое дело, как прочесывание леса и убийство айринских детей. Добычи тут — крохи. А возни и грязи… — вице-граф брезгливо поморщился. — Конечно, люди пойдут за тобой хоть в болото, если ты пообещаешь им несметные сокровища из айринского храма. Но тогда они и в храме всех перебьют. Боюсь, тебе каждую пленницу придётся отбивать у особо рьяных ополченцев также, как Нати сегодня. Если уж ты решил искать клад на болотах, хотя бы не тащи за собой ополченцев.

— Я и сам думал об этом. Баронов и их людей я тоже оставлю. Должен же кто-то командовать ополченцами. Старшим поставлю Гизерика. Похоже, он из баронов самый опытный. А сам я, со всеми своими наёмниками, пойду вперёд, искать капище.

— Но тогда у нас будет слишком мало людей, — покачал головой Ги. — Может, разумнее забрать с собой вообще всех тагорцев?

— Чтобы эти городские, как слепые, шарили по лесу? Без опытных охотников, то есть без баронов и их людей, ополченцы будут словно без глаз. Да и король может обвинить меня в нарушении приказа, если я уведу с собой ещё и баронов. А вот если я уведу только тех, кого содержу за свой, личный, счёт…

— Тогда у нас будет, — Ги принялся загибать пальцы: — у нас будет всего двадцать бойцов, считая меня и тебя…

— Должно быть больше, — засомневался граф. — Ты как-то странно считаешь.

— Ну, ещё Низам, Орст со своим монашком… Ты ещё Дакуса и Нати за бойцов посчитай, — скептически скривился Гильбер.

— Если надо, я буду драться, — заявил Дакус. — Только у меня кроме ножа и топора ничего с собой нет. Дай мне хотя бы щит.

— Дам, — кивнул Жан. — А Низам так и вовсе воин не хуже других. Орста с Вильеном я, конечно, в бой не погоню, но, в случае чего, и у них с собой есть оружие и даже шлема.

— Я тоже буду сражаться, — заявила Нати, которой Низам шепотом переводил всё, что говорилось по-медански. — Дайте мне нож. А лучше эту… большую палку с шипом.

— Копьё? — уточнил Жан с улыбкой.

— Да, — ответила Нати, грозно нахмурившись. — Ради сестры я любого айринца убью.

— Я дам тебе копьё, — по-гетски, совершенно серьезно, ответил ей Жан.

— Много ли бойцов может быть в этом храме? — Спросил Ги. — Может лучше, всё-таки, взять ещё и баронов? Дополнительные бойцы точно не помешают.

— Думаю, воинов в капище немного, — ответил Дакус. — Может, их вообще там нет? Айринцы верят, что боги сами защищают свой дом от беды. Эти дикари удивительно суеверны. И потом, если все местные айринцы ушли на войну под Укс, то, наверняка, и из храма ушли на войну все, кто мог сражаться.

***

— Надеюсь, ты уже убедился, что мои новшества приносят людям не вред, а одну только пользу? В графском доме теперь нет вшей ни у кого, даже у рабов. И все мои воины избавились от этих злых паразитов. Это, как ты знаешь, произошло из-за еженедельного душа, из-за стрижки и мытья голов, из-за своевременной стирки белья и одежды. Здоровье и чистота всегда ходят рядом. А раны, обработанные винным духом, почти не гноятся и быстрей заживают. Ты же сам видишь, что в госпитале у Орста больные выздоравливают чаще и быстрей, чем обычно. Если бы тебе удалось убедить настоятеля Тибальта, чтобы послушники святого Жустина переняли эти мои практики… Быстрей залечивать раны в вашем, монастырском госпитале, избавить от вшей всех монахов и всех, кого вы лечите и содержите в своей богадельне — разве это не благое дело, угодное Эйлю и Трису?

— Не спеши, Жануар, — отец Ингелий покачал головой. — Зачем ты меня торопишь? Прежде, чем плод созреет, должно пройти время.

— Неужели ты до сих пор ждёшь, что Бог покарает меня или моих людей за то, что мы вывели вшей? — удивлённо поднял брови Жан. — Чего ты боишься? Прошел почти месяц и…

— А чего боишься ты, Жануар? Куда так спешишь?

— Неужели не понимаешь? Каждый день промедления это лишний день мучений для всех этих людей. Если бы ты поддержал меня, то вместе мы могли бы, постепенно, двигаясь шаг за шагом, избавить от вшей и грязи весь город.

— Зачем?

Жан удивлённо уставился на своего исповедника.

— Зачем избавлять от вшей и грязи Тагор?.. Неужели тебе не хочется улучшить жизнь горожан?

Ингелий посмотрел на Жана снисходительно, как на ребёнка:

— Господь для того и посылает нам испытания, чтобы через это очистить грешные души. А что хочешь сделать ты? Хочешь избавить людей от посланных Богом испытаний? Избавить просто так, без упорного труда, без искренней молитвы, без осознания и просветления с их стороны? Что будет с душой этих несчастных, если ты своими новшествами облегчишь им жизнь? Станут ли они от этого ближе к Свету?

— Станут, — уверенно заявил Жан.

Ингелий покачал головой и продолжил:

— Тогда, будучи последовательным в своих убеждениях, отчего ты не пригласишь всех больных и нищих на пир, не дашь им вкуснейшей еды и сладчайшего вина, не приведешь им распутных женщин? Ведь именно потакание мирским страстям, как ты считаешь, вернее всего улучшит им жизнь. Ведь именно к этому, в глубине души, стремится каждый из них!

— Не подменяй понятия, — нахмурился Жан. — Я, как и ты, прекрасно понимаю, что от обжорства, вина и блудниц их жизнь лучше не станет. А вот без гнойных ран и без вшей… Неужели ты нисколько не сочувствуешь тем, кто страдает от этих напастей? Или тебе доставляет удовольствие видеть, как мучаются другие?

— Мне доставляет удовольствие видеть, как страдания возвышают их душу, приближая её к Свету, — заявил монах.

Руки Жана сами сжались в кулаки:

— А если я сейчас разобью тебе лицо, тебя это тоже к Свету приблизит? — выпалил граф.

— Да, — уверенно ответил Ингелий, победно улыбаясь. — Бей, раз твой внутренний Зверь этого хочет, и ты не в силах его удержать.

— Ни к чему это тебя не приблизит, — безнадёжно махнул рукой Жан, разжимая кулак. — Просто будешь, как дурак, ходить с разбитым лицом… Неужели ты не понимаешь, что жить в грязи это вредно для здоровья, опасно и… стыдно.

— Чистота души стократ важней, чем телесная!

— Всё это пустые слова. О какой «чистоте души» ты говоришь? Как её, эту «чистоту души», можно увидеть, измерить? У кого она чище? У тебя? У меня? У короля? У бродяги-поденщика? Твои слова о душе это пустые отговорки. Я принёс тебе и тем, кого ты лечишь, подарки. Отчего ты отказываешься их принимать?

— Ты сердишься, а значит ты не прав… — Ингелий назидательно потряс пальцем. — Чистота души человеку, искушенному в вере, видна совершенно отчётливо. Если тебе она не видна, значит духовно ты слеп. Могу ли я объяснить слепому, какого цвета трава?

— Ты и зрячему не можешь ничего объяснить, старый дурак, — расстроенно выпалил Жан. — И вот что — я ни на миг не поверю, что душа человека, которого кусают вши, чище души человека, у которого вшей нет. И, измазав своё тело в нечистотах, свою душу ты точно не сделаешь чище.

— Это верные доводы, парень, однако нельзя ни на миг забывать, что плотская чистота не так важна, как духовная.

— И эта твоя духовная чистота испортится, если человек избавит своё тело от вшей и грязи, помывшись под душем?

— Не знаю, — честно ответил Ингелий. — Ты больше сотни людей насильно потащил за собой в этот омут. Ты убедил меня, чтобы я тебе не мешал. Я, скрепя сердце, согласился не препятствовать, потому, что я понимаю — ты желаешь своим людям добра. Но, — Ингелмй упрямо затряс головой: — теперь ты хочешь, чтобы я, вслед за тобой, потащил туда ещё сотни и сотни других… А подумал ли ты о том, что будет с душами этих людей?

— Я совершенно уверен, что ничего плохого с их душами не случится. А вот тела точно станут здоровее и чище.

— Твоя уверенность и напор пугают меня сильнее всего Жануар, — Ингелий вздохнул. — Я прекрасно знаю, что ты, на самом деле, не веришь ни в Эйля ни в Триса. Но ведёшь ты себя почему-то как истово верующий человек. Ты уже два месяца ходишь ко мне исповедоваться, однако я так и не понял, во что же, на самом деле, ты веруешь?

«А ведь правда, во что я сам, в глубине души, верю? В прогресс? Вот уж нет. Прогресс — явление временное. За любым взлётом неизбежно наступает упадок. Вот и тут люди живут на руинах былого величия. Когда я был помоложе я верил в науку. Точнее не отличал научного знания от веры в науку. — Теперь отличаю. И знаю точно — нет ничего хорошего в замене религиозной веры на веру в какие-то „научные истины“. Наука — всего лишь способ познания мира. Веру заменить она не способна… Ну да, я верю, что мир познаваем. Верю, что разум когда-нибудь победит. Верю, что в людях есть не только плохое, но и хорошее. Даже если хорошее во многих сперва незаметно, я верю, что хорошее в этих людях всё-таки есть. Может, это и глупая вера, но она даёт силы жить. А ещё я верю в жизнь… Да, пожалуй, именно жизнь… Жизнь любых живых существ, но, в особенности, конечно, людей я воспринимаю как что-то священное, самое важное. Христианские ценности мне тоже не чужды. Конечно, я, современный городской человек, прагматик, да к тому же учёный-историк, всегда относился к христианству с высока, снисходительно, как к милой, доставшейся нам от предков традиции. А уж к родноверию я и вовсе относился скептически, как ролевой игре взрослых людей в то, чего они и сами толком не понимают. Однако же я — русский человек. А русская культура, даже культура современного русского горожанина, насквозь пронизана и православным христианством, и древним, ведическим язычеством. Мы живём в этом культурном бульоне, как рыба живёт в воде, самой этой воды не замечая. Русский язык, вся традиционная еда и одежда, все наши привычки и понятия, усвоенные с детства — всё пронизано этими древними религиозными традициями, всё построено на них. Рыба может не верить в воду, может про воду не думать, даже не вспоминать, но без воды она всё равно задыхается. Так и я задыхаюсь тут, в чужом мире, без привычной для меня атмосферы… Я, как Робинзон на необитаемом острове, пытаюсь соорудить тут, из подручных средств, хоть какое-то подобие привычного мне мира, вернуть себе хоть что-то из родного, земного комфорта. Не столько даже ради самого комфорта, сколько ради… душевного спокойствия что ли? Приподнять этот мир, хоть в чём-то, хоть где-то, до привычного мне уровня удобства и безопасности. — Когда я понял, что это возможно, что это, в принципе, достижимо, я ухватился за эту идею и… Может, это и есть теперь моя вера? И надо ли мне рассказывать всё это Ингелию? Я, наверное, и слов подходящих на меданском, для этого не подберу. Да и способен ли он будет всё это понять?»

— В том мире, откуда я появился, другие религии, — произнёс, наконец, Жан. — Одна из них мне очень близка. И она… во многом похожа на ваше трисианство. Но она гораздо древнее, сложнее. Я уверен, что могу с трисианством поладить. Мне кажется, я всё лучше его понимаю. Но безоглядно приняв твою веру, я откажусь от своей родной веры, более сложной, более глубокой, более близкой к пониманию Бога и человека. Думаю, со временем я смогу стать хорошим трисианином. Но только трисианином я быть не смогу.

Глава 32. Топь

— И куда теперь? Налево? Направо? — уточнил Жан у Нати, когда они, восьмого сентуара, уже сильно после полудня, нашли идущую чрез лес изрядно заросшую просеку.

— Туда, — Нати уверенно ткнула копьём на север.

Граф кивнул. Выбравшиеся из леса бойцы вслед за Жаном двинулись по дороге. Точнее, когда-то это было дорогой, проходимой и для повозок. Под травой порой угадывалась колея. Однако свежих следов от колёс на дороге не было. Даже пешеходы здесь, похоже, ходили не часто.

Тагорцы двигались по-двое в ряд. Но иногда приходилось идти гуськом, один за другим, когда путь преграждали упавшие деревья. Стволы никто не убирал и они годами, медленно гнили. Через небольшие брёвна местные, видимо, перешагивали. — Тропа спокойно шла сквозь них. Крупные стволы протоптанная пешеходами тропа огибала, даже если для этого приходилось немного вильнуть с дороги.

— Как мы узнаем, что пора сворачивать к айринскому храму? — уточнил Жан у Дакуса.

— Айринцы говорили, что боги сами укажут путь… Хотел бы я знать наверняка, что это значит, — проворчал маркитант. Он теперь шел рядом с графом во главе отряда, как и Жан, ведя своего коня в поводу. Впереди них пешком шагала белокурая гетская девочка. Она опиралась на выданное Жаном двухметровое копьё, как на посох.

— А ты что думаешь, Нати? Как ты узнаешь, когда нам свернуть?

— Узнаю.

***

Лишь два раза за день они останавливались для короткого отдыха. Всё остальное время, до самого вечера, упорно продвигались вперёд. Местность вокруг становилась всё более влажной. Иногда в правую или в левую сторону от дороги ответвлялись еле заметные тропки, протоптанные то ли зверьём, то ли айринцами. Никаких признаков человеческого жилья не встречалось.

Наконец, Жан приказал остановиться. — Справа от дороги стоял мёртвый лес. — Множество сухих стволов без листвы и редкие, жиденькие зелёные кусты. Под ними — покрытая ряской водная гладь, перемежающаяся зарослями какой-то болотной травы. Слева лес был ещё зелёным, живым. Впереди грунтовая дорога заканчивалась. Начиналась вымощенная брёвнами гать, уводящая куда-то вглубь уже с обеих сторон подтопленного и почти мёртвого леса.

«Вот и болото нашлось. Наверное, лучше заночевать здесь. Может, получится поставить палатки так, чтобы спать не на мокром? В любом случае, солнце уже садится. Надо нормально поесть, наконец. А через болото пойдём с утра».

— Стоп! Привал! — скомандовал граф. — Ставить палатки, готовить ужин… Ги, сегодня ночью назначь удвоенный караул.

Все четыре палатки, которые они везли с собой на вьючных конях, после внимательного изучения окрестностей, решено было ставить прямо на дороге, немного возвышавшейся над общим уровнем земли. — Оказалось, что слева от дороги почва тоже пропитана влагой. — Стоило наступить на неё, как в промявшейся земле появлялась лужица в форме следа от ноги.

Между палаток, прямо на дороге, тагорцы разожгли три костра. По периметру лагеря, на всякий случай, повалили деревья, чтобы соорудить со всех сторон хоть какую-то преграду, которая могла бы прикрыть их в случае внезапного нападения врагов. — Никаких врагов, да и вообще никого из людей за целый день пути они не повстречали, однако Жана не покидало ощущение, что с болота за ними кто-то следит.

***

На ужин была наваристая ячменная похлёбка на жирном говяжьем бульоне. Бульон был из мяса коров, захваченных вчера, при разорении айринской деревни. Живых трофейных коров и коз Жан решил за собой не тащить, чтобы не замедлять продвижение отряда. Всё взятое в дорогу свежее мясо решено было сварить сейчас — в хорошо проваренном виде оно могло бы храниться ещё пару дней и разнообразить их рацион. Вся свежая вода, которую они везли с собой в двух бурдюках, ушла на похлёбку. Нормальной, не воняющей тиной, воды взять было негде, а болотную никто, даже после кипячения, пить не рискнул, так что каждый из тагорцев после ужина получил по кружке неразбавленного вина.

«Ещё одна такая раздача, и вина у нас не останется. На будущее — надо больше кожаных бурдюков с собой брать. Даже если везём с собой вино в бочках, в повозках, бурдюки всё равно могут очень пригодится для разведчиков и для небольших отрядов, отделившихся от обоза. Для вина и для хорошей родниковой воды каждый десяток всегда должен иметь при себе хотя бы два вместительных бурдюка, и, кроме верховых, пару вьючных лошадей для общей поклажи вроде палаток и запасов еды».

Рэми унёс миску и ложку графа, чтобы помыть их… «В ближайшей болотной луже, конечно!.. С другой стороны, что я злюсь? Где, блин, ещё тут можно вымыть посуду? Что же теперь, грязной её оставлять?»

— Вот, готово, синор. — Низам, подойдя, протянул графу несколько исписанных папирусных листов. — Я прямо на тех же листах, на которые копировал, между строк набросал примерный перевод на меданском.

— Это выписка из тетради Седона и текст письма? — уточнил Жан. Низам кивнул. — Быстро ты. Молодец!

— Если бы не приходилось всё время куда-то идти или ехать, я бы давно уже… А так — попробуй поймай момент, когда светло, и, при этом, можно где-то присесть, чтобы поработать спокойно.

«Мне спокойно поработать будет уже сложнее» — мысленно проворчал Жан, глядя на сгущающиеся сумерки. Он повернулся боком к ярко горящему костру и развернул листы так, чтобы лучше видеть написанное. Ничего удивительного и экстраординарного в переведённых текстах Жан не обнаружил. Письмо, полученное Седоном из Тицина, по сути и даже по структуре было очень похоже на переводной вексель каких-нибудь средневековых флорентийцев. В Седоновой тетради были, в основном, имена и суммы. Ростовщик отмечал там приход и расход средств. Иногда встречались не содержащие указаний на цену строки с упоминанием каких-то дел или товаров. Из всех перечисленных в тетради имён только одно зацепило внимание графа:

— Гиарий? Интересно, тот ли это Гиарий Кар, расписку которого я нашел спрятанной в вещах Энтерия? Там был ещё один: Либар Тангит. Тебе о чём-нибудь говорят эти имена? — спросил Жан, ткнув пальцем в написанное Низамом на меданском поверх мунганской вязи. Вот тут: «Гиарий 7либ». Что это значит?

— Наверное, Седон заплатил какому-то Гиарию семь либров. Понятия не имею, что это за человек.

— Гиарий Кар это один из купцов, должников Энтерия. Элай Бетис выкупил у меня расписки Гиария и Либара Тангита по номинальной цене. При том, что ни один другой долг он по номиналу выкупать не хотел. А тут вдруг расщедрился. Подозреваю, он просто испугался, что я сам стану разыскивать Гиария Кара и Либара Тангита.

— Вряд ли Тангит это его настоящее имя, синор.

— Ты с ним, всё-таки, знаком? — Жан внимательно посмотрел на мунганца.

— Нет. Оба имени слышу впервые. Но Тангит… нет в меданском такого имени и такого слова. И в мунганском нет. Очень странное, необычное для здешних краёв имя…

— А для каких мест это имя подходит?

— Может, этот твой Либар торгует с Анкуфом? «Тан гиит» на хали это «змеиная кровь».

— В смысле, кровь, текущая внутри змеи? — уточнил граф.

Низам покачал головой:

— Анкуфцы, как и мы, называют «змеиной кровью» порошок, из которого делается алая краска. Он ещё химистам нужен, чтобы жидкое серебро добывать.

«Киноварь. Из которой алхимики добывают ртуть… И этот купец, которого почему-то решил уберечь от моих расспросов Элай Бетис… получается его зовут Либар Киноварь?»

— А Либар Тангит в тетради Седона точно не упоминается? Может, упоминается не он сам, а этот красный порошок?

— Вот! — Низам подскочил с бревна, на котором сидел рядом с Жаном. — Верно! А я-то думал, что это за сокращение? — Учёный ткнул пальцем в лист, который граф сжимал в руках. — Вот тут, рядом с «Гиарий 7либ» написано… эти буквы могут быть сокращением разных слов. Но все остальные сокращения не подходят по смыслу. К такой высокой цене, в семь либров, подходит только одна расшифровка… На меданском эта строчка читалась бы так: Гиарий, семь либров за жидкое серебро.

«То есть за ртуть, — сам себе кивнул Жан. — Получается, у одного из приятелей и должников Энетерия прозвище „Киноварь“, а другой продаёт в Уксе ртуть. И оба они связаны с динайцами… Боже, какой ерундой я голову себе забиваю! Ну, ездят какие-то купцы, кому-то что-то впаривают. Это же обычное дело. Один возит лекарям ферил, другой возит алхимикам киноварь, третий — ртуть, а я тут в Шерлока Холмса играю. Пытаюсь открыть страшную тайну в мире, где всё просто, как мычание коровы, которую режут на мясо. Мы убиваем айринский мирняк. Айринские жрецы где-то тут, совсем рядом, убивают беременных женщин, уверенные, что этот страшный обряд обезопасит айринских жен и детей. А завтра мы можем протопать мимо чёртова храма, даже не заметив его. Что если храма с самой гати не видно? Как я пойму, что пора поворачивать? По всем тропинкам, отходящим от гати вправо, разведчиков посылать?»

Низам, тем временем, заметив, что Жан отвлёкся на свои мысли, отсел чуть в сторону и вытащил из-за пазухи маленький кожаный тубус. Аккуратно вынул из него красный свиток, исписанный чёрными, крючковатыми знаками. Потом вынул из этого же футляра несколько исписанных мелким почерком папирусных листов и, нахмурившись, стал их перебирать, подставляя под свет, идущий от пылающего костра.

— Ты, надеюсь, на меданском пишешь перевод книги Та Хэта? — спросил Жан, заглянув ему через плечо.

Мунганец дёрнулся и прикрыл бумаги ладонью.

— Ничего не получается, да? — посочувствовал Жан. — Зря я, всё-таки, в этот поход тебя потащил. И язык айринский ты толком не выучил, и серьёзно посидеть над переводом у тебя времени нет. Надо было оставить тебя в Тагоре. Больше было бы толку.

— Язык я выучу. Теперь точно, с таким-то болтливым носителем. Просто Нати уже спать завалилась. Находилась за день, бедняжка, поэтому сразу, как поела… — Низам махнул рукой в сторону палатки. А перевод пока очень примерный, нескладный. В оригинале, на древнем, скарском наречии всё это звучит как песня, как ритмичный торжественный гимн. А в переводе мне даже в прозе не удается пока подходящие слова подобрать.

— И всё же, можно мне глянуть?

— Ну… Это наброски. Я до сих пор не уверен, правильно ли всё понимаю… Вот последний вариант. Тут ещё не до конца…

Жан принял из рук Низама исписанный меданской фекумной листок. Вчитался:

«Всё живое рождает подобное себе. Даже если оно сперва кажется иным, со временем станет подобным.

В чаше воды — всё море. В одном человеке — весь его род.

Что в большом, то и в малом. — Узнав про малое, знаешь и про большое.

Кусок грязи, прилипший к тележному колесу — вот человек. Придавлен великим грузом к земле или вверх вознесён — это всё та же грязь.

В грязи прорастает зерно, тянется к небу. Грязи больно, когда из неё растёт к небу зерно. Грязь, что даёт зерну прорасти, отдаёт себя ради высших плодов. Через боль грязь станет зерном. Зерно станет пищей людей. Пища станет самим человеком. Бесплодная грязь не страдает. Не страдает то, что мертво. Кто не рождает живого, не помогает живому рождаться, тот сам не живёт. Кто из себя рождает живое, в порожденьях своих будет жить вечно.

Чтобы приблизиться к богу надо стать пищей для бога. Так грязь и зерно, растущее из неё, стали пищей тебе, стали тобой…»

Жан молча вернул лист Низаму.

«Набор банальностей и странных идей. И что они обосновывают? Человеческие жертвоприношения ради приближения к богу? Что-то другое? Жизненная траектория это, конечно, всегда своего рода синусоида… То есть пусть, прочерченный куском грязи, прилипшей к тележному колесу… Верно, что взросление и рост часто идут через боль, через преодоление себя. Знать бы ещё, что за зерно в тебе прорастает, и какие будут плоды…»

***

Стук сердца. Или это стук приближающихся шагов? Стук тяжелых шагов, от которых вздрагивает земля. Жан замер, всматриваясь в туман. Приближалось что-то огромное. Вот в тумане проявилась зыбкая тень. Ближе, отчётливей…

От страха пересохло во рту. — Огромный ящер, размером, наверное, с трёхэтажный дом, медленно идёт на тагорский лагерь, словно спички ломая или выворачивая с корнем сухие деревья.

«Надо трубить тревогу! Всех разбудить! Огнём его отпугнуть? Копьями закидать? Наточить большие колья и воткнуть у него на пути?»

Жан хочет выкрикнуть приказ, но не может. Язык не слушается. Оглянувшись, он видит — в лагере никого нет. Только пара стреноженных лошадок пасётся за его шатром… Стоп! За каким, к чёрту, шатром? Он же свой, графский, шатёр оставил на опушке леса, в обозе, как и все другие громоздкие вещи, без которых можно обойтись. Тут должно быть четыре маленьких солдатских палатки и три кострища между ними, а не весь этот лагерь с повозками, шатрами и большими котлами… Да это же сон, морок!

Ящер, тем временем, подходит всё ближе. Идёт прямо на Жана. Смотрит на него холодным взглядом рептилии, и внутри у Жана всё леденеет от страха.

«Ну уж нет! Это МОЙ сон, а значит Я здесь хозяин! — Гнев закипает в глубине души. Рука Жана поднимает с земли длинное, прочное копьё. — Я — самый страшный Зверь в этом лесу! Да я на копьё тебя сейчас насажу, как на вертел! Голову тебе оторву, скользкая тварь!»

С грозным рыком поднявшись во весь свой исполинский рост, Жан жаром гнева добела раскаляет наконечник копья и шагает вперёд, направив копьё на болотного Зверя. Тот, медленно пятится и…

***

Испуганное лошадиное ржание было первым звуком, который Жан услышал, проснувшись. Отбросив одеяло, граф поднялся с расстеленной на голой земле шкуры. Схватив в одну руку меч, а в другую копьё, выскочил наружу.

Почти никто не спал. Густой белый туман, накрывший лагерь, не давал увидеть, что творится там, за поваленными деревьями. Кони испуганно жались к палаткам. Бойцы, похватав оружие, выскакивали наружу. Озирались. Некоторые старались успокоить коней.

— Куббатовы твари, — появившийся из тумана Ньяр зло сплюнул на землю. — Волки, синор. Пробрались через завал и одну лошадь насмерть задрали. Бродят вокруг целой стаей. Никого не боятся. Еле их отогнал. Жаль, ни одного лучника теперь с нами нет. Без луков трудно волков отгонять.

«Мда. Надо было хотя бы Гизерика и его людей с собой прихватить. С другой стороны, кого бы тогда я оставил старшим над ополченцами? Идиота Иля дэ Гуэра что ли?.. Хотя, например, барон Гизмо человек рассудительный. Если бы я его старшим назначил, он бы, может, не хуже Гизерика справился. А Гизерик и его парни, опытные следопыты, помогли бы нам сообразить, где именно поворот с гати на айринское капище… Ладно, теперь-то что горевать? Назад всё равно не откатишь…»

Тут Жан осознал, что на грани восприятия всё ещё слышит, всем своим телом чувствует тот самый звук приближающихся шагов из кошмарного сна. От этих, еле слышных, шагов, кажется, чуть заметно вздрагивал туман и сама земля.

— Кор идёт, — по-гетски заявила выбравшаяся из палатки Нати.

— Что ещё за Кор? — спросил Жан.

— Айринский бог. Волки и вор`оны это его слуги. Кор — хозяин воды и тумана. Мальчиков связывают и топят в болоте для Кора. Он — большой болотный Зверь… Трис милосердный, не дай ему всех нас пожрать!

Мало кто из тагорцев понял, о чём она говорит. Но жесты девочки были так красноречивы, в голосе было так много неподдельного страха, что это передалось бойцам. Тагорцы, похватав щиты, испуганной толпой сбились вокруг костров.

С ближайших деревьев с карканьем взвилась, закружила над лагерем огромная стая ворон. «Что, если не мне одному снился этот гадостный сон? Люди в этом мире до безобразия суеверны. Подобные совпадения их деморализуют. Нельзя просто стоять и смотреть, как всё это чертобесие превращает души моих бойцов в дрожащий холодец…»

— Кор! Ты слышишь меня, болотная тварь?! — закричал Жан, шагнув за поваленные деревья и подойдя к тому месту, где начиналась идущая через болото гать. — Я, Жануар, граф дэ Тагор, барон дэ Буэр, иду, чтобы уничтожить тебя, всех других дикарских богов и всех тех, кто вам служит! Трисом клянусь, скоро никого из вас тут не будет!

Ответом была тишина. — Стая ворон, покружив над лагерем, скрылась. Ни волков, ни кого-то ещё видно не было. Только медленно истаивающий в лучах рассветного солнца туман. Вдруг, в одном месте, справа от гати, туман словно бы сгустился в огромный, тёмный силуэт. По лесу, разнёсся едва различимый слухом, то ли вздох, то ли далёкий вой.

У Жана волосы встали дыбом на теле. Показалось, что сейчас из тумана на него двинется тот самый ящер из страшного сна.

— Ах ты лядская свистопробоина, — во всё горло заорал Жан по-русски, перехватив поудобней копьё. — Да я тебя и всю твою, в бога душу мать, криво штопанную родню пополам переломлю и во все дыры… и он выдал ещё этажа три заковыристого, отборного русского мата.

Страх отпустил. Исчез без следа. В тумане никого не было. Нет никаких дикарских богов. Туман, лесное зверьё, игра воображения… И горстка жестоких жрецов, которые головы морочат простодушным дикарям и прочим суеверным придуркам. Надо просто дойти и перебить негодяев, чтобы навсегда прекратить этот ужас. И он это сделает, потому что больше это некому сделать.

Оглянувшись, Жан увидел, что бойцы смотрят на него совершенно ошарашенно.

— Всем завтракать! Потом свернём лагерь и пойдём вперёд, разорять это Куббатово капище! — скомандовал граф.

***

— Что ты им кричал, синор? На каком языке? — спросил Рэми, подавая Жану миску с разогретой вчерашней похлёбкой. Спросил мальчишка, но ответ, явно, хотели услышать все, кто был в отряде. «Вот ведь! Очередной дурацкий прокол… Нет, врать им нельзя — сразу почувствуют. Скажу правду. Просто не всю».

— Это древнее заклинание, отгоняющее любую злую силу. Очень сильное заклинание. Думаю, теперь Кор и другие Куббатовы дети сидят и дрожат по своим норам. К нам больше не сунутся. А вот мы к ним скоро придём. — «В последний раз я так матерился ещё студентом. Мы с парнями несли тяжеленный сейф. И эти придурки уронили сейф мне на ногу. Я едва успел выдернуть из-под удара ступню. Только самый кончик большого пальца сейф прищемил. Было очень больно. А ещё — очень страшно. Не успей я выдернуть ногу, без ступни бы остался, наверное. Вот тогда я также многоэтажно… Интересно, что мат в таких случаях, действительно, помогает».

