Танцы на костях

Глава 1

Осеннее солнце совсем не согревало – бесполезным кругляшом оно висело высоко в тусклом небе, так далеко, что едва освещало замершие в сонном оцепенении деревья, обещая скорые заморозки и приход зимы – ненавистной и затяжной.

Регина протерла мрамор надгробия мокрой тряпкой и выпрямилась, отбросив за спину тяжелые косы. Потом сменила поблекшие цветы на свежие и окинула взглядом свою работу – могила ее матери наконец была приведена в порядок.

Здесь время всегда шло несколько медленнее, чем во всем остальном мире, и даже стрелки наручных часов двигались неохотно, цепляясь и запинаясь одна за другую, отмеряя секунды и минуты. Должно быть, это происходило потому, что для тех, кто здесь лежал, оно не имело никакого значения.

Она приезжала сюда каждый год в день рождения матери вот уже восемь лет, и никакие сложности на работе или проблемы со здоровьем не могли этого изменить. Это было больше, чем просто традицией – это было нерушимым правилом. И если раньше, до переезда, она приезжала сюда едва ли не каждый день, застывая рядом с памятником до тех пор, пока не выплачет все слезы, то со временем ей удалось договориться со своим кровоточащим сердцем и сократить поездки. Сложность была в том, что только здесь она теперь чувствовала себя, как дома – рядом с тем, что осталось от ее смешливой, громкой матери, которая всегда знала, как поступить в любой ситуации и будто бы играючи расправлялась с проблемами. Без нее Регина не знала ничего, и долгое время будто бы была никем.

Тогда, давно, она бежала прочь из города, набрав в сумку лишь самые необходимые вещи и оставив все то, что было дорого сердцу ее матери. Чайные сервизы, вазы, тяжелые шторы – к черту. Матери было уже все равно, а Регина не могла на них больше смотреть – ее глаза поблекли из-за постоянных слез.

Уже на новом месте она выставила их дом на продажу и приехала лишь однажды, чтобы забрать деньги и отдать документы новым владельцам. После этого единственной нитью, связывающей ее с городом, оставалась скромная могила на старом кладбище.

Теперь она не чувствовала себя так, будто бы сидит за толстым стеклом, пока жизнь проходит мимо, и ей не нужно было выговаривать холодной земле все свои переживания и страхи. Теперь она жила, или хотя бы пыталась. Зарабатывала деньги, ходила по выходным вместо кладбища в рестораны, принимала флирт мужчин, впрочем, практически никогда не отвечая им тем же, оплачивала счета и по ночам замирала на балконе, слушая звуки сонного города.

И всё в одиночестве, никогда ближе, чем чья-то знакомая, и она имела на то веские причины.

Погрузившись в свои мысли, Регина вздрогнула, услышав пронзительный вороний вскрик.

Сегодня она была не одна.

Вечные кладбищенские плакальщицы сопровождали процессию. Достаточно многочисленная, она двигалась по пролегающей неподалеку дорожке так плавно, будто плыла над землей, едва слышно хрустя жухлыми листьями. Люди, шедшие следом за гробом, выглядели одинаково дорого и элегантно, и каждый, проходя мимо, кинул на Регину короткий взгляд, словно не понимая, что она делает здесь в своих резиновых сапогах и плаще.

Регина почувствовала себя неуютно, столкнувшись с чужим горем. Она схватила свою сумку, вытащила из нее пакет и сунула в него то, что осталось от старого букета и принялась выбираться на дорожку – желание поделиться чем-то с портретом матери на камне безвозвратно ушло, оставив после себя неудовлетворенность и стремление поскорее уйти.

В момент, когда она, слегка оскальзываясь, ступила на камень, ее взгляд зацепился за проходящего мимо мужчину в длинном черном пальто. Над воротником резко выделялись платиновые волосы и мертвенно бледное лицо. Он посмотрел на нее в ответ, и в глазах его не было ничего, кроме пустоты. В следующее мгновение он сильно зашатался и, если бы не Регина, подхватившая его под локоть, он бы упал. В нос ей тут же бросилась острая свежесть его парфюма.

Незнакомец вцепился в нее с чудовищной силой и пробормотал, почти не разлепляя бескровных губ:

– Помогите мне, пожалуйста.

Она коротко кивнула в знак согласия, помогла ему взять себя под руку и повела дальше.

Казалось, что никто не заметил того, что только что произошло – все так и плелись вслед за гробом, ни разу не обернувшись.

Вдвоем они прошли через все кладбище и остановились около внушительного склепа Блэквудов, которых в этом маленьком городе знала каждая семья. Его железная калитка была распахнута и открывала вид на ступени, ведущие вниз. Пришлось подождать, пока все спустятся, прежде чем Регина смогла войти сама и ввести по-прежнему цеплявшегося за нее незнакомца.

Затхлый, застоявшийся воздух тут же ударил в нос и забил легкие, не давая вдохнуть полной грудью.

Помещение можно было назвать великолепным – идеально круглое, с легкостью вместившее в себя всех пришедших, оно было украшено отделанными мрамором колоннами, поддерживающими стеклянный купол. Между колоннами располагались каменные плиты с табличками. Регина скользнула взглядом по каменным ангелам, по морю живых цветов и наконец увидела, кого они хоронили. Мороз прошил ее насквозь и остался сковывать сердце.

В элегантном гробу лежала совсем еще девочка, ее волосы были того же цвета, что у ее спутника, и аккуратными локонами лежали на хрупких плечах. Тонкие пальчики покоились на плоской груди, а лицо было совершенно безмятежное, несомненно, отлично загримированное. Но Регина уже знала, что над телом витает тонкий сладкий запах, который нельзя ни с чем спутать. Она его пока еще не чувствовала, но уже знала – это было неизбежно.

Они всегда пахли.

Вероятно, мужчина, до сих пор жавшийся к ней, был родственником умершей. Он неотрывно смотрел на гроб и по цвету слился со стенами склепа. Его красивое, гладко выбритое лицо исказила мука – казалось, ему было физически больно стоять здесь.

В горле Регины заклокотала жалость. Кем ему приходилась эта девочка? Сестрой или дочерью? Она перебрала в уме все немногое, что знала о семье, и на ум всплыло только то, что публиковали местные газеты: Блэквуды пожертвовали большую сумму больнице, Блэквуды открыли очередной филиал компании, трагедия в семье Блэквудов. Точно. Их семья пострадала в какой-то трагедии, подробностей которой никто не знал. Это случилось уже после ее отъезда из города, но жители судачили достаточно долго, чтобы в один из визитов сюда она об этом узнала.

Память подбросила фотографию с первой полосы, которую ей подсунул бармен одной из забегаловок, спеша поделиться сплетнями с приезжей – крупный план молодого мужчины, с залитыми слезами красными глазами, растрепанного и потерянного. Рудольф Блэквуд, единственный выживший, ставший наследником огромной компании.

Служба подходила к концу, и священник торжественно и медленно дочитал псалмы из Библии, покоящейся в сложенных лодочкой ладонях, а после обвел взглядом присутствующих и спросил:

– Кто-нибудь хочет сказать пару слов?

Никто не хотел; лишь когда кто-то подал знак закрывать гроб, мужчина вдруг рванулся вперед, вытащил что-то из кармана и бросил девочке на ноги, неразборчиво забормотав.

Регина снова вздрогнула, прижала к носу рукав куртки и задержала дыхание, борясь со слезами – подол платья был осыпан конфетти, а в угол гроба завалился крошечный плюшевый медвежонок.

Люди постояли еще несколько секунд и медленно потянулись к выходу – безликие, черные, как вороны. Ни на одном лице Регина не заметила слез. Рудольф – теперь Регина была уверена, что это он – стоял, снова прислонившись к колонне, и даже не пытался вытереть мокрые щеки. Регина растерянно заскользила взглядом по табличкам – сколько же народу здесь лежало? Дрожь снова пробрала ее от макушки до пяток, и она торопливо пошла к выходу, слыша, как отмерший Рудольф следует за ней, оставляя позади могильщиков.

Они оба практически выпали из удушающего помещения на ступени, и Рудольф снова споткнулся. Регина опять подхватила его и с беспокойством спросила:

– Вам плохо?

Он холодно усмехнулся, выпрямился и сказал:

– Там осталось всего одно место. Наверное, оно для меня.

– Что вы такое говорите, – пробормотала Регина, помогая ему подняться, второй рукой сражаясь с падающими с плеча сумкой и пакетом – стебли цветов нелепо торчали между ручек.

Он не ответил, только снова усмехнулся.

Тусклое солнце вдруг осветило их, прорвавшись из-за тяжелых туч, и она наконец ощутила, что замерзшее сердце потихоньку оттаивает, а ужас отступает. Никто так и не подошел к ним, и постепенно Регина поняла, что, по всей видимости, всем пришедшим было все равно на случившуюся трагедию, и они прибыли просто потому, что того требовали приличия.

– Идемте, – позвала она, коснувшись его посиневших от холода рук, – вам стоит выпить.

И он снова пошел за ней, след в след, как теленок ходит за своей матерью, боясь отстать.

Вместе они доплелись до забора: высокий и ажурный, он служил невесомой, но видимой преградой, и каждый раз, когда Регина выходила через ворота на улицу, ее сердце начинало биться быстрее, будто вспоминало о том, что она пока еще не мертва.

Стоило им пересечь черту, как Рудольф ожил и потащил Регину к одной из машин, стоящих друг за другом. Она попыталась освободить свою руку, но мужчина лишь усилил хватку и успокоился только когда она села рядом с ним на заднее сиденье, едва не ударившись головой о крышу.

– Простите, – бросил он ей, впрочем, не выглядя виноватым, – не отказывайтесь, пожалуйста.

Регина неловко кивнула. Чего ради он ее сюда поволок? Ему было позарез нужно, чтобы незнакомая женщина присутствовала на поминках? Или он боялся, что без ее помощи тут же упадет?

Водитель (разумеется, он был, это же Блэквуды) плавно тронул машину с места, и она уставилась в окно, следя за тем, как изящный кованый забор сменяется пока еще зелеными лугами и редкими домиками – они ехали обратно в город.

Интересно, а что вообще произошло? Почему такая юная девочка умерла? Был ли это несчастный случай или болезнь? Чей это ребенок? Вопросы вытеснили все остальные мысли, и Регина почувствовала едва ли не нужду узнать обо всем этом чуть больше.

Как удачно, что она все-таки не отказалась поехать.

Судя по маршруту, они направлялись в центр, а не в особняк Блэквудов, как она изначально думала. На мгновение она даже огорчилась – посмотреть на знаменитое жилище изнутри было бы интереснее, чем сидеть в каком-то ресторане. Впрочем, вскоре разочарование пропало – семейство, точнее то, что от него осталось, выбрало для прощального обеда самый роскошный ресторан города, не скупясь на траты.

Рудольф не только выбрался из машины самостоятельно, но даже успел подойти к двери Регины и подать руку, помогая выйти. Та сдержанно поблагодарила и последовала за ним в «Ройал Блад», который независимо от событий, происходящих в нем, выглядел потрясающе. Он напоминал мужчину в элегантном, безукоризненно выглаженном смокинге, с дорогим одеколоном и потрясающей улыбкой – огромные чистейшие окна, высокие потолки, вышколенные официанты – здесь все говорило о сдержанной, истинной роскоши.

На входе Регину встретил портрет умершей – ее прозрачно-голубые, цвета льда глаза смотрели прямо в душу, пронизывали ее насквозь, заставляя хотеть поежиться. Она сидела в массивном кресле, держась своими крошечными руками за подлокотники, а по плечам снова рассыпались кудряшки, правда, уже темные.

Портрет был окружен цветами всех видов, и от их запаха становилось дурно. Он плыл по помещению, как удушливое облако, и не рассеивался, несмотря на старания кондиционера.

Рудольф отшатнулся от изображения так резко, что налетел на Регину, обернулся, снова схватил ее за руку и потянул за собой в глубину помещения, подальше от толпы. Он забрался на высокий стул на баре, знаком заказал себе что-то у бармена, который тут же оказался рядом, а затем попросил второй стакан для Регины, которая пыталась встать так, чтобы ее яркие сапоги не выделялись слишком сильно.

Заметив взгляд мужчины, она пояснила:

– Обычно я так не выгляжу.

Он уцепился за возможность поговорить, очевидно, желая отвлечься, и спросил:

– А как вы выглядите? И как ваше имя?

– Регина. Более элегантно. Знаете, официальный стиль и все в таком духе.

– Полагаю, мое имя вы уже знаете.

Регина кивнула, но не успела сказать ни слова, как он придвинул к ней высокий бокал и жестом указал на стул:

– Присаживайтесь, пожалуйста. Всем плевать на ваши сапоги, а мне нужен собеседник.

Регина стянула с шеи шарф, жалея, что они оба прошли мимо гардероба, и устроилась поудобнее, глядя на его сгорбившуюся фигуру – пальто пологом висело вокруг табурета, а из-под задравшихся рукавов показались кипенно-белые манжеты с запонками. Он задумчиво смотрел на свой стакан, прокручивая его в руке, будучи мыслями не здесь, а все еще там, в промерзшем склепе. Регина видела это по холодным стеклянным глазам. Такие же она довольно долго встречала в зеркале.

Спустя пару секунд он моргнул и сказал:

– Надо полагать, вы здесь не живете. Я знаю всех в городе.

– Я жила здесь много лет назад, но переехала, а сейчас просто навещала могилу матери.

Напиток, которым угостил ее Рудольф, оказался восхитительным на вкус, и она сама не заметила, как выпила почти половину. Рудольф не отставал – в тепле ресторана его щеки покрылись еле заметным румянцем, и он перестал выглядеть так, будто вот-вот упадет без сознания.

– И как же звали вашу мать?

– Джоанна Харриссон. Она работала…

– Медсестрой в госпитале, – перебил он вдруг и заметив ее удивленное лицо, добавил. – Мой отец привез меня с собой, когда наносил туда визит. Я упал, запнувшись на пороге, а она заклеила мои разбитые колени и дала мне леденец. Я запомнил имя на бейджике.

Регина испустила дрожащий вздох.

– Да уж, это в ее стиле. Она была добра ко всем детям.

– Жаль, что она умерла.

– Да.

Повисла неловкая тишина, которую Регина ненавидела всей душой – они толком не познакомились, и обсуждать было нечего, но правила приличия требовали сказать хоть что-то. Рудольф отпил глоток, Регина последовала его примеру, разглядывая пришедших на поминки. До ресторана доехали немногие, видимо, только те, кто лично знал семью. С оттенком удивления Регина узнала в толпе губернатора города с женой: они тихо беседовали с местным шерифом, выглядя больше, как люди, посещающие деловую вечеринку, чем те, кто пришел проводить в последний путь ребенка. На другом конце зала группа людей вообще негромко над чем-то смеялась. Регина отвернулась – ей казалось лишним ее местонахождение здесь.

Рудольф рядом завозился – скрипнули запонки по столешнице, звякнул лед в стакане.

– Вы тоже это видите?

– Что вижу? – поинтересовалась Регина, подняв на него глаза.

Рудольф обвел рукой помещение, не скрывая отвращения.

– Лицемеров. Они повсюду. У них у всех свои причины быть здесь.

Он посмотрел на Регину и добавил:

– Ну, кроме вас, пожалуй. Вас я сам притащил. Хотя, возможно, в вас говорит любопытство. Она умерла от болезни, если что.

У Регины вспыхнули щеки. Как быстро ее раскрыли!

– Мне жаль.

– Всем жаль.

– Я не об этом. Никто не должен умирать в таком возрасте. Жизнь только начинается. Это ужасно – осознавать, что ты больше ничего не сделаешь, только умрешь.

– Звучите так, будто не понаслышке знаете, каково это.

Рудольф развалился на табурете и подпер худую щеку кулаком.

– Скажем так, я была близка. Этого достаточно.

Видимо, такой ответ его удовлетворил – Рудольф не полез дальше, только кивнул. Но надолго его молчания не хватило – должно быть, он боялся, что снова впадет в тоску.

– Кем вы работаете?

– Я историк. Преподаю в университете, и в свободное время пишу статьи на тему архитектуры прошлых лет. А вы, надо полагать, занимаетесь тем, что владеете половиной города?

Рудольф фыркнул.

– Получается, так. Потому все эти люди и здесь. Хотят инвестиций.

– Вам можно только посочувствовать, – ляпнула Регина и осеклась.

Дура, он только похоронил члена своей семьи. Можно ли было сказать что-то более идиотское?

Но Рудольф отреагировал странно – коротко, истерически хохотнул и хлопнул по барной стойке, повторяя заказ.

– Когда я попросил вас остаться, я рассчитывал на немного другой диалог, но так даже лучше. Вы всегда говорите, что думаете?

– Обычно нет. Это все местный алкоголь, слишком крепкий.

Она соврала. В большинстве случаев стоп-кран не срабатывал, и своим острым языком она умудрилась нажить немало недоброжелателей. Начиная с одноклассников, чья хрупкая душевная организация рушилась от любого неосторожного слова, превращая это в повод для драки, и заканчивая преподавателями в университете, которые не воспринимали ничьего мнения, кроме своего, истинно-верного. Момент, когда она решила остаться на своей кафедре в качестве преподавателя, занимая место почившего предшественника, стал своеобразным ответом тем, кто пытался ее отчислить – теперь они были вынуждены называть ее коллегой и мило улыбаться при встрече. Но Регина знала – стоило ей отправиться домой чуть раньше, и ее кости оказывались перемытыми до блеска, как в рекламе.

Рудольф коротко улыбнулся –должно быть, распознал ее ложь. Выражение его лица сменилось на заинтересованное, и в глазах проскользнули едва заметные искорки веселья.

Обращайтесь к лучшему массовику-затейнику города, подумала Регина, она всегда развеселит, даже если вы сидите на похоронах.

– Вы мне нравитесь, Регина, – сказал вдруг Рудольф, болтая в руке стакан. Куски льда лениво сталкивались друг с другом, танцуя в виски. – Вы искренняя.

– Вы тоже приятный собеседник, – честно ответила Регина. Она открыла было рот, чтобы добавить что-то ещё, но подошедший губернатор с супругой ее опередили.

Они выглядели совсем не так, как на фото в газетах – меньше нарочитого лоска, больше усталости в и под глазами. Однако, пиджак губернатора идеально висел на чуть полноватой фигуре, выгодно прикрывая недостатки, и волосы были уложены волосок к волоску.

– Мистер Блэквуд, ещё раз примите наши соболезнования, – грубым, совсем не поставленным голосом сказал он, стоило Рудольфу бросить на него незаинтересованный взгляд.

Его жена красивой, но безмолвной куклой стояла рядом. В тяжёлых бриллиантовых серьгах, надетых не к месту, отражался миллион цветных огней, а на бархате платья не было ни шерстинки. Были ли они на похоронах? Регина не могла вспомнить, как ни пыталась.

– Благодарю, губернатор Эванс, – сдержанно ответил Рудольф, прищурившись.

– Если вам что-то понадобится, любая помощь, вы знаете, где нас найти. Всегда к вашим услугам, в любое время.

Должно быть, он очень хотел умаслить Рудольфа, однако тот так и не сменил выражение на лице, и хоть и ответил на рукопожатие, ответ его прозвучал совершенно холодно.

– Спасибо. Рад, что у меня есть такие связи. Позвольте представить – Регина Харриссон, моя подруга. Она здесь в гостях. Регина, это Джек Эванс и его супруга, Виола.

Рука Эванса оказалась горячей и чуть влажной.

– Рада познакомиться, мистер Эванс. Миссис Эванс.

Женщина едва качнула головой в ответ, но ничего не сказала. Губернатор же улыбнулся снова.

– Взаимно, мисс Харриссон. А сейчас нам с Виолой пора. Ещё раз, Рудольф, любые просьбы, обязательно обращайтесь.

Он отступал спиной вперёд, а его супруга тянулась за ним, будто была на веревочке.

Стоило им скрыться, как Рудольф вполголоса зашипел:

– Спорим, он ждёт, что я попрошу у него помощи подержать мой кошелек?

Регина фыркнула.

– Не будьте так суровы, они просто крутятся в этом мире, как умеют.

Он поделился с ней своими эмоциями так просто, как будто они были знакомы не первый день. Обычно она вызывала доверие у людей, и они охотно рассказывали ей свои секреты, даже не будучи в дружеских отношениях, но чтобы в первую встречу – ни разу.

Может, ему давно хотелось высказаться, а стресс и алкоголь просто развязали язык?

Рудольф надолго замолчал. Он снова потускнел, а глаза наполнились влагой – как по щелчку место гневного бизнесмена занял уставший, растерзанный горем мужчина.

Пока его дёргали на диалог, он был на что-то способен. Но стоило тишине пробраться в их неловкую беседу, и он снова был там, в начинающей сгущаться темноте, рядом с уже закопанным розовым гробом, усыпанным цветами.

Регина смотрела на него – и будто стояла рядом с ним, задыхаясь от слез, пока призрачные тени кружили между колоннами, шепча на ухо о своих горестях. Ещё мгновение – и она закружится вместе с ними.

Регина моргнула и видение исчезло.

Рудольф неподвижно сидел рядом, его дыхание было рваным и прерывистым. Регина решительно взяла его за руку.

– Рудольф, послушайте… Послушай.

Он заморгал часто-часто, роняя на щеки слезы.

– Она будет там в порядке. Думаю, даже в большем, чем здесь. Я знаю, в это сложно поверить, но я уверена, что так и есть. Там нет одиночества и разочарования, нет боли. А ты справишься, даже если ты один.

Регина не надеялась, что это поможет, но Рудольф сжал ее пальцы в ответ и слабо улыбнулся, совершенно не аристократично вытирая нос рукавом.

– Она говорила мне похожие слова перед тем, как ее не стало. Спасибо. Мне стало легче.

Не разжимая рук, они выпили, проглатывая одинаковый горький комок. Рудольф – за дорогого ему человека, который ушел слишком рано. Регина – за человека, которого она не знала, но потерю которого на мгновение почувствовала, как свою.

Гости потянулись к выходу. Перед тем, как выскользнуть в вечерний город, они подходили и говорили слова поддержки и сочувствия – одинаково пафосные и бесполезные. Рудольф на все отвечал нейтрально и максимально коротко.

За последними двери хлопнули особенно громко. Опустевший зал выглядел непривычно, зато без крепких духов некоторых людей дышать стало значительно легче.

Регина подумала, что стоит тоже откланяться – этот день вымотал ее, размазал, как масло по хлебу, до последнего кусочка.

– Рудольф, мне, пожалуй, тоже стоит…

– Останься ещё немного, – выпалил он поспешно, не дав ей договорить. – Ещё на один стакан. Я тебя отвезу.

Что она теряла? Номер в отеле еще никогда не казался ей настолько нежеланным и постылым – там ее не ждал ни вкусный виски, ни беседа, ничего.

Рудольф замер в ожидании ответа – Регине показалось, дернись она в сторону дверей, и он рассыплется, упадет пеплом на паркет у табурета. Она даже не могла представить, что совершит подобную жестокость.

Как она могла уйти?

– Хорошо, – сказала она, и сама удивилась облегчению, скользнувшему сквозь голос, стоило только принять решение. – Но давай пересядем. От этого куриного насеста у меня болит спина.

– Куда хочешь, – он махнул рукой, указывая на совершенно пустой зал. – И тогда мы поужинаем. У меня с утра не было маковой росинки во рту – я вдруг только что это понял.

Регина кивнула ему и, скомкав шарф в кулаке, сунула в карман пальто, а затем стянула его и повесила на локоть.

Кажется, вечер только начинался.

Глава 2

Незапланированное распитие спиртных напитков в компании Рудольфа Блэквуда порушило ее привычный распорядок, да так, что она проспала завтрак в отеле – а он здесь был достаточно хорош, чтобы испытывать досаду по этому поводу. Впрочем, Регина, потягиваясь и массируя ноющие виски, обнаружила, что ни о чем не жалела – вечер был действительно хорошим.

Увидев отражение в зеркале, она ужаснулась и принялась торопливо собирать лицо по кускам, надежно склеивая их при помощи горы сывороток и кремов. К счастью, все это было не зря, и спустя какое-то время Регина всё-таки выбралась в кафе неподалеку – никакое похмелье не могло сбить ее отменный аппетит.

Вчерашний холод внезапно куда-то пропал – доверившись виду из окна и прогнозу погоды, Регина оделась полегче и теперь радовалась, чувствуя себя превосходно в летящей юбке и шелковой блузке. Игривый теплый ветер заигрывал с ее пальто, подкидывая вверх полы, а туфли бодро цокали по брусчатке исторического центра – встреться она с Рудольфом в том, в чем была сейчас, и уж точно никакая неловкость не посмела бы появиться из-за плеча!

Она шагала по улицам, которыми раньше ходила практически каждый день и едва их узнавала – когда-то разномастные фасады домов сменились красивыми, оформленными в едином стиле, и попугайные вывески ресторанов, салонов красоты и кофеен уступили место лаконичным, аккуратным табличкам. Кто смог заставить их договориться?

Теперь город был стильным, как фэшн-блоггеры, и на короткое мгновение Регина пожалела, что уехала отсюда – все-таки он прекрасно подходил для спокойной, размеренной жизни, когда ты знаешь точно, во сколько лет заведешь ребенка и купишь коттедж с большим задним двором и зоной барбекю. Когда-то здесь был ее дом.

И все-таки здесь, в этом городе, случились ужасающие события, и как Регина ни старалась, забыть о той боли она не могла – и потому раз за разом решительно заходила в вагон и ехала туда, где жила уже много лет.

Завернув за угол, она остановилась, с любовью оглядывая дверь кафе – она нашла его несколько лет назад и с тех пор неизменно заходила сюда каждый свой визит в город. Лаконичный дизайн с акцентом на выбеленное дерево, растения в керамических горшках и обилие света – оно не выделялось ничем среди десятков прочих, и все же имело две особенности.

Во-первых, здесь подавали лучшие венские вафли в городе – в меру мягкие, с обилием джема, посыпки и непременным шариком пломбира. Огромная порция всегда приводила Регину в восторг.

Во-вторых, одна из официанток раньше училась с Региной в одном классе и ее основной целью на день была не учеба, а постановка рекорда по задиранию Регины, тогда ещё щуплой, с косичками и в очках с толстыми стеклами – большой минус другие не предусматривал.

Злопамятная по природе Регина очень любила сделать свой заказ именно у нее, каждый раз мстительно улыбаясь, видя, как отчаянно она старается выглядеть на свой возраст, хотя предательские морщинки уже исчертили ее невыразительное лицо. Она ее не узнавала – Регина сильно изменилась со школьных времен, и это доставляло ей особенное удовольствие.

Если это была карма, то Регина ее обожала.

Она планировала пробыть в городе еще пару дней – истратить те дни неоплачиваемого отпуска, что остались. Кто знает, будет ли она отдыхать в следующий раз, или снова загрузит себя, лишь бы меньше находиться дома? Обычно она тащилась на работу и во время больничного, и во время отпуска, а порой коротала там выходные, занимаясь перебиранием лекционных материалов и составлением презентаций – чем угодно, только чтобы не сидеть в квартире, чтобы не пытаться разбавить ее душную тишину хоть чем-то. Она привыкла к гулу коридоров во время перерывов, когда была студенткой, и сейчас, будучи преподавателем, по-прежнему находила в них некоторое успокоение. Да и сами студенты были куда интереснее очередного сериала, призванного заполнить пустое время – сначала проверяющие границы дозволенного, потом пытающиеся взять на «слабо», и лишь после этого принимающие правила игры и начинающие работать в полную силу.

Ей нравилось с ними шутливо бодаться, споря о давно минувших событиях. Нравилось устраивать викторины, где победитель получал символический приз в виде коробки вишни в ликере. Нравилось вместе с ними писать научные статьи и выступать на конференциях, яростно защищая перед комиссией труды очередного взрослого, но в душе еще такого маленького ребенка.

Все это показывало, что она нужна. Что она не одинока. Что ей есть, чем заняться, кроме как бесконечно оглядываться назад и плакать по ночам, пропитывая слезами свою дорогущую ортопедическую подушку.

Но если неделя «за свой счет» была ее ежегодным капризом, то обязательный летний отпуск никто не отменял, и с ним еще только предстояло разобраться.

Впрочем, рассудила Регина, закинув в рот последнюю ежевичку с тарелки, на это еще есть полно времени и можно заранее не тревожиться хотя бы по этой причине.

Счет был оплачен сразу, и перед тем, как уйти, она положила в книжечку пару мелких купюр.

Солнце пригревало довольно сильно, и Регина не стала застегивать пальто, позволяя полам хлопать по ногам. Сколько теплых дней выторгует погода, прежде чем сдастся и позволит зиме усыпать все белой крупой и укутать людей в пуховики? Регина собиралась воспользоваться каждым из них.

Мысли о снеге привели ее к Рудольфу – его волосы тоже были белыми. Вчера они привязались друг к другу, пусть совсем тонкой полупрозрачной нитью, но это определенно случилось. Время перевалило за десять, а они все сидели там и сидели, смотрели друг на друга и просто говорили обо всем и ни о чем. Выпившая Регина вываливала на стол между ними первое, что приходило в голову, и такой же нетрезвый Рудольф делился мыслями в ответ – и это было чем-то, что подходило под определение «прекрасно».

Как он там справлялся? Сидел в офисе под кондиционером или шатался по дому, натыкаясь на углы?

А может он, подобно ей восемь лет назад, просиживал часы напролет на кладбище?

Запнувшись на ровном месте, Регина одернула себя – это ее не касается, больше нет. Они ведь больше не увидятся, так стоило ли переживать? В конце концов, у нее было полно своих дел и проблем.

Однако, никакие увещевания не помогли. Снова и снова Регина ловила себя на мысли о том, что вспоминает его худое серое лицо и трясущиеся руки, разливающие виски по стаканам. И каждый раз в ее сердце начинали кружиться острые снежинки скорби, покалывая изнутри.

С усилием она переключилась на сегодняшние планы – здание библиотеки уже показалось впереди. По дороге в город, пока поезд лениво качал ее, дремлющую на своем месте, она придумала тему для своей новой статьи и теперь рассчитывала, что работа поможет перебить мысли о Блэквуде и его семье. В конце концов, где, еще историку искать успокоение? Старые потрепанные документы для этого подходили просто прекрасно.

Готический стиль давно ее интересовал – начиная лет с двенадцати, когда она впервые напоролась в интернете на фотографии бледных черноволосых барышень в викторианских платьях и услышала мрачно-сексуальную музыку, воспевающую темную любовь, вампиров, смерть и загробную жизнь.

Она и сама тогда, не слушая протестующие вопли матери, покрасилась в черный цвет, испортив все волосы, и купила первый тональный крем на несколько оттенков светлее, чем нужно, стремясь к аристократической бледности. Получилось так себе. Вряд ли Лестат де Лионкур обратил бы на нее внимание и забрал с собой в вечность, и тем не менее, она была довольна.

Эти манипуляции только сильнее взрастили нелюбовь одноклассников по отношению к ней. Впрочем, теперь она находила в этом некий символизм – девочка, не такая, как все.

Потом это все как-то забылось, на первое место встали другие интересы. Вместо плакатов с нарисованным кладбищем (на изображение настоящего ее духа не хватало) она перешла на пейзажи, и начала читать исторические любовные романы, те самые, которые таскала у матери и читала ночью с фонариком, узнавая, какой была любовь в представлении писательниц, но ни разу по-настоящему.

Что скрывать, она все еще их любила. Легкие и приятные, они проглатывались ей, как конфеты и тут же забывались, оставляя после себя лишь приподнятое настроение и скрашенный вечер.

И вот теперь, спустя столько лет, ей снова стало интересно старое детское увлечение – настолько, что она собиралась прошерстить библиотеку в поисках литературных источников для аналитического обзора. Город славился старинными постройками, в том числе готическими, и это было несжатое поле.

Приземистое здание, принадлежащее библиотеке, выглядело монументально и тяжело нависало над всяким входящим. Ему не хватало изящества снаружи, но стоило попасть сначала в просторный холл, а потом в читальные залы – и об этом забывалось. Сотни стеллажей, десятки тысяч книг, старые документы и газеты – у Регины не было ни единого шанса не полюбить это место. Нередко после школы она приходила сюда, чтобы в одиночестве между рядами, ожидая, что за очередным поворотом ее ждет дверь, ведущая в волшебный мир. Да что таить, она и сейчас немного на это надеялась – из солидарности с маленькой собой.

Детство в одиночестве научило ее сбегать в свои фантазии – в них она была кем угодно: принцессой в башне и драконом, охраняющим золото, феей, спящей в цветке и верным рыцарем. Богатая фантазия ее очень выручала.

До определенного момента.

Оборотная сторона, побочные эффекты.

Улыбчивый молоденький библиотекарь с видимым удовольствием помог Регине подобрать литературу и отнес стопку книг по ее просьбе на стол, за которым она раньше сидела. Она поблагодарила его и не отказала себе в удовольствии оценивающе скользнуть по его кудрявым волосам, спине и чуть ниже – он был определенно хорош не только лицом, но и телом.

Ей пришлось снова одернуть себя. Она приехала не за случайными связями. Хотя, его личико под очками с простыми стеклами было таким милым…

И пока в ее голове ожесточенно спорили две мысли, Регина приступила к просмотру книг, задумчиво покусывая кончик ногтя на большом пальце.

Время потерялось где-то за толстыми оконными стеклами, за танцующей в солнечном свете пылью, за перешептыванием школьников через два стола от нее.

Красавчик библиотекарь вернулся, принеся с собой множество газетных вырезок и документов о зданиях города, и она не смогла себя удержать – мягко улыбнулась, заставив его смущенно покраснеть, а после с удовольствием запечатала в сердце это крошечное теплое воспоминание.

Когда она переехала отсюда, то первым делом записалась в местную библиотеку, и проводила там целые дни, свернувшись калачиком на кресле мешке в углу и погрузившись в очередную книжку. Позднее, когда Регина начала хорошо зарабатывать, нужда в посещении отпала, но она все равно иногда заходила, чтобы вспомнить это сладкое ощущение забвения, побега от реального мира в тот, что нравился ей больше.

Разбирать пожелтевшие, уже начинающие ветшать листы было чем-то вроде медитаций. Трепеща от предвкушения, она развернула документ и с удивлением узнала в уже поплывших рисунках Блэквуд-хаус, ныне принадлежавший Рудольфу.

О красоте этого дома знал весь город – выполненный в готическом стиле старинный особняк становился приманкой для всех детей, веривших в мистику. Регина и сама несколько раз ездила за город, петляя на своем полуржавом велосипеде через густой лес, чтобы сквозь решетку забора полюбоваться на величественное здание, раздирающее своими шпилями небо. Взрастившая себя на готических романах про вампиров она была уверена – если они существуют, то точно живут в доме, подобном этому. К сожалению, сколько бы они ни приезжала туда, никакой бледный красавчик не появился на далеком крыльце – дом вообще в любое время года выглядел мертвым и нежилым, и оттого только более привлекал.

Ее уже практически стертые воспоминания о доме не совпадали с рисунками – должно быть, он достраивался и расширялся не одним поколением. На втором листе явно талантливый художник изобразил что-то вроде крошечной часовни. Наверное, там проводили собственные службы. За неимением лучшего варианта, она принялась фотографировать все, что нашла, оставляя на экране телефона пыльные пятна.

К сожалению, среди листов было не так много информации о внутреннем убранстве и владельцах, поэтому огонек любопытства внутри никак не желал гаснуть, заставляя ее зарываться в документы все глубже, до тех пор, пока желудок не начал откровенно выпрашивать еду, скручивая внутренности, а глаза не заболели, нацепляв пыли, клубящейся в воздухе.

В таком состоянии продолжать поиски было бессмысленно, и она со вздохом встала – вряд ли у нее в ближайшее время будет возможность вернуться.

После сытного ужина в ближайшем ресторанчике Регина приехала в отель, где портье вместе с ключами и сегодняшней газетой передал ей конверт, совершенно чистый и заклеенный. Заинтригованная, она взлетела по ступенькам и открыла его пилкой для ногтей, валяющейся на тумбочке.

Из картона напахнуло одеколоном Рудольфа. Морской, влажный запах всколыхнул в ней воспоминания о том, как они просидели в ресторане до тех пор, пока от усталости не начали гореть глаза. Тогда на ее глазах Рудольф из раздавленного горем мужчины постепенно превращался в того, кем, по-видимому, был всегда – спокойного и уверенного в себе человека с ленивой улыбкой. Регине очень понравилось то, как он пропускал белые волосы сквозь пальцы, пока раздумывал над ответом. Под конец от его элегантной укладки не осталось ни следа, и это выглядело очаровательно.

Терзаемая любопытством, она вытянула открытку – дорогой белый картон был исписан резким малопонятным почерком.

«Добрый вечер, Регина!

Я не застал тебя в отеле, и потому оставил письмо в надежде, что его передадут.

Я хочу поблагодарить тебя за помощь, оказанную мне, и приглашаю на ужин в «Майк энд Молли», который на углу Корн-Стрит.

Буду ожидать там сегодня в восемь вечера. Надеюсь, ты придешь.

Рудольф».

Было уже десять минут девятого, когда запыхавшаяся Регина влетела в ресторан, переполошив сонную хостес за стойкой.

– Добрый вечер, меня ожидает мистер Блэквуд, – бросила она, стаскивая с плеч пальто и надеясь, что она не слишком сильно вспотела.

Девушка приветливо улыбнулась, не успев сказать ни единого слова приветствия.

– Конечно, давайте я провожу вас. Позвольте взять ваше пальто.

Регина последовала за ее качающимися бедрами, на ходу одергивая липнущую к ногам юбку, и убирая за уши растрепавшиеся волосы. Почему-то она начала нервничать, хотя особого повода не было.

Рудольф всего лишь пригласил ее на ужин после того, как притащил на поминки, напоил и по-джентльменски отвез в отель.

Чтобы успокоиться, она окинула взглядом большое помещение – явно бывшее промышленное здание, теперь оно стало пристанищем для вкусной еды и душевных разговоров. Приглушенный свет, обилие растений, висящих в кашпо под зеркальным потолком, мебель из темного дерева и огромные окна, выходящие на площадь – Рудольф явно обладал отличным вкусом и умел выбирать красивые места.

Они остановились около уютной ниши, дающей приятное ощущение уединения. Хостес снова улыбнулась – приветливо, искренне.

– Прошу вас. Приятного вечера!

И тут же пропала. Регина перевела взгляд на Блэквуда – тот сидел с такой ровной спиной, будто проглотил палку, снова в прекрасном костюме, и с идеальной укладкой. Его глаза с интересом оглядели Регину, и он поднялся, чтобы отодвинуть для нее стул.

– Я думал, ты не придешь.

– Извини за опоздание, я поздно получила записку.

Он только кивнул.

– Рад, что ты пришла.

Регина открыла меню, задумчиво уставилась в винную карту – чутье подсказывало ей, что бокал белого в этот вечер будет не лишним.

– Меня удивило то, что ты хочешь встретиться, – честно сказала она, бросив на него короткий взгляд из-за папки.

– Почему же? – поинтересовался Рудольф и добавил, – Возьмем бутылку?

Она угукнула и ответила:

– Потому что не всегда люди хотят продолжить общение с теми, кто был свидетелем их горя или слабости.

Блэквуд пожевал губы, листая страницы.

– Я чувствую симпатию по отношению к тебе. И вообще к честным людям. Ты помогла мне, и была самой собой, вот и все.

Регина не удержалась от короткого смешка.

– Так вот как надо цеплять завидных женихов.

Рудольф улыбнулся ей – неожиданно застенчиво, мягко. Это очень ему пошло, смягчило строгость образа, будто из мрачной скорлупы хлесткого бизнесмена на миг показался мальчишка, избивающий палкой крапиву, преступно выросшую за домом и смущающийся, когда девочки рассматривают его и хихикают, прикрыв рот ладошкой. Она не сразу поняла, что тоже улыбается.

– Запомни схему, вдруг она снова тебе пригодится.

– Не думай, что она у меня единственная, я не повторяюсь. Я буду сибас и салат к нему.

– Стейк полной прожарки, салат. И бутылку хорошего белого.

Едва подошедший официант испарился, оставляя их наедине.

– Благодаря твоему предложению мне не пришлось сидеть в этот вечер в одиночестве, – сообщила Регина.

– Как видишь, мне тоже. Я редко зову кого-то на свидание.

– Осторожнее, а то я окончательно смогу убедиться в своей исключительности.

– Каждый человек исключителен, – серьезно заявил Рудольф. – Но не все этим цепляют.

Регина так и не поняла, серьезны ли его слова.

– В таком случае, выпьем за то, чтобы каждый человек оставался уникальным.

Они подняли в воздух изящные бокалы.

Регина сделала глоток и раскатала вкус на языке, смакуя – вино оказалось исключительным.

– Расскажи мне подробнее о своей работе, – попросил Рудольф, сел поудобнее и подпер кулаком щеку. Регина задумалась на несколько секунд.

– Вряд ли моя работа будет интересна тому, кто с ней незнаком. Я учу студентов и в остальное время занимаюсь научной деятельностью, благо, многообразие событий прошлых лет это позволяет. Сейчас я начинаю статью о готическом стиле и его влиянии на архитектуру города.

Рудольф выглядел заинтересованным, и это очень порадовало Регину – она могла говорить о работе часами, правда, собеседников не было – остальные преподаватели смотрели на нее с высоты своих прожитых лет и преподавательского стажа так, будто она ничего не стоила. И вот, кажется, ей попался приличный слушатель, который не глядя, тыкал вилкой свой стейк, даже не попадая по нему зубцами.

– Значит, тебя интересует готика, – протянул он лениво.

В его глазах загорелись крошечные искры, сделавшие его лицо невероятно привлекательным.

– Дело в том, что я как раз живу в доме в готическом стиле. И раз уж тебе интересна эта тема, я хочу пригласить тебя на ужин в Блэквуд-хаус.

Регина подняла на него неверящий взгляд: насколько она знала, Блэквуды всегда славились своим негостеприимством. От этого его предложение стало в миллион раз заманчивей.

– Так что скажешь? Например, завтра.

Ее планы уехать завтра тут же полетели к черту. Она принялась прикидывать, сможет ли продлить отпуск еще на денек, чтобы посетить особняк своей мечты, и хотя бы одним глазком посмотреть на то, что так старательно рисовала в окружении мистического кладбища для своего плаката. Наверняка руководство будет не в восторге, но это же всего один день, правильно? Зато статья выйдет потрясающей.

Эта мысль, и чистейшее любопытство стали решающими. Впрочем, Регина призналась себе в том, что недолго сомневалась – в глубине души она знала, что согласилась еще до того, как Рудольф озвучил приглашение.

– Я с удовольствием отужинаю с тобой завтра. При условии, что ты устроишь мне экскурсию.

Рудольф снова улыбнулся.

– Разумеется. Максимально подробную. Покажу даже часовню, это вообще эксклюзив.

– В самом деле?

– Теперь это скорее развалины, она сильно повредилась за много лет, и мы ее не реставрировали. Я подумываю над этим, но никак руки не дойдут.

– А что еще там есть из прошлого? – нетерпеливо выпалила Регина – ее мысли уже сорвались с цепи, предвкушая.

– Оранжерея бабушки, библиотека, беседка. Я все тебе покажу.

– В таком случае, у меня нет причин, чтобы отказать.

– Я очень рад. Выпьем за это!

Рудольф поднял свой вновь наполненный бокал, и Регина последовала его примеру, делая щедрый глоток.

Вечер мягко опустился на город, но стены ресторана защищали их от осенней прохлады. Сквозь панорамные стекла было видно, как высокие старинные фонари делили площадь на четкие круги, и люди торопились домой, к своим семьям. Регина вдруг поняла, что ей необычайно уютно здесь и сейчас, с едва знакомым мужчиной, увлеченно кромсающим свое мясо на ровные куски, и смотрящим на нее с легким интересом в стальных глазах. Она снова ему улыбнулась, впервые за долгое время ощущая себя на своем месте.

Должно быть, Рудольф понял, о чем она думает, потому что вернул ей улыбку и сказал:

– Я где-то читал, что самые странные знакомства приводят к лучшим историям. Не знаю, как на самом деле, но сейчас я склонен этому верить.

Регина кивнула. Она никогда о таком не слышала, но почему-то ей хотелось согласиться, хотелось поддаться своим желаниям хотя бы раз. Хотя бы сегодня. Она проведет с ним этот вечер, отужинает завтра и напишет отличную статью, а потом уедет и больше никогда с ним не встретится. Будет считать это частью своего маленького отпуска, приятным приключением.

В конце концов, она лишала себя слишком многих вещей, и отказать себе еще и в этом было бы слишком жестоко.

– А не пройти ли нам с тобой еще в одно место?

– М?

Рудольф, кажется, что-то задумал – Регина поняла это по его довольному лицу.

– Я знаю рядом чудесное место с живой музыкой. Тебе, как ценителю истории, очень понравится. Согласна?

Регина хмыкнула.

– Дай мне хотя бы доесть. И у нас не кончилось вино.

Рудольф легкомысленно махнул рукой.

– Мы возьмем бутылку и бокалы с собой.

– Собираешься совершить кражу?

Смешное возмущение проступило на его бледном лице, снова заставляя Регину заулыбаться.

– Что ты такое говоришь?! Я лично знаю хозяина ресторана и обязательно все оплачу!

– Тогда я согласна. А теперь не отвлекай меня, я не брошу здесь эту потрясающую рыбу.

И Регина принялась за свой ужин, мысленно благодаря повара. Рудольф последовал ее примеру, с аппетитом жуя и не обращая никакого внимания на телефон, лежащий на краю стола: поминутно он вспыхивал уведомлениями. Мимо пробегал официант, Рудольф негромко позвал его и сказал:

– Принесите счет, пожалуйста. И включите туда бокалы, мы их заберем.

Официант коротко улыбнулся.

– Я вернусь через минутку.

Он исчез так стремительно, будто владел какой-то магией. Регина заметила:

– Ты делал это прежде? Официант не удивился.

Рудольф хмыкнул.

– И не раз. Думаю, благодаря мне они прилично обновили свой хрусталь.

Она легко могла представить его, разгуливающего по площади с бокалом в руке – неторопливый шаг, едва шевелящиеся от ветра волосы, мягкий смех его спутницы и негромкий перестук каблучков в тишине.

Наверняка от дам у него не было отбоя – даже не оправившийся от потери, он выглядел потрясающе, а легкая бледность и синева под глазами придавали образу немного мистичности. Выйди такой мужчина на крыльцо особняка много лет назад, когда Регина шпионила за домом – и она была бы сражена наповал. Впрочем, сейчас ничего не изменилось; восторженная девочка, оставшаяся глубоко внутри, восторженно верещала и была на грани обморока.

Едва согнав в себя флер очарованности, она поинтересовалась:

– Ты продумал основательную развлекательную программу, да?

– Я считаю, что дам надо развлекать по высшему разряду. И могу сказать, еще никто не уходил со свидания со мной недовольным.

Регина улыбнулась.

– Это свидание?

Он пожал плечами.

– Для меня любая встреча тет-а-тет, если она не деловая – свидание. Я хотел купить цветы, но не знаю, какие ты любишь.

Она хотела назвать лилии, но потом вспомнила, сколько их было на похоронах, и изо рта поневоле вырвалось:

– Ирисы.

Рудольф не заметил, что она замешкалась.

– Запомню на будущее.

Едва глянув на счет, он сунул в книжечку несколько купюр, потом добавил еще одну на чай и встал. Сытая Регина последовала его примеру и подхватила свой бокал.

– Идем на приключения?

– Это совсем недалеко.

Вдвоем они выскочили на заметно посвежевшую улицу. Каблуки Регины громко клацнули в тишине, и она не успела даже испугаться, что может оступиться или заскользить, как Рудольф ловко подхватил ее под локоть, и они медленно двинулись через площадь в переулок, попивая вино. Бутылку Рудольф запихал в карман своего длинного пальто, и горлышко смешно торчало, не помещаясь полностью.

– Раньше я не обращала внимания на то, насколько этот город красив. Но сегодня вдруг осознала, как сильно он изменился.

– Несколько лет назад власти занялись реставрацией. Обновили фасады исторических зданий, заменили окна, брусчатку. Знаешь, сколько пришлось воевать с владельцами забегаловок, чтобы они согласились сделать вывески в едином стиле? Они были готовы драться насмерть за свои цветастые таблички!

– Ты вкладывался в это, не так ли?

Он согласно кивнул.

– Скажем так – я не хотел жить в городе, который выглядит плохо, и решил начать с того, что могу.

Это действительно вызывало уважение. Рудольф беспокоился о своем городе, в очередной раз разрушая выстроенные стереотипы о богачах, которым плевать на всех, кроме себя самого.

– И что, какую из улиц назвали в твою честь?

– Таких предложений пока не поступало, но я намерен это исправить.

Они чокнулись бокалами, рассмеявшись.

Звуки музыки Регина услышала издалека – бессмертная классика расписывала чистый холст тишины своими уверенными мазками, добавляя красок в этот нежный уютный вечер и набрасывая на плечи платок воспоминаний.

Когда-то давно, в другой жизни, Регина ходила в любительский кружок танцев, и вот когда пришло время всем танцевать на отчетном концерте, ее группа выбрала именно это произведение. Хореограф долго решал, кого поставить на передний план, а кого на задний, и когда очередь дошла до Регины, ее вовсе не взяли в танец.

«Ты слишком высокая по сравнению с остальными, ты выбиваешься из ряда. Станцуешь в следующий раз».

Регина знала, что никогда не забудет, как изящно взлетали в воздух шарики на веревочках, привязанных к пальчикам танцующих девочек, пока она ревела за кулисами.

И спустя столько лет эта мелодия вызывала в ее горле огромный тяжелый ком.

Но Рудольф подпихнул ее локтем, протягивая бутылку, и сцена, рядом с которой Регина на мгновение оказалась, снова сменилась брусчаткой, а тяжелые портьеры испарились в бархате полутьмы. Регина снова была здесь, заземленная, немного пьяная, под руку с потрясающим мужчиной, который ничего не знал о ее травмах и наверняка скрывал кучу своих. И она могла, действительно могла хотя бы притвориться нормальной, на какое-то время. Это было так приятно.

Они разлили остатки по бокалам, и Рудольф, поискав глазами урну, запихал бутылку назад. Ведомые музыкой, они проскользнули по узкому переулку и внезапно вышли в огромный двор-колодец, со всех сторон окруженный зданиями.

Регина восхищенно огляделась – недостаток освещения придавал месту очарования и загадочности, и каждый звук подхватывало эхо, многократно его усиливая.

– Я и понятия не имела, что такое здесь есть!

Рудольф одним махом допил содержимое своего бокала и пояснил:

– Когда-то давно здесь была конюшня. Теперь здесь бар, и по выходным играет пианист. Идем, я тебе покажу!

К счастью, мелодия давно сменилась – на смену звукам, полным отчаяния, пришла веселая кадриль. Несколько пар высыпалось из-за широких стеклянных дверей, и начали танцевать прямо здесь, вокруг них, хохоча, выдыхая клубы пара в прохладный воздух. Регина завороженно наблюдала за тем, как разлетаются полы их пальто, и как они переступают ногами – немного неуклюже, но искренне.

– Не хочешь тоже? – тихо поинтересовался Рудольф, но Регина покачала головой. Она с того дня больше не пришла в кружок и никогда не танцевала, даже на школьном балу.

Рудольф не настаивал, только молча потянул ее за собой в теплое нутро бара и на входе помог снять пальто, чудом не уронив собственный бокал. В полутьме у них приняли одежду, и еще на подступах к залу Регина почувствовала аромат воска, хорошего алкоголя и духов – чуть горьких, насыщенных.

На столиках первого этажа, полукругом расставленных вокруг пианино, мерцали расставленные свечи. Узкая барная стойка блестела в их интимном свете, и ровные ряды бутылок за ней манили каждую обласкать взглядом. Усатый бармен, подперев голову кулаком, слушал пианиста – в прекрасном сером костюме, он играл, прикрыв глаза и высунув кончик языка, а его пальцы с немыслимой скоростью порхали над клавишами, кажется, и вовсе их не касаясь.

Рудольф улыбался, глядя на нее, Регина заметила это боковым зрением. Она сама потянула его к стойке и взгромоздилась на свободный стул, восхищенно оглядываясь.

– Как здесь красиво, Рудольф!

– Я открыл для себя это место пару лет назад и с тех пор часто здесь бываю – уж больно хорошая здесь музыка.

Из кадриля он постепенно вывел в «Лунную сонату»; ее печальные звуки наполнили помещение и разбились о высокий потолок, накрывая собой воздушный второй этаж – с него было прекрасно видно и пианиста, и барную стойку. Регина присмотрелась: туда вела ужасно крутая лестница.

– Скажите, – обратилась она к подошедшему бармену, – сколько человек падало с этой лестницы?

Он задумчиво подкрутил ус и ответил:

– На моей памяти не было никого, справляются даже самые пьяные. Они практикуются, ведь туалет на втором этаже. Вы со своим?

Рудольф придвинул к нему бокалы с парой капель на дне.

– Оставьте это где-нибудь, и налейте, как обычно. Мы будем на втором этаже, – он добавил это, видя, как заинтересовал Регину вид оттуда.

На самом деле, лестница оказалась вполне себе обычной, и подъем того стоил – пространство было уставлено маленькими диванчиками, мягкими даже на вид, а синий неон разгонял темноту, бросая отблески на лицо Рудольфа. Здесь, на огромном стеллаже, стояла старая печатная машинка, проигрыватель, стопка пластинок и множество книг – они покоились даже на высоком подоконнике, старые и новые, толстые и тонкие, классика и современная литература. Будто кто-то вытряс сюда содержимое своих шкафов, особо не задумываясь – и каким-то удивительным образом все оказалось на своих местах.

Регина устроилась поудобнее и перевела взгляд на Рудольфа. Он казался задумчивым.

– Спасибо за свидание, – сказала она негромко.

Тонкая вуаль задумчивости пропала с его глаз, и он ответил:

– И тебе спасибо за то, что сегодня я не один.

Она и забыла о том, через что Рудольф проходил. Ее рука нашла его и крепко сжала. Ему не нужны были слова – она уже помогала ему.

Бармен незаметной тенью оказался перед ними, поставил стаканы на стол и тут же скрылся, пожелав приятного вечера.

– Я хочу выпить за тебя. Не знаю, есть ли у тебя синдром спасателя, но ты делаешь это прямо сейчас, Регина. И я очень благодарен.

– Ты делаешь то же самое для меня сегодня.

Виски на два пальца загремел по стенкам кубиками льда – Регина даже не поморщилась. Рудольф ухмыльнулся.

– Так и знал, что ты по крепкому. Вино пьешь, как воду.

– Да ну тебя!

Они фыркнули друг на друга, да так и остались сидеть, рука в руке. Рудольф неосознанно поглаживал ее прохладные пальцы.

– Зачем столько? – поинтересовался он, кивая на ее кольца: по несколько на каждой руке, камни жадно мерцали в неровном свете.

Регина оставила стакан и принялась объяснять.

– Агат – от темных сил. Малахит отгоняет дурные мысли. Бирюза тоже от негативной энергии. Гранат дает жизненные силы, а обсидиан защищает от дурных поступков.

– И ты в это искренне веришь?

Регина помедлила.

– Не знаю. Порой хочется повесить на себя что-то, что будто бы заботится о тебе. Знаешь, чтобы тебе не пришлось делать это самому. Чтобы защищал кто-то другой.

Рудольф пристально посмотрел на нее, прямо в глаза. Регина потерялась в его взгляде, он заполонил собой все, вдруг оказавшись очень близко.

– Неужели у тебя нет никого, кто мог бы тебя защитить?

– Нет, – просто ответила она. – Только я.

Эти слова, короткие, лаконичные, разбудили давнюю боль в ее сердце. Раньше ее защищала мама – всегда лучший друг, советник и соратник, она никогда не сдавалась сама и не давала опустить руки Регине. Но ее давно уже не было рядом, а Регина больше никого не подпустила, предпочитая самостоятельно держать меч в уже ослабевших, уставших руках.

– У меня теперь тоже, – голос Рудольфа был слабым и неуверенным, и его щемящая искренность заставили Регину сморгнуть едва появившуюся пелену слез, чтобы увидеть снова его глаза.

– Вероника стала для меня светом после смерти семьи, буквально всем. Я жил ради нее, работал ради нее, просыпался ради нее. А теперь ее нет, и я не знаю, что мне делать.

В непонятном порыве Регина подняла руку и коснулась кончиками пальцев его мокрых щек.

– Ты найдешь свой путь, – ее слова были лживыми, но они подействовали.

Рудольф прижался к ее ладони, как ребенок, обретший мать, и тяжело вздохнул.

– Ты права. Я постараюсь.

«Обманщица, бессовестная лгунья. Ты сапожник без сапог, раздаешь советы, в которые сама не веришь, которым не следуешь».

Регина решительно проглотила горькое чувство обмана, и потянулась к стакану.

– Давай послушаем отличную музыку.

Она мягко улыбнулась, наблюдая за тем, как он из сгорбленного под тяжестью горя мужчины снова становится тем, кого она видела весь вечер.

И это зрелище очень ей понравилось.

Глава 3

– … сама не знаю, как это произошло! Проснулась с температурой.

– Погода меняется каждый день, наверное, тебя просто продуло. Пей побольше воды и ешь фрукты! – запричитал голос на другом конце телефона. – И обязательно посети врача!

– Разумеется, миссис Вуд. Я думаю, что к концу недели встану на ноги и обязательно вернусь на работу.

– Только не выходи, пока не поправишься! Здоровье важнее программы! Нагонишь потом.

Регина показательно закашлялась в трубку и выслушала новую порцию полезных наставлений о том, какие таблетки лучше пить, и что вообще делать.

– Но без консультации у врача ничего не принимай!

– Да, я вас поняла. Обещаю поправиться как можно скорее. До свидания!

И прежде, чем начальница начала говорить что-то еще, Регина завершила звонок, торжествующе улыбаясь. Дополнительная неделя отпуска была получена вполне успешно. Где брать справку о своей болезни, она придумает позже.

Пожалуй, впервые в жизни она прогуливала работу, и испытывала при этом огромное удовольствие. За четыре года преподавания она никогда не уходила на больничный, и никогда не врала начальству, и вот, пожалуйста – в один день сразу два непривычных поступка. Как все это было непохоже на нее!

Поддавшись настроению, она рывком раскрыла шторы, впуская в комнату еще пока робкий солнечный свет, вытащила свой чемодан на середину комнаты и принялась активно в нем копаться, выбрасывая на кровать все, что приглянулось. Сегодня хотелось выглядеть на миллион, и к счастью, ей было, из чего составить образ.

Вчерашний вечер закончился поздней ночью, и Регина ни капли не пожалела об этом, даже когда со всей силы вписалась плечом в дверной косяк, пытаясь попасть в свой номер. Рудольф вызвал такси и любезно сопроводил ее до дверей отеля, шатаясь едва ли не больше, чем она и смешно путаясь в ногах. Они долго прощались, стоя на широком крыльце, и когда Регина уже было повернулась, чтобы уйти, Рудольф вдруг налетел на нее и крепко обнял, прижавшись всем телом и еле заметно вздрагивая. Регина была ошарашена, а еще очень рада – ее моментально замерзшие на улице руки робко обхватили его тонкую талию, а нос уткнулся во вкусно пахнущий воротник пальто.

Кажется, Рудольф снова бормотал слова благодарности, и отчаянно не хотел разъезжаться. Что ж, Регина вполне его понимала.

Она не была уверена, положила ли в чемодан свою любимую шелковую рубашку, и, уже успев отчаяться, радостно воскликнула, когда наконец заметила ее чудовищно мятый рукав. Нужно было только ее отгладить, но до вечера оставалось еще достаточно времени.

Регина не спеша спустилась вниз на поздний завтрак, просмотрела ежедневную газету – за прошлую ночь в маленьком городке произошло не так уж много интересных новостей – и вернулась в номер, чтобы немного поработать над своим исследованием. Голова была ясная, настроение приподнятым, и ничего не мешало свободно двигаться потоку ее мыслей, складываясь в предложения. Она просто обожала, когда не приходилось ничего из себя давить и все происходило как будто само собой – как сейчас. Полученной вчера информации было достаточно, чтобы составить достаточно основательный «скелет» для работы, который постепенно должен был обрасти «мясом»: Регина любила представлять процесс творчества именно таким образом, добавляя ассоциации и запуская вдохновение.

То, что изначально должно было стать простой статьей, грозило вылиться в масштабную исследовательскую работу. А уж зная, что вот-вот она попадет в дом своей мечты, к тому же, классический пример готического стиля… Это было явной новой ступенью ее карьеры.

Регина отвлеклась только пару раз: проверить почту и ответить тем, кто особенно назойливо требовал ее внимания и принять душ, чтобы после вернуться к работе, пока сохнут волосы. Когда ее глаза натолкнулись на часы, она ужаснулась: до назначенного времени оставалось всего ничего, а она была даже близко не готова.

Пришлось сломя голову нестись в ванную комнату, где под присмотром зеркала она принялась создавать шедевры на своем лице.

Регина любила свою внешность – она не была писаной красавицей, но все же, было в ней что-то такое, что заставляло подвыпивших мужчин желать с ней познакомиться. Может быть, дело было в родинке над бровью, или в длинных темных волосах, но факт оставался фактом: пару лет назад она приняла свое отражение и с тех пор научилась выгодно выделять все, чем располагала.

Наконец она переоделась, поправила низкий пучок и осталась довольна тем, как рубашка подчеркивает молочный цвет ее кожи, как румянец нежно лежит на щеках, и как пара завитков спадает на тонкую шею, смягчая образ.

Прыснув на себя духами, Регина подхватила пальто и вышла, еле слышно насвистывая незатейливый мотив. Сегодняшний вечер должен был стать не менее потрясающим, чем вчерашний.

Рудольф, как и обещал, прислал за ней такси, позаботившись о такой мелочи, как дорога до дома. Видимо, для него такие вещи были обычным делом, но Регине было безумно приятно.

По пока еще пустым улицам такси быстро выбралось из города и проскользнуло между деревьев, оказавшись перед массивными воротами – сегодня они были гостеприимно распахнуты, и через слегка опущенное стекло Регина услышала, как одна из створок еле слышно скрипит под холодным осенним ветром. Колеса мягко зашуршали по дорожке около дома, и машина остановилась. Водитель галантно открыл перед ней двери и пожелал приятного вечера, в следующее мгновение уже выруливая с площадки и уезжая прочь.

Здесь царила тишина: ни шума машин, ни крика птиц – ничто не нарушало спокойствие особняка. В гордом одиночестве возвышающийся посреди сада, он казался сказочным, мистическим принцем, замершим во сне.

Регина сделала пару вздохов, чтобы успокоиться и поправила свои широкие брюки со стрелками. Было не слишком удобно шагать по мощеной камнем дорожке на высоких каблуках, но Регина не пожалела о своем выборе – показаться около такого роскошного дома в чем-то попроще показалось ей едва ли не преступлением.

Аристократичный и строгий, особняк высился прямо перед ней, и каменные стены, потемневшие от сырости и времени, выглядели скользкими и неприступными. Впрочем, это не остановило девичий виноград – полностью обхватив угол дома, он щеголял крупными багряными листьями, беспрерывно трепещущими с едва различимым шелестом.

Острые шпили пронзали бледное небо, а в узких высоких окнах отражались пожелтевшие кусты – рододендроны и розы уже давно не цвели, но пока еще сбросили не всю листву.

Она снова глубоко вдохнула чистейший воздух, поднялась на низкое крыльцо и не успела взяться за дверной молоток, как дверь открылась, и на пороге показался Рудольф – черный костюм с иголочки сидел на нем просто потрясающе, а в, кажется, хронически усталых глазах, обведенных синевой, плескалась радость.

– Добро пожаловать, Регина. Рад, что ты согласилась принять мое приглашение.

– Поверь мне, я рада не меньше.

Они обменялись рукопожатиями, которые после ночного объятия показались слегка суховатыми, и Регина вошла в огромный круглый холл с потолками, теряющимися где-то высоко.

В газетах писали, что здесь был пожар – именно он унес жизни почти всей семьи, и теперь Регина невольно вспомнила об этом. Должно быть, Рудольф проводил масштабный ремонт, и никаких следов трагедии не осталось. Холл был идеален – высокие стрельчатые окна, блестящий паркет и обшитые дубовыми панелями стены тут же нашли отклик в ее сердце. На полу в шахматном порядке располагалась каменная плитка – натертые до блеска черно-белые квадраты отражали свет люстры.

Широкая лестница гостеприимно открывала путь на второй этаж, а за аркой справа виднелись кожаные диваны гостиной.

Она не смогла отказать себе в удовольствии – восхищенно обернулась, рассматривая каждую деталь стараясь ничего не упустить. Рудольф, несомненно, заметивший ее интерес, мягко улыбнулся.

– Я не ошибся, когда предложил тебе экскурсию в качестве благодарности, не так ли?

Регина в порыве волнения схватила его за руку.

– Это потрясающе! Каково это – жить в таком прекрасном месте?

Рудольф немного смутился.

– Я живу здесь всю жизнь. Уже и не замечаю.

– Ты разрешишь мне сделать пару фотографий холла?

– Разумеется. Сколько угодно. Начнем, если ты не голодна?

Разумеется, она хотела начать немедленно, наплевав на любой голод, о чем сообщила хозяину дома. На его лице проступило нескрываемое удовольствие, и он тут же сделал приглашающий жест рукой, предлагая подняться на второй этаж.

– Его построили мои далекие предки еще в позапрошлом веке. Изначально он был меньше, конечно, но со временем разрастался. Сначала был обустроен чердак, как третий этаж – предки часто давали балы, и всех гостей нужно было где-то размещать. Потом бабушка пристроила оранжерею, а мама захотела террасу, и так далее.

– Ты планируешь тоже что-то добавить?

Рудольф пожал плечами, идя чуть впереди. Регина залюбовалась висящими на стенах картинами. Натюрморты и несколько пейзажей – не совсем подходящие к интерьеру, тем не менее, они не смотрелись здесь лишними и явно были подобраны с любовью. Были здесь и портреты – выполненные в единой цветовой гамме, изобилующие украшениями и богатыми одеждами.

– Вряд ли, – задумчиво протянул Рудольф, подождав, пока она все рассмотрит. – Думаю, этого достаточно. Не могу представить здесь что-то еще. Возможно, я просто буду ремонтировать то, что уже есть. За таким домом нужен постоянный присмотр, иначе он быстро обветшает.

Второй этаж раскинулся перед ней, такой же величественный и красивый, как первый – он был выполнен в той же цветовой гамме и ненавязчиво показывал, что у создавшего его был и вкус, и средства для реализации любых идей.

По правую руку расположилась серия окон, делая коридор похожим на галерею – солнечные зайчики прыгали по паркету, давая цветные отблески от витражного стекла – они напоминали леденцы в круглой жестяной банке, которые Регина в детстве так сильно любила. С левой стороны виднелось несколько дверей, и Регина могла поклясться, что каждая вела в маленький эстетический рай.

Рудольф подвел Регину к одной из них, двойной, и сказал:

– Хочу показать тебе место, бывшее раньше сердцем дома.

Без единого звука тяжелые двери распахнулись, и ее глазам предстала прелестная комната – обитые бледно-голубым шелком стены, такого же цвета диван и несколько кресел. Темные деревянные панели внизу сочетались с массивными шкафами, ломящимися от разномастной литературы. Мельком пробежавшись по корешкам, Регина заметила даже комиксы. На большом низком столике около дивана стопкой лежали яркие коробки с играми и сдвинутые на самый вазочки – наверное, раньше в них лежали сладости. Был здесь и камин, и массивную полку над ним кто-то заставил множеством фотографий в лаконичных рамках. Картину завершал огромный плоский телевизор, совершенно не подходящий по стилю к комнате, и игровая приставка.

Регина коротко улыбнулась. Среди чопорности и холодной роскоши дома в нем нашлось место для современных развлечений, показывая, что его обитатели были не только аристократами, но и обычными людьми с самыми простыми занятиями на вечер. От этой мысли ей стало комфортнее и как будто даже теплее на душе.

– Игровая комната?

Рудольф окинул взглядом пространство.

– Мы, то есть, моя семья, называли ее просто голубой гостиной. Мы часто проводили здесь вечера, ну а потом… ты наверняка знаешь.

Регина утвердительно кивнула, не найдя подходящих слов.

Можно было представить, как они сидели на диване и на ковре около кресел, играли в настолки и спорили до хохота, до шутливых разборок. Без лиц – Регина не знала, как они выглядели, и сколько их было.

Наверное, иметь большую семью это как иметь несколько друзей сразу, без необходимости кого-то завоевывать, по умолчанию.

Наверное, терять такую семью было запредельно больно.

Она закрыла двери, не сделав ни единой фотографии. Такую интимную, секретную комнату не стоило выносить на страницы научных журналов.

Как выглядел Рудольф, до того, как случились эти трагедии? Как он улыбался, собирая морщинки в уголках глаз, чему-то обрадовавшись? Каким он был до того, как трагедии обрушились ему на голову? Мог ли он когда-нибудь оправиться от случившегося?

Регина знала это ощущение – оно давно срослось с ней, вцепилось в кожу, обхватило за горло и осталось песком на губах. Как удушье – уже привычное, и как будто почти уже не мешает, как будто почти родное.

– Идем, я покажу тебе красоту.

Рудольф уже переключился и теперь приглашал ее двинуться дальше. Сморгнув печаль, Регина последовала за ним, сама приоткрыла двери и заглянула в спальню.

Первое, что бросилось ей в глаза – огромная кровать с зеленым шелковым покрывалом и таким же балдахином, удерживаемым при помощи толстых резных столбов. Взволнованно заметавшись глазами по сторонам, Регина увидела туалетный столик из темного дерева, зеркало в тяжелой раме, отражавшее лица знатных хозяек не один десяток лет, шкаф и письменный стол – все отличалось элегантностью и сдержанной, не кричащей роскошью. Узкие окна с тонкими решетками выходили на сонный сад, купающийся в холодном, но все-таки ярком солнечном свете. Бледно-зеленые стены подходили под убранство комнаты как нельзя лучше.

– Это самая красивая спальня дома. Нравится?

Регина сделала несколько шагов внутрь, оглядываясь и прикидывая, что лучше сфотографировать. Рудольф предложил:

– Хочешь, я сниму тебя? Будет очень красиво.

Как она могла отказаться? Регина наклонилась перед зеркалом, придирчиво оглядела себя и смахнула со щеки ресничку, прежде чем прислониться к столбу у кровати.

Рудольф вытащил телефон.

– Как я выгляжу? – спросила Регина застенчиво, с трудом выпуская руку из волос – пальцы сами тянулись поправить прическу.

– Потрясающе!

Он ответил так искренне и живо, что она тут же ему поверила и выпрямилась во весь рост, улыбнувшись.

Серия из пары фотографий растянулась на добрые десять минут, за которые она успела не только обнять столб, но и присесть на окно, отодвинув полупрозрачные шторы, и устроиться на необычайно мягкой банкетке – разумеется, такого же нежно зеленого цвета – чтобы посмотреть сквозь зеркало. Она представлялась сама себе загадочной хозяйкой Блэквуд-хауса, и на мгновение вжилась в роль, вглядываясь в серебристую гладь. Уложить бы волосы в высокую прическу, обвить птичью шею ниткой жемчуга, и погрузиться в думы о предстоящем бале…

– Камера тебя любит, – заметил Рудольф, подходя ближе и делая портрет. Регина вздрогнула: она на миг выпала из реальности, увидев в отражении не себя, но кого-то очень похожего.

И когда она успела заделаться моделью?

Она неловко встала и одернула свои брюки, надеясь, что смущение не превратится в пылающие щеки.

Рудольф мягко улыбнулся и спрятал телефон в карман.

– Дальше?

Попасть в такой потрясающе красивый дом, где все витражи и лепнина сохранились в потрясающем состоянии, было большой удачей, и Регина, обычно считавшая себя человеком невезучим, испытывала огромное удовлетворение. Сама мысль о том, что этому особняку не одна сотня лет, заставляла ее заглядывать в каждый угол и представлять, как здесь все было раньше: как воск капал с переполненных канделябров на стенах, как медленно умирали цветы в огромной вазе на столике, пока тайные влюбленные крались в ночной тиши по широкой лестнице, не издавая ни звука и держась за руки. Почему-то Регина не сомневалась, что за историю существования семьи Блэквудов такие истории имели место быть, и придавала им немало романтизма, воспроизводя свои воспоминания из прочитанных любовных романов.

Рудольф решительно миновал несколько дверей, явно не желая показывать, что за ними кроется. Разумеется, Регина не стала настаивать – его дом, его правила.

Вместе они спустились на первый этаж и свернули за лестницу. С лукавой улыбкой на лице Рудольф толкнул двойные двери и сделал приглашающий жест рукой.

– Добро пожаловать в библиотеку.

Регина едва сдержала восторженный вздох – высокие деревянные стеллажи уходили под самый потолок, и едва ли не трещали от количества книг, расположенных на полках. К ним были приставлены узкие лесенки, чтобы можно было добраться до самого верха, и Регина подозревала, что с них можно запросто упасть и что-нибудь себе сломать. Около огромного окна с широким подоконником удобно расположились несколько кресел, диванчик и журнальный столик с проигрывателем. Тут же, прямо на полу, лежали сваленные небрежной стопкой виниловые пластинки – вперемешку классика и современные исполнители. Довершал картину ковер с толстым ворсом – разумеется, светло-бежевый.

– Мой пра-пра-прадед, тоже Рудольф, начал собирать ее в качестве подарка для своей тогда еще невесты – она была намного младше и не любила его, зато обожала читать. Мама рассказывала, что Мариса вышла за него, потому что на этом настаивали родители обеих сторон, и первые дни после свадьбы пропадала здесь. Потом, правда, дедушка сумел отогреть ее сердце, и они провели всю совместную жизнь в любви и согласии. После смерти дедушки Мариса так и не оправилась, и постоянно сидела здесь, горюя об утраченной любви. Мама говорила, что если ее дух и остался на земле, то точно здесь.

Заметив выражение лица Регины, Рудольф добавил, улыбнувшись:

– Не смотри на меня так, я в загробную жизнь не слишком-то верю. Но эта история всегда казалась мне очень романтичной.

– Особенно романтична та часть, где их женят против воли Марисы.

Рудольф пожал плечами.

– Такие были времена, ничего уже не поделаешь.

– А ты бы смог так? Жить с человеком, надеясь, что однажды он ответит тебе взаимностью?

Они прошли до окна, и Регина устроилась в мягком кресле без малейшего следа пыли, а Рудольф принялся задумчиво перебирать пластинки, опустившись на корточки.

– Если просто надеяться и не делать ничего для того, чтобы изменить ситуацию, каков шанс на успех? Я придерживаюсь мнения, что нужно перепробовать все, прежде чем сдаваться. А если изначально думать о том, что ничего не выйдет, вряд ли что-то получится. Позитивный настрой много значит.

Несмотря на утраченную семью, Рудольф все еще оставался оптимистом. Регина в очередной раз поняла, что бесконечно уважает этого человека – горюющего, уставшего, но не сломленного и живущего дальше. Его силе можно было позавидовать.

Она достала свой телефон и защелкала камерой, не вставая с кресла. Рудольф наблюдал за ней с улыбкой, а потом влез в кадр, тут же приняв чопорное, немного надменное выражение лица. С такими же лицами сидели незнакомцы на портретах. Должно быть, это было их семейной фишкой.

– Чтобы у тебя осталась память обо мне, – пояснил он после.

Подумать только, он действительно считал, что Регина могла его забыть после того, что он для нее делал. Оказаться здесь, иметь возможность прикоснуться к старинным вещам, пропитанным историей – он действительно не придавал этому большого значения, в отличие от нее.

А ведь Регина помнила, что он два дня назад похоронил очередного члена семьи. Какая рана была в его душе! Какую боль он испытывал! И все-таки, был здесь – предлагал ей свое общество, ужин и экскурсию.

– Знаешь, – сказала Регина, поймав его дымчатый взгляд, – как бы странно это ни звучало, я рада, что ты тогда попросил о помощи именно меня.

– Я тоже рад. Хочется надеяться, что тем самым я положил начало потрясающей дружбе.

И как бы Регина ни отталкивала всех, кто пытался с ней сблизиться, она тоже надеялась, что именно он станет ее самым близким, самым дорогим человеком. После всего, что она пережила, она вдруг захотела, чтобы рядом с ней кто-то был – понимающий, не осуждающий. И хоть ей предстояло оставить его здесь и вернуться домой, вера в их возможную дружбу согревала ее сердце.

Они посидели в библиотеке еще немного, прежде чем вернуться в холл.

– Предлагаю поужинать, а потом продолжить. Или еще лучше: оставить часть дома на следующий раз.

– Ты хочешь пригласить меня снова? – пораженно воскликнула Регина, не сдержав эмоций.

– Ну разумеется! – ответил он так просто, будто она спросила про погоду. – Ты же не против?

Это выходило за все рамки приличия: мало того, что Регина наврала начальнице о своей болезни и теперь должна была обратиться в больницу за документальным подтверждением, так еще и Рудольф соблазнял ее совершенно бесстыдным способом.

Регина вздохнула и сказала, как есть:

– Я должна была уехать уже сегодня, и солгала начальнице, что заболела.

Рудольф, казалось, совсем не удивился.

– Ты не хочешь уезжать, не так ли?

– Не хочу. И мне нужна справка из больницы, чтобы подтвердить липовую болезнь.

– Я позвоню знакомому врачу, не беспокойся.

– На что ты еще готов пойти, чтобы задержать меня в городе? – шутливо поинтересовалась Регина.

Он на мгновение прижал палец к губам.

– О, на любые хитрости.

Регина замолчала на пару секунд, рассматривая его, и не находя ничего, кроме потрясающей честности.

– В таком случае, оставим что-то на следующий раз.

Со скрипом Регина призналась себе, что обрадовалась этому. Она искренне любила свою работу, студентов и все прочие составляющие, но почему-то сейчас мысль о том, что вот-вот придется вернуться, вгоняла ее в уныние. Спустя столько лет бесконечной, непрерывной работы она, наконец, распробовала, что такое приятные выходные, и попросту не могла от них отказаться. Тем более, что компания была потрясающая, так же, как и развлекательная программа.

Может быть, ей действительно не стоило постоянно отталкивать от себя людей при малейшей попытке сблизиться? Может, за столько лет она стала нормальной и ничего ужасного не случится?

Столовая выглядела так же роскошно, как и весь остальной дом – несмотря на темный цвет панелей, она не выглядела мрачно благодаря большим окнам, дававшим достаточно света, и свисающей с потолка старинной люстре с сотней свечей и хрустальными подвесками, которые использовались раньше, чтобы раздробить свет на тысячи искрящихся огоньков. Теперь, насколько Регина могла увидеть со своим зрением, пламя свечей было заменено на множество крошечных, но мощных лампочек.

Посреди столовой стоял огромный длинный стол из массивной древесины, окруженный такими же стульями. Прозрачный матовый лак не скрывал ни цвета, ни текстуры, и Регина аккуратно погладила столешницу, признавая благородный дуб.

– Ты занимался реставрацией мебели? – поинтересовалась Регина, когда Рудольф придвинул к ней стул, помогая усесться во главе стола, и сам устроился по правую руку.

– Да, приходится периодически все освежать. А если же ничего не исправить, я заказываю точную копию. Так было после пожара.

– И весь дом в едином стиле?

Он пожал плечами и набросил на колени хлопковую салфетку.

– Более или менее. Кому-то из семьи это нравилось, а кто-то вносил изменения в свое пространство.

В столовую неслышно вошла худощавая экономка преклонных лет с доброжелательным лицом – она несла огромное блюдо, источавшее умопомрачительный запах.

– Ох, Элоиза, ты вовремя! Познакомься, пожалуйста, это Регина Харриссон, моя подруга. Регина, это Элоиза, душа этого дома.

– Очень приятно, – сказала Регина. Женщина в ответ улыбнулась:

– Взаимно, мисс Харриссон. Рада вас здесь видеть, – и она осторожно водрузила блюдо на середину стола. От ее присутствия стало еще уютнее – она была как будто крестная мать, которой у Регины никогда не было. Наверняка она заботилась о Рудольфе куда больше, чем предполагают ее обязанности. Когда она смотрела на него, в ее светлых глазах мерцала преданная, нежная любовь, и ее было невозможно проглядеть.

– Ну что же, – заявил Рудольф, решительно потирая руки, – надеюсь, ты нагуляла аппетит, потому что мы с Элоизой сегодня расстарались и теперь я собираюсь тебя закормить. Я помогал ей сегодня на кухне, и она сказала, что я справился хорошо.

– Это чистая правда, Рудольф, – с улыбкой подтвердила экономка и так же бесшумно исчезла за широкими дверями.

Регина улыбнулась – почему-то она подумала о том, что Рудольф скорее мешал, чем помогал, но был преисполнен энтузиазма. Она представила, как он суетливо наворачивает круги вокруг стола и лезет под руки, пока Элоиза замешивает тесто для пирога, которым пахло еще в холле, и как добродушно ворчащая женщина отправляет его искать какую-нибудь ерунду вроде ванильного сахара. В душе загорелся теплый огонек – это ощущение давно в ней не просыпалось, и Регина даже думала, что оно пропало окончательно.

– Ну что ты скромничаешь? Давай я положу тебе!

Рудольф потянулся к деревянной лопатке и положил Регине на тарелку огромный рыбный стейк.

– Хочу, чтобы ты чувствовала себя, как дома.

«Да я уже почти», хотела ответить Регина, но вместо этого дотянулась до свободной руки Рудольфа и крепко сжала.

– Спасибо за приглашение. И вообще за все.

На его щеках расцвели пятнышки румянца, и Рудольф ответил:

– Это я должен благодарить.

За окном уже царствовал вечер – он нагнал тумана вокруг дома и заставил включить фонари вдоль подъездной дорожки. О стекла бились тонкие, уже раздетые ветки каштана, обещая заморозки и холодные ветра, но здесь, в столовой, было уютно.

Рудольф открыл бутылку вина и щедро плеснул в огромные бокалы, тут же пододвигая один к Регине.

– Хочу выпить за то, что ты здесь. Дом как будто стал теплее. За тебя, Регина Харриссон.

Теплая дрожь охватила ее тело; не зная, как выразить чувства, что наполнили каждую клетку, Регина смотрела на него, не отрывая взгляда.

Как бы ей хотелось увидеть, каким Рудольф был раньше! Склонял ли он голову набок, слушая интересный разговор? Чем он жил, чем интересовался? Чем он жил, чем интересовался?

С усилием моргнув, Регина перевела залипший взгляд на бокал, сделала пару глотков и щелкнула языком.

– Мы с тобой пьем третий день подряд. Что это, если не зарождающийся алкоголизм?

Рудольф хмыкнул и ответил:

– Кто-то умный однажды сказал: в вине истина. Сколько бы я его ни пил, пока не нашел. Кто знает, может, это случится сегодня?

– Я была бы рада: сама много лет безуспешно ее ищу.

– В таком случае, нам стоит удвоить усилия.

– Да, поторопимся, пока моя печень не отказала.

– Тогда второй тост будет за твою печень!

Они чокнулись со смешками и заскрежетали ножами по тарелкам.

– Расскажи больше о доме. Мне все очень интересно!

Побарабанив пальцами по столу, Рудольф начал:

– Для меня это совершенно особенное место. Не только потому, что это – мой дом, нет. В детстве мы с братом часто искали призраков по ночам.

– И находили? – поинтересовалась Регина, замерев с вилкой, не донеся ее до рта.

Он ухмыльнулся.

– О да. Когда тебе десять, и ты крадешься в ночи со свечкой, твердо намереваясь найти кого-то и перепугаться до смерти, обычно так и случается. Себастиан потом месяц спал со светом и дергался от резких звуков. На самом деле, – хохотнул он, – я тоже, только ему не говорил.

Регина улыбнулась, но тут же поежилась – ее плечи, укрытые шелком рубашки, вдруг озябли, как под холодным сквозняком. Она потерла их руками, чтобы согреть, но не получилось: кожа покрылась мурашками, и прикасаться к ней было неприятно.

Когда он говорил о своем брате, то улыбался, но грусть, плещущаяся в его глазах, затапливала ее сердце без возможности спастись. Пытаясь освободить забившееся горло, Регина прижалась губами к холодному стеклу, осушая бокал, и Рудольф тут же налил ей еще.

– Если захочешь, когда-нибудь я расскажу тебе о своей семье. Но только не сегодня – потеря слишком свежа, а я не хочу портить слезами такой хороший вечер.

Эта вереница смертей, преследовавшая Рудольфа – господи, Регина едва не сошла с ума, потеряв одного человека, а он все еще оставался главой огромной компании, все еще жил и дышал. Должно быть, стержень в его позвоночнике был тверже, чем алмаз.

– Я выслушаю тебя, когда ты будешь готов.

Он благодарно кивнул, и тут же перевел тему.

– Расскажи мне лучше о своей статье. О чем именно ты хочешь написать? Вдруг я смогу помочь.

– Я с детства интересовалась готикой. И сейчас, когда наконец располагаю достаточными ресурсами, хотела бы исследовать эту тему так глубоко, как только смогу. Кто занимался постройкой домов, какие материалы использовал, во сколько это обошлось, чертежи – мне интересно все. Знаешь, – сказала она, отодвинув в сторону тарелку и устраиваясь локтями на столешнице, нарушая все правила этикета, – я даже вчера нашла несколько документов об этом доме. Удивительно, но о нем в библиотеке очень мало информации.

– Я бы не удивлялся. При всей любви к приемам, Блэквуды мало кого пускали в свою личную жизнь, так что, у тебя есть все шансы заиметь эксклюзив.

– Вот как? Думаешь, я общаюсь с тобой только потому что хочу эксклюзив?

Рудольф поднял бокал и посмотрел на нее сквозь стекло, придирчиво прищурившись. Регина могла видеть его перекошенное лицо.

– Нет, не думаю. Скорее, тебе интересен я сам, а это – приятное дополнение.

– Ты прав. Посмотри на себя, ты весь – сплошной шарм. Как в тебе не заинтересоваться?

– Вот как? Я тебе нравлюсь? – в его глазах запрыгали черти, и Регина не знала, что тому виной – допитая бутылка или их разговор.

– Разумеется. Мне не сложно признавать свою симпатию.

– В таком случае, я покажу тебе документы. Скажем, завтра?

Она не сдержала восторженного возгласа.

– Не теряем время даром?

– Оно стоит слишком дорого, чтобы тратить его попусту.

Такой деловой подход Регину вполне устраивал.

Глава 4

Маленькая Регина кричала и плакала почти каждую ночь – ей виделось, что в кресле, днем невинно подпирающем стену с длинным плющом, по ночам кто-то сидел, а плющ полз по стене, как огромная змея, и вот-вот цапнет ее замерзающие ноги. Она не могла спрятаться под одеялом, не могла повернуться лицом к стене – ведь тогда она станет совсем уязвимой и проспит атаку.

Иногда этот кто-то поднимался и принимался ходить по комнате от угла до угла – без единого звука или шороха, он скользил медленно и плавно, а потом замирал прямо напротив ее кровати и просто смотрел.

Она никогда не видела его лица, не слышала его голоса – но он был страшен до спотыкающегося сердца, до холодеющего затылка, до ужаса, сжимающего плечи.

Так после очередного раза Регина переехала ночевать в спальню к маме.

Иногда по утрам мама рассказывала, что Регина плохо спит: она сидит в постели, не открыв газ и сложив руки на коленях, и с кем-то говорит, тихо и неразборчиво. Мама говорила, что не могла ее разбудить, сколько бы ни звала по имени.

Регина этого не помнила, но верила.

С возрастом стало проще. Регине сумела убедить себя в том, что гора одежды в кресле – всего лишь неживые вещи, плющ – просто растение, а тени – ее богатое воображение.

Но порой она все еще просыпалась от звуков своего голоса, и не понимала, с кем говорила.

Когда умер ее дедушка, последние несколько лет живший в ее бывшей спальне, она перестала заходить туда с наступлением темноты и плотно закрывала двери.

***

«Мисс Харриссон, возвращайтесь поскорее, пожалуйста. Преподаватель на замену просто ужасен! Он слишком много задает и смеется над шутками, унижающими женщин. Мы все по вам очень скучаем. Поправляйтесь поскорее и приезжайте к нам. С уважением, Анна Пакуин».

«Анна, я постараюсь поправиться поскорее и уже скоро спасу вас всех. С уважением, Регина Харриссон, преподаватель кафедры истории».

Регина пролистала остальные сообщения, оставляя их без ответа, и закрыла почту, устремляя задумчивый взгляд в залитое дождевой водой окно такси. Затянувшийся отпуск имел как плюсы, так и минусы. Студенты, очевидно, скучали по ней, и ей было жаль, что мистер Смит просто остается собой и никак не собирается пересматривать свои сексистские взгляды на жизнь. Никто из ее подопечных не заслужил такого неприятного отношения к себе. Плюс, первоначальная радость от маленького преступления перестала приносить удовлетворение, уступив место стыду. Но отступать было уже поздно.

Крупные капли тарабанили в стекло, на фоне играло местное радио, и покачивающаяся машина навевала сон. Регина прислонилась головой к дверце и прикрыла глаза, погружаясь в полудрему – час пик заставил такси двигаться достаточно медленно и плавно, чтобы она успела немного вздремнуть, пока доедет до Блэквуд-хауса.

Вчера, во время второй встречи у Рудольфа дома, сразу после того, как они допили потрясающий кофе, сваренный Рудольфом собственноручно, он усадил ее на кресло и в волнении обхватил руки, розовея щеками, а потом поймал вопросительный взгляд и сказал:

– Я хочу пригласить тебя пожить в моем доме, если ты не против. Так ты сможешь исследовать его, сколько угодно.

Регина не смогла сдержать удивленный возглас.

– Ты уверен? Ты едва меня знаешь!

Рудольф серьезно кивнул.

– И за это время ты стала для меня хорошим другом. Я тяжело схожусь с людьми, обычно они ищут выгоду. Но тебе все равно на мои деньги, тебе интересен именно я.

Это было правдой – Регина знала, что он невероятно богат – как и весь город – но ее это не интересовало. Имело значение то, каким человеком он был, то, какие точки зрения он имел в вопросах, которые они обсуждали. Он казался ей потрясающей, редкой книгой, на каждой следующей странице которой находится история на другом языке, который еще предстоит узнать, вооружившись пухлым словарем. И Регина была полностью готова к его изучению.

Кроме того, перед ужином он показал ей парочку документов о доме – ничего особенного, сметы о покупке камня и дерева для строительства, но этого было достаточно, чтобы посадить ее на острый крючок любопытства. Находиться рядом с интересующей информацией было бы очень кстати.

– Я не стесню тебя?

Он мягко рассмеялся, отстранившись и устроившись напротив, тут же принимаясь покручивать чашку с кофейной гущей.

– Ты видела площадь дома? Мы можем вообще не встречаться.

Должно быть, сомнение все еще оставалось на ее лице, потому что Рудольф добавил, выглядя уязвимо:

– Обещаю отдать тебе зеленую спальню.

Против такого Регина уже ничего сказать не могла. Неважно, что это всего лишь на пару дней – Регина собиралась провести их с максимальной пользой, чтобы всю грядущую зиму смаковать воспоминания, как дети смакуют какао с мармеладками перед тем, как пойти спать в Сочельник. Ей это было нужно.

Водитель с удовольствием принял купюру чаевых, вытащил ее вещи и пожелал отличного вечера, оставляя наедине с возвышающимся над ней в потемках домом. Регина приехала сюда уже в третий раз, и все-таки благоговейный трепет наполнял все ее существо. Как много событий он повидал, скольких людей пережил! Сколько всего происходило и еще произойдет в его стенах!

Регина предвкушающе улыбнулась и загремела колесиками чемодана по мокрым камням дорожки, пока массивный ключ от входной двери царапал ей кулак. Рудольф не смог ее встретить, важные дела настигли его под конец рабочего дня и заставили задержаться в офисе, и потому ей предстояло справиться с заселением самостоятельно.

Подумать только, она действительно будет проводить кучу времени в доме, который столько раз рисовала в своих детских альбомах. Сердцу было от чего взволнованно стучать.

Регина собиралась посвятить своей исследовательской работе максимум времени, но где-то в глубине души уже подозревала, что, как минимум вечера будут отданы на развлечения с Рудольфом – сам падкий на вкусную еду и вино, он безо всякого сожаления собирался подсадить на это и Регину. Впрочем, она не желала отказываться – чревоугодие было ее любимым грехом.

Замок щелкнул, открываясь, Регина толкнула тяжелые протяжно заскрипевшие двери и вошла в холл, практически утопающий в темноте. Серый свет из окон уже почти не попадал сюда, и казалось, что весь холл в тумане, густом, как молоко, практически осязаемом. Черная лестница едва виднелась – массивная, непоколебимая.

Поддавшись моменту, Регина достала телефон и сделала пару фото, воспользовавшись вспышкой – ей захотелось сохранить в памяти ощущение, которое она испытывала, вглядываясь в черноту с едва уловимыми проблесками на полированном камне пола.

Она решила не включать свет: выключатель все равно был неизвестно где, а свет от фонарика отлично разгонял темноту. Ей предстояло подняться на второй этаж и добраться до нужной двери, и этот маршрут был не то, чтобы сложным, даже несмотря на то, что богатый на пристройки особняк имел множество узеньких и достаточно запутанных коридорчиков, позволяющих как быстро добраться из одной комнаты в другую, так и выйти непонятно куда.

Ее шаги гасли в длинном ворсе – натертый камень лестницы был достаточно скользким, чтобы упасть, и ковер сильно уменьшал шансы расшибиться в полете со второго этажа.

Коридор раскинулся перед ней – длинный и широкий. Узкий луч рванулся вперед – и споткнулся за открытую настежь дверь. Регина вздрогнула и отшатнулась: фантазия моментально скакнула к мыслям о том, что дом кишит кровожадными призраками тех, кто умирал здесь сотню лет.

Тем не менее, она сделала несколько осторожных шагов в ту сторону и вскоре поняла, что это дверь той самой зеленой спальни, приглянувшейся ей в первый визит.Рудольф позаботился, чтобы она не потерялась.

К счастью, выключатель нашелся сразу и помещение озарилось мягким светом от огромной люстры с сотней мерцающих подвесок. Регина сбросила туфли и прошла до постели, вдыхая запах свежего белья, разбавленный розами – Элоиза явно готовила комнату с любовью и даже принесла из оранжереи поздние цветы. Кажется, Регина ей понравилась.

Она не удержала себя от удовольствия и с размаху плюхнулась на постель, раскинув руки. Должно быть, именно так раньше лежали юные барышни, коротая ночи в томных размышлениях о своих тайных возлюбленных.

Регина могла бы заняться тем же, вот только никакого любимого не было.

По-хорошему, ее вообще не должно быть здесь, но, к сожалению, Регина снова не смогла отказать себе в невинном желании что-то получить.

На то, чтобы разложить вещи по своим местам, ей понадобилось совсем немного времени, и комната быстро приняла обжитый вид. Расставляя шампуни в роскошной ванной комнате с огромной ванной, Регина то и дело ловила в зеркале свой донельзя довольный вид, и сама смущалась своей улыбки.

Несмотря на то, что Рудольф сказал ей чувствовать себя свободно, она не могла заставить себя выйти из островка света в неизведанную темноту, и потому устроилась за письменным столом, намереваясь набросать план исследований. Следовало создать какие-то конкретные рамки, иначе, имея такое грандиозное поле, можно было запросто сбиться с пути и не закончить работу вовсе, а такое в ее планы не входило.

В моменты творчества самым важным всегда было «поймать волну», как в серфинге. Все остальное обычно получалось само собой, нужно было только успевать записывать и слегка направлять свою воображаемую доску, чтобы эта самая волна не потянула за собой.

Клавиатура тихо щелкала под ногтями, и Регина потеряла счет времени, увлекшись процессом. Очнулась она лишь когда за спиной раздался тихий стук, а за ним последовал скрип двери, заставивший ее резко обернуться.

В проеме, подсвеченный огнями коридора, стоял Рудольф.

– Прячешься?

Регина проглотила взбесившееся сердце.

– Поймала вдохновение.

Он прошел ближе, впрочем, не пихая нос в ноутбук – его тактичность Регине очень нравилась.

– Эта комната тебе идет. Пойдем, поедим? Я заехал в ресторан.

Кто бы сомневался, что это произойдет – Рудольф ради еды был готов на жертвы.

При включенном свете все выглядело другим – уютным, теплым и совсем не устрашающим.

Они вместе спустились, Рудольф попутно рассказывал, где и что включается, стараясь ответить на все и сразу.

Вопреки предположениям, Рудольф устроил ужин в гостиной, в которую Регина была влюблена: высоченный потолок с уже привычными люстрами, камин, сейчас весело трещащий дровами, журнальный столик из массива древесины, заставленный коробками с китайской едой, рояль около окна, и пара неприлично больших диванов, запросто вмещающих шестерых – вся обстановка располагала к уютным посиделкам и обсуждению самых разнообразных тем. Здесь тоже был проигрыватель, и пока Рудольф возился у бара, открывая для них вино, Регина порылась в стопке пластинок и поставила музыку по своему вкусу.

Вдвоем они устроились на диване, соприкасаясь коленями, и одновременно потянулись к коробкам.

– Как работа? – поинтересовалась Регина, выбрав себе цыпленка в кисло-сладком соусе с рисом. Рудольф пожал плечами.

– Как обычно. Проводил собрание молодых предпринимателей. Их идеи интересны, но воплощение хромает. Каждый год мы устраиваем конкурс, и лучший проект получает грант, которые помогает покрыть все расходы.

– Я думаю, твой вклад станет для них огромным подарком судьбы, Рудольф, – сказала Регина, не скрывая своего восхищения. – Мне кажется, если бы ты решил баллотироваться в губернаторы города, то набрал бы сто процентов. Ты столько делаешь для этого города.

– Меня не интересует власть, – судя по виду Рудольфа, ковыряющегося в коробке палочками, его и впрямь больше интересовала лапша, чем политика, – мне нравится быть тем, кто я есть. Это мое место, и другое мне не нужно. Как продвигается твоя статья?

– Я бы сказала, что есть замашки на научную работу. Исследование влияния готики на Блэквуд-хаус, или что-то в этом роде.

– Но это не чистая готика, ты же видела, половина спален – чистое рококо! Да и плитка в холле тоже не оттуда.

– Я бы поспорила, скорее, барокко. И не ты ли утверждал пару дней назад, что весь дом в едином стиле?

Его невинная улыбка могла заставить ее сделать все, что угодно. Он набил рот лапшой, тщательно прожевал, и только потом ответил:

– Возможно, это был мой способ задержать тебя здесь? К тому же, какая разница, рококо или барокко?

– Ты серьезно сейчас?!

Еда была отставлена на столик – Регина полезла в интернет, собираясь искать доказательства своей правоты, и Рудольф последовал ее примеру. Гостиная наполнилась сосредоточенным сопением, и спор возобновился.

– Смотри, барокко – симметричный стиль с контрастными цветовыми решениями, а в рококо все наоборот.

– Что-то я не припомню, чтобы в голубой гостиной был контраст, там все одного оттенка! И вообще, как человек, живущий здесь много лет…

Он пустился в долгие пространные объяснения, размахивая руками – Регина слушала вполуха, рассматривая его порозовевшее от выпитого лицо и нервные пальцы, прекрасно зная, что Рудольф нагнетает спор ради веселья – она все еще была историком и могла отличить один стиль от другого.

Несмотря на то, что осень еще не успела сковать все своим холодным дыханием, горящий камин оказался очень кстати – в особняке нашлось место и для сквозняка, заставляющего зябко поджимать ноги. Где-то посреди очередных сомнительных аргументов Рудольф нашел минутку, чтобы набросить колючий клетчатый плед ей на колени.

Они зависли на мягком диване допоздна, подливая в высокие бокалы, и продолжая спорить, перейдя от интерьера спален к обсуждению окон, которые уж точно были готическими, Рудольф, это же очевидно.

– Я даже не вспомню, когда здесь в последний раз было так весело, – признался Рудольф, отставив за диван пустую бутылку – брякнув о свою соседку, та встала на место. – Спасибо, что согласилась. Это для меня много значит.

Регина посмотрела на него сквозь бокал, украшенный бордовыми потеками. Для такого действия пришлось немало постараться – она была изрядно пьяна.

– Я рада быть здесь и спорить с тобой.

Он прищурился, внимательно глядя на нее.

– Вероника тоже обожала со мной спорить.

Регина смутилась.

– Прости, мне не стоило…

– Все в порядке. Я с удовольствием поспорю с тобой.

Они замерли друг напротив друга – Рудольф смотрел неотрывно, не моргая. Регина медленно подняла руку и щелкнула пальцами, заставив его вздрогнуть и наклониться еще ближе, так, что она почувствовала на своих губах частое поверхностное дыхание.

В следующий момент его губы коснулись ее.

Мир не взорвался, планеты не столкнулись, гром не грянул – это был просто Рудольф со своим умопомрачительным запахом, всклокоченными волосами и тонкими пальцами на ее затылке.

Регина потянулась к его шее, коротко тронула острые позвонки, и зацепилась на расстегнутом воротнике рубашки.

Целовать его было сладко от выпитого вина вперемешку с клубникой в шоколаде, которую он принес вместе с остальной едой.

Целовать его было приятно.

Они отстранились друг от друга одновременно – но не торопливо, а медленно, плавно.

И снова попали глазами в глаза.

– Ты думаешь о том же? – спросил Рудольф, облизнув заалевшие губы.

Регина молча кивнула и допила вино, которое не пролила только чудом. Потом так же молча отставила бокал, забралась на диван с ногами и прижалась боком к Рудольфу.

Он уронил на ее плечо руку и надолго замолчал.

– И все-таки, почему ты думаешь, что рококо?

Рудольф шумно выдохнул – будто разом выпустил из своего горла все напряжение и ответил:

– Да хотя бы, потому что там используются тканевые обои, а в барокко текстильные!

– А это не одно и то же?

– О Господи…

Рудольф спохватился, только когда ночь по времени перевалила за все нормы приличия. Регина, собиравшаяся с утра в библиотеку, страдальчески вздохнула, встала, и потянула его за собой. Рука об руку, довольные и шатающиеся, они поднялись наверх и зависли у дверей Регины, улыбаясь.

– Спасибо, что не оттолкнула.

– Мне хотелось того же, – честно сказала Регина. Что ей было скрывать? Наверняка все запросто читалось по ее лицу.

Рудольф кивнул.

– Я этому рад. Доброй ночи, Регина.

– Доброй ночи, Рудольф.

Регина прошла в спальню, достала из шкафа пижаму и долго еще рассматривала свое лицо в зеркало, ища хоть какое-то угрызение совести. Бесполезно: ее собственные установки рассыпались в пепел, когда она помогла Рудольфу на кладбище, да так там и остались.

Что же, подумала она, вытягиваясь на прохладном шелке и закрывая глаза, пришла пора пристраиваться к новой жизни без некоторых ограничений.

Она бежала, дальше и дальше, по сизому холодному лесу, окружающему Блэквуд-хаус, через колючие заросли, хлещущие ветви, между капканов и нор диких животных. Она бежала от чего-то, но никак не могла убежать, ведь оно оставалось в ее груди, прямо под ребрами, билось в сердце, текло по венам, пробивая их острыми иголками и отравляя каждую клеточку тела.

Она задыхалась и не могла проглотить комок, мешающий дышать, а потом остановилась и увидела саму себя, выглядывающую из-за дерева. Саму себя – но совершенно другую, седую и изможденную.

– Вот это – твое будущее, – сказала та, другая. – Иди и возьми.

Регина рывком села на разворошенной постели и подслеповато прищурилась – в комнате было совсем темно. В горле катастрофически пересохло, а хмель еще не совсем прошел. Бездумно поводив глазами туда–сюда и проиграв сражение с собой, она нацепила на нос очки, набросила халат и вышла в черноту коридора – привычка Рудольфа выключать свет моментально выбесила ее. Он всерьез переживал за экологию, экономил средства или планировал, что Регина свернет себе шею?

Она зашарила руками по стене, припоминая, что выключатель должен быть где-то рядом. Как назло, он не находился.

– Да чтоб тебя…

Пальцы снова нащупали холодную текстуру дубовой панели.

– Попробуйте чуть правее, – хрипло раздалось в абсолютной тишине.

Регина вскрикнула, дернула рукой – и мягкий свет от бра разогнал темноту, охватив стоящего в корце коридора мужчину.

Страх прострелил ей грудь – незнакомец плавно двинулся к ней. Лениво, расслабленно – так ходят сытые дикие кошки, документалки про которых нередко мелькали в ее рекомендациях.

Незаметно для себя она сделала пару шагов назад, вызвав тихий смех. Дальше тело отказалось слушаться: замерев, она ждала, пока он не остановился прямо перед ней.

Остроносый, с широкими скулами и торчащими во все стороны волосами, он вряд ли мог считаться классическим красавцем, но было в его глазах что-то гипнотическое, опасное, не позволявшее отвернуться.

Никогда в жизни ей не было так страшно и любопытно одновременно. Ужас горчил на языке, как слишком крепкий чай, а интерес жег, как нечаянно разгрызенная перчинка.

– Значит, вы и есть та гостья, которую здесь так сильно ждали?

Регине пришлось собрать в кулак все крошки спрятавшейся по углам смелости, чтобы не звучать жалко и испуганно.

– Полагаю, это именно я.

Она как можно незаметнее оглядела его снизу вверх – и могла поклясться, что под белоснежной рубашкой у него только гулкая пустота. Эта информация была такой же очевидной, как дерьмовый кофе в забегаловках около заправок: достаточно только бросить взгляд на кофе-машину, и сразу становится ясно.

Незнакомец также рассматривал ее в ответ и тут улыбнулся, обнажая ряд чуть неровных зубов. Улыбка показалась ей очень коварной – и непонятным образом растопила весь ужас, который Регина успела наморозить внутри себя. Она обнаружила, что снова может спокойно дышать.

– В таком случае, добро пожаловать.

Он неуловимым движением схватил ее за руку и прижался ледяными губами к тыльной стороне ладони.

На мгновение ей показалось, что он глотнул ее, как вино.

Они замерли, глядя друг на друга. Регина будто со стороны слышала свое дыхание и то, как сильно стучит в висках кровь. Мир сузился, и она тонула в серо-зеленом болоте его глаз, в черноте зрачков, в пустоте, которую не могла скрыть никакая рубашка.

Шевельнись – и трясина затянет глубже. По колено, по пояс, по шею: ощущение ужаса вернулось с двойной силой.

Их молчание продлилось пару секунд или столетий, но, когда Регина вырвала свою руку и отступила, ей показалось, что она смертельно устала.

Мужчина по-прежнему улыбался, но теперь как-то по-шальному, дико, пьяно. Она видела такие глаза в зеркале после ночных путешествий по ресторанам и барам.

– Кто вы?

Он хмыкнул.

– Я вам снюсь, Регина. Спите дальше и не ходите босиком.

И он пошел прочь, так же неслышно, как пришел, скрываясь за одной из дверей, комнату которой Рудольф ей не показывал.

Регина в прострации вернулась в спальню, заперла дверь и рухнула в постель, не снимая халата и подтянув поближе к груди заледеневшие ноги – она совсем забыла про тапочки.

Она не была уверена, что спит, равно как и что бодрствует. Но подсчет пальцев показал верное число, а ущипнув себя за запястье, она ощутила боль. С этой мыслью ее веки смежились, и она провалилась сквозь перину обратно в темноту.

Серенькое невыразительное утро принесло потрясающую головную боль, вялость и никакого удовольствия – сна определенно оказалось недостаточно, чтобы снять похмелье. Прохладная вода из-под крана помогла, но лишь отчасти: железистым комком рухнув в раздраженный желудок, она заплескалась там, ударяясь о стенки, вызывая тошноту. С этим нужно было что-то делать, и недовольно морщась, Регина отправилась в душ, а потом в сторону кухни.

Сонный холл плавал в тишине – спокойствие дома еще никем не было нарушено, и даже жаворонок Рудольф нигде ничем не гремел. Почему-то нарушать атмосферу показалось Регине неправильным, и она на цыпочках проскользнула в двойные двери, сразу же направляясь к огромному холодильнику, предназначенному явно больше, чем для одного человека. Среди множества баночек йогурта, джема и сырной нарезки ей удалось найти бутылку с молоком. Едва не стукнувшись головой о полку, Регина потянулась за ней и с наслаждением присосалась прямо к горлышку, наплевав на правила приличия.

Тихий шорох раздался у нее за спиной. Затем еще один, и скрип – протяжный, леденящий душу.

По шее побежали мурашки. Трясущимися руками отставив бутылку на стол, она развернулась и на подламывающихся ногах двинулась к источнику шума – кухонный лифт медленно опускался со второго этажа.

Сердце сделало кульбит, когда он с лязгом остановился прямо перед Региной. Дверца дернулась в сторону, и в следующий момент из лифта с ужасающим воплем выскочил Рудольф, обвешанный гирляндами паутины. Взвизгнув, Регина отшатнулась, больно ударяясь поясницей об стол и чудом не уронив бутылку.

– Ах ты сукин сын!

Он расхохотался, совсем не аристократично, запрокинув голову назад, и выглядя отвратительно счастливым.

– Видела бы ты свое лицо, – простонал он, и снова согнулся в приступе смеха.

– По-твоему, это смешно?! – воскликнула Регина, держась за грудь. – Как ты вообще додумался до такого?

Отдышавшись, он сел на высокий табурет, отобрав у нее молоко, и пояснил:

– Видел, куда ты пошла. Дальше – дело техники. Мы с братом все детство прокатались на этом лифте. Даже застревали несколько раз.

– Жаль, ты сегодня не застрял, – проворчала Регина, впрочем, уже не сердясь на него, – поделом было бы.

Его кадык дергался вверх при каждом глотке молока, которое она, вообще-то, достала для себя. Наконец он оторвался от горлышка, вытер пальцами мокрые губы и спросил, старательно накидывая в голос фальшивого раскаяния:

– Ты не злишься?

В его бессовестных глазах не было ни капли вины. Регина вздохнула.

– Просто знай, что я могу и отомстить.

Что-то в его выражении лица подсказало ей: Рудольф будет этому только рад.

Присев рядом, она подперла голову кулаком, глядя сквозь окно на мотающиеся ветки уже оголившегося кустарника.

– Хорошо спала на новом месте? – спросил Рудольф; он поднялся со своего места и принялся копаться в холодильнике, выкладывая на стол хлеб для тостов, арахисовую пасту и мясную нарезку.

– Мне приснился странный сон. Будто бы я видела мужчину в коридоре.

– Симпатичного? – незамедлительно поинтересовался Рудольф, принимаясь огромной ложкой накладывать пасту на хлеб. Сделав один бутерброд, он протянул его Регине и принялся мазать второй.

– Не помню. Он был какой-то жуткий.

– М-м-м, – протянул Рудольф, вцепившись зубами в свой тост. По губам размазалась паста. – И что он там делал?

– Вообще-то, ничего такого. Возможно, поздоровался? Не уверена.

В тишине они доели, и потом Рудольф философски поднял вверх указательный палец.

– Я думаю, это хорошо. Может, к тебе во сне приходил какой-нибудь мой предок?

– Ты в такое веришь? – спросила Регина, подцепив с тарелки кусочек копченого мяса. Он пожал плечами.

– Не то, чтобы, но мало ли. В любом случае, не думай об этом слишком много.

Он оглядел заставленный стол и проворчал:

– Мы опередили Элоизу. Но я так люблю ее завтраки!

Регина ухмыльнулась.

– Я думаю, для еды ты всегда найдешь немного свободного места. Но послушай, ты – с сегодняшнего дня у меня сухой закон. Я устала просыпаться с похмельем!

– Можно подумать, я пою тебя силой. Не будь такой категоричной!

На это ей было нечем возразить: чертов хитрец постоянно открывал отличное вино, от которого было невозможно отказаться, и бар ломился от разномастных и наверняка безумно дорогих бутылок. Впрочем, Регина подозревала, что здесь был и винный погреб с еще большими богатствами – притаившаяся дверь, ведущая в подвал, не осталась незамеченной.

– Ладно, – кивнула она после мучительных размышлений. – Но дай мне хотя бы передышку, серьезно.

– Меня не будет дома до вечера, хватит?

Он был невозможен, о чем Регина ему тут же сообщила, и получила в ответ лишь фырканье, после которого он отправился к кофемашине, ворча что-то о дозе кофеина. Должно быть, ее возмущения действовали не больше, чем дешевые кремы для увлажнения лица.

– Кстати, я хотела спросить вчера, но забыла: Элоиза ночует не здесь? Не видела ее вчера.

– Она приезжает утром и уезжает вечером, кроме выходных. Это было ее условие, меня вполне устроило. А убирается клининг. Вот, держи.

На столе перед Региной появилась чашка, источающая невероятный аромат кардамона. Она наклонилась и с наслаждением вдохнула, чувствуя, как поднимающийся от чашки пар оседает на коже.

– Знаешь, – пробормотала она, переводя взгляд на широкую спину, спрятанную под простой белой футболкой. – Я так могу и привыкнуть.

– Я буду только рад, – ответил Рудольф, не повернув головы.

И Регина поняла, что он говорил это совершенно искренне.

Глава 5

Среди множества воспоминаний о прошлом у нее было одно ужасающее – то, как она ждала такси.

Регина стояла напротив круглосуточного кинотеатра, и снег, летящий с тяжелого, хмурого неба, был похож на вату в желтом свете фонаря. Он падал на макушку, таял и холодными каплями стекал вниз по ее окаменевшему лицу.

Автомобиль должен приехать через пятнадцать минут, и Регина терпеливо ждала.

Стояла безветренная погода, и снег падает медленно и неохотно, укрывая все то, что могло случиться, несомненно, могло, но.

Регина не моргала, не позволяла себе такой слабости– один провал, и по щекам потекут предательские слезы. Она, стиснув зубы, смотрела на черное небо в бесполезной попытке высмотреть там для себя что-то хорошее. Спустя столько лет она отчаянно на это надеялась.

Но там были только равнодушные звезды, невидимые из-за обилия огней.

В метре от нее молча стояла ее несостоявшаяся, больная любовь – ждала, пока она уедет.

Регине было нечего ему сказать.

Спустя десяток минут машина все-таки приехала, и Регина сбежала от одного ужаса прямо в другой – тот, который предстояло пережить в одиночестве.

Пока она шла домой, в тишине ночи снег оглушительно хрустел под ботинками. Или, возможно, хрустел не он, а ее отчаянно сжатые зубы.

Регине увидела его завтра, послезавтра, и еще много, много дней после – точнее, вместо его лица, выученного наизусть, ей чудился кусок древесного угля – черный, обгоревший, пошедший мелкими трещинами. Как будто ее любимый человек сгорел, а на смену ему пришло неизвестное до сегодняшнего дня чудовище.

Позднее она возненавидела его так сильно, что захотела убить. Но когда ее эмоции достигли пика, вдруг оказалось, что ей наконец-то стало на него все равно.

Спустя время ей было нечего вспомнить о нем – по крайней мере, ничего конкретного на ум не приходило. Он стерся из ее памяти, как номер такси, которое она так отчаянно ждала, отслеживая его маршрут на стремительно садящемся телефоне. Его наполненные сомнениями слова давно уже ее не задевали – просто потому, что она не только перестала прокручивать их в голове, но и больше не верила. Пустота, поглощавшая кусок за куском, пока она привыкала к тому, что его рядом больше нет, в конце концов выплюнула ее в совершенно новом месте – и оно оказалось ничем не хуже. Правда, было там одно отличие – замерзшая Регина больше не искала любви. Она ее больше не хотела. И напоминание об этом белело тонким длинным шрамом на тыльной стороне ладони. Она сделала его сама, чтобы никогда не забывать о том, как это было.

**

Все эти фразы в духе «учись быть счастливым уже сегодня» для нее попросту не работали.

Ей не хотелось подниматься с первыми лучами солнца, ловить каждый момент дня и заканчивать свой вечер с благодарностью. Но она делала это снова и снова – открывала глаза за пять минут до будильника и лежала в постели, вытянувшись, как солдат по стойке «смирно».

Каждый радостный день был взят в кредит, а процентная ставка была слишком велика. Стоило только на минуту поверить в то, что наступила «белая полоса» – и она заканчивалась, будто в насмешку сменяясь нескончаемой чернотой проблем и ледяного отчаяния. Проблемы, проблемы, снова, каждый день. Делающие сильнее, но одновременно с этим скручивающие в спираль каждую кость в теле.

Со временем Регина перестала строить планы на будущее и просто жила так, как получится. Так было проще. Ничего не ждешь, и не получаешь разочарование. Она привыкла к тому, что ее окружают постоянные дурацкие сложности, и когда выдавалась спокойная неделя, ее одолевала неясная тревога и мысли о том, что это неправильно.

А потом она встретила Рудольфа.

Уставший от горя, вытрепанный холодным осенним ветром, отнесший последнего родственника (родственника ли?) в семейный склеп, он нашел силы и желание пустить Регину в свое сердце, наверняка болящее от шрамов и все еще кровоточащих ран.

С огромными мешками под глазами, вечерами плачущий, когда она не видела, он был для нее сильнее всех, кого она встречала за свою жизнь. Все еще способный на что-то надеяться и что-то делать, он вселил в Регину желание вновь радоваться. Вновь жить и любить.

С появлением Рудольфа в жизни Регины она робко начала надеяться на то, что несчастье, которое она непременно тащила за собой из города в город, наконец отступило. Ощущение надвигающейся бури пропало, и внутри появилось что-то, похожее на рассвет, пока еще холодный и робкий, но явный и неизбежный. Вера в то, что она заслуживает и получает счастливую жизнь, или хотя бы намек на нее, снова появилась на горизонте. Спустя столько лет добровольного заключения в стеклянном ящике она пьянела от того, какой дружба может быть, ей все было приятно – начиная с поедания китайской еды в ресторане и заканчивая пространными спорами об истории, в которой Рудольф ничего не смыслил, и не стремился это исправлять, зато постоянно проверял Регину на профпригодность.

Его ненавязчивая забота была чем-то диким – вероятно, потому что Регина не ощущала ничего подобного ни разу со дня смерти матери. Та тоже заботилась о ней просто так, просто потому что она есть. И в моменты, когда он приносил ей чашку кофе или укрывал ноги пледом, она изо всех сил старалась не заплакать – лед, поселившийся между позвонками, раскалывался, и это было слишком болезненно.

Рудольф часто застревал в своих мыслях. Его лицо в такие моменты становилось пустым, а глаза смотрели в никуда. Регина понимала, как никто другой, что потеря семьи наложила на него неизгладимый отпечаток и со своей стороны старалась помочь ему справиться, и порой было достаточно сжатой в ободряющем жесте руки, чтобы благодарная улыбка расцвела на лице.

Она думала обо всем этом, пока возвращалась из библиотеки – серая пелена дождя мешала рассмотреть в окне хоть что-то, и не оставляла выбора. Несмотря на продолжавшиеся поиски, документов не стало больше, а Рудольф не спешил пускать ее в архив, каждый раз отвлекая то новым вышедшим фильмом, то шахматами, а то и просто бокалом вина. Это работало, но Регина больше не могла ждать – время поджимало.

Она хлопнула массивными дверями особняка, встряхнулась, как собака, сбросив с плеч холодный дождь, и прошла наверх, с досадой оставляя за собой цепочку мелких капель и думая о том, что позже вернется сюда со шваброй – ей было неловко, что Элоиза сделает это за нее. Рудольф уже был дома: он написал Регине сообщение о том, что освободился пораньше и ждет ее из библиотеки, чтобы вместе поужинать.

Она обошла гостиную, кабинет и даже постучала в его спальню, но его нигде не было. Оставался только один вариант. Регина дошла до конца коридора и аккуратно толкнула дверь.

Рудольф сидел на краю кровати в спальне Вероники, в которой, кажется, ничего не изменилось с того времени, как она была живой. Он совсем ссутулился, уронив руки на колени и что-то еле слышно бормотал, глядя в одну точку. Его черный костюм, идеальный утром, сейчас был безнадежно измят.

Кашлянув, чтобы привлечь его внимание, Регина прошла дальше.

Рудольф как-то неловко дернулся, с силой протер ладонями лицо и сказал:

– Она умерла в больнице.

Регина знала, что не здесь, но все равно кивнула и присела рядом.

Рудольф прежде не стремился рассказать ей о Веронике, а она сама не решалась спросить, справедливо полагая, что он поговорит об этом, когда будет готов. Ее первоначальное любопытство давно прошло, оставив после себя светлую грусть по ребенку, про которого она не знала ровным счетом ничего.

Обилие пудрово-розового, светлое дерево – комната была отражением девочки, что задорно улыбалась с портрета на туалетном столике. Каштановые кудри, искрящиеся весельем глаза, улыбка со щербинкой между зубами: от нее будто исходили невидимые лучики позитива, и этот ребенок мало напоминал то бледное, замученное создание, которое лежало в гробу.

Рудольф шмыгнул носом, но слез на его лице не было.

– Я до последнего надеялся. Когда понял, что теряю ее, хотел отвезти куда подальше. И не успел. Знаешь, ты мне ее напоминаешь. Будто прямо в душу смотришь, и такая же светлая.

Насколько же ты ошибаешься, мрачно подумала Регина и сказала:

– Я просто надеюсь, что помогаю тебе справиться и почувствовать себя лучше.

– Шутишь? Ты оживляешь это место. Без тебя я как по склепу ходил. Да и все еще… – он осекся, и Регина это заметила, но потом продолжил. – Меня ужасала сама мысль о том, что нужно ехать туда, где меня никто не ждет. Но теперь я с радостью сажусь в машину после рабочего дня.

Регина подсела поближе, подтолкнув его плечом, и попросила, понимая, что время пришло:

– Расскажи мне о ней.

Рудольф повернул к ней полубоком и начал:

– Я удочерил ее, когда остался один. Я не хотел этого делать. Вообще-то, я ничего не хотел делать, и жить в том числе. Но один мой… знакомый, он убедил меня. Сказал, что так мне будет проще отпустить свою боль. И я согласился.

Он помолчал какое-то время, справляясь с собой, потом продолжил:

– Я нарочно выбрал ребенка постарше – таких детей редко забирают в семьи. Мы не сразу нашли общий язык. Вероника была очень ершистая, сердитая. Но потом мы как-то договорились. Я полюбил ее, как родную дочь. А потом она заболела, и мы просто не смогли ничего сделать.

Рудольф тяжело, задушено вздохнул. Регина затаила дыхание.

– Я, наверное, никогда не смогу простить себя за то, что послушался ее тогда и никуда не увез сразу. Ждал, как дурак, до последнего, надеялся. А теперь ее нет.

Не до конца понимая, о чем именно он говорил, Регина вытерла щеки тыльной стороной руки и шмыгнула носом – боль в его голосе достигла самого далекого уголка ее чувствительной души. Не глядя, она нашла его руку и переплела пальцы. Рудольф заерзал и опустил белоснежную голову на ее плечо – он так и не заплакал, но дышал часто и хрипло.

– Ты вся промокла. И плечо твое тощее.

– Уж извини, – проворчала она в ответ.

– Нужно лучше тебя кормить.

– Ты прав, последний лобстер был не очень.

Рудольф слезливо хохотнул и замолчал. Регина слушала, как каждый новый порыв ветра, разбушевавшегося к вечеру, швыряет в стекло капли дождя и мелкие ветки растущего почти вплотную дуба.

Наконец Блэквуд поднялся на ноги и протянул ей руку.

– Пойдем, Элоиза приготовила очередной кулинарный шедевр. И тебе нужно переодеться, простынешь.

Это значило, что он в очередной раз справился с собой и выиграл еще один день у пожирающего внутренности чувства вины.

После ужина, во время которого Рудольф, сначала робко, а потом все ярче и смелее делился с Региной своими идеями касаемо нового проекта с молодыми предпринимателями, она направилась на второй этаж, намереваясь немного побродить по комнатам, чтобы набраться вдохновения и описать интерьер в своей работе. Рудольф изъявил желание поработать и скрылся в кабинете, прихватив с собой десерт и чашку травяного чая, предоставив Регине разбираться со своими делами самостоятельно, и она вовсе не возражала против такого расклада.

Зайдя за ноутбуком, она прошлась по коридору, выбирая, куда зайти, и толкнула дверь голубой гостиной, попадая в вязкую темноту. Пальцы заскользили по стене, и верхний свет разогнал тени по углам.

Регина устроилась в кресле, включила на фоне негромкую музыку и занесла пальцы над клавиатурой, намереваясь выдать лучшую исследовательскую работу своей жизни.

Никогда еще за свою жизнь она не испытывала такого прилива вдохновения за короткое время, как за эти несколько дней, что она жила в Блэквуд-хаусе. Порой ей казалось, что дом стоит в аномальной зоне, и потому делает ее настолько плодовитой, а поскольку Регина знала толк во всяких аномалиях, в этом действительно мог быть смысл.

Описывать особенности дома было и просто, и сложно. Огромный, с множеством коридоров, лестниц и комнат, он представлял собой практически музей, в котором все было пропитано историей и воспоминаниями о тех, кто жил здесь раньше. Рассказать про балясины лестницы, про высоту потолков и окон, про лепнину на потолке гостиной было просто. Но как передать атмосферу? Для того трепета, живущего в душе с момента, как она переступила порог дома, никак не находилось подходящих слов.

Попытки Регины вдохнуть в сухой текст немного души и загадки сводили ее с ума – художественные обороты не приветствовались в научных трудах, и было непросто от них увильнуть и отказаться.

Сердито выдохнув, она резкими движениями стащила с палец многочисленные кольца и сложила на журнальный столик прямо поверх горки дисков.

Заскрипела дверь – тихо, противно. Не оборачиваясь, Регина бросила:

– Рудольф, если ты снова собираешься меня напугать до полусмерти, то ты выбрал не то время. Я не в настроении.

За ту пару дней, что Регина жила здесь, Блэквуд приобрел привычку, которая саму Регину пугала и раздражала до чертиков, зато ему самому приносила несказанное удовольствие: после случая с лифтом он обожал выпрыгнуть откуда-нибудь из-за угла или из-за потайной двери в самый неподходящий момент. А поскольку этот паршивец умел двигаться совершенно бесшумно, зная в доме каждую скрипящую половицу, эта забава каждый раз грозила довести Регину до инфаркта.

Тишина была ей ответом. Мгновенно вскипев, Регина резко повернулась, едва не свалившись с кресла.

Вначале ей показалось, что в глазах двоится – они стояли, распахнув двери настежь, похожие одна на другую, как две капли воды – темно-рыжие волосы, острые носы.

Под их взглядами, направленными сверху вниз, было неуютно. Наконец одна разлепила узкие бедные губы и еле слышно пробормотала:

– Надо же… И вправду, сидит здесь и работает. Можешь в это поверить, Сисси?

– Басти решил учиться, – поддакнула вторая с ехидной улыбочкой, а после спросила, – зачем тебе эта ерунда?

Регина растерянно повернулась и примерзла к креслу – в диване сидел тот мужчина, которого она встретила ночью в коридоре. На его коленях тоже покоился ноутбук, а сам он был чертовски раздражен.

– А не пошли бы вы отсюда? – резко бросил он, отшвыривая от себя стопку документов, до того мирно лежащих рядом. – Я пишу дипломную работу, и если вы не планируете помогать, так хотя бы не мешайте.

– Ну да, ну да, – хмыкнула первая, плюхнулась на освободившееся место и вытащила из кармана широкого халата колоду карт. – Хочешь сказать, пара партий в покер тебя не интересует?

– Серена, какие карты? Он все проиграл тебе в прошлый раз! – заявила вторая и добавила. – У него нет денег!

– Сисси, ты и сама проиграла, – сварливо напомнил мужчина, отставив ноутбук в сторону. – Ладно! Раз вы здесь, давайте сыграем!

Сестры взорвались смехом. Серена принялась тасовать карты.

– Ты не хочешь позвать Рудольфа?

– Чтобы он снова начал ныть? Себастиан, ты не закончишь диплом. Себастиан, ты не сможешь работать в компании, не получив образования. Себ-Себ-Себ… Пусть сидит в своей конуре!

– Ты невежливый, – укоризненно проворчала Сисси, цепко схватила свои карты и уткнулась в них носом, принимая самое невинное выражение лица. Серена едва заглянула в свои и отложила их на журнальный столик.

Себастиан – теперь Регина знала его имя – выложил из кармана горстку мелочи и прищурился.

– Ну что, пасуете?

– Еще чего!

– Регина?

– А?

– Регина!

Она резко моргнула и сморщилась: шея немилосердно ныла из-за неудобного положения. Рудольф стоял над ней, наклонившись, и щелкал пальцами перед ее лицом.

– Спать иди, говорю. Завтра не встанешь.

– Что? Я же…

– Да, ты спишь, – с легким ехидством сообщил Рудольф, хмыкнув.

Регина, отставила ноутбук на столик, едва не уронив с него кольца, и встала, хватаясь за шею.

– До чего же болит. Ты закончил?

– Давно уже. Я потерял тебя, и вот нашел тут.

Она в прострации оглядела комнату: никого. Снова приснился дурацкий сон, как в детстве. Правда, сейчас ее такой ерундой не напугать.

– Что-то я сегодня устала.

Рудольф заботливо собрал ее вещи и проводил до спальни. Регина замерла на пороге, постукивая ногтями по двери.

– Тебе не снятся странные сны? – спросила она, помявшись. Рудольф ответил:

– Нет, мне вообще ничего не снится. Только чернота.

Она задумчиво кивнула.

– Доброй ночи.

– Доброй ночи.

В ванной она снова вспомнила свой сон – или то было видение?

Сесиль и Серена – близнецы. И Себастиан. Кем были эти люди?

Она вытянулась в постели и закрыла глаза, вспоминая болотистую зелень их глаз, но тут же села, нахмурившись: с улицы доносился разноголосый лай. Он продолжался несколько минут, а потом резко оборвался, будто кто-то приказал им замолчать.

Регина улеглась обратно, но прежде, чем сон настиг ее, лай повторился снова: сначала одиночный, а потом целый хор – от высоких и визгливых щенячьих, до грубых басовитых кого-то явно большого.

– Что за черт, – пробормотала Регина и встала, подошла к окну, по пути надев очки, и выглянула на улицу. Фонари услужливо подсветили совершенно пустую лужайку и влажно блестящую каменную дорожку – дождь наконец закончился, оставив после себя сырость и холодный ветер.

Задумчиво хмыкнув, Регина вернулась в постель, и стоило ей лечь, как новый приступ лая разорвал сонную тишину, заставив ее закрыть ухо плотным одеялом. Она долго еще слушала его, то приближающийся, то отдаляющийся, прежде чем наконец заснула.

С утра Рудольф был раздражающе бодр, в отличие от нее, отчаянно давящей зевки и цедящей кофе без молока.

– Рудольф, – пробормотала она, наблюдая, как он ловко укладывает ломтики авокадо на творожный сыр, – ты вчера слышал лай?

– Лай? – недоуменно переспросил он и положил сверху кусочек красной рыбы. – Нет, а ты слышала?

Она мрачно кивнула.

– Не знаешь, чьи они? Кажется, целая стая. Запросто могут кого-то задрать. Это не соседские?

– Не думаю, – ответил Рудольф, откусил добрый кусок и прожевал, прежде чем продолжить. – Ближайшие соседи слишком далеко. Но я спрошу, не бегает ли в округе стая бродячих собак. Это и правда может быть опасно.

– Как ты так крепко спал? Они надрывались.

Рудольф лишь плечами пожал.

– Мои окна выходят на другую сторону, может, потому и не слышал. Я же крепко сплю.

Это было правдой: вопли его будильника доносились из спальни каждое утро, и он неизменно надрывался добрые десять минут, прежде чем Рудольф его отключал.

У Регины имелась теория на этот счет: возможно, он не хотел просыпаться, потому что во сне был счастливее, чем наяву. Но они никогда это не обсуждали. Многие темы все еще оставались слишком щекотливыми и болезненными, чтобы их поднимать.

– Буду поздно сегодня, – пробормотал он с набитым ртом, а после в несколько глотков осушил чашку. – У меня несколько совещаний. Найдешь, чем себя занять?

Регина медленно кивнула: перед глазами снова встали лица близнецов. Где-то глубоко внутри заворочалось острое любопытство.

– Да, думаю, найду. Работай и не беспокойся обо мне.

Ей предстояло многое узнать.

Глава 6

Мама часто говорила:

– Солнышко, ты самая лучшая, самая красивая, самая талантливая!

Она тепло улыбалась, прижимала к груди и целовала в макушку, а Регина обнимала ее в ответ.

И не верила ей.

Ее, такую вроде бы хорошую, оставил собственный отец. Он не уехал в дальние края, просто ушел из семьи, и Регина порой видела его на нешироких городских улочках.

Они встречались, и Регина научилась ненавидеть его раньше, чем говорить.

Чужак. Предатель.

На нее, такую красивую, не смотрели мальчики.

Все ее сверстницы гуляли, держа за ручки своих неуклюжих кавалеров, и часами переписывались с ними в интернете. Это было глупо, наивно и очень, очень желанно.

У нее, такой талантливой, никак не получалось создать что-то стоящее, уникальное, принадлежащее ей одной. Она вспыхивала идеей, как лучина от спички, но тонкая ветка горела быстро, а поленьев, чтобы подбросить, у нее не было. Угольки гасли, и на этом все заканчивалось.

– У тебя все еще впереди, – твердила мама, и в ее голосе было так много уверенности.

Регина давно думала о том, что на самом деле мама не уверена, что это «впереди» когда-нибудь настанет.

Регина думала о том, что порой мамы тоже могут врать.

***

Элоиза пела во время работы: ее негромкий приятный голос разносился по гостиной, наполняя теплом каждый уголок и закуток, каким-то волшебным образом оживляя холодный, оцепеневший особняк.

Забравшись на диван и подобрав под себя озябшие ноги, Регина допивала вторую чашку кофе и прислушивалась к тому, как экономка, будто бы чуть смущаясь, пасовала перед высокими нотами и притопывала в такт маленькой аккуратной ногой. Дом тоже внимательно слушал: не скрипела ни единая половица сияющего от лака паркета, не шевелились тяжелые бархатные шторы, и даже заглядывающие в окна ветки замерли, чтобы ничего не упустить.

За ней было интересно наблюдать: Элоиза двинулась вдоль стены, смахивая пыль с полок, заставленных всякой всячиной – фарфоровыми собачками, модельками кораблей, книгами, потом направилась к большому старинному глобусу, покоившемуся на большой подставке в углу, ни разу не споткнувшись и не сбившись с одной ей известного ритма – она прекрасно знала каждый сантиметр дома и относилась к нему с очевидной любовью. Ее ловкие пальцы подвинули глобус на пару сантиметров, затем слабо крутнули, и экономка удовлетворенно кивнула сама себе, опуская мягкую щетку.

– Вы уже давно работаете здесь, да? – спросила Регина, когда Элоиза замолчала и присела в глубокое кресло. Экономка уложила щетку на колени, не беспокоясь о том, что пачкает свое черное платье, и ответила:

– Рудольф принял меня на работу вскоре после гибели семьи. Четыре года прошло. Люди, работавшие здесь раньше, не пожелали продолжать.

– Из-за того, что произошло?

Элоиза кивнула, наморщив лоб.

– По правде говоря, я тоже не планировала соглашаться на работу здесь. Но мистер Блэквуд настоял на собеседовании, и я сдалась. Мое материнское сердце просто не выдержало… В его глазах было столько боли. Наверное, мне не стоило этого говорить, – добавила она поспешно, коснувшись своих седых волос. – Но знаете, я и правда отношусь к нему, как к сыну. Даже постоянно путаюсь: то мистер Блэквуд, то Рудольф.

– Все в порядке, – заверила ее Регина. – Я понимаю, о чем вы говорите, ведь Рудольф очень к себе располагает. Отчасти это то, почему я здесь.

Экономка снова кивнула – на этот раз медленнее и мягче.

– Он мне рассказал, как вы познакомились. К сожалению, я не смогла присутствовать на похоронах. Но я тоже любила Веронику и скучаю по ней.

Казалось, Элоиза давно хотела выговориться. Вся ее поза – руки, теребящие передник, то, как она наклонилась вперед – выражала нетерпение.

– Какой она была?

Глаза Элоизы затянула поволока печали и воспоминаний, и прежде, чем она заговорила, Регина успела пожалеть, что спросила. Может быть, это вообще не ее дело. Может быть, она бередит глубокие раны – в конце концов, сколько времени прошло со смерти Вероники? Едва ли две недели.

Однако экономка выглядела скорее задумчивой, чем печальной, и когда начала рассказ, стало понятно – ей и правда было это нужно.

– Сначала Рудольф жил в квартире, пока в особняке заканчивали ремонт. Я устроилась работать сразу же, как он забрал Веронику – вы же знаете, он в быту полный ноль. Вероника много молчала и отказывалась от ужина, пряталась в своей комнате. А когда Рудольф уходил спать, пробиралась к холодильнику. Долгое время она жила по ночам, и будто бы постоянно злилась. Хотя мне кажется, что она просто боялась, что Рудольф передумает, и ранит ее. О, знаете, Рудольф так старался для нее: привозил множество подарков, одежды, просил меня готовить только самое вкусное… Но он ничего не смыслил в детях.

Регина вспомнила, как он с смесью недоумения и отвращения смотрел на ревущего в ресторане ребенка и согласилась с ней. Рудольф действительно понятия не имел, кто такие дети и что с ними делать.

– Это было по-настоящему непросто, – продолжала Элоиза. Ее глаза влажно блестели. – Но со временем они привыкли друг к другу и срослись.

Она остановилась, глядя в пол, будто проживая заново все то, что пришло ей на ум, или собираясь с мыслями. Наконец, после дрожащего вздоха, последовало продолжение:

– А потом она заболела. Не сразу, но начала слабеть. Сильно похудела, потом поседела. Перестала выходить из дома, замкнулась в себе. Ей становилось все хуже, но она отказывалась ехать в больницу. Однажды Рудольф не выдержал, силой посадил ее в машину и повез сам.