Глава 33. Болотный Зверь

Настало утро девятого сентуара. Туман медленно рассеивался. Солнце ещё не поднялось над землёй, а тагорцы уже свернули лагерь и двинулись вперёд по гати. Нати теперь не решалась идти первой. Шла совсем рядом с Жаном и Дакусом. Следом шагали Жановы телохранители. Потом остальные бойцы вперемешку с навьюченными, ведомыми в поводу, лошадьми. Где-то в хвосте колонны болтались Низам, Орст и Вильен. Гильбер шел замыкающим.

Перед тагорцами был единственный путь, ведущий через болото в туман. Под ногами дышала и хлюпала старинная гать в давние времена сложенная из пропитанных водой, но, почему-то, ещё не сгнивших брёвен. Люди и лошади шагали по бревенчатому настилу осторожно, чтобы не поскользнуться и не вывихнуть ног. Бойцы прислушивались, во все глаза смотрели по сторонам, в любой момент ожидая вражеской атаки или ещё какой-нибудь каверзы.

Сзади раздался вдруг волчий вой. Лошади занервничали. Нати испуганно вжала голову в плечи. Потом, глянув на невозмутимо идущих взрослых, немного расслабилась. Плюнув вниз, пробормотала по-гетки всем известную трисианскую формулу — «Да будет проклято имя Куббата и всех его слуг».

— А я говорил, — проворчал Ньяр, в паре с Хеймо идущий следом за Жаном. — Не надо было вообще ничего оставлять. Как разделали убитую лошадь, так и завернули бы её мясо и всё остальное в её же шкуру, и навьючили бы на других лошадей. Всё равно же не едем, а пешком идём, так что есть на кого груз нацепить. А волкам и пролитой на дорогу конской крови довольно… Нет же, оставили им, болваны, всю требуху, да ещё и конскую голову. У волков теперь пир и песни с плясками.

— Зато за нами волки уже не пойдут. И другие лошади будут целы… — без особой уверенности в голосе возразил Хеймо.

Вскоре всё стихло. Только покрытые мхом брёвна иногда пошевеливались и хлюпали под ногами. Птицы не пели. Вор`оны не каркали. Волки больше не выли. Еле слышный звук гулких, тяжелых шагов, доносившийся в ночи из тумана, прекратился ещё раньше. Солнце поднималось всё выше. На смену утренней прохладе скоро пришло удушливое марево болотных испарений, пахнущее тиной, гнилой древесиной, какой-то тухлятиной. По обе стороны от дороги деревья тянули к небу засохшие крючковатые ветви. Листвы на них не было. Ничто не укрывало бойцов от жары. Прошел час, другой. По сторонам от гати не было видно следов. Только непроходимая с виду трясина.

«А вдруг мы так и пройдём сквозь болото, не заметив никаких знаков? Что тогда? Назад возвращаться? В обычном лесу, мы, теоретически, могли бы заблудиться. Но тут — единственная дорога. Заброшенная, ведущая непонятно куда. Но другой-то нет. Как ни старайся, с пути не собьёшься».

— Айринске боги там, — сказала вдруг Нати и указала копьём на северо-восток. В той стороне, куда она указала, был точно такой же, залитый водой, мёртвый лес, как и везде. Никакого храма, никаких вообще признаков присутствия человека.

— Где «там»? — уточнил Жан. — Почему ты решила… Увидела что-то?

— Запах богов. Айринцы специальные ветки жгут для богов… Особые.

Жан, принюхавшись, тоже почувствовал едва заметный… запах детства, запах бабушкиной деревни, бубликов с чаем. Запах самовара. «Это дым от горящего можжевельника! Получается, айринцы можжевельник жгут для богов?.. Ну, в общем, ничего удивительного. Запах приятный. Где-то я читал, что дым можжевельника обеззараживает воздух. Что весьма актуально для здешней зловонной и нездоровой парилки. При этом зеленый можжевельник, кажется, ядовит. Так что собирающий его без должного почтения и осторожности гарантированно получит проблемы. Самое то — жечь такое растение на болоте, воскуряя фимиам для жестоких дикарских богов. Выходит, айринское капище уже близко!»

— Остановка! — скомандовал граф. — Враг рядом! Надеваем доспехи! Готовим оружие и щиты!

Краем глаза Жан заметил, как впереди шевельнулись ветки. Хлюпнула вода. Какая-то тень метнулась вглубь мёртвого леса.

«Вот так! Значит, мне не казалось всё это время. Какой-то человек всё это время следил, незаметно крался впереди нас. Теперь он метнулся в капище, к своим — докладывать. Но если по этой воде айринский шпион может пробраться к капищу, то и мы, наверное, сможем?»

Облачившись в доспехи и изготовившись к бою, тагорцы прошли ещё с полсотни шагов, высматривая путь. — Никаких следов и тропинок. Вдруг что-то белое мелькнуло вдали, среди деревьев. Жан пригляделся. Кивнул сам себе и недобро ощерился:

— Туда! Сворачиваем! Прощупывать землю перед собой древками и не спеша, шагом, вперёд, — он указал на белеющий вдали, между стволов, насаженный на какую-то ветку, человеческий череп. — Орст, Вильен, Низам, Нати и… вот вы, двое. Остаётесь со всеми лошадьми здесь, на дороге. Остальные, пешком, за мной.

Копьё, тупой стороной которого он тыкал в воду перед собой, позволяло идти, не боясь провалиться в трясину. — На удивление, под тонким слоем болотной жижи была твёрдая, каменистая… Тропинка? Дорога? Тагорцы брели даже не по колено, а всего по щиколотку в мутной воде. Вслед за первым человеческим черепом стал виден второй — чуть подальше. Потом третий. Жану показалось, что вдали, за рядами сухих стволов, он видит зелёные кроны живого, здорового леса. Потом откуда-то пополз густой белый туман.

«Туман таким жарким, солнечным днём? Что за странности? — Жан принюхался: — Да это не туман, а дым! Они что, лес подожгли?»

— Сомкнуть ряды! Далеко не отходим, держимся друг возле друга. Быстрее идём вперёд! Видите, воды под ногами всё меньше!

Вскоре густой белый дым накрыл всех. Солнце превратилось в размытое мутное пятно в вершинах деревьев. Снова стали слышны то ли гулкие удары, то ли шаги какого-то исполинского существа. Мощные, гулкие, теперь они звучали совсем рядом.

«Да какие, к чёрту, шаги? Нет в природе существа, настолько большого, чтобы вот так… Наверняка это барабан. Здоровущий. Вроде тех, какие гремели во время битвы под Уксом».

В дыму, окутавшем лес, проявилась вдруг большая, размытая тень. Над болотом разнёсся утробно-низкий то ли рёв, то ли вой. Тагорцы на миг замерли, но потом снова двинулись вперёд. Тень становилась всё чётче. Она медленно вырастала, словно из-под земли, постепенно обретая очертания… человека? Огромного двурогого великана?

— Господи Трисе… Защити нас, грешников, и помилуй! — выдохнул кто-то у Жана за спиной.

Оглянувшись, граф увидел, что тагорцы остановились. Некоторые даже попятились назад:

— Вы что же, струсили?! Увидели тень в тумане, и обоссались от страха, как бабы?! — рявкнул Жан на бойцов: — Там дикари убивают наших людей, трисиан: пленников, беременных женщин! А вы пятитесь, поджав хвост? Как дикари, как малые дети, верите этим теням? Вперёд, бандерлоги! Кто бы нас ни ждал, мы дойдём и выпустим кишки этой мрази! Господь нас не оставит! Сомкнуть строй! Стена щитов! Во имя Триса, шагом, за мной! Шаг! Шаг! Му, эн, ру!

Дым вокруг стал ещё гуще. Он щекотал ноздри, мешал дышать, скрывал всё вокруг не хуже самого густого тумана. Боковым зрением Жан видел только щит Хеймо справа. Слева, кажется, шел Ньяр. Был ли сзади и сбоку кто-то ещё — не понятно. А размытая тень с двурогой головой, кажется, стала ещё выше. Вот тень подняла руку. В руке была… коса? Воздух опять содрогнулся от утробного рёва.

Ужас накатил на Жана холодной волной, тисками сжал затрепыхавшееся сердце. Ужас лишал силы, заставлял усомнится в себе, усомниться во всём, что он прежде знал, во что верил.

«Сейчас-то точно не сон. Что это за существо? Что оно может? Мчащиеся на полном скаку рыцари — это было хотя бы понятно. А тут… Если все мои сейчас побегут, что я смогу сделать один?.. Да! Да, чтоб вашу мать! Даже если совсем один — наплевать! Я-то точно не могу сейчас отступить. Ну и что, что колени дрожат и ноги идут через силу. Если сейчас побегу или хотя бы остановлюсь, что я скажу Нати, её несчастной сестре, всем другим, кого эти дикари обрекли на убой? Как я потом посмотрю в глаза Лин, всем своим людям? Я же их всех убедил, повёл за собой, взял под защиту. Я им сказал, что всё это морок, обман, что стоит только дойти… Значит надо дойти, чего бы мне это ни стоило, дойти и всадить копьё в этого Зверя, кем бы он ни был!»

Жан бросил взгляд вверх, на светлое пятно, едва различимое в дыму. Он знал — солнце там. Солнце светит всегда, даже когда в небе тучи. Светит даже ночью, когда оно скрыто от нас всей толщей земли. Жан вспомнил самое светлое, что было с ним в этом мире. Вспомнил, как Лин обнимала его, провожая в поход, вспомнил, как они тайком целовались в подвале, прячась за винными бочками, вспомнил, как Лин, в ослепительно белом, местами прилипшем к телу, платье, в венке из колосьев, шла вместе с ним сквозь толпу под радостные крики горожан и гостей…

— Славься, Царь Све-ета в не-бе-сах! — затянул Жан единственный трисианский церковный гимн, который помнил хорошо, наизусть. — Ясностью правды разящий ложь! — слова и мелодия намертво врезались в его память. Под звуки этого гимна они с Лин после венчания выходили из храма. Этот гимн пелся почти на каждой воскресной службе, которую он посещал. «Может, и бойцы мои помнят эти простые, сильные слова? Может, хоть так получится стряхнуть с них ужас, дать людям сил, повести их вперёд?»

— Светом любви согревай сердца! — подхватили сзади звонкий, чуть подрагивающий от напряжения, голос Рэми и, справа, низкий, надтреснутый бас Хеймо.

— Истиной праведный дух умножь! — нестройно провыли грубые голоса из-за дыма, где-то сзади, сбоку и даже, кажется, сверху.

Хлюпая в болотной жиже, тагорцы, ещё плотнее сомкнув строй, шли вперёд, навстречу жуткому вою и вздымающейся всё выше двурогой тени с косой.

— Слепым и спящим открой глаза! Там, где свет Истины, смерти нет! — Земля под ногами вдруг стала сухой, а клубы дыма, кажется, поредели. — Верных и преданных голоса, — уверенно пели, шагая, тагорцы: — С именем Трисовым славят Свет!

Сквозь морок дыма проступил оплывший от времени земляной вал высотой в человеческий рост. Титанического размера тень исчезла. Вместо неё на валу стал виден тщедушного вида морщинистый, как засохшее яблоко, человечек шлеме с большими коровьими рогами, размахивающий длинной палкой с острым железным клювом на конце. Увидев в трёх шагах от себя врагов, старикашка исступлённо завопил и, подняв для удара свой двуручный клюв, кинулся в атаку. Следом за ним с вала на тагорцев бросилась ещё дюжина дикарей, облачённых в шкуры и перья. Доспехов и щитов ни у кого из них не было. Ещё двое были вооружены такими же палками-клювами. Остальные — топорами, длинными ножами, дубинами.

Жан первым же ударом всадил копьё в живот двурогого старикашки, однако того удар не остановил. Враг, словно не замечая пробившего живот и входящего всё глубже острия, истошно вопил и с размаху долбил своим клювом по шлемам и щитам противников, пока Хеймо ударом топора не отсёк ему руку, а Жан не воткнул бесноватому в глазницу свой острый меч. После таких ударов жрец, наконец, обмяк и испустил дух. Остальные дикари бились столь же яростно, однако, совершенно неумело. Тех, кто не был сразу убит брошенными копьями, тагорцы быстро изрубили мечами и топорами.

Граф и его бойцы взобрались на вал. Увидели несколько чадящих густым дымом груд сырой травы и один большой, ярко пылающий, костёр.

«Вот же зараза! Чёртов шаман даже меня до полусмерти напугал такой простенькой бутафорией! Это яркий свет костра, прямо за спиной двурогого, отбрасывал столь огромную, устрашающую тень на клубы дыма!»

— Куббатова срань, — простонал Хеймо. Скинув шлем, он присел на землю невдалеке от пылающего огня.

— Что случилось? — обернулся Жан.

— Колдун, кажется, пробил мне кольчугу. Вот тут. — Телохранитель ткнул пальцем в район левой ключицы. Несколько колец там были разорваны, а стёганный поддоспешник пробит. Теперь он медленно краснел, напитываясь выходящей из раны кровью.

— Рэми! Беги, приведи сюда Орста со всеми его инструментами! — скомандовал Жан. Затем, обернувшись к остальным бойцам, приказал: — Если кто-то ещё ранен — оставайтесь тут. Ждите лекаря. Остальные — за мной! Надо освободить пленных и до конца разорить это Звериное логово.

***

Никакого храма в поселении не было. «Может, у айринцев вообще не бывает храмовых зданий?» — подумалось Жану. Вместо храма на своего рода центральной площади возвышался четырёхглавый идол. Точнее, это были четыре идола, искусно вырезанных из ствола одного, огромного, давно засохшего, дерева. Мощные, узловатые корни дуба расползались по всей центральной поляне. Над корнями, на высоту около метра, как некий постамент поднимался общий пень. Выше ствол был разделён на четыре человекоподобных фигуры, каждая высотой примерно в два человеческих роста. Фигуры смотрели на четыре стороны света. Головы трёх идолов, и правда, сверкали золотом. Четвёртый идол от основания до самого верха был совершенно чёрного цвета.

Напротив каждого идола горел костёр и лежал большой, размером с корову, алтарный валун. Окружая огромный четырёхглавый пень, на некотором отдалении от него, хороводом стояли два десятка деревянных резных истуканов ростом чуть выше человеческого. Наверное, менее значимые боги местного пантеона. К основанию каждого идола были сложены какие-то предметы. У истуканов из «хоровода» приношений было немного. — Кости мелких животных, остатки еды и ткани, битые черепки. А вот подножие дубового пня было завалено грудой самых разных вещей. Однако, сперва Жан увидел грязно-чёрный ковёр из птиц. Заметив, что люди подходят всё ближе, огромная стая ворон взмыла в небо, возмущённо каркая закружилась над капищем.

У подножия четырёхглава лежала цветная одежда, оружие, деревянные резные вещицы, перья, шкуры, и, главное, кости. Груды костей и черепов.

Про отдельно лежащие кости Жан не мог ничего с уверенностью сказать, но черепа были человеческими. Гора взрослых черепов лежала у подножия чёрного идола, глядевшего на север. Немало черепов лежало и у подножия глядящей на запад женской золотоголовой фигуры, сжимающей в одной руке айринский метательный дротик, а в другой — длинный нож. Кое-где рядом с большими черепами были совсем маленькие. Наверное это были черепа не рождённых детей. Некоторые сохраняли ещё свою форму. Другие уже разваливались на куски, рассыпались в труху. Вокруг всего пня земля была покрыта толстым слоем костных обломков. Многие кости были выбелены временем, однако были и свежие скелеты. На двух или трёх можно было разглядеть даже остатки мяса и обрывки какой-то одежды. Видимо, их и объедали эти, кружащие теперь над капищем, птицы.

Жан, со смесью любопытства и омерзения осмотрел довольно реалистично вырезанное из дерева мускулистое женское тело с золотым, наполовину юным, наполовину старушечьим лицом. «Похоже, это и есть та самая Моаб, с именем которой айринцы шли на убой». — Граф, сплюнув под ноги, обошел злобную богиню справа по широкой дуге. Лицо другой, смотрящей на юг грудастой золотолицей бабы отвращения не вызвало. И человеческих черепов у её подножия не было. Всё больше кувшины, целые и разбитые, какие-то цветные нити и ткани.

Жан двинулся дальше. На восток смотрела мужская фигура, бывшая ростом чуть выше и, в целом, крупнее всех остальных. Глядя на её золотое, бесстрастное лицо, Жан почему-то вспомнил взгляд ящера из своего страшного сна. Наверняка, это был Кор. Человеческих черепов под этим идолом было немного. Зато под ним была целая гора черепов коровьих, козьих и конских.

— Ну, что встали? Успеете ещё насмотреться. Немедленно обшарить дома! — скомандовал граф обступившим капище бойцам. — Всех айринцев тащите сюда. Кто будет сопротивляться — убить. А ещё, тут где-то должны быть пленники…

Вокруг капища стояло четыре больших длинных дома. — По дому напротив каждого идола. Дома эти были словно бы собраны каждый из нескольких типичных круглых айринских домов, постепенно пристроенных сбоку один к другому. Больше, кроме этих четырёх зданий, никаких построек в селении не было. Только навес со стоящим под ним, действительно, очень большим барабаном. Да ещё — у входа в один из домов лежали две длинных трубы, каждая с большим турьим рогом на конце. Всё селение окаймлял невысокий, оплывший от времени земляной вал кое-где поросший по верху кустарником.

«Большой барабан и трубы. Как под Уксом. Только со „спецэффектами“ из дыма и тени. А в целом — та же простота и нищета, что и в других айринских селениях. Стены из обмазанных глиной плетней, соломенные крыши… И золотые головы идолов. Что за люди? Что было у них в голове? На эти золотые головы весь здешний народ можно было кормить покупным зерном несколько лет, а они… Всех жрецов, которых поймают, прикажу зарубить прямо тут… Да мои парни, поди, и без меня догадаются».

К востоку от селения-капища, как оказалось, рос живой, зелёный лес. Забравшись на вал, Жан увидел, что в этом лесу безо всякой опаски пасутся коровы и козы. Ближе к валу зеленели огороженные от скотины плетнём грядки с капустой, репой, какими-то травами.

— Мы всё обшарили, синор. Никого больше нет, — отрапортовал Гильбер, взбираясь на вал. — Только двое трубачей кинулись на нас с топорами. Пришлось их зарубить. Ещё найдены семеро пленных: Четыре молодых беременных бабы и трое мальчишек. Совсем мелких. Лет семь — десять, не старше.

— Что с Хеймо?

— Орст занимается.

— Другие раненные есть?

— Двое. Уже перевязаны. Думаю, всё у них будет нормально. Хороший доспех — великое дело, синор. Колдуны эти, и правда, только страх нагонять мастера, а как до дела дошло… — вице-граф презрительно скривился.

Жан, смотревший всё это время на зелёный лес, заметил вдруг что-то необычное в зарослях. — «Человек? Ну точно! Одинокий человек в белой длиннополой одежде».

— Смотри, — граф указал Гильберу на белую фигуру.

— Так я и думал! Кто-то из жрецов всё же сбежал, — проворчал старый воин.

— Он не бежит. Похоже, ждёт чего-то.

— Это не важно… Арнуст, Вигель, Раум… и вы двое, ко мне! — скомандовал Ги.

— Дакус! Быстро сюда! — рявкнул Жан. «Если этот человек просто ждёт, то он, возможно, хочет нам что-то сказать? Да только мы не поймём ни черта! Может, ещё и Нати позвать?.. Ладно, обойдёмся. Вон она, с пленницами о чём-то болтает. Нашла сестру?»

Глава 34. Синим пламенем

Жан и его соратники двинулись к одиноко стоящему человеку. Тот, заметив их приближение, стал отходить дальше в лес.

— Специально ждал, когда мы пойдём. А теперь бежит? — удивился граф.

— Заманивает, — уверенно заявил Ги. — Однако, вряд ли их там больше десятка. Если бы их было больше, они навалились бы на нас всей гурьбой в первый же момент, возле вала… Думаю, там только пара каких-нибудь отщепенцев. Но щиты лучше держать наготове. Они могут метнуть в нас чем-нибудь из засады.

Через несколько минут тагорцы оказались на поросшем травой берегу. Стало видно, что живой, зелёный лес у них за спиной это лишь остров посреди обширного болота. Перед ними, на сотни метров, не было вообще никакого леса. Только гладь подёрнутой ряской воды, ограниченная вдали не берегами, а торчащими из воды гнилыми стволами подтопленных, давно мёртвых, деревьев.

— Это айринская колдунья, — со знанием дела заявил Дакус, когда они, наконец, приблизились к фигуре, замершей у самой воды. — Вы её сразу не бейте. Может, она что интересное скажет?

Невысокая молодая женщина в белом холщовом платье, подпоясанном зелёным шнурком, смотрела на приближающихся воинов уверенно, без тени страха. В руках она сжимала какие-то дощечки и, явно, ждала, когда к ней подойдут поближе.

Тагорцы остановились с обнаженными клинками, не доходя до колдуньи двух-трёх шагов. Женщина что-то сказала и протянула им стопку дощечек. Жан вопрошающе глянул на Дкауса.

— Говорит, «возьмите», — перевёл тот.

Жан убрал меч в ножны, подошел и протянул руку:

— Что это?.. Дакус, переводи!

— «Она говорит — Возьми… Говорит — Все наши жрицы уже ушли к Кору, в болото. Но старшая жрица приказала мне передать людям это… Э… Тут… Запись. Тайна. Великая мудрость Тиам… Это у них богиня такая… Чтобы мудрость не пропала… Здесь написано как колдовать, как избавлять людей от беды, от болезни… Бери. Делай так, как написано, во имя Тиам…» — сбивчиво переводил Дакус, а молодая колдунья всё говорила, протягивая Жану дощечки.

«А это интересно! На дощечках, наверное, какие-то айринские рецепты, травы, отвары… Отдам на изучение Орсту…» — граф, протянув руку, взял дощечки. Они были связаны между собой продетым сквозь край зелёным шнурком. Раскрыв «книгу» из дощечек Жан с удивлением уставился на отполированное множеством прикосновений дерево, испещренное мелкими, глубоко процарапанными, закорючками. «Это не меданская и не гетская фекумна. Не мунганские буквы. Даже на талосские крючочки, которые переводит Низам, не похоже… Да кто, блин, вообще эти каракули сможет прочесть?»

Колдунья, тем временем, повернулась у нему спиной и уверенно пошла в воду.

— Стой! Куда?! — Жан бросил на землю свой щит, перевязь с мечом, дощечки и кинулся следом за айринкой.

Колдунья, услышав что её догоняют, попыталась бежать, насколько это было возможно, двигаясь в длиннополом платье по колено в воде. Жан в прыжке ухватил её за плечи, уронил колдунью навзничь и сам плюхнулся следом. Она что-то кричала, вырывалась, отбивалась, старалась уползти, расцарапать ему лицо.

— Да что вы стоите, болваны? — заорал Жан, пытаясь удержать строптивицу и при этом не дать ей захлебнуться. — Помогайте! Она же извивается, как уж! Я не могу один её вытащить!

Арнуст и ещё двое бойцов бросились в воду. Вскоре они выволокли мокрую колдунью на берег. У неё уже не было сил отбиваться. Придерживаемая Арнустом за плечи, женщина села в траву и горько завыла. — Теперь она была похожа не на горделивую, бесстрастную жрицу, а на потерявшуюся, испуганную девчонку.

Жан скинул на траву свой мокрый шлем. Принялся снимать мокрые, покрытые ряской наручи и поножи.

— Вигель, — ткнул он пальцем в одного из бойцов. — Немедленно беги, найди Рэми. Пусть идёт сюда. И сам с ним приходи. Рэми займётся чисткой и сушкой моих вещей, а ты будешь ему помогать.

— Э… Слушаюсь, синор, — Вигель, развернувшись, бросился исполнять поручение.

— Её, правда, надо было спасать? — в пол-голоса спросил графа Гильбер. — Утопилась бы колдунья вслед за другими своими, так туда и дорога, к Куббатову болотному Зверю, которому они все служили.

— Что ты понимаешь, болван, — отмахнулся Жан. Кинув на траву, рядом с уже снятыми поножами, кольчугу, он принялся снимать сапог, чтобы вылить из него воду. Ги придержал графа за плечо, чтобы тот, стоя на одной ноге, не упал. — Только она теперь может прочесть, что написано на этих дощечках. Без неё они бесполезны… Дакус! Переведи, о чём она там ревёт?

— Просит её отпустить. Говорит, хочет к своим, в болото. Говорит, это жестоко, держать её тут, в плену… Жестоко? — Дакус задумчиво поскрёб ногтем свой шрам на щеке. — Умом она тронулась что ли? Они тут все, похоже, верили, что своим колдовством могут нас остановить, что эти истуканы их защитят. Да вот, не защитили. Они и пошли на верную смерть. Одни с голым пузом кинулись на наши мечи, другие побежали топиться.

Бросив на траву пропитавшийся водой поддоспешник и подпоясавшись ремнём поверх нижней рубахи, Жан подошел к молодой колдунье. По дороге подобрал с земли айринские дощечки. Потряс ими перед лицом женщины:

— Никто из нас не сможет понять, что тут написано. Только ты понимаешь. Великие знания твоей богини не здесь, — Жан похлопал по дощечкам. — Они у тебя в голове… Переводи, — кивнул он Дакусу. Тот, как смог, перевёл. Жан продолжил говорить: — Старшая жрица приказала тебе передать знания. Не дощечки, а знания. Так?

Дакус перевёл. Колдунья, всхлипнув, кивнула.

— Я думаю, старшая жрица понимала, что ты должна будешь остаться, и сама, лично, научить нас всему, что тут написано. Она от тебя именно этого хотела. Ведь так? — Жан сунул деревянные таблички в руки колдунье. Утешая похлопал её по плечу. — Не бойся. Никто тебя не обидит. Ты у меня под защитой. Когда расскажешь нам обо всём, что здесь написано, я тебя отпущу. И пойдёшь, куда пожелаешь. Хоть в это своё болото, если ума у тебя совсем нет.

***

Мокрая колдунья покорно шагала туда, куда её направлял, придерживая под левую руку, Арнуст. Они вернулись в селение. Арнуст повёл, было, пленницу внутрь одного из домов, к очагу. Но в дверях встала Нати. В руках девочки было копьё. Направив острие на колдунью, Нати сжала зубы, шагнула вперёд, готовясь к удару.

— Стой! — гаркнул Жан по-гетски. Подскочив сбоку, он ухватил девочку за плечо и уволок подальше в сторону, чтобы Арнуст и колдунья спокойно зашли в дом. — Её нельзя убивать. Она у меня под защитой.

— Тогда я убью другую! Можно, я убью другую, сама? Где они все? Ты их поймал?

— Их больше нет. Остальные все умерли. Отдай мне копьё. Теперь нет опасности и оно тебе не нужно.

Нати упрямо замотала головой и ещё крепче вцепилась в древко:

— Я должна убить. Хотя бы одну… Должна!

— Да что случилось?! Ты нашла сестру?

— Нашла, — Нати как-то сразу сникла. Всхлипнула. Нервно махнула рукой в сторону идолов. — Там. Кости. Остальное склевали эти… Узнала по платью… Другие пленницы говорят… — Девочку била дрожь. Слова с трудом срывались с её губ, перемежаясь невнятными всхлипами. — Совсем недавно её… Серпом по животу, как и всех… Потом в голову, клювом… Трёх дней не прошло…

Жан, прижимая к себе, обнял всхлипывающую девочку правой рукой. Левую, на всякий случай, положил поверх детских ладошек, всё ещё судорожно сжимавших копьё:

— Всё будет… хорошо, — прошептал он, проталкивая ком в горле. — Всё… — «Боже мой, как же мало слов я знаю по-гетски!»

***

— Ты уже сделал берёзовый веник?

— Да, синор. Но я всё ещё не уверен, сгодится ли вода из местного колодца. В Писании сказано, что освещать можно только чистую воду, а местная вода, даже колодезная, пахнет тиной и какой-то тухлятиной.

— Это не важно, Вильен. Освящать ты будешь не воду.

— А что? — удивлённо вытаращился на графа юный монах.

— Вот это, — Жан тряхнул большой керамической бутылью с самогоном двойной перегонки. — Тут ещё полно винного духа. Половину я готов потратить, чтобы красиво уничтожить этот рассадник язычества.

— Я должен как святую воду освящать этот твой… винный дух?

Жан кивнул.

Вильен попятился и замотал головой:

— Нет. Я не буду. Это святотатство. Это страшный грех, синор, делать такое. Заповеданные нам Трисом обряды священны. В них ни буквы нельзя изменить, не говоря об…

— Знаешь ли ты, что такое чудо, Вильен?

Монашек кивнул.

— А зачем нужны чудеса, понимаешь?.. Ну, что молчишь? Скажи своими словами, зачем?

— Чтобы укрепить в людях веру. Чтоб показать нам Божье могущество.

— Верно. Вот это мы и будем сейчас делать. Показывать всем Божье могущество и укреплять в людях веру.

— Но так нельзя, синор. Чудеса это Божье дело. Мы можем лишь смиренно просить Бога о чуде, но…

— Чудеса делают люди, Вильен. Бог творит свои чудеса руками людей, понимаешь? Эйль творил чудеса руками Триса. Потом чудеса творили святые. Иногда они и сами не знали, что творят чудеса. Просто, по Божьему провидению, делали то, что необходимо, то, без чего дальше никак невозможно. Так и мы сейчас… Мне было видение, понимаешь? Капище надо предать огню. Но сперва я увидел, как эти идолы и всё, что вокруг, с молитвами окропляются святой водой. А потом факел и пламя. И я понял — именно так надо сделать! Там, у подножия четырёхголового идола, немало ценных вещей, но мои люди, отважные воины, жадные до богатства, ради грабежа сюда и пришедшие, теперь робеют, опасаются взять оттуда хоть что-то. Я думал они, не дожидаясь моего приказа, кинутся разбирать сокровища, делить их. А они даже близко подходить к этой груде боятся.

— Правильно боятся, синор. Столько невинных людей приняли здесь страшную смерть… Люди чувствуют злую силу, чёрное дикарское колдовство… Хорошо. Я освящу местную колодезную воду. Окроплю ей и идолов и добычу. Это должно снять проклятие. Тогда…

— Не поможет, — покачал головой Жан. — Этот пень с идолами и всё, что вокруг него, надо сжечь. Огонь очищает надёжней всего.

— Верно, — согласился Вильен. — Огонь очищает. Идолов лучше сжечь. Но сокровища?.. Будут ли твои солдаты довольны? Может, лучше мне настоящей святой водой всё окропить и…

— Ты не святой. Не епископ. Даже не священник. Обычный послушник монастыря святого Жустина. Лекарь. Подручный Орста. И все это знают. Они не поверят в силу освящённой тобой воды. Даже ты сам не поверишь… Чтобы люди поверили, им сейчас нужно чудо, нужно такое очищение добычи, сомневаться в котором уже невозможно.

— Но тогда всё это сгорит, — пролепетал Вильен, цепляясь за последний аргумент.

— Не сгорит самое ценное — золото, серебро, железо и бронза. Велика ли цена остального — резных безделушек и окровавленных, полусгнивших тряпок и шкур?.. Вот только вода не горит. А здесь — Жан похлопал по бутыли ладошкой, — то, что вспыхнет наверняка. Такая «святая вода» точно поможет нам уничтожить богомерзкое капище. Винный дух горит, если его поджечь. Ты и я будем знать, в чём причина. Для остальных же это всё будет чудом. Настоящим Божьим чудом… если только у тебя хватит ума провести обряд всерьез, не сбиваясь, и потом держать язык за зубами.

— Но это же осквернение обряда и святотатство, — прошептал Вильен. — страшный грех, который приведёт наши души в ад, в край мучительного искупления и сотни скорбей…

Жан сжал кулаки: «Да мы все УЖЕ в аду, идиот! Я второй год пытаюсь сделать этот ад хоть немного более пригодным для нормальной, человеческой жизни, а такие как ты суеверные болваны раз за разом связывают меня своим догматизмом по рукам и ногам!»

— Если Господь наш Трис, и правда, изволит совершить для нас чудо, — продолжил Вильен, фанатично вытаращив глаза, — то капище вспыхнет огнём после окропления обычной водой, освящённой по всем канонам. Я в этом совершено уверен. Если твоё видение было не от Куббатовых духов-искусителей, а от Господа, то…

— В моём видении святая вода пахла спир… винным духом. Делай так, как я сказал, и не бойся за свою душу. Грех нарушения обряда я целиком беру на себя. Ты же просто подчинись. Делай, как я приказал. Потом, как вернёмся домой, я покаюсь своему исповеднику и буду надеяться на милосердие Триса. А сейчас и мои бойцы, и освобождённые пленники должны победить страх. А ещё, мои люди должны получить ту добычу, ради которой пришли.

Выдернув пробку, Жан вылил из большой, почти трёхлитровой, бутыли половину содержимого в хорошо отмытую деревянную кадку. Потом, заткнув бутыль, граф оставил её среди Орстовой медицинской поклажи. Подхватив кадку, скомандовал Вильену:

— Пойдём. Будешь освещать эту воду на виду у всех наших, со всей возможной торжественностью, но, по возможности, быстро. А потом я буду нести кадку, а ты будешь кропить. Хорошо кропить, не жалея. Чтобы жидкость ручьями по идолу стекала. А потом я подожгу. Ну?

— Спаси нас Трис и помилуй, — Вильен сотворил небесное знамение и, схватив берёзовый веник словно меч, решительно двинулся следом за графом.

***

Спиртово-сивушный смрад, смешанный с запахами вороньего помёта, гнилого дерева и мертвечины. Крепкий самогон, крупными каплями падающий на нижнюю часть деревянных статуй, тонкими ручейками стекающий по пню вниз, на гору дикарских даров, наваленных у подножия дуба… Вильен кропил усердно, как заведённый, истово, на распев читая молитвы. Воины, освобожденные пленники и молодая колдунья молча смотрели на совершающееся действо.

— Всё. Хватит, — заявил Жан, увидев, что самогона осталось совсем чуть-чуть. — Во имя Триса! — он хотел выплеснуть остатки прямо в злобное золотое лицо Моаб, но получилось лишь облить её бесстыдно выставленные вперёд деревянные груди.

Отойдя чуть назад, Жан поставил пустую кадку наземь. Протянул правую руку. Рэми, как ему и было приказано, вложил в руку синора пылающий факел:

— Во имя Эйля, Триса и всех святых!.. Да сгорят синим пламенем Куббат и все его слуги! — провозгласил граф и ткнул факелом статую Моаб ниже пояса.

Пламя, мгновенно вспыхнув, охватило синим огнём огромный пень и все четыре «растущих» из него идола, а заодно и значительную часть сваленных у подножия дуба даров.

Жан бросил факел на кости и тряпки и осенил себя небесным знамением:

— Аруф! — забрал у Вильена кропильный веник, поднял пустую кадку. Кинул кадку и веник в пламя. «Лучше избавиться от улик. Надеюсь, на запах никто особого внимания не обратил. Вон, какие ошарашенные рожи у всех. Бормочут „аруф“, да знамениями себя осеняют с такими просветлёнными лицами, что… Получается, фокус удался?»

Глянув на Вильена Жан заметил, что монашек прижимает к себе что-то большое, размером в пол-человеческого роста.

— Что там?

— Нет, это нельзя в огонь, — замотал головой Вильен, ещё сильней прижимая к себе деревянную скульптуру, словно бы с ней обнимаясь. Похоже, он, спасая от пламени, только что выхватил эту фигуру из груды брошенных идолу дикарских даров.

Приглядевшись, Жан сообразил, что это резная скульптура Триса, возносящегося в небо на огненном столбе. Руки подняты вверх и чуть расставлены в характерном жесте, символизирующем молитвенное обращение к Творцу и меданскую цифру пять, то есть пятый день, день воскрешения Триса. Скульптура была расписана масляными красками, местами покрыта позолотой. — Возносящийся Трис был типичным элементом убранства любой меданской церкви. «Наверное, айринцы, ограбив одну из церквей, притащили скульптуру сюда, как добычу, вместе с церковными светильниками, подсвечниками, кубками и прочим добром.

— Правильно, Вильен, — граф одобрительно похлопал паренька по плечу. — Негоже такое огню отдавать. Теперь отмой его хорошенько кипячёной водой. Высуши. Отдадим потом какой-нибудь церкви.

Огонь, тем временем, разгорался сильней. Спирт быстро прогорел, но сухой деревянный четырёхглав уже занялся и пылал самостоятельно, ярким, поднимающимся всё выше, костром. Все предметы, наваленные у подножия идола, даже те, на которые прежде не попало ни капли спирта, теперь дымились и вспыхивали от всё усиливающегося жара.

— Славься, Царь Света в небесах! — затянул, вдруг, тонким, надтреснутым голосом Рэми.

— Ясностью правды разящий ложь! — подхватили два десятка грубых мужских голосов.

Вильен тоже пел. Развернувшись к бойцам лицом, он, держась за расписанный золотыми и алыми языками «столб пламени», поднял статую Триса над головой, словно знамя. На глазах у него были слёзы. Как, впрочем, и у многих других.

***

«Выкорчевав» всех, хороводом стоявших вокруг четырёхглава, идолов, тагорцы и их побросали в огонь. Потом стали бросать в огонь скамьи, столы и разную утварь из четырёх жреческих домов. Вскоре запылали и сами дома.

Прежде хмурые, теперь бойцы подшучивали друг над другом и радостно гомонили. Недавние пленники и пленницы вопили и плясали от счастья. Только молодая колдунья потеряно сидела на траве, глядя на пламя, пожирающее всё, что ещё совсем недавно было смыслом, сутью её жизни.

— Хеймо совсем плох, — вдруг усталым голосом сообщил Жану Орст. — Не знаю, что ещё можно сделать. Я и винным духом ему рану промыл, и примочки делаю, чтобы вытянуть гной. Дал ему горячего вина с мёдом и пряностями. А бедолагу всё сильней лихорадит. Похоже, там был какой-то яд, на остром клюве, которым его…

Через минуту граф склонился над верным телохранителем. Хеймо смотрел на него, но, кажется видел перед собой что-то другое:

— Пусти. Пусти, Куббатов сын, — шептал он растрескавшимися губами, слабо дёргая ладонью.

— Это я, Жан. Очнись, Хеймо! Мы победили! Все пленники свободны, а жрецы и их слуги… их больше нет. Видишь огонь? Это горят их идолы и все их дома. Трис сотворил для нас чудо — вспыхнуло то, что не может гореть… Хеймо, ты меня слышишь?

— Хорошо, — на грубом лице наёмника появилась усталая улыбка. — Он тебя боится. Он отступил от меня. Но скоро он снова придёт.

— Кто «он»? О чём ты?

— Ящер. Большой, как три дома… Хватает меня и тащит в болото…

— Это всего лишь морок, обман… Я ему тебя не отдам, слышишь? Нет никакого ящера. Я его убил. Сжег, уничтожил и его, и всех, кто жертвы ему приносил.

— Он здесь, — покачал головой Хеймо, глядя сквозь графа.

— Я пробил ему брюхо огненным копьём! — заявил Жан, вспомнив свой сон. — Клянусь тебе, он уполз умирать в своё болото и больше никогда не вернётся. А ты должен жить. Ты — мой лучший боец. Не смей от меня уходить. Ты ещё полон сил. Орст говорит, что все кости целы и рана пустячная. Перетерпи этот жар, и скоро пойдёшь на поправку, я обещаю.

— Тебя он боится, а вот меня… Дай мне своё копьё. То, с огнём. Может, и я сумею отбиться?

***

«Ну, и какое копьё я мог ему дать? То, которое, от отчаяния, сам для себя придумал во сне? Чёрт бы побрал этих суеверных ослов! Он ведь поверил, что обречён на скорую смерть. Он ждал её с того самого момента, как взялся разливать вино вместо меня. Буквально, собой меня заслонил, не только от вражеских копий, но и злых предзнаменований, от самой смерти. А теперь, после всех этих жреческих фокусов и ранения, бедняга ждёт, что смерть придёт за ним… В ране, наверняка, какое-то заражение. Может, и правда, яд? Отсюда и нагноение, и лихорадка. Но остальное это результат суеверий! Нет никаких Богов. Одни только дикарские выдумки… Однако же эти выдумки совершенно реально убивают тех, кто в них верит. Внешний Зверь, созданный воображением айринцев, действует, даже после того, как сами эти дикари перебиты! Как, чем мне его победить?»

Жан вдруг замер, как вкопанный, заметив краем глаза такое, что… — Айринская колдунья с потерянным видом сидела на траве. А рядом с ней, совсем близко, стояла Нати. И в руках у неё было острый нож.

— Господи Трисе, только не это… — пролепетал Жан.

Переехавший на сухую почву острова тагорский лагерь, тем временем, жил своей жизнью. Лошади уже щипали траву и запасённое жрецами сено. Гильбер, слава богу, догадался вытащить его наружу и раздать лошадям, прежде чем бойцы подпалили дома. Идолы и жилища жрецов ещё не полностью прогорели, но на них уже никто не отвлекался. Люди ставили подальше от огня, у самого вала, палатки. Раскладывали костры, чтобы варить козлятину и конину. Арнуст, поставленный стеречь колдунью, отвлёкся на разделку мяса и болтовню с другими солдатами. На белокурую гетскую девочку с ножом в руке внимания никто не обращал.

Жан замер, стараясь не дышать. Медленно двинулся к Нати. «Только не напугать, не спровоцировать. Аккуратно взять за руку и увести, не дав совершить страшную и совершенно бессмысленную месть…»

Граф остановился, не дойдя пары шагов. — Они разговаривали. Просто разговаривали. По-айрински. И, судя по тону, не ругались, не спорили, а непринуждённо болтали, как две подружки. Постояв с минуту, послушав, и, естественно, ничего не поняв из их разговора, Жан тихонько развернулся и двинулся прочь.

«В конце концов, если Нати захочет, она сумеет найти удобный момент чтобы зарезать колдунью, и я вряд ли смогу помешать. Но, похоже, она не спешит убивать. Остаётся надеяться, что разум победит, а время как-то залечит душевные раны».

Глава 35. Жизнь за жизнь

С реки медленно наползает белый туман. Стонут десятки раненных, разложенных на холме вокруг залитой кровью повозки. Горит одинокий костёр. Орст, Тибо и Вильен режут, штопают, перевязывают… А вокруг холма, куда ни глянь, на многие дни пути, топкое, смрадное болото. И по нему, раздвигая своей тушей туман, ходит, грузно ступая, Кор — огромный ящер с пустым, безжалостным взглядом. Стая ворон кружит над раненными, примеряясь к добыче. Жан стоит среди всего этого с копьём в руке. Хочется снова раскалить копьё добела, ринутся в туман, догнать, добить, наконец, проклятого болотного Зверя и увести всех подальше отсюда, в спокойное, светлое место. Но на это почему-то нет сил. Раненные умирают один за другим. Вильен, раскрыв свою тонкую книжицу, шепчет молитву над остывающим трупом. Орст и Тибо по очереди отхлёбывают из трёхлитровой глиняной бутыли крепкий самогон двойной перегонки и пьяными голосами поют:

— Чёрный во-орон, что ж ты вьё-ошся…

А из тумана, вторя им, каркают вор`оны и воют волки.

***

Жан открыл глаза. Волки, действительно, выли где-то в дали. Под рукой было древко копья. Он забрал это копьё у Нати, да так и бросил рядом со своим спальным местом в палатке. Бойцы, наверное часовые, оставшиеся бодрствовать у костра, тихонько пели заунывную песню.

Поднявшись, граф выбрался наружу. Следом за ним из палатки вылез Энгус. «Наверное, сейчас его очередь меня охранять… Хотя, может, сегодня очередь Хеймо, а Энгусу приходится теперь его подменять?.. Как бы Хеймо и в самом деле не умер из-за начавшегося жара… Может, ему уже полегчало?» — Граф решительно двинулся к Орстровой палатке.

Хеймо лежал рядом с лекарской палаткой на шкурах, укрытый плащом. В свете горящего рядом костра было видно, как побледнело и осунулось его грубое, словно высеченное из камня, лицо. Рядом с ним на корточках сидели айринская колдунья и Нати.

Заметив Жана, колдунья что-то ему сказала.

— Она говорит, твой друг умер, — перевела Нати. — Его забрал Кор.

«Как это?.. Господи, почему? Так глупо, несправедливо!» Граф хотел, было, развернуться и уйти, но вдруг заметил, что грудь Хеймо еле заметно поднимается. Плюхнувшись рядом на колени, Жан приложил ладонь ко лбу бойца. Лоб был горячим. Хеймо открыл глаза. Губы его скривила усталая улыбка.

— Что же ты врёшь мне, колдунья? — возмущённо прошипел Жан на меданском.

Колдунья что-то залопотала в ответ.

— Она не обманывает. Она видит… вперёд. Он жив, но… он умер. Жрец ударил его клювом смерти. Обычно железным клювом жрец бьёт сюда, — Нати указала пальцем на собственный затылок. — Бьёт человека, которого айринцы… отдали богу. Твой друг ударен клювом смерти. Он ещё дышит. Но жрец уже отдал его Кору. Скоро Кор его заберёт.

— Я убил Кора и всех его жрецов, — зло произнёс Жан по-гетски, махнув рукой в сторону догорающего капища. — Ваши боги теперь мертвы и не могут никому навредить! Переведи ей.

Нати стала переводить в обе стороны.

— Кора нельзя убить. Нельзя убить туман, дождь, воду, — ответила колдунья.

— Вода не требует, чтобы жрец убивал для неё людей, — возразил Жан. — Вода не выпивает силу из раненных.

— Мой народ думает по-другому.

— Теперь не важно, что думает твой народ. Скоро все айринцы в этих краях будут убиты. Твой Кор теперь — просто вода.

Колдунья, услышав перевод Нати, покачала головой:

— Мой народ велик. Ты сильный воин, но всех ты не сможешь убить.

— Мой король приказал убить всех айринцев, живущих в этом лесу. Таких как я воинов много. Тысячи. Они прямо сейчас идут через лес и убивают айринцев. Убьют всех. Очень скоро.

Нати и это перевела. Потом она и колдунья о чём-то заспорили. Хеймо, тем временем, чуть поднял руку и коснулся руки Жана.

— Я, правда, скоро умру. Но хорошо бы ещё хоть раз увидеть рассвет.

— Не смей бросать меня, слышишь? — Жан схватил Хеймо за руку, словно пытаясь вытащить того из болота. — И своего брата, и всех своих товарищей ты не должен бросать. Ты должен поправиться. Ты нам всем очень нужен…

— Вы справитесь и без меня. Не сердись, синор. Мне выпала хорошая смерть. Умираю как воин, от раны, полученной в бою. Прежде я часто сражался ради грабежа и убийства. В этот раз я сражался за Трисову веру, сражался, чтобы спасти беззащитных людей. Это хорошая смерть. Лучшая из тех, что могла подарить мне судьба. Может быть, теперь я попаду не на самое адское дно…

— Я давно тебя знаю, Хеймо. Знаю, что ты хороший, не жестокий и не злой человек. Просто… у тебя была тяжелая жизнь. Я думаю, ты достоин Света. Достоин больше, чем многие. Но сейчас ты не должен умирать. Для этого нет никаких причин. Рана не опасная. Жар скоро пройдёт. Ты ещё поживёшь, будь уверен.

Хеймо устало улыбнулся и закрыл глаза.

— Что с ним? — по-гетски обратился Жан к колдунье. — Ты, наверняка, можешь ему помочь…

Нати перевела Жана. Потом перевела ответ колдуньи:

— Твой друг умрёт. Кор не отдаст добычу. Всё, что я могу сделать — сварить сонное зелье, чтобы он умер без лишних мучений.

— Он должен жить. Я не хочу, чтобы он умирал!

— Она говорит… — Нати замялась, подбирая слова. — Она говорит: А я… не хочу, чтобы умирал мой народ.

— Тут я ничего не могу сделать, — граф развёл руками. — Айринцы сами начали эту войну. Моему королю пришлось собрать большое войско, чтобы защитить своих людей. Мы победили айринцев в бою. А потом король отдал приказ убить всех айринцев, живущих в лесу. Королевские воины теперь выполняют приказ. Я не смогу их остановить.

— Она спрашивает, — прошептала Нати: — Если я спасу твоего друга от смерти, спасёшь ли ты от смерти мою деревню?

Жан горько улыбнулся:

— Я не хочу убивать айринцев. Я могу приказать своим воинам. Но я не могу приказать всем воинам короля. Если я кого-то не убью, их убьют другие. У моего короля много воинов. Очень много. И они все пришли сюда убивать.

— Она говорит… Как же я могу приказать Кору? Кор для меня важней, чем король для тебя. От меня ты желаешь того, что не делаешь сам.

Жан с тоской посмотрел на упрямую колдунью. Потом на лежащего без сознания Хеймо.

— А ради спасения своей деревни ты сделаешь это?

Колдунья кивнула.

— Она говорит… Ты должен поклясться, что спасёшь мою деревню. Тогда я пойду против Кора, ради этого человека и ради своей деревни.

— Ну… хорошо. Клянусь, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы спасти жителей твоей деревни от смерти. «Я бы, чёрт возьми, и так это сделал, если бы знал, как их можно спасти. Но пусть она сперва вытащит Хеймо».

***

С утра, проснувшись, Жан выбрался из палатки. Солнце уже припекало. Лагерь пробудился. Солдаты умывались, грели похлёбку. На месте жреческих домов осталась только зола. Лишь в самой середине капища, в корнях дубового пня, ещё что-то тлело.

Жан поспешил к лекарской палатке. Колдунья спала рядом с Хеймо, обеими руками обхватив его левую руку и уткнувшись лицом в мускулистое, перевязанное кровавой тряпицей, плечо наёмника. Рядом, свернувшись калачиком, спала Нати.

— А жар-то у него спал, — сообщил графу Орст. — Причём, безо всяких снадобий. Эта айринская девчонка наотрез запретила мне давать ему хоть что-то. И сама ничего не давала. Просто держала за руку и шептала на ухо свою тарабарщину. Настоящая колдунья.

— Как она что-то могла тебе запретить, если языка не знает?

— Да вот так. Жестами. Действием. Вцепилась в Хеймо, и не отходила с тех пор ни на шаг… Ну, учитывая, что я и сам не был уверен в действенности этих снадобий…

— Некоторые снадобья действуют не сразу, — скептически буркнул Жан.

— То, что я давал до этого, точно не помогало. Климат тут, явно, нездоровый. Возможно, на этом клюве была отрава. Ничем другим я не могу объяснить… После совсем не опасной раны ему с каждым часом становилось всё хуже. А она, ты же видишь, сумела обернуть всё это вспять. При этом, она ни слова ни по-медански, ни по-рикански не знает. Она бы никак не смогла в чём-то его убедить. Её язык для Хеймо, как и для всех нас, понятен не больше, чем журчанье ручья. Однако — вот. Много раз люди обвиняли меня в колдовстве. Несколько раз я обращался к колдуньям, надеясь понять, как они исцеляют больных. Но они только давали советы, иногда дельные, иногда совершенно безумные… И зелья всякие мне предлагали. Зелья это понятно — там действует не колдовство, а сила минералов и трав. И вот, теперь я увидел настоящее колдовство. Говоришь, у неё есть ещё и книга с рецептами целебных отваров?

— Понятия не имею, о чём её книга. Очень надеюсь, что когда-нибудь она выучит наш язык и обо всём сама нам расскажет… А мог этот жар и без неё, сам пройти?

— Мог, — пожал плечами Орст. — Человеческий организм полон загадок. Но обычно люди у которых вот так, резко, поднимается жар, умирают. Или, если сердце оказывается сильней лихорадки, лежат с таким жаром несколько дней, пока болезнь их не отпустит. А лекарю остаётся только надеяться на жизненную силу больного и отводить, по возможности, жар, протирая тело уксусной водой. Но уксуса у меня с собой сейчас нет. Остался в обозе… Ещё некоторые ягоды могут сбить жар. Но где я сейчас таких ягод найду?

— Малиновое варенье, — пробормотал Жан по-русски.

— Что?

— Говорю, малину можно варить… в меду, или в сладком сиропе. Потом хранить круглый год, и ей сбивать жар.

— Пробовал варить, — буркнул Орст. — Всё равно она быстро портится.

«И верно. В чём её тут хранить? Чтобы хранить такое варенье нужны, как минимум, хорошо стерилизованные стеклянные банки с плотной крышкой… Вот и ещё одно поле для экспериментов нашлось. Как подольше сохранять малиновое варенье в местных условиях, используя самые дешевые, доступные материалы? Наверняка такой способ есть. Просто надо всерьёз этим заняться…»

***

— Что-то уже нашли? — Жан подошел к Дакусу, который вместе с несколькими наёмниками уже некоторое время рылся на пепелище, оставшемся от идолов.

— Пока ничего ценного, — маркитант недовольно дёрнул щекой. Он ворошил золу и смешанные с ней кости длинной палкой и носками ботинок. — Ведь было три золотых головы… Три! Испарились они что ли? Мы же ради них это всё…

«Я — ради пленников, в первую очередь. Ну, и чтобы хоть на что-то отвлечься, чтобы не участвовать в избиении мирных айринцев… Может, эти золотые головы расплавились и утекли вниз, к корням?»

— Неправильно вы ищите. Тыкаетесь наудачу. В одном месте ворошите по несколько раз, а на другое даже не смотрите, — заявил Жан Дакусу и своим бойцам. — Надо начать с одной стороны и перебирать всё подряд, внимательно просматривая и просеивая золу. И двигаться надо всем с одной стороны до другой. Так мы точно ничего не пропустим. Вот, видите — железо. Его тоже надо вытаскивать из золы. И всё другое, что не сгорело, надо вытаскивать и во-он туда складывать. Сперва всё вытащим, потом поделим по честному.

Через некоторое время пепел капища было на два раза просеян. Из полезных вещей в нём удалось найти целую груду обожженного железа, какие-то оплавленные бронзовые кубки, несколько разного размера расплавленных кусков бронзы и серебра, а также горсть мелких, оплавленных капелек золота.

— Золото могло расплавиться и стечь прямо вниз, туда, в корень, — заявил Жан, сам уже не особо веря в сказанное. — Залейте тлеющие угли водой и посмотрите, что там в корнях.

Несколько воинов тут же метнулись за вёдрами. После десятка вёдер корни перестали дымить. Бойцы принялись разделывать обугленное дерево топорами. Спустя час упорного труда из вынутых на поверхность, смешанных с землёй чёрных обломков была извлечена ещё горсть золотых капель и спекшихся золотых чешуек.

— Да этот барыга, поди, так и не выложил всего, что нашел тут в первый момент, — заявил вымазанный в угле и злой, как чёрт, Муэн Кривоносый, ткнув пальцем в Дакуса.

— Что? Да я всё, что находил… Клянусь, я…

Двое бойцов тут же подхватили купца под руки. Остальные сгрудились вокруг него, явно, намереваясь учинить расправу. Многие схватились за висящие за поясом ножи.

— Стоять! — вмешался Жан. — Вы что, с ума посходили? Ничего он не крал! Он же всё делал на ваших глазах!

— Он первый подошел. Какое-то время рылся один. Я сам видел, как он что-то за пазуху сунул!

— И я видел, как он что-то блестящее из золы поднимал! Куда всё наше золото делось, а? Где головы истуканов?

— Вот-вот! Охает вместе с нами, руками разводит. А у самого, поди, за пазухой золотой слиток размером с кулак или больше!

— А может, и не один!

— Раздеть его догола, да хорошенько пощупать и протрясти всю одежду!

Дакус рванулся к Жану. Схватил его за рукав. Зашептал дрожащими губами:

— Умоляю, твоя милость… Они же меня убьют…

— Ты что, правда что-то припрятал? — удивился граф, глядя на бледного, как смерть, маркитанта.

Тот нервно кивнул в ответ:

— Совсем немного. Случайно. Я не собирался… Просто отдать не успел, — он полез к себе за пазуху и принялся там что-то нащупывать. — Вот, — Дакус вынул, наконец, небольшую, с ноготь размером, капельку золота.

— И всё? — уточнил Жан.

— Нет. Там ещё одна, почти такая, должна быть, — Дакус снова полез за пазуху. — Завалилась куда-то. Никак не найду.

— Да он издевается! — возмущённо загалдели наёмники, плотнее обступая Жана и Дакуса.

— Лучше сам с себя всё сними и вытряхни. Перед всеми. Прямо сейчас. Иначе они не поверят.

— Да я… Триса ради… Вот, смотрите! У меня и в мыслях не было вас обмануть. Тут совсем мало. И когда нашел, я ещё не знал, куда складывать…

Вытряхнув и тщательно прощупав всю одежду Дакуса, наёмники, и правда, нашли в складках ещё одну каплю золота. И всё. Дакус стоял перед ними голый, трясясь всем своим бледным, дрябловатым, перемазанным в золе телом. На руке и на боку у него обнаружились ещё несколько старых розовых шрамов.

— Где тогда всё наше золото?

— Три головы! Вчера все их видели!

— Не могло же золото от огня испариться?

«Теперь понятно, почему эти несчастные жрецы не купили еды своим соплеменникам. Зря я их упрекал. Золота у их были крохи…»

— Думаю, на головах идолов были тонкие, очень тонкие золотые листы, приклеенные поверх деревянной основы. Золото не могло испариться в огне. От жара оно расплавилось. Превратились вот в это, — Жан нагнулся над собранной на пепелище добычей — горстью спекшихся золотых чешуек и капель. «Золота тут либра на два, не больше». — Некого нам винить кроме собственной жадности. Мы услышали про золотые головы идолов. А головы-то были из дерева. С очень тонким слоем золота сверху… Неужели теперь кто-то из вас пожалеет, что мы пришли сюда, сожгли это капище, перебили жрецов и спасли обречённых на заклание трисиан?

— Нет!

— Не жалеем!

— Чего уж там… — загомонили солдаты.

— Вот и славно. А всю добычу мы сейчас честно поделим.

***

— Она говорит, пора уходить. Прямо сейчас. Пока мы тут, Кор его убивает, — заявила Нати.

— Может, лучше ему ещё денёк полежать? Хеймо пока слишком слаб. Он не сможет идти сам.

— Она говорит: Пусть несут. Отсюда надо уйти. Сегодня. Иначе Кор заберёт жизнь и у твоего друга, и у Гайт. Чтобы спасти, она пошла против Кора. Теперь Кор её убивает. Если не уйдём, завтра будут два мертвеца.

— Гайт? — переспросил Жан.

— Её так зовут… Тиамгайт. Или коротко — Гайт. По-айрински это значит «подарок».

— Хорошо, — кивнул Жан. — Значит, сделаем носилки. После завтрака выступаем.

***

Весь день десятого сентуара они шли. Сперва шли через болото, по гати, на север. Впереди, на носилках, сделанных из плаща и пары прочных жердей, бойцы несли Хеймо. Рядом, не выпуская его левой руки, шагала Гайт. Поблизости шла Нати.

«Хвала Трису, девочка больше не винит колдунью в смерти сестры. И Низам молодец, что идёт теперь рядом, ловя каждое слово из их разговоров. Он, явно, научится понимать эту айринку раньше, чем я. Однако, если Хеймо выживет, а он, надеюсь, всё-таки выживет, мне придётся держать обещание и как-то спасать деревеньку колдуньи. Но как я, не воюя со всем остальным Гетельдом, могу этих несчастных айринцев спасти? Разве что в рабство их угоню? Ну, договорюсь заранее, чтобы не сопротивлялись, и угоню, „как бы в рабство“. Потом поселю в Тагоре, на пустующих землях. Это, кажется, единственный способ безопасно вывести их из-под удара. Интересно, много людей у неё в деревне? Как они воспримут идею бросить своё жильё и идти черт-те куда под конвоем вражеских воинов? Надеюсь, Гайт сумеет их убедить. Она сказала что в свою родную деревню нас отведёт… Конечно, есть вероятность, что Гайт затаила злобу и теперь ведёт нас в засаду, чтобы расправиться с теми, кто сжег её храм. Лучше быть настороже… С другой стороны, откуда у здешних жителей возьмутся силы для крупной засады, если у них даже на защиту своей главной святыни двух десятков бойцов не нашлось? Наверное, все, кто способен сражаться, и правда, полегли там, под Уксом. Да и задачу — передать кому-то знания своей богини-целительницы — Гайт восприняла всерьёз. Насколько я понял, она вообще не принимала участия в человеческих жертвоприношениях айринским богам и относилась к подобному совершенно без энтузиазма…»

Через пару часов ходьбы болото закончилось. Закончилась и гать. Вместо брёвен под ногами снова была грунтовая дорога. Ещё более нехоженая и заросшая, чем до гати. Справа от дороги по камням журчал ручеёк, довольно неприглядный на вид. Грязно-бурая вода. Камни и песок, особенно по берегам, нездорового зелёного цвета. Зато лес вокруг теперь был живой. Почва становилась всё суше. Ещё через пару часов дорога пошла на подъём.

«Тому, что в айринском „храме“ мы не захватили почти никакой добычи, сильнее всего огорчился Дакус. Мои-то бойцы уже получили, каждый, солидную добычу после битвы под Уксом. То немногое, что мы добыли на капище — лишь приятное дополнение для парней. А вот Дакус всерьёз рассчитывал на три золотых головы и груду сокровищ. А получил десятую часть от почти ничего… Пусть скажет спасибо, что хоть что-нибудь получил. После его попытки припрятать найденное, я имел полное моральное право прибить его прямо там, на месте. Или просто не мешать своим бойцам — уж они бы придумали, как его наказать. Но я опять пожалел очередного придурка. Плохой из меня феодал. Слишком добрый… С другой стороны, Дакус всё ещё может быть полезен со своим знанием айринского. Не полагаться же мне в переводах исключительно на маленькую девочку, которая только по-гетски может со мной говорить!.. А Гильбер, умница, опять отличился. Не дал парням, когда те принялись поджигать всё подряд, спалить айринский барабан и две длинных айринских трубы. Точнее, сам-то барабан бойцы спалили. Но кожу с него Ги предусмотрительно снял, свернул в рулон и навьючил на лошадь. На барабане была большая, при том, толстенная шкура какого то северного айринского быка. И трубы сделаны из длинных деревянных трубок и рогов, кажется, этого же мощного зверя. Всех коз Ги велел зарезать и сварить. Теперь у нас полно мяса для перекуса в дороге. А четыре коровы так и идут вместе с нами. Своими ногами идут. Успеем ещё зарезать…»

— Синор, дети очень просят сделать привал, — доложил Жану догнавший его, запыхавшийся Рэми.