– И что случилось потом? – шепотом спросила Регина.

– Она умерла, – бесцветно ответила Элоиза. – Они даже не доехали до больницы.

– И он винит себя в ее смерти.

– Конечно, винит, это же Рудольф. Он всегда берет на себя слишком много ответственности. Только знаете, – Элоиза наклонилась еще ниже, – мне иногда кажется, что доктора бы ей не помогли. Будто бы по-настоящему она умерла намного раньше.

Регина вцепилась в подлокотник. Ей вдруг стало жарко.

– Что вы имеете в виду?

Экономка заколебалась:

– Могу я надеяться, что этот разговор останется между нами? Он вряд ли придется мистеру Блэквуду по душе.

– Я унесу его с собой в могилу, – пообещала Регина.

Элоиза вздрогнула.

– Так далеко не надо. Что-то изменилось в ней задолго до смерти. Она будто опустела. Могла часами сидеть в кресле в библиотеке и смотреть в окно, что-то про себя повторяя. Вероника, которая не могла усидеть на одном месте ни минуты и ненавидела чтение – зачем ей там сидеть? Не знаю, Регина, что-то было не в порядке.

– Сколько же она прожила здесь?

– Полтора года. Простите, Регина. Говорить о ней сложно для меня. Вернусь лучше к работе.

Она покачала головой и грузно поднялась на ноги, давая понять, что разговор окончен.

Регина последовала ее примеру, вышла в холл и долго стояла на месте, думая, куда лучше пойти, а потом поддалась интуиции и принялась подниматься по лестнице – что-то тянуло ее в голубую гостиную.

Сколько бы она ни отряхивалась от воспоминаний о прошлом сне, мысли настигали ее, заставляя переставлять ноги быстрее, до тех пор, пока она не толкнула тяжелую дверь и змеей не проскользнула внутрь.

Сердце дома было прекрасно – комната утопала в солнечном свете, и в воздухе мерцали крошечные пылинки, потревоженные ее внезапным вторжением. Натертая древесина подлокотников и резной спинки дивана тускло поблескивала свежим лаком, и толстый ковер, скрывающий паркет, выглядел так, будто на него никто никогда не наступал.

Неторопливо Регина прошлась до окна и выглянула на улицу: на слабом ветру еле заметно колыхался практически достигший стекол багрянец девичьего винограда. Обернувшись, она осмотрела гостиную с этого угла: блестящие, здоровые пальмы в кадках расположились в углу комнаты, ни единым листом не показывая своего недовольства. Скользнув взглядом по столику, по-прежнему заваленному коробками, она посмотрела на каминную полку: там, выстроившись в ряд, стояли фоторамки – простые и строгие, без единой завитушки. Прежде Регина не замечала, как их много, но теперь в мгновение ока оказалась рядом с камином и подняла к глазам первую фотографию – самую большую.

На нее смотрело четыре лица – Сесиль и Серена прижимались друг к другу, и Регина не смогла бы сказать, кого из них как зовут – совершенно одинаковые усмешки освещали их узкие лица. Стоящий рядом Себастиан обхватил их тонкие плечи своими крупными руками, и его улыбка была намного мягче – как подтаявшее на кухне масло, она согревала губы, и Регине вдруг захотелось улыбнуться в ответ. Пальцы чесались убрать со лба упавшие волосы. С самого края, едва войдя на фото, примостился Рудольф – самый темноволосый, самый бледный и самый серьезный – в глазах не было ни намека на веселье, а нахмуренные тонкие брови только добавляли строгости его острому лицу.

– Так вот какие вы, – пробормотала Регина, касаясь лиц кончиками пальцев.

Когда-то давно фотограф поймал этот неизвестный Регине момент, и теперь он навсегда остался здесь, под стеклом, чтобы редкий гость мог посмотреть и представить их смех, то, какими голосами они говорили, и какими были друг для друга. Но Регине не нужно было представлять, она все это уже слышала. Взглянув последний раз, она поставила фото обратно и взяла следующее, поменьше.

Перед ней предстала женщина чуть за сорок – не красавица, но с приятным лицом и живым блеском в серых глазах. Она стояла в главной гостиной рядом со стеллажом с фарфоровыми собачками и держала одну в руках, бережно поставив донышком на ладонь. Ее темные, без единой ниточки проседи волосы были уложены в простую прическу, а на пальцах и в ушах блестели огромные камни.

Должно быть, это была мама Рудольфа, но Регина не знала ее имени, и подписи на обратной стороны не было. Наверное, дети взяли внешность от отца – их прямые тонкие носы и разрез глаз были совсем не похожи на эту женщину – по сравнению с ними она выглядела очень хрупкой.

Интересно, было ли ей уютно в этом доме, полном сквозняков даже тогда, когда искры из камина рассыпались по всей гостиной, а поленья оглушительно трещали, пожираемые рыжим пламенем?

Новое фото – снова близнецы, но уже помладше, с золотящимися на солнце косичками и улыбками, демонстрирующими отсутствие зубов. Одна из сестер – почему-то Регина подумала, что Серена – подняла руку и показывает фотографу кулак. И снова ни капли сходства с матерью.

Увлекшись, Регина перебрала все рамки – на паре фото нашелся отец семейства и у него сходства с детьми было гораздо больше. Чем старше становились близнецы, тем больше Регина находила разницы в том, как улыбалась первая и хмурилась вторая, в том, как они держали головы и собирали волосы в прически, будто взрослела только одна из них, а вторая так и осталась ребенком.

Себастиан менял цвет волос, вставлял и вынимал кольцо из брови, и на фото, которое выглядело самым свежим, уже не улыбался.

И только Рудольф оставался неизменным: ни единой искры смеха в глазах, ни единой мягкой ухмылки.

Регина знала его совсем не таким.

Расставив фотографии в прежнем порядке, она окинула взглядом результат – ей не хотелось, чтобы Рудольф знал, что она что-то искала. У него и без того было слишком много причин для головной боли, не хватало еще задаваться вопросами о том, что она ищет.

Прижав пальцы к губам и покусывая кончики ногтей, она уселась на диван – ровно на то место, где в ее сне сидел Себастиан.

Подумать только: практически все, кто раньше здесь собирался, теперь были на кладбище.

Человек может увидеть во сне лица только тех, кого встречал. Должно быть, Регине попались их фото в какой-нибудь газете в библиотеке: среди стопки листков об архитектуре попадались и те, что были посвящены трагедии. Иначе откуда она знала, как они выглядели, если обнаружила рамки только сегодня? В главной гостиной не было ни единого фотопортрета – только те, что написали художники, и никого с этой полки там не было.

Лица с фотографий равнодушно наблюдали за тем, как она ерзала на диване, слишком взволнованная, чтобы сидеть смирно.

Какими они были – члены семьи Блэквуд? Любили ли китайскую еду так же сильно, как Рудольф? Работали ли на благо компании? Получили ли высшее образование или не успели? Что о характере, об увлечениях?

Регина похрустела пальцами, глядя на жадный блеск камней.

Интерес к семье становился нездоровым. Зачем ей нужно было знать хотя бы что-то о тех, кто давно умер? Почему это вообще имело хоть какое–то значение? Был важен лишь Рудольф, так хорошо прижимавшийся к ее губам в их первый совместный вечер в Блэквуд-хаусе, обнимающий ее, пока они валялись на диване после ужина, спорящий обо всякой ерунде, делящийся деталями работы и плачущий в розовой спальне. Как тарелка, разбившаяся на осколки, но сметающая сама себя, склеивающаяся часть за частью. Восстанавливающаяся.

Она не планировала крутить с ним никакие интрижки, но он потянулся к ней, и Регина встретила его на полпути и думала об этом каждый божий день.

Рудольф же вел себя как обычно – то есть, доброжелательно, сдержанно-нежно. Была ли это разовая акция, порыв под влиянием волны эмоций? Или он ждал каких-то действий от нее? Или собирался сделать что-то сам? У Регины не было ответа ни на один вопрос, и спрашивать она не собиралась – к чему драконить себя? Скоро она уедет и оставит его позади.

Почему-то одна мысль о том, что она больше не увидит его бледное лицо, заставляла ее внутренне содрогаться.

Пальцы заскользили по бархатной обивке, поднимая короткий нежный ворс, добрались до подлокотника и нырнули в узкую щель, до конца и чуть вперед, и самые кончики нащупали что-то холодное.

Вздрогнув, Регина вытащила на свет мелкую монетку, сверкнувшую новеньким боком под острым солнечным лучом, повертела ее перед глазами, а потом положила на край стола, рядом с потрепанной колодой карт. Была ли она здесь раньше?

Если бы только она могла заснуть так, чтобы вернуться туда на минутку и посмотреть еще раз. Всего лишь на минутку…

Поддаваясь порыву, она легла на диван, растянувшись на спине, и сложила руки на груди, принимаясь медленно вдыхать и выдыхать, как учили на медитациях.

Важно сохранять глубокое спокойное дыхание. И расслабиться – медленно, по одной мышце: сначала шею, потом плечи и спину, поясницу и бедра, ноги… Ступню свело судорогой, и Регина, охнув, с трудом разогнула ее обратно. Новая попытка, на этот раз спокойнее, медленнее.

Сердце отчего-то ускорилось – пульс испуганной птицей забился прямо ей в ладони, заставляя содрогаться ребра. Регина не сдавалась, зажмурилась крепче, и тут почувствовала, но совсем не то, что хотела – откуда-то из-за дивана вынырнула, извиваясь лентой, головная боль, и тут же обвила ее голову, сдавив с такой силой, что Регина не выдержала и прижала ладони к пульсирующим вискам, тщетно стараясь собрать воедино рассыпающиеся на части мозги.

Она плотнее обхватила голову – кольца на пальцах издевательски зазвенели, цепляясь одно за другое. Сквозь шум крови в ушах она вдруг отчетливо услышала тихий смех и тут же села, с трудом подавив накативший приступ тошноты.

– Кто здесь?

Тишина стала ей ответом. Тяжело дыша через нос, Регина встала, добралась до дверей и выпала в коридор – никого, только солнце гоняло цветных зайчиков, заглядывая через витражное окно.

За волной боли Регина не почувствовала никакого ужаса, лишь бесконечное желание прекратить тошноту. По стене добравшись до своей спальни, она тут же метнулась к шкафу, выдернула наполовину разобранный чемодан и опрокинула содержимое на ковер, принимаясь остервенело рыться в одежде, бормоча:

– Оно должно быть где-то здесь… Где же…

Баночка обезболивающего с полуоторванной этикеткой нашлась в самом низу под колготками. Сняв крышку, Регина высыпала на ходящую ходуном ладонь сразу две таблетки и отправила в рот, пытаясь проглотить на сухую. Бесполезно: они застряли в одеревеневшем горле, и по распухшему языку растекся горький привкус. Постанывая от боли и отвращения, Регина добрела до ванной и жадно присосалась к крану, наконец проглатывая таблетки, а потом вернулась, задернула шторы и повалилась на постель, закрывая глаза.

На этот раз судьба была добрее – спустя тысячу ударов сердца Регина провалилась в сон. Но дверь в сновидение так и не открылась.

Половина дня прошла напрасно – Регина провалялась в постели, оглушенная болью, а когда наконец выбралась из-под одеяла, обнаружила, что лишилась и сил, и настроения на поиски. Раздосадованная, она умылась, привела себя в порядок, надела пальто и вышла на улицу, надеясь, что свежий загородный воздух приведет ее в чувства.

Солнце уже не светило: небо затянули тяжелые свинцовые тучи, и хоть дождь пока не пролился слезами на каменную дорожку и крыльцо, в воздухе уже пахло сыростью.

Поплотнее запахнувшись, Регина побрела прямо по пожухлому газону, пробравшись между кустов живой изгороди, собирая опавшую листву на подошвы ботинок.

Осенний сад, раскинувшийся перед ней, переполнялся величавой смертью. Побуревшие клены, последние поздние розы, уже тронутые первым морозом, обрушившимся на город несколько суток назад – от каждого куста и от каждого цветка пахло ожиданием скорого конца сезона.

Осенью Регине казалось, что она сама тоже немного умирает – оставляет часть себя, чтобы обновленной встретить зиму.

Она шаталась между деревьями, ни на что конкретно не отвлекаясь, и все думала о Рудольфе и Блэквуд-хаусе, о его родственниках и конечно о Веронике – эта девочка не выходила у нее из головы после разговора с Элоизой.

Что случилось с нормальным, здоровым ребенком? Диагностировали ли у нее какое-то заболевание?

Этого нельзя было спрашивать у Рудольфа – Регина знала, как он отреагирует, помнила, каким он был на поминках. Но проклятое любопытство зудело сильнее, чем заживающая царапина, и его срочно требовалось удовлетворить.

Можно было бы спросить в клинике, куда ее привезли – но Регина не была членом семьи, да и идти туда, чтобы полюбопытничать… Наверняка сплетни об этом разнеслись бы моментально.

Незаметно для себя Регина отдалилась от дома и оказалась в дальней части сада – неухоженной, стихийно разросшейся. Пахло подгнивающей травой, и крючковатые пальцы веток хватали ее за рукава пальто и выбившиеся из косы пряди – должно быть, садовник сюда заходил нечасто. Стоило бы развернуться и пойти назад, но Регина упрямо двигалась дальше, до тех пор, пока не вышла на ровную круглую полянку, посреди которой высился узкий длинный пень.

Сетуя, что не надела ни линзы, ни очки, Регина подошла поближе, дотронулась до серой испещренной трещинами коры и тут же отдернула руку – это было вовсе не дерево, а камень, с невероятной точностью повторяющий ствол.

Обреченная, уже зная, что она там увидит, Регина обошла ствол и посмотрела на табличку.

«Мариса Блэквуд, 1845 – 1895», – гласили полустертые буквы.

У подножия памятника лежал полуистлевший букет – бутоны давно рассыпались, и только стебли еще сохранили свою форму, поддерживаемые грязной розовой лентой.

Дубы обступили поляну со всех сторон, защищая от посторонних глаз, очевидно, высаженные в одно и то же время. Бедняжка была то ли защищена, то ли находилась в плену.

Регина вытащила из кармана бумажный платок, присела перед камнем на корточки, не беспокоясь о том, что испачкает полы пальто, и протерла табличку, счищая прилипшие листья и крошечные побеги мха.

– Кто же вас здесь так оставил? – прошептала она, не в силах удержать наползающую на сердце грусть. – Или это была ваша воля – лежать вдали от всех остальных?

Рудольф мало рассказывал об этой женщине – лишь то, что она была намного младше мужа, и вышла за него не по любви, но позднее смогла вырастить в груди нежные чувства и сильно тосковала после его смерти.

И даже сейчас, спустя столько лет после ее смерти, тоска тяготила душу уже Регине, хотя она даже не была знакома с этой женщиной, и не была частью ее семьи. Видеть это одинокое надгробие, окруженное деревьями, было то же самое, что смотреть со стороны на свою собственную жизнь, лишенную партнерства и отношений.

– Я обязательно приду еще раз, – пообещала Регина, выпрямившись, – и принесу красивые цветы. Надеюсь, вы любите розы?

Ее вопрос остался без ответа, но когда Регина пробиралась обратно сквозь частые стволы, в спину ей подул теплый ветер, и она сочла это хорошим знаком.

Выбравшись обратно, она зашагала по скользкой траве, медленно переставляя ноги, боясь упасть. Уже практически выбравшись, Регина услышала невдалеке грустный вой, практически плач – такие звуки обычно издавали щенки, которых не покормили.

Невидимая рука сжала сердце Регины и потащила прямо на звук, за особняк, туда, куда выходили окна ее спальни.

Там могла быть целая стая, которая жаждала сырого мяса и запросто расправилась бы с ней в несколько укусов, но прямо сейчас это ее не волновало: брошенный ребенок взывал о помощи, и Регина не собиралась бросать щенка в беде.

Он обнаружился под огромным пожухлым рододендроном – мокрый, с висящими почти до земли ушами и бесконечной печалью в пока еще темно-синих глазах. Не мешкая, Регина схватила щенка на руки и завернула в свое пальто, ойкнув, когда шерсть намочила ее тонкий свитер.

– Ради тебя я жертвую кашемиром, – сказала она, стараясь не обращать внимания на то, что он тыкается ледяным носом прямо ей в ключицы и шумно фырчит.

Боже, если он ничей, то она заберет его с собой, и у нее будет своя собака. Столько лет она мечтала о домашнем животном, но не брала, боясь, что не сможет позаботиться о нем как следует! И теперь, если сама судьба дала щенка ей в руки, кто она такая, чтобы отказываться? Он ведь сидел здесь совсем один и так горько плакал! Но стоило взять его на руки и опустить пальцы на лохматую макушку, чтобы приласкать, как он тут же успокоился и притих, с удовольствием пожевывая толстый воротник пальто.

Полная решимости, Регина поднялась на ноги и направилась к особняку, воркуя:

– Рудольф же нас не прогонит, правда? Думаю, нет. Ты будешь хорошо себя вести, и я накормлю тебя и научу командам, вроде «сидеть» и «фу», и ты не будешь мешать…

Не глядя под ноги, она споткнулась о выступающий камень и нечаянно разжала руки. Щенок, лишенный поддержки, выскользнул из-под полы и тут же рванул прочь, весело тявкая, и скрываясь в кустах. Регина побежала следом, крича:

– Подожди, ты куда? Я же хочу тебе помочь!

Но его и след простыл. Регина искала его до тех пор, пока не начало темнеть, оглядела каждый закуток и вымазалась в грязи и траве, но не нашла никаких следов: он пропал окончательно. И только когда дом озарил свет фонарей, она наконец очнулась и побрела обратно, изо всех сил стараясь не расплакаться: потерять только что обретенную надежду на четвероногого друга было неожиданно больно.

Как он будет один в темноте? Такой крошечный, голодный и мокрый, он вряд ли протянет долго. Но территория была так огромна, что найти его не представлялось возможным. Оставалось надеяться только на то, что мама вернется за ним.

Уставшая, грязная, она вползла в холл, предательски хлюпая носом, оставляя за собой цепочку следов. Озябшее лицо закололо, когда тепло дома коснулось щек и носа.

Из столовой выглянул Рудольф, вытирающий руки полотенцем.

– А вот и ты!

Он внимательно оглядел ее замершую фигурку и спросил изменившимся голосом:

– Что случилось, почему ты вся в грязи? Где ты была?

Предохранитель Регины сорвался в тот же момент.

– Я потеряла щенка… – пробормотала она, начиная реветь. Рудольф тут же оказался рядом и обхватил ее своими худыми руками, позволяя пачкать рубашку. Регина уткнулась носом ему в плечо, икая.

– Какого щенка? Где ты вообще его нашла? – недоумение в голосе не мешало ему размеренно гладить ее трясущиеся плечи, по кусочку снимая напряжение и горе.

– Он сидел за домом под моим окном, – выдавила из себя Регина, проглотив скользкий слезливый комок и вдохнув полной грудью. Отстранившись и увидев, во что превратилась рубашка Рудольфа, она тут же отвернулась: не хватало еще из-за этого расстроиться. – Я хотела забрать его с собой, а он сбежал, и я не смогла найти его. Там так темно и сыро! Он заболеет и умрет…

Она судорожно вздохнула, пытаясь остановить поток слез. Рудольф обхватил ее лицо большими ладонями и стер мокрые дорожки, заглядывая в глаза.

– Ты же говорила, что слышала стаю. Он не один, с ним все будет в порядке, они не бросили его, я уверен. Хочешь, я попрошу кого-нибудь поискать его утром?

Конечно, она хотела, о чем тут же сбивчиво сообщила. Рудольф серьезно кивнул:

– Значит, я попрошу. А теперь давай ты умоешься, и мы поедим, хорошо? Элоиза столько всего приготовила!

Только мысль о том, что Рудольф только приехал с работы и, должно быть, умирал от голода, заставила ее взять себя в руки и отправиться на второй этаж, чтобы привести себя в порядок и переодеться.

Когда она спустилась вниз, стол был уже полностью накрыт, и Рудольф гремел льдом для напитков.

– Ты не против? Думаю, нам обоим стоит немного выпить. День был утомительный.

Он придвинул к ней стакан с виски и грузно упал на стул, принимаясь нагребать на свою тарелку всего понемногу.

– Как твоя работа, уже есть что-то интересное? – спросил он спустя несколько минут тишины, прерываемой жеванием. – Я бы с удовольствием почитал.

И тут Регина поняла, что за весь день ни разу не вспомнила о том, почему вообще здесь жила.

– Пока все очень расплывчато, – неопределенно сказала она, помахав рукой с вилкой в воздухе. – Столько всего нужно описать… Не хочу показывать сырой материал. К тому же, честно сказать, большую часть дня я пробегала за щенком.

Рудольф кивнул.

– Мне жаль, что так случилось. Знаешь, я тоже не люблю показывать готовое. Тогда прочитаю, когда ты ее опубликуешь.

– А что ты? Как проекты?

Он тут же оживился.

– Защита прошла отлично несмотря на то, что многие участники волновались. Было сложно выбрать победителя, но в итоге все получилось. Сейчас покажу тебе, что заняло первое место. Подожди-ка…

Он захлопал по карманам, а потом чертыхнулся.

– Оставил телефон в спальне. Сейчас схожу за ним.

С этими словами он шустро скрылся в холле и затопал по ступенькам.

Регина ждала достаточно долго, но, когда стало понятно, что Рудольф где-то застрял, пошла его искать, и вскоре нашла: двери в голубую гостиную были распахнуты, а он стоял посреди комнаты и неотрывно смотрел на столик. По бледным щекам стремительно разливался лихорадочный румянец.

– Что это? – спросил он не своим голосом, хрипя, как лошадь после газона.

– Что случилось? – спросила Регина. Какие события могли повлиять на него так сильно, сломав всего лишь за несколько минут?

Рудольф стремительно направился вперед, и одной рукой схватил колоду, а второй – монету.

– Это розыгрыш? Ты так шутишь? Что это?

– Я не знаю, – ответила Регина, медленно подходя ближе. Рудольф отшатнулся от нее, окатив ужасом из глаз. – Разве они не всегда были здесь?

– Что? Нет! – выкрикнул он, покрываясь испариной. Его верхняя губа затряслась. – Этого не может быть! Не может!

– Рудольф!

Он пугал ее. Никогда прежде Регина не видела его таким испуганным и измотанным. Его взгляд метался по всей комнате, а костяшки пальцев побелели от силы, с которой он сжимал уже смявшиеся карты. Он тяжело, со свистом дышал и был близок к тому, чтобы задохнуться.

Медленно, подняв руки перед собой, Регина приблизилась к нему, обхватила за плечи и посмотрела в лицо со всей уверенностью, которую только смогла отыскать внутри себя.

– Послушай меня. Смотри только на меня. Дыши со мной, ладно? Вместе – вдох и выдох. Вот так, умница. Еще раз. Я держу тебя Держу.

Наконец, спустя мучительную вечность, Рудольф вдохнул – тяжело и слезливо, а затем еще и еще, часто моргая. Регина усадила его на диван и держала до тех пор, пока он не пришел в себя. Его глаза оставались мокрыми, но слезы не упали на щеки.

– Этого не может быть, – произнес он слабо, когда Регина принялась по одному разжимать его окоченевшие пальцы.

– Почему? – спросила она, забрав колоду.

Рудольф поднял на нее красные глаза и глухо ответил:

– Потому что эти карты сгорели вместе с Сесиль. Скажи мне, Регина: ты что-нибудь здесь видела? Что-то, чего не должна была?

Она подумала о своем сне. Подумала о смехе, от которого в жилах стыла кровь. О том, как холодный сквозняк трогал волосы на затылке. О том, как собаки за окном не замолкали ни на минуту, до тех пор, пока неизвестный хозяин не велел им заткнуться, и о щенке, которого никто кроме нее так и не увидел.

Руки Рудольфа были горячими и мокрыми.

– Нет, – ответила Регина, внутренне содрогнувшись. – Клянусь, я ничего не видела.

Рудольф кивнул, а потом разразился глухими рыданиями, и Регина ничем, совсем ничем не могла ему помочь.

Глава 7

Говорят, что ароматы лучше всего пробуждают воспоминания.

Регина точно знала: это правда, неоднократно проверенная.

В ее крошечной квартире, где каждый сантиметр пространства был заполнен функционалом до самого предела, для флаконов выделился целый ящик в спальне. Там ничего больше не стояло, только туалетная вода и духи – флаконы большие и маленькие, прямые и пузатые, всевозможных цветов.

Когда становилось совсем плохо, и от тоски хотелось распахнуть окно и выть на луну, она открывала ящик и вытаскивала флаконы на свет: медленно, по одному.

Этот аромат носила на себе мама – не изменяла ему всю свою жизнь, с юных лет. С ноткой Востока и красных цветов, он теплый, обволакивающий так же надежно, как и ее объятия.

Вот так пахла ее самая большая любовь – та самая, после которой сердце превратилось в фарш, а потом и в пепел. Костер, кислота ягод на языке и свежая древесина где-то в самой середине. Регина не знала, что зло может пахнуть так соблазнительно.

Отпуск за границей, первая большая зарплата, желание побаловать себя «просто так» – у Регины на любую главу жизни имелся тот самый аромат, сопровождавший ее, записывающий на подкорку сознания слова, мысли и, в конечном итоге, воспоминания.

Только в последние несколько лет ничего нового в ящике не появлялось – Регина не изменяла одному и тому же аромату – тяжелому, с вишневым шлейфом и горьким миндалем. Он пах ликером, если принюхаться. Это запах ее стабильности, того, что ее больше нельзя было сломать и не согнуть: она каменная, правда, каменная.

***

После того, что случилось прошлым вечером, она думала, что между ними повиснет неловкость и подозрения – было бы логично предположить, что именно Регина оставила на столике колоду. Но Рудольф, должно быть, понимал, что она этого не делала, так что никаких обвинений не выдвигал, а когда наконец перестал рыдать, то предложил спуститься вниз и как следует надраться, чтобы справиться с сегодняшними эмоциями. На том и порешали: спустя бутылку виски жизнь стала немного проще и приятнее, а еще размытее, и когда они наконец разбрелись по спальням, Регина уже не помнила, из-за чего каждый из них устроил плач. Это определенно было к лучшему.

Перед тем, как утонуть в лебяжьем пухе подушки, она подумала о том, что впервые за так много лет ощущала себя чем-то большим, чем просто механической куклой, которая тащится изо дня в день, едва переставляя свои тяжелые неуклюжие ножки. Впервые она чувствовала, как в пластиковой груди, пока еще неровно и неуверенно, но бьется сердце.

Впервые она была готова полюбить жизнь.

А утром проснулась от криков. Ужас ударил по голове тяжелым молотком: Рудольф кричал ее имя, истошно, уже сорвано, и его вопли слышались даже через несколько дверей и длинный коридор. Путаясь в одеяле и в собственных ногах, Регина скатилась с постели, и как есть, в пижаме, босая побежала на звук, прижимая руки к ходящей ходуном груди.

Рывком ворвалась в его спальню, запнулась за разбросанные тапки и едва не рухнула у ванной комнаты, за дверью которой повисла гробовая тишина.

– Рудольф!

Она подергала дверь – заперто.

– Неужели! – раздался из-за двери недовольный голос. – Я уж думал, что здесь и останусь. Замок заело, я застрял.

– Ты дурак?! – крикнула Регина, не сдержав эмоций. – Я чуть не умерла от страха!

Из-за двери донесся смешок.

– А что ты прикажешь мне делать? Телефон в спальне, а дубовый массив я не выбью.

– Зачем вообще запираться в собственной ванной?! – все еще гневно спросила Регина, устроившись на пятой точке и прислонившись к стене – ноги почему-то резко ослабли.

– А я не запирался, – послышалось ворчливое. – Это все дом. Однажды я просидел в запертой прачечной два часа, а потом дверь сама открылась. Кто знает, может, это призраки меня заперли?

Регина фыркнула. Как она могла злиться на него дольше минуты?

– Я думала, ты достаточно скептичен, чтобы отрицать существование призраков.

– Разумеется. Но как было бы забавно! А теперь выпусти меня уже как-нибудь.

Регина окинула взглядом спальню – она была здесь впервые и не могла отказать в удовольствии немного удовлетворить свое любопытство. Комната выглядела практически нежилой: ни единой безделушки, никакой разбросанной одежды – безукоризненный порядок был не нарушен ничем, кроме пары тапочек на ковре. Ручки ровным рядком лежали на столе рядом с записной книжкой и ноутбуком, книги, по размеру расставленные на полках стеллажа, блестели новенькими корками… Здесь не было ничего, что могло бы помочь.

– Ключи где? – поинтересовалась она, вставая и принимаясь ходить туда-сюда.

– В ящичке стола были. Давай быстрее, я опаздываю на встречу!

Регина залезла я ящик, но ключей там не нашла, зато вытащила на свет канцелярский нож. Повертела его в руке и пошла обратно.

– Сейчас попробую… Да не крути ты ручку!

Замок неохотно поддался, и придерживая его ножом, Регина аккуратно потянула, распахивая дверь.

Недовольный Рудольф восседал на крышке унитаза, с безукоризненно зачесанными волосами и в белоснежном халате, туго завязанном на поясе. На щеках еще сохранился румянец после горячего душа, и выглядел он достаточно свежо, несмотря на ранний час и вчерашнюю бутылку виски. При виде нее он оживился и вскочил на ноги.

– Неужели я свободен!

– Да-да, не за что, – сварливо отозвалась Регина и вручила ему нож. – Будешь мне должен.

–Завтрак пойдет? – спросил он, уже скрывшись в примыкающей к спальне гардеробной.

– Его даже не ты готовишь – выкрикнула Регина, направляясь на выход.

– Это неважно!

Она вернулась к себе и досадливо хлопнула дверью, чтобы умыться и одеться – вряд ли ей удалось бы заснуть снова. Когда она только соскочила с кровати, то не заметила, но сейчас сполна ощущала, как в затылке орудует звонарь, дергая то за один гулкий колокол, то за другой, создавая потрясающую по силе какофонию. Но даже это она была готова принять с благодарностью – как и любое событие, происходившее в доме.

Регина давно заметила: почему-то дни, ничем не наполненные, стремительно пролетали перед глазами, заканчивались, толком не успев начаться, а вот когда у нее было полно дел, от рассвета до заката было полно времени. И теперь она была этому рада: заглянуть в каждый угол этого дома требовало огромных затрат.

К сожалению, сколько бы она ни шаталась по саду и постройкам, в изобилии наполнявшим территорию, щенка найти не удалось. Впрочем, это не помешало ей вечером снова услышать собачий лай и побороться с собой – выйти и разогнать свору, рискуя быть загрызенной, или же смириться и забраться под подушку? Первый вариант пока ни разу не победил – Регина хотела вернуться на работу в целости.

Неделя, которую Регина давала себе для того, чтобы остаться в городе, понемногу заканчивалась. Утром она приняла звонок от начальницы, и ей пришлось давить из себя кашель – осторожные расспросы о самочувствии отпали еще на день-другой, но не дольше.

Вчера Рудольф съездил в госпиталь и привез документ, подтверждающий ее болезнь. Ее подкосила сильная ангина. Ну что же…

Он отдавал его неохотно, а Регина не хотела его забирать. Сероватая бумага жгла пальцы, как доказательство маленькой лжи в угоду своим удовольствиям.

После того, как в коридоре ей послышался смех, Регина съездила в аптеку и купила прописанные таблетки, благо, рецепт у нее был при себе. К счастью, они работали исправно: никакие сны к ней не приходили, ушла и тревога. Даже сердце больше не запиналось, когда она слышала скрип или стук где-то за углом. Стоило вспомнить о них намного раньше и не трепать себе нервы.

Такое уже было, давно, в детстве, когда обеспокоенная мама начала водить ее по психотерапевтам. Регина не хотела ничего им рассказывать – чем больше она вспоминала, тем быстрее ручка скользила по бумаге, записывая, впечатывая в блокнот все то, что она сама хотела бы побыстрее забыть. Она не помнила, кто первый прописал ей таблетки: был ли это улыбчивый мистер Бренсон с крупными пальцами, увенчанными перстнями, или миссис Бри, похожая на высохшую пальму как телосложением, так и своей прической. Важно было другое – за первой баночкой последовала вторая, потом сразу две другие.

Психотерапевт сменился психиатром, и Регина попала в больницу на несколько недель, откуда вышла повзрослевшей, со стопкой кривоватых рисунков и без теней на стенах.

Должно быть, детские страхи из леденящих кровь превратились в тех, кто настолько слаб, что совсем невидим.

Субботним утром Рудольф, ворвавшись в спальню к едва проснувшейся Регине, потребовал, чтобы они вместе поехали на завтрак в ресторан – в историческом центре открылось новое местечко, и он был преисполнен любопытства. Проклиная все сущее, она торопливо умылась, обернула косу вокруг головы, накрасилась и даже достала одну из лучших блузок – нежно–голубой шелк, расшитый золотыми журавлями, не слишком-то сочетался с погодой, зато был возмутительно красив. В такой было не стыдно показаться вместе с Рудольфом, который, несмотря на ранний час, выглядел невероятно хорошо в своем черном джемпере и свободных брюках.

Когда они вышли из дома, ветер злостно завыл и ударил им в лица комом мокрых листьев, пахнущих землей. Рудольф стряхнул с волос багрянец, с досадой посмотрел на светлое пальто, потемневшее от капель начинающегося дождя, и протянул:

– Потрясающее начало утра.

Регина согласно кивнула, запахнувшись посильнее.

Авто с водителем все никак не прибывало, но они упрямо остались стоять на улице, ожидая. Заскучавшая Регина принялась рассматривать стены дома, прикрывая ладонями лицо от воды. Потемневшие стены, увитые плющом, тот самый дуб, царапающий стекла с загробным скрипом, решетки и колышущиеся шторы окна, мелькнувшая тень…

Она моргнула пару раз. Шторы еще качались.

– Элоиза дома? – спросила она, переводя взгляд на Рудольфа. Тот ответил, хмурясь:

– Она сказала, что сегодня задержится и приедет позже.

Регина хмыкнула. Благодаря спешке утренний прием лекарств оказался пропущен – можно было поприветствовать безудержные приключения на весь день.

Ресторан оказался прелестным, как и все прочие, где они бывали – роскошные мягкие диванчики, столы из массива дуба и пухлое меню с множеством блюд на любой вкус так и располагали застрять здесь за добрую половину дня.

– Если ты попробуешь заказать «Цезарь» и пасту, я потребую, чтобы охрана тебя вывела, – вполне серьезно предупредил Рудольф, углубляясь в свою книжечку.

Регина ухмыльнулась – его потребность докопаться к тому, что она любила есть, была маниакальной. Чтобы не доводить Блэквуда до греха, она все-таки заказала традиционный завтрак и не прогадала – круассан с маркарпоне оказался божественным как на вид, так и на вкус, а над кофе явно колдовали со всей любовью.

Сидящий напротив Рудольф незаметно ослабил ремень на брюках и удобно развалился.

– Надо бы снова в зал походить. Я такими темпами поправлюсь.

– А ты почаще води меня в такие места, – предложила Регина. – Тогда мы оба поправимся, и придется заниматься вместе.

Рудольф едва заметно нахмурился.

– Я бы с удовольствием, но ты же собираешься уезжать.

А Регина на минуту совсем об этом забыла. Острие сожаление коснулось горла.

– Это правда. Но мы можем просто помечтать об этом.

– А может, тебе не нужно уезжать? Здесь тоже есть университет, ты могла бы устроиться сюда.

– Я не могу, там вся моя жизнь. Коллеги, студенты, квартира.

– А здесь я, твой друг.

– Не будь эгоистом, пожалуйста.

Его слова ранили ее – Рудольф прекрасно знал, что стал ее единственным близким человеком и сейчас действовал грязно. Она и сама понимала, что, попробовав, что такое дружба на вкус, не сможет жить, как раньше и просто забыть об этом.

Но как можно было вернуться обратно в место, с которым связаны тяжелые воспоминания? Как можно было ходить по центральной улице, зная, что, если свернуть направо и пройти три квартала, то можно выйти туда, где на перекрестке все еще стоял их старый дом?

– Прости.

Он снова не выглядел виноватым. Регина дотянулась до его руки.

– Я понимаю тебя. Но и ты меня пойми: я не просто так уехала отсюда. И сейчас, даже когда я просто еду за кофе, меня затапливают эмоции и мысли о том, что было. Я остаюсь здесь только потому, что ты стал мне дорог.

Видя, что он все еще обижается, она добавила, лукаво улыбнувшись:

– Ну, еще твой дом и потрясающие ужины Элоизы.

– Да половину ужинов я готовил сам!

– Не обманывай, я видела коробки из доставки.

Получилось: Рудольф оттаял, и в уголках его удивительно серых, будто подернутых пленкой глаз снова собрались крошечные смешинки. Он покопался в кармане пальто и извлек на свет кусок плотного картона.

– Вот. Я хотел показать вчера, но забыл.

Регина с интересом повертела пригласительное на сегодня.

– Это благотворительный бал, направленный на сбор средств для нуждающихся в лечении детей. Не составишь мне компанию? Не хочу идти на фестиваль лицемеров в одиночку.

– Не боишься пересудов? – поинтересовалась Регина, поднимая недопитую чашку кофе и едва не пролив половину на брюки благодаря трясущейся от волнения руке – она вдруг ощутила себя Золушкой, которая вот-вот отправится во дворец.

Рудольф равнодушно пожал плечами.

– Что мне до их сплетен? В лицо все равно никто ничего не скажет, а я хочу провести этот вечер в твоей прекрасной компании. Что скажешь?

Перед глазами всплыл сон, который царил в ее спальне этой ночью: гостиная Блэквуд-хауса, позолота на канделябрах, запах горящих свечей, воск, капающий на натертый до блеска паркет, музыка – невероятная, льющаяся со всех сторон, манящая отправиться в танец. Юбки дам хлопали кавалеров по ногам – как диковинные птицы они двигались по залу, не сводя с ухажеров сладких, нежных взглядов. Тонкие руки в перчатках на плечах, записные книжки для танцев переполнены, и кажется, будто ночь никогда не кончится. Она тоже была там, тонкая и изящная, отражалась в черноте окон, и бусы на ее плечах едва слышно звенели, сталкиваясь при малейшем движении.

Вряд ли благотворительный вечер хоть сколько-нибудь будет похож на то, что ей привиделось.

– Разумеется, я согласна! Никогда не была на таких вечерах. Но у меня нет подходящего платья, придется что-то подыскать.

Рудольф ухмыльнулся, и на его лице появилось выражение, с которым джентльмены в мелодрамах обещают подарить своим женщинам целый мир.

– Я тебе его куплю.

– Я могу позволить себе покупку платья, – уперлась Регина, вызывая у Рудольфа улыбку – с такой ребенку объясняют очевидные вещи, вроде того, что нельзя позавтракать только тортом, пропустив кашу.

Эта нежная, чуть снисходительная улыбка заставила ее сердце привычно затрепетать.

– Регина, я знаю, что ты можешь, но позволь мне тебя побаловать. Я не обеднею, а у тебя будет красивый подарок.

Вспомнив, как один из ее бывших ухажеров после расставания предъявил ей список стоимости всех подарков с требованием вернуть деньги, она чуть прищурилась.

Не то чтобы Рудольф выглядел как такой человек, но, к сожалению, некоторые события оставляли после себя следы.

– Не знаю, это не в моих правилах.

Должно быть, Рудольф что-то для себя понял, потому что тут же состроил максимально несчастное выражение и заныл:

– Но я так давно не покупал красивым девушкам подарки! Это же не белье…

– Ладно, ладно, только заткнись!

На этом желание Регины поспорить закончилось – она терпеть не могла, когда Рудольф включал режим капризного мальчика, и готова была согласиться на что угодно, лишь бы он прекратил.

Стоило ему выбить из нее согласие, как Блэквуд расцвел: на губах появилась торжествующая улыбочка, и он только что не присвистывал, запихивая приглашение обратно в карман и не беспокоясь о том, что безнадежно мнет картон.

Закончив с завтраком, они неторопливо вышли на широкую оживленную улицу, и направились в сторону ближайшего бутика – Блэквуд, похоже, заранее все предусмотрел, и теперь только что не подталкивал Регину в сторону нужного здания, не забывая придерживать ее за локоток – пару раз она поскользнулась на мокрой брусчатке и чуть не упала.

Вывеска на стеклянной двери была Регине хорошо знакома, и она было отступила, сомневаясь, но Рудольф уверенно потянул ее за собой и ласково улыбнулся спешащей им навстречу девушке.

– Доброе утро. Мистер Блэквуд! Прошу сюда! Давно вас не было!

– Доброе утро! А будьте добры, устройте нам, как в «Красотке»!

Регина закатила глаза и ничего не сказала, сдаваясь на его волю – если ему так хотелось поиграть в фею-крестную, она сможет ему это позволить.

Стоило признать – отдельный зал, куда их привели, был шикарный: высокий потолок, диваны, обтянутые скрипящей бежевой кожей, музыка отовсюду и зеркала, зеркала… Консультант в умопомрачительно узких брюках принес им шампанское и крохотные пирожные, и Регина, начавшая было опасаться, что ее фигура будет выглядеть не слишком красиво, упакованная в такие бешеные деньги, увидев на макушке корзиночки малышек-бабочек, не смогла себе отказать – с вороватой улыбкой положила одно в рот, запила шампанским и блаженно улыбнулась, ощущая, как на языке лопаются пузырьки.

– Я думала, в такие места нужна предварительная запись или что-то в этом роде.

Рудольф отпил шампанского, следуя ее примеру – в десять утра – и лениво ответил:

– Просто у тебя влиятельные друзья.

С такими плюсами было трудно спорить.

А дальше все слилось в один калейдоскоп – мягчайший бархат, скользящий между пальцами шелк и тончайшее кружево, которое, казалось, сплели ангелы на небесах… Джозеф – так ведь? – неустанно подливал в бокал, и изначально шаловливый Рудольф сдался окончательно – сверкая алыми пятнами на щеках, он кругами скользил по залу, умудряясь не споткнуться ни об один ковер, и неустанно предлагал самые красивые, на его взгляд, платья. Разрезы до талии, прозрачный верх, ряд крохотных пуговиц – Регина была погребена под ворохом цветастых тканей, и, хохоча, даже не собиралась оттуда выбираться.

Она вдруг почувствовала, что в этом тяжелом, пахнущем дорогими духами коконе, ей так комфортно, как больше нигде в этом мире.

В четыре руки Джозеф и Рудольф мягко затолкали ее в огромную примерочную, следом вкатили стойку с платьями в пол, расставили на диванчике несколько коробок с туфлями и оставили в одиночестве расстегивать пуговицы на рубашке. Журавль на рукаве смотрел на нее, и в его бусинках-глазах отражалось грустное понимание.

– Да, дорогой, я тоже буду скучать, – вздохнула Регина, снимая брюки и влезая в первое платье, блестящее, как рыбья чешуя.

В ее голове навсегда останется эта сладкая вата: пальцы Рудольфа, застегивающие ей молнию на спине, легкий смех консультанта, несущей размер поменьше, умопомрачительная шпилька на лаковых лодочках и ощущение безграничного счастья – она самая настоящая принцесса.

– Рудольф, я на таких каблуках смогу только стену подпирать!

– Я не выпущу твоей руки, – твердо сказал он, салютуя ей с дивана бокалом.

Он не выпустит ее руки. О боже.

Регина, снова скрывшись в примерочной, украдкой вытерла повлажневшие глаза, переоделась, и вышла обратно под яркий свет люстр.

Всю дорогу до дома она украдкой поглаживала невероятно нежную ткань, немного расстегнув чехол.

В комнате, помимо свежего постельного белья, пахнущего морозной улицей, ее ждал неприятный сюрприз – в своей извечной беспечности она куда-то подевала пузырек с таблетками и несколько колец. Регина перерыла все свои карманы и сумки, но ничего не нашла, так же, как и рецепт в аптеку.

Это обещало большие проблемы, но пока Регина была нетрезва и слишком счастлива, чтобы задумываться о таких пустяках. Вот кольца было действительно жаль – несмотря на их потертость и не слишком презентабельный вид, они придавали ей спокойствия и уверенности.

С тоской подумав о том, как сильно не хочется напрягать Рудольфа еще и с этим, она отправилась приводить себя в порядок – сегодня ей хотелось быть самой красивой.

Спустя кучу времени и нервов ее косы были уложены в аккуратный низкий пучок без единого выпадающего локона – очень элегантно и сдержанно, а на лице появился простой, но красивый макияж с винной помадой. Как она ни старалась, стрелки не удались, и пришлось обойтись без них.

Удивительно, размышляла Регина, поворачиваясь туда-сюда и ловя искорки блесток на острых скулах, как немного порой нужно, чтобы ты почувствовала себя королевой! Достаточно накрасить ресницы, и глаза тут же становятся еще темнее, немного загадочнее, а румянец на щеках убирает пару лет.

Должно быть, стоит влезть в платье, и ее самооценка вырастет до небес.

Регина вытащила его на свет – черное, похожее на кимоно, оно было просто совершенством, а заходящее солнце запуталось в золотой вышивке, на мгновение оживив листву деревьев, устроившихся на широких рукавах до локтя и сбегающих корнями до самой талии.

Подрагивая от нетерпения, Регина надела его, застегнула тоненькую молнию, извернувшись змеей, и завертелась, закружилась по комнате, не в силах оторвать от зеркала взгляд.

Оставалось только надеяться, что узкое, но глубокое декольте не доставит ей проблем.

– Вы давно у нас в городе? Откуда приехали?

– Мы и не знали, что Рудольф несвободен.

– Должно быть, ему так тяжело! Потерять последнего родного человека. Как хорошо, что вы рядом с ним!

– Наверняка он переживает! У него снова нет никакого наследника…

Регина в отчаянии огляделась по сторонам, изо всех сил вцепившись в ножку бокала. Только бы тонкое стекло не раскололось в ладони!

Вечер перестал быть томным в тот момент, когда они переступили порог роскошного банкетного зала под названием «Пассаж». Рудольф, практически не появляющийся в свете, был народным достоянием, поговорить с которым хотели абсолютно все. Он едва успел бросить «я найду тебя», как его под руку уволок крепкий холеный мужчина хорошо за пятьдесят, и Регина осталась одна.

Вот тебе и «я не выпущу твоей руки».

Она хотела бы назвать его предателем, да язык не поворачивался – это была не его вина.

Разумеется, сплетники и сплетницы города уже знали, где живет эта незнакомка, и, заметив, что она в гордом одиночестве поедает канапе, трое самых смелых тут же взяли ее в кольцо – ненавязчиво, с профессиональной ловкостью. В глазах зарябило от обилия камней и шелка, в носу засвербело от облака духов.

– Издалека, – уклончиво ответила она и сделала пару глотков, надеясь, что шампанское ее успокоит, а дамы не заметят отсутствие ответов на все прочие вопросы.

– Как Рудольф справляется? – поинтересовалась прелестная молодая женщина, с неприкрытым интересом разглядывая ее платье. Как ее звали? Кристина? Виктория? Имена всех трех стерлись из памяти быстрее, чем были произнесены последние слоги.

– С ним все в порядке, благодарю вас за участие.

– Простите за бестактность, так вы захватили главного холостяка города? Нам ожидать громкой свадьбы? Или скромной церемонии? – ворвалась третья дама, самая старшая, очевидно, глава их группировки.

Регина подняла брови.

– Вы правы, это действительно бестактно. Прошу меня извинить.

Практически протолкнувшись между ними, она удалилась – грозившая вот-вот начаться аллергия заставляла найти место посвежее.

Холодный вечерний воздух стеной обрушился на нее, стоило только закрыть за собой двери балкона. Поставив опустевший бокал на ограждение, Регина обхватила плечи руками, глубоко дыша и стараясь не трястись слишком сильно.

Какой дурак додумался назвать благотворительным этот вечер сплетников и лицемеров? Это был слишком наглый обман. Нет, Регина не сомневалась, что необходимые деньги будут собраны – не просто же так Рудольф беседовал со всеми этими людьми, нацепив на лицо самое дружелюбное выражение, которое только мог. О его способностях получать то, что он хочет, Регина знала не понаслышке; он не раз уже применял на ней свое потрясающее очарование. Но как же мерзко было слышать все те сплетни, что поднимались наверх, стоило ей отойти в сторонку и повернуться спиной – такой прямой, будто она привязала к ней жердь. А еще противнее было видеть, что люди надеются вытянуть из его уст что-то о самой Регине.

Отвратительно.

И он терпел, мужественно отбивался от всех этих вопросов, ловко выворачивая разговор в нужное ему русло. Его интересовало лишь то, сколько они готовы предоставить на новые больницы, дороги и лечение детей, и он не сворачивал с конечной цели.

Постояв еще несколько минут, она была вынуждена вернуться обратно – ее начало колотить слишком уж сильно, а простывать по-настоящему совсем не хотелось. Незаметно проскользнув в зал, она добралась до столика с бокалами и вытащила еще один, украдкой рассматривая разномастную публику. Они были похожи на диковинных птиц, красивых, порой безвкусных, но все равно ярких, привлекающих внимание. Она отыскала Рудольфа, беседующего с мэром, и его дружелюбная улыбка была настолько искусственной, что ее пробило на смех, который пришлось маскировать кашлем.

Она повернулась еще немного – и с ошеломлением автомобиля, врезающегося в дорожное ограждение, воткнулась взглядом в то ли в Серену, то ли в Сесиль, рассматривающую ее в ответ. Та стояла около дверей, прислонившись к косяку, и ее брюки палаццо цвета жидкого серебра струились вниз на манер водопада. Вторая сестра была здесь же, пряталась за колонной и была похожа больше на тень, чем на человека.

Регина робко оглянулась, выискивая Рудольфа, но он был окружен плотным кольцом. Взгляд против воли вернулся к близнецам: первая отсалютовала ей бокалом, блеснув металлом колец и браслетов, а вторая беспокойно вертела в руках, затянутых в перчатки, что-то продолговатое и светлое.

Нервная дрожь прошила ее от макушки до пят, пригвоздила к месту. Ей нужно было куда-нибудь уйти – неважно, куда, но как можно скорее. Она сделала глубокий вдох, и воздух застрял в горле, отказываясь поступать в скованную морозом грудь.

В глазах потемнело, по венам забегали тонкие острые иголки.

Регина дернулась – пальцы скользнули по ледяному шелку платья незнакомки, стоящей неподалеку. Звон жемчужных бус, рассыпанных по плечам, стук тонкого хрусталя бокалов и гомон людей поблизости слились в единый гул, давящий на уши. Серена – теперь Регина была уверена, что это именно она – усмехнулась и одним махом допила свое шампанское, отобрала у Сесиль ее игрушку и подняла повыше, показывая.

Регина прищурилась – между ее узловатых, как корни дерева пальцев был зажат пузырек с таблетками.

Не отрывая взгляда от Регины, Серена сунула его в карман брюк, и игриво подмигнула.

Напитанный парфюмом воздух ужом свернулся внутри, и легкие прилипли к повлажневшей спине. Регина рвано вдохнула и дернулась –расплавленный воск с люстр, совсем как в ее сне, закапал на руки и шею, и свечи посыпались вниз – на паркет и платье, на столы, расплескивая шампанское из бокалов и с шипением угасая.

– Эй, все в порядке?

Россыпь огарков под ногами, тлеющие платья у дам, занимающееся пламя на скатертях. Слуги в ливреях бегают и кричат – Регина в ужасе смотрела на них, чувствуя жар от весело трещащих штор.

– Давай-ка отправим тебя домой.

Регина моргнула – пелена упала с глаз. Ни единой свечи на полу. Мимо проплывали танцующие парочки, а она замерла посреди зала, всем мешая. Рудольф с растерянным видом стоял перед ней, держа бокал.

– Ты вся бледная.

– Я нехорошо себя чувствую, – выдавила из себя Регина, стараясь сдержать дрожь, нервно оглядываясь. Сестер нигде не было видно.

Нетвердой рукой она взяла у Рудольфа бокал и залпом опрокинула в себя.

– Не понимаю, что со мной произошло.

Регина могла бы предположить, что обилие алкоголя доконало нервную систему к концу дня – но она была абсолютно трезва, будто и не пила вовсе. Вот только ноги предательски подгибались, а спина все еще была влажная от пота.

Рудольф мягко улыбнулся – так умел только он во всем белом свете.

– Пойдем-ка.

Они спускались по лестнице – Регина прокляла каждую ступеньку, пока ковыляла на каблучищах, внезапно оказавшихся километровыми. Рудольф только мягко посмеивался, когда она вцеплялась в его плечо слишком крепко.

– Утомилась, да? И как я не заметил!

– Ты был занят, – ворчливо сказала Регина, впрочем, слабо улыбнувшись.

Стоило выбраться из духоты зала, и дурнота начала понемногу отступать. Она даже подумала о том, чтобы постоять здесь немного и вернуться, но вспомнила, как остро Серена смотрела прямо ей в глаза и тут же передумала. Лучше уж она примет ванну и ляжет в постель пораньше.

Они забрали ее пальто и замерли возле машины, пока Рудольф заботливо поправлял ее воротник и убирал со лба выбившиеся пряди.

– Ты точно будешь в порядке там?

– Я делал это множество раз. Все пройдет проще, если я буду знать, что ты ждешь меня дома.

Этого оказалось достаточно, чтобы она села на заднее сиденье, напоследок чмокнув его в теплую щеку, пахнувшую лосьоном после бритья.

Путь домой оказался совсем коротким, или она не заметила его, задумчиво глядя в окно. И лишь когда водитель деликатно кашлянул, привлекая ее внимание, она поняла, что они уже пару минут стоят около Блэквуд-хауса.

Приложившись головой о крышу, Регина выкарабкалась из машины, ухватившись за горячую руку водителя, и с наслаждением вдохнула влажный ночной воздух.

Мигнув фарами, седан растворился в темноте, оставив Регину наедине с домом – выступающий из густого тумана, окутавшего его, как саван, спеленавший мертвеца, он навис над душой безмолвной каменной глыбой.

Подобрав платье, Регина поплелась к дверям, чертыхаясь, когда тонкая шпилька проваливалась между камнями дорожки.

Щелкнул выключатель, и люстры неохотно вспыхнули, осветив пустой гулкий холл и черные провалы окон, прячущиеся за кровавым бархатом штор. Под высокий потолок тут же взлетел мотылек – огромный, бледный и невзрачный, он принял лампы за солнце и отчаянно пытался коснуться хоть одной, но каждый раз встречал лишь стекло и обжигающую боль.

Проследив взглядом за тем, как он мечется от одной люстры к другой, Регина вздохнула, стащила туфли, подняла их за ремешки и побрела наверх, с трудом переставляя отекшие ноги.

Разочарование в вечере все еще отдавало кислинкой от выпитого шампанского.

Наверху было темно: лишь синеватый месяц, неохотно заглядывающий в окна, освещал коридор, выпуская на свободу тени, клубящиеся под потолком. Она практически могла слышать тихий шорох и шелест, когда они скользили вдоль стен и сталкивались друг с другом – как трепещущие крылья сотни мотыльков, подобных тому, что умирал в холле.

Отчего-то идти по этому коридору не хотелось, но это был единственный путь, так что Регина, пересилив себя, сделала первый шаг, тут же протяжно заскрипев паркетом. Около самого дальнего окна что-то шевельнулось и развернулось.

Регина едва сдержала крик и отшатнулась: высокая, чуть сгорбленная фигура медленно приближалась, не издавая ни единого звука, едва касаясь босыми ногами пола.

Ее неумолимое движение было невозможно предотвратить: словно заторможенная, Регина наблюдала, как фигура проскальзывает сквозь призрачный свет и внезапно становится уже известным ей Себастианом.

Только его здесь не хватало.

– Ну вот, пожалуйста, – истерически пробормотала Регина, прижавшись к стене. – Стоило раз пропустить прием таблеток…

Себастиан остановился прямо перед ней, качаясь с носка на пятку. Его рубашка была застегнута лишь наполовину, оголяя белоснежную кожу груди.

– Таблетки? – недоуменно переспросил он. – А, эти таблетки. Зачем их принимать тому, кто не болен?

– Я больна.

Он издал мягкий смешок.

– Кто тебе такое сказал?

– Мой психиатр.

– Пошли его к черту. Ты прекрасно знаешь, что это не болезнь.

Себастиан, казалось, забавлялся, глядя, как она заставляла себя не клацать зубами и придумать достойный ответ.

Проблема была в том, что она действительно это знала, но отчаянно отказывалась признавать.

Регина глубоко вдохнула, обхватила руками собственные плечи и монотонно завела:

– Тебя нет. Это просто сон, ты мне снишься. Я осознаю, что это сон, значит, я могу им управлять. На счет «три» я проснусь. Один, два…

– Три, – фыркнул Себастиан. Регина вздрогнула и начала считать заново, снова и снова, но он никуда не ушел, только прислонился плечом к косяку двери и всем своим видом выражал глубокую скуку.

– Не надоело? – наконец поинтересовался Себастиан, когда Регина, в очередной раз открыв глаза, раздосадовано вздохнула. – Согласись, я мало похож на сновидение.

Она поморщилась, обошла его и потянула на себя дверь спальни.

Хватит с нее на сегодня. День был слишком, слишком длинным. Ей просто нужно умыться, принять душ, переодеться, в конце концов, поужинать – боясь, что не влезет в платье, она стоически отказалась от потрясающей на запах и вид лазаньи и теперь жалела об этом.

– Постой, – воскликнул Себастиан, следуя за ней и не гнушаясь сунуть ногу в щель между косяком и дверью, когда она попыталась отгородиться. – Мне интересно узнать твои мысли по этому поводу. Тебя ничего не удивляет?

Он еще и издевается. Не скрывая раздражения, она швырнула туфли в угол комнаты и принялась вынимать шпильки из волос, небрежно роняя их на стол.

– Знаешь, что, – начала она медленно, когда шелковый водопад наконец растекся по плечам, принося облегчение. – Этот дом становится чертовски шумным. Я напугана, измотана, я не могу нормально спать. Но нет, я не удивлена. В конце концов, я вижу чертовщину всю жизнь, чему мне удивляться? Такой огромный дом не может пустовать, верно?

Блэквуд усмехнулся – мягко и легко. Под ярким светом люстры он не отбрасывал тени.

– Конечно, нет. И многих ли ты видела?

– Только тех, кто показался. Полагаю, что вас тут гораздо больше.

Она чувствовала это костями, кожей, каждой клеткой своего тела. Дом был слишком живым – со своими настроениями, капризным нравом и своеобразным чувством юмора, за который каменные стены, очевидно, отвечать не могли.

– И ты знаешь, что нам нужно? – допытывался Себастиан, когда она, обходя его, направилась к шкафу за одеждой.

– Всем призракам нужно или упокоение, или месть, – ответила она, копаясь на полках в поисках пижамы. У нее не было никакого настроения играть в угадайку. – Так что это?

Себастиан принялся жевать губы, размышляя. Регина стояла перед ним, держа в руках сверток. Наконец он начал:

– Я не знаю, почему умер. Не помню, как все произошло. И мне кажется, что пока не вспомню, не смогу уйти. И я хочу, чтобы ты помогла мне узнать.

– Был пожар, – ответила Регина. – В котором выжил один Рудольф.

Блэквуд медленно кивнул, нахмурившись.

– Это правда, он остался жив. Вот только его в тот день в доме не было. И я понятия не имею, где он был.

Глава 8

Призрачные тени всегда были видны – даже в кромешной темноте их силуэты тускло серебрились. Они скользили, подобно медузам в соленой воде, кружили вокруг нее, задевали своими бесплотными руками и молили, бесконечно молили о спасении, о прекращении своих страданий.

Если начать их освобождать, с кладбища можно и не вернуться – сгинуть между покосившихся крестов, не успев отправить очередную душу сквозь яркий свет, или что они там видели – Регина стояла рядом с завесой, но за нее заглянуть никогда не пыталась. Так можно и самой стать такой же зыбкой тенью, скитаться в надежде на спасение.

Встречаться с ними неприятно, и каждый раз по-новому.

Иногда похоже на пепел, который попал на язык и намертво прилип – ни проглотить, ни выплюнуть.

Иногда это будто комок червей, копошащихся в кулаке – мерзко до потери сознания.

Но чаще всего это ледяная рука, сжимающая плечо, гладящая позвоночник, и накрывающая пальцами сердце.

За столько лет можно было бы привыкнуть, вот только страх тоже каждый раз был новым – то какой-то постыдный, пости досадный, мол, боишься какого-то пустяка, то почти ужас, от которого трясутся руки и ноги, а порой и вовсе гонящий ее прочь, не давая обернуться.

Регина боялась этого до ужаса, и потому на кладбище ходила строго раз в год, в день рождения мамы – так ей казалось, что та ее защитит.

***

– Я заглядывал к тебе, хотел пожелать спокойной ночи.

– Я рано заснула.

– Все хорошо? На тебе вечером лица не было.

– Конечно. Просто устала.

Рудольф рассеянно кивнул и с головой погрузился в комикс, не забывая отпивать кофе. Регина не винила его за то, что он пытался убежать в выдуманный мир – в этом на его долю выпало достаточно горьких испытаний. Она сама какое-то время выживала, зачитываясь бульварными любовными романами. Слащавые истории на двести страниц, полные драматичности и непременно со счастливым концом спасли ее, вывели из депрессии и наконец дали возможность дышать если не полной грудью, то хотя бы наполовину.

Регина принялась копаться в телефоне, просматривая почту: редкие сообщения от студентов, парочка от руководства, и гневное – от декана.

Стоило приехать обратно как можно быстрее – бедная женщина не может каждый день уговаривать ее вернуться, и все мыслимые и немыслимые сроки уже прошли.

Отпив зеленого чая, Регина полезла искать билеты на ближайшее время.

– Представляешь, – протянула она через несколько минут, и дождавшись мычания от Рудольфа, шелестящего страницами, продолжила, – нет билетов ни на поезд, ни на самолет. Как назло, всё на ближайшие несколько дней разобрали.

– Получается, ты пока остаешься? – очевидную радость в голосе не услышал бы только глухой. Регина пожала плечами:

– Я взяла билет на поезд, который идет в следующую среду.

– Значит, осталось пять дней. Прекрасно! Мне столько хочется тебе показать!

– Мне светит выговор, Рудольф.

– Я сделаю тебе продление больничного листа. Дел-то, – и он снова утонул в мире, полном латексных костюмов и суперсил.

Регина глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь выпустить напряжение. В конце концов, Рудольф не виноват, что так рад тому, что она осталась. Ему будет тяжело остаться одному, наедине с пустотой и дома, и в душе, оставшейся после смерти Вероники.

Регина потянулась к вазочке с джемом, но рука замерла на полпути – рядом с широкими двойными дверями стоял Себастиан и внимательно на нее смотрел, склонив голову к плечу. Солнце, проникающее сюда сквозь окно, насквозь пронзало его своими лучами.

Регина бросила взгляд на Рудольфа: он был полностью в другом мире.

– Я на секунду, – коротко пробормотала она и выскользнула из-за стола, покидая столовую и останавливаясь лишь в конце коридора, где Рудольф не мог услышать ее. Себастиан неслышной тенью последовал за ней – Регина спиной чувствовала исходящий от него холод.

– Ты кое-что потеряла, – нараспев произнес он, стоило им оказаться в укромном уголке. Регина нахмурилась, припоминая.

– Их взяли близнецы.

– А я возвращаю обратно. Но только за небольшую услугу.

Себастиан сунул руку в карман и вытащил несколько колец. Взвесил на ладони, и поднял глаза – мутные, как на старых картинах.

– Так ты согласна?

– Что тебе нужно? – грубо спросила Регина, но Себастиан, казалось, не заметил ее тона – или только сделал вид.

– Я уже сказал вчера.

– А я сказала, – начала Регина, но осеклась и перешла на гневный шепот, – что не могу этого сделать.

– Что ты за медиум, если не можешь узнать правду и помочь упокоиться?! – сердито поинтересовался Себастиан. От волны его гнева у Регина поднялись волоски на руках.

– Какой есть. А теперь отдай, я хочу закончить завтрак.

Она протянула руку, но Себастиан ожидаемо ничего не вернул. Его лицо приняло мрачное выражение.

– Хотя бы подержи меня за руку.

Регина фыркнула. Она прекрасно знала, что это значит.

– За руку, значит. Не много ли просишь?

Он пожал расплывающимися под утренним светом плечами.

– Если они тебе не нужны, я пойду.

– Ладно! Я согласна, хорошо.

Она не могла просто так от них отказаться: некоторые принадлежали матери, и потерять их значило потерять то немногое, что осталось от нее.

– Отлично!

Себастиан вспыхнул счастьем, и тут же одной рукой ловко перебросил Регине побрякушки, а второй крепко ухватился за ее руку, сдавив тонкими, но сильными пальцами.

Регине показалось, что она цепляется за лед – такие холодные они были. Себастиан внезапно оказался ближе, почти прижимаясь к ее груди, и весь мир Регины заполонили его глаза – отдающие болотно-зеленым, слегка навыкате, под рыжими бровями. Его губы оказались так близко, что Регина подумала – вот-вот Себастиан ее поцелует, и у нее совсем не было сил сопротивляться.

Пол под ногами зашатался. Регина почувствовала сильный толчок в плечо и оказалась прижата к дубовой панели, хватая губами потяжелевший воздух, который никак не проталкивался в легкие и застревал где-то в горле. Перед глазами заплясали черные мушки. Она прищурилась – сквозь накатывающий туман она увидела лицо Себастиана – еще минуту или вечность назад бледное, лишенное всяческих красок, оно вдруг вспыхнуло алыми губами и щеками, и в рыбьих глазах появились искорки. Даже волосы, казалось, стали ярче, и на висках появились задорные кудри-пружинки.

Регина тяжело сглотнула и оттолкнула его, размыкая пальцы. Себастиан отшатнулся, пьяный, улыбаясь так широко, что обнажились даже десны. Повинуясь какой-то силе, он сделал шаг обратно. Регина выставила руки перед собой.

– Не приближайся ко мне.

И она протиснулась мимо него, возвращаясь обратно в столовую и грузно садясь за стол, пытаясь справиться с тяжелым дыханием и паническим сердцебиением.

Рудольф поднял на нее свой взгляд поверх книги и спросил:

– Что-то случилось?

Да в твоем доме вообще много чего случается, хотела ответить Регина, но у нее в очередной раз не повернулся язык.

– Отходила в туалет, – соврала она, наполняя свою чашку остатками чая из заварника и берясь за остывший тост. Глаза зацепились за длинные красноватые следы, окружившие ее запястье.

Она не понимала, ее тошнит от голода или от чего-то другого, но первый укус показал, что это все-таки был жуткий аппетит.

Из холла на нее снова смотрел Себастиан, его глаза блуждали от кончиков пальцев до макушки и назад.

Силясь не смотреть в ту сторону, Регина забила желудок бутербродами, и к моменту, как Рудольф с удовлетворенным вздохом отложил комикс на край стола, она уже могла спокойно притвориться, будто все в порядке.

О, она прекрасно это умела.

Говорить, что в школе все нормально, пряча за спиной дневник, шутить о том, что без мамы ей нет жизни, действительно имея это в виду, притворяться о том, что человек для нее ничего не значит, отводя глаза каждый раз, когда он попадался в поле зрения.

Говорить матери, что больше ничего не видит, стараясь не скосить глаза на силуэт за ее спиной.

Со временем это стало получаться все лучше и лучше, и однажды она сама поверила в то, что там, позади нее, больше никого нет. И там действительно никого не было – до событий последней недели.

С тоской подумав о том, что стоит снова посетить своего психотерапевта по прибытии домой, она, как верная жена, проводив Рудольфа на работу, прихватила ноутбук и отправилась в библиотеку, детальное исследование которой откладывала так долго. После того, как в голубой гостиной на нее напала мигрень, она больше не горела желанием оставаться там, но и в спальне сидеть было уже невмоготу – каждая трещинка на потолке, каждая ниточка в пледе была изучена и выбита на веках.

Регина присела на диванчик около окна, наблюдая, как туман едва заметно дышит, шевелясь вокруг розовых кустов, растущих вдоль дома. За ними не было видно ровным счетом ничего.

Казалось, будто дом отделился, закрылся от всего мира вуалью, тонкой, но никого не пропускающей.

Здесь Регина не ощущала времени – оно текло неспешно, как широкая река, позволяя день за днем качаться на мутной воде.

Раньше она постоянно спешила: на работу, на встречу, на свидание. Теперь ей нравилось чувствовать каждый момент: скольжение шелка постельного белья под пальцами, долгие чаепития в гостиной, ленивая болтовня по вечерам с Рудольфом и горячие ванны – все доставляло ей удовольствие и было приятно.

Знал ли хозяин дома о том, что происходит под крышей его дома?

Себастиан не смог дать ей ответ, лишь неопределенно пожал плечами, и этого было совершенно недостаточно.

Если Рудольф знал, почему ничего не предпринял? И если знал, то почему молчал?

Он спрашивал ее о том, видит ли она что-то, и она ответила, что нет. Как она могла теперь идти и спрашивать его о том же?

Еще и Себастиан продолжал скользить за ней по всему дому – ненавязчиво, но ощутимо: холодной дымкой оседал на голой шее, скрипел половицами, намораживал первый иней на окне. Она не хотела вмешиваться в это мутное дело, но он усиленно втягивал ее за руку.

Подумав, она свернула открытый было документ с исследовательской и забила в строку поиска его имя.

Страница прогружалась слишком долго, будто нарочно подогревая интерес.

Последняя фотография была загружена четыре года назад. Себастиан сидел где-то в ресторане, окутанный солнечным светом золотого часа. На щеках пробивалась медная щетина, а волосы вихрами спадали на высокий лоб, скрывая поднятые брови. Расстегнутый ворот рубашки, закатанные до локтей рукава и целый отряд чертей во взгляде.

Вот снова он, как будто пьян – селфи в лифте, рубашка измята, волосы всклокочены, а глаза дикие, искрящиеся – точно такими же глазами Себастиан смотрел на нее в последний раз.

Следующее фото с какого-то собрания, уже серьезен, причесан, хорош, как греческий бог.

Регина листнула дальше, к старым фото и видео. Вот он же, но немного младше, кривляется на камеру, подскакивает со стула в баре, оглушительно хохочет, расплескивая из бокала пиво. Ему вторят пьяные голоса за кадром, кто-то кричит «К черту экзамены, у Басти день рождения!», и он начинает танцевать, пускается в безумные пляски, до тех пор, пока камера не отключается.

Себастиан был мертв уже довольно давно, но в интернете он продолжал жить – на каждой фотографии, в каждом видео. И тем более жутко было видеть, как он шатается из комнаты в комнату – лишь бледная тень себя прошлого, не останавливающий спиной солнечный свет, зыбкий и уставший.

Она бы хотела ему помочь, правда. Но понятия не имела, как.

Какое-то время она тупо смотрела на то, как видео повторяется снова и снова, затем вздохнула и закрыла вкладку, неимоверными усилиями занося руки над клавиатурой – и все равно каждая мысль стремилась к нему, стоящему вчера у окна и тоскливо смотрящему в сад.

Регина просидела над документом добрую половину дня, и выдавила из себя лишь несколько жалких абзацев. Они так и выглядели: лишенные искры, жизни, как жмых от соковыжималки – лишь сухой остаток, который никуда не пристроить.

Пресно, невкусно.

Вымученно, жалко.

Изо всех сил борясь с желанием расчесать себе запястья, Регина закинула в рот пару орешков из стоящей на столике вазочки, прожевала и проглотила, не чувствуя вкуса.

У нее было твердое убеждение, говорящее о том, что нельзя садиться работать без вдохновения, но большинство знакомых ей людей утверждали обратное.

Нужно просто начать, и в процессе вдохновение появится.

Или так, или она рискует никогда не закончить.

У Регины появилось только желание вздремнуть, а потом полистать новостную ленту, надеясь, что она перекроет собой острую неудовлетворенность от того, что чуда не случилось.

Снова и снова она откладывала свою работу на потом. Через полчаса, через час, завтра.

Это перестало хоть немного ее удивлять, лишь все больше разочаровывало.

Вздохнув, Регина удалила сегодняшнюю писанину и захлопнула ноутбук. Вдохновение не пришло в процессе? Что же, она попробует его поискать.

Холл Блэквуд-хауса, каждый раз поражающий ее своими масштабами и роскошествами, на манер огромного кота разлегся перед ней, неподвижный и спокойный. Неторопливо пройдясь, наступая каждый раз на черные квадраты, она добралась до лестницы и села на последнюю ступеньку, сложив руки на коленях.

Тусклый солнечный свет проникал в холл сквозь витраж и рассыпался на сотню цветных осколков прямо у ее ног. Регина поставила ступню на синий треугольник, и он немедленно скользнул по лодыжке.

Вполне возможно, кто-то до нее сидел так же и пытался потрогать свет. Она почти знала это.

В этом холле многое происходило. Мудрый и старый, он видел столько событий, и был готов рассказать – только попроси.

Она поставила вторую ногу на красный квадрат и вгляделась в блестящую шахматную гладь пола.

Неясная тень скользнула по ней, а потом что-то бледно замерцало – и Регина услышала, а затем и увидела.

Из гостиной доносились звуки пианино – не идеальная, но красивая в своей непосредственности мелодия, дополняемая смехом и звоном бокалов. Кто-то закричал:

– Конь на Е4!

Зацокали каблуки. Регина подняла глаза – прямо перед ней стояли, пританцовывая, гости – половина в черном, половина в белом – с головами, украшенными шапочками. Два слона, два коня, пешки, короли и королевы – каждый на своей клетке.

Регина посмотрела на белую королеву, отметив ее хрупкие черты – слишком знакомые. Корона увенчивала ее прелестную черную головку, постоянно склоняющуюся к крепкому плечу короля – высокого мужчину средних лет. Она вытянула вперед руку и сказала, ясно и громко:

– Ваша пешка пала!

И рассмеялась, чуть визгливо и заразительно, а вслед за ней и все остальные, приглушив музыку.

– Прекрасно! – воскликнул ее король, глядя на нее, и в его глазах было столько неподдельной любви и нежности, что у Регины перехватило дыхание. – Вам нет равных, моя дорогая!

– Это потому, что все мне поддаются! – ответила королева, все еще хихикая, не скрывая удовольствия. На ее шее медленно покачивалась нитка жемчуга.

– Нет-нет! – воскликнула Тура, поправив съезжающую шапочку. – Вы превосходно играете!

– Все благодаря моему супругу, он меня научил!

Картинка вдруг пропала, и Регина погрузилась в тишину, сквозь которую раздался стук и жалобное дребезжание – кто-то что-то заколачивал. Он повторился снова и снова до тех пор, пока с глаз Регины не спала пелена, и она не увидела, как с ног пропадает последний цветной луч.

Она подняла глаза – там, где солнце заигрывало с витражом, теперь была темнота. Гости пропали, свечи погасли, музыка стихла. Та самая женщина, бывшая королева, сидела рядом с ней на последней ступеньке. Ее маленькие босые ноги стояли на плитке и были совсем синие, неживые. К ней жалась молодая девушка в черном платье.

–Матушка, – прошептала она еле слышно, – неужели так будет всегда?

–Ваш отец мертв, Лиззи, а без него я не могу веселиться, – ответила королева равнодушным плоским голосом, и спрятала ноги под длинный подол.

Дом затих; ни единый звук не доносился сквозь его толстые, надежные стены. Там, за дверью, кипела жизнь: расцветали и осыпались рододендроны, выпадал и таял снег, гремели подковами лошади.

Здесь остались лишь тихие шаги и шелест шелковых кистей на черном платке, что никогда не покидал плеч. Все покинули этот склеп для живых, кроме нее. Живым призраком Мариса бродила от плитки к плитке и шептала:

– Ферзь ходит… Слон ходит… Дом станет моей гробницей.

– Станет моей гробницей, – повторила Регина и ахнула, крупно вздрогнув, когда в замке заскрежетал ключ, выбросив ее из тумана прошлых дней.

В холл вошел Рудольф и встряхнулся, как собака, сбросив с воротника снег. При виде нее он оживился.

–Привет! Ты чего тут сидишь?

Регина помотала головой и помассировала виски. Сам того не зная, Рудольф грубо вырвал ее из грез, и непоказанные воспоминания пульсировали в затылке, толкаясь и постепенно пропадая.

–Немного задумалась. Захотелось поиграть в шахматы. Ты умеешь?

Рудольф бросил на пол пальто и уселся рядом, принимаясь расстегивать манжеты рубашки. Показались бледные запястья, испещренные сеткой синеватых вен.

–После такого длинного рабочего дня, наполненного авралами, я умею только лежать на диване и смотреть кино. Возможно, что-то пить.

–Ничего интеллектуального? – усмехнувшись, уточнила Регина.

–Совершенно ничего интеллектуального, – серьезно подтвердил Рудольф. – Ты присоединишься?

Она колебалась, но совсем недолго.

–Да, если ты сделаешь мне сырную тарелку.

–Скажу больше, я и ужин из ресторана закажу!

–О, ты просто мужчина моей мечты!

Он рассмеялся – громко и вполне счастливо, и Регина, все еще одурманенная, подхватила его смех, на мгновение различив в этом звуке звон бокалов.

Как хорошо, что он пришел. В его отсутствие она слишком много думала, слишком часто и глубоко ныряла.

В дверном проеме, ведущем в гостиную, грустно маячило трое: близнецы держались за руки, а Себастиан за их спинами покачивался с ноги на пятку. Регина коротко посмотрела на то, как выражение надежды медленно тает на их лицах, а потом отвернулась.

Это не ее дело.

Глава 9

Гостиная утопала в полумраке – только тлеющие угли камина отбрасывали на пол красные огоньки, да поблескивало стекло напольных часов, еле слышно баюкающих свой маятник – ночь давно набросила на Блэквуд-хаус толстое тяжелое одеяло. Вот только Регине не спалось.

Не шевелясь, она смотрела на медленно задыхающиеся угли, и сколько бы ни старалась, сырость на душе, которой она заразилась, когда гуляла вечером по саду, никак не желала высыхать.

Уже завтра она покинет этот дом и этот город. Сядет в поезд и вернется к себе, где продолжит заниматься любимым делом. Выпустит статью, может две – материала достаточно. Снова будет возвращаться домой только чтобы принять душ, поужинать едой из доставки и поспать. Простая привычная жизнь, в давно проложенном русле.

Но если все возвращается на круги своя, то почему же ей так тоскливо?

Передернув плечами, она привстала и подтянула кресло поближе к огню, едва ли не сунув ступни в огонь, но холод никуда не ушел, продолжая трогать ее за позвоночник.

В доме было тихо; Рудольф видел десятый сон, и никто из неживых не показывался ей на глаза, то ли обидевшись, то ли отчаявшись – после того разговора с Себастианом, когда он вернул ей кольца и забрал немного сил, они больше не виделись. Остальные тоже не появлялись. Может быть, он передал им ее слова? Кто знает. И без него под этими стенами было, чему удивляться.

Этим утром она наконец нашла среди множества бумаг и газет в библиотеке ту самую четырехлетней давности. Вся первая полоса была посвящена «трагедии Блэквуд-хауса», и огромное фото дома, охваченного огнем, занимало целый лист. Второе, поменьше, располагалось над самой статьей – то ли снятое на официальном мероприятии, то ли взятое из семейного архива. На нем вся семья стояла, выстроившись в два ряда, и спокойно смотрела в камеру. Ниже вставили портрет Рудольфа – с выпирающими костями на изможденном лице, потухшими глазами и зализанной рыжевато-каштановой шевелюрой. Сколько ему было, лет тридцать? Должно быть, после этого он и поседел.

Вечером они долго разговаривали: Рудольф, выпив, в очередной раз просил ее не уезжать, а она в очередной раз сказала, что должна. Он не понимал, что этот город значил для нее. А она не понимала, как после всего, что случилось, он может здесь оставаться. Почему не бежит без оглядки так далеко, как только может? Почему не чувствует присутствие тех, кого похоронил давным-давно? Или если чувствует, почему молчит?

Впрочем, у нее был ответ на этот вопрос: в конце концов, она была той, кто знал, но молчал – более того, врал.

И как бы это ни было тяжело, сказать правду было еще тяжелее.

Поезд был в пять вечера.

Рудольф заявил, что отвезет ее самостоятельно, и вернулся из офиса к обеду, злой, как черт, и такой же расстроенный. Злобно швырнул свой пиджак на диван гостиной, и долго сидел в кресле, глядя в одну точку и с трудом разгибая вцепившиеся в подлокотник пальцы.

Регина побоялась его трогать – раздувающиеся ноздри и поджатые губы предупреждали: лучше не подходи.

Обедать сели в полной тишине. Рудольф по-прежнему сохранял молчание, скрипя ножом по тарелке, и Регина, хоть и понимала его чувства, никак не могла избавиться от раздражения.

Черт возьми, это ее последние часы здесь, он мог бы хоть попытаться! Вполне возможно, что в следующий раз они увидятся совсем не скоро.

А потом она вдруг вспомнила холод склепа, в котором они прощались с Вероникой, и его взгляд, полный смиренной, глухой скорби.

Он привык видеть, как уходят дорогие ему люди, но справиться с болью потери был не в состоянии.

Она увидела себя в роли кости, протянутой голодной собаке – дали облизать, ощутить вкус, почувствовать, как это – обладать ей, а потом отобрали и куда-то унесли, наплевав на скулеж и страдания.

И ей резко расхотелось на него сердиться.

Регина решительно встала и под его удивленным взглядом перетащила свой стул поближе к его, а потом сходила за тарелкой и приборами и примостилась совсем рядом, улыбнувшись ему одними глазами.

– Хочешь еще кофе? Я тебе налью.

– Хочу, – пробормотал он хриплым голосом и придвинул чашку. Под пылью его глаз робко зажглись огоньки.

– Прости, что так получается, – сказала Регина. – Я тоже не хочу уезжать.

Он как-то резко выдохнул – и тут же стал уже в плечах, и меньше ростом, словно выпустил из себя весь гнев и снова стал самим собой. Сжатые губы потихоньку расслабились.

– Не думай об этом, – попросил он, коротко коснувшись ее пальцев. – В конце концов, я же смогу приезжать в гости. Это не проблема.

Конечно, проблема была не в этом: ее причины сейчас ходили по коридору, завывали сквозняком в трубе камина и скрипели дверями – Регина ощущала их даже через стену и толстый свитер. И раз это чувство было таким сильным, наверняка Рудольф тоже что-то ощущал, просто не понимал. И таскал эту тяжесть на сердце, как рюкзак с кирпичами.

С другой стороны, знай он, что его родные так и бродят по дому, не найдя покой, как бы он реагировал? Разве не приложил бы все усилия, чтобы им помочь? Разве не извел бы себя, чтобы что-то сделать?

Нет, она не могла ему сказать.

Элоиза так расстаралась с прощальным обедом, что Регине было совестно: ее желудок давно уже переполнился, а экономка все выносила новые блюда: то крошечные бутербродики с икрой и сливочным маслом, тающим во рту, то нежнейшие пирожные собственного приготовления, а когда Регина, хлопая по округлившемуся животу, попросила пощады, пожилая экономка вплыла в столовую, держа перед собой кувшин с только что сваренным глинтвейном, источавшим восхитительный аромат.

– Угощайтесь, – велела она, наполняя большие кружки. – Это то, что нужно в такую погоду. Ох и выбрали же вы время для поездки!

– Я ее отвезу, Элоиза, не переживай, – сказал Рудольф. – Сразу посажу в поезд, и замерзнуть не успеет.

До поезда оставался всего час. Рудольф отправился прогревать машину, а Регина, отказавшись от помощи с чемоданом, пошла попрощаться с Элоизой.

Экономка нашлась на кухне: она старательно натирала и без того блестящие тарелки, что-то бормоча себе под нос. Возможно, очередную песню. При виде Регины, застрявшей в дверях, она тут же оставила свое занятие и подошла ближе, беря ее руки в свои, широкие и теплые.

– Я зашла попрощаться с вами, – сказала Регина, отчего-то желая расплакаться.

Экономка грустно улыбнулась.

– Мне будет очень вас не хватать. Без вас Рудольф снова поселится на работе и перестанет есть.

Ее это тоже беспокоило. Но она не могла остаться, чтобы опекать его.

– Я надеюсь, он не сможет отказаться от вашей стряпни и его аппетит никуда не уйдет.

– Хорошо бы так и было. Счастливого пути и всего хорошего!

– И вам, Элоиза. Не болейте!

Они похлопали друг друга по плечам в мягком прощании, и Регина отправилась на второй этаж, чтобы забрать свои вещи.

Едва подойдя к двери, она уже знала, что в комнате не пусто.

Так и было: все трое стояли около окна, одинаково бледные. Себастиан и Серена ощутимо злились, лицо Сесиль не выражало абсолютно ничего.

– Я уже сказала, что не могу этого сделать, – повторила Регина то, что говорила уже, наверное, в десятый раз. – Я не умею дарить покой.

– Ты даже не хочешь попробовать, – мрачно выплюнула Серена. – Просто слабая девчонка.

Регина замерла: в их присутствии завеса за ее спиной заколыхалась, подобно шторам в театре. Обычно практически не ощутимая, сейчас она хлопала ее прямо по плечам, плотная и холодная.

Это ее пугало: сколько раз она просыпалась от того, что ей казалось, будто она вот-вот задохнется, вот-вот закатится туда же, куда попадали все, закончив свои дни на земле. И она не только не могла поднять завесу: она боялась попробовать и суметь сделать это. Боялась увидеть то, что за ней скрывалось.

От Себастиана не укрылось ее выражение лица. Он тихо, как кошка, скользнул ближе, так, что они почти столкнулись телами, наклонился к ее уху и злобно зашептал:

– Что такое, маленькая мисс несчастье? Почему ты так боишься открыть дверь, из-за которой сквозит? Кормишь своих чертей по расписанию, или как получится? Я знаю, о чем ты думаешь. Ох, это так сложно, так чертовски страшно, я не могу, я не хочу. Я прав?

Каждое его слово било прямо по лицу; Регина не сразу поняла, что почти не дышит, слушая его тихий, полный злобы голос.

– Не поможешь – и я приду к тебе ночью, в каждый чертов сон. Стану твоим личным кошмаром, постыдным желанием, и ты никогда не сможешь от меня избавиться, никогда.

– Заткнись, – пробормотала она, и вместо голоса из ее глотки вырвался жалкий хрип.

– Или что?

– Или я что-нибудь сделаю.

Он расхохотался – грубо, жестоко. Звук этот был созвучен с тем, как каркают кладбищенские вороны, прячась среди раскидистых елей. Издевательски, но тоскливо.

Кончики пальцев закололо, когда она наконец нашла в себе пару жалких крошек силы, подняла руки и оттолкнула его подальше от себя – скорее энергетически, чем физически. Поддавшись инерции, Себастиан отступил на пару шагов, с недоверием оглядывая проделанный маршрут.

– Что это значит?

В его глазах плавало недоумение вперемешку с обидой – подумать только, он и вправду был обижен на то, что она оттолкнула его!

– То и значит, – произнесла Регина, надеясь, что голос дрожит не слишком слышно.

– Так значит, ты все-таки что-то можешь! – торжествующе воскликнула Серена.

Сесиль качала головой, как болванчик. Ее волосы мягкими волнами разливались по плечам. Неожиданно она подняла глаза и равнодушно сказала:

– Сисси не хочет, чтобы Регина уходила. Она ее привяжет.

– Нет! – поспешно воскликнул Себастиан. – Или она никогда нам не поможет.

Регина устало выдохнула и села на кровать, потирая виски: находиться с ними рядом так долго было тяжело – сами того не понимая, они постоянно тянулись к ней в поисках энергии, которую можно было бы забрать. Камни в кольцах потихоньку нагревались, отталкивая их невидимые призрачные пальцы.

– Слушайте. Я правда не умею. Я сделала это один раз много лет назад, случайно. И больше не получалось. Я не тот, кто вам нужен.

– Может, нам было бы достаточно узнать правду, – не сдавался Себастиан.

Ей было жаль его: готовый сражаться даже спустя столько лет, он бился головой об лед.

– Правда в том, что ночью замкнуло старую проводку. Вы задохнулись во сне. Здесь нет никакой тайны, я прочитала это в газете. Она лежит на столе, вы можете убедиться.

– К черту эту правду! – воскликнула Серена. – Вся моя семья умерла – кроме Рудольфа. А потом Вероника.

Они впервые упомянули ее имя.

– Что Вероника? – переспросила Регина.

Серена вздохнула – хотя ей вряд ли был нужен кислород. Вина проскользнула по ее синюшному лицу.

– Она была такая же, как ты. Видела нас, слышала нас.

Регина похолодела. Такая же?

Неожиданная догадка пронзила ее насквозь.

– Так это вы ее убили...

Рудольф терзал себя день за днем. Он не успел понять, он не успел помочь. А правда была ему попросту недоступна.

– Неправда! – закричала Сесиль истерично. – Неправда! Она сделала это сама!

– Вы убили ребенка… - выдавила Регина из сдавленной тисками груди, встала на ноги и с неожиданной силой схватила чемодан, одним рывком дотаскивая его до двери. Бросила там, влезла в пальто и намотала на шею шарф.

– Регина, – умоляюще протянул Себастиан, но она даже не посмотрела на него, забрала последнюю сумку и вышла из комнаты, стремительно направляясь к лестнице.

Вероника была такой же, вот только не имела никакой защиты. Они питались ей столько, сколько хотели, до тех пор, пока от нее не остался один скелет, обтянутый бумажной кожей, да седые волосы. И когда Рудольф попытался ее спасти, было слишком поздно – у нее не осталось ни капли сил.

Элоиза не зря сказала, что она давно умерла – только сердце все еще качало холодную кровь, пытаясь продлить существование еще на один вдох.

И она еще вздумала их жалеть!

Если бы она могла, она отправила бы их на самый глубокий круг ада.

Давясь клокочущей в горле обидой, она выскочила на улицу, хватая губами холодный воздух со снежным привкусом: начиналась метель.

За неделю погода окончательно перешла на зимнее настроение, и теперь все дорожки были покрыты тонкой ледяной коркой, а трава скрылась под жесткой белой крупой. Скользя по камням, Регина добралась до машины, где, прислонившись спиной к дверце, ждал Рудольф – в теплом длинном пальто, с поднятым воротником. Кончики ушей покраснели, не защищенные белесыми прядями.

– Все нормально? – спросил он, подняв брови.

Она утерла перчаткой мокрые глаза и поспешно кивнула.

– Все хорошо. Давай покончим с этим. Не люблю долгие прощания.

Всю дорогу до вокзала они молчали. Рудольф вел машину медленнее обычного, и был мыслями явно не здесь. Регина его не беспокоила: прислонившись к стеклу, она смотрела на обнаженные дубы и вязы, исхлестанные ветром, и чувствовала себя совершенно несчастной.

Она не могла ему сказать, почему его приемная дочь была мертва. Не могла уменьшить его боль и подарить хоть немного успокоения. И не могла устранить причину, почему ему было так тяжело.

Утром ей хотелось, чтобы их прощание вышло легким и приятным. Теперь же она не могла выдавить из себя ни слова ободрения.

Вместе они вышли из машины, Рудольф забрал ее чемодан и покатил по перрону, гремя колесиками в тишине – желающих куда-то ехать в такую погоду было немного. Завывающий ветер едва не сорвал шапку с волос, и она поспешно натянула ее поглубже, покрепче вцепившись в сумку.

Поезд уже был здесь. Они встали у нужного вагона, опустив глаза. Рудольф дышал хрипло, с присвистом, и Регина не хотела знать, что это означало.

– Вот и ты уезжаешь, – наконец выдавил он из себя. – Все меня покинули, я остался один.

Боль колючим ежом свернулась в ее груди.

– Пожалуйста, не говори так! У тебя потрясающая компания, у тебя проекты. Ты не один.

Рудольф посмотрел на нее и промолчал, а Регина вдруг ощутила жар стыда, опаливший щеки.

Конечно же, он говорил не об этом.

– Прости, – выдавила она из себя. – Я должна ехать. Меня ждут.

– Я знаю. Это ты прости, я испортил последний день.

– Неправда.

Он наконец отпустил ручку чемодана, поднял на нее влажный взгляд и распахнул объятия.

– Ладно. Иди сюда, детка.

И Регина не выдержала – прижалась к нему крепко-крепко, опутывая руками, как лиана ствол дерева, и уткнулась в теплое плечо, хлюпая носом.

– Не реви, – велел Рудольф, и его состояние едва ли было лучше. – А то твоя тушь потечет.

Она слезливо рассмеялась – его ворчливая забота была лучшей на свете.

И он сам тоже.

Они расцепились, напоследок огладив спины друг друга. Рудольф подтолкнул ее вперед, к теплу вагона, помог взобраться на скользкую ступеньку и подал чемодан.

– Напиши, как доберешься, ладно?

– Ладно. Пока!

– Пока, Регина.

Она отвернулась, чувствуя, что еще секунда – и ее глаза станут водопадом.

Быстро прошла между рядами кресел, нашла свое место у окна и выглянула на улицу – Рудольф все еще был там, стоял на перроне совсем один, с покрасневшими пальцами, и ветер рвал полы его длинного серого пальто.

Она смотрела на него до тех пор, пока поезд не тронулся и он не скрылся из вида, а когда это случилось, в ее груди что-то зазвенело, как будто струна.

С каждой милей она натягивалась все сильнее, и в момент, когда Регина вышла из вагона и побрела по станции, волоча за собой будто бы нагруженный камнями чемодан, она наконец лопнула, пронзив грудь острой вспышкой боли такой силы, что Регина споткнулась и остановилась, переводя дух. Через пару медленных вдохов боль сошла на нет, и она пошла дальше, сквозь стремительно сгущающуюся высматривая свое такси.

Было уже темно, когда она зашла домой. Нащупала выключатель и сняла ботинки, а потом прошла в гостиную и тяжело рухнула на диван.

Здесь пахло иначе, чем когда она уезжала – или она просто отвыкла от собственной квартиры. На столике виднелась пыль, и половина дивана и кресло были завалены одеждой – она торопилась, когда собиралась уезжать.

Регина подобрала под себя ноги, закрыла глаза и уткнулась носом в ворот пушистого свитера. Он пах Рудольфом, и этот свежий, насыщенный аромат вернул ее обратно, в тот последний вечер, когда они валялись на диване, слушая пластинки и попивая красное сухое, еще не успев поссориться. Рудольф дергал ее за косу, а она отпихивала его ногой, беззлобно ворча.

Это был лучший отпуск в ее жизни. Первый, воспоминания о котором она делила с кем-то еще.

Вздохнув, Регина открыла глаза, возвращаясь в свою квартиру, и каким-то новым взглядом отмечая каждую потертость на диване и царапину на столешнице.

На мгновение ей остро захотелось обратно – настолько, что рука невольно дернулась к телефону, но она с усилием отбросила это желание, встала с дивана и принялась разбирать чемодан, чтобы доказать себе: обратно она не поедет, ее место здесь.

Ужин был пресным, душ слабым, кровать слишком маленькой и жесткой, а свет от фонаря слишком ярким, ядовито сочащимся через плотные шторы, чтобы растечься лужей по одеялу.

Она ворочалась до глубокой ночи, а когда заснула, ей приснилось, как она собирает цветы в оранжерее.

Поутру ей хотелось плакать: сначала она откладывала будильник, пытаясь отсрочить неизбежное, а потом безбожно опаздывала, и успела лишь закинуть в рот несколько печений, прежде чем вооружилась кружкой кофе и отправилась наносить макияж в попытке скрыть очевидное разочарование.

Прошедшие за отпуск синяки под глазами вернулись вновь, и сколько бы она ни наносила консилера и ни размазывала по щекам тональный крем, их никак не удавалось перекрыть. Плюнув, она принялась красить ресницы, но неосторожно мазнула щеточкой по носу и обреченно уставилась на свое отражение: неестественная желтизна тона не совпадала с белой шеей, а черные обрубки ресниц выглядели жалко. Довершал картину нездоровый розовый румянец.

Регина могла поклясться, что вчера не выглядела так плохо.

Подавив вздох разочарования, она взялась все стирать, и в конце концов обошлась помадой и светлыми тенями, оставив надежды на привычный яркий макияж.

Рабочие будни начинались совсем не так, как она планировала. Предполагалось, что возвращение будет…менее серым и унылым. Но вот она, стояла перед зданием университета уже несколько минут, и никак не могла войти, мешая всем тем, кто, в отличие от нее, свою решимость не растерял.

Боже, такой длинный отпуск слишком ее разбаловал. Это ее любимая работа, это ее зона комфорта. Она работала здесь достаточно, чтобы знать каждый закуток, и давно может найти свою аудиторию с закрытыми глазами. В конце концов, долгое время работа являлась буквально всем, что у нее было. И источником заработка в том числе. Ей все еще нужно оплачивать счета и откладывать на будущее.

Уговаривая себя, Регина глубоко вдохнула, надеясь найти смелость и решимость в холодном воздухе, и потянула за ручку тяжелую дверь.

Море студентов заколыхалось перед ней, вызывая тошноту. Куда-то спешащие, или сидящие на подоконнике и ступеньках лестницы, все они постоянно двигались, не проводя спокойно ни единой секунды.

На короткое мгновение их взгляды равнодушно скользнули по ней, и они снова вернулись к своим занятиям.

Преодолев желание немедленно броситься прочь, Регина отправилась в длинный путь – ей предстояло оправдаться за свое отсутствие и отвести несколько лекций.

Перед тем, как зайти в кабинет декана, она посмотрела на часы – в это время Рудольф завтракал, а она присоединялась к нему, попивая отличный кофе и слушая его планы на день. Их окружала роскошь и уют столовой, и даже тарабанящий в стекла дождь не мог испортить настроение.

Сейчас Регину не радовало даже игривое солнце, плавящее выпавший вчера снег до состояния каши и греющее макушку через стеклянный купол крыши.

Регина наконец постучала и вошла, дождавшись ответа.

– Это вы! – воскликнула миссис Вуд, отпихнула в сторону цветастую кружку, едва не расплескав содержимое, и всплеснула руками. Многочисленные драпировки ее платья всколыхнулись, а аромат тяжелых духов наполнил кабинет. Заскрипело кресло. – Проходите скорее! Где же вы пропадали?!

Регина сдержанно улыбнулась, вытащила из сумочки свое хлипкое оправдание и положила на стол.

– Простите за задержку, – начала она, помня золотое правило: чем меньше подробностей, тем меньше вероятности, что ты попадешься на лжи. – Это была очень тяжелая болезнь.

Декан поправила свои элегантные очки и внимательно оглядела Регину.

– О, вижу-вижу. Вы все еще измотаны! Как запали глаза! Кажется, вы похудели.

Регина вспомнила, как безуспешно накладывала макияж и промолчала.

– Сейчас я готова приступить к работе. Не терпится.

– Это великолепно! Мы с радостью вернем вам ваши лекции! Но скажите, неужели была нужда в таком длительном больничном? Что-то серьезное?

Миссис Вуд можно было назвать по-разному: взбалмошной, эксцентричной, шумной и назойливой. Но вот глупой ее назвать точно было нельзя.

«Она подозревает», – поняла Регина, глядя на ее сцепленные, похожие на ловушку для крыс пальцы. – «Возможно, даже знает, но не сможет доказать».

– Да, я болела достаточно серьезно. Постоянно кашляла.

Декан едва уловимо отодвинулась – скорее рефлекторно, чем намеренно. Регина подавила саркастичную улыбку.

– Но сейчас все в порядке?

– Да, иначе я бы не пришла. Могу ли я пройти в аудиторию? Должно быть, студенты меня ждут.

Миссис Вуд расплылась в улыбке.

– Конечно, идите!

Регина выходила из кабинета, с трудом игнорируя настойчивое желание расчесать лопатку – должно быть, она провожала ее, глядя именно туда.

Обычно путь до аудитории казался ей коротким – сегодня же она прочувствовала каждую ступеньку лестницы, каждый шаг по уже опустевшему коридору.

За столами уже дожидались студенты – при виде тонкой фигурки они взорвались радостными возгласами:

– Вы вернулись!

– Наконец-то!

Регина улыбнулась – вполовину не так искренне, как они – и включила заранее подготовленную презентацию, любовно составленную еще до отъезда.

– Приветствую всех! Очень рада снова быть здесь. В честь возвращения мы поговорим о моей любимой теме – войне алой и белой розы. Как раз по программе настало время освежить это в памяти. Итак, кто помнит причины, по которым началось противостояние двух династий?

Анна, ее самая любимая студентка, подняла руку. Улыбаясь, Регина кивнула ей.

– Тяжелое экономическое состояние страны, сумасшествие короля Генриха VI – Йорки хотели видеть на троне своего представителя.

– Именно так! После проигранной Столетней войны Англия обнищала, а огромное количество солдат осталось без работы. Давайте поговорим об этом поподробнее.

По какой-то причине разбирать эти исторические события любили практически все студенты, и хоть большинство постоянно путалось в участниках событий, интереса это совсем не умаляло: сколько бы семинаров ни проводилось, им все равно хотелось еще.

Она не любила лекции в классическом понимании этого слова. Ей больше нравились дискуссии, возможно, даже небольшие споры о том, что произошло сотни лет назад, но по какой-то причине будоражило сердца до сих пор. Именно такие занятия – активные, даже слегка шумные – всегда давали ей заряд бодрости, а также уверенность в том, что Регина все делает правильно.

За беседой время летело незаметно, и лишь когда Регина сама бросила взгляд на наручные часы, стало понятно: они не только проговорили все отведенное время, но и отхватили кусок перерыва.

– О боже, почему вы меня не остановили?! – воскликнула она в шуточном возмущении. – Из-за меня вы не успеете поесть!

– Все в порядке, мисс Харриссон, мы просто вам рады, – уверил ее один из студентов, пихая свой планшет в рюкзак. Остальные одобрительно загудели, неторопливо собирая свои вещи. – Спасибо за отличное занятие!

– Благодарю за внимание! – ответила она, чувствуя, как в груди лопаются пузырьки – совсем как в шампанском. – До встречи!

За последней спиной хлопнула дверь, притянутая пружиной. Регина опустилась в кресло, которого не коснулась за все занятие, вытащила из сумки бутылку воды и сделала пару глотков, не сразу осознав, как сильно на губы просилась улыбка.

Она вернулась туда, где так любила жизнь. Она наконец была дома.

Глава 10

Этот загазованный, постоянно куда-то спешащий город мало был похож на тот, где она родилась и выросла. Здесь зимой было сыро и скользко, и дули пронизывающие до костей ветра, а летом над домами поднималось жаркое марево, не пропускающее на улицы свежий воздух и угрожающее потерей сознания. И даже в парках вся зелень была нездорового пыльного оттенка, не обещая покой и умиротворение, но неизбежную стирку по прибытии домой, если случайно коснуться нескольких листьев.

И тем не менее, здесь был ее дом – неказистая крошечная квартира на девятом этаже, несколько знакомых кофеен и проверенная доставка азиатской еды, знакомые собаки, гуляющие с хозяевами по парку, на который она любила вечерами посмотреть из окна, попивая ромашковый чай.

Просто. Предельно понятно.

Безопасно.

Регина приходила на работу к восьми утра, а уходила в шесть-семь, заполнив свое расписание лекциями, семинарами и дополнительной работой – как и до своего отпуска. Все в этом ритме было ей привычно, все вызывало знакомый отклик в душе.

И все-таки, кое-что изменилось.

Регина заметила это не сразу.

Раньше она с огромным удовольствием погружалась в написание очередной статьи для своей кафедры – было неважно, представит она ее сама, или отдаст студенту. Теперь же, прежде чем заняться чем-то подобным, ей приходилось настраиваться по несколько минут, уговаривать себя, обещая в конце награду – прямо как щенку, который никак не хотел выполнять команду «сидеть».

Отпуск разбаловал ее. Регина успела привыкнуть к тому, что грязная одежда сама по себе пропадает из корзины и чуть позже возвращается, благоухающая отличным кондиционером для белья. Успела привыкнуть к обильным завтракам, дожидающимся на столе, даже если она проснулась неприлично поздно. Ей дико нравилось то, что не нужно ничего готовить – Элоиза с видимым удовольствием пекла вафли и блинчики, и сооружала на тарелках кулинарные шедевры.

Может, Регина и молчала об этом, но ей определенно нравилось гулять в таинственном туманном парке с беседками и фигурно подстриженными кустами – он был несравнимо прекраснее той аллеи, которую она каждый день наблюдала с балкона своей квартиры.

Спокойная и комфортная жизнь заставила ее разлениться, и она начала подумывать о том, чтобы нанимать кухарку и уборщицу. Или о том, что ей бы хотелось жить так постоянно.

Исследовательская работа по Блэквуд-хаусу была временно отложена в сторону – за десятками рабочих документов она совсем перестала находить силы и энергию для того, что приносило ей радость. Кроме того, Регина безумно боялась, что начнет тосковать, как только откроет документ.

Прошло четырнадцать дней, и они ни разу даже не позвонили друг другу. Может, это было к лучшему: ночами, ворочаясь в постели, Регина думала: стоит услышать голос Рудольфа, и она сорвется обратно, просто потому что иначе не сможет. Но на телефон приходили лишь вызовы по работе, и она даже не листала контакты до буквы «Р».

В последний рабочий день недели Регина решительно открыла документ с недописанной статьей, которая должна была быть представлена на конференции, анонсированной в следующую среду.

Оставалось так мало времени, а текст все еще был сырым и неинтересным. С тоской перечитав последний абзац, от которого так и веяло унынием, она уставилась в окно, за которым кипела жизнь.

Непогода отступила, подарив еще несколько теплых деньков. Деревья, хоть и остались без листвы, оттаяли от коротких сосулек, которыми успели обвешаться, и теперь их черные ветки-пальцы еле заметно шевелились на слабеньком ветру – все еще теплом, но уже отдающим грустью того, кто пришел в последний раз. По дорожке вдоль здания университета прогуливались семьи: кто-то катил перед собой коляску, кто-то вел на поводке резвящуюся собаку. Неподалеку парочка позировала для фотографа, и медленно заходящее солнце освещало их счастливые улыбки.

Все наслаждались последними мгновениями тепла перед неизбежной зимой, а Регина какого-то хрена сидела здесь, как приклеенная, и смотрела на текст, который успела возненавидеть.

Черт возьми, она ведь даже сегодня не вела лекции, а все равно пришла на работу. Как будто больше заняться нечем. Разве нельзя поработать над статьей дома после ужина? Все равно она никуда не денется.

Решение настигло ее само: сбросив документ на флэшку, она выключила компьютер, забрала свое пальто и сумку и торопливо вышла из преподавательской, боясь передумать. Прощаться было не с кем – все давно разбежались, оставив ее в гордом одиночестве, и даже след проклятого мистера Смита, не упускавшего возможности ткнуть ее носом в любую мелкую ошибку, давно простыл.

Еще с крыльца ветер встретил ее запахом сырости и временной свободы, и подхваченная им, Регина двинулась до ближайшей кофейни, поплотнее заматывая кашемировый шарф. В свое время очаровавшись крошечными фонариками над входной дверью, она забегала сюда при любой возможности и наизусть знала небольшое меню.

– Латте с кленовым сиропом, с собой, пожалуйста. Если можно, погорячее, – попросила она миленькую девушку, стоящую за кассой, и присела за свободный столик. Со своего места она могла наблюдать, как бариста ловко подогревает молоко и что-то вырисовывает на пенке. Зачем старается? Все равно под крышкой будет не видно. Напрасный труд.

В теплом помещении играла приятная ненавязчивая музыка, и тихие разговоры присутствующих смешивались в совершенно новую приятную слуху мелодию, вытесняя из головы напрягающие мысли о дедлайнах и долге. Как было просто забыть о том, что еще ничего не готово – за порогом университета ее рабочий режим тут же выключился. Хотя, по правде сказать, последнюю пару дней он не включался даже там. Раньше Регина делала буквально все, чтобы оставаться на работе подольше и не возвращаться домой – чаще всего эти мелкие поручения были даже не в ее зоне ответственности. Но сейчас она вдруг поняла, что впервые за долгое время действительно, по-настоящему торопится домой, даже несмотря на то, что там нечем было заниматься.

Получая свой стакан, она опустила некрупную купюру в стаканчик для чаевых и вежливо улыбнулась на заботливое «Осторожно, горячо!», прежде чем поблагодарить и выйти на улицу.

Горячий бок стакана согревал руку даже через перчатку, и она с удовольствием сделала несколько глотков, пока шла к парку, через который постоянно ходила вот уже несколько лет.

К моменту, когда Регина отперла дверь своей квартиры, гостиная уже погрузилась в мягкий полумрак – на пороге зимы темнело рано. Тепло ласково коснулось замерзших щек и пальцев, и со вздохом удовлетворения Регина стащила с ног промокшие после скитания по лужам ботинки, а потом прошла в гостиную, оставляя на полу следы от носков.

Увиденное удручало. Журнальный столик перед диваном был завален всем подряд: бесплатные газеты из почтового ящика оказались придавлены тарелкой с недоеденным сэндвичем, парой чашек с кофейными разводами, и посыпаны крошками от чипсов – она рассыпала их вчера или позавчера? Регина вспомнила, что так и не помыла посуду, а в неярком свете настенного светильника отлично виднелись клоки пыли. И корзина для грязного белья наверняка была переполнена.

Со смесью тоски и недовольства Регина вздохнула, переоделась в домашнее и пошла за перчатками, твердо решив объявить беспорядку бой. Все равно доставка еще не приехала, и было время привести квартиру в порядок.

Это было несложно – раскладывать вещи по своим местам, вытирать мокрой салфеткой пыль и купать в ванной приунывшие от редкого полива цветы, постепенно возвращая квартире приличный жилой вид. Руки механически выполняли привычную работу, пока Регина негромко подпевала любимым песням из плейлиста для уборки, не беспокоясь о том, что соседи начнут стучать в стены – на ее счастье, с двух сторон жили слабослышащие пожилые люди, и им было все равно, даже когда она уродливо рыдала посреди ночи, насмотревшись слезливых мелодрам, или во все горло орала песни, и спотыкалась об робот-пылесос, будучи в стельку пьяной.

Квартира наконец засияла: закончив мытье полов, Регина хрустнула уставшей спиной и удовлетворенно оглядела результат трудов: снова стало чисто и уютно, и запахло кедровым лесом от только что распакованного диффузора – она специально нашла и купила такой же, что стоял в ее ванной в Блэквуд-хаусе.

Ужин приехал и был съеден, а долгий горячий душ оттянул неизбежный момент лишь на полчаса. В документе зловеще моргал курсор, требуя выдавить из себя хотя бы несколько слов. Регина задумчиво грызла ручку, глядя на разложенный на коленях блокнот. В голове было, как после уборки – звенящая чистота и ни единого клочка таких необходимых сейчас мыслей.

Нет, она не сможет работать сейчас. Может быть, завтра? Два дня впереди.

Все выходные она пролежала на диване, глядя сериалы и загребая трясущейся ладонью горсти чипсов и попкорна, заедая проявляющуюся тревожность.

В статье не появилось ни единой новой строчки.

– Слышала, многие из вас примут участие в конференции. Есть ли кто-то, кто пока не выбрал научного руководителя?

В аудитории повисла тишина. Регина поправила очки и откашлялась.

– Шон? Мы славно поработали в прошлом году. Еще есть время поучаствовать.

Шон, сидящий на первом ряду, неловко подергал себя за пальцы и ответил:

– Вообще-то, я уже участвую. С мистером Смитом.

Вот это поворот.

– Оу, – протянула Регина. – В таком случае, желаю вам удачи.

Она надеялась, что это прозвучало достаточно убедительно, но кислый вкус разочарования повис на языке, и его никак не выходило проглотить.

Мистер Смит времени даром не терял – потихоньку забирал у нее любимых студентов, переманивал на свою сторону. Стоило выйти из игры на месяц, и он пошел в атаку, сначала отравляя их своими дерьмовыми шутками и методами вести лекции, а потом приглашая писать чертовы статейки.

– Простите, мисс Харриссон, но осталось слишком мало времени. Никто не успеет подготовиться за такой срок.

– Я думаю… ­ начала Регина и замолчала.

Можно все что угодно, если есть желание. Несколько часов ударного труда, может быть, ночь – и результат в кармане. Шон не займет первое место с мистером Смитом – его статьи всегда слишком резкие, слишком сухие, как будто держишь в кулаке горсть изюма.

Но ради результата надо вкалывать: лишить себя сна, возможно, даже перерывов на еду. И все равно не факт, что они что-то займут. Сама виновата, протянула до последнего.

Стоило ли вообще это таких усилий, если она даже не хотела открывать ноутбук?

Регина заглянула внутрь себя, и увидела там лишь равнодушие и спокойствие – ни единая клетка не шелохнулась при упоминании о победе. О господи, ей и вправду глубоко наплевать, примет она участие или нет. Пусть Смит подавится и Шоном, и первым местом.

– Ладно, – отрывисто бросила она, показав, что тема закрыта. – Тогда пора бы нам продолжить разговор о Тюдорах.

Студенты загудели – то ли одобрительно, то ли обреченно. В некоторых случая эту тонкую грань было непросто уловить. Пожалуй, Регина не хотела знать правильный ответ, и предпочла просто делать свою работу.

– Как вы все помните, дети-близнецы Эдуарда IV были заточены в Тауэре, где впоследствии скончались. Но кто их убил доподлинно неизвестно. Была ли это Маргарет Бофорт, или же Генрих VII, мы никогда не узнаем. Также была теория о том, что они могли выжить, но опять же, с подтверждениями туговато.

На миг вырвавшись из череды исторических событий, чтобы перевести дух, Регина обвела взглядом аудиторию.

Было тихо – настолько, что она слышала, как кто-то на заднем ряду щелкал ручкой. Большинство студентов, наклонившись, что-то тыкали в телефоне, и лишь несколько сидели прямо – и смотрели сквозь нее, будучи мыслями где-то очень далеко.

– Пара окончена, – дрогнувшим голосом объявила она, но никто не шелохнулся, даже не обратив на нее внимание.

– Пара окончена, все свободны! – повторила она громче, и тогда они зашевелились. Кто-то споро бросил вещи в рюкзак, и тут же выскочил в еще мертвую тишину коридора, а кто-то завозился, неохотно выбираясь из ступора, как ленивые мухи на протухшем мясе.

От представленного Регину замутило; она поспешно отвернулась, рассеянно кивая на редкие прощания, и перевела взгляд на презентацию, над которой просидела вчера весь вечер.

Потраченного времени было жаль.

В аудитории повисла тишина: последняя муха выползла прочь, не оставив после себя ни следа. Регина решительно собрала свои вещи, замкнула аудиторию и зацокала каблуками по каменной плитке пола. Спасибо, что пара последняя.

После работы, отужинав и включив воду, чтобы набралась ванна, она поставила на стиральную машинку почти полный бокал вина и присела на крышку унитаза с телефоном в руке, размышляя: выбрать музыку для купания или все-таки позвонить Рудольфу и спросить, как он? Ведь наверняка он так сильно по ней скучает.

А с другой стороны, если скучает, почему ни разу не позвонил?

Может, он решил отпустить ее так же, как и она – его?

В порядке ли он? Или завалил себя работой без возможности продохнуть?

И что с Себастианом и близнецами? Судя по тому, что Регина видела, их влияние на Рудольфа не было большим, раз за столько лет он только поседел и оставался физически в порядке. Но само знание о том, что они остались в доме и продолжают скользить тенями между стен коридоров, задевая его не защищенную воротником шею, заставляло ее задрожать. Они были там несмотря на то, что сделали с Вероникой, и никакое наказание не последовало за таким зверством.

Как же она бесполезна. Она не в состоянии ни помочь, ни отомстить.

Желание услышать его голос, шепчущий прямо в ухо, отозвалось мурашками. Господи, она так скучала по нему. И все-таки не сделала ровным счетом ничего.

Раздраженно выругавшись, Регина разделась, забралась в тяжелую пену, наполненную резким ароматом лимона, и закрыла глаза, надеясь на расслабление и на то, что вода вымоет из головы все тяжелые мысли.

Тихий шепот студентов с последних рядом все еще гулял по голове. Регина помассировала мокрыми пальцами виски, потом лицо, спустилась к животу и паху, и коснулась своего естества – пусто.

Мухи продолжали гудеть, заполняя собой всю ванную комнату.

Она задвигала пальцами, выискивая хоть какие-то приятные ассоциации – на ум пришел знакомый первокурсник, и она с ужасом отбросила эту мысль. Заерзала, добавила душ – слабая тень возбуждения скользнула по ее телу, чтобы убежать в неплотно заткнутый слив.

Спустя вечность и несколько нецензурных слов она все-таки добилась, чего хотела, но оргазм был сухой, невыразительный и принес с собой лишь разочарование и досаду. Дрожа от негодования, Регина смыла с себя пену, выбралась из ванны и укуталась в полотенце.

В гостиной лежали учебники и мерцал пока еще не ушедший в сон ноутбук, намекая о том, что неплохо было бы составить презентацию на новую тему. Она прошла мимо них, на ходу отпивая из бокала и вороша влажные волосы.

Пошло все к черту, она потратила достаточно времени, копаясь в книжках, изворачиваясь так сильно, что ее чертов позвоночник начинал скрипеть. Какой в этом смысл, если все, что она получает в ответ – отсутствие внимания к своему предмету со стороны студентов? Если им все равно на то, что преподается, то ей все равно на то, как сильно она готова к лекции.

В конце концов, у нее есть презентации, оставшиеся с прошлого года. Никто не умрет, если она запустит их снова.

Успокоив себя такими рассуждениями, Регина с чистой совестью рухнула на кровать, утопая в мягком запахе чистого постельного белья, и щелкнула пультом, включая телевизор – сегодня выходила новая серия, и она не собиралась пропускать ни минуты. Бокал постепенно опустел, но она была умной женщиной – открытая бутылка заблаговременно была оставлена на тумбочке, и тарелка с фруктами так и манила съесть пару кусочков.

Жизнь становилась чуть расслабленнее – за полтора часа тревога ни разу не постучалась ей в череп, и это определенно считалось успехом. Оказывается, забить на работу, плюс выпить половину бутылки вина иногда было очень даже полезно.

С утра в преподавательской было оживленно: мистер Смит, преисполненный гордости, примерял благодарственное письмо, прислоняя его к стене то тут, то там, приговаривая:

– Всегда приятно получить заслуженную награду!

Миссис Ридли вторила ему, покачиваясь в своем крутящемся кресле:

– Да, Кевин, в этом году вы блистали, и ваш студент тоже! Отличное выступление!

– Жалко, конечно, что один год пропущен, – он кивнул на развешенные в ряд рамки, – но что поделать? Нужно иногда давать молодежи побеждать.

– Всем доброе утро, – ледяным тоном отчеканила Регина и прошла к своему столу.

– Вы многое пропустили вчера, – оповестила ее миссис Ридли, доверительно наклоняясь. – Конференция вышла просто фантастическая! Все слушатели задавали столько вопросов! В прошлом году было не так активно!

– М-м-м, вот как, – отреагировала Регина, даже не стараясь звучать заинтересованно. – Поздравляю победителя.

Мистер Смит наконец определился с местом и повернулся к ней со снисходительной улыбкой из-под похожих на щетку усов.

– Не расстраивайтесь, милочка! В следующем году обязательно поучаствуйте тоже!

Она не ответила, только опустила сумку на пол у своего стула, выдвинула ящик стола и уставилась на одиноко лежащую награду победителя конференции за девятнадцатый год.

Тогда она ощущала себя так, будто выиграла миллион. Вчера ей было все равно и на участие, и на победу, но почему-то сегодня во рту поселился отчетливый привкус пепла.

Может быть, ей и стоило пересилить себя, добить работу и поиметь этого противного старикашку. К сожалению, уже было поздно – с хищным видом он стучал молотком по приставленному к стене гвоздю, а она никак не могла проглотить сухую горечь.

– Но почему же вы не участвовали? – не унималась миссис Ридли, теперь принявшись точить карандаши.

С каким бы удовольствием Регина воткнула бы один ей прямо в густо накрашенный глаз.

– Не успела подготовиться.

– Как же так? – вмешалась миссис Беттани – последняя из их отряда. – У вас нет никакой семьи, чем же вам еще заниматься, кроме как работой?

– Жизнью, – коротко выплюнула Регина.

Горько, горько, как же горько, черт.

Почему они просто не могут от нее отвалить? Пальцы под столом вцепились в обтянутое брюками бедро.

– Все-таки, как здорово, когда рядом есть старшие коллеги, которые с радостью помогут написать статьи и поделятся опытом, не так ли? – заявил мистер Смит, наконец повесив трофей. – Как в прошлом году, например.

Это было уже чересчур.

– На что вы намекаете? Я все статьи писала самостоятельно!

– Все в порядке, мисс Харриссон. Это не стыдно – просить помощи, и признавать свою неопытность. Все мы были молодыми преподавателями. Мы всегда рады поделиться с вами опытом! Почему же в этот раз вы не попросили?

Нахал. Ублюдок.

Регина сильно прикусила язык. Нельзя сейчас на него срываться, это чревато проблемами.

Медленно, но уверенно она сажала себя на цепь.

Тогда она спросила у него один вопрос, еще не зная, какой гнилой он человек на самом деле. Какую-то ерунду, вроде правильного оформления списка литературных источников, или что-то такое. Видимо, это считалось достаточным, чтобы обвинить ее в таком дерьме.

– Ой! – воскликнула вдруг миссис Беттани. – Уже начались занятия! Идемте, миссис Ридли, нам в одну сторону!

Они наскоро подкрасили тонкие морщинистые губы и неожиданно шустро для своих лет выскочили из преподавательской, оставив после себя лишь запах старомодных духов.

Регина выдохнула. Оставалось надеяться, что старикан тоже здесь не задержится, и она сможет спокойно выпить кофе – все равно ее рабочее время еще не настало.

– Что-то вы приуныли. У вас все хорошо?

О нет, это фальшивое участие было подобно мухе, залезшей прямо в ухо и теперь пытающейся пробиться сквозь барабанную перепонку.

Не выдержав безучастного сидения на месте, Регина пружинисто встала и направилась к кофемашине.

– Не нужно распространять обо мне неправдивые слухи, – холодно бросила она через плечо, доставая из шкафчика свою чашку.

Он засопел, но прежде, чем успел что-то сказать, она добавила:

– Вы прекрасно знаете, что я хорошо пишу статьи, а также веду историю не первый год и со своими обязанностями справляюсь отлично. В конце концов, это не на меня студенты постоянно пишут жалобы.

– Еще бы, – ухмыльнулся мистер Смит, – кто из студентов станет писать жалобу на хорошенькую мисс Харриссон, которая поощряет любые дурости и позволяет им все, что угодно? Уверен, они готовы слышать любую ересь, пока ее говорите вы! Я проверил их знания, пока вас не было, и они ниже среднего.

– Да что вы говорите, – процедила Регина.

Этого не могло быть. Она могла поклясться, что большинство с ее курса отлично усвоили весь материал, который она успела дать. Черт возьми, они занимали призовые места на научных конференциях и олимпиадах!

Мистер Смит неторопливо подобрался поближе, встал практически у нее за спиной и хмыкнул, наблюдая, как в чашку течет тонкая струйка.

– Зато посмотрите, у вас талант в приготовлении кофе! Добавьте к нему умение строить глазки, и получится отличная секретарша!

Регина до боли сжала кулак, спрятанный в карман. Сейчас она ударит его по мерзкой роже, прямо по этим усикам, так, чтобы губы раскроились о зубы.

– Я так понимаю, вы никак не смиритесь с тем, что прошлая премия преподавателя года досталась мне? Что вы планировали на нее приобрести? Сказать, что приобрела я?

– Обойдусь, – мрачно ответил он, и отошел от нее на несколько шагов. – Но вы подумайте о смене работы. Талант пропадает напрасно.

Выплюнув это, он резко развернулся и направился прочь.

– Это были дорогущие духи! – крикнула Регина ему вслед, и вздрогнула, когда за ним с грохотов захлопнулась дверь.

Она проиграла? Победила? Сложно было сказать.

По крайней мере, теперь она могла запить наконец проглоченный пепел.

– Генри VIII из династии Тюдоров – яркий представитель английского абсолютизма. Уверена, вы знаете, что он реформатировал церковь, женился шесть раз и был весьма деспотичен. Он…

Она механически рассказывала то, что сама читала и слышала сотни раз, щелкая пультом, переключая один слайд за другим, но ее мысли были совсем не здесь.

Как она раньше умудрялась игнорировать все подколы и сидеть здесь допоздна? Или раньше ее кожа была гораздо толще, и сквозь нее просто не проходил негатив?

Сейчас она хотела попросту телепортироваться домой, запереться на все замки, а потом долго смывать с тела и волос эти липкие взгляды.

Раньше она ценила свою рутину: каждый день был предопределен. Но сейчас это становилось ее маленькой смертью.

Работа, потом дом. Потом опять работа, и опять дом. Набившие оскомину стариковские шутки и мнимое покровительство. Рыбьи глаза студентов.

В этом было что-то отчаянное.

– Мисс Харриссон?

Регина вздрогнула, услышав свою фамилию, растерянно моргнула и подняла расплывшийся взгляд на ряды студентов – они сидели с непонятными выражениями на лицах. Было тихо.

– Что случилось? Вам неинтересно? – дрогнувшим голосом спросила она, не понимая, в чем причина.

Это было как сорвать пластырь с больной мозоли – лучше сразу, чем по миллиметру. Она не умрет, если услышит ответ.

– Простите, – подала голос студентка с предпоследнего ряда. – Мне кажется, это вам неинтересно.

– Что ты имеешь в виду? Я как-то не так рассказываю?

– Дело в том, что вы не рассказываете, – заметил Шон.

Регина усмехнулась, скрещивая руки на груди и забрасывая одну ногу на другую. Как давно она перестала вставать во время лекции? Она не могла дать точного ответа.

– Прошу прощения, задумалась. И давно я так?

Послышались мягкие смешки, разряжающие обстановку.

– Достаточно, чтобы понять, что король Генрих навевает у вас тоску.

Это было неправдой – она обожала Тюдоров. Но во имя сохранения остатков репутации пришлось подыграть.

– Вы правы. Обещаю исправиться. Верите мне?

Кажется, пока еще верили.

Жаль, что она нет.

– Мисс Харриссон, нам нужно поговорить.

Регина устроилась в кресле, вопросительно глядя на румяное, как булочка, лицо миссис Вуд.

– Я так и подумала, когда вы меня вызвали.

По крайней мере, эта женщина понимала шутки. Проблема крылась в том, что она была слишком проницательна, и видела Регину насквозь.

– Я слышала о вашем конфликте с мистером Смитом.

– От кого же? – поинтересовалась Регина, подавляя желание рассмеяться – и так было ясно, кто сообщил декану эту душераздирающую информацию.

– Скажу прямо – меня не устраивает обострение в ваших отношениях, это влияет на общий настрой коллектива.

– Я никогда бы не начала это первой, миссис Вуд, – жалко квакнула Регина, подозревая, что останется или неуслышанной, или неправильно понятой.

– Я понимаю. Но и вы не поймите меня неправильно: у мистера Смита есть огромное преимущество – опыт. Он способен держать студентов в узде, у него строгие порядки на занятиях, которые приносят плоды. На самом деле, думаю, вам стоит обратиться к нему и перенять немного знаний.

– Вы сомневаетесь в моей компетентности? – прямо спросила Регина.

Декан поправила и без того идеально сидящие очки, прежде чем ответить:

– Мы не сомневаемся в вас, как в историке. Только в методах преподавания.

– Я правильно понимаю, что это не предложение?

Миссис Вуд посмотрела на нее, и в этом взгляде явственно читалась жалость.

– Это действительно не предложение. И я уверена, что это пойдет вам на пользу, и вы сможете снова стать преподавателем года. Вам же понравилось побеждать, не так ли? Было бы здорово, если бы эту награду снова получила полная сил и энтузиазма женщина.

Интересно, подумала Регина, неужели в ее глазах все еще отражается та самая женщина? Неужели там не остались одни угли после того, как она перегорела?

– Спасибо, – бесцветно пробормотала она, благодаря непонятно за что, встала и на негнущихся ногах вышла из кабинета.

Вот она, ярость, сотрясающая все ее маленькое естество. Если бы только ее было достаточно. Она так хотела, чтобы ее злости хватило, чтобы хоть что-то изменить. К сожалению, все, что она могла – ускорить собственный пульс и начать жалко задыхаться, борясь с подступающими слезами, щипая себя за запястье в надежде отвлечься на физическую боль.

Ей нужно дотерпеть до дома.

Ее берлога была синонимом безопасного убежища.

Регина стащила с отекших ног ботинки, дошла до кресла и тяжело рухнула в его объятия, не включая свет – сквозь незанавешенные окна в комнату проникал отблеск фонарей.

Она посмотрела в сторону кухни, потом на пустой диван, стопку неразобранной почты и блестящий в темноте экран телевизора.

И что, вот это ее жизнь?

Бодаться с любимыми коллегами, считать минуты до конца занятия, перебирать ненавистные бумажки, постепенно теряя любовь к истории, которая раньше заменяла ей кислород?

На уме всплыли запутанные коридоры Блэквуд-хауса – каждый был наполнен воспоминаниями о давно минувших днях.

Она многое не успела увидеть, но подозревала: история буквально ходила там, нужно было лишь протянуть руки и суметь увидеть.

Может, ей стоило там остаться: писать свои работы, пропитываться меланхолией, быть рядом с Рудольфом, день за днем помогая ему оживать. Может, однажды она даже сумела бы все ему рассказать, а потом понять, как отправить всех за завесу и просто сделать это, чтобы дышать спокойно.

Она так сильно хотела обратно.

Несправедливо. Нечестно. Незаконно. Незаслуженно.

Голодная пустота сжала ее желудок и скрутила винтом внутренности, заставляя сжаться в комочек и наконец позволить рыданиям вырваться наружу, превращаясь в тихий отчаянный вой.

Ее маленькое усталое тело сотрясалось до тех пор, пока в нем, казалось, не осталось ни единой следы. Опухшие глаза нещадно жгло, и линзы грозились выпасть прямо на колени. Тяжело вдыхая через рот, Регина встала и поплелась в ванную, смыть с лица остатки макияжа и стянувшую щеки соль, а когда вернулась, тут же достала телефон и нашла контакт Рудольфа, слыша, как ее собственные убеждения с треском разламываются на куски.

Она больше не могла оставаться без него.

Он ответил после третьего гудка.

– Алло? Регина? – его тусклый голос тут же наполнил Регину облегчением. Она вздохнула и прижала телефон к уху.

– Привет, Рудольф. Как ты?

– Все в порядке. А как ты?

– Все точно хорошо? У тебя такой голос, будто ты сидишь в бочке. Или в склепе.

Повисла тишина на несколько секунд, а потом его равнодушный голос ответил:

– Ну да.

– Странно работает связь…

Стоп, что?

– Погоди, ты что, в склепе? Что ты вообще там делаешь?!

– Сижу.

На улице давно стемнело; с дивана она отлично слышала, как за окном выла начинающаяся метель.

Он сидел один в склепе, куда совсем недавно отвез последнего члена семьи.

– Рудольф, – она откашлялась: слова застревали в высохшей глотке, – иди домой. Там холодно, ты заболеешь.

– Не хочу, – отозвался он с неожиданной горячностью сквозь хрип микрофона. – Вся моя семья здесь. Может, это теперь мой дом? Перенесу сюда кровать и ноутбук…

– Прекрати! – велела Регина, не в силах его слушать.

Нет, его семья была вовсе не там. По крайней мере, не вся.

Ей нужно было что-то придумать, чтобы сдвинуть его с места. Хоть что-то.

– Я принес цветы, – продолжал Рудольф, не обращая на нее внимания. Она не слышала в его голосе слез. – А теперь просто сижу.

Регина содрогнулась.

– Знаешь, – начала она неуверенно. – Жаль, что ты не дома. А я хотела тебя попросить…

Повисла тишина, а потом послышалась слабая возня – должно быть, он поднялся с места, на котором сидел.

– О чем?

Нужно было врать очень складно.

– Дело в том, что я тут работаю над статьей, и мне очень нужны фотографии некоторых элементов в библиотеке, а моих недостаточно. И я подумала, что ты можешь мне помочь…

Рудольф вздохнул – поток воздуха как будто бы обдал ее через телефон.

– И из-за твоего исследования у тебя полный нос соплей и гнусавый голос? Что ты хочешь от меня скрыть?

Этот простой вопрос прорвал едва отстроенную плотину самообладания – хлюпнув носом, Регина пробормотала:

– Все в порядке, это просто небольшие сложности с работой. Сама не знаю, чего расклеилась.

Заскрипела дверь, лязгнул замок – должно быть, Рудольф и вправду собирался поехать домой.

– Врешь?

– Вру.

– В таком случае, побудешь со мной, пока я еду домой? – спросил он спустя несколько секунд молчания.

– Угу.

Она слышала его ровное дыхание – он шел через кладбище, ни единым звуком не показывая, что ему страшно. Сколько раз он успел проделать этот маршрут по темноте? Регина бы умерла там сразу же после того, как ступила на территорию.

– Я так по тебе скучаю, – сказала она, снова сворачиваясь калачиком и забираясь под плед. – Хочу обратно.

– Ты расскажешь мне, что случилось?

Как было непросто раскрывать свою застегнутую на замок душу спустя столько лет молчания! Она скрипела так же, как калитка, ведущая в склеп.

– Я думаю, я начинаю ненавидеть свою работу, и это меня пугает, – призналась она шепотом, впервые говоря это вслух. Теперь сказанное обретало форму, становилось чем-то таким, что было невозможно затолкать в глубину сердца и просто игнорировать.

– Раньше я искренне любила там работать, но теперь… Я с ужасом думаю о том, что мне нужно туда идти, и когда все заканчивается, бегу обратно, чтобы, не знаю, ничего не делать? В смысле, я просто сижу и смотрю что-то, или играю в игры, и совсем ничего полезного. Это угнетает. Как будто у всех есть цель, кроме меня.

– Если ты так ненавидишь это место, почему продолжаешь там оставаться? – поинтересовался Рудольф. Его голос изменился – должно быть, перешел на громкую связь.

– Я не знаю, – слезливо вздохнула она, прижимая руку к сдавленной груди. – Может, потому что мне кажется, что мне больше некуда пойти.

– Но тебе есть, – возразил он с мягкой решимостью. – Ты можешь вернуться. Я тебя здесь жду.

– Боже, – она испустила тяжелый вздох. ­­– Тебе не стоило мне этого говорить.

– Но что в этом такого? Я говорил тогда, и повторяю снова: я буду тебе рад, приезжай. Отстроим твою жизнь заново.

Воспоминания о том, как ей было там хорошо, обрушились прямо на голову, заставив жалко заскулить прямо в трубку. Рудольф терпеливо ждал ее ответа.

– Ты думаешь, я правда могу? – спросила она наконец.

Он фыркнул.

– На самом деле, я думаю, что нам обоим давно пора отправиться к психотерапевту, чтобы проработать все дерьмо, что набилось в головы. Но да, мне кажется, тебе не стоит там оставаться в одиночестве. Я, знаешь, – в его голос закралось смущение, – порой я просто думал о том, как сильно хочу приехать и забрать тебя вместе со всеми пожитками. Мне тебя не хватает.

– Но ты не звонил.

– И ты тоже. Я хотел дать тебе личное пространство.

– Ты не ночуешь дома, не так ли?

– Не ночую. Не могу. Мне кажется, будто кто-то бродит по коридорам. Не могу это слушать.

Регина похолодела. Если Рудольф это слышал, если он действительно слышал их, несмотря на то что не должен был, значит, он в опасности, и она больше не может оставаться в стороне. Она должна защитить его, сделать все, что только возможно, чтобы история не повторилась.

– Я решу свои вопросы и скажу тебе, что получилось, хорошо?

– Хорошо, – легко согласился он. – Так что именно тебе нужно сфотографировать?

И это можно было считать победой: Рудольф переключился со своей пустоты, отвлекся и как будто немного ожил, и сама Регина почувствовала себя несравнимо лучше.

Как будто и не было этих недель тишины.

Решение далось ей просто, но вот оповестить о нем всех остальных оказалось так же тяжело, как нести на собственном горбу бетонную плиту.

Догрызая кожу на губах, Регина качалась с носка на пятку, глядя на дверь кабинета декана. Заходить не хотелось. И так понятно, что начальство не будет счастливо услышать от нее такие вести. И мистер Смит наверняка изойдется на дерьмо, злорадствуя, пока она будет дорабатывать последние дни.

Ладно, хорошо. Если она должна пройти через это, чтобы получить свободу, то так тому и быть.

Наверное, Регина бы так и топталась, не решаясь войти, но тут в памяти всплыл унылый голос Рудольфа, и она тут же вцепилась в ручку, даже не постучавшись.

Этот кабинет был ей противен: начиная с висящей на стене плазмы, на которую транслировались изображения с камер, и заканчивая огромным столом, за которым царственно восседала миссис Вуд, загрузив свое рыхлое тело в огромное кресло.

– Мисс Харриссон, что-то случилось? – взволнованно спросила она, должно быть, увидев ее вымученное выражение лица.

На негнущихся ногах Регина подобралась поближе и рухнула в кресло.

– Миссис Вуд, я планирую уволиться.

Ложечка, перемешивающая сахар в чашке, остановилась.

– Вот это новости в середине семестра. Какова причина, могу я узнать?

Регина, не отрываясь, смотрела на свои колени.

Она ни разу не была здесь по приятному поводу. Ни разу ей здесь не говорили ободряющих слов.

Веревка на ее шее натянулась так сильно, что Регина подумала: вот-вот она задохнется, и так и не освободится.

Тем временем миссис Вуд не теряла времени зря.

– Вы уходите преподавать в другое место? Если так, боюсь, я не смогу написать для вас хорошее рекомендательное письмо. Оставить нас в такое горячее время без помощи…

– Мне не нужно никакое рекомендательное письмо – ни хорошее, ни плохое, – перебила ее Регина. – Я не собираюсь преподавать.

– Как же вы будете зарабатывать? – искренне удивилась она, откладывая ложку на салфетку.

Регина пожала плечами. Если бы она сама знала ответ.

– Я что-нибудь придумаю.

– Весьма инфантильно, не находите?

– Даже если и так, какая разница? Это принятое решение, и я просто ставлю вас в известность.

Лицо декана начало понемногу розоветь. Регина отлично понимала, что это означало.

– Очень не по-товарищески – оставлять своих коллег тогда, когда у нас огромная нагрузка и нет никого вам на замену. Вы ведете себя эгоистично!

– Полагаю, в конце концов, это цель любого здравомыслящего человека – поступать так, как он хочет, а не так, как диктует общество.

– Какое нахальство! Мы буквально вырастили вас из простой студентки! Приняли на работу, взяли под крыло, во всем помогали, и что получаем в качестве благодарности?

Регина сморщилась – каждое слово отдавалось прямо в центре лба, обещая головную боль – старушка явно знала, куда бить, вызывая ее извечное чувство вины.

– Прекратите, пожалуйста, этим вы ничего не измените. Заявление уже написано.

Миссис Вуд фыркнула и поджала жирно-красные губы.

– В таком случае, покиньте мой кабинет.

И Регина, как послушная пока все еще сотрудница, молча встала, склонив голову в качестве прощания, а потом просто вышла, закрыв за собой дверь.

И то, что после щелчка замка она прижалась к стене, боясь, что ноги не удержат вдруг затрясшееся тело, уже было совсем не важно.

Спустя неделю Регина вышла из здания университета, прижимая к боку пакет со всеми своими немногочисленными вещами – собирать оказалось нечего. Загазованный полуденный воздух, вдруг показался ей упоительным, и она запрокинула голову, жадно вдыхая.

Веревка на шее затрещала и наконец лопнула, тут же замотавшись по ветру. Она была свободна и вольна идти на все четыре стороны.

Поставив пакет у ног, и не беспокоясь о том, что он испачкается, она вытащила телефон и набрала Рудольфа.

– Что такое? – спросил он, даже не поздоровавшись.

– Я возвращаюсь, – выпалила она поспешно.

На той стороне повисла тишина, а после раздалось недоверчивое:

– Ты не шутишь, серьезно?

– Да, – подтвердила Регина, вдруг начиная улыбаться, как сумасшедшая. – Я правда возвращаюсь.

И в подтверждение своих слов она засмеялась, и Рудольф, сидящий за сотни километров, подхватил ее смех и приумножил.

Подумать только, она в самом деле, взаправду возвращается.

Глава 11

– И вы можете с ними поговорить? Или коснуться?

Регина покосилась на доктора – тот спокойно смотрел на нее поверх очков в металлической оправе, держа карандаш наготове. В комнате было свежо, и из-за распахнутого окна доносился шум дождя. Она сидела в мягком кресле, и нервно теребила рукав свитера.

– Я никогда не пробовала. Обычно я убеждаю себя, что это просто сон, и пытаюсь проснуться.

– А вам никогда не хотелось?

Кончик карандаша такой острый, что им запросто можно проколоть ее, как бабочку – они висели на стене около окна, и им уже была не нужна никакая помощь.

– Как можно хотеть говорить или касаться того, чего боишься? Я бы бежала со всех ног, если бы могла.

– Возможно, – протянул доктор, так и не начав писать в блокноте, – если бы вы попробовали с ними заговорить, как-то взаимодействовать, вы бы поняли, почему это происходит.

Регина ей не поверила.

И когда она посреди ночи открыла глаза от грохота грома и увидела, что кто-то, кто не имеет лица, склонился над ней, она не захотела никак с ним взаимодействовать, и просто кричала до тех пор, пока не проснулась снова, на этот раз по-настоящему, и постель, под ней была мокрая от пота.

Когда из снов они перебрались в реальность, Регина не удивилась – лишь подумала о том, что стоит найти психотерапевта компетентнее.

Как будто они когда-то могли ей помочь.

***

Существовало ли на земле лучшее чувство, чем когда ты знаешь, что дома тебя любят и ждут?

Она ощущала это в каждой косточке, в каждом капилляре своего тела: все в ней стремилось обратно, обгоняя поезд, разрывая стылый воздух, и наконец вплавлялось в ожидающего на перроне Рудольфа – он позвонил десять минут назад, чтобы сообщить ей об этом.

Боже, как же ей было тепло при одной лишь мысли о том, что скоро они встретятся снова!

Путь сюда никогда не был настолько длинным – в последние километры перед прибытием Регина начала нетерпеливо ерзать на сидении, притопывая ногой, а когда в окне показались первые колонны перрона, не выдержала – подскочила и поволокла чемодан к выходу, не дожидаясь остановки.

Та злость, бессильная злость, которая сжигала ее изнутри, наконец отступила, и там, где остался пепел, понемногу начинали появляться первые крошечные ростки.

Не было больше никаких мистеров Смитов, скучающих лиц студентов, давно уже не понимающих ее шутки, сырости по углам ее квартиры и одиночества, выползающего из темноты, стоило ей лечь в постель - впереди виднелся лишь ясный путь, обещающий множество удовольствия.

Она едва дождалась, пока опустится лестница – соскользнула по ступенькам из вагона и оглянулась в поисках Рудольфа, а когда нашла, то решительно двинулась вперед, не ощущая тяжести хрустящего инеем чемодана.

Выглядывающий из-за поднятого воротника пальто Рудольф сначала помахал ей, а потом быстрым шагом двинулся навстречу. На его порозовевшем от холода лице танцевала улыбка.

– Привет!

– Привет!

Они бросились друг к другу слаженно, как синхронистки, и через секунду Регина растворилась в больших руках, придавленная к груди, и с удовольствием уткнулась в шерсть пальто – Рудольф сменил парфюм и теперь от него пахло перцем, мускатным орехом и совсем немного ванилью.

– Наконец-то ты приехала!

Он слегка отстранился, окинул ее внимательным взглядом, отобрал чемодан и потащил его, приговаривая:

– Идем скорее, пока ты не замерзла.

Регина была совсем не против, и пока он пихал чемодан в багажник, прыгала на месте – надеть в такую погоду юбку было не самой лучшей идеей.

– В этот раз твой чемодан тяжелее, – объявил он, наконец закончив.

– Ну разумеется. Я ведь планирую остаться здесь надолго.

Рудольф заулыбался, распахивая перед не дверцу.

– Это хорошие новости. Я очень рад. Мне тебя не хватало.

Эта его честность каждый раз ударяла ее прямо в лицо – он говорил подобные вещи совершенно спокойно, в то время как она бесконечно смущалась, не зная, куда спрятать стремительно пунцовеющие щеки. Должно быть, к этому невозможно привыкнуть.

Рудольф сел на свое место и вырулил с парковки, не обращая внимания на то, что она принялась рассматривать его аристократический профиль.

Он немного похудел с их встречи, и острые скулы еще ярче выделялись на лице. Нежные сиреневые тени под глазами пропали – их место заняли черные провалы, и на них наметилась едва заметная паутинка морщинок.

Стоило приехать раньше и не тянуть кота за хвост.

– Как ты здесь? – спросила она, стягивая с рук кожаные перчатки.

Рудольф неопределенно пожал плечами.

– Бывают хорошие дни и плохие. Совершил несколько сделок.

Регина спрашивала не об этом, но настаивать на ответе не стала. И без того было видно, что ему пришлось нелегко – тонкие узловатые пальцы беспрестанно барабанили по кожаному рулю, не успокаиваясь ни на секунду.

– Я думал, что ты не вернешься, честно говоря.

Настал черед Регины пожимать плечами.

– Кажется, мне там больше не место.

Рудольф понимающе хмыкнул.

– Все изменилось?

– Нет, осталось прежним. Изменилась только я.

– И чем бы ты теперь хотела заниматься?

– Закончу свою работу. Попробую опубликовать.

– А преподавание?

Она покачала головой.

– Раньше мне казалось, что я на одной волне со студентами. Знаешь, мы вели долгие беседы от истории, шутили об одном и том же. А теперь мне кажется, что взаимопонимания больше нет, как будто они становятся все младше и младше. Но это неправда – все они приходят одного возраста, а я становлюсь старше. И от этого я буквально вижу, как уходит моя молодость. И я не хочу тратить ее на то, что мне больше не нравится.

Рудольф слушал внимательно, давая возможность выплеснуться всей накопившейся горечи. Регина немного помолчала и сказала:

– Липнущие, часто нуждающиеся в ролевой модели или материнской поддержке, и ищущие все это во мне… Я устала от этого. Поэтому и ушла.

– И только?

– А еще потому, что теперь для меня одиночество просто невыносимо.

– Для меня тоже, – рассеянно откликнулся Рудольф; беспощадная метель хлестала в лобовое стекло, и он был сосредоточен на дороге.

– Ты все это время жил в отеле? – спросила Регина. Рудольф дернул головой, что можно было счесть как нервным тиком, так и согласием.

– Больше не буду.

Регина не ответила, принявшись перебирать кольца на пальцах – это незамысловатое действие всегда помогало ей сосредоточиться и прийти к какому-то равновесию, даже тогда, когда она чувствовала, как почва под ногами начинает проседать.

Город вскоре остался позади – седан запетлял по дороге между тонкими заснеженными соснами, чуть оскальзываясь на поворотах – должно быть, Рудольф не сменил резину. Но Регине не было страшно: руль держали надежные руки. Он бы никогда не позволил случиться чему-то плохому с ней, такой уж был – атакующий защитник.

Под едва слышную классическую музыку они съехали с основной дороги на более узкую, ведущую к территории Блэквудов – они отгородились от мира коваными воротами, сквозь которые особняк казался заточенным в клетку, и все равно величественным. Рудольф выбрался из машины, чтобы освободить путь – его чуть сгорбленная фигура двинулась вперед, сгибаясь под сильным ветром, и на плечи тут же налипли крупные белые хлопья.

Должно быть, все снегоуборочные машины сегодня работали сверхурочно.

К счастью, ей не пришлось снова встречаться с непогодой – Рудольф загнал машину в гараж, и когда Регина выбралась из салона, на капоте уже заблестели первые капли подтаявшего снега – здесь было достаточно тепло.

Вдвоем они вошли через заднюю дверь в ярко освещенный холл, и Регина тут же ощутила запахи ужина и недавно растопленного камина.

Со стороны столовой послышались торопливые шаги, и в холл вышла Элоиза, вытирая мокрые руки полотенцем. Ее лицо осветила улыбка – мягкая, как будто материнская.

– Ну наконец-то вы приехали! Добро пожаловать. Рудольф, помогите Регине отнести чемодан. Уверена, вы хотите немного отдохнуть перед ужином, – добавила она, чуть наклонившись.

Рудольф послушно забрал у Регины вещи, потянул носом и воскликнул:

– Пахнет прекрасно! Я ужасно голодный.

Регина согласно угукнула.

– Я так рада вас видеть, Элоиза. Ужасно скучала по вашим пирогам.

Женщина засветилась, как лампочка.

– Я как раз готовлю для вас вишневый. Пойду, проверю, как он там. Располагайтесь!

Она торопливо ушла, стуча широкими каблуками черных туфель, и Рудольф пошел на второй этаж. Регина посеменила за ним, с жадностью оглядываясь: она и не подозревала, как сильно соскучилась по дому.

В коридоре второго этажа горел свет – невиданное событие. Следуя за насвистывающим Рудольфом, она добралась до зеленой спальни и распахнула незапертую дверь – там было безупречно чисто, и в воздухе витал тонкий аромат чистого постельного белья. На комоде стояла ваза с сухоцветами, и этот маленький жест заботы от Элоизы окончательно растопил сердце Регины.

– Отдохни пока, – предложил Рудольф. – Я поднимусь за тобой, когда будет готово.

– С удовольствием. Четыре часа в поезде дались мне нелегко.

– Что, годы уже не те? – поддразнил он ее.

Регина фыркнула.

– Посмотрела бы я на тебя, после такого долгого сидения в кресле, любитель дорогих ортопедических матрасов.

– Туше, – поднял руки Рудольф. – Моя поясница к вечеру отваливается, даже если я просто лежу.

Не скрывая торжествующей улыбки, Регина захлопнула двери перед его носом, прокатила чемодан до ковра, раскрыла и устроилась перед ним прямо на полу, оглядывая шкаф, столик с зеркалом и пуфик в изножье кровати.

Наконец она вернулась домой. Приятное тепло наполнило грудь, и она прижала к ней пальцы – казалось, что этот свет вот-вот прольется сквозь ребра и осветит комнату, переспорив торшер у стены.

За время, пока они жила одна в своей квартире, она ни разу не была так рада вернуться домой, как в поместье, где она прожила всего лишь пару недель.

Рудольф действительно ее ждал – это не было ложью по телефону.

Изо всех сил заставляя себя не торопиться, она приняла душ, не трогая волосы, и застряла перед вываленным на кровать чемоданом, задумчиво перебирая каждую кофточку и рубашку.

Сначала она думала, что не возьмет сюда много вещей – в конце концов, для комфортной жизни ей не требовался весь гардероб и обувь, но потом, распахнув шкаф, поняла – ей хотелось забрать с собой абсолютно все. В конце концов, она хотела, чтобы все, что было дорого ее сердцу, застало момент ее освобождения и вступления в новую эру – ту, в которой она намеревалась наслаждаться жизнью по полной. Так что, пришлось повоевать с самой собой, и в итоге через несколько провальных попыток чемодан все-таки застегнулся, не угрожая расходящейся молнией.

Наконец среди шелковых рукавов и штанин ей удалось отыскать любимый трикотажный костюм – достаточно красивый, чтобы выйти в нем на ужин, и достаточно простой, чтобы не выглядеть снобкой, и она с удовольствием забралась в его теплые объятия, разгладив крошечные складки.

Собравшись, она села на банкетку и залезла было в телефон, но тут же отбросила его на кровать – ей до сих пор приходили сообщения от расстроенных ее уходом студентов. Почему-то читать их было почти так же неприятно, как спорить с мистером Смитом. Хоть они наверняка и были искренними в своих прощальных словах, по какой-то причине она не хотела читать ни единой строчки, и если и отвечала, то максимально нейтрально и сухо.

«Спасибо за приятные слова, и я тоже буду скучать».

Не будет, никогда не будет.

Лишившись возможности скоротать время, она окончательно проиграла битву с нетерпением, вскочила и направилась на выход, собираясь помочь Элоизе с ужином, или хотя бы накрыть на стол. Она толкнула дверь, и в следующий момент отлетела назад от неслабого тычка – в коридоре выросла Серена, и ее искаженное от злобы лицо было ужасным: трупно-синее, с фиолетовыми губами и глазами навыкате, оно никогда еще не было настолько мертвым.

– Разве ты не уехала с концами? Ты, маленькая дрянь!

Регина отшатнулась – волна гнева была подобна ледяной воде, плеснувшей прямо в лицо. Серена продолжала наступать, тесня ее к стене.

– Какого черта ты вернулась? Чтобы поиздеваться над нами? Почесать свое эго? Отвечай!

И снова как хлыстом по щекам – Регина обхватила собственное лицо ладонями, силясь защититься. Металл колец моментально нагрелся, обжигая пальцы, камни жадно заблестели, впитывая в себя.

– Хватит, слышишь? Хватит! – выдавила она из себя жалко. – Я приехала ради Рудольфа. Только ради него.

Должно быть, у Серены было неслабое чутье – она откинула голову назад, хлестнув себя ржавыми волосами по спине, и зарычала, обнажив зубы.

– Ты это так называешь? Не ври мне, я все вижу! Ты ехала ради себя, чтобы копаться в дерьме, чтобы разобрать каждый день, который мы прожили, чтобы нажраться этим! Какого черта тебе надо? – ее голос постепенно затихал, и конец фразы Регина едва услышала – он был не громче сквозняка. Серена вся побледнела, стала практически прозрачной – растратила все накопленные силы и теперь была слабой, неспособной даже кричать.

Регина наконец распрямилась, потирая пальцы, отбросила косу за плечо, и впервые посмотрела ей прямо в грязно-зеленые глаза – там плескалась уже не злоба, а бесконечная боль.

– Я приехала, чтобы вы не сделали с ним то же, что сделали с Вероникой. А еще, потому что скучала по нему, и хотела быть рядом. Что, ты хочешь как-то мне возразить?

– Я превращу твою жизнь в ад, – пригрозила Серена, но ее угрозы были похожи на далекий гром.

Регина хмыкнула.

– Я уже была в аду. Второй раз ты меня туда не отправишь.

Серена отступила, выпрямив скрюченные пальцы и опуская руки вдоль худого тела.

– Ты только зря дашь ему надежду, – произнесла она с горечью. – Себастиан все еще думает, что ты сможешь помочь.

– После того что я узнала о вас, скажите спасибо, что еще можете здесь бродить. Уверена, знай Рудольф, что вы наделали, и он бы сам вас уничтожил.

– Ничего ты не знаешь, – выдавила из себя Серена. – Но узнаешь. Хочешь того или нет, ты все узнаешь. И тогда мы будем свободны.

Регина наконец отклеилась от стены и прошлась по комнате, чувствуя, как к ней понемногу возвращается контроль над ситуацией.

– Ты и вправду хочешь покинуть этот мир, не зная, что ждет тебя по ту сторону?

– Любое место будет лучше чем то, где мы застряли, – просто ответила Серена, и на короткое мгновение в ее облике появилось что-то ранимое, практически нежное, что-то, что вдруг показалось Регине трогательным и таким похожим на Рудольфа. Но это было так мимолетно и быстро, что Регина даже толком не поняла, что это такое – Серена снова вернула свою толстую шкуру на место и сердито зыркнула на нее из-под тонких бровей.

И тут Регина поняла: она пришла совсем одна, хотя прежде не появлялась без своей близняшки.

– А где Сесиль?

– Нечего ей здесь делать!

– Я думала, вы знаете обо всем, что происходит в доме.

Серена отвернулась и скользнула по комнате, без интереса рассматривая флаконы с духами, расставленные на столике у зеркала. Ткнула в один пальцем и изрекла:

– Неплохо.

Регина не ответила, ожидая продолжения. Наконец Серена закончила свой круг почета, вернувшись туда, откуда начала, и сказала:

– Это так. Если нас не отвлечь. И раз уж ты здесь, – она подняла свою костлявую руку и потрясла указательным пальцем, – не вздумай попадаться нам на глаза лишний раз.

– Поверь, – качнула головой Регина, – я бы с удовольствием.

Кольца медленно остывали, оставляя после себя россыпь иголок по коже под ними – должно быть, обожгли.

Может быть, если бы они встретились раньше и при других обстоятельствах, то могли бы стать если не подругами, то хорошими знакомыми – несмотря на гнев и страх, что на принесла со своим появлением, Серена вдруг показалась Регине вполне приятной женщиной.

Если предположить на минуту, что они не врут, и действительно не убивали Веронику, то что же тогда произошло? И кто может об этом рассказать?

Регина не отрывала задумчивого взгляда от покачивающейся Серены, которой, видимо, было нечего сказать.

Может ли быть такое? Они точно брали силы у Вероники – в этом она была уверена. Но если они честны с ней, то как найти виновника?

– Скажи, – ее голос был неуверенным, – а Вероника осталась в доме?

Можно было бы спросить ее саму, если она не нашла свой покой. Это бы многое прояснило, и может, даже стало бы ниточкой, ведущей к тому, почему умерли остальные.

– Нет, – ответила Серена, растаптывая в прах все ее надежды. – Я никогда ее здесь не видела и не чувствовала. Если бы она осталась, я бы знала.

Вот и все, минус одна надежда. Других идей попросту не было.

Ее скудных, даже жалких познаний о призраках было недостаточно, чтобы понять хоть что-то. Все, что она могла – увидеть его, почувствовать, и испугаться, надеясь на хлипкую защиту, в которую хоть и верила, но никогда полностью не доверяла.

На ум пришло давно забытое ощущение, когда учитель спрашивал домашнее задание, о котором она не имела ни малейшего понятия – сейчас она почувствовала то же самое.

– Ты выглядишь ужасно, когда думаешь, – протянула Серена, которой явно наскучило просто стоять.

Регина моргнула и сфокусировала взгляд.

– Значит, отвернись. И вообще, не могла бы ты выйти? Это моя комната.

– Это мой дом, – парировала Серена, но все-таки отступила назад, в тень в углу комнаты, чтобы через мгновение исчезнуть, не оставив после себя ни следа – лишь тонкий аромат смерти, сопровождающий любые похороны.

Не то чтобы она была на многих, но этот запах постоявших в воде цветов, соленых слез, тела, близкого к разложению и сырой земли запомнился на всю жизнь.

– Потрясающий ужин, спасибо!

Регина отодвинула тарелку, с сожалением поглядывая на вишневый пирог, утопающий во взбитых сливках – он был восхитительный, но второй кусочек неизбежно бы привел к разрыву желудка.

Наблюдавший за ней Рудольф бесстыдно усмехнулся и подлил вина в бокал.

– Элоиза сегодня расстаралась. Она очень рада, что ты приехала.

– Не больше, чем я рада быть здесь.

Она теплым взглядом обвела столовую. С потолка лился мягкий теплый свет, а в камине, таком же огромном, как и в гостиной, потрескивали поленья, медленно затухая. Регина знала, что дом отапливается электричеством, и в камине не было практической нужды, но Рудольф с удовольствием занялся розжигом, очевидно, находя в этом особое удовольствие, и теперь танец пламени завораживал.

– Странно думать о том, что я считаю домом место, где едва ли провела две недели. Я прожила в другом городе восемь лет, и все еще не чувствовала себя там комфортно. Знаешь, это ощущение, когда ты шарахаешься из угла в угол и не можешь найти себе места…

Рудольф смотрел на нее и, казалось, прекрасно понимал, о чем она говорит.

– Мне тоже так кажется, когда я живу здесь один. Все эти стены и пустые комнаты давят на меня, будто я какой-то маленький по сравнению с домом. Поэтому я и жил в отеле, не мог заставить себя вернуться.

– А ты никогда не думал о том, чтобы переехать отсюда? – спросила Регина, сделав пару глотков.

Рудольф медленно покачал головой, теребя рукава домашнего пуловера.

– После смерти семьи я жил в отеле, потом в квартире, но вернулся. Старые дома быстро хиреют и ветшают, когда в них никто не живет. К тому же, у меня все еще есть надежда на то, что однажды в моем родовом гнезде снова будет жить счастье, как раньше, когда мы были детьми. Или как с Вероникой… – он зажевал окончание фразы, и Регина не стала настаивать.

Рудольф хранил в себе многое, и редко чем-то делился, Регина это уже уяснила. Но иногда он все же приоткрывал свои обитые железом двери, и эти моменты были на вес золота.

– Могу я спросить, каким было твое детство? – спросила она, и с удовольствием увидела, как он оживился.

– Прекрасным. Мы с Себастианом постоянно придумывали разные игры и забавы. Отцу не слишком нравилось, что мы громим дом, но мама одобряла любые наши действия. Мы катались на кухонном лифте, притаскивали домой велосипеды и рассекали по галерее, играли в призраков в подвале, строили гильотины и казнили игрушки. Я даже не знаю, сколько мы всего сломали! Вазы, посуду, стекла мячом.

– А каким был твой брат?

– О, Басти был куда более сумасшедший, чем я. Отец с детства твердил мне: ты станешь наследником, будь серьезнее! На Басти такой ответственности не было. Думаю, отец не слишком-то любил то, что он постоянно подбивал меня на сомнительные авантюры, хоть никогда и не говорил… Было у него такое своеобразное выражение лица, будто он увидел на тарелке целую кучу дерьма. Да, Басти всегда придумывал самые дикие идеи. Именно он предложил спрыгнуть с балкона с зонтиками, благо, что там везде кусты, и мы отделались синяками и царапинами. А еще однажды мы спрятались в старой часовне. И он провалился там под пол, прогнившие доски не выдержали наших беснований. То ли растяжение получил, то ли вывих, не помню.

Он говорил быстро, взахлеб, вываливая перед Региной факт за фактом, и при этом улыбался, мыслями пребывая как будто там, в своем детстве. Морщинка на лбу разгладилась, и весь он расслабился, расползся по сидению стула.

– А сестры?

– Они родились, когда мне уже было семь. В мои десять я начал проводить с ними много времени. Сначала они мне не нравились – часто плакали, требовали много внимания – как все маленькие дети. Но потом они научились говорить, и это было так забавно… Именно они сократили наши имена, и мы стали Руди и Басти. Ради них пришлось перестать дебоширить и стать защитником.

Рудольф повозил бокал по столу, наблюдая, как вино плещется о тонкие стенки.

– Иногда мне не верится, что их больше нет. Как будто они все еще живы.

Первое время после смерти матери Регина постоянно ждала ее с работы, и писала ей в мессенджере, прекрасно зная, что она уже не прочитает и не ответит.

В те несколько коротких секунд, когда она только просыпалась, она думала: мама, наверное, уже приготовила завтрак. Потом она вспоминала, и каждый раз это было ужасно, опустошающе больно.

Она практически не умела готовить, и начала стремительно худеть, забывая сходить в магазин или что-то заказать. Волосы выпадали, одежда повисла мешком, и тогда Регина перестала смотреться в зеркало. После бесчисленных прогулов ее уволили с работы, и она замуровалась в доме, перебирая вещи мамы или тупо пялясь в стену.

Выбраться из состояния, которое постоянно ухудшалось, было самой сложной жизнью в ее жизни – Регина отдала на это каждую клеточку себя. И только когда она наконец уехала из города, и бросила сумку с вещами на пороге новой квартиры, поняла – она снова может дышать и ждать вечера без ужаса в сердце.

Именно в тот день она поняла, что не такая слабая, какой всю жизнь себя считала.

И начала отстраиваться заново.

И поскольку единого способа, как помочь тому, кто потерял всю семью, не существовало, она положила свою руку на его, сжимая, и сказала:

– Уверена, все они рады знать, что ты справляешься.

Он пожал ее пальцы в ответ и сказал:

– Надеюсь, так оно и есть. Мне просто хотелось бы, чтобы там, где они сейчас, им было хорошо.

Регина вздрогнула, вдруг ощутив на плече холодные пальцы. Они коснулись ключицы и поползли выше, шагая по ее шее, до самого уха, и в момент, когда Регина потратила последнюю крупицу силы, чтобы сдержаться и не дернуться всем телом в попытке освободиться, пропали, оставив после себя лишь мурашки.

Рудольф ничего не заметил – он смотрел в стол.

Нахлынула запоздалая волна ужаса – чертовы призраки ни за что не дадут ей позабыть об их существовании. Это были Себастиан, Серена, Сесиль, или же кто-то, кого она пока не знала?

В попытке отвлечь скорее себя, чем Рудольфа Регина легко потянула его к себе, привлекая внимание. Он тут же поднял голову и рассеянно улыбнулся, бросая короткое:

– Ладно.

Как будто отрезал от себя все мысли, мечущиеся в голове.

– Ладно, – повторила Регина, отвечая на его улыбку. – Как насчет того, чтобы перейти в гостиную? Что-нибудь посмотрим.

Он тут же оживился.

– Да, отличная идея!

– Но сначала стоит все убрать. Я планирую завтра доесть пирог, если ты не возражаешь.

– Если я тебе что-то оставлю, ты спишь до обеда, – фыркнул он, понимаясь со своего места и принимаясь собирать грязную посуду. Регина подняла пару блюд и понесла в сторону кухни, бросив через плечо:

– Ради такого не жалко и встать.

В четыре руки они быстро убрали еду в холодильник и загрузили посудомоечную машину, толкаясь и подшучивая друг над другом.

Регина думала, что они останутся на первом этаже, но Рудольф поманил ее за собой на лестницу и распахнул двери голубой гостиной. С прошлого посещения здесь, казалось, ничего не изменилось: ни единой новой пылинки, пуфики стояли на старых местах, и даже пирамида из коробок с настольными играми осталась там же, заняв весь столик.

Потом Регина вспомнила про колоду карт и монетки: их на столе больше не было.

– Я думаю, пора потихоньку возвращаться к жизни, – объявил Рудольф, включая телевизор и принимаясь копаться на полке с дисками. – Сколько можно избегать любимые комнаты, правда же?

Регина рассеянно кивнула, устраиваясь в кресле, подпихнув под поясницу подушку. Гостиная была полна энергии: она чувствовалась, как мягкие волны, наползающие на берег лишь затем, чтобы отправиться обратно – прохладные, чуть влажные.

– Комедию или ужасы? – поинтересовался Рудольф, вертя в руках несколько коробок.

– Без разницы, – ответила Регина, рассматривая свои пальцы – так и есть, каждый опоясывало тонкое красное кольцо ожога. Несильный, но ощутимый.

Интересно, есть ли у них запас прочности? И когда они подведут ее и перестанут работать, не случится ли с ней то же самое, что с Вероникой?

Наконец Рудольф перестал возиться, запустил фильм и растекся по дивану, поглядывая то на экран, то на Регину. Она все ждала, что он что-то скажет, то он лишь улыбался самыми уголками губ и щурил глаза. Наконец она поймала его очередной раз и не выдержала:

– Ну что?

Он тут же похлопал ладонью по свободному месту рядом с собой и небрежно бросил:

– Здесь достаточно места, а в гостиной холодно.

Регина ухмыльнулась.

– В самом деле? Я не замерзла.

На его лице отразилось все нетерпение мира. Он похлопал еще раз.

– Зато я замерз. Я буквально умираю сейчас.

Издав самый длинный вздох в мире, Регина сползла со своего уже утоптанного места и под взрыв смеха, доносящийся с экрана, принялась устраиваться по-новой, но уже под боком у Рудольфа, который времени даром не терял: тут же накрыл их обоих пледом и завозился сам, прилипая к ней боком. Тяжелая рука немедленно нашла свое место на ее плечах, и там и осталась.

Регина наконец затихла, прислушиваясь скорее к себе, чем к кино: было тепло, по-настоящему уютно и немного щемило в груди от такого Рудольфа: ленивого, очевидно переевшего, с растрепанными волосами, падающими на уши. Отвлекая себя от его тонкого аромата – должно быть, гель для душа – она посмотрела на вторую руку, покоившуюся поверх пледа.

– Тоже серебро?

Он небрежно дернул плечом.

– Платина. Тебе совсем неинтересно, или что?

– Нет, – честно ответила она.

Рудольф слегка отстранился, глядя на нее сверху вниз. Регина вздернула подбородок, всматриваясь в его глаза – чисто серые, без крапинок и других оттенков – совсем не как у брата и сестер. На бледной коже скул ярко проступали две родинки.

Черт, он оставался красивым, даже будучи уставшим и измотанным.

Они впервые были настолько близко друг к другу – даже в прошлый раз, когда вечер закончился дикой попойкой, между ними оставалась какая-то дистанция. Даже после того поцелуя. Но сегодня Регина явственно ощущала, как его грудь дрожит от ударов сердца, и как пальцы левой руки рассеянно перебирают складку ее кофты под пледом.

– А я так старался, пока выбирал, – протянул Рудольф; гласные лились через его губы, как густой мед. Она не замечала за ним такой привычки раньше.

А потом он наклонился чуть ниже, не давя, но ожидая ответа.

И Регина, закрыв глаза, потянулась навстречу.

Глава 12

На маленьком балконе ее старой квартиры негде было развернуться – немного бетонного пола, да железные прутья, не дающие вытянуть отчаянно затекавшие ноги, и, если рискнуть опереться на перила, вполне можно было нырнуть вниз. Там постоянно скапливалась пыль, и от близко расположенной дороги доносился рев машин.

Каждый его квадратный сантиметр имел множество минусов, но все это перекрывалось огромным плюсом – для Регины он был единственной возможностью «погулять», когда становилось слишком тяжело. В суетливом городе, где каждый день кто-то умирал, не успев сделать уроки, приготовить ужин семье или завершить проекты, порой было не продохнуть – неясные, мечущиеся и стонущие тени сталкивались с ней, не отставая, пока она шла на работу или за продуктами, гнали до спортзала и обратно, и не позволяли забыть о себе даже на секунду: стоя на светофоре, она явственно ощущала, как кто-то берет ее за руку.

Так что она не жаловалась: в те дни, когда летнюю жару разгонял легкий свежий ветер, стелила на бетон коврик для йоги, прижималась спиной к крошащейся стене и надевала наушники, оставляя себе только зрение. Достаточно было того, что она видела далекие фигурки внизу, и провожала их слева направо и справа налево – по ее узкой улице иначе не ходили.

Это было практически свободой.

***

Этого определенно не должно было случиться.

Они должны были посмотреть фильм – что он там выбрал, комедию? – потом пожелать друг другу доброй ночи и разойтись по спальням.

Такой был план.

И тем не менее, все определенно полетело к черту на рога, потому что Рудольф наклонился к Регине, а Регина, как загипнотизированная, потянулась в ответ – до тех пор, пока не коснулась его теплых тонких губ. Всего на мгновение, а потом она отстранилась, срочно приоткрыв глаза и всматриваясь в его опущенные веки.

Ей нужно было убедиться, что она ничего не придумала.

Но прежде, чем Регина успела хоть что–то, Рудольф мягко вздохнул и снова наклонился, ища ее так же, как котенок – свою мать.

Какое идиотское сравнение, – подумала Регина, снова придвигаясь ближе, поднимая руки и размещая их на широкой твердой груди. Его ровное сердцебиение отдавалось прямо в ладони, и в этом определенно был смысл.

Она всегда много думала, даже во время чего-то ошеломительного, но стоило им встретиться еще раз, стоило Рудольфу обхватить своими губами ее нижнюю и слегка потянуть, как в голове образовался вакуум.

Потрясающе.

Его пальцы нашли место на шее, там, где короткие прядки завивались в колечки, и погладили кожу, пробуждая давно уже спавшие мурашки, тут же скользнувшие вниз по спине.

Дикий грохот заставил ее вскрикнуть и дернуться так сильно, что она едва не упала с дивана.

Плазма напротив них пошла полосами, корчась в предсмертной агонии, а затем потухла. На полу перед ней заблестело крошево от разбитой вазы.

– Ты в порядке? – спросил Рудольф. Регина перевела на него испуганный взгляд – он держался за грудь и был бледен, как скатерть. Дождавшись слабого кивка, он медленно поднялся на ноги, бросив короткое:

– Не вставай.

Подошвы его домашних туфель захрустели осколками, когда он присел на корточки, задумчиво рассматривая то, что осталось от вазы.

– Интересно, – протянул он как-то отстраненно, – она стояла на каминной полке лет двадцать. Пережила буйное детство Басти… и вот.

Регина поерзала на диване, незаметно оглядываясь в поисках причины. Тяжелые вазы не летали просто так.

Упомянутый Басти стоял, практически слившись по цвету с синими шторами, и его кулаки сжимались и разжимались, а глаза метали молнии.

– Схожу за пылесосом. – объявил Рудольф так спокойно, будто встречался с подобным каждый день, и в следующую секунду скрылся в коридоре.

– Это ты так говоришь, что не рад меня видеть? – спросила Регина еле слышно.

– Следующая полетит в голову, – предупредил он, и его низкий хриплый голос дал понять: он не шутил.

С тяжелым вздохом Регина нашарила под диваном свои тапочки, проверила, нет ли в них стекла и сунула ступни, вставая.

– Сделай это – и правды не узнаешь.

– О-о-о, – протянул Себастиан и двинулся к ней ближе, обдавая холодом. – Ты собираешься меня шантажировать? Проверь, чтоб карманы не были пусты!

– Заткнись, – прошипела Регина в ответ. Вовремя – в гостиную вошел Рудольф, вооруженный веником и совком. На локте болталось ведро.

– Понятия не имею, где в этом доме стоит вся техника, – проворчал он, садясь на корточки. – Нет, не лезь сюда! – под его строгим взглядом Регина стушевалась и отошла назад. – Я взял перчатки. Не хочу, чтобы ты поранилась.

Ей не оставалось ничего, кроме как наблюдать, как Рудольф сначала собрал то, что было покрупнее, а потом взялся за крошечные остатки. Себастиан за ее спиной замер каменным изваянием, пробивая взглядом дыру в затылке – она ощущала его злость.

– Ты не особо-то удивлен, – проблеяла она – голос не желал становиться непринужденным.

Рудольф, занятый, ответил не сразу.

– Я живу здесь достаточно, чтобы не удивляться. Знаешь, – он хмыкнул, принимаясь подметать, – обычно подобное случается, когда я делаю что-то глупое. Но не подумай, – добавил он тут же, – я не считаю наш поцелуй глупостью.

– В самом деле?

Себастиан дернулся, но Рудольф по-прежнему его не видел. Он наконец закончил и поднял на нее полный недоумения взгляд.

– А ты что, считаешь?

Регина ненадолго задумалась. У нее и в мыслях не было повторять тот пьяный поцелуй, случившийся в одну из их первых ночных посиделок, и когда это произошло, то показалось ей таким простым и естественным. Даже правильным.

– Нет, – наконец ответила она, действительно веря своим словам. – Все хорошо.

– Тогда, может быть, это домовой? – он фыркнул. ­– Или полтергейст? Я бы не удивился, учитывая историю моей семьи.

Он наконец выпрямился и понес ведро с осколками прочь, даже не подозревая, насколько прав.

Регина с силой потерла вспотевшие ладони о штаны. Себастиан дышал прямо в ухо, и от ужаса хотелось орать.

Вечер развалился: очарование поцелуя и близости было разбито точно так же, как телевизор и ваза, и у Регины не было ни малейшего желания ни собирать осколки, ни пытаться что-то склеить.

Под огорченным взглядом Рудольфа она закрылась в спальне и позволила себе судорожный вздох: напряжение грозилось вылиться неконтролируемым плачем.

Себастиан никогда не даст им покоя, потому что сам его лишен.

С трудом справившись с мокреющими глазами, Регина дошла до кровати и принялась рыться в сумке, ворча:

- Да где оно… Неужели забыла.

Наконец тканевый мешочек соизволил появиться на свет с самого дна, и Регина с облегчением потянула за тесемки, развязывая, а после принимаясь раскладывать по столику содержимое: веточки лаванды, шалфея, сандал, и полынь.

Здесь же была и зажигалка – старенькая, но вполне рабочая.

Связав пучок, Регина подпалила краешек и немного подула, глядя на крошечные красные угольки.

Струйка душного дыма поползла вверх, растекаясь под потолком, неподвижно повисая вокруг люстры. Запахло горечью от полыни – она всегда выделялась больше всего, завивалась вокруг запястий и заполняла горло, то ли освобождая, то ли подчиняя.

Мама часто жгла благовония – ходила из комнаты в комнату, не минуя ни одного угла. Она верила, что определенные травы способны улучшить ауру, и даже изгнать нечистую силу. И Регина, даже толком в это не веря, переняла ее привычку.

Оставалось надеяться, что это и вправду сработает.

Регина жгла столько, насколько хватило ее терпения, а потом отнесла пучок в ванную, сунула под струю воды, чтобы погасить, и огляделась: кроме нее, больше никого не было. То ли помогло, то ли они просто от нее устали и нашли дела поинтереснее. Регина не хотела идти проверять, как оно было на самом деле.

Умывшись, намазавшись кремами и сняв линзы, она наконец забралась под тяжелое одеяло и с удовольствием вытянулась. День был очень, очень долгим, и глаза слипались сами.

В гостиной больше не осталось кислорода.

Себастиан открыл глаза и тут же закашлялся, бешено мотая головой – в сизом мареве дыма было невозможно что-либо разглядеть.

Разрывающая боль наполнила легкие: он прижал к лицу рукав свитера, едва дыша, свалился с дивана и с трудом выпрямился. Перед глазами заплясали черные точки.

Почему все в дыму? Что происходит?

Пожар? Пожар! ПОЖАР!

Сделав пару торопливых шагов, он споткнулся обо что-то и рухнул на четвереньки, с ужасом уставившись на неподвижно лежащую Серену. Сесиль была здесь же – лежала с мечтательной улыбкой на губах.

Какого черта?!

Снова закашлявшись, он рванулся к ним и хлопнул по щекам – ничего.

Нужно разбить окно. Открыть дверь. Что-нибудь.

Он не может просто ждать помощи, он обязан спасти их, он старший.

С трудом борясь с подступающей тошнотой, Себастиан смахнул с глаз обжигающие слезы, выпрямился снова и направился к окнам.

Ваза. Цветочный горшок. Стул с венской спинкой.

Стекло с оглушительным звоном разлетелось на куски, но долгожданное облегчение не наступило – дыма стало только больше – черный и густой, он валил из-под дверей гостиной.

Себастиан схватился за толстые решетки, потряс – безуспешно, заржавевший металл не покачнулся.

Сквозь боль в стремительно отключающейся голове он отыскал короткую мысль: дверь.

Нужно открыть дверь.

– Басти?! – донеслось из холла.

– Папа! – заорал он, срывая связки. – Папа!

– Я тебя вытащу!

– Позвони спасателям!

Себастиан побежал к двери, врезался в нее всем своим весом, схватился за ручку и тут же отдернул руку – она раскалилась до такой степени, что было невозможно держаться.

Не обращая внимания на горящие ладони, он упрямо пробовал снова, но ручка так и не повернулась.

– Басти!

– Здесь заперто!

Себастиан отбежал на несколько шагов, и снова врезался в двери так сильно, как только мог.

Ничего.

Еще раз.

Ничего.

Тошнота наполнила желудок, заставив рухнуть на колени, но он упрямо проглотил и снова поднялся на ноги, пытаясь снова и снова.

За дверью что-то оглушительно трещало, слышался голос отца – слабеющий, он точно так же пытался выломать дверь, но она оставалась неподвижной.

Еще раз – Себастиан вскрикнул, плечо хрустнуло, и рука повисла безжизненной плетью, больше не двигаясь.

У него еще оставалось второе плечо.

– Пап?!

Тишина.

– Папа!

Он снова ударился в дверь, закричал и рухнул на бок, подползая ближе и принимаясь царапать безмолвную, равнодушную филенку. Боли в содранных ногтях он уже не чувствовал, как и капли силы, чтобы встать.

– Папа!

Но он так и не ответил – по ту сторону двери был слышен лишь рев пламени и треск.

Себастиан захрипел, закрывая горящие глаза. Щекам стало мокро.

Почему помощь не едет? Папа не успел вызвать?

Где мама? Где-то там?

Он умрет здесь с Сесиль, которая так и не станет взрослой.

Он умрет здесь с Сереной, которая так и не успеет попробовать свободу на вкус.

Он умрет, не успев стать хоть немного счастливым. Хоть немного достойным.

Он больше не может терпеть эту боль. Ему просто хочется спать. Ему просто хочется, чтобы все поскорее закончилось.

Три.

Два.

Один.

– О Господи!

Регина резко села на постели и задергала руками в попытке освободить шею – толстая коса плотно обвила шею, душа.

Едва ослабив хватку и наконец освободившись, Регина жадно глотнула воздуха, и тут поняла – ее щеки были мокрыми, а грудь все еще сотрясалась.

Руки саднило так, будто она только что царапала дверь и держалась за ручку, а горло болело, словно это она мгновение назад задыхалась в дыму, наполнявшем гостиную.

Скатившись с постели, Регина в мгновение оказалась у окна и распахнула настежь, впуская в комнату стылый ночной воздух. Оперлась на подоконник и обхватила лицо, не в силах справиться с рыданиями, рвущимися, казалось, из самого дальнего уголка души.

Горькая как полынь вина наполняла ее с макушки до пят.

Она не хотела его выслушать, даже шанса не давала.

Он умирал так долго и так мучительно, не дождавшись помощи, наблюдавший смерть своих родных, а она раз за разом запирала перед ним двери.

Едва одевшись, она выпала в темноту коридора, шаркая тапками и на ходу надевая очки. Ей нужно было найти его, пока не стало слишком поздно.

Пока между ними еще было можно что-то выстроить.

– Басти? – Регина едва разлепила опухшие от слез губы и вытерла платком мокрый нос. И снова шепотом, чтобы не разбудить Рудольфа:

– Басти!

Она кралась между безмолвными дверями, надвигающимися на нее со всех сторон – за каждой свой секрет и своя тайна, откроешь – погребут заживо. Ее тихие шаги отражались от стен колокольным звоном – или же так сильно грохотало ее собственное напуганное сердце.

Впервые в этом доме ей стало страшно.

Регина шла до тех пор, пока не уперлась в конец коридора и не принялась озираться по сторонам – Себастиан так и не появился.

Уже слишком поздно? Неужели нет никакой возможности его спасти?

Тихий шорох из-за двери слева заставил ее дернуться. Между коробкой и филенкой виднелась тонкая полоса света.

Спальня Себастиана всегда была заперта. Но не сегодня.

Трясущимися руками взявшись за ручку, Регина толкнула дверь и вошла.

Серебряный лунный луч тянулся от самого занавешенного окна, разрезая комнату на две равные части: на одной царствовала кровать под балдахином, вторая была отдана дивану в эркере и шкафу с книгами – их блестящие корешки мерцали в полумраке. Шаги скрадывал толстый светлый ковер.

Регина медленно прошлась по комнате, вдыхая сухой чуть пыльный воздух. Что она надеялась здесь найти? Себастиан давно был мертв, и Элоиза всего лишь поддерживала здесь порядок после того, как Рудольф решил оставить все на своих местах, и забыла запереть двери.

То ли раздосадованная, то ли раздраженная, она повернулась в сторону выхода и вздрогнула всем телом: за балдахином, у самой стены, скрючилось тело – едва различимое среди белой ткани и светлых обоев, оно прислонилось к стене и замерло, не двигаясь.

– Себастиан… – прошептала Регина, узнавая.

Он медленно отнял руки от лица и посмотрел сквозь нее.

– Я не помнил, – прошелестели его губы не громче падающего снега. – Я не помнил, как умер.

Что-то внутри Регины заскрипело и с треском надломилось. Видеть его таким было уже слишком.

– Я все видела, – сказала она, подходя ближе и садясь на корточки.

Его лицо исказилось, будто бы от боли:

– И что тебе теперь нужно?

– Я помогу, – сказала Регина, и сама удивилась мощи, с которой прозвучали ее слова. Прежде она за собой такого не замечала.

– Дай мне руку, – велела она, снимая с рук кольца и небрежно роняя их на ковер. Сейчас в них не было нужды.

Себастиан посмотрел недоверчиво, но послушался – вложил узкую белую ладонь в ее пальцы. Она не ощутила силы в его рукопожатии.

– Только немного, ладно?

Она попыталась улыбнуться, но губы не слушались.

Себастиан рвано кивнул, закрыл глаза, и в следующее мгновение Регина ощутила, что ее пьют. Как сок через трубочку, медленно, не торопясь, несмотря на очевидный голод. Себастиан все еще оставался деликатным и аккуратным: она чувствовала, как сильно ему хотелось осушить ее до дна, чтобы побыть сильным и властным хоть немного, прежде чем растерять все до последней кали и снова стать бледной невидимой тенью – такой, какой они все были до появления в доме Вероники.

Призраки не могут двигать предметы – если им не дать немного сил. Если их не пожалеть и не поделиться.

Регина знала это точно, потому что уже делилась ранее. Потому что делала это довольно долго.

И сейчас она добровольно делала это снова – спустя восемь лет.

Себастиан затих в ее объятиях, как успокоенный ребенок, напившийся молока. Рука выскользнула из ее хватки и теперь спокойно лежала на ворсе, снова крепкая и широкая, с длинными пальцами. Задумчиво глядя в никуда, Регина гладила его по волосам и ощущала их мягкость.

– Все будет хорошо, – пробормотала она, обращаясь скорее к себе, чем к нему. – Я со всем разберусь.

Черт его знает, как она собиралась решать эти повисшие над ними загадки, но отчего-то уверенность в том, что это возможно, крепла в ней с каждым слабым шевелением Себастиана в ее руках.

– От тебя пахнет какой-то травой, – заметил Рудольф утром, когда она подошла к ему за объятиями.

– Жгла благовония, – произнесла она легко, как будто и не было ничего: ни снов, где Себастиан умер, ни поисков его в темноте, ни того, что случилось позже. – Говорят, они защищают от нечистой силы.

Рудольф если и удивился, то виду не подал, только придвинул к ней тарелку с мясной нарезкой, а после разлил по тонким чашкам насыщенный черный чай.

Регина обнаружила, что ест за двоих.

После завтрака она отправилась в свое самое любимое помещение – библиотека с радостью распахивала перед ней свои объятия, никогда не отказывая в комфорте. Где, как не там, можно было найти ответы на все интересовавшие Регину вопросы?

Оставив ноутбук и блокнот с заметками на журнальном столике, она прошлась между рядами, забралась на деревянную лесенку и вытащила с полки несколько тяжелых, уже сильно потрепанных книг. На толстых корках осталось совсем немного позолоты, но название практически не читалось. Чудом не упав при спуске, она разложила добычу на пушистом ковре около дивана и устроилась тут же, с любопытством заглядывая под первую обложку.

Ветхие желтые страницы неохотно переворачивались одна за другой, успев сцепиться за столько лет, и их тихий шелест еле слышно звучал в тишине. Из-за следующей странички выпал крошечный сложенный вдвое лист, и она не смогла справиться с любопытством – аккуратно развернула его и вчиталась в полустертый список.

«Я люблю мужа, а муж любит меня.

У меня прекрасные дети.

Я счастлива.

Мы живем без печали.

Долгая жизнь».

Удивленная, она подняла голову и наткнулась на молодую женщину – ту самую, что играла в шахматы в холле. Она сидела на диване, подогнув под себя ноги и сложив тонкие руки на коленях. Ее нежно-голубое чайное платье удивительно подходило к глубоким глазам, а крошечные завитушки волос опускались на тонкую шею, обрамляя ее темным облаком.

– Вы нашли мой маленький секрет, – произнесла она мягко, почти тепло.

Регина придвинулась ближе. Отчего-то эта крошечная женщина, почти девушка казалась комфортной и приятной, к ней хотелось прикоснуться.

– Простите, Мариса, – сказала Регина, чуть склонив голову. – Я сейчас верну все на место.

– Спустя несколько месяцев после свадьбы я действительно полюбила своего супруга, – Мариса говорила плавно, ее речь текла, как неспешные речные воды. Казалось, она не услышала, что Регина ей сказала. – Я сдалась перед его ухаживаниями и бескорыстной, чистой любовью.

Регина больше не решилась что-то говорить, оставшись сидеть рядом с ней на полу, а Мариса, немного помолчав, продолжила:

– Рудольф никогда не жалел денег, чтобы побаловать меня. Неважно, куда он уезжал по делам, он обязательно из любого путешествия привозил для меня множество подарков. Я так любила читать… а когда он умер, забыла обо всем. Сидела в холле, или же здесь, все ждала, пока он вернется – перемахнет на своем жеребце через заборчик и будет гарцевать, весь запыленный после долгой дороги. Я всегда выбегала к нему навстречу, и он обнимал меня и кружил по двору. И даже зная, что он давно остыл и лежит под плитой в склепе, я все равно ждала. Я написала на том листе желание жить без печали. Написала о том, что хочу жить долго. Почему же я не написала «жить долго с моим мужем и детьми»? Какой удар для Юстаса – стать свидетелем гибели собственного отца! Он заикался еще несколько месяцев. Как бы я хотела забрать его боль! А Элизабет – она организовывала похороны вместо меня. Мне следовало быть лучшей матерью, но я просто… я просто была замурована рядом с моим мужем, и только лишь моя тень осталась здесь, в доме.

– Но почему вас похоронили здесь, а не в склепе? – спросила Регина, не отрывая от нее влажных глаз.

Мариса обратила на нее свой печальный взор и пожала плечами:

– Я не могла оставить своих детей, коль уж позабыла о них при жизни.

Где-то вдалеке что-то зашумело – должно быть, Элоиза – и снова воцарилась тишина.

Неловко встав с диванчика, Мариса подошла к большому окну, отдернула шторы и прислонилась лбом к холодному стеклу. С улицы навстречу качнулась голая дубовая ветка – должно быть, приветствовала свою хозяйку.

Как она была красива! С идеально ровной спиной, с пышным облаком волос, спускающихся до самой талии. Было в ней что-то похожее на саму Регину – то ли разрез глаз, то ли легкая смуглость кожи…

В прострации Регина наблюдала, как она поцеловала стекло – совсем как лоб своего покойного мужа.

– Надеешься остудить свои мысли, или голова болит? – поинтересовался знакомый голос за ее спиной.

Регина глубоко вздохнула, в следующее мгновение ощутила лед под губами и тут же отшатнулась, оборачиваясь – вовремя, чтобы увидеть, как Себастиан закрывает двери библиотеки на ключ и прячет его в карман своих брюк.

Очарование момента осколками рухнуло к ногам.

– Ты не против?

– Я была немного занята…

– О да, я заметил. Сколько веток на том дубе?

Он хмыкнул, не скрывая своего отличного настроения и игнорируя недовольное лицо Регины.

– Хотел поблагодарить тебя за прошлую ночь. Давно мне не было так хорошо.

– Что же, я рада. Но я надеялась найти здесь некоторые ответы, раз уж от тебя не так много толка.

Себастиан прищурился, но ничего не сказал, лишь сел на диван, с комфортом расставив ноги. Регина, помедлив, отошла от окна и пристроилась рядом, на самом краешке. Пальцы заскользили по скрипучей коже, неосознанно оглаживая каждую крохотную неровность.

– А я ведь знал, что ты вернешься, – сообщил он, не скрывая самодовольства.

– Да что ты говоришь, – огрызнулась Регина, ковыряя шов на брюках. – И был так рад, что разбил телевизор?

Себастиан развел руками.

– Я ненавижу, когда делают то, что мне не нравится.

– И после этого я все еще собираюсь тебе помочь.

Он хитро улыбнулся.

– Я готов поспорить, ты часто думала: как же так вышло, что умерло пять человек в один день? Так что, ты делаешь это и ради себя тоже.

– Ты говоришь так, будто речь о сериале, а не о твоей собственной смерти, – заметила Регина, стушевавшись – он говорил чистую правду. – Странно это слушать.

– Я успел привыкнуть за столько-то лет, – пояснил он. – Жаль, что здесь шумновато – слишком много бродит по коридорам.

– Разве? Я видела только вас, да Марису.

– Это потому, что ты не смотришь по-настоящему.

– Ты слишком много знаешь для призрака.

– Вероника. Ты забыла?

А вот и он – укол в самое сердце. Причина, по которой она должна ненавидеть его.

– Ты правда думаешь, что я забуду об убийстве ребенка?

Он сморщился.

– Мы правда ее не убивали. Я пытаюсь сказать об этом снова и снова, но ты и слышать ничего не хочешь.

– Я слушаю тебя сейчас.

– Это действительно редкость. Ладно, не начинай, – он взмахнул рукой, когда Регина открыла рот, готовая его прервать. – Когда Рудольф привез Веронику в наш дом, мы и вправду были не больше, чем просто тени – слабые, едва шевелящиеся. Она была той, кто увидел нас. Той, кто напитал нас. Ее никто об этом не просил. Но ты сама подумай: как человек, изнывающий от многодневной жажды, может отказаться от глотка воды? Вот и мы не могли. Она жила здесь три года, и сколько бы я ни отрицал, это наша вина, что она иссякла, но мы не убивали ее. Когда она начала слабеть, мы отказались от ее силы, и я вернул ей все, что получил, но было поздно: искра в ней погасла. Рудольф настаивал на больнице, но она сопротивлялась – боялась умереть не здесь, но он силой заволок ее в машину, и там она и умерла. Я могу лишь надеяться, что она обрела покой.

Он наклонился вперед и принялся катать по столику ручку – до самого края и назад, снова и снова.

– Никогда не понимала, как призраки могут касаться вещей, – произнесла Регина рассеянно. В голове было пусто

Себастиан пошевелил пальцами, после ловко придвинул к ней потрепанный пухлый блокнот.

– Может, мы ничего не касаемся. Может, это все в твоей голове.

– Я думаю, я знаю, почему она так хотела вам помочь.

Может быть, Вероника верила, что через завесу можно пройти в обе стороны – как и сама Регина когда-то. Может быть, именно это она и пыталась сделать – напитать их так сильно, чтобы восстановить тело.

– Помнишь наш давний разговор? Когда ты сказала, что однажды открыла завесу. Кого ты переправила?

Регина молчала. Конечно, она помнила этот разговор – неприятный, как грязь, попавшая в обувь, он надолго прилип к ней, напоминая о себе снова и снова.

Она надеялась, что хотя бы Себастиан забыл.

– Скажи, кто был тем единственным, кто ушел с твоей помощью?

– Тот, кого я сама и вызвала, – наконец выдавила она из себя – распухший вдруг язык прилип к небу.

Себастиан сидел совсем рядом, и его-ее энергия мягко наполняла его холодное тело, вызывая знакомый отклик.

– Давай же, – подтолкнул Себастиан. – Ты знаешь столько секретов о моей семье, пора раскрыть парочку о себе. Ты же знаешь, я никому не расскажу. Живому уж точно.

Регина сделала вдох – маленький жалкий глоток сухими губами – и произнесла:

– Это была моя мама.

– Расскажи, – потребовал Себастиан, и в его голосе было столько силы, что Регина не смогла воспротивиться и, не отрывая от него глаз, начала свой рассказ.

Глава 13

Джоанна Харриссон была поистине великолепной женщиной: смелой и сильной, нежной и мягкой, заботливой и любящей свою работу – поистине редкое качество для современного мира. А еще она была удивительно живучей и непоколебимой.

Несмотря на плотную занятость в госпитале, она находила время, чтобы приготовить обед – так, Регина, приходя из школы, обязательно находила на столе свежую еду, и все ее домашнее задание обязательно проверялось: может, мама и не понимала в математике слишком много, чистоту и аккуратность расписанных ответов она оценить вполне могла.

Часто, за неимением лучшего развлечения, Регина приходила к ней на работу и могла видеть, как она беседует с пациентами: шутливо с детьми, и терпеливо-мягко с пожилыми. Она никогда не повышала голос – в этом не было нужды – ее слушали, даже если она практически шептала, еле заметно улыбаясь. И пока она что-то ворковала, отвлекая, ее маленькие руки споро бинтовали колени и пальцы, клеили пластыри и меняли утки.

Между одним пациентом и другим она всегда находила время, чтобы зайти в комнату отдыха, где Регина корпела над английским, потрепать по волосам и убедиться, что она поела, и не ерунду вроде чипсов, а полноценный обед – уж кому, как не ей, знать о гастрите?

Джорджия Харриссон была замечательной женщиной.

А потом она умерла.

***

– Я не буду поступать в этом году.

Мама оторвалась от чашки с кофе и посмотрела на нее поверх ободка. Регина стойко выдержала взгляд.

– Хочу взять перерыв. Поработать, понять, чего я хочу.

И убедиться, что лица, которые она ненавидела в школе, не появятся в той же группе, что и она – не главная причина, но все же.

Было еще кое-что – оно лежало на туалетном столике в спальне матери – всего лишь несколько листов с анализами и рекомендациями врача, тем не менее, ничего хорошего там не написали.

Мама помолчала, размышляя, а потом спросила:

– Ты уже нашла варианты, не так ли?

Разумеется, она нашла, о чем тут же сообщила. На стол легли несколько объявлений, сорванных с ближайших кофеен.

– В конце концов, ты сама говорила, что я варю отличный кофе. Может, в этом мое призвание.

Ее тонкие губы потянулись в улыбке.

– Не хотела бы я, чтобы ты по четырнадцать часов стояла на ногах. Впрочем, ладно. Если ты хочешь… Но все же подумай еще. Не обязательно поступать здесь, ты можешь поехать в другой город.

Регина уже слышала это. Жизнь в большом городе неизбежно обещала большие траты, а это значило, что матери придется работать еще больше. Вряд ли Регина сможет сразу же совмещать работу и учебу.

– Нет. Я хочу взять год. А потом посмотрим.

Может, ей удастся накопить средств на какое-то время. Может, она поймет наконец, что ей нравится.

Регина действительно устроилась бариста в кофейню – не самую ближайшую к дому, но зато самую любимую. И это стало отличным выбором – впервые за много лет Регина наконец чувствовала, что она на своем месте. Шелест зерен воспринимался музыкой, а хихиканье девчонок-школьниц, получивших свой латте с котенком на пенке – как лучшая награда. Было в этом что-то удивительное: раньше она терпеть людей не могла, просто на дух не переносила, а теперь совершенно искренне желала посетителям доброго дня, не чувствуя на языке прогорклую ложь. Ей действительно нравилось делать кого-то бодрее утром, и разгонять усталость и печаль по вечерам.

К тому же, получив финансовую свободу, она стала помогать матери и даже убедила ее сократить количество смен в госпитале и заняться чем-то, что ей нравилось. Джоанна со скрипом, но согласилась – и отыскала в себе огромную любовь к садоводству. Теперь, возвращаясь с работы, Регина часто находила ее на заднем дворе, увлеченно высаживающую саженцы или борющуюся с сорняками. И это было так славно – наблюдать за ней, такой воодушевленной и бодрой.

Порой смены в кофейне были действительно изматывающими: весь день на ногах, разные рабочие инциденты, уборка после закрытия накладывали свои отпечатки. И как назло, в такие дни сон почему-то не приходил, и тогда ей не оставалось ничего, кроме как думать.

Мысль за мыслью – клубок разматывался, и иногда в самой его середине лежал вовсе не фантик от конфеты, а нечто темное, мрачное, не показывающееся на глаза при свете дня, и выползающее только ночью, в темноте.

Одиночество.

Друзей у нее не было – только мама, успешно справляющаяся с этой ролью. Да, она приятельствовала со своими коллегами, но дальше простой болтовни контакт не шел. По правде говоря, Регина и не старалась.

Что она будет делать, когда мама умрет?

«Нет-нет», – говорила она тут же сама себе, злясь, – мама не умрет, она проживет еще множество лет.

Но внутренний голос никогда не молчал.

Да, но однажды она умрет. А ты останешься совсем одна. Захочешь позвонить – некому. Захочешь приехать – некуда, захочешь обнять – некого. И что тогда? Будешь жалеть о тех сообщениях, что не отправила? О словах, что не сказала?

Что же ты будешь желать, когда она ляжет и больше не встанет?

Рыдать? Выплакивать глаза, стирать кулаком опухшие веки, выть, пока не останешься без голоса?

Маме будет все равно, она уже ничего не увидит, и ни о чем не узнает. Да, а может быть, и нет. Вообрази, как тяжело видеть, когда твой ребенок страдает, а ты ничем, совсем ничем не можешь ему помочь.

Регина пряталась от этих мыслей под подушку, как маленькая девочка, и повторяла: все хорошо, все нормально. Мама проживет еще десятки лет. Не нужно себя накручивать, не нужно допускать таких мыслей.

Обычно это помогало – она выбиралась из душного устрашающего облака и снова начинала вдыхать полной грудью беззаботный воздух.

А потом Регина поехала в другой город на пару недель, вернулась и обомлела – яркое лицо было сплошь покрыто морщинками. Она так сильно постарела всего лишь за неделю, или Регина просто не замечала, видя ее каждый день?

Но это было лишь начало – стопка анализов и заключений врача неумолимо росла, и на каждой следующей странице рекомендованных лекарств становилось все больше.

Смены в больнице снова сократились, и Джоанна все больше времени проводила дома. Честно говоря, Регина полагала, что ее все еще не уволили и не отправили на покой только потому, что безмерно уважали за многолетний усердный труд. Мама бы не вытерпела сидеть в четырех стенах, и хоть ее пальцы потеряли прежнюю ловкость и гибкость, она все еще оставалась великолепной медсестрой, как минимум в том, что ставила нужды и потребности пациентов перед своими.

Она игнорировала все звонки: тахикардию, боли и давление, повышенную потливость и одышку, и не иначе, как целая армия хранителей встала за ее спиной – Джоанна принимала пару-тройку таблеток, отлеживалась в спальне и снова выпархивала во внешний мир, не потеряв ни капли оптимизма.

Регина сгрызала ногти до мяса каждый раз, как мама, побледнев, скрывалась за дверями. Ей хотелось схватить ее за похудевшие плечи и хорошенько потрясти. Ей хотелось закричать: что ты делаешь? Ты не можешь болеть, просто не можешь. Этого не может быть.

Но это происходило день за днем – все чаще.

Летним дождливым вечером служба спасения отвезла ее в больницу, ту самую, которой она отдала столько лет. А к утру ее не стало.

Регина узнала об этом, даже не успев встать с жесткой скамьи, на которой просидела всю ночь, ожидая результатов. А потом уже не смогла – ноги не держали.

Она раньше не понимала, что значит «жизнь разделилась на до и после», но теперь это обрело смысл.

Итак, мамы больше не было.

Она умерла, скончалась, угасла, ушла в мир иной, закончила путешествие по земле, предстала перед богом, если он вообще существовал.

Регина вытерла стремительно мокреющие щеки, не обращая внимания на то, что оставила на рукавах грязные разводы от вчерашней туши.

Сколько еще синонимов придет ей на ум, прежде чем мозг осознает простую ужасающую вещь: там, за дверями, лежит ее мертвая мать? Не дома перед телевизором или в собственной кровати, а прямо там, в реанимации. Или уже не там, учитывая, что реанимировать уже некого.

Все ощущалось так странно: ее тело сотрясалось на лавочке в то время, как она отстраненно думала о том, что делать дальше. Как будто она в одночасье развалилась на два больших куска, никак не взаимодействующих между собой.

Надо позвонить организатором похорон. Она умерла в больнице, вряд ли вскрытие займет много времени. Надо найти их номер в интернете.

Надо что-то делать, иначе ее собственная голова взорвется.

– Ох, милая моя! – донеслось до нее сквозь вату, заложившую уши, и в следующее мгновение плечи придавило теплыми тяжелыми руками. – Я только что узнала!

– Тетя Бриджет…

– Все будет хорошо. Я помогу тебе, ты не одна, – срывающимся, влажным голосом пообещала та, кто много лет была подругой ее матери и недавно похоронила своего мужа. – Я тебя не брошу. Я знаю, как все устроить.

Ее рабочий костюм, пропахший лекарствами, стал якорем – Регина вцепилась ей в рукава и наконец разрыдалась.

Вскоре после этого Регина позвонила на работу и сообщила, что ее не будет какое-то время по семейным обстоятельствам.

Семейным. Сердце сжал невидимый кулак.

Джоанну Харриссон знали все. Должно быть, босс понял, что у Регины за обстоятельства, раз сказал «сочувствую».

Тетя Бриджет, которую Регина знала всю свою жизнь, действительно устроила абсолютно все – созвонилась с агентством ритуальных услуг, распорядилась касаемо всех процедур, и следила за тем, чтобы Регина ела и спала – под парой таблеток успокоительных она двигалась медленно, как сомнамбула, и была спокойной, как тумба, покоящаяся в углу.

Мир остался за мутным стеклом: видно было все, но как-то смазано, нечетко. Ее спрашивали – она что-то отвечала. Ее просили заплатить – она прикладывала к терминалу карточку и вводила пароль. Большего от нее никто не требовал.

В день похорон дождь лил не то, чтобы из ведра – кто-то опрокинул над городом целый бассейн. Сочные кладбищенские газоны раскисли, а промокшие деревья склонили тяжелые ветки совсем низко, цепляясь за зонты.

Проводить Джоанну пришло едва ли не полгородка – она со многими дружила, еще с большими приятельствовала и водила знакомства, помогала в восстановлении после болезней и просто была приятной соседкой.

Регина отказалась от стула, установленного прямо перед гробом, и осталась стоять на ногах. Одна рука крепко держала черный зонтик, вторая веревкой висела вдоль тела. На нее с зонта капала вода, чтобы устремиться ниже, к кончикам пальцев, а оттуда – на кусок рыжей глины. Тетя Бриджет стояла рядом, держа в руках два букета, один от себя, и второй от Регины – сама она позабыла об этом и ничего не приготовила. Остальные столпились прямо за их спинами, и даже сквозь непрекращающийся перестук до ее ушей доносилось:

– Покойся с миром.

– Бедная Регина, осталась совсем одна.

– Как рано она умерла, совсем молодая была.

– Она так равнодушно смотрит.

– … в шоке, ничего не осознает.

Ну почему же ничего не осознает? Все она понимает.

Кто-то догадался установить над гробом тент. Один черт, за ночь в могилу натекла вода.

Мама была непохожа на себя настоящую – то ли из-за грима, то ли из-за того, что души в теле не было. Какое-то черное платье, уложенные волосы. Она никогда не делала такую прическу.

Ее мама не могла лежать так тихо и неподвижно, сложив руки на груди – она не просидела спокойно ни единой секунды своей жизни, всегда в движении, фонтанирующая энергией и идеями. Яркая, шумная, смешливая.

Нет, это уже не была она. Просто пустая оболочка.

Люди выходили вперед, чтобы сказать прощальные слова. Они читали псалмы из библии, всхлипывали и улыбались, вспоминая приятные моменты, обещали не забывать.

Регина не проронила ни слова, только плотнее сжала холодные губы.

Под тихое жужжание механизма гроб медленно отправился вниз. Регина двинулась следом, оскальзываясь. В рукав ее пальто вцепилась рука тети Бриджет и потащила назад, ближе к себе.

Раздался всплеск, Регина крупно вздрогнула.

Поминки проходили в кафе – небольшом и уютном. Джоанна очень любила это место и часто заказывала отсюда доставку, или же приходила в выходные, чтобы заполучить расслабленный обед и пирог с финиками на десерт. Вряд ли Регина сможет ходить сюда в одиночестве.

После холодной улицы люди пришли сюда с очевидным воодушевлением и облегчением, и совсем скоро, разморенные от тепла и выпивки, сменили грустные разговоры на обычные, повседневные. С разных столиков начали слышаться короткие смешки.

Регина поковыряла вилкой курицу, подсунутую тетей Бриджет, отпила зеленого чая и свернула из салфеток пару журавликов. Ей просто хотелось, чтобы все это закончилось, и она могла вернуться домой, под спасительную тяжесть одеяла.

Она отсидела едва ли половину вечера, рассеянно благодаря каждого, кто подошел сказать слова поддержки, а потом надела свой сырой кардиган, взяла зонт и выскользнула во влажный туман, неслышно прикрыв дверь.

В доме тяжело пахло лекарствами – несмотря на уборку, запах витал в воздухе, въевшийся в подушки и одеяла. Пройдя в гостиную прямо в обуви, Регина добралась до окна и потянула на себя скрипнувшую раму – прохладный воздух коснулся щек. Дышать стало чуть легче.

Тишина наполняла каждую комнату, колыхалась в темных углах и затекала в уши – и от этого ощущения хотелось закрыться. Подняв со столика пульт, Регина включила телевизор, сходила в душ, и вернулась на диван, прихватив одеяло. Так, одним глазом глядя какое-то дурацкое шоу, и слыша шум от снова начавшегося дождя, она уснула.

Полное осознание пришло позже.

Она появлялась на кладбище каждый день, как на работе – приезжала на их стареньком раздолбанном форде и приносила цветы из сада, или те, что покупала в цветочном. Садилась прямо на траву рядом с земляным холмиком, и просто молчала, иногда плакала или звонила на телефон, положенный в гроб. Уходила, когда начинало вечереть. И назавтра повторяла.

Вечером восьмого дня Регина вышла из кофейни, куда вернулась сразу же, как только позволил босс, ухватилась за ручку дверцы и чертыхнулась – она была в чем-то испачкана. Плюхнувшись на сиденье, она полезла в бардачок за салфетками и вместо того, что искала, вытащила на свет сложенный вдвое чек из магазина, на котором материнским крупным почерком было выведено: молоко, яйца, свинина, яблоки...

Трясущимися руками заведя машину, она двинулась с места, вытирая рукавом застилающие глаза слезы.

Джоанна всегда закупалась в одном и том же магазине – огромный гипермаркет находился как раз по пути с работы, и ей было удобно заехать туда и купить сразу все, чтобы забить холодильник.

Скрупулезно сверяясь со списком, она закупила абсолютно все, забила багажник и направилась домой, но на перекрестке свернула совершенно не в ту сторону, игнорируя предупредительно порозовевший закат. Встала на пустой парковке, захватила с собой пару яблок и схватилась за кованные ворота, с лязгом открывшиеся.

Между каменными надгробиями гулял холодный ветер, и они, отбрасывая на газон длинные тени, выглядели совсем не так, как под утренним или полуденным солнцем. Регина оглянулась по сторонам и направилась по выученному маршруту, отпинывая в сторону первые пожелтевшие листья.

Земля на могиле слегка осела. Цветы, принесенные вчера, едва повяли. Регина привычно села, убрала их в бумажный пакет, захваченный из машины, а взамен положила румяное большое яблоко. Откусила кусок от второго и снова оглянулась.

Здесь всегда было тихо – в независимости от времени дня. Только иногда между ровными рядами ходил уборщик, собирая редкий оставленный мусор, да вороны скакали по низким веткам в поисках еды.

Спокойно…

Впервые Регине не хотелось молчать.

– Мне всегда казалось, что разговаривать с могилами – так себе затея. Видимо, чердак у меня все-таки потек, – фыркнула она сама себе, зная, что мама начала бы возмущаться в ответ.

Ты не сумасшедшая, Регина, прекрати на себя наговаривать. Все с тобой хорошо.

– Ты, наверное, не была бы в восторге, если бы узнала, что я шастаю сюда каждый день. Но пока получается только так.

Как же глупо это звучало. Она сидела здесь, чувствуя, как джинсы постепенно намокают от выпавшей росы, и говорила в тишину.

– Я была сегодня в магазине, купила все по списку. Я купила все по списку, мама! И яйца, и молоко. Понятия не имею, зачем мне молоко, я же пью только черный кофе. Приготовлю завтрак утром, или обед, не знаю. По правде, я не хочу готовить, потому что ты всегда это делала, а я даже яичницу сжигаю.

Регина замолчала, длинно всхлипнув – все-таки расплакалась – и продолжила:

– И стирать я не хочу. И цветы твои поливать, сколько им там удобрения лить вообще?! Мне нужно, чтобы ты была здесь, я без тебя ничего не хочу, правда…

Конец потонул в рыданиях – слезы текли по щекам и подбородку, затекали в рот и солонили язык, щекотали шею, а она все не могла успокоиться, вцепившись в собственные колени.

Что-то заколыхалось за ее спиной – она не ощутила, что именно, почувствовала только порыв ветра – и в то же мгновение вскочила на ноги, отшатываясь и зажимая рот рукой. Позади ожидаемо ничего не было, но испуг уже затопил каждую клетку тела, и Регина, подняв пакет, быстро направилась назад, постоянно оглядываясь.

Добралась до ворот, попыталась их закрыть, но сильный порыв ветра вырвал створку из рук, и она снова, заскрежетав, подалась назад, никак не желая закрываться. Регина не стала пробовать еще раз – отступая спиной вперед, она наконец забралась на водительское сиденье и завела машину, тут же выруливая с парковки и уезжая прочь.

Ночью она проснулась непонятно от чего – резко села на диване, сбрасывая одеяло, и уставилась в чернеющий дверной проем, тщетно силясь что-то рассмотреть. Ничего, только темнота.

По телевизору шел какой-то музыкальный канал – нелепо наряженные танцоры беззвучно прыгали по сцене, открывая рты.

Регина кулаками протерла глаза, встала с дивана, одергивая штаны, и поплелась на кухню за водой. Зевая, налила полный стакан, и замерла: по второму этажу кто-то ходил.

Кто-то, чьи шаги она знала лучше, чем свои.

Отставив в раковину стакан, Регина помчалась на второй этаж и без раздумий рванула на себя дверь.

Она стояла прямо напротив окна, чуть заметно покачиваясь в неровном лунном свете – зыбкая и тонкая, такая, какой Регина видела ее каждый день: растрепанные темные волосы, лучики морщинок в уголках глаз, мягкая улыбка.

Джоанна Харриссон стояла прямо перед ней. Будто и не легла в могилу полторы недели назад.

Регина всегда знала, что ей не кажется то, что она видит каждый день: на опасных поворотах на дороге, у подножия смотрящих в небо высоток, возле больниц – везде она видела полупрозрачные, как медузы, тени. Иногда они следовали за ней, провожая до дома, иногда цеплялись за сумку, привязавшись на кладбище, но всегда оставались за воротами, глядя вслед. Разве что их тонкие, как щупальца, руки, тянулись следом – она привыкла обрывать их на полпути.

Но не сегодня.

Сегодня к ней вернулась мама.

Она не разговаривала – лишь следовала за ней шаг в шаг, как потерявшийся котенок, и ощущалась нежным холодком на затылке, да и то, если собрать волосы в высокий хвост. Иногда она маячила неясной дымкой за плечами посетителей кофейни, и Регине стоило больших трудов отвести от нее взгляд, чтобы принять заказ и ничего не перепутать. Вечерами Регина часто ощущала ее прикосновения к руке или плечам – не кожа к коже, скорее, как сквознячок, разгоняющий мурашки.

– Я рада, что ты здесь, – говорила ей Регина, рассеянно улыбаясь. – Я больше не одна.

Мама ничего не отвечала, но выражение ее лица было печальным. Как будто она не была рада оказаться здесь. Как будто она хотела уйти. Но Регина не могла ее отпустить, просто не могла.

Спустя пару месяцев, когда деревья сбросили свою рыжину и затрясли зябнущими ветками, Регина нашла в волосах седые проблески, а образ матери стал четче и плотнее: уже не пропускал сквозь себя желтоватый свет фонаря от окна и голубоватый – от постоянно включенного телевизора. Она молча следила из-за плеча за процессом готовки, наблюдала, как Регина забивала стиральную машинку и пылесосила ковры, показывалась из-за стеллажа с овсяными хлопьями в магазине, или среди теней в углу, когда Регина пыталась научиться вязать, раздобыв ее нитки и спицы. И все так же ни единого слова. Но она ничего и не ждала – давно научилась бесконечным монологам, одним лишь беглым взглядом определяя, разделяет мама ее мысли или нет.

– Может, нам стоит сегодня посмотреть что-нибудь? Давно не смотрели. И я могу приготовить попкорн, сырный. Ты же его любишь. Или лучше что-то другое? Ладно, не переживай. Я решу сама.

Мама смотрела так, будто не хотела никакого попкорна.

– Ладно, – с легкостью согласилась Регина, щелкнув пультом обратно на музыкальный канал. – А почитать?

С этим дело обстояло лучше – как будто среди всех остальных развлечений это нравилось Джоанне больше.

Дни скользили друг за другом, одна смена на работе сменяла другую, а Регина по-прежнему не заваливала сумками пассажирское сиденье рядом, ставила на стол вторую тарелку и чашку и меняла постельное белье в спальне, не обращая внимания на стремительно выпадающие волосы и ломающиеся ногти.

То потрясающее ощущение того, что она в компании, что она снова любима и ей есть, с кем поговорить – с каждым днем оно потихоньку притуплялось, а на смену ему приходила горечь. Мама не скрывала того, что она несчастна, а Регина никак не могла сделать ей лучше – одна лишь мысль о том, что она снова останется в одиночестве, повергала ее в истерику, заканчивающуюся лишь после того, как на плечи надавят привычные, хоть и ледяные руки.

Где-то в середине зимы она сильно простудилась – настолько, что, не сумев победить болезнь за выходные, была вынуждена взять отгул и зарыться в одеяла, выкрутив отопление на максимум в надежде избавиться от колотившего озноба. Такого с ней давно не приключалось – обычно она с вечера закидывалась таблетками, и к утру уже была в порядке. Но этот раз отличался от всех остальных: из носа, не переставая, текло, горло сотрясалось от сухого кашля, и температура не падала даже после жаропонижающих.

Регина лихорадила, и сколько бы ни отталкивала от себя мысли, настоящая причина оставалась прямо здесь – невесомо сидела на краю ее кровати, перебирая бахрому платка, накинутого на плечи, и ее лицо было печальным.

– Знаю, – просипела Регина, вытирая нос платком, – надо было пить витамины.

Мама, как обычно, ничего не ответила.

– Было бы лучше, если бы ты, не знаю, отругала меня, или пошутила, – спустя пару минут борьбы с подушкой Регина все-таки подтащила ее повыше и уселась. – Хуже всего, когда ты просто смотришь. Как тогда, помнишь? Раньше ты часто наказывала меня молчанием. Могла несколько дней не говорить. А теперь вот вообще…

Она исхитрилась, ухватила ее руку и сжала своей, мокрой и горячей.

– Что, совсем ничего? У тебя ребенок болеет.

Регина знала, знала, что она попросту не может – должно быть, что-то пошло не так, когда случилось то, что случилось. Но обида никуда не желала проходить, даже спустя столько времени. И эта боль, плещущаяся из глаз матери прямо на ее щеки, ни капли не помогала. Раньше, когда она плакала, ее лицо сильно краснело и опухало, но теперь оно не менялось. Как будто это просто была ничего не значащая вода.

Регина хотела услышать хоть что-то. Хотя бы пару слов.

– Наверное, я скоро забуду твой голос. А может, нет, я не знаю. Но это ничего, ничего. Ведь ты всегда будешь рядом, так?

Мама содрогнулась. Она не хотела.

Регина выпустила ее руку, так ничего и не почувствовав, и отвернулась к стене.

Она делала что-то неправильное. Что-то, что толкало к краю уже ее саму.

Но как она могла остановиться? Как могла отпустить то единственное дорогое, что сначала потеряла, а потом снова нашла? Как могла снова остаться в одиночестве?

Говорят, если слишком сильно горюешь по умершему человеку, можно невольно привязать его и не дать душе упокоиться. Регина знала, что можно привязать его и по-другому – достаточно не отпустить туда, куда он должен уйти. И тогда он будет следовать за тобой туда, куда бы ты ни пошел.

С того дня, как мама вернулась, она успела рассказать ей столько вещей – никогда не говорила так много. Но это не приносило облегчения – только пыльное, пепловое разочарование. Мама любила ее, она это знала. Но теперь все, чего мама желала – уйти, упокоиться. А Регина ей не давала, раз за разом хватая за руку и вливая свои силы. Но сколько бы она ни тянула к ней ладони, мамы – теплой и живой – больше не было. Ее самого близкого человека, единственного друга, ее спутницы – больше не было.

Мама действительно не говорила, но ее глаза кричали: отпусти меня, ты себя убиваешь. Регина это знала, видела в зеркале каждый день. Но Регина все еще была таким ребенком, даром, что взрослая. Как это – остаться без мамы в большом мире?

Все случилось, когда до собственной смерти осталось два пропущенных вдоха.

Джоанна за ее спиной стала такой же реальной, каким может быть обычный человек – Регина ощущала ее прикосновения, как колыхалась ее одежда, как под ней прогибается диван – все, чтобы посчитать ее живой. Вот только она таковой все еще не была, сколько бы Регина ни забиралась в ее объятия и ни укладывала голову на плечо – ухом в аккурат напротив молчащего сердца.

Ее собственные движения стали медленными и вялыми, и она больше спала, чем бодрствовала, или же плавала в вязкой дремоте, слыша все, что происходит на улице, но не открывая глаза. С работы пришлось уволиться, но отложенные на будущее деньги со счета не таяли: она практически не выходила из дома, и практически не ела, отпаиваясь горячим чаем. Впрочем, о каком будущем шла речь? Регина не думала дальше, чем на пару минут вперед – у нее на это не осталось сил.

Мама часто говорила ей, когда была жива, что хотела бы увидеть, как Регина строит свою жизнь. Увидеть, как она получает хорошее образование, как встречает кого-то, кому можно довериться, и как влюбляется. Мама так хотела видеть ее счастливой. Но от Регины осталась лишь слабая, трясущаяся оболочка, да немного силы, плещущейся внутри, как стакан воды в огромной кастрюле.

Она едва ли спускалась на первый этаж дома – только чтобы сделать чай, да немного посидеть перед телевизором, когда сонливость отступала. Мама все чаще начала куда-то пропадать, будто отступая в тень, и Регина не могла отрицать: в такие моменты она чувствовала себя лучше. Нить, тянущаяся от ее сердца к матери, становилась тоньше, и она могла дышать чуть свободнее.

Это наталкивало на мысли. На те самые, которые стоило бы послушать с самого начала.

Не просто так все религии просят не тянуть мертвых за собой в жизнь. Не просто так просят не скучать слишком сильно, а пропустить через сердце насквозь – и отпустить. И чем чаще мама пропадала, тем больше Регина об этом думала, и осознавала, что поступила неправильно, хоть и не нарочно.

Спусковым крючком послужил закончившийся чай. Такую потерю Регина пережить не могла: с трудом собравшись, она взяла ключи от машины, вышла на улицу и обомлела: за дверью наступила весна.

Теплый сухой воздух ласковой ладошкой тронул ее посеревшее от усталости лицо, согнал сон с тяжелых век и потянул за волосы.

Регина села на последнюю ступеньку, глядя по сторонам. Вокруг кипела жизнь: снег давно растаял, а грязь высохла, оставшись пылью на дорожке. По пронзительно голубому небу плыли мягкие, как вата облака.

Она и не заметила, как зима закончилась.

Когда в последний раз открывалось окно? Почему она не узнала раньше?

Регина знала ответ: тяжело заметить хоть что-то, пока лежишь среди толстых одеял за задернутыми шторами и едва переползаешь из одного дня в другой, потерявшись в пляшущих по стенам теням.

На кустах у заборчика уже лопнули почки, и терпкий аромат первых листьев доносился с каждым порывом ветра, а вдоль дорожки из-под земли показали носы самые ранние цветы.

Мимо, громко жужжа, пролетела крупная муха. Регина смотрела на нее, пока она не пропала из вида, а потом еще на одну, и еще.

Откуда-то издалека донесся счастливый хохот маленьких детей и громкий звон велосипедного звонка вперемешку со скрипом несмазанной цепи.

Регина глубоко вдохнула, встала и уцепилась за перила, пережидая головокружение.

Она вдруг так сильно захотела жить.

Просто жить.

Все-таки поступить в университет. Накопить на свою машину. Узнать, каково это – жить в других городах. Полетать на самолете, побывать на море, купить множество шмоток, встретить рассвет в горах, нырнуть с аквалангом, увидеть Ниагарский водопад, погладить жирафа, снова начать петь в душе…

Дорога на кладбище показалась совсем короткой – несколько поворотов, пара километров по ровному шоссе, и Регина уже проскользнула в распахнутые ворота, расстегивая на ходу пальто.

Могила изменилась за то время, что она сюда не ходила: земля еще больше осела, и ощетинилась острыми ярко-зелеными травинками, а камень надгробия потемнел и покрылся грязью. Цветов уже не было, должно быть, их выбросил уборщик. А может, они просто истлели – она не была здесь с осени – с того дня, как все случилось. Не было нужды.

Регина нашарила в кармане влажные салфетки и очистила нагревшийся от солнца камень, оглянулась по сторонам, убеждаясь, что никто ее не услышит, и сказала:

– Я не просто так сюда пришла. Здесь все началось. И я наконец готова все закончить. Ты готова?

Мама выступила из-за ее плеча – такая же маленькая, как всегда. Непокорные кудри, мягкая улыбка на губах, как в первую ночь, ничуть не изменилась. Разве что была плотнее, основательнее.

Регина не знала, что ей делать, но все равно сосредоточилась, вспоминая, как все было, и медленно шагнула назад, шевеля руками за спиной.

То неясное было там же – как будто бы тонкое и прохладное, оно еле ощутимо колыхалось, готовое приподняться на пару секунд.

– Хотя бы попрощайся со мной, – попросила Регина, часто моргая – глаза защипало. – Не уходи просто так.

Мама протянула к ней руки – в последний раз, и Регина обхватила тонкую фигуру, отчаянно прижимаясь в поиске утешения. Холодные пальцы заскользили по ее волосам, заплетая в две кривые косички, как прощальный подарок.

– Спасибо. И извини. Нужно было раньше это сделать. Но я просто не выросла, – прошептала она в плечо. Мама зашевелилась так, будто смеялась, а потом отстранилась. Ее морщинистые щеки были мокрыми, и она казалась такой счастливой… Кисти платка еле заметно колыхались на ветру.

Ты не будешь одна, обещали ее глаза. Я присмотрю за тобой.

Регина улыбнулась в ответ, почему-то веря. Она так ждала этих слов.

– Ладно, все, – горло протестующе сжалось, но она справилась с собой. – Я тебя отпускаю.

Что-то внутри нее сильно натянулось и с оглушительным треском лопнуло. Регина придвинулась ближе к тому, что мысленно окрестила завесой и зажмурилась, собирая жалкие капли силы и то, что еще осталось от смелости, а когда на счет «три» открыла глаза, то увидела лишь пустое кладбище и разрыдалась. И казалось, будто слезы вымывали горечь и боль из каждого угла ее сердца.

Утром следующего дня она выставила дом на продажу, собрала вещи в небольшой чемодан, села в машину и уехала.

Глава 14

В библиотеке было тихо. Настолько, что Регина могла услышать, как воспоминания плавают по голове, как мелкие рыбки по слишком маленькому аквариуму. Сталкиваются между собой, тыкаются тупыми мордами в стенки, что-то высматривают. То ли корм, то ли трещину, чтобы сбежать.

Плакать не хотелось, но что-то сухое, колючее как репейник застряло в горле ровно посередине – ни проглотить, ни выплюнуть.

Медленно вдохнув, она перевела взгляд на Себастиана – он сидел совсем рядом, откинувшись на спинку дивана, рассеянно водя пальцами по колену. Его лицо выражало глубокую задумчивость.

– Теперь я понимаю, – пробормотал он, – что значили твои слова про один случайный раз. Теперь ясно.

– Оглядываясь назад, я понимаю, что те дни были самым страшным временем моей жизни, – сказала она, опустив глаза – запоздалый стыд жаром опалил ее щеки. – Но тогда я не осознавала, что мучаю ее. Что мучаю и себя тоже. Мне не стоило этого делать. По правде, мне стоило раньше сепарироваться от нее. Но я просто не смогла создать ничего отдельного, ничего независимого. Она составляла весь мой мир, весь. И тогда я просто не понимала, как быть дальше.

Себастиан молчал, и Регина от него ничего не ждала. Прошло то время, когда она нуждалась в утешениях.

Ей бы хотелось услышать что-то, когда она сидела одна в совершенно пустой, только что снятой квартире.

Ей бы хотелось, чтобы кто-то обнял ее, когда она ворочалась на слишком жесткой кровати, не в силах уснуть.

Ей бы хотелось поделиться с кем-то болью и страхами, которые приходили каждый вечер.

И поскольку никого рядом не было, она научилась быть спасительницей для самой себя: выслушивать и жалеть, обнимать и подбадривать, радоваться и угощать.

– Ты сказала, что отпустила ее, – медленно начал Себастиан. – Как именно это работает? Каков механизм?

Конечно, он должен был это спросить. Как она собиралась выполнять обещание, данное ему на полу спальни?

– Я не знаю. Я просто сказала «отпускаю», и на этом все закончилось, – она покачала головой. Порадовать Себастиана было нечем.

Однако, он не был готов сдаться так быстро.

– Должно быть, важной составляющей является эмоция, с которой это сделано. Раз уж никаких ритуалов не было.

– А может, она просто… – Регина облизала высохшие губы и продолжила. – Знаешь, у нее не было незаконченных дел, и она умерла мирно, без тайн. Может, поэтому все прошло так просто.

– Ты думаешь, в нашем случае что-то может понадобиться?

– Ты сам сказал, что не знаешь, как все произошло. Может, раскрытия этого секрета будет достаточно?

– Как мы собираемся его раскрывать?

Регина открыла рот, но ответ так и не пришел на ум. Клацнули зубы, сталкиваясь.

Она не была детективом, не смотрела их и не читала, и даже не думала о том, что что-то подобное однажды может пригодиться.

С чего можно начать? С места преступления? Прошло четыре года, был огромный ремонт. Полиция нашла все, что могла, еще тогда.

Да, все физическое действительно давно было вытащено. Но на месте смерти всегда оставалась энергия. Может, если хорошо поискать, она сумеет отыскать ее след?

– Идем, – вздохнула Регина, без особого энтузиазма поднимаясь на ноги и подбирая свои вещи. – Посмотрим гостиную, пока Элоиза на втором этаже.

Себастиан тут же подхватился следом, и волна его энтузиазма едва не сшибла ее с ног, заставив сморщиться. Если он спустя столько лет после смерти оставался таким ярким, что было с ним при жизни?

Чем он вообще занимался? Если Рудольфа с малых лет готовили «на царство», что было отведено для среднего сына?

Ей стоило расспросить об этом позже.

Массивных дверей, которые Регина видела во сне, давно уже не было –стены расходились большой полукруглой аркой, уходящей высоко под потолок.

Себастиан присел на корточки, что-то высматривая на идеально чистом полу и задумчиво водя по нему кончиками пальцев. Регина стояла над душой, нетерпеливо цокая языком. Сколько бы она ни силилась, ничего не было видно.

– Думаю, я лежал где-то здесь, когда меня нашли, – наконец объявил Себастиан невозмутимо. – А отец – по другую сторону.

Регину передернуло. Слушать о таком было жутко.

Себастиан встал, прошелся чуть назад и снова наклонился, указывая.

– Здесь лежали Серена и Сесиль – рядом, как солдатики. А мама… Не знаю.

– Мы можем ее спросить?

– Ее здесь нет, – ответил Себастиан. – Некого спрашивать.

– Но вы умерли в один день, – как-то тупо произнесла Регина, припоминая газетные заголовки.

– Это да, – согласился он спокойно, подпинывая ногой краешек бежевого ковра, торчащий из-под дивана. – Но видимо, она ушла. Оно и к лучшему, нечего ей здесь шататься.

– Я поищу еще раз в интернете. Может быть, что-то найдется.

Себастиан пожал плечами и рухнул рядом на диван.

Если не обращать внимания на постоянный холодок, было так просто забыть, что он мертв. Это ощущение сохранялось в нем до сих пор – может, из-за того, что Регина поделилась с ним, или по какой-то другой причине. Он не ужасал, не был противен.

И это беспокоило Регину ровно столько, сколько и привлекало.

– Про пожар действительно мало информации, – сообщила она, лениво пролистывая ссылки. Себастиан пожал плечами так, будто не он провел последние десять минут, заглядывая ей через плечо и комментируя особенно дикие новостные утки.

– Это неудивительно – наша семья не жаловала журналистов, Рудольф не подпустил их.

– И это значит, что правды таким образом нам не найти, – подытожила Регина.

Себастиан угукнул.

– Кстати, а почему в нашем расследовании не участвуют близнецы?

– А что, ты уже соскучилась? – в его голосе слышалось лукавство.

– Будет странно, если я скажу «да»?

Себастиан, казалось, удивился – его тонкие брови поднялись вверх.

– Слышали? Можете перестать прятаться.

Регина только собралась ответить – и в следующее мгновение на диван запрыгнула Сесиль, с размаху бросаясь головой на ее колени. Серена с непринужденным видом прислонилась к каминной полке, скучающе глядя перед собой.

– Ты правда соскучилась? – воскликнула Сесиль. Ее голос был слишком высоким, и больше подходил маленькой девочке.

Регина недоуменно покосилась на Себастиана, но он коротко помотал головой: не сейчас.

– Конечно, – подтвердила Регина, несмело опустив ладонь на ее макушку и пригладив волосы.

Сесиль взвизгнула и прижалась крепче, совершенно счастливая.

– Сисси так рада! Сисси думала, – ее голос стал тише, – что теперь ты ее боишься.

– Почему боюсь?

– Ну, помнишь? Я хотела привязать тебя к дому, чтобы ты не ушла.

Тонкий хлыст ужаса ударил ее по спине.

– Так ты не шутила?

– Не бойся! – воскликнула Сесиль. Я этого не умею. Пока что.

Отчего-то последняя фраза прозвучала угрожающе, несмотря на беззаботный тон.

Пожалуй, Сесиль пугала ее больше, чем Серена – у той хотя бы все на лице было написано, и она не вела себя, как маленькая девочка.

– Ты сказала, что в интернете ничего нет, – Серена наконец подала голос. – А что нужно?

– Мы знаем, как вы умерли. Я видела это. Но тел… – Регина запнулась, но никто не обратил на это внимания, – было пять. Где умерла ваша мама?

– Причины смерти знают те, кто проводил вскрытие. Или полиция. У тебя есть там связи?

– Нет, конечно. Я не жила здесь восемь лет.

– Ты так полезна, – протянула она, не скрывая пренебрежения.

– А тетя Бриджет? – Себастиан защелкал пальцами, привлекая внимание.

А ведь Регина совсем про нее забыла.

– Может, от нее будет толк? Она еще работает?

– Откуда я знаю? Я даже номер ее не сохранила, – сердито ответила Регина, скрестив руки на груди.

– Может, поиграем в карты? – невпопад предложила Сесиль.

Она была самая несдержанная: Регина постоянно ощущала, как все ее естество тянется к ней, но натыкается на преграду и скользит по ней, выискивая брешь – как пчела, залетевшая в квартиру, обследует стекло в поисках дырки.

Серебро на пальцах медленно нагревалось.

– Не сейчас, – ответил ей Себастиан.

– Но позже? – уточнила она, не обидевшись.

– Конечно, – легко согласился он, и добавил, – и Фредерика позови, если хочешь.

– Ура! Мы давно не виделись!

Она тут же соскочила с дивана и вприпрыжку выскользнула из гостиной, напевая песенку.

– Кто такой Фредерик? – спросила Регина.

– Сходи на псарню, – посоветовал Себастиан. – Может, он тебе покажется.

О, так значит, были еще. Вероятно, много.

Регина не горела желанием узнавать точное количество.

– Так что там за тетя Бриджет? – нетерпеливо встряла Серена. – Она вообще еще живая?

Регина очень на это надеялась.

– Я могу съездить к ней домой. Вдруг получится застать.

– Отлично, – бросила Серена и направилась к выходу.

Да уж. Длительное нахождение в доме явно не добавило ей социальной ловкости.

– Она всегда была такой милой? – спросила Регина у Себастиана.

Он фыркнул, ничего не ответив.

Несомненно, медсестра помнила ее – в конце концов, она крепко дружила с ее матерью, и неоднократно навещала Регину, пока та не попросила ее больше не приходить – или пока не переехала.

Если она все еще работает, то могла достать для Регины отчеты о вскрытии. И не пришлось бы сильно мучиться и что-то придумывать.

Но захочет ли она помогать спустя столько лет?

Был только один способ выяснить.

Такси не ехало. Сколько бы она ни обновляла приложение, ни одна из машин не желала сначала по снегопаду тащиться до Блэквуд-хауса, а потом назад, в город, теряя более выгодных клиентов.

Регина выругалась и потянула за шарф, ослабляя хватку, а потом расстегнула пару пуговиц на теплом пальто – в полном обмундировании было жарковато.

Ей нужно ехать срочно, пока она на кураже, в режиме ищейки, иначе энтузиазм погаснет, и дело никогда не сдвинется с места.

Еще одна минута – желающих не нашлось.

Регина отменила поиск и задумчиво побарабанила пальцами по ступеньке, на которой сидела.

Был еще один вариант – вполне приемлемый. Оставалось только задавить в зародыше свою гордость и набрать Рудольфа.

– Слушаю, – отозвался он после первого же гудка.

– Не занят? – поинтересовалась Регина для порядка, и дождавшись отрицательного мычания, продолжила. – Такси не хочет приехать за мной, а мне срочно нужно в город…

– В чем проблема? – искренне удивился Рудольф. – Возьми одну из машин в гараже. Ключи висят в шкафчике на стене рядом с выключателем.

– А это нормально? – уточнила она, вздохнув. – Я не слишком наглею?

На той стороне трубки раздался его привычный скрипучий смех.

– Не слишком. Бери ту, что нравится. Все, мне пора! Веди аккуратно!

– Пока, – произнесла Регина, глядя на завершенный вызов.

Что же, она смогла с этим справиться. Оставалось дело за малым.

Стоило ей толкнуть двери, ведущие в гараж, как из-за спины показался Себастиан, и от воодушевления в его глазах можно было поджигать лучину.

Несколько машин стояли в ряд – две черные, серебристая и кобальтово-синяя. Регина двинулась вдоль капотов, присматриваясь – какая из них самая простая? Она никогда не была особо уверенным водителем, тем более что давно не садилась за руль, и мысль о том, что она может повредить чужую машину, холодила затылок.

Себастиан следовал за ней шаг в шаг, и когда она остановилась у черного седана, довольно сильно пихнул ее в спину, подтолкнув к синей двух дверке.

– Бери эту.

Регина, недовольная, повернулась, и тут же прикусила язык – он смотрел на блестящий капот с такой любовью, что было ясно – машина принадлежала ему.

– Я хотела что-то попроще, – промямлила она растерянно, но Себастиан уже вложил ей в руку ключи и ухмыльнулся.

– Тебе понравится.

Она хотела отказаться, честное слово, хотела, но в следующее мгновение уже закрывала дверцу машины с водительской стороны.

В салоне пахло кожей и мужским одеколоном – практически неуловимо, но Регина хорошо чувствовала такие вещи.

– Том Форд? – поинтересовалась она у Себастиана, который, конечно же, был рядом.

– Кензо, – усмехнулся он непонятно чему.

Регина кивнула сама себе, втянула воздух еще раз и уставилась на педали.

Их было три.

– Я не умею водить механическую коробку передач, – сообщила она Себастиану, отстегивая ремень и собираясь выходить.

Тот закатил глаза так сильно, что остались одни лишь белки, а после решительно толкнул ее кулаком в плечо.

– Свали с места, дилетантка.

Кажется, он собирался провернуть еще одну из своих штучек, связанных с ее мозгом.

Когда он вставлял ключи в зажигание, у него дрожали руки, едва уловимо, но Регина заметила. Он волновался, от него волнами исходило кисловатое ощущение переживаний, а тонкие брови были драматично изломаны.

Уже через несколько минут они неслись по заснеженной дороге, вскидывая в воздух белоснежную пыль. Себастиан гнал так быстро, что Регина боялась обернуться: ей казалось, что их преследует целая армия демонов. На первом же опасном повороте он вывернул руль, и она с испуганным возгласом вцепилась в ремень безопасности, но ничего не произошло – машина полетела дальше, а Себастиан проказливо рассмеялся.

­– Видела бы ты свое лицо!

– Пошел ты, вот правда, – огрызнулась она, по одному разжимая пальцы.

Его восторг отдавал игристым шампанским, пузырьки которого лопаются у самого лица, задевая кожу. Непристегнутый, сверкающий в полутьме глазами, он выглядел так, будто сорвал джек-пот.

От этого ощущения ее чуть повело – она украла его себе и спрятала поглубже, чтобы запомнить, не потерять.

Трасса была практически пуста – редкие машины не мешали Себастиану выжимать дикую скорость, и Регина поймала себя на мысли, что любуется точеным профилем. Его нос будто чертили по линейке – таким прямым он был.

Чем дальше они уезжали, тем живее он выглядел. От ее внимания не ускользнуло то, как расслабленно он развалился на сидении, и как на его губах расцвела ленивая улыбка того, кто получил желаемое.

– Куда мы едем? – наконец спросила она. Он неопределенно пожал плечами.

– Куда-нибудь. Неважно. Ты не против?

Могла ли она возражать?

– Как это выглядит со стороны? – Регина не утерпела: вопросы так и просились на язык.

Себастиан хмыкнул.

– Боишься, что едешь с пустым водительским? Не бойся: большая часть того, что ты видишь, происходит у тебя в голове.

– Но как?

Он беспечно пожал плечами.

– Имеет ли это значение?

Может быть, и правда не имело. В конце концов, это было весело. Жутко, но весело.

Крошечный коттедж ничуть не изменился: все так же прятался под старым раскидистым деревом и был совершенно очаровательным со своими разномастными окошками.

Тете Бриджет всегда нравились милые вещи: гномы на заднем дворе, розовые качели перед клумбами, салфетки с кошечками. Мама раньше подшучивала над ней из-за этого, но на все праздники обязательно дарила что-нибудь хорошенькое.

Регина посидела нару минут в машине, разглядывая низкие сугробы и собираясь с мыслями, а потом все-таки вышла, на ходу застегивая пуговицы.

Все дорожки были аккуратно почищены, и сквозь стекло входной двери был виден свет. К счастью, тетя была дома.

Она поднялась по скрипучим ступенькам и надавила на звонок.

Дверь открылась не сразу, и появившаяся на пороге маленькая женщина напомнила Регине изюм: ее лицо было таким же сухим и чуть морщинистым, но глаза не растеряли живого задорного блеска.

– Чем могу помочь? – поинтересовалась она, вытирая мокрые руки о передник.

– Добрый вечер, тетя Бриджет, – произнесла Регина дрогнувшим голосом.

Женщина прищурилась, будто не поверила глазам.

– Регина? – неуверенно спросила она наконец.

– Все верно, – Регина улыбнулась.

Конечно, она едва ее узнала. За восемь лет от той Регины, что она помнила, не осталось буквально ничего.

– Ох, проходи! – воскликнула Тетя Бриджет, распахивая двери шире. – С кем ты здесь?

Регина в панике оглянулась. Себастиан, топтавшийся на ветру в одной рубашке, пожал плечами.

Она не могла его видеть.

– Неужели одна приехала? – не заметив заминки, продолжила тетя. – Проходи, проходи. Я сделаю чай! Ты не голодна? Я готовлю ужин.

– Спасибо, я буду только чай, – отказалась Регина, пытаясь справиться со жжением в глазах.

Раньше они с мамой часто здесь бывали.

Тетя сменила обои в холле, и светильники были совсем новенькими.

Регина сняла пальто и сапоги, влезла в предложенные тапочки и прошла дальше в гостиную, жадно оглядываясь.

Лежащий на диване лабрадор поднял на нее голову, что-то проворчал и улегся обратно.

– Не обращай на него внимания, – застрекотала тетя, увлекая ее на кухню. – Ты посиди здесь со мной, ладно? Нельзя оставлять без присмотра, моментально убегает! Ну, как ты? Я не видела тебя так давно! Знаю, что ты здесь бываешь, но не видела. Только цветы на кладбище...

Конечно, она тоже ходила на могилу к матери.

– Так вышло, что я приехала сюда на какое-то время. Я пишу статью о Блэквуд-хаусе. И живу там.

Брови тети поднялись до самой челки.

– Я слышала, что Рудольфа сопровождает какая-то дама. Не думала, что это ты. Всегда думала, что ты… отвергаешь мужчин, – озадаченно произнесла она, помешивая ложкой в кастрюле.

Регина фыркнула.

– Мы встретились случайно и подружились.

– Он правда такой сноб, как о нем говорят?

Откуда-то из-за спины донесся смех Себастиана.

– Нет, тетя, – покачала Регина головой. – Он вовсе не такой. Думаю, таким образом он пытается сберечь свое сердце.

– Конечно, конечно, – тетя отложила ложку и занялась чаем: бросила в заварник горсть листьев и залила кипятком, тут же закрывая крышкой. – Расскажи мне все! Я столько раз звонила, когда ты уехала, но ты была недоступна.

Чувство вины было привычным, но от этого не становилось более приятным.

Когда Регина приехала, чтобы подписать договор купли-продажи, тетя Бриджет была там. В момент, когда Регина уже запихивала в багажник небольшую коробку с вещами, она выскочила из машины, шлёпая своими пластиковыми тапками по дорожке, и поспешила к ней.

– Обещай мне звонить! – потребовала она тогда.

– Обещаю, – ответила Регина, пряча влажные глаза.

Она выбросила сим-карту сразу же, как пересекла черту города. Не потому, что была плохим человеком, не держащим обещания, просто ее голос слишком напоминал о том, который она так ждала – и не услышала.

– Прости, тетя, – выдавила она из себя.

Бриджет молча сняла кастрюлю с плиты, принесла на стол кружки и разлила чай, избегая смотреть ей в лицо. Должно быть, она все еще злилась и не хотела нагрубить – тетя славилась крутым нравом.

– Рассказывай, – велела она, наконец присев и придвинув к ней большую вазу со сладостями.

Сегодняшний день побил все рекорды – так много Регина еще не выворачивала свою душу.

– После смерти мамы я какое-то время справлялась. Но потом поняла, что этот город слишком напоминает мне о ней и приняла решение продать дом и уехать. В другом месте я поступила в университет и купила квартиру. Отучилась на историка, как и хотела.

Слова, не приправленные эмоциями, шли легко: в них давно не осталось ни сожалений, ни страхов. Регина погладила пальцами столешницу, пока тетя Бриджет баюкала в руках кружку, явно откладывая вопросы на потом.

– Преподавала в университете, а потом во время визита сюда познакомилась с Рудольфом, и он пригласил меня пожить в особняке. Оказалось, спустя столько лет ходить по улицам этого города не так уж и грустно. Я рада вернуться. Ах, тетя, спрашивай! Я же вижу твое любопытство!

– Вы встречаетесь? – тут же поинтересовалась тетя Бриджет, подавшись вперед. От ее недавнего гнева не осталось ни следа.

Регина покачала головой.

Утром они оба сделали вид, что никакого поцелуя не было. Точнее, Регина сделала вид. Что по этому поводу думал сам Рудольф, она не представляла.

Она бы соврала, если бы сказала, что не хочет повторить, но пока все оставалось слишком зыбким.

– Да уж, – протянула тетя. – Должна сказать, что я очень волновалась, когда ты пропала. Всякое передумать успела.

Как Регина могла сказать ей, теперь, когда тетя так волновалась о ней столько времени, что единственная причина, по которой она здесь – чужая семейная тайна?

Ей следовало навещать ее.

Должно быть, скучающий Себастиан полез к собаке – из гостиной снова донеслось сонное ворчание. Животные лучше чувствовали подобное.

– Когда вы завели себе собаку? – спросила Регина, только чтобы перевести тему.

– Несколько лет назад. Смен на работе стало меньше, дети приезжают редко и подумала: а почему бы и нет? Так у меня появился Малыш, – в ее голосе слышалась любовь.

Регина вздохнула: позабытая нежность по отношению к этой замечательной женщине выбивала камни из ее плотины, грозя затоплением.

Она отгородила себя от стольких вещей, и сдерживать их становилось все труднее.

– Кажется, Малыш уже совсем не малыш, – заметила она осторожно, проверяя, дрожит ли голос, или пока нет?

Бриджет усмехнулась.

– Давно пора посадить его на диету, а я все не могу отказать несчастным глазам!

Нужно было что-то сделать, прежде чем она рассыплется на десятки воспоминаний.

– Тетя, – словно со стороны услышала она себя. – Есть причина, по которой я здесь.

– Ну конечно, есть причина, – тетя обреченно вздохнула. – Чем я могу тебе помочь?

Вот так просто – без возмущений и претензий. В этом была вся тетя Бриджет.

– В доме, где я живу… происходят странные вещи. Пожар, и потом смерть дочери Рудольфа.

Она почувствовала себя отвратительно – так, будто рассказывала грязные сплетни. Но тетя оставалась спокойной и как будто бы даже не слишком удивилась.

– Весь город об этом судачил. Знаешь, вокруг этой семьи много слухов ходит, – она повозила кружкой по столу, должно быть, собирала подходящие слова. Регина терпеливо ждала. – Еще когда я была ребенком, о них часто говорили, называли странными. Такие слухи с пустого места никогда не возникают. Ты уверена, что там будешь в порядке?

Будет ли она?

Регина подумала о Себастиане, который хоть и дразнил ее, но не мог скрыть бесконечную усталость от своего положения. О Серене и Сесиль – точнее, о том, как они следили за ней, желая остаться в курсе дела, но не попадались на глаза.

О Рудольфе, который отказывался жить в особняке, пока она не вернулась.

Никто из них не желал ей зла.

– Мне ничего не грозит, – уверенно ответила она. – Но я хочу узнать вот что: в газетах писали, что они умерли во время пожара. Так ли это? Или было что-то еще?

– С каких пор ты детектив?

А она наивно надеялась, что все пройдет гладко. Дурочка.

– Я не могу рассказать тебе всего. Это не мои секреты. Но поверишь ли ты, если я скажу, что это важно? Мне нужно знать причины их смерти.

– И ты хочешь, чтобы я нашла эти документы, – протянула тетя.

Регина кивнула.

– А когда я разберусь, я расскажу тебе обо всем с самого начала.

– Это действительно жестоко с твоей стороны – пропасть на восемь лет, а потом заявиться и попросить о помощи, толком ни о чем не рассказав.

– Я знаю, тетя. Прости меня.

– Мне стоило бы отказать, – продолжала она, не обратив на извинения никакого внимания. – Но я обещала Джоанне позаботиться о тебе. Даже если ты настоящая засранка.

– В самом деле?! – воскликнула Регина. – Ты сделаешь это для меня?

Тетя протяжно вздохнула – наполовину раздраженная, наполовину позабавленная.

– Да, я постараюсь. Но тебе придется оставить свой номер и снова навещать меня!

Что же, она могла это сделать. Определенно.

Спустя еще час болтовни о прошлом, перемешанной с ужином, Регина наконец выпала из теплого дома в вечернюю темень и, оскальзываясь, засеменила в сторону машины, сжимая победные кулаки в карманах пальто.

Первый крошечный шаг был сделан.

Кованые ворота были широко распахнуты – должно быть, Рудольф оставил их для нее, или был слишком ленив, чтобы закрыть.

Регина вышла из машины, потянула ледяные створки на себя и лязгнула замком, отгораживаясь от внешнего мира, а потом вернулась за руль – на обратном пути Себастиан худо-бедно научил ее не глохнуть на каждом повороте, и теперь беззаботно валялся на пассажирском месте, мурча песенку, доносящуюся по радио.

– Думаешь, Рудольф не разозлился, что я взяла твою машину? – спросила Регина, открывая гараж и вползая в освещенное нутро.

– Думаю, он рад, что хоть кто-то выгулял ее спустя столько лет, – ответил Себастиан, погладив сиденье. – Она так хороша… Грешно запирать ее в гараже.

Его небрежные слова успокаивали. Регина выбралась из машины и повесила ключи на место, наблюдая, как Себастиан с видимой неохотой хлопает дверцей.

– Это и правда хорошая машина, – произнесла она негромко в попытке смыть печаль с его лица. – Спасибо за урок вождения. Ты хороший учитель.

Он слабо улыбнулся, и в следующую секунду слегка пихнул ее плечом.

– Зато ты – худший ученик. Серьезно.

Иного она и не ждала.

Рудольф обнаружился в кабинете – развалившись в кресле и забросив босые ноги на низкий столик, он читал толстенную книгу, медленно моргая.

Регина бросила свое пальто на диван и подошла поближе, рассматривая его лицо – под слабой лампой оно казалось золотистым.

– Уже поужинал? – спросила она, присев на подлокотник и чуть потеснив его предплечье.

Он рассеянно замычал, захрустев твердым переплетом.

– Не дождался тебя. Но могу посидеть с тобой, пока ты ешь.

– Нет нужды, я поела в городе. О чем книга?

– Ничего интересного. О бизнесе. Я написал бы лучше, – он мягко фыркнул, прижимаясь к ее боку. – В конце концов, я успешный владелец компании, которая владеет другими компаниями. Мне есть, что сказать.

Пальцы Регины опустились на его макушку и погладили тонкие мягкие волосы.

– Как хорошо, – выдохнул Рудольф, подставляясь. – Моя голова ноет весь день. Должно быть, погода изменится завтра.

– Ох уж этот личный барометр у людей после тридцати, – поддела его Регина, принимаясь массировать виски, где волосы были чуть короче. – Неужели меня ждет то же самое?

– Поживем – увидим.

Она подняла ноги и перекинула через него, засовывая в узкое пространство между подлокотником и теплым бедром.

– Тебе понравилась машина? – поинтересовался он, коснувшись ее ступней, и нахмурился. – Ледяные. Твои сапоги отстой.

– Она великолепна, – признала Регина, хихикнув от щекотки. – Зато они красивые!

– Басти был такой же – ценил красоту больше практичности, вот и купил ее. Я не могу на ней ездить, слишком низкая. Кажется, будто задницей по асфальту скребу.

Вероятно, эта причина была не единственной, но он выбрал ту, что менее болезненна. Регина его понимала.

– Так что, если хочешь, выгуливай ее время от времени, – он предложил это так просто, будто машина не стоила несколько десятков тысяч. – Я буду рад.

Она нашла в себе силы только на короткий кивок.

– Я хочу провести с тобой побольше времени, – пробормотал он с сожалением, – но я так сильно устал. Мне стоит отдохнуть. Но может, завтра? Я мог бы не ездить в офис…

Регина мягко потянула его за прядки, прежде чем встать.

– Да. Мне бы тоже хотелось. Приготовим что-нибудь вместе?

Он зевнул, прикрываясь кулаком.

– Если ты хочешь. Все, что угодно.

– Тогда пойдем отдыхать, – она потянула его за собой в коридор. – Мне тоже не помешает.

– А как твое исследование? – спросил он, спохватившись, следуя за ней шаг в шаг.

– Есть подвижки, – туманно ответила она спустя короткую паузу.

Не говорить же ему, что исследование окончательно позабыто.

Они остановились у ее дверей. Рудольф сонно моргал, но все-таки поднял руки и обнял ее за плечи, клюнув сухими губами в щеку.

– Доброй ночи. Спи хорошо!

– Доброй ночи! Помни, ты обещал никакой работы завтра.

– М-м-м, – подтвердил он и поплелся дальше по коридору.

Регина убедилась, что он добрался до своей спальни, нигде не завалившись, а потом зашла в свою.

Надежда на продвижение их романа все еще теплилась в груди.

Ванная, прилегающая к спальне, была поистине островком спокойствия – стоило закрыть двери, и она оказывалась будто в другом мире: наполненном ароматами цветов и приятной глазу зелени стен. Мягкое освещение, теплая плитка под босыми ногами, огромное зеркало, на поверхности которого ей ласково улыбалось собственное отражение, довольное сегодняшним днем – она дышала здесь полной грудью.

Отдых для нее не всегда был про сон – часто ей хотелось просто раствориться в горячей воде и пялиться в потолок до тех пор, пока все мясо не отстанет от костей, как от курицы, томящейся в бульоне несколько часов.

Погладив рукой мягкие полотенца, она щелкнула выключателем, помещая ванную в полумрак, и включила воду – горячую, практически обжигающую – другая температура ей не признавалась, щедро плеснула на дно пену, бросила несколько веточек розмарина, сверху присыпала морской солью и с наслаждением вдохнула получившийся аромат, облаком взметнувшийся прямо в лицо. Вытащила из кармана халата четыре свечки, зажгла и поставила на углы ванной, всматриваясь в трепещущий огонь, а потом наконец включила музыку на телефоне, завершая атмосферу.

Мурлыча под нос, Регина разделась и встала перед зеркалом, рассматривая себя в полный рост. Распустила волосы – черным водопадом они рухнули на плечи, доходя до поясницы – тяжелые, чуть вьющиеся после кос.

События сегодняшнего дня постепенно отступали прочь перед ожиданием приятного завершения вечера.

Гладя себе в глаза – антрацитовые из-за недостатка света, она медленно провела пальцами по бровям, по губам и ключицам, остановила руки на животе и прочертила невидимую спираль, после уходящую вниз.

Когда-то давно она прочитала, что это помогает раскрыть ее природную чувственность, и спустя несколько лет делала так уже на автомате.

Она стояла и смотрела на себя до тех пор, пока зеркало не заволокло паром, а после отключила воду и со стоном наслаждения опустилась в густую от множества добавок воду – насыщенно фиолетовую, блестящую. Откинулась на бортик и закрыла глаза, не заботясь о том, что волосы тоже намокнут.

На закрытых веках отпечатался Рудольф – он был так прекрасен в своем состоянии, слишком уставший, совершенно мягкий в домашнем джемпере и широких брюках. Она привыкла видеть его собранным и уверенным, и то, что предстало ее глазам сегодня, кардинально отличалось – и почему-то невероятно ей понравилось.

Регина была бы не против оставаться рядом с таким Рудольфом, пока он тихо вздыхал и тыкался лицом ей в бок. Может быть, немного жаловался на свою работу.

Со дня, когда она вернулась, он ни разу не плакал – во всяком случае, его глаза не были опухшими и красными, и при ней не ходил в спальню Вероники, чтобы посидеть на кровати. Было похоже, будто он потихоньку оживал, оттаивал, несмотря на крепчающие морозы за окном. Это было хорошо.

Она опустилась поглубже, утопая в сладком мареве по самую шею, и ее голову занял Себастиан – вечно смешливый, будто несерьезный, с закатанными рукавами на измятой рубашке, с дикими вихрами на макушке, будто его волосы сроду не знали ни расчески, ни геля для укладки.

По какой-то причине он чистил ее, как большую луковицу, обнажая слой за слоем, даже не прилагая никаких усилий. Ему она смогла рассказать о своей матери, не сгорая от стыда, не боясь, что он осудит. Почему-то, несмотря на бесконечную тоску в его глазах, она знала: Себастиан тот, кто не станет говорить о ней плохо. Может быть, пошутит или подденет, но точно не обидит.

Песня сменилась на другую – тягучие гитарные мелодии наполнили комнату, и Регина ощутила томное тянущее чувство в груди и животе. Эта музыка была ей привычна, и всегда была предзнаменованием к одному и тому же действию.

Ей слишком сильно хотелось отбросить свои бесконечные размышления хотя бы на несколько минут.

Раньше Регина любила представлять теплый язык, или что-то другое, а в голове обязательно просыпался образ мужчины – того, который ей нравился конкретно в этот момент. Но со временем все симпатии стали слишком мимолетными, чтобы хранить их в голове, и тогда Регина перестала выискивать их в переплетении своих мыслей – и поняла, что процесс, а главное, результат, хуже от этого не стал.

Порой она даже представляла саму себя – в неровном свете фиолетовых свечей, обнаженную, с распущенными волосами, укутывающими ее плечи мягким шелковым покрывалом.

Она опустила руку вниз и закрыла глаза, погрузившись в одну из фантазий.

Вот он – темный, такой желанный силуэт. Он принялся ласкать ее шею, не пропуская ни сантиметра кожи, напитанной травами и маслами. Теплые губы, кончик языка. Чуть грубее, чтобы оставить след. Поцелуи спустились ниже, до груди, что едва торчала из черноты колышущейся, густой воды. Пальцы коснулись талии и живота, до самого низа и еще чуть дальше, пока тело не начало двигаться с ними в унисон.

Аромат лаванды и воска разливался в воздухе. Регина жадно вдохнула, приоткрыв рот, и в следующее мгновение столкнулась с твердыми горячими губами Себастиана, который был здесь, конечно же, он был здесь – неудивительно, после целого дня, проведенного вместе. Это его руки оказались под водой, на ней, в ней, это его поцелуи обожгли кожу так сильно и так правильно, это тяжесть его тела пригвоздила ее ко дну чугунной ванны и не дала всплыть до тех пор, пока она не начала биться под ним, задыхаясь и жмурясь от плещущих в глаза мелких брызг, опустошенная. Спина заскользила по нагретой ванне, и Регина ухнула под воду с головой, не удержавшись на поверхности, содрогаясь.

Зафыркав, она оттолкнулась ногами от бортика, чтобы всплыть – и в то же мгновение ощутила на собственной макушке крепкую хватку, увлекающую ее под воду.

Без капли воздуха в загоревшемся горле она забилась, пытаясь спастись, вынырнула, откашливаясь и с хрипом вдыхая, размахивая руками и ногами, сбивая зашипевшие свечи. Пальцы не разжались, и чудовищная сила снова толкнула ее на дно. Регина ударилась головой, едва успев взвизгнуть, и беспомощно забарахталась, запутавшись в собственных волосах. Глаза нестерпимо жгло.

Руки опускались все ниже, не находя противника, и упали в липкую патоку, чтобы больше не подняться.

А потом что-то произошло, и она снова оказалась над водой, душераздирающе кашляя, выплевывая воду и щурясь – линзы были потеряны, но она различила силуэт Рудольфа, хватающего что-то с вешалки. Руки заскользили по мокрым бортикам ванны, не находя опоры.

– Сейчас, сейчас! – повторял он, вздергивая ее наверх, крепко обхватив за скользкие плечи, и не давая рухнуть обратно – ноги не держали.

Она зажмурилась, всхлипывая то ли от воды, то ли от душивших слез, и вздрогнула, когда Рудольф замотал ее в халат вместе с руками.

– Посмотри на меня, – потребовал он. Регина замотала головой. – Посмотри, давай же! Не бойся.

Его руки легли ей на плечи, принимаясь растирать.

Регина послушалась – он напряженно всмотрелся ей в лицо и пробормотал:

– Давай-ка вытащим тебя. Подними ноги, помоги мне.

Совместными усилиями она оказалась на твердом мокром полу и слабо забарахталась в халате, пытаясь запихнуть руки в рукава.

– Умничка, вот они, суй сюда. Иди ко мне.

Рудольф обхватил ее, прижимая к себе, и Регина не выдержала – вжалась в него всем телом и разрыдалась, спрятав лицо в мокром вороте кофты, пока он гладил ее трясущиеся плечи.

Он был настоящим – мокрым и пахнущим специями и теплом, прижимал ее к себе крепко и надежно, пока все ее маленькое уставшее тело сотрясалось от ужаса.

– Меня пытались утопить, – прорыдала она ему в плечо. – Меня пытались утопить!

– Я видел, – пробормотал он у нее над ухом. – И потому мы сейчас пойдем в спальню, переоденем тебя, и ты мне все расскажешь. И больше ничего не будешь скрывать.

Глава 15

Плотина, пошатнувшаяся ранее, все-таки не выдержала и развалилась.

Ее ненадежные камни разлетелись под оглушающим потоком и спастись не представлялось возможным.

Выбираясь из ванны, она зацепилась за цепочку пробки, затыкающей слив, и теперь на дне остались только ветки травы и комок безжалостно выдранных темных волос. Она могла бы быть там же – неподвижная и совсем мертвая.

Мокрые свечи безжизненно валялись в мыльной луже.

Регина не могла отвести от них взгляд, пока судорожно вытиралась и одевалась, оставив своего спасителя за дверью. На макушке еще чувствовались крепкие пальцы, и как она ни мотала головой, стряхнуть их не получалось.

Дура, дура, дура! Какого черта она сняла с себя все украшения, прежде чем лезть в воду! Ведь знала, прекрасно знала: в местах, подобным этому, нужно всегда быть начеку, всегда оглядываться по сторонам и присматривать за собой – мало ли что? Не все неупокенные были, как Себастиан – некоторые хотели причинять боль.Об этом говорили в любом фильме, в любой книжке про призраков, и вот, пожалуйста.

Уму непостижимо, она только что чуть не умерла из-за собственной тупости.

Собрав непослушными деревянными пальцами волосы в жалкое подобие пучка, она навесила на пальцы все побрякушки, которые оставила на столике, и вышла в спальню, не погасив свет. Рудольф, восседавший за туалетным столиком с тоскливым выражением на лице, тут же вскочил и поймал ее в объятия, усаживая на край постели и засовывая в руки стакан с остро пахнувшим виски.

Регина послушно прижала стакан к зубам и, лязгая зубами о край, сделала пару глотков, покашливая.

Она действительно думала, что ей ничего не грозит. Действительно. Наивная идиотка. Стоило покопаться палкой в этом дерьме, и ответ не заставил себя ждать.

Кто так сильно не хочет раскрытия семейных тайн? Кому она поперек истлевшего горла?

Рудольф осторожно освободил ее слабые пальцы и сел рядом, прижимаясь боком.

Она снова потеряла связь со своим телом – как всегда, стоило сильно испугаться. Пальцы отстраненно подскребывали ногтями стянутую коркой высохших слез щеку.

Интересно, кому она все-таки помешала?

Регина молчала. Но Рудольф не мог ждать долго – нетерпение кипело в нем, заставляя подпрыгивать на месте и кусать себя за губы.

– Объясни, что происходит, – потребовал он наконец, не выдержав.

Может, стоит сбежать в отель? Но где гарантии, что ее не достанут? Там не будет никого, чтобы прийти на помощь. Но она может просто не снимать кольца, окурить весь номер травой и прочитать «Отче наш» три раза, или сколько надо, чтобы ее услышали и помогли.

Да, и отправиться в полицейский участок за сработавшую пожарную сирену.

– Да брось, ты же знаешь, я всегда пойму тебя. После того дерьма, через что я прошел, – донеслось до нее тихое, отчаянное.

Она уедет, а он останется здесь один. Или сбежит следом, что более вероятно.

Только вечером она убеждала тетю Бриджет (и себя заодно), что ей в этом доме ничего не грозит, и спустя пару часов едва осталась жива – уж точно не ценой собственных усилий.

Он спас ее и заслуживает хотя бы каких-то объяснений.

– А ты не видел? – ее голос ужасно хрипел, а легкие болели.

– Я видел только то, как ты барахтаешься в ванне, – он оторвал от тела мокрую кофту, и она тут же прильнула обратно. Даже не вышел, чтобы переодеться. Простынет же.

Она вдруг поняла, что дрожит в своей футболке и спортивных штанах, и потянулась за вязаным пледом. Рудольф помог ей закутаться, не успокоившись, пока снаружи не осталась одна голова, не обращая внимания на то, как волоски на собственных руках встают дыбом.

Ладно. Хорошо. Она может это сделать.

– Только давай договоримся, – начала она неохотно, – я не сумасшедшая. Я говорю тебе правду.

Он серьезно кивнул, подтыкая краешек одеяла.

– Не знаю, как это вообще можно воспринять спокойно. Я правда не сумасшедшая. В общем… Я вижу призраков. Здесь, в доме.

Он должно быть, в шоке сейчас. Или в ярости, в сомнении, посчитает ее идиоткой…

Она повернулась, чтобы посмотреть на его лицо, и тут же поняла – в усталых глазах не было ни капли удивления. Как будто он уже знал, что она скажет.

– Ты ведь уже в курсе, так?

Рудольф в очередной раз укусил себя за покрасневшую губу, прежде чем ответить:

– Я живу здесь всю свою жизнь – достаточно, чтобы понять, что я в этом доме никогда не был один. Помнишь, я спрашивал тебя о странных снах? И шутил про призраков? Так вот, я не шутил.

Ей стоило догадаться раньше.

Огромная волна облегчения нахлынула и мягко заплескалась о плечи. Рудольф не считает ее сумасшедшей. Все в порядке, она его не потеряет.

– Я никого конкретного не вижу, – продолжал он задумчиво, – только неясные тени, и порой чувствую постороннее присутствие. Знаешь, я думаю, это из-за веры – чем ее больше, тем лучше ты их видишь. До того, как Вероника умерла, все было терпимо, но теперь это давит слишком сильно. Давило… пока ты не вернулась. Поэтому я не ночевал здесь без тебя.

Регина молчала – ей было нечего сказать, но Рудольф и не просил ответа. На его лице плясало странное выражение – то ли облегчение от того, что вся правда раскрылась, то ли грусть от того, что он ее понимал.

– Я сразу догадался, что ты их видишь – такой взгляд ни с чем не спутать. Она тоже их видела, но никогда не говорила мне. Зато разговаривала с ними, я часто слышал ее голос. Раньше она ни минуты на месте не сидела. Но потом постоянно пряталась в игровой комнате, искала одиночества. День за днем ее руки холодели, а волосы седели. Она перестала выходить из дома. Я и понятия не имел, что такое возможно – истощение от контактов с кем-то потусторонним. Я повез ее в больницу, и по пути она умерла – у нее не осталось сил. И это жутко, на самом деле, но я надеялся, понимаешь? Что однажды я открою дверь ее спальни и что-то почувствую.

– Но ее здесь нет, – произнесла Регина.

Он покачал головой.

– Кажется, и правда нет. Она дала бы о себе знать, мне кажется. Это так странно, – он как-то хрупко засмеялся, вцепляясь пальцами в отросшие с их первой встречи волосы – белоснежные, без единого темного волоса, – говорить о таких вещах на полном серьезе.

Это и вправду было странно. Не то чтобы она обсуждала то, что видит, с каждым, кто встречался на жизненном пути.

Не иметь секретов от Рудольфа оказалось приятно. Настолько, что призрачная рука, все еще сжимающая ее волосы, наконец растворилась.

– Так кого ты видишь? – спросил Рудольф, успокоившись.

Она вытащила из-под пледа руку и крепко сжала его нервные пальцы в попытке подбодрить.

– Я видела Марису. Она и правда была очень красивой. Еще… – Регина глубоко вдохнула, зная, что правда будет болезненной, – Себастиана, Серену и Сесиль. Пока это все.

– Все, – эхом повторил он. Пальцы напряглись. – То есть, все это время они были прямо здесь.

– Полагаю, да.

– Вот черт, – он покачал головой. Изломанные в печали брови добавили тонких морщин его лицу. – Честное слово, я не знаю, как на это реагировать. Не устраивать же скандал, в самом деле. Или истерику.

– Вряд ли кто-то писал об этом методичку…

Рудольф снова фыркнул.

– Ну, по крайней мере, теперь я уверен в том, что у меня не было галлюцинаций. Мне от этого легче. Я бы хотел… не знаю, ты можешь сделать так, чтобы я тоже их видел?

– Я не знаю. Правда, я такой дилетант в этом. Может быть, я и могу.

Он рассеянно покачал головой. В неярком свете его зрачки были расширенными и серебро глаз совсем скрылось.

– В конце концов, это моя семья, я имею право.

Регина слабо улыбнулась. Боже, он рассуждал так взросло. Он был таким взрослым.

– Я постараюсь что-нибудь придумать для тебя.

Он кивнул. Регина продолжала медленно поглаживать его холодные руки – они уже не тряслись, но все еще отсвечивали синими нитками вен.

– Нам нужно поспать. Дать отдых голове и все такое… А завтра будем разбираться в том, что произошло.

– А ты сможешь заснуть? – поинтересовалась она, напоследок сжимая его ускользающие пальцы.

– Понятия не имею, – честно ответил он, вставая. – Но какая разница? Даже попытка считается.

Регина была уверена, что не сможет даже закрыть глаза. Но Рудольф, с каждой секундой возвращающий себе привычное спокойное состояние, хоть и выглядел надежно, все-таки действительно устал. Им стоило попытаться.

– Можно я переночую с тобой? – попросила она робко.

– Конечно! Я не буду оставлять тебя одну. Идем! Брось это одеяло, я дам тебе другое.

Она шустро последовала за ним, удивляясь: и откуда в ее измученном теле вдруг нашлось столько прыти? Совсем недавно она едва ли доползла из ванной до кровати, и вот, пожалуйста – уже ныряет за Рудольфом в распахнутую дверь его комнаты.

Он первым делом поднял сброшенные на пол одеяла, поясняя:

– Ты так закричала, что я соскочил с кровати, даже не успев проснуться. Никогда не слышал таких отчаянных воплей.

– Ну, я просто хотела жить, – пожала она плечами, наблюдая, как Рудольф взбивает подушки. Он на мгновение остановился, должно быть, вспомнив, а потом продолжил.

– Ты спишь справа или слева?

– Без разницы.

Рудольф залез на левую сторону огромной постели и отогнул угол одеяла.

– Иди сюда.

Регина послушно забралась на кровать и прижалась к его груди, когда он обхватил ее ребра и подтянул к себе поближе, вздыхая.

– Боже, – прошептала она, чтобы разрушить тишину. – Какой потрясающий матрас.

Рудольф слабо фыркнул над ее ухом.

– Я купил самый лучший. Рад, что нравится.

Его пальцы аккуратно убрали в сторону мокрые пряди волос, выбившиеся из резинки, а потом вернулись обратно на талию.

– Мне так жутко, – призналась Регина, чувствуя спиной, как он дышит – слишком ровно и глубоко, чтобы это было естественно. Сама она дышала точно так же.

– Я не дам тебя в обиду, – последовал уверенный ответ.

Откуда такая уверенность, хотела было спросить Регина, но тут поняла – она ему верит. Было в его словах что-то такое, что заставило ее задавить сомнения и уткнуться носом в подушку – она пахла так же, как ее собственная.

Через полчаса – она примерно считала минуты, чтобы отвлечься – рука Рудольфа потяжелела, и он еле слышно засвистел носом, наконец заснув.

Она пошевелилась, ложась на спину. По затекшей руке заскользили колючие звездочки, и Рудольф тут же навалился на нее половиной тела и завозился, чмокнув губами. Регина хотела бы запечатлеть этот момент на телефон – его расслабленное во сне лицо освободилось от морщин, и он помолодел, выглядя безмятежно.

Хотела бы она сейчас тоже спать.

Господи, о господи. Она прошла через кромешный ад за эти несколько секунд, растянувшихся на вечность. Она ведь и в самом деле успела подумать, что умрет. Если бы Рудольф ее не услышал… Болталась бы сейчас в ванне, уже ничем не интересующаяся. Или еще хуже: застряла бы в доме вместе со всеми остальными, слоняясь по комнатам и грызясь с теми, кто оказался здесь раньше.

Нельзя больше быть настолько легкомысленной. Нельзя относиться к этому так поверхностно. Рудольфа может не оказаться рядом, случись такое в следующий раз. Смогут ли помочь Себастиан и близнецы? Проверять совсем не хотелось.

Смирившись с тем, что сон не пришел, Регина аккуратно выбралась из-под Рудольфа и без единого звука выскользнула из спальни, не забыв прикрыть дверь. Лучше уж она будет нервно трястись где-нибудь в другом месте, чем мешать ему своей усиливающейся тревогой.

В коридоре царила тьма; лишь слабый свет луны окутывал неясные контуры дверей и обрыва лестницы. Что-то вдруг потянуло ее прямо туда. Регина прошлась до ступенек и присела на верхнюю, глядя вниз, на круг призрачного света, растекшийся по клетчатому полу.

В этом доме никогда не горел свет по ночам – Рудольф так и не привык включать торшеры и бра в коридоре, а Регина привыкла не выходить из комнаты, боясь сослепу где-нибудь упасть. Но сегодня была особенная ночь.

Она опустила руку на мягкий ковер, покрывающий лестницу, и тут же отдернула – пальцы кольнуло холодом, будто она прижалась ко льду. Она попробовала снова – случилось то же самое.

Что-то здесь произошло. Что-то важное.

Регина медленно и скрупулезно ощупала всю ступеньку и несколько следующих – холод ощущался лишь на верхней.

Кто-то отсюда падал? Но кто?

Этого было слишком много на сегодня – Регина сморщилась, сжала виски в попытках остановить подступающую головную боль, поднялась на ноги и поплелась в собственную спальню.

Себастиан уже был там – сидел, забросив босые ноги на туалетный столик, и задумчиво смотрел на нее через зеркало. Регина встала за его спиной, рассматривая белое лицо.