Граф оглянулся. — Следом за ним и его телохранителями тащились четверо беременных… Жан даже мысленно не мог бы назвать их женщинами — настолько они были юны. Совсем девчонки. Но со страшной судьбой, и с заметными уже животами. И трое мальчишек лет десяти или младше. Гайт сказала, что таких мальчишек жрецы связывали и топили в болоте, раз в месяц, ублажая этими жертвами Кора. Теперь же весь этот спасённый «детсад», судя по несчастным, измученным лицам, донельзя вымотался в пути. Да и бойцы подустали.

— Стоп! Привал! — скомандовал Жан.

— Разжигать костры? Готовить обед? — уточнил Рэми.

«Обед?.. А где мы для этого воду возьмём? Эту жуткую жижу брать из ручья? Все бурдюки пусты. Даже вина не осталось ни капли. Надо было там, на острове, хотя бы сырой воды из колодца набрать. Конечно, она пахла тиной и гнилью, но после кипячения её можно было пить, можно было сварить какой-то бульон. А теперь пить просто нечего».

Жан окликнул колдунью, спросил её, через Нати:

— Где нам добыть воды? Вдоль этой дороги есть чистые родники?

— Она говорит: к вечеру придём в хорошее место… Там дыра в земле. И чистая вода. Раньше там жили… Прости, синор, я сама не понимаю, что это значит. Но она так говорит.

— Что ж, значит, до вечера придется терпеть, — развёл руками граф. — Мы-то ладно. Вот бывшим пленникам тяжко.

— Гайт говорит: пусть подоят коров. У пятнистой должно быть много молока. У других тоже есть.

***

Солнце уже садилось, когда они дошли до «дыры в земле». Находилась она почти на гребне обширного холмистого кряжа, на который тагорцы постепенно взбирались всё это время. Широкая дыра зияла в отвесно осыпавшемся склоне холма. Пещера уходила вниз пологим, ступенчатым спуском. Подпиравшие потолок пещеры деревянные балки местами прогнили и рухнули. В глубине были видны следы обрушения крыши и стен. Из заброшенной шахты тянуло затхлостью и еле заметным металлическим привкусом. Стены имели зеленоватый оттенок.

— Медный рудник. Наверное, имперских времён, — с видом знатока заявил Низам. — Я видел такие в Риканских горах. Именно сюда была проложена дорога, идущая через лес и болото. А в ручье, наверняка, промывали руду.

По обе стороны от выхода из шахты высились горы шлака. Шлак был рассыпан и по берегу ручья. Именно тут воды ручья приобретали свой жутковатый коричнево-красный оттенок.

— Гайт говорит, там, дальше дома и вода, которую можно пить. Совсем рядом, — заявила Нати.

«Дома», и правда, нашлись. — Несколько фундаментов и груда каменных обломков, заросших кустарником, на пологом, каменистом склоне холма. Рядом из земли бил чистый родник, с которого и начинался ручей. Здесь дорога кончалась. Дальше были только холмы, заросшие непролазными кустами и лесом.

— Гайт говорит: можно тут ночевать. Если завтра пойдём так же быстро, то к вечеру будем в Квентайле. Это её деревня, там, — Нати махнула рукой на запад, — у моря.

«Надеюсь, среди этих зарослей есть хотя бы тропинка, проходимая для нас и наших коней… И коров. И, надеюсь, Гайт приведёт нас туда раньше, чем в деревне появятся гетельдцы, посланные, чтобы всех перебить».

Глава 36. Квентайл

На ужин тагорцы забили самую тощую и строптивую из коров. Остальных решили пока не трогать, благо, коровы послушно тащились вместе с лошадьми и почти не задерживали движения. Палаток теперь на всех не хватало, ведь к отряду добавились Гайт и семеро освобождённых.

«Это всё не критично. Некоторые мои бойцы и на открытом воздухе поспят пару дней, не развалятся. А там доберёмся как-нибудь до обоза. Тогда для всех найдётся место под крышей. Но, в целом-то, куда мне теперь девать этот детсад? Один из мальчишек уверяет, что у него остались живые родственники. К ним его и отправлю, как выберемся из леса. Но остальные — полные сироты. Айринцы, на глазах у пленников, убивали всех других жителей деревни. Жестокий, но действенный способ показать, что бежать теперь пленникам некуда. Заодно это и способ освободить соседние земли для своего постепенного расселения. Вот только в Гетельде это, хвала Трису, не сработало. Дикари получили заслуженную ответку… Однако, детей айринских жалко. Они никого ещё не успели убить, и наверное, их получилось бы воспитать в более гуманном ключе, если бы хоть кто-то в Гетельде взялся за эту задачу. Церковь, например. Или король… Ну да. Суно же мне сказал, что милосерднее их всех перебить… Интересно, сколько ещё по айринским деревням раскидано таких пленниц как Нати? Выживет ли хоть кто-то из них? Или наши и всех таких малолетних рабынь, не разбираясь, перебьют вместе с айринцами?.. Нати, как и айринских детей, наверняка, изнасиловали бы и убили. Повезло, что она громко кричала. Повезло, что я услышал и… Господи, неужели Земное прошлое тоже было таким беспросветным? Постоянная угроза голода, безумные жертвоприношения, идиотские запреты и лютейшая жестокость к своим соседям, к самим себе… Этих несчастных пленников и Нати я, конечно, найду куда пристроить в Тагоре. Гайт с таким талантом целителя и вовсе где угодно сможет себя прокормить. Главное, не дать нашим тагорским ханжам затравить и убить её, как колдунью. Орста, вон, никто в Тагоре не трогает, несмотря на просочившиеся всё-таки слухи, что он режет, порой, мертвецов. Понимают, твари, что он под моей защитой. Может, и айринскую колдунью преследовать не решатся? Однако, для неё, да и для меня было бы крайне полезно, чтобы Гайт, хотя бы для вида, приняла трисианскую веру. Жрицу языческой богини в Тагоре, да и в любом другом городе Гетельда никто не потерпит. По крайней мере на свободе. А держать её в клетке или в цепях после того, как она, фактически, с того света вытащила Хеймо… Вытащила же! Вон он, уже смеётся. Болтает о чём то с ней, с Низамом и с Нати. Значит ему полегче. Умирать передумал».

— Ты уже понимаешь, о чём она говорит? — уточнил Жан у Низама, присаживаясь рядом с мунганцем.

— Кое-что понимаю. Айринский довольно близок к пиренскому диалекту меданского языка. Есть общие слова. И строй языка похож… Гетский и кедонский учить было сложнее.

— О чём вы говорите? — спросила по-гетски Нати. Потом, ткнув в Низама пальцем, она сообщила графу: — Этот старик обещал, что научит меня говорить на твоём языке.

— На меданском? — уточнил Жан.

— Да. Я хочу тебя понимать. А по-гетски ты говоришь очень плохо.

— А Гайт сможет выучить меданский язык? — уточнил Жан у «старика».

Низам не ответил. Лишь вопросительно посмотрел на колдунью.

— Я хочу говорит по твой… синор, — заявила Гайт, подбирая слова. — Он учит я, — указала она на Низама. — Я учит он.

Жан заметил на указательном пальце колдуньи золотое кольцо. Не то ли это колечко, которое прежде Хеймо носил на мизинце? «Ну, так и есть. У него на пальцах теперь нет колец. Гайт, кстати, до сих пор не выпускает из ладошки его левую руку. А Хеймо так смотрит на неё… да он, по ходу, влюбился! Впрочем, это не удивительно. Возможно, это первая за много лет женщина, которая не отходит от него уже целые сутки, всё время заботится о нём, держит за руку, постоянно о чём-то с ним говорит. Видно, она и в этом смысле его околдовала…»

***

Утром одиннадцатого сентуара Хеймо пошел своими ногами. Походка была ещё нетвёрдой. Для верности, он опирался правой рукой на древко копья. Гайт всё также шла рядом, почти ни на миг не выпуская его левой руки.

Теперь весь отряд, включая лошадей и коров, двигался по узкой тропе, вьющейся между кустов и камней. Через пару часов пути тропа пошла, по большей части, вниз, под уклон. После одного из поворотов, выбравшись из густых зарослей, они увидели море. Колдунья, всё так же идущая впереди, под руку с Хеймо, оглядевшись, уверено махнула рукой:

— Квентайл там, — заявила она и снова повела их вперёд.

К полудню холмы кончились. Лес стал более редким. То и дело он перемежался теперь вересковыми пустошами. Снова стали попадаться расчищенные и распаханные лядины. Пару раз тропа выводила их на поселения из двух-трёх айринских хижин, огороженных плетнём, но Гайт каждый раз вела тагорцев так, чтобы обойти селения по широкой дуге.

К вечеру отряд вышел к речке, текущей на запад. Они подошли к реке с севера. Немного отдохнув, напившись, напоив коней и коров, двинулись дальше по утоптанной тропе, идущей вдоль берега.

Скоро лес кончился. Тагорцы снова увидели море. Теперь совсем рядом. На обширной вересковой пустоши, прямо перед ними, паслось стадо овец. На небольшом мысе, с юга ограниченном рекой, а с запада и севера морем, стояло селение, защищённое тыном из толстых, заточенных сверху, брёвен. Над деревянной стеной были видны тростниковые крыши. На узком песчаном пляже между рекой и тыном лежали длинные лодки. На шестах были развешены рыболовные сети. Сновали какие-то люди.

Появление на лесной опушке отряда тагорцев вызвало в селении переполох. Из-за тына низким голосом взвыла айринская труба. Люди забегали, спеша спрятаться за частоколом, укрыть там овец.

— Квентайл, — Гайт, счастливо улыбаясь, указала на селение. — Я надо там. Один. Без… никто. Ты… — обратилась она к Хеймо. Затем залопотала что-то по айрински, обращаясь к нему и к Низаму.

— Гайт говорит, что теперь, у моря, ты в безопасности, — пояснил Низам. — На море и на морском берегу Кор не властен. Это владения Бел`ена… Как я понял, айринского бога моря… Теперь она может оставить тебя. Она должна говорить со своими, в деревне. Одна. Ты ждёшь здесь… И все мы должны ждать. Она поговорит. Потом приведёт к синору тунов… старших людей Квентайла. Айринцы сделают так, как решат туны.

— Ну, что разинули рты? Всем надеть доспехи, вооружиться, — скомандовал, тем временем, Гильбер. Жан удивлённо глянул на него, но потом кивнул, подтверждая приказ. «Я, конечно, пришел этих айринцев спасать, но дикари-то об этом не знают. Лучше перестраховаться, чем стоять безоружными, на открытом месте, лёгкой добычей».

— А если колдунья сейчас уйдёт и не вернётся? — в пол-голоса спросил Ги у графа. — Я видел там взрослых мужчин. В этой деревне не только дети и старики. Если колдунья останется там, вряд ли ты её сможешь забрать. Ты считал, сколько крыш торчит над стеной? Там десятки домов. А у нас сейчас, если ты не забыл, всего двадцать бойцов.

— Если она не вернётся, значит, не хочет, чтобы я их спасал. Я, пока мы шли, несколько раз подробно ей всё объяснил. Дакус, Низам и Нати переводили. У здешних жителей всего два выхода. Сражаться с гетельдцами и умереть, или сдаться мне. Тогда я смог бы вывеси их в Тагор, как своих пленников. Если у Гайт не получится убедить старейшин, или кто они там… Что ж, — Жан развёл руками, — тогда мы просто уйдём.

— А если они сейчас выскочат из-за стен и на нас нападут? — Ги подозрительно сверлил Гайт глазами. Та всё ещё стояла, держа Хеймо за руку. Её никто не удерживал, но, похоже, она ждала, когда Жан разрешит уйти.

— Сколько людей там, в Квентайле? Сколько бойцов? — спросил Жан. Низам перевёл. Колдунья что-то сказала в ответ, но Низам и Нати только развели руками.

— Она говорит, в Квентайле и принадлежащих ему окрестных селениях полсотни семей или чуть больше. Говорит — ты обещал всех их спасти.

— Речь шла про детей и стариков, — напомнил Жан.

— Я говорит про всех в Квентайл. Я пойти узнать, кто там. Я… Надо… Спасти всех.

— Почему бы нам всем не пойти туда вместе с ней? — спросил Дакус.

— Нет! — взвизгнула Гайт. — Нет, — она умоляюще посмотрела на Жана. — Если они… ты… смерть. Я надо отдать мудрость Тиам. — Колдунья вытащила из-за пазухи связанные зелёным шнурком дощечки и протянула их Жану.

— Я не смогу прочесть, что тут написано, — вздохнул Жан. — Я ведь уже говорил тебе…

— Если они нет, я иду к ты. Сама. Одна. Идти с тобой, с ним, — она коснулась рукой Хеймо. — Я надо отдать мудрость Тиам.

— Хорошо, — Жан взял дощечки. — Иди. Мы будем ждать здесь. Приведи своих тунов. Я постараюсь им всё объяснить. Если они не захотят… Мы не будем нападать. Мы просто уйдём. Но придут другие, и их будет больше. Гораздо больше. И они никого не будут брать в плен. Всех убьют. Постарайся убедить своих тунов.

Гайт кивнула и пошла, наконец, в сторону Квентайла.

Бойцы, тем временем, уже надели доспехи и вооружились.

— Ты бы тоже оделся в железо, синор, — напомнил Ги.

— Верно, — кивнул Жан.

— А ещё… кольев нам что ли в лесу нарубить, да вбить их вокруг себя для защиты? А то мы тут как на ладони.

***

«Пятьдесят семей. Есть даже взрослые мужчины. Если у них тут хотя бы полсотни бойцов, то даже отбиться от них будет для нас непростая задача. К чёрту колья! Лучше уж сразу наделать испанских рогаток. Их хотя бы можно будет, при необходимости, передвигать с места на место. Может быть нам придётся, для большей защищённости, переместить лагерь на возвышенность, или, наоборот, перенести его поближе к Квентайлу. Всё будет зависеть от того, как пойдут переговоры…»

Устроившись на опушке леса, тагорцы поставили палатки, развели костры, в общем, расположились своим обычным походным лагерем. Только сортир пока рыть не стали. Вместо этого все занялись изготовлением испанских рогаток.

Время шло. Солнце село. Гайт не вернулась. Однако, на тагорцев никто не напал. Из срубленных стволов и жердей, при помощи топоров, ножей и верёвок, бойцы соорудили десяток переносных рогаток по три-четыре метра длиной. Но этого оказалось мало, чтобы полностью, со всех сторон, огородить походный лагерь, поэтому Жан приказал сделать ещё два десятка рогаток. Только глубокой ночью тагорцы, наконец, со всех сторон огородили свой лагерь рогатками и почувствовали себя в безопасности, хотя бы отчасти.

Спать все завалились совершенно вымотанные, в доспехах, оставив лишь четырёх бойцов в карауле.

***

На рассвете двенадцатого сентуара их разбудил грозный рёв айринской трубы. Выскочив из палатки, Жан уставился на деревянный частокол айринского селения. Двустворчатые ворота Квентайла раскрылись. Из них вышла Гайт и уверенно двинулась к лагерю тагорцев. Следом за ней шли семь человек. Мужчин. При оружии, со щитами, в кольчугах и железных шлемах.

Это были туны Квентайла. Трое — Гилси, Морк и Асдайл были тунами самого поселения. Ещё четверо были тунами подчинённых Квентайлу окрестных хуторов. Начались переговоры. Дакус, Низам и даже Нати помогали Жану объясняться с айринцами. Туны то внимательно слушали графа и его переводчиков, то спорили с Гайт и между собой. Покидать Квентайл, отправляться в Тагор, и, уж тем более, признавать себя пленниками графа, даже для вида, они не хотели. К тому же, они почему-то были уверены что гетельдцы не будут на них нападать.

— Мы, все кто живёт в Квентайле, люди из Дартэма. Мы не воевали с твоим королём. Я, Гилси, от имени людей Квентайла отправил королю Суно посланника, чтобы уведомить — мы не воюем ни против него, ни против его графа Либэра. Им незачем на нас нападать, — заявил самый старый из тунов Квентайла, потрясая седой, заплетённой в косу бородой.

— Этот ваш посланник уже вернулся с ответом? — уточнил Жан.

— Пока нет.

— А давно он был отправлен?

— Три дня назад, когда мы узнали, что твой король вторгся в лес и разоряет поселения тунов, напавших на Укс. Мы посовещались, и решили, чтобы избежать путаницы, послать к королю Суно Хьюта и его сына. Хьюту знаком ваш язык. Он торговал с вашими купцами, даже ездил в Укс и Реальт. Хьют объяснит королю, что мы не воюем. Зачем Суно будет тратить своих воинов, пытаясь взять Квентайл, если мы ему не враги, если мы и так исправно платим дань графу Либэру?

— А… почему вы не пошли на войну, когда все другие айринцы пошли? — полюбопытствовал Жан.

— Во главе этой войны встал Дайкен Хромой, король Корнаха, Он хотел ограбить Укс и Реальт. Привёз на кораблях своё войско. Но Дайкен враг всем людям Дартэма. Как же мы пойдём за него воевать? И еда у нас пока есть. Да, мало зерна уродилось в этом году. Но мы кормимся морем.

— Если король Суно прикажет всем своим людям не нападать на вас, и оставит вас жить здесь, в Квентайле, то моя помощь, и правда, вам не нужна. Но, боюсь, всё будет иначе. Я сам слышал приказ короля — убить всех айринцев, живущих к северу от тракта, в Жермельском лесу. Всех, понимаете? Он всех айринцев считает своими врагами. То, что вы не воевали с ним, вряд ли убережет вас и вашу деревню. И жить вам здесь дальше король не позволит. А у меня в графстве есть свободные земли. Они более плодородны, чем здешние. Я обещал Гайт, что спасу вашу деревню от смерти. И я постараюсь спасти. Но для этого вы должны сдаться мне в плен. Я смогу увести вас отсюда только как пленников.

— Мы скорее умрём, чем станем рабами, — хмуро проворчал рыжебородый Морк.

— Я не хочу превращать вас в рабов! Вы поселитесь в моём графстве, в Тагоре, на пустующих землях, как свободные люди, и будете платить обычные подати, такие же, как все свободные жители графства.

— Откуда мы знаем, исполнишь ли ты своё обещание? — нахмурился Гилси. — Пленных и безоружных можно превратить в рабов одним словом. Оружия мы не сложим. Если на нас нападут, будем отбиваться за стенами.

— И будете убиты. Все, до последнего младенца. Только я предлагаю вам жизнь. И только потому, что обещал это Гайт. Остальные вас просто убьют!

Седобородый Гилси перекинулся парой слов с остальными тунами и, покачав головой, заявил:

— Оружие мы не сложим. Если твой король решит нападать, мы будем драться. У нас больше сотни бойцов. Врагам будет трудно нас одолеть.

«Простодушные идиоты! Да такой частокол для опытных рыцарей, и даже для ополченцев, вообще не преграда. В любом из карательных гетельдских отрядов порядка трёх сотен воинов. Конечно, сотня бойцов за частоколом, это гораздо более опасная добыча, чем дети и старики, как в других поселениях. Но даже если гетельдцы одним отрядом не решатся вас штурмовать, они просто подождут, когда подтянутся отряды соседей… С другой стороны, если я, с двумя десятками тагорцев, заявлю, что „взял в плен“ сотню айринских бойцов и все их семьи, вряд ли мне кто-то поверит. И я сильно сомневаюсь, что Суно именно эту деревню прикажет оставить в покое. Он ведь сказал — здесь не должно остаться ни одного язычника!.. Язычника, вот в чём суть!»

— Вы должны, ради своего спасения и дальнейшей мирной жизни, всем своим поселением принять нашу, Трисову веру, — заявил Жан. — Король Суно приказал убить всех язычников. Но если вы станете трисианами, никто не станет вас убивать. Поймите, пока вы поклоняетесь богам, требующими кровавых жертв, никто из трисиан не может вам доверять. Даже если сейчас вы заключите мир с королём Суно, это будет только отсрочка. Скоро вас всё равно уничтожат. Суно больше не желает терпеть язычников в своём королевстве.

— Лучше умереть, чем отказаться от веры наших отцов! — грозно рявкнул чернобородый Асдайл, ударив себя в грудь кулаком так, что звякнула кольчуга.

— Если бы вы приняли трисианскую веру, я мог бы переселить вас к себе в графство как союзников, как свободных людей, а не как пленников. Подумайте об этом. Вы все сейчас в страшной беде. Только милость Триса вас может спасти. Если вы примете веру Триса, то я буду помогать вам, буду защищать вас, как братьев по вере. Язычников, против которых воюет мой король, я не могу защищать.

Асдайл, услышав перевод Жановой речи, снова начал махать кулаками и грозно рычать. Смысл его слов, пожалуй, был ясен и без перевода. Другие туны реагировали не так буйно, но многие из них теперь тоже злобно сверкали глазами на Жана.

— Если это, — Гилси махнул рукой на огороженный рогатками лагерь тагорцев, — все воины, которые у тебя есть, то союз с тобой нам ничем не поможет. Я верю, что ты говоришь от чистого сердца. Но твои предложения для нас оскорбительны.

— Другие графы не предложат вам ничего, кроме смерти. Я предлагаю вам жизнь. Вам, вашим женам и детям. Я понимаю, сразу такое предложение трудно принять. Но я прошу вас хотя бы обдумать его.

Туны снова загалдели, заспорили между собой, то и дело хватаясь за оружие и выкрикивая в направлении Жана и тагорцев что-то, явно, оскорбительное.

Гилси, развернувшись, направился прочь от тагорского лагеря. Заметив это, остальные туны прекратили препирательства и двинулись следом за ним. Переговоры были окончены.

— Гайт! Подожди. Мне нужно с тобой поговорить.

— Что поговорить? — колдунья в отчаянии всплеснула руками. — Ты обещать спасти их! Теперь говорить про свой вера. Как станет, если я сказать им про всё? Как ты убил всё в Друмдейл. Убил священное… убил лицо бога… всех богов. Они никогда! Они станут хотеть убить ты и все твои люди!

— Расскажи им правду. Расскажи всё, как есть, подробно расскажи им обо всём, что было в Друмдейле. Ваши боги предали айринский народ, довели его до беды, толкнули на войну и на смерть. Теперь, лишь отказавшись от них, эти люди могут спастись. Я готов их спасать. Но только если они и сами этого захотят. Я едва сумел тебя одну вытащить из болота. Как я смогу вытащить, спасти всех этих людей, если они сами…

Гайт прервала его, выкрикнув что-то по-айрински и, развернувшись, пошла следом за уходящими тунами.

— Что она сказала? — спросил Жан у переводчиков.

— Ругалась, — пожал плечами Низам.

— Что-то вроде, «я не просила меня спасать». И ещё ругалась — уточнил Дакус.

— Синор, я не хочу, чтобы Гайт умерла. — Нати взяла Жана за руку. Посмотрела ему в глаза. — Все эти… они злые. Пусть умирают, если хотят… Гайт хорошая. Гайт никого не убила ради своих богов. Она помогала, лечила. Можно, мы заберем с собой Гайт и уйдём?

Глава 37. Кроме тебя некому

До самого вечера не было никаких вестей из Квентайла. Ворота были закрыты. Наружу никто не выходил. Айринцы даже овец на выпас не выгоняли. Несколько раз из леса появлялись небольшие группки людей. Они несли какие-то тюки. Гнали перед собой пару-тройку коз или овец. Все эти люди по широкой дуге обходили лагерь тагорцев, спеша к воротам Квентайла. Ворота открывались, чтобы их впустить, и тут же вновь закрывались. Ближе к вечеру группа таких же беженцев появилась на южном берегу реки, напротив тагорского лагеря. — Десятка три женщин, детей, стариков. Все они были с поклажей в руках — с корзинами или мешками. А ещё они пригнали небольшое стадо коров, коз, овец. В спешке прибыв с юга, весь этот табор в нерешительности остановился на берегу, опасаясь переходить реку вброд — на северной стороне брода, совсем рядом с ведущей в Квентайл тропой, можно сказать, дорогой, стоял огороженный рогатками лагерь тагорцев.

Тагорцы весь этот день отдыхали. Чинили обувь, чистили оружие и доспехи, готовили еду, отсыпались посменно. Заодно они, по приказу Гильбера, запаслись, насколько это возможно, чистой водой из реки, а также дровами.

Дежурные готовили ужин, когда у их лагеря вдруг появилась молодая колдунья. Одна.

— Синор! Жануар!

— Да! Я слушаю, Гайт… У тебя совсем измученный вид. Ты хотя бы спала?

— Нет. Не важно… Эти люди, — Гайт указала на айринцев на той стороне реки. — Пустить их в Квентайл. Прошу.

— Они могут идти. Мы им не мешаем.

— Они боятся. Вы чужой. Враги… Скажи… Пусть твои… Пусть все уйти туда, дальше, — она махнула рукой на север. — Дальше от река. Тогда они не боятся и пройдёт в Квентайл.

— Двигать свой лагерь? Переносить вещи, палатки, костры? — Жан возмущённо всплеснул руками. — Ну уж нет! Мы останемся здесь. Если хотят, пусть идут. Мы не причиним им вреда, обещаю… Я Трисом клянусь, мы их не тронем. Пусть идут… Дакус! Переведи ей.

— Я понял, — кивнула Гайт. — Ты клятва, да? Ты их не убить, да?

— Да.

Гайт кивнула и, задрав почти до плеч, чтоб не вымочить, подол платья, двинулась вброд к своим соплеменникам. После примерно получаса уговоров она перевела беженцев на северный берег реки и отправила в Квентайл по тропинке мимо тагорского лагеря. Когда последний старик, погоняя коз, проковылял мимо, Жан окликнул колдунью, стоявшую всё это время вплотную к рогаткам лагеря, словно бы закрывая своей спиной соплеменников от тагорских солдат.

— Что там в Квентайле? Они что-то решили?

— Туны совещаться. И люди. Крик. Спорить. Я им всё сказать. Про ты, про Друмдейл… Прости.

— И о чём они спорят?

— Убить ты или нет. Много хотеть убить. Но бояться. Зря я сказать про Друмдэйл. Но ты сам так просил.

— Гайт, останься здесь. Хоть не надолго. Поужинай с нами. Отдохни. Нам надо о многом поговорить.

— Потом. Сейчас я надо туда, — колдунья махнула рукой в сторону Квентайла. — Я там. Иначе они стать… убить тебя, вас всех.

— Они нас боятся, — ухмыльнулся Жан. — Хорошо, что ты им всё про Друмдейл рассказала. Теперь они не решатся меня убить. Я убил всех ваших богов и жрецов. Я сотворил чудо и сжег капище. Я под защитой Триса. Мы, тагорцы, все под защитой Триса. Твои, из Квентайла, не решатся на нас нападать. — «Если бы решились, давно бы уже напали» — про себя подумал граф. — Пойдём, Гайт. Нам надо поговорить. Хеймо спрашивал про тебя. Много раз.

***

— Ты хоть понимаешь, чего требуешь от меня?

— Я не требую. Прошу. Если бы я сам мог это сделать, я бы пошел и сделал, прямо сейчас. Но я их совсем не понимаю. А ты… У тебя талант к языкам. Да и в религии ты понимаешь гораздо больше меня.

— Я мунганец, синор. Духовный сын иларского патриарха, поклонник изначальной Трисовой веры. И ты желаешь, чтобы я своей проповедью обратил этих дикарей в твою, меданскую, ересь? Да я скорее умру…

— Упрямый дурак! Если этого не сделать, умрут они, а не ты. Более пятидесяти семей это сотни душ. И все они будут убиты, если не будут прямо сейчас обращены. Они этого ещё не понимают, но ты-то способен понять? Кроме тебя некому их обратить.

— Обратить их в ересь?

— Обратить их в трисианство. До таких тонкостей, как теологические разногласия между меданской и иларской конфессиями им дела нет. Они не поймут разницы, даже если ты сейчас специально начнёшь им объяснять. Расскажи им про основы Трисовой веры, про самое главное. Я уверен, ты на это способен.

— Я могу обратить их в свою, изначальную, иларскую веру, — саркастически усмехнулся Низам. — Но ведь ты от меня не этого хочешь.

— Я хочу, чтобы ты обратил их в трисианство. Не вдавайтся в отличия. Просто не навязывай им иларских жестов и иларских молитв. Пойми, этим людям, если мы их сумеем спасти, предстоит жить в королевстве с меданской верой. Вильен совершит обряд погружения для всех обращённых. Это он сможет. Но быстро и простыми словами объяснить дикарям суть трисианства… Из всех, кто здесь есть, только ты на это способен.

— Я не могу, — мука исказила лицо мунганца. — Неужели ты не понимаешь? Превращать наивных дикарей в заведомых еретиков… Ты беспокоишься о том чтоб спасти их тела! Но их души…

— Ты считаешь, что принадлежать к праведной меданской вере хуже, чем быть дикарём, отдающим на растерзание жрецам беременных женщин?

— Нечестный вопрос, — замотал головой Низам.

— Это вопрос по существу. Ты трисианин. И сейчас только ты можешь спасти их тела от смерти, а их души от ада. Пойми, ты не можешь сейчас перенести всех их в Илар, к своему патриарху. Идеал не достижим. Да он никогда не достижим, Куббат меня раздери! Таково уж свойство всех идеалов. Но ты можешь немного улучшить этот мир. Сейчас только ты это можешь. Большее, увы, не дано никому. В каждый момент своей жизни человек может сделать только один, маленький шаг, сдвинуть мир на самую малость в лучшую сторону. Кто-то это делает. Понимает, что выбор не идеален, что за все ошибки потом придётся платить, но всё равно делает шаг. А кто-то не делает, находя для этого тысячи отговорок, причём вполне весомых… Для начала ты должен поговорить с Гайт, обратить в трисианство её.

— Но она же колдунья, жрица, целиком посвятившая себя Тиам! Тиамгайт — это её полное имя. Она — ребёнок, подаренный богине Тиам. Для неё совершенно невозможно…

— Она целитель от Бога. Она могла бы спасти ещё сотни людей, как спасла Хеймо. Но ей надо спасать людей именем Триса. Иначе её не примут у нас, в Тагоре, не примут нигде. Если она не примет Трисовой веры, её очень скоро убьют, как язычницу, как колдунью, несмотря на её замечательный дар. С другой стороны, если она, последняя выжившая жрица Тиам, обратится к Трису, то это и на остальных дикарей повлияет.

— И я должен обратить её в меданскую веру, — хмуро констатировал Низам.

— В трисианство. Сначала её, а потом остальных. С нюансами мы разберёмся потом. Но сейчас, ради их же спасения, они должны совершить этот шаг. Ты же знаешь, прежде я никого не принуждал к смене веры, даже кедонца-язычника Шельгу. Но теперь это вопрос жизни и смерти сотен людей. И у нас есть всего несколько дней.