– Тебе есть, что рассказать?

Он покачал головой.

– Когда я пришел, ты уже была спасена. Не замечал в Рудольфе раньше такой прыти, на занятиях по физкультуре он прибегал едва ли не последним.

– И ты не знаешь, кто это был?

Себастиан поправил воротник своей белой рубашки и ответил:

– Тут может быть много вариантов. Но это точно не я и не близнецы.

От него не было никакого толка. Регина с досадой цокнула языком и добралась до кровати, грузно садясь на край. Потерла саднящее горло.

– Знаешь, – начал Себастиан, по-прежнему глядя на нее, – это довольно утомительно – изо дня в день ходить по дому, который ненавидишь, не иметь возможности заниматься любимыми делами, не жить. Черт, когда я впервые попробовал тебя, то едва не расплакался.

Он нечасто порывался откровенничать, и Регина его не перебивала. Может, для него пришло время выговориться. Может, он так пытается вспомнить что-то важное.

– Стоило мне стать старше, и я понял, что в этом доме счастье не водится. Смотрел на маму и папу и понимал: я не хочу так же. Думал, что однажды уеду и буду приезжать только по большим праздникам. И вот он я, застрял здесь, и понятия не имею, освобожусь ли когда-нибудь.

– Я обещала тебе помочь, – напомнила Регина, и ее слова прозвучали так жалко, что убедить могли разве что глухого.

Себастиан таким не был.

– Будем честны – ты понятия не имеешь, как это сделать. Тебе нужно где-то получить знания, которые весь мир считает абсурдом. Сколько таких, как ты? Как ты сможешь с ними связаться?

У Регины не было ответа.

Усталость от слишком большого количества событий разом навалилась на нее, заставив сгорбиться. Эта гора из проблем, появившихся в одночастье, была слишком тяжела.

– Я думаю, мне стоит отдохнуть, – проговорила Регина еле слышно. – Пока моя крыша совсем не поехала.

Даже если не спать, хотя бы просто полежать с закрытыми глазами в тишине и безопасности. Но как теперь вернуть это ощущение?

Она неуверенно посмотрела на постель, затем на Себастиана. Кажется, он все понял, потому что сказал:

– Ложись. Я буду здесь, когда ты проснешься. Как и каждую ночь.

Краска залила ее щеки.

– Ты смотрел, как я сплю?!

Он пожал плечами.

– Мне же нужно было как-то тебя охранять.

– Но не от меня же в тайне! И вообще, какого черта?!

Себастиан встал и откинул одеяло, предлагая ей улечься:

– Сомневаюсь, что ты была бы в восторге, узнав, что я свидетель твоей ночной болтовни. К тому же, в таком месте всегда стоит быть начеку.

– Моя болтовня тебя не касается, – отрезала Регина. Что она там успела наговорить? Какой стыд…

Она колебалась еще несколько секунд, но потом все же забралась в постель.

Себастиан вернулся в кресло у зеркала, закинув ногу на ногу и удобно развалившись.

Она легла на живот, потом повернулась на бок, глядя на него – едва освещенный светом луны, он и правда выглядел призрачным.

– Ты на меня пялишься.

– Если ты не заметила, здесь особо нечем заняться, – пояснил он, как глупому ребенку. – Так что я обычно считаю твой пульс.

– Вот только наблюдателя мне не хватало!

Это было чертовски неловко – Регина терпеть не могла принимать гостей у себя дома, и даже свои ночные увлечения обычно ловко отправляла восвояси, едва расцветало. Ей было некомфортно, когда кто-то посторонний расхаживал по ее территории, трогал вещи, да даже просто дышал поблизости. Она не могла спокойно поесть, поспать, сходить в туалет, когда рядом был кто-то, кого она знала меньше, чем всю жизнь. Не считая Рудольфа – он вообще ни в одно правило не вписывался.

– О Господи, не могу поверить, что говорю это, – пробормотала она, хлопнув ладонью по перине, – иди сюда.

В глазах Себастиана метнулось недоумение, а в следующий момент он уже материализовался на кровати, глядя на балдахин.

– Так ты хотя бы на меня не смотришь.

– Это достаточно неловко, – начал он, – учитывая ситуацию в ванной комнате.

Регина задохнулась.

– Ты…

– Кажется, ты собиралась спать?

– Чем же ты так был занят в моей ванной, что не предотвратил нападение?

– Давай-ка мы ничего об этом говорить не будем, – прозвучал он почти виновато, и Регина вдруг фыркнула.

– Господи, в какое же дерьмо я попала.

Себастиан подхватил ее смех.

– Я не дам тебе умереть, не бойся.

– Это работает не так, ты же в курсе?

Он неопределенно замычал и притих.

Она покосилась на него из-под опущенных ресниц. Себастиан лежал, забросив руки за голову, и волосы совсем скрыли его высокий гладкий лоб. Губы изгибались в мягкой улыбке, а грудь, видневшаяся из-под полурасстегнутой рубашки, двигалась так, как будто он дышал – должно быть, привычка осталась.

Отчего-то она ему поверила, и закрыла глаза.

Регина уже накрыла на стол и теперь намазывала тост вареньем, когда Рудольф показался в столовой и уселся на свое место. Его лицо было помятым и чуть припухшим, но в целом он выглядел хорошо: чуть влажные волосы свободно лежали на лбу, ничем не уложенные, и глаза уже не были такими красными и уставшими.

Регина таким похвастаться не могла: стоило ей провалиться в глубокий сон, как нечто тут же выдергивало ее на поверхность, будто она была рыбиной, попавшейся на крючок рыбака. Она открывала глаза, тяжело дыша и подслеповато щурилась в потолок.

Себастиан был рядом. Казалось, за всю ночь он вообще не сдвинулся с места, и застыл статуей на соседней подушке, и ничего не говорил, только сочувственно смотрел, провожая ее в следующую попытку заснуть, как следует.

– Ты не осталась на ночь, – произнес Рудольф, занимая свое место и берясь за турку – Регина сварила кофе по старинке, позабыв про кофемашину.

– Я не могла заснуть и ворочалась. Не стала мешать твоему отдыху. Ты выглядел уставшим…

– Я мог бы это перетерпеть, – ей показалось, или в его голосе проскользнула обида? – Может, я хотел увидеть тебя, когда проснусь.

– Вот она я, – Регина указала на себя ножом. – Почти то же самое, только без утреннего дыхания.

Он хмыкнул, не впечатлившись.

– Как я и обещал, сегодня никуда не еду. Элоиза получила выходной. Так что, я целиком и полностью готов выслушать тебя. Во всех подробностях.

– Были бы они, – проворчала Регина, наблюдая, как он льет в чашку кофе, глядя в телефон. Кофе перелился через край, намочив кипенно-белую скатерть. Рудольф выругался, отложил телефон и принялся скорее размазывать, чем вытирать пятно льняной салфеткой.

Какая-то ее часть надеялась, что он ничего не запомнит. Но с чего бы ему забывать? Он не страдал подобными проблемами, и был крайне упрям.

– С самого начала, Регина. Теперь я могу понять, когда ты что-то недоговариваешь. Всегда мог, на самом деле, но молчал.

По правде говоря, она не хотела этого слышать. После прошедшей ночи, когда ее обычная жизнь усложнилась во множество раз, она не желала знать, что все время была плохой лгуньей.

– Ладно. Но ты же понимаешь, что это может тебе не понравиться?

– Неважно. В любом случае, я предпочитаю знать о том, что происходит в моем доме, – отрезал он, пробуя свой кофе.

И она рассказала – выплеснула на стол, прямо на фарфор тарелок, на блеск ножей, на остатки завтрака. И с каждым новым словом все набухшее, наболевшее в груди, понемногу отпускало. Рудольф слушал внимательно, не перебивая, и его лицо обросло непроницаемой маской, а челюсть окаменела. Впрочем, такую реакцию тоже можно было прочитать – он отчаянно пытался скрыть свои настоящие эмоции.

Когда-то давно Регина увлекалась Таро. Не то чтобы сильно, просто запомнила значение некоторых карт. Сейчас ей отчего-то захотелось сделать расклад: спросить у карт, каковы перспективы ее отношений с Рудольфом?

Интересно, что бы они ей сказали? Какая комбинация легла бы на стол? Были бы это хорошие карты или плохие? И обещали бы они множество испытаний?

Отчего-то сейчас, когда она замолчала, и он задумчиво смотрел в стол, теребя манжеты свитера, это казалось очень важным. Не то, что дом заполнен призраками, и кто-то из них хотел ее убить, а именно отношения. Романтика.

– Ну, – наконец протянул он в очевидной попытке заполнить пустоту. – Я не ожидал такого, конечно.

Регина фыркнула, поддерживая. Кто вообще мог ожидать чего-то подобного? Она жила с этим всю жизнь, и до сих пор не привыкла.

– И ты живешь с этим сколько, всю жизнь?

Регине вдруг захотелось расплакаться – он задал простой вопрос своим обычным тоном, а глаза уже намокли.

За много лет никто не проявлял по отношению к ней столько участия. Никто не оказывался настолько близко к ее сердцу, каждый день делая это так легко и просто.

– Столько, сколько себя помню, – подтвердила она, шмыгнув носом – слезы не пролились, но комок в горле все равно разбух.

Сколько раз она просыпалась посреди ночи и врезалась взглядом в тени, скользящие по стене? Сколько докторов она обошла за ручку с мамой, прежде чем научилась врать? Сколько людей лишилась, переехав в другой город, потому что за их плечами маячили те, кого быть там не должно?

Регина не смогла бы посчитать при всем желании – слишком часто это происходило.

– Мне жаль, что с тобой это происходит.

Ему было жаль. Тому, кто похоронил всю семью, было жаль.

Они были такими изломанными, такими истоптанными, и все равно тянулись к чему-то светлому.

– Я бы хотел тебе помочь. Правда.

– Ты помогаешь мне тем, что поддерживаешь и не отталкиваешь, – отмахнулась Регина, смутившись.

– Ты должна показать мне.

Она знала, что он потребует. Ну конечно же, она знала – Рудольф не смог бы оставаться в стороне, это было не в его правилах.

Но как она должна была сделать это?

Он говорил, что чувствовал их присутствие – значит, в нем было это семя. Но насколько сильным оно было? На такие вопросы было невозможно найти ответ в интернете. И существовала ли специальная литература для подобных ситуаций? Прежде Регина все делала интуитивно, полагаясь на чутье. Что, если это может сработать снова?

Она поднялась со своего места, и подошла поближе.

– Давай, я попробую.

– О, в самом деле? – раздалось скептичное из-за спины. Регина обернулась – Себастиан стоял совсем рядом, и выражение его лица не обещало ничего хорошего. – Ты в самом деле думаешь, что это хорошая идея? У него совсем крыша съедет, – продолжал он, проходя и становясь у мгновенно напрягшегося Рудольфа за спиной.

– Что происходит? – спросил он тонким, ломким голосом. – Он здесь, не так ли? Ты его видишь? У тебя глаза стеклянные.

– Да, – подтвердила Регина, с трудом переводя на него взгляд – Рудольф сильно побледнел и вцепился пальцами в угол стола. Грудь сотрясалась от сильных ударов сердца – он был в ужасе. Она протянула руку и по одному отцепила его пальцы от скатерти, тут же сжимая. – Я попробую, ладно?

На стол с тихим звяканьем легла горка из колец – сейчас в них не было никакой нужды. Регина ободряюще улыбнулась грызущему губы Рудольфу и прикрыла глаза.

Себастиан тут же потянулся к ней – он не мог сопротивляться соблазну забрать немного энергии – и это был шанс. Она крепко схватила его за запястье, тут же почувствовав головокружение. Он был зол, очень зол, и не контролировал себя, засасывая все живое, как черная дыра.

Стоило поторопиться, иначе он отберет все до последней капли.

В школе она ненавидела физику, и поняла ее много позже, когда встретила в повседневной жизни.

Сейчас она была проводником. Возможно, она была им всю свою жизнь.

Себастиан был хаотичным, как стадо мальков на глубине, беспорядочным и холодным.

Рудольф замер, застыл, как соляной столб, и от его руки исходило тепло.

Они были такими разными – и все-таки похожими.

Проводник. Она простой проводник. Ни мыслей, ни чувств. Просто соединить энергии, просто позволить им свободно течь. Просто…

Рука Рудольфа выскользнула из ее повлажневших пальцев.

Что-то оглушительно загрохотало, опрокинутое на пол.

Связь с Себастианом прервалась, Регина открыла глаза и уцепилась за край стола, усилием воли возвращая себя в столовую.

Рудольф отскочил в сторону; стул валялся на спинке, Себастиан стоял чуть в стороне, сунув кулаки в карманы брюк.

– Ну и что? – поинтересовался он, с вызовом вздернув острый подбородок. – Полегчало?

– О Господи, – прошептал Рудольф обескровленными губами и размашисто перекрестился.

– Братишка, ты атеист, – ехидно напомнил Себастиан, щуря глаза.

– Господи, господи, господи, – повторял Рудольф, как заведенный, не отрывая от него взгляда – такого же стеклянного, какой Регина часто видела в отражении.

– Ну в самом-то деле, кто из нас старший брат, – скривился Себастиан в отвращении. – Плесни ему выпить! Может, отойдет.

Рудольф сравнялся по цвету лица с волосами и еле слышно просипел:

– Что я люблю пить?

– Пить? – переспросил Себастиан и хмыкнул. – Молоко из холодильника. Но тебе бы водки сейчас.

Регина, отдышавшись и убедившись, что мир перестал сотрясаться мелкой дрожью, оторвалась от стола и поплелась к бару.

Не глядя, Рудольф прижал предложенный стакан ко рту и тут же осушил, даже не моргнув.

В полной тишине Регина собрала свои украшения, подняла стул и присела на краешек, одним махом допивая остывший кофе. Ужасно хотелось прилечь и немного поспать.

– И где… – Рудольф облизал губы, – где близнецы?

– О, тебе и близнецы нужны? – фыркнул Себастиан. – Ты на ногах едва стоишь.

– А Вероника? – продолжал он, не слушая.

– А Вероники нет, – Себастиан развел руками. – Ей повезло.

– Повезло? – переспросил Рудольф сорвавшимся голосом. – Ты говоришь «повезло» о той, кто умерла из-за вас? Она была моей дочерью. Всем, что осталось. А я даже не увижу ее тени в коридоре.

У Себастиана было такое лицо, будто ему влепили оплеуху.

– Ты понятия не имеешь, каково это – быть тенью в коридоре. Разве ты не должен быть рад хотя бы мне?

Рудольф не ответил. Себастиан скривился.

– Ох, ну конечно, как я мог забыть.

В столовой ощутимо похолодало, а братья сверлили друг друга тяжелыми взглядами.

Рудольф отшатнулся.

– Ты всю жизнь устраивал этот чертов фарс! Ты хоть знаешь, через что я прошел?!

– Если ты позволишь напомнить, это я тот, кто умер! – рявкнул Себастиан. На столе дрогнули чашки.

– В этом мире ты права говорить не имеешь, – последовал ядовитый ответ. – Сгинь, нечистая сила!

– Серьезно? – злобно выдохнул Себастиан. – Ты правда думал, что этот бред может сработать? Ну и придурок!

– Сам придурок! – рявкнул Рудольф. – Каким был, таким и остался!

– Если ты не знал, никого после смерти не отправляют в школу хороших манер! Хотя, откуда мне знать, я же здесь застрял!

От него фонило гневом так сильно, что ощущалось в носу – горький запах не давал ей спокойно вдохнуть.

– С меня хватит, – объявил Рудольф и вылетел из гостиной. Спустя минуту оглушительно хлопнула входная дверь.

Себастиан выругался. Регина бросила на него укоризненный взгляд и сорвалась следом, успев подхватить с пуфика в холле плед.

– Рудольф, подожди! – закричала она.

– Даже не пытайся меня остановить! – проорал он в ответ, оскальзываясь на дорожке, но упрямо продвигаясь вперед.

– Какое же у меня дежавю, – пробормотал Себастиан за ее спиной.

– Давай не сейчас, – обрубила Регина и перешла на бег. Тапочки так и норовили соскользнуть с толстого носка. Ослепительный полдень окружил ее со всех сторон – солнце искрило, отражаясь от свежевыпавшего снега, и сквозь резь в глазах Регина различила Рудольфа – он стремительно приближался к запертым створкам ворот. Она успела запыхаться, прежде чем он остановился и яростно задергал ворота в тщетной попытке открыть. Регина бросила на его плечи плед, заставив вздрогнуть всем телом и резко обернуться.

– Не подходи!

– Тише, это всего лишь я, – пробормотала она и подняла руки ладонями вверх. – Все хорошо. Я понимаю, что ты чувствуешь. Слишком много всего, так? Это бывает после первой встречи. Тебе станет лучше, обещаю.

– Это какой-то бред!

– Все нормально, – повторила Регина, разворачивая его напряженное тело к себе и завязывая концы пледа узлом. – Просто у тебя перегрузка. Нужно немного тишины.

Рудольф наконец поднял голову и растерянно уставился на нее. В глазах постепенно загорался огонек понимания.

– Мне кажется, моя голова вот-вот взорвется, – пробормотал он слабо. – Как нагретый газовый баллон.

Регина кивнула, беря его за покрасневшие руки.

– Знаю, я знаю. Я тебе помогу. Только пойдем в дом, ладно? Мы раздетые, а на улице зима.

Только сейчас он оглядел себя, перевел взгляд на Регину и ужаснулся.

– Ты без пальто!

Он тут же стащил с себя одеяло и накинул на нее, оборачивая, как куклу.

– Идем скорее!

К счастью, забота о ближнем в нем всегда была сильно развита – он тут же забыл о своей истерике и повел ее обратно, поддерживая, когда Регина скользила или теряла тапок.

Где-то вдалеке раздался разноголосый лай.

– Откуда здесь собаки?! – воскликнул он, озираясь.

Регина пожала плечами.

– Из псарни, очевидно. Я пока туда не добралась.

Рудольф первый потянулся к дверной ручке и пустил ее в долгожданное тепло.

– Я хочу сходить.

Регина с сомнением оглядела его: щеки лихорадочно алели, но в целом он выглядел, как человек, который пришел в себя.

– Ты уверен? Я бы хотела, чтобы ты отдохнул.

Из-за угла показалась макушка Себастиана – к счастью, Регина заметила его раньше Рудольфа и яростно замотала головой. Макушка тут же пропала.

Ладно, у нее есть немного времени. Лучше уж собачки, чем трагически погибшие брат и сестры, так же?

Черт, ей даже не у кого спросить совета.

– Я хочу, – Рудольф упрямо вздернул подбородок, и на мгновение Регине показалось, что он вернулся в тот счастливый возраст, когда подростки во всем спорят с родителями. Это было не слишком на него похоже.

– Ладно, – наконец сказала она, добавляя. – Но мы оденемся, и ты не будешь истерить, ладно?

– Ладно. Ох, ладно. Я действительно не ожидал, – пожаловался он, и Регина позволила себе погладить его по ссутулившейся спине.

– Я знаю, дорогой. Это нормально.

– Я только схожу за курткой, – пробормотал Рудольф, отстранившись.

Он медленно поплелся по лестнице, не обращая внимания на то, что Регина следует за ним шаг в шаг, готовясь поддержать, если он запнется на ступеньках. Его шаркающие шаги здорово действовали на нервы, но она ничего не могла поделать.

– Сейчас, сейчас, – повторял он, направляясь в свою спальню и втыкаясь плечом в косяк. Регина, проводила его взглядом и пошла за собственным пальто.

Это все было неправильно. Ему не стоило становиться тем, кто видит. Регина чувствовала, на каком крошечном расстоянии он от нервного срыва – одна капля, и Рудольф растечется по полу, как разбитое яйцо.

Но она так сильно устала тащить это в одиночестве. Она больше не знала, что происходило только в голове, а что – на самом деле. Себастиан опутал ее своими сетями, постоянно присутствуя в сознании и следуя за ней по коридорам, а близнецы маячили на задворках мыслей и порой показывались то там, то тут, не добавляя стабильности. Еще и это чертово ощущение на лестнице…

Узнала ли Бриджет хоть что-то? Или теперь Регина могла расспросить самого Рудольфа – уж он-то наверняка знал все подробности? Но спросить его все равно что ковыряться пальцем в незаживающей ране. А с другой стороны, все эти годы он ковырялся в ней сам, так была ли разница?

Им нужно было найти какое-то решение, которое подойдет для всех. Отправить души туда, где им самое место, избавиться от этого кошмара и наконец вздохнуть свободно. Рудольф теперь будет чувствовать себя еще хуже – как телефон со слабым аккумулятором, который невозможно зарядить на сто процентов.

Нужно дать ему что-то серебряное. Теперь он в большой опасности.

Регина вдруг осознала, что тупо стоит перед распахнутым шкафом, глядя на вешалки, встрепенулась и вытащила пальто. Сколько она так проторчала? Ощущение времени совсем пропало – голова была наполнена вязкими, липнущими друг к другу мыслями.

Сунув ноги в ботинки, она обмотала вокруг шеи шарф и вышла в тихий коридор – все куда-то попрятались, не давая о себе знать даже тихими шорохами.

А ведь она могла о них не узнать, сиди они так постоянно. Впрочем, нет: как скрыть то, что лезет изо всех щелей, даже будучи неслышным?

Регина аккуратно постучала в двери спальни Рудольфа – ответа не последовало. Она тихо вошла – он лежал на спине поперек кровати и глубоко, ровно дышал. Должно быть, нервная система все-таки отправила его отдыхать. Его бледное бескровное лицо можно было бы повесить вместо луны, будь оно немного покруглее.

Регина подняла с края постели краешек одеяла и прикрыла его, а после выскользнула из комнаты.

Посещение псарни временно откладывалось.

Глава 16

Сколько Себастиан помнил, Рудольф больше тяготел к темноте, чем к свету: уходя, он обязательно гасил за собой электричество, постоянно задергивал шторы в спальне, и даже телевизор смотрел, не включив ни единого светильника.

Может, в его сердце была какая-то тьма, и потому он не переносил, когда было слишком ярко.

А может, он просто не хотел, чтобы кто-то его разглядывал – ему хватило пристального внимания матери: все свое детство Себастиан слушал, каким прекрасным и восхитительным родился его старший брат. То ли она пыталась таким образом закалить характер младшего, то ли ей просто было некому хвастаться – Себастиан не знал причин, но каждый такой разговор вспоминал с неохотой.

Рудольф и сам был от этого не в восторге.

Детство они провели вместе, бок о бок – но даже тогда умудрялись ругаться, а порой даже пускали в ход кулаки – Себастиан был крепче физически, зато Рудольф всегда был острее на язык и никакой выпад не оставлял без ответа.

Наверное, они могли бы соперничать до сих пор – да вот только Рудольф неожиданно победил, причем с большим отрывом – в отличие от Себастиана, он не умер и сейчас преспокойно посвистывал носом, свернувшись в клубок на своей кровати.

Себастиан еще помнил, каково это – в момент, когда что-то внутри уже нагружено до предела прочности, просто пойти и отрубиться. Со снотворным или стаканом виски, а может, и просто так – неважно, главное, немного побыть выключенным.

Он бы хотел снова ощутить этот чудесный момент «ничего». Освобождение. Облегчение.

Но призраки не спали. Или просто Себастиан был неправильным призраком и не умел.

Зачем он вообще торчал в спальне Рудольфа? Почему прислушивался к ровному дыханию и следил за выражением его лица, как сторожевая собака?

Рудольф завозился и залез под одеяло с головой.

Хорошо, что не проснулся.

Себастиан сам себе укоризненно покачал головой и пристроился в углу на полу, почти слившись со стеной.

Ночь всегда сыпала обвинениями в том, кем он был – или же кем он так и не стал. Ему бы хотелось собрать все свои сомнения, начинающиеся «а что, если бы все было иначе», поместить их куда-нибудь под капюшон и залезть в печь.

Но сгореть могли разве что его кости.

Он хотел, чтобы его кремировали после смерти – но никакого завещания не оставлял, а Рудольф, не зная этого, просто его похоронил и желания не исполнил. Впрочем, теперь об этом было поздно сожалеть.

Себастиан вытянул ноги и опустил голову, принимаясь считать тихие выдохи.

Он посидит здесь еще немного, и потом уйдет.

– Что ты думаешь о серфинге с акулами? – спросил Себастиан, листая глянцевый журнал – один из десятков, небрежно сваленных в кучу на полу. На самых старых уже начала скапливаться пыль, свежие все еще призывно сверкали обложками под светом множества разномастных светильников.

Серена оторвалась от холста, зажимая кисть на манер сигареты и ответила:

– Хочешь, чтобы тебе что-нибудь откусили – вперед. Мне все равно. Сисси, куда ты спрятала белила?

Сесиль, валяющаяся на пушистом ковре рядом с Себастианом и уложившая голову ему на коленку, тут же вскочила на ноги и загремела разномастными коробочками и тюбиками, приговаривая:

– Зеленый – для травки, синий для водички, белила – для белочки. Так?

Она растерянно повернулась к Себастиану, сжимая в перепачканных кулаках две баночки.

Себастиан оторвался от журнала, глядя на ее ясное, лишенное печати взрослости лицо.

– Почти, Сисси, – подтвердил он, не обращая внимания на болезненно сжавшееся сердце. – Белила нужны, чтобы сделать краски светлее.

– А что тогда для белочки?

– Кра-а-аску! – нараспев потребовала Серена, капнула немного на палитру и завозила кистью. – А белочка коричневая. Поищи такую.

Сесиль с энтузиазмом зашуршала коробками, вскрывая каждую по очереди. Взметнулось облачко пыли – Серена редко пускала сюда уборщиц, она терпеть не могла, что они постоянно все передвигали.

Может это было к лучшему? Сесиль никогда не догонят взрослые мысли и проблемы, и печаль жизни ее не заденет.

Два хвостика на ее макушке покачивались в такт каждому движению.

Кто о ней позаботится, когда они умрут? Их дети? Но никто из семьи не собирался продолжить род – по крайней мере, сейчас. Да и будет ли это правильным?

Если она умрет раньше них, будет лучше. Гуманнее уж точно…

Себастиана передернуло. Он с шумом перелистнул страницу и под мычание занятой Серены с большим, чем необходимо усердием принялся рассматривать фотографии известного итальянского курорта.

Его сестра часто заказывала журналы о путешествиях. Даже чаще, чем о знаменитостях. Должно быть, это о чем-то говорило.

– Сыграем вечером в покер? – предложила Серена, не отрываясь от холста – она выглядела так, будто обезвреживает бомбу, и говорила медленно и немного отстраненно – вся в процессе.

– Рудольфа тоже позовешь? – уточнил Себастиан, нахмурившись.

Утром они снова поссорились.

– Вот! – громогласно объявила Сесиль, вытаскивая на свет несколько тюбиков. – Сделай мне белочку!

Серена бросила на нее короткий взгляд и хмыкнула.

На абстрактном холсте белочке делать было нечего.

– Когда закончу здесь, ладно? Принеси мне пока пачку акварельной бумаги. Она в спальне.

Сесиль с готовностью кивнула и тут же умчалась прочь, шлепая задниками пушистых тапочек по пяткам.

Серена дождалась, пока за ней захлопнется дверь, а потом спросила:

– Что вы опять не поделили?

Себастиан иногда думал, что это она старшая в семье. По сравнению с остальными она была самой рассудительной, самой взрослой – жизнь сделала ее такой слишком рано.

Ему стоило быть лучшим братом.

Но он медленно увязал в семейном безумии, и ничего, совсем ничего не мог с этим поделать.

– Мама, – ответил он. – Всегда милая мама.

Серена выпрямилась и пристроилась на краю высокой табуретки, покусывая измочаленный кончик кисточки.

– Опять?

– Знаешь, – начал Себастиан горячо, но тут же сдулся, заговорил тише, – я на самом деле не уверен, что у нее агорафобия. В конце концов, прошло столько лет. Все эти психотерапевты приезжают к нам каждый божий день, топчутся тут по нескольку часов, выпивают недельные запасы чая. Мне кажется, уже должен был появиться какой-то результат. Порой я вообще думаю, что она просто придумала это. А Рудольф ей во всем потакает.

– Ну а папа взял самоотвод, – невесело закончила Серена.

– И еще ее любимая привычка. С ней же невозможно вести споры!

­– Тихо! – шикнула Серена. – Можно подумать, она игнорирует только тебя. Ни для кого не секрет, что для нее существует лишь один ребенок. Единственный, кто вышел таким, как надо, без брака.

Себастиан скривился и отложил в сторону.

– Почему мы остаемся здесь? Этот дом весь покрылся пылью, весь состоит из старости и тлена. Того и гляди, с меня самого начнет сыпаться пыль.

Серена снова вернулась к холсту, отворачиваясь, но Себастиан успел заметить ее крепко поджатые губы и заострившуюся челюсть.

– Ну правда. Поехали. Куда угодно. Берлин, Париж, Нью-Йорк… Будешь писать свои картины в другой обстановке, я продолжу заниматься музыкой.

– Сесиль, – отрезала Серена.

– Возьмем ее с собой. Может быть, в другом месте ей станет лучше? Никогда не знаешь наверняка.

– Действительно, – выплюнула она с нескрываемым сарказмом. – Пятнадцать лет не становилось, а тут вдруг станет. Кого ты пытаешься убедить, меня или себя?

– Я просто хочу наконец отпочковаться и начать жить нормально.

– Тебе не кажется, что наша семейка вообще не подходит под понятие «нормально»? Басти, мы же… Посмотри на нас! Мама не ходит дальше забора, папа эмоционально суше, чем полено, Рудольф… ладно, он у нас мистер совершенство. Сесиль сумасшедшая. Не смотри на меня так, ты знаешь, что я права!

– Она не сумасшедшая! – прошипел Себастиан. – Просто не повзрослела.

– Да, я знаю, потому что это случилось из-за меня! – заорала Серена.

– Не кричи, – велел Себастиан, оглядываясь на дверь. Вроде бы тихо. – Ты не виновата, сколько тебе повторять. Может быть, если мы поместим ее в больницу, ей помогут…

– Или убьют все, что в ней осталось от нее самой. Пусть лучше остается ребенком, счастливым и беззаботным.

– Вам было по пять лет. Что ты могла сделать? Сколько можно себя винить?

– Может, я могла бы ее остановить, а не подначивать? Может, я могла бы сразу побежать за помощью, а не спрятаться в кладовке? – ее голос задрожал и сорвался. – Я видела, что ей страшно, но продолжила. А потом она упала, а я просто спряталась. И теперь ты говоришь, что это не моя вина? Сколько она пролежала там, прежде чем ее нашли?

Себастиан с силой сжал челюсти, чтобы промолчать.

– Как я могу желать лучшей жизни после того, что сделала? – закончила Серена с такой горечью, что Себастиан ощутил ее на языке.

– Я все равно уеду – с тобой, или без тебя, – выдавил он, тяжело сглотнув. – Я так больше не могу.

Она не ответила, молча вернувшись к работе.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Сесиль. Себастиан вздохнул – ее прозрачные, чистые глаза без единой мысли, плещущейся на дне зеленого болота, каждый раз заставляли его чувствовать боль. Она не должна была познать ни единой капли того, что выпало на ее долю. Жаль, у него больше не было сил ее спасать.

Она оглянулась по сторонам, не понимая, почему в студии тишина.

– Вы снова поссорились? – спросила Сесиль наконец, опустив уголки губ.

– Нет, – поспешил оправдаться Себастиан, жалко улыбнувшись. Серена фыркнула. – Мы не ссоримся, просто спорим. Ты нашла бумагу?

– Там никакой бумаги нет! – воскликнула Сесиль, встряхнув хвостиками.

– В самом деле? – удивилась Серена, наконец подавая голос. – Видимо, я оставила ее в другом месте.

Она всегда была отвратительной лгуньей.

– А где тогда будет белочка? – возмутилась Сесиль.

– Сейчас, сейчас, – заворковала Серена мягко. – У меня есть здесь бумага. Иди ко мне за стол. Смотри, сначала карандашом рисуем овал… Повторяй за мной на своем листике. Отлично! Потом…

Себастиан встал, игнорируя острые звездочки в затекших ногах, и тихо вышел из студии, прикрыв за собой двери.

Здесь он был лишний.

Серена никогда не избавится от этого груза. Она так и будет тащить за собой вину за поступки, которые совершила много, очень много лет назад. Но Себастиан все еще может освободиться. Нужно только понять, куда поехать.

Отец будет не против. Мама, наверное, опять промолчит. Рудольф… да черт его знает, на самом деле. Может, будет счастлив, что он свалил и оставил ему возможность безоговорочно править, или наоборот расстроится. Серену жалко – она и так не слишком много радости видела, останется одна, вынужденная заботиться о Сесиль без права обустройства собственной жизни.

А ведь она могла бы устроить свою выставку – богатеи купили бы любую картину из ее рук, даже будь она бездарной мазней. Но Серена была безумно талантлива – и беспощадно зарывала это в землю, заканчивая холсты и составляя их в ряды в студии, чтобы никогда не показать миру. Мало того – Себастиан знал, что она начала пить. И судя по тому, как сильно тряслись сегодня ее руки, алкоголизм набирал обороты. И ему на правах старшего брата следовало что-нибудь сделать, поговорить с ней, или, может быть, отправить в клинику, но он промолчал.

Взять бы половину тех докторов, что приезжают к матушке, да распределить по детям – так Себастиан иногда шутил сам себе. Но время шло, и ни одна из оставленных в холле визиток так и не была использована по назначению.

С мамой вообще было сложно. Себастиан не был уверен во многих вещах, в особенности тех, что касались его собственной, отдельной от семьи жизни, но одно он знал точно – Корделия Блэквуд была невротичной и ипохондричной женщиной с целой армией тараканов, марширующих под укладкой. А еще она обожала наказывать молчанием абсолютно всех своих детей. В споре против нее нельзя было одержать победу – ее ответ был стремительным и неизменно убийственным.

Себастиан мог только мечтать, что во время очередных разборок она выскажется или накричит. Нет – она просто замолкала, и эта ледяная тишина могла растянуться на недели – до тех пор, пока Себастиан, успев сожрать себя вместе со всем своим дерьмом, не приползал извиняться, порой даже не понимая, за что именно. Тогда она милостиво его прощала, и все снова шло хорошо – так, будто ничего не случилось.

Для нее – может быть. Но для Себастиана это каждый раз означало появление очередной трещины в мосту между ним и семьей. И честно сказать, за последнюю пару лет от моста остались только гнилые доски да пара ветхих веревок.

Он послонялся по второму этажу, и не найдя другого занятия, осел в голубой гостиной и запустил приставку, бездумно гоняя по экрану игрового персонажа.

Не думать. Не думать. Не думать.

Фигурки Лего осуждающе смотрели с каминной полки.

Он был лишним не только в студии – ему не было места во всем доме.

Всегда слишком энергичный по сравнению с остальными, всегда слишком громкий, шумный, яркий. У него даже волосы были рыжее, чем у остальных. Возможно, потому мама его не особо любила, ведь он был похож на отца больше всех. Правда, не характером.

Пальцы автоматически тыкали на кнопки, но голова была совершенно в другом месте – где-нибудь в водах Бермудского треугольника, в джунглях Бали у самого водопада, в глухой тайге – там, где его не нашел бы тяжелый взгляд семьи. Там, где не нужно ждать от Рудольфа малейшей ошибки, чтобы ткнуть его носом, да посильнее – в противном случае он сделает это по отношению к самому Себастиану, который ошибается чертовски часто.

Так не должно было быть. Они должны были лучше заботиться друг о друге. Больше любить. Но временами Себастиану казалось, что в их семье любить умел только он, да и то как-то криво, косо и изломанно.

– Только не говори, что просидел здесь весь день, – донеслось холодное от двери.

Себастиан повернул голову – на него с недовольством смотрел Рудольф. Идеально выглаженный пиджак, воротником рубашки можно порезаться, запонки блестят, ни единого вихра в темных волосах. Как обычно, идеален.

Себастиан остановил руку, прежде чем она принялась поправлять закатанные рукава рубашки.

– Тебя волнует? – поинтересовался он, отжимая паузу и с преувеличенным вниманием глядя на экран телевизора.

– Мне нужна была помощь в офисе. Я звонил тебе.

– Я не знаю, где мой телефон.

– Вот как.

Себастиан знал, что Рудольф знает, что он врет. Каким-то образом он всегда это узнавал, неважно, как бы он ни старался.

Возможно, потому что его старший брат сам никогда не врал, и мог чуять ложь, как собака – сырое мясо.

Жаль, что он не мог почувствовать другие вещи.

– Ты что-то хотел? – спросил Себастиан грубее, чем следовало бы. – Я занят.

– Ты и мама…

– Я к ней не ходил. Не собираюсь просить прощения.

– Зачем ты постоянно это делаешь? – не выдержал Рудольф, закрыл двери и рухнул в кресло. – Почему нельзя просто промолчать и не беспокоить ее?

Себастиан нахмурился, с силой нажимая на кнопки.

– Потому что я не собираюсь терпеть такое отношение ни к себе, ни к близнецам. Нас как будто не существует. Если это единственный способ напомнить о нас, я им воспользуюсь.

– Ты буквально заявил, что все ее болезни – бред.

Персонаж погиб, экран окрасился в красный. Джойстик полетел на пол, отброшенный прочь.

– А ты хочешь сказать, что это не так? Это просто ее способ манипуляции!

– Я видел заключения. Она действительно больна.

– Настолько, что не отпускает нас дальше соседнего городка? Настолько, что не дает нам уехать, потому что мир такой враждебный? Может, тебе нравится в это верить, но я не такой, Рудс, не такой.

– Но ты же не потому здесь остаешься, – произнес Рудольф те слова, которые Себастиан давил в себе так отчаянно, надеясь, что они никогда не прорастут. – Ты не уезжаешь, потому что боишься не найти себе места и там.

– Заткнись, замолчи. Не неси бред.

– Басти, я знаю, что я прав. Мы все равно братья, даже если… я тебя знаю. Ты мог бы уехать уже сегодня, как было однажды. Но сейчас ты этого не делаешь.

– Отвали.

– Поговори со мной, Басти. Может, я смогу помочь.

– Себе помоги, – огрызнулся Себастиан. – Торчишь в офисе целыми днями, ни развлечений, ни личной жизни. Как собираешься дарить матери внучков, если последний раз раздевал кого-то в колледже?

Рудольф стиснул пальцами виски.

– Я серьезно. Не хочешь со мной говорить, найди себе кого-нибудь.

– Ты тоже себе кого-нибудь найди.

Черт, ведь он знал, знал же, что ведет себя, как какая-нибудь малолетка с переходным возрастом и отрицанием всего, что только есть на свете, и все равно продолжал делать это по инерции – просто потому, что иначе не умел. Может, и хотел бы по-другому, но не получалось. Ощетиниться, дать сдачи, позлорадствовать – вот он, его короткий действенный план.

Рудольф вздохнул, встал и вышел, не сказав больше ни слова.

В конце концов, его терпение должно было лопнуть.

Всю жизнь они торчали в особняке, как розы матери в оранжерее – слишком нежные для внешнего недружелюбного мира. Никуда не летали, ничего не видели. Да, у них были любые блага вроде машин, одежды, техники и всего, что шло дальше по списку, но не было никакого удовольствия.

Разве что в детстве, до трагедии с близнецами и до того, как они с Рудольфом повзрослели – тогда они еще умели испытывать счастье без оглядки на цену, которую приходилось за него платить.

Родители их любили, но как-то по-своему, никогда не объясняя правил – – и в результате Себастиан был постоянно голодным до прикосновений и объятий, до слов.

Не было путешествий – и Себастиан мечтал посмотреть весь мир, но в итоге не ездил дальше соседней страны, чувствуя неконтролируемую тревогу еще на подступах к аэропорту.

Семья всегда была рядом – неважно, поддерживала или наоборот старательно подпиливала каждое режущееся из спины перо– она оставалась здесь.

И Себастиан больше не мог этого выносить. Однажды он просто ехал мимо посольства, и вместо того, чтобы свернуть в сторону дома, очутился на парковке, и вошел внутрь.

В Японии его никто не ждал. Он не знал ни слова по-японски. Понятия не имел, что там вообще происходит. И все-таки, когда спустя какое-то время виза была получена, он испытал облегчение, сравнимое с тем, когда выныриваешь из-под воды спустя долгую минуту.

Он еще не закончил вводить на сайте данные для покупки билета, а сердце уже угрожающе задолбило в решетку ребер своим кулаком. Дыхание участилось, стало поверхностным, а ладони повлажнели. По спине поползли мурашки.

Вот это да, подумал он, закончив и отстраненно наблюдая за тем, как мелко трясутся пальцы, у меня приступ тревоги, а я даже чемодан еще не достал. А что будет, когда настанет момент регистрации в аэропорту? Его разорвет на куски от резонанса?

И это ожидание было в равной степени прекрасно и ужасно.

Маму никогда не приходилось искать долго, достаточно было поглубже вдохнуть – тяжелый запах трюфеля и орхидеи, наполняющих ее духи, простирался от спальни, откуда она выходила далеко после полудня, и до места, где она остановилась.

Здесь всегда было светло – начиная с огромного купола и до самого низа, оранжерея была стеклянная, и под солнцем сияла, как отполированный горный хрусталь. Себастиан это место не любил, зато мама обожала.

Должно быть, пришло какое-то особое время для подкормки, потому что среди какофонии запахов Себастиан вычленил что-то химическое, щекочущее нос. Мама, облаченная в фартук поверх повседневного платья, склонилась над горшечной розой, ощипывая засохшие соцветия и складывая их в кучку. Ее пальцы, унизанные перстнями, мелькали туда-сюда, разгоняя по столу цветные солнечные зайчики. С краю примостился винтажный патефон – пластинка закончилась, и после музыки осталось только шипение иголки.

Себастиан передвинул ее на начало. Конечно, это был Бетховен. В оранжерее играл только он.

– Привет, – произнес он неловко. Они не разговаривали несколько дней и теперь предстоящий диалог казался дикостью.

Мама вопросительно подняла брови, но ничего не сказала. Себастиан вздохнул.

Она собиралась усложнить все в сотню раз. Ну ладно.

– Знаю, ты ждешь, что я извинюсь, – продолжил он. – Но я не стану. Я действительно так думаю. Может, я был груб, но по-другому ты меня не слышишь.

Молчание. Взвыла скрипка.

Себастиан мысленно влепил себе пощечину.

– Я пришел, чтобы сказать, что уезжаю. Я купил билет. Я собираюсь пожить в Японии какое-то время. Может, потом поеду куда-нибудь еще. Хватит мне жить здесь, пора строить свою жизнь. Продолжу писать музыку. Возьму больше заказов…

Он уже касался своей мечты кончиками пальцев. Уже мысленно был там, встречал рассвет в арендованной квартирке.

– Если бы было место на Земле еще дальше, ты бы выбрал его, так? – спросила она, и от ее ровного голоса Себастиану захотелось закричать. – Делай, что хочешь.

Он моргнул, ошеломленный.

– Почему ты всегда такая? – спросил он каким-то крошащимся голосом.

Мама отвернулась и принялась за второй куст.

– Ты ведь уже взрослый. У тебя свое мнение, и мое тебе не нужно.

Это было, как проглотить ложку битого стекла – Себастиан никогда не пробовал, но откуда-то знал.

– Ты права. И раз уж о поддержке речи не может быть, то я пошел.

От силы, с которой он шарахнул дверью, зазвенела вся оранжерея, и в этом звуке Себастиан услышал злорадное хихиканье.

Сам дом смеялся над ним.

Как бы ни старалась мама с ее кислым лицом, как бы ни хмурил брови папа – Себастиан все равно был счастлив. В моменты, когда ему казалось, что он все придумал, он забирался в телефон, проверял совершенную покупку и облегченно выдыхал.

– Нам нужно отметить, – заявила Серена вечером, вломившись в его комнату.

Себастиан положил в чемодан сложенную рубашку и перевел на нее скептичный взгляд.

– Я думал, мы в ссоре, нет?

Серена отмахнулась.

– Не будь противным! Ты завтра улетишь. Я хочу разойтись на хорошей ноте. Посидим вечером где-нибудь? Или ты так и собираешься до утра складывать свои трусы?

Себастиан пропустил мимо ушей последний вопрос – ради всеобщего мира.

– А Сесиль?

Она никуда не выходила.

– Тогда давай в гостиной.

– Ладно. Скажи Рудольфу, – попросил он, возвращаясь к своему занятию.

– Сам скажи. Твой же день. Или вы опять в ссоре? Почему вообще ты постоянно со всеми в ссоре?

– Просто я панк в нашей семье. Или приемный.

– Это имеет смысл! Скажи сам.

Она вышла, оставив его в гордом одиночестве. А Себастиан так надеялся, что ему не придется, что удастся спихнуть эту славную миссию.

Сначала он собирался купить билеты на ближайшую дату, но потом передумал – хотел как следует попрощаться с семьей и городом. Стоило осознать, что он вот-вот покинет место, где провел всю жизнь, и внутри зажигалось что-то, отдаленно напоминающее сожаление. Город был не виноват в том, что Себастиан его ненавидел, просто он был, как болото – привычное, осточертевшее, где из развлечений только лопающиеся на поверхности жирные пузыри.

И Себастиан наконец схватился за крепкую палку и вот-вот выдернет себя из трясины.

Однако, пока время не пришло, он выгонял из гаража машину, садился за руль и наматывал круги вокруг города и по узким улочкам. Прощался. Запоминал. Убеждался, что здесь слишком тесно.

Да, их семья владела половиной местных бизнесов и была в почете. Да, они были действительно богаты. Да, он мог бы стать частью всего этого. Мог, но никогда не хотел.

«Приходи вечером в гостиную. Я провожу прощальную вечеринку», – отправил он Рудольфу.

Интересно, кто-нибудь вообще сказал ему, что он уезжает, или братец до сих пор был в блаженном неведении?

Сообщение было прочитано моментально. Ответ не пришел даже спустя пять минут.

– Ну и мудак, – заключил Себастиан, и принялся застегивать чемодан.

Кое-какие вещи никогда не менялись.

– Я правда думала, что он придет, – пробормотала Серена, вытаскивая из опустевшего стакана лед и принимаясь его грызть. – Да, вы не ладите, но это уж слишком.

– Да пошел он, – ответил Себастиан и с силой закинул в пылающую глотку камина очередное полено. – Плевать вообще.

– Позвони ему! Или я сама позвоню и все ему выскажу!

– Не лезь, мы сами разберемся.

– Вы так разбираетесь, что потом приходится вызывать скорую, – напомнила Серена со смешком. Сесиль, до этого читавшая свою книжку, подняла голову и подозрительно оглядела ее, а после вернулась к своему занятию, балансируя стаканом сока на коленке.

– Это было только раз! – возмутился Себастиан.

– Зато какой это был раз! Как вспомню…

– Ой, отвянь!

Они рассмеялись. Серена подлила себе из бутылки и закусила долькой лимона, и Себастиан последовал ее примеру.

– А что, Руди совсем не придет? – спросила Сесиль, загибая уголок страницы.

Себастиан поджал губы. Черт знает, где Руди. Наверное, зарылся в очередные бумажки и надувается, как жаба, чувствуя себя величайшей занудой в городе.

– У него дела, – нейтрально ответила Серена, подталкивая по дивану тарелку с фруктами. – Хочешь яблочко? Что там Трусливый Лев?

– Он уже Отважный. Руди больше не играет со мной. Никогда. Постоянно занят. А Басти уезжает, – ее голос потяжелел, стал сырым и хлюпающим. Себастиан отлично знал, к чему это вело. – Ты тоже уедешь? Оставишь меня?

– Конечно нет!

Серена бросилась к Сесиль, чтобы крепко ее обнять, и та тут же укрылась в кольце тонких рук.

– Я никогда тебя не брошу, мы всегда будем вместе!

Сесиль всхлипнула; впрочем, ее лицо оставалось совершенно сухим. На мгновение Себастиану показалось, что по нему скользнула злобная, незнакомая усмешка.

Она так не умела. Просто не была способна.

Себастиан отвернулся, глядя на дергающийся под ветром сад. Тихое воркование действовало на нервы.

Может, правда стоило отправить ее в больницу и наконец освободить Серену. Да вот только она сама навешивала на себя очередную цепь.

Временами они вовсе не казались близнецами: Серена выглядела старше, и заботилась о ней с материнской нежностью, а Сесиль с удовольствием это принимала, не отказывая себе в небольших манипуляциях. Интересно, осознавала ли она, что делает? Возможно, что вполне.

Себастиан помотал головой, выгоняя дурные мысли. Он решил двигаться вперед и думать сначала о себе. А раз близнецы к этому не готовы… Что же, он будет скучать. Вероятно, даже сильно.

Он глотнул из стакана, что все это время баюкал в руках. Виски с привкусом растаявшей воды был так себе.

– Ой! Я нечаянно!

Сесиль прижала к груди ладошки – по ковру растекалось оранжевое пятно. Стакан валялся тут же.

– Я схожу за тряпкой, – вызвался Себастиан.

Ему стоило чуть проветриться и поискать настроение – должно быть, он потерял его где-то по пути в гостиную.

Он толкнул двери гостиной – они не поддались.

– Ты заперлась, что ли?

– Нет, – ответила Серена, гремя бутылками.

– Должно быть, заедает. Надо сказать, чтобы вызвали мастера.

Он покрутил ручку, поковырял замок – и он наконец щелкнул, выпуская его в сумрачный холл. Кто-то опять задернул все шторы, и только тусклое розовое пятно с витража плавало по шахматному полу.

Завтра он это пятно уже не застанет. Какое облегчение.

Интересно, где были родители? Отец, наверное, как обычно торчал в кабинете. Ну а мама… да кто ее знает.

Когда он вернулся в гостиную, Серена уже сменила музыку на что-то повеселее и нетерпеливо притопывала, и Сесиль, получившая новый стакан сока, с любопытством трогала мокрый ковер ногой в полосатом носке.

Себастиан вытер так хорошо, как смог, и потянулся вслед за протянутой рукой Серены.

– Давай танцевать! – объявила она, и он не смог ей отказать.

Спустя несколько часов, когда они, утомленные, развалились на ковре у камина, и Себастиан, прижимая к своему боку дремлющую Сесиль, шепотом делился с Сереной своими переживаниями, ему в голову вдруг пришло простое осознание: ему будет не хватать его холодной, как глубоководная рыба, матери, и вечно отстраненного, как не от мира сего, отца. А еще, несмотря ни на что, он будет скучать по Рудольфу.

Жаль, что он так и не пришел. Оказывается, все это время Себастиан его ждал.

Они уснули там же, на ковре, наблюдая за тем, как рыжие язычки пламени медленно скользят от одного затухающего полена к другому.

Себастиан моргнул – он снова был здесь, в темноте спальни. Рудольф перевернулся на спину, и его рот чуть приоткрылся, а руки разметались по постели.

В коридоре прошелестели быстрые шаги – Регина замерла на краю лестницы. Она пыталась, правда пыталась быть тихой – как плохой вор, которого вот-вот настигнут с карманами, полными монет.

Каждый раз, когда она скользила по коридорам, он представлял, как в такт шагам билось сердце. Он почти слышал это, почти ощущал. Казалось, всегда не хватало совсем немного, и внутри бы что-то наконец вздрогнуло.

Он услышал бы ее, даже если бы она летела по воздуху, благодаря образованной связи – это случилось той ночью, когда она впервые осталась в доме и искала выключатель в коридоре. Он тогда так сильно захмелел от ее сил – она бурлила, как перебродившее вино, как горный родник, как кипящее зелье в котле, и ее хотелось еще и еще.

Регина была тем самым сквозняком, который переполошил сонный дом, а заодно и всех его обитателей, совсем как когда-то давно Вероника.

Себастиан скучал по ней. Ее руки были такие же теплые, как у Регины, но взгляд был совсем другой. Мягче, наивнее, теплее. Она очень хорошо знала, каково это – быть одинокой в битком набитой комнате.

Ее руки и правда были теплыми, пока их не сложили на груди.

Хорошо, что она не застряла. Может, Себастиан заслужил, но она точно нет. Ведь кем он теперь был? Жалкой тенью, способной лишь шуршать занавесками да завывать в пустых коридорах.

И теперь ему надо было позаботиться о том, чтобы Регина не последовала по пути Вероники. Раз уж это было всем, что ему оставалось – он это сделает.

Глава 17

Особняк был живым – свое меняющееся настроение, капризный нрав и своеобразное чувство юмора он явно перенял у некоторых обитателей. Регина убедилась в этом, когда пару дней назад проснулась посреди ночи, мучаясь от жажды, спустилась на первый этаж, и внезапно поняла, что вместо кухни стоит посреди библиотеки, укрывая руками озябшие плечи. Она не помнила, как оказалась здесь, зато прекрасно помнила, как шла обратно – чертыхаясь и несколько раз повернув не туда. В ту ночь ей пришлось немало постараться, чтобы наконец щелкнуть замком своей спальни и повалиться в уже остывшую постель.

И только утром она подумала: а что, если ноги принесли ее в библиотеку не просто так?

Тайны семейства Блэквуд зудели так же сильно, как комариный укус – и если единичный не слишком досаждал, то чем больше их становилось, тем сильнее Регине хотелось счесать всю кожу, лишь бы избавиться от этого ощущения.

Лестница по-прежнему не давала ей покоя.

Не имел значения срок давности – такой сильный след не пропадал со временем и не становился тоньше – оборванная нитка жизни навсегда оставалась на том месте, где все решилось.

И Регина вновь запнулась за ее конец и наклонилась, ощупывая ступени.

В прошлый раз она делала это не слишком старательно, но сейчас тайна мелькала перед самым лицом.

На пятой ступени Регина потрогала ковер и хмыкнула – пальцы коснулись чего-то холодного и липкого. Она приблизила руку к глазам – в неярком дневном свете тускло блеснула кровь. Само ковровое покрытие было чистейшим.

– Вот оно, – пробормотала Регина и двинулась ниже, как ищейка. Путь предстоял неблизкий: потолки в особняке были страшно высокими.

Ощущения ужаса не было: в конце концов, она давно привыкла, и за столько лет научилась не тратить много эмоций.

Интересно, как Рудольф отнесся бы к тому, что она тут ползает по лестнице?

Спустя еще несколько ступеней она снова нашла следы – кто-то кубарем скатился до самого низа.

Регина вытерла мокрые пальцы о край свитера, зная, что следов не останется, глянула вниз и вздрогнула: на клетке пола у подножия раскинулось тело.

Регина рванулась вперед, прыгая через две ступеньки, едва не упала, вовремя уцепившись за перила и на миг оторвав жаждущий взгляд от цели, а когда снова посмотрела вперед, то не смогла сдержать возглас – тело пропало.

Но это был еще не конец.

Раньше – когда она была так заинтересована статьями, что посылала их в журналы по несколько штук – существовало золотое правило: не заставлять себя писать, если процесс не шел сам собой, ровным потоком. Конечно, порой, когда сроки поджимали, она усаживала себя перед ноутбуком и отчаянно что-то выдавливала, но это обязательно давало отвратительный результат, который нещадно удалялся.

Ужин, приготовленный в дурном настроении, непременно подгорал. Уборка, начатая тогда, когда было нужно, а не тогда, когда на нее были силы, превращалась во что-то невразумительное с распиныванием вещей по углам. Отчеты в нересурсное время, лекции во время плохого самочувствия, курсы по лепке из глины, которые впихнули в качестве подарка нелюбимые коллеги – все это было чем-то чужеродным, неправильным, и в конце концов, выходило боком. Ладно еще, если подобного акта она не начинала возить себя лицом по грязи, недовольная результатом.

Сейчас же ее никто не торопил. Должно быть, это, как и любое творчество, не терпело, когда его пытались призвать насильно.

Стоило попробовать еще – так, как она уже делала прежде. Вдруг она сможет узнать больше?

Регина уселась на полу около первой ступеньки, погладила шахматную плитку, и закрыла глаза, вглядываясь в черноту и надеясь, что кто-то посмотрит на нее в ответ. В прошлый раз этим кем-то оказалась Мариса. Сейчас же темнота оставалась безжизненной и глухой. На зов никто не откликался.

Она открыла глаза, поморгала, сбрасывая напряжение, размяла пальцы, и попробовала снова. И снова. И снова.

Ничего. Ни тянущего, зовущего ощущения, ни руки, увлекающей за собой в прошлое.

Может быть, у того, кто здесь умер, не было ни капли времени, чтобы осознать свою смерть?

Когда все соскользнуло в очередной раз, Регина ругнулась и обессиленно села на ступеньку, растирая затекшие ноги. В затылке медленно, но верно распускалась боль.

Господи, чего она хотела от себя, в самом деле? Она едва научилась переставлять ноги при ходьбе, а уже пыталась сделать стойку на руках, освоить ролики и велосипед одновременно.

Воистину, нетерпеливым приходилось учить все по два раза – в погоне за быстрыми результатами сложно получить крепкую основу.

Следовало набраться терпения и идти спокойно, но уверенно.

Но как не торопиться? Утром она нашла на голове сразу три новых седых волоса. Где гарантия, что завтра их не будет шесть?

Одно дело – понимать головой, и совсем другое – пытаться остановить вспыхнувший энтузиазм.

Это было все равно, что бить серпом по пальцам – и хоть она никогда подобное не практиковала, отчего-то была уверена, что это ощущается именно так.

В попытке справиться с усиливающейся болью Регина слабо вздохнула и полезла в карман за блистером с таблетками – за последние несколько дней они заменили ей леденцы. Обезболивающее не имело никакого вкуса, и вместо того, чтобы просто проглотить его вместе со слюной, она долго гоняла таблетку по рту, постукивая пальцами по коленям.

Стоило на что-то отвлечься. Может быть, почитать.

Время тянулось так медленно! Рудольф все еще не отошел от утренних событий, Себастиан и близнецы куда-то пропали, и Регине совсем, совсем нечем было заняться.

Недовольная, она все-таки поднялась и через несколько минут уже бесцельно бродила между стеллажами в библиотеке, ни на чем конкретно не задерживаясь – тусклые корешки мелькали перед ней, не цепляя внимание.

Повернув в очередной раз, она остановилась и задумалась: зачем вообще нужно было тащиться сюда, если в голубой гостиной, и даже в спальне было, чем заняться? Сколько кругов по библиотеке она должна совершить, прежде чем выучит ее наизусть?

Раздосадованная, она завернула за угол и замерла, ощутив, как что-то поднялось откуда-то из глубин тела, и расползлось по ногам, предплечьям и кончикам пальцев.

Когда такое случалось раньше, Регина оказывалась в непонятных местах наедине с очередной душой. И хоть она ничем не могла им помочь, порой им было достаточно простого сочувствия, признания того факта, что их видят, что их помнят.

Порой она приводила их туда, куда они очень просились – например, посмотреть через окно на оставленную семью, убедиться, что она в порядке. Иногда они просто приходили на кладбище, долго смотрели на собственное надгробие и таяли в воздухе, оставив после себя только печаль.

Но чаще всего Регине приходилось уходить, оставив после себя только полный сожаления взгляд, от которого не было никакого толку.

Она задумчиво потрогала высокую шаткую стремянку, прислоненную к стеллажу – та выглядела ненадежной и очень, очень ржавой. Должно быть, раньше в библиотеке было сыро.

– Мама говорила, что нельзя играть с лесенкой, – раздалось настороженное.

Регина обернулась – хмурая Сесиль держала за волосы большую куклу – ее ножки беспомощно болтались в воздухе.

Она определенно была не в настроении.

– Потому что это опасно, – согласилась Регина осторожно.

– Я знаю, – кивнула Сесиль, подошла ближе и указала пальцем на свою голову. – Хочешь?

– Ты хочешь мне показать? – догадалась Регина и вздохнула – делать это сейчас не было никакого желания. – А может попозже? Я немного не настроена.

– Я покажу тебе, как расколоть орешки! – пообещала Сесиль с улыбкой, делая пару шагов вперед.

– Давай немножко попозже, ладно? Я правда не уверена, что могу…

– Я хочу сейчас! – она вытаращилась так сильно, что Регина испугалась: на мгновение ей показалось, что ее и без того выпуклые глаза вот-вот выпадут и повиснут на ниточках.

– Я не могу сейчас, Сисси, – мягко повторила Регина, увещевая.

Бесполезно – Сесиль настойчиво толкнулась в ее сторону, вынуждая отступать до тех пор, пока холодный металл стремянки не уперся в спину. Регина ощущала, как она скользит вдоль ее преграды, выискивая слабое место. Недовольное хмыканье вырвалось откуда-то из ее легких, Регина сжала кулак – серебро и камни жгли пальцы так сильно, будто она сунула руку в костер.

– Ты не хочешь мне помочь! – взвизгнула Сесиль в ярости, швыряя в нее куклу, и попадая прямо в живот. – Ты меня не любишь!

Регина не сводила с нее взгляд. Это была не та милая девочка-переросток, с которой она успела познакомиться – что-то темное и густое бесновалось в ее сердцевине. Стоит ей дать слабину – и Сесиль ее сожрет. Она не сдержанный Себастиан, она не остановится.

Из-за стеллажа вынырнула Серена и резко дернула Сесиль за рукав. Та тут же отшатнулась, безумно вращая глазами и умчалась прочь, оставив после себя удушливый гнев.

Регина вытолкнула из горла застрявший воздух и медленно разжала пальцы.

– В куклы играете? – невозмутимо поинтересовалась Серена, с любопытством глядя на то, как Регина проверяет руки на ожоги. – Не поздновато ли тебе?

– Спасибо, – искренне сказала Регина, убедившись, что все в порядке. Утихшая было боль в затылке разгоралась с новой силой. Стоило поискать обезболивающее получше.

– Не нервируй ее, – посоветовала Серена. – Это чревато.

– Я заметила. Постой, – окликнула Регина, когда серена собралась уходить. – Что с ней произошло?

– Разве Рудольф тебе не рассказал? – удивилась Серена. – Впрочем, он никогда не был треплом. Ладно, пошли.

Конец фразы она сказала совсем глухо, и побрела к выходу, не оглядываясь. Разумеется, Регина последовала за ней – отчаянное желание разобраться хотя бы в чем-то сделало ее походку нервной, и она постоянно обгоняла не торопящуюся Серену.

Вдвоем они вышли в коридор, затем в холл, поднялись по лестнице – Регина с опаской посмотрела на пол, но никакого тела так и не увидела, а Серена если и заметила ее заминку, то ничего не сказала.

Они прошли мимо спальни Рудольфа – Серена улыбнулась чему-то, что, очевидно, знала только она – и в конце коридора свернули в неприметный закуток, оттуда принимаясь подниматься по новой лестнице, узкой и отчаянно скрипящей.

– Раньше на чердаке жили слуги, – объяснила Серена, наконец толкнула дверь и вошла первой. – Но когда необходимость в этом отпала, комнаты пустовали. Я сделала из них студию.

Регина добралась до окон и дернула за плотные шторы, впуская в помещение мягкий послеполуденный свет.

Повсюду, куда падал взгляд, были картины. В несколько рядов висели на стенах, стояли в углу, прислоненные к креслу, лежали на заваленном листами и набросками столе, на полу одна на одной – не оставалось свободного места. Большой ковер был занят, правда, уже не картинами, а цветастыми глянцевыми журналами. Здесь же стояло несколько коробок с красками и холстами, банки с кистями и карандашами, гипсовые бюсты, фигурки, вазы с сухими цветами, глобус… Регина завертелась, стараясь рассмотреть как можно больше. От нее не укрался потеплевший взгляд Серены – она была довольна тем, что Регина заинтересовалась.

Впрочем, спустя секунду ее лицо снова приняло скучающее выражение.

– Это твоя студия? – задала Регина дурацкий вопрос.

Конечно, это была ее студия, не просто же так она ее сюда привела и показала! Пейзажи, портреты (Регина рассмотрела серьезное лицо еще темноволосого Рудольфа и захотела забрать его себе), натюрморты – казалось, у Серены не было единого направления, в котором она творила – и была хороша абсолютно во всем.

Серена только хмыкнула, придвинула мольберт с незаконченной абстрактной работой поближе к окну, потом сунула нос в пару баночек с краской – и осталась довольна.

– Не так уж сильно и засохла, – сообщила она, потыкав пальцем.

– Ты так талантлива, – не скрывая восхищения сказала Регина. – Это просто потрясающе… Почему ты ничего не продавала и не выставляла? Я бы услышала о тебе, будь они представлены в галерее!

Ее взгляд потемнел – но не от злости, а от вспыхнувшей боли.

– Потому что не разрешила себе. Садись.

Она первая опустилась на пыльный ковер, и Регина последовала ее примеру, звонко чихнув.

– Уборщики сюда не заходят, – пояснила Серена. – Им сюда нельзя. Но тебе я разрешаю.

– Разве ты не ненавидела меня? – спросила Регина.

Та медленно покачала головой.

– Завидовала. Я расскажу тебе, что случилось. Теперь уже нет смысла скрывать, ты все равно узнаешь.

– Как хочешь, – пробормотала Регина. Это был редкий случай, когда она понятия не имела, чего ждать от Серены.

– Я хочу, чтобы этой истории не было, – вяло огрызнулась Серена и забарабанила пальцами по подвернувшемуся журналу. Регина терпеливо ждала, перебирая складку на брюках – ее пальцы отчего-то вспотели.

– Сесиль всегда была трусишкой. Хотя, теперь мне кажется, что она просто была умнее меня. Но я постоянно подбивала ее на всякие глупости и обзывала плаксой, если она не соглашалась. Нам не разрешали играть в библиотеке – много лестниц, стеллажи…, и я уговорила ее пойти туда ночью, а потом загнала на самую высокую лестницу – ту самую, где она тебя прижала. Она упала оттуда. А я вместо того, чтобы пойти за родителями, побежала в комнату и спряталась. Я боялась, что меня накажут – мне часто попадало за выходки. Сесиль сама выбралась из библиотеки в холл, она так кричала и плакала, что родители услышали. Сначала казалось, что все обошлось. А потом, со временем, стало понятно: она не взрослела. Застряла в пятилетнем возрасте. Иногда в ней что-то щелкало, и она ненадолго переключалась, но чаще всего Сисси – это просто Сисси.

Голова, как орешек. Регина знала звук, с которым они раскалываются – мистер Смит давил их, зажав между большим и указательными пальцами, пока сидел в преподавательской на перерыве. Оглушительный треск сухой скорлупы каждый раз заставлял ее вздрагивать, а он совершенно мерзко хихикал и предлагал ей кусочек.

– Так вот что она имела в виду, – пробормотала она ошарашенно.

Серена кивнула.

– Она хотела, чтобы ты побывала на ее месте. Думаю, это было бы не слишком приятно.

Она замолчала, и казалась совершенно спокойной, но пальцы, сложенные в домик, стали еще белее, а губы поджались. Регина молчала, не зная, что сказать, но Серена еще не закончила.

– Я бы хотела свою выставку – а какой художник этого не желает? Но я просто не могла себе позволить. У тебя было такое: ты совершаешь что-то, но понимаешь все последствия только спустя годы?

Регина молча кивнула.

– Сначала я не осознавала, а вот потом, со временем – очень даже. Мой идиотский поступок перечеркнул все. И когда стало понятно, что ничего не станет лучше, я отказалась. Но для творческого человека не создавать – равно умирать, а я так хотела почувствовать себя живой хотя бы иногда. Вот так и вышло, что все эти картины здесь.

Серена улыбнулась – это выглядело так, будто кто-то раскроил ей лицо.

– Я ничего не выбросила. Кто знает, может я немного надеялась, что однажды Сесиль поправится и мы вместе развесим их на выставке. Ну, теперь уже точно нет.

Она отвернулась, глядя на потемневшие от времени стены. Регина тяжело вздохнула.

Через что еще проходило семейство Блэквудов? И почему они продолжали страдать даже после смерти? Неужели они совершили что-то такое, что делало их недостойными упокоения?

Регина видела их каждый день. Говорила, касалась, смеялась и плакала вместе с ними. Они просто не могли быть такими ужасными, такими злыми, чтобы их не ждал ни рай, ни ад, если они вообще существовали.

Но завеса… она была. И что-то за собой скрывала.

– Я хочу тебя попросить, – Серена нарушила долгую тишину, впервые за все время звуча неуверенно. – Раз уж назад дороги нет, и Рудольф нас увидит… ему так нравилась эта картина, но я не успела ее закончить. Ты сможешь мне помочь?

Серена смотрела прямо на нее, и ее взгляд не выражал ничего, кроме чистого, честного желания. Ни гнева, ни жадности – только стремление делать то, что она любила чуть меньше, чем сестру.

Регина по одному стащила кольца и сложила их в горку на полу, а после подняла руку ладонью вверх.

– Только без фанатизма, ладно?

– Я тебе обещаю.

Их пальцы соприкоснулись, обхватили друг друга, и Регина ощутила тонкое ощущение – ее пили, будто сок через трубочку. Вишневый, или, может быть, апельсиновый. Аккуратно и медленно, по глотку.

А потом Серена встала и закружилась по студии: развела краски, смахнула пыль с мольберта, подвинула его еще ближе к окну и наконец присела на высокий табурет, нервно дергая плечами. Кисть в ее пальцах дрожала, а глаза влажно мерцали.

Спустя четыре года после смерти Серена Блэквуд собиралась закончить свою картину.

Регина какое-то время смотрела на то, как сосредоточенно она работала, сведя тонкие брови к самой переносице, а потом прислонилась к стене и взяла в руки ближайший журнал, листая его до тех пор, пока ее не сморила легкая, как органза, дремота.

Она очнулась спустя какое-то время – чуть уставшая, но не измотанная, и завертела головой в поисках Серены. Но студия была пуста, и только холст с подсыхающей краской говорил о том, что все это ей не приснилось. Серена все-таки закончила картину, как и хотела.

Регине оставалось только надеяться, что она сумела помочь ей почувствовать себя немного лучше.

Рудольф спустился только к ужину.

Он просочился в кухню, потирая припухшие после сна веки, когда Регина доставала из духовки запеченную курицу, и в целом выглядел вполне отдохнувшим. Прошла даже пугающая бледность, которая поселилась на щеках этим утром.

Регина заметила его, присевшего на край барного табурета, и улыбнулась, делая музыку потише.

Отчего-то после встречи с Сереной ей хотелось что-то создавать, что-то сотворить, встряхнуть сонный дом. Может, потому что Серена была художницей, и передала ей немного своего энтузиазма, когда они вместе были в студии. А может, ей просто нужно было немного самостоятельности – с момента переезда в дом Блэквудов она ни разу не готовила, не убиралась и не стирала, и понемногу начала привыкать к такой праздной жизни.

Пока Рудольф отдыхал, Регина успела немного поработать над статьей, а потом спустилась вниз и заняла кухню, с удовольствием сварила кофе и принялась за ужин – раз уж Элоиза отсутствовала, стоило возложить эту миссию на себя.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась она, доставая блюдо и при помощи щипцов принимаясь выкладывать золотистые ножки.

Рудольф задергал носом, вдыхая насыщенный чесночно-травяной аромат, и ответил:

– Нормально. Учитывая обстоятельства, даже хорошо. Видел близнецов. Это было… интересно.

Регина понятия не имела, какой именно он вкладывал в слово «интересно», но на всякий случай кивнула. Рудольф вытащил из шкафа приборы и тарелки и расставил на столешнице, а потом повернулся за стаканами и надолго исчез за дверцей.

– Я не представлял, как сильно соскучился по ним, – раздался оттуда его голос. – По капризам Сесиль, по язвительности Серены… Я даже не поблагодарил тебя, а ведь ты вернула мне семью. Никто и никогда не смог бы сделать для меня больше.

Регина отложила щипцы и уставилась ему на спину – плечи еле заметно подрагивали.

Вот оно. Как же сильно он заблуждался.

– Но Рудольф, – начала она осторожно, пытаясь подобрать слова, – они не вернулись. Ты же понимаешь? Я знаю, это непросто, – он повернулся, полный решимости что-то сказать, но Регина не закончила, – но те, кого ты видишь… они не живые, помни об этом, пожалуйста.

Рудольф нахмурился.

– О чем ты говоришь? Они настоящие, реальные.

– Нет. И их придется отпустить. Мы с Себастианом ищем причину, по которой они зависли, и как только все станет понятно, они уйдут.

В наступившей тишине Рудольф грохнул дверцей шкафа.

– Нет, – отрезал он. – Нет, я против.

Регина растерялась – на его лице проявилась решимость.

– Это не зависит от тебя. Это их решение.

– Ты просто не можешь так поступать, Регина. Не можешь сначала дать мне семью, а потом забрать ее обратно.

Стаканы проскользили по снежно-белому мрамору и едва не полетели на пол.

– Ты сам меня об этом попросил, помнишь? Ты прекрасно знаешь, что такого не должно было случиться.

– Нет, ты просто не понимаешь! – вспыхнул он.

Регина хмыкнула.

– Конечно, куда мне. Я же не теряла свою семью. Не таскала за собой мать на протяжении почти года.

Рудольф разом растерял свой гнев и посмотрел на нее уже другими глазами. Медленно вытащил стопку салфеток и положил на край стола. Регина отдернула руку.

– Ты в самом деле это прожила? – уточнил он осторожно.

Регина сухо кивнула, заломив пальцы.

– Прости.

И едва последний звук упал между ними, он в пару шагов добрался до бара и плеснул себе выпить. Предложил Регине, но она покачала головой.

– И что, – произнес он, сделав пару глотков, – Какие у вас размышления?

Откуда-то из тени вынырнул Себастиан – так, будто был здесь уже долгое время. За ним появилась Серена, и ее лицо было едва ли спелее лимона, а Сесиль спустя мгновение выскользнула из-за спинки стула и с улыбкой протянула Рудольфу руку. Он было потянулся в ответ, но под строгим взглядом Регины одернул себя и снова вцепился в стакан. Его пальцы чуть дрожали, а взгляд подернулся пленкой.

– Мы знаем, как умерли, – Себастиан не обратил внимания на то, как на последнем слове Рудольф сморщился. – Но не знаем причин пожара. Кому могло понадобиться убивать всю нашу семью?

Рудольф покачал головой.

– У отца не было конкурентов и врагов. Даже те, кто его терпеть не могли, всегда с ним считались. Полиция признала причиной возгорания неисправную проводку. Никого не обвинили.

– Что за бред с проводкой!

Регина налила себе немного из остывшего кофейника, чтобы просто занять руки.

Они сидели здесь и отчаянно строили из себя детективов, на деле не продвинувшись ни на сантиметр.

Она могла сколько угодно оправдывать свои провальные попытки, но факт оставался неизменным: ее дар был так же полезен, как новенький велосипед для того, кто переломал обе ноги.

Хотя… кое-что она все-таки могла.

– Кто умер у лестницы? – спросила Регина, прервав их – а о чем они вообще спорили? Она пропустила начало.

– Откуда ты знаешь?! – вскинулся Рудольф, но тут же сник. – А… Мама. Должно быть, споткнулась или не увидела ступеньки в дыму.

Себастиан потемнел лицом, Серена скрестила руки на груди, и даже Сесиль перестала методично дергать бахрому из льняной салфетки и подняла голову, вслушиваясь.

– Они с отцом сильно обгорели. Вы – нет. Не успели. Я был там. Помню…помню, как вас выносили на носилках и складывали в ряд. Пакеты на морозе застывали и хрустели.

Регину передернуло. Сесиль скривила рот и заплакала, но Серена не дернулась – ее лицо было таким же мокрым.

– Тебе стоило снести этот дом до основания, а не ремонтировать, – пробормотал Себастиан глухо, отвернувшись.

Рудольф пожал плечами, повозил стаканом по столу, а потом потянулся к бутылке и хлебнул из горлышка, вытирая рот ладонью.

– Родовое гнездо.

– Да нет уже никакого рода, – грубо сказала Серена. – Продал бы все и уехал.

Регина не чувствовала в ней злости – только боль.

– Ну, – протянул Рудольф, болтая бутылку, – я не смог. Станешь меня за это осуждать?

– Прекрати, – не вытерпел Себастиан. – Мне завидно. Убери, пока я ее не разбил к черту. И ты тоже, – он зыркнул глазами на Регину, снова тянущую руку к кофейнику.

– А я-то что?

– А он кофеман, – пояснил Рудольф с долей мрачного веселья. – По три чашки утром пил.

На несколько секунд в столовой повисла тяжелая тишина, а потом Себастиан фыркнул, и Рудольф подхватил его смех.

– Это так тупо – мы обсуждаем такие вещи, а потом скандалим из-за бутылки коньяка!

– Это очень в вашем стиле! – заявила Серена. Впрочем, ее взгляд потеплел. Сесиль, про которую забыли, давно перестала рыдать, и теперь взирала на всех огромными влажными глазами, не забывая размазывать по лицу стремительно высыхающие слезы.

После библиотеки Регина пообещала себе, что будет лучше за ней следить.

– А где ты был в тот день? – вдруг спросила Серена. – Мы ждали тебя.

– Я был занят на работе, – ответил он тут же. – Составлял презентацию для совета директоров.

– У нас была прощальная вечеринка. Но ты не приехал – как обычно был занят. И это тебя спасло. Не думал, что твой трудоголизм так может, – Себастиан хмыкнул, но совсем невесело. – Честно говоря, я думал, что лет в сорок тебя хватит инсульт.

– Все еще может быть, – хохотнул Рудольф в ответ.

Их идиотский юмор сводил Регину с ума – несмотря на произошедшие события, иммунитет к подобным вещам так и не вырос. В попытках отвлечься она принялась рассматривать братьев – несмотря на очевидное сходство, отчего-то именно сейчас все их отличия бросались в глаза особенно сильно.

Себастиан сверкал зеленью широко раскрытых глаз, пока Рудольф щурился, прикрывая свои цвета свинцовых вод. Себастиан постоянно двигался: теребил манжеты рубашки, ерошил волосы, вскидывал тонкие брови и весь будто бы был на взводе, а Рудольф выглядел достаточно мирным – может из-за трети бутылки, плещущейся внутри, а может, потому что просто был спокойнее.

Наверное, они не знали, куда деваться от женского внимания. Себастиан явно был знатным сердцеедом за счет своего огненного темперамента, а Рудольф… о, он определенно привлекал своей холодностью.

Стоп. Регина подцепила нитку своих мыслей и безжалостно щелкнула ножницами. Не стоило думать об этом вот так. Несмотря на то, что ее влекло к Рудольфу (и вероятно, в этом была взаимность), сейчас было неподходящее время. К тому же, с чего бы ее вектор вдруг начал постоянно смещаться в другую сторону?

О Боже, ей действительно стоило остановиться – в конце концов, на кухне собралась вся семья, и кто знает, вдруг призраки могли уловить отголоски мыслей и чувств?

Она воровато огляделась – близнецы возились за столом. Сесиль придвинула к себе стопку писчей бумаги, которую Регина не убрала, когда работала над статьей, и уже успела сложить пару журавликов разной степени корявости. Серена черной ручкой рисовала на одном из них какие-то узоры.

– А на этом птичек, пожалуйста! Или лучше рыбок! – велела Серена. Сесиль согласно замычала, не отвлекаясь.

Их щеки отливали румянцем.

Регина покосилась на Рудольфа – он уже заметно порозовел щеками после выпивки, стоял, уперевшись бедром об стол рядом с Себастианом и ожесточенно спорил, потирая пальцы.

– Не трогал я твою машину! Нужно мне твое корыто с гайками!

– Не ври! Она едва едет! Я оставил ее в идеальном состоянии, она только с конвейера!

– Может, ты просто хочешь устроить скандал на пустом месте, м?

Он так растратит себя до последней капли, даже не заметит.

Регина подошла поближе, стянула с пальца самое простое кольцо и аккуратно вложила ему в ладонь, сгибая кулак. Он улыбнулся уголками губ и натянул его на мизинец.

Сесиль подняла голову и с недовольством посмотрела в их сторону, но ничего не сказала.

Глава 18

Рудольф после долгих уговоров и заверений в том, что с ней все будет хорошо, все-таки ушел в спальню, взяв обещание обязательно прийти, если станет одиноко или страшно. Она дала его с легким сердцем, и в очередной раз преодолев колоссальное внутреннее сопротивление, все-таки завела себя в ванную комнату, и после тщательного обследования каждого угла смогла войти в душевую кабину – одна только мысль о пенной ванне вызывала у нее приступ тревоги.

Оставалось надеяться, что никто не подтолкнет ее в спину достаточно сильно, чтобы она раскроила череп о какой-нибудь угол.

К счастью, все обошлось; она вышла обратно в спальню, заплетая высушенные волосы в косу, и обнаружила там Себастиана. Как обычно, он восседал в кресле у зеркала, и его глаза мерцали в слабом свете прикроватной лампы.

– Стережешь? – поинтересовалась она, уже не удивляясь – этот дом, а в особенности ее спальня, был хуже, чем проходной двор.

Она была ему благодарна – несмотря на всю возможную защиту, навешанную на руки, она не чувствовала себя в безопасности – постоянное ощущение, будто кто-то, кого она еще не встретила, смотрит прямо в затылок, действовало на нервы. Но Себастиан был здесь, и кажется, никуда не собирался уходить.

– Разумеется, – таким же тоном ответил он, страшно занятый ковырянием пуговицы на рукаве. – Знаешь, так бесит! Я никогда не носил одну и ту же вещь дважды, и застрял в самой идиотской дежурной рубашке.

Регина ничем не могла ему помочь. Как правило, призраки оставались в той одежде, в которой умерли, и это никак нельзя было изменить. Хотя, справедливости ради, не то, чтобы Регина когда-то пыталась заниматься чем-то подобным.

– Рудольф неплохо справляется, – бросил Себастиан небрежно, убедившись, что нитка никуда не денется.

Регина, наблюдавшая за этим, пожала плечами, заползла под одеяло и уставилась на балдахин.

– Ты думал, будет хуже?

– Я вообще не думал, что ты это сделаешь. Меньше знает, крепче спит, и все такое.

– Он и так прекрасно понимал, что происходит. Я больше не хотела выставлять его дураком.

– И проходить через это в одиночку, да?

Пожалуй, так оно и было. Но Регина не собиралась признаваться, что он прав.

– Ты так и собираешься сидеть над душой? – спросила она недовольно, переводя тему.

Он ухмыльнулся.

– Хочешь, чтобы я лег над душой?

– Делай, что хочешь, но не сверли меня глазами.

Себастиана не нужно было уговаривать – он тут же растянулся поверх одеяла, обдав ее холодным запахом земли и постоявших в воде лилий.

Призраки часто пахли тем, в окружении чего остались после смерти. Должно быть, в день похорон было много цветов.

– А почему ты не с Рудольфом ночуешь? – спросил он, пока Регина возилась на второй половине кровати.

– Я не знаю, – честно ответила она. – Может, я просто опасаюсь, что являюсь для него только слабенькой заменой тех, кого он потерял…

– Рудольф вовсе не такой, – оборвал ее Себастиан. – Мы с ним воевали, но я признаю, что он лучшая часть семьи. Он никогда не воспользуется тобой и не обидит. Если сомневаешься, просто подожди. Ты все увидишь.

Уверенностью в его голосе можно было двигать горы. Регина скосила глаза, чтобы посмотреть на него и наткнулась на ответный взгляд.

– А ты на него похож? – спросила она.

Отчего-то ей было важно услышать ответ.

– Я не знаю, – ответил Себастиан после долгого молчания. – Но я бы посмотрел на его реакцию, войди он сюда и увидь, как ты пускаешь на меня слюни во сне.

– Я не пускаю слюни! – возразила Регина, тут же упустив малейшую серьезность.

– Конечно, пускаешь!

Они препирались еще какое-то время, прежде чем она наконец заснула – спокойно и без сновидений.

Наутро Себастиан ушел, и честно сказать, это стало некоторым облегчением. Стоило Регине вспомнить их разговор, и она тут же задумалась – а какое ей вообще дело до того, какой Себастиан?

И все-таки, вопрос остался не отвеченным, а значит, продолжал болтаться в голове.

Бриджет объявилась через пару дней – как раз к моменту, когда Регина начала ясно понимать: происходящее медленно, но верно сводило ее с ума. И не только ее – Рудольф был слишком уж бодр и весел, и причины этого состояния продолжали следовать за ним по особняку в попытке наверстать упущенное.

Несмотря на разговоры, Рудольф по-прежнему не обращал никакого внимания на меры предосторожности – делился собой так щедро, будто шампанское по бокалам разливал. Вот только эти бокалы были бездонные, а Рудольф никак этого не понимал и стремительно шел по пути Вероники. И каждый раз одергивая его, Регина чувствовала себя так, будто забирала у него последнюю радость в жизни.

– Я боялась, что ты не позвонишь, – призналась Регина, когда им принесли меню и оставили наедине.

Бриджит посмотрела на нее поверх папки.

– Сказать по правде, у меня были мысли отказаться. Но я все-таки решила помочь – из уважения к твоей матери. Она всегда мне помогала, и на работе, и после смерти Томаса. Было бы неправильно поступить с тобой иначе. Даже если ты этого заслуживаешь.

Регина не нашла достойного ответа – в конце концов, Бриджит была права – она поступила не лучшим образом, когда уехала и пропала.

– Я знаю, этого недостаточно, но позволь мне заплатить за ужин, – наконец попросила она, глядя сквозь строки меню.

– Идет, – согласилась Бриджет. – Но я закажу дорогое вино.

– Ну разумеется.

Регина оглянулась по сторонам. Раньше в этом ресторане отмечались все значимые праздники – свадьба Бриджет и ее мужа, успешно сданные экзамены Регины, юбилей Джоанны и еще множество, множество событий их, в общем-то тихой жизни.

Теперь здесь все было по-другому: новый ремонт и мебель, совершенно другое меню и атмосфера. За столько лет от того ресторанчика, который Регина помнила, ничего не осталось.

Когда Бриджет сказала, что хочет встретиться здесь, Регина не стала возражать, но теперь разочарование постепенно приобретало все более четкие контуры.

– Так что ты узнала? – поинтересовалась она нетерпеливо, едва они сделали заказ.

Бриджет хмыкнула.

– Ты хочешь вытрясти из меня всю информацию даже раньше, чем принесут напитки? К чему такая спешка?

Регина могла подождать – времени было достаточно – но любопытство чесалось все сильнее. И судя по виду Бриджет, ей явно было, что рассказать.

– Ты права, – все же произнесла она примирительно. – Давай сначала поедим и выпьем.

Они чокнулись бокалами и пригубили вино, оказавшееся действительно хорошим – Бриджит разбиралась в таких вещах.

– Ну так что, – начала она, не скрывая интереса. – Как вы познакомились?

Чтобы что-то получить, нужно было что-то отдать взамен – тетя действительно намеревалась провести допрос.

– Я приехала сюда на день рождения мамы, – Регина смирилась с судьбой. – А он хоронил Веронику. Ему стало плохо, и я помогла добраться до машины. Спустя пару дней знакомства он пригласил меня в особняк и предложил остаться там на некоторое время – я пишу исследовательскую работу по старым домам, и мне нужна информация. Потом я вернулась домой.

– Но почему ты снова оказалась здесь? – салат принесли, но тетя так и не взяла вилку в руки, увлеченная. – Это любовь?

– Ты читаешь много романов, да? – хихикнула Регина. – Я не уверена. Пока мы просто присматриваемся. Он через многое прошел, ему тяжело. Я уволилась с работы и приехала обратно. И решила расширить тему исследования, посвятить ее семье. Потому мне и нужны причины их гибели – расспрашивать все подробности у Рудольфа не лучшая идея.

Она наконец закончила и принялась за свой извечный «Цезарь».

– Так ты в самом деле хочешь написать о Блэквудах? – уточнила тетя Бриджет. – Потому что, если да, то у тебя может выйти огромный роман! Старейшая фамилия, уходящая корнями очень, очень далеко назад. А еще у них было прозвище – хилое семейство.

– С чем это связано?

– С тем, что они постоянно находились на грани исчезновения, по-другому это не назвать. Почитай их историю, наверняка она есть в местной библиотеке.

– Все в самом деле было настолько плохо?

Бриджет откинулась на спинку стула, покачивая в руке бокал. Ее взгляд сменился на недоуменный.

– Ты что, совсем не знаешь о семье, в которой живешь? Честно сказать, я вообще не понимаю, как можно спокойно там оставаться. Призраки по ночам посудой не гремят?

Регина подавилась вином.

– Интересная реакция, – заметила Бриджет, подавая ей салфетку. – Я что-то не то сказала?

– Все в порядке. Сухарик слишком…сухой. Так, о чем ты?

– О том, что они мрут, как мухи. Не смотри так на меня, – тетя погрозила пальцем, заметив взгляд Регины, – это правда. Мало кто из них дожил до почтенной старости – насколько я помню, только дед и бабка Рудольфа. И то непонятно, повезло им или нет: ходили слухи, что под конец они были изрядно не в своем уме.

– Ну так, а что все-таки с последним поколением? – не выдержала Регина.

Бриджет отодвинула от себя опустевшую тарелку и тут же появившийся официант молниеносно ее забрал. Она подождала, пока он уйдет на достаточное расстояние, прежде чем наконец перешла к тому, чего Регина так сильно ждала:

– По документам значится следующее: четверо из них – Сесиль, Серена, Себастиан и Виктор – умерли в результате отравления угарным газом. Вскрытие не показало никаких других возможных причин. Корделия погибла, свернув шею при падении с лестницы. Это была мгновенная смерть. В крови Себастиана, Серены и Виктора обнаружили алкоголь – они были пьяны. Отец и мать сильно обгорели. Я имею в виду, очень сильно. Страшно представить, через что прошел Рудольф, когда опознавал их – ему пришлось сделать это на правах единственного родственника. Вероятно, были опасения, что мог погибнуть кто-то из прислуги.

Регина медленно положила вилку на стол. Остатки аппетита отшибло.

– Ну, – произнесла она, глотнув из стакана воды, – теперь понятно, почему ты не хотела говорить сразу.

– Там были фотографии. Хочешь взглянуть?

– Нет! – воскликнула Регина слишком громко, и продолжила тише. – Не показывай мне ничего. Я понимаю, ты привычна к подобным вещам, но я хочу спокойно спать по ночам.

Бриджет пожала плечами.

– К такому невозможно привыкнуть. Те, кто умирают в больнице, обычно выглядят несколько иначе.

Регина покачала головой. Она не была готова смотреть на мертвые лица тех, кто ходил по особняку каждый день. Неважно, что они не были живыми – выглядели они совершенно нормально.

Даже представить их, представить Себастиана на холодном металлическом столе… Она передернула плечами в попытке сбросить накативший озноб.

Сейчас ей как никогда захотелось поспешить обратно, чтобы убедиться, что Себастиан все еще там – привычный, чуть язвительный. Что он еще не пропал, даже если и должен был.

Клокочущее ощущение в горле преследовало ее до конца ужина.

Ночью Регине не спалось. Получив от Рудольфа уже традиционный поцелуй в щеку на прощание, она пронаблюдала за тем, как он скрывается в спальне, и спустилась вниз, в библиотеку, прихватив ноутбук и записную книжку.

Несмотря на огромные окна, сквозь которые заглядывала темнота, и эхо, гуляющее между стеллажами, она прочно засела в ее душе, и среди множества комнат гостиных и кабинетов Регина раз за разом продолжала приходить именно туда.

К тому же, она не успела после ужина зайти в рано закрывающуюся городскую библиотеку, и теперь надеялась найти что-то либо на полках здесь, либо на худой конец в интернете.

Все книги здесь были расставлены в строгом порядке – по фамилиям авторов, по названиям и по дате публикации. Этим явно занимался не Рудольф, максимумом которого было сложить комиксы в небрежную стопку – скорее, кто-то из семьи нанял для сортировки очень компетентного работника. Или просто терпеливого – перебирать все стеллажи вряд ли было занятием мечты. Хотя, может, кто-то получал от подобных вещей удовольствие.

Она потратила какое-то время на то, чтобы сообразить, где следует искать, и двинулась в нужную сторону, вчитываясь в строки.

Никакой историей семьи на полках не пахло, зато пыли было предостаточно: то ли клининг не уследил, то ли она просто скапливалась здесь быстрее.

Регина досадливо вздохнула, слезла со стремянки и пошла на любимый диван, по пути погасив верхний свет – торшера рядом со столиком и света от экрана было вполне достаточно.

Бриджет ошиблась – о Блэквудах никто не писал мемуары. Точнее, если они и были, то поисковик об этом не знал. Зато вылезло множество статей – новые и старые, с цветными фотографиями и размытыми черно-белыми, они зарябили перед глазами.

Регина натянула на озябшие ноги плед, пожалев, что не надела теплые носки, и принялась читать, поправляя сползающие по скользкому от ночного крема носу очки.

«Свадьба года: Виктор Блэквуд сочетался узами брака с Корделией Джонсон», – сообщала главная городская газета, датированная восемьдесят третьим годом. Был и снимок – статный мужчина явно слегка за тридцать гордо смотрел в камеру, аккуратно обнимая миловидную невысокую женщину, чуть смущенно улыбающуюся, сжимающую пышный свадебный букет.

Она видела их общий портрет в холле – кто их восстановил? Они же тоже пострадали при пожаре, неужели художники писали их с нуля? По чему они ориентировались?

Рудольф явно пошел внешностью в мать – такие же темные волосы, такие же серые глаза. Вот только ростом был намного выше.

«Себастиан Блэквуд замечен в «Ройал Блад» с новой спутницей – старые отношения окончены?», – желтая газетка беззастенчиво сфотографировала его, выходящего из ресторана вместе с симпатичной брюнеткой. Он загораживал рукой лицо.

«Гибель семейства Блэквуд: роковая случайность или жестокая судьба?» – этот заголовок она видела – кто-то подсунул ей газету во время очередного визита сюда четыре года назад. Бледное осунувшееся лицо Рудольфа, особняк с чернеющими провалами окон на первом этаже, и похороны – пять закрытых гробов и цветы, повсюду цветы.

Регина полистала дальше.

Новая статья, постарше. Темой была свадьба Виктории Блэквуд – кажется, она была бабушкой Рудольфа. Ее избранником был приятный на лицо чуть полноватый мужчина с добрыми глазами. Сама Виктория была обворожительна – все члены семьи Блэквуд отличались красотой, причем, она была основана не на академически правильных лицах, скорее, на крошечных изюминках, придающих им особое очарование.

И ничего, что могло бы ей помочь.

Журнал «Паранормальный мир» привлекал к себе внимание громким заголовком: «Проклятье Блэквудов», – гремели ярко-красные буквы на фоне фотографии особняка. Регина щелкнула на статью, особо ни на что не надеясь.

«Ни для кого не секрет, что семейство Блэквуд является старейшим – оно берет свое начало еще со времен древних королей, и принимало непосредственное участие в истории становления той страны, в которой мы сейчас живем. Гордые представители фамилии были замешаны в сражениях, дворцовых интригах и политических союзах – но позднее отошли от дел, и грамотно используя нажитое имущество, сумели основать огромное количество бизнесов, со временем лишь увеличивая свои богатства и влияние. Но так ли все просто и понятно? Какие тайны могут скрываться за коваными заборами роскошного особняка?

На протяжении столетий славная семья находится всего лишь в паре шагов от вымирания – дети не рождаются, или же появляются на свет мертвыми, или слабыми и больными, а повзрослев сходят с ума и опять умирают. Каждое поколение с трудом производит на свет наследника, а в начале двадцатого века мужская линия Блэквуд вовсе прервалась – и единственными продолжательницами рода стали Эмма и Виктория Блэквуд. Первая скончалась при невыясненных обстоятельствах, вторая же с превеликим трудом подарила миру единственного ребенка – Виктора. Впоследствии она, по неподтвержденным данным, сошла с ума, как и ее супруг, Эрик, взявший фамилию жены.

На самом деле, великим чудом является тот факт, что ныне здравствующие Виктор и его супруга Корделия стали родителями три раза – и все их дети благополучно дожили до совершеннолетия, превратившись в настоящую золотую молодежь города (исключением стала лишь Сесиль Блэквуд, которая по неизвестным причинам не появляется в свете). Но пока они не задумываются о продолжении семьи, а занимаются устройством своей карьеры – а это значит, что их род снова под большой угрозой.

Почему над этой семьей сгустились такие темные тучи? В чем может быть причина?

Среди жителей города существует легенда о том, семья была проклята много лет назад – якобы во времена инквизиции они имели отношение к массовым казням ведьм, и одна из них решила образом отомстить, обрекая их на такую судьбу. Также часто встречается теория о том, что в их роду присутствовало кровосмешение – и поэтому род постепенно терял свою силу. Но это заявление не имеет никаких доказательств – задокументировано, что на продолжении столетий Блэквуды женились и выходили замуж за тех, кто не был им родственниками.

А какие предположения у вас, дорогие читатели? Присылайте свои версии к нам в редакцию, и мы опубликуем самые лучшие!»

Ладно, это уже было что-то. По крайней мере, у нее появились какие-то куски касаемо прошлого семьи – правда, было непонятно, правдивые они, или же нет – комментарии к статье пестрели бредовыми теориями и негативными комментариями: люди, не стесняясь в выражениях, выказывали свое мнение.

Она не впервые встречалась с информацией о том, что семья была небогата на продолжателей рода. Это сейчас было в порядке вещей родить одного ребенка, или же вовсе принять решение не заводить детей, но в прошлом семьи старались обзавестись как можно большим количеством наследников – как минимум, потому что они часто умирали в раннем возрасте, а нажитое имущество надо было кому-то передать.

Ей нужно было найти генеалогическое древо, раз уж об этом зашла речь.

Кто знает, может быть, семья и вправду носила на себе печать проклятия? Раньше Регина относилась к подобному скептически, но чем больше становился ее возраст, тем меньше сомнений в ней оставалось – если уж она видела призраков, наверняка был кто-то, кто умел делать что-то большее.

Она провозилась со статьями еще какое-то время, но больше не нашла ничего толкового – только дублирующие друг друга новости, да журналисты, обсасывающие одно и то же по множеству раз.

Кислая досада растеклась по всему телу, и скинуть ее в ближайшее время не представлялось возможным. Регина отставила ноутбук на столик, потерла затекшие ноги и встала, подхватив плед и замотав в него плечи.

Рудольф рано уехал в офис, хотя весь его вид говорил о том, что больше всего он мечтал остаться дома. Но ему нужно было провести совещание, и он ворчал об этом весь завтрак, пока Сесиль, вряд ли понимавшая его речи, прыгала вокруг стульев, играя в некоторое подобие классиков.

– Не скучайте без меня, – сказал он, наконец собравшись уходить. – Я вернусь пораньше.

– Не волнуйся, – воскликнула Сесиль, болтая хвостиками. – Мы никуда не можем уйти!

Рудольф кинул на нее совершенно дикий взгляд, прежде чем скрылся в коридоре, ведущем к гаражу.

Регина, слышавшая диалог, молча поджала губы.

Иногда Сесиль говорила действительно неприятные вещи, даже если не понимала этого.

Элоиза приехала позже – забежала в холл, подгоняемая морозом, сняла теплую куртку и потерла красные пальцы, чуть виновато улыбаясь.

– Из-за снегопада такси едва ползают! Не успевают расчищать дороги. Каждый год одно и то же. Все благополучно? Надеюсь, Рудольф не добрался до кухни?

Регина, встретившая ее, ухмыльнулась.

– К счастью, нет. Там все хорошо.

Элоиза кивнула.

– Отлично. Пойду, займусь делами. Скоро приедет клининг.

Она крылась в крыле, где была ее комната, и в холле снова стало тихо.

Регина прошлась туда-сюда по холлу, в надежде уловить какие-нибудь энергии, но вскоре плюнула на это бесполезное занятие и поплелась на второй этаж – быть может, уборка доберется туда не так скоро, и она успеет немного посидеть в тишине. Ей нужно было подумать.

Приближался ее день рождения – неумолимо, как поезд к станции. Казалось бы, совсем недавно она равнодушно принимала поздравления от студентов – и вот, он снова наступал, оповещая о том, что еще один год был прожит. Как быстро летело время!

Она остановилась у окна, глядя на кружащие за окном белые хлопья – снег был похож на мягкую вату.

А ведь Регина так и не отнесла Марисе обещанные цветы.

Спустя час она уже шла через пока еще невысокий сугроб, припоминая, где лучше повернуть, чтобы выйти прямо к могильному камню – сглаженный снегом пейзаж казался совершенно одинаковым. К счастью, сапоги были достаточно высокими, чтобы не загребать снег, и держащие только что доставленный букет руки в перчатках не мерзли – было довольно тепло.

Наконец впереди показалась та самая полянка с одиноким срубленным стволом – издалека он все так же был неотличим от настоящего. Светло-серый камень под дневным светом оказался испещрен крошечными трещинками, но все еще выглядел довольно надежно и внушительно.

– Вот, это вам, – сказала Регина, стряхнув с камня снежную шапку и положив рядом букет кремовых роз. – Простите, что так долго.

Порыв ветра снес с еловой ветки немного снега, упавшего Регине на плечо. Она слабо улыбнулась.

– Не сердитесь. Я выбрала для вас самые красивые цветы.

После множества воспоминаний, которые Мариса пожелала ей показать, Регина уже знала, что та любила кремовые платья – непременно пышные, с множеством юбок, они колыхались, как лепестки, при каждом ее шаге. Светлая кожа с ярким румянцем на скулах, темные завитки волос… Мариса была очень, очень красивой женщиной.

И завяла, истлела так же, как живые цветы, что приносили на могилу ее потомки.

Снег продолжал медленно падать, собираясь на бумажной обертке.

Регина повернулась, чтобы уйти – Себастиан стоял за ее спиной, спрятав руки в карманы. Его зеленые глаза на свету казались совсем бледными.

– От тебя исходит такая аура уныния, что аж тошно, – заявил он.

Регина подняла брови до самой шапки.

– Вот уж извини. Не надо ходить за мной следом, и не будешь это чувствовать.

Он удивился так сильно, будто она сказала несусветную глупость.

– Чем же еще мне заниматься?

– Ну не знаю, найди мне семейное древо вашей семьи, например. Не знаю, правда, как мне это поможет. Или покажи, где лежат вещи, которые помогут мне их увидеть.

– Ты вообще знал, что вас называли «хилое семейство»?

Себастиан шел чуть впереди и теперь преспокойно загребал снег своими туфлями – впрочем, за ним не оставалось ни единого следа. Он выглядел настолько дико в рубашке посреди улицы, что Регина то и дело одергивала себя от порыва отдать ему шарф, чтобы согреть.

– Знал, конечно, – ответил он, отодвигая в сторону голую ветку, которая тут же прилетела Регине прямо в лицо – она возмущенно воскликнула, потерев щеку. – Осторожно, ветка, – в его голосе послышалась издевка. – Такие слухи нельзя скрыть. Что поделать, кажется, мы и вправду несколько… дохловаты. Ха, шутка.

Вот бы стукнуть его по хребту, подумала Регина, пряча руки поглубже в карманы. Жаль, это ему уже не поможет. Горбатого не исправила даже могила.

– Так что там с твоей унылой физиономией?

– Завтра мой день рождения, – ответила Регина, решив отложить возмездие до лучших времен. – Мне исполнится двадцать девять.

– Надо же, большая девочка! А Рудольф в курсе?

Регина пожала плечами.

– Думаю, да – он делал мне больничный лист.

– Готовься – скорее всего, он приготовил для тебя что-то. К тому же, у тебя почти юбилей. Не думал, что ты козерог, кстати. Скорее уж рыба.

– А ты что, много знаешь об этой теме? – поинтересовалась она, расчищая сиденье лавочки у аллеи, чтобы присесть.

Он дурашливо фыркнул.

– Вовсе нет. Но мне казалось, ты знаешь, на правах медиума-гадалки, или кто ты там есть. Теперь ты старше меня – я до этого возраста не дожил. Как-то ты не слишком жаждешь праздника, да?

– Я всегда такая в преддверии дня рождения. Не люблю этот день.

– Почему? – спросил он, плюхаясь рядом.

Регина уставилась на шарики декоративных лиственниц – без своей хвои они были похожи на кружево.

– Не знаю. Может, жалею об упущенных возможностях. Может, не хочу стареть.

– Я бы много отдал, чтобы постареть, – произнес Себастиан небрежно; впрочем, сквозь голос все равно слышалось отчаяние. – Но валюты, способной меня вернуть, не существует.

Ей нечего было сказать – слов, способных его утешить, не писали ни в каких словарях.

– Я хочу попросить. Раз уж у меня день рождения, может ли стать подарком один спокойный день? Без того, чтобы меня пытались растащить на куски, или хотели убить.

Себастиан покусал губы.

– Раз уж ты просишь… Я сделаю все, чтобы этот день прошел спокойно. И кстати, у меня тоже есть, что тебе подарить. Если спустишься вниз ночью, я покажу.

– Ты приготовишь мне сюрприз?

Себастиан улыбнулся – как всегда, задорно и заразительно. У него получалось посеять в ней зернышко веселья даже слишком просто. И ей бы стоило об этом беспокоиться, но почему-то сердце было спокойно.

– Небольшой. И принарядись!

– Знаешь, я терпеть не могу сюрпризы, о которых я знаю, – пожаловалась Регина.

– Переживешь. Думай обо мне, когда будешь веселиться с Рудольфом, – на последней фразе он задвигал бровями, ухмыляясь, вызвав у Регина новую порцию веселья.

Он был так, так чертовски очарователен – кроме тех моментов, когда вел себя, как придурок.

– Касаемо семейного древа, – Себастиан вдруг вспомнил о том, что она просила, – Я могу составить его. Если ты кое-чем со мной поделишься.

Его пальцы заиграли в непосредственной близости от ее кармана.

– Тебе не кажется, что ты наглеешь? Это тебе надо, чтобы я разгадала ваши грязные секреты!

В его глазах мелькали смешинки – быстрые и блестящие, как золотые рыбки. Регину заворожило.

– Но ведь и ты этого хочешь, разве нет? – уточнил он лукаво.

– Пожалуй, – согласилась Регина, опустив взгляд на его губы и тут же вздернув обратно.

Что за черт?!

– Тогда делись!

Пришлось снимать кольца и убирать их в перчатку. Стоило пальцам избавиться от ноши, как кулак Себастиана нырнул к ней в карман, и он счастливо зажмурился, получив то, чего хотел.

– Несносный мальчишка! – проворчала Регина, прикрывая глаза и растекаясь по спинке лавки – несмотря на мороз, ей стало тепло.

– Я тебе и таким нравлюсь, – парировал Себастиан, прижавшись к ее боку и принимаясь что-то насвистывать.

У Регины не нашлось, что возразить.

Глава 19

По склепу метался ветер. Он путался между колоннами, спотыкался о стены и исступленно, отчаянно выл.

Регина стояла в самом центре – гробы лучами расходились вокруг. Руки тряслись, а из открытого рта не вырывалось ни звука – язык примерз к небу и не повиновался.

Он стоял напротив – бледный, стройный, с всклокоченными рыжими волосами и диким огнем в зеленых глазах. Рассматривал ее молча, как вазу на витрине магазина.

От запаха лилий кружилась голова.

Регина моргнула и его лицо изменилось – кожа поползла со скул и носа, обнажая белые кости, и волосы посыпались на плечи. А Себастиан все смотрел и смотрел.

Регина очнулась в момент, когда он наконец осыпался пылью к ее ногам, и долго еще наблюдала сквозь темноту комнаты за прозрачным силуэтом Себастиана, замершим у окна.

Утром под дверью стояли две коробки – темно-зеленые, одна на одной – не было никаких сомнений в том, кто их оставил. Пришлось немного отложить завтрак – Регина, сгорая от любопытства, втащила подарки в комнату и сорвала крышки, рассматривая содержимое.

Внутри обнаружилось совершенно потрясающее черное платье со струящейся шелковистой юбкой, окутанной тончайшим фатином. Здесь же лежали длинные перчатки. В коробке поменьше нашлись туфли-лодочки – и Регина с улыбкой отметила, что в этот раз каблук был поменьше – Рудольф запомнил, как медленно она ковыляла в прошлый раз и позаботился о ее комфорте.

Он определённо затевал нечто прекрасное. Себастиан не соврал – его брат действительно собирался поразить Регину до глубины души.

Ей нужно было сказать ему о том, что так мягко защекотало внутри. Регина аккуратно закрыла коробки и поспешила вниз, не переставая по-дурацки улыбаться и так и норовя потерять свои пушистые тапочки.

Рудольф уже суетился в столовой, расставляя тарелки и стаканы. Должно быть, снова отпустил Элоизу – ее голоса не было слышно, да и она никогда бы не подпустила его к такому ответственному делу. При виде Регины и ее счастливого лица Рудольф тут же оживился и едва не опрокинул кофейник на тарелку с круассанами.

– С днем рождения! – воскликнул он, но Регина ничего не ответила – вместо этого она обняла его за шею и поцеловала. Его руки тут же обернулись вокруг ее талии и притянули поближе. Он пах свежим кофе и лосьоном после бритья, а ткань домашнего джемпера мягко скользила под пальцами.

– Это принимать за «спасибо»? – спросил он чуть озадаченно, убирая растрепавшиеся волосы с ее лба.

Регина улыбнулась – застенчиво и мягко.

– Твои подарки – нечто.

– Тебе нравится? Если нет, я попрошу прислать другие варианты…

– Мне очень нравится. И отдельное спасибо за туфли. Но куда ты меня поведешь в этом?

Рудольф ухмыльнулся, не скрывая своего довольного вида.

– Терпение, только терпение. У меня большие планы на сегодня. Если ты не возражаешь.

Не в силах справиться с бурлящими эмоциями, Регина ткнулась лбом ему в плечо, и Рудольф, посмеиваясь, обнял ее снова.

Разве она могла? Удовольствие и предвкушение в его глазах были слишком очевидными, чтобы она сказала хоть слово против. Да и не хотела.

– Я расстарался для тебя, – объявил Рудольф, возвращаясь к сервировке стола. – Хочешь, откроем шампанское?

– Лучше кофе, я плохо спала. А где кофейные чашки? – она оглядела стол и встала. – Я схожу.

– Я сам! – возразил Рудольф, но Регина уже отправилась в сторону кухни.

Стол был завален неаккуратно открытыми коробками. На боку призывно поблескивала эмблема ее любимого ресторана.

Регина обернулась на подошедшего Рудольфа – он был немного сконфужен.

– Как ты понимаешь, за ночь я премудрости готовки не освоил.

– О, милый, – Регина снова не смогла себя остановить и нежно подергала его за пальцы. – Я знала с самого начала. Такие круассаны подают только там. Ну в самом деле? Ты великолепен и без навыков готовки.

– Ну раз ты так говоришь…

Рудольф налетел на нее, как ураган – прижал к стене и поцеловал так крепко, что у Регины закружилась голова – но она ухватилась за его плечи и устояла на ногах. Когда он отстранился, его лицо можно было выставлять в номинации «самое довольное» – и Регина чувствовала то же самое.

– А теперь завтрак! – объявил он и мягко подтолкнул ее обратно, а в столовой подтащил стулья поближе и помог ей усесться, и после налил кофе. Регина вцепилась в тарелку – свежая выпечка выглядела и пахла просто умопомрачительно.

– О, с маскарпоне, – не удержалась она от довольного возгласа. – Я передумала, неси шампанское!

– Вот это моя девочка! – хохотнул Рудольф и едва не телепортировался в кухню, мгновенно возвращаясь с запотевшей бутылкой и бокалами.

Грохнула пробка, розовое шампанское с шипением выплеснулось через кромку бокалов.

– За тебя, – произнес Рудольф. – За то, что вернула жизнь в этот дом.

Он был таким красивым в этот момент – без укладки, домашний и мягкий, с липкими от шампанского пальцами.

Она винила себя каждый день за то, что давала ему ложное ощущение счастья – он все больше верил в окончательное возвращение семьи. Как она собиралась отобрать их у него? Как она могла снова разбить ему сердце?

– Что не так? – спросил Рудольф растерянно.

Регина оторвала взгляд от пузырьков, плавающих по поверхности.

– Все хорошо, просто задумалась. Мне уже двадцать девять… Время летит так быстро. Молодость проходит.

– Это не восемьдесят, – подбодрил ее Рудольф. – Взгляни на себя: ты красивая женщина, Регина. И в старости тоже будешь отлично выглядеть.

Она улыбнулась. Мужчины редко делали ей комплименты – особенно так открыто и просто. Это было чертовски приятно.

– Так что у тебя за планы? Как я должна к ним подготовиться? Не хочу выглядеть плохо, если мы куда-то пойдем.

– Я уже обо всем договорился, – сообщил он, болтая ложкой в кофе. – Тебя будут ждать в салоне красоты, все по высшему разряду.

Регина ошарашенно смотрела на то, как он откусывал приличный кусок от своего круассана и запивал.

– Что? – наконец спросил он, заметив ее взгляд. – Я что-то не то делаю?

– Нет, – опомнилась Регина, заулыбавшись. – Просто думаю о том, какой ты великолепный мужчина.

Он улыбнулся в ответ, и Регина могла поклясться – под растрепанным шелком волос кончики его ушей заметно порозовели.

После завтрака Рудольф вручил ей визитку с адресом салона, предложил своего водителя (от него она тут же отказалась, все еще чувствуя себя неуютно) и скрылся в кабинете, пообещав, что это ненадолго. Регина только ухмыльнулась – зная Рудольфа, он мог проторчать за работой весь день, и даже этого не заметить.

Было очевидно, что Рудольф не горел желанием впускать на порог посторонних людей, не считая тех, что работали на него по нескольку лет – несмотря на то, что услуги можно было заказать на дом, он предпочел другой вариант. Да и, сказать по правде, она и сама не была готова впускать сюда кого-то, кто не был членом семьи.

Как быстро она стала причастной! Казалось бы – прошло совсем немного времени, а она уже начала считать себя одной из них, не по родству, конечно, но из-за объединяющей тайны. И конечно же из-за возникшей привязанности – ее было невозможно отрицать.

На какое-то время предоставленная сама себе, Регина приняла долгий душ, ничего не боясь – Себастиан обещал ей спокойный день, и она ему верила. Несмотря на взбалмошность, он был честен, и по-своему заботлив.

Она думала о нем, пока наносила на лицо маску в попытках подбодрить вялую после беспокойной ночи кожу.

Было в нем что-то такое… Он ощущался, как бутылка шампанского, которую хорошенько потрясли: вот-вот вылетит крышка, и искрящиеся брызги зальют любого, кто окажется в зоне поражения. Громкий, даже когда пытался говорить тише, яркий, даже несмотря на то, что был в белой рубашке, мятежный и тонко чувствующий ее настроение…

А еще он оставил на тумбочке около кровати лист бумаги – Регина с кресла у зеркала могла видеть имена, написанные корявым почерком, и кривые стрелки. Но сегодня она не собиралась им заниматься – у нее намечался самый грандиозный день рождения за всю жизнь.

До назначенного времени оставалось полчаса, когда она уселась в машину Себастиана, выбрав ее просто потому, что остальные авто пугали гораздо больше, и пока ворота гаража неторопливо поднимались вверх, с надеждой пробормотала:

– Хоть бы вспомнить, как это делается…

Откуда-то донеслись отголоски издевательского смеха Себастиана. Или может, ей просто показалось. В конце концов, он жил в ее голове слишком уж нагло.

Она вскоре расслабилась – машина, на которой кто-то заботливый сменил резину, беспрекословно слушалась и вела себя очень хорошо. Очищенная от снега дорога узкой черной лентой струилась между деревьев, мотор мягко рычал, и пойманная на радио песня пришлась по душе – все окружение в кои-то веки решило подарить ей приятный, не обремененный волнениями день.

Она не возражала, чтобы так было постоянно.

В салоне ее уже ждали и с вежливыми улыбками проводили в кресло, тут же предложив чая. Регина с благодарностью приняла тонкую чашку и огляделась. Здесь было очень красиво: заставленная букетами стойка администратора, светло-бежевые стены, увешанные картинами, большие окна, гримерные зеркала с десятком лампочек и прехорошенькие девушки, уже вовсю спрашивающие, какие у нее предпочтения касаемо макияжа.

Раньше, до переезда, она не могла себе позволить ходить в такие места – это было слишком дорого. К тому же, даже если бы она наступила своей жабе на горло и все-таки пришла, то все равно чувствовала бы себя некомфортно и не к месту. Будто она была этого недостойна.

Те времена давно прошли, и теперь Регина, вспомнив о них, лишь коротко хмыкнула, спрятавшись за чашкой. Она очень быстро привыкла к хорошему, и осознавать, что она может ходить сюда хоть каждую неделю, было приятно – причем за свои средства, а не за чужие. Однако то, что Рудольф в очередной раз позаботился и сделал все за нее, согревало получше, чем самая теплая батарея.

Интересно, знала ли ее младшая версия, оставшаяся в прошлом, та самая, постоянно уставшая, вытрепанная, тревожная, о том, что будущее, которое она отстроит собственными руками, станет таким увлекательным и по большей части благополучным? И если не знала, могла ли Регина как-то ей об этом сообщить и приободрить? Видел бог, в двадцать два она сильно в этом нуждалась.

После покраски отросших корней и стрижки ей сделали прическу – Регина попросила классический низкий пучок с крошечными локонами, добавившими мягкость образу. Макияж тоже был простым – дымка на глазах, да светлая помада – но очень красивым.

В процессе она немного поболтала со стилистами, и нашла истинное удовольствие в обсуждении последних модных показов. Регине этого не хватало – она любила подобные легкие темы и интересовалась модой, но подруг у нее не было, а Рудольф явно этим не интересовался несмотря на то, что всегда был одет с иголочки, неброско, но стильно – в этом была большая заслуга его личного портного. Обычные вещи так прекрасно не сидели, даже если бы он был атлетом (а Рудольф, очевидно, им не был), и это выдавало умелую руку мастера.

По дороге обратно Регина не удержалась и заехала в торговый центр, чтобы купить себе духи – забытая традиция сохранять счастливые моменты во флаконах вдруг вернулась и разгорелась со страшной силой.

Неторопливо побродив вдоль полок, сверкающих флаконами всех размеров и цветов, она наконец остановилась и протянула руку за тем, что был украшен крышкой в виде оленьей головы – уж слишком он выделялся среди своих собратьев. Прикрыв глаза, приблизила к носу и попала домой, туда, где Элоиза пекла на ужин пирог с малиной и карамелью, и заваривала фруктовый чай, непременно с тонкой горечью апельсиновой корки и гвоздикой. Туда, где постельное белье пахло мятой.

Туда, где ее наверняка уже заждался Рудольф.

По пути к парковке она наткнулась на несколько заинтересованных взглядов и еле дотерпела до машины, чтобы там разразиться смехом – как забавно люди реагировали на ее счастливое лицо, выделявшееся среди потока остальных угрюмых! Или может, сегодня она выглядела лучше обычного? Все-таки, она же только из салона, это должно было на что-то влиять!

Регина подмигнула своему отражению в зеркале и шустро вырулила на дорогу. Следовало поспешить, если она хотела успеть принарядиться.

Рудольфа внизу не было – наверное, он тоже переодевался. Регина отправилась наверх, где наконец разложила платье по кровати, ласково проводя по нему рукой – нежный фатин так и просился под ладонь. Как и предполагалось, оно село просто идеально – настолько, что застегнуть тоненькую молнию на спине не представлялось возможным. Чертыхаясь, она вышла в коридор, добралась до спальни Рудольфа и постучала.

– Можно? – и, услышав приглушенное мычание, вошла.

Рудольф показался из гардеробной, упакованный в черный костюм – из белого на нем была только рубашка, да кончик платка, торчащего из кармана. Черная бабочка, блестящие запонки на манжетах, туфли – он был похож на главный приз, который она жаждала заполучить.

Рудольф улыбнулся, пока Регина рассматривала его уложенные назад волосы – в свете люстры они отливали серебром. Надо же, такой мужчина, и поведет ее на свидание. Младшая версия Регины упала бы в обморок. Старшая тоже могла бы, на самом деле.

– Ого! – наконец произнесла она восхищенно. – Ты выглядишь отлично!

– Спасибо! – кажется, он остался доволен произведенным эффектом. – Ты готова? Все хорошо?

Она даже на секунду забыла, зачем пришла.

– Не совсем, – Регина повернулась спиной.

Рудольф тут же подошел – его на редкость теплые руки бережно коснулись талии, и пальцы потянули собачку замка вверх.

– Тебе очень идет, – произнес он. – Я сомневался насчет цвета, но зря. Ты обворожительна.

Он поправил воздушный рукав, чуть приспустив с плеча, и задевая голую кожу.

Мурашки тут же устремились вниз, стартовав с затылка. Регина вздохнула, разворачиваясь – Рудольф смотрел на нее потемневшими глазами. Прежде она не видела, чтобы они были такими. Как грозовые тучи, но в хорошем смысле слова.

Щекам стало жарко.

– У тебя отличный вкус, – сказала она, чтобы разбавить густеющую тишину.

Он серьезно кивнул и поманил ее за собой, возвращаясь обратно в гардеробную.

– Не хватает пары мелочей.

Заинтересованная, она последовала за ним – Рудольф как раз снимал с плечиков меховое манто. Черные шерстинки тут же заиграли на свету.

– Это мамы, – сказал он, заметив вздернутые брови. – Зима все-таки.

Боже, конечно, она позволила ему набросить манто себе на плечи и зажмурилась от удовольствия!

– И еще, – должно быть, он решил ее добить – в руках Рудольф держал сверкавшее мириадами огоньков бриллиантовое колье.

Очевидно, стоившее целое состояние.

Иногда Регина забывала, что Рудольф был отвратительно богат – он ел вполне обычную еду, ездил на неприметной черной машине, просто одевался и не имел никаких замашек. А потом он делал что-то подобное – и она тут же вспоминала, что продукты были доставлены из лучших магазинов, готовые блюда – из самых дорогих ресторанов, а эмблема на капоте авто сообщала о том, что такой транспорт могли купить далеко не все.

Ему не нужно было что-то из себя строить и доказывать. Он просто был таким с рождения.

– Рудольф, – вытолкнула из себя Регина. – Это слишком.

Он не обратил внимания – коротко щелкнул замком у нее на шее и отошел, оглядывая результат.

– Иди сюда, посмотри.

Как на ниточке, она подошла – они отразились в огромном зеркале. Под ошарашенным взглядом Рудольф достал из кармана телефон и сделал пару фото.

– Знаешь, мой любимый фильм – «Красотка», – жалко пробормотала Регина, глядя на его лицо в отражении.

Он притянул ее к себе за талию и чмокнул в висок – на каблуках она была достаточно высокой, чтобы не пришлось наклоняться.

– Я хочу тебе кое-что сказать.

Она уловила ломкие интонации в его голосе – Рудольф волновался.

– Что-то, от чего я заплачу?

– Я постараюсь этого не допустить. В общем, – он выдохнул, – почему это вдруг так сложно?! Я устраиваю совещания на сотню человек, и чувствую себя нормально! А сейчас собраться не могу…

Регина мягко погладила его по спине, ничего не говоря. Наконец он собрался с мыслями и начал, старательно отводя взгляд:

– Признаться, когда ты уехала, на короткое время я решил, что мне не стоит поддерживать с тобой связь. Знаешь, я просто боялся, что эта чертовщина заденет и тебя тоже, а я ничего не смогу сделать – снова.

Она хотела было что-то сказать, хоть и не знала, что именно, но он еще не закончил – набрал воздуха и продолжил:

– Я зарабатываю деньги по инерции просто потому, что умею делать это лучше всего. Я давно купил все, что хотел, и не знаю, почему продолжаю пополнять свои счета. Что-то идет на благотворительность, что-то – на поддержание молодых бизнесменов, а остальное – просто числа, которые я не считаю. Но сейчас мне в удовольствие тратиться на тебя. Я понимаю, что тебе может быть неловко – я вожусь с тобой, как с куклой, но пожалуйста, просто… позволь мне. Это делает меня счастливым.

– Рудольф, – Регина мягко прервала его, – все в порядке. Ты прав, мне неловко, но также и очень, очень приятно. Знаешь, чувствовать себя значимой, важной, интересной – это в новинку для меня. Может, ты сочтешь меня меркантильной, но я не буду говорить тебе ничего против.

– Меркантильной? – переспросил он, будто не поверил услышанному. – Что ты такое говоришь? Ты вернула мне самое дорогое, что у меня было! Единственное, что я не смог бы купить ни за какие деньги! Я всегда буду благодарен тебе за это. И не только… По правде говоря, мне стоило давно сказать, как сильно ты мне нравишься. И единственное, что меня останавливает, единственное, чего я боюсь – повторения истории. Посмотри, вся моя семья прошла через такое дерьмо, от нее ничего не осталось. Я не суеверный и не трусливый человек, но за тебя мне страшно. Я бы отправил тебя куда подальше прямо сейчас.

– Но я не поеду, – закончила она его слова, грустно улыбаясь.

– Но ты не поедешь, – подтвердил он. – И я уважаю твое решение. Но я не хочу, чтобы ты делала это только ради меня.

– Я делаю это по нескольким причинам. Себастиан, близнецы, все остальные – они не заслуживают того, что с ними случилось. Как я могу бросить их? Что я буду за человек, если не помогу, имея такую возможность? Я делаю это и ради себя тоже.

– Я понимаю и уважаю твое решение. И я бы очень хотел с этого вечера называть тебя своим партнером, своей женщиной. Если ты тоже этого хочешь, конечно. Что скажешь?

– Ты что же, – начала Регина, глядя в зеркало на то, как ее щеки медленно, но верно покрываются густым румянцем, – предлагаешь мне отношения?

– Именно так, – кивнул Рудольф – и Регина отметила, как он нервно перебирает пальцами, все еще сжимающими телефон.

Он сказал это так серьезно, будто предлагал ей половину акций своей компании!

– Знаешь, я склонна согласиться, – голос дрогнул, но она упрямо продолжила, теребя перчатку. – Поскольку совершенно очевидно, что твои чувства взаимны.

– О Господи, – произнес он нетерпеливо. – Это все так неловко. Можем мы уже перейти к той части, где я бессовестно балую свою женщину?

Регина рассмеялась – и напряжение, возникшее между ними, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь.

– Да, мы можем.

И тогда Рудольф обнял ее и расцеловал в обе щеки.

У нее не было ни минуты времени, чтобы подумать о том, что только что случилось – едва они закончили собираться, как Рудольф кинул взгляд на наручные часы и ужаснулся – за романтическими признаниями они совершенно позабыли о времени.

Водитель разогнал машину до запрещенных на вечерней неосвещенной трассе скоростей, но Регину это не слишком волновало. Быть принцессой оказалось совершенно восхитительно – всю дорогу Рудольф не выпускал ее руки, гладя пальцы поверх шелка перчатки, и Регина никак не могла оторвать от этой картины взгляд, а когда наконец увидела, куда они приехали, то воскликнула:

– Ты привез меня в театр?!

– На концерт, – уточнил он. – Я привез тебя, чтобы похвастаться перед всеми.

Это звучало ужасно самодовольно – и вероятнее всего, именно так Рудольф себя ощущал. И Регина не могла не признать – она наслаждалась этим так же сильно, как и он. Если не больше.

Рука об руку они добежали до входа, морщась от порывов ледяного ветра, и ворвались в ярко освещенный холл – здесь уже было тесно от множества людей разной степени нарядности. От блеска драгоценных камней на мгновение зарябило в глазах. Регина растерянно встала на месте, поправляя растрепавшиеся прядки в попытке справиться с накатившим смущением, но Рудольф уверенно потянул ее за собой в гардероб, чтобы сдать шубу и его пальто.

Они уже поднимались по лестнице на второй этаж, чтобы занять свои места в зале, когда позади раздался уже знакомый Регине грубый голос:

– Вот так встреча! Вас давно не было видно в свете.

Рудольф шепотом чертыхнулся, но обернулся – на несколько ступенек ниже стоял губернатор Эванс в сопровождении супруги Виолы. Регина запомнила их с похорон, а потом с благотворительного приема, с которого пришлось поспешно уйти.

– Мистер Эванс, миссис Эванс! Вы помните мисс Харриссон? – уточнил Рудольф, мягко приобнимая ее за талию – должно быть, чтобы рассеять все сомнения.

Он был таким чертовым собственником.

– Конечно. Ваше совместное появление постоянно дает инфоповоды для газет, – усмехнулся губернатор, впрочем, его глаза остались холодными. – Рад, что вы решили остаться!

Конечно, он был в курсе сплетен – все, что казалось семьи Блэквуд, и видимо, теперь еще и Регины, тщательно обсасывалось.

Цепкий взгляд Виолы просканировал Регину с ног до головы, и очевидно, она обнаружила нечто не слишком приятное для себя, потому что тут же отвернулась, даже не пытаясь выглядеть вежливой. Регина коротко улыбнулась и кивнула губернатору.

– Этот город когда-то был моим домом. Здорово вернуться в знакомые места.

Эванс собирался сказать что-то еще, но ему не представилось возможности – зазвенел звонок, означающие скорое начало. Рудольф тут же развернул Регину и бросил через плечо:

– До скорой встречи.

– Какой ты невежливый, – шепнула ему на ухо Регина, забавляясь. Рудольф фыркнул и сказал:

– Пошел он. Я насмотрелся на его рожу за последний месяц. У меня есть зрелище поинтереснее.

Они устроились в мягких креслах – в ложе, кроме еще нескольких пар, больше никого не было. Регина не стала вертеться в попытках рассмотреть, кто именно с ними сидел, все равно она никого бы не узнала. Рудольф равнодушно кивнул куда-то ей за спину и повернулся, должно быть, собираясь что-то сказать – но вместо этого поймал ее руку и сжал в своей.

Огромный зал, который, казалось, невозможно было заставить замолчать, потемнел и погрузился в благоговейную тишину, когда на сцену, плавно поведя покатыми плечами, вышла оперная дива – в алом платье, вся в рубинах, она была кровавым пятном среди черного колышущегося моря оркестра. Не в силах отвести взгляд, Регина смотрела на то, как она встала у самого края сцены, по-хозяйски оглядела зал и ухмыльнулась так ясно, что не осталось сомнений – каждый человек здесь на эти несколько часов принадлежал ей.

– Кто она? – прошептала Регина, склонившись поближе, чтобы не мешать остальным.

– Валентина Кастильо.

Зарыдала одинокая скрипка, подхватила вторая, третья, дива запела – и Регина услышала ангела так ясно, будто только что попала на небеса и распахнула врата рая.

Отчего-то на глаза навернулись слезы – она промокнула их пальцем в перчатке и покосилась на Рудольфа – он наклонился вперед, с жадностью впитывая малейшее действие со сцены. Сведенные на переносице брови, поджатые губы, глаза, влажно блестящие в потемках, пальцы, что крепко ухватились за обитый бархатом подлокотник – все в его образе говорило о том, что он был сейчас не здесь, ведомый музыкой.

А ведь они с Себастианом совсем не похожи, подумала она отстраненно.

Интересно, что он для нее приготовил? Ждал ли, когда они вернутся? Или был занят своими делами? Могли ли они у него быть?

Регина моргнула и снова вернулась в зал – за размышлениями она упустила несколько минут.

Чертов хитрец, он все-таки заставил ее думать о себе прямо во время свидания с Рудольфом!

Чтобы отвлечься, она скользнула рукой между предплечьем и боком Рудольфа, и так и замерла, отдавшись во власть Валентины – ее голос то становился тонким, ломким, как первый лед на озере, то ширился и многократно усиливался, как бурный поток, сносящий все на своем пути. Она была огнем, сжигающим поселения – и в следующее мгновение становилась нежностью первых весенних цветов. Свет играл на камнях, покоившихся на груди и шее, и на ее белом лице – темные глаза с макияжем, и кроваво-красный рот горели ярче тысячи свечей.

Регина пропала, утонула, рассыпалась на множество осколков под ее ногами – Валентине оставалась какая-то жалкая пара сантиметров до края сцены, но она не обращала на это никакого внимания – двигалась вдоль кромки так легко, будто шла по широкой мостовой.

Она пела, и вела Регину за собой – туда, где не было ничего больного, где не было ничего страшного – только свет и первые ростки еще пока робкого, но любопытного счастья.

Регина очнулась, когда зал начал оглушительно рукоплескать. Кто-то выкрикнул «королева!», и Валентина рассмеялась – ее было почти не видно за десятком букетов, норовящих выскользнуть из рук. Остальные лежали на сцене, белые и розовые, большие и маленькие, и она кланялась, почти утыкаясь в них лицом. Рудольф поднялся вслед за остальными и захлопал, улыбаясь. Регина поднялась тоже и только потом поняла, что ее лицо мокрое от слез. Она растерянно коснулась щеки ладонью – Рудольф заметил это и повернулся. Его глаза были красными.

– Это было… я не знаю, как описать, – пробормотала она, принимая протянутый платок.

Рудольф обнял ее за плечи.

– Да, это было прекрасно.

После был фуршет в честь дивы – пирамиды из розового шампанского опасно покачивались то тут, то там, официанты в белых ливреях разносили закуски и забирали опустевшие бокалы, а впечатленные сливки города сбивались в группки, обсуждая только что случившееся представление.

Регина положила в рот клубничину в шоколаде и запила, блаженно прищурившись. Рудольф рядом с ней качал в руке стакан с виски, удовлетворенно улыбаясь, слушая ее возбужденную болтовню.

– Восхитительно! – в очередной раз повторила Регина, взмахнув рукой и едва не расплескав шампанское. – Надо послать ей цветы! Где мой телефон… Кажется, я забыла его дома. Надо же…

– Я уже послал, – остановил ее Рудольф, лениво улыбаясь. – Огромную корзину алых роз.

– Банальщина, – протянула Регина, скорее дразня, чем всерьез возмущаясь.

Рудольф пожал плечами.

– Нестареющая классика. Тебе нравится твой день рождения?

– О да! – воскликнула Регина, прожевав вторую ягоду – после музыки и алкоголя у нее разыгрался аппетит. – Лучший день рождения в жизни!

Рудольф просиял, не обращая никакого внимания на взрывы смеха, доносящиеся со стороны – гости вечера медленно, но верно пьянели. Регина от них недалеко ушла – ягод определенно было недостаточно. Но кажется, он совсем не возражал – в его глазах читалась только радость.

– Знаешь, я успела немного почитать о Валентине в программке, пока ты отходил. Оказывается, она одна из величайших оперных исполнительниц. Странно, что она вообще приехала с новым концертом в наше захолустье.

Рудольф улыбнулся – неожиданно застенчиво.

– Что же, могу признать – уговорить ее заняло действительно много времени. Городской совет практически сошел с ума, пока торговался с ней за гонорар. Но это того стоило.

Регина нахмурилась, припоминая.

– Погоди-ка… Разве ты не состоишь в городском совете?

– Совершенно верно. Впервые я услышал ее в Италии и с тех пор мечтал, чтобы Валентина дала концерт в моем городе. И вот наконец это случилось. И как прекрасно, что получилось организовать все именно в этот день. Двойное наслаждение!

Регина прижала ладони к горящим щекам.

– Твой язык любви – делать людей счастливыми, ведь так?

Рудольф сделал пару глотков и пожал плечами.

– Если я могу себе это позволить, то почему бы и нет?

Он оглянулся, проверяя, все ли в порядке – то ли правда переживал, то ли просто любопытствовал. Валентина на фуршет так и не явилась. Регина понимала причину – она отстояла на сцене два часа и наверняка страшно устала. Ей хотелось, конечно, ей страстно хотелось поглядеть на нее еще раз. Было в этой женщине что-то невероятно притягательное, что-то, что Регина смогла уловить и почувствовать, даже находясь от нее на большом расстоянии. Но, раз уж это было невозможно…

– Обещай мне, что мы как-нибудь попадем на ее концерт еще раз! – потребовала она нетерпеливо.

Рудольф рассмеялся – неожиданно громко.

– Тебе так понравилось? Конечно! Столько, сколько хочешь!

И Регина поверила ему безоговорочно.

Перед тем, как отправиться домой, они отужинали в ресторане – и конечно же, изрядно поднабрались белым вином, поданным к рыбе. Регина-таки получила свой торт, точнее, огромный кусок, украшенный свечой, и торжественно ее задула под аплодисменты официантов и вспышку камеры телефона Рудольфа – он старательно копил счастливые моменты их как будто бы начинающейся с нуля жизни.

Совместной жизни, поправила Регина себя, поднимаясь вслед за ним по лестнице и тихонько фыркнула – так странно, и вместе с тем приятно это звучало.

Подумать только, этим вечером она стала его девушкой. У них вполне могло что-то получиться. Перед ним не надо было прикидываться – он отлично знал, что она ненормальная, и был таким же.

Рудольф оставил ее на пороге спальни, исцеловав все пальцы – они совместно решили не форсировать события и просто отдаться во власть течения медленной реки, в которую вступили. Порой сладостное томление было куда приятнее, чем полученный результат.

Но это не значило, что она не проводила его долгим взглядом до самой двери.

Через какое-то время, убедившись, что макияж на месте, а платье не измято, она, крадясь, как вор, спустилась вниз, чувствуя себя самой ужасной изменницей на свете – хотя и пыталась поспорить с этим утверждением.

Себастиан обнаружился в холле у окна – он стоял, тяжело прислонившись к откосу, и был так погружен в свои мысли, что Регина успела подойти совсем близко, прежде чем он отмер и поднял на нее свои пустые как у манекена глаза. Щеки его были бледны, а искусанные бескровные губы все никак не складывались в улыбку.

– Я думал, вы не появитесь до утра. Хотел побыть в тишине и покое.

Каким-то образом Регина поняла, что он не всерьез.

– Ты в порядке? Бледноват.

Он хмыкнул и поманил ее за собой.

– Немного румян из твоей косметички – и буду, как новенький. Идем, я покажу еще один крошечный секрет.

Вдвоем они вышли в коридор, от него свернули в еще один, поуже – и оказались в задней части дома. Регина была здесь пару раз, но наткнулась на запертые двери и отложила исследование до лучших времен.

Сейчас же все было открыто. Себастиан потянул на себя тяжелую дверь и пропустил Регину вперед, кивнув на стену.

– Там выключатель.

Небольшая гостиная озарилась мягким светом – здесь не было верхнего освещения. Настенные лампы отлично справились, показав рабочий стол с компьютером, клавиши рядом с ним, кресло, замершее в ожидании хозяина и огромный рояль чуть в стороне.

У стены расположился большой стеллаж, заставленный виниловыми пластинками, и столик с проигрывателем – такой же стоял в библиотеке и в оранжерее.

Блэквуды действительно любили музыку – а Себастиан, судя по всему, ее еще и создавал.

В дальней части комнаты нашлась деревянная винтовая лестница, уходящая в темноту высокого потолка. Себастиан проследил взгляд Регины и пояснил:

– Ведет в мою спальню. Я специально выбрал эту гостиную, как свою студию – здесь я никому не мешал, даже если работал ночью.

– Ты композитор? – уточнила Регина, едва удержав «был». В конце концов, он все еще им оставался – даже если больше не мог играть.

Себастиан снова принялся терзать свои губы, потом толкнул язык за щеку и наконец ответил:

– Да. Не успевший ничего добиться композитор. Но я все еще хорош. Я тебе поиграю.

За какой-то миг на его лицо вернулось совершенно дьявольское выражение – он мгновенно переключился из мрачного настроения в маниакальное и метнулся к роялю, поднимая крышку.

Регина с замиранием сердца проследила за тем, как он осторожно коснулся пальцами клавиш, прежде чем уселся и заиграл.

Уже второй раз за день она ощутила, как музыка потянула ее за собой – она сделала несколько шагов и встала совсем рядом, не желая пропустить ни единого печального, плачущего звука. Его тонкие длинные пальцы двигались медленно, скользя от белого к черному и назад, и с каждой секундой становились все быстрее – до тех пор, пока он не вывел мелодию во что-то быстрое, острое и яростное. Болезненное, с грустью поняла Регина.

Себастиан разливал по гостиной свою боль. Все то, что не успело исполниться и сбыться, и осталось только в его мечущейся уставшей душе.

Он осекся, уронил руки на колени и замер. Регина не выдержала – положила ладони ему на плечи и аккуратно сжала, потирая лед кожи сквозь рубашку.

– Прости, – пробормотал он. – В день рождения нужно играть что-то веселое.

– Все в порядке. Я понимаю.

Она действительно понимала.

Стоило поторопиться и найти выход, какое-то решение – он рвал себя все сильнее, и вместе с этим ее.

Себастиан не просидел в таком положении долго – резко встал, сбросив ее руки, и добрался до стеллажа – присмотревшись, Регина обнаружила там несколько бутылок и стаканы. Должно быть, пьяные вечера в этой гостиной были привычным делом.

– Признаться, – начал он, откручивая крышку и приглядываясь к содержимому, – при других обстоятельствах я совершенно неаристократично предложил бы тебе пиво и чипсы. Но, поскольку ты в вечернем платье, стоит выбрать что-то более утонченное.

Регина вскинула брови – он снова переменил свое настроение. Пелена грусти сошла с глаз, и Себастиан явно задался целью впечатлить даму. Регине оставалось только устроиться в кресле и терпеливо подождать, пока он, придирчиво щурясь, смешает все ингредиенты в шейкере. Наконец он остался удовлетворен результатом и протянул ей высокий стакан.

– Ну? – нетерпение в его голосе рассмешило ее, и она позволила себе подразнить его еще секунду, прежде чем лениво протянула:

– Это вкусно. Ты оканчивал курсы бармена?

Он уже занимался приготовлением второго.

– О да. Во время учебы в университете я только и делал, что учился смешивать так, чтобы наутро не вывернуло. Иных способов перетерпеть до вручения диплома я не знал. Когда ты учишься на бизнес, ненавидя это… в общем, ладно, дела минувших дней.

Регине было несложно представить его в студенчестве – в полурасстегнутой рубашке, всклокоченного, с таким же шалым взглядом и красными пятнами на щеках. Вряд ли он сильно отличался от себя нынешнего.

– Несмотря на алкогольную практику, я прекрасно его закончил.

Она почему-то знала, что такой человек, как Себастиан, не мог позволить себе сделать что-то наполовину, не безупречно, и потому нисколько не удивилась.

– Включи что-нибудь на фоне, – попросила Регина, когда Себастиан наконец оставил бутылки в покое и повернулся.

Он покачал головой и вернулся к роялю, снова принимаясь играть – на этот раз из-под его рук потекла легкая веселая, даже чуть дурашливая мелодия, в которой Регина не узнала знакомых нот.

– Я написал ее одной из первых, – пояснил он, мягко улыбнувшись. – А эта была второй.

Снова веселая – но уже как будто постарше, сложнее, более зрелая. Себастиан выбил из клавиш радость, и снова заскользил дальше, к новой истории, без сожаления сменяя одну на другую, насвистывая в такт. Его глаза встретились с ее и проткнули сердце так же просто и безжалостно, как коллекционер прикалывает иголкой к картону редкую бабочку, лишая жизни – но вместо ужаса Регина вдруг ощутила всепоглощающую радость.

Она порезалась об его острые скулы, о хищный нос, запуталась похлеще дурочки-мухи в волосах и прямых ресницах, искала в нем что-то, что остановит ее, и не находила.

Прямо сейчас он был чертовым совершенством.

Себастиан играл долго, наконец дорвавшись до того, чего страстно желал – в каждом его движении скользила любовь и жадность. Регина не возражала – прикончила первый стакан и взялась за второй, игнорируя стучавшую в висках кровь.

Наконец ему надоело. Крышка рояля легла на положенное место, и Себастиан принялся перебирать виниловые пластинки, раскладывая в одному ему известном порядке. Зашуршала иголка проигрывателя, и танго ворвалось в гостиную, разгоняя ленивую тишину. Оставшись довольным услышанным, Себастиан сходил за третьим стаканом и присел на краешек стола, глядя на Регину сверху вниз.

Она задумчиво погладила кромку запотевшего стакана. Подумать только, он даже лед сюда приволок, не терял даром времени.

– Ты потрясающе играешь, – сказала она, признавая очевидное.

Он кивнул.

– Ты права, я действительно хорош – без ложной скромности. Я хотел стать всемирно известным… Ну, знаешь, а кто из подобных мне не хочет? Правда, не успел – слишком долго откладывал на потом. Но я в порядке, тебе не надо меня жалеть.

– У тебя ведь есть то, что ты записал, так? Рудольф мог бы это выложить под твоим именем…

Себастиан перебил ее:

– Какая разница? Я не смогу ощутить ни капли вкуса от своего триумфа – даже если он случится.

– И все-таки, подумай об этом, – не унималась Регина. В ней проснулась тяга к справедливости и желание помочь хотя бы так, раз уж она никак не может поймать правду за постоянно ускользающий хвост.

– Ладно, – протянул он неохотно, поддавшись. – Я подумаю.

Она кивнула, удовлетворенная ответом, и уставилась на его острую челюсть. Что-то в его лице забеспокоило ее. Что-то тонкое, неуловимое.

– В кого ты пошел внешностью? – выпалила она, сама не ожидая от себя.

– В отца, – ответил Себастиан, недоуменно покосившись. – У него сильные гены. Вот, сейчас…

Он порылся в ящике стола и вытащил фото – немного помятое, но хорошего качества.

– Смотри. Тут ему столько, сколько мне. Видишь?

Регина взяла фотографию – Себастиан повернулся так, чтобы получился тот же ракурс.

Сходство и правда было потрясающим – острый прямой нос, нервные ноздри, большие глаза и тонкие брови, вскинутые в удивлении. Даже волосы лежали аналогичным образом. Картину довершали крупные ладони с тонкими узловатыми пальцами, покоившиеся на спинке стула, на который он опирался.

– Интересно, – протянула она. – Рудольф совсем на него не похож.

Себастиан подколол ее:

– Ты что же, рассматривала его два часа вместо того, чтобы слушать концерт? Вот это да!

– Ох, так и знала, что ты скажешь какую-нибудь гадость!

Желая немного отвлечься, она вскочила на ноги – мир на мгновение соскочил куда-то вбок, а когда вернулся на свое место, она услышала, как Себастиан тихо засмеялся за ее спиной.

– Ты меня напоил!

– Не помню, чтобы ты особо сильно сопротивлялась.

Регина согласно замычала, сделав еще несколько глотков – все равно она уже пьяна, к чему оставлять вкусный коктейль?

Только сейчас она заметила, что стены здесь тоже обвешаны картинами. Кто был таким любителем полотен, что занял ими каждую комнату дома? Вероятно, кто-то очень тщеславный. Она прошлась перед ними, и начала лениво покачиваться в такт музыке, сменившейся на более мягкую. Себастиан с любопытством наблюдал за ней.

– Ты умеешь танцевать?

– Умею, – бросила она.

– Потанцуем?

Регина покачала головой. Он встал перед ней, аккуратно забрал стакан из руки, и сжал узкую кисть в своей широкой, едва ощутимо поглаживая.

– И кто же это был?

– М?

– Внушивший, что ты плоха в этом?

– Да какая разница?

– Брось, зачем лишать себя удовольствия?

– Я просто… Не надо, ладно?

Он ненадолго замолчал, слушая, как она тяжело вздохнула. Потом заговорил снова:

– А если мы закроем глаза, ты согласишься?

– Чего?

Вместо ответа Себастиан устроил свободную руку на ее талии и закрыл глаза. Густая тень ресниц упала на щеки.

– Закрой свои.

Регина поколебалась.

– Ну же. Никто тебя не увидит. Ты же танцуешь, когда остаешься одна?

– Да.

– Тогда поверь мне. Я поведу.

Она погрузилась в темноту. Себастиан прижал ее чуть крепче, внушая спокойствие. Под классический вальс на раз-два-три они медленно переступали ногами, привыкая друг к другу. Регина слышала свое взволнованное дыхание, и чувствовала, что сердце застряло где-то в горле, не выскочившее наружу только потому, что она изо всех сил стиснула зубы.

– Все хорошо? – услышала она голос сквозь дым в голове и кивнула, забыв о том, что Себастиан ничего не видел.

Но он понял, и они начали двигаться быстрее – не попадая в отголоски музыки, но следуя чему-то другому – тому, что рвалось, казалось, прямо из ее сердца и наполняло гостиную до краев. Быстрее, еще быстрее – она не удержалась, открыла глаза – Себастиан смотрел прямо на нее, и его взгляд прожигал ее лицо до волдырей.

Обманщик, лжец, хотела она сказать, но он прогнул ее в спине – низко, практически до пола – и все горькие слова куда-то исчезли, стали незначительными.

От медленного, чувственного вальса не осталось ни следа – подол ее платья бил по ногам, но это было совершенно неважно – она не могла отвернуться, и сам дьявол смотрел на нее в ответ.

Пальцами гладя ее кисть, он отправил по спине миллионы мурашек. Губами коснулся укрытого рукавом плеча и чуть выше, где сладко отдавался пульс – он пил ее через поцелуй, наслаждался ей, как изысканным вином. И Регина не могла, не хотела прекращать это безумие.

Расплескав по бокалу остатки, он заставил ее отклониться, а затем подбросил вверх и поймал с поразительной легкостью – Регина ничего не весила в его руках.

Она коснулась его растрепанных волос. Короткий миг передышки – и они снова понеслись. Закружились, следуя мелодии, поглотившей их без остатка.

Почему она столько лет боялась этого? Почему никто не сказал ей, как это прекрасно? Почему никто не показал, что она сидит в собственноручно построенной стеклянной комнате, а выход находится прямо перед ней?

И в голове само собой всплыло: а многих ли ты подпускала к себе ближе, чем на расстояние выстрела?

У Регины резко закружилась голова, накатила слабость, и она непременно упала бы – но Себастиан подхватил ее за талию, на короткий миг прижимаясь к ней всем телом, а после мягко отпустил, помогая встать ровно. Его взгляд переметнулся от ее лица к рукам, и он рассерженно воскликнул:

– Где опять твои кольца?!

– Не влезли в перчатки, – пробормотала Регина еле слышно – ей показалось, что она отключается и вот-вот заснет прямо посреди комнаты. Она осоловело посмотрела на мужчину перед собой – щеки и шея расцвели красными пятнами, глаза пьяно блестели, а руки дрожали.

– Ты же не пил…

Себастиан вздохнул.

– Конечно, я не пил. Идем-ка, уложим тебя в постель. Достаточно потрясений на сегодня.

Регина не запомнила путь на второй этаж, но отчетливо увидела, как Себастиан пинком закидывает ее дизайнерские туфли в спальню. Ее глаза то закрывались, то открывались, и в следующий момент она уже лежала под одеялом прямо в платье, а Себастиан тянул ее подушку повыше, хмуря прямые, без намека на изгиб брови.

– Спи, я приду позже, – велел он, и выскользнул из спальни, прежде чем она сказала хоть что-то.

Регина услышала, как хлопнула дверь, и закрыла глаза.

События этого дня тут же рухнули ей на плечи и заполонили все мысли. Она вспомнила аромат из пузатой бутылки, проливающей мимо бокала, и трепет, с которым она надевала платье. Заднее сиденье автомобиля и одеколон Рудольфа – все такой же сухой, горячий, напоминающий о том, как она любила смотреть в пылающий камин, пытаясь найти в огне ответы на свои молчаливые претензии. Самого Рудольфа – его темный, наполненный желанием взгляд, теплые руки на плечах, обещание сделать счастливой.

В голове закрутились лопасти невидимого вертолета, и Регина поспешила сесть, не открывая глаз. Но поток мыслей это не остановило – в голову ворвался Себастиан и его коктейль, уносящий мысли в непонятные дали, стук босых пяток по паркету, шорох платья под пальцами. Растрепанные волосы, вспыхивающие медью под электрическим светом – будто невидимый воск капает на пряди из-под потолка. И лилии, постоянные лилии, от которых кружилась и болела голова, но хотелось еще и еще. Он ничего ей не обещал, только показывал то, что прежде казалось невозможным.

Регина сидела в постели до тех пор, пока не почувствовал, что ее отпустило, и только потом встала и поплелась в ванную, чтобы переодеться и умыться – на душ не было никаких сил.

Тяжело вздохнув, она склонилась над раковиной, понадеявшись, что не рухнет в нее носом, и принялась смывать остатки макияжа.

У Рудольфа нос с горбинкой. У Себастиана прямой.

Они были такими разными, такими непохожими, что Регина ни за что не признала бы в них братьев, если бы не знала об этом лично.

Совсем другое. Совсем другое лицо. Не такое….

От туши и мыла защипало в глазах. Она плеснула в лицо водой и похолодела: за спиной кто-то стоял – это нельзя было спутать ни с чем другим.

Регина резко выпрямилась, открывая глаза – в зеркале позади метнулась тень.

В следующую секунду ее лоб встретился с зеркалом и мир почернел.

Глава 20

Регина видела дивный сон.

Она бежала по зеленому лугу – далеко впереди он сливался с безмятежной небесной синевой. Теплый нежный ветер шелестел стеблями травы, и она шумела точно так же, как море – ленивое и спокойное. Регина бежала туда, где зеленое смешивалось с синим просто потому, что так было нужно. Просто потому, что это был сон. И на душе у нее было так хорошо…

А потом кто-то ощутимо похлопал ее по щекам.

Реальность оказалась куда неприятнее – Регина замычала, сопротивляясь.

Еще минутку. Она добежит.

Сон пошатнулся и рассыпался, как песочный замок.

– Интересно, – донеслось до нее чуть раздраженное – она сразу узнала голос Серены. – Какого черта вы вообще делали вместе?

– Ничего мы не делали! – Себастиан нервничал. – Мне разбудить Рудольфа? Она в порядке?

Регина нехотя приоткрыла один глаз и тут же об этом пожалела – вспыхнувшая в центре лба боль мгновенно расползлась по всем уголкам мозга.

– Смотри-ка, она живая! – удовлетворенно протянула Серена. – Просто вырубилась. Ну и видок у тебя, подруга!

Она издевается? Регина прищурилась, рассматривая два бледных лица, склонившихся над ней, и привычный потолок собственной ванной комнаты.

– А почему я на полу? – выдавила она из себя. Во рту было сухо и невкусно. И еще эта боль…

– Что ты помнишь? – спросил Себастиан. Его виноватый голос не внушал никакого доверия.

Регина протянула руку, и он с легкостью потянул ее наверх.

– Твою студию, и как мы танцевали. Это все. Чем ты меня напоил?

Себастиан развернул ее к зеркалу. Регина проморгалась, увлажняя присохшие линзы, и обомлела: серебристую гладь пересекало несколько трещин, а по центру ее лба расположилась пылающая красным шишка с царапиной в самой середине.

– И ты не видела, кто тебя приложил? – в голосе Серены скользило недоверие.

– Нет, – честно ответила Регина, трогая пальцем опухшую кожу. – Я была так пьяна, что… Честно говоря, я все еще пьяна и хочу спать.

Мысли в голове практически не шевелились; Регина осознала, что даже не испытывала по поводу произошедшего особо сильных эмоций. Может быть, позже, ближе к утру…

– У тебя нет сотрясения? – не унимался Себастиан, все еще придерживая ее за талию.

Регина пожала плечами.

– Я разочарована, – заявила Серена, поднимаясь с корточек. – Беспокоить меня из-за такой ерунды!

– Можно подумать, ты была страшно занята! – огрызнулся Себастиан. Регина фыркнула, но тут же замолчала и прижала ладони к пульсирующим вискам.

Серена испарилась, должно быть, не придумав достойного ответа, а Себастиан заботливо проводил спотыкающуюся Регину в спальню, подпинывая подол ее платья через порог.

– Ты помнишь только танец? – спросил он как-то горько, отвернувшись, чтобы Регина могла наконец переодеться.

Она запуталась в рукавах, с трудом застегнула пуговицы на пижамной рубашке, и только потом ответила:

– Не только. Но я не готова обсуждать это прямо сейчас.

Прямо сейчас она пожалела, что забыла не все. В попытке сбежать от зарождающейся вины Регина поскорее забралась под одеяло и повернулась на бок.

– Ты расскажешь Рудольфу?

Себастиан уже устроился у нее за спиной – холодок задевал ее голую шею, вызывая мурашки. Регина подтянула одеяло повыше.

– Не знаю, Басти, – против воли с ее губ сорвался протяжный вздох. – Он предложил мне отношения вечером. Я согласилась.

– Это хорошо, – произнес Себастиан глухо после короткой паузы. – Хорошо.

Больше он не сказал ничего, и вскоре Регина заснула – и ей ничего не приснилось.

В середине декабря дни были совсем короткими – казалось, едва тусклое солнце продралось сквозь густую вату облаков – и в четыре часа уже постепенно начинало темнеть: сначала на снег наползали дымчатые сумерки, окрашивая его в грязно-серый, а потом наступала настоящая ночь – долгая и вязкая, как деготь.

Регина вывалилась из-под одеяла уже после девяти и не поверила глазам: за окном было все еще полутемно.

– Ладно-ладно, – проворчала она, вытряхнув ноги на ковер. – Еще немного. Немножко потерпеть – а там весна.

Остатки похмельного (и не только) нытья между бровей заставили ее забраться в душ, и включить воду погорячее. Намокшие волосы тяжело прилипли к груди, и она перебросила их за спину, отчаянно стараясь не стечь на пол вслед за водой.

Медленно шевелились не слишком приятные мысли – пока еще сонные и ленивые, тем не менее, с каждой минутой они становились все настойчивее.

Регина всегда презирала тех, кто изменял своей второй половинке. Ей претила сама мысль о том, чтобы обмануть и предать того, кого ты выбрал сам.

И вот, пожалуйста: она изменила Рудольфу в первый день отношений. С его мертвым младшим братом. За один вечер она умудрилась провалиться в собственных глазах ниже плинтуса. И на алкоголь не списать: она думала о его губах несколько недель подряд. Представляла их на коже, закрывая перед сном глаза, пока он лежал совсем рядом – только руку протяни.

Теперь она знала, какие они на вкус – и каково на вкус разочарование в самой себе.

Ее тянуло к Рудольфу, как уставший после шторма корабль тянет в тихую гавань. Но с каждым шагом к нему резинка, связавшая ее с Себастианом, натягивалась все сильнее. Она отступала назад – и ситуация повторялась в обратную сторону.

Себастиан шатался где-то неподалеку – его запах пробивался сквозь цитрусовую пену шампуня, сбивая с медитативного массажа головы. Он мог бы увидеть ее без одежды сейчас. Вполне вероятно, что он и видел.

Она должна была испугаться этой мысли. Должна была прийти в ужас. Вместо этого она испытала тень возбуждения.

Регина распахнула глаза, ошарашенная осознанием – и тут же выругалась, подставляя облепленное пеной лицо под струи воды.

Идиотка.

У них нет ни единого шанса. Сколько бы силы она ни вливала в него, неважно, через ладони, или же в поцелуй, его сердце не зашевелится, и тело не окрепнет. Это не имело никакого смысла.

С Рудольфом она будет счастлива – он достанет для нее луну с неба, и ей даже не придется об этом просить. Она любит его – конечно, она любит – его невозможно не полюбить.

Но Себастиан, он… Остался живее многих живых.

Встреться они раньше, смогла бы она предотвратить то, что случилось?

Она смыла остатки мыла с кожи и прижалась спиной к теплой мокрой стене, крепко зажмурившись.

Это начинало причинять боль.

Высушив волосы, обмазавшись дневными кремами и убедившись, что отпечаток ночных похождений не планирует покидать лоб в ближайшую неделю, она поползла к Рудольфу в надежде задавить грызущую вину. Тихо поскреблась в дверь, и услышав хриплое «заходи», вошла.

Чуть приоткрытые шторы явили дивную картину, которую Регина была бы не прочь лицезреть каждое утро. Рудольф явно недавно проснулся: на щеке еще виднелся след от шва наволочки, а серебро волос торчало с левой стороны, примятое после качественного сна. Облокотившись на спинку кровати, Рудольф листал что-то в телефоне, едва приоткрыв один глаз. Впрочем, стоило Регине оказаться в комнате, как он тут же отложил телефон на тумбочку и приподнял край одеяла, предлагая ей присоединиться.

– Моя девушка выспалась? – поинтересовался он, лениво улыбаясь. Регина поставила на край кровати колено, подняла голову, возвращая ему улыбку… Глаза Рудольфа тут же округлились.

– Что с твоим лбом?! – воскликнул он обеспокоенно, резко садясь. Его руки тут же обхватили ее лицо с двух сторон и принялись аккуратно поворачивать туда и сюда – Рудольф осмотрел повреждения, качая головой. От него пахло мятной пастой и мылом. – Мы не виделись сколько, шесть часов? Когда ты успела?

– Да знаешь, нашла минутку, – неловко хихикнула Регина, смиренно ожидая, пока он наконец насмотрится. Стоило отпустить ее голову, и она тут же нырнула под одеяло и потянула его за собой, устраиваясь на худой груди. Рудольф не возражал.

– Ты сама, или тебя кто-то приложил? – настороженно спросил он, принимаясь перебирать пушистые после фена волосы. Регина дернула плечом.

– Серена и Себастиан разбудили меня в ванной комнате на полу. Думаю, я здорово перепила, и просто ударилась лбом, пока умывалась. Представляешь, я расколола зеркало!

– Это каким должен был быть удар, – протянул Рудольф, рассеянно протягивая пряди сквозь пальцы. – Ты нормально себя чувствуешь? Головокружение, тошнота?

– Только похмелье, – призналась Регина. – А ты?

– В порядке. А что в твоей ванной делали Себастиан и Серена?

Вот черт. А Регина надеялась, что Рудольф не обратит на это внимания. Пора было привыкнуть к тому, что он всегда и все замечал.

– Они присматривают за мной, пока я сплю. После нападения…

Повисла тишина. Рука Рудольфа остановилась на ее макушке, и Регина недовольно заерзала, требуя продолжить.

– Вот как, – наконец Рудольф отмер и вернулся к своему занятию. Регина практически издала вздох облегчения. – Не хочу быть понятым неправильно, но ты не могла бы ночевать со мной? Меня немного беспокоит твоя привычка влипать в неприятности после наступления темноты. Может, я смогу тебя остановить, если ты будешь поближе.

– Ты против того, что они проводят со мной ночи? – прямо спросила Регина, приподнявшись и заглянув в его лицо. Он был серьезен.

– Напомнить, о чем ты мне говоришь несколько дней? Они питаются энергией, они опасны, они не живы. Может я и ослеплен возвращением потерянной семьи, опьянен тем, что обрел утраченное, но я не дурак и все понимаю. Живым лучше держаться с живыми. Да и мне бы не помешало побольше быть с тобой, подготовиться к тому, что их скоро не станет.

Регина не смогла сразу же придумать достойный ответ – она действительно думала, что за этой эйфорией Рудольф потерял способность мыслить рационально. Как оказалось, нет – он все еще оставался собой.

– Если ты хотел меня пригласить в свою спальню, мог бы сказать об этом прямо, – ухмыльнулась она наконец в попытке снизить градус напряжения.

– По-моему, чтобы прийти в спальню, тебе не требуется приглашение, – уточнил Рудольф, принимая и поддерживая ее правила игры.

– И то верно.

Они полежали немного, наслаждаясь теплом и уютом.

– Элоиза, наверное, уже накрыла на стол, – намекнул Рудольф, когда у Регины заурчало в животе – в полной тишине звук оказался потрясающе громким.

Она оживилась, поднялась было на локте, но рухнула обратно.

– Так лень вставать… Здесь слишком хорошо.

– Мы могли бы попросить принести завтрак сюда, – предложил Рудольф и потянулся к телефону.

– Сдурел?! – ужаснулась Регина. – Гонять пожилую женщину по лестнице с тарелками!

– Тогда давай я схожу, хочешь? – он, казалось, для любой ситуации мог придумать другое решение. Но наглеть не стоило.

Регина решительно помотала головой, и первая откинула одеяло, опуская ноги на толстый ковер.

– Нет уж. Идем, Элоиза же для нас старалась.

– Но это ее работа, – заметил Рудольф, однако послушно поднялся следом и одернул пижамную футболку.

– Какая разница? – Регина уже толкнула дверь и вышла в коридор. – Она выполняет ее с душой.

Рудольф догнал ее, обхватил за плечи, и при бледном солнечном свете, льющемся от окна, еще раз внимательно оглядел шишку, а после чмокнул рядом с больным местом.

Быть любимой Рудольфом оказалось слаще, чем съесть за один присест ведерко мороженого.

Семейное древо Блэквудов оказалось не слишком-то большим – всего шесть поколений. Может, Себастиан больше не знал, или же посчитал, что этого хватит – Регина не собиралась вызывать его и вытряхивать объяснения или дополнительную информацию, прекрасно понимая, что позже объясняться придется уже ей. Ночью Себастиан согласился с ее нежеланием обсуждать случившееся, но это не значило, что он забыл об этом.

Она могла бы не доводить ситуацию до такого исхода. Могла попробовать свести все в шутку. В конце концов, могла оттолкнуть его. И не только не сделала ничего из этого – еще и ответила, кинувшись в безумие вместе с ним!

Утро с Рудольфом заставило сжаться все ее сомнения, спрятаться в темный пыльный угол ее души. Но потом он ушел в кабинет, и Регина осталась предоставлена сама себе – и была на блюде подана собственным мыслям. И уж они знали толк в том, как укусить ее побольнее.

Был бы Рудольф так мил, если бы узнал, что они наделали?

Регина подозревала, что знала ответ, и все равно не могла найти в себе сожаление. Вину – да. Но не сожаление.

Она завозилась, кутаясь посильнее в толстый кардиган, выданный Элоизой из неизвестных запасов – наступили сильные морозы и в доме ощутимо похолодало. Отопление уже было выкручено до максимума, и экономка обещала, что скоро станет комфортно, но пока Регина нещадно мерзла и старалась приткнуться туда, где не сквозило от окна и не было много открытого пространства. Голубая гостиная для этого подходила просто отлично – небольшая и с маленькими окнами, она к тому же могла похвастаться затопленным камином, от которого шла потрясающая волна горячего воздуха.

Наконец, когда пальцы рук перестали зловеще отливать синевой, она прищурилась, проклиная садящееся зрение, и погрузилась в чтение.

Плотный лист бумаги не был заполнен даже на половину – некрасивый неразборчивый почерк, острые стрелки и даты рождения под каждым именем. Все начиналось с Рудольфа и Марисы Блэквуд – Регина уже была с ними знакома, а потому не удивилась. Как оказалось, Мариса пережила своего супруга, свернувшего шею при падении с лошади, всего на два года – Рудольф упоминал, что она умерла от тоски, не справившись с потерей.

Стрелки сообщали, что они оставили после себя четверо детей – старшую Элизабет (Себастиан подписал в скобках, что она умерла бездетной), двоих мальчиков, умерших еще до восьми лет, и Юстаса – тот обогатил семейство аж на троих детей: Фредерика, который снова умер ребенком, Кристину, под которой не было даты смерти, и Себастиана, от которого вниз шло продолжение рода.

Тетя Бриджет была права: как-то у них не ладилось. Обычно богатые семьи старались оставить побольше наследников, чтобы не потерять свое состояние. Здесь же потомков было мало. Хотя, каждое поколение явно старалось. У Себастиана родились две дочери, Эмма (опять без даты смерти) и Виктория – бабушки тех Блэквудов, которых Регина знала лично. И уже от Виктории и супруга Эрика, взявшего ее фамилию, шла одинокая черта к Виктору – единственному сыну, умершему в шестьдесят три года.

Регина сложила лист вдвое и покусала губу, размышляя. Без лиц, без эмоций, эти имена и люди казались несуществующими, она не могла их представить, не могла прочувствовать и отыскать отголоски душ в огромном особняке – тонкие полупрозрачные нити было невозможно найти.

Вот если окунуться хоть немного в их жизни, в то, через что они проходили, было бы намного проще. Но где их искать… и какие приемы для этого использовать.

Чертова сила, которой она обладала столько лет, манила – но оставалась за толстым стеклом, как на витрине в магазине. Был ли у нее молоток, чтобы разбить это стекло? Или можно ли было врезать там дверь?

В день, когда Регина показала Рудольфу семью, лаяли собаки. Себастиан сказал, что они остались в псарне Юстаса, вместе со своим хозяином. Может быть, если поискать там, что-нибудь найдется?

Она встала, подошла к окну и отодвинула край бархатистой шторы, выглядывая на улицу – целая армия дворников вычищала двор и подъездную дорожку. Их лица были красными, над высокими воротами курток поднимался густой пар, а гул снегоуборочных машин и стук сталкивающихся лопат было слышно даже через толстый стеклопакет.

От ворот проползли три небольших грузовика и остановились перед дверью. Регина прищурилась – намечалось что-то явно интересное.

Она развернулась, намереваясь уйти – и тут листья декоративной пальмы заколыхались, и из-за цветочного горшка выбрался крошечный мальчик. Он поднялся с колен, отряхнул свои коричневые брюки и уставился на Регину глазами-блюдцами, потусторонне сияющими на невыразительном бледном личике. Беспорядочные мелкие кудри ореолом окружали его слишком большую для субтильного тела голову. Ему было не больше девяти.

Регина неосторожно дернулась – мальчик отшатнулся и рванул прочь из гостиной, не издав ни единого звука. Регина последовала за ним, уже зная, что в коридоре никого не будет.

В доме умерло достаточно детей, чтобы понимать – гадать, кто именно это был, бесполезно. Оставалось надеяться, что он еще покажется и будет достаточно храбр, чтобы познакомиться.

И вообще, какого черта он просидел за горшком столько времени?

Регина пожала плечами, свернула лист с древом в трубочку, сунула в карман брюк, и пошла вниз.

Стоило выйти на лестницу, и она замерла: весь холл первого этажа был заполнен морозным хвойным ароматом – он добрался до носа Регины и мгновенно окунул ее в зимний лес – и заодно в неконтролируемый восторг. Она припустила по лестнице, спеша через две ступеньки.

Внизу развернулось настоящее чудо: с десяток мужчин в фирменных комбинезонах устанавливали три огромные, в половину лестницы, елки – разумеется, настоящие. На разлапистых ветках подтаивал иней, и они мокро блестели в электрическом свете потолочной люстры.

Шахматная плитка пола была заставлена коробками с красными и золотыми шарами, а часть гирлянд уже размотали, приготовив для украшения.

Регина не ставила елку много лет – и давно позабыла ощущение праздника, которое приходило вместе с этим занятием. Она даже не отмечала – просто шла в клуб, танцуя, напиваясь и обнимаясь с незнакомцами до тех пор, пока не переставала соображать. И тогда ехала домой и отрубалась на добрых двенадцать часов.

Этим временам пришел конец.

Рудольф наблюдал за установкой, прислонившись к арке гостиной. Его лицо было спокойно, даже равнодушно, но Регина уже знала, на что обращать внимание – его глаза были полны мягкого света. Так выглядело его тихое счастье.

Вокруг елок уже в нетерпении прыгала Сесиль, и останавливать ее не было никакого смысла: работники ее не видели и были слишком заняты, чтобы почувствовать беспокойство ее колышущейся энергии. Да и Сесиль было не до них: она прицелилась к коробке золотых шаров, оглянулась, заметив, как Рудольф мягко качает головой в отрицании, и изменила траекторию, принимаясь с попискиванием дергать колючие ветки с той стороны, где это было не видно.

– Мы всегда пышно отмечали рождество и Новый год, – объяснил Рудольф подошедшей Регине. – Даже если были в ссоре, то старались помириться и отложить все обиды. Накрывали большой стол с угощениями, готовили подарки – не только друг для друга, но еще и отвозили в больницу и детский дом. А в полночь запускали салюты – Себастиан всегда этим занимался. Однажды он попал фейерверком в окно…

Он замолчал, глядя, как рабочий принялся закреплять на перилах огромную пышную гирлянду из веток, украшенную красными бантами.

– В год их смерти я ничего не наряжал, да и негде было – особняк был практически в руинах. Я все праздники безбожно пьянствовал, – продолжил он отстраненно. – Потом наряжал для Вероники. В наши первые совместные каникулы я подарил ей кучу подарков – да и в последующие тоже. В этом году я думал, что тоже буду пить – но вот елки, а вот я – и не один.

– Тебе ее не хватает, – заметила Регина. Рудольф кивнул:

– Да. Очень сильно. Но я благодарен за время, которое у нас было, и за то, что у меня есть ты. И остальная часть семьи – пусть и в таком виде.

Он давно не говорил о Веронике и не заходил в ее спальню. Может, смирился, или вспоминать было слишком больно. Регина не бередила его раны – но вот, он сам завел о ней разговор, и в его голосе была только чистая светлая грусть, без сырости.

Рудольф ступил на путь исцеления.

– Я сейчас видела в голубой гостиной маленького мальчика, – сообщила Регина, наблюдая за тем, как бесконечная по длине гирлянда-роса мучительно медленно заворачивается вокруг елки. – Он испугался меня и убежал.

– Мальчика?! – воскликнула Сесиль, пробегавшая мимо. – Я забыла про Фредерика! Надо ему показать!

Она тут же развернулась и помчалась вверх по лестнице, на середине столкнулась с рабочим и прошла сквозь него, даже не притормозив. Он побледнел и прижал руку к груди, но вскоре выпрямился и продолжил прерванное занятие, помотав головой.

– Ну, – меланхолично протянул Рудольф, – это оказался Фредерик.

Значит, сын Юстаса и его супруги Джейн тоже остался в доме. Интересно, были ли где-то поблизости его родители?

– Волнуешься перед встречей со своим малолетним предком? – поинтересовалась Регина. Рудольф хмыкнул, не впечатленный:

– Мне кажется, я утратил эту способность на много лет вперед.

Шевеление на верхнем конце лестницы остановило беседу – не сговариваясь, они оба уставились на прячущегося за Сесиль мальчика. Он выглядывал из своего укрытия осторожно, как дикое животное в поисках угрозы.

– Пойдем, – протянула Регина и аккуратно потянула Рудольфа в гостиную. – Не будем его смущать.

Может быть, он впечатлится так сильно, что в следующий раз подпустит их к себе поближе.

Такой случай представился уже назавтра – Сесиль, которой наскучило кидаться елочными шариками с лестницы, пристала к Рудольфу с требованиями завести щенка. Он честно надеялся спрятаться от нее в кабинете, даже запер дверь, прежде чем завалиться с Региной на диван в попытках провести время без посторонних глаз, вздохов и шебуршаний по лестнице – но этим планам не было суждено сбыться.

Ради всего святого, подумала Регина, когда уговоры пошли на пятый круг, а Сесиль, даже не собираясь сдаваться, начала плакать, кося хитрым глазом. Ради всего святого, они не успели провстречаться даже неделю, можно им получить немного приватного времени без необходимости решать проблемы мертвых людей?

Очевидно, никто в этом доме не считал важным их уединение – и это раздражало Регину до чертиков. Она опять перетрясла все книги, перечитала семейное древо на сотню раз, даже съездила в библиотеку за историей Блэквудов – и действительно ее нашла, хоть та и оказалась разочаровывающе тонкой. Она пыталась, правда, она пыталась разобраться в паутине эмоций и воспоминаний старых стен, чтобы выцепить хоть что-нибудь – но никто не попадался ей на глаза.

– Нет, детка, послушай, – завел в очередной раз Рудольф, пока Сесиль вытирала кулаками несуществующие слезы, – я не буду заводить собаку. Я их даже не люблю. Я не хочу ее дрессировать, и покупать для нее еду, и приучать ее выходить на улицу. Ты же понимаешь… – он осекся, очевидно, чуть не заявив, что Сесиль упокоится, а щенок останется ему в наследство, – понимаешь, что я не смогу о ней позаботиться. И ты тоже.

За окном взвыла собака, за ней еще одна. Рудольф нахмурился, и Регина погладила его по напрягшемуся плечу.

– А чем тебе не нравятся собачки на псарне? – спросила она, пробуя почву на прочность.

– Они большие и страшные! – заявила Сесиль. – И я хочу своего щеночка! У Фредерика есть, а у меня нет!

– Ах, вот в чем дело, – вздохнул Рудольф. – А может, мы попросим, чтобы он дал тебе поиграть? И не придется жертвовать моим спокойствием?

– Не будет собачки? – деловито уточнила Сесиль, поняв, что манипуляции не работают. Рудольф покачал головой. Регина с интересом наблюдала за их взаимодействием, переводя взгляд то вправо, то влево.

Маленькая манипуляторша. Она была действительно отличной актрисой.

– Ну, – протянула наконец Сесиль, сдаваясь. – Если вы его уговорите…

– Регина уговорит, – тут же вставил Рудольф, пихая ее в бок.

– Милый, какого черта?! – возмутилась Регина, возвращая тычок. – Я не подписывалась.

– Регина! – взмолился Рудольф. – Я не могу завести здесь собаку!

Он играл грязно, и прекрасно об этом знал. Регина отставила в сторону полупустой бокал красного, которое неторопливо цедила все это время.

– О господи, вы сводите меня с ума! Где обычно проводит время Фредерик?

…небольшой по меркам Блэквудов домик спрятался среди густо растущих вязов – ветки со снежными шапками спускались до самой крыши. Здесь все еще оставался вольер – кто-то сохранил его и регулярно ухаживал, заменяя столбы и латая дыры в сетке.

Регина безуспешно пыталась спрятать нос в толстый шарф – морозный воздух все равно доставал до самых легких, заставляя хотеть прокашляться. Рудольф шел чуть впереди, и наглухо застегнутый пуховик делал его похожим на подгоревший багет. Сесиль выглядела дико в своем платье с рюшами и с голыми ногами, но ее это совсем не волновало – она прыгала по сугробам, вскидывая вверх крошечные снежные облачка.

Уже темнело; Рудольф вытащил из кармана ключ и принялся ковырять амбарный замок, поворачивая его так и эдак.

– Давай быстрее! – потребовала Сесиль, швыряя в него пригоршню снега.

– Не командуй! – возмутился он. – Замок заржавел, похоже.

Регина вытащила из кармана телефон и включила фонарик, подсвечивая блестящую от инея замочную скважину – конечно, они не догадались включить фонари, когда выходили на улицу.

Рудольф был спокоен – ни капли волнения по поводу предстоящей встречи с очередным призраком. Должно быть, привык. А может, чувствовал себя в безопасности рядом с Региной.

Из-за угла домика донеслось высокое возбужденное тявканье, и вскоре появился обладатель – щенок, тот самый, которого Регина нашла недавно – или уже давно? С радостным возгласом Сесиль припустила к нему – но щенок ловко вывернулся из ее синих рук и припустил прямо к Регине, принимаясь прыгать вокруг ее обутых в ботинки ног.

Регина опустилась на корточки и подняла его на руки, тут же почесав по ледяной макушке, игнорируя недовольное мычание Сесиль.

– Привет, непоседа!

Он обнюхал ее руки и беспокойно завозился. Рудольф выругался – и следом звякнула дужка замка.

– Ох, щенок-призрак, – протянул он, стоило Регине повернуться. – Хорошо.

Он даже потянулся к нему, но в последний момент передумал, толкнул двери и вошел первым. Регина последовала за ним, и Сесиль проскользнула последней.

– Мало похоже на псарню, – заметила Регина, оглядывая небольшую гостиную с парой диванов, укрытых белыми чехлами, и пустующим баром.

– Думаю, Юстас здесь часто отдыхал. Бабушка Виктория рассказывала о нем немного – она застала его в детстве.

– Какая бабушка Виктория? – встряла Сесиль.

– Наша бабушка, – терпеливо объяснил Рудольф, обходя стол с резными стульями – на столешнице скопилось порядочно пыли. – Ты не помнишь?

Сесиль покачала головой и принялась заглядывать под чехлы, поднимая клубы пыли.

Регина прошла дальше, ко второй двери – из-за нее доносилась возбужденная возня.

Десятки голов, увенчанных длинными ушами, тут же повернулись в ее сторону и взорвались нервным высоким лаем.

– О господи, – пробормотала Регина – как же я ненавижу, когда собаки лают просто так.

Рудольф за ее спиной согласно замычал.

Регина присмотрелась и в стремительно сгущающейся темноте наконец увидела хозяина, довольно старого, но не растерявшего импозантности, в простом сюртуке и брюках, заправленных в сапоги. За его крупную ладонь цеплялся Фредерик; впрочем, стоило ему увидеть щенка, все еще сидящего у Регины на руках, как он тут же шагнул вперед, протягивая руки.

– Это мой щенок, – произнес Фредерик неожиданно строго. – Верните его.

Регина растерянно заморгала, но послушалась, присаживаясь на корточки и передавая щенка, который тут же принялся радостно повизгивать, норовя лизнуть лицо мальчика. Тот только уворачивался, не выказывая ни капли удовольствия.

– Прости, – сказала Регина, выпрямляясь. – Мы нашли его на улице.

Мальчик кивнул и вернулся назад к отцу, который слабо улыбался и потирал свою шею пальцами, затянутыми в кожаную перчатку.

– Юстас Блэквуд? – спросил Рудольф; его голос дрогнул. – Дедушка?

Мужчина ничего не ответил, только дотронулся до шеи еще раз.

– Иногда они не говорят, – прошептала Регина, вспомнив свою мать. – Не дави, это бесполезно.

Рудольф кивнул и отступил. Казалось, его настроение мгновенно испортилось. Регина выпрямилась и ободряюще сжала его плечо.

Далеко не всегда мертвые действовали так, как им того хотелось – они не переставали быть отдельными личностями после кончины.

Сесиль нетерпеливо пихнула ее в бок, напоминая о себе. Регина вздохнула.

– Я хотела попросить тебя, – начала она, натыкаясь на серьезный взгляд серых с зеленцой глаз. – Ты не мог бы иногда играть со щенком вместе с Сесиль? Она очень хочет с ним поиграть.

Фредерик не изменился в лице, но все-таки коротко кивнул и поманил ее к себе пальцем. Сесиль двинулась вперед, но на полпути обернулась и бросила через плечо:

– Идите, я останусь тут.

Вот и все. Ее работа была сделана, и никакой благодарности она за это не получила. Регина потянула Рудольфа к выходу. Вдвоем они вышли на крыльцо, и принялись прилаживать на место замок, попеременно дыша на мерзнущие пальцы.

– Как думаешь, почему он не может говорить? – спросил Рудольф, когда дужка наконец звякнула и встала на место. – Я надеялся его расспросить.

Регина пожала плечами. Хотела бы она знать, почему такое происходило, вот только по этой дисциплине, в отличие от истории, не писали учебников.

– Как вообще определить, останется ли душа после смерти?

– Может быть много причин. Сильная скорбь родственников, – Регина на мгновение зажмурилась, но быстро справилась с собой и продолжила, – незавершенное важное дело... Как думаешь, почему именно псарня? Такой огромный дом – а он остался там.

– Да потому что он там повесился, – пояснил Рудольф.

Регину передернуло.

– В самом деле? – спросила она скакнувшим голосом. – Это объясняет то, что он потирал горло. Но почему?

– Кто же знает, – пожал Рудольф плечами. – Ему было шестьдесят пять, кажется. Пережил жену и одного из сыновей. Может, просто устал быть в одиночестве – его сестра уехала искать свое счастье, а братья умерли в глубоком детстве. Я его понимаю, на самом деле. Одиночество творит страшные вещи с людьми.

Они добрели до заднего входа в особняк, и попав в тепло, принялись отряхиваться, сбрасывая морозное окоченение. Рудольф аккуратно ущипнул Регину за покрасневший нос и слабо улыбнулся – будто начинало оттаивать не только его тело.

– По крайней мере, Сесиль отстанет от меня на какое-то время. Я тут подумал… не хочешь куда-нибудь выбраться? В ресторан, в кофейню, неважно.

Регина прищурилась, рассматривая его лицо – что-то в его глазах, в их выражении, не давало ей покоя.

– Ты же хотел провести вечер здесь, разве нет?

Он в нетерпении устремился к лестнице, на ходу стаскивая с себя пуховик и вешая на перила. Ботинки он сбросил раньше, и теперь затопал ногами в толстых носках по ступенькам, удаляясь от нее с потрясающей скоростью. Регине пришлось поторопиться, чтобы нагнать его.

– А теперь я хочу выйти в свет. Так что, ты согласна?

– Что случилось? – спросила Регина обеспокоенно. – Что изменилось за этот час?

Рудольф, уже вышедший в коридор, остановился.

– Кое-что. Я тебе скажу. Только давай не здесь, ладно?

Регина коротко кивнула и отправилась к спальне, чтобы переодеться и накраситься. Вряд ли высшее общество оценило бы ее спортивные штаны и толстовку с капюшоном, а также пламенеющую в центре лба шишку.

На удивление, Рудольф не потащил ее в какое-нибудь пафосное местечко – они просто ехали по улице, и завернули на парковку, увидев яркие огоньки небольшого семейного ресторанчика. Еще снаружи стало понятно, что здесь есть свободные столики – сквозь окно было видно, что половина зала пустовала. Должно быть, в преддверии праздников люди предпочли остаться дома, или же их отпугнул сильный мороз.

Устроившись в мягком кресле, Регина с любопытством огляделась: на каждом столике стояла крошечная ваза с золотистой гирляндой и шариками внутри, а салфетки были веселого красного цвета. Официанты носили костюмы эльфов, и их зеленые туфли с загнутыми носами едва слышно шелестели, пробиваясь сквозь негромкую рождественскую музыку.

– Здесь мило, – вынесла она вердикт, беря папку с меню. Рудольф согласно замычал.

С каждым метром удаляясь от Блэквуд-хауса, он веселел. Сначала из уголков глаз пропали морщины, потом ушла напряженность из глаз, и наконец, стоило им въехать в освещенный огнями город, он прибавил громкость радио и даже подпел паре припевов известных песен. Теперь же он выглядел каким-то… нестабильным.

Может, он и молчал о давлении, которое на него оказывало то, что наполняло дом, но скрывать его он больше не мог. И Регина прекрасно его понимала.

– Так что с тобой происходит? – спросила она наконец, заказав себе стейк и картошку с салатом. Рудольф оторвался от стола, на который пялился, освободив руки от меню. – Ты не хотел говорить в доме. Я готова тебя выслушать.

– Помнишь, как я не ночевал там после смерти Вероники?

Регина кивнула.

– Мне кажется, что моя крыша едет так быстро… Мне не удержать ни единой черепички. Куда бы я ни пошел, в какую бы комнату ни спрятался, я везде их вижу, слышу, чувствую. Серена бранится, Сесиль вымогает игрушки, Себастиан… С ним вообще отдельная история. Не важно. И еще множество неизвестных мне теней. Как ты это выдерживаешь?

Выдерживала ли она?

– Иногда я думаю, что просто привыкла. В конце концов, я вижу их всю жизнь, должен же бы появиться какой-то иммунитет. Но иногда это слишком даже для меня.

Рудольф нервно потеребил краешек салфетки, прежде чем уложить ее на колени. Регина терпеливо ждала.

– Я взрослый мужчина, всякое в жизни видел. Но это… я боюсь спать один, Регина. Каждый вечер выпиваю снотворное, и только потом засыпаю. Я знаю, ты привыкла к своему одиночеству, тебе тяжело впустить кого-то в свою жизнь. Но сейчас я очень прошу: впусти меня. Я даже не хочу там разговаривать, мне кажется, что они слышат вообще все. И видят. Я не могу проводить там с тобой время так, как я бы того хотел.

Рудольф замолчал – иссяк. Будто в нем не осталось ни капли сил; плечи сгорбились, и он опустился совсем низко, практически касаясь лбом стола.

Хотела бы она облегчить это бремя – хотя бы для него.

– Хочешь, мы сегодня заночуем в отеле?

Он поднял на нее покрасневшие глаза.

– Ты тоже устала, так ведь?

Она тяжело вздохнула. Эта ответственность, она сама взвалила ее на себя, и с каждым шагом наклонялась к земле все сильнее. Она не была Атлантом, державшим на плечах целое небо. Она была всего лишь маленькой, хрупкой женщиной с демоверсией дара, который должен был помогать, но вместо этого выматывал каждый божий день.

– Давай поедем в какой-нибудь хороший отель, с бассейном, массажем и сауной. Поплаваем, расслабимся, и поваляемся в постели с бокалом виски и сырной нарезкой. А потом я обниму тебя, как маленькую ложку, и мы выспимся, а с утра сядем и придумаем детальный план и покончим с этим.

Она осеклась и вежливо улыбнулась официантке, что принесла чай –терпкий аромат наполнил воздух между ними, разогнал тоскливый морок. Мята, тимьян, белоголовник – Регина знала, что выбирать. Рудольф задергал носом.

– Думаю, это хорошее предложение, – наконец ответил он, едва заметно загоревшись воодушевлением. – Но маленькой ложечкой будешь ты. А теперь давай поговорим о чем-нибудь другом. Честно говоря, я устал, что вся моя жизнь крутится вокруг мертвецов.

Регина позволила себе сухой смешок. Если отбросить в сторону весь абсурд, весь ужас ситуации, она, наверное, могла бы стать отличной темой для черного юмора.

– Я тут вспомнила, что уже почти месяц не работаю. И вообще, практически живу на твоем иждивении.

– Не скучаешь по преподаванию? – подхватил Рудольф, обирая со стола локти, чтобы было куда поставить тарелку.

Регина задумалась, ковыряясь в своем салате.

– Нет, – наконец медленно сказала она. – Ощущение новизны пропало, мне стало скучно… Да и это осознание уходящей молодости, не слишком приятное. Думаю, я найду себя в чем-то другом. А ты сам? Бизнес на всю жизнь?

– У меня как будто нет выбора – это единственное, в чем я хорош. Знаешь, мне всегда было завидно: брат и сестры – люди искусства, а мне таких творческих талантов не досталось. Я даже на треугольнике не смогу сыграть.

Что-то зашевелилось у нее в голове – что-то, что она как будто забыла – но тут же пропало, уступив место другим мыслям.

– Хочешь попробовать салат? – Регина придвинула к нему поближе свою тарелку. Рудольф с готовностью ткнул вилкой в смесь салата, курицы и соуса, не забыв подколоть:

– Так предлагаешь, будто я не знаю, что это за салат! Ты же всегда его берешь, в любом месте!

– Стабильность – это здорово, – парировала Регина с мягкой улыбкой. – Так, а что твои родители? В чем они были хороши?

Рудольф похрустел сухариком, прежде чем ответить:

– Папа по второму образованию архитектор – в городе несколько зданий спроектировано с его помощью. Ты не видела в кабинете модельки домов? Он сам их клеил.

А она даже внимания не обратила, погруженная в драму. Сколько еще прячется мелочей, ускользнувших от ее глаз? А что, если они важны? В попытке скрыть поднимающееся волнение она сунула в рот добрый кусок стейка и едва не подавилась. К счастью, Рудольф ничего не заметил – он погрузился в воспоминания.

– А мама… она обожала заниматься цветами. Постоянно возилась в оранжерее. Себастиан часто шутил: богатая дама, аристократка, по пять колец на руке, а под ногтями грязь! Но ее это не особо волновало. Все равно она из дома не выходила…

– То есть как это – не выходила?

Он пожал плечами.

– Когда мне было где-то двадцать пять, она выходила из бутика. На нее напал грабитель: сорвал сережки с ушей, снял колье, кольца… Его поймали, конечно. Но она так сильно испугалась, что засела дома, вообще не выходила. У нее развилась агорафобия. Папа пытался ее вылечить, привозил сюда толпы психологов, психиатров, но все оказалось напрасным. Она ни разу не вышла за пределы участка.

За столом повисла тишина. Регина наконец справилась с желанием откашляться, а Рудольф принялся за свое жаркое, возя вилкой по глубокой тарелке с преувеличенным старанием.

– Да уж, – вырвалось у Регины, – мы с тобой славно справились со сменой темы. И раз уж об этом снова зашла речь, я должна тебя предупредить – возможно, Вероника что-то узнала, прежде чем умереть. Я собираюсь попробовать искать ее.

Рудольф тщательно прожевал, отпил немного воды из стакана, и только потом ответил.

– Хорошо, что ты сначала сказала. Я не возражаю. Если это поможет – я не возражаю.

– У меня может получиться – или нет. Не могу гарантировать. Но ты должен знать о таком.

Его взгляд стал отсутствующим.

– Если тебе понадобится, ее спальня не заперта. Может быть, ты сможешь с ней поговорить. Или я смогу – через тебя. Было бы здорово… – к концу предложения Рудольф снова сник и со стуком отложил вилку.

Регина тут же пожалела, что не выбрала более удачного времени для таких новостей. Дура, видела ведь, в каком он состоянии, и все равно добавила маслица на поленья!

– Ладно, – сказала она мягко – так обычно разговаривали с маленькими детьми, – давай сделаем так, как планировали, ладно? Прости, мне не стоило поднимать эту тему сейчас, нам и так хватило впечатлений на сегодня. Давай постараемся провести остаток вечера только вдвоем? И в этот раз я сама заплачу за ужин и номер в отеле, а то мне становится слишком совестно за свое содержанство.

Рудольф неожиданно фыркнул.

– Отель принадлежит мне. Можешь перевести сразу на карту.

– В этом городе есть что-то, что не принадлежит тебе? – воскликнула Регина. Тот ухмыльнулся.

– Кажется, я говорил, что чертовски богат.

– Раз так, милый, моих денег ты не увидишь! Я лучше куплю себе туфли!

– Сапоги, – напомнил Рудольф, снова поднимая вилку. – Твои все еще отстой.

Регина только отмахнулась.

– Ты уже знаешь размер моей ноги. Порадуй свою девушку!

– Ах, порадовать…

Они расхохотались.

Узел, затягивающийся вокруг них, неожиданно ослаб и распался – пусть и всего лишь на время.

Глава 21

Регина прислонилась к косяку в коридоре, в последний раз оглядывая гостиную – здесь она смотрела телевизор на протяжении двадцати лет. С попкорном, мороженым, пивом и орешками, с тарелкой пасты. Плакала из-за мальчиков, или от обиды на одноклассников.

Тень, та самая, что приходила все детство к ней в спальню, чтобы склониться над постелью, неподвижно стояла в самом углу гостиной – маленькая и одинокая.

Регина махнула ей рукой, вышла на крыльцо и заперла дверь.

Прежде чем купить новую квартиру, она убедилась, что до нее там никто не жил, и никто не умирал.

***

В обед следующего дня они шумно ввалились в холл Блэквуд-хауса, подталкивая друг друга и скользя покрытыми снегом подошвами обуви по мраморным плиткам.

– Держи меня! – взвизгнула Регина. Рудольф послушно обхватил ее плечи, и в следующий момент они оба с грохотом рухнули на пол, звонко хохоча.

– Какой непрактичный пол! – возмутился Рудольф. Регина, лежащая на нем, согласно угукнула, но вставать не поспешила – вместо этого наклонилась к его губам и поцеловала. С мороза, они были покрасневшие и сухие, но это не имело никакого значения.

– Знаешь, до тебя я никогда… здесь не падал!

– Приму это за комплимент!

Рудольф, охая, поднялся на ноги, потянул Регину за собой и заулыбался вышедшей к них Элоизе.

– Все в порядке! На улице так снежно сегодня!

Экономка кивнула, изо всех сил стараясь удержать на лице серьезное выражение.

– Вы правы. Я уже вызвала уборщиков снега.

Впрочем, ее лучащиеся радостью глаза говорили о многом.

Регина посмотрела на довольного Рудольфа – со вчерашнего вечера, когда он был полон переживаний, горечи и подозрений, в нем что-то изменилось. Теперь он ощущался легким, почти дурашливым, и не озирался по сторонам в поисках невидимой угрозы.

Ее рука сама потянулась к нему, и Регина вся прижалась, прикипела к теплому боку, встречая на полпути объятие – крепкое и уверенное.

– На случай, если ты еще не в курсе, – сказал Рудольф, гордо улыбаясь. – Регина теперь – моя девушка.

Элоиза хмыкнула.

– Вы в самом деле думаете, что я не знаю? Тем не менее, я очень рада. Вы прекрасно смотритесь вместе.

Регина не успела остановить румянец, скользнувший на щеки.

– Спасибо. Приятно это слышать.

Рудольф не дал ей добавить еще что-то – нетерпеливо потянул ее в сторону лестницы, на ходу разматывая шарф и засовывая мокрые перчатки в карман пуховика – по дороге к особняку от ворот, где их высадило такси, он успел закидать Регину снегом, и явно не испытывал по этому поводу никаких переживаний. Впрочем, она не возражала – пока Рудольф был счастлив, она могла позволить ему крошечную несвойственную шалость.

– Так что, жду твои вещи в нашей спальне? – поинтересовался он вкрадчиво, прижав ее спиной к двери. Регина заглянула в его глаза – при дневном свете они казались серебристыми, полупрозрачными. Совсем как вода в горном озере – видно до самого дна, усеянного крапинками камешков.

Рудольф и сам был таким сегодня – чистым и прозрачным.

– Да, – ответила Регина, засовывая ладони ему в задние карманы и чуть сжимая, наслаждаясь тем, как тень удивления пробежала по его лицу. – Я переезжаю. Освобождай половину гардеробной.

– Да хоть всю! Или мы можем пристроить еще одну!

– Не спеши, ковбой, – со смехом осадила она его, принимаясь разглаживать складки на вчерашней рубашке. – У меня не настолько много вещей.

Рудольф ухмыльнулся, распутывая ее косичку и забираясь пальцами в тяжелые пряди.

– Было бы это проблемой…

– Остановись, пока я не обнаглела окончательно!

Рудольф потянулся к ней слитным плавным движением, и поцеловал прямо в губы. Поцелуй сразу же стал глубоким, Регина скользнула языком ему в рот, проводя раскрытыми ладонями по бокам, подныривая пальцами под рубашку и трогая теплую гладкую кожу. Рудольф зарылся ей в затылок, гладя кудри, и покусывая юркий язык.

Они целовались до тех пор, пока Регина не открыла глаза, ошеломленная головокружением, и еще долго обнимались, бормоча друг другу бессвязные ласковые слова.

Регина переоделась и плюхнулась в кресло у зеркала, рассматривая отражение: покрасневшие губы и щеки, полный беспорядок на голове, и полные счастья глаза – в них так и вспыхивали крошечные огоньки.

Всего-то стоило ненадолго покинуть это место – и они оба расцвели, ожили, и тут же помолодели.

Им бы уехать отсюда навсегда – Рудольфу и ей. Просто собрать вещи, набросить чехлы на диваны и захлопнуть парадные двери, чтобы уйти и никогда не оглядываться.

Постоянно находясь здесь, Регина привыкла и перестала это ощущать, но сейчас, стоило вернуться и отвлечься от счастливых моментов, создаваемых вместе с Рудольфом, как она вдохнула полной грудью и едва не закашлялась – гарью и дымом был пропитан каждый клочок воздуха, окутан каждый столб, поддерживающий балдахин.

Чем крепче семейство Блэквудов привязывалось к ней, тем больше открывалось, и тем тяжелее становилось здесь находиться.

Она ошибалась, думая, что времени достаточно. На самом деле, оно было на исходе. Кто знает, через сколько она почувствует на лице пепел, падающий с прогоревшего потолка?

Вчера они были так счастливы, когда делили один десерт на двоих – и Рудольф не мог перестать смеяться с того, как Регина брезгливо рылась в пудинге, определяя, волосы в нем, или все-таки волокна от финика? А после ужина бросили машину на парковке, добежали до отеля и ворвались в номер заснеженные и красные от мороза.

Сауна, бассейн, часовой массаж… Когда разомлевшая Регина устроилась рядом с Рудольфом на огромной кровати, то поняла: этой ночью она оказалась в раю. И возвращаться из него на грешную землю не было никакого желания.

Вздохнув, она взялась за расческу – и вздрогнула, увидев в зеркале Себастиана. Его губы были плотно сжаты, а руки скрестились на груди; всем своим видом он выражал отчаянную попытку удержать что-то темное внутри себя.

– Что случилось? – спросила Регина, подготовившись к неизбежному.

– Вы переспали? – выпалил Себастиан тут же.

Регина отложила расческу и повернулась, вскинув брови.

– А тебе не кажется, что это тебя не касается?

Его глаза потемнели еще сильнее, а пальцы с силой вцепились в предплечья.

– Может, и казалось бы – вот только ты прекрасно знаешь, что я тоже втянут. После твоего дня рождения у нас треугольник, дорогуша. Что ты на это скажешь?

Она отвела взгляд.

Хотела бы она вообще ничего не говорить.

Себастиан подошел и сел на угол кровати – небезопасно близко. Это была прямая угроза ее выдержке.

– Регина, – начал он неуверенно, вдруг растеряв свою угрозу и спесь. – Посмотри на меня.

Она медленно послушалась и тут же об этом пожалела, прикипев к его лицу, как ладонь прилипает к раскаленной плите.

– Ты великолепная женщина. Клянусь, я никогда такую не встречал.

– Басти, ты в прямом смысле не встречал других женщин кроме меня последние четыре года.

Он покачал головой.

– Нет, не в этом дело. Я всегда метался, не знал, чего я хочу, но не теперь.

Регина отпустила из судорожно сжавшегося кулака ткань рубашки и осторожно попробовала:

– Это невозможно, ты ведь понимаешь?

– Я не вижу здесь ничего невозможного. Я могу просто остаться, понимаешь? Теперь у меня есть причина.

– Басти. Ты мертв, понимаешь? Я не хочу этого говорить, но ты…

Он горько усмехнулся, перебивая ее.

– Скажи, как есть: ты – аппарат жизнеобеспечения. И без тебя я медленно затухну в каком-нибудь коридоре, благо, их здесь предостаточно. Но то, что я мертв, не значит, что я ничего не чувствую. Представь себе, я не могу это контролировать.

Его было не остановить: глаза заблестели, руки сжались в кулаки, и новая волна горячей, лихорадочной исповеди полилась сквозь бескровный рот. Регина с ужасом осознала, что вслушивается в каждое страстное слово.

– Раньше я часто думал о смерти. Что ждет человека по ту сторону? Конец или новое начало? И вот я мертв, и все еще не знаю. Боль все та же, отчаяние такое же, и одиночество, и тоска. Что я должен с этим делать? Я никогда не смогу ощутить настоящий вкус вина на твоих губах, дрожь от того, что ты рядом, ветер в лицо, когда гонишь по трассе и окна опущены до самого низа. Не напишу ничего нового, не стану тем, кем так хотел. И я никогда с этим не смирюсь.

Себастиан надолго замолчал, кусая и облизывая губы. Регина едва дышала.

– Я не хочу уходить, потому что здесь ты. Даже если это единственное, что мне осталось. Даже если я никогда не буду с тобой вместе по-настоящему. Даже если я никогда ничего не почувствую – я хочу остаться.

Себастиан царапал, драл ее сердце на куски, а она не могла выдавить из себя ни единого слова – смотрела на него, как пораженная молнией овца и часто-часто моргала.

Он мучил и свое сердце тоже – разрезал и подавал ей на золотом блюде прямо здесь и сейчас, в отчаянной надежде на то, что она примет это подношение.

– Не прогоняй меня, – взмолился он, схватил ее за руки и сжал. – Хочешь, я никогда не покажусь на глаза? Буду просто присматривать.

Регина моргнула снова. Его лицо начало расплываться. Распаленный, возбужденный, он сам не замечал, как толкался в нее, пытаясь заполучить немного сил – но нагревшиеся кольца не позволили ему. С каждым словом, с каждым движением он становился все тоньше, все прозрачнее – и не подозревал об этом.

– Ты правда отправишь меня туда? – прошептал он, ошеломленный, когда она снова промолчала.

И Регина сломалась – обхватила руками его острое лицо и зашептала прямо в губы:

– Я должна тебя отпустить. Басти, я должна. Пора обрести покой.

– К черту покой, – заявил он, вырываясь. – Я передумал!

– Мне жаль, но после смерти есть только один правильный путь, – Регина попыталась воззвать к его благоразумию, но сделала только хуже: Себастиан сбросил ее похолодевшие руки и вскочил на ноги, бросив:

– Ты просто сливаешь меня, чтобы я не мешал тебе и Рудольфу.

Регина вскочила следом.

– Ты не можешь так говорить! С самого начала ты просил меня отправить вас за завесу! И теперь, после стольких дней, ты требуешь тебя оставить! Это неправильно! То, что ты здесь – неправильно!

Себастиан скривился – сквозь его лицо и тело уже просвечивало убранство комнаты.

– Интересно получается – в один день мы целуемся, а во второй ты меня выгоняешь. Совесть замучила? Боишься стать грешницей в глазах Рудольфа?

Регина задрожала – Себастиан попал в точку.

Рудольф был несломленным. Чертовски уверенным в себе. Ожившим чудом.

Подходила ли она ему?

– Ты не можешь так говорить, – начала она жалким блеющим голосом и затихла.

А кто бы ему запретил? Даже сейчас, медленно тая в воздухе, он источал чудовищную силу, и Регина боялась ей подчиниться – и в то же время мечтала это сделать.

– А мне плевать, хорошая ты или плохая, – припечатал Себастиан.

Регина не выдержала: сбросила кольца, вспыхнувшие камнями в солнечном свете и тут же укатившиеся под кровать, и поймала его тускнеющую руку, а в следующую секунду Себастиан набросился на нее, яростно целуя.

Его тонкие губы, сначала холодные, быстро нагрелись и прижимались то к щекам, то к местечку чуть ниже уха, вызывая вздох. Он весь стал плотнее, крепче, вмиг напитавшись ее энергией – такая знакомая, она струилась под кожей, сделав его осязаемым – почти живым.

Регина снова почувствовала себя вином в бокале, когда его большие, но изящные руки прижали ее крепче, обхватив за талию.

Ее жгло сквозь тонкий хлопок рубашки, и между поцелуями она думала о том, что вот-вот осыплется пеплом к ногам Себастиана. И почему-то такая перспектива ее не пугала.

Мира не существовало. Был только Себастиан – мятежный и нетерпеливый, жалящий своими губами и пальцами, стреляющий без раздумий и всегда попадающий в цель.

Неимоверным усилием Регина оттолкнула его и попятилась, прижимая ладонь к пылающим губам.

– Этого больше не повторится, – пообещала она, обращаясь то ли к нему, то ли к себе.

– Посмотрим, – вины в нем не было ни единого грамма. – Приятных снов на новом месте.

Регина не ответила – ей было слишком стыдно.

Себастиан усмехнулся, и через мгновение она осталась в комнате совершенно одна.

Обычно завеса за спиной ощущалась, как занавес в театре – тяжелая и бархатистая, она едва шевелилась – и Регина давно привыкла к этому ощущению. Но сегодня что-то изменилось.

Она проснулась среди ночи от неясной тревоги – и поняла причину, стоило только очнуться.

Завеса истончилась, похолодела и болталась за спиной – точно так же, как простыня, вывешенная на ветер.

Регина аккуратно, чтобы не разбудить Рудольфа, потянулась пальцами назад – и тут же отдернула руку, обжегшись холодом.

О том, чтобы просто лечь спать дальше, можно было забыть – со спины к шее поползли мурашки, заставляя ее передёрнуться.

Регина выбралась из-под одеяла, укуталась в халат в тщетной попытке согреться и выскользнула в коридор, убедившись, что Рудольф даже не шевельнулся – он долго ворочался с вечера и скрипел зубами во сне, и теперь нуждался в отдыхе перед работой.

Миновав вереницы закрытых дверей, она остановилась перед единственной приоткрытой.

Себастиан не видел Веронику после ее смерти. Было совершенно очевидно – Вероника не задержалась в доме – может, на то были причины. Но что, если она была привязана к другому месту?

Регина аккуратно потянула на себя заскрипевшую дверь и вошла, не включая свет. Дошла до окна, и отодвинула шторы, позволяя желтому глазу луны заглянуть в комнату.

Может, она увидит больше. Может, что-то покажет.

Регина не заходила сюда без Рудольфа – до сего дня. Она и сейчас не горела желанием, но возложенный на плечи долг требовал от нее решительных действий, и день за днем откладывать это становилось все опаснее.

В ее спальне не было ни пылинки – в отличие от комнат остальных членов семьи, эту Рудольф не запер, и уборщики могли провести здесь влажную уборку. Впрочем, пару недель назад Регина слышала, как Рудольф жестко распекал кого-то из клининга – кажется, они что-то неудачно передвинули.

Регина погладила корешки книг, лежащих на рабочем столе, перебрала цветные ручки, потянула на себя единственный ящик и поворошила мелочевку, болтающуюся по дну.

Похоже, Вероника не вела дневник, а может, где-то спрятала. Регина бы умерла от стыда, прочти кто-то ее личные записи. Она бы не посмела так поступить с умершей.

Кукольное личико Вероники смотрело на нее с туалетного столика – помимо портрета, там было несколько кремов и не застегивающаяся от количества тюбиков косметичка. Она могла бы вполне сойти за сестру Рудольфа – такие же светлые глаза, еще не тронутые усталостью, и темные волосы.

На истыканной булавками пробковой доске над столом, висели стикеры: нежно-розовые квадратики были испещрены бисерным почерком.

Особо не надеясь на успех, Регина села в крутящееся кресло и принялась читать.

«Купить тетради», – сообщала первая записка. На второй обнаружился список фильмов, которые Вероника хотела посмотреть – и Регина улыбнулась, найдя там «Красотку». Третья была исписана слишком мелко; она аккуратно потянула за головку булавки, и из-под первой записки на стол спланировала вторая, поменьше. На первой не было ничего интересного – а вот на второй Вероника делилась своими мыслями. Регина придвинулась ближе к окну, щурясь.

«Устала, хочу спать, но не могу – чувствую взгляды. Я вижу не все и не всех – они прячутся, не показывают. Кому-то стыдно, я чувствую, но не понимаю причину.

Они ходят за мной. Я не знаю их имен, а они не помнят. Я как будто в склепе – или в братской могиле.

Я не могу думать ни о чем другом. Мне кажется, я тоже скоро умру, но если я скажу об этом кому-то, то мне не поверят».

Рудольф бы поверил, вот только она ему так и не сказала.

Регина бы поверила – но они разминулись.

В этом мире, где каждый второй мечтает узнать, что мистика существует, и бесы действительно ходят среди обычных людей и предлагают продать душу за успех, кто-нибудь бы обязательно ей поверил.

Но Вероника не сказала ни слова – никому, кроме мертвецов. А потом сама стала одной из них.

– Ну же, девочка, помоги мне, – прошептала Регина, прижимая записку к груди. – Расскажи, что ты узнала.

Тишина.

Регина вздохнула, повертела записки в руках и присмотрелась – с обратной стороны была какая-то короткая фраза, зачеркнутая карандашом. Регина порылась в ящике стола, нашла ластик и стерла карандаш.

«Кладбище».

Значит, Вероника хотела туда пойти. Или даже сходила.

А может, она имела в виду совсем не это?

Регина принялась один за другим срывать остальные стикеры – но больше на них ничего не было.

Оставалось проверить свои предположения.

Мертвым было все равно, день на дворе или ночь – они говорили с одинаковой громкостью. Но поехать сейчас – значит избежать ненужных вопросов. С другой стороны, Регина не любила ездить туда даже летним днем – что уж говорить о темноте посреди морозной зимы.

Ладно. Можно отложить поездку до утра. Часов до девяти, когда посветлеет и может, выйдет солнце. Тогда будет не так тревожно.

Регина с облегчением согласилась сама с собой и вышла из спальни, прихватив со столика небольшой кулон – вдруг личная вещь Вероники поможет установить контакт?

Она вошла в свою теперь уже бывшую спальню, порылась в шкафу и выудила теплые штаны и свитер – вчера ей было лень переносить все свои вещи в гардеробную, и теперь это оказалось весьма кстати. Ни к чему Рудольфу знать, где лазит его девушка. Переодевшись, Регина пошарилась под кроватью, собирая кольца, закатившиеся особенно далеко. Ощущение тяжести на пальцах всегда ее успокаивало.

Убедившись, что каждое надето туда, где должно быть, она вошла в ванную комнату, щелкнула выключателем и встала, как вкопанная: здесь она была не одна. Борясь с примерзшими к полу ногами, она сделала несколько шагов, прижав ладонь ко рту.

В ванне, полной воды, покоилась она сама – и в то же время нет.

Распущенные волосы покрывалом накрывали спокойную багровую гладь воды, и сложенные на груди руки не шевелились. Спокойное и безмятежное лицо освещалось неровным светом.

Регина моргнула – ванна снова была совершенно пуста.

– Эти видения меня доконают, – проворчала она в попытках заполнить звенящую пустоту хоть чем-то. Как ни странно, это помогло, и напряжение в груди немного спало. Стараясь не сильно вглядываться в отражение в разбитом зеркале, она быстро умылась и протерла заспанное лицо, а потом вернулась в спальню.

Оставалось только ждать.

Регина посмотрела на наручные часы – стрелки запинались одна об другую, и едва перевалили за отметку «три».

Как коварно время! Когда чего-то ждешь, оно непременно замедляется и становится тягучим, как мармелад, но стоит только постараться отсрочить наступление неизбежного – и оно тут же пустится в галоп, высекая из-под копыт искры секунд и минут.

Регине очень нужно было, чтобы время шевелилось побыстрее. Но, к сожалению, у него были совершенно другие планы. А когда появлялось много свободного времени, Регина начинала много думать, и это ни к чему хорошему не приводило.

Себастиан злился на нее. Он больше ни разу не появился за весь остаток дня, и где-то шлялся, наполненный ее силами.

Регина и сама злилась на себя. Еще бы – новый день, новое предательство того, кто даже об этом не подозревал. Рудольф и понятия не имел, что к нему в постель забралась та, что несколько часов назад целовала его собственного давно почившего брата. Мало того, ей понравилось.

Она сравнивала их, вольно и невольно. Такие, как Себастиан, никого не оставляют равнодушными – их или любят, или не переваривают. Их харизма, страсть, метания, каждая из эмоций многократно усиливалась и находила отклик в душах тех, кто с ними общался.

Но был еще Рудольф и его каменная уверенность, способность крепкой рукой вести все дела, несгибаемость в любых обстоятельствах, и прямолинейность, порой даже жесткость несомненно имели вес не меньший.

Себастиан был пеной от шампанского, липкой, взбалмошной, бьющей в голову. Рудольф напоминал виски, который следовало медленно потягивать, продлевая удовольствие.

Регина любила и шампанское, и виски. Как она могла выбрать?

Стрелки едва сдвинулись с места.

Нужно понять, ушла Вероника или все-таки осталась. И что она имела в виду, говоря о вине, которую чувствует?

Здесь ли Корделия и Виктор? Какие еще тени прячутся в доме? Вероника писала, что их очень много – но Регина видела только членов семьи, так кто остальные?

До рассвета еще так долго, и она сейчас попросту теряла время. И чем дольше она сидела на месте, тем больше себя накручивала.

Регина решительно поднялась на ноги.

Теребя кулон, она вошла в гараж и прищурилась, когда включился свет.

Автомобили выстроились в ровный ряд – водитель пригнал седан, брошенный у ресторана, и теперь здесь стало несколько тесновато. Машина Себастиана, танкоподобный джип Серены, еще один черный седан, видимо, принадлежавший отцу, и неприметный серый кроссовер в самом углу.

Регина уставилась на него, продергивая цепочку между пальцами. Было в нем что-то зовущее – нечто манило ее из-за лобового стекла.

Она медленно, как в трансе, добралась до машины, открыла заднюю дверцу и закашлялась – хлынувший из салона поток застоявшегося воздуха пах смертью.

Не было никаких сомнений в том, кто здесь сидел. Рудольф не убрал отсюда ни одного авто, хотя следовало, и еще как.

Вздохнув, Регина села в машину, закрыла глаза и прошептала:

– Покажи, что здесь было. Покажи.

Цепочка чуть звенела, сталкиваясь с кольцами – медитативный звук повторялся и повторялся, до тех пор, пока Регина не провалилась.

– Куда ты меня тащишь?! – выкрикнула Вероника, путаясь в ногах-спичках и слабо сопротивляясь. Пальцы соскользнули с гладкого дерева косяка, а Рудольф, даже не заметив, за руку поволок ее дальше – на улицу через главные двери.

Ледяные капли упали на лицо. Так свежо.

Поздняя осень – разве не лучшее время для смерти? Вместе с природой.

– В больницу, – наконец ответил Рудольф, заталкивая ее в машину.

– Я не хочу, – она прервалась, заходясь сухим кашлем, – меня нельзя увозить. Я хочу умереть здесь.

– Ты не умрешь! – рявкнул Рудольф, щелчком запирая двери и трясущимися руками заводя автомобиль; она видела его мокрый от испарины лоб в зеркале. Взвизгнули шины, и машина полетела вперед. Веронику вдавило в спинку кресла – она, маленькая старушка, не могла противостоять – только тихо плакать.

Она хотела остаться дома – в месте, где прожила счастливые четыре года, с семьей не по крови, но по сердцу и душе.

Ей уже не помочь. Она истратила все свои силы, и дышала лишь только потому, что на стенках ее слабенького сосуда осталась пара капель.

Рудольф гнал вперед. Бешено метались дворники, захлебываясь под проливным дождем.

Вероника хотела приоткрыть окно, но не смогла поднять руку.

– Поверни назад, – пробормотала она, еле шевеля немеющими губами. – Я хочу домой.

– Не отрубайся, – велел Рудольф, сквозя отчаянием. – Потерпи десять минут.

Он так хотел ее спасти.

Стоило раньше его во все посвятить. Стоило поступить совсем по-другому и рассказать ему обо всем, что происходило прямо у него под носом. Но она так боялась его подвести, разочаровать. А теперь уже было поздно, разве что…

– Ты не один, – шепнула она так тихо, что не услышала сама, потому попробовала снова. – Ты не будешь один.

– Десять минут! – рявкнул Рудольф.

Вероника закрыла глаза. Она так устала.

Что доктора могли ей дать? Если душа не держится в теле, ее не пришить никакими нитками, не залить никаким клеем.

Она сделала такую большую работу. Как жаль, что ей совсем чуть-чуть не хватило сил. Но семья за ним присмотрит – по крайне мере та часть, которую Вероника сумела найти.

Она выдохнула – и вместе с воздухом ее душа вышла из тела.

Видение исчезло, прекратившись, и Регина снова увидела салон машины, размытый от застилающих глаза слез. Здесь так много плакали; в ушах все еще стоял отчаянный вой Рудольфа вперемешку с клаксоном – он бился лбом о руль.

– Какого хрена ты тут торчишь? – раздалось снаружи. Регина повернула голову – Себастиан потянулся к ней. – Ты в порядке?

Она пожала деревянными плечами. Что вообще означало «быть в порядке»? Ощущала ли она когда-нибудь себя так?

– Разве ты не зол на меня?

Себастиан открыл дверь машины пошире, глядя на то, как она неуклюже выбирается и вытирает рукавом мокрые глаза.

– Был. Ты видела ее смерть, да?

Она молча кивнула и глубоко вдохнула, силясь избавиться от ощущения близкой смерти. Себастиан стоял рядом – и холодок от его кожи чуть освежал пылающее лицо.

– Я не знаю, как тебя приободрить.

– Все в порядке. Я просто не ожидала, что это будет так.

Он понимающе кивнул.

– Что ты вообще тут забыла посреди ночи? Ради чего покинула любовное гнездышко?

Ему нельзя говорить. Он будет против – и у него хватит сил, чтобы ее остановить. Регина должна ехать прямо сейчас, пока ощущения были еще свежи. Если Вероника там, она сможет ее найти. Теперь точно сможет.

– Мне срочно надо в город. Это личное.

– Что может быть такого важного, что ехать надо прямо сейчас? – не унимался Себастиан, с сомнением глядя на то, как она застегивает куртку, попадая молнией мимо замка.

– Очень личное, – надавила Регина, но Себастиан не впечатлился.

– Да что ты?

– За тампонами! – рявкнула Регина. – Ясно? Или еще раз повторить?

– Оу, – протянул Себастиан. – Не подумал. Не хочу показаться дерьмом, но… не заляпай мою машину, ладно?

Она отпихнула его с пути и направилась за ключами, бросив по пути:

– Пошел ты.

– Куда бы ты меня ни послала, я ушел дальше! – крикнул он прежде, чем она со всей дури хлопнула дверцей.

Можно было бы придумать что-то получше. Но главным было то, что Себастиан отстал – и не собирался ей мешать.

Она еще ни разу не ездила по такой густой темноте. Фары едва продирались, слабо освещая дорогу, вынуждая тащиться черепашьим шагом. Регина барабанила пальцами по рулю, внимательно глядя вперед. Еще не хватало здесь скатиться с дороги и завязнуть в сугробе. Откопают не раньше, чем утром.

И лишь когда она въехала на окраину города, немного расслабилась, правда, ненадолго – ярко освещенные улочки закончились, и она снова оказалась один на один с ночью.

Радио вдруг забарахлило. Регина, нервно кусавшая и без того истерзанные морозом губы, выключила его, погрузив салон в тишину – и в следующее мгновение фары высветили тускло блеснувший забор кладбища, мелькающий пиками наверху.

Регина доехала до ворот, припарковалась и нашарила в кармане куртки фонарик. Хорошо, что догадалась убрать его с глаз Себастиана, и он ничего не заметил.

Полную тишину салона нарушало шумное дыхание.

Ладно. Чем быстрее она туда сходит, тем быстрее сможет вернуться домой – и быть может, завеса немного успокоится и позволит ей поспать без этого мерзкого леденящего холода на позвоночнике. Можно сидеть здесь, пытаясь нашарить отсутствующую смелость, а можно просто открыть дверь машины и выйти на улицу.

Регина сглотнула слюну, нашла дверную ручку и выбралась на морозный воздух, выдыхая густые клубы пара.

Ворота высились прямо перед ней – зажатые между кирпичными колоннами, они стремились в бархат неба, и их тонкая ажурная вязь была белой от блестящего в свете фар инея.

Дрожащей рукой нашарив в кармане брелок, Регина заглушила и заперла машину – и тьма тут же окружила ее со всех сторон, не впечатлившись луной.

Вспыхнул фонарик; тонкий луч вспорол вязкую черному и осветил гласную аллею, начинавшуюся за воротами

Регина покосилась на луну, ища у нее поддержки, и потянула на себя створку ворот, распахивая ее пошире. И только когда убедилась, что она не захлопнется, шагнула на территорию кладбища.

Пахло мертвечиной – не в прямом смысле, но Регина не спутала бы этот запах ни с чем другим. Неважно, стоял на улице зной, лил дождь или землю сковывал лед – кладбище всегда пахло именно так.

Регина двинулась вперед, стараясь не оглядываться по сторонам. Чем меньше всматриваться, тем меньше можно было увидеть – и тем меньше потом приснится в кошмарах.

В конце концов, это просто пристанище костей в ящиках под землей и каменными плитами, истлевших, рассыпавшихся. Большинство из их обладателей уже давно были на другой стороне, безмятежные и ни в чем не нуждающиеся – а может, вообще уже переродившиеся. Им не было никакого дела до того, кто пришел сюда среди ночи в поисках ответов на вопросы.

Но если здесь не было ничего такого, то почему тогда так страшно?

Фонарик в руке ходил ходуном, и его луч скакал от одного надгробия, нависшего над дорожкой, к другому, высвечивая то гравировку на могильном камне, то каменную вазу с истлевшими цветами. Сердце стучало так сильно, что сотрясало грудь, а свитер давно прилип к мокрой спине. Регина никого не видела, но отчетливо ощущала взгляды – множество глаз наблюдали за ней, жадно и неотрывно.

Могилу матери она нашла бы с закрытыми глазами, а вот у склепа Блэквудов она была всего один раз. Регина облизала пересохшие замерзшие губы и все-таки оглянулась, вспоминая дорогу. Серые тени метнулись прочь от света – но лишь только она перевела его в другое место, как они тут же возвратились.

Она потопталась на месте, поворачиваясь так, как стояла осенним днем, глядя на похоронную процессию.

Казалось, это было так давно – но на самом деле прошло всего лишь три месяца.

Регина вызвала в памяти провожающих: их черные костюмы, платья и пальто, ржавчину листвы, прилипшей к подошвам, тихие разговоры ни о чем. Потом всплыл запах лилий от гроба, покоившегося на крепких плечах – они двигались так плавно, что гроб будто парил над толпой. И наконец, Рудольф – вытрепанный горем и ветром, просвечивающий, как ветошь. Шатающийся, уставший, одинокий.

Он должен был идти сразу за гробом – но едва переставлял ноги в конце процессии.

Она подхватила его за плечо, и они медленно пошли вперед.

Регина сделала шаг, второй, третий – путь стал ясен, будто она ходила туда каждый день.

Сжимая в свободной руке ледяной кулон Вероники, она уверенно двинулась дальше, не глядя никуда, кроме как вперед. На самом краю бокового зрения что-то мелькало, но Регина только мотала головой, не позволяя себе отвлекаться.

Думать о Рудольфе. Только о нем.

Воспоминания вели ее так, будто она включила навигатор.

Она зацелует его, когда вернется домой.

Еще издалека увидев знакомый склеп, Регина заторопилась, выпуская руку Рудольфа – точнее, ее ощущение – из своей.

Склеп замер каменной глыбой, огороженной резной калиткой – за ней чернел провал лестницы.

Луна заметно побледнела, а может, так просто казалось.

Регина нехотя потянула за калитку, встала на первую скользкую от льда ступеньку и посветила вниз, дрожа. Каменные стены блестели инеем, осыпающимся от прикосновения – перил здесь не было.

Не давая себе ни секунды на сомнения, Регина быстро спустилась и завертелась, высвечивая пляшущим фонариком колонны, плачущих ангелов и лавочку.

Липкий ужас пополз вниз по шее, вызывая мурашки, ноги заскользили по каменным плиткам пола. Кто-то может подойти прямо сейчас, и тронуть ее. Кто-то может выйти из-за каменного ангела.

Она сойдет с ума. Она сейчас сойдет с ума.

Регина прижалась спиной к ледяной колонне и рвано, тяжело вытолкнула горящий воздух из легких. Нашла в кармане джинсов телефон и включила второй фонарик.

Стало ощутимо светлее: теперь Регина смогла рассмотреть и мраморные плиты с табличками, и огромный букет лилий на одной из них. Цветы и листва блестели, в неизменном виде скованные морозом – должно быть, Рудольф принес их сюда совсем недавно.

«Вероника Блэквуд, 1 марта 2004 – 20 сентября 2020», – значилось на табличке.

Регина хорошо помнила, как она лежала в гробу, сложив руки на груди. Эти белые волосы, впалые щеки, маленькие губы и плотно сомкнутые веки. Она лежала как ангел, окруженная цветами и людьми – прекрасная и безмолвная – и этот образ отпечатался в голове Регины на всю жизнь.

Она не знала ее при жизни, и видела лишь последние несколько минут перед смертью – как же зацепиться, чтобы что-то узнать? О чем просить?

Регина оглянулась еще раз – ужас постепенно отступал. Ее начало морозить; в склепе было холоднее, чем на улице, и густой пар вырывался в воздух при каждом выдохе через рот – через нос дышать было больно.

На некоторых плитах мутно поблескивало по несколько табличек. Регина нашла здесь Юстаса, Фредерика, а на имени Себастиана ее сердце болезненно дернулось. Одно дело – знать, что он мертв, но бродит по коридорам, и совсем другое – видеть его надгробную плиту и чувствовать, что под ней покоится его тело. Он делил свое место с Сереной и Сесиль. Должно быть, так распорядился Рудольф. Корделия и Виктор занимали соседнее место, и от их плиты исходило что-то странно-пугающее – Регина пока не решалась туда подходить.

Рудольф говорил правду. Судя по тому, что Веронику поместили под крайнюю плиту, места в склепе оставалось мало. Стоило постараться, чтобы он не оказался здесь раньше положенного времени.

Регина коснулась пальцами ледяного камня – что-то прошило ее пальцы и застряло в груди. Она с трудом оторвала руку, и сунула в карман, чтобы вытащить кулон.

– Я принесла твою вещь, – прошептала она еле слышно, страшась сказать в полный голос – тревожить всех мертвых в округе ей не улыбалось. – Надеюсь, ты не против. Прости, что я здесь, но мне нужна твоя помощь. Я видела твой стикер, и я чувствую то же самое. И я очень боюсь за Рудольфа. Он очень сильный, но это слишком для него. Я хочу помочь им всем, но я ничего не понимаю. Может, ты что-то знаешь? Мне нужен знак. Как мне тебя найти?

Было тихо; сквозь стеклянный купол заглянула луна, осветив голубым светом мраморных ангелов. Регина застегнула воротник пуховика, присела на лавочку и выключила один из фонариков – в нем больше не было нужды.

Может, стоило подождать. Что-то кружилось в воздухе, тонкое, еле уловимое, напоминающее серебряную паутину. Отчего-то в Регине крепла уверенность в том, что ее слова достигли адресата.

Она поставила прямо скрещенные ноги, глубоко вдохнула в попытках расслабиться, и так и замерла – в склеп кто-то торопливо спускался.

Регина дернулась, пытаясь встать, но ноги подломились, и она тяжелым мешком осела обратно, крепко сжимая фонарик.

Шаги стали громче, и в следующую секунду в зал вошла Вероника. Не та, что умерла, нет: ее волосы все еще были темными, а в глазах полыхал чистый гнев.

Словно в трансе, Регина смотрела на то, как она стремительно пересекла зал и остановилась у плиты, под которой покоились Корделия и Виктор, покачиваясь с носка на пятку. Со своего места Регина никак не могла понять, что она вертит в руках.

– Хочешь сказать, тебя и здесь нет? – поинтересовалась Вероника ядовито, и топнула ногой, вызывая эхо. – Я знаю, что ты прячешься, тетушка. Ты ведь все знаешь, да? Прячешься по углам, и постоянно молчишь. Ничего не берешь, ни о чем не просишь.

Никто ей не ответил. Вероника плюхнулась на пол рядом с плитой и стукнула по ней кулаком.

– Выходи. В чем смысл? Я все равно узнаю!

Она обрушилась на плиту, снова и снова колотя по ней своими крошечными кулаками в тщетной попытке добиться хоть чего-то – и только звук ее ударов, и холодный сквозняк были свидетелями безмолвного гнева. Замершая на лавке Регина, не отрываясь, следила за каждым движением, боясь упустить малейшую деталь.

От Вероники шла дичайшая волна энергии – знакомая и в то же время нет. Регина начала трястись, и луч фонарика задергался вверх-вниз, пронзая насквозь скрюченную фигурку.

– Почему так несправедливо? – спросила Вероника хрипло после долгого молчания. – Я только нашла семью – и вот-вот ее потеряю. Знаешь, – она продолжила с грустным смешком, – я ведь правда хочу помочь. Если ты боишься, что я расскажу твой секрет, тетушка, то обещаю – я не скажу ни слова. Но мне нужно знать, если вы хотите, чтобы я помогла. Всем, кто там остался, не только семье. Но проблема в том, что их слишком много, и моих сил не хватит. И эти тайны, они грызут мои кости.

Она была такой маленькой – просто ребенок с непонятными силами. Едва ли она понимала больше, чем Регина. Вероника выглядела на двенадцать, уставшая и растерянная, она скребла камень короткими ногтями, будто хотела выцарапать все ответы.

Ни разу не материнское сердце Регины болезненно сжалось – смотреть на страдания ребенка было невыносимо. Она с трудом поднялась на ноги, едва справляясь с головокружением, подошла ближе и опустилась на колени, касаясь ее холодной серебристой руки, но Вероника этого не заметила – просто потому, что Регина никак не могла проникнуть в прошлое, и как-то его изменить.

Боже, почему они не встретились раньше? Хватило бы пары недель – и тогда Вероника бы не умерла. Рудольф успел бы отвезти ее в больницу, а врачи – вылечить. И Регина обязательно, обязательно помогла бы ей с восстановлением.

Они могли бы вместе научиться стольким вещам.

У Регины никогда не было ни брата, ни сестрички, и она не горела желанием заводить детей – но прямо сейчас ее душа отчаянно рвалась вперед, к этому уставшему ребенку, стремясь утешить и хоть как-то помочь.

Она напряглась, крепче сжимая свои пальцы вокруг тоненького запястья. Вероника вдруг вздрогнула и испуганно заозиралась по сторонам, а потом резво вскочила на ноги и торопливо направилась к выходу.

Регина мысленно чертыхнулась и поспешила следом, вытирая намокший нос рукавом.

Вероника взлетела по ступенькам и быстро пошагала по главной аллее, оглядываясь по сторонам и поминутно вздрагивая – должно быть, там, в прошлом, ей виделось что-то страшное. Регина, провожая ее шаг в шаг, знала, что это было – тени до сих пор стояли с обеих сторон: серые, с мутными глазами, они чуть покачивались, чувствуя близкую завесу. Она хлопала по спине, как огромное крыло, холодное до дрожи, и эта тяжесть на позвоночнике шаг за шагом становилась все больше, пригибая ее к земле.

Прямо сейчас она была упаковкой сока, которую жаждали сотни пересохших ртов, и единственная защита жгла пальцы, угрожая стечь расплавленным металлом прямо в перчатки – а оттуда на снег.

Вероника перешла на бег и вскоре растаяла далеко впереди.

Стоило спешить, если Регина планировала выбраться отсюда невредимой. Она глубоко вдохнула, впуская колючий воздух в сжавшиеся легкие и побежала, держа фонарик перед собой. Мимо замелькали каменные кресты, и глаза, глаза, сотни алчущих глаз и раззявленных ртов.

– Постой, – зашелестели голоса.

– Дай нам немного, – вторили им другие.

– Пропусти меня, – они не отставали и не затихали – сильные и слабые, старые и новые.

Она дернула головой, поскользнулась и едва не упала, чудом устояв на ногах.

– Не бросай, – взвыл кто-то зыбкий, едва уловимый. – Пропусти меня!

Она резко обернулась – острая боль пронзила все тело, когда душа прошла сквозь нее и пропала. Регина чудом устояла на ногах, видя, что перед ней стоит толпа.

Ее попросту не хватит. Она снова развернулась, но ей не дали уйти – она была окружена. Полупрозрачные и почти телесные, голодные, покинутые – они напирали со всех сторон и стенали, и тянули ее в разные стороны.

Регина подумала: вот он, конец, о котором ее предупреждала мама. Растратила себя, истощила, и не может защититься, отбиться.

Она слабо отбивалась, отпихивала их от себя, тяжело дыша. Она знала только одного человека, который мог бы ей помочь.

Но Рудольф спал в своей комнате за несколько километров и не знал, что прямо сейчас Регину рвут на части обезумевшие призраки.

По щекам покатились злые слезы – ещё одна душа прошла сквозь нее ледяным ножом, заставляя взвыть от боли.

– Рудольф, – захрипела она, зная, что он не услышит.

– Регина!

Этот голос она узнала бы из миллиона других. Она любила его и боялась одновременно.

Себастиан, тот самый Себастиан продирался к ней, отчаянно дергаясь и расталкивая всех, кого только мог.

Их пальцы столкнулись и сцепились намертво. Подвывая от ужаса и остаточной боли, Регина с его помощью выбралась из толпы и прижалась к ледяной груди, позволяя увести себя прочь.

– Скорее, – поторопил ее Себастиан. – Черт, в какое дерьмо ты залезла!

– Как ты узнал? – прохрипела она, неконтролируемо трясясь. Ноги заплетались.

– Мы с тобой связаны, – просто ответил он и крепче прижал ее к себе.

Регина промолчала, только вытерла рукавом мокрое лицо.

– Ты только не оглядывайся, ладно? – попросил Себастиан. – Еще встанешь снова, как жертвенная овца.

Она знала, что увидит, обернувшись, потому послушалась. Ей достаточно было слышать, как они шагают следом – медленно, но неутомимо.

Цепляясь друг за друга, они вывалились сквозь распахнутые ворота на парковку, и в два прыжка оказались у машины – слава богу, у Регины хватило мозгов завести ее еще по пути. Себастиан отпихнул ее и сам занял водительское место, и через несколько секунд машина уже вылетела на дорогу, поднимая клубы снежной пыли.

– Лицо вытри, – бросил Себастиан, покосившись на нее.

Регина послушно полезла в бардачок за салфетками, повернула к себе зеркало и обомлела – то, что она приняла за насморк, оказалось кровотечением – красная слизь размазалась аж до самого подбородка и теперь украшала оба рукава светлого пуховика.

– Ты настоящая идиотка, – сообщил Себастиан, выворачивая в город. – Тебя нашли бы утром, прямо там, в сугробе. Ты подумала о Рудольфе? А обо мне?

– Я только о вас и думаю, – тихо ответила Регина и скрючилась на сиденье, размотав шарф. Тепло от кондиционера медленно проникало в каждую клетку уставшего и замерзшего тела. Ее начало трясти, но теперь уже от страха.

Она только что чуть не умерла. Ее ведь и правда нашли бы только утром – пришел бы дворник, убирать снег с дорожек. Или какая-нибудь семья, скорбящая о своем родственнике. А может, вообще никто бы не пришел.

Или еще хуже – ее нашел бы Рудольф, сошедший с ума от беспокойства и перерывший в поисках весь город. Он бы догадался, несомненно – ему достаточно было зайти в спальню Вероники, чтобы понять, куда она поперлась посреди ночи, никому не сказав.

Рядом с могилой ее матери есть немного места, чтобы расположиться, с этим проблем бы не возникло.

Регина крепко сжала лязгающие зубы и снова вытерла лицо – на этот раз от слез.

– Я просто хотела разобраться, – выдавила она из себя булькающее.

– В следующий раз… Нет, следующего раза не будет, – отрезал Себастиан. – Сейчас мы приедем, и ты все расскажешь Рудольфу. А потом вы соберете свои чемоданы, сядете в машину и уедете отсюда к чертовой матери. У него не хватает смелости бросить дом? Что ж, думаю, это придаст ему решимости.

– Мы не можем, – начала Регина слабо, но Себастиан тут же ее перебил – как всегда, не церемонясь:

– Лучше замолчи, или я тебя вырублю.

Остаток пути прошел в молчании – Регина только коротко дергалась и цеплялась за ремень, когда Себастиан входил в поворот, почти не сбрасывая скорость. Он разозлился настолько, что ей было тяжело дышать – гнев разливался в воздухе, как черный дым, заполняя салон, а заодно и все ее внутренности.

Самым ужасным оставалось то, что он был прав

Глава 22

Хотела бы она, чтобы обратный путь был длиннее. Чтобы они просто ехали хоть куда-нибудь и никогда не останавливались. Подальше от всего того, что уже случилось и от того, чему только предстояло произойти.

Не было ни единого шанса на то, что Рудольф не заметил ее отсутствия: на экране разряженного практически в ноль телефона вспыхивали и гасли пропущенные звонки, а Регина никак не могла заставить трясущиеся пальцы прижаться к экрану и ответить.

В напряженном молчании машина свернула с трассы на узкую дорогу, ведущую к особняку. В свете фар Регине среди спящих деревьев виделись голодные, алчущие тени.

Она едва согрелась, и стоило прикрыть уставшие глаза, как тело, переполненное ужасом, снова начинало колотить.

Ворота приветствовали их, широко раззявив свою широкую пасть – пики на штырях могли сойти за острые зубы.

Что она скажет Рудольфу?

– Дерьмо, – пробормотала она, глядя на то, как в окнах первого этажа зажигается свет, и ворота гаража медленно ползут вверх.

– По заслугам, – ответил Себастиан холодно, загоняя машину и глуша мотор – на последних метрах его руки стали совсем прозрачными.

А ведь это она сначала напоила его своей силой, а потом заставила потратить, забравшись в неприятности.

Стерпев укол вины, Регина хлопнула дверцей и направилась к двери, ведущей в холл – неизбежность грядущего холодила спину похлеще бунтующей завесы.

Он будет разочарован. Точно будет.

Себастиан куда-то испарился – и это было к лучшему. Регина предпочла бы разговаривать с Рудольфом без свидетелей. По крайней мере, без явных.

Проглотив скопившуюся слюну, она подняла глаза. Рудольф сидел на первой ступеньке, сонный и взлохмаченный, замотанный в свой черный халат.

Регина стянула испачканную куртку и присела рядом, принимаясь теребить заусенец на пальце, еле останавливая себя от желания дернуть его, и посильнее.

– Я проснулся, – начал глухо Рудольф, – а тебя нет. Я обошел дом, потом гараж. Я звонил, но ты не брала. Что происходит?

Регина покосилась на его непроницаемое лицо. Он не злился – он был огорчен.

– Прости, – вырвалось у нее вдруг.

Рудольф покачал головой.

– Я даже не понимаю, за что ты извиняешься.

Она тяжело вздохнула, пытаясь прогнать першение в горле – безуспешно.

По дороге домой она не хотела ничего ему говорить. Но стоило увидеть, что она с ним делала – и слова сами попросились наружу.

– Я поехала на кладбище. У меня было несколько видений. И, – она снова вздохнула, – на меня напали неупокоенные души. Честное слово, я думала, что умру там. Если бы не Себастиан…

Слезы брызнули из ее глаз и потекли по щекам.

Рудольф тут же прижал ее трясущееся тело к боку, забормотав:

– Ну что ты… испугалась, да? Все уже закончилось.

Ничего не закончилось. Все было ужасно: разболелась голова, и настойчивая пульсация отдавалась в царапину на лбу, а от усталости кружилась голова. За ночь она пережила два сильных видения, и вина перед братьями Блэквуд становилась все тяжелее.

Чертова предательница, изменница. Обманщица.

А Рудольф все говорил и говорил, нес какую-то утешительную ерунду, чуть покачивая ее в своих объятиях – открытый и теплый, честный, заботящийся.

Регина хлюпнула окончательно забитым носом.

Она все больше забиралась в эту паутину, все сильнее запутывалась, лишая себя возможности дышать полной грудью.

Ей стоило рассказать Рудольфу. Раз и навсегда решить вопрос, порвать нити, путающие руки и ноги. Признаться в том, что она натворила, поддавшись эгоизму и слабости.

Она не имела никакого права обманывать его.

– Мне нужно кое в чем признаться, – сказала она, когда слезы остановились, прижимаясь к нему брошенной собакой. – Я виновата перед тобой больше, чем ты думаешь.

Рудольф тяжело вздохнул.

– У тебя с Себастианом что-то есть, не так ли? – спросил он так, словно уже знал ответ.

Регина похолодела, одеревенела под его рукой, окончательно выдавая себя. Она никогда не умела врать, никогда. С чего она вообще решила, что может скрыть что-то от него?

Рудольф не сдержал невеселого смешка.

– Он всегда был немного отрешенным. Погруженный в себя, занятый самокопанием, самопознанием и бог его знает, чем еще. Но когда он влюблялся… словом, это всегда было видно. И сейчас происходит именно это.

Она прикусила губу, сдерживая вопль ужаса.

Рудольф не дернул ни единым мускулом – его рука по-прежнему расслабленно лежала на ее плече, а на лице оставалось спокойное выражение.

– Рудольф, – каркнула она пересохшим горлом. – Я просто…

– Я не стану осуждать, – прервал он ее. – Я предложил тебе отношения, зная, что происходит.

Лучше бы он психанул – накричал на нее, а потом ушел, хлопнув дверью. Это было бы в сотню тонн легче, чем так.

– Почему ты не злишься на меня? – спросила Регина.

– Я не могу, – просто ответил Рудольф, рассеянно гладя ее. – Хотел бы, но не могу. Я знаю, какая ты, и знаю, какой Себастиан. Ты его последняя любовь, как бы это ни звучало. И если ты примешь решение… Я не стану никак тебя останавливать. Но прошу тебя, будь осторожна. Ты и сама ведь все понимаешь, выбор здесь не то, чтобы простой. Так что постарайтесь не расколотить друг другу сердца, ладно?

То, что происходило сейчас, было страшнее самых страшных предположений. Рудольф был готов отойти в сторону, чтобы его брат мог побыть счастливым, хотя бы после смерти.

Регина часто заморгала – но слез у нее не осталось. Сердце заныло, и она прижала ладонь к груди.

Она теряла его прямо сейчас, и не знала, что делать.

– Ты всегда был такой, да? – спросила она ломко, хрипло. – Все ради семьи, ради родных?

Рудольф отпустил ее из объятий и поднялся на ноги, запахивая поплотнее халат. Регина зябко завозилась.

– Да, – ответил он легко. – Я всегда был такой. И всегда буду.

– Прошу тебя, – взмолилась она, вскочив следом. – Не принимай такого решения.

Он обернулся на половине лестницы.

– Я ничего не решаю – ты решаешь. А дальше посмотрим.

– Но я даже не рассказала тебе о видениях! – выкрикнула Регина в полном отчаянии.

Рудольф снова остановился, снова обернулся – и Регина замерла, как олень перед фарами – в его глазах наконец прорезалась боль. Ее было столько, что она переливалась через дамбу, угрожая затоплением.

– Я послушаю завтра, ладно? – сказал он. – Мне нужно рано вставать.

И он ушел, а Регина осталась на ступеньках – в полном одиночестве.

После случившегося она перебралась ночевать обратно в зеленую спальню и лежала на спине с мокрыми от слез висками до тех пор, пока не провалилась куда-то в тяжелую черноту – спасительную и желанную.

Это утро было худшим из всех, что она встретила в доме.

Хмурый рассвет нехотя выбрался из-за горизонта, выгнав Регину из тяжелого сна, которым она забылась совсем недавно. Сухие глаза под опухшими веками были такими горячими, что, по расчетам, должны были вот-вот вытечь на щеки, а горло нещадно саднило, будто сдавленное стальным шипастым обручем.

Регина подняла тяжелую руку, прижала ладонь ко лбу и выругалась – под пересушенной кожей полыхал пожар температуры. Посиделки в промерзшем склепе не прошли даром.

Она вытащила из-под подушки телефон – он бесстрастно вспыхнул временем, давно перевалившим за девять часов, и наконец умер.

Рудольф, наверное, уже уехал. Регина не знала, рада она этому или нет.

Не желая вставать, она зарылась глубже в одеяло, надеясь оттянуть момент выхода из комнаты еще хоть на несколько минут, но голос в ее голове не просто не затыкался – он орал благим матом, требуя решить хоть что-то.

Не выбрать никого значило потерять обоих.

Протянуть руку одному – сломать второго. Потерять второго.

Регина судорожно вздохнула, закашлялась и резко села на кровати, прижимая ладони к содрогающейся в спазме груди. На глазах выступили слезы, когда сквозь перехваченное удавкой горло не прошел кислород, и лишь спустя несколько долгих секунд, когда она через стремительно забивающийся нос втянула воздуха, ужас отступил. Теперь пытаться уснуть точно было бесполезно – сердце выскакивало бешеный галоп. Регина спустила с кровати ноги и поплелась в ванную комнату.

Расколотое зеркало и до поломки не было особенно благосклонным – но сегодня оно явно решило отомстить за Рудольфа – Регина отшатнулась, стоило ей увидеть собственное отражение. Она никогда еще не выглядела так плохо: царапина, несмотря на заживляющую мазь, сходила шрамом, белки глаз покраснели от лопнувших капилляров, и едва виднелись из-за мешков на веках. Каждая косточка ныла, и пропитавшееся мертвецами тело едва слушалось хозяйку.

Опасливо покосившись на ванну, она вошла в душ и включила теплую воду – горячая от температуры кожа тут же покрылась крупными мурашками, но Регина, сжав зубы, перетерпела и взялась за шампунь, попутно в очередной раз перебирая в голове все, что произошло. Вся боль и горечь Вероники, обратный путь и препятствия, возникшие на дороге, ужас, парализовавший все конечности и наконец, спасение в лице Себастиана – отогнать это было попросту невозможно, так что оставалось только смириться.

Она не видела его с момента, когда они разошлись в гараже, и он слабо чувствовался где-то неподалеку – как парфюм на рубашке в конце длинного дня.

Должно быть, он слышал их с Рудольфом разговор. Был ли он рад? Или, наоборот, злился?

Регина переступила ногами, оскальзываясь на плитке – вода почему-то не уходила. Смыв пену с лица, она прищурилась, а потом присела на корточки и подцепила из слива огромный клок собственных волос.

Это было плохо, очень плохо. Кровь из носа, простуда, лезущие волосы – организм был вымотан после стольких манипуляций, и кричал об отдыхе, и кажется, был готов получить его радикальным путем. Но она не могла позволить себе остановиться прямо сейчас. Нет, теперь, когда она наконец стукнула лопатой в крышку гроба, скрывающую секрет, стоило копать еще активнее – быстрее, чем силы кончатся окончательно.

Дома было тихо; Регина проскользнула в спальню Рудольфа, убедившись, что его там нет.

В комнате царил порядок: убранная без единой складки постель, поставленные у кровати тапочки, закрытая дверь гардеробной. Сам встал раньше и сам навел порядок, или здесь уже побывала Элоиза? На самом деле это не имело особого значения – беспрестанно кашляя и чихая, Регина переоделась в свежий джемпер и брюки, а потом полезла по шкафчикам искать аптечку. Наконец из-за одной из дверец на свет появилась простая белая коробка, порывшись в которой, Регина вытащила блистер с жаропонижающим и спрей от насморка. На самом дне отыскались таблетки от боли в горле. С этим можно было работать; приняв лекарства, она запила их водой прямо из-под крана и вытерла мокрые губы.

Ей нужно было с кем-нибудь поговорить. Только не с братьями – это было бы слишком. Элоиза тоже не подходила, она знала не так много. Тетя Бриджет? Регина представила, как висит на телефоне или садится в машину, чтобы попасть на встречу, и ее передернуло.

Оставались близнецы – точнее, Серена.

Регина вышла из спальни, игнорируя то, что ее мотает из стороны в сторону, и поплелась к лестнице. Если уж и искать Серену, то имело смысл начать с ее логова.

Она действительно была там – скрипя зубами, пыталась зацепить мутными пальцами баночку с краской, и стоило ей это сделать, как из второй руки выпала кисть. Остатки сил медленно покидали ее.

Рядом стоял мольберт с уже установленным холстом, и Регина не хотела представлять, ценой каких усилий ей удалось его туда водрузить.

Серена горестно вздохнула и повернулась, рассматривая застрявшую у двери Регину.

– Так и будешь там торчать? Зачем пришла?

– Я хочу поговорить, – Регина все-таки прошла дальше и опустилась на знакомый ковер, прижимаясь спиной к дубовой панели стены.

– Не может быть, – вяло огрызнулась Серена, и встала прямо перед ней, скрестив руки на груди.

Регина проигнорировала ее слабую вспышку – пребывая в дурном настроении, Серена отреагировала поразительно мягко.

– Ты не знаешь, что такого могла совершить ваша мать, о чем теперь сожалеет настолько, что не показывается на глаза?

Серена удивленно подняла брови.

– Ты думаешь, она к чему-то причастна? Она бы и мухи не обидела.

– Я нашла в спальне Вероники стикер, на котором она писала, что чувствует чью-то вину. И она была уверена, что это Корделия.

– А почему ты вообще заявилась с расспросами ко мне? Басти и Рудольф не дали тебе ответов? – поинтересовалась она ехидно. – Неужели вы расплевались? Не делай такое лицо, конечно, я знаю!

Регина скрестила руки и ноги, отгораживаясь от ее острой улыбки. Эта женщина слишком быстро меняла свое настроение.

В этом доме было невозможно сохранить хоть какую-нибудь приватность – чертовы вездесущие души проникали в любую дыру, жадно питаясь даже самыми горькими вещами.

– А ты рада, как я погляжу?

Серена устроилась напротив, вытянув полупрозрачные ноги. Ее тонкие губы поджались – она размышляла.

– Нет, – наконец ответила она, когда Регина потеряла всякое терпение. – Они оба расстроены, а я этого не люблю. Дома и так хватает мрачняка, еще и вы добавляете.

– Уж извини, – бросила Регина сквозь поднимающееся раздражение.

Серена вдруг усмехнулась.

– Они красавчики – кто бы на твоем месте устоял?

Регина промолчала.

– Ладно, рассказывай, – велела Серена, придя в хорошее расположение духа.

– Вероника искала вашу мать, но не нашла. Я считаю, что она просто делала это не там. Рудольф говорил, что у Корделии была агорафобия – или же она себя в этом убедила. Потому я думаю, она осталась в доме, раз умерла здесь и не покидала его при жизни.

– В таком случае, почему она не показывается на глаза? Не то, чтобы ее можно было не заметить, – протянула Серена, рисуя в воздухе силуэт. – Она была весьма заметная.

– Мне кажется, она могла совершить что-то, чего теперь стыдится так сильно, что не может показаться на глаза. Может, боится раскрыть секрет.

– Может, ее вообще здесь нет, – возразила Серена. – И папы тоже.

Регина покачала головой.

– Они есть. Ушла только Вероника – я не чувствую ее. Думаю, что она завершила здесь все, что хотела, прежде чем умерла. Жаль, что я не знаю, как призвать души, это бы многое решило.

Она вдруг осознала, что больше не отгораживается; руки принялись лениво перебирать многочисленные журналы с давно устаревшей рекламой, а из ног ушло напряжение. И откровения наконец нашли выход:

– Вероника говорила, что этот дом похож на кладбище. Я сначала не понимала, что она имела в виду, но когда вчера вернулась из склепа, до меня дошло. Здесь пахнет мертвецами – сильно пахнет. И мы подсознательно пытаемся это перебить. Мои сильные духи, одеколон Рудольфа, диффузоры в каждой комнате – это чувствует каждый, но не понимает. Если бы я не знала точно, где нахожусь, и оказалась здесь с завязанными глазами, я бы решила, что стою посреди кладбища.

Серена слушала внимательно, не перебивая и не корчась в презрительных гримасах, и открыла рот лишь когда Регина иссякла.

– Вся наша семейка постоянно умирала, может, дело в этом. Наверняка такое оставляет след.

– Думаю, смерти в вашей семье – следствие, а не причина. Здесь так много всего… Временами мне кажется, что я нахожусь в многоквартирном доме: за стенами и над потолком кто-то постоянно двигается, шуршит – и я давно сошла бы с ума, если бы не жила с этим всю свою жизнь и не научилась игнорировать.

– Я тоже это слышу, – Серена пошевелила пальцами, но ворс ковра под ними остался неподвижным. – Иногда даже вижу. Но они слишком тонкие и бледные – будто им сотни лет, и их никто не вспоминает.

– Я понимаю, о чем ты. Чем чаще вспоминают усопшего, тем большая его часть остается жить в сердцах. Или в том, что осталось после него на земле.

Серена прижалась спиной к мольберту и прикрыла свои снулые как у рыбы, глаза.

– Первое время после похорон Рудольф постоянно таскался сюда, на пепелище. Это было жутко – остаться здесь, но видеть, как он входит в холл, сидит на ступеньках, напивается и плачет, было еще хуже. Он был одержим – почти сразу начал восстановление, и даже покупал точные копии сгоревших вещей. По памяти, представляешь?

– Он думал, что так сможет вернуть семью, и в каком-то смысле оказался прав.

Регина выпрямила загнутый краешек глянцевого листа – кто-то пометил курорт, где предлагали поплавать с акулами.

Серена проследила за ее руками.

– Басти хотел туда поехать, но никак не решался.

Регина с легкостью представила его в гидрокостюме и с кислородным баллоном – Себастиану не хватило совсем чуть-чуть, чтобы отрезать канат, удерживавший его на привязи, и наконец окончательно покинуть гнездо.

Полуобнаженный под палящим солнцем, мокрый и соленый от океанической воды, расслабленный и ленивый после коктейлей на вечеринке – ему шли любые образы. Во всем он мог бы быть хорош.

– Ты в него влюблена, да? – уточнила Серена.

Регина оторвала взгляд от синей воды и шмыгнула носом.

– Видимо, так, раз со стороны настолько заметно.

– Но и в Рудольфа тоже?

Она вспомнила его глаза, когда вчера он обернулся на ее голос.

А ведь он мог бы поехать в любую точку мира – но предпочел остаться, сторожа одинокий дом.

Регина хотела бы увидеть, какой он, когда свободен от печали и сожалений. Как блестят его глаза, собравшие звезды с ночного неба дикого пляжа или отражающие огни неспящих мегаполисов.

– Не отвечай, – Серена пихнула ее ногой, и удар вышел слабее дуновения ветра. – У тебя все на лице написано. Бедняжка.

– Издеваться вовсе не обязательно, – проворчала Регина, признавая поражение.

– Я не издеваюсь, – протянула Серена – сама невинность. Впрочем, ее лицо тут же снова посерьезнело. – Так что ты хочешь сделать?

– Возможно, поискать что-то в спальне твоих родителей. Может, попадется вещь, через которую я смогу как-то их притянуть.

– Они жили раздельно много лет, искать придется долго. А как ты поймешь, что это оно?

– Я пойму. И надо разбираться дальше – почему здесь столько теней, откуда они взялись. Упокоить по возможности. Столько надо сделать. Понятия не имею, где мне брать силы, – вдруг со вздохом призналась Регина, глядя в пол. – Честно сказать, я устала. Еще и простуда эта…

– Ты ведешь себя тупо, ты в курсе? Как собачка бежишь по следу, забыв обо всем, в том числе, и о собственной безопасности.

Значит, Себастиан рассказал. Вполне возможно, что не только ей. Не то чтобы Регина делала из этого события тайну, просто… он даже ни разу не пришел к ней.

– Если я и собачка, то с обонянием у меня явно беда. Но я работаю над этим. Спасибо, что переживаешь за меня, кстати. Не ожидала.

Серена презрительно скривилась.

– Даже не мечтай.

– Ну разумеется.

Регина встала на ноги, придержав покачнувшееся тело, уперевшись ладонью в стену. Самочувствие стремительно ухудшалось, и жар спадать не собирался. Переждав головокружение, она поползла к выходу, но у самой двери повернулась и спросила:

– Думаешь, при других обстоятельствах мы могли бы подружиться?

Серена внимательно посмотрела на нее – целое мгновение Регине казалось, что сейчас она ответит «да».

– Ты слишком меня раздражаешь, – наконец сказала Серена, вставая и возвращаясь к прерванному занятию. – Иди отлежись. Дерьмово выглядишь.

Она так и не попросила – а ведь Регина видела, как бледнеют ее пальцы, проходя сквозь тюбики, и как слова вертятся на языке.

И была ей за это благодарна.

Регина так и не нашла в себе сил спуститься на первый этаж, чтобы поесть – при одной мысли о пути вниз ее начинало мутить. Но и беспокоить Элоизу она не хотела, потому сунула в рот новую порцию таблеток, добралась до кровати и тяжелой грудой упала под одеяло, сворачиваясь калачиком. По крайней мере, пока она лежала, из носа не текло – зато душил болезненный кашель, раздирающий горло.

Когда она жила одна и только начала преподавать, то панически боялась заболеть, потому что тогда ей все равно приходилось работать, но уже из дома. Отчетные документы, дистанционные занятия, разработка лекций и прочее, прочее – Регина напивалась таблеток и вползала в кресло перед компьютером, щуря воспаленные глаза. Доставку она тогда позволить себе не могла, потому что первые годы после покупки квартиры едва сводила концы с концами, а потому готовила самостоятельно, даже с высокой температурой и слабостью умудряясь сварить хотя бы суп.

Тогда она оставалась вынужденно сильной, потому что была единственной, кто мог позаботиться о ней. Но теперь она просто разваливалась на куски.

Регина зажмурилась в надежде забыться сном, но он не спешил: она словно плавала в чем-то тягучем, никак не проваливаясь в черноту.

Сквозь температурное марево доносились шорохи дома. Может, это была Элоиза или кто-то еще – но к ней никто так и не вошел. Это было к лучшему.

Серена была права – она и правда совсем не думала о последствиях. Себастиан говорил то же самое.

В таком состоянии она провела какое-то время: то постепенно отплывала в дымку дремы, то тяжело вываливалась в реальность, попив воды из стакана. И только когда лба коснулись теплые пальцы, она открыла глаза и проснулась окончательно – в вечерней полутьме над ней склонился Рудольф.

Регина подслеповато прищурилась, пытаясь найти в его лице хоть что-то – но казалось, Рудольф был только обеспокоен. Галстук с расслабленным узлом болтался поверх рубашки, а рукава пиджака измялись, будто он весь день их закатывал.

– У тебя температура, – сказал он тихо. – Как ты себя чувствуешь?

Регина завозилась, отлепила от спины мокрую футболку. Снова хотелось пить.

– Дерьмово, – призналась она, но Рудольф и сам это видел.

– Я отвезу тебя в больницу, – он присел на край постели, нашел под одеялом ее руку и крепко сжал.

– Это просто температура, – возразила Регина, садясь и поднимая подушку выше. На висках подсыхал пот, и она убрала со щек мелкие кудри.

– Нет, – твердо произнес Рудольф. – Давай ты переоденешься, и я тебя отвезу.

Регина вздохнула и плотнее закопалась в одеяло – даже влажное, оно было милее промерзшей улицы.

– Послушай, я понимаю, почему ты так переживаешь. В конце концов, – она помедлила с продолжением, – я видела смерть Вероники собственными глазами – так, будто была там, в машине. Я помню, что ты не довез ее. И в этом не было твоей вины. Но пойми, я не больна так серьезно, это обычная простуда. Со мной все будет хорошо, просто дай мне пару дней.

Он скривился, как от зубной боли. Хватка на руке стала крепче.

– Она тоже так говорила – не парься, это просто хандра. Я не могу на это смотреть. Не могу тащить очередной гроб на кладбище, понимаешь?

– А ты не предполагаешь, что у нас получится хороший конец? – парировала Регина, стараясь быть нежнее. – Не думаешь, что у меня все получится? Я знаю, что делаю, я знаю, с кем имею дело, и я защищаю себя. Ты мне веришь?

Он долго молчал, глядя прямо ей в глаза. Потом щелкнул выключателем, погружая спальню в мягкий свет ночника и забрался на постель, скрещивая руки на груди.

– Тогда я останусь здесь. И даже не вздумай меня прогонять.

У нее отлегло от сердца – Рудольф, даже если и сердился, решил отложить это на потом.

– Слезай, – велела она, принимаясь неуклюже выбираться из-под придавленного одеяла. – Постель мокрая, я хочу сменить белье. И тебе бы не шастать поблизости – вдруг я заразная?

– Брось, пойдем в нашу спальню, – отмахнулся он. – Нет ничего такого, с чем бы не справился мой иммунитет. В конце концов, я пью витамины.

– Да, и проспиртовываешься каждые выходные, – хрипло хохотнула Регина, следуя за ним – спорить не было никаких сил, а там было великолепное сухое одеяло и остальная чистая одежда.

– Я и тебе налью, если это поможет, – Рудольф придержал двери, и она проскользнула под его рукой, отмахиваясь:

– Пожалуй, пока я попью какие-нибудь отвары от кашля.

– Ты справишься там? – спросил Рудольф, принимаясь расстилать постель, пока Регина направилась в ванную, намереваясь смыть с себя липкость и почистить зубы. Регина угукнула, но запираться не стала – мало ли что. Наскоро ополоснулась, подрагивая от холода, ползущего по плечам и спине, и скоро вернулась, замотанная в пижаму и рудольфов халат, шаркая его же тапочками.

Рудольф времени не терял и уже успел переодеться, и сходить за едой – аромат супа совершенно восхитительно наполнял комнату, и Регина, стоило ей вдохнуть, тут же прижала ладони к урчащему животу.

– Весь день не ела, да? – в его голосе медом ощущалась искренняя забота – та самая, по которой она тосковала всю ночь. Регина часто заморгала, прогоняя жгучесть с глаз, и нырнула под одеяло, накрываясь под самый подбородок.

– А руки? – шутливо поинтересовался он, помахивая ложкой.

– А, – протянула она досадливо; пришлось частично выбираться из кокона и садиться ближе к столику, покачивающемуся на кровати.

Пока она ела, Рудольф принес из зеленой спальни таблетки и принялся внимательно читать инструкцию. Потом поднял с прикроватного столика телефон, набрал чей-то номер, и через несколько секунд заговорил:

– Анджело, а скажи мне, чем лучше лечить сильную простуду? Кашель, температура, насморк, ломота в теле?

Последнее предназначалось Регине. Она кивнула, занятая супом – для больного горла мелко порезанные овощи и куриное мясо были сущим блаженством.

– Все из перечисленного. Нет ничего инновационного, чтобы быстро поставить на ноги? Спасибо! Отправишь ко мне, ладно? Спасибо! Нет, приезжать пока не надо… все в порядке. Спасибо еще раз!

Рудольф, повеселевший, отложил телефон и пояснил:

– Анджело отправит доставкой лекарства.

– Твой личный доктор? – поинтересовалась Регина, постукивая ложкой.

Рудольф кивнул, снимая со столика вторую тарелку, вместившуюся туда только чудом – он был слишком маленьким для двоих.

– Недавно завел. На всякий случай.

Регина сделала вид, что не заметила, как дрогнули его руки.

– Расскажи мне, что вчера произошло – в подробностях.

И она рассказала историю от начала до конца, то чихая и хлюпая носом, то кашляя в кулак.

Рудольф дал ей высказаться, внимательно слушая каждое слово и иногда коротко кивая.

Наконец Регина иссякла и взяла чашку с уже остывшим чаем, чтобы успокоить уставшее горло.

– Прости, мне стоило выслушать тебя сразу.

Она не собиралась ни в чем его винить.

– Не извиняйся. Я знаю, что виновата. Вся эта ситуация с тобой и Себастианом. Я не должна была такого допускать.

– Не надо, – быстро прервал ее Рудольф. – Я уже сказал – я знал, на что шел. Теперь нужно решить, что ты делаешь дальше.

– Что мы делаем, – поправила Регина.

– Мы? – недоверчиво переспросил он.

– Да, я больше не собираюсь действовать без тебя.

Рудольф расцвел – усталость на лице сменилась ласковой, воодушевленной улыбкой.

– Мне стало так хорошо, – признался он. – Звучит очень серьезно.

– Мое первое обещание, – подхватила Регина, вытерев уже щиплющий нос и откинулась на постель.

Рудольф потянулся было к ней – но вибрация телефона заставила его передумать.

– Курьер приехал. Я быстро.

Регина лениво промычала и закрыла глаза – после ужина неистово тянуло в сон.

Рудольф вскоре вернулся с пакетом из аптеки и растормошил ее для принятия лекарств. Уже вялая и сонная, она проглотила несколько таблеток и снова улеглась.

Спустя какое-то время кровать справа чуть прогнулась, и Рудольф прижался к ее боку своим, пробежав пальцами по все еще горячему лбу.

И Регина тут же провалилась в сон.

Она шла по траве – высокие сухие стебли шептали на ветру, цепляясь за подол длинного платья – не ходи, не ходи. Ветер рвал косы, бил ими по спине, мешал идти дальше. Свинец неба повис прямо над головой, прибивая к земле; собирался дождь. Редкие капли падали на плечи и ладони, и серая дождевая завеса уже скрыла густой лес, видневшийся впереди.

Она упрямо шла вперед, прямо туда – и вдруг провалилась в яму, спрятавшуюся под стелющейся травой.

Она слепо зашарила руками, ища, где поставить ногу, чтобы выбраться. Пальцы нащупали острый угол какого-то ящика.

Она медленно разгребла траву – и увидела, что стоит на гробу, старом, грубо сколоченном.

Вскрикнув, она выпрыгнула прочь и оглянулась: десятки могильных плит, как обломанные зубы, торчали из травы. Темные и светлые, раскрошившиеся и совсем новые – она стояла посреди кладбища.

Прогремел дождь, и на нее обрушилась стена дождя.

Регина смотрела на простирающийся перед ней заснеженный лес – укрытый сияющим под солнцем одеялом, он казался сказочным, похожим на гору сахара.

Жутко хотелось прогуляться, но Рудольф, оставшийся сегодня дома, внимательно следил за тем, куда она передвигалась, так что оставалось только сидеть в кресле под пледом и глядеть в окно, признав собственную временную недееспособность.

Он был обеспокоен, и не собирался этого скрывать. Регина прекрасно его понимала – в этом доме и в этой семье произошло слишком много страшных событий. Но она определенно не собиралась умирать. Уж точно не от простуды и не в таком возрасте.

Температура пока сохранялась, но беспокоила не слишком сильно, и Регина бы с удовольствием принялась за какие-нибудь сверхъестественные дела, но все было тихо.

Рудольф ворчал, но послушно отправился в кабинет, когда она устала от постоянной вибрации его телефона – кто-то с той стороны отчаянно нуждался в его внимании.

В спальне было тихо и тепло – отопление на ура справлялось с морозами. Регина успела прочитать прогноз и знала, что такая погода обещала смениться потеплением только после нового года. Праздники предстояло провести, кутаясь в теплое одеяло.

Не происходило абсолютно ничего – и поразительным образом вместо того, чтобы радовать, это напрягало.

Регина мельком видела Элоизу, хлопочущую по хозяйству, но не стала к ней подходить, только помахала рукой и сказала, что приболела, а та пожелала скорейшего выздоровления и пообещала варить ужины помягче.

Этот лес казался ей таким обманчивым. Она думала – подкопай там землю вперемешку с опавшей хвоей – и вместо червей на поверхность выползет что-то совершенно иное. Откуда взялись такие мысли, она не представляла. Сон в очередной раз сбил ее с толку. Она видела себя – и в то же время нет. И это кладбище, она не была на таком раньше.

Досадливо вздохнув, она отвернулась и уперлась взглядом в Себастиана – полупрозрачного и очень расстроенного. Уголки его губ были опущены вниз, брови скривились, и он весь стал тонкий, как полиэтиленовый пакет. Регина даже не слышала, как он появился, до того измученный он был.

– Что такое? – тут же спросила она.

Себастиан будто только этого и ждал: в одно движение перетек на ковер и устроился головой ей на укрытые пледом колени. Машинально Регина опустила руку на лохматые волосы и едва ощутила их под пальцами.

– Мне показалось, тебе скучно, – сказал он глухо, как из бочки.

– Вот как? Ты пришел меня развлекать?

– Я хочу поговорить, – ответил Себастиан, прижимаясь плечом к ее голени. Он был таким холодным, будто она сидела рядом с куском мерзлого мяса в упаковке – и совсем неживым. – Я много думал об этом.

Она с трудом преодолела желание напоить его собой. Сейчас было неподходящее время – простуда еще не отступила, и тратить силы было бы полной глупостью. Да и сможет ли он себя контролировать и не угробить ее? И все-таки, она гладила его широкие скулы, касалась ушных раковин и мечтала, и думала о том, каким теплым он мог бы быть под ее пальцами – хотя бы на небольшое время.

– И к каким выводам ты пришел? – Регина осторожно подтолкнула его – и он, до сего момента балансировавший над пропастью, ухнул вниз.

– Я думал, что поступаю правильно. Но сегодня посмотрел на Рудольфа и кое-что понял.

Он принялся баюкать ее кисть в своих больших ладонях, поглаживая большим пальцем запястье. Регина затаила дыхание, уже зная, что будет дальше.

– Я хотел тебя себе так сильно, что совсем не подумал о нем. Я бы никогда не отказался от тебя, никогда. Но я мертв, и скоро уйду, – его голос надломился, как сухая ветка – и в сердце Регины что-то треснуло в ответ. – И я просто хочу, чтобы он был счастлив. И ты тоже.

– Знаешь, – Регина начала было, но сбилась, и какое-то время молчала, глубоко дыша. – То же самое мне сказал Рудольф той ночью. Он хотел, чтобы ты был счастлив, пока остаешься здесь.

– Он и так сделал для семьи слишком много. Никто не хотел управлять бизнес – и Рудольф взял его на себя. Мы столько ссорились с родителями – и он выступал, как клей, пытаясь нас примирить. Временами я ненавидел его за эту постоянную дипломатию. Он помогал матери, он помогал отцу, сестрам, мне… и в конце концов остался один. Я не могу так с ним поступить. Мы оба не можем.

Он говорил, и говорил, а у Регины рассыпалось на куски сердце – и только решетка ребер не давала им свалиться прямо на колени. Себастиан оставлял ее, добровольно делая то, у нее не хватило решимости.

И это было так чертовски больно.

Всего за какую-то пару дней ей причинили страдания двое – и она сама была виновата в этом. Первой нанесла удар, первой пыталась заграбастать их себе, даже не понимая, к каким последствиям это приведет. Она не должна была так поступать, не должна, и потому теперь получала по заслугам.

Себастиан потянул ее за руку, привлекая внимание – и Регина поняла, что замерла, вцепившись ему в волосы и почти не дыша. Медленно, по одному разжав пальцы, она моргнула, приходя в себя.

– Он заботится о тебе, не отходит. Я так не могу.

– А ты спас мне жизнь, – жалко возразила Регина, сопротивляясь – но Себастиан уже ускользал из ее судьбы, и остановить его было невозможно.

– Ты сама себя спасла – я действовал благодаря тебе. Не будь силы во мне – и я бы там даже не появился. Так что не отрицай очевидное – он подходит тебе. Ты любишь его.

– Как меня раздражает, что все кругом говорят о моей любви к кому-то – кроме меня, – выдохнула она.

– То, что ты не признаешь очевидное, ничего не изменит, – припечатал Себастиан. – Я хочу, чтобы у вас все получилось. Чтобы вы создали новую ветку семьи Блэквуд – свободную от всего, что здесь происходило. Чтобы вы путешествовали, веселились, заводили детей, если захотите, конечно. Пусть хоть кто-то из нашей семейки будет счастлив. Так что я поговорю с ним.

– Да, хорошо, – пролепетала она, едва осознавая, что говорит – в висках набатом стучал пульс, мешая сосредоточиться. Руки задрожали, и Регина подтянула их к груди, скрещивая, пытаясь удержать себя.

Конечно, она знала, что им не светит хороший конец. Но что-то внутри оглушительно выло и билось в стенки черепа, отказываясь понять и принять один простой факт – им не суждено быть вместе.

– У меня поднялась температура, – прохрипела Регина. – Я хочу отдохнуть.

Его голова поднялась, и по одному только взгляду на серое лицо она поняла: он чувствует то же самое.

Она вцепилась ему в плечи, и Себастиан тут же поднялся, обнимая так крепко, как только мог.

– Все хорошо, – пробормотал он, цепляясь непослушными пальцами ей за рубашку. – Все нормально.

Его голос был сырым, а все тело тряслось, как от удара током – а Регина, содрогаясь рядом, странным образом чувствовала, как с ее сердца одна за одной спадают тяжелые цепи.

Он таял в ее руках, как воск под горящим фитилем свечи, и она была не в силах это прекратить. Таял, и однажды вообще должен был уйти.

И так было правильно.

Себастиан действительно поговорил с Рудольфом – Регина поняла это сразу же, как только они улеглись спать, и он принялся тяжело вздыхать, ворочаясь и комкая подушки. От его движений содрогалась вся кровать.

На третий раз она не выдержала:

– Он с тобой говорил, так? Поэтому ты на взводе.

Стенания прервались, и Рудольф перекатился на бок, блестя глазами в тусклом свете ночника. Регина вопросительно подняла брови.

– Верно, – наконец подтвердил он. – И я, честное слово, растерян.

– Я тоже, – призналась Регина.

– Расскажи, что ты к нему чувствуешь, – попросил Рудольф. – А я постараюсь понять.

Регина подтянулась и оперлась спиной на изголовье.

– Есть такая категория людей, которая притягивает к себе. Каждый, кто с ними знаком, немного влюблен. Или много, – она вздохнула и сделала пару глотков из стакана с водой, стоящего на тумбочке. Рудольф терпеливо ждал. – Вы настолько разные. Я даже не заметила, как это произошло.

– Ты так говоришь, потому что искренна, или потому что у вас нет шансов? – уточнил он негромко. – Потому что, если окажется, что я в дураках, получится досадно.

Он будто обсуждал текущие вопросы, касающиеся бизнеса. Не казался спокойным – он именно таким и был.

Она никогда не посмеет причинить ему боль снова.

– Я говорю абсолютно искренне, – сказала Регина, глядя прямо ему в глаза. – Вчера, когда ты ушел, я испытала такую боль, такой ужас… И сегодня, когда он сказал, что все кончено, я тоже почувствовала боль. Но также и облегчение. Он сделал то, чего я не смогла. Взял на себя такую ответственность.

Рудольф какое-то время молчал, глядя на нее в ответ – должно быть, что-то искал.

– Я тебе верю.

Его рука заскользила под одеялом и переплела их пальцы.

Регина медленно вдохнула носом, не задыхаясь и не захлебываясь – инновационные лекарства, присланные врачом, действительно работали.

Говорить о чувствах больше не хотелось. Не моглось.

– А ведь следующая ночь – рождественская, – задумчиво протянула Регина. – Я даже не заметила, как год почти кончился.

– Неудивительно – мы слишком заняты, чтобы смотреть на календарь, – заметил Рудольф.

Регина хмыкнула.