***

Пол-ночи Низам разговаривал с Гайт. Потом она уснула, буквально, убаюканная его речами. Проснувшись на самой заре, Гайт растолкала Низама, чтобы задать ему какой-то вопрос. Потом они снова говорили. Спорили. Ругались. Жан приказал, чтобы никто не смел их отвлекать. В полдень тринадцатого сентуара Низам и Гайт вместе ушли в Квентайл.

«Господи, Трисе, если ты есть, помоги им!» Мысленно взмолился Жан, глядя вслед колдунье и еретику.

— Наверное, надо было и мне с ними пойти, — проворчал Дакус. — Этот самонадеянный болван ещё толком не знает их языка…

— А ты толком не смыслишь в богословских вопросах, — прервал его Жан. — Не беспокойся, если всё пойдёт хорошо, скоро и тебе найдётся работа.

— А если всё пойдёт плохо? — нахмурился Дакус.

— Тогда живыми мы их уже не увидим, — вздохнул граф.

«Правильно ли я поступил, вот так, „в топку“ бросив Низама? Что, если они его там, и правда, убьют? Этот мунганец — удивительный человек. Столько знаний, столько амбиций, столько бесполезных метаний по свету в поисках неизвестно чего… А вдруг его предназначение именно тут, именно в том, чтобы спасти, обратив в трисианство, этих айринцев? Вдруг именно ради этого он, сам того не зная, столько думал и спорил о религиозных вопросах? Вдруг именно ради этого он и в поход за мной увязался?.. Господи, а меня-то что за волна подхватила и несёт неизвестно куда? Я ведь просто хотел поступать по-человечески, а не по зверски. И вот, я уже лезу, как полоумный, обращать язычников в „истинную веру“, лезу „творить чудеса“. Зачем я делаю это? Мне ведь до дрожи не нравятся трисианские святоши и мракобесы в чёрных туниках, в епископских алых иламах. Меня воротит от их самодовольства, ханжества и лицемерия… Вот только жрецы, которые режут серпом по животу беременных женщин и топят в болоте связанных мальчиков, куда более омерзительны. И если через несколько дней ещё сотня детей, пусть даже дикарских, будет из-за моего бездействия, из-за моей слабости, изнасилована и убита… Господи, Трисе, неужели кроме тебя здесь нет никого, кто мог бы сделать этот мир хоть чуточку лучше?! Гетельдцы, городские, столичные ополченцы, каждое воскресение слушавшие в церкви проповеди про „обуздание своего внутреннего Зверя“… разве ты не видишь, как они насилуют и убивают детей? Сколько Зверей в этом мире? Зверь сидит в каждом из нас. Любой слаженный военный отряд это тоже своего рода Зверь. Мои наёмники — не исключение. Я сам вырастил и натренировал этого Зверя. Любое войско, любой город, любое королевство, даже любая церковная организация это Зверь, готовый безжалостно топтать и терзать других Зверей, а, заодно, и жалких людишек… Что нам остаётся? Изо всех сил держать в узде своего личного Зверя и ни на миг не забывать, что в любых обстоятельствах мы, всё-таки, Люди. И больших, надчеловеческих Зверей тоже надо держать в узде, если только это возможно. Как-то ехать на них, управлять ими, стравливать их между собой, чтобы выжить, чтобы спасти людей, протащить их между клыков бестолковых и жестоких надчеловеческих тварей. Вся наша жизнь это, своего рода, смертельный поединок со Зверем, и, одновременно, игра, даже какое-то сотрудничество с ним… Танцы со Зверем, со множеством разных Зверей…»

***

На закате тринадцатого сентуара море прибило к берегу небольшую рыбацкую лодку. Она воткнулась в песчаный берег недалеко от Квентайла. Тагорцы что-то заметили из своего лагеря, только когда жители Квентайла подняли шум, с факелами выскочив на берег, чтобы встретить прибывших. В лодке были старик и трое детей, еле живых, проведших два дня без еды и пресной воды. Это были айринцы из Гивердейла — селения, находящегося на этом же побережье, южнее.

— Кажется, до местных тугодумов что-то начинает доходить, — заявил Низам, явившийся четырнадцатого поутру в лагерь тагорцев. — Пока море не прибило лодку с бедолагами, твоим и моим рассказам про уничтожение всех поголовно айринцев никто не хотел верить. Однако Гивердейла больше нет. Как и всех его жителей. Эти четверо успели спаслись от смерти, но с моря они прекрасно видели, как гетельдцы убивали и жгли, не жалея ни стариков, ни детей. Вдоль берега сюда идёт большой отряд. Несколько сотен бойцов верхом на конях, с обозом. Они уничтожают все прибрежные поселения. Сам старик — рыбак из ещё более южной деревни. Он был в море, когда гетельдцы напали на его селение. Попытался вернуться, но подойдя к берегу, увидел, что все уже мертвы, а дома объяты огнём. Тогда он развернулся и погрёб на сервер. Прибыл в Гивердейл. Пытался предупредить, предостеречь… Через день гетельдцы пришли в Гивердейл. Он сумел улизнуть из селения, вовремя вскочив в лодку и отплыв от берега. Ему удалось вывезти из Гивердейла троих малолеток. Они приплыли сюда, чтобы рассказать, что гетельдцы никого не щадят. Тебе айринцы не поверили. Старику и детям, кажется, верят.

— И они, наконец, готовы принять Трисову веру? — уточнил Жан.

Низам только горестно покачал головой:

— Они готовы сражаться и умереть… А ещё они ждут возвращения своего посла и не оставляют надежды, что уж с ними-то Суно сражаться не будет… Будь у меня хотя бы месяц, да хоть пара недель… Уверен, я сумел бы обратить многих из них. Рассказ Гайт о том, как айринские боги не смогли себя защитить от горстки наших бойцов, произвёл впечатление. Как и рассказ о том, как ты поджег воду, и она, вспыхнув синим пламенем, уничтожила идолов. Айринцы, пожалуй, готовы признать, что за тобой, синор, стоит могучая волшебная сила. Но это и всё, чего мы с Гайт сумели добиться. Почти все дикари глухи к вопросам истиной веры. Они закоснели в своих суевериях… Даже если мы уговорим их пройти погружение, они сделают это формально, в душе оставаясь язычниками.

— Пусть сначала формально, главное, чтобы они это сделали, друг мой, — прошептал Жан. — Рвения в вере я от них не жду. Но молюсь, чтобы у них хватило здравого смысла спасти от смерти себя и своих детей. Искренняя, глубокая вера появляется не сразу. Мало того, большинство людей всегда жило и сейчас живёт, прекрасно обходясь без этой твоей глубокой, истинной веры. Разве нет?

— Но это неправильно, это…

— Может быть это неправильно, — развёл руками Жан, — но это обычно. Даже среди потомственных трисиан, даже среди твоих любимых иларцев. И ты это знаешь… Если у местных айринцев появится хоть какая-то, хотя бы слабая, трисианская вера, это будет нашей огромной победой. И это всех их спасёт.

***

Поговорив с Жаном, Низам и Гайт снова ушли в Квентайл. Бойцы, тем временем набирались сил, отдыхали. Они забили ещё одну корову на мясо. Две оставшиеся коровы неплохо доились, так что всем освобождённым пленникам и даже некоторым из наёмников доставалось по кружке молока в день.

После недолгих размышлений Жан приказал всем бойцам учить айринский язык:

— Мы должны понимать, о чём они говорят. Нам предстоит какое-то время провести вместе с ними. Поэтому каждый из вас должен научится отдавать айринцам простые приказы, должен научится понимать, чего они хотят, чего боятся, о чём просят. Если они будут о чём-то сговариваться между собой, вы должны понимать, о чём они говорят, чтобы они вас не застали врасплох.

Многие оказались недовольны новой, свалившейся на них заботой. Однако Дакус усердно рассказывал им, объяснял, показывал жестами, стремясь познакомить хотя бы с основными словами и фразами айринского языка. Когда он уставал, подключался с объяснениями и рассказами о новых словах кто-то из освобождённых пленников. Большая часть бойцов видела в этой учёбе лишь способ скоротать время между завтраком и обедом. Но некоторые взялись за айринский всерьёз. Легче всего язык давался Рэми. У паренька, и правда, была прекрасная память. Усерднее всего учились Гильбер и Хеймо. Ги искренне не доверял Гайт, и, уж тем более, всем остальным айринцам. Он упорно повторял и старался запомнить айринские слова, чтобы самому понимать, о чём они там говорят. А для Хеймо айринский был языком той, что, ухватив за руку, вытащила его с того света, языком спасения и любви.

Хеймо становилось всё лучше. Он уверенно орудовал левой рукой. И в лице его что-то неуловимо изменилось. Когда он смотрел в сторону Квентайла, в грубых, суровых чертах риканца мелькала какая-то, прежде не свойственная ему, мечтательность, даже нежность. А когда появлялась Гайт, он просто не сводил с неё глаз.

На закате четырнадцатого сентуара Гайт снова прибежала в лагерь тагорцев. Одна.

— Синор. Ты надо идти со мной. Говорить с тунами. Сам.

— Они, наконец, решились принять нашу веру?

— Ещё нет. Но они… Может стать так, как ты хочешь. Многие уже понимать, что Трис как Кор. Только добрый. И как Белен. Только сильней. Очень сильней. И как Тиам. Ведь он как Тиам, правда? Низам так говорит.

— Правда, — кивнул Жан. — Он как Тиам, как все добрые боги. И при этом он очень силён… Чего твоим тунам не хватает, чтобы принять Трисову веру?

— Твой слово. Клятва. Говорит Низам. Говорит я. Они слушать. Верить словам про Триса. Но страх. Они бояться, что ты всех их убить, как убил в Друмдейл.

— Я пришел в Друмдейл, чтобы спасти людей. Спасти от ваших жестоких жрецов, которые убивали. И сюда я пришел, чтобы спасти людей. Твоих людей. Я не хочу убивать. Я хочу спасать от смерти.

— Я знаю, — Гайт положила руку графу на ладонь. — Но люди сомневаться. Туны не верить. Они хотят твой слово, твой клятва. Там, в Квентайл, для всех.

— Что изменилось со вчерашнего дня? Как Низам сумел их убедить?

— Низам очень хочет. Просит, спорит, кричит. Говорит разный рассказ про жизнь твой Бог, про жизнь разный святой человек. У него хороший рассказ. Много. Больно слушать. Так хорошо. Но… — Гайт замялась

— Случилось что-то ещё?

— Да. Сын Хьюта прийти домой, в Квентайл. Один. Он видеть как Хьют убит. Хьют говорить вашим воинам. Говорить им по-медански. Хотеть говорить про мир с твой король. Воины слушать. Потом смеяться. Потом убить его. Хьют говорить про мир. А они — убить. Они хотеть всех нас убить. Туны теперь понимать это. Туны понимать, что ты сказал правда. Теперь туны хотеть принять твой вера. Так спасти наш народ… Но они хотеть сначала твой слово. Клятва. Прямо сейчас.

— Хорошо, — кивнул Жан — Я пойду.

***

— А если всё это обман? Если они заманивают тебя, чтобы убить? Не ходи, синор. Клятва может быть только предлогом, чтобы заманить тебя в Квентайл. Ты уничтожил капище этих дикарей. Убил их жрецов… Даже если кто-то из них уже решился принять нашу веру, среди них, наверняка, найдутся и те, кто захочет тебе отомстить. Если пойдёшь туда, станешь их лёгкой добычей.

— Я ценю твою заботу, Ги. Но ты предвзят к этим айринцам. Они — такие же люди, как мы с тобой. Они могут вести себя по-человечески.

— Чтобы тебя убить хватит и одного бесноватого дикаря, который ударит внезапно. А если их будет несколько…

— Я надену полный доспех. Возьму с собой для охраны Ньяра и Энгуса.

— Всё равно это слишком рискованно, — покачал головой вице-граф. — Что мы будем делать, если ты… Без тебя мы все пропадём!

— Если я буду убит или даже просто взят в плен дикарями, бери командование на себя и уводи всех в лес. Иди на соединение с нашими баронами и ополченцами.

— Подумай ещё раз, синор, — вздохнул Гильбер. — Ты не должен так рисковать.

— Ради спасения сотен жизней такой риск вполне допустим… Рэми, ну что ты там возишься? Где мои поножи?!

— Вот, — оруженосец принёс и вывалил перед Жаном охапку из графских поножей и наручей. — Синор, можно мне тоже с тобой? Ну, туда, в Квентайл?

«И ведь не откажешь теперь этому оболтусу. Я же только что уверял Ги, что риск не велик… Господи, хоть бы он, и правда, был не велик! Впервые услышав моё предложение туны, кажется, были готовы меня разорвать… Но теперь я никак не могу отступить, как не мог отступить там, на болоте».

***

Жан, Ньяр, Энгус и Рэми вернулись в тагорский лагерь лишь на рассвете, пошатываясь от выпитого айринского эля, приправленного мёдом и ароматными травами. Сперва Жан публично, при всех жителях Квентайла, клялся именем Триса. Потом снова клялся, стоя по колено в солёной морской воде, видимо, беря в свидетели айринских морских богов. Потом был ритуальный пир с питьём всеми участниками эля из одного, пущенного по кругу, гигантского бычьего рога. Только потом, заверив, что завтра они, всем селением пройдут обряд Погружения, айринцы с радостными криками и песнями выпустили Жана и его спутников из Квентайла.

Гайт и Низам остались в Квентайле. За пару дней Низам, кажется, успешно встроился в айринское общество. Возможно, это стало для жителей Квентайла не менее убедительным аргументом, чем проникновенные рассказы проповедника про жизнь Триса и разных святых. В последний раз Жан видел Низама во время пира, в хлам пьяным, под одним из пиршественных столов, в обнимку с какой-то айринской девицей, так что настаивать на его немедленном возвращении в лагерь не стал.

Добравшись до своей палатки и скинув изрядно забрызганный айринским элем доспех, Жан торжественно объявил Вильену, что завтра тот должен будет провести обряд Погружения для всех жителей Квентайла. Потом граф упал на свой тюфяк и отрубился.

Глава 38. Отрекаетесь ли от Куббата и слуг его?

Позднее утро пятнадцатого сентуара началось для Жана с истерики Вильена.

— Как я буду сегодня их всех погружать, синор, если у меня с собой даже Святого Писания нет?! — вопрошал юный монах, заламывая руки.

— У тебя есть книга с основными молитвами. Дикарям и этого достаточно, — отмахнулся граф, с жадностью выпивая вторую кружку воды. В голове гудело с похмелья.

— А мне не достаточно! В моей книге всего двадцать молитв первого круга. Чтобы по всем канонам провести Погружение нужны ещё две молитвы второго круга и Благодатный Свет… Я не помню его целиком наизусть. Да и в молитвах второго круга какие-то слова могу перепутать.

— Так я и думал, — кивнул сам себе Жан. — Святое Писание в руках у священника в этом обряде только для солидности. — В голове у графа постепенно прояснялось. Он всё пытался припомнить, что же такое особенное случилось там, в Квентайле, за пиршественным столом, среди тостов и уверений в дружбе от айринских тунов. Что-то очень важное, связанное с пищей… Но что именно?.. Нет, сперва придётся заняться Вильеном.

— Не только! — не унимался юный монах. — Отец Ингелий всегда перед Погружением и любым другим Таинством какую-то Трисову притчу из Писания зачитывал.

— Но можно обойтись и без Писания, так ведь? — криво улыбнулся Жан. — Тем более, что из Низама Трисовы притчи и без Писания льются, как вода из рассохшегося ведра. Вот пусть Низам и рассказывает, переводя эти притчи на айринский. А ты сам обряд проведи.

— Ты, правда, не понимаешь, синор? Это же Божье Таинство! Оно призвано преобразить душу и всю судьбу погружаемого! Тут важны каждый шаг, каждое слово! — Вильен патетически всплеснул руками, и тут же бессильно уронил их вниз: — Я не справлюсь. Где-нибудь ошибусь, перепутаю…

— Прежде ты говорил, что участвовал в обряде Погружения. Дважды.

— Ну… Я тогда не сам, не один… Я только помогал. Погружение проводил отец Ингелий, а я ему прислуживал, как один из помощников.

— Значит все подробности того, как проводить обряд, тебе известны.

— Известны, — монашек тяжело вздохнул. — И мы точно не сможем проделать всё это здесь. Чтобы по всем канонам провести Погружение, нужна церковь, купель или, для взрослого, бочка. А ещё нужны чистая вода, светильники и свечи, кадильня для благовоний, нужно Святое Писание, нужен рукоположенный в сан священник или хотя бы монах в сане старшего послушника. А я только младший послушник… У нас ничего не получится, синор. Зря ты всё это затеял.

— В «Жизни десяти императоров» Свентория я читал, как первые проповедники, посланники Триса, его ученики, погружали в истинную веру целые города. У них не было ни сана, ни церкви, ни светильников, ни кадилен. Даже Святое Писание ещё не было записано. — Было лишь устным преданием. У них была только чистая Трисова вера и желание обратить своих ближних, спасти их от ада, от Куббатовых козней. Они освещали речную воду, сотнями, тысячами загоняли обращаемых в реку и погружали в Трисову веру всех, разом. И никто потом не оспаривал правильность этих обрядов. А ведь они не деревеньки вроде Квентайла обращали. Так были обращены в Трисову веру даже большие, древние города Кут и Ардилия!

— Но… Это же совсем другое, синор. Сейчас так нельзя…

— В старом трисианском городе так нельзя. Там священники, при полной торжественности, не спеша, с соблюдением всех традиций и правил, погружают недавно рождённых детей, обращают иногда одного-другого взрослого иноверца. И хорошие деньги за это, между прочим, берут… А здесь, в диком, языческом краю, где в немедленном обращении нуждаются сотни язычников, только так и можно их погружать — всех разом, в освящённой реке. Именно это мы сейчас будем делать. Ты проведёшь Погружение язычников так, как сделал это святой Асгарий в Ардилии.

— Так, как описано в житии Асгария?

— Да. Река вместо купели. Факела вместо свечей.

— Но молитвы…

— Низам, наверняка, знает их все наизусть. Он напомнит тебе самые сложные перед обрядом. Если что, и по ходу обряда подскажет.

— Да он еретик! Что, если он подскажет неверно?

— Тогда это будет на его совести, не на твоей… Отец Ингелий как-то сказал мне: Трис словно в ярком луче света видит все наши дела и все наши помыслы, даже самые тайные. Пойми, Вильен — искренняя вера и рвение лучше любых книг и церковных предметов помогут тебе уберечься от греха и провести обряд как подобает. Спасти этих людей, не только их тела, но и души — дело святое и, явно, угодное Трису. Божьим изволением, сегодня мы спасём души язычников, используя то, что есть у нас под рукой. И если мы допустим в этом деле какие-то незначительные отступления от правил, принятых в больших городах, милосердный Трис нас простит… Веры-то у тебя хватит, чтобы спасти это заблудшее стадо от греха, чтобы уже сегодня принять их всех в лоно нашей праведной Трисовой церкви?

— Веры хватит, — убеждённо произнёс Вильен. — Хватило бы знаний…

— Вера важнее, чем знание. Ты сам много раз так говорил, — Жан по-отечески похлопал монашка по плечу. — Хорошенько продумай предстоящий обряд. Шаг за шагом представь всё, что будешь делать. Потом скажи, какая помощь тебе понадобится, какие подсказки, какие предметы. Обещаю — всё, что возможно, я обеспечу… Да кто там столько пыли поднял за рекой? Опять какие-то бе… — вглядевшись повнимательней, граф, упавшим голосом, прошептал: — Господи, Трисе, спаси нас, если это возможно.

«Всадники. Воины. Чёрно-зелёные котты. Это гвиданцы. Чёртовы гвиданцы, Куббат их разорви! Почему я раньше не подумал об этом? Они ведь тут и должны были идти. По самому левому флангу линии, выстроенной королём для прочёсывания Жермельского леса!.. Почему у меня даже в мыслях не было, что именно гвиданцы пойдут вдоль берега, что именно им будет отдан на расправу Квентайл? Прятаться бесполезно. Наши щиты сине-белого, как тагорский флаг, цвета они, наверняка, уже разглядели. Что же я наделал?! Хотел спасти эту деревню, а, в результате, ещё сильнее её подставил. Арно, узнав, что именно я здесь, с айринцами, тем охотнее на нас нападёт!» — Всё это промелькнуло у Жана в голове за пару мгновений. Потом накатившая, было, паника сменилась решимостью:

— Тревога! К оружию! — рявкнул граф на весь лагерь, указывая рукой на появившихся в дали всадников. Тагорцы засуетились, хватая щиты, мечи, копья.

Жан успел накинуть стёганный поддоспешник и кольчугу, подпоясать всё это, надеть через плечо перевязь с мечом, накинуть на голову подшлемник и шлем, взять щит.

«Руки и ноги потом прикрою, если времени хватит… Что эти идиоты так копаются?! Надо было мне чаще проводить для них тренировки по скоростному одеванию и вооружению! Если бы не рогатки вокруг лагеря, мы оказались бы сейчас вообще беззащитны. Однако, двое бойцов только что ушли за дровами. И все наши лошади снаружи пасутся. Если гвиданцы сейчас переправятся вброд, то отрежут нас от Квентайла, убьют всех, кто вне лагеря, захватят наших коней…»

— Рэми, оставь пока мои поножи. Да, бросай прямо тут! Бери, сколько можешь унести, длинных копий и следуй за мной!.. Энгус, бери эту рогатку вот так, как я, но с другой стороны. Берём её и несём во-он туда, к реке. Ньяр, Гильбер, Арнуст, Клейс, Оптар! Берите вот также рогатки! И все остальные пусть так берут, и несут следом за мной! Надо перекрыть рогатками брод, прямо сейчас!

Закинув щит за спину, Жан вместе с Энгусом потащил рогатку в направлении брода. Рэми, схватив в охапку несколько копий, двинулся следом за графом. Через несколько секунд, сообразив, чего, от них ждут, взяли и понесли рогатки остальные бойцы.

Десять гвиданских всадников, с юга подъехавших к броду, удивлённо уставились на суету на северном берегу. Через пару секунд их командир сообразил, что происходит, и рявкнул:

— Вперёд! — а затем первым направил коня вброд, через реку.

Жан вздрогнул, узнав этот голос. Он уже слышал его несколько раз. Впервые — в лесу, под Тамплоной: «Вперёд, трусы! Десять либров даю за голову меданца!»

Граф тряхнул головой, отбрасывая неприятное воспоминание. Он, вместе с Энгусом, уже зашел в реку шагов на пять, туда, где вода была почти по-колено. Установил заграждение поперёк брода. Оглянулся. — Ги и Ньяр уже подносили свои рогатки. Остальные тоже успевали, благо, от лагеря до брода было всего два десятка шагов.

— Ставьте здесь, слева и справа! Да поскорее! — рявкнул граф. «Брод в самом глубоком месте где-то по-пояс. На такой глубине деревянные рогатки всплывут и их течением унесёт. А если ставить рогатки на самом берегу гвиданцы их, чего доброго, вдоль берега, по мелководью объедут. Так что именно здесь, где поставили, заграждению самое место».

Рэми поднёс копья. Жан и Энгус схватили по длинному копью и приготовились встретить приближающихся всадников.

«Хуго. Так, кажется, остальные бойцы звали того, кто командовал напавшими на нас гвиданцами под Тамплоной. Но теперь-то расклад совершенно другой. По крайней мере до тех пор, пока мы за рогатками, а гвиданцев всего десять».

К моменту, когда всадники добрались до тагорцев, брод был перегорожен трёхметровыми, выставленными в линию рогатками. Боковые — первая и пятая рогатки своими краями уже уходили на значительную глубину. Сзади бойцы волокли ещё шесть или семь рогаток. «Сейчас в два, в три ряда тут всё перекроем! Хрен вы, гады, прорвётесь!»

Едущие первыми гвиданцы остановились за несколько шагов до торчащих в их сторону кольев.

— Жануар Плуэнт? Я вижу, ты рад нашей встрече, — подъехавший первым всадник в расшитой серебром чёрно-зелёной котте криво оскалился. Лицо его частично было скрыто под длинным широким наносником шлема, однако серые глаза с недобрым прищуром, гнилые зубы и рыжая с проседью бородка были видны совершено отчётливо.

— А ты подойди поближе, Хуго, чтобы лучше почувствовать, насколько я рад тебя видеть! — ответил Жан, поудобнее перехватывая копьё.

— Я и здесь хорошо тебя слышу… — Хуго покосился на копьё и остановил лошадь, немного не доехав до рогаток. — Отчего это ты решил перекрыть нам дорогу?

— Дальше вам не пройти, — заявил Жан. — Эта деревня — моя добыча. А за ней уже ничего нет, только море.

— С каких это пор прибрежные деревни стали твоей законной добычей? Суно отдал этот берег на разграбление герцогу Арно! Немедленно убирайся с нашей дороги и молись, чтобы мой синор не наказал тебя за самоуправство!

— Герцогу придётся смириться с тем, что деревня уже моя. Разворачивайтесь и езжайте домой. Уверен, вы и так уже много награбили.

Возможно, гвиданцы решились бы атаковать, но у рогаток, приготовив копья для удара или броска уже стояли два десятка тагорских бойцов.

— Что ж, посмотрим, как ты запоёшь, когда подойдут наши главные силы, — пригрозил Хуго и стал разворачивать лошадь.

***

Гвиданцы, выбравшись из воды, ускакали на юг. Тагорцы перегородили брод тремя рядами рогаток. Через некоторое время они свернули лагерь, навьючили всё добро на лошадей и двинулись в Квентайл. Десяток Арнуста, отступавший последним, волок с собой пять испанских рогаток. В случае внезапной атаки врагов, их, в принципе, должно было хватить чтобы прикрыть отряд от первого натиска гвиданской конницы.

«С десятком всадников гвиданцы, естественно, не решились переть на нас, прикрытых рогатками и, тем более, просто переплывать через реку на виду у моих бойцов. Но с сотней всадников Арно наверняка решится на переправу, а весь берег рогатками не перекрыть. Брод перегорожен. Это их, конечно, задержит, но вряд ли надолго. Река не настолько глубокая, чтобы лошади не могли её переплыть. Если они решатся переплывать всеми силами, одновременно в нескольких местах, как я смогу помешать? Ну, допустим, собрав своих щитоносцев в плотный строй, встречу один отряд гвиданцев на выходе из реки, даже опрокину их обратно в воду. Но в других-то местах они в это время спокойно переберутся! А может, вообще, найдут выше по течению ещё один брод. И окажусь я, в результате, в чистом поле, в окружении вражеской конницы… Уходить сейчас из Квентайла в лес, на соединение с остальными своими тоже смертельно опасно. — Нас догонят и перебьют. Даже если успеем где-нибудь укрепиться, сделав завал из деревьев, окружат и измором возьмут, да просто задавят числом… Нет, теперь можно спастись только за частоколом, в Квентайле. Да и бросать этих дикарей теперь, после всего, было бы свинством».

***

Пятнадцатое сентуара. Тёплый, без единого облачка, день. Солнце в зените. Часть язычников приготовилась к Погружению. В одних только нижних рубахах, а некоторые вообще голышом, они столпились вокруг Гайт, у южных ворот, ведущих к берегу реки. За воротами, среди вытянутых на песчаный пляж лодок, под защитой возвышающегося над берегом частокола, было самое удобное место для обряда. Низам что-то уверенно вещал собравшейся толпе. Вильен, бледный и сосредоточенный, с лихорадочно блестящими глазами, стоял рядом, сжимая в руках свой тонкий молитвослов и деревянную статую возносящегося Триса.

Ворота открылись. Толпа следом за Гайт повалила наружу. В основном это были женщины и дети. Вильен при помощи Рэми примотал статую Триса верёвкой к штевню, возвышавшемуся над кормовой частью самой крупной из лодок. Рядом со статуей, по обе стороны от неё, воткнул в песок два высоких, в рост человека, факела. Встав между зажженных огней, перед статуей Триса на таком, импровизированно созданном, «церковном уголке» монах открыл книгу и зашептал молитву самосвятия. Потом Рэми помог ему обвязать рукава серой монашеской туники белыми и зелеными шнурами. Зелёные шнуры ещё совсем недавно были жреческим поясом Гайт. Теперь они, вместе с добытыми где-то белыми шнурами, изображали бело-зелёные священнические кинталии. Вместо священнического клобука Вильен надел наспех обшитую таким же белым и зелёным шнуром айринскую шапочку из чёрного войлока. Других атрибутов, необходимых священнику для проведения таинств, достать было негде.

«Всё это походило бы на дешевую клоунаду, если бы вопрос не стоял о жизни и смерти сотен людей… Но ведь любой церковный обряд это, по сути, представление, мало отличающееся от циркового. В цирке стараются удивить публику и развлечь. Религиозный обряд тоже должен удивлять и развлекать. Но это всё внешнее. На самом деле за любым религиозным обрядом всегда стоят вопросы жизни и смерти, вопросы гибели или спасения. Там, где жизнь ставит эти вопросы ребром, даже цирковое представление может вдруг превратиться в религиозное действо. А в жизни размеренной, безопасной и сытой даже самый пафосный и канонично проведённый религиозный обряд остаётся для большинства просто красочным зрелищем».

— Готовы ли вы, жители Квентайла, пройти Святое Погружение, приняв в свою душу Свет истинной, праведной веры? — торжественно вопросил Вильен у по-грудь зашедших в воду айринцев.

Низам немедленно перевёл этот вопрос на айринский.

— Хэа! — утвердительно ответил ему по-айрински нестройный хор голосов.

— Веруете ли вы, жители Квентайла, в единого Бога Эйля Вседержителя, Творца мира видимого и невидимого? — продолжал вопрошать Вильен.

— Хэа! — уже более дружно ответили айринцы, прослушав перевод Низама.

— Веруете ли вы в сына божьего Триса — человека совершенного, не рождённого, но сотворённого Эйлем из божественного Небесного Света?

— Хэа!

— Веруете ли в Триса — Бога, что был человеком, ради нашего спасения жил между людьми и учил нас, трижды умер, трижды воскрес и живым вознёсся к Отцу своему?

— Хэа!

— Отрекаетесь ли от Куббата и слуг его, и от любого Зверя внутреннего и внешнего во имя служения Трису и его святым заповедям?

Выслушав перевод Низама, айрницы, после некоторой задержки, гораздо менее дружно, чем раньше, ответили:

— Хэа!

— Веруете ли вы в праведный Трисов суд и в жизнь вечную?

— Хэа!

— Примите же, рабы божии, жители Квентайла, дар Света истиной веры, во имя Господа нашего Триса, во имя Эйля Вседержителя, во имя святой троицы Трисовых вестников, во имя всех святых отцов и святителей нашей праведной Церкви. — Вильен в виде цифры V воздел вверх руки, а затем опустил их вниз, давая айринцам знак погрузиться в освящённую речную воду: — Аруф!

Айринцы присаживались, с головой окунаясь и, почти не задерживаясь под водой, выныривали. Матери, держа в руках, вместе с собой окунали грудных детей. Те дети, что пониже ростом, стояли ближе к берегу. По подсказке Гайт и своих родителей они, также как и все взрослые, окунулись. Над рекой поднялся шум, плеск и радостный визг. В солнечный сентуарский день вода была тёплой.

Вильен, тем временем, снова воздев руки вверх, принялся в полный голос читать молитву Благодатного Света. По канону, эта молитва должна была читаться в момент, когда погружаемый в первый раз уходил под воду. Здесь этот момент оказался смазан. Мало того, некоторые из детей, с головой окунувшись, видимо, решили, что обряд закончен и начали выбираться на берег. Гайт и Низам принялись жестами, а порой и окриком разворачивать их назад.

«А ведь я, оказывается, за эти дни всё-таки научился понимать кое-какие айринские слова. Почти понимаю, о чём они тут галдят… Бедный Вильен! Ему, наверное, тяжело видеть такой бардак вместо пафосного обряда!»

Вильен, тем временем, дочитав последнюю молитву, снова, опуская руки, подал знак к погружению. Прежде всем не раз объяснялось, что именно надо делать, однако, некоторые второй раз окунулись в воду только после Низамова окрика.

Сказав последнее «аруф» обряда, Вильен без сил опустился на песок, прямо там, где стоял, между двух факелов, под статуей Триса.

— Это было ужасно, да? — слабым голосом спросил монашек у подошедшего Жана. — Они всё перепутали и…

— Ты молодец, парень. Я тобой горжусь. Тобой и Низамом. Вы начали великое дело. Надеюсь, с Божей помощью, сегодня мы его и завершим. — Жан с опаской посмотрел на юг. Там, за рекой, над прибрежной вересковой пустошью поднималось облако пыли. — Приближался отряд Арно Гвиданского и приданных ему ополченцев.

Толпа насквозь мокрых, босых айринцев, тем временем, с радостным гвалтом устремилась на берег. Кто-то остался на пляже, среди сетей и лодок, выжимая на песок мокрую одежду. Кто-то сразу вошел внутрь, в открытые ворота.

К частоколу, окружавшему Квентайл, по всему его периметру, изнутри было присыпано столько земли, чтобы можно было стоять на ней, за деревянными кольями, как за зубцами на крепостной стене. Если смотреть снаружи, то над острыми кольями были видны только головы и, иногда, плечи стоящих на насыпи. На этой самой насыпи, за стеной частокола, смотрящей на реку, собрались сейчас все остальные, ещё не погруженные, жители Квентайла.

Войдя в селение вместе с мокрыми новообращёнными трисианами, Жан расслышал со стены недовольный ропот айринцев.

— Дакус! — окликнул Жан. Когда купец подошел, граф в пол-голоса спросил у него: — Что им не так? Кому-то не понравилось, как проходил обряд?

— Этот твой учёный мунганец перевёл слова Вильена так, что айринцы должны отречься не просто от «Куббатовых слуг». В качестве Куббатовых слуг он назвал имена айринских богов. Низам спросил, отрекаются ли они от Кора, Моаб, Белена и прочих… Эти, кто сейчас погружался, ответили «да». А те, кто ещё не погружен… Боюсь, не все из них готовы отречься от Белена и Кора. Многие из них живут морем, ловлей рыбы. Что, если теперь Белен обидится на них, а Трис не сумеет защитить их на море в плохую погоду? Похоже, не все айринцы готовы отречься…

Глава 39. Хитрый лис

— Видите, во-он там пыль поднимается? Это едут сотни гетельдцев, посланных сюда, чтобы убить всех язычников. До тех пор, пока вы язычники, пока вы не отреклись от своих прежних, злых и жестоких богов, я не могу вас защитить. Трис не может вас защитить! Во время пира вы мне обещали, что сегодня все до единого примите Трисову веру! Многие уже приняли её. Теперь ваша очередь.

— Если я отрекусь от Белена, то как смогу выйти в море? — всплеснул руками Асдайл, звякнув при этом кольчугой. — Как мне не поперхнуться водой, если я отрекусь от Кора? Я готов уважить твоего бога, раз ты этого хочешь. Это я вчера обещал. Ничего другого не обещал!

Обступившие своего туна айринцы одобрительно загалдели.

— Но Трисову веру нельзя принять, не отрекшись от всех прежних богов! Низам и Гайт об этом вам много раз говорили. И я говорил, вчера, на пиру, и видел, как вы все согласно кивали. Теперь отказываетесь от своих слов?.. Что ж, тогда я, прямо сейчас, уйду из Квентайла и уведу своих людей. Я не могу защищать язычников. Есть приказ моего короля — убить всех язычников, живущих на этой земле. Если вы сегодня не примете Трисовой веры, вас уже никто не спасёт.

Дакус торопливо переводил. Стоящие на стене и под стеной айринцы, выслушав, загалдели, как растревоженный улей, то и дело оглядываясь на растущее пыльное облако на юге.

— Я уважаю твоего могучего бога и готов ему поклониться. Но я не отрекусь от Белена и Кора, — упрямо покачал головой чернобородый Асдайл, положив мозолистую руку на свой, торчащий из-за пояса, топор.

Услышав перевод от Дакуса, Жан разочарованно развёл руками:

— Ну, тогда… — Обернувшись к своим, стоявшим неподалёку, воинам, граф скомандовал: — Гильбер, собирай всех наших! Грузите поклажу на лошадей. Мы уходим. Немедленно! Не забудьте найти и забрать Низама и Гайт. — Затем, замахав руками, Жан закричал, перегнувшись, насколько это было возможно, через частокол: — Вильен! Слышишь меня?! Отвязывай Триса от лодки, собирай все наши вещи! Мы уходим.

— Что? Куда уходим? — растерянно переспросил Вильен.

— Стой, Жануар… — прервал его Гилси. — Ты не понял! Многие из нас согласны. Я согласен отречься от старых богов, чтобы принять твою веру. И Морк тоже согласен. И другие… Многие…

— Многие?! — Жан возмущённо всплеснул руками. — Ваша жизнь, ваши души, это не какая-то овца, из-за которой я буду торговаться, как на базаре! Все в Квентайле должны принять Трисову веру. Все, до единого. Иначе они, — Жан ткнул пальцем в едва различимых вдали гвиданцев, — разбираться не будут. Убьют здесь всех также, как убили в других деревнях.

— Мы отобьёмся! — гаркнул Асдайл. — Гилси, клянусь Беленом, мы отобьёмся!

— Упрямый болван! — подшагнул к нему Жан. — Ты же всех своих толкаешь на верную смерть! Если отобьётесь от этих, — граф кивнул в сторону юга, — придут другие. Когда здесь будет тысяча, три тысячи гетельдских воинов вы и от них отобьетесь?.. Гетельдцы по праву войны заберут всё ваше добро и перебьют вас всех, от старика до последнего младенца. Ты этого хочешь? — Жан сжал рукоять висящего на перевязи меча. «Может, если, прямо сейчас, заколоть этого упрямого идиота, остальные всё-таки согласятся? Или они, наоборот, решат, что я теперь их кровный враг?» Дакус, запинаясь от страха, переводил. Айринцы слушали, хмурясь. У многих при себе было оружие. Некоторые, кажется, тоже были готовы его применить.

На руку Жана легла вдруг холодная, мокрая ладонь Гайт:

— Стой. Молчи. Совсем молчи… — она затараторила по-айрински так быстро, что Жан уже не улавливал смысла произносимого. Айринцы, однако, прекрасно понимали колдунью. Асдайл пытался, было, пару раз ей возразить. Потом, безнадёжно махнув рукой, он громко выкрикнул что-то и двинулся прочь. Следом за ним пошли два десятка мужчин и дюжина женщин, некоторые с малолетними детьми на руках. Все остальные остались стоять на стене.

— Что ты им сказала? — в пол-голоса спросил Жан.

Гайт в ответ только нервно мотнула головой. Асдайл и примкнувшие к нему люди, выйдя на пляж, принялись сталкивать в воду три большие, длинные лодки. Вильен в растерянности так и стоял у того судна, к штевню которого была привязана статуя Триса.

— Асдайл уходит, — пояснил Дакус. — Он и те, кто с ним, не хотят отрекаться от Белена. Но раз все другие готовы отречься, Асдайл со своими людьми уйдёт в море и поищет себе новое место для жизни. А здесь, в Квентайле останутся одни трисиане.

— Что ж… — Жан удовлетворённо кивнул. — Это поступок благородного человека. Передай Асдайлу, — обратился он к Гайт. — Я не держу на него зла и желаю ему удачи.

***

Через пару часов Погружение прошли все остальные жители Квентайла, а три длинных лодки с самыми упорными язычниками скрылась за горизонтом.

На Жана накатило удивительное умиротворение, ощущение сбывшегося чуда. Вспомнилось, как он стоял в соборе, слушая хоровую литанию во время венчания с Лин. Граф смотрел теперь на новообращённых, мокрых, радостно что-то горланящих дикарей с таким умилением, словно они все стали вдруг частью его семьи. И ещё — он, наконец, вспомнил, что удивило его во время пира и спросил пробегавшего мимо Низама:

— Ты не знаешь, что за странные чёрные лепёшки были у айринцев вчера, на пиру?

— Э?.. — Низам, оторванный от своих мыслей, удивлённо уставился на графа.

— Ну, когда я клялся, то разламывал большую тёмную лепёшку. С необычным таким вкусом…

— Айринский хлеб. Они пекут его из какого-то местного злака, такого неприхотливого, что растёт даже на этих тощих вересковых пустошах.

— Мне надо, прямо сейчас, ещё раз попробовать такую лепёшку.

***

Жан жевал вчерашний, уже немного зачерствевший, кусок лепёшки, слушал тарахтение Низама про то, что испечь такой хлеб гораздо трудней, чем обычный, но, если он желает, Блид или любая другая здешняя женщина с радостью его испечёт. Но лучше добавить к муке из этого местного злака обычной пшеничной муки, чтобы было хоть немного съедобно…

«Господи, Трисе, это что мне, награда такая? Подарок судьбы? Получается, мне не показалось вчера. Это, и правда, ржаной хлеб! Вкус ржаного хлеба во рту, впервые, за всё то время, что я торчу в этом мире. Надо обязательно позаботиться, чтобы айринцы, когда мы поедем домой, взяли с собой побольше ржи, чтобы посеяли её там, в Тагоре. Буду брать с айринцев подати не пшеницей, а рожью, хотя бы с некоторых, и повариху, хотя бы одну, возьму из айринцев, чтобы у меня на столе всегда был нормальный ржаной хлеб, как дома, в России… Однако, раз здесь нашлась рожь, то, может, однажды случится чудо, и я обнаружу где-нибудь шоколад и даже картошку? Господи, даже если мне придётся ради этого построить сотню мощных морских кораблей и отправить исследовательские экспедиции во все стороны света, клянусь, я однажды сделаю это… Только бы сейчас нам всем уцелеть!»

***

— Гайт! Теперь-то ты отчего грустишь? Всё же получилось! Ты и Назам — вы совершили настоящее чудо! Весь Квентайл принял Трисову веру. Ты хотела спасти их всех от смерти. И спасла.

— Спасла… — Гайт, всё это время с тоской смотревшая в открытое море, шмыгнула носом и вытерла глаза рукавом. Потом она вдруг обняла Жана и разрыдалась. Сквозь всхлипывания граф смог разобрать только: — Мама… Уйти с Асдайл в море… Я хотеть всех… Но она нет… Все мои нет… Все уйти.

— Что? Все твои родные ушли в море с Асдайом? — растерянно уточнил Жан.

Гайт только кивнула в сторону моря и снова разрыдалась, уткнувшись ему в плечо.

«Что же, получается, это я всех их выгнал? А она в этом мне помогла. Вот так. — Спасла всю свою деревню, а семью потеряла… Бедная девочка. Получается, я ей уже второй раз всю жизнь поломал… Но я ведь хотел как лучше! Неужели лучше было не вмешиваться? Неужели лучше было отойти в сторону и смотреть, как все эти люди погибнут ради своих идиотских кровожадных богов?»

***

Пока Вильен погружал айринцев, Ги, взяв себе в помощь двенадцать бойцов, перетащил в Квентайл ещё шесть испанских рогаток из брошенного лагеря. Собрался, было, опять сделать вылазку, чтобы не оставлять врагу ни одной рогатки кроме тех, что перегораживали брод. Но из леса вдруг выехали на вересковую пустошь гвиданские всадники.

— Куббатовы дети! — Ги зло сплюнул на землю и обернулся к собравшимся уже выходить из ворот, тагорцам. —- Отбой. Опередили нас! Выше по течению перешли. Пока их основные силы ползут вместе с обозом, эти скрытно перебрались на наш берег и обошли через лес, чтобы подловить нас у брода и отрезать от стен.

— И подловили бы, если бы мы сразу не покинули лагерь. А сейчас чуть не подловили тебя… А я говорил, что выходить за стены опасно, — проворчал Жан.

— Знаю, — нервно вздохнул Ги. — Но рогатки… Когда будем отбивать штурм рогатки, наверняка, пригодятся.

— Думаешь, гвиданцы нападут?

— А ты думаешь, нет? — старый воин удивлённо посмотрел на Жана.

— Боюсь, что нападут. Но очень надеюсь, что нет. Теперь здесь нет ни одного язычника. Только трисиане. И все они согласились вместе со мной отправиться на юг, в Тагор, на новые земли. У гвиданцев больше нет формального повода на нас нападать.

— Прежде это, почему-то, ни разу их не остановило. Сейчас изучат наши следы, сообразят, что с тобой пришло всего двадцать бойцов и решат, что это удобный повод всех нас тут разом прихлопнуть.

— Но мы в укреплении. Думаешь, они решатся на штурм?

— Думаю, уже завтра полезут на стены. Может, даже сегодня ночью. Лес-то рядом. Сделать таран для ворот и мостки, чтобы взойти на частокол, это пара часов работы. Вот очистят проезд через брод, переберутся все на наш берег, встанут лагерем и займутся мостками.

— Будь тут кто-то другой, а не Арно, я бы сумел их убедить, объяснить, что эти айринцы — не враги королю.

— Думаю, Арно захочет перебить всех нас прежде, чем сюда ещё кто-то подъедет.

— Но ведь у него под началом не только гвиданцы. С ним две сотни эймсских ополченцев, таких же, как те, что были приданы мне. Думаешь, ополченцы тоже, вместе с гвиданцами, пойдут на штурм?

— Боюсь, эти бараны сделают всё, что он им прикажет, — покачал головой Ги.

***

К вечеру сотня гвиданцев и две сотни ополченцев из Эймса встали лагерем между Квентайлом и лесом. Потом к западным воротам селения подъехал герцог Арно на вороном коне, в окружении десятка всадников в чёрно-зелёных коттах.

— Жануар! Выходи! Мне надо с тобой поговорить! — крикнул он, остановившись в двух десятках шагов от частокола. Его украшенный золотыми накладками шлем и до блеска начищенная кольчуга переливались алым в лучах закатного солнца.

— О чём ты хочешь со мной говорить? — спросил Жан, выглянув между двух заточенных брёвен. Опасаясь гвиданских лучников, он предусмотрительно надел кольчугу и шлем.

— Может, ты объяснишь, зачем снова начал войну против меня? Чего ты хочешь добиться?

— Я против тебя не воюю. Это ты всё время на меня нападаешь. А я, видит Бог, из всех сил стремлюсь к миру. Мы же теперь родственники. Даже Суно, помнится, обещался нас помирить. Но ты почему-то всё время ищешь способ мне навредить.

— Враньё! Это ты мне мешаешь всё время! Зачем ты преградил путь моим всадниками там, на переправе? Зачем захватил мою деревню?

— Твою? С каких пор эта деревня стала твоей? Я пришел сюда первым, и взял жителей Квентайла под защиту!

— Какого Куббата ты всё время перебегаешь мне дорогу, щенок?! — Арно яростно всплеснул руками. — Король именно мне приказал разграбить и сжечь все прибрежные деревни айринцев! А твоё место там, — герцог простёр руку на восток, — в лесу, между тарбонцами и леронтцами!

— Жизнь полна превратностей, герцог. Вышло так, что проводник вывел мой отряд к этой деревне. И я узнал, что Квентайл никогда не воевал с королём и с нами сейчас не воюет. Здешние айринцы нам не враги. Они враги королю Корнаха, который подбил остальных айринцев на эту войну. Мало того, вняв моим проповедникам и моим уговорам, все жители Квентайла согласились принять Трисову веру и, бросив это селение, уехать вместе со мной в Тагор. Так они выполнят волю нашего короля и, при этом, сохранят свою жизнь. Здесь нет ни одного язычника, нет ни одного воюющего с нами айринца. Здесь только мирные люди и они у меня под защитой. Я не собираюсь их убивать или грабить, и никому не дам этого сделать. А ты, если поторопишься, может, ещё найдёшь себе добычу дальше, на севере. Местные говорят, там есть ещё одна большая деревня. Её жители — язычники. И с Гетельдом они воевали, нападали на Укс. А дальше на север одно только море — берег заворачивает на запад.

— Хватит! Я сыт твоими россказнями по горло, Жануар Плуэнт! Если ты немедленно не уберёшься из этой деревни, оставив мне всю добычу, клянусь, я захвачу её и уничтожу вместе с тобой! Уводи своих людей с миром, прямо сейчас, пока я ещё добрый!

«Какое „щедрое“ предложение! Но почему-то я уверен, что, стоит мне выйти из-под защиты частокола, как этот хитрый лис тут же прикажет своим нападать, и гвиданская конница нас просто растопчет… Ну, хорошо — сделаю вид, что поверил ему, и, для верности, начну торговаться»:

— В принципе, я могу увести своих людей. Но сейчас им нужен отдых, хотя бы до завтра. И ещё, у меня с собой два десятка пленных и просто попутчиков. И добыча, взятая не здесь, а гораздо раньше. Поклянись, что не тронешь моих бойцов и попутчиков, что не будешь отбирать нашей добычи!

Арно самодовольно улыбнулся. Снисходительно махнул рукой:

— Хорошо. Обещаю не трогать. И с добычей… каждый твой воин пусть заберёт столько, сколько сможет унести в руках. Но остальное ты должен оставить! И ещё — ты должен убраться отсюда не позднее, чем завтра к полудню! Не уберёшься к полудню — пеняй на себя!

***

— Ты говорил… Обещал… А сам хотеть бросить нас? Да? — Гайт смотрела на Жана с возмущением, почти с ненавистью.

— С чего ты взяла? — буркнул граф.

— Ты говорил с этим… Арно? Он главный? Ты завтра уйти?

Жан покачал головой:

— Арно это хитрый лис. Я не верю ни одному его слову. Теперь он думает, что я уйду завтра, после полудня. Значит до завтрашнего полудня нападать он не будет, и у нас есть время, чтобы подготовиться к бою.

— Ты сказал, что мы приняли Триса. Ты сказал, что мы не воевать. Ты сказал, что мы враги Дайкен квайт Корнах, сказал, что мы друзья Суно квайт Гетельд. Но он опять хотеть нападать, убивать?

— Нам не повезло. Из всех гетельдскх синоров сюда, под стены Квентайла, пришел самый жадный и злой. И он почему-то считает вас лёгкой добычей. Я очень не хочу воевать, но, боюсь, нам придётся сражаться. Пока Арно не получит достойного отпора в бою, любые мои слова будут для него пустым звуком.

— Их много. Больше, чем нас, — Гайт с сомнением покачала головой. — Всё зря? Мы предать всех богов ради жить, и потом умереть?

— Поверь мне, Трис нас не оставит. Позови тунов. Будем решать, как нам завтра встретить врага.

***

— Надо вырыть внутри крепости, сразу за воротами, ров. Небольшой, всего шагов десять в длину, зато широкий, шага в три шириной, чтобы никто не мог его перепрыгнуть… Я имею ввиду свои, длинные, широкие шаги, — Гильбер и Хеймо понимающе закивали. «Такой шаг имеет длину где-то в метр… Я тут уже давно, но всё равно в уме продолжаю переводить всё в метры, литры и килограммы, потому что если измерять всё локтями, шагами, фэттами, канталами и прочими местными разрозненными мерами, то любой проект, любая идея рассыпается на несколько никак не связанных между собой частей. Раньше я и представить не мог, насколько метрическая система облегчает жизнь!.. Так, я ведь про рвы им объяснял…» — Да, главное, этот ров должен быть настолько глубоким, чтобы стать смертельной западнёй для врагов. Глубиной, например, в два человеческих роста.

— В два? Ты уверен, синор? — уточнил Ги.

— Лучше в два. Чтобы те, кто упадёт вниз, переломали себе руки и ноги… И острых кольев, для верности, надо внизу понатыкать.

— До завтрашнего полудня мы точно не успеем вырыть такого. Да и земля тут, Гильбер поднял и размял в руках горсть земли из-под ног. — Почти песок. Ты хочешь крутые склоны для рва, но в такой земле ров не может быть глубже, чем его ширина. Края всегда будут осыпаться, вот так, — Ги начертил рукой обращённый книзу угол. — А на дне скоро появится вода. Море и река совсем рядом. Вода просочится через песок и…

— Это не важно. Даже глубина не очень важна. Главное, чтобы ров стал для врагов преградой, чтобы упавшие не могли из него выбраться.

— Тогда надо ставить бойцов, лучше копейщиков, по краям рва, чтобы они всех, кто пытается вылезти, били и спихивали обратно… А стены? Из чего ты, всего за пол-дня, возведёшь тут две прочных стены длиной в пятнадцать… да хотя бы в десять шагов?

— Разберём несколько домов. Возьмём столбы и плетёные стены из них. До пояса… нет, лучше до груди — плетёная стена, зажатая между вкопанными в землю столбами. Потом широкая щель, достаточная для ударов наших копейщиков, но не достаточная для того, чтобы в неё смог пролезть враг. А выше — стена из жердей, просто из любый жердей или тонких брёвен, зажатых между опорными столбами.

— Зачем такие сложности?

— Чтобы никто из врагов не мог перепрыгнуть через низкую стену. Пусть пытаются взбираться, перелезать. Или им придётся перерубать все эти жерди и брёвна. А наши копейщики всё это время будут колоть их со всех сторон. Вряд ли хоть кто-то из врагов выберется из такого коридора живым… — Жан подошел к воротам и прочертил ступнёй на земле перегораживающую проезд дугу, от одного воротного столба до другого: — Вот здесь, сразу после ворот, будет ров. Потом будет коридор смерти — узкий проход, с обеих сторон ограниченный стенами. Я открою ворота, чтобы подманить гвиданцев. Потом буду отступать. Они кинутся следом. А за стенами коридора, вдоль всей их длины, с обеих сторон, врагов будут ждать наши копейщики.

— И где мы возьмём столько копейщиков? — язвительно спросил Гильбер.

— У айринцев очень воинственные женщины, если ты не заметил, — ответил Жан. — Но оружия у них толком нет. Вооружим их копьями и…

— Где ты возьмёшь столько копий? Если штурмующие сделают хотя бы два десятка мостков, то как мы… У айринцев примерно сотня боеспособных мужчин, если считать всех, включая стариков и подростков. Ну, ещё полсотни женщин, наверное, способны…

— Да здесь сотня женщин, способных сражаться. Из них полсотни мы поставим с копьями по обе стороны от коридора смерти. Вся их работа — тыкать врага копьями через щель. Ещё сто пятьдесят айринцев встанут на защиту стены.

— Ладно. Пусть так. Но откуда взять столько копий?

— У нас два десятка своих копий. Если не метать их в противника, а использовать именно как копья…

— Согласен. Для метания достаточно айринских дротиков и камней. Но, всё равно, получится, что против каждого вражеского мостка у нас будет только по одному копью. А хорошо бы по два, чтобы с обеих сторон колоть тех, кто попытается влезть по мосткам.

— Если всё пойдёт так, как я рассчитываю, то, скорее всего, по мосткам вообще никто не полезет. Все кинутся в открытые ворота и попадут в коридор смерти, где мы их и положим. — Хеймо, снова взявший на себя работу телохранителя, молча стоял рядом с Жаном, переводя взгляд со своего синора Ги и обратно. Даже на его «каменном» лице, если присмотреться, проступала тревога.

— Не думаю, что Арно настолько туп… — покачал головой Гильбер. — Конечно, будь тут одни ополченцы… Но что мы будем делать, если враги и в ворота полезут, и по мосткам? У Арно триста бойцов под командой, так что людей у него хватит и на то, и на это… И главное, нам нужно сорок копий против мостков, и, как ты говоришь, ещё пятьдесят копий для твоего коридора. А у нас есть всего двадцать. И одноразовые дротики этих айринцев, которые сломаются после первого серьёзного тычка.

— У них есть свои, айринские короткие копья. Немного, но есть. Надо переставить их на длинные древки. А ещё у них есть втульчатые дротики и остроги. Их меньше, чем черешковых дротиков, но если втульчатых наберётся хотя бы полсотни… Надо пересадить их все на длинные копейные древки.

— Да где мы возьмём эти длинные древки? В лесу? — Ги выразительно махнул рукой на восток, туда, где между лесом и Квентайлом горели теперь костры гвиданского лагеря.

— Крыши всех этих домов, — Жан обвёл взглядом Квентайл, — сделаны из длинных сухих жердей, накрытых соломой.

— И сколько крыш придётся разобрать, чтобы сделать ещё семьдесят, да хотя бы пятьдесят копий?

— Если надо, все разберём, — отмахнулся граф. — Даже если мы отобьёмся, айринцам всё равно скоро придётся покинуть Квентайл. Так что нет никакого смысла беречь все эти лаучги.

— Осталось убедить в этом дикарей, у которых тут, если ты забыл, воинов в пятеро больше, чем у тебя, — нахмурился Ги.

Глава 40. Коридор смерти

Пока Жан обсуждал свой план с Гильбером, а затем спорил с тунами, настала ночь, так что копать ров и ставить стены защитники Квентайла начали уже при свете факелов и костров. В ход пошли все кирки и лопаты, которые только были в селении. Пока одни, посменно, рыли ров, другие принялись разбирать дома и вкапывать колья в намеченные Жаном места.

Сперва айринцы согласились разобрать дома Асдайла и тех, кто уплыл вместе с ним. Материала, полученного после разбора четырёх домов на всё не хватило. Выбрали, какие ещё два дома разрушить. Потом ещё один. Потом те, чьи дома уже были разрушены, стали требовать, чтобы и другие для общего дела своих домов не жалели.

«Вот так. Если бы я сразу приказал им разрушить все дома они бы, поди, взбунтовались, а теперь вошли в раж и сами пол-деревни готовы снести…»

Стенки рва, и правда, стали безбожно осыпаться. Жан испугался — не обвалятся ли опорные столбы ворот, оказавшиеся теперь совсем рядом со рвом. Пришлось укреплять стенки рва стенами-плетнями, добытыми из разбираемых домов. В результате пришлось пустить под разборку ещё три дома.

При взгляде сверху стены частокола, защищавшего Квентайл, выглядели как чуть раздувшийся изнутри, почти прямоугольный треугольник. Гипотенуза — самая длинная стена — была обращена на северо-запад, к морю. Южный катет выходил на реку. Самая короткая, восточная, обращённая в чистое поле стена был наиболее уязвима для вражеских атак. Чтобы атаковать северо-западную или южную стену Квентайла, врагам пришлось бы какое-то время под градом дротиков и камней двигаться вдоль этой стены по узкой прибрежной полосе. Для атаки восточной стены достаточно было просто к ней подойти.

«Будь у нас больше времени, мы бы вырыли глубокий ров снаружи, перед восточной стеной. Поставили бы над этой стеной несколько деревянных башен для лучников и метателей дротиков. Тогда Квентайл превратился бы во вполне приличное укрепление, взять которое с налета, без больших потерь было бы невозможно. Но это — недели две, а то и месяц работы. Сейчас же наша задача — быстро соорудить что-то достаточно смертоносное, но, при этом, не заметное снаружи… Даже хорошо, что пришлось снести все дома, стоящие рядом с восточной стеной. Теперь это позволит без помех видеть изнутри, что происходит на всём протяжении стены, и, в случае необходимости, сразу подбрасывать подкрепления».

Пересадив все айринские копья и втульчатые дротики на длинные, почти трёхметровые, древки, защитники получили почти шестьдесят неказистых на вид копий, вполне пригодных, однако, для того, чтобы колоть противника из-за преграды. Копья были розданы, в основном, женщинам, старикам и подросткам. Самые боевитые женщины и все боеспособные мужчины Квентайла вооружились длинными ножами, топорами или дубинами. Лямочные, локтевые щиты, довольно удобные, но небольшого размера, были только у половины мужчин. На весь Квентайл у айринцев оказалось только восемь кольчуг и два десятка железных шлемов. По сути, прилично вооружены были только айринские туны и их ближайшие родственники. По сравнению с ними тагорцы выглядели просто «закованными в железо». — Все до одного они были прикрыты кольчугами, железными шлемами, наручами, у некоторых не просто кожаными, но и железными. Длинные мечи и большие, круглые кулачные щиты тоже выгодно отличали тагорцев. Зато у айринцев на вооружении оказалось пять двуручных топоров — бродаксов, как окрестил их Жан по аналогии с похожим оружием викингов.

«А я свои трофейные бродаксы, увы, оставил в обозе. Впрочем, никто из тагорцев всё равно ещё не научился толком ими орудовать». — подумалось Жану.

С рассветом шестнадцатого сентуара работы в Квентайле не прекратились, а только закипели с удвоенной силой. При взгляде снаружи Квентайл мало изменился. Разве что исчезли верхушки некоторых торчавших над частоколом соломенных крыш. Зато изнутри селение стало похоже на разворошенный муравейник. — Обломки домов у восточной стены. Трёхметровой ширины полукруглый ров, сразу за воротами. Пока он не достиг глубины даже в рост человека, но защитники, работая посменно, зарывались всё глубже, теперь уже в корзинах, на верёвках вытаскивая наверх сырую, песчаную землю.

Через ров можно было перейти лишь по мосткам. Мостки состояли из двух половинок — каждая из двух, прочно связанных между собой толстых и прочных жердей. По замыслу Жана, эти половинки надо было в нужный момент выдернуть из-под ног атакующих, дёрнув за привязанные к их концам верёвки.

Глядя на мостки, поставленные на краю рва прямо на укрепляющий его стенки плетень, граф с сомнением покачал головой:

— Надо бы проверить, как всё это сработает… Слышишь, Ги? Что, если мостки обломятся подо мной, когда я буду по ним отступать, или если их не получится выдернуть, когда нужное количество врагов попадёт в западню?

— Да понял я, — кивнул вице-граф. — Кто будет выдёргивать, ты уже решил?.. Айринцам я бы это дело не поручал. Ещё перепутают что-нибудь или приказ не поймут. Нужен свой, достаточно сообразительный, но не самый ценный боец.

— Вильен. И Низам.

— Нет уж, Низам пусть переводит. Твои и мои приказы кто-то должен переводить. Быстро и внятно. А то такое начнётся… Одного переводчика на всю длину стены не хватит. Надо всех, кто только может переводить, на это поставить.