– Но ведь ты следишь.

– Я, вроде как, должен, я же босс.

– Возьмешь меня в гости в офис, когда мы все решим?

Он ласково дернул ее за пальцы.

– Если захочешь, даже на работу возьму.

– Я подумаю – быть твоей нахлебницей мне нравится слишком сильно.

Рудольф фыркнул.

– Что я слышу? Неужели ты согласна?

– Мне кажется, мы моментально друг другу надоедим, если будем видеться еще и там. Знаешь, извечная рутина, ничего нового и неожиданного.

– Я и мечтать не мог о такой рутине. К тому же, если я тебе надоем, ты можешь просто занять другую комнату – дом большой, мы даже не встретимся.

– Ну уж нет, я хочу тебя видеть, – возмутилась Регина, глядя на его уже сонные глаза и чуть курносый нос.

– В таком случае, я к твоим услугам.

Она опустилась ниже, обхватывая его рукой за талию, и утыкаясь в пахнущую мятой шею. Рудольф опустил руку ей на спину и прижал покрепче, отфыркиваясь от лезущих в рот волос.

Умиротворение и покой заполнили каждую клетку ее тела; быть в его теплых, ласковых объятиях оказалось самой естественной, самой прекрасной вещью на свете – как в тихой гавани после бушующего шторма. Ее корабль был измотан – доски пола раскурочило, а паруса измочаленными тряпками болтались на мачтах – но Рудольф своими собственными руками готовил новые стройматериалы, чтобы все залатать. Регина хотела верить, что она сможет сделать для него то же самое.

Назавтра Рудольф рано уехал на работу, пообещав вернуться уже после обеда. Регина добросовестно проводила его и помахала рукой, глядя в окно в гостиной на то, как он моргнул задними огнями и рванул по дорожке к воротам, видневшимся вдалеке.

Как-то негласно они решили пока не развивать свои отношения и просто размеренно покачивались на мелководье – тень третьего все еще была слишком сильна. Но Рудольф неизменно был заботлив и внимателен, и после разговора проверял ее температуру исключительно прикосновением губ ко лбу.

На сверхъестественном радаре было тихо. Себастиан не появлялся, и Регина прекрасно понимала причину. Им стоило обоим остыть и погоревать о своей общей утрате.

Регина хотела заняться исследованием спален Корделии и Виктора, но двери предсказуемо оказались заперты. К тому же, она вспомнила, что пообещала больше не соваться в эти дела без Рудольфа. Пришлось поискать себе другое занятие, и желательно не слишком энергозатратное.

Оставался нерешенным вопрос подарка для Рудольфа, и его нужно было срочно решать.

Потаскавшись по комнатам, она вернулась в спальню и принялась приводить себя в порядок, поражаясь тому, как сильно может исхудать человек за какую-то пару дней. Болезнь подарила ей полный комплект: зеркало безжалостно показывало и запавшие глаза, и потрескавшиеся губы, а кожа вокруг носа нещадно шелушилась. Чтобы как-то это исправить, пришлось постараться, но в итоге Регина спустилась вниз, выглядя не хуже обычного.

Через двадцать пять минут она уже была в городе, не забыв черкнуть сообщение Рудольфу, чтобы он не волновался; для сохранности здоровья окружающих пришлось нацепить медицинскую маску, но Регина была готова потерпеть временное неудобство – на самом деле, она была согласна и пакет на голову надеть, лишь бы ненадолго выбраться в свет. Вынужденное заточение в доме сводило ее с ума.

Заехав на заправку, она попутно купила большой стакан капучино с собой и направила машину по полупустой улице, щурясь, когда блики с сугробов попадали прямо в глаза – легкая тонировка на стеклах не особо помогала.

Раньше где-то здесь был магазин с необычными ювелирными украшениями авторской работы – Регина заглядывалась на них во времена своей юности, и мама даже подарила ей оттуда колечко. Оно и сейчас украшало палец, и камень на нем всегда напоминал Регине о летнем небе.

Магазин нашелся на старом месте – с новой вывеской и новогодним декором. Крошечная парковка рядом пустовала, так что Регина заняла самое удобное место, и воодушевленная поспешила в свою персональную лавку чудес.

На обратном пути она притормозила около городского архива и решительно направилась внутрь, чуть оскальзываясь на промерзших ступеньках.

Регина бывала здесь раньше – когда приходила вместе с матерью, чтобы выполнить домашнее задание от школы и составить генеалогическое древо. Это было так давно – но за все годы в интерьере ничего не изменилось. Все те же бледно-бежевые стены и цветы в деревянных кадках по углам

Скучавшая за стойкой женщина средних лет при виде Регины заметно оживилась – отставила в сторону кружку с болтающимся ярлычком от чайного пакетика, легким движением руки взбодрила кудрявую укладку и улыбнулась:

– Добрый день! Чем могу помочь?

– Добрый день, – Регина рассмотрела имя на бейджике, – мисс Стюарт. Мне нужна информация обо всех кладбищах города – закрытых и действующих.

– Надо же! Сейчас посмотрим, что у нас есть! – она бодро завозила мышкой по коврику, не переставая стрекотать. – Интересуетесь историей города? Редкое увлечение в молодости!

– Я пишу научную работу, – ответила Регина, наблюдая, как ее длинные ногти скачут по клавишам, вбивая запрос. – Хочу написать об этом отдельную главу.

– Как здорово! Идемте, я провожу вас и выдам документы.

Она шустро направилась в соседний зал, где стояло несколько столов с лампами под зелеными абажурами – старомодными, но красивыми.

Пока Регина устраивалась и рылась в сумке в поисках блокнота и ручки, мисс Стюарт принесла толстую папку.

– Прошу вас – наше единственное кладбище с перечнем захоронений.

Регина поворошила листы.

– И все? – спросила она, не сдержав разочарования. – Вы уверены, что кладбище всего одно?

Мисс Стюарт чуть нахмурилась.

– Поверьте, если бы в городе было еще одно кладбище, архив бы располагал информацией об этом.

Должно быть, она восприняла сомнения на свой счет.

– Конечно, – примирительно произнесла Регина, придвигая к себе документы. – Спасибо!

– К вашим услугам! – ответила она и удалилась.

Регина без энтузиазма перелистнула листы, испещренные мелкими строчками – очевидно, это кладбище было не тем, которое она искала. Но где тогда нужное, то, что ей приснилось?

Она заглянула в год смерти матери и нашла ее в столбике, потом отыскала последних почивших Блэквудов – их имена шли друг за другом по алфавиту.

Все было бесполезно. Нужный ответ если и был, то пока явно не желал попадаться на глаза. Регина встала, убрала папку на край стола и побрела к выходу.

– Вы нашли, что искали? – поинтересовалась мисс Стюарт.

– Конечно, – соврала Регина. – Спасибо! До свидания!

Ей вслед сказали что-то еще, но она не услышала, хлопнув дверью. Острое разочарование было просто отвратительным на вкус.

Сев в машину, она проверила телефон, и увидев входящее сообщение от Рудольфа, расплылась в теплой улыбке.

«Уже приехал. Жду тебя с сюрпризом!»

Это означало, что он, как и она, пошел на поправку.

Она снова ехала по дорожке к дому – но на этот раз без зажимающего в угол страха. Вся случившаяся ситуация влияла так сильно, но так незаметно – Регина даже не представляла масштабы, пока Себастиан не вскрыл этот нарыв. И вот теперь несмотря на то, что из свежей раны все еще текла кровь, она приносила не только боль, но и облегчение.

Рудольф опять мялся в холле и при виде Регины тут же замахал руками, игриво восклицая:

– Кыш! Иди принарядись!

– Все так серьезно? – уточнила Регина со смешком, продвигаясь к лестнице.

– Ну разумеется! – ответил Рудольф и подпер спиной двери гостиной.

Спорить с ним было бесполезно, так что Регина послушно направилась наверх, предвкушая отличный вечер.

– Честно сказать, на сегодня у меня были другие планы, но раз уж такая ситуация, я решил немного все переиграть, – заявил Рудольф, стоило Регине вновь появиться внизу, и распахнул перед ней двери, приглашая внутрь.

Регина шагнула вперед и расплылась в улыбке.

Рудольф расстарался – должно быть, украшенного елками холла и гостиной ему показалось мало, потому что в столовой появилась еще одна – на этот раз вся в серебристо-голубых шарах и крошечных холодных огоньках. На макушке сверкал тонкий высокий шпиль. Чуть в стороне высился очередной проигрыватель, и судя по стопке пластинок, Рудольф планировал долгий вечер. Но главным украшением можно было по праву назвать стол – украшенный белой с серебряным шитьем скатертью, он искрился под огнями десятка свечей, покоящихся в канделябрах, между которыми кто-то выложил еловые ветки, и был заполнен множеством блюд, накрытых крышками. Чуть в стороне, ближе к углу, стояла большая кастрюля.

– И когда ты только успел?! – воскликнула Регина, обводя пространство восхищенным взглядом.

– Немного колдовства – и все получилось!

Рудольф был настолько доволен произведенным эффектом, что даже как будто стал выше и крупнее, так что Регина не смогла себе отказать и достала тонкую шпильку:

– Дай угадаю – вся кухня завалена коробками из доставки?

Рудольф, копающийся в пластинках, повернулся и кинул в нее скептический взгляд.

– Обижаешь! Я способен на эволюцию – в этот раз я пригласил сюда шеф-повара ресторана, куда хотел тебя отвезти.

– Надо же! – восхитилась Регина. Рудольф наконец выбрал одну и запустил, а после заботливо отодвинул для нее стул.

Регина заглянула под крышку кастрюли – тяжелый аромат красного вина и специй ринулся ей прямо в нос.

– Как твой шеф-повар допустил такую подачу глинтвейна?

– Он ее не видел, – ухмыльнулся Рудольф. – Я варил его сам. Так что, для твоей безопасности, пробовать буду первый.

Регина не сдержала смешка.

– Осторожнее! А то вдруг такими темпами ты научишься готовить что-то еще – например, варить яйца!

– Ради тебя я готов и на большее, – пообещал Рудольф; ленивая усмешка притаилась на его губах. – И раз уж ты сидишь рядом, то будешь разливать!

Он подтолкнул к ней свой бокал из толстого стекла, и Регина добросовестно плеснула еще горячего глинтвейна, с удовольствием дыша густым запашистым воздухом.

– Пахнет очень вкусно!

Рудольф критически принюхался и сделал маленький глоток; его брови в удивлении взлетели.

– Это недурно! Попробуй тоже!

– Разве нам не стоит подождать двенадцать часов или что-то в этом роде?

Они оба расхохотались.

После ужина, катастрофически объевшиеся и чуть захмелевшие, они валялись на диване в гостиной и наблюдали за пламенем, лениво покусывающим толстое полено в камине. Из столовой еле слышно доносилась музыка, и Регина медленно покачивала ногой в такт.

– Знаешь, – сказал Рудольф, отставив пустой бокал на столик, – я не представлял, как буду отмечать Рождество без семьи. Я думал, что захлебнусь, что вынесу себе мозги, и так далее… Но вот он я здесь, со своей женщиной, снова смеюсь, снова радуюсь жизни. Как будто и не было ничего. Мне так хорошо, что даже совестно и стыдно.

– В этом нет ничего ужасного. Ты заслуживаешь быть счастливым, – заметила Регина.

– Я знаю, знаю. Просто это так странно… Я провожу время в той же гостиной, где сгорели мои сестры и брат, на ступеньках лестницы, где я часто сижу, умерла моя мать, а на входе в комнату погиб отец. Может, и правда стоило оставить поместье. Не знаю, передать музею, или продать.

– Ты уже не узнаешь, какое решение было правильным – осталось работать с тем, что есть. Может, ты поступим так: разберемся с ситуацией, и потом ты подумаешь об этом еще раз?

– Я часто думаю вот о чем: не припомню, чтобы встречал здесь счастливых людей. Может, что-то не так с самим городом, или с воздухом.

– Думаю, это здесь совсем ни при чем. Может, ты смотришь на всех через свою призму восприятия, и потому такой эффект.

– Может, и так, – протянул он задумчиво. – Теперь я вспомнил, как было раньше. Даже если вся семья была в ссоре, мы собирались вместе на Рождество, дарили подарки и старались забыть обиды. И теперь у меня есть другая семья, но мне как будто нужно избавиться от старой – той, что не упокоилась.

Он был явно нетрезв, и хоть его язык не заплетался, и глаза оставались ясными, Регине стало понятно: Рудольф держится из последних сил – и вот-вот или начнет самолично изгонять призраков, или расплачется. К сожалению, инструкции для таких внештатных ситуаций у нее не было.

– Мы можем сделать так: ты умоешься, немного протрезвеешь, и мы попробуем поискать остальных, – предложила она, чуть поколебавшись.

– Ты уверена? – спросил он так нетерпеливо, так страстно, что Регина даже удивилась. – Может, стоит подождать? Ты же больна.

– Я достаточно ждала, – отрезала Регина, и первая встала с дивана, одергивая платье и всовывая ступни в туфли. – И за это время меня пытались утопить, разбили мое зеркало моей же головой, я подцепила простуду и морально истощилась. Не знаю, чего еще ждать. Пошли.

Рудольф подскочил так быстро, будто бы был пружиной, и резво потрусил к выходу, бросив короткое «нужно взять ключи». Его стремительные шаги загремели по лестнице, и вскоре он скрылся на втором этаже.

Регина невесело хмыкнула и начала собственное восхождение – медленное и степенное. Торопиться было некуда.

Во владения Корделии вели широкие двойные двери – Регина прежде здесь не была, поскольку Рудольф запер спальни почивших родственников. Так что теперь, стоило ему потянуть на себя дверь и пропустить ее вперед, Регина принялась с любопытством осматривать открывшееся убранство.

Посмотреть было на что: огромная спальня сохранила в себе дух готического стиля, но была адаптирована под нужды современной стильной женщины. Первой бросилась в глаза большая кровать с высоким изголовьем из темного дерева – чья-то искусная рука создала на ней тонкую резьбу. У кровати стояла небольшая тумбочка – вместо ночника на ней почему-то расположился высокий канделябр со свечами. Туалетный столик с зеркалом в тяжелой раме прижался к стене и дополнялся креслом, тоже украшенным резьбой и обитым алым бархатом. У изножья кровати стоял большой окованный железом сундук с подушкой на крышке, а у окна с широким подоконником, полускрытым тяжелыми бордовыми шторами, расположился второй столик с проигрывателем и еще одно кресло. Рядом на стеллаже в ровных стопках лежали десятки пластинок, засыпанных пылью. На стенах висело несколько картин в старинных толстых рамах: сцена охоты, краска на которой потрескалась, выдавая преклонный возраст, семейный портрет (темноволосый Рудольф стоял рядом с матерью и чуть склонялся к ее плечу), и туманный пейзаж.

Из спальни вели две двери. Регина прошла через первую и очутилась в ванной – помпезной и откровенно вычурной. В центре комнаты величаво стояла огромная мраморная ванна на львиных лапах, а зеркало, направленное на окно, отражало в себе макушки деревьев и вышитые золотом шторы. Каменная раковина, шкаф с кремами, белоснежные махровые полотенца и халат – все здесь замерло в ожидании хозяйки, будто она отлучилась куда-то совсем ненадолго.

Тихо прикрыв дверь, Регина прошла ко второй и потянула на себя. Рудольф за ее спиной щелкнул выключателем – вспыхнуло множество светильников, заблестели зеркала и стеклянные дверцы шкафов, как солдатики выстроившихся вдоль стен.

Корделия была шопоголичкой. На стойках висели сотни прозрачных чехлов, заботливо укрывавших платья, костюмы, пальто, шубы и множество, великое множество другой одежды. На полках спокойно стояли туфли, сапоги и босоножки – ни единой пары без каблуков. Шляпки на манекенах, ровные ряды сумок, аккуратно сложенные шарфы – в этом гардеробе можно было потеряться на добрую неделю.

Ноги утопали в длинноворсовом ковре, придавленном несколькими креслами – точно такими же, как в спальне. Здесь же на журнальном столике валялся небрежно брошенный на ворох шелковых платков тонкий серебристый ноутбук.

Рудольф подошел к высокому узкому шкафу с кодовым замком, ввел несколько цифр и потянул дверцу на себя – содержимое разлилось перед глазами Регины мириадами разноцветных огней. В открытых шкатулках покоились аккуратно разложенные ожерелья, браслеты и кольца, сверкали вычурные броши и серьги, а на верхней полке на безволосой голове манекена притаилась тонкая изящная диадема, украшенная россыпью мелких сапфиров.

– Мама пару раз надевала ее на домашние приемы, но не особо любила, – пояснил Рудольф, заметив, куда смотрит Регина. – Хочешь померить?

Она отрицательно покачала головой, смятенная.

Она была маленькой девочкой, попавшей в магазин сладостей, где с каждой полки на нее смотрели самые вкусные, самые желанные леденцы, конфеты и печенья. Всю жизнь, сколько она себя помнила, одежда была ее крошечной слабостью, так что, как только позволила зарплата, она начала набивать свой гардероб красивыми, качественными, а порой и безобразно дорогими вещами. Но то, что она собрала, не шло ни в какое сравнение с тем, что она видела прямо сейчас. Это была сокровищница, и она столько стояла, спрятанная, прямо под носом, законсервированная вне времени и пространства.

Регина сердито одернула себя и перевела взгляд на Рудольфа, который мягко улыбался.

– Что ты так смотришь? – спросил он. – Ей оно все равно не понадобится.

– Мы сюда не за этим пришли, – ответила Регина. – Есть здесь что-то такое, что она любила больше всего?

– Да, – ответил Рудольф. – Это я.

– О, – протянула Регина, вдруг почувствовав себя ужасно тупо. – Хорошо. Тогда дай мне одну из свечей, что у кровати. И зажигалку.

Он вскоре вернулся с требуемым и вложил ей в руки. Регина прошлась по комнате, пытаясь услышать что-то, что могло бы помочь – совершенно зря.

– Она не пострадала от пожара?

– В этом крыле пожара не было, – пояснил Рудольф. – Но гарью пахло очень долго.

– До сих пор пахнет, – призналась Регина.

Рудольф пожал плечами и присел в кресло, отодвинув его от стола.

– Я не чувствую. Видимо, это уже чисто на твоем уровне.

Регина устроилась на полу рядом с ним, отодвинув кусок ковра, опасаясь запачкать воском. Почиркала зажигалкой и подпалила фитилек, а потом посмотрела сквозь огонь, и осталась недовольна – было слишком светло. Пришлось вставать и выключать освещение.

– Дай мне руку, – попросила она, возвращаясь на место. Рудольф тут же протянул кисть. Его пальцы слегка подрагивали.

Регина покусала губу, размышляя.

– Пересядь, – и добавила, увидев, что Рудольф не понимает, – это ее кресло. Она всегда здесь сидела. Сейчас, я покажу.

Она встала и села на освободившееся место, скрестила ноги, откинулась на спинку и принялась медленно крутить кольцо на безымянном пальце, задумчиво прикусив губу и зажав свечу между оставшихся пальцев.

– Вот так она сидела и постоянно его теребила – большое, с каким-то синим камнем. Оно ей будто не по размеру, на фаланге болтается, а через костяшку не проходит.

– Обручальное, – эхом откликнулся Рудольф. Его бледные щеки отливали синевой.

– Посидит, повздыхает – а потом встает, переодевается и выходит, – продолжила Регина. – Погоди. Еще не все.

Она резко остановилась, вглядываясь в пустоту. Расплавленный воск потек по руке, но ей было не до того: что-то совсем тонкое скользнуло внутри головы, вдруг щелкнуло – и картинка восстановилась.

Прямо перед ее глазами в своем кресле сидела Корделия Блэквуд – в прошлом. Она больше не крутила кольцо – ее руки удерживали на коленях увесистый альбом в коричневой кожаной обложке. В уголках ее бледно-серых глаз медленно набухала влага.

Затаив дыхание, Регина следила за тем, как первая слезинка сорвалась с аккуратно накрашенных ресниц и покатилась к подбородку; за ней последовала вторая. Корделия потрогала подбородок, с неверием уставилась на мокрые пальцы, сердито сдернула со столика платок и промокнула лицо, затем встала, хлопнув альбомом, и стремительно вышла из комнаты.

– Альбом в коричневой обложке, – сказала Регина, когда воспоминание медленно растаяло. – Она плакала, глядя на него.

– Я не знаю такого альбома, – удивился Рудольф.

– А ты уверен, что знал все о своей матери? – поинтересовалась Регина, принявшись ходить вдоль шкафов – вдруг откуда-нибудь потянет знакомой теперь энергией?

– Я был уверен, – ответил он, мрачнея на глазах. – Но похоже, у нее были секреты.

– Смотри, сколько здесь всего. Может быть, альбом в какой-нибудь коробке? Вряд ли кто-то полез бы искать его туда – мужчины по классике стереотипов остерегаются таких мест, как гардеробная.

Вдвоем они принялись вытаскивать из шкафов коробки и проверять содержимое – сапоги, завернутые в пыльник, босоножки, остроносые лодочки, ремни, пара сумок… Она даже не успевала распечатывать свои покупки, просто ставила за дверцу и заказывала новые. Регина видела по отблескам воспоминаний, что Корделия была как дракон на золоте: не в силах насытиться, она желала больше и больше. И Регина никак не могла укрепиться в своих чувствах – жалела она ее или попросту завидовала?

Очередная коробка была перевязана белым бантом. Уже мандражируя, Регина потянула за ленту и – о чудо – вытащила из обувной коробки увесистый альбом, а затем под внимательным взглядом Рудольфа перелистнула несколько заполненных фотографиями страниц.

На каких-то фото она стояла в одиночестве, на других находилась в окружении улыбающихся людей. Были здесь и пейзажи: еще не слишком качественные, но все же передающие красоту старинных строений и вымощенных камнем улиц.

– Ты узнаешь места? – спросила Регина.

– Я бы предположил, что это Прага, – задумчиво ответил Рудольф, заглядывая на следующую страницу. – Но я не знал, что они там были.

– Похоже, она была там без Виктора.

– Мама – и одна? Она без сопровождения даже в бутики неохотно выезжала, а после нападения вообще засела дома. Странно.

Они продолжили просмотр, но главу семейства так и не нашли. Зато в самом конце Регина нашла кое-что другое.

Они стояли в зале ресторана, тесно прижавшись друг к другу – совсем юные, краснолицые и с шальными глазами. Корделия Блэквуд была удивительно прекрасна с копной модных тогда кудрей и в голубом платье. Ее спутник был не хуже: темноволосый и сероглазый, скуластый и тонконосый. Высокий – Корделия едва доставала макушкой ему до плеча.

Регина моргнула – тонкая игла вонзилась ей прямо в зажившую царапину.

Тень в зеркале. Она видела тень в зеркале, появившуюся, когда Регина думала о том, как Рудольф и Себастиан не похожи.

Рудольф потеребил ее за руку, касаясь вспотевшей ладони.

– Что с тобой?

– Я думаю, – Регина откашлялась, – думаю, это твой отец.

Глава 23

У Рудольфа был один-единственный авторитет за всю жизнь – собственный отец. Всегда статный, уверенный, он почти никогда не выходил из себя, и даже если злился, делал это странно-спокойно – и почему-то именно это пугало даже больше, чем если бы он кричал. Но он никогда не сердился на своих детей – им позволялось если не все, то что-то, очень близкое к этому понятию. Рудольф точно это знал – Басти за юные годы успел изучить границы дозволенного вдоль и поперек, и там, где мама теряла терпение и начинала кричать, или уходила в демонстративную тишину, папа только вздыхал. И помогал решить проблему, если таковая имелась.

Рудольф был беспроблемным – лучшие оценки в школе, университет по стопам отца, образование, и наконец – работа в компании. Это было то, что он умел и любил – заботиться о благе семьи, о благе компании. Зарабатывать деньги и знать, на что их лучше потратить. Разрабатывать проекты и реализовывать – неудачных в его послужном списке не было. Отец не дал ему никакой руководящей должности, справедливо полагая, что он не готов – и со временем Рудольф получил ее сам, путем стремительного восхождения по карьерной лестнице.

Он надеялся, что в будущем Басти изменит свое мнение и присоединится к нему в качестве второго главы компании, но тот отплывал все дальше и дальше, увлекаясь совершенно другими мечтами. И его не смогли переубедить ни полученное образование, ни уговоры Рудольфа, ни что-то еще – Басти решил связать себя с музыкой. Рудольф был расстроен; но стоило ему впервые услышать, как его брат сочиняет мелодии – и он признал: в этой стезе Басти было самое место. И отпустил его.

И вот теперь стало известно, что его младший брат наконец собрался с силами и готов уехать. Рудольф бы и не узнал, наверное – они же не разговаривали. К счастью, у них все еще были сестры, которые, в отличие от Рудольфа, отношения с Басти пока не испортили, и находились в милости.

Он знал, что так будет, вопрос стоял только во времени. Честно сказать, Рудольф делал ставку на следующее лето, но промахнулся. Басти придавил свою тревожность коленом немного раньше.

Задумчиво пожевывая губу, Рудольф снял с огня турку и разлил по двум чашкам, вдыхая насыщенный густой аромат. У кухарки ушло немало терпения, чтобы научить его варить кофе – и в конце концов, усилия оправдались.

Он подхватил блюдца и направился в кабинет к отцу, никого не встретив по пути: близнецы наверняка играли в голубой гостиной (у Сесиль в очередной раз настала эра куколок), а Себастиан перетряхивал свои вещи перед сбором чемоданов. Мама… Тут все было ясно и так.

До того, как на нее напали и она засела дома, они часто вместе выбирались в свет – на многочисленные приемы, где она на правах миссис Блэквуд сверкала роскошными нарядами и украшениями, в рестораны с лучшей кухней, за покупками. Но теперь… теперь все ушло. И судя по всему, уже никогда не вернется.

– Пап?

Рудольф сунулся в проем, приоткрыв дверь, и вошел, дождавшись кивка. Чашки пошатнулись, но устояли, чуть плеснув содержимым на тонкий фарфор.

Отец восседал на своем привычном месте – в массивном кожаном кресле, и что-то сосредоточенно тыкал в ноутбуке, подняв очки поближе к глазам. В последнюю пару лет его зрение сильно ухудшилось, и он планировал отправиться на операцию, но пока откладывал – мешало то одно, то другое. В кабинете было светло; он не любил сидеть в потемках и всегда включал верхний свет вместе с настольной лампой. Тихо шипел увлажнитель воздуха, выплевывая клубы густого пара.

Рудольф добрался до стола, аккуратно поставил свою ношу, а после заглянул в экран и хмыкнул.

– Снова просаживаешь деньги?

Виктор с самым серьезным видом кликнул мышкой, сворачивая незаконченную партию в «покер онлайн» и обращая все внимание на сына.

– Думаю, я заработал себе на мотовство, – парировал он, лениво улыбаясь.

– Может, доиграешь? Я не тороплюсь.

Но Виктор откатился от ноутбука и показал Рудольфу на второе кресло, бросив:

– Там ставка всего сотня.

Рудольф удобно устроился, подтолкнул ближе к отцу чашку и окинул его взглядом.

Виктор не выглядел на шестьдесят три – тень старости еще не успела упасть на его лицо. Благодаря скудной мимике лоб был практически гладким, и даже уголки губ еще не повисли. Глядя на него, Рудольф хотел бы представлять себя таким же в будущем, но они были совершенно непохожи внешне – он пошел в мать.

– Слышал новости? – поинтересовался Виктор, делая пару глотков из чашки.

Рудольф последовал его примеру, раскатывая языком по небу привычный терпкий вкус, и ответил:

– Серена сказала. Басти со мной не разговаривает.

– Ничего нового, – хмыкнул отец.

– Как мама восприняла?

– Кричала. Требовала, чтобы я лишил его средств.

– Жестоко, – заметил Рудольф. – А ты что?

Виктор пожал плечами.

– Конечно, я ей отказал. Пусть летит, я всегда поощрял его увлечение. По-хорошему, и Серене стоило бы.

– Она никуда не поедет, – Рудольф вздохнул: эта тема беспокоила его много лет. – Это бесполезно.

– И не уговорить?

– Поверь, я пытался столько раз…

– И психолог не поможет? – спросил отец с какой-то маниакальной надеждой.

Рудольф помотал головой.

Ему начинало казаться, что этой семье не помогла бы и целая армия психологов. Тяжелый дух психопатии болтался в каждой комнате, в каждом темном закутке. Он и сам порой ощущал на себе его зловонное дыхание.

– Маме же не помогает. Сколько их здесь уже побывало?

– Я давно перестал считать. Если ей так легче, пусть приходят.

– Пап, – выпалил Рудольф, вспомнив разговор с Басти, – а ты тоже считаешь, что у нее нет никакой агорафобии?

Виктор посмотрел на него поверх чашки, прижатой к губам.

– Знаешь, сын, я уже давно решил так: если ей они нужны – пусть будет так. А правда или нет, это уже пускай решается там, в их дружной компании. Сам же знаешь… стоит только спросить, и она разозлится.

Рудольф согласно кивнул – он это прекрасно знал. Не сам – через брата и сестер, которые с маниакальной частотой пытались вывести ее на чистую воду и поймать на лжи.

– Может, мне с ней поговорить?

– Думаю, нет – пусть остынет. А там видно будет. Ты после работы, уставший – не то время, чтобы копаться в семейных проблемах. Как там, кстати? После того, как я отошел от дел, вообще ничего не знаю.

– Не то, чтобы тебя это беспокоило, да? – поддел Рудольф.

Тот хмыкнул.

– Что мне беспокоиться? Все в надежных руках. Кстати, я тебе давно хотел сказать, – продолжил Виктор, рассеянно поглаживая мышку кончиками пальцев. – Ты получился самым адекватным из Блэквудов. Не спеши закатывать глаза, я знаю, о чем говорю!

– Это ты – самый адекватный из Блэквудов, – влез Рудольф упрямо, вперив в него суровый взгляд.

Виктор махнул рукой, явно не соглашаясь.

– Я просто рад, что мне есть, кому оставить мои труды, что ты с удовольствием занимаешься этим и приносишь огромный вклад. И я прошу: когда меня не станет, позаботься о семье. Я знаю, что ты примешь лучшее решение для каждого.

– Что ты вообще такое говоришь? – возмутился Рудольф. – Куда ты себя хоронишь?! Еще внуков не видел даже!

– Судя по всему, я их нескоро увижу. И вообще, всякое в жизни бывает, – ответил явно не впечатленный Виктор, отставил чашку и ловко поднялся на ноги. – Пойдем, сыграем в настоящий покер. Эти дилетанты ни на что не годятся. Так что там в компании?

Рудольфу не оставалось ничего, кроме как последовать за ним, втайне кипя от возмущения.

Черт его знает, с чего вдруг он решил присоединиться к беседе – обычно такие вопросы решались без него. Но сегодня ему настолько осточертело копаться в документах, что он решил выползти из своей норы, даром, что стеклянной, и добраться до малого конференц-зала, где, без сомнения, решалась судьба – небольшая, но значимая.

Рудольф бросил взгляд на наручные часы и отпил немного воды из стакана, забивая голод.

Совещание несколько затянулось.

Старичок, сидевший перед ним, казался уставшим, но не переставал горячечно, страстно спорить, стойко отражая каждую следующую атаку. Рудольф прекрасно его понимал – он бы и сам сражался за свое детище до последнего. Мистер Адамс был старым – но он все еще гордым и сильным.

– Я не дам вам сделать из моего издательства балаган, – заявил он в очередной раз, стоило только директору по маркетингу открыть рот. – Слышите? Даже не думайте!

– Но это принесет больше прибыли, – возразил Уилсон, снова открывая папку и подсовывая ее поближе – к сухим рукам Адамса. Тот отпихнул ее так сильно, будто она причиняла боль. Рудольф думал, что так оно и было.

– Я обратился к вам, чтобы вы помогли, а не уничтожили то, что мне дорого! – рявкнул мистер Адамс.

– Молодежи не нужны книги, – парировал Уилсон, оглянувшись по сторонам в поисках поддержки юристов. Они бодро кивнули. Рудольф прищурился. – Сейчас все смотрят сериалы. И такое объединение поможет нам расширить аудиторию. У вас публикуются молодые авторы. Представьте, каково им будет увидеть фильм по своей книге. Да они с ума сойдут от восторга!

Мистер Адамс горько усмехнулся.

– Я уже видел набросок сценария по «Дому с выходом к реке». Там все переврали – с первой до последней строчки! Я не смогу смотреть в глаза автору, если допущу такой позор!

– В таком случае, если вы не хотите ничего менять, как мы сможем помочь? Ваше издательство устарело, оно не справляется с потребностями современного человека. Что вы нам предлагаете?

– Спешу напомнить, – голос мистера Адамса похолодел, – что изначально никакого разговора о радикальных изменениях не было.

Уилсон набрал полную грудь воздуха, открыл было рот, но не успел ничего сказать. Рудольф шевельнулся в своем кресле – и все внимание Адамса мгновенно перетекло к нему. Его полный отчаянной надежды взгляд был таким красноречивым, таким громким, что Рудольф не выдержал.

Мог ли он вообще врываться в его детище, в его крошечное королевство, перетаптывая все, что так любовно отстраивалось много лет, все, во что было вложено столько сил и стараний? И если уж врывался, мог ли он сделать это чуть более деликатно?

– Вы правы, мистер Адамс, – сказал Рудольф, посеяв шепоток среди своих подчиненных. – Я полностью с вами согласен. Никакого объединения со стриминговым сервисом не будет. Это неудачная идея.

– Но, – начал Уилсон, но Рудольфу хватило одного острого взгляда, чтобы он замолк.

– Мы придумаем другой вариант – такой, чтобы не ронять ничье достоинство и сохранить то, что вы защищаете. Взамен я прошу только одного – мою фамилию в вашем названии.

– Надо полагать, у вас и идеи уже есть, – старик прищурился, рассматривая его лицо. Рудольф выдержал взгляд.

– Думаю, мы можем начать с грамотной рекламы. Взбодрим вас, откроем филиал в столице – и посмотрим, как пойдет. Будем действовать в зависимости от обстановки. Такой вариант вас устроит?

Старик задумчиво потер подбородок, рассматривая Рудольфа – должно быть, искал в нем что-то. И судя по всему, нашел.

– Будь по-вашему.

– В таком случае, в течение пары дней мы представим вам вариант договора, и можно будет приступить к сделке.

Мистер Адамс кивнул, встал со своего места и протянул ему руку. Рудольф поднялся следом и сжал крепкую теплую ладонь.

– Спасибо, – в его голосе слышалась искренняя благодарность.

– Пока не за что.

– Мы сделали им огромное одолжение тем, что вообще взялись за это, – выпалил Уилсон, стоило двери захлопнуться, выпустив Адамса. – Этот старик не понимает всю дерьмо своего положения? Кто вообще читает бумажные книги в наше время?

– Я читаю, – отчеканил Рудольф, полоснув по нему ледяным взглядом.

– Если вы любите книги, почему бы просто их не покупать? Зачем действовать настолько масштабно?

Вот в этом и была его проблема – он никогда не мечтал и никогда не действовал по-крупному.

Им было не дано понять друг друга – они происходили из разных миров.

– Я делаю это для души. Потому что могу. Садовники спасают цветы, врачи – пациентов. А я – погибающие компании. И взамен они дают нам намного больше чем то, что мы в них вкладываем.

– Не сочтите за грубость, но это выглядит так, будто вы тешите свое эго.

Рудольф лениво перебрал стопку цветастых книг, лежащих перед ним на столе.

– Да, – ответил он просто. – Так оно и есть. И благодаря моему эго эти старички продержатся на плаву еще несколько лет.

Уилсон дернул бровью, но больше ничего не сказал. Он был хорош и в работе, и в том, когда наступало время закрыть рот и перестать выступать, чтобы не разозлить обычно спокойного начальника. И пока первое качество перевешивало второе, Рудольф был готов простить его за длинный язык. Но только пока.

К вечеру он получил от юристов обновленный договор, пробежался по нему глазами и довольно выдохнул. Оставалось надеяться, что мистеру Адамсу тоже понравится.

Когда этаж наконец опустел, и секретарша поинтересовалась, нужны ли еще ее услуги, Рудольф попросил принести чая, а после отпустил домой и засел в кабинете, обложившись папками с документами.

Грантовый конкурс, учредителем которого он был уже несколько лет, с каждым годом становился все масштабнее – заявки отправляли сотнями, а выбрать Рудольф мог всего пять. И эти выбранные получали хорошие средства, позволяющие развивать свои идеи дальше – все ближе к совершенству.

Рудольф никому не поручал подводить итоги – сидел сам и тщательно изучал каждый проект, отбирая лучшие, которые потом должны были встретиться в финале, уже на личной встрече, и отсекая слабые, бесперспективные.

Это всегда становилось большим событием – участники собирались в главном конференц-зале, который на это время специально освобождался, приносили с собой опытные образцы, прототипы и результаты экспериментов, а также презентации и доклады, к которым долго готовились.

Неделя выдалась напряженной: Рудольф погряз в делах и вспомнил о том, что ничего не изучил, только когда помощник осторожно спросил, стоило ли перенести второй этап конкурса из-за занятости главного судьи. Рудольф ответил категоричным отказом – участники с большим волнением ждали этого события, и откладывать было попросту жестоко.

Так что он бросил тоскливый взгляд на часы, отключил телефон и поглубже уселся в кресло, принимаясь читать и выставлять баллы на оценочном листе для каждой команды.

Спустя час он заерзал в тщетной попытке избавиться от боли в пояснице – впрочем, она так никуда и не делась.

Стопка папок медленно, но, верно, уменьшалась.

Он знал, что Басти ждал его, даже если и не разговаривал с ним уже несколько дней. Просто это был его младший брат – вспыльчивый и обидчивый, порой грубоватый, не умеющий просить прощения – но искренний в любой своем чувстве. Должно быть, отправить сообщение с приглашением стоило ему титанических усилий. Рудольф не ответил на него, но собирался вернуться домой прежде, чем Басти разозлится по-новой и объявит ему войну.

Сквозь экономическую часть очередной идеи к нему в желудок скользнуло что-то дрожащее и холодное, но Рудольф только потер солнечное сплетение и упрямо вцепился в подозрительно позитивные цифры, обещающие безумно короткий срок окупаемости – невозможные три месяца. Такого просто не могло быть.

Колючий холодок тронул пищевод и пополз выше, к сердцу. Последние листы дрогнули в одеревеневших пальцах.

Что-то происходило. Что-то непонятное и недоброе.

Рудольф проморгался, выгоняя сухость из глаз, хлопнул папкой по предшественницам и отпил давно остывшего чая.

С чего он вдруг распереживался? Ни единого повода не маячило на горизонте. Такое было свойственно Басти – но никак не Рудольфу. Он все свои действия знал наперед, и каждую реакцию выучил еще много лет назад.

Рудольф вернулся к прерванному занятию, потирая ломящие виски. Еще два проекта – один бездарный, посланный явно для массовки, второй вполне неплохой, но до первого места не дотягивающий.

Он глянул на оставшиеся, опустился лбом на прохладную поверхность стола и прикрыл глаза, дав себе пять минут. Отчего-то дышать становилось все труднее – сердце колотилось быстрее и быстрее, и каждый удар перекрывал опять высохшую глотку.

Сознание поплыло: сквозь марево усталости Рудольф услышал громкий топот чьих-то торопливых ног и рывком сел, выпрямляясь. В следующую секунду в кабинет влетел его личный помощник, отшвыривая к стене гладь двери.

– Поместье горит!

Рудольф вскочил на негнущиеся ноги. Вот оно. Вот оно. Дурное, тревожное предчувствие, овладевшее им совсем недавно.

Питер уже давил кнопку лифта, когда Рудольф, наконец совладав с собой, выскочил в коридор, бросив все вещи там, где они лежали.

Они ухнули вниз. Рудольф прижался плечом к зеркалу, ломко выкрикнув:

– Что случилось?!

– Неизвестно. Там спасатели, скорая помощь. Мы звонили вам множество раз.

– Я выключил телефон, – выдавил Рудольф.

Чертов придурок, он вырубил свой телефон, чтобы немного поработать, п о р а б о т а т ь, пока его ждала семья. Пока его дом горел, он выбрал поработать.

Питер толкнул его на пассажирское и вывел машину на дорогу. Рудольф смотрел на его напряженную челюсть, сжимая мокрыми пальцами брючину на колене.

– Дай телефон, я позвоню.

– Никто не берет, – бесстрастно ответил Питер, резко перестраиваясь и подрезая пару машин – они гневно засигналили, но он даже бровью не повел. – Я уже пробовал.

Рудольф затрясся.

«О Господи, – подумал он, с трудом вдыхая. – О, господи, пусть это не произойдет».

– Что еще известно?

– Я ждал вас на парковке все это время, и больше мне ничего не сообщили.

Стоило бы спросить, кто вообще вызвал спасателей. Кто дозвонился до Питера. Но Рудольф не мог больше выдавить из себя ни звука – только смотрел в лобовое стекло и молился.

Он не верил в бога – до сегодняшнего дня.

Зарево от пожара было видно издалека – оно разливалось алым и дымом терялось в черноте вечернего неба.

Машина ворвалась в раскрытый рот ворот и пролетела по подъездной дороге. Рудольф дернул за ручку дверцы, вываливаясь, не подождав, пока они остановятся, и, оскальзываясь на мокрых камнях, рванул к распахнутым настежь дверям.

Стекла окон в холле разлетелись – огонь ревел и облизывал камень стен, плавил снег, обжигал лицо и голые руки.

Двое мужчин в форме спасателей ринулись ему наперерез и с трудом удержали, не пропуская дальше. Где-то загремели решетки окон – кто-то их выломал?

– Пойдите прочь! – заорал он в отчаянии.

Спасатель встряхнул его так сильно, что клацнули зубы, и гаркнул:

– Туда не войти!

Рудольф моргнул, приходя в себя. Наконец он увидел шланги с хлещущей водой – она лилась в окна на обоих этажах, в провал двери, капала на камень и казалось, ничем не помогала.

– Наши люди уже туда вошли, – сообщил спасатель, увидев искру понимания в его глазах. Рудольф сбивчиво кивнул, опуская руки – хватка на его плечах разжалась, и он встал ровнее.

Во двор вползла третья пожарная машина – змеи шлангов тут же устремились вслед за предшественницами, и несколько мужчин ринулись в постепенно сдающийся огонь.

Из черного смрада, валящего через подоконник гостиничного окна, чьи-то руки передали бессознательное тело, потом еще одно – и наконец третье.

У Рудольфа запнулось сердце.

Тела опустили на каталки. Приросший к месту, Рудольф наблюдал, как медики принялись проверять пульс, слушать дыхание, потом начали светить фонариками в глаза – по очереди в один, потом во второй.

Он не мог стоять в стороне, и потому поплелся ближе, поддерживаемый неизвестно откуда взявшимся Питером.

Они лежали спокойно – пожалуй, как никогда не лежали. Их безмятежные лица перепачкались копотью. Черные пальцы Басти блестели кровью от содранных ногтей. Руки близнецов безжизненно свесились с края кушеток, и почти соприкасались.

– Они, – начал Рудольф и задохнулся. – Они…

– Мне жаль, – скупо обронил доктор и опустил веко, закрывая Себастиану глаз.

– И не реанимировать? – зачем-то уточнил он, хотя уже знал – видел.

– Уже поздно. Наступила биологическая смерть.

Этого не могло быть. Это же Басти, его чертов драматичный братец – он просто не мог быть мертвым.

Рудольф отпихнул доктора прочь, вцепился Себастиану в плечи и затряс, повторяя:

– Басти! Придурок, вставай! Черт тебя подери, Япония! Ты собрался в Японию!

Его голова ударилась о кушетку, еще и еще.

Питер схватил его за пояс в попытке оттащить – Рудольф саданул ему локтем и взвыл, но он не отпустил, и держал до тех пор, пока спасатели не забрали тело из его рук.

Через белую пелену мутнеющего сознания Рудольф увидел, как их упаковывают в захрустевшие на морозе мешки. Он не мог отвернуться.

Рев пламени пропал, как не бывало – остался лишь хруст.

Так же звучал крошащийся наст под ботинками. Все детство они с Басти носились по заснеженному саду, выскакивали на ледяную гладь болотистого пруда, таящегося среди ив, и играли там, доводя нянек и уже полусумасшедшую бабушку до ужаса. Они умоляли их вернуться, но Басти только шкодливо улыбался и бежал дальше, оскальзывался, падал, поднимался и опять бежал, оставляя их всех далеко позади.

Рудольф всегда бежал за ним.

Однажды весной он провалился под лед. Топал ногами, хохоча – и вот уже барахтался в ледяной воде, визжа и крова кулаками тонкую хрупкую корку. Там было неглубоко, всего по пояс – но Рудольф чуть с ума не сошел, пока вытащил его и убедился, что все в порядке.

Мешки хрустели, как лед, как наст, как чипсы, которые они ели в игровой комнате, запивая пивом и смеясь над дурацкими шоу. Хрустели, как бант на крыше подаренной машины, когда Себастиан срывал его, подпрыгивая от восторга.

Что-то холодное коснулось губ, вырвав из воспоминаний – это Питер пытался его напоить. Пахло лекарством.

– Нет, – выдавил он сухо, отошел обратно и расстегнул пакет, а после вцепился в руку Себастиана своей.

Его маленький братишка пострадал. Рудольф не успел его спасти, даже не знал, что его надо спасать. Не приехал на прощальную вечеринку. Он будет рядом хотя бы теперь.

Он неподвижным истуканом стоял там до тех пор, пока не потушили пламя. Спасатели смогли пройти дальше и вынесли с собой еще два тела – уже упакованные.

С угла пакетов капала вода.

– Кто это? – вяло спросил Рудольф.

Питер отошел на несколько минут, переговорил с кем-то – Рудольф не видел, не хотел видеть.

– Нужно будет проводить опознание. Они сильно обгорели, мистер Блэквуд.

– Это, наверное, мама и папа, – сказал он как-то отстраненно, хрипло. Перехватил коченеющие пальцы покрепче и добавил. – Прислуги в это время дома нет. Она не остается на ночь.

Дальше были полицейские. Они давили из Рудольфа ответы так же, как он сам давил сок из апельсинов рано утром – тупо и настойчиво, забрызгивая все вокруг.

Рудольф подумал, что снег вокруг него уже должен был стать красным.

– Вы знаете, кто был дома? – комиссар, инспектор, детектив, или кто он там был, постучал карандашом по блокноту, в очередной раз привлекая его внимание.

– Брат и сестры, – с трудом выдавил Рудольф. – Мама и папа. Больше не знаю.

– Кто-то из прислуги? – уточнил полицейский, водя карандашом по листку.

– Не знаю. Они обычно не остаются допоздна.

– Вы уверены? Это ваши родители? – он задавал вопросы – но будто хватал за горло.

– Они бы приехали, будь это не так. Мама не выходила из дома несколько лет. Отец отошел от дел. Послушайте, мы можем обсудить все потом? – спросил он, опираясь на держащего его Питера. – Я правда не готов сейчас.

Полицейский тут же стушевался.

– Да. Конечно. Извините.

Что ему было до этих извинений, до этих пустых слов, оброненных в потеплевший от недавнего пламени воздух? Рудольф отвернулся от него, а заодно и от все еще дымящегося дома, не в силах больше смотреть на то, что осталось не уничтоженным.

Пять закрытых гробов стояли так близко друг к другу, что Рудольф не смог бы протиснуть между ними руку. На крышках лежали медленно стекленеющие на морозе цветы.

В склепе было тихо; Рудольф знал, что за забором кладбища его ожидают фотографы и репортеры, наставившие на дорожку дула камер и микрофонов – стоит ему выйти, как он будет расстрелян вспышками и сухим стрекотом затворов. Но здесь, за спинами охраны, за каменными стенами и лестницей, его никто не мог потревожить; даже время не двигалось. Он простоял уже сколько, может быть, больше часа? Но тонкий солнечный луч, оглаживающий золотистую вязь на углу гроба матери, так и не сдвинулся с места.

Священник давно ушел. Закончив свою службу, он перекрестился сам и перекрестил никак не отреагировавшего Рудольфа, и его короткое «крепись, сынок», так и повисло в воздухе облаком от теплого дыхания.

Рудольф отупело смотрел на темное дерево крышки, под которой лежал Басти. Он видел его лицо перед тем, как гроб закрыли – он выглядел хорошо. Специалисты постарались на славу, сделав из него словно спящего.

Он любил всю свою семью – это было так же ясно, как любой другой элементарный вопрос. Но больше всего он любил Басти – непутевого, горячего и нервного, талантливого и вспыльчивого, страстного и яркого, как звезда. Самого близкого к нему.

Басти всегда боялся смерти. Боялся умереть, так ничего и не достигнув, и никогда не говорил Рудольфу об этом, но он все равно знал. И всегда думал, что Басти точно не умрет, пока не станет самым известным, самым ярким и громким в мире.

Он ни разу не говорил ему, что верил в него так сильно – ему казалось, что Басти это чувствовал.

Рудольф лично выбрал каждый гроб, каждую подушку, все цветы и прощальный зал, оттолкнув в сторону ритуальные службы, которые напали на него, стоило только наступить утру. Они слетелись, как стервятники, даже не подождав, пока разъедутся все спецслужбы, и принялись наперебой предлагать: хочет он кремацию или простое погребение? Предпочитает для гробов красное дерево или дуб? Рудольф послал их к черту, и все спланировал сам. Все купил сам. Идеальное, лучшее.

Сестры тоже получились красавицами. Сегодня он впервые увидел Сесиль с полным макияжем. За все время она ни разу не держала в руках ни кисть для румян, ни помаду – ей это было не нужно.

С лица Серены пропало все высокомерие, и она была, как спящий ангел: легкая улыбка на губах, расслабленные брови, которые раньше всегда хмурились, россыпь прозрачных веснушек на носу и скулах.

Маму и папу он не видел с опознания. Они обгорели так сильно, что поправлять там было просто нечего, и их гробы на прощании не открывали.

Рудольф пальцами собрал с дерева не таящий снег и вытер руку о пальто, глубоко вдохнул и кашлянул – со дня пожара ему везде чудился запах гари. А может, он просочился из гробов.

Там лежала вся его семья. Никого не осталось.

Рудольф присел на скамейку, прижимая к носу чистый платок. Глаза сухо пекло; он потерял способность плакать сразу же, как узнал. Огонь выжег все слезы.

Охапки белых цветов приковали к себе его отупелый взгляд. Их любила вся его семья – мама приучила к пышным букетам. Безжалостно щелкая секатором в оранжерее, она составляла огромные композиции и расставляла по всем комнатам, опьяняя густым ароматом.

Кто будет теперь присматривать за ее посадками? Скоро весна, должны расцвести тюльпаны и нарциссы – сначала те, что для выгонки, а потом и в саду. Басти и Рудольф любили срывать их поутру, пока листва была еще вся в росе, а потом приносить в подарок близнецам. Холодные капли падали им на крошечные ручки, и они визгливо смеялись, и были совершенно счастливы.

Где-то наверху топтались могильщики, уже готовые поднять мраморные плиты и опустить гробы на свободные места, а потом установить таблички.

Мест в склепе осталось немного – сюда перекочевала вся семья, та самая, о которой он должен был заботиться по просьбе отца.

А солнце светило, и светило – мягкие беспечные лучи трогали лак дерева, гладили статую ангела по плечам и совершенно ничего не понимали.

Жаль, что Рудольф не лежал с ними рядом.

Голоса сочувствия, впитанные все до единого, болтались внутри, прямо в пустом желудке, растворяясь в виски, смешиваясь с парой таблеток успокоительного, принятого на всякий случай – Рудольф думал, что на похоронах его настигнет истерика, но ее не случилось. Загнанные за тяжелые двери и запертые на замок чувства даже не шевельнулись в попытке выбраться.

Ни одна душа, кроме него, не вошла в склеп – но на поминки заявилась половина города, и здесь он не стал им отказывать. Семью Блэквудов любили, даже если порой обсуждали за спиной, и не понимали. И закатывать скандал было бы попросту мерзко. Места в огромном ресторане хватило всем.

Рудольф не присел ни на минуту, тенью скользя между черных платьев и костюмов, сбегая от любых разговоров. Он не мог их слышать. А когда все закончилось, просто сел в машину и поехал домой.

В городе его ждал номер в отеле, но единственное место, куда он тянулся, было здесь – в особняке, торчащем посреди ранних сумерек и замершего в зимнем оцепенении леса, как последний гнилой зуб – неровный, обломанный, черный. Обещающий только боль. Но он не мог его вырвать.

Пахло гарью. Сквозь лопнувшие от недавнего жара стекла скользнул ветер, закружив в воздухе пепел. Он мягко опустился Рудольфу на плечи и остался лежать, как первый снег на скованной льдом земле. Рудольф хотел бы засыпаться им с головой; самим стать пеплом. Рассыпаться в лесу, разлететься над морем, чтобы больше никогда, никогда ни о чем не думать. Ни о чем не вспоминать.

Рудольф прошелся по холлу, стараясь шагать как можно тише. Бесполезно – замерзшая вода хрустела и крошилась под ногами.

Вот здесь лежал отец – след от распростертого тела был отчетливо виден на закопченной плитке. Выломанные двери торчали по обеим сторонам, как разодранные крылья – черные, они возвышались над головой, когда он прошел в гостиную, вздрогнув от хрустнувшей над головой балки потолка.

Лопни она, полети вниз – и Рудольф не стал бы возражать. Раз уж покончить с собой не хватило смелости.

Может, ему повезет, и он отсюда уже не выйдет.

Второй силуэт навечно застыл прямо на пороге гостиной – если присмотреться, то можно было увидеть на полу кровавые полосы – Себастиан содрал ногти, когда царапал паркет. Он всегда был бойцом, всегда сражался до последнего.

Сестры задохнулись рядом – как пришли в мир, так и ушли – вместе, рука об руку.

Рудольф вышел из гостиной, прошелся дальше, до лестницы, и замер у подножия, глядя наверх, туда, где умерла мама.

Должно быть, было слишком много дыма. Она так спешила спасти свою семью, что споткнулась, пролетела через всю лестницу и упала прямо сюда, на место, у которого он стоял, вся изломанная, как кукла.

Сквозь останки витража по холлу скользнули бледные, уставшие лучи отправляющегося на покой солнца. Он сел на ступеньку, достал из кармана полупустую фляжку и сделал пару глотков.

Он не знал, сколько так просидел, и сидел бы дальше, но чьи-то ботинки прохрустели инеем по полу и узкий луч фонаря посветил ему прямо в лицо.

– Что? – спросил сухо Рудольф.

Он не видел, кто стоял за светом – и ему было неинтересно.

– Мистер Блэквуд, – неуверенно произнесла тень. – Поезжайте в отель. Нечего вам здесь сидеть, нехорошо. Мы присмотрим.

– Ладно.

Что толку упираться? Ему действительно незачем оставаться, даже если это его дом. Что тут теперь было? Стены, пепел, скрипящие потолки, да паркет, вспухший от воды.

Рудольф моргнул раз, второй, и тяжело встал на ноги, не замечая, как положил фляжку мимо кармана.

– Я вас отвезу.

– Ладно, – снова ответил Рудольф, выполз на крыльцо, послушно забрался в машину и заснул, едва его голова коснулась подголовника на заднем сиденье.

Раньше он никогда не оставался в отеле надолго. Мог привезти сюда даму для приятного вечера, или просто скрыться ненадолго, когда все доставало, но не больше.

При всей обеспеченности он даже не потрудился купить себе отдельные апартаменты – да и зачем? В огромном доме было полно места, реши он обзавестись собственной семьей, им бы точно нашлось, где разместиться. В особняке жило столько поколений Блэквудов, что Рудольфу и в голову не могла прийти мысль о смене места жительства.

И вот теперь у него не было никакого дома, кроме люкса в отеле.

Наутро Питер привез ему новую одежду – рубашки, брюки и свитера были предусмотрительно вынуты из хрустких пакетов и уложены в сумку. Рудольф на это ничего не сказал, только равнодушно сбросил все на диван, затем запинал коробки с ботинками под журнальный стол и вернулся в спальню, под еле слышное бормотание телевизора и его синеватый свет – окна были наглухо зашторены.

Он много спал – куда больше, чем бодрствовал. Сны ему не снились, и под веками была только густая темнота, куда он был рад провалиться, чтобы на несколько часов просто пропасть, не существовать. Но наступал момент, когда сознание выскальзывало из спасительной ваты, и тогда Рудольф, морщась, поднимался, не понимая, зачем. День давно перепутался с ночью, и Рудольф не знал, не хотел знать, что ему делать.

В гостиной на столе высились коробки с едой из доставки – Питер раз за разом отправлял к нему курьера из ресторана, и Рудольф честно его встречал, засовывая в ладонь мелкую купюру чаевых, но ел в лучшем случае раз в день, и то без аппетита, механически складывая в молчащий желудок что-то без запаха и почти без вкуса, а потом шел обратно в спальню, чтобы снова зарыться в одеяло. Не смотрел в экран, не смотрел в телефон, просто сильно зажмуривал глаза и ждал.

Какой их разговор был последним?

Рудольф тасовал свои воспоминания, раскладывая их так и эдак, но никак не мог вспомнить. Они разговаривали каждый день, обмусоливали множество вещей – и важных, и глупых. Но каких именно? Сказал ли он хоть кому-то из них о том, как сильно они важны? Как сильно он их любил? Знали ли они это?

Мысли не слушались, из послушных псов превратились в вспугнутых крыс.

Он мог бы спасти их – но вместо этого рылся в документах, проверяя очередную выгодную сделку. Тем вечером семья Блэквуд обогатилась на несколько миллионов – и потеряла все.

Иногда он слышал, как в номер номера скреблась уборщица, но одна лишь мысль о том, что ему придется покинуть свое заточение, чтобы позволить ей навести порядок, приводила в ужас, и тогда он прятал под подушку тяжело пульсирующую голову, в ожидании, пока она сдастся и уйдет.

Только одно оставалось неизменным – кипяточный душ. То ли он надеялся смыть всю боль, то ли надеялся сам раствориться и стечь в трубу, но душ был ежедневным и обязательным. Там он тупо стоял под струями воды, прислонившись к стене, слушал плеск и ничего не думал. А потом однажды вышел, пока заматывался в халат, зацепился глазами за отражение в зеркале, и не поверил тому, что увидел.

Его темные волосы были испещрены тонким серебром. На висках, на макушке, на челке – седые волоски были повсюду, и даже выступали на начинающей отрастать бороде. Рудольф подергал себя за мокрые пряди, убеждаясь, что ему не показалось. Они действительно были там. Раньше он думал, что они отрастают с нуля, но, оказалось, это могло случиться и по-другому.

Отец не поседел до конца и в шестьдесят.

Рудольф оставался в отеле до тех пор, пока не перестал засыпать каждый раз, когда голова касалась подушки. Потянулись длинные ночи, которые удавалось победить только после таблетки снотворного – но от лекарств его голова становилась еще тяжелее, еще больше болела.

И тогда Рудольф подумал: может, стоит вернуться. Может, он может войти в офис и что-то там сделать. Хотя бы немногое.

И вот так он просто встал с размотанной постели, привел себя в порядок, безжалостно сбрил полуседые клочки с лица и приехал в офис, даже не посмотрев на часы.

Кабинет ждал его в одиночестве – этаж был совершенно пуст. Должно быть, он приехал слишком рано, или слишком поздно. Это было сейчас абсолютно неважно. Неловко комкая рукава джемпера, Рудольф прошелся до окна, выглянул вниз, на темные улицы, оставшиеся далеко внизу, потом повернулся к столу.

Папки с проектами остались здесь же – секретарша просто сложила их аккуратно в две стопки, ничего не переворошив. Рудольф заглянул в одну, во вторую – и неожиданно увлекся процессом.

Офис постепенно ожил; послышались первые шаги, первые голоса. Секретарша, завидев его через стекло стен, тут же поспешила войти в кабинет и замялась на пороге, перебирая в руках стопку документов. Обычно собранная и спокойная, она заметно нервничала. Рудольф оторвался от изучения последнего проекта и поднял на нее взгляд.

– Доброе утро, Джессика – вздохнув, сказал он. – Что-то случилось?

Она открыла рот, потом закрыла, подбирая слова, и лишь когда Рудольф кашлянул, решилась:

– Простите, мистер Блэквуд, я просто… Может, вы хотите кофе?

Должно быть, он и правда выглядел плохо.

– Или вам нужно что-нибудь еще? – добавила она уже тише.

Рудольф моргнул.

– Принесите зеленый чай, пожалуйста. И все документы, что я пропустил.

– Конечно. Одну минуту.

Она без лишних документов закрыла за собой двери и поспешила в сторону обеденного блока.

Рудольф смотрел ей вслед до тех пор, пока она не свернула за угол, а после перевел взгляд на стол.

Хорошо, что он пришел. Иначе просто сошел бы с ума в отеле.

На исходе месяца были объявлены победители грантового конкурса – Рудольф самостоятельно вручил чек, сфотографировался с сияющими от удовольствия призерами и пожелал им блестящего будущего. Там же успешно открылся первый филиал издательства мистера Адамса.

На исходе месяца Рудольф побелел окончательно, вместе с бровями.

Несколько раз Питер подсовывал ему контакты психологов и психотерапевтов – Рудольф вежливо кивал и засовывал их, куда попало, даже не планируя звонить.

Он справлялся сам: понемногу ел, даже если не хотел, понемногу пил, пытался наладить режим, работал. Впускал в номер отеля уборщицу и оставлял для нее записки с просьбами не трогать бумаги на столе. Ездил на деловые встречи, проводил совещания. А еще бывал на кладбище. Много – чаще, чем где-либо еще. Убирал завядшие цветы, раскладывал новые, протирал плиты и сидел рядом в надежде, что его как-нибудь прорвет – а после станет легче.

– Вы не думаете, что вам нужен кто-то рядом, чтобы скрасить одиночество? – спросил однажды Питер, пока они вместе спускались на парковку, чтобы поехать на обед.

– А ты не думаешь, что это не твое дело? – парировал Рудольф, глядя на зеркало на стене. Впрочем, совесть тут же хлестнула его по щеке, и он поспешил добавить. – Прости. Я не хотел тебя обидеть.

Питер кивнул.

– И вы простите. Я просто подумал, что это могло бы помочь. Знаете, завести собаку, кота. Или кого-нибудь еще.

– Может, ты и прав.

Они добрались до машин, и Рудольф задумчиво уставился на свою, размышляя. Отчего-то слова Питера царапнули что-то внутри него, засели и не спешили пропадать.

– Ты, пожалуй, поезжай один. Мне нужно кое-куда.

А оказавшись в машине, отыскал в телефоне нужный номер и, поколебавшись, все-таки позвонил.

Этот маршрут был ему знаком – пару лет назад Рудольф часто им ездил. Знакома была и парковка, на которой он остановился, а потом долго сидел, глядя на здание, за окнами которого кипела жизнь.

Когда он в первый же год своей полноценной работы в качестве главы расширил количество объектов, куда фонд отправлял средства, отец одобрительно хлопнул его по спине.

– Вот это мой сын, – сказал он гордо. – Это мой мальчик.

– Я стану поддерживать их на постоянной основе, – сказал он тогда, искрясь от удовольствия. И сдержал слово.

Он давно здесь не был – с того дня, как торжественно перерезал красную ленту и выпил дежурный бокал шампанского для закрепления эффекта. И вот теперь снова оказался у сверкающих на солнце свежей краской дверей – но уже по другой причине.

Наконец набравшись смелости, Рудольф выбрался наружу, быстрым шагом пересек парковку и двор, и наконец потянул на себя тяжелые двери.

Огромный холл раскинулся прямо перед ним: залитый солнечным светом, льющимся сквозь стеклянный купол, заменяющий крышу, он гудел от десятка детских голосов – тонких и высоких девичьих, погрубее и ломающихся мальчишеских. Их обладатели болтали ногами, сидя на многочисленных лавочках, поедали батончики из автомата и рылись в рюкзаках в поисках чего-то нужного.

Он огляделся, но не успел сделать и пары шагов, как откуда-то вышла высокая женщина средних лет. Ее лицо без капли макияжа казалось немного уставшим, но все равно приятным.

– Добрый день, мистер Блэквуд! Мы ждали вас. Пройдемте, я провожу вас в кабинет директора.

– Добрый день, миссис… – он присмотрелся к обручальному кольцу на пальце.

– Блум, – подсказала она и повела его прямо через холл, кивая в ответ на многочисленные приветствия, доносящиеся со всех сторон. – Мы всегда рады вас видеть в наших стенах!

– Я рад быть здесь, – автоматически ответил Рудольф, выходя следом в коридор. Шум и яркий свет сбивали с толку, но он стойко держался, не отставая.

Миссис Блум не настаивала на диалоге – в спокойной тишине они добрались до нужной двери, которую она тут же распахнула для него, и тут же ушла, напоследок улыбнувшись.

Директриса, что-то печатавшая, при виде гостя встала, снимая очки.

Рудольф беглым взглядом окинул кабинет. Здесь ничего не изменилось – те же бежевые стены, те же кресла и массивный стол, стеллажи с документами и книгами. Разве что на окнах появились цветы и шторы – он их не помнил.

– Приветствую вас! – произнесла директриса, протягивая ему руку.

От улыбки у нее под глазами собрались крошечные морщинки.

– Добрый день, миссис Стивенс, – сдержанно улыбнулся Рудольф, отвечая рукопожатием, и опускаясь в предложенное кресло. – Спасибо, что нашли время принять меня.

Директриса взмахнула рукой.

– После стольких добрых дел, что вы сделали для этого места, как я могу отказать? Вы буквально поставили нас на ноги. Впрочем, неважно. В первую очередь, позвольте выразить вам мои глубочайшие сожаления…

– Не надо, прошу, – скривился Рудольф. – Я здесь не за этим.

Миссис Стивенс послушно кивнула.

– В таком случае, я внимательно вас слушаю.

– Я хочу усыновить ребенка, – выпалил Рудольф – слова сами выскочили из него, подобно сжатой пружине. Ни единой секунды промедления – иначе он бы растерял всю свою накопленную решимость. – Без разницы, какого.

– Интересно, – протянула миссис Стивенс, прищурившись. – Обычно ко мне приходят чуть более… определившиеся люди. Вам в самом деле все равно?

– Да, – подтвердил Рудольф.

– В таком случае, боюсь, я вынуждена вам отказать.

Рудольф моргнул: острое непонимание затопило весь его разум. Впрочем, она еще не закончила.

– Видите ли, в отличие от вас, меня глубоко трогает судьба абсолютно каждого ребенка, проживающего здесь. И я не могу просто ткнуть пальцем в первого попавшегося мальчика или девочку, оформить документы и отправить его туда, где его не ждет ни любовь, ни тепло. Понимаете, о чем я?

Рудольф слабо кивнул.

Выпотрошенный, измотанный, лишенный нормального сна Рудольф мог только кивать. Отчего-то под пристальным взглядом этой уже немолодой женщины ему стало неловко.

Она посмотрела на наручные часы.

– Я предлагаю поступить так: с минуты на минуту начнется обед – все работники принимают пищу вместе с детьми. Приглашаю вас присоединиться. И может быть, это поможет вам прийти к какому-то решению.

Рудольф не был голодным несмотря на то, что не помнил, когда ел в последний раз, но все-таки согласился.

Ему вдруг вспомнились все чашки с чаем от секретарши, которые остывали, нетронутые. Вспомнились все слова сочувствия – и среди них было множество искренних.

Многие пытались разделить с ним боль, но Рудольф понял это только сейчас.

– Мистер Блэквуд, – обратилась к нему директриса. – Я должна спросить: вы уверены, что готовы к такому серьезному шагу, как отцовство? Нет никаких сомнений в том, что вашу кандидатуру одобрят. Но вы действительно готовы? Это совсем не просто, так сможете ли вы?

Она била его прямо в солнечное сплетение, не пошевелив ни единым пальцем.

– Я, – начал Рудольф и поразился сухости своего голоса. Кашлянул и попробовал снова. – Я не думаю, что когда-нибудь буду готов. Но мой помощник предложил мне сегодня завести кого-нибудь, и я подумал: почему нет?

Миссис Стивенс промолчала, поджав губы. Рудольф вдруг стушевался.

Ему вспомнился дом, в котором он больше не появлялся. То, как там было тепло и хорошо вечерами. То, как они собирались за большим столом и ели, и спорили до хрипоты. То, как они носились с мячиком, разбивали им вазы и стекла в окнах, а потом прятались от суровой бабушки.

Мог ли он вернуть все то, что потерял? Мог ли он оживить дом снова?

– Я… Знаете, я, кажется, хочу отстроить дом заново и заполнить его голосами. Чтобы там кто-то был. Этот дом, он такой огромный. Я просто хочу, хочу, чтобы все было хорошо. Я устал приезжать в отель и сидеть там в тишине, слушая, как за стенами кто-то разговаривает и смеется.

Он, не в силах больше терпеть, придавил пальцами переносицу, но было уже поздно: слезы вскипели под веками и намочили ресницы.

Миссис Стивенс встала со своего места, подошла и сжала его плечо своей маленькой мягкой ладонью.

– Все в порядке, – услышал он, – здесь часто плачут.

Кто-то щелкнул карабином невидимого поводка, и Рудольф наконец сорвался в рыдания – впервые за долгое, долгое время. А миссис Стивенс была рядом, и никак это не комментировала. И он был ей благодарен.

В тот день никакого знакомства не состоялось – он просто сбежал через запасной выход, чтобы никому не попасться на глаза, а потом уехал обратно в отель и снова напился – в последний раз.

Через несколько дней он опять встал на парковке детского дома, разглядывая искрящиеся полуденным светом окна – снова приехал в аккурат к обеду. На этот раз долго сидеть не хотелось, и он решительно ворвался в холл, хлопнув дверью.

С десяток глаз уставились прямо на него – вспугнутые дети жадно рассматривали его лицо и одежду.

– Добрый день, – сказал им Рудольф.

– Добрый день, – прозвучало нестройное в ответ, и один за другим дети вернулись к своему занятию.

Подумать только, он мог бы стать отцом одному из них.

Пробираясь по знакомому маршруту, он спиной чувствовал их взгляды.

Директриса не удивилась повторному визиту – только крепко пожала протянутую руку и ободряюще улыбнулась. Должно быть, она помнила, каким он был тогда, когда приезжал сюда впервые, пышущий энергией и планами относительно перестройки и ремонта дома.

Может быть, она хотела вернуть его, такого молодого и пышущего энтузиазмом. Рудольф не думал, что это возможно – но не возражал против попытки.

– Пока мы идем, – начала она, шагая рядом с ним по коридору, –позвольте рассказать вам о том, что мы построили благодаря поддержке вашего фонда.

Рудольф кивнул, оглядываясь.

– Конечно.

Он видел отчетные документы, но гордость и удовольствие миссис Стивенс были такими яркими, такими искренними, что отказать ей стало бы преступлением.

– За эти несколько лет многое изменилось. Мы отремонтировали жилое крыло – теперь дети живут в комнатах по двое, с автономными ванными комнатами. В состав корпуса входят медицинский блок, бассейн, спортзал, кинозал, библиотека, танцевальный и тренажерный зал, и многое другое. Недавно закончилось строительство стадиона, разбит сад.

– Я очень рад. Приятно знать, что дети живут в хороших условиях.

Ему на мгновение стало неловко – она перечисляла вещи, к которым он привык с младенчества и считал совершенно нормальным. Но очевидно, для детей и директрисы это значило гораздо больше.

В столовой было оживленно. Столы стояли параллельно друг другу, и за каждым сидели дети – от самых маленьких до уже почти взрослых. Стол для персонала стоял чуть в стороне, и пища на нем ничем не отличалась.

Директриса хотела усадить Рудольфа во главе, но он вежливо отказался и присел с краю, так, чтобы видеть всех. Над тарелками развернулась дежурная беседа обо всем и ни о чем – погода, уроки, какие-то новости и снова погода – зимние морозы никак не желали отступать. Рудольф не вникал. Верный своему слову, он время от времени посматривал то на шумного смешливого мальчика, то на девочку с бантом на макушке. А потом перевел взгляд на маленькую сгорбленную фигурку, сидящую за самым ближним столом, и прикипел к ней, не в силах отвернуться.

Она была бледна – пожалуй, даже слишком, и оттого голубые, стеклянные глаза, казались еще ярче. Темные волосы были собраны в две косички, и непослушные короткие кудряшки выбились из прически и еле заметным облаком колыхались над головой. В тонких маленьких пальцах вилка была похожа на весло. Девочка медленно ела, не обращая внимания на беседу соседок – даже не шевельнулась, когда одна из них пихнула ее и попросила что-то передать.

– Что это за девочка? – спросил Рудольф. Директриса, сидящая напротив, обернулась, чтобы посмотреть, и сказала:

– Мало с кем дружит. Но очень умная. Занимает призовые места на конкурсах по шахматам. Хотите познакомиться?

Рудольфу было все равно на ее призовые места – он познакомился бы с ней в любом случае.

Неожиданно девочка подняла глаза от тарелки и, прищурившись, посмотрела на его в ответ – так, будто услышала их разговор с первого до последнего слова.

– Да, – услышал он собственный голос со стороны.

– Вы уверены, что не хотите выбрать ребенка помладше?

– Я не смогу справиться с маленьким ребенком, – честно признался Рудольф. – Я понятия не имею, как о них заботиться.

Его сестры были младше на семь лет, но он никогда не видел, чтоб его мама была утомлена заботой – в конце концов, за ней всегда следовало несколько нянек.

– Ей двенадцать. Достаточно взрослая для усыновления. Ее мнение будет учитываться, и если она не захочет, то мы будем вынуждены вам отказать.

– Я понимаю. Пусть будет так, как будет.

После этого ему в горло больше не влез ни единый кусок.

Когда закончился обед, его повели в небольшую комнату отдыха – и когда спустя несколько минут воспитательница привела девочку, Рудольф уже успел разогнать свое сердце до уверенной тахикардии. Ему было страшно, даже жутко – но в хорошем смысле.

Маленькая незнакомка смотрела на него исподлобья, чуть настороженно – и все равно с любопытством. Рудольф позволил себе посмотреть на нее в ответ, дергая губы в нервной тонкой улыбке.

– Вероника, познакомься, это мистер Блэквуд.

Рудольф протянул руку и слабо сжал холодные пальцы – они полностью скрылись под ладонью.

– Просто Рудольф, – попросил он и добавил. – Привет.

– Привет, – повторила Вероника.

Похожа на куклу, дошло вдруг до Рудольфа. У матери была огромная винтажная кукла, заказанная откуда-то из-за границы, и она выглядела точь-в-точь – но была живая. А еще испуганная, понял он, видя, как она оглядывается на дверь, за которой тут же скрылась воспитательница, оставляя их наедине.

Вся его решимость куда-то испарилась. Что он вообще здесь забыл? С чего решил, что может предложить этой девочке, Веронике, хоть что-то? Она была сиротой без своего дома – и он просто бесцеремонно пришел и собирался что-то с этим сделать, понятия не имея, как правильно.

Но он хотел – черт возьми, он действительно этого хотел, иначе не приехал бы во второй раз.

– Я не умею разговаривать с детьми, – сообщил Рудольф честно, когда девочка наконец повернулась, видимо, смирившись с тем, что никто не придет ее спасти. – Но, если ты скажешь, чего хочешь, я в следующий раз приду не с пустыми руками.

Настороженная, как маленький дикий зверек, Вероника дернула сложенными на коленях руками.

– Все-все? – уточнила она зачем-то, нахмурившись.

– Все, что захочешь, – подтвердил он.

– А маму?

Он часто заморгал, застигнутый врасплох. Что он должен был сказать на это, если имел в виду угощения, игрушки, одежду – материальные блага?

Любой брошенный ребенок мечтал обрести семью. И в первую очередь – маму. А Рудольф на нее мало походил.

– Не знаю, как про маму, но папу могу. Если ты захочешь.

– Другие дети говорят про тебя, – перебила она его. – Говорят, твоя семья умерла. Это правда?

Поперхнувшись вдохом, он кивнул – что толку скрывать?

– Правда. И я хотел бы обрести новую.

– Про меня тоже говорят – что я странная чудила, – сообщила Вероника неожиданно доверительно.

– Я слышал, ты играешь в шахматы. Научишь меня?

Лед в ее глазах не растаял, не треснул – но как будто стал чуть тоньше, чуть прозрачнее. Рудольф с восторгом понял, что присматривается к каждому ее действию, к каждому наклону маленькой головы.

Вероника долго думала, теребя косичку, а потом ответила:

– Ладно.

Назавтра он приехал снова. А потом еще, еще и еще.

Рудольф не врал, когда говорил, что не умеет обращаться с детьми – он задавал ей не те вопросы, рассказывал истории с работы, в которых она ничего не понимала, не знал, стоит ли пошутить или лучше предложить еще одну конфету – но Вероника не обращала на это никакого внимания, и просто сидела рядом или напротив, терпеливо расставляла по полю фигуры после каждого его проигрыша, и начинала объяснять сначала с терпением, которое ребенку как будто бы было не свойственно. Рудольф был за это благодарен.

Не было никаких сомнений в том, что он заберет ее, как только оформление документов завершится – Рудольф смиренно пережил все проверки, все собеседования и освидетельствования, а когда Вероника дала заветное согласие на усыновление, и вовсе едва не расплакался от радости – но оставался вопрос в том, куда именно ее везти. И как будто бы было единственное правильное решение.

Спустя пару дней они вместе с Питером впервые вошли в апартаменты, приобретенные специально для Вероники – и немного для него самого.

Рудольф проверил каждую комнату, придирчиво рассматривая пол, потолок и идеально белые стены – квартира в скандинавском стиле без единой табуретки была удивительно пустой и безликой.

– Займись, – бросил он Питеру, выглядывавшему из открытого окна на улицу. – Найми хорошего дизайнера, ремонтную бригаду. И найди вторую бригаду, которая возьмется за восстановление особняка. Хватит ему стоять в таком состоянии.

– Вы хотите однажды туда вернуться? – спросил Питер, явно удивленный, хлопая створкой окна.

Рудольф пожал плечами.

– Это мой дом. Конечно, я хочу. Мы поживем здесь, пока его не отстроят, а потом переедем.

Он много думал об этом – стоило ли возвращаться туда, где произошло такое ужасное несчастье – но в итоге понял, что желает, даже жаждет снова переступить родной порог и оказаться в холле.

Сейчас, пока дом стоял практически в руинах, это было больно – так больно, что он вовсе не выезжал из города, чтобы не свернуть по привычке на изъезженную за столько лет дорогу, чтобы не увидеть то, что черным горелым пятном размазывалось по сахарной белизне снега. Но все это можно было восстановить. И быть может, тогда его боль стала бы меньше.

Питер прошелся по гостиной – в гостиной эхо казалось оглушительным.

– Я и предположить не мог, что своими словами подтолкну вас на такой шаг.

– Я и сам не думал. Но я благодарен. Спасибо, ты много сделал для меня за это время.

– В любое время, мистер Блэквуд.

Они кивнули друг другу, вместе вышли на лестничную площадку и защелкнули замок единственной двери на этаже.

Все вопросы действительно оказались улаженными в рекордно короткие сроки – Рудольф знал, что этому поспособствовала растроганная и впечатленная миссис Стивенс; впрочем, она яро отрицала любое вмешательство в судьбу Рудольфа и Вероники. Но он все равно знал, и был этому рад.

Благодарность вошла в его жизнь на постоянной основе. Он благодарил солнце, когда оно светило в пока еще незашторенные окна новой квартиры, обещая теплый весенний день; благодарил секретаршу за любую мелочь, через которую она выражала свою деликатную заботу; благодарил Питера за то, что он всегда был рядом, с легкостью пробивая толстую стену отстраненности. Птиц за пение в парке, где он полюбил гулять по вечерам, доставщика ужина, опередившего обещанное время, город за отсутствие пробок и еще много, много всего того, что раньше казалось ему маленьким и незначительным.

И конечно, он благодарил Веронику – за то, что она согласилась войти в его квартиру и стать частью его жизни. За то, что постепенно становилась к нему все ближе и ближе, хотя ей тоже было непросто. Рудольф успел наслушаться от воспитательниц историй о том, как потенциальные родители, не осознающие всей ответственности, приходили несколько раз, а потом исчезали, и не возвращались, оставляя ребенка растерянным и в слезах – снова брошенным.

Он и сам не понимал всей ответственности – но с каждым днем привязывался к ней все сильнее, и уже не то, что не мог – даже не допускал мысли о том, чтобы повернуть назад. Когда она, хваля за первый шах и мат, доверчиво прижалась к его плечу своим, сидя на подлокотнике диванчика, он прослезился, и едва сумел это скрыть.

В день, когда она должна была переступить порог нового дома, Рудольф так сильно нервничал, что напрочь позабыл заказать домой еды – и малодушно перепоручил это дело Питеру.

Вероника долго обнималась с воспитательницами: те возбужденно квохтали над ней и желали всего наилучшего. Рудольф в их прощание не лез – ему оставалось неловко стоять у машины, в которую уже были погружены все немногочисленные вещи.

Подумать только, у него теперь была…дочь? Он впервые попробовал это слово на вкус – неслышным шепотом. Оно отозвалось непривычной сладостью, растеклось по языку.

Наконец Вероника отлипла от рук, что столько лет заменяли ей материнские, развернулась и пошла ему навстречу, не оглядываясь.

Рудольф незаметно для себя выпрямился и ободряюще улыбнулся. Его губы дрожали.

Ехали в напряжении. Вероника молчала, и Рудольф тоже понятия не имел, что сказать. Им обоим предстояла совершенно новая, неизведанная жизнь – никаких путей для отступления, только вперед.

Рудольф пропустил ее первой – совсем как кошку в новую квартиру. Вероника немедленно разулась, аккуратно поставила ботинки в пока еще пустующую обувницу и неуверенно посмотрела на него.

– Может, посмотришь квартиру? – предложил Рудольф, занятый ее сумкой.

Она пожала плечами и неторопливо вошла в гостиную, с любопытством осматриваясь. Следующий за ней Рудольф увидел квартиру будто впервые, ее глазами.

Через большие окна с широкими подоконниками лился бледный свет пасмурного дня. Деревянный паркет чуть блестел свежим лаком, наполовину укрытый белым пушистым ковром. У стены стоял мягкий на вид серый диван, заваленный подушками – растительные мотивы на наволочках перекликались с зеленью цветов в больших горшках. Сбоку от него высился большой воздушный стеллаж с пока еще пустыми полками; Рудольф надеялся исправить это в ближайшее время. Несколько кресел с пледами на спинках, журнальный столик со столешницей из цельного древесного спила, интерьерные картины, прислоненные прямо к стене, большой телевизор и приставка дополняли картину.

– Нравится? – спросил Рудольф, пока Вероника жадно оглядывала пространство, не останавливаясь ни на чем конкретном.

– Ты здесь не живешь, что ли? – спросила она, чуть хмуря свои брови.

– Я переехал всего пару дней назад, – не стал лукавить он, поставив вещи у дверей одной из спален – самой красивой. – Так заметно?

– Дом не дышит, – последовал пространный ответ. Вероника чуть тронула лист раскидистой пальмы, выглянула в окно и повернулась к нему, глядя своим привычным снизу вверх взглядом. Там плескалось некоторое замешательство.

– Мы обустроим его вместе, как захочешь. Ладно?

Рудольф боялся услышать что-то в духе «нет, мне неинтересно». Боялся, что она вообще заявит, что ей здесь не нравится и она передумала, и вообще хочет обратно. Одна мысль об этом заставила его обхватить себя руками за ребра, будто он мог развалиться, только думая о подобном.

Но Вероника улыбнулась и кивнула.

– Ладно.

И то, что успело намерзнуть у Рудольфа под кожей, тут же растаяло.

Спустя пару часов, после разбора вещей и перетряски интернет-магазинов на предмет недостающих вещей (Вероника стеснялась, но все равно тыкала пальцем в то, что понравилось) Рудольф растерянно оглядел заполненные разными продуктами полки холодильника.

Питер постарался на славу: блестели под лампами бока авокадо, в контейнере дожидалась своего часа спелая клубника; упаковки йогурта были втиснуты прямо на дверцу. Несколько хороших стейков, разделанная курица, пачки сока, свежие овощи и еще множество, множество всего.

Он понятия не имел, что с этим делать. И вообще, что где находилось на кухне, кроме кружек и кофеварки.

Вероника с нечитаемым выражением лица восседала на барном стуле. На столе перед ней лежал планшет с мультиками, но похоже, они ее совершенно не интересовали, в отличие от газеты, которую, Питер, должно быть, притащил вместе с едой.

Рудольф кинул на нее взгляд и повернулся обратно к холодильнику, поворошил упаковки с тонко нарезанным сыром. Стало совершенно очевидно – ужин пришлось бы готовить с нуля. Питер, много лет живший в счастливом браке, не догадался купить ни одного полуфабриката.

И если в бизнесе Рудольф был акулой, то на кулинарии он беспомощно засыхал на песчаном берегу, склеивая жабры. Это было жалко. Это было унизительно.

– Может, доставку? – с долей отчаяния предложил Рудольф, хлопнув дверцами.

– Ты не умеешь готовить? – спросила Вероника, наблюдая за тем, как он, сконфуженный, качает головой.

– Никогда не готовил. Этим всегда занималась кухарка. А потом было как-то не до еды.

Вероника понимающе кивнула, соскользнула на пол и следом за Рудольфом изучила все полки.

– Можно приготовить тосты и пожарить яйца, – наконец заключила она, вытаскивая на стол коробку и бумажный пакет. Рудольф, встрепенувшись, полез искать сковороду.

Горячее смущение захлестнуло его щеки. О чем он вообще думал? Привел в дом ребенка, а сам даже готовить не умеет. Чем он собрался кормить ее каждый день? Или она будет вынуждена делать это сама? Что же он тогда за старший?

Уже позже, сидя над опустевшей кружкой чая, и краем глаза следя за тем, как Вероника гоняет по тарелке жидкий, явно недожаренный желток, он написал Питеру и попросил найти хорошую экономку.

Через пару дней на кухне появилась Элоиза – а вместе с ней первые недопонимания.

– Зачем она нам? – шепнула Вероника Рудольфу на ухо, проскользнув из своей комнаты к нему в небольшую комнатку, заменявшую кабинет – он как раз закончил со своим рабочим звонком и теперь удовлетворенно качался в кресле, размышляя об ужине.

– Как зачем? – растерянно переспросил он. Вероника зашипела, требуя быть тише. – Она готовит нам еду, вызывает клининг, чтобы убрались, и все остальное. А что не так?

Вероника подобралась ближе, уже привычно пристроилась на подлокотник кресла, пихнув его локтем, и продолжила:

– Я научусь сама готовить еду. И убираться могу сама. Я умею мыть посуду!

– У нас посудомойка, – машинально напомнил Рудольф. – Не переживай об этом, они просто нам помогают, и получают за это деньги.

Вероника больше ничего не сказала – сползла обратно на пол и ушла к себе.

А вечером отказалась выходить к ужину.

Рудольф забеспокоился, но решил не лезть – тем более, что утром заметил следы ночной вылазки – оставленный для нее контейнер с лазаньей был полупустым.

– Зачем я тебе?

Рудольф оторвался от очередных документов и вопросительно поднял брови.

Вторую половину рабочего стола в кабинете пришлось освободить – Вероника переехала сюда делать уроки, и с собой принесла не только учебники с тетрадями, но и бесконечные крошки от шоколадного печенья – между прочим, любовно испеченного Элоизой. Рудольф, в принципе, не возражал, только отодвинул подальше особенно важные бумаги.

Вообще в их отношениях с Элоизой была некая двойственность – Вероника демонстративно не показывала носа из комнаты, пока она была дома. Тем не менее, ее нелюбовь не мешала в огромных количествах употреблять то, что готовила экономка в попытках завоевать потепление в отношениях.

– Как это зачем? – уточнил он осторожно.

– Я ничего не делаю дома, – Вероника отложила свою ручку с большим помпоном на макушке и внимательно изучила его лицо – она всегда так делала, когда хотела получить самый точный ответ – особенно если слов ей было недостаточно. – Только веселюсь, ем и учу уроки.

– А что ты думаешь, ты должна делать?

Она себе что-то надумала, вдруг понял он. Что-то зрело в ее маленькой кудрявой голове, пока он наивно полагал, что у них все нормально, и маленькие загоны рассосутся сами.

Но ведь все было нормально! Они занимались вместе множеством вещей, вроде просмотра фильмов, прогулок по всему городу, и празднования ее первой победы в турнире в новой школе. Все правда было хорошо, он же видел. Он чувствовал себя прекрасно – и надеялся, что Вероника тоже.

Ситуация не стала яснее, когда она неопределенно пожала плечами.

Господи, Рудольф понятия не имел, как раскалывать маленьких детей. И надо ли было это делать?

– А куда ты ездил сегодня? Я приехала из школы, а тебя нет.

– В поместье. И завтра еще поеду. Много вопросов нужно решить.

Вероника оживилась.

– А меня возьмешь?

Раньше она не просилась, а Рудольф не предлагал, полагая, что стройка – не место для ребенка. Тем более такая.

Пару дней назад он впервые за долгое время переступил порог дома – и это было оглушительно, ошеломительно больно. А ведь он действительно надеялся, что этих нескольких месяцев ему хватит, чтобы оправиться. Но он вошел и замер в разворошенном холле, судорожно вздыхая и осматривая стены и закопчённый потолок в попытке найти что-то для заземления – еще не хватало истерики на глазах у строительной бригады.

Рабочие успели убрать все, что было повреждено и уничтожено огнем, и от прежней сдержанно-роскошной обстановки не осталось ровным счетом ничего. Пропали и следы с пола – вместе с самим полом.

Он решал вопросы с прорабом, и не выпускал рук из кармана пальто, отчаянно сжимая кулаки, лишь бы не развалиться прямо там.

– На самом деле я не уверен, что это хорошая идея, – произнес он честно, глядя на то, как она ерзает на своем стуле, подгибая ноги и садясь по-турецки – ей было плевать, что это портит осанку, а он устал об этом напоминать.

– Это потому, что там умерла твоя семья? – спросила Вероника бесхитростно.

– И поэтому тоже. Я хотел привезти тебя в заново отстроенный красивый дом. Сейчас там все так себе.

– Ну и что?

Это был классический вопрос, против которого у Рудольфа не было приема. Она пользовалась им каждый раз, когда пыталась его продавить, и Рудольф, прекрасно это понимая, ничем не мог ответить.

То, что он там пережил, было ужасно. Но она такого не переживала – для нее это был просто незнакомый дом.

– Я не боюсь, если что, – добавила она поспешно, хотя он не собирался ничего отвечать.

Просто ты не знаешь, чего именно там нужно бояться, хотел сказать он, но не стал – ее чистые глаза смотрели так внимательно, так хотели, чтобы он уступил и сказал «да», что он просто не мог.

– Ты правда хочешь побывать там? – спросил он зачем-то, хотя уже видел ответ.

– Правда, – подтвердила она спокойно и уверенно.

– Тогда хорошо. Но взамен я попрошу один честный разговор, идет?

Вероника помолчала немного, обдумывая его слова, а потом согласно кивнула.

– Идет.

Бок о бок они стояли в холле. Со вчерашнего дня здесь ничего не изменилось – рабочие переместились на второй этаж и теперь гремели там чем-то тяжелым. Посередине высилась огромная гора строительного мусора – хотя у Рудольфа язык бы не повернулся обозвать так старинный паркет и панели, которым пришел конец. Здесь лежала завершенная история. И Рудольф просто надеялся, что новая будет не хуже.

Предстояло так много работы: отремонтировать все поврежденные помещения, восстановить картины, мебель, детали интерьера и прочие мелочи. Перебрать фотографии, чтобы вспомнить, шторы какого цвета висели в холле и гостиной, и какой именно витраж над входной дверью встречал его каждый раз, когда он выходил из машины и спешил на ужин. И еще тысяча мелочей, которые не шли на ум сразу, но обязательно всплывут позже, когда он пройдется по свежей комнате и поймет: чего-то не хватает.

Рудольф покосился на Веронику: она с любопытством озиралась вокруг и была такой крошечной среди хаоса и разрухи. Как первый цветок на земляном холме на кладбище, как первый росток травы по весне, как глоток воды в засуху – или солнечный луч, скользнувший сквозь пустой оконный проем и осветивший его жизнь и холл заодно.

– Тебе не страшно? – спросил он ее, поправив капюшон куртки, лежащий на ее тонких плечах.

– Не-а, – она помотала головой, и крошечные кудряшки на макушке заколыхались в такт движениям. – А тебе?

– Немного, – признал он.

– Не бойся, я с тобой, – заявила Вероника. – Здесь так красиво.

– Разве?

О чем она говорила? Сейчас? Красиво? Она, должно быть, просто пыталась его приободрить.

Рудольф чуть наклонился, заглядывая ей в лицо, но тут же отшатнулся –глаза были совершенно стеклянными и такими льдисто-голубыми, будто кто-то плеснул в них жидкой акварели. Медленно Вероника поворачивалась то туда, то сюда, внимательно осматривая каждую стену, а потом долго вглядывалась в разбитый витраж и в дверной проем, ведущий в гостиную. Рудольф замер на месте, не решаясь побеспокоить – было в ней что-то жутковатое, что-то, чего он прежде никогда не видел.

Это продолжалось какое-то время; а потом она просто моргнула и вопросительно посмотрела на него, улыбаясь чуть потерянно.

– Что ты сказал?

Рудольф кашлянул.

Нет, он не станет об этом говорить. По крайней мере, пока. Но вот о другом молчать было нельзя:

– Почему ты так против, чтобы Элоиза приходила? И вообще, чтобы кто угодно приходил?

Он не ждал, что Вероника тут же ответит, но она, должно быть, помнила об их уговоре, потому что нахмурилась и сказала:

– Потому что не хочу, чтобы ты меня отдавал обратно.

– Но я не… с чего ты вообще так думаешь?

– Я не полезна. Все делают другие. Зачем я?

Так вот в чем было дело. Рудольф глубоко вдохнул, собираясь с мыслями.

Существовал ли правильный ответ для этого вопроса? У него не было под рукой интернета, чтобы забить туда запрос и получить результаты. Не было того, с кем можно было бы посоветоваться. Оставалось только быть искренним и честным – как и всегда.

– Ты мне не просто, чтобы наводить дома порядок и развлекать меня. Ты теперь – моя семья. И я не собираюсь никуда тебя возвращать. Мы с тобой живем вместе, и у нас все будет хорошо. Все уже хорошо. Я дам тебе все, что ты хочешь, все, что тебе надо. Просто потому что хочу этого.

Он вывалил перед ней это так, как чувствовал – сумбурно и сбито, запинаясь и спотыкаясь на каждом слове.

Вероника задумчиво пожевала нижнюю губу и уточнила:

– И даже родителей найдешь, если я захочу?

Нет, хотел ответить Рудольф. Я тебя им не отдам, хотел он выпалить. Они тебя не заслуживают. Но обещание уже было дано – и нарушать его было нельзя.

– Если захочешь, найду. А ты хочешь?

– Нет, – пробормотала Вероника, ковыряя шов на кармане куртки. Ее лицо вдруг сильно покраснело, и она, спотыкаясь, добавила. – У меня, вроде как, уже есть ты

У Рудольфа защипало в глазах, а из-под ног кто-то выбил землю. Он вцепился пальцами в собственные бока, пытаясь удержаться и не развалиться прямо у нее на глазах, но это не имело никакого смысла – руки ходили ходуном.

– Да, – вырвалось из него хрипящее. – Я у тебя есть.

Он больше не мог ограждать себя, охранять себя от боли, от страха потерь. Больше не мог сдаваться и тонуть в одиночестве, не мог погрязнуть в болоте отчаяния. Не мог – потому что Вероника была рядом, и ее маленькое лицо было совсем, совсем мокрым.

Он поднял правую руку, и она нырнула к нему под крыло, утыкаясь носом в бок.

И впервые ему показалось, что под ребрами у него больше не пусто.

Глава 24

Регина за свою жизнь встречала множество расстроенных людей – студенты, завалившие индивидуальный проект или экзамен, частенько приходили к ней, чтобы пожаловаться и получить поддержку. На такие случаи она хранила в сумке горсть конфет – обычно одной-двух хватало, чтобы сведенные к переносице брови расправились, и лицо смягчилось. И нужные слова сами шли на ум – взволнованному и опустошенному уже не ребенку, но уже не взрослому всегда было нужно немного – но искренне.

Она знала, как поддержать и помочь. Она делала это много лет.

Но сейчас что-то сломалось, какие-то шестеренки внутри не работали – она смотрела на сгорбившегося Рудольфа, медленно рассыпающегося над альбомом, и не находила в своей гулко пустой голове ни единого подходящего слова.

– Ну, – произнес он надтреснутым голосом. – Такого я не ожидал.

Его руки дрогнули так сильно, что едва не выронили альбом, но Рудольф удержал его, вцепившись в потрепанную кожу обложки, безотрывно глядя в лицо того, кто, все всякого сомнения, был его настоящим отцом.

И никакого теста бы не понадобилось – они были, как две капли воды. Такие же тонкие брови, лунная гладь глаз и крупные нервные ноздри – он будто был откопирован на ксероксе, лишь стал чуть старше.

– Послушай, – начала было Регина, но не смогла больше ничего придумать.

Рудольф поднял на нее взгляд – уже протрезвевший и очень, очень уставший.

Иногда она забывала, через что он проходил. Для нее это было опасным расследованием, а для него – бесконечным топтанием по непроходящему горю.

Она хотела забрать всю его боль и зарыть под ближайшим кустом.

– Неважно, кто дал тебе жизнь, – сказала она неожиданно для самой себя. – Куда важнее тот, кто был с тобой, кто тебя воспитал. От того, что мы узнали, Виктор не стал для тебя кем-то незначительным.

Рудольф захлопнул альбом с такой силой, будто надеялся запечатать эту тайну навеки – но она уже была раскрыта, уже вырвалась со страниц и витала по комнате.

– Ты права, – согласился он – но Регина видела, что это не помогло. – Думаешь, он знал?

Регина пожала плечами.

– Это можно попробовать выяснить. В конце концов, все станет известно.

Рудольф решительно помотал головой.

– Сегодня мы больше ничего выяснять не будем. Хватит с меня. Ты все еще не поправилась, и мы можем наворотить дел. Пойдем лучше отдыхать.

– Ты уверен? – уточнила Регина, глядя, как он суетливо складывает по местам коробки и закрывает сейф.

– Да, – отрезал он, захлопнул последнюю дверцу шкафа и встал перед ней, нетерпеливо протягивая руку.

Регина не стала настаивать, хотя не чувствовала себя больной или уставшей. Очевидно, Рудольф просил не об отдыхе – но о времени, чтобы переварить очередной раскопанный секрет. Вцепившись в ладонь, она позволила ему вытянуть себя из кресла и поплелась следом, и только когда Рудольф потянулся ключом к замочной скважине, попросила:

– Не запирай, пожалуйста. Вдруг у меня случится видение.

Рудольф не остановился, но, когда щелкнул замком, вложил ключ ей в ладонь.

Молча они прибрались в гостиной и в столовой – унесли остатки еды в холодильник, загрузили посудомойку и допили бутылку – не пропадать же добру. Рудольф снова заблестел глазами и немного расслабился, и когда, оказавшись в постели, Регина обняла его со спины на манер маленькой ложки, он прижался к ее груди и обхватил руку своей, немедленно погружаясь в сон. Регина долго еще чувствовала под ладонью его суматошное сердцебиение.

Утро было невнятным и невыразительным – Регина дважды просыпалась, чтобы убедиться, что еще слишком рано, а когда проснулась в третий раз, Рудольфа уже не было рядом.

По крайней мере, им не придется обсуждать случившееся ночью прямо сейчас – нужные слова в ее голове так и не появились, и Регина понятия не имела, существовали ли они вообще.

Она потрогала соседнюю подушку, убедилась, что она давно остыла, потом дотянулась до телефона и, подслеповато щурясь, позвонила.

– Почему ты меня не разбудил? – проворчала она, едва услышав бодрое «алло?».

Рудольф хмыкнул. Послышался сухой стрекот клавиш ноутбука.

– Ты так хорошо спала, я решил, что тебе стоит отдохнуть.

– А я так люблю наши совместные завтраки… И я не вручила тебе подарок.

– Я в кабинете, ты можешь прийти, если соскучилась.

– Ладно, – ответила Регина, зевая в кулак.

Закончив разговор, она спустила босые ноги на ковер и потянулась, морщась от холода – Рудольф не мог спать в жаре, и обычно Регину это устраивало, но не когда она просыпалась в одиночестве, лишившись своего обогревателя.

Нашарив на заваленной барахлом тумбочке очки, Регина потащилась в ванную, по дороге переключая кондиционер и распахивая шторы.

Душевая все еще была мокрой – должно быть, Рудольф встал совсем недавно. Регина, мурча незатейливую песенку, включила воду и удовлетворенно охнула, когда тугие струи ударили по спине. В ее старой квартире был по-настоящему дерьмовый напор воды, но здесь им можно было пригвоздить к стене – и это ощущалось восхитительно.

Гель для душа, скраб, шампунь, маска для волос – Регина потратила добрых полчаса, прежде чем наконец отогрелась, а потом выползла наружу, стерла с зеркала влагу и уставилась на крупные капли, бегущие вниз.

Еще пару дней назад Себастиан рисовал на запотевшем стекле всякую ерунду, вымораживал сквозняками полотенца, порождал армии мурашек на спине и скрипел половицами паркета в коридоре – и теперь его не было.

Когда Рудольф обнимал ее плечи, было так просто забыть обо всем остальном, однако стоило ему отлучиться, и глухая тоска и боль наполняли сердце.

Его невозможно было заменить. Невозможно было чем-то перебить и вытравить – он чудился ей в каждом мимолетном движении, в каждом аромате и звуке. Такой близкий, и вместе с тем такой недоступный. Он был ярким, шумным, порой саркастичным, и очень, очень нужным – а теперь его не было.

Они изначально оказались по разные стороны, изначально ступили на сломанный мост, прекрасно понимая, чем все закончится – и все-таки расставание было катастрофически больным. Он принял решение, она с ним согласилась и смирилась, отрывая его прикипевшие руки от собственного сердца. Но как теперь взаимодействовать? Себастиан избегал ее – и она на его месте сделала бы то же самое. Как им смотреть друг другу в глаза?

Регина опомнилась, остановила пальцы, вырисовывающие на зеркале непонятные завитушки, и переключила внимание на лицо, рассматривая каждую пору и морщинку.

От простуды не осталось никакого следа – чудо-таблетки Рудольфа сотворили настоящее волшебство, и теперь только мелкие шелушения на носу и потрескавшиеся губы напоминали о том, как плохо ей было.

Неспешно приведя себя в порядок, как внутри, так и снаружи, она выбралась из теперь уже общей спальни (после ее переезда аскетизм здесь заметно сдал позиции) и прошлась по коридору, прислушиваясь к ощущениям – после ночного события отголоски раскрытого секрета все еще слышались между стенами. Могли ли они стать нитками, ведущими к чему-то большему?

Регина постояла у закрытой двери, ведущей в крыло Корделии, но так и не коснулась бронзовой ручки, а потом и вовсе вернулась к лестнице, оперлась на перила и оглядела раскинувшийся внизу холл – черно-белую клетку пола, натертую до блеска, с привычными уже пятнами от витража – сегодня совсем бледными. Светло-коричневое дерево стен даже на вид казалось теплым, бархатным, а хрустальная люстра, лениво мерцающая под потолком, едва заметно покачивала своими многочисленными подвесками.

Этот холл оставался безмолвным свидетелем всего, что происходило – терпеливо сносил каждый разговор и встречу, каждый плач и взрыв смеха. Он видел множество поколений – от первого до последнего. Теперь уже было очевидно, что последние из Блэквудов умерли четыре года назад, а Рудольф, носящий эту фамилию, по-настоящему им не являлся, и от осознания этого на душе стало как-то тяжело.

Глядя вниз, Регина ощутила тонкую холодную иглу, прошивающую сердце и вздрогнула всем телом – рядом с ней стояла молодая, довольно красивая женщина. Она болезненно сильно вцепилась в круглые перила, с отчаянием всматриваясь куда-то далеко – может, даже за край. Ее веки были опухшими и красными, а глаза потухшими и уставшими. Уголки губ скорбно опустились вниз, к самому подбородку.

Эта женщина присела на перила, перебросила ноги, зацепляясь подолом платья, и встала на краешек карниза, нависающий над холлом, окидывая его сдержанную роскошь и пустоту.

– В руки твои, Господи, отдаю душу мою, – воскликнула она страстно и бросилась вниз, навстречу смерти.

Регина ахнула и выбросила руку в тщетной попытке поймать – но тело уже ударилось об пол.

– И что, по-твоему, ты делаешь? – послышалось откуда-то сбоку, прорываясь сквозь туман.

Регина отшатнулась назад и схватилась за шею. Серена, стоящая совсем рядом, скрестила прозрачные руки на такой же груди и прищурилась.

– Решила ускорить встречу со Всевышним? Спешу огорчить – с этим могут возникнуть проблемы.

Подумать только, она чуть не спрыгнула вслед за покойницей. Регина сглотнула, вытерла внезапно вспотевший лоб и наконец сказала:

– Я… о господи, я видела кое-кого. На какое-то время я будто бы стала ей. Отвратительное чувство. Она так нырнула вниз, будто сиганула с вышки в бассейн.

Серена прищурилась, думая о чем-то.

– Думаю, я понимаю, о ком ты. Моя бабка Элизабет. Она умерла молодой, но я не знала, что именно так. Какая нелепость!

Регина покачала головой и снова посмотрела вниз, глядя на распростершееся на полу тонкое тело с неестественно повернутой вбок головой.

Шея немилосердно болела – соприкоснувшись со смертью, Регина никак не могла согнать ее с кожи, сколько бы ни терла пальцами.

– Почему ты так говоришь?

Серена пожала плечами.

– Я сужу по себе. Я никогда бы не покончила с собой.

Регина знала, что она сказала правду – Серена точно не была из тех людей, кто мог решить свести счеты с жизнью. Это чувствовалось в ее работах, в каждом ее движении.

– Спасибо, что присмотрела за мной. Если бы не ты, я могла бы оказаться прямо там, рядом.

– Не за что, – отозвалась Серена таким тоном, будто прощала ей десять долларов. Регина и не рассчитывала на большее, а потому просто обошла ее и медленно потащилась к лестнице, прижимая ладонь к урчащему от голода животу.

– Я должна позавтракать – после таких мероприятий всегда готова съесть тонну. Можно прийти к тебе позже?

– Зачем?

– Хочу поговорить.

– Тебе не хватает общества Рудольфа? – поинтересовалась Серена, тем не менее, следуя за Региной вниз, едва не наступая на пятки.

– Мне не хватает женского общества, – ответила она рассеянно, морщась от фантомной боли. – И так уж вышло, что кроме тебя, тут только Элоиза, а о таких вещах с ней не поговоришь.

– Ладно уж, – снисходительно согласилась Серена.

Спустя какое-то время вошедшая в кухню Элоиза застала Регину за поеданием овсянки прямо из кастрюльки – не отвлекаясь от процесса, она махнула ей ложкой.

– Ох, Регина! Что же вы промолчали, я бы приготовила вам завтрак! – Элоиза всплеснула морщинистыми руками и поспешила к тостеру, хватая по пути пакет с хлебом.

– Не надо, – ответила Регина, выскребая остатки со дна. – Все в порядке. Я хотела так, по-простому.

– Дайте я хотя бы приготовлю вам чай!

Элоиза решительно взялась за дело: вскипятила воды, бросила в стеклянный чайник горсть листьев и залила. Регина отстраненно наблюдала за ней, замерев с ложкой.

– А вы не в курсе, кто еще умер здесь? Я имею в виду из прошлых поколений.

Элоиза закрыла чайник крышкой, придвинула к Регине чашку с блюдцем и покачала головой:

– Это старый дом. В таком случае чем меньше знаешь, тем спокойнее работаешь.

– Но на ночь вы никогда не остаетесь, – заметила Регина.

Элоиза пожала плечами.

– Что поделать – я сплю хорошо только в собственной постели, рядом с мужем.

Она налила чай, забрала пустую кастрюльку и ложку и убрала в посудомойку.

– Выпейте со мной чая, – попросила Регина тихо. – Что-то мне одиноко этим утром.

Элоиза не удивилась: спокойно достала вторую чайную пару, вытащила из холодильника несколько пирожных в коробке и присела напротив, ничего не говоря – но ее теплый взгляд удивительным образом напомнил Регине мамин.

Сидя в тишине, они принялись за чай, и с каждым глотком боль в горле отступала все дальше – до тех пор, пока не растаяла совсем.

Серена была в студии – как почти всегда. Сегодня она не пыталась подцепить ни кисти, ни краски, а просто сидела на единственном свободном от хлама стуле и смотрела, как Сесиль играется с деревянным манекеном – сгибает колени, болтающиеся на шарнирах, крутит руки… На ее лице застыло рассеянное выражение – она плавала где-то глубоко в своих мыслях.

О чем она думала? Регина хотела бы знать.

Сесиль неловко дернула рукой, с грохотом сбрасывая со стола несколько карандашей. Серена вздрогнула и очнулась, поглядев на Регину.

– Ну что? – бросила она лениво, чуть раздраженно.

Сесиль пинком отправила карандаши под стол и потянулась за второй куклой. Регина отметила ее розовые щеки и крепкую хватку пальцев с обгрызенными ногтями.

– А откуда она…?

Серена повторила ее взгляд.

– Рудольф всегда и во всем ей потакал. И потакает.

– Ты не одобряешь.

– Конечно, нет. Скажи мне, – она перевела взгляд на Регину, – как так вышло? Сначала ты вообще ничего не видела, потом увидела нас, и так постоянно – каждый день по чуть-чуть. Это твой способ оставаться полезной и интересной?

Регина усмехнулась.

– Видишь ли, я не получала степень магистра по этой специальности. Все происходит интуитивно: в какой-то момент я просто знаю, как сделать так, чтобы увидеть. В остальное время я бреду сквозь густой туман. Я пропитываюсь этим местом все больше и больше, связываюсь с ним все крепче.

Серена медленно кивнула, делая для себя какой-то вывод. Потом повернулась обратно, с неожиданной нежностью глядя на то, как Сесиль шарит руками под столом и вытаскивает по одному карандашу.

– Ты знаешь, кто пытался тебя убить? – поинтересовалась она.

Регина подошла ближе, почти вплотную.

– Думаю, да. Есть мысли, которые заставляют меня так считать. Но сначала я хочу получить доказательства. А теперь дай мне свою руку, пожалуйста.

– Это еще зачем? – насторожилась Серена.

– Ты помогла мне, и я хочу помочь в ответ, – пояснила Регина, опуская кольца в карман брюк. – Я вижу, как ты смотришь на мольберт и краски.

Серена, поколебавшись, протянула ладонь, позволяя Регине сжать невесомые пальцы. Подобно тонкому ручью, сила потянулась прямо в нее, на глазах преображая светящуюся кожу, делая ее плотнее и ярче.

– Похоже на то, когда поливаешь увядший цветок, – заметила Регина, наблюдая за тем, как острые скулы становятся мягче и плавнее прямо на глазах.

– Чудесное сравнение, – фыркнула Серена и отняла руку, сжимая и разжимая кулак.

– Я не сильна в поэтических штуках, – пояснила Регина так, будто в этом кто-то нуждался.

– Все еще набиваешься мне в подруги?

– Что ни говори, а я чувствую: мы могли бы ими стать.

Серена ухмыльнулась.

– Ну конечно. Ходить по кофейням, примерять в бутиках кофточки и обсуждать парней.

– Ты не из таких людей, разве нет? – уточнила Регина с улыбкой.

– Это был сарказм, – пояснила Серена.

– Слабовато, – поддразнила Регина. – Ты можешь и сильнее.

– Мастер спорта не избивает ребенка.

Серена встала и направилась к мольберту, критическим взглядом осматривая армию кистей, выстроившуюся в стаканчиках. Выбрав одну для себя, она подняла ее окрепшими пальцами, затем достала баночку с краской и свинтила крышку. Под внимательным взглядом Регины на мольберте появился первый уверенный мазок.

– Ты прекрасная художница, – сообщила она совершенно искренне.

Серена безразлично пожала плечом – но от нее потянулась сладкая волна удовольствия.

Сесиль наконец достала последний, самый короткий карандаш и подобралась ближе к Регине, дернула ее за длинный рукав свитера и спросила:

– Почему ты больше не дружишь с Басти?

– Я не… – Регина задумалась, подбирая слова – объяснить происходящее было сложно.

– Он тебе больше не нравится? – не отставала Сесиль, грызя грязный ластик на карандаше.

Регина вспыхнула – удушливый румянец пополз по щекам.

– Конечно, нравится! Просто…

– Ах! – воскликнула Серена неожиданно торжествующе, направила на нее испачканную кисть и продолжила. – Так вот почему ты притащилась ко мне – чтобы поныть о Басти! А я все гадала, в чем дело. Как думаешь, что он скажет, если услышит твой скулеж по этому поводу?

Это было жестоко, однако честно. Пожалуй, даже заслуженно. Никто не просил Регину крутить двойной роман, она сделала это самостоятельно и теперь платила за свою жадность.

– Но ты же ему не скажешь? – вырвалось у Регины жалкое, придушенное.

Эти чертовы мысли было невозможно контролировать, они ныли, как больные зубы, они бились в черепе и выскальзывали через уши, забивали горло. Ей нужно было с кем-то поговорить. Даже если Серена продолжит издеваться, пусть, Регина это заслужила.

– Что скажешь? – Сесиль бестолково закрутила головой, очевидно, не понимая, о чем они. – Опять ваши секретики? Я ненавижу секретики! Если вы будете дальше так делать, я скажу Рудольфу!

– Мы с Басти поссорились. Видишь ли, я… взяла его игрушки без спроса. Но мы помиримся, обязательно.

Лицо Сесиль приняло новое выражение – коварное, выпытывающее. Наивный блеск из глаз моментально ушел – она впилась в Регину, как коршун в спину мыши.

Маленькая чертовка, подумала Регина, она же прекрасно все видит.

– Из-за тебя он злой и не играет со мной!

– Мы обязательно помиримся, – попыталась заверить ее Регина, мечтая провалиться под ехидным взглядом Серены – она искренне наслаждалась ситуацией.

– Когда? – Сесиль шагнула ближе, и Регина с трудом подавила желание отшатнуться.

– Я думаю, мы сами разберемся, милая, – отрезала она, раздражаясь все больше.

Сесиль топнула ногой и оскалилась, показывая мелкие зубы.

– А я хочу сейчас!

– Не всегда все будет так, как ты хочешь, – Регина не отрывала от нее взгляда, готовая к нападению, к атаке – к чему угодно.

– Я расскажу Рудольфу, – пригрозила Сесиль, – скажу ему, что ты меня обижаешь, и он тебя выгонит! Если я скажу, он так сделает!

А ведь она была совершенно серьезна.

Регина фыркнула, и, не сдержавшись, рассмеялась. Настроение жаловаться на жизнь окончательно пропало, его место заняло какое-то гневливое, гадкое веселье.

Видит бог, она так от всего этого устала. Сию секунду она была готова отправить гадкую девчонку куда угодно, неважно, в рай, в ад, или еще куда-нибудь.

Не говоря больше ни слова, она развернулась и вышла прочь, стараясь, чтобы дверь хлопнула не слишком сильно.

Еще не хватало, чтобы ей угрожала малолетка-манипуляторша. И была ли она вообще малолеткой, если так посмотреть? А может, она просто притворялась все это время? И получала желаемое путем давления, слез и дешевеньких манипуляций, пользуясь нескончаемым чувством вины?

Рудольф, очевидно, так и не покидал своего кабинета – на столе перед ним стояла пустая чашка из-под чая и тарелка с остатками пирожного. Рассеянный свет проникал сквозь незашторенное окно и пускал по его сосредоточенному лицу лучи, путался в мягких, не скованных средствами для укладки волосах и блестел на узких полосках колец на порхающих над клавиатурой пальцах.

Он был таким красивым сейчас. Как она могла рядом с ним думать о ком-то другом?

Регина постояла на пороге, наблюдая затем, как он работает, а потом кашлянула, привлекая к себе внимание.

Рудольф моргнул так, будто переключался из своего привычного режима на домашний.

– А я думал, ты снова уснула, – протянул он, отъезжая от ноутбука и обращая к ней все свое внимание. ­­­– Позавтракала?

Регина с ногами забралась в кресло и оперлась локтями о стол, стараясь не шевелиться лишний раз. Съеденная наспех холодная каша тяжелым комком болталась между стенок желудка, не принеся ни удовольствия, ни сытости – и почему-то она обнаружила это только сейчас. Рудольф перебросил ей плед, висевший на спинке его кресла.

– У меня было видение. А потом проснулся зверский аппетит, – рассказала она, умолчав об обстоятельствах, в которых она его заполучила. Не стоило ему волноваться.

Однако, Рудольф все равно встрепенулся – прищурился, внимательно осматривая ее с ног до головы, и потом спросил:

– В самом деле? Что ты видела?

– Серена сказала, что это была ваша бабушка по имени Элизабет. Она нырнула с балкона в холле. Покончила с собой.

– Надо же. Еще одна умершая. Я уже перестаю удивляться.

– В ней было столько отчаяния… Она видела в смерти избавление. И вообще, знаешь, что? Пока я шла к тебе, я постоянно запиналась за какие-то нитки, связи, что-то в таком духе. И мне кажется, что я смогу увидеть больше – может, даже всех.

– Ты уверена? – Рудольф, подался вперед и навалился грудью на стол, ловя ее сложенные на столе руки в свои. Регина восхитилась про себя молочной белизной его кожи, натянувшейся на ключицах, видневшихся из ворота рубашки, и ответила:

– Уверена.

На самом деле она не была уверена вообще ни в чем. Оставалось надеяться, что Рудольф не заметил ее лжи.

Он медленно кивнул.

– Какая помощь тебе нужна?

– Пока не знаю. Я поброжу по дому, посмотрю еще раз. Хотя… Ты не мог бы чем-нибудь занять Элоизу? Или лучше отложить до вечера? Ни к чему ей присутствовать в доме, пока я буду заниматься непонятно чем.

Рудольф кивнул, соглашаясь.

– Думаю, лучше и правда подождать, пока она уедет домой. И Серена? Вы подружились?

– Я бы так не сказала. Но у нас есть потенциал.

– Я чертовски рад. При жизни у нее не было подруг – после окончания учебы точно. Она никого не пускала в свою жизнь.

Не без причин, подумала Регина. Она бы тоже не хотела, чтобы кто-то видел ее боль и стыд от содеянного. Серена была ребенком, и все-таки она убежала вместо того, чтобы позвать на помощь сразу и спасти Сесиль. Регина не могла винить ее… И все-таки ее вина присутствовала.

– Чуть не забыла, я же принесла подарочек.

Она вытащила из кармана небольшую коробочку, за которой зашла по пути в кабинет. Короткий ворс бархата блеснул на свету.

Рудольф тут же ее раскрыл и вытащил серебряное кольцо с полосой мелких бордовых камней по ободку.

– Это гранат. Мое кольцо тебе мало, – пояснила она смущенно – отчего-то краска бросилась ей в лицо – и, ласково огладив пальцы, надела кольцо на безымянный, – и раз уж ты связался со мной, думаю, тебе пригодится защита посущественнее.

Боже, она так спешила оправдаться, будто этим кольцом звала его под венец! Идея с подарком тут же показалась ей неудачной, однако Рудольф покрутил рукой, глядя на жадно засверкавшие камни.

– А знаешь, мне нравится. Очень элегантно. У меня тоже есть подарок, – он порылся в ящике стола, вытащил оттуда цветастый буклет, протянул ей и продолжил. – Я приглашаю тебя в путешествие. В любой день, который ты только назовешь.

Регина трепетно развернула брошюру и уставилась на невероятно синее, явно отфотошопленное море, на белоснежный песок и крошечные, будто игрушечные зонтики и шезлонги. На фоне воды обнималась влюбленная парочка – а может быть, просто нанятые модели.

– И в какую страну ты хочешь меня отвезти? – спросила она, оглаживая острые бумажные края и тщетно пытаясь справиться с эмоциями.

– В любую, какую захочешь. Это просто бумажка. Подумал, будет совсем глупо, если я ничего не покажу. Не могу понять твои эмоции. Ты рада?

– Я ошеломлена, – призналась Регина, поднимая на него подозрительно повлажневшие глаза. – Никто никогда не звал меня в путешествие. Я подарила тебе всего лишь кольцо, а ты…

Рудольф снова поймал ее за руки, глядя мягко и ласково.

– Послушай, ты и правда не понимаешь, что именно ты для меня делаешь, не так ли? Ты даешь мне то, что не смог бы дать больше никто. Забираешь мою тяжесть. Лечишь мое сердце. Я не могу подарить тебе ничего, что было хотя бы приблизительно равноценно.

– Рудольф, я просто делаю то, что могу, – пораженно прошептала Регина, часто моргая. Его лицо расплывалось, становилось нечетким.

– Но ты могла бы этого не делать – во имя себя и своей безопасности. Так что просто прими тот факт, что я готов отдать тебе все.

Должно быть, ее выражение лица стало совсем жалким – он поднялся на ноги, обогнул стол и присел на подлокотник, сжимая ее в крепких объятиях, позволяя уткнуться в плечо.

– А ведь я даже не спросила, в порядке ли ты, – как-то отстраненно заметила Регина, вытирая мокрый нос. Она плакала слишком много. Из-за нее в особняке могла завестись сырость.

Рудольф как-то неловко усмехнулся.

– Ну, как посмотреть. Родители часто говорили, как сильно я отличался от остальных – и теперь мне как будто понятно, почему. Честно сказать, я надеялся, что мы замнем эту тему. Не знаю, как спокойно ее обсуждать.

– Прости, что я так долго. Стоило бы закончить это дело уже давно.

Регина ущипнула себя за бок, чтобы окончательно не разреветься и чуть отстранилась, тяжело вздыхая.

– Даже не думай об этом, – приказал Рудольф. – Все идет своим чередом.

Да, хотела сказать Регина. Но тебе все еще постоянно больно.

Вместо этого она обхватила его руками так крепко, как только могла, и проглотила очевидные, ничего не меняющие слова.

Их объятия из кабинета перетекли на кровать, где смешались с множеством поцелуев – ленивых и тягучих, а потом мокрых и страстных. Рудольф опрокинул Регину спиной на все еще разворошенную постель, зацеловал все плечи и ключицы, и смотрел-смотрел-смотрел, пригвождая к подушкам, оглаживая все, до чего только мог дотянуться. Регина плавилась под ним, как мороженое – он был ласковым летним ветром.

В конце концов, она была вынуждена оттолкнуть его, ласково оглаживая ладонями зарумянившиеся скулы – он смотрел осоловевшим, поплывшим взглядом, и на дне огромных зрачков копошились черти.

– Здесь слишком много свидетелей, – сказала она извиняющимся тоном. Рудольф угукнул и рухнул рядом, касаясь ее голого плеча своим – в процессе они умудрились стянуть друг с друга весь верх, и стоило Регине спокойно улечься, как по коже, лишенной тепла другого тела, поползли холодные мурашки. Она поспешила приподняться и натянуть на себя одеяло, и Рудольф тут же поднырнул под него, тыкаясь носом ей в шею.

– Какой-то проходной двор, – пожаловался он, вздыхая. – Хочешь, поедем в отель?

– Хочу, – честно ответила Регина, обнимая его и складывая руку поверх груди: сердце тут же стукнулось прямо в пальцы. – Но у нас другие планы на вечер.

– И то верно.

Они замолчали, думая о своем.

Как она собиралась сделать то, о чем говорила?

Этот чертов третий глаз, или чем она там видела, был ужасно слепым, а связи, по которым она умудрялась что-то уловить – слабыми, как плохой интернет.

Может, стоило думать об этом, как о спорте? Чем больше занимаешься, тем сильнее мышцы, тем выносливее тело. Она нигде столько не тренировалась, как здесь – точнее, нигде больше не было такого поля для исследований и самопроверок.

Она не врала Серене, со временем ее силы действительно возросли, вот только они по-прежнему включались скорее тогда, когда хотели сами, чем тогда, когда были нужны хозяйке. Оставалось понять, как найти этот выключатель, и как с ним работать.

Сердцебиение Рудольфа постепенно замедлилось, и он забросил руку себе за голову, ерзая в поисках удобного положения. Регина прижалась крепче, не желая лишаться тепла.

– Возможно, тебе не стоит здесь быть, когда я начну, – пробормотала Регина неуверенно. – Я не могу предсказать, как все пройдет.

– Да брось, я буду хорошо себя вести, – уперся Рудольф. – Я не могу пропустить такое. И тебя бросить тоже не могу. В конце концов, это моя семья.

– А если ты увидишь то, что тебе не понравится?

Он вздохнул.

– Думаю, что я уже ко всему готов. Я не оставлю тебя там.

– Ладно.

– Ты боишься? – спросил он спустя какое-то время.

– Немного, – признала Регина. – В студенческие года я снимала квартиру, и жила с шумными соседями – они слушали громкую музыку в два часа ночи, устраивали шумные вечеринки. И сейчас я чувствую примерно то же самое. Правда, я не могу вызвать полицию, чтобы их угомонить.

Рудольф чуть повернулся, и теперь она могла видеть вопрос в его глазах.

– Но мы ведь с этим справимся, так?

– Я надеюсь, – она хотела бы сказать «да», но это могло стать ложью. – А ты готов их отпустить?

– Да, – ответил он без тени колебаний. – Как бы сильно я по ним не скучал, пришло время. Я хочу этого – и для них, и для себя.

– Тогда давай сделаем это.

Элоиза уехала полчаса назад.

Регина успела сделать по холлу четыре круга почета, а идей так и не появилось – ни одной, даже самой жалкой и слабенькой.

Чужие судьбы, воспоминания, страдания и эмоции тянулись из коридоров и цеплялись за домашние тапочки, мешая ходить. Похожие на нитки, их так сильно хотелось поймать за кончик и наконец смотать в клубок – или наоборот, найти этот клубок, следуя за кончиком.

Терпение лопнуло, как волдырь на ожоге – Регина раздраженно выдохнула и села на ступеньку рядом с безмолвно ожидающим Рудольфом.

– Эта идея – полное дерьмо, – заявила она раздосадовано.

Рудольф принялся мягко разминать ее напряженные пальцы.

– Может, стоит попробовать по-другому? – предложил он негромко.

– Как? – отозвалась Регина, жалкой слизью стекая ему на плечо.

– Раньше ты как-то, не знаю… не заморачивалась. Процесс будто шел сам собой. А теперь, когда ты столько поставила на карту, все застряло.

– Так и есть, – выдохнула она с горечью и разочарованием.

А как еще она должна была к этому относиться?Столько ожиданий, столько планов, и в конце концов ничего не выходило. И в этом была ее вина.

– А что, если выбросить все эти мысли из головы? Просто забить и сделать, как получится – неважно, криво или нет. Прекратить хлестать себя ремнем по спине.

Регина ничего не ответила, старательно переключая внимание на его руки – так было проще заземлиться.

Рудольф продолжил:

– Может, будет проще, если ты просто поделишься со мной мыслями? Как ты это видишь, как ощущаешь. Вдруг в процессе что-то придет в голову.

Поднявшись с его плеча, Регина села прямо и прикрыла глаза.

В этом определенно был смысл. Если она просто поговорит, хуже ведь не будет? Проблема, записанная на бумаге, уже наполовину решена, может, и сейчас получится?

– Это похоже на нитки. Ты видишь призраков, потому что я тебе их показала, но это... нечто намного более тонкое. Я и сама с трудом улавливаю их – но они цепляются за ноги и за руки. Я думаю, что, может быть, их можно смотать в клубок, но не уверена.

– Вчера ты зажгла свечу, – напомнил Рудольф.

Регина согласно промычала.

– Мне кажется, что так душе проще найти путь к тому, кто зовет.

Она надолго замолчала, наклонилась и потрогала прохладный мрамор, пожевывая нижнюю губу.

Это всегда было интуитивное, инстинктивное действо – никакого четкого плана. Она просила так, как бог на душу положил, импровизируя, и получала ответ.

Наконец Регина решила.

– Если это и правда, как нитки, чисто теоретически, я могу вытянуть всю семью, начиная с первого поколения. Но мне нужно поймать кончик. Принеси мне свечку из спальни Корделии, пожалуйста. Есть в ее комнате какая-то энергетика…

К моменту его возвращения Регина успела перебраться в гостиную, погасила там свет, и присела на корточки в самом центре, ощупывая паркет. Потом приняла свечу с зажигалкой из рук Рудольфа и подожгла фитиль.

– Что мне нужно делать? – спросил он, отходя в сторону.

– Не прерывай меня, что бы ни случилось, – велела Регина, отставляя в сторону свечу – огонек на ней затрепетал, хоть сквозняка и не было.

– А как же подстраховка? – уточнил Рудольф, присев на краешек кресла. Она все еще могла видеть его боковым зрением.

– Только если все будет совсем плохо. Если я начну себе вредить или что-то такое. Вдруг в меня кто-то вселится.

Пальцы один за другим лишались защиты – и стоило избавиться от последнего кольца, как что-то внутри затрепетало, зашевелилось и напряглось – как бутон, собирающийся вот-вот лопнуть. Это что-то набухало, давило на кишки, грозя разорвать ее изнутри, и Регина больше не собиралась противиться. Сила обшаривала ее изнутри, как собака, впервые спущенная с поводка – не пропускала ни единого закутка, ни единой клетки тела – и стоило Регине медленно выдохнуть, как она тут же скользнула вместе с воздухом на свободу, из лепестков обращаясь в сотню рук; каждая трогала, гладила, изучала и узнавала, выискивала что-то новое. Холодное, теплое, скользкое, болезненное – в комнате не осталось ни клочка незнакомого пространства – руки хватали все без разбору и тащили поближе, чтобы посмотреть, пока Регина продолжала сидеть, не шевельнувшись.

– Работает? – взволнованно спросил Рудольф.

– Не мешай, – отрезала Регина, морщась – и вдруг выбросила руку вперед, хватая тонкую нить, едва заметно замерцавшую в свете свечи. Нить была холодной и скользкой, так и норовила вырваться из хватки. Регина, не сдаваясь, медленно потянула ее на себя и сделала первый оборот вокруг ладони.

Тяжесть дома обрушилась на нее: обилие голосов и запахов, шорохи, вздохи – но теперь сильнее и громче, без возможности отвлечься. Она сама это сделала – отключила предохранители, и теперь оставалось только надеяться, что справится. И пока действительно справлялась, обходясь разве что сверлом ровно посередине лба.

Но чего-то не хватало – чего-то, чтобы по-настоящему позвать.

– Древо, – пробормотала Регина еле слышно. – Черт, я забыла древо.

Она могла бы сейчас увидеть всех – если бы только помнила их имена. Но лист остался в спальне, позабытый.

Кто-то заботливый сунул ей что-то прямо в свободную руку. Она моргнула, присматриваясь, и не сдержала вздоха: Себастиан, тот самый, с которым они избегали друг друга, сидел на корточках прямо перед ней, и его болотные глаза были испещрены крошечными светлячками.

Он никогда еще не был таким красивым. Он пришел на зов, который даже не прозвучал вслух.

Она провалилась в его глаза с огромным удовольствием, с жадностью, зачарованно глядя на то, что он любезно ей показывал: вот он растянулся в шезлонге у пруда – мраморная кожа блестит от капель воды, очки на кончике носа; вот он скользит вниз по перилам лестницы, торопясь куда-то; расхристанный, в расстегнутой рубашке, мокрые волосы обнимают виски – танцует в толпе в клубе, потом лижет дольку лайма, пойманную в стакане…

Себастиан мягко тронул ее плечи, закрываясь. Регина часто заморгала, ошеломленная. Как? Как она это сделала? Она была в его воспоминаниях однажды, и совсем неосознанно, но это…

– Потом, – прошептал он. – Я покажу тебе все, что захочешь. Но потом.

Дождавшись слабого кивка, Себастиан отстранился, больше не отгораживая ее от комнаты – впрочем, его пальцы все еще держали ее за лодыжку, внушая уверенность.

Ладно. Она могла, определенно могла это сделать.

Испустив дрожащий вздох, Регина развернула бумажку и начала читать:

– Мариса, Рудольф.

Откуда-то из темноты выступила вперед тонкая маленькая фигурка в вечернем платье – и следом за ней, как верный пес, потянулся высокий статный мужчина. Женщина улыбнулась ей, нежно, чуть печально, а мужчина кивнул.

– Получается, – пробормотала Регина еле слышно, едва не захлебнувшись восторгом, сделала второй оборот и продолжила. – Элизабет, Юстас.

Мелькнуло строгое лицо той, что спрыгнула на ее глазах с балкона этим утром – холод ужаса все еще жил в ее сердце – и вышел уже знакомый Регине повесившийся хозяин дома. За его руку держалась немолодая, но очень благородная женщина с высокой прической и качающимися в ушах сережками. Из-за нее выглядывал Фредерик, снова со своим щенком, стесняющийся, но преисполненный любопытства. Чуть поодаль стояла молодая женщина, поразительно похожая на Джейн.

– Кристина? – уточнила Регина, проверив по листку, и дождавшись кивка, снова уткнулась в кривые строки. – Эмма… Эмма?

Спустя долгое молчание в гостиную ступила хмурая женщина в монашеском одеянии. На ее лице читался укор. Но Регине некогда было просить прощения; время не ждало.

Виктория и Эрик вышли сами, без призыва; жесткое лицо Виктории не оставляло сомнений в том, кто был главой семьи в их время. Эрик мягко улыбался, словно чувствуя себя неловко за спиной властной супруги.

За ними выскользнули Серена и Сесиль; последняя все еще была обижена, но все-таки встала рядом с сестрой, одернувшей ее за руку, и захлопала своими глупыми кукольными глазами.

Дурнота накатила неожиданно. Регина споткнулась, не успев прочитать имя, и закашлялась, чуть дыша, отчаянно моргая, пытаясь согнать черные мушки, плавающие перед глазами, едва не выпустив из рук нитку. Себастиан крепче сжал ее ногу, приводя в чувство, и это помогло: кое-как справившись с собой, она продолжила, чувствуя, как из носа начинает подтекать:

– Виктор, Корделия…

Ничего. Она повторила еще два раза, игнорируя вспыхнувшую боль в висках, но ничего не произошло.

– Твою мать! – рявкнула Регина в бессильной злобе, и попробовала снова. – Виктор, Корделия, где бы вы ни были, черт подери, вы мне нужны здесь! Виктор, Корделия, – повторила она немеющими губами, не обращая внимания на сыплющуюся вниз мерзлую кровавую корку – в гостиной сильно похолодало.

Завеса хлопнула ее по спине – как хлыстом по оголенной коже. Она вздрогнула всем телом, застонала, но не отбросила ни листа, ни свечи, повторяя снова и снова, смаргивая слезы из глаз.

Что-то поменялось. Что-то случилось. Ее слова приобрели поддержку, силу, какой прежде не было.

Сломленная, она подняла голову: все присутствующие в комнате окружили ее сгорбленную фигурку и повторяли вместе с ней:

– Виктор, Корделия. Виктор, Корделия. Виктор...

С оглушительным треском завеса разорвалась – и едва заметная фигура встала рядом с остальными.

– Папа, – выдохнула Серена не своим голосом.

Он был светлым; светлее, чем все остальные, легче, мягче. Он прибыл оттуда, откуда она прежде призывала лишь однажды, да и то случайно.

– Святое дерьмо, – раздалось позади – Рудольф едва выдохнул и тут же закашлялся, задохнулся.

Регина перехватила нитку и робко, на пробу, произнесла:

– Вероника?

Тонкое, мягкое свечение озарило гостиную – как последний солнечный луч, прощающийся с горизонтом, прежде чем оставить его во власть темноты.

– О господи, господи, господи, – завел Рудольф, срываясь и хрипя.

Что-то загрохотало наверху.

Регина вскочила на ноги, опрокидывая свечу, и бросилась к двери, крепко сжимая кулак.

Рудольф понесся следом – его подошвы оглушительно топали в пустом коридоре

– Подожди!

Но у нее не было времени. Ключ от покоев Корделии жег бедро через карман.

В два счета преодолев лестницу, она помчалась по коридору второго этажа, отперла дверь и с грохотом закрыла за собой, тут же принимаясь запираться.

– Регина! – крикнул Рудольф с той стороны.

– Иди назад! – ответила Регина. – Немедленно!

За дверью послышалась возня, а затем все стихло. Регина знала, что он не ушел.

Хрустя стеклом под подошвами тапочек, она на ощупь добралась до прикроватной тумбочки и подожгла последнюю свечу, оставшуюся в канделябре. Неровный свет озарил комнату, заблестел на сотне осколков, усеивающих пол, и утонул в сухих лепестках рассыпанных роз.

– Должно быть, вы в ярости, да? – прошептала Регина, осматривая комнату, стараясь ступать так, чтобы не наткнуться на крупные стекляшки. – Вас выдернули, считай, силой. А ведь вы так прятались… И все-таки вышли два раза, чтобы меня убить. Я дам вам шанс. Только не зевайте, а то я узнаю все ваши секреты. А у вас их немало, не так ли?

Она прошлась от стены до стены, прислушиваясь. Побарабанила ногтями по спинке кресла, огладила резьбу, цепляясь подушечками за мелкие шероховатости под лаком, потом выглянула в окно – пятно света от фонаря размазанным желтком лежало на снежной глади.

Нить жгла ей кулак, подсохшая под носом кровь стянула губы коркой, а сердце в груди переворачивалось так, будто выступало под куполом цирка – но это сейчас не имело никакого значения.

Регина никогда еще не была такой сильной, такой уверенной. Такой смелой. В комнате пахло страхом, пахло гневом и ужасом – и ничто из этого ей не принадлежало.

Постель стояла посреди комнаты, как огромный гроб – не хватало только четырех свечек по углам. Корделия любила свечи, любила бархат и черный цвет. Ей нравилось, что ее покои похожи на готическую опочивальню. Ей нравилось думать, что она мертвая принцесса, что она драматический персонаж, застрявший в заколдованном замке – и это было действительно так.