Жан понимающе кивнул:

— Тогда Низам пусть с твоего фланга переводит, — граф махнул налево. Стену по левую сторону от коридора должен был контролировать Гильбер, в случае чего, с несколькими отборными бойцами приходя на помощь там, где враг мог прорваться. — А с моего фланга, — Жан махнул направо, — переводить будет Дакус.

— А айринским бабам, которые с копьями встанут вдоль коридора, пусть колдунья переводит, — предложил Ги.

— Слева от коридора Гайт, справа Нати и другие наши бывшие пленники, — уточнил Жан.

— И ещё одно — Вильен один этих мостков не сдвинет. И кто будет с другой стороны?

— Орст, — решил граф, подумав. — Задача этих двоих только в том и будет, чтобы мостки вовремя выдернуть. Потом оба отойдут назад и займутся раненными.

Ги несогласно покачал головой:

— Чтобы выдернуть мостки из-под ног нескольких, переходящих по ним, людей, верёвку тянуть должен кто-то посильней. Такой как Арнуст или Клейс. А лучше — сразу трое здоровых бойцов с каждой стороны.

— Нечего опытных бойцов отвлекать. Прикрепим веревку к рычагу. При помощи рычага и любой задохлик справится… Не понимаешь? Сейчас покажу.

***

Установив мостки через ров, Жан провёл своего рода репетицию общих действий с мостками и коридором. Повторять все действия пришлось несколько раз. — Кто-то тупил и не делал, что требовалось, или делал не вовремя. Потом сломался один из шестов, используемых как рычаг. Потом чуть не лопнула одна из тянущих мостки верёвок. Пришлось заменять её на более прочную. Но, в конце концов, все было подготовлено как надо, каждый, после многократных объяснений и перевода понял, что от него требуется… Когда Жану и всем другим, кто участвовал в «репетициях», удалось второй раз проделать намеченные действия без аварий и почти без запинок, граф со спокойной душой отправился спать.

К полудню шестнадцатого сентуара штурмовой коридор был полностью готов. Многих защитников, вымотанных ночной работой, сморил сон. Бодрствовали только часовые на стенах, да те немногие, кто ещё углублял ров.

Вскоре после полудня Арно, в окружении десятка рыцарей, снова подъехал к воротам Квентайла.

— Жануар!!! Где ты, собачий сын! Ты снова решил меня обмануть?!

— А? Что? — Граф дэ Тагор, дремавший у ворот, прислонившись спиной к частоколу, надев шлем, высунул голову между заточенных брёвен.

— Ты собираешься уходить?!

Жан в ответ широко зевнул:

— Собираюсь.

— Какого Куббата? Ты что, только проснулся?!

— Да!.. Я всю ночь не спал, пытаясь их убедить. Айринцы не хотят, чтобы я уходил и оставлял их тебе на расправу. Эти люди теперь трисиане, и ты не должен их убивать. Позволь им всем уйти вместе со мной. Если хочешь, они оставят всё своё имущество здесь, чтобы тебе было чем поживиться. А иначе… — Жан снова совершенно не наигранно зевнул во весь рот. — Иначе мне придётся остаться здесь, вместе с ними, и защищать их, сражаясь на стенах. А так, я всех уведу, а ты получишь свою добычу не потеряв ни одного бойца.

— Чтоб Куббатовы слуги разодрали тебя и всех этих болванов! — всплеснул руками Арно. — Так и быть, выметайся вместе со своими айринцами. Но прямо сейчас!

— Сейчас? Это невозможно! Айринцам сперва надо собраться. Я-то готов хоть сейчас, но все эти… — Жан безнадёжно махнул рукой и снова зевнул. — Но я обещаю, к вечеру мы точно уйдём!

— Ну вот что! — Арно зло скрипнул зубами. — Если к вечеру вы не уйдёте, я поведу своих людей штурмовать этот Куббатов забор, и тогда уж не ждите пощады!

Развернувшись, герцог уехал прочь, а Жан отправился досыпать.

***

К вечеру из Квентайла никто так и не вышел. Больше Арно к стенам не подъезжал. В гвиданском лагере и в лесу за ним застучали топоры.

— Вряд ли эти болваны полезут на штурм ночью, — проворчал Ги. — Но, на всякий случай, лучше на ночь поставить побольше часовых. И ночевать всем нам лучше при оружии и в доспехах, у стен.

***

Жану не спалось. Возможно, потому, что он выспался днём. Но, главным образом, потому что ему до дрожи не хотелось нового кровопролития.

«Если бы там были только гвиданцы… Но ведь с ними ещё и две сотни столичных горожан. И эти айринцы — у них же, почти ни у кого, нет нормальной защиты. Если дойдёт до рукопашной… Даже если мы выстоим, будут десятки, может, даже сотни убитых и раненных. Неужели этого никак нельзя избежать? Надо прицепить скульптуру Триса на шест и выставить прямо над воротами. И хотя бы один щит сине-белого, тагорского цвета под Трисом повесить, чтобы любой атакующий сразу видел — здесь не дикари, не язычники, не враги — здесь трисиане, тагорцы… Нет, этого мало. Как ещё дать атакующим понять, что они нападают на трисиан, а не на язычников?»

***

Арно повёл своих рыцарей и приданных ему ополченцев на штурм семнадцатого сентуара, с первыми лучами солнца.

— Упрямые идиоты, — Жан тяжело вздохнул, надевая шлем.

— Не такие уж идиоты, — проворчал Гильбер. — Ты же видел ночью на севере зарево? Вот и Арно его видел. С сейчас там дым. С севера сюда, наверняка, идёт, сжигая айринские селения, отряд какого-то графа. Герцогу надо уничтожить нас прямо сегодня. Или вовсе отказаться от этой затеи. Завтра, край послезавтра тут появится кто-то из синоров, возможно, твой приятель или недоброжелатель Арно, и это сильно изменит расклад. Вот он и решился… А мостков-то у них, смотри, меньше, чем я опасался. Всего десять. Эти болваны столько наблюдали за нами, но так и не поняли, что здесь, за стенами, почти две соти бойцов. Думают, наверное, что кроме горстки тагорцев у нас только дети и старики, как это было в других айринских деревнях?.. Может, не открывать им ворота? Зачем рисковать, если мы и так имеем все шансы отбиться?

— Нет, — Жан упрямо нахмурился. — Я выйду, и скажу им всё, что хотел. А затем вы все должны петь. Может быть, хоть это их остановит?

Взвыли гвиданские трубы. Штурмующие, выстроившиеся в линию в двух полётах стрелы от Квентайла, разом двинулись к стенам.

— Главное, сразу, как увидишь, что они на тебя побежали, отступай. Да смотри, в ров не свались, — проворчал Ги, надевая свой шлем.

***

— Стойте! Трисовым именем заклинаю, остановитесь! Здесь нет врагов! Здесь живут трисиане, союзники нашего короля! Я, граф Жануар дэ Тагор прошу вас — одумайтесь! Остановитесь! Если вы нападёте на своих братьев по вере, Господь отвернётся от вас! Если вы нападёте, нам придётся вас убивать, и эта напрасная кровь падёт на вас, как несмываемый грех! Герцог Арно обманул вас! Здесь ваши союзники! Здесь трисиа…

Жана заглушили снова взвывшие гвиданские трубы. Два ближайших к воротам отряда, бросив мостки наземь, с боевым кличем «Анлер!» бросились на Жана, в одиночку стоявшего посреди распахнутых настежь ворот.

Тагорцы, стоящие на стенах, во всё горло, с воодушевлением запели:

— Славься, Царь Света в небесах!..

Им вторили те из айринцев, кого Низам, Дакус и Гайт сумели научить этому гимну за ночь. Одновременно с этим, в бегущих на Жана врагов со стены полетели камни и айринские дротики.

«Господи, Трисе, помоги нам! Сделай же что-нибудь! Останови их, если это возможно!» — Жан попятился, отступая приставным шагом. Атакующие услышали знакомый церковный гимн, но не остановились. Дойдя до мостков, Жан развернулся и, прикрыв спину щитом, перебежал на другую сторону рва. Снова развернулся. Замер, прикрывшись щитом, с мечом в правой руке. За спиной у Жана встал Хеймо с топором и щитом и, третьим рядом, Энгус с длинным, трёхметровым копьём.

Толпа штурмующих, невзирая на град дротиков и камней, ворвалась в ворота. Передовые бойцы врага — закованные в длиннорукавные кольчуги рыцари в чёрно-зелёных коттах — побежали по мосткам. Жан поборол искушение встретить гадов сразу за мостками и лично скинуть пару герцогских прихвостней в ров. Вместо этого он попятился назад по узкому коридору, всё дальше завлекая врагов в западню. Один за другим атакующие перебегали по мосткам, преследуя Жана. Мостки были существенно уже, чем воротный проём. Сзади напирали новые желающие ворваться в крепость. Некоторые штурмующие, не удержавшись на краю, скатывались в ров. Сплошной поток атакующих бегом вливался по мосткам в узкий коридор. — Два бойца с трудом разминулись бы в этом коридоре. Даже один защитник-щитоносец, встав в глухую оборону, мог долго сдерживать тут продвижение врага.

— Стойте!

— Здесь ров!

— Назад!

— Вперёд! Они же бегут!..

— Ломи! Врывайся!

— Бей язычников!

— …Слепым и спя-ащим открой гла-за!..

Граф шаг за шагом отступал перед врагами, щитом прикрываясь от выпадов наседающего передового гвиданца. Наконец, Жан краем глаза увидел последний столб коридора.

— Бей!!! — во всё горло заорал он и остановился в защитной стойке выставив вперёд левую ногу и щит.

Передовой гвиданец торцом своего лямочного щита ударил в щит графа, одновременно рубя его в голову. Жан отшагнул правой, стоящей сзади, ногой влево, прикрываясь кулачным щитом и принимая меч врага на лезвие своего клинка. Враг, почти падая, пролетел справа от Жана. В шею гвиданца тут же, с лязгом разрывая кольца бармицы, врубился тяжелый топор Хеймо.

Идущего следом гвиданца Энгус ударил копьём в лицо. Тот, прикрывая лицо, поднял щит. В тот же миг несколько копий ударили его справа и слева. — Это копейщицы, стоявшие по обе стороны коридора смерти, услышав переведённую Гайт и Нати команду, взялись за дело, как это и было отработано на репетициях.

Жан выбрался из коридора. Хеймо сразу занял его место, перегородив щитом проход. За ним с копьём встал Энгус.

«Человек двадцать, а, может, и пятьдесят мы, кажется, тут поймали. Интересно, решатся ли они теперь…»

Сквозь шум битвы, а, точнее, сквозь крики врагов, убиваемых в коридоре бьющими с двух сторон копейщиками, Жан услышал какие-то команды снаружи. Потом — стук приставляемых к частоколу мостков. Атакующие, с новым воплем «Анлер!» полезли на стену.

— Давай! — рявкнул Жан старику, который стоя поблизости от выхода из коридора смерти, сжимал в тощих руках длинную айринскую трубу. — Дуй! Труби! Ну?! — граф изобразил, как дует в кулак. Старик, наконец, сообразив, что пора, глубоко вдохнул и выдул, кажется, все свои лёгкие в долгий, низкий, протяжный звук. — Это был сигнал, по которому Орст и Вильен должны были выдернуть мостки из-под ног атакующих.

Защитники Квентайла хорошо подготовились к встрече. — Камни и дротики летели во всех, кто приближался к стене. Тех, кто по мосткам взбирался на стену, бродаксы рубили по головам или по выставленным вперёд щитам. Мечи, топоры и дубины били взбегавших на стену по ногам, копья кололи в бока. Атака на большинстве приставленных мостков захлебнулась. Только в одном месте особо рьяные гвиданцы сумели перемахнуть через частокол и наброситься на защитников, пытаясь оттеснить их от стены.

— Клейс, туда! — скомандовал Жан. Десятник с тремя своими бойцами бросился затыкать возникшую «дыру» в обороне. В результате в «резерве» за стеной справа от коридора остались только Жан, бесстрастно стоящий рядом с ним Ньяр и нервно покачивающий топором Дакус.

— Стой! Куда? — граф схватил за плечо пятящегося назад Вильена. — Монашек был бледен, как мел, зрачки расширены от ужаса. — Что с мостками?

— Э… а… — Вильен махнул левой рукой, словно скидывая что-то с воображаемого стола.

— Выдернул? — уточнил граф.

Тот в ответ только кивнул.

— Теперь туда, к Орсту на помощь! — Жан за плечи развернул Вильена в нужном направлении и хлопнул по спине. Тот послушно зашагал прямиком к дому Гилси — самому большому дому в Квентайле — месту, где ещё вчера было решено устроить лазарет.

Граф прошел чуть вперёд, чтобы проверить, всё ли в порядке у рва. — Там выстроившись в линию, стояли айринки. Беспорядочными, но частыми ударами длинных копий они не давали атакующим прорваться в Квентайл по крутому узкому склону между рвом и воротным столбом, и, главное, не давали упавшим в ров врагам выбраться из западни. На верху насыпи, у самого воротного столба стоял, сталкивая врагов вниз щитом и орудуя топором Муэн Кривоносый. С другой стороны ворот также спихивал врагов вниз, рубя их мечом, верзила Арнуст.

Враги, запертые в штурмовом коридоре, один за другим падали, сраженные ударами копий. Двое пытавшихся перелезть через стену коридора, были заколоты и теперь безвольно висели на жердях стены, как переброшенная для просушки одежда. Несколько атакующих, пытаясь вырваться из коридора смерти, сами спрыгнули назад, в ров, на головы тем, кто свалился туда до них.

Ещё один натиск снаружи, по мосткам, с яростными криками «Эймс!» и «Анлер!» — С Жановой стороны всего двое атакующих сумели перебраться через частокол. Граф бросился, было, к ним, но бедолаг, окружив со всех сторон, изрубили прежде, чем он добежал.

Взобравшись на стену, точнее, на насыпь, присыпанную изнутри к частоколу, Жан глянул, что творится слева от коридора. — Там уже было тихо. Если где и случился прежде прорыв, то никаких его последствий видно не было. Ги, чуть припадая на деревянную ногу, бодро расхаживал за спинами защитников. Рядом с ним суетился, воодушевлённо размахивая руками, Низам. А снаружи растеряно стояли атакующие. Некоторые из них уже пятились назад.

— Неужели отступят? — чуть слышно сам себя спросил Жан. — Господи, Трисе, хоть бы на этом всё кончилось…

Герцог Арно метался на вороном коне позади приведённых воинов, пытаясь воодушевить их на новую атаку, но, похоже, самые бесстрашные были выбиты, а оставшиеся в бой не спешили, справедливо опасаясь за свою жизнь. — Легкая добыча, обещанная герцогом, на деле оказалась кусачей и смертельно опасной.

— Славься, Царь Све-ета в не-бе-сах! — во всё горло запел Жан.

— Ясностью правды разящий ложь! — подхватил нестройный многоголосый хор защитников Квентайла. Айринцы, кажется, пели какие-то другие слова, но в мелодию, в целом, попадали.

— Светом любви согревай сердца,

Истиной праведный дух умножь!

Атакующие попятились. Вскоре почти все они развернулись и, игнорируя приказы и окрики герцога, беспорядочно отступили.

Глава 41. Любовь и смерть

— Раненных и пленных добиваем? Может, только гвиданцев? — уточнил у своего синора Гильбер.

— Нет конечно! Никого не добиваем! С чего ты…

— Ясно. Ну, тогда попробуй объяснить это дикарям. А то они сейчас перережут и гвиданцев, и горожан.

Жан кинулся останавливать, увещевать, приказывать, грозить айринцам посмертными адскими муками и немедленной личной расправой.

С моря, уже с утра неспокойного, налетел, тем временем, порывистый ветер, несущий низкие, тёмные тучи. Крупные тяжелые капли посыпались на сухую, тут и там покрытую кровавыми пятнами, землю. Люди забегали быстрей. Кто-то спешил укрыться в домах, кто-то — поскорее подхватить и перетащить в укрытие раненных.

Через несколько мгновений ливень упал на Квентайл сплошным шумным потоком, водной стеной отгораживая людей друг от друга. Сверкнула молния. Каменной колесницей прокатился по небу гром. Люди ёжились, испуганно вжимали головы в плечи, однако, многие и под проливным дождём продолжали разбирать трупы и вытаскивать раненных.

Граф вместе с Ньяром и Дакусом укрылся от дождя под крышей одного из уцелевших домов. Уже набившиеся туда айринские дети расступились, не переставая при этом что-то между собой горячо обсуждать.

— О чём они спорят? — поинтересовался Жан, снимая шлем.

— Одни говорят, это Кор сердится за то, что Квентайл отступился от старых богов, — пояснил Дакус, глядя на стену ливня за дверью. — Другие считают, что, раз уж Трис не выдал нас вражескому войску, то и грозы бояться не стоит.

— Верно, не стоит. Дождь — не беда. Как намокнем, так и просохнем, — согласился граф, торопливо скидывая на устланный соломой земляной пол насквозь промокшие доспехи. «В этот раз мне даже в бой вступать не пришлось. Всегда бы так!»

— А как же молния? Неужели ты, синор, даже молнии не боишься? — Дакус удивлённо почесал свою русую бородку.

— Молния по нам не ударит. Мы же не на вершине холма и не в чистом поле. Для людей опасности нет. Если молния вдруг попадёт в Квентайл, то, разве что, в крышу одного из домов… Ну, сгорит крыша. Да хоть бы и весь дом. И что? — пожал плечами Жан. — всё равно все эти дома скоро будут заброшены.

— Мне говорили, что тебя, синор, однажды ударила молния. Говорили, что у тебя от этого остался шрам на груди.

— Остался, — Жан как раз стянул с себя нижнюю рубаху, пропитанную сперва потом, а потом, местами, и пробившимся сквозь доспех и поддоспешник дождём. — Вот, — он ткнул пальцем в давно заживший ожог в верхней части живота.

— Поэтому ты веришь, что второй раз молния тебя не ударит? — уточнил Дакус.

— Не ударит, — отмахнулся Жан. — его внимание приковал Низам, который брел по улице сквозь дождь с каким-то телом на руках.

— Низам! Давай сюда! — крикнул ему Жан сквозь шум ливня, высунув голову из дверного проёма.

— Где Орст?! — лицо обернувшегося на окрик мунганца было полно отчаяния и решимости. Казалось, он не замечал хлещущих сверху водных потоков.

— Там, — Жан махнул рукой в сторону дома Гилси. — Кто это у тебя?

Низам, не ответив, почти бегом бросился в указанном направлении. Жан, голый по пояс, побежал следом.

***

— Орст! Смотри, вот! Ты же можешь ей как-то помочь? Можешь, я знаю! Ты великий лекарь, а она должна жить. Должна! Она не может прямо сейчас … Это… несправедливо.

— Она уже мертва, — отмахнулся Орст, глянув на айринскую девушку, принесённую Низамом. Потом лекарь повернулся к другим раненным. — Кто там следующий?

— Я, — к Орсту подошел Муэн, протягивая лекарю свою правую руку с изувеченной, окровавленной кистью. — Куббатова перчатка затерялась куда-то. Пришлось без неё… А он по руке… Как же я теперь?

— Вильен, верёвку и палку! Сперва остановим кровь. Потом подумаем, что можно сделать… Ты что, баран, не видишь? — Обратился Орст к ещё одному бойцу, который волок в лазарет чьё-то мокрое грузное тело. — Этот уже умер! Всех мертвецов складывайте снаружи. Здесь и живым тесно… Ага. А этого несите во-он туда. Сейчас осмотрю… Низам, хоть ты переводи этим болванам, они же ни Куббата не понимают! Несут и несут…

Низам, кажется, ничего вокруг не видел и не слышал. Встав на колени, он склонился над телом принесённой девушки.

«Кажется, именно с ней в обнимку я видел его тогда, на пиру, под столом», — вспомнил Жан.

Рыжеволосая, с бледным, как снег, лицом, усыпанным веснушками, она лежала, безвольно раскинув руки. На белой груди сквозь разорванную тунику была видна глубокая кровоточащая рана, похоже, от копья. Из удивлённо приоткрытого рта девушки, скатываясь по щеке, на пол капала кровь, перемешанная с дождевой водой.

— Блид… Блид, что же ты? — подрагивающей мокрой рукой мунганец всё проводил по её бледному лицу, аккуратно убирал в сторону прилипшие к щеке мокрые прядки волос. Нежно шептал ей ещё что-то то по айрински, то по мунгански, словно пытаясь достучаться до любимой сквозь внезапно вставшую между ними незримую стену.

— Да не стойте тут, на проходе… Жануар, синор, уведи его, Триса ради. Тут и так не протолкнуться…

— Верно… Пойдём, Низам. Пойдём, понесём её вместе.

Они вдвоём вынесли тело Блид под проливной дождь. Внесли в дверной проём одного из соседних домов. Уложили на пол.

— Мне всё кажется, она сейчас улыбнётся и скажет, что опять пошутила… Она любила шутить… Господи, Трисе, лучше бы они меня этим копьём…

— Но ведь она прошла Погружение, как и все? — уточнил Жан. — Значит, она умерла, приняв Трисову веру и попадёт теперь в Свет. — «Низам во всё это глубоко, искренне верит. Может, его это хоть немного утешит?»

— Да. Блид одна из первых… Боже, как внимательно она слушала! Понимала меня даже до слов… Так смеялась любой моей шутке и… Как странно. Она уже Там, а я всё ещё здесь. Снова один…

***

Через час ливень перешел в лёгкую морось, а вскоре совсем перестал. Защитники, наконец, полностью разобрали завалы из убитых и раненных во рву, в коридоре смерти и под стенами Квентайла. Легко раненных среди врагов почти не было. Какие-то из раненных гетельдцев, когда штурмовавшие отступали, сами сумели добраться до своего лагеря или были унесены боевыми товарищами. На поле боя атакующие оставили три десятка мертвецов и почти столько же раненных, находящихся на грани жизни и смерти.

Среди тагорцев убитых не было. Раненных только трое. Среди айринцев было девять убитых и более тридцати раненных, нуждавшихся в срочной помощи.

«Это не удивительно, учитывая, как они бесстрашны, и при этом, почти бездоспешны. Гайт и другие местные женщины, конечно, помогают, как могут, раненным айринцам, но отрубленную руку или раздробленную кость одним только колдовством и мазями не залечишь, как ни старайся. — Всё это работа для Орста и Вильена. А ведь раненных пленников тоже хорошо бы спасти. Надо снова выделить нескольких бойцов Орсту в помощь. Кто там, под Уксом, на холме, ему помогал? Вот им и скажу…»

***

Двоих легко раненных ополченцев из Эймса, которые свалились в ров, но при этом не покалечились, Жан отпустил в лагерь осаждающих, приказав им передать письмо герцогу:

«У меня сейчас пятнадцать убитых и двенадцать раненных гвиданцев, да ещё три десятка убитых и раненных ополченцев из Эймса. Мучения и смерть этих людей на твоей совести, упрямый дурак. Но то, какое место ты займёшь в аду, не моя печаль, а твоя и твоего духовника. Всё их оружие и доспехи я заберу как трофей. Своих раненных и тела своих убитых ты получишь только если сегодня же, до вечера, со всеми гвиданцами уберёшься на юг, за реку. Тогда я выдам ополченцам Эймса всех убитых и раненных гвиданцев. Горожанам я готов вернуть их убитых и раненых прямо сейчас. Пусть присылают для этого пустые повозки. Если же ты не отступишь на юг, хотя бы на полдня пути, завтра утром я вместо твоих убитых и раненных отправлю тебе только их головы».

— Думаешь, Арно уйдёт? — засомневался Ги, когда Жан пересказал ему содержимое письма.

— На второй штурм у него сил всё равно нет. И горожане за ним теперь вряд ли пойдут. Ведь оказалось, вот так новость, что местные айринцы не только одной с ними веры, но и вполне способны отбиться.

— Из этих двенадцати раненных половина, наверняка, уже не сможет встать в строй. Да и остальные… думаю, ему проще будет новых нанять.

— Но это всё его люди! Не может же он настолько…

— Скоро увидим, — пожал плечами Гильбер.

Сквозь расступившиеся тучи выглянуло, освещая Квентайл, тёплое, сентуарское солнце. Жан, не спавший толком всю предыдущую ночь, понял, что если сейчас не уляжется подремать хоть на пару часов, то заболеет.

***

— А ты знаешь что один твой наёмник, Гвидель из десятка Клейса, совратил мою служанку, — Лин отставила в сторону тарелку с фруктами, аккуратно положив на её край персиковую косточку. — Альда забеременела от него, причём, похоже, ещё месяц назад.

— Он её изнасиловал? — Жан нахмурился. «Только этого мне не хватало! Шкуру спущу с идиота!.. Нет, в самом деле спущу! Да перед всем строем, чтобы другим неповадно было! Плачу ведь им вовремя. Любой может шлюху нанять, если захочет… Тем более, что у нас тут, блин, пол-Тагора шлюх. Некоторые готовы, буквально, за хлебную корку отдаться. Нет же, надо им приличных девушек портить! Да ещё из прислуги моей Лин…»

— На насилие она, вроде, не жаловалась, — пожала плечами графиня. — Но очень плакала. Сказала, что этот Гвидель её обманул. Обещал жениться, а сам…

— Эта Альда что, совсем… страшненькая? — уточнил граф.

— Ну… На мой взгляд, вполне миловидная девушка.

— Отчего же он передумал? — удивился Жан. — Она скандальная? С каким-то изъяном? С другими гуляет?

— Она рабыня по рождению, — вздохнула Лин. — И дети её будут рабами. И муж, если обвенчается с ней, то по нашим, хальтонским, законам, станет рабом.

— Твоя рабыня? — уточнил Жан.

— Наша, — кивнула Лин. — Я бы, может, и дала ей вольную, если бы этот твой Гвидель решился на ней жениться. Но, боюсь, тогда все остальные мои рабыни тоже повыскакивают замуж, и в доме некому станет стирать и готовить… Мама всегда так говорила. И не отпускала рабынь. Служанку ведь несколько лет воспитывать надо, прежде чем она начнёт хорошо со всей своей работой справляться.

— Ну, тогда этого парня можно понять, — развёл руками Жан… — Слушай, но ты ведь всё равно и кормишь и одеваешь своих слуг, не зависимо от того, какие из них рабы, а какие — просто наёмные слуги?

— Да. Но рабы и рабыни не могут просто взять и уйти. А обычные слуги могут. Так что с ними труднее.

— И много свободных слуг от тебя ушло? После того, как мы всех их заставили стричься и мыться под душем, ушел кто-нибудь?

— Ну… Никто пока не ушел. Но я же совсем недавно… от мамы иногда уходили.

— Знаешь что? — Жан допил вино и встал из-за обеденного стола. — Надо всех наших домашних рабов отпустить на свободу. Ни один человек не заслуживает того, чтобы быть рабом… Разве что какой-нибудь вор или разбойник. Но таких в доме держать нельзя — таких надо сразу отправлять куда-нибудь на рудник или на тяжелые полевые работы…

— М… Конечно, Трис велит нам, по мере возможности, отпускать на волю рабов. По завещанию, или в награду за долгую, хорошую службу. Раб это тоже человек, живая, бессмертная душа, а не скотина. С этим любой трисианин согласен… Но всё же каждый раб стоит денег. А у нас с деньгами и так… — Лин беспомощно развела руками. — А наёмным надо платить. Даже если, освободившись, отпущенники согласятся и дальше у меня работать, им жалование платить придётся.

— Не придётся. Чтобы освободиться, каждый из рабов должен будет выплатить нам свою цену. Каждому из рабов я предложу выкупиться на свободу. У каждого есть цена, которую дали бы за него на рынке. Нужно просто оформить эту цену, как долг. Будто бы раб взял у меня в долг свою стоимость, и тут же заплатил эти деньги, выкупившись на свободу. И теперь просто должен мне денег. Тогда выкупившийся раб или рабыня по закону будет свободным человеком. Сможет спокойно выбирать супруга. Их супруги и дети уже не будут рабами. Но долг на выкупленном останется. Чтобы уйти со службы, он должен будет этот долг уплатить. А пока он работает, его жалование будет идти как оплата процентов по долгу.

— То есть, по сути, ничего не придётся менять? Все будут также, бесплатно, работать, и мы даже их стоимости не потеряем? — Элинора удивлённо посмотрела на мужа.

— Верно. Но при этом все они по закону станут свободными людьми. А уйти они, как и любой закуп-должник, смогут только полностью выплатив долг. Эта твоя Альда, кстати, вполне может, со временем, выплатить долг, и стать совершенно свободной, если выйдет за наёмника… Наёмники хорошо получают, и если откладывать из его жалования, то через несколько лет… Но, если он и за свободную не захочет выходить, то я вряд ли смогу что-то сделать.

— Пригрози, что выгонишь его, если не женится. А то как бы эта дурочка с собой или с ребёнком чего-нибудь не сотворила.

— Гм… Ладно, я поговорю с ним, — кивнул Жан, уже собираясь выходить из столовой.

— Кстати, ты в курсе, что у твоей хромоножки будет ребёнок?

— Что? У Улы?.. — Жан остановился в дверном проёме. Нервно сглотнул. — Ну… и слава Трису. Она что, уже вышла замуж?

— Угу. Пришлось поскорей её замуж пристроить… Не волнуйся, там спокойный, серьёзный парень. И относится к ней хорошо.

— Постой, то есть, она уже была… ну, когда ты её, как ты говоришь, пристроила?

Лин только кивнула. Она смотрела на мужа, грустно улыбаясь.

— Ты хочешь сказать, что этот её ребёнок, он от меня?

— Мне она так сказала.

— Врёт! Я же ни разу в неё не…

Лин в ответ только покачала головой.

— Клянусь, я… Это не может быть от меня!

— Она сказала, что ты не знаешь. Что она вот так… — Лин провела пальцем от своего пупка вниз. — Эльвира женщина опытная. Она мне подтвердила, что так можно зачать, если сразу, пока мужское семя ещё не остыло… У тебя будет ребёнок. Ну, хоть улыбнись, милый. Что ты стоишь, как истукан?

— Вот ведь глупая овца, — в сердцах выдохнул Жан. — Зачем она?.. Не беспокойся, я никогда не признаю его своим.

— Не торопись, Жануар, — Лин встала и подошла к нему. Взяла за руку. — Вдруг у меня, у нас, никогда не будет детей? Мы уже третий месяц вместе, а у меня ничего…

— Глупости. — Жан обнял её. Поцеловал. — Просто ты ещё слишком юна. Тебе ещё рано рожать. Тело, наверное, ещё не созрело для материнства.

— Каждый день я молю Триса и святую Амалию о ребёнке. А его всё нет и нет. Никаких признаков. Что, если я совершенно бесплодна?.. Тебе ведь нужен наследник.

— Мне нужна только ты. А остальное всё мелочи, ерунда, — Жан обнял её крепче. Прижал к себе, целуя в ухо, в шею. — Со временем у нас всё-всё будет. И всё получится ровно так, как ты хочешь.

— Она до сих пор тебя любит.

— Глупости. Поди, давно позабыла.

Лин в ответ покачала головой:

— Любит.

— Ты что, спросила её, и она так сказала? — ухмыльнулся граф, немного отстраняясь.

— Я предложила ей выпить яду, и этим избавить тебя от проблем, которые я, в противном случае, устрою тебе за измену.

— И что же она? — граф отпустил жену и оглядел её с ног до головы.

— Выпила. Почти не раздумывая… — Лин вздохнула. — Я бы, наверное, так не смогла.

— Постой… Так ты её отравила?.. Или выдала замуж? Где тут враньё, а где…

— Да жива твоя Ула. Жива. Я ей скаленции налила из своей фляги. Сказала, что это яд. А она выпила. Сперва испугалась. Потом совсем немного подумала, попросила меня ничего тебе не рассказывать, и выпила.

— Вот как… Постой, а как ты вообще узнала что она…

— Ну, я просила кое-кого за ней присмотреть. И тут мне из Люэра прислали письмо. О том, что она ждёт ребёнка. При том, что она там, вроде, ни с кем из парней… Я и поскакала в Люэр. Ты как раз мотался по дальним поместьям, так что я раньше тебя обернулась.

— И столько дней ничего мне не говорила?

— Я думала. — Элинора серьёзно посмотрела ему в газа. — Решала, надо ли тебе обо всём этом знать.

— Надо, — уверенно заявил Жан. — Мне всё-всё про тебя надо знать. Что ты думаешь, чего боишься, о чём мечтаешь. Ты, что бы ни случилось, всегда всё-всё мне говори. Я пойму, постараюсь понять.

— То есть ты… не сердишься на меня, за то, что я…

— А ты? — Жан поцеловал её в губы. Прижался к ней, левой рукой подхватил снизу, а правой принялся расшнуровывать ей завязки на платье.

— Постой, что ты делаешь?

— Я хочу ребенка от тебя. Только от тебя и больше ни от кого. Будем делать это прямо сейчас, и потом, ещё и ещё, пока у нас не получится, — прошептал он, покрывая её лицо и шею поцелуями.

— Ты что, хочешь прямо тут?

— Да…

— Но… Слуги увидят и…

— Не важно… Ну что ты… В спальню тебя отнести?

— Угу…

Подхватив, Жан вынес любимую из столовой и потащил по коридору.

«Далековато всё-таки. Хорошо хоть эта столовая у нас на одном этаже с её спальней».

Глава 42. Главное сокровище

— Ну, что у них там? — Жан, взобравшись на насыпь у ворот, зевнул и зябко поёжился от налетевшего ветра. Солнце уже клонилось к закату. В гвиданском лагере происходила какая-то суета.

— Уходят, — сообщил Гильбер. — Сворачивают шатры, запрягают волов в повозки.

— Неужели Арно всё-таки пожалел своих раненных? — удивился Жан.

Гильбер покачал головой и молча указал на север: оттуда, двигаясь вдоль морского берега, к Квентайлу приближался большой отряд всадников. На некоторых были котты чёрно-белого цвета. Но, главное, над ними реял флаг с чёрным верхом и белым низом, с едва заметной на таком отдалении красной точкой по центру — предположительно — кабаньей головой.

Рот Жана сам расплылся в довольной улыбке:

— Альдонцы.

— Арно это тоже видит. Думаю, он понял, что теперь ему здесь делать нечего… Надеюсь, с герцогом Бруно ты воевать не собираешься?

***

— Ты не перестаёшь удивлять меня, Жануар! — герцог до конца осушил кубок с айринским медовым элем, поставил его на стол и вытер рукавом свою рыжую, с проседью, бороду. — Ров сразу за распахнутыми воротами! Узкий коридор и толпа копейщиков, поджидающих с обеих сторон… Да, хорошо ты проучил этого упрямца Арно. Может, хоть теперь от поймёт, что ему тебя лучше не трогать? Но ты точно не читал труд Гильельма Квитальского об осадах и штурмах?

— Может и читал, — Жан смущённо пожал плечами. — Я много читал. Но имена авторов плохо запоминаю.

— Это точно оттуда. Что-то такое было у Гильельма про копья и рвы… Но как ты уговорил этих дикарей принять нашу веру? Это просто чудо Господне! Если бы я своими глазами не увидел, как они поют наши, трисианские, гимны, совершают небесное знамение… Жаль, не умеют по-человечески разговаривать. Ты, правда, понимаешь, о чём они лопочут? Так быстро научился?

— Пока не всё понимаю. Но у меня есть несколько хороших переводчиков.

— Интересно, где ты их раздобыл?

— Один — купец, который уже давно торгует с айринцами. Вторая — гетская девочка, которая несколько месяцев была у айринцев в плену. Есть и другие освобождённые пленники, понимающие айринскую речь. К тому же, у меня есть человек, имеющий способности к языкам. Он быстро айринскому научился. Эти-то переводчики и помогли мне обратить айринцев к истинной вере.

— И ты всё это время, пока был осаждён гвиданцами, спокойно жил среди дикарей, в их деревне? Не боялся, что они тебя ночью зарежут?

— Когда первый раз к ним шел, то боялся, — честно сознался Жан. — Но ведь не зарезали. Эти люди по-своему благородны, и, если уж дали клятву, стараются её держать.

— Совсем как мои альдонцы, — ухмыльнулся Бруно. — И эль у айринцев неплохой. На альдонский похож. Только кислит немного… Стало быть, теперь ты хочешь всех этих дикарей отвезти к себе, в Тагор и расселить по своим поместьям, как рабов?

— Как свободных людей, — поправил Жан. — Я договорился с ними, что, если они примут нашу веру, я поселю их в Тагоре на пустующих мансах, как свободных людей.

— Ну да, верно, — кивнул Бруно. — Бойцов у тебя гораздо меньше, чем у них. Вряд ли ты сможешь обратить их в рабов… Станут ли они добрыми трисианами тоже ещё не известно. Старые дикарские привычки трудно оставить. Что ж, — герцог совершил небесное знамение, — да поможет тебе Трис в этом трудном, но праведном деле… Да ты пей. Вина-то нормального давно не пробовал? С тех пор, как своё тагорское-крепкое распродал?

Жан в ответ только кивнул и подлил себе ещё альдонского. Он всё не мог отвести глаз от левой руки Бруно. От колец на этой руке. Одно из них — серебряное кольцо со змейкой и рубином — было в точности таким, как подарок Иремы. Только рубин немного крупнее.

Бруно ещё о чём-то разглагольствовал, вальяжно развалившись на своём раскладном кресле, похожем на пляжный шезлонг, а в голове у Жана крутилась вьюга из мыслей, вопросов, сомнений.

— Да что там?.. — герцог, следом за Жаном, глянул на свою руку.

— Вот это кольцо с рубином… Удивительно тонкая работа. Гетельдские ювелиры, наверняка, так не умеют. Оно откуда-то из… Тицина? Из Ринта?

Бруно самодовольно ухмыльнулся. Потом хитро прищурился, разглядывая Жана:

— И в драгоценностях ты разбираешься гораздо лучше, чем недавний простолюдин.

— Многие купцы, пожалуй, разбираются лучше меня… Так из Тицина оно или из Ринта?

— Не знаю, — поморщился Бруно. — Но занятная штучка, верно? Кербель недавно проиграл мне его в тит-рафт.

— Во что? — «Кербель! Всё-таки Кербель, хитрый толстый боров! Значит это он или его люди забрали кольцо. А я уж испугался, что старина Бруно тоже замешан в интриге с убийством Седона Тефиса…»

— Ты что, никогда не играл в тит-рафт?

Жан только замотал головой. «Тит это шесть. Шесть чего? Какая-то азартная игра?»

— Эй, Хуберт! Живо принеси сюда мою шкатулку с тит-рафтом!

***

Тит-рафт оказался игрой, чем-то похожей на шахматы, а чем-то на уголки или на тафл. Фигурки — пять пехотинцев, два рыцаря и один король выстраивались на поле шесть на шесть клеток. Король всегда в правом нижнем углу. Слева от него два рыцаря, потом один пехотинец, и, передней шеренгой перед ними, ещё четверо пехотинцев. Потом шло два ряда пустых клеток. Потом строй противника, организованный по тому же принципу вокруг короля в левом верхнем углу. Победителем считался тот, кто первым проведёт короля из своего угла в угол противника. Или тот, чей король останется жив, когда король противника будет убит. Ходы совершались по-очереди. Результат хода, в случае столкновения воинов на одной клетке, разыгрывался броском обычной игральной кости. При выпадении единицы атакующая фигура «умирала» и убиралась с доски. При выпадении шестёрки она «убивала» атакованную фигуру и занимала её место. При выпадении других значений — откатывалась на ту клетку, с которой атаковала. Рыцарь и король «убивали» атакованную фигуру и при выпадении пятёрки. Ходить пехотинцы могли на одну клетку, а рыцари и король — на две.

Сыграв пару партий, Жан, в целом, уловил суть игры и начал прикидывать наиболее выигрышные стратегии. Глаза Бруно, в первых партиях вынесшего его вчистую, азартно блестели.

— Ну, видишь, как прекрасна эта игра? Не то, что примитивный эн-рафт с двумя игральными костями, где испытывается одна лишь удачливость. Настоящий праздник для внимательного и изворотливого ума! Всё как на войне… Хотя, конечно, на войне ещё интересней.

Жан согласно кивнул. — Эн-рафт, игра со ставками и бросками из двух игральных костей, был самой простой азартной игрой, доступной любому, заимевшему игральные кости — игрой дураков и бездельников, в которой выигрыш зависел целиком от удачи. А тут — почти-шахматы…

— Теперь поставь на кон что-нибудь ценное и сыграй со мной по-настоящему.

— Ценное?.. Ну… Знаешь ли, сейчас я совсем не богат. А впереди у меня много расходов. Я даже лишний со боюсь проиграть. Мне все свои средства сейчас на прокорм людей тратить придётся. После всего, что я сделал, я должен как-то доставить этих айринцев в Тагор, чтобы они не разбежались и не поумирали от голода по дороге.

— У меня с айринцами та же беда, — озабоченно покивал Бруно. — И если бы только от голода… Я тут, на свою голову, наловил айринских детёнышей. Оказалось, с ними такая морока… А перебить их всех теперь жалко. Ведь если всех их вырастить и к делу приставить… Младенцы-то понятно — они без матерей всё равно не жильцы. Подростки айринские тоже никуда не годятся. Слишком злы и упрямы. Даже девицы. Да они и не даются, как правило, в плен — насмерть сражаются, а если и пойманы — при первой возможности стараются убежать. А вот несмышлёныши, которые уже сами ходят, сами едят, но при этом слишком малы, чтобы убегать или драться…

— Много у тебя таких? — участливо спросил Жан, холодея внутри.

— Сотни две набрал, самых крепких, пока шел вдоль всего побережья… Но что-то они мрут слишком быстро. Ты не думай, кормлю я их хорошо. Самых слабых детёнышей даже не пешком гоню, а везу на повозках. А они всё равно… — герцог досадливо хлопнул себя по колену ладонью. — Ты же сам видел — в этих айринских деревнях почти нечего взять. Я думал, хоть детишками разживусь в походе. А теперь боюсь, что почти никого не довезу до Альдона, настолько быстро ни стали вдруг умирать.

— Какая тебе от них выгода? — выдавил из себя Жан. Теперь он с трудно скрываемым ужасом глядел на не злого, вроде бы, человека, походя совершающего столь жуткие вещи.

— Как какая? — удивился Бруно. — Здорового ребенка-раба лет семи в хороший год можно за два либра продать. А то и за три, если он хоть что-то умеет… Даже за пятилетку вполне можно выручить либр. Вот и выходит, что я наловил этого добра либров на триста.

— Триса либров тебе за них точно не выручишь, — покачал головой Жан.

— Да я уже понял, — Бруно раздраженно почесал бороду. — Перемрёт, наверное, больше половины, пока я доведу их хотя бы до Эймса… Интересно, в Уксе у меня таких кто-нибудь купит?

«А ведь другие синоры, наверняка, рассуждают также, как он! Но тогда сейчас в разные графства Гетельда вывозятся сотни айринских детей…»

— Думаю, в Уксе, на рынке, ты их сможешь продать не дороже нескольких со за ребёнка, — покачал головой граф. — Наверняка же многие наловили вот так…

— Да. Надо довезти их хотя бы до Эймса и только там продавать. Хотя и там сейчас этого добра будет много, так что нормальной цены за них не дадут. Я бы предпочёл их оставить себе. Привёз бы всех домой, раздал по поместьям, на воспитание, а потоми и в работу. Вот тогда была бы от них настоящая, нормальная прибыль… Слушай, у тебя же с собой тот до черноты смуглый лекарь, который всех спасал и штопал под Уксом? Может, он глянет на этих детёнышей? Не напала ли на них какая болезнь? Ведь дохнут, как цыплята в сырую весну… Так, ты играть-то будешь?

— Прости, но не сейчас. В другой раз с удовольствием с тобой поиграю. — Жан встал с табурета, для верности опираясь рукой о стол. — Уже совсем темно, и я, кажется, слишком много выпил альдонского. Пьётся-то оно как сок. А в голову всё-же бьёт… Хочешь, завтра я вернусь сюда, к тебе в лагерь, с Орстом и… с ещё одним лекарем. Чтобы они осмотрели этих твоих… детёнышей.

***

Восемнадцатого сентуара, вскоре после рассвета, Жан снова прибыл в лагерь альдонского герцога. Теперь, кроме пары телохранителей, с ним были Орст и Гайт.

Герцог только проснулся и даже не завтракал, так что, поприветствовав Жана, он приказал Хуберту «проводить этих тагорцев к айринским детёнышам».

Единственным из осмотра, что Жан запомнил отчётливо, были глаза. Десятки и десятки детских глаз, полных ужаса, боли, безысходности, тупой апатии, и, лишь кое-где, едва тлеющей, робкой надежды… Грязные, оборванные, похожие скорее на скелетов, чем на людей — живыми в этих детях были только глаза. И то не у всех. Гайт уверенно шла мимо связанных одной, длинной верёвкой детей. Смотрела на них не отводя взгляда, понимающе и печально. Иногда прикасалась к кому-то рукой, что-то ему шептала. Орст задерживался возле некоторых надолго. Мимо остальных проходил поскорей, глядя словно бы сквозь них — так он смотрел порой сквозь безнадёжно раненных, стараясь не цепляться за них вниманием, чтобы сохранить силы для тех, кому ещё можно помочь.

После осмотра Жан и лекари остались, чтобы дождаться, когда герцог закончит свой завтрак. Графа мутило от одного воспоминания о том, что он только что видел. Было понятно, что бедолаг связали, но почти не били. Однако все эти дети не ели, причём очень давно. Гайт тихо присела на траву и закрыла глаза. Когда Хуберт ушел, чтобы доложить о них герцогу, Орст в пол-голоса прошептал Жану:

— Я могу убить этого толстого борова. У меня с собой хирургический нож. Справлюсь одним ударом. Никто и дёрнуться не успеет. Они окажутся без командира, ты кликнешь Хеймо и Ньяра…

— А что дальше? — развёл руками Жан. — В ответ тебя, а то и всех нас, просто убьют. И детей ты так не спасёшь.

— Их никак не спасёшь, — не открывая глаз подала голос Гайт. Они пойдут к предкам. Все. Скоро. Здесь мало останется. Сила к жизни есть у десять… у двадцать детей. Другие все пойдут к предкам.

— Ты что же, можешь наверняка определить, кто из них способен выжить? — уточнил граф.

Гайт кивнула.

— Ясно вижу, кто будет жив.

— Значит, всех, кто может выжить, надо у него выкупить. Прямо сейчас. Я заплачу, найду средства.

— Нельзя так, — покачала головой Гайт. Теперь она открыла глаза и всматривалась куда-то, прямо перед собой. — Ты… Надо взять всех. Или никто.

— Совершенно очевидно, что в течении недели из них умрёт половина, если не больше, — выдохнул Орст. — Дети крайне истощены. Хуберт утверждает, что им всем два раза в день дают тёплой еды. Но я-то вижу, что почти все они умирают от голода.

— Кто скоро хочет к предкам, тот не ест, — пожала плечами Гайт. — Так просто. Любой понимает. Им некуда жить… Нет для кого жить, да?

Жан в ответ только кивнул. Всё внутри него сжималось от осознания, с каким ужасом и болью столкнулись эти айринские дети. «Но надо же что-то делать! Если бы я ничего не знал, если бы они просто мимо проехали со всем этим страшным обозом умирающих от голода детей… Но теперь я не могу просто отмахнуться от этого. Надо что-то придумать, как-то вывернуться, чтобы Бруно отдал или хотя бы продал мне этих несчастных!»

***

— Так бывает, синор. Они все жили в лесу. Мало людей. Вокруг только свои. А твои воины принесли какую-то заразную болезнь. Мы к ней привыкли. Нас она не берёт. Гетельдцы, может, даже не замечают её. А этих, особенно маленьких, болезнь сейчас косит так, как жнец косит хлеб. Через неделю они все умрут. Может и раньше, — Орст бессильно развёл руками.

— Вот как? — Бруно озадаченно почесал бороду. — Я-то надеялся хотя бы либров пятьдесят на них выручить… Что ж, лекарь, спаси тебя Трис за правдивый ответ. Придётся мне продать их всех в Уксе, по несколько со за голову.

— Они и в Уксе умрут, — скривился Жан. — А про тебя скажут, что ты ради прибыли в сотню со торгуешь дохлятиной.

Бруно хитро прищурился:

— А ты, стало быть, предлагаешь оставить всех детенышей здесь? Может, сразу тебе их подарить?

— Им нельзя никуда ехать. Сейчас им лучше остаться в этом лесу, хотя бы на пару недель. Здесь привычный для них воздух. Здесь есть знакомые травы, из которых Гайт сможет делать для них лечебные снадобья. Если они останутся здесь, то умрут не все.

— Сколько же из них тогда выживет? — нахмурился герцог.

— Не знаю, — честно ответил Жан. — Может, четверть. Может, каждый второй, а может, только каждый десятый? Но выживет хоть кто-то. Я хотя бы могу позвать на помощь своих айринцев, чтобы они выхаживали этих бедняг. Ничто не сравнится по силе с заботой близких людей, которые тебя понимают.

— Ну, хорошо, — Бруно до конца обгрыз баранью ногу и бросил её на землю. Тщательно вытер руки и рот поданным полотенцем. Встал из-за стола. — Сколько ты готов заплатить мне сейчас за этих детёнышей?

— Нисколько. Ты же знаешь — мне надо будет кормить всех своих, пока мы не дойдём до Тагора. У меня и так каждый со на счету.

— Синор, нет! — Гайт с упрёком, с ужасом уставилась на Жана. — Ты же говорил, что…

— Нисколько, — Жан развёл руками и виновато поглядел на айринку. — Нам и взрослых скоро нечем будет кормить… А ради этих детей нам придётся задержаться в лесу ещё на неделю, а то и на две. Я куплю какого-нибудь зерна в Уксе. Пошлю за продовольствием в Тагор. Прокормить я всех как-то сумею. Но покупать мне их не на что.

— Всё, хватит!.. — герцог поморщился и махнул рукой, бросая прислужнику полотенце. Грозно посмотрел на Орста. — Отвечай честно, как перед Трисовым судом: Если я оставлю всех детёнышей тут, в лесу, кто-то из них точно останется жив?

— Да, синор. Кто-то точно останется жив, — ответил Орст и поклонился. — Трис не забудет твоей доброты, синор. А я постараюсь, чтобы в живых осталось побольше. Мы все постараемся.

— У себя, в Альдоне, я собирался сделать их всех трисианами, раздать их приёмышами в семьи своих рабов-землепашцев. Обещай, Жануар, что ты поступишь с ними не хуже.

— Клянусь, они все будут трисианами, — уверенно пообещал Жан. — Также, как и все те айринцы, что уже присоединились ко мне. И мы постараемся спасти всех, кого только сможем.

— Аруф… — герцог сотворил знамение. — Хуберт! Распорядись чтобы всех пленных айринских детёнышей немедленно отвели туда, в лагерь к Жануару, — он махнул рукой в сторону Квентайла.

***

Сто сорок три человека. Маленьких, измученных, находящихся на грани жизни и смерти. Жители Квентайла столпились вокруг, с ужасом и сочувствием глядя на детей, всё ещё связанных верёвками в несколько длинных верениц. Кроме этих, связанных, отдельным кружком в центре сидели ещё двадцать детей, которых альдонцы привезли и прямо перед воротами Квентайла садили с повозок. — Эти двадцать были предельно истощены и сами ходить уже не могли.

— Ты хотеть, чтобы они жить. Но они не хотеть жить. Они хотеть к предкам. К маме, к папе. В лучший мир, где голода нет, боли нет. Моаб взять каждого за руку, привести к предкам. Но надо ничего не есть. Надо ждать, и она придёт. Все айринцы так знают. Я вижу мало тех, кто теперь может жить. Совсем мало кто не хотеть к предкам, кто больше хотеть еды. Таких я возьму. Отведу их кормить.

— А как же остальные? — Жан удивлённо посмотрел на колдунью.

— Остальные надо дать уйти. Уйти не там, где плен и дорога. Уйти здесь, где родная земля. Сегодня и завтра они все уйти к предкам. Я сварить им отвар, чтоб уйти без мучений, без боли.

— Нет, — граф замотал головой. — Ты не можешь так. Убивать себя это грех. Страшная ошибка. Убивать детей, просто позволять им умереть — грех ещё более страшный. Да, сейчас им плохо и больно, но у них вся жизнь впереди. Нельзя её обрывать просто так. Ты же теперь трисианка, ты должна понимать!

— Я понимать, — кивнула колдунья. — Но они — нет. Как можно заставить жить, когда они не хотеть?

— Иногда нужно заставить. Нужно! Каждый из них — человек. Каждый зачем-то пришел в этот мир. Неужели только затем, чтобы просто сдохнуть от голода?.. Низам, переводи им… — граф окинул долгим взглядом айринцев, которые обступили сбившихся в кучку истощённых детей. — Жители Квентайла! Вы теперь трисиане. Перед лицом Триса вы теперь мои братья и сёстры. И я прошу вас, как своих братьев и как сестёр… Эти дети не хотят жить. Все их родные убиты. Их родные дома сожжены. В плену им давали еду. Но они сами не ели много дней. Я понимаю, почему они не хотят жить. Но я не хочу, чтобы они умирали. Я хочу, чтобы они выжили и пришли вместе с нами ко мне домой, в Тагор. Там я дам им кров и еду. Там я смогу защитить их и научить. Но сейчас я не знаю их языка, и мне они не поверят. А вас они поймут. Вам поверят. Поэтому я вас прошу. — Каждая семья пусть возьмёт на воспитание, хотя бы на время дороги, столько детей, столько сможет. Сделайте так, чтобы им было, ради чего дальше жить. Дайте им свою любовь и надежду, чтобы они захотели остаться с нами, здесь, в этом мире. А еду я найду. Обещаю, пока мы идём до Тагора, еда будет у всех. А в Тагоре каждый из вас получит способ себя прокормить.

Низам переводил. Айринцы удивлённо таращились на мунганца, на графа, на испуганно жмущихся друг к другу истощённых, еле живых оборванцев. Потом Низам замолк. Айринцы стояли. Смотрели, чуть слышно о чём-то переговариваясь между собой.

«Господи, Трисе, неужели они не поняли? Неужели никто не решится, не подойдёт? Конечно, у каждой айринской семьи есть свои дети, свои старики. Все понимают — впереди долгий путь. Тут со своими бы справиться, а эти — они моим айринцам если и родня, то очень дальняя. Есть ли у айринцев вообще такой обычай, который бы позволял…»

Седовласая старуха подошла и обняла худющую бледную девочку лет семи, что-то прошептала ей на ухо. Рыжебородый патлатый воин с перевязанной окровавленными тряпками правой рукой левой взял жену за руку и подошел вместе с ней — они положили руки на плечи двум привязанным рядом, одной верёвкой, рыжеволосым мальчишкам. Стали говорить с ними о чём-то. Седобородый Гилси, прихрамывая, вошел в самый центр, в гущу прижавшихся друг другу детей. Наклонившись, взял на руки, прижал к груди самого маленького и тощего из не ходячих. Тут словно прорвало плотину. — Айринцы со всех сторон пошли к детям. Разрезались или распутывались верёвки. Раскрывались объятия. Звучала ласковая речь.

Жан отвернулся и пошел прочь, чтобы никто не заметил его слёз. «Спасибо, Господи! Ты, кажется, где-то здесь, рядом…».

***

Восемнадцатый день сентуара подходил к концу. Ещё до полудня Альдонцы, следом за гвиданцами и столичными ополченцами, переправились через реку и ушли на юг. Все спасённые айринские дети были разобраны по семьям. Многие из них уже не отказывались от еды.

Жан брёл по полуразрушенному селению, мысленно перескакивая от одной заботы к другой: «В Квентайле всего четыре дойных коровы. Ещё двух мы из сожженного Друмдейла пригнали. Детей теперь целая пропасть, а доятся местные коровы так себе. Молока от них — с гулькин нос. Надо ещё коров где-нибудь под Уксом купить. Двигаться нам придётся медленно, чтобы вся эта малышня ноги себе не стоптала. Возвращение в Тагор может растянуться на целый месяц… Надо связаться с Гизериком и с Клейсом, который ждёт всех нас у тракта с обозом… Хеймо, вроде, совсем поправился. А Муэн, бедолага, убивается, что не сможет теперь ни топор ни меч держать в правой руке. Указательный и средний пальцы он потерял. Голову не потерял — уже хорошо. К какой-нибудь управленческой работе его, что ли, пристроить?»

Низам сидел на скамье, среди руин одного из айрниских домов, у остатков каменного очага. Большая часть камней была вынута из очага ещё два дня назад, чтобы этими камнями кидать в нападавших врагов. Между трёх самых массивных, так и не вынутых валунов тлел огонь. На огне томился горшок с варевом. Старый мунганец сидел и смотрел на огонь, сжимая в одной руке ветку для ворошения углей, а в другой алый свиток, исписанный чёрными закорючками.

— Ну что, ты так и не закончил свой перевод? — поинтересовался Жан.

— Закончил, — вздохнул Низам. — Но скажу честно: Я не знаю, о чём этот свиток на самом деле, синор. Может быть, он сразу о многом, о разном? Я, конечно, написал подробный подстрочник. Несколько значений почти под каждым из слов. На скарском во всём этом есть мелодия, ритм. В точности передать это всё невозможно ни на каком другом языке. Но я попытался хоть как-то, с похожим ритмом и рифмой изложить всё на меданском. То, что вышло, это не гимн Та Хэта. Это то, что именно я там увидел. Может быть я всё понял не так, но чего-то большего сказать про этот свиток я, наверное, не смогу, — учёный, порывшись за пазухой, протянул графу несколько исписанных мелким почерком папирусных листов. На последнем листе были стихи:

Всё, что живо, в срок даёт свой приплод.

Яблоко от яблони падает близ.

В каждом человеке — весь его род,

В каждой капле — море, в миге — вся жизнь.

Всё большое в малом отражено.

Малое познай, чтоб большое понять.

Прорастает к небу из грязи зерно,

Созревает, чтобы опять грязью стать.

Жизни колесо всё катит вперёд.

Человек, как грязь на том колесе -

Кверху ли поднимется, вниз ли падёт -

Грязью в землю ляжет однажды, как все.

Мы, травой на поле, впустую живём.

По весне растём, чтобы сгнить до зимы,

Но осветит ночь тот, кто вспыхнет огнём

Божьей искры с неба упавшей в умы.

Всякий, кто разумен, рождён, чтоб страдать.

Он растёт, чтоб к Богу прикоснуться душой.

Больно из себя живое рождать,

Побеждать себя ради цели большой.

Счастлив тот, кто срезан Божьим серпом,

Счастлив тот, кто брошен на жернова,

Счастлив ставший хлебом за Божьим столом. -

Лишь его душа навеки жива.

Жан вернул бумаги мунганцу:

— Это… очень хорошо. Не знал, что ты ещё и поэт…

— Это не мои стихи, — потупился Низам. Это всего лишь неполный, неточный и неумелый стихотворный перевод великого древнего гимна…

— Да, конечно, — Жан похлопал учёного по плечу. — Как вернёмся домой, запишешь это всё на хорошем пергаменте. Такие вещи не должны пропадать. Денег я на это найду. Сделаешь нормальную, пергаментную книгу в нескольких экземплярах. Там должен быть сам гимн Та-Хэта, точно такой, как на древнем свитке, потом весь твой подстрочник с вариантами перевода и комментариями, и, конечно, стихи.

— В нескольких экземплярах? — Низам удивлённо поднял глаза. — Думаешь, кроме госпожи Элиноры это хоть кому-нибудь нужно?

— Да, нужно, — уверено ответил граф дэ Тагор, поднимаясь на ноги.

Он уже не смотрел на Низама. Он стоял, глядя на низко летящие, снова беременные дождём чёрные тучи. Но и надвигающейся с моря грозы он, кажется, не замечал. Совсем другие грозы и облака проносились перед его внутренним взором. Граф смотрел вперёд на несколько лет, может быть даже десятилетий. «Сейчас у нас в Тагоре, да и в Гетельде в целом, такое, и правда, почти никто не оценит. По дикому, жестокому миру скитается горсть образованных одиночек, встречающих друг друга лишь иногда, тратящих годы жизни и труда на элементарное выживание… Как же я был слеп и глуп там, на Земле, когда не ценил бесконечной, королевской роскоши множества книг, роскоши свободного от бытовых хлопот времени, роскоши живого и сетевого общения с десятками умных, разносторонне образованных людей… Здесь подобное приходится собирать по крупицам, с боем вырывать кусочки нормальной жизни из лап голода, смерти, глупости и взаимного озлобления… Ржаной хлеб, шоколад, картошка — разве это главное? Люди — вот главное сокровище. В лучшую сторону этот мир могут изменить только люди. Такие как Низам, как Гайт, такие, как Хеймо, Рэми, Муэн. Только с помощью многих собравшихся вместе людей в этом мире можно сделать что-то значительное. Объединить таких людей, дать им мечту, цель… — Может, я здесь именно ради этого? Война, кажется, закончена. Теперь главное — живыми привести в Тагор всех тех, кто мне доверился. Более шестисот человек набралось… Справлюсь ли?.. Как будто у меня есть выбор. Не могу же я бросить их всех пропадать? Думал, вернусь в Тагор с деньгами. Но, похоже, всё, что я заработал, втридорога продавая воякам вино и беря с них плату за лечение, теперь уйдёт на продовольствие. Потом, в Тагоре, надо будет искать всем переселенцам пропитание и работу… Что ж, Тагорская земля плодородна. И работы хватит на всех. Я ведь мечтал жить в большом, красивом, рационально устроенном городе. Раз таких городов здесь пока нет, придётся самому всё это построить в Тагоре. Ради Лин. Ради наших детей. Чтобы они жили в окружении умных, образованных, как минимум, сытых людей. Теоретически, это всё достижимо даже здесь, в мире, скатившемся в тёмные века. Просто надо каждый день делать хоть что-то, чтобы сдвинуть мир ещё на шаг в лучшую сторону. Потом ещё на шаг, и ещё… Лин, сердце моё, как ты справляешься там, без меня? Кажется, я привезу тебе из похода много подарков… и ещё больше хлопот».