Регина прилегла на постель, посмотрела в потолок. Интересно, сколько раз миссис Блэквуд лежала так же, не в силах уснуть, и смотрела на лепнину, прячущуюся в темноте?

Нет, подумала Регина, она лежала не так. Заерзала, выискивая позу поудобнее, и крутилась до тех пор, пока не уткнулась лицом в подушку, обтянутую шелковой наволочкой. Она пахла слезами – но не яростными или отчаянными, а тихими, совсем неслышными. Смирившимися с потерей.

Регина прижалась щекой к призрачной влажности, медленно вдыхая соленый запах. Потом медленно встала и снова заходила, чуть покачиваясь при каждом шаге. Свеча на тумбочке неустанно трепетала, пламя с треском моталось в разные стороны. Нить резала пальцы, натягиваясь все сильнее.

– Ваш сын был разбит новостями. Вы столько лет хранили эту тайну, и вот пришла я и начала рыться в ваших вещах. Он бы все равно узнал, вы ведь понимаете? Вы ничего не скрыли, не успели. Со мной или без меня, он бы увидел альбом, и тогда…

Ей показалось – или может, нет – на последних словах чуть дернулась штора.

– Бог его знает, сколько всего еще я смогу раскопать. Ведь это явно не единственный ваш секрет, так? Вы что-то еще здесь прячете. Или может, внутри себя. Я перетрясу здесь каждую подушку, каждое платье. Рудольф разрешил мне абсолютно все – на правах его женщины. Может, мне сделать из вашего крыла свое? Он в конце концов согласится, даже если придется уговаривать.

Регина схватила с постели подушку и небрежно потрясла ее, бросив:

– Начну с кровати – вышвырну это старье к чертовой матери. Прорублю в стене еще одно окно, а то здесь темно, как в склепе.

И в этот раз Регина увидела совершенно явно: штора снова шевельнулась.

Что-то в этой комнате пробуждалось ото сна – а может быть, выбиралось из глубин сумрака.

– Или мы вообще продадим этот дом. Он мне не нужен. Наверняка все богачи города соберутся, чтобы купить родовое гнездо Блэквудов, и им будет плевать, что дом проклят. Как вы на это смотрите? Вы так стремились сохранить семью под одной крышей, а этой крыши вскоре вообще не будет.

Ужасающий мороз опалил ее и без того пострадавшую спину – а с ним и волна удушающего ужаса. Регина резко повернулась и замерла, пригвожденная к месту.

Явилась. Хозяйка крыла явилась и попалась на крючок, прикрытый нехитрой наживкой.

Корделия выглядела совсем не так, как на фото; от добродушного выражения лица не осталось ничего, все сожрала ледяная ненависть; тонкие сухие руки взметнулись вверх и тут же схватили Регину за горло, сильно сдавливая.

Сейчас или никогда!

Регина всхрипнула, лишившись воздуха, раскрыла ладони, упуская нить, и вцепилась в ее шею, тут же проваливаясь в чужие воспоминания с головой.

Глава 25

Они познакомились, когда Корделии было семнадцать, а Виктору – тридцать. Точнее, их познакомил ее отец, и представил Виктора, как очень хорошего друга семьи и лучшего бизнесмена города.

Корделия никогда не видела его прежде, и это было к лучшему – встреться они раньше, и она тут же потеряла бы голову и не смогла бы думать ни о чем другом. Так, по крайней мере, она закончила школу.

Виктор был воплощением всех ее тайных желаний: высокий, с широкими плечами и узкой талией, медноволосый и зеленоглазый, он выделялся на фоне всех ее ухажеров-сверстников – сутулых, нескладных, с непроходящей россыпью прыщей. Серьезный и ответственный, всегда заранее приезжавший на свидания и терпеливо дожидающийся, пока она соберется, а после открывающий для нее дверцу кабриолета и вручающий огромные букеты – как она могла не влюбиться?

Корделии завидовали все подружки из пансиона – весь выпускной год он развлекал ее и слушал ученические истории, подчас глупые, но всегда искренние и веселые. Она заливала растаявшим мороженым кожаный салон машины – Виктор только улыбался и протягивал салфетки. Она засыпала в кресле, устав от поездок по пригороду – он возвращал ее домой, передавая с рук на руки отцу. Он дарил ей подарки, огромные коробки с бантами – и она принимала все до единого, с восторгом и благодарностью.

Корделия никогда не скрывала от матери своих чувств. Так вышло и в этот раз – как только стало очевидно, что вся ее голова заполнена Виктором, Корделия пришла и честно об этом сообщила, ожидая чего угодно, только не одобрения. Но мама внезапно пришла в полный восторг.

– Вот он – тот, который тебе нужен, – заявила она, гордо улыбаясь. – Моя девочка выбрала себе идеального мужа.

То, что она на самом деле ничего не выбирала, дошло до нее много, много позже. Но тогда она только с недоверчивой улыбкой повернулась к отцу – а он уже планировал, как славно будет стать частью семьи Блэквуд.

Тогда браки по расчету были частым явлением: хорошие семьи, деньги, связи, здоровые потомки – почти как с породистыми суками и кобелями. Но Корделии не нравилось думать о себе в таком роде, нет, она была принцессой, собирающейся войти в поместье Блэквуд на правах хозяйки – и это ощущение понравилось ей до безумия.

На свадьбе крошечное личико довольной невесты едва виднелось из-за пены белоснежного кружева на платье и фате. Пышный сумасшедший начес и высокая прическа, яркий макияж – Корделия хотела выглядеть немного взрослее рядом с Виктором, импозантным, статным и серьезным. Она была так хороша, разрумянившаяся от удовольствия и шампанского, так красива в своем наряде и с букетом, что не могла пройти мимо зеркала, не полюбовавшись на отражение. И каждый раз подмигивала себе.

Настоящая принцесса.

Церковь утопала в цветах. Они окутывали высокие колонны и алтарь, свисали с потолка, тяжело покоились в объятиях гостей. Сквозь окна лился нежный свет весеннего солнца. Мир был подернут легким муаром – это мешалась фата, опущенная на лицо. Сквозняк от распахнутых настежь дверей разгонял насыщенный запах, делая чуть легче, но голова все равно шла кругом.

Она запомнила тот день во всех подробностях – отец медленно вел ее к алтарю, и она шла так плавно и торжественно, будто плыла по воздуху. Взгляды каждого, абсолютно каждого в церкви были направлены только на нее, а подружки невесты, выстроившиеся в ряд у алтаря, завистливо прикусывали губы – такой завидный жених был всего один, и он достался Корделии. Мама прикладывала платок к глазам и улыбалась, и будущие свёкр и свекровь внимательно разглядывали ее с ног до головы – как диковинную зверушку.

Впереди Корделию ждал Виктор – весь в черном, кроме рубашки, с цветком в петлице, серьезный, как гранитная скала. Корделия улыбнулась ему – и он улыбнулся в ответ, скромно и мягко.

Вслед за священником она послушно повторила слова из клятвы, а потом теперь уже супруг поднял фату с ее лица, и на губы лег его взгляд – мутно-зеленый, как тенистое болото.

Отмечали шумно, с помпой – целый ресторан, полный гостей, большинство из которых Корделия никогда прежде не видела – сплошь знакомые и коллеги родителей и Виктора. Серьезные, статные господа и дамы, окутанные запахом бренди, сигар, и пудровых духов. Она умела быть собой в их обществе, потому что ее родители были такими же. Она чувствовала себя прекрасно, потому что училась быть там всю свою жизнь.

Виктор отвез ее в свадебное путешествие на острова, где они потерялись почти на месяц. Корделия, прежде не видевшая океана, была полностью очарована; бесконечная синева за узкой полосой белоснежного песка оставила на сердце неизгладимое впечатление.

Они просыпались, слипшиеся в объятиях, и шли купаться, потом долго завтракали, объедаясь местными фруктами. Кроме них, здесь больше никого не было, а это означало, что Корделия могла сходить с ума целыми днями, с воплями носиться по берегу, собирать полные корзинки ракушек и петлять по джунглям вместе с Виктором, смиренно следующим туда, куда она хотела.

Вполне вероятно, он мог достать звезду с неба, если бы она того пожелала – но ей было достаточно того, что у нее уже имелось – его беззаветная, элегантная и сдержанная любовь и внимание.

Они грелись в этом состоянии целый месяц, а когда пришло время возвращаться в город, к тому времени уже укрывшийся пеленой осеннего дождя, Корделия не смогла сдержать слез – это было настоящим возвращением из сказки в серый мир.

Потянулась семейная жизнь.

Никакой очаг хранить не пришлось – всем хозяйством железной рукой руководила мать Виктора, Виктория. Властная, суровая женщина, она не проявляла к Корделии никаких чувств – ни теплых, ни негативных, и не скрывала, что впустила ее в свою семью лишь ради продолжения рода. Ее супруг Эрик, ранее заправлявший бизнесом, давно отошел от дел, уступив все Виктору, и медленно сходил с ума от скуки, шатаясь по особняку.

Корделия за неделю изучила дом с крыши до подвала – она забралась в самые отдаленные уголки и комнатки, обследовала все пристройки и аллеи, пруд, лес и часовню. Новизна быстро закончилась – и вдруг с Виктором тоже все оказалось не так гладко.

Еще до свадьбы он предупреждал, что уделяет работе много времени, и со временем Корделия поняла, насколько – его не было дома целыми днями, и даже на выходных он подолгу сидел в своем кабинете, позабыв про весь мир.

По субботам к нему приезжали друзья на традиционный вечер покера. Они собирались в одной из гостиных за столом, распивали бренди и кофе, много курили и ставили небольшие суммы. Иногда Корделия с удовольствием присоединялась к ним за столом, и это было действительно здорово. Их не волновал ни ее юный возраст, ни некоторый недостаток знаний – они смеялись с ее шуток и охотно проигрывали свои деньги – удачные карты каким-то образом так и липли к ее маленьким рукам.

Но потом Виктор отменил один вечер ввиду занятости, потом второй, и мало-помалу они прекратились.

Спустя несколько месяцев она возненавидела и гулкие коридоры особняка, и продуваемые сквозняком окна в гостиной, и даже огромный, постоянно влажный от весенней сырости сад – все было ей не мило. Никакой болтовни с прислугой; вездесущая Виктория следила за этим, как коршун, и жестко пресекала любые попытки сблизиться с горничными и поварихами. Ее влияние было невозможно переоценить, здесь у Корделии не было никаких шансов: прислуга слушалась только старшую миссис Блэквуд, все в доме делалось исключительно исходя из ее пожеланий, и семья ходила строго по той линии, что чертила она.

Подруги тоже не приезжали: им хватило нескольких визитов, чтобы понять, что абсолютно все, кроме Корделии, им не рады. Да они и сами не всегда могли сдержать завистливые вздохи при виде дорогого убранства комнат. Они иногда виделись в городе за чашкой кофе, но это была уже не та нежная пансионатская дружба – ее время давно прошло.

Пару раз Корделия уговаривала Эрика выпить с ней чаю и поболтать, и он был довольно милым, но потом, видимо, что-то случилось, и он стал с ней холодным и отстраненным. Должно быть, Виктория не одобрила их совместное времяпрепровождение.

Раньше она не замечала, какой Виктор, слишком поглощенная собственным счастьем. Точнее, раньше она видела его в другой обстановке – но стоило ему вернуться из путешествия, и он пересох, как река без питающих ее ручьев. Теперь, когда ее смех не мог растопить мороз, наросший на стенах дома, она наконец увидела: Виктор не смеялся, даже когда был счастлив и не повышал голоса, не ругался, даже когда был сердит, и максимумом проявления его эмоций была улыбка или поджатые губы.

Корделия знала, за кого выходила замуж, и его отстраненное поведение не стало сюрпризом. Она просто думала, просто надеялась, что ее задора, ее кипящей юности, ее шума хватит, чтобы сдвинуть стены, которыми он себя окружил – или окружила вся его семья. Но вместо того, чтобы расшевелить супруга, Корделия медленно застывала сама.

Виктор был щедр сверх всякой меры – еще в первую неделю совместной жизни он за завтраком обронил небрежное «трать столько, сколько считаешь нужным», и Корделия удивилась – родители контролировали каждую ее покупку. Спустя какое-то время она робко принесла домой первый пакет из магазина и была в полном восторге – Виктор одобрил платье и добавил: а почему всего одно?

Корделию прорвало. Вскоре в супружеской гардеробной закончилось место – и Виктор отдал ей во владение целое крыло, отмахнувшись от не одобрившей матери – и, пожалуй, впервые пойдя против нее.

Со временем Корделия, смирившись с тем, что хозяйкой в доме ей не быть, стала просто его украшением, как дорогая китайская ваза или огромная люстра, сверкающая хрустальными подвесками. Она уезжала в гости к родителям, выносила гору пакетов из бутиков, разоряла ювелирные магазины, и это действительно помогало – правда, ненадолго.

Виктор действительно любил ее – сухо, сдержанно, тихо – но любил. Должно быть, иначе он просто не умел, и глядя на его родителей, было понятно, почему. Корделия постоянно была полуголодная – ей не хватало прикосновений, объятий, эмоций, страсти. Она хотела, чтобы он кричал о своей любви на весь мир, чтобы устраивал сцены ревности, когда она отсутствовала слишком долго, чтобы страстно мирился с ней, в конце концов, заступался за нее перед матерью, а лучше бы, чтобы вообще отстранил ее от дел и передал все в руки Корделии. Но этого не случилось.

Корделия медленно, но верно, начала засыхать.

Не распакованные пакеты копились на полках шкафов, а она равнодушно смотрела сквозь них, крутя пластинки и ковыряя ногтями лак на кресле.

Она знала, что Виктор знал об ее унынии, и честно пытался измениться: привозил огромные букеты, возил ее по ресторанам и на концерты, на приемы, фуршеты и в путешествия – и какое-то время это помогало. Но потом они возвращались в поместье, где из окна на них осуждающе смотрела Виктория, цепко сжимающая в сухих пальцах бокал коньяка, и все возвращалось на круги своя.

В отчаянной попытке найти свое место она увлеклась дизайном одежды и извела не одну сотню метров шелка, прежде чем поняла: быть создателем ей неинтересно. Швейная машинка и манекены переехали куда-то на чердак и в супружеской спальне снова запахло слезами.

Ей думалось, что ребенок сможет сделать ее счастливой. Маленький теплый сверток на коленях, мило морщащий свой крохотный нос – что может радовать больше? Продолжение ее самой, продолжение любимого мужа. Она была готова отдать голову на отсечение, что и бабка с дедом оттаяли бы тут же, покажи она им новорожденного. Просто не могли не.

Корделия смотрела на дизайнерские кроватки и мечтала: вот оно, ее призвание – быть матерью. Виктор не сможет устоять перед младенцем, он точно откроет в нем новые грани любви. Как огромная плотина, которую прорвало, он окутает любовью крошку сына или дочку – а вместе с тем и молодую мамочку.

Окрыленная идеей, Корделия пришла к Виктору и выложила перед ним свои мысли – но неожиданно Виктор не пожелал заводить детей, и страшно разозлился – впервые за время их брака.

Тогда они поссорились в первый раз, и страшно обиженная Корделия собралась и улетела в очередное путешествие, чтоб прийти в себя. Даже толком не смотрела, куда купила билеты, просто бросила в чемодан охапку вещей и туфли, прыгнула в такси и умчалась, поливая слезами рукава блузки.

Так она оказалась в Праге – старой, степенной, и очень-очень красивой.

И влюбилась. Правда, не совсем в город, а в того, кто ей его показывал.

Не знавшая языка, она наняла для себя гида, который водил ее по достопримечательностям и ресторанам, и как-то совсем невзначай познакомил со своими друзьями. И вот тогда началась совсем другая жизнь – полная тусовок, танцев до утра, хохота до боли в животе и наконец, любви, такой, как Корделия хотела.

Громкой – он пел ей под мостом, не стесняясь быть услышанным. Чувственной – он в исступлении шептал ее имя, целуя в висок, утомленный после ночи, полной ласк и страсти. Жадной – он ревновал ее к каждому случайному взгляду, к звонкам от Виктора, к самому солнцу, что посмело смотреть на ее обнаженную спину сквозь распахнутые окна.

Неспособный произнести ее полное имя, чопорное и сухое, он сократил его до нежного и легкомысленного Делли – и именно такой она рядом с ним и была.

Она прожила в Праге два месяца, целую маленькую жизнь, и переносила дату вылета несколько раз – он был в гневе и кричал, что выбросится из окна, если Делли – его Делли – оставит его. И она млела, сходила с ума от грязного восторга, и никак не могла ему отказать, конечно же, она просто не могла бросить его. Она садилась рядом и гладила его по темным волосам до тех пор, пока в поблекших глазах не загорался призрачный свет – и тогда они становились похожими на луну, которую она видела в темноте.

Сотни проявленных фотографий, десятки дешевых браслетов со стеклянными бусинами и узлами, миллионы поцелуев, рассыпанных по коже – Корделии было мало.

Любить его было удовольствием – он всегда парил в небесах, постоянно поглощенный идеями и замыслами, делящийся со своей музой всем, что приходило ему в голову, воздушный, стремительный, легкий.

Вместе они купались в фонтанах, пугая бродяг, а потом сидели на ступеньках храмов и дрожали от холода, роняя из ладоней простецкий завтрак, прихваченный с собой.

И когда она наконец улетела, наврав ему о датах, ее сердце с ней не отправилось. Оно осталось там, в его крошечной квартире на последнем этаже, запутавшееся в скомканных простынях и его волосах.

Делли больше не существовало – она выбросила ее в мусорное ведро в аэропорту вместе с браслетами. Корделия вернулась домой, привезя с собой множество покупок и фотоальбом.

А позже стало известно, что она привезла еще кое-что.

Она узнала об этом так же, как любая другая женщина. Первым желанием было пойти и во всем сознаться, тут же попросить развод и уехать обратно.

У них был брачный договор, но Корделия, наивная дурочка, никогда его не читала. Это дело было для семейного адвоката, не для нее. Тогда она впервые об этом пожалела. Но даже не зная содержания, она понимала – в случае развода она бы не получила ничего. А возвращаться к родителям, да еще и с ребенком… Они бы не пустили ее на порог. Единственная дочь, наследница, приходит из брака, нагуляв на стороне. Это бы стало ее крахом.

Как она могла обречь своего ребёнка на такую жизнь?

В этом большом мире она была всего лишь канарейкой – ничего не умеющей, порхающей по особняку.

Мучаясь совестью, Корделия бросилась к мужу, чтобы обвиться вокруг него, как кошка, и позабыть чужие руки и губы. Чтобы стереть ощущения, закрыть их другими и больше не вспоминать. И в конце концов, ей это удалось; не сразу, но она забыла его голос и смех, его прикосновения, его любовь – бурную, как горный поток, и такую же разрушительную.

Жизнь снова превратилась в широкую, спокойную реку.

Спустя положенное время родился очаровательный мальчик – крупный, розовощекий, темноволосый и сероглазый. Он почти не плакал, только кряхтел, хмурил свои прозрачные брови, и хватал ее за палец своими ручками.

Виктор растаял, как только увидел в ворохе кружев его крошечное круглощекое лицо.

Он так боялся сделать что-то не то, когда впервые брал его на руки – неловко, неуклюже, с большим трепетом и слезами на глазах. А Корделия все вытирала его мокрые щеки и улыбалась, улыбалась, и была совершенно, бесконечно счастлива.

Она изменила все. Она изменила мужа, вдохнула в него жизнь.

– Он так похож на тебя, – сказал Виктор.

Корделия лишь кивнула.

Она оказалась права – при виде младенца смягчилась даже ледяная Виктория. Стоило ей подержать его на руках, и она внезапно превратилась в нежнейшую бабушку – впрочем, отношение к Корделии никак не поменялось. Эрик не проявлял большого интереса к Рудольфу, но исправно приносил горы игрушек, умудряясь всегда выбирать не по возрасту.

Малыш не доставлял никаких проблем – ел, спал, и таращился на мир своими глазами-пуговками, каждый раз переворачивая что-то внутри Корделии. Она влюбилась в него сразу же, как увидела, или может, даже раньше, когда узнала, что он родится. Вечерами, укачивая крошечный комок, она прижималась носом к макушке, покрытой редкими волосами, вдыхала их аромат и ее сердце переполняла радость.

Виктор больше не работал больше положенного времени, все чаще оставался дома. Корделия купалась в его внимании, как в горячей ванне – он наконец привык обнимать ее и целовать, привык, что она любит греться у него под боком, как птенец под широким крылом матери. Узнал, что она обожает пить зеленый чай и поглощать сладости, сидя в глубоком кресле в голубой гостиной.

А еще он узнал, что Рудольф умеет хватать его за ворот рубашки и очаровательно кряхтеть, что Рудольф прекрасно спит и не беспокоит по ночам, что он радуется, когда его катают в коляске по туманным аллеям и не переносит, когда его туго пеленают.

– Почему ты не хотел детей? – спросила как-то Корделия, глядя, как Виктор укачивает на руках сопящего Рудольфа – умиротворенно, размеренно, как маятник.

– Я боялся, что их постигнет участь Блэквудов, – ответил он спустя долгое молчание. – Мы мрем, как мухи. Мы сходим с ума. Все еще боюсь.

Было что-то такое в его голосе, отчего Корделия выпрямилась и отставила свою чашку на столик. Что-то обреченное. Словно он готовился к краху.

– Что за мысли, милый? – спросила она удивленно. – Вся твоя семья в порядке. Виктория процветает, Эрик тоже в порядке. Посмотри на Рудольфа – он здоров, хорошо ест и быстро растет. Так нужно ли беспокоиться и думать о прошлом?

Виктор тогда не ответил, и сделал вид, что слишком занят свертком в своих руках. И Корделия не знала, что конкретно помогло – может, он впечатлился тем, что его маленькая легкомысленная жена впервые заговорила так серьезно и уверенно, а может, просто потому что отчаянно хотел поверить, но результат был налицо – из его осанки ушло напряжение, а губы все чаще растягивались в улыбке.

– Я бы хотел еще дочку, красивую, как ты, – сообщил он спустя какое-то время.

Разве Корделия могла ему отказать?

Планы не совпали с реальностью – вторым ребенком стал мальчик. Тоже крупный, практически задушенный при долгих родах, посиневший – и все равно красивый.

Мальчика назвали Себастианом – конечно же, в честь деда. Корделия была против, но Виктория настояла.

Это было всего лишь имя. Но она его не выбирала.

Виктор не был расстроен тем, что это не девочка. Казалось, что второй ребенок вдохнул в него еще больше жизни: он с энтузиазмом занимался воспитанием Рудольфа, который к тому времени уже вовсю болтал и исследовал особняк, и с удовольствием нянчился с Себастианом, по ночам опережая нянек.

Второй внук был щедро оплачен. Виктория со скупой улыбкой преподнесла Корделии фамильные серьги – два огромных прозрачных бриллианта в белом золоте. Корделия так же скупо улыбнулась в ответ, поблагодарила и спрятала бархатную коробочку в сейф.

Дни бежали быстро; Себастиан рано встал на ноги и заговорил, и вскоре уже занимал все время старшего брата, благополучно сбегая от няньки. Рудольф был полностью очарован: крошечной ручкой Себастиан вцеплялся в его рукав, и они вместе шли по своим маленьким делам, отдаляясь от дома все сильнее и сильнее – пока не добрались до забора.

Корделия смотрела на видневшиеся вдалеке кованые ворота и боялась думать о том, что однажды Рудольф может отсюда уехать, и оставить ее одну. Не они оба – всегда Рудольф. Он остался на первом месте, и ничего не могло этого изменить. Ему было достаточно бросить на нее один взгляд своих пыльно-серых глаз – и Корделия была готова подарить весь мир. Но Рудольф в этом не нуждался, пока его интересовал только брат, и чем с ним можно заняться.

Раньше они с Корделией проводили много времени вместе – она любила читать ему вслух, они собирали башенки из кубиков, и делали множество других важных для него вещей. Теперь все это можно было делать с Себастианом – и он начал отдаляться.

Корделия никак не могла с собой совладать – ее сердце оказалось недостаточно большим для обоих детей. Сквозь слабую привязанность в ней начала прорастать едва ли не неприязнь – бойкий мальчик увел у нее Рудольфа, полностью завладел его вниманием и практически не расставался с ним.

Когда младшему сыну исполнилось два, появились первые признаки того, что Викторию покидает разум – она бродила по коридорам в поисках непонятно чего, постоянно бормотала что-то бессвязное и терялась в особняке, который сама же и перестраивала в прежние годы. Затем начала испражняться под себя, перестала следить за внешним видом. Ее память стремительно слабела – прежде помнившая наизусть по именам всю прислугу, все счета, она не могла вспомнить имя «горячо любимой» невестки.

Следом за ней подкосило и Эрика – он всегда был ведомым, вьюном, обвивающим свою жену, и теперь, когда крепкая опора вдруг подкосилась, тоже сломался и рухнул вниз, догоняя ее в безумстве.

Корделия видела, что их состояние делает с Виктором: он то пропадал на работе, не желая видеть истерики матери, то прятался в кабинете. Его любовь, до сих пор текшая щедрым потоком, начала пересыхать – ему было не до того. Виктор бросился на поиски решения: нанял лучших врачей, пригласил самых именитых профессоров, оборудовал комфортабельные покои, чтобы родители не травмировались, категорически отказавшись помещать их в специальную больницу.

Мальчики, не понимая, почему в доме вдруг стало так мрачно и скорбно, повсюду таскались за матерью, требуя восполнить недостаток внимания от отца – и неожиданно Корделия поняла, что тащить эту ношу в одиночку слишком тяжело.

В день, когда умерла Виктория, рыдал один Виктор – Корделия, глядя на богато украшенный гроб, прикладывала платочек к сухим глазам и думала, как переедет в практически освободившееся крыло – Эрик тоже был совсем плох.

Он надолго не задержался; последовал за супругой в течении полугода, успев перед этим знатно попортить нервы сиделкам – его выходки были поистине ужасающими. Несколько раз он умудрялся сбежать из-под постоянного присмотра и напугать братьев – после этого Себастиан заикался несколько дней, а Рудольф замкнулся в себе и долго отказывался спать без света.

Виктор был безутешен; он ездил на кладбище с огромными букетами, выплакивал там все глаза и все время твердил, что закончит так же – безумным, потерявшим последние крупицы рассудка. Корделия стала все чаще с раздражением вставать из-за стола, не выдержав его скорбного лица и наполненных болью речей.

Как она должна была его понять? Как должна была прочувствовать его боль, если и Виктория, и Эрик никогда даже не пытались стать для нее семьей? Как могла скорбеть по тем, кто так и не принял ее в доме?

У него было два прекрасных сына, у него была великолепная жена, а все, чем он жил – кладбище и работа.

Возможно, они бы так и закончили – прячась по разным комнатам, тихо угасая в своих чувствах – но судьба распорядилась совсем по-другому. Спустя месяц после похорон стало известно, что Корделия вновь беременна – на этот раз двойней.

Это было не совсем ожидаемо; впрочем, Корделия обрадовалась и поспешила сообщить чудесную весть супругу.

– Какая разница, если в конце концов мы все умрем? – ответил он, глядя на нее сквозь пустой стакан из-под виски.

Корделия посмотрела на его стеклянные красные глаза, оглядела разворошенный кабинет; сдернутые в одну сторону темные шторы, заваленный бумагами стол, блестящую под настольной лампой пузатую бутылку и лужицу разлитого виски.

– Да пошел ты, – сказала она спокойно, повернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Они не разговаривали почти два месяца. Виктор поселился на работе, выгребая из одного аврала в другой, а Корделия ожесточенно опустошала магазин за магазином, надевала вещь один раз и после засовывала обратно в пакет, велев прислуге куда-то ее пристроить.

На пятом месяце беременности умерла ее мама – тихо и без драмы. Давно развёдшийся с ней отец даже не приехал на похороны – впрочем, Корделия его и не ждала. Он был где-то на островах; может, нашел себе кого-то другого.

Мама не говорила о нем во время телефонных звонков или редких встреч. Она больше любила поболтать о свежих сплетнях города, о модных стрижках и платьях – и уж в этом всем Корделия была мастером. Все новости стекались к ней на светских раутах, и за долгие годы шопоголизма в ней укрепился особенный, неповторимый стиль.

Корделия вернулась в родительский дом. Он сильно изменился за эти годы, но остался таким же теплым и уютным, хранящим в себе воспоминания о счастливом детстве и трепетной юности. Правда, ее не встретил аромат фирменного маминого пирога.

Она похоронила ее со спокойствием в душе – отчего-то ей казалось, что мама присмотрит и за ней, и за детьми. И это приносило покой, даже несмотря на то, что сердце обливалось слезами.

Корделия осталась в ее доме на несколько дней, чтобы уладить все дела и погоревать в одиночестве. Дети дожидались ее в особняке вместе с нянями – ни к чему им было в этом участвовать.

Вечером она сидела на качелях в саду, гладила свой еще небольшой живот и думала: а может, забрать детей и остаться здесь навсегда? В конце концов, мама завещала ей все свое имущество, и после развода на ее счетах осталась хорошая сумма. Да и Корделия за рождение детей получила «гонорар», прописанный в брачном договоре. Они не пропадут в нищете, они будут жить хорошо. Дети смогут получить достойное образование, может, она сама найдет занятие по душе. Поймет, кто она такая, когда за спиной нет никого, кто мог бы на нее влиять.

Она просто поставит Виктора перед фактом, и ничего не станет объяснять. Что ему можно растолковать? Он не в себе, он тонет в работе, сколачивая состояние – как будто оно недостаточно большое. Ему стоило жениться на денежном мешке, уж к нему Виктор точно смог бы найти подход.

Укрепившись в решении, Корделия вернулась домой, чтобы выспаться – а утром под дверями ее ждал Виктор, совершенно трезвый, непривычно взволнованный и с букетом цветов.

– Прости меня, – взмолился он, роняя лилии на крыльцо, чтоб поймать ее руки в свои и покрыть лихорадочными поцелуями. – Прости! Я был таким идиотом! Я больше никогда тебя не обижу!

…Родились близнецы, маленькие и хилые, но кричащие так пронзительно, что не осталось никаких сомнений: они бойцы, которые выживут.

– Ты исполнила все мои мечты! – воскликнул Виктор, едва войдя в палату.

Уставшая Корделия, державшая на руках Серену, только улыбнулась. Теплые чувства по отношению к Виктору окончательно заглохли, и где-то в душе остывала жалкая кучка пепла.

Но детям нужен был отец – и она не могла лишить их его.

Мальчишки полюбили сестер беззаветно, всем сердцем – едва дождавшись, когда они начнут хоть что-то соображать, они, уподобляясь отцу, начали носить им букеты, сорванные в оранжерее и на клумбах, и по очереди читали сказки из толстых книжек, осторожно поправляя крошечное одеяльце.

Это было идеальное, счастливое время. Виктор наконец пришел в себя и снова окружил любовью свою семью; впрочем, Корделия сохранила в сердце немного недоверия по отношению к нему, и в любом действии сначала видела подвох, а уже потом радовалась, позволяя тревожному кулаку выпустить сердце из захвата.

Ясным осенним днем Корделия, устроившись в кресле под сыплющим листьями дубом, читала журнальчик, и лениво покачивала ногой люльку с малышками – они плотно поели и только что заснули, давая ей отдохнуть.

Издалека доносились веселые голоса; дворники убирали опадающие листья, собирая их в кучу. Это было бесполезное занятие – Корделия знала, что стоило им отвернуться, и эта куча будет раскидана Рудольфом и Себастианом, которые как раз где-то подозрительно притихли.

Осенний сад был так прекрасен, так чудесен – было что-то умиротворяющее в медленно засыпающей природе. Еще не остывший ветер трепал выбившие из прически волоски, щекочущие лицо, и доносил до носа аромат последних поздних цветов.

– Мальчики! Не вздумайте! – послышался испуганный женский голос.

Корделия поморщилась и перелистнула на следующую статью. Опять няньки не углядели за сорванцами.

– Мальчики! Себастиан!

В голосе было столько ужаса, что он хлестнул Корделию бичом прямо по спине; она подняла взгляд от журнала и похолодела.

Стоящий на перилах балкона Себастиан, крепко державший в руках огромный зонтик, прыгнул вниз, радостно вереща, рухнул на розовые кусты и скрылся под зонтом, что-то мяукнув.

Она вскочила на ноги и побежала туда, где уже суетились няньки, кудахча перепуганными курицами. Зонтик был оперативно поднят наверх, и под ним обнаружился целый, хоть и поцарапанный Себастиан.

Запыхавшаяся Корделия вздернула его за шкирку на ноги – от подчинился с недовольным возгласом и дал себя осмотреть.

– Это чертов третий этаж! – рявкнула она, убедившись, что все в порядке. – Ты соображаешь, что творишь?!

– Мама, не ругай его, пожалуйста, мы не хотели, – раздалось сверху виноватое.

Корделия подняла голову – растерянный Рудольф стоял на балконе. Усилившийся ветер рвал зонтик у него из рук.

Похоже, надвигалась буря.

Они оба были наказаны.

Каково же было ее удивление, когда она спустилась в холл и увидела, как мальчики преспокойно играют в машинки, разгоняя их от стены до стены.

– Папа разрешил, – пояснил Себастиан, пожимая плечами.

Воспитательная мера пошла коту под хвост – уже в тот же день они с гиканьем носились по саду, размахивая над головами мечами. Слава богу, деревянными – те, которыми пользовались предки Блэквудов, были надежно заперты и оставались недосягаемыми. Впрочем, они и этими умудрялись наставить друг другу синяков и шишек.

Спустя неделю садовнику пришлось снимать их с ветки старого дуба – они залезли, подобно уличным котам, по совершенно гладкому стволу, а обратно спускаться уже побоялись. Они не вопили и не звали на помощь – знали, что, если Корделия увидит, им попадет. Но она все равно узнала.

Во всех бедовых затеях идейным вдохновителем выступал Себастиан. Рудольф не был ведомым – просто он слишком любил брата, чтобы оставить его в одиночестве, или сдать его планы родителям.

Однако, они наполняли иссохший дом шумом и жизнью – правда, не совсем в хорошем смысле; вылетая из-за угла, как пробка из перетрясенной бутылки шампанского, они сбивали все на своем пути, и порой даже этого не замечали.

За ними было невозможно уследить – они пользовались кухонным лифтом, чтобы перемещаться между этажами, и когда Виктор по своей дурости показал им тайные проходы по поместью, превратились в настоящих взломщиков, с легкостью дуря и меняющихся каждые несколько месяцев нянек, и охранников, и мать. Так, она лишилась половины коллекции фарфоровых собачек, стоившей баснословных денег, нескольких ценных ваз и наконец, ей пришлось поставить на двери гардеробной замок против воров – их маленькие цепкие ручонки добрались до ее сокровищ.

– Какое счастье, что они еще не научились ходить! – воскликнула Корделия в сердцах, наблюдая за тем, как близнецы ползают по толстому одеялу, расстеленному на полу.

Буквально час назад Себастиан был вызволен из плена осенней грязи близ пруда: он дергался и орал там до тех пор, пока его не услышали и не пришли на помощь. Резиновые сапоги безвозвратно засосало в трясину. В этой затее Рудольф не участвовал – он прилежно делал уроки, разумеется, сразу за двоих.

Казалось, не существовало такой силы, чтобы удержать Себастиана на месте. В отчаянии Корделия пригласила в поместье учителя музыки, уже особо ни на что не надеясь.

Загнанный в гостиную Себастиан был заперт на ключ вместе с ним. Корделия подслушивала под дверью столько, сколько могла, а потом все-таки ушла к близнецам, требовавшим внимания.

Что-то изменилось в Себастиане: спустя пару часов он показался из гостиной с резко посветлевшим лицом, и потребовал, чтобы учитель приезжал к нему и дальше.

– У него потрясающий талант, – заявил ей вышедший следом учитель. В его голосе слышалось едва ли не благоговение.

Корделия выдохнула с облегчением.

Себастиан оказался действительно невероятно талантливым – он с легкостью впитывал все знания, что давал ему учитель, и воспроизводил любые показанные ему мелодии, практически не тратя времени на запоминание. Дальше было больше: он начал сочинять что-то свое, и день ото дня становился все искуснее, все лучше. Его руки и голова могли создать шедевр во вполне обозримом будущем.

И даже так у него оставалось достаточно времени, чтобы заниматься своими любимыми делами – доводить Корделию до нервного срыва. Он все еще придумывал дикие забавы, и волок за собой Рудольфа, и чем дальше, тем опаснее становились его выходки. Битые колени, вывихнутые ноги и руки, разбитые лица – этому не было конца и края. А самым страшным было то, что Виктор никак на это не реагировал, доверив Корделии справляться в одиночку.

Поздней весной следующего года Себастиана выловили из подтаявшего пруда. Он припадочно трясся, и даже не мог ничего сказать, только клацал зубами, как безумный, цеплялся за одеяло, не давая стащить с себя мокрую куртку и штаны и таращил глаза. Корделия могла поклясться, что там не было ни проблеска мысли.

Рудольф был рядом, и бесконечно извинялся. Корделия знала, что он пытался его отговорить, но не смог – он был слишком мягким по отношению к нему.

Казалось, вот оно: Себастиан наконец понял, что делать можно, а что нельзя, и больше не станет устраивать ничего подобного. Он клялся и божился, что всегда будет слушаться и не полезет туда, где опасно, что не станет ни во что втягивать Рудольфа и все внимание сосредоточит на музыке. И она хотела верить, честное слово, она хотела.

На контрасте с братьями близняшки никаких проблем не приносили – Серена постоянно что-то рисовала, в задумчивости сгрызая карандаши чуть ли не наполовину, а Сесиль обожала разыгрывать сценки – то она была русалкой, то принцессой, а иногда и безжалостным драконом. Плоды их увлечений повергали Корделию в восторг, и даже Виктор, когда выплывал из своих вечных занятий, благодушно улыбался и складывал очередной лист с рисунком в ящик стола в кабинете.

Спустя две недели садовник из леса близ часовни принес на руках корчащегося от боли Себастиана. Он не плакал, только кривил белое от ужаса лицо и повторял:

– Я кого-то видел. Я кого-то видел, мама!

Его нога была распухшей и посиневшей; вызвали врача.

Рудольф, такой же смертельно бледный, не отходил от Себастиана и сжимал его плечи так крепко, будто боялся, что он пропадет. Он вторил ему:

– Мама, он кого-то видел! Кто там?

Корделия, не сдерживая гнев, рявкнула:

– Откуда я знаю?! Сходите еще раз и посмотрите!

Повисла тишина; Себастиан побледнел еще сильнее и расплакался, икая и задыхаясь, а Рудольф прижал его к себе и посмотрел с таким укором, что Корделии тут же стало стыдно за свои слова. Но она не извинилась.

Врач диагностировал сильный вывих; несколько дней Себастиан передвигался по дому, прыгая на одной ноге, опираясь на поддерживающего его Рудольфа.

Терпение Корделии лопнуло.

Видел бог, она не хотела, действительно не хотела принимать решительные меры.

– Рудольф уезжает учиться в школу-пансион, – объявила она Виктору за завтраком.

Он оторвался от привычного созерцания чашки кофе и вопросительно поднял брови.

– Да? С чего вдруг?

Корделия взорвалась, как газовый баллон:

– А ты не видишь? Если он останется здесь, мы потеряем обоих сыновей! Я пытаюсь, я правда пытаюсь воспитывать их, но ты постоянно мешаешь мне!

– Если он так себя ведет, – начал Виктор медленно, тихо, так, будто увещевал бешеную лошадь, – не лучше ли отправить его?

– Кто будет за ним там следить?

Они не справлялись здесь, даже имея армию охранников, прислуги и помощников – что уж говорить про школу, где каждый предоставлен сам себе?

– А как же Рудольф? Ты о нем подумала?

– О нем я думаю в первую очередь, – огрызнулась Корделия – ее грудь уже распирало от боли предстоящей разлуки. – Но это единственный способ успокоить Себастиана.

– Тогда поступай, как считаешь нужным, – кивнул Виктор и вернулся к тому, что занимало его куда больше – к утренней газете.

Вот и все. Он прятался от нее за книгами, скрывался за дверями кабинета и теперь же отдельной спальни. Уходил в работу, и отказывался, просто отказывался смотреть на то, что происходило в реальном мире.

Как она могла тогда вернуться? Какой дурой она была!

Рудольф к своему отъезду отнесся спокойно: только кивнул и уточнил:

– Я сделал что-то не так?

– Нет, солнышко, – ответила ему Корделия, прикусив губы, чтобы не расплакаться. – Но так будет лучше.

Она не уточняла, кому именно лучше – а он не спрашивал.

Объяснить Себастиану так и не удалось.

– Мама! Мама! Ну пожалуйста! Я буду слушаться, я буду самым хорошим, честно! – рыдал он, вцепившись ей в ногу и волочась следом. – Только не увози его, не надо, ну мама! Я буду тебя слушаться!

Корделия, сотрясаясь от попыток сдержать слезы, молча захлопнула багажник машины, скрывая от себя чемоданы с вещами Рудольфа. Сам он стоял рядом с дверцей, теребил пуговицы на пиджаке с эмблемой новой школы, и был спокойным и серьезным – должно быть, сразу за двоих.

Себастиан взвыл снова, упал на дорожку и ударился головой о камень, повторяя, как заведенный:

– Не надо! Не надо! Не надо!

Корделия никогда не слышала таких криков и таких истерик прежде. Братьев следовало разодрать, разделить, не дать хаотичной силе разрастись до катастрофических масштабов. И развозя их по разным углам, она разрывала и себя тоже.

С отъездом Рудольфа в доме стало пусто и тоскливо. Серена и Сесиль постоянно спрашивали, где их старший брат – но это было как-то блекло, как-то незаметно, и прошло мимо Корделии. Она обнимала сестер, гладила по волосам, обещая, что он скоро приедет, но не вкладывала в свои слова ни капли чувств – все они натянулись до предела, пытаясь достать до Рудольфа, чтобы понять, как он там.

Себастиан не выходил из комнаты, постоянно рыдал и отказывался от еды. Он постоянно требовал позвонить в школу, чтобы поговорить с ним, и висел на телефоне, наматывая провод на кулак и воя в трубку – это не помогало. Он ободрал обои, сорвал шторы с карнизов и выбросил с балкона, разбил раковину и поджег кровать – но Корделия не отступила.

Когда спустя несколько недель он наконец появился на первом этаже, его глаза были мертвыми, а походка – шаткой, как у пьяного. Он прошел мимо Корделии так, будто ее не существовало, тяжело опустился на свое место и принялся за еду, без разбора запихивая в себя куски, давясь и не останавливаясь.

Потянулись унылые дни, наполненные беспорядочными покупками, бесконечной тоской, литрами китайского чая и вином по вечерам – Корделия все чаще находила себя в компании пары бокалов, и никак этому не сопротивлялась, радуясь, что может хотя бы спокойно спать. Ее личное солнышко обучалось премудростям и показывалось в поместье только на каникулах, и в эту пару недель всецело принадлежало Себастиану – он огрызался на каждого, кто приближался ближе, чем на пару метров. Особенно это касалось Корделии.

Рудольф был в порядке – он получал лучшие оценки, завел множество приятелей, заинтересовался бизнесом, записался чуть ли не во все кружки и стал намного увереннее и независимее. В нем начал крепнуть стержень, и теперь на предложения Себастиана сделать что-то безумное он отвечал мягким, но уверенным отказом, а потом предлагал сделать что-то другое – и Себастиан магическим образом слушался, полностью завороженный. Его уроки музыки продолжали давать великолепные плоды, учитель сменился более искусным и опытным, он ездил на отчетные концерты и неизменно собирал овации.

Это был хрупкий, притянутый за уши, но все-таки мир.

А потом Серена загнала Сесиль на лестницу библиотеки и все опять полетело к черту.

Должно быть, она где-то серьезно нагрешила, раз это все происходило с ней. Или может, нагрешил Виктор, который и раньше-то не слишком сильно участвовал в делах семьи, откупаясь подарками и переводами денег на счета, а после травмы малышки и вовсе взял полный самоотвод, приезжая домой только чтобы переночевать. А может, они платили за что-то, что совершили их родители.

Семестр за семестром, Рудольф становился все взрослее – она отмечала его разительные перемены, потому что редко видела, тогда как Себастиан оставался под боком и как будто бы не менялся. Хотя, кое-что все-таки изменилось – отношения между братьями медленно, но верно остывали. Инициатором выступал Себастиан: он неизменно ждал возвращения старшего брата, а когда тот наконец переступал порог, каждый раз все более взрослый и уверенный, терялся и не знал, что ему сказать. Он никак не мог принять то, что Рудольфу хорошо и без него, что он развивается, растет и становится кем-то совсем отдельным.

После школы Рудольф сразу же поступил в престижный университет и серьезно занялся изучением всех премудростей бизнеса – с полного одобрения Виктора. Он проходил стажировку под его началом, и играючи справлялся с первыми обязанностями.

Себастиан получил права и тут же потребовал машину и мотоцикл, и Виктор, несмотря на протесты Корделии, одобрил покупку и того, и другого.

Мотоцикл долго не прожил – Басти разбился на нем спустя две недели агрессивного вождения и атак резких поворотов. Должно быть, на его защите стояла целая армия ангелов-хранителей – он соскользнул с мотоцикла, стесал локти и колени, ободрал подбородок, но в целом отделался ерундой. Мотоцикл улетел в дерево, и восстановлению не подлежал.

– Ты планомерно находишь способы самоубиться! Почему? Что с тобой не так? – в ужасе спросила Корделия той ночью, забирая его из больницы.

Он зыркнул на нее из-под наклеенного на бровь пластыря и холодно ответил:

– Ты права, мама. Что-то со мной не так.

Спустя два года Себастиан тоже отправился за образованием, но в другое место. Корделия каждый день ждала звонка из полиции, из больницы или откуда-нибудь еще – но он все-таки взял себя в руки и больше в переделки не попадал. Или, по крайней мере, они не доходили до нее.

Немного успокоившись, она снова принялась за воспитание девочек: им к тому времени исполнилось по пятнадцать. Серена переживала сильнейший подростковый кризис и постоянно рисовала всякую чернуху, а Сесиль… она просто веселилась, играла в бесконечные чаепития и просила в подарок кукольные домики – они ломались с удручающим постоянством. И чем дальше, тем больше платьев с рюшками и игрушек ей требовалось. Ее развитие полностью остановилось, и не было никакой надежды на то, что ситуация может измениться. Серена похоронила себя рядом с ней и посвятила жизнь служению сестре, и никакие разговоры не действовали. И потихоньку все оставили ее в покое.

Отсутствие постоянной заботы заставило Корделию по-новому взглянуть на многие вещи: например, она окончательно разглядела пассивность Виктора касаемо всего, что не касалось работы. Их семья могла переживать сильнейший кризис, они могли переругаться вдрызг с детьми – но Виктор неизменно вставал по утрам и ехал в офис, насвистывая песенку, пока шел в гараж. Корделия выплакивала все глаза – а он невозмутимо выпивал утренний кофе и отгораживался газетами.

Он реализовался во всех возможных сферах, и был полностью удовлетворен. А Корделия так и осталась полная надежд и нелепых мечтаний, для выполнения которых оставалось все меньше времени. Канарейка устала порхать по жизни: ее крылья были уже не так крепки и быстры, и из горла не рвалась веселая песня. Иногда она шарахалась от собственного отражения, уже немолодого, с морщинами и обреченностью во взгляде. Во время светских раутов это все еще удавалось как-то скрыть, но стоило ей остаться в одиночестве, как любые маски сваливались, и она все яснее видела приближение собственной старости. Корделия часто думала о том, чтобы сделать пластическую операцию, но слишком боялась лечь под нож.

Виктор тоже старел на глазах – и без того значительно старше, он хоть и не поплыл лицом, глаза все равно безжалостно выдавали возраст. Он стал ей практически неприятен. Хотя, может, дело было в другом: ее давняя любовь в воспоминаниях так и осталась молодой, свежей и цветущей, а Виктор, живущий рядом, менялся.

Она думала: что, если бы они снова встретились? И потом одергивала себя: пусть он лучше так и останется юным красавчиком с горящими глазами и жаркими губами.

После завершения обучения Рудольф триумфально вернулся домой. Сесиль визжала от счастья, наворачивая круги по гостиной, Серена, в последнее время помрачневшая окончательно, обняла его изо всех сил, посветлев лицом, Виктор крепко пожал руку. Корделия кинулась ему на грудь и долго трепала по щекам, называя мальчиком несмотря на то, что он давно уже вымахал выше нее, и прилично. Рудольф мужественно принял всю любовь, и в ответ подарил свою улыбку.

К двадцати пяти он превратился в великолепного мужчину, и стал чудовищно похож на того, чье имя Корделия давно позабыла – вернее, убедила себя в том, что забыла. Правда, он не был кудрявым и постоянно зачесывал каштановые волосы назад, как Виктор, и пожалуй, только это спасало Корделию от полного сумасшествия.

Виктор к тому времени уже стал ленивым и не желал сопровождать жену на светские рауты, а когда отошел от дел, и вовсе прилип к креслу в своем кабинете и проводил дни, попивая виски и играя в игры (и тем самым раздражал Корделию даже больше, чем когда отсутствовал).

Но это не имело никакого значения, ведь у нее был Рудольф – блистательный сын. Он всегда был готов составить ей компанию куда угодно, и с ним под руку она вплывала в залы любых приемы и была настоящей королевой.

Вернулся Себастиан – повзрослевший и превратившийся в настоящего красавчика. Он припарковал свою спортивную машину прямо у двери, и привез с собой диплом об успешном окончании университета, чуть нахальную обезоруживающую улыбку и полный чемодан рубашек с отголоском десятка женских духов. Едва оказавшись дома, он налетел на сестер и долго обнимал их, кружа по комнате, едва не сшибая все на своем пути, потом поздоровался с пытливо разглядывающим его Виктором, как-то неловко, но искренне приобнял Корделию, и наконец подошел к Рудольфу, недавно вернувшемуся с работы. Встал перед ним, качаясь с носка на пятку, и медленно протянул руку, глядя прямо в глаза. Рудольф посмотрел на него в ответ как-то немного растерянно, но ответил на рукопожатие.

Когда-то неразлучные братья окончательно охладели друг к другу.

Или, вернее сказать, охладел Себастиан – Рудольф все еще заботился о нем, хоть и делал это сухо, сдержанно, игнорируя злость и колкости.

Какое-то время спустя ночью она, маясь от бессонницы, спустилась на первый этаж, чтобы выпить теплого молока с медом, но сменила маршрут, услышав гневный визг рояля. Корделия тихо подошла к гостиной, которая была отвоевана в личное пользование Себастианом еще несколько лет назад и замерла под дверью, слушая, как рваные и яростные звуки дерутся между собой, не в силах одержать победу. Потом они затихли; грохнула крышка рояля, покатилась по полу пустая бутылка, а затем послышались глухие, задавленные рыдания вперемешку с руганью.

Корделия коснулась было двери ладонью, но в последний момент отступила и медленно побрела обратно, спотыкаясь на каждом шаге.

Она не знала, чем ему помочь.

Басти был двухполярным: объединив в себе болезненную страсть матери и холодную отстраненность отца, он постоянно рвался напополам, не в силах справиться ни с тем, ни с другим.

Эта его постоянная погоня за адреналином, за яркими эмоциями – он возвращался ранним утром после очередной попойки, весь в ссадинах и засосах, и скрывался в своей гостиной, чтобы излить все прожитое на нотные листы. Потом снова выбегал из дома поздним вечером, собрав сумку с вещами, твердо говоря о том, что не вернется – и через неделю оказывался на пороге, отказываясь говорить, где был и что делал, будто подчинялся неведомой резинке, тянувшей его назад. Снова шел к себе и музицировал до тех пор, пока не выбивался из сил.

Корделия иногда думала: не разлучи она его с Рудольфом, что бы случилось?

Наблюдать за ним было тяжело – а он не то, чтобы не подпускал к себе, просто привык справляться в одиночку. Или не справляться.

Она упустила его, и даже не знала, в какой именно момент. Может, еще до рождения.

Любимый бутик презентовал новую коллекцию украшений. Воодушевленная, Корделия рванула прямо туда, набрала безделушек на баснословную сумму, не позабыв выбрать для каждого члена семьи – и даже для буки-Виктора, который все больше брюзжал, чем говорил нормально. Обласканная вниманием и совершенно довольная, она обвешалась пакетами и рылась в сумочке в поисках ключей от машины, когда кто-то схватил ее за бок и, уколов ножом, начал сдирать с шеи колье. Корделия вскрикнула, выпуская пакеты из рук. Нападавший дернул за сережку, разрывая мочку, стремительно подхватил пакеты, толкнул ее на тротуар и побежал прочь, тут же скрываясь за поворотом. И только тогда рухнувшая Корделия закричала в полный голос.

Нападавшего поймали в тот же день – он был молодым и нахальным, и очень нуждался в деньгах.

Все было каким-то размазанным, расплывчатым – Корделия поняла, что это было настоящее вооруженное нападение, только спустя несколько дней. Она всегда была в безопасности, всю жизнь, неважно, насколько дорогие украшения на ней болтались. Даже охрана присутствовала на территории скорее для галочки, чем для настоящей защиты. Их город всегда представлялся спокойным, крошечным болотом, где все знали друг друга в лицо. И теперь этот кокон спокойствия вдруг разорвался, лопнул, и выбросил ее в жестокий мир – тот, где она сидела на тротуаре и рыдала, зажимая рукой порванное ухо.

Она не выходила из дома – приезжавший врач осматривал ее и давал все рекомендации – зашитая рана заживала медленно и постоянно нагнаивалась. Семейство обеспокоенными птицами кружило поблизости, предлагая то налить чая, то принести плед, а то и просто вместе посмотреть кино. Оттаял даже Себастиан – несколько раз он молча сидел у нее в ногах, пока она перебирала его волосы и старалась ни о чем не думать. Получалось так себе, но она правда старалась.

Месяц спустя Корделия поняла, что неуклонно отказывается от любых предложений выбраться в свет. Приглашения на приемы копились на журнальных столиках, а потом нещадно сминались и выбрасывались.

Опомнившись, она сделала над собой усилие, выбрала небольшую вечеринку по случаю дня рождения одного из знакомых Виктора, оделась, навела полный марафет и потребовала, чтобы Рудольф сопровождал ее – он с готовностью согласился. Корделия спустилась в холл, триумфально цокая каблуками, вышла на крыльцо, устроилась на заднем сидении машины, бок о бок с сыном доехала до ворот … и выскочила на улицу, сотрясаясь в ужасе, задыхаясь от недостатка воздуха.

Какое-то время приглашения еще приходили, а потом все поняли, что Корделия Блэквуд, ранее не пропускавшая ни единого яркого события города, засела дома окончательно, и поток иссяк.

Бессонница Корделии набирала обороты; как лунатик, она таскалась от одной двери к другой, проверяя, заперты они или нет, высматривала в окнах охранников, и потом шла куда-нибудь, где можно было посидеть и поразмышлять.

В два тридцать ночи она вывернула из коридора и остановилась перед узкой полоской света, тянущейся из кухни, потом толкнула дверь и медленно вошла, щурясь, чтобы рассмотреть, кому еще не спалось.

Снова пьяный Себастиан, покачиваясь, восседал на барном стуле, едва не сваливаясь на пол. Стол перед ним был усеян разорванными в клочья листами, сломанная ручка валялась рядом. Бутылки уже не было; должно быть, он убрал ее, прежде чем приниматься за музыку.

Он едва повернул голову, когда заметил ее и бросил:

– Гуляешь?

Корделия подошла поближе, вставая совсем рядом.

Себастиан был таким тонким сейчас, почти прозрачным под светом люстры, с больными покрасневшими глазами и искусанными губами. Уложенные на стол руки нервно дрожали.

– Сынок, ну почему так? Что тебя гложет? Расскажи мне, – попросила Корделия, тронув его окаменевшее плечо.

Он вздрогнул и коротко посмотрел на нее, будто думал, стоит ли вообще открывать рот. Корделия выдержала его взгляд.

– Я чувствую, как смерть зовет меня. Она меня выбрала, я ее… Не знаю, сколько еще я смогу сопротивляться, – пробормотал он отстраненно, и вдруг уткнулся лбом ей в руку, совершенно обессиленный.

– О чем ты говоришь? – ужаснулась Корделия, прижав его к себе в бесполезной попытке защитить. – Ты здоровый парень, ты можешь делать все, что хочешь. Что это за мысли такие?

– Это не мысли, – возразил он, звуча глухо, как из бочки. – Я видел смерть много лет назад.

– Басти, но это же… послушай, это все неправда. Никакая смерть не заберет тебя. Просто ты у меня такой.

– Какой? – уточнил он. Плечи под ее руками снова затвердели, шея напряглась.

– Впечатлительный. Может, мы с папой уделяли тебе мало внимания…

Себастиан отстранился, тут же похолодевший.

– Причем тут вы? Я видел ее в часовне. Когда провалился.

– Ты уже взрослый, – осторожно напомнила Корделия, отступив на пару шагов. – Ты мужчина. Так возьми себя в руки. Нельзя пускать жизнь под откос только потому, что ты испугался чего-то в детстве.

– Почему ты не можешь просто мне поверить?

Корделия поджала губы, не уверенная, что знает, какого ответа он от нее ждет.

– Неважно, – бросил Себастиан, шатко слез со стула и направился мимо нее, не забыв как следует шарахнуть дверью.

Корделия думала, что наутро он не вспомнит о том разговоре, но он ничего не забыл. С того дня их отношения испортились окончательно.

Она обзавелась своим первым психотерапевтом – он приезжал дважды в неделю, и они подолгу сидели в креслах в библиотеке. Корделия говорила о том, о сем, он записывал кое-что в блокнот – и ничего не менялось. Она по-прежнему не могла пройти дальше ворот, и вскоре уже обошла каждый квадратный метр участка, заучив его наизусть. Раньше она оставляла его так часто, ездила по всему городу, с рейдами по бутикам и ресторанам, по загородным курортам – теперь это все было в прошлом.

Канарейка снова сидела в клетке, и теперь уже не могла из нее выйти.

Энергия требовала выхода, хотя бы какого-нибудь – и все ее внимание обратилось к Виктору, преспокойно проживающему свою подкрадывающуюся старость. Одна за другой потянулись склоки: сначала маленькие, из-за мелочей, они постепенно крепли и росли. Виктор все делал не так: бросал машину не на своем месте в гараже, разбрасывал вещи, передвигал ее коллекции, и даже добрался до оранжереи и умудрился ободрать ее редкие розы, привезенные из-за границы – а после еще и принести ей в качестве подарка.

Корделия кричала на него, а потом уходила к себе, не добившись никакого результата, и там снова плакала, перебирая страницы уже затершегося альбома. Там, на фото, она была такой живой и красивой, и ее глаза так блестели, влюбленные и счастливые. А из зеркала на нее смотрела уставшая, измотанная незнакомка без малейшей искорки в глазах.

– Почему ты просто не можешь быть счастлива? – спросил Виктор как-то во время очередной ссоры. – У тебя ведь есть все, что я только мог дать.

– Но этого недостаточно! – воскликнула она в сердцах, всплеснув руками и смахнув пару листов с его стола. – Я родила тебе четверых детей – больше, чем кто-либо из Блэквудов вообще когда-либо имел! Но ты… Ты никогда не знал, как меня любить!

– Я любил тебя всю жизнь, – отрезал он. – Так, как умел. Чего ты еще от меня хочешь?

Корделия сжала зубы так крепко, как только могла, чтобы не пропустить ни единого вздоха, ни единого всхлипа.

– Ты как каменная глыба. Да что там, даже камень можно согреть, но ты… ты…

– Ты сама меня выбрала, – напомнил Виктор.

– Мне было восемнадцать!

– И что ты сейчас предлагаешь?

Вот оно. Вот оно. Корделия вдохнула поглубже.

– Я хочу развод, – сообщила она, содрогнувшись, как от удара током. Слова, которые были зарыты на глубине ее сердца столько лет, наконец вышли наружу.

– Почему? – спросил он так спокойно, будто уточнял, что на завтрак.

– Потому что устала, – честно ответила она. – Я хотела развестись, еще когда была беременна близнецами, но ты убедил меня остаться. Теперь все мои дети взрослые и самостоятельные.

– А как же твоя фобия?

Она пожала плечами.

– Что-нибудь придумаю.

Виктор вдруг хмыкнул. В тишине это прозвучало как щелчок взведенного курка.

– Ты вообще не понимаешь, да? – спросил он.

– Просвети меня.

Он встал, обошел стол и встал прямо напротив, окидывая ее изучающим взглядом. С таким же видом он порой читал рабочие документы.

– Я дал тебе весь мир, все, что бы ты не пожелала. Тебе даже просить ни разу не пришлось. Первая леди города, разве нет? Даже принял чужого ребенка.

Корделия отшатнулась. Виктор качнулся в ее сторону.

– Ты думала, я не знал? Это неважно. Он мой, я сделал его своим, и он – лучший Блэквуд, что когда-либо рождался! Забавно, не так ли? А ведь он должен был носить другую фамилию.

Он не повышал голоса, не кривил лицо, вообще ничего не делал – только говорил. И словами хлестал Корделию по щекам, снова и снова.

– За эти годы я научился мириться с тем, что моя жена на моем месте представляет другого. А теперь ты хочешь просто уйти. Куда ты пойдешь? Что будешь делать?

Она не знала ответ ни на один вопрос.

– Знаешь, – наконец сказала она, криво ухмыльнувшись. – Возможно, мне стоило родить и остальных детей от кого-то другого. Глядишь, результат был бы лучше.

Виктор вытаращился: его глаза бешено забегали по столу, руки потянулись к мраморному пресс-папье – Корделия едва успела увернуться и содрогнулась от грохота, с которым оно ударилось о стену рядом с ней.

– А я и не знала, что живу рядом с психом, – заметила она отстраненно, глядя, как на его лице загорается понимание вперемешку с ужасом.

И прежде, чем он успел швырнуть в нее что-нибудь еще, она вышла из кабинета и стремительно направилась к себе в спальню, а уже там заперлась в гардеробной и снова прорыдала над альбомом весь вечер.

Назавтра она спустилась в столовую при полном параде: платье, туфли, укладка, и подаренные свекровью серьги. Бриллианты в белом золоте не надевали на завтрак, но Корделия так хотела напомнить Виктору о том, что сделала для него, что нарушила это правило и уже успела пожалеть: их чудовищная тяжесть клонила голову к земле.

Виктор, драгоценный муж, услада для глаз, человек, которого она теперь ненавидела больше всего на свете, наливал кофе, сунув нос в ежедневную газету.

При виде нее он вскинулся, засуетился. Острая вина отпечаталась на его лице – но в Корделии больше не было сочувствия.

– Прости меня, – сказал он, придвигая к ней дымящуюся чашку. – Этого больше не повторится, обещаю.

Корделия посмотрела на его бледные, крепко сцепленные пальцы, на поджатые в волнении губы.

– Разумеется.

– Мам?

Голова Рудольфа показалась из-за стеклянных дверей оранжереи – он всегда так делал, когда проверял, в настроении ли она.

Корделия повернулась к нему, сжимая в кулаке щелкнувший секатор – очередная роза упала ей в ладонь. На столе высилась охапка уже срезанных, готовых для букета.

Рудольф подошел к столу, поворошил розы, понюхал несколько бутонов. Корделия его не торопила: раз настраивается на разговор, значит, что-то серьезное.

– Ты чего в тишине? – спросил он наконец. – Обычно всегда музыка играет.

– Что-то не хочется сегодня, – она махнула дрожащей рукой на патефон.

Какая уж тут музыка, когда она только-только отошла от очередной ссоры, возникшей на пустом месте. Теперь Виктор, подражая ей, тоже высказывал свои малейшие претензии, превратив дом в поле для постоянных сражений.

– Что случилось? Все на взводе сегодня.

Она вздохнула и отложила секатор, тяжело опираясь на стол. Стоило ли ему знать? Это же его папа. Но она так устала держать все в себе, так устала тащить это в одиночку.

– Мы поссорились с твоим папой.

Рудольф покачал головой.

– Что-то серьезное?

Корделия пожала плечами.

– Не сошлись во взглядах.

– Вы в последнее время часто в них не сходитесь. Есть ли что-то, чем я могу помочь?

Ах, ее любимый мальчик, он был готов пуститься в путь, даже не зная, что его усилия здесь не понадобятся. Он был таким прекрасным, таким чистым и светлым. И вправду, лучший из Блэквудов.

По всему выходило, что Виктор не рассказал ему о ссоре, где он чуть ее не пришиб. И это было к лучшему – Корделия знала, что Рудольф пойдет к нему с разборками, а это было крайне нежелательно.

– Все наладится, – ответила она наконец, выдавив из себя улыбку. – Не переживай.

Он не поверил, но на какое-то время отступил.

Долгое время он оставался единственным связующим звеном между ней и Себастианом, но потом и сам постепенно переставал справляться. Полный контроль бизнеса и всех его ветвей, совещания, семейные дела – Корделия могла поклясться, что слышала, как трещат плечи сына под тяжестью груза.

Ситуация дома накалилась так же сильно, как долго включенная лампочка – Корделия силилась выкрутить ее, но постоянно обжигалась, сделав малейшую попытку прикоснуться. Никто в этом ей не помогал: даже Рудольф, поглощенный работой, практически перестал появляться дома, и только иногда заглядывал к ней в оранжерею, как бы между прочим расспрашивая о делах, самочувствии и настроении. Корделии казалось, что мнение Себастиана передалось и ему – он будто перестал верить в то, что она по-настоящему боится выходить из дома и стремился ненавязчиво ее расколоть. Но ей не в чем было каяться – стоило ногам принести ее к забору, как она начинала задыхаться и чуть ли не бегом возвращалась назад, сотрясаясь и плача. Корделия проверяла это примерно раз в месяц – то ли из мазохистичных порывов, то ли для того, чтобы никто не посчитал ее лгуньей.

Сегодня был как раз такой день: она ввалилась в холл, вытирая перчаткой мокрое лицо и на ходу стаскивая с плеч шубу. Мех бесформенной кучей упал на пол, но ей не было до этого никакого дела: оттянув ворот блузки, Корделия жадно глотала теплый сухой, а главное безопасный воздух, постепенно приходя в себя.

– И что это? – раздалось от гостиной холодное.

Корделия повернулась, медленно моргая отекшими веками – Себастиан стоял, прислонившись плечом к распахнутым дверям, и в его взгляде плавало чуть ли не презрение.

– Доказываю, что не вру, – скупо обронила она, шмыгнув носом. Вся в потекшей косметике, уставшая и заплаканная, под таким взглядом она показалась сама себе маленькой и жалкой.

– Вот как, – протянул он медленно.

– Что тебе нужно, Басти? – спросила Корделия утомленно. – Ты ведь не просто так тут стоишь. Хочешь предъявить мне что-то?

– Да, хочу, – прямо ответил он, оттолкнулся от двери и неторопливо направился к ней, сверкая глазами из-под насупленных бровей. – Я хочу, чтобы ты убедила папу отправить Сисси в специальную клинику.

– Как ты себе это представляешь? Серена нам не позволит. Она заботится о ней лучше, чем кто-либо еще.

– А на нее саму тебе все равно? – спросил Себастиан, прищурившись.

Господи, поняла Корделия, он так сильно похож на Виктора, когда злится. Он внушал ей чуть ли не ужас.

– Нет, – промямлила она, жалко отступая. – Но она не согласится. К чему порождать новые конфликты?

Себастиан порозовел щеками.

– Ты издеваешься, что ли? Ты не видишь, каково ей? Ты взвалила на нее все заботы о Сисси! Сколько времени ты сама проводила с ней? Почти не подходила!

– Она сама это выбрала!

– Чушь собачья! Ты мать! Переубеди ее, она же ломает себе жизнь! Или тебе главное, чтобы со старшеньким все было хорошо?

– Прекрати! – прошипела Корделия, выставив перед собой ладонь, защищаясь. – Прекрати, черт тебя подери. Я тоже живу первый раз, и я тоже хочу быть счастливой! Сколько еще нервов я должна потратить, чтобы было достаточно? Вы давно можете позаботиться о себе самостоятельно!

– Мы делали это всю жизнь! – рявкнул Себастиан, краснея. – А чем ты была занята? Стерегла свои комнаты? Пряталась от нас? И теперь придумала себе болячку, чтобы вокруг тебя все прыгали, чтобы постоянно кто-то вился. Ты же так любишь внимание, так почему бы не получить столько, сколько возможно?!

Корделия размахнулась. Его голова дернулась вбок, он отшатнулся и ошарашенно посмотрел на нее, тяжело дыша. На щеке расплывался четкий отпечаток пальцев.

Ладонь горела огнем.

В следующую секунду Себастиан вылетел прочь, а Корделия, задыхаясь, прижала кулак к груди – сердце там билось с такой силой, будто кто-то стучал по ребрам молотком.

Ей стоило забрать Рудольфа и убежать, еще когда он был ребенком, и оставить этих чудовищ жить самостоятельно.

Она никогда бы не подумала, что этот вечер станет последним – просто очередной вторник, не лучше и не хуже остальных дней.

Рудольф сорвался и уехал в офис, едва позавтракав; у него горел очередной проект, который нужно было срочно доделать. Корделия не вдавалась в подробности и особо не расспрашивала, поскольку большая часть информации была ей непонятна.

Себастиан, сообщивший ей о своем намерении покинуть родовое гнездо, не пожелал спуститься к остальным и вовсю возился с вещами на втором этаже; не пущенная в спальню уборщица доложила об этом Корделии. И честное слово, она так устала, так вымоталась, что даже не испытывала по этому поводу никаких эмоций.

Сесиль опрокинула на пол не понравившийся завтрак и зашлась в истерике. Серена терпеливо собрала овсянку, вытерла пролитый сок; Корделия видела, как на ее тусклых глазах вскипают слезы, но ничего не сказала.

Виктор поел раньше всех и спрятался в своей норе. Счастливец, он не стал свидетелем того, как Сесиль в попытках достичь желаемого, причем было неясно, чего именно, вытирает слезы краем скатерти и размазывает по столу остатки джема.

Слова Себастиана никак не давали ей покоя; может, и правда стоило силой, несмотря на протесты Серены, определить Сесиль туда, где о ней могли бы позаботиться доктора? И тогда по крайней мере один из близнецов сможет наконец отстроить новую жизнь.

Она мариновалась в этих мыслях до вечера; может, она и вправду слишком отстранилась от всех, лелея собственную боль, собственные несбывшиеся мечты? Может, приложи она больше усилий, и все с детьми было бы хорошо?

Никто не явился к ужину: Корделия в полном одиночестве скрежетала ножом и вилкой по тарелке, тоскливо глядя на пустующие стулья. Впервые за долгое время рука не тянулась к бокалу вина.

В доме было тихо; только где-то в холле негромко переговаривалась собирающаяся домой прислуга. Должно быть, ждали такси.

Басти уедет, и станет еще тише. Спокойнее, но и тише. Некому будет опустошать запасы бутылок в винном погребе… Но и некому будет исполнять прелестные мелодии, настежь распахнув двери гостиной. Он делал так иногда, когда был в хорошем настроении – устраивал праздник для других. Сесиль и Серена танцевали, держась за руки, и громко смеялись, и даже унылый Виктор в такие вечера выползал из укрытия, чтобы пригубить стаканчик-второй, одобрительно улыбаясь.

Он зачахнет в одиночестве. Или может, обретет вторую жизнь – лучшую, чем с ними.

Стоило дать шанс Серене. Она не просила его, и вероятно, даже не желала, но Корделия вдруг захотела этого так отчаянно, как давно ничего не хотела. Вооружившись стаканом воды, она поднялась на ноги, скрипнув ножками стула по паркету, и направилась к Виктору, надеясь, что решимость по пути не зацепится за углы и не потеряется.

Виктор едва поднял глаза от толстой книги, которую изучал при свете настольной лампы. Свет отбрасывал резкие тени на его сухое лицо, делая значительно старше своих лет.

– Интересно? – спросила Корделия, присаживаясь напротив.

– Ты что-то хотела? – уточнил Виктор, вкладывая закладку между страниц, не утруждая себя ответом, который никому был не интересен – Корделии уж точно.

Она вдохнула побольше воздуха, сжала покрепче пальцы на стакане и выпалила:

– Я думаю, нам стоит отправить Сесиль в больницу, где о ней позаботятся лучше.

– Почему тебя вдруг это взволновало спустя столько лет? – удивился Виктор.

Корделия проглотила укол. Она потерпит, если это поможет делу.

– Думаю, я полагала, что улучшения наступят. Но их нет. Думаю, стоит дать Серене возможность пожить для себя. Она была ребенком…

– Ребенком, который обрек свою сестру на такую жизнь, – обрубил Виктор, со стуком опустив книгу на стол. – Это последствия.

– Наши дети и так не все блещут успехами. Серена очевидно талантлива, так почему бы ей не помочь?

– Сесиль тоже была талантлива.

– Я не могу понять! – Корделия повысила голос, несмотря на ходящие ходуном руки. – Ладно я, а где ты был все эти годы? Ты же глава семьи, почему ты ничего не сделал?

Виктор скривился и мгновенно стал просто ужасающе некрасивым и неприятным. Он подался вперед, опираясь локтями на стол, и со свистом выдавил:

– Я принял решение с самого начала, именно потому она здесь, а не где-то еще. Ты думаешь, конкуренты спят? Стоит им только прознать, что в дом Блэквудов забрела слабость, они тут же этим воспользуются! Такого ты хочешь для Рудольфа, подорвать его силу?! Они скажут, что мы ущербные! Они скажут, что я ущербный, раз у меня больная на голову дочь!

– Это не твоя вина, что с ней такое случилось!

– Конечно, нет, – кивнул Виктор. – Виноват тот, кто не досмотрел.

– Ты хочешь сказать, что виновата я? – уточнила Корделия?

Виктор промолчал.

– Ты так не считаешь, – помотала она головой неверяще. – Ты не можешь так считать. Я не виновата. Я родила тебе детей – на четверых больше, чем ты заслуживал! Ваша семейка всегда были на грани вымирания, как лошадь Пржевальского! Ты думал, я не изучу вашу историю? У меня было полно времени, чтобы все прочесть. Я нашла все документы и дневники, узнала каждого обладателя портрета в холле, абсолютно все.

– Замолчи, – велел Виктор. В его голосе загремел металл, но Корделия и не подумала испугаться – это было привычным делом.

– Ты сам мне говорил, что боишься, что твои дети сойдут с ума, что вымрут, как предки! И что теперь?

– А теперь ты замолчишь и пойдешь в свою комнату, прежде чем мы совершим то, о чем потом будем жалеть.

Но Корделию было не остановить: нарыв наконец лопнул и густой гной потек из раны. Она больше не могла молчать.

– Ты в самом деле думаешь, что никто до сих пор не прознал, почему твои дочери не выходят в свет? Почему они вдруг перевелись на домашнее обучение, почему никуда не поступили… Ты в самом деле так наивен, Виктор? Ты же бизнесмен!

– Чертова сука! – прошипел Виктор. Корделия отшатнулась, глядя на него широко раскрытыми глазами. – Ты замолчишь сегодня или нет? Осуждаешь меня за то, за это, а где ты сама была? Мы с тобой стоим друг друга! Не заставляй меня жалеть о том, что я сделал – или не сделал – с тобой!

Корделия вскочила на ноги и без раздумий плеснула воду ему в лицо.

– Будь ты проклят! – выкрикнула она горячечно. – Ты и вся твоя семейка!

Он вытер лицо рукавом, ошеломленно глядя на нее такую – озлобленную, разъяренную. Впервые настолько сильную.

– Ты ведь тоже моя семья, – пробормотал он растерянно.

– Да, – кивнула Корделия. – Все так и есть.

Глава 26

Эхо проклятия отдалось в голове Регины так же, как в пустом холле – она, обессиленная, отлетела от сильного тычка и рухнула у самой двери бесформенной кучей, стукнувшись сразу всеми костями. Проглотила соленое и горячее, скопившееся во рту – должно быть, прокусила язык и не заметила, с трудом распахнула глаза и уставилась на возвышавшуюся над ней Корделию, подсвеченную свечным огоньком со спины.

– Оставь меня в покое! – велела Корделия не своим голосом – Регина теперь точно знала, как он звучал на самом деле.

– Чего вы так сильно стыдитесь? – захрипела Регина, не пытаясь встать – у нее не было сил даже пошевелиться, каждую мышцу сковала чудовищная усталость.

– Пошла прочь! – завизжала Корделия – то ли разгневанная, то ли испуганная.

Регина была бы рада уйти – но ее размазало по паркету, да так тонко, будто она была последним куском масла для огромного ломтя хлеба. Руки неконтролируемо тряслись, кровь из носа заливала подбородок, и голова норовила подломиться на шее, слишком тяжелая.

Вот, подумала она отстраненно, глядя, как приближается Корделия, тут и настанет ее бесславный конец. Она все рыла, и рыла, как упрямая псина, не замечая, как сама все глубже закапывается в землю, наивно надеясь собрать в ладони все секреты семьи – а теперь просто умрет на пороге спальни.

В ушах сильно шумело, и перед глазами вставала мутная пелена, но почему-то она прекрасно слышала каждое слово, сорвавшееся с губ Корделии, и отчетливо видела, как она заносит руку – может, чтобы схватить ее, а может, для удара.

Она не хотела так. Только не здесь. Дело еще не окончено.

С чудовищным усилием Регина подняла руку и зашарила по двери. Он был где-то тут, прямо здесь. Еще немного.

Щелкнул замок; рука тут же рухнула на пол, двери распахнулись от сильного рывка, и в спальню заскочил Рудольф – больше было некому.

Корделия отшатнулась, подняла голову и на мгновение застыла, примерзла к месту, глядя прямо ему в глаза.

– Ах! – короткий возглас сорвался с ее губ, и она тут же испарилась, как капля воды на раскаленной сковороде.

– Это какой-то кошмар, – сообщил Рудольф; голос его доносился откуда-то издалека, хотя Регина чувствовала его – прямо сейчас он ловко сгреб ее с пола, поднял на руки и куда-то нес, стараясь не встряхивать. – Как тебе помочь? Выглядишь неважно.

Она и чувствовала себя так же. Хотя, ей хотелось применить другое, более точное слово.

– В ванную, – попросила Регина, слизывая кровавую корку с губ.

– Сейчас, сейчас, минутку…

Она слегка покачивалась в его ласковых и надежных руках, успокоенная одной мыслью о том, что он рядом, прямо здесь, и не даст ее в обиду. Уставшая голова наконец опустилась ему на плечо, и Регина позволила себе отключиться на короткое время.

Спустя несколько минут – или часов – что-то влажное и теплое коснулось лица. Регина приоткрыла один глаз: Рудольф, сняв очки, с сосредоточенным видом стирал с нее следы крови и слез. Наконец, удовлетворившись результатом, он помог сесть на кровати, затем встать на ноги.

В ванной комнате влажно пахло цветочной пеной; зеркало заволокло паром. Рудольф усадил ее на бортик ванны и принялся расстегивать манжеты на блузке, пуговка за пуговкой. Регина вяло наблюдала за его неловкими, какими-то деревянными пальцами.

– Все нормально, – сказала она, стремясь его приободрить. – Я много узнала. Это стоило того.

– Не говори сейчас ничего, – попросил Рудольф; его голос звенел от едва сдерживаемой ярости.

Регина послушно заткнулась и шатаясь, встала, освобождаясь от одежды, затем, поддерживаемая им, забралась в ванну и медленно погрузилась в горячую воду, охнув от жара.

– Не слишком? – спросил Рудольф.

Она помотала головой и оперлась на бортик, расслабляя шею. Рудольф подтащил поближе невесть откуда взявшийся стул и присел рядом.

Она истратила свою батарейку в ноль, и это оказалось восхитительным. Впервые за долгое время в голове царила потрясающая пустота – никаких голосов, никаких посторонних шумов. Сверхъестественный радар наконец был выключен, и жутко хотелось спать. Но пока было рано.

– Я знаю, ты зол на меня, – пробормотала Регина неразборчиво; распухший язык не желал шевелиться.

– Зол, – согласился Рудольф. – Ты ведешь себя чертовски глупо, когда лезешь в это в одиночку.

– Иначе она бы ничего не показала, – возразила Регина. – Она и так сделала это только потому, что я обманула ее.

Рудольф помотал головой, с силой зачесал назад растрепавшуюся челку и вперил на нее больной взгляд.

– Это не должно быть так. Я думал, ты меня понимаешь.

– Милый, я понимаю тебя, – Регина вытащила руку из воды и сжала его вцепившиеся в бортик пальцы. – Но некоторые секреты тяжело открываются. И я обещаю тебе, этого больше не повторится. На все остальное – только с тобой. Ты мне веришь? Веришь же?

Он нервно облизал губы, но все-таки сжал ее руку в ответ.

– Да. Ладно. Не делай так больше, я тебя умоляю.

– Не буду. Я и сама испугалась.

– Я все еще не могу принять тот факт, что моя мама пыталась убить мою женщину. Я знал ее совсем другой.

– Несмотря на случившееся, я не могу ни в чем обвинять ее. После того, что я увидела… Я ей сочувствую. Она была одинокой, недолюбленной женщиной, у которой не осталось ничего, кроме детей.

– Значит, они с отцом действительно не любили друг друга, – пробормотал Рудольф. – А я думал, что мне кажется. Он знал про меня?

– Знал. И молчал об этом почти до самого конца. Он искренне считал тебя своим сыном, и так оно и было.

– Ты расскажешь мне все? – попросил Рудольф.

И Регина рассказала. За время, пока она говорила, Рудольф дважды подливал в ванну горячую воду, и ничего не говорил, только нервно грыз губы и судорожно вздыхал.

С окончанием повисла тяжелая тишина. Регина отпила воды из стакана, стоявшего на бортике – блаженная прохлада успокоила язык и горло. Несмотря на жаркий воздух, Рудольф сидел рядом бледный, как изваяние, и такой же застывший.

– Прости меня за то, что ты услышал.

Он поднял на нее взгляд – такой же серый, как пыль на полке.

– Тебе не за что извиняться. По крайней мере, теперь многое известно.

– Я построила с ними связь – с каждым, кто был в списке Себастиана. И теперь можно узнать больше. Можно даже попасть в прошлое – по их воспоминаниям. Знаешь, это как коридор с дверьми – ты открываешь одну и просто оказываешься там.

– Даже звучит жутко, – Рудольф скривился.

– Оно и ощущается так же, если честно. Может, со временем я и привыкну, но пока это чувствуется просто отвратительно. Мои кольца остались внизу. Ты не мог бы их принести? Без них я ощущаю себя совершенно голой.

Рудольф медленно кивнул, но не торопился уходить – сначала стянул собственное, только подаренное, и водрузил ей на палец, сжимая кулак. Регина только кивнула – он не хотел оставлять ее без защиты, и его забота была приятна.

Оставшись в одиночестве, она на крошках накопленных сил смыла пену, как следует ополоснулась, и тяжело выползла из ванны, заматываясь в халат. Стоило телу скрыться в махровом тепле, как ее страшным образом потянуло в сон, но Регина, мужественно сопротивляясь, подсушила волосы полотенцем и даже нанесла увлажняющий крем, стараясь не смотреть в покрасневшие от усталости глаза.

Рудольф дожидался в спальне – кровать уже была расстелена, свет приглушен, а кондиционер еле слышно гонял воздух, понижая температуру. Регина приняла протянутые кольца, по одному пристроила каждое на свое место и облегченно вздохнула – чувство безопасности мгновенно заполнило каждую клетку тела, заставив немного расслабиться.

– Ты голодна? – спросил Рудольф. – Я принес тебе витамины.

И действительно – на тумбочки у кровати стояла большая белая банка. Регина вытащила несколько штук, сунула в рот и принялась катать на языке, морщась от кисловатого привкуса.

–Да, стоит поесть. Мне понадобятся силы.

Как-то все было странно – они оба узнали огромный пласт информации, но предпочитали игнорировать его, вместо этого обсуждая обычные бытовые вопросы. Должно быть, они просто устали от драмы. А может, им просто стоило переварить то, что в очередной раз перевернуло все с ног на голову.

Ладно, подумала Регина, входя в гардеробную, чтобы одеться, если Рудольф пока предпочитает молчать об этом, она тоже не против. В любом случае, у нее было никаких сил продолжать сегодня – она и так потратила слишком много.

Она поворошила вешалки, выбрала для себя домашний шерстяной костюм с водолазкой – хватка холодной призрачной руки на горле все еще была слишком свежей, и ей хотелось прикрыть шею. Странно, что не было следов.

– Сейчас спустимся, а там бедлам, – заметил Рудольф, шагая по лестнице перед ней – должно быть, собирался ловить, если она вдруг оступится.

Регина покачала головой.

– Никого там нет – все разбрелись по своим делам. Я напитала их собой, так что у них есть что-то поинтереснее, чем торчать здесь.

– Даже у Вероники и папы? – спросил он как-то неуверенно, ломко, и в то же время жаждуще.

– Я не чувствую их присутствие здесь.

Рудольф тяжело вздохнул, пропуская Регину в кухню.

– Я надеялся попрощаться.

Регина забралась на стул и сложила руки на столе, подавляя желание уткнуться в них лбом – точно на этом же месте в воспоминаниях Корделии сидел отчаявшийся Себастиан. Видеть его таким было невыносимо.

– У тебя будет такая возможность.

Только не проси меня вызвать их прямо сейчас, думала она, тупо глядя, как Рудольф накладывает что-то на тарелки и ставит их в микроволновку, я не выдержу.

Однако он не попросил; молча поставил перед ней чашку зеленого чая, положил приборы и льняную салфетку, поставил парующие тарелки и сел напротив, сцепив руки перед собой.

– Я уже устал удивляться, – сказал он, наколов на вилку кусок мяса. – С каждым днем открывается все больше подробностей – таких, какие я, скорее всего, даже знать бы не хотел. И все то, что казалось мне таким хорошим в моей семье, вдруг извращается и становится ужасным. Я обожал деликатную любовь моих родителей – и теперь выяснилось, что там никакой любви вовсе не было. Я знал маму ласковой и нежной – а теперь как-то уживаюсь с мыслью о том, что она пыталась тебя убить в попытке сохранить секреты. Я думал, что отец – прекрасный человек, а он так поступал с ней. Я знаю, что мы должны дойти до конца, чтобы все наконец завершилось, но господи, как же все это непросто – и для тебя, и для меня.

– Мы до сих пор не знаем, почему они погибли. Почему вообще семья настолько болезненна и так склонна к смерти. Все эти переделки, в которые Басти попадал – Корделия отмечала, что в такие моменты он выглядел едва ли не безумным. Я думаю, что-то здесь тоже что-то есть. И это ее проклятие… Знаешь, слова матери имеют огромную силу, особенно, если сказаны в сердцах.

– Ты думаешь, она причастна? – спросил Рудольф, так ничего и не съев – впрочем, как и Регина.

Она повозила салфеткой по столу, собирая слова для ответа.

– Я думаю, что много всего совпало: отъезд Себастиана, постоянные ссоры в особняке, заедающий замок на гостиничной двери, неисправная проводка, ее слова. Я не скажу, что этого достаточно, поскольку не знаю. Вполне возможно, было что-то еще.

Тихо загудел включившийся холодильник. Моргнула огнями люстра над их головами – должно быть, сбоило электричество.

Регина отпила из чашки, не уловив ни вкуса, ни аромата.

– Мои – я же все еще могу говорить, что они мои? – предки были приближенными к королевской семье, – начал Рудольф негромко, глядя куда-то мимо Регины. – Отсюда вытекало множество привилегий. Эту землю подарил король за заслуги на одной из войн – и насколько известно, Блэквуды с удовольствием переехали, как только закончилось строительство. Сюда не доходили никакие сражения, и можно было спокойно жить.

– То есть, они не были здесь изначально?

– Получается, что нет. Особняк строился без них. Они были очень набожными, потому пожелали, чтобы на участке была часовня – и ее построили первой, а уже затем все остальное. Это все, что я знаю о предках. А, ну и конечно, здесь есть кладовые со старинным оружием, доспехами и так далее.

– Стены должны помнить, – пробормотала Регина отстраненно.

– О чем ты?

Когда-то давно, еще в детстве, она узнала, что многие вещи, если не все, хранят в себе множество информации о своих обладателях. Не то чтобы она пользовалась подобным знанием специально – но порой, стоило ей взять в руки что-то особенно дорогое для человека, она проваливалась в его мир. Ненадолго, но это происходило.

– Я полагаю, стоит начать с самого начала, – пояснила она, наконец принявшись за еду. – Мы можем трясти каждого из представителей семьи, а можем попробовать по-другому. Например, через самое старое здание на участке. К тому же, мне не дают покоя слава Басти о том, что он там что-то видел. Кстати, что насчет тебя?

– Я ничего не видел там, и все, что испытывал – ужас за Басти.

– Но ты поверил ему.

– Он никогда мне не врал. Точнее, позже врал, но я всегда знал об этом. Ты делала что-то такое прежде? – спросил Рудольф.

Она покачала головой.

– Я каждый день здесь пробую что-то новое. Видимо, придется писать руководство начинающего медиума, когда все закончится. Или методическое пособие. Но, по крайней мере, моя интуиция становится все сильнее. Может, однажды я просвещусь настолько, что сама буду светиться.

– Было бы славно, – отозвался Рудольф, немного повеселев. – Неплохая экономия на электричестве.

– Да, – поддакнула Регина, подхватив его настрой. – Я заметила, что ты весьма сильно печешься о планете, постоянно везде его выключаешь.

– Что в этом плохого? – воскликнул он, взмахнув руками так, что едва не расплескал чай. – Я хороший человек!

Регина хихикнула. Тяжесть понемногу рассеивалась, и плечи распрямились сами собой, давая наконец дышать полной грудью. Сразу же еда полезла в рот гораздо бодрее, и захотелось жить.

– Ты помнишь то время, когда мы только познакомились? Мы сидели на диване, ели китайскую еду и спорили о стилях – барокко, рококо…

– Конечно, – отозвался он тут же. – Мы тогда впервые поцеловались, и я подумал: вау, она мне нравится.

Регина застенчиво улыбнулась – Рудольф так просто говорил о подобных вещах, тогда как она все еще путалась в словах.

– Кажется, это было так давно. А ведь прошло всего несколько месяцев.

– Столько всего произошло, это неудивительно. Представляешь, год почти закончился.

– В самом деле? – удивилась Регина. – В таком случае стоит поспешить и завершить начатое. Говорят, новогодняя ночь – магическая.

– Ты тоже так считаешь? – поинтересовался Рудольф, отодвигая в сторону опустевшую тарелку.

Регина пожала плечами.

– Я уже теперь не знаю. Может, и да. В конце концов, мы сможем это проверить.

Рудольф хмыкнул, и больше ничего не ответил, принимаясь за свой чай.

Несколько часов спустя Регина, удобно устроившись на спине, медленно поглаживала Рудольфа по голове – в последнее время он спал по-настоящему крепко, но как-то беспокойно – скрипел зубами, бормотал, вздыхал и ворочался, постоянно подталкивая ее к краю кровати и отбирая одеяло.

Регина не обижалась и ни в чем его не винила – он переживал сильнейшее потрясение на протяжении стольких лет, и в последние дни оно только крепло и росло. Удивительно, что он вообще был в своем уме. Воистину, сильнейший из Блэквудов. Однако, волнение об его состоянии продолжало терзать ее голову каждый божий день.

Она бы потащилась продолжать все это, если бы только были силы. Все, что выплывало на поверхность, говорило о том, что и дальше она ничего приятного не встретит – и все-таки… Лишь бы поскорее закончить, разобраться и наконец закрыть за крепкими дверями, оставляя позади. Освободиться самой, спасти Рудольфа. Отпустить Себастиана.

Возможно, стоило во имя собственного спокойного сна временно вернуться в зеленую спальню, но Регина слишком полюбила лежать рядом с ним, таким расслабленным и доверчивым. К тому же, уйди она, и кто будет охранять его сон? В конце концов, Рудольф и сам несколько раз будил ее, освобождая от удушливых оков очередного кошмара.

Немного раньше, до того, как она переехала сюда, это делал Себастиан – не раз и не два она ощущала на своем лице его пальцы, остужавшие распаленные щеки. И сколько бы они ни желала этого снова, они договорились – а значит, дороги назад не было.

Рудольф вздохнул и прижался крепче к ее плечу – должно быть, искал тепло. Регина хмыкнула и натянула одеяло повыше на плечи – сам выстудил комнату, и теперь страдал. Потом поежилась – по шее поползли острые иголочки, поднимая дыбом волоски.

Это уже было ненормально – слишком холодно.

Регина выдохнула – изо рта вырвалось крошечное облачко пара, тут же рассеялось и пропало.

– Милый, проснись, – сказала она негромко, но отчетливо, и потрясла Рудольфа за плечо. – Мы здесь не одни.

Рудольф крупно вздрогнул и приоткрыл глаза.

– Что случилось?

– Не уверена, – ответила Регина, сбрасывая с себя одеяло и нашаривая на тумбочке очки. – Но сейчас скажу точнее. Где свечки? Ты приносил сюда.

Рудольф ткнул пальцем на комод, садясь и натягивая на плечи халат. Регина метнулась туда, вытащила из упаковки свечку и чиркнула валяющейся тут же зажигалкой – дрожащее пламя осветило ее лицо.

– Ну, показывайся, – велела она, приглядываясь сквозь огонек. – Чего по ночам бродишь?!

– Может, ночник включить? – предложил Рудольф, но Регина бросила на него такой взгляд, что он тут же добавил. – Извини, глупость сказал.

Ежась, Регина повернулась к самому темному углу – оттуда сильнее всего тянуло холодом. Кожа на руках покрылась мурашками, и едва справившись с собой, она присмотрелась сквозь пламя, приговаривая:

– Ну, что прячешься? Раз уж явилась, давай, показывайся!

Медленно-медленно вперед отделился зыбкий силуэт – едва различимая фигура, сгусток морозной тьмы. Должно быть, ему досталась толика той силы, что источала Регина, и только потому его вообще было видно. Слабый, неверный, он дрожал вместе со свечой, ходящей ходуном в руках Регины.

– Кто ты? – спросила она, лязгая зубами, краем глаза видя, как Рудольф прижимается к стене позади.

– Видящая, – просипела тень, протягивая к ней тонкую руку. Регина неловко отшатнулась. Кольца раскаленной лавой обжигали пальцы. – Покажи мне дорогу.

– Что там? – голосом выше, чем обычно, воскликнул Рудольф. – Ты видишь?

– Вижу, – ответила Регина и добавила, чтобы успокоить. – Все хорошо.

Она понятия не имела, хорошо все или нет – тень качалась прямо перед ней, вымотанная и заиндевелая, и очень, очень старая – но не нападала.

– Почему ты здесь? Почему не можешь уйти?

Тень молчала.

– Ну говори же! – рявкнула Регина, обозлившись. – Как я должна помогать, если даже не знаю, с чем!

– Найди… кости… – прошелестела тень, резко дернулась ближе к Регине, обдав ее волной ужаса и завизжала. – Они украли их! Выпусти меня! Выпусти!

– Я тебя не держу! – отрезала Регина.

– Держишь! – взвизгнул призрак; в окнах задрожали стекла. Регина отступила на шаг.

– Я поищу твои кости, – пообещала она спокойно, хотя все внутри ходило ходуном. – Поищу, ладно? А как найду, позову тебя. А сейчас иди.

Тень не шевельнулась – темные провалы на месте глаз неотрывно наблюдали за каждым ее действием.

– Иди, я сказала! – повысила голос Регина, задула свечу и тут же переломила на две части, оставляя болтаться на фитиле.

Спальня опустела; она бросила огарки на комод, вытерла мокрый лоб и тяжело вздохнула. На этот раз пара не появилось, и леденящий ужас больше не сжимал сердце. Схватившись за пульт, Регина настроила кондиционер на температуру повыше и присела на край кровати, выпалив в сердцах:

– Ни минуты покоя! Ни единой минуты покоя в этом чертовом доме!

Рудольф тут же присел рядом; его лицо было белее снега.

– Да уж, – пробормотал он, подтягивая одеяло и накрывая ее плечи. – Если я хочу быть с тобой до конца своих дней, мне понадобятся успокоительные. Клянусь, это было жутко страшно.

– Ты ее не видел? – уточнила Регина.

Он молча покачал головой.

– Что ей было нужно?

Регина задумалась.

– Она… просила меня найти ее кости, и переправить ее через завесу. Что-то я немного в шоке. Пойду за водичкой схожу.

– Сходить с тобой?

– Нет, все нормально, – она покачала головой, оглядывая разворошенную постель. – Она больше не придет. Не к тебе точно. Все в порядке, милый, отдыхай.

– Смеешься, что ли? – воскликнул Рудольф. – Как я могу спокойно отдыхать после такого? Я в ужасе, если честно. Мне нужен стакан водки, или виски, или я даже не знаю, чего.

Регина смутилась, и словно впервые увидела его на самом деле: все еще бледное лицо, огромные глаза с провалами зрачков, подрагивающие губы и руки.

– Боже, – пробормотала она, обнимая его – он тут же вмазался лицом ей в плечо и содрогнулся. – Извини меня, я совсем не подумала. Честно, она не придет, она потратила все силы. И даже если придет, я смогу нас защитить.

Она сидела, гладила его по спине, согревая острые позвонки, и прижимала к себе покрепче до тех пор, пока Рудольф не размяк, и не показал снова свое лицо – чуть разрумянившееся, смягчившееся. Страха в глазах больше не было – теперь там плясало что-то другое.

Он вынырнул из ее рук, как из пены волн, и принялся целовать, выплескивая все, что накопилось в сердце. Его теплые губы попадали по лбу, по скулам и бровям, по кончику носа – он двигался хаотично и быстро, рассыпая мелкие теплые поцелуи по каждой родинке на ее лице, до тех пор, пока она не начала хихикать, уроненная на кровать, и не обхватила руками снова – на этот раз, чтобы прижаться поближе самой и ответить наконец на поцелуй.

«Уехал в офис, срочные дела. Не стал тебя будить. Не делай ничего такого без меня и не скучай! Р.»

Регина повертела листик: в самом низу Рудольф пририсовал крошечное сердечко – острое, явно начерканное впопыхах – но это было именно оно, безо всякого сомнения. Должно быть, он все-таки отошел от того, что случилось прошлой ночью – стойкость его психики была просто великолепной. Или может, правда верил в то, что Регина способна их защитить. Хотя, он ведь мог и просто прятаться в привычной среде от внешних раздражителей – как делал Виктор в свое время. Все же он его воспитанник.

Вздыхая, Регина отправилась приводить себя в божеский вид – бессонные ночи не особо ее красили, подарив лицу сероватый оттенок и синяки под глазами. Пришлось наложить побольше консилера и добавить румяна, чтобы освежиться. Подумав, Регина даже добавила светлую помаду в попытке прикрыть шелушащиеся губы – вроде бы помогло. Но предательское серебро на отрастающих корнях волос скрыть было не так просто.

В этом элегантном доме ходить в чем попало казалось чуть ли не кощунством, потому, перебрав вешалки в гардеробной, Регина вытащила очередные широкие брюки, добавила кремовый джемпер и туфли без каблука – не хватало еще сверзиться с лестницы на шпильках. Ни к чему искушать судьбу сейчас, когда она стоит вплотную к разгадке.

Внизу было ни души – ни живой, ни мертвой – только откуда-то из задней части дома доносилось гудение пылесоса, да редкие указания Элоизы.

Регина зашла в кухню, забралась на стул и подперла ладонями тяжелую голову, тяжело вздыхая. После вчерашнего путь из спальни показался ей длиннее раза в три – усталость все еще ползала по каждой конечности, будто она тут не путешествиями по чужим жизням занималась, а таскала гантели по десять килограммов. Хотя, может быть, первое просто было тяжелее.

Тайны, бесконечные тайны – они прятались, как крошечные иголки в лебяжьем пуху подушек, совершенно невидимые до тех пор, пока не ляжешь на них затылком или щекой. Они отравляли Блэквудов, и Регину заодно день за днем, отсыревая, ржавея, попадая глубоко под кожу и двигаясь все дальше – к самому сердцу.

– Ну и что ты здесь заседаешь? – раздалось негромкое.

Регина подняла голову – Себастиан – конечно, кто же еще. Он стоял напротив, скрестив руки на груди, и выражение его лица можно было истолковать, как угодно. Регина выбрала не толковать вовсе – сегодня рыться в головах не было никакого желания.

– Отдыхаю, – честно сказала она и пожала плечами, пытаясь расслабить болезненно натянутые мышцы. Не помогло. – Все тело болит. Я рада, что у меня хватило ума не делать этого раньше.

Себастиан оперся руками на спинку стула, внимательно рассматривая ее лицо.

– Знаешь, – начал он неуверенно, – то, как это происходило… Эти мутные глаза, этот меняющийся голос, сила… Выглядело жутко.

– Это и ощущалось так себе, – призналась Регина. – Как будто…

Она замолчала, придумывая сравнение.

Как это было? Омерзительно. Отвратительно. Как сжать в кулаке горсть червей, как провалиться в трясину по горло, как во сне упасть с большой высоты, как… не было подходящего описания. Самое главное всегда творилось под ребрами – медленное шевеление всех органов, будто призрачные пальцы перебирали почки и селезенку и тыкали в желудок, пробуждая тошноту.

– Ужасно, в общем.

Себастиан кивнул, не требуя дальнейших разъяснений, и полез в холодильник.

– Я удивилась, когда ты пришел туда.

– Ты серьезно думала, что я останусь в стороне, когда ты делаешь очередную сомнительную вещь? С газом или без?

– Чего? – переспросила Регина, недоумевая.

Себастиан нетерпеливо вздохнул, хотя не нуждался в воздухе.

– Ну, ты же ночью водички хотела, вот я и спрашиваю: с газом или без?

Регина вздохнула, уязвленная. Стыд опалил ее щеки, окрасив в бордовый цвет.

– Басти, я…

– Не надо, – прервал ее Себастиан решительно. – Так что, ты правда так думала?

– Без газа, – ответила она, смирившись. – Честно, я вообще ни о чем не думала.

– Это тебе свойственно, – поддел ее Себастиан и подал бутылку – уже открытую.

– Вот спасибо.

Холодная вода обволокла горло, подарив желанное облегчение – Регина не заметила, как выпила почти половину, и облегченно вздохнула, ставя бутылку на краешек стола.

Себастиан стоял спиной к ней и глядел в окно. Из-под белоснежного хлопка едва заметно просвечивала белая кожа широкой спины. Из расстегнутого ворота виднелась шея – она вспомнила, как было хорошо гладить ее пальцами.

– Я чую твой взгляд, – мрачно доложил Себастиан, скрещивая руки на груди.

– Извини, – буркнула Регина и отвернулась. Не стоило все усложнять.

– Да ладно, – ответил он. Беззаботность в его голове была фальшивой.

– Ты избегал меня, – выпалила Регина, и сама испугалась своего порыва. Эти слова должны были остаться при ней, засыпанные землей где-то в горле – но вырвались на свободу.

Себастиан дернулся, однако не спешил с ответом.

– Ну, это правда, – сказал он наконец неохотно. – Я пока не уверен, что мне теперь делать и как быть.

Она видела его растерянность – неловкие движения рук, то, как он потянулся к своим волосам, чтобы убрать их со лба. Это было взаимно – Регина не знала, что делать, когда все, чего ей хотелось – стиснуть его в объятиях и оставаться так тысячу лет.

Он был сильным – сделал выбор за двоих, там, где она не смогла. Но как она могла теперь просто сидеть рядом, зная, каким он может быть только для нее – и больше ни для кого другого?

– Расскажи лучше, что ты узнала, – потребовал он, наконец обернувшись и вернув себе самообладание.

– А ты не в курсе? – удивилась Регина. – Я думала, здесь секреты таковыми не являются.

– Кое-что я знаю, – подтвердил он. – То, что проговаривается вслух. Но мне нужно остальное. В конце концов, ты выловила дорогую маму – не каждый может таким похвастаться.

– Я понимаю, ты сердишься на нее, но она просто пыталась выжить… – отчего-то в Регине проснулась острая потребность защитить ее, раз уж больше никто не стал этого делать.

– Я бы сердился, отбери она мою любимую кепочку с пропеллером, – огрызнулся Себастиан. – Но она забрала у меня Рудольфа. Изолировала меня на несколько лет. Игнорировала. Я не сержусь на нее, я просто…

Он вздохнул, так и не договорив, но Регина и так поняла, по сведенным бровям. Он хотел ее ненавидеть, и все-таки не мог – даже теперь.

Во второй раз рассказ дался тяжелее – если в случае с Рудольфом она просто вытаскивала из головы все, что видела и слышала, то теперь, когда сидящий напротив Себастиан хмурился и постоянно пытался прервать ее, чтобы повозмущаться, она ловила себя на мысли о том, что пытается выгородить Корделию и представить ее в наилучшем свете. Может, получилось, а может, и нет – в любом случае Себастиан кривил брови и поджимал губы.

– Да уж, – протянул он, когда она наконец закончила. – Проклинать семью – это сильно. Матушка превзошла себя. И вообще, почему ты ее защищаешь? Она пыталась убить тебя!

– Просто я… – она замялась, уже представляя реакцию. – Я испытываю к ней сочувствие. Не думаю, что она собиралась убить меня в прямом смысле слова – скорее, просто остановить. Она не хотела, чтобы я рылась в делах семьи и узнавала то, чего она стыдится.

– А чего она стыдится? – незамедлительно спросил Себастиан.

Регина покачала головой.

– Я не успела это выяснить. Может, того, что сказала в сердцах, или чего-то еще. Меня очень интересует тот случай в часовне. Ты помнишь точно, что тогда произошло?

Себастиан как-то зябко передернул плечами, но послушно ответил:

– Мы тогда играли в прятки с Рудольфом. Он постоянно меня находил, и я жутко бесился. Я когда он водил в очередной раз, я прибежал в часовню. Там к тому времени осталась только пара полусгнивших лавок, и алтарь. Я хотел спрятаться за ним, и провалился. Там что-то вроде подвала – не слишком высоко. Но я упал не сразу, – он нахмурился, вспоминая. – На самом деле я провалился одной ногой, а потом, когда начал выбираться, что-то хватило меня и потащило туда. Клянусь, так и было! Я цеплялся за доски, нахватал заноз, ободрал живот и лицо, и рухнул. А там, внизу, было что-то.

Он покачал головой. На дне глаз плескался страх – спустя столько лет.

– Я не могу описать это ощущение – я даже ничего не видел. Но мне никогда прежде не было настолько страшно.

– А где был Рудольф?

– Когда я заорал, он тут же прибежал – но не смог меня достать. Ему пришлось уйти за помощью, и когда он вернулся, я уже сорвал голос. Это было настолько жутко, знаешь, как будто… нет, мне не с чем сравнить. Это что-то хотело, чтобы я остался там. Оно вывихнуло мне ногу, заставило забиться в угол и трястись, как собака. Принесли лестницу, меня вытащили. В часовню мы больше не ходили, и вход туда заколотили досками, чтобы никто не травмировался.

– Ты не пытался выяснить, что там было?

– Смеешься? Я и близко не ходил! И даже спустя столько лет не горю желанием. Погоди-ка…

Себастиан замолчал и посмотрел на Регину так внимательно, будто пытался что-то раскопать в ее глазах. Регина выдержала.

– Ты хочешь туда сходить, правильно? Не надо.

– Басти, то, что там произошло, не может быть ерундой или фантазией. Там что-то есть.

– Ну пожалуйста, – взмолился он. От него фонило то ли отчаянием, то ли страхом.

– Я понимаю тебя, но это придется сделать. Не бывает такого ужаса без причины. Я не прошу меня сопровождать – только скажи, в какую сторону идти.

Себастиан тут же вспыхнул.

– Ты издеваешься?! Я не брошу тебя! И Рудольф тоже пойдет.

Регина нахмурилась.

– Зачем собирать целый табор? Это может помешать.

– Затем, что я там чуть не помер! – рявкнул Себастиан. – Ты захотела на тот свет без очереди?!

Регина замолчала. Против злого Себастиана у нее не было приемов.

– Прости, – наконец сказала она, сжимая его руку в попытке успокоить – он тут же раскрыл пальцы и позволил ей вцепиться крепче. – Я знаю, ты беспокоишься за меня. А я беспокоюсь за тебя. И если мы хотим разобраться…

– Ладно, – отрывисто бросил он, оттаивая на глазах. – Только не нуди.

– Не буду, – пообещала она, рисуя на его тонком запястье мелкие узоры кончиками ногтей. Будь он жив, уже покрылся бы мурашками, а так просто завороженно наблюдал за ней, заметно успокоившийся. С ним таким ей было очень хорошо.

– Как думаешь, – медленно начал он, – если бы я встретил тебя раньше, первым, как бы все получилось?

– Понятия не имею, если честно. Как такое предсказать?

Себастиан кивнул; кривая усмешка появилась на его губах. Солнечный свет проходил насквозь, и он не отбрасывал тени, но волосы все равно пламенели озорными всполохами огня, взметнувшись над макушкой. Он был таким пламенным, таким звонким и большекрылым, что не помещался не только в огромном холле и в их городе – он был слишком большим даже для ее сердца.

– Теперь уже не узнать. До чего же обидно!

Она молча с ним согласилась. Все это и вправду было обидным до слез.

– Регина? Вы с кем-то говорили, я помешала вам?

Она вздрогнула – Себастиана напротив уже не было. В кухню вошла Элоиза – как всегда, прическа волосок к волоску, идеально выглаженное черное платье с белым воротом. И явное волнение на обычно спокойном лице.

– Нет, все в порядке. Это был обычный телефонный разговор.

– Выглядите взволнованной. Неприятные вести?

Впервые Регине захотелось, чтобы Элоиза оставила ее в покое и поскорее ушла. Она слепила из губ слабую улыбку и покачала головой.

– Простая беседа. Ничего особенного.

Однако, Элоиза никуда не торопилась – напротив, она присела на краешек стула и принялась теребить в руках завязку своего безукоризненно белого фартука.

– Не сочтите меня наглой или еще какой-то, просто я довольно часто становлюсь свидетельницей неких… разговоров. Точнее, монологов, раз голоса второго собеседника не слышно. Иногда это вы, иногда Рудольф. И я просто хочу предостеречь вас…

– О чем вы? – спросила Регина, пытаясь удержать поднимающееся раздражение.

Элоиза стушевалась, но тут же взяла себя в руки и вперила в нее серьезный взгляд уже потускневших от возраста глаз.

– Ни для кого в городе не секрет – семья Блэквуд всегда была немного не от мира сего. Они рано умирали, перед этим многие члены семьи сходили с ума. Говорят, они видели всякое, говорили со стенами, и так далее… Многие думают, что дом проклят. На мой взгляд, это полная чушь, и все-таки, будьте осторожнее, пожалуйста.

Видел бог, Регина так устала от этого – от постоянного ощущения чьего-то присутствия за спиной, от бесконечных шорохов, скрипов и стонов, от тяжести духов и диффузоров. От тоски, которая даже ей не принадлежала.

И вот теперь это. Экономка считает, что у них с Рудольфом коллективное помешательство.

Регина улыбнулась снова, постаравшись выглядеть поискреннее.

– Мы будем осторожны. Я и сама встречала эти слухи… Уверяю вас, все в порядке.

Элоиза кивнула, очевидно, посчитав свою миссию завершенной.

– Благодарю вас. И простите мне мою настойчивость. Я всего лишь волнуюсь.

– Конечно, – беззаботно откликнулась Регина. – Я понимаю – у этой семьи весьма интересная история. Хоть роман пиши.

– И то верно. Давайте я покормлю вас завтраком! – воскликнула Элоиза, неловко переводя тему.

– Конечно! Я голодная, как волк! – Регина с готовностью подхватила новый виток разговора, облегченно вздыхая.

– Элоиза считает, что у нас с тобой течет крыша, – сообщила Регина, как только Рудольф вернулся домой, принеся на воротнике пальто колючий мороз. – Я провела прелюбопытный разговор с ней сегодня.

– В самом деле? – удивился Рудольф, шагая по лестнице и оглядываясь на плетущуюся позади Регину. – Я не замечал за ней тяги к вразумлению.

– Возможно, она не решилась подойти к тебе с этим разговором. Нам стоит быть осторожнее. Ни к чему заставлять ее думать, будто мы сошли с ума.

– Я подумываю дать ей несколько выходных. Как раз на время, пока мы разбираемся со своими… делами, – он неопределенно махнул в воздухе рукой и толкнул двери спальни. – Меньше знает, крепче спит.

Вспыхнула люстра; Регина прошла в глубь комнаты и присела в глубокое кресло, притащенное из зеленой спальни и установленное у окна. Взгляд лениво скользнул по кровати, по Рудольфу, направившемуся в гардеробную, и споткнулся на комоде – там стояла ваза с нежными, едва распустившимися нарциссами – буквально на днях садовник объявил, что занимается выгонкой цветов к праздникам.

– Интересно, – задумчиво протянула Регина.

– Что? – Рудольф высунулся из гардеробной, расстегивая манжеты. Блеснули запонки, на свет показались бледные запястья.

– Разве это не ваза из спальни твоей матери?

Рудольф подошел ближе и присмотрелся.

– Действительно. Что она здесь делает?

– Ну, ее принесла не я и не Элоиза – она сегодня не поднималась наверх. Возможно, это твоя мать.

– Но зачем ей это делать?

Регина задумалась, глядя на полупрозрачные лепестки.

– Думаю, она так благодарит. Или извиняется. Сегодня я заступалась за нее перед Себастианом.

Рудольф вернулся в гардеробную и вскоре вышел со стопкой домашней одежды. Регина отстраненно наблюдала за тем, как он запустил пальцы в волосы и принялся ерошить уложенные гелем пряди.

– Что-то, о чем мне следует знать?

– Нет, ничего такого. Он злится на нее.

– Я его понимаю.

– Рудольф, я хочу сходить в часовню в ближайшее время, – выпалила Регина.

Рудольф, успевший взяться за ручку двери, ведущей в ванную, обернулся.

– Ты меня туда отведешь? – спросила она с надеждой.

Он вздохнул и вернулся назад, тяжело садясь на край кровати и наклоняясь вперед. Серебристые пряди упали ему на лоб.

– Там снега по колено, наверное.

– Мы как-нибудь проберемся.

– Это важно?

– Мне кажется, там есть множество ответов.

– Тогда отведу.

– И Басти пойдет с нами, – добавила Регина быстро.

Рудольф нахмурился.

– Но зачем?

– Милый, – терпеливо произнесла Регина. – Он буквально говорил вашей матери, что смерть выбрала его. Он может не помнить того, что происходило – но что-то там явно случилось. Если есть хоть какой-то шанс, что это сработает, я готова попробовать. И Басти не хочет бросать нас там одних.

Побарабанив пальцами по коленям, Рудольф наконец сказал:

– В таком случае, если ты готова, пойдем вечером. Не станем откладывать такое удовольствие.

Поужинали в тишине.

Регина старалась наесться как следует, чтобы насобирать как можно больше сил, а вот Рудольф едва возил вилкой по тарелке, глядя в никуда – должно быть, вспоминал, как это было в прошлый раз. Она к нему не лезла.

Наконец, закончив по чашке чая, они поднялись из-за стола, облачились в толстые пуховики и вышли в холл, где уже стоял Себастиан – от нечего делать он закатывал и раскатывал рукава своей извечной белой рубашки. При виде Регины он тут же заметно повеселел, и даже дернул ее за шапку, опуская на глаза.

– Волнуешься? – бросил он небрежно.

– Пока нет, – ответила она честно, и не стала спрашивать в ответ – и так было понятно, что он – да. И еще как.

– Привет, Басти, – бросил Рудольф, следуя первым в гараж, а оттуда в пристроенную кладовую. Себастиан только кивнул, не разоряясь на ответы.

Они и раньше не то, чтобы сильно ладили, а теперь все стало еще более натянуто – и причина этого шагала прямо между первым и вторым, служа громоотводом.

Рудольф прихватил ломик, и вскоре уже уверенно, хоть и не особо быстро, повел Регину к часовне – сначала под присмотром фонарей и по очищенным от снега дорожкам, а потом, когда они закончились, ступил в сугроб – и провалился почти до колен.

– Да уж, – проворчал он беззлобно, – зима в этом году снежная.

Где-то за спиной Регины фыркнул Себастиан – ему такие неудобства были нипочем. Продуваемый всеми ветрами, он двигался след в след – но стоило им свернуть и миновать первые деревья, как он напрягся и зафонил тревогой.

– Тебе необязательно идти, – напомнила Регина, морщась от медленно таящего за голенищем сапога снега. – Все будет нормально.

Рудольф заботливо передал ей второй фонарь и двинулся дальше, не встревая в разговор.

– Я тебе уже все сказал, – отрезал Себастиан. – Хватит меня сливать.

– Но тебе же страшно.

– А тебе нет?

Регина промолчала. Среди скелетов деревьев и правда было неуютно.

Гуськом они вышли к аллее и двинулись между покореженными временем стволами; далеко наверху сцепившиеся между собой ветки образовывали арку.

– Наверное, летом здесь потрясающе, – протянула Регина, поднимая повыше фонарь.

– Здесь невероятно, – откликнулся Рудольф с теплом в голосе. – Множество цветов, зелени, пруд. Уже скоро наступит весна, и зацветут первые луковичные.

– Я хочу посмотреть! – воскликнула она воодушевлённо и тихо вскрикнула, когда встревоженный лес сбросил ей за шиворот снег с ветки.

Себастиан гадливо хмыкнул.

– Завали, – посоветовала ему Регина, шаря рукой по шее. Потом накинула капюшон и нагнала Рудольфа, уже остановившегося у цели.

Это была самая настоящая часовня в готическом стиле – с четырьмя шпилями по углам и круглым окном-розой над стрельчатым входом. Практически вся отделка давно обкрошилась, и из-под грязно-белых лохмотьев виднелся потемневший от времени камень. Дверь была заколочена, как Себастиан и говорил.

Неудивительно, что Регина не добралась до нее раньше – из окон дома было невозможно рассмотреть маленькую изящную постройку среди старых деревьев.

– Ладно, – вздохнул Рудольф, перехватил ломик поудобнее и, вручив Регине свой фонарь, принялся отрывать доски. Чудовищный скрип вырываемых ржавых гвоздей ударил по ушам. Регина подошла ближе, чтобы рассмотреть получше. Себастиан топтался тут же.

– Ты уже что-нибудь чувствуешь? – поинтересовался он, обхватив себя руками.

– Пока только тебя, – призналась Регина. – Незнакомое место, нужно настроиться.

– Да тут же прямо фонит, – не унимался он. – Ты же вроде ясновидящая. Или правильнее будет сказать мутновидящая, раз ты так плохо видишь?

– Для такого дела не изобрели очков, – огрызнулась Регина. Он нервничал, и никак не мог заткнуться, и в любой другой момент Регина была бы не прочь его успокоить, но только не сейчас, когда под кожей начинал зарождаться знакомый зуд. Пока еще совсем слабый, он обещал развернуться в нечто очень сильное.

– Будь терпеливее, – попросила Регина, робко надеясь, что этого хватит.

Но Себастиан был слишком взвинчен, и к моменту, когда Рудольф наконец с грохотом сбросил на гору предшественниц последнюю доску, успел навернуть по снегу несколько кругов, что-то бормоча себе под нос.

Рудольф поднял повыше сбившуюся до самого носа шапку и потянул на себя ссохшуюся дверь. Та неохотно поддалась, открывая черное нутро.

– Ну, пошли, – пробормотал он и шагнул было первым, но Регина остановила его.

– Гнилые доски, – напомнила она и аккуратно оттянула его в сторону. – Я пойду первая, и Басти со мной.

– Ты тоже можешь провалиться, – возразил он, однако послушался.

– Да, – согласилась Регина. – И тогда ты мне поможешь. Я тебя не вытащу, если что.

– Может, мы будем делать это побыстрее? – проворчал Себастиан позади.

Регина ничего не сказала; направив фонарик вовнутрь, она медленно вошла, пробуя ногой каждую доску – они скрипели, но пока держались. Узкий луч света выхватил потемневшие и выщербившиеся от времени стены, окна с закрытыми ставнями, скользнул по опрокинутому алтарю и последней догнивающей лавке.

Было холодно – намного холоднее, чем на улице. Регина вдохнула через нос колючий воздух и двинулась дальше, ощущая, как пальцы Себастиана практически до боли впиваются в ее собственные.

Под кожей зудело все сильнее – казалось, каждая клетка и мышца медленно покрывались крошечными кристаллами льда.

– Теперь чувствуешь? – прошептал Себастиан.

– Да, – ответила Регина, останавливаясь. Фонарик высветил дыру в полу – достаточно большую, чтобы она могла пролезть, даже не снимая пуховика.

Ей было нужно туда. Отчего-то она знала это. Что-то было там, прямо под ногами, и теперь звало ее.

Регина опустилась на колени и посветила фонариком прямо в дыру. Утоптанная земля, блестящая от сковавшего ее мороза, да обломки от досок – на первый взгляд, больше там ничего не было. Прыгать было совсем невысоко.

– Свети в дыру, – вручила она фонарь передернувшемуся Себастиану, села на край и спустила ноги вниз.

– Я сейчас сознание потеряю, – сообщил Себастиан, еле шевеля губами.

– Не потеряешь, – ответила Регина, и спрыгнула, мягко приземлившись.

Холод окутал ее, проскользнув в ноздри и в рот, и отдавшись болью в коренных зубах. Регина охнула, но тут же оправилась, сжав руки в кулаки – тепло от защищающих колец согрело ее и придало уверенности.

– О господи, – пробормотала она, справляясь с нервной дрожью.

Луч света сверху неверно заплясал; Себастиан бесновался.

– Что там? – послышалось взволнованное сверху, затем застучали подошвы ботинок.

– Не ходи сюда! – громко велела Регина и вытащила из кармана две скрученные между собой свечи. Ходящие ходуном пальцы никак не могли справиться с колесом зажигалки, но она упрямо чиркала до тех пор, пока слабое пламя не затрепетало, угнездившись на фитилях.

– У меня такое чувство… – пробормотала Регина задумчиво и надолго замолчала, всматриваясь в темноту; блеснула изморозь на каменной стене. – Будто я сижу на могиле. Басти, иди сюда.

Он издал мученический стон, однако послушался: сначала сбросил ей в свободную руку фонарик, потом спустился сам и заозирался. Регина подняла свечу на уровень его глаз и попросила:

– Возьми меня за руку и посмотри сквозь огонь.

Он вцепился в нее изо всех сил, заставляя поморщиться; его глаза расширились.

– Я не…

– Давай же, – подбодрила его Регина. – Мне не рассмотреть, они слишком глубоко, но если ты возьмешь меня с собой… Ты сам сказал, что принадлежишь им.

– Что там у вас происходит? – обеспокоенный Рудольф сунулся в дыру. С потолка над головой Регины посыпалась древесная труха.

–Тихо! – шикнула она. – Сейчас не мешай нам, что бы ни случилось.

И, опустив фонарь на землю, она прижала освободившуюся руку к щеке Себастиана.

– Смотри, Басти. Внимательно. Я пойду с тобой.

И он посмотрел – то ли на огонь, то ли куда-то насквозь – не отводя взгляд. Его глаза были, как чистое стекло в окне, сквозь которое она хотела заглянуть.

Регина моргнула раз, другой, третий – и выпрямилась, вставая посреди леса. Высокие стебли сочной травы щекотали колени, теплый ветер трепал кончики кос, и закатное солнце, проглядывающее сквозь ажурные кроны, светило прямо в спину, согревая шею и затылок. Пальцы крепко сжимала чья-то рука – большая, но изящная.

Регина повернула голову – Себастиан ответил тем же.

–Ты теплый, – сообщила она, поглаживая его пальцы.

– Сейчас ты ближе ко мне, чем когда-либо, – пояснил он, погладив ее запястье.

– Тебе страшно? – спросила Регина.

Он покачал головой.

– Теперь нет. Пойдем. Ни к чему стоять тут долго.

Регина послушно последовала за ним, пробираясь невысокие кустарники, запинаясь, но не останавливаясь. Себастиан мягко тянул ее вперед.

Вместе они вышли из леса и оказались на поле – высокие травинки и колоски тихо трепетали на слабом ветру. Казалось, будто они что-то шептали, но Регина никак не могла понять, что именно.

– Мне кажется, я уже здесь бывала, – сказала она. – Только шла с другой стороны.

Себастиан оглянулся и прищурился, присматриваясь.

– Мы бываем здесь каждый день. Смотри, – он махнул рукой, показывая, – Это роща, где построена часовня. А это, – он повернулся обратно, – поле, где стоит дом. Точнее, где он будет стоять. Мы находимся в самом начале.

Регина ничего не сказала; широко раскрыв глаза, она жадно рассматривала то, что простиралось прямо перед ней.

– Смотри! Там роют котлован! А это что?

– Какие-то камни, – неуверенно сказал Себастин, присмотревшись.

– Подожди. Мне снилось это место! – воскликнула Регина, вспомнив. – Я шла по этому полю и провалилась в могилу.

– Значит, будем осторожнее, – заключил Себастиан.

Они медленно двинулись вперед, раздвигая ногами траву. Порой этого не приходилось делать – могильный камень вставал на пути и его приходилось обходить.

– Это кладбище, – пораженно прошептала Регина. – Вероника писала, что будто находится в склепе, или в братской могиле. Все поместье было построено на кладбище.

– Но куда делись скелеты и надгробия? – спросил Себастиан севшим голосом.

Регина споткнулась и осталась стоять на месте, не в силах справиться с трясущимися руками.

– Я думаю, – начала она и осеклась. – Я думаю, они остались здесь. В часовне каменные стены, Басти. А скелеты – в котлованах. Братская могила.

– Не отпускай руку, – торопливо напомнил Себастиан, стоило ее пальцам предательски разжаться. – Мы не знаем, что может случиться.

– Басти, это же… Варварство, – Регина всхлипнула, не сдержавшись. – Они все перепутаны. Это же открытые ворота на тот свет. Теперь ясно, откуда постоянный запах.

– Регина, только не паникуй! – она услышала его голос, как сквозь толщу воды, откуда-то издалека, едва различимо. – Соберись, или ты тут застрянем к чертовой матери.

– Теперь понятно, откуда все взялось, – продолжала она, задыхаясь. – Как можно быть живым, когда ты стоишь на пороге каждый день? Как вы вообще протянули столько лет?

Впереди мелькнул тонкий белый силуэт, следом еще один. Регина рванулась вслед за ним и мотнулась назад, удерживаемая Себастианом.

– Пусти! – крикнула она, отчаянно сопротивляясь. – Мне нужно узнать больше!

– Нет! – рявкнул Себастиан, прижимая ее к себе. – Нет! Мы найдем другой способ!

Здесь не было воздуха. Здесь не было ничего, чтобы выжить – она вдруг осознала это очень четко.

В ушах нарастал чудовищный гул, легкие отчаянно сжались. Регина всхрапнула, беспомощно повиснув в его объятиях.

Сквозь шум и наползающую темноту в глазах до нее донеслось слабое:

– Регина. Эй, вернись ко мне.

Она не реагировала.

– Давай. Вернись ко мне.

Этот голос – он был ей знаком. Она слышала его каждый день, высокий от еле сдерживаемого смеха и хриплый, по утрам, ласковый, когда он говорил нежные слова и звенящий от гнева.

Регина схватилась за него, как за веревку и потянула – но вместо того, чтобы дернуть к себе, вдруг подалась вперед – и оказалась прямо перед перепуганным Рудольфом. Ее руку все еще сжимал Себастиан, и он был настолько белым, что светился.

– Здесь было кладбище, – вытолкнула из себя Регина, отчаянно кашляя, – Прямо здесь.

– Тихо! – велел Рудольф, поднимая ее и выталкивая сквозь дыру наверх. Насаживая в перчатки щепок и заноз, она вскарабкалась и осела на досках, рыдая от ужаса. Под чудовищный скрип он вылез следом, практически таща за собой Себастиана – он не сопротивлялся, но и не помогал.

Рывком вздернув Регину на ноги, Рудольф поволок ее за собой – прочь из часовни.Она споткнулась, и непременно бы упала, если бы не его руки – он вздернул ее наверх, как куклу, и подхватил на руки.

– Я это уже видела, – как заведенная, повторяла Регина, мотая головой. – Я это уже видела!

Сны, обрывки ее и чужих видений, воспоминания – все наконец встало на свои места. Ворота были прямо перед ней, а она даже не заметила. Огромные, незакрытые, хлопающие створками – Регина крупно затряслась, вдруг услышав их лязг.

– Она ускользает! – воскликнул Себастиан – она все еще ощущала его руку на своей.

Дурнота обрушилась ей на голову с новой силой – и среди черноты проступили лица – десятки, сотни давно истлевших лиц, опустевших глазниц, лишенных плоти. Они были повсюду.

Теперь она увидела. Спустя столько дней полуслепого шатания по комнатам она наконец увидела, кто скрывался здесь.

– Я сейчас вызову врача! – выкрикнул Рудольф.

Ей в лицо ударило тепло, она зажмурилась, скрывая глаза от света люстры. Крупная дрожь продолжала сотрясать все тело, и она всерьез подумала, что может откусить себе язык.

– Сдурел! – рявкнул Себастиан. – Это тебе не простуда, это…– остатки потонули в вате, облепившей голову.

Они уронили ее на диван – и будто сразу в могилу. Регина взвыла и задергалась в непроходящих судорогах, закатив глаза. Она вся утекала, как остатки воды в жадное горло раковины – ни капли на стенках. Она куда-то плыла, может, по трубам в канализацию, а может, куда еще. Ей вдруг перестало волновать, что будет дальше. Отлетающее сознание стало легким-легким, как тоненькое перо.

– Дура! – донесся до нее дикий рев.

Что происходило? Кто кричал? Знала ли она этого человека?

Кто-то схватил ее в кулак и потянул назад, вырывая из жерла трубы, куда она так стремилась. Регина трепыхнулась, сопротивляясь – но он держал крепко.

А потом ей стало холодно – будто швырнули в ледяную воду. Она забарахталась, зафыркала, взмахнула руками и наконец открыла глаза.

С десяток голов склонились над ней – все медные под светом люстры. Они тянули к ней руки, и впервые ничего не забирали – наоборот, отдавали все то, что успели накопить.

Себастиан – это же был он? – стоял ближе всех, и касался рукой ее лба.

– Давай, дурочка, – прочитала она с его губ.

Регина блаженно улыбнулась, глотая силу так, как пьют желанную воду из бутылки, а потом закрыла глаза, погружаясь в темноту – на этот раз совсем другую.

Глава 27

Медленно переставляя ноги, Регина подошла к библиотеке – и двери растворились, стоило ей коснуться их рукой. Высокие стеллажи нависли над головой, все равно что путающиеся между собой кроны вековых деревьев. Регина пробралась между ними по узкому проходу, вышла к дивану у окна и присела, подобрав под себя босые ступни.

Сидящая в кресле напротив Вероника подняла на нее глаза – удивительно похожие на глаза Рудольфа. Ее белые сухие волосы чуть заколыхались над плечами, когда она наклонила голову, с улыбкой рассматривая Регину. Черты ее лица были совсем нежные, еще не растерявшие легкую припухлость на щеках, однако под запавшими глазами чернели синяки, и на лбу уже показалась первая горизонтальная морщинка; должно быть, она часто хмурилась и поднимала брови. Тонкие пальчики рассеянно перебирали длинные рукава свитера: подворачивали манжеты, потом разглаживали обратно и поддергивали торчащие нитки.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Регина, впрочем, не испытывая удивления. – Это мой сон.

– Все верно, – ответила Вероника. – Почему бы нам наконец не поговорить?

Регина пожала плечами, соглашаясь. Где-то зашумели переставляемые книги, скрипнула двинувшаяся лестница – библиотека жила и дышала полной грудью. Взгляд метнулся к небольшому шахматному столику. Он всегда здесь был? Отчего она не заметила его раньше?

– Хочешь?

Вероника оживилась.

– Я уж думала, ты не предложишь!

Должно быть, она скучала по этому – по шахматам, по простой болтовне.

– Но я не профи, – предупредила Регина.

– Ты думаешь, Рудольф был хорош? – со смешком поинтересовалась Вероника.

– Неужели есть что-то, помимо готовки, в чем он плох? – поразилась Регина, поправляя фигурки и делая первый ход – холод и вес белого мрамора ощущался даже здесь, где все было иначе.

– О, ты увидишь, – ухмыльнулась Вероника и следом за ней склонилась над доской. – Ты многое узнала сегодня, – бросила она как бы между прочим.

Регина побарабанила пальцами по губам. Не за тем ли Вероника сейчас была здесь? Ведь ее не меньше остальных интересовало то, что случилось.

Тихо стукнула пешка, вставая на новое место. Вероника с отсутствующим видом смела ее с поля.

– Мне немного странно обсуждать это с тем, кто понимает. Ну, знаешь, по-настоящему.

– Если не хочешь, мы можем просто помолчать, – предложила Вероника, опустившись так низко, что едва не задела носом фигурки.

– Нет! – вскликнула Регина поспешно. – Это хорошее чувство. У меня много мыслей на эту тему, хочешь, я расскажу?

Вероника угукнула, соглашаясь.

– Я думаю, что это сработало, как проклятие. Полагаю, что и строители не прожили долго. Жаль, что никаких документов нет – должно быть, их уничтожили, чтобы никто не узнал.

– Ты ведь историк, верно? Они многое знают о делах минувших дней.

– А если не знают, то добывают информацию, – подхватила Регина – искрящееся воодушевление всколыхнулось внутри нее. Она жаждала кинуться в бой. – Я приложу все усилия.

Вероника не ответила. Только покачала ногой в розовом тапочке, и улыбнулась самыми уголками губ, глядя на поле, а потом отставила в сторону очередную поверженную пешку и сделала свой ход.

– Ты даже не стараешься, – заметила она, имея в виду шахматы.

Регина развела руками.

– Разве ты не знаешь все ходы, будучи в моей голове?

Вероника снова промолчала, но ее лицо приобрело такое лукавое выражение, что Регина все поняла и без слов.

– Тебе стоит поговорить с Корделией и Виктором, – бросила Вероника спустя несколько ходов, лишив Регину еще пары фигурок. – Чтобы составить полную картину, не хватает только их, а мы все еще не знаем причину пожара.

– Ты думаешь, может быть что-то помимо проводки? Рудольф говорил, что она была старой.

– Это так, – не стала спорить Вероника. – Но что, если проклятие Корделии стало толчком, и то, что должно было случиться намного позже, произошло в тот же день?

– В таком случае, мне понятно, за что она может испытывать вину. Возможно, она думает так же. Но она ненавидит меня, – с сомнением протянула Регина, внутренне смиряясь с потерей ферзя – Вероника была безжалостна.

– Уверяю тебя, это не так. Она боится, а это совершенно другое. Уж теперь-то я точно могу это сказать.

Вот значит, как было. Что же, Регина могла это понять – во все времена люди боялись тех, кто мог раскрыть их секреты.

Они обе замолчали, сосредоточившись на игре – точнее, думала здесь только Регина, а Вероника, казалось, просто потешалась над ней, лениво переставляя одну фигурку за другой и загоняя ее в угол.

– И остался еще один вопрос, – не выдержала Регина, – почему они все застряли здесь?

Вероника отвела за спину волосы, упавшие с плеч, и задумчиво проговорила:

– Ну пойдем, посмотрим. Должно быть, тебе плохо видно.

– О чем ты? – непонимающе спросила Регина.

– Давай, давай. У тебя все равно вот-вот будет шах и мат. Вставай.

Регина послушно поднялась на ноги вслед за Вероникой – и в следующее мгновение они уже вышли из дома и встали посреди заснеженного поля – искрящийся снег сливался с могильными камнями, и их практически не было видно.

– Мы снова там, – пояснила Вероника, пока Регина оглядывалась: пропал и дом, и остальные постройки, и даже от сада ничего не осталось – только лес начинался невдалеке. – Наше совместное астральное путешествие.

– Это что такое?

Вероника досадливо цокнула языком.

– Я младше, так почему я знаю больше тебя?! Берись за свое образование, пока не поздно!

Регина проглотила претензию – а что ей оставалось делать? Вероника была права: за столько лет она могла бы и получше изучить вопрос, а не стараться прикрыться от своего дара за таблетками и самовнушениями. Возможно, сейчас от нее было бы больше проку.

– Так здесь было раньше – до того, как все началось. И уже сейчас видно, что живым здесь не место. Ведь что такое кладбище? Это место упокоения. Это место, где люди плачут по родным, которые были им дороги. Место, где проливаются слезы и боль. Вспомни матерей, которые прыгают в могилы сыновей. Вспомни о женах, которые потеряли любимых мужей. Кладбище – место, где колдуют, совершают черные ритуалы. Где ссорятся из-за наследства, пока земля не успела осесть и пьют, заливая горе. Ты представляешь, сколько всего здесь происходило? Сколько всего накопилось?

– И посреди этого строится поместье, – продолжила Регина ее мысль, не в силах оторвать глаза от ровной блестящей глади. – Выкапываются надгробия, гробы и кости, и сваливаются туда, где их не найдут, чтобы не мешали. Знаешь, я езжу на кладбище к матери раз в год – не могу чаще. Мне там жутко. А потом, когда ложусь спать, то долго не могу заснуть – на ум приходит это множество ужасных мыслей, и я чувствую тревогу, порой даже ужас. А Блэквуды жили среди этого добрую сотню лет.

– Мариса перед смертью повторяла, что дом станет ее могилой, – напомнила Вероника. – И так в итоге и стало – она даже в последней воле указала, что хочет быть похороненной здесь.

– Она привязалась к этому месту – и в прямом, и в переносном смысле. А следом за ней и все остальные. Как-то давно я была в путешествии и стояла на краю обрыва. И чем дольше смотрела вниз, чем больше меня тянуло туда. В какой-то момент мне даже показалось, что я хочу прыгнуть. Это место засасывало меня, как в воронку. Что если это место – тоже воронка?

Регина принялась искать на лице Вероники понимание и согласие – но она смотрела мягко и снисходительно, как мать, которая наблюдает первые шаги своего ребенка, еще совсем неуверенные и неуклюжие, но обещающие стать чем-то большим. Это выражение ей не подходило; так должны смотреть взрослые женщины, но никак не подростки. И все-таки, она смотрела.

Не в силах выносить этот взгляд, Регина отвернулась.

– Значит, они балансировали прямо на краю, и только чудом держались, – пробормотала она, глядя на снег – далеко впереди он смешивался с голыми серыми стволами деревьев и терял свою девственную чистоту.

– Да, а потом появился Себастиан, который полез прямо к ним и всколыхнул то, что и без того было потревожено.

– Думаешь, он был обречен? – выдавила она, едва сдерживая горечь, жгущую горло.

– Я ничего не думаю, – терпеливо ответила Вероника. – Рядом с ним не оказалось никого, кто смог бы это увидеть и спасти его, вот и все.

– О господи…

Огромная вина затопила ее горло.

Если бы она начала развивать свой дар. Если бы она приехала раньше и познакомилась с ними. Может быть – всего лишь только может быть – она смогла бы им помочь.

Регина прижала ладонь к задрожавшим губам и неразборчиво спросила:

– Ты думаешь, что-то еще можно исправить?

Вероника пожала плечами.

– Всегда можно, пока ты еще жив.

– Извини. Я тут так сильно расклеилась, и размазалась, когда ты…

– Мертва, – закончила за нее Вероника. – Не смотри так, у меня было время привыкнуть, хоть Рудольф и таскался на кладбище и ко мне в комнату каждый божий день и мешал. С детства я видела мертвых, как ты – у меня к этому несколько другое отношение. Когда нет живых друзей, сгодятся любые. Так что все в порядке, правда.

Регина покачала головой – она отказывалась ей верить. Как она могла быть в порядке? Ей было всего шестнадцать, она не успела не то, что насладиться жизнью – едва попробовала ее. И оказалась втянута в такие ужасающие события, и…

– Хватит, – обрубила Вероника ее скорбные мысли. – Я была счастлива в этом доме и с этой семьей. Остальное уже мелочи. А теперь тебе надо собраться и решить дело – раз уж ты такая жалостливая и сочувствуешь мне.

– Что же мне делать? – растерянно прошептала Регина.

Вероника фыркнула.

– Вот бы было хорошо, да? Если бы каждый раз кто-то сильный и смелый приходил и говорил тебе, как поступить, чтобы не сделать хуже.

Ей было нечего сказать. Поджав губы, Регина смотрела за ее мрачным весельем.

– Ты ведешь себя совсем как Серена, – не выдержала она наконец и высказалась.

– Ну, в этом есть смысл, – пояснила Вероника, отсмеявшись. – Она нравилась мне больше остальных. Всегда говорила то, что думала, не боясь меня обидеть. Рудольф много со мной возился.

Это было на него похоже – он и с Региной возился, порой даже чрезмерно, но всегда искренне и от всего сердца. В этом скрывалась его огромная сила.

– Я пока не знаю, что он решит делать со всем этим на правах хозяина, – она обвела рукой поле.

– Уверена, он что-нибудь придумает, – беззаботно ответила Вероника. – Так или иначе, не думаю, что его заденет – в конце концов, он не Блэквуд.

Она вдруг бросила короткий взгляд на запястье, будто поглядела время – но часов на ней не было.

– Ты долго валяешься, – заявила она. – Пора бы и проснуться, а то кое-кто тебя заждался!

Регина растерянно вытаращилась на нее и потерялась в смеющихся глазах – светлых-светлых, почти как снег, что медленно падал и опускался прямо на ее плечи и терялся в волосах. Она была такой красивой прямо сейчас – совсем как ангел. Только не хватало крыльев за плечами.

– Ну что ты? – поторопила ее Вероника и вдруг легонько толкнула. – Просыпайся!

И Регина проснулась – вздрогнула всем телом и открыла глаза, тут же об этом пожалев – узкая полоса солнечного света скользнула прямо в глаза, не остановленная неплотно прикрытыми шторами. Регина оглянулась, не обнаружила никого в комнате и осторожно села, чувствуя ломоту в теле. Пошарив подслеповатыми глазами по тумбочке, она нашла стакан с водой и с наслаждением осушила его, облизывая пересохшие губы. Не помогло: жажда утихла на пару мгновений, чтобы разгореться с прежней силой.

Итак, она снова была в сознании – и кажется, даже почти в порядке. Во всяком случае, ничего, кроме боли в мышцах, не беспокоило.

Очки нашлись на привычном месте. Чья-то заботливая рука разместила их на краешке тумбы, чтобы было просто найти, протянув руку.

Стеная, Регина отодвинула в сторону толстое одеяло и спустила ноги на пол, проваливаясь ступнями в длинный ворс.

Тихо скрипнула дверь, и в комнату вошел Рудольф, держа в одной руке чашку, а во второй – утреннюю газету. При виде Регины он тут же поспешил к кровати, небрежно оставив ношу на комоде. Пахнуло пролитым кофе.

– Регина! Как ты? Что болит? Я могу вызвать врача, принести обезболивающее, – он посмотрел на тумбочку, – или еще воды.

– Не суетись, я в порядке, – попросила Регина, выдавив из себя улыбку. – Вот кофе был бы кстати.

Рудольф облегченно вздохнул и принес ей свою чашку, а после уселся в кресло. Регина поблагодарила его и с наслаждением сделала несколько глотков. Горячий кофе горьким комком рухнул прямо в пустой желудок и заставил поморщиться.

– Себастиан все мне рассказал, – сообщил Рудольф, потирая подбородок. От Регины не укрылся его утомленный вид; мешки под глазами стали еще больше, и отдавали болезненной синевой. – Признаться, меня пробирает дрожь, стоит только представить, на чем я стою.

Она кивнула с пониманием, однако не разделила переживаний; отчего-то ей было спокойно. Ни единой тревожной мысли не билось в голове, хотя Регина помнила, как во сне ожидала их появления едва ли не со страхом. Может, они не пришли, потому что она поговорила с Вероникой и теперь все знала, и это давало возможность все завершить; или же она просто устала бесконечно беспокоиться и наконец достигла смирения.

– В последнее время моя жизнь здесь свелась к двум вещам, – произнесла она с мрачным весельем, – подъему с дерьмовым самочувствием и бешеной активности по ночам. Не хочу жаловаться, но это начинает утомлять.

Вздохнув, она глотнула еще немного и задумчиво посмотрела на букет нарциссов – он был все так же свеж, как будто его только принесли.

– Я принял решение, – сказал Рудольф так решительно, что Регина тут же переключила на него все свое внимание. – Как только сойдет снег, сюда прибудет бригада: разберет часовню, проверит здесь все. Я хочу, чтобы они откопали всех, кого только можно, и перезахоронили.

– Прошло много лет. Вряд ли что-то осталось, – осторожно заметила Регина.

Она знала, что что-то точно придется делать, и сама планировала начать такой разговор, однако Рудольф опередил ее. Была ли такая решимость хорошей или он снова развивал бешеную активность, чтобы заглушить боль внутри? Регина пока не знала правильного ответа.

– Я успел прочитать об этом, – откликнулся Рудольф, – на множестве сайтов говорится, что скелеты могут разложиться, а могут нет. В конце концов, кости мамонтов находят до сих пор!

– Ты прав, прав, – она тут же пошла на попятную, видя, как он разгорается. – Это огромный пласт работы, ты ведь понимаешь?

Он небрежно махнул рукой.

– Это не проблема. У нас будет полно времени, да и к тому же я не смогу просто оставаться здесь, зная…

Его речь прервалась; он сгорбился и потер руками посеревшее от усталости лицо.

– Ты совсем не спал, не так ли? – спросила Регина, осторожно поднимаясь на ноги, чтобы в два шага подойти и присесть на подлокотник. Рудольф тут же с удовольствием подставил голову ей под руки, позволяя прочесать пальцами спутанные волосы.

– Нет, – он облегченно выдохнул и развалился в кресле, когда Регина чуть надавила ему на виски и опустилась к затылку, массируя. – Боялся, что ты… Ну, знаешь, перестанешь дышать. Но Себастиан все твердил, что ты в порядке, просто у тебя сели батарейки. И я чертовски рад, что ты проснулась. Все ведь правда хорошо?

– Да, – подтвердила Регина, стекая ему под бок и прижимаясь крепче. – Все правда хорошо. Я чувствую себя отлично, только хочу в душ и умираю от голода.

Рудольф обнял ее за плечи, и рассеянно заскользил ладонью по предплечью, забормотав:

– То, что они сделали ночью – я имею в виду Блэквудов – было похоже на какое-то колдовство. Они касались тебя, и на глазах становились прозрачнее и прозрачнее. Так жутко – но так красиво.

– Они в самом деле делали это? – удивилась Регина. – Я думала, что это мне привиделось, но я вообще была не в себе.

– Да, я заметил. И Себастиан чуть не свихнулся. Я никогда не видел его таким, как вчера. Он тоже сидел со мной и ушел только утром.

Регина хотела было рассказать ему, что не только они вдвоем присматривали за ней этой ночью, но передумала – ни к чему бередить свежие раны. Рудольф увидит Веронику сам, когда придет время, она же ему пообещала.

– Знаешь, – сказала она вместо этого, – теперь все будет по-другому. Мне больше не придется тратить столько сил на раскрытие тайн – возможно, нам понадобится перевернуть вверх ногами несколько архивов или чего-то такого, но это куда проще, чем смотреть в прошлое в буквальном смысле. Ну, еще разобраться с толпой призраков, которые были здесь до вас.

– Так получается, теперь семью ничего не держит? – спросил Рудольф осторожно.

– Я думаю, нет – по крайней мере тех, кто умер раньше. И осталось только помочь им отправиться туда, где уже давно уготовано место.

Рудольф больше ничего не сказал – впрочем, Регина почувствовала, как он потяжелел, и опустил плечи вниз.

– А что же Басти и остальные? – выдавил он глухо – пальцы, облепившие лицо, мешали ему говорить.

– Я поговорю с твоими родителями, чтобы восстановить картину, и тогда смогу сказать точнее.

– Ясно, – бросил он. – Ладно.

Она слышала от него столько раз, что им стоит поспешить с завершением дела – но как только они действительно подошли к концу, Регина поняла – Рудольф осознал, что совсем скоро останется один и был готов пойти на попятную. Он отлично знал, сколько боли кроется за этим – вот только теперь Регина не собиралась уезжать.

– Я с тобой, – пообещала она. – Я буду с тобой.

Он слабо сжал ее руку в жесте признания, и долго еще не отпускал из объятий. И только лишь когда ее живот требовательно заурчал, он спохватился и отпустил Регину умываться, стыдливо розовея щеками. Сама Регина на это только хохотнула – румянец сделал его удивительно юным, едва ли не мальчишкой.

Она бы хотела встретить его в те года, чтобы посмотреть.

Рука об руку, они спустились на первый этаж – Регина проделывала этот путь добрую сотню раз и, казалось, привыкла ко всему, но сегодня, стоило ногам коснуться первых ступеней, как все тело прошила нервная дрожь – дом неуловимо изменился. Сам воздух вокруг них стал плотнее, тяжелее и слаще, будто с легкой гнильцой, он оседал на стенке горла, скомкивался и не давал сделать полноценный вдох.

Регина покосилась на Рудольфа, но он был спокоен – настолько, насколько вообще было возможно после приступа уныния перед неизбежным прощанием.

Значит, это чувствовала только она. Чудесно, просто фантастически.

– Я дал Элоизе отгул в несколько дней, она попросила по случаю праздников. К ней приедут дети и внуки, она хочет провести время с ними, – пояснил Рудольф, когда столовая встретила их непривычной тишиной и пустотой стола. – Но завтрак из ресторана приедет через несколько минут.

– Я готова съесть все, что угодно, – сообщила Регина, прижимая ладонь к бурчащему желудку и садясь на привычное место.

Этаж заполнил густой звон от дверного молотка – Рудольф тут же извинился и скрылся за распахнутыми дверями, на ходу застегивая замок спортивной толстовки – он что, изменил привычному свитеру? Регина, дожидаясь его, поправила сползшие вниз по скользкому дневному крему очки, оглянулась, рассматривая ели – ни единая хвоинка не упала с разлапистых веток, они были такими же свежими, как в день установки. Украшенные бантами коробки выстроились в идеальную пирамиду высотой в добрый метр. Были ли они бутафорией, или Рудольф и правда велел их чем-то набить, она не знала, и отчего-то до сих пор не спросила.

С удивлением Регина вдруг поняла, что совсем не готова ни к новогоднему торжеству, ни к подаркам, ни к чему-либо еще. Все прежние новогодние ночи она отмечала или в одиночестве, напиваясь просекко и глядя телевизор, или в компании таких же одиночек-незнакомцев, как она, собравшихся вместе в каком-нибудь клубе, ресторане или баре. Там она действовала иначе: напивалась после ужина, танцевала до трясущихся ног и плывущих стен, а потом ехала домой, одна или в компании с кем-то, кто не оставался на ночь. Не то чтобы это было круто или здорово, просто действовать так было привычно. И вот теперь пожалуйста – искрящаяся огнями елка со звездой на макушке, подарки, Рудольф и, кажется, любовь.

Как сильно все изменилось за год – всего лишь за несколько месяцев.

Зашаркали ноги, обутые в тапочки, и из-за коробочек с едой показалось улыбающееся лицо Рудольфа.

– Представляешь, – провозгласил он, водружая на стол ношу и принимаясь самозабвенно там копаться, – за большой заказ нам положили пирожные в подарок!

– Да ты что! – изумилась Регина, с умилением наблюдая за тем, как он распаковывает первый контейнер и не особо церемонясь, вываливает его содержимое на тарелку. – И какое же?

– Сейчас посмотрим!

Он подпихнул ей запакованную коробку, чтобы помогла, и продолжил поиски десерта, а когда нашел, то издал довольный возглас:

– Вишня! И черника. Прекрасно!

Господи, подумала Регина, улыбаясь, ты мог бы купить себе завод по производству пирожных, и все равно радуешься такой мелочи, как подарок при заказе.

– Ты удивительный! – сказала она ему совершенно искренне.

Рудольф, уже вооружившийся вилкой, поднял на нее недоуменный взгляд.

– С чего такие выводы?

– Просто я так считаю, – пожала Регина плечами. – Это мое мнение. Ты такой непосредственный и…

Она замолчала, вдруг увидев то, что не замечала раньше.

– И какой? – поторопил ее Рудольф.

– И замечательный, – добавила она рассеянно, с трудом переведя на него взгляд, но стоило Рудольфу удовлетворенно кивнуть и отправить в рот первую порцию английского завтрака, как он тут же соскользнул обратно и заметался по столовой.

Отовсюду – с каждого незанятого стула вдоль длинного стола, с подоконника, из-за ели – на нее смотрели десятки глаз. Теперь, когда она увидела прошлое, покойники следили за каждым ее движением, безмолвные и практически невидимые. Ярко выделялись только глаза – множество, множество глаз, горящих, как угли в камине.

– Хороший ресторан, – заявил Рудольф, не замечая ее мук. – Надо почаще оттуда заказывать.

Регина не ответила, тщетно пытаясь сморгнуть морок с глаз. Но с каждым движением ресниц они словно становились плотнее и весомее. Она подняла вилку, тронула стакан с каким-то напитком, который придвинул к ней Рудольф. Не глядя, отпила и не ощутила вкуса.

Они были прямо здесь. Сотня, две, может, больше. Она слышала их шепот – он был похож на шелест опадающих листьев, такой же сухой. Что они говорили? Она никак не могла разобрать, сколько бы ни напрягала слух.

– Нет, я так не могу, – не выдержала Регина, бросив вилку на стол.

– Что такое? – всполошился Рудольф, обеспокоенно глядя на нее.

– Они повсюду, милый, – отозвалась Регина едва ли не шепотом, тщетно надеясь, что ее не услышат. – Сидят, стоят, и смотрят, неотрывно смотрят на нас. Так и свихнуться недолго.

Рудольф нервно оглянулся по сторонам.

– Прямо здесь?

– Прямо здесь, – подтвердила Регина, вытирая об салфетку повлажневшие ладони.

– Я ничего не вижу.

– Это нормально, – отстраненно пояснила она, медленно утопая во взглядах – липкие, как болото, они притягивали ее, не давая отвернуться и перевести взгляд. – Это те, кто были здесь задолго до нас.

– В таком случае, почему бы с ними не поговорить?

Регина принялась моргать все чаще и чаще и мучила веки до тех пор, пока не увидела наконец его лицо.

– Ты серьезно сейчас?

Рудольф пожал плечами.

– Ну а что? Они же явно чего-то ждут. Мы можем просто узнать и решить вопрос.

– Как в бизнесе? – спросила она, нервно хмыкнув.

– Именно так, – он кивнул и тут же неуловимо преобразился: его глаза стали серьезнее и холоднее, а движения приобрели отточенность, даже резкость. – Если хочешь, я могу говорить. Ты, главное, организуй нам эту встречу.

Регина впервые посмотрела на него, как на большого босса, а не как на мужчину, с которым делила быт – и это зрелище неожиданно очень ей понравилось. Эта власть, что появилась в его голосе, эта стать в плечах и осанке… она и раньше слышала, как он обсуждал дела по телефону, но сейчас – сейчас он был сильным и смелым именно для нее, и был готов взять на себя ответственность.

– Знаешь, – брякнула она вдруг, не контролируя язык, – это очень горячо, когда ты такой.

– Знаю, – поддразнил он ее. – Ну так что?

Регина взвесила все «за» и «против»; откровенно говоря, их было не так уж и много. В конце концов, она же обещала ему, что больше не оставит в стороне и посвятит во все, тем более, это напрямую касалось его семьи.

– Ладно, – наконец сказала она, встала и хлопнула себя по бедрам. – Давай просто сделаем это.

– Это моя девочка! – одобрительно воскликнул Рудольф, заставив ее смущенно улыбнуться, и тут же пошел за свечами, даже не услышав о том, что в них есть нужда – а она действительно была.

– Я вытащила их на поверхность через Себастиана, – объясняла Регина, вытаскивая из упаковки одну свечу – за последние дни запасы существенно истощились, и такими темпами ожидалось, что им понадобится пополнение. – А теперь через себя и через огонь мы вытащим их еще и для тебя. Может быть немного неприятно.

– Спасибо за предупреждение, – кивнул Рудольф, глядя за тем, как она поджигает фитиль и на автомате прикрывает огонек от несуществующего сквозняка.

Наконец Регина осталась довольна пламенем и подошла поближе, хмурясь.

– Что такое?

– Душа маячит, – она махнула рукой, отбиваясь, как от надоедливой мухи, но тень продолжила маячить где-то за лопатками, настойчиво тыкаясь в затылок.

– Чего хочет? – сквозя любопытством, спросил Рудольф, принимая ее протянутую руку и переступая с ноги на ногу.

– В меня вселиться, наверное. Не знаю.

– Это опасно?

Регина пожала плечами, поглаживая пальцами косточку его запястья и аккуратно разворачивая так, чтобы видеть всю столовую.

– Я не горю желанием проверять. Вот, смотри сквозь пламя, а я тебя направлю.

Рудольф послушно вперил затуманившийся взгляд в огонь, а Регина сосредоточилась и повела его за собой, на самом деле не сдвинувшись с места.

– О! – взволнованно выдохнул Рудольф. Вернув себе зрение, она смогла в полной мере оценить отвращение, наполнившее его лицо – должно быть, он почувствовал запах. – И так у тебя всегда?

– Обычно это больше похоже на флер. Но теперь связь окрепла.

– Да уж…

Он заозирался, и с каждым поворотом головы отвращение таяло – зато появлялось что-то другое. Рудольф вцепился в ее руку так крепко, что запястье вот-вот обещало застонать, заскрипеть и рассыпаться прахом им под ноги, и его губы поджались в попытке сдержать эмоции, рвущиеся наружу.

– Все нормально, – поспешила она успокоить его. – Все хорошо. Так и должно быть.

Она знала, что видел Рудольф: они все еще стояли посреди столовой – и в то же время на поле, том самом, где когда-то давным-давно среди травы торчали белоснежные могильные камни, омытые сотнями дождей.

– Я не знаю, с чего начать, – прошептал он, еле слышно.

– Попробуй поздороваться, – предложила Регина.

– Гениально, – огрызнулся он; впрочем, ее подкол помог – Рудольф мгновенно собрался, распрямил плечи и оглядел каждый угол изменившимся потяжелевшим взглядом. Регина облегченно выдохнула – он снова стал собой.

– Я прежде не говорил с мертвыми; по крайней мере, с теми, кто не был частью моей семьи, от которой теперь ничего не осталось. Это больно, это действительно больно – видеть причину, по которой все произошло – и все же я рад, что наконец ее увидел.

Тихая рябь прошла по мертвым лицам – они слушали. Они ждали.

Рудольф продолжил:

– Много лет назад Блэквуды пришли сюда и заняли место, на котором вы нашли последнее пристанище – они этого не знали, получив дом и землю в качестве подарка. Но незнание их не спасло. Всю жизнь, с младенчества и до смерти, они находились на стыке двух миров – топтали ваши могилы, танцевали там, где лежали ваши кости, тревожили ваш покой своим смехом. Они ничего не знали, но все равно заплатили. И я, как последний, кто остался, обещаю вам все исправить.

– Рудольф, – начала Регина. Он не обратил на нее никакого внимания.

– Я даю слово.

Регина едва сдержала возглас негодования. Она так сильно хотела оградить его от всего этого, а он добровольно влезал в такие обязательства.

– Я знаю, что я не Блэквуд, хоть и ношу эту фамилию, но никто из них не знал вас, а я знаю. Никто не обещал, а я обещаю. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы восстановить и сохранить добрую память о вас.

По столовой разлилось недоверие – Регина слизнула с губ его кислый привкус и растерянно обернулась на Рудольфа, который так и стоял, расставив ноги на ширине плеч, чуть прищурив глаза. Он видел их не так четко, как она, и все равно пытался достучаться.

– Они не верят тебе, – прошептала она, предупреждая.

Рудольф кивнул.

– И я бы тоже не поверил, спустя столько лет. Но у меня нет выбора – разве я не дал слово? Вы наблюдали за мной всю мою жизнь – я хоть когда-то его нарушал? Едва сойдет снег, и мы приступим к работе.

– Так долго… – послышался чей-то шепот – не громче падающего в ночном бархате снега. Вперед вышла тень, чуть плотнее прежней – Регина смогла различить бледную синеву ее лица и тонкие губы. – Имена стерлись из памяти. Жизнь стерлась из памяти. Все, что мы знаем – холод и отчаяние. Все, что мы есть – пыль, затерянная в земле.

– Все мы однажды будем пылью в земле, – ответил ей Рудольф. Выражение его лица стало мягким, сочувствующим. – Но пока я ей не стал, а значит, найду то, что было утеряно, и восстановлю то, что было разрушено. Вы мне поверите?

Она шагнула к нему – полупрозрачная, сухая старушка с тонкой косой, опущенной на одно плечо. Веки, испещренные сетью тяжелых морщин, поднялись чуть выше – она силилась посмотреть ему прямо в глаза. Рудольф наклонился, принимая ее руки – косточки, обтянутые тонкой кожей, хрупкой и мятой, как пергамент.

– Ты хороший человек, – прошамкала она беззубым ртом, чуть почмокивая. – Я тебе верю. Но ждать так долго, а я хочу покоя уже сейчас.

– Я могу проводить вас, – предложила Регина, подойдя чуть ближе. Старушка перевела на нее взгляд усталых глаз – совсем бледных, почти бесцветных. Сколько ей было лет, когда она умерла?

– Ты сделаешь это? – спросила она.

Регина кивнула и протянула ей руку.

Старушка отпустила Рудольфа. Его глаза были мокрыми, а грудь тяжело вздымалась. Регина нежно обхватила ее запястья и ободряюще улыбнулась.

– Думайте о том, куда хотите попасть.

Завеса за ее спиной окрепла; скрипнули, распахиваясь, ворота. Регина развернулась, ведя старушку за собой – та шагала медленно, но уверенно.

Она так и не смогла увидеть эти ворота, сколько бы ни пыталась; они все еще были сокрыты.

– Вы видите? – спросила она, и, дождавшись кивка, сказала. – Мне дальше нельзя.

Старушка двинулась было вперед, но в последнее мгновение остановилась и развернулась, глядя прямо на Рудольфа, который вытирал кулаком глаза.

– Мы ничего этого не хотели, – сказала она. – Ничего этого. Только тишины.

– Спасибо, – пробормотал Рудольф. – Спасибо.

Он снова уткнулся носом в собственный кулак.

Регина неотрывно следила за тем, как старушка отвернулась, пошла дальше и медленно-медленно растаяла среди солнечных лучей, льющихся из окна – или то был свет из распахнувшихся ворот Рая?

Стерев набежавшие слезы, она еще какое-то время смотрела ей вслед, а потом повернулась к теням, что, казалось, разом замерли. Злобы в них больше не было, и Регина ощутила, как в давным-давно истлевших сердцах загорелась надежда – как крошечный росток, пробившийся сквозь толщу асфальта.

– Может, кто-то еще желает? – предложила она несмело.

Впервые ей показалось, что завеса вовсе не холодная и не тяжелая – она больше не давила на нее, и больше не пугала и не причиняла боль, когда пропускала через себя душу. Впервые Регина узнала, что за ней скрывается тепло и обещание покоя.

Если бы она знала это восемь лет назад, быть может, ей было бы проще отпустить туда маму.

Кто-то совсем эфемерный и тонкий отделился от группы и неуверенно заскользил к ней, тревожа застоявшийся воздух. Рудольф встрепенулся, когда Регина встретила желающего на полпути и снова сопроводила к воротам, но ничего не сказал. Регина видела, как его губы дрожали.

А потом все повторилось.

Это было так странно – они колебались, как неспокойное море, до тех пор, пока кто-то один не выдерживал, отделялся от остальных и двигался к ней, сначала медленнее, а потом все быстрее. Замелькали перед глазами лица – худые и круглые, молодые и старые, четко различимые и практически невидимые – они тянулись к ней тонким ручейком, преодолевая сомнения, в поисках утешения и дороги к чему-то новому. Ее ладони давно уже замерзли, раз за разом встречаясь с новыми и новыми руками, но она не останавливалась и каждого, кто подходил, встречала ласковой улыбкой.

В какой-то момент Регина повернула голову – Себастиан стоял на пороге, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за тем, как пустела столовая. Она улыбнулась ему и, дождавшись ответной гримасы, проводила очередную душу – вертлявую девчонку с изрытым оспинами лицом.

Толпа редела; с каждым новым силуэтом, исчезающим в солнечных лучах, Регина роняла по кирпичу с плеч, и в противовес накатывающей физический усталости распрямила позвоночник и отвела назад лопатки. То было облегчение – постепенное и долгожданное.

Рудольф все еще был здесь: он провожал взглядом каждого, кто направлялся к Регине. Должно быть, он боялся за нее, но в этом не было нужды – она чувствовала себя нормально. Возможно, даже лучше, чем несколько дней назад. И одна из причин этого все еще смотрела на нее через всю гостиную, и прямо сейчас показывала ей большой палец вверх.

Очередная ледяная ладонь выскользнула из ее руки и отправилась туда, где ей было место. Регина, не глядя, протянула ее снова, чтобы встретить кого-то еще – но больше никто не подошел. Она повернулась в одну сторону, потом в другую. Столовая опустела.

– Кажется, это все, – заметил Рудольф, тоже озираясь.

Регина пожала плечами. Она больше не слышала ничего такого, больше не чувствовала.

Должно быть, и правда, они все ушли – один за другим – благодаря той тени, той смелой маленькой старушке, которая повела их за собой, первой шагнув за черту, откуда их выдернули так давно и так надолго.

Регина мысленно поблагодарила ее, и запахнула двери – как на пружине, они хлопнули и перестали ощущаться.

Хотелось плакать.

Она беспомощно повернулась к Себастиану, но он уже куда-то ушел.

Рудольф стремительно направился к выходу, бросив «сейчас» на ее растерянное «куда ты?». Ждать долго не пришлось – он вернулся, неся два стакана со льдом и бутылку виски. Плеснул себе, покосился на Регину и, дождавшись одобрительного кивка, налил ей на два пальца, осушил свой стакан, а после тяжело вздохнул.

– Тебе всегда так дерьмово после подобного?

Регина устало опустилась на стул и задумчиво покачала стакан в руке, чуть гремя льдом.

– Я не знаю, как это описать. Сейчас мне пусто – и в то же время я испытываю облегчение.

– А каково будет, когда семья тоже уйдет? – спросил он медленно, налив себе еще. Его щеки порозовели, а глаза чуть заблестели.

Так и не сделав ни единого глотка, Регина отодвинула стакан, погладив его пальцами по краю, а потом ответила:

– Мы скоро это узнаем.

Он кивнул и одним махом прикончил второй стакан, а после закусил виноградиной с тарелки.

– Я уже несколько дней думаю о том, что не смогу их отпустить.

Она знала это. Конечно, она знала. Он озвучивал ее собственные мысли, и даже не подозревал об этом.

Они наполняли дом жизнью, даже не будучи живыми. Продолжали делать свои дела, шутить, делиться мыслями и эмоциями. Продолжали быть семьей для себя и друг для друга. Каково будет войти в холл и больше не ощутить их присутствия?

Каково войти и знать, что Себастиан здесь больше никогда не появится?

С трудом справившись с собой, она отерла рукавом влагу со слипшихся ресниц и сказала:

– Все будет хорошо, милый.

Оставалось только начать самой в это верить.

Рудольф был совершенно вымотан – стоило Регине предложить немного полежать на диване в гостиной, как он тут же рухнул лицом в бархат декоративной подушки, уронил ей на плечи руку и затих, и уже через несколько минут его дыхание замедлилось и стало глубже, он расслабился и сильно потяжелел.

Она какое-то время гладила его по волосам, успокаивая, а потом осторожно выбралась из объятий и встала на ноги, набросив плед ему на спину.

Ей не хотелось спать. Ей не хотелось отдыхать. Собственная и чужая энергия наполняла грудную клетку, толкая на действия.

Пройдясь по гостиной, она осторожно крутанула старый глобус, примостившийся у стены, и, закрыв глаза, наугад ткнула в него пальцем, после отмечая, что попала прямо во Францию – возможно, ей стоило там побывать? И привезти оттуда очередной флакон духов.

Она покрутила глобус снова, и на этот раз попала в Японию.

Басти так хотел туда попасть, и не успел.

Разозлившись непонятно на что, Регина выскользнула из гостиной и закрутилась по холлу, растерявшись: что делать?

Она так долго рылась в секретах, так старательно разматывала ниточку за ниточкой, боясь порвать, что теперь, когда дела закончились, ей стало некомфортно и пусто. Как будто предназначение было утеряно. Как будто теперь после того, как одна из целей была достигнута, для нее закончился путь, и она пока не успела встать на новый.

Впрочем, было кое-что еще. И как она раньше не почувствовала? Встряхнувшись, словно мокрая собака, прогоняя хандру, Регина медленно побрела к оранжерее, влекомая тонкой нитью духов.

Корделия была здесь – больше не прячась, она склонилась над большим ящиком с гиацинтами и размеренно щелкала лезвиями секатора, после складывая отрезанные цветы в плетеную корзину, над которой поднимался тонкий, нежный аромат.

Впервые Регина смогла рассмотреть ее как следует. Она была красива – но своей особенной, не очевидной, уже увядающей красотой. Темные волосы были уложены в простой мягкий узел на затылке, и чуть сместившись, Регина смогла увидеть блеск украшений в ушах и на шее, и сосредоточенное выражение лица – она тщательно выбирала следующий цветок, а выбрав, тут же тянулась к нему и отсекала безо всякого сожаления.

– Я так и думала, что найду вас здесь, – произнесла Регина, подождав, пока она выпрямится. – Судя по воспоминаниям, вы проводили здесь много времени.

Корделия фыркнула, подняла корзинку и поставила на стол, принимаясь очищать стебли от лишней листвы. Маленькие руки двигались ловко и быстро – она делала это множество раз, и даже не отвлекалась, чтобы последить за процессом.

– Ты провела меня, маленькая чертовка, – вопреки словам, в голосе не было гнева – лишь усталое принятие. – Я в самом деле думала, что ты можешь поступить так с моим крылом.

Регина пожала плечами, не задетая словами.

– Мне нужно было вас увидеть. Это сработало.

Корделия положила гиацинты на стол, разбирая по цветам – розовые, сиреневые, белые и фиолетовые. Регина с трудом оторвала взгляд от стола и вернула к ее лицу.

– И что же, ты больше не боишься быть так близко? – поинтересовалась Корделия, явно поддевая.

– Отчего-то мне кажется, что вы больше не причините мне вреда, – честно сказала Регина, придвигая к ней моток атласных лент, лежавший чуть поодаль.

Корделия гордо вздернула подбородок – под ее острым взглядом Регина ощутила себя маленькой, хоть и была выше.

– Я не стану оправдываться, – холодно бросила она. – Ты влезла в мои тайны, и получила за это.

– Ваши тайны были тем, что имело влияние на всю семью, – напомнила Регина. – Вы правы, я не имела права делать это… так.

– Твое неуемное стремление совать нос в чужие дела приносит мне немало страданий. Но ты заступилась за меня перед Себастианом, и я это ценю.

– Именно поэтому я вас больше не боюсь. Из-за цветов. И еще из-за Вероники. Мы говорили с ней сегодня.

Корделия подняла брови, но тут же снова вернулась к своей работе.

– Зачем ты пришла? Ведь не помощи ради.

Стушевавшись на мгновение, Регина прижала пальцы к подбородку, подбирая слова. Существовали ли правильные?

– Я много думала тех пор, как увидела прошлое. Мне кажется, я вас понимаю – в какой-то мере. Но у меня остался вопрос: почему вы так сильно чувствуете себя виноватой?

От былой гордости Корделии не осталось и следа: она тут же сгорбилась, сделалась еще меньше ростом, а уголки губ скорбно опустились вниз, выдавая ее глубокую печаль.

– А это не очевидно? – тихо, сломлено спросила она.

– Простите, нет, – покачала Регина головой. – Прошу вас, расскажите. Я не враг вам, я правда хочу помочь.

Корделия тяжело вздохнула и долго ничего не говорила, методично щелкая ножницами, обрезая мотки ленты и связывая букеты. Регина не торопила.

– Давай с самого начала, – наконец решилась Корделия, выпрямляясь и опираясь ладонями на стол. – Я не разбиралась в истории семьи глубже, но то, что я знаю, довольно мрачно. Рудольф Блэквуд – тот, что женился на малышке Марисе – упал с лошади и умер мгновенно. У него осталось двое детей – точнее, двое выжило. Родилось намного больше, но они не преодолели даже младенчество. Элизабет вышла замуж и умерла бездетной. Юстас женился, и его жена Джейн подарила ему Себастиана, от которого и пошла ветка, Фредерика, который умер в детстве, и Кристину, которая уехала за границу и там умерла. Себастиан женился на Оливии, и у них родилось две дочери, Эмма и Виктория. Эмма стала монахиней, а у Виктории характер был тверже камня – ее супруг Эрик взял ее фамилию, и пока она правила империей, развлекался. Как они ни старались, родился только Виктор, и что-то подсказывает мне: если бы Виктория была мужем, в Эрик – женой, дело бы вышло успешнее. Далее уже я родила Рудольфа, Басти, и Серену с Сесиль. И теперь остался один Рудольф, а как бы ни было стыдно это признать, он Блэквуд лишь по фамилии. Никого по крови не осталось. И волей-неволей, в голову приходят мысли: а что, если сам род Блэквудов был проклят? Я думала об этом каждый день и каждую ночь, даже не зная того, что узнала ты.

– Разве что тем, что ходил по мертвой земле, – задумчиво проговорила Регина. – Эти люди – те, кто был похоронен здесь – я не чувствую, что это было делом их рук. Скорее, причина в самом месте. Нехорошо живым быть в одном месте с мертвыми.

– Ты защищаешь их? – спросила Корделия, наклонив вбок голову – в глазах засквозило любопытство. – Даже после того, что случилось?

– У меня было достаточно времени, чтобы об этом подумать. И я не думаю, что они обманывали, когда говорили, что не хотели всего этого.

– Ну надо же… Должно быть, твои ночные разговоры пошли на пользу!

– Погодите, о чем вы? – удивилась Регина, вспоминая. – Вы хотите сказать, я говорила во сне? Рудольф не упоминал об этом.

Корделия удовлетворенно улыбнулась.

– Ну конечно, он промолчал.

Регина в нетерпении цокнула языком.

– Ну тогда вы скажите!

– Ты бредила, – сообщила Корделия. – Так уж вышло, что я стала свидетелем и невольной помощницей в избавлении от твоего недуга. И я слышала, как ты бормотала: звала Себастиана и Рудольфа, Веронику, а то и собственную мать, и постоянно повторяла, что умрешь здесь, и дом станет твоей могилой. Конечно, он не будет сообщать тебе о таких очевидных метаниях между ним и Басти!

Регина молчала, пристыженная. Что она могла сказать в свое оправдание? К Рудольфу стремилась вся ее душа, но сердце – сердце давно уже покоилось в руках Себастиана.

– Но мы отошли от темы, – продолжила Корделия. – В тот последний разговор, как ты, конечно же, знаешь, я в сердцах прокляла все семейство. И вечером того же дня случился пожар, и наши жизни были окончены. А потом я обнаружила себя, бродящей по коридорам. Я обрушила проклятие на наши головы – а материнские слова имеют огромную силу.

– Значит, вы полагаете, что именно вы стали причиной, – понимающе пробормотала Регина, глядя на нее – казалось, Корделия могла бы расплакаться, придя к таким выводам, но нет: она продолжала методично выполнять свою работу, и даже не дернулась.

– А как иначе?

– Но прежде это случалось и без таких слов. И если верить тому, что я увидела, у вашей семьи не было – простите, что я это скажу – шансов с самого начала. Может, у вас, но не у всех остальных.

– Ты хочешь сказать, – она позволила робкой, тонкой надежде просочиться в безжизненный голос, – что я могу быть невиновна?

Корделия вдруг сломалась: Регина могла поклясться, что услышала оглушительный треск, с которым разлетелась на куски ее маска. Глаза стремительно наполнились слезами, и щеки прочертили две мокрые полосы.

– В самом деле ты так думаешь? Я… – она вытерла лицо, не заметив, что оставила на нем зеленые разводы, и продолжила, – я думала об этом каждую секунду, день за днем. Я устала. Просто устала. Ты права, я дважды напала на тебя, потому что мне было страшно и стыдно. Ты раскопала то, что я никогда не хотела говорить Рудольфу. Ты узнала, что я прокляла собственную семью. И теперь говоришь мне, что я могу быть невиновна.

– Вероника и я пришли к одному выводу – это место действует, как воронка. Высасывает из жителей всю энергию, все жизненные силы и само желание жить. И чем больше людей оно забирает, тем голоднее становится. И знаете, сейчас я подумала вот о чем: если забрать у него все не упокоенные души, оно может потерять всю свою силу. В конце концов, я с помощью Рудольфа переправила старых жителей, и осталась только ваша семья. И Рудольф пообещал привести это место в порядок…

– Он пообещал?! Глупый мальчик! – в сердцах воскликнула Корделия, швырнув на стол последний букет. – Кто его просил разбрасываться такими словами!

От нее поползла удушливая волна дикой злобы; впрочем, Регина уже знала: Корделия просто до одури боится за него.

– Поверьте мне, я возмущена не меньше вашего; впрочем, он взрослый человек и прекрасно понимает все обязательства, возложенным им на собственные плечи. К тому же, я не оставлю его разбираться с этим в одиночестве.

– Уж постарайся, присмотри за ним хорошенько! В противном случае… – Корделия красноречиво замолчала.

– Не надо мне угрожать, – холодно бросила Регина. – Я никому из вас не враг, и в моих интересах приложить усилия, чтобы любимый человек был в порядке.

– О, в самом деле? – она вдруг сменила тон на куда более мягкий. – Прямо-таки любимый?

Регина вздохнула. Эта женщина была поистине двуличной, и даже не собиралась прикидываться кем-то иным. Впрочем, не то, чтобы она об этом не подозревала – Регина с самого начала знала, что Корделия готова перегрызть горло за своего первенца.

– Да, миссис Блэквуд, – подтвердила она, жалея только о том, что сообщает ей об этом раньше, чем самому Рудольфу. – Ваш сын мне небезразличен.

– Ну надо же… – протянула Корделия, повозила по столу секатором и мечтательно продолжила. – Несомненно, я хочу, чтобы однажды в этом доме стало шумно от живых, а не от мертвых. Хочу услышать детские голоса, топот ног по коридорам, визг игрушек и все то, что присуще нормальному дому.

– Вы что же, даете мне свое благословение? – пораженно воскликнула Регина, не веря тому, что услышала.

Корделия рассмеялась.

– Не подумай ничего лишнего – ты мне не нравишься, и я была бы против ваших отношений.

– Полагаю, в мире не существует такой женщины, которую вы бы одобрили для него, – усмехнулась Регина.

– Но Рудольф счастлив с тобой, – продолжила Корделия, пропустив ехидство мимо ушей. – А значит, мне остается только смириться.

– Тогда у меня еще один вопрос, если позволите, – осмелилась Регина, торопясь, пока она не сменила свой настрой. – В тот вечер, когда случился пожар… Вы что-нибудь помните об этом?

Корделия замерла на какое-то мгновение, глядя в никуда. Ее пальцы снова беспокойно задвигались по столу в поисках чего-то, что можно было бы потеребить, и Регина придвинула к ней отрезок ленты. Корделия вцепилась в него обеими руками и принялась вязать узелки, отстраненно говоря:

– После ссоры я ушла к себе в спальню, и долго плакала – от злобы, от ужаса, от одиночества. Там, внизу, собиралась вечеринка – Басти заказал еды и выпивки, и сманил к себе близнецов. Он не пригласил ни Виктора, ни меня – по своим причинам. Не знаю, звал ли Рудольфа, их отношения в последнее время испортились окончательно. Я перебирала свои вещи – я так делала всегда, чтобы отвлечься. Потом моргнул, свет несколько раз, кажется – я не придала этому значения. Зимой часто барахлило электричество, это не было чем-то из ряда вон.

Она задрожала, беспокойно облизала губы. Регина коснулась ее плеча в попытке приободрить – Корделия вырвалась из-под руки и продолжила, холодно и отрывисто:

– Иногда снизу доносились отголоски музыки и смех. Потом все стихло, и затем, спустя какое-то время, я почувствовала запах гари – очень сильный. Я испугалась, выскочила из спальни и побежала к лестнице – весь холл был в дыму, ничего не разглядеть. Я споткнулась на верхней ступеньке и рухнула вниз.

Она выплюнула последнее слово так, будто оно было ядовитой тварью. Может быть, для нее оно действительно было ею.

– Спроси моего мужа – может, он видел больше. Я больше ничего не знаю.

Регина тупо кивнула, не зная, что чувствует – то ли облегчение, то ли разочарование.

– Что-то еще? – нетерпеливо поинтересовалась Корделия, будто занималась чертовски важным делом и не имела ни секунды времени. Лента в ее руках была безнадежно измята.

– Нет, – помотала Регина головой, отступая на шаг назад. – Это все. Спасибо. Правда, вы помогли мне.

Она получила в ответ короткий отрывистый кивок и попятилась назад, уткнулась лопатками в стеклянные двери и ретировалась, изо всех сил стараясь не быть слишком очевидной в своем побеге – мать Рудольфа вызывала у нее нервную дрожь.

Лишь оказавшись в коридоре, Регина позволила себе облегченно вздохнуть – оказалось, все это время она дышала через раз.

В доме было тихо – даже тише, чем раньше. Никаких случайных скрипов, стуков и шорохов – все смолкло. Может, тому причиной было то, что она наконец отпустила призраков, а может, что-то еще.

Регина дошла до гостиной, чтобы проверить Рудольфа – он все еще спал, в головой забравшись под плед, и судя по всему, не собирался подниматься. Его телефон валялся на полу около дивана и поминутно вспыхивал от уведомлений – должно быть, в офисе кипела работа. Она подняла его и положила на столик, а после вышла.

Корделия была права – оставался только Виктор. Рудольф часто упоминал, что он любил спрятаться в своем кабинете, чтобы провести время в удовольствие, и раз уж Регина теперь могла его увидеть, стоило этим воспользоваться и проверить – вдруг он и сейчас был там.

Она потопталась на месте, соображая, в какой стороне находились его покои. Спустя столько времени дом со всем его многообразием пристроек, неожиданных поворотов и закутков оставался запутанным лабиринтом, и порой приходилось основательно подумать, чтобы выйти в какое-то новое место. Наконец, определив направление, она неторопливо двинулась в сторону бокового ответвления от основного коридора, но на полпути замерла, прислушиваясь – кто-то играл на рояле. Себастиан играл, поправила она сама себя, и ненадолго остановилась, ожидая, пока он закончит. Однако, одна мелодия плавно перетекла в другую, потом в третью – плачущие звуки разливались по всему первому этажу.

Регина вздохнула и пошла дальше, до тех пор, пока не уперлась в массивную дверь. Поколебавшись, постучала и сунула голову внутрь, надеясь, что это безопасно.

Сидящий в кресле Виктор смотрел в выключенный монитор. Его крупные морщинистые руки покоились на подлокотниках, а лицо выражало хмурую задумчивость. Услышав скрип, он тут же повернулся к ней и произнес:

– А, это ты. Проходи, проходи. Я все ждал, когда ты заглянешь.

Он кивнул на стол – там уже дожидалась своего часа потрепанная колода карт, полупустая бутылка виски и два стакана.

Регина позволила себе короткий смешок – до чего похоже отец и сын проводили свой досуг!

– Ты заметила, что весь дом погрузился в ожидание? – поинтересовался он, когда Регина уселась в кресле. – Каждый старается заняться самым любимым делом в последний раз. Корделия роется в цветах, потом наверняка пойдет в гардеробную. Серена самозабвенно пишет картины – ну и Сесиль наверняка при ней.

– Я слышала, как Себастиан играет на рояле, пока шла сюда, – подхватила Регина. – А во сне я играла в шахматы с Вероникой.

– Ну вот! Раз так, не согласишься ли ты сыграть еще и со мной?

Как Регина могла ему отказать? Он просил лишь немного развлечь его, а она пришла потрошить воспоминания о самом страшном вечере.

– Но я пришла без денег, – предупредила она.

– Мы возьмем пару сотен со счетов Рудольфа, – хмыкнул Виктор и принялся тасовать колоду. – Налей себе выпить, мы здесь надолго. С чего ты хочешь начать? Обещаю быть честным. Только не проси меня ничего показать – я не стану. Ни к чему тебе это видеть.

Прежде она вторгалась в воспоминания о пожаре, никого не спросив – но теперь перед ней сидел отец, разом потерявший семью. Она бы не посмела.

Регина наполнила свой стакан, подождала, пока Виктор раздаст и задала первый вопрос:

– Я видела воспоминания вашей супруги… Вы предстали там не в лучшем свете.

Виктор кивнул – он был вовсе не удивлен. Неторопливо достав из ящика стола пару стопок фишек, он начал рассказ:

– Думаю, в ее глазах я такой и есть – плохой муж. Может, вообще робот, который только и может, что считать монеты. Я не уделял ей достаточно внимания и забывал о важных датах, терял себя в работе и был черствым. К тому же, я поднял на нее руку – один раз, и тем не менее. Я сожалею об этом. Однако, я делал все, что мог: дарил подарки, оплачивал ее увлечения и прихоти, ничего не сказал, когда она родила ребенка от другого мужчины и воспитал его своим сыном. Научи она меня, объясни по-человечески, что ей нужно, и кто знает, что бы получилось тогда? Но она лишь разбрасывалась своим извечным «Ты ничего не понимаешь» и уходила.

Горечь сочилась из каждого его слова; глубокие морщины пересекли лоб и щеки, и Виктор неудобно скрючился в кресле, так, будто его мучила сильная боль. Регина не торопила его: если он решил излить ей душу, как можно его прерывать? Возможно, она была его последним слушателем.

– Мы с ней оба хороши, если уж честно: запустили воспитание детей и позволили браку развалиться. Но клянусь чем угодно: я любил ее с первой встречи и до сих пор.

– Да, она упоминала также, что вы не уделяли внимание детям.

Виктор, казалось, и вовсе забыл о том, что собирался играть в покер – растерянно посмотрев на карты в собственной руке, он перевел взгляд на Регину.

– Я люблю своих детей, – твердо сказал он. – Может, я не лучший родитель – не самый чувствительный и эмоциональный – зато я беспокоился о том, чтобы у них всегда было все самое лучшее: еда, одежда, транспорт, образование. Никогда не жалел денег, даже на глупые и заведомо провальные затеи.

– Во время последнего разговора она хотела отправить Сесиль в больницу. Вы были очень категоричны, – осторожно напомнила Регина.

Виктор посмотрел на нее поверх очков.

– Не нежничай со мной – я это прекрасно помню. Так оно и было. Но также я много раз говорил с Сереной и предлагал ей переложить заботу о сестре на сиделок и организовать ей достойное содержание прямо в доме – и это было отвергнуто. Не забывай, что ты видела только одну сторону.

– Именно потому я и здесь – чтобы услышать вашу версию, – Регина бросила красноречивый взгляд на колоду, потом на Виктора, и он, спохватившись, выдвинул вперед несколько фишек, вынуждая ее сделать то же самое. – Расскажите мне, как вы запомнили тот вечер.

Виктор задумался. Его болотно-зеленые, совсем как у Себастиана глаза приобрели отсутствующее выражение.

– Я много раз возвращался туда – в мыслях или даже в видениях. И все думал – как же так вышло, что же произошло? Мог ли я исправить ситуацию? Можно ли было этого избежать? Я построил сотню планов – и в каждом моя семья оставалась в живых. Но проблема в том, что от этих планов нет никакого толка.

Он снова замолчал, собираясь с мыслями. Руки опустились на стол – он показал Регине все карты, даже не заметив, но ему не было до этого никакого дела.

– Этот дом, он ведь по-настоящему старый. И в нем постоянно что-то ломалось и приходило в негодность. Разумеется, приезжали мастера, чинили или заменяли сломанное, но глобальным обновлением никто не занимался – все берегли наследие. Дети застревали в кухонном лифте, падали вместе с оторванными косяками, проваливались под пол – и все-таки ничего не менялось. Новшества пришли сюда в положенное время: электричество, отопление, кондиционеры и интернет – но нам и в голову не приходило заменить проводку, к примеру. Да и зачем? Имевшаяся исправно работала. Однако, я отвлекся. Повышаю ставку.

Регина тактично умолчала о том, что видела его карты – Виктор бессовестно блефовал. Последовав за ним, она придвинула в центр стола еще несколько фишек, вызвав одобрительное хмыканье.

– В день, когда Басти сообщил мне о решении уехать, я был искренне рад – видел бог, ему давно пора было решиться. Но он был таким упрямым: стоило начать подталкивать, и он бы назло прилип к дивану в гостиной, только чтобы пойти наперекор Корделии – в основном ей. Думаю, она не знала, но мы с ним были довольно близки, так что я успел заметить некоторые намеки на то, что это скоро произойдет: он начал скучать здесь, и много говорил о том, что хочет большего. Последовали колыхания: Корделия пыталась привязать его к дому, но не преуспела. Дата отлета была известна, чемоданы активно паковались, Рудольф переживал – как и полагалось старшему брату. И как истинный Блэквуд, он погряз в работе, выискивая ее на пустом месте.

– Все еще так делает, – подтвердила Регина, отпив немного из стакана – у Виктора был отменный виски.

Он кивнул.

– Боюсь, что эта привычка останется с ним навсегда – невольно я передал ему свой способ скрываться от жизненных проблем. Ты простишь мне медленное повествование?

– Мне приятно вас слушать, – честно призналась Регина. – Я будто повстречала второго Рудольфа – только старше.

Казалось, Виктор с гордостью встретил ее слова. Он расплылся в улыбке и сказал:

– Все-таки он мой сын – самый настоящий. В таком случае, я продолжу. Себастиан устраивал вечеринку, и я предполагаю, что домашнему уюту он предпочел бы шумный бар или клуб – но Сесиль, которой все безбожно потакали, не могла поехать в такое место – и они остались дома. Кстати, ты никогда не замечала, что она отличный манипулятор?

– Множество раз, – подтвердила Регина, с облегчением обнаружив, что не она одна это увидела и ее мысли получили поддержку.

– Признаюсь, я и сам обнаружил это лишь после смерти, когда прокручивал в голове все события по сотому разу. Сдается мне, что, если бы мы лучше умели говорить «нет», ее состояние существенно сдвинулось бы с места. Ты знала, что науке известны случаи, когда старшие дети, столкнувшись с тем, что все внимание теперь уделяется младшим детям, начинают деградировать, стремясь вернуть утраченное расположение? Когда с ней случилось несчастье, каждый – и я в том числе – заваливали ее всем, чем могли, а Серена была кругом виновата. И уж поверь, Сесиль не гнушалась время от времени ей об этом напомнить! Не спеши осуждающе смотреть на меня – я понимаю, что виноват – не меньше остальных, а может, и больше.

Однако Регина не осуждала его – приоткрыв рот, она жадно впитывала каждое его слово – внешне кажущийся сухим и мрачным, Виктор оказался до странного разговорчивым, и что еще важнее, часто разделял ее собственное мнение.

– Итак, они остались дома, напились, как черти и отрубились, как я полагаю. Рудольф не приехал – и впоследствии это, видимо, спасло ему жизнь. Поздно вечером началась снежная буря – поднялся ужасный ветер, и пурга разошлась настолько, что из окон невозможно было рассмотреть даже фонари на дорожке. Я сидел здесь же – играл в покер онлайн и допивал бутылку. В какой-то момент моргнул свет, а потом совсем погас. На такой случай в доме есть генератор, но он почему-то не запустился, и я пошел проверять, в чем дело. Спустился в электрощитовую, запустил его вручную – он включился, но сразу после раздался хлопок – так звучат выбитые пробки. Мне следовало остановиться и вызвать электрика, но я был пьян и преисполнен упрямства, так что переключил их и запустил генератор снова – и чудо! Все заработало. Я вернулся в кабинет, продолжил пить, и там же и заснул – а когда проснулся, первый этаж был уже в дыму и огне.

Виктор замолчал. Регина ждала продолжения, затаив дыхание, однако он не спешил возобновлять рассказ и только медленно водил глазами по столу, пытаясь успокоиться.

Тихо тикали огромные старинные часы, прижатые к стене – со своего места Регина сквозь стеклянную дверцу могла видеть, как внутри деревянного корпуса качается длинный маятник. Уже наступил поздний вечер, однако ей не хотелось спать – болезненное ожидание неизбежного, того самого, что давно произошло, будоражило каждую клетку тела, заставляя сжимать и разжимать пальцы на свободной руке.

Она не хотела слышать, что случилось дальше.

– Помнишь, я говорил, что многое в доме требовало ремонта? – отмер Виктор наконец, и, дождавшись кивка, продолжил. – Мы каждый раз ужасно ругались на заедающий замок на дверях гостиной – и в ту же секунду забывали о нем. В самый нужный момент, в то время как в гостиной задыхались мои дети, дверь не открылась – а делали ее на века. Она даже не дрогнула. Я слышал, как Басти кричал и бился, пока не перестал. Я даже не видел момент, когда упала Корделия, было слишком много дыма. Последнее, что я помнил – эта проклятая дверь и стоны за ней.

Виктор бросил карты на стол и уронил седую голову в капкан из сцепившихся рук. Глухие рыдания вырвались из его тяжело вздымавшейся груди.

Регина оцепенела – глаза сухо пекло, но слезы не спешили показываться, чтобы облегчить ее боль. В попытках удержать тяжело стучащее в ребра сердце она обхватила себя руками и прижалась ладонями к лопаткам.

Она видела смерть Себастиана – еще совсем недавно она приснилась ей. Она стояла прямо там и ничего, совершенно ничего не могла поделать. Но это – то, что рассказал Виктор – было совершенно другим. Перед ней сидел отец, который не смог спасти своих детей.

– Так получается, – проскрипела Регина, – что произошедшее – результат множества случайностей?

Виктор вздрогнул; он будто позабыл, что сидел здесь не один. Выбравшись из кокона ладоней, он поднял на нее уставшие глаза и пробормотал:

– Получается, что так.

– И все это время вы тоже были здесь?

– А где же еще нам быть? Но показываться на глаза после того, как я не смог никого спасти… Как я могу? Что я скажу? Проще уж оставаться в тени. Я ответил на твои вопросы?

Она молча кивнула и одним махом допила содержимое своего стакана в глупой надежде потушить болезненно пылающее сердце. Это помогло: резь в желудке отбросила его на второй план.

– Раз так, – Виктор с видимым усилием собрал себя в единое целое и продолжил, – тогда подари мне хорошую партию. И поскорее отправь нас отсюда куда подальше. Довольно шарахаться по этим провонявшим копотью коридорам. Ты сделаешь это?

– Да, – ответила Регина, не узнавая своего надтреснутого голоса. – Да, я это сделаю.

– Хорошо.

Виктор вытащил карты из ее ослабевшей руки, присоединил к колоде и снова принялся тасовать, наполняя кабинет тихим шорохом.

Регина повторно наполнила стакан и смотрела на маятник до тех пор, пока он не привлек ее внимание.

И тогда они сыграли.

Глава 28

В последний день декабря Регина проснулась раньше Рудольфа – пожалуй, впервые на ее памяти. Он все еще крепко спал, развалившись на добрую половину кровати и его медленное глубокое дыхание явно сообщало: в ближайшее время пробуждения ожидать не стоило. Регина ничего не имела против: он тоже устал за эти дни и нуждался в отдыхе.

Немного полежав рядом и пролистав в телефоне последние новости, она встала с постели и торопливо ушла в ванную, чтобы помыться и отогреться – Рудольф снова выстудил всю спальню своим извечным кондиционером.

Вчера дома – она давно уже называла это место домом – не происходило ровным счетом ничего, и это было прекрасно и ужасно в равной степени. С одной стороны, Регина радовалась тому, что все куда-то подевались и дали им с Рудольфом передышку, а с другой они оба все равно не могли думать ни о чем ином, кроме как о скором прощании.

Они договорились сделать это тридцать первого декабря, и вот теперь оно наступило, и расстегивая пуговицы своей пижамы, Регина вдруг замерла посреди процесса, осознавая: она не была готова к тому, что это время настанет так скоро. Казалось бы, им стоило войти в новый год, оставив все позади, и не тянуть, чтобы не усугублять ситуацию – но ее пальцы предательски затряслись, стоило только представить пустой, совсем пустой дом.

В прострации приняв ванну (после разговора с Корделией она перестала бояться туда погружаться), Регина привела себя в порядок и с трудом сфокусировалась на собственном отражении в зеркале, стерев с него холодную влагу.

Она стала лучше выглядеть после того, как Блэквуды пришли ей на помощь: на лицо вернулись краски, перестали трескаться губы, и даже в глазах появился блеск; возраст и утомленность выдавала разве что седина, появившаяся на корнях подобно просыпавшейся муке.

Пробравшись на цыпочках в гардеробную, она долго мялась среди вешалок, не узнавая большинство вещей – Рудольф успел заказать что-то для нее? Было похоже на то; в своем стремлении порадовать он порой не знал меры, и Регина не могла отрицать, что каждый его широкий жест оставлял поцелуи на ее сердце.

Когда она вернулась в спальню, уже готовая к выходу, там ничего не изменилось: Рудольф по-прежнему лежал на спине, раскинув руки.

Регина достала из ящика комода свой блокнот, черкнула на вырванном листе несколько строк и оставила на пустующей подушке, чтобы он заметил сразу, как проснется, а после вышла в коридор, прикрыв двери.

Вчера вечером они нашли невероятное развлечение в готовке ужина. Точнее, готовила Регина: Рудольф был помощником и потратил добрых полчаса на чистку зубчиков чеснока для соуса к мясу. Регина назвала его героем и расцеловала в обе щеки, а после имела удовольствие наблюдать смущение на его холеном лице.

В ближайшее время ему не грозила голодная смерть: в холодильнике осталось достаточно еды, а уж микроволновкой и кофемашиной он владел на продвинутом уровне.

Она уже успела обрадоваться, что не встретила никого по пути к гаражу, однако, стоило щелкнуть выключателем и взяться за ключи от машины, как откуда-то вынырнул Себастиан – совсем тонкий и бледный, пропускающий через себя свет ламп.

– Ты куда? – поинтересовался он невозмутимо, пока она осматривала его с ног до головы – будто и не пропадал где-то несколько дней.

Хотя, заявлять так было бы неправильно: она слышала его в коридорах, и когда он музицировал у себя в гостиной, но ни разу к нему не подошла. Опыт подсказывал: если Себастиан желал встречи, то приходил сам, в противном случае не стоило его беспокоить.

Он совершенно опустел: лицо отливало трупной синевой, а руки превратились в сухие хрупкие ветки. Это не удивляло – она слышала боль и страсть, с которой он играл – и все-таки выглядело плохо. Он был таких хрупким в безжалостном закатном свете. Он не мог быть таким. Не должен быть.

– Хочу присмотреть несколько подарков, – хрипло ответила она, даже не соврав.

– Ты сбегаешь, – протянул Себастиан, сощурившись. – С чего вдруг?

Регина прислонилась плечом к стене и поджала губы: уйти от разговора не получилось. Если Себастиан что-то чуял, он превращался в клеща.

– Сегодня все закончится, помнишь? Мы приняли такое решение.

Он коротко кивнул.

– Я думал, вы не решитесь, – в его голосе сквозило пренебрежение – и все-таки сквозь него пробивался страх. – И как это связано с твоим побегом?

– Послушай, я не сбегаю – я даю вам пространство. И пока меня нет, я хочу, чтобы вы провели время вместе. Знаю, вы не были семьей, которая полным составом собирается на просмотр кино с попкорном, но вам нужно поговорить.

– Что это за миссия миротворца? – нетерпеливо перебил ее Себастиан. – Чья идея?

– Моя, – он не выглядел впечатленным, так что ей пришлось продолжить. – Ваши родители очень скучают по вам – из-за чувства стыда и вины они скрывались, но теперь хотят примирения. Да и ваши отношения с Рудольфом, они ведь не были хорошими раньше.

Себастиан переступил с ноги на ногу и сунул кулаки в карманы брюк.

– И зачем?

Господи, он был таким упрямым.

– Потому что я не успела попрощаться с мамой. Я даже не помню, о чем последнем мы с ней говорили. Да и потом… А у вас такая возможность есть. Я написала Рудольфу записку об этом. Я узнала по-настоящему много о вашей семье за это время и мне кажется, что вам нужен этот разговор. Наконец услышать и понять друг друга. Пожалуйста, Басти. Может, это ваш последний день вместе.

– И я бы предпочел провести этот последний день с тобой! – выплюнул он так, будто злился на нее – но на самом деле он был расстроен.

– У нас будет время для этого, я обещаю, – она с болью вытолкнула эти слова, заставив окаменевшее лицо Себастиана чуть смягчиться. – Боже, ты такой… дай, я помогу.

Рука сама потянулась ему навстречу – Регина даже не успела понять, как это произошло.

Себастиан покачал головой.

– Нет, – сказал он, мягко обхватив ее пальцы, сворачивая в кулак и отпуская. – Ты не моя портативная зарядка. Я попрошу тебя об этом еще только раз – чтобы обнять на прощание. Раз уж у нас будет для этого время.

– И ты…

– Да, – он снова перебил ее, но уже спокойнее. – Я сделаю, что смогу.

– Спасибо. Правда, спасибо.

Регина подалась вперед и мягко обняла его невесомые плечи. Себастиан помялся, но все-таки коснулся ее талии кончиками пальцев, отправляя стайку мурашек по позвоночнику.

Было еще довольно рано, когда Регина, потирая красные щеки, вошла в кофейню, звякнув колокольчиком на двери. Столики пустовали; лишь одинокая парочка сидела в углу, гремела вилками об тарелки и периодически взрывалась смехом. Регина выбрала место у окна, сунула ноги под стол и чуть ослабила узел на шнурках ботинок, а после открыла меню и уставилась на ровные ряды текста: овсянка с фруктами, омлет, панкейки…

Рассеянно заказав завтрак, она сморщилась от очередного приступа хохота и заткнула уши наушниками, включая музыку, которую часто слушала, пока шла на работу. Спустя несколько минут официант принес большую чашку капучино и Регина, поблагодарив его кивком головы, погрузилась в собственные мысли, глядя сквозь стекло на медленно оживающие улицы.

В преподавательской, где еще совсем недавно она проводила свои перерывы между парами, заливаясь горьким кофе, стоял аквариум – большой и громоздкий, он занимал стол в самом центре и был ответственностью каждого из тех, кто там присутствовал. В нем жили рыбки гуппи – юркие и разноцветные, они шустро гонялись за крошками корма, который им сыпали, и просто жили свою жизнь, даже не думая о том, что за ними ежедневно кто-то наблюдал. Для них не существовало приятных или неприятных людей – только те, кто заносили щепоть из пальцев над аквариумом.

Иногда, когда в преподавательской больше никого не было, Регина любила присесть напротив стекла и посмотреть за тем, как они скользят среди пузырьков воздуха или прячутся в водорослях, окружающих коряги. Это ее успокаивало – непонятно почему, но так оно и было. И все проблемы на короткое время казались такими далекими и незначительными.

Она будто снова оказалась там – только смотрела сквозь стекло на торопящиеся куда-то фигурки людей. Укутанные и в куртках нараспашку, в шапках и без, они шли и шли мимо нее, притаившейся у окна, и даже не замечали жадный взгляд, провожающий до самого угла улицы. Все больше и больше – они несли пакеты и коробки, запоздавшие елки, вели за руку упирающихся детей и тащились за поводками, сдерживающими собак…

За делами Блэквудов Регина совсем позабыла о том, что есть окружающий мир – все еще прекрасный и завораживающий. Каждый день тайны, секреты, сомнения и разговоры с мертвыми – видел бог, она разбиралась в этом с истинной страстью, но всему был предел. Регина устала. И вот теперь, совершив свой маленький побег, она сидела здесь, в этой уютной кофейне, пропахшей кофе и сладкими сиропами, и просто отдыхала от всего, окружавшего ее в последние недели. И это было просто хорошо.

Она вернется, ну конечно, она вернется. Снова захлопнет за спиной входную дверь, переоденется в домашнее и войдет в гостиную, чтобы окончательно решить вопрос, и поставить на этом точку. Но сейчас она просто дожидалась свой завтрак и была спокойна.

Рудольф справится. Себастиан справится. Она там не нужна.

Принесли большую тарелку с завтраком; не глядя, Регина принялась елозить ножом по омлету, придавив его вилкой. Разум, спущенный с цепи, продолжал блуждать где-то не здесь.

Чем она хотела заниматься дальше? С увольнения прошло довольно много времени, и хоть у нее имелась финансовая подушка безопасности, рано или поздно она обещала закончиться, ничем не пополняемая. Сидеть на шее у Рудольфа было неприемлемым вариантом, что бы он ни говорил. Преподавание больше ее не интересовало. Однако, история все еще ей нравилась, и от нее Регина отказываться не собиралась.

Может, стоило попробовать свои силы в написании статей? Но для начала закончить то исследование – на нем, наверное, уже накопился слой пыли в палец толщиной.

Регина пробыла в городе до самой темноты: зашла в аптеку и наконец купила новые линзы взамен утопленных в ванне (постоянно запотевающие в тепле и замерзающие на холоде очки порядком ее достали), нашла новые тени и приятную помаду, а под конец посетила пару магазинов одежды и приобрела платье – вдруг они с Рудольфом соберутся выйти в свет в ближайшее время?

Потом заехала в большой супермаркет и набила продуктами несколько бумажных пакетов. Элоизы не было, и стоило задуматься о том, чем они будут питаться до ее возвращения.

Закрывая багажник, Регина ухмыльнулась: будь Рудольф сейчас рядом, он бы посоветовал ей не волноваться по таким пустякам и пообещал заказать и продукты, и повара, а то и просто готовую еду. Но загвоздка была в том, что Регине нравилось волноваться об этом.

Ей было лень готовить для себя, пока она жила в одиночестве; здесь же она нашла удовольствие в готовке, хотя совместной ее можно было назвать разве что с большой натяжкой.

Свернув на подъездную дорогу, Регина прищурилась: за время ее отсутствия дом преобразился – весь видимый фасад мерцал тысячей золотистых огоньков, будто кто-то открыл огромную банку со светлячками и рассадил их на сухих плетях девичьего винограда и плюща.

Рудольф снова пробудил в ней того восторженного ребенка, которого она порой стеснялась – он, сам того не зная, воплощал ее детские мечты.

Она только успела заглушить мотор, а Рудольф уже вошел в гараж и теперь дожидался ее с теплым выражением на лице. Однако, пальцы, барабанящие по предплечью, выдавали его нетерпение.

Он тут же сунулся в багажник, забрал продукты и потянулся, чтобы оставить на ее щеке короткий мягкий поцелуй.

– Как день?

Регина забрала из салона последние пакеты и последовала за ним, расстегивая пуговицы пальто.

– Все хорошо! Немного развеялась. Лучше скажи, – она догнала его, открывающего дверь, – как ты сегодня?

– Ты имеешь в виду, как примирение с семьей? – уточнил он, чуть шлепая подошвами домашних тапочек – они щелкали прямо по босым пяткам. – Я ни с кем не ссорился.

– Милый, я помню. Но ты ведь понял, о чем я.

Вдвоем они добрались до кухни. Рудольф принялся доставать из пакетов йогурты, рыбу, мясо и все то, что Регина посчитала нужным привезти, а она взяла на себя задачу по заполнению холодильника. И только когда последний пакет, опустев, завалился на бок, он, вздыхая, сказал:

– Конечно, я понял. Мы поговорили с Басти. Обсудили многие вещи и пришли к согласию там, где это было возможно.

– И? – подначила его Регина с улыбкой.

– И мне стало легче, – сдался он, покосившись на нее. – Ты была права.

Регина стиснула его в объятиях, не обращая внимания на ворчание – оно тут же прекратилось, стоило только ухватить его за затылок и крепко поцеловать.

– Ладно-ладно, не будь такой самодовольной, – проворчал Рудольф, когда наконец отстранился – и порозовевшие щеки и влажные губы тут же заставили Регину накинуться на него снова, на этот раз целуя, куда попало: в нос, в гладкий подбородок, в брови… Рудольф только подставлял лицо.

– А что остальные? Ты не знаешь? – спросила она чуть позже, прижав его к столешнице и поглаживая по бокам.

– Сложно сказать… Ты же сама их видела. Но мне хочется верить, что все стало лучше. Во всяком случае, когда я пошел встречать тебя, они остались вместе. Что-то вроде семейного совета.

– О, так я помешала, – с сожалением протянула Регина, на что Рудольф помотал головой:

– Нет-нет, ты приехала вовремя. У нас было достаточно времени. Басти не даст им подраться – он сегодня какой-то вдохновленный.

Значит, он действительно сделал то, что пообещал. Оставалось надеяться, что семейство было достаточно научено горьким опытом, чтобы не раздувать в очередной раз костер войны.

Регина отпустила Рудольфа из объятий и подошла к окну, глядя на медленно кружащийся снег – к вечеру мороз отступил и начался снегопад. Она любила такую погоду – крупные хлопья в свете фонарей, скрип под подошвами ботинок, тишина…

– Мы ведь сделаем это, да? – раздался неуверенный голос Рудольфа из-за спины.

– Да, – ответила она, с усилием затолкав протест подальше, куда-то за ребра. – Ближе к полуночи.

– Я ничего не заказал для празднования нового года.

Регина обернулась – Рудольф так и стоял там, где она его оставила, и выглядел ужасно потерянным. Это читалось в закушенной нижней губе, в туманно-серых глазах, даже в том, как он держался обеими руками за стол, словно пытался заземлиться.

– Я думаю, мы вполне сможем обойтись своими силами, – попыталась она утешить его. – Если будем в настроении.

– Но нам же нужно будет поужинать. Ты устанешь после этого, – он неопределенно махнул рукой, – всего.

– О, милый…

Хотела бы она найти подходящие слова и действия, чтобы уменьшить его боль, забрать ее насовсем!

Может, она ошиблась. Может, ей стоило сделать это быстро, никого не предупредив – не просто так никто не любит долгие растянутые прощания. Но она действовала из лучших побуждений, когда предлагала дату, и теперь было уже поздно что-то менять. Разве что она могла отвлечь Рудольфа, ее бедного настрадавшегося Рудольфа, от тревожного ожидания. И раз он так отчаянно подавал сигналы, она собиралась сделать все в лучшем виде.

Регина решительно потянула со стола пакеты, освобождая пространство.

– Давай поступим так: я схожу переоденусь, и мы приготовим отличный ужин. И вообще проведем время хорошо. Что скажешь?

– Я согласен! – он тут же подхватил ее настрой; на лице появилась робкая улыбка, а пальцы перестали добела сжиматься.

И так Регина поняла, что все делает правильно.

К счастью, Рудольф не пошел за ней наверх, а остался дожидаться в кухне, занятый поиском рецептов – так Регина получила немного времени, чтобы сесть на край кровати и прижать к глазам ладони, стараясь успокоиться – однако слезы, преодолев слабую преграду, все равно поползли по щекам.

Не только Рудольфу было тяжело – она тоже должна была кое-кого потерять этой ночью. Провести через ворота, отпустить, упокоить, в конце концов, помочь переродиться – хотя она понятия не имела, возможно ли это – а по факту отправить его туда, где уже никогда не сможет увидеть. И пусть чертово время хоть трижды пришло, она не хотела этого делать.

Его пышущие страстью глаза, его кривая улыбка, говорящая о большем, чем даже голос, его смех и злость. Музыка, льющаяся из-по тонких пальцев – скоро всего этого не останется.

Она должна была оставаться сильной – ради Рудольфа и всех тех, кто понятия не имел, что им предстоит. И Регина была таковой, день за днем – но стальная выдержка вдруг превратилась в стеклянную и уже покрылась сетью трещин.

Руки дрожали, глаза горели, а искусанные губы болели – но это не шло ни в какое сравнение с пульсирующим сердцем, теснящимся в груди.

Была ли она спасителем все это время? Или же палачом, занесшим топор над головой?

Регина вздрогнула, ужаснувшись собственных мыслей, и решительно встала, собираясь умыться – тушь с глаз попала даже в рот, и показываться перед Рудольфом в таком виде было совершенно нельзя.

Она спустилась на первый этаж спустя пятнадцать минут – посвежевшая, с мягкой улыбкой, плавающей на лице, как кувшинка в пруду – от глаз, путаясь в тонких морщинках, и к губам.

Все было хорошо.

На кухне немного сменилась атмосфера: Рудольф включил верхний свет и музыку, зажег пару ароматических свечей, и хоть практическая нужда в них отпала, тонкий запах хвои и апельсинов пришелся кстати. Снегопад за окном усилился, и теперь сквозь крупные тяжелые хлопья едва прорывался свет уличных фонарей.

Совсем новогодняя погода.

– Ты нашел? – спросила Регина, повязывая вокруг талии хрустящий (им вообще кто-то пользовался?) фартук.

Рудольф подтолкнул к ней планшет.

– Вот, смотри. Сто один рецепт для праздничного ужина.

Регина полистала странички, потом заглянула в холодильник, сверяясь со списком ингредиентов.

– Учитывая, что нас всего двое, думаю, мы не будем делать ничего грандиозного.

– В конце концов, недостаток еды всегда можно восполнить вином, – философски изрек Рудольф, закатывая рукава рубашки, причем делая это так решительно, что сомнений не оставалось – он собирался помогать изо всех сил.

– Мы будем готовить говядину в маринаде из виски и горчицы, – объявила Регина, наконец определившись. – И какой-нибудь гарнир, а еще салат.

– «Цезарь»? – поинтересовался Рудольф, ехидно улыбаясь.

Регина терпеливо вздохнула.

– И как ты догадался?

– Я думаю, ты столько его съела, что сама можешь считаться наполовину «Цезарем», так что это неудивительно.

– Пусть я буду предсказуема, зато это то, что точно у меня получится, – парировала она, наполовину развеселенная, наполовину раздраженная.

Он слишком хорошо ее узнал и теперь нагло этим пользовался.

– Тогда мы еще испечем грушевый пирог! Я видел, как Элоиза его делала, там ничего сложного, я и сам справлюсь.

Моя ты прелесть, с умилением подумала Регина и согласно угукнула.

Не было ни единого шанса, что он приготовит его, не угробив при этом всю кухню.

Они поделили обязанности: Регина поручила Рудольфу отрезать пару кусков мяса и принести все необходимое, с чем он с блеском справился. Регине даже показалось, что он рад отдать ей вожжи – то, с какой готовностью он слушался и делал ровно то, что она просила, не могло не наталкивать на подобные мысли.

Быть может, он тоже уставал всеми руководить и хотел иногда побыть тем, кто просто выполняет обычную работу? Пусть и в пределах кухни.

Окинув удовлетворенным взглядом ровную батарею из продуктов, Регина велела:

– Отмеряй пятьдесят миллилитров виски.

– Куда лить? – с готовностью поинтересовался Рудольф, отвинчивая крышку с бутылки. Подумать только, он даже не взял стопку!

Регина придвинула к нему глубокую миску.

– Лей сюда. Сначала подготовь мясо. Видишь, в рецепте сказано, что нужно натереть его солью, перцем и чесноком – кстати, тебе предстоит его почистить – затем горчицей и уже потом влить виски и масло. Приступай.

Рудольф, полный решимости, взялся за головку чеснока.

– Только не всю, милый, хватит и пары зубчиков.

– Понял, – кивнул он и принялся за работу.

Регина наблюдала за его неуклюжими действиями какое-то время, а после приступила к салату – она делала его столько раз, что руки давно уже выполняли работу на автомате, оставляя все внимание Рудольфу – за ним стоило следить, чтобы он нигде не накосячил и не расстроился.

Зубчик чеснока выскользнул из-под его пальцев и улетел куда-то под шкафчик. Рудольф стоически вздохнул и полез его искать, бормоча:

– Мы наедимся чеснока и будем целоваться…

– Обязательно, милый, – с хохотком согласилась Регина, нарезая кубиками хлеб и раскладывая по противню, чтобы поджарить. – Все, как ты захочешь. Только почисть мне еще парочку для салата.

Удовлетворившись ответом и поисками, Рудольф снова появился над столом и, вымыв руки, продолжил свое занятие.

– Ну надо же! – раздалось у двери. – Примерная хозяюшка!

– Заткнись, Басти, – проворчал Рудольф, переводя взгляд на Себастиана – а это был именно он – все еще бледный и полупрозрачный, но по-прежнему великолепный. – Вы что, уже закончили?

Тот пожал плечами, проходя дальше и прислоняясь боком к холодильнику.

– Скажем так: мы признали ошибки – как свои, так и друг друга.

– И все хорошо? – нетерпеливо спросила Регина, хлопнув дверцей духовки.

Себастиан хмыкнул.

– Да, все хорошо. Твоими молитвами.

Она пропустила мимо ушей ехидство и послала ему полный нежности взгляд. Себастиан встретил его на полпути и мягко улыбнулся.

– Я закончил! – объявил Рудольф.

Регина потерянно заморгала, едва не пойманная на горячем – хотя кто не знал о ее чувствах к Себастиану? К счастью, Рудольф не обратил на них внимания, довольный собой.

– Отлично! Укладывай натертое мясо в чашку, и ставь в холодильник.

– Оно успеет пропитаться? – с сомнением спросил Себастиан.

– Да, куски небольшие. Ты собираешься мешать или что? Я могу придумать тебе занятие.

Себастиан помахал рукой, пропускающей свет от люстры.

– Я бы рад, но…

Однако Регина помнила о его словах и не стала предлагать свою помощь, вместо этого скрыв вспыхнувшую боль за грохотом противня и бодрым:

– Теперь найди рецепт Элоизы для пирога. Попробуем его сделать.

Рудольф порылся в планшете, а после уверенно потянулся к шкафчику за мукой. Достал, распечатал упаковку и тут же просыпал на стол добрую горсть, впрочем, никак это не прокомментировав – просто поставил то, что осталось, на стол и пошел включать робот-пылесос.

Регина тоже промолчала, наблюдая за его действиями – вот он вернулся, снова сполоснул руки и насыпал муку в мерный стаканчик, предусмотрительно вытащенный заранее. Один за другим ингредиенты попадали в миску – до тех пор, пока Рудольф не схватился за лопатку и не принялся орудовать ей, как веслом, разбрызгивая тесто во все стороны.

Себастиан хихикнул – и о господи – она еще ни разу не слышала от него такой звук.

Не выдержав, она направилась к Рудольфу.

– Так, стоп. Отдай лопатку, пока не поздно. Лучше порежь грушу, а потом достань посуду, например, бокалы.

– Отстранен! – гаденько пропел Себастиан. Регина погрозила ему испачканным в тесте пальцем.

Из коридора вынырнула Серена – ее лицо было на редкость не недовольным. Сесиль волоклась за ней хвостом, неся с собой несколько стопку бумаги и фломастеры. Не обращая ни на кого внимания, она уселась на один из высоких стульев и принялась что-то черкать на листе, периодически попадая на собственные пальцы.

– Что я пропустила? – поинтересовалась Серена, заглядывая в миску. – Какао там не будет?

– Не слушай ее, – предостерег Рудольф, с прилежностью отличника роясь в шкафу в поисках бокалов. Регина знала, что они стоят не там, но решила промолчать. – Она ничего не понимает в кулинарии.

– У вас это семейное, что ли? – хмыкнула она, подвинув Серену и, поддев немного ложкой, попробовала. – Это другой рецепт, сюда не нужно какао.

– Я хотя бы пытаюсь, – лениво парировав, Серена скользнула к столу и уселась на край, болтая ногами. Мрамор слабо просвечивал сквозь ее тощие бедра. – А ты и этого не делаешь, мистер Держись-подальше-от-сковородки!

– Один раз! – отчеканил Рудольф, хлопнув дверцей и принявшись за другой шкафчик – снова не тот. – Один чертов раз я сжег те несчастные блины, и ты все еще припоминаешь мне это.

Серена ехидно рассмеялась.

– Один раз, потому что ты больше их не делал!

Регина обернулась к Себастиану с надеждой, что он остановит назревающие боевые действия – но его глаза загорелись инфернальным огнем, а затем он выдал:

– Должен напомнить, что у тебя, милая сестрица, тоже есть кулинарное прозвище!

– Вот тебе обязательно надо было встревать! – досада так и заскрипела у нее на зубах.

Сесиль тут же оживилась – мгновенно бросив и фломастеры, и листки, она принялась носиться по кухне, выкрикивая:

– Помидорка! Помидорка!

– Это. Был. Проверенный. Рецепт, – отчеканила Серена, но остальные не обратили на нее никакого внимания и продолжили хихикать до тех пор, пока Рудольф с победным возгласом не вытащил из нужного шкафчика коробку с бокалами.

– Не урони, – ухмыльнулся Себастиан, аккуратно тормозя едва не врезавшуюся в него Сесиль. Она тут же принялась дергать его за рукава.

– Тише, мальчик, – парировал Рудольф, принимаясь по одному доставать бокалы и составлять в раковину, чтобы ополоснуть. – Это не от меня мама прятала своих фарфоровых собачек!

– Да их там было двести штук, она и не заметила!

– Да конечно! И ты был наказан просто так!

Казалось, в кухне завелись черти – Регина только растерянно вертела головой, прижав ложку к губам, пока семейство самозабвенно собачилось, наращивая громкость. Впрочем, осенило вдруг ее во время очередной волны возмущений, они делали это не от злобы – для них то было скорее, как спорт, или способ общения. Они будто играли в теннис: подача, кто-то отбил, снова, снова – и так до тех пор, пока кому-то не прилетало очко на счет.

Они были ужасно шумными и хаотичными, язвительными и несдержанными.

А еще они были семьей.

У нее никогда не было ни братьев, ни сестер, но кто знал, вдруг это было нормой?

– Схожу-ка я за вином, – бормотнула Регина и поплелась в сторону двери, ведущей в винный погреб, незамеченная, как ей показалось. Однако, стоило ей щелкнуть замком, как вдогонку прилетело:

– Бери с самого правого. Там лучшее.

– Спасибо, Серена, – поблагодарила Регина, обернувшись и наткнувшись на мягкую, ленивую улыбку. Казалось, Серена была по-настоящему счастлива.

В погребе было потише, так что Регина не особо торопилась, прогуливаясь между стеллажей в поисках того, про который говорила Серена. Мягкий свет от бра разгонял темноту и тускло блестел на пузатых боках бутылок, не мешая рассматривать этикетки. Чего здесь только не было! Они могли бы беспробудно пить несколько месяцев, и все равно не опустошили все запасы.

Наконец добравшись до стеллажа, Регина бегло изучила ассортимент и выбрала красное вино – оно лучше подходило к мясу. Взяв в каждую руку по бутылке, она вернулась и немного постояла на лестнице, прислушиваясь – на удивление, шума не было. Это могло означать несколько вещей, и потому Регина поспешила наверх, а когда наконец потянула на себя дверь, то не поверила глазам: едва дыша, Рудольф замер над миской и медленно помешивал содержимое, а за его спиной столпились все остальные, внимательно наблюдая. Наконец он почерпнул немного на кончик ложки и отправил в рот, одобрительно мыча.

– Ну слава богу! – выдала Серена. – Она все-таки умеет готовить!

– Ты сомневалась? – возмутился Себастиан.

– До сих пор она ни разу меня не отравила, а ты признала это только сейчас? – вторил ему Рудольф, гневно потрясая ложкой.

Регина прыснула – четыре головы тут же повернулись к ней единым синхронным движением.

– Вы – нечто! – сообщила Регина совершенно искренне и с тихим стуком водрузила бутылки на стол.

– Ну, мы все-таки Блэквуды, – ответил ей Себастиан с поразительной для такой пафосной фразы застенчивостью.

Боже, она любила их. Она любила их чертовски сильно.

Стараясь отвлечь себя от жжения в глазах и медленно сбивающегося комка в горле, Регина взялась за чистку и нарезание груши – увлекшийся процессом разбивания комочков из муки Рудольф был временно потерян для общества.

Серена, чем-то шуршащая за спиной, вдруг подала голос.

– Я тут подумала… Ты столько лет уговаривал меня устроить выставку моих работ. Так вот, сделай это.

– Ты даешь добро? – пораженно уточнил Рудольф. Регина резко повернулась и успела заметить, как Серена развела руками в небрежном жесте, бросив:

– Сколько можно им пылиться? И добавила гораздо тише, застенчиво. – И можете повесить парочку в какой-нибудь комнате.

Себастиан пристально посмотрел на нее, а потом задумался, будто на что-то решаясь.

– Я так рад, что ты решилась! – воскликнул Рудольф. – Всем непременно понравится такая выставка.

Она дернула головой, то ли собираясь поспорить, то ли просто из вредности, но в итоге промолчала, теребя браслеты на запястье, а потом и вовсе ушла к Сесиль, которая, расположившись на своем месте, что-то рисовала, высунув кончик языка.

Раньше она не позволяла, – прошептал Рудольф Регине – его губы сухо коснулись уха. – Говорила, что это бесполезная мазня.

– Совершенно напрасно, – ответила Регина так же тихо. – Она великолепная художница.

– Ладно, – решительно обрубил Себастиан. – Тогда я тоже даю добро. Выпусти и мое.

– Разве ты не делал этого сам? – удивился Рудольф.

– Там столько написано в стол, ты удивишься. А прибыль пусть идет Регине на счет.

Ее рука дрогнула, едва не выронив нож. Что он такое выдумывал?

– Ты не можешь… – начала она, но он тут же погасил ее протест, отрезав:

– Я так хочу. От подарков не отказываются. И вообще, разве ты не занята делом? Не отвлекайся!

Регина перевела растерянный взгляд на разделочную доску.

Господи, он делал что-то сумасшедшее с ее утомленным сердцем. Казалось, оно не может чувствовать еще больше – но Себастиан с завидным упорством раздвигал его границы, превращая их во что-то несуществующее.

Было так нечестно, что вторая его половина принадлежала Рудольфу.

Себастиан заслуживал большего.

Она отмерла, почувствовав острый тычок в бок – Себастиан стоял рядом и смотрел прямо на нее.

– Хочешь палец отрезать или что?

– Нет, – ответила она хрупко и ломко, совладав с голосом. – Просто задумалась.

Рудольф за спиной тихо кашлянул, привлекая внимание.

– Что делаем дальше?

Регина обернулась.

Она не могла давать себе слабину – точно не снова – у него на глазах. Они все только-только помирились, ни к чему провоцировать на конфликт.

– Теперь нужно разогреть сковороду-гриль со сливочным маслом и положить туда мясо.

Он коротко кивнул и взялся за работу. Регина вернулась к грушам, а потом старательно выложила сочные кусочки на новый противень и залила тестом, чтобы после отправить в духовку и вернуться к салату.

Призраки больше не мешали; Себастиан присоединился к близнецам, и что-то старательно пририсовывал к кривой фигурке человечка на листе, который Сесиль отложила в сторону, занявшись другим. Серена раскрашивала большое кособокое дерево.

Напряжение ушло из воздуха; стало спокойно и тихо. Регина мирно закончила свою работу и присела на стул, убирая с лица выпавшие из прически пряди. Рудольф прижался боком к ее спине, положив пахнущие чесноком руки на плечи.

Почувствовать себя частью семьи стало вдруг так просто.

Ужин был готов – Регина только что выключила плиту и поставила сковороду на разделочную доску, чтобы мясо не пригорело – его сумасшедший запах заполнял весь первый этаж, однако у нее не было аппетита. Должно быть, у Рудольфа тоже: он выложил на большое блюдо пирог и теперь с отсутствующим видом на лице посыпал его сахарной пудрой.

С каждой секундой нервы натягивались все сильнее, еще немного – и они лопнут, как перетянутая гитарная струна. И будет больно.

– Где и как ты хочешь это сделать? – вывел ее из ступора глухой голос Рудольфа – он закончил и теперь стоял, скрестив руки и плотно прижав их к груди.

– Думаю, в доме будет лучше – ни к чему нам идти на кладбище.

Она не сказала, что так будет еще и проще – они будто уйдут куда-то далеко, в какое-то путешествие, а не растворятся среди крестов и могил. Не так жутко.

– А в остальном так же – я открою двери, и все.

Он медленно закивал – как китайский болванчик.

– Я не знаю, как пройду через все это.

Регина вздохнула. Хотела бы она его подбодрить.

– Мы сделаем это, держась за руки, милый, – пообещала она. – Мы сделаем это. И будем жить дальше, сохраняя о каждом из них добрую память.

Рудольф кивнул, открыл холодильник и поставил туда пирог, накрыв крышкой. Регина, помедлив, последовала его примеру.

Они не стали включать верхний свет, ограничившись лишь парой торшеров; теплые лампы разогнали по углам клочья темноты и придали немного уюта. Огонь в камине чуть трещал, разбрасывая красноватые отблески пламени на натертый воском паркет. Диваны, стеллажи, шторы, даже старый глобус – все здесь замерло перед тем, что вот-вот должно было случиться.

И люди – они уже были в гостиной – выстроились полукругом вокруг Регины и молча смотрели прямо на нее, смиренно и покорно ожидая своей участи.

Она медленно выдохнула, потеребила кольца в попытке снять нервный зуд – но это не помогло.

Рудольф подошел поближе. Его глаза влажно блестели, но он держался – такой красивый в своей подступающей скорби.

Сколько раз он испытывал это чувство неотвратимой, неумолимой потери?

Регина надеялась, что это был последний – она собиралась приложить для этого все свои усилия.

Она взяла его за руку, как и обещала, и он, решительно сжав пальцы, начал, твердо и спокойно:

– Всю жизнь я ощущал в доме чье-то присутствие, но никогда не видел ясно – до того, как здесь не появилась Регина. Она помогла мне увидеть вас, – его взгляд прошелся по Корделии и Виктору, ненадолго задержался на брате и сестрах. – И вас, – он посмотрел на остальных, стоящих чуть дальше. – Я всегда думал, что призраки – это души умерших людей. Однако теперь я понимаю, что призраки – это также вина и секреты, сожаления и неудачи. Боль и желания, непринятие себя. И они тоже следуют за нами день за днем, шаг за шагом – до тех пор, пока мы не примем их, не победим – или до тех пор, пока мы не сдадимся. Я думал, что со смертью путешествие заканчивается – но теперь точно знаю, что нет. И после такого долгого ожидания я надеюсь, что ваше продолжится хорошо. Я прошу прощения у всех, кого мог обидеть. Я люблю вас всех, даже тех, кого не знал. И, – он замолчал, собираясь с силами, – я вас отпускаю.

Регина, не оборачиваясь, протянула руку за спину – холод дверной ручки коснулся ее пальцев – уже почти привычно, как будто она делала это десятки и сотни раз. Коротко вдохнув, она потянула дверь на себя – и из-за нее потянуло мягким, приятным теплом. Таким, как будто она встретила доброго друга спустя несколько лет мучительной разлуки, таким, как будто она вдруг узнала потрясающие новости. Таким, как будто спустя множество дней скитаний она пришла домой и упала в любящие объятия.

– Привет, мам, – шепнула она, смаргивая слезы. – Я скучала по тебе.

Что-то теплое коснулось спины чуть ниже лопаток – может быть, это была рука. А может быть, любовь.

Она пришла ее поддержать.

Она никогда ее не оставляла.

Регина распахнула двери шире и качнулась, не в силах отойти подальше. Рудольф оглянулся и все понял – должно быть, прочитал на ее мокром лице.

– Ну что ж… – протянул он неловко.

Вперед вышел Рудольф; Мариса аккуратно держалась за его локоть, прекрасная и свежая, словно нежнейшая парковая роза, которая расцвела раньше остальных и теперь взирала на мир с легким удивлением. Наверное, такой она и была.

Рудольф-старший пожал руку своему далекому потомку, а Мариса нежно коснулась его щеки, улыбаясь. Ничего не говоря, они прошли дальше, прямо к Регине – и тогда Мариса коснулась и ее щеки тоже, вместе с этим жестом отдавая остатки собственной энергии.

А потом они скользнули мимо нее – и растворились в тени у самого окна.

Вот их и не было.

Юстас и Джейн вышли вместе; Фредерик жался к материнскому бедру, держа подмышкой своего щенка. Они попрощались с Рудольфом, и двинулись было вперед, но Фредерик вдруг встал, как вкопанный, и требовательно спросил:

– А куда попадет моя собачка? И папины?

Регина улыбнулась ему, чуть присела и погладила по голове сначала мальчика, а потом и щенка – он тут же лизнул протянутую ладонь.

– Все собачки попадают в рай, солнышко. И кошечки тоже.

Морщинки на его лбу разгладились; он серьезно кивнул.

– Тогда ладно.

Подбадриваемый безмолвными отцом и матерью, он двинулся вперед – и больше не оглядывался.

Мимо прошла Элизабет, затем Оливия, Себастиан-старший и Кристина – каждый из них с добрыми пожеланиями коснулся сначала Рудольфа, а затем и Регины. Виктория проследовала за ними, держа Эрика под руку – он покорно шел за женой, растянув губы в чуть неловкой улыбке – даже после смерти она оставалась главной.

Осталось лишь два поколения – и оглядевшись по сторонам, Корделия похлопала детей по плечам, подбадривая, а потом решительно направилась вперед – к Рудольфу.

– Сынок, – сказала она. – Мое сокровище. Мой первенец. Ты так вырос…

– Мам, – протянул Рудольф предупреждающе – его голос трескался и сыпался.

Корделия приняла его в свои объятия и погладила по волосам.

– Мой милый мальчик, тебе выпало столько горя… мы умирали, а ты нас провожал, одного за другим. Сегодня все закончится. Ты только не будь, как мы, ладно? Не будешь?

– Не буду, – ответил он едва слышно, и упал головой на хрупкое плечо, пряма лицо в воротнике платья. Корделия принялась покачиваться, обхватив его ладонями поверх лопаток.

Впервые Регина видела его таким маленьким и хрупким, впервые видела его сыном.

Облизав с губ мокрую соль, она улыбкой встретила Виктора – степенного и спокойного, седого и все еще красивого.

– На Рождество и Новый год дарят подарки, – сказал он таким непринужденным тоном, будто спрашивал о курсе валют, – но у меня ничего нет – точнее, я уже все отдал сыну. Быть может, вам подойдет мое благословение?

– Это было бы прелестно, – не узнавая своего влажного голоса, ответила Регина. – Прекрасный подарок. Спасибо вам.

– Это тебе спасибо. За примирение семьи. За освобождение. За спасение Рудольфа. И кто его знает, за что еще.

Она обняла Виктора, хихикнув – действительно, кто знал, на что они еще будут способны, оставаясь вместе?

Виктор первым разнял их объятия и устремился к сыну, крепко обхватил его обеими руками и что-то тихо забормотал прямо на ухо. Рудольф кивнул, сжимая его в ответ, и закрыл глаза.

Корделия чуть помялась, стоя перед Региной.

– Знаю, у нас были некоторые разногласия, – произнесла она несмело, –но все-таки… Я бы хотела, чтобы моя гардеробная получила вторую жизнь. Ты не могла бы иногда разбирать ее, чтобы не завелась моль и ничего не погрызла? И скажем, иногда выгуливать что-то оттуда. Вещи любят, когда их носят.

Она выглядела так, будто вот-вот стушуется и убежит в спасительный угол – но Регина не стала давать ей такой возможности. Все-таки не чужой человек, хоть и пыталась дважды совершить убийство.

– Если вы настаиваете, – чуть поддев Корделию, она снова улыбнулась – у нее начинали ныть щеки. – То я с радостью совершу такой акт доброты.

– Соверши, пожалуйста, – кивнула Корделия, принимая правила игры. – И позаботься о Рудольфе.

– Мне кажется, – медленно проговорила Регина, посмотрев на него, – Рудольф способен заботиться о себе сам. Он даже учится готовить, вы представляете? Но я обязательно присмотрю за тем, чтобы он не обжегся, а если что – приложу лед.

– Спасибо, – с чувством произнесла Корделия – и отчего-то Регине показалось, что она благодарила не только за это.

Подошел Виктор; после недолгого колебания Корделия приняла протянутую руку и двинулась за ним к двери, не забыв послать Рудольфу воздушный поцелуй.

А затем их не стало; точнее, они ушли.

– Давай, сестренка! – Серена потянула Сесиль за собой, и она легкой поступью направилась прямо к ним, доставая из кармана несколько листков и неуклюже расправляя их одной рукой.

– Серена помогла с глазами! – объявила она, вручая ей и Рудольфу по рисунку – на том, что достался Регине, была изображена она сама, и ее косы тянулись до самого края листа, завершаясь кокетливым бантиком. – А остальное я рисовала сама!

– Спасибо, Сисси! – Регина погладила заломы на бумаге, и, охнув от неожиданности, приняла счастливую Сесиль в объятия, крякнув, когда цепкие пальчики вдавились прямо в ребра.

– Я не буду ничего говорить, – предупредила Серена своим привычным чуть жестким тоном. – Вы и так оба ревете без продыху.

– Серена, – возразил Рудольф, шмыгнув носом. – Скажи что-нибудь!

– А что ты хочешь услышать? – поинтересовалась она, но тут же смягчилась и разомкнула свои скрещенные руки. – Ладно, иди сюда, большой братец!

– Я буду по тебе скучать! – он с готовностью прижал ее тонкое тело к себе, и добавил. – Помидорка!

Серена тут же взбрыкнула, но не всерьез, скорее для порядка, и обняла его в ответ, зарываясь испачканными во фломастере пальцами в волосы.

Сесиль отстранилась от Регины и принялась ворошить свои растрепанные косички, о чем-то воркуя с Рудольфом, помогающим закрепить ей бантик.

Подошедшая Серена с болью посмотрела на них, и сказала:

– Я собиралась прожить подле нее всю жизнь – в искупление. Так и случилось. И теперь, когда у меня есть возможность отправиться в другое место, пусть даже после смерти, я сделаю это без колебаний.

– Ты хороший человек, Серена. И мне жаль, что мы так и не стали подругами.

Серена хмыкнула, отводя в сторону мокрый взгляд. Ее пальцы беспокойно теребили браслеты, потом принялись рвать заусенцы.

– Может быть, мы ими стали – совсем немного. Все, давай отправляй нас, пока мы тут все не начали городить чушь!

Регина обняла ее – крепко и с любовью, и держала до тех пор, пока Серена не расслабилась и не всхлипнула – тихо и влажно.

А потом распахнула дверь шире, давая пройти.

В гостиной остались трое: вытирающий лицо рукавом Рудольф, идущий к ним Себастиан, и заплаканная, измученная Регина.

Оставалось сделать то, что она никогда бы не хотела делать – и все-таки должна была.

Рудольф первым потянулся вперед – они крепко обнялись, и Себастиан похлопал его по белому затылку.

– Береги себя.

– Да, и ты, – Рудольф взъерошил его волосы ласковым движением руки и аккуратно отстранился. На него было больно смотреть – разом утратив все краски с лица, он сам напоминал привидение. – Я оставлю вас, – словно на ходулях, он неловко дернулся к выходу, едва переставляя ноги.

Однако это был еще не конец.

– Рудольф, – окликнула Регина. – Тут кое-кто хочет тебя видеть.

Он обернулся – а в следующую секунду схватил Веронику в объятия и поднял над полом, прижимая кудрявую голову к своему плечу. Вдвоем они выскользнули за дверь гостиной, и прежде, чем она успела захлопнуться, из холла донесся счастливый смех Вероники.

Они остались одни. Регина закусила нижнюю губу, жадно разглядывая его лицо, волосы и фигуру, ни за что не цепляясь, стремясь напиться напоследок.

– Ну что ты, в самом деле? – мягко позвал он ее. – Это же я – твой бедовый Басти. Дай мне тебя обнять в последний раз!

Она скользнула к нему, бросая кольца на пол, влекомая как на магните – таково было его притяжение – и прижалась к крепкой груди, мечтая впитаться сквозь кожу и кости, и остаться в сердце – том самом, что любило ее.

Он все еще пах цветами и немного землей – совсем не так, как в салоне его машины. Все еще был холодным – но стремительно согревался под теплотой ее кожи и сил.

На секунду ей показалось, что его сердце дрогнуло под щекой.

Себастиан в отчаянном порыве прижал ее крепче.

– У нас немного времени, – раздался над ухом его взволнованный голос, – так что слушай, что я скажу. Я тебя люблю, Регина Харриссон, и ни одна могильная плита не сможет этого изменить. Я хотел бы провести с тобой всю жизнь. Но раз уж не получится, пообещай мне, что будешь счастлива.

– Как я могу, – простонала Регина, комкая на спине его рубашку. – Как я должна это сделать?

– Должна, – обрубил он твердо. – Пообещай мне, что не будешь заниматься ерундой, вроде вызова меня с того света. Я знаю, ты можешь.

– Не буду, – булькнула она, с трудом соображая, о чем он вообще говорит.

Себастиан легонько встряхнул ее, приводя в чувство.

– Пообещай.

– Ладно! – она выкрикнула, злобно и отчаянно, и повторила. – Ладно. Обещаю. Без глупостей.

– Умница.

Он снова принялся гладить ее лопатки уже совсем теплыми руками.

Она хотела сказать так много.

Как я буду без тебя?

Я не могу тебя отпустить.

Останься на день, на месяц, навсегда.

Я привяжу тебя к себе, и никуда не отпущу.

Я хочу видеть тебя каждый день, слышать твой голос, трогать твои волосы, считать крапинки в глазах и целовать, целовать…

Я никогда не увижу, как ты спишь, как выглядишь, только проснувшись. Как завтракаешь.

Я никогда не узнаю, чем ты на самом деле пахнешь. Я никогда не поеду с тобой в путешествие, никогда не выйду за тебя.

Мы больше не сядем вместе за руль, не почитаем в библиотеке, и ты не спасешь меня от кошмара.

Она не сказала ничего из этого: ее губы онемели, а язык распух.

– Только не плачь сильно, ладно? Не рви мне душу, – попросил он хрипло, гладя ее косы – будто все чувствовал. А может, и правда чувствовал – они же теперь были связаны общей силой. – Мое время давно кончилось. И как бы сильно я ни хотел остаться, я попросту устал.

– Басти, – прошептала она полузадушено. Произнести его имя вслух было подобно убийству – оно никак не ложилось на язык.

Он наклонился, коснулся губами ее лба, и еще раз, кончика носа.

Регина обхватила его за шею, прижалась, почти повисла, тяжело дыша его мокрым запахом. Себастиан обнял ее в ответ, вплавил, вдавил в себя, а потом разжал руки, и она отправилась в свободное падение, шагнув за ним и наткнувшись на пустоту под пальцами.

Его волосы блеснули червонным золотом в свете лампы. Он улыбнулся ей мягко и безмятежно, подмигнул мокрым глазом, и медленно растаял в темноте гостиной.

– Я тебя тоже! – воскликнула она, захлебываясь слезами. – Я тебя тоже, Басти!

Треснувшее в огне камина полено стало ей ответом – или то треснуло ее разбитое сердце?

Дверь снова распахнулась, раздались шаги.

Регина отерла лицо вконец мокрым рукавом рубашки и повернулась, едва моргая набрякшими веками.

Рудольф и Вероника держались за руки. Они улыбались – но у Рудольфа на лице скорее зияла сквозная рана, чем радость от встречи.

– … и не таскайся больше на кладбище, меня там нет, – велела ему Вероника, явно заканчивая начатый разговор.

– А где ты есть? – спросил Рудольф, глухо, как из бочки.

Она посмотрела на него, как на полного дурака.

– Ну уж точно не сижу в склепе в ожидании, пока ты принесешь мне цветы.

Регина должна была что-нибудь сказать или сделать. Рудольф прямо сейчас терял последнего члена семьи, она не могла просто простоять, хлопая губами, как рыба на берегу. Поплакать можно и попозже, где-нибудь в спасительной тишине ванной.

– Каково это – быть там? – спросила она и тут же пожалела: Рудольф помрачнел еще сильнее.

Вероника чуть сощурилась.

– Сомневаюсь, что смогу рассказать. Чтобы понять, надо испытать.

– Но хотя бы хорошо? – встрял Рудольф – ему было жизненно необходимо услышать «да».

– Больше, чем просто хорошо, – ответила Вероника, смягчаясь. – Не переживай за меня. И освободи комнаты от наших вещей – вдруг они понадобятся, – она хитро покосилась на Регину и потянулась к ней, чтобы обнять. Регина прижала к себе ее хрупкое тело, поглаживая по волосам, а в следующую секунду Рудольф обнял их обоих, крепко обхватив за плечи.

Они постояли, разделяя тепло на троих, а потом Вероника решительно выпуталась из-под рук и сказала:

– Мне пора.

И, прежде чем они успели что-то сказать или сделать, стремительно направилась вперед и растворилась.

Рудольф покачнулся; Регина придавила к себе его ослабшее тело и помогла усесться на диван, приговаривая:

– Сейчас, милый, сейчас…

Он послушно отпустил ее, глядя в никуда. Из приоткрытых губ со свистом вырывался воздух, а щеки побледнели до синевы.

Регина, закрыв глаза, потянулась вперед, чтобы закрыть проход – и в гостиной тут же стало легче дышать. Даже лампы, казалось, начали светить чуть ярче.

Не теряя времени даром, она поспешила в кухню, чтобы принести воды, и по пути включила все праздничные гирлянды, опутывающие холл.

Ей не хотелось праздновать. По правде, ей не хотелось даже дышать. Но там, в гостиной, остался Рудольф, во второй раз осиротевший, лишившийся брата, сестер и дочери – и она все еще не могла позволить себе развалиться у него на глазах.

До боли и скрипа сцепив челюсти, она налила стакан воды и добавила туда пару капель успокоительного. Подумала и тряхнула столько же себе на язык, тут же сморщившись и с трудом проглотив.

Рудольф был там же, где она его оставила – сидел, сложив ладони на коленях, и медленно моргал. Его щеки были сухими, а дыхание выровнялось – казалось, будто он успокоился.

Приняв стакан, он сделал пару глотков и растерянно сказал:

– Я думал, что, когда это произойдет, я сойду с ума от боли. Но сейчас я чувствую облегчение. Это нормально?

– Я не знаю, милый, – пробормотала Регина, глядя на весело мерцающий огонь. – Я не знаю.

Поздно ночью, когда Рудольф, одурманенный лекарством и теплом объятий, наконец заснул, Регина выскользнула из спальни и направилась в сторону комнаты Себастиана – потрескавшееся равновесие внутри скрипело с каждым шагом, обещая вот-вот разлететься и пронзить все внутренности стеклянным крошевом.

Дверь была не заперта – тот, кто мог запретить ей входить, уже давно был не здесь.

Регина тихо вошла, включила торшер и огляделась. Здесь все осталось таким, как она запомнила в прошлый раз – аккуратно убранная постель, пустой письменный стол, кресло с наброшенным пледом, гитара, стоящая в углу – разве Себастиан играл?

Она не знала о нем стольких вещей.

В гардеробной царил порядок – вешалка к вешалке, вся одежда убрана в чехлы, коробки с ботинками в нижних отделениях стеллажей, сейф с часами и запонками закрыт. На полке у зеркала выстроилась батарея флаконов – он тоже любил менять парфюм. Регина прошлась глазами по этикеткам, выбирая те, которыми пахло у него в машине, прыснула себе на запястье и с упоением вдохнула свежий морской аромат.

Она не разу не чувствовала, чтобы он пах так после смерти – но тот запах было невозможно повторить.

Резким движением расстегнув чехол и сорвав с вешалки тонкий белый джемпер, она натянула его на себя, сползла в углу гардеробной на укрытый ковром пол, прижимаясь лопатками в стене, уткнулась носом в собственную руку и наконец дала волю слезам.

Мини-отпуск закончился.

Ясным солнечным утром Элоиза, как всегда, вышла из машины, не забыв пожелать водителю хорошего дня и взяв с него обещание зайти на обед, и бодрым шагом направилась к крыльцу, отметив в голове, что нужно напомнить дворникам как следует очистить намерзший лед со ступеней, и потянула на себя тяжелую дверь. Она поддалась плавно и без скрипа – недавно смазанные петли еще не успели закостенеть и покрыться свежим слоем ржавчины.

Элоиза вошла в холл, стянула с шеи толстый шарф, а с головы – большую шапку и оглянулась, тут же приметив Рудольфа и Регину, восседавших на первых ступеньках лестницы. Их мягкий смех звоном крошечных колокольчиков наполнял гулкий холл.

– Доброе утро!

– Доброе утро! – воскликнули они едва ли не хором, встрепенувшись. Регина тут же сняла ступни с колен Рудольфа и улыбнулась почти застенчиво, но он тут же вернул их на место, поправляя тапочки, и от этого простого жеста в груди Элоизы потеплело.

Ее милая парочка – а она совершенно искренне считала их своими, если уж не детьми, то подопечными – была совершенно очаровательной.

– Доброе утро! – поздоровалась Элоиза в ответ, пряча смешок в воротнике.

Что-то неуловимое изменилось в холле; она вдохнула полной грудью, принюхиваясь, но не поняла. Изменился и Рудольф: разворот его плеч стал шире, и он смотрел прямо, позабыв о своей давней привычке буравить людей взглядом исподлобья. Регина же больше не теребила кольца на пальцах; покой явственно читался на ее отдохнувшем зарумянившемся лице.

– Что-то изменилось, – полувопросительно сказала Элоиза, окинув их взглядом, полным нежности, и повесила на локоть снятое пальто. – Вы тут проветривали, что ли? Дышится легко.

Они улыбнулись друг другу, прямо в молчании что-то, что было известно только им, а потом Рудольф ответил, обнимая Регину за плечи:

– Да, так оно и есть.

Глава 29

Весна выдалась ранняя и теплая.

Сидя на заднем сидении в такси, Регина оглядывала простирающийся с двух сторон дороги лес – почки на деревьях лопнули, и мелкие листочки кружевом окутывали каждую ветку. По обочинам показывала острые носы трава – еще не запыленная, совсем свежая и нежная. Лазурный купол неба был едва виден за высокими стволами – казалось, они здорово вытянулись с момента, когда они с Рудольфом уезжали.

Жутко хотелось поскорее выбраться из машины и размять ноги – долгий перелет и поездка измотали ее, а спина, еще два часа назад просто нывшая, к концу дороги взвывала болью, отзываясь на каждое неудобное движение.

Регина заерзала, прижимаясь к теплому боку – Рудольф подался к ней и шепнул на ухо:

– Почти приехали.

Она знала, что почти; такси свернуло с шоссе на подъездную дорогу и запрыгало по колдобинам – должно быть, асфальт уплыл вместе с растаявшим снегом.

Трясущийся Рудольф не попал пальцем по иконке вызова на телефоне раз, второй и недовольно скривился – но к счастью, за поворотом стало видно, что ворота гостеприимно распахнуты. Их ждали.

Не утерпев, Регина опустила стекло и высунулась в окно – теплый влажный, наполненный ароматом земли, едва проклюнувшихся трав и первых цветов воздух бросился ей прямо в лицо и вскружил голову получше любого шампанского.

Такси затормозило напротив крыльца; водитель открыл двери и помог выгрузить из багажника многочисленные чемоданы. Рудольф протянул ему купюру и, пожелав хорошего дня, он уселся в машину, чтобы пуститься в обратный путь.

Регина завертелась на месте – прежде она не бывала здесь весной и теперь, влекомая любопытством, двинулась вперед, жадно рассматривая абсолютно все. Рудольф, бросив багаж, шел следом; она слышала, как стучат подошвы ботинок по выложенной камнем дорожке.

– Подумать только, – горько произнесла Регина, проходя мимо клумбы с едва распустившимися тюльпанами, – нам придется все это перекопать!

Без труда нагнавший ее Рудольф ответил:

– Не думай, что мы просто запустим сюда экскаватор и позволим ему рыть ямы. Все будет деликатно: приедут историки, исследователи, археологи. Мы будем контролировать все процессы. Представь, какие знакомства ты сможешь завести! Представь, какой материал для научной работы ты получишь!

Об этом она как-то не думала: стоило им, наспех побросав вещи в сумки, сорваться в путешествие, как она оставила позади и то, что здесь происходило, и все наработки для статьи, и даже страхи, в былые времена терзавшие ее почти без перерыва. А теперь они вернулись туда, где все началось, и оказалось, что воспоминания еще слишком свежи и пока не готовы уйти в прошлое.

Но рядом был Рудольф: тот самый, который больше ничего не боялся и был готов справиться с чем угодно.

– Ладно, – согласилась Регина после раздумий. – Тогда давай посмотрим, что тут еще есть.

Они медленно двинулись дальше, минуя живую изгородь из туй, затем причудливые клумбы, только набирающие свою красоту, прошли мимо скамеек и арок – пока еще голых, не опутанных побегами плетистых роз и клематисов.

Впереди показался пруд. Остановившись, Регина посмотрела на медленно качающиеся кувшинки, на тихую рябь на воде. Фонтан в центре не работал, но мраморная фигура, сидящая в огромной чаше, даже без всплесков воды выглядела внушительно.

Далеко впереди начиналась заросшая кустарником аллея, ведущая к часовне – впрочем, ее саму не было видно за толстыми стволами. Регина решила, что это к лучшему.

– Не представляю, как здесь красиво летом.

– Зачем представлять? – удивился Рудольф. – Ты скоро сама увидишь.

Регина улыбнулась.

– Ты прав, – ответила она неожиданно кокетливо. – Это же теперь мой дом!

– Совершенно верно! – подтвердил Рудольф, широко улыбаясь, и набросился на нее с объятиями, тут же заскользив по влажным камням. Регина завизжала, цепляясь за его плечи и, с трудом сохранив равновесие, они отправились обратно, переплетясь руками.

Вещей у крыльца не было; кто-то заботливый распахнул для них двери и уже с улицы Регина учуяла восхитительный запах выпечки и свежеприготовленного обеда – Элоиза собиралась накормить их за все три месяца отсутствия.

Торопясь, они ввалились в залитый солнечным светом холл – не зашторенные окна придавали ему совсем воздушный вид, а шахматная плитка раскрасилась в красный, синий, зеленый и фиолетовый от витража. Огромные елки с гирляндами пропали и уступили место высокому столику, едва выдерживающему вес роскошной китайской вазы с цветами.

– А я уж думала, не дождусь! – воскликнула выходящая из кухни Элоиза, и поспешила к ним, на ходу одергивая фартук. Крепко обняв сначала Рудольфа, потом Регину, она отступила, совершенно довольная.

– Нас не было не так уж долго! – возмутился Рудольф, отряхивая с рукава белую пыль – Элоиза не заметила, как обсыпала его мукой.

– И это ты говоришь вместо приветствия! – укорила его Регина и добавила. – Мы очень рады вас видеть! А чем это так вкусно пахнет?

– О, всем понемногу! – ответила Элоиза, тут же встрепенувшись, и поспешила обратно. Рудольф и Регина, заинтригованные, последовали за ней. – Я не знала, что приготовить, поэтому приготовила множество всего! Вам нужно хорошенько питаться после отпуска, вы исхудали!

– Но это неправда! – снова запротестовал Рудольф. – У нас был гастрономический тур среди прочего!

Элоиза бросила на него не впечатленный взгляд из-за плеча и вернулась к кастрюльке, в которой что-то аппетитно булькало.

– Регина, что ты с ним сделала? Он такой активный!

– Ничего особенного, – пожала она плечами, украдкой стаскивая со стола парочку еще горячих печений. Рудольф последовал ее примеру и удовлетворенно замычал.

– Но вы же мне все расскажете?

– Конечно! Ты присоединишься к нам за обедом?

– Если вы настаиваете! Рудольф, почему твое лицо такое красное?

– Я сгорел на пляже, – пояснил он неразборчиво, дожевывая печенье.

– Позволю себе заметить, это случилось, потому что ты отказался от солнцезащитного крема! – ввернула Регина, нежно прихватив его за подбородок и повернув к себе – действительно, под дневным светом краснота была отлично видна, особенно на носу и щеках.

– Все совершают ошибки, – философски заметил Рудольф, пока она невесомым движением смахивала крошки с его губ.

Элоиза, оторвавшаяся от своих кулинарных шедевров, смотрела на них с огромным умилением. Ее раскрасневшееся от жара плиты лицо было испещрено мелкими морщинками, выдававшими то, как часто она улыбалась. Сейчас ее губы тоже мягко разъезжались.

Раньше она часто видела похожее выражение. Так смотрела мама.

– А кто унес наши чемоданы? – спохватилась Регина. – Они стояли у крыльца.

Элоиза всплеснула руками.

– Совсем забыла! Я же наняла дворецкого, как ты и просил! Надо сказать, это отличное решение – по правде сказать, справляться с таким большим домом в одиночку стало тяжеловато. Сейчас он спустится, и я вас друг другу представлю.

– Он хороший человек? – спросил Рудольф.

От Регины не скрылось то, как именно он это спросил. Не работник – человек.

– Я бы не наняла плохого! – с шутливым возмущением в голосе ответила Элоиза, закрывая крышкой кастрюльку, игнорируя недовольный вздох Рудольфа, намеревавшегося забраться туда ложкой. – Он станет отличной заменой мне, когда я уйду на пенсию.

– О чем ты говоришь, – пробормотал Рудольф. – Тебе нельзя уходить, мы без тебя пропадем!

– Брось, – она отмахнулась от него под хихиканье Регины. – Теперь, когда ты умеешь готовить что-то помимо кофе, не прикидывайся беспомощным!

Рудольф воззрился на Регину: в его глазах плескалось негодование.

– Ты сдала меня?!

Она пожала плечами.

– Мне хотелось похвастаться кому-то своими учительскими талантами.

Из холла донеслись шаги – энергичные и стремительные, они явно принадлежали человеку, который привык к активному образу жизни и никогда не сидел на месте подолгу. Регина повернулась, как раз вовремя, чтобы увидеть пришедшего.

Ему было около сорока-сорока пяти на вид. Высокий и крепкий, он уверенно стоял на ногах и выглядел надежным, как сейф, а морщинки на лице выдавали хохотуна и вообще человека, привыкшего радоваться жизни.

Таких в доме определенно не хватало.

– Я отнес, куда вы сказали…– начал он еще до того, как полностью вошел в кухню, и тут заметил их и остановился. – Прошу прощения! Добрый день!

– Стивен, это мистер Блэквуд и мисс Харриссон, – представила их Элоиза с чрезвычайно важным видом. – Рудольф, Регина, это Стивен, ваш новый дворецкий.

– Рад знакомству! – воскликнул Стивен. – И добро пожаловать домой.

– Благодарю, Стивен, – кивнул Рудольф и потянулся вперед, чтобы пожать протянутую ладонь. – Надеюсь, мы сработаемся.

– Я приложу все усилия!

– Приятно с вами познакомиться, – добавила Регина, искренне улыбнувшись – Стивен произвел на нее приятное впечатление. – И спасибо за вещи.

– Всегда рад!

Его четкие и выверенные движения и то, с какой горячей искренностью он ответил на простую благодарность, тут же подкупило ее.

– Элоиза ввела меня в курс дела, – сообщил он таким тоном, что не оставалось сомнений: он рвется в бой. – И я буду рад предложить вам любую посильную помощь.

– По правде сказать, – Рудольф развел руками, – мы и сами пока не до конца понимаем, что именно нам предстоит. Это большой проект. Будет разобрана часовня, проверена вся территория, принадлежащая семье…

Стивен серьезно кивнул.

– Это действительно большой труд.

– И об этом вы можете поговорить во время обеда, – решительно прервала их Элоиза, вставая прямо посередине и помахивая огромной ложкой. – Подумать только – едва приехал и уже рвется в бой!

Регина хмыкнула. Кажется, с легкой подачи Элоизы Рудольф нашел трудягу себе под стать.

– Я пойду пройдусь, – предупредила она Рудольфа – но тот был полностью поглощен предстоящими планами и только рассеянно кивнул. Она не обиделась – за три месяца праздности он соскучился по четким, выверенным планам и активной работе.

Она неторопливо вышла из кухни, пересекла холл и принялась подниматься наверх, по пути рассматривая портреты – старые пришлось потеснить, чтобы вошли те, что вышли из-под кистей Серены, и теперь с каждой стены на нее смотрели знакомые лица.

Ее путь был недолог – на второй этаж, и в голубую гостиную, распахнутые двери которой так и манили поскорее оказаться там, где она впервые увидела близнецов и Себастиана – и вначале даже не поверила своим глазам.

Столько времени прошло.

Здесь все осталось на своих местах – те же растения в больших горшках, та же каминная полка, заставленная всякой ерундой вроде игрушек из Киндер-сюрприза и множеством дешевых статуэток, купленных, очевидно, для Сесиль. Были здесь и фото – довольные лица и не очень, объятия и рожки из пальцев, приставленные к голове Себастиана, шапочки выпускника и гордая улыбка матери.

Регина с трепетом переставила их так, чтобы каждую было хорошо видно, потом коснулась спрятанного под стекло лица Себастиана – здесь он был младше и дерзко задирал вверх острый подбородок, упрямо глядя в камеру. И светил пока еще худыми руками из-под извечно закатанных рукавов рубашки.

Ей его не хватало.

Их всех, если по-честному.

И все же, они с Рудольфом жили дальше – иногда хорошо, а иногда так, как получалось.

***

Регина покрутила два особенно любимых кольца на безымянном пальце левой руки перед тем, как сложить их на столик; камни тускло замерцали под рассеянным солнечным светом, прогоняя поднимающееся раздражение – очередная статья, посвященная находкам поместья Блэквуд, никак не желала обзаводиться достойным завершением.

Рудольф был прав, когда увещевал ее, обещая множество знакомств с коллегами – они действительно состоялись, и Регина, никогда не имевшая друзей, кроме него, неожиданно обзавелась добрым десятком новых – искренних, горящих своим делом. Они пригласили ее работать вместе с ними, и она, сама от себя не ожидав, влилась в раскопки с огромным интересом и воодушевлением.

Так, разобрав часовню, они сумели частично восстановить надгробные камни, и по оставшимся полустертым именам начать поиски истории тех, кто когда-то был здесь похоронен, перерывая самые старые документы в архивах – как в этом городе, так и в соседних. Нашлись и скелеты – некоторые были в прекрасном состоянии, от иных осталась лишь пара костей. Они все-таки перелопатили территорию от начала и до конца и собрали все, что только смогли найти, чтобы в последствии перезахоронить на ныне действующем кладбище и вернуть когда-то жившим людям их имена.

Это заняло практически год – но Регина ни о чем не жалела. С каждой находкой груз ответственности, который она разделила пополам с Рудольфом, становился чуть легче, до тех пор, пока не пропал совсем – обещание было исполнено.

Вместе с новыми друзьями она писала научные труды, параллельно заканчивая историю Блэквудов – и никогда прежде не была настолько вдохновлена собственной профессией.

Они ездили друг к другу семьями и оставались гостить на несколько дней – и теперь дом Блэквудов не мог жаловаться на удушающую, вымораживающую тишину в коридорах – то и дело они взрывались хохотом от компании, засидевшейся далеко за полночь, и визгом детей, играющих в прятки.

Все было прекрасно.

Спустя такой длинный путь, она была здесь: сидела в любимом кресле у камина и глядела на практически дописанную статью – курсор мягко моргал, встав у неоконченной строчки.

Сейчас ей было тридцать три, и она не припоминала, чтобы чувствовала себя лучше. У нее было все, о чем она и подумать не могла: любимая работа, великолепный муж, красивейший дом, друзья. Понимание собственной ценности и важности, уверенность в себе и своих силах. Новые знания.

И скоро должно было появиться кое-что еще – не менее ценное.

Глубокий звон дверного замка наполнил первый этаж; раздались привычные шаги Стивена, а затем бурные приветствия и снова шаги – на этот раз быстрые и стремительные.

Тетя Бриджет ворвалась в гостиную, принеся с собой осеннюю свежесть и аромат привычных легких духов.

Когда все закончилось перед тем, как уехать из города, Регина пришла к ней и обо всем рассказала, и они просидели рядом целый вечер, то плача, то улыбаясь. После этого что-то изменилось между ними – их отношения потеплели и наполнились прежними чувствами – разве что несколько повзрослевшими.

Бриджет бывала здесь довольно часто – но не в последние несколько месяцев. Сначала Регина то была занята, то неважно себя чувствовала, а потом Бриджет уехала в гости к детям и задержалась там на долгое время, не в силах расстаться со внуками – последнему едва исполнилось несколько недель. Так что теперь Регина сгорала от нетерпения обсудить с ней все новости.

– Привет! – воскликнула Бриджет – шумная, переполненная эмоциями.

– Привет, тетя Бриджет! – она тут же отставила ноутбук на столик, освобождая колени. – Что-то я заработалась.

Это было привычным делом в семье Блэквуд – засесть над проектом и забыть о времени, так что Бриджет только махнула рукой и рухнула в соседнее кресло, протягивая ступни к огню – несмотря на солнечную погоду, на улице стоял собачий холод.

– Как ты хорошо выглядишь! Замужество тебе явно к лицу!

Регина хмыкнула – она слышала эту фразу уже с десяток раз.

– И ты тоже. Как крошка Крис?

Бриджет тут же оживилась: поболтать о многочисленных внуках она была готова в любое время дня и ночи.

– Прекрасно! Делает то, что положено новорожденным: ест, спит, кричит и пачкает пеленки. Но подробнее расскажу за ужином – наверняка Рудольф тоже захочет послушать!

Регина бросила быстрый взгляд на часы, опоясывающие запястье.

– Он скоро уже приедет. Когда я звонила ему, он собирался выходить из офиса.

– Так какие новости? – нетерпеливо спросила Бриджет. Регина предупредила ее, что хочет кое-что сообщить, так что она, должно быть, вся извелась.

Регина спихнула с колен мягкий плед и принялась выбираться из кресла, бросив:

– Я лучше покажу.

Стоило ей выпрямиться, и глаза Бриджет прикипели к ее округлившемуся животу; Регина поправила драпировку на платье и улыбнулась.

– О, – протянула Бриджет и вскочила на ноги, заключая ее в порывистые, но все-таки осторожные объятия. – Так вот в чем дело. Поздравляю! О господи, какое счастье! Рудольф, должно быть, в восторге?

– Разумеется, – подтвердила Регина, сжимая ее острые лопатки, чтобы после отпустить и с удовольствием найти искреннюю улыбку на испещренном морщинками лице. – Признаться, я и сама в восторге. В какой-то момент я просто сказала ему: давай заведем ребенка! И вот, что у нас вышло. Жду не дождусь, когда в доме наконец станет шумно.

– О, моя милая, – протянула Бриджет со смехом, отстранившись и вернувшись в кресло, чтобы из рук Стивена чашку кофе (он обворожительно улыбнулся, заставив ее чуть смутиться), – поверь, ты вскоре устанешь от этого и будешь искать тихий угол.

Регина пожала плечами.

– Пусть так. Но это будет хорошая усталость. Мы не хотели никому говорить, пока он не окрепнет, но теперь, думаю, можно.

– Он? Это мальчик?

– Да! Мы уже думаем над именем. Рудольф объявил: никаких больше повторяющихся имен в семье! – она махнула рукой, едва не сбив со столика недопитую чашку с чаем. – А я сказала, что, раз я его ношу, то мне и выбирать.

– В этом есть смысл! А он что ответил?

Регина зарделась; ее руки естественным образом легли поверх живота и нежно огладили, успокаивая сильный толчок.

– Ты же знаешь его… Он просто счастлив, и это так сильно видно, что я каждый раз еле сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться, так сильно я за него рада.

Бриджет коротко кивнула, потянувшись за чашкой.

– Весь город считал его человеком-роботом: недостаточно горевал по потерянной семье, затем по удочеренной девочке, зарабатывал кучу денег и так далее, и тут ты открыла мне его с совершенно другой стороны. Знаешь, когда ты рассказала мне обо всем, что здесь происходило, я была в ужасе, но что еще важнее, я так сильно сочувствовала ему. И теперь я смотрю на вашу семью и думаю: вот он, идеальный союз.

Регина вздохнула и отвела взгляд, наблюдая за золотистой пылью, кружащейся в воздухе. Откуда-то доносился звон посуды – должно быть, Элоиза накрывала на стол.

– Раньше я думала, что мне нужна любовь, которая подобна взрыву – с ярким заревом, сносящая все на своем пути. Роковая. У меня была такая любовь, – ее лицо омрачилось, – и я была вынуждена ее отпустить. Рудольф совершенно не такой, он скорее, как теплая батарея – стабильно-теплый, никогда не обжигающий. Его любовь научила меня многим вещам – как и моя научила его. И это – лучшее, что могло с нами случиться.

Они немного помолчали; Бриджет, попивая кофе, выглядела задумчивой.

– Мой муж был такой же, – сказала она наконец, отставив опустевшую чашку. – Тоже как теплая батарея. И хоть скучать по нему порой невыносимо, я всегда помню о тех счастливых годах, что мы прожили вместе.

Регина протянулась вперед и сжала ее лежащую на подлокотнике руку в коротком ободряющем жесте. Она помнила ее супруга – он всегда был добр к ней.

– Миссис Блэквуд! – донеслось до нее сквозь тихий купол разделенной застарелой печали. – Я вернулся!

Бриджет тут же поменялась в лице, приобретя лукавый вид.

– Как это мило! – хихикнув, пробормотала она негромко, чтобы не смутить Рудольфа.

Он ворвался в гостиную стремительно, снимая на ходу пальто и отдавая его в руки спешащего за ним Стивена, и сердце Регины взорвалось привычным всплеском счастья.

Рудольф сильно изменился с первой встречи, состоявшейся, кажется, сотню лет назад: лицо утратило аристократичную, практически изможденную остроту и теперь отливало здоровым румянцем на чуть округлившихся щеках, а вокруг глаз появилась тонкая сеточка морщин – он много улыбался. Серые глаза больше не казались пыльными – теперь они все больше были похожими на луну, если посмотреть на нее через телескоп. И даже волосы, прежде похожие на белый пух, теперь блестели, как чистое серебро.

Он был здоровым и счастливым, и это ему чертовски шло.

– А вот и мистер Блэквуд! – воскликнула она, поднимаясь на ноги и отвечая на его ласковый поцелуй.

Бриджет, с улыбкой наблюдавшая за ними, поднялась следом, чтобы заключить его в короткие, но сильные объятия.

– Привет, тетя Бриджет, – поздоровался Рудольф – он перенял у Регины привычку называть ее именно так. – Уже видела наши новости?

– Видела, – ответила Бриджет, – поздравляю! Я очень рада за вашу семью.

– А мы-то как рады!

Он дождался, пока Регина сядет обратно и пристроился на краешке подлокотника, балансируя на нем каким-то чудом. Его рука тут же легла на ее округлившиеся, ставшие покатыми плечи – с беременностью угловатость покинула ее фигуру, сделав женственной и плавной.

– Толкается? – спросил он тихо, коснувшись губами волос.

Регина утвердительно кивнула, совершенно довольная.

– Должно быть, уже готов ужин. Тетя, ты должна остаться и поесть с нами!

Бриджет ухмыльнулась.

– Моя дорогая, ты же не думаешь, что я правда могу уехать, не попробовав стряпни Элоизы?

Они весело рассмеялись. О чудесных кулинарных способностях Элоизы практически ходили легенды.

После щедро разбавленного болтовней ужина Рудольф настоял на том, чтобы отвезти Бриджет домой – она упиралась какое-то время, но потом все-таки сдалась. Регина увязалась следом, не желая оставаться в одиночестве – Стивен и Элоиза давно уехали домой.

Холодный вечер уже накрыл синим одеялом и лес вдоль дороги, и дома с желтыми квадратиками окон, но в машине было тепло – и от кондиционера, и от веселых разговоров.

– Ну все! – громогласно объявила Бриджет с заднего сиденья, как только их седан остановился около дома. – С вами хорошо, но мне предстоит еще прогулка с Малышом, а он любит обойти половину квартала.

– Тетя, ты уверена? – уточнила Регина, чуть волнуясь. – В тебе плещется бутылка вина!

Бриджет досадливо отмахнулась.

– Все нормально. Плескалось бы меньше, будь твой муж сговорчивее!

– Но я же в завязке, – категорично заявил Рудольф. – Я поддерживаю свою глубоко беременную жену!

– Ладно-ладно! – Бриджет рассмеялась, похлопала их по плечам. – Доброй ночи и спасибо за вечер! Еще раз поздравляю вас!

Прощание затянулось; наконец Бриджет поплыла в сторону дома и принялась возиться с дверным замком. Они дождались, пока она включит свет в гостиной, а потом медленно поехали в обратный путь.

– Сверни тут направо, – попросила Регина вдруг, до того занятая поиском подходящей песни.

– Зачем? – озадаченно спросил Рудольф, но послушался.

Машина заскользила вдоль одинаковых домов – где-то горел свет, а где-то нет.

– Сейчас увидишь, – ответила она отстраненно, терзая перчатки, сложенные на коленях. – Останови вот тут.

Затормозив, Рудольф покрутил головой, рассматривая дома – какие-то остались неизменными, такими, какими Регина их помнила, иные были перестроены и перекрашены. Высоченные вязы отбрасывали на тротуары тенистые кружева, стоя на пути света фонарей.

– Что здесь? – спросил он нетерпеливо.

– Мой бывший дом, – просто ответила Регина и первой вышла из машины, натягивая на голову капюшон.

Здесь никто не убирал листву, никто не выбривал триммером траву; все выглядело заброшенным. Регина, прищурившись, рассмотрела на заборчике табличку «продается».

Значит, никто здесь после нее не прижился.

Воровато оглядевшись по сторонам, Регина убедилась, что никто на нее не смотрит, и двинулась вперед, слыша, как за спиной Рудольф хлопнул дверцей машины.

Был ли он все еще там?

С беременностью скорость ее передвижения несколько замедлилась; запыхавшись, она повисла на невысоких воротах, заглядывая во двор. Старые скамейки у крыльца совсем покосились под тяжестью своих лет, и засохший плющ почти полностью скрыл облупившиеся без ухода стены. Окна были слепы под плотными занавесками – впрочем, тут же робко шевельнувшимися.

Регина знала его – того, кто смотрел на нее из-за них. Помнила. Когда-то боялась.

То время давно прошло, и теперь все, что плескалось в ней, было жалостливым.

Она вытянула руку и поманила его, пробормотав:

– Много лет ты здесь маешься. Пойдем, я проведу тебя.

Ей пришлось повторить три раза, прежде чем что-то коснулось пальцев – холод был ощутим даже через плотную кожу.

Она распахнула двери – и тонкая зыбкая тень мелькнула мимо, тут же испаряясь.

Вот и все.

Она посмотрела на дом в последний раз. Ей показалось, что он вдруг стал светлее, будто стены наконец покрасили. Как будто немного посвежел, стал легче.

Ей вдруг захотелось, чтобы сюда приехала большая семья – шумная и веселая. Чтобы дом снова ожил – как когда-то давно.

Должно быть, теперь он получил на это шанс.

Регина погладила облезлые доски, прощаясь, и пошла обратно, потирая руки.

Эта глава ее жизни наконец была вытащена из черновиков и окончена.

– Ты забрала его, да? – спросил Рудольф – он стоял на полпути между забором и машиной и заинтересованно смотрел на нее. – Того, кто пугал тебя в детстве.

Регина пожала плечами.

– Когда-то же надо было это сделать. Это единственный пустующий дом на улице. Знаешь, я так хочу мороженого… Дома осталось?

– Кажется, нет, – нахмурился Рудольф, открывая для нее двери. – Но это исправимо.

Регина рассеянно угукнула; застарелые страхи на короткое мгновение захватили ее, но уже ускользали прочь вместе с их причиной.

Рудольф плюхнулся на соседнее сиденье.

– Ну что, в магазин и домой?

Регина расстегнула куртку, взяла его за руку и приложила к трепещущему от толчков животу, наслаждаясь тем, как взволнованно расширяются его глаза.

– Да, – с улыбкой кивнула она, – в магазин и домой.